Вампиры девичьих грез. Тетралогия
Алина Александровна Борисова

Любовь, которая больше жизни, или жизнь, которая больше любой любви? Что ты отдашь за возможность быть с любимым? Что ты отдашь за возможность быть? Что ты отдашь?..

Все 4 книги в одной.

====================

ВАМПИРЫ ДЕВИЧЬИХ ГРЕЗ. ТЕТРАЛОГИЯ

ВАМПИРЫ ДЕВИЧЬИХ ГРЕЗ. ТЕТРАЛОГИЯ
Алина Борисова
КНИГА ПЕРВАЯ. ГОРОД НАД БЕЗДНОЙ Маленькая страна. Моим словам едва ты внемлешь, Тебе в них чудится капкан. Меж тем их сладостный обман Изящен, полон волшебства, и тем лишь Они правдивы, как Коран. М. Щербаков Глава 1. Лиза – И пожалуйста, не опаздывайте. – Светлейшая Александра сияла, как Невечерняя Звезда. – Автобус на Гору Вампиров отходит ровно в два, ждать никого не будем! Кто опоздает – пропустит самое значительное событие всей своей жизни! – Угу, она, видать, в свое время пропустила, – хмыкнул за спиной Петерс, – вон как нынче-то туда рвется! Мальчишки неподобающе хрюкнули. На них вроде бы даже шикнули, но как-то не всерьез, вполсилы. Неудержимая радость вилась над строем выпускников, ширясь с каждым выданным аттестатом, с каждым сказанным словом. Свобода лилась на них лепестками отцветающей вишни, врывалась в легкие ветром с далеких лугов, пьяня ароматами диких трав и вольных цветов. Они теперь тоже, как эта трава, как эти цветы, – свободные, вольные, потому что завтра их ждет не просто лето, не просто каникулы, их ждет настоящая, безграничная Свобода Взрослого Человека. Они выросли, они перешагнули рубеж, они окончили школу, и теперь ни одна светлейшая учительница на свете не вправе указывать им, что, когда и в каком порядке делать, что думать и о чем и с кем говорить. Да и конечно же, Гора Вампиров. Древнейшая традиция, ритуал, священная обязанность. И вместе с тем – самая заветная мечта любого мальчишки или девчонки. И самое светлое воспоминание любого взрослого. На Гору Вампиров можно подняться лишь раз, в День Перехода – так торжественно именовали здесь окончание школы. Взглянуть на сказочный город за Бездонной Бездной и, присев на мягкое кресло в уютном кабинете, отдать свою кровь – немного, всего на флакон – о нет, не вампирам, обычным врачам в строгих белых халатах. В память об обретенной свободе. В подтверждение верности заветам предков. В благодарность Великим и Мудрым вампирам, даровавшим некогда людям саму возможность Просто Жить. Тут я поморщилась. Слишком много больших букв, слишком много патетики. Но по-другому о Великих и Мудрых говорить было категорически не принято, и не единожды слышанные фразы намертво впечатались в мозг, став базовыми шаблонами для любой мыслительной конструкции. – Лара, ну давай, ну давай же скорее, – Лиза вилась у меня на руке нетерпеливым котенком, – будешь стоять и мечтать, мы не успеем как следует пообедать, а вампиры любят полнокровных девочек. – А просто полные им не подойдут? – Лара, ну как ты можешь? Сегодня такой день! Такой шанс! – Шанс на что, Лиза? Сдать кровь в пробирку? – Ты невозможна, Лариса. Ну как можно, как можно быть такой неромантичной? Ты же знаешь, что иногда, да-да, я знаю, нечасто, не каждый раз, но иногда… они все-таки приходят… Ну все, завела свою песенку! Лиза была моей подругой, самой близкой, самой лучшей, самой-самой. Мы делили с ней все секреты, все мечты и проказы. Но от одной из самых светлых ее грез меня попросту мутило. Лиза по-глупому, по-идиотски, по-детски мечтала о вампирах! И стоя в очереди с подносом, и протискиваясь с едой к свободному столику, и поглощая свой последний школьный обед, я обреченно выслушивала ее романтические бредни о том, что однажды… быть может, вот прямо сегодня… она непременно встретит Его. – Лиза, ну перестань, – вяло отмахивалась я, – ну подумай ты головой хоть секунду: ну зачем тебе вампир? Ну что за страсть к самоуничтожению? Вампиры, конечно, любят людей, но в одном-единственном смысле: они любят их есть! Лиза расхохоталась. Атмосфера наступающей свободы, почти свершившейся взрослости пьянила ее, заставляя верить еще сильней, мечтать еще неистовей. – Вампиры… людей… не едят, – проговорила сквозь смех, вытирая салфеткой разбрызгавшийся соус, – они же не волки! Они умнейшие, интеллигентнейшие, воспитаннейшие люди! – Лиза, они не люди! – Ой, ну хорошо, хорошо, не люди… Они прекраснее, возвышеннее, неистовее любого из людей! – Лиз-за! – Нет, ты послушай, послушай! Я точно знаю: вампиры любят людей! Ну, вернее, могут любить! Иногда они приходят. И влюбляются. В юных дев, глядящих сквозь Бездну… Ну или, наоборот, в мальчиков, если сами девочки. – Лиза, какие мальчики, какие девочки?! Им всем по тыще лет, они ж бессмертные, да и с рождаемостью у них фигово. – Ах, ну какая разница, сколько лет! Ты подумай, еще пара часов, и мы поднимемся туда, и Он увидит меня, и перелетит через Бездну, и скажет: «Светлейшая дева, свет твоих глаз опалил мое сердце!» И за эти слова я отдам ему все – все, понимаешь, стану просто светом, растворившись в неземном блаженстве. У-у-у-у, ну что за сказки для детей и юношества! – Лиза, все, относи поднос, вернись на землю! – Я встала из-за стола, загрохотав стулом по кафелю. Она поднялась следом, как всегда изящно, невесомо. Бесшумно. Без лишних звуков приставила свой стул вплотную к столу. Поплыла относить поднос с грязной посудой. Я пнула свой стул в спинку (он тут же вновь порадовал меня «скрежетом зубовным») и двинулась за ней. – Лизка, ну пойми ты: вампиры иногда приходят на Гору. Да. Не спорю. Факты известны. Но приходят они туда не за любовью. Кровь они туда приходят пить. Молодую. Свежую. Прямо из вены. – Ну разумеется! Они же вампиры! А вампиры пьют кровь! – Подруга, похоже, начинала сердиться. – Вот только зачем им за этим на Гору переть? У них огромные стада человекообразных животных. Биологически идентичных людям. Значит, и кровь у них – такая же. Пей себе хоть из вены, хоть из пятки! А они приходят. И я скажу тебе зачем! За любовью! Да, да, да, и не криви ты личико! Их животные могут дать им море крови, ты права, хоть залейся! Но любить они никого не могут – они не люди, они животные! А сами вампиры уже стары, в них охладели чувства, пыл юности угас, это ж естественно. Но глядя на наши юные лица там, на Горе, они вспоминают свою молодость, свои мечты, саму любовь и спешат к нам через Бездну, чтобы слиться в экстазе, пьянея от нашей горячей любящей крови! – Щеки ее раскраснелись, глаза горели. – Ты мне сейчас какую книжку-то пересказываешь? – скепсисом в моем голосе можно было смело тараканов травить, – «любящая кровь» – это круто! Или это изначально стихи были, а ты мне их так, по памяти, в прозе пересказала? Лизка взглянула на меня практически с ненавистью, резко отвернулась, ускорила шаг и, догнав Регинку, цапнула под локоток и скрылась с ней в автобусе. Ну и ладно, не больно-то хотелось. Это ж надо быть такой непробиваемой романтической дурой! В автобусе уселась на самый последний ряд, там, где пять кресел вместе. Галерка – она и в автобусе галерка. Для тех, кто против! Автобус тронулся. Скрипя и дымя на всю дорогу, неторопливо запетлял по улочкам города, выбираясь на шоссе. Ну что за колымага! Того и гляди сейчас встанет намертво где-нибудь посередь степи глухой. Угу, и накроется кому-нибудь его романтическоЁ свиданиЁ… Нет, ну вот вампиры-то на таких развалюхах по своему чудо-городу точно не ездят. Они ж там все гениальные, они ж там все летают. На крыльях любви, не иначе! Не удержалась, фыркнула. – Да что ж это ты, Ларочка, все в одиночку смеешься? – Сидящий рядом Петерс лицо состроил заботливо-встревоженное. Ну а уж голос точно мог соперничать в серьезности с учебником вампирологии за третий класс. – Ты поделись с друзьями. И нам приятно, и тебя к доктору не поведут. – Да что тут скажешь, Петька. Чудо-город. Чудо-вампиры. Могли б и за нами какую-нибудь чудо-колесничку прислать крылатую, чтоб бодрее мы спешили им свой чудо-долг отдавать. Из чудо-пальца. Или из чудо-вены? Что-то я за всем этим весельем прослушала: откуда кровь-то брать будут? – Ну-у, – судя по тому, как хмыкнул Петерс, а также сидящие рядом с ним Витька с Мариком, что-то не то я спросила, – а это, любовь моя, откуда дашь. Можно, конечно, и из пальца. И из вены. Но самая сладкая кровь, она, как известно, по бедрам течет. По женским. Нечасто так, недельку в месяц. У тебя, кстати, щас как, не? – Под неудержимый гогот приятелей голова его стала склоняться в сторону предполагаемого «объекта исследования». И получила сумкой по рогам. Известие о том, что он придурок, его нисколько не огорчило, а мои не к месту покрасневшие щечки весьма порадовали. – Ну, нет так нет, я ж что, я ж только спросить, – Петерс был прирожденным паяцем, и удар сумкой по голове полет его разошедшейся фантазии в жизни еще не останавливал, – они ж, ежели что, так и проткнуть могут, ты, главное, только попроси. Сделают. Своим чудо-пальцем. Или не пальцем. Но главное – чудо! И потекшую кровь аж языками вылижут. Аки псы. Вон хоть светлейшую Александру спроси. – О чем? – Я аж поперхнулась. Светлейшую Александру о чудо-пальце? Да ее ж кондратий хватит от такой непристойности. И вряд ли уже отпустит. – А что? – встрял в разговор Марик, – ты на нее взгляни: нарядилась, как для журнала сниматься, и сияет, как таз начищенный. Про чудо-пальцы явно в курсе, с собственного Перехода небось все в подробностях… Потому и учителем стала, и классной заделалась, десять лет Перехода ждала, чтоб хоть с нами вновь на Гору. А там уже он: «Я ждал тебя, моя Александра, десять лет, не сходя с этого места!» – А она ему: «Ах, палец, палец! Ты его не отморозил? Он все еще действует? Десять лет ждала, никому не давалась!» – в тон ему продолжил Петерс, и вся галерка каталась, захлебываясь, и я смеялась со всеми, сознавая, как это гадко и пошло – говорить такое про пусть уже бывшую, но все же нашу классную руководительницу, которая десять лет нас учила, растила и пестовала. Все это нервы. Что бы мы ни говорили, как бы ни бравировали. Нервное напряжение выходило из нас пошлым смехом и несмешными шутками. Все же мы ехали на Гору. Раз в жизни можно сюда подняться. Пока ты не видел Город – ты ребенок. Увидел, осознал, но не сломался, а, преисполнившись благодарности и отдав ритуальный Долг Крови, вернулся к людям чтобы не покладая рук трудиться на благо свободных людей, в светлой надежде, что когда-нибудь пусть не мы, но наши далекие потомки построят цивилизацию, хоть немного приблизившуюся величием к цивилизации вампиров. И если ты сумел осознать это там, на перевале, над Бездонной Бездной, разделяющей мир людей и мир вампиров, ты совершил Переход. Ты стал взрослым. По крайней мере так нас учили. И наверное, в этом была правда. Люди должны помнить свою прародину. И своих создателей. И, глядя на потерянный рай, иметь мужество признать, что он более нам не нужен. Мы свободные люди, и мы в силах построить свой. А вампиры? Ну, что лукавить? Я хотела взглянуть на вампиров. Хотя некоторые из них жили среди людей, помогая двигать цивилизацию к прогрессу, детям видеть их не полагалось. И дети их не видели. Был у них какой-то морок, и рядом пройдет – не заметишь. Считалось, что на неокрепший детский мозг встреча с живыми богами может подействовать разрушительно. Да вон хоть на Лизку мою глянуть: и не видала ни разу, а мозг разрушен. Да только на Горе такая встреча нам вряд ли светит, больше шансов встретить вампира в университете или в каком-нибудь НИИ, где они передовые проекты курируют. А на Гору разве что бездельники залетают, хлебнуть, так сказать, свежей и неразбавленной кровушки у романтических дурочек. Что ж не взять, когда дают? Дорога была неблизкой. Пока мы, каждый по-своему, предвкушали самое волнующее приключение юности, автобус натужно тащился мимо полей и поселков, временами пугая грозными гудками забредших на дорогу овец или коз. Машин встречалось немного. У нас вообще было не слишком-то много машин. Да и те, в отличие от вампирской чудо-техники, были весьма далеки от совершенства. Даже поговорка была: «Нет машины, которая не ломается, есть водитель, который не умеет ее чинить». Потому и водители были исключительно профессиональные и транспорт исключительно общественный. Ну или для сельхозработ и грузовых перевозок. Частные машины на улицах города можно было встретить едва ли не реже, чем настоящего вампира. Ну, в смысле, можно, конечно, но если постараться и поискать. Это те, которые на ходу. Стоящих мертвым грузом было значительно больше. Вот даже у нашего подъезда, сколько себя помню, стоял «Славич» соседа дяди Кости. А сам светлейший Константин все больше лежал под этим «Славичем», разложив вокруг себя все имеющиеся в наличии инструменты. Зато на дорогах был простор и лениво паслись чьи-то гуси. До Горы Вампиров от родного Светлогорска тащиться было часа три, и мы успели и в окно до одури наглядеться, и в карты сыграть десяток партий, и обсудить все, что только можно, в неподобающе интимных подробностях. Нас сжирало нетерпение. Чем дальше, тем больше, и все сложнее было выдумать тему для разговора или повод для шутки. И даже неистощимый юморист и затейник Петерс с каждой минутой становился все серьезнее, бросая в окно долгие взгляды и не замечая затянувшихся пауз. Наконец мы все-таки дорулили. Долго и хлопотно припарковывались: не одна, чай, школа в мире. Кто-то уже уезжал, кто-то еще был на Горе, а мы только выгружались. И пытались понять по лицам тех, кто уже садился в свои автобусы, как оно там? Осознали? Прониклись? Разные были лица. Сложно было понять. Я так и не поняла, честно могу признаться. Светлейшая Александра торжественно построила нас и повела к воротам. Там нас строго проверяли по каким-то спискам, и на какой-то миг стало по-глупому страшно, что меня в нем нет и все пройдут, а я отправлюсь домой. Я в нем была. Мы все в нем были. И начался подъем. Древняя Лестница Завета, с ее вытертыми тысячами ног каменными ступенями, уходила в самое небо. Так нам всем казалось, пока мы бодро шли по ней, поднимались, ползли, тащились… и, наконец, взгромоздились на последнюю, тысяча невесть какую ступеньку, чтобы замереть… А что, собственно, замирать? Каменные скамьи по кругу, в центре – фонтан красы неброской, явно не вампирами деланный. За кустами белеют аккуратные одноэтажные домики весьма земной конструкции, к ним ведет широкая ровная дорожка. – Присаживайтесь, отдыхайте, можно умыться и попить, – соткался сей старец из воздуха или просто терпеливо ждал за кустиками, покуда мы глазки в кучку соберем и языки во рты затащим, – было глубоко не важно. Важно было, что можно умыться, попить, отдохнуть перед неизбежной встречей с прекрасным. И то, что старикан не вампир. Обычный старикан, человеческий. Хоть и вида весьма благообразного, и одет очень строго и как-то подобающе. К месту и к случаю, так сказать. А вампиры – они стариканами не бывают. Они ж бессмертные. Ну, или почти бессмертные. Но по-любому – вечно молодые. – Зовут меня Симеон Агофитов, и буду я вашим проводником на пути трудном и прекрасном до самой границы вечности, – заявил между тем старец возвышенно и серьезно. Мда-а, да вы поэт, дедушка. Этак мы и до вечера не управимся. Хотя – кому как. Говорят, на закате самая большая вероятность встретить вампира. Хотя с чего, если разобраться? Это только в сказках про Вампиров Адской Бездны они по ночам шныряют да солнца с петухами боятся. Наши создатели ничего не боятся: ни петухов, ни солнца со всеми звездами. Хотя кто ж их знает, чего они там боятся, может, как та колдунья, что водой из ведра окатят. Кто ж в таком признается? А ну как взбунтуются неблагодарные создания, водометы на Гору заволокут и давай полоскать их Город Солнца заоблачный: «Вы перепачкались кровью? Тогда мы идем к вам!» Так, опять я что-то не о том радуюсь. Что там дедуля-то? – …И тогда мудрейшие из вампиров, приметив у части своих животных почти разумную способность подражать своими действиями действиям хозяев своих… – угу, угу, на вольный выпас. Класс первый, урок первый, глава первая. «Как вампиры людей из животных создавали». Так и будет весь учебник пересказывать? Этак мы и до утра с места не стронемся. – Простите, светлейший Симеон, а можно вопрос? – Регинка все же не утерпела. Еще бы, она ж у нас отличница, не хуже любого старикана учебники пересказывает. – А мы сегодня увидим вампира? Хоть одного? – Как ты спешишь, дитя. Куда ты так спешишь? – Старец, похоже, даже не рассердился. – Шанс есть всегда. Вампиры приходят на Гору. Порой. Но даже если вы не увидите вампира здесь – отныне вы будете встречать их в родном городе. И довольно часто. А теперь, поскольку предыдущая группа наконец ушла в лабораторию и освободила нам смотровую площадку, прошу к краю Бездны! Так вот он, Город! Кажется, мы рванули, едва не затоптав дедулю, – за кусты, по дороге… и, ахнув, затормозили, не добежав шага до резкого, неестественного, внезапного… хотя знакомого по рассказам обрыва. – Ну, что же вы, дети? – Старец был нетороплив, невозмутим, но почти не отстал. – Вы замерли ровно в шаге от истины! Бездонная Бездна ждет своих героев. Кто из вас осмелится сделать последний шаг и, балансируя на краю, бросить орлиный взор на Великий Город за провалом вечности?! И узнать, успеешь ли досчитать до миллиона? Спасибо, что-то не хочется. А Петерс шагнул. Пока другие охали, вздыхали, примеривались, он, с каким-то вдруг повзрослевшим от невероятной серьезности лицом, шагнул на самый край и даже чуть дальше, так, что пальцы его зависли над пропастью. Пошатнулся, взмахнул руками – и уперся в прозрачную стену. Потом прижался к этой стене – сначала ладонями, потом лбом, а затем и всем телом, сотрясаясь от беззвучного плача. – Да, это так. – Голос светлейшего Симеона был спокоен, а рука, легшая на плечо Петерса, тепла и надежна. – Создатели наши вампиры в великой мудрости своей берегут вас, чада. Они подарили вам жизнь. Нам всем ее подарили. И им не нужна ваша смерть – ни по нелепой случайности, ни в виде благородной жертвы. – Он помолчал, затем продолжил: – Но порыв – порыв прекрасен. И потому стена невидима, и каждый пришедший может измерить глубину своего сердца. Вампиры, возлюбив нас более, чем себя самих, сумели отказаться от нас, даровав нам бесценное: жизнь, свободу, разум. Можем ли мы, отринув все страхи и сомнения, шагнуть им навстречу, веря, что они не дадут нам упасть, что нас поддержат их ласковые невидимые руки? Можете ли вы? Да, старец был мастер! Даже меня пробрало, и я тоже шагнула вперед, на самый край и немного больше, чтобы тоже встретиться всем телом с ласковой надежностью этой теплой податливой стены. Да, она чуть прогибалась под пальцами, подо лбом, под грудью, не сдавливая, но и не отпуская, давая возможность устроиться поудобнее и, представив, что паришь над вечностью, устремиться взором туда – в Город. Город! Воспетый в стихах и балладах, описанный в сотне сказок и известный наизусть по тысяче чужих пересказов, наяву он был неизъяснимо, невыразимо прекрасен! Высокие стены светлого, сияющего на солнце металла, словно вырастающие из края Бездны. Бездонной Бездны, именуемой также Адской, в которую сбросил некогда Владыка Вампиров (не нынешний, а прошлый или даже позапрошлый) восставших вампирских отщепенцев под предводительством сына своего Дракоса. Ибо не смогли Дракос и его прихвостни понять любви отца своего к тем, кого не именовали больше животными. Не смогли увидеть в них существ, наделенных разумом и правом на вольную жизнь. Поклялись отнять у них эту жизнь, у всех до последнего. И сбросил их Владыка в пропасть адскую, и проклял, и столь сильно было его проклятие, что не могли более Дракос со товарищи белый свет видеть. Первый же луч солнечный убьет их. Вот и сидят они в Бездне, ибо солнцу туда, как известно, не проникнуть. Я любила эту историю в детстве, а потом прочла в какой-то умной книжке, что это просто сказка, не подтвержденная источниками. И в вампирских хрониках и близко нет ничего похожего. А стена вот есть. Интересно, зачем им стена? Край обрыва укрепляли? А за стеной возвышались башни. Причудливые, немыслимые, невероятные. Некоторые просто парили в воздухе, лишенные опоры, окруженные облаками, связанные с другими лишь тонкими веревочками переходов. Между башен, то там, то здесь, мелькали воздушные машины – без крыльев, парусов и моторов. Раскрашенные в разные цвета, они проносились в воздухе вспышками волшебной радуги. Не одна я подавила завистливый вздох. Вампиры летают: они сами, их машины, их башни! А людям летать не дано. Да, мы построили свои машины, но они могут только ездить, а взлететь – увы и ах! И остается только мечтать, что когда-нибудь люди тоже воспарят под небесами. Мы же люди, мы разумны и свободны. А значит – сможем! – Возвращайтесь, ребята. – Спокойный голос светлейшего старца вернул к неумолимой действительности. – Нам надо идти в лабораторию. На Великий Город можно любоваться вечно, а свой Долг создателям лучше отдать уже сейчас. Нет, нет, нет, я же еще ничего не рассмотрела! Ни дворец Владыки, ни Зал Великих Советов, и я же хотела увидеть поля! Где-то там, за городом, должны быть поля, где вампиры выпасают своих животных – наших предков. Вернее – потомков наших далеких общих предков. Интересно, а они ходят на двух ногах? Или это уже мы, разумные, на две встали, а они так и бродят – на четырех? Похоже, не только я зависла на краю обрыва. Новый голос был не столь благостен. – Дети, ну что такое? Вы намерены сорвать нам план мероприятия?! Та-ак, бровки крашеные, щипаные, неодобрительно сведенные. Ручки в бочк и упертые. Голосок препротивный, халатик беленький. Явно не о такой вампирше мечтал Петерс, балансируя над пропастью. К счастью, она и не вампирша. Обычная человеческая тетка. Которой даже кровь по пробиркам разливать не доверили. А уж гонору-то… А вот очарование прошло. Ну, вампиры, город, пропасть, где-то там, когда-то давно. Вампирам мы не нужны, потому и не приходят. И две стены возвели, чтоб мы к ним сами не лезли. И долги никакие не требуются. Потому что – либо мы свободны, либо по уши в долгах. А все остальное придумали люди: и ритуалы, и кровопускания. Потому что кого-то хлебом не корми, дай кому-нибудь попоклоняться. И еще соседей потыкать: я-то вон какой, верный, помнящий, а вы, вы? – Так, дети, строимся и идем в ритуальную комнату, где вы должны обратиться с просьбой добровольно отдать свою кровь… – боже, ну что за мерзкий, самоуверенный голос! Я же их еще и просить должна, чтоб они из меня кровь ради своего тщеславия выкачивали! – Простите, светлейшая, – не удержалась, встряла. – Я как-то не очень поняла: «должны» или все ж таки «добровольно»? По своей воле я бы вот здесь еще часок постояла. – Рот закрой. – Мелкие глазки буравили меня с откровенной ненавистью. – Тебя сюда не умничать привезли, а священный Долг Крови отдавать. Пойдешь куда скажут, когда скажут и сделаешь, что велено. Распустились! Недоростки желтопузые будут у меня в священном месте права качать! – В вашем священном месте? – Ненависть уже душила и меня. – А вы личное с общественным не в космических масштабах спутали? И я уже, увы, не недоросток! Я тут как-то резко выросла, вас наслушавшись! И вы можете катиться – добровольно – хоть к принцу Дракосу в гости! Я вам – ничего – не должна! Ни капли! Ни сейчас! Ни потом! Никогда! – Злые слезы потоком катились по моим щекам, и я презирала себя за это. Слезы – это признак слабости, а я не слаба! Хамка, ну какая ж хамка, ну надо ж было так все испортить! – Если ты немедленно не прекратишь истерику, я буду вынуждена позвать стражу! – А я буду вынужден писать записку о вашем служебном несоответствии на высочайшее имя. – В голосе говорившего слышалось явное сожаление, что придется заниматься такой ерундой, и смирение: раз надо, так надо. – Ка… – начала было воинственно разворачиваться к нему раскрасневшаяся тетка, но внезапно впала в ступор, стремительно бледнея. А он сделал шаг вперед из-за ее спины. И тут уже в осадок выпали и я, и весь наш класс, и светлейший Симеон в придачу. Потому что этот уже точно был вампир. Чуть удлиненное лицо, гладкая кожа, не несущая на себе примет времени, миндалевидные серые глаза с вертикальным кошачьим зрачком, длинные волосы, чистым серебром струящиеся ниже плеч. Стройная высокая фигура, облаченная в длинный черный камзол, расшитый серебром, и черные же бриджи, заправленные в высокие обтягивающие сапоги. Тоже, разумеется, черные. Широкие рукава сорочки цвета грозового неба делали еще ярче цвет его внимательных глаз, оттеняли сказочное серебро волос. Словно в трансе, я разглядывала его, стремясь запечатлеть в мозгу каждую черточку его прекрасного облика. И, судя по затянувшейся паузе, не я одна. Он стоял очень спокойно, словно боясь спугнуть нас неосторожным жестом. И только переводил взор с одного на другого, рассматривая и словно лаская взглядом наши лица. Как же нам повезло, как же нам невероятно повезло встретить при Переходе вампира. Кажется, даже примета такая есть, что если в День Перехода ты встретишь на Горе вампира, то… не помню, все мысли вылетели под ласковым взглядом этих нечеловечески прекрасных глаз. Что-то хорошее. Или волшебное. Или сказочное. А я устроила отвратительную истерику. Ну подумаешь, какая-то дура не теми словами не так выразилась. Мне до нее было что? А он пришел. И услышал весь этот безобразный лай. Наверное, что-то дрогнуло в моем лице. Потому что он чуть улыбнулся и подошел. И взял меня за руку своими длинными красивыми пальцами. – Не переживай. У всех бывают срывы. Для тебя это важный волнующий день, а она уже давно забыла, что чувствовала, когда стояла здесь впервые. – Его спокойный голос согревал, а пальцы были чуть прохладны, но это тоже было приятно, как невыразимо приятен сам факт, что он, вот здесь и сейчас, существует. – Пожалуйста, скажите в лаборатории, что до конца рабочего дня еще есть время, и его не надо сокращать искусственно, – обернулся он к тетке. Та судорожно кивнула. – Группа подойдет через пятнадцать минут. И я уверен: их светлейший гид сумеет сам отыскать дорогу и показать ее своим подопечным. Тетку снесло. Еще бы, мнила себя самой главной, и тут такой пинок… Да бездна с ней, я же хотела спросить у него, пока он еще здесь, пока держит меня за руку. Спросить у него – что? Мысли предательски разбегались, и я отчаянно пыталась поймать хоть какую-нибудь. – Простите. – И он обернулся на мой голос, и вновь взглянул своими невероятными, сказочными глазами. – Скажите, неужели вам и правда все это нужно: все эти пробирки, кровопускания, ритуалы? – Нет, – его взгляд был очень серьезным и очень открытым, – все это нужно вам. Людям пока не хватает силы духа взять на себя ответственность за то, что происходит в их мире. Они подсознательно ищут старшего, чтобы спихнуть ответственность на него. Так что не разрушайте эту кумирню, ваши сородичи тут же воздвигнут новую. И как знать, возможно, новые боги потребуют резать на алтарях младенцев… – Но вы не боги. – Тем мы и хороши. – Он лукаво улыбнулся, и волна его неземного обаяния прошла сквозь меня, едва не сбив с ног. – И если ты не хочешь сдавать кровь, ты не должна ее сдавать. Мы не голодаем. Идея была в том, чтоб только те, кто искренне и от всей души хочет поделиться самым дорогим на свете… как порыв, как поступок – понимаешь? Но столетия превратили все в скучный обряд. Он замолчал, не отпуская моей руки, и я молчала тоже, замирая от счастья, моля, чтоб мгновение продлилось. Его очарование накрывало нас хрустальным куполом, где не было места завистливым взглядам всего класса, недоумевающего, за что же мне такая невиданная честь. Я видела их всех словно стоящими в другой, параллельной реальности. В моей же был реален только он, прохладные пальцы его руки и я. – А знаешь, – он вновь заговорил, и глаза его словно бы стали глубже, – ты могла бы отдать свою кровь мне. Лично мне. Я моргнула. Хрустальный купол дрогнул, но он не заметил этого и продолжил: – Свет твоих глаз обжег мое сердце… Купол взорвался. Осколки разлетались по округе моим безудержным смехом, я непроизвольно выдернула руку и прижала ее к животу, сгибаясь от хохота: – Какого сердца? Нет, ты мне скажи, какого сердца? Почти что бог, в которого я почти влюбилась, растерянно моргал. – Ты, вообще, анатомию в школе изучал? Есть у вас вообще школы в божественном вашем Городе? Это где ж ты у вампиров сердце видел? Вы ж всю жизнь через желудок кровь качаете! – Что, в ваш анатомический театр подвезли парочку вампиров, а я пропустил? – нашелся, попытался соответствовать. Но было уже поздно, морок рассеялся. Тот, кого я приняла за источник тысячелетней мудрости, оказался третьесортным опереточным охотником на молоденьких дурочек. За свежей кровью. И ведь, наверно, ни словом не солгал. Действительно, зачем им в пробирке? Можно так. – Прости, но ты не герой моего романа. – Смех растаял. Остались разочарование и усталость. И я обращалась к нему на вы? – Моя подруга всю жизнь мечтала, поднявшись на Гору, услышать именно эти слова – про глаза, опалившие сердце. Ты угадал их почти дословно. Или это у вас стандартный такой подкат? В любом случае – спасибо, ты помог мне определиться: я не дам своей крови ни тебе, ни им, – я кивнула на лабораторию, – никому другому. И если это не ложь и дарованная вами свобода действительно превратила вчерашних животных в людей, так зачем нам опять идти доиться? Прощай. И я отвернулась к обрыву, но он удержал меня: – Погоди, дай взгляну еще раз в твои глаза. – Опять дешевый развод? – Нет. Просто еще никто никогда не отказывал мне в моей просьбе. Ты первая. Пытаюсь понять, откуда в тебе… столько свободы. Обернулась, посмотрела в его серебристые глаза. – Понял? – Нет. Придется еще встречаться. А пока познакомь меня со своей подругой. – ? – Той самой, что ждала меня всю свою жизнь. – Она ждала не тебя, она ждала ЛЮБОГО вампира. – А я прекрасно вписываюсь в эту категорию. Мы, вампиры, народ не гордый. Так познакомь, а не сиди, как собака на сене. Или ты передумала отказываться от моих страстных объятий? – Ты просил крови, а теперь предлагаешь объятия? – Мне кровь, тебе объятия, не прогадаешь. – Его рука змеей обвила меня за талию. – Кровь сладка, мои объятия будут нежными. – Он почти шептал, пристально вглядываясь в мои глаза, лаская рукой, словами, взглядом. – Руку, маньяк долгоиграющий! Он отпустил, отступил на шаг, посмотрел с любезной улыбкой. А чтоб тебя. – Лиза! Он, по-моему, тебя ищет! Лизка, бледная, с прокушенной губой, смотрела на меня с неверием и мукой. – Да иди ж ты к нам! Я просто своими воплями его немного дезориентировала. А нужна ему ты, и только ты! И голубые глаза ее, полные слез, вспыхнули надеждой, потому что он протянул к ней руку и улыбнулся. А я уже знала, как он умел улыбаться: тебе, и только тебе, одной на всем свете. И, пока она преодолевала те три шага, что нас разделяли, бросила ему с усмешкой: – Тебе – любая, ей – любой, да вы нашли друг друга. И отошла, чтобы не слышать, как он рассказывает ей свои вампирские сказки. Но не могла не видеть, как он говорит ей что-то, а она счастливо смеется в ответ, соглашаясь, и светлые пряди падают ей на щеку, а он приподнимает их кончиками пальцев и подносит к своим губам. Потом я все-таки отвернулась. А они ушли. Светлейшей Александре, вопреки всем нашим гнусным домыслам, не дано было вновь подниматься на Гору, и она ждала нас у ворот. То, что Лизы с нами не будет, ей, должно быть, уже сообщили. Потому что, бодро пересчитав нас, она спокойно сказала: «Все на месте» – и велела грузиться в автобус. Место рядом с Региной было свободно, и все косились на него, но никто ничего не говорил. Я была абсолютно спокойна, разглядывала тянущиеся за окном пейзажи и верила, что все эмоции и страсти оставила на Горе. Но тут Петерс ткнул меня в плечо и бросил: – Ну ты, Ларка, безумная: такого вампира подруге подарила! И я безудержно, горько, но из последних сил беззвучно, разрыдалась. * * * Наш город не был ни самым большим, ни самым старым из тридцати восьми городов Страны Свободных Людей. И столица была не у нас, и до Страны Вампиров было куда ближе из той же Усть-Каменки. Зато у нас был университет. Знаменитый на всю страну Государственный университет Светлогорска. Хотя почему он был именно у нас, кто и когда его здесь основал, предания умалчивали. Наверное, что-то было об этом в архивах, ну да кто ж смотрел? Ну, был и был. Здорово. Потому что продолжать учебу я собиралась именно там, и возможность не покидать родные стены грела душу. Жизнь в общежитии меня не привлекала, конфликтов с родителями не было. Да и не была я, наверно, готова менять свою жизнь как-то слишком уж кардинально. Ну, посещала одно учебное заведение. Теперь буду посещать другое. Если буду, конечно. Со всей страны желающие съезжались. И потому полная и безграничная свобода, ждавшая нас, как мы верили, сразу за школьным порогом, обернулась нервной подготовкой к поступлению. Попыткой что-то еще пересмотреть, дочитать, выучить. Беготней в приемную комиссию, опасениями, что каких-то там документов, баллов, выписок мне не хватит. Страхом, что учиненный мной на Горе скандал и категорический отказ сдать кровь кому бы то ни было выйдут мне боком. Но, видать, вампир попался не злобный, обиды не затаил. То, что произошло на Горе, преследовало меня долго. Не одну ночь провела я без сна, вновь и вновь прокручивая в памяти произошедшее. С теткой поскандалила безобразно. Надо было смолчать. Но если так, то встретила бы я тогда вампира? Возможно, не будь моих криков – он бы и не подошел. Ко мне – так уж точно нет. Я не уродка, конечно, но неземною красой блистать тоже пока не выходит, и покраше видали. А мне было нужно, чтоб он подошел? Да, вот этого я не отдам: ни рук, ни слов, ни взглядов. А вот что не оценила его интересного предложения и буквально втолкнула в объятия подружки? Было ли мне жаль? Ведь я, а не она могла бы уйти с тем серебряным видением и познать страсть, потеряв девственность не абы с кем, с бессмертным… Если честно, только себе самой? Я вспоминала его глаза, его руку на моей талии. Не помню, чтоб почувствовала что-то особенное. Так меня и Петька обнимал. И не так, что уж греха таить, обнимал тоже. И даже целовались пару раз. Не то чтоб это было всерьез, да и что с несерьезным Петерсом возможно всерьез? Но это было приятно. Больше любопытно, конечно, но и приятно тоже. Ласковые прохладные руки вампира каких-то особых желаний и фантазий не будили. Попыталась вспомнить его губы. И поняла, что не помню. Совсем. Помню, как смотрела в его неземные очи и млела от счастья, что столь невероятное создание, живущее под этими звездами больше, чем я могу себе представить, проявило участие ко мне – просто девочке. И свое разочарование помню, словно я пришла за автографом к величайшему мудрецу, а он предложил мне по-быстрому потрахаться… Нет, мне не жаль, и случись все вновь, я бы вновь отказалась. Жаль, что он оказался не из моей сказки. Жаль, что я вообще напридумывала себе какую-то сказку про Великих и Мудрых вампиров, учителей человечества. Нет, одному он меня все-таки научил: вампиры пьют кровь, нашу кровь, и это единственное, что им от нас нужно. Они не видят в нас собеседников. Только сосуды. Про Лизку я, конечно, вспоминала, и часто. Но времени встречаться с ней катастрофически не было. Хотелось верить, что у нее все хорошо, что потеряла она на той Горе свои кровь, девственность и розовые мечты, а теперь с прояснившимся разумом готовится к поступлению. Она тоже собиралась в университет, правда, не на медицину, как я, а на исторический. Это были совсем другой корпус и совсем другие экзамены, так что пересечься случайно мы не могли. Но я думала, вот увидим себя в списках победителей, а тогда уж и встретимся, и отпразднуем, и поговорим. Она пришла неожиданно, за день до последнего экзамена. Бледная, заметно похудевшая, но с лучащимися счастьем глазами. – Лиза? – удивилась мама, открывая ей дверь. – А Лариса к экзамену готовится, у нее завтра последний. А ты, наверное, уже все сдала? – Нет, тетя Лида, я не стала подавать документы. – Как не стала, Лизонька, ты же так хорошо училась? – Обстоятельства изменились. Завтра я уезжаю, вот, зашла попрощаться. – Как уезжаешь, Лиза, куда? Вы всей семьей переезжаете? Папа новую работу получил? – Мама, да отстань ты от нее, она ко мне пришла. – Я не выдержала, буквально выцарапала у нее Лизку и затолкала к себе в комнату. – Я тебе потом сама все расскажу. Если будешь хорошо себя вести и не станешь подслушивать. – И непочтительно захлопнула дверь почти у нее под носом. – Вот нужны вы мне, подслушивать вас. – Мама ушла на кухню и демонстративно загремела посудой. Я усадила Лизку на свою кровать, мигом забыв про все учебники. Уселась рядом, обняв подушку. – Давай рассказывай, Лиз, что случилось: почему ты не поступаешь, куда уезжаешь? Надеюсь, этот чертов выпендрежник с Горы Ненужных Заветов не обидел тебя? Ты же не из-за него сбегаешь из города? Он что, тебя преследует? – Ох, Ларка, какая ж ты смешная. – Лиза уселась поглубже, опираясь спиной о стенку и поджимая коленки к подбородку. – Какой выпендрежник, какие заветы, кому и зачем меня преследовать? Она смотрела на меня, улыбаясь, и было что-то в ее улыбке. Так мать смотрит на любимое дитя, трясущее погремушку. – Ну, не знаю, Лизочка, последний раз я оставила тебя в объятиях одного весьма кровожадного и сладострастного вампира. И тут такие перемены! Не знаю, что и думать. – Да что тут думать, Ларка? Я счастлива, я бесконечно, сказочно счастлива! – Он был настолько хорош? – Он – есть! И да, он невероятно, невообразимо, беспредельно хорош! – Так, Лизка, кончай гнать пургу, расскажи нормально, все ж таки не каждая с вампиром встречается. Он пил твою кровь? – Конечно. Он же вампир. Уже хотела было спросить откуда, но, вспомнив Петерса, поняла, что ни к чему нам такие подробности. Спросила иначе: – И вы занимались любовью? – Ларка, ну какая ты темная! Конечно, мы занимались любовью. Мы только и занимались, что любовью. Потому что само это действо, когда он вонзает в твою плоть свои зубы, уже любовь! Когда ты чувствуешь его зубы глубоко в себе и сам ток крови меняется от его жадного вдоха, все тело обдает таким жаром блаженства, что уже нет других желаний, только слиться с ним, раствориться в нем, отдаться ему без остатка всем: телом, душой, кровью! И он владеет тобой – жадно, неистово, подчиняя, повелевая, превращая тебя в себя! Глаза ее мечтательно закатились, щеки раскраснелись, на губах блуждала сладострастная улыбка, словно она вновь была там, с ним – отдавая, отдаваясь, любя. Она словно светилась счастьем и даже мудростью какой-то, будто познала истину, недоступную прочим. – Лизка, это было два месяца назад. И ты по-прежнему живешь этой встречей? Проснись, пора идти дальше! – Дальше уже не надо, Ларис. Я уже пришла. К тебе. Чтобы рассказать, что эти два месяца были самыми счастливыми в моей жизни, потому что мы с ним почти не расставались, а завтра я вообще улетаю к нему. Навсегда. Так, что-то я вообще перестаю понимать. В такую любовь вампира и девы поверить я была решительно не готова, но раз Лизка говорит, что все именно так, а все мои знания о вампирах в детских книжках вычитаны да из пустого места высосаны… – Я была уверена, что вы расстались уже наутро и более никогда… – растерянно выдала я. – Он что, жениться на тебе собрался? Лизка рассмеялась. Она смеялась, смеялась, а в конце неожиданно расплакалась. – Лиза, Лиза, ну что ты? – я растерянно обнимала ее, прижимая к себе, как ребенка, гладила по растрепавшимся волосам, – ну перестань, я же ничего не понимаю в вампирах, я не хотела тебя расстроить, просто объясни. Она объяснила. Успокоилась и объяснила. Второй раз она увидела его в больнице. – В больнице? А что ты делала в больнице? Болела? Или навещала родных? – Приходила в себя после бурной ночи. Он выпил больше, чем изначально рассчитывал, он сам мне потом признался, ему было со мной слишком хорошо и он не мог остановиться, а потом я потеряла сознание и очнулась уже в больнице. Приходила в себя несколько дней, меня кормили там витаминами и поили всяческой гадостью, а потом пришел он с огромным букетом роз… – Весь в черном-черном, как на похороны? – не смогла удержаться я. – Так может, он на похороны и шел, а тут такой облом, говорят: да жива она, ваше вампиршество, не докусали. – Ларка, прекрати! Вечно ты смеешься, где не смешно. В нормальном он пришел: в светлых брюках и рубахе с короткими рукавами. – О, так мы ходим в нормальном? А что ж тогда на Гору так вырядился? Как принц вампиров из детской книжки? – Да какая разница как? Лара, ты будешь слушать? А то решу, что ты попросту ревнуешь! – Ревную к чему, Лиза? К тому, что тебя едва не убили? Я с головой дружу покамест! – Дурочка ты. Ты ничего, ничегошеньки не поняла. Он подарил мне блаженство. Это не передать словами, это сравнить вообще не с чем. Вот понимаешь, в целом свете нет такой вещи, которая бы стоила того, чтоб отказаться от его любви. – Есть. Жизнь. – Нет, Ларка. Ты просто не понимаешь, потому что сама еще не испытывала. Жизнь не нужна, если взамен можно получить такое счастье. – Жизнь нужна всегда. И в жизни бывает очень-очень много счастья. По самым разным поводам. – Да, наверное. – Лиза опять улыбалась. Тихо, мечтательно. – Вот представь: долгая-предолгая жизнь. А счастья на эту жизнь отпущено – чашка. Полная до краев, но всего одна. И оно разбрызгано по этой жизни мелкими-мелкими капельками – чтоб на всю хватило. И ты бредешь по ней, слизывая эти капельки: с каждого листочка, с каждого кусточка. Да, их много, но жажды так никогда не утолить. А его любовь дает мне возможность выпить всю чашу сразу – до дна! Представляешь: все отпущенное тебе в жизни счастье пережить за одну только ночь! – А потом? Если чаша всего одна? – Вот это я и пытаюсь тебе объяснить: потом жизнь уже не нужна. Я молчала. Она улыбалась. Сидела, обняв коленки, и улыбалась. Мечтательно, совсем немного печально и очень-очень светло. – Так, погоди, – удалось мне немного собраться с мыслями, – я что-то все же отчаянно не понимаю. Он тебя не бросил. Едва не убил своей «любовью», но не бросил. Вы встречаетесь. Уже два месяца как. А завтра, если я все правильно поняла, ты вообще к нему переезжаешь. При чем тут тогда все эти чашки и почему тебе жизнь не нужна? Вот хотя бы чтоб жить с любимым, пригодилась бы. – Потому, что он вампир, Лара. А высшая форма любви для вампира – это смерть! – Чья? – Нет, что-то я тупею от этих экзаменов. Хорошо, что на медицинский не сдают философию. – Ну не вампира же! Все уже решено, я подписала сегодня все бумаги, мне разъяснили все пункты, я со всем абсолютно согласна. Просто пришла попрощаться. После родителей ты мой самый близкий человек в этой жизни. – Я тоже тебя люблю, Лиза, погоди, какие документы ты подписала? – Вот тут мне уже стало страшно. Не сильно, еще не так сильно, но неприятный холодок уже пополз. – Стандартные. На кровь и плоть. – Что? – Это обычная процедура. Согласно действующему законодательству, вампир не имеет права пить кровь человека без его на то согласия, выраженного в письменной форме в присутствии адвоката. – А плоть? – Это так называют для краткости. Имеется в виду, что кровь будет выпита в ходе сексуального контакта. – Круто. Этим законам нас в школе не учили. Погоди, а почему ты подписала документы только сегодня? А раньше он что, пил твою кровь незаконно? – Тоже законно. Документы составляются заново на каждый контакт подобного рода. Первый раз мне объяснили все это на Горе, и я, не задумываясь, поставила свою подпись. Еще один раз был уже здесь, в городе. К сожалению, часто это делать нельзя, я долго восстанавливаюсь. Сегодня я подписала документы в третий и последний раз. – Последний? Ты все-таки решила это прекратить? Я, наверное, уже знала ответ. Просто очень боялась его услышать. Но услышала. – Это прекратится само. Завтра я умру, Лара. – Нет, погоди, погоди, Лиза, почему ты умрешь? Ведь вы уже делали это прежде, и ты же не умирала! Нет такого правила, чтоб в третий раз смерть! Ты восстановишься, а потом просто уйдешь от него, ты все правильно решила ничего более ему не подписывать. Или лучше уйди сейчас, ведь ты же можешь отказаться, передумать. Если боишься, что… – Слова летели камнепадом с гор, не позволяя мне осмыслить, осознать то, что она сказала. Я словно пыталась заглушить этой лавиной весь ужас ее спокойного лица, спокойного голоса, мечтательной улыбки. Я чувствовала, что не спасу, уже не спасу, она действительно все для себя решила, но может быть чудо свершиться и она не умрет, ну почему, почему она должна умирать? – Я ничего не боюсь, и я сама хочу этого всем сердцем! – дождавшись, когда поток моих бессмысленных для нее слов иссякнет, спокойно продолжила Лизка. – Я все знаю, все обдумала и просто хочу, чтобы ты знала, что это мое решение, и только мое. И никогда не винила себя, что не нашла для меня каких-то правильных слов. Таких слов просто нет в природе. И если мы свободны – то мы свободны выбрать, когда и в чьих объятиях умереть. Она уходила от меня. От всех нас. Сидела здесь, рядом, на моей кровати, и уходила… – Хорошо, если ты все знаешь, расскажи. – Голос стал какой-то охрипший, севший. Сил на выражение эмоций уже не было. – Почему ты завтра непременно умрешь? – Завтра у Лоурэфэла день рожденья. – У кого? – У него. Разве он на Горе тебе не представился? – Нет. Продолжай, уже не важно. Просто я удивилась, что у него есть какое-то имя. Привыкла звать его просто «он». – «Просто он», Лоурэфэл Сэвэрэасис ир го тэ Аирис празднует завтра свой триста пятидесятый день рождения. – Да он еще так молод! – И по обычаю народа вампиров, – не обратила на меня внимания Лиза, – созывает гостей, дабы отпраздновать это радостное событие. – Обычай, известный не только у этого народа. – Вот сейчас просто помолчи, хорошо? Я кивнула. Она продолжила: – И, как принято не только у этого народа, гостей угощают самым лучшим, что только есть в доме. А чтобы в доме было все самое лучшее, надо, как известно, не один базар обежать. Вот он и обежал. И нашел меня. И, попробовав, понял, что ничего чище, слаще и вкуснее моей крови в жизни своей не пил. И поэтому завтра он представит меня своим друзьям. Не всем. Только самым близким. И угостит. Кровью и плотью. Потому как пить кровь, не наслаждаясь податливой плотью, для них невкусно. Да и невозможно чисто технически. Там такая волна страсти накрывает после первого глотка, что никто уже собой не владеет… Я не сразу поняла, что повисла пауза. Я ждала от нее чего угодно. Розовых слюней, соплей, рассказов про великую межвидовую любовь. Но не этого. Не так. – И сколько будет… самых близких друзей? – с трудом выдала немеющими губами. – Четверо. Он пятый. По традиции хозяин дома первый пробует напиток. И передает по кругу остальным гостям. Лоу сказал, для этого используют специальный небольшой бассейн, неглубокий, чтоб было удобно. Его наполняют теплой водой, и приятно, и мне будет не холодно. И кровь не остынет до самого конца. Ты же понимаешь, что после пятерых мне не выжить. Лоу сказал, что в его доме бассейн сложен из розового камня с золотыми прожилками и есть специальные устройства, они выводят на дно бассейна воздух, отчего по воде разбегаются тысячи пузырьков, а еще он обещал, что усыплет весь бассейн лепестками роз, подобных тем, что он подарил мне тогда, в больнице… Я молча придвинулась к ней и обняла. Притянула ее голову к себе на грудь и стала укачивать, целуя ее глупые волосы. Она обняла меня в ответ, прижалась доверчивым котенком. Сгущались сумерки, затихали звуки за окном. И мы тоже молчали. Долго. Потом я не выдержала: – Ты ведь сейчас пошутила, да? Так же не бывает. Вампиры людей не убивают, это всем известно. Ну, могут выпить глоток-другой по обоюдному согласию, чисто символически. Они же сами нам подарили право на свободу, право на жизнь. – И право распоряжаться этой жизнью. А я согласна ее отдать. Я знаю, что получаю взамен. – Что получаешь? Если верить тебе, то групповое изнасилование со смертельным исходом. – Если я согласна, то при чем тут насилие? – Да притом, что нормальные люди так не любят! Так «любят» сволочи, извращенцы, негодяи… – Он просто вампир, Лара, просто вампир. Они не люди, они другие. Они – ТАК нас любят, по-другому у них просто мозги не работают. И то, что он пригласил меня туда, – это высшая форма проявления его любви! – Разделить с друзьями? – С друзьями делятся самым лучшим. Лучше меня у него никого не нашлось. – Возлюбленными с друзьями не делятся! – А изысканные напитки не пьют в одиночестве. – А ты… – А я – его люблю. И то блаженство, что я испытываю, отдаваясь ему, мне не испытать больше никогда, никак, ни с кем. И если больше я никогда не буду в его объятиях, то зачем мне вообще быть? Как жить в мире, когда выпита вся радость? И потому умереть завтра в его руках – это самое лучшее, что еще может со мной произойти. – Ага, и в руках его подельников. – Он будет первый, а потом уже не важно. От его укуса охватывает такая страсть, что и не разберешь: кто, что и как с тобой делает. Это будет бесконечное блаженство в бассейне из розового камня, средь розовых лепестков и миллионов пузырьков воздуха. До последней капли моей крови, и даже на капельку больше. Я не знала, что ей еще сказать. Как убедить, достучаться. Да и Лизка, похоже, уже сказала все. И мы просто сидели, обнявшись, долго-предолго, и был только стук ее сердца, такого горячего и живого, где-то совсем рядом с моим. И я убеждала себя, что даже если она в это верит, совсем не обязательно этому быть правдой. Моя глупая впечатлительная Лизка просто сошла с ума после той встречи на Горе. Мозг не выдержал обрушившегося счастья. Еще бы, мечта всей жизни вдруг раз – и исполнилась. И она потерялась в лабиринтах своих фантазий, в переходах от надежды к отчаянью. Вон и вампирчик у нее – то душка, то мерзавец, даже меня запутала. Но ничего, все пройдет. Со временем все пройдет. Завтра после экзамена зайду к ней домой, поговорю с родителями, и все прояснится. И не останется ни убийств, ни розовых лепестков. В окне все ярче горел серп луны, и мы даже вспомнили с ней, что луны молодой, потому что похож на петельку от «р», а вот был бы похож на «с», значит, был бы – старой. А потом она ушла. Обернулась с порога: – Не грусти. Знаешь, есть такая примета: если в День Перехода встретишь на Горе вампира, жить будешь не долго, но беспредельно счастливо. Ты просто запомни: я была очень счастлива все это время, и даже умру, растворившись в счастье. * * * Экзамен помню урывками. Повезло, что это была химия, а не сочинение. Всевозможные формулы в нас в школе вбивали крепко, по принципу «чтоб и ночью разбуди», а вот в сочинении требовалось бойко излагать собственные мысли, а мыслей у меня в тот день не было. В голове свистел ветер, то завывал, становясь ураганом, так, что даже в глазах все темнело, то утихал, шурша листвой в садах, и в эти минуты я могла видеть вопросы своего билета и даже соображать, что тут от меня хотят. Хотели многого. Но это было ерундой по сравнению с тем, чего хотела я. Лиза, Лиза, Лиза, какие кислоты, какие щелочи?! Вот просто есть на земле одна девчонка. Красавица, умница. Помогает маме, слушается старших. Вот пусть и дальше живет. Помогает, радует, слушается. Или не слушается, не радует, не помогает. Пусть только живет! Ну что за бред, вокруг тысячи людей, и все они бывали на Горе, и никаких вампиров! Почти у всех моих знакомых были бабушки, дедушки – прожили всю свою жизнь и не получали никаких сомнительных предложений: руки и розового бассейна. Почему она? Почему Лиза? Почему моя Лиза? Все это бред. Так не бывает, я бы знала! Если это обычай, если это норма, значит, это происходит достаточно часто. Но тогда об этом должны говорить соседки, писать газеты, сочинять романы: человек, умерший ни за что, по собственной воле, для кого-то на ужин. Чем не герой для романа! Ах да, не на ужин, на десерт, они же не голодают! Нет, бред, бред, дурость. Сейчас закончится этот экзамен, и бегом к Лизке, у нее мама всегда дома, и все прояснится. Дурацкий розыгрыш. Она пошутила, а я купилась. Она ж знала, что я не фанат команды вампиров, вот и наплела всю эту историю. Людям нравится, когда все плохое, что они подозревают в других, вдруг подтверждается, и я не исключение. Ладно, пусть. Сейчас разберемся. Сейчас допишу эти глупые вопросы, и мы во всем разберемся. Что там у нас дальше? «Вопрос 5. Формула крови». Долго смотрела на вопрос, пытаясь сосредоточиться. Вот здесь я могла бы написать сочинение. И про эритроциты с лейкоцитами, и про скорость оседания, и про суспензию в плазме. Вот только все это было на биологии, а здесь явно требуется другое, некое хитрое сочетание больших буковок с маленькими циферками, а я даже отдаленно не представляла себе, как это может выглядеть. И меня тошнит уже от слова «кровь». Хотя понятно: кто университет курирует, такие и вопросы. Что пьем, о том и поем. Они хотели искусственную кровь. Бились веками и не могли решить проблемы. Со всеми своими суперпродвинутыми наукой и техникой. Люди бились тоже, тем более что за решение была объявлена огромнейшая премия. Или потому, что иначе пили их кровь? Не, судя по Лизке, люди явно не против. А судя по мне – так очень даже против. Но питаются они все же животными, а животных никому не жаль. Мы вот тоже питаемся животными, правда другими, да не все ли равно. Вот пусть сами свою формулу и ищут. Наверное, я написала бы даже это, только ручка почему-то была неподъемная, а потом выключили свет. Очнулась я дома, в своей постели. Болела голова, и хотелось пить. Хотела позвать маму, но поняла, что горло распухло, изо рта вырывается только хрип. Попыталась встать, но не хватило сил, и я повалилась обратно на кровать. При этом, к счастью, задела стул, он упал, и на грохот прибежала мама. Она меня, конечно же, напоила и даже попыталась накормить, и все говорила, говорила, радуясь, что я наконец-то могу ее слушать, и мне даже не пришлось ничего спрашивать. Оказалось, что я заболела прямо на экзамене, поднялась высоченная температура, я потеряла сознание. Сказалось нервное напряжение от поступления в такое престижное место, серьезнейшее переутомление, к тому же ослабленный организм подхватил по дороге какую-то заразу – и вот результат. Благо, врачей вокруг хватало, диагноз поставили быстро, и я была под хорошим присмотром, пока в университет срочно вызывали моих родителей, чтобы они забрали меня домой. Я провалялась в беспамятстве три недели, бормоча в бреду что-то про формулы, розы и десерты. Но теперь уже все хорошо, я очнулась и быстро пойду на поправку. Мне надо только много пить, хорошо кушать и не забывать принимать лекарства. Да, в университет меня все-таки приняли, за последний экзамен натянули сердобольную троечку, поверив, что, не заболев, я смогла бы ответить лучше. За остальные экзамены у меня были пятерки, чудо, но этого хватило, и я прошла! Так что теперь мне можно ни о чем не волноваться, спокойно выздоравливать, чтобы к сентябрю быть готовой приступить… – Лиза, – прохрипела я. – Что, милая? – Где Лиза? – Так они ж уехали, милая, всей семьей, в Старицк. Дяде Жоре там хорошую работу предложили. Да и климат там получше, нет такой влажности для Лизочкиной мамы это важно, ты же знаешь, с ее-то чувствительностью… – Ты точно знаешь? – Ну конечно. Да к тебе ж Лиза сама приходила прощаться, ты забыла? Перед болезнью самой. Я у тебя-то тогда спросить не успела, ты на экзамен спешила, а потом – какие к тебе вопросы? Так я на улице Лизочкину маму встретила, она мне и рассказала. Адрес мне оставила, поправишься – письмо им напишешь. Где-то он у меня в столе валяется, ну да тебе ж Лизочка, наверно, и самой дала. Я откинулась на подушку. Хотелось спать. Только спать. Значит, Старицк. Я чуть не завалила экзамен от переживаний о ее несчастной судьбе, а она просто так пошутила. Чтоб надольше запомниться, видимо. И уехала в Старицк. Вопреки маминым прогнозам выздоравливала я еще долго. И не поправилась к началу сентября. Пропустила Посвящение в студенты и все те золотые первые дни, когда толпа незнакомцев сближается, разбиваясь на группки и пары, разведывает новые дороги и правила: где какой кабинет, и что можно успеть во время большого перерыва, и даже закатывает свои первые вечеринки. И когда я наконец влилась в их ряды, уже я была для них незнакомкой, и, наверно, не слишком привлекательной: осунувшаяся после долгой болезни, хмурая, раздражительная. И даже проходив в универ пару недель, ни друзей, ни приятелей среди сокурсников я так и не нашла. А как-то вечером, под заунывный перестук тоскливого осеннего дождя, мама не выдержала и призналась. В тот день, когда я сдавала свой последний экзамен, Лиза умерла. В прекрасном Городе, чьи освещенные солнцем башни возносятся выше облаков. Среди чудесных летающих машин и ажурных висячих мостов. Среди садов, полных невиданных цветов и экзотических птиц. Среди журчания причудливых фонтанов, под волшебные звуки музыкальных инструментов, каких не встретишь в стране людей. По неотъемлемому праву свободного человека: праву на выбор. В том числе – на выбор собственной смерти. Они не вернули даже тело. Прекрасный вампир Лоурэфэл, избранный Лизой своим проводником в царство вечных грез, принес родителям Лизы только ее платье. Глава 2. Куратор Расписание занятий у нас было плотным. Но преподавали нам все же люди, а не вампиры. И потому – кто-то когда-то болел, кто-то когда-то не мог. И окна появлялись. Народ разбредался кто куда, выбирая занятия по душе: хоть в библиотеку иди, хоть с милым целуйся. Некоторые устраивали шумные посиделки в буфете, некоторые обегали окрестные магазины. Я предпочитала парадную лестницу. Широкие беломраморные ступени вели на второй этаж торжественно, без изломов, единым пролетом. И упирались в огромные двери Зала Торжественных Собраний. Под аудиторию, насколько я успела понять, Зал не использовали никогда, хотя вместимость располагала. Было это связано с какой-то местной традицией, сути которой я не знала. Вообще, универ уже слегка раздражал меня отсылками ко всяческим непонятным мне традициям и заветам, выдававшимися каждый раз возвышенно и до одури серьезно. Высокопарно: «Согласно нашим древним традициям…», а дальше заявлялось что-нибудь несусветное, вроде: «По четным вы должны ходить по левой стороне коридора, а по нечетным – по правой». Почему? Ну, сказано же, согласно традициям. Мы очень гордимся нашими традициями. По счастью, традиции не запрещали мне сидеть на балюстраде, ограждавшей лестничный проем по периметру. Я устраивалась в самой глубине, привалившись к массивной угловой колонне так, чтобы оказаться лицом к парадным дверям. Я любила рассматривать эти двери, декорированные вставками различных пород дерева и камня, всегда плотно закрытые, никем не тревожимые. За этими дверями проходило Посвящение в студенты, но я его проболела, упустив свой первый шанс попасть в «святая святых», но, возможно, мне удастся не проболеть выпускной, или по каким там еще датам туда пускают. Пока они нравились мне своей тайной, тем, что я там еще не была. Я всегда брала с собой книгу, и временами ее даже читала. Но более всего она была нужна мне, чтоб отвертеться от общения с теми, общаться с кем я не слишком-то жаждала. Была у нас в группе парочка таких говоруний. Вообще-то я была им даром не нужна, но вот если никого из друзей рядом нет, а я есть, то можно говорить и со мной. Просто чтоб не молчать. Но как только в поле зрения появлялся кто-то из закадычных, можно отвернуться от меня, не договорив не то что предложения, слова, и уйти в беседу с товаркой. Меня тишина не угнетала. Я умела и молчать, если говорить не с кем или не о чем. И предпочитала молчать в таких ситуациях. А потому – всегда держала в руках открытую книгу. Одну, неизменную, конкретную. Я таскала ее в сумке каждый день, вне зависимости от расписания занятий. Невзирая на то, что она одна весила больше, чем все прочие учебники вместе взятые. И не потому, что я испытывала особую любовь ко всей книге вообще или к отдельным ее страницам. Книга книг именовалась «Анатомия». И это была сказочная книга! Потому что действительно будет волшебной сказкой, если до экзамена мне удастся всю ее выучить. Ведь я, увы, чаще действительно только держала ее, а не читала. Что-то умерло во мне на изломе этого лета. Ушли жажда знаний и жажда открытий. Я не была уверена даже, что все еще мечтаю быть врачом. Просто крутилась по инерции в этом мире науки, раз уж я сюда попала. А вот сближаться я не хотела ни с кем, в этом я была уверена твердо. И любимое место на лестнице вполне отражало мое место в студенческом мире. Когда люди начинали подниматься по лестнице – они были прямо подо мной, но далеко внизу. Когда заканчивали – были на одном этаже со мной, но далеко впереди. Когда люди шли вверх, они смотрели на двери зала, когда вниз – на коридор первого этажа, куда хотели попасть. На меня не смотрел никто, разве что мельком. Я же, чувствуя себя в безопасности, разглядывала их внимательно, но отстраненно. Всех студентов я делила на вампироманов и нормальных. Вампироманы отчаянно косили под Великих. Юноши отращивали длинные волосы, согласно вампирской моде, и собирали их сзади в низкий хвост. Хвост полагалось скалывать длинной металлической заколкой – трубочкой, украшенной сложным геометрическим орнаментом. Насколько это было аутентично, я не знала: единственный виденный мною в жизни вампир в нашу единственную встречу хвоста не носил и заколки, соответственно, при себе не имел. Ну, разве что глубоко в кармане. Косящие под вампирш девушки, напротив, стриглись весьма коротко, так, чтоб пряди прикрывали лишь уши, оставляя обнаженной шею. Концам волос с помощью лака придавали вид максимально острый, угловатый, словно пряди-лезвия разлетелись и замерли в полете. И красили губы в очень яркий цвет. К счастью, только девушки. Вампироманы мужского пола без помады пока обходились. Но и те и другие обожали носить черные очки, якобы скрывавшие их неземные вампирские глаза. И старались одеваться как можно более стильно и вызывающе. Была даже поговорка: «элегантен как вампир»; правда, в школе мы использовали ее скорее в плане иронии, а здесь она шла в качестве комплимента. Девушка-вамп могла запросто заявиться на лекцию в узкой красной юбке длиной всего чуть ниже колена, вампироманы мужского пола обожали до невозможности обтягивающие штаны, выставляющие на всеобщее обозрение все их мужские достоинства. Нормальные ребята ни под кого не косили, оставаясь самими собой: мальчишки стриглись коротко, девчонки растили косы. Красивые косы традиционно считались главным украшением и девушек, и женщин. Их растили всю жизнь, меряясь с подругами длиной и толщиной, но если молодые девушки заплетали волосы в две косы, свободно свисающие вдоль спины, то более зрелые женщины укладывали единственную косу венком вокруг головы. Чтобы обрезать волосы, да тем более столь коротко, как это позволяли себе псевдовампирши, нужно было иметь очень уж отчаянное желание выделиться. У меня такого желания не было никогда и в зародыше. Мои плотные темно-каштановые косицы давно свисали ниже пояса, еще в школе вызывая восторженные взгляды парней и завистливые – одноклассниц. В одежде я была столь же консервативна, как и большинство моих сверстников. Мы больше ценили практицизм и удобство, чем яркий нестандартный подход. И штаны, и юбки носились широкие, чтоб удобно было и сесть, и встать, и по лестнице пробежаться. Плотная немнущаяся ткань немарких оттенков, длина юбки – чуть выше щиколотки, чтоб пол не мести, не короче. Экспериментировать можно было с блузкой, меняя цвета, фасоны и аксессуары, да и то вряд ли я надела бы ярко-красный. Вампироманы в общей толпе встречались реже, где-то один на десяток среди младших курсов, и один на сотню у старших. Годы, видать, и вправду лечат. Или изучение курса психиатрии. Ладно, кому что. Была середина октября, я сидела на своем любимом месте во время большого перерыва и меланхолично разглядывала народ, снующий вверх-вниз по лестнице. Вокруг меня тоже толпился какой-то народ, все болтали, смеялись, ругались, было шумно и многолюдно. И тут, вскрикнув, я пошатнулась и чуть не упала с лестницы. Спрыгнула на пол и, опершись двумя руками о перила, впилась глазами, уже понимая, что не ошиблась. Я узнала его сразу, едва он, поставив ногу на первую ступеньку, появился в поле моего зрения. Даже со спины, с собранными в хвост волосами и в весьма затрапезной одежде. Мой вскрик был почти безмолвным, да и гомон стоял вокруг, но он, не то услышав, не то что-то почуяв, обернулся. Поднял голову и почти мгновенно нашел меня взглядом. Через секунду кивнул, узнавая, и даже махнул мне рукой, мол, не уходи. И стал стремительно подниматься по ступеням. И была в этой стремительности какая-то плавная, тягучая неторопливость, словно он вовсе не спешил, но был при этом быстрее всех. Я не уходила. Просто смотрела на его стремительно-неспешное приближение, отстраненно понимая, что «элегантен как вампир» – это не об одежде, и никуда не уходила. Я ненавидела его. Больше жизни и больше смерти. Но сейчас – не чувствовала ничего. Вообще. А он подошел. – Здравствуй, Лариса. Глаза вежливые, внимательные. Улыбка доброжелательная. – Здравствуй, Лоу-как-тебя-там ибн что-то. Ты сегодня не в маскарадном? Не оскорбился. Не удивился. Спокойно ответил: – Он был не маскарадный, он церемониальный. Для официальных мероприятий в нашем Городе. Просто не успел переодеться. – И вежливо поинтересовался: – А «ибн» что значит? Я мечтала убить его. А вместо этого произнесла с ответной любезностью: – То же, что «ир го тэ», используется в детских сказках в именах персонажей, наделенных волшебными способностями. – Ты наделяешь меня волшебными способностями? Какими, если не секрет? – все то же вежливое спокойствие. – Лгать. Убивать. Зомбировать людей, в конце концов заставляя принимать твои безумные идеи за собственные. – Что ты читаешь на ночь? – все то же непробиваемое, чуть озабоченное любопытство. – Руководство по убийству вампиров! – Его уже издали? – Вашу цензуру нелегко было обойти, пришлось оборачивать в нотную бумагу. – Лариса, ты пугаешь меня все больше. Да? А мне он не казался особо испуганным. Народ вокруг нас притих, явно прислушиваясь к разговору. А кое-кто и просто пялился на вампира, широко раскрыв глаза и едва ли не разинув рты. Ну да, серебристые кудри, серебристые очи. Сама так когда-то стояла. Давно. Не здесь. И почти не я. – Я бы хотел поговорить с тобой наедине, если это возможно. – Ты, кажется, куда-то шел. Вряд ли ко мне. – Я шел к своему другу, он работает здесь. И ты права – не ожидал встретить здесь тебя. Хотя давно думал о том, что нам следует встретиться. – На предмет чего? – На предмет твоих волшебных способностей. И, если боишься оставаться со мной наедине, мы можем пойти к Анхену вместе, уверен, его заинтересует наша беседа. – Уверена, она не заинтересует меня. Скажи, Лоу, Анхен – это тот твой особенно близкий друг, в компании с которым вы СОЖРАЛИ МОЮ ЛИЗКУ?! – все же не удержалась, в конце фразы сорвалась на крик. И слезы предательски подступили к глазам. – Да. – А он по-прежнему спокоен, словно обсуждает погоду. – Для тебя это важно? Я даже не нашлась, что ответить. Для него вся эта история – меньше, чем ничто. – Не переживай. Ты слишком сильно была привязана к ней. Даже теперь, когда ее нет. Это неправильно. Надо уметь отпускать, даже самых любимых. Иначе просто не выйдет жить дальше. Пойдем, поговорим спокойно. Хочешь – с Анхеном, хочешь – без. – Убирайся. – Хорошо, – он чуть коснулся моего локтя, – и прислушайся к моим словам: отпусти ее, не то она утянет тебя за собой. Я хотела было ударить его по руке, но он уже убрал ее и, отвернувшись, отправился прочь. – Лоу! – Я не могла его так отпустить. Я должна была что-то сказать ему, сделать – не знаю. Я никогда не думала, что буду делать, если его встречу. Я никогда не думала, что вообще встречу его вновь. – Да? – Он обернулся все с тем же спокойным вежливым интересом. Сделал пару шагов назад: – Ты передумала? – Я хотела спросить. Скажи, а человек в принципе может убить вампира? – Никогда не слышал о подобных случаях. Даже о попытках. Расскажешь, если что-то узнаешь? Самому стало любопытно. – Покажу, – мрачно пообещала я. – Еще один нюанс, Лариса. Я знаю, наши имена сложны для человеческого восприятия, но «Лоу» – это только для самых близких. Ты, помнится, не захотела войти в эту категорию. Будет правильнее, если ты станешь обращаться ко мне Лоурэл, раз уж не в состоянии запомнить мое полное имя. – Великий Лоурэл или Мудрейший Лоурэл? И я прекрасно помню твое имя, Лоурэфэл Сэвэрэасис ир го тэ Аирис, хоть и не ты мне его называл. Оно шикарно будет смотреться на могильной плите. – «Великий» подойдет, «Мудрейший» тоже возможно. И у вампиров не бывает могильных плит. – Одну я организую. Лично тебе. – Это называется «навязчивая идея», Лариса. Это не ко мне, это на соответствующую кафедру. Насколько я помню – второй этаж. Вежливо склонил голову в знак окончания нашей беседы, развернулся и ушел. Не успела я сунуть в сумку ненужную уже книжку, как раздался новый голос. Ни спокойным, ни вежливым его нельзя было назвать. – Это на каком же курсе у нас такие разговорчивые студентки водятся? – Возмущение просто переполняло невысокого седеющего мужчину. Я его не знала, у нас он не преподавал. Завкафедрой. Какой-то. Кажется. – Ну-ка, немедленно подойдите сюда! Имя, курс, отделение? Подошла. Куда деваться. Мало мне вампира. – Лариса Алентова, первый курс, лечебное дело. – И кто же позволил вам, студентка Алентова, так позорить наши священные стены?! Кто разрешил в столь неуважительном тоне разговаривать с Великим, посетившим наше учебное заведение?! – Я не думаю, чтобы мне требовалось ваше разрешение на выбор выражений в частной беседе, профессор. – А я не думаю, чтобы при таком отношении вам удалось надолго задержаться в наших стенах! Извольте немедленно пройти со мной! Пошла, проклиная свою несдержанность и мерзавца вампира. Вот мало мне самого факта его бессмертного существования, так еще и неприятностей сейчас, похоже, мешком отсыпят. Сразу к ректору поволочет? Или пока в деканат? Нет, похоже, к себе на кафедру для приватной беседы. «…Общей и биоорганической…» – успела считать с таблички раскрываемой передо мной двери. Ну да, обществу по защите вампиров только на биоорганике и заседать. Самое место. Кафедра была пуста. Профессор молча указал мне, где сесть, нервно порывшись на своем столе, нашел лист чистой бумаги, выхватил из подставки ручку. Едва ли не швырнул это мне и отрывисто бросил: – Пишите. – Что? – опешила я. – Ах, вот теперь «что»! Теперь она невинным ягненком прикидывается! – прорвало светлейшего биохимика. – Объяснительную пишите. На имя ректора. О причинах учиненного вами в общественном месте скандала, публичного оскорбления в стенах нашего университета высочайшего гостя и проявления в столь вопиющей форме неуважения к заветам наших предков. – Простите, вы не напомните, что наши предки завещали нам делать с убийцами наших близких? – Пиши, я сказал! И чтоб я не слышал от тебя не звука более, если не хочешь покинуть университет уже сегодня. Вернее завтра, так как сегодня, на твое счастье, ректор отсутствует. Но завтра, я полагаю, он с радостью освободит тебя от необходимости продолжать учебу на нашем факультете. Я притихла. В тот момент, когда я увидела Лоу, мне захотелось схватить в охапку свои вещи и бежать отсюда навсегда. Отчислиться, чтоб никогда не ходить более по коридорам, оскверненным его дыханием. А вот теперь меня угрожали выгнать, и я поняла, что никуда не уйду! Да чтоб из-за какого-то мерзавца! Вот только как все это написать? Нет, надо успокоиться, взять себя в руки и найти правильные слова. Соответствующие безумному пафосу «этих священных стен»… «Оскорбление высочайшего гостя» – это ж надо! Да если б он хоть на миг, хоть на вздох оскорбился! Было бы хоть немного не так противно. «Оскорбленный вампир» – оксюморон, не иначе. Картина «Мальчик, оскорбленный яблоком». Пытаясь отбросить лишние эмоции, старательно выводила на бумаге свои оправдания, надеясь угадать верный тон и понатуральней изобразить покаянную искренность. Профессор демонстративно пялился в какие-то книжки, временами искоса бросая на меня огненный взор. – Давайте посмотрим, что вы там понаписали, – видать немного успокоился, раз снова начал обращаться на вы. – Так, «трагическая гибель подруги… горечь утраты заставила забыть…». Вот, очень плохо, Лариса, что частная смерть одного незначительного человека заставила вас забыть самое главное. Причину, по которой все мы, как отдельная ветвь эволюции, вообще существуем. И не просто прозябаем, а сумели создать развитое и процветающее государство, развиваем науку, культуру, искусство. Вампиры – наши великие духовные отцы, и все вместе, и каждый из представителей этого древнего и мудрого народа в отдельности. И глубочайшее уважение к ним каждый нормальный ребенок впитывает с молоком матери… Вот говорю я с вами, а у меня такое чувство, что я в детский сад пришел лекцию читать! Он немного помолчал, глядя на меня с укором. Я сидела, пристыженно опустив глаза, уговаривая себя молчать, что бы он сейчас ни сказал. Вылетать из универа из-за несходства наших мировоззренческих позиций я была не готова. – Видимо, мы поступим с вами следующим образом. Мне искренне хочется верить, что виной всему эмоциональное расстройство. И вы действительно сожалеете о случившемся. И потому я, как председатель Общественного Совета университета, не стану ставить перед ректором вопрос о вашем немедленном исключении. Но, – жестко продолжил он, глядя, как вспыхнули мои глаза и распрямилась спина, – неуважение, проявленное вами по отношению к Великому, воистину неслыханно и недопустимо! И потому вам будет занесен строжайший выговор в личное дело. По правилам университета третий подобный выговор является поводом к автоматическому исключению. Я надеюсь, что это заставит вас очень хорошо думать, прежде чем открыть рот. Также Общественный Совет направит официальные письма по месту работы ваших родителей, ставя соответствующие организации там в известность об их халатности, проявленной при воспитании дочери. Удовлетворенно полюбовался произведенным эффектом. А эффект был, и огромный! Да если на работу придет такое письмо, отца могут запросто понизить в должности, а мать так и вообще уволить! Достойное воспитание ребенка является первостепенной задачей любого гражданина нашего общества. – Не надо письма, профессор, пожалуйста, я вас умоляю, не надо письма! Я была глубоко не права, я раскаиваюсь, я клянусь, что никогда более, только не пишите им! – Я вас более не задерживаю, студентка Алентова! Если поторопитесь, еще успеете к началу пары. – Светлейший председатель, весьма довольный моей реакцией, не только указал мне на дверь, но и лично открыл ее для меня, ибо не намерен был уделять мне больше ни минуты. Я вышла из кабинета почти в слезах. Да что ж такое! Он с дружками убивает Лизку, причем самым извращенным и омерзительным способом. И не то что не скрывая, а даже гордясь содеянным, расхаживает среди людей, бродит по университету, а я ему слова не скажи! Да будь они людьми, им бы впаяли лет по пятнадцать каждому, но они вампиры, и потому это я, оказывается, тут главный гад, грублю Высоким Гостям. Недостаточно хорошо воспитана, чтоб осознать незначительность частной смерти перед лицом мировой истории! Горько вздыхая, покорно побрела на лекцию. Прогул мне сейчас решительно ни к чему, да и учебник по основам медтерминологии был просто ужасен. Уж лучше слушать вживую, так хоть что-то в памяти остается. В аудиторию я попала прежде преподавателя. Бросила сумку на первое же попавшееся мне свободное место и рухнула на скамью. Не думать, не вспоминать, потом, дома. Надо как-то пережить этот день. – Что, Ольховников сильно ругался? – Сидевшая рядом Марта не могла сдержать любопытства. К Марте я не относилась никак. Антипатии она во мне не будила, симпатии, впрочем, тоже. Полноватая, невысокая, с толстыми рыжими косицами, она просто была у нас в группе, и я даже помнила ее имя, так как на днях она сделала неплохой доклад по биологии. – Заставил писать объяснительную, грозился отчислить, но передумал. И кстати, забыл сказать, что он Ольховников. – Так всех же представляли в начале года! – И ты всех помнишь? – Его помню. Он очень долго тогда вещал о высоком нравственном облике. Ему, кстати, вампиры в свое время жизнь спасли, у него болезнь какая-то была, врожденная, неизлечимая. Ну, в смысле люди такое не лечат, а вампиры по своим методикам вылечили. Так что зря ты при нем с тем красавчиком разругалась! Он вообще слышать не может, когда о вампирах недостаточно почтительно отзываются. А ты кричать вздумала, да еще прямо в лицо! Что он тебе сделал-то? – Красавчик? Убил мою подругу. – Как убил?! – Выпил. До последней капли крови. – Ну, да разве ж это убийство! Меня б кто так убил! Представляешь: один укус – и ты умираешь от неземного блаженства! – Глупая мечтательная улыбка расплылась по ее усыпанной веснушками физиономии. – Представляю. В лицах. Мне весьма подробно рассказывали. – Ой, признайся, ты просто ревнуешь, что он выпил ее, а не тебя! Жалеешь, что не ты была на ее месте! – Я очень жалею сейчас, что не ТЫ была на ее месте. Потому что тогда рядом со мной сейчас сидела бы моя любимая подруга, а тупой уродки по имени Марта не существовало бы нигде и ни в каком виде! Она вспыхнула до корней волос, но даже отвечать мне не стала. Просто молча собрала свои вещи и отсела куда подальше. Пока шли лекции, я хотела попасть домой, но когда все закончилось, мне стало реально страшно. Что я скажу родителям? Что они неправильно меня воспитали? И потому их карьера теперь будет выглядеть несколько иначе, чем они планировали? Они не заслужили, они действительно ничем не заслужили. А я? Чем виновата я? Что я такого сделала, чтоб выгонять меня, унижать, ломать жизнь всей моей семьи? Повысила голос на вампира! Ну вот надо же! Может, стоило сказать, что я безумно рада его видеть, очень благодарна ему за Лизу, она так счастливо закончила свою жизнь, и поинтересоваться, не обломится ли и мне хоть кусочек такого счастья? Похоже, что и Марта, и этот дракосов председатель по морально-нравственной политике считали, что следовало сделать именно так. Я сидела на лавочке у собственного подъезда и не находила сил подняться в квартиру. Я не знала, что мне сказать маме, как смотреть в глаза отцу. Я вообще не знала, как мне дальше жить в этом мире, таком счастливом и свободном, если у меня никак не выходит согласиться с правильностью чтимых здесь традиций. Так, на лавочке, и нашел меня вечером отец. Он сразу понял, что у меня снова что-то не так, снова что-то удручающе плохо. Но взял за плечи и без разговоров увел домой, убежденный, что без горячего ужина на теплой уютной кухне лучше по-любому никому не станет. А после ужина усадил на диван и заставил рассказать обо всем. И я рассказала. И про вампира, и про выговор, и про письма. Он не стал меня ни в чем упрекать. Обнял, забирая к себе «под бочок», так, что я снова почувствовала себя маленькой девочкой. Немного помолчал, видимо, пытаясь все правильно сформулировать. Потом сказал, что глупые письма на работу – это не то, о чем мне стоит переживать, да и вообще думать. Они с мамой уже достаточно взрослые люди, чтобы уметь самостоятельно разбираться с проблемами, встающими на их жизненном пути. А вот неприятности в университете мне действительно ни к чему. И потому стоит принять во внимание существующую там точку зрения на суть проблемы. Потому что, даже если я абсолютно права, мне не под силу перевоспитать целый университет. Для этого мне надо сначала стать его ректором. Или хотя бы деканом факультета. А этого не произойдет, если у меня не выйдет означенный университет даже закончить. – Ты у меня неглупая девочка, Ларка, и я уверен, ты меня понимаешь. Чтобы к твоему мнению прислушивались, надо сначала стать кем-то. Видным врачом, выдающимся ученым. Пока никому не удалось превзойти то, что сделали для людей вампиры. И потому все слушают их… И даже ты согласишься, что человечеству в целом это ни разу еще не вредило. – Соглашусь. Но как быть с тем, что неким конкретным людям это вредит? – А вот это очень сложный вопрос, Лара. И люди размышляли над этим не одну сотню лет. – Да? А мне так кажется, что они не думали об этом ни секунды и по-прежнему не думают сейчас. – Ты не права, об этом написаны книги. Не одно поколение мыслителей пытается понять: почему? – Почему что, папа? – Почему люди позволяют вампирам себя кусать. Разве не этот вопрос стоит в основе твоих переживаний? – И почему же? – Я попробую объяснить. Так, как сам это понял. А я в свое время прочел немало исследований на эту тему. В чем-то они разнятся, но все сходятся в одном. Корень проблемы уходит в эпоху зарождения видов. Когда-то очень давно на нашей планете зародилась жизнь. Зародилась в виде глобальной, устойчивой экосистемы. Потоки энергии Солнца и Земли последовательно проходят через всю эту систему, усваиваясь и перерабатываясь всеми компонентами биосферы – от простейших к самым сложным и совершенным. И на вершине этой биологической лестницы стоят вампиры. Изначально единственные разумные существа нашего мира. А наши далекие животные предки самой природой были созданы в качестве пищи для этих носителей разума. Понимаешь, при сотворении этого мира – не важно, богами или самой природой – биологически не закладывалось возможности иметь больше одного вида разумных существ. И наша кровь была прежде всего создана в качестве той питательной среды, что не только поддерживает жизнеспособность организма вампира, но и способствует деятельности его мозга. То есть поддерживает, укрепляет, развивает их разум. Потому что богами, природой, всем миропорядком галактики в любую экосистему закладывается стремление к высшему разуму как конечному смыслу существования этой системы. И все остальные элементы своей сверхзадачей имеют способствовать всяческому развитию этого разума. Это пока понятно? – Вообще – да, а вот относительно поставленного вопроса – не очень. – К ответу на вопрос я и веду. О появлении людей ты и сама все прекрасно знаешь. Поскольку эволюционное развитие нацелено на разум, то, в общем, неудивительно, что со временем разум обрели и вторые по уровню биологической организации существа – люди. И мы, конечно, благодарны вампирам, что они сумели заметить, верно оценить и направить течение этого процесса. Но дело не в нашей благодарности. Дело в том, что природа изначально не мыслила нас ни разумными, ни свободными. И наша кровь хранит память о своем предназначении где-то на молекулярном уровне, это атавизм, доставшийся нам от наших далеких животных предков. То, что именуется «голосом крови», это лишь сохранившаяся в частичках нашей крови память о нашем доразумном существовании, когда природой не было заложено в пралюдей иной задачи, кроме как служить питательной средой чужому разуму. Это не стыдно и не обидно. Это просто часть нашей истории, нашей эволюции. А как ты знаешь, вся история человечества закодирована в наших генах. У кого-то этот атавистический голос крови настолько силен, что, как вышло у твоей Лизы, заглушает, а то и попросту разрушает разум, заставляя человека мечтать вернуться в первоначальное состояние – стать пищей. У кого-то, вот как у тебя, голос крови, напротив, ослаблен. У большинства он выражен средне. Но чем теснее человек общается с вампиром, тем сильнее разгорается в нем голос крови и тем активнее он стремится к самоуничтожению. Так что, как видишь, все это весьма сложный глубинный процесс, и, наверное, не стоит перекладывать всю ответственность на вампиров. У них свои сложности и свой голос крови. Они тоже на подсознательном уровне ощущают нас пищей. Но это именно они ввели весьма строгие правила и ограничения. Это и запрет на любые встречи с человеческими детьми, и строжайше оговоренные законом правила и нормы забора человеческой крови, когда в отсутствии вампира, стимулирующее действующего на усиление голоса крови, человек обдуманно и в письменной форме излагает, до какой степени он хочет поделиться своей кровью. Причем варианта «как получится» закон не предусматривает. Либо «остаться живым», либо «до самой смерти». И я знаю достаточно историй о людях, которые делились с вампирами своей кровью. Но я не знаю ни одной истории о том, как кто-либо из вампиров хоть единожды нарушил подписанный договор. Или укусил без подписания всех положенных по закону документов. Так что послушай этого Лоу и отпусти свою Лизу. Просто поверь, что ей хорошо там, куда ее унесло. Я не призываю тебя любить его, ведь это он лишил тебя подруги. Просто пойми для себя, что горе он принес тебе, а не ей. А ей – было хорошо. И потому неправильно рассуждать о мести ему за Лизу. Мстить в этой ситуации ты имеешь моральное право только за себя. А перед тобой – так ли уж велик его грех? Нет, я не ворочалась всю ночь без сна, обдумывая его слова. Я просто упала головой на подушку и провалилась в беспробудный сон. Утром проснулась с тяжелой головой, ни вспоминать, ни думать ни о чем не хотелось. Вяло поковыряв вилкой завтрак, отправилась в универ. С деланым равнодушием слушала лекции и участвовала в семинарах. Но внутри ощущала себя сжатой от напряжения пружиной, нервно реагируя на каждый резкий звук. Ждала ли я вызова к ректору или насмешек однокурсников – я и сама не смогла бы объяснить. Наверное, после устроенной мне выволочки не верила, что все может вот так просто закончиться. Но продолжения история не имела. Ни к ректору, ни даже к декану меня никто не вызывал. Однокурсники, может, и обсуждали за моей спиной, но до меня, кроме пары не особо уничижительных замечаний, ничего не долетало. Великого и Мудрого Лоурэфэла я тоже больше не видела. И даже обещанные письма на работу родителям за истекшие с того памятного дня две недели так и не пришли. В самом конце октября неожиданно выпал снег. Обычно он выпадает на месяц позже, а тут вдруг засыпал улицы, повис тяжелыми белыми шапками на ветвях деревьев и фонарных столбах. Со снегом пришел мороз, и тут вдруг оказалось, что с прошлого года я здорово вытянулась, хотя мне думалось, что уже и не расту. Ан нет, расту, и спешно вынутое из шкафа зимнее пальто безнадежно мало. Пришлось идти в осеннем. На автобус я опоздала, пока дождалась следующего, промерзла насквозь, и даже в самом автобусе теплее мне не стало. В универ ворвалась минут через десять после начала пары. Пока негнущимися пальцами расстегнула пуговицы, сдала пальто, добежала до аудитории, прошло, наверное, еще пять. Тихонько открыла дверь и попыталась мышкой юркнуть на место. Преподававшую нам историю отечества Глорию Донову я не боялась, милейшая женщина, хоть и профессор. Просто зачем отвлекать. – А, вот и вы, Лариса. – Она все же решила отвлечься. – Простите за опоздание, профессор. – Ничего, сегодня такая ужасная погода, все опаздывают. Просто вас искали из деканата, просили немедленно к ним подойти, как только явитесь. – Спасибо, простите, – пискнула я, задом пятясь из аудитории и закрывая за собой дверь. Думать, что плохого мне сейчас светит, было решительно некогда, надо было быстрее бежать в деканат, пока у них не закралась мысль, что я прихожу на лекции, пожалуй, слишком поздно. Так, вниз по левой лестнице будет, кажется, быстрее. Угадала. – Здравствуйте, – врываюсь, не тормозя, чтобы не раздумывать о причинах. Светловолосая девушка, занятая составлением какого-то расписания, поднимает на меня глаза с выражением вежливого любопытства. – Меня зовут Лариса Алентова, мне сказали… – Да-да, я поняла, – радостно перебивает она. – Как хорошо, что вы пришли, я боялась, что вы заболели, вышло бы неловко. Вас куратор просил зайти. Прямо сейчас, а то после одиннадцати ему надо в больницу. Вы знаете, где его кабинет? – Нет, – произношу оторопело, к такому я была не готова. Кураторы студентами не занимаются. Они координируют научную деятельность факультета, работу кафедр. – Слушайте, я все объясню. Сейчас вы поднимаетесь на второй этаж. Но не по этой лестнице, а по центральной. Поворачиваете два раза налево и идете по длинному переходу. И упираетесь в такой квадратный внутренний двор. Вы спускаетесь на первый этаж, обходите дворик по периметру справа, там будет коридор. Идете по нему до конца, по лестнице на третий этаж и опять направо, там еще будет несколько ступенек, чуть пройдете и увидите по левой стороне дверь с табличкой «Куратор». Ну, бегите быстрее, а то он давно ждет. Вы запомнили, как идти? – Кажется… – Ой нет, давай я тебя лучше провожу, еще заблудишься. Ведь можно на ты? – Я кивнула. – А то он меня лично попросил тебя найти и пригласить. – Девушка встала, побросав свои карандаши и линейки, схватила меня за руку и резво потащила за собой. Мы едва ли не бегом преодолевали все эти лестницы и коридоры, и я чувствовала, что дыхалки у меня так надолго не хватит. Но просить ее идти помедленнее я не решилась. Сама опоздала, да еще от работы ее отрываю, в ее служебные обязанности показывать мне дорогу явно не входит. Хотя понять ее стремление лично доставить посылку адресату я могла. Потому как от начала времен должности кураторов по науке в университете, да и не только в нем, занимали вампиры. Голос крови, как утверждает мой папа. – А он не сказал, что ему от меня нужно? – не смогла я сдержать любопытства. – Нет, – любопытно было не только мне, – а вы с ним раньше встречались? – Даже мельком не видела. Я в начале сентября болела, все торжества пропустила. – Вот и познакомитесь. Да ты не переживай. Он хороший человек, – она хмыкнула, – хоть и вампир. – ? – Ну, в смысле, с ним просто. Он всегда очень по-доброму общается, вежливо. Хотя ему и лет, наверно, за тысячу, и умнее он тут каждого и всех вместе. Казалось бы, должен, наоборот, свысока, с прохладцей… – А свысока и с прохладцей в «этих священных стенах» все больше люди себе позволяют, – не могла не поддержать я тему, знакомую не понаслышке. Она понимающе хмыкнула. И тут последние ступеньки последнего коридора мы преодолели. – Заходи, – она распахнула передо мной массивную дверь, – да не робей, там вначале секретарь. Сама она заходить не стала, пропустила меня и закрыла дверь. Я действительно оказалась в небольшой приемной, светлой, с аккуратными рядами папок в стеллажах и с растениями, развешенными в кашпо по стенам. Сидящая за столом девушка делала выписки из лежащей перед ней книги. «Интересно, а он пьет ее кровь?» – не смогла сдержать глупую мысль. Бледной и осунувшейся, впрочем, секретарша не выглядела. Миловидная, облако русых волос по плечам – обычная девушка. Косы, правда, она не носила, волосы были чуть ниже плеч, не более. Ну да может, прежде страдала вампироманией, а теперь отращивает. Или болела, в жизни всякое случается. – Вы, наверное, Лариса, – обратилась она ко мне и, заглянув в бумажку, уточнила: – Лариса Алентова. – Да. – Вы проходите, куратор ждет вас. – Она указала на дверь в боковой стене. Медлить было глупо. Я, неловко постучав, вошла. Куратор стоял ко мне спиной возле книжного шкафа. Элегантный темно-серый костюм, распущенные черные волосы до середины спины. Только увидев их, поняла, что ожидала увидеть серебристые. Хотя логично, конечно: мы разные, они разные. Одной рукой он прижимал к себе несколько книг, другой передвигал книги на полке. Наконец, видимо, нашел, что искал, с усилием вытянул из дальнего ряда какую-то книжку, поставил обратно те, что держал в руке, закрыл шкаф и оглянулся. Заметил меня. Какую-то секунду пристально вглядывался в лицо, затем тепло улыбнулся и произнес: – Доброе утро, Лариса. Простите, что заставил вас ждать. Пожалуйста, проходите, присаживайтесь. – Он сделал широкий приглашающий жест. Я послушно пошла к его рабочему столу, намереваясь присесть на один из стоящих возле него стульев. – Нет, что вы, не сюда. – Подойдя, он чуть развернул меня в сторону стоящих у стены кресел по сторонам от небольшого круглого столика. – Устраивайтесь, я сейчас. Он вышел в приемную. – Держи. Я же говорил, что где-то она у меня была, – донесся до меня его голос. – Спасибо, – в голосе девушки звучала искренняя благодарность. – А то в нашей библиотеке ее нет, а в городскую мне до выходных не попасть. – Не за что. У нас есть горячий чай? – Да, конечно, я только что кипятила, я сейчас, – послышался звук отодвигаемого стула. Куратор вернулся в кабинет. Подошел, сел в кресло напротив. – Ну, давайте знакомиться, Лариса. Меня зовут Анхенаридит Кортоэзиасэри ир го тэ Ставэ. Последние шестьдесят восемь лет я занимаю должность куратора медицинского факультета университета. Хорошо быть вампиром. У меня вот дедушка в шестьдесят восемь лет от старости умер. А этот только на последнем месте работы столько оттрубил. И еще столько же оттрубит, ежели не надоест. – Сейчас Инга принесет чай, и, я надеюсь, вам все же удастся согреться. Как вы сумели так замерзнуть – не посмотрели в окно перед выходом? – Оказалась не готова к увиденному, – пробормотала, опуская голову. Ну не рассказывать же ему о проблемах отсутствия присутствия у меня зимнего пальто нужного размера. Не за этим же он меня с лекции выдернул. И как он вообще узнал, что я насквозь замерзла? Вроде не дрожу. Вошла Инга с подносом. Переставила с него на столик фарфоровый чайник, сахарницу, вазочку, полную конфет, и только одну чашку. – Позвольте мне поухаживать. – Он галантно наполнил чашку чаем и подвинул ко мне. – Сахар кладите сами, могу не угадать. Инга вышла, плотно прикрыв за собой дверь. Я насыпа́ла себе сахар изящной маленькой ложечкой и понимала, что пальцы все еще плохо меня слушаются. Он просто сидел, смотрел, всем своим видом выражая, что абсолютно никуда не торопит и никуда не торопится. Интересно, зачем он меня все-таки позвал? – А вы не составите мне компанию? – поинтересовалась, делая первый глоток. Он что, вот так и будет пялиться, как я пью? – Если вы угостите – с удовольствием. Непонимающе подняла на него взор и, только уловив лукавый блеск его глаз, поняла, что угоститься он собрался не чаем. Поперхнулась. Он рассмеялся. – Пейте, Лариса, пейте. Я просто шучу. А чай я и в самом деле не пью, уж извините. Улыбка у него была очень приятной. Открытой такой, располагающей, искренней. Глаза его были цвета спелых каштанов в лучах осеннего солнца, а нечеловеческие узкие щели зрачков казались провалами Бездны, разделяющей землю на мир людей и мир вампиров. Я пила чай, обхватив чашку обеими ладонями, чувствуя, что понемногу отогреваюсь. И не только телом. Под ласковым взглядом куратора все тревоги отступали. Казалось немыслимым, что меня сюда позвали, чтобы ругать, проклинать и выкидывать из университета. Умом я понимала, что все дело в том, что он вампир, а с вампирами всегда так, просто хочется быть рядом, и как можно ближе. Мы чувствовали их всей кровью, всей кожей, что ли. И узнавали не по приметам. Они были не выше и не ниже, не тоньше и не толще обычного человека. У них не было ни острых ушей, ни длинных когтей, ни выпирающих изо рта зубов. Ну, глаза. Но часто ли мы смотрим в глаза соседей? Да собери десяток вампироманов-первокурсников, добавь к ним любого вампира да напиши групповой портрет. И никто не угадает, кто на том портрете вампир. А вот завяжи любому человеку глаза, да заведи в темную комнату, полную народа, да спроси: есть ли среди присутствующих вампиры? И ни один не ошибется, и не только ответит, есть ли и сколько, но еще и пальцем покажет, в каком конкретно месте стоят. Их аура была настолько сильна, что казалась ощутимой, мы вязли в их обаянии, как мухи в янтаре. И потому неудивительно, что чем дольше я пила чай в его обществе, тем больше проникалась к нему симпатией, тем более красивым, неотразимым даже он мне казался. Но пауза затягивалась. И я не выдержала: – Простите, светлейший Ананхе… ре… – я безнадежно запуталась в его имени и вынуждена была отступить, – простите. – Анхенаридит. Можно просто Анхен, чтоб вам было проще. – Анхен? – что-то очень знакомое. Где я могла слышать столь экзотическое имя? Ну конечно! Все благолепие с души как сквозняком выдуло. – А это не ваш дружок Серебряные Кудри по университету пару недель назад шлялся? – Мой. Его зовут Лоурэфэл, – все та же фирменная вампирская невозмутимость. Вот разве что глаза стали чуть глубже. – Папа с мамой его пусть зовут Лоурэфэлом! – Меня уже несло, но остановиться я была не в силах. Значит, вот почему я здесь. По просьбе Великого и Мудрейшего, который никак не хочет оставить меня в покое. А я-то поверила, что все кончилось! – Так это ему я обязана нашей встречей?! – В этом вы правы, Лариса. Постарайтесь успокоиться. Кажется, я не сделал ничего, что могло бы оскорбить вас или обидеть. Я насупилась, вынужденно признавая его правоту. Дождавшись видимости спокойствия, он продолжил: – Я действительно впервые услышал про вас от Лоу. Девушка, мечтающая убить вампира, – это весьма экзотично. Признаюсь, я не обратил на эту историю должного внимания. Но на днях я вновь услышал ее от профессора Ольховникова. И вот здесь мне стало уже не смешно. Объяснить почему? – Не утруждайтесь. Светлейший профессор объяснил мне все достаточно популярно. Просто скажите, могу ли я вернуться на лекцию, или вашей милостью меня уже исключили из университета? И спасибо за чай. – Я демонстративно отставила недопитую чашку. – Я не занимаюсь дисциплинарными вопросами, никого не принимаю и никого не исключаю – это не в моей компетенции. Что до профессора Ольховникова, то он искренне считает, что свой долг перед Прародиной выполнил, хорошенько припугнув вас по горячим следам. Так что, если не станете более делать глупостей, спокойно получите выбранную профессию. – Если это все, что вы хотели мне сказать, светлейший, могу я вернуться на лекцию? – Нет, Лариса, не все. И если вам так важна эта лекция, я вам лично перескажу ее чуть позже. Уверяю вас, я прекрасно разбираюсь в материале. – Боюсь, мне не достанет средств расплатиться со столь великим и уважаемым репетитором. – Я рад, что вы успокоились настолько, что можете шутить. Пейте чай. Я не собираюсь вас воспитывать или наказывать. Я просто хочу немного с вами поговорить. Вас же не затруднит ответить искренне на несколько моих вопросов? – «Эти святые стены» сильно не предрасположены к искренности. – Хорошо, что вы сумели это понять. Но мои стены не святые, самые обычные. А «этим» я ничего не расскажу. Я вам обещаю. Так мы договорились? – Да. Если потом вы ответите на мои. – Я отвечу на любые ваши вопросы, Лариса. Тем более что мне интересно будет услышать сами вопросы. Итак, только честно: мое общество вам неприятно? – Временами. – Объясните. Задумалась, пытаясь сформулировать. Он же хочет честно. – Мне приятно, когда вы молчите. Тогда я вас ощущаю… вампиром. Не знаю, как сказать лучше. Но от вас словно исходят волны… вы сами знаете… тепла, умиротворения. Но вот когда вы начинаете говорить, вернее нет, когда вы смотрите таким глубоким, мерцающим взглядом – это неприятно, и это особое ощущение от вас, как от вампира, исчезает. – С Лоурэлом было так же? Во время первой встречи, когда вас еще не связывали личные отношения. – Нас с ним не связывают ЛИЧНЫЕ отношения! – Я некорректно выразился, межличностные. – Да, с ним было так же. Вам от этого легче? – Я боюсь, что вам от этого не легче. А мне – пока – просто любопытно. Вопрос следующий: на Горе вы отказались сдать кровь – это было обдуманно или импульсивно? – Импульсивно. Я разозлилась на тетку. Но сегодня я бы отказалась обдуманно. – Когда-нибудь, быть может в детстве, вы мечтали о любви с вампиром? – Мне хватало того, что об этом мечтала Лизка. Мне казалось все это смешным и нелепым. – Ваша подруга не показалась мне ни смешной, ни нелепой. Ах да, он же был там, как я могла забыть! Он затрахал ее до смерти, высасывая кровь! – А какой она показалась тебе, тварь, вкусной?! – Я вскочила, судорожно схватив чашку и шваркнув ее об край стола. Она брызнула во все стороны осколками и чаем. А я уже летела к нему с перекошенным от ненависти лицом, протягивая вперед руки – не то вцепиться в горло, не то выцарапать эти омерзительные мерцающие глаза. Он, казалось, даже не шевельнулся. Но уже через секунду я сидела боком на его коленях. Одной рукой он крепко прижимал меня к себе за предплечье, другой удерживал мои сведенные вместе руки за запястья. Сжимая их сильно, до боли. – Пусти! – Слезы бессильной ярости текли по моим щекам. – Пусти. Мне больно. – Больно, – спокойно согласился он. – И будет больно еще некоторое время. Пока вы, Лариса, не осознаете, что сдерживать свои эмоции крайне необходимо в любой ситуации. Или мы уже на ты? Я, в общем, не возражаю. Знакомство у нас весьма неформальным вышло. – Отпустите меня. Вы ломаете мне руки, – чувствовать себя настолько беспомощной было страшно. Он вампир, он сильнее несоизмеримо, да и авторитета у него столько, что убьет меня сейчас или просто покалечит – и в глазах всего мира будет абсолютно прав. Зачем же я, дескать, на него так, с кулаками набросилась, нехорошим словом обозвала. Что, убил близкого мне человека? Да что такое ее смерть по сравнению с непочтительностью. – Обещай, что больше не станешь делать резких движений. – Я обещаю… – И больше никаких попыток оскорбить меня или физически уничтожить. – А это возможно? – не смогла сдержать любопытства. – Нет, это невозможно. Поэтому я и говорю: попыток. Итак? – Я больше не буду, – что еще оставалось, больно было так, что едва сдерживалась, чтоб не вскрикнуть. – Ты мне обещаешь? – Да, да, я обещаю, пожалуйста. – Я почти уже плакала. Руки он отпустил. Морщась, потерла запястья. Вроде не сломал, но синяки еще неделю сходить будут. И хорошо, если только одну. Попыталась встать и поняла, что второй рукой он меня по-прежнему крепко держит. – Я же сказала, – затравленно повернула голову, чтобы взглянуть в его лицо. – Молодец, – улыбнулся он, – хорошо, когда разум торжествует. А теперь поцелуй меня. Мне будет приятно. Его безумные (иначе и не скажешь) глаза мерцали близко-близко. Одна его рука обхватила меня за талию, заставляя развернуться к нему всем корпусом, другая впилась в основания волос, не позволяя отстраниться. Его губы медленно приблизились. Я дернулась подстреленной птицей, в ужасе от происходящего. Поцелуй с ним был для меня в тот миг равносилен смерти. Потому что и был дорогой к смерти. Его губы замерли в миллиметре от моих. Скользнули вдоль щеки к уху. – Ты настолько боишься целоваться? – прошептал едва слышно. Едва касаясь, обвел языком мочку уха, скользнул вниз вдоль шеи, легко поцеловал в основание плеча. Я дрожала. – Так поцеловать? – вновь шепнул он мне прямо в ухо. – Или укусить? – Пожалуйста, пожалуйста, – умоляла я, уже не веря, что он услышит. – Пожалуйста что? – выдохнул он мне в губы. – Пожалуйста, отпустите. Он отпустил. Причем так резко, что я едва не упала, ведь все это время я пыталась от него отстраниться. Соскочила с его колен и опрометью бросилась к выходу. На бегу едва не запнулась о собственную сумку. Подхватила ее, рванула к двери и даже успела ее немного приоткрыть. А потом его сильная ладонь заставила дверь закрыться. Более того, он достал из кармана ключ и несколько раз провернул его в замке. – Не так быстро, Лариса. Я обреченно обернулась, подпирая спиной дверь и прижимая к груди сумку. – Давай присядем, и я тебе кое-что объясню. Я помотала головой. Спасибо, насиделась. Милейшие люди вампиры. Одна беда, что нелюди. – Обещаю, больше никаких смелых экспериментов. – Так это был «смелый эксперимент»?! – Прости, что так напугал. Но я должен был убедиться наверняка. – Убедиться в чем? – Присядь, пожалуйста. Присела. Вот прям где стояла, там и присела, съехав спиной вниз по запертой двери. Он пожал плечами и тоже уселся на пол, в двух шагах от меня, сложив сцепленные в замок руки на торчащей кверху коленке. – Костюмчик не попортите? – не удержалась я. – На покупку внеочередного костюма я зарабатываю. Послушай меня сейчас внимательно, ладно? Я позвал тебя не ради праздного любопытства и не оттого, что мне не с кем целоваться. Ты серьезно больна, Лариса. Если я думала, что он меня уже ничем не удивит, то глубоко заблуждалась. – Уверяю вас, куратор, я чувствую себя прекрасно, если только не простудилась сегодня на морозе. Особенно когда вы не ломаете мне руки и не лезете целоваться. – Ты замерзла, но насколько я могу чувствовать, пока не простудилась. Проблема в другом. – Да? И чем же, по-вашему, я больна? – Это редкое генетическое заболевание, совершенно не изученное в человеческой медицине, поскольку предыдущий подобный случай был зафиксирован более двухсот лет назад. Да и тогда он был единичен. Вампиры, впрочем, проблемой занимались. Даже дали этой болезни достаточно сложное наименование, которое я сейчас даже произносить не стану. Потому что ни к чему, да и не помню, если честно. А вот путей решения этой проблемы, увы, найдено не было. Догадаешься, о чем идет речь? – Я не вампир, на что мне ваши заморочки. – Они не наши, Лариса, они всерьез угрожают твоему благополучию. Выражаясь простым языком, это называется невосприимчивость. Патологическая невосприимчивость голоса крови. Тебе знаком этот термин? – Голос крови? Да, папа мне объяснял. Он сказал, что у меня он ослаблен. – У тебя он отсутствует. Вообще. Более того, любая моя попытка воздействовать на тебя путем активизации нашей кровной связи вызывает сильнейшую реакцию отторжения. Воздействовать путем активизации – вот это как, интересно? То есть они на нас воздействуют, заставляя себя желать? Желать вновь стать их пищей? В самом деле зомбируют, я тогда сгоряча ляпнула, а это и вправду так? Я в ужасе сглотнула. То-то глаза у них временами мерцают так неприятно… И тот, на Горе, тоже все хотел, чтобы я взглянула ему в глаза… То есть это вот такая у нас свобода?… Но он сказал, что на меня он воздействовать не может. – И поэтому я никогда не смогу захотеть, чтобы вы сожрали меня, как мою подругу? Только вампир мог додуматься назвать это болезнью. Для людей это благо, хотя вряд ли вы сможете это понять! – Я могу понять очень многие вещи. Например, то, что это действительно может быть благом. Для группы людей. Для сообщества людей. Для всех людей в мире. Ты не услышала главного: ты такая одна. Единственная за двести лет. И люди тебе этого не простят. – Люди? – посмотрела на него скептически. Да что он мне голову морочит? – Скажите уж честно – вампиры. – Люди, Лариса, люди. Я с тобой сейчас предельно честен. Вампирам ты не помеха. Скорее забавная аномалия, уж прости за прямоту. А вот люди могут тебя возненавидеть, если ты дашь им повод. Свободные и разумные люди – это, в основе своей, дикая стая, которая не выносит тех, кто думает и чувствует иначе. Я прекрасно осознаю, что ты не сможешь нас полюбить. И чувствовать в нашем присутствии то, что чувствует все остальное человечество. И поверь, и я, и все мои соплеменники без твоей любви прекрасно обойдемся. А вот люди очень жестоко тебе отомстят, если ты станешь открыто выражать непочтение к их кумирам. Любой нормальный человек чувствует практически религиозный трепет даже при слове «вампир». Поэтому я очень тебя прошу ради себя самой, будь аккуратней в выражении собственных эмоций. Понятно. Начали за здравие, а кончили моралью. Не смей обижать святых вампиров. Да не пошел бы он… – Если это все, разрешите мне уйти. – Мне казалось, ты хотела меня о чем-то спросить. – Уже нет, ваши «смелые эксперименты» ответили не только на ваши вопросы, но и на мои. – Как знаешь. Надумаешь – обращайся. Для тебя у меня всегда найдется время. Он поднялся, давая понять, что разговор закончен. И протянул мне руку, помогая встать. Руку я приняла. Безумным голодным вампиром он мне больше не казался. Вот только… – Не понимаю, в чем ваш интерес? Моя, как вы выразились, болезнь, вампирам ничем не угрожает, соседей по парте я не заражу. Что вам до меня? – Ну, во-первых, ты единственная девушка за всю мою жизнь, которая отказалась от моего поцелуя, – улыбнулся он. – А если серьезно – я все-таки врач, ученый, мне интересна эта проблема с точки зрения науки. И ты все же учишься на моем факультете. Я чувствую за тебя ответственность, хотя формально студенты не в моей юрисдикции… Я помню, что случилось с парнем, что имел то же генетическое отклонение двести лет назад. И не хочу, чтобы ты повторила его судьбу. Он достал из кармана ключ и отпер дверь. – Если возникнут проблемы – приходи, я всегда постараюсь тебе помочь. И еще раз прости, что напугал. До конца дня я была крайне тиха и задумчива. На коллоквиуме по биологии умудрилась отличиться редкостной тупостью и несообразительностью, оставив у преподавателя устойчивое ощущение, что я не только не готовилась ни секунды, но и в принципе едва ли обучаема. Это было бы, наверное, даже обидно, ведь в биологии я всегда разбиралась неплохо, не будь я мыслями все еще в том кабинете. Куратор произвел на меня весьма неоднозначное впечатление. Вежливый, рассудительный, внимательный, и при этом – неумолимо жестокий, не задумываясь причиняющий боль, что моральную, что физическую, будь то для чистоты эксперимента или в воспитательный целях. О его причастности к смерти Лизы вообще старалась не думать. Он вампир. А вампиры – они другие. Как сказала Лизка, высшая форма любви для них – смерть. Мне не понять. Если верить светлейшему куратору – не понять никогда. Или не полюбить? Или выкинуть все это из головы и попытаться сосредоточиться на биологии? Домой пришла поздно вечером, до закрытия просидев в анатомичке. Руки честно перебирали кости черепа, но названия их в голове не всплывали. Ну вот и откуда в черепе столько костей? Я всю жизнь искренне думала, что весь череп – это одна сплошная кость, ну ладно, две – еще нижняя челюсть. А тут сижу и перебираю, как пасьянс, эти маловразумительные пластинки, силясь вспомнить их столь же маловразумительные названия. Злюсь на себя, нервно листая атлас, в тщетной попытке найти соответствия, но вместо всех черепов на свете перед глазами все равно стоит его лицо – слишком близко от моего, его губы, скользящие по щеке, все слышится его шепот: «Поцеловать или укусить?» И что, вот что, он думает, я должна была выбрать? Что отвечали ему «обычные» девушки, которых он сажал себе на колени? Которые «никогда не отказывали»? Неужели умоляли его укусить? Или просили поцеловать, а он все равно кусал, и они умирали, лишенные крови, а он вытирал платочком губы и возвращался к работе? Я понимала, что боюсь его. Даже если он не может заставить меня захотеть, что помешает ему просто взять? Его врожденная вежливость и хорошее воспитание? Чернеющие на запястьях гематомы оптимизму никак не способствовали. Придя домой, первым делом натянула старый разношенный свитер с рукавами, закрывающими половину ладони. Спасало это ровно до ужина, потому что потом мама потребовала рукава засучить, потому как «в таком виде за стол не садятся». Я попробовала упереться, она не сдавалась, сердилась «не в силах понять мое ослиное упрямство», а в конце просто дернула меня за рукав. И застыла, глядя на отпечаток кураторского пальца. – Лара, это что? Я молчала. Она потянулась за второй рукой. Та выглядела чуть лучше, но следы насилия явственно виднелись и на ней. – Лара, не молчи, пожалуйста, откуда это? Тебя кто-то обидел? Серьезно обидел? Может, нужно вызвать врача, а потом Силы Правопорядка? – Мама, ну успокойся, ну какие Силы Правопорядка, что ты выдумала! Ничего не случилось, никто меня не обидел. И уж тем более так, как ты подумала. – А как я могла подумать? Такие синячищи! Тебя держали за руки, ты вырывалась. Скажешь нет? – Не скажу. Держали. Вырывалась. И это все. Кости не сломаны, гематомы сойдут. – Все? Лара, ты ничего не хочешь мне рассказать? – Нет. Не хочу. Я уже даже ужина хочу все меньше. И если ты немедленно от меня не отстанешь, так и вовсе его расхочу. – Лариса, а тебе не кажется, что ты не настолько взрослая, как ты вебе возомнила? И просто не в состоянии пока решать все возникающие проблемы самостоятельно! – Я смотрю, количество желающих решать мои проблемы растет в геометрической прогрессии. Спасибо за ужин. Я выскочила из-за стола и ушла к себе, громко хлопнув дверью. Моя жизнь. Мои руки. И воспоминания – тоже – только мои! Глава 3. Анхен А снег растаял. Полежал еще пару дней – и совсем исчез. Выглянуло солнце, стало тепло, словно вернулся сентябрь. Птицы, одурев от радости, вопили под окном с самого утра. Воскресенье радовало возможностью полной свободы. А на что нужна студенту полная свобода? Правильно, чтоб провести день в библиотеке. И узнать хотя бы, какого цвета некоторые книги из безразмерного списка рекомендованной к прочтению литературы. А избранные могут даже попытаться прочесть и законспектировать. Вот любопытно, а преподаватели вообще догадываются, что, даже забудь мы про сон, еду и посещение универа и посвяти чтению каждую секунду своей жизни, за семестр нам все равно не успеть? Даже овладев техникой скорочтения, скорозаписывания и навекизапоминания. Осознавая, насколько все прискорбно, из дома вышла пораньше. И затормозила перед огромной лужей, заполонившей весь тротуар, от края до края. С газона в лужу стекала жирная грязь, делая водное препятствие еще более аппетитным. Лужа, понятно, возникла здесь не впервые. И путь через нее жителям подъезда был известен. Надо было с разбегу заскочить на стоящую вдоль тротуара скамейку и, пройдя по ней, спрыгнуть с той стороны. Вот только сейчас на скамейке сидел парень. Понятно, не на сиденье. Оно было в смерть затоптано грязными ножищами. Но вот на спинке он устроился весьма комфортно, а его широко расставленные ноги в вытертых джинсах и разношенных кроссовках безнадежно мешали мне пройти. Парень был незнакомый, в бесформенной, линялого цвета куртке и обтягивающей вязаной шапочке. Подобные шапки я не любила и была вполне согласна с их бытующими в народе весьма неблагозвучными прозвищами. Но пройти он мне по-любому мешал. – Прости, ты не мог бы, – начала было я, и тут он обернулся. И я подавилась словами. Потому как не было на скамейке никакого парня. Передо мной восседал светлейший Анхе… реде… тьфу ты, Анхен ир го тэ Ставэ, Высочайший Куратор всего медицинского факультета. И превесело смеялся, довольный произведенным эффектом. – Доброе утро, Лариса. – Он поднялся на ноги и легко преодолел разделяющую нас пару метров. Даже не спрыгнул – слетел. – Здрасте… – Я затравленно попятилась. – Так не рада меня видеть? – Черные брови взлетели домиком, слишком наигранно, чтобы всерьез. – Синяки от нашей первой встречи еще не сошли, чтоб я жаждала заполучить новые! – Ну-у, – не, не чувствовал он себя виноватым, – ты просто держи себя в руках, и мне не придется делать этого за тебя. – Очень рада, что вам так весело. Я собиралась в библиотеку. Вы не позволите мне пройти? – В библиотеку? – Он глянул весьма скептически. – Ларис, скажи мне честно, ты в окно хоть изредка смотришь? – Изредка. К сожалению. Взглянула б сейчас – осталась бы дома. – Не дерзи. Во-первых, ты меня и с двух шагов не признала, не то что из окна. А во-вторых, ты правда веришь, что тебя бы это спасло? Просто по возможности хотелось бы отложить знакомство с родителями. – З-зачем с родителями? – Взглянуть, у кого ж такое чудо выросло. Ты посмотри вокруг: тепло, солнышко, птички поют. А ты собралась весь день в стылом подвале провести. Нет, библиотека отменяется, мы с тобой гулять идем. – Куда? – Я сделала еще пару маленьких шажков назад. – В парк. Городской. Общественный. – Его, похоже, мои маневры забавляли. – Я имею право отказаться? – постаралась взять себя в руки. Да что ж я его так боюсь? Ну, вампир. Не съест же он меня теперь. Если б вампиры убивали каждого встречного, людей на земле бы уже не осталось, разве нет? – Право имеешь. Возможности крайне ограничены. – Пожалуйста, ну что вам от меня надо? Я не хочу вас видеть, не хочу вас знать, хочу вообще забыть, что в этом мире существуют вампиры. Вы мне сами сказали, что прекрасно проживете без моей любви всем вашим дружным вампирским коллективом. – Этот мир создан вампирами, Лариса, и забывать об этом крайне опасно. А я просто хочу с тобой поговорить. Неужели так трудно пройти со мной под ручку по центральной аллее парка? Крайне людной в это время суток. – Мы уже говорили. – Я по-прежнему потихоньку пятилась, он, столь же мелкими шажками, наступал. – Я говорил. А ты попросту сбежала. Предварительно попытавшись устроить драку. А еще утверждала, что у тебя есть вопросы. А потом передумала их задавать. Это неправильно, Лара, нельзя убегать от проблемы, надо ее решать. Вот я уже и Лара. А как все вежливо начиналось: «Проходите, садитесь…» А дальше что – он объявит меня своей собственностью и уволочет в заоблачную даль? – У меня нет проблемы, куратор. Я не знаю, что за проблемы у вас, что вы преследуете меня, и, поверьте, не хочу о них знать. Я решительно развернулась, чтобы уйти обратно в дом. Но тут подъездная дверь резко распахнулась, и на пороге возникла моя мама, в расстегнутой куртке, спешно наброшенной поверх домашнего платья. – Что здесь происходит?! – грозно ринулась она в бой. – Вы почему не даете прохода моей дочери?! Лариса, это он? Это он тебе все руки изуродовал? Я сейчас же вызываю Силы Правопорядка! Юркнув за мамину спину, я взглянула на него из-за ее плеча. И надежда на спасение разбилась о насмешливый взгляд его нечеловеческих глаз. – А вы Ларисина мама, да? – произнес он совершенно дурацким голосом, дождавшись паузы в ее монологе. – А меня Антон зовут. Мы с Ларисой в универе познакомились, ну, мы же оба с медицинского… И Лариса обещала со мной сегодня в парк пойти, а теперь отказывается. Я специально через весь город к ней ехал, вот жду ее с утра, а она… Хоть вы ей скажите, что так нельзя, она обещала… Он что, правда думает, что его можно принять за наивного студента? Да его вампирские очи сияют так, что среди ночи день бы сделали! И он что, полагает, что она этого в упор не разглядит? – Так вы ее мальчик? – изумилась мама уже совсем другим голосом. – Ларочка же нам совсем ничего не рассказывает. А я в окошко увидела, испугалась, думала – незнакомый кто, да плохое чего замыслил. А в парк идите, конечно, погода-то какая. Лариса, иди-иди, не спорь, не обижай мальчика. Никуда не денется твоя библиотека. И так все время одна да одна. Как Лизочка-то от нас уехала… – Мама, перестань! – Пойдем, Лариса, не расстраивай маму. Вот сумку ей отдай, и пойдем, зачем тебе с собой тетрадки таскать. – Да-да, Ларочка, давай твою сумку, я в дом-то отнесу, и правда, не нужна она тебе. – Мама вцепилась с сумку, как клещ, и не успокоилась, пока ее не заполучила. Да что ж он делает с ней, этот «милый мальчик Антон»?! – Хорошо! Ладно! Я иду! Все довольны? – Конечно, Ларочка, – проговорил он елейным голоском, даже не маскируя насмешки, – вот давно бы так. Приобнял и повел прочь от родного дома под полным одобрения маминым взглядом. Доведя до лужи, резко обхватил меня ладонями за талию и взлетел. Невысоко, наши подошвы едва не задевали воду, мы словно скользили по ней. Издалека и не понять, что мы летим, но мама-то стояла здесь, рядом, и все прекрасно видела, и должна была понимать, что мальчику Антону такое не по силам. Но, судя по ее спокойной улыбке, не понимала. – И что теперь, прикажете величать вас Антоном? – не выдержала я, когда мы отошли на достаточное расстояние. – Зачем? – искренне удивился он. – Анхен звучит куда благозвучней. А вот обращаться лучше на ты, у нас все-таки очень неофициальная встреча. – Тогда, может, и руку свою уберете. – Я попыталась сбросить ее, нагло устроившуюся у меня на талии, едва мы перелетели лужу. – Может, – легко согласился он. И ничего не изменилось. Я рванулась. Он не стал удерживать. Просто молча смотрел, как я пытаюсь сохранить равновесие. – Зачем. Вы. Надо мной. Издеваетесь, – то, что начиналось как вопрос, закончилось как утверждение. Но я была уже достаточно зла на него и полна решимости не сходить с места, пока он мне не объяснит. – Я? – опять искреннее удивление. – Но я не издеваюсь. Я просто пригласил тебя на прогулку. И изо всех сил пытаюсь быть вежливым, несмотря на твое невообразимое поведение. Вот почему тебе все время надо мне противоречить? Почему нельзя просто сделать так, как я прошу? Ты ни одну мою фразу не нашла для себя достаточно приемлемой, чтобы просто сказать «да». Это что, так немыслимо трудно? – А вашей мудрости не пришло в голову, что я просто не хочу никуда с вами идти? И не обязана говорить «да»? Что мне само ваше общество НЕ приятно? Какое-то время он просто смотрел на меня, и я поняла, что да, не приходило. Он даже не задумывался, что я могу не захотеть: его видеть, слышать, разговаривать с ним, куда-то идти. Он вампир, и потому всегда и всем желанен. В любом качестве, да хоть в каком качестве, лишь бы заметил. – Что, когда в уютном кабинете вы рассуждали о моей неизлечимой генетической болезни, вы как-то не примерили ее результаты на себя? Не подумали, что вот конкретно вы не вызываете у меня ни любви, ни приязни, ни желания исполнять ваши прихоти? И как вы собираетесь мне помочь? Заставляя силой или шантажом беспрекословно себе подчиняться? И что, бездна вас забери, вы сделали с мамой? Вот просто влезли ей в голову и заставили увидеть мир таким, как вы рассказали? Это же отвратительно, омерзительно, грязно! Подло, наконец. – А как еще, по-твоему, я должен был заставить ее сделать то, что мне нужно? И запомнить то, что я хочу? Вот в твою голову я влезть не могу, и что хорошего? Мы стоим и препираемся, даже не дойдя до автобусной остановки, а могли бы уже гулять по парку, наслаждаясь прекрасным солнечным днем. – Но почему мы должны гулять по парку, если этого хочет только один из нас? Почему вы считаете своим правом заставлять маму что-то думать или делать? Это должно быть только ее решение, даже если оно неугодно вам! – Видимо, потому, что, как любой вампир из благородной семьи, я воспитан в твердом убеждении, что в мире не должно существовать решений, не угодных лично мне. – А бывают вампиры из неблагородной семьи? – не удержалась я. И по дрогнувшим уголкам его губ поняла, что попалась, что он сказал это специально, чтоб поймать на проявлении любопытства. – Вампиры бывают всякие. Давай заключим перемирие, Лариса. Ты перестаешь злобно шипеть на каждое мое слово, а я расскажу тебе о вампирах все, о чем тебе придет в голову меня спросить. Даже то, о чем в книжках не пишут. – Он подмигнул мне, но тут же вновь стал серьезным. – Соглашайся, Лариса, вот просто так, ни за чем. Позволь себе хоть один день быть свободной. От себя самой, своих убеждений, представлений, памяти. Позволь себе просто быть. – Все это красиво звучит, куратор. Но вы сами-то на такое способны? – Ты мне, наверное, опять не поверишь или попросту не услышишь. Но правда в том, что ты – мой единственный шанс это узнать. Я посмотрела на него, на синее-синее небо, на по-весеннему яркое солнышко. И согласилась. – В парк? – спросила я его, как могла бы спросить Петьку, когда он предлагал мне сбежать с уроков. – В парк, – с видимым облегчением согласился он, и улыбнулся, и протянул мне руку. Так, держась за руки, мы вышли наконец к автобусной остановке и влезли в автобус, почти пустой по случаю воскресенья. И устроились на задней площадке, смотреть, как убегает из-под колес дорога. Он встал за моей спиной, ухватившись за поручень справа и слева от меня, оказавшись слишком близко, так, что на ухабах и поворотах нас прижимало друг к другу, но я не возражала, позволила себе не возражать. «Пусть, – думала я, – пусть. И можно представить, что я еду гулять в парк с хорошим мальчиком Антоном. Даже если на самом деле он Анхен и вряд ли помнит те дни, когда он на самом деле был юным мальчиком, а не только хотел им казаться». Что делать, в восемнадцать лет каждой деве хочется, чтобы у нее был мальчик. Даже не всерьез, понарошку, на денек, но только бы был. * * * Парк был разбит почти в самом центре города, его массивные бронзовые ворота выходили на площадь возле здания Городской Управы. И потому неудивительно, что любой праздник, начинаясь на этой площади, плавно перетекал на длинные извилистые аллеи и многочисленные живописные лужайки. Я бывала в этом парке множество раз, и в шумные праздники, и в обычные выходные. В детстве родители возили меня сюда кататься на аттракционах, а в старших классах школы нам случалось прогуливать здесь уроки. Этот парк я действительно любила, и может, не так уж плохо, что он заставил меня сюда выбраться. В последнее время, с головой уйдя в учебу, я нигде, кроме универа, не бывала, совсем не гуляла и ни с кем не встречалась. Школьные приятели рассеялись кто куда, обживаясь в новых местах и коллективах, моя лучшая подруга, с которой, мне казалось, век не расстанемся, навеки ушла на ту сторону Бездны, а в универе я не приживалась. Нет, я им не мешала, меня не сторонились, но и интересна я никому из них не была. В компанию меня не звали, и домой я обычно ездила в одиночестве. Мы миновали массивные ворота и словно оставили город за спиной. Вековые дубы шелестели над нами последними засохшими листьями, центральная аллея, прямая и ровная, уходила, казалось, за горизонт. А солнце висело прямо над ней, отражаясь в многочисленных лужах, слепя глаза, заставляя забыть, что это осень, последний бал накануне долгой холодной зимы. – Знаешь, бывают такие дни, – произнес Анхен, вновь ласково обнимая меня за талию и уже не встречая сопротивления, – они иллюзия, они обман, им не надо верить. Думать, что они что-то там знаменуют собой или к чему-то обязывают. В них можно просто войти и наслаждаться мгновением. Здесь и сейчас. И не важно, что было вчера и что будет завтра. – Завтра тебе надоест быть мальчиком Антоном в дурацкой шапке, а я так и не пойму, зачем тебе все это было нужно. – Завтра я и не смогу быть мальчиком Антоном, потому что мальчика Антона не существует. Но сегодня я могу угостить тебя сахарной ватой. Соглашайся, это не слишком дорогой подарок, и ты можешь себе позволить его принять. Лоток с ватой стоял у нас прямо на пути, и я почти соблазнилась, глядя на мальчишку, с аппетитом отхватывающего зубами огромные куски от пушистого розового кокона на палочке. Но потом вспомнила, что доесть этот шедевр кулинарной мысли до конца мне ни разу не удавалось, зато перепачкаться липким тающим сахаром получалось регулярно. Липкие руки, липкие губы… – Я не слишком люблю сахарную вату. – Конечно. А если я предложу тебе шарик с сердечком, ты скажешь, что это пошло? Шариками торговали у следующего по курсу лотка. – Чудовищно пошло. Идти рядом с тобой с таким шариком – это все равно что написать у себя на лбу: «Я верю в любовь с вампиром». Он посмеялся: – А ты не веришь в любовь с вампиром? – Я верю, что вон тот мальчик очень любит сахарную вату. Но сомневаюсь, что она отвечает ему взаимностью. – Видела б ты, как она тает у него на губах, – протянул он мечтательно, лукаво поблескивая глазами, – а еще я знаю детские стишки про бутерброд, мечтавший прыгнуть кому-то там в рот. – А ты уверен, что эти стихи были написаны лично бутербродом? Он чуть приобнял меня, посмеиваясь, коснувшись на секунду виском виска. – Идем. Я знаю, от чего ты не сможешь отказаться, – и, взяв меня за руку, потащил куда-то вбок от главной аллеи, по далеко не самой широкой тропинке. – Эй, уговор был про людные аллеи! – Уговора не было! Когда я предлагал тебе людные аллеи, ты отвергла мое предложение! Договор был заключен позднее на слово «парк». – Анхен! – Мне приятно, что ты наконец решилась назвать меня по имени. Тут он резко затормозил и обернулся, так, что я едва не врезалась в его широкую грудь. Он взял меня обеими руками за плечи, не давая отстраниться. – Ну перестань, – попросил он меня тихо и серьезно, – ты же прекрасно знаешь, что ничего я тебе не сделаю. Здесь просто короче. Не спорь со мной хотя бы изредка, ладно? Я кивнула и покорно пошла за ним, понимая, что его присутствие все-таки сводит меня с ума. Что бы он ни говорил про отсутствующий у меня голос крови. Мне было хорошо рядом с ним. Я могла с ним не соглашаться и даже спорить, но, пока он держал меня за руку, я не могла бояться его или ненавидеть, я ощущала к нему глубокую, почти родственную симпатию и опасалась лишь одного, что он отпустит мою руку и уйдет, оставив одну. Это все потому, что он вампир. Это их вампирское обаяние, вампирская магия. Но то, что я понимала это, никак не спасало меня от пучины симпатии, в которую я погружалась. – Вот уже и пришли. Ты давно последний раз каталась на велосипеде? Пункт проката появился в парке не слишком давно, и, хотя я и знала о нем, мне и в голову не пришло, что мы идем именно сюда. – Ты что, предлагаешь нам покататься на велосипедах? – Я даже не пыталась скрыть удивление. – Ну, следуя за тобой на велосипеде, мне точно не удастся насладиться твоей кровью, а ты ведь этого боишься? – Он опять надо мной смеялся. – Я боюсь, что моя длинная юбка, не предназначенная для велосипедных прогулок, попадет в цепь и будет безнадежно испорчена. – Это ты у меня так витиевато новую юбку в подарок вымогаешь? Я вспыхнула. – Ну, если других возражений нет – пойдем выбирать велосипеды. И я позволила ему усадить меня на велосипед и, проклиная неудобную одежду, поехала вслед за ним, петляя по тропинкам и дорожкам, объезжая бесконечные грязь и лужи. Нет, юбка в любом случае будет испорчена, даже если не вымажется в смазке – непременно соберет на себя все брызги этой вездесущей жижи. И вот что, если разобраться, на мне еще могло быть надето? Я собиралась в библиотеку. Согласно существующим правилам приличия, в общественных местах – на работе, учебе, в библиотеках и музеях, театрах и ресторанах – женщинам следовало появляться только в юбках. Причем нужной длины. Но на спорт и отдых это правило не распространялось. И потому смотрелась я сейчас в своей юбке на велосипеде столь же нелепо, как выглядела бы на лекции в тех обтягивающих брючках, в которых отплясывала на последнем Регинкином дне рождения. Но постепенно езда увлекла меня. Дорожки петляли – то влево, то вправо, то вверх, то вниз, и ветер свистит в ушах на спуске, и ноги все ощутимей болят на подъеме, и где мне взять вампирскую грацию, чтобы не свалиться, завязнув в грязи, в какую-нибудь лужу? Да еще бы не потерять его на всех этих поворотах, вон как мчится наш мальчик Антоша, словно крылья за спиной хлопают. Наконец, на высоком берегу Большого пруда, он остановился и слез с велосипеда, поджидая меня. Через пару секунд я притормозила рядом – раскрасневшаяся, уставшая, но довольная, и он не мог этого не заметить. – Ну вот, а говорила – библиотека. Пойдем присядем ненадолго, хоть дыхание выровняешь. Он повел меня к небольшому деревянному домику над прудом. Зимой им пользовались как раздевалкой любители-моржи, а сейчас он был пуст и заперт, и вокруг тоже не было ни души, словно мы единственные забрались сегодня в этот дальний уголок парка. Дверь домика выходила на широкий деревянный настил, от которого вниз, до самой воды, шли ступеньки. На солнце доски прогрелись и высохли, и было отчетливо видно, что за все последовавшие за заморозками дни на них не ступала нога человека. Мы прислонили велосипеды к стене и расположились на настиле, свесив ноги на ступеньки, глядя на поблескивающую на солнце поверхность пруда, на далекий противоположный берег, шумный и многолюдный. Там, почти у самой воды, расположились детские площадки, батуты и карусели, там стояли в рядок лотки с пирожками и мороженым, воздушными шарами и игрушками, дымили многочисленные закусочные, соблазняя гуляющую публику ароматами жареного мяса. На нашей стороне пруда не было ничего. Кроме этого домика, ковра засохших листьев под ногами да сплошной стены вековых деревьев. – Наверное, ты помнишь эти деревья еще саженцами, – проговорила, поддавшись настроению. – Здесь всегда был лес, – не согласился Анхен, – его просто облагородили, проложив дорожки да запрудив речушку, что протекала по дну оврага. А на той стороне – да, и саженцы, и торжественная закладка главной аллеи, и гордые речи, полные похвальбы и надежды. Меня приглашали на открытие. – Сколько тебе лет, Анхен? – Восемьсот шесть. – И кого вы сожрали на последнем юбилее? – не смогла удержаться, хоть и чувствовала, что сейчас все испорчу. – Это очень личные воспоминания, и я не уверен, что хочу ими делиться, – ответил он совершенно спокойно. – Хорошо, вопрос неправильный, допустим. Но ты можешь мне честно сказать: как часто ты убиваешь людей? Не тех, которыми тебя угостили, а сам, лично? – Одного-двух в год. Иногда никого, иногда и больше – зависит от конкретных людей и ситуаций. – И это считается нормальным? Ну, по вашим, вампирским, нормам. – Да, вполне. Кстати, и по вашим тоже, хоть это и не афишируется. Ваши правители здорово боятся перенаселения, ведь расширяться вам особо некуда. – Какая глупость, у нас есть множество незаселенных территорий. А у вас и того больше. Насколько я помню географию, непроходимые леса к востоку от вашего Города тянутся на тысячи километров. В случае перенаселения сможете и подвинуться. – Нет, какие наглые проворные человечки. Не успели обрести свободу, а уже жаждете заполонить собой всю землю, – засмеялся он. – Но правда в том, что никто не жаждет выделять средства на развитие и заселение новых земель в вашей счастливой стране. Вашему правительству удобней, чтоб в этом просто не возникало необходимости. Что же касается идеи заселения людьми части наших восточных территорий, с последующей придачей им статуса суверенного государства, то такой проект уже рассматривался Высшим Советом Вампиров и был одобрен, хотя и отложен на далекую перспективу. – А ты мне можешь объяснить: зачем вам это? Зачем вы возитесь с нами, помогая развивать науку и повышать уровень жизни? – Ну, во-первых, нам просто нравится создавать, смотреть, как из саженцев вырастают деревья, а из вчерашних полуразумных существ, едва владеющих речью, вырастают инженеры и биохимики. – А во-вторых? – потребовала я, увидев, что продолжать он не собирается. – А во-вторых тебе не понравится. – А ты обещал отвечать честно. – Но я не обещал рассказывать абсолютно все. – Неправда! Ты обещал ответить на все вопросы, которые мне придет в голову тебе задать. – Хорошо, сама напросилась. Причина в том, что ваша кровь вкуснее. Чем более разумной, полноценной жизнью живет человек, чем больше у него знаний, навыков, реализованных и нереализованных желаний, тем богаче и насыщенней вкус его крови. И потому, как бы ни были полны наши загоны и стойла, мы всегда будем приходить к вам и пить вашу кровь, порой забирая ее вместе с жизнью. А знания и навыки – это единственное, чем мы можем с вами за это расплатиться. К вашей и нашей выгоде. Такой ответ засчитывается? – Он больше похож на правду. – Он так же правдив, как и первый. Почему ты хочешь отказать нам в стремлении к красоте и гармонии? – Потому что в убийстве человека нет ни красоты, ни гармонии. – Это не убийство, дурочка, это воссоединение. Твоя кровь сливается с моей кровью, твоя душа навеки становится частичкой моей души, обретая мое бессмертие, а пустая телесная оболочка просто становится ненужной, вот и все. – Но я не хочу ни с кем сливаться. Не хочу быть частью чьего-то бессмертия! – Сейчас – возможно. Твое право. Всегда есть достаточно тех, кто хочет. Я вспомнила маму, ласково глядящую нам вслед. – Или думает, что хочет. Потому что кто-то заставил его так думать. – Или думает. Постарайся понять простую вещь: мы сильнее вас. Психологически, ментально. Наш разум подавляет ваш самим фактом своего нахождения рядом. Не потому, что мы прилагаем к этому усилия. Напротив, усилия приходится прилагать, чтобы не подавлять, чтобы услышать от любого человека, с которым я общаюсь, не мои мысли, а его собственные. Усилия приходится прилагать, чтобы ваше свободное и независимое государство действительно было таковым, чтобы ваши правители не бежали к нам за советом по самому ничтожному поводу, чтобы ваши медики действительно разрабатывали свои методики лечения, свои лекарства, методы диагностики, наконец, а не смотрели мне в рот, пытаясь угадать, какой ответ будет правильным. Вот как при таком отношении ты хочешь, чтобы мы не считали вас продолжением себя? Не считали возможным взять любого из вас в любой момент времени? Если вы сами ничего другого хотеть не в состоянии? Ведь, как я уже сказал, вы бесконечно вкуснее тех, кто принадлежит нам по праву. Так что мы еще сдерживаемся. Который век уже сдерживаемся и все ждем, что из вас все-таки получатся разумные люди. – Мне всегда казалось, что мы уже разумные люди. И если бы вы оставили нас совсем, то, возможно, нам бы и не понадобилась ваша помощь. – Ага, и сидели бы вы голые, ждали, когда молния с неба ударит, чтобы хоть костер развести да обогреться. Нам это зачем? Вы – хоть ты как изводись – наша пища. У вас свой интерес, у нас свой. По-моему, симбиоз получился весьма органичный. К немалой выгоде сторон. – А твой дружок говорил, что вы и без нас не голодаете, а мы так, на десерт. – На десерт, на обед, на перекус. Я подолгу живу в вашей стране и пью – и пил, и буду пить – вашу кровь у многих и часто, и все они живы и здоровы, и весьма довольны, что им так в жизни повезло: ощутить укус вампира, поделиться с ним своей кровью. – Да, здорово. А как же те один-два, которых ты все же убиваешь? – Так, как я уже говорил: умирают, сливаясь со мною в вечности. И становясь куда более счастливыми, чем те, у кого я просто попросил каплю крови для поднятия настроения. – Отпусти меня домой, пожалуйста. – Мое настроение было безнадежно испорчено. – Я настолько тебе неприятен? – Не знаю. Просто чем больше я задаю вопросов, тем отчетливей понимаю, что не слишком хочу знать ответы. – Мне казалось, ты хочешь понять. – Я не смогу этого понять. Скажи, а где-нибудь, быть может очень далеко, есть земли без вампиров? – Есть земли без людей. Этот мир принадлежит вампирам. – Жаль. – Я откинулась на доски, чтобы видеть только небо. Но все равно видела и его. – А ты не мог бы снять эту дурацкую шапку, и так рассказываешь какую-то мерзость, еще и выглядишь, как… Он снял. – Так лучше? – Наверное. И хвост из куртки вытащи, ты все равно не похож на Антона. Ни у одного Антона в мире нет в голове такого количества… – Я задумалась, как покорректней выразить свое ощущение от его рассказов. – Я говорил, что Антоном я быть не могу, разве что казаться, да и то недолго. – Жаль… – Я постаралась смотреть только на облака. Облака были где-то невообразимо высоко и столь тонкие, что сквозь них проглядывала синь небес. А Анхен был совсем рядом, и я могла бы коснуться его рукой. Но касаться его мне совершенно не хотелось, он казался куда более чуждым, чем облака в поднебесье. Он и не претендовал. Просто сидел, разглядывая водную гладь, а может, берег на той стороне. Его собранные в хвост черные волосы свисали вдоль спины, более не скрываясь от посторонних взглядов. Никакой особенной вампирской заколки в них не было, обычный черный шнурок, завязанный в узел. Попыталась вспомнить, была ли заколка у Лоу во время нашей последней встречи, но поняла, что совершенно не обратила на это внимания. Как-то было не до того. А сейчас стало любопытно. – Анхен, а вампиры носят серебряные заколки? – Разные носят, если костюму соответствует. Это ты к чему? – Ну, наши мальчики, что под вампиров косят, все как один закалывают свои хвосты такими особенными трубчатыми заколками. Стало любопытно, откуда это взялось. – Понятно. Подобные заколки были в моде лет двести тому назад. Только они были не серебряные. Их делали из платины и инкрустировали проволокой еще более дорогих металлов. Это было связано с открытием ряда месторождений. Тогда в нашем обществе была определенная эйфория, всем казалось, что находка позволяет удачно решить одну техническую проблему, что мучает наших лучших специалистов не одну сотню лет. Заколки с использованием металлических нитей, полученных при разработке этих месторождений, были сделаны для всех Высших вампиров, и мы носили их с гордостью, как символ нашей скорой победы над костной материей. Ну а поскольку только Высшим вампирам разрешено появляться в Стране Людей, то и создалось впечатление, что подобные заколки – просто неотъемлемая часть вампирского облика. И появились подражатели. А с годами все так привыкли, что даже не замечают, что вампиры давно уже не носят тех заколок. – Что, надежды не оправдались? Или старые свершения стали с годами не слишком-то важны? – Надежды не оправдались. Оказалось, что наличие у нас в необходимом количестве редких металлов проблемы не решает. Нужно что-то еще. Или что-то совсем другое. Годы идут, а мы так и не можем найти ответ. – Это настолько важно? – Я даже приподнялась и уселась рядом, настолько он меня заинтриговал. Всезнающие вампиры столетиями не могут решить какую-то проблему! – Это важно настолько, что даже был создан специальный научный институт, в котором над решением проблемы бьются не только наши, но и человеческие ученые. – Совместно? Никогда о таком не слышала. Мы же для вас недостаточно развитые, нам до ваших технологий еще расти, как до неба. – Возможно, проблему решат совсем другие технологии. Те, мимо которых мы в свое время прошли. Тут не до гордости, был бы результат. – Но в чем проблема-то, так и не скажешь? – Так и не скажу. Это секретные разработки, и сам институт находится по нашу сторону Бездны. – Но… ведь с той стороны Бездны не возвращаются. Или здесь сделано исключение? – Из этого правила нет исключений. Как я уже говорил – это действительно настолько важно. Попыталась как-то осмыслить услышанное. Ничего себе заколочка. Для нас – символ вампирской моды, а для них, оказывается, просто памятник несбывшимся надеждам. – И у тебя такая была? – Конечно, я же Высший. Впрочем, почему была? Она и сейчас где-то валяется. С веками мой дом все больше превращается в склад. Особенности его дома меня сейчас не привлекали. Интересней было другое. Для меня вампиры всегда были просто вампиры. А они, оказывается, как-то делятся. – Анхен, если ты Высший, то значит, бывают и другие, Низшие… – Есть Низшие, есть Младшие, но ты никогда не встретишь ни тех, ни других, потому что по эту сторону Бездны им появляться запрещено. А на нашу сторону ты вроде не собираешься. – Не собираюсь. Анхен, а почему об этом нигде не рассказывают? Ну, про Высших, Низших и прочее. Или это очередная вампирская тайна? – Это не тайна, просто никому не интересно. Есть книги, они стоят в библиотеке в открытом доступе, и про социальное устройство вампиров, и про политическое, и про нашу историю, и мифологию, все, что хочешь. Только их никто не читает, разве что студенты-историки. А на исторический сама знаешь, какой конкурс: полтора человека на место. Так высоко в вашем обществе стремление к познанию чего-то, что не касается впрямую ваших насущных проблем. А о вампирах вообще принято исключительно мечтать, вздыхая сладострастно, а не вникать, на кого они там делятся, и делятся ли вообще, или другим каким способом размножаются. А вот на это не поведусь, даже и не мечтай. – И что же вы делаете у нас так долго, куратор, раз вы так сильно презираете людей? – Я вас не презираю, просто отчетливо представляю себе ваше место в эволюционной цепочке. Вы значительно разумней собак, я не спорю, но далеко не настолько, как вам самим это кажется. Что до меня, то должен же вас кто-то учить и лечить, не то перемрете все, как дикари в наших восточных лесах. – Какие дикари? – Обычные, человеческие. Их оставили в покое, как ты мечтаешь для своей страны. Да только за прошедшее тысячелетие они так и не вышли из первобытного состояния. Не то что городов – поселений-то толком нет, да и перемерло большинство от болезней да эпидемий. Еще лет тридцать – пятьдесят, и вообще никого не останется. Неудачный эксперимент. – Зачем ты рассказываешь мне все это? Думаешь, мне приятно слушать и понимать, что вы столетиями врете нам про свободу и торжество разума, а сами просто организовали экспериментальный заповедник по выращиванию вкусной и питательной биомассы. – К вашей и нашей выгоде. Не думаю, что ты предпочла бы жить в загоне с теми, чьим предкам не так повезло, когда определяли степень их разумности. Ты рассуждаешь так, словно мы вас поработили, хотя все было прямо наоборот. Я молчала. С самого детства нам твердили, что мы рождены свободными, разумными, а потому нет границ для полета нашей фантазии и торжества нашего разума. И мы вырастали, считая это аксиомой, не замечая, что границы были. Вот хотя бы территориальные – так ведь просто незыблемые. С запада наши земли ограничивали горы. Они тянулись от Северного, покрытого вечными льдами, моря до жарких южных пустынь. Более двух с половиной тысяч километров нескончаемых каменных стен, украшенных снежными шапками, едва различимыми среди облаков. Горы были основным источником наших богатств, ибо каких только месторождений там ни разрабатывали, но они же являлись и непреодолимой преградой, ведь пути через них не было. В этом были, конечно, свои плюсы: за горами располагались земли вампирского народа, куда менее цивилизованного и не склонного рассматривать людей в качестве полноправного партнера по освоению мира. Но никакой полет фантазии торжествующего разума сдвинуть эти горы был не в силах. Ни жаркие пустыни юга, ни вечные льды сурового севера возможностей территориальной экспансии нам также не сулили, и даже отправка исследовательских экспедиций в те области казалась всем крайне непродуктивным использованием людских ресурсов. Ну а на востоке, как известно, раскинулась Бездна. Она тянулась, словно глубокая незаживающая рана, с вздыбившимися вверх уродливыми рваными краями. Тянулась, подобно Великим Западным горам, с севера на юг, ограничивая наши земли от и до, но являясь этим горам абсолютной мистической противоположностью. Горы были сурово материальны и бесконечно высоки, Бездна же была пустотой, отсутствием всего и уходила вниз на те же бесконечные тысячи метров. А за Бездной стоял Город, наш потерянный рай, наша древняя прародина. В который можно вернуться лишь однажды и лишь так, как это сделала Лизка. Нет границ у человеческого разума, но мы закованы в границы территорий, нам даже всю землю не обойти. Узкой лентой тянулась наша страна, зажатая между горами и Бездной, стиснутая ими в страстных железных объятиях. Одна радость, что вытянулась она с севера на юг, хоть климатических поясов – воз и маленькая тележка, представить можно, как же жизнь на земле изменчива. Представить. Но до конца никогда не познать. И от нежной опеки вампиров вовек не избавиться. Потому что они вообще никогда не считали нас разумными. Я снова легла и стала глядеть, как солнце просачивается тоненькими лучиками сквозь сосновые иглы. – Ты когда-нибудь был по ту сторону Западных гор? – Случалось. – Он тоже лег на нагретые солнцем доски, совсем рядом со мной, но никак меня не касаясь, и смотрел лишь на небо, почти лишенное в этот день облаков. – Во время войны? – Я знала из истории, что они долго воевали с теми вампирами, что жили от нас на западе, а потом заключили мир, объявив горы непересекаемой границей на веки вечные. – Не только. Потом просто путешествовал. – А как же запрет появляться в западных землях? – А зачем ходить с плакатом «Я с востока»? Они охраняют только границу, а стоит отъехать на сотню километров вглубь – и никто уже не помнит о той войне. – И ты много где побывал? – Да, более чем. – И как? – У нас лучше. Поэтому я и вернулся. – Мне бы тоже хотелось увидеть мир. – А ты уже объехала всю страну? Начни с малого. У вас существуют тысячи туристских маршрутов и миллионы мест, которые стоит увидеть. – А мне бы хотелось увидеть море. – Северное – оно тоже море. И в июле там даже можно купаться. Немного прохладно, но можно. – Тебе легко говорить. При желании ты можешь купаться в любом. А я – если только очень повезет. И то – исключительно в Северном. – Ну, мне тоже приходилось прикладывать определенные усилия. У нас довольно напряженные отношения с соседями по всей протяженности наших границ. И официально мы этих границ не пересекаем. Поскольку требуем того же от всех наших соседей. Если б меня поймали, Владыка скорее отрекся бы от меня, чем стал спасать мою глупую голову. – Но он знал, что ты путешествуешь, или ты уехал втайне? – Я уехал молча. Но он знал. На то он и Владыка. – Ты мне расскажешь про южные моря? – Самые южные? Они похожи на Северное: холодные и полные льда. – Не смешно! – Я резко села и взглянула на него сверху вниз. – Может, нам и не суждено путешествовать, но всеобщую географию мы в школе учим, хоть и не так подробно, как родную. Я имела в виду те, что ближе к экватору. Он лежал, лениво закинув руки за голову, лукаво поблескивая на меня своими космическими глазами. – И вот что ты все время злишься? Как дикий зверек, честное слово. – Так ты расскажешь? – Пожалуй. Если ты перестанешь скакать, как дикая белка, приляжешь рядом и положишь голову мне на грудь. – Анхен! – Хорошо, на живот. Ты права, так тебе будет мягче. И позволишь гладить тебя по волосам. – Анхен, прекрати, мы так не договаривались! И вообще, это что – твой очередной «смелый эксперимент»? Зачем? – Хочется. Красивый день, красивое место, красивая дева рядом – что еще надо для счастья? – Анхен, прекрати надо мной издеваться. Ты просто не хочешь ничего рассказывать! – Неправда. Просто я хочу рассказывать тебе. А я не чувствую тебя, ты для меня как голос в телефоне: фантом, мираж. Понимаешь, любого человека я ощущаю изнутри: каждое движение его мысли, каждый порыв его души. Он словно состоит из крючков, за которые я держу его. А у тебя нет крючков, и мне не за что зацепиться. Невольно хочется коснуться, чтоб убедиться, что ты существуешь. – Так коснуться, а не «голову на грудь». – Вот тебе действительно это так неимоверно сложно? Я вздохнула, поддаваясь обаянию его искренности, хоть и не веря в нее до конца. Потом все же сделала, как он просил: улеглась боком на доски, развернувшись к нему лицом и положив голову ему на живот. Одной рукой он взял меня за руку, другой осторожно провел по волосам. Я не возражала. И он не спеша заговорил. О далеких теплых морях, обдающих водопадами пенных брызг. О затерянных в этих морях островах, усыпанных чистейшим белым песком. О разноцветных коралловых рыбках и причудливых раковинах, что вечно хранят в своей извилистой глубине шум породившего их моря. Его рука легко скользила по моим волосам, а я жмурилась, как котенок, убаюканная его словами и его лаской, и только слегка опасалась, что он сделает что-то, что нарушит очарование момента, заставит меня вставать, вырываясь из кольца его рук. Потому что мне бы хотелось остаться так вечно. Стоп! Что за безумные вампирские фокусы? Еще минут десять, и я, пожалуй, захочу умереть, лишь бы не покидать его сладких объятий! – Отпусти меня! – стремительно села. – Я тебя не держу, – он смотрел слегка удивленно, – что опять не так? – Ты делаешь это специально! Топишь меня в своем вампирском обаянии, лишая воли и способности разумно мыслить! – А может, я тебе просто нравлюсь? Без всякой вампирской магии, обычно, по-человечески? – Так не бывает. – Это еще почему? Даже если б я не был вампиром, я все равно был бы весьма привлекательным молодым человеком противоположного пола. Юным девам свойственно влюбляться. – Что за чушь! Да и вообще, с чего ты взял, что ты «весьма привлекательный»? Самый обычный. Убери всю твою вампирскую ауру – и второй раз не взглянешь. Вот дружок твой – он да, красавец писаный, даже будь он обычным парнем с такой внешностью, за ним бы толпами девчонки бегали. – Правда? – Анхен смотрел куда-то в небо, и насмешки в его голосе не было. – Можно подумать, раньше тебе этого не говорили. – Ты и представить себе не можешь, сколько есть в мире вещей, о которых мне никогда не говорили. Даже я сам с трудом себе это представляю. Потому и брожу тут с тобой, чтобы понять, что же нового можно услышать, когда человечек говорящий. Очередной наезд на людей вообще и себя в частности решила пропустить, интересней было другое: – Нет, ну ладно, на людей так действует твое вампирское обаяние, что они не то что говорить, соображать объективно не могут. Но вампиры? Или ты с вампирскими девами не общаешься, чтоб самолюбие не ущемлять? – не смогла не съязвить в конце. – А для вампирских дев я слишком выгодный жених, это затмевает любые мои недостатки. – Тебе восемьсот лет, и ты все еще жених? – Пока он не заговорил об этом, я даже как-то не задумывалась о его семейном положении, а ведь у него, наверно, и прапраправнуки давно женаты. – Мы не моногамны, – он пожал плечами, – сейчас жених. – Сейчас? – попыталась уточнить. – К чему тебе такие подробности? – Легко оттолкнувшись от настила, он тоже сел, вновь приблизившись ко мне. – Вампиры женятся на вампиршах, человеческие мальчики – на человеческих девочках, и никак иначе. Перекрестного опыления не бывает, межвидовые браки самой природой не предусмотрены. Единственный вид любви с вампиром – это быть выпитой им до последней капли. – Зачем ты мне это говоришь? – Из опасения, что мои действия введут тебя в заблуждение. Я не ухаживаю за тобой и позвал не на свидание. Мне было интересно пообщаться с тобой в неформальной обстановке, потому что, как я уже говорил, ты уникальна. Но, сколь бы ты ни любила кошек, ты никогда не признаешь их равными людям, даже если одна из них начнет говорить человеческим голосом. – Я больше люблю собак. И ты напрасно волнуешься. Единственное объективное чувство, которое определяет мое отношение к тебе, это страх. Да, в какие-то моменты я могу чувствовать симпатию к тебе, дружеское расположение, а если ты снова меня обнимешь, мне может даже показаться, что я готова сидеть с тобой в этом парке вечно. Но если убрать весь флер твоего вампирского обаяния, останется – только страх. Ну а то, что все мы для тебя, для всех вас – только кошки, я уже поняла, можно больше не повторять, спасибо. Я отвернулась от него, нахохлившись. Стало зябко. Солнце могло светить сколь угодно ярко, но это был почти ноябрь. Он притянул меня спиной к себе, заключая в кольцо своих рук: – Сейчас ты скажешь, что тебе не холодно, а мне вдруг захотелось тебя согреть. Прости, я не хотел тебя обижать, и мне жаль, что я так тебя пугаю. – Мне холодно, – не подтвердила я его опасений. И откинула голову ему на плечи, хотя он, похоже, ждал, что я начну вырываться. – И голодно. И я устала. И хочу домой. И вообще ничего уже не хочу. – Верю. – Он легко коснулся губами моего виска. – Ты сейчас очень похожа на бедное дитя, до смерти замученное злым вампиром. Поехали, сдадим велосипеды, и я отведу тебя в одно хорошее, уютное кафе совсем рядом с парком. – Что, там кровь подают прямо в хрустальных бокалах? – не смогла удержаться от насмешки. – Кровь в бокалах – как это пошло! Никогда, пока на свете есть живые люди. – Я не сразу поняла, шутит он или всерьез, даже обернулась, чтоб взглянуть в его лицо. Он слегка усмехался. А потом добавил уже серьезно: – У людей есть нелепая привычка обсуждать за едой важные дела и принимать судьбоносные решения. Так что порой приходится присутствовать и в таких заведениях и даже разбираться в качестве кухни, хоть и используя при этом чужой опыт. – А вампиры за едой дела не обсуждают? – Минуй нас Бездна! Мы дела с удовольствиями не смешиваем. – А еда для вас удовольствие? То-то вы ее столь активно смешиваете с сексом. – Я слышал, даже у людей еда и секс дарят самое сильное наслаждение. Просто вы менее совершенны и поэтому каждое из этих удовольствий вынуждены испытывать отдельно. – А вы, похоже, просто не в состоянии испытывать их по отдельности. Так что еще большой вопрос, кто из нас более совершенен. – Заблуждение. В состоянии. Просто людям всегда хочется большего, чем просто отдать свою кровь, и они не любят афишировать, что ничего другого у них не взяли. – И как всегда виноваты люди! – В чем? Что тебе не сообщили подробностей? Ну, у тебя есть уникальный шанс познать все на собственном опыте. – Он явно опять начал забавляться. – Так, я не поняла, – вывернулась из его рук и решительно встала. – Ты только что приглашал пообедать меня или пообедать мной? – Ну-у, – он тоже поднялся, – выбирать тебе, а я соглашусь с любым из озвученных вариантов. Почему-то очень хотелось спуститься вниз, к самой воде, и опустить в нее руки. Хотя вода, наверное, уже ледяная, и руки сразу замерзнут. И я побрела следом за Анхеном к велосипедам, и мы уехали прочь, запетляв аллеями. А минут через десять езды я вдруг поймала себя на мысли, что воду не потрогала – словно и на берегу не была, будто пруд был просто картинкой, нарисованной на далекой стене. Но сухие листья, шуршащие под колесами, были реальны, и солнечные лучи, пробивающиеся сквозь ветви, тоже были реальны, как и фигура черноволосого велосипедиста, мелькающая впереди. Что я делаю с ним в этом парке, почему не отстану, не уеду прочь на первом же повороте? А главное: ему это все зачем? Почему он так бездарно тратит свой выходной – на прогулку с первокурсницей, которая не готова ни кормить его, ни ублажать? Неужели и вправду настолько наскучило всеобщее обожание? Анхен чуть притормозил, позволил мне поравняться с ним и спросил: – Мы поедем напрямик через мост или в объезд вокруг пруда? – Через мост. Я чувствовала себя усталой. Слишком давно я каталась на велосипеде в последний раз. Кажется, лет в двенадцать в деревне у бабушки. – Там много народа. Ты точно ни в кого не врежешься? – Я езжу настолько плохо? – Не знаю, тебе видней. Он вновь умчался вперед, предоставив мне его догонять. Интересно, вампиры вообще не устают или это лично он такой тренированный? Мы свернули на аллею, ведущую к мосту. Она чем дальше, тем сильнее шла под уклон, и я начала было радостно наращивать скорость, но здесь уже гуляли люди: и парами, и группами, и с колясками, и с дитями, эти коляски переросшими. Пришлось притормаживать, лавируя меж ними, а Анхен резво удалялся все дальше, ловко огибая препятствия, не снижая скорости. Аллея резко обрывалась лестницей, круто уходящей вниз, и в какой-то миг мне показалось, что он просто спрыгнет с нее вместе с велосипедом, слетит, пользуясь данным от природы умением. Но он резко затормозил почти у края верхней ступеньки, поставил велосипед поперек и стал смотреть, как я приближаюсь. Между нами были еще какие-то люди, его велосипед им мешал, но они молча обходили его, обтекали, словно вода преграду, а он обращал на них внимания не больше, чем камень – на текущую вокруг воду. Я приближалась медленно, все время тормозя и борясь с искушением пройти крутой склон пешком. Но доехала почти до его колеса. – Ты же мешаешь проходу, – укорила, спрыгивая на землю. – Зато уверен, что ты не кувыркнешься с лестницы и не сломаешь шею. – Да вроде большая уже девочка. – Вроде, – двусмысленно согласился он, развернул велосипед и начал спускать его по узкому рельсу, положенному поверх ступенек специально для подобного транспорта. Я спустилась на мост следом за ним и пошла пешком, везя за собой велосипед. Мост был достаточно узок и заполнен людьми. Собственно, это был даже не мост, а проход по гребню плотины, создавшей Большой парковый пруд. Слева плескалась вода, а справа был устроен летний театр. Его скамьи широким амфитеатром расположились на склонах оврага, а в самом низу была установлена сцена, по которой сейчас бегали какие-то дети. Анхен тоже предпочел пройти этот отрезок пешком. На берегу мы вновь сели на велосипеды и поехали по той самой набережной, на которую смотрели, отдыхая возле запертого домика. Здесь было еще многолюдней, сновали дети на велосипедиках, кого-то катали на пони. Пришлось ехать еще более медленно и аккуратно. – Лариса! – вдруг окликнули меня от одного из многочисленных столиков, расположившихся вокруг небольшого шатра придорожной забегаловки, – эй, Ларка, привет! Я оглянулась на голос и тут же увидела Петерса. С ним был Марк, еще какой-то незнакомый парень, девчонки. Радостно помахала им рукой и собралась было поскорее проехать дальше, но Анхен остановился и слез с велосипеда. – Ты куда? – удивилась я. – Это, кажется, твои друзья, и они рады тебя видеть. – Да, в школе вместе учились. – Вот и пойдем пообщаемся. Ты ведь все равно собиралась обедать. – А ты обещал мне уютное кафе. Решил сэкономить? – Ага. – Он был настроен весьма решительно, и пришлось слезать и покорно идти к столику. Ну вот и что они теперь обо мне подумают? – Обычно девушки гордятся, что их застали в моем обществе, – ухмыляясь, шепнул мне на ушко Анхен. – Вот и гулял бы с теми, кто гордится, – буркнула я в ответ. – Вот что я им теперь скажу? Ответить он не успел, мы уже подошли, и Петерс, вскочив, радостно меня облапил: – Ларка, привет! Как я рад тебя видеть, ты не представляешь! Бодро протянул руку Анхену: – Рад знакомству, Петр, можно Петерс. Мы с Лариской вместе в школе учились, с выпускного не виделись. – Тут он наконец осознал, с кем разговаривает, лицо его чуть изменилось, а протянутая рука дрогнула. Но Анхен уже пожимал ее, невозмутимый, с обаятельной открытой улыбкой на устах: – Очень рад познакомиться с друзьями Ларисы. Я Анхен. Мы будем рады, если вы пригласите нас за ваш стол. Лариса проголодалась, и мы как раз искали место, где пообедать. – Да-да, конечно, присаживайтесь. – И вот компания уже двигается, освобождая нам место, Анхен пожимает руку Марику и третьему парню, выясняя, что зовут его Артем, затем раскланивается с девами. Они краснеют и млеют под его чарующим взглядом, парни тоже под впечатлением от встречи с настоящим вампиром. Но прежде, чем повисает неловкая пауза, Анхен произносит: – Здесь ведь самообслуживание? Пойду добывать еду. Ларис, ты будешь, как ребята, мясо? – И салат, – если уж изображать подружку вампира, так хотя бы капризную. Он откровенно смеется: – Для тебя – даже салат, – и скрывается в шатре, весьма довольный собой. И тут компанию прорывает: – Ну ты, мать, даешь, – пораженно качает головой Петерс, – и где ты их только находишь? – Да они все больше сами находятся, – развожу руками. Что тут еще скажешь. Невиноватая я. – А он что, правда, настоящий вампир? – завороженно вопрошает одна из девиц, Катя, кажется. – Конечно, вампир, разве ты не чувствуешь, разве не видела, какие у него глаза? – перебивает ее другая, чьего имени я не запомнила, и поворачивается ко мне: – А у вас с ним уже было? И каково это, сладко? – А у тебя с кем-нибудь из этих парней уже было? – киваю на сидящих за столом. – И в какой позе вы предпочли это сотворить, не поделишься? Девица злобно вспыхивает, Петерс смеется: – Девочки, не ссорьтесь, к чему нам такие подробности? Ларка, расскажи лучше: ты как, где? – Где и хотела. В универе, на медицинском. – Да? А мы все там же, на геологоразведочном. А вампир твой откуда? – И вампир с меда. Только он не мой, свой собственный. И у тебя все еще есть шанс. – Ты в главном здании бываешь хоть иногда? – Петерс, похоже, принял мои слова всерьез. – Пока не доводилось. Мы все у себя, в пятом корпусе, да по больницам. – А у нас по средам – в главном все лекции, если вдруг будешь забегать, то мы на большой перемене всегда в столовке. Ответить я не успела – вернулся Анхен. Если и была в том шатре очередь – она явно вся попадала в обморок при его приближении, а весь персонал носился как угорелый, выполняя его заказ в робкой надежде на его благодарную улыбку. По-другому объяснить скорость, с которой ему удалось «раздобыть еду» я не могла. Он поставил передо мной тарелку с дымящимся мясом и салатом и водрузил на середину стола огромный жбан пива: – Мне показалось, было бы неправильно себя ограничивать. Компания заметно оживилась. Еще бы, в этом возрасте ограничивает разве что отсутствие денег. – А вы тоже пьете пиво? – наивно поинтересовалась Катя. – Пиво я обычно разливаю, – невозмутимо ответил Анхен, ласково глядя в ее синие очи, – а пью я потом и совсем другие напитки. Дева смущенно ахнула и опустила глаза, я расхохоталась. А Анхен действительно разлил по стаканам пиво – на всех, и даже себе налил полстакана, для поддержания компании видимо. Да, а со мной за чаем тогда посидеть не захотел. Хотя тогда б могли и две чашки пострадать. Я поймала себя на мысли, что мне сейчас хорошо, объективно хорошо, без всяких вампирских штучек. Я сидела в теплой компании почти забытых, почти потерянных друзей, ела сочное мясо, запивала пивом, хмелела. И даже наличие вампира рядом меня не смущало. Тем более что он бодро обсуждал с компанией проблемы добычи полезных ископаемых, вероятность того, что и в наших горах будут найдены залежи алмазов, и целесообразность геологической разведки в Приполярье. При этом не забывал подливать всем пива, непременно чокался, поддерживая тосты, и даже подносил свой стакан к губам. Ну а то, что при этом он не пил из него ни капли, никого, похоже, не расстраивало. – Все это ерунда, – вдруг заявил молчавший до того Артем, – скажите, Анхен, а что вы знаете о Бездне? – О Бездне? – Анхен стал очень серьезен, – похоже, сегодня это вопрос дня. Да? Странно, я его о Бездне вроде не спрашивала… – Бездна очень жестока к тем, кто пытается узнать ее тайны. За все, что мы знаем о ней, заплачено жизнями ее исследователей, а знаем мы все равно немного. Знаем, что она образовалась на месте русла большой реки. В результате серьезнейшего катаклизма, который мог погубить всю планету. – Да, считается, что туда упал метеорит, и войди он чуть глубже, он бы мог расколоть всю землю, – встрял Марик. – Возможно, метеорит, – согласился Анхен, – а возможно, раскол шел изнутри, что гораздо серьезнее, потому как понимание сути этого процесса у нас отсутствует, а потому нет гарантии, что продолжения не будет. – Даже вампиры не знают? – удивилась Катя. – Даже вампиры. Насколько я знаю, на вашем факультете есть кафедра, которая специализируется на вопросах, связанных с геологией Бездны, но внятных ответов по существу нет и у них. – Да, я знаю, я, собственно, и пошел на этот факультет только ради геологии Бездны, – признался Артем, – я с самого детства мечтал когда-нибудь спуститься туда, к самым ее глубинам. – Спуститься туда не сложно, – Анхен энтузиазм Артема явно не разделял, – вот подняться обратно – шансов практически нет. Знаешь, Артем, как вампир и ученый я обязан пожать тебе руку и пожелать успехов в будущих научных исследованиях. Но как приятель, угощающий тебя пивом, могу сказать только: выбери другую кафедру. Проблема поиска нефти в Приполярье может быть не менее захватывающа. Тема становилась слишком мрачной, а Петька в жизни не терпел печальных разговоров. – Ну ее, Бездну, в бездну, – заявил он решительно, – Анхен, расскажите лучше о себе. Лара сказала, что вы с меда. А чем вы там занимаетесь? – Ну, чем может заниматься вампир на меде? Вопросами научных исследований в данной области. Ну а вообще я практикующий врач, и говорят, неплохой. – А какой именно врач? – поинтересовалась девица, чьего имени я не запомнила. – Хирург. Самая вампирская профессия: опыт с годами накапливается, а сила и координация не уходят. – А как же море крови вокруг? – удивилась Катя. – А как же люди работают на кондитерской фабрике? – возразил ей Анхен. – Что, настолько привыкаете? – И привычка тоже, – согласился Анхен, – но могу открыть тебе одну страшную вампирскую тайну: кровь больного человека абсолютно несъедобна. Как для вас – протухшие продукты в холодильнике. А здоровые люди под нож не ложатся. Так что не болей и поменьше прогуливай физкультуру, а то ни один вампир не укусит. – И он заговорщицки ей подмигнул. – А вот вы можете нам сказать, Анхен, – вновь вклинился Петька, – чем Ларка так вампиров привлекает? И полгода не прошло, а я ее уже со вторым встречаю, уж простите за прямоту. Первого она, правда, подружке подарила… – Заткнись! – грозно сверкаю на Петерса глазами. – А поподробней? – вдруг заинтересовался Анхен. – Да на Горе дело было, – охотно пускается в объяснялки Петька. – Появился там один – и сразу к Ларке. Глазами томно сверкает, под ручку берет, о любви твердит и горы золотые обещает. А она над ним посмеялась и подружку вместо себя предложила. – Я не знал, – очень тихо говорит Анхен, внимательно глядя на меня. – Разве? – Я сижу бледная, с опущенной головой, из последних сил сдерживаясь, чтобы не разрыдаться. – Кто ж признается, что ему дева отказала? Тем более даже ты признаешь Лоурэла писаным красавцем. Сам он о себе куда более высокого мнения. И тут такой облом! Конечно, он не стал никому об этом рассказывать… Значит, Лизу ему предложила ты. – Прекрати! Сколько можно меня мучить! Я же не знала, что все так… – Рыдания душили меня, мне оставалось только выскочить из-за стола и броситься прочь не разбирая дороги. – Что, Ларка все еще страдает о том вампире? – непонимающе уставился мне вслед Петерс. – Нет, Петя, Лариса винит себя в смерти Лизы, – спокойно объяснил Анхен, поднимаясь. – Нам, видимо, пора. Приятно было познакомиться. * * * Я бежала прочь, в лес, в самую чащу. Хотя откуда здесь чаща, это всего лишь городской парк, причем самая истоптанная его половина. Мне хотелось скрыться от всех, но то справа, то слева вечно мелькали какие-то люди, слышались голоса, смех и детские вопли. Подсознательно я, видно, ждала, что вот-вот рука Анхена опустится мне на плечо, меня окликнет его голос, и все стремилась убежать подальше, прежде чем он поймает меня. Я выскочила на какую-то тропинку прямо под колеса велосипеда, вскрикнула, отлетела в сторону, дрожа, как загнанный зверь. – Дева! Да смотрите же вы, куда несетесь! – Голос велосипедиста был мне незнаком. Коренастый дядька в спортивном костюме неодобрительно глянул на меня и поехал дальше своей дорогой. И тут только я осознала, что никто за мной не гонится, да, наверно, и не собирался. Я прижалась лбом к какому-то дереву и долго рыдала, не в силах остановиться. «Ты ему предложила. Вместо себя. Подружку. Ему. Вместо себя». Он все равно нашел бы. Кого-то другого. Не Лизку. Не факт, что Лизку. И в этом не было бы моей вины. «Ты ему отдала», – голоса Анхена и Петьки сливались для меня в один бесконечно обвиняющий голос совести. И я все плакала, плакала… А потом слезы кончились. И надо было решать, что делать дальше. Вампир от меня наконец отстал. Наскучила игрушка, про дела вспомнил. И можно было смело ехать домой. Да вот только кошелек был в сумке, а сумка осталась у мамы, и поездка на автобусе мне не грозила. А пешком было здорово далеко. Был вариант вернуться к компании и попросить взаймы. Петерс не откажет, еще и до дома проводит. Но вот только придется отвечать на вопросы. Говорить про Лизу. На это я была не способна. И потому решительно двинулась к выходу из парка. Солнце еще высоко. Ноги целы. Дойду. Заблудиться в этих, знакомых с детства трех соснах мне, конечно же, не грозило, как бы я там ни бежала сломя голову. И потому уже через пять минут впереди замаячили ворота главного входа. А еще через три минуты я сумела разглядеть, что, уютно устроившись на скамейке возле самых ворот, меня преспокойно дожидается Анхен. Молча подошла и села рядом. Он, так же молча, обнял меня одной рукой за плечи. Так мы и сидели, глядя на солнечные блики на лужах, и молчали каждый о своем. Я молчала о том, что он убил мою Лизку. Он и Лоу. И еще кто-то, не так уж важно кто. Они вампиры. Они убивают, даже если в газетах об этом не рассказывают. Традиции у них такие. Гастрономические. Им было все равно кого. Не меня – так Лизку, не ее – так кого угодно еще. Это я выбрала за них. И отдала ее – свою подругу, свою сестру, свою любовь. Просто так, ни за что, к слову. Так кто убил ее: я или они? Или мы? Ну и за что я их ненавижу? О чем молчал Анхен, я не знала, но он тоже был задумчив и не спешил начать разговор. Так и сидели, обнявшись: я да вампир. Зачем вампиру дева? – Когда-нибудь ты убьешь меня? – спросила отстраненно, словно о погоде. – Когда-нибудь, – согласился он рассеянно, словно не вернувшись из мира собственных мыслей, – не сегодня. Если очень попросишь. – А если я попрошу сейчас? Тут он очнулся от размышлений, взглянул на меня внимательно и усмехнулся: – Не, Ларка, сегодня не выйдет. Сначала я, на основе наблюдений за тобой в естественной среде, напишу очередную диссертацию, получу докторскую степень в смежной профессии, а там уже и обсудим. – Я такая же. Обычная. Как все. Может, еще и хуже многих. – Пойдем, угощу тебя горячим чаем. Ты у меня совсем замерзла в этом парке. Сердце того гляди в ледышку превратится. – Полагаешь, меня спасет чай? – Вряд ли. Придется самому. * * * Чайный домик прятался в лабиринте переулков. Я здесь никогда не бывала, и наверное, не смогла бы сама отыскать это место, даже будь у меня его точный адрес. Маленький двухэтажный домик среди множества небольших двухэтажных домиков. Мы вошли, и зазвонил колокольчик над дверью. Учуяв вампира, к нам тут же бросился расторопный официант и проводил за лучший, по его мнению, столик заведения: в эркере второго этажа, чуть в стороне от всех прочих. – Можно задвинуть шторки, если желаете, – услужливо предложил он, подавая мне меню. – Да, если вам не сложно, – вежливо кивнул Анхен, пока я пыталась сообразить: зачем сажать нас у окна и закрывать на нем шторки. Оказалось, шторки имелись в виду не на окнах. Тяжелые портьеры отгородили пространство эркера от остального зала. Довольно быстро принесли мой заказ, как принято в таких заведениях – «пару чая»: кипяток в большом пузатом чайнике и заварка в чайничке поменьше. Я выбрала для себя чай с морошкой, чисто травяные напитки я не слишком любила. Десерт я не заказывала, но от заведения нам поставили тарелочку небольших пирожных. Чашек поставили две, хотя вряд ли кто не признал в Анхене вампира или полагал, что он станет пить чай. – Это чтоб нам не звать официанта сразу, как ты расколотишь первую, – усмехнулся он, перехватив мой взгляд. Злопамятный. Отвечать не хотелось. Говорить не хотелось вовсе. Даже чай выглядел не слишком соблазнительно. Но Анхен налил и пододвинул мне чашку. – Сейчас ты будешь пить и очень внимательно меня слушать, – сообщил он мне, глядя прямо в глаза своими глубокими, как Бездна, глазами. – Хотя я и подозреваю, что делать эти два дела одновременно для тебя почти непосильная задача. Возможно, он и правда так думал, может, просто пытался вызвать какую-то реакцию на свои слова. Реагировать не хотелось. – Я хотел бы поговорить с тобой о Лизе. Ох нет. – Во многом ради этого я и пришел к тебе сегодня. Ты изводишь себя который месяц, ты отказываешь себе в праве жить. Но попробуй взглянуть на все другими глазами. Попробуй понять ее и искренне за нее порадоваться. – Ты ничего не перепутал, точно? Знаешь, я могла бы понять, если б ты попросил порадоваться за тебя с дружками, как вам было вкусно на том пиру. Но порадоваться, боюсь, все равно бы не получилось. – Вкусно? Не совсем то слово. Она вся была светом. Светом, воздухом, радугой в небесах. В ней не было ни страха, ни сожаления, ни единого уголка души, который она хотела бы утаить для себя, она все отдавала нам на раскрытых ладонях, всю себя растворяла в своей крови, чтобы проникнуть так – в нас. Она была самой любовью, захлестнувшей нас, и навеки осталась в каждом из нас – бескорыстной, беззаветной любовью. – Она любила Лоу. Не вас. Вас она не знала. И не хотела. И боялась, что ты мне будешь рассказывать, я виделась с ней накануне! – Она не боялась. Она стеснялась. Очень мило стеснялась, когда Лоу раздевал ее, а мы смотрели. Но страха в ней не было. Вампиры чувствуют страх, как вы чувствуете резкий запах, кровь от него горчит, меняет вкус. В ней не было страха, ее кровь была чистейшей энергией солнца, ласкающей нас, словно найденных после долгой разлуки детей. Пойми, Лара, Лоу не заставлял ее, не принуждал. Мы были ее свершившейся мечтой, тебе ли не знать, что именно об этом она мечтала с самого детства. Признай наконец за ней право идти своим собственным путем, даже если этот путь абсолютно неприемлем для тебя. – Вы ее свершившейся мечтой не были. Ей хватило бы его одного. – Но любила-то она не его, не Лоу. Она любила вампира в нем, он был олицетворением ее любви к вампирам вообще. И он понимал это не хуже меня или тебя. Он мог бы выпить ее и один. И почти выпил, и не раз. Но он сдержался, чтобы сделать ей подарок. Он. Подарил. Ей. Вампиров. Самых лучших, на его взгляд. Чтобы она смогла сполна насладиться теми, о ком она всегда мечтала. – Нет, все равно это не так, неправильно, – я не могла с ним особо спорить, я просто плакала, цепляясь за кусочки расползающейся картины мира, – любая любовь в чем-то персонификация, но это вовсе не значит, что надо устраивать из этого похабную групповуху. – Я не знаю, почему тебе кажется это похабным. Вампиры любят так. Мы делим нашу любовь с теми, кто нам близок и дорог. Куда более нелепой нам кажется человеческая выдумка вцепиться в кого-то одного и держаться за него до скрежета зубовного. – Вы просто не умеете любить! – А по-моему, любить не умеете вы. Иначе ты бы радовалась за свою подругу, что она обрела свое абсолютное счастье, а не бросалась выцарапывать глаза тем, кто ей в этом помог. Несмотря на то что выбранная ею жизнь оказалась совсем не той, какую ты для нее придумала. – Мне теперь тебе за нее спасибо сказать? – постаралась собрать весь яд, на который была еще способна. – Мне не надо. А вот Лоу можешь и сказать при встрече. Не за нее. Она тебе не принадлежала. За себя. Потому как он уже дважды спасал твою глупую голову. – И от чего же, если не секрет? – Не секрет. Могла бы и сама догадаться. В первый раз на Горе, когда одна светлейшая дева изволила пойти на вопиющее нарушение освященных веками традиций, дисциплины и кто его знает, чего там еще. И если бы Лоурэл не оставил им вместо твоей крови официальное письмо, что кровь ты не сдаешь по его распоряжению, исходя из целей, одобренных лично Советом Вампиров, твои документы не приняли бы не только в университет, но и вообще ни в одно учебное заведение страны – ни высшее, ни среднее. – Он не говорил, что возможны такие последствия… – Это значит лишь, что в тот момент он взял на себя обязательства сделать так, чтобы последствий не было. И второе. Если ты помнишь, профессор Ольховников собирался писать письма на работу твоим родителям. Он не шутил. И даже рассказал об этом Лоурэлу. Специально его дождался, чтоб принести извинения от лица университета. И рассказать, какие меры приняты, чтобы подобное не повторилось впредь. Лоу не поленился тогда ему объяснить, что есть меры, принимать которые категорически не стоит. А потом при встрече попросил меня за тобой присмотреть. – Ах, как это мило. И зачем я ему сдалась? Тоже осчастливить хочет? Какой заботливый вампирчик. У вас там все такие? – У нас все разные. Как и у вас. А Лоу просто хороший парень, который желает тебе добра. Просто так, ни за чем. Симпатична ты ему. Как и мне. Но можешь не переживать. Для тебя это не будет иметь никаких последствий. Есть мы тебя не собираемся. Ты невкусная. Пей свой чай и хватит плакать. Пью. Чай уже почти остыл, а я все пью. Слишком долгий день. Слишком много слов. Слишком много слез. Анхен протянул руку, чтобы подлить мне еще чая. Мне не очень хотелось, но спорить я не стала. Просто смотрела на струю воды, вытекающую из чайника, на пальцы Анхена, обхватившие ручку, на картинку на толстом боку. Вампир и дева. Что еще рисовать на чайниках? Только их. Сэлисэн и Елена. Вампир протягивал своей возлюбленной кустик чая, привезенный им из далеких краев. А она готовилась поливать его слезами, дабы заставить диковинную травку прижиться на наших не слишком-то жарких землях. – А они и вправду существовали? – спрашиваю, кивнув на чайник. – Сэлисэн и Елена? Существовали. Кто, кроме вампира, мог бы завезти вам растение из далеких земель? И зачем бы ему это делать, как не из любви? Вампиры чай не пьют. – Да, она пила его чай, а он – ее кровь. Так и жили, пока не померли. – Он умер значительно раньше, насколько я знаю. А она дожила до старости. И в память о нем всю свою жизнь посвятила культивированию чая. Чтобы много веков спустя другому вампиру было куда отвести другую деву, дабы ей было где рыдать. – Не смейся надо мной. А отчего он умер? Вы ведь живете практически вечно. – Войны, болезни… Мы не бессмертны, у нас просто очень долгий срок жизни. – Я думала, вампиры не болеют. – Не болеют. Людскими болезнями. У нас есть и свои. И я снова пила чай, а он сидел и смотрел на меня. Очень серьезный. Очень спокойный. Совсем не страшный. Почему я его боялась? Вспомнить уже не получалось. Да я и не пыталась. Просто пила чай. – Анхен, а Лоу тебе кто? – вдруг пришло мне в голову. – Друг. Кем еще он может мне быть? – Ну, не знаю. Тебе восемьсот, ему триста пятьдесят. Может, он твой сын? – Мы настолько похожи? – Он откровенно усмехнулся. Серебряный красавчик Лоу и черноволосый кареглазый Анхен. Что-то общее в них, конечно, было. Оба высокие, стройные. Гордая осанка. Взгляд – внимательный и вежливый, но полный безграничного осознания собственного превосходства. Обаятельная, буквально сшибающая с ног улыбка, в которой, напротив, ни снисхождения, ни превосходства, только искренняя симпатия и радость от встречи конкретно с тобой. И что-то еще неуловимо общее было в их лицах, не несущих на себе примет времени. Неопределимость возраста, что ли. Никто и никогда не назвал бы их старыми. Но вот и молодыми назвать – язык не повернется. В чем это пряталось – во взгляде? В постановке головы? В рельефе губ? Ни малейшие морщины, понятно, их лица не бороздили. Но передо мной сейчас сидел не мальчишка, не юноша, не студент. Печать прожитых лет в этом лице читалась. Как и в лице его среброкудрого друга. А вот если разглядывать детали, то действительно общего ничего. Другой разрез глаз, форма носа, губы. О чем я думала? – Ну, не знаю, если вы там все спите с кем попало и как ни попадя, то где вам и разобрать, кто чей папочка, – попыталась вывернуться я. – До сей поры справлялись. Нет, Ларка, он действительно мой друг. Один из тех, чьей дружбой стоит гордиться. И кстати, о друзьях. Те ребята, что мы встретили в парке, очень искренни в своем хорошем к тебе отношении. Не порывай с ними. Если уж ты не сдружилась ни с кем на своем факультете – общайся хотя бы с ними, не броди вечно одна. – Ну вот откуда ты все это знаешь? И что тебе за дело? – А я за тобой присматриваю. Считай, что нежданно обрела доброго старого дядюшку, которому небезразлична твоя судьба. – Да? Нет, вот что старый – это понятно. Но я не уверена в твоей доброте. – А что делать, Ларис? Родственников не выбирают. Уж какой достался. Поедем, отвезу тебя домой, сдам на руки родителям. Волнуются небось. – После того, что ты навнушал моей маме? – Ну, прости за маму. Хотел тебя напугать. – У тебя получилось. – Прости. Ты права. Я очень старый и крайне злой вампир. Но если ты будешь бесконечно добра ко мне и все время меня прощать, я непременно исправлюсь. Лет за триста – четыреста. – Когда ты смотришь так серьезно, я не сразу понимаю, что ты издеваешься. – Это и смешно. Идем. – Он снова взял меня за руку, и я не смогла не улыбнуться ему в ответ. Он был вампиром, он все преграды крушил своим обаянием. И мы снова шли с ним за ручку, как пара влюбленных, и ехали домой в переполненном автобусе, где он прижимал меня к себе, якобы, чтоб я не упала, и это было приятно, и я делала вид, что верю, что это просто так. А может, это и было просто так, а я сама себе все напридумывала, потому что в глубине души хотела, чтоб он в меня влюбился, как Сэлисэн в Елену, и привозил бы подарки из далеких заморских стран. Или лучше увез бы меня на далекое теплое море. Чтоб взглянуть. Хоть одним глазком. Глава 4. Доктор Мама вязала теплый зеленый свитер с желтыми цветами и радостно напевала что-то, поглощенная занятием. – Ларочка, привет, как погуляли? – обернулась она на шум открывшейся двери. – Ты кушать будешь? – Да нет, спасибо, я уже. Анхен довел меня до подъезда и тут же ушел не оборачиваясь, словно вспомнив о неотложных делах. Я вздохнула с облегчением, потому что здорово опасалась, что он решит подняться и пообщаться с родителями, да и вообще мне начинало уже казаться, что вампир не уйдет никогда. Но он ушел, и, не успев еще подняться до родного второго этажа, я уже почувствовала, что мне его не хватает. Какой-то глупый укол тоски, что вот он был – и ушел. Голоса крови у меня нет, ага, как же. Дракосовы вампиры, ведь ничего ж специально не делают, а душу вынимают! В квартиру вошла решительно, решительно бросила пальто на вешалку, решительно же отказалась от обеда, пристально разглядывая в большом зеркале свою, с утра еще чистую юбку. Нет, вот я так и знала, что все этим кончится. Все в пятнах засохшей и не очень грязи и еще вот эти черные масляные полосы. – Мам, а велосипедная смазка отстирывается? – Если сразу стирать, так все отстирывается, – невозмутимо отозвалась из комнаты мама. – Так как погуляли-то? Он что, катал тебя на велосипеде? Это так романтично! – Ага, укатывал, – мрачно отозвалась я, не отрывая взгляда от зеркала. И поймала взгляд отца. Он сидел в кресле в гостиной, с раскрытой газетой в руках, но смотрел на меня, вернее – на мое отражение в зеркале, очень внимательно, словно пытался найти во мне что-то. Или боялся найти. – Что-то не так? – спросила, обернувшись. – Да нет. – Папа перевел взгляд на газетные строчки. Но, едва я зашла к себе в комнату, намереваясь переодеться, он тут же вошел за мной следом и плотно прикрыл дверь. – Что ему от тебя надо? – В смысле? – Это что, сейчас сцена «папы ревнуют дочерей к ухажерам»? – Это мой университетский приятель, мы просто ходили гулять. – Правда? – Папа взял стул и, поставив его спинкой почти вплотную к двери, основательно на нем уселся. – Правда, – я смотрела папе прямо в глаза, святая, как Анхен, – ни словом не солгала. – А твой приятель, часом, не забыл сообщить тебе, что он вампир? – Кураторами факультетов люди не бывают, – пожала я плечами. – Но маме он об этом говорить не стал, и я не была уверена… – Так что надо светлейшему куратору от моей дочери? – В основном объяснить, как следует правильно любить вампиров, не забывая, что именно они даровали нам жизнь, а потому имеют право и передумать. – Что? Лариса, ты подписывала какие-нибудь бумаги? Что ты ему подписала, дословно ты можешь вспомнить?! – Папа в панике трясет меня за руки, а до меня только тут доходит, что я ему наговорила и что он себе придумал. – Я ничего не подписывала, папа, правда, да он и не просил, я не о том, ты не понял! – Точно? Может, ты просто забыла? – Точно. Он не может заставить меня забыть. Или захотеть. Или что-то сделать. Ты ведь об этом спрашиваешь? Папа, сглатывая, кивает, но по-прежнему смотрит очень внимательно, требуя продолжения. – Анхен сказал, это у меня генетическое отклонение такое. Голос крови отсутствует. – Так его зовут Анхен? – Анхе-нари-дит, – выговорила наконец, – ир го тэ Ставэ. Второе имя не помню. Что-то вообще несусветное. Не знаешь, почему у вампиров имена такие… нечеловеческие? Нет, ну если мы от них взяли и язык, и культуру, то почему их имена такие… не наши? Ни в язык, ни в культуру не вписываются? – Лара, ты разговор на фонетику не уводи. Что за генетическое отклонение? Голос крови не может отсутствовать, это от природы, люди такими созданы. – Я не знаю. Ты спросил, я ответила, как мне это сказали. Но приказать он мне действительно ничего не может, и это его… не то возмущает, не то забавляет, я не поняла. – И он что же, проверял? – Проверял. Я думала, поседею с таких проверок. Не сегодня, еще тогда, в университете. В кабинет к себе вызывал. Потом ночами мне в кошмарах снился. Знаешь, что сказал? «Прости за смелый эксперимент». Я для него как крыса. Лабораторная. Потом диссертацию напишет. А потом убьет. Нет, есть не будет, я для него невкусная, кровь ему моя не подходит, не тот сорт мармелада. Просто шею переломит двумя пальцами и думать забудет, – у меня начиналась истерика, нервное напряжение этого дня и того, первого дня нашего знакомства вырывалось в судорожных всхлипах, катилось по щекам слезами. Я понимала, что надо остановиться, успокоиться и не пугать отца, но рыдания душили меня, вырывая из груди все новые подробности. – Знаешь, он такой вежливый, такой заботливый, такой галантный – настоящий вампир. Но только все это – лишь пока ему повинуются, пока делают все по его слову, по взмаху ресниц буквально. А стоит сказать ему «нет» или повысить на него голос – и куда что делось! – Никогда не встречал человека, способного повысить голос на вампира. – Да ну? Ну, вот считай, что прямо сейчас встретил. Он вот тоже никогда не встречал. Оказался глубоко не готов, вся вампирская вежливость дымом улетела. – Так это он тебе запястья так украсил? – А кто еще? Мне было так больно, папа, так страшно, я плакала и умоляла меня отпустить. А он просто сидел себе в кресле и объяснял, что больно будет до тех пор, пока я не осознаю, что веду себя неправильно! А сегодня он пришел, и я так испугалась! А ты не спас меня от него, не защитил! А если бы он и правда уволок и заставил все подписать, ты так бы и сидел и смотрел в окошко? Папа сел рядом со мной на кровать и тяжело вздохнул. – Ты не справедлива, дочка. Вот мама бросилась тебя спасать, и что? Она уже даже не помнит, из-за чего она так всполошилась. Голос крови во мне ослаблен, и я могу объективно осознавать их действия и не мечтать стать их пищей. И не желать того же для своих близких. Но против прямого приказа мне не выстоять. Один взгляд в глаза – и все. Я даже забуду, что у меня была дочь. И чем я тогда тебе помогу? Ты можешь считать меня трусом, но пока я смотрю из-за шторки, у меня есть хоть какой-то шанс. – Значит, это у меня от тебя такие способности? – Возможно. Я не думал, что это передается по наследству. И тем более что это может так усилиться в детях. Я никогда не мог сказать «нет». Ни одному вампиру. Хоть и понимал, что просто подчиняюсь приказу. В их глазах страшная сила, Ларка. Не шути с этим. Они не поймут. В конце концов, они наши создатели и имеют право на нашу благодарность. Мы обязаны им всем, и с этим ничего не поделать. Мы все их дети, Лара. – Угу, племянники. По крайней мере, я сегодня обзавелась добрым старым дядюшкой, который будет за мной присматривать. – Ты ж говоришь, он не был к тебе добр. – Да нет, это просто нервы. Прости, если напугала. Просто была пара моментов в нашу первую встречу, да и появился он так неожиданно, и плакала я потом из-за Лизки… В общем, все смешалось. Если честно, он был крайне корректен сегодня, очень пытался соответствовать выбранному им образу, и у него даже получалось. – Быть добрым дядюшкой? – Нет, милым мальчиком, как он маме представился. А про дядюшку это так, шутка была. Смешны мы ему. Глупые маленькие человечки. Папа обнял меня, и какое-то время мы просто сидели с ним молча. Потом он поднялся, собираясь уходить, и уже от порога обернулся: – Я только надеюсь, ты не вздумаешь в него влюбиться? – В кого, в вампира? Папа, ну что ты в самом деле? Говорю же, не действуют на меня его глазки, хоть он и сверкает ими порой, аки фарами! Следующие несколько дней в универе были настолько обычны и обыденны, что переживания встречи с вампиром отошли на задний план, поблекли, словно выдумка, не имеющая отношения к реальности. Я не встречала его в коридорах, и даже имени его при мне не звучало. Он где-то там жил своей параллельной жизнью, как жил задолго до меня и будет еще долго жить после. Бывают такие дни, говорил он мне. И можно почти поверить. Но в конце ничего не остается. А потом по почте пришла посылка. Маленькая коробочка без обратного адреса и имени отправителя. А в коробке лежала огромная белая раковина, закрученная диковинной спиралью. – Что это, Лара, откуда? – восторженно спрашивала мама. – Я такие только на картинках видала. Это настоящая? Или просто подделка? – Настоящая. – Я смотрела на ракушку и почти ощущала шум далекого, недостижимого моря. Видела белый песок пустынного пляжа и брызги пены, что разбиваются у ног. А еще огромный дом, похожий на склад. В комнатах которого валяются позабытыми множество чудесных диковин, привезенных некогда хозяином из дальних, запретных стран. Под неодобрительным взглядом папы я утащила раковину к себе, засунула под стекло в книжную полку. И, засыпая, глупо улыбалась тому, что он все-таки обо мне помнит. * * * По субботам занятия неизменно проходили в больнице. С утра в маленькой, вечно стылой полуподвальной комнатке нам читали лекции по основам ухода за больными. Потом была практика. В этом семестре у нас был «Терапевтический уход», поэтому практику проходили на первом этаже в терапии. А вот в следующем семестре должен был начаться уход хирургический, и я даже самой себе не желала признаться, почему же мне так не терпится перебраться на третий, в хирургию. Конечно, потому, что там само по себе все интересней: и болезни, и лечение, и уход, а вовсе не из-за того, что один мой случайный знакомый обронил мимоходом, что он хирург, причем практикующий. Здесь же интересно было разве что в первый раз, вернее – до первого раза, когда я тряслась в переполненном с утра автобусе до больницы, предвкушая, как я, в белом халате, по палатам… ну, не как врач, конечно, но почти как сестра… Реальность оказалась проще и прозаичнее. Все медицинское, что нам поручалось, это обойти палаты да померить давление и пульс. Лишний раз перемерять давление большинство пациентов не жаждали, с ходу называли нам цифры и просили оставить их в покое. Как сестер они нас не воспринимали, минуй их бездна, воспринимали как студентов: никчемных, неумелых и чересчур многочисленных. Хотя были, конечно, и другие. Из клуба «для тех, кому за…». Эти давление мерить никогда не отказывались, да еще и требовали перемерить, не доверяя полученным результатам. И при этом вдохновенно пересказывали свой анамнез, причем в таких подробностях, что заканчивался он обычно на троюродной внучке двоюродного дяди соседа через дорогу внучатого племянника. Иногда это бывало интересно, чаще – откровенно скучно, тем более что недели шли, старушки менялись редко, а истории – никогда. Порой нам доверяли разносить обеды, но чаще – мыть полы, выносить судна за лежачими больными, а как-то раз – даже приводить в порядок потекший на больничной кухне холодильник. Суббота была в больнице мертвым днем. Не работали процедурные, не было никого из врачей, кроме дежурных. Было тихо, пусто и скучно. Наверное, было бы значительно познавательней проходить практику в один из будних дней, когда жизнь в больнице кипит, больные проходят обследования, посещают различные процедуры, по утрам бывает полноценный обход, врачи назначают лечение и отслеживают, как оно продвигается. Но будни были, видимо, расписаны за студентами остальных пяти курсов, а нам досталось тосковать по субботам. Было начало декабря. Мы с Марийкой стояли у окна в коридоре, лениво разглядывая, как падает снег. Он летел неспешно, огромными белыми хлопьями, и столь же неспешно летели минуты, почти не приближая время нашего освобождения. Марийка мечтала о тихой уютной анатомичке с таким родным запахом формалина, где в большом ведре ждали ее недоизученные мышцы, с трудом узнаваемые после слишком активного знакомства со множеством пинцетов, а то и рук, но такие необходимые для успешной сдачи экзамена. Я мечтала о «спать». То блаженство, что скрывало в себе это слово, было таким заветным, но таким недостижимым. Чем ближе приближалась зачетная сессия, тем сильнее груз недоученного, недочитанного и недосмотренного ложился на мои, уже трещащие плечи, и засыпала я ближе к утру, раздавленная так и не побежденным учебником анатомии, а еще были всяческие химии, биология и даже незабвенная история нашего славного отечества. И все это требовалось когда-то учить, а мы стоим здесь и рассматриваем снежинки, потому что кто-то когда-то решил, что студентам сызмальства надо быть как можно ближе к будущему месту работы. Чтоб проникались, так сказать. Я проникалась. Еще утром, когда я мерила давление, одна из женщин в пятой палате пожаловалась мне на боли в области живота. Я честно подошла на пост и сказала об этом сестре. Сестра раскладывала таблетки по маленьким стаканчикам и вяло отмахнулась, что попозже непременно глянет. – Им просто скучно, – заверила она меня, – вот они и придумывают себе развлечения. Ты лучше сходи на третий пост, попроси карту той, что мы в первую палату-то положили. А то они ее-то к нам перевели, а назначений ее у меня нет – какие я ей таблетки-то должна класть? Потом нас отправили перетаскивать привезенное из прачечной белье, затем мы отчитывались о результатах своих измерений… Но в палату к той женщине я все же заглянула. Узнать, была ли сестра. – Нет, не заходила. Да уже и не надо. Все прошло. Видно, съела чего не то. И вот теперь мы стоим и любуемся на снег. Тетка, абсолютно позеленевшая и почти теряющая сознание, безнадежно борется с приступами рвоты, пойманные за руку Алена с Вероникой пытаются ей как-то помочь и одновременно прибрать следы бедствия, а сестра Агата бодро носится по отделению в поисках дежурного врача. Вот и у нас не скучно! Пришла врач. Уже через минуту выглянула из палаты и бросила на пост: – Звони хирургам. На шум стали стягиваться однокурсники. В палату нас не приглашали, но мы стояли напротив, пользуясь тем, что дверь никто не закрывал. – Разрешите, – до боли знакомый голос. Вежливый, спокойный, негромкий. Народ послушно расступается. Он стремительно проходит мимо, ни на кого не глядя, передо мной лишь на секунду мелькает его профиль, и вот я уже гляжу на его спину в хирургическом халате, на обнаженную шею – все волосы убраны под шапочку. Но ведь не в длине волос дело, и вот народ уже выдыхает завороженно, словно глотнув амброзии: – Вампи-ир! А он уже склоняется над больной с улыбкой светлой, словно явился на свидание с возлюбленной, чуть касается ее лба, убирая оттуда пряди слипшихся от пота волос. И это касание словно останавливает рвотные позывы, уменьшает боль, и вот она уже смотрит на него, завороженная, пойманная в плен неземным светом его глаз. И этот свет отражается в ее лице, уже не таком обморочно-зеленом, как всего минуту назад. – Все будет хорошо, – шепчет он ей нежно, почти любовно. – Да, – кивает на невысказанный вопрос доктора. И оборачивается к дверям: – Мальчишки, быстро гоните сюда каталку. Остальные – четыре шага назад. Мы послушно отступаем к окну, Ромка с Лешей уверенно мчатся за каталкой, словно им в голову заложили не только точный маршрут, вплоть до количества шагов, но и скорость, с которой эти шаги следует совершать. Девчонки восторженно мнутся у окна: – Боже, какой он красавец! – А выглядит таким молоденьким! – Скорее бы в хирургию перейти, с таким вампиром там будет не жизнь, а сказка! – вздыхает наша первая красавица Алиска. – А чем тебе с ним в универе жизнь не сказка? – раздраженно интересуюсь я. Вот развели курятник. Ну подумаешь, вампир пришел. Так не к нам же. – А при чем здесь универ, Алентова, окстись! Мы вообще-то о вампире говорим, а ты о чем? Об учебнике анатомии? – Гистологии! Это ж наш вампир, факультетский. И если он тебе так нужен, зайди к нему в кабинет, там у секретарши специальная тетрадочка лежит, запишешься к нему на званый ужин. Он упырчик не жадный, он друзей ради тебя соберет, и будешь ты лежать посередь стола, вся в вампирах и без единой капли крови! Алиса раздраженно передергивает плечами и отворачивается. Кто-то фыркает, представив себе закусанную до смерти красотку, кто-то раздражается вульгарностью речи. Марийка смеется: – Как ты его назвала? Упырчик? Тут прыскает и кто-то еще. Мальчишки меж тем пригнали каталку. Доктор Ставэ аккуратно просовывает руки под плечи и ноги больной и очень легко, словно пуховую подушку, поднимает ее с кровати и осторожно кладет на каталку. – Поехали ко мне в гости, – говорит он ей, – у меня интересно. И уже совсем другим тоном мальчишкам: – Быстро на третий во вторую операционную! Каталка выезжает. Анхен выходит следом, но не поворачивает к лифтам, а идет прямо на меня. И останавливается меньше чем в полушаге, заставляя вжиматься в стену. – Скажи мне, светлейшая дева, – начинает он столь медленно и спокойно, что хочется уже начинать отползать в сторону кладбища, – что мне делать с тем фактом, что у меня очень хороший слух? – Ухудшать? – пробую предложить я. Прямой наезд всегда заставлял меня вставать на дыбы. Его брови чуть вздрагивают, но голос остается неизменным: – Я все-таки вынужден настаивать на извинениях. – Нижайше прошу светлейшего куратора извинить меня за неудачный выбор слов и выражений. – Нижайше? – переспрашивает он чуть насмешливо. – Нижайше – это на коленях. И ненадолго опускает взгляд вниз, на ту пуговицу своего халата, возле которой будет находиться моя голова, если я последую его рекомендации. Потешается, сволочь. – Прошу простить, светлейший. Но пол с утра не мыли, я боюсь испачкать свою одежду. Он несколько секунд пристально смотрит на меня, словно решая, рассмеяться или покарать. А потом заявляет абсолютно нормальным тоном, тем, что он говорил со мной, сидя над старым прудом: – Иногда мне хочется тебя убить, Лариска. И, боюсь, не мне одному. Так что всем остальным можешь смело говорить, что они в очереди сразу за мной. А пока попроси дать тебе швабру и ведро. И впрямь, вон соринка полетела. Когда домоешь терапию, не обдели, пожалуйста, вниманием и лестницу – от чердака и до подвала. Успехов! Он ушел, а я покорно отправилась за шваброй. Сомнений в том, что вся терапия проследит, чтоб указания светлейшего вампира были исполнены в точности, у меня не было ни малейших. Мыла долго. И на объем работ светлейший не поскупился, и усталость, скопившаяся от постоянного недосыпа в погоне за знаниями, не позволяла особо быстро крутиться. Да и поняла, что уже попросту никуда не спешу. Бездна с ней, с анатомичкой, буду осваивать работу поломойки. Тоже нужная профессия. Время нашей практики давно закончилось, все студенты ушли. Одна я все покорно мыла пол. Ах ты, светоч, какие мы обидчивые! Убить ему меня хочется. Сам же стоял и издевался, зараза. На колени ему встань! Ага, и что еще конкретно сделай? Закончив с этажом, перешла на лестницу. Здесь пол мыли заметно реже, за батареями – так и вовсе, уж скорее мусор туда загоняли. Так что пришлось еще и дополнительно побегать с ведром до ближайшего водопоя, уж больно часто вода в нем становилась грязная. Народ появлялся на лестнице изредка. Чьи-то ноги резво проходили, а то и попросту пробегали мимо меня, честно стараясь шагать по краешку и не топтать по свежевымытому. И потому, когда очередные ноги не только не поспешили меня обойти, но и нагло встали прямо на пути моей швабры, мне даже голову поднимать было не надо, чтобы узнать, кто это. – Светлейшему вымыть еще и тапочки? Они, гляжу, у вас как раз моющиеся. Носочки, правда, пострадать могут. – Злая ты, Лариска, не добрая. – Анхен опустился на корточки, прислонившись спиной к стене, прямо посреди лестницы, возле ведра с грязной водой. – Оставь пока свою швабру, поговори со мной две минуты. – С вами опасно говорить, куратор, можно получить совсем не ту профессию, о которой мечтала. – Швабру я тем не менее послушно оставила и тоже присела на корточки, прижавшись спиною к стенке. Так и сидели: он слева от помойного ведра, я справа. Прекрасный вампир и его рабыня-поломойка. – Говорить со мной не опасно, – спокойно возразил мне Анхен, – а вот хамить, особенно прилюдно, действительно не следует. Я сочла за лучшее промолчать. А он продолжил: – Видишь ли, Лариса, возможно, в силу своего юного возраста ты еще не в состоянии осознать некоторых простых вещей, а может, наше с тобой личное знакомство внушило тебе некие иллюзии вседозволенности. Но факты таковы, что я обладаю в этом обществе некоторым уважением. И некоторым авторитетом. Которые я заслужил вполне определенными действиями, как словами, так и поступками, а вовсе не тем только светлым фактом, что я вампир. И потому я просто не могу позволить, чтобы ты или кто угодно другой подрывали этот авторитет своими оскорбительными словами или как иначе. Потому что это задевает не только меня, но и всех, кто ценит меня значительно выше, чем ты. Это понятно? – Понятно. – А вот мне глубоко не понятно, Лара. Что конкретно плохого я сделал сегодня тебе или кому-то еще? Я не дежурный врач. У меня сегодня вообще не присутственный день, я заглянул в больницу по своим делам и только случайно оказался на месте, когда позвонили и попросили подойти. Дежурная бригада была на операции, там, буквально за полчаса до этого, на «скорой» привезли мужчину в тяжелейшем состоянии, они вон до сих пор еще работают. А перитонит штука серьезная, там интоксикация организма идет обширнейшая, синтез белка нарушается, почки, печень справляться перестают, по сердцу удар сильнейший, головной мозг страдает. Чем позже прооперируешь, тем меньше шансов спасти. И я ее взял. Прооперировал. Призов и подарков мне за это не будет. Просто чтоб жила. И вот за это ты в спину называешь меня упырем, рассказываешь какие-то пошлости на потеху толпе. По-твоему, это красиво? Это достойно? Этим можно гордиться? – Простите меня, пожалуйста, – вот теперь мне действительно стыдно. – Я вела себя как дура. Простите. Он глубоко вздыхает и поднимается. – Когда домоешь пол, зайди ко мне. Пожалуйста. У меня есть к тебе серьезное дело, и я специально остаюсь, чтобы тебя дождаться. – Вы придумали мне эту работу, – не смогла удержаться. Ждет он меня. А по чьей милости я тут смежную профессию осваиваю? – И как любую работу, ее необходимо довести до конца, – невозмутимо отвечает Анхен и поворачивается уходить. – Ну и где мне искать вас, доктор, когда я закончу свою важную работу? – А ты зайди на третий этаж да спроси вежливо. Тебе с радостью покажут. Еще полчаса я домучивала лестницу, тщетно пытаясь угадать, что за важное дело наш выдающийся хирург-гуманист припас для меня напоследок. Внятных идей не было. Зато было ощутимое желание сбежать. Ну его в бездну с его делами! Но сердить одного вампира дважды за день даже я бы не осмелилась. Тем более вот конкретно этого. Уж если ему от меня что-то надо – из-под земли достанет. И мытье полов мне покажется детской забавой. Домыла, сдала инвентарь, забрала свои вещи. – Ты бы все же сходила да извинилась еще перед доктором Ставэ, – напутствовала меня дежурная сестра в ответ на мое «до свидания». – Как нехорошо! Он такой замечательный доктор! Каждый раз как вижу его – просто сердце радуется! И всегда вежливый, всегда с улыбкой! Всех сестер по имени помнит, всегда спросит, как дела, как здоровье… – Да-да, конечно, – послушно кивнула я, отступая к лестнице. Добрый-добрый доктор Ставэ. Вот интересно, он вивисекцией на досуге не балуется? А то щас как его добрейшество разыграется на мне во всю мощь… Кабинет нашла легко. Табличка на двери гласила: «А.К. ир го тэ Ставэ. Среда 15.00–19.00». Вот так просто. Ни должности, ни звания. Вампир, просто вампир. И при этом личный кабинет, словно он как минимум главврач. Чтоб присутствовать там четыре часа в неделю. Не слабо. Постучав, вошла. Доктор ир го тэ Ставэ сидел за столом возле окна и читал какие-то распечатки. Увидев меня, бумажки отложил, но вставать не стал. Молча ждал, когда я подойду. – Значит, ваш присутственный день среда, доктор? Да и то не день, а вечер? – Вечером в среду я общаюсь с больными и их родственниками по возникающим у них вопросам, касающимся лечения или возможности лечения у меня, – как всегда спокойно принялся он разъяснять. – А в среду утром я веду врачебную практику у шестикурсников, выбравших для себя хирургию. А на операции приезжаю в любой день, когда это бывает необходимо. Вот что тебя все время так раздражает, ты мне можешь объяснить? Я пожала плечами, глядя в окно. Я и сама себе не могла этого объяснить, не то что ему. Это у некоторых вампиров восьмисотлетний опыт объяснений всего и всем, вон как складно выходит, о чем ни спроси. Снег уже не шел. Но весь подоконник снаружи был усыпан воздушными белыми хлопьями. – Присядь, Лариса, заполни мне, пожалуйста, одну бумажку. Я аккуратно присела к его столу. – О чем? – О себе. Это стандартная анкета: имя, дата и место рождения, и прочее. – Он протянул мне лист, левую сторону которого занимал отпечатанный на машинке длинный список вопросов. В правую предполагалось вносить ответы. – И зачем это вам? – Чтобы мне не пришлось посылать запросы в твою бывшую школу, наш деканат и другие официальные инстанции, отвлекая людей от работы. И я, кажется, уже говорил, когда мы наедине, мне было бы приятней, если бы ты обращалась ко мне на ты и звала по имени. – А не наедине – только на вы, и кланялась бы должное количество раз, – не могла не продолжить я. – Поклоны вампирам отменили лет сто тому назад. Но на вежливом, уважительном обращении я, разумеется, буду настаивать. Ты пиши, Лариса, пиши. Быстрее закончишь – быстрее освободишься. Просмотрела анкету. Действительно, вопросов много, но все они стандартные: описание места в социуме, не более. Когда кончались вопросы обо мне, начинались о родителях. И снова все то же: где родился, где учился, когда женился, кем и где работал… Переспрашивать, зачем ему это все понадобилось, смысла, видимо, не имело: Анхен либо отвечал на вопросы, либо нет, это я уже поняла. – А если я не все помню? – Пиши, что помнишь, с остальным потом разберемся. Написала. Помнила я, как выяснилось, практически все, может, с местами папиной работы что перепутала, он их несколько поменял, ну так откуда мне точно знать, меня при этом не присутствовало. – Закончила? – взглянул на результаты моих трудов. – Число, подпись. – А подпись зачем? – Чтоб мне было откуда ее срисовывать, когда документы подделывать начну, – ответил Анхен с глубоким вздохом. И посмотрел при этом, как водится, столь серьезно, что поневоле начала сомневаться: а вдруг не пошутил? Но подпись, конечно, поставила. Он убрал анкету в свою сумку, больше похожую на небольшой чемоданчик, очень уж прямые были у нее углы и твердые стенки. Я такие прежде и не видела. Может, внимания не обращала, а может, и впрямь чисто вампирский аксессуар. Закрыв сумку, он взял ее за ручку, достал ключи из ящика стола и сообщил: – Идем. Пошла. Куда – спрашивать не стала, перед смертью не надышишься, а добрый доктор явно что-то темнит. Оказалось – на четвертый этаж, в то крыло, где располагалась лаборатория. Отпер одну из дверей ключом, завел меня внутрь и снова дверь запер. Прилива энтузиазма это у меня не вызвало. – Садись, – указал на стул возле одного из столов. Села. На столе пробирочки такие характерные, стеклышки в ряд, и даже мягкая подушечка со жгутом присутствуют. Он что, кровь у меня собрался брать? Медицинским, так сказать, способом? – Анхен? – нервно обернулась на него. – Не паникуй, ничего с тобой не случится. – Он поставил свой чемодан на стол, раскрыл, достал оттуда несколько запечатанных бумажных упаковок. Затем убрал чемодан вниз, спокойно уселся за стол, разорвал один из своих бумажных пакетов. Там оказался шприц, как я и опасалась. Не совсем такой, как я привыкла видеть, и я даже с ходу не сообразила, что в нем не так, но это был точно шприц. – Анхен, что ты собираешься делать? – Кровь твою пить посредством иглоукалывания, – он смотрел на меня с откровенной насмешкой, – руку выше локтя обнажи, пожалуйста. Я взялась за пуговицу на манжете и поняла, что руки у меня дрожат. Прижала их к себе, не в силах выполнить его просьбу. – Ларка, ты вот как врачом собралась становиться? Скажи мне честно, ты так сильно иголок боишься или вида собственной крови? – Тебя, – ответила честно. Честнее некуда. – Да я догадался. – Насмешка из его голоса пропала. Он встал, подошел ко мне сзади, начал тихонечко гладить предплечья, – успокойся, это обычный анализ крови, как в любой поликлинике делают, ничего более. – Тогда почему его делаешь ты, а не любая медсестра в любой поликлинике? И зачем ты дверь запер? – Дверь запер, потому что догадывался, что у тебя психоз начнется, и не горел желанием за тобой по всей больнице бегать. А делаю это я потому, что у нас несколько другие технологии исследования крови и результаты получаются значительно интереснее и информативнее. Тот анализ, что нужен мне, тебе ни один человек не сделает, так зачем им о нем и знать. – Какие технологии? Дегустации? – Лара, ты как младенец, честное слово! У нас работу с удовольствием никто не смешивает, я тебе, кажется, уже говорил. А дегустировать мне и без тебя есть чего, что по ту, что по эту сторону Бездны. Постарайся успокоиться. Это дело одной минуты, даже меньше. И сразу пойдешь домой. Давай помогу закатать рукав. Его пальцы легко-легко скользнули вниз по моей «обреченной» руке – даже не ласка, но почти намек на нее. Отвели в сторону мою вторую руку. Расстегнули пуговку на манжете. Очень нежно, почти интимно, подняли рукав к самому плечу. То, что он делал, действительно лучше описывалось словом «обнажи», нежели «закатай». Я сидела, завороженная невесомыми касаниями его пальцев, уже не в силах понять, чего же я больше боюсь: того, что он может со мной сделать, или того, что он перестанет касаться моей обнаженной кожи и никогда и ничего уже со мной не сделает. Тем временем он затянул жгут, осторожно разогнув мою руку, положил ее локтем на мягкую подушечку. И, попросив сжимать кулачок, вновь вернулся на свое место. Намочил ватку спиртом, очень нежно провел ею по локтевому сгибу. Холод спирта заставил меня снова вздрогнуть, а вид приближающейся иглы будил в душе первобытный ужас. – Не смотри, – попросил меня Анхен, – лучше взгляни в окно. Я послушно обернулась к окну. И в ту же секунду почувствовала, что игла вошла в вену, уверенно и спокойно. Обернулась на Анхена. Его лицо ничего не выражало, он спокойно наблюдал, как моя кровь наполняет шприц – кубик за кубиком. Почему же я не могла отделаться от ощущения, что он пьет мою кровь, вместе с нею вынимая душу? Словно наяву чувствовала, как сердце пропускает удар, лишившись чего-то важного, той малюсенькой капельки крови, без которой никак. Как ноет душа, от которой отщипнули кусочек вечности. Как эта отнятая у меня кровь дает ему власть надо мной. Я понимала, что это глупо, что он просто наполняет шприц моей кровью для анализов (что бы он там ни собрался анализировать), но отделаться от этого чувства не могла. По моим ощущениям, прошла вечность, прежде чем он вынул катетер из вены. И на коже тут же заалела, набухая, капелька крови. Я испуганно вскинула на Анхена глаза. Он тепло улыбнулся, словно малому ребенку, взял смоченную спиртом ватку и прижал к ранке. – Вот и все. А ты так боялась. – Ты так и не скажешь, зачем тебе это? – вновь попыталась спросить я, опуская на место рукав. – Скажу, – вдруг легко согласился он. – Наступает зима. И люди впадают в спячку. И эти несколько кубиков крови спасут меня от голодной смерти. Я обиженно встала: – Так я могу идти, светлейший доктор? – Несомненно. Как я и обещал. – Он встал и отпер дверь. Я собрала свои вещи и вышла. Оглянулась на него. – До свидания, Лариса. – Анхен вернулся в лабораторию. Дверь закрылась. Какое-то время я смотрела на нее, потом побрела на выход. Вот что со мной не так? Когда он зовет меня, я чувствую страх. Завораживающий, но все-таки страх. А когда отпускает, мне кажется, что меня прогнали. И до слез обидно, что все уже кончилось. И хочется вернуться. Только когда он закрыл за мной дверь, я поняла, что ожидала, что он спустится вместе со мной хотя бы до третьего этажа. Что мы еще не расстаемся. Что осталось еще некое «чуть-чуть». Но ничего не осталось. И я знала, что буду безнадежно тосковать по нему еще несколько дней. * * * Впрочем, следующие несколько дней я усиленно готовилась к коллоквиуму по биологии. Учитывая, что за прошлый мне натянули трояк, только чтобы не возиться со мной на отработках, имело жизненно важный смысл показать принципиально иные результаты. Я старалась. Я посвятила этому все свое свободное время, почти лишила себя сна и забыла на время об остальных предметах. Не помогло. Светлейшая профессорша, прекрасно запомнившая меня по прошлому разу, изначально смотрела на меня, как на полную идиотку, непонятно как вообще нашедшую дорогу в аудиторию. Все мои правильные ответы она предпочла не услышать или приписать их помощи других. И в конце она вновь уверенно влепила мне трояк, заявив с непрошибаемой убежденностью: – Подсматривать в чужие шпоры здесь не проходит, Алентова. Я не собираюсь ставить тебе оценки за твоих друзей. Я ставлю тебе ровно то, что ты наработала бы, сидя со мной один на один. Да и то не уверена, что наработала бы. Я вылетела из аудитории пулей и неслась не разбирая дороги. Обида от чудовищной несправедливости раздирала меня, хотелось собственными руками задушить эту омерзительную гниду, лишь по недоразумению преподающую нам биологию. И подумать только, ведь в школе это был мой любимый предмет! И только пятерки! Всегда, за все годы! И что теперь? Какие друзья, какие шпоры? Да если б хоть близко было то или другое! С размаху влетела в чью-то широкую грудь. Извинилась, не поднимая головы, и попыталась продолжить движение. Но меня уже крепко держали за руку. – То есть теперь ты решила заняться моим физическим уничтожением? Вот только его мне здесь и сейчас не хватало! – Простите, куратор, я правда-правда вас не видела, – забормотала с обреченным видом. Ну и какие кары мне сейчас прилетят от его уязвленного самолюбия? Сшибать кураторов с ног «наши священные традиции» явно не позволяют. – Да я, в общем-то, догадался, – ответил Анхен совершенно спокойно. – Что случилось, Ларис? – Ничего. Позвольте, я пройду. – Пройдешь. Когда расскажешь, почему ты плачешь. – Я не плачу! Я злюсь! А слезы – они всегда сами текут, это не потому, что я рыдаю, просто так вот глупо у меня все устроено! – Добрый день, куратор, что-то не так? – Биологиня буквально нависла над нами. Видать, думала что я жалуюсь, решила подстраховаться. – Да нет, профессор Воронова, все в порядке. – Анхен добродушно рассмеялся. – Это от вас студентки такие зачумленные вылетают, что и дороги не видят? – Лучше бы они как зачумленные за учебниками сидели! Очень слабый в этом году первый курс, – выдала она свое решительное мнение. – И очень слабая девочка, – кивнула она на меня. – Да я уж вижу, что весьма ослабленная. А еще говорят, что это вампиры из людей кровь пьют. Да я смотрю, после ваших занятий приличному вампиру и глотнуть-то нечего. – Вы все смеетесь, куратор. А по-другому с ними нельзя, только три шкуры драть. А то вырастут потом из этих недоучек недоврачи, и очень многим тогда не смешно будет. – Не вырастут, – пообещал ей Анхен со всей возможной серьезностью, – либо доучим, либо съедим, и никак иначе. Доброго дня, профессор. Она наконец удалилась. – Так это из-за нее ты так рыдаешь? – поинтересовался куратор, глядя, как я провожаю ее ненавидящим взглядом. – Я – не слабая девочка! И курс у нас – нормальный! Надо просто оценки ставить, исходя из реальных знаний, а не собственных фантазий об уровне наших возможностей! – А вот скажи мне, Лариска, вот лично тебе не все равно, о чем ее фантазии? – Не все равно! Ведь это мне она ставит три, хотя я объективно знаю на пять! И теперь на экзамене, даже если я выучу наизусть учебник, она все равно поставит мне три! Потому что я – в ее фантазиях – слабая девочка! – Лариса, я открою тебе ужасную тайну: лет через десять тебе будет совершенно безразлично, какая там у тебя оценка была после первого семестра по биологии. И окружающим будет безразлично. И ты даже вспомнить не сможешь, где у тебя этот табель с оценками валяется. А знания – останутся. Всегда при тебе. И только ради них вы сюда и ходите. А вовсе не для того, чтобы портить себе нервы несправедливостью мироздания вообще и отдельных его представителей в частности. Вещал куратор достаточно громко и уверенно, и вокруг нас собралась уже небольшая группка студентов, в основном моих однокурсников, внимательно прислушиваясь к беседе. Ну, как иначе, вампирам внимают. – Простите, куратор, а можно такой вопрос? – вмешался в беседу новый голос. – Да, конечно. – Анхен вежливо повернулся к говорившему. – Мы, конечно, понимаем, что знания важнее оценок, и главное – как можно больше знать, – начал очень вежливо вкручивать Макс, – но ведь мы не можем знать все, у нас просто не хватает времени, чтобы выучить абсолютно все, что от нас требуют. – Возможно, – спокойно согласился куратор, – но в чем ты видишь решение проблемы? Увеличить время учебы до десяти – пятнадцати лет? – Нет, зачем так кардинально? Просто у нас есть так много предметов, которые врачу совершенно не нужны, а требования к экзаменам по ним достаточно жесткие, и приходится тратить кучу времени на ерунду, вместо того чтобы заниматься чем-то действительно важным. – И какие же предметы вам не нужны, Максим? – Вот интересно, он знал о том, что это Максим, или как-то мысли считывает? – Ну, например, история, философия, история медицины… Нет, я, конечно, понимаю, что историю отечества знать надо, но зачем тратить на нее время сейчас и в таком объеме, когда его и на основные-то предметы не хватает? – Ну а когда вы, если не секрет, собираетесь тратить на нее время? Если знать ее, как вы сами признаете, все-таки надо. – Светлейший был, как водится, само дружелюбие и казался искренне заинтересованным в ответе. – Когда возникнет к ней интерес… когда появится время. – Это было бы здорово, – чуть печально улыбнулся Анхен, – но опыт многих поколений показывает, что у абсолютного большинства из вас ни интерес, ни время не появятся никогда. Истина в том, что раз вы уже сейчас определили для себя эти предметы как ненужные, то вы всю свою жизнь будете знать по ним ровно столько, сколько в вас удастся вложить в университете. – А вы считаете, что они обязательно нужны? Но вот зачем мне при лечении, к примеру гастрита, знать, в каком году была сделана первая прививка или основан Железногорск? – Может, потому, что, когда вы заканчиваете лечение гастрита или конъюнктивита, вас не выключают из розетки и вы продолжаете функционировать? Идете домой, встречаетесь с друзьями, участвуете в общественной жизни. И при этом постоянно принимаете какие-то решения, анализируете, делаете выводы и строите планы на перспективу. И знание опыта предыдущих поколений позволяет вам быть при этом чуть более объективными, чуть более дальновидными, чуть более разумными. Мне казалось, люди строят государство торжествующего разума. Узким специалистам его не создать. Они не способны видеть всей картины, способны только дергать одеяло каждый на себя. Так что вы уж простите старых профессоров, что сочиняли вашу программу. Они просто видят задачу немного иначе, чем вы. Вы пришли сюда, чтобы учиться на врача. А они приняли вас, чтобы воспитать грамотными и образованными членами общества. И это несовпадение целей и приводит к взаимному непониманию. Старинный конфликт отцов и детей… Но подумайте, неужели, прожив тридцать – сорок лет после окончания университета, они стали глупее, чем были в ваши годы? Так может, имеет смысл попытаться принять их точку зрения?… Или я не прав? – Конечно, куратор, я с вами согласен, вы абсолютно правы, – ну вот кто б посмел сказать вампиру, что он не прав? – Но все же требования к уровню знания этих предметов порой чрезмерно высоки. Неужели быть достойным членом общества настолько важнее, чем быть хорошим врачом? – Важно все, конечно. Но вы правы, вы все равно будете выбирать, на что и сколько времени потратить. И если по предметам, которые вы уже объявили для себя не главными, с вас требовать просто прочитать учебник, то вы этот учебник даже не раскроете. А если потребовать выучить все упоминающиеся в нем даты, то вы хотя бы прочтете учебник. Вот и весь секрет, – Анхен озорно подмигнул внимавшему ему народу и откланялся, – простите, светлейшие студенты, дела. Но уходя, недвусмысленно поманил меня за собой. С кураторами, да еще в людном месте, как известно, не спорят. Он отвел меня подальше от любопытной толпы и тихо поинтересовался: – Сколько у тебя еще пар? – Две. – Закончишь, забери одежду в гардеробе и зайди ко мне. – Зачем? – Есть только один способ это выяснить, и ты его уже знаешь. Кивнул официально – вежливо – и отбыл по своим, несомненно, важным делам. А я еще две пары мучилась от любопытства да пыталась понять, хочу ли я как можно скорее оказаться в его кабинете или как можно дольше в нем не оказываться. А потом послушно спешила к нему лабиринтом коридоров, перекинув через руку тяжелое зимнее пальто, и сердце обрывалось в предвкушении… чего? Я не знала. Хотела ли я остаться с ним наедине или боялась с ним оставаться? Наверное, и то и то. Я к нему привыкала. Все сильней с каждой встречей. Он был слишком значительной фигурой. И в моей серой жизни, и сам по себе. И его внимание ко мне, несомненно, льстило. Выделяло меня, не нужную и не интересную никому в универе девочку, из толпы. Но излишнее внимание вампира порой могло быть опасным. Я это понимала. Но что это могло изменить? Он позвал. И я послушно пришла. Постучав, заглянула. В приемной было пусто, дверь в кабинет приоткрыта. – Заходи, Лариса, – донесся до меня его голос. Это он как, еще и сквозь стены видит? Зашла. Бросила пальто и сумку в ближайшее кресло, прошла к нему в кабинет. Мое прошлое пребывание здесь теплых воспоминаний не будило, поэтому я немного нервно остановилась почти у самой двери. Анхен сидел за столом, обложившись какими-то бумагами. Не то изображал бурную деятельность, не то действительно был сильно занят. – Лариса, помоги мне немного, Инга моя болеет… – Да? – К такому я была не готова и с ходу ляпнула: – И как называется болезнь, «критическое обескровливание на рабочем месте»? – Мне приятно, что мои гастрономические пристрастия так будоражат твою фантазию, но болезнь называется прозаически: простуда. Возникла вследствие беготни из корпуса в корпус в полураздетом виде. – Анхен смотрел на меня с легкой усмешкой. – А теперь, пожалуйста, возьми вон с той серой подставки отпечатанные листы и разложи по три экземпляра. Лучше у Инги на столе, там больше места. – А что мне будет за выполнение работы твоей секретарши? – Нет, я понимала, что сделать все равно придется, да и вовсе не против я была ему помочь. Но вредность – она точно вперед меня родилась. – А если тебе в детстве читали сказки, то должна бы знать: больше всего всегда получает тот, кто никогда не торгуется. Все, Лара, иди, не отвлекай меня. Быстрее закончим, быстрее будет сюрприз. – Какой сюрприз? – вот теперь не уверена, что хочу быстрее заканчивать. Сюрпризы у вампиров, они того, разные бывают. – Никакого, если за полчаса не управимся. – Судя по глубокому вздоху светлейшего, Инга явно делала, что велят, быстро и без вопросов. – Когда разложишь, спустись по ближайшей лестнице в 117-ю комнату, и в самых вежливых выражениях попроси от моего имени сброшюровать их прямо при тебе. Послушно пошла работать. Стол у Инги был просторный, содержался в идеальном порядке, каждый карандашик в своей подставочке, каждая бумажка в своей корзиночке. Вот интересно, у нее только на работе так, или она по жизни аккуратистка? У меня-то дома на рабочем столе сам Дракос ноги переломает… Хорошая девочка Инга, да чем же она хороша?… Вот интересно, а если б Инга не заболела, Анхен бы обо мне вспомнил? Или он и сейчас-то позвал просто потому, что в коридоре наткнулся? И какой сюрприз? Страницы, по счастью, были пронумерованы, раскладывать их труда не составляло. Я, разумеется, полюбопытствовала, но быстро поняла, что читать сие мне неинтересно. Это были материалы какой-то конференции по проблемам создания искусственной крови. Я не вампир, мне и своей естественной хватает. Закончив вчитываться в текст, заметила, что оформление куда занятней. Текст был явно отпечатан на машинке, но края его были абсолютно ровные, словно у книжной страницы, вышедшей из типографии. Это Инга такая умелица? Или чудеса вампирских технологий? Но они ж вроде запрещены к использованию по эту сторону Бездны. Или если чуть-чуть и для себя, то все же можно? – Анхен, а как это печатали? – не удержавшись, крикнула в приоткрытую дверь. – Лариса, а почему это еще не сброшюровано? – отфутболили мне в ответ с моими же интонациями. Мысленно плюнула, побежала брошюровать. Там на меня попытались глянуть хмуро, не то обед у них был, не то тихий час, но волшебное имя светлейшего ир го тэ Ставэ мгновенно подарило мне целую комнату лучших друзей. Радостно вернулась, волоча господину добычу. Но оказалось, не так все просто. Один экземпляр Анхен бодро бросил в ящик собственного стола, а два другие мне было велено вприпрыжку нести к светлейшему ректору, дабы отдать в добрые руки его секретарши. – К парадному входу не беги, с этой лестницы есть выход на улицу, до главного здания тут будет ближе, – проинформировал меня светлейший куратор, оторвавшись от своих бумаг. Что он из них, пасьянс, что ли, складывает? – Только пальто застегни как следует. А то еще одна у меня поляжет от «критического обескровливания» в условиях резко не замеченной зимы, – он разве что не фыркнул, выдавая мне эту тираду. Неужели так задел мой намек на его «гастрономические пристрастия»? Ах, ну да, ну да, мы девочек не едим. Разве что с друзьями и в розовом бассейне. Уже вдыхая на бегу морозный воздух, вдруг осознала, что воспоминания о судьбе Лизы не принесли мне ни горечи, ни горя. И факт непосредственного участия в этой судьбе Анхена тоже бурных отрицательных эмоций не пробуждал. Наверное, в чем-то он меня тогда убедил. Уболтал, и я незаметно для себя согласилась. Она этого хотела. Ей подарили ее мечту. А я не хотела. Хотя мне предлагали ровно то же самое. И я жива и здравствую, и никто не жаждет выпрашивать или отнимать мою кровь: ни всю до капли, ни хотя бы каплю. У каждого свой путь. А вампиры – они вампиры. Они пьют кровь. У тех, кто настолько глуп, чтоб им ее дать. Залетев в холл главного здания растерянно заозиралась. Объяснить, где находится кабинет ректора, мне забыли. У кого бы спросить? – Лариса? – Удивленный полувопросительный оклик, и незнакомый парень пробирается ко мне сквозь толпу. – Мы знакомы? – А ты совсем не помнишь? Ну вот, мне так хотелось произвести на тебя впечатление, а ты меня даже не заметила. – Карие глаза смотрели чуть насмешливо, и челка падала ему на лицо, закрывая обзор, а он привычным движением отбрасывал ее назад. – Ну конечно, когда гуляешь с настоящим вампиром, разве заметишь обычного человеческого мальчика. Гуляешь с вампиром? И тут я его вспомнила! – Артем! – Привет. Ты так быстро тогда убежала, что я даже не успел с тобой толком познакомиться. Все надеялся, что еще когда-нибудь встречу, и вот – встретились. – Зачем? Ты любишь отбивать дев у вампиров? – Ну, ты тогда сказала, что не его дева. Да и зачем тебе древний старик? Я по-любому лучше! – А ты скромный. Ладно, раз уж ты настолько хорош, покажи мне, где у вас тут ректор окопался. А то если я немедленно не отдам ему эти бумажки и не отчитаюсь перед заказчиком об исполнении, то перестану быть девой и стану просто чьим-то обедом. – Сурова жизнь у будущих врачей! Ладно, идем, покажу тебе ректора. Ну, или дверь его кабинета. С Артемом было легко. Он был веселый и чуточку самоуверенный. А может, просто пытался таким казаться. Он довел меня до ректора, а потом проводил обратно до нашего корпуса, и всю дорогу мы болтали и смеялись, и я, конечно, дала ему номер своего телефона, и обещание непременно с ним встретиться и даже, кажется, выйти за него замуж тоже до кучи пообещала. Анхен стоял в приемной у зеркала, расправляя свой элегантный и, вероятно, не местного производства шарфик под воротником короткого черного пальто. – Ректор тебя так развеселил? – поинтересовался, не оборачиваясь, привычным жестом застегивая пуговицы. – Нет, – чуть удивилась я. В голос вроде не смеюсь. – Приятеля встретила. Замуж зовет. – Даже любопытно было, как он отреагирует. – Хороший приятель, – добродушно улыбнулся Анхен, оборачиваясь. – Бери вещи, мы уезжаем. – Куда? – Любоваться красотами зимней природы. Разве я не говорил? – И смотрит в упор настолько серьезными и честными глазами, что сразу хочется ни единому слову не поверить. Но все же послушно взяла свою сумку, вышла за ним следом из кабинета. – И что за приятель? – светски интересуется Анхен, запирая дверь. – Который алмазы в Западных горах искать собрался? За этого выходи смело, он найдет. Пару секунд соображала, о ком он. Разговор об алмазах в той забегаловке, помнится, вели, но чья была идея… Ах да, Петерс! И как светлейший вампир только помнит такие подробности? Или у него не только слух улучшенный, но еще и память абсолютная? – А в Западных горах действительно есть алмазы? – полюбопытствовала, шагая рядом с Анхеном по коридору. – Не знаю, я не геолог, – беспечно пожал он плечами. – Но знаешь, на месте алмазов я бы уже начал бодренько там образовываться. Когда такие целеустремленные мальчики что-то ищут, они по-любому находят. Природа не в силах им сопротивляться. Вот и ты согласись, когда через пару лет он предложит тебе руку всерьез. – Петерс и всерьез? Не смеши, он вообще не бывает серьезным! И вообще, я встретила не его, а Артема. – Еще один геолог? А вот с этим не связывайся, толку не будет. – Почему? – вот так новость. Он мне, оказывается, уже и жениха успел выбрать. – Помрет быстро. – Отчего это? – растерялась я. – Так он, насколько я помню, геологией Бездны увлечен. А геологи Бездны долго не живут, – равнодушно пожал плечами Анхен, поворачивая на лестницу. И начал подниматься вверх. – Почему не живут? Погоди, ты куда? Ты же говорил, что мы уезжаем. – Разве? – очень натурально удивился куратор. – Ну, извини, оговорился. Улетаем. Машина у меня там стоит, не на газоне же ее ставить. Новость о том, что мне предстоит ЛЕТЕТЬ на настоящей вампирской машине, мгновенно вышибла из моей головы и Артема с его предложением, и Петерса с его алмазами, и даже матримониальные планы Анхена на мой счет. Да я такие машины и вблизи-то никогда не видела, а тут меня в нее посадят и даже повезут… По лестнице я взбежала едва ли не быстрее вампира. Выход на крышу был, разумеется, заперт, и я пританцовывала от нетерпения, пока Анхен доставал ключ. Словно ребенок, которому уже пообещали игрушку, но все никак ее не отдадут, я смотрела, как этот ключ проворачивается в замке, как дверь приоткрывается… Изо всех сил заставила себя сдержаться и не просочиться в щель, а чинно пройти, когда мне предложат. И вот наконец я увидела ее. Ослепительно блистая в лучах зимнего солнца, на засыпанной снегом крыше стояло самое совершенное творение рук… нечеловеческих, конечно, но все же это было создание разума, в величии своем так преобразующего материю, что можно было задохнуться от восторга, глядя на эту алую каплю посреди сияющего под солнцем снега. Да, его машина была алой, но не как кровь, нет, это сравнение даже не пришло мне в голову. Цвет крови темнее, гуще, насыщенней, что ли. А это был именно легкий, воздушный, сияюще-алый цвет. Абсолютно обтекаемой формы, словно и в самом деле огромная, вытянутая по горизонтали капля, машина на первый взгляд не имела ни окон, ни дверей. Но вот Анхен сделал что-то неуловимое, и словно отогнулся лепесток прекрасного цветка – открылась дверь. Я увидела салон: два кресла, какие-то приборы перед дальним, руля нет, за креслами – что-то вроде шторки, отделяющей переднюю часть салона и скрывающей все остальное. Анхен помог мне сесть в кресло, очень плотно пристегнул к нему ремнями, и на какой-то миг, когда его руки слегка скользили по моему животу, затягивая крепления, я ощутила себя так, словно меня обездвиживают для чего-то крайне непристойного. Но поспешно постаралась выбросить это из головы, а то кто его знает, может, он еще и мысли читает. Лицо Анхена было абсолютно бесстрастно, лишь на губах едва обозначилась усмешка. Но она могла относиться к чему угодно, он и так постоянно надо мной смеется, особенно когда начинает говорить что-нибудь серьезно-пресерьезно. Впрочем, сейчас он молчал. Бросил мою сумку куда-то за шторку, отправил вслед за ней, правда куда аккуратней, свой достопамятный чемоданчик. Обойдя машину, занял водительское кресло (или как оно там называется, если машина летает?). Перед ним слабо мерцала приборная панель – ровные ряды абсолютно плоских, едва обозначенных контурами кнопочек. Анхен набрал какую-то комбинацию, и чуть выше засветился небольшой экран, по которому поползли строчки совершенно незнакомых знаков и символов – и не цифры, и не буквы, вообще ни одного значка, похожего хоть на что-то. Еще пара легких нажатий – и стены кабины словно исчезли, став не просто прозрачными – невидимыми. Остались только наши кресла, приборы перед Анхеном, а вокруг – внизу, вверху, по сторонам – были только усыпанная снегом крыша, небо, солнце, облака. Вот разве что ветер в лицо не бил и явственно ощущалось тепло. Я даже вытянула руку, чтобы убедиться, что машина не исчезла и мы по-прежнему находимся в ней, и рука ощутила гладкую прохладу дверцы, и в тех местах, где пальцы соприкоснулись с ней, ее стало немного видно. Меж тем Анхен положил правую руку на небольшой рычаг, который прежде я даже не заметила, чуть потянул его, и машина плавно и бесшумно пошла вертикально вверх, понемногу увеличивая скорость. Сначала я завороженно смотрела на уходящую вниз крышу, дома, деревья, умиляясь, каким… игрушечным становится родной с детства город. Но скорость все росла, видимых преград между мной и бесконечной пустотой вокруг не было никаких, все сильнее сосало под ложечкой, и сердце в груди уже замирало от подступающего ужаса, словно на безумном аттракционе, когда ты понимаешь, что уже хватит, а он продолжает все сильнее и сильнее раскачиваться. Вот так и мы все продолжали и продолжали подниматься. – А можно не так высоко? – Охватившая меня паника заставила словно клещами вцепиться Анхену в руку и выкрикнуть эту фразу почти с истерикой. – Нет, принцесса. Законы запрещают вампирам летать над вашими городами ниже облаков, дабы не будоражить воображение обывателей. – Анхен был абсолютно невозмутим, безумный взлет продолжался. – Но мне приятно, что ты столь страстно обнимаешь мое запястье. Может, чуть позже ты обнимешь с такой же страстью еще какую-нибудь часть моего тела? Покраснев, с шипением отдернула от него руку. Вампир откровенно расхохотался. – Да держись, если так боишься, я же не возражаю, – о, доброта и щедрость не знают границ, – уже почти взлетели. И действительно, через десяток секунд кошмар закончился, и мы полетели горизонтально. Облаков, правда, так и не достигли, может, и не было в тот день облаков, но с земли мы явно выглядели маленьким пятнышком. Анхен нажал еще что-то, и приборная панель перед ним тоже пропала. Он сидел рядом со мной, такой спокойный, уверенный, с легкой улыбкой на устах, и явно наслаждался полетом. А я отчаянно пыталась отдышаться и успокоиться. Сейчас, когда я перестала ощущать, как мои внутренности отчаянно опаздывают за моим улетающим вверх скелетом, было гораздо легче. – Неужели это настолько страшно? – покосился на меня Анхен. – Наверное, со временем можно привыкнуть, – попыталась убедить я саму себя, но, видно, уверенно это не прозвучало, поскольку он чуть снисходительно улыбнулся. – Конечно, вы все летаете на этом с детства, вам и не понять, каково это – впервые подняться в небо. – Ну, в моем детстве таких машин не было, – чуть пожал он плечами, – и много еще каких не было тоже. Но летать – да, летать мы могли всегда. Это в нас еще от древних богов… – Ты веришь в богов? – Я настолько поразилась, что напрочь забыла все свои страхи. Это ж надо: просвещеннейший куратор, везущий меня сейчас на таком шедевре инженерной мысли, и какие-то там древние боги! – Нет, наивное ты мое дитя, – его улыбка была откровенно печальной, – никто из вампиров уже давным-давно не верит ни в каких богов. Но от воспоминаний о собственном детстве нам никуда не деться даже через восемьсот лет… Ты даже не спросишь, куда я тебя везу? Анхен откровенно менял тему, но я не стала настаивать. К чему мне его глупые детские боги? А вот куда же мы летим, и в самом деле вопрос. – А неужели, светлейший куратор, вы нашли момент достаточно подходящим, чтоб наконец мне об этом сообщить? – Да нет, это я так, к слову. Но я безмерно рад, что к тебе вернулась твоя обычная язвительность, а то с тех пор, как ты увидела мою машину, у меня было чувство, что я тебя теряю. Уже хотел даже видимость оболочки вернуть, чтоб тебе было хоть взгляд на чем сфокусировать. – А можно было… вернуть видимость оболочки? – Вот гад, а заставил меня так от страха мучиться. – Можно. Она ж все равно по приборам идет. Можно полностью, а можно окошко небольшое спереди оставить, чтоб не забывать, что все же в небе. Только я так не летаю, не люблю. А тебя, если будешь настаивать, могу на обратном пути в багажник пристроить. Там функции отключения видимости нет, даже частичной. Сиденья там, правда, тоже отсутствуют. Мы в нем своих кормовых животных перевозим, а им сиденья без надобности. – И сейчас перевозишь? – Я опасливо покосилась на шторку. – Сейчас-то зачем? – Он откровенно потешался. – У нас с тобой развлечения намечены от силы часа на три, пока солнце не село, а так недолго я могу потерпеть и без еды, честно-честно. – И все-таки, Анхен, куда мы летим? – Да ну его в бездну с его шутками, к животным своим он меня посадит, ага, щас. – Мы летим в Усть-Каменку, и еще немного дальше. Так, стоп, это я здорово погорячилась его в бездну посылать даже в мыслях. Потому как Усть-Каменка, как явствовало из ее названия, и стояла на самом краю Бездны. В том месте, где речка Каменка даже не впадала, а просто падала, обрушивая свои воды в бездонный провал, делящий нашу землю на два мира – мир людей и мир вампиров. А любой человек, и это было известно даже младенцам, мог пересечь Бездонную Бездну только один раз. С той стороны вампиры не возвращали ни живых, ни даже мертвых. – Нет, погодите, куратор, что-то я не припомню, чтобы я давала свое согласие пересекать Бездну даже в устной форме, а не то что в письменной! – Ну, вот в Усть-Каменке и дашь, – невозмутимо сообщил мне мерзавец, глядя в заоблачную даль. И лишь вдоволь насладившись затянувшейся паузой и тем липким ужасом, что, наверное, доверху заполнил его небольшую кабину, изволил рассмеяться и сообщить, что он пошутил. Я просто устало откинулась в кресле. Сил на выражение эмоций не было никаких. – Ну вот какая же ты у меня паникерша, – покачал головой Анхен, глядя на меня словно добрый папочка на своего неразумного ребенка. – Ну зачем мне тебя убивать, сама подумай. Кровь у тебя невкусная, делиться ты ею не хочешь… – А ты откуда знаешь, что невкусная? – злобно буркнула я. – Хлебнул все же из той пробирочки? Он опять рассмеялся, но как-то уже устало. – Я по запаху чувствую, глупая. С расстояния меньше трех метров я ощущаю не только все оттенки твоего вкуса, но и без всяких анализов определяю твою группу крови, что по вашей, что по нашей классификации. – А есть разница в классификациях? – Да, и существенная. Ваша куда более убога. – Ну а вампирам не все равно? Вам что, для еды не все группы крови подходят? – Да нам-то как раз все равно. Это вот вам далеко не всякую переливать можно. А счет, бывает, на минуты идет. Не до лабораторных исследований. – И кому ж это вы ее переливаете, такие добрые? – не могла сдержать ехидства. Что еще за служба спасения? – Да вот тем, кто, в отличие от тебя, щедрые и добрые и дарят свою кровь с безграничной любовью. И далеко не всех из них вампиры с жадностью волокут на свою сторону, большинство не волокут, а, напротив, спасают. – Ага, сначала доводят до полусмерти, а потом благородно спасают. – Если человек готов отдать, почему я не должен брать, вот объясни мне? Вы – наша пища, все остальное – реверансы вокруг стула и наше чистой воды благородство. Потому как мы позволяем вам жить и даже способствуем тому, чтоб вы жили, хотя это впрямую противоречит нашим потребностям. – А вот и нет, вы просто заботитесь о поддержании популяции, чья кровь вкуснее крови ваших животных! Ты сам мне говорил, и я ничего не забыла! – Вот, видно, зря я это говорил. Разговоры про кровь доводят тебя до состояния невменяемости. – Потому, что ты говоришь об этом так, словно мы вас по гроб жизни своей кровью кормить обязаны! И еще и благодарить, что нас при этом не каждый раз убивают! – Честно говоря, Лариса, вы нам и в самом деле по гроб жизни обязаны. И мне казалось, что в школе этому учат. Я злобно отвернулась и попыталась смотреть на проплывающие под нами снежные поля. Местами их прорезали нити дорог, где-то группка невырубленных деревьев обозначала небольшую, неразличимую под снегом воду: озерцо или пруд, может, изгиб реки. Нет, ну какой же он неисправимый, неисправимый… вампир! И ведь может выглядеть, как человек, одеваться, как человек, даже разговаривать вполне по-человечески, но только до определенных пределов. А дальше все сводится к тому, что есть вампиры – и остальной животный мир, существующий лишь для их потребностей и удовольствия. И все прочее для них и в самом деле – реверансы вокруг стула: и игры в мудрого куратора, и в доброго благородного доктора, и даже в мальчика Антона, который зачем-то (вот зачем, спрашивается?) пригласил меня покататься на велосипедах. – Куда мы все-таки летим, Анхен? Я устала, мне надоело чувствовать себя твоей погремушкой, с которой ты резвишься. – Ну прости, мне тоже с тобой тяжело. Ты не в состоянии осознать простейших вещей, которые в этой стране понятны даже младенцу. – Куда. Мы. Летим. – Мы летим на Ледяные водопады. Это очень красивое место, но, кроме вампира, тебе его никто и никогда не покажет. – Почему? – Потому, что это место за краем Бездны. На вашей стороне, – добавил он, поймав мой быстрый испуганный взгляд. – А зачем ты решил мне его показать? – Чтобы немного отвлечь от проблем с учебой. Чтобы немного помочь в исполнении твоей мечты увидеть разные диковинные места. Чтобы просто немного тебя порадовать, мне кажется, тебе должно там понравиться. Это место тебе сродни. Для меня ты и сама – девочка за краем Бездны. Отвечать я не стала. Иногда он говорил так красиво и искренне, что хотелось верить. Но от этого он не переставал быть вампиром. Просто за свою долгую жизнь он выучил столько всяческих слов, что некоторые из них подходили. Попадали идеально и в душу и в ситуацию. Мы летим на Ледяные Водопады. Потому что, встретив меня в слезах в коридоре, ему захотелось меня порадовать. Пусть так. Допустим. Пускай будет так. Еще полчаса прошло в молчании. Я рассматривала землю, словно протекавшую под нами внизу. Это было красиво. Как-то кукольно-красиво, словно я разглядывала бесконечный макет города и окрестностей в Центральном музее Светлогорска. Хотя Светлогорск мы уже давно миновали, и даже высокие белые башни главного здания универа – наши единственные горы, горы светлого разума, который наука дарует людям – уже были почти неразличимы вдали. А впереди, у самого края горизонта, показалась Бездонная Бездна. Ее неровные рваные края были хорошо заметны даже на огромном расстоянии. Чуть правее по курсу возвышалась священная Гора Вампиров, единственное место на краю, откуда был хорошо виден Великий Город. Из той же Усть-Каменки его было уже не разглядеть, ибо Бездна была не только огромна, но и извилиста, и весьма прихотлива в своих извивах. Впрочем, отсюда, сверху, Гора казалась небольшим аккуратным холмом. Слишком уж аккуратным на фоне нервно и хаотично изгибающейся, словно в конвульсиях, Бездны. И ведь, наверное, этот холм рукотворен, пришла мне в голову мысль. Но спрашивать я не стала. Он точно знал, и наверняка бы ответил – на такие «безличные» вопросы Великий отвечать любил, и весьма пространно. Но я просто не хотела сейчас слышать его голос, даже оборачиваться в его сторону мне не хотелось. Просто летела и разглядывала пейзаж, стараясь по максимуму все запомнить. Вряд ли кто-то собирается так уж часто катать меня в поднебесье. Вон тогда в парк – так и вообще на автобусе возил… Анхен спокойно смотрел вперед, предоставив меня самой себе. Для него этот полет был очередным, миллионным, миллиардным по счету, и вряд ли его хоть как-то интересовали виды наизусть знакомых окрестностей или хоть чем-то напрягал процесс управления машиной. Он просто летел – ни к чему не стремясь, ничего не торопя. Меня невольно завораживала эта его способность – очень спокойно ждать чего бы то ни было, словно у него – все время этой галактики и весь мир согласится подождать вместе с ним. Нет, он очень торопился быстрее вылететь и сейчас летел, наверное, с максимально возможной скоростью, но отменить эти полчаса пути он не мог и потому просто ждал, когда они истекут. Спокойно, неторопливо. Может, просто летел, как дано летать лишь вампирам – заплутав душей в облаках и ветре. Нет, нахождение вместе с вампиром в ограниченном замкнутом пространстве не способствует сохранению способности критически мыслить. Я его недавно практически ненавидела, а вот сейчас уже почти любила, ну, или, может, просто весьма романтически поэтизировала. Усть-Каменка приближалась. Укутанную снегом реку различить среди полей было сложно, а вот небольшие домики этого городка были сверху как на ладони. Городок был небольшой, провинциальный, с уютными кривыми улочками, небольшими косогорами, уходящими покато к реке. Самые последние его дома отделяло от Бездны метров двести. И эти двести метров, отгороженные высоким забором с колючей проволокой наверху, явно являлись полосой отчуждения, снежный ковер там не прорезала ни одна тропинка, ни один след. Меня этот бетонный забор, признаться, весьма покоробил. Понятно, это сделано из предосторожности: свалиться нечаянно в Бездну – это не в речку, тут без вариантов. Но можно же было сделать это как-то… изящнее, что ли. Видимо, чтобы не вызывать моих опасений, Анхен начал снижаться еще на подлете к городу, над рекой, двигаясь вдоль ее замерзшего русла. Через Усть-Каменку мы летели на высоте, наверное, третьего этажа. То ли наплевав на все правила, которые запрещают летать через город столь низко, то ли наврал он мне про все эти правила. Впрочем, сейчас этот вопрос меня не волновал. Сердце замирало в предвкушении и страхе: мы приближались к Бездне. Ведь что бы там светлейший куратор ни говорил, но всегда был ровно один способ понять, что именно он задумал, и этим способом мне предстояло воспользоваться с минуты на минуту. Прилететь с вампиром на край Бездны – это… это надо один раз попробовать пережить и, если получится, всю жизнь об этом потом всем рассказывать – будет хитом любой беседы, на зависть подругам. Но для начала – надо как-то это пережить. На том же уровне, где стена ограничивала город, реку перегораживала в несколько рядов толстая кованая решетка. И это тоже было понятно. Течение здесь, видимо, весьма ощутимое, и чтобы ни пловец, ни лодка, ни что крупнее… И даже если одна из секций первого ряда будет повреждена или протаранена, останется еще несколько рядов, чтобы затормозить и удержать потерявшее управление судно. Через реку был переброшен мост, по нему изредка проезжали машины, шли куда-то люди. Замерзшую реку прорезало множество тропинок, была хорошо различима лыжня, и даже несколько лыжников на ней. В одном месте был расчищен каток, и мальчишки играли там в хоккей. Мы летели настолько низко, что нас видели все. И замирали, провожая восторженным, завороженным взглядом. – Анхен, а как же дети? – не выдержала я. – А что дети? – невозмутимо поинтересовался Анхен. – Ну, они же не должны видеть вампиров, а они нас видят. – Ну, во-первых, они видят не нас, а только мою машину. И я не думаю, что в этой стране есть дети, которые считают, будто вампиров не существует. Так вот, один только что мимо пролетел. А во-вторых, задача не в том, чтобы дети не видели вампиров. Задача в том, чтоб они их не чувствовали, не ощущали того, что стоящий, да хоть прямо перед ними, – вампир. Не общались с нами даже в неузнанном виде дольше пяти минут. Иначе мозг горит. Не выдерживает напора нашего ментального излучения. И дальше это существо – уже не ребенок и не человек – может стремиться только к полному слиянию, ему физически больно, если он не ощущает рядом вампира. Поверь, это гуманнее – сразу убить, без вариантов. И поверь, такими вещами у нас не играет никто и никогда. Даже чтобы покрасоваться перед хорошенькой девой. У нас, знаешь ли, слишком редко рождаются дети. И иногда мне кажется, что мы ценим ваших детей гораздо больше, чем вы сами. Особенно после того, что я вижу иногда в больнице… – Он вздохнул, чуть качнув головой. – Так, возвращаясь к твоему вопросу: я никогда не причиню зло ни одному ребенку. Тебе – запросто, а вот за них можешь быть спокойна. Помнишь, мы гуляли в парке, и там была куча детей, и прямо у нас под ногами. Но ни один из них не почувствовал в тот день вампира. А сейчас – да, все знают, что в машине вампир. Но ощутить меня на таком расстоянии они не смогут. И даже когда мы выйдем из этой машины, мы все равно будем слишком далеко, чтоб им хоть что-нибудь угрожало. Успокоил? Ага, особенно фразой «тебе – запросто». Как-то даже резко интересно стало: зло мне собираются причинять вот прямо сейчас, или это он так, на перспективу. До подкатившей к горлу тошноты интересно, и глубоко плевать уже на всех детей и все вампирские принципы. Вот мы прилетели. Почти прилетели. А дальше что? Глава 5. Возлюбленный Анхен опустил машину на самом краю Бездны. Вернее, не долетев до края всего десятка шагов. Мы медленно опустились в глубокий нетронутый снег, кабина потеряла прозрачность, двери открылись. Я сидела не шевелясь, завороженно глядя, как он обходит машину и вплотную приближается к моему креслу. Его руки нежно скользнули мне на живот, расстегивая удерживающие меня ремни. Лицо его было так близко, а улыбка на нем – светлой и чистой. – Идем? – Он протягивал мне две руки сразу, готовый принять и помочь выбраться наружу. Но я еще сильнее вжалась в кресло: – Анхен, а может, не надо? – получился только слабый шепот, настолько перехватило горло. Его глаза смотрели на меня очень ласково, когда он шепнул в ответ: – Обними меня. И я положила дрожащие руки ему на плечи и, зажмурившись, прижалась виском к его виску. Я боялась его сейчас больше всего на свете, но, кроме него, мне было не у кого искать защиты от своих страхов. Очень аккуратно он обнял меня, притягивая вплотную к себе и помогая выбраться из машины. Негнущимися ногами я сделала первый шаг в снег. Он чуть отступил, не отпуская меня, заставляя сделать еще один, и еще. И наконец замер, очень нежно поглаживая меня по спине. А я прижалась к нему всем телом, буквально вдавливая себя в него и не замечая этого, обхватив руками за плечи, зарывшись носом в его воротник и не разжимая глаз. И каждую клеточку моего тела била дрожь. – Ну что ты, Ларочка, что ты? – Его пальцы нежно коснулись моей щеки, чуть скользнули по шее и ушли вниз, вновь оглаживая спину. – Ну, вот когда не надо, ты у меня смелая, а как доходит до дела – так настоящая трусиха. Чего ты так испугалась? Вроде было все хорошо еще минуту назад. – Ты сам… сказал… что причинишь мне зло, – говорить удавалось с трудом. – Я сказал, что могу, я не говорил, что собираюсь. А еще я говорил, что хочу показать тебе очень красивое место. И что на ту сторону Бездны мы не полетим. И что через пару часов я верну тебя домой. Тебя куда подвезти: к подъезду или к балкону? – А можно ты мне это место потом… на картинке покажешь? А сейчас сразу отвезешь меня домой? – А ты мне за это что? – едва слышно шепнул он мне прямо в ухо. – А что ты хочешь? – поинтересовалась обреченно. – О, целую кучу вещей. Чтобы ты перестала так затравленно дрожать, открыла глаза и попробовала взять меня просто за руку. Я же тебя не обижаю, Лариса, ну взгляни ты в лицо реальности! Я тебя глажу, утешаю, успокаиваю, разве что не целую. Зачем, по-твоему? Чтобы в Бездну сбросить? Ну почему тебе всегда так сложно мне поверить? Я же ни разу в жизни тебя не обманывал. – Да. Наверно. Прости. – Паника потихоньку отступала, я уже самой себе не могла объяснить, чего я так перепугалась. Разжала руки, отступила на полшага назад и взглянула ему в лицо. Анхен был расстроен. Смотрел ласково, но был расстроен, я видела это, чувствовала. – Прости, – еще раз повторила я, – не знаю, что на меня находит. Иногда мне хорошо с тобой, правда. Но иногда… я просто тебя боюсь. Это ни от чего, это ниоткуда, это просто… вдруг накатывает абсолютно дикий страх, и я не могу с ним справиться. – Ну, спасибо хотя бы за «иногда». – Он тоже отпустил меня и теперь просто стоял напротив. – Это, видимо, Бездна, Лариса. Она не просто дыра в земле, она действует на всех нас. Правда, на всех по-разному. В тебе она пробуждает… что-то очень древнее, позабытое… Я надеялся никогда более не чувствовать… такого ужаса. Тем более я не хотел, чтобы это чувствовала ты. Я не знал, что так выйдет. Прости. – Ты тоже чувствовал страх? – Я чувствовал его в тебе. Я же говорил, при тактильном контакте я тебя ощущаю. Тем более ты прижалась ко мне так сильно. – Заметив мое смущение, он, видно, решил сменить настрой беседы. – И это хорошо, что зима. А было б лето? Ведь мы сейчас практически на пляже. Такие страстные объятия, да при минимуме одежды – и до чего бы мы докатились? Я смущенно закрыла лицо руками, хотя и видела, что он просто смеется. И, не выдержав, засмеялась тоже. – Ну, все хорошо? Я кивнула. – И ты дашь мне руку? И я протянула ему руку, только теперь заметив, что он без перчаток. И с непокрытой головой. – Анхен, неужели тебе не холодно? – Я вампир, – он пожал плечами, – мы только чужие эмоции хорошо чувствуем. А вот с погодой хуже. Мне не холодно, мне не жарко. Мне никак. В основном это удобно. Так ты идешь со мной? – Да. – Тогда дай мне руку, чтоб не поскользнуться. Здесь все же лед. И, крепко держа за руку, он подвел меня к самому краю. День был морозный, ледяной воздух и без того обжигал легкие. Но из Бездны тянуло холодом и вовсе запредельным. Там, летом, на Горе, отделенная от Бездны невидимой вампирской стенкой, я ее не чувствовала, да и не рассматривала особо. Тогда мне хотелось поподробнее разглядеть Город. Отсюда Город был не виден совсем. А вот от Бездны нас здесь ничего уже не отделяло. Никаких чудес вампирской техники. И она дышала нам в лицо неземным холодом, разверзаясь под нашими ногами. Солнце висело прямо над Бездной, и ее обрывистые склоны, покрытые снегом и инеем, блестели, словно усыпанные алмазной крошкой, до самых глубин, сколько мне хватало взгляда. А прямо из-под наших ног уходили вниз застывшие до весны потоки Каменки. – Отсюда всего не разглядеть, – тихо произнес Анхен. – Тебе надо поверить мне и сделать шаг. – На самый край и немного дальше? – Лучше ко мне в объятия. Нам нужно лететь, а за руку мне тебя с комфортом не унести, только вывихну что-нибудь. Ты осмелишься? – Мы полетим… вот просто так, без всего? – Без всего. Только ты, я и Бездна. Ты сможешь поверить мне настолько? – Я попробую. Испытание на Горе было обманом. Там все было обманом. Но здесь и сейчас страховки не было. Как он говорил тогда, тот старик? Глубинами Бездны измерить глубину своего сердца? Можем ли мы поверить, что их ласковые руки поддержат нас? Могу ли я поверить… вот одному конкретному вампиру? Настолько, чтобы доверить ему свою жизнь? Я вздохнула, кивнула и сделала шаг в его объятия. Он поднял меня на руки, легко оттолкнулся – и мы воспарили над глубинами Бездны. Страшно не было. Он просто держал меня на руках, крепко и бережно. Ну а то, что под ногами у него был уже не снег, а пустота… я видела это глазами, но разум, наверное, осознавать это отказывался. Меня просто несет на руках сильный и уверенный мужчина. Ну, а то, что он вампир, – со мной он никогда не вел себя, как вампир, и да, он был совершенно прав: он никогда не давал мне повода ему не доверять. Анхен медленно нес меня все дальше от края Бездны, не поднимаясь и не опускаясь, на том же уровне, как если бы мы все еще шли по земле. Но земля удалялась, а Бездна, казалось, все ширилась под нами, словно все сильнее выворачивала наружу свое нутро. И я могла уже видеть, как там, бесконечно глубоко внизу, куда не доставал уже свет солнца, клубилась непроглядная, таинственная тьма. – Анхен, а про принца Дракоса – это правда сказки? – спросила чуть дрожащим голосом, с опаской вглядываясь в смутные очертания неразличимо далеко внизу. – Правда, – Анхен ободряюще улыбнулся, – это просто книга детских страшилок. И потом – ты ведь со мной. А как Истинный Принц Света, я просто обязан спасти тебя от любой тьмы. – К-кто ты? – Я даже рассмеялась. – Никогда о таком не слышала. Это тоже из какой-то книжки? – Да, моя дева. – Анхен беззаботно улыбался. – Только из очень-очень старой. Мне ее еще мама в детстве читала. – Анхен, а твоя мама, – новая мысль пришла мне в голову, – ведь она же еще жива? Ну, в смысле – вы же очень долго живете, почти бесконечно… или нет? То есть – вот восемьсот лет – это много или мало? Ты, по вампирским меркам, молодой или старый? И сколько вообще живут вампиры, если по правде, а не как в школе учат. – Ой, какой кошмар, – произнес он с притворным вздохом. И вдруг резко, без предупреждения, опрокинулся назад, совершив полный кувырок через голову. И я при этом облетела вокруг него, что Луна вокруг Земли, огласив всю Бездну безумнейшим визгом, на который только была способна. Держал он меня, правда, при этом очень крепко, и вывалиться из его рук мне, наверное, не грозило, но… – Т-ты что т-творишь? – только и смогла выдавить. – Глупости всякие из твоей головы вытряхиваю, – сообщил мне Анхен совершенно будничным тоном. – Что тебе сейчас до вампиров? Ты лучше смотри! И он развернул меня лицом к тому краю, от которого мы отлетели уже на порядочное расстояние. И я вздохнула завороженно, мгновенно простив ему все грехи, прошлые и будущие. Это было зрелище, которое и в самом деле стоило увидеть. Любой ценой, потому что прекраснее места на земле не существовало! Ну, для меня в тот момент – не существовало точно. Сверкая и переливаясь на солнце, от самого края земли и до бесконечности у нас под ногами, струились в оглушающем морозном безмолвии Ледяные Водопады. Воды Каменки, замерзшие, застывшие в своем полете, благодаря неровностям рельефа лились то единой стеной, то разделяясь на множество ледяных колонн. Солнечные лучи, играющие на их прихотливых поверхностях, делали какие-то участки совершенно прозрачными, чистыми, словно хрусталь, а за ними проглядывало что-то еще – светлое, темное, белое, красноватое, коричневатое, и все это сверкало и переливалось, словно сказочный дворец Ледяной королевы. И были в нем таинственные гроты и ажурные беседки, башни и лестницы, статуи и фонтаны. И свисали гроздьями прекрасные ледяные астры, чьи длинные и тонкие иглы лепестков были подобны иглам морозного воздуха, впивающегося мне в легкие. А где-то внизу скрывалась в непроглядной мгле темная половина этого великолепия, и были там подвалы, и пропасти, и камеры пыток со звенящими на ветру ледяными кандалами. Ибо королева Льда и Вечного Холода бесконечно прекрасна, но неумолимо жестока. Анхен молчал и оставался неподвижным, позволяя вдоволь насладиться зрелищем и игрой собственного воображения. – Нравится? – шепнул он тихонько, когда, через бесконечный промежуток времени, я все же чуть шевельнулась в его руках. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. – Мы можем рассмотреть все поближе. Ты не побоишься спуститься вниз? – Нет, никогда, конечно. – Я не очень понимала, что я ему отвечаю, зачарованная возможностью войти в мой ледяной дворец. Но он меня понял, и мы начали спускаться, подлетая к этому чуду все ближе. И общая картина рассыпалась миллионом отдельных фрагментов, но каждый из них вблизи был не менее прекрасен, чем все вместе издалека. Тут были и галереи за ледяной стеной, и маленькие уютные гроты, и арки, и бесконечные колоннады… Пользуясь благосклонностью Анхена, я жаждала облететь и облазить их все, и он безропотно носил меня по воздуху от одного заинтересовавшего меня места к другому. Или водил, там, где можно было встать, но все равно ни на секунду не отпуская, удерживая за талию, словно клещами, даже в местах, где, как мне казалось, было совершенно безопасно. – Это лед, Лара, – отвечал он на все мои возражения, – я не хочу, чтобы ты поскользнулась и сломала ногу из-за нашей с тобой беспечности. Хотя я гораздо лучше тебя понимаю, что даже если ты сорвешься и начнешь падать, долететь до дна Бездны шансов у тебя нет, я поймаю тебя практически сразу. Но вот травмироваться о выступающие края – шансов масса. Так что даже не мечтай, не отпущу. Мы осматривали все ярус за ярусом, незаметно спускаясь все ниже и ниже в Бездну. И вдруг, подняв голову, я увидела край земли столь бесконечно высоко, что просто захватило дух. Но страшно мне не стало ни на миг, я уже даже и понять не могла, что вообще здесь такого страшного, что я так отказывалась сюда лезть. – Анхен, а почему не видно звезд? Ну, я читала, что из глубокого колодца даже днем звезды видно, а мы же гораздо ниже самого глубокого колодца. – Угу, только колодец у нас значительно шире среднестатистического, и мы все еще под солнцем. Вот спустимся в тень – будут тебе и звезды. Хотя зачем тебе – они у тебя и так в глазах светятся. В этот миг мы снова парили с ним в воздухе, выискивая, что еще меня могло бы заинтересовать. Анхен крепко прижимал меня к себе, держа одной рукой за бедра, другой за спину, и это было уже так привычно и так комфортно, и в этом не было ничего особенного, просто как иначе ему меня нести. И мои руки так привычно лежали на его плечах, но думала я не о нем, я жадно шарила глазами по ледяным колоннадам, относясь к нему как к продолжению себя, как к средству передвижения, не более. И потому, когда он сказал мне про звезды, я просто рассмеялась от переполнявшего меня счастья и поцеловала его в щеку. Потому что щека была совсем рядом, а я была так ему благодарна за эту прогулку. Он вопросительно взглянул мне в глаза. – Спасибо, – объяснила я, касаясь лбом его лба и обнимая руками за шею. Анхен остановился в воздухе, принимая мою благодарность и мою ласку. А потом вдруг резко изменил направление полета. – Что там? – обернулась я, но не заметила ничего достойного внимания. Несколько столбов застывшей воды, мы таких уже не один десяток видели. – Ничего, – спокойно отозвался Анхен. – Немного устали руки. Чуть-чуть передохнем. Однако отдохнуть тут было практически негде. Пришлось спуститься немного ниже. Но даже там шел всего лишь довольно узкий неровный карниз, на который и ногу-то полностью не поставить. Но Анхен все же опустил меня на него, плотно прижав спиной к ледяной толще. Я чувствовала себя крайне неустойчиво, ноги того и гляди соскользнут. А он решительно вставил свой элегантный черный ботинок между моих видавших виды сапожек, разводя мне колени и вжимаясь в меня бедром, а затем корпусом, буквально впечатывая меня в стенку. Я оказалась фактически сидящей верхом на его бедре, и это было уже… как он там говорил: «Хорошо, что зима, а было б лето?…» Анхен же, оставаясь абсолютно невозмутимым, действительно разжал руки, чуть встряхивая их позволяя им, наконец-то свободно повиснуть вдоль тела. Интересно, сколько мы здесь уже? Час, больше? Я совершенно потеряла счет времени, а ведь даже для вампира, наверное, есть какие-то пределы выносливости. – Я совсем тебя замучила? – с запоздалым раскаяньем взглянула в его глаза. – Не надейся. – Он взял меня за запястья и сомкнул мои руки у себя за спиной. – Теперь ты меня держи. Только крепко, а то кувыркнемся. Я послушно сцепила пальцы в замок у него за спиной. Он был сейчас ко мне так немыслимо близко. Вроде так же близко, как и пять минут назад, но как-то интимней, что ли. И от этого я чувствовала неловкость. Сейчас меня не отвлекали ни небо, ни лабиринты Ледяных Водопадов. В этом положении я могла видеть и чувствовать только Анхена. И он уже не был просто средством передвижения. Он просто был. – Ты такая счастливая сейчас, – прошептал Анхен, пристально глядя мне в глаза. – Я никогда еще не видел тебя такой счастливой. Я хотела ответить, что это благодаря ему, но успела понять, что он не ждет от меня ответа. А потом его губы накрыли мои, и все слова стали попросту невозможны. Он целовал меня так нежно, так бережно, едва коснулся раз, другой, не встретив сопротивления, прижался чуть сильнее, осторожно посасывая мои губы, проводя по ним языком. Одна рука его уверенно легла мне на затылок, другая ласкала шею. В какой-то момент он обхватил мой затылок чуть сильнее, словно чтобы не дать мне вырваться, и его язык проник мне в рот, не встречая даже слабого сопротивления. Мысли путались, сердце билось где-то в горле, это было так сладко, так упоительно сладко! Где-то за гранью реальности я чувствовала, как его пальцы раздирают пуговицы на моем пальто, раскрывают шарф, рвут ворот на моей блузке. Ледяной ветер скользил по моим обнаженным шее и плечу, но я чувствовала только жар его объятий, его губ, языка, пальцев – таких нежных, таких страстных, таких нетерпеливых. Я и сама хотела еще, хотела дальше, хотела больше… И лишь когда его ладонь с резким хлопком накрыла мое обнаженное плечо, а его шея судорожно выгнулась назад, разрывая наш поцелуй буквально «на полуслове», сознание ворвалось в меня вместе с глотком ледяного воздуха. Колени задрожали, но ноги и так не могли удержать меня на этом скользком карнизе, меня держал Анхен, и потому я даже рук, сцепленных за его спиной, не могла от него оторвать, не то что бежать от него сломя голову. Ведь он почти меня укусил. А я – я была готова, я была согласна, а ведь всегда считала, что никогда и ни одному вампиру! Я и не собиралась, я и не думала, а он, он… Он прижался лбом к ледяной глыбе возле моего правого виска и хрипло дышал. Обе его ладони тоже упирались в лед, но грудью и бедрами Анхен по-прежнему прижимал меня к стене, не сдвинувшись ни на миллиметр. Мы молчали. Довольно быстро я поняла, что замерзаю. Осторожно расцепила руки, вернула на место шарф и попыталась застегнуть пальто. Две верхние пуговицы были оторваны, и я, дрожа, зажимала ворот руками. Он по-прежнему не шевелился. – Анхен, – решилась позвать я. Надо же как-то выбираться. – Х-х-х-х-х-хочу тебя! – как-то очень тяжело и страшно выдохнул он. Почти беззвучно, но громче любого крика. – Всю, до последней капли, до конца, без остатка. А потом его руки поползли мне за спину, сжимая все в более крепких объятиях, но прежде, чем я закричала от боли, он упал назад спиной, и я закричала уже от страха. Это был не полет, это было падение. Нас крутило и переворачивало в воздухе, увлекая вниз все неудержимее и стремительней. Солнце уже не проникало в эти глубины, вокруг нас клубилась тьма, а Анхен все продолжал равнодушно падать, крепко сжимая меня в объятиях и не делая даже попыток прекратить эту безумную круговерть. И лишь когда я уже сорвала горло от крика, а перед глазами замелькали красные точки, мы вдруг чудовищно резко остановились и приняли вертикальное положение. Это стоило мне резкой боли в висках, подкатившей к горлу тошноты и потерянной шапки. Бедная моя шапка, и без того сидевшая на голове неплотно после наших безудержных ласк и столь же безудержного падения, последнего кульбита с переворотом мне не простила и теперь улетала все глубже, а мы молча провожали ее взглядами. А красные огни мне, оказывается, не примерещились. Они цепью висели в воздухе метрах в ста под нами. Этакие продолговатые плоские фонари, дающие, правда, не слишком много света. И на одном из них повисла, зацепившись, моя шапка. – Надень капюшон, – хрипло произнес Анхен, глядя, как фонарь тихонько раскачивается, потревоженный ее приземлением. – Можно мы спустимся и заберем ее? И я хочу взглянуть, что это, – робко попросила я, обрадованная его возвращением. Кажется, он все-таки взял себя в руки и ни убивать, ни целовать более не намерен. – Забудь. Нам надо подниматься. И, прежде чем я успела произнести хоть слово, мы стремительно взмыли вверх. Ну вот что за клятый вампир! То мы божественно неторопливы, а то мечемся как безумные то вниз, то вверх, словно сам Дракос за нами гонится. Меня же сейчас точно стошнит! Задышала глубоко и часто, пытаясь побороть подступающие спазмы. Анхен почувствовал, замедлил движение, но полностью не остановился. – Потерпи еще чуть-чуть, Лариса, – попросил он, – надо улетать. Слишком много тут сегодня… приключений. И в этот момент я почувствовала, что у него дрожат руки, и мне впервые пришла в голову мысль, что мы можем и не выбраться. Но мы выбрались. Тихо, ровно, без приключений. Анхен вынес меня к самой машине, не дав даже шагу ступить на снег. Дверца открылась еще при нашем приближении, и он сразу посадил меня в кресло и пристегнул. – Все еще боишься, что упаду? – попыталась я пошутить, но он не отреагировал, захлопнул мою дверцу, очень быстро сел на свое место и решительно придвинул к себе панель управления. Его пальцы с безумной скоростью замелькали по мерцающим клавишам, а на экране мелькали с той же скоростью немыслимые закорючки. В машине было тепло, даже очень, и в этом тепле я наконец-то почувствовала, насколько замерзла. С трудом сдернула с рук перчатки и стала растирать заледеневшие пальцы. Пальцы ног тоже весьма ощутимо ныли от холода, и мне здорово продуло уши во время нашего не в меру стремительного подъема. – Вот неужели нельзя было поднять шапку? – недовольно буркнула я, поднимая руки к ушам и пытаясь их хоть как-то согреть. – Заняло бы от силы минуты три. – Шапку поднять несложно, – рассеянно отозвался Анхен, не отрывая взгляда от экрана, – вот только носить ее уже нельзя. – Почему? – ошарашенно поинтересовалась я. Хорошая была шапка, новая. – Что с ней такого стало от того, что она на фонарике покачалась? И что это за фонарики, кстати? – Плохие, звезда моя, фонарики, недобрые. Шапки у девочек воруют. Иногда вместе с девочками. – Он по-прежнему отвечал мне крайне рассеянно, явно не слишком задумываясь над смыслом сказанного. Все его внимание поглощала бегущая по экрану абракадабра. Но вот его пальцы нажали последний десяток кнопок, он резким движением отодвинул панель прочь и устало прижал пальцы к глазам, тяжело опираясь на подлокотники. Пару секунд посидел неподвижно, затем все же отнял от лица руки и взглянул на меня. – Все плохо у нас, душа моя. Все до омерзения плохо. – Что плохо? – не поняла я. – У тебя машина сломалась? – Ну, мою машину, по счастью, не на вашем заводе делали, чтобы она вот так, от скуки, ломалась. – И только усталость сквозила в его голосе, и думал он по-прежнему о своем. Но вот это осознание безграничного вампирского превосходства над нами, убогими, было у него настолько в крови, что вновь стало противно. – Но тогда Великий, может, поделится со мной хотя бы ближайшими планами: отвезет ли он меня домой, как изначально обещал, или все-таки убьет, как собирался чуть позже? Анхен уставился на меня совершенно непонимающим взглядом. Я попыталась плотнее запахнуть порванное пальто. – А, ты об этом? – В его взгляде отразилось легкое понимание. – Даже в голову не бери. Хотел бы убить – убил бы. А не убил, так значит, не очень-то и хотелось. – Что меня всегда подкупало в вас, куратор, так это ваша всепоглощающая искренность! – попыталась собрать в голосе весь яд, на который только была способна. В глазах, правда, уже собирались предательские слезы. Анхен смотрел на меня долгим, изучающим взором. Потом взял мою руку и медленно поднес к губам. Даже не поцеловал, просто прижал тыльной стороной ладони, потом столь же медленно провел ею по своей щеке. – Никак не могу решить, – наконец произнес вампир, не отпуская моей руки, – стоит ли мне быть сейчас с тобой искренним. И нужна ли тебе моя искренность. Ты только маленькая человеческая девочка, хоть и стоящая на самом краю мира… – Но это ты привел меня на этот край. И даже очень маленькие девочки хотят понимать, что происходит. – Нет, – грустно качнул головой Анхен, – это только в вопросах «любит, не любит» они хотят понимать. Чтобы знать, по ком дальше плакать. А я сейчас не о том. – Пожалуйста, Анхен, когда ты перестаешь отвечать на вопросы, мне становится страшно, я не знаю, что и думать, и думаю всегда самое худшее… – Самого худшего ты пока еще не знаешь. Но если настаиваешь – могу рассказать. Я кивнула. Лучше уж знать, что он там для меня приготовил, даже если это бассейн, полный розовых лепестков. – Нас ждет очень тяжелый год, Лариса. Нас всех. Стихийные бедствия всех мастей, аварии, несчастные случаи, через месяц – полтора начнутся эпидемии, причем всего без разбору… Я изумленно вытаращила на него глаза. Это было настолько не про то, о чем я боялась и ожидала услышать. Да и вообще, все это настолько… – Анхен, это что, ты там сейчас на ледяной крошке погадал? Или на тех фонариках? – На фонариках, Лариска, на фонариках. Я ведь не зря тебя к ним не пустил, не красоты ради они там повешены. – Анхен немного помолчал, словно все еще решая, стоит ли мне рассказывать. Решил. – Официально они называются «верхняя граница волны». Это довольно сложный прибор, который не только измеряет уровень смертоносного излучения Бездны, но и способен перемещаться в пространстве в зависимости от изменения интенсивности излучения. – Смертоносного излучения Бездны? – изумленно повторила я. Никогда про такое не слышала. Бездна, конечно, смертоносна, но лишь в том плане, что если упадешь, то уже не вылезти. Или нет? – Да, Ларис. Там, на дне, смерть. Абсолютная смерть. Не выживает никто – ни люди, ни вампиры. Очень мощный источник излучения, несовместимого с любой формой жизни. Землю разорвало до таких глубин, что и осознать не выходит. В них идут совсем иные процессы. И действуют иные законы. Обратные тем, на основании которых живем все мы, дети солнца. Там – солнца нет. И жизни быть не может. Было множество попыток этот источник излучения ликвидировать. Перенастроить. Локализовать. Все они стоили многих жизней. Все они провалились. Сейчас… есть новые разработки, подразумевающие тотальную блокировку, но они еще не закончены. Не готовы к внедрению. Да и Совет Вампиров пока не готов их внедрять. Ведь это означает конец всем программам исследования Бездны, конец всем мечтам… – Он замолчал, невидяще глядя вдаль. – Но погоди, если там все так ужасно, зачем же мы тогда туда спускались? – Меня интересовали вещи конкретные. – Мы не спускались глубоко. Там, где мы были, – безопасно. Собственно, красная граница и отмечает уровень, ниже которого не может опуститься человек, не причиняя вреда своему здоровью. Выше – хоть живи, вреда не будет. Есть еще желтая граница. Она значительно ниже. Отмечает уровень начальной опасности для вампиров. – Но тогда зачем пытаться все это ликвидировать? Или блокировать? Если опасность где-то там, внизу, куда и лететь – не долететь. Проще просто туда не лазить. – Проще. Но не выход. Дело в том, что Бездна нестабильна. Большую часть времени она дремлет, и хрен бы с ней. Но временами Бездна пробуждается, и тогда интенсивность излучения повышается в разы. Наши приборы, как я уже сказал, не фиксированы в пространстве, они перемещаются, будучи настроены на определенные параметры. Спит Бездна или активна, но красная граница всегда там, где начинается опасность. Для того и создана. Потому что чем ближе она к поверхности, тем большие проблемы начинаются на земле. И возможно, однажды она поднимется над Бездной, и тогда все живое на земле просто умрет. – Ну, вы-то останетесь. Ведь это наша граница. – Не завидуй. Мы передохнем от голода в страшных мучениях. Потому и пытаемся – и отслеживать, и блокировать, не жалея ни сил, ни средств, ни жизней. – А почему ты решил, что проблемы начнутся уже сейчас? – Потому что Бездна проснулась. Граница поднимается, и резко. Еще неделю назад она была глубоко внизу. А сегодня мы едва в нее не влетели. Исходя из опыта прошлых пробуждений, нас ждет именно то, что я сказал. – Но разве ты можешь так определять это на глаз? – Мне приходилось заниматься этими проблемами. Давно. Но да, все еще могу и на глаз, хотя довольно приблизительно. Но, если честно, я очень надеялся, что ошибся. Что уровень просто не опустился до конца после последнего пробуждения, я все же давно здесь не был. Тогда это не страшно, любая стабильность катаклизмов нам не несет. – Теперь не надеешься? – Теперь я проверил. – Он кивнул на свои приборы. – В твою машину заложена такая информация? – В мою машину заложена способность получать информацию. Из весьма удаленных источников. Какое-то время мы молчали. Он, видимо, сказал все, что хотел. А я пыталась это как-то осознать. К такому я оказалась не готова, все мои страхи действительно гнездились на уровне «любит, не любит», в этом Анхен был прав. А тут он пророчит нам столь глобальные катастрофы, и вроде как все взвешено и измерено… самой прогрессивнейшей в мире расой, в чьих знаниях и опыте и сомневаться-то нелепо. Но как же не хочется в это верить… – Но погоди, Анхен, ты же не можешь знать, насколько высоко поднимется этот ваш уровень. Может, это просто резкий скачок – и все. – Резкий скачок тоже на чем-нибудь аукнется. Любая стабильность хороша, любые скачки – губительны. Но ты права, масштабов я не предскажу. Может, отделаемся массовым воспалением легких или внезапным обвалом всех мостов. Гораздо больше мне не нравится, что ты потеряла шапку. – Что? – Нет, с ума я сойду с этим вампиром! То он и вспомнить не может, что едва меня не убил, оно понятно, это такое ничто в сравнении с переживаниями за свое кормовое человечество. А теперь выясняется, что дракос бы с ним, с человечеством, Лариса шапочку потеряла. Это какой-то, видимо, уже совсем высший разум, нами, смертными, непостижимый. – Ну ты посмотри на себя: одежда изорвана, волосы всклокочены, шапки нет. Как я тебя родителям возвращать буду? – Ты мог бы подумать об этом до того, как рвать на мне одежду! – попыталась хоть как-то пригладить волосы. – Ой, ладно, не припомню, чтоб ты возражала. – Ты меня специально на этот карниз поставил, чтобы у меня и возразить-то не было возможности! – Самой себе не лги, красотка. Тебе просто понравилось со мной целоваться. – И, резко дернув рычаг, он начал очередной стремительный подъем. Но то ли я уже привыкла к его манере взлетать, то ли просто разозлилась на его подколки, но организм на этот очередной безудержный рывок практически никак не отреагировал. Зато разум просто кипел. Вот ведь зараза! Ну, поцеловались разок. Так что теперь, меня будут этим изводить и кровь требовать уже не на анализы? – А вот это не факт, – посмотрела на него с ехидной улыбочкой, – может, и не с тобой. Обаяние меня твое вампирское захлестнуло, голос крови отсутствующий активировался – сколько мы с тобой в обнимку-то пропорхали! А не было бы у тебя твоей всепоглощающей вампирской ауры – и неизвестно, был бы ты кому нужен. Может, ты только в этом флере и хорош, как проверить? – Вот даже так? – Он смотрел на меня не менее ехидно. – То есть вот настолько наглая, неблагодарная девчонка? Целый день на руках ее ношу, песни ей пою, сказки рассказываю, и все нехорош? И целовалась она не со мной, а со своими мечтами о прекрасном принце!.. Кстати, куда летим: к тебе или ко мне? А то здесь примерно одинаково. Ко мне даже чуть ближе. Я только посмеялась и стала смотреть, как мы взлетаем. Ничего он со мной не сделает. Обещал домой, значит, отвезет домой. Хорошо хоть, к нему вернулось его обычное настроение. А то все эти разговоры о грядущих катаклизмах… Зимний день короток, возвращались мы уже в темноте. Смотреть было не на что, и я незаметно для себя задремала. Возможно, даже во время разговора, так как о чем-то же мы с ним еще разговаривали. Кажется, я спрашивала, бывают ли у вампиров принцы. А он смеялся и говорил, что да, принц Дракос например, известнейший вампирский принц. Правда, никогда не существовавший в реальности, ну да что это меняет… А проснулась от поцелуя. Дверца с моей стороны была открыта, Анхен стоял снаружи и, склонившись надо мной, целовал меня в губы. А я ему уже отвечала. Даже не проснувшись, уже отвечала. Заметив, что я открыла глаза, Анхен отстранился. – Добро пожаловать, принцесса, мы прибыли. – А ты всегда целуешь дев, не спросив разрешения? – А зачем, если они все равно согласны? А некоторые так вообще целуются не со мной, а с моим вампирским обаянием. – Но это подло! Ты должен был сначала разбудить! – А я и разбудил. А теперь спрашиваю: можно я поцелую тебя еще раз, прежде чем ты пойдешь объясняться с родителями по поводу порванной одежды? – Ох, Дракос и вся его свита, и вот что я, по-твоему, скажу родителям? – Эта мысль прежде не приходила мне в голову. – Что с вампиром за край Бездны каталась? А там такой сквозняк… Анхен посмеялся. – Придумаешь что-нибудь. А про Бездну лучше не говори, и не только родителям. Есть вещи, которые вроде и не секрет, да лучше не знать. – Его рука запуталась в волосах у меня на затылке. – Кстати, вот и ответ на твой вопрос. – Какой вопрос? – Почему я не спрашиваю. Потому что, когда я спрашиваю, ты либо не отвечаешь, либо не соглашаешься. – И, решительно нагнувшись, он вновь поцеловал меня в губы. Поцеловал глубоко, страстно, лаская языком и губами до тех пор, пока дыхание мое не сбилось, мысли не разбежались, а я не ощутила всепоглощающую потребность отдать ему все, и даже немного больше. А потом он прервал поцелуй и посмотрел на меня совершенно спокойно: – И почему ты не соглашаешься? – Анхен, – шептала я в сладкой истоме, – Анхен… Он медленно провел по моим губам указательным пальцем и поинтересовался: – Ты зовешь сейчас меня? Или только мое вампирское обаяние? Вот ведь гад злопамятный! Резко дернулась от его руки: – Отстегни меня! Мне давно уже надо быть дома! – Сейчас пойдешь. – Ремни он расстегнул, но с прохода не ушел, так что выходить мне было некуда. – Хотел сказать тебе две вещи напоследок. Во-первых, я, как ты видишь, отнюдь не жажду тебя убивать, что бы я не наговорил тебе в Бездне. И голову от поцелуев с тобой я не теряю. Ну а там… на то она и Бездна, там возможно всякое. И во-вторых. Не вздумай считать меня своим возлюбленным. Вампиры не созданы для этой роли. Встречайся с мальчиками. Целуйся с ними, отдавайся им – живи. Так, как это принято среди людей. А целовал я многих. И еще многих поцелую, и поверь, не только поцелую. Я люблю чувственные удовольствия, впрочем, как любой вампир. Не вздумай обо мне мечтать. – Спасибо за столь подробную инструкцию, Великий. – Если он хотел меня обидеть, то у него это почти получилось. – Только, по-моему, это не я за вами бегаю, а вы мне пройти не даете! – Прости. Просто я видел, куда заводят излишне розовые мечты. Не сильно хочу повторить. – В розовый бассейн с воздушными пузырьками? Я помню, не стоит так беспокоиться. – Светоч, как романтично. А я вот помню не розы. Я помню пальцы, которые не могут гнуться, потому что вместе с венами перерезаны нервы и сухожилия. Помню кафельный пол факультетского туалета, ведро, в котором грязная вода перемешана с кровью. И я знаю, что когда пробуждается Бездна, растет не только число аварий. Растет и количество самоубийств. Спасти удается не всех. До свидания, Лариса. Более я тебя не задерживаю. Он отошел в сторону, склонив голову в галантном поклоне. Я выскочила из машины пулей, мечтая избавиться от его общества немедленно. И ошарашенно остановилась. Мы были на крыше. Крыше моего дома, я даже в темноте узнавала окрестности. Но только как я буду спускаться? Все выходы на крышу наверняка закрыты на замок, и я сильно сомневалась, что у Анхена есть ключ. – А я думал, ты спрыгнешь, – сообщил он мне. – Так бежала. Кстати, юная дева, сумочку не вы потеряли? Действительно, совсем забыла о своей сумке. И теперь она ехидненько покачивается на длинном ремешке, зажатом в кураторских пальцах. – Как мне спуститься? – холодно поинтересовалась, протягивая руку за сумкой. – Идем, открою. Ключа у него не было. Он просто ударил по двери ногой и вышиб замок. Придержал для меня дверь, какое-то время смотрел, как я спускаюсь по лестнице. А потом развернулся и ушел, избавив меня наконец от своего общества. * * * Но когда он ушел, из меня вдруг ушли и силы. Ноги подогнулись, и я присела на ступеньку, вцепившись руками в перила. В голове шумело, перед глазами мелькали какие-то пятна… Ну конечно, я ведь даже не обедала, а уж ужинать пора, а тут столько всего на мою бедную голову! Мог бы хоть до двери проводить, Великий и Всемогущий, как это у приличных людей заведено. А у приличных вампиров – нет, они только одежды рвут да двери вышибают! И еще целуются со всеми подряд, а чего – сами напросились… При воспоминании о его поцелуях мучительно заныли губы и все тело отозвалось сладкой истомой. И почти осязаемой тоской по его рукам, которые всегда были здесь, а вот теперь их нет. Да что же это! Решительно встала, собираясь продолжить путь, но меня тут же резко качнуло, и я судорожно вцепилась в перила, чтобы не улететь вниз по лестнице. Вновь опустилась на ступеньку. Дом у нас невысокий, всего четыре этажа, но я-то жила на втором, и как мне спуститься туда в таком состоянии с четвертого, не сломав себе шею, оставалось загадкой. Какое-то время я сидела, прислонив лоб к прохладному металлу перил, пыталась собраться с силами, мыслями. Потом опять задремала. Очнулась оттого, что меня трясла за плечо встревоженная соседка. – Лариса, ты что здесь делаешь? Что случилось? Изумленно оглянулась по сторонам, не сразу сообразив, где же это «здесь». – А, нет, все в порядке, просто голова закружилась, я присела передохнуть и задремала… Я пойду, все хорошо, вы не беспокойтесь. И, прежде чем она успела еще что-то сказать или спросить, я стремительно побежала вниз по лестнице. Перед собственной дверью немного отдышалась. Затем постаралась войти в квартиру максимально гордо и независимо. – Лариса, ты где была? – на шум в прихожую немедленно выдвинулась мама. Вот что ж ей книжка-то не читается? – В библиотеке. – Я равнодушно пожала плечами, торопясь снять пальто, прежде чем мама заметит, что у него не хватает пуговиц. – Лариса, двенадцатый час ночи, какая библиотека? Я уже больницы и морги готовлюсь обзванивать! Вот не было мне забот! Какие двенадцать ночи, полчаса, как стемнело… Ничего себе, вздремнула на лесенке. Конечно, учитывая, что с этой учебой последний раз я высыпалась никто уже не помнит когда. Вот только про лесенку мне никто не поверит. А, пошло все… – Мама, мне восемнадцать лет, да мало ли, где я была! Тебе не кажется, что моя личная жизнь совершенно тебя не касается? – Нет, не кажется! – Мамочка явно накручивала себя последние несколько часов и теперь собиралась разразиться скандалом. – Тебе всего восемнадцать лет, и, пока ты живешь с нами, ты обязана являться домой вовремя! Или хотя бы предупреждать, что задерживаешься! – А также с кем задерживаешься и где? – усмехнулась я. Вот уж что тут кого-то совершенно не касается… – Да! И я не вижу в этом ничего смешного! Должна же я знать, где мне тебя разыскивать, если что случится! – Знать и разыскивать – это очень разные вещи, знаешь ли. Дай я пройду. Мне надо переодеться, я есть хочу. Если тебе так уж надо с кем-то поругаться – ругайся с папой, там наверняка тоже найдется к чему придраться. А я, в отличие от него, терпеть тебя не подписывалась! Наверное, я была не права, не знаю. Может, мне надо было найти другие слова, за все извиниться, всех успокоить, всего пообещать… Но я была такой усталой, такой измотанной приключениями этого бесконечного дня. Мне хотелось простых вещей: поесть, выспаться, ощутить тепло и уют родного дома, а вместо этого на меня с ходу набрасываются, как на главную преступницу этого столетия… В общем, я не чувствовала раскаяния. До сих пор не чувствую. Мама что-то кричала. Что-то о том, что я живу на ее деньги и на ужин пока не зарабатываю. А раз я смею так с ней разговаривать, то могу и близко к кухне не подходить – там нет ничего моего, а она со мной и крошкой хлеба не поделится, пусть я хоть сдохну от голода. А я смотрела на нее и вспоминала, как она толкала меня прямо в руки вампира, глядя на него безумными, преданными глазами. Она была не виновата, я знала это. Но это ничего не меняло. Она предала меня в тот день. И какие-то мои чувства к ней умерли, и я ничего не могла с этим поделать. Она не смогла меня защитить. И никогда не сможет. Так зачем тогда тут орать и размахивать руками, словно от нее хоть что-то зависит? – Знаешь, – устало сказала я ей, – у меня сегодня было столько весьма экзотических возможностей сдохнуть, что я и помыслить не могла, что придется буднично сдохнуть в собственном доме от голода. Сдернула шарф, которым до того еще пыталась как-то прикрыть порванную блузку, бросила его на вешалку и попыталась пройти мимо нее в комнату. – Лариса! – нашелся новый повод для воплей. – Что у тебя с кофтой? Как я должна это понимать? – Она порвана. И мне все равно, кому и что ты должна. Ты дашь мне пройти или мне на лестницу пойти прилечь, там мне по-любому быстрее «скорую» вызовут? – Какую «скорую», зачем? Лариса, что происходит? – Я уже сказала, что происходит. Я устала, я с утра только чашку чая выпила, я от голода уже сознание теряю. Я три часа не могла до второго этажа добраться, боялась с лестницы упасть, у меня в глазах все плывет. Но это же ерунда! Тебе ж обидно, что ты не в курсе, с кем и где я целуюсь! И из-за своего неудовлетворенного праздного любопытства ты готова меня уморить, всего лишить и за все наказать! Да если б ты только представить могла, как я тебя сейчас ненавижу! К такому она оказалась не готова и наконец дала мне пройти. Папа едва ли уже спал, просто явно решил не вмешиваться и тихонько отсидеться в спальне. Тоже весьма удобная позиция, можно всегда оставаться хорошим, сваливая все выяснения отношений на жену. Но сейчас я была ему за это благодарна. Еще одного сеанса воспитания я бы точно не вынесла. А ночью я задыхалась от собственного крика. Все кричала, кричала, не в силах остановиться и вздохнуть, потому что мы падали, так безудержно, неостановимо падали в Бездну, вглубь, за огни. Они мелькали перед глазами, красные, желтые, а я кричала, умоляя его остановиться. Но он не хотел. Или не мог. И мы все падали, падали, падали… Меня трясли за плечи, пытаясь добудиться, и мать и отец склоняли надо мной встревоженные лица. – Мы падаем, падаем, – твердила я им, плохо отличая сон от яви и вновь погружаясь в забытье. За завтраком все сидели хмурые, не выспавшиеся. Мама, позабыв все, что мы с ней наговорили друг другу накануне, поминутно щупала мне лобик и предлагала пропустить денек занятий. – Мам, отстань, я не могу, у меня сессия скоро. – Не может она, Лида, дружок ее там поджидает, куда она без него, – неожиданно поделился своим виденьем событий папа. – Папа, какой дружок, ты вообще о чем? – Да я о том, что кто-то пришел домой, шатаясь от потери крови, а потом всю ночь орал: «Анхен, Анхен!» – Неправда! – Я почувствовала, что краснею. – Что неправда? – Он не пил моей крови! – Нет? Или тебе так кажется? Одежду на тебе кто порвал? Скажешь, не он? – Да объясните ж наконец, что происходит? – не выдержала мама. – Какой еще Анхен, откуда он взялся вообще?… Он что, вампир? Настоящий вампир попросил у Ларисы крови?! Но что же ты сразу не сказала, девочка моя! Это ж такое событие! Такая честь! А Лизкина мать еще хвасталась, что у нее такая дочка золотая: и красавица, и умница, не успела школу закончить, как ее уже вампиры забрали! А наша Ларка ничуть не хуже, она вон тоже вампиру приглянулась! Я почувствовала, что меня тошнит. – Она этим хвасталась?! Что у нее дочь убили?! И ты собралась хвастаться тем же? А ничего, что я жива еще? И крови у меня никто не пил, это папа все нафантазировал. А я не давала ему разрешения. И не дам! – Лара, как… как не дашь? Ты что, хочешь нашу семью опозорить? Что мы тебя воспитываем плохо? Да обратить на себя внимание вампира – это уже великая честь! А уж если он снизошел до того, чтобы пригубить… как ты можешь даже рассуждать о таком святотатстве, как отказ одному из Творцов наших! – Один из Творцов наших обронил как-то мимоходом с великим презрением, что они нас еще здорово недотворили. Я тогда на него за это обиделась, а слушая тебя, понимаю, что зря. В универ я приехала в отвратительном настроении. И оно не улучшалось. Пары шли, а оно не улучшалось. Сначала я искренне думала, что это из-за матери, из-за отца, который так не вовремя ляпнул о моих вампирских связях. А потом поняла, что причина не в том, мне плевать, кто там что думает. Мне изначально было плохо. Плохо без него. Может, я и звала его ночью. Не помню. Отцу виднее. Но сейчас я готова была орать его имя в голос, лишь бы только пришел, лишь бы только обнял. Мое тело привыкло к его рукам, оно жаждало их, оно без них не могло. Я готова была даже вновь падать с ним в Бездну, лишь бы только он держал меня… Вампир, вот ведь дракосов вампир со своим удушающим обаянием! Это просто привыкание, я знала, ничего личного. Сколько он протаскал меня на руках – час, два? Слишком тесный и продолжительный контакт, и вот результат. Умом-то я понимала. Но как же мне было теперь плохо! Я мечтала встретить его в коридорах, я надеялась встретить его в субботу в больнице, я из последних сил удерживала себя от того, чтобы не ворваться в его кабинет. Но дни шли, я его не встречала. Почти неделю я плакала по ночам. Порой вновь просыпалась от крика, мне снилось падение в Бездну. Но постепенно как-то все прошло. Я стала встречаться с Артемом, памятуя кураторский наказ любить человеческих мальчиков. Пару раз мы сходили в кино, разок на танцы. Целовались. Поцелуи его были бестолковыми и неумелыми, особой радости не приносили, но, раз уж встречаемся, вроде как положено. Приводила я Артема и домой, порадовать маму и успокоить папу. Он им понравился, а может, порадовал сам факт, что у меня есть мальчик. Маме будет о чем подружкам рассказать, мол, ее Лариска не хуже других, и на нее внимание мальчики обращают. А папа все равно смотрел с подозрением, он так и не поверил, что Анхен не пил моей крови, а видя, как я мучаюсь по ночам, кажется, всерьез опасался, что я кончу так же, как Лиза. А меня больше пугал другой вариант. Тот, о котором упомянул при прощании Анхен. Я все больше опасалась, что еще пара наших с куратором встреч, и я тоже вскрою себе вены, не вынеся разлуки. Интересно, кто это был? Что за девочка покончила с собой от невыносимой жажды быть с ним? И почему он не выпил ее сам, раз видел, что она уже не справляется с напором его вампирского обаяния? Не подарил ей последней радости – блаженства слияния, если до этого так сильно ее к себе приучил? Анхен упомянул тогда мимоходом, что у ребенка, повстречавшего вампира, выгорает мозг и его гуманней убить. В тот момент его фраза потрясла меня своей жестокостью, но сейчас, после того отходняка, что я пережила благодаря нашей последней встрече, я была согласна. Да, проще убить. Если вот так, и еще сильнее, когда даже мыслей в голове не остается, только имя его там светится огненными буквами… А ведь я уже не ребенок и, в отличие от той же Лизы, мы с вампиром целовались, не более… Да уж, «хорошо, что зима, а было б лето?…» – точнее не скажешь. И потому каждую свободную минуту я заставляла себя зубрить учебники, отрываясь от них лишь для того, чтобы отправиться куда-то под ручку с Темой. Но у него тоже приближалась сессия, самая первая, как и у меня. А к учебе он относился весьма ответственно, несмотря на свой веселый и легкий нрав. Поэтому под ручку с Темой мы все больше ходили в библиотеку, чтобы, сидя рядом и обложившись каждый своими книжками, заниматься самым прозаическим делом: учиться, учиться и еще раз… – Поехали в воскресенье на лыжах? – решительно отодвинув учебник, внезапно предложил мне Артем в один из непримечательных темных вечеров последней трети декабря. – С ума сошел? У нас с понедельника зачетная сессия начинается. – Так не с воскресенья же! Поехали! Большая компания собирается, поедем в район Айдуя, там такие трассы каждый год прокладывают, дух захватывает. Перед началом экзаменов как раз требуется расслабиться и переключиться на что-то нейтральное, чтоб голова отдохнула. Соглашайся! И я согласилась. Компания и в самом деле собралась немаленькая. В половину их курса, наверное. Артем попытался меня с кем-то знакомить, но обилие новых имен и незнакомых лиц энтузиазма не вызывало. К тому же я подозревала, что большинство из них я вряд ли когда еще встречу, так что не стоило и голову забивать. Тем более что и знакомые лица присутствовали. – Ларка? – Петерс был явно весьма удивлен. – А ты откуда взялась? – А я с Артемом приехала, – это что же, Темка даже не сказал, что со мной встречается? – Просто пока одни забывают старых друзей, другие заводят новых. – Темик, это как понимать? Это ты что же, у меня под носом с моей же девой гуляешь? – Петька старательно изображал негодование, которого не испытывал. – И с чего же она твоя? – Тема отвечал лениво, но по-свойски придерживая меня за плечо. – Я ее лично у того вампира отбил! – Ты что, была девой вампира? – тут же с благоговением встряла одна из стоящих рядом девиц. – Да слушай его больше, шутит он так, – отмахнулась я от нее. – Девы вампиров все на той стороне, ни одна не вернулась, знаешь ли. – Ну, от вампира она, я полагаю, и сама отбилась, – усмехнулся Петерс, – у нее богатый опыт в этом нелегком деле. А вот моей девой она была еще в те времена, когда мы с ней пешком под стол ходили. И уж что мы под этим столом с ней делали – родителям и не снилось. После такого я, как честный человек, просто обязан на ней жениться! – Да вот что ж до сих пор не женился? – Заставил-таки меня покраснеть проходимец-первопроходец. Было это не под столом, а во дворе, посреди разросшихся кустов боярышника, и было нам тогда лет по пять, а быть может, и того меньше, но мои первые уроки анатомии – они да, родом из детства. Нашего общего с Петькой детства. Ведь помнит, гад такой! – Ну, к тебе разве протолкнешься! – Если Петька решал веселиться, то веселился уже до конца. – Не успели школу закончить, как у тебя то один вампир, то другой. Теперь вот этого малахольного завела. По рукам идешь, подруга! – Ах ты!.. – От немедленного смертоубийства Петерса спасло только своевременное прибытие электрички, в которую всей нашей многочисленной компании предстояло как-то втискиваться вместе с лыжами и вещами, никого не потеряв по дороге. А на Айдуе было прекрасно. Все сошлось – и погода, и природа, и трасса действительно была проложена так, что скучать не приходилось. И даже компания, несмотря на свою многочисленность, – правильная была компания. Все приехали кататься на лыжах, все умели это делать, никто не ныл, не канючил и не скандалил, требуя к себе повышенного внимания и пытаясь давить авторитетом. В общем – я целый день получала удовольствие и ни секунды не жалела, что согласилась. А во время привала, пока жарилось на углях сочное мясо, Петька все же уволок меня в сторону для приватного разговора. Артем попытался было воспротивиться, но Петерс взглянул на него с откровенным презрением, бросив: – Если ты не доверяешь своей деве, значит, рано тебе еще дев заводить. Тема обиделся, но промолчал и лишь поглядывал на нас издали, нехорошо поблескивая глазами. Мы с Петькой уселись на поваленный ствол, добредя до него чуть ли не по пояс в снегу. Я ждала от него вопросов. Или предложений, не знаю, для чего-то ж он меня позвал. Но Петька молчал. Ворошил ногами снег, поглядывал на нашу компанию на поляне и молчал. – Ну, давай рассказывай, как живешь, – не выдержала наконец я, – с кем встречаешься? А то я так и не поняла, кто из них твоя дева. Ну, хотя бы потенциальная. Или ты их всех оптом любишь? – Я тебя люблю, – вдруг совершенно серьезно выдал мне Петерс. – Да? Как это мило. А что, ты любишь меня только в те моменты, когда видишь с кем-то другим? Уж не знаю, что на тебя сегодня нашло, Петька, но если б любил – что тебе мешало все это время мне позвонить? Или зайти, вряд ли ты забыл, где я живу. – Не думал, что я был тебе нужен. Ты никогда не воспринимала меня всерьез. – А ты сам-то воспринимаешь себя всерьез? Хоть когда-нибудь? Я тебя за все восемнадцать лет один раз в жизни видела серьезным. Когда ты балансировал на краю, мечтая о прекрасной вампирше. Что вот она выглянет в окошко, увидит и оценит. – Неправда. Я хотел, чтоб оценила ты. Увидела, что я не просто шут, что я гожусь… на многое. – На что? Разбиться, как дурак? Безумству храбрых поем мы песню? Нет, это не ко мне. Бездна, Петерс, мне было так плохо эти полгода! Когда Лиза умерла, я оказалась словно в вакууме, у меня было чувство, что меня в болото засасывает, да один твой звонок тогда – и я была бы твоя. Просто потому, что своей я быть уже не могла. А так меня из тяжелейшей депрессии вытаскивал светлейший Анхенаридит, а ты хоть знаешь, кто он такой? Хоть отдаленно себе представляешь? Да, вот тот миленький душка-вампирчик, что тогда вам в парке пиво разливал. – Ку… куратор ваш, я так понял. – Петька явно опешил от такого напора. – Это он в рабочее время куратор. А по жизни – он один из тех вампиров, что убили Лизу. Лично убили! – В смысле? Она же с тем ушла, ну, с Горы… Я думал он и забрал… – Он и забрал. Только у них делиться принято. С друзьями. Вот он и поделился. – И ты… знала об этом? Ну тогда, в парке? Или тебе потом рассказали? – Знала. Они не скрывали. И Лиза знала, что так будет. И я знала, что Анхен виновен в ее смерти ничуть не меньше Лоу. – Меня словно прорвало, и я вываливала на бедного Петьку всю ту боль, что столько месяцев носила в себе. Все, о чем никогда не рассказывала Артему. Может, разозлилась на него за это дурацкое несвоевременное признание. Или, наоборот, ощутила родным и близким человеком, который все поймет. Мы же с Петькой всю жизнь знакомы. Мы еще «животами дружили», как наши мамы любили смеяться. – Знаешь, мне была невыносима сама мысль о том, чтобы находиться в его обществе, в обществе любого вампира. Только Анхену было плевать, нужен он мне или нет, дорог он мне или противен. Он просто увидел, что я не могу это пережить, не справляюсь. И потратил на меня несколько часов своего драгоценного вампирского времени. И научил с этим жить, невзирая на то, что он последний, у кого я была готова учиться… И вот теперь, когда кто-то другой научил меня улыбаться, а кто-то третий приглашает на свидания, ты решил рассказать мне о своей любви? Прости, но меня, кажется, Тема уже заждался. Я спрыгнула в снег и побрела в сторону поляны. С полдороги обернулась. Петька сидел все там же, неподвижно глядя перед собой. – А знаешь, Анхену ты понравился, – решила порадовать напоследок, – он даже велел мне выходить за тебя замуж, когда ты созреешь мне это предложить. Только боюсь, кто-нибудь другой созреет раньше, – не смогла удержаться в конце. И ушла, уже не оглядываясь. – Что он от тебя хотел? – ревниво поинтересовался Тема. – Забудь. Ты что, не знаешь Петьку? Он вечно что-то от кого-то хочет. И вечно не вовремя. – Я все еще чувствовала раздражение от нашего с Петерсом разговора. И общаться – ни с ним, ни о нем – не жаждала. Он тоже более со мной не заговаривал, шутил и смеялся где-то с другими. Почему-то это было неприятно. Я, оказывается, привыкла, что мы с Петерсом в одной компании. А теперь, оказывается, нет. Мы на разных концах одной большой толпы людей. На станцию мы вернулись часам к пяти. Зимний день уходил, подступали сумерки. И закат уже окрасился алым, расцвечивая небо. Но люди на платформе смотрели не на закат. И даже не туда, откуда вскорости должна была прийти электричка. Они все тревожно смотрели вперед по пути следования, туда, где скрывались за горизонтом рельсы, убегая в сторону Светлогорска. И людей на этой небольшой загородной станции было как-то многовато. Разглядеть за горизонтом чего-то особенного никому из нас не удалось. Но добрые люди рассказали. Там, где-то за следующей станцией, сошел с рельсов поезд. Колея здесь всего одна, поэтому движение уже часа два как полностью парализовано, и неизвестно, скоро ли восстановят. Но дело ведь не в движении, дело в том, что там, под грудами искореженного металла, погибли люди. И, судя по слухам, много. И все еще продолжают погибать в ледяном снегу, зажатые между обломков, те, до кого спасатели еще не добрались. Совещались мы, в общем-то, недолго. Мы молодые, сильные, с лыжами, чего нам ждать? Полной темноты? Сошли с платформы, встали на лыжи и, растянувшись гуськом, поехали вдоль полотна до следующей станции. А там и до места аварии недалеко. Возможно – там все еще требуется помощь и не хватает свободных рук. Так кто, если не мы? Возможно – помощь уже не требуется, слухи обычно здорово увеличивают размеры любого бедствия. Тогда едем дальше, чем ближе к Светлогорску – тем больше вероятность найти какой-нибудь транспорт. Может, на каком отрезке электрички пустят, или автобусы до города дополнительные. Да и рейсовые из ближайших пригородов ходят значительно чаще. Следом за нами потянулись небольшие группки и пары лыжников. Те, кто не решался отправиться в путь в одиночку, но понимал, что на станции ждать особо нечего. Несколько километров, что отделяли нас от потерпевшего крушение поезда, прошли довольно быстро. Место аварии было оцеплено, людей уже увезли, помощь добровольцев не требовалась. С облегчением поехали дальше. Мы бы помогли, мы же люди – а значит, без вариантов, но нашу усталость и желание быстрей очутиться дома никто не отменял, а потому хорошо, что справились без нас, теперь у нас только одна задача, и она не из легких. До Светлогорска отсюда – весьма и весьма неблизко. Шли тяжело. Долго. На каждой станции интересовались, есть ли шанс уехать, но пойдут ли электрички – никто не знал, а количество тех, кто хотел бы сесть в автобус, значительно превышало вместимость всех ожидаемых автобусов. Наконец нам повезло. Ребята остановили на шоссе какой-то самосвал, идущий в город, и уговорили-таки водителя подбросить нас. Прямо в кузове. Правда, в город он въезжать с нами отказался, зачем ему проблемы с автоинспекцией, и взял с нас страшную клятву, что мы не будем вставать во время движения. Мы слезно клялись, что будем только сидеть, по возможности лежать и даже спать, ибо от усталости уже не только ног не чувствуем, но и остальные части тела очень бы хотелось перестать ощущать. Сидели довольно тесно. И людей-то много, да еще и лыжи место занимают. И Петька оказался совсем рядом со мной. Ну а Темка, понятно, и так всю дорогу со мной держался. Сначала я просто сидела, наслаждаясь возможностью не шевелиться, и в голове было пусто-пусто, только молоточки усталости стучали. Но едва я прикрывала глаза, как всплывали картины аварии: белый снег, затоптанный до черноты, обломки, ошметки, запах гари, лежащие на боку искореженные вагоны с выбитыми стеклами… Вот как он с рельсов сошел, с чего? В голове вертелась какая-то мысль, но я никак не могла ее поймать. – Дай я тебе шапку, Ларис, поправлю. Сбилась совсем. – Тема заботливо протянул руку. И тут я вспомнила. – Вы же все геологи, верно? – спросила я очень тихо, так, что кроме Темы да Петьки еще разве что пара человек услышали. – А скажите мне, геологи, кто из вас знает, что такое «красная граница»? – Я знаю, – спокойно ответил Тема, – это в Бездне. Глубоко-глубоко, почти на дне. Это ты к чему? – Да так, вспомнила, где я свою старую шапку оставила. – Где, в Бездне? – заржал Петька. – И что ж ты там делала, мать, с принцем Дракосом встречалась? При твоей любви к вампирам с тебя станется. – Мою «любовь к вампирам» мы сегодня уже обсудили, мне казалось. С кем и где я встречалась – тоже дело десятое. А вот красная граница – она поднимается. И она не так уж глубоко на дне. – Да какая граница, ты вообще о чем? – недоумевал Петька. – Откуда ты можешь это знать? – спокойно возражал Тема. – Одна катастрофа на железной дороге еще не показатель. – Мне рассказали. Давно, недели три назад. Я тогда не поверила, забыла. Слишком уж страшная выходила история. Да и не до того мне было. А теперь выходит – правда. И этих катастроф с каждым днем станет все больше. И еще болезни. Эпидемии. – Я смотрела перед собой расширившимися от ужаса глазами. И вот как жить дальше, зная такое? А если б я была в той электричке? Мы были? А впрочем, что нам электричка, мы же запросто сейчас в этом грузовике можем гробануться, недаром в кузове людей возить нельзя… – Да что за граница? Куда поднимается? Какие катастрофы? Кто сказал? – Петька не любил выпадать из беседы, а тут он явно был не в теме. – Есть такая легенда, – ответил Петьке сидящий рядом парень, – будто в глубинах Бездны скрывается абсолютное зло. Некая отрицательная энергия, способная погубить все живое. А по верхнему краю этой невидимой энергии вампиры прочертили своей кровью границу. Будто бы их кровь обладает особыми свойствами и не может упасть сквозь эти невидимые вредоносные потоки. Ну и якобы временами Бездна исторгает из себя особо мощные клубы зла, и тогда на земле наступает хаос. Вот про это и говорят: красная граница поднялась. – А по-моему, чушь все это, – включилась в беседу сидящая рядом с Петькой девушка, – бабушкины сказки. Из разряда историй про конец света накануне каждой круглой даты. Ну как можно рисовать кровью по верхнему краю энергии? Бред же полный! – Про кровь бред, – согласился Артем, – но граница и в самом деле существует. «Верхняя граница волны». И ее подъем действительно сопровождается всяческими бедствиями. Я читал, я про Бездну все, что только можно, перечитал. Красная граница упоминается во многих научных трудах, причем как абсолютнейший факт. – Ну да, ну да, ты ж у нас геолог Бездны будущий, тебе ли не знать, – согласился Петька. – Вот только зачем ты Лариске-то этой чушью голову забиваешь? Чтоб ее теперь от каждого несчастного случая кошмары мучили? И конец света на ровном месте мерещился? – Я? – возмутился Тема. – Да мы с ней вообще про Бездну ни разу не говорили! Это серьезная тема, не для хрупких девичьих мозгов. Лара, тебе какой дурак вообще про эту границу ляпнул? – Да так, – старательно сдерживая нахлынувшее возмущение, отозвалась я. Вот уж чего я не выносила, так это рассуждений о том, чьи мозги более хрупкие. – Куратор один. Очень глупый, однако, куратор, да. Не знал, что для девичьих мозгов эти знания – непосильная ноша. Так я ему скажу, чтоб следующий раз с тобой советовался, о чем мне рассказывать, а чего не стоит. Упс, как их закоротило-то. Ну еще бы. Куратор – читай «вампир», вампир – читай «непогрешимый». Вот тут и Темочка поспешил извиниться, и остальные прониклись интересом к данной теме, спеша узнать, что ж именно сказал мне вампир. А я вспомнила, что вампир, помимо всего прочего, сказал мне «не болтай», и решила последовать его совету. Не потому, что не могла не следовать. Просто он прав: зачем людей тревожить? Вот я теперь точно знаю, что все это правда, и что? Еще и они узнают, и будут бояться каждого шороха? Вяло от всех отмахалась самыми общими фразами и попробовала задремать. Разбудили меня уже возле самого города. Водила везти нас дальше отказывался, пришлось вылезать и снова вставать на лыжи. Но тут уже было совсем чуть-чуть. А дальше наконец автобусная остановка, и даже мой автобус, и в него даже можно влезть. – Не провожай, – сказала я Теме, все еще злясь на него за «хрупкий девичий мозг». Он, в общем, и не настаивал, ему ж потом от меня через полгорода до общежития тащиться. – Я ее и сам провожу, – сообщил ему Петерс, ловко вспрыгивая на подножку. Тема дернулся было за нами, но двери уже закрылись. – А выходи за меня замуж, Ларис, – выдал мне Петька сразу, как только автобус тронулся. – Если вампир твой нас благословляет, так чего время тянуть. Раз уж ты готова сказать «да» первому, кто предложит, так скажи мне. – Мне казалось, Артем твой друг. – Вот и мне так казалось. А он увел у меня деву. Причем втихую, не говоря ни слова. – Петя, проснись, я не была твоей девой! И он не обязан спрашивать твоего разрешения, с кем ему встречаться. – Вот и я не обязан! Ларка, приходи ко мне на Новый год. Будет весело! – Я с Темой, Петерс! – Так и приходи с Темой. Я ж не одну тебя зову. Будет компания. Вино, поцелуи, салют, салат – все, что душе угодно! У меня родители на всю ночь сваливают, я хозяин всея квартиры аж до рассвета. Ты соглашайся, а Темика я уговорю. – Уговоришь – придем, почему же нет. А будешь против Темки интриговать – так шиш тебе, вообще общаться с тобой не стану! – Я – и интриговать? Да за кого ты меня принимаешь? – Ну да, ну да, какое искреннее возмущение. – Это ты променяла меня на моего же друга! Ну ладно где-то, с кем-то. Вот хоть с вампиром твоим! Но у меня под носом с моим же одногруппником! – Я устала, Петя. А ты по третьему кругу пытаешься ту же чушь нести. Шутка, повторенная дважды… сам знаешь. – Это если дважды, – не сдавался парень. – А вот если повторить раз двести, то все поверят, что это правда. Даже ты. И, возвращаясь от него ко мне, не будешь чувствовать ни малейших угрызений совести. – Ни малейших угрызений совести я не буду чувствовать, если ты вывалишься из автобуса на следующей же остановке и всю дорогу до дома пройдешь пешком! Вот так и препирались, пока не доехали. А дома, уже засыпая, я вновь вспомнила Анхена. Что там советовал мне Великий? Гулять с мальчиками? Да уж, мальчиков для гулянок образовалось – гуляй не хочу. Хоть с тем, хоть с этим. Да вот только и вправду – не хочу, вдруг поняла я. Ни с Артемом, ни с Петькой. Мне бы еще раз, еще хотя бы раз спуститься в Бездну. И пусть потом я буду плакать оттого, что все кончилось, мне бы еще хоть раз – ощутить его губы на своих и глаза его неземные увидеть так близко… Анхен… С этой мыслью я и уснула. Глава 6. Вампир Сессия началась. И я поняла, почему студенты ненавидят Новый год. Вот все на свете люди – любят, а студенты – ненавидят. Потому что для всех, чем ближе Новый год, тем больше поблажек. Начинаются отгулы, отпуска, короткие дни, беготня по магазинам в поисках подарков и угощений к праздничному столу. А потом у всех праздник – и каникулы. А у студентов перед Новым годом – зачетная сессия, а сразу после – экзаменационная. А каникулы уже глубоко потом, когда все нормальные люди возвращаются на работу, а дети в школу. И никаких тебе поблажек, отгулов и коротких дней, сидишь сутками напролет над книгами, забывая про сон и еду, и очередная гирлянда, повешенная родней на елку, отмечает лишь, что времени до экзаменов осталось еще меньше. С зачетами я, впрочем, пока справлялась, проблем не было. Вот только терапевтический уход мы все никак сдать не могли, не в смысле, что бездарны, а в смысле, что зачет все время переносился и переносился. В больнице было не до нас. Сильно не до нас. Анхен не пошутил и не ошибся: красная граница поднималась, и проблемы возникали каждый день. До землетрясений и наводнений пока не дошло, даже мороза особого не было – зима как зима. А вот передвигаться на любом виде транспорта стало реально опасно, самые разные аварии происходили едва ли не ежедневно. Да и без аварий – мама вон на ровном месте упала, сломала руку. В соседнем доме мужик из окна выпал – вроде и не пьян, как, почему? Ну, хоть живой остался, район у нас старый, дома невысокие. А уж с обострением всяческих хронических болезней – вообще беда. Словом, больница переполнена, врачи сбиваются с ног и каждый день ждут новых сюрпризов, не до глупых студентов и дурацких зачетов. А в газетах – тишь да гладь, да все про праздники, про елки, пара невнятных статей на тему «Берегите здоровье» и «Новый год и алкоголь». А что составы с рельсов сходят, это так, в разделе «Изменения в расписании электропоездов». И нигде ни слова про Бездну. Я у родителей поинтересовалась осторожно, знают ли они выражение «красная граница», так они и не слышали никогда, даже папа. Спросила риторически, отчего ж так все вдруг навалилось-то на нас? Папа высказался в том плане, что просто перед праздниками народ голову теряет, вот и результат. Мама рассказала, на работе у нее подружки шепчутся: конец света близко, год такой наступает особенный – 7489-й, ему дано провести черту между жизнью и смертью. – Да чем год-то вам особый? – смеется папа. – Ладно б был 7500-й, дата красивая, круглая, под нее и концы подбивать дождались бы уж нумерологи-футурологи, недолго осталось. Чего заранее себя пугаете? – Ай, ничего ты не понимаешь, – отмахнулась мама. – И 7500-й твой, он для дураков только круглый, а на самом деле истина глубже в числах спрятана. Вот смотри, если сложить все числа наступающего года: 7+4+8+9, то получится 28, а если сложить 2 и 8, то выйдет 10. А 1 – это жизнь, а 0 – это смерть, вот и выходит: последняя черта, и не каждому эту черту перешагнуть удастся. – Ой, не могу, – смеется папа. – А 1+0 это просто 1, и никакой смерти вам нет, а только кол за глупость и использование математики в антинаучных целях. Мама на него обижается, она все же верит подружкам, хоть это и антинаучно. А я молчу, потому что про красную границу тоже толком никто не слышал и потому считают ерундой, бабкиными сказками. Хотя информация есть, Темка же вот знает. Может, и с маминой нумерологией так же – знание как бы и есть, как бы и не закрыто, но в газетах о нем не пишут, вампиры интервью не дают, вот и выходит, что это просто слухи. По уже понятной мне вампирской логике: меньше знаешь – крепче спишь. Сама же ей следую, с легкой руки одного вампира. Вот спросить бы у него про цифры – есть в этом смысл или нет, да где ж я его теперь увижу? Уж скоро месяц, как он забыл обо мне, завещав вести беспутный образ жизни, а затем выйти замуж за Петьку. Вот что ж не за Тему-то, чем он ему так не люб, кто б мне объяснил. А зачет по основам ухода нам в итоге назначили на 31-е. Ага, декабря. Да на 16.00. Видно, потому как дальше уже переносить было некуда, а препод надеялся, что ближе к празднику все само собой как-то рассосется. Не рассосалось. Да еще накануне в центре столкнулись два автобуса, что привезли детей в город, на елку. То ли метель там была, то ли туман, никто так и не понял, да и не важно уже. Столько погибших, столько раненых, там совсем невредимыми человека три-четыре осталось, не больше. – Всем зачет автоматом, давайте зачетки, – заявила нам светлейшая наша Мария. Она появилась через полчаса после назначенного времени, бледная и осунувшаяся, и явно не имеющая ни сил, ни времени проверять у нас наличие каких-то знаний. – Получаете свои зачеты – и дружно идете на четвертый этаж сдавать кровь. Запасы донорской крови в больнице кончаются, а пострадавшие, к сожалению, нет. – Но сейчас же вечер, праздник, наверно, не принимают уже, – робко пискнул кто-то. – Это вы себе не ту профессию выбрали, если вам где-то праздник померещился, – устало ответила ординаторша. – Лаборатория давно уже работает до позднего вечера, а то и по ночам. А праздник – вы по коридорам пройдите, оцените, какой тут нынче праздник. На четвертый этаж пошли все. Лаборатория действительно работала, и перед ней даже имелась очередь. Очень разные люди: молодые, старые, женщины, мужчины. За несколько часов до праздника они сидели в очереди, чтобы сдать свою кровь тем, кому она сейчас нужнее. Да, их кровь пойдет не этим детям, и не сейчас, а пару месяцев спустя. Но и пару месяцев спустя кто-то не умрет, потому что сейчас эти люди отложили все свои предпраздничные дела и пришли сюда. Потому что мы люди, а завтра мы празднуем День Рождения Человека, самый главный праздник Страны Людей. Ведь давным-давно, на заре нашей жизни, Новым годом вампиры назвали тот год, когда на земле появилась новая разумная раса – раса людей. Я говорю об этом сейчас столь подробно, чтоб вы могли хоть отдаленно понять, что я почувствовала, когда, зайдя в кабинет и закончив диктовать анкетные данные, вдруг услышала: – Мы не можем принять вашу кровь, Алентова Лариса. Зачем вы пришли? Разве вы не знаете, что у вас по базе идет полный запрет на донорство? Ваша кровь безоговорочно закрыта для какого либо использования. – Что?! – Я ушам своим не поверила. – Неужели вы не знали? Лечащий врач должен был вам сказать, когда обсуждал с вами результаты ваших анализов. Не отнимайте время. Следующий. Я вышла из кабинета со слезами на глазах и в глубоком шоке. Как же так? Я ничем не больна, перед вступительными проходила диспансеризацию, будь у меня какие болезни – мне б сказали, а серьезные – так и в университет бы не приняли. Что должно быть не так с моей кровью, чтоб мне поставили такой запрет?! Кровь! Точно! Мой «лечащий врач» забыл обсудить со мной результаты моих последних анализов. Что за безумные вампирские игры? Что ему там так не понравилось, что он мне ни слова не сказал, а из списков потенциальных доноров меня вычеркнул? Куратор, мать его, больше некому! В полнейшем раздрае решительно двинулась на третий этаж. Ежели здесь такой аврал, так может, и Великий присутствует, он же у нас выдающийся врач, куда ж без него! Дернулась в кабинет – закрыто. Спросила у дежурной сестры. Оказалось – здесь он, на операции. Давно, возможно, скоро закончит. Или не скоро. Как повезет. Но можно попробовать подождать. Ну надо же. Я ожидала, мне предложат уйти и не отвлекать, а тут – «подождите». Что вроде как вампиров по пустякам не тревожат, а раз пришла, значит, по делу? Прислонилась к стеночке, стала ждать. Ждала долго, может, час, может, меньше. Возмущение давно погасло, и много раз уже порывалась уйти, но каждый раз себя останавливала: уже столько прождала и уйду, а он, может, через минуту выйдет. Дождалась. Он вышел. И даже заметил меня. И подошел. Ну, почти подошел. Потому что на полдороге его перехватила завотделением и начала рассказывать что-то о том, что мальчику совсем плохо и надо оперировать прямо сейчас, а больше просить ей некого, все уже падают с ног, все устали, а кто-то там еще на операции, и он тоже на пределе… – Мне тоже надо отдохнуть, Танюш, – мягко сказал он грымзе лет шестидесяти, которую и язык-то не повернется именовать иначе как светлейшая Татиана. – Но я – ладно, я восстановлюсь. Но у меня бригада падает с ног… – Мы оба знаем, как вы работаете, Анхенаридит. Я сама вам в молодости ассистировала. Вам в бригаду можно смело студентов-первокурсников ставить. Причем с мехмата, они ж все равно под вашим контролем действуют. – Допустим. Но мне все равно нужен анестезиолог. В человеческой анестезии я не разбираюсь. Совсем. Мой не может больше работать, он двое суток из операционной не выходит, он уже неадекватен, ему нужен отдых. – Но вы же могли бы его и своими методами обезболить, – не сдавалась завотделением. – Да? А может, сразу подушкой придушим? И он не будет мучиться, и мы все спать пойдем. Вы хоть представляете, что будет с пятнадцатилетним мальчиком, если я стану обезболивать его «своими методами», да несколько часов кряду? – Анхенаридит, пожалуйста! Мы потеряем его до утра. – Пойдемте взглянем, насколько все критично. И он прошел мимо, и скрылся в какой-то палате. А мне стало обидно до слез. Почти ж дождалась. И вот что теперь делать? Уходить? Ему явно не до меня, у него и посерьезней дела есть. Но пока я раздумывала, он вновь вышел в коридор. – Мне нужно два часа на отдых, Таня. И свежий анестезиолог. Не знаю, бери, где хочешь. Этого я допустить до операции не могу. – И он решительно направился ко мне. – Вряд ли ты заглянула поздравить меня с праздником, – произнес Анхен вместо приветствия. – Я заглянула спросить, почему ты своей вампирской волей запретил мне донорство? У нас весь курс сдает кровь, одна я не могу. Я что, так смертельно больна? Почему тогда я об этом не знаю? – Да на тебя не угодишь, принцесса. То у тебя берут, а ты не даешь, то ты даешь, а у тебя не берут… – Анхен! – Я устал, Лариса. Я трое суток дома не был. Я есть хочу. Я не способен сейчас рассуждать о чьей-то крови, я способен только ее пить. – Я тогда, наверное, в другой раз, – попыталась я отступить. Вот мне еще голодного вампира не хватало. До сих пор как вспомню – так вздрогну, как он шипел тогда: «Хочу тебя! Всю! До последней капли!» – Пойдем. – Он тяжело положил мне руку на плечо. – Знаю, что ты меня не угостишь, но мир не без добрых людей. Угостят другие. А ты просто посидишь с нами, подождешь. Я и сам все собирался с тобой поговорить, да времени сейчас, сама видишь, совсем нет. Отпущу тебя сегодня – и потом непонятно, когда еще поймаю. Так что потерпишь, большая уже девочка. А после поговорим. Выяснить, что «потерпишь» и после чего «поговорим», я уже не успела. Он открыл дверь и завел меня в какую-то комнату. Мда, цветник, однако. Рабочие столы почти все сдвинуты в один большой праздничный стол, накрытый, кстати. И закуски и выпивки в изобилии. Но народ – в основном молоденькие медсестрички – к застолью еще не приступал. При появлении светлейшего хирурга на лицах присутствующих отразилась искренняя радость. – С наступающим, Анхенаридит! – запел нестройный хор. – Мы так надеялись, что вам удастся вырваться к нам! Мы вас так ждали! Мы еще не пили, правда-правда, – и смотрят при этом на него так игриво, так зазывно. – Ну, тогда закрывайте дверь, – улыбается им в ответ Анхен. – Кто не успел – тот опоздал. Дверь за нашими спинами закрывают на ключ. Светлейший ведет меня к столу. – Присядь пока, Лариса, подожди. Меня накормят, а там и тебя накормят и даже напоят. В смысле? Он что же, собирается вот прямо вот здесь? Вот прямо вот так? Пить кровь? При всем честном народе? И я что же, должна при этом присутствовать? Нет, не может быть, я не так поняла, он пошутил! Анхен меж тем оставил меня, отошел и сел на диван. Хороший такой диван, черный, кожаный. Вот только стол почему-то соорудили не возле него, а у противоположной стены. Девицы, все до единой, столпились вокруг вампира. Обо мне все забыли, чему я была только рада. – Ну что, девочки, кто готов накормить голодного усталого вампира? – донесся до меня его голос. – Я! Я! Я! – наперебой засуетились присутствующие, тихонько отпихивая друг друга локтями, стремясь оказаться как можно ближе к голодающему. Одна из них, с косами невероятной белизны, явно не понаслышке знакомыми с перекисью водорода, даже влезла коленками на диван, а там и вовсе попыталась оседлать светлейшего. – Тише, Алла, тише, – почему-то не возрадовался ее активности оголодавший вампир, – разве я тебя выбирал? – Но, Анхен, позволь мне, пожалуйста, я все тебе отдам, до последней капли! Только позволь, – страстно зашептала ему прелестница, обвивая руками светлейшую шейку. – Не так быстро, красавица. – Руки ее со своей шеи светило медицины убрал, а ее саму аккуратно сгрузил на пол. И поставил на колени меж своих раздвинутых ног. – Ты меня сперва обогрей, приласкай, – спокойно так расстегнул себе ширинку и положил ее руки прямо туда. Я поспешно отвернулась. Светоч, какой кошмар! Он что же, вот так, при всех, предлагает ей… Да меня сейчас вырвет от омерзения! Дернулась было к двери, да вспомнила, что они заперли ее на ключ. Не удержавшись, бросила взгляд на скульптурную группу на диване. По счастью, картину мне частично перекрывали спины прочих жаждущих вампирского внимания, но суть я уловила. Голова блондинки ритмично двигалась… на предложенном поприще, пальцы одной его руки впились ей в затылок, с которого давно уже свалилась белая шапочка. Голова светлейшего развратника была бессильно откинута, глаза прикрыты. И тут свободная его рука резко взметнулась, выхватывая из толпы сладострастных обожательниц добычу и притягивая ее ближе. Даже не открыв глаз, вампир перебросил деву поперек себя в не самой удобной для нее позе и резко впился зубами в тонкую шею. Дева отчаянно вскрикнула. От боли, тут невозможно было перепутать. Даже дернулась, но он держал ее крепко. И уже через секунду крик ее стих, а затем сменился сладострастными стонами. А он все пил ее, не отрываясь, не открывая глаз… потом вдруг резко отбросил, так, что она полетела головой вперед в противоположный угол дивана. И столь же резко и не глядя захватил и притянул к себе следующую. Снова вскрик, стон. Та, которую он отбросил первой, сидела, поджав коленки, в углу дивана, потирая пальцами ранку на шее и блаженно улыбаясь. И вот уже в том же направлении полетела вторая. Едва не ударившись головами, девы обнялись и затихли с одинаковыми блаженными физиономиями. А наш выдающийся хирург, похоже, немного ожил. Очи его наконец изволили открыться и оглядеть окружающую действительность. Действительность, дробясь чередой лиц, подрагивала и постанывала, страстно желая сдать кровь Творцу и Благодетелю. Или нет, постанывала там белокосая Аллочка. Он взглянул на нее, словно только что вспомнил, и тоже оттолкнул, едва ли не ногой, так, что она навзничь упала на пол, а из глаз брызнули слезы. На какой-то миг мне показалось, что все, что вот этой чудовищной вампирской грубостью все и кончится, отъелся Великий. Но уже в следующее мгновение, прежде даже, чем голова красавицы блондинки коснулась пола, я сумела разглядеть в открывшийся просвет, что торчит из вампирской ширинки. Меня очередной раз передернуло, и я поспешила отвернуться. И вот это чудовищное, раздувшееся… они своим «достоинством» величают? Мерзость-то какая! Мамочка, зачем я вообще туда смотрела, теперь же ночами эта гадость будет сниться, просыпаться буду в спазмах рвоты и отвращения! Закрыла лицо дрожащими руками и сжалась на своем стуле. Даже мое полное отсутствие опыта по данной части не помешало мне догадаться, что свои разборки с трудовой молодежью вампир еще не закончил. И действительно, вот уже одна сидит на нем верхом, ритмично подскакивая и оглашая помещение своими хриплыми выдохами и стонами. Через какое-то время он резко пригибает к себе ее голову и впивается зубами в шею. Стоны страсти сменяются резким вскриком боли, девчонка вздрагивает, сбиваясь с ритма, пара мгновений – и ритм убыстряется, и снова стоны сладострастья, а он все пьет, пьет… отбрасывает. Следущую бросает спиной на сиденье, падая на нее сверху, очередную прижимает грудью к спинке дивана, врываясь в нее сзади. Вскрики, стоны, всхлипы сменяют друг друга, как, впрочем, и партнерши, и позы, в которых он берет свои «кровь и плоть». Причем «плоть» он мог брать у одной, а кровью лакомиться у другой, у других, не обязательно из шеи, но даже из запястья, они все умоляюще тянули к нему руки, охваченные всеобщей эйфорией, а он ловил, не глядя, и подносил к губам, и вновь отбрасывал, напившись. Чем больше крови он выпивал, тем активнее становился, тем резче и жестче были его движения, тем более грубо он врывался в очередную плоть, заставляя болезненно вскрикивать свою партнершу не только в миг укуса, но и в миг соития. Но они все равно хотели его! Все равно жаждали стать следующей, очередной! Несмотря на резкую боль начала, он умудрялся дарить им наслаждение, о чем свидетельствовали их стоны, их выгибающиеся в блаженной истоме тела, их закатившиеся очи. А я – да, я подсматривала. Отворачиваясь от отвращения, закрывая глаза и затыкая уши, я все равно не могла не слышать – стонов, всхлипов, умоляющего: «Меня, меня, пожалуйста», мерного скрипа дивана и этого омерзительного хлюпающего звука, сопровождающего каждый его толчок… Я не выдерживала, бросала короткий взгляд, выхватывала очередной фрагмент картины, отворачивалась с пылающими от стыда щеками, но отгородиться, отстраниться от этого не могла. В воздухе уже стоял тяжелый запах пота, спермы и крови, пытка чудовищным разнузданным развратом продолжалась. Мне хотелось провалиться сквозь землю, умереть, сгореть со стыда, только не быть здесь, не видеть, не слышать, не ощущать. Чужая похоть наполняла меня таким отвращением – даже не к ним, к самой себе. Словно меня с головой окунули в особо дурнопахнущую грязь, и мне уже вовек не отмыться. Как, когда и почему все это кончилось, я не знаю. Я сидела с ногами на стуле, сжавшись в комочек и зажав уши даже не ладонями, почти локтями, вся в слезах, которых вовсе не замечала, трясясь крупной нервной дрожью. И голос Анхена, такой спокойный и ясный, вдруг произнес: – Давайте двигать стол, девочки. А то я так и не успею поднять свой тост и поздравить вас с праздником. – Вы нас уже поздравили, правда! Это самый лучший, самый сказочный Новый год, – неслось в ответ. Стали двигать столы ближе к дивану, передвигать стулья, делить места. А светлейший Анхенаридит ир го тэ Ставэ, весь такой опрятный, спокойный и достойный, словно это и не он сейчас пере… кусал почти десяток девчонок под самыми немыслимыми углами и ракурсами, изволил подойти ко мне. Вот только запах от него шел – смрад, меня аж снова затошнило. – Что, в прекрасных розовых мечтах это было как-то не так? – тихо поинтересовался, опускаясь передо мной на колени. – Да как вы смеете!.. За что?! Зачем?! – Я плакала, дрожа, и не могла подобрать слов, чтоб выразить ему все отвращение к его поступку. – Зачем тебя позвал? – невозмутимо отозвался он. – Ну, ты же сама хотела поговорить. Не ждать же тебе в коридоре. А мне надо было поесть. И – да, я так питаюсь. Я же не морщусь, когда хожу с тобой в ресторан. – Мы не ходили в ресторан. – Да? А что это было, кафе? Забегаловка? Не в названии суть. Суть в том, что я могу посидеть и подождать, пока ты или кто-либо другой из людей поест. Хотя один светоч знает, насколько отвратительны для меня многие ваши кулинарные запахи, и сколь до отвращения неаккуратно многие твои сородичи принимают пищу. Я же не морщусь, не отворачиваюсь и истерики не закатываю. Почему же ты считаешь возможным столь бурно реагировать на мое естественное желание утолить голод? – Естественное желание? Утолить голод? Почему нельзя было просто выпить чьей-то крови? Зачем надо было устраивать это… это… Нагонять толпу озабоченных девиц и самозабвенно их удовлетворять? И да, смертельная усталость как-то плохо вяжется с повышенным сексуальным аппетитом! – У людей, наверно, и не вяжется. Ну а я, возможно, забыл тебе представиться: я вампир, девочка, и для нас секс столь же важная составляющая понятия «утолить голод», как и кровь. Что же до «просто выпить», да, я мог бы просто выпить. Кого-то одного. Мне бы хватило. И даже выпивать пришлось бы вовсе не «до последней капли». Вот только значительно больше, чем можно изъять у человека без необратимых для него последствий. Я был слишком голоден, знаешь ли. А еще мне требовались эмоции. Весьма насыщенные эмоции. Поэтому секс в меню все равно бы входил. Вот только вместо стайки счастливых девчат здесь сейчас лежал бы труп. Так тебя устроило бы больше? Больше соответствовало бы твоим представлениям о приличиях? Я подавленно молчала, ошарашенная его отповедью. Его наезд был столь неожиданным и столь переворачивал все с ног на голову, что у меня даже слезы высохли и дрожать я почти перестала. – Пойдем, налью тебе выпить. – Он взял меня за руку и повел к дивану. Тому самому, насквозь пропитанному… всем этим. Я хотела было дернуться, но он не пустил. – Девы, мне нужно два места. Алла, пересядь вон туда, на стул. – Анхен, пожалуйста, не прогоняй! – Она почти заплакала от такой несправедливости. – Пусть уйдет кто-нибудь другой, вон хоть Верка, ей все равно, где сидеть. – Я должен повторить? – великосветское удивление. Словно и не он сейчас всех этих девиц и в хвост и в гриву… Хотя Аллу же он… как спустил с небес на землю, так больше и не взял, даже крови ее не пил ни капли… Это, типа, он так ей немилость свою выражает? Особо изощренным вампирским способом? Алла покорно пересела на стул, я покорно села на диван. На насквозь пропитанный похотью диван рядом с насквозь пропитанным похотью вампиром. Как завзятый хозяин застолий Анхенаридит любезно разливал по бокалам золотистую сливовицу. Посмотрел на меня, вздохнул – и отлил половину моего бокала в свой. А вместо этого долил мне водки. – Я не буду это пить! – возмутилась я. Я вообще водку не пью, а уж так мешать… – Да куда ж ты денешься, – флегматично возразил он, встал и завернул какой-то красивый тост. Что-то о Первой Звезде, указующей путь, о Первых Людях, вышедших в свете ее лучей из вечного мрака. В общем, за то, чтоб звезды на нашем пути нам всегда светили и никогда не гасли. Спокойно поставил свой бокал, даже не потрудившись поднести к губам, и обернулся ко мне. Я в тот момент, вежливо смочив губы налитой мне алкогольной смесью, тоже пыталась вернуть бокал на стол. Но он жестко перехватил мою руку. – Лучше сама, – предупредил он, глядя мне прямо в глаза. Я попыталась сопротивляться, но спорить с вампиром… Одной рукой он придвигал бокал все ближе к моим губам, второй обхватил меня за затылок, не давая уклониться. И все-таки влил в меня свое пойло до последней капли. Я кашляла, давясь, не в силах продышаться, протянула руку, ища, чем бы запить, и он тут же влил в меня еще и сливовицу из своего бокала. – Ненавижу, ненавижу тебя, зачем? – бормотала я, борясь с нахлынувшим головокружением, тошнотой (уже не фигуральной, а самой что ни на есть всамделишной), с тьмой перед глазами. Ну не принимал мой организм алкоголя, нельзя мне было крепкого. Да я на любом застолье водку из своей рюмки выливала в ближайший фикус, глядя прямо в глаза того, кто мне ее туда налил. Пока не нарвалась на вампира. За каким-то лядом решившего меня споить. Из дальнейшего мероприятия я выпала полностью. Помню только, как Анхен, откидываясь рядом со мной на спинку дивана, просит: – Спой для меня, Юленька. Помнишь, ты как-то пела? Про дом, что остался лишь в сердце. – И каким же должен быть дом, чтоб затронуть вампирское сердце? – скептически фыркнула я, все еще злая на него за выходку с алкоголем. И за все прочие… выходки. – Обычным, – невозмутимо пожал плечами Анхен. – Родным. У каждого где-то есть. Даже у вампира. Юля послушно запела, подыгрывая себе на гитаре: Шорохом ночным мне напомни, Ласточки крылом – начерти. Хоть в мечтах увидеть дай дом мой, Чтобы мне не сбиться с пути. Хоть в мечтах почувствовать лето, Зелень трав, ручьев перезвон, Хоть на миг поверить, что где-то Явью был мой сказочный сон… Возможно, это была не первая песня, которую она пела в тот вечер, и вряд ли последняя, но я запомнила только эту. Может потому, что о ней просил Анхен. Голос у Юльки был высокий, на мой вкус – слишком высокий, но песню это не портило ничуть: Только завывают метели, Заметают тропы снега, И сильней сгущаются тени, И все больше тяжесть в ногах. Скоро уж болезненным комом Кровь застынет в сердце моем… Хоть на миг мне вспомнить дай дом мой, Прежде чем забыть обо всем. Разбудил меня щелчок выключателя. И вспыхнувший яркий свет. Болезненно моргая попыталась сесть и осознать, где я. Ну да, комната, диван, стол. Стол, впрочем, уже убран, преобразован в несколько отдельных рабочих столов в идеальном состоянии. Комната пуста, все давно разошлись, бросив пьяную меня спать на многострадальном диване. А в дверях стоит Анхен, уже не только переодевшийся в цивильное, но и накинувший пальто со своим неизменным элегантным шарфиком. Благоухающий свежестью (душ в программу мероприятий явно входил), с ясным взором и открытой улыбкой. Светлейший куратор во плоти. Прекрасный, как вампир. Да, собственно, вампир и есть. – С Новым годом, Лариса! С наступившим тебя 7489-м годом! – Как наступившим?! – попыталась вскочить, но перед глазами тут же все поплыло. – Вот зачем ты меня напоил, чтоб тебе в Бездне сгнить, мне ж нельзя водку, мне плохо от нее! Мало мне было твоей гастрономии, теперь еще и голова, и… есть тут где-нибудь туалет? – Есть. В коридоре. Пойдем, провожу. Провожать ему меня пришлось весьма конкретно, потому как ноги не держали, а координация отказывала. А в туалете меня долго и страшно тошнило, вызывая все новые и новые спазмы. Я исторгала из себя все, что только можно, лишь бы только исторгнуть еще и отраву. Наконец, вся покрытая испариной, не в силах справиться со слабостью, просто уперлась лбом в ободок унитаза, мечтая забыться вечным сном. Не удалось. Потому как вампирам что «М», что «Ж» – все едино, им, наверно, только «В» подавай. Не погнушался светлейший за мной в кабинку ворваться, поднял на руки, куда-то понес. В коридоре было хорошо, свет почти погашен, разве что лампочка у сестры на посту светится. И ни души. Меня вернули в ту же комнату, на тот же диван. – Полежи. И всегда у тебя на алкоголь такая реакция? – Какая? – злобно зыркнула на этого деятеля медицинских наук. – От алкоголя все люди пьянеют, мог бы выучить за восемьсот-то лет. – «Все люди» давно домой ушли, праздник празднуют, а выпили они этого алкоголя значительно больше, чем ты. И с унитазом никто из них не делился. – А я маленькая еще! А ты меня спаиваешь. И растлеваешь! И не поверю я, что так вот просто! Ты это специально, ты все это специально, тебе просто нравится меня мучить! Всегда, с первой встречи! – Я залилась бессильными слезами. – Подожди, я принесу тебе лекарство, станет легче. Ну да, мы же в больницу играем, вы же у нас доктор, конечно, лекарство, сначала отравить, а потом, конечно, лекарство. А лекарство надо было почему-то непременно колоть, и непременно в вену. И укол был весьма болезненный. Но минут через десять мне полегчало. В смысле совсем. Голова стала ясной, боль и слабость прошли. С удивлением отделила себя от дивана, ощущая, что вертикально я себя чувствую теперь столь же прекрасно, как и горизонтально. – Что ты мне вколол? – О, это жуткая смесь, запрещенная к использованию по эту сторону Бездны. – А если запрещенная, то как она у тебя здесь оказалась? – Ну, я вечно что-нибудь нарушаю. Кстати, на людях она еще не тестировалась, вот на тебе и испытаем, – и как всегда открытый серьезный взгляд. То ли прикалывается, то ли правда. А лекарство, похоже, и впрямь вампирское, вон как быстро и чисто подействовало. Да и не колют у нас в вену при отравлении. Скорей желудочное что-то дадут. Но это уже лирика. – А Новый год правда уже наступил? – Час назад. Ну и где тебя потеряли? Дома? Или у друзей? – У друзей. Я к Петьке обещала прийти праздновать. Меня ждут давно. – Вон телефон, звони. Рассказывай про обстоятельства непреодолимой силы. Через час подъедешь. – На чем? Транспорт уже не ходит. – Ты настолько плохо обо мне думаешь? Раз уж ты по моей вине так задержалась, я готов отвезти тебя в любую точку на карте. – Да? – решила поймать его на слове. – А тогда можно это будет остров с белым песком посреди теплого-теплого моря? – Если ты будешь очень сильно настаивать, то можно даже туда. Только учти, это будет билет в один конец, и проживешь ты там весьма недолго. Так что подумай. Позвонила Петьке. Известие о том, что в больнице мне стало плохо, и я все еще тут, народ скорее напугало, чем порадовало. Мне посоветовали остаться до утра, потом даже собрались идти меня встречать. – Не надо, меня обещали подвезти. – Кто это? Знакомая бригада «скорой помощи»? – Да есть тут один, врач от Бога. Вот только какого бога до сих пор не понятно, видимо проклятого. Чуть ли не спиной почувствовала, как вампир при этих словах поморщился. А он что же думает, я ему безмерно благодарна за столь насыщенный Новый год? Ну подумать только, сколько нового и интересного… – Твое пальто, Лариса. Забрал в гардеробе, где оно одиноко страдало, украшенное проклятиями гильдии гардеробщиков галактики. – Зачем? Нам же все равно вниз, – не сразу сообразила я. – Да я на ваших машинах не езжу, – усмехнулся Анхен, – мне своя милее как-то. Мы поднялись на крышу. Его машина блестела в свете звезд, все такая же прекрасная, какой я ее помнила. Но восторгом ее вид во мне не отозвался. На душе лежала тяжесть, а где-то глубоко внутри бултыхалась грязь, не растворенная до конца ни алкоголем, ни лекарством. Ни невозмутимым видом этого элегантного вампира – такого знакомого, такого привычного. Словно и не он это все… там… – Давай присядем, Ларис. – Он опустился на какую-то занесенную снегом приступочку и поманил меня к себе. Я послушно села рядом. Город вокруг нас неистово праздновал. Над всеми дворами взвивались салюты, летели крики «ура», то там, то тут виднелись спешащие куда-то компании. Городской парк с этой крыши был не виден, но подозреваю, что там было в этот час особенно многолюдно и весело. А мы молчали. – Ты готова меня послушать, Ларис? – все же начал он разговор. Неуверенно, словно так и не решив, а стоит ли вообще начинать. – Мне ведь не понравится, верно? – почему-то ничего хорошего я от него сейчас не ожидала. – Тебе никогда не нравится, – пожал плечами Анхен, – ни что я говорю, ни что я делаю. Но с вопросами ты все равно идешь ко мне. – Я пришла к тебе с вопросом один-единственный раз. По поводу того, за что ответствен ты и только ты. И отплатил ты мне за этот поход со щедростью просто царской! Век не забуду! И еще удивляешься, что я не жду от тебя больше ничего хорошего? После всего того хорошего, чем ты меня за один сегодняшний вечер осчастливил? – Я, кажется, опять расплакалась. – Перестань уже рыдать, будь так любезна. В чем суть проблемы: тебе не предложили поучаствовать? Так подходила бы сама, мне было все равно, взял бы и тебя. – Сволочь! – Думаешь? Знаешь, Ларис, я давно живу среди людей. Последние лет сто я на вашей стороне Бездны бываю значительно больше, чем на нашей. Но вашу убогую, ущербную мораль, хоть убей, понять не могу. – Наша мораль ущербна? И это мне говорит сейчас существо, у которого она вообще напрочь отсутствует? – Ваша, Лариса, ваша. Это вы простейшие и естественнейшие эмоции и действия обернули в саван запретного деяния, которое совершать надо непременно в строжайшей тайне, непременно вдвоем и чуть ли не самих себя стесняясь. Что порочного и запретного вы нашли в естественном желании обнять, приласкать, подарить и получить наслаждение? С какого перепугу вы пришли к выводу, что пожелать приласкать можно только кого-то одного, да причем за всю жизнь? Кто и зачем вложил в твою глупую детскую голову, что видеть, как разумные существа дарят друг другу самые яркие и положительные эмоции, – отвратительно? Наблюдать за скандалом, за дракой – это нормально, а за тем, как кто-то получает сильнейшее наслаждение – это, по-вашему, аморально! – Ты все опять выворачиваешь наизнанку! – Я говорю, что думаю. И действую, как считаю правильным. А теперь о моей отсутствующей морали. Я что, по-твоему, делаю в этой больнице? В распутстве и разврате погрязаю? Так секс с вампирами, смею тебя заверить, и насыщенней, и интересней. И безопасней: там уж точно никого не убьешь, слегка увлекшись укусом. А мальчик я – вот разве что тебе не глянулся, а для соплеменников своих весьма привлекательный, проблем с досугом не возникает. А я безвылазно сижу здесь. В вашей больнице. И спасаю жизни вашим людям. В условиях наступившего кризиса – без сна и отдыха. Понимая, что всех нам все равно не спасти, но кого сможем – по максимуму. Потому, что я могу их спасти, потому, что у меня есть опыт, потому, что я выносливее любого человеческого врача. И пользы от меня – вот в этих, кризисных условиях – тоже, соответственно, больше. Это меня отсутствующая мораль на такие поступки подвигает? Или еще какие отсутствующие у меня качества? Далее. Чем питаются вампиры? Ну? – К-кровью, – не сразу поняла, чего он от меня хочет. – Чьей кровью, совесть ты моя глазастая? – В смысле? В основном – животных своих… – Ай, какая умная, начитанная девочка. Садись, пять. И питаться нам требуется каждый день. Всего раз в сутки – но каждые сутки. Чтобы держать свою жажду в узде. Чтобы находиться рядом с людьми и не мечтать вцепиться вам в горло. И не вцепляться в голодном безумии. Знаешь, почему только Высшим вампирам разрешено пересекать Бездну? Потому что только мы в состоянии контролировать свою жажду даже в отсутствии регулярного питания. До рези в животе, до красных кругов перед глазами – мы способны себя контролировать, это наша честь, это наша гордость, это наше право называться Высшими. И эта человеческая страна – наша страна, страна, созданная теми, кто не позволил себе опуститься. Да, волею богов мы вампиры, но мы – не чудовища. До тех пор, пока мы сами себя уважаем. А мы – себя уважаем. И мы спасаем вас, помогаем вам, порой отказывая себе во многом. Где, Бездна тебя забери, ты видела животных по эту сторону Бездны?! Где они тут пасутся, в подвалах больницы?! Чем я, по-твоему, должен тут питаться, если у меня времени нет выйти воздухом подышать, не то что до дома доехать?! И даже при регулярном питании вампиру за один раз нужно очень много крови. Гораздо больше, чем можно взять у одного животного или человека, не отправив его при этом на тот свет. А вампиру, которого мучает жажда, и того больше. И самое сложное – это не удержать себя от укуса. Держаться можно. Долго. Самое сложное – это остановиться, когда ты начал пить. До того, как пить в этом теле станет уже нечего. И чем более голодный вампир – тем сложнее ему остановиться. После какого-то предела – уже невозможно. Даже Высшему. Поэтому, пока ты там так трогательно сокрушалась об аморалке, я больше переживал, чтобы все живы остались. И даже не поняли, чем они, собственно, рискуют. И для них для всех это осталось лишь милой сексуальной забавой. И в этом моя гордость. Моя честь. И моя мораль. Я подавленно молчала. Я никогда не думала о вампирах так. Ну, пьют кровь. Ну, осознали людей разумными, позволили жить. Так сам говорил – у разумных и свободных кровь вкуснее, прямой резон. А тут – гордость и честь. Мы для них – возможность уважать самих себя и не чувствовать себя чудовищами? Но никто и никогда и помыслить не мог, чтоб Мудрых, Прекрасных, Пресветлых вампиров величать чудовищами. Это было какое-то невиданное кощунство даже для меня. Вампиры всегда были для людей – несущие свет. Свет знаний, свет истины. А сами они себя, выходит… ощущают? Есть в них, значит, осознание некой неправильности – мы не пища… Или он сейчас, от усталости да голода, не до конца утоленного, чего-то лишнего мне наговорил? – Анхен, а как ты стал врачом? – Давно… у нас только жизнь наладилась, с соседями разобрались, стадами, людьми… Бездна принесла нам подарок. Эпидемия черного мора. Люди умирали сотнями. Прости, я уж всех буду называть людьми, относительно той истории нет разницы, был там разум или нет. Смерть забирала тело. Почерневшие, разбухшие тела, сгнившие изнутри, стаскивали в огромные горы и поджигали. Лечить не могли. Лишь отделяли тех, кто уже заболел, от тех, кто, возможно, еще не заразился. Бесконечный смрад. От костров, от гниющих заживо тел. Потом жгли уже живых. Чтоб меньше мучились и не заражали здоровых. Голод. Страшный, мучительный. Еще более страшный оттого, что ты понимаешь, что твой народ опять стоит на краю гибели, а ты уже очень большой мальчик, и на тебя надеются… многие. А ты бессилен. Стали бороться. Создали лабораторию, пробовали, искали, создавали. Ошибались, отчаивались. Но в итоге победили. Нашли причину, создали лекарство. Победили эпидемию, восстановили популяцию. А я и мои коллеги так и продолжали заниматься вопросами человеческих болезней. В основном тех, что имеют массовый характер. Так что я прежде всего эпидемиолог. Ну а хирургия – это уже потом. Когда моя жизнь в очередной раз изменилась и я переехал жить в Светлогорск. Здесь это оказалось и нужнее, и интереснее. И важнее. Так что на хирурга я во многом учился у людей. Ну а потом уже и сам стал учить. Как-то так. – Подожди, ты… ты живешь в Светлогорске? А как же – животные, стада… ты же сам говорил?… – Мне привозят. У меня здесь дом, специально оборудованный так, чтобы никого не тревожить, соседи и не догадываются. Существует специальная служба сервиса, она решает все вопросы, связанные с питанием. Но, опять же, в больницу я их вызвать не могу, есть определенные границы приличий, хоть ты в них мне и отказываешь. – А почему ты живешь здесь? – Видимо, чтобы не тратить по два часа утром и вечером, мотаясь через Бездну. У меня здесь работа, если ты еще не догадалась. – Нет, я имела в виду… – Я понял, что ты имела в виду. Но вампиры крайне редко обсуждают с людьми то, что находится по ту сторону Бездны. – Даже если это именно то, что привело их на эту сторону? – Особенно если это именно то. – И много вампиров живет в нашем городе постоянно? – Крайне мало. Двое. Остальные наведываются по делам. Бывает, задерживаются на неделю, на две. Но многие и в этом случае предпочитают на ночь возвращаться в Илианэсэ. – Куда? – В Город. Люди почему-то думают, что он у нас один и у него нет названия. Нас не так уж мало, чтобы нам хватило для жизни всего одного города. – Но он хотя бы столица? – Столица. И старейший город нашей страны. По мне – так и самый красивый, хотя есть и другие мнения. – И тебя оттуда изгнали, – пришло мне вдруг в голову. Уж и не знаю отчего. Видно, песня та вспомнилась. Тоскует о доме – а живет здесь. Тот город красивейший – а живет здесь. Вампиры здесь постоянно не живут – а он живет. И сам сказал, что вечно все нарушает. Вот, видно, донарушался. И кровь он сегодня пил – вряд ли они все до единой контракты подписывали… – Что? – Анхен расхохотался так искренне, что невольно почувствовала себя дурочкой. – И как тебе в голову такое пришло? Я живу здесь, потому что у меня здесь есть дела. И далеко не все эти дела я готов обсуждать со студентами. А в Илианэсэ я езжу отдыхать. Когда дела мне это позволяют. Или когда дела моей родной страны оказываются важнее дел в Стране Людей. Кстати, вот как раз сегодня ночью я вас покидаю. Не то чтобы надолго, но какое-то время меня не будет. – А как же… завтра же… праздник. Торжественное собрание в университете, нам объявили, что куратор непременно будет выступать. – Да выступит завтра перед вами куратор, куда ж он денется. Вот Генеральный куратор и выступит, надо ж и ему как-то развлекаться. А я завтра собираюсь спать. В Илианэсэ завтра будет тихо, город практически вымрет. Потому как только ленивый к вам не потащится. Первого января, кстати, самая высокая плотность вампиров на душу населения. Все кураторы по всем направлениям обязаны присутствовать в своих подопечных организациях, являя воочию дружескую заботу и участие. Кстати, единственный день, когда в нашем университете можно лицезреть кураторов всех факультетов одновременно. – Как же всех, а ты? – А я возьму и не приду. Спать хочу, Лариска, хочу спать. Даже вампирам иногда это требуется. Так что вы свой День Голодного Вампира как-нибудь без меня отпразднуйте. – День кого? – Я не удержалась и хихикнула. Никогда не слышала такого названия новогоднего праздника. – Шутка такая. Вампирская, – усмехнувшись, объяснил мне Анхен. – Потому как «в день, когда люди стали свободными, вампиры остались голодными». Боялись многие, что перемудрили мы с вашей Свободной Страной и в результате на наши земли вернется голод… У нас… был… очень страшный период в истории… многие его помнят. Не все были за вашу независимость, байка про Дракоса не на пустом месте возникла. Принцев, правда, среди оппонентов замечено не было. Да и принцесса, помнится, не возражала… Но все обошлось: вы живете, мы живем, еще и процветаем. А шутка осталась. – Принцесса? У вас все-таки есть настоящая принцесса? И принцы? – Ребенок ты у меня, Лариска. Все-то тебе принцы, принцессы, драконы… Это ж очень давно было. Нет уже… той принцессы. – Он вздохнул, вспоминая что-то свое и явно не собираясь делиться. Но я уже ухватилась, словно за ниточку. Кто ж откажется узнать про принцессу? – Анхен, ну что такое для вампира давно, ты вон тоже давно живешь… Анхен, а она красивая была? Ну, принцесса. – Легенды об этом умалчивают. – Он равнодушно пожал плечами. – А при чем тут легенды? – не сдавалась я. – Ты же сам сказал: «помнится», значит, вы с ней одновременно жили. Вот трудно тебе сказать? – Да, она была красивой, – снизошел он до ответа. – Но среди дев моего народа я встречал и краше. Удовлетворена? – Почти. – Любопытство во мне только разгорелось. – Анхен, а ты был в нее влюблен? Ну, в принцессу? Я не ожидала на самом деле, что он ответит. Он на личные вопросы еще никогда не отвечал, а сегодня так и вовсе прямым текстом сказал, что не станет. – Нет, Лариса, я не был в нее влюблен, – очень спокойно сообщил мне вампир и, положив мне руку на плечо, добавил: – Просто горько… Знаешь, она была очень красивая, а потом… словно лампочку вывернули. И осталась только тьма. А какая во тьме красота?… Вот только маленькие девочки любят слушать исключительно красивые сказки. Про красивых принцесс. И чтоб непременно с красивым концом. Он чуть усмехнулся, легонько прижимая меня плечом к своему плечу. В его жесте не было никакого подтекста, вернее, было ощущение, что он подпускает меня сейчас чуть ближе – не к телу, к душе. – А ты мне расскажешь красивую сказку? – поддаваясь своим ощущениям, попросила я. Все-таки он меня уболтал. Заставил забыть обо всем плохом, что еще десять минут назад казалось важным. Над головами у нас горели звезды, такие яркие сейчас; где-то вокруг, бурля и переливаясь, тек праздник по домам и улицам. А я и Анхен – на этой крыше, как на вершине мира, и словно время замерло, и он обнимает меня – чуть-чуть, ни больше, ни меньше, ничего лишнего, пошлого… Да я сама была внутри сказки. – Красивую? – переспросил вампир. – Красивой сказки у меня сейчас не получится, к сожалению. Придется рассказывать некрасивую. Но это чуть позже. А пока у меня есть для тебя красивый подарок. Он отпустил меня, сунул руку во внутренний карман пальто и, достав оттуда нечто, вложил это мне в раскрытые ладони. – С Новым годом, Лариса! Уже неделю ношу с собой, все надеялся, удастся найти время тебя поздравить. А ты нашлась сама. Значит, судьба. – Что это? – у меня в руках лежал цилиндр белого металла, сантиметров десять в длину и четыре-пять в диаметре. Вся внешняя поверхность его была прихотливо инкрустирована металлическими проволочками различных оттенков желтого, сквозь которые шла причудливой вязью тонкая черная нить. – Помнишь, в парке ты спрашивала, носят ли вампиры серебряные заколки? Не так давно ездил домой – нашел ее там, для тебя. – Он чуть вставил внутрь цилиндра пальцы, развел их – и цилиндр с легким щелчком распался на две половинки, обнажив внутри несколько рядов зубчиков, чтоб плотнее цепляться за волосы. – Так это она? Та самая? Погоди, ты же говорил, что она из платины, и инкрустация на ней тоже очень дорогая… Я не могу это принять, это же… ты сам говорил, их делали для Высших вампиров… – А еще я не раз говорил, что очень не люблю, когда со мной начинают спорить. С колыбели не приучен. Какой уж есть, прости. – Он взял из моих рук заколку, встал, обошел меня сзади. И, сведя две моих косы в одну, сколол их на уровне шеи своим подарком. – И если я делаю тебе этот подарок, значит, я абсолютно точно уверен, что могу себе позволить подарить, а ты принять этот маленький сувенир. Совсем не обязательно кому-то рассказывать, кто тебе его дал и из чего он сделан. Это будет наш с тобой маленький секрет. Мне очень хочется, чтобы ты носила ее, Лариса, правда. В память о нашей прогулке в парке, о полете в Бездну, об этой ночи. Обо всем хорошем, что я все-таки смог тебе подарить, несмотря на твою нелюбовь ко мне и моему народу. Ты примешь его? Он стоял у меня за спиной, ничем меня не касаясь, и я не могла обвинить его в том, что он заставляет меня принять его дар, гипнотизируя взглядом или подавляя мою волю путем прикосновений. Он действительно просто дарил. И похоже, искренне. – Да, Анхен, я приму, спасибо! Я правда очень благодарна и польщена, что ты помнишь, о чем мы говорили, и… спасибо. И это неправда, что я тебя или вообще вампиров не люблю, я… просто… есть какие-то вещи, которые я ни принять, ни оценить не в силах, но есть и то, что мне в тебе, например, очень нравится, а уж значение вампиров для нашей жизни и культуры я и вовсе… – Еще немного, и ты признаешься мне в любви, – прервал мои сбивчивые излияния Анхен. – А еще и дня не прошло, как кричала, что ненавидишь. Ты поаккуратнее с эмоциями, ладно? Для меня будет достаточно, если ты станешь скалывать свои косы моим подарком и, прежде чем сказать или подумать о вампирах какую-нибудь гадость, вспомнишь обо мне… что-нибудь хорошее. Я сейчас очень о многом тебя прошу? – Нет, я… мне будет приятно носить ее, правда. – Спасибо. Только не бросай ее где ни попадя. Хоть в сумке носи, если уж на голове надоест. – Ладно. А у меня нет для тебя подарка. – Ну вот чтоб у тебя хоть когда для меня хорошее было! – смеясь, воскликнул он. – Попробую пережить. Ты не замерзла? Отвезти тебя к друзьям или еще посидим? – Посидим, – ответила, не задумываясь. Новый год я уже пропустила, да и сколько их уже было и еще будет, а вампир, согласный беседовать со мной в новогоднюю ночь на крыше мира, – только один, и эта ночь у меня с ним – одна-единственная, второй не будет. Он вновь сел рядом со мной и снова легонько обнял: – Ты только скажи, когда станет холодно, хорошо? А то мне-то просто приятно сидеть здесь в тишине, под звездами. А ты можешь и замерзнуть. Сегодня холодно? – Нет, совсем не холодно. Смотри, снег почти липкий. А ты изменения температуры совсем никак не ощущаешь? – Совсем никак. Только через людей. Могу почувствовать, если человеку очень холодно или очень жарко. Но это когда уже отклонения на грани критических, а так… Что снег, что дождь… Но больше я люблю все же лето: зелень листвы, пение птиц. Осталось от далеких, позабытых времен. А что любишь ты? – Зиму, наверное. Здесь столько всего: лыжи, коньки, снежные горы, снежные крепости. Новый год, опять же, самый сказочный праздник. – А я Новый год не люблю. Слишком уж он надуманный, официальный. И елка ваша эта. С чего кто решил, что это вечнозеленое дерево, символ «вечно юного стремления к самосовершенствованию»? По мне, так это мертворожденное дерево, оно скорей способно символизировать старость и смерть. – Правда? А какой же праздник ты любишь? – Из человеческих? Майский день, конечно. Это и искренне, и красиво, и душевно. Да и береза – дерево замечательное, трепетное, действительно отражает всю красоту юности, с ее мечтами и надеждами. – Но, Анхен… Майский день – это же… для молодежи праздник, на него даже люди старше тридцати уже почти не ходят. Не думала, что его вампиры посещают. – Вампиры и не посещают. Это было бы невежливо, веселье было б уже не то. Но иногда, когда никто не видит… чего не бывает. – Он улыбнулся, и так тепло мне стало от его улыбки. Вот только… – Анхен, я все же не понимаю. Вот ты сидишь тут со мной, рассуждаешь о деревьях и праздниках. А вокруг Новый год. Неужели тебя никто не ждет, не звали на праздничное веселье? – Так вампиры не празднуют, это ваш праздник, а из людей… Будь все хорошо, я бы Ингу мою в ресторан отвел, с ней бы и отметили. Мы в том году в «Новый век» ходили, там неплохая программа была новогодняя, Инге понравилось. А в этом году и я из больницы вот только что ушел, да и то – волевым решением, их бы воля, так они меня еще год из операционной не выпускали. И Инга моя уехала, мама у нее заболела серьезно, а там городок маленький, лекарств не достать, да и просто помощь нужна. – Инга – секретарша твоя? – Моя. Я с чужими секретаршами не гуляю. – А со своей, значит, гуляешь? – А то! – Он задорно подмигнул мне, усмехаясь. И уже совсем серьезно добавил: – Она ж мне самый близкий человек, Ларис. Ты сама подумай: вот ты, к вампирской ауре практически не чувствительная, и то, проведя со мной рядом пару часов, потом не один день в себя приходишь. А она обычная девочка, у нее вообще иммунитета нет. И она со мной рядом каждый день. Ты хоть отдаленно можешь себе представить, что она чувствует? Как она меня ощущает? Секретарша вампира – страшная профессия, Лариска, очень вредная для здоровья. И вовсе не потому, что у нее кто-то всю кровь до последней капли выпьет. Вот уж что ни одной из них не грозит. Психика страдает. И сильно. Так что не обижай мою девочку всякими гнусными домыслами. То плохое, что ты можешь вообразить обо мне, я тебе прощу. Но вот за нее – могу обидеться всерьез. – Но, Анхен, я же никогда, я и видела-то ее только один раз, да и то мельком. – Это я так, на будущее. Коль уж речь зашла, чтоб больше к этой теме не возвращаться. – А… можно… я одну вещь спрошу? – очень нерешительно начала я. – Ну, чтоб больше к этой теме не возвращаться? Мне вот просто сейчас в голову пришло… – Давай уж свой вопрос. Уж лучше я отвечу, чем ты сама себе чего-нибудь навыдумываешь. – Да нет, я просто… вот ты же вампир. Куратор. И ни одна девушка на свете не в силах сказать тебе «нет». Ну, ты сам в это веришь. И в секретарши ты мог бы выбрать себе… Ну, обычно начальники выбирают себе кого покрасивее, поэффектней. А у тебя же любая будет работать с радостью… – Я мялась, не зная, как сформулировать. Решит еще, что я «обижаю его девочку». – Ларис, в чем вопрос-то, говори уж прямо. – Хорошо. Только, чур, я никого не обижала! Вопрос: почему у тебя секретарша такая… некрасивая? Не в смысле уродка, просто – обычная такая, среднестатистическая… Ну, когда идешь к куратору, ожидаешь, что у него и секретарша – нечто настолько выдающееся, сражающее наповал своей красотой, что и слов не подобрать, – выговорила и взглянула на него с опаской, а вдруг все же обиделся. А он смеялся! Просто ухохатывался, словно я такую глупость сказала несусветную, что вот прям хоть стой, хоть падай. – Инга моя некрасивая? Среднестатистическая? – Светоч, вот уж не думала, что этот вампир может так откровенно ржать, словно в цирк его сводили. – Ну спасибо, повеселила. Тебе надо почаще позволять задавать вопросы, ты как спросишь чего… А Инга моя красавица. И краше ее я еще не встречал. Я и в самом деле мог выбрать себе самую лучшую. Я и выбрал – самую лучшую. И все кураторы по эту сторону Бездны мне завидуют. Вот это он что – совсем-совсем всерьез? Да что он нашел-то в ней, я и лица ее уже даже не помню, только волосы эти ее обрезанные, а без волос – какая уж там красота? – Я объясню, – снизошел вампир, глядя на недоуменное выражение моего лица. – Это просто разница восприятия. Люди видят окружающих плоско, словно картинку в журнале. Вот что на картинке уместилось – то для них и красота или ее отсутствие. А вампиры видят прежде всего свет, ауру, кровь. Остро ощущая при этом и эмоции, и запах. И уже на это на все накладывается внешняя картинка. Мы каждое живое существо воспринимаем неким сложносоставным цветком, переливами света, цвета, запаха, эмоций и внешних контуров. И та же Инга для меня, да и для любого вампира – это потрясающей красоты цветок, столь яркий, насыщенный и светлый, что и не знаю, с чем сравнить, чтоб было понятней. А вот чтоб увидеть ее такой, как видишь ты или любой другой человечек, это мне надо определенные усилия прикладывать, да только мне оно особо зачем? Даже живя в вашей стране, я в человека не превращаюсь. – А я для тебя – какой цветок? – не смогла удержаться от вопроса. Не все же мне дифирамбы его секретарше выслушивать. Достаточно уже и осознания того, что он вспоминает обо мне, только когда «Инга его» куда-нибудь девается. – Ты? – Он чуть задумался. – Ты цветок экзотический, яркий, генетически модифицированный, я бы даже сказал. И оттого свет в тебе очень неровный. То вспыхнешь красотой, а то обращаешься в ее противоположность. Ты – дитя Бездны, в тебе, как в ней, столько всего понамешано. – И что же это в Бездне понамешано? – почти обиделась я. – Ты сам говорил, она – изнанка мира, там только смерть и тьма. – Ну, значит, плохо говорил, или ты плохо слушала. Ладно, я все равно обещал тебе сказку. Новогоднюю. Что ж, какой Новый год, такие нынче и сказки. Слушай. Велика земля наша, и много в ней чудес. Но самое великое ее чудо равно дано лицезреть и людям, и вампирам, – голосом умудренного сказочника начал рассказывать Анхен. – И имя этому чуду – Бездна. Ошибаются те, кто считает ее просто дырой в земле, провалом на месте древней катастрофы. Бездна – это место, где себя нам являют боги. – Ты прости меня, конечно, Анхен, это очень красивая сказка, но вот только меня в школе учили, что богов не бывает. И как-то так хорошо научили, что не знаю, что мне теперь с этим и делать, – не могла не встрять я. Басни про богов и героев я не любила никогда, был у этого сорта литературы какой-то весьма специфический привкус. Легкий запашок полуистлевшего мозга, ибо совершенство разума несовместимо с обожествлением сил природы. – Ну, видимо, придется потерпеть, – невозмутимо отозвался вампир. – Сказка серьезная. В школе настолько серьезным вещам редко учат. Ну а Бездна… Знаешь, Бездна всегда была границей между мирами, не только между вашим и нашим. Это еще и граница между миром Света и миром Тьмы. Мифическое место нескончаемой битвы Предвечного Светоча с Хозяином Последней Ночи. Каждый день солнце льет свои лучи в Бездну, пытаясь загнать тьму в ее глубины, но каждую ночь тьма вновь расползается по миру. И потому мы, живущие на краю Бездны, есть создания света, несущие в душах тьму. И, подобно Предвечному Светочу, мы пытаемся справиться с тьмой, и, как и он, мы справиться с ней не в силах. – Давным-давно, когда далекие предки вампиров еще не считали для себя зазорным поклоняться божествам Солнечного Света и постигать тайны мироздания не только в научных лабораториях, – продолжал светлейший Анхенаридит свой экскурс по мифам Древней Бездны, – появилось в нашем языке понятие «Перекресток миров». Таинственное место, трудноопределимое во времени и пространстве. Место, где миллиарды миров тихонько соприкасаются между собой тонкими-тонкими гранями. Место, где будущее встречается с прошлым. Место, где боги слышат нас, а мы – богов. В отличие от наших предков, нам нет нужды искать это место. Ибо с тех пор как с карты мира исчезла одна из великих рек, Перекресток миров прочно вошел в наш мир и в наши жизни. Это Бездна, Лариса. Наша Бездонная Бездна воистину не имеет дна. Как-то даже не сразу сообразила, что на все это сказать. Сказка была какая-то… странная. Ни сюжета, ни чудесных приключений. Принцессы с драконами тоже катастрофически отсутствовали. – А это присказка, Ларис, – понял он мой весьма слабый восторг. – А вот дальше начинается все самое интересное. Появляются главные герои. Вампир и дева. Больше тебе скажу. Конкретно ты и конкретно я. И появляются они – именно в Бездне. Погулять прилетели. Так, забавы ради. Но вампир соединился с девой на границе света и тьмы и тем потревожил мироздание. Перекресток миров открылся, и боги дали ответы на вопросы, которых никто из нас не задавал. А вот с ответами придется как-то жить. Так, все, я шизею с этими вампирскими сказками. – Анхен, скажи, а вампиры сводят людей с ума после того, как сходят сами, или это как-то одновременно происходит? – А вот это как повезет. Не нравятся сказки? – Заумные – нет. – Хорошо, дитя эпохи просвещенного разума, скажу тебе проще. То, что было с нами в Бездне, из забавной прогулки превратилось в пророчество, и мне оно не нравится. – Простите, светлейший Анхенаридит, вы врач, вы куратор, вы образованнейший вампир! И у меня просто уши начинают вянуть, когда вы так всерьез начинаете рассуждать о каких-то богах и пророчествах. Вы мне сейчас еще скажете, что наступил год конца света, потому как если все цифры его сложить, то выходит единица, а значит все едино умирать. – Цифры года пересчитывать бессмысленно, его с потолка взяли. – ? – Ну, надо ж было от чего-то события отсчитывать, вот и считаем от Сотворения мира. А при том процессе, сама понимаешь, никто свечку не держал. Бухнули точку отсчета куда-то во тьму веков – вот и славненько. А вот то, о чем я тебе пытаюсь рассказать, – вещь серьезная. И она не изменится оттого только, что ты в богов не веришь или пророчества читать не обучена. – А ты обучен? – У меня всестороннее образование. И родился я задолго до того дня, как вампиры своих богов прокляли. Я их, честно тебе скажу, тоже проклял, ну так они на то и боги, что им наши проклятья – что журчание ручейка. Ты потеряла там шапку, помнишь? – Трудно было бы забыть. – Она слетела по моей вине и упала на рандэлэ. – Куда? – На счетчик. Измеритель. Как ты там его назвала? На фонарик. Красный. Помнишь, что это? – Учитывая, что вокруг творится? Странный вопрос. – Это была твоя жизнь, Лара, – произнес он очень тихо и очень убежденно. – По моей вине ты окажешься на грани. Между жизнью и смертью. И я не знаю, куда качнется тот фонарик. Я не поднял. С тобой на руках я опускаться туда не мог. А потом… я просто побоялся, Ларис. Побоялся, что вот спущусь – а шапки там уже нет, она упала. Лучше не знать. Вот я и не знаю. До сих пор, и до тех пор, пока… Он сидел рядом со мной, усталый, сгорбленный. И во все это верил. Я чувствовала это, ощущала, вот как чувствовала, что снег холодный, а дыхание мое теплое. Он был так искренне всем этим расстроен, что мне даже стало его жаль, хотя он – Великий вампир, а я – просто дева. Плохо, оказывается, когда живешь слишком долго. Прогресс идет, а ты за ним не успеваешь. И машина у тебя летает среди звезд, а ты все там Боженьку на облачке высматриваешь. – И все равно глупо, – решительно сказала ему я. – Даже если все это сущая правда, во что я, прости, не верю. Но допустим. Ты старше, тебе виднее. Пусть. Но это моя жизнь упала в Бездну. Что тебе до нее? Ты вампир, я человек. Ты же сам мне сказал, что в год таких, как я, пару штук лично на тот свет отправляешь. Как не фиг делать, не особо печалясь. Сам же мне пел: слияние, трам-пам-пам. Ну вот и меня отправишь. В чем твоя печаль? В чем экстраординарность предстоящего события? – Да сущий пустяк, дорогая. Я, видишь ли, поклялся. Там, в Бездне. Забавы ради присвоил себе имя древнего бога и от его лица поклялся. Смешно мне было, Ларка, весело. Вот я и пошутил. А боги, тем более забытые и проклятые, таких шуток не прощают. Я поклялся тебя защищать, а по всему выходит, что погублю. А я устал, Лара. Я так устал губить всех, к кому почувствую хоть малейшую симпатию. Так устал быть вампиром. Теперь уже я его обняла. И прижалась щекой к его плечу: – Ты просто устал, Анхен. Тебе надо выспаться, и в голову перестанет лезть всякая муть. А когда вернешься назад, посмотри внимательнее: да пол-университета спит и видит себя вампирами. И я уж не говорю про этих твоих подружек из больницы, на любое унижение готовых пойти, лишь бы их настоящий вампир кусанул. – А я бы хотел их просто любить… А вынужден убивать. – Так, стоп, в смысле? А кто мне тут рассказывал про вампирскую честь, про то, что все должны быть живы? – Должны, да не у всех выходит. Вот есть там, к примеру, одна хорошая девочка, Алла. – Блондинка? Крашеная? – Блондинка. Крашеная. Это ее не портит. Наоборот. Нравятся мне блондинки. А у вас такой цвет натуральным не бывает. У вампиров бывает, а у вас нет. Белый-белый, как снег. – Ты ж лето любишь. – И лето тоже. Вот и Аллу – любил. Недолго, правда, кровь у нее не слишком ароматна, чуть приторна, на мой вкус. Разлюбил. Бывает. И у вампиров, и у людей. Обычное дело. Вот только девочка теперь горит. Мозг выгорает безвозвратно. От слишком близкого контакта со мной, слишком тесного, слишком эмоционального. Такое случается при близком общении людей и вампиров. Не со всеми, но бывает. Поэтому долго вампиру с человеком общаться нельзя. Я даже секретаршу себе постоянную завести не могу, каждые несколько лет менять приходится, лишь бы не видеть, как дорогой тебе человек выгорает, тает, оставаясь лишь оболочкой… Есть такое правило: за собой убери. Люди не должны бояться вампиров, не для того мы это государство создавали. И если человек сгорает по моей вине, я обязан лично отправить его на ту сторону Бездны. Хоть слиянием, хоть в стада, хоть на продажу. Вот и Алла не справляется. Еще недели две я посмотрю, как идут у нее дела, и если улучшений не увижу – она отправится писать заявление, что жаждет отдать мне свою жизнь. Она и жаждет. Вот хоть прям теперь. Да только кровь ее мне не вкусна, а значит в слияние я ее не возьму. Горло перережу, подарю друзьям, не знаю, не решил. Нет, моему состраданию к бедным вампирам точно есть пределы. Я отстранилась от него столь явно, что он даже усмехнулся: – Не дрожи, тебе не светит. У тебя иммунитет хороший. Не сгоришь. – Я и не боюсь, – взглянула на него с презрением. – Ты хоть понимаешь, насколько омерзительную вещь ты мне сейчас сказал? – Не знала, что вампиры убивают? Это вроде было первым, в чем ты нас обвинила. – Тебе на нее плевать, Великий. Ты сидишь тут, сокрушаешься, что устал людей убивать. А на самом деле – тебя просто процесс утомил. Если б кто другой их за тебя приканчивал – вот было б счастье. Эта Алла из-за твоей минутной прихоти жизни лишается, из-за недоразумения, что волосы в белый цвет покрасила, а ты ее – даже поцеловать на прощание брезгуешь?! Друзьям отдашь на забаву?! Да ты же мразь, Великий! Я вскочила. Меня опять трясло, из глаз текли слезы, да что ж с того. – Не смей! – Он даже голоса не повысил, а чувство было, что к земле придавил, настолько там ощутимо угроза звучала. – А иначе что? Убьешь? Ну так убей, тебе можно, ты же вампир! Да и пророчество у тебя опять же удобное. Убей. Знаешь, я все думала, – спешно продолжила я, торопясь договорить, прежде чем он заставит меня замолчать. – Все думала о той девочке, о которой ты рассказал. Что перерезала из-за тебя вены. Все думала, как же так, она же любила тебя, как ты мог допустить? Если она не могла больше жить, то почему она не умерла, зацелованная тобой, выпитая до последней капли крови? Если так тебе ее жаль, как ты мог допустить, чтоб она умерла просто так, а не задыхаясь в твоих объятиях от блаженства? Он открыл уже рот, пытаясь что-то сказать мне, но я не позволила ему встрять: – А теперь я знаю: ей было противно! Она, может, и любила тебя, но ей было противно! Ты был ей омерзителен, и она сбежала, предпочла вылить свою кровь в помойное ведро, лишь бы не в тебя! Потому что даже самое склизкое помойное ведро по сравнению с тобой – золотая чаша! И не от любви она с собой покончила, не тешься! От ненависти! Она так сильно ненавидела себя за то, что полюбила такую дрянь, что жить с этим не могла! Кровь в жилах сворачивалась! Вот и вылила, лишь бы не тебе, ублюдку, достаться! Буквально выплюнув последнее слово ему в лицо, я поняла, что попала. Даже умудрись я ударить его, след от моей ладони не оставил бы на его бессмертном лике такого явственного отпечатка. – Что, угадала? – злорадно бросила ему напоследок. – Не провожай. Спасибо за чудный вечер! Буквально грудью налетела на дверь и бросилась вниз по лестнице. А он так и остался сидеть там, под звездами, среди огней чужого и не нужного ему праздника. Уже выходя из дверей больницы вспомнила, что так и не спросила у него о том, ради чего, собственно, приходила. Почему он поставил мне запрет на донорство? Что не так с моей кровью? Возвращаться, понятно, не стала. * * * Домой добралась уже под утро. Хотя целенаправленно шла именно туда. Шла, рыдала, злилась, останавливалась, пытаясь отдышаться и успокоиться. Все казалось, сейчас догонит. Догонит и… не знаю, страшно не было. Злость была и безрассудство безумное: ну, пусть убьет, а мне, быть может, еще удастся его ударить. Хотя бы словом! Как я ненавидела его в ту ночь! За то, что слушала, за то, что поверила и даже пожалела. За то, что он умел так говорить, что казался нормальным. Мудрым, добрым. Любящим. Не влюбленным, нет, любящим нас, людей, как нас в школе про вампиров учили: «И возлюбили вампиры людей, как дражайших чад своих…» Вокруг праздновали. Веселые, шумные компании постоянно попадались мне навстречу, и одинокая дева в слезах вызывала и недоумение, и дискомфорт, и желание утешить. Понятно, что ни первые, ни вторые встреченные мной молодые люди сквозь мое отчаянье не пробились, но где-то, как-то… И вот уже меня угощают сидром, и я смотрю, как запускают фейерверки, и меня даже кто-то обнимает. А может, и целует. Помню, что почему-то я оказалась в парке, и шумною толпой мы катались с огромных ледяных гор, и опять были фейерверки, и сидр, и поцелуи. Губы на своих губах помню, лица ни одного. Меня целовали или я целовала? Вот только смеялись все, и я со всеми – ведь праздник же! И все кружилось, кружилось… А потом помню полупустой стылый автобус, возможно, уже не первый на своем маршруте. Остановка, дом, подъезд. И Тема на скамеечке. Ждет. Сказать, наверно, что-то хочет. Да не пошел бы он! – Да, гуляла! – заявила прежде, чем он успел раскрыть рот. – Нашла парней, которые целоваться умеют лучше, и с ними гуляла! И сидр у них вкусный! И горы ледяные! И… видеть тебя не желаю! Никогда! Ни единого более дня! Ни минуты! И громко хлопнула дверью подъезда. Ну, если этот придурок влюбленный еще родителей мне напугал и они там морги опять обзванивают… Родители спали. Тихонько раздевшись, тоже рухнула на кровать. Надо как-то выспаться. Вечером же еще торжественное собрание в университете. Ага, посвященное отбытию куратора ир го тэ Ставэ на родину предков. Ладно, он же нам заместо себя другого куратора обещал. Аж Генерального. В смысле – всего университета. Ну, посмотрим на Генерального. А то что ж это, уж полгода, как я школу закончила, а у меня только два вампира знакомых. Надо расширять кругозор. Провалилась в глухую тьму без сновидений, и было мне счастье. А потом, видно, перевернулась во сне на спину, и что-то твердое впилось мне в затылок. Не вполне еще проснувшись, повела рукой: что там за лишняя деталь ко мне в кровать свалилась? Пальцы нащупали холодную гладкость металла, потянули, силясь убрать из-под моей головы эту штуку. И тут же я ощутила, что тяну себя за волосы. И проснулась окончательно. Вспомнила. Немного нервно отцепила от волос его заколочку и уже даже размахнулась, чтобы запустить ее куда подальше. А потом остановилась. Взглянула внимательно на этот кусок драгметалла. Благо на улице было уже совсем светло, свет зажигать не потребовалось. Строгая простота формы. Изысканная сложность рисунка. Холодная белизна основы. Разбегающиеся по всем направлениям теплые солнечные лучи. И все это словно в узел связано тонкой черной нитью. В голову невольно лезли глупые вампирские сказки о битве солнечных богов с демонами Бездны, что-то было там о созданиях света с душами, охваченными тьмой. Вот как-то примерно это мне в тот миг и примерещилось. Его светлая солнечная душа, мечтающая о листве и птицах, повязанная путами смерти. Обреченная убивать. Сама почти уже мертвая, но все же… все же… Местами, сполохами мелькают золотые лучи, и можно почти поверить. В чудеса. В сказку. В любовь. В Сэлисэна и Елену. Ведь зачем-то он сидел со мной на той крыше. Гулял в парке. Катал в Бездну. Рассказывал все то, о чем, наверно, далеко не всем людям рассказывают. Как он сказал мне тогда? Чтобы я вспоминала о нем то хорошее, что он все-таки смог для меня сделать? Было бы подло утверждать, что хорошего не было. И пусть он мерзавец и негодяй, распутник и убийца. Он просил меня принять этот подарок в память о том хорошем, что я сумела в нем разглядеть. И я приняла. И приму. Вот этот маленький кусочек его светлой души, затянутой черной нитью порока. В память обо всем хорошем, что у нас было. И я крепко сжала вампирскую заколку в ладонях. И снова уснула, прижимая ее к себе – крепко-крепко. А когда проснулась, решительно заколола ей свои волосы. – Выспалась, душа твоя беспутная? – приветствовала меня на кухне мама. – Вы зачем с этим негодником Артема обидели? Не хочешь встречаться – так и скажи, что дураком-то парня выставлять? – Что? – только и смогла выдать я. Артема обидела, да, было дело. Но никаких негодников вроде в дом не тащила, одна пришла. Или мне совсем уж память отказывает? – Что «что»? Поздно дурочку-то строить, знаю я все. Артем ее бегает, ищет, нас на уши поставил: пропала, потерялась, нету! Про больницу что-то. Я в больницу-то сразу позвонила, быстро выяснила, что такая пациентка к ним не поступала, даже с жалобами не обращалась. Хорошо, я догадалась Петьке вашему дурному позвонить. Он, конечно, тоже молодец, пытался дурачка со мной разыгрывать. Ну, да со мной не забалуешь, я ж его с детства как облупленного знаю. Признался, что у него ты прячешься. Не хватает духу Теме в лицо всю правду сказать, вот и выдумали всю эту круговерть. Тебе самой-то не стыдно? Артема обманула, нас едва на уши не поставила, еще бы: ночь на дворе, ребенка нет нигде! А если б я не догадалась Петьке позвонить? А если б Петька не догадался тебе соврать? Вот уж, да уж, был бы праздник! Надо будет хоть позвонить, спасибо сказать, спас семью от убийств и инфарктов. – Ты хоть с Темой объяснись, нехорошо так. Не по-людски, – продолжала разглагольствовать мамочка. – Да объяснились мы, он меня у подъезда ждал. Все, что возможно, мы друг другу уже сказали. – Странно, еще вчера я и не думала порывать с Артемом. Казалось, мы пара. А сегодня я чувствовала только облегчение от того, что больше не надо с ним видеться, общаться, иметь какие-то общие планы. Я и не заметила, когда он стал меня тяготить, а, оказывается, тяготил. – А с Петей у тебя что? – не успокаивалась мама. Ну да, ей же мою жизнь надо знать, как свою. Как-то она порой путала, где граница проходит. – А что с Петей? Благодарность Пете. С занесением в личное дело. Выручил. Даже спас. Кстати, – поспешила я увести разговор на другое, – я тут вчера после зачета куратора нашего встретила. Спросила его про твою нумерологию. Светлейший вампир сказал, что все фигня. Точка отсчета взята условно, так что цифры складывать бессмысленно, они случайные, реальное количество прошедших лет не отражают. – Да? – заинтересовалась мама. – Ну может, вампирам виднее. А ты что же, вот прям так подошла к куратору и спросила? – Ну, мы же с ним знакомы… – Погоди, погоди, это что же, тот самый? Ну, который кровь твою? Анхен, верно? – Да не пил он моей крови, сколько ж можно повторять! Не пил! И не просил даже. Кстати, о крови. Где у нас папа? Мама лишь плечами пожала, мол, не настолько у нас большая квартира, чтоб потерять. Явно слегка обиделась, что я пошла что-то лично с ним обсуждать. А я как-то побоялась при ней, явно она мне не ответит, еще и всполошится по-глупому. – Папа, а ты не знаешь, в каких случаях ставят запрет на донорство? Полный запрет? – Мне казалось, это все знают. В случае наличия у человека неизлечимых болезней, которые он может передать через кровь. – И чем таким неизлечимым я могу быть больна? – Ты? И не мечтай. Здоровье у тебя железное, нам с мамой даже в детстве жаловаться не приходилось. Так что откосить от сдачи донорской крови на законных основаниях тебе не удастся. Хотя, если честно, я не понимаю, зачем тебе это. Это ж людям, не вампирам. Люди, да тем более тяжелобольные, тебе чем не угодили? Мы что же с мамой, эгоистку вырастили? – Ты не понял. – Я устало вздохнула. – Я не мечтаю его получить. Мне его уже поставили. Полный запрет на донорство. Безоговорочный. – Как поставили? Кто? Почему? – Папа, похоже, был ошарашен не меньше моего. – Как – молча. Прихожу вчера в лабораторию, а мне сообщают: «Не имеем права у вас взять, ваша кровь закрыта для использования». Представляешь, у всего курса нашего взяли, а у меня – не имеют права. – Погоди, но это же врач должен решать, надо идти к твоему терапевту, спрашивать. Возможно, это просто ошибка какая. Ты когда кровь сдавала последний раз? – Да ходила я… к врачу, который это решил. Да он все «потом, потом». Ну а потом мы… поругались так страшно, что вряд ли он мне теперь скажет. А я вряд ли пойду еще спрашивать. – Лариса, ну ты как ребенок. Поругались, не пойду. Это ж с твоим здоровьем проблемы. А если ошибка – так тем более обидно, она тебе полжизни перечеркнуть может. Ну хорошо, не хочешь – давай я пойду, будем разбираться с твоими анализами. Что за врач-то? Из районной поликлиники или из вашей, студенческой? – Из больницы. – А больница тут при чем? Вы ж там практику проходите, а не лечитесь. У вас там брали анализ крови? – У меня – брали. – Что значит – у тебя? Только у тебя? Почему? Так, ладно, не тяни кота за хвост, что за врач, как зовут, где его можно найти? Праздники кончатся, пойдем разбираться. Поругалась она. С врачами не ругаться надо, а решать проблемы, связанные со здоровьем. – Зовут его Анхенаридит ир го тэ Ставэ, а найти его можно… При желании можно его найти. Вот только потом до конца дней своих будешь жалеть, и что искал, и что нашел, и что вопросы задавал. Не связывайся, папа, не скажет он. Да и вообще, он на меня сейчас злой, наверно, страшно. Я ему нынче ночью столько всего наговорила, он за всю свою вампирскую жизнь небось столько гадостей о себе не слышал! – под конец не удержалась, аж рассмеялась удовлетворенно, вспомнив его лицо – словно сапогом ему по физиономии въехали. – Вампир? – Вся папина решительность улетучилась. – Тот самый? А ты точно уверена, что это он? – Да, он и не отрицал. И потом, это он у меня кровь брал. – Ты ж говорила, что не брал. – Я говорила, что не пил. А шприцем из вены в пробирку – да, брал, причем лично. Сказал, что будет делать анализ по своим технологиям, человеческие его не устроят, там какие-то параметры не рассматриваются. И теперь – вот. Как думаешь, что это может быть? – Честно говоря, дочка, я даже не знаю, чем тебя успокоить. Зная его интерес к тебе, могу предположить только одно. – Что? – Ты только не пугайся, это не более чем мои домыслы, я по вампирам не специалист, но… – Да что? – Боюсь, он закрыл твою кровь, чтобы сохранить ее для себя. – В смысле? – не очень поняла я. – Есть такое понятие, как «экстренное донорство». У вампиров существует своя Служба Крови, их задача – сохранить жизни тем, кого кто-то из их сородичей выпил слишком сильно, не собираясь убивать. В этом случае Служба Крови доставляет на место происшествия так называемого «живого донора», делается экстренное переливание из вены в вену. Иногда донор заказывается заранее, если у вампира есть предчувствие, что он не сможет вовремя остановиться. Но и в случае экстренного вызова они прилетают очень быстро. – Погоди, а «живой донор» – это кто? Он откуда берется? – А «живой донор», дочка, это абсолютно любой человек Страны Людей, причем используют его обычно под гипнозом, так, что он даже не знает, что его куда-то возили и он служил донором. – Как? – А вот так. Знаешь, что такое Гора Вампиров на самом деле? Это лаборатория. Всеобщая база крови всех жителей нашей страны. Вампиры не признают наши понятия о группах крови. Для них это очень грубо и примитивно, они в нашей крови ощущают очень тонкие нюансы, и при переливании «своим, любимым» пытаются эти нюансы воспроизвести и сохранить. Поэтому в лаборатории на Горе абсолютно всем жителям нашей страны, достигшим совершеннолетия, делается анализ по их методикам. Данные заносятся в базу. Когда требуется донор, оператор смотрит, чья кровь максимально подходит пострадавшему, выбирает того, кто территориально ближе, и вот уже человек становится донором, сам о том не догадываясь. – А при чем здесь я? – При том, что кровь на Горе ты не сдавала, не забыла? – То есть меня в базе нет? – То есть ты в базе уже есть. Твой Анхенаридит позаботился. Твою кровь он наверняка послал именно туда. Вместе с запретом на донорство. Подозреваю, это в первую очередь запрет на «живое донорство». Всю твою кровь он явно присмотрел для себя и не жаждет делиться. Я не знаю, какие сказки он тебе рассказывает, но он имеет на тебя виды, и весьма серьезные. Будь с ним, пожалуйста, очень аккуратна. Не спеши за Лизой. Ты мне живая дорога. – Да не собираюсь я… И потом, все равно не сходится. Если он не хотел, чтоб меня как «живого донора» использовали, так зачем мою кровь в базу посылать? Нет ее там – так и не используют. – А тебе он как донора искать будет? Если нет в базе твоей крови, то с чем сравнивать? Очень даже сходится. Он не хочет, чтоб как донора использовали тебя, но для тебя донор должен быть найден в считаные секунды. Я ошарашенно молчала. Воистину, Страна Свободы. Чем больше узнаю о вампирах, тем страшнее в ней жить. – Погоди, а ты откуда все это знаешь? – вдруг пришла мне в голову мысль. – Только не говори, что в книжке прочитал, все равно не поверю. – Да так. – Папа вдруг смутился. – Приходилось сталкиваться. Давно. Ты еще не родилась. – То есть? Ты хочешь сказать… Ты ведь не был «живым донором», иначе ты б не запомнил. Донора искали для тебя, верно? И это была не разовая связь, ты знаешь слишком много подробностей. Ты был… У тебя была… – Даже взрослые дочери порой не могут сказать такое в лицо своим отцам. – Была, – признал папа, тяжело вздохнув. – Мне бы не хотелось вспоминать. Было слишком больно, когда мы расстались. Я бы пошел за ней через Бездну не задумываясь. Я даже умолял ее об этом. Но она не взяла. Сказала, самое ценное в жизни – это не любовь. Это дети. И у меня они могут быть. Мне потребовался не один год, чтобы понять, что она права. Береги себя, девочка. Всегда помни, что у тебя тоже могут быть дети. А твоему папе станет совсем уж незачем жить, если еще и без тебя. Глава 7. Палач Торжества были назначены на пять. Сумерки только близились, но вся территория университета переливалась огнями гирлянд. Все до единой елки вдоль дорог были украшены, а сами дорожки – усыпаны конфетти. Я влилась в факультетские двери вместе с шумной толпой студентов, гардероб был, как водится, переполнен, но настроение волшебного праздника витало над всеми. Беломраморные ступени парадной лестницы украшал с десяток выстроившихся по бокам нарядных елок, словно указующих нам путь, а на вершине нас ждали распахнутые двери Зала Торжественных Собраний. О, вот и сбылась моя мечта: мои сказочные двери раскрылись, готовые явить свою тайну! Правда, будучи открытыми, сами двери несколько терялись, мне очень нравилась их строгая элегантная красота, а теперь она была не видна. Зато я вошла наконец в этот таинственный Зал. Он был огромен. Деревянные скамьи, расположенные амфитеатром, уходили вверх, почти в бесконечность, оставляя внизу полукружье сцены, где стояла сейчас вереница наряженных елок, а перед ними – стол для почетных гостей и кафедра. И если скамьи и стол были обычные, как в любой аудитории, что было даже несколько обидно, то кафедра, несомненно, приковывала взоры. Она вся была резная, ажурная, это было какое-то немыслимое переплетение ветвей, листьев, цветов, казалось, вся она дышит жизнью, цветом, светом, и листья чуть трепещут на ветру, и цветы источают тончайший аромат. А это было всего лишь очень черное дерево, даже и не знаю, какой породы. Но мастерство исполнения – достойно лучших выставочных залов. Огромный живописный плафон на потолке изображал голубое небо с бегущими по нему легкими облаками. Ну а стены… Стены были просто гимном геометрии, воплощенной в камне. Самоцветы Западных гор покрывали всю поверхность этих стен, создавая теплый охристый фон, образовывая зеленые линии и спирали, расчерчивающие пространство сверху вниз и слева направо. И, словно бы поверх этих линий, шли длинные прямоугольные панно сиреневого цвета. Этот удивительно красивый камень спутать было невозможно ни с чем. В наших горах таких не водилось. Лишь далеко на востоке вампирских земель, на берегах Зачарованной реки, было найдено его единственное месторождение. Потому и назывался он Вампирским, или Зачарованным, камнем и был в наших землях большой редкостью, мне разве что ювелирные украшения с ним встречать приходилось. А тут целый зал этим камнем отделан! Красиво. Даже не торжественно, а именно что красиво. Мелодичный гонг возвестил начало праздника. На кафедру поднялась декан нашего факультета, невысокая, плотно сбитая Ева Градова. В ее темной косе, обвивающей голову, уже вовсю блестела седина, но движения были энергичны, взгляд решителен, голос тверд. На факультете светлейшую Еву любили. Была она принципиальна, но доброжелательна, возникающие проблемы решала быстро, студентов не обижала. Ее встретили аплодисментами. Декан коротко поздравила нас с началом нового года Человеческой Истории, пожелала хранить и приумножать свет знаний, сияющий в наших душах. И представила почетных гостей нашего праздника. Они выходили по одному и занимали места за столом. Вереница каких-то не слишком интересных мне лиц и, разумеется, мой давний знакомец, председатель Общественного Совета университета, зав. кафедрой общей и биоорганической химии профессор Ольховников собственной персоной. – И наконец, главный гость нашего праздника, Генеральный куратор Светлогорского университета Гоэрэдитэс Варионэстэзэ ир го тэ Дэриус. Прошу вас, куратор. – Светлейшая Ева вышла из-за кафедры, уступая свое место поднявшемуся на помост вампиру. Все встали. Народ зааплодировал. Почетные гости, так же поднявшиеся как один, аплодировали особенно подобострастно. Ну, или мне так показалось. Я в тот момент на Ольховникова смотрела. А уж в его подобострастии сомневаться не приходилось. И только светлейшая Ева стояла очень прямо, лишь чуть склонив вежливо голову в какой-то неуловимо вампирской манере, чем очень напомнила мне в тот момент Анхена, и указуя раскрытой ладонью на кафедру. – Благодарю вас, Ева. – Ответный вежливый кивок и теплая улыбка декану, затем вампир поворачивается к аудитории. – Благодарю вас, друзья. Можете сесть. Подобно уже виденным мной вампирам, он был высокий и стройный. Светловолосый. Не блондин, но светлый, волосы, как водится, до середины спины, распущены, отчего часть прядей упала на лацканы светло-серого пиджака. Цвет глаз с моего места было не разглядеть, лицо приятное, не более. Вот интересно, достопамятный Лоурэфэл помнится мне таким несравненным красавцем, потому что я его первым из вампиров увидела или он объективно красивее и Анхена, и этого, ир го тэ Дэриуса? А лицо Анхена явно приятней, чем у Генерального, вдруг пришло мне в голову. И роднее. Бездна, я ж его ненавижу вроде как! За что вот только, еще бы вспомнить. За то, что вампир? Пресыщенный вампир, которому даже убрать за собой противно? Жаль, что его сегодня нет. Что мне его Алла? Всех людей не спасти. А уж тех, кто сам спасаться не жаждет… – А где же светлейший Анхенаридит? – Группка девчонок слева тоже была не слишком рада замене. Нет, Генеральный куратор – это здорово, но мы своего больше любим. – Спит светлейший Анхенаридит. Вечным сном, – встряла в чужую беседу, опуская голову на сложенные на конторке руки. Ночка была – н-да, сама спала бы да спала. – Как ты можешь?! – до глубины души возмутилась та, что была ко мне ближе. Да и другие смотрели не слишком приветливо. А я вроде ничего такого… – Да правда спит, – дружески улыбнулась девчонкам. – Он же неделю в больнице, без перерыва на сон и отдых, там аврал полнейший. Мы вчера последний зачет там сдавали, вот и встретились. Мельком. И он нам сказал, что уезжает домой отсыпаться, а на праздник Генеральный придет… За что ко мне такая нелюбовь? – Да нет, просто ты так сказала… – Девчонка явно пошла на попятный. Но продолжать беседу не стала, ибо вампир начал вещать. – Сегодня нас собрал здесь особенный праздник. Этот праздник собирает нас вместе каждый год вот уже много-много лет, но от этого он не перестает быть особенным. – Голос у вампира был красивый, поставленный. Говорить на публику светлейший Гоэрэдитэс явно умел и любил. И говорить собирался долго. С удивлением отметила, что декан за почетный стол не села. Представив народу вампира, она вовсе вышла из Зала, плотно прикрыв за собой дверь. Странно, она ж вроде как лицо факультета. И куратора нашего нет, так еще и светлейшая Ева нас покинула. Бедные мы бедные, беспризорные совсем. Вампир вовсю разорялся о далеких временах, о значении искры разума, мелькнувшей в чьей-то там голове, о том, с какой заботой и любовью вампиры помогали, помогают и всегда будут помогать, как чиста и бескорыстна их светлая любовь, как дороги им мы все и как радуются они малейшим нашим успехам… А глаза его при этом сияли вот тем самым светом любви, переливались бриллиантами нежности, а я чувствовала некий странный дискомфорт. Нет, разумеется, вампир меня не видел, да он и вовсе ни на кого конкретно не смотрел, обращаясь просто к Залу, гости в президиуме тоже особо никого не разглядывали, жадно внимая вампирской речи, а мне было неуютно, и с каждой минутой это ощущение усиливалось. Огляделась. В Зале гробовая тишина, все слушают, все внимают, вот только… словно тихий гул, почти на грани слышимости. Да, неприятный такой, даже не звук – отзвук, от него в голове наливается тяжесть, и чувство непонятной тревоги усиливается. Попыталась сфокусироваться на вампире и поняла, что он мне тоже не особо нравится. Улыбка у него была… чуть холодновата для тех нежных чувств, в которых он так трогательно признавался. И взгляд слишком уж отстраненный. Он вроде как любил нас всех оптом, но никому конкретно свое тепло не дарил. А Анхен врет лучше, подумалось мне, искренней. И улыбка у него куда нежнее и сердечней, и взгляд более теплый и адресный, даже если он с толпой разговаривает. Он одному подарит лучик света, другому, третьему. Генеральный «любил» нас всех. Анхенаридит – каждого. При этом врали оба, и словами, и улыбкой, и взглядами, в этом я ни секунды не сомневалась. Любили они нас – вот как конфеты, ни больше ни меньше. Не только эти двое – все вампиры. Какая там искра разума! Плоть и кровь. И богатство эмоций. А разум – это так, чтоб нам было чем заняться. И не замечать, что мы для них то корм, то безвольные доноры для корма, то сломанные игрушки, которые надо вовремя убирать, чтоб не отсвечивали. И все мечтают о совершенстве разума, не замечая, что нас просто используют. Да что ж голова-то так гудит! Вроде ж выспалась. Огляделась снова. Все лица светлые, возвышенные, глаза горят любовью и верой. Никакого дискомфорта ни на одном лице. Но явно же гудит! Взгляд мазнул по поверхности стен. Вот оно! Сиреневые панно буквально вибрировали, даже воздух возле них, казалось, дрожал. Вот он, гул! Голос вампира создавал какой-то резонанс в этом камне, и он дрожал, гудел, отсвечивал слепящими бликами… Зачарованный камень! Так, стоп. Это что же, светлейший вампир нас всех сейчас гипнотизирует, что ли? А камень усиливает его воздействие на массы?… Все кураторы, по всем направлениям, вспомнилось мне. Конечно, не забавы ради. Вся наука под их контролем. И наверняка правительство. Все жизнеобразующие линии развития. И везде залы Вампирского камня. И торжественные речи о любви и заботе. И вот мы всей страной любим вампиров, а они не только не голодают, но и без десерта не остаются! Схватила сумку и под ошарашенными взглядами всего Зала начала решительно выбираться в проход. – Простите. Извините, – бросала сквозь зубы, протискиваясь мимо чьих-то ног. Уйти отсюда. Немедленно. Я не обязана это выслушивать! Да если б он просто разговоры разговаривал! А это же массовое принудительное промывание мозгов! А я к себе в мозг лезть не разрешала! Почти бегом бросилась вниз по проходу. Жаль, двери только там. Может, будь они наверху, вышло бы менее заметно. А так я выскочила из Зала почти под носом у вещавшего куратора. Он скользнул по мне взглядом, но не прервался. Еще бы, занят. Народ зомбирует в факультетских масштабах! Может, там правила какие есть, типа прервешься – и надо заново начинать. Закрыла за собой красивые двери ненавистного Зала и бросилась вниз по лестнице. – Что-то случилось? – окликнул меня женский голос. Подняла голову. Декан. Светлейшая Ева стояла, облокотившись о перила балюстрады и с интересом разглядывала меня. – Нет. Да. Я плохо себя чувствую. Голова раскалывается. Не могу там более находиться, простите, – мой поступок был целиком импульсивен, и как объяснять его теперь, я не знала. Сказать декану, что не желаю, чтобы меня зомбировали? Так она меня сразу на «скорой» в дурдом отправит, потому как ничего подобного нет и быть не может. – Подойдите ко мне, будьте так добры. Подошла. Ну понятно, имя, курс. – Скажите, Генеральный куратор уже закончил свое выступление? – Нет, еще выступает. – А вам не кажется крайне невежливым выходить из аудитории во время выступления? Даже если выступает человек. А перед вами выступает сейчас Великий. Который отложил все свои дела, чтобы поздравить нас всех с этим знаменательным праздником. Между прочим, нашему факультету в этом году оказана великая честь. К нам на праздник пришел сам светлейший Гоэрэдитэс Варионэстэзэ. Между прочим, это один из старейших вампиров, он лично стоял у истоков создания нашего университета. А вы позволяете себе просто взять и выйти, прервав Великого на полуслове, просто потому, что у вас голова от выпитого накануне побаливает? Можно было бы чуть скромнее праздновать! У вас сейчас не каникулы, а разгар учебного процесса. Сессия, если вы забыли. – Простите, я правда нехорошо себя чувствую, и праздники тут ни при чем. – Вот будьте добры дождаться, когда Генеральный куратор выйдет, и извинитесь за свое неподобающее поведение лично. – Да, светлейшая Ева, – я понуро облокотилась о балюстраду рядом с ней и приготовилась ждать. Двери Зала распахнулись почти сразу, но вышел не куратор. Ну да, ну конечно, ну куда же мы без вас! Профессор Ольховников летел на меня с таким лицом, словно собирался как минимум перекинуть через перила. – Вы как посмели! Выходить! Во время выступления! Самого Генерального куратора! – Тише, профессор, тише, – неожиданно вступилась за меня Ева, – девушка уже осознала свою вину и готова извиниться. Вам не было необходимости покидать собрание. – Возможно, это вам бы стоило хоть раз его не покидать! – взбешенный профессор не раздумывая набросился на мою заступницу. – А эту студентку вы защищаете совершенно напрасно! Я прекрасно ее запомнил. Мне уже приходилось из-за нее краснеть и извиняться перед Великими. И тогда она тоже утверждала, что все осознала! И я ей даже поверил. И что теперь? На глазах всего факультета! Так оскорбить неуважением самого Генерального куратора! Что он подумает о нашем факультете? Такое падение нравов, такое преступное пренебрежение к Отцам и Покровителям нашим! – Вы, кажется, посмели сделать мне замечание, профессор? – в холодном голосе декана звучало сейчас такое высокомерие, что даже мне стало не по себе. Но Ольховников ничуть не растерялся: – Я не знаю, какие договоренности у вас со светлейшим Анхенаридитом, но к Генеральному куратору стоило проявить уважение и остаться его послушать. Такая честь нам оказана впервые за столько лет! Но если даже декан не проявляет должного уважения, то что можно требовать от студентов. – Вы сейчас очень сильно забываетесь, профессор. И действительно, пытаетесь рассуждать о вещах, о которых не имеете ни малейшего представления, – накал страстей был такой, что хотелось тихонько отползти и спрятаться за елкой. Светлейшая Ева была не просто в гневе, она, похоже, взглядом сейчас могла убить. – Но я готова принять во внимание, что повышенный эмоциональный фон этого Зала сыграл с вами злую шутку, и потому завтра с утра жду ваших извинений. Пока – в устной форме. Не задерживаю вас более. Из Зала донеслись аплодисменты. – Как председатель Общественного Совета я хотел бы поговорить с этой студенткой. Подозреваю – бывшей студенткой, поскольку уже второй раз она проявляет чудовищную непочтительность к нашим Отцам-Основателям. Держать такую студентку на факультете – это несмываемое пятно на нашей репутации. – Ольховников попытался говорить спокойно, но было видно, что дается ему это с трудом. – Ваше право. – Декан сдержанно кивнула и ушла в Зал. Ей навстречу вышли еще несколько человек, все из профессорского состава. И все, разумеется, направились к нам. Ну а дальше – даже и рассказывать не хочется. Пытаясь перещеголять один другого, они обвиняли меня во всех смертных и бессмертных грехах, рассказывали о том, что мое исключение из университета – дело решенное, но если у меня есть хоть капля совести, я должна завтра же сама забрать документы. Мой слабый недоуменный писк «за что?» даже не был услышан. – Не помешал? – Вкрадчивый голос раздался прямо у меня над ухом, и я, вздрогнув, обернулась. Генеральный. Похоже, не одна я не заметила, как он подошел. Ну еще бы, в пылу-то воспитательных работ! Сейчас еще и этот так воспитает, что уже и документы забирать некому будет. Как там вчера один пресыщенный вампир разглагольствовал? «Не то друзьям отдать, не то горло перерезать»? Вот что-то из подобного я, похоже, и поимею. – А скажите, дорогие коллеги, – а голос медовый-медовый, прямо растекается, – кто из вас посмел оскорбить декана?! – А в конце угроза уже неприкрытая и настолько не по теме дискуссии, что не одна я прибалдела. – Но, Великий, – робко начал Ольховников, – мы просто… – Вы что думаете, я эмоции чувствовать не в состоянии? Тем более тех людей, за которых я отвечаю? – Простите, Великий, я не хотел… – растерянно блеял Ольховников. – Это вы испортили ей праздник? Сейчас идете в Зал, берете слово и при всем факультете объявляете, что вели себя, как животное… – Но, Великий!.. – Я сказал – «животное». – Генеральный был явно не в духе. Назвать человека животным – да хуже оскорбления не придумать, а уж тем более из уст вампира. – И просите у светлейшего декана прощения. А затем десять минут упоенно рассказываете всем о том, какой она замечательный декан и как процветает факультет под ее началом. Выполнять. Ольховников потерянно ушел. Я пораженно смотрела на вампира. Да что он так взъелся-то из-за Евы? Она вроде и сама не девочка, за себя постоять в состоянии. – Далее, – вот теперь, похоже, и до меня добрались. – Это что здесь за самосуд? Я буквально самый конец беседы услышал, но кажется, вы сочли, что студентка оскорбила МЕНЯ. Так почему ВЫ взялись решать, что ей за это будет? Вы всерьез считаете, что вампиры настолько беспомощны, что не в состоянии сами решить свои проблемы? Я няньку не заказывал. – Простите, куратор, – все как один покаянно поклонились. – Идите в Зал, праздник еще не закончен. А вы, юная дева, извольте прогуляться немного со мной по этому коридору. Пошла, не ожидая абсолютно ничего хорошего. Это не Лоурэл, этот не посмеется. Этот властвовать привык. Вон как всех построил. И это лишь за то, что под руку попались. Что же светит мне, и подумать страшно. – Интересное у вас украшение, – проговорил генеральный, отведя меня шагов на десять от толпы моих яростных воспитателей. Спокойно так сказал, задумчиво. Я сбилась с шага, остановилась и удивленно уставилась на него. Я жду, когда мне уже голову отрывать начнут, а он заколки мои разглядывает? Хотя верно, что ему моя голова, рабочий момент, а вот заколочка на ней и впрямь раритет. – Заметная вещь, – чуть пожал он плечами, тоже останавливаясь, – дорогая. Старинная, видимо? – Вам виднее. Мне говорили, ей лет двести. – Да, где-то так, – согласился светлейший ир го тэ Дэриус. – Ну, не смею вас более задерживать. Идите, готовьтесь к экзаменам. Надеюсь, с учебой у вас все же лучше, чем с социальной адаптацией. – А… разве вы не будете меня… воспитывать? – не поверила я своему счастью. Это что же, все? – Боюсь, у меня нет на это полномочий. Авэнэ просил меня заменить его на празднике, не более. В конце недели он вернется и сам решит с вами все вопросы. – Кто? – не поняла я. – Анхенаридит, – чуть вздохнул Генеральный. – Куратор ир го тэ Ставэ. Я думал, вы в курсе. – В курсе чего? – опять не поняла я. – А «авэнэ» – это имя или звание? – Это просто слово, – равнодушно пожал плечами ир го тэ Дэриус. – Которое вы уже забыли, – и коротко взглянул мне прямо в глаза. И этот жесткий взгляд так не вязался с равнодушием голоса, что я поймала это, почувствовала, словно вспышку. Глаза его блеснули – и в тот же миг я словно ощутила удар молоточком в мозг. Молоточек отскочил, а я пораженно уставилась на куратора. Вот так они это и делают? Какую-то мелочь ляпнул, не подумав, – хопа, стер память ближнему, все чисто. Ведь даже не задумываясь, на автомате, они кроят нам мозги по сто раз на дню и при этом соловьями поют о нашей свободе! Воистину славен народ вампиров. – Какое слово я должна забыть, говорите? – интересуюсь елейненько. – «Авэнэ»? Такое важное вампирское слово, что не стыдно средь бела дня глазами сверкать? А вот не хрен мне в мозг стучаться. Спустил бы на тормозах – так я б и сама забыла. А в ответ на попытку взлома я не обязана быть вежливой! А он, похоже, опешил. Даже челюсть не сразу подобрал. Но ничего, справился. Выразительно обвел меня глазами, чуть усмехнулся: – Интересные у авэнэ девочки, нескучные. Одна, чуть что не так, себе вены режет, другая вампиру готова горло перегрызть… Забавник он у нас. Коллекционер. Повезло вам. – Чем же, если не секрет? – Я б убил, – спокойно сообщил он мне, перестав веселиться, – а Анхенаридита вы, похоже, развлекаете. Палку не перегните. Чувство юмора ему порой отказывает. – Палку перегибаете вы, пытаясь стереть мне память. И угрожая убить за то, что вам это не удалось. У вас, наверное, в школе тройка была по ментальному воздействию на человеческих особей. И скольких вы готовы убить, чтобы скрыть этот прискорбный факт? – Да как вы смеете! – Его аж захлестнуло от моего наезда, и у меня по мозгам дробно забарабанили его молоточки. Интересно, он меня сейчас просто заткнуть пытается или уж сразу на колени ставит поклоны ему отбивать? – Светлейший Анхенаридит, которого вы изволили величать забавником, никогда не боялся говорить со мной на равных, прекрасно зная, что вся его вампирская магия не прокатывает. А вы, очевидно, просто трус! Сдерни с вас вампирскую ауру, и что останется? Молоденькой девочки испугались, убить норовите, и лишь потому, что не смогли мне в памяти лишнее слово стереть? – Светлейший Анхенаридит уже имел очень серьезные проблемы из-за своей излишней привязанности к отдельным человеческим особям. Не подкидывайте ему новых, коль вы так его уважаете. Пышущий гневом Генеральный куратор резко развернулся и пошел прочь, а я устало облокотилась на ближайший подоконник. Ну вот кто меня за язык тянул? Он же вообще со мной связываться не собирался! Полномочий у него нет. Это что же: у Генерального куратора нет полномочий отчитать сопливую первокурсницу? Да у него полномочий хватит весь наш университет закрыть и с землей сровнять без объяснения причин. Чушь какая! Отнять меня у стаи профессорских шакалов у него полномочий хватает, полусловом раком поставить весь Совет факультета – это запросто, а сделать то же со мной – лапы коротки? Потому что… что? Авэнэ не велел? Который Анхен и который формально ему напрямую подчинен. Но знать слово «авэнэ» мне нельзя, вернее он думал, что я его уже знаю, и тогда можно, но раз не знаю, то нельзя… нет, вот бред же полный с этими вампирами! А знаю я, что Анхен авэнэ, потому что я «его девочка». А «его девочка» я почему? Потому, что у меня «украшение интересное»? Ну, допустим. Допустим, он узнал заколку и сделал далеко идущие выводы. Но все равно выходит, что формально Анхен подчиняется ему, а реально – он Анхену. И все потому, что Анхен – авэнэ. Нет, это точно что-то из их вампирской табели о рангах. Которую они людям тщательно не светят, только каким-то совсем уж близким, которые по-любому узнают. И что же я из всего этого имею? Только то, что нажила я себе смертельного врага, от которого меня спасает лишь покровительство Анхена. Или видимость этого покровительства в виде новогоднего подарка. Потому как «девочкой куратора» я едва ли являюсь, да он мне, собственно, и не предлагал. А вот что скажет Анхен на мое сегодняшнее «некорректное поведение» одному Светочу известно. Тем более что он еще и по поводу вчерашнего не высказывался. А ну как приедет авэнэ не в духе, и откажет ему «чувство юмора»? Тут уже не просто вылетом из универа пахнет, тут смертоубийство нарисовывается. И едва ли через слияние. Ладно. Как сказал ир го тэ Дэриус, Анхен вернется через неделю. Глядишь, за это время страсти поутихнут. Домой пришла как-то очень тихо, едва ли не бочком протиснувшись в комнату. Было тоскливо. И откровенно страшно. Эйфория ушла, мои «подвиги» уже не казались мне самой такими уж достойными. Вот что я наделала? Меньше, чем за сутки, успела восстановить против себя двух самых главных вампиров в моей сегодняшней жизни: куратора моего факультета и куратора всего универа. И это при том, что Ольховников всенепременно вынесет мое дело на Общественный Совет, и я схлопочу второе замечание в личное дело. А исключают, как он мне тогда сказал, после третьего. Но любому из двух оскорбленных мной вампиров достаточно только намекнуть, и третьего ждать никто не станет. Они и так уже не особо собирались… И главное, чего я на них так взъелась? Анхен… а впрочем, уже, наверно, светлейший Анхенаридит, всегда относился ко мне хорошо, пытался как-то помогать, поддерживать. Правда, в своей вампирской манере, и его поддержка всегда приносила мне еще и боль, но он же вампир, он не может измениться, он не в состоянии думать, как человек, действовать, как человек, чего он никогда и не скрывал. Напротив, еще пытался быть со мной искренним. А я… еще и радовалась ходила целый день, что сумела причинить ему боль. Ну вампир он, ну не может он не убивать, не жаждать, а когда живешь среди постоянных смертей тех, с кем еще вчера беседовал о поэзии или квантовой физике, наверно, и мир видится несколько иным. Да вот, собственно, тот же Тема или дружки его как спросят что-нибудь из серии «а вы трупы резали?», так я смотрю на них с легким недоумением и брезгливостью, дескать, ну что за придурки, а они на меня примерно с теми же эмоциями. Нет, говорю, пока перебираем то, что другие для нас нарезали. «Как перебираете, вот прям руками?» Нет, блин, пинцетом. Хотя если очень спешишь, то можно и руками. И снова я смотрю на них, как на идиотов, а они на меня, как на извращенку. Вот, наверно, и вампиры на людей смотрят так же. Да, трупы, да, делаем. Жить без этого не могём. Кого можем – спасаем, кого не удается – убираем с глаз долой. Вы вон, своих животных тоже на убой выращиваете. Да и, собственно, заповедники у вас тоже есть. И больных и безумных вы там тоже, того… Вырвавшись из мира грез, обнаружила себя свернувшейся в клубочек на кровати и сжимающей в руках его заколку. И когда я ее снять-то успела? Вот если бы вновь оказаться там, на заснеженной крыше. В тот миг, когда он мне ее дарил. И промолчать. Вот просто промолчать на все то, что мне так в нем не нравится. Да бездна с ней, с Аллой, с убийствами, с б…равыми его подвигами на окололюбовном фронте. Просто промолчать. И посидеть с ним еще чуть-чуть. И может быть, он бы даже снова меня поцеловал. Вот теми самыми губами, которыми он кого только и в какие только места не… Да в бездну! В конце концов, он вампир, ему восемьсот с лишним лет, и если переживать из-за всех, кого он за всю свою жизнь приласкать успел… И какая, собственно, разница, умерли они уже давно, или живут совсем рядом, или вовсе еще не родились. В конце концов, на крыше он сидел именно со мной. И заколку свою, дорогую и некогда очень значимую, он подарил тоже именно мне. Что-то я для него да значу все-таки. Или значила. А если не простит? Что тогда? Нет, что из университета вылечу, это понятно. Но вот как я буду дальше жить? Если совсем без него? Пройдет? Я каждый раз уговариваю себя, что пройдет. Да вот только поверить в это каждый раз все труднее… Так, надо все же взять себя в руки и хоть атлас полистать. Все ж таки экзамен послезавтра. Это только у школьников в Новый год каникулы. У нас каникулы будут позже. Экзамен я сдала на пять. Вот ту самую страшную анатомию, которой нас пугали до заикания весь семестр. Да можно ее выучить. Если действительно все четыре месяца учить, а не на рояле музицировать. Сдавала одной из первых, и потому на выходе была просто атакована толпой взволнованных одногруппников: – Ну как, что? – Пять, – слегка пожала я плечами, словно удивляясь, а что еще-то могло быть? Хотя, конечно, красовалась. На самом деле рада была невероятно: все же первый экзамен, первая пятерка. Да еще добрые люди со старших курсов уже нашептали, что на экзамене по гистологии, что начнется у нас со второго семестра, оценку никогда не ставят выше, чем за анатомию. Вот стоит у тебя по анатомии четыре, и хоть ты как отвечай, а выше четверки не светит. А вот если пять стоит, то даже если слегка облажался, все равно пять выведут. Логика, конечно, была. Что толку изучать ткани, если не знаешь, где их, собственно, искать. Но и обидного было не меньше: вот попадется тебе единственный билет, который ты знаешь не особо, и вовек уже не отмыться, что ты не верблюд. Мне вот, собственно, еще по биологии от трояков коллоквиумных отмываться. Да в бездну! Я ее на пять знаю? Знаю. А уж что она там себе о моих знаниях возомнила – это ее необъективность, не более. Прав был Анхен… Анхен, Анхен, Анхен… Я вот еще могу думать хоть о чем-то, а не о нем? Вечером собралась с духом и позвонила наконец Петьке. Надо ж поблагодарить, что перед матерью выгородил. – Ну спасибо, что хоть телефон вспомнила, – усмехнулся в трубку Петерс, – а то вру я твоей маменьке, а сам не знаю, может, твой бездыханный труп уже где-то в переулке остывает. – Не, Петька, мой бездыханный труп еще побродит тут меж вами до конца недели, а там может и впрямь куда остывать положат. – Это ж откуда столько оптимизма? Ты что, из-за экзаменов так психуешь? Плюнь, они того не стоят. Все сдавали, и мы сдадим! Прорвемся, мать, не дрейфь! – Петька, а позови меня в гости, – неожиданно для себя самой попросила я. – Вот прям сейчас, можно? – С Артемом? – сладко поинтересовался закадычный друг моего детства. – Без Артема. Поругались мы. Можешь радоваться. – Да я, в общем-то, в курсе. Только вот что-то уже не радуюсь. Может, я себе уже другую нашел, как думаешь? Вот когда ты нас в новогоднюю ночь так прокинула. – Петерс, я же уже извинилась за ту ночь. Ну не вышло. Меня обещали подвезти, а потом мне пришлось пешком идти, и я… заблудилась сильно. – Может, заблудила? – нехорошо так усмехнулся голос в телефоне. – Мне ж Темик рассказывал, какая ты вернулась: пьяная и вся помада по губам размазана. – А ты мне не муж и не отец, чтоб меня отчитывать! – взъярилась я. Какая там, к Дракосу, помада. Она за ночь явно вся стерлась да съелась. Я ж губы последний раз не помню когда и подкрашивала. Небось перед тем, как к Анхену потащиться, вот дернула ж нелегкая. А после вроде и не до того было. Бездна, ну почему опять Анхен?! Да что ж мне сделать, чтоб не вспоминать ежеминутно это имя? – Ладно, Петька, я мириться хотела. Ну а нет – так нет, удачно тебе сдать экзамены. В сердцах швырнула трубку и потащилась биологию перечитывать. Понятно, что не поможет, так хоть совесть будет чиста. Не знаю, что мне в итоге помогло. То ли пятерка за анатомию, то ли и впрямь хорошее знание предмета – не подкопаешься. То ли подкапываться ей в тот день лениво было. Но четыре она мне хоть и морщилась, но поставила. Для меня это было здорово. Ну прям-таки очень здорово! Мир вновь наполнялся звуками и красками. Если уж я с биологией сумела из своих троек вывернуться, так, может, и впрямь прорвемся? * * * Не прорвались… Дверь мне открыла мама. И лицо ее было не просто белым, а прямо-таки опрокинутым. Словно она уже умерла какой-то немыслимо страшной смертью, но все еще ходит, открывает мне дверь. – А мы тебя… ждем, – деревянным голосом произнесла она и махнула рукой в сторону гостиной. Вопроса о том, кто именно может меня там ждать, почему-то не возникло. Сняла пальто и, только вешая его на крючок, заметила, что у меня дрожат руки. Молнию на сапогах расстегнула тоже не с первой попытки. Бездна, надо собраться! Надо хотя бы войти постараться гордо. Вздохнула. Выпрямилась. И вошла. Он сидел в кресле, очень прямо и очень спокойно. Так, как он это умел: никого не торопя и никуда не торопясь. И первое, что мне бросилось в глаза, – сапоги. Высокие, чуть выше колен, сапоги, которые он даже не потрудился снять. Ну да, вампиры на тапочки не размениваются. Черные высокие сапоги. Черные, заправленные в них, штаны. Черная рубаха, вроде даже классического покроя, под костюм. Но ничего человеческого и классического сейчас в этой фигуре не было. Ни в холодном, отрешенном лице, окруженном свободно спадающими черными волосами. Ни в провалах темных, почти черных глаз, где абсолютно ничего сейчас не сверкало и не переливалось. Тьма глядела на меня из этих глаз, и это было настолько страшно, что на мгновение мне показалось, что я забыла, как дышать. Не Анхен. Даже не куратор. Анхенаридит Кортоэзиасэри, ни больше ни меньше. Даже имя его второе с перепугу вспомнила. Отец сидел, сжавшись, в самом уголке собственного дивана, обморочно-бледный и подавленный. Мать, скользнув бесплотной тенью через гостиную, присела рядом с ним. И их жуткий, жалкий вид заставил меня забыть свой страх и разозлиться. – Авэнэ изволил вернуться, – произнесла я самым ядовитым тоном, на который только была способна. – Человек, которому выпадает несравнимая честь обратиться ко мне «авэнэ», – произнес он голосом настолько холодным, что казалось, сам воздух превращается в лед при его звуках, – может сделать это только стоя на коленях и уперев лоб в землю. – Поклоны вампирам отменили сто лет тому назад, – вернула ему его же слова. – Для людей, – все так же холодно ответил вампир. – Не для рабов. – А я – тебе – не раб, – старательно выговорила каждое слово. Как и стращал Генеральный, «чувство юмора» Великому отказало. Что ж. Будем помирать с музыкой. Уже не страшно. Когда я смотрю на него и ненавижу – уже не страшно. – Думаешь? – В застывшем посмертной маской лице не дрогнуло ничего. – Я был глубоко не прав, когда позволил тебе это возомнить. Если ты, с твоей испорченной кровью, еще живешь в нашей стране, то только лишь потому, что я имел глупость тебе это позволить. – Это не ваша страна! – Наша, – все то же холодное спокойствие. – Она создана нами, для наших целей, и живут тут те, кто угоден лично нам. И так, как угодно лично нам. Ты же мою благосклонность расценила как вседозволенность. А твои родители за восемнадцать лет не нашли времени, чтобы объяснить тебе основные правила поведения, принятые в человеческом обществе. За что и были наказаны. – Что? – Я аж захлебнулась от ужаса. – Что ты с ними сделал, вампир, возомнивший себя богом? – Я просто вампир. И я требую уважения. К себе и любому другому вампиру, который попадется на твоем пути. Как твой Создатель. Как твой Учитель. Как твой Повелитель, в конце концов. Потому что у тебя нет шансов мне не повиноваться! – Да? И что ты сделаешь? Поставишь на колени и снесешь мне мозг? Или просто убьешь, как советовал твой Генеральный приятель? Вы же только на это и способны! У вас же руки опускаются, когда человек действительно свободен и вы не в состоянии на него давить! Вы не знаете, что вам делать, когда понимаете, что не можете раздавить и унизить взглядом! Что, мучить моих беспомощных родителей, не способных выдержать твой взгляд, было приятно? Ощущал себя богом? Светозарным, несомненно, богом. Самим Светочем, не меньше, верно? А меня тебе остается только убить! Как трусливому мальчишке, который боится, что мама узнает, что он не справился и напустил в штаны! – Ну что ты, девочка, – а он по-прежнему абсолютно спокоен, и все мои крики для него – комариный писк, – способы есть всегда. Мы бы просто не выжили, если бы у нас опускались руки из-за любой сиюминутной мелочи. Тебе вскружило голову, что в праздник я дал тебе возможность одуматься, а Гоэрэдитэс не ответил тебе ни слова на твои оскорбления? Открою тебе секрет: он не имел права наказывать тебя. Ты – моя рабыня. И карать, и миловать буду я. Вот только миловать тебя не за что. – Я тебе не рабыня. Никогда не была и не буду! – Тот, кто не в состоянии вести себя, как надлежит достойному человеку, переходит в категорию рабов. Довольно! – Он встал. И словно воздух в комнате сгустился и свет начал меркнуть. Я вновь почувствовала, что мне стало трудно дышать. Взглянула на родителей – их обоих колотило крупной дрожью. Хотела крикнуть ему, чтоб прекратил, но не смогла, настолько подавляюще страшен он был сейчас. Почувствовала, как сами подгибаются ноги. Напряглась из последних сил и устояла. Я человек. И это моя страна. Не его. Даже если он возомнил себя ее хозяином. Я упрямо смотрела ему прямо в глаза, и во взгляде моем была сейчас только ненависть. И тогда он заговорил: – Именем Пресветлого Бога я поклялся защищать тебя. Моя клятва упала на Перекрестье миров, и Незакатное Солнце и Безликая Бездна были тому свидетелями. Такую клятву я нарушить не вправе, даже если давал ее не всерьез, примеряя на себя, шутки ради, чужую личину. И потому я не могу осудить тебя на смерть, как требует того Гоэрэдитэс Варионэстэзэ ир го тэ Дэриус, за оскорбления, нанесенные ему лично и, в его лице, всем Создателям рода человеческого. Хотя и признаю правомочность подобного требования. Взгляд вампира был тяжел и черен, будто сама Бездна плескалась в нем. Он не отдавал ментальных приказов. Он просто смотрел – и выносил приговор. И во взгляде его была смерть – как и в голосе. Да, он сказал, что не убьет. И признал, что я не вправе жить. Все, чего между нами никогда не было, умирало в этом взгляде вместе с тем, чего не будет уже никогда. Он пришел в мой дом не как знакомый, доктор или куратор. Он избрал себе роль Высшего Судии, он пришел карать за непокорность и инакомыслие. Игры кончились, диссертации обо мне он уже не напишет. А мне после сегодняшнего спектакля вряд ли еще приснятся его поцелуи. – Но, поклявшись тебя защищать, я обязан защищать тебя даже от тебя самой, – продолжал между тем Великий, и ничто в лице его не дрогнуло и в голосе не изменилось. – Ибо поведение твое порочно и ведет тебя к гибели. И тут морок схлынул. В мгновение ока исчезли тяжесть и тьма, витавшие в воздухе. Вновь стало возможно нормально дышать. И стоял сейчас передо мной не Высший Судия, не принц Дракос, вылезший из Бездны. Но светлейший Анхенаридит ир го тэ Ставэ. Хоть и в самой темной из виденных мной одежде. И в самом мрачном из тех, что я могу себе представить, настроении. А он продолжил голосом настолько обычным, настолько уже родным, что я расслабилась и не сразу уловила суть: – А посему мне придется заняться тем, чем поленились, и совершенно напрасно, заниматься твои родители. Твоим непосредственным воспитанием. Слова до тебя не доходят. Ни в какой форме. Придется объяснять действиями. Он подошел к отцу, и тот вздрогнул при его приближении. Да что ж он делал тут с ними, Светоч всемогущий? – Дайте мне свой ремень, Сергей. Моя сегодняшняя одежда такого аксессуара не предусматривает. Отец безропотно расстегнул ремень, выдернул его из пояса брюк и протянул вампиру. Тот взял, спокойно сложил его вдвое и повернулся ко мне. – А вот теперь ты побледнела, верно? – проницательно заметил Великий. – Пойдем, покажешь мне, где твоя комната. – Нет! – Я отступила на шаг, с ужасом глядя на отцовский ремень в руках вампира. Он же это не всерьез. Просто напугать, верно? Людей бить нельзя, это противозаконно, это негуманно… Но уже в следующий миг его рука схватила меня за предплечье. – Пойдем, Лариса. Время отвечать за свои поступки. Не мешайте нам, – обернулся он к моим родителям. Судя по их лицам, они и не собирались. Меж тем вампир буквально втолкнул меня в мою комнату и плотно прикрыл за нами дверь. Отпущенная им, я отлетела на пару шагов, с трудом восстановила равновесие и стала пятиться дальше, пока не уселась на кровать. – Нет, Анхен, пожалуйста, не надо, Анхен! – в ужасе бормотала я, глядя, как он решительно приближается. Не может быть. Он просто пугает. Не может быть. Даже странно, вот только что он пугал меня своей вампирской властью, и мне было не страшно. Ну, почти не страшно. Хоть гордость сохранила. Но вид этого приближающегося ремня из не самого лучшего кожзаменителя вызвал во мне настоящую панику. Нет, он пугает. Сейчас попугает – и уйдет. Так не бывает! Не может такого быть! Тем временем вампир уверенно подошел к окну и развязал толстый витой шнур, которым была подвязана штора. «Он что, шторы хочет закрыть? Зачем?» – не сразу поняла я, что он задумал. Но штору Анхен не тронул. Он выдернул из петли шнур и решительно обернулся ко мне. – Нет! – слабо пискнула я, пытаясь отползти, избежать, скрыться. Но тягаться с вампиром в быстроте реакции… И вот я уже придавлена к кровати, а он стягивает мне шнуром сведенные вместе запястья. – Нет, пожалуйста, нет, мне больно, так больно, Анхен! – Я в ужасе вою, давясь слезами, а он, стянув мне запястья столь сильно, что шнур просто впился в кожу, за концы этого шнура привязал меня к дальней боковине кровати. А затем очень резко дернул, распластывая поперек кровати, так, что коленки мои со стуком грохнулись на пол. Нет, это не со мной, этого не может произойти со мной! – Анхен! Анхен, пожалуйста! Я прошу тебя! Я умоляю! Я прошу прощения! Я не буду! Я никогда больше не буду! Отпусти меня! Не надо, Анхен! – Ну видишь, какой действенный способ, – проговорил он, усмехаясь и глядя на меня сверху вниз. А я стою перед ним, униженная, на коленях, привязанная вниз лицом к собственной кровати. И на какой-то миг верю, что его это удовлетворит. Он растоптал меня, унизил, заставил умолять, давясь ужасом и слезами. Слава вампирам! Вечная слава вампирам! Ему же этого хватит, ведь правда же? Ведь хватит? Ведь не совсем же он законченный гад! Но он продолжает, и мои робкие надежды разбиваются вдребезги: – А говорила, руки у меня опускаются. Так вот, опускаются они у меня, Лариса, очень тяжело, особенно если держат плеть. Или ремень, что тоже подойдет. И ты это сейчас узнаешь. И руки его действительно опускаются. Но не с ремнем, а к застежке моей юбки. И, под мой очередной вопль ужаса, нещадно сдергивают с меня и юбку, и все, что было под юбкой. И вот он уже стоит надо мной, рассматривая мои обнаженные ягодицы, а я только рыдаю сдавленно: «Пожалуйста, пожалуйста», уже не веря, что он остановится. Вот что сейчас? Изобьет? Или вообще изнасилует? Или и то и другое вместе? Он же вообще не человек, может, забавы у них такие? Что я знаю-то о вампирах, кроме того, что они позволяют о себе узнать? Пожалуйста, ну пожалуйста, пусть все это окажется сном! Ну пожа… Ягодицы обжигает болью столь резкой и сильной, что способность мыслить я теряю полностью и мгновенно. – Никогда не смей оскорблять вампиров! – Голос холоден и тверд. Ни страсти, ни жалости. Только холод слов и жгущая боль удара. – Никогда! – удар. – Не смей! – удар. – Противоречить! – удар. – Не смей! – удар. – Не подчиняться! – удар. Кричу. Безумно, безостановочно кричу, уже не помня, кто я, где я, что со мной. Только боль. Она льется на меня обжигающими волнами, одна, другая, третья. И нет больше ничего: ни ночи, ни дня, ни верха, ни низа, ни людей, ни вампиров, только боль, боль, боль. И крик, безумный, безнадежный, захлебывающийся, срывающийся на визг, на хрип… И уже на пороге полной тьмы вдруг все прекращается. Какое-то время дрожу всем телом, не в силах понять, почему так тихо. Боль не ушла, осталась ноющей, саднящей, но по сравнению с тем, что было, это ничто, это блаженство. Ни ослепляющих вспышек боли, ни оглушающих криков боли… Разве возможен мир, где нет этой раздирающей до костей адской боли? – Теперь, я надеюсь, мне не будет стыдно за твое поведение? – Этот голос вызывает слишком жгучую ненависть. Настолько жгучую, что я вспоминаю: кто я, кто он, где мы. Что он сделал со мной. – Теперь мне будет стыдно за твое! – из последних сил шепчу в его сторону, повернув голову набок, так, что даже стало чуть видно его зловещую черную фигуру, стоящую за моей спиной. – Значит, не доходит даже так? Что ж, твой выбор. Его рука опускается мне на ягодицы. Скользит, размазывая по мне какую-то жидкость. Кровь, вдруг понимаю я. Он избил меня в кровь! – Что, – шепчу ему, задыхаясь от пережитого ужаса, – возбуждают только сломленные и избитые? – Ты же видишь, не возбуждают, – с легким презрением отвечает он мне и вытирает руку о покрывающую мою спину блузку. Потом берется двумя руками за подол – и разрывает ее на моей спине снизу и до воротника. Отбрасывает половинки в стороны. Неторопливо расстегивает крючки лифчика – и столь же небрежным жестом убирает с моей спины его бретельки. – Что ж, – заявляет он затем с холодным равнодушием. – Значит, буду повторять, пока не запомнишь, – и ремень с глухим свистом опускается на мою спину. – Ты будешь меня слушаться! – Нет! – вновь кричу я в ответ на его удары. – Нет! Не буду! Никогда! Нет! Нет! Боль опять обжигает и сводит с ума, стремясь вновь превратить меня в безумную загнанную зверушку. Сознание снова стремится погаснуть. Не страшно. Уже не страшно. Пусть боль. Боль, боль, боль, я умру в этой боли! Но никогда! Никогда! Нет! Нет! Нет! И вновь срываюсь в дикий безумный крик и, проваливаясь в абсолютную, непроглядную тьму, уже не помню, ни кто я, ни о чем кричу. * * * Они отвязали меня утром. Только утром. Он бросил меня там – истерзанную в кровь, потерявшую сознание, на коленях перед собственной постелью – и ушел, запретив родителям даже заглядывать ко мне до утра. И они не заглядывали. Лишь утром они осмелились зайти в мою комнату. И найдя меня – в полубреду, в полузабытьи, отвязав, положили на кровать. Избавили от остатков одежды, попытались стереть запекшуюся кровь. Но спина, как и ягодицы, были одной сплошной раной, и любое прикосновение вызывало жгучую боль, и я вновь начинала кричать, так и не приходя в сознание, и они отступали. Дальше помню урывками. Помню, плакала мама. Что-то пыталась мне говорить, но слова пролетали мимо серыми безголосыми птицами. Помню отца – безмолвной тенью, где-то на краю света и мрака. Помню манящую тьму, в которую я все погружаюсь, а мне не дают, вновь зачем-то касаясь моей спины, ее дергает и жжет, и я снова кричу (или шепчу): нет, нет! Ласковую прохладу (наверно, это положили лекарство), от которой боль отступает, а приходит спокойный сон. В себя я пришла не скоро. Когда-то потом. За окном светило солнышко, на спине лежало что-то влажное и прохладное, видимо, мама сделала компресс, и потому боли я почти не ощущала. Вот только очень хотелось пить. В ответ на мое невнятное бормотание на эту тему, в поле моего зрения появилась рука. Со стаканом чистой воды. Не мамина, отметила я, но стакан взяла. Меня обхватили за плечи и помогли приподняться. Я сделала несколько глотков, и в голове прояснилось. И я почувствовала, кто держит меня за плечи. Пальцы мгновенно заледенели, и стакан выпал, расплескав недопитую воду частично на кровать, частично на пол. Он спокойно опустил меня обратно на подушку, затем так же спокойно наклонился за стаканом. Рукава светлой рубахи закатаны по локти, пара верхних пуговиц расстегнута. Серые костюмные брюки, вон и пиджак от них висит аккуратненько на спинке моего стула. И галстук сверху брошен. Волосы, свободно метавшиеся вокруг перекошенного злобой лица, теперь собраны за спиной в строгий вампирский хвост. И лицо такое. Благостное. Доктор у постели больного, не иначе. – Что, получаешь удовольствие, любуясь содеянным? – горько прошептала я, глотая подступившие к горлу слезы. – Ты просто садист, я всегда это знала. Причиняешь боль и наслаждаешься результатом! Что, теперь на жалость пробило? Какая трогательная забота. – Истерику заканчивай, бедная овечка. – Голос вампира был спокоен, даже чуть насмешлив. – И не льсти себе. Мне тебя не жаль. Ты получила ровно то, что заслуживала. – Что же ты тогда здесь делаешь? И где мама? Мне что, без тебя стакан воды подать некому? – Мама на работе. Как и папа. Стакан воды ты могла бы взять и сама, не настолько уж ты умираешь. А я – так, просто мимо проходил. – Мимо – это по улице! – Мимо – это там, где мне показалось удобнее. Спину твою лечу, чтоб хоть на следующий экзамен встать смогла. – Как на следующий, а… какой сегодня день? – Вторник. – Но в понедельник же… химия, а я… – А ты ее сдала. – Как сдала? – растерялась я. – Не помню. – Главное, что они помнят. – Ты что же, – ужаснулась я, – вот ради того только… лезешь им в мозг, перекраиваешь воспоминания… – Как все сложно в твоем воспаленном воображении! – откровенно ухмыльнулся вампир. – Я, Лариса, обычно прошу. Спокойно и вежливо. При общении с нормальными людьми этого хватает. Тебе поставили «отлично» автоматом за хорошую работу в течение семестра. С зачеткой сама потом подойдешь, тебе проставят. А в ведомости стоит. – Ты ждешь, что я скажу тебе спасибо? – Ты? Я не настолько наивен. Но вот извинения твои все еще готов принять. – Ты?! – Я аж задохнулась от возмущения, приподнимаясь, чтобы взглянуть в его лицо. – Готов принять?! Мои извинения?! После того, что ты со мной сделал?! Да ты думаешь, что своими жалкими подачками?! Что я смогу забыть?! Хоть когда-нибудь?! Ты чудовище! Урод! Садист! Извращенец! – Красивая грудь, – спокойно так прокомментировал он мою попытку привстать на постели. Только тут сообразив, что я абсолютно голая, с горящими щеками повалилась обратно в подушки, подавившись всеми не высказанными еще ругательствами. – Мерзавец, – выдавила в подушку, – мог бы прикрыть. Сидит тут, наслаждение получает. – Прикрою, – спокойно пообещал вампир. – Минут через десять. Пока лекарство впитывается, нужно потерпеть. – А не пошел бы ты… со своим лекарством! Я врача не вызывала. Так и скажи, что ты сволочь и тебе стыдно за то, что ты со мной сделал. А не пытайся тут… доброго доктора разыгрывать. – Видишь ли, Лариса. – Он удобно откинулся в кресле и даже ногу на ногу закинул. Что, и кресло сюда из гостиной приволок? Давно сидит? Или это еще родители поставили, для себя? – Я не считаю себя сволочью, и мне совершенно не стыдно. Более того, я считаю, что был абсолютно прав и ты получила ровно то, что заслуживала. – Да?! И чем же я это, по-твоему, заслужила?! Да чем вообще такое можно заслужить?! Бить, избивать беспомощную, связанную тобой деву, самозабвенно, едва не до смерти! Это где ж ты такое справедливое наказание нашел, радетель Абсолютной Правды?! Что я такого сказала этому напыщенному придурку, что ты явился меня убивать, уничтожая все на своем пути?! Разрядился, как Дракос из преисподней, устроил тут спектакль вампирского могущества, родителей едва до инфаркта не довел, а может и довел, откуда мне знать! А наутро что у нас? Добрый-добрый доктор Анхен мне спинку кремом смазывает? Раздвоением личности не страдаешь? А то, может, тебе самому к доктору пора?! – Ну во-первых, избитая до смерти дева, не надо рассказывать вампиру, где смерть, а где ее и рядом не стояло. Вон какие яростные монологи произносишь! Умирающие, они молчат все больше. А тебе явно лучше с каждой минутой. Живительная сила ненависти, не иначе. – Он усмехнулся, но вклиниться мне не дал. – Я продолжу. Я тебя наказал, и на мой взгляд – наказал справедливо. Ненависти я к тебе при этом не испытываю. Чтобы ты долго болела и мучилась от бесконечных воспалений – не хочу. Более того, вовсе не жажду, чтоб ты подхватила какую-нибудь инфекцию, сейчас это даже не очень просто, а элементарно. Поэтому – да, вот уже четвертый день я «играю в доктора», потому как мои лекарства лучше, а в местных аптеках их не продают. И кстати, шрамы у тебя все равно останутся на всю жизнь, чем я очень и очень доволен. Потому что теперь каждый раз, раздеваясь перед мальчиком, ты будешь вспоминать… Отправляясь летом на пляж, ты будешь вспоминать… Даже детям своим впоследствии тебе придется объяснять, что это и откуда. – Я буду вспоминать, что тебя ненавижу, и объяснять наглядно, что все вампиры – сволочи. – Меня ты и так не особо любила. Мне что нелюбовь твоя, что ненависть. На здоровье. А вот объяснение тебе придется выдумать другое, потому как этому никто не поверит. Все будут смотреть на тебя с ужасом и гадать: что ж ты такого могла сделать, что кто-то из вампиров так тебя наказал? Как на преступницу, посмевшую надругаться над их кумирами! Слезы текли у меня из глаз, и я не пыталась их сдерживать. Мне было холодно, больно, горько. Даже жить дальше уже особо и не хотелось. – А ты не думаешь, что вчера… или когда там оно было… ты надругался над моими кумирами? Да, я не в восторге от того, что вы нас едите, но это самой природой заложено, с этим что ж… Но ваше общество… с его многотысячелетней историей, мудростью, знаниями, с вашим желанием вести по этому пути нас… хоть и подъедая по краям… но если оно все состоит из таких, как ты, чудовищ… Значит, нет его, значит, все ложь… совсем все… Он молчал. Не оправдывался, не опровергал, не смеялся. Но и не утешал. Просто молчал. А я плакала. Тихо и безнадежно. Совсем ничего не осталось. Я не стала ему говорить, что и он тоже был моим кумиром. Да, я плакала из-за него, боялась, ругалась, не могла понять и принять, но все же он был моим кумиром, моей потаенной, спрятанной от себя самой мечтой. Анхен, Анхен… а теперь… Я по имени-то его больше не могла назвать, даже мысленно. Тот, что сидел сейчас в моей комнате, тот, кто сделал это со мной, кто смог со мной такое сделать… Это не Анхен. Это какой-то безымянный, неизвестный мне вампир. Ненужный мне вампир. Куда ушел Анхен? Почему его больше нет?… – А хочешь, я расскажу, как оно видится с моей стороны? – наконец подал он голос. – Нет. – Не удивлен. Ты всегда была страшной эгоисткой. Никогда не думала, чем твои поступки могут обернуться для окружающих. Но ты все же послушай. Может, хоть раз в жизни получится подумать головой. – Я всегда думаю!.. – Только о себе, и даже себя тебе не жаль. Но ты же врач. В будущем. Значит, должна уметь думать о других. Вот и послушай. О других. Хватит уже лелеять свои душевные раны. Не так уж они страшны, как ты хочешь себя убедить. – Не… – Помолчи! На той неделе состоялся Совет Вампиров. По вопросам кризиса, который дарит нам нынче Бездна. Уровень растет. Я лично туда спускался за этот месяц неоднократно. Уровень растет, и все наши попытки остановить этот рост пока его только замедлили. В ближайшие недели наши инженеры будут ставить еще одну блокировку, из новейших разработок, есть некоторая надежда, что сработает, но пока они не готовы. В окраинных городах начались заболевания антэррой. Еще не эпидемия, но потихоньку к тому идет. – Чем? – Это одна из болезней Бездны, поражает внутренние органы. Любые. Превращает их клетки в собственную противоположность буквально за месяц. Дальше – смерть. Специальных лекарств у вас нет, только симптоматические. Снять боль и надеяться на чудо. Чудеса случаются. Один из восьми заболевших выживает. По самым оптимистичным прогнозам, эпидемия захватит все населенные пункты в районе пятидесяти километров от Бездны. По самым пессимистичным – в районе ста. Светлогорск в эту зону, как ты понимаешь, не входит и близко, но болезнь докатится и сюда. Во сколько раз уменьшится численность населения вашей страны в результате – я даже не хочу озвучивать, хотя и такие подсчеты сделаны. Я смотрела на него распахнутыми от ужаса глазами, забыв о собственных бедах, как он, видно, того и хотел. Сочиняет? Едва ли. Все, что он говорил о Бездне в прошлый раз, мы уже наблюдаем. Тем более они же и сами… – Анхен, погоди, но ваш Город… забыла название… Он же на самом краю. И ваши животные. Если они биологически как люди… значит, они вымрут практически все, и у вас начнется голод. И вы придете к нам. Вы и прежде-то просто врали нам про нашу свободу, а теперь даже иллюзии не оставите. Просто превратите нас… обратно в свой скот, в кормовых животных… Ты хочешь сказать, что это все, конец? Нашей страны больше не будет?… Нас всех?… – Холодный ужас разливался по телу от озвученной самою же перспективы. Не останется ничего? Совсем ничего? И, вспоминая о нашей стране лет через сто, они скажут равнодушно: «Неудачный эксперимент»? – Не разводи панику. Все плохо, но не настолько. Голода не будет. Илианэсэ хорошо экранирован от Бездны, к тому же большая часть наших животных не там, а дальше, в глубине страны. И самое главное: у нас есть лекарство. Вампиры антэрру лечат. Для наших животных эта болезнь не смертельная. Тяжелая. Но не смертельная. – То есть вы… – ушам своим не поверила. – Но как же… Вы просто будете смотреть, как мы будем умирать?… – Вот из-за этого драка и идет, – кивнул Анхен. – Совет Вампиров рассматривал целесообразность отказа от нашей политики закрытых технологий, согласно которой люди пользуются только тем, что создали сами. Поскольку речь вот-вот зайдет о выживании государства, поднимался вопрос о предоставлении вам наших лекарств в необходимых количествах. Не единогласно, в ходе долгих боев, но все же большинством голосов Совет принял положительное решение. – Правда? – мне даже тепло в этот миг стало. Так чего ж он меня тут пугает? Значимость вампиров для людей в моих глазах поднять хочет? – Правда, – подтвердил он мрачно. – Вот только Владыка наложил вето на решение Совета. Имеет полное право. Так что будете помирать. А мы – будем смотреть. – Но как же? Но как? Но почему? – А вот по тому по самому. Он Владыка, и своих решений объяснять не должен. Ну а если по сути, почему, собственно, и в Совете не все «за». Как и большинство наших лекарств, оно создано на основе крови. Нашей крови. И давать свою кровь людям мы отнюдь не жаждем. Чревато. – Чем? – Да девочки потом появляются. Вот вроде тебя. Из которых ничего путного уже не выходит, как ни бейся. – Анхен, ну пожалуйста! Если уж начал объяснять, так объясняй, не издевайся. – Да не издеваюсь я, Ларка, не издеваюсь. Объясняю. Некогда одна вампирская дева щедро поила твоего отца своей кровью. Уж не знаю, в какие игры они там играли, может, лечила она его, ну а может, просто в порыве страсти баловались. Но влила она в него много. На нем это почти не отразилось. Есть кое-что, но несущественно. А вот во втором поколении, то есть у тебя, мы имеем уникальный результат. Полностью отсутствует голос крови. Более того, на любые попытки внешнего воздействия у тебя срабатывает защита и идет неосознанная агрессия. В плане физического здоровья ты получила не много – достаточно высокий иммунитет, не более. По верхней границе человеческой нормы, но все же в пределах нормы. Повышенной регенерации у тебя тоже нет. Он кивнул на мою спину, и я снова взъярилась: – Так ты мне спину рассек, чтобы регенерацию посмотреть?! – За что я рассек тебе спину, я уже раз пять объяснил тебе сегодня и раза три накануне. – Мой вопль оставил его совершенно равнодушным. – А регенерацию твою я давно по медкарте посмотрел. Там по поводу перелома в шестилетнем возрасте довольно подробно все описано. А мораль всей этой басни такова, что вампиры, как ты уже и сама догадываешься, вовсе не бескорыстны по отношению к свободным людям. И крайне заинтересованы в том, чтобы люди продолжали внимать каждому нашему слову с обожанием и верой. Потому как в отношениях с людьми у нас ровно два пути: либо добровольное подчинение, как теперь… – Оно не добровольное! – Разумеется. Но вот только людям об этом знать совершенно не обязательно. Потому как ваше мирное симбиотическое существование с вампирами возможно только на тех принципах, что вам были предложены. Поверь, их разрабатывали лучшие психологи, и они себя оправдывают уже не одно столетие. Так что либо добровольное подчинение обожаемым вампирам, либо, если голос крови перебить у всех, вот как у тебя, – война. Для нас – охота, для вас – на выживание. Мы этой войны не жаждем, навоевались за долгую жизнь. Вы, поверь мне, тоже не обрадуетесь. Лучше любить, чем бояться. Всегда лучше. – Лучше для вас. А нам зачем безропотно становиться жертвой? – Вы по-любому жертвы. Не идеализируй. А с лекарством дилемма: дать – и рискнуть вас потерять, или не дать – и превратить ваше государство в государство карликовое. А карликовое государство будет не в состоянии само себя обеспечить, оно очень быстро загнется в своем развитии, учитывая вашу полную изоляцию от мира. Вот это уже будет чистой воды заповедник на полном вампирском обеспечении. На то, чтоб воссоздать здесь то, что мы имеем сейчас, уйдут столетия. – Нет, погоди, но как же… ты же сам сказал, что эти лекарства вы для своих животных разрабатывали. То есть вы не боитесь, что они перестанут вам подчиняться. – Так они животные, Ларис. Они не свободны и не разумны. И находятся полностью под нашим жестким контролем. Если сажать на такой контроль людей, то они остановятся в своем развитии и снова превратятся в животных. Людьми могут быть только свободные особи. И, поверь, вы действительно свободны. – Видела я вашу «свободу» в залах Вампирского камня! – Так это манипуляция сознанием, а не порабощение его. – Он даже не смутился. – Очень разные вещи. Мы даем вам постулаты веры, основные установки, а все остальное вы уже сами. Ментально мы вас не держим. – Но лекарство… – Какая-то мысль не давала мне покоя. Что-то он сказал… – Ты же сам сказал, та вампирша дала моему отцу очень много крови. В любом лекарстве ее не может быть очень много, даже за весь курс лечения. – Угу. Вот даже ты это понимаешь. Недопустимо переводить людей полностью на наши лекарства, это без вариантов. Но разово мы можем проколоть всю страну, и не будет никаких последствий. Ну разве что в сотой доле процента. – Но тогда почему? – Потому. Резоны Владыки я понимаю, но обсуждать их с тобой не собираюсь. Что до других, то против, в основном, те, кто редко или вовсе не бывает по эту сторону Бездны и знаком с проблемой лишь понаслышке. Ваша страна им без разницы, и делиться с вами своей кровью они не жаждут. Вот и вспоминают старые вампирские страшилки. Те же, кто непосредственно связан с вашей страной, понимают, что проблема надумана. – И? – И вопрос еще не закрыт. Многое зависит от того, сработает ли защита, какой реальный размах приобретет эпидемия. Собрать еще один Совет несложно. Но, чтобы переиграть Владыку и вынудить его изменить решение, нужны очень серьезные аргументы за целесообразность и безопасность предлагаемого решения. Он же у нас тоже, знаешь ли, за торжество добра и разума, – то ли мне показалось, то ли была в его последней фразе некая усталая ирония. Владыку он не обсуждает, но… не фанат. И в Городе не живет. Да только все это лирика. Благородный борец за людское счастье, ну ты подумай! А как быть с тем, что он сделал с моим счастьем и моей жизнью? – И что? – мрачно спросила его после долгой паузы. – Полагаешь, все это хоть как-то извиняет то, что ты сотворил со мной? – Извиняет? – Он чуть не поперхнулся от изумления. – Да уж, с тобой не скучно. Ее наказывают за безумие, а она все извинений ожидает! – Что я сделала, чтоб меня так калечить?! И к чему мне знать все эти ваши вампирские сложности с отсутствующей в вашем обществе совестью? Да люди, не задумываясь, спасли бы! Да если б хоть какая возможность была! Да хоть малейшая! Все бы бросили, от всего отказались и спасли! А вы… аргументы они ждут! Да сколько должно умереть, прежде чем они у вас найдутся! – Думаешь, я это все не понимаю? – спросил он жестко, мрачно сверкнув глазами. – Думаешь, меня это все не бесит? Я, Лариса, за эту страну в ответе. Я ее, знаешь ли, создавал. Не один, разумеется, для такого нужна поддержка большинства. И активное участие большинства. Но кому-то выпадает руководить. Вот есть у меня такая почетная обязанность. Осчастливлен. И я уехал отсюда на пять дней. Пытаясь способствовать решению ваших насущных проблем! И что я нахожу по прибытии? Как с цепи все посрывались! Что люди, что вампиры! Безумие всем в головы ударило, что ли? Целый день мечусь из города в город, откручиваю всем головы направо и налево, пытаясь хоть как-то привести народ в чувство! Оба, Бездна их забери, народа! – вот теперь его прорвало. Вот теперь, слушая его импульсивную речь, я чувствовала, что это искренне. Никакого вежливого равнодушия. И глаза горят, мрачноватым, правда, пламенем. И даже жестикуляция появилась. Это у него-то, кому руки нужны, чтоб на подлокотники их укладывать. – А к тебе это я уже так заглянул, до кучи, – продолжал он меж тем свои откровения. – Когда под вечер встретился наконец с Гоэрэ и он меня порадовал, что у меня у самого дела в полном раздрае. Про других молчу, это мы с каждым лично обсудили уже, но ты, моя дражайшая! Какого лешего тебе понадобилось с ним вообще связываться? А уж тем более сыпать оскорблениями? Он же тебе слова лишнего не сказал, я уверен. – Сказал, – не смогла смолчать я, – одно. А потом решил мне его из памяти стереть. А я его за руку поймала. – Стер? – спокойно так поинтересовался Анхен. – Нет, разумеется. – Так какого дракоса было рот разевать? Что, нельзя было оставить его в полной уверенности, что все у него получилось? В чем твои убытки, что ты его унизить решила? – А он меня… – А он вампир, а ты девчонка сопливая! И это хорошо еще, что он так охренел от твоей наглости, что решил меня дождаться и объяснений потребовать. А мог бы не растеряться и провести собственное расследование и ломануться с этим прямиком к Владыке, как у него это обычно водится. И вот тогда бы я тебя, душа моя. – Тут он подошел прямо к кровати и, схватив меня за основания волос на затылке, резко вздернул вверх, приближая мое лицо вплотную к своему, картинно благостному в тот момент, но с совершенно черными глазами, – не просто выпорол. Тогда бы я тебя убил. И если бы тебе очень повезло, потому как я бы спешил, то убил бы быстро. В противном случае я собственноручно порол бы тебя не просто до смерти, а до тех пор, пока последняя капля твоей поганой крови не впиталась бы в землю! – Тут он наконец разжал руки, и я упала обратно на кровать, в ужасе сжимаясь калачиком и только шепча беспомощно: – За что? За что? – Да за то, что ты, моя дорогая, это аргумент против, – вновь очень спокойно заговорил вампир, словно и не было только что этой безумной вспышки. – Очень серьезный аргумент против того, чтобы давать людям нашу кровь. Тем более массово. Ты такая наглядная демонстрация всех страхов нашего общества, что, пожалуй, тебя и в самом деле стоило бы убить. Потому что, если Владыка до тебя доберется, лекарство ваши люди не получат однозначно. А так у них еще остается шанс. – Анхен, пожалуйста! – Что? Да не убиваю я тебя. Пока. Пока предупреждаю. Но предупреждаю очень серьезно. Еще раз откроешь рот, чтобы сообщить какому-нибудь вампиру, что ты не согласна с его мнением, желанием или действиями, убью. Выбирая между тобой и благополучием страны, на создание которой я потратил половину жизни, я выберу не тебя. Что ты при этом думаешь и как сильно нас всех ненавидишь – твое личное дело. Но изображать изволь то, что все остальные просто чувствуют. Ты услышала меня наконец? – Да. Он достал лежащее у меня в ногах одеяло и укутал меня по самые плечи. Даже бережно, я б сказала. Сам присел рядом на кровать, слегка провел рукой по волосам: – Прости, – просто так сказал, искренне. Что даже захотелось простить. Вот если б еще спина не болела от каждого неловкого движения. – Мне бы очень хотелось договориться с тобой по-хорошему. Но по-хорошему, к сожалению, не выходит. Когда-то я сказал, что ты не более чем забавная аномалия. Сейчас это не так. И потому либо ты осознаешь, как тебе следует себя вести, либо я тебя убиваю. Но я все же надеюсь, что у нас больше не будет поводов видеться. – Он поднялся, собираясь уходить. – Лекарство я твоей матери оставил, все инструкции дал. Застегнул верхние пуговички на рубашке, надел галстук, снял со спинки стула пиджак. – Прощай, Лариса. – Анхен! Он обернулся почти с порога: – Что? А я не знала что. Я понимала, что вот теперь уже действительно все, совсем, навсегда. И не могла с ним расстаться. – А свою заколку… ты теперь у меня забрал? – Зачем? Это был подарок. От чистого сердца. Даже если ты не веришь, что у вампиров есть сердце и оно может быть чистым. Носи, если нравится. – А?… Он сжалился. – Посидеть еще? Я смущенно кивнула. Он вернулся, снова присел ко мне на кровать и даже взял мою руку в свои. – Вот это и называется «рабство», Ларис. – Что? – Я опешила. – Я сказал тогда, что ты – моя рабыня, а ты оскорбилась, – вполне доброжелательно начал объяснять Анхен. – Но ничего оскорбительного этот термин не несет. Обозначает лишь сильную эмоциональную привязанность конкретного человека к конкретному вампиру. Возникает естественным путем при тесном эмоциональном контакте. В твоем случае для создания подобной привязанности необходим еще и контакт физический. – В смысле? – Я испуганно выдернула у него руку. Он рассмеялся: – Достаточно простого прикосновения, а не то, о чем ты подумала. – Я не думала ни о чем таком! – вспыхнула я. – Постой. Ты что же, специально… специально меня к себе привязывал? Создавал из меня рабыню? Сразу вспомнились все его «голову на грудь», «мне надо тебя касаться, я тебя не чувствую»… а уж в Бездне!.. – Да, Лариса, я делал это вполне осознанно. Специально. Надеялся, что этой привязанностью сумею удержать тебя от необдуманных действий. Но увы, с тобой это не сработало. Ментально я привязать тебя не могу, полагаю, это вообще невозможно, там не просто блоки, а блоки агрессивные. Поэтому при любом конфликте «разума и чувств» у тебя побеждает разум, хотя назвать его в те моменты светлым у меня просто язык не повернется. – То есть ты вот так специально, хладнокровно… – Я почти не слушала его, мне было до слез, до горечи обидно. Все его жесты, все слова, все поступки были продиктованы одним-единственным желанием – привязать, сделать покорной, послушной. Чтоб не выделялась из толпы. Чтоб безумно их всех любила. Так возлюбила бы его, что через него – их всех. Ну да, они не подавляют, они манипулируют. Как наглядно! – Ты просто чудовище. Расчетливое, жестокое чудовище. Мне же было больно! Каждый раз было больно, когда ты уходил, а это, оказывается, из-за того, что ты меня за руку подержал? Специально за руку подержал? Не потому, что тебе было это приятно, а намеренно, чтоб причинить мне боль? – Общение с вампиром всегда причиняет человеку боль. – Он просто чуть плечами пожал на мои обвинения. – А иногда еще и смерть. Но где-то между первым и вторым мы успеваем подарить вам еще и удовольствие, которое все это искупает. – Да? А ты себе не слишком льстишь?! – А ты себе не слишком врешь? Не забыла, я прекрасно ощущаю эмоции. И при общении со мной положительных у тебя было… Да все б они были положительными, если б ты сумела расслабиться и отключить свою глупую голову. Сама ж себе не даешь удовольствие получать, чуть только станет тебе просто хорошо, как ты сама же себя дергаешь: как так, он же вампир, а значит, мне должно быть с ним плохо! И давай плохое выискивать. – Ну конечно. А самое положительное было у меня пару дней назад, когда ты тут ремнем махал. Ну извини, что-то не получилось расслабиться! – Мы это уже обсуждали, Ларис. Ничего нового я тебе на эту тему не скажу. Что до твоей эмоциональной привязанности, то со временем она пройдет. Первое время – да, будет больно. Но потом все пройдет, и ты не будешь уже от меня зависеть. Живи, я больше не стану тебя держать. Не сделаешь глупостей – проживешь долго. Что будет иначе – я уже предупредил. Отдыхай. А мне действительно пора идти. Много дел. Глава 8. Спаситель Когда вернулись с работы родители, я сидела на кухне. Не потому, что мне было лучше или хуже, я просто сидела на кухне. Я чувствовала, что меня разбили на мелкие-мелкие осколки – душу мою разбили, разум. Ну а тело – ну болело, конечно, и зверски, особенно сидеть было невыносимо, даже на очень мягкой подушке. Да вот только тело мое и само меня невыносимой болью радовало регулярно лет этак с тринадцати. Так что, что такое боль до потери сознания, я знала. Что такое боль до потери человеческого достоинства – я знала тоже. Это когда тебе уже все равно: как ты выглядишь, что делаешь, и что говоришь, и какого размера голубыми глазками смотрит на тебя любимый мальчик. Все равно, что ты лежишь, скрючившись, на грязном полу случайного коридора, ждешь вызванную тебе случайными прохожими «скорую», и на любые попытки посадить тебя на стульчик смотришь, как на попытки убийства. Но это ладно. Это боль сама по себе, тут никто не виноват, просто организм такой никчемный, даже врачи лишь плечами пожимают: «Тут лечить нечего, родишь – само пройдет. Пей обезболивающее заранее». Просто боль. Ее пережил – и иди себе дальше, живи да радуйся. Но когда! Боль! Причиняет тебе! Разумное существо! Намеренно погружая тебя в эту пучину! Да еще существо, что мнит себя на порядок разумнее людей! Вот с этим шоком я справиться не могла. Вот от этого мой разум лежал в руинах, не предпринимая ни малейших попыток самореставрации. Намеренно причинять боль – это не просто жестоко, это вообще за гранью добра и зла. Да, он вампир, да, мы их пища, но… Но вот у нас, собственно, тоже есть пища. Она и мекает, и бекает, и даже кукарекает. Но вот кем будет человек, который возьмет кнут и забьет до полусмерти какую корову или овечку? Вот просто так, чтоб объяснить ей, что она не там дорогу перебегала? Правильно, мразью он будет. Последней тварью, которой и руки-то не подашь, испачкаться побоишься. А он же вампир. Создание светлого разума… Да не было там – ни света, ни разума. Вспомнила его абсолютно черную фигуру, от которой расползалась, растекалась по комнате абсолютно черная аура. Нет, я, конечно, не вампир, ауры видеть не могу, что б он ни говорил там про «кровь во втором поколении». Но то ощущение, что исходило от него тогда, по-другому и не назовешь. Черная аура. Абсолютно черная аура. «Она была красивой. А потом словно выключили свет», – вспомнилось мне. О ком же это? Ах да, о принцессе. О той древней вампирской принцессе, которую я, по детской привычке, поспешила представить себе прекрасной. Даже странно, что он ее не любил. Совершенно ж родственные души. У него в тот день тоже явно «свет был выключен». А сегодня ничего так. В костюме и при галстуке. Поменял, видно, лампочку. А та принцесса, значит… Но это же безумие. Они просто сходят с ума. Тонут в пучине собственной тьмы. Принцесса, выходит, ушла во мрак безвозвратно… При этом он же сам сказал, что это не красиво. Тьма не норма, тьма НЕ красиво. А сам он катится туда же. Он сам хоть понимает, что катится туда же? Что свет у него пока мигает, а после все, перегорит? Но это частный случай. Один, второй, а… Что я знаю о вампирах? Что мы вообще знаем о вампирах, кроме того, что нам сказали? Может, это у них массовое явление? И мы все во власти полубезумных, а то и просто безумных псевдобогов? Потому они нас и за Бездну не пускают с экскурсиями? А Великие – это те, кто худо-бедно в разуме вообще? А Владыка? Тот, что своею волей велел нам умирать? Чьи резоны не обсуждаются, хотя вампирам понятны. Да может он тупо сбрендил уже давным-давно? И это и есть самая главная вампирская тайна? В общем, хорошо, что пришли родители. – Лариса, ты встала! – обрадованно воскликнула мама. А дальше понеслось: – Как ты могла?! Как ты могла нас так опозорить? – Лида, перестань, – устало остановил ее отец, – ей и без тебя все уже весьма доходчиво объяснили. Мама поджала губы, но тему оставила. – Что ты ешь? Лара, ну почему бутерброды? Раз уж ты встала, ну почему нельзя было что-нибудь приготовить? И нам заодно, мне с одной рукой, думаешь, удобно здесь возиться? – Она кивнула на свой гипс, который при хорошем настроении ей не очень-то и мешал. – Да что она тебе приготовит? – вновь не поддержал ее папа. – Потерянное время и испорченные продукты. Ты отдохни немного, а я сам все прекрасно приготовлю. Ну да, ну да. Вот чего не умею – того не умею. Не умею и не люблю. Не люблю, потому что не умею, или не умею, потому что не люблю? Вот уж чего не знаю. Мама у меня готовила прекрасно. Даже папа (вот уж что не часто встретишь) – и тот готовить умел не хуже. Ну а мне у той плиты вроде как и места не оставалось. Да я и не рвалась. Не, я, в общем, знала, что, чтоб сварить макароны, их надо бросить в кипящую воду, а никак не в холодную, но на этом мои знания заканчивались, посолить могла и забыть. А потому я по-прежнему сидела на своей мягкой подушечке (которая с каждой минутой казалась мне все более жесткой), мама ушла в комнату, а папа чистил картошку ловкими, уверенными движениями. Говорить не хотелось. Даже к оставшимся экзаменам готовиться не хотелось, хотя их за меня светлейший куратор точно сдавать не будет. И с химией-то чего он встрял? Ну пересдала бы, подумаешь. Любой экзамен вон – пересдавай не хочу, аж два раза, кажется. Хотя… химия… Да он просто не хотел, чтоб я на той кафедре светилась, у них же Ольховников заведует. Как встретит да начнет опять воспитывать – и опять вампирам нас разводить. Не очень понятно почему. Ну да не любят они, видно, чтоб люди в их дела вмешивались. А рьяные борцы за высокую человеческую нравственность как-то не очень просекают фишку в своем фанатичном обожании. Вот когда только я стала «личным делом вампиров»? Или вампира? Одного, конкретного? Нет, стоп, начал-то все Лоу, наш прекрасный среброкудрый Лоу с улыбкой света весеннего солнца и глазами цвета майской грозы. Если верить куратору, дважды вписывал меня обратно в те «рамки приличий», из которых меня все время выносит. А за дивидендами не приходил. Угу, передал другому… Так, стоп. Не о личном. Не о личном, а то я сорвусь. Спокойно. Абстрактно… Другому. Но этот другой с меня тоже призов и подарков не требовал. Ну, целовал. Да ему человека поцеловать, что мне кошку погладить. Единственный прок вампиру с человека – это кровь. Но крови моей он никогда… Даже тогда, в Бездне, когда он хотел… До сих пор вспомнить страшно, какой ужас я почувствовала, когда всей… душой? кожей? кровью?… ощутила, КАК он меня хотел. Но не выпил. Ни глотка, даже не укусил. Сдержался. Зачем? Все это время меня к себе целенаправленно приручал. В общем и целом даже не обижал, хорошо относился, доброжелательно. То, что разлука с ним мне боль приносила, – так это для него не аргумент и не тема для беседы. С вампирами всегда так – и легкое пожатие плеч. К нашей боли от себя он так привык, что и думать о ней не думает. Так что сказать, что он целенаправленно причинял мне боль, – да ерунда, и в мыслях не держал, оно в комплекте шло. Бонусом. Целенаправленно привязывал – это да. Зачем? Зачем столько возиться? Чтоб я не нарушала приличий, не ругала вампиров и не ругалась с вампирами? Генеральный же сказал: проще убить и не возиться. Он бы и не стал – возиться, в смысле. А то, что этот возится, Генеральный вроде как особо и не одобряет. Но не вмешивается. Потому что я – девочка куратора. Рабыня куратора, что уж там, просветили. Ну и как там: «Поел – убери посуду. За тебя убирать не буду». Ну а не поел – так просто следи, чтоб по кухне не бегала. Вот он и следит. Да, дракос его побери, все, что он делает, это следит, чтоб вела себя прилично, и жестко пресекает все попытки вести себя иначе! А уж то, что я его с перепугу в садизме обвиняла и прочих извращенных удовольствиях, так это, как оно: многие знания – многие печали. Меньше надо было в Петькиной компании книжки запрещенные читать. Не хочет он меня никак: ни в голом виде, ни в одетом, ни избитую, ни исцелованную. Сам же сказал: с мальчиками спи. И мечтай – тоже о мальчиках. А он за мной – лишь присматривать собирается. На правах доброго дядюшки. Или недоброго. Как повезет. Он же, наверное, правду мне говорит. Только то ли он так ее говорит, то ли я так ее слушаю, что вечно что-то не то слышу. Наверно, потому что хочу услышать что-то не то. Размечталась, дура, о Сэлисэне и Елене. – Пап, а она тебя любила, как ты думаешь? – Слова вылетели быстрее, чем я успела подумать, а стоит ли спрашивать. – Кто? – не понял меня родитель. – Мама? Почему любила, она и сейчас меня любит. А я ее. – Да не мама, – досадливо отмахнулась я, – вампирша та. Зачем ты пил ее кровь? Папа замер. Мне показалось – просто забыл, что за предметы у него в руках и зачем он их взял. – Откуда ты знаешь? – наконец выдавил он. – Просветили, – пожала я плечами. Откуда я могу знать, вот с трех раз догадайся. – ОН? ОН знает? – Папа, похоже, просто в ужас пришел. – Он сказал, ты очень много ее крови выпил. Зачем? И как это вообще – пить кровь? Это же… отвратительно как-то. Ты что, вампироманом в институте был? – представить собственного папочку с вампирским хвостиком и в обтягивающих брючках было сложновато. – Что еще он сказал? Он знает, кто она? Он что-то ей сделал? Он сказал, что он с ней сделал? – Папа, похоже, вообще меня не слушал. – Да ты чего? – опешила я. – Ничего он не сказал, он про меня все больше, про результаты, так сказать, забав ваших. Чего ты испугался-то так? Это ж меня убьют, ежели я еще хоть слово где не то ляпну. А уж с вампиршей-то твоей что станется? Она ж богиня – твори что хочешь. – Да нет, малыш. Там и боги и богини огребают. Вне зависимости от пола и возраста. С законом у них строго. И закон у них запрещает… вот то, что ты упоминала. – Так зачем же было… так рисковать? – Да умирал я, дочка. Вот так, кроме шуток. И не потому, что она меня выпила или еще что… Мы тогда и знакомы-то толком не были. Нет, я знал ее, конечно, видел. Боготворил. Как и все у нас, впрочем. А потом… авария была на производстве. Испытания проводили, ну и… рвануло все, а я в эпицентре. – Папа вздохнул и присел рядом со мной. – Я не знаю, зачем она это сделала, не спрашивал. Никогда. Ну а потом – всякое потом было, да и не важно уже. Какая уж там разница, каплю или две, один раз или десять. Нельзя людям пить кровь вампиров, и правильно, что нельзя. Вон как ты теперь мучаешься. Ты прости, я и подумать, я и представить себе не мог. Сам-то я… ради нее… на все… – Папа закрыл лицо ладонями и надолго замолчал. – Ты спроси у него как-нибудь, что он сделал с тем, что узнал. Ее… осудили? Ему это важно. Бездна их всех забери, лет двадцать же прошло, как минимум, а ему это важно! Он за нее боится! Не за меня. Не за себя. За нее… – Ее не осудили. – Я поняла, что знаю ответ. Мне не говорили, но я знаю. – И не осудят. Он промолчит. – Что? Ты же сказала, что он не говорил про нее? – Папе очень хотелось поверить, но он не мог. Слишком боялся. За нее. – У них там сейчас… один проект подвешен, – в подробности вдаваться не хотелось. – И я для этого проекта – аргумент «против». А ему нужны аргументы «за». Поэтому он промолчит. Про меня. И про нее. – Спасибо. – Папа вздохнул. – Обращайся. Так ты не ответил. – На что? – На вопрос. Она тебя любила? Ты вообще веришь, что вампир может любить человека? – Я это знаю, дочка. – Знаешь что? По-твоему, выпить человека до смерти – это любовь? Как вон Лизка тогда сказала: высшая форма любви для вампира – смерть? – Дура она, твоя Лизка, – вдруг бросил в сердцах отец. – Дурой жила, дурой померла. Ну, хоть счастливой. Выпить человека до смерти – это не любовь, это жажда вперемешку с похотью. А высшая форма любви для вампира – вот просто, чтоб ты знала и не путала, – это жизнь. Жизнь, подаренная тому, чьей крови ты жаждешь так, что сводит челюсти. Тому, кого ты хотел бы видеть рядом с собой до последнего его дня, но отпустил. Прогнал, потому что знаешь, что от постоянного нахождения в твоей ауре его мозг сгорит. И да, она любила меня! Не потому, что спасла, нарушая закон своего народа. Вернее, не только потому. А потому, что сумела отпустить. Несмотря на жажду. Наплевав на желания. Любила, потому что подарила мне жизнь, отказав себе в блаженстве, которое она испытала бы, вкусив мою смерть! И иди уже, готовься к экзаменам, а то ужина у нас сегодня точно не будет. Он вернулся к плите, весьма раздраженный, всей своей спиной демонстрируя, что не желает больше со мной общаться. Но он меня не убедил. Все равно не убедил. – Ты прости, папа. Только, может, проще все. Надоел ты ей хуже пареной репы, вот и прогнала. – Тебя там не было, Ларис, – спокойно ответил папа. – А я не собираюсь обсуждать с тобой интимные подробности, чтобы что-то доказывать. Мне достаточно того, что я знаю. Нет, я ей не надоел. Да, любила. И – иди уже. Иначе мясом будешь заниматься сама. Ушла. Вот только готовиться к экзаменам была не в состоянии. Упала лицом в подушки. Значит – бывает. У кого-то – все-таки бывает. А мне – только боль. Только боль… Я не хотела об этом думать. Я не могла об этом думать. Этого не было. Ничего такого со мной не было. Не происходило. Никаких вампиров в черном. Никогда. Никогда. Никогда. Мама разбудила меня к ужину. Но есть уже не хотелось. Ничего уже не хотелось. От папиных откровений стало только хуже. Много хуже. Они там, значит, развлекались, а меня теперь – ремнем по заднице? У них там любовь, а у меня из-за этого – полубезумный вампир с садистскими замашками и невнятными резонами? И он еще мне рассказывает, что принца Дракоса не существует! Да вот своими глазами на днях в собственной гостиной видела! – Мама! Ты прости меня, мама, я виновата! Я не хотела, чтобы вас из-за меня… так… Что он вам сделал? Напугал? Обидел? Что?! – Да ничего, дочка. – Мама присела ко мне на кровать. – Так, постыдил, что ребенка неправильно воспитываем. Что ты у нас до восемнадцати лет доросла, а не знаешь, как вести себя правильно. Что с людьми, что с вампирами… Стыдно было до безумия. Как же так, я ж тебя всегда учила… а ты вот… так… – Мама, что значит постыдил, да на вас обоих лица не было! Что он сделал? – Ничего. Говорю ж – было стыдно перед ним. И страшно. Нет, он ничем не угрожал, ни словом. Просто страшно. Я раньше и подумать не могла, что находиться рядом с вампиром – настолько страшно. Я и близко-то их раньше не видела никогда, если честно. Но те, кто видел, – они совсем другое рассказывали. Говорили – обожание чувствуешь, восторг. Желание, чтоб он всегда был рядом, взглянул хоть раз, хоть слово бы тебе обронил… А я только ужас чувствовала. И мечтала, чтоб он больше не смотрел на меня, не говорил со мной, ушел. Может, это я такая неправильная? Может, это из-за меня ты… – Нет, мама, что ты! Не из-за тебя. Ты правильная. Это он… Он вломился в наш дом в состоянии глухого безумия, перепугал вас… он же это специально! Специально! В его ауре обычно и ощущаешь – вот то, что тебе говорили. Но в тот день у него аура была другая. Совсем другая. А он еще давил. Давил ею, усиливал. – Лара, ну как аура может быть другой? – Да запросто! Башку снесло от гнева, и вот пожалуйста! И, как я поняла, он даже взъярился-то не из-за меня. Он в таком виде к нам с той стороны прискакал! Проекты там его не приняли! Только там он, видно, вякнуть не может, а здесь – полетели головы! – Лара, ну вот что ты говоришь! Как ты говоришь! Да у тебя в каждой фразе – вопиющее неуважение. Он же вампир! Великий! Он же тебе объяснял уже всю недопустимость такого поведения. – Объяснял?! Вот так это, по-твоему, называется? Да он избил меня до полусмерти практически на глазах у собственных родителей! И никто, никто не объяснил ЕМУ всю недопустимость такого поведения! – Лариса, если он это делает, значит, это правильно! Значит, по-другому было нельзя! Он вампир, ему лучше знать. Поговорили, здорово. – Мама, я не буду ужинать, я спать хочу. Правда не буду. – Нет, Лариса, перестань. Я не буду ругаться. Тебе надо поесть, где организму силы брать, сама подумай. Вот и доктор сказала… – Доктор? – Ты не помнишь? Приходила доктор из больницы, осматривала тебя. Принесла лекарство. Светлейший Анхенаридит ее попросил… – А разве… я думала, он сам… – Сам что? – не поняла мама. – Ну, лекарство вам принес. Оно ж вампирское. – Ларис, ну ты как ребенок. Вот тебе сам Великий будет лекарство приносить! Мы его с того дня и не видели! Приходила доктор. Светлейшая Ева, не помню фамилию. Спокойная такая, уверенная. Пожилая. Все про внуков своих нам рассказывала. Проказники они у нее. Тоже им вечно достается. – Ремнем по заднице от светлейшего Анхенаридита? – Лара, ну как ты можешь, они же дети! Не смешно! – А мне как не смешно, ты б знала. – Я понимаю, доченька, понимаю. Когда ты обижаешь вампира, это очень горько. Но ты ведь все поняла и больше никогда-никогда так не будешь, ведь правда? – Мама смотрела мне в глаза так искренне и с такой надеждой, что я сказала ей «да». И даже отправилась ужинать. Мы с ней все равно никогда не поймем друг друга. * * * Экзамены я сдала. Один на четыре, другой на пять. Или один на пять, а другой на четыре. Тупо не помню. Даже что за экзамены были – уже не скажу, все словно в тумане видится. Мысль только одна билась: не думать, не думать, не думать. Не вспоминать. Не было. Быть не могло. Приснилось. Но если вампира в черном мне еще удавалось изгонять из сознания, то светлый образ того, кого можно было звать просто Анхен, на все попытки от него избавиться вот разве что язык мне не показывал. Я видела его во сне. Я видела его даже не во сне, в любое время, в любом месте, с широко открытыми глазами. Анхен, Анхен… Почему ты умер, Анхен? Почему тебя больше нет?… Может быть, тебя просто не было никогда? Ты просто мой сон, мечта, фантазия? «Как мне найти Вас, если Вы – мираж?…» Цитата в голове вертелась, а вот откуда – вспомнить не могла. Кто это написал? Некрасивая, но невероятно яркая женщина, страстно и бесконечно влюблявшаяся во всех – мужчин, женщин, литературных героев? Или это написала мне в одном из своих писем Лизка, творчество этой поэтессы знавшая едва ли не лучше самой поэтессы и писавшая сама под сильнейшим ее влиянием? Вся наша школьная переписка просто пестрела цитатами, и не всегда они были в кавычках. Да, мы переписывались. Сидели за одной партой – и переписывались. Писали друг другу длинные письма на четырех – шести листах обо всем, что только приходило в наши юные головы: о любви и смысле жизни, о долге и предательстве, и, конечно, обо всей прочитанной литературе… Я спросила бы Лизку. Вот просто позвонила и спросила бы с ходу, не вдаваясь в подробности. И Лизка бы мне ответила… Но Лизка ушла от меня – ее убили, выпили до дна: всю ее любовь, всю ее мечту… Вот он, кстати, и выпил. Подсунув мне вместо нее – себя. На образовавшуюся пустоту, на безысходную боль утраты – себя. Чтоб тоже дарить мне боль, так, что сразу и не поймешь подмены. А потом тоже ушел. Его «смелый эксперимент» провалился, он не сумел меня подчинить. Привязать – сумел, да, мастер. А вот подчинить… Вот и ушел, нет так нет, чего и время терять. А я осталась… А то чудовище, что заходило на днях поздравить с Новым годом… Я его даже ненавидеть не могла. Ненавидеть можно… что-то конкретное, осязаемое, что ли. Осознаваемое. А события той пятницы я осознать была просто не в силах. Не влезало оно мне в голову, не помещалось там. Потому как такого не бывает. Невозможно. Просто не может быть. Вампиры – не такие. Анхен – не такой. Нет, он вампир, и гад, и жестокий, бесчеловечный убийца. Но не так, не такой, нет! Одно дело – убивать ради еды, мы сами убиваем ради еды, даже если просто покупаем мясо в магазине. А потом цинично везем детей в деревню погладить коровку. Здесь – чем мы лучше? Тем, что коровы неразумны? Коровы, готова поверить, так не считают. Но надругаться?! Причинять боль, унижать, калечить?! Это не он. Нет, Анхен умер. Вот в ту новогоднюю ночь навернулся с крыши головой об асфальт и умер. Ну и пусть, что у любого вампира от такого падения даже синяков не останется, даже если его спящим сбросить и он взлететь не сможет. Умер, нету, кончился! А это – это уже не он. А потом мне позвонил Петька. Самоуверенный и беззаботный, словно мы и не ссорились. – Признавайся, что ты делаешь в каникулы? – потребовал с ходу. – Дома сижу, – пожала плечами. Плачу, мысленно уточнила. – Отменяется «дома сижу», – отрезал беспутный друг моего бесшабашного детства. – Мы с тобой едем на горных лыжах кататься! – К-куда мы едем?! – Я аж поперхнулась и просто согнулась от гомерического хохота. – Петя, – с трудом выговорила сквозь смех, – ты меня извини, конечно. Но мне сейчас нагнуться больно шнурки себе завязать, а не то что… – Ой, Лара, да ходи в развязанных! – Петьку было не затормозить. – Слушай, там шикарнейшая турбаза, туда попасть вообще нереально, народ с лета записывается! А мне совершенно случайно свалилась в руки путевка, знакомые поехать не смогли, за полцены отдали, лишь бы не пропала. Поехали, Ларис! После экзаменов развеемся. Ну, ты же любишь лыжи. – Петя, я люблю лыжи. Обычные, не горные. На горных я в жизни не стояла, да у меня их и нет. И денег, чтобы их покупать – тоже нет. И ты прослушал главное: я повредила спину. Мне больно даже нагибаться. Лыжи, тем более горные, для меня сейчас – за гранью добра и зла, настолько не мой вид спорта. – Как повредила спину? – О, Петерс меня услышал. – Сильно? Ты лежишь? Что врачи говорят? – Не сильно, но болезненно. Хожу, вон на экзамены ж ходила. А врачи говорят, что до свадьбы заживет. Правда, если сама я до этой свадьбы доживу. А вот чьей свадьбы – не уточняют. – Тогда кончай меня пугать и придумывать отговорки. Тем более тебе стоит ехать. Горный воздух он того, целительный. Не можешь на лыжах – не надо, там и без них найдется чем заняться. И кстати, их покупать не надо, там прокат есть. – Петька, я не хочу, правда, – какие лыжи, какие турбазы? – И вроде ж ты там себе уже нашел кого-то на Новый год, так вот почему бы тебе с ней и не поехать? – Ну, как нашел, так и потерял, – отмахнулся Петерс. – Ты в Новый год, помнится, тоже не скучала. На то и праздники. А теперь мы едем с тобой расслабляться после тяжелой сессии. – Нет, Петька, спасибо, конечно, но без меня. – Нет, Ларка, всегда пожалуйста, но только с тобой. Ты даже не представляешь, в какое место я тебя зову! Да я ж тебя даже в свадебное путешествие не смогу отвезти никуда, где будет хоть отдаленно столь же шикарно! – О, так мы в свадебное путешествие? Так чего ж, может, сразу и распишемся вот где-нибудь по дороге? – Распишемся. На придорожном столбе. «Здесь были мы». И рожицу нарисуем. Кончай хандрить, отказа я не принимаю! В общем, если и не было в тех горах алмазов… ну и далее по тексту. Видно, что-то я сказала тогда на Айдуе, что позволило ему сейчас действовать решительно. Он и действовал. Заявился к нам домой, уговорил маму, папу. И, несмотря на все мои «не хочу», меня в два дня собрали и едва ли не силой запихнули в вагон. Турбаза называлась незамысловато – «Горная долина». На станции нас (и не только нас, разумеется) встречал автобус, который потом долго петлял головокружительными серпантинами, увозя куда-то ввысь и прочь от малейших признаков цивилизации. А потом мы приехали на место, и я поняла, что ошиблась. Это я просто не знала раньше, что такое цивилизация. И уж турбазой это именовать было ну никак не правильно. Шикарно? Роскошно? Наверное да, и еще даже более чем. Швейцар у двери, носильщик, портье, предупредительно выдавший нам ключи. Просторный, богато отделанный холл. Я себя почувствовала не то дочерью президента, не то самозванкой, которую перепутали с дочерью президента. А тут оказалось, что у нас еще и номер-люкс забронирован. – Петька, колись, это ж откуда у тебя такие знакомые? – А-а, – ухмыльнулся Петерс, – оценила? Ты со мной дружи, Ларис, и у тебя такие будут. – Но это ж, наверно, безумно все дорого! – Дорого, – не стал скрывать Петька, – безумно. Как я и сказал, я платил половину, и то это было на пределе возможностей. Но родители меня поддержали: сюда даже с деньгами попасть не так просто. А я вряд ли когда стану министром. Такой шанс грех было упускать. Сопровождавший нас носильщик распахнул двери нашего номера, и я не смогла сдержать восхищенного вздоха. Потому что если бы мне довелось оказаться в спальне у сказочной принцессы, то она бы выглядела именно так. Обитые тканью стены, огромная кровать под балдахином на резных деревянных столбиках, роскошное трюмо, элегантные мягкие кресла вокруг маленького изящного столика. А на столике в вазе – невероятной красоты лилия. Пять огромных цветков на едином стебле. Насыщенно розовые в середине и белые по краям, с выпуклыми бордовыми крапинками по всему лепестку и почему-то оранжевыми тычинками. Я было подумала, цветок искусственный, да вот только насыщенный аромат тогда откуда? Дотронулась рукой – лилия была настоящей. Обалдеть! Конец января на дворе! – Турбаза, говоришь? – только и смогла сформулировать. – Я ж тебе намекал: тут можно и не узнать, что на свете существуют еще и лыжи, – самодовольно хмыкнул Петька. – Тут же к ужину, наверно, надо в вечернем платье спускаться, – как-то даже испугалась я. – За такие деньги, – не разделял моих тревог Петька, – туда можно даже в тренировочном костюме спускаться, я уверен. Это ж турбаза как-никак. Сюда спортом заниматься приезжают, а не моды демонстрировать. Ты лучше смотри, какое шикарное у нас ложе. – Петька с размаху уселся на кровать и закачался на мягком матрасе. – Да, кстати, насчет ложа, – решила я внести определенность. – Да, дорогая? – Нет, дорогой. Не подписывалась. И вообще, я как-то рассчитывала, что кроватей будет две. – Лар, ну ты ж понимаешь, это ж не я заказывал. И вообще, я девочек не насилую. Вот разве что они меня… – Не надейся. Ладно, я гляжу, ты уже выбрал свою половину. Значит, моя та. Надо разобрать вещи. – А может, ну их? Потом разберем. Пошли лучше сначала все здесь разведаем. – Я устала, Петька. Хочешь – иди, потом расскажешь, что и как. А я разберу вещи и посплю. Идет? Его устроило. Меня тоже. Развалившись на роскошной кровати, я в кои-то веки не думала о плохом. А потом уснула, и Анхен мне не приснился. Петька вернулся ближе к ужину. Я уже проснулась, но вставать было лениво. Валялась блаженно на своем королевском ложе. На нашем ложе. Нет, вот представить, как мы с Петькой весело скачем на нем, перепутав с батутом, – это я могла. А вот как нежно и страстно… нет, бред. Даже не смешно. А Петька меж тем успел везде побывать, все выяснить и даже с кем-то познакомиться. Кроме лыж тут был и каток, и трассы для санного спуска (с прокатом санок, разумеется), и ледяные горки как для детей, так и для взрослых. В помещении имелся и тренажерный зал, и бильярд, и настольный теннис. И даже шахматная комната. Для самых ленивых, как выразился Петерс. Ну да, с его-то энергией. И бассейн, радостно добавил он. Вот уж куда мне в этом сезоне не светит, спасибо добрым вампирам. А еще библиотека. Ну очень хорошая. Да, нам, болезным, самое то. Петьке в бассейн, а мне в библиотеку. Мало я в последние полгода времени в библиотеке провела. Так и буду тут две недели курсировать: библиотека – кровать, кровать – библиотека. Класс! Хотя нет, еще ж надо в столовую трижды в день спускаться, что ж я себе развлечения-то ограничиваю! Хотя сгущала я, конечно, краски. Раны мои заживали. Сидеть могла уже и без мягкой подушки (правда, не очень долго), да и спина, если ее не трогать, почти не болела. Лекарство и правда было хорошим. То, которое он даже и не сам мне принес, а передал через какую-то старушенцию по имени Ева, совсем как у нашего декана. Интересно, а почему все же наша Ева не слушала выступления Генерального? А он же при этом еще за нее и заступился. И что за Ева приходила ко мне? Как ей Великий объяснял характер проблемы? Что, вот так честно и сказал: избил я ее? Стоп, сколько можно. Смотрю на Петьку, а думаю опять о своем, о девичьем. Надо ж к ужину одеваться. Переодеваться пошла в ванную. Вечернего платья у меня, разумеется, не было. Бриллианты к отсутствующему платью тоже отсутствовали. Оделась просто: блузка, юбка. Блузку, правда, не без содрогания, выбрала черную. Нет, надо было как-то привыкать. Что ж теперь. Зато вид более строгий. И к настроению подходит. И… да, и лучше оттеняет мою единственную драгоценность. Возможно, у многих тут есть бриллианты. И денег, чтоб купить сюда путевку за полную стоимость, тоже хватает. Зато заколки такой здесь точно ни у кого нет. А уж по ценности – так едва ли найдутся тут украшения подороже. Переплела заново волосы и, расположив заколку горизонтально чуть выше шеи, пропустила через нее свои косы, одну слева направо, другую справа налево. Все же в ношении вампирской заколки с женской прической есть свои сложности. Вампиры носят ровно один хвост. А девы – ровно две косы, ничего не попишешь – традиции. Вот и приходилось вечно что-то выдумывать. Почему я все еще упрямо носила его заколку? А вот носила – и все, предпочитая даже не задумываться. Вот жадная была, неблагородная, не из тех, кто возвращает подарки, особенно дорогие. Прокатит такой вариант? Вот и я не знаю. Не дарили мне как-то раньше дорогих подарков особи противоположного пола, а уж противоположного народа – так и подавно. Те, отношений с которыми даже и не было, ну, кроме того, что я сама себе напридумывала. Подарил – значит, мое. Ну, хоть вот этот маленький кусочек металла – мой, раз уж больше ничего себе не присвоить. Когда Петька начал нетерпеливо барабанить в дверь, интересуясь, насколько глубоко меня смыло в унитаз, я с удивлением поняла, что плачу. Сижу на полу и плачу, позабыв обо всем на свете. Так что к своему первому в жизни королевскому ужину я спустилась с опухшими от слез глазами. Впрочем, все оказалось не так уж страшно. Без бриллиантов. И одета я была ничуть не хуже большинства присутствующих (ну, на мой взгляд, понятно), и за столик нас посадили вместе с очень милыми ребятами из столицы. Они были постарше нас, но не намного, приехали сюда уже второй раз и, по их словам, были готовы приезжать сюда вечно, так им все здесь нравилось. Парень был просто фанатом горных лыж, так и сыпал всевозможными терминами, уверенно рассуждая о каких-то совершенно непонятных мне вещах. Я подавленно кивала, боясь, что он догадается о моем полном невежестве, а Петька теряться не стал: – Не, Кирюха, ты меня, конечно, прости, это все жуть как интересно, да я ни слова не понял. Я, знаешь ли, горные лыжи до сего дня только на картинке видел. Так что, ежели ты тут такой спец, пошли завтра вместе на склон, будешь меня на практике всей этой зауми учить. – Да запросто! – Кирилл, вопреки моим опасениям, ничуть не разочаровался. – Я вон в том году Светку мою так обучил, что она теперь спец получше многих! – Грубая лесть, конечно, но засчитывается, – рассмеялась Светка и обернулась ко мне: – Ты тоже не катаешься? – Честно говоря, нет. Да я как-то и не готова пока. Страшновато, – тоже уважительная причина. – Не дрейфь! Это только в первый раз страшно, а потом увидишь – это здорово. Будет жаль, что день закончился. После ужина был концерт, а потом еще и танцы. Мы так и держались вчетвером, и я просто диву давалась, как у наших новых знакомых на все сил хватает, они ж сегодня еще и на лыжах покататься успели. – Дома отоспимся! – беззаботно отмахнулся Кирилл, вытаскивая меня на очередной танец. В номер мы вернулись уже ближе к полуночи, усталые, веселые. Наше неожиданное место отдыха уже не давило на меня своей крутизной, я уже не боялась, что я не соответствую, не впишусь… Нормальное место, нормальные люди отдыхают. Я уже готова была даже подумать, чтобы встать на лыжи. Вот только сил бы еще найти до кровати добраться! – Ну? – весело произнес Петька, когда за нами закрылась дверь нашего номера. – А ты еще ехать сюда не хотела! – Передумала, – беззаботно пожала я плечами. – Уже хочу! – И? – попытался подсказать мне Петерс, пристально глядя в глаза. – Что, милый? – преувеличенно нежно проворковала я. – Как приличные девочки благодарят своих мальчиков за доставленное удовольствие? – Спасибо, светлейший Петр, за доставленное мне удовольствие. Память о вашем благородном поступке будет вечно жить в моем сердце! – Сдерживаясь изо всех сил, я все же сумела проговорить эту тираду серьезно и высокопарно. – Ладно, проехали, – усмехнулся Петька, делая шаг ко мне. – Благодари как неприличные. – А неприличные – не благодарят! – фыркнула я и попыталась пройти мимо него в ванную. Но он меня поймал. И поцеловал сам, не дожидаясь, когда я «пойму», какой благодарности он от меня требует. И это было… так хорошо, так приятно, словно я умирала от жажды, а он дал мне глоток воды. И я пила его поцелуи, словно нектар. Словно я, как усталый путник, все бродила где-то, но наконец-то пришла домой. И он был моим домом, его теплом, любовью и нежностью. В какой-то момент мы оказались на кровати, и это было хорошо, потому как ноги меня давно уже держали с трудом. Все было хорошо, пока чья-то шаловливая ручка не заскользила у меня под юбкой как-то слишком уж выше колен. – Далеко собрались, юноша? – отстранившись и прихватив его руку своей, спокойно так поинтересовалась. – Ну-у. – Судя по мутному взору, в мыслях своих он уже везде добрался. – Ты ведь, кажется, была не против. – Петька попытался высвободить руку и продолжить. – Была, – согласилась я, отодвигаясь и отстраняя от себя его жадную пятерню. – Вот до сего момента. А дальше – против. И, если ты не хочешь испортить нам обоим каникулы, вот на этом мы и остановимся. – Да пожалуйста. – Петька обиженно отвернулся. А я пошла в ванную переодеваться ко сну. Там только заметила, что пуговицы на блузке он мне расстегнул почти все. И когда успел? Впрочем, ложной скромностью я не страдала. Было приятно, ничего не скажешь. Уж точно лучше, чем с Темкой. И чего я на него тогда бросилась? Вот только… глупо как мы, люди, устроены. Вот нам, девочкам, что надо? Чтобы обогрели, полюбили, утешили. А мальчикам надо обладать. Владеть им надо, иначе мужественность они свою не чувствуют. Вот и маемся. Приняв душ, переоделась в ночнушку, очень закрытую, с длинными рукавами и высоким воротом, специально дома выбирала. И отправилась спать, понадеявшись, что Петька никак не хуже, чем я о нем думаю, и инцидент исчерпан. Петерс тут же захватил освободившуюся ванную, а когда он вышел, я уже спала. Проснувшись утром, правда, обнаружила, что свою половину кровати Петенька давно покинул и лежит, прижавшись ко мне и легонько обнимая одной рукой. Против таких объятий я, честно говоря, не возражала, в них даже уютней как-то. Поэтому с улыбкой чмокнула Петьку в нос. И с удовольствием смотрела, как открываются его глаза. Довольно маленькие для его лица глаза невыразительного болотного оттенка. Нос картошкой, волосы… Вот волосы у него должны были б быть рыжие, ему б пошло. А были просто русые, одного из тех невнятных оттенков, которые с ходу и не знаешь, как обозвать. Но мне он был дорог и такой. Это ж был Петька. Мой Петька. Мы с ним даже родились с разницей в две недели, причем в одном роддоме, да еще у мамы его были какие-то осложнения после родов, и ее долго не выписывали. Так что Петька отправился домой лишь на следующий день после того, как родилась я. Дождался, как любили смеяться наши мамы. Они вообще как встречались, так и начинали вспоминать бесконечные истории из нашего самого раннего детства, которые только в их памяти и сохранились. Ну а мы… Мы отправились на завтрак, а потом – потом окунулись с головой в пучину местных развлечений, так что и не вспомнить уже, что уж там мы в какой день делали. И на лыжи я, не удержалась, тоже встала. Не в первый день, конечно. Но на третий-четвертый… да! И оно того стоило! И свист ветра в ушах, и ты летишь, рассекая снежную гладь! Страх? Восторг? Все смешалось в диком коктейле, и хочется повторить, и еще, и снова. Нет, и падала, конечно, куда ж без этого, и пребольно пару раз падала. А уж снега загребала под куртку – мама не горюй! У нас же с Петькой, в отличие от того же Кирюхи, специальных курток не было, ну там с резинками на нужных местах. И хотя в местном магазине (а тут был и местный магазин) они продавались, денег на их покупку у нас тоже не было. Катались так и не заморачивались. И на каток ходили. Правда, тут уж только мы со Светкой, кавалеры наши этого увлечения не разделяли. Подозреваю – не умели или умели плохо, не хотелось позориться. Но мы и без них особо не скучали. Мы ж туда, собственно, кататься ходили, а для общения нам и времени и места хватало. А вот в бассейн я с ними не пошла ни разу, как они все меня ни уговаривали. Не бывает настолько закрытых купальников. Вот и разговаривать не о чем. Ну а наши с Петькой «постельные сцены»… Постель была, сцен не было. Дальше объятий и поцелуев я категорически не готова была идти. Так и спали, обнявшись, в одной кроватке, аки брат с сестричкой. Может, будь Петька постарше и поопытней, и все бы у нас случилось. Но ему, как и мне, еще девятнадцати не исполнилось, наверно, и у него были какие-то комплексы. В общем, мое «нет» было для него действительно «нет», а не циничным «девочка ломается». Так и жили. И все было здорово. Долго. Почти все каникулы. До того дня, когда я поспешила. Мы забежали в номер после ужина, чтобы переодеться, а Петька захватил туалет – приспичило ему, видишь ли. Ну, я и решила, что успею, пока он там. Не успела. Я как раз потянулась, чтоб взять блузку, когда его возглас «можешь занимать» захлебнулся на первом «мо…». Я судорожно развернулась к нему лицом, но было поздно – он заметил. – Что это, Лара? – потрясенно выдохнул он. – Ничего, – нервно отрезала я, пытаясь попасть в рукава блузки дрожащими руками. – Ничего?! – Он в два шага преодолел разделяющее нас пространство и, схватив меня за плечи, развернул к себе спиной, попутно отбрасывая прочь мою так и не надетую блузку. И замер – потрясенный, шокированный, не находящий ни слов, ни даже мыслей, которые можно было бы этими словами выразить. А я стояла перед ним обреченно, беспомощно, и щеки мои горели от непереносимого стыда из-за того, что он узнал мою самую постыдную, самую гнусную тайну. Он думал, что я человек, а со мной, оказывается, можно вот так… – Кто. Это. Сделал? – наконец сумел выдавить Петька. – Тебе оно зачем, Петь? – очень тихо поинтересовалась я. – Думаешь, узнаешь, и станет легче? Ну вот я знаю. Только что-то мне не легче, уж ты поверь… – Легче?! Да ты о чем?! Да за такое убивать… Ладно, мы не он, но в суд-то подать надо обязательно! Тот, кто это сделал. – Он же не человек, он же выродок, ему не место среди людей! – Правда? – у меня начиналась истерика. Я сложилась от смеха, упав на корточки возле кровати, слезы при этом лились потоком. – Не человек? Ну надо же! Да правда? А ты, значит, в суд? Подашь? На него? Или на меня? Только знаешь? Чем кончится суд? Знаешь? Меня убьют! Потому что это я. Не человек. А ему – можно! Можно! – Лара, Лара, что ты. – Петька упал на колени возле меня, обнял, прижал к себе. Начал укачивать, утешая, целуя меня в волосы, гладя плечи. – Тише, моя девочка, тише. Не надо, не плачь. Ты мне потом все расскажешь. Успокоишься – и расскажешь. Не плачь. Я люблю тебя. Я с тобой. Все будет хорошо, родная моя, все будет хорошо. Он целовал. Волосы, плечи, шею. Потом его губы скользнули ниже, и я почувствовала, что он целует мои шрамы. Медленно-медленно скользит губами, целуя каждый миллиметр изуродованной кожи. А потом уже я его целовала, и снова он меня, и вот мы уже на кровати, и одежды на нас становится все меньше, и даже когда его руки потянули вниз мои трусики, я его не остановила. Мне хотелось быть с ним. Мне хотелось, чтобы он был во мне. Но вот хотела ли я его? Было не важно. Он целовал. Все шрамы на моей попе, и все места, где не было шрамов. Целовал и ласкал мою грудь, и вновь возвращался к губам. Я отвечала на его поцелуи и целовала сама, лаская его волосы, плечи, спину… И когда он раздвинул мне ноги и встал между ними на колени, я была готова. Я ждала его. И вот он потянул вниз уже собственные трусы… И я увидела ЭТО, и поняла, что меня сейчас вырвет. Потому что мгновенно вспомнила другое «достоинство», перенесясь мысленно в новогоднюю ночь, в больницу. Вновь как вживую увидела все это бесконечное, немыслимое непотребство. И даже вспомнила тот омерзительный запах – пота, спермы и крови. – Нет, – выдавила, отодвигаясь, – нет. Я не могу, не могу! Петька потерянно уселся на попу, возвращая трусы на место: – Да ты что, Ларка, я ж не настаиваю… Я думал, что ты хочешь… Что ты готова… – Нет, нет, нет. – Я снова рыдала, сжавшись в комочек и дрожа мелкой дрожью. – Лара, Ларочка, не надо, не плачь. – Петька осторожно полз ко мне, волоча за собой край одеяла. Очень аккуратно накрыл меня всю и обнял – только поверх. – Тебя… еще и изнасиловали? – очень тихо спросил через какое-то время. – Это… в Новый год, когда ты не пришла, а я, дурак, еще и наврал?… А тебя искать надо было. Спасать. – Нет, Петька, меня не насиловали. Просто заставили… смотреть, как имеют других. И это было так мерзко, так отвратительно… Ты прости, я… не из-за тебя, просто вспомнилось сразу, и… Не могу! Не могу об этом, правда… А себя не вини, ты все правильно тогда сделал, хоть родители не дергались. А это все еще до того было. До того, как я позвонила… И меня бы довезли. Только я убежала. Гадостей наговорила и убежала. А потом заблудилась. Пьяная была. Вот и гуляла. Где-то, с кем-то. Ни одного лица не помню, одни фейерверки… – Пьяная? – не поверил Петька. – Ты? Ты ж не пьешь. – Да? – взвилась я. – А кого-то это волнует?! Меня что же, спрашивают?! А еще я не люблю смотреть, как баб в грубой форме трахают! А еще мне не нравится, когда мне отцовским ремнем кожу на спине рассекают! Когда родителей доводят до состояния привидений! Когда убить обещают за малейший чих! Изнасиловали! Да лучше б меня изнасиловали! Только я ж не нужна! У меня же кровь про́клятая! Ее же – только в землю! Только в землю! До последней капли! Ее же даже людям другим нельзя переливать, а то вдруг заражу! – захлебнувшись наконец собственными слезами, я замолкла и только рыдала, рыдала, рыдала. Петька лежал рядом и обнимал через одеяло, но больше уже ни о чем не спрашивал. Видно, просто боялся. На следующий день на лыжах мы не поехали. И на санках, и на коньках. Просто бродили, подавленные и тихие, по бесконечным дорожкам и все больше молчали. Петька держал меня за руку, время от времени поднимал на меня взгляд и вновь отводил глаза. Думаю, я знала, о чем он хотел спросить. Кто? Кто все это сделал со мной и помешал ему насладиться любимой девой и этим сказочным отдыхом? А что я могла ответить? Петька жил в мире благородных и добрых вампиров, благодетелей человечества. Зачем разрушать эту сказку? Чтоб он мучился вот так же, как я? Сегодня я понимала куратора, сказавшего мне при первой встрече: хорошо, когда таких, как ты, большинство. А когда ты одна… Да и убьет, если стану про него гадости рассказывать. Он ведь правда не пошутил. – Ты меня теперь презираешь? – спросила Петьку. – Жалеешь, что пригласил? – Да ты что, Лариска, как ты подумать могла? – возмутился Петерс. – Я просто не хочу особо расспрашивать, вижу, как ты переживаешь. Не хочу, чтоб ты опять плакала… Думаю, как помочь. Я так понял, в суд ты на него подавать боишься? – Смерти моей хочешь? – печально интересуюсь. – То есть человек он влиятельный… Слушай, а может нам с Кирюхой поговорить? Ну, без подробностей. У него отец знаешь кто? Там и положение, и связи… – Нет, Петька, спасибо. Не надо ничего. Не поможет Кирюха. Надо просто как-то жить. Дальше. – Погоди, а твой вампир, – не сдавался Петька. – Что? – думала, сердце остановится. – Ну, куратор ваш, Анхен. Он же к тебе вроде неплохо относится, ты сама рассказывала. Может, его попросить, чтоб он разобрался? Против вампира никто не пойдет, по-любому. Ты ведь понимаешь, такое нельзя прощать, иначе это не кончится. Не ты, так другой кто пострадает. – Петька горел праведным желанием не то помочь мне, не то отомстить за меня, в общем, что-то сделать. И не замечал, что у меня вот-вот опять начнется та самая истерика, которой он так боялся. – Он знает. Он обещал. Меня больше не тронут. Не тронут, – только и смогла выдавить я, пытаясь сдержать эмоции. Все, что только можно сдержать. – Давай съездим завтра на экскурсию, Петь. Я в холле видела объявление. Ну там, дом-музей Малькова, пещеры. Да и саму Пахомовку посмотрим. А то ближайший к нам городок, а мы и не были ни разу. Петька идею одобрил, и мы пошли записываться на экскурсию. Петька даже чуть повеселел вроде. Ну еще бы! Переложил дело защиты моей чести на вампира (тот ведь по-любому лучше справится, верно?), и теперь ему оставалось только меня развлекать. Ну, а уж это Петенька умел. Кирилл со Светкой с нами на экскурсию не поехали. Они и были уже, да и каникулы кончаются, скоро лыжи чехлить, а уж с Кирюшкиным-то фанатизмом и полдня пропустить трагедия, а тут целый! Поехали одни. Городок был маленький, усыпанный снегом по самые крыши. Домик великого художника тоже был такой маленький, кукольный, словно теремок. А картины так себе. Горы, сосны. Озера, реки. Поля, дороги. Людей он писал редко. Вампиров – так и вообще никогда. Хотя – откуда в Пахомовке вампиры? Тут их, наверно, и не видали отродясь. Это вон меня угораздило в наукограде родиться. А у нас да, куда ни плюнь… И все такие благородные. Дев вон защищают. От неблагородных маньяков. Так, нет, стоп, хватит. Что там у нас дальше? Камень, сосна, вода. Очень интересно, очень. Шедевр. Очень великий художник. Певец родной природы. Что вы говорите? Его кровать? И вот стул тоже его? За-ши-бись. «Известные на всю страну пещеры» почему-то тоже не порадовали. То ли у меня с воображением что-то не то, не знаю. Ну где там зайчик? Камень и камень. Ну, оплывший, и подтекает там еще чего-то. А это, стало быть, гномик? А почему не наоборот? И все какое-то грязно-серое, мрачное. Сталактиты, сталагмиты, помнить бы еще, что что, гроты какие-то, похожие на маленькие тюремные камеры. И чего мы вообще сюда поперлись, сидели бы в горах, воздухом дышали… А потом мы вышли к озеру, и я разом перестала бурчать. Потому что вот это действительно было красиво. Огромное, незамерзающее даже зимой, умело подсвеченное прожекторами, оно словно выступало из тьмы. Благодаря подсветке, воды его местами казались синими, местами черными, а края терялись во мраке, сливаясь со смутно проступающими очертаниями скал. И все это было такое недвижимое, завораживающе холодное, завораживающе безмолвное. И мне даже представилось, как где-то там, из-за скал, появляется черная лодка и бесшумно скользит по этой глади, а в лодке едва различимая фигура с длинным шестом – представитель какого-нибудь сказочного подземного народа, в чьи владения мы вторглись. – Глубина этого озера… – заголосила над самым ухом гидша, и морок растаял. Шумная толпа людей вокруг, кто-то бросил в воду камень… Выгнать бы вас всех отсюда. Остаться одной. Здесь. Насовсем. Я подошла к самому краю и опустила в озеро руку. Ледяная вода обжигала, сводила пальцы. Но это было приятно. В этом был покой. – Ларка, ты что, руку отморозишь! Пошли. – И Петька потянул меня вслед за нашей группой. Озеро было последним объектом подземелья. Дальше выход. И сувениры. Вереница лотков с поделками из природного камня тянулась вдоль всей площадки у входа в пещеры. Здесь было многолюдно. Стояла очередь на вход, ждали своего часа многочисленные экскурсии, бродили среди лотков те, у кого экскурсия уже закончилась. Бродили и мы. А некрасивый белесый камень, оказывается, после обработки становился желтовато-оранжевым, словно слегка прозрачным. А уж поделки из него! Такие гладкие, скользящие в руках, обтекаемые, ни одного острого угла. Я поняла, что пропала, едва увидела их. Поняла, что куплю. И даже не одну. Вот только глаза разбегались, и я все никак не могла выбрать, и все переходила от лотка к лотку, и брала в руки то одно, то другое. – Да клянусь! Я правда видел вампира! – донесся вдруг до меня звонкий мальчишеский голос. Ага, во сне. Наши мальчишки, помнится, хвастались, что и за Бездну летали. – Ну ладно, не самого, – сдался мальчишка под напором не верящих одноклассников, – машину. Такую сияющую красную машину! Мы в хоккей играли, а она над нами – прямо над головой!.. А в машине кто, по-твоему, сидел? Человек? Так что видел! Не вру! Изящная селенитовая белочка выскользнула из моих рук и упала в снег. – Ларка, ты чего? – Купи мне ее Петька, ладно? Пожалуйста! – Я развернулась и отправилась на поиски говорившего. Группа ребят лет двенадцати стояла неподалеку. Видно, на экскурсию привезли. Подошла, попытавшись придать лицу подобие дружелюбия. Ну, может же клятый вампир улыбаться так, что ему веришь. Почему у меня не получится? – Привет! Слушайте, а кто из вас вампира видел? Ну, в красной машине. – Я видел. – Мальчишка смотрел на меня с вызовом. – А что, не веришь? – Да нет, скорее завидую. А где ты его видел, здесь? Давно это было? – Да нет, не здесь, дома. Ну, в Усть-Каменке. Это знаешь где? На самом краю, – охотно принялся объяснять мальчишка. – Это у вас тут вампиров днем с огнем не сыщешь, а через нас они летают только так. От нас же до их Города рукой подать. Только обычно они высоко летят – не разглядеть. А в тот раз он низко летел – над самой рекой… Почувствовала, что снова могу дышать. Я уж думала, он его здесь, сегодня, сейчас видел. А уж то, что красная машина не одна на свете, так и просто в голову не пришло. У меня мысли уже были – не возвращаться на турбазу, бежать… А куда сбежишь? Глупо. Захочет – найдет. Да и зачем ему я? Сижу молчу. На лыжах катаюсь, сталактиты рассматриваю. А впрочем… неужели мальчишка и вправду нас видел? Ну, когда мы на Ледяные водопады? Ведь и впрямь – над самой рекой… – Так когда это было, говоришь? – Да не помню. Еще до Нового года. Нас же как в каникулы всех сюда перевели, так с тех пор домой и не отпускают. Карантин у нас там. Говорят – до конца февраля еще здесь учиться. – Вас всех – это кого? Весь класс? – Не, всю школу. Да и не только нашу. Просто другим больше повезло, у меня вон приятель в трешке учится, так их в Устиновск вывезли. Большой город. Не то что эта дыра. – Так и Усть-Каменка не столица, – опешила я. – Вот, а кто-то и в столицу попал. А мы так, шило на мыло променяли. – Зато здесь есть пещеры. – Я продолжала разговор с ним по инерции, никак не находя повода откланяться. Это что же выходит, пока их Владыка давится от жадности, они увозят от Бездны детей. Не поднимая шума, без объявлений в прессе, они спасают наших детей. Да сто раз плевать, что для поддержания популяции, но они их спасают! Не смотрят, не ждут, что-то делают! – Держи свою белку. – Петька протянул мне бумажный пакетик. – Идем, а то автобус без нас уйдет. Всю обратную дорогу не могла отделаться от какой-то мысли. Она зудела где-то на краю сознания, не давая покоя, но и не даваясь в руки. Что-то было не так. Слишком гладко. Детей из Усть-Каменки вывезли сюда. В горы. Максимально далеко от Бездны. Ну, логично. Полумеры – они зачем? Спасать так спасать. И мы с Петькой (вот совершенно случайно) едем сюда. Не просто в горы, но в один из тех городков, куда эвакуируют детей из опасных районов. Что из этого следует? Да ничего. В стокилометровой зоне Бездны существует множество поселений, от деревень до городов. Вот и увозили оттуда детей – с крайнего востока на крайний запад, не по диагонали же их возить. Ну а Усть-Каменка на нашей широте, вот мы и встретились. Но ведь мы – на курорт. По случайной путевке, могли хоть на север, хоть на юг. А путевка досталась – строго на запад. Тем же маршрутом, так сказать. Нет, я так с ума сойду. – А расскажи-ка ты мне, Петька, про своих сказочных знакомых, – ткнула его в бок. А то что это он, неужели дремать собрался? – Что тебе рассказать? – Ну вообще… Кто такие, откуда знаешь? – Да ниоткуда, случайно все вышло. – Вот с этого момента поподробнее, ладно? – Как прикажете. Сижу я в столовке перед экзаменом… – Ты перед экзаменом в столовке сидишь? А я обычно в библиотеке, – не могла не подколоть. – А че там? Перед смертью не надышишься. А кушать хочется всегда. Так тебе рассказывать? – Рассказывай, Петенька, рассказывай. – Так вот. Народу много, все столики заняты. А я один сижу, Марик со мной не пошел, предпочел под дверью мучиться. Подошла девчонка с подносом, попросилась со мной присесть. Ну, я красивым девам не отказываю. – О, так она красивая была? – А ты ревнуешь? Приятно. Ну, наверно, дева как дева. Веселая такая, общительная. Разговорились. Ну и к слову она и обмолвилась, что с парнем поссорилась, а теперь путевка пропадает, одной ей ехать не хочется, да и не одной тоже. Спросила, не знаю ли я, может, кто захочет купить хоть за полцены, ей бы хоть часть денег вернуть. Вот, собственно, и все. Потом еще встретились, я ей деньги отдал, она мне путевку. – Ну а хоть что-то ты о ней знаешь? Как зовут, с какого факультета, курса? – Зовут Инга, факультет не знаю, не спрашивал, ну а курс – точно не первый, а там кто ее разберет. – А волосы… у нее такие короткие, обрезанные, верно? – зачем-то еще спросила я. Хотя чего уж там, далее без вариантов. – Светлые такие? – Верно, – удивился Петька. – Ты ее знаешь, что ли? – Видела. Мельком. Однажды. Все больше слышала. Исключительно хорошее, – под конец не удержалась от язвительности в голосе. Случайно она подсела. Угу, конечно. Посидеть больше негде. – И кто она? – Вот бездна, еще и Петьку заинтересовала своим интересом. – Так. На нашем факультете учится. Кажется. Мы не знакомы, просто… имя редкое. И прическа у нее такая странная. Вот и подумала. – А-а. И вот что я должна сейчас чувствовать? Вот и я не знаю. Ничего не чувствую. Ступор. Знаю только, что Петьке сказать не смогу. Никогда. Пусть думает, что это он. Что благодаря ему. Что случайно. Вспомнилась лилия, что ждала нас на маленьком столике. Она давно завяла, и ее выкинули, а жаль. Такую красивую я никогда еще не видела. Говорят, у вампиров в оранжереях любые цветы цветут в любое время года. Хотя – кто говорит? Только сами вампиры. Из людей, что видели те оранжереи, ни один уже ничего не расскажет. Он обещал меня отпустить… Или это он так отпускает? С Петькой в одну кровать положил? Чтоб быстрее, типа, замуж выходила. И благословляла на поиски алмазов. А уж отыщет мой благоверный алмазы – будем и сами себе… костюмы горнолыжные покупать. Для лучших турбаз страны. Не хочу думать. Не могу об этом думать. Устала. А с утра решила выкинуть все из головы и наслаждаться. Последние ж дни остались. Ну и в самом деле, что б я дома делала? Лежала, плакала да жалела б себя. В конце концов, я могла и не узнать, что это все он. Да если б не тот случайный мальчишка, и в голову б не пришло. Все, решено, спасибо Петьке, а никаких вампиров я и знать не знаю. Не было. Не знакомы. Да и не задаром все это, Петька деньги платил, и немаленькие. И мы вновь летели вниз под свист ветра, и снова снег набивался под куртку, потому что вечно мы выбирали для себя не те высоты, не соизмеряя желания с мастерством, стремясь охватить все и сразу. А вечера вновь были долгими, потому как танцевали мы действительно до упаду. Вот приходили в номер, и падали от усталости на свое королевское ложе, и спали до утра, как короли. И если б спросили меня, как, по-моему, счастье есть? Я б ответила не задумываясь: да, вот оно, счастье. Здесь и сейчас. А потом я заболела. Температура поднялась внезапно, в ночь. Вроде ложилась еще здоровой. А проснулась среди ночи в ознобе, и горло болит ужасно, и еще почему-то сердце. Попыталась разбудить Петьку, но не сразу нашла его в темноте. Он спал, откатившись на свой край постели, а для меня кровать уже была – море, и я шарила руками, пытаясь выплыть, и рукам не за что было ухватиться. А потом рука моя коснулась холодного металла, и я тянула этот холод к пылающему лбу и все шептала Петьке: «Помоги мне!» А дальше судорогой свело мышцы, и рассудок ухнул во тьму. * * * Потом… где-то совсем-совсем потом появилось ощущение. Горло. Мое горло, распухшее, стянутое пленками, почти чужое. И по нему течет что-то теплое, чуть сладковатое на вкус. Попыталась сглотнуть, и у меня получилось, и это даже не больно. И тогда пришли звуки. Чьи-то гулкие шаги, шорохи, скрипы. Тяжелое дыхание, кашель, стоны. И где-то вдалеке слова, сказанные высоким женским голосом. Вернее – звуки слов. Без смысла, без содержания. Чей-то ответ. Другим голосом, тише, но столь же бессмысленно. Глотаю еще раз. Ощущаю свое тело, вытянутое на кровати. Жесткой кровати, сказочным принцессам такие не нравятся. Кто-то сидит рядом, вплотную к руке. Еще и узкой кровати… – Петька, – хочу позвать его, но не могу произнести ни звука. Снова глотаю. Удается открыть глаза. Вокруг туман, но лицо я вижу. Не Петькино лицо. Ласковые карие глаза, и улыбка – такая искренняя, такая лживая. – Тише, тише, – шепчут мне его губы. – Это сон, это просто сон. Спи. Глаза закрываются. Сплю. – Что здесь происходит? – Голос звучит совсем рядом. Незнакомый, властный, решительный. Женский. Сон слетает. Глаза открываются легче. Туман почти растаял. Действительно, Анхен, живой и настоящий. Сидит на моей кровати в небрежно накинутом на плечи халате и держит запястье над моими губами. И теплые сладковатые капли стекают по моему языку в горло. Так он меня что, своей кровью?! А я думала, кровь соленая… ну, солоноватая… или это у людей… Анхен улыбается мне и оборачивается на голос. – Авэнэ? – в женском голосе изумление, почтительность и словно бы извинение за предыдущую властность. – Добрый день, Альера. – Светлейший Анхенаридит невозмутим и доброжелателен как всегда. – Приятно, что медицина в вашем лице добралась и до этой забытой богами больницы. Так мы в больнице? Оглядываюсь. Да, причем в переполненной. Моя кровать, как и многие другие, стоит в коридоре. – Вы льстите мне, авэнэ. К моему глубокому сожалению, я не несу с собой медицину, я лишь проверяю ее наличие. – Она наконец-то подходит ближе, и я могу ее разглядеть. Вампирша. Красивая. Короткие каштановые волосы подчеркивают форму головы. Никаких острых изломанных линий. Весь ее облик – воплощенные мягкость и женственность. Ощущение тепла и света накрывает меня волной. Я чувствую ее ауру поверх ауры Анхена, с которой уже сроднилась. Сладость. Благоговение. Обожание. Нет никакой разницы – вампир или вампирша, эмоции они вызывают сходные. – Ее отсутствие, – поправляет Анхен весьма невесело. – Вы не подадите мне пластырь, Альера? На время она пропадает из моего поля зрения, затем возвращается, протягивая ему пластырь. Во взгляде явно читается неодобрение, но вслух она ничего не говорит. Анхен невозмутимо заклеивает рану на запястье. – В районе вспышка тяжелейшей инфекции, а в районной больнице на десятый день кончается сыворотка. Это вообще как? – продолжает он свой диалог с вампиршей. – Я понимаю, когда мы теряем людей от болезней, которые они и лечить-то не могут. Но вот так, от нехватки лекарств! Я очень надеюсь, Альера, что ваша инспекционная проверка поможет разобраться с вопросом снабжения больниц лекарственными средствами в необходимом объеме. Очень бы не хотелось еще и этим заниматься лично. – Я тоже надеюсь, что мне это удастся, авэнэ. Мой отчет будет у вас в течение следующей недели. – Да, конечно, спасибо, Альера. Я был бы благодарен, если б вам удалось справиться с этим чуть раньше. Но торопить не имею права, мне важно качество. – Я все понимаю, авэнэ, – вежливо кивнув, она проходит дальше. Но почти сразу возвращается. – Я хотела спросить, Анхенаридит, – нерешительно начинает она. – До меня дошли слухи… Это правда, что принято решение прекратить все исследовательские работы в Бездне и наглухо перекрыть туда доступ? – Да. Работы по установке саркофага уже ведутся. К концу февраля все должно быть закончено. – Его голос спокоен и уверен. Ее же явно мучают сомнения: – Но… ведь это лишает нас шанса… надежды… Как жить, когда не остается даже надежды? – Надо жить будущим, Альера. Нельзя бесконечно стремиться в прошлое. Оно ушло, его не вернуть. – Анхен встает и обнимает вампиршу за плечи. – Но разве у нас есть будущее, Анхенаридит? – Она поднимает на него глаза. Огромные, очень красивые и очень печальные глаза цвета больной бирюзы. А он, едва касаясь, целует ее в губы. – Надо жить, Альера. И создавать свое будущее. А не пытаться откопать собственное прошлое, губя при этом все живое вокруг. Она какое-то время молчит, прислонив голову к его плечу, а он легонько гладит ее по волосам. Потом взгляд ее останавливается на мне, и в глазах появляется удивление. Безмерное удивление. – Конэсэ? Вы отдали ей конэсэ? – Подарил. – Анхен тоже смотрит на меня. Во взгляде – теплота, на губах – легкая улыбка. – Это уже не конэсэ, просто безделушка. – Вампир склоняется надо мной и аккуратно укутывает одеялом. – Спи уже, – улыбаясь, шепчет он мне и вновь оборачивается к вампирше: – Все думаю: может, распилить ее на две половинки, чтоб удобнее было девичьи косы закалывать? – Как вы можете так? – Вампирша, похоже, шокирована. – Неужели вам совсем-совсем не жаль? – Мне многого жаль, Альера. Но поддерживать проекты, которые столетиями не дают результатов, уродуя эту землю, я не могу. И я рад, что мне удалось настоять на их закрытии. Мы не можем губить еще и этот мир. – Но этот мир губит нас. – Она отвечает ему очень тихо, я едва ее слышу. А дальше – не слышу уже ничего. Веки мои потихоньку тяжелеют, и я засыпаю, так и не успев ничего понять. А проснулась выспавшейся, отдохнувшей, с чувством невероятной легкости во всем теле. Радостная проснулась. И эта радость переполняла меня, пузырилась воздушными шариками. И была она ни от чего – просто радость. Какое-то время лежала, пытаясь сообразить, где я. Небольшая комната, белая дверь, светлые стены. Подо мной жесткая кровать с железными спинками, рядом тумбочка. У противоположной стены стул и стол. Вся мебель не только очень простая, но еще и не новая. У тумбочки покосилась дверца. Спинка стула выщерблена и облезла. Н-да, не «Горная долина», однозначно. А быстро привыкаешь к хорошему. Смутно вспоминается переполненный больничный коридор, Анхен, вампирша, непонятный разговор. Видимо, сон. Он снова стал мне сниться. А во сне он был хороший, добрый. Улыбался. Вот только поцеловал не меня, а вампиршу. Неправильный сон. Пытаюсь встать, и у меня выходит. Чуть закружилась голова, но быстро прошла. Подхожу к двери, выглядываю. Коридор – переполненный, больничный. Значит, хоть это не приснилось. Я заболела, и меня отвезли в больницу. Сначала положили в коридоре, а теперь перевели в палату, видно, место освободилось. В одноместную палату. Даже в светлогорской больнице таких палат было не много, и клали туда не каждого. А я точно не в Светлогорске. Ладно, сначала дело. По больнице полагается ходить в халате, но халата у меня нет, иду так. Прогулка до туалета оставляет тягостное впечатление. Коридор не слишком широк, а коек там довольно много. Душно, тяжелый запах. Все лежат. Никаких бесед, только тяжелое хриплое дыхание, стоны. Сестры не видно. С облегчением закрываю за собой дверь палаты, подхожу к окну. Пейзаж тоже особо не радует. Первый этаж, за окном кусты, немного видно дорожку, дальше дома. Тоже больничные корпуса или другие какие строения – не разобрать. Вдалеке видны горы. Я не чувствую себя больной, ничуть. Но когда лежала там, в коридоре, мне же было плохо. Мне явно было очень плохо, раз я так смутно все помню. Сладковатая жидкость, текущая по горлу. Анхен. Кровь. Нет, не может быть, это просто сон. Вспомнила папочку с его вампиршей, вот и приснилось. А Анхен… он бы не стал, ему зачем. Он меня «отпустил». Избил, а потом «отпустил». Живи да радуйся. Чудовище. Жестокое, коварное чудовище. Как я могла о нем думать, ему радоваться? Теперь вот во сне все время вижу. Хорошим. Ну почему во сне я все время вижу его хорошим? Ведь это неправда! Мне ли не знать, что это неправда! Прижалась лбом к холодному стеклу. Нет, за окном хорошо. Солнышко. Снег искрится. И угораздило ж меня заболеть… А потом распахнулась дверь, и такая волна счастья накрыла меня с головой, что дыханье перехватило. Я даже за подоконник схватилась, показалось – ноги не держат. Даже обернуться не успела, а он уже стоит за моей спиной, прижимаясь ко мне, обнимая меня. Ох, совсем не в дружеских объятиях, судя по тому, как горит моя грудь под его решительными жадными пальцами. Выгибаюсь в его руках, мечтая, чтоб ласка не была мимолетной, поворачиваю голову, пытаясь взглянуть в его лицо, но его губы накрывают мои, и мир взрывается, становясь наслажденьем. Мир огромен и безграничен, как эти губы, эти руки, это счастье! Мира вовсе нет – там, где кончаются наши сплетенные тела. Блаженство, растекаясь, безумствует в каждой клеточке тела, я оборачиваюсь к нему лицом, мои руки тоже жаждут ощущать его кожу под моими пальцами. – Анхен, Анхен, – безумно шепчу, когда его губы отпускают мои, чтоб скользнуть по моему телу ниже. Мои пальцы тонут в его волосах, таких густых и шелковистых. Ан-хен! Я не знала, что его имя – вдох и выдох в сладострастной молитве. – Ан… – дыханье перехватывает от восторга, – хен, – короткий выдох, и снова со всхлипом вдох. – Лекарства… – Возникшая на пороге сестра при виде нас краснеет, бормочет «извините» и захлопывает за собой дверь. Я вздрагиваю и отстраняюсь. И мир возвращается. Я осознаю, что сижу на подоконнике, раздвинув ноги, прижимаясь к нему бедрами, рубаха на мне разорвана до пупа… Щеки мои немедленно становятся свекольными, горят даже уши. А он… смеется. Смотрит на меня и весело смеется. – С днем рождения, Лариса, – говорит мне Анхен и аккуратно спускает на пол. – Но у меня… не сегодня, – растерянно отвечаю, пытаясь запахнуть на груди рубашку. – С этого года – сегодня, – не соглашается он. – Как ты себя чувствуешь? – Хорошо, – когда я смотрю на него, я не могу не чувствовать себя хорошо. Как он красив! Как он непередаваемо, божественно красив! Мой вампир, мой бог! И я смеюсь от счастья, видя свет его глаз, ощущая тепло от его улыбки, – просто чудесно! – Как я люблю тебя такой, – смеется он в ответ, – веселой, беззаботной, любящей! – Анхен! – У меня аж дыханье от восторга перехватывает. – Это правда ты? Откуда ты здесь взялся? – Мимо проходил, – беззаботно пожимает он плечами. Фраза кажется знакомой, но когда я слышала ее прежде – не знаю, не важно. Он здесь, со мной! – Я смотрю, ты не выкинула мой подарок. – Он кивает на свою заколку, прицепленную к одной из моих косичек. Смотрю на нее с недоумением. Я же точно снимала ее на ночь. Ну там, на турбазе, перед тем как заболеть. – Ты в руке ее сжимала, – видя мое недоумение, объясняет он. – Пальцы судорогой свело, их, видно, разжать не смогли, чтоб у тебя ее забрать. Так с ней в больницу и привезли. А мне отдала. Так что это я ее тебе на волосы приколол. Просто чтоб не потерялась, пока ты без сознания, со всеми этими переездами. – Так это ты меня в палату перевел? – Я здесь не работаю, – пожимает он плечами. – Просто попросил. Моя девочка не должна лежать в коридоре. Я снова смеюсь от счастья, глядя в его прекрасное лицо. «Моя девочка», он назвал меня «моя девочка»! – Я рад, что все хорошо. – Солнце светит ему прямо в глаза, отчего его и без того узкие зрачки кажутся просто щелками. – Ты помнишь, что произошло? – Помню: ты порвал мне рубашку. А мне даже переодеться не во что! И вообще, список испорченной по твоей вине одежды… – Ну, по-моему, ты мне отомстила, – весело перебивает он меня, сдувая с лица свои спутанные пряди. Смотрю на него внимательней. Ох, да! Распущенные волосы растрепаны, рубаха выдернута из штанов, расстегнута, и пуговиц на ней – ой! – явно не хватает. Видя мое замешательство, он легко целует меня в губы, затем нагибается, подбирает с пола свою завязку для волос и убирает ее в карман брюк. – Пуговицы, полагаю, собирать не будем… Но вообще-то я не об этом, – он смотрит на меня серьезно. – Ты заболела, помнишь? Я киваю. Что-то смутно помнится. – Плохо тебе было, Ларка, здорово плохо. Я дал тебе своей крови. Сладковатая жидкость, текущая по горлу. Значит, было. Не приснилось. Он смотрит на меня, чего-то ожидая. Не знаю, что нужно сказать. – А почему твоя кровь сладкая? – Сладкая? – Он смеется. – Мне трудно судить, я конфеты не ем. Но если ты о том, что она отличается от человеческой, то да, вкус другой. Другой состав – другой вкус. Но раз сладкая, значит, понравилась, верно? – Он хитро улыбается. – У людей же сладость – это всегда со знаком плюс. – Понравилось, – счастливо соглашаюсь. – Мне все в тебе нравится. Нет, не могу так стоять, хочу прижаться к нему, чувствовать его кожей. Вновь запускаю руки ему под рубашку, скольжу ладонями по спине, прижимаясь к нему всем телом. Он в ответ крепко обнимает меня, прижимает мою голову к своему плечу, гладит по волосам. – Это эйфория, Ларис. Моя кровь пьянит твой разум, заставляя любить и желать. Моя кровь, отданная тебе, чувствует во мне свое продолжение и жаждет слиться, вновь обрести целостность… – Я тоже… жажду слиться, – я понимала его через слово, с трудом. Его кожа была такой нежной под моими пальцами. – Я люблю тебя. Я хочу быть с тобой. В тебе. Тобой. – Я тоже люблю тебя, милая. – Он опять целует меня. Снова легко, едва касаясь, а мне хочется глубже, много глубже. – Я ведь тоже чувствую в тебе мою кровь. Так что – процесс обоюден. Всегда – процесс обоюден. Но ты послушай меня, хорошая моя, пожалуйста, попробуй послушать! – Только за поцелуй! – Я выгибаю шею и тянусь к нему губами. Он улыбается мне, а потом целует. Так, как я и хочу: глубоко, страстно, долго. И я вновь задыхаюсь от восторга, забыв обо всем. А потом он отстраняется, и я чувствую себя рыбой, выброшенной на берег: никак не могу отдышаться. – Тише, Лара, я же сейчас… говорить уже не смогу. Послушай. Ты сейчас не поймешь, просто запомни: это пройдет. Еще дня три-четыре, моя кровь в тебе растворится – и все пройдет. Схлынет, как наваждение. Снова будешь меня ненавидеть. Даже сильней, чем прежде. Вот за все эти поцелуи и за слово «люблю» проклянешь ведь, беспутная ты девчонка. Я смотрю на него широко распахнутыми глазами. Ненавидеть? Его? За что? Что значит снова? Разве я когда-то его ненавидела? Никогда! Он всегда был моим богом, моим кумиром! Всегда помогал мне, любил меня! Он же сам мне сказал, что любит. Как он может думать, что я могу ненавидеть его, проклинать? – Не говори так, – молю его. – Пожалуйста, не говори, ты делаешь мне больно! Я люблю тебя! Всегда любила и всегда буду! Возьми меня! Мою кровь, мою плоть, мою жизнь, Анхен! Я хочу быть с тобой! Всегда! Он гладит меня по спине. Не как любовник. Как добрый дядюшка дитя неразумное. – А знаешь, что самое печальное, Лара? – произносит со вздохом. – Наяву ты мне никогда такого не скажешь. Только гадостей наговоришь с три короба, обольешь вселенским презрением и удерешь, задрав хвост. Наяву? А мы разве спим? И когда это я говорила ему гадости? Я ему жизнь свою на ладонях протягиваю, а он? – Так что извини, Ларка, не могу воспользоваться твоим интересным предложением. Ибо сделано оно не в здравом уме и в нетрезвой памяти. Да и не для того я тебя кровью поил, шокируя окружающих. Ты уж поживи, девочка моя. Пока поживи. Я смотрю на него и не верю. Он отказывается? Он от меня отказывается? Он берет мое лицо в ладони и целует мои глаза, сначала один, потом другой. Отстраняется и смотрит долгим взглядом. Но видит только любовь, только мольбу. – Любить? – спрашивает почти шепотом. Я киваю. – Хорошо, но потом я уйду. Возможно, резко и не говоря ни слова. Не обижайся, с вампирами такое случается. Я приду завтра. Слышишь? Я обязательно вернусь к тебе завтра. А потом он вновь целует меня так, что мир сворачивается до размеров наших тел, и имя этому миру – блаженство. Ноги не держат меня, и он подхватывает меня на руки, и уносит на кровать, и сам ложится рядом, целуя, лаская, нежа. Его руки, его губы скользят везде, даже там, где я никогда не позволяла Петьке, да никому еще не позволяла. Задыхаясь в сладострастной истоме, я все шепчу его имя – вдох-выдох, Ан-хен. Он моя жизнь, моя смерть, мое дыхание. Ощущаю, как его пальцы скользнули внутрь, сначала один, а затем и второй. И это настолько невероятно, настолько непередаваемо! Голова моя мечется по подушке, тело выгибается, умоляя о чем-то большем. А он – уже не целует. Просто смотрит на меня, приподнявшись на локте, не прекращая своей интимнейшей ласки, лицо напряженное, губы сжаты в тонкую линию, сжаты крепко, нижняя челюсть чуть подрагивает от усилий. И когда, вздрогнув последний раз, я обессиленно замираю, обрушившись вниз с острых скал наслаждения, он слегка проводит тыльной стороной ладони по моей щеке, встает и уходит. Как и предупреждал, молча. Не страшно. Я ведь знаю, что он вернется. Он обещал. Позднее мне принесли передачу. Ночная рубашка, халат, и огромный букет тюльпанов. Вазы в больнице, конечно же, не нашлось. Но литровую банку медсестры мне пожертвовали. Глава 9. Садовник Принесли обед. Задумчиво поковыряла ложкой, но есть не стала. Не хотелось. Лежала и смотрела на его цветы. Красивые. Странный оттенок лепестков, они почти сиреневые, таких тюльпанов я раньше не встречала. И где он их нашел в этом городке, не сезон же. Понятно, в вампирских оранжереях есть и не такое, но до тех оранжерей даже на его машине не один час лететь. Сиреневые лепестки о чем-то смутно напоминали, что-то видела я еще такое сиреневое и неожиданное… Вампирский камень! Ну да, вампирский цветок, Вампирский камень. Сиреневый цвет напоминал о вампирах. О вампире. О нем! Почувствовала, что краснею, вспоминая нашу встречу. Его губы, его взгляд, его слова о любви… Это ничего, что он ушел. Он вернется. Он завтра вернется, а я подожду. Вот только где же я видела Вампирский камень? Ох нет, в голове пусто. Зато в сердце тепло. Он меня любит. И он ко мне придет. Я лежала и улыбалась. Вот только ужин не смогла есть тоже. А когда ковыряла ложкой совершенно неаппетитный завтрак, меня посетили первые сомнения. Это как-то не так. Неправильно. Что-то со мной не то, раз я сутки не могу есть, хотя чувствую себя прекрасно. Это из-за крови, я понимала. Из-за его крови. Вот только во мне же и до того кровь вампиров наличествовала, ну, в каком-то там переработанном виде. Так может, у меня теперь с этой кровью перебор, и какие необратимые изменения пошли? А если я теперь вообще есть не смогу? Что же мне теперь, придется кровью питаться? Когда пришел наконец Анхен, я сидела, прижавшись спиной к стене и обхватив руками коленки, и с ужасом смотрела на тарелку с остывшей кашей. – Я не могу есть. Совсем, – сообщила в ответ на его вопрошающий взгляд. – Так бывает, – спокойно кивнул он, присаживаясь на мою кровать. – Это пройдет. – Правда? – обрадованно спросила я, перебираясь к нему на колени и обвивая руками шею. – Правда, – он улыбался, ласково обнимая меня, и все смотрел в глаза, будто пытаясь в них что-то найти. – Это моя кровь в тебе. Она доминантна, она очень сильно сейчас на тебя влияет. На все в тебе. Твоему организму понадобится еще несколько дней, чтобы полностью ее растворить и переработать. Я говорил тебе вчера, но, кажется, ты совсем не готова была меня слушать. – Так я не превращусь в вампира? Он рассмеялся. – Ой, Лариска, ты в школе что, вообще все уроки вампирологии прогуливала? Мы принадлежим к разным биологическим видам, у нас нет общих предков, и никакие эксперименты с кровью человека в вампира не превращают, как, впрочем, и вампира в человека. – А если всю перелить? – не сдавалась я. Мало ли, что там в школе говорили. – Человеку? Умрет, без вариантов. – А если вампиру перелить кровь человека? Ну, полностью, его откачать, а человеческую залить? – даже и не знаю, зачем бы это могло им понадобиться, но интересно же. – В вену нельзя, – начал объяснять он столь спокойно и обстоятельно, словно они там только и делали, что эксперименты по тотальному переливанию крови проводили. – При соотношении пятьдесят на пятьдесят начинается отторжение, да и в меньших количествах ваша кровь нам самочувствие не улучшает. А вот если через желудок… тогда весьма интересно получается… – Что? – А не скажу! – Он столь хитро улыбнулся, что захотелось немедленно его поцеловать. – Нет, скажи! – оторвавшись от его губ, я потребовала ответа. – Ни за что! – смеялся он, падая головой на подушку и увлекая меня за собой. – Тогда буду целовать, пока не скажешь! – удобно устроившись сверху, я приступила к немедленному исполнению своей угрозы. Он не возражал, лишь его руки скользили по моей спине, безбожно задирая мне рубашку все выше. А я целовала его лицо, его божественно прекрасное лицо, столь совершенное в своей красоте, что хотелось рыдать от восторга, что я могу видеть его столь близко, могу гладить его, целовать. Его высокий лоб, который никогда не знал и не узнает, что такое морщины, его черные дуги бровей, его сказочные, неземные глаза цвета земли, согретой весенним солнцем, его узкий прямой нос, словно вырезанный резцом гениального скульптора, нежную кожу его щек, никогда не знавших щетины. Его губы, о бездна, его губы – моя жизнь и моя смерть, моя жажда и мое блаженство! – Пытка выбрана неправильно, – наконец заявил он, беря мое лицо в ладони и отрывая от себя. – Тебе не нравятся мои поцелуи? – испугалась я. – Мне нравятся твои поцелуи. Причем настолько, что если ты немедленно не прекратишь, то я вообще говорить не смогу, не то что на вопрос твой ответить. Кстати, я уже забыл, на какой. – Я тоже, – счастливо рассмеялась я. Ему нравится! Ему хорошо со мной! – А почему ты говорить не сможешь? И вчера… – А ты такая наивная маленькая девочка, что не догадываешься? – О чем? О том, что, когда страсть охватывает, стихи не почитаешь? Но «люблю»-то можно сказать, даже сгорая от страсти, а не убегать вот так, молча. – Ох, Ларка ты моя Ларка, – он притянул к себе мое лицо, очень медленно поцеловал в глаза, затем нежно коснулся губ. И снова отстранил, не выпуская из ладоней. – Это у людей страсть. А у вампиров – жажда. И когда она охватывает, ничего уже не сказать, ни «люблю», ни «ненавижу». – Почему? – Нечем. – Он улыбнулся, чуть пожав плечами. – Как это? – Что-то он совсем меня запутал. – Да вот так. Вампиры чем кусают? – Зубами. Ну, клыками, в смысле. – Да? И где у меня клыки? – Анхен растянул губы, обнажая два ряда ровных белых зубов. Дав мне налюбоваться с этого ракурса, приоткрыл рот, чтоб мне лучше было видно верхнюю челюсть. Не было у него клыков. Вообще. В смысле – даже у людей клыки были. Я непроизвольно провела языком по собственному подобному зубу. Ну да, вот он, маленький острый треугольничек, чуть выступающий над остальными зубами. У него ничего подобного я разглядеть не могла. Не поверив глазам, аккуратно провела по его зубам указательным пальцем. Острые. Не клыки, резцы. Палец мне откусить при желании сможет. Но проткнуть кожу, вену… Никак. – Ты точно вампир? – только и смогла придумать. – А что, есть сомнения? – Он, похоже, здорово развеселился, глядя на мое изумление. – Появились. – Нет, я, конечно, понимала, что он меня дурит, что в чем-то тут подвох, но в чем? В школе о столь интимных вещах не рассказывали, там все больше о роли вампиров в жизни нашего общества… – Ладно, сдаюсь. Где? Клыки, в смысле. Ну, чем ты кусаешь. Он поймал мой указательный палец и положил на два верхних передних зуба. Провел по ним. Сначала сбоку, потом по кромке. Чуть прикусил. Поцеловал. Легкими поцелуями двинулся вверх по пальцу, начал целовать ладонь. – Эти? – не поверила я. – Ты смеешься надо мной! Это резцы, они широкие, ими не прокусишь. И вообще, клыки не спереди, они сбоку! – Только в ваших сказках, – сообщил мне Анхен, оторвавшись от моей ладони. – Вы ж все по себе меряете. А у вас клыки и впрямь сбоку. Мясо рвать. Ну а мы – мяса не едим, и никогда не ели. – Можно подумать, вы вообще когда-нибудь ели. – Давно. Никто уже и не помнит. Но с тех пор у нас и остались зубы. Атавизм. Ну и артикуляционный аппарат. А когда охватывает жажда, зубы втягиваются. До конца, в десны. Остаются только эти два. Деформируются так, что ими можно кусать. А вот говорить уже нельзя. – Как втягиваются? – не поверила я. – Больно. Но с годами привыкаешь. А уж с веками… А если ты меня снова доведешь своими ласками до белого каления, то я тебе покажу. – Тебе не нравятся мои ласки? – Да что ж ты мнительная такая у меня стала. – Он резко перевернулся, опрокидывая меня на спину и нависая надо мной. Поцеловал. Долго, глубоко, обстоятельно, так, чтобы и сомнений не возникало. – Нравятся они мне, Ларка, нравятся. Я ж тоже сейчас от тебя пьяный. Вот разве что контролирую себя чуть лучше. И в целом отношусь к тебе гораздо лучше, чем ты ко мне. – Неправда! – Да правда. Просто у тебя память сейчас избирательная. А мне настолько не запьянеть. – Я не пьяная! Я вообще не пью! – обиделась я. – Я просто тебя люблю, а ты мне не веришь. – Ты как маленькая вампирочка, пьяная от крови. – Он нежно гладил мне основания волос и смотрел так ласково, что я просто не могла на него сердиться. – А что тебе алкоголь нельзя, я знаю, я ж тебя поил. – Когда это? Что-то я такого не помню. – Совсем? – Совсем. Ты меня точно ни с кем не путаешь? – Тебя спутаешь, – он рассмеялся и поцеловал меня в нос. – Это было в больнице, мы праздновали Новый год. Что-то смутно мелькнуло. Накрытый стол, я сижу рядом с Анхеном, кто-то поет под гитару… Как в тумане все. – Ты вспомнишь, – успокоил меня Анхен. – Чуть позже. Побочное действие моей крови. Ты меня сейчас здорово идеализируешь, а потому просто не можешь вспомнить обо мне ничего плохого. А я беззастенчиво, – он поцеловал меня в одну щеку, – этим, – поцеловал в другую, – пользуюсь, – и он вновь приник к моим губам. – И мне даже не стыдно, – сообщил он, оторвавшись. – Нет, Анхен, погоди, погоди. – Мои губы искали его, а руки ловили лицо и зарывались в его шелковистые густые волосы. Мыслей и так было не много, а от его поцелуев и последние разбегались. – Что плохого ты мог мне сделать? Не понимаю. – Я не специально, – улыбнулся он, глядя на меня своими прекрасными теплыми глазами. – Усталый был очень, вообще соображал с трудом. Не подумал, что у тебя на абсолютно обычные вещи абсолютно нестандартная реакция. А когда увидел, что у тебя стресс, не придумал ничего лучше, чем напоить тебя водкой. Людям обычно помогает. Но девочке со столь высокой долей вампирской крови стало только хуже. Так что опять оказался не прав. Не могу к тебе привыкнуть. Все у тебя не по-людски! – Это плохо? – Это трудно. Не могу решить, что мне с тобой делать. – А какие варианты? – Да не много вариантов, и все они мне не нравятся. – А если поцеловать? – А вот это вариант интересный. – И мы снова целовались, и снова мир был лишь в границах наших губ, в границах наших тел. – А знаешь, – сообщил он мне, наконец от меня оторвавшись, – у тебя ведь совершенно вампирская реакция на алкоголь. – Это как? – опешила я. Разве вампиры пьют алкоголь? – Если я выпью кровь пьяного человека, со мной будет ровно то же самое, что и с тобой в тот вечер. – О-о, так это поэтому у нас в стране так пропагандируют здоровый образ жизни? – Представив Анхена в обнимку с унитазом, я почему-то здорово развеселилась. Как-то я всегда себе представляла вампиров… возвышенней, что ли. Без бытовых подробностей, в общем. – Вам он тоже весьма полезен. Да вот только привычка какая-то неискоренимая оказалась. Приходится потакать и попустительствовать… А тебя я тогда своим лекарством в норму приводил. – В смысле «своим»? Ты еще и лекарства создаешь? – Нет, я их еще и употребляю. Это лекарство не просто создано вампирами. Оно создано для вампиров. Как раз на случай алкогольного отравления через кровь. Тебе подошло идеально. – Ну вот, а еще говоришь, я в вампира не превращаюсь, – продолжала веселиться я. – А местами я, оказывается, уже вампир. – Угу, вот только не теми, какими стоило бы, – он лег на бок рядом со мной, оперев голову на локоть, и все смотрел на меня так задумчиво и, мне даже показалось, печально. – Что мне делать с тобой? Вот скажи мне, что мне делать с тобой, Лариска? – Любить, – меня сомнения не посещали. Вот только то, что он отодвинулся, мне не понравилось. Я тоже повернулась на бок и прижалась к нему, скользя ладонью по его спине. – Любить, – он мне улыбнулся, но как-то невесело. – А потом? – его свободная рука гладила мне спину, а впрочем, не только спину. – А потом укусить, – не задумываясь ответила я. – Я хочу быть твоей. Совсем-совсем твоей. – Совсем-совсем-совсем… Я не кусаю девочек, не подписавших «Добровольное согласие», – он взглянул мне в глаза неожиданно жестко. – На кровь и плоть? Ты же знаешь, что я согласна. Я подпишу, когда скажешь. Хоть прям сейчас. – На кровь и плоть, Лариса, я и сам хоть десяток подпишу. От любого имени, любым почерком. Это формальность, не более. Ради нее и заморачиваться не стоит. Нет, принцесса, мне нужна от тебя совсем другая бумажка. – Что же ты хочешь? – Твою жизнь. Значит, вот как это бывает. Нестрашно. Совсем. И почему я раньше боялась? Если любишь, то нестрашно. – Возьми. – Правда? – Да. Только обещай мне… – Что? – Обещай, что выпьешь. До последней капли. Выпьешь сам и ни с кем не поделишься. Обещай, что выпьешь, а не прольешь на землю. Скажи мне, что моя кровь не поганая и ты не станешь проливать ее на землю! – обида, давняя, позабытая, вдруг вырвалась из меня с этими словами, и я рыдала, не в силах успокоиться. – Значит, ЭТО тебя обидело? – Анхен, похоже, был поражен. – Из всего, что я тебе сделал, ты помнишь только это? Эту фразу? – Обещай! – Я обещаю, Ларочка, обещаю, – он перемежал слова поцелуями, и я верила, чувствовала, что он был в этот момент абсолютно искренен. – Ты будешь моей, только моей. И я никогда не пролью твою кровь на землю. Ты прости мне эти слова. Я был зол тогда, себя не помнил. Я много лишнего тогда наговорил и, быть может, сделал. Мне нельзя злиться, Ларка, я потом остановиться не могу. Я знаю, я пытаюсь сдерживаться, но если срываюсь… Тебе повезло, что я не убил тебя в тот день, а ты запомнила эту глупую фразу. Я обхватила его руками, прижала к себе крепко-крепко: – Просто люби меня. Я твоя. Вся. До последней капли. Он любил. Аккуратно снял с меня через голову рубаху и бросил на пол. О, то есть если за свои деньги куплено, то мы вещи не рвем, снимаем! Да и сам сегодня явно подготовился. Пришел не в рубашке, а в футболке-поло с тремя пуговичками под горлом. В надежде, что хоть эти уцелеют, не иначе. Ладно, можно и через голову. – Как я люблю, когда ты не в костюме, – прошептала я, целуя его шею, спускаясь дорожкой поцелуев к груди… – Не в костюме или без костюма? – Оба варианта вместе. Я потянулась к застежке его джинсов, но он перехватил мои руки и, заведя их мне за голову, начал целовать меня сам, и мир мой был – Анхен, мой космос, моя вселенная, и имя его было моим дыханием, и жизнь была лишь там, где он меня касался. Дверь распахнулась. Ну конечно, больница же. Здесь стучать не принято. Санитарка посуду после завтрака забрать решила. Не забрала. Ойкнув, удалилась. Я покраснела. Анхен рассмеялся. – Пора завязывать с этой любовью вампира и девы, – весело сообщил он мне. – И так вся больница сутки на ушах стоит. Они и вампира-то первый раз в жизни видят, а тут такой роман! Да у них на глазах! Сэлисэн и Елена горько рыдают в уголке. Теперь лет сто детям и внукам о нашей неземной любви рассказывать будут. – Ну что ты смеешься? Это же неприлично! Вот что они теперь обо мне подумают? – Все-то у вас неприлично на ровном месте! Завидуют они тебе. Всей больницей. И чего в этом неприличного? – Вопреки разговорам о необходимости завязывать он явно был намерен продолжать, и я не могла не согласиться с его доводами. Страсть сжигала меня, я стонала и выгибалась в его умелых руках. Вот только джинсы он так и не снял и снова взял меня только пальцами, да еще и перевернув при этом на живот, так, что я не могла его даже касаться. Мои руки мяли больничные простыни, я выдыхала в подушку его имя, я умирала от наслаждения… Вот только… если бы… он взял меня… по-настоящему… и еще укусил, это было бы… я не знала, можно ли чувствовать острее, сильнее, чем сейчас, но наверное… иначе зачем… И тут я почувствовала, как его большой палец медленно, но неудержимо врывается мне в попу. Ах, нет! Я дернулась, но он меня удержал и вновь начал двигаться во мне, заставляя принимать его и там тоже, и это было… не больно, еще не больно, но… ощутимо и, главное, совсем не нужно… но он не прекращал, двигаясь уверенно и энергично… ах! резко даже, но… Анхен!.. если ты так хочешь… если тебе так нравится, то пускай… я приму… я любого тебя приму… ах, Анхен! Анхен!!! Мир рассыпался на осколки, и вновь собрался. Больничной палатой. Больничной кроватью. Простыней, сжатой в моих пальцах. Подушкой под моей щекой. Анхен потянул меня за плечо, переворачивая на спину. Очень медленно приблизил к моему лицу свое. Убедился, что я сфокусировала на нем свой взгляд. И разомкнул плотно сжатые губы. Рот открылся, и я увидела это. Черный провал. Голые десны. Только спереди, сверху, как он и показывал, два острых и длинных игольчатых зуба. Ничего общего с теми резцами, по которым я водила пальцем. Гадюка. Этот жуткий рот – это челюсти гадюки, по-другому не скажешь. Вот так у них все трансформируется? Разве такое возможно? Медленно протянула руку и коснулась этих, настоящих зубов вампира. Это были не клыки. Но вот как назвать их, я не знала. Анхен перехватил мою руку, взяв мой указательный палец в свои. Поднес к зубам, позволил коснуться острия. И резко укусил. Я закричала, палец дернуло острой болью. Гораздо больнее, чем когда прокалывают палец для анализа. Он сразу отпустил, лишь слизнул языком выступившую капельку крови. И все смотрел мне в глаза, ища там… Страх? Желание? Я не знала. Я просто позволила своим пальцам запутаться в его волосах и притянула его голову к своей шее, туда, где билась трепетная жилка, отмеряя последние удары моей жизни. – Я люблю тебя, – прошептала ему в волосы. – Люблю тебя, люблю тебя, люблю! Он поцеловал. Очень нежно, едва касаясь. Затем лизнул, скользнул языком от уха и до ключицы. Вновь поцеловал. Оторвал от себя мои руки, положил их на подушку. Встал и отошел к окну. И замер там, вцепившись руками в подоконник и уперев лоб в холодное стекло. А я осталась лежать. Потерянная, опустошенная. Он не взял. Просил мою жизнь, а сам не взял даже крови. Ненужная. Я лежала, бессмысленно глядя в потолок. Он стоял, упершись лбом в стекло. И время текло мимо нас, ничем нас не задевая. Потом я шевельнулась. Я вспомнила, что это больница, и в любой момент зайдет кто угодно, а я лежу, обнаженная, поверх одеяла. Нагнулась, подобрала рубашку, оделась. Сняла со спинки кровати халат, надела и его. Старательно завязала пояс. Подобрала с пола его футболку, подошла к окну, нахлестом бросила на его плечо. Он вздрогнул, стянул ее с плеча одной рукой, но так и остался стоять, упершись лбом в окно и сжимая одежду в кулаке. А длинные шелковистые волосы разметались по его спине, и я не выдержала, обняла его, прижимаясь к нему сзади, зарылась носом в волосы, вдыхая их аромат. – Ты пахнешь лесом, – прошептала. И он шевельнулся. Повернулся, обнял, взглянул в глаза. – Правда? – Правда. А ты, оказывается, уже можешь говорить? Переборол свою жажду? – Я – Высший. Жажда не управляет мной, я управляю своей жаждой. И если я сказал, что не буду пить твою кровь, пока мы в больнице, пока ты не восстановилась после болезни, не пришла в себя, не подписала все необходимые документы, – тебе меня не соблазнить. Никак. – Он пригладил мои, наверное, растрепанные волосы, легко поцеловал в лоб. – Я люблю тебя, Лариса. Я хочу тебя. Но я себя уважаю. То, что сейчас с тобой происходит… Мне приятно быть с тобой, ты волнуешь меня, возбуждаешь, но это не ты. Это совсем другая девочка, я едва тебя узнаю. – Но зачем ты тогда говорил… ты просил… – Я хотел услышать ответ. Могу я позволить себе помечтать? Мы сейчас спим и видим сны, Лариска. А в жизни – все не так, все совсем не так. И я знаю, что ты мне скажешь, когда проснешься. И не знаю, что тебе ответить. Я не знаю, что мне делать с тобой. Правда не знаю. – А вариант «любить» тебе не подходит? – Тебе не нужна моя любовь, Ларис. Больше того. Она тебя погубит. Но и без меня тебе не выжить, я уверен. Уже уверен… Тебе понравились мои цветы? – Да, – ответила без энтузиазма. Он явно не верил в мою любовь и явно менял тему, не желая даже слушать о ней. – Где ты нашел их в Пахомовке? – В Пахомовке таких не найти. Мне привезли их из дома. Специально для тебя. – Из дома? В смысле – оттуда, из Города? – Из Города. Он называется Илианэсэ, не так уж сложно запомнить. Мне в любом случае каждую ночь привозят оттуда пищу. Попросил, чтоб захватили еще и цветы. У меня там большой сад, один из лучших, наверное, не только в городе, но и в стране. Не самый лучший, конечно, есть еще к чему стремиться, но и гордиться есть чем. Так что эти цветы тебе – действительно от меня, из моего дома, моего сада. – Спасибо. А та лилия в номере турбазы – она тоже была от тебя? – Тоже от меня. – Он улыбнулся и коснулся губами моего виска. – Лилия хороший цветок, чистый. Ее ты можешь всегда принять, не задумываясь, от любого вампира. – То есть? – не поняла я. – То есть дарится от чистого сердца, без намеков и задних мыслей. Без подтекста. Просто цветок. – А что, бывают цветы «не просто»? И надо хорошенько подумать, прежде чем их принимать? Он улыбнулся и чуть отстранился, натягивая на себя футболку, старательно застегиваясь и заправляясь. – Цветы, Лариска, в культуре вампиров занимают особое место. У вас такого нет. У нас вообще немного разное отношение к живой природе. Изначально было. Сейчас все несколько упрощается. Но какие-то вещи остались. Отношение к цветам – из их числа. У тебя есть расческа? – Не знаю, в тумбочке посмотри. – Ну, что ты не знаешь, что это, я вижу, – заявил он, находя-таки в тумбочке искомое. Вот ведь гад, сам же меня разлохматил! Судорожно провела рукой по волосам, но вряд ли что-то кардинально улучшила. Анхен же невозмутимо расчесывал моей расческой свои черные блестящие пряди, продолжая разговор о ботанике: – С очень давних времен, уже почти позабытых, каждый цветок наделен определенным смыслом, чувством, эмоцией… – Погоди, но это язык цветов, у нас что-то такое есть, – прервала я его. – Что-то такое, кто-то где-то слышал, – передразнил он меня, кладя расческу на подоконник и закалывая свой хвост весьма замысловатой заколкой. – Перепевы, отголоски, не более. И значения у вас другие, да и не знаете вы их толком и никогда не пользуетесь. Я взяла было расческу, намереваясь и себя привести в порядок, коль уж приспичило ему прихорашиваться, но он отобрал: – Дай, сам расчешу. Ты ж небось в последний раз еще в Светлогорске причесывалась. Забыла уже, наверное, как это делается. Да? Хорошо, что тут нет зеркала. Это что ж у меня на голове, если он позволяет себе так высказываться? Покорно повернулась к нему спиной. Не нравится – вот пусть и делает, как нравится. – В культуре же вампиров знания о цветах и их смысле – у каждого в крови. Мы не просто знаем, мы это чувствуем, поэтому, даже не задумываясь об этом, любой вампир всегда выберет именно тот цветок, который отражает его настроение, его отношение, его чувства и намерения. Любой цветок, подаренный любым вампиром, всегда имеет смысл. Поэтому – да, иногда стоит и задуматься. – Так расскажи конкретно, чтоб мне было о чем задумываться. А то любуюсь я на твои тюльпаны, а может, надо срочно их тебе возвращать. – Оставь. Я же сказал, это от души. Тюльпаны означают нежность. Хрупкость, быстротечность. Уязвимость. Особенно когда цветут среди зимы. Не их время года. – Что-то я не очень понимаю твои ассоциации… – Даже нежность? – А почему только нежность? А почему не любовь? И кстати, что у вас обозначает любовь? Роза? – Разная бывает любовь. Разные цветы, разные оттенки. Роза тоже в чем-то любовь. Но вот надо сто раз подумать, прежде чем принять ее от вампира. – Почему? – Потому что, согласно поверью, с красотою розы может сравниться лишь красота девы. И если кто-то срезал для тебя розу, то лишь для того, чтобы срезать взамен твою красоту. Тебя. Роза означает смерть, Лариса. Достойным ответом на подаренную розу может быть только подаренная жизнь. Держи. – Он протянул мне расческу. – Косы плести не буду. Не умею и учиться не собираюсь. Охота вам себя уродовать – так делайте это без моей помощи. – Тебе не нравятся косы? – Я была шокирована едва ли не больше, чем рассказом о розе. – Но это же красиво! – К сожалению, не одна ты так думаешь. Поэтому приходится терпеть. Основы традиционной культуры, куда ж деваться. Так что заплетай свою красоту, нам сейчас еще визит вежливости наносить. – Кому? – удивилась я. К такому я как-то готова не была. – Да надо попрощаться. Потом поедем домой. Ты вполне здорова, так чего и место занимать. – К тебе домой? – Он все-таки возьмет меня с собой, совсем, навсегда! – К тебе домой, Лариса. К маме с папой. Я дарю тебе тюльпаны, а не розы. И я не готов передумать. – Но почему? – Почему? Наверное, потому, что я не только Высший, но и Древний. Из тех, кто еще сохранил способность любоваться красотою сада, а не только срезать в нем все цветы, на которые наткнешься. – Древний? То есть ты все-таки очень старый? Даже по вампирским меркам? – Да нет, не старый. Я стал Древним, еще будучи довольно молодым. Так у нас называют тех, кто… видел другое солнце. Понятнее объяснить не могу, прости. Но между нами и теми, кого принято называть Новыми, почти что пропасть. Они уже не растят садов, просто не могут, не чувствуют землю, не ощущают биение жизни. Они могут только брать, создавать у них уже не выходит. Вот и бродят по моим оранжереям мои молодые друзья с садовыми ножницами, выклянчивая мои розы, да еще обвиняют меня, что я жадный, цветочки мои берегу. А я – да, жадный. Потому что все еще умею смотреть, не срывая. Так что пока цвети, мой цветочек, а там посмотрим, как оно обернется… Заплела свои косы? Есть чем завязать? – Только заколка твоя. – Заколи хоть заколкой. Может и впрямь – разрезать ее тебе на две, в одну косу вы же волосы не плетете. – Не надо! – Я даже испугалась. Как это можно! Резать, да по живому! – Ты испортишь узор! – Он бессмыслен. – Он красив. Он живой. Он – это ты. – Вот уж не думал, что ты сможешь это так почувствовать, – Анхен покачал головой, провел рукой по моим волосам. – Ну, пойдем друга твоего навещать. – Какого друга? – Да некоего Петю Ковалева. Помнишь еще, кто это? – Петьку? А где он? Что с ним? – Странно, до сего момента мысли о Петьке меня не посещали. Вообще. – А он, Лариска, на другом конце коридора. Здесь, знаешь ли, очень традиционное размещение палат: девочки налево, мальчики направо. – Он что, тоже заболел? – испугалась я. – Но ведь все обойдется, ты же ему поможешь? – Ну, шансов не заразиться у него просто не было. А помощь ему моя не нужна, болезнь не смертельная. Проблема с лекарствами решена. Так что через пару недель поправится. – Вампирскими лекарствами? – Да вашими, обычными. От этой болезни они вполне эффективны. Тут просто была небольшая техническая проблема, но с ней уже разобрались. Не ожидали столь сильной вспышки инфекции так далеко от Бездны. – Так мне не нужна была твоя кровь? Не было необходимости? – Не было бы необходимости, заболей ты, как твой Петька, в легкой форме. Но тебе же надо все до крайности доводить. И отношения, и болезни. Приедешь домой, возьми книжку, посмотри, что такое ИТШ, и сама решай, нужна ли тебе была моя кровь, или это я так, на почве сексуального маньячества поразвлекся. – А что такое ИТШ? И что ты злишься, я же просто спросила. – Инфекционно-токсический шок. А я не злюсь, я так. Предвкушаю наши последующие встречи. Пойдем уже к твоему Петьке. Пошли. Сидевшая на посту сестра не то чтобы попыталась нас не пустить (это как бы у нее получилось – не пустить куда-то вампира?), но, верная долгу, она все же намекнула на недопустимость разноса инфекции по больнице и за ее пределы. В связи с чем походы из палаты в палату крайне не рекомендованы. – Я все понимаю, и вы совершенно правы, – мягко произнес вампир, склоняя голову и опуская глаза. – Но, если можно, один раз, под мою ответственность, – голова поднимается, взгляд нежный, просящий, улыбка – сердце потеряешь. – Да, конечно. Только, если можно, недолго. – Спасибо вам. Мы проходим дальше, и я начинаю ржать. Даже не смеяться, а именно ржать. Плечи ходуном ходят, остановиться не могу. – А ты учись, Лариска, учись, – подмигивает мне Анхен, – в жизни пригодится. Мы останавливаемся у дверей палаты. – Так, все, успокаивайся. Лариса, бери себя в руки. Мы не в цирк, мы больного друга навещать пришли. Твоего, кстати. Я честно пытаюсь угомониться. И почти справляюсь с выражением лица. Но то, что он мог бы ей приказать, просто приказать, а он предпочел улыбнуться, греет душу и вылезает глуповатой улыбкой на щеки. Я слишком люблю его. – Глаза вниз. На меня не смотришь. Смотришь на Петю, – продолжает он инструктировать. – Зачем? – Затем. У тебя, когда ты на меня смотришь, глаза начинают блестеть абсолютно нездоровым блеском. Сейчас не время и не место это демонстрировать. Идем. Он решительно открывает дверь и заходит. Я за ним. Ой! Огромная палата, восемь мужиков. Как-то я не рассчитывала… – Добрый день, мальчики. Вы позволите на пару минут заглянуть к вам в гости? Мальчики в возрастной категории от восемнадцати и до бесконечности дружно роняют челюсти, подбирают челюсти, в глазах проясняется даже у тех, кому их давно заволокло туманом. Лица светлеют на глазах. В ответ на его теплую улыбку улыбками расцветают все. – Здравствуйте. – Конечно, проходите. – Будем рады. Смотрю на это шоу, позабыв о цели визита. Анхен тихонько толкает меня в направлении одной из кроватей. Петька! Подхожу к нему, сажусь рядом. – Неужели мне перед смертью настоящего вампира увидеть довелось! – слышу за спиной восторженный старческий голос. – У вас очень ровное дыхание для умирающего. И пульс я слышу даже отсюда. Так что я бы сказал, что перед выпиской. Мне даже не надо было оборачиваться, я в голосе его все это читала – и взгляд, и улыбку, и заботу, и внимание. Знала, что подойдет и присядет. И чуть коснется руки. Заведет разговор и будет чутко прислушиваться к ответам. И дед вернется домой в блаженном восторге, и рассказами о прекрасном вампире будет заполнен не один вечер. И не в одном доме. Даже Петька смотрел сейчас не на меня – на него. – Это правда Анхенаридит? – сипло произносит наконец. – Что он тут делает? Откуда? – Да он разве скажет? Как ты, Петька? Выглядишь не очень. Не очень – это еще слабо сказано. Мраморно-бледный, с синюшным носогубным треугольником и распухшей шеей. – Да я в порядке. Как ты? Ты ж не только меня, ты, похоже, всех врачей перепугала. Видела бы ты, с какими лицами они тебя в машину грузили. – Ну, врачей перепугать невозможно, они и не такое видели. Скорее решали, в отделение меня или сразу в морг везти. – Эй, ты сама врачом еще не стала, а цинизма уже понабралась. – Петька закашлялся громким лающим кашлем. – Я испугался за тебя, Ларка, правда. Первый день все спрашивал, отвечали: состояние крайне тяжелое. А потом вон и сам слег. Петька дышал тяжело, и говорить ему явно было трудно. Но во взгляде была радость. Я наклонилась и поцеловала его в щеку. – Ларка, ты чего, я же заразный! – Не для меня. Меня вылечили, со мной все хорошо. Выписывают сегодня. Анхенаридит обещал домой отвезти. К тебе вот привел. Нас пускать не хотели, а он уговорил. Он же у нас обая-ательный! – вспомнила сцену в коридоре, и вновь пробило на хихиканье. – Лара, я же слышу. – Обаятельный подкрался незаметно. Видно, всех остальных уже успел обаять. – Так я что, я же комплимент, – все же вскинула на него глаза, и улыбка расползлась от уха до уха. Поспешно отвернулась к Петьке. Но тот и сам смотрел сейчас только на вампира. – Здравствуй, Петя! Как твои дела? – Лучше всех, как и всегда. Только вот кашель совсем замучил, да и сердце порой побаливает. – Да, с сердцем могут быть осложнения. Ты, когда в университет вернешься, зайди ко мне, я послушаю. Возможно, понадобится хороший специалист, я помогу найти. Обязательно зайди, не запускай. Геологу нужно хорошее сердце, иначе как в разведки ходить? – Он улыбнулся, и Петька кивнул, не сводя с Анхена обожающего взгляда. – Вы в поход-то летом идти не планируете? – Да, думали сплав устроить, – просипел в ответ Петька, здорово оживившись. – Но с маршрутом еще не определились. Либо по Верье, либо по Андае. – Верья более порожистая, нужен опыт, чтоб пройти без потерь, Андая поспокойней. Но природа красивая и там и там. – Ты там бывал? – удивилась я. – Сплавляться не доводилось. А мимо пролетал часто. А сверху многое хорошо видно. Как лодки на порогах переворачиваются – в том числе. – Здорово, наверно, летать, – вздохнул Петерс. – Когда-нибудь и люди научатся. – Анхен сказал это так, будто ни секунды не сомневался. И Петька кивнул, соглашаясь. Научимся, мы же люди. – Петя, я Ларису заберу сегодня домой. Она тебе здесь ничем не поможет, сам понимаешь. Это для меня исключение сделали, а так посещения здесь запрещены. Лучше уж пусть она дома, под присмотром родителей поживет. А ты мужчина, ты справишься. – Да, Анхенаридит, конечно, я все понимаю. Мне и самому будет спокойней. – Можно просто Анхен, мы вроде договаривались. Лариса, я подожду в коридоре, у тебя пара минут, и нам надо уже идти. Всего хорошего, Петя, выздоравливай. Всем скорейшего выздоровления! – И он выходит, и словно свет меркнет. И, судя по лицам, не одна я это чувствую. Когда я вышла от Петьки, Анхен мило болтал с медсестрой, и, судя по ее взгляду, она готова была болтать с ним вечно. – И почему ты такой обаятельный? – сотрясаю воздух по дороге обратно. – Долгие годы тренировок и самоистязаний обязательно дают результат, – неожиданно отвечает он. – Каких самоистязаний? – поражаюсь я. – А ты как думала? Я таким не родился. Чтобы быть в ваших глазах обаятельным, пришлось многое в себе ломать. Перешагнуть через родовую и видовую гордыню, снобизм, высокомерие. Заставить себя видеть в вас личность – в каждом встречном, заставить себя забыть, что вы просто еда, научиться понимать ваши интересы и принимать ваши жизненные ценности. Это далось мне совсем не просто. А теперь – да, большинство вопросов я решаю улыбкой, а не ментальным приказом. – Но зачем? В смысле: зачем тебе было это надо – себя ломать? – Трудно объяснить в двух словах. Скажем так: я отчетливо увидел, каким я НЕ хочу стать, хотя у меня есть все шансы. И попытался от этого уйти. Увы, получилось не все. Но что-то все-таки получилось. – Ты самый лучший! – Не все с тобой согласятся. Но слышать приятно. А теперь я пойду, принесу твою верхнюю одежду, а ты пока переодевайся. – Он завел меня в палату и попытался покинуть. – Погоди! Мне не во что переодеться, меня же среди ночи привезли, я уже в ночнушке была. – Я ж тебе все принес. Лежит на стуле. Даже не заметила? – Ой, – на стуле действительно лежал сверток. – В твоих вещах рыться не стал, хотя с базы чемодан забрал, он сейчас в машине. Просто купил все в ближайшем магазине. До дома доехать можно, а там… не понравятся – выкинешь. Вот что-то не думала я, что стану выкидывать купленные им вещи, но сообщать ему об этом не стала. Едва за Анхеном закрылась дверь, вытряхнула все на кровать, принялась изучать. Белье обычное, простенькое. Н-да, не такое возлюбленным дарят. Но это, видать, подчеркнуто без намеков. «Чистое», что та лилия. А вот размер вполне мой, глазомер хороший. Бежевый свитер, однотонный, гладкой вязки. И… брюки. Нет, они, конечно, женские, но вот только сразу вспомнилась наша школьная директриса, которая очень любила строить нас по поводу одежды. Длинные тирады о том, что приличные девы носят только юбки, вся школа помнила наизусть. А уж фраза о том, что на деву в брюках ни один вампир не взглянет, слетала с ее языка столь часто, что стала притчей во языцех. А тут вот… так. Не то директриса у нас ничего не понимала в вампирах, не то на меня кто-то глядеть не хочет. Впрочем, взгляд, брошенный им на меня по возвращении, все вопросы снял мгновенно. Хотя, понятно, по-любому лучше, чем в ночнушке. Надела принесенные им сапоги, застегнула куртку. – Вещи все собрала? Идем. Протянула ему свой жалкий пакетик, забрала цветы из вазы. – А разве не надо с врачом пообщаться? – Я уже пообщался. И попрощался. У них и без тебя дел по горло, все будут только рады, если мы как можно быстрее их покинем. И вновь я сижу в его машине, и она взмывает все выше, выше. А мне уже не страшно, я только смеюсь радостно. Мне ничего не страшно, когда я с ним! И мы несемся над снегами, городами, дорогами. Я не смотрю вниз, я смотрю только на него. И понимаю, что люблю его. Люблю, люблю, люблю! Мы приземляемся на крыше моего дома. Я смотрю на нее и не верю. Вот что, он сейчас высадит меня из машины – и все? Все кончится? – Не грусти. Я все еще с тобой. – Он открывает двери, выходит сам, помогает вылезти мне. Достает мой чемодан из багажника. – Идем, поздороваюсь с родителями. Он спускается со мной на второй этаж, доводит до двери и уже тянет руку к звонку. Затем чуть качает головой, опускает руку и прижимает меня к стене. – Дай хоть поцелую напоследок. Мы целуемся. Целуемся так долго, что не хватает дыхания, но все не можем оторваться – он от меня, я от него. – Мне надо идти. – Он все же отстранился. – Ой! Цветы помялись, – конечно, я же держала их в руках, но разве о цветах я думала при поцелуе? Несколько лепестков, отломившись, упали на пол. – Как я и говорил: хрупкость и быстротечность. – Анхен нагибается, подбирает лепестки и кладет мне их на ладошку. – А цвет? – Что цвет, Ларис? – Цвет подаренных цветов что-нибудь значит? – Конечно. Всегда. Только это уже личные ассоциации. Понятные только дарителю и тому, кому подарили. Он поднимает руку и нажимает звонок. И я уже не успеваю спросить, что же имел в виду именно он, потому что дверь почти сразу открывается, и на пороге стоит мама, и лицо у нее… странное, я не могу понять его выражения. – Здравствуйте, Лидия, – вежлив, обаятелен, прекрасен. – Встретил в горах вашу дочь, не смог не подвезти до дома. Тем более мне было по пути. Мамино лицо проясняется, на губах появляется неуверенная улыбка. – Все хорошо, – заверяет он ее, – вот только Петя немного приболел, но я надеюсь через пару недель увидеть его в университете. Мама наконец сдвигается и позволяет нам войти. Из гостиной подходит и папа. – Добрый день, Сергей. Я бы хотел поговорить с вами. Всего пара слов, если можно. – Да, конечно, прошу вас. – Папа делает широкий приглашающий жест. – Благодарю, но лучше вы меня немного проводите. Всего хорошего, Лидия. Лариса, не грусти, еще обязательно встретимся. – Завтра? – Я хватаю его за руку. – Ты ведь придешь ко мне завтра? – Завтра не получится, милая. Меня не будет в городе. Много дел. Но как только вернусь – обязательно к тебе загляну. Договорились? – Он подносит мою руку к губам и целует. Затем отпускает ее и выходит. Папа выходит за ним. Он не возвращается довольно долго. Я успеваю раздеться и отволочь чемодан в свою комнату. И даже найти вазу и поставить туда цветы. Оторванные лепестки кладу между страницами книжки и убираю ее в полку, вставив в плотный ряд прочих книг. И все пытаюсь отмахнуться от мамы, которая рвется узнать от меня последние новости, но я не понимаю, о чем она меня спрашивает. – Лара, он что, тебя простил? У вас все хорошо? – За что он был должен меня прощать? Мама, ты о чем? Мы вроде не ссорились. Да, все хорошо, он помог мне доехать и в больнице помог. – В какой больнице? – Ну, я же болела. А Анхен приехал и… в общем, теперь я здорова, вот только Петька еще болеет, но Анхен сказал, что с ним все будет хорошо и он тоже скоро приедет… Рассказывать маме про кровь и любовь совершенно не хотелось, завтра же раструбит всем подружкам, а это не для всех, это только мое! К счастью, возвращается папа. – Что он тебе сказал? – Да, в общем, ничего. Рассказал, что ты заболела. И как он тебя вылечил. Попросил присмотреть за тобой, пока его не будет. Все же я немного в курсе особенностей вампирской медицины. – Каких особенностей? Как он ее лечил? Сережа, вы о чем? – Мама сгорает от нетерпения. А мне интересно только одно: – Он сказал, когда вернется? – Через пару дней. Он и сам пока точно не знает. Но, как вернется, обязательно зайдет. Пойдем, Лида, пусть девочка отдохнет с дороги. И я все тебе расскажу. Я бросаюсь папе на шею. – Все не надо, – шепчу ему прямо в ухо. – Все я и не буду, – шепчет он мне в ответ. – Разве я тебя подводил? Следующие несколько дней помню смутно. Я не грустила, нет. Мне не было больно от его отсутствия. Я знала, что он вернется. И я ждала. Все остальное было просто не интересно. Занятия в универе уже начались, и я честно их посещала. Надеть в универ брюки я бы не решилась, а вот бежевый свитер носила не снимая. Он грел меня, как грела мысль о любви. Его любви. А потом… я проснулась очень рано, рассвет только занимался. Но и в неярком свете мне были видны тюльпаны. Еще несколько лепестков облетело, подтверждая мысли о хрупкости и скоротечности. Я вдруг поняла, что помню, где я видела Вампирский камень. И знаю ответ на вопрос, на который так и не успел ответить вампир. Вампирский камень, сиреневый цвет – ОБМАН!!! Прижав руки к ушам, я кричала так, что дрожали стекла. * * * Я вспомнила. Я все-все вспомнила. Как он бил меня, унижая, растаптывая. Как рвал волосы, обещая убить, – за единое слово, не к месту сказанное. Черные провалы его глаз, его ненависть, струящуюся по квартире. Застывшее белое лицо в обрамлении непроглядной тьмы. Смертный ужас, не дающий вздохнуть. Вакханалию крови и плоти в больнице, рассуждения о необходимости смерти надоевших любовниц… Вот он, Анхен. Авэнэ Анхенаридит, что бы это ни значило. Во всей красе. И нет другого. Нет и не было никогда. Все остальное – ложь, обман, сиреневые цветы, Вампирский камень! «Забавник он у нас. Коллекционер…» Я выла от стыда, вспоминая больницу. Как вешалась на него, умоляя о любви, о смерти в его объятиях. Как Алла! Как жалкая крашеная блондинка, которую я презирала, втайне гордясь своим превосходством. Вот мне и объяснили. Доходчиво так объяснили, что я ничто, что со мной тоже можно так – унизить, растоптать, изувечить, а потом заставить умолять о любви и сгорать от страсти! К нему – насильнику, убийце, вампиру! Вымаливать собственную смерть! А я еще удивлялась, что он не взял. Да зачем? Убил, и нету. А можно же издеваться. Долго, с наслаждением. «Отпускать», класть в чужую постель, забирать из нее в свою, но и там только мучить. Дарить цветочки с оскорбительными намеками, рассуждать о соловьях и розах, проявлять трогательную заботу о человеке, чью возлюбленную он только что отымел – и морально, и физически. Вот он, вампир! Во всей своей вампирской красе! Любуется он! Цветочками своими! Да тот же Лоу в миллиарды раз честнее: засыпал розами и убил тут же, потому как люди – еда, и нет никакой любви, только жажда и похоть! А этому нравится любоваться. Манипулировать – и любоваться результатами. Годами учился, сам признал, самосовершенствовался. Потому как скучно – приказом. А вот когда все, что ты ни захочешь, делается «добровольно», вот тут да, сплошное любование. Есть на чем тренировать созерцательность. На крик, понятно, прибежали родители. Ничего не могла им объяснить. Даже плакать не могла. Просто сидела, сжавшись в комок на кровати, обхватив руками коленки и глядя в пустоту расширенными от ужаса глазами. В ужасе от того, что было. В ужасе от того, что будет. Ведь он придет за мной, он так от меня не отстанет, он придет! – Он не придет, Лариса. – Папа осторожно присел рядом со мной на кровать. – Ты не принесешь воды, Лидусь? У девочки просто кошмар. Едва ли мама поверила, но послушно ушла за водой. – Придет. Ты не понимаешь, он еще не наигрался. Вот с делами своими закончит, вернется в город и придет. Он же сам тебе говорил. – Он говорил мне другое, дочка. – Что? Но ты же сам… Зачем ты?… – Я знаю, что такое кровавое опьянение. И я понимаю, что ты чувствовала. И Анхенаридит прекрасно это понимает. – Ну еще бы! Сам вызвал, сам и попользовался! – Да что-то слабовато он попользовался, Лар, уж ты прости за откровенность. Он же все, что угодно, мог с тобой сделать за эти дни, а он домой отвез при первой возможности. И ушел. – Да просто занят он сильно. Мир спасает. Кроме него ж некому. Сейчас вернется и продолжит. Делать со мной все, что угодно. И никто мне не поможет: ни ты, ни мама. Даже ты его сейчас защищаешь! Вернулась мама, протянула мне стакан воды. Как ни странно, прохладная вода успокаивала. Даже если просто держать стакан в руках. – Все хорошо, Лариса? – Мама присела с другой стороны от меня. – Все плохо. Меня мучают кошмары, и мне никак от них не избавиться. – Ничего. Ночь уже прошла, а при свете дня все кошмары исчезают. – Он же не Дракос, чтоб исчезнуть при свете. Некоторые кошмары лишь при свете дня и появляются. – Я посижу с Ларисой, Лида, ты иди. Поспи, пока есть время. Мама ушла досыпать. Счастливая. Она никогда не была нужна ни одному вампиру. И вряд ли уже понадобится. – Он не уезжал из города, Ларис. Нет у него никаких дел. И он не придет. Он прекрасно понимает, что вам незачем больше встречаться. – Ну вот с чего ты это взял? – Он мне это сказал. Сказал, что у тебя будет очень тяжелое пробуждение. Попросил присмотреть, успокоить. Оставил номера своих телефонов на случай экстренной необходимости. И рабочий, и домашний. Просил звонить в любое время. Но сам он не придет, тебе не стоит этого бояться. Он знает, что ты не хочешь его видеть. Да он и сам, как я понял, отнюдь не жаждет с тобой общаться. Так что просто выкинь этого вампира из головы и постарайся жить дальше. – Выкину. Непременно. Вот сейчас и начну. Встала, открыла окно. Вышвырнула туда цветы вместе с вазой. Ваза глухо охнула, разбиваясь о землю. Папа промолчал. Открыла шкаф, стала выгребать оттуда одежду. Свалила в большой пакет все, что он мне купил, от халата и до свитера. Сунула туда же свою расческу, которую он испоганил, водя по своим мерзким лохмам. И вообще держал в руках. Затем оделась и лично вынесла пакет на помойку. С наслаждением высыпала содержимое в мусорный бак. Вернулась домой и поняла, что энергия кончилась. Забралась обратно в кровать и накрылась с головой. Спать не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Будильник проигнорировала, завтракать не стала, в универ не пошла. Так и лежала до самого вечера. Я не знала, как жить дальше, я боялась жить дальше, я не хотела жить дальше. А впрочем, дражайший вампир зря беспокоился. Сводить счеты с жизнью я тоже не хотела. Просто потому, что для этого надо хоть что-то сделать. А мне не хотелось ничего. Вернулись с работы родители, заставили меня поужинать. Голод я уже чувствовала, способность принимать человеческую пищу вернулась ко мне на третий день. Вот только прилагать силы, чтоб этот голод утолить, мне сейчас совершенно не хотелось. Прилагать силы пришлось родителям. Сначала – чтоб заставить меня поесть, потом – чтоб заставить пойти в универ, затем оказалось, что у нас и билеты в театр на вечер куплены. Или в кино. Или на концерт. А тут вот еще выставка открылась очень модного художника. И вот в этом музее мы очень давно что-то не были. А в этом и вовсе не были. Они не оставляли меня одну. Они все время были со мной – то мама, то папа. Уж не знаю, как они там решали проблемы с работой, но работали они в эти дни явно нечасто. Я ходила. Вот куда велели – туда и ходила. В универ так в универ, в театр так в театр. Разницы не было. Вот только в субботу в больницу ехать отказалась наотрез. «Хирургический уход»? Нет уж, спасибо. Знавала я одного хирурга и его методы ухода за больными. А уж за персоналом родной больницы как он ухаживал – до конца дней не забыть. Наверное, глупо, но в универе я встретить его не боялась. Его кабинет был далеко, мы в том крыле не учились. А вот в больнице… войти туда после Нового года, да еще на тот самый этаж, и ходить там взад-вперед мимо его кабинета я была просто не в состоянии. Родители настаивали. Уговаривали, упрашивали, кричали, даже волоком тащить собирались. Я не пошла. Лежала на кровати, глядя в потолок, и думала о розах. Интересно, какие они, розы в его саду? Много ли кустов? И какой высоты? И какого цвета? А Лоу – это тот молодой друг, что бродит там с ножницами? И для Лизки он там розы срезал? Или купил в магазине? А для меня – если бы кто-то из них, хоть молодой, хоть старый, срезали розы для меня – то какого бы они были цвета? А в воскресенье у нас появилась Регинка. Я не видела и не слышала ее со школы и подозреваю, родители просто попросили ее зайти. Но визит ее, как ни странно, меня порадовал. Отличница и умница, она теперь училась на мехмате, была старостой группы, являлась членом кучи каких-то студенческих организаций, еще и танцевала в местной студии художественной самодеятельности, и даже ездила вместе с этой студией по каким-то там конкурсам и гастролям. – Ну вот, а в конце апреля мы едем в Новоград, там будет общенациональный конкурс танца среди студенческих коллективов, это грандиозный праздник, народ со всей страны съезжается! – продолжала делиться своими новостями Регина. И я по горящим глазам ее видела, что она уже там, на этом конкурсе, на этом празднике. А мне почему-то подумалось, что даже если бы я поехала с ней, то никакого праздника там не обнаружила, просто бесчисленную толпу гомонящих людей, бестолково знакомящихся с таким видом, будто они теперь друзья на всю жизнь, и забывающих друг о друге уже наутро. – Здорово, – попыталась изобразить энтузиазм, которого не ощущала. – И что, есть шансы победить? – Ну, в том же году победили. Правда, еще без меня, но вряд ли я все испорчу, как думаешь? Нет, не думала я, что испортит. Я, правда, не видела, как она танцует. Но судя по тому, что она вообще все и всегда делала хорошо, с танцами у нее явно был порядок. – Ну, значит, вновь победите. И что потом? Коллектив-победитель Страны Людей соревнуется с лучшим танцевальным коллективом Страны Вампиров? – Издеваешься? – ну, типа, да, если честно. – Людям в этом с вампирами соревноваться бессмысленно. Знаешь, как они танцуют?! – Не видала. Знаю, как поют. Соловьями. И все о розах, о розах, – я не могла о нем не думать. Даже не думая о нем, я все равно не могла о нем не думать. Мне не было больно, как бывало прежде, я не жаждала его видеть, я даже не тосковала. Вот только не помнить о нем – я не могла. И такая горечь в душе. Такое сожаление о том, как все могло бы быть… Если бы что? Он бы не был вампиром? Но тогда это был бы не он. Если бы наша сказка в больнице была бы правдой? Но он вампир, и все НЕ правда, и просто не может быть правдой, потому как вампиры вообще – воплощенная ложь. – Никогда не слышала о поющих вампирах, – не поняла моего сарказма Регинка. – А вот один вампир в нашем ансамбле как-то раз танцевал. – Как это? Выступал с концертами? – не поверила я. Как-то слабо я себе представляю такого вампира. Люди им не ровня. Они готовы нас поучать, но не водить с нами хороводы. – Да нет, конечно. Не выступал. Просто станцевал один танец. И станцевал его так, что у всех, кто это видел, включая наших преподавателей, от восхищения просто дух захватило, они до сих пор рассказывают, какое это было совершенство, в себя прийти не могут! – Да? – стало даже немного интересно. – И с чего это он вдруг сподобился? – Да случайно, как говорят. Это несколько лет назад было, в общем, совсем недавно, ужасно жаль, что я тогда еще в школе училась. Шла репетиция в Главном Зале. И туда заглянули зачем-то наш ректор с каким-то куратором. Ну и их спросили, чисто риторически, нравятся ли им наши солисты. Ну, в смысле, как они танцуют. А солисты были титулованные, кучу конкурсов выиграли. Так что предполагался ответ «да». Что ректор и ответил. А вампир сказал «нет». У народа почти что шок, как же так? А вампир объяснил: у вас очень четко отработаны все движения, но это еще не танец. Вы пытаетесь изобразить танец страсти, а страсти при этом не испытываете, я ее не чувствую. А танцевать надо так, чтоб весь зал ощущал, что ты сгораешь от любви к ней, а она к тебе. И верил, что еще миг – и ты бросишь ее прямо на пол и овладеешь на глазах у всех. – Ну да, они же эмоции читают, как книгу. Питаются ими. И врать учатся с колыбели не просто лицом, эмоционально. Они чувствуют то, о чем врут. Проживают это… – я вспоминала людей, в чьи глаза он заглядывал ясным взором. Себя вспоминала. Ведь действительно чувствовал все, что говорил. С каждым – маленький спектакль. Сыгранный и пережитый в собственной душе. А Гоэрэдитэс так не умеет, вдруг подумалось мне. Ну да, этот же учился. Специально учился. Не с колыбели… А история становилась все интереснее. Предметнее. – И что дальше? – Почему сразу «врут»? – не согласилась Регинка. – Нет, это как искусство, перевоплощение. Прожить в танце целую жизнь! В общем, он сказал, что готов показать, КАК надо танцевать этот танец. И показал. Вот только в партнерши себе выбрал не солистку, а скромную первокурсницу, на которую и внимания-то никто прежде не обращал. Сказал, с чужими партнершами не танцует. И они ТАК станцевали, там ТАКАЯ была страсть! А уж мастерство! Там от эмоций всех просто скручивало! А музыка кончилась, и он совершенно спокойно попрощался со всеми и ушел, даже не глянув на ту девчонку, словно и не ее он весь танец желал столь явно, что все присутствующие стояли красные, как вареные раки. – Светоч, как романтично, – скривилась я в ответ на ее славословия. – Хочешь, угадаю, что было дальше? – Да дальше ничего, – пожала плечами Регинка. – Все в восхищении, изумлении, восторге, пытаются хоть немного приблизиться к идеалу, хоть и понимают, что он недостижим. – Ну как же, – усмехнулась я. – А дальше эта скромная девочка стала вашей новой солисткой. Разве нет? – Ну, вообще-то да, – согласилась подруга. – Только это никак не связано. Просто все увидели, как она танцует. Если кто и в состоянии приблизиться в своем мастерстве к вампирам, проживая эмоционально каждый танец, так это она. – Даже и не сомневаюсь. Не удивлюсь, если он давал ей уроки, – в душе была только горечь от всех этих танцев. – Просто кто-то соглашается танцевать с вампирами и испытывать заказные эмоции – и его в солисты. А кто-то нет – и для него только смерть. – Какая смерть? – обалдело уставилась на меня Регинка. – Ты это к чему вообще? – Да так, ни к чему, забудь, – ну что вы, светлейший куратор, я помню ваши заветы. – А хочешь, угадаю как ее зовут? – Кого зовут? – да, не угнаться Регинке за моим хороводом. – Ну не смерть же, солистку вашу. – Ты что, знаешь эту историю? – Впервые слышу. Просто я угадала, как звали того вампира, а дальше уже несложно. – Да? И как же звали вампира? – похоже, Регинка мне не верит. – Анхенаридит его звали. И до сих пор зовут. И нет в той истории ничего случайного. Просто «его девочка» не может лежать в коридоре или танцевать в кордебалете. Он сделал ее солисткой и остался ни при чем. Любой другой вампир просто приказал бы ее назначить. Если вообще позволил бы танцевать. А этот же у нас «забавник», ему нравится манипулировать. Ну и легенды создавать красивые. Чтоб внуки внуков внукам пересказывали. – Во всем-то ты вечно видишь то, чего нет. И откуда ты знаешь его имя? Да с чего ты вообще все это взяла? – А ты у Инги спроси. Ее же Инга зовут, верно? – Даже если так, это еще ничего не значит. Ты просто не видела, как она танцует. Ей ничья помощь не нужна, чтоб доказать, что она лучшая. Мы на майские праздники в универе у нас выступать будем. Вот тогда сама и посмотришь. Я кивнула. До мая была еще вечность, слово «праздник» вообще не имело смысла, а любоваться на глупые пляски я и раньше-то не любила. А уж Инга его мне и даром была не нужна. Инга. Все время Инга. Это с ней он празднует Новый год. Это с ней он танцует на лужайках. Да что ж он нашел в ней такого, что готов даже плясать с ней на потеху толпы?… Интересно, а какие цветы он дарит ей? И какие сказки рассказывает? Говорит, что любит? Ее и только ее? Или вампиры так не говорят, они всегда любят всех? Или каждой говорят, что любят ее, а все равно любят всех? Вернее, не любят, жаждут… – Ты вспоминаешь Лизку? – спросила Регинку. Не могла не спросить. Мертвая Лизка была единственным реальным существом в моем сегодняшнем мире. – Да, конечно. Жаль, что они переехали. Все собираюсь ей написать, да времени вечно не хватает. Так странно. Моя давно уже умершая Лизка для нее все еще была живая. Где-то жила, что-то делала и была все еще способна получать письма. Сказать ей? А зачем? Она все равно никогда не поедет в Старицк. И не найдет времени написать. Так пусть хоть там, далеко, на самой границе Регинкиной вселенной живет моя наивная, мечтательная Лизка. Интересно, а какого цвета он выбрал ей розы? Цвета крови? Или цвета мечты? А какого цвета бывает мечта? Регинка что-то еще говорила, а я не слушала, не слышала. Мы расстались, пообещав непременно созвониться и понимая, что времени на это, конечно, не хватит. Как-то промелькнула еще неделя. И в субботу я вновь прогуляла «Основы ухода». А потом прошла и еще одна. По всей стране провели вакцинацию. «В связи с общим ослаблением иммунитета и обострением сезонных заболеваний». Бледно-розовую вакцину вводили в вену, но ни слова о вампирах не звучало. Вроде как отечественные разработки. Я подозревала, что мне та вакцина без надобности, но никаких особых распоряжений на мой счет не поступало. Лично мне было все равно. Вкололи и вкололи. Наступила очередная суббота. И я взяла себя в руки, решив, что глупо. Его там нет, а за прогулы меня не похвалят. И ничего, обошлось. Вампирская дверь была заперта. Я, понятно, не дергала, но, проходя мимо, скосила взгляд на щель. Закрытый замок всегда видно. Разглядела и у него. Что почувствовала? Не знаю, наверное ничего. Не припомню, чтоб вообще в те дни что-нибудь чувствовала. В начале марта вспомнила про Петьку. Вроде должен был уже вернуться, а все не звонит. Позвонила сама. – А-а, – ответил он равнодушно, – ну и как твой роман? – Какой еще роман? – опешила я. – Ну как же, с вампиром твоим. – Да ты чего, Петя? С чего вдруг? – С чего? Да вся больница только о вас и говорила! Знаешь, чего я там за это время наслушался?! В каких подробностях?! Ах, ну да, больница. Сэлисэн и Елена, люблю не могу. Раззвонили. – Нет, не знаю. Ты мне расскажи. А вампир мой как домой в тот день отвез, так с тех пор и не вспоминает. Любит, наверно, очень… Он же меня спас, Петька. Вылечил. До тебя что, не дошло? Умерла бы я, если б не он, не откачали б, – да нет, я не то что вампира защищала. Скорее, Петьку мне было жаль. Ревнует ведь к этой твари, мучается, клянет свое человеческое несовершенство. А оно того не стоит. Нет ни романа, ни благородного вампира, спасителя дев. На самом деле я и не уверена была, что он меня спас. Будь мне так плохо, так я б в реанимации лежала, а не в коридоре. Ну, подлечил чуток, коль уж под руку подвернулась. Что ж не полечить, когда там такие побочные эффекты забавные. – И ты его потом так страстно благодарила, – судя по количеству яда в Петькином голосе, порассказали ему немало. Подозреваю, даже больше, чем в реальности было. Хотя и в реальности было не слишком мало. Ох, мамочка, да как же мне жить-то теперь с этим? – Я его просто поблагодарила, Петя. Словами «спасибо большое». Я вообще девочка не страстная, мне казалось, ты в курсе. – Петька-то, может, и поверит. Вот как себя бы в том убедить? Чтоб по ночам перестало сниться, как я пуговицы на его рубашке рву? Чтоб не сгорать от стыда, каждый раз вспоминая? – Да? Тогда откуда столько разговоров? – нет, даже Петька поверить не готов. – А ты сам головой подумай. Маленький городишко. Вампиров отродясь не видали. А тут появляется ОН. И просит для меня отдельную палату. И приходит потом с визитами. И кто что будет тут думать? Что я его студентка, что мы давно знакомы, что он меня к маме с папой повез, с которыми тоже знаком прекрасно? Нет, разумеется, все будут судачить о неземной любви и полете прямиком через Бездну. – А зачем тебе отдельная палата? – не сдавался Петерс. – Не на пустом же месте разговоры идут, что вам и через Бездну не обязательно, ты и в больнице его неплохо ублажала. Я его? В нашей насквозь фальшивой любви он даже этого мне не позволил. Не взял. Ни капли. Конечно, мою – только в землю. – Петька, ты совсем дурак? – всерьез разозлилась я. На Петьку? На себя? На вампира? Не знаю. – Он что, меня своей кровью поил, кучу законов их нарушал, чтоб тут же обратно все выпить? Ладно идиоты болтают, но ты-то думай, за кем повторять! – Он? Поил тебя своей кровью? – Судя по изумлению в Петькином голосе, он даже о возможности подобного и не слышал никогда. – А как он, по-твоему, меня вылечил? Волшебные слова произнес? – еще провопила я в запале. И тут же осеклась. – Ой! Петька, мне же об этом, наверное, нельзя говорить, – почти шепотом испуганно выдавила я. – Петька, Петенька, пожалуйста, не говори никому, это нельзя никому говорить! Лучше рассказывай обо мне гадости, говори всем, что мы в больнице с ним трахались, что он пил мою кровь, только не выдавай! Он убьет меня, если станет известно, он правда убьет, он обещал! Я боюсь его, Петька, он не такой! Он совсем не такой, как кажется. – Я и в самом деле сидела на полу, сжавшись в комочек и дрожа мелкой дрожью. Мне было страшно. Мне правда было страшно. Я уже не понимала, что говорить, что нет, я просто боялась его – черного вампира с черными, как Бездна, глазами. Петька говорил что-то в трубку, звал меня, просил объяснить, не верил. Я просто сидела. Трубку из моей руки взял папа: – Петя? Ты зайди к нам, Петя, я сам тебе все объясню. Это не телефонный разговор, и Лариса не пошутила. Ей и в самом деле сейчас очень плохо, и ей нужна твоя поддержка, а не досужие сплетни. Петька пришел. Я не знаю, о чем они говорили с папой на кухне, я лежала у себя в комнате, разглядывая обои на ближайшей стенке. – Это правда? – спросил Петька, зайдя наконец ко мне. – Не знаю. Откуда мне знать, что сказал тебе папа. – Сказал, что я нужен тебе, а он – нет. – А ты даже в этом сомневался? – Я только в этом и сомневался. Ты прости за то, что я наговорил. Я ведь понимал, что они все врут. Это больница, а не дом свиданий. Просто… кто я и кто он? Я ж вижу, он к тебе неравнодушен. – Ты человек, Петенька, а он монстр. Страшный монстр, который только притворяется прекрасным и благородным. И если ты расскажешь кому, что я так сказала, нас уже обоих с тобой убьют. Как насчет того, чтобы умереть со мной за компанию? – Мы с тобой будем жить, Ларка, – не согласился Петерс, – долго-долго жить. И никакие вампиры нам в этом не помешают. Можно я тебя обниму? – А разве было когда нельзя? Он лег со мной рядом и обнял одной рукой. Я так и не шевельнулась, продолжая разглядывать цветы на обоях. Интересно, как они называются и по какому случаю дарят их? А если тебе дарят коробку конфет с нарисованными розами на крышке, это считается за намек? Или это можно принять, ведь розу для тебя не срезали? * * * Март прошел как-то… Как-то прошел. Жизнь вокруг успокаивалась, похоже, Кризис Бездны нас миновал. Опустились фонарики. В газетах запестрели заголовки: «Наши дети ждут нас». И вот тут-то и оказалось, что детей этих много. Тех, у кого не осталось родителей. Вообще родных. Тех, кто провел затянувшиеся каникулы возле синих гор, в то время как умирали города и селения края Бездны. Всю зиму все было в норме, сезонные обострения, а теперь по предприятиям страны пускались списки. И вроде все как всегда. Мы с классом так полстраны объехали. Договариваются два класса из разных городов, сначала они едут в гости к нам, потом мы к ним. Список класса высылается заранее, чтоб распределить, кто у кого жить будет. А в списке что? Имя, возраст. Так и выбирали: мне Машу. А мне Лену, ой, нет, Дашу, у меня Даши еще среди подружек не было. Иногда удачно получалось, иногда не очень. У нас в семье жили, я во многих семьях жила. Но это ненадолго. Неделя, редко две. Можно потерпеть, в какую семью ни попадешь, какого ребенка ни выберешь. А теперь вот так же: имя, возраст – ставишь подпись, и на всю жизнь твой. Это не было обязательным, этого не заставляли делать, но как иначе? Если можешь принять – примешь. Так и хочется сказать, что это мы, люди, были все такие замечательные. Но есть подозрение, что это они нас так воспитали. Вампиры. Это у них был просто культ детства. Потому как дети рождались чудовищно редко. Мы бы, наверное, просто не вынесли их презрения, если бы не заботились о своих детях. Обо всех человеческих детях, как о своих. И если ребенок по какой-то причине терял семью – ему находили новую. Всегда. Просто сейчас таких детей оказалось много. Слишком много. И в марте у нас появилась Варя. Я пришла из универа – а она сидит на диване, маленькая серая мышка с огромными голубыми глазами. Я подумала – в садик еще ходит, а оказалось – школьница, девять лет уже. Всю жизнь провела в небольшом поселке. А теперь вот – нет того поселка. Вымер. Весь. Я смотрела на Варю и думала о вампирах. О тех, которые спасли детей. О тех, которые не спасли взрослых. О тех, которые могли бы спасти их всех. И даже о том, кто мог бы ничего мне об этом не рассказывать. Какие цветы кладут на могилы? Есть цветок для тех, кого ты хочешь убить. А есть ли цветок для тех, кто по твоей вине просто умер? Владыка? Свалить всю вину на Владыку, конечно же, проще. Он Владыка, он неподсуден. А как оно было на самом деле? Что за саркофаг они там установили? Он же говорил, лучи проникают сквозь все? И что за странная фраза о том, что это вампиры губят землю, проводя в Бездне какие-то там исследования? Разве они исследовали ее не для того, чтоб эту землю спасти? И зачем он целовал ту вампиршу? Прямо у меня на глазах, собираясь рассказывать мне о своей любви? Март прошел. Прошел в бессмысленных встречах с Петькой, которые все больше меня тяготили. Прошел в попытках не спотыкаться на каждом шагу о Варю, которая теперь тоже жила тут и имела полное право считать этот дом своим, брать мои книжки и делать за моим столом свои уроки. Прошел в однообразных посещениях универа, библиотеки, больницы. И только каждый раз, проходя мимо его двери (а в иные субботы я проходила мимо нее и несколько раз на дню), я скашивала глаза на замок. Он был закрыт, он всегда был закрыт, и не о чем было и волноваться. Но каждый раз, проходя мимо двери, я помнила, что прохожу мимо ЕГО двери. И самой себе не смела признаться, что мне все же ужасно жаль, что никогда он со мной не станцует. А однажды скосила глаза – и не увидела язычка в щелке. Открыто. Сердце оборвалось, и даже с шага сбилась. На меня сзади тут же кто-то налетел. И обругал. И я прошла дальше. Мы всей толпою шли куда-то дальше. Вели нас. Для дела. Важного. А возвращалась уже одна. И у него по-прежнему было не заперто. И я остановилась. Как-то ноги встали. И потянулась мысленно туда, за дверь. Ведь у него очень сильная аура. А кабинет не большой. И если он там – я, наверно, смогу это почувствовать. Он был там. Сначала я ощутила это слабо-слабо, дуновением, касанием. И даже сделала шаг вплотную к его закрытой двери, уже не думая, как оно со стороны выглядит. И почувствовала его лучше. Волной. Огромной океанской волной, которую он видел, а я никогда. Волной, которая прошла сквозь меня, сквозь каждую клеточку, даря – нет, не радость, не восторг, не блаженство – покой. Словно я вернулась домой, и ничего уже больше не надо. Я оперлась лбом о его дверь, положила на нее ладони и так стояла, качаясь в невидимых волнах его вампирской нежности, его клятого вампирского обаяния. Долго-долго, не то секунду, не то вечность. А потом послышались в коридоре чьи-то шаги, я вздрогнула, опомнилась и ушла прочь. Наступил апрель. И Петьке исполнилось девятнадцать. Он позвал шумную компанию, и мы праздновали, праздновали, праздновали… Прошло две недели. И я тоже вроде как повзрослела. И даже позвала гостей. Ну, Петьку-то по-любому звать. Позвала и закадычного дружка его Марка, и Регинку, и даже пару девчонок с курса, с которыми научилась находить общие темы больше чем на три минуты – Марийку с Олеськой. И был праздничный стол, и звучали заздравные тосты. А потом позвонили в дверь, я никого более не ждала, и открывать пошла мама. И вернулась довольно быстро с букетом белых лилий в руках. – Курьер принес, – объявила она. – От кого неизвестно, карточки не было. Но точно тебе. – Вот я даже не сомневаюсь, – взяла у нее цветы, вдохнула их аромат, слишком сильный и слишком приторный. Затем сломала их пополам, открыла окно и вышвырнула прочь. «Чистые» лилии медленно тонули в грязной весенней луже, и я любовалась на эту картину с мрачноватым удовольствием. Вот бы и хозяина их – туда же. А лучше – так уж сразу в Бездну. К принцу Дракосу в гости. Родственники ж небось. Закрыла окно и повернулась к обалдевшим гостям. И зачем я их позвала? Люди ж не цветы, их не выкинешь. Придется еще пару часов терпеть. Глава 10. Не вампир Варя сидела за моим столом и рисовала лошадей. Впрочем, теперь это уже был, наверное, ее стол. Она делала там уроки, приходя из школы, читала книжки, рисовала свои бесконечные картинки. И как-то постепенно мои учебники и тетрадки с этого стола исчезли, ее же, напротив, заполонили его весь. Ей явно было там уютнее всего. Повернувшись спиной к этой чужой для нее квартире, чужой и непривычной жизни, она сидела перед окном, из которого лилось на нее весеннее солнце, и рисовала своих лошадок с разноцветными гривами, витая мыслями где-то очень далеко, в своей прекрасной сказочной стране. А я валялась на кровати, делая вид, что читаю учебник. И все пытаясь смириться с мыслью, что Варя – это навсегда. Она никуда не уйдет и не исчезнет, а у меня теперь даже комнаты своей нет, потому как решено было, что гостиная останется гостиной, «а девочки прекрасно уживутся вместе». И теперь вся комната – это узкая тропинка от двери до письменного стола, аккурат между моей кроватью и ее свежекупленным и свежевтиснутым в небольшую мою комнатку диванчиком. Да, вот теперь-то кое-кому с ремнем здесь не развернуться. А впрочем, он же теперь и прийти-то в наш дом не сможет. Здесь теперь Варя живет. А вампиры никогда не заходят в дом, где есть ребенок. Впрочем, свою квартиру крепостью я от этого не ощущала. Собственная, вернее, наша с Варей комната хранила для меня слишком много воспоминаний о боли и ненависти. И хотя шторы, по моему настоянию, давно сменили, а новые никакими декоративными шнурами уже никто не подвязывал, находиться здесь долго я все равно не могла. Потому и позволяла ей безнаказанно узурпировать все, что когда-то было моим, предпочитая готовиться к семинарам и коллоквиумам на кухне или в гостиной, а еще лучше – приходить домой не раньше, чем закроется библиотека. – Варь, а ты верхом ездить умеешь? – спросила, взглянув на ее три тыщи пятую лошадку. – Конечно. У меня ж папа на конезаводе работал. – Я и не знала, я никогда ее про родителей не спрашивала. Боялась – больно ей будет, если спросить. А она ничего так. Вспомнила – и не плачет. Хотя… она ж ведь и не забывала никогда. Разве ж забудешь? – Ларис, а лошади – они тоже все погибли, как думаешь? – Не знаю, – а вот по поводу животных меня ни вампиры, ни люди как-то не просвещали. – Может и нет. Или не все. И их теперь куда-то в другое место перевезли. – Это хорошо бы. Знаешь, я, когда вырасту, на ветеринара учиться пойду. Чтоб лошадей лечить. – Только лошадей? А кошечек и собачек как же? – Их и без меня вылечат. А мне еще лошадок моих искать надо. – Твоих? – Ну, не моих, конечно, просто… знакомых моих лошадок. Знаешь, у меня лошадка была любимая, Формула, и у нее как раз жеребеночек родился, Фрегат. И папа мне говорил, что вот я вырасту, Фрегатик вырастет, и буду я на Федьке скакать… – На Федьке? – не поняла я. – Ну, он же Фрегат – значит, получается Федька, – пожала плечами Варя. Что ж непонятного. – Да? Ну и какого он цвета, твой Федька? – Гнедой. Как мама. Да уж, объяснила. Ох уж эти малолетние лошадницы… – Варя, а гнедой – это какой? Белый с розовой гривой? – Я ткнула в один ее рисунок. – Или голубой с зеленой? – Я показала на другой. – Рыжий с черной. – Варя посмотрела на меня так, словно я с луны свалилась. – А ты что, правда не знаешь? – Откуда? Я на конезаводе не работала. Я вообще всю жизнь о принце на белом коне мечтала, – решила перевести все в шутку, пока она не вспомнила опять о том, что нет уже ни того завода, ни тех, кто на нем работал. – Откуда ж мне знать, кто такие гнедые. – Белых коней не бывает, – авторитетно заявила Варька. – Зря мечтала. То-то я гляжу, ко мне вместо принца на белом вампир на черном подъехал. С конями, оказывается, накладка. – Как же не бывает, я в цирке сама много раз видела, – не спешу соглашаться с ребенком. – Они не белые, они серые. Коней белой масти не существует! – Варька стоит на своем. – Почему же они серые, если они белые? – Потому что! У них шерстинки есть черные, просто их меньше белых, и издалека не видно. Вот уж точно. Шерстинки есть. Черные. И не факт, что у лошадок. – Варька, а бывают лошади-оборотни? – Как это? – поразился ребенок. – Ну, вот она вся такая белая с невидимыми шерстинками, а потом вдруг раз – и черная вся. Теперь ты черные шерстинки видишь, а белые нет. – Что за чушь! – возмущается Варька. Еще бы, лошадок ее оклеветали. – А у вампиров бывает. Запросто, – говорю уже скорее себе, чем ей. – У вампиров нет шерсти, – не понимает меня художница. – Нет, – соглашаюсь я. – И без нее как-то справляются. А ночью мне снится Анхен. Белый. Черный. Добрый. Злой. Любящий. Ненавидящий. Дарящий жизнь. Обещающий отнять. Мне снится запах его лилий, одуряющий, тошнотворно-сладкий запах лилий. Ну как может быть «чистым» цветок со столь невыносимым запахом? Какой вампир это выдумал? Страдавший насморком? Просыпаюсь измученная, разбитая, с головной болью. В комнате душно, но лилиями не пахнет. И откуда взялся запах в моем сне? Собираюсь и еду в больницу. Суббота, чтоб ее. Уход за хирургами. Ну а дальше – с разбегу, с размаху, сразу – встречаю его. Нет, сначала все так, тихо-мирно: одногруппники, лекция в стылом нашем подвальчике (блин, ну весна же, тепло на улице, солнышко, а здесь все так же холодно и промозгло, даже кофту из дома таскать приходится). А потом лестница, и мы поднимаемся по ней плотной толпой, болтая о своем, о девичьем. И тут снизу на нас накатывает, приближаясь, волна. Незримая волна вампирского обаяния, не ощутить которую невозможно. И разговоры сбиваются на полуслове, и даже шаг сбивается, не у меня, не у одной меня, у всех. – Доброе утро, светлейшие студенты, – глаза светлы, улыбка лучезарна. Догнал. Нет, не спешил, не гнался, скользил, изящно и неторопливо, но так по-вампирски – быстрее всех. – Доброе утро! Здравствуйте! – Все рассыпаются в приветствиях, и взгляды их полны восторга и обожания. А я стою бледнее тени, и сердце почти не бьется, и вижу только пол под ногами. Пусть он уйдет! Ну бывают же в жизни чудеса! Я не прошу о многом, пусть просто уйдет, и все! – Лариса, зайди ко мне, пожалуйста. – Его голос спокоен и нейтрален, ни тепла, ни холода, просто вежливость. Это не просьба и не предложение, просто сообщение о том, чем я буду заниматься прямо сейчас. – Нет! – Я в ужасе дергаюсь, наступаю кому-то на ноги, пытаясь пятиться. – Зайди. – Он разворачивается и уходит, не вступая в дискуссию, не давя, не приказывая. Вампир. Никогда не сомневавшийся, что его слово – закон, а взмах ресниц – повод возмечтать о смерти. Ноги ватные, сердце вот-вот вывалится из груди, в лице ни кровинки. Вот как я к нему пойду? Ага, а как я к нему НЕ пойду? Впаяет потом неповиновение его светлейшей вампирской воле, и что делать будем? Помирать в страшных муках? – Лариска, ты что стоишь, он же ждет! – нетерпеливо подтолкнула меня Олеська. – Ты что, опять что-то натворила? – с подозрением косится Марийка, не забывшая еще, как я его высочайшим соизволением коридоры намывала. Молчу. Он еще не ушел, он еще на лестнице. Выше нас на пару пролетов, но все еще может нас слышать. Молчу. Одногруппники смотрят неодобрительно. Во взгляде любого – зависть, от сильной до мимолетной. Их бы кто позвал, хоть какой вампир, хоть зачем. А впрочем, не сомневаюсь: вот конкретно этот вампир предпочтительней любого другого. С его-то вниманием, с его-то улыбкой. Они же не знают про шерстинки. Не знают, что белых лошадей не бывает. Очень долго стою перед его дверью, собираясь с духом постучать и войти. Смешно, но постучать так и не получилось. Просто вошла. Он сидел за столом, что-то читая и делая на полях пометки. Поднял голову, взглянул на меня спокойно, без эмоций. – Присядь, – кивает на одно из кресел у противоположной от него стены и вновь углубляется в чтение. Сажусь. Сердце колотится, в голове все смешалось – стыд, страх. Хотелось бы прибавить – гнев, ненависть, но это не так. Я чувствую себя слабой, раздавленной. Мне стыдно вспоминать, как я вела себя с ним при последней встрече. Как он заставил меня себя вести. И мне страшно: он действительно может сделать со мной все, совсем все. Захочет – заставит любить, захочет – заставит ненавидеть. Или бояться. Впрочем, бояться себя он уже меня научил. Что ему нужно от меня теперь? Сидит, работает. Весь углубился в свои бумаги. Совсем-совсем обо мне забыл. Не верю, ни на грош. Жду. Ну он же умеет так ждать – камнем среди потока. Я не вампир, конечно, но почему бы и мне не научиться. Жду. Пытаюсь погасить дрожь в руках. Пытаюсь погасить дрожь в мыслях. Ни о чем не думать, ничего не вспоминать, ничего не бояться. Жду. Рассматриваю его лицо, слегка склоненное вниз. Оно казалось мне бесконечно красивым при нашей последней встрече. Он красив? Вот если объективно? Не знаю, не могу объективно. Лицо и лицо. Привычное. Родное. Родное? Вот, бездна, родственничек нашелся! Понимаю, что он делает. Топит в своей дракосовой ауре. Ждет, когда захлебнусь, проникнусь и перестану трепыхаться. – Что вы от меня хотите? – не выдерживаю. Он поднимает лицо от бумаг, скользит по мне спокойным, даже чуть отрешенным взглядом. – Ничего. – Так я могу идти? – встаю и делаю шаг к двери. – Нет, посиди. – Зачем?! Что, так нравится меня мучить? – Я ж еще и мучаю, – слегка пожимает плечами. – Слова не сказал, пальцем не тронул… Сама ж хотела меня видеть. – Что-о? Да с чего вы взяли такое? Если вы о том, что творила со мной ваша кровь, то это подло. Я была тогда не в себе, и вы это знаете, – воспоминания жгут меня, и я пытаюсь отгородиться от него этим бесконечным «вы». От него и от себя, той себя, что как заведенная твердила «люблю». «Люблю тебя». – Знаю. Я о другом. О том, что кто-то стоял у меня под дверью пару недель назад, не в силах ни войти, ни отойти. Сажусь обратно, закрывая лицо руками. Ну конечно, могла бы и догадаться. Если я чувствую его… вернее, если люди могут чувствовать ауру вампиров, не обладая при этом никакими особыми способностями, то уж вампиры-то, со своей способностью чувствовать даже эмоции, да что там – питаться этими эмоциями… – Мог бы и сказать… что-нибудь, – смущенно выдавила я, не в силах поднять на него глаза. – Раз все равно почуял. – Не успел. Слишком быстро сбежала. – Видимо, не слишком спешил. – Совсем не спешил. Мне было приятно, что ты подошла. Не ожидал. – Я не подходила, просто мимо шла. Я… – Не надо. Я ведь потому и дверь тогда не открыл. Не хотел слушать, как ты оправдываешься, врешь себе самой и мне заодно. А эмоции твои были… искренние. Я молчала. Не могла понять, что ему от меня надо. Чего он хочет? И это было не пару недель назад, кажется, месяц уже прошел. Он по-прежнему сидел за своим столом. Спокойный. Слишком спокойный. Ни эмоций, ни улыбки. Даже взгляд такой… неправильный, не его. В нем не было тепла. Но и холода в нем не было тоже. Ни интереса, ни равнодушия. Просто взгляд. Просто голос. Просто слова. – Я бы хотела уйти, Анхенаридит, – назвать его Анхеном язык не повернулся. – И это абсолютно искренне. А вы обещали меня отпустить. Еще тогда, зимой. – Меня невольно передернуло, когда я вспомнила зиму. – А сами обманули. Я не сделала ничего… Я не нарушала ваших запретов. Я просто живу. Как все. А вы… Вы заставили меня привязаться к вам. Потом заставили ненавидеть. Потом любить. Потом сгорать от стыда. Я понимаю, вам это забавно, вас развлекает, а мне… Может, просто скажете, что вы хотите сделать со мной теперь? – Научить тебя жить, наверное. – Что? – Я аж поперхнулась. Такого ответа я не ждала. Нет, неправильно. Я вообще от него ответа не ждала. Вернее – просто не знала уже, чего ждать. Запуталась. – Мне не нравится, как ты живешь. – Как я живу? – Никак не живешь. Уходишь в мир теней. – Неправда. И не важно. И вам-то что за дело, светлейший куратор? Как это может оскорбить Великих вампиров и их обожателей? – Никак. Это расстраивает лично меня. – Что вам за дело? Отпустите меня, пожалуйста. Вы же обещали. – Я не могу тебя отпустить, Лариса. Ты моя. И ты не справляешься. – Его голос все так же спокоен. Все так же нейтрален. – Я не ваша, – в горле возник комок, мешая говорить. Живот скрутило от страха. «Она не справляется», – говорил он о той крашеной блондинке, собираясь ее убивать. Вот так, все, поиграли? – Ты моя. И я могу позволить тебе роскошь этого не признавать, не ощущать, не соглашаться. А вот себе я такой роскоши позволить не могу. Ты принадлежишь мне, а значит, я за тебя в ответе. Хотя, я полагаю, ты тоже это ощущаешь. Просто у тебя не хватает смелости это признать. – Отпустите меня. Я не хочу. Я не буду, – почти шепчу, не особо понимая что. – Разве ж я держу? Я просто чувствую себя в ответе за тебя, глупая ты девочка. И пытаюсь помочь – там, где это необходимо. – Помочь?! Так тогда, с ремнем, – это помощь такая была? – Ну а что, по-твоему, это было? – Он чуть пожимает плечами. – Твое поведение становилось социально-опасным, надо было корректировать, пока ты сама себя до беды не довела. – Вот так ты себя успокаиваешь? Корректировать? – разозлившись, я опять забыла все свои страхи. – А по-моему, это был откровенный приступ садизма на фоне прогрессирующего безумия! Его спокойно-нейтральное лицо чуть дрогнуло, и он прикрыл глаза. Помолчал. И у меня возникло чувство, что он мысленно считает до десяти. Затем вновь взглянул на меня. Все тем же спокойным, нейтральным взором. И ответил – совершенно спокойно: – Боюсь, ты очень слабо представляешь себе, что же собственно такое «садизм» в исполнении вампира. Прости, рассказывать не стану. Подозреваю, твоя детская психика, да со столь развитым воображением, этого не переживет. – Зато ты, вот уж не сомневаюсь, знаешь об этом не по рассказам! – Нет, не по рассказам, – вот мы сейчас точно не о погоде разговариваем? А интонации примерно те же. – Было время, меня часто приглашали на подобного рода вечеринки. Меня такое не особо возбуждает, но если кому-то нравится – не думаю, что я вправе осуждать. – Что ж тогда ходил, если «не возбуждает»? – А смысл портить отношения из-за людей, которым все равно не жить? Они отдали свои жизни не мне, так не мне и решать, каким образом и как долго им умирать. Решает хозяин. Частная собственность у нас, знаешь ли, неприкосновенна. – Ты чудовище! Ты хоть понимаешь, что ты мне сейчас рассказываешь?! – Что? Милые картинки из жизни просвещенного вампирского общества. – Он чуть передернул плечами, не в силах скрыть раздражения, встал и отошел к окну. – Абсолютная власть еще никого не сделала прекрасней. Она развращает, разрушает… Мы деградируем, Ларис, и не смеем признаться в этом даже самим себе. И почти ничего нельзя сделать. – Можно хотя бы не ходить на те вечеринки. – Я и не хожу. Уже сто лет как. Что, ты думаешь, я живу здесь у вас практически безвылазно? Надоело на все это любоваться. А вы ужасно похожи на нас – таких, какими мы были… очень и очень давно. Не в мелочах, не в деталях – но похожи. – Он не отрываясь смотрел в окно. Мне было так гораздо проще, чем когда он глядел на меня своим прозрачным взглядом. Да и ему, похоже, тоже. Голос перестал быть нейтральным, в нем уже угадывались какие-то интонации. Сожаление? Печаль? Я могла ошибаться. – Вашу страну создавали идеалисты. Мечтатели. По сути – лучшие из нашего народа. Ну, на мой глубоко предвзятый вкус. Те, кто помнит старые времена. Те, кому жаль, что они ушли. – То есть вот как ты себя видишь – идеалистом и мечтателем? Прости, что не соглашусь, но для мечтателя, идеалиста и тем более защитника ты слишком жесток. Чудовищно, несоразмерно жесток. – Да? И в чем ты видишь жестокость? Чрезмерную? Я только и делаю, что пытаюсь тебя спасти, причем порой руша собственные планы, причем порой от твоей же собственной глупости, – бездна, ведь верит же в то, что говорит, до последнего слова верит. – Ты. Меня. Избил. До крови, до потери сознания. За пару неудачных фраз. И это не жестокость? Не чрезмерная? Защита это такая была?! – Я. До тебя. Донес. Простую, в общем-то мысль о том, что хамить вампирам опасно. Что идти против основ государственного устройства недопустимо. Жаль, что на тебя не действуют другие методы, но раз действует этот, то значит, он тоже годится. Важен был результат, а результата я добился. – Какого? Что я боюсь тебя и ненавижу? – Это побочный эффект, его я как-нибудь переживу. – Бездна, да ты вообще понимаешь, о чем мы говорим? Ты причинил мне ужасную, чудовищную боль. Намеренно, хладнокровно. Мне было больно, ты хоть понимаешь это? Ты вообще знаешь, что такое боль? Ты боль вообще чувствуешь? – Нет. Простое такое слово. Короткое, категоричное, спокойное. Ответ на вопрос. Констатация факта. Ничего кроме. – Что за чушь! Ты сам мне говорил о чем-то, что это больно. Ну, хорошо, ладно, пусть не физическую, пусть не свою, но как эмпат? – Как эмпат чувствую, конечно, почему ж нет, тоже пища. Но твой вопрос ведь не об этом. Ты во мне сочувствия ищешь. А вот чего нет, того нет. Так как боль я скорее вижу, чем чувствую: небо голубое, трава зеленая, боль… просто боль, бесцветная, чья-то, даже если моя. Я свое на эту тему отчувствовал уже. Вот потому она меня теперь и не возбуждает. Ни на какие эмоции – ни на желание, ни на отвращение, ни на сочувствие. Так что по поводу той порки: я рад, что это подействовало. Мне жаль, что ты меня теперь ненавидишь. Все. Он по-прежнему смотрел в окно. Я все так же сидела в кресле. Пыталась как-то осознать то, что он мне сказал. Выходило не особо. Всесильный и жестокий вампир, играющий моей судьбой, как бантиком на веревочке. Или инвалид, лишенный нормальных чувств и эмоций? Сочувствие чужой боли… Что надо пережить, чтобы его потерять? Понимая, что делаю глупость, встала и подошла к нему. Чуть коснулась руки. Видимо, под воздействием его ауры, под воздействием старательно заложенной привычки, что если мы вместе, то он всегда совсем рядом, не дальше чем на расстоянии вытянутой руки. Быть от него так долго на другом конце комнаты ощущалось неправильным. Я коснулась его руки, а он, не оборачиваясь, приобнял меня этой рукой за плечи. Захотелось выдохнуть и расплакаться. Как это было просто там, в больнице, его любить. Ничего не знать, ни о чем не помнить. Его руки, его губы, его запах. «Но где-то между первым и вторым мы успеваем подарить вам еще и удовольствие, которое все искупает…» Удовольствие? Да, он умел. Но вот только – искупает ли? И как забыть – про первое и второе? Боль и смерть, кажется? Да, боль и смерть. – Рассказать? Я непонимающе вскинула на него глаза. Он чуть обернулся ко мне, по-прежнему удерживая за плечи. – Что такое моя боль, Ларис. Последняя, которую я чувствовал. Я кивнула. Зря я к нему подошла. Раньше было холодно и далеко. А теперь – слишком близко. – Это было давно. Для людей. А для нас – не настолько, чтобы забыть. Тогда наш мир рухнул. Такой привычный, такой обыденный, может, даже не всеми любимый. Но он рухнул, погиб, рассыпался прахом вместе с тысячами тех, кто был нам дорог. А мы остались. Лежать ничком на черной ночной земле, выгибаясь в судорогах адской боли, пронзавшей наши тела, перестраивавшей каждую клетку в наших организмах. Наши зубы вжимались в десны, разрывая корнями не приспособленную для этого плоть. Невыносимая жажда, причины которой мы еще не осознавали, мешалась с невыносимой болью, лишала остатков разума, делая невозможным даже попытку самоконтроля. Целый народ, Лара, – вернее, те жалкие крохи, что выжили, – корчился на выжженной земле, задыхаясь от запредельной боли, не различая уже – своей или чужой. Ведь мы же эмпаты, Ларка, все как один, а боль была такой, что мы не могли закрыться, все щиты слетели, и каждый слышал всех. А самое страшное в этом хоре – один-единственный детский крик. Один-единственный выживший ребенок из многих тысяч наших детей. У нас прежде рождалось много детей, Лариса. Но ту ночь пережил только один. Кукольно-хрупкий, ему не было еще и пяти. Но он выжил, а даже те, кто был много его старше, – нет. И он кричал, Лариса, так кричал, единственный из всех – в голос. Мы взрослые, мы сильные, мы извивались и орали молча. А он, наш единственный малыш, кричал в ту ночь за нас всех. Долго и страшно, пока не сорвал связки, а потом только хрипел, но этот хрип тоже слышали все. А когда все-таки взошло солнце, мы увидели, что он стал седым. Весь. Анхен немного помолчал, а потом закончил: – Вот с тех пор я и не могу сочувствовать. Любой боли. Не жалко. Никого, даже себя. Кто-то, наоборот, ищет боль и пытается в ней утонуть, кто-то – создает и пытается в ней утопить. Кто-то пытается ее избегать – и для себя, и для других. Но никто не остался прежним – ни один из нас. Увлеченная его рассказом, я не сразу почувствовала, что его рука сжимает мое плечо, пожалуй, слишком сильно. Но смотрит он при этом не на меня – куда-то вдаль, за горизонт, наверное – во тьму той ночи. Невольно повожу плечом, и Анхен, словно очнувшись, опускает руку. – А тот малыш? Мальчик? Что стало с ним? – почему-то это было очень важно. – Вырос. – Вырос каким? – Добрым. Светлым. Даже романтичным, я бы сказал. Это почему-то обрадовало. Было бы жаль услышать, что несчастный мальчик вырос в самого кровавого и жестокого садиста в истории. Хотя добрый и романтичный вампир – это вообще как? В каком смысле? – Это не значит, что он не убивает, – ответил Анхен на незаданный вопрос. – Он вампир, как и все мы. Но он не ищет боли и не стремится ее причинять. Знаешь, его мать была жрицей Предвечного Светоча, и ей удалось сохранить свет в душе своего сына. Хотя он, конечно, скорее Новый, чем Древний. Из тех, кто срезает чужие розы, не слишком умея ценить жизнь… Новый, Древний… Что-то он говорил уже об этом… – Так это и было… «второе солнце»? А Древние – те, кто пережил ту ночь? – А Новые – те, кто родился после, – подтвердил мою догадку Анхен. – Кто не знал иной жизни и иного мира. Дети Древних, рожденные на крови. Мысленно прокручиваю в голове учебник истории и не могу понять, с какими событиями можно соотнести его рассказ. Не выходит, никак. Да еще в пределах последних восьмисот лет. – Мне кажется, или в учебниках об этом не пишут? – почти шепотом спросила его я. – Не пишут, – тоже очень тихо согласился Анхен, поворачиваясь ко мне и глядя прямо в глаза. – А ты ведь у меня умная девочка и понимаешь, что не все из того, что я тебе рассказываю, стоит пересказывать другим. – А зачем ты рассказываешь об этом мне? – А кому еще? Из всех людей ты единственная не питаешь излишних иллюзий. Ну подумаешь, сдерну еще одну. Думаешь, это так приятно – всегда и всем лгать? Всегда видеть вокруг глаза, затуманенные наведенной любовью? Отстраняюсь. – Тогда, в Пахомовке, тебе было неприятно? – говорить об этом очень стыдно, но не спросить я не могу. – Не совсем правильное слово. – Анхен вновь отворачивается к окну, опираясь руками о подоконник. – Правда в том, что я к тебе привязался, Ларис. Ты стала мне дорога. В общем, неудивительно. Сама подумай: со многими ли я могу позволить себе быть близок, зная, чем оборачивается для человека близость с вампиром? Тех, кто становится мне дорог, я вынужден отталкивать, держать на расстоянии, прогонять навсегда. А с тобой – можно было просто быть, не опасаясь, что это тебя погубит. Это… неожиданно и приятно, хотя терпения на твои выходки у меня не всегда хватает. Ты все же не слишком умная девочка, уж прости за прямоту. А в Пахомовке… Моя кровь – это как прививка, Ларис. Сначала прививается болезнь, а потом ты ее перебарываешь и не болеешь уже никогда. Поэтому – да, твое поведение было типичным поведением человека, у которого выгорает мозг от слишком тесного общения с вампиром. И это не слишком приятно, ты нравишься мне живой. Но я знал, что это временно, это пройдет. А за возможность безнаказанно тебя целовать – можно и потерпеть. – Он оборачивается ко мне, и впервые улыбается коварной улыбкой соблазнителя, и даже подмигивает. Но тут же вновь становится серьезным. – Анхен, – наверное, надо спросить, раз уж он готов отвечать, раз уж он нынче белый и пушистый и готов уверять меня в своей искренней симпатии (знать бы еще, зачем ему это, опять привязать пытается?). Только спросить почему-то очень страшно, и я умолкаю. – Что, Ларис? Уж лучше я отвечу, чем ты сама себе напридумываешь. – Ты тогда просил у меня мою жизнь. Мою подпись под соответствующим документом. А потом – отговорился как-то, вроде и не нужна. Ты можешь сказать мне честно, что это было? Ты пошутил? Передумал? Или… я подписала, а теперь не помню, ты как-то память мне стер? – Видишь ли, Лариса. – Анхен взял меня за руку и усадил обратно в кресло. – Присядь. Начало мне уже не понравилось. Вампир сел напротив, теперь нас разделял маленький стеклянный столик. – Ты почти угадала, – продолжил он спокойно, а меня словно ледяной иглой в сердце кольнуло. – Одна проблема: я не могу стереть тебе память. Если бы мог – то сделал бы именно так, как ты предположила. – Но это же… подло, – только и смогла выдохнуть я. – Зато решило бы массу проблем. – Он только пожал плечами. – Был еще вариант, проще. Подготовленный договор лежал у меня в машине. Ты подписала бы не задумываясь. Залетели бы в юридическую контору по дороге, оформили все официально. И никаких манипуляций с памятью. Вот только… очнувшись, ты сошла бы с ума от ужаса, могла бы глупостей понаделать, в том числе непоправимых. Я и так-то за тебя опасался… Так что – нет, ты ничего не подписывала. И да – я хочу, чтобы ты этот документ подписала. Без всяких шуток. Я смотрела на него расширившимися глазами. Вот и приплыли. Его искренние привязанность и симпатия, рассказы о несчастных вампирах на заре времен, или как там они это называют… А ему просто жизнь моя нужна. Ни больше ни меньше. – И… что теперь? – еле выдавила из себя. – Будешь бить, пока не подпишу? «Добровольно»? – Нет, бить не буду. Попробую объяснить. Хоть мы и говорим об одном документе, в виду мы имеем совершенно разное. – Да, конечно. Я – смерть, а ты – «слияние». – Не угадала. Я имею в виду рабство. – Что-о?! – Не настолько страшно, как звучит. Ты отдаешь мне свою жизнь. Это не значит, что я тебя убиваю. Это значит, что твоей жизнью отныне распоряжаюсь я, и только я. – Да, я помню: не то в стада отдать, не то друзьям, не то горло перерезать. Ты рассказывал, спасибо. – Я тогда говорил о критическом случае. О человеке, который сгорел и подлежал вывозу из Страны Людей. Тебе сгореть не грозит, и я говорю о другом. – Кстати, что с ней стало? – перебила я его. – С Аллой? Подарил. – Ей жизнь? – Ее – приятелю. Жизнь для нее была уже невозможна. Ты выбираешь не те примеры. Контракт с ней заключался действительно «на смерть», по факту необходимости ее устранения. То, что я предлагаю тебе, называется «кабальный договор», и он заключается «на жизнь», просто за эту жизнь отныне отвечаю я. Этот контракт не подлежит оглашению, в твоей жизни ничего не меняется, ты живешь, как жила. Но, поскольку ты принадлежишь мне, ни один вампир без моего разрешения слова тебе сказать не вправе, не то что делать с тобой что-то. Более того, ты выводишься и из-под действия человеческого законодательства. Становишься неподсудна. За любые правонарушения, от мелких до тягчайших. За тебя отвечаю я. А со мной, поверь, мало кто готов связываться. Даже среди вампиров. Ты теряешь избирательное право и возможность заниматься политикой, но вряд ли это твоя стезя. И все. Пойми, я просто хочу тебя защитить. С твоими дурацким характером и невоздержанностью на язык ты рано или поздно нарвешься. Я не собираюсь убивать тебя или ограничивать твою свободу, я просто страхую тебя от неприятностей, которые ты так умело огребаешь. – Красиво. Складно. Вот только я не вещь и не рабыня, и становиться ею не собираюсь. Да, сейчас ты, возможно, не собираешься меня убивать, но где гарантии, что завтра тебе не сорвет крышу и ты не передумаешь? Я неподсудна для людей, но что позволит мне избежать твоих наказаний, а с их чудовищностью я уже успела познакомиться? Без твоего слова ни один вампир меня не тронет, но что помешает тебе разрешить кому угодно сделать со мной что угодно? Какие ты даешь гарантии, предлагая мне все это? – Мое слово. – Маловато, ты не находишь? Мой ответ – нет. Что теперь, будешь пытать, пока не соглашусь? – Да светоч меня упаси. Я бы хотел, чтобы ты подписала. Я буду рад, если ты передумаешь. На этом все. Настаивать я не стану. Расслабься, не надо так дрожать. Нет у меня на тебя никаких коварных планов. – Если это все, я пойду? – Посиди. Это все, что касается ответа на твой вопрос по поводу контракта на жизнь. А я собирался с тобой говорить совсем не об этом. – Может быть, в другой раз? У меня практика сейчас идет. – Так сиди и практикуйся. Общаться со мной без резких перепадов настроения. Да пойми ж ты наконец: я тебе не враг, я не собираюсь тебя убивать, я не хочу причинять тебе зло. – Конечно, зачем убивать, интересней над живой издеваться… – Да не издеваюсь я над тобой! И прежде не было, и в будущем не собирался! Что ты себе ерунды-то напридумывала? Помочь я тебе хочу, неужели так сложно в это поверить? – После всего, что было? Представь себе, сложно. Тебя это удивляет? – Да, удивляет, и весьма. Меня вообще удивляет в тебе способность все переворачивать с ног на голову. Послушай меня, пожалуйста. Я тебе простую вещь сейчас скажу, попробуй ее услышать. – Ну? – Перестань переживать свои отношения со мной. Какие б они ни были – пошли их в бездну и разгляди уже людей вокруг себя. Не самые плохие люди тебя окружают, между прочим. Научись их любить. Начни уже интересоваться их делами, их чувствами, их интересами. Сама займись чем-нибудь для души, найди себе хобби, в конце концов… И переспи ты уже с Петькой, дракос тебя раздери! – Че-го? – Уже с самого начала его тирады челюсть у меня все сильнее тянуло вниз, а уж от последней его фразы я и вовсе выпала в глубокий нерастворимый осадок. – Да вот то самое, что я всегда тебе говорил: тесное общение с вампирами плохо сказывается на человеческой психике. Даже если не брать в расчет наше подавляющее ментальное воздействие. Мы просто ярче. Любой из нас. Уже даже тем фактом, что принадлежим к более древнему, более могучему народу, что живем в разы дольше любого из вас. Поэтому, начиная общаться с вампиром – регулярно общаться, а наше с тобой общение вполне попадает в эту категорию, – человек постепенно выпадает из мира людей. Нет, он живет вроде все там же и все так же, но ему не интересно. Он словно отстраняется от жизни, все его мысли – о вампире, о вампирах, он уходит в мир снов и фантазий, и чем дальше – тем необратимей. И, несмотря на всю твою невосприимчивость к ментальному воздействию, сейчас это происходит с тобой. – Нет! Это неправда, с чего ты взял? Я вовсе не думаю о тебе постоянно, можешь не надеяться! Просто ты обидел меня, оскорбил, такое трудно забыть, даже будь ты человеком, это не имеет никакого отношения… – Пе-ре-стань. – Он говорил спокойно и чуть устало, словно с упрямым ребенком, не желающим признать очевидное. – Разница сейчас какая, человек я или вампир, думаешь ты обо мне с любовью или из-за оскорбленного самолюбия? Я вижу результат. И он очень схож с тем, что бывает с людьми, не обладающими твоими способностями. Что происходит конкретно в твоей голове, как конкретно на тебя это все влияет и какие отличия твоей ситуации от стандартной, я не знаю, у меня нет достаточного количества фактов и возможности их анализировать. Да и желания, если честно. – А как же твоя диссертация? – не могла не поддеть я. – Разберемся с диссертацией. Сначала с тобой, а потом и до остальных вопросов руки дойдут. Что касается тебя. Вполне готов с тобой согласиться: ты думаешь обо мне не более, чем о человеке, если бы этот человек сделал для тебя то же, что и я. Но эффект выходит ровно тот же самый, так что послушай моего совета. Поверь, вампиры этой проблемой занимались, ведь для нас это и в самом деле проблема. Если живешь среди людей – всегда бывают те, кто дорог, те, кому ты ни за что не захочешь причинять непоправимый вред. Да, вампиры в Стране Людей убивают, и ты это знаешь, и я этого никогда не скрывал. И я убиваю – без повода, вот просто так, под настроение. Но я никогда и никого не тронул в университете. Или в больнице, где я работаю. Или на улице, где я живу. – Ну конечно, а как же Алла? – В больнице он не убивает. – Вот далась тебе эта Алла! Алла – это вынужденная мера, а я сейчас говорю об убийстве без повода, об охоте, о жажде. Мы вампиры, мы можем притворяться кем угодно, но нам себя не одолеть. Так вот, любой вампир убьет случайного встречного, незнакомца. А тех, кто ему дорог, он будет стремиться защищать. В том числе от себя самого. И потому давно уже выяснили, что самой лучшей защитой от стремления человека, увлеченного вампиром, уйти в мир теней являются сильные эмоциональные привязанности на человеческом плане. Дружба, любовь, страсть, интерес, увлечение – чем больше, разнообразнее, сильнее, тем лучше. Надо раскидывать крючки и цепляться, якорить себя, заставлять, если не выходит само. У людей очень слабая психика. Летит от малейшего сквозняка. Так что кончай хандрить и займись уже самовосстановлением. Неужели ты любишь меня больше, чем себя? – Я тебя НЕ люблю! – Вот и займись… делом. Заканчивай ходить по коридорам, как лунатик. – Спасибо за ценный совет, светлейший куратор. Всенепременно им воспользуюсь. Теперь я могу идти? – Иди, – отозвался он столь легко и равнодушно, что мне стало жаль уходить еще прежде, чем я дошла до двери. Впрочем, это не значит, что я остановилась. Но его рука легла на дверь в тот же миг, что я потянула за ручку. Я изумленно обернулась. И тут же оказалась прижатой спиною к двери. Его руки крепко держали меня за плечи, а его темные очи цвета земных недр были так близко… Слишком близко. Как и губы. Я не хотела, нет, я пыталась отстраниться, но я была щепкой, а он – лавиной, и его губы сметали все мои «нет» грубо, властно, требовательно. Я плавилась, я тонула, я погибала, а он целовал, целовал, целовал. – Зачем ты… не надо… пусти… пожалуйста, – сбивчиво шептала я, пока его губы скользили поцелуями по моему беззащитному горлу, а руки сжимали мое тело, не позволяя отстраниться, сбежать, вырваться. – Зачем ты не отдалась своему Петьке, глупая ты девчонка, – внезапно выдохнул он мне прямо в ухо, – зачем ты меня мучаешь? – Я не… ты сам… – сбивчиво шепчу в ответ, пытаясь собраться с мыслями. – И вообще, может я уже давным-давно ему отдалась, тебе откуда знать? – пытаюсь оттолкнуть его, но ничего не выходит. – Смеешься? Девственная кровь – это не то, что можно не почуять или перепутать. И твоя еще не пролита. – Да тебе-то что за дело? Пусти меня! – Я отчаянно пытаюсь вырваться, но его руки бесстыдно скользят по моему телу, прожигая даже через одежду. – Это хороший якорь, Лариса, поставь его. – Бездна, ну как можно столь сладострастно лапать и при этом уговаривать отдаться другому? – Или я возьму все себе. Моя блузка мнется под его наглыми пальцами, я бьюсь, словно рыбка в рыбацких сетях, а он вновь ловит губами мои губы, заставляя забыть обо всем, сгорать и умирать в его жадных объятиях, задыхаться и забывать, что мне нужен воздух. Отстранился. – Напугал? – практически спокоен. Или совсем спокоен? – Да, – и это искренне. Ноги у меня дрожат, хорошо, что под спиной дверь. – Доволен? – Нет. Прости. Сорвался. – Он аккуратно заправляет мне за ухо выбившуюся из прически прядь. – Сорвался? Верится с трудом. – А во что тебе верится… без труда? – Власть свою… утверждаешь. Или проверяешь. Или упрочиваешь. Сам же говорил: тактильный контакт – единственное, чем ты можешь меня держать. – Нашла о чем вспомнить. – Анхен невесело как-то усмехнулся. – Сжег я его, Ларка, все, нету. Одна была на тебя ниточка, и той не стало. – Как сжег? – Нет, сейчас голова точно треснет. Столько всего на меня вывалить, да за одну беседу. – Кровью, принцесса, кровью. Как еще? Ты сама вспомни, как ты себя после полета в Бездну чувствовала? Что это было – боль, да? – Боль, – согласно кивнула я, отчетливо вспоминая, насколько физически мне было плохо от разлуки с ним. – А когда мы расстались… в этот раз ты чувствовала подобное? – Нет, – удивленно отозвалась я, только теперь сознавая, что ведь действительно и близко ничего подобного не ощущалось. – Надо ли напоминать, какой контакт был более… тактильным? – Не стоит, – пробормотала сквозь зубы, отчаянно пытаясь не покраснеть. – Не буду, – улыбнулся Анхен. И неожиданно выдал: – А давай мириться, Лар. – Мы… вроде не ссорились, – слегка опешила я от такого поворота. – Вроде нет, – согласился Анхен. – А осадок остался. Знаешь, я привык просчитывать свои действия на результат. Я никогда не задумывался над тем, кто и что там подумает в процессе. Ведь я любого всегда заставлю думать и чувствовать то, что требуется мне. Мне очень трудно привыкнуть к мысли, что с тобой так нельзя… так не выходит. Я понимаю, тебе все это тяжело. Но мне… тоже непросто. Я медленно склонила голову. Если это не извинения, то что это? Других я точно не получу. Я не знаю, нужен ли он мне в качестве друга (да и какая, к дракосу, между нами может быть дружба), но иметь его своим врагом я точно не хочу. – Мир? – переспросил он. – Да. Хорошо. Ладно. – Тогда обними меня. Я нервно вскинула на него глаза. Да что опять за нафиг? – Просто обними. Я не собираюсь тебя больше смущать. Тебе так легче станет. Возможно, мне и не привязать тебя к себе прикосновением, но успокоить тебя я все еще могу. – Он протянул руку, и я позволила ему привлечь меня к себе. – Закрой глаза, – шепнул он мне, прислоняя мою голову к своему плечу. Просто закрой глаза и ни о чем не думай. Это и впрямь оказалось просто. Так просто и так приятно. Одной рукой он обнимал меня за талию, другая неторопливо скользила по волосам. Очень нежно и аккуратно, касаясь едва-едва. Я плыла, качаясь на волнах его вампирской магии, и все казалось неважным, несущественным, не стоящим нервов и тем более слез. Было хорошо, так хорошо, словно я пришла домой, в тот сказочный, заповедный дом, какой редко встретишь в реальности: где тепло, и свет, и уют, и все ждут и любят только тебя, и понимают до конца, даже невысказанное, и нет никаких проблем, только любовь, и мир, и покой. Нет, я понимала, что это наведенное, что это магия, что это чары. Но было хорошо, и я позволяла ему околдовывать себя. Его халат немного пах лекарствами, неуловимо, едва-едва. А сквозь запах лекарств пробивался его запах – запах хвои в сосновом бору, куда никогда не заглядывает солнце, запах черники в сыром подлеске и легкий аромат медуницы, нашедшей где-то солнечный луч. – Так странно, – прошептала я, не вполне сознавая, что давно уже сама обнимаю его за спину и отнюдь не жажду разрывать объятий, – ты весь такой урбанизированный, цивилизованный, до мозга костей городской житель… а пахнешь лесом. – Ну, наверное, не слишком-то городской. Или не до конца урбанизированный, – даже не поднимая головы и не открывая глаз, я почувствовала его улыбку. – Не смейся. – Я не смеюсь. Но знаешь, за сотни лет мой запах сравнивали с тысячью разных вещей. А про лес говоришь только ты. И кстати, уже не впервые. Я смущенно вжалась в его плечо, подозревая, что он имеет в виду Пахомовку. Что я там только ему не наговорила! – Не надо. – Его рука ласково лежала на моих волосах. – Мне приятно это слышать, правда. А хочешь… покажу тебе кое-что? – Что покажешь? – Воспоминание. – Как это? – поднимаю голову и недоуменно смотрю ему в лицо. – Это несложно. Только если ты не будешь меня отталкивать. Так показать? – Н-наверное. А что… Он кладет палец мне на губы. – Просто смотри мне в глаза и не закрывайся, и все получится. Знаешь, никогда не показывал этого людям. Никому… Это было давно, Лариса. Так давно, что сохранилось только в моей памяти… Я смотрела в его глаза, позволяя его голосу обволакивать меня, словно пеленой. И глаза его были Бездной, и Бездна была – всем. Сначала я почувствовала запах. Листвы, нагретой солнцем. Травы, смятой чьими-то проворными ногами. Ароматы цветов ворвались в мое сознание, закружив хороводом, их было так много, и они были такие разные, но казалось, что я с легкостью различаю их все. А потом я осознала, что у каждого дерева свой запах и я могу чувствовать их на многие километры. А потом мне показалось, что я слышу, как бьются сердца деревьев и бежит под корою сок, словно кровь по венам. Как тихонько вздыхает трава, вытягиваясь вверх еще на самую малую капельку. А потом я услышала пение птиц, и чье-то дыхание, и легкое скольжение в листве. Детский смех, женский голос, какая-то песня. А вдали еще голоса, и слов не разобрать, как ни вслушивайся, только легкость, беззаботность, счастье. А потом пришли краски, и я увидела наконец. Этот лес, где деревья-великаны тянулись ввысь, до самого солнца. Это солнце, льющееся сквозь листву и слепящее так, что не проморгаться. Какое-то движение в листве – полет? скольжение? бег? – где-то сбоку, обернешься – и нет уже ничего. Край светлых одежд, медовые пряди волос так близко, что обернись… и снова вокруг только лес. И птицы поют. А ребенок смеется, а дева зовет. И даже у солнца есть запах. Возвращаться оказалось сложнее. Я даже не сразу осознала, что он закрыл глаза и из сознания ускользают запахи и звуки, и только солнце все бьет по глазам, но это уже только в моей памяти. – Что это было? – смогла наконец спросить. – Мой дом. Моя родина. Так, как я это помню. – А почему деревья такие большие? Это ты был ребенком? – Такими я их сейчас вижу. Все же память – это не то, что было. Это всего лишь то, что мы сумели сберечь в душе. Ты иди, Лариса. А то тебя и в самом деле потеряют. Да и у меня еще есть дела. * * * До своей группы я добрела в состоянии очень глубокой задумчивости. – Что хотел от тебя куратор? – тут же набросилась Марийка. – Не знаю, – честно ответила ей я. Мне б самой сесть где-нибудь в уголок да подумать, что это вообще было и чего он действительно хотел. – Как не знаешь? О чем вы вообще разговаривали так долго? Или ты опять ему что-нибудь ляпнула и он тебя на каторжные работы отправил? – Да нет, я временами понятливая. Сидела, кивала, соглашалась. За это мне подарили конфетку и рассказали сказку. И вот что мне делать-то, Маш? Что ему на самом деле от меня надо? – Откуда ж я знаю, ты ж не рассказываешь. Но почему-то мне не кажется, что он разглядел в тебе задатки великого хирурга и собирается лично учить всем тонкостям профессии. Ну, этого-то мне тоже не казалось. Придя домой, долго рылась в шкафу, обшаривая ящики с одеждой, пока в глубине одного из них не нащупала холодный металл небольшого цилиндра. Вытащила на свет. Долго разглядывала, держа на раскрытой ладони. Заколка. Всего лишь заколка для волос, ценой в половину Светлогорска. Да нет, конечно, преувеличиваю. Дорогая, но не запредельно. Да и вряд ли бы я когда решилась нести ее в ломбард. Я и выкинуть-то ее не смогла. Только сунула с глаз долой как можно дальше в одежный ящик и постаралась не вспоминать, чтобы… не пачкать. Своей ненавистью, отвращением, отчаяньем. Воспоминаниями обо всей этой омерзительной истории «про кровь и любовь». Потому что… ну есть же, ну бывает же, ну должно же быть что-то святое, что-то чистое, незапятнанное… Ну должно же быть что-то хорошее и в моей глупой судьбе. А там, на нагретых солнцем досках на берегу Большого пруда, едва знакомый вампир, так старавшийся быть похожим на простого мальчишку, неожиданно подробно ответил на мой вопрос «носят ли вампиры серебряные заколки». А потом не забыл. Нашел. Подарил. И попросил помнить только о хорошем. А я, наверное, слишком старательно выполнила его просьбу. И, глядя на замысловатые узоры, вспоминала городской парк и как я гналась за ним на велосипеде. И Ледяные Водопады, где его руки были – опора и защита. И даже звездное небо новогодней ночи, когда оказалось вдруг, что помнит он обо мне, что есть у него для меня подарок. А все остальное – все черное, гадкое, чудовищное, все, что может и было действительно настоящим, – с этой заколкой у меня не ассоциировалось. Не связывалось. Не прилипало. Это была вещь – из тех времен, до кошмара. Мой… символ веры, если угодно. Веры в то, что все-таки есть, бывает, возможно что-то хорошее – в нашей жизни, в моей судьбе, в одном конкретном вампире. Должно же быть. В доме было тихо-тихо. Все ушли. Варьку выгуливают. Не то в зоопарк ее повели, не то в цирк. А я сидела за своим (бывшим своим) столом, и все смотрела на желтые нити, замысловато расчерчивающие серебристую поверхность, и вспоминала солнечные лучи, льющиеся сквозь листья. Воспоминание. Никогда и не думала, что можно вот так… Не просто образ, даже звук, запах, мне кажется, я даже ветер ощущала. Что это было? Что он показал мне? Почему? Потому, что я сказала, что он пахнет лесом? И он показал мне – лес, давний, не забытый, по которому он тоскует. Свой дом? Домов я там не разглядела, только шепот листвы и ароматы трав. Странно, а почему не крови? Там были люди (или вампиры), хоть и невидимые за листвой, но я не слышала стука их сердец, не чувствовала аромата их крови, а, наверно, должна была. Ведь это было его воспоминание. Вампира. И почему я не смогла разглядеть ни одного лица? Он не хотел показывать мне? Или сам через столько лет уже не может их увидеть, не может вспомнить? Это воспоминание – из детства? Это он тот ребенок? Или это… его ребенок? А та дева с волосами цвета меда – его мать? сестра? возлюбленная? Или все это – просто собирательный образ счастливого мира? Показал – и тут же выгнал, чтобы не отвечать, не объяснять. Или уже пожалел, что показал? Зачем он вообще звал меня? Учить жить? Оправдываться? Мириться? Или вновь привязать к себе еще сильнее, а то старые связи ослабли, а если верить ему, так и порвались? А вот, кстати, вопрос: а можно ли ему вообще верить? С одной стороны, в каких-то вещах он явно честен или просто не понимает, что они отвратительны и их стоит скрывать. Вот зачем он мне вновь начал рассказывать, что порой убивает людей просто «под настроение» или о посещении садистских вечеринок, которые он даже и не осуждает? И… ведь прямым текстом же сказал, что многие вампиры в своих забавах с людьми жестоки настолько, что сам он рядом с ними просто белый ягненочек. Что общество их, которым нас с младых ногтей учат восхищаться, деградирует. Зачем мне такая честность, я о ней не просила. Если вампиры не могут меня обмануть, это вовсе не значит, что я хочу знать о них всю правду. Мне так только страшнее жить. И вот, кстати, о страхе. Что это было насчет контракта? Что он на самом деле хочет? Убить, выпить до дна, раз уж просит жизнь? Или действительно защитить? Нет, мне такая «защита», чтоб добровольно рабыней его становиться, и в гробу не мерещилась, но что он на самом деле хочет? Нет, я не понимала его, решительно не понимала. Может, потому, что он вампир, а у них мозги как-то совсем по-другому устроены. Может, он прав, и я действительно не слишком умная девочка. Может быть. Вот только заколкой его я вновь заколола свои волосы. И даже если это означало, что я вновь собираюсь наступить на те же грабли, опять позволив себе привязаться к нему, что ж. Да и кого я, в самом деле, обманываю. Я уже к нему привязалась. А на улице звенела весна, летела во все стороны птичьими трелями и солнечными бликами, а на воскресенье Петька запланировал грандиозный пикник в весьма обширной компании, и я в кои-то веки была действительно рада, что мы куда-то едем. Меня не раздражала толчея в электричке, и бесконечные песни под гитару, и люди, чьих имен я попросту не в состоянии запомнить. Мне было легко. Так, словно неподъемный груз, что все давил мне на плечи, наконец-то сброшен, и оттого даже простая ходьба кажется мне почти полетом. – Что с тобой произошло? – удивлялся Петька. – Что? – смеялась я. – Ты вся словно светишься. – Это солнце светится. Весна! Петька, а у солнца бывает запах? – Конечно, и даже вкус. Помоги колбаски нарезать, есть ужасно хочется. Ну конечно, у нас же равноправие! И поэтому девочки режут колбаску, а мальчики кучкуются в сторонке, бурно обсуждая свои мальчишеские дела космического, несомненно, масштаба. – Да Гошу выбираем главным, и спокойно идем на четвертую категорию! – доносятся до меня их особенно яростные вопли. – Да далась вам четвертая, у нас половина народа и третьей не ходила! – А может, по пруду на лодке покатаемся, и хватит уже?! Там скукотища на вашей третьей! Я в турцентре отчеты брал: там и лодку-то порвать не обо что! – Да может, те, кто эти отчеты писал, просто по берегу прошли? А потом насочиняли, какие они бравые? – Боишься, так и не ходи! А у нас Гоша четвертой ходил, Васька ходил, а еще Кирилл со Степычем пойдут, у них тоже опыт есть! Можем официально регистрироваться на четвертую категорию, по всем правилам имеем право! – А по уму? – А если такой дурак, то и оставайся!.. Ну, понеслось-поехало, походники-байдарочники. Все мысли лишь о том, как побурнее провести предстоящее лето. Желательно с порогами, перекатами и водоворотами. И чтоб кто-нибудь головой о камни приложился, а то ведь и вспомнить будет не о чем. – Лариска, я тебя медсестрой записал, на тебе лекарства, – обрадовал меня Петерс по окончании их «малого государственного совета». – Ты ведь с нами? – все же поинтересовался. – А то, – когда это я отказывалась от безнадежной авантюры? Тем более мне же велено насыщать жизнь событиями по максимуму. А то ведь решит, в самом деле, что только о нем, Великом, и мечтаю. Зазнается… А потом пришел май, а он всегда приходит волшебно – Майским днем. Его праздновали на улицах, площадях, в парке. Но самый грандиозный праздник устраивал, конечно, университет. Бесшабашный праздник юности, весны, любви, новой жизни, стоящей на пороге. День влюбленных и мечтателей, день упоенных собственной неукротимой энергией, способной свернуть горы. День тех, у кого все еще впереди, у кого на все хватит сил, времени, таланта. Он запомнился мне сумбурно. Множество веселого, гомонящего народа, какие-то конкурсы, призы, подарки. Петька выиграл для меня в тире огромного плюшевого медведя, и я таскалась с ним в обнимку, ругая Петьку за такую тяжесть, но ни за что не готовая с ним расстаться. Еще было огромное Майское Дерево, и мы завязывали на него ленточки, мечтая об исполнении желаний. Или нет, Дерево было потом, а сначала – танцы. Наш прославленный балетный коллектив, снова выигравший, по словам Регинки, главный конкурс страны, давал на широкой зеленой лужайке целое представление. И, заслышав первые аккорды, мы с Петькой рванули туда сквозь толпу, ведь я же обещала Регинке посмотреть, ну, или почти обещала. А теперь мне действительно захотелось ее увидеть, да и не только ее, чего уж скрывать. Самой мне, возможно, и не хватило б нахальства протолкнуться в первые ряды, а вот Петерсу нахальства явно было не занимать, и «лучшие места в партере» были нашими. Удобно усевшись прямо на траве (и порадовавшись, что рядом нет мамы с ее неизменным «не сиди на земле, простудишься»), мы приготовились лицезреть. Сначала появились пары. Юноши и девы в национальных костюмах. Неторопливые народные напевы, неторопливые движения. Хороводы, заходы-расходы, обмен партнерами. В общем, если бы не Регинка, я б, наверное, заскучала. А на нее смотреть было приятно. И даже интересно. Нет, не потому, что она танцевала как-то особенно. Как все, не лучше и не хуже. Но просто – это же была наша Регинка, и потому каждая ее улыбка, каждый взгляд, каждый жест были особо значимыми, подлежали переживанию и расшифровке: что тут от танца, что от нее, что ожидаемо, что – для нее самой – неожиданно. Кто ей больше нравится, в конце концов: ее первый партнер, второй или, может быть, тот, к кому она перешла вот теперь? И тут всю эту пастораль перебила совсем другая музыка – стремительная, яркая, волнующая, и в круг танцующих, ставший вдруг максимально широким и рассыпавшийся на отдельные пары, влетела она. Прекрасная юная дева в летящем белом платье с обнаженными руками. На голове – венок из огромных искусственных ромашек с золотыми лентами, струящимися вдоль спины, путающимися в ее светлых распущенных волосах, коротких, неприлично коротких для человеческой девы. Но впрочем, она и не была сейчас человеческой девой. Она изображала… Вот кого? Майский день – это праздник прихода весны, и традиционная тема всех майских танцев – это Весна, пробуждающая природу от зимней спячки. Но она – стремительная и воздушная – была сейчас не Весной. – Лариска, смотри, это же Инга! – восторженно воскликнул Петька, дергая меня за руку. – Ну помнишь, я у нее еще путевку на турбазу покупал, я тебе рассказывал! Я помнила, кто такая Инга. Более того, я знала, что солистка здесь она, и я ждала ее выхода. Но вот теперь – не узнавала. Понимала, что это она – и не узнавала. Где та дева за секретарским столом, показавшаяся мне невзрачной серой мышкой? Глаза ее сияли, даруя свет, тепло, любовь, щеки раскраснелись от быстрого танца, на губах играла счастливая улыбка. Она была так красива сейчас, так невероятно, потрясающе прекрасна, что даже я, при всех моих весьма сложных чувствах по отношению к этой девочке, не могла ею не восхищаться. Она словно скользила над поляной – ловкая, изящная, гибкая. Ее танец завораживал – совершенством движений и бесконечностью любви, переполнявшей ее сейчас столь ощутимо, что, казалось, она просто проливает ее на нас – каждым взглядом, каждой улыбкой, каждым жестом. И в ответ на ее улыбку улыбкой озарялись все. Не только парни и девы в народном хороводе, которым это по роли полагалось, но и зрители, вся эта огромная толпа веселых (а местами и излишне веселых) студентов, взирающих сейчас на ее танец с восторгом и обожанием. И я наконец поняла, кого она изображает. Нет, не Весна, пробуждающая природу, но Светозарная Дева, возлюбленная дочь Предвечного Светоча, пробуждающая ото сна человеческие души и зовущая их к подвигам и свершениям. Ну, вернее, не совсем человеческие. Люди никогда не поклонялись солнечным богам, это были древние боги вампиров, которых они почитали в бесконечно далекие темные времена, когда обожествлять силы природы было проще, чем творить и созидать. До нас «божественные истории» дошли в виде сказок, мифов и легенд, которые читают в младших классах наряду со сказками про Бабу-ягу и скатерть-самобранку и к которым относятся примерно так же. Но суть все, конечно, знали. Предвечный Светоч, персонификация солнца, податель всех благ (жизни, света, любви, мудрости, далее по списку), шлет на землю свои лучи. И собственно, Светозарная Дева – это солнечный луч, посылаемый в утешение и в награду. Луч, проникающий в самое сердце и способный прогнать холод и тьму даже из самого темного и замерзшего. Ну а тот, кто примет в свое сердце Светозарную Деву, становится Истинным Принцем Света, способным по воле Предвечного Светоча преображать наш мир к лучшему. Этаким культурным героем, несущим в косный мир прогресс, процветание и победы. Вот примерно это нам сейчас и показывали. Было только немного странно, что абсолютно вампирскую сказку ставили на исконно человеческом празднике, а Светозарная Дева в лице Инги вербовала Принцев Света среди людей, которые за всю свою историю без всяких там солнечных лучей прекрасно обходились. Но танец был совершенен, и музыка лилась, и звенели в общем хоре колокольчики. И я не сразу поняла, что колокольчики – это не из динамиков, они живые, и звон их сопровождает каждое движение Ингиных рук. Ее запястья охватывали ленты, узкие полоски ткани – белые, золотые, алые, – причудливо переплетенные между собой и обшитые маленькими колокольчиками. И оттого от этих лент, от этих рук, таких гибких и пластичных, от этих пальцев, ловко прищелкивающих порою в такт, невозможно было отвести глаз. А танец все длился, и я уже не чувствовала ни ревности, ни зависти, просто любовалась ей, как и все вокруг. В какой-то момент я обвела взглядом толпу, словно желая убедиться, что все разделяют мои восторги, и взгляд невольно зацепился за фигуру мальчишки, стоящего чуть поодаль, на небольшом холме, почти скрытого в тени большого клена. Сначала я даже не поняла, чем он меня зацепил. Типичный вампироман-первокурсник. Кричаще-алая рубаха, хоть глаз выколи, сексуально расстегнута аж до середины груди, ее широченные рукава небрежно закатаны по локоть. Руки засунуты в карманы невероятно узких штанов. Нет, вот непонятно даже, как он туда руки-то втиснул, настолько тесно эти штанишки обжимали фигуру. Ноги, конечно, красивые, стройные, можно и подчеркнуть, но все равно не представляю, как они ходят-то в таких узких. Как у них все там… не отсыхает и не отваливается, по-другому не обругаешь. Волосы, понятно, забраны в хвост, модные черные очочки на глазах, все как положено. Тут таких красавцев томных не один десяток бродит, чем же этот-то меня так зацепил? Обернулась еще раз, всмотрелась пристальней. Далековато, конечно, но что-то… Словно видела его уже где-то… Бездна, да это ж Анхен! Челюсть у меня ухнула вниз, я невольно вскрикнула, зажала рот рукой и отвернулась, склоняясь к самой земле и трясясь от истерического хохота. Светлейший вампир Анхенаридит ир го тэ Ставэ, изображающий студента, изображающего вампира! Аттракцион из серии «лучше один раз увидеть». А ведь я ж, пока его… ножками любовалась, на лицо-то и не смотрела особо. Да видно и не только я. Еще бы, когда такую шикарную фигуру столь провокационно выставляют напоказ… Да, это вам не серые костюмы классического покроя… – Ларка, ты чего? – недоуменно покосился на меня Петерс. – Да так, знакомого увидела. Неожиданно. – И в чем прикол? – В наряде. Петька недоуменно смотрел, требуя объяснений, а я только отмахнулась, смотри, мол, на сцену. Он не особо возражал. Пялиться на красивую талантливую девочку, оказавшуюся к тому же его знакомой, было ему в тот момент куда интереснее, чем разбираться с моими заскоками. Я тем временем решилась еще раз взглянуть на «вампира в маскарадном». Может, слишком громко я над ним хохочу? Слух все-таки у кого-то нечеловеческий. Он стоял все там же, в той же небрежной позе. И, чуть улыбаясь, смотрел на сцену. На нее, только на нее. Ну конечно, а я еще удивляюсь. Это же «его девочка». И его любимые сказки о старых богах. В которых один старый вампир все еще верит. Еще бы, если он жил в одно время со жрицей Предвечного Светоча. Понятно, откуда репертуар. И понятно, что кто-то, кого и вообще здесь нет, «ну совсем-совсем ни при чем». Стало как-то тоскливо. И противно. Праздник кончился. Я подтянула к себе коленки и уткнулась в них носом. Смотреть на «любимую деву вампира» не было больше ни сил, ни желания. Вот она – его любовь, его мечта. Его Светозарная Дева. А я так, зверушка для приручения. Интересный экземпляр. «Цветок экзотический, генно-модифицированный». Для опытов. Раздались аплодисменты. Я было решила, что это все. Но нет. Нашу красавицу еще и избрали Королевой Мая. Единогласно. Под восторженный вой и улюлюканье. Я оглянулась, как там наш Король, радуется? Под деревом никого не было, и, сколько я не вертела головой, но разглядеть такую приметную алую рубаху так и не смогла. А народ уже выстраивался в очередь. По традиции, Королева Мая благословляла влюбленные пары и выдавала им длинные разноцветные ленты, которые затем необходимо было повязать на Майское Дерево – огромную раскидистую березу, стоящую посреди лужайки. Завязав ленты, загадывали желания и целовались. Считалось, что поцелуй под Майским Деревом сулит счастливую совместную жизнь. Впрочем, в очередь к Майской Королеве вставали не одни влюбленные. В этот праздник никто не желал быть обделенным, а потому благословлялась не только любовь, но и дружба, и, конечно же, «поиск и ожидание». Очередь дошла и до нас, и, конечно, Петька полез «упрочивать знакомство»: – Инга, душа моя! Не знал, что ты так танцуешь! Кстати, спасибо за те путевки! Ты подарила мне больше, чем просто каникулы. – И Петька демонстративно поднял повыше мою руку, зажатую в его ладони. – Ну тогда поздравляю вас, дети мая. – Инга улыбалась тепло и открыто, протягивая нам ленты, и колокольчики на ее браслетах мелодично позвякивали. – И не забудь поцеловать свою подружку под Майским Древом, а то потеряешь! – озорно бросила она Петьке. – Я держу крепко, – не смутился Петерс. – А сама-то как? Помирилась со своим парнем? – А она и не ссорилась, – не выдержала я. Петька взглянул недоуменно, а Инга подмигнула и рассмеялась. – Вот и ты не ссорься. Так, вот это она сейчас о ком? – Инга, а куда пропал Анхен, что-то я его больше не вижу? – бросила пробный камень. Она вообще в курсе, что он здесь? – А, так он ушел уже. – Королева сердца вопросу не удивилась. – Он всегда уходит сразу после концерта, не хочет мешать нам веселиться. – Эй, ну вы чего там застряли? – недовольно поторопили нас из очереди, и Петька дернул меня за руку в направлении Майского Дерева. – А при чем здесь вообще Анхен? Разве Инга его знает? – недовольно поинтересовался Петька, высматривая, куда бы пристроить ленточку. – Ну, как тебе сказать, Петя. Вообще-то это тот самый парень, с которым она якобы поссорилась. – Настроение было не ахти, и я совсем забыла, что не собиралась ему об этом рассказывать. – Анхенаридит? – не поверил Петька. – Но он же вампир. – Что ничуть не мешало тебе меня к нему ревновать. Так, отстань, дай желание загадаю. Желание? А чего я, собственно, хочу? Никак не удавалось собраться и сосредоточиться. Потому что на самом деле в тот момент мне отчаянно, до неприличия, до безобразия хотелось быть Ингой. Королевой Мая, королевой сердца. Вот того самого, вампирского сердца. И всех сердец вокруг. Я повязывала ленточку и все пыталась мысленно сформулировать что-то более достойное, более приличное. Но хотелось, чтоб он смотрел на меня. Не на нее, на меня. На меня, как на нее. Петька облапил меня и попытался поцеловать. Я раздраженно оттолкнула его и пошла прочь, волоча за лапу своего белого медведя. Медведь, если честно, тоже уже здорово надоел. Слишком уж большой, в карман не засунешь, никуда не пристроишь. Так и броди тут с ним. – Лара, да ты чего? – возмутился Петька. – Это ж традиция такая! Ну, чтоб желание сбылось. – А ты не будь суеверным, как старая бабка. Глядишь, и само сбудется. Наверное, мы б успели поссориться. Прям тут, у Дерева. Но на нас налетела Регинка. – Привет! Ну как? Супер, правда? – Регина, ты истинная королева этого бала! – Петька заявил это с максимальной серьезностью. – В сравнении с тобой все прочие меркнут. – Ай, да ну тебя, все б тебе смеяться, – отмахнулась Регинка от его комплиментов. – Идемте же, сейчас начнутся танцы! – Опять танцы? – скривилась я. – Да сколько ж можно! – Да нет, не выступления, просто танцы. Для всех. – Не, ребята, это без меня. Я не танцую. – А я танцую. – Петька, видно, здорово обиделся на отказ ритуально целоваться. – Королева, позвольте вас пригласить? Королева, в смысле Регинка, похоже, только об этом и мечтала. Схватив Петьку за руку, она умчалась с ним на поляну и смешалась с танцующей толпой. Ну и ладно, зато не поругались. А я и в самом деле не слишком-то любила все эти народные танцы, хороводы и кадрили. Обняла покрепче своего медведя и прислонилась спиной к ближайшему дереву. Пусть оторвутся, а я пока успокоюсь. Что, в самом деле, из-за какого-то вампира настроение себе портить. Один танец сменялся другим, Петька все не возвращался. Зато мелькнули в толпе белое платье и золотые ленты Майской Королевы. Видно, закончила со своими «почетными обязанностями» и присоединилась к танцующим. О, и даже возглавила с каким-то парнем очередное псевдотанцевальное действо. Кажется, это называлось «змейка». – И со мной не потанцуешь? – Вкрадчивый голос раздался прямо над ухом. Я дернулась и обернулась. Вампир, изображающий студента, изображающего вампира, стоял прямо у меня за спиной. И как подкрался-то только? Что-то было с ним не так, даже если не считать дурацкого маскарадного костюма. – А я тебя не чувствую, – потрясенно выдохнула я. – А никто не чувствует, – весело согласился он. – Иначе какой смысл наряжаться? – А как это? – А секрет. Так ты идешь танцевать? – Не, я не умею. Да и вообще, я медведя сторожу. – Ну, знаешь, – Анхен решительно отобрал у меня медведя, – этот ясень тоже прекрасно может его посторожить, – и решительно засунул игрушку между ветвей. – Пойдем. Здесь никто не умеет танцевать, и, кроме тебя, это никого не смущает. Он протянул мне руку, я взяла ее… и словно током тряхануло. Вся сила его вампирской ауры обрушилась на меня враз, целиком, мне показалось даже, что я сейчас захлебнусь, настолько это было резко. – Почувствовала теперь? – усмехнулся он. – Ага, – потрясенно выдавила я. – А это так на всех, действует или только на меня? – На всех, на всех, – весело успокоил он, затаскивая меня в толпу танцующих. – Пока за ручку не возьмешься – никто не чувствует. И не узнаёт. Танец уже начался. Все пары, выстроившись в ряд за «головой» – Ингой и ее кавалером, прыжками и подскоками двигались замысловатыми петлями по поляне. Но конечно, Анхен не стал пристраиваться в хвост, а ловко затащил меня прямо в середину «змеиного тела» и, переплетя со мной руки требуемым образом, решительно повел в этом безумном танце. Не, я не лукавила, что танцевать не умею. Ноги у меня то и дело путались, но кавалера это, похоже, не смущало, он держал меня крепко, и мы летели все дальше. Во время одного из «змеиных извивов» мы почти столкнулись с Ингой, и я еще успела увидеть удивление на ее лице, но танец тут же развел нас. Я взглянула на Анхена, на губах его играла улыбка, а глаза были скрыты за черными очками, так что и не разберешь, что за взгляды он там прячет. А танцевал он… да обычно, как все, разве что в ногах, в отличие от меня, не путался. – А мне рассказывали, что ты танцуешь просто божественно и весь танцевальный кружок от тебя без ума, – не смогла не сообщить своему партнеру. – О, об этом еще рассказывают? Не зря старался, – рассмеялся вампир. – Так цели разные, принцесса. Тогда – выпендриться, сейчас – не выделяться. – Да что ты вообще здесь сегодня делаешь? Не вампирский же праздник. – А я сегодня и не вампир, если ты не заметила. – Он откровенно веселился, несясь со мной в круговерти стремительного танца. Никогда прежде я еще не видела его… таким. – Да ты ж просто пьян от всеобщего веселья! Эмоции из народа тянешь, – догадалась я. – Не тяну, просто ощущаю, – по сути обвинения он не возражал. – Не самое плохое опьянение, между прочим. Даже тебя накрыло. А то стояла, расстраивалась… – И вовсе я не расстраивалась! – Что, Петька бросил? – Тебе-то что? Мирить побежишь и опять в постельку к нему подкладывать? – Вот нужны вы мне. Не хотите – не надо. – Мы промчались еще несколько шагов, и он добавил: – Себе заберу. – Кого? – Тебя. Или Петьку. Я еще не определился. Он все смеялся, и было так хорошо и совсем-совсем не страшно. Жаль вот только, что и не взаправду. – Зовут-то тебя нынче как? Антоном небось? – Ну а если знаешь, так чего и спрашивать? – вот так и хочется сказать, что глаза его лукаво блеснули. А не знаю, что там с глазами. Не видно за очками-то. «Змейка» наконец кончилась, и начался «ручеек». И вот уже бежит коридором из поднятых рук красавица Инга, Королева Мая. Ну конечно, увела Анхена. Который нынче Антон. Ныряю в тот же коридор, отыскиваю Петьку и забираю его у Регинки. Хватит, поигралась. И мы встаем следующей парой за Ингой и Анхеном. – О, привет, прекрасная Королева. – Петька явно очарован Ингой и не прочь продолжить знакомство. – Выбрала своего Короля? – Да нет, – легкомысленно поводит плечами красавица, – выбираю еще. А сам-то как, поцеловал подружку под Майским Деревом? – А он не успел, – нагло влезает в разговор Анхен. – А кто не успел – тот опоздал. – Мы знакомы? – Петька неприязненно смотрит на вампира в упор. И не узнает. – Нет, – сегодня-не-куратор явно веселится. – Антон. А руки не подает. Демонстративно держится обеими руками за Ингины пальчики. – Петр. – Петька тоже не рвется подавать наглецу руку. К счастью, очередной бегущий по «коридору» парень выбирает Ингу, и они уходят назад, а Анхен вперед. Петька молчит, похоже, все еще на меня злится. Придумать, что ему сказать, не успеваю. Совсем-и-не-вампир, пробравшись под всеми руками, отнимает меня у Петьки, бросая ему на ходу насмешливое «ну, извини», и утекает со мной ручейком в конец «очереди», а Петька вспыхивает, но вынужден идти вперед, ведь игра же. Почти не сомневаюсь, что следующим ходом он отнимет меня у якобы Антона. Да вот только мы не останавливаемся за последней парой. Анхен волочет меня дальше, за толпу наблюдающих, обступившую участников довольно плотным кольцом. И еще дальше, за тех, кто любуется на бег в мешках, и за тех, кто толкается у палатки с выпечкой. Дальше мы заворачиваем за угол корпуса и идем по дорожке к выходу с территории университета. – Эй, а мы далеко? – решаюсь поинтересоваться у похитителя. – В город, – бросает он, не останавливаясь. – Пошалили и хватит. Еще узнает, в самом деле, кто-нибудь, выйдет не слишком здорово. – Да тебя же Петька в упор не узнал. Ни в лицо, ни по голосу. – Так на Петьку я блок персональный кинул, чтоб без шансов. А делать такое со всеми присутствующими – это мне придется вместо развлечений прикладной менталистикой заниматься, а мне оно надо? Не, Лариска, вся афера держится на природной наглости и старинных вампирских уловках. – Вроде способности скрывать свою ауру? А это любой вампир может? – Любой. Это несложно. Но практического смысла особо не имеет, разве что вот так, позабавиться. Мы вышли за калитку и пошли вдоль по улице. Скорость он наконец сбавил, и теперь мы, казалось, просто гуляли – еще одна обычная пара среди празднующей вовсю молодежи. Хотя девушки-то на него заглядывались. А он улыбался им призывно, чувственно, заставляя скромных краснеть, а тех, кто посмелее, расцветать ответной улыбкой. – Как полагаешь, их привлекаю я или мое отсутствующее вампирское обаяние? – самодовольно повернулся он ко мне. Нет, я, конечно, знала, что он злопамятный, но не настолько же. – Их привлекают твои до безобразия обтягивающие брючки и полурасстегнутая рубаха цвета вырви-глаз. – Ну, брючки, конечно, да, дань местной эпатажной моде. А рубаха, между прочим, настоящая, не людьми пошитая. – И куда же можно ходить в такой дивной рубахе? – Ну, на Совет Вампиров, например. Или на прием к Владыке. – Издеваешься? – Ничуть. Алый – это один из официальных цветов моего Дома. Правда, на Совет Вампиров приходится застегиваться. – Его палец столь провокационно скользнул по собственному вырезу, что я почувствовала, что почти краснею. – Ты что, соблазняешь меня, что ли? – А зачем? Ты и так моя. Я остановилась и выдернула у него руку. – Я не твоя. И если хочешь казаться человеком и участвовать в человеческом празднике, бросай свои вампирские замашки. – Ключевое слово – «казаться», принцесса. – Он обошел меня сзади и взял за плечи. – Потому что я все равно вампир, – шепнул он мне прямо в ухо и, наклонившись, прикусил за шею. Не сильно, обычными, не вампирскими, зубами и в том месте, где и близко нет кровеносных сосудов. Но след, подозреваю, останется. – Ну вот что ты творишь посреди улицы? – Нет, страшно совсем не было, я чувствовала, что он просто развлекается. – На нас же смотрят все. – И что? Я в костюме вампира, так почему бы мне не вести себя как вампир? – Вампиры себя так не ведут. Они, знаешь ли, все глубоко солидные, серьезные и высокомерные создания. – Да? Упущение. Он упорно не желал быть серьезным. И я тоже не могла, ну никак не могла воспринимать суровую реальность. Я велась на его игру в мальчика Антона, бесшабашного вампиромана, потому что в такого мальчишку я б, наверное, могла влюбиться. Мы долго бродили по улицам, и он покупал мне пирожки и газировку в каком-то ларьке, а потом мы сели на автобус и поехали в парк. А там тоже вовсю шел праздник, гуляло множество народа и стояло, все увешанное ленточками, Майское Дерево. И я не могла не вспомнить тот праздник, который мы покинули. – Анхен, признайся, это ж ты придумал сюжет про Светозарную Деву? – Нет, Лариска, не придумал, увидел. – Он улыбнулся чуть печально. – Почти пять лет назад, в беспросветно дождливый летний день. Я тогда ужасно спешил, меня ждали неотложные дела, надо было улетать в Илианэсэ. И, пробегая по университетскому коридору, бросил взгляд в окно. А там стояла длинная очередь абитуриентов, пришедших подавать документы. Вся такая серая и насквозь промокшая. И среди этой серости я увидел глаза. Яркие-яркие, глядящие прямо в душу… В общем, это был самый быстрый прием на работу в истории университета. Кажется, я уложился за десять минут… Она была моей Светозарной Девой, Лариска. Все эти годы. А танец – нет, я ни при чем. Для меня это был сюрприз, в прошлые годы они танцевали другое. Подозреваю, это подарок. На прощанье. – Почему на прощанье? – Не бери в голову, принцесса, у нас же сегодня праздник! Идем. – И он потянул меня прямо под увешанное лентами дерево. – Полагаю, ленточку ты уже повязывала и желание загадала. – А ты? – А я вампир и свои желания привык исполнять сам. – И он прижал меня спиной к стволу и приник в поцелуе, и я не смогла сопротивляться. Если и было у меня в тот момент желание, то только одно – чтоб поцелуй не кончался. Но он кончился и, о ужас, послышались аплодисменты. Ну еще бы, посредине праздника целоваться под Майским Деревом! Конечно, нас приняли за влюбленную парочку, обменявшуюся обетами вечной любви. – Тебе не кажется, что твоя шутка несколько затянулась? – недовольно поинтересовалась я у вампира. – А вот тебе жалко? Я еще никогда в жизни не целовался под Майским Деревом. – Что, даже с Ингой? – Тем более с Ингой. Идем. На летней эстраде продолжается какой-то концерт, и мы некоторое время стоим наверху, глядя вниз, на кажущуюся маленькой отсюда сцену. Что-то поют, что-то танцуют. Больше всего из того концерта мне запомнилась рука Анхена, лежащая у меня на талии, да его голос, шепнувший: – Пойдем отсюда. Что-то устал я уже от людей. Слишком много эмоций. И мы ушли. В ту заросшую, почти лесную часть парка, где нет ни аттракционов, ни ларьков с мороженым. Мне не хотелось уходить далеко от воды, и мы брели берегом Большого пруда, пустынным, как и тогда, осенью, когда мы гуляли здесь с ним впервые. Близился вечер, и я уже тоже порядком устала, и хоть разговор между нами тек, он совсем не запомнился. Помню, как он сидел на ветке какого-то дерева, низкой и толстой, идущей параллельно земле, и слегка покачивался на ней, прислонившись спиной к стволу. А я спустилась к самой воде и опустила руки в ее прозрачную прохладу. Было так приятно ощущать ее текучесть, плотность и неуловимость. – И охота тебе руки пачкать, – лениво бросил мне Анхен со своего места. – Разве ж я пачкаю? Ты что, не любишь воду? – Не моя стихия. Иди лучше ко мне. Я, кажется, вижу твоих родителей. – Где? – Поднимайся, я покажу. Берег здесь был довольно крутой, и мне пришлось схватиться за ветки, чтобы подняться к тому месту, где сидел, лениво покачиваясь, вампир-который-сегодня-не-вампир. И, пользуясь его указаниями, я действительно разглядела на том берегу маму, папу и Варьку. – Твоя новая сестра? – Ну почему сразу сестра? Хотя мы ж ее вроде как удочерили, наверное. Знаешь, трудно назвать чужого человека сестрой. – Почему? Разве ж это плохо, когда есть сестра? – Когда есть – это одно, а когда она вот так внезапно возникает… А у тебя есть сестры? – Были. Две. Младшие. Сейчас уже нет. Только кузина. Но она живет на дальнем-дальнем востоке, а я на самом что ни на есть дальнем западе. – Вот только не говори, что вы друг от друга так разбежались, – хмыкнула я. Раньше он мне про семью вообще ничего не рассказывал. – А знаешь, что самое смешное, – отозвался он почему-то совсем без улыбки, – ты не первая, кому пришло это в голову. Очень заезженная шутка. Не повторяй ее, ладно? – Как скажешь, – я попробовала присесть на ту же ветку, но двоих она не выдержала, сильно качнулась вниз. Пришлось встать. Вредный вампир намека не понял, место не уступил. Да, в общем, не больно-то и хотелось. – Анхен, – вспомнила я, – меня Варька спрашивала. Там, где эпидемия зимой была, животные тоже погибли? – Да, Ларис. Там погибло все. Мертвая земля. Сейчас снимают огромные пласты, сбрасывают в Бездну, позднее будем укладывать на это место новые, с наших неосвоенных территорий. – Весь край Бездны? И на сколько километров вглубь? – Да нет, к счастью, не весь. Километров сто вдоль границы, а вглубь – в самом широком месте чуть больше пятнадцати километров. – Ты вроде говорил, что может быть сто вглубь… То есть все еще было не так страшно? – Я говорил про эпидемию, а там были вещи и похуже. В этой мертвой зоне трава не растет, деревья все мертвые. Там не то что никто не выжил, там ничто не выжило. – Погоди, там, тогда, в больнице… ты что-то говорил той вампирше про эксперименты, которые губят землю. Так это был такой вот эксперимент? – Не думал, что ты слышала. И было бы лучше, если б не слышала. – Анхен немного помолчал, но потом все же решил продолжить: – Официально никакие эксперименты в Бездне не велись. И не ведутся. Впрочем, сейчас уже действительно не ведутся. Прикрыли лавочку. В связи с явной угрозой для жизни планеты, ни больше ни меньше. Следы последнего пытаются замести. Вот только Дня Перехода в этом году не будет. И никак не удается придумать, чем его заменить… – Чем заменить? Рейдом по школам со скляночками для анализов. Там же ради базы крови весь сыр-бор. – Да нет, глупая ты девочка, кровь на анализы взять несложно. Только ты себя год назад вспомни. Разве ты туда кровь сдавать ехала? Ты ехала за чудом, за мечтой. Как и твои одноклассники. – Да что-то разбились мои мечты. Вот об тебя да об дружка твоего. А школьникам вы выжженную землю покажите. К вопросу о роли вампиров в нашем обществе. – Злая ты, Лариска. Ты не вампиров, ты людей не любишь. Людям надо дарить красивые мечты, тогда им хочется жить и тоже творить что-то прекрасное. – Людям не нужны ваши иллюзии! – Они нужны даже тебе. Иначе ты бы со мной здесь сейчас не сидела. А тебя привлекает во мне именно иллюзия. Иллюзия человека, которым я не являюсь. – Я знаю, кем ты являешься! – ну вот умеет же он на ровном месте испортить настроение. – Ты мне уже демонстрировал. В подробностях. И вообще, ты сам меня сюда утащил. Я из-за тебя… медведя потеряла. – И не только медведя. Но вот только если б тебе со мной не нравилось – давно б сбежала. – Намекаешь, что мне пора? – Нет, вот теперь погоди. – Он взял меня за руку и притянул к себе. Не обнял, просто рядом поставил. – Что? – не поняла я. – Просто постой спокойно две минуты. К концу его фразы я уже догадалась. К нам приближалась компания. Не слишком трезвая, слишком шумная и явно агрессивная. В общем, хорошо, что я с вампиром. – Воркуем, голубки? – нас окружили пятеро. Самый младший едва ли старше меня, самый старший – старше, но не намного. Уже не школьники. Еще не мужчины. На лицах – глумливые усмешки, перегаром несет так, что хоть вешайся. Один из компании лениво поигрывает ножом. Даже странно, что пальцы все еще ловкие. – Воркуем, – невозмутимо отзывается Анхен, все так же лениво покачиваясь на ветке. – Может, вы дальше пойдете? Парк большой. Бездна, у него же аура скрыта. Не чувствуют они его вампиром. Так, пижон с девчонкой в весьма уединенном месте. Я вцепилась Анхену в руку. Не то чтобы я боялась за себя или тем более за него, но ситуация была весьма неприятной. – Пойдем, – с кривой усмешкой соглашается тот, что с ножом. – Вот ты нас сейчас на выпивку профинансируешь, и мы пойдем. – А я без денег, – не-то-чтобы-вампир улыбается так легко и искренне, словно приятеля встретил. – Не поверишь – последние на мороженое девчонке потратил. – Последние ты явно на шмотки свои потратил, – злобно бросает худой блондин с давно не мытыми волосами. – Что-то ты смелый больно. Думаешь, нарядился вампиром, так к тебе и могущество вампирское придет? Одной левой нас раскидаешь? – он отвратительно хохотнул, остальные с удовольствием заржали. – Зачем? – в голосе откровенная скука. – Ладно, ребята, приятно было познакомиться. У нас с подружкой тут еще дела. – И у нас, – хохотнул первый. И резким движением дернул меня на себя, в одно мгновение обхватив за плечи и приставив нож к горлу. – Деньги, быстро, пока у меня рука не дрогнула! – Зря. – Анхен даже не дернулся меня спасти. Просто очень медленно поднял руку к очкам, словно собираясь их снять… – Быстрее, сука. – Блондин со всей силы двинул ему кулаком в челюсть… Ну, в смысле, в то место, где только что была челюсть. Кулак просвистел в пустоту, нападавший потерял равновесие и рухнул, ударившись грудью о ветку, на которой уже никто не сидел. Но еще прежде, чем он упал, нас ударила, накрывая, вампирская аура. Нож у моего горла дрогнул, державшие его пальцы начали разжиматься. – Замерли! – Голос вампира был очень тихий, почти шепот, но по натянутым нервам бил, как крик. – Опусти нож, отпусти девочку. Игры кончились. Небрежно держа черные очки в опущенной руке, посреди замерших истуканами отморозков стоял вампир. Нет, глаз его было не разглядеть в густой тени деревьев, но блестели они весьма нехорошим блеском, а тишина была гнетущей, и аура его разве что дымом не клубилась, хоть и невидимая. Он протянул ко мне руку, и я подошла, и прижалась к нему, утыкаясь носом в плечо, ища защиты в нем – от него же самого. Потому что в этот миг я его боялась больше, чем любых пьяных придурков. – Спустились к пруду, вошли в воду и поплыли на тот берег, – меж тем приказал вампир совершенно ровным голосом. – Молча, – добавил затем, хотя и так тишина стояла просто гнетущая. Судя по звукам, они выполняли его указание. Я отважилась оторваться от вампира и взглянуть. Да, сползали – сваливались с кручи, не останавливаясь, не раздеваясь, заходили в воду. Даже не пойму, что я почувствовала в первый момент: облегчение или разочарование. Он что, их отпускает? А я уже представила, что сейчас здесь будет море крови и оторванные головы. А они, значит, просто купанием отделаются? Я смотрела, как они, словно зомби, идут в воду. В одежде, в тяжелых ботинках, тот, что держал меня, по-прежнему с ножом в руке. Постепенно до меня начало доходить. – Анхен, вода же холодная. Это май, сейчас слишком рано для купаний. Он молчит. – В ботинках плыть невозможно, пусть хоть разуются. Молчит. – Они же пьяные. Переохлаждение, судорога… Он по-прежнему молчит, глядя, как они погружаются по пояс, по грудь, начинают плыть. – Анхен, а если они плавать не умеют? Тут слишком широко, этот пруд и летом на трезвую голову не каждый переплывает. Анхен! Анхен, они же утонут! – Как повезет. – Вампир равнодушно пожимает плечами. – Что тебе до них? Я смотрю, как они плывут. Кто-то вырвался вперед, рассекает водную гладь уверенным кролем. Не спешу за него радоваться. Знаю я, как мужики кролем плавают: двадцать гребков туда, двадцать назад, и все, выдохся. А впрочем – хотя бы умеет. Может, и доплывет. Остальные плывут медленнее и вовсе не так ловко. Но вроде плывут. Ах нет! Самый последний вдруг дернулся, ушел под воду, взмахнул руками, выплыл, закашлявшись, и снова над водой лишь рука. – Анхен, он же тонет! По-настоящему, на самом деле! – А ты думала, я пошутил? – Он просто стоит и смотрит. – Анхен, пожалуйста, все, хватит! Он же правда сейчас утонет! Ну пожалуйста, его же еще можно спасти! – Я оборачиваюсь, но вижу лишь равнодушие, и бросаюсь сама – туда, к воде. Здесь недалеко, я доплыву, я еще успею. Он хватает меня за руку: – Нет. Я вырываюсь, рыдаю, что-то кричу. А в воде только плеск, другой, и совсем уже ничего нет. Я видела мертвых. Я достаточно насмотрелась за этот год на тяжелобольных, на умирающих, в больнице всякого хватает. Но вот так, стоять и смотреть, как тонет на твоих глазах человек, которого можно спасти, которого ты мог бы спасти, которого послали туда – тонуть, умирать… – Как же можно так, – меня трясет, я захлебываюсь рыданиями, – он же еще мальчик был, он же тебе ничего не сделал, просто стоял… ну ладно тот, с ножом… или другой… но ему за что умирать? – Значит, не там стоял, – пожимает плечами вампир. – Мы не в суде, Ларис, а я не судья. Мне неинтересно выяснять степень их вины. Мне вообще они неинтересны. Доплывут – свободны, нет – надо было меньше пить и больше спортом заниматься. – Но… ты же мог сразу их прогнать… пока они ничего еще не сделали… ты же вампир, твое слово – закон… а ты специально… дожидался… – Я что, воспитатель в детском садике, рассказывать им, как вести себя надо? Это им папа с мамой должны были объяснить. А отпустить… Мы ж не на необитаемом острове, принцесса. Найдут другую парочку, парня побьют, девчонку изнасилуют. Если смогут. А не смогут – так тоже побьют. О ком рыдать-то тут? Идем, и так весь вечер испорчен. Он взял меня за руку и решительно потянул от воды. Я бросила последний взгляд на пруд. Они еще плыли. Но их было только трое. И не разглядеть – кто… Вампир, которого уже даже наряд не делал мальчишкой, решительно тянул меня в чащу. Глава 11. Собственник Он тянул меня напрямик через заросший до состояния небольшого лесочка парк, упрямо игнорируя все тропинки. Временами по сторонам мелькали компании, облюбовавшие ту или иную полянку для пикника, слышались голоса, смех, бренчали гитары. На тропинках, которые мы почему-то упрямо пересекали наискосок, виднелись прогуливающиеся пары, родители с гомонящими детьми, собачники с милыми и не очень песиками. Городской парк был отнюдь не безлюден в этот праздничный вечер. И в голове все никак не укладывалась картина только что произошедшего. И все еще происходящего там, откуда мы столь поспешно уходим. Мне только что приставили к горлу нож. И будь со мной Петька – никто бы не спас. Не вмешался бы, не вызвал Силы Правопорядка. Не от черствости и порочности, нет. Просто никто бы не заметил. Так же, как сейчас никто из сотен гуляющих в окрестностях пруда не видит, как тонут в нем уже не бандиты – молодые мальчишки. И вовсе не потому, что им вампир глаза отвел. Просто у каждого свои дела. Нам все кажется, что если мы на виду – то с нами ничего не случится. Если что – нас заметят и спасут. Не спасут. Не заметят. Я все еще нервно вздрагивала, покорно бредя за ним, и все спотыкалась о бесконечные коряги да упавшие ветки. Если б он не держал меня за руку – наверное, сто раз упала бы. Вернее – просто никуда бы не шла. Мозг был не в состоянии отрешиться от произошедшего и сформулировать дальнейшие цели и задачи. Может и неплохо, что сейчас за меня кто-то решал. Вот только… – Анхен, а куда мы? Если на выход – то нам либо правее, либо левее, так мы только в забор упремся. – Ну, мы же не станем искать легких путей? – пожимает плечами вампир и не меняет направления. Вскоре выходим к границе парка. Как я и предупреждала – забор. Вдоль него широкая ровная дорожка. Направо пойдешь – попадешь к выходу на улицу Яковлева, налево пойдешь – будет выход на проезд Гончарова. Упрямый вампир тянет меня прямо к высокой кованой ограде. Почти не примериваясь и не тормозя, ловко проскальзывает между прутьями. Руку мою так и не отпускает и, обернувшись, явно ожидает того же подвига от меня. На глаз не кажется, что здесь слишком уж широко. Но раз уж он пролез, я, что же, застряну? Пролезаю. Да, давненько я сквозь заборы не лазила. Думала, вышла уже из того возраста. Но, судя по некоторым, тут главное не возраст, главное – фигуру сберечь. Мы оказываемся на старинной улочке, уныло тянущейся вдоль парковой ограды. По эту сторону улицы – забор и парк, по другую – сплошная вереница трехэтажных домов, постройки не то прошлого, не то позапрошлого века. Ни магазинов, ни ресторанов, ни других каких общественно-значимых мест. Только жилые дома, плотно пригнанные один к другому. Остановки автобуса тоже не видно, она, наверное, где-то ближе к выходу из парка, у перекрестка. – Ну и смысл был нам сюда выбираться? – недоумеваю я. – Все равно ж теперь вдоль забора идти. Только уже не по парку, а по пыльной улице. – Вдоль забора не пойдем, есть предложение интереснее. – По-прежнему крепко держа меня за руку, Анхен решительно направляется через дорогу. – И куда же мы идем? – Ко мне домой. Ой! Я застываю столбом и пытаюсь выдернуть руку. Вампир резко дергает меня на себя, крепко обхватывает за талию и приподнимает над землей. – Ларис, а давай ты свои эмоции не посреди дороги будешь демонстрировать, – спокойно заявляет он мне, продолжая движение к тротуару. – Тут, конечно, машины редко ходят, но ходят. А поскольку сегодня праздник, сама видела, трезвые нынче не все. В том числе и за рулем. – Анхен, пусти! Я не пойду к тебе домой! – Почему? – Он ставит меня на тротуар, но из рук благоразумно не выпускает. – Вот скажи мне честно: что такого я могу сделать с тобой у себя дома, чего не мог бы сделать в любом другом месте? – А зачем же ты тогда меня туда ведешь? – А куда мне тебя сейчас вести? Ты устала, продрогла, проголодалась. Перенервничала излишне. Пойдем, – он улыбнулся открыто и искренне, – посмотришь, как я живу. Разве тебе не интересно? Ужином накормлю. – Откуда у тебя ужин? – Для тебя найду. Идем. – Он потянул меня за руку к ближайшей арке, перекрытой глухими серыми воротами. Открыл калитку в одной из створок, поманил в прохладный сумрак. – Анхен, ну… все-таки не надо, правда. – Остатки моего благоразумия последний раз попытались упереться. – Нехорошо молодой деве ходить в гости к одинокому мужчине. – Про мужчин не знаю, вам, людям, виднее. А ко мне нормально. Все будет хорошо, я обещаю. – Он вновь улыбнулся, нежно, ласково, чуть провел пальцем по моей щеке. Сама я шагнула. Может, на улыбку его купилась, хоть и знала, что улыбаться он может по любому поводу и абсолютно искренне; может, и впрямь любопытство одолело – в доме вампира побывать, хоть и на этой стороне; ну а может, просто расставаться с ним не хотелось. Ну вот вырву я сейчас руку, уйду – ведь просто дверь закроет, даже провожать не пойдет. Я вошла в прохладу этой арки, и калитка закрылась за мной, отсекая от почти безлюдной улицы, от родного города, от мира людей. Я пошла за вампиром. Добровольно. Арка вывела нас в небольшой внутренний двор. Уютный и зеленый. В центре – журчащий фонтан, беседка, затерянная меж роскошных сиреневых кустов, с которых, похоже, никто и никогда не обрывал ветки. В городе сирень еще не цвела, ну, по крайней мере, мне цветущая еще не встречалась, а здесь весь двор тонул в ее цветах и ароматах. Зелень газона растревожена множеством знакомых и не очень соцветий. А над яркими цветами прямо в воздухе, на высоте не более метра над землей, висят удивительные сияющие шары. Позабыв обо всех вампирах на свете, я завороженно подошла к одному такому шарику, аккуратно, стараясь не помять цветочки, опустилась перед ним на колени. Шар светился, словно маленькое солнце. Небольшой, сантиметров пятнадцать в диаметре, он был, казалось, просто сгустком энергии, не имеющим оболочки. Медленно протянула к нему руку. – Аккуратно, не обожгись, – как ребенку, честное слово. Не обожгусь. Я чувствую исходящее от него тепло. Очень ласковое, хочется погреть озябшие руки. – Анхен, а что это? Зачем? – Зачем миру солнышко? – улыбнулся он. – Освещать и согревать. Двор небольшой и всегда в тени. Приходится исправлять, иначе растениям будет тоскливо. – Но это же вампирские технологии. Разве их можно использовать вот так, открыто, в городе? – А я не в городе. Я во дворе. А это мой двор и мой дом, могу себе позволить. – Весь дом твой? И весь двор? Он кивнул. Я удивленно огляделась. Замкнутый прямоугольный дворик имел только один выход, тот, через который мы вошли. Две стороны его (справа от арки и прямо напротив) образовывали глухие стены каких-то строений, не имевших со стороны двора ни окон, ни дверей. С двух других сторон дворик окаймлял вполне обычный трехэтажный дом, построенный в виде буквы «Г». Въездная арка располагалась в самом конце его длинной стороны. Ближайший подъезд был совсем рядом с аркой, дальше шли еще два, ничего особо примечательного, разве что тяжелые рольставни в самом углу, словно там вместо жилых помещений был устроен гараж. Вот только асфальтовой дороги туда не было. В этом дворе вообще не было асфальта, лишь земляные тропинки среди травы и кустов, рассчитанные на пешеходов, не на транспорт. – Но зачем тебе такой большой дом? – недоумевала я. – Ты живешь здесь один? – Нет, Ларис, не совсем. Я хозяин этого дома. Но здесь также проживает целый штат тех, кто занимается решением моих бытовых проблем. – У тебя есть… прислуга? – Разумеется. – Он искренне не понял моего удивления. – Люди? – Нет, конечно, вампиры. – Как… вампиры? Но вампиры же… – Я совсем растерялась. Вот такие гордые и высокоразвитые могут быть… чьей-то прислугой? – Низшие вампиры, малыш. Пойдем уже в дом. Это солнышко рассчитано на то, чтобы согревать цветы. На девочку его не хватит. – Нет, погоди, какие Низшие, ты же говорил, им нельзя через Бездну? Нет, одно дело – в гости лично к нему, но идти в дом, кишмя кишащий вампирами… – Нельзя, нельзя, они и не ходят, – смеется Анхен. – Куда не ходят? – Нехорошее чувство, что меня в чем-то провели, охватывает все сильнее. – На улицу, – радует меня вампир. – Видишь ли, принцесса, мой дом – это нечто вроде официальной резиденции вампиров в Стране Людей. И потому он не принадлежит городу. Он является частью Страны Вампиров… Добро пожаловать через Бездну, дорогая! От ужаса я забываю дышать и даже пытаюсь упасть в обморок. Он подхватывает меня, прижимает к себе, гладит по волосам, целует в лобик: – Ну что ты, глупая, что ты? Я ж пошутил. Это просто мой дом. У меня в гостях регулярно бывает множество народа. И все они благополучно возвращаются домой. И ты вернешься. К маме с папой. И в университет. И выучишься на врача. Будешь работать, выйдешь замуж, нарожаешь кучу детей… Хочешь кучу детей? – Пока хватает одной свежеприобретенной сестры. – Я тихонько начала оживать. – Ты правда пошутил? – Правда, правда. Идем. Надо еще ужин тебе заказать, чаем напоить, согреть, успокоить. Куча дел, а мы на улице стоим. – Он тихонько повел меня в сторону ближайшего подъезда. – А там правда нет никаких вампиров? – Нет, моя хорошая. Только ты и я. Больше никого. А сейчас так и вообще никого, мы ж еще не зашли. Надо исправлять. Он открыл дверь, и мы вошли в дом. И мир не рухнул. Да, в общем, ничего страшного. Просторный холл, слева – вешалка для одежды. На ней висит его плащ и, прямо за ручку, зонтик. Две двери по сторонам, справа закрытая, слева открытая. Впереди – лестница наверх. На стенах черно-белые фотографии старого Светлогорска. Анхен тянет меня в открытую дверь. Там кухня. Обычная человеческая кухня, с холодильником, плитой, стандартной кухонной мебелью. – Зачем тебе? – удивляюсь я. – Я ж говорил – у меня часто бывают гости. Они и пользуются, – пожимает плечами Анхен. – Правда, сейчас здесь ничего съедобного нет, разве что заварка да несколько засохших баранок. Но с твоей помощью мы это исправим. Он открывает один из шкафчиков, действительно свободный от продуктов, достает оттуда ресторанное меню и протягивает мне: – Выбери, пожалуйста, сразу, что ты будешь, я позвоню и закажу, а то они раньше чем через час все равно не привезут. Есть хочется здорово, и потому я не отказываюсь и не в чем себе не отказываю. Указанные в меню цены выглядят несколько фантастично, но если он может позволить себе иметь целый дом, то вряд ли я его разорю, даже если закажу все, что есть в меню. – Анхен, а где можно… умыться? – интересуюсь, разобравшись с будущим ужином. Он указывает мне за лестницу. Там находится еще одна дверь, не замеченная мною ранее. Взгляд, брошенный в зеркало, без обиняков раскрывает мне, что умыться – это действительно самое лучшее, чем мне стоит сейчас заняться. Праздничных перипетий этого долгого дня моя тушь не вынесла, уютно расположившись под глазами да обозначив кое-где, каким именно маршрутом текут слезы, удирая из моих глупых глаз. Да и косы изрядно растрепались. Самый подходящий вид для похода в гости. Хотя я ж не напрашивалась, сам настаивал. И вообще – вампиры, они иначе видят, сам говорил. Ага, цветочки им везде мерещатся. Экзотические. Прежде чем проводить меня наверх, Анхен обращает мое внимание на ту дверь, что осталась закрытой: – А здесь находится моя кухня, принцесса. И ходить туда, вот уже без всяких шуток, ни в коем случае нельзя. Разумеется, если ты не хочешь потерять статус человека и стать просто едой. Потому что если и есть в этом доме невозвратная граница – то только вот этот дверной проем. Не заходи. Ни-ког-да. Договорились? Я послушно киваю. Я вообще не думаю, что в этом доме меня потянет на исследования. Тем более после его шуток. И не шуток. Но спросить все же решаюсь. – А там… твоя еда? Животные, которыми вы питаетесь? Или кто-то… им на замену? – Моя еда, Ларис, – спокойно улыбается Анхен. – Обычные кормовые животные. Никаких замен. Я же говорил, я живу здесь постоянно, и мой дом оборудован всем необходимым для моей комфортной жизни. В том числе и помещениями для содержания животных. И у меня есть собственная служба сервиса, которая следит за их содержанием, по необходимости привозит из-за Бездны новых, увозит использованных. Кстати, в службе сервиса действительно работают Низшие вампиры, и некоторые постоянно живут в этом доме. Но ты никогда никого из них не встретишь, потому что им запрещено появляться в тех комнатах, которые предназначены для приема гостей. И тем более они не имеют права выходить в город. Он ведет меня вверх по лестнице. Поднимаюсь я не спеша, рассматриваю висящие на стенах фотографии. Улицы и площади родного города. Такие, какими они были когда-то. Фотографии крупные и достаточно четкие. Можно разглядеть булыжник мостовой, прочитать вывески магазинов. Извозчики, пролетки, дамы неизменно в головных уборах. Этим фотографиям лет сто, а то и больше. Для меня это древность. А он тогда едва ли ощущал себя моложе, чем теперь. – Анхен, а правда, что вампира невозможно сфотографировать? – вспомнились мне многочисленные школьные байки на эту тему. – Правда. Если кривыми руками и на плохую камеру – то ни в жизнь, – усмехается мой спутник. – А профессиональные фотографы на заре фотографии славились высококачественными вампирскими портретами. – А у тебя сохранились твои фотографии тех лет? – Сохранились, и не только мои. Изобретение фотографии нас в свое время заинтересовало. Это человеческий способ создания изображений, мы им никогда не пользовались. Было любопытно, и многие вампиры тогда соглашались позировать для человеческих фотографов. Хочешь посмотреть? – Конечно! – Я поищу, – улыбаясь, кивает он. Лестница выводит нас в коридор. Пара дверей направо, пара дверей налево. «Комнаты для гостей», – бросает про них Анхен, не задерживаясь. А в гостиную двери нет, просто арочный проем в конце коридора. Комната просторная и светлая. Из нее ведет еще три двери. «Там кабинет, там моя спальня, а вот туда не ходи», – объясняет их назначение хозяин. В центре – пара мягких диванов по сторонам низкого деревянного столика. В углу возле окна – камин, и еще один диван развернут прямо к нему. – Анхен, а камин настоящий? – в домах с камином мне бывать еще не доводилось. – Конечно. Хочешь, зажжем? Я хочу и, забравшись с ногами на диван, смотрю, как он, потянувшись, отодвигает заслонку, а затем садится на корточки и начинает складывать в камин дрова. Его спина частично закрывает мне обзор, и я пропускаю момент, когда он зажигает огонь. Вроде только что клал в камин последнюю чурку, и тут он уже отходит, садится рядом со мной, а камин уже пылает, все дрова горят ровным ярким пламенем. – Ой! А как это ты его так зажег? – Сказал: «Елочка гори!» – смеется вампир, обнимая меня одной рукой за плечи. – А это елочка? – позволяю ему притянуть меня к себе и даже кладу голову ему на грудь. Хорошо мне с ним, уютно, ничего не могу с этим поделать. – Нет, принцесса, это береза. Майский день же. Вернее, вечер. – Он легонько дует мне на волосы, затем целует в макушку. Я жмурюсь, глядя на языки пламени. День был долгий, почти бесконечный, и теперь навалилась усталость. – Неправильный у тебя камин, – лениво замечаю я, – улицу греет. – Да мне разве жалко? Пусть греет. Мне же не для тепла. Мне просто нравится смотреть сразу и на огонь в камине, и на ветер за окном. Да и труба посреди третьего этажа не торчит. – А что у тебя на третьем этаже? Страшная вампирская тайна? – Да нет. Там гараж. Единое помещение без внутренних перегородок, крыша раздвигается, чтоб можно было влетать-вылетать. – Что, целый этаж – гараж? Сколько ж у тебя машин? – У меня немного. Но есть еще машины технической службы, есть еще машины моих гостей, которые временами меня навещают. Этот дом действительно используется в качестве резиденции, и порой здесь бывает очень много вампиров. – Анхен, но если это резиденция, то ты тогда кто? – Я? Хранитель огня в камине. – Не смейся. Я же вижу. И слышу. То, что ты порой говоришь, то, как к тебе относятся другие вампиры. И еще этот дом… Не похоже на рядового куратора одного из факультетов. – То есть пытаешься обвинить меня в несоответствии занимаемой должности? – Смейся сколько хочешь. Не тот масштаб. Есть подозрение, что другая у тебя должность. – Да? Я весь внимание. Какая же? – Ну откуда же мне знать? Я у тебя хотела спросить. – Ларис, но если б я рвался отвечать на этот вопрос, то, наверное, моя должность была бы указана на моей двери большими-пребольшими буквами. – Но почему… она не указана? – Видимо потому, что ваше почитание вампиров и так уже дошло до степени идолопоклонства. И я не знаю, какую проблему я не мог бы решить в качестве куратора одного из факультетов. А все остальное – это наша внутренняя иерархия, и людей она не касается. – Ну меня-то трудно обвинить в идолопоклонстве… – Да, и потому ты сейчас здесь, со мной. – Он вновь поцеловал меня в макушку, затем обхватил рукой косу и потянул вниз, заставляя запрокидывать подбородок. Его губы дразняще коснулись моих и тут же отстранились. – И я готов рассказать тебе все, но лишь при одном условии, принцесса. – Его глаза слишком близко, его губы шепчут в миллиметре от моих. Я нервно сглатываю, я чувствую, что готова на все, лишь бы он поцеловал меня. – Что за условие? – Кабальный контракт, принцесса. Ты подписываешь, и все мои тайны – твои. – Не дождешься! – очарование уходит. Я отталкиваю его, отодвигаюсь в самый угол дивана. – Я и так рассказал тебе уже слишком много. И это действительно не здорово, что у меня до сих пор нет от тебя этого документа. Пойми, ты все равно принадлежишь мне, и нам обоим будет спокойнее, если это будет оформлено официально. – Никогда! И спокойнее мне будет, когда ты перестанешь уже требовать мою жизнь на блюдечке с голубой каемочкой! – На бумаге с гербовой печатью тоже подойдет. Да пойми ж ты, мне не требуется ничье разрешение, чтобы убить тебя. Или кого-то другого, как ты могла сегодня убедиться. Подписав документ, ты становишься членом моего Дома. Ты получаешь мое официальное покровительство. – А кто спасет меня от тебя? – Никто, и ты это знаешь. Не важно, подпишешь ты или нет. Ты все равно моя. – С какого момента, очень хотелось бы знать? – С тех пор как я так решил. – Ты полагаешь, этого достаточно? – До сих пор хватало. – А вот сейчас не хватает! – Я решительно встала с дивана и отошла к окну. За окном зеленел парк. Деревья, деревья, деревья, сплошной стеной, сколько хватало глаз. – Я никогда не соглашусь быть твоей собственностью, что бы ты там себе не возомнил! – Да? А кем ты согласишься быть, глупая ты девочка? – Он тихонько подошел сзади, ласково беря меня за плечи, привлекая к себе. – Я же чувствую, что я тебе нравлюсь, тебе приятны мои прикосновения, мои поцелуи. Так оставайся со мной, Ларис. В моем доме. В моей спальне. В моей жизни. – Ты предлагаешь мне стать твоей… любовницей? – Смешное слово. Очень человеческое. Но оно предполагает равенство, которого между нами нет и быть не может. Я предлагаю тебе просто остаться, признав наконец мое право распоряжаться тобой. – У тебя нет такого права! – Я отстраняюсь, вновь отступая от него, от его ласковых рук, от его дыхания на моем плече. – Ну почему, ну почему ты все время все портишь?! – Что я порчу, дурочка? Твои иллюзии? Я вампир, ты человек, по-другому не будет. Ты – моя, Лариса. Я чувствую это каждым кончиком нервов. И я не просто вижу – я чувствую, что тебя тянет ко мне. Перестань выдумывать слова. Просто признай, что ты моя, и останься. – Знаешь, что самое отвратительное? – печально отозвалась я, разглядывая деревья за окном. – Будь ты человеком, такими словами ты звал бы меня хозяйкой к себе в дом, женой, возлюбленной. А ты зовешь меня стать твоей рабыней, твоей собственностью, твоей вещью. – Знаешь, что самое отвратительное? – усмехнувшись, повторил он мой вопрос, оставаясь на месте и не пытаясь удержать меня. – Будь я человеком, ты, не задумываясь, ответила бы «да». А я Высший вампир, глава одного из знатнейших Домов моей родины, и я предлагаю тебе, маленькой человеческой девочке, защиту и покровительство своего Дома. И для тебя это не слишком достойное предложение! Поверь, это куда больше, чем быть чьей-то там женой. – Даже твоей? Он тяжело вздохнул. – Лариса, мое семейное положение ни тебя, ни кого-либо из людей не касается. Ты всего лишь человек, и ты не можешь быть мне ни женой, ни возлюбленной, между нами пропасть куда шире Бездны, но я согласен любить тебя, заботиться о тебе, а ты придираешься к словам и печешься о собственном статусе! Для человека в жизни вампира статус может быть только один: либо ты принадлежишь какому-то конкретному вампиру, либо любой желающий вправе срезать тебя, как розу. – Я не буду твоей собственностью! – Я делаю еще один шаг от него, от окна, от всей этой нелепой сцены и упираюсь спиной в пианино. Прежде я его в комнате не замечала, а сейчас… весьма удачно. – Ты играешь? – спешу сменить тему, с каждой минутой становящуюся все более неприятной и опасной. – Может, лучше сыграешь мне что-нибудь, вспомнив, что обязанность хозяина развлекать гостей, а не продавливать под свои интересы. – С каждым словом я скольжу вдоль инструмента, отступая от вампира все дальше. Он спокойно стоит у окна, с усмешкой наблюдая за моими маневрами. – Сбегаешь, значит? Ну что ж, побегай. Я не очень спешу. А про это, – он кивает на фортепьяно, – могу тебя разочаровать: я на нем не играю, более того, я терпеть не могу звуки, которые издает этот монстр. Слишком громкие и грубые. Такое чувство, что бьют прямо в мозг, причем отбойным молотком. – Ну вот, а я уже представила себе одинокого вампира, скрашивающего себе пронзительно-печальными мелодиями долгие лунные ночи. – Я так обрадовалась, что он согласился сменить тему, что готова была нести любую чушь, лишь бы не возвращаться «к нашим баранам». – Зачем же тебе тогда инструмент? – Ну уж точно не для того, чтоб скрашивать ночи путем направленного удара звуковой волны в мозг, – нарисованная мной картинка Анхена здорово развеселила. – Ночами я либо сплю, либо скрашиваю их куда более интересными способами. Кстати, может сегодня ты все же ко мне присоединишься? На пианино играть не будем. – И он подмигнул мне весьма недвусмысленно, вновь сруливая на опасную дорожку. – Ты так и не ответил: зачем тебе пианино? – его интересные предложения из чувства самосохранения решила не услышать. – А это не мне, принцесса. – Чуть пожав плечами, Анхен прошел и сел на диван. – Я его для Инги в свое время купил. Она в детстве музыкальную школу заканчивала. – Инга жила здесь, с тобой? Или… живет? – Жила. Ей тогда… помощь нужна была. А ближе меня у нее в этом городе никого не оказалось. Родственники далеко, а в общежитии – там жить хорошо, весело, а болеть… Где-то полгода жила у меня, потом вернулась в общежитие. Она бы осталась, а я прогнал. Люди горят, находясь слишком долго рядом с вампирами. А я не хочу, чтоб она сгорела. Хочу увидеть ее детей, внуков, правнуков… Знаешь, она готова остаться со мной. До самого конца, до разрушения, до гибели. А погибнет она быстро, мы оба это знаем. А вот тебе ни хрена не будет! Даже проживи ты со мной до глубокой старости! И ты не согласна. Гордость тебе не позволяет! Статус тебе не тот! – Так ты меня вместо нее себе прикарманить хочешь? С ней не выйдет, так со мной получится? – Почему вместо? Что за глупые человеческие предрассудки? Она – это она, ты – это ты. Это только люди придумали выбирать кого-то одного. А я вампир, у меня кровать широкая. – Да что ж ты все про кровать да про кровать! Может, это тебя с голоду не туда заносит? Так пошел бы перекусил, ты ж у нас вампир обеспеченный, полный дом свежей крови. Не обязательно на гостей бросаться. – Я пока не бросаюсь, принцесса. Я пока терплю. – Он оказался рядом со мной слишком быстро. Вроде только что на диване сидел, и вот я уже прижата к стенке, его рука, впившись в волосы, отгибает назад мою голову, его губы шепчут возле самого уха, затем скользят вниз, целуя в шею. Мое сердце бьется как сумасшедшее. Мне страшно, но его близость все равно приятна. «Поцеловать или укусить?» – шептал он мне безумно давно, при нашей первой встрече. Сейчас не спрашивает, сейчас просто целует, овладевая моим ртом властно, требовательно. Его руки жестко, до боли сжимают мою грудь, а я таю воском в его руках, подчиняясь его напору, его неколебимой уверенности, что он может делать со мной что угодно в любой угодный ему момент времени. Внезапно его острые, как иглы, зубы пронзают мою нижнюю губу, и это так больно, что кажется, даже искры из глаз сыпятся, я пронзительно кричу, но даже дернуться не могу, его тело прижимает мое тело, его руки фиксируют мою голову. Я чувствую, как он медленно всасывает мою кровь, и боль уходит, отдаваясь мучительным зовом внизу живота, вырываясь неясным стоном, почти согласным, почти покорным… Он отстраняется. Какое-то время смотрит в мои затуманенные глаза, продолжая удерживать мою голову. В его глазах, таких безнадежно-черных, только жажда, и если сейчас он укусит – по-настоящему укусит, – то ужин мы заказывали напрасно. Мгновение длится мучительно долго. Наконец он закрывает глаза, а когда открывает – его взгляд уже чуть более осмыслен. Он чуть улыбается мне, не разжимая губ, ласково проводит пальцами по щеке и выходит в коридор. Я медленно съезжаю вниз по стенке и так и остаюсь сидеть, нервно обхватив колени. Слышу, как он спускается вниз по лестнице, затем хлопает дверь. И я понимаю, что не входная. Та самая, запретная. Становится зябко, никакой камин не спасает. Связалась с вампиром, безумная девочка. И все вроде здорово и красиво: пляски на лужайке, цветы во дворике, огонь в камине. Вот только на дне пруда искать теперь трупы тех, кто помешал ему «культурно отдыхать», а я сижу с прокушенной губой на полу в чужой гостиной, потому что кому-то резко захотелось крови. И есть подозрение, что не просто перекусить, а конкретно моей крови. Хорошо, что в доме есть животные. При мысли о том, что он мог бы не заморачиваться походом на «кухню», а просто отогнуть мне голову назад и впиться зубами в шею, становится совсем не здорово. Но он же ушел. И вообще, я уже столько раз бывала с ним наедине. Глупые страхи. Надо взять уже себя в руки и признать очевидное. Он вампир. Не добрый пастырь, как нас учили в школе. Высокомерный и безжалостный. Каждый день пьющий чью-то кровь. Да, животных, он неплохо обеспечен животными. Но ведь бывает еще десерт… А меня, кажется, пустили на аперитив… И ведь при этом он мне нравится. Не мальчик Антон, «каким он мог бы быть», это трусливый самообман, не более. Мне нравится вампир. Меня тянет к нему. Я боюсь его до дрожи, и все равно… В его объятиях мне хорошо так, как никогда не было с Петькой. И кстати, о Петьке. Нельзя же врать ему вечно. Я не его дева и никогда ей не была. Он дорог мне как друг, но он-то ищет во мне совсем иного… Телефонный аппарат стоит на тумбочке, словно ожидая меня. Решительно подхожу и набираю пять знакомых с детства цифр. Подходит Петькина мама, но мои опасения напрасны. Петька дома и даже берет трубку. – Как ты могла? – только и произносит он. – Прости, Петя. – Ты действительно ушла с ним? С этим хлыщом? С Антоном? – Имя он буквально выплевывает в трубку. – Я сейчас у него дома, Петя. Ты ведь понимаешь, что для нас с тобой – это конец. Мне в ухо бьют короткие гудки. У меня больше нет парня, у меня больше нет друга. На что я променяла его? На огонь в камине и весьма неясные перспективы. Мне надо бежать из этого дома, пока хозяин слишком занят, чтобы остановить меня. А я не бегу. Сворачиваюсь калачиком на диване перед камином и смотрю на огонь. Вспоминаю, как в детстве мы жгли костры с папой. Он всегда устанавливал в середине нечто вроде башенки и говорил, что это замок, окруженный неприятелем. И маленький замок горел, его невидимые защитники сражались отчаянно, но огонь всегда побеждал. Видимо, я задремала. А проснулась оттого, что Анхен осторожно взял меня за руку. – Пойдем, надо поужинать. Ты ж небось с утра голодная. Он сидит передо мной на корточках, волосы распущены, алую рубаху сменила скромная серая футболка, да и штаны модели «мальчик-красавчик» уступили место чему-то более удобному и непафосному. Он смотрит на меня спокойно и прямо, словно ничего и не случилось. А может, по его меркам, ничего и не случилось, а я не совсем безумна, чтобы возвращаться вновь к столь опасной теме. – А ужин уже принесли? – Он кивает. – А можно я поужинаю здесь? – Камин давно прогорел, но в гостиной по-прежнему тепло, и так не хочется тащиться куда-то вниз… – А я потом буду спать с головной болью и раскрытыми настежь окнами? У меня кухня отделена от жилых помещений не совсем случайно. – В смысле? Тебе не нравится запах человеческой еды? – В основном нет. Он тяжелый и большей частью неприятный. Терпеть могу, но не более. Пойдем, пока все не остыло. Я послушно спускаюсь с ним на кухню и сажусь за накрытый стол. Он достает из шкафа два хрустальных бокала и графин, полный темно-красной жидкости. – Ты ведь не откажешься выпить со мной за твой первый визит в мой дом? – Лукаво поглядывая на меня, он разливает жидкость по бокалам. – А это что? – Что за вопрос? Кровь, конечно. – Он неторопливо подносит свой бокал к лицу, демонстративно вдыхает аромат. – Вернее, напиток на ее основе. Кровь слишком быстро свертывается, требуется специальная обработка… Я нервно сглатываю. – Ты же не думаешь, что я стану пить кровь? – Ну, просто чокнись со мной и сделай глоток. Прояви уважение к хозяину дома, не так уж сложно. Я послушно чокаюсь и завороженно смотрю, как он подносит свой бокал к губам и делает глоток, не отрывая от меня глаз. Затем еще один… – Нет, прости, я не стану это пить. – Я решительно ставлю бокал на стол. – Не любишь морс? – чуть выгибает он бровь. – Что? – Морс, принцесса. Обычный, ягодный. Из ресторана принесли вместе со всем прочим. – Он спокойно отставляет свой бокал. – Как же просто тебя развести. Ну ты взгляни: и цвет не тот, и консистенция. Я уж не говорю про то, что у вампиров в принципе нет традиции застолья. – Но ты же пил, я видела. – Жаль тебя разочаровывать, но напиток на основе клюквы не относится к числу сильнодействующих ядов. Вкус, конечно, весьма специфический, но ради того, чтоб увидеть у тебя подобное выражение лица, можно и потерпеть. – Он откровенно потешается. – Ты!!! – Я даже слов подобрать не могу от возмущения. Развел, как ребенка. Или… разводит? Очень внимательно смотрю на жидкость в бокале, взбалтываю, нюхаю. Похоже, действительно морс. Осторожно делаю глоток. Морс, просто морс. – Ну, ты же ждешь от этого дома чего-то особенного, вампирского, – пожимает он плечами, – а мне и предложить-то особо нечего. Приходится импровизировать. Я демонстративно опускаю взгляд в тарелку. Представить себе что-то более «вампирское», чем вампир, пытающийся заявить на тебя свои права, мне как-то сложно. Ужин проходит в молчании. Анхен просто сидит и ждет, пока я закончу. Затем составляет посуду в мойку и вновь уводит меня наверх. – Значит, ты полагаешь, что, как хозяин, я должен развлекать тебя светской беседой, а не приставать со всякими глупостями? – Ну, раз уж на фортепьяно ты мне не сыграешь… Кстати, а может твоя Инга просто играла плохо, а инструмент тут ни при чем? – не смогла удержаться, совсем позабыв, что критиковать святую Ингу мне категорически не рекомендовано. – Конечно, она играла плохо. – Анхен неожиданно соглашается, не выказывая признаков недовольства. – Пальцы не слушались, не попадали по клавишам, а она сидела и плакала, не в силах сыграть простейшую мелодию. Я нанял ей учителя и назначил им уроки в девять утра, а сам сбегал на работу. Впрочем, вечерами она тоже играла. Тренировалась. Она упорная, у нее в итоге получилось… Но дело не в Инге. Я не совсем дикий мальчик, в консерватории бывал, игру тех, кто считается мастером своего дела, слушал, и не раз. Мне просто не нравится сам инструмент, кто бы на нем ни играл. – Зачем же тогда ты покупал его, терпел ее игру в собственном доме? – Ей было это нужно. – Он пожимает плечами. – А я был перед ней виноват. Моя челюсть с грохотом трескается об паркет, кажется, даже разваливаясь пополам. Это что ж он такого натворил, что признает себя виноватым? И даже готов был искупать это с явным дискомфортом для себя, любимого? Я была уверена, что он мнит себя полностью непогрешимым. Анхен отворачивается. – Ты, кажется, хотела взглянуть на старые фотографии? Пойдем, поищем. – Он открывает дверь кабинета, предлагая следовать за ним. Захожу. Большой письменный стол у окна, все стены от пола до потолка занимают книжные шкафы. Книги рассматривать неохота, смотрю в окно. За окном цветет сирень. У нас тоже за окнами растет сирень, один из кустов мама с папой лично сажали, когда только в этот дом переехали. Но почему-то только ленивый не считал своим долгом отломить ветку-другую для личного пользования. И стоит она у нас каждую весну вся ободранная, лишь на самой макушке, куда без стремянки не дотянуться, горят последние цветущие кисти. Интересно, а за попытку обломать сирень в вампирском дворе обламывают только руки или начинают сразу с шеи? – Иди сюда, – зовет меня Анхен. Он сидит на коленях перед одним из шкафов, нижняя створка которого открыта, и перебирает стоящие там папки. Наконец одну из них вытягивает. Я тоже опускаюсь на колени рядом с ним, и он протягивает ее мне, аккуратно завязанную на веревочки. – Держи. Это работы выдающихся мастеров своего дела, в первую очередь они ценны именно этим. Фамилии авторов этих портретов все до одной сейчас можно найти в учебниках по истории фотографии. Ну а на фото – есть вампиры, а есть и люди. Даже интересно, сумеешь ли ты увидеть разницу. – Но ты-то там есть? – Поищи. Едва ли я сильно изменился. Развязываю тесемки и открываю. Первый портрет, разумеется, женский. Глаза вполне человеческие, лицо напряженное. Ну да, они ж для первых фотографий чуть ли не по полчаса неподвижно сидели, им даже подпорки для головы специальные делали. Спросить, кем была для него эта женщина? Ага, и услышать в ответ «я ее скушал», как в том анекдоте про дракончика? Молча откладываю фото в сторону. И на меня смотрит Лоу. Лоурэфэл Сэвэрэасис ир го тэ Аирис, никогда не забыть мне это имя. Смотрит легко, даже с неким вызовом, словно и не замирал он на полчаса не моргая. Серебристые локоны вьются по плечам, на губах легкая полуулыбка. Красив. Сказочно красив. Анхен по сравнению с ним так, деревенский увалень. Но этот вызов, эта полуулыбка, это самолюбование! Все пальцы ж небось розами исколоты. – Анхен, а он хоть что-то хорошее в жизни сделал? Ну вот хоть что-нибудь? – У нас с тобой слишком разные представления о том, что такое «хорошее», – спокойно отозвался вампир, глядя на фотографию. – Для меня ответ «да» без раздумий и без вариантов. А вот что предложить тебе – даже и не знаю. Он никогда не жил в Стране Людей, никогда здесь не работал. Все его дела и интересы – в границах нашего мира. Так что удивить тебя историей о том, как он спас бабушку из горящего дома, увы, не смогу. Он сюда приезжает не так уж часто и исключительно развлечься. – Да, помню я его развлечения, – раздраженно откладываю фотографию в сторону. А со следующей на меня снова смотрит Лоу! Другая поза, другая одежда, иначе раскрашен задник, но все та же самодовольная рожа! – Да что ж ты нашел-то в этом самовлюбленном эгоистичном хлыще?! – Я не нахожу его эгоистичным, – пожимает плечами Анхен. – А что до самовлюбленности, то будь ты хоть вполовину так же красива, как он, ты бы тоже часами крутилась перед зеркалом и разбиралась в приличных шмотках. – Ах, вот даже так? – Я с омерзением отбрасываю фотографию, а на следующей снова он! – Слушай, может это любовь? – поднимаю я глаза на вампира. Я-то думаю, что у них за отношения, а тут, блин, полпапки портретов. – Ну, тебе виднее, вон как разволновалась, аж щеки горят, – перевел стрелки хозяин дома. – Так ты только намекни, и я устрою ваше счастье, он вон тоже о тебе спрашивал. – Да иди ты… – Я возмущенно отбрасываю очередной фотошедевр. – Тихо, не мни, они ж в единственном экземпляре сохранились. – Анхен решительно отнимает у меня все фотографии. – Я ж тебе не для этого дал. Вот, смотри. – Пролистнув несколько снимков, он выкладывает передо мной один. – Надеюсь, с этим ты не успела поругаться? Или с этим? – рядом ложится еще один лист. Рассматриваю. Оба мужчины, оба мне неизвестны. Справа человек, слева, похоже, вампир. – И? – недоуменно интересуюсь. – В каком месте восторгаться? – Найди десять отличий. – Между человеком и вампиром? – Нет, конечно. Между фотографией и фотографией. Пытаюсь понять, чего он хочет. Смотрю на снимки. Одинаковые рамки с печатью мастерской. Тот же фотограф. Одинаковые позы, очень похожий фон. Но фото мужчины выглядит более цельным, что ли, здесь более гармоничное распределение светотени. На фото вампира очень хорошо видно лицо. Выделяются кисти рук. А вот одежда вышла темноватой и невнятной, ее явно прорисовывали от руки, скрывая огрехи. Фон словно немного сдвинут, а фигуру окаймляет очень четкий темный контур. – Это что, наложенное изображение? Фон снимали отдельно? – Да, – кивает Анхен, – что еще? – Лица, – то же, что я заметила на фотографиях Лоу и той девушки, – у человека лицо очень напряженное, у вампира спокойное. Но это, наверное, из-за особенностей расы. – Нет, это тоже из-за особенностей техники. Легенды о том, что вампира невозможно сфотографировать, во многом правдивы. Наша аура практически засвечивает пленку. Поэтому требуются специальные фильтры и очень небольшая выдержка. В таком режиме не только невозможно сфотографировать одновременно человека и вампира, но даже фон приходится накладывать отдельно. Держи. – Он протянул мне обратно всю папку. – И не бросайся больше карточками. Сейчас ты уже ни одного вампира не заставишь сфотографироваться. Да и нет уже тех мастеров. – Почему не заставишь? – не очень поняла я, медленно перебирая фотографии. Лица попадались сплошь незнакомые, особого интереса не вызывали что люди, что вампиры. – Муторно и непрактично. У нас есть свои способы получения изображений. Это тогда было как новинка, как забава. Да и то… Почему ты думаешь, тут так много фотографий Лоу? Ему просто было не лень часами позировать. Экспозиция подбиралась экспериментальным путем, из сотен снимков лишь штук пять удачных, а на каждый снимок параметры меняются. Ни один взрослый вампир не стал бы тратить на это свое время. А Лоу тогда был совсем мальчишка, только-только получивший право посещать Страну Людей, ему было все интересно. Вот на нем и экспериментировали. – Совсем мальчишка? – не поняла я. – Ему же сейчас вроде триста пятьдесят? – Угу. А тогда было чуть более двухсот. А именно в двести лет вампир достигает совершеннолетия и, при соблюдении определенных условий, может получить статус Высшего. – А до этого он Низший? – Младший. Это дети Высших или тех Младших, что в силу ряда причин остались в этом статусе навсегда. Низшие вампиры рождаются и умирают Низшими. – Как у тебя все таинственно: в силу ряда причин, при соблюдении определенных условий. Какие причины, какие условия? – Сдал экзамен на зрелость, способность принимать на себя ответственность за свои решения и контролировать собственные поступки – стал Высшим. Предпочел пойти под чью-то руку, готов платить за сытое бездумное существование ограничением в правах – остался Младшим. Будешь смотреть еще? – Ну, я, вообще-то, на тебя хотела взглянуть. А ты подсунул мне Лоу, кучу незнакомцев и лекцию по истории фотографии. – Мои там тоже где-то есть. Полистай еще. Нашла и его. Строгий костюм. Строгое лицо. Далекий. Холодный. Не то легкое презрение губы кривит, не то высокомерное снисхождение. – Ты что, одолжение делал, когда сфотографировать себя разрешил? – Что-то вроде. – М-да, с таким Анхеном я не пошла бы танцевать. – Жаль еще больше разочаровывать тебя, принцесса. Но, во-первых, он никогда не позвал бы тебя танцевать, а во-вторых, обращалась бы ты к нему исключительно «светлейший Анхенаридит» и приседала в глубоком реверансе. Я обернулась и внимательно взглянула на него. Нет, вроде не шутит. Стала перебирать снимки дальше, нашла еще несколько его портретов. Холодность и высокомерие просто резали глаз. На всех. – Царь, просто царь. Неужели ты действительно был такой? – Не нравится? – Нет. – Вот видишь, как плохо копаться в старых бумажках. Не всегда находишь то, что ищешь. – Но почему ты был таким? Тебя здесь узнать-то с трудом можно. – А что изменилось? Я тебе и сейчас не нравлюсь. – Нет, это неправда, ты мне… я… – Тебя ко мне влечет? – цинично подсказал он, невесело усмехаясь. – И что это меняет? Я могу взять тебя здесь и сейчас, прямо на этих фотографиях, и это и близко не будет изнасилованием. Вот только придя в себя, ты первым делом попробуешь перерезать мне горло. Дракос, ну почему мы опять говорим об этом? Ведь проехали ж уже! Пытаюсь уйти от сути, прицепившись к словам: – На этих фотографиях? А кто только что вопил, что я помяла его драгоценного Лоурэла? Не, ты сначала их ленточкой перевяжешь и в шкаф уберешь. – Не боишься, что я расценю твои слова как приглашение? – Больше боюсь, что ты не станешь ждать приглашения, – очень боюсь, если честно. И он прав – даже не процесса, а того, что потом… что не будет уже никакого потом, даже если выживу. – Отвези меня домой, пожалуйста. Я очень устала. – Фотографии собирай. Чтоб я мог перевязать их ленточкой. И поедешь домой, раз уж тебе так сильно этого хочется. Послушно стала сгребать с пола снимки, удерживая папку в одной руке. И конечно, не удержала. Фото посыпались из нее, словно листья в листопад. Скользя по моим коленям, они плавно опускались на пол, одно за другим, пока папка не опустела. Анхен вздохнул, забрал у меня пустую папку и начал спокойно складывать в нее выпавшие фотографии. Я потянулась помогать и замерла над одним из снимков. Взяла его в руки, пригляделась внимательней. Действительно, не показалось. Черноволосая вампирша смотрела на меня с портрета таким знакомым до боли взглядом. А впрочем, не только взгляд. Разрез глаз, брови, этот тонкий нос… Вот только губы непохожи, у нее очень маленькие, сжатые в тонкую короткую линию. – Твоя сестра? – Кузина. Давай, я уберу. – Нет, погоди, я хочу рассмотреть. Он чуть поджал губы, но отнимать не стал, продолжил складывать другие снимки. А я смотрела на этот. Чем-то он тревожил меня, никак не могла понять чем. Сильное родственное сходство? Бывает. Что-то еще. – Анхен, а что, раньше вампирши носили длинные волосы? – Нет, никогда. Ара носила в те годы. Скорее как вызов, презрение к общественным устоям. Сейчас не знаю, я лет сто ее не видел. – Ее зовут Ара? А полностью? – Ларис, тебе зачем? Ты никогда с ней не встретишься. Давай карточку, ты вроде домой спешила. – Погоди. Никак не могу понять. – Что именно? – Что не так с этим портретом. – Какой-нибудь фильтр каким-нибудь образом что-нибудь искажает. Она тоже жутко любила экспериментировать. Собственно, она туда Лоу и притащила, когда ей надоело самой позировать. – Да нет здесь искажений. А она по возрасту ближе к тебе или к Лоу? – Ко мне. – А Лоу ей кто? – Никто. – А у них был роман? – Лариса! Оставь ты их в покое и отдай уже снимок. – А у тебя с ней был роман? – Десять минут назад ты утверждала, что роман у меня был с Лоу. – А был? – Верни. Мне. Фотографию. – Да что ты так переживаешь, я ничего с ней не сделаю, мне просто интересно. – Мне не интересно. – Ну погоди же ты секунду, – да что такое в самом деле? Сам же дал мне эти фотографии, а теперь так жаждет скорей отнять. В задумчивости перевернула карточку. А там оказалась надпись. Чернила сильно выцвели, но все еще можно было прочесть: «Прекраснейшей авэнэе с огромной любовью. Красильников и Краюхин». – Вспомнила! Все хотела тебя спросить, а слово выскочило. Тебя ж они называли «авэнэ», верно? Что это значит-то хоть? – Вот говорил я дураку, что ты и сама все забудешь, просто не надо внимание акцентировать, – усмехнулся Анхен. – Да ничего особо не значит. Вежливое обращение, не требующее добавления имени. Ближайший аналог – это обращение к вампиру «Великий». Просто это из древнего языка. На нем написаны наши самые ранние священные тексты, в быту он не употребляется уже тысячи лет как. Используют, когда хотят особо подчеркнуть уважение к собеседнику. «Авэнэ» – мужской род, «авэнэя» – женский. Что еще тебя интересует? Красильников и Краюхин – совладельцы ателье, где был сделан снимок. Любила она их в ответ долго и страстно недели две как. Лоу тогда еще стишок по этому поводу сочинил: Прекраснейшей авэнэе сегодня отдал я сердце, Оно как живое билось в умелых ее руках… Дальше не помню. Зато помню, что потом ему пришлось очень быстро бегать, еще быстрее летать и крайне старательно прятаться, – вампир улыбался, вспоминая об этом. А мне почему-то не казалось, что это было смешно. Особенно тем фотографам. По какую сторону Бездны она их любила? Сердце в руках… кровь… авэнэя… Задумчиво перевернула фотографию обратно. И напоролась на ее взгляд. Вот оно. Вот что привлекло меня изначально. Не портретное сходство, оно только сбило. Взгляд. В глазах ее клубилась непроглядная тьма. Абсолютная чернота безумия. Точно такая, какую я видела в глазах вампира, попросившего моего отца одолжить ему ремень. Все словно вернулось вновь. Нелепое слово «авэнэ», страх, боль, крик. Ненависть. – Она была безумна, верно? – почти прошептала я, чувствуя, как горло сжимают спазмы. – Пытала людей и получала наслаждение. А ты смотрел, да? Вот тем холодным высокомерным взором. Каким ты смотришь со старых фотографий. Каким ты смотрел, как тонут в пруду мальчишки. – Я не глядела на него, мне не надо было видеть его лицо, чтоб получить подтверждение. Я знала и так. Видела в черноте ее взгляда. – А потом что-то случилось. Что-то достаточно страшное даже для тебя. И ты сбежал, и решил измениться. Только всем твоим улыбкам грош цена. Хочешь знать, как ты на самом деле выглядишь? – Я бросила ему столь желанное для него фото. – Один в один. Вот точно такие были у тебя глаза, когда ты избивал меня. Это было не наказание, не урок. Это было твое безумие, вырвавшееся из-под контроля! Ты сходишь с ума, как твоя сестричка. Просто сходишь с ума и пытаешься замаскировать, изображая чувства, которых не испытываешь. Что у вас там, на самом дальнем востоке? Сумасшедший дом? Резкий звук заставил меня умолкнуть и поднять на него глаза. Звук разрываемой бумаги. Очень бледный, со сжатыми губами, он рвал ее фото в клочья. Мельче, мельче, мельче, затем наконец разжал руки и позволил обрывкам высыпаться вниз. И только затем взглянул на меня. И взгляд его был – еще хуже, чем на старых фотографиях. – Ты хотя бы понимаешь, что именно ты мне сейчас сказала? В чем ты пытаешься обвинить меня и мою семью? – он не повышал голоса, в его словах почти не было эмоций. И это было очень неестественно. И жутко. – Ты пришла в мой дом и считаешь себя вправе оскорблять меня? Да ни один вампир никогда бы не осмелился сказать мне такое в лицо. – Он встал и, резко схватив за плечо, вздернул меня на ноги. – Назови хоть одну причину, по которой я должен терпеть подобное хамство? – Это правда, и ты это знаешь! И когда ты пришел в мой дом, ты не ограничился оскорблениями! И я едва ли когда смогу это забыть! – У тебя полминуты, чтоб убраться отсюда! Дальше я ни за что не ручаюсь. Его глаза прожигали во мне дыру. Я пятилась, пытаясь на ощупь отыскать дверь, и недособранные фотографии лежали между нами Бездонной Бездной. Не перешагнуть. Не перелететь. Он наконец отвернулся, и я осмелилась повернуться к нему спиной и выскочить вон. * * * Придя домой, долго рылась в ящиках своего письменного стола. Нет, я искала не фотографии. Старые тетрадки. Те, в которые я переписывала Лизкины стихи. Стихов у нее было много, я переписывала только те, что мне особенно нравились. И даже их накопилось не на одну тетрадку. Как я мечтаю о твоей любви! Как жду ее, ведь этот день настанет: Быть сердце одиноким перестанет, И мир затмят объятия твои… Это стихотворение я совсем не помнила. Не слишком оно было удачным с точки зрения поэзии. А сейчас вот наткнулась, и чуть не расплакалась. Ей так хотелось любви. Совершенной, прекрасной, возвышенной. Кто может быть прекраснее вампира? Тем более – такого прекрасного вампира. Вот только… Его объятия не просто затмили ей мир. Они навсегда ее из этого мира выдернули. Было ли это счастьем, Лизка? То, что ты приняла за великую любовь? Мне снилась тропинка лесная, Малиновый вкус на губах И дочка – такая смешная, — Что муж мой держал на руках… Ничего этого уже не будет, Лизка. Никогда. Ни мужа, ни дочки, ни вкуса малины. Мерзкий вампирский ублюдок! Развлекаться он сюда приезжает! Она была жива, моя Лизка! Наивная, мечтательная, поэтичная. Жива, пока не повстречалась с ним! Я все-таки плачу. Слезы капают, и чернила растекаются. Нас так долго заставляли писать перьевыми ручками, что мы привыкли и писали ими не только на уроках. Надо было писать шариковой. Она бы не растеклась. Но кто же знал, что я стану плакать над стихами. Вытираю слезы и листаю дальше. А вот это я уже помню. Еще бы, ведь оно посвящено мне, хоть и называется «Незнакомцу»: Я вас прошу о нежности для той, Что вас сама об этом не попросит. Возможно, ей привычней быть одной, Но образ ваш та дева в сердце носит: Ваш ясный взор полоскою зари, Ваш голос, словно рокот камнепада, Улыбку… О да, улыбку… Неужели я такая же дура, как и Лизка? Неужели я тоже умудрилась влюбиться в вампира? В это жестокое равнодушное чудовище? В это безумное чудовище?… Дракос, ну зачем я ему все это наговорила? Да пусть это хоть двести раз правда, зачем было бросать это ему в лицо? Я никогда не научусь, я никогда не поумнею! А он никогда не сможет измениться… И никогда меня не простит… Следом за тетрадками вытянула на свет несколько толстых самодельных конвертов. В них я хранила ее письма. Открыла одно наугад. «Из моих глаз скоро выплеснутся все слезы, тогда как традиционная меланхолия не позволяет выражаться по-человечески. Пойми, это будет похоже на мое пятое письмо, а нельзя и глупо дважды наступать на одни и те же грабли. Считаешь ты меня виноватой или нет – вот в чем вопрос. Если нет – я тебя не пойму, придется объяснять, а если да – тем более. О Светоч! Виновата я или нет? И я хочу, чтобы на этот вопрос ответила именно ты». Самое страшное – я не помнила, о чем это. Судя по дате, это было три года назад, и это было для нее безумно важно, и я наверняка ей что-то ответила, и наверняка пространно, и вряд ли иносказательно… Но я не помнила о чем. Совсем. Это было давно. Это было вчера. Впереди была целая жизнь. Пара лет… Наконец отыскала самое дорогое. Пухлая тетрадка в сорок восемь листов с замусоленными уголками. На обложке красивым Лизкиным почерком выведено одно слово: «Лариса». Это книга. Первая и уже навсегда единственная книга, написанная пятнадцатилетней девочкой ко дню рождения подруги. Обо мне. Для меня. Девочки так признаются друг другу в любви. Даже для себя не называя это любовью. «Есть вещи, которых не пишут», – написала она на развороте как эпиграф. Она была очень талантлива, моя Лизка. Могла бы стать известным поэтом, писателем. Мечтала стать историком и изучать древнюю историю вампиров. И стала бы, и ее научными монографиями зачитывались бы, как художественной литературой. Были и легенды Великих всегда манили ее… Заманили. А он все так же любуется на себя в очередное зеркало да выбирает наряд, в котором прибудет к нам «развлечься» в очередной раз! – Что это за тетрадки? – спросила, не выдержав, Варька, глядя, как я бездумно листаю исписанные каллиграфическим почерком страницы. – Память. Все, что осталось мне от моей самой лучшей подружки. – А что с ней стало? Она тоже умерла? Я вспомнила, что у этой девочки умерли все. Даже лошадки. И не смогла сказать «да». – Нет, она встретила свою мечту. Свою самую большую любовь. И улетела мечте вослед. И где-то там, в прекрасном саду, где цветут только розы, она сама превратилась в цветок, что распускается раз в году на самом прекрасном розовом кусте. И ее возлюбленный, проливая горькие слезы, целует ее лепестки. Потому что если в течение ста лет он каждый день будет проливать на цветок хотя бы одну слезинку, то она вновь возродится девой и останется с ним уже навсегда. – Как же он будет проливать слезы каждый день, если цветок цветет раз в год? – прицепилась Варька. Вот ведь вредный ребенок! Я ей такую легенду придумала, а она… – А что случилось на самом деле? – Так и случилось, Варь. Она полюбила вампира. И улетела с ним через Бездну. – Счастливая. А ты когда-нибудь видела вампира? – В университете. Но только издалека. Знаешь, на них лучше смотреть издалека, тогда они кажутся гораздо красивее, чем есть на самом деле. – А на самом деле что же, некрасивые? – На самом деле у них зубы торчат. – Как это? – поразилась Варька. – Давай нарисую. Немного разгребла на столе (увы, Варвара тоже не была аккуратисткой), нашла клочок не изрисованной еще Варькой бумаги и изобразила. Наверное, все же Лоу, хотя кто знает, сам бы он себя вряд ли узнал. Но я постаралась, чтоб вышло красиво. И рубашечка с рукавами-парусами, и длинные полы камзола, и сапожки выше колен. И да, кудри. Кудри его развевались по ветру, превращаясь почти в облака. Мечта. А потом с удовольствием пририсовала ему гадючьи зубы. Дли-и-нные-длинные, до середины груди. И кровь, что с них все капает и капает, аж целая лужа внизу натекла. – Держи. И никогда не забывай, что на самом деле они вот такие. И не вздумай в кого из них влюбиться. – Ну вот, испортила такую картинку, – вздохнула глупая девчонка. – А ты можешь мне такого же, но без зубов нарисовать? – Вампиров без зубов не бывает, дурочка. Думаешь, поцелуй вампира – это вечное блаженство? Только в сказках. А в жизни это оказывается очень больно, очень стыдно и совсем не красиво. А потом вообще умираешь, а ему даже не жаль. Он стишки сочиняет. Веселые. – Ну и с чего ты все это взяла, если никогда их не встречала? – я могла быть ее сестрой, могла не быть ей, но верить мне в данном вопросе она не собиралась. – Зато она, – я кивнула на Лизкины тетрадки, – встречала. Очень близко. И она все это поняла. И рассказала мне. Только было уже слишком поздно. Он все равно ее убил. – Может, и не убил. Ты же сказала – увез через Бездну. А что там, на той стороне Бездны? Ты не знаешь. И никто не знает. Может, она все еще жива. И гораздо счастливее нас. Мне бы ее детскую веру. Вот только идея с зубастым вампиром оказалась навязчивой. Да еще рисовала я всегда неплохо. Даже в художественную школу пару лет ходила. Потом бросила, правда, увлечение оказалось недолгим. Но вот сейчас меня как проняло. Сидела на лекциях и калякала. День за днем, уже какую неделю. И красавца мерзавца Лоурэфэлушку, и напыщенного, как индюк, Гоэрэ, и милейшую кузину-черноглазку. Ну и конечно же, ЕГО, светлейшего и непогрешимого, во всех возможных видах и образах. Улыбочку помилее, клыки поомерзительней… Первой заметила мои художества Марийка. Смотрела, смотрела, потом не выдержала и расхохоталась. – Слушай, если он это увидит, – она безошибочно ткнула пальцем в нарисованного Анхена, – ты будешь мыть не только больницу, но и весь Светлогорск. Причем возможно – зубной щеткой. – А ты ему не показывай. А то, боюсь, если он это увидит, мытьем не обойдется. А устроит он мне примерно следующее, – я парой штрихов изобразила столб, полуобнаженную деву, прикованную к нему наручниками, и, конечно, его – с длиннющим хлыстом в когтистых лапах, глаза вытаращенные, изо рта не только клыки до колен торчат, но и пена капает, на ногах когти аж сапоги прорвали. Ну да, те самые, черные. А ведь как у Лоу на Горе, пришла вдруг мысль. Но додумать я не успела. – Не, ну это ты переборщила! – хохотала Марийка. – Чтобы наш вежливый, благовоспитанный куратор, да в зверство впал? Из-за каких-то рисунков? Да ни в жизнь не поверю. – Из-за рисунков не знаю, не пробовала еще. – Веселье выходило несколько истеричным и на глубоко не одобренную Великим и Ужасным тему, но остановиться я уже не могла. – А вот если слегка наехать на этого, – я ткнула пальцем в весьма недурно получившегося Гоэрэ с павлиньим хвостом, – мигом озвереет. Субординация. – Светлейшие девы, может, и со мной поделятся причиной веселья? – Нависший над нами профессор Лимеров явно нуждался хоть в чем-то, что могло бы его развеселить. Потому как был он мрачнее тучи. Причем не только сейчас, а всегда. Сухонький, невысокий, не слишком-то солидного возраста, он, вероятно, чувствовал себя не особо уверенно и потому крайне болезненно относился к проявлению невнимания к своей персоне. – Простите, профессор. – Мы быстренько опустили глазки долу, я еще и тетрадку с перепугу захлопнула, вместо того чтоб просто страницу перевернуть. – А что это вы тетрадку закрыли, лекция не закончена пока, – тут же прицепился Лимеров. – Вы ее вообще пишете? – Да, профессор, конечно. – И я могу взглянуть? – Простите, но это моя тетрадь, профессор. И то, что вы читаете у нас лекции, не дает вам права обыскивать мои личные вещи, – запомнит, понятно, и на экзамене будет валить, но, как говорил один вампир, были бы знания. А вот если заглянет в тетрадку… – Да как вы смеете разговаривать со мной в таком тоне! – Он аж побелел от негодования. Уважающий себя человек (или вампир, не смогла не расширить свою мысль я) просто выгнал бы после такого взашей. А этот, видно, недостаточно себя уважал. И готов был добиваться этого уважения от других – любой ценой. – Немедленно отдайте мне тетрадь! Дальше последовала абсолютно безобразная сцена. Я вцепилась в тетрадь, он вырывал, с остервенением выкручивал ее у меня из рук, разгибал пальцы… Вырвал, понятно. Всю измятую, почти изорванную. – Вы же мне палец сломали! – Я очень надеялась, что это не так, но больно было, словно это правда. – И что же у нас тут такого секретного? – Добившийся своего профессор меня не слышал, он развивал успех. – Что, из всей лекции вы услышали только название? Ну похвально, что сумели услышать хоть его. – А это единственное, что вы внятно нам сообщили! – терять мне уже вообще было нечего. Ладно, третья пересдача с комиссией, уж там-то он меня завалить не сможет. – А все остальное я в учебнике прочитаю. Там как-то попонятней написано. И окончания слов не проглочены. Он пошел красными пятнами, но продолжил листать злополучную тетрадку. А я так надеялась, что он взбеленится и швырнет ее мне в лицо. И долистал. Аж глазам своим сперва не поверил. Перевернул страницу. И еще. Вернулся назад. – Ну вот вы и попали. – На лице его появилось выражение мрачного торжества, он совершенно успокоился и пошел обратно к своему столу. – Вы забыли вернуть мне тетрадь. – Ну что вы, – усмехнулся он, – я не забыл. Я вообще ничего не забываю. Надо ли говорить, что тетрадь он мне так и не вернул. Даже за обещание пересказать ему все его лекции, от первой до последней. За признание, что я полностью, во всем и повсеместно, была глубоко неправой. И за готовность возместить ему моральный ущерб любыми материальными ценностями. А через пару дней меня вызвали на внеочередное заседание Общественного Совета. В общем, я была уже большой девочкой и понимала, что меня ждет. У меня уже было два замечания в личном деле из-за проявленного неуважения к Великим. Или одно? Интересно, зимой они мне впаяли побег из аудитории во время кураторской речи? Или вмешательство куратора отменило их благие намерения? Даже если так, сейчас припомнят. У них ведь полная тетрадь моих замечательных рисунков. Которые иначе, чем злобными карикатурами, не обозвать даже при очень большом желании. Похоже, сессию мне сдавать уже не придется. Отучилась. – Что ж, все в сборе, предлагаю внеочередное заседание Общественного Совета Светлогорского государственного университета считать открытым, – объявил незнакомый мне профессор. Странно, у них же Ольховников был председателем. Сменили уже? Или это не председатель сейчас выступает? Вон Ольховников тихо в уголке сидит, слово брать не рвется. Из знакомых лиц еще заметила Лимерова, явно собирается показания по делу давать. Узнала пару оставшихся для меня безымянными персонажей, яростно ругавших меня в Новый год. С удивлением увидела светлейшею Еву. Интересно, она тоже член Общественного Совета или ее как декана позвали, все же на ее факультете безобразие учинилось? Меж тем главный успел коротко поведать собравшимся мою «биографию». Первый раз попала в поле зрения Совета… второй раз была замечена… и вот теперь вопиющий случай… Слово предоставили профессору Лимерову, тетрадку пустили по рукам, разумеется, не забывая изображать негодование от увиденного. – Простите, мы не опоздали? – Дверь отворяется, и появляется… Гоэрэдитэс ир го тэ Дэриус собственной незабвенной персоной. И даже не один. Вслед за ним в аудиторию вплывает светлейший Анхенаридит ир го тэ Ставэ во всем своем вампирском великолепии. Пока весьма удивленные этим визитом советники уверяют вампиров, что только их и ждали, ну, вернее, если б только предположить могли, что они почтут своим вниманием, то, конечно б, ждали аж до посинения, а так посмели начать без них, но готовы переначать… в общем, пока все расшаркивались, я пыталась понять, мне-то чего ждать от этого визита. Генеральный меня ненавидит. Анхен… с ним я тоже умудрилась расстаться весьма и весьма некрасиво. Вдвоем-то они зачем пришли? Для любого варианта действий достаточно одного. Любого. – Ну что вы, мы ни в коей мере не хотели бы мешать или как-то прерывать ваше заседание, – светлейший Гоэрэдитэс улыбнулся уголками губ, – и уж тем более влиять на решение Совета. Но, как мы слышали, вопрос касается вампиров. И потому нам с коллегой было бы крайне интересно присутствовать на данном заседании. Разумеется, если никто не возражает. Ну вот кто бы им возразил? Они уселись где-то в дальнем ряду, дали отмашку, дескать, продолжайте-продолжайте, нас тут и нет совсем. И понеслось. Лимеров самыми черными красками расписал мое неподобающее поведение на лекции и мои непотребные художества. Затем было предложено высказываться. В присутствии Великих высказаться хотели все. Где-то после второй обличительной речи светлейший Гоэрэдитэс поднял руку. – Да, светлейший куратор, – с готовностью откликнулся председатель. Я сжалась, ожидая приговора. – А можно нам тоже взглянуть на рисунки? – невозмутимо поинтересовался Генеральный. Злополучная тетрадка мгновенно перекочевала в вампирские лапки. Все замерли, ожидая реакции. – Да вы продолжайте, продолжайте, – милостиво разрешил Гоэрэ. Они продолжили. Понятно, о недопустимости, о высоком звании студента, то есть существа мыслящего, способного достигать вершин знаний, фактически венца творения, а я позорю, порчу, пятно на чести, самим своим существованием в этих стенах оскорбляю Великих… Я глянула на Великих. Они ржали. Не над речами, они их, казалось, и вовсе не слушали. Они рассматривали мои рисунки и ржали, разве что пальцами не тыкали. Анхен что-то тихо сказал. Гоэрэ поднял брови. Анхен опустил глаза, подтверждая. Или настаивая. Затем достал из кармана ручку, перевернул несколько листов в тетрадке и что-то там застрочил. Гоэрэ поглядывал на его деяния и посмеивался. Потом они опять ржали. Вдвоем. Непонимающе взглянула на декана. Может, хоть она понимает, что происходит? Заметив мой взгляд, она чуть улыбнулась и опустила глаза, совсем как Анхен минуту назад. Хотя видеть его не могла, он сидел у нее за спиной. Ее жест очень хотелось прочесть, как «все хорошо», но что ж хорошего: все выступающие ратуют за мое исключение, вампиры ржут, как лошади… Длилось это долго. Подозреваю, если бы кто-то не приперся поразвлечься, все кончилось бы гораздо быстрее. Но в присутствии Великих высказаться хотелось всем. Такой шанс продемонстрировать любовь и преданность упускать было бы глупо. Хотя нет, светлейшая Ева молчала. Просто сидела и спокойно ждала, когда все это закончится. Ей предложили высказать свое мнение, она невозмутимо ответила, что не хочет быть пристрастной, дело касается чести ее факультета, и потому согласится с любым решением Совета. Хотя чего уж лукавила, понятно же, что решит этот замечательный Совет. Наконец слово снова взял председатель: – Что ж, подведем итоги. Полагаю, двух мнений тут быть не может. И все же, как того требуют наши освященные веками традиции, ставлю вопрос на голосование… – Одну минуту, пожалуйста. – Генеральный куратор встал и неторопливо двинулся к председательскому месту. – К сожалению, мое время немного ограничено, да и результаты голосования мне никоим образом не интересны. Но мне хотелось бы сказать два слова перед уходом, если вы не возражаете. Спасибо. – Гоэрэ встал за креслом председателя и внимательно оглядел собравшихся. – Мне очень понравились рисунки этой студентки. Они остроумны, талантливы, а главное, предлагают свежий взгляд на проблему взаимоотношений людей и вампиров. Гробовая тишина и ошарашенные взгляды. И я из общей картины не выбиваюсь. Что за бред? Да в жизни не поверю, что ему понравилось. И какой такой свежий взгляд? С такими зубками взаимоотношения напрашиваются только одни. Те, о которых они предпочитают умалчивать. – Ваше человеческое уважение к нам, вашим старшим братьям, всегда было высоко. И это оправданно. Невозможно отрицать значения народа вампиров в деле создания образованного и просвещенного человеческого общества. Но невозможно и не заметить, что с течением лет это уважение все больше превращается в обожествление. Но мы не хотим быть богами, мы хотим остаться вашими старшими братьями, вашими учителями. Хотим быть для вас живыми, а не застывшими в вечности идолами. И что может больше соответствовать этой задаче, как не те дружеские шаржи на народ вампиров, которые так талантливо и с такой любовью создала эта студентка. Чувствую, что подступает истерика. Еще немного, и я начну хохотать, размазывая по щекам слезы, и даже врожденный талант вампиров переворачивать все с ног на голову меня не спасет. – Впрочем, талантливые и остроумные художники встречаются не только среди людей. Мой коллега сделал в ходе этого заседания несколько набросков присутствующих здесь профессоров. Вы ведь позволите нам всем взглянуть, Анхенаридит? Полагаю, это неплохая основа для небольшой брошюры, которую университет выпустит… ну, скажем, к сентябрю. Вампиры глазами людей и люди глазами вампиров. Немного юмора, как мне кажется, пойдет только на пользу великой дружбе между нашими народами. Собственно, на этом у меня все, не хочу более мешать вашему заседанию. Коллега, вы хотели бы что-то добавить? – Да нет, я полностью с вами согласен. – Светлейший Анхенаридит тоже поднимается и направляется к выходу. – Вот только один вопрос. Частный. Со следующего учебного года мне понадобится новая секретарша. Хочу взять себе эту студентку. Ева, вы не подскажете, по современным правилам она может просто перевестись с дневного на вечерний? Или ее проще исключить, а потом принять сразу на второй курс вечернего, как и положено секретаршу куратора, без экзаменов? – Согласно действующим на настоящий момент положениям равно возможны оба варианта, – невозмутимо отозвалась декан. – Но первый вариант избавил бы нас от лишней бумажной волокиты. – Это все, что я хотел узнать, – кивнул Великий. – Ах да, рисунки. – И он положил на длинный общий стол заседающих мою тетрадь. На открытом развороте радовали глаз изображения всех выступавших на этом долгом мероприятии. Нарисовано было мастерски. Вот только дружеским шаржем это можно было назвать еще с большей натяжкой, чем мои художества. Я все-таки рыдаю. Или хохочу. Едва дождавшись, когда вампиры невозмутимо выплывут из аудитории, я складываюсь пополам, закрыв лицо ладонями, и тону в безудержном смехе. Или в плаче. Он все-таки меня спас. Я не знаю почему, я не знаю, чего мне будет это стоить, но из универа меня теперь точно никто не выгонит. Меня отпускают минут через пять. Может, даже раньше. Что-то говорят, пытаясь сохранить лицо. Я плохо слышу, я все никак не могу успокоиться. Оказывается, я в самом деле уже со всем попрощалась. Со своим будущим, со своей мечтой, со своей судьбой. Я в самом деле верила, что это конец. Анхен ждет неподалеку от двери. Один. Генеральный уже ушел. Подхожу, чувствуя себя нашкодившей собачонкой. Меня все еще трясет, и нет сил смотреть ему в глаза. А он молча обнимает и прижимает к себе, и я утыкаюсь носом в его плечо и закрываю глаза. И позволяю себе не быть. Стать невесомой пылинкой в волнах его ауры, молекулой воздуха, тенью вздоха. Он слегка поглаживает меня по голове и просто ждет, когда мои плечи перестанут вздрагивать. – Пойдем, горе ты мое. – Со вздохом мученика он отстраняет меня и, чуть приобняв, подталкивает в сторону ближайшей лестницы. – Разговор будет серьезным. Это фарс закончился, а беседа еще не начиналась. Глава 12. Инга Всю дорогу до медицинского факультета он молчит. Просто идет впереди меня, не оглядываясь и даже не сомневаясь, что я следую за ним. Он прав, куда ж я теперь денусь. В университете меня отныне будут терпеть ровно столько, сколько согласен будет терпеть дорогой куратор. А вытерпит ли он меня еще пять лет? И что за бред по поводу секретарши? А Инга его ненаглядная куда денется? Но он молчит и не оборачивается. И я молчу, волочась за ним, что собачка на веревочке. До факультета. До этажа. До кабинета. До стула возле его стола, куда мне молча указали сесть. – Ну? – холодно интересуется наконец, усевшись в свое начальственное кресло и складывая руки на столешнице. – И что мы будем с тобой делать? – Не знаю, – не поднимая на него глаз, отвечаю я. Откуда ж мне знать, что вы собираетесь со мной делать? Вот только чует сердце, не брошюру совместно издавать. – Вот и я не знаю, – огорошивает он меня признанием. – Что это за безумие с рисунками? – Вашими? – язык мой – враг мой. Был, есть и будет. – Вашими, – никаких эмоций. – Что за неуемная жажда творчества? – Простите. Это было глупо. – Я в курсе, что глупо. И что «простите»… Кто ж тебя простит-то, если не я? Я ж говорил тебе, предупреждал: люди никогда не прощают тех, кто идет против толпы, кто оскорбляет их кумиров. Помнишь, я рассказывал, был некогда человек, который, как и ты, не поддавался ментальному воздействию? И вампиры ему, как и тебе, совсем-совсем не нравились. Я кивнула. Да, что-то такое он мне говорил. Мол, единственный случай. – Рассказать, что с ним стало? Вампиры его не тронули. Нет, общались, понятно, проверяли реакции, возможности воздействия. Но кровь не пили, не убивали, за Бездну не увозили. Оставили в естественной среде. Тоже во многом эксперимента ради: посмотреть, на что способен подобный индивид. Оказалось – ни на что. Только вызвать раздражение и гнев. Его растерзали. Огромной толпой, посреди площади, под одобрительные крики тех, кто уже не имел возможности к нему протолкнуться и лично поучаствовать. Знаешь, что значит растерзали? Размозжили голову, переломали все кости, оторвали руки, ноги. И преподнесли все это нам. В подарок. Ожидая похвалы. Я молчала. Мне очень бы хотелось сказать, что это неправда, что люди на такое не способны, что их наверняка вампиры заставили. Но не могла. После сегодняшнего Совета – не могла. После того, как мою голову несколько часов торжественно преподносили в подарок вампирам… – Вы ради этого и сидели там так долго? – имея в виду сегодняшний Совет, а не стародавнюю историю, спросила я. Но он меня понял. – То есть что-то все же начинает доходить? – усмехнулся он. – Значит, не зря сидели. Люди по природе своей шакалы, Лариса. Способные разве что раболепно стелиться под тех, кто сильнее. И в этом раболепии доходящие до абсурда. До затаптывания своего в угоду чужим. – Не все. – Нет? Приведи пример. – Ева. Декан. – Не смеши. Она просто лучше знает, откуда дует ветер. Я знаком с Евой сорок с лишним лет. И я за многое ее люблю и уважаю. Но она всегда была прагматична до мозга костей. В любой ситуации умела подстроиться и обернуть все к собственной выгоде. Заметь, она не сказала ни слова. Хотя знала, зачем я пришел и, смею тебя заверить, догадалась, чем кончится мероприятие. Могла бы вступиться за тебя, оказалась бы глубоко права. Только тогда бы она противопоставила себя коллективу и на нее стали бы смотреть косо, а ей это зачем? Могла бы согласиться с коллективом, но тогда она противопоставила бы себя мне… – Ты хочешь сказать, своего мнения у нее нет? – Есть. Она считает, что ты ведешь себя глупо, но понимает, что в личные конфликты между вампиром и человеком встревать не надо. Она не раболепствует, она живет в тех обстоятельствах, какие ей предлагает жизнь. Отталкиваясь от них, а не пытаясь их изменить. Вот поэтому она декан, а тебя исключают из университета. – Так меня же вроде не исключают. – Нет. Потому что в ближайшие несколько лет у меня будет самая отвратительная секретарша, которую только можно себе представить. – Почему это?… – По кочану это. Сейчас, кстати, Гоэрэ за «спасибо» придет. Чем расплачиваться будешь? – Что? В каком смысле? – Он натурой берет. – Анхен!!! – Что? Когда к начальнику приходит посетитель, он зовет секретаршу, чтобы она угостила их чаем, верно? Я киваю. – Так вот вампиры чай не пьют. А угощать надо. – Нет! – Я невольно обхватываю себя руками за плечи. – Это неправда, ты специально меня пугаешь!.. Я не соглашусь, ты знаешь, я никогда на такое не соглашусь! Я лучше уйду из университета и всю жизнь буду двор мести, только не так! – Вот поэтому я и говорю: у меня будет самая паршивая секретарша за все время моей работы среди людей. – Нет, стой, погоди. Ты что, действительно собираешься взять меня к себе секретаршей? – Считай, уже взял. От меня пойдешь сразу к своей любимой Еве писать заявления о переводе тебя на вечерний и о приеме на работу. Она знает, подскажет, что да как. – А как же Инга? – А что Инга? Она в любом случае дорабатывает у меня до конца года и уходит. На шестом курсе уже надо работать по специальности. Вопрос о ее трудоустройстве в городскую больницу уже решен. – То есть теперь она будет помогать тебе в больнице? – Она педиатр, Ларис. И будет работать в детской больнице. Инга уходит навсегда, – он встал и отошел к окну. И продолжил, любуясь пейзажем: – Не просто с этого места. Из моей жизни, Ларис, совсем. Я же говорил тебе: людям нельзя слишком долго быть рядом с вампирами. Пять лет – это очень долго. Честнее было бы отпустить ее еще год назад. Но надеюсь, еще и сейчас не слишком поздно. Она справится. Она обещала. Я могла видеть только его спину. Он молчал и не спешил оборачиваться. А ведь он любил ее, подумалось мне, действительно любил. – Ингу ты небось не заставлял подписывать никаких контрактов, – вырвалось у меня. – Не заставлял. Просто подсунул вместе с другими бумажками, когда на работу принимал, и она подписала не глядя. – Что? – А ты думала? – Он отвернулся наконец от окна и взглянул на меня. – Любая секретарша, вернее, любой человек, работающий лично на вампира, подписывает кабальный контракт. Это придумано не мной, это придумано давно, и поверь, для этого есть причины. – Но… ты же сказал, ты ее отпускаешь. Совсем. То есть контракт разрывается? – Нет, он пожизненный. – Но как же тогда? – Имею право распоряжаться своей собственностью по своему усмотрению. Даже так. Если возникнут проблемы, требующие моего вмешательства, – буду решать. До тех пор она вольна жить так, как ей заблагорассудится. Я тебе миллион раз все это объяснял. Что тебе, примеров из жизни не хватало, чтоб меня услышать? Хорошо, давай еще пример приведу: любезная тебе Ева. – А она здесь при чем? – А она тоже была когда-то моей секретаршей. И соответственно, подписывала кабальный контракт. Потом ушла работать в больницу. Лет через двадцать вернулась в университет читать лекции. К тому времени никто уж и не помнил, что она когда-то работала на меня. Затем стала завкафедрой, а потом и деканом. Нет, я ей не помогал. Ей это просто не требовалось. У нее для подобной карьеры и способности были, и личные качества соответственные. Она счастлива в браке, у нее двое детей, трое внуков. Неплохо для безвольной рабыни, ты не находишь? А для мертвой рабыни так и еще лучше. – Я все равно не подпишу! И поить твоих гостей кровью я тоже не стану! – Разберемся. Теперь то, что касается непосредственно работы. – Он вновь вернулся за стол и продолжил, властно глядя мне в глаза, абсолютно безапелляционным тоном: – Я готов не давить на тебя с контрактом. Я готов прослыть самым невежливым вампиром по эту сторону Бездны, потому как не предложить гостю крови своей секретарши – это проявить верх неуважения. Но я требую, чтобы работа выполнялась идеально. Беспрекословно. Неукоснительно. Ты забываешь свои хамские замашки, тренируешь перед зеркалом любезную улыбку и бываешь неизменно вежлива со всеми, что у меня в приемной, что в любом другом уголке университета. За несоблюдение моих распоряжений буду бить. Ты меня знаешь. Буду, – мрачно пообещал он, не отрывая от меня глаз. Причин не поверить у меня не было. – Но, Анхен, я же не умею, я не знаю ничего, – испуганно пискнула я. – Вот поэтому ты идешь и записываешься на курсы секретарей-референтов. Адрес я тебе дам. И с июня приступаешь к занятиям. Кстати, чем быстрее и аккуратнее ты научишься печатать на машинке, тем больше времени у тебя будет оставаться на учебу. А чему не научат на курсах – научу я. Я не требую того, что человек не может или не умеет. Я требую только беспрекословного повиновения и четкости исполнения того, что я поручаю. – Но в июне у меня экзамены. – Экзамены у тебя с утра. А занятия там по вечерам. А готовиться к экзаменам надо было в течение семестра, как тебе, вероятно, рассказывали все до единого профессора. И это не мои проблемы, если ты их не слушала. – Я слушала. И вообще, у меня нет проблем с учебой. И если мне объяснят, что надо делать, я способна работать и четко, и ответственно, меня не надо запугивать. – У тебя с поведением проблемы есть. И лучше ты у меня сразу будешь запуганная до заикания, чем мне и вправду придется брать в руки ремень. – Так может, ты просто не будешь брать меня секретаршей, если я несу тебе одни проблемы и ты заранее считаешь меня полностью никчемной? – Нет, дорогая моя, самостоятельно ты уже пожила, хватит. При отличной учебе умудриться меньше чем за год вылететь из университета – это надо особый талант иметь. Отныне будешь сидеть вот здесь, у меня под носом, и я буду контролировать каждый твой шаг. И каждый вдох и выдох. Потому как у меня уже даже фантазии не хватает, что еще ты выкинешь! Худ-дожница. Не справишься с работой секретарши – отволоку к себе домой, посажу на цепь. Еще вопросы есть? – Нет… Анхен, я извиниться хотела. Ну, за то, что я наговорила тебе тогда, у тебя дома. Я… – С перепугу или из благодарности? – насмешливо перебил меня вампир. – Что? – Извиняться передо мной вздумала. Раньше за тобой такого не водилось. Ответить я не успела. Открылась дверь, и вошел Гоэрэ. Кажется, я побледнела, потому как Генеральный удовлетворенно усмехнулся. – Я смотрю, воспитательный процесс в разгаре, – лениво заметил он, присаживаясь на край переговорника. Здорово. Анхен слева, этот справа, до двери по-любому не добежать. Одна надежда, что пошутил мой любимый куратор, позабавился. – Да нет, мы уже закончили, – невозмутимо отзывается Анхенаридит. – Лариса, выйди, подожди в приемной. Я поспешно вскакиваю, но не успеваю сделать и шага, как Гоэрэдитэс хватает меня за плечи и разворачивает к Анхену лицом, – не так быстро. По-моему, за девой должок. – Не за ней, – все так же спокойно отвечает мой будущий работодатель, – за мной. – Так отдай. – Генеральный неторопливо проводит ногтем по моему горлу, от уха к ключице и обратно. – Смеешься? Я и сам ее еще не пробовал. – Анхен по-прежнему сидит в своем кресле, спокойный как удав. А мне хочется выть от ужаса и отвращения. Как вещь. Они обсуждают меня, как бутылку сливовицы. – Ну так давай уже попробуем. Сколько можно тянуть? – Попробую я ее сам, когда у меня будет для этого настроение. Отпусти ее. Давай не будем создавать мне старых проблем с новой секретаршей. Она мне живая интересней. – Ты слишком к ним привязываешься, это не идет тебе на пользу. – А ты сбегай, сообщи об этом. – Анхен вдруг резко подается вперед, опираясь широко расставленными руками о столешницу и упираясь взглядом в Гоэрэ. Но голос не повышает, наоборот, говорит еще тише, – для моей пользы. Гоэрэ вздрагивает, руки у него опускаются: – Ты не можешь меня в этом обвинять! – Могу я многое. – Голос Анхена по-прежнему тих, а улыбка нехорошая, змеиная. – Но такой старый и мудрый вампир, как ты, не станет ссориться со мной по столь ничтожному поводу, верно? Лариса, выйди и попроси Ингу к нам заглянуть. Или ее кровь тебе уже не сладка? – вновь оборачивается он к Генеральному. Я вылетаю за дверь, не дожидаясь окончания беседы. Сидящая за своей конторкой Инга поднимает на меня спокойный ясный взгляд. – Они просили тебя зайти. Инга молча встает и заходит в кабинет, не забывая плотно прикрыть за собой дверь. Я обессиленно сажусь в ближайшее кресло. Это не может быть правдой. Только не это. Не так. Светоч, мне каждый раз кажется, что я знаю о них уже все плохое, что только можно. И каждый раз я ошибаюсь. За дверью тихо. В какой-то момент мне слышится болезненный женский вскрик, но, может быть, показалось. Инга выходит минут через десять, может, пятнадцать. С тем же спокойным, непроницаемым лицом, с каким и входила. – Вампиры пьют кровь, а девочки чай, – дружелюбно произносит она в ответ на мой слишком пристальный взгляд. – Ты выпьешь со мной чаю, Лариса? Отказаться было бы невежливо. Я смотрела, как она ставит на плитку чайник, такая спокойная, светлая. Интересуется, что я предпочту: конфеты или печенье. Ставит чашки на маленький столик. И все пыталась понять – было там что-то в кабинете или не было? А если было, то как же она вот так – спокойно, светло, без эмоций? Чаем меня угощает. Инга чуть наклонилась, наливая мне чай, и волосы скользнули с ее плеча, открывая шею. Был там укус. Два укуса. – Тебя это пугает? – спокойно спросила она, заметив мой взгляд. – Да, – сглотнула я. И, не выдержав, уточнила: – Они же берут… не только кровь? – Только кровь они не берут никогда, – спокойно подтвердила Инга. – Как и одну только плоть. Не верь тому, кто скажет обратное. Для них это физиологически невозможно. Теряют контроль, не могут сдерживаться. Вампиров надо принимать такими, какие они есть, это главное, чему научила меня эта работа. – Но как ты можешь так спокойно… принимать их? Это же… отвратительно! – Да, с человеческой моралью не совпадает. – Инга чуть пожала плечами и улыбнулась. – Но им на двоих две тысячи лет, их уже не переделать. Надо просто любить. – Что? – Просто любить кого-то больше, чем саму себя, – очень серьезно сказала мне Инга, глядя на меня своими ясными серыми глазами, – больше всех норм и запретов и всего, чему учили тебя в детстве. И тогда ты все сможешь. И сделаешь так, как надо любимому. И это будет для тебя столь же просто и легко, как и для него. И с ним тебе всегда будет просто и легко. – Но это… это неправильно! Раствориться в другом и потерять саму себя? Я так не хочу! – возмутилась я. – Я тоже личность! Я человек, и у меня свои представления о нормах и морали! У меня свои желания, в конце концов! И я хочу, чтоб и со мной тоже считались! – Тогда он тебя сломает, – пожала плечами Инга. – Ты человек, да. Но он вампир. И он не станет считаться. Не умеет считаться, – поправилась она. – Он может быть благодарным. И он всегда будет очень щедр в своей благодарности. Но считаться с мнением, которое не совпадает с его, он физически не способен. Просто нет в мозгу такой извилины. И ты ее там не прочертишь. – Зачем ты говоришь мне все это? – Затем, что я ухожу. А ты остаешься. И он уже решил, в каком качестве. Не хочу, чтоб ты повторяла мои ошибки. Возможно, если б мне когда-то сказали то, что я говорю тебе, мне было бы легче. Хотя – не знаю, сумела бы я услышать. Я была так наивна тогда. И так влюблена. Я бы не поверила, что белое может быть черным. Тебе проще, ты знаешь, что оно черное. – Не уверена, что от этого мне проще. Я пила чай, заедала печеньем и не чувствовала вкуса. Я смотрела на Ингу, такую спокойную и улыбчивую, и вспоминала, как позавидовала ей в Майский день. Как захотела стать ею, заменить ее. Похоже, случилось самое ужасное, что только могло случиться: мое желание исполнилось. Вот только я оказалась к этому совершенно не готова… * * * Дома названивал телефон. Трубку брать не хотелось. И так понятно: это мама. Или папа. Скрыть тот факт, что меня вызывают на Совет, я не смогла. Да и как тут скроешь. Сказать, что я проходила все дни до Совета в депрессии, это все равно что смолчать. Меня просто выворачивало в ожидании неминуемого. Родители поддерживали как могли, но и сами, понятно, переживали. И от переживаний наговорили мне немало весьма нелестного. И даже правы были, кто ж спорит. Да вот только правота мне их была в тот момент… И теперь кому-то из них так не терпелось узнать новости. Ну вот выгнали меня. Или пожалели. Что изменится? Почему я должна сообщать об этом прямо сейчас? Они за меня переживают! Здорово! Я польщена! Супер! Но когда мне и самой так плохо, почему я должна немедленно кого-то информировать, утешать… ой, нет, блин, радовать! Если это мамочка (а это ведь она), то радовать и выслушивать восторженные рассуждения на тему «как мне (и ей) повезло!». Какое-то время смотрела на трезвонящий телефон, потом наклонилась и выдернула провод из розетки. Я вас вечером всех порадую, ладно? Улеглась в кровать, накрылась с головой одеялом. Я так устала за этот безумный день, что ноги не держали. Но и сон ведь не шел. Все лежала в душной темноте, и картины произошедшего крутились перед глазами. Он взял меня себе. Все-таки взял. Нет, я не подписывала его дурацкий контракт, но я написала заявление о приеме на работу. И теперь я (сбылась мечта идиотки) – его девочка. И что теперь? Меня бросят на стол и… Мне ж не вырваться. Не сбежать, не закричать. И в суд на него не подать, хоть с контрактом, хоть без. Бросить универ? Сбежать, уехать? Ну, не будет у меня высшего образования, так что? Что, те, кто без высшего образования, хуже живут? Счастья в жизни не видят? Ну и что, что все знакомые, родители, родственники институты заканчивали. Найдутся другие знакомые, не хуже. Вот только… Я вытянула из волос его дурацкую заколку. Так ведь и ношу. Вот и сегодня надела. Ни на что не надеясь, как талисман, на удачу. Ну а что? Я ж хотела, чтоб из универа не выгнали. Не выгнали. Стиснула в руках холодный цилиндр, со вздохом прижала к груди. Холодный. Красивый. И блестят золотистыми лучиками замысловатые узоры. А черная нить все тянется, тянется… Ведь он мог бы меня уговорить. Найти правильные слова, кучу правильных слов и жестов, и я отдала бы. И кровь, и плоть. Так, как он целовал, никто и никогда меня не целовал и не поцелует. Так, как я в его руках горела, мне, я уверена, ни в чьих уже не гореть. Он мог бы не убивать при мне, не… питаться, не рассказывать всякие гадости. Мог бы просто поведать мне о своей безумной любви и неутолимой страсти. Я б поверила. Не с первого раза, так с пятого. Не устояла бы. Отдалась. А он… словно нарочно! Только я с одним хоть как-то сумею смириться, так он все дальше, дальше… Специально ведь Гоэрэ позвал, чтоб оказаться ему должным. И Ингу они при мне использовали – специально, я уверена. Чтоб знала, чего ждать. Готовилась. А я вот теперь лежу и не могу избавиться от навязчивых мыслей. Вот зовут меня в кабинет. Я вхожу и… что? Как? Молча на стол опрокидывают? Или на колени ставят? Или… всевозможные варианты, один отвратительней другого, все крутятся перед глазами, и никак от них не избавиться. А они как, если вдвоем? По очереди? Или сразу? А если сразу двое, то это как? И ведь не отбиться, вон Гоэрэ сегодня за плечи держал – шелохнуться невозможно. Если бы Анхен… Но Анхен же меня ему не отдал. И даже вроде как обещал, что со мной этого делать не будут. Сказал, что готов прослыть самым невежливым вампиром. Сказал, что просто хочет дать мне возможность закончить универ. И вообще, если бы он хотел взять меня силой – давно бы уже взял, что б ему помешало? Для этого меня не надо делать секретаршей. Так может, действительно он меня просто защитить хочет? Приглядеть, чтоб не обижали? Может, он меня и в самом деле все еще из той Бездны спасает? Ну, где ему пророчество померещилось. Кто его знает, с его богами и героями. И знакомыми в должности жрицы. Что мне делать? Поверить и остаться? Это проще. Для этого вообще делать ничего не надо. Просто плыть. Меня разбудили к ужину. Да, действительно не ворвались с криком прямо из прихожей: «Ну, как ты?!» Дали выспаться. Даже Варька, придя из своей секции, сидела где-то, как мышка, и меня не тревожила. Может, гулять ходила. Она вроде друзьями во дворе уже обзавелась. Ну а за ужином, понятно, надо было отвечать. – Тебя выгнали? – очень тихо спрашивает мама, и по голосу понятно, что она уже смирилась с неизбежным. – Нет, – хочу ее порадовать, но добавить в голос радости не могу. – Перевели на вечернее. – Но… Но это же здорово! Лариса, чего ж ты такая мрачная? Я ж думала, уже все… – Мама заметно повеселела и начала бодро обдумывать открывшиеся перспективы. – Да улыбнись, что ты? Ну подумаешь, дневное. И на вечернем люди учатся! Зато ты сможешь работать, с деньгами нам поможешь, сколько ж можно тебя содержать. Надо только подумать, куда тебя пристроить. Сереж, как думаешь, у кого лучше спросить по поводу… – Меня уже пристроили, – прервала я ее творческий поиск. – Сегодня написала заявление. Первого сентября в девять ноль-ноль обязана быть. – Где ты обязана быть? – неодобрительно посмотрела на меня мама. – Куда тебя там пристроили? – Се… – смотрю на Варьку и исправляюсь, – лаборанткой на кафедру. – Лаборанткой? Лариса, да ты в своем уме? И сколько ты будешь получать в качестве лаборантки? – Не знаю, – вот уж действительно. О деньгах речь не шла. Речь шла о том, что у меня есть все шансы регулярно получать ремнем по попе. И зубами в вену. И еще кое-чем кое-куда. Нет, он же обещал. Мучительно пытаюсь отогнать от себя навязчивые мысли. Видимо, краснею, потому как мама принимает мою мимику за роспись в собственной глупости и некомпетентности. – Ну вот сама же видишь! Как вообще ты можешь принимать такие решения, не посоветовавшись с нами? Не подумав? Мысленно представляю, как чинно говорю куратору: «Спасибо, я подумаю». И слышу в ответ очень популярное объяснение того, когда именно мне следовало думать. – Ты не поняла, мама, – надо, видимо, уже заканчивать этот балаган и объяснять. Как ни противно. – Я не принимала решения. Его приняли за меня, на Совете. И звучит оно так: я учусь в университете ровно до тех пор, пока работаю на этой работе. В тот день, когда я увольняюсь (или меня увольняют), – я вылетаю. – Что? Лариса, ты прости, но это бред. Это незаконно, они не имеют права заставлять тебя работать где бы то ни было! – Нет. Они и не заставляют. Они меня выгнали. У меня три дисциплинарных нарушения, вполне законно. Но если я занимаю эту должность, то они обязаны принять меня обратно. Без экзаменов. И учить. Так что у меня действительно нет выбора. – Что-то я никогда не слышала, чтоб лаборантку принимали в университет без экзаменов. Скорее наоборот, на эту должность всегда шли те, кто вступительные экзамены завалил, – не унималась мама. Я не выдержала. – Папа, да объясни ж ты ей уже! Отец, как у него это водится, весь ужин молчал и не вмешивался. Но я не сомневалась, что он знает, кого берут в университет без экзаменов. Чей выбор настолько непогрешим, что и тестировать-то избранных недостойно. – Это он за тебя вступился, верно? – тихо спросил меня папа. Я кивнула с глубоким вздохом. – И что он хочет взамен? – Я не знаю. Я не знаю, папа. Я так боюсь, – уткнувшись ему в грудь, я наконец расплакалась. – Что «объясни»? – недоумевает мама. – Сережа, что происходит? – Потом, Лида. Давай все потом. Дни шли, а мне по-прежнему было тревожно. Иногда я ему верила, ну, в смысле, верила, что все будет хорошо. Ну и – разве ж мне всегда не хотелось видеть его чаще? Теперь буду видеть каждый день. И не надо гадать, когда она, следующая встреча, состоится ли вообще, или он давно забыл о моем существовании. А иногда я вспоминала парковый пруд в Майский день, Новый год в больнице, отцовский ремень в его руке и Ингу с двумя укусами на шее. И понимала, что не стоило мне соглашаться на его щедрое предложение. Ой не стоило. Но куратора я больше не встречала, и так и металась – от страха к надежде. Однокурсники меж тем прознали о моей… стремительной карьере. Меня поздравляли, мне завидовали. Со мной хотели дружить. Я вмиг стала такая популярная-популярная. Аж противно. В прошлую сессию мне забыли сообщить об изменении времени зачета. А вот так. Новость пустили по цепочке, а мне не нашлось желающих позвонить. Пришлось потом индивидуально сдавать. Зато теперь не было отбою от желающих занять мне очередь в столовке, сообщить последние новости и пригласить совместно пойти… ну хоть куда-нибудь. А уж дать мне переписать лекцию какую пропущенную… да я могла конкурс устраивать: у кого самый читаемый почерк, у того и возьму. Порой это злило, порой это нравилось, порой это было удобно, но от терзаний и страхов меня не избавляло. И уже в июне, сдав пару экзаменов (ах нет, автоматом мне не поставили, спрашивали, и еще как спрашивали. Ну, хоть не обидно, не зря учила), я все же не выдержала и пошла к нему. Ну пусть он мне скажет. Ну хоть что-нибудь пусть мне скажет. Ответит пусть по-человечески… по-вампирски пусть ответит… – А его нет, – сообщила мне Инга, поднимая голову от какой-то книжки. – Он вообще летом в Светлогорске редко бывает, разве что серьезное случится. А так он в отпуске до сентября. Где-то за Бездной. – Неплохой у куратора отпуск. А ты? – Я? Да тоже в отпуске – в учебном. Он, знаешь ли, всем работающим на время экзаменов положен. Просто мне здесь к экзаменам удобней готовиться. Привычней. Да ты заходи. Будешь чаю? – Ну… если я тебя не отвлекаю. Тебе ж, наверно, не слишком-то приятно со мной общаться. – Почему? – в серых глазах удивление, похоже – искреннее. – Мне казалось, ты его любишь. Вернее, ты сама об этом говорила. А я теперь занимаю твое место. – То есть ревновать, что ль, должна? Ну прости, разучилась как-то. Поживешь лет пять с вампиром, так и ты разучишься. Это – не про них. Не для них. Там вообще – другие немножко принципы. – Это как? – Так налить чаю-то? – Налей, – не стоять же, в самом деле, у нее над душой. А если Инга не против пообщаться, так кто мне и ответит, если не она. Я уселась в мягкое кресло, а Инга поставила на плитку чайник. Стала сервировать для нас столик, а я смотрела на ее действия с несколько новым интересом: насчет крови – дело темное, а вот чай посетителям подавать точно придется. – А ничего серьезнее в этом кабинете не водится, – прокомментировала Инга, выставляя на стол вазочки с конфетами и печеньем. – Знаешь, нелепо так: чайник есть, а я даже бутерброды сюда принести не могу. Запах! Анхен абсолютно не выносит запаха человеческой еды. Хуже, чем на запах еды, он реагирует только на запах алкоголя. Приходится ходить в столовую. – Что, и за алкоголем тоже? – Об алкоголе вообще забудь, – отмахнулась Инга. – Сейчас вспомню, как это дословно, – она назидательно подняла вверх палец. – «Алкоголь можно употреблять только в пятницу вечером, и то если тебе прямым текстом сказали, что ни в субботу, ни в воскресенье ты не понадобишься». Вампиры чуют его след в твоей крови. Даже через пару дней, даже на расстоянии. Ну, хоть не сопьюсь. А то чувствую, что потянет с таким начальником. Водку я, конечно, пить не могу, но вот сидр… или те дивные слабенькие коктейльчики, что мы пили с Петькой на турбазе… Эх, Петька, Петька. Он не сможет стать для меня возлюбленным. Но вот как друга мне его не хватало. В детстве было проще… – А что с субботой и воскресеньем? За сверхурочные-то хоть платят? – Нет. Тебе просто платят. За все. Знаешь, как он объяснял? Секретарша куратора не может брать в долг или жить от зарплаты до зарплаты. Это тень на лицо куратора. Она должна давать в долг и забывать спросить об отдаче. И ни в чем себе не отказывать. Так что деньги у тебя будут, об этом даже не переживай. – Да у меня больше мама переживает. Говорит: как ты могла, да не посоветовавшись, да на такую низкооплачиваемую должность… – Ты ей не сказала, что ли? – Сначала нет. Настроение было жуткое. Не хотелось ее восторгов. – Знаешь, а я ведь тоже своим не сказала. До сих пор. – Но ты-то почему? – Ну, как бы это объяснить? Я ведь родом из очень маленького городка. Отсюда, из Светлогорска, его и городом-то смешно называть. Но официально – он город. Сосновая Гать. Едва ли ты слышала. И вампиры там – это даже не сказка, это что-то вообще запредельное. Ну, как инопланетяне или реликтовые динозавры. И тут я заявляю: а я у одного такого работаю! Да я ж сразу сама попаду в раздел реликтовых. И схлопочу памятник при жизни. Ну, из серии «наш знаменитый земляк». И все каникулы буду стоять на табуреточке и рассказывать о том, «какой он, настоящий вампир». А все, что я могла бы сказать об Анхене, это либо очень личное, либо не для людей, либо ложь. Вот и молчу, а они за меня просто радуются. За меня, а не за свою знаменитую землячку. Какое-то время мы молчали. Пили чай. Я ее понимала. Или личное, или не для людей, или ложь. Точнее не скажешь. Ради этого они придумали контракт? При тесном общении правда вылезает. И человек должен знать, что он во власти. В полной власти. И молчать. И работать. – Тебе когда-нибудь было с ним страшно, Инга? По-настоящему страшно? – Да. Знаешь, за эти пять лет столько всякого было. И плохого, и хорошего, и такого, о чем маме и под пыткой не рассказывают. Но я ни от чего бы не отказалась. И ничего бы не стала менять. И если б можно было вернуться назад, я б хоть сейчас… сначала, – голос у нее дрогнул, а в глазах блеснули слезы. Но она сдержалась. – Но вот один день… если б я только могла… я бы вычеркнула его совсем. Второй раз мне его точно не пережить. – И… что случилось в тот день? – осторожно поинтересовалась я. Я видела, что ей тяжело вспоминать, но она сама начала, а мне надо было знать. Надо было как-то… готовиться. – В тот день он меня убил. Я взглянула, не понимая. – Выпил? Слишком много, почти до смерти? – Нет, – улыбнулась Инга, – это-то как раз не страшно. Ты же не осознаешь, не контролируешь, просто в какой-то момент отключаешься. А потом просыпаешься, и в жизни он тебе не скажет: с реанимацией тебя возвращали или просто дали выспаться. Улыбается так нежно и спрашивает, что на завтрак заказывать. Знаешь, когда я первый раз у него проснулась, он меня спросил, с чем мне пиццу заказать. А я эту пиццу тогда в жизни не ела и не знала вообще, с чем она бывает-то в природе… – Погоди, – про то, как она проснулась у него в постели, слушать я была решительно не готова. – Ты говорила, он убил. В каком смысле? – В прямом. Взял нож такой длинный, охотничий, размахнулся и всадил. По рукоять. Столешницу насквозь пробил, не то что меня. Но самое страшное – даже не это. Самое страшное в тот момент было – его глаза. Холодные, равнодушные. И в них – смерть. Ни ненависти, ни любви – просто смерть. Как удар молнии: ни за что, ни зачем, просто. И ты понимаешь, что убивает, что это смерть, а ему – все равно. Он тебя убивает, но ему это – все равно. Безразлично. Она закрыла лицо руками, вновь погружаясь в свой кошмар и не стремясь делить его со мной. А я поверить не могла. Ингу? Его ненаглядную, на все согласную Ингу? Про которую слова не скажи? Да он что, совсем безумный отморозок? – И… что он сказал, когда ты очнулась? – Ну, – Инга отняла руки от лица и даже немного улыбнулась, – если коротко, то что он хирург, а они придурки, особенно если думали переиграть его на его же поле. На самом деле он спас меня тогда, – пояснила она, видя мое глубокое недоумение. – И от смерти, и от кое-чего пострашнее. Ножик ведь не его был, он его из ручек одних шаловливых вытащил. И ударил так, чтоб жизненно важных органов не задеть. Сам же потом и зашивал. Он же на самом деле – специалист очень высокого класса. Он в больнице только за самые сложные случаи берется, от которых уже все отказались. И спасает. Ну а здесь, говорит, было не сложно. Только вот в тот момент – я верила, что это смерть. Ему тогда вообще все поверили. Даже Владыка. – Кто? А при чем здесь?… Ты полагаешь, смерть секретарши какого-то куратора настолько значительна, что аж Владыке донесли? – Владыке донесли другое. И он приехал лично убедиться, что это не так. – Куда приехал? Владыка же никогда не бывает на этой стороне Бездны. – А что еще вампиры никогда не делают? – усмехнулась Инга. – Знаешь, я тебе все это рассказываю, потому что много чего о тебе знаю. Анхен поведал. Ты ему весь год покоя не даешь, только о тебе и думает. Бесится страшно. Не слушаешься ты его и голову себе заморочить не даешь. А он к такому не привык, ему, чтоб только по его было, надо. Так вот ты-то должна понимать, что не всему, что общеизвестно, стоит верить. Ну а Владыка. Официально – нет, конечно, не бывает. А реально – приезжал. Анхен тогда с утра весь белый был. В этом крыле все лекции отменил, с этажа вообще всех до единого выгнал, не выбирая выражений и не считаясь с должностями и званиями. Я тогда понять не могла, чего он. Вампиров к тому времени много видела, и все они были вполне… корректны. Потом поняла. Все, кого я встречала раньше, не могли сказать Анхену «нет». Что бы он ни пожелал. А те, что приехали в тот день – там большая была свита, – им уже Анхен не мог сказать «нет». И это было страшно, Ларис. Очень страшно. Даже не то, что меня унижали и мучили так, что если б не Анхен – сама бы о смерти молила. Страшно, когда он стоит и говорит «да». На все, с чем, как ты знаешь, он не согласен, говорит «да». Говорит так, что ему верит даже Владыка. А они все эмпаты, а Владыка так и вовсе прожигает тебя насквозь, словно душу выворачивает, так, что в тебе тебя вообще не остается… И только уже потом понимаешь, что все его «да» – это все равно «нет», потому что он продолжает делать по-своему, а в тот момент… Инга наливает себе еще чаю и долго молча пьет его, глядя куда-то за мое плечо. Я тоже молчу, пытаясь хоть как-то переварить услышанное. Работать на престижной должности мне хочется все меньше. – Инга, а зачем, – наконец решаюсь на следующий вопрос, – зачем он вообще приезжал? Ну, Владыка? – А, Анхена женить, – очнувшись от невеселых дум, как-то совсем уж буднично сообщила Инга. – Давай еще чаю подолью. – Владыка? Лично? Поперся через Бездну его женить? – Я аж чашку от такого чуть не уронила. – Ну, зачем он вообще через Бездну поперся, мне не докладывали. А с Анхеном беседа была об этом. Там смысл, что Анхен из очень древнего рода, весьма уважаемого, но почти вымершего. А наследника нет. И, учитывая, что у вампиров вообще с рождаемостью проблемы, Владыку крайне встревожили слухи о том, что авэнэ Анхенаридит не только не делает попыток завести наследника, но и излишне внимателен к людям, особенно к девам, особенно ко мне… Гоэрэ, сволочь, донес. Жаль, за руку его не поймали, а то бы его род точно без наследника загнулся! – неожиданно злобно и хищно закончила она. Впервые при мне кто-то назвал вампира сволочью. А уж услышать такое от милой покорной Инги было и вовсе удивительно. – Не думала, что услышу такое от тебя, – честно призналась я ей. – При свидетелях не повторю, – усмехнулась Инга. – Вот только… ты секретаршу его видела? Присмотрись, когда встретишь. Она же не человек. Совсем. Полностью в его власти. Под жесточайшим контролем. У нее ни мыслей своих не осталось, ни желаний. Только его воля. Исполняет, что велят. Всё. Анхен сказал, они работают у него до смерти. Ну, в смысле, пока может функционировать – функционирует, а потом он ее убивает и новую берет. И тоже – под полный контроль и до полного вычерпывания ресурса. С точки зрения вампирской этики – вполне себе нормально. Это Анхен у них извращенец: позволяет жить, да еще и заботится, чтоб смысл жизни не потерялся. Он говорит, он такой не один, а таких, как Гоэрэ, не так и много. Может быть, не знаю. – А Анхен всегда говорит правду? – скептически подняла я бровь. – Да нет, конечно. А всю правду, подозреваю, он и вовсе никогда не говорит. Вот только он же очень одинок на самом деле. Надо же ему с кем-то разговаривать, о ком-то заботиться. Вот и привязывается… излишне. Ты его не обижай, Ларис. Ты ему нужна. – Я его обижаю? – У меня от такого чуть слезы не выступили. – А что он со мной творит, это нормально, да? – Что он с тобой творит? Как нянька за тобой целый год по университету бегает. И не только по нему, насколько я знаю. И до сих пор даже не укусил. Словно не вампир, а мальчик-колокольчик. – А за тобой он долго бегал? – Вообще не бегал. Я ж не ты. Я с первого взгляда в него влюбилась. И готова была на все и сразу, лишь бы любил. Я вообще не понимаю, как ты можешь смотреть на него – и не любить. – Он убивал при тебе? – Да. – И как ты можешь – с убийцей? – Не сложно. Сложней с убитым. – ? – Это когда тебя на лодочке с вашей новой знакомой выкатывают, она щебечет о чем-то миленько, а ты ей улыбаешься и не знаешь, она утром из вашей постели сама встанет или он еще ночью ее мертвое тело на пол скинет, чтоб место не занимало. – Вот даже так… – А если ему любви хочется, а меня пить нельзя, я еще после прошлого раза не восстановилась? – пожимает плечами Инга. – Привыкаешь. Так ко многому привыкаешь. – Я не смогу… – Вот и мне так когда-то казалось. А теперь вот сижу и думаю: как мне дальше-то жить? Без него. Я уже и не помню, как они живут, просто люди. Хорошо, вот ты заглянула, я хоть поговорить о нем могу. Об Анхене, а не о светлейшем кураторе. Кому еще я смогу рассказать такое? Может, прав Гоэрэ: надо убивать? – Прекрати! Анхен сказал, ты ему обещала! – Обещала. Сам детей не заводит, а я должна. Пятеро детей, десять внуков… – А почему он… ну, не женится, детей не заводит? – Не знаю. Не говорит. Мы все пьем и пьем чай. На душе от этого разговора муторно, подозреваю, и у Инги тоже. Но она ведь права. С кем еще мы можем поговорить о том, о ком не думать не можем. Ни она. Ни я. От себя не уйти. – Инга, ну вот ты мне объясни, – наконец не выдерживаю я и пытаюсь сформулировать то, что давно меня мучает. – Ну вот если ты говоришь, что я ему интересна… ну, интересую как-то… Ну почему он мне не врет? Зачем все это показывает? И тогда, с Гоэрэ, и в больнице та еще была сценка… Ведь не может не понимать, что меня все это от него отталкивает… Он что, не хочет меня? Ну, крови моей, плоти? Зачем он делает все, чтоб я его боялась и не могла согласиться? Инга долго на меня смотрит, и я краснею под ее взглядом. Что я сейчас наговорила? Я что, действительно жалуюсь на то, что вампир не создал мне условий ему отдаться? – Я думала, ты знаешь, – наконец отвечает Инга. – Он просто боится. – Чего боится? Очень спокойно она расстегивает пуговицы на манжетах. Тяжелые пуговички тянут легкие рукава вниз, обнажая запястья. Перечеркнутые тонкой бледно-розовой линией. «А я помню не розы», – сказал мне тогда куратор… А я думала, она умерла… и в Новый год еще тогда наговорила… Как раз, когда он просил Ингу его не обижать… А он ее, оказывается, и сам… – Ты мне расскажешь? – прошу ее я. – Если хочешь. – Она вновь застегивает манжеты, пряча страшные шрамы. – Простая, в общем, история. Про красивого вампира. Совсем как ты мечтаешь. Я влюбилась в него с первого взгляда, а он носил меня на руках и называл единственной и неповторимой. – Инга мечтательно улыбается, вспоминая то счастливое время. – Длилось где-то неделю. А потом к нему зашел Гоэрэ, и мне объяснили, что такая у них традиция. Молча заходишь в кабинет, молча делаешь, что велят. Чашки с чаем – они ведь не разговаривают. Я не хотела, плакала… А он сам меня на него… ему… в общем, держал. И присоединился… А потом я нашла у него скальпель. Вытянула из чемоданчика с инструментами. Дождалась, пока он уедет. Даже сходила на первую пару. Потом пошла в то крыло, где у вечерников нет занятий. Надеялась, до утра никто не заглянет. Заглянули. Говорят, все равно уже было поздно и «скорая» бы не успела, но кто-то сообщил декану, а она дозвонилась до Анхена. И он успел. Вынес своей машиной окно в ближайшей аудитории, припарковался прямо там, вышиб двери, которые какой-то дурак закрыл. Захватил по дороге двух девиц из любопытных, тренированным вампирским нюхом определив, что их кровь подходит. Прямо там, на месте, они с Евой и раны зашили, и кровь мне влили. Ева мне потом рассказывала, она у него спрашивает: «Ты у студенток-то согласие спросил?» А он ей: «Завтра спрошу. Не отвлекайся». Нет, им потом, конечно, грамоты дали, премии, путевки в санаторий. Но спрашивают вампиры действительно только если у них время есть на разговоры и надо паузу заполнить… Ну а меня он тоже увез… в санаторий. Взял отпуск на два месяца, ни на минуту не оставлял одну, рассказывал, как сильно меня любит. Одевал, раздевал, кормил-поил с ложечки, даже в туалет водил. У меня ж пальцы не шевелились, совсем ничего делать сама не могла. Мог бы сиделку нанять. Выхаживал сам. И одновременно учил. Всему, что должна мочь и уметь его девочка. И с людьми, и с вампирами. С кем прикажет, когда прикажет, сколько прикажет. Благо у меня были стресс, шок и полная беспомощность. И у него получилось. Я стала такой, какой он хотел. Я забыла, чему меня мама в детстве учила, что хорошо, что плохо, что такое ценность жизни, что такое цена. Я просто была его. Такой, какая ему нужна. А вот теперь… надо как-то возвращаться назад. А я уже не очень помню, как оно, если по-человечески. Мне вспомнилось, как она танцевала в Майский день. Как смеялась, даря всем тепло своей улыбки. Как звенели колокольчики на браслетах. А под браслетами, значит… вот так. Цена любви вампира. Мне так не сплясать, я неуклюжая. Ис-крен-ня-я. На том и поймали. – Я так не смогу. Я не смогу, Инга. Что же мне делать? – Да не переживай так. Сейчас же лето. Живи, радуйся. Целое лето впереди. А потом – да просто прими ты уже его таким, какой он есть. И его не мучай, и сама не мучайся. И ошибок моих не повторяй. Ты спрашиваешь меня только о самом плохом. Но ведь было же и хорошее! Знаешь, сколько было у нас хорошего? Такого, что ни с кем другим и никогда уже?… Целая жизнь! Эти пять лет для меня – целая отдельная жизнь, и никогда и ни с кем уже моя жизнь не будет так насыщенна и прекрасна. Мы сидели с ней долго. Очень долго, но я так ничего и не решила. Она что-то рассказывала мне – о полетах среди гор, поездках верхом, путешествиях в другие города, и везде он был с ней – заботливый, внимательный, умный. И я опять ей завидовала и начинала ревновать. И мне вновь начинало хотеться, чтобы все это было со мной. Вот только хочу ли я знать, с каким стуком падает на пол мертвое тело? Хочу ли я отключаться в его объятиях, каждый раз не зная, удастся ли очнуться? Но зачем заходить так далеко? Разве должность секретарши автоматически делает меня его любовницей? Разве нельзя сохранить дистанцию? Я спросила у Инги. Она не знала. Она никогда не думала об этом. Она просто делала так, как хотел он. Если бы он просил ее умереть – она бы умерла. Но он просил ее жить, и она собиралась выполнить его просьбу. Но я же не она, твердила я себе, я же не она. У меня другая история. Но все никак не могла уйти от нее, словно была в мире истина, которую она могла бы мне поведать. Наверное, просидели бы и до ночи, но мне надо было идти на курсы, на которые меня один вампир пристроил. Осваивать смежную профессию. Если университет все же придется бросить, должна пригодиться. * * * После последнего экзамена наши решили отмечать окончание первого курса. Широко, с размахом. А я не пошла. Ну и пусть думают, что зазналась. Мне хватило месяца их любви и года нелюбви. Пока я была одной из них, я не особо их интересовала. Теперь меня все меньше интересовали они. С сентября у меня будут совсем другие однокурсники. Ну а праздновать… Во-первых, у нас еще почти месяц практики. Ну а во-вторых, вот лично мне – что праздновать-то? Отстав и «потерявшись», я бродила одна по летним улицам. Светило солнце, было довольно жарко. Мои курсы располагались неподалеку от Городской Управы, в одном из переулков, что сетью оплетали центр города. Путь туда был неблизкий, но автобус ходил исправно… Да только не поехала я на автобусе. Я любила бродить по родному городу пешком и не боялась расстояний. И заблудиться я не боялась тоже. Я вообще не понимала, как это можно – не прийти туда, куда ты изначально задумывал. Всегда нутром чуяла – где оно, то самое «туда». И вот сейчас неспешно брела улицами и переулками, порой срезая дворами, знакомыми и незнакомыми, безошибочно угадывая по поведению прохожих, где может быть «короткий путь». Будучи ужасно стеснительной в детстве, я до сих пор ненавидела обращаться к посторонним людям с вопросами, вроде «а как пройти», «а где находится», «а когда начнется». И научилась находить ответы сама. Я даже «вы сейчас выходите» в переполненном автобусе никогда не спрашивала. Это же видно и так: готовится человек к выходу или нет – жест, взгляд, движение… Я любила свой город. Я любила бродить по нему, никуда не спеша. Подозреваю, что я любила сам город даже больше, чем людей, что в нем жили. Или мне это кажется сейчас. Этим странным бесконечным летом, когда моя жизнь, казалось, была подвешена на тончайшей нити прямо над Бездной, и не понять, куда дунет ветер: к людям? к вампирам? Когда мне уже не о чем было говорить с людьми, а все знакомые мне вампиры вызывали безотчетный страх. Когда только каменные стены домов да асфальт тротуара и остались неизменными. Когда лишь солнце, ласкающее меня с небес, я могла подозревать в бескорыстии. Я любила лишь этот город. Такой красивый и гармоничный. Такой родной и надежный. Такой с детства каждым камушком мой. Я вышла к Управе. До начала занятий была еще куча времени. И я решительно направилась в парк. Прошла по главной аллее, прямой, как стрела, и оказалась у Большого пруда. Здесь было шумно и многолюдно. Ожидаемо, впрочем. Коляски, велосипеды, пони, люди. Идущую параллельно пруду аллею пересекла, словно оживленную магистраль. Миновала батуты, карусели и детские площадки. Обошла призывно дымящие шатры забегаловок. Старательно глядя под ноги, пересекла широкую зеленую лужайку, сплошь устланную разноцветными покрывалами с загорающими на них людьми. И вышла наконец на берег. Здесь был не слишком-то удобный сход к воде: шаг вниз со склизкой кочки на топкий пятачок, жутко илистое дно, еще и поросшее у берега осокой. Так что купались в этом месте разве что самые ленивые. Для всех же прочих немного левее были сделаны широкие деревянные настилы, спускающиеся к воде ярусами, и ступени, позволявшие зайти в воду по плечи, так и не коснувшись ногами илистого дна. Оттуда до меня доносились веселые крики, шум, плеск. Вся радость жизни, всё солнце лета. А здесь я стояла сейчас одна, и меня это абсолютно устраивало. Безмолвная водная гладь расстилалась передо мной, и я смотрела на нее, и пыталась понять, что же я чувствую. В Майский день мне казалось, что никогда в жизни я не смогу уже смотреть на эту воду. Что призраки утонувших мальчишек будут взирать на меня из глубин, сковывая душу ужасом, напоминая о вампирской жестокости и безразличии. Что только под пыткой меня можно будет заставить прикоснуться к этой воде, отравленной страхом неминуемой смерти и гнилостным запахом трупного разложения. Что никогда и ни за что… Я склонилась к воде, опустила туда ладони и смотрела, как она течет меж них – чистая, спокойная. Разве можно испачкать воду? Все осядет на дно, все вберет в себя склизкий ил. А она все так же будет течь – прозрачная, прохладная, неспешная. Месяц назад здесь плыли пьяные злобные придурки. Виновата ли в их смерти вода? Виноват ли в их смерти вампир? Должна ли я всю жизнь горевать по тем, кто чуть не перерезал мне горло? Может быть, они были просто слишком сильно пьяны. Может быть, они просто пошутили. Но воде все равно, а вампир… Что ж, вампиров не выбирают. Нас всегда учили, что мы – коллектив. Что мы, люди, сильны своим единством и взаимовыручкой. Что попавшему в беду надо помочь, а оступившегося – перевоспитать. Наверное, это правильно, я не спорю. Но правильно и другое. Не важно, что сделали «они» и кто там в чем виноват. Важно, что сделаешь ты. В тех обстоятельствах, которые тебе предложены. Это моя жизнь, мой город, моя страна. Я никуда не побегу и никого не стану бояться. Есть история Лизы, она коротка и усыпана лепестками роз. Есть история Инги, и я не знаю, какие цветы подходят для нее, но подозреваю, что не зря все стены в приемной украшают кашпо с комнатными растениями. А есть история Ларисы, и она еще далеко не закончена. И я не готова ее заканчивать и не побоюсь ее продолжить. Да, он вампир, и я уже знала, что вампиры несут в нашу жизнь не так уж много добра. Зла, боли и смерти они несут нам куда больше. А при воспоминании об иных нормах вампирской морали меня перекашивало даже сильнее, чем от осознания того факта, что убийство человека для него – пустяк, рядовой случай. И все же я решила попытаться. Попытаться выжить рядом с ним, и выдержать, и не сломаться. Не превратиться в Ингу. Не превратиться в Лизу. Потому что – что? Да, наверное, не только желание доучиться в выбранном учебном заведении по выбранной специальности. Но еще и желание быть рядом с ним. Вера в то, что, несмотря на все то зло, что он порою творит, есть в нем и светлые стороны. Его стремление помочь и защитить – разве оно было таким уж неискренним? Да и его отношение ко мне, даже несмотря на тот чудовищный срыв зимой, разве оно было таким уж… Самое смешное – ведь он был добр ко мне. По-своему, по-вампирски – но он не желал мне зла, в отличие от тех же деятелей Общественного Совета. С ним было сложно. Сложно понять, сложно решиться. Анхен виделся мне таким сгустком противоречий: добро, зло, свет, тьма… Но я все же надеялась, что свет в нем есть, он мне не померещился. И этого света мне хватит, чтобы выжить возле. Я отошла чуть выше, нашла незанятый пятачок травы, бросила сумку и разделась. Кто сказал, что я без купальника? Вот такой у меня купальник – белый. А кто стесняется, пусть не смотрит. Шрамов на спине, вопреки заявлениям вампира, практически не осталось. Все же вампирская кровь – она лечит не только от дифтерии. Нет, если сильно приглядеться – то слабые блеклые следы на месте некогда страшных шрамов все еще можно разглядеть. Я иногда разглядывала – перед зеркалом, чтобы не забывать. Ну а вы – решайте сами. Хотите – разглядывайте, хотите – нет. Я решительно вошла в прохладную воду, прочавкала несколько шагов по приставучему илу, затем легла на воду и поплыла. Нашла взглядом небольшой домик с лесенкой до воды, где мы сидели с ним прошлой осенью и он рассказывал мне о море. И о заколке. Той самой, что была сейчас у меня в волосах. Кому-то, возможно, казалось, что до того берега слишком уж далеко. Да нет, не слишком. Я доплыву. Я не говорила? У меня первый юношеский. Конец первой книги КНИГА ВТОРАЯ. ПО ТУ СТОРОНУ БЕЗДНЫ Далек небесный суд. Но близок суд земной. Он свой пристрастный кнут заносит надо мной. Грустны мои дела. Но что я изменю? Уже повисла мгла над зимней авеню. И бьется о причал морозная вода, И бьется в ней печаль, как в слове «никогда». М. Щербаков. Глава 1. Отдых Рано или поздно это должно было случиться. А случилось сегодня. Я подошла к остановке, а там стоял одиноко Петька, рассеянно глядя вдаль, ожидая автобус. Глупо было бы делать вид, что мы не знакомы. — Привет, — я остановилась прямо перед ним. — Привет, — энтузиазма он не выказал. — Как жизнь? — Как обычно, лучше всех. Я немного подождала ответного вопроса. Не дождалась. — Ты далеко? — вновь попыталась завязать разговор. — Далеко. И вновь ни энтузиазма, ни ответного интереса. — Мне так жаль… — попыталась объясниться. — Жаль? — возмутился он. — Ты сбежала от меня с первым встречным, даже не попрощавшись! Затем позвонила сообщить, что вы с ним в первый же вечер!.. И теперь ты говоришь, что тебе жаль? Что, он так плох был в постели? Ну вот почему у мужиков все мысли только про постель? Можно подумать быть плохими в чем–то другом они просто не в состоянии! Или их постельная ловкость все искупает! — До постели, к счастью, не дошло, мы поругались раньше. Но «жаль» я сказала не про это. — Вот как? Так чего же тебе тогда жаль? — Того, что мы больше не дети, Петька. Что нельзя остаться просто друзьями. Что ты влюбился в меня, а я в тебя нет, и теперь мы должны разбежаться в разные стороны, позабыв все хорошее, что нас связывало. Целая жизнь, Петька. Мы были с тобой рядом целую жизнь. А как только попытались быть вместе — все тут же сломалось. — И зачем ты мне все это рассказываешь? — Я скучала без тебя, Петька, правда. — И что? Предлагаешь опять «сбежаться»? — весьма язвительно поинтересовался мой бывший друг. — Дважды на те же грабли? Да нет, конечно. Нам и тогда–то не стоило… Все равно ничего не вышло, а в результате я потеряла друга. Петька не ответил, и какое–то время мы просто молчали. — На самом деле ты любишь его , верно? — вдруг огорошил меня Петька. — Кого? — Вампира своего, кого ж еще. Да только что–то у вас с ним не срастается. Толи не нужна ты ему, толи еще что. Вот ты и мечешься. То ко мне, чтоб его забыть, то к этому Антону, потому как он на Анхена похож и вообще под вампира косит. Да только все равно подделка. Антон–то? Подделка, кто ж спорит. Да вот только не под вампира, а прямо наоборот. И Петьке об этом при всем желании не расскажешь. Не поверит. И много еще о чем не расскажешь. Хотя…кое о чем точно сказать стоит. — Он взял меня к себе секретаршей. — Анхенаридит? — Да. — Ты рада? — Нет. Да. Не знаю. Я в ужасе, если честно. — В ужасе? — Петерс глянул на меня весьма недоверчиво. — Разве ж это не самая заветная мечта любой студентки: стать избранницей куратора? Да к тому же ты к нему неровно дышишь, да и он явно интересуется. Не понимаю, что ж ты от радости–то не скачешь? Или у него требования высокие, боишься, не потянешь? — Боюсь я многого, Петька. Но главное — ты не поверишь — очень жить хочется. — Да ты совсем сбрендила, мать! Жить–то тебе кто мешает? Сама ж говорила, что Анхенаридит тебе эту самую жизнь и спас, и поддерживал в трудную минуту. — И спас. И поддерживал, — согласилась я. — Знаешь, он ведь меня на эту должность взял тоже в виде спасения и поддержки. — То есть? — Да из университета меня выгоняли. За оскорбление чести и достоинства вампиров — Учителей и Создателей человечества. — Че–го? Не, подруга, я тебя, конечно, знаю, и скажи мне кто, что ты ректора по матери послала — я бы не удивился, с тебя станется. Но вампиров — даже ты бы оскорбить не сумела! — Ну, вампиров и не сумела, — хмыкнула я, вспоминая. — Ржали, словно лошади. За них люди поспешили оскорбиться. Знаешь, есть у нас такой в универе — Общественный Совет, за моралью следит. Вот моя мораль им не подходила, попытались выгнать. А Анхен не дал. Да еще и работой вот обеспечил. Да только помощь вампира стоит дорого. Боюсь, ни сил, ни жизни не хватит расплатиться. — Слушай, да прекрати ты пургу молоть, слушать тошно. Когда это вампиры за помощь людям что–то взамен просили? А уж тем более жизнь? Жизнь свободного человека бесценна и священна — это закон. — Ага, законопослушный ты наш. А Лизка — она так, чисто в Старицк уехала. — Да причем тут Лизка? Лизка — это другое. Там любовь была безумная, ее выбор, ее желание. Ну да, Лизка — это другое. И Алла — это другое. А уж мальчики в пруду — ну совсем же присовсем другое, буквально–таки третье. Да вот только мертвые все. Подошел автобус. — Ты едешь? — спросила я Петьку. — Нет, я 35-ый жду. Пока, мать. И не хандри. Тебе повезло, как мало кому везет в этой жизни. Анхенаридит — самый уважаемый вампир у нас в университете. А такое на пустом месте не берется, верно? Знаешь, я глубоко уважал бы его, даже не будь он вампиром. Двери закрылись, и автобус увез меня. Интересно, а если бы я сказала, что глубоко уважаемый им вампир однажды избил меня до потери сознания, и те страшные шрамы, что Петька некогда видел — его уважаемых рук дело? Не поверил бы, как не поверил в то, что цена моей жизни не слишком–то высока, когда я нахожусь рядом с этим вампиром? Вот только тогда возникает вопрос номер следующий. Если сама я в этом так уверена, то почему я все еще рядом с ним нахожусь? Ну, во–первых, не рядом. Пока не рядом. Ведь еще не кончилось лето, и я уже два месяца, как его не видела. Говорят, его и вовсе нет в Стране Людей, ну а я не проверяла. Нет — и хорошо. Ну а во–вторых, все–таки хочется окончить университет, получить образование. А без него — не дадут. С моим личным делом меня ни одно учебное заведение не примет. Еще бы, «регулярно демонстрировала поведение, оскорбительное для вампиров». Даже смешно, что главную оскорбительницу вампиров вампир же и покрывает. И, Петька прав, конечно. Хоть Анхен и вампир до мозга костей, есть его за что уважать. Даже мне. Потому как без него бы я, наверно, совсем пропала. А он, хоть и намекает весьма прозрачно, в чем его интерес, все же не настаивает. И насчет работы обещал…не настаивать…на многом, для меня принципиальном. А я ему верю? Мне так хочется ему верить. Мне так хочется рядом с ним быть. Петька прав, попала я на этого вампира, крепко попала. Ну а пока — сдала экзамены в универе, отработала практику, даже курсы его дурацкие почти уже закончила, пара занятий да выпускные экзамены остались. Ну, здесь вроде подставы не ждет. Машинку освоила, с делопроизводством разобралась. Впереди был почти месяц свободы. Еще и родители с Варькой в дом отдыха собирались. Меня тоже, конечно, звали, и настойчиво. Да только, сколько ж можно с мамой в отпуск ездить? Мне уже девятнадцать, как–никак. Так что они уезжают, я остаюсь. И будет мне месяц безграничного счастья! Петька позвонил мне дня через три. Я, в общем, не очень даже удивилась. Самый первый шаг он был сделать не в состоянии, но если чуть подтолкнуть, намекнуть, что его не прогонят… — А помнишь, мы в поход собирались? По Верье? Не помнила, что по Верье, но куда–то собирались точно. Вернее, Петька с друзьями собирался, а меня брали за компанию, в качестве Петькиной девушки. — Я тут подумал, — продолжал Петерс, — место в моей байдарке еще свободно. Ну, мне предлагали там… Ну, в общем, я лучше тебя возьму, ты человек надежный, проверенный… Словом, если хочешь… мы могли бы пойти вместе, как собирались. Ты как? — Я… — и пойти хотелось, и Петьке не хотелось ложных надежд давать. — Я бы пошла, Петька, правда, вот только… — Что, твой вампир не отпустит? — Петька, как всегда, понял по–своему. — Отпустит, — вот уж в чем я не сомневалась. — Вернее, отпустил бы. Только, во–первых, до сентября его нет, во–вторых, я не являюсь его собственностью, в третьих, что бы ты себе там ни напридумывал, между нами нет личных отношений. Так что решать только мне. — И в чем же тогда проблема? — Проблема в том, что я опасаюсь, как бы мое согласие занять место в твоей байдарке ты не посчитал согласием занять место в твоей жизни. — А место в моей жизни уже занято, — самодовольно заявил Петерс. — Ты ж не думаешь, что на тебе свет клином сошелся? У меня давно уже есть девушка, которая, в отличие от тебя, меня любит и ценит. — Так что ж ты ей не предложил место в своей байдарке? — Да я предлагал. Да только, понимаешь, она девочка домашняя, любит комфорт, а там ни ванны, ни туалета… да и маникюр испортится. В общем, на такие жертвы она не готова. Ну а я считала жертвой время, потраченное на маникюр. Поэтому убедившись, что предложение руки и сердца мне не светит, с радостью согласилась. К походам Петьку пристрастили родители. Оба страстные туристы, они всю страну, наверно, обошли, обплыли и облазали, таская с собой сына едва ли не с малолетства. Лет с четырнадцати порой брали с собой и меня, так что я представляла, на что соглашалась. Да и родители не возражали, когда я сообщила о своих новых планах. Правда, о том, что Петькиных родителей с нами не будет, да и вообще, компания подобралась исключительно молодежная, решила не уточнять. Ну а дальше привычное: подготовка, сборы. И — самая ненавистная для меня часть — путешествие через город от дома и до вокзала. Мало того, что одет как очень дикий лесной житель, а рядом народ строго и по–деловому на работу едет. Да еще и обязательно отыщутся два–три индивидуума, которые поспешат сообщить, что такой рюкзак, несомненно, очень велик для столь хрупкой девушки. Поинтересуются, как же это я все–таки его волоку. И даже предложат помочь донести. Интересно даже, а как, по их представлениям, я в походе его волоку? Ну ладно, сейчас мы в байдарку загрузимся. Но ведь и до реки еще добраться надо, да и вообще, бывают же и пешие маршруты. А вот в поезде уже были все свои, и разговоры велись исключительно про походы, как предстоящий, так и прошедшие. Руководителем группы, как самый старший и опытный, был избран Гоша Сазонов. В этом году он перешел на пятый курс, и теперь, с высоты своих лет и опыта, делился с народом историями пережитого. — …А там поворот был такой…очень резкий, и течение быстрое. В общем, поняли, что не выгребаем, сносит… Пока теплая компания внизу слушала очередную байку из серии «вот плыл я, плыл», я лениво валялась на верхней полке, краем глаза поглядывая в окно, краем уха прислушиваясь к разговорам, но все больше предвкушая тот момент, когда вокруг меня будет только вода, да сосны по берегам. — Ну, нас на берег и вынесло, но зато не перевернулись, выгребли. А за нами плот шел, массивный такой, деревянный, а на нем трое парней… — Самодельный, что ли? А зачем они на самодельном, можно ж нормальный купить?.. — «Нормальный» еще тащить надо, а у них маршрут был комбинированный, сначала через лес неделю шли, вышли к реке, сделали плот. Это тоже уметь надо, между прочим. Но маневренность у такого плота очень низкая. И в поворот они тоже не вписываются. Более того, их переворачивает. Двое выплывают, а третий нет, только ноги из–под плота торчат. Мы к ним по берегу бежим, а они в это время своего третьего за ноги хватают и из–под плота выдергивают. Словом, когда мы подбежали, они все трое на берегу уже были. На двоих ни царапины, а третий мертвый. Плот тяжелый, а снизу камни — грудную клетку сдавило, а они еще дернули изо всех сил, боялись, задохнется, пытались скорей… Таких историй я знала множество, спасибо Петькиным родителям, не скупились. Но почему–то ни меня, ни Петьку, ни его родителей эти истории никогда не останавливали. Да и никто из тех, кто слушал сейчас Гошу, я уверена, не откажется сесть в байдарку. Может, мы не верили, что это может случиться с нами? Возможно. А еще мне вдруг подумалось, что лучше уж, как тот парень, об камни, чем как Лиза, среди розовых вампирских лепестков. Человеком, а не едой. А в Верью я влюбилась сразу, с первого взгляда. Высокие берега, поросшие соснами, мелькающие то здесь, то там небольшие полоски песчаных пляжей, журчание воды на перекатах, кувшинки в заводях, и даже упавшие в воду стволы деревьев, которых здесь было множество, — все вызывало только радость. Наверное, только здесь, посреди воды, борясь с болью в натруженных мышцах, я осознала, как же я устала за этот год. Вся эта выматывающая на износ учеба, все эти вынимающие душу вампиры. И только вода несла покой. У меня вообще была слабость к водоемам. Вода с детства казалась мне отдельным таинственным миром, она манила и притягивала. Я обязательно должна была туда войти, ну или хотя бы опустить руки, «поздороваться» с этой неуловимой, но притягательной стихией. Недаром в детстве меня не могли вытащить из бассейна, и спортивную группу я бросила только, когда мамины причитания «ты испортишь фигуру» переросли в вопли ужаса «ну вот, я же говорила». На мой взгляд, фигура пострадать не успела, маме свойственно преувеличивать, путая воображаемые кошмары с наступившими. Но тогда, подростком, я ей почти поверила и очень переживала. Но даже отказ от бассейна моей любви к воде не уменьшил. Даже если температура этой воды плюс двенадцать, и временами она весьма хищно оскаливается камнями. Любовь первое время была взаимной, мы с Петькой обходились без происшествий. Хотя вокруг — и лодки пропарывали, и купались «в неположенных местах» и в неоговоренное время. Но без серьезных травм пока обходилось. А ушибы и ссадины — да кто их вообще считал! А меня в итоге сгубила не река, сгубил меня все же холод. День на пятый я проснулась утром от боли в пояснице. Ни согнуться, ни разогнуться, ни повернуться. Ох, нет, я еще слишком молода, чтобы умирать. Тем более, так бесславно. И ведь надо же дальше плыть! А вода в реке не потеплела, и байдарка без подогрева. Я одела на себя все. А что не одела, то обмотала вокруг поясницы, чтоб подарить ей, бедолаге, хоть немного тепла. — Сказку «Колобок», часом, не с тебя писали? — прокомментировал мой наряд Петька. — В смысле, что от дедушки ушел? — В смысле, что по форме напоминаешь. Мать, ты со всем этим шмотьем в байдарку не влезешь. — Не надейся. Влезла, конечно. Вот только фартук охватил меня непривычно плотненько. Ну а дальше — просто как в сказке: здравствуй, дерево! Обычное, в общем, дерево. Ну упало, перегородив реку. Даже не реку — воздух над ней, до реки оно не достало, зацепившись за что–то ветвями. Шедшие перед нами просто пригнулись — и проплыли под ним. И я тоже собралась уже пригнуться, но резкая боль заставляет отказаться от этого намерения, и я вскидываю вперед руки, защищая лицо от стремительного приближения древесины. Удар ладоней о ствол, лодку заносит, и уже в следующую секунду мы в воде. Я дергаюсь, силясь выплыть, и понимаю, что застряла. Байдарка перевернулась, я вишу в ней вниз головой, все мои разбухшие кофты зацепились за фартук и не дают выбраться. Я дергаюсь раз, другой, третий, извиваюсь, теряю воздух и, кажется, начинаю паниковать. Вода, безусловно, моя стихия, но мне ли не знать, что ошибок она не прощает. Сильная мужская рука разлучает меня, наконец, с лодкой, и вытягивает на поверхность. — Жива? — сдержанно интересуется Петька, пристально вглядываясь в лицо. — Кажется, — удивительно, я даже воды не успела наглотаться. А показалось — вечность под водой провела. Цепляюсь за леер, пока байдарка нас не покинула, и интересуюсь, — направо, налево? Петька оглядывается. — Вперед и налево. За веслом. Его весло серебристой рыбкой блестит на отмели метрах в двадцати от нас. — А мое, видимо, потонуло. — Не переживай, достанем. У тебя из одежды осталось что–нибудь, или ты все на себя натянула? — Что–нибудь. А теплое все на мне. — Ладно, сейчас найдем. К нам уже спешили остальные. Лодку перевернули, весло достали, с одеждой выручили. Просушивая и переплетая волосы, сунула любимую свою заколку в кармашек рюкзака, намереваясь позже вновь сколоть ей подсохшие косы, да нас заторопили, хотелось до вечера еще многое успеть, и я про нее забыла. А вечером почему–то засуетились с разбивкой лагеря. Вроде и пристали уже, и выгружаться начали, но тут какой–то зануда ляпнул: — А на том берегу было бы лучше. Народ тут же поделился на тех, кто уже слегка притомился, и тех, у кого шило…ну, в общем, покоя не дает. Разгорелась дискуссия. — Ладно, что так галдеть, — принял решение Гоша. — Сейчас сплаваем да глянем. Давай, Петь, с тобой, что ли. Петька, который в этот момент, стоя в воде, отвязывал мешок с общественной посудой, волею судеб катавшийся весь поход в нашей байдарке, тут же кивнул и бодро уселся на мое место. Гоша толкнул байдарку, и взгромоздился сзади. — Пижон, — бросила, глядя на это дело, Надежда, Гошкина спутница. Бросила так, что непонятно было, вкладывала ли она в это слово осуждение или любование. Потому как полюбоваться, и впрямь, было на что. Река в этом месте была не слишком широкой и казалась спокойной, поэтому Гоша не стал утруждать себя нормальной посадкой. Он небрежно уселся на деку, отточенными движениями весла придавая байдарке нужное направление. Голенища высоких болотных сапог раскручены до бедер, за спиной наискось — охотничья двустволка. Сам высокий, стройный до худобы — ах, со спины влюбиться можно! Влюблялись–любовались мы все где–то до середины реки и еще чуточку дольше. А потом лодку вдруг резко повело в сторону, каланча по имени Гоша бесславно рухнула в воду и байдаркою накрылась. Как и Петька, впрочем. Бедный Петька, явно не его сегодня день! Впрочем, Петька выплыл почти сразу. А вот Гоша… Мальчишки уже в воду полезли, когда он все–таки вырвался из страстных объятий русалок и показался, наконец, над водой. На берег он выбрался злой, без ружья и в одном сапоге. — Водоворот, — раздраженно бросил он нам. — На поверхности не видно, верхний слой спокойный совершенно. А там ручей впадает, да внизу камень еще огромный, крутит так, что… В сапоги вода залилась до бедер, если б скинуть не удалось — не всплыл бы. Ружье вот тоже бросить пришлось. Петь, что с байдаркой, вещи все целы? — Вещи да, — флегматично ответил Петерс, словно и не принимал незапланированные ванны вот уже второй раз за день. — А вот мешок с посудой я очень удачно отвязать успел. — Вы! — взревели самые голодные. — Вы что, хотите сказать, что утопили котел?! — Ну почему только котел? — пожал плечами Петька, — еще тарелочки, кружечки, ружье вот Гошино, сапог опять же. И, видимо, весло. Кстати, кто–нибудь заметил, оно утонуло или уплыло? — свое весло Петька из рук так и не выпустил. — Утонуло, — сообщила Надежда. — Вместе с Гошей и утонуло, а без Гоши уже не выплыло. — Ладно, не суетитесь, сейчас все поднимем, — Гоша, уже успокоившись, деловито скидывал мокрую одежду. — Надь, достань, у нас веревки был моток. Водоворот там конкретный, надо страховаться. И тут только я вспомнила. Заколка! Я сунула ее в кармашек рюкзака, а кармашек, кажется, так и не закрыла, собираясь почти сразу заколоть ей волосы… Я бросилась на берег, дрожащими руками ощупала рюкзак. Чудес не бывает. Незакрепленный груз небрежности не прощает. Я, кажется, жутко ругалась. На холеных пижонов, переворачивающих чужие байдарки, всех вообще идиотов, которым на одном берегу не сидится. Услышала в ответ много интересного о дурах, которые не знают, где следует хранить редкие антикварные вещи. Потом, видимо, плакала, и умоляла найти. Даже нырнула раза четыре сама, наплевав на боль в пояснице. Мы нашли весло. Выловили мешок с посудой. Но, как ни старались, ни ружье, ни сапог, ни вампирскую заколку белого металла с дорогой инкрустацией отыскать на темном речном дне не удалось. «Вот и все», — отчаянно думала я, растирая свое дрожащее тело полотенцем, — «ничего не осталось. Совсем ничего хорошего не осталось». Не знаю, почему я так думала, но в тот момент казалось, что теперь действительно все будет только плохо. Словно все хорошее, что было в душе у одного вампира, он запрятал в свою заколку, и отдал мне. А я потеряла. И теперь меня ждет только зло. Взяла нож и отправилась рубить лапник. Хотя нет, если ножом, то, наверное, правильно «резать». Но то, что я в отчаянье творила с несчастными ветками, больше сочетается со словом «рубить». В результате порезала палец. Но это меня не остановило. Я таскала и таскала новые охапки, пока Петька не поймал меня за плечо: — Мать, ты перину делаешь или гнездо вьешь? Притормози, давай палатку ставить. Палатку поставить не успели. — Медведь! Там медведь! — с визгами выкатились на стоянку девчонки. — Где? — с загорающимся в глазах азартом вопрошали парни, шаря вокруг руками в поисках двустволки, — щас мы его!.. — Куда? — заорала Надежда. — да вы что, сдурели?! Гоша, да останови ты их! — Да он ушел уже, он же не дурак, — отмахнулся Гоша, но в глазах его было только сожаление, что его двустволка лежит на дне. В результате убежали за горизонт (в смысле, скрылись в лесу) трое: всегда спокойный и рассудительный Андрей, рубаха–парень Степыч и мой Петька. И я еще успела вспомнить, как здорово Петька стрелял весной в тире, даже выиграл для меня плюшевого мишку, бездарно мной потом потерянного. Теперь, видно, решил тушку настоящего за лапу приволочь. На самом деле, я даже не волновалась. Не потому, что была уверена, что Петька не промахнется. Скорее, не сомневалась, что медведь благополучно свалит, не дожидаясь любителей пострелять. Раздался выстрел. Затем второй, третий…четвертый. — Пошли, — мрачно скомандовал Гоша, беря топор. — Девчонки, сидите. — Гош, ты чего? — не понял Генка, — тушу разделывать собрался? — С первого выстрела не убили. Либо он убежал, либо бросился на парней. Не с палкой же мне идти, — Гоша объяснял уже на ходу, стремительно двигаясь к лесу. Мальчишки ушли, а мы остались гадать, кто же на кого там поохотился. Их не было долго. Слишком долго. И в лагерь, в итоге, они принесли не медведя. Петьку. В первый момент показалось, что мертвого. Вместо лица — кровавое месиво, одна штанина насквозь пропитана кровью. Но он был жив, и даже в сознании. — Я же попал…в сердце…я не мог не попасть, — повторял он снова и снова. — Да нахрена — в сердце? — горячился Гоша. — Мозг ему надо было выносить, мозг! С пулей в сердце медведь в легкую стометровку пробегает! — Да где ж ты раньше был, такой умный?! — взвилась в ответ я. — На лодочке катался?! Какого дракоса ты их на медведя отпустил, если не уверен, что они знают, как это делается?! — А я что им, нянька?! — Нянька! Ты руководитель группы, значит нянька, и несешь ответственность, а не так, что кто куда захотел, тот туда и бегает! — Да прекратите орать, вы оба! — рявкнул на нас Андрей. — Ему топтыгин едва скальп не снял. Надо шить, кровь останавливать. Смотреть, что с ногой. Лариса, ты у нас врач, командуй. Я да, врач. Один курс медфакультета. Полы мою неплохо. Давление меряю. Нет, обработать рану на ноге, наложить шину, если перелом, я смогу. Но шить… на лице…по живому… — Принесите спирт, — надо хотя бы взглянуть. Чистыми руками. Больше всего я боялась за глаза. Но они не пострадали. Были жутко залиты кровью, но не пострадали. Лоб — сплошная рваная рана, рассечена одна бровь, порвана щека, непонятно на чем держится ухо. На ноге кости, вроде, не сломаны, но рана глубокая, возможна инфекция… — Здесь есть где жилье? Дорога, машину поймать и в больницу? — Нет. Болота кругом. Только по реке. Дня три. Но если без дневных остановок, раньше отплыть и идти допоздна — дойдем за два. — Петьку возьмем в нашу трешку, к Ларке Сашка сядет, довезем. Они уже обсуждали дорогу. Пути спасения. Нас с Петькой не бросят, довезут, помогут. Но сейчас спасать надо было мне. Не за кого прятаться. Ну, шить же я умею. По ткани. Ну а теперь — по коже. Я же врач. Будущий. Значит, руки дрожать не должны. Хорошо, что летом темнеет поздно. Хорошо, что на меня смотрело множество глаз, и я не могла позволить себе сломаться. И только ночью, в палатке, которую так и не успел поставить Петька, и поставили, в итоге, я даже не видела, кто, я позволила себе заплакать. Два дня. Реально — три, это река. Кто–то опять пропорет лодку, перевернется, если идти без отдыха — ошибок будет больше. Но и в конце пути — деревенька, там и фельдшер едва ли есть. Найдем машину, довезем до больницы. Или вызовем туда скорую. Но это еще день. За четыре дня — все, что угодно… Все, что угодно… Я беззвучно рыдала, прижимаясь к такому горячему, такому беспамятному Петьке. Спирт в качестве анестезии на какое–то время избавил его от мучений. А вот мне спирт внутрь был категорически противопоказан, и вновь заболела поясница, о которой я забыла, увидев окровавленного Петьку, и поставленная перед необходимостью что–то делать, спасать, действовать. А теперь нервное напряжение спало, и вернулась боль. Перевернулась на спину. Боль утихла было, и я, забывшись, попыталась лечь на бок. И снова боль простреливает мне поясницу, и стонет в беспамятстве Петька, и вновь оживают все страхи. Почему–то ночью труднее всего поверить, что все обойдется. Так и маюсь без сна, несмотря на усталость, прислушиваясь к шорохам ночного леса, внезапному плеску воды (видимо, рыба). Потом вновь наступает тишина, вот только воздух стал гуще…слаще…напоминая что–то… Я даже не сразу сообразила, что. И лишь через пару секунд рванула к выходу, сперва запутавшись в спальнике, затем не с первой попытки отыскав и расстегнув молнию, потому, что это не могло быть правдой, этого вообще не могло быть! Но перед входом в палатку сидел на корточках Анхен, и я бросилась на него с размаху, судорожно обхватила руками и разрыдалась уже в голос. — Анхен, Анхен, Анхен! — твердила я, словно заклинание, перемежая его имя всхлипами и недоверчивыми: — это ты? Это, правда, ты? Это правда был он, и это его руки обнимали меня, гладили по волосам, по спине, и все никак не могли успокоить. Это его губы целовали мне лоб, щеки, глаза, но все никак не могли высушить слезы. — Тихо, Лара, тихо, ты всех перебудишь. Ну, что случилось? Что ты? — Ты пришел? Ты правда пришел? — А должен был? — Они сказали, что я врач, и больше некому…а я не могу…я не умею…а еще четыре дня…а если инфекция…он столько не проживет…а я не смогу…ничем не смогу, — ничего более внятного у меня не выходило, я просто рыдала, безобразно некрасиво рыдала, скорее от облегчения, что наконец–то появился тот, кто старше, мудрее, опытнее, кто все решит, кто со всем поможет. — Все хорошо. Все будет хорошо, — шептал он мне на ухо, прижимая к себе. — Ты поможешь мне? Ты ведь поможешь? — мои руки судорожно скользили по его спине, но я далеко не сразу поняла, что спина (вернее, рубаха на спине) местами мокрая. Но тут мне на ладонь скользнула холодная капля, я подняла руку чуть выше, ухватившись за его хвост. — А почему у тебя волосы мокрые? — я так удивилась, что даже немного успокоилась. — Купался, — он улыбнулся. И эту невидимую в темноте улыбку я почувствовала всей кожей. — Ночью? — Да, — судя по голосу, он собирался начать рассказывать мне сказку. — Знаешь, летел мимо, увидел место красивое, решил искупаться. А потом вылез, смотрю: люди кругом, подумал, кто–нибудь ведь обязательно ужином накормит. А тут и тебя нашел. Ты ведь не откажешься покормить голодного вампира? — Перестань издеваться! — Зато успокоилась, — невозмутимо отозвался он. — Держи, — в мои ладони опустился холодный и немного влажный цилиндр, такой знакомый на ощупь, что и свет был не нужен, что бы понять, что это. — Ты ее только в болото следующий раз не выбрасывай, оттуда достать сложнее будет. — Ты?.. Ты что, достал ее? Ночью? Но как? Откуда ты вообще?.. — я даже слов подобрать была не в силах. — Ну как тебе объяснить, — он легко провел рукой по моим волосам, видимо, поправляя что–то, слегка взлохмаченное. — Эта вещь очень долго была моей. И делали ее специально для меня. И теперь я ее просто чувствую. — То есть мне не показалось, что в ней есть частичка твоей души. — Ну, я бы не был столь категоричен. Души на частички делить — это никакой души не хватит! Но если тебе так проще представить… Знаешь, я не слишком воду люблю. И чувствовать, что моя «частичка» где–то там, на дне, полощется было не слишком приятно. Так что пришлось все бросить и лететь доставать. — Так ты что, ты прилетел…из–за заколки? Анхен вздохнул. — Да из–за тебя я прилетел, дурочка. Я же не знал, заколку ты утопила, или сама вместе с этой заколкой на дне лежишь. — Правда? — я вновь прижалась к нему всем телом, утыкаясь носом куда–то под подбородок, вдыхая его запах, такой родной, такой знакомый. — Правда, — он легонько потянул меня за косичку, заставляя чуть отстраниться и приподнять голову. Я увидела, как сияют в темноте его глаза, и еще успела удивиться: зачем? Он же знает, что на меня не действует. И тут его губы накрыли мои, легко, почти невесомо, и весь мир стал неважен, и уже я сама настаивала на продолжении, мне так нужна была его сила, ведь у меня почти не осталось своей. — Прости, — прошептал он мне, отстраняясь, и вновь прижимая мою голову к своему плечу. — За что? — удивилась я. Прежде он не просил прощения за поцелуи. Он и разрешения–то никогда не спрашивал. — Не могу снять твою боль. Невосприимчивость к голосу крови не всегда во благо, принцесса. Что бы ты там себе не навоображала. — Откуда ты знаешь про боль? — Чувствую, — он пожал плечами. — Вот здесь, — его рука уверенно легла мне на поясницу. — А снять не могу. Почему ты не выпила хотя бы таблеток? У вас что, обезболивающего нет в аптечке? — Да я пила, — я, разве что, рукой не махнула. — Толку? Я в своей жизни столько обезболивающего выпила, что оно мне уже давно помогать перестало. Привыкание. — Так ты чередуй. — Ты мне будешь рассказывать, вампир–теоретик? — внезапно разозлилась я. Вот только дурацких советов тут не хватало. — Не буду. Что на самом деле случилось, Ларис? Ты ведь не из–за этого плакала. — Нет, конечно. Петька. Ему в больницу надо, он…с медведем не разошелся. Охотник. Тот ему все лицо… Я зашила, но я же не умею, меня не учили. И нитки…они обычные, одежду чинить… — отступившая было истерика уверенно возвращалась. — Успокойся. Давай я посмотрю. Все будет хорошо, Ларис. Я здесь, я тебя не брошу. Я отодвинулась вглубь палатки, он протиснулся следом. Склонился над Петькой. — Ты что–то видишь в темноте? — Что–то вижу, что–то чувствую. Правда, через алкоголь мне это довольно сложно. Давай я заберу его к себе в машину, там и освещение нормальное можно сделать, и места больше. — Да, конечно. — Свой спальник захвати, — он легко поднял на руки Петьку, вылез из палатки и пошел в сторону берега. Я послушно поспешила за ним, вновь ощущая себя маленькой девочкой, верящей в Великих и Мудрых вампиров, которые от всего нас спасут. Ну, все вампиры не знаю, но Анхен — он и вправду спасет, он же врач. — Доброй ночи! — кого–то мы все же разбудили. И этот кто–то теперь светил в нашу сторону фонариком, силясь разобрать, что происходит. — Не спится? — Анхен чуть притормозил и обернулся на голос. — Ну, кому не спится, вылезаем из палаток, сейчас включу свет и будем знакомиться. Его машина стояла на самом берегу, неподалеку от наших байдарок. При приближении Анхена задние двери открылись, внутри вспыхнул свет, и я впервые увидела отделение, где, как утверждал некогда хозяин, он перевозил обычно своих животных. Ничего ужасного. Светло, просторно, чисто. Сидений и впрямь никаких, абсолютно ровный пол, на который Анхен аккуратно положил Петьку. По длине было самый раз, еще где–то полметра оставалось. На одной боковой стенке я разглядела длинную продольную рейку, с закрепленными на ней петлями каких–то ремней, в другой имелось что–то вроде встроенного шкафа с множеством отделений различного размера. — Знаешь, Ларис, пожалуй, не будем его тревожить, — решил Анхен, вглядевшись в замотанное бинтами Петькино лицо. — Сейчас отвезем в больницу и там, в нормальных условиях все сделаем. Вещи долго собирать? — Вещи нет, но еще байдарка. — Ну а друзья у вас на что? Спальник кидай сюда и давай собираться. Фонарик есть? — Да, конечно. Я побрела через лагерь обратно к палатке, слушая краем уха, как Анхен знакомится с «неспящими». Не спал, похоже, уже никто. То ли голоса наши всех разбудили, то ли аура вампирская, то ли свет, льющийся из машины. Вот на этот свет как мотыльки все и стянулись. И были тут же направлены светлейшим Анхенаридитом, кто — разбирать и паковать байдарку, кто — помогать мне собирать вещи и палатку. Сам Великий долго беседовал о чем–то с Гошей, не снизойдя до участия в физическом труде. Минут через двадцать мы улетели. Нас провожали с завистью и облегчением. Завтра с утра они могли спокойно продолжить поход, но я уверена, любой из них с радостью поменялся бы местами со мной. Ну а я впервые летела в «багажнике». Анхен попросил меня остаться с Петькой на случай, если тот вдруг придет в себя. Достал для меня из одного из своих ящиков подушку и одеяло, я улеглась на свой спальник и довольно быстро уснула. Смутно помню, как мы останавливались, видимо, в больнице, Анхен забрал Петьку и ушел, оставив меня спать дальше. Через какое–то время вернулся, сделал мне укол, наверное, болеутоляющего. Не то, чтобы это было болезненно, но сон слегка отступил. — Анхен? — я попробовала открыть глаза. Получилось не очень. — Спи, Ларочка, спи, сейчас полегче будет. — Анхен, — какая–то мысль не давала покоя, и надо было поймать ее сегодня, потому как до завтра она точно сбежит. — Анхен, а тогда, в Пахомовке…ты там был по своим делам…случайно? Или тоже — из–за заколки? — Тоже, моя хорошая, тоже, — он ласково погладил по волосам. — Ну откуда у меня дела в этой забытой богом деревне? — Это город. — Его право так думать. Тебе тогда здорово повезло, что ты ее не выкинула. И в руке зажала крепко. И звала… Ведь иначе — была бы мертва, Ларка. Не было у них лекарств, не вытянули бы тебя… — Я тебя не звала… — Да не важно, кого ты звала. Важно, что я смог услышать. И успел. Ведь я не могу мгновенно, Ларка. А ты у меня такая хрупкая… слишком хрупкая. Ты заколку мою не теряй, ладно? Ты не думай, я не могу с ее помощью за тобой следить, или как–то тебя контролировать. Но если случится беда — я хотя бы услышу. И, быть может, успею спасти. А теперь спи, моя хорошая, не думай ни о чем. Спи. Сплю. А мы снова куда–то летим. Потом меня куда–то то ли несут, то ли ведут, зачем–то раздевают, не давая упасть на подушку, которая маячит так близко. Помню блаженство мягкой постели, тепло Анхена рядом, его ладонь, лежащую на моей груди, и смутное осознание, что между ладонью и грудью нет ни полоски ткани. Но это было совсем не важно, потому как больше всего на свете мне хотелось спать, спать, спать. И к счастью, не только мне. Проснулась я одна в огромной кровати в незнакомой комнате. За окном вовсю светило солнце. Какое–то время лежала, пытаясь собраться с мыслями, но вынуждена была признать, что созерцание потолка мне ответов не даст. Потолок был белый, постельное белье было белое, халат, лежащий в изножье кровати, был черный. Другой одежды (а вернее было бы сказать — моей одежды) в комнате не наблюдалось. Значит, халат для меня, потому как на мне одежды…а, нет, трусы мне все же оставили. Памятуя вампирские представления о приличиях, подозреваю, что скорее — поленился снимать, чем честь мою девичью поберег. Но и на том спасибо. Резко встала, потянувшись за халатом, и тут же взвыла от боли. Пришлось какое–то время сидеть, привыкая к тому, что поясница вновь живет своей отдельной жизнью. Затем аккуратно переползла по кровати и облачилась в халат. Рукава подвернула, когда встала на ноги, поняла, что и длинные полы при ходьбе поднимать придется. Ну и что дальше? Дошла до окна. За окном цвел и зеленел памятный вампирский дворик. Вспомнился май, и цветущая сирень. И Анхен, бледный и злой, выгоняющий меня из этого дома прочь. Не думала, что однажды проснусь утром в его постели. Или боялась, что однажды я в ней не проснусь ? Ну вот, проснулась… Надо найти Анхена, и узнать, что с Петькой. Или нет, для начала надо найти ванну, а потом… Все остальное — потом. Из спальни вели три двери (вот зачем в спальне три двери?). Одна из них гостеприимно приоткрыта. Ладно, будем считать, что это намек. Ванна нашлась. А я в этой ванне благополучно потерялась. Горячая вода, мягкая пена, приятные ароматы различных моющих средств… Анхен нашелся как раз когда я собралась с силами и перешла из лежачего положения в сидячее, и начала мыть голову. — А ты точно здесь не уснула? — поинтересовался он, заходя без стука и глядя прямо на меня своими ясными вампирскими очами. — А ты точно не мог подождать снаружи? И вообще, тебе никогда не говорили, что заходить в ванную, когда в ней кто–то моется, неприлично? — Ты первая, от кого я слышу подобную глупость, — фыркнул он в ответ, дернув плечом. — Давай, Ларис, заканчивай, правда. Я завтрак тебе принес, платье красивое купил. — З-зачем платье? — так, стоп, а ночью точно ничего не было? Или я, как героиня того романа, все самое интересное в жизни проспала? — В гости мы едем. Ни один из бывших с тобой нарядов не годился. — В какие гости? — Расскажу. Если закончишь свои водные процедуры достаточно быстро, — он, наконец, изволил меня покинуть. Не знаю, что по вампирским понятиям «быстро». Волосы мыть долго, сушить еще дольше. Где–то полчаса, наверное, я еще провозилась. Обещанное платье вместе с более чем изысканным бельем я нашла на кровати. Платье было белое, в мелкий цветочек, очень воздушное и действительно красивое. Вот только вырез на груди был немного великоват, я к такому не привыкла. Для волос лежали белые ленты, на ноги — изящные белые босоножки. Анхен сидел в гостиной, просматривая местные газеты. Их перед ним высилась солидная кучка. — Тебе не доставляют за Бездну прессу? — Там своя пресса и свои заботы. Тебе нравится? — он кивнул на мой наряд. — Да, только… — Только не хватает одной детали, — он легко поднялся мне навстречу, встал со спины и застегнул на шее небольшое жемчужное ожерелье. — Сережки одень сама, у тебя лучше получится, — он вложил мне в руки бархатную коробочку. Все это, несомненно, здорово, и наверняка красиво, вот только… — Анхен, а я точно ничего не пропустила? Вот точно–точно? Он вздохнул, и, взяв за плечи, потянул на себя, заставляя откинуться ему на грудь. — Ну вот чего ты все время боишься? Что ты в каждом моем жесте подвоха ищешь? Я молчала. Ночью сама со слезами бросалась ему на шею, а теперь? А теперь вновь не знаю, где я, что со мной, на каком я свете. — Мне иногда кажется, что ты обвиваешь меня липкой паутиной, и с каждым твоим жестом я все больше вязну, и мне уже не выбраться, и однажды я просто не смогу без тебя. — А разве тебе плохо со мной? — он очень нежно поцеловал меня в шею. — Вот стоило тебе хоть немного успокоиться, и сразу начались безумные фантазии, я даже боюсь представить о чем. Перестань. Мы просто едем в столицу. Я просто посчитал, что юной деве захочется выглядеть нарядно. К этому платью просто напрашивается нитка жемчуга. Мне просто будет приятно, если рядом со мной сегодня будет красивая нарядная девочка. Сделай мне приятное, Ларис. Я неуверенно кивнула. — Вот и молодец. А теперь идем, накормлю тебя завтраком, и поедем. — А Петя? — С Петей все в порядке, он в больнице, с ним работают наши лучшие специалисты, — он объяснял мне все это, настойчиво ведя за собой на кухню. — Вечером зайдешь, его навестишь. Кстати, и родителям его лучше сообщить тоже вечером. Придут результаты всех исследований, можно будет делать прогнозы. — А ты сам его смотрел? Что у него с лицом, что я там нашила? — Все нормально у него с лицом, где нужно было — я подправил. Там, возможно, в ребрах будут трещины, еще какие скрытые повреждения. Нога его мне не очень нравится, возможно, будет хромать. А вообще — повезло твоему Петьке, и сильно повезло. Когда медведь вот так под себя подминает, живым–то выбраться сложно, а уж без увечий… На завтрак меня ждали чай, бутерброды и еще теплые свежие булочки. — Со своим здоровьем ты что делать собираешься? — поинтересовался Анхен, усаживаясь напротив меня. — Ничего. В тепле и покое скоро и само все пройдет. — Вот я почему–то так и подумал. Поэтому сейчас мы с тобой поедем к моей любимой бабушке. Она, в отличие от меня не врач, она целитель. Один из последних целителей моего народа. Знаешь, чем врач отличается от целителя? Врач лечит, используя силу науки, целитель — силу природы. — Это шарлатан какой–то получается — Нет, Лар, шарлатан — это и есть шарлатан. А целитель — это тот, кто исцеляет. Это особая сила, особый дар, он дается от рождения. Этому нельзя научиться, он либо есть, либо нет. Сериэнта — последняя из тех, у кого он есть. После нее целители не рождались. — И зачем нам к ней ехать? — Ну, во–первых снять твое воспаление. А во–вторых разобраться, что вообще с твоим здоровьем. — А что с моим здоровьем? — Вот пусть она мне и расскажет. — Ты что меня ей, на опыты собрался отдать? — Ну что ты опять фантазируешь? Я собрался тебя вылечить и получить консультацию. А потом мы пойдем гулять. У Сэнты, кстати, дивные сады. Их именуют Вампирскими, и они являются достопримечательностью столицы. И это единственные настоящие вампирские сады по эту сторону Бездны. — А почему она живет здесь? — Так уж ей захотелось… С ее даром очень трудно жить среди себе подобных. Слишком уж он противоречит самой природе вампиров. Удивительно, что она вообще выжила. Большинство целителей погибло, когда погасло первое солнце. — Погасло? — Так говорят. Нам надо ехать, Ларис. Ты хотела еще вечером успеть в больницу, я тоже еще многое хотел. Он вновь повел меня наверх. Ах, да, никак не привыкну, что чтоб выйти из дома, надо подняться на крышу. Но ближайшая лестница вела лишь на второй этаж, поэтому мы вернулись в гостиную и Анхен распахнул передо мной двустворчатые двери, в которые некогда велел не ходить. — Ты же говорил, что туда мне нельзя, — напомнила ему я. — Без меня нельзя, — спокойно согласился вампир, — со мной можно и нужно. За таинственными дверями оказался огромный зал. Здесь можно было проводить балы и торжественные приемы на сто персон. Или больше, я не особо разбиралась в организации балов и приемов. — Это очень старый дом, — прокомментировал Анхен, — и здесь целая анфилада парадных покоев. Когда–то их использовали часто. Сейчас я предпочитаю камерные встречи. Но порой — положение обязывает. — А почему сюда нельзя ходить? — Потому, что вряд ли ты захочешь встречаться с моими слугами в мое отсутствие. — Они настолько страшные? — Внешне — нет. Ларис, если Низшим вампирам запрещено встречаться с людьми — поверь, на это есть причины. Ну, честно говоря, не очень–то и хотелось. Тут бы с одним Высшим хоть как–то разобраться. Я оглядела зал. Красивый. Пилястры, зеркала. — Погоди, а вон та дверь, получается, ведет в твою спальню? — и через нее мы ночью пришли, а утром она оказалась закрыта. — Это что ж у вас здесь за балы такие? — Ну, не совсем так, как ты подумала, — рассмеялся Анхен, мимолетно прижимая меня к себе и целуя в висок. — Но мне нравится ход твоих мыслей. — Я просто спрашиваю. — Да чтобы слуги могли заходить ко мне в спальню, минуя гостиную. Порой это бывает нужно. — Зачем? — не поняла я. — Ларис, а давай ты хотя бы сегодня не будешь задавать мне вопросов, ответы на которые тебе не понравятся. Мне все же хотелось бы довезти тебя до любимой бабули. — Она, в самом деле, приходится тебе бабушкой? — Троюродной, если быть точным. Но да, в самом деле. У меня осталось не так уж много родственников. Со стороны матери она единственная. Так что не бойся, она тебя не обидит. Хотя бы потому, что она не станет обижать меня. Не то, чтобы я боялась, но как–то… Еще вчера плыла себе на лодочке и горя не знала. И думала, что в глухом–глухом лесу меня ни один вампир не отыщет. Один вот отыскал. И слава светочу, что отыскал, иначе мы все бы сейчас выбивались из сил, пытаясь быстрее доставить Петьку к людям. Но вот к троюродным бабушкам я как–то была не готова. *** Наша столица, гордо именовавшаяся Новоградом, была построена некогда на юге, среди бескрайних степей и живописных холмов. Само название ее намекало, что это новый город, не по возрасту, по сути своей. Город не вампирский, человеческий, построенный разумными людьми как столица Государства Людей, разумных и свободных, чего никогда не бывало прежде. Я бывала в Новограде лишь однажды, в детстве, и он запомнился мне широкими тенистыми бульварами, журчанием фонтанов на каждом перекрестке и огромнейшим Музеем Человечества, стоящим на высоком холме. О Вампирских садах Новограда я прежде не слыхала, но, полагаю, это не то место, куда возят ребенка. А теперь я рассматривала их с воздуха. Сады вампирской бабули раскинулись за городской чертой, на берегу неширокой речушки, названия которой я не помнила. Через сам город протекала гордая Эрата, самая полноводная река нашего края, а это был один из мелких ее притоков. Сады были огромны, поражая воображение причудливым многоцветьем и гармонией переходов. По извилистым дорожкам прогуливалось множество народа, подтверждая утверждение Анхена, что сия достопримечательность весьма популярна у горожан и гостей столицы. Но мы приземлились в той части, где людей совсем не было, она была отделена от общественных садов густой зеленой изгородью. Неширокая земляная дорожка вела к простому деревянному дому, с креслом–качалкой на увитой цветами веранде, полосатыми половиками на входе и огромным рыжим котом, разложившим свою тушку прямо на ступеньках, и никак не реагирующим на происходящее. А из дома уже спешила нам на встречу красавица, вечно юная, стройная, и шапка ее коротких каштановых волос чуть колыхалась от ее стремительных движений. Анхен подхватил ее на руки и закружил, и сад огласился ее довольным смехом. Затем поставил и поцеловал, ну, разумеется, в губы, куда еще целуют бабушек. Или это еще одна бабушкина внучка? — Нэри, откуда ты взялся? — смеясь, вопрошала вампирша. — Уж не думала, что ты вспомнишь обо мне еще ближайшие лет пятьдесят. — Ну, ты не справедлива, я вспоминаю о тебе гораздо чаще, — улыбался ей в ответ Анхен (или теперь следует звать его Нэри?), не спеша выпускать красотку из объятий. — А со своей спутницей ты меня познакомишь? — все же изволила обратить на меня внимание вампирша. — Может быть. Если будешь себя хорошо вести, — удерживая одной рукой вампиршу за талию, другой он тем же манером ухватил меня и повел нас обеих в дом. Рыжую кошачью тушу пришлось перешагивать, в двери Анхен галантно пропустил нас вперед, не выпуская, впрочем, из загребущих лапок. Но в тот момент, когда в дверном проеме мы с вампиршей столкнулись плечами, она вдруг довольно резво выхватила меня из рук кавалера, немилосердно пнув его при этом локтем под дых. От неожиданности он охнул и отступил на шаг, выпуская нас обеих. — Вот и замечательно, — произнесла, развернувшись к нему вампирша, — мы и сами прекрасно познакомимся. А ты пока на веранде посиди, котику брюшко почеши, он с утра нечесаный. — Дорогая Сэнта, позволь тебе представить, — преувеличено галантно начал Анхен, даже и не подумав заняться судьбой котика, — Лариса Алентова, студентка Светлогорского университета, очень дорогой для меня человек. Лариса, это Сериэнта Аллесана ир го тэ Рэи, моя нежно любимая (надеюсь, взаимно) бабушка. Это ж сколько лет старушке? О, хочу быть бабушкой вампира. — Ну вот видишь, а говорил, не познакомишь, — довольно улыбнулась Сериэнта. — Рада познакомиться, Лариса. Проходи, будь моим гостем. — У меня к тебе просьба, Сэнта, — начал Анхен, проходя следом за нами в небольшую светлую комнату. — О, моя книжка добрых дел на сегодня вся расписана, остались только две последние строчки. — Моя просьба на них уместится. — Разве? Когда это ты приходил ко мне с одной единственной просьбой? Обычно ты появляешься, только если накопишь не меньше восьми. — Что ж, сегодня великий день, у меня их всего только семь. — Считай, тебе повезло, мне нравится эта цифра. И почему ты не снимешь девочке боль, за что ты ее мучаешь? — Не могу, Сэнта. Сними ты. Она ответила ему весьма недоверчивым взглядом, но подошла. — Лучше присядь, — попросила она меня. Я послушно опустилась на диван, она заставила меня откинуться на спинку, и впилась в меня взглядом. Глаза у нее были странные. Желтоватые….сероватые…зеленоватые…я никак не могла определить цвет ее радужки, а затем провалилась во тьму. В себя приходила медленно, не сразу вспомнив, где я и с кем. Надо мной велся тихий разговор, но открыть глаза и рассмотреть говоривших не получалось. — Кто заклинал ее на крови? — Я. — Твою кровь я чувствую. Кто еще? — Это важно? — Может оказаться важным. — Дэлиата. — Огонь и вода? Неудивительно, что твоя кровь не легла. — Другой у меня не было. Тогда ей помогло. Молчание. Затем она вновь вступает: — Что ты на самом деле хочешь? — Сделай ей нормальную регенерацию. — Чтобы ты мог играть вечно? Не за мой счет. — Это не игра, Сэнта. Ну подумай сама: с ее возможностями она дохнет от каждого ветерка! — На ее спине крайне интересный рисунок, Анхенаридит. Я должна подарить тебе возможность его подновлять? Не думала, что ты докатишься до такого. — Это не то, о чем ты… Я сорвался! Бездна тебя забери, Сэнта, это мог быть кто угодно, хоть ты, хоть… Я просто хочу, чтобы она выжила. Раз уж ты не можешь помочь мне, помоги ей! — Нет, Нэри. Здоровье я ей поправила, но вмешиваться в ее природу я не стану… И когда ты следующий раз сорвешься, будет лучше, если она сможет хотя бы умереть. Если хоть часть того, что я слышала о твоей жене, правда… С чудовищным грохотом хлопает дверь. Дом пару секунд трясется от основания и до крыши, затем наступает тишина. Через какое–то время на лоб ложится прохладная рука. Глаза открываются, во всем теле легкость, в голове ясно, как никогда. Я лежу в кровати уже совсем в другой комнате, мое белое платье аккуратно висит рядом на стуле. — А чего хочешь ты, Ларис? — спокойно интересуется сидящая возле меня Сериэнта. — Жить. — С ним? — А разве это возможно? — Какое–то время — да. — А потом? — Ты же знаешь ответ. Мы — те, кого называют «вампиры». Мы и сами себя называем так столь давно, что наши собственные дети искренне верят, что это самоназвание. — А разве это не так? — Уже очень давно это так. Возможно, кому–то из нас искренне хотелось бы быть другими — но мы не можем. И вот мы создаем государство людей, мы сами играем в людей. Но при этом мы не перестаем быть теми, для которых люди — это пища. Если долго разговаривать с едой, сойти с ума — можно, перестать есть — все равно не получится. Анхенаридит, возможно, действительно хотел бы быть тем, кого он пытается изобразить. Но он не может. Сама природа его никогда ему этого не даст. — Почему вы называете его Нэри? — Потому, что все остальные называют его Анхен. Могу же я взять что–то лично для себя? — она чуть пожимает плечами и поднимается, отходя к столу. — Я думаю, ты можешь встать, Ларис, голова не должна кружиться. И я с удовольствием покажу тебе сад. Ты ведь здесь впервые? Мы долго бродим с Сериэнтой по саду, она что–то рассказывает мне о цветах, но я так и не могу понять, что скрывается за ее дружелюбием. Анхен просил у нее…по сути — возможности для меня быть с ним, не опасаясь за свою жизнь. Неужели она могла бы мне это дать? Но она отказала, заявив, что лучше мне умереть от его руки. А сейчас — мила, добра и приветлива. Как можно понять этих вампиров? Они так легко решают, что нам лучше бы умереть в той или другой ситуации, но вот сами, почему–то, умирать не спешат… — Почему вы живете здесь? — спрашиваю я Сериэнту. — Ну, возможно мне нравится, когда ароматы горячей человеческой крови смешиваются с ароматами цветов, — улыбается она, чуть пожав плечами. — А возможно, я ничуть не лучше чем Нэри, и тоже люблю бродить среди людей, притворяясь человеком. Знаешь, одно время у нас даже была такая игра. Надо было выйти в город, познакомиться и подружиться с как можно большим количеством человек, и никто из них не должен был догадаться, что ты вампир. — А потом вы убивали их себе на ужин. — Нет, ну что ты. Это все равно, что проиграть. Смысл в том, чтоб они никогда не узнали, что ты вампир. Самые удачные знакомства длятся годами. Потом, правда, становится неинтересно, и ты просто пропадаешь из их поля зрения… В какой–то момент к нам присоединился Анхен, и мы бродим втроем. Об услышанном мной разговоре (или о разговоре, который мне дали услышать) не было сказано ни слова. Гуляем мы долго, и в личных садах Сериэнты, и в тех, что она открыла для публики. Среди гуляющих много молодежи, но компании, в основном, однополые, либо юноши, либо девы, влюбленные пары встречаются крайне редко. — Сюда приезжают мечтать о вампирах, — объясняет мне Анхен. — Кто ж повезет любимую девушку туда, где она может встретить Великого и позабыть о простом человеке? — И часто вампиры прилетают сюда мечтать об ужине? — Ну, некоторые — так просто ножками приходят, верно, бабушка? — Да, внучек, да любимый. А некоторым, так лететь приходится, аж из самого Светлогорска, да еще девочек всяких для отвода глаз с собой притаскивать. Ты где гулял–то, милый? Съел ведь небось кого–нибудь, пока мы делом были заняты, а, внученька? — Да, бабуля, еще и прикопал там, под кустиком. — Ой, спасибо, внучек, удобрение мне будет. — Вот мало того что сами вампиры, еще и шутки у вас…вампирские, — не выдержала я. — Слушайте, а вы точно бабушка и внук, или это тоже такая вампирская шутка? — Нет, это правда, — подтвердила Сериэнта. — Шутка в том, что я его младше. И этот мерзкий родственничек не ленился напоминать мне о степени нашего родства, даже когда мне было два года! — Ну, даже в два ты была очаровательнейшей бабушкой, — смеется Анхен, целуя ее в щеку. — Ты представляешь, как я могла к нему относиться? — всплескивает руками Сэнта. — А ему тогда сколько было? — Внучку моему? Семьдесят четыре. Мы незаметно доходим до розария. Вернее, это я, поддавшись их настроению, не сразу сообразила, что меня окружают розы. Вампирские розы. И сразу стало как–то все равно, чья там бабушка кому дедушка. Роз было много, и они цвели, цвели… Они стелились по земле и обвивали шпалеры, стояли скромными низкорослыми кустиками и гордо красовались огромными кустами. Изящно–стройные и расхристанно–карнавальные, с бутонами по пять лепестков и по пятьсот пятьдесят пять. Всех видов, форм и оттенков, они внезапно окружили меня, и мне стало казаться, что я задыхаюсь в их ароматах — Я хочу уйти. Хочу выйти отсюда, здесь душно. — Хорошо, — соглашается Анхен, — идем, я знаю, где тебе понравится. Он уверенно ведет меня через сад, нигде не задерживаясь, пока через небольшую калитку мы не выходим к реке. Сериэнта отстала, вернее — просто не пошла с нами туда, где не росло ни одного цветка. Никогда не думала, что вид выжженной солнцем травы может так меня порадовать. Мы стояли на небольшом косогоре, легкий ветерок нес от реки прохладу. — Давай спустимся, — потянула я к воде. — Иди одна, я подожду, — Анхен садится на траву, а я спускаюсь к реке, сбрасываю босоножки и долго брожу по прохладной воде. Это успокаивает, вода всегда меня успокаивает. Значит, он хотел для меня защиты? Он действительно за меня волновался?.. Ну, не дали, чудес не бывает. Вот розу тут подарят легко, а защиту…Зато поясницу вылечили, уже счастье…И что там было про его жену? Он все–таки женился? И ведь не спросишь, сразу ж начнет свое «девочки женятся на мальчиках, а в мою личную жизнь не лезь». Возвращаюсь к Анхену и сажусь рядом. Он обнимает меня и целует в висок. — Устала? Скоро полетим домой, мне вечером надо быть за Бездной. — Ты женился? — не выдерживаю я. — Нет, — он удивленно на меня смотрит. — С чего ты это взяла? — Инга говорила, что ты должен жениться, родить наследника, — рассказывать о подслушанном разговоре не хотелось. — Ты общалась с Ингой? Что еще она тебе наговорила? — Разное. Почему она руки себе порезала, и как ты ее ножом…едва не зарезал. А правда, что она видела Владыку? — Правда. Надеюсь, тебе повезет больше, и ты его не увидишь. — А он тебе, часом, не родственник? — С чего ты взяла? — Ну, не знаю, зачем ему тебя женить? — Я б ответил, но это будет не политкорректно. — Как? — Как не следует говорить про Владыку. Я смеюсь. — Вот поэтому ты меня и спасаешь. — Почему? — Сам такой. — Какой? — Неполиткорректный. — Ну, это очень вольное допущение, — он тоже смеется, и целует меня в губы. Сначала легко, а потом опрокидывает на траву, и целует уже всерьез, страстно, требовательно, глубоко проникая языком. В первый момент я еще ощущаю, как колют спину жесткие травинки, но почти сразу это становится неважно, все на свете становится неважно, кроме его настойчивых губ, его рук, скользнувших в вырез платья, пальцев, ласкающих мою грудь. Я не хочу и не могу сопротивляться его ласкам. Никогда не могла. И никогда не хотела. Я если и хотела кого в своей жизни, то только его. Его ласки обжигают, поцелуи сводят с ума. И когда он резко кусает меня за нижнюю губу, я и сама не могу понять, был ли вырвавшийся у меня вскрик данью боли или желания. Тяжесть его тела несет блаженство, пальцы скользят по внутренней стороне бедра, ласкают тонкую ткань трусиков…или уже не ткань…настойчивые такие пальцы…или уже не пальцы… Его губы скользят поцелуями к моему уху, спускаются на судорожно выгнутую шею… Внезапно ледяная вода ударяет меня по лицу, хлестко, словно пощечина. Заливает глаза, рот, я захлебываюсь и пытаюсь прокашляться. — С–с–сэнта! — злобно шипит Анхен, поднимая от меня голову и глядя на дорогую бабулю совершенно безумным взглядом. С его волос ручьями течет вода, полностью одетым (или, хотя бы, прилично полуодетым) его не назвать даже при очень богатом воображении. Он скатывается с меня в сторону, резким жестом оправляет мне подол платья, и начинает довольно неторопливо приводить в достойный вид свои джинсы, не сводя с Сериэнты злобного взгляда. — Хотелось присоединиться — могла бы просто сказать, — неприязненно бросает он ей, застегивая, наконец, ширинку. Она возвышается над нами в обнимку с ведром, из которого только что нас окатила. — Спасибо, дорогой, у меня на сегодня другие планы. — Какого дракоса ты встреваешь, когда не просят?! — Потому что точно знаю, что потом будут просить! — она тоже срывается на повышенные тона. — Ты сейчас премиленько развлечешься, затем бросишь мне на руки полухладный труп и растаешь в голубой дали, а мне ее с того света вытаскивай?! Это ж только у тебя у нас дела, у других дел нет, кроме как проблемы твои решать! Хочешь развлекаться — имеешь право! У себя дома и без моей помощи! — Сэнта, перестань! Я бы не стал доводить до крайности! — Ей расскажи, она поверит! Не мытьем, так катаньем, да, Нэри? Ты ведь никогда не сдаешься? Плохо доходит слово «нет»? Повторяю еще раз: я не стану этого делать! — и она с силой швыряет ему в голову ведро. Анхен очень спокойно ловит его и, подержав в руках несколько секунд, резко бросает обратно. Сериэнта ловит свое ведерко с не меньшей легкостью, но тут же, вскрикнув, выпускает его из рук. — Сволочь! Ты мне руки обжег! — А надо еще голову оторвать за твои выходки! Не хочешь помогать — не надо. Хотя бы не мешайся, куда не просят! — А вот тогда не прилетай и не проси! — она резко разворачивается и уходит. А я так и лежу, и не понять, все еще вода течет по лицу, или все же слезы. Даже розы ведь не подарит напоследок. Так убьет. Чтоб раньше времени не догадалась. Анхен наклоняется надо мной, и поправляет бретельки лифчика, возвращает на место плечики платья, затем помогает подняться и притягивает к себе. — Не плачь. Все не так уж страшно. Ведь было же хорошо? Вот и дальше все было бы хорошо. Даже лучше. — Я не хочу умирать. Даже за «очень хорошо», — меня колотит дрожь. Не то от ледяной воды, не то от поздновато проснувшегося инстинкта самосохранения. — Я никогда не убью тебя. — Ты можешь не рассчитать. Или потом, когда надоест. И ты ведь, в самом деле, бросил бы меня здесь. — Да. Это было бы идеально. Сэнта позаботилась бы о тебе лучше всех врачей галактики. — Она не хочет. — Она целитель, Лара. Она не может не спасти умирающего. Говорит, моя кровь тебе не подходит. Вот дала бы свою. — Ты отвезешь меня домой? Ко мне домой? — Ну а что мне остается? — он вновь потянулся ко мне с поцелуем, но я отвернулась, и он поймал только соскользнувшую с уха каплю. Домой мы летели в молчании, и я никак не могла отделаться от мысли: а остановила бы нас Сериэнта, если бы на ее вопрос я дала другой ответ? Любой другой? Глава 2. Работа Первого сентября, как известно, праздник. Вот только я никогда не видела тех, кто его празднует. Зато не раз видела тех, кто печально говорит «ох!». Вот и Варька говорила «ох!», бросая в портфель чистые тетрадки и набивая пенал карандашами. Бедные школьники, и всего–то три месяца у них каникулы, как не пожалеть! Сама я ужасно нервничала, готовясь к первому учебному дню. Потому как для меня это был еще и первый рабочий день. И работодатель известен, и место знакомое, и суть работы в общих чертах ясна. Вот только… Анхена я не видела с того дня, как он возил меня к Сериэнте. Тогда он молча довез меня до дома, выгрузил рюкзаки нам на балкон, и улетел, растаяв в небе красной искоркой. Думать о том, что было и о том, чего едва не было, до сих пор не хотелось. Потому что я все равно не смогу решить, что это: его искренние чувства ко мне или его очередной «смелый эксперимент»? А уж его попытку целенаправленно бросить меня на грань жизни и смерти, в призрачной надежде, что меня спасут…вынуждены будут спасти…и улучшить…старалась не комментировать даже мысленно. Мне с ним еще работать как–то вместе. Петька поправлялся, и вроде даже не очень переживал по поводу шрамов. Он ощущал себя теперь настоящим охотником, убившим своего первого медведя. О том, что это был не медведь, а медведица, защищавшая своих медвежат, как–то не уточнялось. Как и о судьбе медвежат. Но это при беседе с людьми, от охоты далекими. При беседе же с охотниками — наоборот, подчеркивалось. Охотники — они иначе мир видят. Главное это победа. И доказательства того, что битва была нелегкой. А разъяренная медведица — это вам не шутки. Первого числа пришла на работу даже раньше назначенного времени. Видимо, с перепуга. К счастью, Анхен уже тоже был, а то стояла бы я под дверью и выглядела крайне глупо. Не Анхен, конечно. Светлейший Анхенаридит во всей своей вампирской красе. И понеслось. — А что, ничего приличней у тебя не было? Лара, мне все равно, как ты ходишь в свободное время, но сейчас ты официальное лицо! — Простите, куратор, но президентский портной на меня не шьет. — А зря. Но в магазинах готового платья тоже можно найти немало достойной одежды. — Достойная одежда, как правило, стоит достойных денег, а ближайшая зарплата у меня, если не ошибаюсь, двадцать первого. — Не прибедняйся. Маму с папой пока тоже с работы не выгнали. Далее. Что у тебя в ушах? — Серьги. — Пластмассовые? — Это бижутерия. — Это дешевка. Серьги должны быть неброские, но золотые. — Я не заработала еще на золотые. — Хорошо, считай, заработала, — он достает из кармана бумажник, не глядя вынимает из него наличность и всучает мне. — Я не возьму! — Возьмешь. И чтоб отговорок, что тебе на что–то не хватает денег, я больше не слышал. Ногти почему не накрашены? На лак тоже не накопила? — Я не люблю красить ногти. — Придется полюбить. Твои руки на виду, значит должны быть ухоженными. И не черни так страшно глаза, достаточно просто накрасить ресницы. — Может, ты меня просто уволишь? — Нет, буду воспитывать. Сейчас мы с тобой идем в Зал на Посвящение в студенты. — Я там зачем? — Меня развлекать. Лариса, если я говорю, что что–то надо делать, ты это берешь и делаешь. Без пререканий и дурацких вопросов. — Мне плохо в этом Зале. — Тебе везде плохо. Мне на луну тебя отправить? Идем, времени уже нет. Идем. Благо, идти далеко, светлейший начальник может продолжать свои поучения и по дороге. — Просто сядешь в Зале, и будешь сидеть. Хочу взглянуть, как на тебя все это действует. Постарайся сама спокойно разобраться в ощущениях. Что именно ты видишь, слышишь, чувствуешь. Старайся не вникать в то, что конкретно я говорю. Только ощущения. Если действительно станет плохо — закружится голова, возникнет тошнота и тому подобное — выходи. Но именно физически плохо, а не потому, что тебе смысл фразы какой не понравился. — Зачем тебе все это? — Ларис, если ты собираешься жить в этой стране, надо учиться жить по ее правилам. Даже если эти правила негласны и тебя не устраивают. А для этого надо точно знать — что ты можешь, а чего нет. — Тебе просто нравится меня мучить. В рамках очередного эксперимента. — Да не мучаю я тебя, когда ж ты это поймешь?! — На нас люди смотрят, куратор, а вы забыли натянуть всепрощающую улыбку Великого и Мудрого. — Я тебя отечески поучаю. — Так вы теперь в отцы мне записываетесь? У вас отцы всегда с дочерями на травке валяются? — Нет, только при наличии взаимной симпатии. Что–то еще о вампирских обычаях? — Да нет, на сегодня спасибо, хватит. Мы подходим к Залу. — А вот теперь улыбка. Тебе тоже, кстати, не помешает. У меня выходит кривовато. Еще бы, после устроенной на ровном месте выволочки, да в ожидании предстоящего мероприятия. Ладно, все не голодных вампиров ублажать, пересижу как–нибудь. Ну а светлейший Анхенаридит стал воистину светел, доброжелателен, обаятелен, прекрасен! Живое воплощение всепонимающей вампирской любви и неземного великолепия. И зачем ему Зачарованный Зал, он и так любого зачарует! Он застревает при входе, здороваясь и раскланиваясь, я прохожу в Зал и пытаюсь отыскать местечко поближе к выходу. Но первые ряды все заняты. Еще бы, все ждут вампира, возможно, первого в своей жизни, и жаждут разглядеть его поближе. Ну, или чтоб он их разглядел. Наконец с краю, ряду в шестом нахожу незанятый кусочек скамейки. — Можно? — интересуюсь у сидящей там девчонки. — Да, конечно, садись, — она оживляется. — Меня, кстати, Катя зовут. А тебя? — Лариса. — Здорово, что мы здесь будем учиться, правда? Знаешь, я до последнего не верила, что пройду. А ты легко поступила? — Да нет, не очень, — кажется, меня приняли за первокурсницу. В Зал, в компании пары профессоров, входит Анхен. Целует в щечку Еву, поднявшуюся со своего места ему навстречу, полуобняв ее за плечи что–то недолго с ней обсуждает, затем проходит и занимает свое место в президиуме. Зал, как–то не сразу, но в какой–то момент завороженно замирает, провожая его глазами. — Ой, это же… — шепчет взволнованно Катя, — это же настоящий вампир, смотри, смотри! Этот? Этот не настоящий, очень хочется ответить мне, это он так прикидывается. Но отвечаю корректно: — Это наш куратор. А светлейшая дама, с которой он столь нежно обнимается, — декан. — Как он может ее целовать, она же старая, — неприязненно сообщает мне новая подружка. Даже как–то обидно за Еву становится. Она не старая, она пожилая, и выглядит в свои шестьдесят с лишним — дай светоч каждому. — Ну, по возрасту–то все ему ближе. Он у нас вроде тоже — не молоденький, — не смогла удержаться от шпильки. Интересно, а он нас отсюда слышит? Гул. Ближайшая сиреневая панель напряженно вибрирует. Бездна, как я умудрилась сесть прямо под этим вампирским кошмаром? Но светлейший куратор вроде молчит? Ага, и посматривает на меня с легкой усмешкой. То есть это лично мне приветик? Чтоб лишнего не болтала? Отвечаю максимально вежливой улыбкой и чуть склоняю голову в поклоне. Великий чуть приподнимает одну бровь. Интересуется результатом воздействия? Чуть пожимаю плечами. Ну вибрирует. Жить можно. — Такое чувство, что он смотрит прямо на меня, — взволнованно шепчет Катя. — Просто в зал. Я думаю, тут многим так кажется. Просто очень хочется, чтоб так оно и было, вот и мерещится. Меж тем светлейшая Ева поднимается за кафедру и открывает собрание. — Интересно, а он со студентками знакомится? — Катю мало заинтересовала Ева. — Только в экстренных случаях на голодный желудок. Панель надо мной снова гулко завибрировала. Вот и ясно, кто у нас еще декана не слушает. Интересно, а она одна вибрирует, или это я только ближайшую слышу? Начала оглядываться, присматриваясь к другим панелям. От них вроде ничего. Или уже вообще ничего не гудит? Взглянула на вампира. Вновь вопросительно приподнятая бровь. Тихонько киваю на ближайшую панель и поднимаю указательный палец: одна? Он опускает глаза: да. — Ты что, никогда не хотела познакомиться с вампиром? — не может успокоиться Катя. Вот не повезло ж с соседкой. Интересно, а во время Его речи она тоже будет болтать? — Подруга моя хотела. Очень сильно. — И что? — И познакомилась. — Счастливая. И как ей? — Мне говорили, что понравилось. Но они могли перепутать. Подозреваю, что больше понравилось им. — Кому им? — не понимает Катя. — А подруга что говорит? — А подруга ничего уже не говорит, ее ж за Бездну забрали, а оттуда даже писем не присылают. — Как романтично, — вздыхает девчонка, не отрывая плотоядного взгляда от куратора. — Интересно, а какой он в постели? — Сонный, — недовольно буркаю я. Вот действительно, что ж их не кидать–то на диваны охапками, если они только об этом и мечтают? Катя вперивает в меня недоуменный взгляд. — А, ты о сексе? — поправляюсь я. А то возмутится сейчас кто–нибудь, что репутацию его порчу. — Ну, кровожадный, наверно. Он же вампир, ему положено. Катя сладострастно вздыхает. Глаза с поволокой вновь устремлены на Великого. А я вновь слышу легкий гул. Ненавязчивый такой. И не отсюда. Ближайшая панель «молчит». Начинаю прислушиваться и оглядываться. В углу. Анхен вновь вопросительно поднял бровь. Киваю на дальний угол. Вопрос не снимается. Светлейший куратор желает точнее? — Крайняя правая по задней стенке, — шепчу негромко. Вампирские очи опускаются. Ответ услышан и засчитан. — Что? — недоуменно косится на меня Катя. — Нет, ничего, это я так. Наконец, слово получает куратор, и тишина становится абсолютной, даже Катя больше не болтает. — Здравствуйте! Я рад приветствовать в этом Зале… — ну да, он рад, он счастлив, он всех нас любит. Ему даже говорить об этом не нужно, так улыбка его нежна и искренна, так очи его неземные сияют. С первых его слов гул оглушает, панели словно взрываются, мне кажется, сам воздух дрожит от вибраций. Я с трудом слышу, что он там вообще говорит. А говорит ведь какую–то туфту про то, как он счастлив наблюдать, как новая плеяда талантливых и жаждущих знания врывается в наши дружные ряды. Да, у нас тут все дружные, не в бровь, а в глаз. Самый дружный — Общественный Совет, там вообще все как один, мысли друг у друга не читают только потому, что не интересно, они и так там у всех одинаковые. А зал гудит, и я никак не могу от этого отрешиться. Неприятно. С трудом пересиливаю желание вскочить и убежать. Голова не кружится, тошноты нет, в обморок не падаю, значит, надо терпеть. Ну могу же я это вытерпеть, самой уже интересно. Слышу его с трудом, словно мозг отказывается воспринимать информацию, и звуки пролетают мимо, мимо… Смотрю на куратора. Красив. Не чертами лица даже, скорее его выражением, всем своим обликом, элегантным и строгим, вдохновением в речах и взоре. А в джинсах он мне все равно нравится больше. Ему, видать, без галстука ленивей изображать Великого Учителя, может просто общаться. Жаль, что вампиры не такие красивые, какими кажутся. Жаль, что он не такой красивый. Хотя — вот Петьку же спас. А зачем ему Петька? Ну я — ладно, интерес у него ко мне. Гастрономический, научный, кто ж разберет, главное есть. А Петька ему на кой? И в Пахомовке тогда — и навестить, и не обидеть… Женить его на мне решил и посмотреть, какие дети получатся? Все равно много лишних телодвижений… И что там Сэнта намекала на его жену? И почему он утверждает, что не женат?.. Когда ж он закончит–то уже, меня этот гул с ума сведет скоро! Устало опустила голову на руки и прикрыла глаза. Гул утих. Сначала стал еле слышным, затем исчез совсем. А куратор продолжал вещать. Поднимаю голову, пытаясь понять, что происходит. Анхен смотрит на меня с беспокойством. Неужели решил, что плохо стало, и сжалился? Пожимаю плечами: да нет, жить пока буду. Он отводит взгляд, продолжая рассказывать о том, что врачи нашей стране нужны только самые лучшие, и ради того, чтобы стать достойным и нужным своей стране, следует отдать все свои силы, позабыв про сон и отдых. Ведь мы же хотим, чтоб страна у нас была самая лучшая? Значит, каждый из нас и должен быть — лучшим. Страна состоит из таких, как мы. Интересно. Значит, камень может молчать, может говорить. Они им управляют: хотят — посылают волну воздействия, хотят — нет. Причем избирательно, на любой из камней. — И последнее, — произносит светлейший куратор, и я едва от радости не подпрыгиваю — последнее! — Порой у некоторых студентов возникает вопрос: а как можно лично со мной познакомиться? Я хмыкаю. Не вынесла душа поэта. А подслушивать, оно вообще того, вредно. — Познакомиться со мной не сложно. Я веду практику по хирургии на старших курсах. К себе в группу беру только самых лучших. Посредственные и ленивые хирурги никому не нужны. Станьте лучшими из лучших, и вы не только лично со мной познакомитесь, но и операции начнете делать под моим руководством. Интересно он им жажду познания его на жажду познания профессии перенаправил. Весь такой строгий и неприступный. А с кем ему надо, он и сам прекрасно познакомится, вот уж не сомневаюсь. — На этом у меня все, и я с удовольствием вновь передаю слово нашему уважаемому декану светлейшей Еве Градовой. Зал сотрясают аплодисменты. Анхен склоняет голову в легком поклоне, а панель надо мной вновь начинает вибрировать. Теперь уже я удивленно вскидываю брови. Вибрация переходит на следующую по направлению к выходу панель, затем дальше, дальше — вплоть до двери. Так я могу идти? Радостно вскакиваю, попутно отмечая, что уважаемый декан на время речи куратора из зала выходила, а заходит только теперь, обмениваясь с выходящим вампиром дружеским кивком. — Ты куда? — тянется ко мне Катя. — В хирурги записываться, — ляпаю, не подумав. — Я с тобой! — она подхватывает сумку и тоже начинает спускаться. — Сиди, я ж пошутила! Куда там! Она выскакивает из Зала следом за мной. — И кто тут у нас? — с усмешкой комментирует наше появление поджидающий меня Анхен. — Неизвестный с хвостом? Хвост я не приглашал. — З-дравствуйте, — глупо улыбаясь, лепечет Катя. — Здравствуйте, дорогая студентка первого курса. Мероприятие еще не закончено. Вернитесь, пожалуйста, в зал. Я, кажется, довольно подробно описал тот единственный случай, в котором вы могли бы меня заинтересовать. — Я просто… — Катя жутко краснеет. Анхенаридит, с подчеркнуто дежурной улыбкой, молча указует ей на Зал. Она туда буквально сбегает. — Лариса, и чтобы это было в последний раз. Твоя задача оставлять их всех по ту сторону двери, а не тащить ко мне в кабинет. — Я не тащила, она сама. — Они все будут сами. У тебя сейчас столько подружек появится — отбою не будет. Учись их осаживать. Их не должно быть ни в моей приемной, ни в ближайшем к ней коридоре. — Я постараюсь. — Ты сделаешь. Если ты в себя не веришь — кто в тебя поверит? Держи ключи. Сбегай в буфет, купи что–нибудь к чаю. И впредь следи, чтобы всегда что–то было. В десять у меня совещание, кто придет раньше — пусть ждет. Кто по другим вопросам — не сегодня. Запишешь, кто и что хотел. И вежливо пообещаешь позже с ними связаться. Все, беги, поговорим ближе к вечеру. Анхен разворачивается и уходит. А я честно бегу, куда послали. Дальше все было буднично и несложно, вот разве что немного муторно. Самое тяжелое для меня оказалось — имена. Проучившись в универе год, я, как оказалось, мало кого знаю по именам, должностям, и уж тем более понятия не имею, у кого там какие дела с нашим дорогим куратором. Поэтому пятого за день человека, сказавшего: «передайте, что я заходил» хотелось придушить. Вот кто «я»? Нам лбу у тебя написано? Анхен почти весь день был чем–то с кем–то занят, то принимая народ у себя, то исчезая в неизвестном направлении, бросая лаконичное «ближайший час меня не будет», чтоб уж, видно, при всем желании не нашли. Мне ж было велено в свободное время изучать местные архивы, чтоб ориентироваться что, где, куда и как. Ориентироваться оказалось не сложно, все было весьма аккуратно рассортировано по полочкам и папочкам. Вот разве что содержание несколько обескураживало. На самом видном месте, в открытых стеллажах стояли папки с документами по нашему факультету. Ожидаемо. Дальше шли материалы по больнице. О, по больни–цам. Всем, по стране. Поликлиники, учебные заведения медицинского профиля, руководящие организации. Ну допустим, медицина, ладно. То, что он у нас вампир не маленький, я и прежде догадывалась. Самое интересное хранилось в шкафчиках с непрозрачными дверцами. Ну, вернее, по сути я ничего интересного не нашла. Запросы, отчеты да приглашения на торжественные мероприятия. Но диапазон! Химическая промышленность, машиностроение, транспортная сеть и так далее, и тому подобное, вплоть до различных правительственных структур. Как–то захотелось закрыть дверцу, вернуться к себе за столик и карандашики, что ль, поточить. Он, конечно, намекал, что он у нас богатый и знаменитый, но не настолько же. Что–то он говорил…что осчастливлен ответственностью и полномочиями…и про Бездну что–то…что лично он там решил… А вот папочки про Бездну нет, хотя этими–то вопросами он явно занимается. Ах, да, люди этими вопросами не занимаются. А здесь, насколько я могла понять, только переписка с людьми. Вампирские дела, видно, до секретарши не спускаются. И что с этого имею лично я? Покровительство, которое дорогого стоит. И начальника, который не привык слышать «нет» даже от вампиров… По крайней мере понятно, почему он, в отличие от абсолютного большинства кураторов, постоянно живет в Стране Людей. И дом у него — резиденция. Но почему не в столице? Светлогорск, конечно, город науки, но этого мало… Или в самый раз? Вампиры ж нам науку развивать помогают, не более, в вопросы государственного устройства не вмешиваются. А две толстых папки переписки с высокопоставленными чиновниками — это так, чисто открытки ко дню рождения. А к кому, собственно, все эти письма? Вновь вернулась к шкафчикам, стала перебирать. Обращение нейтральное. Либо «светлейший куратор» (еще вариант «Светлейший Куратор»), либо «светлейший Анхенаридит». — Интересно? — светлейший образовался в приемной как–то слишком внезапно, не почувствовала я его приближения. Не то задумалась глубоко, не то привыкла уже к его ауре, замечать перестала. — Познавательно, — сам же велел ознакомиться. Вот, знакомлюсь. — И какие выводы? — Да пока, в основном, вопросы, — аккуратно поставила папку на место, закрыла шкаф и обернулась к нему. — Как со всеми этими делами ты успеваешь работать в больнице? А главное — зачем? — Все эти дела? Или работа в больнице? — Анхен неторопливо подошел к двери в коридор и запер ее на ключ. Не сильно мне это понравилось. Прежде он поступал так, когда опасался, что я сбегу. И от чего мне сейчас бежать захочется? — Работа в больнице, для начала. — Мне это интересно. Считай, что хобби. А все остальное — моя обязанность, — он подошел и обнял меня за плечи. — Устала? — Да нет, просто… — Непривычно. Киваю. — Пойдем ко мне. Сегодня я больше никого не жду, кто не успел — тот опоздал. Вот не люблю я его кабинет, ничего хорошего там со мной еще не случалось. — А может, все–таки не пойдем? — пробую упереться. — Может, вы и здесь мне все расскажете? — Ну, не пойдем — так не пойдем, — он неожиданно легко соглашается. Берет меня за руку и ведет к моему рабочему месту. Усаживается в секретарское кресло и тянет меня к себе на колени. — Не надо. — Не спорь, — мою попытку упереться проигнорировал, усадил силой. Еще и прижал так, что не шевельнуться. — Тебе еще осталось мне запястья до синяков сжать, и мы вернемся к тому, с чего начинали! — Ну а какого дракоса ты опять начинаешь спорить и вырываться? Обними меня за шею и прекрати дергаться, и я не стану сжимать так сильно. — Анхен, я не буду… Если я твоя секретарша, то это еще не значит… — Ты просто моя. В том числе секретарша. И это значит очень многое. Для меня. И, я надеюсь, для тебя. — Я ж тебе не нравлюсь, — обиженно возразила, кладя ему голову на плечо. Что толку вырываться. — Я не так одета, не так причесана, не так накрашена… — Причесана ты нормально, — в ответ на отказ от сопротивления меня даже по головке погладили. И держать стал не в пример нежнее. Но не отпустил. — А все остальное поправимо. — Вот целый год тебе все было нормально, а сегодня как с цепи сорвался. — И ты теперь из–за этого дуешься? Я сказал сразу, пока не забыл, знал, что дел будет много, станет не до того. А «целый год» меня это абсолютно не касалось. Более того, для студентки ты одета вполне нормально. Девочка из толпы. Самый раз. Тебе и помимо одежды было, чем выделиться, хоть обликом народ не раздражала. — А теперь должна раздражать? — Не раздражать, а вызывать зависть и восхищение. Ты ж мне сама говорила: от секретарши вампира ждут чего–то особенного. Вот и стань — внешне — особенной. — А внутренне? — А внутренне меня устроит то, что есть. Вот только боятся меня уже заканчивай, я не очень люблю эту эмоцию. — А какую любишь? Сладострастное обожание? Так что ж тогда Катю прогнал, она б тебе обеспечила. — Кто и чем меня обеспечит, решаю я, а не глупые девчонки. А у Кати твоей и вовсе кровь безвкусная, даже аромат не впечатляет. — А ты всех людей делишь на вкусных и невкусных? — Я себе органы чувств обрубить не могу, ты уж извини. Ты же делишь людей на красивых и некрасивых, толстых и тонких, высоких и низких. — Я их так не делю, я просто… — Ты просто это отмечаешь. Не можешь не отмечать. Хотя свое поведение пытаешься выстраивать, не обращая на это внимание. Вот и я так же, просто другие критерии. Что обидного? — Ну, может то, что мы — еда? — Вы не совсем еда, Ларис–ка, — протянул он, максимально откидываясь в кресле и утягивая меня за собой. — Вы много больше. Просто еда — она у нас в загонах бегает, — он медленно провел рукой вдоль позвоночника, заставляя меня выгибаться от этой ласки. — Вы — наслаждение. Причем не только кровью, — он нежно поцеловал меня в шею. — Или плотью, — судя по его рукам, моя плоть с каждой минутой интересовала его все больше. — Анхен, перестань! Я уже поняла, что тебе не нравится эта блузка, но это не значит, что ее нужно снимать прямо сейчас. — Я не снимаю, я просто расстегнул несколько пуговичек. Ну что ты вся опять сжалась? Тебе ж нравятся мои ласки. Ты не забыла, я это чувствую? — Даже если и так, это еще не значит, что меня можно в первый же день на рабочем месте…Ты говорил, сережки мои пошлые. А то, что ты сейчас делаешь, это не пошло? — Что? Погладить красивую девочку по красивой груди, да к обоюдному удовольствию? Да уж, вершина пошлости, куда ж дальше, — руку он все же убрал. — Ларис, я к вечеру от людей и так устаю безумно. Давай хоть ты меня всякими людскими заморочками терзать не будешь. — То есть ты будешь терзать меня всякими вампирскими заморочками? Весь день, или только когда устанешь человека изображать? — Я вампир, Ларис. И никуда тебе от этого не деться. А ты у меня знаешь кто? — Вот лучше даже не говори! — если сейчас опять мне сообщит, что я его рабыня, его собственность и тому подобное — карандаш воткну под ребра, благо наточен. И посмотрим на знаменитую вампирскую регенерацию. — Ну, во–первых — трусиха, — сообщил он мне, усмехнувшись. — А во–вторых, и абсолютно серьезно, ты — граница, Лара. Живая граница. Причастная к двум мирам. Одной ногой — в мире людей, другой — в мире вампиров. Секретарша куратора, да и любой человек в сходной должности, как никто из людей понимает, насколько два эти мира различны и, во многом, — несовместимы. Не только из–за вопросов питания. Очень многие бытовые и моральные нормы у нас — другие. Я могу делать вид, что я принимаю вашу мораль и вашу культуру — но не более. У меня есть своя. А ты, душа моя, на границе. Хранишь: меня от них, их от меня. И принимаешь: их — людьми, меня — вампиром. — И что это значит, если простыми словами и без зауми? Меня будут насиловать на твоем столе каждый раз, когда тебе захочется с друзьями пообщаться? — С друзьями я общаюсь обычно дома. Насиловать тебя никто не собирается. Но секса в твоей жизни действительно будет много. Сначала со мной, а потом и с моими друзьями. Для нас это норма, и тебе придется ее принять. — Я никогда этого не приму! — Примешь, Лариска. У людей психика ги–ибкая. Если правильно гнуть — можно согнуть в любую сторону. — Хочешь, чтоб я, как Инга, себя скальпелем полоснула, психолог ты наш, правильно гнущий? Или мне в окно вон с башни выпрыгнуть, чтоб ты уж точно не успел? — С Ингой я повел себя, как дурак. Я видел, кто она…сам себя испугался, наверное…не важно уже. Ничего страшного с тобой не случится. Ларис, я год ждал, ни к чему тебя не принуждая. С чего ты взяла, что вот конкретно сейчас тебя бросят на пол и начнут насиловать? Люди ценны своими эмоциями, мечтами, желаниями. А я не люблю ни страх, ни ненависть, ни стремление убивать себя и окружающих. — А боль? — Боль? Укус вампира болезненен, от этого мне тебя не избавить. Но эта боль мимолетна, ее не надо бояться. — Я не об этом. Сериэнта тогда сказала…сказала… — Что еще тебе наговорила эта стерва? — Стерва? Мне казалось, она твоя нежно любимая бабушка. — Была. Пока не влезла, куда не просят. Если бы не ее идиотская выходка, ты бы уже давно избавилась от страха вампиров вообще, меня в частности, и смерти от «критического обескровливания» в основном и главном. А теперь выясняется, что она тебе и в голову еще что–то вбила, и теперь у нас «на колу мочало, начинай сначала»! — Если бы не она, я б уже и от жизни, возможно, избавилась! — О, святая Сэнта, спасительница невинных дев! Не хочу портить ее светлый облик, но в садах Сериэнты люди порой пропадают. Из тех, кто мечтает встретить вампира. Или вампиршу. Так вот, они их там встречают. А их уже больше — никто и никогда. Эти сады для того и созданы. Так что, это не тебя от смерти она спасала, а себя от лишней работы. Но это так, к слову. Что она тебе наговорила? — Да так, по мелочи, — если уж ему так важно. — Что ты меня будешь бить и однажды забьешь до смерти. Что твоя жена… — Что? — он дернулся. Встал и пересадил меня на стол. А сам буквально навис надо мной, сверля глазами. И глаза его были…уже практически черные. — Что именно. Она. Тебе. Сказала. О моей жене, — он говорил так тихо, так медленно, так страшно, что казалось, свет в комнате меркнет, воздух застывает. — Ничего, — я чувствовала, что задыхаюсь. — Она не мне, она тебе сказала… Ты еще ушел и дверью хлопнул… Думал, я вас не слышу… Анхен, пожалуйста! Может, ужас, плескавшийся в моих глазах, его остановил. Может, льщу себе, сам он справился. Медленно закрыл глаза. Сразу стало легче дышать, морок схлынул. Анхен вновь опустился в мое кресло. А я осталась, где посадили. После этой безумной вспышки мне и шевельнуться–то было боязно. — Это прошлое, Лара. Дракосова девка без спросу ворошит прошлое. У меня нет жены. И, пока я не найду ту, в которой буду абсолютно уверен, не будет, — он говорил уже вполне нормально. — А по поводу «бить» мы миллиарды раз уже обсуждали. С ума сходить не станешь — так и не буду. И вот кто тут из нас двоих сходит с ума? Молчу. Не только говорить не хочется, но и не уверена, что руки не дрожат. Вцепилась в край стола и молчу. Он берет мои ноги и ставит себе на колени. Снимает и сбрасывает на пол туфли. Нежно скользит руками от пятки и до коленки. И опять, и снова. И молчит, задумчиво глядя куда–то мимо меня. — Я у тебя вместо кошки, — не выдерживаю, наконец. — Говорят, их гладят, чтобы успокоиться. — С тобой успокоишься. С тобой да «подружкой» твоей новоявленной. Если она и дальше в том же духе продолжит — ты точно дольше нее проживешь. Гарантированно… Ладно, — он обхватывает меня за щиколотки, — это все лирика. Меня интересует Зал. Рассказывай об ощущениях. Физически плохо было? — Нет. Неприятно, и уйти очень хочется, но не более. И, когда ты говорить начал, такая свистопляска началась, что я вообще слышать перестала. Ну, первую фразу еще слышала, а дальше — нет. Как будто ты рот открываешь — а звук не идет. Когда Гоэрэ выступал — такого не было. Это из–за того, что я кровь твою пила? — Нет, это другая сила воздействия. В Новый Год сверхзадача не ставилась, Гоэрэдитэс наверняка с очень средним фоном выступал. А я сейчас бил по максимуму. С такой силой здесь со времен основания университета не шарашили. Незачем, да и мало кто так сможет. — А сейчас было зачем? — Тебя хотел пробить. Либо до человека, либо до вампира. Не вышло ни то, ни другое. Так ты и осталась никчемной девчонкой с уникальными способностями весьма сомнительного свойства. — Так, нет, стоп, — я выдернула из его рук свои ноги, спрыгнула на пол, пододвинула себе стул и села, наконец, нормально. — Я, конечно, догадывалась, что без «смелых экспериментов» не обойдется, но не столь же радикальных. Объясняй, что ты со мной делал? Что ты хотел сделать, в смысле. — Был шанс, что при максимальной силе воздействия, я сниму твою невосприимчивость к «голосу крови». Стала бы обычной человеческой девочкой, и не мучилась. Ни ты сама, ни я с тобой. — То есть, даже вам, куратор, повелевать сподручней, чем уговаривать? Я рада, что у тебя ничего не вышло! — Да я тоже не особо расстроился. Я привык к тебе такой. Был и еще один вариант. И мне он был даже более интересен. Был шанс, что ты сможешь слышать Зачарованные камни. — Но я же их слышу. Ты, вроде, видел. — Нет, малыш. Ты ощущаешь, который работает. С какой мощностью. И, как сама признаешь, при этом глохнешь. Это совсем не то, и в практическом плане ничего не дает. Я надеялся, что ты сможешь использовать их так, как это делают вампиры. — Зачем мне их так использовать? Кого зачаровывать? Людей? Или, может, ты боялся, что я смогу воздействовать через них на вас? — Вампирский камень не дает никаких способностей, он лишь усиливает те, что уже есть. У кого они от природы больше — у того они и с камнем больше. У кого их нет — тому и камень не поможет. Зачаровывать — даже людей — у тебя едва ли могло получиться. Но камень усиливает и другие способности. Ментального общения, к примеру. Я надеялся, ты меня услышишь. Или я смогу услышать тебя. Но этого тоже не случилось. — Но ты же меня вроде… Погоди, ты имеешь в виду — мысленно? Можно читать мысли друг друга? С помощью камня? — Мысли, эмоции. На любом расстоянии, хоть на другом конце планеты. Обычно делают перстни. Их специально настраивают. Сама понимаешь, мысли абсолютно всех даром никому не сдались. Перстень ловит только мысль или эмоцию, направленную конкретно тебе конкретным вампиром. Был шанс, что я смогу сделать для тебя такое кольцо. Увы. — Но панели же не настроены…конкретно. — Панели настроены на многое. И сил я вкладывал очень много. Для общения через перстень и сотой доли б хватило. Ты меня не услышала. Действительно жаль. Я не отказалась бы от такого перстня. Ну и пусть он знал бы мои мысли. Эмоции ж он все равно читает. Зато и я бы знала. Чувствовала… — Анхен, но на меня — ладно, не действует и не действует. Но там же люди были. Студенты, профессора. Им–то за что со всей мощи? — Да им ничего особого и не перепало. Я ж им рассказывал о любви к родине и необходимости хорошо учиться. Ну будут они родину чуть крепче любить, да учиться на одни пятерки — кому от этого плохо? — А если кому башку снесло от твоего вампирского обаяния, стократ усиленного? — Слабые всегда в группе риска. Раньше сгорят — меньше будут мучиться. — А ведь ты рассказывал им, что ты их любишь… — Не, это они сами додумали. Словами я такого не говорил, — за что люблю дорогого куратора — это за искренность. И ненавижу порой — за нее же. — Иди домой, Ларис. Ты же сегодня не учишься? — Нет, с завтрашнего дня. — Вот и иди, отдыхай. Прости, что разочаровываю, но жестоко насиловать тебя в особо изощренной форме в мои планы на сегодня не входит, — он откровенно насмехался, вальяжно развалившись в моем кресле. — Мне секретарша нужна. Хорошая. А тебе ей еще становиться и становиться, не отвлекаясь на всякие глупости. На том и расстались. И как всегда я не спросила у него кучу вещей. И про папки в закрытых шкафах. И куда делись все до единого цветы из приемной. Помнится, когда я вошла туда впервые год назад, она цветущий сад напоминала, все стены были увешаны. А теперь даже крючьев нет, на которых те кашпо весели. Впрочем, про цветы я, пожалуй, догадывалась: их Инга забрала, они, наверно, ее были. Подарки от любимого куратора. Инга тогда сказала, он ей квартиру купил. На прощанье, за выслугу лет. Вот там, должно быть, те цветы теперь и живут. Про папки мысли тоже были. Еще в средней школе у нас ходила такая сказка. Будто на самом деле нашей страной управляет не президент, а вампир. И называется тот вампир Верховный Куратор. Никто и никогда его не видел, даже президент, но подчиняются ему абсолютно все. — Какая чушь, — смеялись тогда мы с Петькой. — Как же он тогда управляет, если его не видел никто? — А он по телефону, — Лизка верила в вампиров всегда. Во всех. — Да зачем ему прятаться? — А он тайно ходит и за всеми наблюдает, кто что на самом деле делает. — Чушь! Как вампир может ходить тайно? Да и глупо это. И вообще, я у папы спрашивала, нет никакого Верховного куратора, сказки это все! — А вот и нет! — А вот и да! Класс, помнится, разделился тогда ровно напополам. Мы даже у учителей спрашивали. Существование Верховного Куратора не подтвердил никто. — Стыдитесь, — говорили нам, — как вы додуматься–то до такого могли! Люди создали свободное и независимое государство, на высшие должности которого избирает народ, путем всеобщего голосования. Как может кто–то стоять выше воли народа? Тем более вампиры, подарившие нам свободу? Год, прошедший после школы, просветил меня, что учителя наши во многом ошибались. Но неужели в этой детской сказке было больше правды, чем я всегда думала? И таинственный Верховный Куратор существует? И я даже знаю, где. *** Следующие несколько недель все было худо–бедно неплохо. Начались занятия, познакомилась со своей новой группой. Ну, как познакомилась? Они меня увидели, я их. Слухи обо мне до них еще не дошли. Ну да, они все люди занятые, работающие, есть им еще, чем заняться, кроме как сплетни по универу собирать. Со временем узнают, конечно, но мне им помогать зачем? — Устроилась на работу, перевелась с дневного, — сказала заинтересовавшимся чистую правду, и этой правды хватило. Меня, вроде, даже приняли в компанию. Трое девчонок, пара парней, да я. Хотя, что компания, на перемене поболтать, да до остановки вместе дойти. Ну, еще в выходные пересекались в библиотеке или анатомичке. Готовиться к семинарам и коллоквиумам вместе, было не в пример веселее, хоть вопросы можно было поделить, а потом обменяться. Весь прошлый год я была лишена такого удовольствия, и только теперь понимала, насколько же мне было там одиноко. В работу тоже потихоньку втягивалась, не так уж ее и много было, особенно в отсутствии куратора. Анхен появлялся в универе далеко не каждый день, порой заглядывал всего на пару часов, и вновь исчезал. В итоге у меня оставалось время на учебу, тем более, что светлейший куратор был только «за», чтоб я на рабочем месте учебники почитывала. Главное, чтоб его поручения все выполнены были. Как начальник он был строг и немногословен, все порученное требовалось исполнять немедленно и идеально, любые ошибки и неточности его раздражали, слова «не могу» он не выносил, а любую демонстрацию неуверенности в себе — пресекал. — Должна — значит сможешь, — жестко заявлял он мне, глядя прямо в глаза. — Сделаешь. Я не умела знакомиться «с нужными людьми», поддерживать неинтересный мне разговор, мило щебетать и улыбаться. Была не в состоянии запомнить чьи–то там интересы, предпочтения, имена чад и домочадцев. Анхен требовал, чтоб я со всеми была любезна, со всеми мила. Поддерживала непринужденную беседу с теми, кто вынужден его ждать. Вносила теплоту и личную нотку в общение по телефону с неизвестными мне личностями по всем концам страны. Вовсю светила отраженным светом его знаменитого вампирского обаяния. — Я не обаятельная, — пыталась возразить. — Так стань обаятельной. Ты просто замкнута на себе. Боишься, что если раскроешься, то кто–то что–то не то подумает и не так воспримет. Забудь о том, кто там что подумает. Просто дари людям свое расположение, свою улыбку. Делай над собой усилие, не ленись. И я старалась. Честно старалась, а куда ж деваться? Тем более понимала, что он прав, умения полезные, в жизни пригодятся. По поводу моей внешности замечаний больше не поступало, и я уже решила, что не зря я убила столько времени, мотаясь по магазинам и пытаясь угадать, что именно он хочет на мне видеть. Но в один прекрасный день он отвез меня к портному (не президентскому, конечно, но тоже не последнему в городе) и сообщил, что отныне мне будут шить на заказ. То, что выбираю я, носить можно, конечно, но лично он вкусу вот этой женщины доверяет чуть больше, чем моему. Слышать такое, конечно, обидно, но если светлейший повелитель желает так тратить свои деньги… Да и все равно ведь не откажешься. — Что дальше? — устало спросила его, выходя от портного. — Ты мне волосы обрежешь? — Зачем? — искренне удивился он. — По местной моде твоя прическа весьма красива. — Ну, Инге же ты обрезал. — Это легенда, Ларис, — вздохнув, он обнял меня за талию и повел вниз по улице. — Было слишком много вопросов по поводу ее прически, вот мы и выдумывали ответы. А правда — она попроще. Ты ведь знаешь, что она себе руки порезала. Сильно порезала, у нее потом еще долго пальчики не шевелились. Не могла она косички себе заплетать. Пришлось вызывать парикмахера и заказывать для нее прическу, не требующую сложного ухода. Ну а потом — она уже сама не захотела отращивать. Говорила: прошлого не вернешь. У нее ведь прежде очень длинные волосы были, едва тротуар не мели. Ей таких уже не отрастить. А жаль. — Жаль? Ты ж сам говорил, что тебе косы не нравятся. — Косы не нравятся, а длинные распущенные волосы — очень даже. — Но с распущенными невозможно ходить, они путаются ужасно. — А они мне в постели нравятся, — шепнул он мне на ушко, — там ходить далеко не надо. Я покраснела, дернулась, но держал он меня крепко, и мы шли дальше. На постели, вопреки моим опасениям, он действительно не настаивал. Но зато настаивал на своем праве использовать меня в качестве кошки, и в этом бывал абсолютно непреклонен. — Я устал, — сообщал он мне на все мои возражения и утаскивал к себе в кабинет. Усаживал на колени, и гладил, тискал, теребил… Даже не целовал. Просто сидел, откинувшись, в кресле, полузакрыв глаза и думая о чем–то своем, а руки его скользили по моему телу, порой забираясь мне под одежду, а порой не заморачиваясь даже этим. Сначала я стыдилась этих ласк, потому как начальник с подчиненной — это отвратительно, это пошло и гнусно. Опасалась, что однажды он зайдет слишком далеко и не остановится. А потом привыкла. Он был не голоден. И как женщину он меня не хотел. Ему просто нужна была кошка. — Мне нравится твой запах, — говорил он мне на все «зачем» и «почему», — просто нравится твой запах. И ничего я не могла с этим поделать, тем более, что мне ведь тоже нравился его запах, а тело отзывалось на его ласки, и пальцы его сводили меня с ума, и он это знал, чувствовал, питался моим удовольствием и не скрывал этого. И я садилась к нему на колени, откидываясь на него, если он сажал меня к себе спиной, или прижимаясь всем телом, кладя голову на плечо и даже тихонько целуя его в шею, если он сажал меня к себе лицом. Я была ему ласковой кошкой. Ласковой и послушной. И, как кошка, скучала, когда его слишком долго не было рядом, а когда он появлялся — ждала, когда он меня к себе позовет. И погладит, и приласкает. Я любила его в те минуты. Мне было с ним и хорошо, и плохо. Его ласки были приятны, но я же все–таки человек, и мне хотелось, чтоб меня любили. Как равную, как партнера, а не как зверюшку. Мне слишком мало быть — просто кошкой. И в такие минуты я тихонечко плакала у него на плече, а он все так же рассеянно гладил меня, делая вид, что не замечает. А еще в такие минуты с ним можно было разговаривать. Все остальное время он бывал слишком занят. Деловой и официальный, он появлялся, отдавал поручения, спрашивал результаты и вновь исчезал. А перебирая в тиши кабинета мои волосы (которые он расплетал, наверно, гораздо чаще, чем расстегивал мне пуговички на блузке), он порой интересовался моей учебой, друзьями–приятелями, жизнью в семье. Я пыталась расспрашивать о нем, но он не любил конкретных вопросов, вернее — почти никогда не давал конкретных ответов. Особенно о прошлом. Или о том, что происходит за Бездной. Я рассказала ему сказку о Верховном Кураторе. Он посмеялся. — Знаешь, чем хороши дети? Даже если каким–то образом они и угадывают правду, им все равно никто не верит. — Так это правда? — Если ты обо мне — то не совсем. Я скорее координатор. Я не руковожу вашей страной. А вот работающие здесь вампиры мне подотчетны. Я могу единолично принимать решения по текущим вопросам. Но все, что касается глобального вмешательства в жизнь людей, каких–то серьезных изменений существующего порядка вещей решается только через Владыку и Совет Вампиров. Мой голос в этом Совете — ровно один. — А почему именно ты? — Других дураков не нашлось, — он фыркнул. — Знаешь, за некоторых вечно кто–то приходит и что–то делает. А мне почему–то все время приходится делать все самому. Не то родился не в ту луну, не то не умер вовремя. — А ты бы хотел умереть? — Нет, конечно. Хотел бы — умер. Вампиры не бессмертны, способы есть. — А почему ты живешь здесь, а не в столице? — Столица на юге, Светлогорск в центре. Да и до Илианэсэ отсюда ближе. — А зачем тебе быть еще и куратором факультета? — Вот без этого я, если честно, уж точно бы обошелся. Но Верховный Куратор не может работать врачом в городской больнице — не солидно. Да и должность эту светить не хочется. Но тогда остается просто рядовой врач в человеческой клинике — и опять не по статусу. Да и бумажной работы слишком много — откуда у врача столько? Так что приходится занимать вот эту милую должность. И статус куратора, даже рядового, вполне себе достаточен, и вопросов ни у кого не возникает. — И почему вампиры такие вруны, обманщики и притворщики? — У-у, ты бы знала, как мы врем сами себе… Он ласково целовал меня в волосы, и отпускал — когда кончалась работа, надо было идти на учебу. И эта идиллия тянулась неделю, другую, третью…сколько–то тянулась, пока однажды он не сообщил мне, скользя ладонями по обнаженной пояснице: — В ближайшую пару дней собери вещи, в пятницу вечером заберу тебя к себе. — Что? — Будешь жить у меня. — Нет, погоди. Что значит у тебя? Ты меня, вообще, спросил? — А должен был? Ну давай спрошу, сейчас какую–нибудь глупость в ответ услышу, потом ты вскинешься и убежишь. А в пятницу я все равно заберу тебя к себе. Так что, после того, как убежишь, вещи собрать не забудь. «Глупость какую–нибудь» говорить не стала, просто ушла. Вот только дверью хлопнула, не сдержалась. Он меня не остановил, да и на утро ни словом не обмолвился по поводу моего самовольного ухода. Сунул какие–то письма для «вежливого ответа» («очень интересно, но идите лесом»), и покинул универ, пообещав вернуться после обеда. Письма писать я любила. С абстрактными людьми как–то было легче быть и вежливой, и внимательной. Обязательно находила то, что мне (ну, в смысле, светлейшему куратору) очень понравилось в высказанном предложении, хвалила какие–нибудь дельные мысли и обещала, что непременно…ну, в смысле: как только, так сразу. А уж как я подпись его рисовала! У меня, по–моему, даже красивей, чем у вампира выходило. Анхен, глянув в свое время пару моих первых опусов, стиль одобрил, и в творчество более не вмешивался, ограничиваясь краткими указаниями по сути. В работе он мне доверял, и это было приятно. До обеда еще было время, и я сидела, обложившись учебниками. Второй курс, конечно, полегче первого, но тоже не скучно. Вначале нарисовался какой–то придурок. Ну, в смысле, студент–шестикурсник. Куратора искал. Не нашел. Прицепился ко мне. Сначала подкаты шли ожидаемые («такая красивая дева…» «такая почетная работа…»). Ну а мне велено вежливость тренировать, в непроходимые дебри никого не посылать и лучезарно улыбаться. Улыбаюсь. Сообщаю, что мне, конечно же, жаль, что я не смогла быть ему полезной, но у меня есть еще дела, и у него, несомненно, тоже. — А вы не боитесь, что я куратору расскажу, что вы на работе книжки читаете? А он, между прочим, мой научный руководитель, — заявляет этот красавец, проигнорировав мой намек. Нет, ну вот где берут идиотов? — А вы не боитесь, что я куратору расскажу, что вы мешаете мне книжки читать, и у вас будет новый научный руководитель? — А ты не много на себя берешь, красавица? Я так осатанела, что даже встала и улыбаться разучилась: — Я сейчас считаю до двух, и если ты за это время не выметаешься из приемной, мы еще до вечера это проверяем! Подействовало. Ушел. А улыбки все эти дурацкие только для вампиров хороши. Настроения учить уже не было, захлопнула книжки, пошла в столовую. Обычно я хожу туда позже, а тут влетела прямо на большой перемене. И очередь, и все столики захвачены. Хоть возвращайся. — Лариса! — позвали меня из очереди. Популярность, однако. Хоть на что–то сгодится. Пошла на зов. Оказалась Катя. Та самая, с «жидкой кровью». — Привет, а ты куда пропала? Я думала, ты с нами будешь учиться. С вечернего? Со второго курса? А зачем тогда приходила? А ты что, знакома с куратором? А что он тебе тогда сказал? И как раз к тому моменту, когда мне удалось убедить дорогую Катю, что с куратором я знакома шапочно, и с первого сентября его не видела, к нам подлетела Марийка. — Ларка! Это ты? Да тебя не узнать! Что вампиры с людьми делают! Такая элегантная, такая красавица! Ну как ты, рассказывай. Как работа, как светлейший Анхенаридит? Полы мыть больше не заставляет? Ну еще бы, в такой–то юбке! — Как «светлейший Анхенаридит»? — встряла Катя. — Ты ж говорила, что раз в жизни с ним и разговаривала! — Она–то? Да она ж его секретарша. Каждый день с ним разговаривает, — сдала меня бывшая одногруппница. — Секретарша?! — я думала, у Кати сейчас приступ приключится. — Вот спасибо, Марийка, это было вовремя, — в конец обозлилась я. — Все девочки, это Катя, это Маша, любите друг друга, а я пошла. — Куда, ты разве обед брать не будешь? — Как–то уже не хочется. Вернулась к себе, устало опустилась за стол. Глянула в книжку. Нервы, нервы, мне их, похоже, не учить, мне их уже лечить надо. Решила хоть чайник поставить. Но дойти до него уже не успела. Потому как открылась дверь, и вошел Лоу. Лоурэфэл Сэвэрэасис ир го тэ Аирис, он был прекрасен, словно в первый день нашей встречи. А ненавидела я его, как во второй. Ничего не могла с собой поделать. Мне казалось, это прошло. Я смирилась, привыкла, успокоилась. А увидела его — и мне вновь захотелось его убить. Чтобы он умирал на моих глазах — долго, мучительно, умоляя о пощаде. Не просто за Лизу. Не только за Лизу. Он был словно мое воплощенное разочарование в вампирах. Живой памятник величайшего обмана по имени «Вампир». Все, во что я верила, и что оказалось ложью. Первый вампир в моей жизни. Не тронувший меня и пальцем, но разбивший вдребезги. — Ты! — выплюнула вместо приветствия. — Лариса? — искреннее удивление в ответ. И глаза так распахнуты. Не ожидал? Неужели Анхен ему не рассказывал? Хотя — эка невидаль, ну подумаешь, секретаршу сменил, что об этом рассказывать… А ведь он меня помнит, даже по имени. Ну, я же первая девушка, которая ему отказала. Пострадало, видать, самолюбие–то. — Это какими ж судьбами? — он подошел ближе, разглядывая меня с неприкрытым интересом. — Добралась до этого дивного места? Да говорят, твоими молитвами, — под пристальным взглядом серых глаз было не просто неуютно — противно. — Да что ж ты обнюхиваешь меня, словно пес? Отойди, мне неприятно! — А ты не изменилась, — очаровательно улыбнулся он, но отошел. — А что, должна была? — Ну, ты же приняла предложение моего нежно любимого…друга, — пауза была весьма небольшой, но я решила развить. — Руки и сердца? Да не поступало пока. Все думаю: что так? А оказывается, просто вы друг друга очень нежно любите. — И ты боишься нам помешать? — тоном записного сердцееда промурлыкал Лоу. — Не переживай, мы и тебя готовы очень нежно…или не нежно… Ты сама–то как предпочитаешь? Желание дамы закон, как скажешь, так и сделаем, — и легкая такая усмешка на губах, а сам опять подходит все ближе, ближе… — Отойди, любвеобильный ты наш! И вообще, чтоб тебе своего нежно–любимого в кабинете у него не подождать, там не заперто. — Так скучно там, душа моя, — манерно вздохнул он, разваливаясь в посетительском кресле и небрежным жестом закидывая ногу на ногу. — И почитать–то у него нечего, один «Вестник медицины» да «Отрежь кому–нибудь что угодно»… Анхен не сказал, когда приедет? — После обеда. — Не знал, что он обедает, — вампир томно глянул на свои идеально ухоженные ногти. Каждым жестом ведь кривляется, тварь, не только голосом. — Да, с людями жить… и не до такого докатишься. — Ну а ты–то к нам какими судьбами? Да еще при костюме, — его «наряд прЫнца» был мне еще слишком памятен, чтоб я спокойно относилась к любой «нормальной» его одежде. — На свадьбу, на похороны? Или ты, как у тебя водится, совмещаешь? — Я, дорогая, еще не решил. Сама–то куда посоветуешь? — Я посоветую домой. — К тебе? Ты меня приглашаешь? Да это ж всегда пожалуйста! — издевается и не скрывает. — К тебе. А при полете над Бездной потерять управление и навернуться на самое дно! — Да, это вариант, — преувеличенно серьезно кивает головой вампир. — Но знаешь, не совсем удачный. — А что так? — Да тело потом достать будет сложно. Ты ж мне хотела могилку организовать. А так у тебя выйдет не могилка, а кенотаф. — Что? — Пустая могилка. Ты хоть словарик на досуге, что ль, почитай. А то что ж я язык лучше тебя знаю! — Лоурэл! — в дверях нарисовался Анхен. Ну слава светочу, я уж думала, мне еще час тут с этим уродом моральным препираться! — О, светлейший куратор! Как отобедали? — сероглазому красавцу было по–прежнему весело. — Что это было? Свинина, запеченная в говядине? Или утка, нашпигованная бараниной? — Человеческий ливер, в основном. Сырой и сильно попорченный. — Всегда знал, что у тебя дурной вкус. Анх, а подари мне девочку! — Если вкус у меня дурной, значит и девочка никуда не годится. Пойдем, в кабинете поговорим. — Не-е, хочу девочку! — в голосе появились откровенно капризные нотки. И не поймешь, то ли издеваться продолжает, то ли всерьез клянчит. Но с места не сдвинулся. — Анхен, подари, все равно ведь не пользуешься! Тем более, девочку я выбирал, так что девочка нормальная, к тому же с ней не скучно. Подари, а? Ну, или, хочешь, давай меняться? — Да? — Анхен неторопливо прошел через приемную и присел на край моего стола. — И что же ты мне предложишь? За девочку? — Ну, — Лоу красиво задумался, — я вот тут одну дивную штуку недавно нашел. Табличка с благожелательной надписью. Дом украшала когда–то. Там, правда, наречие не местное, но ты ж вроде читаешь иероглифы? Ну, я могу перевести, в крайнем случае. Забавная надпись. Там желают десять тысяч лет мира и тысячу осеней радости без горя. Хочешь? Над кроватью повесишь, красиво получится. — Тысячу осеней радости без горя? Это в дурдоме что ли? — фыркнул Анхен. — Не, я уж лучше так поживу — и с горем и с радостью. И уж лучше у меня в кровати будет что–то живое и теплое, чем над кроватью старые черепки. — Это не черепки, а красивый керамический диск! — Не сомневаюсь. Себе повесь, — он встал и направился в кабинет. — Идем, Лоу, разговор есть серьезный. — Прости, дорогая, не судьба, — среброкудрый мерзавец огласил приемную притворно — горестным вздохом и прошел в кабинет. — Лара, не уходи никуда, ты мне сейчас понадобишься, — буднично сообщил мне куратор, прежде, чем закрыть дверь. Я сидела. Какое–то время просто сидела, не в силах пошевелиться. Было чувство, что на меня вылили ведро помоев, и я жду, пока липкая грязь хотя бы стечет. Девочку ему подари. Поменяй на старую надпись. Идиотскую. Потом в голове словно звякнуло что–то. Понадоблюсь я ему. Им. Двоим, там, в кабинете. Ну нет уж! Перетопчутся. Я вскочила и вылетела вон. Бежала. Не знаю, куда–то. Лишь бы не окликнули. Не остановили, не вернули. Не заставили. Плакала. От ужаса, от жалости к себе, от ненависти, от отвращения. Он все решил. Он все решил, и сделает, как захочет. Сначала здесь. Потом домой к себе отволочет, и там… Во что он превратит меня там? Ведь не то, что не спросит, даже не проинформирует предварительно. Просто сделает. Все, что захочет, все, что в голову только придет… Ноги принесли меня в Главное здание. Наверно, потому, что оно у нас было — башня. Высокая такая башня, символ тяги человечества к вершинам знания. Ну и подражание вампирским башням, куда ж без этого. Я бросилась в лифт. Он шел до десятого. Доехала, перешла в другой, и снова выше, выше. На последнем этаже забралась с ногами на широкий подоконник в конце коридора, уселась, обхватив коленки, и долго плакала, глядя в окно. Высоко? Да нет, я летала и выше. Страшно? Уж точно не высоты. Интересно, если броситься всем телом на стекло, я его пробью? Наверное, да, уж если мяч окно разбивает… И осколки…сверху…если повезет, мне даже падать не придется, осколок в горло вопьется сразу — и все. Вниз только тело полетит. Ну а не повезет — что ж, буду падать. Я ведь уже падала когда–то. В Бездну. С ним. Это страшно. Я помню. А жить? Не страшно? Как жить мне дальше, если он все уже решил? Не сейчас, так завтра, не с этим, так с тем? И ведь самое горькое — я хотела бы с ним. С ним — хотела бы. Но не так… не так! Наверное, я рыдала слишком громко, потому что в какой–то момент рядом раздался голос: — Эй, ты что? Не плачь так, не надо. Я обернулась. Рядом со мной стоял парень. Самый обычный. С непрозрачным пакетом в руках и некоторой тревогой во взгляде. — Давай–ка слезай, — тон был весьма дружелюбный. — Оно того не стоит, правда. Забудь. Забыть. Я вздохнула. Тут единственный шанс забыть — это головой в стекло. — Давай помогу спуститься, — он осторожно протянул ко мне руку. Правда боялся, что спрыгну? А я? Спрыгну? Глядя в его глаза — такие обычные, человеческие — наверное, нет. Это мне от вампиров плохо. А он был человек, простой, ничем не примечательный. И от него явственно несло алкоголем. Замыслы архитекторов были весьма возвышенны и глубоко идейны. Но здравый смысл внес некоторые коррективы. И потому к знаниям тянулись на нижних этажах башни. Ну а на верхних располагалось общежитие. А в общежитии — там всякое бывает. — И где у вас наливают? — поинтересовалась охрипшим голосом. — Да у Лехи в 05-ой днюха, — он явно повеселел, помогая мне спуститься. — Второй день уже празднуем. Хочешь — пошли, я как раз за добавкой бегал, — он потряс пакетом, и там явственно звякнуло. Напиться? Напиться — это мысль. Пьяные девы глубоко несъедобны. Пьяные девы — они вообще омерзительны. Вампирам. Ну а у нас — человеческая вечеринка. Во второй день вечеринки я вписалась легко. Всем уже многое все равно, новые лица радуют. Мне наливали, я не отказывалась. Вот только кроме водки у них ничего уже не было, я требовала разводить ее хотя бы соком, но сока тоже уже не было. Разводили водой. Минеральной. Газированной. Сначала. Потом — не помню. Вернее, помню, но смутно. Когда в комнате явственно запахло вампиром, я обнаружила себя на кровати. С кем–то. Или с кеми–то? И не то, чтобы совсем одетой. Но, в общем, еще даже и не раздетой. Юбка вот осталась. И то, что под юбкой. Кажется. Ну, такого же я бы не пропустила? Наверное… — Не помешаю? — светлейший куратор даже улыбался, вот только светел не был. А протрезвела, кажется, не только я. — Кто–нибудь в этом свинарнике в состоянии открыть окно, при этом туда не вывалившись? Я могу обходиться без воздуха какое–то время, но мне все же приятней, когда он есть, — вампир неторопливо прошел по комнате, выбрал себе стул и уселся на него верхом, сложив руки на спинке. Кто–то дернулся и открыл окно. А теперь нас будут выбрасывать туда по одному, отрешенно подумала я, пытаясь застегнуть блузку. Но пуговицы упорно не попадали в петли. Остальные замерли, что кролики перед удавом. — Ну а теперь давайте знакомиться, — все с тем же спокойствием и легким таким презрением продолжал куратор. — Хозяева помойки кто? — М-мы, — раздалось несколько робких голосов. — Любопытно. Я, знаете ли, домашних животных у себя развожу. Так вот у них в хлеву чище. А в университете они не учатся. Несправедливо, вы не находите? Тяжелое молчание, опущенные головы, пунцовые щеки. Унизить их сильнее он бы не мог. Мы же люди. Мы привыкли гордиться, что мы не животные. — Я вот думаю, может мне вас местами поменять? Зверюшки мои в университете поучатся, а вы пока по загону побегаете, хоть хмель из головы выветрится… Недооценила я светлейшего. Может и сильнее. Про то, чтоб животным в наши дни статус человека присваивали, я никогда не слыхала и сильно сомневалась. А вот людей человеческого статуса лишить могли. За тягчайшие преступления, несовместимые с обликом человека и гражданина, суд лишал подсудимого права именоваться человеком, и его отдавали вампирам, за Бездну. В стада. Пригрозить таким наказанием за пьянство в учебное время было сильно. Ну, хоть не в окно. — Что касается вас, светлейшая дева, — добрались и до меня. Кто б сомневался. — Я весьма неплохо отношусь к сексу, в том числе и случайному. Но я крайне плохо отношусь к пьяному зачатию. Знаете почему? Дети потом уродами родятся. И их убивать приходится, чтоб популяцию не портить. Так вот вы своего ребенка с тремя ногами и одной мозговой извилиной убивать будете сами, ножик в руке держать я помогу. — Тварь, — злобно плюю в его сторону, меня трясет, организм готовится отомстить мне за все. — Да, — невозмутимо отзывается Анхен, — человек, доводящий ситуацию до подобного исхода, называется именно так. Он встает, оглядывает публику, выбирает одного из парней, явно более трезвого, чем большинство, и подходит к нему. — Возьмете такси и отвезете деву домой. Сдадите с рук на руки родителям. Или детям, кого в доме найдете. И передадите, чтоб до понедельника близко ее к университету не подпускали. Держите деньги. — Простите, светлейший куратор, но этого много. — Не думаю. Учитывая, что она сейчас затошнит вам всю машину, вам еще придется добавить свои. Надеюсь, более не увидимся, — он величественно выплывает. А вечеринка молча объявляется закрытой. Гости, пряча глаза, исчезают. Хозяева делают попытки убраться в комнате. Я с провожатым иду в такси. Волю вампира не оспаривают. До понедельника я как–то просуществовала. Утешала себя тем, что Лоу уже точно уехал, и из дома меня никто никуда не увез. Ни в пятницу, ни в субботу. Утешение выходило слабое, потому как в понедельник… я даже представить боялась, что будет в понедельник. Но на работу все–таки пришла. Анхен сидел, легонько раскачиваясь, в моем кресле и ждал меня. — С добрым утром. Рад, что ты вспомнила, наконец, о своих обязанностях. Голос спокоен. Нейтральный такой, словно у лектора по микробиологии. — Вы же дали мне отгулы до понедельника. Я просто вас послушалась. — Слушать и слушаться меня надо было чуть раньше, — он неторопливо встает и подходит ко мне. Снимает с плеча сумку, бросает в кресло. Берет меня за предплечье. Какой–то миг смотрит в глаза. И мне даже мерещится в его взгляде сожаление. А потом он резко дергает мою руку назад и вверх, выкручивая и дергая ее так, что я кричу от обжигающе резкой боли. И отпускает. Рука падает плетью, а я падаю на колени. Не перед ним, просто болевой шок, и ноги не держат. — Руку, — слезы катятся из глаз, и с трудом удается не выть в голос. — Ты ж мне вывернул… — А ты думала как? Ты ведь только по–плохому у нас понимаешь, — спокоен. Стоит и смотрит. Высший Судия, бесстрастный и непогрешимый. — Я просил тебя. Специально сказал. Ты нужна, есть дела, срочные, надо сделать. И что я получил в ответ? Пьяный загул в компании первых встречных уродов? — Мне больно…пожалуйста, — тяжело дышу и раскачиваюсь, стараясь не закричать. — Вправь мне сустав…пожалуйста, Анхен…больно… — Здесь целый корпус врачей. Кто–нибудь вправит. Я предупреждал, что на работе ты работаешь. Предупреждал, что не потерплю неподчинения. — Анхен, пожалуйста… хватит…не надо… — Я был тебе не хорош. Друзья мои аморальны. А совместный досуг с пьяными ублюдками — самое то. Пытаешься с вампирами жить по морали людей, а с людьми — по морали вампиров? Наоборот не хочешь попробовать? А то, знаешь ли, ни те, ни другие не примут. — Анхен… — боль уже затмевает все, — Анхен… Снизошел. Склонился, еще один резкий рывок, вспышка боли — и сустав встает на место. — Приведи себя в порядок. Через полчаса у меня встреча. Чтоб сидела у себя за столом и улыбалась, — разворачивается и уходит в кабинет. Встать получается не сразу. С мыслями собраться еще сложнее. Дохожу до стола. Сажусь. Беру чистый лист бумаги. Начинаю вставлять в машинку, но раздумываю. Печатать мне ничего не велели. Еще заинтересуется. Пишу от руки: «Ректору Светлогорского… Заявление. Прошу освободить от занимаемой должности…». Число, подпись. Какое–то время смотрю на лист. Затем усмехаюсь, беру другую ручку. В верхнем левом углу летящим кураторским почерком рисую: «Согласовано». И ставлю его красивую многосоставную подпись. Пусть хоть на долю секунды почувствует, каково это — когда все решили за тебя. Оставляю заявление на своем столе, беру сумку и иду на выход. — Далеко? — раздается из кабинета, стоило мне открыть дверь. — В порядок себя приводить, — злобно бросаю в ответ, не скрывая эмоций, и выхожу прочь. Есть только одно место, где я буду в порядке. Называется — «как можно дальше отсюда». Минут десять или пятнадцать у меня есть. За это время какой-нибудь автобус да подъедет. Глава 3. Болезнь Автобус подошел практически сразу. Не мой, какой–то. И я поехала. Куда–то. Маршрут был долгий. Автобус шел через весь город, петляя знакомыми и не очень улицами, увозя меня все дальше. Или не дальше. Можно ли быть достаточно далеко от вампира? Того, который считает эту страну своей, ежедневно порхает по этой стране, словно бабочка и, по–любому, знает ее лучше, чем я? Денег у меня с собой немного, из документов — один студенческий, на дворе — осень. Уехать–уехать–уехать, а дальше? Когда наступит вечер, и мне не хватит даже на гостиницу? Что я стану делать одна на пустой темной улице? На какое конкретно место приключений себе искать? То самое, для которого вампир был не слишком хорош? И смысл тогда бегать? Люди тоже умеют насиловать. И убивать. И избивать, я уверена, у некоторых тоже неплохо получается. Мир, конечно, не без добрых людей. И, возможно, мне, напротив, помогут. Приютят, обогреют, накормят. Дадут работу и ни о чем не спросят. В сказках, к примеру, так всегда и бывает. Вот только я‑то не в сказке. Я долго каталась на автобусе. На этом, потом на другом, затем на третьем. Все думала. Нет, смысла нет. Если он захочет — он найдет. Куда бы ни убежала. И даже спасет от всех тех бед и проблем, которые я к тому времени себе наживу. Было бы даже странно не нажить без денег, знакомых и опыта самостоятельной жизни. И опять у нас будет вампир на белом коне с хорошо замаскированными черными шерстинками. И я — в слезах умиления и благодарности. Нет, он у меня найдет ровно то, что потерял. И пусть сам думает, что ему делать с результатом. Я не заяц, всю жизнь от него бегать. Пусть либо отпускает, либо убивает к дракосу. А я не буду. Ничего уже не буду. Я устала. Я вернулась домой. Анхен меня там не ждал. Ну и славно. — Ты не собираешься на работу? — поинтересовалась утром мама, видя, что я игнорирую будильник. — Нет. — Тебя уволили? — мама попыталась изобразить, что хватается за сердце. — Я сама уволилась. — Лара?! Да ты что? Как ты могла?! Бедная мама, недолго она мной гордилась. Такая карьера, такое внимание со стороны вампира — честь, несказанная честь, и мне, и семье. Это вам не просто за Бездну забрали не пойми зачем. Я ежедневно нужна Великому. На работе. Я умная и красивая, я избранница . А теперь, выходит, что? Не справилась? Не подошла? — Пока могла — работала. Больше — не могу. — Лара, что значит «не могу»? У всех бывают сложности. Работу из–за этого не бросают, тем более такую. Понятно, что у него высокие требования. Так надо же стремиться. Надо пытаться соответствовать, а не бежать, от того, что у тебя не получается. — Боюсь, ты не очень представляешь, о чем говоришь. — Я прекрасно представляю! Да за такой шанс, что выпал тебе, любой душу продаст, не задумываясь. — И ты согласна, чтобы дочь у тебя была — без души? Сильно же ты меня любишь. — Да это же просто так говорится, не придирайся к словам. — Это не просто. Это еще так и делается. Он вынимает из меня душу, препарирует ее, режет, калечит. Однажды просто ампутирует, и все — ты этого хочешь? — Давай ты не будешь фантазировать. Если тебя попросили сделать что–то, к чему ты не привыкла — это еще не значит, что у тебя душу вынули. Потерпи, и ты сама увидишь, что приобретаешь куда больше, чем теряешь. — Поздно. Я это уже сделала. Она спешила на работу, и потому разговор получился короткий. Он возобновился вечером. Потом еще одним вечером, и еще. Мама сожалела о моей глупости и нетерпимости. Папа не вмешивался. Анхен не приходил. Я не ходила на лекции, я вообще никуда не ходила. Просто сидела. Ждала. Прошла неделя. Пошла другая. Вампир не появлялся. Родители все настойчивей интересовались моими дальнейшими планами. Не было планов. Какие могут быть планы, если все планы на меня — у него. Я не верила, что он забыл обо мне. Он ждал. И я тоже — ждала. Он появился через две недели. Очень удачно, Варька в школе, родители на работе. Позвонил в дверь. Конечно, я не открыла. Легла на кровать, отвернулась носом к стенке. Начала прокручивать в деталях нашу последнюю встречу. Боль. Унижение. Холодный расчет в его глазах. И предпоследнюю. И Лоу, который менял меня на какую–то вещичку. Он открыл дверь ключом. Я не особо удивилась. Чтоб светлейшего куратора двери когда останавливали! Не оборачивалась. Лежала и вспоминала. Парк. И кто–то тонет в пруду под его равнодушным взглядом. Зима. И воздух застывает в комнате от его ненависти. И я глохну от собственных криков. И боль закольцовывается, и больше уже ничего не надо. Садится на кровать. Спокойный, уверенный, правильный. — И как ты представляешь свою дальнейшую жизнь? Молчу. Пытаюсь вспомнить, в тот день, когда он избивал меня, верхняя пуговичка на его рубашке была застегнута или расстегнута. — Хорошо, ты не хочешь у меня работать, но зачем бросать учебу? Не помню. Глаза его черные помню, и волосы были не заколоты. А рубашка…помню, что классическая была, и ни к штанам, ни к сапогам не подходила… — Лара, посмотри на меня! Я смотрю на обои. Я столько часов в своей жизни смотрела на них, но так и не смогла определить, что за цветы там нарисованы. Может, догадаюсь сейчас? Он наклоняется, берет меня за плечи, поднимает, переворачивает. — Лариса, ты сейчас одеваешься, и мы едем в университет. — Нет. Он пытается поймать мой взгляд. А я вновь пытаюсь вспомнить. Когда я тонула, застряв в байдарке, было ли мне страшно? Ледяная вода ласкает кожу. Не обжигает, нет. Просто мир вокруг…другой. Можно было не дергаться и остаться. Он отпускает меня и идет к шкафу. А я падаю обратно на кровать. Вы же хотели послушную куклу, куратор. Одевать, раздевать, в позы правильные ставить. Желание вампира — закон, играйте. Выбирает там какую–то одежду, возвращается ко мне. — Мы все равно поедем, Лара. Не сомневаюсь. Вот только без моей помощи. А я ухожу бродить в сады Сериэнты. Люди там пропадают, вот и я пропаду. Без вампиров, просто. Вспоминаю извилистые дорожки, беседки, увитые цветами, гроты, где тихонько журчит вода. Вот так забрести, заблудиться…и уснуть… А куратор умеет не только раздевать. Одевать у него тоже получается. А причесывать? Косы ж он, кажется, не плетет? Или наврал? Не плетет. Расчесывает и закалывает в хвост. Вампирской заколкой по вампирской моде. Кукла его, имеет право. А в садах Сериэнты все еще лето. И солнце светит, и ароматы цветов кружат голову. Вот только розами пахнет…напрасно. Не люблю этот запах. Слишком нежный, сладкий…лживый… Он ставит меня на ноги. — Идем. — Нет. Я падаю. До конца не успеваю, он подхватывает на руки и несет. Сажает к себе в машину, привозит в университет. Вновь пытается заставить меня идти. Я падаю, повиснув на его руке. — Я не буду. — Тебе придется. — Нет. Вновь несет на руках. Мне все равно, мне уже все равно. Я уже заблудилась в ее садах, и вьюнки оплели мне руки, и бабочки сидят на моих плечах. Если я шевельнусь — они улетят. Он относит к себе в кабинет и сажает в кресло. — Присядь. Давай спокойно поговорим. Он отходит, и я сползаю на пол. — Нет. Лежу щекой на паркете, изучаю рисунок. Ведь это ж, наверно, годичные кольца. А из какого дерева сделан паркет? Не знаю, никогда не интересовалась. А вот он, наверное, знает. Он же у нас все знает про цветы и деревья. Вот только не скажет. Потому, что я не спрошу, а сам он не догадается. Он вздыхает, садится в кресло. — И долго это будет продолжаться? — Сколько захотите. Надоест — убьете. — Лара, прекрати это. — Нет. Молчит. Смотрит. Мне все равно, мне уже все равно, я пытаюсь определить, сколько лет было дереву, из которого сделали ближайшую к щеке дощечку. — Лариса, давай серьезно. Ты, вообще, еще хочешь быть врачом? — Нет. — А что ты хочешь? Молчу. Хотите здесь вы, куратор. Мне зачем, у моих желаний нет шансов против ваших. Пауза. — Ты мне можешь хотя бы объяснить, что на тебя нашло? Что это была за дикая выходка? — Ваша? Природная жестокость, наверное. И многовековая вседозволенность. — Несомненно. Один вопрос, если можно: а каким языком мне тебе объяснять недопустимость твоего поведения? Я что, плохо с тобой обращался? Мучил тебя, бил, насиловал? Оскорблял, быть может? За что мне такой подарок? Ты подвела меня с работой, ты опозорила меня перед гостем… Он, кстати, очень веселился, просил благодарность тебе вынести от его имени: его давно так никто не развлекал. — Я рада. — Я вижу. Ответь на мой вопрос, пожалуйста. Молчу. А уборщица халтурит — пылинки есть. И как же ей не совестно, светлейшего ж вампира кабинет. — Лариса! — А ты бей. У тебя хорошо получается. Я буду плакать, умолять остановиться, со всем соглашусь. Заодно и расскажу. Вот все, что хочешь услышать, то и расскажу, и даже теми словами, какие потребуешь. Главное бей, не останавливайся. — Лариса, перестань, я не собираюсь тебя бить. Я поговорить с тобой хочу. — Хоти. — Лариса! — Бей. Он опускается на пол, приподнимает меня, прижимает к своей груди. Там слишком тепло, я помню. Ухожу на дно, ныряю в омут, за заколкой. Вода холодна, бурлит, крутит, и дно неспокойно — муть, взвесь. И солнце не пробивает, не разглядеть, а руки совсем замерзли, и не могут ничего нащупать. — Лариса, поговори со мной, пожалуйста, — он обнимает меня, кажется, гладит. Глупый. Я же на дне. Вокруг вода. Холодная. Он смотрит мне в лицо. Ждет. Хоть какой–то реакции. Я не закрываю глаз, не отворачиваюсь. Я просто смотрю на него сквозь толщу вод. Истоки Верьи — в ледниках Западных гор, она не прогревается даже летом. Он наклоняется и целует. Сначала очень легко, едва касаясь, затем раздвигает языком губы, зубы… Я не сопротивляюсь, просто не отвечаю. Мне в рот льется ледяная вода, но я не захлебываюсь, я давно уже не дышу. Я на дне. Здесь везде вода. Он отстраняется, ничего не добившись. Думал, я буду желать его тела вечность? Я на дне ледяной реки. Здесь не бывает желаний. — Лариса, перестань, вернись ко мне, — пытается достучаться вампир. — У тебя уже даже губы холодные. Возвращайся, так можно здорово заиграться. — Нет. — Почему ты сбежала, Лара? Тебя Лоу чем–то обидел? — Ты. — Я? Я защищал тебя, берег, пальцем тебя не тронул. — Тронул. — Я предупреждал, что надо слушаться. И это было после того, как ты сбежала с работы в пьяный загул. А я спрашиваю о том, что случилось до . — Д о уже не важно. Либо я человек, либо вещь. Людям не причиняют боль. Вещи не чувствуют. Ты выбрал вещь. Возьми. — Давай ты сядешь. Не надо лежать на полу. — Нет. Он сажает меня в кресло. Еще и придерживает, чтоб не соскользнула обратно. — Теперь бей. — Лара, прекрати делать из меня монстра. — Хочешь, чтоб я здесь сидела — бей. Можешь руку опять вывернуть. Тоже больно. — Перестань. — Бей. Он отходит. Садится в свое кресло. Я сползаю на пол, вновь прижимаясь щекой к паркету. Он молчит. Ждет. Над нами плывет тишина. Зато слышен шум голосов в коридоре, множество шагов. И кто–то дергает ручку двери в приемной. Напрасно. Все личные разговоры здесь проходят только за закрытыми дверьми. Вампиры не выносят сор на люди. Впрочем, тот, кто дергает ручку, едва ли понимает, что вампирам есть, что скрывать. Вампир молчит и ждет. Надеется, я одумаюсь? Зря. Меня качают холодные воды, и мне уже не нужно прилагать усилий, чтоб удержать перед глазами картинку. Я уже река, я теку. Долгий путь, от истока к устью, и другой рекой, и еще одной. А в конце меня ждет Бездна, все реки впадают в Бездну. Я тоже река, и когда дотеку, буду падать долго, долго, долго… — Что мне делать, Ларис? Как с человеком я говорить с тобой не могу — мне не пробиться в твой мозг. Я пытаюсь говорить с тобой, как с вампиром — но ты не хочешь меня слышать. Мои слова для тебя вообще ничего не значат. Я прошу помочь мне — ты уходишь. Прошу объяснить — ты закрываешься в кокон, не оставляя мне даже эмоций. Как я могу тебя понять? Как мне до тебя достучаться? — Бей. Это не кокон, это вода. Сам же научил: чтобы поверили — надо чувствовать. А я чувствую только воду, только воду… — Хорошо, я обещаю тебе, я даю тебе слово: я больше никогда не причиню тебе боль. Не притронусь к тебе и пальцем. Теперь мы можем поговорить? — Ремень, кнут, плетка, монтировка… — Я дал тебе слово, Лара. Моего слова достаточно любому вампиру. Любому человеку. И только ты опять не желаешь меня слышать. — Я не поеду к тебе домой. — И это причина? Ты пойдешь в грязную ночлежку с субъектами, чьих лиц не видишь, а имен не знаешь, а мой дом тебе претит? — Я не поеду к тебе домой. Куда и с кем я решу пойти — не твое дело. — Ты ищешь самостоятельности не там, где нужно. Лучше б жила у меня, училась вести хозяйство. Сколько можно за маму прятаться? — Я к тебе не поеду. — Допустим. — Дай слово, что не заставишь и не увезешь силой. — Сядь в кресло, как это принято у разумных существ, и я скажу тебе, в чем я готов дать тебе слово. Сажусь. Он какое–то время смотрит на меня, потом начинает: — Ты возвращаешься в университет. Я скажу в деканате, что ты болела. Ты возвращаешься на работу… — Я не буду… — Будешь. Работать. И если что–то в этой работе тебя станет не устраивать, ты будешь говорить об этом мне, а не бежать встревать в очередные неприятности. А я даю тебе слово, что ты не будешь жить в моем доме. Мы договорились? — Я не хочу у тебя работать. — Это не обсуждается. Ты остаешься. — Я не буду. — Не будешь что? Работать? Так детство кончилось. Твоей семье нужны деньги. Тебе — приучаться к дисциплине и ответственности за свои поступки. И при этом иметь возможность продолжать учебу. — И чем я должна платить? За твои деньги и мои возможности? Кровью и плотью? Я не буду. — Работой секретаря. Я не могу все делать сам. Мне нужен помощник. У тебя неплохо получалось. И, кажется, я не просил твоей крови. — Мне подождать, когда возьмешь без спросу? Или когда ты выменяешь меня своему дружку на календарик? Или просто затащишь в кабинет и бросишь под своих гостей? Он вздыхает. Тяжело, устало. — Ларис, вот за что ты считаешь меня сволочью? Мне казалось, мы все давно обсудили. Я не привык повторять дважды, моего слова обычно хватает. Мне над столом тебе плакат повесить? Так есть подозрение, что ты и читаешь не лучше, чем слышишь… Я не вымениваю своих людей. Как и своих вампиров. Ни на календарик, ни на что другое. И тот же Лоурэл знает это лучше, чем кто бы то ни было. — Что, часто предлагает поменяться? — Да не нужна ты ему, кончай мечтать о прекрасном. Ты самолюбие ему здорово задела при вашей первой встрече. Вот он отыгрался. А ты повелась. Один–один, он доволен. — А ты? — А я разочарован. Я надеялся, ты умнее. — Вот и возьми себе…кого поумнее. А я не буду. — Умнеть? — Работать у тебя. — Не выйдет. Либо ты у меня работаешь, либо живешь в моем доме. Хочешь валяться на полу — валяйся. У меня в доме полов много. Решать тебе и решать сейчас. — Ты не станешь ко мне приставать. Сажать на колени. Вообще трогать. — Зачем, Лара? Я ж тебе нравлюсь. Тебе со мной хорошо. — Либо ты уважаешь мое решение, либо забирай и делай что хочешь. Хоть домой, хоть за Бездну. Если я — вещь, я жить не буду. Если у меня нет права на мои желания — у меня вообще не будет желаний. — Лара, я же помочь тебе хочу. Закрываю глаза. Река плещется близко. У самых ног. Стоит позвать — и она придет. — Хорошо. Умолять не стану. Ты работаешь у меня. И все. Больше между нами ничего не будет. Никаких личных отношений. Ничего. Только работа. — Ты даешь мне слово? — Да. Но и ты даешь мне слово. Все возникающие проблемы ты решаешь путем обсуждения их со мной, а не ухода в несознанку. Ты даешь мне слово, Лариса? — Да. — Смотри, ты откажешься, и я могу передумать. На сегодня — свободна. Завтра в девять — жду. И вот еще, — он достал из кармана и бросил мне на колени связку ключей. — Передай матери, скажи спасибо. Знакомая такая связка с маленьким камушком на брелоке. Мама говорила, что за камень, да я позабыла. Я в камнях не очень. Домой ехала жутко усталая, но довольная. Я все–таки добилась. Хоть какого–то личного пространства. И мне не надо бросать все и уезжать на край света. Я смогу продолжить учебу. И остаться собой. Я не хочу становиться Ингой. Девочкой его сбывшихся желаний. Как она тогда сказала — «когда в тебе тебя не остается». Сказала, кажется, про другое, ну да не важно. Ведь это же именно то, что он делает. Да, не насилует. Приучает, превращает, перемалывает. Да, сейчас он очень натурально хлопает глазками, и утверждает, что ничего и не было. Не подразумевалось вообще, и как я подумать–то могла. А вот что было на самом деле? И что было бы , если бы я тогда осталась? Что у нас с Сериэнтой было? Сказал, поясницу лечить, а сам? Усыпили, и давай планы строить, как меня переделать. Ладно, она отказалась. А если нет? Меня вообще кто спросил, а хочу ли я? А разрешаю ли столь глобальное вмешательство? О возможных негативных последствиях, может, проинформировал? Как у нашего дорогого доктора с врачебной этикой вообще? Дальше. Сиреневый Зал. Что сказано? Посмотрю, как ты реагируешь. Что в итоге? «Я пытался тебя пробить, либо до человека, либо до вампира». Это «посмотрю»? Или это очередная попытка меня изменить, без моего ведома и согласия? Верила ли я ему теперь? Что он дал слово и не нарушит? Не знаю, жизнь покажет. Но мне хотя бы удалось заставить его себя услышать. Заставить его поверить, что я действительно настолько близко к краю. Что он настолько меня сломал. Передавил. Переусердствовал. Тяжело обмануть вампира, но когда вампиры в учителях… А я способная. Вампиры чувствуют эмоции. Поэтому любое притворство у них идет от внутреннего переживания. Я помню рассказы о том, как он учил Ингу танцевать. Он и меня учил — улыбаться посетителям всем сердцем, излучать дружелюбие. И как настроиться на подобные эмоции. На негативные эмоции оказалось даже проще настроиться. Вернее — на отсутствие эмоций. Главное — картинки подобрать правильно. И не сбиваться на реальность, удерживать. Но я тренировалась. Он так благородно дал мне время потренироваться. Остыть и успокоиться, я полагаю. И начать сожалеть о содеянном. Он же у нас благородный. Ну, сам себя таковым считает. Да и, наверное…был бы он человеком — он был бы хорошим человеком. Правильным. Всем пытался бы помочь, спасти. Научить, как жить, чтоб быть достойным членом общества. И ответственный ведь, и заботливый. Одна беда — вампир. И потому тех, кто не хочет жить по его правилам, он убивает. И не важно: сгорел, или просто — напился и с ножом по парку бродишь. Он же парней тех убил — не потому, что на меня с ножом, или на него. А просто потому, что в его пряничном домике не могут жить испорченные человечки. Ну, или вот еще — кушать очень хочется. А вокруг еда бродит. И как можно согласиться, что у еды есть собственное мнение, если ты и старше, и сильнее, и вообще — Великий и Древний. Я рисковала, да. Ведь я могла и ошибиться. И желание добиться своего любой ценой могло возобладать над желанием помочь и спасти. Я поставила на то, что он не зло. Да, вампир, жестокий, властный, но не зло. И где–то там, в его душе, все еще есть свет. Потому, что если бы он не повелся, если бы и впрямь стал избивать или что–то в этом роде, тогда ведь и в самом деле — только умирать. Потому, что все равно — сломает и убьет. Пока я победила. И тем, что заставила меня услышать. И тем, что заставила его поверить. И тем, что не ошиблась в нем. Не знаю, что будет дальше. Но какой–то шанс выжить рядом с ним появился. Оставаясь собой, а не превращаясь в «девочку его желаний». Меня здорово шатало. Не только от усталости, еще и от голода. Кто ж его знал, когда он появится. А сытому человеку труднее демонстрировать слабость и отсутствие эмоций. Тем более с таким дурацким характером, что у меня. Когда сначала говоришь в запале, и только после — думаешь, что не стоило бы. Теперь — есть и спать. На лекции сегодня все равно идти сил нет, голова уже болит, дальше — лучше не будет. Ну а маме — маме спасибо. Сохранила семейную собственность. Не дала б она ему ключи — так он бы дверь вышиб. Или окно. Чини потом. *** Дальше потянулись недели, и сначала мне даже показалось — жизнь налаживается. Анхен общался со мной исключительно официально, и только на темы работы. Он не только не притрагивался ко мне и пальцем, он даже перестал интересоваться, как у меня дела. Надо сделать это, это и это. На сегодня все, можешь быть свободна. Если хочешь, можешь остаться на рабочем месте до начала лекций, ты мне не мешаешь. Иногда оставалась, иногда уходила. Да он и сам редко бывал на работе больше трех дней в неделю. Да и в те появлялся лишь на пару часов. У него были дела. У него везде были дела. Вот только до меня ему дела не было. Как я и хотела. Ведь именно так я и хотела. Почему же тогда так тоскливо–то на душе? Но я брала себя в руки, и убеждала, что все сделала правильно. Да, его руки…и губы… но дальше–то что? Жили они долго и счастливо и умерли в один день? Боюсь, не выйдет. Ну ладно, не умерли, допустим. Инга ж не умерла. Или вот папочка мой. И даже допустим, что он возлюбит меня так сильно, что не отдаст никому из друзей. Прослывет жадным и не поделится. Но сам–то он… Так и слышу его удивленное: «Ты что, Лар, хочешь, чтоб я с голоду умер? Или в одиночку собралась вампира прокормить?» Но это ладно, это люди, а есть еще и вампирши. Даже если он мимоходом их всех в губы целует, вряд ли они особо теряются, когда и интерес взаимный и время свободное. А еще ему жениться надо и наследника заводить. Я‑то при всем при этом где? На правах домашней кошки? Не–не–не, вампиры на вампиршах, девочки на мальчиках. Нет у меня с ним будущего, так что и душу травить. Рисковать жизнью и собственной психикой, а потом сидеть, как Инга, и не знать, как с людьми–то вообще принято. Правильно все. Тоскливо только. Мне б еще мальчика хорошего встретить, да влюбиться без памяти, но как–то оно не выходило. Не встречались по заказу мальчики. Может, искала не слишком сильно, а может, с Анхеном всех подсознательно сравнивала, а куда человеку против вампира. Даже если этот вампир вам руку ломает, не задумываясь и в лице не меняясь. Потому как — что, собственно, нового? Уж если я его за ту зиму простить сумела…вернее, вроде и не прощала, но как–то жизнь так повернулась… А он — вот такой и вряд ли изменится… Нет, ну его, лучше о мальчиках. Тёмку не так давно видела. Он, правда, сделал вид, что меня не заметил. А может, и впрямь, не заметил. Сожаления не почувствовала, наоборот, подумала «и что я в нем год назад нашла»? С Петькой пересекались пару раз, пообщаться было здорово, на большее — по–прежнему не тянуло. А из новых лиц — ну приняли меня в компанию, где было два парня — Коля с Вадиком, но они, вроде как, приятели, на большее не претендуют, да и я тоже. Вот на курсе у нас прознали, где я работаю, и в первый момент это было не особо. Интерес опять поднялся излишний. Пришлось вспоминать уроки дяденьки–вампира, и посылать всех, вместе с их интересом, любезно, но непреклонно. Все–то послались, а вот самые близкие, из общей компании, сочли, что уж они–то вправе чуть–чуть на большее. — Ну расскажи, Лар, — заговорщицки толкала локтем в бок Томка, — как ты вообще с ним познакомилась? Почему он тебя на эту работу выбрал? — Ну, как познакомились? — пожимаю плечами. — Из деканата подошли, сказали: куратор хочет видеть. Пришла к нему. Говорит, здравствуйте, давайте знакомиться. — И? — И он сделал мне предложение, от которого невозможно было отказаться. И теперь я у него работаю. — Нет, ну ты расскажи, ну почему он выбрал именно тебя? Ведь наверняка ж было что–то… Наверняка. Вот только тебе мой опыт не пригодится. — Вампиры редко отчитываются перед людьми в своих действиях или вызвавших их причинах. Но одно могу сказать точно: выбирает он. И он жутко не любит тех, кто пытается ему навязаться. Тут одна знакомая моя не так давно попыталась… Поверь мне, он умеет отчитывать так, что бывает потом жутко стыдно. Лучше не надо, Том, правда. — Да я и не думала, — судя по тому, как покраснела — думала. — Мне просто интересно, как это бывает. Из всех моих знакомых только ты с вампиром общаешься. — Мы с ним общаемся только на темы работы, Тамар, ничего экстраординарного. И ведь правда. Вот уже месяц прошел, как чистая правда. А ведь когда–то я думала, что, работая у него, я стану к нему ближе. А выходило — дальше. Никогда прежде я не чувствовала себя настолько чужой для него, не нужной и не интересной. А ведь сама хотела. Вот именно этого сама ж и хотела. Получила. — Лара, — манит меня Ленка, — а ты не могла бы куратору…ну…письмо передать? — А о чем письмо? Может, я тебе сразу ответ скажу, так чего и бумагу туда — сюда носить. — О чем письмо — тебя не касается, просто передай — и все. — Не хочу тебя разочаровывать, но «просто передай — и все» является неисполнением моих служебных обязанностей, — пожимаю я плечами. — Я их все равно все читаю, Лен. Вернее, просматриваю. И делю на три кучки: то, что передаю куратору, то, на что отвечаю сама и то, что отправляется сразу в мусор. Боюсь, твое — из последней стопки, Лен. Лучше выкини его сама. Ленка злится: — Ты не должна читать подобные вещи, это личное! — Что я должна и чего нет — в моих должностных обязанностях прописано. А что ты злишься–то? Уже писала, что ль? — Ну, ежели ты их всех читаешь — так должна быть в курсе! — Ленка пробует принять независимый вид. — Я не читаю, Лен. Если я все его письма читать буду — у меня на учебу времени не хватит. Я вскрываю и просматриваю. Если вензеля–сердечки и «хочу–не могу» — это идет в помойку, я не смотрю, кто отправитель, мне не интересно. Это просто работа, будни, — и ссориться с ней не хочется, и не объяснить никак. Вампир ей нужен. А у меня вот есть, а я не делюсь. — Лариса, ну пожалуйста, ну вот я ж тебя и прошу, — Ленка уже умоляет. Ей надо. Очень надо. — Я ж догадывалась, что он не отвечает, потому как письма мои до него не доходят. А ты передай, а? Ну, перепутай, положи не в ту стопочку. Ну я очень тебя прошу! Я за это все для тебя сделаю! — Что все, Лен? У другого вампира мне работу найдешь? Я только–только к этому привыкла. Если я не отличаю любовные послания от деловой корреспонденции — значит, я не гожусь на эту должность, меня уволят. Прости, но я тебе даже врать не буду, что выполню твою просьбу. Ленка обиделась. Ленка ревновала. Ленка со мной дней пять не разговаривала. Но потом как–то прошло. Не то успокоилась, ввиду недоступности объекта, не то стала другие пути искать. А с письмами ко мне потом еще несколько человек подходили. Причем не только с нашего курса. И вновь приходилось рассказывать о неприступном вампире и строгом начальнике. Хотя, подозреваю, если б я и подсунула ему какое любовное послание, он просто выкинул бы его в собственную корзину для бумаг и не сказал мне ни слова. Он вообще со мной предпочитал без необходимости не разговаривать. А однажды пришло приглашение на бал. Я сначала и внимания особого не обратила. Ну, бал и бал, его вечно куда–то приглашали. А потом ойкнула. Приглашение на бал по поводу дня рождения нашего президента, лично президентом подписанное, в Президентском дворце. И приглашали со спутницей. Анхен появился только через три дня после получения мной этого кусочка картона. Так что целых три дня я мечтала. О разном. А он вошел, как всегда стремительно, небрежно кивнул, взял с моего стола подготовленные для него бумаги, пролистал по дороге до собственной двери, увидел приглашение, вернулся. — Лариса, у меня на завтра на вторую половину дня встречи назначены? — Да, на три и на четыре. — Ту, что на четыре надо отменять. Или погоди, кто там? — он нагнулся над моим блокнотом. — Так, этого перенеси на три, а Горелов пусть в полдевятого зайдет. Раз уж он так жаждет меня видеть — пусть встанет пораньше. Лариса, и сама приди завтра в восемь пятнадцать, а то он любит заранее приходить. Хоть дверь ему откроешь, чтоб в коридоре не маячил. Присел на край моего стола, снял трубку телефона, набрал по памяти несколько цифр. — Ева, здравствуй, моя радость. Не отрываю?.. Евочка, скажи пожалуйста, а что ты делаешь завтра вечером?.. Ну, может муж как–то переживет без тебя этот вечер, а мы съездим с тобой на бал?.. Ну да, да. Прости, родная, совсем забыл. Ваш прошлый президент был как–то скромнее, званных балов по пустякам не устраивал. А приглашение я и сам только что получил, звоню тебе, даже не доходя до кабинета. Так ты не бросишь меня одного на этой выставке собственных достижений?.. Нет, как можно, — он смеется. — С кем же еще я буду демонстрировать им собственное постоянство и высокие моральные устои?.. Все, договорились, завтра в четыре за тобой заеду. Люблю тебя, моя радость, до завтра. Он кладет трубку, встает, оборачивается ко мне: — Еще что–то важное было? — Нет. Он уходит к себе и плотно прикрывает дверь. А в мечтах… да, на то они и мечты… Так дни и тянулись. Я привыкла к работе и находила время на учебу, привыкла к своей новой группе и статусу секретарши куратора. Но так и не смога привыкнуть к тому, что я теперь для него чужая. Что я сижу от него в соседней комнате, а ощущение — что по другую сторону Бездны. И не раз уже я успела пожалеть, что в тот день Сериэнта нас остановила. Кто его знает, может в итоге все кончилось бы тем же, или вообще… все уже кончилось бы… но я хотя бы успела б узнать, что такое любовь вампира. Его любовь. Нет, я успокаивалась, и гнала от себя эти глупые мысли. И заставляла себя вспоминать, что у этой любви есть такие аспекты… Все правильно, просто привыкнуть надо. Вернее, отвыкнуть. Да только как, если видишь так часто? Незаметно пришел ноябрь. А в ноябре… Раньше мне как–то везло. То его в эти дни не было на работе, то меня, а тут… Я печатала какую–то бумажку, и вдруг заметила, что пальцы не попадают, что там опечатки в каждом слове. А ведь печатать я умела хорошо. Да и на грамотность не жаловалась. Стала вынимать испорченный лист, заметила, что слегка подрагивают руки. Ох, нет! Я знала, что это. За столько лет я успела досконально изучить все признаки приближающейся катастрофы. По телу прошла волна холодного ужаса, проступив испариной на лбу. И таблетки я забыла. И Анхен на работе. Только не при нем, ну пожалуйста, только не при нем! Мне надо домой, мне срочно надо домой, забиться в угол, отлежаться, переждать… Уже не успеваю. Боли еще не было, но я знала: уже не успеваю! Ладно, мне хотя бы до улицы добраться, там, если упаду — мне вызовут скорую, а здесь Анхен… не при нем… Надо отпроситься. Встать не успеваю. Первый спазм скручивает так, что сгибаюсь пополам. Чувствую, что подступает тьма. Вставать уже нельзя, малейшее напряжение — и я падаю. А если пересидеть…перетерпеть…до обморока не дойдет, тьма сейчас отступит…сейчас… — Лариса, что случилось? — Анхен. Почуял. Мой ужас? Боль? Кровь? Или нет, кровь пойдет чуть позже, значит боль. — Мне надо домой, — шепчу ему побелевшими губами, — пожалуйста, мне надо домой… — Какой домой, Лара, тебе в больницу надо срочно, — он опускается передо мной на колени, протягивает руки, чтобы обнять. — Нет! — его предложение повергает меня в ужас. — Мне не надо в больницу, мне нельзя в больницу! — я тоже тяну к нему руки, и они дрожат крупной дрожью. — Я была уже. Много раз. Они ничего не могут. Не видят патологии. Говорят, здорова. Воспоминания о больнице, не той, где ты — в белом халате, а той, куда тебя привозят на скорой, душу не грели. Двадцать минут на жестком стуле — ждешь, пока оформят. Скручивает боль, почти теряешь сознание, тошнит и…не только тошнит, и никуда не деться. Ждешь. Потом еще минут двадцать ждешь, когда придет врач. Осмотр. «И от чего мне вас лечить? У вас все в порядке. Свободны». И еще как–то добраться до дома… Держась за него, соскальзываю на пол, сидеть слишком больно и неудобно. Сворачиваюсь калачиком, кладу голову ему на колени. Уже все равно, кто что думает. Только боль имеет значение. Боль, и попытка ее уменьшить. — И часто у тебя так? — он осторожно поглаживает меня по предплечью. — Всегда… Я просто таблетки забыла… не ждала, что сегодня, думала, еще есть пара дней… Только они все равно не спасают… но хоть как–то… — Какие таблетки, Лара? Давай я спрошу на кафедре, они всегда держат кучу лекарств. — Любые. Посильнее. А лучше инъекцию. Не знаю. Все равно. Хоть что–нибудь. — Хорошо. Тебе лучше лежать? Я киваю. — Тогда давай я сдвину кресла в кабинете, ляжешь там, а я схожу за лекарством. Он все–таки врач, и только потом вампир. А кровь больного на вкус отвратительна. Даже если сама течет. И никто не признает болезнь. Ну, подумаешь, боль… Он сдвигает кресла и помогает мне там устроиться. — Анхен, мне еще…тазик нужен. Ну, что–нибудь. Меня тошнить будет. — Ничего. Что–нибудь найдем. Ты не волнуйся. Надолго приступ? — Часа два. Три. — Держись. Я скоро вернусь. Он находит лекарства, накрывает меня пледом, интересуется, как мне лучше — с ним или одной. Получив ответ, забирает свои вещи из кабинета, и выходит в приемную. Просит звать, если понадобится. Можно не громко, он услышит. Я остаюсь одна пережидать свой кошмар. И почему я боялась ему сказать? Разве он когда меня подводил? Ну, подумаешь, кровь… Боль всегда приходит внезапно, и внезапно же отступает. Просто в какой–то момент открываешь глаза и видишь, что за окном темно, понимаешь, что в креслах тесно и неудобно, юбка мятая, а волосы всклокочены. Нет, боль не ушла совсем, она все еще со мной, но ее уже можно терпеть, не выпадая из реальности. Пошатываясь, выползаю в приемную. Сидящий за моим столом Анхен поднимает голову: — Помочь тебе дойти до туалета? — Нет, все уже нормально, я сама… Но он все же подходит. — Давай хоть одежду помогу оправить. Вид у тебя сейчас… Смотрю в зеркало. Да уж. Призраком на руинах хоть сейчас работать возьмут. И косы совсем растрепались. А переплести сил не хватит, пальцы все еще подрагивают. Анхен разворачивает меня к себе, аккуратно помогает заправить блузку, приглаживает волосы. Такой добрый, заботливый…родной. Слишком близко. С коротким всхлипом я прижимаюсь к его груди. Зарываюсь носом ему в воротник, судорожно вдыхаю его запах, такой знакомый и желанный. Такой любимый. Он не возражает. Тихонько обнимает меня, ласково гладит по волосам: — Это ничего, Ларка, сегодня можно. А завтра гордо скажешь, что ничего и не было. И будешь дальше бороться за свою независимость. — Не смейся надо мной. — Да что ж смешного. Так проводить? Хочешь, на руках отнесу? — Нет, я сама, не надо. Уже…ничего. Только слабость, — я нашла в себе силы отстраниться. — Увидят тебя со мной, скажут, всю кровь из секретарши выпил. — А и так скажут, — он улыбнулся, затем глаза его лукаво блеснули. — Так может, дашь? Хоть лизнуть? Все равно ж пропадает, — вдруг мурлыкнул он мне на ушко тоном коварного искусителя. — Анхен! — я возмущенно дернулась в сторону. — А вот теперь не скажут, — он рассматривал меня весьма довольный собой, — и щечки поалели, и скачешь довольно бодренько. Иди, чаю тебе пока поставлю. Когда я вернулась, чайник уже скипел, и я с удивлением наблюдала, как Анхен заваривает чай. — Не думала, что ты умеешь. — Почему? Напитки на основе различных травяных настоев были некогда основой нашей традиционной кухни. Это потом мы перестали чувствовать их вкус, а они перестали утолять нашу жажду. — Ты мне когда–нибудь расскажешь? — глядя, как он сервирует для меня столик, было трудно помнить о том, что мы более не общаемся. Но он, видимо, помнил. — Нет. Пей чай, Лариса. Мне надо кое–что доделать, и мы поедем. Пью чай. Анхен вновь возвращается за мой стол. Значит, он отвезет меня домой? Это хорошо. Горячий чай обжигает, пью медленно. Сидеть не слишком удобно, пытаюсь влезть в посетительское кресло с ногами. Не выходит, оно не настолько широкое. Бросаю взгляд на Анхена. Глаза опущены, вид сосредоточенный, но чем занят — не видно. Перед ним — раскрытая кожаная папка, я часто видела ее у него на столе. Папка лежит боком, ее верхняя створка поднята так, что загораживает и руки вампира, и то, что внутри. Становится любопытно, и я подхожу, тихонько встаю у него за плечом. А в папке у него…вовсе и не бумаги. Там оказывается устройство, вроде того, с помощью которого он машиной своей управляет. В стоящей вертикально створке — экран, совсем как в машине, и даже непонятные символы, совсем как там, заполонили его весь. А в нижней части — клавиатура, немного похоже на печатную машинку, только плоская совсем, и кнопочки едва выделяются, и значки на них — все та же абракадабра. Хотя нет, на каждой кнопке — и непонятный символ, и нормальная буква, вот только на экране все равно — только символы. И пальцы Анхена мелькают по этим кнопочкам с такой скоростью, что аж в глазах рябить начинает. — Сейчас поедем, Ларис, — поднимает он на меня глаза, — мне совсем немного осталось. — А это что? — А это то, Ларис, чего у вас еще нет, а потому объяснять я тебе не стану. Обижено дергаю плечом и собираюсь отойти. — Погоди, — он убирает руки с клавиатуры. — Не обижайся, там в самом деле куча технических терминов, в мире людей еще не известных, ни к чему, правда. Иди лучше, посиди со мной немножко. Будет полегче. Смотрю на него нерешительно. Слишком соблазнительно, чтоб гордо отказаться. Да, ему не снять мне боль, но утешить одним прикосновением он мог всегда. Вот только… — Анхен, а ничего, что я… что у меня… — Все хорошо, Ларис, не выдумывай. Поддаюсь соблазну и залезаю к нему на колени. И опять меня накрывает с головой, и я могу только прижиматься к нему, забыв обо всем. И что толку? И зачем было себя так мучить? Когда так хорошо вот так, с ним… Он обнимает меня и откидывается в кресле, забыв о своем вампирском аппарате и недоделанных делах. Не гладит, словно боится спугнуть. Просто держит. Потом берет мою руку и подносит к губам. Медленно целует пальчики. Потом ладошку. — Не надо, — прошу я. — Не буду, — соглашается он, кладет мою руку себе на плечо. Какое–то время молчит, ничего не предпринимая, и я благодарна ему за это. За возможность просто сидеть. Просто быть с ним. — Лара, скажи мне, пожалуйста, точнее, — наконец просит он. — У тебя так было всегда? Изначально? Или что–то изменилось, после того, как я дал тебе свою кровь? — Всегда, — постановка вопроса заставила меня задуматься. — Да нет, ничего не изменилось. А при чем здесь твоя кровь? Врачи говорят, что это нормально, что так бывает, вот ребенок родится… — Видишь ли, Лариса, — он говорит немного задумчиво, словно еще не решил, сказать или нет. — Проблема в том, что у тебя немного другой случай. Хотя внешне, наверно, похоже, я не спорю. Вот только боюсь, что в твоих болях виновата именно кровь. Вампирская кровь, которой в тебе от рождения слишком много. И если я прав, а скорее всего так и есть, то ребенок у тебя, возможно, не родится никогда. — Что? Как никогда, погоди, при чем тут вампирская кровь, она же лечит? — не то, чтобы я мечтала о детях. Прямо сейчас так они мне были даром не нужны, но вообще никогда… — К сожалению, это сказка, Ларочка. Вампирская кровь — не панацея. Одно лечит, другое калечит. Больше тебе скажу: если бы наша кровь была так хороша, нам была бы даром не нужна человеческая. А мы без нее умираем, малыш. И вымираем. Знаешь сказку про живую и мертвую воду? Полил мертвой водой — и все разрубленные части срослись, полил живой — и герой ожил. Так вот, кровь вампиров — это мертвая вода, Ларка. Жизнь дает только человеческая. В том числе — новую жизнь. — Но как же?.. И… что теперь? — я совсем растерялась. Одно дело, ты мучаешься, потому, что так организм устроен, зато у тебя потом ребенок родится, и это все искупает. А другое дело, что и муки те же, и органы, но никто и никогда… — А теперь мы с тобой едем к Сэнте, и будем смотреть, и думать, как можно, и можно ли еще, это исправить. — Но ты возил меня уже к Сэнте, — вновь встречаться с вампирской бабушкой желания не было никакого. — Она же сказала, она не хочет со мной возиться. — Не по этому вопросу. Я с ней разговаривал пару часов назад, она нас ждет и постарается сделать все, от нее зависящее. — Но почему? В смысле — зачем ты… и ей — зачем? — вот уж действительно, с чего ему волноваться? Если он хочет меня себе — так у человека от вампира все равно детей быть не может, а если я ему не нужна — так не все ли ему равно? — Потому, что я люблю тебя, глупая ты девочка. И хочу, чтобы была счастлива. А без этого… Я слишком хорошо знаю, что такое бесплодие. Наши женщины сходят от него с ума. Это очень страшно, Ларис, поверь. — А… у Сэнты…есть дети? — про него спросить не решилась. — Да. У Сэнты есть. А теперь давай я доделаю, и мы поедем. Поверь, Сэнта не та благородная дева, что готова всю ночь ожидать припозднившихся путников. — Мне встать? — Да нет, сиди, ты мне не мешаешь. Разговорами не отвлекай. Молчу. Гляжу, как мелькают его пальцы по кнопочкам, и бегут по экрану непонятные строчки. А ведь он только что сказал, что меня любит. Но…то ли это, о чем я думаю? Он и Еве говорил, что любит. И, наверное, много кому еще. Кто их знает, этих вампиров, что именно они обозначают этим словом. — А это что за язык? — не выдерживаю я тишины и собственных мыслей. На экране успевает появиться еще строчки четыре, прежде, чем он отвечает: — Это не язык, Ларис, это технические коды. Необходимы для активизации ряда заложенных сюда программ. — А буквы зачем? На кнопочках? — А на буквы можно переключить, и тогда это будет работать как простая печатная машинка. — А бумагу тогда куда? — что–то морочит он мне голову со своей вампирской чудо–техникой, понять бы еще, где? — Бумагу, Ларочка, потом и не сюда. Давай–ка вставай, бери телефон и рассказывай родителям, что уезжаешь со мной в командировку в Новоград на неопределенный срок. Завтра перезвонишь, скажешь точнее. А я пока как раз успею закончить. — Ну вот как тебя понять? То сиди, то вставай, — ворчу я, поднимаясь на ноги. — Сидеть просил молча. А ты разговорами отвлекаешь, — пожимает плечами вампир. — А даже я не в состоянии думать одновременно на двух языках, когда ты истекаешь кровью мне на колени. — Я не… — краснею и бросаю взгляд на его брюки. Да нет там ничего! — Фигурально выражаясь, — усмехается Анхен. — Звони. Звоню. Слушаю долгие гудки, а его пальцы вновь мелькают по клавишам. К телефону подходит папа. Пытаюсь пересказать ему предложенную Анхеном версию, но накатившая на меня после приступа слабость отражается в голосе, и он не слишком–то верит в командировку. Предполагает худшее. Я беспомощно отнекиваюсь, и Анхен, сжалившись, отнимает у меня трубку. — Добрый вечер, Сергей. Анхенаридит. Вы правы, у Ларисы есть сейчас проблемы со здоровьем, но не те, о которых вы подумали. Скажите, у вашей жены были выкидыши?.. Сколько?.. А в случае с рождением Лары? Были проблемы с беременностью?.. Попросите супругу вспомнить. Возможно, позднее я перезвоню, уточню подробности… Я не знаю, Сергей, это не мой профиль. Лариса свяжется с вами завтра. Приятного вечера. *** Дом Сериэнты был точно таким, каким мне запомнился. Простой, уютный, деревенский. И Сэнта была все такой же — красивой и себе на уме. Я не могла для себя решить, как она ко мне относится. И не знала, как мне относится к ней. Она была со мной дружелюбна, я пыталась отвечать тем же, но правда была в том, что я все–таки ее боялась. Воспоминания о том, как от одного взгляда в ее глаза я полностью отключилась, были еще свежи. А ведь все остальные люди вот так же беспомощны перед любым вампиром, запоздало пришло мне в голову. Вскользь брошенное Анхеном замечание, что с такой же легкостью его дорогая бабуля и вампиров вырубает, энтузиазма, почему–то не добавляло. Сэнта ждала нас на веранде, покачиваясь в кресле–качалке, и поглаживая за ушком своего толстенного кота. Тот жмурился, блаженствуя на ее коленях и самозабвенно впивая когти в тонкую ткань ее летнего платья. Новоград был, без сомнения, южным городом, но этим дождливым ноябрьским вечером мне было не жарко даже в пальто. А ее полураздетая фигурка выглядела такой ранимой и беззащитной, что хотелось немедленно укутать пледом ее едва прикрытые платьем плечи и обнаженные руки. Хоть я и знала прекрасно, что холода она не чувствует. Совсем. Вопреки моим опасениям, того самого взгляда в глаза не последовало. Нежно поцеловав Анхена и улыбнувшись мне, как старой знакомой, она провела нас в дом. Уложила меня на диван, долго сосредоточенно водила руками над моим телом, прислушивалась к ощущениям. Ее руки не касались даже моей одежды, но я явственно ощущала идущее от них тепло. — Ты прав, — наконец произнесла она, опуская руки и оборачиваясь к Анхену, — это мертвая кровь. Анхен оторвал взгляд от тьмы за окном и медленно повернулся к нам. Легкий ветерок, влетающий в комнату через открытую форточку, чуть шевельнул пряди его распущенных волос. — И насколько все серьезно? — Организм пока борется. Все–таки люди живут весьма недолго, и природа заложила в них весьма действенный механизм воспроизводства. Года два–три у нее есть. Потом мертвая кровь победит, и девочка станет стерильна. Года два–три? Это мне даже универ не успеть закончить. Что, все бросать, и бежать рожать ребенка от первого встречного? И ненавидеть потом всю жизнь — и этого ребенка, и этого встречного?.. Или плюнуть и забыть, мне бы вон Варьку вытерпеть, на что мне сдался еще и собственный вечно вопящий младенец? Но ведь когда–то потом мне, наверно, захочется… всем ведь когда–нибудь хочется — семью, детей… — Нет, этот вариант не подходит, — прервал мои раздумья Анхен. — И речь даже не идет о том, что ни в мои, ни в ее планы дети сейчас не входят… Опа как! У него, оказывается, планы на отсутствие–присутствие у меня детей! И они определенно важнее моих! — … Но даже если я завтра же найду потенциального отца ее будущему ребенку, — невозмутимо продолжал меж тем светлейший куратор, — и заставлю их заниматься воспроизводством немедленно… — Анхен, а вот как бы ничего, что я все это сейчас слушаю?! — такого я уже молча снести не смогла. — Ничего, Ларочка, ничего, — его моя вспышка не смутила. — Ты не к словам придирайся, ты суть послушай. Я всего лишь говорю об объективно самом быстром способе сделать тебя беременной. Потому, как ждать, пока ты встретишь свою большую и чистую любовь — даже мне времени может не хватить, помру от старости. — Не смей надо мной смеяться! — Да не смешно пока. Так я закончу. Я всего лишь пытался сказать о том, что даже если пытаться забеременеть ты начнешь уже сегодня, и будешь заниматься этим ежедневно и неустанно, не факт, что успеешь родить за два оставшихся года. — И откуда такие выводы? — невозмутимо интересуется Сэнта. Она уже отошла от меня и присела в легкое плетеное кресло в дальнем углу комнаты. Рыжий кот, неизвестно когда проникший в комнату, с независимым видом валялся в двух шагах от нее, повернувшись хвостом к хозяйке. — Поговорил с родителями. Лариса родилась через пять лет после того, как они впервые «задумались о ребенке». Три выкидыша. Крайне тяжелая беременность, практически вся — под наблюдением врачей. Других детей в семье нет, хотя им всегда хотелось. А у Ларисы мутации гораздо сильнее, поскольку врожденные, а не приобретенные, как у ее отца. — Так. То есть ты, наконец, нашел мне время сказать, что «дитя крови» у нас — урожденное? То–то я удивляюсь, при чем здесь Дэлиата? — Нет, она, конечно, над колыбелькой стояла, кровью истекая. — Сам себя не обмани однажды. О чем еще ты мне не рассказываешь? — Множество вещей, дорогая. О строении солнечной системы, к примеру. Не интересует? — Пока не очень. Но буду знать, к кому обратиться. — Сэнта, девочка должна иметь возможность рожать детей. Даже если она никогда ей не воспользуется. — Да? И вот очень интересно, зачем? Что хорошего ждет этих детей, если они унаследуют способности матери? И что хорошего ждет тебя, если станет известно, что ты выводишь тут очень странную породу? — Я не вывожу…породу! — прежде невозмутимый, Анхен вдруг разозлился. — Я просто хочу, чтоб она перестала мучиться! И имела возможность прожить нормальную полноценную жизнь! — И ты дашь ей прожить эту жизнь? — Разберемся. После. Что ты можешь сделать с деторожденьем? — Я могу сделать настой, который раз и навсегда закроет вопрос деторожденья и связанных с ним мучений. И для девы с ее наследственностью это было бы самым правильным вариантом. А если ей так уж захочется ребенка — возьмет приемного. Люди и так наплодили их больше, чем в состоянии вырастить. — Этот вариант не подходит, Сэнта. Вырезать матку я в состоянии и сам. — Вот и вырежи. — Нет. И если ты не хочешь стать моим врагом, ты сделаешь то, о чем я прошу. — Ты не понимаешь, о чем ты просишь. Такие изменения нельзя произвести локально! Будут задеты другие органы, другие функции! — Это ты не понимаешь, видимо, в чем пытаешься мне отказать! — Она человек, Анхен, не вампир. Не надо переносить на людей вампирские беды. У них их нет! — Вот и у нее пусть не будет! — Может, ты спросишь мнения Ларисы? Это ее организм, ты не находишь? — Я не собираюсь ее ни о чем спрашивать! Ей 19 лет, у нее мозгов, как у курицы! Тем более, что ты сейчас наговоришь ей с три короба, запугаешь побочными эффектами, и она с радостью с тобой согласится! А смотреть, как она страдает всю оставшуюся жизнь, придется мне! А я на такое уже достаточно насмотрелся, тебе не кажется?! Никогда прежде не слышала, чтоб он позволял себе говорить на повышенных тонах. Прежде, когда он злился, то наоборот, начинал говорить подчеркнуто тихо. А тут, кажется, сам воздух в комнате накалился. И уже было все равно, что они при мне, но без меня, решают мою судьбу, что меня обозвали безмозглой курицей и лишили права голоса. Хотелось только, чтоб они, наконец, умолкли. Даже кот не выдержал и слинял, когда начались эти безумные крики. — Да открой ты уже окно, не мучайся! — раздраженно бросила Сериэнта, не снисходя до ответа. — Нет необходимости. И Лариса замерзнет, — Анхен явно попытался взять себя в руки. — Там не так уж холодно, — тем не менее, Сэнта встала, достала из шкафа плед и бросила мне. — Да? — усмехнулся Анхен. — Что ж она тогда так дрожит? — На тебя любуется. Голодный вампир в прыжке — то еще зрелище. Как правило — последнее. — Я не голоден. — В глаза не бросается. Пойдем, провожу до машины. Может, хоть дождь тебя промочит, можно будет нормально с тобой разговаривать. — Я и сейчас нормально разговариваю. — Выйди, я сказала! Как ни странно, вышел. Не говоря ни слова, даже не взглянув в мою сторону. Сериэнта ушла за ним, и дом укрыла столь желанная мне тишина. Завернувшись в плед, я лежала, ожидая возвращения вампиров. Мыслей уже не было. Только усталость и страх. Они решат мою судьбу и ни о чем не спросят. Как и всегда. Как и со всеми. Только все не знают этого, а я знаю. И все равно — ничего не могу сделать. Сначала вернулся кот. Запрыгнул в кресло, где только что сидела его хозяйка, и развалился там с самым блаженным видом. А минут через десять пришла и Сэнта. И сообщила, что Анхен улетел. Вот так, молча. Даже не попрощавшись. Ну а что, собственно. Я же курица без мозгов. И вообще, он со мной не разговаривает, сама напросилась. Поддержал, конечно, когда совсем загибалась, и больше некому было, но при первой же возможности сдал в добрые руки. И улетел. Знать бы еще точно, что руки эти добрые, и до чего они там договорились. Меж тем Сериэнта распахнула настежь окно и уселась на подоконник. — Тяжело, — улыбнулась она в ответ на мой взгляд. — Сильный запах крови, да еще в замкнутом помещении… Бьет прямо в мозг. А его твой запах и в обычные–то дни с ума сводит. Удивляюсь, как вы вообще до меня долетели. Он же чуть не сорвался сейчас, без всяких шуток. Как долетели? В багажнике меня устроил с комфортом, и шторкой отгородился, чтоб отдыхать мне не мешать. А чтоб его когда мой запах с ума сводил… Что–то не припомню. Вот в Бездне разве что. А потом он всегда себя контролировал. И хорошо, если только себя. Так с ума не сходят. А сейчас… не знаю. Я не ощутила, что это из–за меня. Казалось — просто ругаются. Но вампирам видней, наверное. Они же друг друга чувствуют. Да и не так уж важно уже. Улетел и улетел. Со мной–то теперь что? — Ну и что? — задумчиво проговорила Сэнта. — Спросить мне тебя, что ты сама обо всем этом думаешь, или и время не терять? — А что, разговор с человеком для вас — это просто потерянное время? — обиженно отозвалась я. Подумать только, я так прониклась к ней в прошлый приезд, когда она меня о моих желаниях спросила . — Да нет, конечно, не по адресу обижаешься. Просто я в любом случае буду вынуждена сделать так, как повелел наш Прекрасный Принц, поскольку с Принцами, а, тем более, с Прекрасными, как известно, не спорят, — ирония в голосе была, а вот радость не ощущалась. — Ну, прошлый раз же вы отказались. Причем без всяких споров. — Потому, что в прошлый раз это была блажь, и он знал это не хуже меня. Потому и не настаивал. Ну а теперь — это слишком больной вопрос. И если я посмею ему отказать — он реально сживет меня со света. А я бы еще пожила. Какое–то время. — А почему это для него столь больной вопрос? — А это он сам тебе расскажет, если захочет. А мы с тобой давай сперва о делах, — Сэнта спрыгнула, наконец, с подоконника и прикрыла окно. — Не сильно я тебя заморозила? — Ничего. Вы дали мне достаточно теплый плед. — Ну что ж. Тогда слушай. У меня огромный опыт лечения вампиров. У меня весьма обширный опыт лечения людей. Но с проблемой, подобной твоей, я еще не сталкивалась. Хуже я тебе не сделаю, это точно. Но вот что с мертвой кровью у тебя сцеплено что–то еще, я даже не сомневаюсь. Переплетение потоков у тебя весьма сложное. Разбираться буду долго. Не гарантирую, что обойдемся без побочных эффектов. Но наладить тебе репродуктивную функцию, скорее всего, мне удастся. — Хорошо, — только и смогла ответить я. А что еще скажешь. — Это хорошо, что все–таки хорошо, — согласилась Сэнта. — Пойдем, покажу тебе твою комнату. Комната была небольшая, оформленная подчеркнуто просто. Минимум мебели, никаких украшений на стенах. Вот только на столе стоял огромный букет хризантем. Что в вампирской традиции означают хризантемы, спрашивать не хотелось. В конце концов, они же не для меня. Они тут просто стоят, комнату украшают. Ощущая мою нервозность, Сериэнта пообещала, что в ближайшие дни я буду только отдыхать, поскольку тело мое к переменам еще не готово. Я подумала об одном, но оказалось, не все так просто: кормить меня в ближайшие дни тоже никто не собирался. А я от голода тут не умру под красивые разговоры о необходимости всеобщего очищения организма? — Не переживай, — ободряюще улыбнулась мне Сэнта, но не слишком–то меня этим взбодрила. А потом напоила какой–то дрянью, и реальность уплыла, оставив меня в зыбком межмирье, где–то между сном и явью, в краю неясных теней и неоформившихся желаний. Я вроде видела комнату, и могла, при необходимости, перемещаться по дому, но при этом с трудом осознавала кто я, где я, что происходит вокруг. Мной владела апатия, и большей частью я либо лежала, либо сидела, безразлично глядя перед собой, без мыслей и ощущений. Временами появлялась Сэнта, но смысл ее действий и слов ускользал от меня, она неизменно поила меня своей отравой, и, хотя на вкус напиток был отвратителен, желания протестовать у меня не возникало. Никаких желаний не возникало, и множество дней слились в один, а потом я потеряла даже его. Вокруг меня клубилась серая равнодушная ночь. А однажды я открыла глаза, и увидела солнце, льющееся в окно, и разглядела в подробностях комнату, где провела столько дней, и даже заметила, что на столе по–прежнему стоит букет хризантем, вот только уже не розовых, а ярко–желтых. И подумала, что цветок такого солнечного цвета едва ли обозначает что–то плохое. Я чувствовала себя слабой, но ни сил, ни желания лежать в кровати у меня не было. Поэтому встала на ноги и, пошатываясь, пошла искать Сериэнту. А Сериэнта варила кашу. Застыв в дверном проеме, я некоторое время молча любовалась этим дивным зрелищем. Потом она обернулась и предложила мне сесть. — И чему ты так удивляешься? — поинтересовалась она. — Что, если я готовлю тебе лекарства — это нормально, а если еду — из ряда вон? И только потому, что там конечный продукт жидкий, а здесь — нет? Процесс–то примерно одинаков. Да и потом, — продолжила она, ставя передо мной тарелку. — Кормлю же я как–то кота. С голода пока не помирает. Вот уж кому не грозило. Когда он запрыгивал на стул, ножки у стула мучительно дрожали. Выше котяра не залезал никогда. Справедливо полагая, что падать вместе с проломившимся под его весом предметом мебели с большей высоты будет значительно больнее. — А как его зовут? — решила поинтересоваться я. Все же столько дней в одном доме. — Ну, кота? — Рыжим зовут. Или Т о лстым. Кому как нравится. Я обычно Кошмаром зову. — Потому, что он кошмарно толстый? — Потому, что он кош по имени Мар, — с достоинством представила своего кота вампирская бабушка. — Ты кушай, Ларис. Тебе сейчас надо сил набираться. Организм изменения принял, но при нехватке жизненных сил может пойти откат. Поэтому еще недельку поживешь у меня, я хочу убедиться, что восстановление идет нормально. — А сколько я уже у вас живу? — Двенадцатый день сегодня. И можно уже на «ты», мы же не на симпозиуме, — она улыбнулась, провела рукой по моим волосам, и занялась своими делами. Ну а каша оказалась вполне съедобной, и даже вкусной, но имела странноватый привкус. Подозреваю, без добавления лекарственных трав неизвестного мне назначения, дело не обошлось. В отличие от промелькнувших мимо моего сознания первых двенадцати дней, всю следующую неделю я провела вполне осознанно, ежедневно общаясь в Сериэнтой и не испытывая при этом дискомфорта. Практически не испытывая. Я так никогда и не узнала, где она держит своих животных, и насколько конкретен ее интерес к тем людям, что бродят в ее садах. Никто из вампиров за все время, что я жила там, ее не навещал. Она была со мной неизменно мила и доброжелательна, позволяя мне ощущать себя ее дорогой гостьей, развлекая беседой и прогулками по саду, даря или одалживая мне кучу всевозможных мелочей, которые бывают необходимы в повседневной жизни, но которых я была лишена, словно бесприданница, потому, что кто–то так спешил от меня избавиться, что даже не дал мне возможности заехать домой и собраться. Она старалась, она честно старалась казаться моей подружкой, но она была вампиршей, и иногда ее прорывало. К примеру, готовила мне она всегда сама. И готовила на удивление хорошо и разнообразно. Никогда не пробовала то, что готовит, но не было случая, чтоб еда была недоварена или переварена, недосолена или пересолена. Никогда не повторялась, каждый раз предлагая мне что–то новое. Но ни разу не накормила меня мясом. Я осторожно поинтересовалась как–то, а нельзя ли это изменить, наивно полагая, что ей все равно, а мне чем дальше, тем больше хотелось хоть сосиску какую укусить… — Ларис, а давай ты, хотя бы пока живешь в моем доме, не будешь скатываться до состояния животного, — неожиданно резко отозвалась на мою просьбу Сериэнта. — Для разумных существ употребление в пищу мяса неприемлемо и аморально. — Д-да? — с усилием приподняла я отпавшую челюсть. — А пить кровь других разумных существ — это вот самый раз, так? — Нашла, чем себя оправдывать, — фыркнула вампирша. — Мы пьем кровь живых. Это энергия жизни, животворный источник. А вы пожираете трупы, в которых уже процессы разложения запущены. Назвав вас, при таком подходе к питанию, разумными, вам здорово польстили, ты не находишь? Я, кажется, обиделась. Она искренне не поняла, на что. В другой раз, гуляя с ней по саду, все еще буйно цветущему, несмотря на позднюю осень, я имела глупость высказать вслух свою смутную фантазию о том, что если во мне столь много вампирской крови, что я в некотором роде гибрид, то, быть может, наши виды не настолько уж несовместимы. Если их кровь моим организмом не только не отторгается, но и меняет мою генетику, то, быть может… ну вот чисто гипотетически… я, ну, или такие как я могли бы иметь с вампирами совместное потомство… Раз человеческая кровь животворяща, а их настолько мертва, что зачатие для них столь часто оказывается невозможным… — И что будут жрать эти детки? — неожиданно грубо перебила меня Сериэнта. — Мясо с кровью? Так низко мы пока еще не падали. То есть, сначала они выпьют и сожрут свою мамочку, а потом ими отужинает собственный папочка, слегка обозлившись на смерть супруги? Нет, я, конечно, в курсе, что людям детей своих не жалко, но мы же не такие выродки! — А какие вы выродки? — завелась в ответ я. — Сами жрете нас, не задумываясь, а при этом все такие благородные, от ушей и до хвоста, все такие разумные! — И кто же меня в этом обвиняет? Не ты ли у меня пару дней назад колбаски просила? Ту колбаску что, из древесной коры крутят? Или тебе перед той коровой стыдно и ты ее по имени помнишь, косточки схоронила и цветы на могилку таскаешь? Так я, заметь, не предлагаю вам с теми коровками спариваться для улучшения популяции, хотя, возможно, коровьи мозги и улучшили бы ваши насквозь гнилые головы! — Не смей меня оскорблять! Ты утверждала, я твой гость, а существа разумные с гостями себя так не ведут! — А с хозяевами, значит, можно, — раздраженно фыркнула Сериэнта. — Дети от людей, это ж надо же! А что ж сразу не от волков? У них тоже весьма здоровая популяция. Мало нам детей–вампиров, давай будут еще и внуки–оборотни! Давай, смешивай нас с грязью уж до конца, а то, глядишь, мы еще не полностью измарались! Что мы тебе сделали такого, что ты нас настолько ненавидишь? Я развернулась и побежала, роняя слезы и не разбирая дороги. Долго рыдала в каком–то гроте, не в силах прийти в себя от того презрения, которым меня сейчас окатили. Что они сделали, святые и благородные, что они сделали? Благодетельствуют же исключительно, как не согласиться! И ведь это лучшие из них, не могла я не понимать. И Анхен, и Сериэнта были из тех, кто относился к людям гораздо доброжелательнее многих своих соплеменников. Как же тогда относятся к нам те, другие? Глава 4. Смерть Сериэнта плела мне косы. Не две банальные косы, какие я всю жизнь заплетала себе по утрам, торопясь сначала в школу, затем в универ, а теперь и на работу. Нет, она плела мне какие–то замысловатые бесконечные косички, вплетая одну в следующие десять. Это больше походило на макраме, чем на плетение волос, но я не возражала. Сэнта была в благодушном настроении и рассказывала мне сказки. Старинные вампирские сказки о Детях Леса, не строивших себе иных домов, чем те, что дарованы богами. Лес был им домом, давая и кров, и одежду, и пищу. И они танцевали на залитых светом полянах, славя животворящее солнце, открывающее перед ними пути жизни, и парили в небе под звездами, и луна–хранительница серебрила им кожу, щедро делясь памятью предков. И были там деревья–великаны, и были маги, способные договориться с деревьями. И где–то в вышине единый ствол делился на многие, своими сложными переплетениями образуя комнаты и переходы, срастаясь с другими деревьями, создавая бесконечные дома и дворцы, живые — для живых, ведь в каждом доме–дереве билось свое сердце. И были маги, способные говорить с рекой, и маги, способные укротить огонь, и были те, кто слышал богов отчетливей, чем слышал друзей, и те, кто способен унять любую боль. — И дева с волосами цвета меда там пела песни на невнятном языке, — неожиданно добавила я, вспомнив то потаенное, заветное, что однажды показали мне, уж и не знаю, за что. — Что за дева? — удивилась Сериэнта, сбиваясь со сказочного настроя. — Не знаю, ты мне расскажи, — пожала я плечами. — Ее Анхен помнит. Наверняка и ты ее знала. — Я многих знала. А количество дев, которых в состоянии помнить Анхен, вообще не поддается учету. Нравятся ему человеческие девы, вот и возится с вами, что с котятами. «А сама ты что со мной возишься? — беззлобно подумала, но благоразумно промолчала. — Из страха перед Анхеном? Прости, не поверю». К ее античеловеческому снобизму я уже немного успела привыкнуть. Тем более, что он у нее с поступками не всегда вязался. — А она не человеческая, она вампирская, — вот не дам себя сбить. Кто мне еще расскажет, не Анхен же. — Стрижка короткая, но не совсем как у тебя. Челка такая длинная, что и глаз почти не видно. А одежду не разглядела. В листве мелькнуло что–то светлое, не то рукав, не то подол. — Это в какой же еще листве? — подозрительно покосилась на меня Сериэнта. — Я тебе сейчас древние сказки рассказываю, при чем тут какие–то девы? Тогда и вампиров–то в природе не было. — Не, Сэнта. Прости, не сходится. Ты мне сейчас рассказываешь сказки без картинок, А Анхен когда–то показал картинку, не снисходя до сказок. А она на твои сказки один в один ложится. И деревья–великаны, и сердце в каждом бьется. Вот только он сказал, что это его воспоминания. Значит и дева там была — та, что он лично знал. Не человеческая дева. И ты в те времена наверняка жила уже тоже. Хочешь сказать — вы не были тогда вампирами? В смысле — не называли себя вампирами? Потому, что не пили кровь? — Что еще он тебе показывал? Или рассказывал? — Так, обрывки, недомолвки. Про второе солнце, принесшее боль, про Древних и Новых. Так ты мне объяснишь? Раз уже начала. — Да это не я начала. Я просто рассказывала сказку. Это наш дорогой авэнэ влез с конкретикой. Вот уж не думала, что он подобными воспоминаниями станет с человеком делиться. — Но раз уж поделился… ответь, Сэнта! Ну тебе ведь интересно самой об этом. Ты же сама начала, хоть и в виде сказки. — Ну и что мне тебе рассказать? Да, это были мы. Беспечные Дети Леса, не знавшие боли. Для нас было неприемлемо срубить дерево, не то, что убить животное. В то время не было людей, и нам не нужна была их кровь. Нам солнце давало энергию жизни, земля кормила своими плодами… А та дева… Не так уж и сложно догадаться. Если она — в сердце его воспоминаний о мире, который для нас сейчас мнится — раем. Она так и осталась в том навеки ушедшем раю. Это его боль, не стоит ее ворошить. И не называй ее вампиршей, он обидится страшно. Про тех, кто не увидел второго солнца, так говорить не принято. — А что… что все–таки случилось с первым? И почему об этом говорить не принято? — Ну, кому же захочется исповедовать перед низшими свою боль, свой позор, свой стыд? Да, мы выжили, приспособились, создали новую цивилизацию и по праву ею гордимся. Но в сердце любого Древнего лежит боль. Боги прокляли нас слишком жестоко, вывернув наизнанку то, чем мы когда–то были. — Но за что? — За стремление поковырять пальчиком мирозданье. За научно–технический прогресс вместо познания мудрости Божьей. За отказ от предначертанного пути и предложенных даров. Мы и сами умели летать — зачем нам понадобились машины? Мы могли договориться с деревьями — зачем было строить самим? Природа дарила нам изобилие материалов — зачем было изобретать собственные? Мы так жаждали все улучшить. Усовершенствовать. А в итоге погасили собственное солнце. Искорежили и убили собственный мир, — Сэнта тяжело вздохнула и замолчала. Она давно уже не плела мне косы. Смотрела в окно. На свой бесконечный и сказочный сад. Раскинувшийся посреди степей. До ближайшего леса отсюда — лететь и лететь. — Боги сочли, что за такое нас и убить было мало. Вот и не убили. Кого–то. Не думаю, что они выбирали. Полагаю, им было уже все равно… Знаешь, Лар, а давай–ка мы съездим в город, — Сериэнта решительно встряхнулась. — Ну их в Бездну, эти старые сказки. Хоть столицу посмотришь. А то столько живешь у меня, а в Новограде и не была. К поездке в город она подошла весьма основательно. Мало того, что она в меня поиграла, как в куклу, перемерив кучу вещей из собственного гардероба под рассуждения о том, что мой наряд и не по сезону и не по погоде. А я что? Я привычная уже. Вечно ты у этих вампиров где–то между куклой и котом, и пока ты прощаешь им это допущение — с ними можно как–то общаться. Ну а мне с Сериэнтой пару дней осталось прожить, к чему мне портить их бесплодными попытками что–то доказать? Да и выданный мне голубой плащик был более чем симпатичен. И мне действительно шел. Сама же Сэнта предпочла коротенькую юбочку «под вампиршу», едва прикрывавшую коленки, из–под которой выглядывали очень изящные сапожки на шнуровке, короткую приталенную курточку ярко–желтого цвета и…ой, мама!.. еще и парик с длиннющими человечьими косами точь в точь в цвет ее настоящих волос. Довершали наряд очки с темно–желтыми стеклами и полностью скрытая вампирская аура. Нет, я, конечно, уже догадывалась, что вампироманов вампиры придумали, чтоб легче было свои странности прятать, но увидеть еще и ее этакой Антонией… Кстати, а как мне ее теперь величать? — Светлана, — представила она мне свою «человеческую ипостась». — Можно просто Света. При таком маскараде я уже решила, что в город мы поедем на автобусе. Тем более, что его конечная располагалась прямо напротив центрального входа в Сады. Но она удивила меня еще раз, усадив в машину. Самую обычную, человеческую. И заняв место водителя. — А я думала, вампиры слишком презирают человеческую технику, чтоб на ней ездить, — не смогла не поделиться я своим удивлением. — А ты всех вампиров по одному снобу не ровняй, — фыркнула Сериэнта, которая уже десять минут, как Светлана, бодро выруливая на дорогу. — С хорошим механиком и человеческая техника прекрасно работает. А в некоторых случаях так и вовсе незаменима. А Анхену его снобизм и на автобусе проехаться не мешает, почему–то мелькнула обиженная мыслишка. Но я тут же себя одернула. Что мне за него обижаться? Новоград удивил даже не количеством людей — количеством машин. Причем именно личного транспорта. Здесь его было на порядок больше, чем в Светлогорске. Так что не так уж мы, наверно, и выделялись на своей машине. Наверное, попадали в местную категорию «золотая молодежь». Хотя машинка у Сэнты была — самая что ни на есть рядовая. Нам встречались и более экзотичные экземпляры. А народ…народ поразил не количеством. Скорее — более свободным стилем одежды. И Сэнтина короткая юбочка смотрелась здесь вполне обычной, такие носили тут многие, явно не считая наряд «вампирским». И прически короткие тоже встречались здесь значительно чаще, чем в Светлогорске. И совсем короткие, и до плеч, как было у Инги. И тоже без намеков на попытки поиграть в вампиршу. Просто так они тут носили. Ну а город — большой, красивый. Мы колесили по улицам, гуляли по бульварам, я полюбовалась через решетку на Президентский дворец, невольно вспомнив о том бале, куда он поехал с Евой. И в который раз уже задалась бессмысленным вопросом: а взял бы он меня с собой, если бы мы не рассорились? Побывали на красивейшей площади перед Музеем Человечества. Правда, внутрь Сэнта идти отказалась, заявив, что там слишком скучно. Но зато мы поднялись на смотровую площадку на его башне, и пока я восхищенно обозревала окрестности (весь город был отсюда, как на ладони, и даже Сады виднелись вдали расплывчатым зеленым пятном), Сэнта, которая Света, безбожно флиртовала с какими–то молодыми мальчишками. Наблюдать за этим было довольно забавно. Ровно до того момента, когда на попытки выпросить у нее телефончик, она предложила им встретится ровно через неделю в Садах Сериэнты под кустом из самых алых на свете роз. — Сэнта! — возмущенно выдохнула я, совсем забыв, что она нынче Света. — Да что ты переживаешь, — посмеялась она, не обратив внимания на мою оговорку. — В Садах цветы рвать запрещено. Строго–настрого. — А срезать? — Ну, это уже входит в категорию «уход за садом», — красавица откровенно забавлялась, но думать о том, куда заводят ее обычно такие забавы, было страшно. К счастью, ребята признались, что сами они не местные, и уже завтра будут вынуждены покинуть город. — Ну, нет — так нет, — кокетливо улыбнулась им Сэнта. — Найдем других. А потом она повела меня в ресторан. — Коль уж я тебя дома трупами не кормлю, хоть здесь вдоволь отъешься. — А ты будешь сидеть и презирать меня за плохой вкус, — не поверила я в ее благодушие. — Не, я сегодня добрая-а, — мечтательно протянула она. — А уж демократичная-а. Я вообще чаю выпью. И ведь действительно, заказала себе чай. И даже действительно пила его. Очень медленно, меленькими глоточками. Так, что я успела съесть целый обед, прежде, чем она справилась с одной чашкой. — Знаешь, — сказала она мне еще в самом начале этого странного обеда, — а мы ведь очень долго не верили, что это с нами навсегда. Думали, что еще сможем, что если себя приучить — то сможем вновь есть твердую пищу. Сможем вернуться…обратно, стать такими, как прежде. Мой муж… он так и не смог смириться, что стал вампиром. Заставлял себя есть. А организм уже не в состоянии переваривать твердую пищу, боль, дискомфорт, промывание желудка… Но он пытался вновь и вновь. По крошке в день. Думал, постепенно разработает… Нечего там разрабатывать. Все атрофировалось за ненадобностью. А потом он умер. Просто не захотел так жить. Многие умерли… уже потом. Когда поняли, что за жизнь нам теперь уготована… А мы еще успели родить сына. На крови, но еще в надежде… Вот сын–то его и подкосил. То кровавое безумие, что владеет урожденным вампиром. От запаха человеческой крови они теряют разум. Совсем. Единственный способ его вернуть, удержать — причинить сильнейшую боль. И мы вынуждены воспитывать собственных детей, регулярно вырывая из безумия — болью, регулярно причиняя сильнейшую боль тем, кто нам дороже жизни. И тогда они вырастают…похожими на нас. Не совсем, как мы, но похожи. Очень. И нам кажется, что свет еще есть. И мы однажды найдем свое третье солнце. Она цедила свой чай. Со стороны — милая такая девочка с косичками. Чья–то мать. Чья–то вдова. Чья–то бабушка. — Сэнта, а у тебя нормальные внуки есть? Ну, которые родные. По прямой линии. — Нет, мой сын еще не женился. — А что, без женитьбы детей не бывает? — Нет. Женитьба, собственно и есть факт зачатия ребенка. Либо объявление о намерении его зачать. К сожалению, у нас дети не родятся случайно. Секс — это просто секс. Для удовольствия, не более. Зачатие — это более сложный обряд. Секс туда тоже входит, но его одного не хватит. На это идут лишь те, кто твердо решил, что ему это действительно надо. И далеко не все из них добиваются результата. И объявление о намерении так и остается несбывшейся мечтой. Мне принесли второе. Сэнта взглянула на отбивную, но промолчала, даже не поморщилась. Просто сделала еще один маленький глоток. — Сэнта, а вот все–таки объясни мне, — попыталась сформулировать то, что мучило меня уже давно. — Вот у вас же семьи, дети… Как сюда вписывается секс с людьми? И групповой секс? С чего? Когда вы стали такими извращенцами? Как вообще такое возможно? Сэнта улыбнулась. Посмотрела на меня, как на дитя. — Ну это же очень просто. Разве Анхен тебе еще не объяснил? Ну хотя бы то, что при наличии разницы культур, крайне невежливо себя объявлять правильным, а другого извращенцем. — Сэнта, пожалуйста, не играй сейчас в слова. Для меня это важно. То, что я знаю о ваших традициях, приводит меня в ужас. И я не думаю, что Анхен сподобится мне что–то объяснять. Он просто ставит перед фактом. А для меня это неприемлемо. Я даже понять это не в состоянии, не то, что принять. — Не переживай так. Я попробую объяснить. Рассуждая о нормах и приличиях, ты забываешь одну простую вещь: мы разные. Не просто разные народы, но разные биологические виды. И наше сильное внешнее сходство совсем не помогает нам понять друг друга. Скорее мешает, заставляя думать, что раз внешне похоже — то и внутренне должно быть примерно так же. Простой пример: ты ведь знаешь, что вампиры эмпаты. Да и не только ты, факт общеизвестный. Но ты когда–нибудь пробовала сделать следующий шаг и подумать: а как это влияет на наши межличностные отношения? Могут ли вообще, при наличии столь значительного отличия в восприятии, отношения внутри нашего народа быть полностью подобны отношениям внутри вашего? Пожимаю плечами. Ну да, подловила, не думала. Ну, эмоции читают, даже ими питаются, но что из этого должно следовать что–то глобальное в голову как–то никогда не приходило. Да и при чем здесь, я ж ее про секс… — Про секс, — соглашается Сэнта. — Ну а что, по–твоему, секс? Механическое соединение тел? Или, может, соединение душ? — Ну, в идеале… — В идеале, — она снисходительно улыбается, словно я только что в очередной раз доказала теорему извечного человеческого несовершенства. — В том и разница, девочка, что у вас — в идеале, а у нас, благодаря эмпатии, всегда. Вы живете каждый словно в глухой картонной коробке. Но иногда, порой, каким–то чудом вам удается прогрызть ее стенку навстречу другому, и вы начинаете ощущать этого другого как себя. Чувствовать малейшую смену настроения и угадывать желания, переживать его боль и радость как свою, и даже сильней, чем свою. Ты ведь понимаешь, о чем я? — Разумеется. Даже я знаю, что это называется любовью, ни к чему объяснять столь сложно. — Да, вы это так называете. «Настоящая любовь», «большая любовь». В реальности встречается у вас куда реже, чем вы любите об этом говорить. На самом деле это даже не сама любовь, а скорее ее следствие. Собственно, именно это и есть эмпатия. Способность чувствовать другого, как себя. — И что? — Что? Что ты будешь чувствовать к такому человеку? Кем он для тебя станет? Свет ведь клином сойдется, верно? Он будет для тебя любимый, обожаемый, желанный, ненаглядный, в целом мире единственный. И понятно, что секс для тебя будет возможен только с ним, другие зачем, ты же так их не ощущаешь… — Да, разумеется. В чем соль? Ты мне сейчас описываешь идеальные отношения, которые каждый стремится в жизни обрести… — Да. И которые берутся за образец при построении любых человеческих взаимоотношений. Даже если там и близко нет ни любви, ни эмпатии… А вот теперь представь. Все вот эти чувства. Все это понимание, ощущение, близость. Представь, что ты чувствуешь столь глубоко каждого . Вот хотя бы в этом зале. Я медленно огляделась, пытаясь понять, что она от меня хочет. Вернее — что пытается мне донести. Почувствовать каждого…Кожей ощутить веселие компании за тем угловым столиком…И огорчится вместе с женщиной, чей спутник вечно скользит взглядом мимо…И ощутить, что чувствует тот грузный мужчина, временами поднимающий на меня свои мелкие, невыразительные глазки… Нет, она говорила не совсем об этом. Говорила, что эмпатия — это как любовь, когда ты душу насквозь пронзаешь, и ощущаешь, словно себя, роднее и ближе некуда, и умирать от страсти готов — лишь в его объятиях. Но если так ты ощущаешь не одного — а весь зал… А если весь народ…всех… — Вот это и есть любовь. Любовь нашего народа. Способность ощущать каждого — как себя. Для нас нет чужих. Ненужных. Нелюбимых. Мы единый народ, которому даровано счастье безграничной всеобщей любви. Потому, что твои эмоции — это еще и отражение его эмоций, и его, и ее, и их. А их эмоции — это еще и отражение твоих, и не разодрать, где чьи. И как выбрать одного и отказать всем, если все — бесконечно близкие и родные? Потому и секс нам дан — не как способ производства детей, но как способ ощутить единство и любовь. Секс для вампиров — это всегда Слияние. Слияние близких любящих душ, которому лишь вторит слияние тел, жажда дарить и ощущать наслаждение, которое не поделишь на свое и чужое. Да с кем–то одним ты родишь и воспитаешь ребенка, потому, что он станет тебе роднее и ближе прочих. Но твоим единственным возлюбленным, единственным, с кем ты разделишь свою постель, он не станет никогда. Для нас это невозможно, немыслимо, кощунственно, ибо ты не можешь не принимать всей душой, не ощущать, не любить, не наслаждаться, не делиться наслаждением с теми, кто тебе дорог. То, что вы именуете нелепым словом «групповуха», для нас является божественным танцем и гимном всеобщей любви. Она говорила…так вдохновенно. Так искренне…Ну наверно, если всех любить, ощущать и чувствовать как того идеального человеческого возлюбленного…Хотя нет, сложно такое представить. И возлюбить того толстого дядьку с поросячьими глазками я, наверное, все равно бы не смогла, даже если бы мне было открыто каждое движение его души… — А ты бы еще немножечко путала, где заканчивается его жажда тебя и начинается твоя жажда его, — шепнула мне Сэнта, проследив направление взгляда. — Но моя не начинается нигде! — А это надо еще осознать. Его эмоции в тебе, помнишь? И его возбуждение уже тебя возбуждает. — Прекрати. Гадость какая. Я не хочу жить под воздействием чужих эмоций! — А вы и не в состоянии так жить. Вы всего лишь кучка индивидуалистов каждый в своей коробке. Разобщенные. Всегда готовые растоптать и предать ближнего. Слабый народ, по праву занимающий свое подчиненное положение. — Можно подумать, у вас этого нет: ни предательств, ни ненависти, ни интриг. — Да все, конечно, есть. Где любовь — там и ненависть, где жизнь — там и интриги. Ты спрашивала, почему секс групповой для нас норма — я попыталась объяснить. Потому, что от природы нам даны чувства, которые мы не в состоянии кастрировать. На вас же, помимо отсутствия эмпатии, еще и физиология влияет. Поэтому и введены моральные ограничения на секс. Для контроля отцовства. Ну и получения здорового потомства, что породило табу на секс с близкими родственниками. — Вот только не говори, что вы еще и… — Если детей не будет, откуда взяться запрету? — она улыбалась столь мило, что и не поймешь, дразнит она меня сейчас, или и впрямь там у них настолько все запущено. — Нет, ладно, с родственниками вашими что хотите, делайте. Ты мне про людей объясни. Зачем при таком всеобщем счастье вам секс с людьми понадобился? Почему вы просто крови выпить не можете? И…с животными тогда как же? Их вы тоже «всей душою любите»? — Ну а зачем нам вообще люди при нашем «всеобщем счастье»? Источник жизни, увы и ах! И ваши эмоции, вся вот эта нерастраченная чаша, невзболтанная, у каждого свой индивидуальный букет, то, что так чуждо нам…и так притягательно! Да секс с вами дает нам едва ли не больше жизненной силы, чем ваша кровь! А вот животные не обладают эмоциями, к сожалению. Они абсолютно пусты, одомашнивание имело свои серьезные минусы, хоть и решило проблему голода. Но секс…мало у кого возникает желание, нечего там хотеть, кроме крови. Хорошо хоть кровь при искусственном разведении своих питательных свойств не теряет… Сядь ко мне, Лариса, — внезапно попросила она. Я пересела, все равно под ее объяснения с едой я практически закончила. Она настояла, чтоб я придвинулась еще ближе, и, взяв мою руку, поднесла к лицу. Крепко сжимая мою ладонь, она долго водила моими пальцами по своим губам, порой слегка целуя их или даже проводя языком. К такому я оказалась глубоко не готова, какое–то время просто глупо краснела и бледнела, не понимая, пугаться мне ее поведения, или пока еще только смущаться…Учитывая, что выглядела она сейчас человеческой девочкой, со стороны мы, наверно, смотрелись крайне неприлично. — Сэнта, что ты…пожалуйста, перестань! — Омерзительный чай, — сообщила она, никак не реагируя на мои попытки высвободить руку. — После такой гадости жутко хочется выпить нормальной крови. — Не моей, я надеюсь? — Хочется? Хочется твоей, а выпить придется у кого–то другого. Был бы Анхен тут, я б его, конечно, и на тебя уговорила, а так придется обойтись. — Она выпустила, наконец, мою руку. Я поспешно сбежала от нее на свое место. Вот это мы поговорили о всеобщей вампирской любви, вот это было здорово. — Да не пугайся так. Сейчас вызову тебе такси, домой поедешь. А я погуляю тут еще немного. Заканчивай свой обед. Чаю тебе заказать? — Нет, не надо, спасибо… А я думала, у вас как–то… ну, девочки у мальчиков кровь пьют, мальчики у девочек… — Да без разницы. Компания в целом должна быть разнополая, тогда букет эмоций будет полнее и ярче, а какого пола тот, у кого ты пьешь кровь, значения не имеет. — Компания? — Конечно. Чем больше участников, тем сильнее эмоции и выше наслаждение. Отсюда и пошла традиция разделенной трапезы. Да не пугайся так. Для тебя большую компанию никто собирать бы не стал. Нам бы с тобой и Анхена вполне хватило. А то слабенькие вы, человечки, много партнеров не выдерживаете… Такси благополучно отвезло меня в Сады, и я долго сидела на крыльце в ее любимом кресле–качалке, пытаясь хоть как–то переварить услышанное. Получалось с трудом, особенно в свете ее последних откровений про ее, меня и Анхена… Это было что–то уж совсем… И никакие ее рассуждения о всеобщей вампирской любви… Ну где–то же должна быть граница… Ну какие–то нормы должны быть неизменны… в любом обществе, при любой культуре…или нет? Или пусть они как хотят, но я‑то человек, меня не надо в это вмешивать. На землю опустилась ночь, а она так и не вернулась. И уже лежа в кровати, я еще долго слушала, как тихонько щелкают по доскам пола кошачьи когти, и то в одном, то в другом углу дома раздается печальное вопросительное «мяу». Толстый Рыжий Кош по имени Мар тосковал без своей хозяйки. Наверное, я ждала, что приедет Анхен и заберет меня домой. А вместо этого Сериэнта довезла меня до вокзала и вручила билет на поезд. Она даже не стала выходить из машины, чтоб со мною проститься. Просто дождалась, пока я захлопну дверцу, и уехала. Что ж, в подружки она мне не записывалась, свой список добрых дел наверняка перевыполнила на месяц вперед, а я и сама в состоянии найти нужную мне платформу. Ну подумаешь, крупнейший транспортный узел. Так и я не из деревни. *** Тихо приехала домой. Тихо пришла на работу. — Ну здравствуй, — сказал мне Анхен. — Здравствуй, — ответила я. — Ты выглядишь отдохнувшей. Сессию–то сдашь? Пол семестра ж прогуляла. — Постараюсь. Ты ведь скажешь, что я болела? — Куда ж я денусь. А ты мне скажешь что–нибудь взамен? — Что, например? — Что ты соскучилась. Что тебе надоело меня отталкивать. Что ты готова попробовать стать мне хоть немножечко ближе. — Я не готова…пробовать… — Эгоистка. До мозга костей. Была, есть и будешь. Что ж. Живи, как решила, — он уходит к себе в кабинет, и дверь закрывается за ним, и если б можно было вернуться…вернуться в прошлое, чтоб все изменить и переделать…я б вернулась в этот день, и ответила не так, я все бы сделала не так…но вернуться нельзя, время линейно, момент упущен, дверь закрылась. Жизнь продолжается. И снова девочки из группы завистливо вздыхают, глядя на меня. И снова Анхен лишь через стенку, но такой подчеркнуто–отстраненный. И снова работа, привычная уже, но такая безликая. И мучают мысли. О всеобщей вампирской любви. О Сериэнте, которая не прочь заняться любовью со своим троюродным внуком и человеческой девочкой. И девочка при этом будет — только сосуд, из которого черпают кровь и удовольствие. Анхена она бы уговорила. О том, что стоило бы уговорить еще и меня, речи не шло. Я человек. Меня — просто взять. Как Ингу тогда — через боль и слезы. А что? Тоже себе эмоции. А любовь — это у них друг с другом. А мы не объекты вампирской любви. Мы — всего лишь ее источник. Это их эмоции переплетены там так, что не разобрать, где кончаются твои и начинаются чужие. А наши они просто черпают, словно кашу ложками. Причем, ведь не жадные. Сразу на всех. Если все — это тоже ты. Ну, или почти ты… Каково это — всех любить? Быть единым народом с едиными чувствами? Однажды не выдержала, спросила. Время было под вечер, вроде был не сильно занят и настроение вполне себе…Забирала у него очередные бумажки и поинтересовалась. — Что она тебе пересказывала там? — хмыкнул Анхен. — Жизнь насекомых? Какие, к дракосу, единые чувства? И где там всеобщая любовь? Ты на нее взгляни внимательно. На Сэнту. Где она живет, как она живет, с кем? Так сильно всех любит, что аж глаза б не глядели! Да она с собственным сыном, дай светоч, раз в десять лет видится. Что у нас там за Бездной происходит, знает лишь по неясным слухам, в которые и вникать–то особо не стремится. — Так что, все это неправда? И нет никакой всеобщей любви? Единого народа в едином экстазе? — Правда. Неправда. По–всякому. У меня порой такое чувство, Ларис, что ты пытаешься найти некий мифический столб с надписью: «Истина в самой последней инстанции». А дальше подробный список всех самых правдивых правд мира. Хочу тебя огорчить. Такого столба нет. Любая правда многолика. Любая истина переворачивается, если взглянуть на нее под другим углом. Но не перестает быть истиной. — А если проще? — Проще? Пожалуйста. Чем меньше у тебя своего, тем больше тебе хочется его иметь. И если мы чувствуем чужие эмоции и фоним своими, то мы с детства учимся свои эмоции закрывать, а от чужих закрываться. И коль чужие эмоции протекают в тебя, становясь твоими, то ты не поплывешь в этой аморфной жиже, а научишься вычленять и дифференцировать. Ведь кроме любви и желания есть еще ненависть и неприязнь, боль и равнодушие. Есть еще мысли, которые у каждого свои. Есть еще цели и интересы, которые порой пересекаются. И подобно тому, как люди учатся врать словами — ради выгоды или просто из вежливости — так и вампиры учатся врать эмоциями, посылая в нужный момент — нужные, закрывая лишние. Наше общество — сложносоставное, его суть не сводится к всеобщей любви в муравейнике. Да, я могу почувствовать каждого как близкого и родного, но я не каждого позову в свой дом и не каждого положу в свою кровать. Мы на то и Высшие, чтоб жить не под воздействием плетения эмоций, но плести их самим. Да, мы способны обретать единство в любви и слиянии, но каждый раз это будет слияние близкий друзей, а не вообще всего народа и не абы кого абы с кем. — Но ты сам целуешь в губы каждую встречную вампиршу. — Не каждую. Но лишь ту, кому мой поцелуй будет приятен. Порадует или утешит. В этом нам, несомненно, проще. Вы стесняетесь дарить ласку, не в силах предугадать, как она будет воспринята, нужна ли она. Вы действительно слишком замкнуты на себе, и порой это кажется непреодолимым. Вот как ты сейчас. Испугалась, что мир велик, и зажалась. А мир — он проще, чем все твои страхи. Надо просто поверить, что мир — он правильный, даже если совсем не такой, как тебе бы хотелось. И жить в том мире, что есть, а не в том, что теснится в твоей голове. — Я пойду, можно? — Ты, как всегда, побежишь. Можно. Сегодня ты мне больше не нужна. Странный вышел разговор. Если рассказы Сэнты рисовали мир всеобщей любви и гармонии, мир недостижимого для людей блаженства, то, по словам Анхена, выходило, что этим единством они тяготились, учились закрываться, вычленять свое и попросту врать. И идеалом–то тогда выходили…человеческие отношения. Где каждый сам по себе — то, что так презрительно ругала Сэнта. Но впрочем, все эти любовно–вампирские теории занимали мой разум ровно до того дня, как Анхен решительно подставил стул к моему столу, сел на него и очень серьезно попросил: — Послушай меня сейчас, Лариса, очень и очень внимательно. Я нервно сглотнула. Уже одно то, что он не позвал меня к себе в кабинет, а сам присел к моему столу, делало ситуацию «из ряда вон». Он знал, что кабинет его я недолюбливаю, значит, сказать собирался…точно что–то плохое. — Я слушаю. — Завтра у меня будет гость. Важный для меня гость. Он не входит в число моих друзей, но мне крайне важно, чтобы его мнение по ряду вопросов полностью совпало с моим. — А…он кто? — Советник Владыки. Фактически — его правая рука, как бы не именовалась официально его должность. — А он приедет…один? — Один. Он приедет по делу и ненадолго. Но! Мне не нужны ни малейшие проблемы. И мне нужна идеальная секретарша. — Нет! — от ужаса получалось только шептать. — Нет, ты же не сделаешь этого со мной, ты же не заставишь, ты же обещал… — Нет, — он чуть улыбнулся и накрыл мою ладошку своей. От его руки шло тепло, и оно чуть успокаивало, но только чуть, а мне надо было куда больше. — Я обещал, и я не собираюсь тебя заставлять. Я просто хочу, чтобы ты понимала: определенные традиции гостеприимства существуют, они непреложны, и они будут соблюдены. — Но ты же… но я… — Но ты этого сделать не можешь. И это значит только, что это сделает кто–то другой. Ты меня слышишь, Ларис? Я не собираюсь тебя для этого использовать. Я не буду это с тобой делать. Ты меня услышала? — Да. Но кто?.. — Кто–то. Не ты. Ты мне веришь? Не случится безумного срыва? Смотрю ему в глаза. Верю. Не вижу причины не верить. Он бы просто не стал говорить. Но раз говорит. Подчеркивает. — Верю. — Хорошо. Потому, что это еще не все. Теперь то, что касается непосредственно тебя. Помнится, выторговывая себе место под солнцем, ты демонстрировала неплохие навыки владения собственными эмоциями. Можешь повторить сейчас? — Что? — Убери эмоции. Закройся. Как ты это делала? Чтоб осталась холодная пустота. — С-сейчас? — Да. Прикрываю глаза и пытаюсь вспомнить. На чем же я…Река. Я позволяю ледяным водам хлынуть, заполняя сознание. Почти ощущаю их ласкающее прикосновение…Сбиваюсь. Его слова слишком взволновали меня, а взгляд слишком пристален и серьезен. — Почти получилось. Еще раз, — это даже не просьба, приказ. Пытаюсь. Закрываю глаза и уношусь. Падаю с гор ледяными струями, обтекаю камни, чуть касаюсь плечами берегов. Открываю глаза и смотрю на него сквозь потоки воды. Изображение выходит нечетким — воды, все же, текут неровно… — Хорошо. Теперь улыбнись. Улыбаюсь. Не очень помню, что это, но кожа вокруг губ послушно натягивается. — Завтра я хочу видеть тебя такой. Только такой. Что бы ни случилось. Что бы ни произошло. Что бы ни сказали. Что бы ни сделали. Ты должна быть такой. Воды уходят, оставляя меня оглушенной, словно выброшенную на берег рыбку. — Это — ваш идеал секретарши? Пустая восковая кукла? — Это то, чем ты должна быть завтра. Не привлекай ненужного внимания к своей персоне. Поверь, оно тебе не понравится. — Но не настолько же… — Что, жить совсем не хочется? Нервно сглатываю. Хорошо, будет вам кукла. Я ведь тогда против Анхена смогла, не сбилась, а теперь он на моей стороне, а тот советник вряд ли будет прикапываться. Мимо пройдет, и все. Да, пока он будет в кабинете, он тоже будет меня слышать, вернее, должен не слышать, но это совсем просто. Вот только, как в таком состоянии на звонки отвечать? Ну, как–нибудь, раз это столь важно… — Далее. Ответ на любой вопрос, который моему гостю может прийти в голову тебе задать, должен начинаться со слов «авэнэ Анхенаридит…» Далее что угодно по смыслу: велел, не велел, хотел, разрешил, запретил, считает, что…У тебя нет своего мнения, у тебя нет своей воли, ты не только делаешь, но и думаешь, что велят. Что велю я. Это понятно? — Это очень страшно. — Перестань. Он придет и уйдет, и все останется, как было. — Да, но ваш идеал — вот это. — Не мой, и ты это знаешь. Но никакого страха завтра быть не должно. Только то, что я сказал. Мы договорились? Ты не подведешь меня? — Я постараюсь. — Нет. Ты сделаешь. — Я сделаю. — Хорошо. И последнее, — он раскрывает черную папку, до этого лежащую перед ним на столе, и протягивает мне. — Это надо подписать. Сейчас. Пробегаю глазами документ. «Я, (фамилия, имя, год и место рождения, семейное положение, паспорт N,) находясь в здравом уме и трезвой памяти, по собственной воле и без принуждения отдаю свою жизнь…» — По собственной воле и без принуждения я не подпишу такое никогда, и ты это знаешь. — Лариса, игры кончились. Бери ручку и заполняй. — Или что? — Никакого «или». Просто заполняй. Декабрь месяц на дворе. Ты полгода уже у меня работаешь. Этот документ должен быть. Дальше тянуть просто опасно. — Опасно для кого? — Для тебя. Заполняй, Лариса, я не шучу. — Нет! Решил нагнать страха под приезд своего приятеля — и все ради этой бумажки? Здесь написано: по собственной воле. Моя воля категорически против. Нет! — Не вынуждай меня применять силу. — А ты обещал не применять. — А я хозяин своего слова. Захотел — дал, захотел — назад возьму. — Даже ты не настолько подл! — Даже? Вот это мило. Заполняй документы, не теряй время. — Нет. Нет! Нет! Нет! — Прекрати истерику, это сейчас не поможет. — А что поможет? Ну пожалуйста, Анхен! Ну я прошу тебя! Не заставляй меня, не надо! Я все для тебя завтра сделаю, все, как ты просил. Я буду твоей идеальной кукольной секретаршей, безмозглой, безэмоциональной и почтительной. Только не заставляй. Пожалуйста! Я так безумно боялась этого контракта, что готова была руки ему целовать, на коленях перед ним ползать, только бы не подписывать. Похоже, он это понял. Вздохнул, закрыл папку. — Не плачь. Попробуем обойтись без него. Но завтра — ты мне обещала. Твое слово ведь чего–то стоит, а, Лариса? Ты ведь себя уважаешь? — Да. Да, спасибо. Да. А нервы никуда не годятся. Всю ночь почти не спала. Вот да, тот самый случай, когда лучше спишь, если меньше знаешь. А я знала…еще и то, что рассказывала мне Инга. Про визит Владыки, удар ножом… Нет, ну сейчас все не настолько серьезно. Просто важный вампир, ему нужно, чтоб все без накладок. Я — ничто, меня не заметят, но кто?.. Если не я — то кто войдет к нему в кабинет? Ведь он же сказал, что кто–то — точно войдет… На работу с утра пришла нервная, взвинченная, поймала себя на том, что вздрагиваю от каждого хлопка двери. Еще и народ какой–то понабежал. С удивлением осознала, что да, назначено, и встречи никто не отменял. Не поступало распоряжений. Анхен где–то задерживался. Люди ждали. Я нервничала. Наконец появился — уверенный, стремительный. Спокойно поздоровался, извинился за задержку. И попросил меня зайти. Зашла, ожидая чего угодно. А он просто прижал меня к двери и поцеловал. Я даже пискнуть не успела, а его губы — такие теплые, уверенные — ласкали мои. Я попыталась упереться ему в грудь, но он поймал мои руки и буквально припечатал к двери по сторонам от лица — ни оттолкнуть, ни обнять… А он все целовал, целовал, проникая все глубже и не встречая сопротивления. И вот уже мое тело выгибается ему навстречу, а он не позволяет, стоит в шаге от меня, соприкасаясь со мной лишь губами, да еще мои кисти вздрагивают в стальных тисках его пальцев, и он тихонечко поглаживает ладошки. И весь мир умирает в этом поцелуе, все на свете становится неважным, только бы позволил прижаться к нему — всем телом, всех кожей… Отпускает. Какое–то время стою, как оглушенная, пытаясь выровнять дыхание, сфокусировать…хотя бы взгляд, если не мысли. — Что ты… что это было вообще? — Это? Попытка снять стресс в полевых условиях. Не переживай так. Мой гость приедет к трем часам, а сейчас обычный рабочий день в штатном режиме. — В штатном? Мы, вроде, договаривались, что ты не используешь меня в личных целях. — Ну, так считай, что это ты меня использовала в личных целях. И зови уже сюда эту гоп–компанию, а то истомились уже, дожидаючись. Вылетела из кабинета, едва сумев внятно произнести: — Светлейший куратор ждет вас. «Гоп–компания» в лице проректора и двух деятелей из хозяйственного отдела отправилась решать научные вопросы (а другими кураторы не занимаются, правда ведь?), а я попыталась хоть как–то в порядок мысли привести. Стресс он снимал. Нашел себе вампиршу, поцелуями успокаивать. А у меня теперь будет стресс от снятия стресса. Но, как ни странно, неотвязные мысли о его поцелуе здорово потеснили в моей голове переживания о высоком госте, и я действительно успокоилась. О поцелуях думать приятней, даже вот о таких, вырванных насильно. А так ли уж насильно? Может, ну ее, всю эту принципиальность, и дойти уже хоть раз до конца? Ну не убьет же он меня в самом деле…Ну выпьет…Но ведь, наверно, не так уж страшно…Да и с кем, если не с ним…Интересно, а если он с вампиршей…ну, в смысле, когда они друг с другом — они тоже кровь пьют? Друг у друга? Ну, если эти процессы у них так взаимосвязаны…получается — должны пить…Хотя, ведь если своих животных они могут… — Лариса, — вывел меня из задумчивости его голос. Собранный, холодный, далекий… Какие к дракосу, поцелуи? — Я иду встречать гостя. Лирику из головы выбрасывай и закрывайся. Помнишь, о чем мы договаривались? Все я помню. Только вот по чьей вине у меня в голове…лирика? А закрываться я не умею, надо просто сознание утопить. А там, на дне — ни лирики, ни физики — просто вода. Там даже уже дышать не надо, вода — она не дышит. Просто течет. Анхен кивает головой, видимо вполне удовлетворенный результатом, и выходит. А я отпускаю себя, позволяя крутить меня водоворотами, нести перекатами, сбрасывать с порогов и вновь нести, нести, нести… Они входят. Советник немного ниже Анхена, изящный до худобы, а волосы не просто черные, а буквально в синеву. Он скользит по мне взглядом, я тупо улыбаюсь с илистого своего дна, и они проходят в кабинет. В приемной стоит тишина. И кажется, она не просто стоит — она звенит. Но этот звон на грани сознания — та же вода, в нем тоже можно плыть. Дверь открывается. — Зачем тебе моя секретарша? — смеется Анхен, проходя через приемную. — Я для тебя и поинтересней чего найду. Здесь вокруг сплошь девочки жаждущие, трепетные. А мою секретаршу уже давно пора в загон отправлять, да работает пока хорошо. — Ты дольше будешь ходить, — недовольно поджимает губы советник, останавливаясь в дверях кабинета. — Подойдет и эта. — Я не буду ходить, я от двери свистну, — тем не менее, за дверью он скрывается. А советник подходит ко мне. Протягивает руку, берет за подбородок и заставляет встать, глядя ему в глаза. А глаза у него некрасивые. Карие, но некрасивые, и не понять, что с ними не так. — Ты ведь не откажешься немного развлечь меня, верно, крошка? — произносит он голосом, в котором ни тепла, ни интереса. Вот разве что действительно скука и желание слегка развлечься. — Авэнэ Анхенаридит, — пытаюсь выговорить непослушными губами, — не оставлял мне распоряжений. — А ты разве не хочешь порадовать его гостя? — его рука выпускает мой подбородок и медленно ползет по направлению к груди. Жест вызывает легкую гадливость, словно водоросли зацепились за корягу, и хочется смыть, снести их дальше, а не выходит. Но я еще река, я еще держусь… — Хочет авэнэ. Я ему подчиняюсь. Да где ж он ходит? Я не выдержу так долго. Рука советника вдруг резко сжимается на моей груди, и я, не выдержав, кричу. А он не просто стискивает, он причиняет мне боль, и я вижу по его разгорающимся глазам, как он пьет эту боль вместе с тем потоком эмоций, который я сдержать уже не в силах. — Оставь, она мне еще для работы пригодится, — авэнэ изволил вернуться. — А вот эта не пригодится, — за руку он кого–то вел. — И вся в твоем распоряжении. Советник отвернулся от меня, отпуская, и я бессильно упала на стул. И только тут разглядела девочку, что смотрела на вампиров широко раскрытыми восторженными глазами. Томка. Откуда она здесь взялась, еще куча времени до лекций, она вообще на работе должна сейчас быть… Они проходят в кабинет, Анхен последний, и, уже проходя, грозит мне пальцем «соберись!», а я не могу, я пытаюсь, но не могу. Мало того, что этот…советник, так еще и Томка. Ну почему, почему если абы кто, то это обязательно кто–то близкий? — Хочешь к нам присоединиться? — мило интересуется авэнэ, и я мысленно бросаюсь в омут, силясь смыть с себя все — мысли, чувства, страхи…забыть и не думать, что там у них происходит в кабинете. «А вот эта не пригодится» — упрямо бьется в виске. «Вот эта не пригодится»… Я слышу, как она кричит. Я стараюсь не думать, не слушать, не чувствовать. Но я слышу, как она кричит. Я почти осязаю ее боль, ее слезы, слышу довольный смех советника и практически вижу лицо Анхена — холодное и равнодушное, как на тех фотографиях. Да лучше б он от этого удовольствие получал! А не так…Он привел мою подружку, чтоб над ней издевался этот извращенец, и ему пофиг! Он из вежливости присоединится! Уроды! Все до единого уроды, кем бы не представлялись! Я, кажется, плачу, какая там, к дракосу, эмоциональная сдержанность, но надеюсь, за шквалом своих эмоций они уже не расслышат. Дверь открывается, Анхен выводит за руку Томку, на ее лице видны дорожки слез, а глаза застывшие, пустые. Авэнэ плотно прикрывает за собой дверь кабинета, и лишь затем обращается ко мне: — Отведи ее в туалет, ей надо умыться. Ты встретила ее в коридоре. Сюда она не заходила, меня не видела. Медленно приближаюсь к ним, нерешительно говорю «идем». — За руку возьми, так она не пойдет. Беру. — А когда она?.. — В коридор выведешь, там и очнется. Иди. Закончишь с ней — поднимись в библиотеку, ты нам сейчас не нужна. — Надолго? — Пока я за тобой не приду. И возьми. Ей понадобится, а у тебя наверняка нет, — он протянул мне аккуратно сложенный мужской платок. Я рассеянно взяла и потянула Томку к выходу. Она не сопротивлялась. И только где–то в коридоре ее рука шевельнулась в моей. — А мы куда так решительно движемся? — Ну, ты же сама сказала: в туалет, причем срочно. — Да? — удивилась Томка. — Не помню. Хотя ты права, зайти стоит… Что–то я даже тебя не помню. Я, вроде, еще только собиралась тебя искать. — И вот зачем ты вздумала меня искать, скажи на милость? Да и вообще, откуда ты тут взялась? Тебя что, с работы выгнали? — Да как–то неожиданно короткий день образовался. Ну, я и решила в библиотеку двинуть, чтоб времени не терять. А там уж вспомнила, что списка вопросов–то по физиологии с собой нету. Понадеялась у тебя разжиться. — Вопросы в сумке, но возвращаться мы не будем. — Что так? — Да тут же к работе припашут, второй раз не вырвусь, — наконец–то дошли, и я захлопнула за собой дверь ближайшей кабинки. Прислонилась к ней и закрыла глаза. Только бы не сорваться. Она ничего не помнит, и хорошо, и не надо ей. Светоч! И еще с утра я думала о его поцелуях! А он…знал, что все будет вот так, еще с утра знал, что все будет вот так, и для него это вообще ничего не значит! Дань традиции (да что ж за скоты придумывали эти традиции!), да желание ублажить нужного гостя. А девочка — ну, подумаешь девочка. Сама виновата, зачем по коридорам ходит. — Ларка, — позвала меня Тамара, — ты надолго там? — Да нет, — решительно вышла к ней. Она умывалась. — Что–то лицо все горит. Заболеваю, наверное. И цистит, похоже, прихватила… — Да больше похоже, ты прихватила профессиональную привычку примерять на себя все известные болезни. — Да если бы! Слушай, а у тебя не будет чего–нибудь…Похоже, еще и месячные раньше срока начались, да еще болезненно как–то… Точно, заболеваю. Молча протянула платок, который все еще сжимала в руке. Беленький такой, чистый. Интересно, а монограммка шелковыми нитями на уголке имеется? Ну надо же, какай добрый! Платочек не пожалел! Твари, невинную ж девочку!.. Он говорил, я помню, чуют они разницу! Значит специально! Этому уроду нравится боль, а дорогой куратор рад стараться! Главное, чтоб мысли у них совпадали… — Ларка, ты чего? Я рыдаю. Знаю, что нельзя, не надо, глупо, но я рыдаю, согнувшись пополам, скорчившись возле умывальника. — Нет, ничего, устала. Пойдем, мне в библиотеке сидеть велено. Еще заявится сейчас…выяснять, почему распоряжения его плохо выполняю. — Ну не сюда же? — Нет? А что его остановит? Буква «Жо» на входе? Так он неграмотный, не прочтет. — Лара, ну как ты можешь, — совершенно искренне укоряет меня Томка. Ну да, он же у нас кумир! И память лишнюю ликвидирует прекрасно. — А я никак уже не могу. Я устала. Я обратно хочу. В школу, в садик, в коляску. Я не могу больше здесь жить. Где угодно, только не здесь! В библиотеке даже беру какие–то книжки. У Томки, она себе целую стопку назаказывала уже. Читаю. Буквы в слова складываются легко, смысл слов ускользает. Читаю еще раз тот же абзац. И еще раз. Без толку. Закрываю лицо руками и сижу, застряв где–то между. Не здесь и не там. Мысли разбежались, мыслей нет, а чувства натянуты, как струны. Но надо…как–то надо взять себя в руки. Томка сидит рядом, спокойно читает. Вот только елозит время от времени, пытаясь сесть поудобнее. И недоумевая, отчего ж все так болит–то. Она не помнит. Значит, ничего и не было? Считается ли, что с тобой ничего не было, если ты ничего не помнишь? А ведь она, наверно, радовалась, когда к ней куратор подошел. И готова была на все, и все б им отдала добровольно. Что ж они с ней там творили, что она в голос кричала от боли, и ей память пришлось стирать? А если б не она, я? Мне ж даже память не стереть. А мне так хотелось видеть его хорошим. Идеалистка. Нашла, кого… Не выдержала, ушла в каталог, а то на меня уже коситься начали. А там, закрытая от всех рядами шкафчиков, опустилась на пол под окошком, и снова расплакалась. Нет, я не собиралась, но как–то так вышло, и слезы сами потекли и никак не хотели останавливаться. А потом ко мне пришел Анхен. Опустился рядом со мной на колени, притянул к себе. — Не плачь. Все уже кончилось. Он уехал. Все хорошо. — Что хорошо? Что вы с этой тварью отымели очередную мою подругу? Это, по–твоему, хорошо? — я изо всех сил оттолкнула его и вжалась в стенку. Его прикосновения были противны. Он не стал настаивать. Руки опустил. Но остался на коленях, чтоб быть со мной на одном уровне. — Нет, это как раз не очень. Я предпочел бы видеть на ее месте тебя. Но ты была не готова. Для таких забав нужна опытная дева, для невинной это слишком тяжело. — Да? Так что ж ты выбрал невинную? Вот только не говори, что перепутал. — Ларис, если у меня в приемной сидит невинная, и я ее не даю, кого, как ты думаешь, я могу предложить взамен? Чтоб это было равнозначно и не обидело гостя? — Мою подругу, конечно, больше ж некого! — Ну, во–первых, не надо пытаться морочить мне голову. Она тебе не подруга, а так, приятельница, ваши ауры едва–едва переплетены, на лекциях рядом сидите, не более… — Ты даже это знал, и все равно… — Во–вторых, я тебя просил держать своих подруг как можно дальше от моего кабинета. Ты этим озаботилась? Нет. Так какие ко мне претензии? — Я же не могу… — А должна была. В третьих. Принимать и угощать моих гостей — это твоя прямая обязанность как секретарши. Я тебе говорил: ты граница. Ты защищаешь людей от некоторых аспектов жизни вампиров. Ты нас разделяешь. Но ты не пожелала исполнять свои обязанности. Вместо того, чтоб сблизиться со мной, ты меня оттолкнула, вместо того, чтоб облегчить мне работу, ты ее усложнила. — А я не просилась на это место! — Нет. Я помню. А тебе напомнить, при каких обстоятельствах ты его получила? И где бы ты сейчас была, если б его не получила? — Да лучше б я была где угодно, но только не с тобой! Да с чего ты решил, что мне без тебя не прожить? Да что ты пристал ко мне со своей псевдо–заботой? Жила ж я как–то без тебя восемнадцать лет и горя не знала! Он встал. Я не обратила внимания. Слезы лились, меня несло. Я должна была высказать ему все! Все, что накопилось, все, что накипело. Потому что, сколько ж можно…жить так, как он меня заставляет! — Благодетель! Добренький такой, понимающий! Когда тебе это выгодно! Когда ничего не мешает! И можно притворяться хорошим! Добрым! Любящим! Но лишь пока все по–твоему! Пока тебе не перечат! Пока вампирская суть не вылезет! И я, как дура, верю. Каждый раз верю, что ты не оконченный негодяй, что действительно есть в тебе хорошее, хоть ты и вампир. Что этот обстоятельства, а в душе ты совсем не плохой… Ну, не совсем плохой…Что есть в тебе, что любить…А там — нет ничего. Только тьма. Жестокость, равнодушие… Мы же для тебя — не разумные существа, а так, нечто, что можно убивать и насиловать! А в перерывах, с особо изощренным цинизмом, учить жить, рассказывая правильными словами правильные вещи! Ненавижу тебя! Как же я тебя ненавижу! За то, что заставляешь тебя любить! За то, что заставляешь вновь и вновь верить, что есть за что тебя любить! Верить, что есть в тебе что–то хорошее, надеяться, мечтать…И каждый раз разбиваешь вдребезги, демонстрируя, что нет там ничего, один обман, одна тьма, зло… А потом вновь хороший, добрый, и я вновь верю, и забываю, и надеюсь…А потом ты вновь рвешь мне сердце… — Сердце? — прервал мои бессвязные выкрики его насмешливый голос. — Да о чем ты, Ларис? Откуда у тебя сердце? — Что? — я так опешила, что сбилась с мысли. А впрочем, я, кажется, уже по кругу его обвиняла. — А вот что слышала. Какое сердце? Какая любовь? Влечет тебя ко мне? Так это не любовь, девочка, это желание. Ко мне, знаешь ли, всю женскую половину университета влечет. И даже часть мужской. Это, знаешь ли, не феномен, это побочные свойства воздействия на вас вампирской ауры. Что ж поделать, и на тебя тоже действует. В этом ты не уникальна. Как все, всего–то на всего. А любовь… Ты меня очень любишь, когда тебе что–то от меня надо. На шею бросаешься, умоляешь спасти, помочь. Мигом забываешь, какой я злой и нехороший вампир, и про подружек, и про кровь, и про плоть. Не твои — и ладно. Лишь бы спас. А вот когда все у тебя хорошо, ты тут же резко все вспоминаешь. И тебе уже мало просто меня оттолкнуть, ты еще и слова находишь, чтоб больнее ударить, чтоб не просто прогнать, а в грязь лицом. Удовольствие тебе это доставляет. Что я терплю, что утираюсь, и вновь бегу тебя спасать от последствий твоей же глупости. Так кто из нас кого любит, Ларис? Я тебя, когда бросаю все свои дела, меняю планы, нарушаю собственные правила и поступаю вразрез со своими взглядами, лишь бы тебе помочь, лишь бы сделать тебе хорошо? Или, как ты утверждаешь, ты меня? А что ты сделала для меня, Ларис? Вот по доброй воле и от чистого сердца? Что? Хоть пальцем ты для меня шевельнула? Хоть чем–то для меня поступилась? Хоть один шажок мне навстречу? Хоть маленький, хоть в чем–то? Молчу, оглушенная его отповедью. Будь я не в таких растрепанных чувствах, я б, наверное, нашла, что ему ответить, а так…Они отымели очередную мою подругу, и это все от любви ко мне, а он бы предпочел отыметь меня, и ладно бы один, нет, с этим уродом, который бы заставил меня кричать от боли… Да что я выгораживаю эту сволочь даже в мыслях, не факт, что там один советник старался. У куратора–то тоже замашки весьма садистские, он меня и без всякого секса от боли кричать уже не раз успел заставить… — Ты чудовище…чудовище… — Ну разумеется. Я тебя берегу, я о тебе забочусь — и я чудовище. А ничего, что я при этом вампир, Ларис? Перворожденный, уже по праву рождения стоящий несоизмеримо выше любого человека? Что мог бы просто взять тебя давным–давно, не спрашивая твоего желания, а я забочусь, чтоб ты жила, думала, чувствовала? — Вся твоя забота — такая же ложь, как те тюльпаны, чтоб только сильнее привязать, а затем сильнее разорвать мне сердце! — Это твоя любовь — ложь, как те тюльпаны. Потому как если и любила ты меня — так вот только те два дня в Пахомовке. И то не взаправду. И даже тех двух дней тебе было для меня жалко! Чуть в могилу не сошла от злобы, что хоть что–то мне подарила! — Ты просто нагло, подло воспользовался!.. — Да ничем я не воспользовался, хоть и стоило бы. А я просто берег тебя. Вот от тебя же самой. Дал то, что было тебе необходимо. И ничего не взял взамен. Но ты же никогда не думала об этом. Не думала, что я чувствую. Не думала, что мне может быть больно. Вернее — тебе даже нравилось, когда удавалось сделать мне больно, несколько дней потом довольная ходила. Вот и вся твоя любовь, Ларис. И ничего более. — А ты хотел бы, чтобы я тебя любила? После того, как ты убил мою Лизку, после того, как избил меня в кровь, после того, как посвятил во все подробности своего питания человечиной, всех этих сексуальных извращений? Ты правда думаешь, что это возможно? Что человек, лишенный иллюзий, видящий все как есть, может любить вампира? Вы держите нас во лжи, но, похоже, обманули сами себя, поверив, что мы можем вас любить. Я устало вытерла слезы. Я чувствовала себя старой–старой. И не знала, как жить дальше. — Ты прав. Меня к тебе тянет. И, наверное, прав в том, что я путаю эту тягу с любовью. И из–за этого мне хочется верить. Тебе. В тебя. В то, что есть в тебе добро, и сострадание, и участие… Он вновь опустился передо мной на колени. — Так поверь. Попробуй хоть раз взглянуть на все моими глазами. Понять меня. Принять. Таким, какой я есть. А не рисовать себе воображаемых монстров. — Но ты и есть монстр. И ты опять пытаешься рвать мне сердце, заставляя увидеть то, чего нет… А что с того, что я сейчас опять поверю, и буду надеяться, а очередная твоя вампирская выходка вновь разрушит меня до основания?.. Я не могу так больше жить, Анхен. Ну пожалей ты уже меня! Если ты утверждаешь, что любишь — ну избавь ты меня от себя! От всех этих сомнений, метаний. Не заставляй меня верить, что ты хороший! Ну будь ты честен: ты зло! Для людей ты зло, и ничего более. Все остальное — просто ложь. Он встает. Долго смотрит на меня, не отвечая, что–то ищет в глазах. Но я сказала, что думала. Так, как чувствовала. Может быть, если бы этот разговор состоялся завтра…или через неделю…я бы его услышала. И нашла бы силы поверить. Понять. Но сегодня…не было у меня сил. И только одно желание — никогда больше его не видеть. Никогда больше не узнать, что происходит за закрытыми дверями вампирских кабинетов. Спрятать голову в песок? Да, хотя бы свою. А разве я не человек? Разве я не заслуживаю того, чтобы быть от этого избавленной? — Ну, значит, зло, — наконец произносит он, разворачивается и уходит. А я еще долго сижу на полу между рядами каталожных ящичков, пытаясь успокоиться, осмыслить, смириться… Если бы не Томка, я б, наверно, и начало лекции пропустила. А впрочем, все равно ни слова не запомнила. Да и записала не много. Следующие несколько дней его не видела. И хорошо, потому как видеть бы не смогла. А с другой стороны — чтоб я сделала? Так бы и сидела дальше, склонив голову и роняя бессильные слезы. Ну, не боец я. Не воин. В запале могу многое наговорить, а вот действовать потом, последовательно отстаивая свои убеждения… Так и надеюсь каждый раз, что как–нибудь оно само… Глупо. Малодушно. Я знаю. Ну не героиня я романа. Просто девочка. А вы все — как один герои, да? А я вот нет. Так что ж мне теперь — и не жить? А если жить — то как? Появился он внезапно, однажды после обеда. Я его в этот день не ждала, встреч он никому не назначал, приходить, вроде, не собирался. А пришел. — Как твои зачеты? — неожиданно поинтересовался едва ли не от двери, — начались? — Был один, — удивленно отвечаю. С чего такая забота? — Анхен, а с какого числа у меня учебный отпуск? — Официально с двадцатого. Интересный ответ. — А неофициально? — Не ошибешься. Одевайся, мы уезжаем. — Куда? — но послушно иду одеваться. Время рабочее. Хозяин — барин. — Да без разницы. На елочный базар, например. — А зачем нам на базар? — Подарок себе к Новому Году выбирать буду, — усмехается. Нехорошо так, неприятно. — Ты ж не празднуешь. — Нет. А подарок хочу. — Ну…здорово. А я тебе зачем? — А ты мне его дарить будешь. Застегнулась? Идем. Идем. Меня сажают в машину. Летим. Молча. На его лице замкнутое сосредоточенное выражение, он явно что–то задумал, и сделает, как решил. А я — да просто в недоумении. Никаких предчувствий или догадок. Мало ли он куда меня таскал. Прилетим — скажет. Летим не далеко. Останавливаемся в центре в одном из переулков. А говорил — на газон не ставит. Ставит, и еще как. Не на газон, правда, нету здесь. Паркует, как обычную машину, к краю дороги. Отходим на несколько шагов и я слышу легкий свист. Оборачиваюсь. Вместо вампирской машины стоит обычная, на колесах. И даже цвет какой–то невразумительный. Как у всех, по–другому не скажешь. — Иллюзия, — пожимает он плечами. — Глубокое почитание вампиров не избавляет наши машины от повышенного внимания. Как минимум потрогать, а в идеале — так и вовсе сколупнуть хоть частичку краски «на счастье». И все — от большой любви. Проблемы сохранности вампирского транспорта волнуют меня сейчас не очень. Хотя — интересно, конечно, что они умеют набрасывать такие иллюзии. А если потрогать? Поймешь, что иллюзия? Но спрашивать не стала. Не все ли равно. Из переулка выходим на площадь. И впрямь елочный базар. Не обманул. Елки живые, елки искусственные, и куча лотков с елочными игрушками. И народ, во множестве. Настроение у всех приподнятое, ну а с каким настроением можно елочные игрушки выбирать? Ожидание праздника и счастья просто висит в воздухе. И красавец–вампир, гордо вплывающий в эту толпу. Нет, не Лоу, конечно, не сахарный мальчик красы несказанной. Но как он себя нес, каждый жест, каждый взгляд — любому понятно, что вот она, сказка. Живой бог, снизошедший до смертных. Прекраснейший. Несказанный. Воплотившаяся мечта. — Поможешь выбрать для меня подарок? — снизошел до обращения ко мне. — Ну…хорошо. А что ты хочешь? — Девочку. — Что? — Я хочу девочку. Я же зло, верно? И тебе не хватает последнего штриха, чтоб убедиться в этом окончательно, — он смотрит на меня…с легким презрением, что ли. Ничего не забыл. И, видимо, не простил. Я не поняла его благородных порывов. И теперь что, мне покажут неблагородные? — Анхен, нет, пожалуйста, не надо. Я не то имела в виду. Я просто не всегда могу понять. И принять. Но ты не зло, не надо так говорить. — Это не я, это ты говоришь. А я лишь пытаюсь соответствовать. Все никак не можешь сделать выбор? Ну, так давай я сделаю его за тебя, и мы не будем больше мучиться. Тебе хотелось, чтоб я оказался абсолютным злодеем, верно? — Нет! — Да, ты была довольно искренна в своих желаниях. Чего ж теперь испугалась? Все, как ты хочешь. Все только так, как хочешь ты. Он огляделся. — Смотри. Выбирай. Кого ты подаришь мне вместо себя? Монстров надо кормить, не правда ли? — Я не собираюсь ничего выбирать! Прекрати. Пожалуйста. Давай уедем. Или, если тебе уж так надо — отпусти меня и делай что хочешь. — Ну, значит, я выберу сам. Мне не привыкать, я все всегда выбираю сам. И ответственность за свой выбор тоже несу сам. На других не перекладываю. И потому в моей жизни происходит то, что я выбрал и допустил, а не как у некоторых — «оно само случилось». — Так выбери уехать отсюда. Пожалуйста. — Уедем. Чуть позже. Смотри: какая больше нравится? Вон три подружки смеются, явно подарок выбирают. Их, наверное, в гости позвали. Может, одну из них позовем в гости ко мне? Они согласятся. Любая из них согласится. Так какую позовем? — Никакую. Пожалуйста, Анхен. — Поздно, милая. О чем ты пытаешься просить монстра? Ладно, эти не нравятся. А вон, смотри, парень с девой елку выбирают. Как думаешь, они уже живут вместе? Или еще только мечтают об этом? А если я попрошу, он отдаст мне свою деву? — Анхен, нет, ты не можешь, ты же не станешь… — Могу. А он — отдаст. Но ты права, дева у него не очень… Вот. Смотри, какая прелесть. Смотрю, куда показали. И не могу не согласиться, что действительно — прелесть. Она выглядит очень юной. Возможно — из–за выражения лица. Искренняя, наивная, восторженная, я такой и в десять лет не была. Она стоит с родителями возле лотка с елочными игрушками, и выбирает шарик. Шариков там много, и они все, действительно, очень красивые, авторская работа, и надо выбрать только один, или один последний, и она все рассматривает их, поочередно поднимая, и оборачивается то к маме, то к папе, советуясь, и все не в силах ни на каком остановиться… — Идем, поможем, — Анхен решительно берет меня за локоть. — Нет! Ты что, она ж молоденькая совсем! Ей наверняка еще восемнадцати нет! Он чуть прищуривается, рассматривая. — Половозрелая, физически развита. Даже если ей нет восемнадцати — она уже не ребенок, так что я в своем праве. Да и родители при ней, есть, с кем договориться. — Ты что, собираешься… — Идем, я сказал. Покажу, как ведут себя злые монстры. Он тащит меня прямо к выбранной деве. На губах — легчайшая улыбка, глаза сияют приязнью. — Добрый день. Ваша дочь столь прекрасна, что я не мог пройти мимо. Разворачиваются. В глазах — потрясение. Вампир. Настоящий. Да с комплиментами по поводу их ребенка. — Спасибо. Ваши слова — большая честь для нас, — наконец находится с ответом отец. — Как зовут тебя, прекрасная дева? У девы огромные восторженные глаза, она, похоже, забыла, как дышать. — Елена, — лепечет она и мило краснеет. — Какое волшебное имя. Я, правда, не Сэлисэн, но очарован тобой с первого взгляда, совсем как мой предок твоею тезкой. — Он был вашим предком? — дева смущена, но любопытство сильнее. — Дальним. Но разве это важно? — а взгляд такой проникновенный, а голос… Хуже, чем Лоу на Горе, честное слово! Неужели ж они не понимают, не чувствуют? Нет, смотрят с обожанием ему в рот и верят каждому слову. — Важно то, что я увидел тебя и понял: без тебя Новый Год не будет мне праздником! Ты должна отпраздновать его со мной. В моем доме, в моем Городе. Ты ведь хочешь увидеть Город? Со мной? — Д-да, — лепечет несчастная жертва, ощущая себя избранницей. — Анхен! — возмущенно дергаю его я. Шутка зашла слишком уж далеко. Какой Город? Он никогда его так не называл. Может, он все же имеет в виду Светлогорск? Кричал же как–то, что вся страна его, а уж город, где он живет…да и дом у него тут имеется. — Не ревнуй, принцесса, тебе не идет, — мило улыбается мне светлейший соблазнитель, и вновь оборачивается к Елене. — Так решено? Ты готова поехать со мной? Моя машина ждет. — С-сейчас? — она немного не уверена, но по глазам видно — согласна. На все, что ни предложит. — А зачем нам ждать, Елена? Разве время изменит наши чувства? — Нет. Да. Я готова, — она растеряна, но счастлива. Вот разве что опасается, что все сорвется. — Только…Мне восемнадцать только весной будет… — Это не страшно. Просто нам потребуется согласие твоих родителей. А я почему–то уверен, что они не будут мешать счастью дочери. Ведь верно? — он поднимает на них глаза. Они торопливо кивают. — Прекрасно. Вот моя визитка. Нотариальная контора находится в двух шагах отсюда. Позвольте, я вас провожу. Мы движемся через площадь. И я понимаю, почему он привез меня именно сюда. Нотариальная контора. Чтоб далеко не ходить. А шарик Елена так и не выбрала… — Прошу, — Анхен галантно указует на двери. — Я подожду вас здесь. Потребуются подписи Елены и обоих родителей, поскольку дева несовершеннолетняя. В контракт должно быть вписано «кровь, плоть и жизнь», иначе за Бездну не попасть. Они спокойно кивают и заходят в контору. Анхен преспокойно садится на ближайшую лавочку. — Нет, — я сажусь рядом и тяну его за локоть, — ты же не сделаешь этого! Ты же не повезешь ее за Бездну! — Ну, разумеется, нет, Ларис, — отвечает он мне совершенно нормальным голосом, и на мгновение мне кажется, что он сейчас признается, что пошутил, и все отменяется, и порвет он этот глупый контракт. Потому что нельзя же так: просто вырвать из жизни одну девчонку, чтоб проучить другую! — У меня нет столько свободного времени, чтоб каждой своей жертве экскурсии за Бездну устраивать. К тому же вечером я должен быть в Новограде. — Ты отпустишь ее? — Нет, конечно. Даже не обсуждается. — А если…если я соглашусь быть твоей, переехать к тебе в дом… — Поздно, Ларис. Ты выбрала монстра. С монстрами жить не надо. Я хотел бы с тобой жить по–хорошему, но по–хорошему ты не захотела. А по–плохому — мне и без тебя есть с кем, ты же видишь. — Но…ты же затребовал ее жизнь. — А она отдала, и родители не возражали. — Ты их заставил. — Даже и не заморачивался. Они и сами от рождения готовы. Все готовы. Вся ваша глупая страна. И одна только Лариска против. — Я…я за, только отпусти ее, Анхен, пожалуйста. — Поздно, милая. Я уже не за. Семейство вышло. Такое довольное, гордое. Их, небось, еще в конторе похвалили за правильное воспитание подрастающего поколения. И на работе, наверное, премию выпишут. И грамоту дадут. В благодарность. Протянули вампиру бумаги. — Все правильно? — Да. Этот я беру себе, а второй экземпляр ваш. Всего хорошего. Идем, Елена. Меня жестко берут за предплечье, Елену нежно обнимают. И мы уходим, а ее родители смотрят нам вслед. Нет, рукой не машут, ничего не говорят. Просто смотрят. Мы сворачиваем в переулок. С легким свистом машина вновь обретает свой «вампирский» облик. Елена восторженно замирает. — Мы на этом полетим? — Да, — Анхен коротко смотрит ей в глаза, и в лице ее словно что–то умирает, глаза становятся пустые, почти стеклянные. Открывается дверца багажника. (Так и не понимаю я, как он ей управляет. Неужели мысленно?) Анхен берет Елену за руку, заводит внутрь. Там ставит на колени возле боковой стенки и продевает ее руки в закрепленные на рейке ременные петли. Жестко фиксирует ремни на запястьях. Она стоит безропотно, молча, словно спит наяву. Смотрится жутко. И эта поза, и эти ремни. Он говорил когда–то, что в багажнике перевозят животных. Вот так они их перевозят? И ремни для этого? — Лариса, иди сюда. Идти решительно не хочется. — Анхен, а может, не надо? — Не заставляй меня за тобой гоняться, я все равно быстрее. Залезай. Других дверей не открыли, забираюсь в багажник. Жутко боюсь, что меня сейчас тоже поставят на колени и привяжут за руки. — Сядь на пол, — бросает он мне, — а то упадешь. И пробирается вперед, в свое кресло. — А может я тоже…в кресло? — Нам не далеко. Дольше ходить будешь, — и машина резко взвивается вверх. Не сидела б — действительно упала. Вверх, вбок, вниз, стоим. Действительно, далеко не улетели. На ближайшую крышу. Анхен вновь перебирается к нам. С непроницаемым лицом снимает пальто, бросает на свое кресло. Затем туда же летят шарфик, пиджак, галстук. — Анхен? — Раздевайся. — Что? — руки невольно тянутся к горловине пальто и нервно ее стискивают. — Что слышала. Лучше сама, я все равно раздену, но одежда порвется. — Нет! Анхен, пожалуйста! Не надо! Ты же сам сказал, что я тебе больше не нужна… — Жить со мной? Конечно, не нужна. А на один вечер еще сгодишься. Пальто снимай. — Нет! Дальше я визжу, кричу и вырываюсь, а он с каменным лицом срывает с меня одежду. Пуговицы летят во все стороны, ткань блузки рвется с противным резким звуком. Содранным с меня лифчиком он связывает мне руки и привязывает их к ножке впередистоящего кресла. И если прежде мной владело отчаянное неистовство борьбы, пусть обреченной, но я бесилась, боролась, вырывалась, пыталась лягнуть его, укусить, оцарапать, то резкая боль в запястьях пронзила меня могильным ужасом. — Не–е–ет! — мне казалось, сердце останавливается. Он связывал мне руки, когда избивал, избивал так, что лишь тьма беспамятства и спасала, тогда и сейчас сливаются в одно, хочется умереть немедленно, потому что второй раз мне такого не пережить. Вот только привязали меня сейчас лицом вверх, а это значит, что… Но юбку он не тронул. Сто и т надо мной на коленях, смотрит в лицо. Любуется произведенным эффектом. — Страшно? — интересуется с отвратительной усмешкой. — Пожалуйста…пожалуйста, Анхен, — страшно так, что могу только шептать. Но когда его трогали мои «пожалуйста»? — Попробуешь только дернуться — будет еще и больно, — спокойно сообщает он мне. — Пожалуйста, отпусти меня, — бессильные слезы катятся куда–то за уши, путаясь в волосах. — Разве монстры отпускают? О чем ты, Ларис? Он разворачивается к Елене, отвязывает ее и поворачивает к себе. Что–то ласково шепчет, и она улыбается, оттаивая. Он ее целует, очень нежно, и ей явно нравится. Затем он помогает ей раздеться, и она не возражает, позволяя раздеть себя всю и не задавая вопросов. Время от времени он целует ее, ласково проводит руками по ее телу. На меня они не обращают внимания. Какое–то время. Затем он заставляет ее встать на четвереньки прямо надо мной, и ее грудь качается почти над моим лицом. Это тошнотворно, омерзительно, а ее лицо безмятежно, словно она вообще меня не видит и не совсем понимает, что происходит. — Ноги раздвинь, — раздается спокойный голос вампира. — Бодрее, а то мне стоять неудобно. Его коленка раздвигает мне ноги, не дожидаясь выполнения его приказа. Он устраивается так, как ему удобно, а затем… Она кричит, когда он пронзает ее плоть, она кричит еще раз, когда его зубы впиваются ей в шею. А потом лицо ее расслабляется, глаза затуманиваются, изо рта вырываются сладострастные стоны. Я закрываю глаза, но не могу не слышать их, не чувствовать, не обонять. И вновь вздрагиваю и невольно открываю глаза от ее очередного сладострастного вскрика. Лицо Анхена почти над моим. Он пьет ее кровь, и я отчетливо вижу его длинные игольчатые зубы, вонзенные в ее кожу, его закатившиеся в истоме глаза. Помнит ли он сейчас где он, что он, зачем он все это?.. Краем глаза замечаю, как его рука метнулась к одному из ящичков на левой стенке, что–то достала оттуда, а потом… Наверное, это и называется «кончить», не знаю, но в тот миг, к которому это слово подошло бы идеально, он хватает ее свободной рукой за волосы, и отгибает назад голову, обнажая шею, из которой уже вытащил свои зубы. А другой рукой перерезает ей горло, сильным уверенным жестом — от уха до уха. Она не успевает даже вскрикнуть, а кровь ее падает на меня потоком, прямо на лицо — в рот, в нос, в глаза, льется по подбородку, стекая на грудь, льется и льется, не слишком–то много, выходит, он ее и выпил, не голоден, не особо хотел… А затем он выпускает ее волосы, и еще теплый труп падает на меня, а кровь все течет, течет. А я кричу…или молчу…не помню. Последнее, что помню, это Анхен, с неудовольствием рассматривающий манжеты своей белоснежной рубашки. Видно, кровь все–таки брызнула. А вампир с пятнами крови на манжетах — это как–то пошло, ему ж еще на встречу лететь… Очнулась от ударов по щекам. Хлестких таких ударов, безжалостных. Трупа уже нет. Ее одежды — тоже. А вот кровь никуда не делась, я так и лежу в луже, вся залитая и перепачканная. Вот разве что руки он мне уже развязал. Смотрю на него полубезумным взглядом, с трудом понимая, что он от меня хочет. А хочет не многого. — Одевайся. И убирайся. Больше ты мне не нужна. Быстрее, у меня есть еще дела. Дальше помню плохо, отрывками. Помню, перепугала своим видом родителей. И своим состоянием, наверно, не меньше. Что–то кричала, проклинала, плакала. С трудом выдрала из слипшихся окровавленных волос заколку, швырнула об стенку. И упала в ванну, пытаясь отмыться, и понимая, что не отмыться мне никогда и ни за что. Помню папу, который пытался у меня что–то выяснить. И я даже ему отвечала, но что я могла ответить? Дикие бессвязные выкрики, слезы, отчаянье, ужас. Помню, он сказал: — Так не может больше продолжаться. Я поговорю с ним. И я истерически хохотала. Мой папочка и пойдет с вампиром разбираться. Да он с сантехником–то разобраться не в состоянии, все за маму прячется! А он пошел. На следующий день надел свой лучший костюм, поднял с пола вампирскую заколку и пошел. Не возвращался он долго, и я уже успела передумать всякое, вплоть до того, что безумный вампир просто убил его, чтоб не приставал с глупостями. Но папа вернулся. Живой и вполне невредимый. — И что он тебе сказал? Папа вздохнул и протянул мне папку с документами. — Со следующего семестра ты учишься в Новоградском медицинском институте. Приказ о твоем переводе уже подписан. В институт тебя уже зачислили, место в общежитии обязались выделить. С работы тебя уволили «по собственному желанию», экзамены ты тоже уже сдала. Все документы здесь. В университет тебе больше приходить не надо. — А… — от растерянности в голову лезла всякая глупость. — А у меня там туфли остались. Сменка. И книги надо в библиотеку вернуть. — Туфли я твои принес. А книги — если хочешь, я сам за тебя сдам. Ты только скажи, какие… Только… у него одно условие, Ларис. Его заколку ты должна оставить себе. Не хочешь носить в волосах — носи хотя бы в сумке. Иначе он опять все переиграет. А так — он обещал, что больше ты его никогда не увидишь. Я смотрела на папу, и не могла поверить его словам. Вот и все? Действительно все? Я взяла в руки заколку, задумчиво повертела и сжала в кулак. Он ведь сразу сказал, это символ их обманутых надежд. Почему я решила, что для меня она станет чем–то другим? Вот все и кончилось. Ну а чем еще могла кончиться попытка романа с вампиром? Даже странно, что осталась жива. А впрочем — жива ли? Глава 5. Свобода В начале февраля мы с папой сели в поезд до Новограда. Папа собирался лишь проводить меня, помочь устроится на новом месте, убедиться, что все в порядке и вернуться. А дальше мне предстояло самой. Впервые — самой. С кем–то это случается уже в 18. Ну а мне — почти двадцать. И даже сейчас — я еду с папой. Смотрю в окно. Поезд трогается, и мимо начинают проплывать заборы и задворки. Конечно, что хорошего увидишь из окна поезда? Заборы, депо, стоянки автобусов, производственные корпуса, а дальше просто деревья, деревья…Само по себе некрасивое, но укрытое пушистым, свежевыпавшим снегом. Сказочное. Прощалась ли я с родным городом, покидая его навеки? Да нет, какое «навеки»? Уже летом вернусь, и всегда теперь буду приезжать в каникулы… А потом? В отпуск? Едва ли я вернусь работать в Светлогорск, если даже и не останусь работать в Новограде (а может, и останусь, выйду замуж, например). Жизнь закружит. Городов в Стране Людей много, врачи нужны везде. Выходит, все же навеки. Кончилось детство. И то, что уже совсем–совсем не детство было — тоже кончилось. Кончилось страшно, больно, жутко, но все же кончилось. Остаток декабря, да и январь я болела. Нет, не мучилась кашлем, не страдала от температуры, но нервы сдали и мозг поплыл конкретно. Я то кричала, то плакала, то затихала, бессмысленно глядя в одну точку. Чуть не сорвала семье празднование Нового Года, потому как при виде елочных шариков впала в неистовство, перебила их почти все, прежде, чем меня удалось остановить. Вызывали врача, кололи уколы, списывали все на тяжелое переутомление, даже хотели забрать в больницу, да папа не дал, побоялся, что там мне станет только хуже, ибо лечить будут точно не от того. А как вылечить от ужаса перед вампирами? Как вылечить от ненависти к ним? Как, если человеческая жизнь для них настолько ничего не стоит, совсем ничего? Если ее забирают ни от голода, ни от ненависти, просто так . Чтобы дать мне пинка поувесистей. Чтобы точно не перепутала. И никогда не захотела вернуться. Чудовище, садист, насильник, убийца. Как я могла быть с ним так долго? Как я могла хотеть его, мечтать о нем, ведь изначально же все знала? Как я могла простить ему Лизку? Свою разбитую в кровь спину? Забыть про Аллу, про Ингу? Возомнить, что я особенная, что со мной–то так не будет? Ну, так — не было. Иначе было. Но разве лучше? И разве это хоть что–то отменяет? А он ведь знал, что мне будет плохо. Причем настолько, что я не смогу сдавать экзамены. Потому и проставил мне их, своей вампирской волей, все и сразу. Пятерки поставил. По всем предметам. Кроме философии. А по философии — жирный такой трояк. Удовлетворительно. Высказался. По поводу моих умственных способностей и возможностей осмысления. Ну и бездна с ним, предмет не профильный. Хотя стипендия теперь будет пониженная, и жить придется скромно и весьма. Проживу. Жила ж как–то прежде без кураторских денег и личного портного. А вот личное дело он мне подправил. И теперь там была только сверхположительная характеристика и ни одного замечания. Никаких конфликтов на вампирскую тему. Жизнь с чистого листа. Можно начинать. А начиналось все, как ни странно, легко и просто. Новоград был весь занесен снегом, дул пронизывающий ветер, и это порадовало. Я почему–то думала, что здесь, на юге, снега уже нет, и зимы настоящей не бывает. А она была! Самая что ни на есть зимняя зима! Со снегом, морозом, метелями. Институт…ну, странно просто. Стоит себе обычное здание на обычной улице, даже забора нет. И это институт. У нас университет — это целый город в городе, свои улицы, множество корпусов, между ними лужайки, площадки спортивные — огромная территория, а здесь — просто дом. Один. Но в этом доме меня ждали, документы оформила быстро, получила направление в общежитие. Общежитие, понятно, на другом конце города, и добираться до него на двух автобусах, но добираются же как–то другие. Осталось узнать, где у них больница, подозреваю, концов в этом городе много, и все разные. В общежитии тоже все разрешилось довольно быстро и мило. Комнаты двухместные, на две комнаты один санузел. Моей соседкой оказалась весьма активная и дружелюбная девчонка с незатейливым именем Маша, которая тут же взяла меня под опеку и пообещала помочь приспособиться к новой жизни. Маша училась уже на четвертом курсе и считала себя прожженной новоградкой. В соседней комнате обитала красавица Зарина. Обитала одна, ибо ее соседка числилась здесь, а жила у родственников. Зарина, понятно, не расстраивалась и, как истинная красавица, не скучала. Поклонников у З а ри было много, повышенной нравственностью она не страдала. А впрочем, гости ее, как правило, не шумели, никогда не хамили и ванну на час не занимали. С Машей З а рька дружила, и меня тоже приняла с распростертыми объятьями. Тем более, что размеры у нас совпадали, а мой гардероб, оставшийся от прошлой жизни, был весьма неплох даже по столичным меркам. Ну, а делиться здесь было принято всем. В общем, папа оставил меня с ними со спокойной совестью, и моя новая жизнь началась. З а рька оказалась еще и моей однокурсницей, так что помогла влиться в коллектив, подсказывала, что где и когда куда бежать. Девчонка она была яркая, неординарная, я от нее и балдела и офигивала одновременно. На свое и чужое она не делила ничего. Ни вещи, ни деньги. С деньгами это было даже не плохо, их вечно не хватало, поэтому питались исключительно «общим котлом», и часто, если кому–то из нас было что–то позарез нужно, покупали вскладчину, не ожидая возврата. Но вот с вещами… Сколько раз, открывала шкаф и пыталась найти там какую блузку или юбку, а затем, отчаявшись, спрашивала у Машки: «не видела»? — Так в ней З а ря в кино ушла, — флегматично отзывалась Машка, привыкшая уже и не к такому. Нет, З а рькин шкаф был тоже полностью в нашем распоряжении, но там не было ничего, что я предпочла бы своей собственной одежде. А главное, она никогда и ничего не клала на место! — Где моя тушь? — вопит уже Машка. — Посмотри у З а ри, — теперь я образец спокойствия. — Зачем ей, у нее своя есть, я ей на Новый Год специально подарила. — А ты все равно посмотри у З а ри. Ну да, лежит себе в ящичке. Так ведь не заперт ящик–то. Нужна — бери. Хоть свою, хоть ее, Зарьке не жалко. Кавалеры ее менялись, как перчатки, и не поймешь, то ли они ее бросали, то ли она их. Поскольку Зарька никогда не унывала и всегда быстро находила следующего обожателя. Не знаю, где. И Машка не в курсе. У нас с ней все как–то попроще было. Бесконечный девичник, если быть точной. Не выходило как–то с кавалерами. Не тянуло. Но жизнь все же налаживалась. Втягивалась я в эту новую круговерть, привыкала к новым местам и людям. Училась смешивать на ужин гречку с макаронами и, заливая это яйцом, радоваться, что есть хотя бы яйцо. Последнее, правда, но сегодня — пируем. — Сериэнта бы мной гордилась, — бормочу, усмехаясь, добавляя к шикарному ужину салатик «из травы», ну, в смысле огурцы–помидоры–капуста. Вот в жизни дома капусту в салат не добавляла, не люблю ее. А тут — по деньгам проходит, и ладно. Все еда. — Что еще за Сериэнта? — любопытствует Машка. — Да так, героиня древней легенды. Мне как–то рассказывали. Будто жили когда–то, до начала времен, прекрасные Дети Леса. Питались исключительно подножным кормом, никогда не убивали зверушек и нежно любили друг друга прямо посреди лесных полянок. — Нежно? Или страстно? — уточняет Зарька. — Страшно нежно и страшно страстно. И сразу все и всех. А потом…не то метеорит на них упал, не то земля под ногами разверзлась. И добро превратилось в зло, любовь — в ненависть, а страсть — в похоть. — А Сериэнта здесь при чем? — А Сериэнта… А Сериэнта была сказочница. И волшебница. И когда мир вокруг рухнул и изменился, она создала Зачарованный Сад. И злу не было туда дороги, и, гуляя по его тропинкам, можно было верить, что мир — по–прежнему прекрасен. — Подожди, я вспомнила, — Машка радостно хлопает себя по лбу. — Сериэнта — это вампирша такая была. Давно, в древности. И она действительно создала прекрасные сады. Только они не зачарованные, обычные. Там ценность в том, что она людям очень много растений всяких декоративных подарила, которых у нас раньше не знали вовсе. Мы там на первом курсе на экскурсии были, жутко красивое место! — Это вы про Вампирские сады? — уточняет Заря. — Все вокруг их хвалят, а я и не была ни разу. Надо по весне съездить, полюбоваться. Поедем, да? — Ага, с удовольствием, — соглашается Машка. — Нет, без меня, — решительно качаю головой я. — Да ты что? Там такая красота! Ты в жизни такой не видела! — Видела. Была уже. Я бы лучше просто за город съездила. Все говорят, красиво — это когда дикая степь цветет. — Да ерунда, что там красивого, обычные цветочки. А вот в Вампирских Садах — уникальные, очень многих ты вообще больше нигде не увидишь, — продолжает агитировать Машка. — А еще у вампиров, оказывается, у каждого цветка свое значение есть, нам на экскурсии говорили, только я не все запомнила, там много очень, и цветов, и значений. Надо съездить, еще послушать. — А ты не помнишь, что значат хризантемы? — не выдерживаю я. — Хризантемы? Они долго цветут, до поздней осени. Поэтому считаются символом долголетия. Ну, и мудрости еще, что приходит с годами, терпения. Здоровья, кажется, хорошего, иначе как прожить долго. — Понятно. А желтый цвет, не помнишь? — Желтый помню. Самый простой, символ солнца. Небесное благословение, покровительство Предвечного Светоча. В общем, добра им желают. Всяческого. — А розовый? — Ты смеешься? Это ж когда было? Я столько не помню. Говорю ж, поехали, там экскурсии жутко интересные, да и без экскурсий погулять — просто супер. — Нет, Машка. Нет. Этой ночью я плачу. Плачу впервые, как приехала в Новоград. Прошлое все–таки догоняет меня. Я уже не вою от ужаса. Просто больно. Больно, что все было — так. Что он — такой и не изменится. А я не Инга, и тоже не изменюсь. А Сериэнта…значит, все же желала мне добра. Вот интересно, что же она все–таки накрутила мне со здоровьем? Ничего ведь не объяснила. А поехать в ее Сады — нет, не смогу. Никогда, наверное, не смогу. Слишком больно. А утром обнаруживаю, что Зарька посадила пятно на мою любимую юбку. Большое такое, жирное, и наверняка не отстирается. И снова плачу. Потому, что таких юбок у меня больше никогда не будет. Нет, это ничего, конечно, я не принцесса, и в обычных похожу, вот только… не так уж много у меня осталось от той, неудавшейся жизни. Сейчас придется выкинуть эту юбку, потом другую, третью… и вот уже совсем ничего не останется. Возврата к прошлому нет, конечно, и мне не вернуться в Светлогорск, и не надо, никогда больше мне этого не надо, но память…хотя бы память… ведь это все в моей жизни было . Страшное, чудовищное, уродливое…но мое. И он меня…наверно, все же любил. По–своему, по–вампирски. Если вампиры вообще способны любить людей. Нет, слава светочу, что все кончилось, но кто сказал, что я смогу забыть? Что я должна забыть? В тот день впервые вынимаю из сумки заколку и скалываю ей свои косы. Пусть будет. Это тоже часть меня, и никуда не деться. — Ой, какая красивая, — тянется к заколке Зарька. — Заря! — резко оборачиваюсь к ней, стремясь прояснить все сразу и до конца. — Эта вещь очень личная. Дорога мне как память о том, кто был мне очень и очень близок. Поэтому даже не думай тянуть к ней свои хищные ручонки. Посмеешь хотя бы тронуть — горло перегрызу и скажу, что так и было! Я понятно объяснила? — Да что ты, звезда моя? Заболела? Мне чужого не надо, я только глянуть. Не то, что бы я ей поверила. А «звезда» — это она так, с перепугу. Обычно у нее там другое слово стояло. Она у нас вообще литературно исключительно в институте выражалась. А дома–то она матом разговаривала. Причем трехэтажным. Но даже это ее не портило. Незаметно пришел апрель. И я вспомнила о Петьке, позвонила, поздравила с Днем Рожденья. Узнала, что у него по–прежнему все лучше всех и пообещала обязательно приехать к нему на свадьбу. Тем более, что свадьбу он обещал очень и очень скоро. Может правда, а может и обманывал. Разве ж поймешь. А я б и правда приехала, порадовалась за него. Ну не герой он моего романа, что ж делать. А как друга люблю. А потом, буквально спустя пару дней, судьба послала мне странный подарок. Своеобразный, как и все подарки неординарной моей судьбы. Я, наконец, встретила куратора нашего института. Случайно, на перемене, в коридоре. Почувствовала вампирскую ауру, подняла голову и наткнулась на взгляд. А я так надеялась никогда больше ни с кем из них не общаться! Но зеленые глаза с узким кошачьим зрачком смотрели прямо на меня. На него смотрели многие, как водится, с восторгом и замиранием. Но он — смотрел на меня, ошибки быть не могло. Да чем же я вас, гадов, так всех привлекаю? Еще и подошел, разрезая толпу, как нож масло. — Куратор, — зашелестело вокруг меня восторженно–приветственное, и головы окружающих чуть склонились в вежливом поклоне. Он по–прежнему смотрел на меня. Я — на него. — Глаз не отвесть? — поинтересовалась у вечно молодого и привлекательного. — Могу я поближе взглянуть на вашу заколку? — голос, как водится, приятный и вежливый, губы растянуты в легкой доброжелательной улыбке, а лапка уже хищно протянута ладонью вверх, ожидая затребованное. А вот не дам! Надоели вы мне, как же вы все мне уже надоели, Великие и Мудрые вы наши. Ну почему кто–то за всю жизнь не встречает ни одного вампира, а на меня, как из рога изобилия? — Могу ли я отказать светлейшему куратору в его просьбе? — старательно выговорила максимально возможно вежливо и двусмысленно, потому как руки при этом демонстративно сцепила за спиной. И взглянула на него, чуть усмехаясь. Он–то не сомневается, что нет. А я‑то точно знаю, что да. Красивые брови взмыли домиком: — Вот и мне любопытно. Руку спокойно опустил, но разглядывает меня с еще более откровенным интересом. Да что ж я делаю–то? Мне вот еще с местным куратором отношения испортить не хватало! Попыталась как–то выкрутиться: — Простите, светлейший, но я не хозяйка этой вещи, и не получала указаний давать ее в чьи–то руки. Чьи бы ни были, — голову чуть склонила в поклоне с самым глубоким смирением. Если он знает, что это, должно прокатить. Вроде как я не по своей воле ему не подчиняюсь. Да и вообще, есть мне уже, кому подчиняться. — Не страшно. Я рассмотрел и так. Редкая вещь, у людей увидишь нечасто, — кажется, мы друг друга поняли. Судя по его тону, настаивать он ни на чем не станет. — Я не встречал вас раньше. Вы у нас недавно? — С этого семестра. Перевелась из Светлогорского университета. — Это я догадался, — чуть кивнул на мою заколку. Вот даже как? Он знает, чья она? — Надеюсь, учиться у нас вам понравится, — вежливый кивок головы в знак окончания беседы, Великий разворачивается и уходит. Поговорили. Вот кто б мне еще объяснил, что все это значит! А, собственно, почему нет, сам напросился. — Простите, куратор, — окликнула его вслед и бросилась догонять. Он остановился и дождался. Как уважающий себя вампир, взглянул с вежливым любопытством. — Простите, что обращаюсь с этим к вам, но мне просто не у кого больше спросить. Вы не могли бы уделить мне пару минут? — Пойдемте, — легко согласился он. Мы вышли в небольшой внутренний двор. Несмотря на начало апреля, здесь все цвело и зеленело, обдавая нас душными ароматами множества соцветий. А в Светлогорске еще, наверное, и снег не везде сошел. Впрочем, и таких внутренних дворов у нас тоже не было. Другой климат, другая архитектура. Другие цветы. — Так о чем вы хотели спросить? — поинтересовался куратор, останавливаясь под большим кустом, еще лишенном листьев, но уже сплошь покрытом огромными синими цветами. Я вздохнула. Но, раз начала, надо продолжать. — Я хотела спросить о том, что так привлекло ваше внимание. О заколке. Он молчал, ожидая продолжения. — Вы наверняка знаете об этой вещи больше, чем я. И вряд ли мне расскажете. Я и не прошу. Просто посоветуйте: может, мне лучше ее не носить? Снять и спрятать? Я ношу ее по привычке, как подарок, память, — я чуть пожала плечами, не зная, как лучше объяснить. — Но, если она так привлекла ваше внимание даже в толпе, может, это противоречит каким–то вашим предписаниям, нормам? Может, согласно вашим законам, я не имею права, и у меня могут быть неприятности из–за того, что я ношу ее? — Как вы совершенно правильно мне ответили, эта вещь не ваша, — куратор отвечал вполне доброжелательно, но медленно, словно тщательно подбирая слова. — Даже если вы получили ее как подарок. Она именная. То, что по нашим законам именуется «неотчуждаемая собственность». — То есть, он не имел права?.. — Не перебивайте. Он имел право дать ее вам. На время. Если угодно — на время всей вашей жизни. Но ваши дети ее не унаследуют. Продать и подарить ее вы тоже не можете. А носить — если таково было желание владельца, то посоветовать вам иное я просто не имею права. Согласно нашим законам за вещь отвечает ее владелец. Ему и решать. — Он не настаивал, чтобы я закалывала ей волосы. Можно просто носить в сумке. Я спросила немного не о том, — я немного задумалась, как точнее сформулировать вопрос и не оскорбить какие–нибудь вампирские чувства. Он и так явно не въехал, как это я могу ее не носить, если велели носить. — Я о том, что она привлекла ваше внимание. И, видимо, чье–то еще она тоже привлечёт. А я бы не хотела…привлекать излишнее внимание. Я очень устала…от внимания вам подобных. Вы простите, если этот факт глубоко оскорбляет вас, я понимаю, любой вампир привык к безграничному обожанию…но вот так…тоже бывает. Скажите, если я буду носить ее, меня что, каждый встречный вампир будет дергать для беседы? Я никого не хочу обидеть или оскорбить, я просто не хочу, чтоб меня замечали, обращали внимание… — я беспомощно обхватила себя руками, ожидая его ответа. Он здесь главный, а мне надо как–то здесь выживать, я не хотела повторения Светлогорска, я так надеялась все забыть, и вот передо мной вновь стоит вампир, каким–то образом выбравший меня в огромной толпе. — Тогда лучше носите, — задумчиво ответил куратор. — Да, она привлечет к вам внимание. Но при этом вас не тронут. Ни один вампир. Скорее помогут, если возникнет такая необходимость. — Я привлеку внимание, но меня не тронут, — задумчиво повторила я. — А если сниму, то могу привлечь чье–то внимание случайно, и тогда как повезет. А мне не везет с вампирами. Сильно не везет, — устало призналась я стоящему передо мной незнакомцу. Да, он местный куратор, и что? Даже имени его не знаю. А уж все остальное… — Вы, правда, думаете, что вам не везет? — удивился вампир. — Что вы знаете о том, кто дал вам эту вещь? Кроме того, что он садист, мерзавец и убийца? — То же, что и о вас. У вас даже должности идентичны. Только у нас медицинский факультет, а здесь — институт, — а остального я могу и не знать, не правда ли? — Интересные у вас эмоции, глубокие, — чуть усмехнувшись, прокомментировал вампир то, о чем я промолчала. — Ну а должности у нас только по эту сторону Бездны идентичны. А так…. Вы получили охранную грамоту, равной которой вам не даст ни один вампир. И, понятно, ни один человек. И вы еще спрашиваете, стоит ли ей пользоваться? И утверждаете, что вам не везет с вампирами? Вот мне б так везло…с вампирами, как вам с ними не везет. Он ушел, а я еще долго стояла, вдыхая аромат незнакомых мне синих соцветий и раздумывая над его осторожными словами. Из задумчивости меня вывели наши девчонки. Та еще безумная троица — Алина, Алиса и Алеся. Внешне, кстати, тоже очень похожие, так что, кто из них кто, я до сих пор путала. Хорошо, что в основном они держались вместе, и можно было обращаться к ним просто «девчонки». — Лариска! Ну ты даешь! — Да вроде — не давала пока ничего. — Да ладно! Ты о чем тут с куратором секретничала? Да еще сама же его на разговор вызвала! Как ты осмелилась–то вообще? — Да он, вроде, сам первый начал, — растерянно гляжу на восторженную троицу. Я что, опять какие–то нормы нарушила? Тот же Анхен про любовь, конечно, не рвался со студентками беседовать, но если по делу — всегда отвечал, кто б его ни поймал в коридоре. — Ну конечно. А кто за ним с криками по коридору бежал? Я б в жизни не осмелилась к Великому подойти, а уж гнаться за ним, после того, как он счел тебя недостойной его дальнейшего внимания — вообще жуть. А если б он рассердился? Это ж на месте умереть! — Да мне он не показался таким уж страшным. Взгляд открытый, лицо приятное, да и аура у него вполне…доброжелательная, что ли. — Приятное?! Да можно подумать, ты видела когда вампира прекрасней?! — Всяких видела. И прекрасней, и ужасней. А почему к нему подойти–то нельзя? У нас в универе это не считалось зазорным… — И где же это ты их столько видела, что аж приелись? Откуда в твоей деревне вообще вампирам взяться? Небось, один случайный однажды мимо пролетал… — Светлогорск не деревня, если ты географию в школе плохо учила, а крупнейший научный центр, поэтому вампиры у нас бывают часто, особенно в университете. — Ну вот и сидела бы в своем Светлогорске, раз он такой замечательный, чего сюда–то приперлась? И так тут от вас — не пройти, не проехать. Мда, вот и поговорили. Ушла я от них, им, похоже, просто завидно. А вообще, конечно, странное у них тут, в столице, отношение к приезжим. Будто обделяем мы их чем. У нас в Светлогорске приезжих тоже всегда было — едва ли не полгорода, город вокруг университета рос, а в универ со всей страны съезжались. И это всегда считалось само собой разумеющимся, даже гордились мы, что город наш столь многих привлекает, столь многим нужен. А здесь… Нет, не все, конечно, как эта троица, в основном нормальные были люди, но порой — проскальзывало. Плюнула, пошла Заринку искать. Вот уж Заря не парилась, кто там ей что сказал, да как глянул. Она и сама могла такого сказать — мало никому не казалось. — Зарь, а почему к куратору с вопросом подойти нельзя? — решила все–таки уточнить. Вдруг я что нарушила опять. — Да какие ж у тебя могут быть вопросы к Великому? На кафедре спроси, в деканате. Зачем вампира–то глупостями отвлекать, у него и так дел выше крыши. — Но это же не запрещено? — Да нет, просто не принято. Не приветствует он. Да зачем тебе? Что ты у него спрашивать собралась? — Да я уже. Спросила. — И что он тебе сказал? — Да ничего особенного. Ответил на вопрос и успехов в учебе пожелал. Меня ж теперь из–за этого к ректору не потащат, как думаешь? — Что за бред, кто тебя куда тащить должен? Если ты у Великого неудовольствия не вызвала — так кому какое дело. Ну, а если вызвала — так он сам способен тебя на место поставить. Ну, будем считать, успокоила. И что меня, в самом деле, к вампирам опять понесло? Права была Инга, когда говорила, что если живешь с вампиром, поневоле забываешь, как оно с людьми–то. Вот привыкла общаться — и пиетета никакого. И опять белой вороной выставилась… А вампиры — они все–таки вампиры. Вот смотришь на местного куратора — и симпатичный, и обходительный. И доверять ему сразу хочется, и относиться — как в школе учили. А ведь едва ли он к людям относится лучше, чем Анхен, или убил меньше, или в кабинет не заводит. А внешне — Великий. Древний… А Древний ли? Почему–то кажется, что да, а там кто его знает… А впрочем, что мне за дело. Вот соль у нас кончилась, надо Зарьке напомнить, пусть купит, а то у нее единственной еще какие–то деньги остались, недавно родители присылали. Нет, мне тоже присылали порой, да и Машке. Но много наши родители позволить себе не могли, поэтому Зарька нас выручала. Часто. А день рожденья справить удалось — просто шикарно. И с деньгами все как–то сложилось, и с угощением, и с гостями. Все же общага — место шумное, не заскучаешь. И зря мама боялась, что здесь меня ужасная жизнь ждет. Нормальная была жизнь. Кто хотел — учился, кто хотел — веселился, у кого получалось — совмещал. Меня вот на веселье с противоположным полом не тянуло — так и за руку никто не хватал. А та же Зарька так просто балдела, похоже, от одного факта, что мамы с папой нет, и никто не запретит и не осудит. Ну а у Машки цель была в жизни — золотой диплом и место в столичной больнице. Каждому свое. А на Майский День опять я плакала. Даже и не знаю толком, от чего. Взгрустнулось. Концерт у них был дурацкий, танцевали там и вовсе посредственно. Хотя, может, я много требую. Чтобы так танцевать, как Инга танцевала, надо, наверно, и впрямь руки себе до кости разрезать, а потом собрать себя из обломков и наполнить любовью, и любить — несмотря ни на что. Весь мир любить, вот такой безумный и дикий, мир, где твой возлюбленный убивает другую, потому, что слишком сильно хочет тебя, и одалживает тебя другому, чтоб не нарушать старинных традиций. Мир, где родители отдают на смерть собственных детей и гордятся этим так, словно они удостоились высочайшей чести. Мир, где люди уже не понимают тебя, а вампиров тебе и самой никогда не понять. Но она умудрялась их как–то любить, а я могу лишь ужасаться их чудовищности. Однако, несмотря на все пережитые по вампирской вине ужасы, Анхена вспоминала в тот день лишь в ярко–красной рубашке, веселого, беззаботного, проказливого. Того, кто утащил меня танцевать, а потом и вовсе «украл». Того, что целовал меня под Майским Деревом и разжигал для меня огонь в своем камине… Да, он оказался законченным чудовищем, и я еще в тот день это выяснила, но ведь было…было же…как забыть? Ленточку в этот раз никуда повязывать не стала. Ничья любовь мне и даром не сдалась, а мечты…мечты сбываются. А с моими способностями намечтать себе какой–нибудь ерунды, которая впоследствии обернется кошмаром, так лучше и вовсе сидеть где–нибудь и не отсвечивать. Хватит, намечталась уже. Зато сессию сдала — на одни пятерки. Когда за последний экзамен получила — сама себе не поверила. Потому как и училась–то я всегда старательно, и учила все, что только можно, да и давалось мне это довольно легко, а вот отличницей ни разу еще стать не удавалось. Хоть где–то, да не везло. А теперь вот — сложилось. И стипендия будет теперь совсем не троечная, да и вообще. Настроение было — летать хотелось без всякой вампирской техники! И петь! А еще — плясать! Я могу, я живу, я учусь! Все хорошо у меня, впору самой себе завидовать. Впереди еще практика маячила, но билеты в Светлогорск я уже купила. Прямо на последний день практики, чтобы сразу! Соскучилась. Даже по Варьке соскучилась, хотя, пока вместе жили, она меня раздражала больше. Нет, я старалась, конечно, ну и…выходит, привыкла все же. Приняла. Я ей даже подарок уже купила. Небольшая такая игрушечная лошадка с о-очень большими гривой и хвостом. Ну и к ней в комплекте всевозможные щетки–скребницы, бантики–заколочки. Варька мне, правда рассказывала, что на заводе у них лошадей чистили пылесосом, но вот пылесос в сей игровой комплект не входил. Почему–то. А вообще, странно, конечно. Всю жизнь ждала каникул, чтоб уехать из дома. А теперь вот всю жизнь мне ждать каникул, чтоб вернуться домой. Но от поездки домой меня еще отделяла практика, а пока мы тащились с Заринкой с рынка с полными сумками продуктов. Машка сегодня сдавала экзамен, так что на рынок ходили вдвоем. Рынок был от нас не близко, четыре остановки автобуса, но что не сделаешь, когда вопросы цены приоритетны. Но вот почему Заринка потащилась на этот дракосов рынок на каблуках — понять мне было не дано. Видно, статус красавицы обязывал быть в форме везде и всегда. А вдруг встретится «то самое, которое», надо ж ловить и хомутать. Выходит, и выглядеть надо — всегда. Вот только, когда бежишь через дорогу с тяжелыми сумками, каблуки — они не очень. Не помогают, в смысле. И вот уже Зарька неловко подворачивает ногу, падая на одно колено, и катятся по дороге выпавшие из сумки яблоки. И безумный визг тормозов, и чей–то бампер замирает в миллиметре от Зарькиного бедра… Мда…а повстречаться с чем–то более обыденным мы, конечно же, не могли. Машина к бамперу прилагалась не просто шикарная, а во всех смыслах не рядовая. Я про такие больше слышала, а видела до этого раза два, и то мельком, и только в Новограде. Она имела весьма удлиненные формы, а главное, совсем не имела крыши. И потому являла всем во всех подробностях и водителя, и его пассажира. Два этаких блестящих во всех смыслах индивидуума в шикарнейших вампироманских прикидах. В голову сразу пришло слышанное где–то выражение «мальчики–мажоры». Явно, чьи–то детки. Причем — не абы чьи. Даже странно, что вообще тормознули. Такие могли б и переехать. Ну вот разве что бампер пачкать побрезговали. Секунды три длится пауза. А потом распрямляется Зарька, вылезает водитель, и начинается ор. Глаза красавицы моей мечут молнии, а с губ слетают далекие от литературности фразы о том, как именно надо ездить, куда при этом смотреть и каким именно противоестественным образом был зачат, произведен на свет и проживает жизнь водитель машины. Водитель, совсем молодой еще мальчишка с принеприятнейшим выражением превосходства на холеном лице, не оставался в долгу, и тоже весьма красочно и на повышенных тонах описывал Заре ее место в социуме, случаи, по которым она может открывать рот и то, каким образом ей следовало бы его благодарить за сохранность ее никчемной жизни. Признаюсь, я малодушно нагнулась за яблоками, предоставив этой парочке разбираться самим. В конце концов, как–то ж Зарька с мальчиками всю жизнь договаривается. Может и здесь до чего хорошего договорится. А я встряну — и потом окажется, что такого кавалера шикарного помешала ей захомутать. Впрочем, не особо, чтоб кавалер хомутался. Они так и продолжали орать друг на друга, не выбирая выражений. Видимо, от пережитого стресса. Я уж и яблоки все собрала и в сумку обратно сложила, и подождала немного, разглядывая необычную машину (когда еще такое чудо встретится), а склока все продолжалась. Второй красавчик по–прежнему сидел в пассажирском кресле и откровенно скучал, так же, как и я, не торопясь вмешиваться. — Идем, Зарин, — потянула ее я. — Ну не наехали же, в самом деле. Нам еще до остановки идти. А пока вы здесь ругаться будете, наш автобус уйдет, жди потом. — Ну нет! — вывернулась из моей руки Зарька. — Он меня чуть жизни тут не лишил! Вот пусть он нас теперь домой и везет, папенькин сынок безмозглый! — Да что ты о себе возомнила, сучка подзаборная! Да чтоб я такой грязью машину себе пачкал! — А сам–то ты кто? Вот если без папочки? Сам что ль ты на машину себе заработал? — А вот это не твое!.. — Хватит, — пассажир произнес это негромко, но оба спорщика тотчас умолкли. Словно рты у них по команде захлопнулись. А меня словно легким электрическим зарядом ударило, и я, наконец, сообразила взглянуть на него внимательнее. Потому как в первую очередь в глаза бросались все эти вампироманские атрибуты: длиннющие волосы, темные, почти черные, спутанными от быстрой езды прядями небрежно разбросаны по плечам, солнечные очки на глазах, рубаха насыщенного синего цвета с каким–то невероятным серебряным отливом провокационно расстегнута аж до пупа, в вырезе виднеется несколько рядов толстенных цепочек с подвесками сомнительной ценности… А вот если отвлечься от всей этой декорации и взглянуть в лицо… Да, скрытое очками, но все же. Удлиненный волевой подбородок, пухлые чувственные губы, и кожа…такая гладкая–гладкая, словно и не знавшая никогда щетины…не из–за возраста не знавшая, особо молодым–то он, в отличие от спутника, не казался… Ох, светоч, и на кого же мы напоролись? — Мусик, а ты не забыл, что это моя машина? — мягко так поинтересовался он у мальчишки–водителя, и я уже практически не сомневалась, кто тут главный и насколько главный. А еще — я, почему–то, не могла представить в такой машине Анхена. Или Сэнту, или даже институтского куратора. Было в них что–то…какой–то холодок достоинства, что ли. Даже когда людьми притворялись. До роли распоясавшегося мальчика–мажора они бы не опустились. Наверное. А вот Лоу я себе в такой машине представить могла. Легко. И если передо мной вампир — а он наверняка, ну, почти наверняка, вампир — то из молодых. Из тех, что не любуются. Просто срезают. — Если девочка хочет покататься — милости просим, — продолжал меж тем хозяин машины, и от его голоса жуткие змеи страха сворачивались у меня в животе. — Садись, красавица. И подружку свою бери — у нас места хватит. — Нет! — почти выкрикнула я прежде, чем Зарька успела открыть рот. — Мы очень спешим. Простите. До свидания. Нам надо идти. Пока вампир не представился, у нас есть шанс. Для Зарьки он человек. Значит, надо уводить, пока он не ударил ее своей аурой. Повернувшись спиной к предполагаемому вампиру (а если вампир — то пусть на заколку полюбуется, говорил же мне местный куратор про неприкосновенность частной собственности), взволнованно зашептала Зарьке: — Заря, уходим, быстро. Мы для них не ровня, здесь любви не будет, — и вновь попыталась ее утащить. Просто за руку, как клещами, схватила и поволокла. Зарька, обалдев от моей настойчивости, подчинилась. Вот только ушли мы недалеко. Он догнал нас в один прыжок, рассеивая последние мои сомнения и подтверждая худшие страхи. — Не так быстро, девы, — он заступил нам дорогу, а усмешка на его лице была откровенно хищная, неприятная. — Ты ж хотела покататься, красавица. Так кричала. Мне понравилось, как ты кричала. Такая страстная. Идем, покричишь немного для меня — и он протягивает ей руку. Светоч, я слишком хорошо знаю, что будет, если он ее коснется! Она почувствует в нем вампира и будет готова на все. А какое там все, учитывая компанию «мусика» и его откровения про «покричишь», даже представлять не хочется. И что, я должна им позволить забрать еще одну мою подругу? Только сблизишься с кем–нибудь, только поверишь, что все плохое позади… Почти не отдавая себе отчета в своих действиях, я делаю резкий шаг в сторону, закрывая собой Заринку, и хватаюсь за протянутую руку. Не ошиблась. Вампир. — Очень приятно познакомится, Великий, но мы с подругой предпочитаем автобусы. И простите ее за резкость, ваш юный друг напугал ее, она не хотела никого обидеть. — Ларка, да ты что, совсем сбрендила? — недовольно шепчет мне в волосы Зарька. — Вот сейчас просто помолчи, ладно? Наговорила уже, — злобно шиплю в ответ. Сбрендила — не то слово. Тебя пытаюсь у вампира отбить. — Ты иди, милая, мне чужого не надо, — с легким презрением в голосе вампир забирает у меня свою руку. — А подружку оставь, она с нами едет. Ты ведь не против, красавица? — Против! — решительно заявляю я. Удивительно, но Заринка со мной не спорит, видно напряжение мое ей передалось: — Прости, красавчик, не сегодня. Мне подружке помочь надо. — А я хочу сегодня, — непреклонно сообщает вампир и оборачивается ко мне, — уйди с дороги, дева. — Нет! — мою заколку он признал, и на меня не претендует, но Зарька… У нее нет заколки, у нее нет моей невосприимчивости, и она ему глянулась… Что угодно, но не отдам! — Не только вы любите многофигурные композиции, Великий. Авэнэ тоже скучно только со мной. И он весьма интересуется моими подружками. Так что эта — для него, не для вас. Простите. — Найдешь ему другую. Мне надоели эти игры, — резким жестом он сдергивает очки и упирает в меня взор своих кошачьих глаз мутно–зеленого оттенка, таких знакомо–глубоких, сияющих. — Убирайся. Давно меня не гипнотизировали. Почти забыла, как это — молотком по мозгу. — А что, правила хорошего тона позволяют — чужой собственности приказы отдавать? — что, Лариска, опять на те же грабли, Великих обижать? А что делать, подчиниться и отдать ему Заринку? Просто отойти? — Я же сказала: моя подруга для авэнэ. Не для вас. — Твоего авэнэ сейчас здесь нет, и ты это знаешь. — А еще я знаю, как быстро он окажется здесь, если вы хоть пальцем к одной из нас прикоснетесь! — Мне это кажется, или ты посмела повысить на меня голос? — вампир был уже здорово зол. А я всего лишь блефовала. Никто меня не спасет. Никакой авэнэ. А уж на Заринку ему и вовсе — с высокой крыши. Удивленный долгими разборками, да еще и на повышенных тонах, к нам приблизился мальчишка. Лицо у «Мусика» было весьма удивленное и до крайности неприятное. Впрочем, лицо вампира я бы тоже приятным не назвала. — Авэнэ Анхенаридит позволил мне не подчиняться воле тех, кто не уважает его право собственности, — уж врать, так до конца. — Или пытается ущемить его в этих правах. — Доири, подаришь мне потом ее заколку? — неожиданно встрял в разговор мальчишка. Ему мои слова, по–моему, вообще были — шумом ветра. Он в принципе не понимал, что его покровитель так возится. — Что? — мутный взор вампира переместился на мальчишку. — Ты видел, какая у этой сучки заколка? Почти как настоящая вампирская! Моя по сравнению с ней — просто дешевка. Подари мне ее, Доири, ну пожалуйста! Тебе ведь не нужна, а мне подойдет. — Боюсь, это не ее, малыш, умерь аппетиты. — Конечно не ее, уже моя, верно? — Неверно. Наш автобус, светлейшие. Приятно было пообщаться, — тяну Зарьку за руку и бегу за автобусом. Как не странно, она не сопротивляется. А вампир молча провожает нас злым взглядом. — Ты что, позволишь им сбежать? — еще слышу я удивленный голос мальчишки. — Ну Доири, останови их. Я же сказал, что хочу заколку. Пусть отдаст! А затем мы влетаем в автобус, двери закрываются, и мы уезжаем. И только здесь у меня окончательно сдают нервы. Меня бьет озноб, и я все никак не могу перестать дрожать. — Лариса, что это было? — как–то очень тихо и осипше интересуется Зарька. — Было? Да если бы «было». Как–то я боюсь, что словом «было» мы тут не отделаемся. — И куда мы вляпались? — Куда–то. Ты хоть поняла, к кому ты в машину пыталась усесться? — что мне ей теперь объяснять? Как? Она же человек, она вообще не поймет, в чем проблема… Она человек. А я‑то тогда кто? Вот я себя уже и к людям не отношу, выходит. Приехали. — Он…он вампир был, да? Знаешь, я так обалдела, что ты какого–то мальчишку ряженого Великим называешь, думала, у тебя совсем крыша съехала, а он… и вправду. Как ты поняла? — По голосу. По лицу, жестам, по ощущениям от него… — Да не было там никаких ощущений! Обычный богатенький сынок, косящий под вампира. А вот когда он очки снял — такая бездна вампирской силы ударила, я думала — задохнусь. — Да? А я вообще не почувствовала, наверно — из–за нервов… Зарь, а если ты поняла, что он вампир, почему убежала со мной? Он же… остаться требовал. — Не знаю, — она задумалась. — Наверное, потому, что ты меня за руку держала, а от тебя такой ужас шел, что я и сама боятся начала. А потом ты велела в автобус, и я просто не могла ни о чем другом думать, побежала… — Я велела? — ох, Сэнта, что ж ты со мной сделала–то? Там вампир велел направо и налево, а Заринка меня не смогла не послушаться?.. За руку держала… и эмоции… Интересно, это только в состоянии стресса, или?.. — Так почему мы убежали, Ларис? Он же вампир, и он хотел, чтоб мы ему компанию составили. — Ты слышала, что мальчишка говорил? Про заколку? — Ну, нудел что–то, что себе такую хочет, что к его костюму больше подойдет. А ведь и вправду, она у тебя мужская, вампирская. Ну, вампироманская, в смысле. — Не важно, какая она. Смысл в том, что он ее с трупа снимать собирался, потому, как не сомневался ни секунды — ни в том, мы в ту машину сядем, ни в том, что в этом случае мы — трупы, при нас можно даже выражения не выбирать. — Но…да, похоже… Но ведь он же не мог такого хотеть. Он же вампир. Великий, Мудрый. Он же один из Создателей наших… Ну, подумаешь, накричала. Но я же не на него! Тот, второй, он же человек был, мальчишка… — Мальчишка. Привыкший, что с теми, кто заинтересовал его господина, происходит именно так. — Но… Нет, это не может быть! Вампиры — они другие. Прекрасные, — у Зарьки аж слезы на глазах. Мои слова и эмоции против всего, чему ее учили. И что победит? Да и нужны ли здесь победители? Лишь бы она к этому До–ре…как его там?… не лезла. — Послушай меня, Зарька, я попробую объяснить. Вампиры — они прекрасные. Великие и Мудрые, это так. Они Создатели наши, и это тоже правда. Но вот только у Великих и Мудрых Создателей наших тоже есть дети. И, подобно детям наших человеческих чиновников, не все они воспитаны правильно. Они, видимо, тоже сходят с ума от вседозволенности. Собственной силы. Неограниченных возможностей. И отсутствия серьезного дела, наверное. Ведь если вампиры фактически бессмертны, то все ключевые посты давно уже заняты, верно? Зарька неуверенно кивнула. — Вот одного такого молодого бездельника мы и встретили. Вернее, двух. Человеческого и вампирского. Но от того, что этот мальчишка — не самый лучший человек на свете, ты же не станешь утверждать, что все люди — гады, верно? Вот и с вампиром то же. То, что вампиры — великая раса, не спасает от появления у них таких вот. А то, что он такой, вовсе не означает, что вампиры вообще все плохие. Заринка кивнула увереннее. У нее явно все совместилось. И воспитанное с детства уважение, и только что произошедшая сцена, и мой страх, передавшийся ей. И даже необходимость держаться подальше от одного конкретного. Вот только как? Держаться подальше, в смысле. — А откуда ты про вампиров столько знаешь? — подозрительно косится на меня Зарька. — И что ты там плела про какого–то вампира, который весьма интересуется тобой и твоими подружками? — Да если бы, Зарька, если бы, — вздыхаю тяжело и горько. А ведь прав был — проклинаю его до опупения, ненавижу, ужасаюсь, а чуть приперло — и опять у него защиты ищу. Даже именем его спасаться пытаюсь. — Нет уже того вампира. Да, был, от него и знаю много, да только…выгнал он меня, Зарь. Не то, что из жизни своей, из города родного выгнал, чтоб только не встречаться больше. И помогать он не станет. Да и не бывает его летом у людей, домой уезжает. — Но нам ведь не нужна помощь. Мы уехали, все хорошо. Да? — Да, — киваю я. Нет, шепчет интуиция. Никуда мы не уехали, все плохо. Даже назад оглядываюсь, прежде, чем из автобуса выходить. Шикарная машина нас не преследует. Еще раз оглядываюсь при входе в общагу. Никого, все спокойно. Вот только тревога не отпускает. Я режу салат, мы готовим праздничный ужин. У Машки сегодня последний экзамен, планируется вечеринка по поводу окончания сессии. Зарька пытается выведать у меня подробности «о жизни с вампиром», я вяло отмахиваюсь, и все думаю, думаю… Почему–то не верю, что он отстанет. Боюсь. Не за себя, за Зарьку. У меня есть вампирская заколка, и этот любитель мусиков ее признал. Но Заринку мне не защитить, это один раз моя наглость прокатила, они все от неожиданности фигеют, когда их гипноз не действует… Ой, ё! Это ж я еще и Анхена подставила. Я ж сообщила, что это я его волей не подчиняюсь. Вспомнила «спасительную формулу»: авэнэ Анхенаридит, а дальше что угодно. А из моего «что угодно» прямым текстом следует, что я не подчиняюсь, потому что он меня такой сделал. То есть — своей кровью, как еще они делают. А кровь давать людям нельзя… Нет, ладно, он — Верховный Куратор, что ему этот малолетка. Вон, даже вампирша та — своими глазами видела, а промолчала. Да и нет сейчас кризиса. Слава светочу, миновало. Или не только светочу… Да ведь сами же и устроили… спровоцировали?.. а, главное, что закончился, и я теперь снова — не более, чем забавная аномалия… Вот только совсем уж забавная, раньше за мной такой силы убеждения не водилось… Сэнта! Вот же ж сказочница–то мутная! А впрочем… похоже, больше некуда. — Зарька, бросай этот клятый ужин и одевайся. Я такси пошла заказывать, мы в гости едем. — Лара, звезда моя, ты совсем сбрендила сегодня? Какие гости, скоро Машка явится, а у нас не готово еще ничего! И если мы станем кататься на такси, то до конца месяца нам не дожить. — А если не станем, то до конца месяца доживут только наши деньги. Поверь, лучше мы без них, чем они без нас. Одевайся. А то у меня такое чувство, что мы последний ужин себе готовим. Через пятнадцать минут мы садились в такси, бросив все на столе и оставив сумбурную записку на тему «Маша, извини». — Вампирские Сады, — сообщила я водителю, и он уверенно тронулся с места. — Ларис, тебе что, вампиров на сегодня не хватило? Ты там найти кого надеешься? Так мы с Машкой ездили: там цветов много, а вампиры отсутствуют, это просто название такое. Не отвечаю. Я и сама не уверена, что поступаю правильно. Сериэнту я никогда не понимала. Да, она помогала мне, но ведь я для нее — девочка Анхена, и помогала она не мне, а ему. Не совершаю ли я страшную ошибку, поддавшись страху, и бросаясь к вампирше в надежде спастись от вампира? Подругу свою спасти? Не гублю ли я ее сейчас? Может, надо было остаться? Но натянутые нервы кричали: нет, нет, нет, надо ехать, надо умолять! До–как–там-его–ре привык получать свое, и от Зарьки не отстанет. Водитель притормозил у главного входа. — Нет, не сюда, дальше. Вон по той дороге, в объезд, а там будет ответвление к дому, я покажу. — А ты откуда знаешь, ты здесь бывала уже? — Заринка, похоже, тоже нервничает. — Только сейчас догадалась? — но я явно нервничаю больше. И вот мы уже стоим перед калиткой. Она не заперта, что не может не радовать. Или зря я все же? Отбрасываю мысли и быстро двигаюсь вперед, таща за собой Зарину. — Сэнта! — кричу. — Сэнта, это Лариса! Можно к тебе? Она появляется не сразу, мы уже почти доходим до ее дома, и я успеваю за это время передумать все, начиная от того, что ее просто нет в Садах, и заканчивая тем, что нам глубоко не рады, и сейчас в лучшем случае выгонят. Но она — Великая и Древняя, и она приветливо улыбается, стоя на своем крыльце. — Добрый день, Лариса. Не кричи, у меня все еще хороший слух. А я бросаюсь вперед и падаю перед ней на колени. Не ради красивого жеста, от отчаянья, ведь если она откажет — никто уже не спасет: — Помоги нам, Сэнта, пожалуйста! Умоляю тебя! Я все для тебя сделаю, все, что скажешь, все, что попросишь, только помоги! — Лар, ты мне так котика до инфаркта доведешь, — невозмутимо сообщает мне на это вампирша. — Давай попроще. Для начала с девочкой познакомь, что она стоит робеет всеми забытая. Девочке бы почаще в жизни робеть, глядишь, и сидели б мы сейчас в общаге, ужин готовили. Но — послушно встаю и вспоминаю правила приличия: — Сэнта, позволь тебе представить. Это Зарина. Зарина Агирова, моя подруга. Мы с ней живем вместе. В общежитии. — Приятно познакомиться, — чуть склоняет голову вампирша. Зарька слегка краснеет. — Заря, это Сериэнта… — понимаю, что ни второго ее имени, ни фамилии не помню, и неловко заканчиваю, — хозяйка Садов. — З-дравствуйте, — выдавливает из себя Зарина, и нас приглашают в дом. А дом у нее все такой же. Льняные скатерти. Цветы в вазах. Солнечные дорожки на деревянных половицах. И даже кот, блаженно развалившийся в кресле кверху брюхом и никак не реагирующий на появление посторонних. — Давайте, я сделаю вам чаю, — спокойно предлагает Сериэнта. — Вы успокоитесь, и не спеша мне все расскажете. Я, Ларис, уже давно никуда не тороплюсь. Я киваю, присаживаясь на знакомый стул, Зарька робко опускается на соседний. — Скажите, — несмело произносит моя резвая на язык подружка, — а вы правда та самая Сериэнта? — Которая Сады основала? Ну что ты. Я всего лишь двоюродная внучка троюродной кузины ее пятиюродного дедушки. Несмотря на нервное напряжение (или благодаря ему) хихикаю. — Все б вам людям голову морочить. Анхен вон тоже как–то заявил, что он дальний потомок легендарного Сэлисэна. — Правда? — теперь уже смеется Сэнта. — Это с чего ж он себя так унизил–то? — Зубы заговаривал, — злобно бросаю, невольно передернувшись. И зачем я вообще об этом вспомнила? — А почему унизил? — любопытство побеждает. — Ну, во–первых, Анхен старше. Во–вторых, из гораздо более знатного рода. А в третьих… а впрочем, двух первых уже достаточно. Ты мне лучше пока расскажи, Ларис, что ты делаешь в столице и откуда взялось общежитие. Я, честно говоря, была уверена, что ты проживаешь по адресу: Светлогорск, Вторая Парковая, одиннадцать. — Не сложилось, — я со вздохом опускаю голову. Так не хочется объяснять, но правду сказать надо. — С февраля я живу и учусь в Новограде. И — он не желает больше меня видеть. И это взаимно. — Правда? — скептически поднимает бровь Сериэнта. — Судя по тому, что он оставил тебе конэсэ, выводы ты делаешь преждевременно. — Оставил что? — Вот эту милую вещичку, которой ты волосы закалываешь. — Благодаря этой вещичке мы сумели до тебя доехать. Но… Сэнта, это просто фикция…Контракта нет, — последние слова я почти шепчу, глядя в стол. Фактически отдаю себя на ее милость. Но ведь я пришла умолять ее об услуге. И она должна знать, что эту услугу она оказывает только мне… и я имею право заплатить… любую цену. — Вот как? — в голосе вампирши откровенный интерес. — Он позволил тебе даже это? Киваю. Обратной дороги нет. — В таком случае, за жизнь того, кто решит, что это фикция, я не дам ломаного гроша, — неожиданно припечатывает Сериэнта. — Тебе нечего боятся, девочка. Любой вампир видит, чье это конэсэ, и не тронет тебя и пальцем. — Но я думала, такая заколка есть у любого Высшего. — Только у Древних. Но они не совсем такие. Точно таких, как у тебя, ровно три. И лишь владелец одной из них живет по эту сторону Бездны. Не перепутать. Так что тебе нечего бояться, как бы сложно там у вас все ни было. Она поставила перед нами чашки с дымящимся напитком. Если это и был чай, то вкус его совсем не ощущался за ароматами всевозможных трав. — Ты нужна ему, Ларис, — неожиданно сообщила мне вампирша, кладя руку на плечо. — Ему нужна твоя помощь, даже если он сам этого не понимает. Я на тебя надеюсь. — Помощь в чем? — обалдело выдавила я. Вот уж кому чего не требуется… — Ты поймешь со временем. А даже если не поймешь — это не важно. Ты сумеешь помочь и так. Она замолчала, задумавшись, и я, наконец, сумела заговорить о своем. — Сейчас помощь нужна мне, Сэнта. Вернее — моей подруге. С Анхеном все гораздо хуже, чем ты думаешь. Да и всегда ему было плевать на моих подруг. Если не сказать страшнее. Я понимаю, что тебе тем более нет никакого дела, но больше мне просить совсем некого. Я умоляю — помоги. Я готова заплатить — даже кровью, даже…чем скажешь, ты тогда упоминала… я соглашусь, я на все соглашусь, только спаси ее. — Да вроде не умирает, — пожала плечами вампирша. — Здоровье крепкое. — А вот с везеньем хуже. Мы сегодня встретили… Я рассказала. Все, как было, дословно. Сэнта слушала. Заря подавлено молчала, не решаясь вставить ни слова. Видимо, авторитет вампирши подавлял ее полностью. Единственное, когда я не смогла воспроизвести имя, Зарина подсказала: — Доири. — Доиритидор, — кивнула Сэнта. — Я поняла, о ком вы. С везеньем, действительно, проблемы. У мальчика крайне нехорошая репутация. — Так он и правда из молодых, я угадала? — Угадала. Лет двадцать, как получил право здесь появляться. И чуть ли не в тот же год был этого права лишен, за поведение, несовместимое с обликом истинного вампира. Твой благоверный едва ли не лично его отсюда за шкирку вышвыривал, поджаривая пятки. — Так почему же он опять здесь? — Связи. Ничего нового под солнцем. Лет восемь назад его дядюшка стал одним из фаворитов Владыки и добился–таки амнистии для племянника. Молодой, сказал, чего ж не резвиться. Вот он и резвится. — И…что же нам делать? — Тебе ничего особо не делать, просто сама на рожон не лезть. Даже Доири не настолько безумен, еще раз с авэнэ сталкиваться. Дядюшка может не успеть, — она усмехнулась. — А вот Зарине я могу посоветовать только срочно вспомнить знакомых в глухой деревне, желательно не связанных с ней родственными узами, брать мой телефон, звонить и радовать, что она приедет к ним пожить. Буквально через пару часов и буквально на все лето. — Но у меня нет таких знакомых, — растеряно пролепетала Зарина. — И у нас практика сейчас начаться должна. — Девочка, а ты жить хочешь? — взглянула на нее Сериэнта. — В обществе твоего нового знакомого, поверь, ты будешь очень сильно хотеть умереть. А сбудется это желание очень не сразу. Зарька побелела. Еще бы, ведь наверняка до последнего верила, что у меня просто бред, и тот вампир Благородный и Прекрасный. Но не поверить вампирше она не могла. И ее мир сейчас, наверное, тоже сыпался. Как осознать, что бывают настолько плохие вампиры, если они по определению — хорошие? — Я помогу, девочки. С кем другим бы, наверное, не стала связываться, но Доири не тот мальчик, кому следует получать все, что он ни пожелает. Наконец–то почувствовала облегчение. Может, Сэнта и сказочница, и вампирша, и вообще имеет кучу недостатков, но уж если бралась помочь, то помогала. Ну, по моему опыту. — Значит так. Если нет своих знакомых — поедешь к моим. Там бабушка старенькая, ей помощь по хозяйству нужна — вот будешь помогать. Твою работу я оплачу. А к сентябрю, я думаю, он о тебе забудет. Он мальчик ветреный, да и у вас постоянно не торчит, набегами. Насытится, наиграется — и домой. Впрочем, я, пожалуй, найду ему дела по ту сторону Бездны уже сейчас. Чисто на всякий случай. Но тебе все равно стоит уехать, Зарина. Допивайте чай, и мы летим к вам собирать Зарины вещи. Ночевать сегодня будешь уже очень далеко отсюда. А машина у Сэнты оказалась желтенькая, словно солнышко. А мне почему–то казалось, что она зеленая должна быть. Вот только с машиной… загвоздка вышла. Я так и не смогла в нее сесть. Сэнта открыла нам багажник, ожидаемо, в общем, ведь пассажирское кресло всего одно. Я взглянула внутрь, побелела и сказала «нет». Внутри там все было абсолютно как у Анхена, мое последнее путешествие на его машине тут же встало перед глазами… Кажется, была истерика. Жуткая. Сэнте с трудом удалось меня успокоить. Но в машину я сесть так и не смогла. Ни назад, ни в кресло. И они улетели вдвоем, а я поехала на автобусе. Добравшись, наконец, до общаги, я нашла там только совершенно обалдевшую Машку, сообщившую мне, что Зарина пришла к нам в комнаты с потрясающе красивой вампиршей («Настоящая вампирша у нас, здесь, представляешь?!»), собрала вещи и уехала в неизвестном направлении. Не застала. Что ж делать, автобус ходит медленнее. Главное, что с Зарькой теперь будет все в порядке. А ведь Сериэнта так и не озвучила, что она хочет за свою помощь. Похоже — ничего. Но она все еще надеется, что я буду с Анхеном. Наивная. Никогда не думала, что скажу так о ком–то из вампиров. Но, пока я глядела на внутренности ее машины, поняла, как никогда отчетливо: он убил всё. Не только ту девочку. Еще и меня. И даже себя — во мне. Все, что я прятала в сердце под именем Анхен. Ужинать не хотелось. Улеглась спать, несмотря на раннее время. На душе было гадко, противно, мерзко. Больно. С зимы не было настолько больно. А ночью мне опять снились елочные игрушки. Шарики, которые так и не купила Елена. И опять, как и каждую ночь в январе, я покупала их за нее. Но она ведь так и не успела выбрать, и я не знала, какой? Какой я должна купить? И хотелось спросить, уточнить…а некого было… Прошло несколько дней. На практике без Зарьки было скучновато, но ведь я общалась не только с ней. Так что ничего. А вечерами мы были с Машкой. — А тебя мальчик какой–то спрашивал, — порадовала меня как–то вахтерша. — Какой мальчик? — непонимающе взглянула на нее. Мальчиков у меня даже в приятелях не водилось. — А точно меня? — Тебя, тебя. Тебя да Заринку. Он имен–то, правда не знал, но описал очень точно, не перепутать. Так я ему сказала, что Зариночка уехала уже, а ты вечером будешь. — Да хоть выглядел–то как? — Да приятный такой мальчик, вежливый. С хвостиком. С хвостиком? Единственный мальчик с хвостиком, который приходил на ум, ни приятным, ни вежливым мне не показался. А впрочем, поздно. Где сейчас Зарька ему никто не сможет сказать. Он появился на следующий вечер, подкараулил у входа в общагу. — Ну здравствуй, Мусик, — не стала делать вид, что его не узнала. — Для тебя, — холодный взгляд окатил презрением с головы до ног, — светлейший Андрей. — На светлейшего не тянешь, а вообще, так я рада, что у тебя нормальное имя есть. Искал кого? — Кого искал — нашел, — усмехнулся мальчишка. Неприятно так. И как вахтерша его милым посчитала? — Правда? — Даже не сомневайся. Жаль, подружка твоя сбежала, ну да ее и без меня найдут. А меня — так ты куда больше интересуешь. — Я почти польщена. Да вот только показалось — дружок у тебя есть. Зачем тебе еще и подружки? — мальчишка вызывал отвращение. Всем этим своим презрением, высокомерностью. Явно давно живущий внутри вампирской морали. Давно не считающий людей ровней. Давно забывший, что сам он — всего лишь человек. — Или уехал он у тебя, и ты решил на сторону сбегать? Смотри, вернется — осерчает. — Ну ты повыеживайся, сучка, повыеживайся. Недолго осталось. — А что так? — Что? Да неприятности у тебя. Ты ж, если подзабыла, Великого оскорбила. Прилюдно. В общественном месте. Более того, ударила. Да при свидетелях. Отказалась требованиям его подчиниться. Подсудное дело, ты не находишь? — Совсем сбрендил? Я вежливо извинилась за доставленные неудобства и пожала протянутую мне руку. А не подчиниться требованиям вампира невозможно, тебе ли не знать? — А свидетели у тебя есть? — снова мерзко ухмыльнулся мальчишка. — А у меня найдутся. В любом количестве. — Боюсь, у тебя не найдется вампира, считающего себя оскорбленным. — А вампир мне и не понадобится. У меня, знаешь ли, папа — генеральный прокурор, — он сделал паузу, чтобы я прониклась. Смешно. А что ж сразу не президент? Или вообще Владыка? — Так что могу договориться, чтоб тебя не трогали. — Пра–авда? Как это мило. И что мне это будет стоить? — Сущий пустяк. Ты заколку мне свою отдаешь — и можешь быть свободна. Она тебе не идет — а мне к костюму подходит. — Действительно мелочь. Только ты у вампира своего уточни, где ближайший губозакатыватель достать. А заодно — что будет с тем, кто только попробует меня тронуть. У меня, знаешь ли, тоже папа… Верховный Куратор. Существо, конечно, мифическое, да только твой Дорити–как–там-его вряд ли забыл, как летел через Бездну от его пинка. А за меня могут и не так сильно пнуть — не долетит до края–то, прям в Бездну и рухнет. — Не дерзи, дрянь, не в том положении. Последний раз предлагаю: отдаешь заколку — и я забываю, как вы с подружкой чуть машину мне не помяли. Ну а нет — так я предупредил. За оскорбление вампира можно и человеческого статуса лишиться. — Вот если попробуешь меня тронуть — считай, ты его оскорбил. И лишишься ты в этом случае не только статуса, но и жизни. Я тоже предупредила. Обогнула его и пошла в общагу. Зла была, как все подонки Бездны. Он что, совсем ненормальный? Угрожать мне, шантажировать — и все ради заколки? Приглянувшийся ему вещички, истиной ценности которой он и близко не знает? Насчет угроз — не поверила ни на секунду. Зарвавшийся щенок со съехавшей крышей! А утром меня арестовали. Глава 6. Казнь Тюрьму помню плохо. Нет, помню, конечно, могла б я что забывать, но как–то…частями, что ли. И при очень плохом освещении. Камера. Одиночная, наверно. Или я в ней была одна. Пол, стены, потолок. Окно. Как водится в тюрьме — маленькое, высоко и зарешечено. Зато видно небо. Стол, кровать, постель. Да, постель была, помню. Она показалась мне не слишком мягкой…не слишком чистой…но она была . Лампа на потолке. Она закрыта толстым плафоном мутного стекла и дает не слишком много света. Или это у меня в голове все мутится от страха так, что свет в глазах меркнет? Сижу. Очень долго сижу на кровати и смотрю в стену. Не верю. Не могу поверить, потому, что — этого просто не может быть. Наконец за мной приходят, отводят в другую комнату. Стол, стул, стул. Человек. Бумаги на столе. Вопросы. Правда ли, что меня зовут так–то? Правда. Правда ли, что тогда и там я встретила тех? Да. Нет, погодите. В машине сидели два человека. Они были в модных костюмах вампироманов, но выглядели, как люди. Ощущались, как люди. Вы хотите, чтоб я поверил, что вы невменяемы и не отличаете людей от вампиров? Этим хотите оправдаться? Вам это не поможет. Но мне не в чем оправдываться. Тот, кто впоследствии оказался вампиром, предложил нас подвезти, мы вежливо отказались и уехали на автобусе. Вежливо? Да у меня тут показания двадцати свидетелей, что вы не только кричали на Великого, не выбирая выражений, но и ударили его по руке и даже плюнули ему в лицо! Это ложь! Кто может это подтвердить? Незнаю… Зарина…но она уехала… Кстати, Зарина. Зарина Агирова, верно? Еще одна обвиняемая по этому делу. Подозреваемая. С таким количеством улик? Не смешите, это просто формальность. Так куда она уехала? Я не знаю, мне не сказали. Кто? Сериэнта Аллесана ир го тэ Рэи. Она дала моей подруге работу, спросите у нее. Кстати, она же вам подтвердит, что я никогда не вела себя с вампирами подобным образом. Полагаю, ее слово будет стоить больше, чем слова двадцати человеческих свидетелей. Мало того, что вы оскорбляете вампиров, так вы еще и людей ни во что не ставите? И вы правда полагаете, что кто–то станет обращаться к Великой Основательнице нашего города по такому вопиющему, позорнейшему поводу?! Да еще с просьбой опровергнуть обвинения другого вампира?! Да ваше поведение действительно за гранью разумного. Разве меня обвиняет вампир? Не ваше дело, кто вас обвиняет! Вы обвиняетесь в тягчайшем преступлении, фактически — в государственной измене! И у вас хватает наглости прикрываться именем самой уважаемой и почитаемой в нашем городе вампирши? Вы правда думали, что от того, что вы знаете это имя, с вас снимут обвинения? Боюсь, они слишком тяжелые. Ваша вина уже практически доказана, суд состоится в ближайшие дни. Увести. Спросите Сериэнту! Не вам указывать мне, что делать. Прощайте. Спросите Сериэнту! Спросите! Камера. Свет в окне — слишком тусклый. Свет от лампы — тоже тусклый, но раздражает. Он не гаснет даже ночью. Я не плачу. Не сплю. Не думаю. Это не может быть правдой. Это не со мной. Это же ложь. Наглая, беспардонная ложь! Как они не видят? Не понимают? Этого не было! Это ложь! Следующий день. Ко мне никто не приходит. Меня никуда не водят. Только приносят еду. Нормальную, человеческую еду. В супе рыба плавала. А на ужин котлеты. Обычные, такие в школьной столовке часто давали. Я читала, что бывает адвокат. Что можно позвонить. Хоть кому–нибудь. Я могла рассказать об этом только стенке. Еще одна ночь. Холодная, тоскливая, безнадежная. Анхен, помоги мне! Пожалуйста, пожалуйста, помоги мне! Я сломалась. У меня нет гордости, мне только страшно. Помоги мне! Да, я подлая, эгоистичная, какая угодно. Оскорбляй меня, унижай, смейся. Только помоги! Спаси меня, Анхен! Новый день. За мной приходят. Ведут. Где мой адвокат? Он уже ждет вас в зале заседаний. В зале? В зале суда. Суд начнется с минуты на минуту. Ждут только нас. Суд. Люди. Лица. Голоса. Меня обвиняют. Все до единого — обвиняют. Люди, которых там не было, бодро рассказывают о том, чего я не делала. А впрочем, один все же был. Мусик, он же Андрей, бодро рассказывает версию, в общих чертах уже слышанную мною накануне. Закончив, оборачивается ко мне. Усмехается. Жестко. Хищно. Кровожадно. — Увидимся, — небрежно бросает, проходя мимо. Доволен. Уверен. Неужели и правда — прокурорский сынок? Зря я ему не поверила. И с чего я решила, что раз машина — вампира, то и спутник его никто? Сразу ж было ощущение, что не рядовой мальчик. Слишком уж он держался… к такой манере — с рожденья привыкают…. Я стала думать, как вампир, я перестала считать людей величинами. А ведь меня предупреждали. Столько раз. И Анхен… Почему его нет? Почему он не спасет? Ведь он же клялся! Клялся там, в Бездне, и позже признал эту клятву. Я — нет, но он–то признал! И оставил мне заколку. И она все еще со мной, а значит, он не мог не чувствовать… не слышать… Спаси меня, Анхен! Пожалуйста! Спаси, слишком страшно! Но его нет. А приговор — уже есть. Он есть давно, его заранее написали, мой адвокат не сделал ни малейшей попытки меня защитить, а мне даже не дали слова. И я считала, что люди — добры и справедливы, а самое страшное зло в нашей стране — вампиры? Где они, вампиры? Здесь нет ни одного. — …приговаривается. К лишению статуса человека, личного имени и места в человеческой истории. В виде компенсации за причиненный моральный ущерб передается в собственность светлейшего Доиритидора Кэрнавэниала ир го тэ Аррэ в качестве кормового животного. Приговор привести в исполнение в течение суток. Нет!!! Я кричу это? Или молчу? Этого не может быть. Это неправда. Я человек. Я все еще человек. Я не животное. Я не могу быть животным! Я не могу стать животным просто по решению суда! Меня выводят. Запирают в какой–то комнате без окон. Комнате ли? Здесь нет мебели. Здесь вообще ничего нет, даже света. Просто каменный мешок. Анхен! Ну где же ты, Анхен? Еще немного, и будет поздно! Меня уже…почти нет… Но я еще верю. Еще надеюсь. Еще жду. Он не может меня бросить. Только не он, он никогда не бросал! Только выгнал из города, сказав, что никогда больше не увидимся. Но он говорил так и раньше. И приходил. Анхен! Прошу тебя, умоляю, пожалуйста! Пожалуйста… Открывается дверь. Меня снова куда–то ведут. Комната. Слишком страшная, чтоб я стала ее осматривать. Жар полыхающего камина. Чей–то грубый смех. Чьи–то руки, срывающие с меня одежду и обувь. Я кричу и пытаюсь сопротивляться. Снова смех, ленивый удар, презрительные слова: — А прыткая нынче зверушка. Отдай. Зверье одежд не носит. Привыкай. Из моих пальцев выдирают последний клочок ткани. Вокруг одни мужики. Впрочем, нет, не одни. Появляется он. Слишком молод, чтоб именоваться мужчиной. Слишком тварь, чтоб быть человеком. Но согласно приговору этого немыслимого суда, он — человек, а я — нет. Больше нет. — Ну, видишь, как все славно, — с самодовольной ухмылкой сообщает этот мусик, снимая с моих волос вампирскую заколку. Меня держат за руки, и я лишь провожаю свой заветный цилиндр затравленным взглядом. — Мне подарочек и Доири подарочек. Я люблю делать подарочки моему Доири. А папа мне помогает. Потому, что он тоже любит, когда Доири доволен, — моя заколка исчезает в кармане его брюк. — Правда, обычно в подарок идут те, у кого есть чуть больше интересных вещей, чем одна заколка. Но ты же не думала, что сможешь уйти от моего Доири просто так ? Вот просто оттолкнуть его, словно он ничто, и сбежать? Ты же не настолько глупа, чтоб думать, что тебе за это ничего не будет ? Он размахивается и отвешивает мне пощечину: — Тварь. Подготовьте ее, Великий вот–вот приедет за своей собственностью. Мы же не хотим заставить светлейшего Доиритидора ждать? На каменный пол падают мои тяжелые косы. Мне сбривают волосы. Все. Везде. Нарочито неаккуратно, оставляя множество кровоточащих порезов. Затем бросают на какую–то поверхность — не то высокую лавку, не то низкий стол — лицом вниз, фиксируя за руки и за ноги так, что набегают слезы боли. — Клеймо ставим? — интересуется грубый мужской голос. — Подождем. Светлейший Доиритидор предпочитает, чтоб при нем, — хозяйски распоряжается мальчишка. — И раскали кочергу. Развлечемся. Ожидание. Долгое, мучительное, постыдное. Я тоже жду. Все еще жду, все еще надеюсь. Он придет. Он просто слишком далеко, но он придет, он успеет. Одежду купим, волосы отрастут, приговор отменят. Я еще человек, я еще жива. А этот — пусть позлорадствует. Жить ему недолго. Вот уж о ком не стану плакать. Я ждала. Из последних сил держалась и ждала, вслушиваясь в шаги в коридоре. И приближение вампира почуяла раньше мальчишки. Но прежде, чем открылась тяжелая дверь, я уже знала: это не Анхен. Доири. Неспешным шагом он двигался вглубь комнаты, обходя мое растянутое на голых досках тело. Я не могла видеть его лица, я видела только ноги, но и этого мне хватало, потому как слышать — слышать я, к несчастью, могла все. — Ну? И что у нас сегодня? Оно, правда, стоило того, чтоб я бросал дела и летел сюда через Бездну? — Обижаешь! — в голосе Мусика сквозит самодовольная ухмылка. — Помнишь девку, которая отказалась сесть в твою машину? И подружку за собой утащила? Ты еще сказал, что ее нельзя трогать, потому, что она принадлежит другому? Так мы проверили: никому она не принадлежит! И никогда не принадлежала. Так что, с сегодняшнего дня — она твоя, дарю! Впрочем, нет, «…рю» у него, кажется, не получилось. Его смазал звук пощечины, свалившей мальчишку на пол. Теперь я вижу его хорошо. Полностью. Далее, без паузы, следует удар в живот. Ногой, разумеется, мальчишка же лежит. И с размаха в лицо. И тоже ногой. Что–то, вроде, хрустнуло, показалась кровь. — За что? — наконец–то вместо самодовольства я слышу потрясение. Не жалко. Даже, если убьет его прямо здесь и сейчас — не жалко. — За что?! — страшно шипит Доири. — Да ты хоть понимаешь, мразь, с кем ты меня столкнул?! Что со мной будет теперь за этот тухлый бурдюк с кровью?! Я ж сказал тебе, человеческим языком сказал: не трогай. Чужая она. Причем не просто чужая, а… Да лучше на другую сторону дороги перейти, чем хоть что–то у него пальцем тронуть! — Но Доири…Я же говорю… Мы проверили… Нет на нее контракта. Не заключался. Никогда. Никакой! Она твоя. Чистая, — он так и сидит на полу, не осмеливаясь подняться. — Он авэнэ, придурок! Ему не нужен контракт! Ему достаточно заявить на нее права! Что он и сделал, отдав ей конэсэ! И теперь ему достаточно одного свидетеля! Одного единственного, кто видел ее с конэсэ — и мне не жить! Ты это понимаешь, змееныш? Под что ты меня подставил?! Доири боялся. Он реально боялся, и это внушало надежду. Меня отпустят. Они сейчас все переиграют, и меня отпустят. Вернут хозяину с извинениями и перевязав бантиком. — Кстати, где оно? — Вампир пнул ногой мои косы. — Где конэсэ? — Я не знаю… — Где?! Дрожащей рукой Мусик достает из кармана заколку и протягивает вампиру. — Издеваешься? Я это не возьму. Брось на пол… Заколка падает в кучу моих волос. Тянется пауза. Доири мучительно размышляет. — А впрочем, — судя по голосу, он явно нашел выход, — мой дядя стоит нынче куда дороже, чем опальный авэнэ… И ему придется сначала доказать… Сначала найти… А он никогда ее не найдет! Да. Решено. Ты прав, Мусик. Он думает, что если авэнэ — то я стерплю. Забуду. Пусть ищет, Мусик, пусть ищет. Судя по голосу, он явно повеселел. — Ты! — вампирские ноги поворачиваются к одному из…палачей, я не знаю, как обозвать их иначе. — Идешь к секретарю, берешь у него список всех, кто присутствовал на заседании. А так же всех, кто производил арест, вел допрос, обслуживал в камере. Всех до единого, включая присутствующих. Те из них, кто сейчас на месте, пусть ждут меня в зале суда. Остальных вызвать туда же. И пусть принесут все до единого документы по этому делу. — Но там сейчас заседание… — Остановить, отменить, перенести!.. Ты! — ноги поворачиваются к следующему. — Берешь заколку, едешь за город. Находишь там сортир — деревенский такой, классический. Чтоб дырка в полу, а внизу вонючая жижа. Заколку утопишь там. А сам утопишься в ближайшем водоеме, чтоб мне с тобой не возиться. Исполнять. Двое выходят. — Что у нас с клеймом? — Ж-дали тебя, Доири. Ты ведь любишь развлечься. Я даже кочергу велел приготовить, чтоб кричала слаще. Мы можем начать прям сейчас, если хочешь, — голос перепуганный, заискивающий. Но уже с надеждой, что все обойдется. Чем больше надежды у него, тем меньше у меня. Но Анхен придет. Вот прям сейчас и придет. Он успеет! — Чтоб он отыскал ее потом по следам от моих забав? Я не безумен, маленький, я и пальцем ее не трону. Клеймо поставишь только мое, личное, — он кидает железку в руки одного из тех, кто сидит перед разожженным камином. — Клейма суда не ставь, пусть будет такая же, как весь мой скот… А кочерга… А кочерга нам пригодится, маленький. Уверен, у тебя тоже найдется, куда ее воткнуть! — Доири, нет, пожалуйста, не надо! Доири, я же люблю тебя! — Да? Ну что ж, я, пожалуй, еще отвечу тебе разок взаимностью. А потом с удовольствием послушаю твои прощальные крики. За ошибки надо платить, маленький. А за серьезные ошибки — платить серьезно. И что ты так испугался этой кочерги? Тебе ж раньше так нравилось орудовать ей… Надо ж когда–то и самому… оценить всю прелесть. Что, готово клеймо? — Да, светлейший. Прикажете начинать? — Погоди. Ты же видишь, я не готов. Вставай, Мусик. Ты ведь знаешь, куда и как. Мое удовольствие должно быть полным. А потом ягодицы коснулось раскаленное железо, и в судорогах адской боли билась последняя мысль: не пришел. И мир наконец–то поглотила полная тьма. *** Очнулась от удара тела о землю. Даже не сразу осознала, что это мое тело вывалили из ящика куда–то в некошеную траву. И ушли. А я осталась лежать на этой траве. Где–то, под небом, под солнцем. Ветер обдувал, трава колола, земля была неровной, да и камни присутствовали. Я не привыкла лежать на травке, я городская девочка. Была. Когда–то. Давно, в прошлой жизни. Не помню, чьей. Но быть на улице без одежды — я тоже не привыкла. Поэтому, даже не открывая особо глаз, не оглядываясь, не выясняя, одна я или есть кто рядом, я чувствовала свою обнаженность. Каждым прикосновением ветра, каждым касанием земли и травы. Хотелось спрятаться, укрыться, забиться в нору. Вставать не хотелось. Оглядываться тоже. Просто поджала колени к груди, обхватила их руками и позволила себе и дальше — не быть. Все уже кончилось. Больше некуда спешить, не к чему стремиться. Некого ждать. Он не пришел. Единственный, кто мог бы меня спасти, единственный, кто клялся меня спасать — не пришел и не спас. Жук…жук…где–твой–дом?.. Мой…дом…под–кус–том… Из всех мыслей, скользящих в моей голове, эта была, пожалуй, самой здравой. Никто. Животное. Без прав. Без имени. Без жизни. Надо как–то существовать. Как? Не знаю. Сил нет. Желания тоже. Маль–чи–ки-бе…жа…ли…До–мик–рас-топ…та…ли… — Ты есть? — голос звучит совсем рядом. Женский, но какой–то неправильный. Что–то неуловимое отличается в звуках…или интонациях? Не понять… Надо открыть глаза и взглянуть. А надо ли? — Меня нет, — через силу разлепляю безвольные губы. Голос сиплый, горло, оказывается, пересохло. — Ты есть! — радуется голос. — Идем. Там пить. Надо пить. Надо? Мне или меня? Мне не надо. А если меня — так пусть сами приходят, им же надо. — Идем, — моей руки касается чужая. Теребит. Зовет. Тянет. Глаза все же открываются. Она сидит на корточках возле меня. Голая, загорелая. Загар ровным слоем покрывает все тело, не оставляя сомнений, что одежду она не носит. Никогда. Но взгляд цепляется не за обнаженность тела, тело и тело, у всех такое. Чудовищно страшной кажется голова. Солнце бьет мне в глаза, и оттого я не могу разглядеть толком ее лицо, в нем тоже что–то не так, но шокирует не это. Шокирует абсолютно лысый череп, едва поросший колючим черным ежиком. Это страшно. Нормальная женская фигура, а вверху — лысый череп. Голова с волосами выглядит не так. Слишком не так. Невольно подношу руки к голове — и ощущаю такой же. И вспоминаю свои косы, красу и гордость, тяжелыми змеями скользящие вниз. Свои косы — бесхозной кучкой волос на полу. Значит, теперь я выгляжу так? Пусть. Кому тут смотреть? Мы просто звери. Сажусь. Правую ягодицу обжигает боль. Ах, да, клеймо. Скот клеймят, я знаю. Видела у бабушки в деревне. Там у всех коров было клеймо. Чтоб не потерялись. Они же животные. Паспорта при себе нет, имени не назовут. Вот и я — животное. Смешно, два года назад мне так хотелось увидеть стада. Расстраивалась, что не удалось. Можно рассмотреть сейчас. В подробностях. Мое лицо сейчас напротив лица той, что со мной заговорила. И солнце глаза не застит. И я наконец–то ее вижу. Отчетливо, до мельчайших подробностей, вижу. И понимаю, что не знаю, кто это. Я помню приговор суда, я помню слова Доири. Меня должны были отправить в стада. Вот только с той, что сидела сейчас напротив меня, я не могла иметь общих предков. Ее лицо… я в жизни не видела таких лиц. У людей таких не бывает. Округлое, плоское, с широкими скулами и совсем небольшим носом. Но главное было не это, главное было — глаза. Никогда прежде не видела настолько невероятных глаз. Удлиненные, необыкновенно узкие, словно первоначально и вовсе на этом лице не предполагавшиеся, а потом аккуратно прорезанные скальпелем, отчего кожа разошлась совсем чуть–чуть, едва приоткрыв зрачок. А вот зрачок совсем обычный, человеческий. И радужка. Каряя, как и положено при черных волосах. И брови черные. Красивые, кстати, брови. Хоть брови здесь не бреют. Она рассматривала меня с не меньшим интересом. — Ты кто? — решилась спросить ее, наконец. — Ата, — последовал ответ. И что это, имя? — А ты? — интересуется она в ответ. Видимо все же имя. — Лара, — отвечаю, невольно подделываясь под ее краткость. — А ты кто, Ата? Вы все — кто? Краем глаза я уже вижу, что мы не одни, что они существуют, эти «все», просто им нет до меня никакого дела. — Раба, — удивленно отвечает Ата. — Мы все — рабы. Я, ты, они. Здесь — рабы. Эти — там, далеко, не видно. — Эти — это кто, вампиры? Она не понимает. Но ведет меня пить. — Надо пить, — объясняет она. — Кровь нет — надо пить. Много кровь нет — надо много пить. Мы идем через широкий луг. Здесь не видно строений, нет дорог, только протоптанные в высокой траве тропинки. То там, то здесь среди травы сидят или лежат те, кого Ата именует рабами. Насколько я вижу — только женщины. От совсем юных дев до совсем не старых еще женщин. Ни стариков, ни детей, ни мужчин… Или как — особи женского пола? Кто они? Животные? Люди? Нелюди? Лицами почти все похожи на Ату. Лишь дважды или трижды мелькнуло лицо, которое я могла бы назвать человеческим. Но вот выражение этих лиц у всех было одинаковое. Пустое, потерянное, сонное. Они либо дремали, либо сидели, бессмысленно уставившись в пространство. На нас не смотрел почти никто. Но даже те, кто смотрели, не произнесли ни слова. Они вообще умеют говорить? Хотя бы плохо, с трудом, как Ата? Наконец, я увидела, куда она меня ведет. Невысокая стенка. Вдоль нее — довольно широкий длинный желоб, до краев полный воды. — Пить, — показывает на него Ата, подходя. — Много воды. Много пить. Всегда много воды. В смысле? Здесь всегда есть вода, сколько не выпей? От дождей? Или из спрятанных в стене труб, изгибающихся по принципу сообщающихся сосудов? Да уж, чудеса вампирских высоких технологий. Куда уж дальше! Чтобы пить, надо встать на колени, кружек не предусмотрено. Пью, зачерпывая воду горстями. И только напившись, понимаю, что действительно хотелось. Хотя Ата, наверно, не права — крови у меня не брали. По ощущениям, по самочувствию — нет, вряд ли. Он же сказал, что не притронется. Но все же провожу руками по шее, пытаясь нащупать раны. Не нахожу. Ладно. А дальше–то что? — А где вы живете, Ата? — Здесь, — широкий жест и удивление в голосе. — А ночью? Спите вы где? — Здесь, — Ата не понимает. — Здесь, здесь, здесь, где хочешь, где свободно, — ее рука обводит просторы кругом. — А дом? Крыша? А если дождь? Холод? — продолжаю допытываться я, хотя уже вижу — домов тут нет. Ата это слово не понимает. Она вообще, похоже, теряет ко мне интерес, присев в траву и увлекшись изучением муравьев. Я тоже сажусь в траву, правда, чуть дальше. Муравьиные тропы меня не привлекают. Что ж, а они последовательны. Пастбище, поилка, наверняка где–то есть еще и кормушка. Судя по отсутствию ажиотажа, еду здесь дают по часам, а еще не время. Едва ли я умру тут от голода. А вот от холода, похоже, все шансы. Ладно, сейчас лето, день, солнышко. Но ночи холодные даже летом. Я ходила в походы, я помню. Даже спальник до конца не спасает, к утру промерзаешь. А уж так…лишенной шерстки зверушкой… Они, наверно, привыкли, они же с детства… Что ж, даже лучше. Долго мне здесь не протянуть, зиму уже точно не увижу. И не узнаю, есть ли у них здесь зимние…загоны? Стойла? Что–то, где есть тепло. Я вытянулась на траве, принимая кожей все колкие ее изломы. Смерти я не боялась, я уже умерла. Жизнь — она была там, на той стороне Бездны, а здесь… Животные. Животные, которые умеют говорить. Животные, которые считают себя рабами. Животные, с которыми у нас якобы общие предки, похожие на людей куда меньше, чем вампиры, с которыми у нас общих предков нет. И общих детей быть не может. А с этими…животными — может? Или они все–таки другой вид? Кто они вообще? Нигде и никогда я не видела и не читала, что есть человекоподобные существа с такой внешностью. Что вообще возможна иная внешность. Вот даже люди и вампиры, уж насколько разные виды — а выглядят совсем одинаково. Рабы. А все же странно. Откуда у них это слово? Их так называют вампиры? Но тогда, выходит, животными они их не считают. Мне вот тоже предлагалось…стать рабыней. Или даже нет, он говорил, вроде, что я и так его рабыня — потому, что он так захотел, потому, что я к нему привязана. А институтский куратор, рассуждая о заколке, затейливо так намекнул, что я тоже — «собственность». Но животным при этом меня не считали… там, далеко, в Стране Людей… В Стране Людей все думают, что вампиры пьют кровь своих животных, и никому не жаль, потому, что сами мы едим мясо своих животных. Убивать животных ради еды — это норма… А теперь, выходит, нет никаких животных. Только рабы… Как же он говорил?.. «Те, кому не так повезло, когда определяли степень их разумности»… Они что, степень разумности по внешности определяли? Кто на них похож, тот и разумен? Или это и вправду совсем другой вид, не тот, от которого произошли люди, и овладение зачатками речи для них — потолок?.. Но они — рабы, не животные, а значит, вампиры признают их разумность. Или сами они прекрасно осознают, что стоят в своем развитии куда выше животных. И они здесь, как и я — рабы, пленники. Но…если они пленники — то откуда им знать про животных? Здесь, кроме этих женщин, никого не видно… А если… а если это — вольный выпас, они ж абсолютно апатичны, что те коровы на лугу… Тогда зачем мне здесь оставаться, я ж еще пока не корова, чтоб там суд этот чудовищный не решил. И цель в моей не–жизни еще есть. Пусть последняя, но все же. Уж лучше умереть от голода и холода, заплутав в диком лесу, чем достаться на обед моему хозяину… Хозяину… И ведь прав был Анхен. Люди сами отдают людей в рабство представителям другого вида… Анхен… А все же интересно: прыгнет он в тот сортир за своей заколкой? Или не так уж велика для него ее ценность? Отдал же он ее мне. А моя ценность для него, как выяснилось, и вовсе невелика. Коль не вышло, как он хотел — прогнал и забыл… Ну и правильно, что я, в самом деле? Я ведь тоже этого хотела. Как он там говорил? «Я Высший, потому, что принимаю на себя ответственность за свои поступки»? Ну вот и я — принимаю. В бездну Анхена. Жить осталось недолго, и никто, кроме меня, не виноват, что так вот все вышло. Зато Заринку спасти сумела. А теперь надо выяснить, есть ли шанс помереть где–нибудь в диком лесу, или этот луг — мое последнее место жительства. Решительно встала и пошла в сторону леса. Не так уж долго и шла. Попалась в «ласковые руки вампиров, которые не дадут нам упасть». Не лично, конечно. Но вот та самая невидимая стена — присутствовала. Здесь она была абсолютно жесткой, под руками и другими частями тела не пружинила и не обволакивала. Но — была. Я долго брела, держась за нее ладошкой. Нашла и кормушку, сейчас и впрямь пустующую, и отхожее место (как ни странно, канализация тут наличествовала, хотя не сказать, чтоб там все было аккуратно). Даже душ неподалеку имелся. Кранов у него не было, включался, если под него встать, но вода текла весьма недолго, видно, основное его назначение — спасать от перегрева в сильную жару. Ну а краны — что–то не думаю, что существ, владеющих разумной речью, невозможно научить кранами пользоваться. Такое чувство, что не только меня здесь опускали. Вампиры явно не жаждали видеть своих рабов разумными. И делали все, чтоб разум не проснулся. Обнаружила неподалеку соседний загон. Вплотную к нашему он не примыкал, между ними был достаточно широкий проход. Вычислялось это довольно легко, несмотря на невидимость. Потому как в том загоне сидели…самцы. Некорректно, наверное, коль уж я решила, что не то, чтоб они все тут животные… но те, что я видела — иначе и не назвать. И не то, чтоб они там сидели. Весьма возбужденные близостью и недоступностью самок, особи мужского пола слонялись вдоль перегородки, прижимались к ней особо выпирающими частями тела, и всяческими весьма недвусмысленными жестами демонстрировали свои желания собравшимся на моей стороне не менее возбужденным самкам. Те тоже были довольно искренни в демонстрации желания соединиться… так что границы загонов обрисовывались четко. Обошла их, вскользь заметив, что особого отвращения у меня эта похабщина не вызывает. Ну, физиология. Мало я, благодаря некоторым, дряни всякой в жизни видела? Жаль вот только, что сама я по любви так и не успела… Ну и кто виноват? Влюбляться надо было в нормального человека. А хоть бы и в ненормального, главное — в человека. А теперь вот… Думать о перспективах не хотелось. Я продолжила свой обход. Скорей уж для очистки совести. Уже догадалась ведь, что выхода отсюда нет. Обойдя полный круг, устало присела у стены, откинувшись на нее спиной и поджав коленки. Прикрыла глаза. Вот теперь действительно все. Если даже удастся прожить здесь больше недели, говорить потихоньку разучусь, о жизни среди людей забуду. Стану как они — не тот животное, не то раба. Еще и суток не прошло, с тех пор, как меня одежды лишили (или прошло уже, но время, что я без сознания была — не в счет), а мне уже все равно. Не стыдно. Чего стыдится, здесь все такие. Словно в бассейне в душе, там вокруг тоже все голые. Сидела долго. Возможно, даже дремала. Очнулась от шума. На лугу царило такое оживление, что я в первый момент испугалась, что границу между нами и самцами убрали. Оказалось — нет, всего лишь еду привезли. И все бодрой рысью к кормушкам кинулись. Проследив за ними взглядом, невольно впала в ступор. И я еще думала, что ничего нового мне до конца жизни уже не увидеть, можно и глаз не открывать! Еду раскидывали по кормушкам существа, чья кожа была чернее ночи. Угольно черные, словно порождения Бездны, они, в отличие от нас, имели одежду и, пусть весьма коротко остриженные, но все же волосы. Белоснежные волосы, прямые и гладкие, смотревшиеся на их черных головах словно шапки. Но все же это были настоящие волосы, поняла я, незаметно для самой себя, подойдя почти вплотную к разделявшей нас стене в районе кормушек. Даже заполняя кормушки едой, существа оставались по ту сторону. Одно из существ чуть нагнулось, и с его спины съехали вбок и повисли, покачиваясь, две тонюсенькие белоснежные косички. Выходит, коротко стригли не все волосы. Несколько прядей на затылке оставляли и отращивали, видно, всю жизнь, раз эти две заплетенные рядом косы, обе вместе — с мой мизинец толщиной, свисали значительно ниже пояса. — Ешь, — заметив мой излишний интерес, существо подняло на меня глаза. В его голосе не было особой злобы, но я отпрянула почти что в ужасе. Его зрачки были красными. Ярко красными, словно горящими изнутри. Машинально отступила к кормушке, не глядя выловила там что–то и сунула в рот, боясь снова поднять глаза. Но существо мной не заинтересовалось. Закончив вываливать в кормушки еду, страшные черные существа с красными глазами отправились дальше. — Кто это были? — спросила я у своей соседки. Она не ответила, увлеченно выискивая в кормушке что повкуснее. — Слуги, — ответила мне другая соседка, — слуги Этих. Они еду, они чистить, мыть. Они делать все. Всегда. Уводить, приводить. Делать бег. — Да, бег, бег, — подхватило несколько радостных голосов. — Скоро. Бег скоро. — И куда бежим? — поинтересовалась. Не то, чтоб и впрямь особо интересно, но надо ж как–то готовиться. — Бег, бег, — возбужденно передавалось по толпе, но ответа я так и не получила. А есть хотелось. Даже странно, я думала, что ничего уже не хочу. Так и не поняла, чем был тот, проглоченный с перепугу кусок, но наклонилась за следующим. Другой еды не будет. Кажется, картошка. И даже вареная, хоть и со шкуркой. Будем считать — в мундире. Не соленая, правда, но я бы, пожалуй, удивилась такой заботе. Странно, что вообще вареная. Кроме картошки попадались и другие овощи. Лук, репа, морковь, редис… Не все из этого я любила, и потому что–то отбрасывала, удивляясь самой себе: меня низвели до животного, заставляют есть руками из кормушки, а я еще привередничаю, отыскивая куски получше! Наверное, в страшных, безумных мечтах, приди они мне когда в голову, попав в такую ситуацию, я бы гордо умерла, не притронувшись ни к воде, ни к еде, осталась бы человеком до последнего вздоха, самой смертью своей свидетельствуя несправедливость вынесенного приговора. А в жизни — в жизни очень хотелось кушать. И я рылась со всеми в этой кормушке, поедая вкусное, отбрасывая невкусное. А потом, среди всех этих овощей, мне попался в руки кусок мяса. Ну надо же! Хоть и презирали нас за мясоедение, а снизошли. Мясо было жестким и имело незнакомый вкус, но все же я старательно пережевывала его, точно зная, что одними овощами мне не наесться. Покончив с этим куском, полезла искать следующий. И поняла, что этим занимаюсь не я одна. Кем бы ни были рабы «Этих», но мясо они любили. — А чье это мясо? — решила все же попробовать выяснить я, жуя уже, наверное, третий кусок. Может они его готовят как–то не так, что я вкус совсем не узнаю. Меня не поняли. Начинаю перечислять: корова, курица, свинья, овца… — Раб нет имени, — получаю в ответ. — Мы не знать имя. — Что? — еще не верю. — Кровь раба — Этим, мясо раба — рабам. Мясо — сила. Бег надо много сила. Много мяса. Дальше уже не слушаю. Недоеденный кусок выпадает у меня из руки, и я еще замечаю, как быстро его поднимают. А потом я едва успеваю отойти, и меня выворачивает. Есть больше не хочется. Даже вид кормушек вызывает ужас и отвращение. Отхожу как можно дальше, спотыкаясь и путаясь в траве. А потом и вовсе падаю, запнувшись. И остаюсь лежать. Какая разница, где. Тут все места одинаковы. «Эти» все–таки выразили свое отношение к мясоедению, заставив своих рабов поедать себе подобных. Вот и понятно, почему тела они не возвращают. Хозяйственные, все в дом, все в семью. Им же еще животных своих кормить, какие тут, в бездну, похороны… А плакать уже не могу. Хотелось бы, но не могу. Вот и Лизку мою, выходит, так же съели. И Елену, наверное. Вряд ли он выбросил. Ему ведь тоже — рабов кормить. А они едят. Знают — и едят. Им безразлично? Наверное, их так приучили. Солнце уходит, наступает вечер. На улице все холодает… А впрочем, какая улица в нашем загоне? Надо отвыкать. Никогда мне больше улиц не увидеть… И ведь ладно б — вампиры. Наверно, не так обидно, если б это сделали со мной вампиры… Но ведь это сделали со мной люди… люди… Холодает. Я промерзаю насквозь, у меня замерзают последние мысли. Просто хочется тепла. Что–нибудь, ну хоть что–нибудь, что б меня согрело! Кто–то ложится рядом, приживаясь ко мне всем телом. Не важно, кто, но хоть немного теплее. «И почему котята всегда спят вповалку?» — почти слышу я Петькин голос. Не сегодняшний, совсем детский голос. Мы стоим, склонившись над картонной коробкой, а котята в ней валяются тесной кучкой, свившись едва ли не в клубок. Под утро пошел дождь. Нудный, мерзкий, противный. Никто особо не отреагировал — ну, дождь и дождь. Даже я. Дождь был не холоднее ночи, и не все ли равно, мокрый холод или сухой. Хотелось только согреться. Активное шевеление вокруг подсказало, что привезли еду. Вставать не было ни сил, ни желания. Тело дрожало, мысли путались, а солнце все не выходило, небо было пасмурным, без просветов. Так прошло… сколько–то. День или два. Потом меня нашли. Один из тех, черных и страшных, склонился надо мной, трогая лоб, щупая пульс, оттягивая веко. Затем сделал укол. — Не болей, — сказал он мне вполне спокойно. — Скоро бег. Надо быть здоровой. Наверное, наяву я бы не осмелилась. Слишком уж он был страшным. Но в том полубреду — полусне, куда унесла меня болезнь, я все же спросила: — А вы кто? — Я врач, — спокойно ответил он. — А я вот не успела… стать врачом, — даже странно, что я это еще помню. — А я успел, — ответило странное существо. — А что толку? Его глаза горели красным, но было не страшно. Может от болезни, может от укола. Может, голос его успокаивал. — Они говорят, вы слуги, слуги Этих… вы Низшие вампиры, да? Он по–прежнему не сердился. — Мы слуги, да. Но мы не вампиры. Они так называют, я знаю. Но кровь мы не пьем. Я прикрыла глаза. Мозг слишком устал. Удивляться, пугаться, негодовать. Все ложь. Все и везде ложь. Так что с того? — Бег — это что? — спросила последнее, что еще было важно. — Бег — это жизнь, — ответил тот, кто не считал себя ни Низшим, ни вампиром. — Новая жизнь, твоя жизнь. Бег — это с ними, — он кивнул на соседний загон, видя, что я не понимаю. — Чтоб были дети. Пока ты рожаешь — ты живешь. Им нужны дети. Много детей. Не можешь давать детей — даешь кровь. Лучше детей. Будешь дольше жить. А говорил он плохо. Теперь, когда говорил долго, это особенно чувствовалось. И слова произносил не совсем правильно. — Но они другие, — я указала на тех, кто меня окружал. В мужском загоне все были такие же чернобровые. — Разве у меня могут быть дети от таких, как они? — Внешность — это ничего, — спокойно ответил красноглазый врач. — Они тоже люди. Как ты. Дети будут, не бойся. Он поднялся и ушел, а я еще долго лежала неподвижно, оглушенная, ошарашенная. Провожала взглядом его удаляющуюся фигуру, бессмысленно следя, как две тонкие белые косички шевелятся змейками вдоль позвоночника в такт каждому его шагу. Даже не знаю, чем он сильнее меня добил: тем, что всю оставшуюся жизнь мне предстояло рожать для вампиров детей, или тем, что назвал людьми тех, кто согласно всем нашим учебникам считались животными. Но стало чуть легче. Я сумела добраться до воды, а голод…странно, но особо меня не мучил. Как только вспоминала, чем тут предлагалось кормиться — так сразу и аппетит испарялся. Вот только в голове все кружилось, и зрение со мной шутило: видела все, словно в тумане, а в дали — так и вовсе все расплывалось. И вновь была ночь — такая же холодная и безнадежная. И вышедшее наутро солнце никак меня не согревало, хотя вроде и тянуло ко мне лучи, да как–то…не дотягивались они, что ли. А потом пришли эти странные беловолосые слуги и открыли нашу незримую клетку. И часть тех, кто давно уже этого ждал, бросились со счастливым призывным смехом вперед по высокой, нетоптаной еще траве. А за ними бросились те, из соседней клетки, что так жаждали их осчастливить. Вопреки моим опасениям, всех из нашего загона выгонять на это дивное мероприятие не стали, выпустив, дай светоч, четверть, а то и пятую часть, и снова закрыв нашу клетку. Сначала вздохнула с облегчением, потом слегка удивилась. И только потом поняла: производителей–то у них мало, вот и будут теперь по частям нас гонять. Ну и правильно, чего ресурс неэкономно расходовать, чай не семейные пары создают. Выбрали самых… не то активных, не то здоровых, не то красивых, кто ж их разберет. А остальных — куда–нибудь в шахту, залежи редких металлов им разрабатывать, не сами ж они полезут. Или сразу на еду. Ну а я… Значит, еще не сегодня… Или просто еще не сейчас…Интересно, а эти черные существа с белыми волосами… с кем у них могут быть дети? С нами? Или с «Этими», которым они служат? Если внешность — это ничто… Недаром, наверно «Эти» называют своих черных слуг вампирами, хоть и Низшими. Признают родство? Да уж, родственнички…Одни черные с белыми волосами, другие белые с черными… Хотя… видела ж я одного с серебряными… Шум вдали утихал, непосредственная угроза миновала, и я снова тихонько скользнула в забытье. Не было сил… Не было эмоций… Ничего уже не было… И внезапно ударившая в грудь волна черного, запредельного какого–то ужаса выдернула меня в реальность как–то слишком уж резко. Глаза открылись, но фокусировались с трудом, а я беспомощно вертела головой, ища источник очередного бедствия. Не я одна. Мои соседки тоже немного оживились, стряхнув привычную апатию, и лишь по их позам я поняла, куда смотреть. Со стороны леса, где скрылись чуть раньше участники нынешнего «бега», к нам двигалась процессия. Двигалась слишком стремительно, картинка размывалась, летели по ветру распущенные волосы, да длинные полы одежд, и какой–то голос, знакомый, но неузнаваемый, все твердил, захлебываясь, нечто несусветное на непонятном языке. Наконец они подошли достаточно близко, чтоб я сумела понять — к нам пожаловали вампиры. Высшие, Младшие — кто ж их разберет, главное — те самые, настоящие, знакомые по человеческой стране вампиры, четверо… нет, пятеро, а за ними еще толпа их черных слуг, которых они для краткости именовали Низшими. Во главе процессии…вампир?…вампирша?.. Волосы вроде длинные, но при этом в платье… Длинное такое платье, до пят, плотно облегающее фигуру до бедер, а затем расходящееся четырьмя несшитыми клиньями, летящими сейчас по ветру, из под которых выглядывают черные штаны и сапоги… А фигура все же мужская… Вот извращенцы, мало того, что волосы отращивают, так они еще и платья носят… Я рассмеялась слегка безумным смехом, и соседки покосились на меня на долю секунды, и вновь обратили взоры к странному шествию. А меня в тот момент интересовала одежда. Что делать, у меня ведь тоже когда–то была. Сама почти не верю, но ведь и я еще совсем недавно носила платья… Но вот такого черного у меня не было. Да еще с разрезами до бедер. Горловина и проймы отделаны золотым шитьем, ослепительно блестящим на солнце, причудливая золотая вышивка сияет на груди. А рукава нестерпимо алые, широкие, трепещущие на ветру, словно флаги. Презрительный взмах алого рукава — и воздух содрогается от чудовищного хлопка, видимо — это прорывается ограда, поскольку вся процессия решительно движется вглубь нашего луга. И вновь чей–то голос верещит, захлебывается, требует, словно пытается качать права, но слова по–прежнему не понятны, словно я потеряла способность понимать разумную речь… а может, и потеряла уже… И, наконец, вижу этого вампира, одетого в нелепые светлые брючки и еще более нелепую вытянутую футболку с широченным вырезом, сползшим ему на одно плечо. Босой, взлохмаченный, он почти бежит за своим главным, обвиняя его в чем–то, но привлекая к себе внимание едва ли больше, чем пролетающая мимо муха. Они идут через луг, и тот, в черном с золотом платье, бросает одно только слово: — Рдэа! И женщины на лугу падают, как подкошенные, и, спустя всего мгновение, одна лишь я сижу, недоуменно глядя на происходящее. Очень медленно и спокойно алый рукав поднимается и указывает на меня. Болтливый неистово машет головой, словно что–то отрицает, и вновь разражается потоком слов, но в гоноре уже сквозит испуг, а тот, в платье, по–прежнему не слушая, направляется прямо ко мне. Свита безропотно движется за ним. В их одеждах тоже преобладает черный цвет, но на них, скорее, камзолы, подобные тому, что я видела когда–то на Лоу: без рукавов и длиной до середины бедра. Золотым шитьем не украшен ни один, да и рукава сорочек у всех довольно нейтральных оттенков. Если одежда что–то значит, то сомневаться, кто тут главный и насколько главный, не приходится. А этот самый главный подходит, наконец, ко мне почти вплотную, и я вижу его лицо. И смеюсь. Смеюсь, смеюсь, смеюсь, и все никак не могу остановиться. Он молчит, глядя на меня почти что с ужасом. Пауза затягивается, и я заставляю себя прекратить, заставляю вспомнить, что в мире есть слова, и даже нахожу подходящие: — Ну, здравствуй, Анхен. И тебе, Доири, не болеть. Разглядев одного, я, понятно, узнала и второго, и было это все до того нелепо сейчас. Анхен, в блеске красоты и величия, пришедший забрать свое, Доири, вынутый едва ли не из постели, напуганный до заикания, толпа свидетелей… И все это ради маленькой, голой, страшной, полубезумной зверушки, которая когда–то, наверное, была мной. И я снова рассмеялась — горько, болезненно. А ведь все–таки пришел. Все–таки пришел… От моего смеха его глаза полыхнули черным, медленно–медленно он повернулся к Доири, так же медленно вытянул в его направлении руку… И тот еще успел, побледнев до зелени, упасть на колени со страшным криком… А затем из протянутой руки вырвалось пламя, превращая Доири в огромный живой факел… Секунда, другая, третья — и от самоуверенного вампирского мальчишки, решившего переиграть авэнэ, остается лишь летящий по воздуху пепел, да выжженная трава на земле. Мой смех давно захлебнулся ужасом, сознание ускользает, и я погружаюсь в блаженную тьму. Прихожу в себя очень медленно, наслаждаясь наплывающими ощущениями. Тепло. Особенно с левого бока. И мягко, в тело не впиваются ни камушки, ни травинки. И тихо, ни шагов, ни птиц. И тягостное ощущение чьего–то присутствия. Почти позабытое чувство, будто ты тонешь в чем–то, вязком, ненужном. Открываю глаза. Я лежу на пушистом ковре, уткнувшись в него лицом, и мне видны лишь ворсинки. Это хорошо, этого хватит. — Лариса, — чей–то голос осторожно зовет. Кого? Я не знаю. Но поднимаю голову и медленно поворачиваю на голос. Вижу черные сапоги, и полы длинных черных одежд, свисающие между ног, и руки, обхватившие одна другую, и упавшие запястьями на колени. Чтоб рассмотреть его дальше, мне приходится сесть. И я вижу длинный ряд маленьких черных пуговичек, и черные волосы, упавшие на золотое шитье. Но в лицо смотреть страшно, и я перевожу взгляд на окружающее. Комната, большая, просторная, в ее центре — кровать, тоже не самых скромных размеров. Он сидит на самом краю, выжидающе глядя на меня, и я чувствую его взгляд всей кожей, мне не надо поднимать для этого глаз. А тепло идет теперь сзади. Оборачиваюсь, и вижу камин. Дрова в нем бодро потрескивают, и скачут неутомимые языки пламени. И это напоминает мне что–то. Недоуменно поворачиваюсь обратно, пытаясь поймать ускользающую мысль. И замечаю кроваво–красный камень в массивном перстне, украшающем его указательный палец. Никогда прежде не видела, чтоб он носил перстни. Впрочем, в платье мне его тоже раньше…не доводилось. А уж… Додумать не успеваю. Его рука медленно тянется в мою сторону. Поток ярчайшего пламени мелькает перед мысленным взором, и я кричу, кричу, срывая связки, шарахаясь в ужасе от этой страшной руки. А она…замирает на секунду… А потом коротко, без замаха, отвешивает мне пощечину, и привычная тьма заполняет сознание. Тьма приходит, тьма уходит… Уж лучше б она не была столь вероломна и не покидала меня больше. А так приходится вновь открывать глаза. Я одна. В комнате. На кровати. Комната светлая и просторная. Кровать застелена шелковым бельем. И оно препротивно холодит кожу. Все такое склизкое, подушка норовит съехать на пол… Да лучше б мне одеяло дали. И можно даже без пододеяльника. Холодно. А я не вампир, чтоб укрываться простынкой. Мне по–прежнему холодно. Холодно, страшно. Я не помню, чего я боюсь, но я боюсь. Даже вылезти из кровати боюсь. Вдруг вылезу — и отнимут кровать, решат, что могу и так — на траве, на полу, на коврике. А я не могу, я… не помню. Не хочу вспоминать. Ничего уже не хочу. Сворачиваюсь в клубочек и пытаюсь как–то согреться. Но склизкая простыня согревать не способна, только мучить. Обещанием тепла, обещанием комфорта, напоминанием о том, что когда–то…где–то…у меня ведь была своя кровать…своя комната…и там было теплей и уютней. А здесь… не хочу знать, где это «здесь». В комнате есть окно. Ни малейшего желания смотреть, что из него видно. Не хочу знать. Ничего больше не хочу знать. Узнала. Насмотрелась. Хватит. Мне бы только одеяло…только одеяло… Когда–то потом раздаются шаги, и входит слуга. Все та же черная кожа, все те же белые волосы, остриженные слишком коротко, все те же две тощих косички из последних длинных прядок. Но это вроде бы женщина. Кажется. Она приносит поднос, заполненный чем–то, ставит его на стол, забирает с него точно такой же, неодобрительно качает головой. — Одеяло, — прошу у нее, — пожалуйста, дайте мне одеяло. — Кея деа нэ? — интересуется она, повернувшись на голос. — Зен тэ карэ, тарэ дена карэ. Кажется, она меня уговаривает. Судя по жестам — поинтересоваться содержимым подноса, там, похоже, еда. Но понимает она меня явно не больше, чем я ее. — Мне холодно. Мне нужно одеяло, — вновь пытаюсь я, уже не только словами, но и жестами. Она не понимает. Что–то говорит, долго, спокойно и непонятно. Вновь указывает на стол. Потом уходит. А я еще удивлялась, что тот доктор говорил не очень… А он просто на другом языке привык общаться. У них просто другой язык. Ну, наверно не удивительно, раз уж они настолько от всех отличаются. Даже и представить невозможно, что это за народ? Где вампиры их откапали? Вряд ли в местном лесу под елками. Каким вообще должен быть мир, чтобы кожа стала настолько черной, а волосы побелели? А вампиры… вампиры ведь тоже говорили непонятно… Там, в загоне, когда пришли… пришли… и огонь!.. Как, оказывается просто убить вампира. А мне все казалось — они бессмертные, неубиваемые, а тут — взмахом руки. И кучка пепла… От вампира — кучка пепла… Так не бывает, так не правильно! Вампир — вампира, свой — своего… А люди — разве правильно? Разве так — можно? Отдать… Своего — отдать… им… кто бы они ни были, так нельзя, нельзя своего отдавать чужим, никогда нельзя, мы же люди, мы братья, мы — один за всех… Выходит, можно. Все можно… И… что теперь? Где я? Кто? Кто я теперь? У меня есть комната и кровать, но по–прежнему нет одежды… Хоть бы зашел кто–нибудь, объяснил… Или нет, не надо. Не надо. Не хочу. Знать, помнить, понимать — не хочу. Устала. Сжимаюсь в комочек и накрываюсь с головой. И даже глаза зажмуриваю, чтобы вовсе уже не быть. Не быть не выходит. Я по–прежнему жива, а у тела свои потребности. Решилась все же встать и хоть немного осмотреться. В комнате был шкаф, а вдруг я найду там одеяло или одежду? И еда. Мне надо поесть, я слишком давно не ела. Санузел нашелся за ближайшей дверью. Вторая дверь вела в коридор. Она тоже была не заперта, а коридор — огромен и пуст. И это пустота и огромное пространство передо мной неожиданно напугали, я вернулась в комнату и захлопнула дверь. Мне хватит того, что здесь. Что там я хотела? Осмотреть шкаф? Шкаф оказался пуст. Совсем. А еда… На тарелочке — да, на тарелочке! — лежал хороший кусок мяса. А вот приборов не прилагалось. Я долго смотрела на этот кусок, пытаясь определить, чье же это. Ну ведь может же быть, что коровье? Так и не поняв, решилась все же куснуть. И тут же выплюнула, сбросила поднос на пол и упала обратно в кровать. Коровы за Бездной явно не водились. Так прошел день. И ночь. И, наверное, еще день. Или не прошел. Или не весь. Мысли путались, бодрствование сменялось забытьем. Во сне мерещились вспышки огня, чья–то кровь, льющаяся потоком, голоса, имена. Трава, ветер, чужие и чуждые лица. Это пугало, и я просыпалась. Но реальность пугала сильней, и я вновь проваливалась в забытье. Заходили слуги, меняли подносы с едой. Что–то мне говорили. Я по–прежнему не понимала. И уже не пыталась ничего просить или спрашивать. А однажды в потоке непонятных звуков услышала смутно знакомое — «анхенаридит». Но так и не сумела понять, что это значит. — Анхенаридит? — попробовала переспросить. — Авэнэ дэи лэ, — услышала в ответ. И еще что–то, долго и непонятно. И обессиленно закрыла глаза, не желая оставаться в этом безумном мире. И жизнь потекла себе дальше, огибая мой маленький островок из белых холодных простыней. А однажды почувствовала, как кто–то осторожно присел на мою кровать. И вампирскую ауру — тягучую, обволакивающую, незнакомую. — Привет, — очень тихо улыбнулся мне чей–то голос, и его я тоже не узнала. Открывать глаза было страшно, но голос был доброжелателен и спокоен, и я заставила себя это сделать. Да уж, видение из мира грез. Чьих вот только? Лицо чуть в тени, ведь окно у него за спиной, и свет играет по кромке его волос, загораясь пугливыми искорками, и тут же исчезая, смещаясь… А волосы длинные, рассыпаны по плечам, так небрежно, привычно, словно и не сокровища вовсе. А для меня сейчас ничто в мире не могло сравниться с красотою его волос. Ведь и у меня… когда–то… были… И даже длиннее были! И гуще! — Помнишь, как меня зовут? — осторожно спросило видение. Помню? Мы разве встречались? Быть может… Когда–то давно… Там ветер играл его вольными прядями… Собиралась гроза… Или глаза его были цвета неба… Или рубашка… А я все смотрела на него… там, тогда… здесь, сейчас… А имя у него было не сложным. — Лоу, — прошептала, чувствуя, что слезы наворачиваются на глаза. — Лоу. — Не, — усмехнулось видение, — не годится. Это что ж ты мне, на могиле просто «Лоу» собралась писать? Так я умирать не согласен. Как мое имя, девочка, полностью? Клялась, что не забудешь. — Умирать? — не поняла его я. — Зачем тебе умирать? Тот, в красном, придет и сожжет, да?.. Но останется только пепел… Разве для пепла нужна могила? Вновь прикрыла глаза. Смотреть на него было тяжело. Он был таким… изящным, воздушным, красивым. Но красная рука поднималась — и оставался только пепел. Он разлетался в воздухе, и не собрать… и совсем ничего не остается… — Ну, тот в красном — вряд ли, — улыбается мое виденье. — А вот была одна девочка… Очень уж ей хотелось моей смерти. Не помнишь такую? Девочка?.. Девочка с горящими восторгом глазами… Влюбленная девочка… Вот как ее звали?.. Не помню… — Она не могла такого хотеть, — возражаю ему. — Она тебя любила. Сильно. — Кто? — удивляется он. — Неужели ты? — Нет, — я почти обижаюсь. — Не я. Девочка. Другая. Ты должен помнить. — Прости, — пожимает плечами он, — у меня ужасная память на девочек. Так быстро мелькают. Давай мы лучше начнем с чего–нибудь попроще. Вот скажи мне, малышка, а как же зовут тебя ? Меня никто не зовет. Меня здесь бросили и забыли. Когда–то давно, возможно и звали, но теперь… — Я не знаю, — отвечаю ему. — Не помню. А ты? — смотрю на него с надеждой. — Я помню, — улыбается он. — Ты мне скажешь? — Я попробую подсказать. Помнишь, в детстве, — чуть подавшись вперед, он улыбается мне так светло и искренне, что становится даже немного теплее, — вы гуляли с мамой по дорожке, и ты все убегала от нее, а она тебя звала… Как она тебя звала тогда? — Лара, — удивленно отвечаю, — Лариса, Лара… Я помню маму. И дорожку, и наш дом, и песочницу во дворе. И Петьку. Он вечно кидался песком и попадал мне в глаза. Я плакала, его мама ругалась, моя обещала, что зароет в песке этого бесстыжего хулигана. Хулиган смеялся… — Твоя фамилия, Лара? — настойчивый голос выдергивает меня из видения. Я вновь здесь, среди пустоты, на стылой кровати. Я резко сажусь, едва не столкнувшись с ним лбами. Но реакция у вампира хорошая, отшатнуться успел. — А тебе точно не все равно? Какое тебе дело до моего имени, фамилии, воспоминаний? — я злюсь, я действительно злюсь, до слез. Он заставил меня вспомнить маму. И Петьку. А еще у меня был папа, и я почти уже его вспомнила. А своим дурацким вопросом он все испортил! Простыня, разумеется, соскользнула, но мне все равно, меня уже столько всякой нечисти без одежды видело, ну пусть еще один полюбуется, мне не жалко. Он не любуется, он смотрит мне в лицо своими бездонными серыми глазами: — Ну почему ты плачешь, Лара? Что не так? Ты мне скажи, и мы все исправим, он осторожно протягивает руку и стирает скользнувшую по щеке слезинку. — А фамилию ты вспомнишь, не бойся. Все со временем вспомнишь. — Да не нужна мне… фамилия, — я плачу все сильней и не могу остановиться. — Мне одеяло нужно теплое, и подушка чтоб не скользила, она падает все время, я ее найти не могу…и белье это…склизкое, гадкое… Неуловимым движением переместился чуть ближе, и обнял, прижал к груди, позволил уткнуться носом в свою кристально белую рубашку с кружавчиками и тихо гладил — по спине, по дрожащим плечам. — Тихо, Ларочка, тихо, все хорошо. Сейчас мы все исправим, постель перестелем, одеяло найдем… Вот только не уверен, что в этом доме есть одеяла. Но ты не переживай, не найдем здесь — отправим кого–нибудь за Бездну, пусть из того дома привезут… — Что? — от такого я даже плакать перестала. — Как это в доме нет одеял? Зачем ты обманываешь, так не бывает! — но не отстранилась. Меня так давно никто не обнимал. Не утешал. А он держал меня так нежно. Его тело было теплым, а ласковый голос согревал душу. — Ну а зачем вампирам одеяла, сама подумай. Мы не мерзнем. Да и ты не должна бы мерзнуть — сейчас лето, в доме не может быть холодно. — Но мне холодно! — возмутилась я. — Очень, — добавила уже тише, вытирая нос об его плечо. Его рубаха хотя бы впитывает, в отличие от этого постельного недоразумения. Он лишь погладил меня по голове. — Да, маленькая, я чувствую, как ты дрожишь. Это, видимо, нервы. Ничего, скоро ты согреешься, и все будет хорошо. — Лоу тихонько провел ладонью по моей голове. Ощущение было неприятное. Он должен был касаться волос, а касался кожи. — А пока расскажи мне, что еще тебе не хватает, чтоб я сразу отдал распоряжения. — Еды. Они совсем не дают мне еды, — пожаловалась я. — Ну а на столе что стоит? — удивился Лоу. — Ларис, ну ты хоть с кровати–то вставала? — Вставала, — обиженно буркнула я, зарываясь носом в его рубашку. И, не выдержав, снова расплакалась, — я не могу это есть, я не буду это есть, ни за что, я лучше от голода умру… — Да что не так с едой? — нет, вот он и впрямь не понимает, или прикидывается? — Все! — я оттолкнула его, и попробовала встать, но на ногах не удержалась, и упала бы, не подхвати он меня. — Мы не едим мясо себе подобных! — кричу, заливаясь слезами и барабаня кулаками по его груди, — мы не едим, это чудовищно, это жестоко! Ну вы же не пьете кровь вампиров, почему же вы нас… — Пьем, — спокойно перебил меня Лоу, — мы всегда пьем кровь своих любимых. Это эротично, невероятно приятно и очень вкусно. И, пока я смотрела на него, недоуменно хлопая глазами, он притянул меня к себе и поцеловал в лобик: — Не воюй. Если эта еда не подходит, закажем другую, хоть из человечьего ресторана тебе возить будем, это не проблема. Ты мне лучше скажи, как давно ты уже не ешь? — Не знаю. С тех пор, как я здесь. Там. С тех пор, как меня пытаются этим накормить. — То–то ты слабая, как котенок. Нет, нам, пожалуй, не еда из ресторана, нам врач нужен. А то я тебя еще чем–нибудь не тем накормлю, я не слишком в этом разбираюсь… Бездна! Вот по–хорошему тут нужен Анхен, но когда он нужен, его ж вечно нет! — А Анхен… это кто? Лоу как–то осекся и посмотрел на меня с некоторым недоумением. — Ты разве не помнишь? — Нет. А я его знаю, ты уверен? — Уверен, милая, уверен. Но это ничего, это пройдет. Он, видимо, сильно напугал тебя в прошлый раз, вот мозг и не выдержал, заблокировал лишнее. Не переживай. Со временем вспомнишь, а нет — так заново познакомишься. — А давай я не буду с ним знакомиться. Если он настолько страшный. — Да он не страшный, — рассмеялся Лоу. — Он хороший, тебе понравится. Это он просто в гневе страшен, ну так он сейчас погневается там где–нибудь еще, а к нам нормальным вернется. Но вот только мы его ждать не будем, мы пока сами со всем справимся. Верно? — Не знаю. А он вообще кто? — Анхен? Он хозяин этого дома, и ты сейчас у него в гостях. — А ты тогда что тут делаешь? — Да как тебе сказать… Жду, когда дорогой хозяин вернется и вспомнит, что гостей наприглашал. — А?.. — А сейчас давай я тебя укрою, а то управляющий уже готов выслушать наши к нему претензии, — он потянулся, подобрал с кровати простыню, и укутал меня в нее, и приобнял одной рукой, позволяя откинуться к себе на плечо, что было не лишним: голова кружилась, и сидеть без опоры мне было тяжело. — А мне никак нельзя попросить одежду? Ну хоть какую–нибудь. — Конечно можно, моя маленькая. Одежду мы тебе найдем, даже не переживай. На этой радостной для меня ноте открылась дверь, и появился очередной Низший. Не знаю, чем он отличался от всех прочих, и что должно было свидетельствовать о его статусе управляющего. Та же прическа, что у всех, та же одежда: обтягивающие штаны и широкая туника чуть выше колен. А по лицам я у них даже мужчин от женщин с трудом отличала. Вошедший поклонился. Лоу что–то спросил. Тот вновь поклонился и ответил. Вопрос, поклон, ответ. Вопрос, поклон, ответ. Наконец Низший забирает поднос и уходит. Лоу оборачивается ко мне. — Ну вот мы все и уладили. Сейчас они все исправят, а мы пока пойдем мыться. Ты не поверишь, но в этом доме есть ванная, — с этими словами он поднял меня на руки, откинув в сторону простынку, и понес к выходу из комнаты. — Лоу, отпусти меня, не надо! — мгновенно испугалась я. Слово «ванна» в его устах пробуждало какие–то недобрые ассоциации, что–то смутное, неясное… Но идти вместе с ним в ванную мне решительно не хотелось. — Отпусти меня, пожалуйста, я сама. Ну ты же не собираешься со мной мыться? — Мыться не собираюсь, а тебе помогать мне придется, сама ты точно не справишься. И не дойдешь, так что сиди, не вырывайся. Он заносит меня в ванную, аккуратно ставит на пол. — Сможешь не упасть, пока я включу воду? Не хотелось бы сажать тебя на холодное дно, ты и так вся дрожишь. Только держись за что–нибудь, хорошо? Я быстро. Держусь. Смотрю, как он набирает воду. Шарит по шкафчикам в поисках пены. И даже дает мне выбрать аромат. Помогает забраться. Сесть. Лечь. — Странно, а мне почему–то казалось, что она непременно должна быть розовая, — задумчиво произношу я, пытаясь поймать ускользающее воспоминание, — розовая ванна с миллионом воздушных пузырьков… Кто–то мне об этом рассказывал. Когда–то. Очень давно, и никак не вспомнить, кто… — Что? — он воззрился на меня с некоторым недоумением. — А, так это не ванна, это дардэнхэ, прости, в вашем языке нет аналога. И если тебя интересует именно розовая, то она в моем доме, здесь такой нет. К тому же мы пришли сюда мыться, а не развлекаться. — А в розовой что, развлекаются? — А в розовой развлекаются. Те, кто в обморок от слабости не падает на каждом шагу. Вот наберешься сил — и можешь напрашиваться в гости. С удовольствием тебя там развлеку. Развлечений решительно не хотелось. Никаких. Впечатлений на сегодня и так было слишком много, глаза закрывались… — Может, ты все же выйдешь? А я как–нибудь вымоюсь. Я еще помню, как это делать, правда. — Чтоб ты потеряла сознание и захлебнулась? Прости, не стану. Я лучше посижу рядом и буду рассказывать тебе сказки. Ты ведь любишь сказки, Ларис? Я знаю их много. Он действительно уселся прямо на пол возле края ванны, теперь мне были видны только его лицо и плечи. — Я испачкала тебе рубашку, — признала я очевидное. — Попробую это пережить, — он легкомысленно пожал плечами. Мы помолчали. Я наслаждалась прикосновениями теплой, просто сказочно теплой воды, ожидая, когда она затопит все тело. Он просто сидел, глядя куда–то мимо меня. — Зачем ты это делаешь, Лоу? — не выдержала я. — Что делаю, маленькая? — Возишься со мной, помогаешь. Я тебе вообще кто?.. Нет, ты не думай, я тебя помню, только… Я не помню, кто ты. И что нас связывает… Я, знаешь, помню небо. И облака. И волосы твои, как облака, и рукава у рубашки — такие широкие, и на ветру полощатся. Серые–серые, как… как будто гроза. И ты сказал мне что–то… не помню, глупость какую–то, и я все смеюсь, смеюсь, остановиться не могу. А ты смотришь на меня, такой изумленный–изумленный, а глаза огромные, словно блюдца, и сверкают так…неприятно, — вот странно, воспоминание было светлым, а к концу меня передернуло. — Так кто ты мне, Лоу? — Да никто, малышка. Случайный прохожий. Мы и виделись–то с тобой пару раз, да и то мельком. Даже странно, что ты меня помнишь. Анхена забыла, а меня вот помнишь. — Я и тебя не помню…не помнила, пока не увидела. Может и его, как увижу — вспомню. Только ты не ответил. Если я тебе никто, если мы едва знакомы, если это даже дом не твой — зачем ты здесь, со мной? Зачем тебе мне помогать? — Да похоже, больше некому, Ларис. А самой тебе не справиться. — А ты что же, добрый… добрый такой вампирчик, ходишь по свету и всем помогаешь? — Да нет, у меня другая профессия. Но если спотыкаюсь, то не перешагиваю. К тому же я помогаю не только тебе, но и Анхену. — А ему–то чем? Ты сказал, я у него в гостях. Но я не в гостях, я… в гостях так не бывает, я помню. Гостей не бросают, за ними ухаживают, а здесь… мне кажется, что я глохну… теряюсь… забываю… я здесь сама себя теряю. Так нельзя, Лоу, так не правильно. Он плохой хозяин и вряд ли хороший человек…вампир. Он ведь вампир, да? Здесь одни вампиры и даже нет одеяла… — Ну хватит жаловаться, перестань, — он с улыбкой перебил меня. — Мы все решили уже с одеялом, и я обещал, что тебя не оставлю. А Анхен… Понимаешь, малышка, то, что он вампир, ни супергероем, ни суперзлодеем его не делает. Он просто живое разумное существо со своими ошибками и слабостями. Очень близкое и дорогое мне существо. Которому я уже очень давно научился прощать. Даже если точно знаю, что он не прав. Просто потому, что я знаю, что, несмотря на все свои срывы и ошибки, он достоин и любви и уважения… Да нет, знаешь, наверно не так, — он задумчиво тряхнул головой, словно даже не для меня, для себя сейчас формулировал. — Потому, что я люблю его, и без разницы, достоин он этого или нет. А значит, я сделаю все, чтоб ему помочь. Для него было большим ударом то, в каком состоянии он тебя нашел… — Он меня нашел? — Да. Он решил, что нашел тебя слишком поздно, и ты навсегда потеряла рассудок. И в расстройстве уехал, велев слугам о тебе… Голос его внезапно затих… и мир рухнул в черную воронку беспамятства. Но его руки оказались сильнее. Схватив за подмышки, он резко выдернул меня… как оказалось, из толщи воды и пены. — В русалки решила записываться? — поинтересовался Лоу, увидев, что я открыла глаза. — Так здесь они не водятся, это надо на озера ехать. Беспомощно хлопаю глазами, пытаясь проморгаться от льющейся со лба воды. — Хочешь, съездим с тобой на озера? — продолжал между тем вампир, усаживая меня в ванной. — Держись за бортики, мыться будем. Нет, не ложись, хорошенького понемножку. А помою — в кроватку отнесу, там и отдохнешь. А наберешься сил — можно и на озера. Вода в них синяя–синяя, и среди огромных зеленых листов сияют ослепительно белые лилии, — не переставая болтать, он осторожно намыливал мне голову, затем его руки опустились на плечи. — Ты все рукава намочил, — огорченно вздохнула я. Рукава были такие красивые, белые, а теперь с них стекала вода и пена. — Не повезло рукавам, — усмехнулся он. — Но знаешь, если ты пообещаешь хоть полминуты не падать в обморок, я попробую спасти их от необходимости купаться. Я кивнула, а он, поддерживая меня одной рукой, быстро расстегнулся и сбросил свою прекрасную рубашку на пол. Я судорожно сглотнула и уставилась на нее практически влюбленным взглядом: — А подари мне ее… — Что? — Лоу не сразу сообразил, куда я смотрю. — Подари мне свою рубашку. Она ж тебе не нужна. Она грязная, мокрая… и у тебя наверняка еще есть… А я высушу… — Ну вот и раздевайся перед тобой после этого, — он, понятно, шутил, изображая обиду, но во взгляде что–то мелькнуло. — Обычно девочки смотрят на меня, а не на то, что я с себя снимаю. — Правда? — я вскользь взглянула на него, и вновь перевела взгляд на брошенную рубаху. Она притягивала меня куда сильнее. — Так у них, наверно, рубашек много. А у меня ни одной. Так подари, а? Ну зачем тебе с кружавчиками? Ты же мальчик… — Дарю, не канючь. И вообще, тебе там, наверно, уже кучу одежды принесли. Давай–ка я тебя домою, и пойдем выбирать. Его слова придали мне сил и лишили терпения. Я не слишком–то обращала внимания на то, что он делает, мечтая поскорее выбраться из этой ванны и увидеть одежду. У меня будет одежда! Он вынес меня на руках, аккуратно вытерев и замотав в полотенце. Постель уже перестелили, заменив белье на нормальное, и…было там одеяло! — А ты говорил, за Бездну. — Ну откуда мне знать, это ж не мой дом. У меня так точно нету. Садись, — он осторожно опустил меня на кровать. — Давай смотреть, что из одежды тебе подходит. Он отошел к столу и перенес на кровать лежавшую там стопку одежды. — Обувь я приносить не просил, у тебя ножка явно больше, да и не к чему тебе сейчас, а завтра я для тебя куплю. Нижнее белье тоже не предлагаю, это индивидуально, а вот из всего остального можно выбрать. — Так эти вещи что, — я неуверенно коснулась их рукой, — они чьи–то? — Моей сестры. Но если ты была согласна даже на мою рубашку, не думаю, что для тебя будет так уж неприемлемо поносить пару дней Ясины вещи. А потом мы обязательно купим тебе… — У тебя есть сестра? — изумленно перебила его я. — А… она старше или младше? — Младше, — он улыбнулся. — А на сколько? — На тридцать лет. С небольшим. Так ты будешь смотреть одежду? — Да, конечно, спасибо… А она не рассердится? Что я взяла ее вещи? — Не рассердится. Она носила эту одежду в юности, когда жила в этом доме. Теперь у нее уже очень давно другой дом и другой гардероб. — Так твоя сестра жила раньше в этом доме? А… в качестве кого? — Любопытная ты, Лариска, — Лоу уселся рядом со мной на кровать, прислонившись к спинке. — А еще говорят, что любопытство только кошку сгубило, — он лукаво посмотрел на меня, и, после паузы, поинтересовался, — рассказать? Я кивнула, притягивая к себе стопку одежды и с жадным интересом рассматривая, что же мне принесли. Множество всевозможных блуз различных фасонов и материалов, на пуговицах и без, с длинными широкими рукавами или совсем без рукавов. Были и несколько туник, достаточно длинных, чтоб сойти мне за ночнушку. Огромное количество штанов различной длины и фасона. Юбки не было ни одной. Платья тоже. — Наша мать умерла, когда Ясмине исполнилось три года, — рассказывал меж тем Лоу, — отец ушел еще раньше. Я же был тогда достаточно взрослым разве что по человеческим меркам. А по нашим — всего лишь подросток, не имеющий права распоряжаться даже собственной жизнью, не то, что отвечать за других. Перед смертью мать умоляла Анхена взять ее детей в свой дом, и он поклялся воспитать их как собственных. Так что не только Ясмина, но и я вырос в этом доме, а потому все еще позволяю себе порой здесь распоряжаться. Ты выбрала, что оденешь? Я кивнула, хотя выбрать была не в силах. Все было таким красивым, таким… Я просто схватила первое попавшееся и натянула. Это оказалась нераспашная темно–синяя блуза с длинными широкими рукавами, собранными манжетами, и довольно глубоким вырезом. — А почему нет юбок? — капризно поинтересовалась я у наблюдавшего за мной вампира. — Наши девочки не носят юбок, маленькая, — пожал он плечами. — Нет, погоди, не эти, — он вытянул из моих рук одни штаны и подал другие, — эти подойдут сюда больше. — А почему? — мне было совершенно все равно, какие штаны одеть, лишь бы одеть. — Да видишь ли, — протянул он, — неудобно летать в юбке, задравшейся выше головы. Не видно, куда летишь, знаешь ли. Да и выглядит не особо. — А я не умею летать, — огорчилась я. — Зачем тебе? — улыбнулся Лоу, — у тебя есть я. И я всегда отнесу тебя, куда скажешь. — А ты правда у меня есть? — Правда. Пойдем, хоть в зеркало глянешь на свой новый наряд. Добраться до зеркала он мне помог, меня сильно шатало. А в зеркале… Я сначала замерла в восхищении, а потом расплакалась. — Что, Ларочка, не понравилось? А по–моему красиво, — растерянно утешал меня Лоу, тихонько поглаживая дрожащие плечи. А я плакала, отвернувшись от проклятого зеркала и прижавшись к его груди. Жаль вот только, что рубашку свою он снял, теперь даже нос вытереть не обо что, не об кожу же. — Мои волосы, — плакала я, — они украли мои волосы, а без них… никакая одежда…все равно видно, что я… что я… — Мы закажем тебе парик, — шепнул мне Лоу. — Это не проблема, у нас делают очень хорошие парики. Пока будешь носить его, а потихоньку и твои собственные волосы отрастут. — Правда? — я доверчиво подняла на него полные слез глаза. — Правда, — он смахнул с моих щек слезы и улыбнулся, — все будет хорошо. И я ему поверила. Глава 7. Сон Приходил доктор. Самый обычный вампир вполне привычного облика. И на понятном языке говорил свободно и правильно. Был спокоен и дружелюбен. Но я все равно предпочитала по возможности держаться за руку Лоу, либо просто быть поближе к нему. Я его даже за чистой рубашкой не отпустила, пришлось ему просить слуг принести ее ко мне в комнату. Не знаю, был ли у него в этом доме такой же запас одежды, как у его сестры, или ему принесли что–то из одежды хозяина, но принесли быстро и без лишних слов. А доктор был весьма удивлен моим хорошим физическим здоровьем, велел Лоу забыть о человеческих ресторанах и первое время отпаивать меня разведенными водой соками, а потом потихонечку переходить к фруктовым, а затем и к овощным салатам. От них двигаться к овощным же супам и безмолочным кашам. О молоке и молочных продуктах велел вспомнить не раньше, чем через неделю, а о рыбе и мясе вообще временно забыть. Последняя его фраза меня только порадовала. Было у меня ощущение, что теперь я не только никогда не смогу есть мясо (причем — любое мясо), но и не смогу заставить себя притронуться к любой пище, которая рядом с этим мясом лежала. Врач, наконец, ушел. Лоу отправил слуг добывать мне сока и уложил меня в кровать, старательно укутав одеялом. Холода я уже и без одеяла не чувствовала, наверно, и впрямь это было нервное, но под одеялом было уютнее, и я не возражала. Я только боялась, что он тоже уйдет, и я вновь останусь одна. Поэтому схватила его за руку и заставила сесть рядом. — Не оставляй меня. Пожалуйста. И вообще, ты обещал мне сказку. — Хорошо, — согласился он. — И о чем же ты хочешь сказку? Хотелось мне только спать, но страх одиночества не позволял признаться, и я пыталась выдумать тему: — Ну… вот про слуг расскажи. А они… чем питаются? — Рыбой в основном, — пожал плечами Лоу. — Любят грибы, мхи всякие кипяточком заваривают… — А кровь они не пьют? — Только если болеют, а болеют они редко. Да ты не бойся, ты под защитой хозяина этого дома. Без его разрешения тебя и пальцем никто не тронет. И уж тем более тебе не стоит бояться Низших. Они делают только то, что приказано, приказов никогда не нарушают. Правда и инициативы не проявляют. Но тут вся хитрость в том, чтоб научиться правильно формулировать свои желания, — и он ободряюще мне улыбнулся. — Но я тогда не понимаю. Я запуталась совсем. Мне казалось… мне когда–то говорили…что бывают Высшие и Низшие вампиры. А ты говоришь, что слуги — это Низшие, но они при этом не вампиры. В смысле — не пьют кровь. Или вампир — это не тот, кто питается кровью? И слуги — они все равно вампиры, но… и… — Хорошо, я расскажу. Только это долгая сказка. Выдержишь? Я кивнула. Долгая — это хорошо. Это значит, он долго не уйдет. — Слово «вампиры» придумали люди, в нашем языке его нет. — В вашем?.. — Ну, ты ведь умненькая девочка, ты прекрасно слышишь, что со слугами я говорю на другом языке. — У них свой язык? — У нас. С тобой я сейчас говорю на человеческом языке. Он мне не родной, я учил его специально, чтоб общаться с людьми. Его знание обязательно для всех, кто хочет иметь возможность пересекать Бездну. — Но разве?.. — Но мы сейчас не о людях, верно? Ты хотела узнать о Низших. Вот и слушай. Мы с ними от Сотворения были единым народом и говорили на одном языке. Он называется эльвийским, а наш народ издревле именовался эльвины. Эльвины Сольтерэ, солнечные, ибо от начала времен мы были детьми Предвечного Светоча, и поклонялись его животворной силе. Но время шло, эльвинов становилось все больше, и часть из них однажды была вынуждена покинуть Изначальный Лес. Это было ужасно давно, и достоверных источников не осталось. Кто говорит, что ушли они мирно, в поисках лучшей доли, ибо Лес был перенаселен. Кто утверждает, что была война, и проигравшие были вынуждены отступить. А кто и просто именует их изгоями, выдворенными из Леса за свои преступления. В любом случае, они ушли так далеко, как смогли, и новым их домом стала пустыня. Нестерпимый жар солнца опалил им кожу, сделав черными, словно ночь, и отвернулись они от Предвечного Светоча, и обратили свой взор к холодной луне. И стали с тех пор Эльвины Селиарэ, лунные, и скрыли свой лик от солнца, и лишь луна указывала им путь во мгле. Они ушли под землю, и там, в беспросветной тьме, побелели их волосы и покраснели глаза, там создали они свои города и государства, там обрели невиданную прежде мощь и силу. Ты еще не спишь? — Нет–нет, продолжай, — я почти спала, но его голос… мне хотелось слышать его даже во сне. Быть может, тогда мне перестанут сниться кошмары. — А дальше началась война, малышка. Когда богатый сосед поклоняется другому богу, нет ничего проще, как начать войну за торжество истиной веры. Война была долгой и жестокой. Мы обвиняли в чрезмерной подлости и жестокости их, они нас. Мы рассказывали всем ужасы о рабском положении у них мужчин, они — о бесправии наших женщин, мы обвиняли их в том, что они не любят даже собственных детей, они презирали нас за то, что мы слишком любвеобильны. А убивали друг друга мы все одинаково успешно. А потом мы победили. — Вот так просто? — уснешь тут, когда тебе про войны да ужасы. — Не просто. Но окончательно. После того, как нам удалось уничтожить главный алтарь Богини, Селиарэ лишились магии, и оказались полностью подчинены. — Магии не бывает, это антинаучно, — пробурчала я. Сказки сказками, но должны же быть границы любой фантази. — Нет, малышка, это просто ваша наука еще не дошла до возможности ее исследовать, — легкомысленно усмехнулся Лоу. — И потом, я рассказываю тебе сказку. О Древних временах. А тогда магия была, и мой народ владел ею. И именно магией скреплена была клятва, принесенная побежденными, и обязавшая их и всех их потомков до скончания времен служить победителям. И потому они не могут ее нарушить, и служение их безупречно и бестрепетно. Некто безупречный и бестрепетный принес мне сок и с поклоном удалился. А я очередной раз подивилась безликости их облика. Сок был вкусный, хотя и слишком уж водянистый. Даже захотелось еще, но «еще» мне светило лишь через пару часов, а до тех пор я точно усну. — А почему они такие все… одинаковые? Я мужчин от женщин отличить не могу, — пожаловалась я Лоу. — Ты просто к ним не привыкла, легко там все различается, — Лоу забрал у меня стакан и переставил на столик. — А что до одежды, то это их так «воспитывали» некогда. У них женщины ведь и в самом деле стояли значительно выше мужчин. А им даже в одежде равенство прописали. А за прошедшие века они привыкли, считают это чуть ли не национальной традицией — так одеваться. — А ваши женщины равны мужчинам? — Формально да. — Это как? — Нет законов, хоть как–то ограничивающих их права. Но Владыки–женщины у нас не было никогда. Да и в Совете мужчин всегда большинство. — То есть вас тоже впору переодевать в одинаковое? — А ты сначала подчини, а потом и переодевай, — усмехнулся Лоу. — Я лучше посплю. — А про прически — не рассказывать? — А что прически? — Сейчас — просто традиция. Но свободные Селиарэ носили длинные распущенные волосы. В знак поражения их заставили их обрезать. — А косички? — Знак их покорности. Символ того, что они связаны — нашей властью и своей клятвой. А теперь тебе и в самом деле стоит отдохнуть. — Я уже спю. Лоу! Только ты не уходи, — я вновь вцепилась в его руку. — Я здесь, Лара, здесь. Я буду с тобой, пока ты не уснешь. — И потом, — капризно потребовала я. — И даже немного потом, — покорно согласился он. — А знаешь, — пробормотала я через какое–то время, уже не открывая глаз, — как–то неправильно ты мне все рассказываешь. — Это как же? — Ты должен быть на стороне победителей и осуждать побежденных. А ты… — А я на стороне Богов, Ларочка. А Боги не любят, когда их именем прикрывается чья–то жажда наживы. Истина в том, что Предвечный Светоч никогда не воевал с Лунной Богиней. Недаром порой они вместе сияют на небосклоне. — И как можно быть на стороне тех, кого нет? — я даже глаза открыла, чтобы проверить, смеется ли он. Он улыбался, ласково и спокойно. — Ну что ты, малыш. Они есть. И сейчас ты закроешь глазки, и Луна–утешительница омоет тебя своим светом, и растворит в нем твои печали. — Что–то раньше не растворяла, — буркнула я, устраиваясь поудобней. — А сегодня я ее об этом попрошу. Спи. А когда ты проснешься, Светоч озарит твою душу, и прольет туда мудрость и силу. — И его ты тоже попросишь? — И его, — он вновь улыбнулся, не реагируя на мою иронию. — Богам все равно, веришь ты в них или нет. Когда кончаются твои силы, они просто посылают тебе свой луч. — Когда кончились мои силы, пришел ты, — пробормотала я, засыпая, но по–прежнему цепляясь за его руку. А когда проснулась — его уже не было. Стоял сок на маленьком столике, придвинутом вплотную к кровати. Лежала на стуле разворошенной горкой одежда его сестры. Я по–прежнему была одета и прекрасно выспалась под теплым одеялом. Но его — не было. Я послушно выпила сок (пусть он придет и меня похвалит). Я сменила одежду (у меня ведь ее теперь так много, и вообще, пусть скажет, что и этот наряд мне идет). Я устроилась на кровати и приготовилась ждать. Я ждала так долго, но пришел лишь очередной лунный эльвин и принес мне очередной сок. — Лоу? — спросила я, чтоб спросить хоть что–то, но в ответ получила лишь набор бессмысленных звуков. Ожидаемо, впрочем. Я послушно выпила и эту порцию моей «восстановительной диеты», и вновь сидела, свив себе гнездо из одеяла, и прислушивалась к шагам в коридоре. И не слышала там шагов. А потом вспомнила о его рубахе. Он же мне подарил. А она так и осталась валяться на полу в ванной мокрой грязной тряпкой. Надо выстирать, высушить. Найдя себе цель, я отправилась в ванную, придерживаясь рукой за стенку, на случай, если голова вновь начнет кружиться. Но до ванной дошла без проблем. А вот рубашки там не было. И так это было нечестно, и подло, и мелочно… Силы как–то вдруг кончились, а слезы потекли. И вот такой, сидящей на полу в ванной, и рыдающей от страшной обиды, он меня и нашел. — И чего у нас плохого? — полюбопытствовал Лоу, замирая на миг в дверном проеме. — Ты меня бросил! Ты обещал, а сам… и даже рубашку… я ждала, ждала, а тебя нет, и рубашки тоже нет, а ты подарил… и это нечестно, так… — Но я же вернулся. Все осознал, раскаялся и вернулся, — сообщил он с самым серьезным видом, наклоняясь, чтобы помочь мне встать. И я схватила его за руку, а потом схватилась за него самого и прижалась. Вбирая каждой клеточкой его тепло, его силу, ощущая всем телом, что он здесь, со мной, что я не одна. — Так, ты мне и вторую рубашку на носовые платки извести решила? — но он не ругался, нет, даже в лобик поцеловал. — Ну–ка давай, умываемся, вытираем глазки — нас ждут. Он включил воду и подтолкнул меня к раковине. — Кто ждет? — опасливо покосилась на него я. — Великие дела, в основном. Ну и еще мои подарки. — Правда? — я почти обрадовалась, но тут же вспомнила: — Ты уже обещал мне подарить рубашку — и обманул. — Ну почему сразу обманул? — не согласился Лоу. — Мы ж ее, мокрую и грязную, на полу в ванной бросили. Вот ее и забрали в стирку. Постирают — принесут, я распоряжусь, чтобы тебе, коль скоро ты так настаиваешь. Хотя, — он взглянул на меня с сомнением, — может, вернешь подарочек, у тебя теперь своих много, а моя тебе и по размеру не подойдет? А мне она и самому нравилась… — Так не честно, — возмутилась я, — ты подарил! — Подарил, подарил, не спорю. Пошли смотреть, что я еще тебе подарил. А в комнате нас ждал очередной Низший. И, похоже, не из местной прислуги, потому что до нашего появления преспокойно сидел на стульчике и, лишь увидев Лоу, поднялся. — Лара, это мастер Бэр, у него лучшая в Илианэсэ мастерская по производству париков, — представил мне его Лоу. — Парики по человеческой моде делаются только на заказ, это займет некоторое время. Ну а пока мастеру надо снять мерки, определиться с расцветкой и длиной волос. Ты хочешь, чтоб это были фиксированные косы, или чтоб можно было расплетать и делать другие прически? — А можно? — Как скажешь, так и будет можно. Единственное — мне придется переводить, мастер тебя не поймет. Переводить… Подумаешь, какие мелочи. Зато у меня будут волосы, почти настоящие волосы, и их можно будет подолгу расчесывать перед зеркалом, заплетать и расплетать, скользя пальцами по длинным шелковистым прядям. Правда, придется ждать. И мастер не гарантировал, что удастся подобрать тот самый оттенок. Но это не важно, главное — они у меня будут. А потом… ну, когда–нибудь потом, отрастут и свои. — Ну а пока мы будем ждать наш заказ, — продолжал радовать меня Лоу, — ты можешь поносить один из тех париков, что был сделан в расчете на местных красоток. Мастер привез несколько готовых, полагаю, что–то тебе вполне подойдет. Да, подошел, и вполне. Волосы, правда, были несколько светлее моих, и с подобной стрижкой я сама себе казалась похожей на мальчика. Но зато теперь я могла без слез смотреть на себя в зеркало. И рассматривать. И любоваться. — А зачем вампирам парики? — полюбопытствовала я между делом. — Нет, по человеческой моде — это понятно. Как маскарад, забава. А вот такие, обычные? — Бывают болезни, при которых можно полностью потерять собственные волосы, — ответил Лоу неожиданно печально. — Среди вампиров они, к сожалению, распространены. — Но у тебя–то, я надеюсь, свои? — почти испугалась я. Я так любила его волосы, его сказочные серебряные кудри, так неужели они — обман? — У меня свои, — улыбнулся Лоу. — Знаешь, носи я парик, я выбрал бы для себя немного другой оттенок. — Нет, ты что, это был бы уже не ты! — другой оттенок? Какая глупость, зачем? — Ты даже и не представляешь, насколько ты сейчас права, малышка. Но лучше расскажи мне о себе. Тебе нравится? — Да, очень. Очень! Я и не заметила, как ушел этот лунный. Я крутилась перед зеркалом, и все пыталась понять, идет ли мне эта, внезапно приобретенная прическа, и на кого я больше похожа с ней — на человеческого мальчика или на вампирскую девочку. — Если не хочешь, чтоб он с тебя сваливался в самые неподходящие моменты, как в пошлом спектакле, надо приклеить, — ворвался в мои раздумья голос вампира. — Да? А?.. Ну ладно. А чем? — Мастер оставил клей. И даже кисточку. Помочь? — Да. Да, конечно. Время, пока он наносил кисточкой тонкие полоски клея по контуру парика, казалось мне бесконечным. Мне не терпелось вновь одеть… Да я готова была его нитками к собственной коже пришить, гвоздями прибить, лишь бы больше никогда не снимать, не превращаться вновь в уродца, в маленькую загнанную зверушку. — Спасибо, — прошептала я, вновь почувствовав парик на своей голове, — спасибо тебе, спасибо! — Носи, маленькая. И больше не плачь. Я обняла его. И почувствовала, что мне вновь хочется плакать. Но не стала. Ведь он же просил. — Будем смотреть остальные подарки? — А есть и еще? — Неужели ты думала, что я жадный? Иди, смотри. Во–первых, туфельки. Это были не туфельки, это были босоножки, очень открытые, но с ремешками, плотно охватывающими щиколотку. Видимо — чтоб не свалились в полете. Они были и легкими, и красивыми, и изящными. И размер он угадал идеально. Но ценностью своей с волосами тягаться не могли. Я им радовалась, конечно, но той, остаточной радостью, не покидавшей меня с того момента, как я увидела: я красивая! Я снова теперь красивая! — Знаешь, я не стал покупать тебе много, — сообщил мне Лоу, глядя, как я вновь кружусь перед зеркалом. Якобы проверяя, не жмут ли мне босоножки (ах, нет, любуясь, любуясь собой любимой!). — Подумал, что тебе будет приятней самой пройтись по магазинам и выбрать, что приглянется. — А это можно?! — Сегодня еще нет, слабенькая ты слишком, на одном восторге ведь прыгаешь, силы того гляди кончатся. Но завтра — послезавтра обязательно съездим. — Правда? Но… у меня же денег нет. Совсем. — Зато у меня они есть. И я готов променять свои деньги на твои искренние восторги. Кстати, у меня остался для тебя еще один подарок. Смотреть будем? — Да, разумеется, конечно, — разве подарков может быть много? Он протянул мне изящно запакованный сверток. Внутри оказалось белье. Такое тонкое, нежное, красивое. Я и ткани–то такие впервые видела. А уж то, как это было все сделано! Нет, не припомнить точно, какое прежде я носила белье, но — не такое, точно не такое. Проще, значительно. И скромнее. И… но сейчас–то на мне вообще никакого нет, вспомнила я, сбрасывая кофточку и притягивая к себе один из шедевров вампирской швейной промышленности. — С застежкой помочь? — невозмутимо поинтересовался Лоу. Нет, он не стал отворачиваться, сидел и смотрел со спокойным интересом, как я примеряю его покупку. — Помоги, — после того, как я столько дней без одежды провела, мне, наверно, заново придется стесняться учиться. Он помог, и так и остался стоять у зеркала за моей спиной, разглядывая вместе со мной, насколько удачно облегает грудь его подарок. — А одежда делает тебя желанной, маленькая, — неожиданно сообщил мне вампир и, склонившись, тихонько поцеловал в шею. — Особенно такая, — его ладони скользнули мне на грудь, большие пальцы, едва касаясь тонкой ткани, огладили соски. — Но мне же так не видно! — ласка оставила меня безучастной, а вот то, что он закрыл своими руками все, чем я в данный момент любуюсь, глубоко возмутило. Он не настаивал. Отошел к окну, чтобы более мне не мешать, дождался, пока я закончу с примеркой, а затем предложил: — Как насчет того, чтобы немного прогуляться? — Ну… хорошо. А где мы будем гулять? — В самом красивом саду этого города, конечно. Где же еще можно гулять с такой потрясающе красивой девушкой? — Не смейся надо мной, — тихо попросила я. — Ты мне нравился больше, когда не смеялся. — Так разве ж я смеюсь, маленькая моя? — отозвался он более, чем серьезно. — Ты вчера была такой раздавленной и потерянной, что я испугался, что этого уже не исправить. А сегодня ты радуешься, и в глазах появился свет, быть может, еще не такой яркий, как мне бы хотелось, но теперь я верю, что все будет хорошо. Обязательно. Так ты пойдешь со мной гулять? — Пойду. Только если недалеко. Я уже немного устала. — И тебе надо часто и регулярно питаться. Я помню. У людей жутко неудобная система кормления. Иди сюда. — Зачем? — Малыш, а ты в окно, вообще, смотрела? — Нет. А надо? — но все же подошла. И выглянула в окно. А за окном расстилался сад — зеленый, цветущий, радостный. — Знаешь, — подмигнул мне Лоу, открывая оконные рамы, — туда, конечно, ведут двери, но до них еще надо идти. Давай мы с тобой лучше так — проверенным методом, — он забрался на подоконник и протянул мне руку. — Кем проверенным? — я послушно забралась за ним следом. — У-у, ты не поверишь, — он состроил загадочную физиономию, обхватил меня за талию, и мы выпрыгнули из окна в сад. А сад — это было такое переплетение цветов и трав, кустов и деревьев. Солнечные лужайки сменялись тенистыми зарослями. Едва заметные тропинки местами пересекали говорливые ручейки. Порой по ним предлагалось перебираться по плоским широким камушкам, порой — по причудливо изогнутым мостикам. А потом мы вышли на край. Нет, не дошли до конца сада, а именно — вышли на край. Земля под ногами заканчивалась, плавной линией ограничивая просторы сада, а дальше была пустота. Недоуменно подойдя ближе к краю, я опустила взгляд вниз — и испуганно отшатнулась, вцепившись в Лоу. Сад оказался расположенным на большой платформе неправильной формы, висящей в воздухе на высоте… пятнадцатого? двадцатого этажа? Так на глаз и не скажешь. Очень высоко от земли. Я внимательно огляделась. Платформа была не одна, справа и слева, чуть выше и чуть ниже в воздухе висели и другие платформы, густо увитые растительностью, и на них вели тонкие веревочки мостов, ажурные лесенки переходов. Весь этот фантастический многосоставной сад просто парил в воздухе, окружая верхние этажи одной из самых высоких башен, какие только можно было видеть с этого места. А внизу раскинулся город, сказочный Город моей детской мечты. Множество башен (а мы были их выше, выше!) стояли довольно свободно, возвышаясь над густыми кронами деревьев. Тут не было улиц и привычных мне широких прямых дорог, площадей, перекрестков, но время от времени деревья словно расступались, открывая взору живописные лужайки, небольшие водоемы, часто — с ажурной беседкой над водной гладью, сияющие яркими красками цветочные клумбы. — Давай присядем, — предложил мне Лоу, видя, что я не в силах оторвать взгляд от открывшейся мне картины. И мы сели на самом краю, свесив ноги, он крепко обнимал меня за талию, а я смотрела, смотрела… Некоторые башни имели висячие сады, подобные нашему, некоторые были соединены друг с другом легкими арками переходов, местами виднелись висящее прямо в воздухе беседки и небольшие павильоны, воздух то и дело расчерчивали разноцветные искорки вампирских машин. — А где твой дом? — спросило я Лоу. — Он в другой стороне, отсюда не видно. — Жаль. А ты когда–нибудь пригласишь меня в гости? — Когда–нибудь — непременно, — легко согласился он. — А сегодня нельзя? — решилась спросить я. — И… может быть, я могла бы жить у тебя? Ты прости, что я навязываюсь, но ты говоришь, что я тут в гостях, но хозяина нет, он забыл обо мне, и хорошо, что забыл, я боюсь его, если честно, я совсем ничего о нем не помню, а он так бросил меня здесь, совсем одну, а ты заботишься, — зачастила я, спеша выговориться прежде, чем он меня перебьет. А он лишь поцеловал меня в макушку, и я вновь вспомнила, что на голове у меня парик, и теперь я выгляжу… ну, наверно красиво по их меркам выгляжу: в вампирской одежде, с вампирской прической. И все благодаря ему. И я тоже обняла его, потершись щекой о плечо. — Так ты… не смог бы?.. — робко повторила я свой вопрос, уже понимая ответ, хотя бы по тому, что он вовсе не спешил отвечать. — Твой дом теперь здесь, малыш, — наконец сказал он мне, ласково, но твердо. — И это хороший дом, и тебе будет здесь хорошо. Я не могу забрать тебя в гости сейчас, но вернется Анхен, и я поговорю с ним. Не думаю, что он станет возражать против того, чтоб ты время от времени гостила у меня. — А где он сейчас? И когда вернется? — Я не знаю, маленькая. Я ведь его не застал, он уехал раньше. А слугам он не сказал. Он вообще сказал им весьма немного. Не в том был состоянии, чтоб разговаривать. — Почему? И как это — не в том? — Ну, как бы тебе сказать… Одну маленькую девочку обидели, и он очень рассердился на тех, кто это сделал. А сердиться ему нельзя, особенно сильно, — Лоу замолчал, вновь поцеловал меня в макушку, но чувствовалось, что думает он сейчас не обо мне. — Анхен не совсем здоров, к сожалению. И когда эмоции перехлестывают, он практически теряет над собой контроль. Это не его вина, скорее беда. Он слишком много выпил ее крови… — Чьей крови? — Арчары… Забудь, — Лоу явно заставил себя встряхнуться, отрешаясь от горьких мыслей. — Даже хорошо, что он уехал. Успокоится и вернется. А нам с тобой пока и вдвоем хорошо. Верно? Я кивнула. Я была бы не против, чтоб этот таинственный Анхен и вовсе никогда не возвращался. Признания Лоу мне не слишком–то понравились, а само это имя вызывало во мне какой–то смутный, неосознанный страх. — Давай я лучше расскажу про Илианэсэ, — предложил мне Лоу, — хочешь? И я вновь кивнула, и мы долго еще сидели там, на самом краю этой небесной земли, и я слушала вампирские сказки про самый красивый город на свете. Оказалось, что это единственный вампирский город, имеющий столь высокие башни. А в башнях жилые только верхние этажи. В нижних этажах некогда располагались заводские цеха и прочие производственные помещения, но теперь все производство перенесено под землю, где Низшие построили целый поземный город, радуясь возможности вернуться в привычную среду обитания. А башни потихоньку пустеют. Низшие, не связанные личной службой, уходят под землю, Высшие — потихоньку разъезжаются по стране, основывая и заселяя другие города, быть может, не настолько красивые, но куда больше пригодные для жизни… — Я и сам давно уже не живу в Илианэсэ, — признался мне Лоу, — хотя мне по–прежнему принадлежит дом, доставшийся от родителей. Он не такой высокий, как этот, и стоит поближе к окраине, и Бездна из него не видна… — А из этого дома — видна? — С крыши. И из некоторых окон. А нам сейчас деревья загораживают. Она вон там, слева, — Лоу махнул рукой, но кроме группы могучих деревьев, росших на соседней платформе, я и впрямь ничего не увидела. — А зачем было строить такие высокие башни? И поднимать наверх сады? Этим деревьям было б куда комфортнее на земле. Мне даже представить страшно, как они размещают в этих платформах свои корни, они ж должны быть просто огромными! — С деревьями приходится договариваться, — улыбнулся Лоу. А башни возводили не от хорошей жизни. Илианэсэ — это первый город, построенный после Великой Катастрофы. Земля тогда была для нас ядовита, да и Бездна слишком часто смертью одаривала. Вот и пытались подняться выше. Хотелось жить, маленькая. Банально хотелось жить. — Но тогда… Зачем же вы строили на самом краю? Ведь ваши земли огромны — надо было просто уйти от Бездны как можно дальше. — Уйти? — он невесело усмехнулся. — Многие до сих пор не в силах отсюда уйти, хоть прошло уже столько лет, и столько надежд уже обманулось. А тогда… Все казалось, что Бездна сейчас успокоится, и отдаст нам… многое и многих. Но этого не случилось, и я не верю, что вообще случится, но тогда — в это верили все. А многие и до сих пор в это верят. Вместо того, чтобы начать уже просто жить. Здесь и сейчас. И на тех условиях, что поставили Боги. — Лоу, а что… что должна была отдать вам Бездна? Во что они верили? — Потерянный рай, я полагаю, — вампир хмыкнул и обернулся ко мне. И продолжил уже серьезно. — А ведь все это относится сейчас и к тебе, Лариса. Быть может, твоя память вернется. Быть может, нет. Но, в любом случае, не вздумай жалеть, о том, что было. Прошлое нельзя изменить, диктовать мирозданью свои законы едва ли получится. Надо жить так, как это возможно в сложившихся обстоятельствах. Глядя только вперед. Я не совсем понимала, что он имеет в виду. Видимо, это читалось на моем лице. — Ты человек, а жить придется в стране вампиров, — пояснил мне Лоу. — И даже с моей помощью и покровительством Анхена это будет непросто. Не вздумай тратить силы на жалость к себе. Трать их на преодоление трудностей. — Но разве у меня есть трудности? Я сижу сейчас здесь, с тобой, и мне хорошо. — Хорошо — это замечательно, Ларочка, но этого немножечко мало, — задумчиво протянул Лоу, рассеянно вглядываясь вдаль. Взял, не глядя, мою ладошку, поднес к лицу, провел кончиками моих пальцев по своим губам, даже поцеловал их пару раз в процессе. Но, хотя мне и не было неприятно, это была не ласка. Поскольку он не ставил целью вызвать во мне какую–то реакцию. Просто задумался. Блеснул в лучах солнца камень на его перстне. Этот перстень будил во мне какие–то смутные воспоминания, что–то болезненное начинало шевелиться в душе. Поэтому, каждый раз, взглянув случайно на его колечко, я отводила глаза и старалась не думать об этом. Не видеть этого перстня. Не помнить. Задумалась о другом. Почему я живу именно здесь? Почему мне придется жить здесь? Что делает человеческая девочка в городе вампиров? — Лоу, — решилась спросить я, — а почему я не живу среди людей? Я помню, я раньше жила… — А это ты сама однажды вспомнишь и мне расскажешь. А то до меня дошли только смутные слухи, причем все они разнятся, не знаю, каким и верить, — очнулся от своих раздумий вампир, но не поспешил прийти мне на помощь. — Пойдем, — он поднялся и потянул меня за собой, — покажу тебе дорогу в твою комнату. Не лезть же нам обратно через окно. В этом доме есть прекрасные двери. Чтобы добраться до этих дверей, нам пришлось перейти по шаткому мостику на другую платформу, пройти ее насквозь лабиринтом петляющих тропок, затем, по висящей над пропастью лесенке, спуститься на очередную платформу, просто утопающую в цветах… Мы не спешили. Это была долгая, очень долгая прогулка. Но кончилась и она. И Лоу ушел, сославшись на дела, а я вновь оказалась одна в своей комнате. И я честно поела — кроме сока мне принесли и немного мелко нарезанных фруктов, и даже вздремнула, набираясь сил. А дальше что? С уходом Лоу из моей жизни уходил и смысл, и мне оставалось только ждать, когда мой заботливый друг вновь найдет для меня время. Так прошел этот день и начался следующий. Я не знала, придет ли он с утра или к обеду. Просто знала, что придет. И ждала. Никто не запирал меня в комнате, да и Лоу, пока мы вчера шли из сада через дом, намекал, что я могла бы и осмотреться, я здесь не пленница и вольна бродить, где вздумается. Бродить не хотелось. Хотелось, чтоб он пришел. Я влезла с ногами на подоконник, и сидела там, телом еще в доме, душой — где–то в зелени цветущего сада, глядя, как легкий ветерок чуть колышет тонкие ветви плакучих берез. Плакучие ивы — это я помнила. А вот плакучие березы — кажется, встретила только здесь. Или это мне только кажется? Весь мир вокруг меня был какой–то призрачный, кажущийся, зыбкий. И куда меня занесло? Между небом и землей, между жизнью и смертью. Заточили в высокой башне, словно сказочную принцессу. И вроде башня не заперта, а куда бежать? И вроде даже прекрасный принц в наличии, и утешает, и развлекает. Да вот спасать не торопится. А хозяин у нас тогда кто? Бессмертный Кощей?.. А вот интересно, Кощей Бессмертный был вампиром? По сказкам — вроде нет, а по продолжительности жизни — выходит, что да. Надо будет спросить у Лоу. Когда он придет. Он ведь придет. Скоро. Он пришел. Я так задумалась, что пропустила его приход. Просто в какой–то миг я подняла глаза — а он стоит, прислонившись плечом к стене, и смотрит на меня своими внимательными серыми глазами. — Привет, — улыбнулся он мне. — Привет, — ответила я почему–то шепотом, не в силах оторвать от него взгляда. Что–то было в этих серых глазах, таких внимательных, ласковых, глубоких, что хотелось смотреть и смотреть. Тепло, что он дарил моей озябшей душе? Свет, что он проливал в мой заблудившийся во мраке разум? С ним мне хотелось быть живой. С ним мне было не страшно быть живой. Он аккуратно сдвинул мои ноги и присел со мной рядом на подоконник. Взял мою руку и тихонько поцеловал ладошку. А потом переплел мои пальцы со своими, и, не отпуская, заговорил. Как–то очень просто и проникновенно, я даже не сразу поняла, что это стихи: — Позволь мне быть лучом твоей звезды, Позволь мне стать зарей твоей надежды, Позволь дарить красивые мечты И зачеркнуть все то, что было прежде. Позволь любить твой беззащитный взгляд, Позволь поймать твой вздох смущенно–томный, Позволь завлечь тебя в цветущий сад Моих желаний, дерзких и нескромных… — Разве ты можешь быть дерзким? — не выдержала я. Меня немного смущали эти стихи, это его признание… даже не в любви, нет. Но в чем–то очень близком к этому, чему и слов не подобрать. — Я могу быть разным, — спокойно отозвался Лоу. — Я умею быть тем, кто нужен сейчас. И продолжил, так же спокойно, словно я его и не перебивала: — Позволь мне выпить горечь с губ твоих, Взамен отдав волнительную сладость. Позволь делить с тобою на двоих И боль утрат и обретений радость. — А… это чьи стихи? — спросила я, чтобы спросить хоть что–то, когда он замолчал. — Мои, — улыбнулся он. — Тебе. В подарок. — Спасибо, — как–то совсем он меня засмущал. — А… ты даришь стихи всем знакомым девам? — Нет. Только тем, кто тревожит мою душу, — он легко спрыгнул с подоконника и, склонившись, очень нежно меня поцеловал. Нет, не в губы, как обещал в своих стихах. Просто в щечку. И это было приятно и трогательно. — Идем, — позвал он меня. — У меня есть для тебя еще один подарок. Гораздо интереснее. И он увел меня в сад. Не через окно, как вчера. Через дверь. Наверно, хотел, чтоб я привыкала ходить по этому дому. А дом казался мне большим, пустым и страшным. И для выхода в сад я предпочла бы окно. А по саду он провел меня совсем другой дорогой. — Это тропинка мечты, — сказал он мне. И там были каменные ступени, уводящие с цветущего луга под сень деревьев, и мохнатые сиреневые кисти невиданных мной прежде растений, колышущиеся над нашими головами. А через внезапно перерезавший тропу ручей предлагалось перебираться по листам кувшинок. Было страшно, но пришлось поверить, что они не настоящие и подо мной не утонут. А потом был переход на соседнюю платформу, а она была метрах в пяти от нашей, и значительно выше. И вместо лесенки туда вели небольшие пенечки, свободно висящие в воздухе без всякой видимой опоры. И перила там тоже не были предусмотрены! — Я не пойду! — попробовала возмутиться. — Я не вампир, я летать не умею! — Да тут лететь не высоко, — засмеялся Лоу. — Метра три, а там страховочная пленка. Мы ведь с тобой не совсем на улице. На этой высоте довольно холодно и ветрено, не всем растениям подходит. Поэтому сады помещены внутрь прозрачного кокона, в котором поддерживается необходимый микроклимат. Так что здесь везде — ни упасть, ни спрыгнуть. Пленка упругая, как батут, приземление будет быстрым и мягким. — А ты… ну вообще вы все — эту пленку видите? — Ощущаем. Вид она нам не портит. Идем же, Лара, не бойся. Ты ведь хочешь увидеть мой подарок? Подарок увидеть хотелось, а вот чтоб он считал меня трусихой — нет. Я вздохнула — и пошла. Он шел за мной следом, и я знала, что он меня подхватит, упасть не даст, даже на пресловутую пленку. Но все равно было страшновато. Сердце замирало, но… я поняла, что я это могу, что мне это нравится. — И какой сумасшедший все это придумал? — все же поинтересовалась я, когда мы оба оказались на твердой земле. — Ну, малышка, ты не справедлива, — вот вроде и изображал возмущение, а сам улыбался. — Когда создавался этот сад, в доме росли маленькие дети. Ну, или, точнее, маленькая девочка, я все же не был уже ребенком. А был тогда уже достаточно взрослым, чтобы помогать творить этот сад — мир сказок и приключений для маленькой осиротевшей принцессы. Ясмина очень тосковала по матери, а мы пытались ее развлечь. Порой за ночь создавали какой–то новый уголок сада, или преобразовывали старый, и придумывали туда запутанную дорогу. Путь обозначали колокольчиками. Первый вешали под самым окном ее спальни, второй дальше, затем еще дальше. И она просыпалась, и бежала за колокольчиками, разыскивая дорогу к новому чуду. А в конце ее обязательно ждал сюрприз. — Твоей сестре повезло, что у нее есть такой брат, — вздохнула я. — Ну, у тебя ведь я тоже есть, хоть я тебе и не брат, — он на миг прижал меня к себе, и тут же отпустил, и мы продолжили путь. — Но ты говоришь — создать за одну ночь новый уголок, но это же столько копать, сажать… — Нет, малыш, не совсем. И не всегда. Иногда — просто вырастить. — Как вырастить? За ночь? — Идем, покажу, — он сошел с тропинки и поманил меня за собой. Я послушно подошла и встала вслед за ним на колени возле пышного зеленого куста. — Он будет цвести чуть попозже, — объяснил мне Лоу, — но для тебя согласился вырастить один цветочек прямо сейчас. Он бережно провел руками вдоль стебля, не касаясь его, затем его руки замерли над самой верхушкой. Ничего не происходило. Секунду, другую, третью. А потом я увидела! Медленно–медленно…под его руками…зарождался…бутон! И он рос, крепчал, а потом вздрогнул и раскрылся. Острые лучики ослепительно белых лепестков разошлись в стороны, открывая нежно–розовый шарик сердцевинки. Лоу опустил руки и заметно расслабился. — Его называют Утренняя Звезда, — сообщил, поднимая на меня взгляд. — А звезды, чье сиянье не меркнет даже с рассветом, способны помочь нам отыскать путь в самом запутанном лабиринте. И я надеюсь, моя маленькая звездочка поможет тебе отыскать и себя, и свою дорогу. — Спасибо, — я не могла оторвать взгляд от появившегося на моих глазах цветка. — А можно я не буду его срывать? Пусть цветет. Это такое чудо. — Не срывай. Он всегда будет ждать тебя здесь. А недели через две весь этот куст будет сплошь усыпан такими звездочками. Возможно, они будут даже немного крупней моего. У меня не так уж много животворящей силы. Анхен, возможно, смог бы заставить цвести весь куст. Ну а меня хватает лишь на маленький цветочек. Но вырастить цветок для тех, кто мне дорог, я все же могу, — и слышались в его словах и сожаление, и гордость. Мне было сложно понять, что значит этот цветок для него. Но для меня он значил много, очень много. Я потянулась и коснулась губами его щеки. Он обнял меня и прижал к себе. — А еще мне приходится все время очень хорошо питаться, — поведал мне на ушко, и легкая усмешка сквозила в его негромком голосе. — А живительные силы природы куда проще пробудить на голодный желудок, а еще лучше — после небольшого поста. Вот ведь какая штука, малыш: ваша кровь дает нам жизнь, но убивает нашу магию. Неудивительно, что маленькие человеческие девочки в эту магию совсем–совсем не верят. — Я, кажется, уже верю. — Вот и хорошо, — он встал и помог мне подняться. — Ну, пойдем смотреть мой подарок. — А разве это был не он? — Нет, это так, к слову. Но мы уже почти пришли. А вскоре и совсем пришли. Он снова вывел меня на край. Но, правда, это был край другой платформы, не той, где мы сидели вчера. — А вот отсюда мой дом уже виден, — улыбнулся мне Лоу. — Показать? Я кивнула, а потом щурила глаза, пытаясь разглядеть вдалеке невысокую башню без особых отличительных признаков. Не сразу, но все же я ее разглядела, нашла, благодаря его объяснениям, среди прочих похожих. — А кто там живет, если ты из него уехал? Твоя сестра? — Нет, малышка. Моя сестра, к сожалению, уехала еще дальше, и теперь наш дом пустует. Там живут разве что слуги, которые поддерживают дом в жилом состоянии, чтоб я мог останавливаться там, когда приезжаю в столицу по делам. — А почему она уехала? Вышла замуж? — Возможно, когда–нибудь расскажу. Это не самая веселая история, а мне хотелось бы сегодня только о приятном, — Лоу мельком взглянул на свой перстень, блеснувший сиреневым камушком. И вновь обернулся ко мне. — А мой главный сюрприз прячется всего в двух шагах от нас. В двух шагах от нас был боковой край платформы, затем пропасть, и, метра через четыре, начиналась следующая. Для разнообразия — на том же уровне. Поэтому — никаких ступенек. С платформы на платформу была перекинута тонкая жердь. — Ты что, хочешь, чтоб я перешла по этому ? Я не канатоходец! — Нет, не хочу. Тем более, на ту сторону нам не надо. Нам вниз. — Куда вниз? Зачем? — А ты взгляни. Взглянула. К переброшенной через пропасть балке крепились самые настоящие качели. На длинных–длинных цепях, увитых цветами. — Когда–то давно Анхен сделал здесь качели для моей сестры. Они, конечно, не сохранились. Но я распорядился, чтоб их восстановили для тебя. Мне кажется, тебе обязательно понравится. — Но я туда даже спуститься не смогу. — А разве я говорил, что брошу тебя одну? — он поднял меня на руки и медленно опустился в щель между платформами. А мне показалось, что что–то подобное уже было. Меня несут на руках…по воздуху…и мы опускаемся ниже…ниже… — Я ведь уже летала с тобой? — решила уточнить. — Со мной — никогда. — Странно, а мне показалось… — Может, это был не я? — Не знаю. Не помню. Помню только, что мы спускались… в Бездну. — В Бездну нельзя спускаться, Ларочка. Там смертельно опасно. Это, видимо, просто сон. — Да, наверное. Лоу аккуратно переместил меня на сиденье, и сам встал сзади. — Держишься? — Да. — Не боишься? — Кажется. — Я с тобой, моя маленькая. И я не позволю тебе упасть. Ты ведь мне веришь? — Да. И качели медленно начали раскачиваться. Между небом и землей, в бесконечной пустоте, меж зеленых берегов этой воздушной реки. Все сильнее, сильнее, выше, выше. И сердце замирает от страха и восторга, и где–то бесконечно внизу кружится земля, а недосягаемо высоко крутится солнце, а я лечу над миром, а быть может — внутри этого мира, и целый мир кружится вокруг. А потом я закрываю глаза, и вновь ощущаю себя ребенком, и мне кажется, я слышу детский смех и знакомые голоса. И мама волнуется: «Держись крепче, Лара, а то упадешь!» Я Петька нудит: «Я тоже хочу-у!». И мама предлагает: «Ну давайте вместе». А я возмущаюсь: «Нет, так не честно, я первая захотела! Я одна буду! Я сама!» А потом мы все же качаемся вместе, но это уже позже, много позже. Мы большие, и давно уж гуляем без родителей, а у меня новая светло–желтая юбка, а этот мерзкий мальчишка влез ногами на сиденье прямо за моей спиной, и наверняка же испачкал, и я требую, чтоб он слез, а он обещает, что сейчас раскачает нас так, что мы будем крутить солнышко. А солнышко, которое в небе, слепит глаза, даже сквозь сомкнутые веки, и я выныриваю из воспоминаний. Я здесь и сейчас, в вампирском Городе, на безумных качелях, подвешенных меж землей и небом. И это Лоу стоит за моей спиной, и раскачивает качели все сильней, сильней. И я лечу, лечу, лечу! — Не страшно? — доносится до меня его голос. Я мотаю головой, я никогда не боялась высоты, не боялась стоять на самом краю, обдуваемая ветром. Я это помню! Помню горы, куда мы ходили в походы, и горы, с которых я мчалась на лыжах. А еще я помню полет. Я летала, да! На вампирской машине, под самыми облаками, а внизу проносилась земля, такая маленькая и такая красивая! А сейчас подо мной — Город! Настоящий вампирский Город во всей его сказочной, нереальной красоте! И я смеюсь от переполняющего душу восторга, от пьянящего чувства свободы! И пусть это иллюзия, и свободы нет, это только качели, это не важно. Под порывами встречного ветра расправляет дрожащие крылья моя душа. И, кажется, она вновь готова лететь. И вдруг становится интересно, а правда ли внизу пленка, и выдержит ли она меня. И я отпускаю руки и прыгаю, как прыгала когда–то в детстве с дворовых качелей — на смелость, на дальность. Пленка есть, и она действительно мягкая, как батут, и меня качает на ней, теперь уже вверх–вниз. А рядом аккуратно приземляется Лоу. — Нет, ну чувство самосохранения у тебя всегда отсутствовало, — заявляет он мне. — Но чтоб настолько! Я только смеюсь. Вокруг только воздух, и кажется, будто мы с ним висим в пустоте. — Ну, ты бы меня все равно поймал, верно? Даже если б не было никакой пленки. — А вдруг бы не стал? — Нет, ты бы поймал, я тебе верю. Он молчит, и смотрит на меня, чуть улыбаясь, а потом переводит взгляд на землю далеко внизу. — Как думаешь, может нам с тобой уже стоит спуститься туда — в город? — неожиданно предлагает мне Лоу. — Я, кажется, обещал свозить тебя по магазинам. Можем съездить. — Не знаю. Если ты думаешь, что надо, — растерялась я. — У меня, кажется, все теперь есть. Сидеть здесь, пусть не на облаке, но в заоблачной дали, рассматривая сверху Город — это одно, а войти в этот город, пройтись по его магазинам, паркам… встретиться с местными жителями… Я была не уверена, что мне так уж нравилась эта идея. — Ну а что у тебя есть? Старая одежда моей сестренки, которая, может, и сохранилась хорошо, но давно из моды вышла? Да и вообще — неужели ты не хочешь иметь что–то, купленное лично тебе? Мы же не только одежду можем купить, можешь выбрать для своей комнаты новые шторы, постельное белье, да хоть новую мебель! Я неуверенно кивнула. Наверно, он прав. Если я здесь теперь живу, надо как–то обживаться. — Давай помогу тебе отсюда выбраться, — Лоу встал и протянул мне руки. Я поднялась ему навстречу, обняла за шею, прижалась, позволяя подхватить себя и нести. Его тело было таким теплым, надежным, руки нежными, а ощущение полета таким правильным, привычным. — Не может быть, чтоб мы с тобой не летали. — Ох, Лариска, ты не поверишь, — он загадочно улыбается, а потом добавляет. — К тому же, уже летали. Считая этот раз — дважды. И он несет меня, не приземляясь, к самому дому, над всеми платформами и мостами, садами и цветниками. — А как бы я выбиралась оттуда, если бы упала без тебя? — решаю поинтересоваться. — А никак, — отвечает весьма легкомысленно. — Лестниц там нет, так что лучше не падай. А то придется ждать, пока тебя хватятся, а потом еще и отыщут. — А слуги умеют летать? — Конечно, они же эльвины. Мы влетаем в распахнутые двери, совсем не те, через которые выходили, на другом уровне и, кажется, с другой стороны. Но он не отпускает меня там, несет дальше по коридору, скользя над полом и не давая себе труда перебирать ногами. И мы вылетаем в холл. Вернее — в огромное пустое пространство в центре башни, огороженное по кругу хрупкими декоративными перильцами. Наверху — прозрачный купол, все из той же невидимой пленки, так, что кажется, будто над нами лишь небо. Внизу — холодный камень пола, и сложная многолучевая звезда посередине. Всего лишь мозаика, но отсюда, сверху, кажется обьемной. От пола и до купола не так уж много — этажей пять, как я поняла — личные апартаменты нашего дорогого хозяина, все что ниже — находится в его собственности, но не является собственно «домом». Когда мы были здесь в прошлый раз, Лоу говорил, что это бальный зал, ведь танцы эльвинов предполагают полет, они воздушны и невесомы. А большие балы проводятся в этом доме несколько раз в год, и порой их почитает своим вниманием даже Владыка. Но тогда мы просто прошли мимо по одной из галерей, а теперь нам надо было спуститься на этаж ниже. И мы просто ухнули вниз, за невысокие перильца, пролетели через холл наискосок и влетели в нужный коридор нужного этажа. И только там меня поставили на пол. — Идем готовиться? — светло улыбнулся мне Лоу. — Готовиться? — все мысли растеряла за время полета. — Мы собирались в город. Тебе надо поесть и переодеться. Поесть — это понятно, это точно не тот город, где можно купить на углу пару пирожков. Но чем ему не нравится мой наряд? А наряд действительно не подходил. Ну, на его взгляд. Иначе зачем бы он так долго перебирал мои вещи (им же самим мне и принесенные), выискивая то, в чем меня не стыдно будет вывести в город. Остановился на легких серых бриджах с широкими лентами–завязками под коленом, и воздушной белой кофточке с открытыми плечами, прозрачной настолько, что просвечивало нижнее белье. — И чем это лучше? — мрачно интересуюсь, покончив с обедом. — Больше похоже на то, что носят сейчас, — пожимает он плечами. — Но это как–то совсем неприлично выглядит, — неуверенно возражаю я. — Да? Я думал, для тебя неприлично — это без одежды, — чуть усмехнулся он. Но тут же поправился, — не обижайся. По нашей моде эта одежда более, чем прилична, сама увидишь. Я просто хочу гулять с очаровательной нарядной девочкой, неужели ты мне в этом не поможешь? Ну а как бы я ему отказала? Он был для меня всем. Просто потому, что больше у меня не было никого в целом свете. Мы вышли к машине. Машина его была белой, и это приятно порадовало глаз. Почему–то подумалось, что мне не нравятся кричаще–яркие расцветки. Как–то это неестественно. Чудовищно. Жутко. Дверцы раскрылись. Я вздрогнула, словно из машины повеяло холодом. Могильным холодом. — Давай не поедем. — А за поцелуй? — улыбнулся он. И тут же обнял меня сзади за плечи, но целовать не стал, хотя я этого почти ожидала. А он только сказал негромко и серьезно, — надо быть сильной, Лара. Нельзя бояться. Нельзя всю жизнь бояться и прятаться. Надо жить. Идем. И я позволила ему усадить меня в машину. И только крепко держала за руку, когда мы рванули с парковочной площадки вниз, в город. Первый магазин, возле которого мы остановились, располагался где–то на среднем уровне одной из башен. Парковочная площадка перед ним была полностью прозрачной, так что мне даже показалось, что машина парит в воздухе, и до дверей мне придется лететь на руках у Лоу. Но нет, оказалось — можно идти. Пол был хоть и невидимый, но абсолютно твердый. У входа я чуть затормозила, но Лоу уверенно обнял меня за плечи, и мы вошли. Магазин оказался небольшим. Однако выбор одежды, на мой неискушенный взгляд, был более, чем обширный. Здесь было все — от нижнего белья до легких разноцветных плащей–дождевиков. Необычные фасоны, незнакомые ткани, непривычные расцветки — все это притягивало взгляд, и руки сами тянулись к вешалкам… — Лоурэл! — женский голос заставил меня вздрогнуть и оглядеться. В магазине мы были не одни. Две вампирши что–то бурно обсуждали у стойки с бельем, а еще одна бодро приближалась к нам, точнее — к моему спутнику. Лоурэл? Значит, так звучит его полное имя? В голове ничего не отозвалось. Что ж. Придется просто запомнить. Меж тем красавица уверенно положила руки на плечи моего спутника и страстно его поцеловала. Нет, он не вырывался. Ответил с не меньшей страстью, пройдясь при этом руками по ее телу, уделив особое внимание туго обтянутой короткими брючками попе. Отвернулась, чтоб не присутствовать и дальше при столь бурной встрече, и в смущении начала перебирать вешалки не то с майками, не то с футболками, в общем, с чем–то, по сравнению с которым моя полупрозрачная кофточка выглядела верхом целомудрия. Однако внезапно одежду вытянули у меня из рук и, отстранив подальше от меня, погрозили пальцем. В изумлении подняла глаза. Продавщица, этакая солнечная красотка с копной ярко–рыжих волос, смотрела на меня с показной суровостью, как я смотрела бы на забежавшую в магазин собачку или оставленного без присмотра неразумного младенца, которые не со зла, но в силу полного отсутствия интеллекта, способны испортить хорошие вещи. — Кеа тэ дарэ? — тут же раздался за моей спиной голос Лоу. Этакое высокомерное удивление. А я думала, он подружкой своей увлечен, ничего не видит вокруг. А его руки уже спокойно лежат на моих плечах, пока продавщица, тыча в меня пальцем, что–то ему объясняет, похоже жалуется, что я вещи трогала. В ответ вновь что–то высокомерное и насмешливое. Она слегка пожимает плечами. Лоу очень спокойно и крайне вежливо произносит длинную фразу, после которой продавщица заметно бледнеет и поспешно отходит в сторону. — Помочь тебе выбрать? — Лоу переходит на понятный язык. — Ну…наверно… — на душе было муторно, почти до слез. — Мне что, ничего нельзя здесь трогать? — Да можно, конечно. Трогать, мерить, выбирать. Я просто лучше знаком с местной модой, могу что–то посоветовать. — Но она… — Хотела потерять работу, — спокойно перебивает меня Лоу, — но уже передумала. Даже внимания не обращай. Нет никаких законов и правил, регламентирующих посещение людьми магазинов и других публичных мест. Ты пришла со мной, я несу за тебя полную ответственность, и я никому не позволю тебя обидеть. А она — ну прости ты ее, она в жизни не видела людей. Ей просто даже представить сложно, до какой степени вы разумны. Фразу, которая прозвучала дальше, я для себя перевела как «уси–пуси», хотя, что уж она означала дословно — одним вампирам известно. Сладострастная подружка никуда не делась, она стояла рядом и разглядывала меня с умилением, словно зверюшку редкой породы. Даже руку протянула, чтоб по головке погладить. Или по щечке потрепать. Но руку Лоу перехватил. И, вероятно, посоветовал держать оную конечность при себе, потому как вампирша недовольно фыркнула и отошла. — Ты что, из–за меня и с подружкой поругался? — Ну, во–первых, не поругался, а попросил не мешать. А во–вторых, «подружка» в вашем языке и вашей культуре значит несколько больше, чем то, что связывает меня с Айдэ. — Да? А целовались вы так, словно она тебе гораздо ближе, чем просто подружка. — Смешные вы, человечки, — он легко целует меня в висок. — Так, нет, давай вот это даже мерить не будем. — Но почему? Она красивая. — На мой вкус — вульгарна. Вот, посмотри лучше эту, — он протянул мне футболку в переливах желтого цвета. — А поцелуи не демонстрируют степень близости, лишь степень взаимной симпатии. В отличие от людей, у нас не принято скрывать желания плоти. Привыкай. Таких «подружек» мы встретим еще не мало. Причем не только моих. — То есть, ты хочешь сказать, что это просто такое приветствие, а у вас с ней никогда и ничего не было? — недоверчиво кошусь на него я. — Да было, конечно, и не раз, — спокойно улыбается Лоу, в смысле — Лоурэл. — Но это не делает ее кем–то особенным в моей жизни, кого можно было бы именовать человеческим термином «подружка». Таких подружек у меня за ночь бывает больше, чем у рядового человеческого мальчика за год. Как, впрочем, и у нее «дружков». Не пытайся переводить все на человеческие отношения, у нас нет вашего культа Единственного Возлюбленного. — Но это не культ, это просто… естественно. Когда у тебя есть единственный, тебе не нужны уже все остальные. — Даже у людей это не так, иначе слова «измена» в вашем языке попросту бы не существовало. А по–моему, вы вообще путаете семью и удовольствия, пытаетесь смешивать, и в итоге ничего не выходит. Вот, посмотри вот это, мне кажется, тебе пойдет. — Издеваешься? Я не буду носить такие короткие штаны, они даже коленки не закрывают! И потом, что значит «смешивать»? Вот ты что, женишься, и по–прежнему будешь тащить себе в постель бесконечных «подружек»? И что на это скажет твоя жена? — А почему она должна на это что–то говорить? Если ей интересна моя компания — она присоединяется, если мне интересна ее компания — я присоединяюсь, если вкусы не совпадают — значит вместе мы только вдвоем, а с друзьями — каждый со своими. — Кажется, ты говорил, что лунные эльвины обвиняли вас в излишней любвеобильности. Похоже, я готова к ним присоединиться. — Лучше присоединись ко мне, и пойдем мерить то, что ты выбрала. — А… ммм…А не предполагается, что я сумею померить все это без твоей помощи? — Ну, как бы не совсем понятно, зачем. Со мной же явно веселее. Или ты начала меня стесняться? — А что, стесняться у вас тоже не принято? Но я же не эльвин…не эльвийка. И не вампирша. И давай ты меня все же подождешь с той стороны. Мне даже удалось отгородиться от него шторкой. Впрочем, не то, чтоб он особо настаивал. И я не успела еще решить, что же мне примерить первым, как поняла, что он вовсе не скучает. Судя по голосам, собеседниц у него было несколько. Говорили совсем рядом, громко и четко, а я не понимала ни слова. И были у меня подозрения, что обсуждают они сейчас меня, или наши с ним отношения, или сам факт, что он привел меня в магазин. И слышались мне в их речи и язвительность, и насмешка, и удивление, и пренебрежение… А может, это они просто флиртуют с красивым мальчиком, а я вообще не при чем, все сама себе напридумывала. И ведь не выдержала, выглянула: — Лоу! Ты все–таки мне помоги. — Лоу, — передразнила вампирша, висевшая на его руке. То невообразимое, что было на ней вместо футболки, заканчивалось прямо под грудью, а дальше свисало тончайшими нитями бахромы, при малейшем движении выставляя на всеобщее обозрение пупок. Ее подружка, чья майчонка просто слепила глаз переливами золота, и тоже не отличалась особой длиной и закрытостью, разразилась длинной насмешливой фразой. Лоу подмигнул одной, поцеловал в нос вторую, ответил что–то, не менее насмешливое, и вошел ко мне в кабинку. — Ну что ты разволновалась? — он обнял за плечи, прекрасно чувствуя, что не одежды ради я его к себе дернула. — Девочки тебя пугают? Так им просто любопытно. Они молоденькие еще, за Бездной не были, и не факт, что будут когда. Вот и интересуются. Они не привыкли к тому, что люди носят одежду, не представляют, о чем вообще с вами можно говорить. Ты для них просто очень экзотична. — Экзотичная зверушка. — А ты не веди себя, как зверушка. Будь спокойной и уверенной. Ты же сильная. Ты это можешь. Пойми, малыш, далеко не каждый вампир имеет возможность или желание пересекать Бездну. Для них люди — это просто животные, те, что в загонах. Других они не знают, и знать не хотят. Не поддавайся им, маленькая. А я с тобой, я рядом, я всегда тебе помогу. Ты мне веришь? Я кивнула. Вздохнула. Доказывать каждому встречному, что я не животное… Тяжело. Тем более, что я не понимаю ни слова. И сказать ничего не могу. — Ты научишь меня вашему языку? — подняла я глаза на моего защитника и утешителя. — Я надеялся, что ты об этом попросишь. Научу. Обязательно. А теперь давай разбираться с одеждой. Разбирались. Долго. А из кабинки он так и не вышел. А я и не выгоняла. Все равно мне был нужен его совет, его уверенность. Для меня вся эта одежда была слишком неприлична. Нынче в моде были оголенные плечи, выставленный на всеобщее обозрение живот и открытые коленки. И среди всего многообразия барахла — ничего хоть сколько–нибудь закрытого. Но главное — здесь совсем не было теплых вещей. Не продавались. И подозреваю — не только в этом магазине. — И что же делать? Даже летом бывают прохладные дни. Так я просто замерзну, — растерянно подняла я глаза на Лоу. — Не переживай так, все решаемо. Знаешь, те, кто работает за Бездной, обычно шьют одежду на заказ, есть мастерские, которые специализируются на человеческой моде. — Но на заказ — это дорого. — Анхен богат. — А ты? — Не настолько. Но тоже могу себе это позволить. Не думай об этом, моя хорошая, мерзнуть ты больше не будешь, даже если местные магазины нам в этом не помощники. Потом мы покупали обувь на все возможные случаи, потом он убедил, что я непременно должна купить себе покрывала — скатерти, даже шторы, и кучу всего для ванны, средства гигиены, косметику… такую бездну всяческих мелочей, пока не начнешь покупать, и не думаешь, что всего этого не хватает… Из последнего магазина я выползла, просто шатаясь от усталости. Сил на столь бурную жизнь решительно не хватало. И Лоу отвез меня в самый низ, в один из городских парков. Пообещав, что здесь я смогу отдохнуть. Но парк был не слишком–то безлюден… Или как оно говорится — безвампирен? Потому как людей там как раз и не было, а вот вампиров на мой вкус — в избытке. Нет, оно понятно, ведь это же их город, их парк. Но только здесь было ровно то же самое, что и во всех посещенных нами магазинах. Косые взгляды, насмешки, снисходительное умиление. Лоу не отпускал меня от себя ни на шаг, в основном отшучивался, неизменно улыбался, однако руки, протянутые, чтоб меня погладить, потрепать или пощупать, непреклонно отводил в сторону. Пару раз, когда собеседники были слишком уж настойчивы, и шутки не помогали, он произносил весьма серьезные фразы, где слух цепляло сочетание «авэнэ анхенаридит». После этого от нас отставали. Уже в парке, уединившись с ним, наконец, в замечательной беседке посреди небольшого водоема, я не выдержала и поинтересовалась, что же значат эти два слова, тем более, не оставляло ощущение, что я их прежде слышала. — Ну конечно слышала, и не раз. Анхенаридит — это просто полное имя Анхена, и ты его давным–давно знаешь. Только подзабыла. А авэнэ — это его официальный титул. — Титул? — рассеянно переспросила я, подставляя ладони под струи воды, сплошным потоком стекающие с крыши и отгораживающие нас от всего мира. — Да, — Лоу чуть попятился от полетевших в его сторону брызг. — А вот его ты, возможно, и слышала, но вряд ли тебе его кто переводил. Людям такие вещи рассказывать не принято. — И ты мне не расскажешь? — ну вот, залила водой всю скамейку, и куда теперь сесть? — Ну, мне ж все равно учить тебя нашему языку. К тому же — какие уж могут остаться секреты на этой стороне. Авэнэ переводится как «принц». — Ой, — так прямо на мокрое и села. — Это как принц? Сын Владыки? — Да не пугайся ты так сильно, — Лоу явно позабавила моя реакция. — Во–первых, не сын, а племянник. Так, младший сын младшего брата. Во–вторых, «принц» — это все же не совсем точный перевод. Поскольку в человеческом представлении принц — это тот, кто со временем станет королем. Но ни один авэнэ никогда не станет Владыкой. — Как это? Почему? — Владыке наследует один из его внуков, исирэнэ. А авэнэ именуются дети. Как самого Владыки, так и его чистокровных братьев и сестер. Только у авэнэ могут родиться исирэнэ, и только один из исирэнэ может занять престол. — Как–то очень сложно, — призналась я. — Я почти запуталась. И почему ты все время говоришь «один из»? Разве это будет не старший из внуков Владыки? И зачем ему внуки братьев и сестер? Слишком много наследников. — Чтоб было из кого выбрать сильнейшего. В крови эльвийских владык испокон веков растворен огонь — нестерпимый жар Предвечного Светоча, прямое указание на божественное покровительство их власти. И если авэнэ — лишь Хранители Крови, то в их детях Светоч являет себя во всей полноте, даруя будущему Владыке силу превзойти прочих исирэнэ в коронных испытаниях. Владыка — это всегда сильнейший представитель рода Огня, и не важно — какого авэнэ он сын и какой по счету. Молчу. Огонь, жар. Нет, вообще — красиво. Вот только жить в доме, где хозяин, как выясняется, огнем балуется… Нет, он же только Хранитель Крови, он не может…или может… что–то жуткое заворочалось в глубинах сознания, я поспешно вскочила и подставила лицо под падающие с крыши струи. — Ларка, перестань, — из–под воды он меня просто выдернул. Непонимающе уставилась: ему–то что? Оказалось — что, и еще как. Я умудрилась изрядно его промочить своими водными экспериментами. Себя, впрочем, тоже. Но волновало меня сейчас не это. — Но ты… ты ведь не из огненного рода? — Нет, — он вытер брызги с лица и спокойно мне улыбнулся. — И Владыка у меня в родственниках не числится. В Совете тоже не состою, и лет мне довольно мало. Чего ты так перепугалась? — Не знаю, — я прижалась к нему, и, кажется, намочила его этим еще больше. — Я, похоже, не слишком–то люблю огонь. Вода привлекает меня значительно больше. Он привычно обнял меня, успокаивая. — Ну, твою любовь к воде мне было бы очень сложно не заметить. Пошли на солнышко, сушиться будем. Хорошо, что было солнышко. И валяться с ним рядом на траве тоже было так хорошо. Вот только глаза почти закрывались, и подавить зевоту удавалось с трудом. А Лоу, напротив, был бодр и весел, поэтому просто лежать рядом со мной, глядя в небо, ему быстро наскучило. Он перевернулся на бок, приподнявшись на локте, и стал тихонько водить по моему лицу сорванной травинкой. И его волосы — сказочно красивые, сияющие в солнечных лучах, чуть колыхались при этом так близко от меня, что хотелось забыть обо всем и лишь следить за солнечными переливами на этих тончайших струнах, а его глупая рука с травинкой застила мне обзор. — Перестань, щекотно, — вяло отмахнулась я. Травинка скользнула на плечо, пощекотала шею, легонько прошлась вдоль выреза блузки. Это было приятно, но…отвлекало. Не давало ни уснуть, ни сосредоточиться. А мне еще хотелось его спросить… Анхенаридит — это интересно, конечно, познавательно даже, вот только я все равно его не помнила. А Лоу был здесь, со мной, сколько бы ни было у него вампирских подружек для нескучного досуга. — А твое полное имя — это Лоурэл? — мне, наконец, удалось поймать неугомонную травинку. — Почти угадала. Лоурэфэл, — он легко позволил отобрать свое «оружие», чуть встряхнул головой, и облако его волос упало мне на лицо. — Лоурэфэл, — медленно повторила я, отводя с лица его волосы, зарываясь в них при этом пальцами и не чувствуя в себе силы отпустить. Такие мягкие, нежные пряди. А как приятно скользят между пальцами. — Но, — растерянно заспорила, — они называли тебя Лоурэл, я помню. — Для друзей–приятелей — действительно Лоурэл, но это не полное имя, а сокращение. — А «Лоу» тогда что же? — А «Лоу», Ларочка, — он вздохнул, — Это очень личное имя, позволительное для использования только родными или самыми близкими друзьями. — Но я разве… — Нет, — усмехнулся он, — не входишь. Но тебя это никогда не останавливало. Я покраснела и выпустила из рук его волосы. — То есть я не должна называть тебя так? Но почему ты меня не поправил? — Я бы поправил, Лара, — ответил он очень серьезно. — Если бы не должна была — я б поправил. В свое время я даже поправлял, но ты не послушалась. А потом запомнила — именно это имя, когда позабыла вообще все. Значит, боги судили так. И я больше не стал тебя поправлять. Называй, как называла. Я не возражаю. Он вновь встряхнул головой, заставляя свои пряди водопадом пролиться на мое лицо. И я смотрела сквозь их кружевную завесу на солнце. Солнце маленькими искорками вспыхивало на почти прозрачных в ярком свете волосинках. А потом я закрыла глаза, продолжая кожей ощущать его воздушную ласку. Щекотно. Приятно. Не только волосы. То, что он сказал, что позволяет…что не возражает… — Лоу! — позвала уже практически сквозь сон. — А кто я для тебя? Он ответил не сразу. Чуть повел головой, заставляя свои пряди соскользнуть с моего лица. Усмехнулся, когда я потянулась за ними рукой, и крепко ухватила, для надежности намотав на палец. Но все же ответил: — Сейчас ты больше всего похожа на ребенка, потерявшегося в глухом лесу. А я тебя там нашел и пытаюсь вывести на дорогу. Ты пойдешь со мной на дорогу, Лара? — Нет, — пробормотала я, засыпая. — Что нам эти дороги? Там плохо. Давай останемся. В лесу покой… А разбудили меня голоса. Мужские голоса, говорившие, понятно, на своем, на вампирском. Голос Лоу узнала сразу. Как всегда спокойный, насмешливый. Его собеседники, впрочем, тоже были настроены вполне мирно. Смеялись над какими–то шутками, что–то спрашивали, о чем–то рассказывали. Моя голова лежала у Лоу на коленях, сам он расслабленно сидел на травке, придерживая меня за плечо одной рукой. А засыпала я, вроде, в другой позе. Напротив нас в небрежных позах сидели двое. То, что я проснулась, первым заметил один из этих собеседников моего серебрянокудрого спутника. Его рубаха имела весьма замысловатую шнуровку, а русые, лишь самую малость вьющиеся, волосы свободно рассыпались по плечам. Вот интересно, долго я еще с такой завистью буду любоваться на пышные вампирские шевелюры? — С добрым утром, — поприветствовал он меня на чистейшем человеческом языке. От удивления я резко села. — Ты говоришь? Лоу и этот светловолосый оглушительно расхохотались. Я и третий в этой вампирской компании, темноволосый красавец с собранными в хвост волосами, недоуменно переводили взгляд с одного веселящегося на другого. — Ой, прости, Ларочка, — отсмеявшись, выговорил Лоу. — Просто ты произнесла практически тот самый вопрос, который мне сегодня весь день задавали о тебе. Включая здесь присутствующих. И они со светловолосым снова заржали. Темный, выгнув бровь, весьма язвительно чем–то поинтересовался. Ему ответил его приятель, а Лоу пояснил мне: — Мои друзья. Фэрэлиадар, — он указал на светловолосого, — и Лиринисэн, — кивок в сторону вампира с хвостиком. Впрочем, они нас уже покидают. — Лоу?! — Фэри…лири… в общем, который Дар, искренне возмутился. — И давно ты стал таким собственником, что и друзей не зовешь? Я уверен, такая красавица не откажется скоротать этот вечер в нашей большой и дружной компании, — последнюю фразу он произнес, пристально глядя мне в глаза и нежно целуя ручку. Черноволосый Лиринисэн громко фыркнул и весьма едко прокомментировал действия приятеля на эльвийском. Ему с веселой усмешкой ответил Лоу, в то время, как Фэрил продолжал гипнотизировать меня взглядом. И взгляд этот был весьма неприятен. — Ошибаетесь. Откажусь, — я выдернула руку и обернулась к Лоу. — Если мы все купили, может быть, ты отвезешь меня домой? — Ну, тогда, похоже, мы вас покидаем, — Лоу легко поднялся на ноги и помог встать мне. Добавил пару церемонных фраз на эльвийском, и вновь перешел на человеческий. — Прости, Фэр, но, кажется, ты теряешь сноровку. Хоть к матери б, что ль, съездил, потренировался б там заодно. А моя девочка хочет только меня одного. Не могу отказать ей в этой милой прихоти, — И, обняв меня за талию, насвистывая, двинулся прочь от изрядно прибалдевших приятелей. — И что это было? — поинтересовалась я, когда мы сели в машину. — А что? — с деланной невинностью поинтересовался Лоу. И тут же рассмеялся, — ох, Ларка, ты б видела, в какой ступор его поверг твой отказ! — Но зачем… Зачем ты сказал, что я твоя девочка и что я тебя хочу? — Да просто пошутил, у него был слишком забавный вид. Поехали, я совсем забыл, нам нужны еще тетради и письменные принадлежности. Если ты хочешь учить язык, надо куда–то записывать слова. Но я уже не слушала про слова, я думала о его друзьях, всей этой сцене. Мне не понравилось, мне слишком не понравилось… И этот взгляд, словно скребущий по мозгу, и презрение того, третьего, к тому, что мне поцеловали руку, да и вообще — что со мной говорят, и говорят на моем языке, которого он явно не понимал, а еще эти излишне фривольные намеки… — Лоу, то, что ты разрешил… разрешил так звать тебя, и потом сказал друзьям… ты же не имеешь в виду… ты же не будешь настаивать, чтобы я… Он снял руку с рычага управления и тихонько сжал мне ладонь. — Не выдумывай. Если бы я собирался настаивать, давно бы уже настоял. Просто эти деятели наговорили мне… немало, пока ты спала. Не смог упустить повод отыграться. Ну а то, что я отдал тебе свое имя — это значит, что я впустил тебя в сердце, а не в постель. Тем, кого зовут только в постель, имен вообще не называют. — Странные вы, — чуть пожала я плечами, успокаиваясь. — В постель надо звать только тех, кто в сердце. — Это намек? — красиво изогнул красивую бровь. — На что? — не сразу поняла я. — Ннет, — добавила чуть позже и покраснела. — Вот почему–то я так и подумал, — слишком уж картинно вздохнул он. — Да ты смеешься надо мной! — Я ж по–доброму. Не злись. Уже прилетели. Этот магазин ничем не отличался от всех прочих. Знакомых Лоурэфэла тут, по счастью, не обнаружилось, на шее у него никто не вис. Но косились — да, косились все. И, понятно, опять непривычные обложки, непонятные ручки (или это не ручки, а карандаши, или это вообще что?). И нужно глупо тыкать чуть ли не в каждую вещь и спрашивать, а все вокруг ухмыляются, словно в цирке, и вот уже кто–то весело интересуется у Лоу… А, ладно, хуже, чем в прошлом магазине, уже не будет. Это там, когда мы предметы личной гигиены покупали, а я по их картинкам–упаковкам ничего понять не могла… А здесь — чем бы оно ни оказалось, оно всего лишь пишет. А потом я увидела краски. И застыла, завороженно. Такой выбор…такие цвета… — Ты рисуешь? — Да. Нет. Не помню. Мы можем купить? — Ну конечно, — он чуть пожал плечами, словно удивляясь вопросу. — Какие краски тебе нужны? Для бумаги? Тогда смотри вот из этих, — он очертил мне границы. — Значит, еще нам нужна бумага, — пока я складывала в корзинку все приглянувшееся, он обернулся, ища взглядом требуемое. — И кисти, — добавила уже практически в спину. И тут он резко развернулся ко мне. — Я потом куплю тебе кисти. Идем, — твердо взяв за талию, он потянул меня вдоль стеллажей. — Но… — Поставь корзинку, я заплачу чуть позже, — я растерянно послушалась, поставив корзинку с несостоявшимися покупками прямо на пол. Он железной рукой вел меня по проходу. Не быстро. Но напряженно. Я чувствовала это напряжение в его руке, лице, голосе. Напряжение, казалось, висело в воздухе, и явственно читалось на лицах всех присутствующих вампиров. И все они смотрели на нас. Без умиления. Без насмешки. — Что?.. — Тихо. Выходим. И тут я заметила. Девочка–подросток. Вампирская девочка–подросток, так что, кто его знает, сколько ей лет, как быстро они взрослеют… Ее крепко держали за руку. И еще за плечи. И по большой дуге уводили вглубь магазина. С тем же напряжением, с каким Лоу вел меня к выходу. Нас разводили. На максимально возможном расстоянии друг от друга. И почти развели, до выхода оставалось буквально десяток шагов. Но тут я встретилась с ней глазами. Это вышло случайно, мне и в голову не приходило, что нельзя на нее смотреть, Лоу не говорил. И это был первый вампирский ребенок, которого я увидела, так что не удивительно, что я ее разглядывала. Но в тот миг, когда глаза наши встретились, произошло что–то страшное. Ее лицо потеряло осмысленность, лишилось всякой привлекательности и человекоподобия, горящие безумием глаза прожигали насквозь. Миг — и с диким криком вырвавшись из рук обоих своих провожатых (родителей? опекунов? случайных знакомых?), она бросается на меня. Я вижу ее шаг, другой, и вот она уже летит смертельной стрелой, целя мне в горло. Пара оказавшихся на ее пути витрин опрокидывается, падают товары, звенят осколки. Лоу резко толкает меня назад, и шагает в сторону, занимая мое место, я почти падаю, но меня подхватывают чьи–то руки и, прижав к себе спиной, поспешно выносят из магазина. Но я еще успеваю увидеть, как страшные зубы малолетней вампирки с жутким всхлипом вгрызаются Лоу в шею, как он, пошатнувшись, делает пару шагов назад, но все же удерживается на ногах, принимая на себя ее вес. А затем, схватив вампирку за руку, резко заводит эту руку назад, не то выбивая из сустава, не то и вовсе ломая кости. Уже не вижу. Еще слышу ее дикий крик, а затем двери магазина закрываются за нашими спинами. Меня несут к одной из машин и, открыв багажник, закидывают внутрь. Глава 8. Встреча Я падаю на колени, больно ударяясь локтем о какие–то ящики. Оборачиваюсь. Вслед за мной в багажник забирается незнакомый вампир. Лицо его замкнуто и решительно, светлые волосы собраны в хвост, даже рубаха — такого глубокого темно–синего цвета — порождает лишь самые мрачные предчувствия. Он молча отодвигает в сторону ящики, затем хватает меня за руки и привычным движением затягивает на запястьях кожаные ремни. — Нет!! Только не руки! Нет!!! — я в ужасе дергаюсь, пытаюсь вырваться, но я уже связана, коленопреклоненная, притиснутая почти вплотную к боковой стенке багажника. Почти сразу дверца захлопывается, и я остаюсь одна. Прямо перед глазами — врезающиеся в запястья ремни, и значит, сейчас произойдет что–то ужасное. Руки нельзя связывать! Если связали руки — это конец! Безумный, безудержный страх поднимается из самых глубин естества. Я помню эту беспомощность. И ужас. И боль в запястьях, когда я рвусь, выдираюсь, выламываюсь из оков, но не могу освободиться, не могу прекратить, ничего не могу сделать! Делают со мной. Чудовищное, ужасное, жуткое! Я кричу. Ужас выворачивает душу, я задыхаюсь, на меня потоками льется кровь. Безумные черные глаза выжигают душу, или нет, не глаза, огонь, нестерпимо яркое пламя взвивается к небу — и вот уже нет ничего, только пепел. Я кричу, кричу, кричу, не понимая уже, где я, что со мной, в бесконечном ужасе огня и крови. Девичье лицо, опрокинутое в блаженство. Лицо мужчины, с полуприкрытыми в истоме веками. Чужая грудь — обнаженная, отвратительная, дергающаяся над самым лицом. Движение руки. Нож. Кровь. Кровь!!! Я вся в крови, и она горит, горит, горит… — Тише, Лара, тише, — меня обнимают ласковые руки, и такой знакомый голос шепчет, — все хорошо, все уже хорошо. Мои руки снова свободны, но эта кровь, всюду эта кровь… — Нету крови, Ларочка. Посмотри на меня. Просто посмотри на меня. Я пытаюсь, я, правда, пытаюсь, но кровь заливает глаза…или это слезы, и он вытирает их своими нежными, чуть прохладными пальцами. Серые глаза глядят в упор, не мигая. Глядят прямо в душу, и я держусь за этот взгляд, словно за брошенную в Бездну веревку. И выбираюсь. — Лоу… Мой Лоу. Он берет меня на руки и выносит из чужой машины. Мы все там же, на парковке перед злополучным магазином. Хозяин машины стоит тут же и взирает на меня… с очень глубоким недоумением. Лоу что–то говорит ему… довольно вежливо, похоже, благодарит. Тот чуть улыбается, кивает и уходит по своим делам. А меня, все еще всхлипывающую, дрожащую, Лоу аккуратно сажает на пассажирское сидение своей машины. Тянется к ремню, чтобы пристегнуть. — Нет! — волна ужаса вновь прошибает меня с головы до пят. — Не привязывай! Пожалуйста, только не руки! Только не руки! — Ларочка, что ты, это обычный страховочный ремень, нам надо лететь, — голос у него спокоен, а взгляд встревоженный. — Нет! Пожалуйста, пожалуйста, нет! — Я закрываю лицо руками, пытаюсь свернуться на сидении в комочек. Он не дает, вновь заставляя смотреть в его глаза. Серые, словно сталь. Твердые, словно сталь. Надежные, словно сталь. Я пытаюсь дышать глубоко. Я пытаюсь не свалиться опять в кошмар. Я пытаюсь остаться с ним. — Только не привязывай, — шепчу я пересохшими губами. — Только не привязывай. Он кивает: — Тогда держись крепче. Мы взлетаем. Все выше, выше. В заоблачную даль, которую мне придется называть домом. — Испугалась того, что произошло в магазине? — это даже не совсем вопрос, почти утверждение. А я несколько секунд смотрю недоуменно. В магазине? Ах да, та вампирка… — Не успела, если честно… И не очень поняла… Почему она бросилась? — магазин — это неважно, это было давно и неважно, но надо говорить, надо что–то говорить, иначе опять кругом будет только кровь. — Подростковый возраст, — охотно объясняет он. — Самый опасный. Гормоны срывают крышу, инстинкты берут верх над воспитанием. Жажда практически неконтролируема. На то, чтоб научиться себя контролировать уходят десятилетия… А твой аромат слишком ярок. Необычен… Аромат…аромат… да, помню я тот аромат — крови, спермы и пота. Это не аромат, это смрад… Ах, нет, не о том, не о том… вампирка. — Она тебя… больно укусила? — смотрю, не отрываясь, на свои дрожащие руки. Следы ремней розовыми змеями обвивают запястья. Было ли больно мне, когда я рвалась, пытаясь освободиться? Не помню. Было страшно. Так страшно, что все остальное уже и смысла не имело. — Да нет, она же ребенок. Ничего серьезного. Ребенок…совсем еще ребенок…Ей же нет восемнадцати!.. Половозрелая. Подойдет… Нет, не надо, пожалуйста, возьми меня…меня… — А если бы… если бы она укусила меня? — Много выпить бы не успела, ее бы остановили практически сразу. Чужая собственность у нас неприкосновенна, этому учат с детства. Как и тому, что свои желания надо контролировать… Но вот шею в таком состоянии она могла тебе сломать легко, так что пришлось подставлять свою, — он улыбнулся, словно улыбкой можно было смягчить смысл его слов. Так легко сломать шею… перерезать горло…людей вообще легко… и вампиров… оказывается… движением руки — и сразу в пепел…движением руки… — Ты сломал ей руку? — Вывернул. Стандартная процедура. Боль возвращает разум. Хорошо, что тебя быстро вывели, девочке не пришлось больше мучиться, преодолевая жажду. Девочка не мучилась…она умерла…блеск лезвия — и все…а труп ее теплый…вот только кровь — остывает…так быстро остывает…когда отдельно…от тела… — Рада, — с трудом вынырнула обратно. — За девочку. А что сказали…любящие родители? — Извинились. — Что? — от удивления меня даже кошмары на миг оставили. — Ты ей руку вывернул, а они извинились? — А должны были они. И руку выворачивать, и сдерживать. Она их Младшая, они за нее в ответе. А они не справились. Упустили. Конечно, они извинились. А я… я не Младшая… за что мне — руку? Я вообще не его, я…я… а они ведь тоже — извинились. Он избил, а они — извинились… И даже Лоу — поблагодарил… тот мне руки… а он поблагодарил… — Что руки, Лара? — неожиданно обернулся Лоу. — Я… вслух уже говорю? — Немного. Так что там с руками? Ты испугалась, что тебя привязали? Он не со зла, Ларочка, он всего лишь помочь хотел. Он просто не из тех, кто бывает за Бездной, а они с людьми не умеют, не сталкивались. Я и сам тебя хотел в машине закрыть, а потом вернуться, оплатить покупки, не успел только. — Меня нельзя… за руки, Лоу. Я чуть не умерла там… — а вместо голоса только испуганный шепот. — Я же не убегаю, я же не спорю… Не надо за руки. Пожалуйста… — Так тебе из–за этого так плохо? Прости, Лар, я не понял сразу, Я думал, ты вампирочку испугалась, — Лоу ласково проводит рукой по моим волосам. Ну, не совсем моим. По тем, что теперь вместо моих. — Он что, привязывал тебя? Привязывал и мучал? Тот гаденыш, Доири. — Нет, — бормочу я, — не он, нет… А следующее слово словно застревает в груди, и если я скажу, оно порвет мне грудину, раздерет горло, заставит истечь кровью на месте, но я все же открываю рот и выплевываю его, страшное, колющее, режущее, рвущее: — Анхен. Машина вздрагивает всем корпусом, словно огромный живой организм. Испуганно оборачиваюсь к вампиру, и еще успеваю заметить его закрытые глаза и сжатые губы. Секунда — и наш полет выравнивается, а он смотрит на меня уверенно и доброжелательно. — Мы сейчас прилетим домой, и ты спокойно мне все расскажешь. Договорились? — Попробую, — мысли скачут, и я не уверенна, что смогу рассказать все, и, тем более, спокойно. Что я вообще смогу рассказать хоть что–то. Но он чуть сжимает мне ладонь, даря свою силу, свою уверенность, и мне хочется верить, что я справлюсь. Он не ведет меня в дом, он ведет меня в сад. Садится, прислонившись спиной к стволу серебристой ивы, и устраивает меня боком у себя между ног, притиснув к себе почти вплотную. И я благодарна ему за это. За тепло его тела, за нежность обнимающих меня рук, за возможность прижаться и положить голову ему на плечо. За эту безмолвную поддержку — больше, чем за любые слова. Меня все еще трясет, никак не могу успокоиться, и какое–то время мы просто сидим, наслаждаясь тишиной, отсутствием движения, отсутствием посторонних. А потом он все же просит: — Попытайся мне рассказать. Все, что сможешь. Все, что вспомнишь. — Это…слишком страшно, — мотаю я головой, — и больно. — Но я же здесь, — настаивает он, — я с тобой, и я держу тебя. Ты должна рассказать. Выговориться, освободиться. Тебе станет легче, я обещаю. Я пытаюсь. Слова не идут, но я пытаюсь. Про Елену. Я, оказывается, помню, что звали ее Елена, был канун Нового Года, мишура, елки, шарики. А он убил. Зарезал, и залил меня ее кровью. Просто так, он ее даже и не хотел. А еще избил. Не тогда, раньше, и, если бы не его кровь, у меня до сих пор бы шрамы не сошли, они и так не совсем сошли, а еще, еще… и вдруг так четко вижу его лицо. Его глаза, цвета спелых каштанов, черные дуги бровей над ними, его улыбку, за которую и жизни не жалко, вспоминаю, как он целовал меня… в Бездне. — А ведь мы были в Бездне, Лоу, — почти шепчу. — А ты говорил, что невозможно. А он меня возил. Там…красиво. А потом мы почти упали, а потом… Образы накатывают на меня, перемежаясь, путаясь. Он целует меня… бьет… прогоняет… спасает… добрый… злой… люблю… ненавижу… кровь, смерть, секс, похоть, заколка…и мы вдвоем под звездным небом… и снег идет… или не было снега…или не тогда…я так ждала, что он придет, что он спасет, что он успеет…а он не спас…меня раздели, обрили, заклеймили — а он не спас. Я так ждала, я так надеялась. Он ведь всегда… всегда приходил, даже когда я не ждала… не звала… а тут звала — а он не пришел… — Он просто не успел, Лара. Просто не успел, — прерывает поток моих бессвязных обвинений Лоурел. — Он был в Герате. Это далеко, отсюда три дня пути. Там назрел серьезный конфликт, и надо было принимать весьма непопулярные меры, и экстренно… А у нас, знаешь ли, очень мудрый Владыка, — в его голосе мне послышалась усмешка. — Все, что будет принято народом благосклонно, исходит лично от него. А для непопулярных мер есть авэнэ. — Ты ж говорил, он — младший сын младшего брата. У вас и без него этих авэнэ — как грязи… — Не ругайся, — Лоу на мгновение чуть сильней прижимает меня к себе и целует в лобик. — Когда–то давно их и вправду было немало. Те времена ушли, я их уже не помню. А сейчас остался лишь он один. И после титула «авэнэ» даже перестали упоминать имя. Зачем, если и так не перепутать? — Как один? — А вот так. Если хочешь, могу рассказать. Я киваю. — У Владыки было восемь детей. Впрочем, семьи тогда у всех были многочисленные. И у многих его детей уже были свои дети. Это я уж не помню, сколько, не застал. А потом произошла катастрофа. Мир рушился, эльвины погибали. Не все, но многие. Большинство. Владыка выжил, его внуки погибли все. Из детей выжила только дочь. Не самая старшая, не самая младшая, не самая сильная, не самая слабая. Были лучше, были хуже. Выжила она. У Владыки было два брата. И у них тоже были дети, внуки, семьи. Выжил только Анхен. Почему? Я не знаю. И он не знает, и Владыка не в курсе. Так вот сложилось. А Владыка — он и ценит его, как члена своего рода, как надежду на будущее, как хорошего политика и администратора, на которого можно переложить часть своих забот. И ненавидит — за то, что он всего лишь племянник, за то, что он выжил, когда его сыновья погибли, за дочь, за то, что уж столько столетий он не может дождаться внуков… Сложно у них там все. Вот он Анхена и подставляет под все шишки, а при этом — в том же конфликте с Доири Владыка безоговорочно встал на сторону племянника, потому как покусились на честь его рода, и всесильный фаворит в мгновение ока потерял все за потакание мальчишке. — Да? — информация, возможно и интересная, но в душу не запала. — А чем он лучше того фаворита и того мальчишки? Тем, что родился авэнэ? Мне тот же Доири и вполовину столько не сделал, сколько твой обожаемый Анхенаридит. Он мучил меня, пытал — а все улыбался. Все рассказывал про любовь и заботу. А тот же Доири — да, отправил в стада, так ему меня подарили, чего ж отказываться. Вот только про любовь он мне ни слова не пел, и даже пальцем меня не тронул. Лоу молчит. Так долго молчит, что я думаю, что он не ответит. Но он все же произносит: — А знаешь, моя мать была безумно в него влюблена. В Анхена. С самого детства, а может и вовсе с рождения. Она им жила, она им дышала. Он был для нее всем. Я его имя слышал из ее уст чаще, чем имя своего отца или даже свое. А он разбил ей сердце, выбрав матерью своих детей ее подругу… И знаешь, он разбил бы ей сердце вновь, доведись ей сейчас воскреснуть, и увидеть, каким он стал. Она знала его другим, Ларка, совсем другим. Если бы она только могла представить, в кого он превратиться, она бы никогда не доверила ему своих детей. А так… я всю свою жизнь наблюдаю за тем, как из того прекрасного принца, что любила моя мать, он превращается в то чудовище, что знаешь ты. Всю жизнь ищу ему оправдания. Всю жизнь надеюсь, что он сможет, что он справится… Мне даже казалось, что ему стало лучше… Самообман. Древние все безумны, хотя мало кто из них согласен это признать… Так странно. Его мать, задолго до его рождения, уже любила, уже мечтала… о том, кто так много столетий спустя встретился мне. И ее он не выбрал — и разбил сердце. А меня, похоже, выбрал — и разбил в кровь мое тело и вдребезги жизнь. Или не он, или и без него все было бы… что–то там было — суд, Доири, заколка… а Анхен? Он же не виноват? Он же всегда спасал? А Елена? Это было до или после? Мысли путались. Я, вроде, помнила — кусками, фрагментами. Боль помнила, ужас, кровь. И радость помнила, свой смех, когда мы кружились в воздухе у Ледяных Водопадов. И как целовала его, помнила, срывая одежду и сгорая от страсти. Голова гудела от усилий, от попыток вспомнить и разобраться. Мне вдруг стало тесно в объятьях Лоу, не хватало воздуха, не хватало… чего–то важного. Придерживаясь за его плечо, встала на ноги и отправилась в заросли. Меня не привлекали тропинки, не привлекали полянки… И только дойдя до ручья, поняла, что мне нужна была вода. Вот эта журчащая прохлада, живущая собственной жизнью. Я разулась, и, присев на берегу, опустила ноги в прохладные струи. Зачерпнула воду ладонями, умыла лицо. Стало чуть легче. — Не помешаю? — вампир, понятно, никуда не делся. Последовал за мной. И сейчас тихонько стоял в паре шагов за моей спиной. — Ну что ты, Лоу, просто… просто тяжело. Не могу разобраться — ни со своей памятью, ни с эмоциями. И — я не все поняла, из того, что ты мне сказал. Если твоя мать была замужем — разве она могла надеяться, что он выберет ее? А если он выбрал другую — то где их дети, почему я никогда даже не слышала?.. А главное, ты говоришь, он изменился, но почему? Как? Откуда в нем столько жестокости, если даже ты морщишься? — Я не морщусь, Лар, просто… — он присел неподалеку от меня, но обнимать не стал, и воды не коснулся. И фразу не договорил. — Если хочешь, я расскажу тебе об Анхене, — предложил он мне. — То, что известно мне. Я все же сильно моложе, и о многом знаю лишь по чужим рассказам. — Расскажи, — я смотрела, как течет вода. Сколько ее уже утекло, и не вернуть. Сколько сотен лет живет тот вампир, которого я все пытаюсь понять. Мне всего только двадцать, а он — был, он — будет… — Он женился очень рано, едва достигнув совершеннолетия. Любил без памяти свою избранницу, она его. И как ни было горько моей будущей матери, но все же она не могла не видеть — они были очень счастливы. Это была любовь — та самая, что у эльвинов принято именовать «истиной», и которая, как нас учат предки, бывает лишь одна на всю жизнь. У них родился сын, которого они обожали, но который очень долго оставался единственным ребенком. Это были годы бесконечных войн, а Анхен по рождению, по принадлежности к роду своему — боевой маг, причем с огромнейшим потенциалом. То, что он может сейчас — лишь жалкие остатки его былого могущества. Он много воевал вдали от дома, но всегда возвращался к ней. В его доме всегда было много гостей, их любили многие, и они любили многих. Но жили они лишь друг для друга. Лет за десять до катастрофы у них родилась дочь. Тогда наступил, наконец, мир, и казалось, впереди только счастье. Вскоре после этого и моя мать перестала надеяться на чудо и все же заметила моего отца. А потом — мир рухнул. Погиб, и не осталось совсем ничего. И если моим родителям несказанно повезло, то Анхену не повезло совсем. Он выжил, а его жена, которая была для него всем, его дети, без которых он не мыслил свое существование, навсегда остались в той, прошлой жизни. Я не знаю, видел ли он их смерть, или просто чувствовал, да, наверно, это не так уж важно. Он был воин, он был защитник, и он не спас… Потом… потом были страшные годы, когда эльвины пытались осознать свою новую сущность и научиться жить… вампирами, хотя это слово появилось позднее. Это было непросто, но что тебе наши печали. А Анхен — вдруг из очередного родственника Владыки, которого тот и в лицо, возможно, не помнил, превратился едва ли не в единственного. — Но погоди, ты вроде говорил, у Владыки осталась еще дочь. — Дочь. Да, осталась. Из огромного огненного рода, чья мощь всегда была опорой трона, у Владыки осталось двое: дочь и племянник. И тогда, то ли от ужаса, что род его угасает, то ли не совсем придя в себя от чудовищной катастрофы, Владыка совершил страшную ошибку — он заставил их пожениться. Он жаждал внуков — чистокровных огненных исирэнэ, ему казалось, совместив огонь этих двоих, он в разы увеличит потенциал своих наследников. Ведь магия слабела. Это сейчас все привыкли, а тогда он ужаса выли — настолько резко и сильно они теряли свои способности. Воля Владыки закон: Анхенаридит и Арчара поженились. И добросовестно прилагали все усилия, чтобы произвести на свет потомство. Вот только дети все не рождались. А эти двое — если прежде они были друг другу глубоко безразличны, то теперь ненавидели друг друга все сильней с каждым годом. Он потерял семью, она возлюбленного, наверное, они могли бы найти утешение друг в друге, но — не нашли. Возможно, им стало бы легче, родись у них дети, но дети не рождались, делая их бесконечные попытки все более бессмысленными, их вынужденное совместное пребывание — все более тягостным. Много раз Ара просила отца позволить им разойтись, но он и слышать об этом не желал. А ей все сильнее овладевала болезнь. Как и многих, ее сломала еще катастрофа, но какое–то время она держалась, ведь она авенэя, Хранительница Огненной Крови. Но собственное бесплодие, в то время, как у других пар уже рождались дети, муж, который ее не любил, и у которого тоже, пусть когда–то, но все же были дети, погружали ее все больше в пучину отчаянья, ненависти, злобы. Она возненавидела людей, чью кровь была вынуждена пить, и от которой ее порой тошнило, но не пить она не могла… А для зачатия ее надо пить много, Ларка, очень много, гораздо больше, чем требуется, чтоб утолить голод, а ведь они пытались, они все время пытались, возможно даже уже не ради ребенка, а в надежде, что их избавят от общества друг друга после его рождения… Но ребенка не было. Он так никогда и не родился. Зато были мы — я и моя Ясмина. Чужие дети. Чужая удача. Чужое счастье… Он замолчал, погрузившись в воспоминания. Я ждала продолжения. Пауза затягивалась. — И? — не выдержала я. — И? — переспросил он. С усмешкой, но какой–то горькой усмешкой. — И все, что ты сегодня вспомнила, просто сладкая сказка на ночь по сравнению с тем, что творилось в этом доме… — Что? Он, что же, вас?.. — Он? Ну причем тут он, маленькая? Я рассказываю тебе сейчас не о нем — о ней. Он всегда был для нас светом, радостью. Заботился, учил, развлекал, баловал. Но у него были и другие дела. Много–много дел и забот. Ответственность за целый народ. Он ведь очень серьезно воспринял то, что отныне он — один за всех своих братьев. Единственный авэнэ. Единственная надежда и опора трона. Он всегда находил для нас время. При его занятости — просто огромное количество времени. Но Арчара — Арчара была всегда. Сейчас я думаю — она изначально была не в меру избалована и жестока. Тогда мне было сложнее судить ее объективно. Порой она была просто замечательной матерью для моей Ясмины. Родную Яся не помнит. У нее была только Арчара. А Арчара с каждым годом все больше погружалась в омут своего безумия. Ей все больше хотелось даже не убивать — пытать и калечить. Ей все сильнее нравилась боль — чужая боль. И она все чаще приходила в себя в луже крови перед растерзанным трупом. Сначала это были люди, но люди умирают слишком быстро. Поэтому дальше объектом ее забав стали слуги, а потом и… — Но… — А что «но», малыш? — и вновь горькая усмешка скользит по красивым губам. — Отношения внутри эльвийского Дома строятся через понятие собственности. Низшие являются полной собственностью главы Дома, Младшие являются условной собственностью главы Дома. Она была вправе творить все, что угодно. Она и творила. — А Анхен? — А Анхен долго и безуспешно пытался ее изменить. Найти ей увлекательную работу. Найти ей хорошего врача. Попросту запретить. По–хорошему. По–плохому. Как угодно. При нем она нас не трогала, да даже если и бывали вспышки — он пресекал их мгновенно, все же он был сильнее. Но я уже говорил — он не мог быть дома всегда, а я… — он вздохнул. — А я просто красивенький мальчик, Ларка, у меня нет ни силы, ни магии, мне нечего противопоставить Огненной Деве, но мою сестру слишком часто больше некому было спасать. Приходилось использовать то, что есть… А ее возбуждала боль, только боль. Она сгорала изнутри на огне своей ненависти, и ей хотелось заставить страдать весь мир. И что бы она ни творила — она оставалась дочерью Владыки. Его единственной дочерью, и уже по этой причине — его возлюбленной дочерью. Неподсудной. Непогрешимой… Он замолчал, глядя вдаль невидящим взглядом, закусив губу, обхватив себя руками. Прекрасный вампир. Почти что бог. Я подошла и прижалась к нему сзади, обняв и положив голову ему на плечо. Ему было больно вспоминать об этом, я чувствовала, и все же он вспоминал, делясь со мной даже собственной слабостью, чтобы помочь обрести силу. — Знаешь, — заговорил он вновь, — она отрастила себе длинные волосы, всерьез начав считать себя жрицей Лунной Богини. У этой богини множество лиц, но Селиарэ поклонялись самой жестокой из ее ипостасей. Той, которую радует только смерть, кому на алтарь жрицы древности бросали еще трепещущие сердца своих мужчин, чье положение не многим отличалось от положения рабов. Отринув Светоча, Арчара ушла к Несущей Смерть, ее безумие прогрессировало, а Анхен… он ведь пил ее кровь, он все время пил ее кровь, обряд зачатия этого требует, и постепенно он сам становился все жестче, жестче… Лоу вновь ненадолго замолк, но я не торопила. Просто обнимала его, прижимаясь к нему всем телом. Он же не бросил меня одну среди моих кошмаров. Мне хотелось, чтоб он чувствовал, что и я — тоже рядом. — Я не знаю, где та грань, и когда он впервые сорвался… — голос Лоу был спокоен, рассказ продолжался. — Пожалуй, сначала ему просто стало безразлично. Он никогда не защищал от Ары людей, ведь пока она занята теми, кто все равно уже обречен, она не трогает членов Дома. Но далеко не сразу у него появилась привычка заниматься делами в пыточной, в которую она превратила их совместную спальню, просматривая документы в ожидании, когда она пригласит его присоединиться, дабы очередной раз попытаться осчастливить Владыку наследником… Потом появились вспышки неконтролируемого гнева, во время которых он становился неоправданно жестоким и мог причинить боль даже близким и дорогим для него людям. Потом он осознал, что происходит, и пытался лечиться, бороться, он очень многое сделал для того, чтоб остановить болезнь, повернуть ее вспять… И мне даже казалось… Вру, я очень сильно надеялся… Но то, о чем говоришь ты… Знаешь, я ведь видел твои шрамы в тот день, когда помогал тебе мыться, но мне и в голову не пришло… Он вдруг развернулся, обхватил меня за талию и усадил к себе на колени. Я не возражала. Его губы очень нежно коснулись моего лба. Я улыбнулась и зарылась ему носом куда–то под подбородок. — У Анхена всегда была слабость к человеческим девам, — поведал мне Лоу. — Они всегда значили для него несколько больше, чем человек в принципе может значить для вампира. Но Древним вообще свойственно искать прошлогодний снег, так что не так уж оно и странно. А в девах он всегда искал того, чего был лишен дома: покоя, покорности, любви. За тихий взгляд обожающих глаз он им луну с неба готов был достать. А уж чтоб когда–нибудь он хоть на одну из них поднял руку… А впрочем — ты не похожа ни на одну из них. Я тогда жутко удивился, увидев тебя у Анхена, ты совершенно не в его вкусе… не похожа на тех, кто был у него раньше, но при этом ты ему дороже любой из них… Похоже, он просто не справляется с эмоциями… Я его не оправдываю, Лар. Я просто знаю, что он не идеален. Давно не идеален. Совсем не идеален. Но что же делать, другого Анхена у нас нет. Только этот. Один единственный. — Утешил, — невесело хмыкнула я. — Значит, мне еще и уникальное отношение от твоего уникального Анхена. Скажи, а ты действительно готов простить ему абсолютно все, что бы он ни сделал? Лоурэл ответил не сразу, видно и впрямь задумался всерьез. — Я очень надеюсь, что он никогда не сделает того, что я не смогу ему простить, — наконец произнес он. — Непрощенные обиды — это слишком тяжелый груз, особенно, когда они разъединяют близких. Анхен значит для меня гораздо больше, чем друг или опекун. Анхен — это большая часть моей жизни, и, несмотря ни на что — лучшая ее часть. — А Арчара? Ты так и не рассказал, что с ней стало. Ведь в этом доме, как я понимаю, она больше не живет? — Не живет, и уже давно. Кажется, уж больше ста лет прошло. Арчара доигралась однажды. А Анхен уже давно искал только повод. Потому, когда она подставилась, он не стал ее покрывать, а схватил за руку и приволок на Совет Вампиров. И потребовал наказания за преступление. — За какое? — Даже рассказывать не буду. Не будь она дочерью Владыки, ее ждала бы за это казнь. Но единственную дочь Владыка не отдал. Ее лишили титула, ее возможные наследники так же потеряли право считаться исирэнэ и когда–либо претендовать на трон. Ее брак с Анхеном был официально расторгнут, а сама она сослана в Ичиасэ, это небольшой городок на берегу Восточного океана. У Владыки остался единственный авэнэ, но, думаю, ты понимаешь, что истории с Арчарой он ему не простил и не простит. — Но если она безумная садистка и убийца — она ведь кого–то убила, верно? Кого–то из ваших, иначе никто бы и не заметил… — Она его дочь, Лара. Что бы она ни сделала — отец всегда будет на стороне дочери. Как Владыка он обязан был наказать, ведь история стала публичной, но как отец он никогда не простит Анхену ни этой публичности, ни этого наказания. Я почувствовала, что вновь начинаю мерзнуть. Даже в защищенном от колебаний температуры саду, даже в теплых объятьях Лоу. Оно хорошо, конечно, что встреча с прекрасной авенэей мне не грозит, зато в наличии психически неуравновешенный племянник и жаждущий мести дядюшка. И я — девочка, из–за которой убили вампира. — Ох, Лоу… — Ничего, — шепчет он мне, — ничего. Ты сильная, ты со всем справишься. Мне бы его уверенность… На следующее утро он пришел ко мне не просто рано, а очень рано. Обычно я ждала, когда он придет. А тут открыла глаза — и поняла, что это он меня ждет. Сидит себе на подоконнике, свесив ножки в сад, и дожидается моего пробуждения. — Лоу? — я, конечно, рада и счастлива, но я не то, что не одета и не умыта, я даже без волос! А обнаженность собственного черепа я, почему–то воспринимала куда хуже, чем обнаженность любой другой части тела. Да нет, понятно, почему: фигура у меня стандартная, без изъянов. И если ее обнажить, то будет неприлично, но красиво (ой, загнула, где вампиры, и где приличия!). А вот обнаженный череп — это уродливо. Это дико, непередаваемо уродливо. И со стороны Лоу это просто свинство — прийти так рано и увидеть меня такой… такой… Сам–то вон, прекрасен, как картинка: весь в белом, рубаха расстегнута до середины груди, кудри вьются… — Ларка, давай вставай быстрей, мы уезжаем, — сказано было весьма беззаботным тоном, но все же напрягло. Куда бежим? Зачем бежим? И вообще, это я просто глаза открыла, а просыпаться я несколько позже планировала. — Хочу показать тебе одно место, — пояснил он в ответ на мой недовольный взгляд. — Одно удивительно красивое озеро. Правда, это не слишком близко, зато там мы точно будем совсем одни, и никто нас не потревожит. — А что, если мы отправимся туда через час, оно пересохнет? — Что–то случилось? — он легко перекинул ноги через подоконник и подошел вплотную к кровати. — Тебе снились плохие сны или мучили плохие воспоминания? Присел, внимательно вглядываясь в глаза. Я уползла с головой под одеяло. — Мне вообще ничего не снилось, — сообщила ему оттуда. — Я так устала вчера, что спала как убитая… И еще бы с удовольствием поспала. — Договорились, поспишь в машине, — заметно расслабившись, он встал и прошелся по комнате. — Лар, озеро, конечно, не пересохнет, но если ты не управишься с одеванием за десять минут, есть шанс вообще не полететь. — Почему? — высовываю нос из–под одеяла. — Потому, — вздыхает он, — что у меня есть на сегодня дела. Я бы хотел отложить их на вечер, но, боюсь, не все будут с этим согласны. Поэтому очень быстро улетаем из города, пока я никого лишнего здесь не повстречал! Давай, Лара, бегом, а то будет поздно. Даю. Ну, в смысле, плетусь в ванную. По возвращении нахожу на своей кровати разложенную одежду: белые штанишки той самой «модной» длины чуть выше колена и бархатную кофточку насыщенного изумрудного оттенка, способную прикрыть разве что лифчик. Ну, еще плечи и руки до локтя. — Так… Ты меня что, на смотрины к русалкам везешь? — воззрилась на него с подозрением. Чего это он мне одежду опять выбирает? — Ой, Лар, сама ты либо час копаться будешь, либо схватишь первое попавшееся, не глядя, — нетерпеливо машет он рукой. — А эти вещи ты сама и вовсе одеть еще не скоро решишься, все будешь грустить по вашей человечьей моде. А они тебе очень идут. Изумрудный цвет так чудесно оттеняет твои глаза, в них появляется настоящая зелень… — Мои глаза не зеленые, — фыркаю я. Вот сказочник на мою голову. Но послушно одеваю предложенное. Что ж не сделать ему приятное. Да и в самом деле — зачем тратить время на выбор чего–то другого? — Если оттенить их зеленым — зеленые, если оттенить синим — синие, — стоит на своем вампир. — У тебя удивительно красивые глаза, Ларис. Очень необычного оттенка. — Ага, сизо–болотного. — И кто тебе сказал–то только такую глупость? — качает он головой. — Так, ладно, оделась? Все, побежали. — Как побежали, погоди, а завтрак? — Тебе упаковали с собой, позавтракаешь на озере. — Ну хорошо, побежали на твое озеро. Там хоть купаться–то можно? — Нужно. — А полотенце ты взял? А… а купальник? Мы же не купили мне купальник! И в чем я буду?.. — А в ванне ты в чем? Не выдумывай ерунды, Лара, поехали. Вампиры не плавают в мокрых тряпках. — А я не вампир, если ты не в курсе, — в последний момент успела из ящика хоть запасной комплект белья захватить, а вампиры пусть плавают в чем угодно! И тут он подхватил меня на руки, вынес в окно и стремительно понесся на парковку. Буквально через минуту мы взвились в воздух. — У меня такое чувство, что твои «дела» гонятся за нами по пятам, — прокомментировала я наш стремительный отлет. — Поверь, малыш, ты первая расстроишься, если они нас все же догонят. — А у них все еще есть шанс? — я скептически оглянулась на тающий в дымке город. — Ни малейшего, — впервые за это утро он улыбнулся мне легко и беззаботно. — Ты поспи пока, Ларис, ты ж хотела. Нам не очень близко. Но спать уже особо не хотелось. Куда интересней был мир внизу. Все ж, если я попала за Бездну, хоть посмотрю, как они живут. Под нами тянулись леса. Ни дорог, ни полей. Справа, почти на горизонте, я разглядела вампирские загоны. Стада. Отвернулась. Но потом заставила себя вновь повернуться и смотреть. Да, я там была. И это в моей жизни тоже было. Меня спасли, но — моя жизнь мне все равно больше не принадлежит. Как сказал вчера Лоу — собственность. Я — собственность, и даже не его. Что ж, надо жить и так. Если у них даже Младшие считаются собственностью старших, то что ж ждать людям?.. И если однажды я наскучу своему хозяину, у меня есть все шансы вновь оказаться в полях. Хотя, если он будет любить меня слишком уж сильно — то даже шансы пережить очередную ночь слишком уж призрачны… А мой хозяин… даже страшно подумать это имя — Анхен. Страшно даже представить, как мы будем теперь с ним… что мы будем… что он будет делать — теперь, когда сбылась его мечта и он получил меня в полную собственность? Вновь отвернулась от окна и вцепилась Лоурэлу в руку. Он прав, надо жить сейчас. А сейчас мы летим отдыхать. Просто отдыхать. А озеро и в самом деле было красиво. Огромное, со всех сторон окруженное поросшими лесом холмами, с удивительно синей водой, и таким же синим небом над нами. И огромными, кристально–белыми лилиями, величаво качающимися на воде. — А я думала, это ты мне тогда просто сказку рассказывал. Чтоб утешить. — Ну, а теперь я тебе ее показываю, — улыбнулся мне Лоу. — Нравится? Я кивнула, потянулась и поцеловала его в щечку. Он обнял мен в ответ, и мы какое–то время просто стояли рядом, любуясь видом. А потом он вспомнил, что меня надо кормить, расстелил плед, выдал мне большую коробку с моим фруктово–овощным завтраком, и сам уселся рядом, внимательно наблюдая за процессом. — Когда ты так смотришь, мне хочется поделиться с тобой морковкой, — не выдержала я. — Да нет, спасибо, я уж лучше пока искупаюсь, — Лоу поднялся, скинул с себя одежду и направился к воде. Я проводила его взглядом. Да уж, действительно, в мокрых тряпках не купаются. И про то, что ходить голышом неприлично, явно не в курсе. Кожа абсолютно ровного оттенка, ягодицы особой белизной не блещут. Выходит, действительно, так всегда и купается, да и загорает. Лоу разбежался и, нырнув рыбкой, скрылся в волнах. И мне захотелось последовать за ним. Решительно отставила свой завтрак, скинула верхнюю одежду и, оставшись в белье (я в вампиры не записывалась), нырнула в озеро. В первый миг вода обожгла неожиданным холодом, но уже через пару уверенных гребков я почувствовала себя почти что дома. За Лоу не поплыла, озеро большое, места всем хватит, а мне хотелось именно плавать — в своем ритме, наслаждаясь ощущениями, почти сливаясь с этой водой, растворяясь в ней. Он меня заметил, но понял — преследовать не стал. И даже не дождался, я плавала слишком долго. К тому моменту, когда я решила выйти на берег, он уже расслабленно сидел на пледе, абсолютно сухой и полностью одетый. — Нам что, уже пора уезжать? — испугалась я. — Да нет, с чего ты взяла? — он встал и накинул мне на плечи полотенце. — Мы совершенно свободны до полудня, а можем и еще дольше задержаться, если захочешь. — А зачем же ты тогда оделся? — ох, вот привыкла вытирать волосы, а вытирать парик… еще сорвешь с головы ненароком. — Ну, мы купаемся, конечно, раздетыми, — пожал он плечами. — Но ходим–то в одежде. А с купанием я закончил. — А загораете вы как? Сквозь одежду? — даже если и так — дело вампирское. А мне после холодной воды хотелось понежиться на солнышке, и я удобно устроилась на животе, подложив руки под голову. Дело даже не в загаре — в ощущении: я приехала купаться, загорать, наслаждаться летом. Это так обыденно, так… по–человечески, словно я все еще человек, и мир не рухнул, и собственность — это про кого–то другого. — А мы, Лар, не загораем. У нас в коже такого пигмента нет, что у вас за загар отвечает. Поэтому нам — что в одежде, что без одежды — цвет кожи не изменить. Не любит нас местное солнце, вот и не балует. — Но тогда вы должны обгорать со страшной силой. — Слишком хорошая регенерация. Нашим внешним покровам солнце навредить не может, поэтому сжигает нас изнутри. — Это как? — Загар — он ведь вам не только для красоты, он еще и защищает, экранирует излишки солнечной радиации. А у нас этого естественного фильтра нет — отсюда и очень многие болезни вампиров. Это солнце нам слишком чужое, мы для него не приспособлены. — В смысле? — растерялась я. — Тебе рассказывали что–нибудь о нашей истории? Настоящей истории? — Да разве ж у вас поймешь, что настоящее, а что нет? — пожимаю плечами и сажусь. Лежа разговаривать не слишком удобно, хочется видеть его глаза. — Наверно, что–то говорили. Смутно помню. Что вы до катастрофы крови не пили. И жили на деревьях, как обезьяны. А потом у вас зубы трансформироваться начали. Жутко так. Да, помню, Анхен показывал. — Показывал, и не укусил? — Лоу, вроде, искренне удивился. — А ты откуда знаешь, что не укусил? — По косвенным признакам. А обо мне ты что–нибудь помнишь? — О тебе… — я задумалась. — О тебе в рамках мировой истории? Это мне только кажется, или ты тему меняешь? — Перехожу на ту, что интересней мне, — пожал он плечами. — А для мировой истории я личность незначительная. Так все же, Лар? Что ты обо мне помнишь? — видно, и впрямь интересней, раз настаивает. — Кто я для тебя? — Ты для меня — друг, — ответила, не задумываясь. — Нет, я все понимаю, ты вампир, и люди вам не ровня. Но по моим ощущениям, по твоим поступкам… ты говорил, что делаешь это ради Анхена, я помню. Но все же… ты делаешь для меня гораздо больше, чем просто для… собственности своего друга. — Ну, не надо столько горечи. В слове «собственность» нет ровно ничего унизительного. Любой вампир является собственностью старших в течение двухсот лет, и ничего, живем. А сделал я для тебя — да, к сожалению, слишком мало. Мне б тебя украсть на полгодика, и я бы тебя научил — и жить, и любить, и жизни радоваться, да кто ж мне даст… А о том, как мы познакомились, ты помнишь? Задумалась. — Не очень, если честно. Это, вроде, где–то на улице было. Тебя помню — и небо. И ты был тогда такой невероятно красивый, что я подумала, что ты точно — самый настоящий вампир, потому что люди такими не бывают. — А о чем мы говорили? — на «настоящего вампира» он улыбнулся, но глаза остались серьезными. Внимательные такие глаза, серые–серые. Мне раньше серые глаза казались невнятными, а эти… словно в душу глядели. — Не помню. Я, наверно, слишком на тебя любовалась, все слова мимо ушей пропускала, — улыбнулась я. — И что ты пристал, сам же говорил, мы почти и не были знакомы, так что не удивительно, что мне и вспомнить нечего. Я и сейчас на него любовалась. Сидела возле него на мягком пледике, и беззастенчиво любовалась. На его сказочно красивое лицо, удивительные глаза в кольцах пушистых ресниц, на летящие по ветру серебряные пряди волос, на его улыбку — такую открытую, такую родную. — Поцелуй меня, Лар, — внезапно попросил меня Лоу. — Что? — как–то я даже опешила. — Мало тебя по магазинам вампирши целовали? Или — ты ж сегодня ни в одном магазине из–за меня не был, пытаешься компенсировать? Он рассмеялся и, придвинувшись ближе, заключил в кольцо своих рук. — Просто поцелуй. В благодарность. В знак своей ко мне симпатии. Из дружеского расположения. Вот я тебя сейчас обнимаю, тебе же не неприятно? — Нет, — а смысл скрывать, все равно же чувствует. Одна рука его лежала на плечах, вторая обнимала за поясницу. Нежные были руки. Надежные, заботливые. И мне хорошо было в этих руках, но зачем идти дальше. — И если ты коснешься своими губами моих, ничего ужасного тоже не случится, — он, вроде, не заставлял, но все же настаивал. — Вот испортишь же все, — вздохнула я, но послушно потянулась к его лицу и осторожно коснулась губами губ. Его рука переместилась мне на затылок, его губы раскрылись мне навстречу… Он целовал меня очень нежно, медленно, чувственно. Его губы ласкали, доставляя удовольствие, но не требуя в ответ слишком многого, не делая поцелуй интимней, чем я готова была позволить. И я расслабилась в его руках, перестав контролировать каждое его прикосновение, позволяя увлечь себя… Это оказалось неожиданно приятно, хорошо, словно я вновь живая, и солнце ласкает кожу, и руки его ласкают… — Спасибо, — он оторвался от моих губ и положил мою голову себе на плечо, продолжая обнимать. — Знаешь, я скоро уеду. Мне давно пора, у меня множество дел, и все они не в столице. И мне хочется сделать тебе подарок… — Лоу, ну какой подарок, ты мне столько подарков уже сделал, куда уж больше?.. Погоди, ты что, сегодня уезжаешь? — я испуганно подняла голову и взглянула в его глаза. — Нет, еще не сегодня, — успокоил он меня. — Просто потом может не быть подходящего момента. А подарок мой не очень ценный, продать за большие деньги вряд ли получится, — Лоу чуть улыбнулся, — но это лично от меня лично тебе. И он достал из кармана и протянул мне колечко. Неширокий золотой ободок, сверху — плоский сиреневый камень в очень простой оправе. — Вампирский камень? Зачем? — Ты не вампир, я помню, — усмехнулся Лоу. — Но это кольцо зачаровано на меня. Поэтому если ты позовешь — я услышу. И прилечу тебя спасать. — И от кого ты меня собрался спасать? От Анхена? Да не смеши. Он для тебя все, а я… так, не то человечка, не то зверюшка. — Зверюшке я бы кольца не дал, — не согласился вампир. — Да и человечке — тоже. А ты — не они, Ларка. Ты настоящая. Единственная настоящая девочка из всей этой их кукольной страны. — Наша страна не кукольная! — возмутилась я. — Да если б. Даже обсуждать ее не хочу, чтоб настроение нам обоим не портить. А Анхен… Если не уживетесь, если совсем будет невмоготу — зови, буду спасать даже от него. Так ты возьмешь мое кольцо? — он все еще держал его на открытой ладони. Я взяла. Примерила на палец — оно подошло идеально. — Спасибо. А… подобное кольцо… оно что–нибудь значит? — Это просто способ связи. Камень помогает нам слышать тех, кто нам дорог, на любом расстоянии. И если ты его носишь, значит, есть тот, кто тебе дорог, и он далеко. Ты, правда, не вампир, и слышать меня ты не сможешь, но я услышу, если ты позовешь. — А твой перстень, — я кивнула на массивный камень в толстой серебряной оправе на его указательном пальце, — он связывает тебя с кем? — Теперь — еще и с тобой. А вообще, я делал этот перстень, когда уезжала моя сестра. Я слишком привык быть с ней рядом. Никого дороже у меня просто нет. Поэтому — она по–прежнему со мной, несмотря на расстояния. — А куда она уехала? — полюбопытствовала я. — И зачем? — Зачем? — он вздохнул. — Она посчитала, что так будет правильно. Замолчал. И я уж подумала, что не расскажет, но он все же продолжил: — Когда Арчару осудили и лишили всего, она осталась совсем одна. Много друзей у принцессы, нет друзей у изгнанницы. Да и преступления ее были слишком… даже для тех, кто уже привык быть вампирами. А для Яси Арчара была — мать. Жестокая, безумная, но — какая есть. И Ясмина уехала с ней. Ее выбор, ее право… Знаешь, она ведь даже Анхена до сих пор не простила, считает, он должен был защищать свою жену, несмотря ни на что, а он ее предал… Так до сих пор и не общаются. Анхен переживает, но мириться, объясняться даже не пробовал. Ни разу и близко к Ичиасэ не был. А Яська с тех пор ни разу не возвращалась домой. — А ты? — А что я? — А ты бываешь в этом Ичиасэ? Видишься с сестрой? Или только через перстень и общаетесь? — Только я и бываю. Давай не будем об этом. Ты собиралась учить наш язык. Не передумала еще? Вот давай и начнем, пока я еще здесь. — А когда ты уедешь, кто тогда станет меня учить? — Ну, было бы желание, а учителя найдутся. Тот же Анхен, к примеру, я уверен, прекрасно справится. — Ну да, конечно. Тот же Анхен, насколько я помню, всегда мне врал, что никакого «другого языка» и вовсе не существует. — А что ты от него хочешь? На той стороне он — официальное лицо при исполнении, и к поездке через Бездну, уж поверь мне, он тебя никогда не готовил. А по ту сторону вампиры даже между собой обязаны говорить на языке людей. Ты ж не ждешь, что он будет нарушать собственные правила? — Ага, а писать и читать на нем при мне, значит, можно? — А это ты сама у него спросишь, коль разговор зайдет. А пока держи свою тетрадку, на слух ты всего сразу не запомнишь. Так что записывай, к следующей нашей встрече выучишь… И следующие часа два я записывала, проговаривала и вновь записывала. И это было даже хуже, чем учить анатомию. Потому как были у них такие звуки, для которых у меня даже букв подходящих не было. И была еще куча всяких вспомогательных слов, которые на человеческий язык и перевода не имели. И я уж не говорю, что предложения у них строились так, что проще знаками всю жизнь изъясняться, чем все это освоить. Честно говоря, к концу мероприятия я была уже абсолютно уверена, что в жизни мне этого не выучить, не стоит и пытаться. Вот только Лоу огорчать не хотелось, поэтому озвучивать свои упаднические мысли я не стала. Поинтересовалась только: — А ты наш язык долго учил? — Да нет, я тогда молодой был, любопытный. А в доме только и разговоров было, что про Страну Людей. Постоянно гости, проекты, планы, впечатления, мнения… Я и сам не заметил, как выучил. Все ждал, когда же мне разрешат и самому посмотреть, пообщаться, — он чуть помолчал. — Дождался. — И? — Посмотрел, — развивать тему не стал. — Потом уехал путешествовать. Знаешь, в мире много стран, народов, языков. У каждого своя история, свои обычаи. Их сложно понять, не имея возможности общаться. Ну а поскольку мне, по–прежнему, было любопытно, то языки я учил и дальше. И знаешь, чем больше ты их знаешь, тем легче учить следующий. — И сколько же ты их знаешь? — Четырнадцать, включая мертвые. Так что не грусти, уж один ты точно выучишь. — А «мертвые» — это как? — Это когда не остается тех, кто считает язык родным. Когда говоривший на нем народ исчезает, растворяясь среди прочих — более сильных, более удачливых. — Зачем же тогда его учить? Язык, на котором никто не говорит? — Остаются надписи. Книги, документы, — Лоу пожал плечами. — И мне интересно их прочитать. Интересно знать, что было в этом мире до меня. Потому что это мой мир, Лар. Я в этом мире не гость, я здесь живу. А значит, пытаюсь познать и понять. — А знаешь, ты мне подружку одну напомнил, в школе вместе учились. Она вот тоже все интересовалась историей, тем, что раньше было… — какая–то смутная мысль крутилась на самом краю сознания, казалось — еще немного, и я ее поймаю… Вспомню. Что–то важное — вспомню. — Пошли купаться, Лар, — не дал мне сосредоточиться Лоу, — У тебя уже даже твое очаровательное белье давным–давно высохло, — он аккуратно провел пальцем по верхнему краю лифчика. Проследила взглядом, как он гладит изящную вышивку, и ехидно поинтересовалась: — Вот даже и не пойму, то ли белье мое ты сейчас похвалил, то ли все же себя — ведь ты мне его выбирал. — А вот не приходит в голову, что я похвалил тебя? — продолжая обводить пальчиком цветочки на лифчике, промурлыкал вампир. — Как дивно тебе идет и как чудно облегает. — Да ну тебя, — встала и отправилась плавать. А он отстал, понятно. Ему ж еще раздеваться. Вампир, куда ж денешься. Все–то у них не по–людски. Плавала в этот раз не слишком долго. Засмотрелась на белые лилии и не удержалась, заплыла в самые заросли — сначала захотелось поближе их рассмотреть, потом понюхать. — А знаешь, их бесполезно рвать, они сразу вянут, — я аж вздрогнула от неожиданности. Совсем не заметила, как он подкрался. Вроде только что одна здесь была. — Поэтому они даже считаются символом недоступности, — осторожно разводя руками длинные стебли, Лоу приблизился ко мне. — Вроде совсем рядом, а не сорвать, — он тихонько провел пальцами по краю белых лепестков. — Знаешь, водяные лилии никогда не дарят. На них просто вместе любуются. Он протянул руки, обнял меня за талию и притянул спиной к себе. Дно было здесь не глубоко, вода едва закрывала мне грудь, а Лоу и вовсе был выше меня почти на целую голову, утонуть нам не грозило, даже при полном бездействии, разве что завязнуть в иле или поцарапаться о какую корягу. — Ты ведь позволишь мне полюбоваться на них вместе с тобою? — его висок ласково коснулся моего виска. — Знаешь, а ты ведь очень на них похожа. Такая же красивая, чистая, недоступная, — его губы осторожно коснулись моего плеча. Потом еще раз, и еще, и еще, с каждым разом перемещаясь все ближе к шее. Затем поцеловал и ее, а потом еще и лизнул языком за ушком. — Ну вот что ты делаешь, перестань, — я смущенно дернула плечом. Нет, было приятно, но… Он был мне другом, нежным, заботливым другом, а все эти поцелуи, они явно претендовали на большее, или это я путаю его с человеком, а он же вампир, и для него все эти поцелуи вообще ничего не значат, просто настроение хорошее. — Лаар–каа, — полушепотом протянул он, — ну зачем ты лишаешь себя удовольствия? — Его палец проник под бретельку лифчика, нежно огладил кожу под ней, скользнув вниз с плеча сначала вперед, потом назад, и вновь поднявшись на мое плечо. — Ну смотри, этот глупый кусочек ткани портит твою нежную кожу. Остается след. Давай мы его уберем. — И, повинуясь движению его пальца, бретелька спадает с плеча, и я чувствую прикосновение его языка. Он, едва касаясь, ведет им по следу от бретельки. Щекотно. Приятно. Волнительно. Его пальцы тем временем сбрасывают бретельку и с другого плеча, и его язык проводит влажную дорожку и там. — Лоу! — Просто массаж, маленькая. Для поврежденной жестоким обращением кожи, — пальцы тем временем очерчивают нижний край лифчика и проникают под него — едва–едва, не больше, чем на сантиметр. — Ну смотри, и здесь тоже остался след. Давай мы тебя пожалеем и снимем уже эту гадость. — Не надо, — сердце начинает биться чуть быстрее. Ну вот зачем он… — Надо, моя хорошая. Вода должна ласкать кожу, а не тряпку, — его руки смыкаются на застежке, миг — и она расстегнута, и лифчик летит куда–то в сторону берега прежде, чем я успеваю его остановить. Нет, ну вот это точно уже перебор. При всей моей нежной любви к этому среброкудрому любителю поцелуев. — А тебе не кажется, что я не кукла? — кажется, я даже рассердилась. — Захотел — одел, захотел — раздел. — Тише, тише, Ларочка. Просто почувствуй — эту легкость, эту свободу. Почувствуй, как нежно вода тебя ласкает. Только вода, не я, — он поймал мои руки и завел их себе за шею. А вода — она действительно ласкала. Легчайшие волны скользили по нежной коже, омывали затвердевшие соски, соблазняли… Я оказалась не готова к этим ощущениям, мне и в голову никогда не приходило, что отсутствие на мне маленького, насквозь промокшего фрагмента одежды, так изменит мои ощущения от пребывания в воде. А вампир по–прежнему лишь удерживал мои руки на своей шее, слегка поглаживая локти, предплечья, а вода струилась вокруг, обволакивая, проникая, уговаривая. Сладостная истома разлилась по телу, возникшая было злость на его своеволие растаяла без следа. И я почти готова согласиться с вампирской точкой зрения на купальники, без них действительно гораздо приятней, свободней, легче… Легчайший ветерок чуть холодит, вода ласкает… Рука Лоу медленно скользит вниз по моему телу, лишь едва задевая обнаженную грудь, ложится ладонью на живот, вынуждая сделать еще полшага к нему… И мне в бедро упирается его напряженная плоть. Я вздрагиваю. Ой, бездна, вот к этому я точно не готова! Очарование уходит. Я испуганно напрягаюсь, и он мгновенно это чувствует. — Ну что ты так разволновалась, Ларочка? — он развернул меня лицом к себе и проникновенно заглянул в глаза. — Разве я тебя обижу? Ты мой прекрасный цветок, который бессмысленно рвать. — Да? А что же ты тогда, по–твоему, делаешь? — его взгляд смутил меня даже больше, чем неожиданно интимное прикосновение. Я сделала шаг назад, высвобождаясь из его объятий и проваливаясь в ил. Его руки скользнули по моей спине, размыкаясь, нежно огладили мои руки и удержали за кончики пальцев, не давая сбежать совсем. — Да что с тобой сегодня? — я попыталась выдернуть руки, но безуспешно. — Не знаю, может, влюбился? — его улыбка была слишком нежной, слишком чарующей. И я еще хотела ему сказать, что вампир и «влюбился» звучит глупо, они любят всё, что движется, а это уже не любовь, но не успела, потому, что он продолжил: — Я не знал особого напева Среди дел обыденных земных, Да вот только встретилась мне дева В заводи меж лилий водяных. Только раз в глаза мои взглянула И навеки душу отняла. А взамен лишь руку протянула, Что была как лилия бела. Ураган в крови моей гуляет, Выпуская чувства из оков. Дева целовать мне позволяет Только кончик белых лепестков. В сердце меня дева не пускает, К ней так близок я, но так далек. Лишь вода холодная ласкает Лилии несорванный цветок. И он, действительно, поцеловал мне лишь кончики пальцев. И отпустил. — Нам надо ехать, Ларочка. Нам действительно пора уже ехать. Идем одеваться, — и он нырнул, скользнул в глубине стремительной рыбкой и вынырнул лишь у самого берега. А я все так и стояла среди лилий — смущенная, с раскрасневшимися щеками и бешено бьющимся сердцем. Ну вот что он со мною делает? Когда я выбралась, наконец, на берег, он уже ждал — одет, причесан, спокоен. Волосы собраны в хвост, и оттого лицо кажется непривычно строгим. Накинул на меня полотенце, и даже помог мне вытереться, слишком старательно, особенно в районе груди, но я промолчала. Он тоже не говорил ни слова. Так же молча подождал, пока я переоденусь, загрузил в машину вещи, помог сесть мне и взлетел. И даже в пути был непривычно замкнут. Бывает молчание, которое не напрягает, но сейчас — он словно отгородился от меня каменной стеной. — Лара, ты меня прости, — со вздохом обернулся он ко мне, когда башни Города уже показались на горизонте, — но я сделаю то, что должен. — Ты о чем? — да что с ним сегодня? То с поцелуями пристает, то отгораживается, а теперь вот это. — Я действительно тебе друг, Лара. И потому должен думать о том, как будет лучше тебе. Даже если сейчас тебе покажется, что я не прав. — А вот давай ты не будешь решать за меня, — что бы он ни задумал, мне уже не нравится. — Ну что ты, Ларочка, я решаю только за себя. А за тебя ты решишь сама и, я надеюсь, не ошибешься. Уточнять он не стал, хоть я и пыталась выяснить. Перевел разговор на другое, потом стал рассказывать, как они в юности с друзьями хулиганили. Я сначала не прислушивалась, огорошенная его словами, да и всем этим днем, богатым на эмоции и признания, но постепенно втянулась, и когда мы прилетели, я весело смеялась над очередным рассказом. На парковке бросилось в глаза присутствие нескольких новых машин, но она и прежде не пустовала, да и ярко–алой среди них не было. Я направилась было к ближайшим дверям, но Лоу остановил. — Пошли через другой вход, покажу что, — потянул он меня прочь с самым заговорщицким видом, а потом и вовсе подхватил на руки и стремительно ринулся вниз с платформы. Затем крутой вираж над кусочком «небесного сада» и мы с разворота ныряем в очередной зазор между зелеными лужайками. Потом кувыркаемся в воздухе, видимо просто забавы ради, спускаемся еще ниже и головами вперед влетаем в распахнутые двери. Проносимся вихрем по коридору и останавливаемся лишь в центральном зале. Здесь он опускает меня на ноги, но я вынуждена тут же за него ухватиться, поскольку голова после столь стремительных перемещений немного кружится, и ноги не держат. Но все же это было захватывающе, и потому я смеюсь, пытаясь отдышаться от полета. — И зачем ты меня на нижний уровень принес? — интересуюсь у своего спутника. Воспоминания о юности явно вновь пробудили в нем мальчишку. — Как я теперь наверх подниматься буду? — Ну, придумаем что–нибудь, — легкомысленно пожимает он плечами и тут же хитро улыбается. — Могу предложить свои услуги. — Ох, нет, спасибо, налеталась. Пойду лучше лестницу поищу. — Ну и зачем ты наряжаешь ее как вампиршу? — раздается вдруг голос с противоположного конца зала. Я вздрагиваю и поднимаю глаза. Прямо напротив нас стоит Анхен. В обычной светлой рубашке с коротким рукавом, в легких летних брюках вполне человеческого покроя. Никаких черных платьев и золотого шитья. Волосы собраны в аккуратный хвост — такой… привычный Анхен. Куратор, которого я могла бы встретить на улицах родного города. Но мой смех обрывается на полувздохе, кажется, я бледнею и вцепляюсь в Лоу так, что даже мне становится больно. Ужас стальными тисками охватывает сердце. Не куратор — владелец. Мой владелец! Нет, только не это! Возле него пара слуг в почтительных позах, не то указания получали, не то отчитывались в чем до нашего появления. Но они уже забыты. Внимательный взгляд авэнэ направлен прямо на нас. На меня? На Лоу? Слишком далеко, не разобрать. И интонация — не понятна: он любопытствует? Насмехается? Недоволен? — Ну, я ее хоть как–то наряжаю, — Лоу в ответ разве что не фыркает. — А великому авэнэ такие мелочи даже в голову не приходят. Величие глаза застит, не иначе. — Паясничать прекрати, — устало обрывает его Анхен и решительно направляется в нашу сторону. — Нет, — в ужасе шепчу я и пытаюсь спрятаться за Лоу. Он обнимает меня одной рукой и крепко прижимает к себе. — Не отдавай меня ему, пожалуйста, не отдавай, — в панике твержу я, обхватывая его руками за шею и зарываясь носом куда–то ему в воротник. — Все хорошо, — успокаивающе шепчет он мне и вновь оборачивается к Анхену. — Так где, ты говоришь, ее одежда? В которую ее надо было одевать? Что–то в глаза не бросилась. Может, искал я плохо, как думаешь? Остановился. Недоуменный взгляд на Лоу, затем оборачивается к слугам. Далее знакомое: вопрос–поклон–ответ. Вот интересно даже стало, и что он услышать хочет? — А вот что ты приказал, то они и сделали, — прерывает их беседу Лоу, не переходя на эльвийский. — Я приказал позаботиться! — Анхен явно начинает злиться. Ну вот зачем он его злит, и так страшно. — Да-а? — а тон уже откровенно издевательский. — Ты приказал им приволочь в дом существо из загона. Вот они и создали максимально комфортные условия… для того, кто родился и вырос в стаде! И если бы я, совершенно случайно, не решил тебя навестить, то сейчас бы мы имели здесь хладный труп, заботливый ты наш. А я, знаешь ли, вовсе не обязан бросать все дела и бежать к тебе каждый раз, когда твое имя начинает вспоминать в анекдотах каждый первый. — Ты не поверишь, малыш, но и не каждый раз бежать ко мне ты тоже не обязан, — нервным движением отбрасывая за спину волосы, цедит в ответ авэнэ. — Я тебя — не звал. Совать нос в мои дела — не просил. И мнением твоим по данному вопросу — не интересовался. — Мне на колени–то уже падать, о Великий? — судя по тону, каким это было сказано, падение на колени было последним, чем он собирался заняться в ближайшем будущем. — Ну, если ножки уже не держат — то давай, — Анхен засовывает руки в карманы и больше не пытается к нам приближаться. Так и стоит посреди огромного холла. А в глазах — нет, не злость, осмелившись на него взглянуть, я вижу это отчетливо. Во взгляде — только усталость. — А что до хладного трупа, то, видишь ли, какая проблема, Лоурэл: это именно то агрегатное состояние, в которое Лариса норовит перейти каждый раз, как я скрываюсь с ее горизонта. А стоит мне в ее жизни появиться — и у нас начинаются слезы, обмороки, истерики — словом, все то, что ты можешь наблюдать прямо сейчас. И что же мне делать, защитник невинных дев? Или может, ты мне, Лариса, подскажешь? — поймав мой взгляд, он впервые обращается прямо ко мне. Я вздрагиваю и прячу лицо на груди у Лоу. — Я уже даже в собственный дом боюсь возвращаться, чтоб лишний раз тебя не пугать. — Правда? — продолжает насмешничать Лоу. — А я вот другую историю слышал. Что–то там про разбитую вдребезги машину и затянувшийся пикник под соснами. В о-очень душевной компании. — Лоурэл! — почти что рык. — Нет? Под елками? Вечно я их путаю, — меня ноги от страха почти не держат, а он развлекается, словно сам Дракос в него вселился! — Ну прости, ты же знаешь: ботаника — не мое. — Угу. Словоблудие — всегда твое было, — Анхен позволяет себе ответную усмешку и вновь начинает движение в нашу сторону. — А ты у нас теперь, значит — милейший мальчик, нежный друг всех несправедливо обиженных лично мной дев? — Всех? — картинно пугается Лоу. — Нет, всех я не готов, это ж какая толпа–то наберется. Остановлюсь на цифре один, если не возражаешь. — Возражаю, — ему остается до нас шага три, и тут Лоу резко взвивается в воздух. Мгновение — и мы с ним стоим на перилах галереи второго этажа. — И как это понимать? — Анхен остается на месте, только голову задирает. Мне бы тоже очень хотелось это знать. То, что мы вновь оказались на некотором расстоянии от хозяина дома, дало мне, конечно, возможность сделать пару судорожных вздохов, ведь, глядя на приближение Анхена я, кажется, позабыла, что дышать нужно. Но ведь это не выход. Лоу просто дразнит его. Выводит из себя. Зачем? Будет же только хуже. Только хуже. — Ну, отсюда обзор лучше, — как ни в чем не бывало, продолжает Лоу. — Кстати, шикарную машину сейчас на стоянке у тебя заметил. Дивного цвета коррозии металла. Неужели твоя? Ты что же, напрочь отбил себе вкус? — О, это подарок от любящих родственников. — Анхен медленно поднялся в воздух и завис прямо напротив нас. Но приближаться не стал. Продолжил беседу. — С пожеланиями скорейшего… ну, всего что сам придумаю, записки не прилагалось. — И что же ты придумал? — полюбопытствовал Лоу, словно мы все в уютных креслах вечер коротали. — «Жаль, что ты не сдох», полагаю, звучало бы наиболее правдоподобно, — Анхен пожал плечами, по–прежнему не делая попытки приблизиться. Лишь смотрел. Внимательно. Слишком. — А что старая, чинят? — стоять на тонких перилах верхом комфорта не казалось. Мне. А эти двое беседу беседовали. — Нет, говорят, восстановлению не подлежит, — равнодушно отозвался Анхен, а до меня только тут стал смысл разговора доходить. Он что же, машину разбил? Вдребезги? Это как, вместе с собой? Только у него регенерация, а машину уже никак? Это как же надо было… навернуться? — Придется покупать себе новую, а эту…ну, постоит в гараже, места хватит, — продолжал между тем авэнэ. Отвечал вроде как Лоу, а смотрел на меня. И, пойманная его взглядом, я уже даже отвернуться не могла. — Приставлю кого–нибудь пыль с нее протирать. Особо ценной тряпочкой. А через пару лет уроню куда–нибудь в Бездну. — Надеюсь, без дарителя, намертво прикрученного к пассажирскому креслу? — поинтересовался Лоу тем тоном, что было понятно, о судьбе дарителя он не зарыдает. Так, стоп, а кто даритель? У него ж вроде родственников–то… Это ж они кого сейчас в Бездну мысленно посылают? — Не подозревал в тебе такой… нелояльности, — Анхен откровенно усмехается. — А я скрытный. — Вот и скройся, — светская беседа резко кончилось. Приказы пошли. — Ларису на пол поставь — и свободен. — Нет! — с криком оборачиваюсь к Лоу. Ведь он же не оставит меня? Ведь не оставит? — Ну конечно, нет, — мы резко срываемся с места. Вбок, вверх, вдаль — и вот под ногами уже балюстрада третьего этажа, и где–то там, налево по коридору, моя комната, где я привыкла чувствовать себя дома, где я позволила себе забыть, что дом не мой — его, и я в нем даже не гость, как вначале соврал мне Лоу. — Лоу, да отцепись ты уже от нее! Вот что ты скачешь? У меня нет настроения играть в догонялки, — Анхен лишь развернулся нам вслед, но догонять, действительно, не стал. Лишь поднялся выше, чтоб вновь оказаться с нами на одном уровне. — Но девочка выбрала меня, Нэри, — отозвался вдруг Лоу совершенно нормальным тоном. Спокойно и серьезно. — Ты давно от нее отказался, запугал так, что она и близко к тебе подойти боится, что дальше с ней делать — не в курсе, сам признался. Так не жадничай, отдай. — Тебе? Да с тобой она не то, что до утра, до сегодняшнего вечера не доживет, — фыркает на это Анхен, почему–то обозванный «Нэри». — Да она не первый день со мной, и все жива как–то. — И я даже скажу, как: потому, что она — моя. И моей останется. — Ну а зачем? Зачем ей вообще жить, Нэри? Назад не вернуться, здесь ей жизни не будет, у тебя от нее одно расстройство, — и это говорит Лоу? Нежный, ласковый Лоу, читавший мне стихи и обещавший свою помощь и дружбу? — Она мучается, ты мучаешься. Зачем? Отдай, хоть умрет счастливой. Мои руки дрожат и разжимаются. Лоу на меня не смотрит. Конечно, у него — Нэри. Его драгоценный Нэри. А я — я ничто. Нет, он даже готов избавить — только не меня от Анхена, Анхена от меня. Чтоб он, бедный, не мучился. Машины зря не бил. — Я тоже умею убивать, Лоу. Если сочту, что это необходимо — я справлюсь. — Так справься уже. Не заставляй ее жить внутри собственных кошмаров, Нэри, это жестоко. — Отдай мне девочку. — А она точно тебе нужна? — Лоу подхватывает меня на руки и взмывает вверх. Все выше, выше — под самый купол. Туда, где небо. — Я подожду в кабинете, пока ты наиграешься. Вас обоих, — Анхен разворачивается к нам спиной, долетает до ближайших к нему перил, спрыгивает с них на пол. — Ой! — негромко и фальшиво произносит вдруг Лоу и… разжимает руки. Несколько секунд спокойно смотрит, как я падаю спиной вниз на каменные плиты пола, а потом отворачивается и улетает прочь по ближайшему коридору. Даже не страх — боль. Такая боль пронзает душу. Предал. Бросил. Убил. А потом меня подхватывают сильные руки, крепко прижимают, и я вижу прямо перед собой лицо Анхена — бледное, с прикушенной губой, с испуганными глазами. — Ларка, — шепчет он мне, — моя Ларка. А я могу думать лишь об одном: даже не оглянулся. Бросил — и даже не оглянулся. Глава 9. Близость Очень медленно мы опускаемся на пол. Он не остается на ногах, садится, прямо на каменные плиты, посреди огромного зала высотой в пять этажей. Я оказываюсь у него на коленях, он держит крепко, но бережно. Я не вырываюсь. Куда? Зачем? Смотрю наверх. Там синеет за прозрачным куполом небо. Недостижимое. Свободное. Там скрылся мой сказочный принц в кристально–белой рубашке, так и не взяв меня с собой. Бросил. Будто балласт, мешавший ему лететь. А я — словно в глубине гигантского колодца. Нет. Словно в Бездне. Вдруг вспомнилось все так ярко, так четко: его руки, обнимающие меня, сказочные Ледяные Водопады, небо — небольшим фрагментом, где–то высоко–высоко над головой, его поцелуй, впервые заставивший меня потерять голову. И он — вампир и куратор, таинственная, непостижимая личность, существо иного, более совершенного и возвышенного мира, несущее на руках меня — просто девочку… Все осыпалось прахом и ничего не осталось. И нет уже девочки–студентки, и светлейшего куратора тоже нет, и ничего возвышенного и совершенного в этом мире рабов и господ тоже не оказалось. — Скажи мне что–нибудь, Лара, — тихо просит он, когда пауза перерастает в бесконечное молчание. Перевожу взгляд на его лицо. Его глаза, внимательные и печальные, смотрят не отрываясь. Теплые, близкие. Чужие. Глаза цвета земли. Сырой кладбищенской земли, которую будут бросать на крышку моего гроба. Понимаю, что мне не страшно. Страх давно ушел. Улетел вместе с Лоу. И надежды мои с ним улетели. И мечты. Апатия осталась. Отупение. Наверное, даже покорность. Судьбе. Обстоятельствам. Даже ему. Одного только жаль. У меня ведь гроба не будет. — Скажи, а меня обязательно должны будут съесть? — Что? — не знаю, что он хотел от меня услышать, но, наверно, не это. — Очень хочется, чтобы похоронили. Он вздыхает, как–то глубоко и немного нервно, проводит рукой по волосам (по чужим волосам на моей голове), прижимает мою голову к своему плечу. — Хорошо, — его голос спокоен. — Я сделаю, как ты хочешь. Это не сложно. А мне вспоминается мама. Как она боялась любых разговоров о смерти. Даже песенку про Кондратия напевать никогда не разрешала, сколько я не пыталась ее уверить, что Кондратий в ней — просто мальчик. Мама. У меня когда–то была мама. Давно. Я тогда еще была живой. — А вампиры своих умерших не хоронят, — все тем же спокойным, отрешенным даже голосом рассказывает Анхен. — После смерти вампира сжигают, а прах развевают по ветру. Считается, что пока тело существует, душа не может освободиться от своих земных привязанностей и полностью раствориться в мироздании, а значит, страдает. Душе надо помочь, отпустить ее. — И забыть? — вспомнилась новогодняя ночь под звездным небом. Я и вампир на крыше мира. Тогда он тоже о чем–то рассказывал. А до этого мы спускались в Бездну. А вот теперь — словно совмещаем: выше облаков, и при этом на самом дне. И нет сил встать. Даже у него. — Не забыть. Просто не жалеть. И не мечтать вернуть. Душа уходит в сияние Светоча, ей будет там хорошо, — а ведь мы оба давно уже умерли. Он когда–то, а я на прошлой неделе. Или на позапрошлой. И никакого сияния. Лишь пустота. Мы осколки. Черепки, не более. — А у людей — почему не так? — разговоры о смерти кажутся мне единственно возможными в этом месте и в этом обществе. Смерть единственное, что ждет меня с ним. Смерть — это ведь он и есть. Принц Дракос моих детских сказок. А вот своих умерших мы не сжигаем. Никогда. Правда, и вызывать огонь взмахом руки нам не дано. — Люди слишком мало живут, не успевают насладиться. Им хочется вернуться в жизнь, или попасть после смерти в место, подобное тому, где они жили, а для жизни нужно тело. Вот его и берегут. Подумала о себе. Нет, не хочу, жила уже. Вновь вернуться в жизнь, чтобы вновь корчится от боли и предательства? Я была человеком, я была одной из них, я помню. И море лиц помню. И слова. Что я недостаточно хороша, чтоб и дальше считаться человеком. — Глупости. И близко не хочу ничего подобного. — А зачем тебе тогда? — ему любопытно? Или он просто поддерживает разговор? Он давно уже смотрит не на меня — куда–то вдаль отрешенным взглядом. И ведет разговор столь же отрешенным голосом. — Наверное, просто хочется — как человек. Раз уж жить не получилось, то хоть умереть, — я пожимаю плечами. Откуда мне знать, почему это важно. Важно. Единственное, что еще важно. — А жить — ты не хочешь даже попробовать? — он по–прежнему не смотрит. Ни в чем не убеждает, ни на чем не настаивает — просто интересуется. — А смысл хотеть? Я теперь твоя, и ты убьешь меня — не сегодня, так завтра, не завтра, так через неделю, — я чувствую себя мухой в его паутине. Я давным–давно прилипла, и что бы я ни делала — мне от него не убежать. Больше того, что бы он ни делал — мне все равно не убежать. Жизнь столкнет обратно. — Сколько я проживу, Анхен? Только честно. Ты ведь можешь ответить честно? — Могу. Я не знаю, Лара. Это честно. Честнее некуда. Я не отвечаю. А что тут ответишь? И пауза вновь раздувается, словно огромный мыльный пузырь, грозя заполнить собой все пространство этого холла, а то и дома. — Я не собираюсь тебя убивать, Ларочка, — тишина прорывается, как нарыв, его болью, убежденностью, страстностью. Его слова текут неудержимым потоком, смывая равнодушие и отрешенность. — Я никогда этого не хотел, и не хочу, и не буду. Ты дорога мне. Ты мне живая нужна. Здоровая, веселая… Я виноват перед тобой, Лара, я не успел. Не спас. Не избавил тебя от этого кошмара… Я должен был, а не сумел. Прости. — За что? Избавлять от кошмаров не по твоей части. Ты умеешь их только дарить, — моя голова лежит на его плече, прямо перед глазами — расстегнутый воротничок его светлой рубашки. Я столько раз сидела на его коленях. Я столько раз лежала на его плече. Я помню это. Да, помню. И его руки дарили тепло и заботу. И, если закрыть глаза, я, наверно, даже смогу почувствовать вновь запах его кабинета, представит хоть на миг, что мы все еще там и ничего ужасного не случилось. Я закрываю глаза и ничего не чувствую. Совсем. — Прости, — вновь просит он. — Как? Он молчит. Слишком долго, а потом со вздохом признается: — Я не знаю. И мы снова молчим, две песчинки в колодце вечности. О смерти говорить просто. О жизни куда сложнее. — Ты меня не отпустишь? — я не надеюсь, но вдруг… — Куда? — Домой. — Ты ведь знаешь — из–за Бездны не возвращаются. Никто. Никогда. — Но ты… ты… Лоу сказал, ты принц, племянник Владыки. И ты Верховный Куратор. И ты мог бы сказать, что решение суда было несправедливым… незаконным… И заставить их вернуть мне статус человека. Ведь я же человек. Человек… — Ты человек, моя радость. Людьми рождаются, людьми умирают, и ни один суд в мире не в силах этого изменить, — он нашел мою руку и поднес к губам. Очень нежно поцеловал, задумчиво провел большим пальцем по перстню, подаренному Лоу. Я испуганно сжала пальцы, опасаясь, что он потребует снять. Но он лишь чуть улыбнулся и отпустил мою руку. — Тем более, что нет уже ни того суда, ни тех судей, ни тех документов. — Как нет? — Совсем нет, — он вздохнул. — Произошел пожар в здании городского суда. Официальная версия — возгорание электропроводки. Вот только при этом сгорели все архивы. И погибло около тридцати человек. — Ты всех их сжег? — смотрю на него в ужасе, пытаясь отстраниться. — Я? — горькая усмешка искривляет губы. Но меня он не удерживает, и я сползаю на пол и остаюсь сидеть в шаге от него. — А версия «спички» в голову не приходит? За все пожары в мире теперь отвечаю я? Я молчу. А что еще могло прийти мне в голову, после того, как Доири на моих глазах превратился в пепел? — Когда я приехал в Новоград, там уже ремонт начали. Их сжег не я, Лара. Их сжег тот, кто хотел, чтоб я тебя не нашел. А я даже не связал поначалу этот пожар с твоим исчезновением. Заколка позволяет мне чувствовать тебя, твои эмоции, переживания. Но видеть место действия я не могу. Слышать, что говорят вокруг, тоже. Я знал, что ты звала, я чувствовал твое отчаянье, я понимал, что ты не стала бы звать, если б все не было действительно очень плохо, но я не могу мгновенно, Лар, я не сказочный дух, я всего лишь вампир… Я не знал, где ты. И что именно с тобой случилось. Я бы мог отыскать тебя по заколке, но ее у тебя больше не было… — А заколку… ты нашел? — Нашел. А тебя не мог. Ты забрала документы из института сразу по окончании экзаменов. Съехала из общежития. И никто не знает, почему, куда? — Я не… — Я знаю. Теперь. А тогда… Я даже родителей твоих нашел… — Нашел? Разве они терялись? Ты же всегда знал, где я живу… жила… где они живут… — Они, — он чуть запинается, словно не уверен, стоит ли говорить, но все же продолжает, — там больше не живут, Ларис. Квартира продана, в ней стоит чужая мебель, и живут чужие люди. — Но, — ужас сковывает мгновенно. И я могла подумать, что за себя нужно бояться? — Но с ними же все хорошо? Они ведь живы? Пожалуйста, скажи мне, что они живы! — Они живы, Лар, у них все в порядке, — он наклоняется ко мне, берет за руку, чуть сжимает ее, успокаивая. — Я же сказал, я их нашел, я с ними разговаривал. — Как… они? — а голос совсем сел, еле шепчу. — Они знают, что я?.. что меня?.. Анхен! — срываюсь на крик, не выдерживая его молчания. — Они теперь живут в Йорыме. Это 350 километров на север от Светлогорска. Городок не большой, но с хорошей инфраструктурой. Твоего отца перевели в местный филиал его предприятия, с повышением в должности, он теперь начальник отдела. Маме работу пришлось поменять кардинально, но с трудоустройством ей помогли, — он объяснял очень охотно, очень подробно. Но это не успокаивало, это только еще больше пугало. — Анхен, пожалуйста! Что не так? Чуть помолчал. И признался: — Они меня не узнали, Лара. Не вспомнили. Они уверены, что никогда не видели меня прежде, — он чуть запнулся, но все же продолжил, — у них никогда не было дочери по имени Лариса. — Ннет! — смотрю на него расширившимися глазами, не в силах осознать, принять, поверить. — Мне жаль. Они искренне верят в то, что у них всегда была только одна дочь, Варвара. Все их воспоминания о тебе до девятилетнего возраста перенесены на нее. Все остальное о тебе — просто стерто. Для них — тебя не было. Никогда. Никогда. Меня — не было. Спина не держит. Откидываюсь назад, ложусь на камни этого зала, смотрю на небо там, высоко надо мной. Оно — есть, а меня — не было. Меня нет. И меня не будет. Уже скоро, что бы он ни говорил. Даже если он сам в это верит… Но страшно не то, что умру, а то, что и не жила. Даже памяти не осталось. Никто не лишал меня статуса человека, нет документов, которые могли бы это засвидетельствовать. И нет людей… Но свидетельства о рождении тоже нет, собственные родители твердо знают, что никакой Ларисы у них никогда не рождалось… — Не лежи на полу, он холодный, а ты совсем раздетая, — прервал мои раздумья его голос. — Давай я лучше отнесу тебя в кровать, тебе стоит немного отдохнуть. — Откуда тебе знать, что он холодный? — я не сопротивляюсь, когда он берет меня на руки. Я — его. Добыча, пленница, рабыня, пища. Еще немного, и все закончится. Надо просто чуть–чуть подождать. — Мне рассказывали, — легко оттолкнувшись от пола, он взлетает и несет меня куда–то вверх и дальше по коридору. Я не слежу. Точно не ко мне в комнату, а подробности… Что они мне дадут? План побега? Есть только одно место, куда я могу от него сбежать, и в него он доставит меня сам. Он кладет меня на кровать. Огромную такую кровать, на которой не стыдно принимать гостей в любом количестве. Интересно, это помещение у них именуется «спальня», или правильнее его называть «гостиная»? А впрочем, не так уж и интересно. Сейчас в этой огромной кровати лежу только я, Анхен лишь садится на край. — Ты выглядишь совсем измученной, Ларис. Куда этот прохиндей таскал тебя с утра пораньше? — На озеро. И он не прохиндей, — несмотря ни на что, слушать о Лоу гадости неприятно — Я знаю, — спокойно соглашается Анхен, и усталая улыбка скользит по его губам. — Он коэр, причем не самый слабый. — Кто? — Ловец душ. Твою вот выловил. А я ведь думал, что шансов нет, — он на секунду умолкает, чуть прикрыв глаза. Затем продолжает спокойно и доброжелательно. — Давай ты сейчас поспишь, а после мы обо всем поговорим, хорошо? Или сначала распорядиться, чтоб тебе принесли еды? Ты голодная? — Нет, не надо, я ела. Мы брали с собой, — перед глазами мелькает озеро, нежные взгляды, слова, поцелуи. Неужели это все — просто дым? — А ловец душ — это что значит? — Я потом расскажу. Сейчас тебе надо отдохнуть, — он медленно наклоняется и осторожно целует в лобик. — А почему я не могу отдохнуть у себя? Ну, в той комнате, что мне выделили в твоем доме? — Может, я боюсь, что ты опять потеряешься? — он чуть пожимает плечами. — Эта комната тоже твоя — с сегодняшнего дня. — Но мне показалось, это твоя спальня. — Она немного велика, чтоб быть только моей, — как у него все просто. А впрочем, когда было иначе? — А ты все такой же — по–прежнему не интересуешься тем, что хотелось бы мне. Да нет, у рабов не спрашивают, я понимаю. — Я смотрю, ты тоже осталась прежней, — он только улыбнулся. — Все воюешь за свободу, хотя бы в мелочах. Видно, не так уж ты готова к смерти, как только что пыталась и себя и меня убедить. — Я и не готова. Еще сегодня с утра я собиралась жить… ну хоть еще немного… — А я у тебя теперь — только со смертью ассоциируюсь? — спрашивает тихо и без улыбки. Не отвечаю. Зачем говорить очевидные вещи? Ты все для этого сделал, разве нет? Он медленно склоняется надо мной, целует в лоб, трется виском о висок, целует в щеку… Вновь выпрямляется. — А знаешь — я же все делал, как хотела ты, — произносит горько и убеждено. — Ни к чему тебя не принуждал, не настаивал. Не хочешь жить со мной — не живи, не хочешь любить меня — не люби, даже с этим дракосовым контрактом, которого ты так боялась, и то не стал настаивать. И чем кончилось? Где мы сейчас с тобой? — В Бездне, — безрадостно отвечаю. — Да лучше б мы были в Бездне! — он вскакивает и начинает нервно ходить по комнате. — Ты просто не понимаешь!.. Ты ведь сейчас испытанным способом — на жалость бить и в несознанку, чуть что не по–твоему, а я, как почетный вампир, должен тебя спасать! Ну еще бы! Я ж авэнэ! Я ж племянник Владыки! Я ж сейчас все–все–все исправлю! А не исправлю я, Лара, все, приехали, конечная! — он, наконец, закончил мельтешить и вновь присел рядом. — Разговор у меня был с Владыкой, — продолжил он уже спокойным тоном, — вот по поводу тебя. И хорошего в том разговоре было не просто мало, а очень мало. Да, он встал на мою сторону, сочтя, что Доиритидор своим поступком оскорбил его лично, ибо покусился на собственность его родственника. Но именно на собственность, Лара, тут хоть как кричи, но дело рассматривалось именно так, и по–другому на этой стороне Бездны к людям не относятся. Свободных людей здесь нет, и никогда не было… Что касается тебя. Владыка готов допустить, чтоб я завел себе игрушку. И, коль уж на меня нашла такая блажь, то он не возражает, чтоб я держал тебя в доме, а не в стаде. Но. Даже и речи быть не может, чтоб ты вернулась к людям. Не только потому, что ты слишком много знаешь о жизни вампиров. Гипотетически, тебе можно стереть память. К счастью, Владыке не сообщили, что с этим могут возникнуть сложности. Но Владыка, Ларка, категорически против, чтоб я поддерживал близкие отношения с ЧЕЛОВЕКОМ, это для него тоже оскорбление его рода. За такое Ингу едва не убили. А тебя убьют гарантированно, мне пообещали. Стоит тебе только шаг ступить на ту сторону. Даже если я до конца своих дней останусь на этой. — Но это же бред. То есть я могу жить с тобой здесь в каких угодно отношениях, и все закроют глаза, потому как я считаюсь зверушкой. Но на той стороне я резко превращусь в человека, и уже сам факт того, что ты отнесся ко мне по–человечески и отпустил, оскорбляет твой род. Потому что к людям нельзя относиться по–человечески, так выходит? — А я не утверждал, что он мудрый правитель и выдающийся политический деятель. Это в ваших книжках так написано. Причем не мной, — лишь фыркает он в ответ. — Рада, что тебе удается иронизировать. А вот мне не смешно. — Да и мне не смешно, Ларочка, и мне не смешно. Давай туфельки снять помогу, — не дожидаясь ответа, он начал расстегивать ремешки. — А что до того, что я опять у тебя не спрашиваю — доспрашивался уже. Поэтому теперь будет так, как я скажу. Без вариантов. Поэтому, если ты, реально, без красивых вздохов, хочешь попытаться выжить даже здесь и несмотря ни на что — ты будешь меня слушаться. Если нет — так пойди залезь вон туда, откуда Лоу тебя бросал, и сама спрыгни. Потому как я тебя убивать не собираюсь, что бы ты там себе не напридумывала. Я всего лишь хочу помочь тебе выжить. А здесь это будет не просто, Лар. К сожалению, — мои туфельки упали на пол, я внутренне сжалась, ожидая, что сейчас он начнет стягивать с меня брюки (или как там правильно называется это укороченное недоразумение?). Но он лишь выдернул из–под меня простынку и укрыл меня ей — прямо в одежде. Затем разулся сам и лег рядом, тоже в одежде. Только рукой меня обнял, целомудренно, поверх простыни. — Спи, Лариска, — велел он мне. — Я просто хочу слышать, как бьется твое сердце. Мне слишком часто в кошмарах снилось, что я опоздал, и оно не бьется. И вот он, правда, думает, что я смогу так уснуть? Но, видно, нервы, усталость, общая слабость — как–то все накатило — и я уснула. А когда проснулась, он спал, по–прежнему обнимая меня одной рукой, бережно прижимая к себе. Какое–то время я лежала, боясь пошевелиться, потом все же решилась. Осторожно отодвинула его руку и встала. Он не проснулся, лишь перекатился на спину. Льющийся из окна свет падал как–то неровно, мне показалось, что лицо его заострилось, под глазами залегли глубокие тени. Сейчас, спящий, он казался мне очень усталым и едва ли не изможденным. А еще — беспомощным, что ли. Я понимала, что это иллюзия, что стоит ему шевельнуться и открыть глаза — и беспомощной в этой комнате буду исключительно я, но сейчас… Забыв о том, что собиралась побыстрее уйти, я забралась коленками на кровать и склонилась, рассматривая его лицо. Сейчас я его не боялась. Просто смотрела, пытаясь вспомнить. Что–то, давно забытое и потерянное. За этими убийствами, кошмарами, болью, страхом. Что–то. Что–то же было еще… Черные волосы беспокойными змеями разметались по подушке. Одна из прядей наискось пересекала лицо. Проклиная себя за глупость, потянулась и осторожно ее убрала. Он не отреагировал. Я выдохнула. Осторожно провела рукой по его волосам, пальцами вспоминая ощущения. Гладкие, словно шелк. Пальцы помнили. Когда я увидела его впервые, его волосы были распущены. Да, помню: он стоял спиной, и волосы черной лавиной падали на серую ткань пиджака. А потом он обернулся. Что я почувствовала? Не помню. Трепет, наверное. Он Великий, он куратор…Что он хотел тогда от меня? Уже и не вспомнить. Да и не важно. Вряд ли что–то личное. А вот когда… когда это стало личным? С моей стороны? С его? И стало ли?.. Может, когда он поцеловал меня в Бездне, как никто не целовал — ни до, ни после? И потерял контроль так, что сам себе не поверил? Перецеловывал потом, убеждал сам себя, что все фигня. Я усмехнулась. Наверное, даже убедил. Он вампир, ему не слабо… А может, когда он придумал это самое свое пророчество? Или он потому его и придумал, чтоб интерес свой оправдать? Или не придумал… Я смотрела на его лицо. И понимала, что скучала. Что это лицо я знаю до последней черточки. И даже вспоминая, как чернеют его глаза, не могу забыть, как умеют улыбаться его губы. Вот только, как жить дальше, как жить с ним, и не вздрагивать от каждого его резкого жеста? Как не вглядываться в его глаза, ища в них проступающую черноту, чтоб успеть убежать и спрятаться, если на него вдруг опять «нахлынет» и, дыша праведным гневом, он опять начнет объяснять мне, как правильно себя вести? Да, я помнила его губы. Вот только верить ему не могла. Поверить, что все у нас будет хорошо, никак не получалось. Я боялась его. Я просто его боялась. И потому, не дожидаясь, пока он проснется, я тихо сползла с кровати и сбежала к себе в комнату. Там ждал меня мой полдник, мои тетрадки, исписанные под руководством Лоу, мои, так и не разобранные толком со вчерашнего дня, покупки. Вот и занялась. Разбирала, раскладывала, рассматривала. Даже засела учить язык. Что ж поделать, коль учитель меня бросил… Хорошо так бросил, красиво… А учить все равно надо, хоть понимать буду, что вокруг говорят… Отговорки. На самом деле я ждала. Каждую минуту ждала, что откроется дверь и войдет Анхен, и… не знаю, дальше думать боялась. Но он не вошел. Вошла служанка, принесла мне ужин. Он не пришел и после ужина. А спать совсем не хотелось, и все придуманные дела я уже переделала. И из комнаты выходить было по–прежнему страшно. И тогда я вспомнила про краски. Лоу все же купил мне их, даже после нападения того ребенка. Не забыл. И была в той палитре такая дивная серебряная… Я рисовала до глубокой ночи, пока за окном совсем не стемнело. Все пыталась изобразить лицо того, кто подарил мне колечко в знак вечной дружбы, и тут же легко объявил, что мою вечность можно закончить и сегодня, даже проще — вот прям здесь и сейчас. И если бы Анхен промедлил, нет, просто на миг бы усомнился, а нужна ли я ему, меня бы уже не было. По всему выходило, что нужна в этом мире я была только Анхену. Так какого же дракоса я весь вечер рисовала Лоу?! Когда за окнами сгустилась тьма, начала готовиться ко сну. Отдирала в ванной ненавистный парик, потом долго смотрела в зеркало на ненавистный череп. Волосы потихоньку прорастали. Ага, темными миллиметровыми колючками. Выглядело омерзительно, хотелось бросить в зеркало чем–нибудь тяжелым. Так что ходить мне еще в парике и ходить, хоть и чесалось все под ним, и потело… Была бы осень — хоть вместо шапки б сгодился, а тут и лето, и жара… Ну, хоть купание выдержал. И не отклеился, и не испортился. Да уж, «сделано вампирами» — это гарантия качества, этого у них не отнять. А вот что мне делать с вампирами? Вот с тем конкретным, в чьем доме я теперь, как та принцесса в башне. И косу наружу не выбросить, отрезали косу–то… И спасти меня никто не спасет… Вот только головой о камни кидаться — это он пусть сам, у него голова крепкая, выдержит. А я жить хочу. Сам–то он что–то не помер — ни когда семью потерял, ни когда монстром проснулся, извиваясь от боли. А почему я должна? Нет уж, я тоже могу быть сильной. Я выучу их язык, я вытерплю выверты их культуры, освоюсь здесь, разберусь — найдется выход. Не может быть, чтоб его не было… Возможно, и до Владыки дойду. Если Анхен не может (или не хочет, вот ведь вопрос) ничего сделать, чтоб вернуть меня к людям, так может дядя его сделает, ну хоть чтоб племяннику нагадить? Спать ложилась в весьма боевом настрое. Нет, я не буду ждать смерти. Я буду искать возможности спасения. Уж коль уродилась я такая уникальная — ну должен же быть в этом какой–то смысл? Хоть какая–то мне польза? Надо просто закончить себя жалеть и перестать бояться. В сказочном мире под одеялом уговорить себя на подвиги было просто, но настало утро, и из–под одеяла надо было вылезать. Вылезла. Умылась. Мазнув виски клеем, закрепила паричок. Нормальный парик. Даже красивый. И пускай косы до земли мне уже не отрастить. Здесь их и не ценят. А вот на вампирскую прическу волосы растить не долго. И натуральный цвет у меня… понасыщенней этого будет. А пока — можно и паричок. Пошла к шкафу, перебрала висевшие там вещи. Только брюки — ладно. Вот только до щиколотки, а не до середины бедра, мне так удобней. Выбрала те, что достались мне «в наследство» от Лоурэлиной сестрицы. Хорошая ткань, прочная, и не скажешь, что им сто лет. По бокам, правда, разрезы от щиколотки до колена, но так даже интересней. Всякое, что язык не поворачивался назвать блузками, перебирала долго. А потом наткнулась на белую рубашку. Ту самую, вампирскую. Не обманул, постирали и принесли. Подумала, и одела ее. Закатала рукава, завязала длинные полы узлом на поясе. Покрутилась перед зеркалом. Вполне. И пусть Анхен лишний раз вспомнит, что к жизни меня вовсе не он возвращал. Да и о Лоу будет повод разговор завести, надо ж выяснить, куда там он мою душу «словил». И что за кольцо он мне подсунул. А впрочем… Кольцо сняла и убрала в ящик. Анхен его уже видел, о чем речь поймет. А там — мало ли что. Пусть эмоции сестренки ловит, кидатель–профессионал. Все же, подумав, я решила, что убивать он меня не хотел, скорее — хотел, чтоб я в Анхена вцепилась, да и Анхен чтоб оценил, что жизнь ему моя дорога. Хотя, риск, конечно, был и преогромный… Так, ладно, решила ж: вампир, что с него взять. Им чужой жизнью рискнуть, они и процесса не заметят. Позавтракав, отправилась в сад, прихватив принадлежности для рисования. Дошла до края с той стороны, где был лучший вид на город, достала из папки чистый лист и попыталась изобразить. Хотя бы в карандаше. Все же город их был прекрасен. Эти парящие среди облаков башни завораживали. А я вновь и вновь стирала, перерисовывала, кусая губы, что бросила в свое время рисование. Вот закончила бы художественную школу, и смогла бы сейчас отобразить всю эту красоту. Или не всю, но хоть какой уголок. А так — раздраженно отбрасывала очередной испорченный лист и бралась за следующий. — А вот этот мне нравится, зря ты его помяла, — неожиданно раздалось за спиной. Я вздрогнула и чуть не рухнула с края. Анхен. И как подкрался, что я его даже не почувствовала? — Ну, тихо, тихо, что ты? — его рука коснулась моей обнаженной шеи, скользнула по ткани рубашки, легла на плечо. Сердце забилось быстрее. — Так меня боишься? — он опускается за моей спиной на колени, его вторая рука обхватывает меня за щиколотку, затем его пальцы, легко лаская, стали скользить по ноге, проникая в разрез штанины и вновь выходя из него, неторопливо поднимаясь при этом все выше, выше, почти до коленки. — Не знал, что такие еще в моде. — Так же медленно его пальцы начинают свое движение вниз по ноге… — Анхен! — почему так бьется сердце? Лоу меня как только не трогал, а тут… — Какой…рисунок тебе нравится? — выговорила с трудом. Пока одна его рука ласкает мне ножку, другая обвивает меня за талию, пальцы гладят обнаженный кусочек кожи под узлом от рубахи, сдвигая этот узел все выше… — Скажу, если поцелуешь, — его дыхание обжигает мне ухо, его зубы чуть прикусывают мочку. Я вздрагиваю, чувствую, как тепло разливается по телу. — Тогда не говори, — пытаюсь взять себя в руки. Но в руках меня держит он, и крепко. И… и он ведь чувствует, что мне не неприятно. — Не буду. Скоро уже не смогу, — его руки перемещаются мне на грудь, обхватывая ее поверх рубашки, сжимая, вызывая у меня этим слабый стон. Я отчаянно стискиваю в руках карандаш и папку с лежащим поверх нее начатым рисунком, словно пытаясь за них удержаться, не потерять голову. Но он заставляет меня повернуться и впивается губами в губы. И я мгновенно теряю все: карандаш, бумагу, голову, сомнения, страхи. Я растворяюсь, я эхо его дыхания, я отзвук его стона. Нет мира со всеми его ужасами, нет Города со всеми красотами, нет вампира, нет девы, есть мы. Когда он, наконец, отстраняется, у меня кружится голова, перед глазами все плывет, я цепляюсь обеими руками за его плечи. Но вот теперь я действительно вспоминаю, что такое для меня Анхен, почему вот уже почти два года я не могу его бросить в мыслях своих, несмотря на все ужасы, несмотря ни на что. — Я скучал по тебе, Ларка, — шепчет он мне, — так скучал… — Я тебя ждала, — жалуюсь ему в ответ, — так ждала, а ты не пришел… — Прости, — он не рассказывает про обстоятельства непреодолимой силы, он просто прижимает меня к себе, словно самое дорогое сокровище. — А помнишь пророчество? — почти шепчу ему на ухо, благо ухо его так близко от моих губ. — Я тогда тебе не поверила, а ведь оно сбылось. Я только вчера поняла, что оно сбылось. Мы докувыркались с тобой так, что… А ты не спас. Вытащил, но не спас. А спас меня Лоу. Только он. Потому, что… Если бы… Я бы просто умерла здесь, в твоем роскошном доме, пока ты… был слишком занят, видимо… — Прости, — вновь повторяет Анхен. — А пророчество… Ну и замечательно, что сбылось, — он легко касается губами моих губ, слишком мимолетно, чтоб мне этого хватило. — Главное — ты выжила, и больше никаких пророчеств, только ты и я. И все теперь будет хорошо. Обязательно. — Сам в это веришь? — Сам собираюсь этим заняться, — он решительно поднимается на ноги и тянет меня за собой. — Пойдем со мной, Лар. — Куда? — интересуюсь с опаской. — В спальню, Ларка. И лучше в мою. Можно, конечно, и здесь, но там мне будет за тебя чуть спокойней, — поскольку подниматься сама я не рвусь, он обхватывает меня за талию и ставит на ноги. Ноги слушаются плохо, возбуждение уходит, остается только страх — боли и смерти. Я помню, я видела — они все кричали от боли, пусть недолго, но… и… Я невольно хватаюсь за горло, мне кажется, это не из ее, это из моего хлещет кровь. — Нет, я… я не могу… пожалуйста… давай не сегодня… не сейчас… Он просто подхватывает меня на руки и устремляется в полет. — Я слишком долго позволял тебе этого бояться, — говорит он мне, пока мы проносимся парковыми лужайками. — Секс с тем, кто тебе желанен — это удовольствие, Лар, там нет ничего ужасного. — Зато в тебе ужасного — хоть отбавляй. — Не для тебя, — не соглашается он, — не сегодня. Мы влетаем в дом, несемся по коридору. — Надо было взять тебя при первой же встрече, — с горькой убежденностью заявляет Анхен, не замедляя движения. — В крайнем случае, при второй. Как я делал всегда и со всеми. И всегда и со всеми все было в полном порядке. А с тобой отступил от собственных правил, и до чего все дошло? Мы слишком заигрались — в твою уникальность и мою незаинтересованность. Мы влетаем в его спальню и опускаемся на кровать. На середину этой огромной кровати, прямо в обуви, его это не смущает. — Не надо так дрожать, Лара, тебе обязательно понравится, вот увидишь. Верится с трудом. В ужасе смотрю, как он разувается, сбрасывает с кровати обувь, стягивает через голову футболку… Я собиралась быть сильной. Я же собиралась быть сильной, и не бояться. Не получается. Он оборачивается ко мне. Целует мои похолодевшие губы. От страха почти совсем ничего не чувствую. Меня колотит. Он заставляет меня опуститься на подушку. Склоняется надо мной. — Давай договоримся так, Ларочка. Я просто тебя поласкаю. Тебе ведь нравятся мои ласки, верно? Вот на них мы и остановимся. Если захочешь, — он осторожно целует меня в кончик носа. Легонько обводит пальцами контур лица. Чуть улыбается. — А не захочешь — пойдем до конца. Я не беру девочек силой, мне это не интересно. Только, если ты будешь этого хотеть, родная. Договорились? Киваю. А что остается? Лучше уж пусть ласкает, чем сердится, что опять по его не вышло. А там… я ведь понимаю, на что он рассчитывает. Может и впрямь… Он перемещается к моим ногам, ставит одну себе на колени, медленно расстегивает туфельку. Вся вампирская обувь на ремешках, при всем желании в полете не потеряешь. Туфелька летит на пол, а вампир начинает тихонько вырисовывать пальчиком вензеля на моей стопе. Ну кто так ласкает, это не ласка, это щекотка! Нервно дергаю ногой, но он только усмехается, и, склонившись, целует. Сначала стопу, а потом и каждый пальчик. Ногу вырывать уже не хочется, а он начинает легонько посасывать мои пальцы, медленно, один за другим, при этом лаская их языком. Судорожно вздохнув, вцепляюсь руками в покрывало. А он начинает расстегивать ремешок второй туфельки. Медленно, слишком медленно… Он не спешит. А я чувствую жар. И желание чего–то большего. Ну хоть дотронуться до него! Но он сидит так, что я могу лишь коснуться свободной ногой его коленей. Он чуть перемещается, и захватывает мою не в меру активную ножку в плен своими бедрами, и теперь я касаюсь ей, ох, совсем не коленей! Смущенно пытаюсь вырваться, но куда там. Он лишь сильнее подается вперед, заставляя буквально упереться в его возбужденную плоть, тонкая ткань его легких брюк позволяет чувствовать слишком много. А его губы и руки ласкают тем временем мою вторую ногу, и уже добрались до коленки, и хотели бы путешествовать дальше, но слишком узкие штанишки не пускают. А я… А я мну руками черный атлас покрывала, которое он даже не озаботился скинуть, прежде, чем начать… Ох, светоч! Его пальцы скользят по внутренней стороне бедра, словно прожигая меня сквозь ткань, впиваясь слишком сильно в том месте, где молния брюк переходит в шов, надавливая, отпуская, очерчивая чувственные круги и вновь надавливая. — Мы снимем это, Лар? — Да… ой, нет… нет, погоди… пожалуйста… — Трусиха, — его рука ползет вверх, останавливаясь на узле кристально–белой рубахи. — А вот это, Ларка, мы точно снимем, — он устраивается сверху, практически усаживаясь верхом на мои бедра, и уверенно расправляется с узлом, затем начинает решительно расстегивать пуговицы. Сердце бьется в горле. От того, что он слишком близко. От того, что он делает со мной, от того, что он собирается со мной сделать. От того, что он — это он. Мои руки ласкают его руки, в горле пересохло, мысли кончились. Он чуть приподнимает меня и, сорвав рубаху, отбрасывает ее прочь. — В бездну Лоу, — хрипло сообщает при этом. — А то от его запаха мне начинает казаться, что нас здесь трое. — Мне казалось, ты был бы не против, — еще нахожу в себе силы ответить. — Ты у нас вечно не «за», — он резко наклоняется, и целует мне шею, в то время как руки его задирают вверх лифчик и сминают мне грудь. Выгибаюсь в его руках, не в силах сдержать стонов. Тело бьется, тело жаждет, телу неведомы мои глупые страхи. Мои руки, наконец, добираются до его волос, выдирают из них заколку и запутываются навек в этом черном шелковом водопаде. Он обцеловывает мне шею, ключицы, спускается губами ниже. Его пальцы, наконец, находят застежку лифчика и избавляют меня от этой нелепой тряпки. Она мешала мне, мешала вполне насладиться — его губами, руками, прикосновениями его обнаженного тела. Его губы смыкаются на моем соске, я задыхаюсь от наслаждения, жар внизу живота становится нестерпимым, а он все ласкает, целует, нежит… И уже не замечаю, в какой момент я оказываюсь совсем без одежды, лишь вздрагиваю, почувствовав там его губы, его язык, обжигающий обещанием блаженства… Блаженства, которое все ближе… ближе… Но он останавливается, и смотрит в мои затуманенные глаза, чуть подняв одну бровь, и я даже не сразу понимаю, чего он хочет, собственное желание буквально выжигает меня. — Пожалуйста… пожалуйста, да! Удар. Резкий, болезненный. Мне кажется, что меня рвут на части, что это невозможно, несовместимо. И уже в следующую секунду боль пронзает и шею. И уходит. Он словно выпивает ее всю, мгновенно, без остатка. Моя кровь бежит по его венам — но это мои вены. Я биение его сердца, я свет его пламени, он огонь, наполняющий мой сосуд, он вода, утоляющая мою жажду. Еще, сильнее, выше — с каждым его рывком мы взлетаем к звездам, их свет все ближе, все ярче, еще немного — и он поглотит нас без остатка. Я взрываюсь немыслимо ярким пламенем… и падаю в непроглядную тьму. Глаза открываются с трудом. Или зрение возвращается не сразу. Все вокруг как в тумане и мириады черных точек мельтешат, вызывая головокружение при малейшей попытке сосредоточится. — Анхен? — испуганно зову я, не обнаружив его рядом. Что–то с грохотом падает и, судя по звуку, разбивается. И в ту же секунду надо мной склоняется Анхен. Наброшенный на плечи черный халат расстегнут, спутанные волосы крайне небрежно перевязаны лентой. — Лара? — в его взгляде, голосе, позе — безмерное удивление. — Не ждал? — он что же, меня похоронил уже с чистой совестью? — В ближайшие пару часов — нет, — он осторожно берет меня за руку, не отрывая взгляда от лица. — Как ты себя чувствуешь? — Нне очень. А как должна? — Гораздо хуже, — он оборачивается к какому–то прибору, стоящему возле кровати, изучает данные на экране, нажимает какие–то кнопки. Только тут замечаю, что ко мне тянутся провода датчиков, в локтевые сгибы обоих рук введены катетеры, и через правый в меня закачивают что–то темное, видимо кровь. Чью? Трубка уходит за ширму. Малодушно, но я рада, что не вижу донора. — Насколько хуже? — пугаюсь я. — Это что же, каждый раз, занимаясь с тобой… отдаваясь тебе… я буду… вот так… а однажды и вовсе не очнусь? — Тихо, Ларочка. Все стандартно и под контролем, — он смотрит на меня, чуть улыбаясь, уже полностью спокойный и даже довольный. — Потеря сознания при полноценном сексе с вампиром происходит всегда, слишком большой стресс для организма. Я ведь беру не только кровь, но и эмоции. Методики восстановления человека после подобного разработаны давно, они надежны, они работают. Вот только тебе, — он наклоняется и перекрывает катетер с кровью, — они, похоже, не нужны. Он осторожно отсоединяет один катетер, потом другой. Вновь сверяется с данными монитора, удовлетворенно кивает, но датчики пока снимать не спешит. — Еще минут пять понаблюдаю, чтоб быть уверенным, — поясняет он мне. — Уверенным в чем? Да объясни ж мне, наконец, я не понимаю. — В том, что одна вреднющая старая ведьма все–таки сделала то, о чем ее просили, — он потянулся и легко поцеловал меня в губы. — У тебя невероятная регенерация. Скорость образования кровяных телец такая, что донор просто не нужен. А попить сейчас принесу. Он легко поднялся и исчез из моего поля зрения. Но почти тут же вернулся с полным кувшином воды. — А стакан я разбил, — покаянно сообщил он мне. Это было не важно. Пока я не увидела воду, я и не представляла, до какой степени мне хочется пить. А сейчас я тянула свои дрожащие руки, понимая, что до времени, когда он найдет другой стакан, я не дотерплю. Он помог мне сесть и помог держать кувшин, пока я жадно глотала воду. В голове полегчало. Я ощущала сейчас разве что слабость. А еще непонятную и вроде бы не связанную ни с чем радость. Нет, меня порадовала, конечно, весть о том, что у меня такая регенерация, что и донор не нужен (краем глаза заметила, что появившиеся слуги убрали и ширму и все следы того, что было за ширмой), но это явно было не то. Радость при мысли о своей неуязвимости (относительной, конечно, но все же) была холодная, рассудочная. Я понимала, что это замечательно, но не более. Вовсе не это заставляло меня глупо улыбаться, откинувшись на подушки. Радость пузырилась в каждом миллиметре моего тела — усталого, покусанного, с ноющими мышцами бедер — но такого… удовлетворенного, что ли, иначе и не скажешь. Все же это было хорошо. Сказочно хорошо. И чего я так этого боялась? Или я боялась кого ? Тот, кого я так боялась, сидел возле меня, смотрел в глаза и тоже улыбался. — Ты даже не причесался, — говорю, чтоб сказать хоть что–то. — Не успел. Сначала надо было тебе условия для реанимации создать, а потом ты уже и очнулась. — И что же, у тебя вот так каждый раз? Не успел закончить — и к медицинским процедурам? — Предпочитаю перестраховаться, — он чуть пожимает плечами. — На самом деле это нужно не всегда и не всем, тут многое зависит от индивидуальных особенностей. А эти особенности необходимо сначала изучить, — он кивает на свой прибор, — и только в дальнейшем уже можно принимать решение и «на глаз». — Мрачно у тебя все. — Зато безопасно. Теми, кто мне дорог, я не рискую. — Для этого есть те, кто не дорог, я помню, — горечи скрыть не удалось. Как и того, что настроение начало портиться. — Я все равно вампир, Ла–ра. Мы этого не поменяем, никак. — Да нет, я знаю. Знаю, — все–таки отворачиваюсь. Я умом–то все понимаю: и что его не изменить, и что мне надо как–то со всей этой вампирской жизнью смиряться и под него подстраиваться, вот только… горько. — Ну не грусти, — он отсоединяет датчики от моих висков и мягко целует места, к которым они крепились. — Хорошего у нас тоже будет много. Я обещаю. Киваю. Я верю, почему ж нет. Слово «тоже» более чем красноречиво. Тем временем он чуть откидывает укрывающую меня простынку, отсоединяет датчики, зафиксированные в районе сердца. Склоняется поцеловать оставшийся на коже слабый след. Увлекается. Я захлебываюсь собственным вздохом, выгибаюсь навстречу его ласке — его губам, захватившим в плен мою левую грудь, его руке, ритмично сжимающей правую. — Ан–хххен, — тяжело, со всхлипом выдыхаю я, едва ли сознавая, что это его имя. Очень медленно, словно против воли, он выпускает изо рта мой сосок, невесомо целуя его напоследок. Выпрямляется. — Прости, не сдержался, — он вновь накрывает мою грудь простынкой. — Тебе надо отдохнуть. Я не буду больше мешать. И где раньше ты был, такой благородный? — Не уходи, — тяну к нему руки. Не уходит. Отбрасывает в сторону простыню и ложится на меня сверху. Приподнимается на локтях, смотрит в глаза. — Не тяжело? Я только мотаю головой и, проникая руками под полы его халата, обнимаю его за спину. Ласкаю пальцами его кожу, вдыхаю с наслаждением его запах — такой родной, до дрожи знакомый, навеки, казалось, забытый и потерянный. Тело помнило. Пока разум проклинал и ненавидел, тело помнило. Ощущения от каждого прикосновения, вкус воздуха, коснувшегося его тела, цвет света, преломленного сиянием его глаз. — Ларка, — он произносит мое имя так тягуче, так нежно. А его пальцы невесомо скользят по моему лицу, очень бережно, едва касаясь. — А давай мы вот это снимем, — его палец скользнул мне под парик и остановился в том месте, где тот был приклеен к коже. Нашел единственную вещь, которую все еще с меня не снял? — Ннне надо, — хватаюсь за парик обеими руками, — пожалуйста. — У тебя сейчас в организме идет усиленная регенерация. Давай мы взглянем, что происходит с волосами. — Там нет волос. И не на что смотреть. Что, в загоне не насмотрелся, надо еще здесь меня унизить? — Чем же я унижу тебя, девочка моя? — он наклоняется и начинает покрывать поцелуями мое лицо: лоб, брови, глаза, щеки, губы. — Ты для меня всегда красивая, любая — с волосами, без волос, в парике, без парика. Ну, не бойся ты так. Дай я взгляну. Глубоко вздохнув, опускаю руки. Ну, пусть взглянет, если так хочется. Все равно ж не отстанет. А глаза зажмуриваю — чтоб не видеть, как он брезгливо скривится. Очень аккуратно, по миллиметру, придерживая пальцами кожу, он разрывает клеящий слой и снимает с меня парик. — Вот так гораздо лучше. — Издеваешься? — интересуюсь, не открывая глаз. — Нет. Любуюсь, — его рука медленно скользит по моей голове, и я ощущаю под его пальцами волосы. Чувствую, когда он приминает их. Нно там же… Резко подношу руку к волосам, сталкиваюсь с его рукой, отдергиваю свою чуть в сторону, не до него. И чувствую под пальцами волосы. Не жалкие еле видные чешуйки, едва вылезшие из кожи, на которые я «любовалась» с утра перед зеркалом, но вполне ощутимые между пальцами волосинки длиной… в сантиметр… или даже два. — У тебя есть зеркало? — Найду, — он легко поднимается и выходит. Ненадолго, почти сразу он возвращается с зеркалом, но я успеваю почувствовать пустоту от его отсутствия. Анхен наклоняет зеркало так, чтоб я могла себя рассмотреть. А я смотрю, и все не могу поверить. Невероятно отросшие волосы топорщатся нелепым ежиком длиной сантиметра в полтора, но они есть, они растут! — Анхен, но как же? Я же только утром смотрела, они едва видны были… Он убирает зеркало и вновь садится рядом. — Думаю, дело в том, что механизм столь активной регенерации у тебя действует не постоянно, — задумчиво начинает он объяснять. Мне? Или и себе заодно? — Пока серьезной угрозы для существования организма нет, он у тебя дремлет. А как только ситуация становится близка к критической — начинается экстренное восстановление. Причем, видимо, всех органов и систем, а не только тех, чье повреждение этот механизм «разбудило» — Да? — даже забавно. — Так ты еще и полезен для моего здоровья? И если я вновь хочу себе волосы до середины бедра, то мне надо просто не вылезать из твоей постели? — Мысль интересная, — он смеется. — Но все же увлекаться пока не будем. У любого организма есть предел, и у твоего тоже, и он нам пока неизвестен, — вопреки обещанию не увлекаться, он наклоняется и целует меня в губы. Очень медленно, чувственно, обстоятельно. Изучая, кажется, каждый миллиметр моих губ, рта. И я растворяюсь в его поцелуе, мгновенно забывая о всех чудесах собственной регенерации, обо всем, что было, обо всем, что будет. Только губы его реальны, язык его — о, более чем! — Знаешь, обычно вампиры человеческому здоровью вредят, — сообщает он мне, отстранившись. — Но с тобой же абсолютно все переворачивается с ног на голову. А я даже не сразу понимаю, о чем он. Только улыбаюсь, бессмысленно глядя на него и пытаюсь выровнять дыхание. А потом вспоминаю: как–то не сходится… — Анхен, а ты сказал, что глубокий обморок — это стандартная реакция на секс с вампиром, но я же помню… я видела… тогда, в больнице… там было очень много секса, а в обморок никто не падал. — Лар, ну я ж тебе тогда объяснял: их и было много для того, чтоб не было никаких последствий. Если мы в эту кровать положим еще человек пять, то в обморок гарантированно никто не упадет. — Ааа… давай не будем. Я уж лучше немного попадаю. — Не будем, душа моя, не будем, — он только улыбается. — Я просто объясняю тебе механизм. — Ну, тогда объясни и… про секретаршу… про ваш чудовищный обычай… там же вампиров двое, а дева одна, а в обморок она вроде не падает… или падает? — Не падает. Хотя минут пять — десять чтоб прийти в себя бывает нужно. Наш «чудовищный обычай» полноценного секса не предполагает. Пара телодвижений, полторы капли крови, имитация, не более, — он спокойно пожимает плечами. — Но, может, мы не будем возвращаться к тому, от чего ушли уже очень и очень далеко. Ты больше не моя секретарша, тебе не о чем волноваться. — Смеешься? — улыбаюсь криво и горько. — Я теперь в этом доме кто? Твоя рабыня? Полагаешь, это лучше, чем секретарша? И волноваться не о чем? — Лара, девочка моя, хорошая, попробуй понять, — он берет мою руку, подносит ее к губам, целует кончики пальцев. — Есть юридический статус. И есть реальное положение дел. Юридически — да, ты действительно являешься моей собственностью, я полностью за тебя отвечаю, и как самостоятельный субъект ты действовать не можешь. Но реально, Ларочка, я никогда не относился к тебе, как к рабыне, не отношусь и относиться не буду. Ты живешь под моим покровительством, да, но лишь потому, что по–другому тебе не выжить. — А я хочу домой. Я так хочу домой, Анхен, — я не хочу выживать. Хочется просто жить. Как раньше. — Ты привыкнешь, моя девочка. Ты привыкнешь. — Да, наверное. Но так больно понимать, что я все потеряла, — не могу больше на него смотреть, поворачиваюсь на бок, к нему спиной. — Не грусти. Ты жива, у твоего организма есть силы бороться за твою жизнь в любых обстоятельствах, значит, жизнь продолжается, и ты обретешь что–то новое, возможно — ничуть не менее ценное, — положив руку мне на плечо, убеждает меня вампир. — Я имею право так говорить, Лара, я терял. Я знаю, как это горько. И знаю, что если смерти нет, то жизнь продолжается. Она другая, но она тоже достойно того, чтоб ее прожить. Я не отвечаю. Он тянется за простыней, чтоб укрыть меня, и замирает, засмотревшись. Потом рука его осторожно опускается мне на попу, очень нежно, буквально двумя пальцами, гладит. — Не надо больше, пожалуйста, — после всего сказанного ласки желания не вызывают. — Что? — задумчиво отзывается он. — А, нет, моя хорошая, я не пристаю. Ляг, пожалуйста, на живот. — Зачем? — Клеймо. Дай я посмотрю, что с ним. Слово, как удар, вызывает воспоминание. Обжигающая боль. Большая, чем возможно стерпеть. Вздрагиваю. Но ложусь, как он просил. А я и забыла. Оно не болело, и я заставила себя не вспоминать, не думать. И забыла. А его пальцы, значит, не попу мне гладят, но ожог на ней щупают. — И как? Нравится? — интересуюсь. — Нравится, — спокойно отзывается он. — Очень неплохо заживает. Полагаю, через пару недель не останется и следа. — Правда? Это хорошо, — ну хоть что–то приятное он мне поведал. Он наклоняется и целует. Прямо туда, где клеймо. А потом ложится щекой, будто на подушку, и лежит, не двигаясь, обняв меня за бедра. — Анхен, — зову его. — Кровь у тебя течет, — задумчиво произносит он, не меняя позы. — Что? — Не сильно, едва–едва. Скоро, наверно, совсем заживет твоя рана. — И… что не так? — медицинский осмотр на сегодня еще не закончен? — Все так… Пропадает же, Лар. Жалко. Угости, — его пальцы начинают медленные замысловатые скольжения по моей ноге. — Я не буду кусать, Лар. Только то, что само течет. Пожалуйста. Забавно. А когда наносил эту самую «рану» разрешения особо и не спрашивал. — Ну… хорошо. И как ты хочешь?.. Он поднимает голову, вновь целует мне попу, затем проводит языком от кобчика и до основания волос на голове, вызвав этим сладостную дрожь, на мгновение накрывает меня своим телом и тут же, перекатившись, ложится рядом. — Иди ко мне, садись, — зовет он. — Куда? — нерешительно замираю над ним на коленях. — Сюда, — он с улыбкой показывает на свои губы. Краснею. Нет, мне, понятно, терять уже нечего, но все же это… как–то… — Лар–ка, ну не будь ты жадной девочкой, — нетерпеливо зовет меня Анхен, и я решаюсь. Осторожно перекидываю одну ногу, пододвигаюсь так, чтоб ему было удобней, повинуясь уверенным движениям его рук, обхвативших меня. Замираю, шокированная неприличностью позы и тем, что я на это согласилась… И первое же прикосновение его языка прожигает меня насквозь. Жар охватывает тело, дыхание сбивается, реальность отступает, и я лечу, подхваченная безумным вихрем наслаждения, неспособная более отличать приличное от неприличного, правильное от ошибочного, достойное от недостойного. Я дышу его именем, я не знаю иной молитвы, иного способа дышать, существовать. Ан–хен, вдох и выдох, тяжело, со всхлипом, все быстрее, все безумнее… и взрываюсь, рассыпаясь миллионами искр… и остаюсь с ним, ни в какую тьму не проваливаюсь. Он помогает мне лечь рядом, бережно укрывает простынкой. Нас обоих, ведь я прижимаюсь к нему всем телом, обнимаю рукой, и не могу и не хочу отрываться. Ну почему мне с ним так хорошо? Настолько хорошо? Ведь это неправильно. Так не должно быть. А есть. Молчим. Я не хочу говорить, он — наверно не может, а впрочем, откуда мне знать. Разве что по излишней напряженности позы, да по губам, сжатым в тонкую линию. Молчим. Я считаю удары его сердца. Сбиваюсь, оно колотится слишком быстро. Но постепенно замедляется, замедляется. И он поворачивается ко мне. Долго смотрит в глаза, легонько проводит рукой по щеке, аккуратно целует в уголок губ. — А ведь я люблю тебя, Ларка, — говорит он мне, отстраняясь. — Я безумно тебя люблю. И улыбается. Вот только улыбка — такая печальная. Вероятно, не ждет, что я отвечу ему тем же. Я и не отвечаю. Я не так уж много знаю про любовь. Но когда–то он сам мне сказал, что мое влечение к нему — это еще не она. В те времена, когда жива была дева по имени Елена, я носила длинные косы и не завязывала узлом на животе вампирских рубашек. Во времена, когда поводов доверять ему у меня было чуточку больше. Во времена, когда я еще верила в его искореженную, но светлую душу. С тех пор он предал меня всего трижды. В результате я потеряла сначала дом, потом — право называться человеком, а затем и рассудок. Откуда ж теперь взяться любви? От того, что он сделал меня женщиной, и мне понравилось? И позволяю ему и дальше?.. — Не надо сейчас про любовь… — я сажусь, обхватывая себя руками за плечи. А было так хорошо. И зачем он испортил все своими признаниями? Такие желанные слова. Каждая дева мечтает. Почему ж на душе так горько? — Ты лучше скажи мне, Анхен. Скажи так, чтобы я сумела поверить. Когда меня арестовали, и я позвала тебя на помощь — ты ведь действительно не мог прийти? Совсем, никак? Лоурэл мне рассказывал — про дальнюю дорогу и великие дела, да и ты вчера рассказывал, как отчаянно меня искал. И я даже верю, что это правда. Вот только почему мне кажется, что не вся? Почему я не могу отделаться от мысли, что услышав меня — перепуганную, потерянную, ты только усмехнулся и решил, что пара дней задержки мне не повредит? Зато оценю, каково это — без тебя. Потому, что я выбрала монстра, а монстры — не помогают. Скажи мне, что это было не так! Скажи, что ты спешил, как только мог, но не успел. Ведь ты же любишь меня. И ты не бросил, не отвернулся. Скажи, что ты спешил, просто не судьба. Пророчество. Воля богов. Злые люди, — я опять устраиваю разборки не ко времени и не к месту, я знаю, но молчать не могу, горечь разъедает меня изнутри, слишком много ее там, всю в себе не удержать. — Или ты любишь меня только теперь, когда я — твоя рабыня? Или на это ты и рассчитывал, когда всего чуть–чуть не успел? Он тоже садится и пытается обнять меня за плечи. Передергиваю. Его руки падают. — Скажи мне, Анхен. Скажи, что я не права. Он молчит. И я уже особо ничего и не жду, его молчание — это тоже слова. Но он все–таки произносит: — Ты права… Разворачиваюсь. Стремительно, с ужасом, немея. Мне так хотелось услышать, что это не так. Что хоть в этом я обвиняю его несправедливо, что это просто мой бред, тем более, что он и не был мне ничего должен, но все же все бросил и прилетел. Да, не успел, но все же отыскал, вызволил… — Ты права, — он смотрит на свои сцепленные в замок руки, а слова льются из него лавиной — все, о чем он молчал своими «прости», все, от чего он бежал, увидев мое безумие, все, что он пытался зацеловать и залюбить в безразмерной своей постели. — Да, я был занят, и был далеко, и оттуда и впрямь — три дня пути. Но на этой машине! На этой милой гражданской машинке для неспешных прогулок над цветочными полянками! Но у нас есть и другие. Наша военная техника самая мощная и быстроходная в мире, как иначе мы сумели бы намертво закрыть свои границы? Да, я лично такими не владею, но Герат — военная база в приграничье, мне достаточно было приказать — и меня доставили бы до Новограда за пару часов, я авэнэ, никто не посмел бы ослушаться. Да, внутри страны их не используют, и уж тем более на них не летают над людьми. Да, она не смогла бы там приземлиться, для этого нужна специальная площадка, но ведь и не надо было приземляться, я бы просто спрыгнул… А я не стал. Я ничего этого не стал, я полетел на своей. Самоуверенный идиот, я чувствовал, что смертельной опасности нет, ты напугана, да, но может это заставит тебя стать умнее, а я прилечу и со всем разберусь. Все решу, все исправлю… А потом… а потом я увидел, что навсегда опоздал, и просто сбежал, не вынес твоего взгляда… и снова тебя подвел… Ты права, что не веришь. Я не знаю, как исправлять. И можно ли еще хоть что–то исправить… — Но зачем… тебе исправлять? — слова находятся с трудом. Ему тяжело, я вижу. А мне? А мне — как? — Разве не этого ты всегда и хотел? Я живу в твоем доме, лежу в твоей кровати, являюсь твоей собственностью… — Нет, Ларка, нет, — в его голосе — почти отчаянье. — Так — я не хотел никогда. Я хотел видеть тебя в своем доме, я звал тебя в свой дом, был силой готов увести… В тот дом, что в Светлогорске. Я хотел, чтоб ты жила со мной там. Только там. Не здесь. Мне и в кошмарах не снилось, что тебе придется жить здесь. — И в чем разница? Он вздыхает. Протягивает ко мне руку, словно собираясь провести по волосам, но рука бессильно падает, так меня и не коснувшись. — В том доме ты была бы хозяйкой, — наконец отвечает он. — Принимала бы гостей, звала к себе по любому поводу друзей, родных. Там ты закончила бы университет, стала бы врачом. Сделала бы карьеру, тебя уважали бы коллеги, любили пациенты, а здесь… здесь ты даже врачом никогда не станешь… Ты правда думаешь, что я мог такого для тебя хотеть? Не отвечаю. Спускаюсь на пол, поднимаю белую рубашку, закутываюсь в нее. Ох уж эти вампирские кровати, вечно в них холодно и нечем укрыться. — Не уходи, — просит меня Анхен. — Можно подумать, мне есть, куда уйти, — пожимаю плечами. И возвращаюсь. Приближаюсь к нему, обнимаю за шею и впиваюсь в его губы поцелуем. Горьким, отчаянным. Не из любви. Не в порыве страсти. Но в попытке утопить в этом поцелуе свою боль. Безысходность. Тоску. Он отвечает, но на губах его та же горечь, и мотив его — то же забвение, и мы падаем обратно на подушки и позволяем себе какое–то время не быть. А потом еще долго лежим обнявшись, молча, без сил, без мыслей. Без желаний. Самый горький мой поцелуй. Когда губы сливаются, а души — нет. — Не отталкивай меня, Ларка, — разрывает он, наконец, тишину. — Я знаю, ты мне не веришь, но я все для тебя сделаю. Все, что только возможно, чтоб ты могла здесь нормально жить. — Я разве отталкиваю? Лежу, обнимаю. Целую даже, — моя голова лежит на его плече, моя рука скользит по его груди. По его нечеловечески гладкой коже. А что в нем вообще человеческого? — А про нормальную жизнь ты мне лучше сразу все расскажи. Чтоб сюрпризов не было. Сегодня ты решил, что для того, чтоб моя жизнь в твоем доме протекала нормально, я должна стать твоей любовницей. Или наложницей, я ж рабыня. — Лара, пожалуйста… — Что? Ты просто решил, что так будет правильно, взял и приволок. — Я ошибся? Было бы лучше, чтоб ты и дальше от меня шарахалась? — Я не говорю про «лучше», я говорю про твои способы устроить мою жизнь. Если ты решишь, что нужно, ты просто возьмешь и сделаешь. Вот и хотелось бы узнать, что? Что у тебя дальше по плану обеспечения меня нормальной жизнью? Ты заставишь меня заниматься любовью с твоими друзьями? Для вас же это нормально? — Для нас да, для тебя — нет. А нормальной жизнью следует обеспечить тебя, а не меня. Поэтому в данном вопросе будет по–твоему. Ты — моя возлюбленная, Лара. А возлюбленным партнеров не навязывают. Они вправе выбирать их сами. Вздыхаю. Приподнимаюсь на локте, смотрю на него внимательно. — Что–то я совсем уже тебя не понимаю. Если я — твоя возлюбленная, то каких партнеров я вправе выбирать? Для чего, зачем? — Лар, — смотреть на меня снизу вверх ему неудобно, он садится и усаживает меня себе на колени, — все кристально просто. Раз уж я называю тебя своей возлюбленной, раз я считаю тебя своей возлюбленной, то и права у тебя те же, что были бы в данном случае у любой вампирши. Ты знаешь, мы не моногамны. Для нас секс — это продолжение дружеского общения, только на более личном, невербальном плане. И мы не порываем с друзьями, создавая пару… Тем более, что мы с тобой — даже не пара. Ты вправе ответить согласием любому, с кем захочешь заняться сексом. И отказать — ты тоже вправе любому. Вампир. На всю голову. Я тебя люблю, и потому ты вправе быть с любым. — Ага, вот сегодня я тебе уже отказала. Что–то не больно помогло. — Ну, я все же буду настаивать, что занимаю особое место в твоей судьбе. И буду надеяться, что однажды ты все же сумеешь меня полюбить. А пока — нам же хорошо вместе, Ларочка. Так зачем отказывать себе в этом? — он легонько целует меня в губы и, отстранившись, интересуется, — ну скажи честно, тебе ведь понравилось? И теперь ты не будешь меня бояться? Ну хотя бы в постели? — Учитывая, что ты прекрасно чувствуешь мои эмоции, да еще и питаешься ими, было бы нелепо утверждать, что мне не понравилось, — пожимаю плечами. — И — да, ты прав, один из моих страхов ты снял. Теперь я хотя бы знаю, что ты не будешь… пытать меня в процессе… Он дергается. — Лара?! Как ты могла?.. Как тебе только в голову?.. — А что мне должно было в голову прийти, после того, как ты поступал со мной — причем без всякого секса, как вы с дружком поступили с Томкой? Я пальчики твоего синеволосого приятеля на своей груди потом еще очень долго ощущала. А ты сказал, что был бы не против, чтоб он меня полностью… да еще и вместе с тобой… что я должна была о тебе думать? Да еще после того, что Лоу мне порассказывал… о вашей бурной семейной жизни… — Ах, все–таки Лоу! То–то я удивляюсь, как это из самого ненавистного тебе вампира на земле он превратился в твоего сказочно–прекрасного принца? — Как из самого ненавистного? — все предыдущее из головы вылетело мгновенно, обвинять его можно до бесконечности, обвиняемым он от этого не станет, но Лоу! Как я могла его ненавидеть? — Погоди, он сказал, что мы и знакомы–то были едва–едва… — О н тебе сказал? А сама ты, что же, не помнишь? — Нет, — пожимаю плечами. — Сама не помню. Сама я, на самом деле, многого не помню, или помню не очень четко. Я и тебя только пару дней назад вспомнила, а до этого Лоу говорил мне что–то про Анхена, а я и понять не могла, кто это. — Да? Как удобно, — он едва ли не хмыкнул. — Удобно? То, что я от всего случившегося с ума сходила, память потеряла — это для тебя забава такая? Которую я себе для удобства выдумала? — вырываюсь из его рук, сажусь рядом, обхватив подушку. — Да я не про тебя, моя хорошая, я не про тебя, — пытается успокоить меня Анхен. — О н мне помог. Он, не ты. — Наговорив про меня гадостей? Интересный метод психотерапии. — Он? Ну что ты, откуда ему их знать, ты же не делился. Как Елену на моих глазах убивал, как меня запорол едва не до смерти. Лоу, знаешь ли, так удивлен был неприятно, у него аж машина управление потеряла. Да он про тебя столько гадостей не знает, сколько я поведать в состоянии. Ты ж для него белый и пушистый, болеешь просто. — Знает он, Ларис, многое, да и может тоже немало, — на мою обличительную тираду вампир отвечает совершенно невозмутимо. — Ладно, я лучше с ним сперва поговорю, что он с тобой делает и зачем. И каковы прогнозы. Вчера еще хотел, да сил не было. — Что значит «он со мной делает»? — построение фразы напрягало. — И что ты там вчера еще говорил, что он… ловец душ какой–то? И почему ты считаешь, что я его ненавидела? — Ну, последнего ты никогда не скрывала. Тебя за это, кстати, из университета чуть не исключили, неужели не помнишь? — Нет. А он какое отношение имеет к университету? — Ни малейшего не имеет. Но вам это не мешало, — Анхен чуть усмехнулся. — Вы встречались с ним трижды. По результатам этих встреч дважды ты чуть из этого университета не вылетела, а еще один раз, самый первый, едва не потеряла возможность вообще туда поступить. — Нно почему? — А вот это он сам пусть тебе рассказывает. Не хочу лишать его такого удовольствия. А то больно сладко у него все выходит. — И как он мне это расскажет? Он улетел, — своей печали по этому поводу даже не скрываю. — Прилетит, — заверяет меня Анхен. — Мы его очень настойчиво об этом попросим. — А про ловца душ тоже он мне должен рассказывать? — Могу и я. Он говорил тебе о своих родителях? — Только то, что они умерли. Ну и что его мать была в тебя влюблена. И что в гробу бы перевернулась, узнай, каким ты стал сейчас. — Лоу всегда был на редкость милым мальчиком, — Анхен чуть кривится. — Только я сейчас не о любви. Чем они занимались? Пожимаю плечами. — Его мать была одной из служительниц Храма Предвечного, — начинает он свой рассказ. — А вот отец был Верховным Коэром Эльвинерэлла. Верховным жрецом Предвечного Светоча в нашей стране, говоря человеческим языком. Хотя «жрец» — это не совсем точно. Жрецом может стать любой, но коэрами рождаются. Это эльвины, с рождения наделенные особыми способностями сливаться душой с беспредельным, пропуская Предвечный Свет сквозь себя, ощущая биение Основ Жизни. Им дано понимать волю богов, но дано и большее — выводить души к свету. Из любой тьмы, из любого отчаянья. Им дано ловить души, ускользающие к Хозяину Вечной Ночи, и возвращать в истинный круг бытия. Это то, что известно всем. Но все их возможности не были известны никому и никогда. И даже моя долгая дружба с Верховным Коэром позволяет мне лишь подозревать… о многом, что было ему доступно. Своими профессиональными тайнами они не делились. И Лоурэл унаследовал многое, хотя и скрывает это. Он выловил твою душу во тьме и вернул к свету. Но подозреваю, что кое–что в твоих воспоминаниях он подправил. — Ты сам говорил, мою память невозможно ни стереть, ни подправить. — Для меня невозможно. Полагаю, и Владыка не справится. Про рядовых вампиров я вообще молчу. Мы все работаем с материальным, даже Сэнта со своей магией жизни — она способна вылечить только тело. И лишь коэрам подвластны души. — Да? Что ж он твою–то тогда к свету не вытянул? — А кто ж ее тогда вытянул? — Анхен невесело усмехается, но болезни не отрицает. — Лоу всего лишь мальчик, и он не всесилен, но без него я давно бы погиб во мраке. Как и Ара. Скатился бы в ту же пропасть. — А ей он помочь не смог? — Не захотел. Возможно — из личной неприязни. Но скорее — что–то там опять на воле богов замешано. Лоурэл кажется очень материальным мальчиком, но он коэр, его душа нездешняя, она слита с беспредельным, он слышит голоса богов, читает видения, знаки, и следует путем этих знаков. — А почему он скрывает свои способности? Тоже — «воля богов»? — Возможно. Но есть объяснение и попроще. Культа Предвечного Светоча более не существует, он проклят и отвергнут, его служители доживали свои дни, окруженные презрением, были вынуждены искать себе новое занятие в этой новой жизни. Лоурэлу проще казаться безобидным юным вампиром, подобно всем Новым, лишенным способностей. И ему верят. Хоть это не так, он их не лишен. Молчу, пытаясь переварить информацию. Вспоминаю, как Лоу вырастил для меня цветок. «Всего один, — сказал он тогда. — Но хотя бы один — могу». А Новые ведь не могут. Да, Анхен же говорил, что Новые уже не растят садов, не чувствуют растений, то есть магией жизни не обладают. А он, значит, может. — А кольцо? Зачем он подарил мне кольцо? — Увижу — спрошу, — интересный ответ. — Но оно что–нибудь означает? — Вообще — нет, просто средство связи, я ж тебе рассказывал. Или тоже не помнишь? — Смутно. Но это Лоу мне говорил. Что если позову — он услышит. — Ну, значит, он уверен, что ситуация, когда тебе понадобиться его помощь, непременно возникнет. И по неведомым мне соображением готов эту помощь тебе оказать. — По неведомым? А то, что он может ко мне искреннюю симпатию испытывать, ты даже не предполагаешь? — Зная Лоурэла предположить подобное сложно, — Анхен лишь плечами пожимает. — Все его симпатии мимолетны, он ни к чему и ни к кому не привязан настолько, чтоб давать долгосрочные обещания. — Ну, к тебе же привязан. — Воля богов, чувство долга и пара трогательных детских воспоминаний. — Тридцать лет — не детство. — А до того, ты полагаешь, мы не встречались? Его отец был моим другом большую часть моей жизни. И лучшую ее часть. А Лоу я помню, еще когда он над колыбелькой взлететь пытался, в силу возраста — не всегда удачно. — А?.. — попыталась представить младенца, вылетающего из колыбельки. Неудачно — это как, на пол шлепался? — Забудь! Так что касается привязанностей. Вот ты сейчас так мило в его рубашонку кутаешься. Хоть примерно представляешь, сколько она стоит? — Я в ваших ценах разбираюсь еще хуже, чем в ваших ценностях. — Так могу просветить — и про цены, и про ценности. Вот эти милые ажурные вставочки выполнены из поликрастеоренида, это новейший материал, чрезвычайно сложный в получении, помимо декоративной функции выполняет еще ряд защитных, особым образом преломляя солнечные лучи и вплетая получаемый спектр в потоки ауры… не суть. Суть в том, что стоит этот материал — даже не на вес золота, а во много раз его дороже. По большому счету, эта рубашка — предмет несусветной роскоши, а на мой субъективный взгляд — еще и несусветной блажи. Но Лоу не жаль сначала отдать безумные деньги за эту рубашку, а потом отдать и саму рубашку. И не думай, что это эксклюзивный жест, он всю жизнь так живет. А на одежду так и вовсе тратит в год больше, чем я за десять. Он не привязан — ни к деньгам, ни к вещам, ни к тем, кто его окружает. Ему ценнее красивый жест, его жизнь — это красота мгновений, он легко превратит каждый миг своего общения с кем бы то ни было в сказку, а потом уйдет и забудет. И будет другая сказка, для кого–то еще. Поверить? Или это говорит отсутствующая у вампиров ревность? Но каждый миг, проведенный с Лоу был красив, и он сам говорил, он умеет быть тем, кто нужен сейчас… Но разве это плохо? Как бы я выбралась без того ласкового доброго вампира? — Анхен, а стихи? Он их рассказывает всем одни и те же? Или все же сочиняет лично каждому? — А к стихам он относится так же, как и к вещам. Он их не ценит дольше того мига, для которого они были предназначены. А потому никогда не запоминает. Так что, если еще помнишь, что он тебе насочинял, лучше запиши, сам он их уже не воспроизведет, даже если очень попросишь. Ему проще новые сочинить, те, что будут соответствовать новому моменту. Он их ваяет, как дышит, он ими думает, он ими разговаривает… Так что, чтоб он там тебе не пел, можешь не сомневаться — он пел это лично тебе и только тебе. И не вздумай в него влюбиться. — Это ты так меня к нему не ревнуешь? — не смогла не поинтересоваться. — Это я так о твоем душевном благополучии забочусь. На чувства он не ответит. Никогда, — он чуть помолчал. — И, как бы ни было мне приятно провести весь день с тобой в постели, дела вынуждают меня идти одеваться. Через полчаса у меня важная встреча, а я еще и документы не все видел. Глава 10. Визиты Он ушел, а я осталась обнимать подушку. Наверное, тоже надо было куда–то идти, что–то делать, но дел у меня не было, желания выдумывать их — тоже. Поэтому просто бессмысленно валялась на его безразмерном ложе, перебирая в памяти обрывки наших разговоров… и не только разговоров. Слишком много всего, слишком быстро. Вечно у меня с ним качели, то к небесам, то в Бездну… — Вставать нет никаких сил или никакого желания? — умылся, приоделся, и возвышается надо мной, идеальный, как вампир с картинки. И никаких тебе платьев, вполне мужской наряд. И даже сиреневая рубаха без всяких кружавчиков, ну, в смысле, без вставок из поли–кретини–чего–то-там. — А есть принципиальная разница? — Несомненно, — он аккуратно присаживается на край кровати. — Если устала, то отдыхай, а если силы есть — то я хотел бы представить тебя своим гостям. — Ззачем? — заметно напрягаюсь. — Ла–ра, представить, а не предоставить, у меня с дикцией вроде все в порядке. И мы вроде только что все обсудили. Затем, что ты живешь со мной, и я не собираюсь этот факт скрывать. Кроме того, мне интересна их реакция. Так ты мне поможешь? Приподнимаюсь. — И что конкретно ты от меня хочешь? — Чтоб ты оделась и где–то через час вышла в сад. Мы как раз закончим с делами и к тебе там присоединимся. Встреча деловая, моими друзьями они не являются. Минут десять прогуляемся по саду, и они уедут. Я не очень многого прошу? — Нет, хорошо, я выйду. — Спасибо. Человеческих нарядов у тебя совсем нет? — Откуда? — И парик — только такой? Только тут вспоминаю про парик. А без него было… приятно. Но Анхен прав, на публику с моими волосами еще рановато. — Мы заказали с косами, но его только к концу недели обещали сделать. — Хорошо, значит просто милый женский наряд по местной моде, — заключил он, поднимаясь. И, не удержавшись, добавил, — без мужских рубашек. Вот далась ему эта рубашка! Перерываю шкаф. Вот знать бы еще, что у них является милым, а что экстравагантным. И если он сказал «по моде», то брюки столетней давности подойдут? Он же не сказал «по последней», а в свое время они наверняка были очень модными по их сторону Бездны. Но все же выбираю из свежекупленного, самые длинные, с завязками под коленкой. Сам факт, что коленку они прикрывают, делает их гораздо «милее» прочих. Из того, что и словом «блузка» не назвать, выбираю нечто с открытой спиной и плечами, но зато прикрывающее живот. Сверху очень хочется накинуть кофточку, но подобного в моем шкафу нет. Покончив с выбором одежды, понимаю, что дико проголодалась. Обед уже принесли, но выбор наряда, понятно, святое. Ведь мне предстоит первое появление на публике. Не спрячет. Представит гостям. А для меня это, оказывается, важно. Покончив с обедом, выбираюсь в сад. Время еще есть, но… не сидеть же мне в комнате. Дохожу до места, где с утра пыталась рисовать. Собираю свои разбросанные рисунки, складываю в папку. А ведь несколько часов всего прошло. А словно в другой жизни я их рисовала. Город… Город не актуален. Достаю чистый лист и пытаюсь изобразить одежду. Которую я сочла бы «милой» в данной ситуации. «Милым» было бы мое платье с россыпью незабудок по подолу, я его купила как раз перед началом экзаменов. Очень простенькое, и стоило совсем недорого… наверное, пропало. Куда дели всю мою одежду, оставшуюся в общежитии, выкинули? Хотя, в Заринкином шкафу кто ж ее отыщет? Что–то, да осталось. И Заринка осталась. И она–то наверняка прекрасно меня помнит. Ведь ее уж точно не нашли. А впрочем — надо жить здесь, сейчас. Нельзя цепляться за прошлое, иначе останется только сидеть и плакать. А я же вроде решила — жить, приспосабливаться, выбираться. Он представит меня гостям — но в каком качестве? Как забавную зверушку из страны людей (завидуйте, у меня есть, а у вас нету)? Или, действительно, как возлюбленную? А я сама? Кем я готова перед ними предстать? Кем я готова позволить себя представить? Кого они ожидают увидеть? Робкую, с восторгом взирающую на них снизу вверх девочку. Почти теряющую сознание от счастья находиться в их обществе. Таких они видали. Только таких они и видали. Но я — не такая. И я не рабыня и не зверушка, чтобы там не твердили их снобизм и их законы. Значит, и вести себя должна, как свободная… свободных женщин тут нет, ладно, значит — как свободная вампирша. И если кто–то этого не ждет — что ж, их трудности. — Лариса, — вывел меня из задумчивости голос Анхена. А они, оказывается, пришли уже. И гостей у него нынче четверо. Ладно, почему ж нет. Представимся. Поднимаюсь и подхожу. Вспоминаю манеры всех виденных мной вампирш, и целую Анхена в губы. Он отвечает, но секундную задержку я отметила. Не ожидал. Оборачиваюсь к гостям: — Здравствуйте, очень рада вас видеть. Челюсти падают. Да, конечно, Лоу дал мне всего один урок эльвийского, но приветствие туда входило. Двое мне отвечают, один молчит, еще один что–то изумленно спрашивает у Анхена. Моих знаний, понятно, не хватает, чтобы понять, что. Анхен обнимает меня за талию и представляет гостей. Их — мне. Судя по взглядам, не одна я это отмечаю. Но «приятно познакомиться» мне исправно выдают. На эльвийском. — Взаимно, — еще нахожу в своем скудном запасе, и перехожу на человеческий, — боюсь, моих знаний пока недостаточно для полноценной беседы, я начала учить ваш язык только несколько дней назад. — А здесь все прекрасно говорят по–человечески, не правда ли? — светским тоном подхватывает Анхен, и все вежливо кивают — «несомненно». — Ларис, ты не пройдешься с нами немного? — С удовольствием, — улыбаюсь им так, как учил некогда один куратор свою секретаршу — всем сердцем. Мы медленно движемся вглубь сада. — Какие дивные у вас ацеолии, редчайшего оттенка, — обращается один из гостей к Анхену. Тот кивает, отпуская меня, и начинает что–то рассказывать про цветы. Или деревья. Что такое ацеолии я не знаю, и тихонечко отстаю. Гордо держаться под изумленными изучающими взглядами оказалось непросто. — А ведь мы с вами знакомы, Ларис, — негромко обращается ко мне один из вампиров, возникая рядом. — Вы не помните? Внимательно вглядываюсь в его лицо. Не то, чтобы особо примечательное, но эту зелень глаз невозможно забыть. Как же я сразу его не узнала? — Ой! Простите, я… конечно, помню. Вы куратор медицинского института. Просто не ожидала вас здесь встретить, — радость узнавания оказалась абсолютно искренней, хоть и не без горечи. — Для меня все, кого я знала там… остались там. — Ничего. Я понимаю, вам сейчас тяжело. Но вы прекрасно держитесь. Вы позволите предложить вам руку? — Спасибо, — беру его под локоть, и мы не спеша идем следом за всеми. — Вы знаете, а тогда… меня все однокурсники отругали, за то, что я с вами заговорила. Вы такой строгий куратор? — Иногда полезно создавать о себе легенды, — он улыбается, и я понимаю, что у него приятная улыбка. Живая, располагающая. — Иначе просто не дадут спокойно работать. Но если кому–то действительно надо… Вот вы же подошли. Поговорили. И кроме зависти однокурсников ничего страшного не случилось. — Ну, я вообще… неправильная девочка. — И все еще считаете, что вам не везет с вампирами? Улыбаюсь. — А вы? — Посмотрим, — пожимает он плечами и переводит разговор на другое. — Вам понравился Город? — Вниз я спускалась только однажды, а сверху — невероятно красиво. Вы в основном живете здесь или в Стране Людей? Так и бродили. Анхен время от времени бросал на нас задумчивые взгляды, но в разговор не вмешивался, развлекая остальных гостей. А минут через десять вывел нас к взлетной площадке, и с гостями распрощался. — Не так уж все и страшно? — поинтересовался, когда разноцветные машины разлетелись. — Ну, как можно заранее угадать, что у тебя на уме, — пожимаю плечами. — Как правило, более безобидные вещи, нежели то, о чем ты подумала, — хмыкает Анхен. — Не знал, что ты знакома с Риньером. — Не знала, что он Риньер. — Я ж их тебе представил. — Четыре полных вампирских имени! Да с фамилиями! По–твоему, это мыслимо с ходу запомнить? — Немыслимо, значит? А язык наш ничего, я гляжу, запоминается. — Это который несуществующий? — Это который тот самый. — Тебе не понравилось? — Да как тебе сказать… — загадочно тянет он. И признается, — ты меня убила. Если после твоего поцелуя я еще как–то держался, то тут уж просто в осадок выпал. Хорошо еще, что не я один. — О, простите, авэнэ, вы не предупредили, что надо падать на колени, и целовать не вас, а следы ваших ног. — Да целовать–то можно и меня, просто от тебя не ожидал. А вот с языком серьезнее, Лар. По нашим законам, люди его учить не должны. Даже если живут здесь. Словно ушат холодной воды вылили. Поигралась в хозяйку замка. — Лоу мне не говорил… Так я тебя подвела? — Да нет, наоборот, помогла. Даже больше, чем я рассчитывал. Мне была важна их реакция. А чем глубже удивление, тем труднее ее спрятать, — он притягивает меня к себе и обнимает, крепко–крепко. — А за язык не переживай. Хочешь учить, значит, будешь, я помогу. Просто эти знания не всегда стоит демонстрировать. Особенно без меня. Реакция может быть… излишне резкой. — Спасибо, — я тоже его обнимаю, и разрывать объятья не хочется. — А зачем тебе их реакция? — Я должен выбрать из них того, кто займет должность Верховного Куратора вашей страны. Изумленно отстраняюсь, чтобы взглянуть в его лицо. — Но это твоя должность. — Была. За все надо платить, Лариска. За возможность целовать тебя в собственном саду цена была такой. — Но… — Пусть работают, Ларис. Незаменимых чиновников не бывает. А ты у меня одна. В конце концов, мне давно полагается бессрочный отпуск. И он занялся тем, ради чего потерял свою высокую должность — приблизил свои губы к моим и слился со мной в бесконечно долгом поцелуе. Не совсем в саду, на взлетной площадке. Но сад был тоже где–то рядом. — Вот ты мне скажи, Лариска, — обняв за плечи, Анхен неторопливо вел меня через сад, — в вашей стране был хоть один вампир, мимо которого ты умудрилась пройти так, что он тебя не заметил? Пожимаю плечами. А мне откуда знать? — Как ты познакомилась с Риньером? — Да из–за тебя и познакомилась. Из–за заколки твоей. Он увидел, решил поближе разглядеть… — Он был вежлив? — Да, более чем. Как и сейчас, впрочем. Да и тогда спокойно мне на все вопросы ответил, я еще удивилась, что на меня все шипят, что я время его занимаю… — О н тебе на вопросы ответил? Ты ж сказала, что это он подошел. — Сначала он, потом я. Надо ж было с кем–то поговорить, а он, считай, сам напросился. — Нет, ты точно неисправима, — смеется и целует в висок. — Ладно, как единственный вампир, умудрившийся не разругаться с тобой в Стране Людей, он выигрывает приз. Быть ему Верховным Куратором. — Что, правда? Из–за меня? — Для того, чтоб руководить Страной Людей, надо уметь с этими людьми общаться. Даже с такими несносными, как ты. Он, впрочем, и по многим другим показателям подходил. Опыта руководящей работы такого уровня у него, конечно, нет, но вот пусть и приобретает. Какое–то время идем молча. Я обижаюсь на то, что меня на ровном месте объявили несносной, он в мыслях о чем–то своем. — А ты теперь, выходит, просто врачом будешь работать? — решаю уточнить. — Ты говорил, вроде, что должность университетского куратора тебе особо не нужна? — Нет, Лар, даже врачом не буду. — Ну вот, а говорил, кроме тебя нас некому учить и лечить. А теперь у тебя руководящую должность отняли, и ты обиделся, и все бросил, так получается? — Не совсем, Лариска, не совсем, — ему явно не хочется вдаваться в подробности. — А как тогда? — продолжаю настаивать на ответе. Молчит. Потом все же решается: — Владыка лишил меня права пересекать Бездну. Спотыкаюсь. Если б он не держал, возможно, и упала бы. — Но… как? Почему? Разве это вообще?.. — пытаюсь как–то осмыслить. — И это все — из–за меня? — Ларис, — он останавливается и смотрит на меня очень серьезно. — Я Высший вампир. Если что–то в моей жизни случается, то оно случается из–за меня . Потому, что является результатом моих действий или моего бездействия. Моих решений. Моего выбора. — Да, конечно, я просто… — ну вот, на любимую мозоль наступила. Как же, помню: моя гордость, моя честь, мой выбор. И чуть что — я Высший вампир, все смогу, все решу, за все отвечу. — Просто… ты говорил вроде, что все Высшие имеют право пересекать Бездну. Как же можно этого лишить? Разжаловать до Младшего? — Я говорил — только Высшие, не перевирай. Не все, — мы остановились в беседке, ее тонкие ажурные столбики были увиты каким–то цветущим плющом, наверняка имевшим красивое эльвийское название. И совершенно точно имевшим очень красивые цветы — крупные, ярко–алые. Не прекращая объяснений, Анхен сорвал один из цветов и воткнул его тонкую ножку в мои искусственные пряди. — Любой Высший может подать прошение на получение права пересекать Бездну, но далеко не каждое прошение будет удовлетворено. И, чтобы лишить меня права посещать Страну Людей, меня не требуется «разжаловать», достаточно изъять мой пропуск из базы. — Пропуск? — чем дальше, тем интереснее. — Ну а как ты думала? На честном слове все держится? — он присел на скамью, и мне осталось только последовать его примеру. — Контроль доступа — это был один из главных вопросов при создании вашего государства. И если бы нам не удалось его обеспечить, сама идея вашей страны была бы обречена на поражение. — Это как? — Это очень просто. Как я понял, ты спускалась в город? — Да, довелось. — Понравилось? Не отвечаю. Да, судя по его усмешке, он и не ждет ответа. Он прекрасно его знает. — Если бы каждый, кому вздумается, мог мотаться через Бездну, вы так и остались бы с психологией жертвы и комплексом неполноценности. Да и не было бы там… даже видимости законности, открыли бы полноценную охоту. Бездна закрыта для пересечения, Ларис. С обеих сторон. Там проложена Нить. — Что за Нить? — Замечательное изобретение. Абсолютно нематериальна. Неэнергоемка. Может быть протянута на любое расстояние, ее производство незатратно, главное было открыть принцип… Нить создает вертикальное поле, пересечь которое может лишь тот, чей слепок ауры имеется в ее базе. Решение о помещении/изъятии слепка в базу принимает специальная комиссия или лично Владыка, — он чуть помолчал. — Раньше решение комиссии зависело от меня, я ее возглавлял. Владыка мог, конечно, вмешаться, но он вмешивался в исключительных случаях. Теперь… теперь будут справляться без меня. Принципы заложены, дальше уже не сложно. — Я и не знала… думала, все как — то проще… Погоди, но это ограничения для вампиров, а люди? Ну, и тебе же возили животных в Светлогорск, им что, всем слепки ауры делали и на комиссии утверждали? — Хочешь вернуться домой под видом животного? — он чуть приподнял одну бровь. — Тоже ничего не получится. Ты права, при перевозке за Бездну животных слепок ауры не требуется, Нить их пропускает. Но только животных. Рожденных на нашей стороне. Рожденный в Стране Людей может пересечь Бездну только один раз, и это не просто лозунг. Нить отслеживает. — Как? — Ровно так же. Слепок ауры. Он снимается автоматически, когда ты подписываешь контракт «на смерть». Там особая бумага, она считывает параметры того, кто ставит подпись. Именно поэтому его невозможно подделать. И невозможно увести человека за Бездну без контракта… — Ты хотел увезти меня за Бездну? — Нет, дракос тебя раздери, я хотел, чтобы именно этого с тобой и не случилось! — Анхен мгновенно раздражается. Видно, не так уж легко дались ему перемены в жизни, как он пытается продемонстрировать. — Уж к настоящему моменту можно было это понять! Но без твоей подписи контракт невозможно было бы зарегистрировать. А он не просто дает тебе возможность пересечь Нить, он сцепляет наши слепки, и ты не смогла бы пересечь Бездну ни с кем, кроме меня! Даже по решению вашего безумного суда. Хотя тогда и суда бы не состоялось! — А по решению суда тоже делается слепок? — Да, им дана такая возможность… — он вновь успокаивается, возвращаясь к доброжелательному тону и обстоятельному повествованию. — И всех, кто пересек Бездну с вашей стороны, Нить обратно не пустит. — Но как? Если я буду в машине с теми, кому через Бездну можно? Машина пролетит, а я останусь? — Нет, вся машина будет зафиксирована в поле Нити до прибытия Охраны Бездны. А потом у хозяина машины будут очень большие неприятности. И лишение права пересечения Бездны — только одна из них. — Но… мы же с тобой спускались в Бездну. Как же тогда Нить меня пропустила? — В Бездну спускаться можно. И с вашей, и с нашей стороны. До последнего времени там велись важные исследования, и желание познать ее глубины только поощрялось. Нитей две. Та, что остановила бы тебя, идет в десятке метров от нашего края Бездны. Та, что больше не пустит меня на ту сторону, идет в десятке метров от вашего. И самое нелепое — я лично руководил в свое время ее установкой… Он раздраженно поднимается и, отвернувшись от меня, какое–то время молча любуется пейзажем. Вот только ажурный столбик, в который он вцепился правой рукой, кажется, сейчас переломится. Какое–то время сижу, глядя на его напряженную спину. Потом не выдерживаю, подхожу к нему сзади, обнимаю, прижимаясь к этой спине, утыкаясь носом в собранные в строгий хвост черные волосы. И вспоминаю запах солнца в густой листве, и стук его сердца кажется мне стуком сердец сказочных деревьев–великанов. Анхен. Я столько с ним воевала, столько его боялась, столько из–за него мучилась — из–за того, что он рядом и из–за того, что его нет. Из–за боли физической и боли душевной… Мой ужасный принц на очень черном коне. Кто б мне объяснил, почему, несмотря ни на что, мне хорошо именно с ним? Только с ним? И больно, когда ему больно? — Но за что, Анхен? За что он лишил тебя этого, я не понимаю? Ты же сам сказал, это был имущественный спор, и Владыка встал на твою сторону. — Встал, — он по–прежнему смотрит вдаль. — А потом предложил торжественно распить с ним отсуженное имущество во славу торжества справедливости. — То есть, он хотел… — мои руки дрогнули, и, почувствовав это, он, наконец, обернулся. Взял за плечи, взглянул в глаза. Но смягчать не стал, сказал, как есть: — Смерти он твоей хотел. Потому как считает, что я слишком сильно привязан. К тебе. К людям. Забываю, что вы просто пища. Позволяю себе испытывать к вам какие–то чувства. А значит — не могу руководить. Не могу проводить интересы вампиров. Он дал мне шанс доказать, что это не так. Я от него отказался. Более того, позволил своим эмоциям взять верх, сорвался, улетел за Бездну, там тоже… был глубоко не прав… — Кого–то поубивал? — Да нет, ровно наоборот, — Анхен невесело усмехнулся. — Не убил, подвергнув тем самым свою жизнь неоправданному риску… поставил интересы человека выше собственных… Вот за это мне и закрыли туда вход. Не из–за тебя. Тебя там к тому времени уже не было. — А кто? Что за человек? Что там случилось? И что произошло с машиной? — Не стоит, Ларис, — приступ откровенности прошел. — Что было, то кончилось. Я сам виноват, да и не так уж все и страшно. Рано или поздно я Владыке понадоблюсь, и ему придется вернуть мне допуск, и… не хочу обещать, но чего не бывает… найдется выход. И все у нас с тобой будет хорошо. Ну а пока — поехали с тобой путешествовать. Ты ведь, кажется, мечтала увидеть мир. — Ты помнишь? — несмело улыбаюсь. — Помню. Весь мир, правда, обещать не могу, есть у меня подозрение, что Владыка мне и внешние границы закрыл. Но наша страна и сама по себе очень велика и невероятно красива. Теплых южных морей у нас, правда, тоже нет. Зато имеется Восточный океан. И Великие Реки. И много еще удивительных уголков. Ты ведь не откажешься взглянуть на все это, верно? — Верно. Не откажусь. И даже от его общества я, кажется, тоже не готова отказаться. Какая нелепая жизнь. Еще вчера я боялась его до безумия, он был для меня убийцей, маньяком, рабовладельцем… И ведь по сути — что изменилось? Но когда он смотрит на меня так…улыбается мне… когда я вдыхаю его запах — все это кажется таким глупым, неважным, несущественным. И хочется просто быть. С ним. Всегда. — Ты правда меня любишь? Он улыбается и нежно прижимает меня к себе. — Правда, моя хорошая. — Анхен, а почему… а когда ты понял, что любишь меня? — Как и все идиоты на свете — когда потерял. Когда сидел в Новогоднюю ночь в своем пустом кабинете посреди пустого университета, вспоминал твои погасшие глаза и думал о том, что никогда больше тебя не увижу. О том, что мне было даровано чудо, а я не сумел ни привлечь тебя, ни удержать… А впрочем, нет, наверное, я знал это и раньше, просто называл другими словами. Ты всегда была мне нужна… — Да, конечно, помню: написать диссертацию. — Ну какая диссертация, наивный ты ребенок? Зачем она мне сдалась и где б я на нее время взял? Это просто шутка. Отговорка, чтоб ты не задавала глупых вопросов. Улыбаюсь. — Неужели ты хочешь, чтоб я перестала задавать тебе вопросы? — Ну, — он коварно усмехается, и я не сразу понимаю, в чем подвох, — конкретно сейчас — да! — И он впивается мне в губы поцелуем, и ни один вопрос уже не в силах проникнуть мне в голову. *** В обещанное путешествие мы уехали где–то через неделю. Анхену надо было передать дела, решить кучу организационных вопросов, в том числе связанных со мной. Мне привезли человеческую одежду, в первую очередь теплую. Куртки, свитера и нормальные классические брюки не могли не порадовать. Изготовили, наконец, парик с длинными косами. Я примерила его, покрутилась перед зеркалом, да и убрала в ящик. Я уже не она. Той девочки, гордившейся толщиной и длиной косичек, больше нет, это просто чужие волосы. А у меня отрастали свои. И уже даже ежиком почти не топорщились. Ну разве что на макушке. Сложнее всего оказалось с питанием. Овощей и фруктов в стране вампиров хватало. Их выращивали для рабов, их ели Низшие. Но полей тут не было, и различные крупы для меня привезли из–за Бездны. А вот молочных продуктов из–за Бездны было не навозить, и потому для их производства Анхен организовал целую ферму. Правда, попробовать до отъезда ничего не удалось, для откомандированных на ферму Низших это был абсолютно новый вид деятельности, но Анхен меня заверил, что к нашему возвращению они со всем разберутся. «Уж если даже люди на это способны», добавил он свое неизменное вампирское, и мне осталось только пропустить это мимо ушей, чтоб лишний раз не расстраиваться. Ферма изначально мыслилась им не только ради молока, но и ради знакомого мне с детства мяса, вот только мясо я есть больше не могла — никакое, ни в каком виде. Он долго не мог этому поверить, он помнил, что я его любила, он убеждал, что при регулярной кровопотере есть мясо необходимо, он несколько раз организовывал мне доставку еды из человеческих ресторанов, но я не могла заставить себя съесть ни кусочка, хуже того, у меня начиналась истерика. И Анхен отступил, пригрозив, что необходимые для полноценного питания моего организма микроэлементы будет вводить внутривенно. Я не возражала. Пусть вводит что хочет. Медицинского оборудования я не боялась. А при виде мясных изделий мне мерещились вареные человеческие пальцы в огромном контейнере с кормом для тех, кого по эту сторону Бездны именовали рабами. Даже не животными, это слово они использовали только в Стране Людей. На счет эльвийского языка Анхен слово свое сдержал и занимался со мной ежедневно, неизменно выделяя для этого время в своем расписании, которое было в эти дни весьма плотным. У него были дела. Очень много дел, которые надо было сделать до отъезда. А вот у меня дел, по–прежнему, не было никаких. Да, я учила язык. Да, я составила список необходимых мне вещей. Но большую часть времени я просто мучительно выдумывала, чем бы себя занять. У Анхена была огромная библиотека, вот только книг на человеческом языке там не было, а моих знаний эльвийского не хватало пока даже на их букварь. Книги мне привезли. Потом, когда я попросила. Не сразу. Дом я не покидала, Анхен был занят, а одна я не могла. Да и незачем было. Лоу больше не появлялся, хотя из разговора с Анхеном я поняла, что они встречались. Пару раз я мельком видела зеленоглазого Риньера, мы обменивались приветствиями, но беседовать более не доводилось. Другие вампиры, появлявшиеся время от времени в нашем доме, интереса ко мне не проявляли, и, честно говоря, это было взаимно. Анхен на его встречах с соплеменниками присутствовать меня больше не просил. Это рабочая встреча, а не светский визит, объяснял он мне, и у меня не было причин ему не верить. В вампирскую спальню я тоже так и не перебралась. Мое здоровье надо беречь, а если я буду рядом, ему будет слишком трудно сдержаться. Впрочем, еще пару раз он «не сдерживался», поднимая меня к небесам и погружая в непроглядную тьму. Приходить в себя с каждым разом было все легче, но повторять подобное каждую ночь я и сама была не готова. О том, что могут быть и другие причины его нежелания постоянно видеть меня в своей спальне, старалась не думать. Жила предвкушением. Ожиданием. Считала дни, и, хотя дата отъезда уже пару раз смещалась, надеялась, что хоть на этот раз, через обещанные пару дней мы улетим. Вставать слишком рано я и прежде никогда не любила, но всю жизнь это было необходимо, а теперь… А теперь, даже проснувшись, я еще валялась какое–то время в кровати, потому как вставать… а смысл? Только сделаю собственный день чуть длиннее. А в то утро меня разбудил звон колокольчика. Очень рано. Для обленившейся меня — так и беспредельно рано. Глаза еще не открывались, и я только слушала сквозь дрему его перезвон, и никак не могла сообразить, что же это. А потом — вспомнила. Вспомнила, что Лоу рассказывал мне о колокольчиках. Как они с Анхеном развешивали их по саду для его сестры, отмечая путь… к сокровищу, к диковинке, к новинке… к неразгаданной тайне, которую надо еще отыскать. Боясь ошибиться, открыла глаза… Вот он, колокольчик. Висит, прикрепленный к легкой шторке. Ее конец перекинут за окно, распахнутое в сад. А в саду гуляет ветер (откуда бы?), и шторка плещется, и колокольчики звенят, звенят. Подхожу, касаюсь рукой. Для меня. Но кто? Анхен, такой бесконечно деловой и вечно занятой? Или все же Лоу, который уже вспоминал забавы своей юности, и конкретно про эту мне рассказывал? Вернулся! Ко мне, и… и много у меня к нему вопросов! Откалываю от шторы колокольчик, сжимаю в руке. И снова слышу звон. Где–то в саду мелодично заливается следующий, отмечая мой путь… Куда? А вот и проверим! Позабыв не только про парик, но даже и переодеться, как была, в ночнушке, выпрыгиваю в сад. Мной владеют абсолютно детский азарт и нетерпение. Да где же ты, ловец душ и кидатель дев? Хочешь сыграть? Сыграем! И я тебя найду. Внимательно оглядываюсь, пытаясь рассмотреть следующий колокольчик. Да что за подлость, и ветер стих. Откуда здесь вообще ветер? Искусственный? Но зачем, кроме как для забав? Не важно. Он снова подул, я прислушалась. И уверенно побежала вправо. Вот он, висит себе на кустике, качается. Снимаю, чтоб не путал меня больше своим звоном, кладу на землю. Хорошо, куда дальше? Через цветник. В чащу. На полянку с луговыми. Через ручей. И вот как тут планировалось через ручей? Ни мостика, ни камушков. Я не вампир, я не летаю… А, впрочем, едва ли тут сильно глубоко… Неглубоко, по колено. Даже подол не замочила. Ладно, мне бы добраться! Так, а с платформы на платформу я как по этим бревнышкам? Нет, я помню, конечно, что там пленка, и со временем меня спасут… Ну не отступать же! Ползу. Дракос, ну не вампирша я, не вампирша! Можно ж было вспомнить и скидку сделать! Страшно, шатко. Но отступать, когда столько пройдено? И сидеть скучать до обеда? Неет, я пройду. Но попадешься ты мне потом!.. Сколько я моталась по этому саду? Полчаса, час? Время потерялось, а колокольчики все звонили. И ведь не лень же кому–то было их развешивать! Ага, а мне их все собирать. Но мне — ладно, заняться больше нечем, а… Так, и вот с какой стороны мне эти заросли обходить? Густые, колючие, и не кончаются ни слева, ни справа… Нет, кончаются, понятно. Где–то. А я колокольчик вот отсюда вижу, а начну обходить, так и точно потеряю. Не ползком же мне под ними… а впрочем, чего теряться? Наконец, выбралась на край. Очередной платформы. Дцатой. А от нее… Хрустальные ступени вели наверх, головокружительно наверх. Не хрустальные, конечно, но похоже. Полупрозрачные, подсвеченные солнцем. Без перил, понятно, и каждая отдельно в воздухе. И последний колокольчик стеснительно позвякивает у начала чудо–лестницы. Последний? Почему–то уверена, что да. В этой части сада я ни разу еще не бывала, куда ведут ступени, не знаю. А что–то он говорил тогда про новый уголок, и в нем — уже сюрприз. Что ж. Тот самый уголок я нашла. Кладу на землю колокольчик и выпрямляюсь. И вновь слышу мелодичный звон. Оттуда, сверху. Не последний. Ну да, правильно. Еще осталось отыскать тот самый сюрприз. Ладно. Отряхиваю свою… да, повидавшую земли и травки ночнушку. Ну да ладно, хоть не порвала. Почти. А этот клочок… а нечего было путь через колючки прокладывать! И вообще, я тут живу, и, строго говоря, дома еще не покидала! Решительно ставлю ногу на первую ступеньку. Ничего, не шатается. Разведя руки, делаю следующий шаг. И еще. И вновь поднимается ветер. Но уже не страшно, уже… красиво, по–другому не скажешь. Подол полощется на ветру, и солнце играет бликами на «хрустальных» гранях, а я иду, иду, мне очень надо туда, выше, выше… Наконец ставлю ногу на твердую почву. Травка зеленеет, солнышко… поблескивает, а передо мной — потрясающе красивая арка, увитая стеблями плетистых роз, крупных, пышноцветущих, насыщенно–красных. Нервно сглатываю, не понимая, почему так часто начинает биться сердце, но колокольчик в глубине нервно звонит, требуя войти, мой путь еще не кончен, и все ответы где–то там, в этом царстве роз. С непонятной тревогой я настороженно вхожу в розарий. Как же много на свете роз! И, наверное, все возможные виды собраны здесь, среди облаков. Выстроились вдоль тропинки яркими шариками на ножках розы штамбовые, подмигивают звездочками от самой земли почвопокровные, оплетают перголы плетистые… Есть огромные кусты мне по плечо, есть малюсенькие кустики ниже коленки, есть штамбовые плакучие, есть кусты, похожие на высокие стройные колонны. И все цветут, благоухают. От ароматов кружится голова, от разнообразия оттенков рябит в глазах: все варианты красного, от бледно–розового до бордового, бежевые, кремовые, желтые, и черные, и белые, и даже сиреневые и голубые. Ох нет, изумрудно–зеленые здесь тоже есть. И с двухцветными лепестками, и с трехцветными, с полосатыми, пятнистыми, украшенными перистым рисунком… С цветками конусовидными и чашевидными, квадратными и шаровидными, плоскими и помпонными… Красиво. Бесконечно красиво и гармонично, вот только… Для меня это перебор, слишком много, слишком насыщенно. Запахи дурманят, каждый порыв ветра доносит новый аромат: то бесконечно–сладкий, то лимонный, то запах хвои, то яблок, то вновь классический розовый. Такая бесконечная, нежная, тягучая сладость… Голова кружится, сердце бьется, тревога все нарастает, я с трудом сдерживаю себя, чтоб не сбежать из этого розового сада без оглядки… И не могу понять причину. Просто розы. Просто цветы. Да здесь везде цветы, они ж ботаники на всю голову, что ж не так с цветами этими? Что со мной не так среди этих цветов? И наконец, я вижу его. Ларец посреди лужайки. Деревянный, богато украшенный резьбой. И звенит на тонкой розовой веточке маленький колокольчик. Тоненько так, жалобно. Снимаю и его. Прислушиваюсь. Больше нигде ничего не звонит. Я пришла. И где же мой приз? Пытаюсь раскрыть ларец, но вместо замка там намотана веревка, завязанная десятью узлами. Да он что, макраме тут плел? Был бы ножик, я б разрезала, а так… С бешено колотящимся сердцем, дрожащими от нетерпения пальцами я все развязываю, развязываю… Открываю. Там нет сокровищ. Там лежит тетрадь. Обычная школьная тетрадка в двенадцать листов. На обложке красивым девичьим почерком выведено: «Лоурэфэлу. В день рождения. С бесконечной любовью». Так, а это точно мне? Это явно что–то очень личное, причем его… Но почерк кажется смутно знакомым, и я открываю. «Лоу. Лоурэл. Я написала твое имя, и на сердце стало теплей, словно ты уже здесь, со мной. Мой. Ты — мой, и от этого хочется смеяться и плакать, ибо ты мое счастье, такое огромное, немыслимое счастье, что я сама себе завидую. Я навеки стала твоей. Не с первого взгляда, не с первого мига даже. Но еще от рожденья — до рожденья — зная: я твоя, я одному тебе предназначена. Что моя жизнь до? В ней одна лишь ценность: она готовила меня к встрече с тобой. А жизни после — ни в каких обстоятельствах — и быть не может. Ибо есть встречи, которые уже навсегда, и наша — та самая встреча. Отчего, зачем? Я не могу найти ответа. Я все ответы отдаю искать — тебе. Как отдавала тебе все вопросы, никогда и не о чем не спрашивая. Сказал, так надо — так буду. Сказал бы иначе — и иначе бы сделала. Ибо ты — жизнь, а без тебя (и вне тебя) нет, и не может быть жизни. И, растворяясь в тебе, отдаю тебе себя — всю, ничего не тая, ничего про запас не оставляя. Как думала, чем жила, чем дышала, все — твое, как твои — моя жизнь, мысли, дыхание. Люблю тебя. Растворяясь в тебе, оставаясь с тобой — вечно люблю тебя!» Тетрадка дрожит в руках, на глаза наворачиваются слезы, сердце бьется так, что больно в груди. Усилием воли переворачиваю страницу и заставляю себя читать дальше. А дальше — стихи, много–много стихов… «А знаешь, я всю жизнь тебя ждала, Еще не знала, но уже любила. Я, веришь, в каждом сне тебя звала, Искала, только все не находила. Но ты явился, долгожданный мой, И все сбылось, о чем я так мечтала…» Ну что за бред, как можно, он же просто… Слезы капают прямо на строчки. Продолжаю с того места, где намокла бумага. «Я буду с тобою всегда Кровью, бегущей по венам. Я буду с тобой всегда Сердца ударом первым. Я буду дыханьем твоим И взгляда сияньем ясным…» Светоч, пощади! Так любить, так верить, отдавая все, выворачивая душу… Коэр! Прекрасный, нежный, умеющий сказать нужные слова… самые нужные… И забрать себе все, без остатка, без сожаления! «До конца останусь твоей Не найдя иного приюта, Чтобы в тысяче новых дней Наслаждаться каждой минутой. Растворившись в твоей крови, Прямо в сердце тебя целуя…» Все то же, все о том же, вот только другими словами. Это бесконечные признания в любви? Или бесконечный самогипноз на тему слияния и жизни после смерти? Стихов еще много, но не могу больше, не могу! Нервно листаю до конца. Где под последним стихом красным фломастером выведено: «С днем рождения! Люблю! Лиза». И подпись — такая родная, такая знакомая: большая, составленная из двух красивых полукружий Е, обведенная почти что кругом — толстенькой С, переходящей в мелкие невнятные завитушки. Е. С. — Елизавета Соловьева. Лиза, Лизка, Лизонька… Скрючившись на зелененькой травке, я даже не рыдаю, я вою, я захлебываюсь кашлем, желчью выплевывая свою боль, баюкая на груди эту жалкую тоненькую тетрадку. Вот теперь я вспомнила все! Поездку на Гору, препирательства с теткой, прекрасного вампира, пришедшего мне на помощь и попросившего взамен ни много ни мало — крови. Как я смеялась, и как подсунула ему Лизку, полагая, что ей полезно пообщаться вживую со своей сказочной мечтой и протрезветь наконец от своей любви к вампирам… Я еще не знала тогда, что от этой любви протрезветь невозможно, не знала, что просто крови ему мало, что ему нужна жизнь — до последней капли. Не знала, что даже не для себя… Да, я вспомнила теперь, как мы с ним ругались, как я ненавидела его — до тремора рук, до дрожи… И Лизку, пришедшую ко мне попрощаться, и серпик луны за окном, и розовую ванну, и миллионы розовых лепестков. И отчего я так ненавижу розы… Лоу. А еще — ласковые глаза и нежные руки, забота, тепло, участие. «Я умею быть тем, кто нужен сейчас». Очаровал, уболтал, согрел. Спас. И бросил. То падение… падение я ему простила, мне себя в тот момент уже почти не жалко было. А вот Лизка… Как простить ему то, что он сделал с Лизкой? Не просто убил, влюбил в себя, вывернул душу ей наизнанку, заставил самой себя ему в дар принести… Даже не себе. Своим друзьям. И только розы кругом. Миллионами, миллиардами розовых лепестков. Совершенных, прекрасных. Несорванных. Пока. И все эти розы душат, душат, запах слишком тяжел, слишком приторен… Задыхаюсь. Захлебываюсь. Умираю. — Привет, моя хорошая. Сидит. И откуда взялся? Чистенький такой, красивый. Обхватил ручками коленочки. Рубашечка белая–белая, и штанишки лишь на пару тонов темнее, и даже ботиночки — беленькие, словно грязь к ним и вовсе не пристает. И кудри его серебряные по плечам небрежными волнами, и солнце в них играет. И больно. Так больно. — Зачем? — ничего более осмысленного в голову просто не приходит. — Зачем, Лоу? Зачем? — Зачем что, милая? — Милая? — горько усмехаюсь. — А ее ты тоже звал милой? — И милой звал. И любимой. И единственной. Мне было не сложно. Я мог подарить ей не так уж много за ее жизнь. Ей хотелось небывалой любви. Разве я вправе был отказать? Вот так все просто. Ей хотелось любви — изобразил, ему нужна была кровь — забрал. И ни тени сожаления. Ни грамма раскаянья. — Ты хоть мгновение ее любил? Хоть капельку, хоть совсем чуть–чуть? — Нет, — он смотрит прямо и спокойно. Ему не больно, ему не стыдно, ему не жаль. — Там нечего было любить. Фальшивая девочка из фальшивой страны. Насквозь надуманная и искусственная. — Как ты можешь?.. Как ты можешь — так?! — меня душат рыдания, слезы водопадами катятся, еще и икота бить начала. А он сидит, такой чистенький. Красивый, спокойный. Не улыбается вот разве что, и то счастье. — Ты убил ее, срезал, не задумываясь, словно розу, и еще и… она для тебя была недостаточно хороша? Фальшивая? Да она душу тебе отдавала, да она сердце на ладонях дарила… и это для тебя — ничто?! Искусственность? Да ты эту тетрадку вообще открывал? Ты читал ее? Хоть из любопытства? Для смеха может? — Да, Ларис, я это читал. Текст письма подражательный, стихи слабые. — Как ты можешь! Это не подражание, это… — Это попытка выехать на литературной классике столетней давности. У меня хорошее образование, Лара, я знаком с вашей литературой. И прекрасно вижу, что здесь она просто копирует… — Я прекрасно знаю, кого она копирует! И она не копирует, она пропускает через себя, она этим живет, дышит! Она чувствует, что ее эмоции настолько созвучны, что лучше и не скажешь. Да, она вычитала в книжке эти обороты и интонации, но это ее обороты и ее интонации, она искренна в каждой букве! — Она рисуется. Даже перед собой, — все та же холодная беспощадность. — Там, где тебе мерещится искренность, я вижу лишь плагиат. И полную неспособность быть самой собой. — Ты бессердечное чудовище! — Я вампир. У нас нет человеческой привычки льстить мертвым. Я вижу то, что вижу. И увиденное не меняется от того только факта, что это ее предсмертная записка. Она даже на пороге смерти не смогла быть самодостаточной и говорила чужими словами. Да, Ларис, эта девочка была фальшива. — Ее звали Лиза! — Я не запоминал. Она была нужна мне как украшение вечера, как дорогой подарок для моих дорогих гостей. Чем мог, я с ней за это расплатился, и расплатился щедро. Но любить, кроме вкусной крови, там было нечего. — Зачем ты так, Лоу? Зачем? — меня колотит дрожь, я чувствую, что замерзаю. Ну что за клятое место вся эта вампирия, ну почему здесь вечно так холодно? Очень осторожно, словно боясь спугнуть, он приближается ко мне, опускается на колени в траву, поднимает меня с земли, прижимает к себе. На ногах я бы не удержалась. А на коленях, опираясь о него всем телом, могу. — Ну, ты же хочешь услышать правду, верно? И я согласен — тебе стоит эту правду знать. И быть сильнее этой правды. Только так возможно выжить. А я понимаю, что должна оттолкнуть, прогнать, проклясть… Вот только нет у меня таких сил. Его руки — такие нежные. А на груди у него теплее… И, если уж честно, то, что Анхен сделал с Еленой, в разы страшнее судьбы Лизы. А Анхену я… все простила, выходит? Елену, Томку, себя… Живу вот с ним. В путешествие собираюсь. И Лоу мне при таком раскладе ненавидеть — за что? За то только, что Лизка была моей самой близкой подругой, а Елена — нет? Они вампиры. Они все здесь вампиры, все до единого. И ненавидеть одного, прощая другого? Нелепо… Судорожно вздыхаю. Глубоко, пытаясь хоть как–то успокоиться. И так привычно вытираю лицо… вот об то, что ближе было. — Надеюсь, эта стоит меньше, чем предыдущая? — Понятия не имею. И кто тебе вообще голову такой ерундой морочит? — он гладит меня по спине. Почувствовав, что я немного расслабилась, он осторожно садится и, не отпуская, усаживает меня боком себе на колени. Ласковый такой. Тот, который нужен. И что в этом от правды? — Скажи, а если бы я… если бы я согласилась тогда… поделиться кровью… — мои дрожащие пальцы гладят рубашку у него на груди, голова бессильно лежит на его плече, — ты бы меня убил? — Конечно, — ни на миг не запнулся, не стал отпираться. — Я ж туда не закатом любоваться прилетел. Мне нужна была девочка для праздника. Глупая и нежизнеспособная. Гарантированно совершеннолетняя. Не успевшая обзавестись семьей, детьми, обязательствами. Ты, между прочим, подходила идеально. Умудриться закатить скандал на пустом месте — ни об уме, ни об умении жить в предложенных обстоятельствах это не говорило. Я вздыхаю. Год назад я б ему на это много чего наговорила, а вот сейчас… возразить–то мне, по сути, и нечего. — Судя по тому, что я все равно оказалась здесь, ты, видимо, прав. Надо было мне тогда… уйти с тобой. Ты рассказал бы мне о любви, а я бы на два года меньше мучилась. И Лизка моя была бы жива… Он запрокидывает мне голову, пару секунд смотрит на залитое слезам лицо, затем невесомо целует в губы. — Про любовь я и сейчас могу рассказать. Та девочка все равно нашла бы своего вампира, она, похоже, еще до встречи со мной «горела». Может, в раннем детстве какая встреча, может просто особенности психики, такое случается. А жизнь надо уметь принимать любой. Как и смерть, когда придет. Ты прожила эти два года — и я не верю, что там было только плохое. Ты не пошла со мной, но встретила Анхена — значит, и в этом был смысл. — А ты во всем находишь смысл, да? Анхен сказал, что ты коэр, тебе положено, — трусь носом о его плечо, а потом все же признаюсь. — Знаешь, когда он сказал, что… для тебя всё знаки, символы… я потом думала, а вдруг… вдруг был для тебя какой–то знак, и ты на Гору не случайно пришел, и наша встреча была предопределена, вот только что–то сбилось, и пошло не так… — Анхен порой бросается словами, не слишком заботясь о достоверности. Нравится ему на ровном месте утрировать, шутит он так, — Лоу нежно проводит пальцами по моей щеке, затем перехватывает меня поудобнее. — Я живой, Ларка. У меня самые обычные дела, потребности, заботы. И в моем появлении на Горе ничего мистического не было. Мне нужна была человеческая девочка. Проще и быстрее было найти ее там, а не бегать потом, как дурак, по городу, бездарно теряя время. — А… твой наряд?.. — А мой наряд объясняется просто. Я весь день проторчал на заседании одного комитета старых му… прошу прощения, Древних и очень мудрых, которые решали один важный для меня вопрос, и все никак не могли его решить. А официальный наряд на такие заседания требуется. По одной из наших древних и мудрых традиций, — Лоу фыркнул, и я почувствовала что–то очень знакомое. Была одна девочка, тоже все традиции ругала. Да уж, нашла родственную душу. — В результате я и так–то едва не опоздал, а уж заезжать домой переодеваться — так и вовсе времени не было. — Так все банально, — горько вздыхаю я. — Даже жаль. — Нет, не банально, — не соглашается Лоу. — Я нашел тебя. А Анхен слишком зло порою шутит. Я не коэр. В крайнем случае — коэр–недоучка. Я ведь даже не понял, что я нашел. А когда и понял — не присмотрел, не позаботился. — А он мне сказал, ты бумагу какую–то там писал, чтоб меня после той выходки с кровью в универ вообще приняли. — Я ж говорю, нежизнеспособная, с первого взгляда видно, — он улыбается, и я печально улыбаюсь ему в ответ. — Что ж тогда такого ты во мне нашел, что стоило присматривать и заботиться? — Ты была настоящая, Лар, — говорит он мне так серьезно, что я верю, что для него это не просто слова. — Одна–единственная настоящая девочка в вашей насквозь фальшивой стране. На тебе обломалось что–то в великом эксперименте Древних. С тобой интересно говорить, ты пробуждаешь чувства, ты даже нас, тех, кто общается с тобой, делаешь настоящими. Теми, кто мы есть на самом деле. А не кем мы себя выдумали. — Что еще за эксперимент? И почему ты вечно называешь мою родину фальшивой? Мы не фальшивые, мы такие, какие мы есть. Искренние, даже если с твоей вампирской колокольни тебе этого не разглядеть. — Лар, а ты в природе хоть раз встречала, чтоб жертва добровольно в пасть хищнику лезла? Да еще распевая при этом песни о своей великой любви? Это же бред, Лара. Тошнотворный, несуразный бред. — Но разве это наша вина? Это наша беда. Голос крови… — Да нет никакого Голоса Крови, — он раздраженно отмахивается от моих слов, как от назойливой мухи. — Просто Древние навоевались до тошноты. Вот и захотелось — чтоб не гоняться за пищей, а она сама бы в рот прыгала. Да еще и от любви бы при этом таяла, чтоб им себя убийцами и злодеями не чувствовать. Вот и намухлевали там что–то… на генном уровне, и получили искусственную породу, ничуть не лучше, чем все вот эти… розочки. Люди вашей страны и впрямь стоят всех этих цветочков. Что там, что там — цветет красиво, а не души, ни жизни. Что–то самое главное еще в зародыше изъято. Специально. Со всеми нами это сделали… специально… Одно дело понимать, что люди такими рождаются, тут уж что поделать, но они нас просто… Создатели. И ведь не обманули… — Ты не любишь розы? — спрашиваю, чтоб спросить хоть что–то, говорить о людях нет сил, слишком велико потрясение от его откровенности. — Ненавижу, — а ведь он у меня… только с розами всегда и ассоциировался. И сидим мы сейчас ни где–нибудь, а в розарии, и место он выбирал. — Я вообще не люблю садовые цветы. Именно за фальшь. За несоответствие природе. За издевательство над природой. Ты посмотри на все эти розы. Ни земля, ни солнце их не создавали. И ни земля, ни солнце их не прокормят. В природе все гораздо проще. Милей, естественней. В природе есть скромный цветок с пятью лепестками. И размер его невелик, и цветет он весьма недолго, и запах его едва уловим, и оттого невероятно приятен. Но они же так не хотят. Все эти Древние, гордящиеся богатством и пышностью своих садов. Выводящие все новые сорта путем бесконечных скрещиваний и генных модификаций. Боги дали нам землю. Уже красивую. Так они модифицировали и совершенствовали ее до тех пор, пока она не погибла. И ведь продолжают. Все равно продолжают. Модифицируют. На этой земле живут люди. Прекрасные и интересные такими как есть. В своей первозданности. А не клоунами из якобы свободной страны. — Что–то все это тебе не мешает… Морщишься, но пьешь, да? — такие красивые слова. Правильные, обличительные. Борец за права природы. Но сам–то при этом кто? — Я вспомнила теперь, у Анхена в доме валяется куча фотографий. Твоих. Ты бегал к нам едва ли не ежедневно, совал повсюду свой нос, попивал взахлеб нашу кровь… А теперь мы тебе — просто клоуны? Потому что тебя, мерзавца, любим? — Ты права, бегал, — не отрицает, соглашается. — Каждый день, верно. А до этого дождаться не мог, когда ж я Высшим стану и право посещения получу. Язык ваш учил, историю. С восторгом слушал разговоры старших о вас, о планах, результатах, прогрессе, которого уже довелось добиться. А фотографии… фотографии меня и сломали. Анхен и половины не знает, насколько там было все… горько. Я расскажу, если ты хочешь об этом слушать. Киваю. Все, что я могу сейчас — это слушать. Оглушенная, потерянная, растерзанная. Может, хоть что–то пойму. Хоть его. Такого красивого. Умеющего быть таким добрым. И такого жестокого. — Достижения людей в вашей стране всегда делились для меня на те, с которыми мы вам помогли, и те, которые полностью ваши. И там, где помогли, был повод гордиться за нас — ведь какие мы молодцы, не просто как к корму, учим, развиваем. Но этим больше гордились Древние. Собой гордились. А мне безумно интересно было все то, чего люди добились сами, чему у эльвинов даже близко аналогов не было. Люди как особый вид, идущий своим, особым путем. Анхен тогда не слишком понимал, в чем там прелесть, но никогда не мешал… И вот появилась фотография. Это полностью ваше, человеческое. Связанное с вашими особенностями зрения, созданное на той материальной базе, что имелась… Вот человеческие фотографы–первопроходцы для меня были гении. Мастера. И при этом художники, создающие на основе своего технического открытия произведения искусства. Да, я им помогал. Моделью, чернорабочим. Часами, днями. Я был ими восхищен, и меня не задевало, что я у них на подхвате, а не они у меня… Чуть помолчал. Продолжил: — А потом пришла Ара. Высокомерная, жестокая, извращенная, пресыщенная всем, кроме чужой боли. Поинтересоваться, «чем так занят наш мальчик». Нет, она не оценила ни мастерства, ни новаторства, ни прикладной пользы. Для нее это было — балаган, глупость без смысла и содержания. Тогда она уже вовсю играла в другие игры. И двое лучших фотографов поехали с ней за Бездну, пылая неземною страстью и жаждая отдать ей все. И это самое «все» она брала с них две недели. Она умела пытать, не убивая, чтоб кровь хоть и текла, да вся не вытекала. И отрезая им пальцы, сдирая кожу, все интересовалась у них, любят ли они ее по–прежнему, готовы ли они и дальше терпеть ее «ответные чувства». И они любили. Она пытала их самыми страшными пытками, а они все равно любили. Это было немыслимо, неправильно, чудовищно, но — было. Тянулось и тянулось… Вновь замолкает, находит мою руку, подносит к губам, целует пальцы. — Я бы хотел сказать тебе, что я благородно за них вступился, или хотя бы воткнул им нож в сердце, чтоб прекратить мучения… — на миг сильно сжимает мне плечо, вновь отпускает. И продолжает. — Но я тот, кто я есть. Ара была сильнее, и я промолчал… За них вступилась Яська. Несовершеннолетняя девчонка, без крупицы магии и силы. Никогда не бывавшая в Стране Людей, да и не особо этой страной интересовавшаяся. Попытавшаяся остановить свою «мать», потому, что так поступать нельзя. Неприемлемо. Недопустимо. И горевшая за это, словно факел… Вот за сестру… За сестру уже ничего было не жалко, ни жизни, ни чести… Когда вернулся Анхен, фотографы были мертвы, Яська полностью восстановилась и умоляла ничего ему не говорить, а я только залечивал свои раны. Я долго тогда лечился… А Анхен сказал: сам дурак, зачем полез под горячую руку, большой же мальчик, последствия представлять должен… — он снова молчит, и мне совсем не хочется комментировать сказанное. Как и думать о том, что его безумная мачеха сделала тогда с ним, с его сестрой, что творила с теми бедными фотографами, если даже вампирская девчонка, рискуя здоровьем, за них вступилась. — Вот с тех пор я и не появляюсь в вашей стране без необходимости, — все же находит он слова, чтобы закончить. — И ни любить, ни желать никого из этих выдуманных людей со сломанной психикой я не могу. Я предпочитаю полевые цветы и дикую охоту. — А дикую — это как? — Это когда жертва знает, что она жертва, и ненавидит охотника, и пытается уничтожить его или сбежать. — А такое… разве бывает? Ты хочешь сказать, что есть люди, которые вас… ненавидят? — Когда–то, Ларис, нас ненавидели вообще все люди. Никто не жаждет быть добычей, это естественно. Людей обратили в рабство и низвели до уровня животных. Больше они не боялись. И не пытались сопротивляться. Но утратили вкус. Тогда и появилась ваша страна, плод извращенной фантазии гурманов-Древних, — очередной раз за это утро он походя сломал мою картину мира, перевернув известную с детства историю с ног на голову. — Но остались и свободные люди, те, кого, подобно диким животным, оставили бродить по лесам, благо они так и не вышли из первобытности. И когда мне приедается вкус местных рабов, я не притворяюсь благодетелем, я иду в лес, выслеживаю и убиваю добычу. Да, моя добыча — люди. Они — наша еда. Единственно возможная в этом мире. И если я хочу жить — я должен питаться. И я принимаю это за данность, а не грущу о временах, когда вместо крови пили гранатовый сок. Вот наши Древние — живут иллюзиями и сходят с ума от несовпадения иллюзий с реальностью. Пытаются играть в благодетелей человечества и, подобно дядюшке Анхену, стремятся вырастить из людей некое подобие древних эльвинов, усиленно прививая им все лучшее, возвышенное, благородное. А потом они этих недо–эльвинов едят, потому как жажда никуда не делась, и у них крышу сносит от несовпадения того, что они себе напридумывали с объективной реальностью. И как результат деятельности безумных вампиров — у нас целая страна безумных людей. — А ты — единственный нормальный? — невесело усмехаюсь. — Ты да я — двое нас, — он тоже улыбается, и тоже — не то, чтобы особо весело. А ведь я почти успокоилась. И могу слушать про смерть. И про свою, и про чужую. И даже поддерживать разговор. Вот только Лизку жалко. Ведь она, выходит, была для него никем. Совсем никем. Даже кровь ее его не прельщала. Просто престиж, традиции, надо соответствовать, друзья же ждут особое блюдо…А я, наверное, где–то глубоко в душе надеялась, вопреки всему, что она жива. Живет себе за Бездной. Он ее не убивал, он влюбился и взял ее замуж… И мы бы тут встретились. Это была бы добрая сказка. Про добрых вампиров. Совсем как в детстве учили. Нет, конечно, кого–то там они убивают. Но только нехороших, злых. Кого не жалко. А добрых всегда спасают… Не сбылось, да и сбыться не могло. — А она умерла… в той самой розовой ванне? Как ты ей и обещал? Среди миллионов пузырьков воздуха и розовых лепестков? — Кто? — он даже не сразу понимает, о чем я. — Ах, эта девочка? — Лиза! — Да, конечно, — аккуратно обхватил меня за затылок и развернул так, чтоб взглянуть в глаза. — А ведь это был твой самый большой кошмар, верно? Все эти годы? Она ведь тебе ночами снилась, эта ванна? Ты даже когда память потеряла, о ней помнила. Для тебя дардэнхэ в моем доме — это символ смерти, да? — Да, — признаю очевидное, — снилась. Только я в ней почему–то не от вампиров умираю, я в ней тону, захлебываюсь… — вздыхаю. Даже память о снах, мучивших годами, приходит только сейчас, с его вопросом. — Часто снилась, пока жива была. А еще — могила твоя снилась. Я так мечтала тебя убить, что даже во сне порой видела: такой шершавый камень над обрывом, что там, дальше, не видно, наверно, Бездна. А на камне надпись: «Аирис». Странные немного буквы, шрифт… непривычный. А иногда вместо «Аирис» было «Ставэ». И роза. Там из земли обязательно тянулась роза. Алая. Вот только лепестки ее опадали, и наземь падали белыми, словно снег. Словно зима… Чувствую, как нервно он переглатывает. И молчит, замерев, даже когда я уже замолкаю. — Лоу? — нерешительно поднимаю на него глаза. Он смотрит куда–то мимо, чуть прикусив губу, а лицо напряженное, словно пытается сдержаться. — Ло? Что, про свою смерть слушать страшнее, чем говорить про чужую? — Нет, малыш, — он отмирает и мне улыбается, едва–едва, самым краешком губ, — про свою не страшно, — вновь замолкает. И предлагает совсем неожиданно, — А хочешь, я покажу тебе ту самую ванну? Чтоб больше не мучила в кошмарах? Ту самую? Где умерла моя Лизка? У нее ведь даже могилы нет… — Хочу. А можно? А Анхен?.. — Плевать. Твоего решения мне будет достаточно. Ты полетишь со мной? — Да. И мы улетаем. Прямо оттуда, из розария, не перекинувшись ни с кем и словом. Он подхватывает меня на руки, стремительно несется на парковку, сажает в машину. И она срывается с места, оставляя вдали самую красивую башню города с ее самым красивым садом. Ну, или «одну из самых» с «одним из самых». И… и не обязана я перед ним отчитываться! Он приходит и уходит, вспоминает обо мне, когда нет других дел, и забывает, как только дела появляются. Утверждал, что я его возлюбленная с равными правами? Ну вот я ими и воспользовалась. Дом Лоу я толком и не запомнила, волновалась, видимо, сильно. Ну, башня. Не особо чтоб и высокая. Вокруг таких много было. А вот никакого сада при ней нет. Совсем. Только парковочная площадка и вход внутрь. — Ой! — только вылезая из его машины, я об этом вспомнила. — Что, моя хорошая? — Как–то я слегка не одета… для похода в гости… — А, то есть для приема гостей было в самый раз? — смеется он над моим смущением. А потом обнимает и целует в нос. — Вечно я тебя встречаю то не так одетой, то не в том настроении… Поздновато уже производить на меня благоприятное первое впечатление, не находишь? — Ну, может удастся произвести хотя бы второе… чтоб исправить первое? — Тебе? Вот это вряд ли. Да тебе и не надо, Ларочка. Ты и так — чудо, как хороша. Естественная, непосредственная… Да в доме и нет сейчас никого, я один. Идем, не надо смущаться. И мы идем. Какими–то коридорами, через холл… А потом он открывает дверь. А там — даже стены розового камня. И действительно с прожилками. Золотыми. И белыми. И огромные окна в этих стенах. И синь небес за окнами. И солнце бьет, заставляя камень играть и искриться. Пол выложен крупной серой плиткой с замысловатым узором, а по центру — то самое дардэнхэ: углубление в полу, отделанное тем же розовым камнем, слишком крупное, чтоб именовать сие ванной, но и не слишком велико, чтоб подошло бы гордое «бассейн» По моим представлениям, в бассейне должно быть возможно плавать, а здесь, если лечь на воду, то от бортика до бортика — меньше одного гребка. Впрочем, воды в сем сооружении не было. Лоу остался у дверей, давая мне возможность осмотреться. А я обошла комнату по кругу, порой касаясь рукою камня стен. На солнце камень нагрелся и был завораживающе теплым, в тени — приятно холодил ладонь. Я села на самый край пустой сейчас ванны и попыталась представить, как же оно было — тогда. Как бурлила вода в дардэнхэ, кружа лепестки нелюбимых хозяином роз. Как ждали в этой воде обнаженные и жаждущие вампиры. Как она смотрела на них, возможно, сидя прямо вот здесь, на краю. Ведь она видела их впервые, а ей предстояло отдать им все, совсем все… Ведь дал же он ей время хоть оглядеться, прежде, чем столкнуть ее к ним, в эту бурлящую нетерпением воду? Как они убивали ее здесь, нелюбимую деву среди лепестков нелюбимых цветов. Как она верила, до последнего вздоха верила, что он ее все же любит. — Хочешь, включу воду? — осторожно спрашивает Лоу. Киваю. И только тут замечаю, что плачу. Пытаюсь вытереть слезы, но они все равно текут. Судорожно всхлипнув, подтягиваю коленки к груди, обхватываю их руками и смотрю, как набирается вода. Четырьмя потоками, из четырех труб, с четырех сторон света… А ванна округлая. И вообще — не такая. Я представляла ее себе как–то совсем иначе, мрачным местом для кровавого ритуала, а тут… солнышко в окна льется, светло, ярко, нарядно. Не страшно. Тут, наверно, легко умирать. Глядя в небо. И веря, что уходишь в свет… А когда упадешь во тьму, не будет времени, чтоб крикнуть, что ты ошибался. И все не так, во всем обманули… А меня вот… не обманули. Столько правды мне рассказали — из ушей лезет. Вот только Лизка умерла обманутая, но счастливая. Лоу ее так не любил, так обманывал, что она сама ему жизнь протянула — в благодарность. А меня… Анхен вот любит. Правда–правда и честно–честно. Только вот что же… счастья от этого нет и близко? Начнешь вспоминать — а там только боль, боль, боль… И даже сейчас — я, вроде, его. Вожделенная, желанная, выстраданная. Приз, что получен и положен на полку. Решит — в постель затащит. Решит — не станет. Нет, меня, конечно, спросит. Когда доведет до такого состояния, что я гарантированно скажу «да». Шум воды утих. А дардэнхэ, уже, оказывается, до краев. А я и… пропустила. — А где же… пузырики? — Хочешь — включи сама. Вот здесь рычажок, — он ласково берет мою руку, опускает ее под бортик прямо у моих ног, и я нащупываю переключатель. Так просто, и никаких чудес вампирской техники. Легко поворачиваю — и бассейн начинает бурлить, по периметру, в основном. Но впрочем, и в центре вода тоже — вспененная, бурлящая. Выходит, когда они ждали ее тут, их обнаженные чресла ей было не видно. Вода совсем непрозрачна, да еще лепестки… — Лепестками посыпать не будем, ладно? Я, честно говоря, не готов. — Обменять жизнь розы на мою? — Лепестки в мешках под лавкой не стоят, — он тихонько опускается на колени за моей спиной и, обняв за плечи, целует в висок. — Ни розы, ни ромашки, ни даже лютика, — названия цветов он шепчет мне на ухо, а затем и вовсе прикусывает мочку. — Лоу? — вздрагиваю от неожиданности, да и… не только. — Пойдем купаться, Лар? — продолжает нашептывать этот змей, а его руки скользят по моим, медленно–медленно, от плеч к запястьям. А ведь рубашки–то на нем — нет. Опускаю глаза и вижу голые коленки. Ой-ё, что ж я сразу–то не подумала, что одним осмотром «достопримечательности» дело не ограничится? Ввалилась полуодетая (да ладно, практически раздетая) в дом одинокого вампира, да еще и… в «комнату для развлечений», так, кажется, это место у него называется… О лютиках поговорить, видимо. — Ну что ты так дрожишь, глупенькая? — он по–прежнему гладит мои руки. Кончиками пальцев, едва касаясь. — Ты меня раздетым не видела? Или я тебя? Идем. Ну ты же не хочешь всю жизнь видеть это место в кошмарах? Давай убьем, наконец, твои страхи и подарим этой ванночке другие ассоциации. Яркие, положительные. Это ведь просто место для удовольствий. Ра–азных. Само по себе смерти оно не несет. — А в комплекте с тобой? — Если очень попросишь, — он жарко лизнул меня в шею, тут же отстранился и спрыгнул в воду. — Присоединяйся. Хоть отмою тебя. Перепачкалась же вся, пока по саду бегала. Вода не достает ему даже до груди, пузырясь вокруг мириадами гейзеров. А я смотрю на него, на сказочно красивое лицо в ореоле серебряных прядей, на эти широкие плечи, на гладкую, безволосую грудь, на мускулистые руки, ко мне протянутые. А ведь он и Лизку, наверное, ждал — так. — Скажи мне, что ты меня любишь, — прошу неожиданно для себя самой. — Зачем, маленькая? — Не знаю. Не важно. Ты обещал. Просто скажи. Заставь меня поверить. Ты же можешь. — Люблю тебя, — отзывается он спокойно и просто, глядя прямо в глаза своими невозможными серыми глазищами. — Дыханием весны Ты опаляешь, сердце обнажая. Такая близкая. И без конца чужая. Мне остаются о тебе лишь сны. Он приближается, берет меня за руку, целует кончики пальцев. И продолжает: — Приди ко мне. Услышь мой нежный зов И подари от вечности мгновенье. Вознагради за долгое терпенье И светлую мою прими любовь. Очень медленно опускаю ноги в воду. Она теплая, приятная, нежная. Как его стихи. Как его рука. Не отрывая взгляда от его глаз, спрыгиваю на дно, позволяя воде принять себя, окутать. Неснятая рубаха противно облепляет мне тело, бесконечные пузырьки бестолково толкутся вокруг. Я смотрю в его глаза. Его лицо освещает солнце, и зрачки — лишь тонкие черточки. Медленно поднимаю руку и провожу по его волосам. Затем запутываюсь в них пальцами. — Какие у тебя сейчас глазищи, — произносит Лоу, беря меня за талию. — Тихо, не порть, не надо, — кладу палец ему на губы. Он мой палец сперва целует, затем обхватывает губами и начинает тихонечко посасывать. Я смущаюсь и руку отдергиваю. — Можешь сделать для меня кое–что? — почти шепчу. — Что, маленькая? — Давай… давай притворимся, что этих двух лет — не было. Что ты встретил меня на Горе и… забрал с собой. В тот же день, сразу… И я верю в твою любовь, и согласна отдать тебе жизнь… Здесь, сейчас. И ты возьмешь… — Ты хочешь сыграть в собственную смерть? — он тоже не отрывает от меня глаз. Очень серьезный, очень спокойный. — Есть и другие игры, Лара. Добрее и позитивней. — Пожалуйста, Лоу! Я хочу понять. Я так давно хочу понять… Как она смогла… вот так… Что такого ты ей сказал, может, сделал, что она смогла… сама, добровольно… — Я же объяснял, Лара, это искусственная… — Перестань. Я наслушалась уже, хватит. Я устала быть уникальной. Я обычная, внушаемая, как все. Я пошла с тобой, а она осталась, в университет поступает, она ведь талантливая, очень, зря ты… А Анхена я не встретила. Не поступила, не дожила, не узнала. Не было его в моей жизни. Нет. Не существует. Только ты. Мой первый вампир. И единственный. Навсегда, до смерти. До сейчас. Его рука скользит мне на спину, рывком прижимает к его груди, его губы закрывают мне рот поцелуем, гася в зародыше подкатывающую истерику. Он целует. С напором, страстью. Там, на озере, он был куда деликатней, словно боялся спугнуть, а сейчас… А впрочем, я же сама… просила его… чтоб любил…как свою… бесконечно влюбленную… Дыхания не хватает, мысли разбегаются… Он медленно отстраняется. Смотрит в мои глаза, слегка подернутые туманной дымкой. Затем нагибается и слизывает со щек соленые дорожки слез. Слушает мое неровное дыхание. И снова смотрит в глаза. Все смотрит и смотрит. — А ведь я не знаю, что сказать, — произносит, наконец. — Всегда знал, а сейчас не знаю. Ты ждешь от меня слишком многого, а я просто вампир, повстречавший свою деву. Единственную, неповторимую. Которую уже не искал. Давным–давно не искал. И все слова, которые были, раздал другим. И хочется сказать тебе что–то особенное, но ничего особенного не осталось… Мои руки лежат на его плечах, его — сомкнулись на моей спине, и бурлит вокруг вода безумством белой пены. И не понять — не то отказывается он сейчас от роли, ему предложенной, не то ее и играет. Но не все ли равно. Время замкнулось в круг, и я стою в той самой ванне, от которой некогда отказалась, с тем самым вампиром, которого с презрением оттолкнула, и больше всего на свете хочу понять, что было бы… нет, как оно все было бы, если бы я тогда согласилась. Влюбилась… вот в эти глаза цвета неба перед дождем, в эти тонкие, красиво изогнутые брови, в этот точеный профиль. И в губы, словно навек припухшие от бесконечных поцелуев… А ведь я была не права…тогда. Эти губы хочется целовать… Наивная молоденькая дурочка. Мудрости неземной хотелось. А вампиры… созданы для поцелуев. Для любви… и смерти. А больше… ничего и не надо. Совсем. Мои руки скользят в гущу его волос, притягивают ближе его лицо. Мои губы сливаются с его, и это мой язык скользит ему в рот, потому, что слова… слова я и сама придумаю. Потом. А сейчас я тону. В его глазах, в его губах, в его руках, что все скользят по моей спине, ощупывая мое тело сквозь ткань — жадно, бесстыже. В этой бурлящей пене его вампирской ванны, которая бурлит уже у меня в крови, лишая стыда, разума, заставляя творить безумства. Целую его в шею. Раз, другой, третий. Он запрокидывает голову, позволяя, принимая. Но просто целовать мне мало, хочется прикусить. Или всосать в себя тот маленький участок его кожи, до которого удалось добраться. Спускаюсь поцелуями к ключицам. Его руки сжимают мне грудь — сильно, я даже вскрикиваю. Он чуть ослабляет хватку, и вновь сжимает. И еще, и еще. Выгибаюсь, не сдерживая стонов. Сладострастные волны жарко прокатываются по телу, теперь уже он целует мою выгнутую шею, проводит по ней языком, прикусывает… — Ты точно пойдешь со мной до конца? — жарко шепчет он мне на ушко. — Сейчас мы можем еще остановиться. — Да, Лоу, да! Не останавливайся, пожалуйста. Я хочу дойти до конца. С тобой. Сейчас. Здесь. — Ты отдашь мне свою кровь? — Да, любовь моя. Кровь. Плоть. Жизнь. Играла ли я тогда, пробуя на вкус слова, которых в жизни не говорила? И зная, что жизнь он не заберет, потому что?.. Или сама уже в тот момент почти верила, почти была — Лизой, или той Ларисой, которая не подставляла подругу и пошла с ним сама? Или даже уже без «почти»? И готова была — отдать ему даже жизнь? Он отступает на шаг. Смотрит. Грозовыми своими глазами. — Разденься для меня. Да, конечно. Вот только… Смущаюсь. Анхен всегда раздевал… Не было! Я Лиза. И я влюблена. И я не могу отказать. Чуть нагибаюсь, берусь за подол… — Неет, — улыбается он мне, так коварно и… развратно, по–другому не скажешь. — Не здесь. Там, — и кивает на бортик. Там. Ладно. — Но ты же мне поможешь… подняться? Подхватывает меня на руки и сажает у кромки воды. Пытается отступить назад. — А еще поцелуй. — Для храбрости? — Да. Целует. Мне приходится склониться к нему, теперь он ниже. Зарываюсь руками в его волосы, отдаюсь его губам. Таким мягким, таким настойчивым. Он отстраняется первым. И тут же обхватывает губами сосок. Прямо через рубашку. Втягивает в себя, высасывая из мокрой ткани воду, заставляя меня вскрикнуть и выгнуться навстречу его ласке. Отпускает. — Сними. Я хочу на тебя смотреть. Встаю. Захватываю руками подол. Поднимаю. Медленно, не спеша, по сантиметру. Чуть вздрагиваю, понимая, что уже открылись бедра, но продолжаю. Его взгляд скользит, не отрываясь, вверх по моим ногам, задерживается между ног, не скрывая жадного интереса. — Чуть шире… ноги, — хрипло просит он, и я подчиняюсь. Мне жарко от его взгляда, и руки дрожат, но я поднимаю подол все выше, полностью обнажая себя ниже пояса и закрывая тканью пылающее лицо. Замираю. С рубахи течет вода, я чувствую теплые струйки, стекающие по животу, бедрам… — Дальше, — просит он, кажется, вечность спустя. Продолжаю. Обнажаю грудь. Откидываю, наконец, прочь мокрую тряпку. Смотрю на него. — Руки оставь… за головой, — дышит тяжело, взгляд потяжелевший, потемневший, словно небо перед грозой. Я и сама… горю под его взглядом. Все тело словно пылает, а ведь он… даже не прикоснулся. И дышать… тоже, почему–то сложно. — Повернись вокруг. Медленно. Пожалуйста, — слова даются ему с трудом, я вижу, как подрагивает челюсть. Мне кажется даже, что я вижу, как вжимаются в десны его зубы… и вновь возвращаются… Или это в глазах у меня уже все плывет? Поворачиваюсь. Медленно, как просил. Хочется спрятаться у него на груди. От его же жадных взглядов… Вру. Хочется уже… много большего. — Иди ко мне, — наконец зовет он, и я прыгаю в его бассейн, не раздумывая. Он хватает меня, прижимает к бортику. Его глаза мерцают жарким нетерпением. Его руки не мелочатся, сразу закидывая одну мою ногу к нему на бедро и врываясь жадными пальцами в промежность. Вскрикиваю, крепче хватая его за шею, его пальцы словно пульсируют во мне, нетерпеливые, бесстыдные, жаждущие. Проникают, раздвигают, растягивают… Взгляд в глаза — вопрошающий, требовательный. Киваю, говорить и сама уже не в силах. Он рывком лишает меня последней опоры, мои ноги скрещиваются у него на спине, а в меня врываются уже не пальцы. Да! Да, продолжай, не останавливайся! Он не кусает. Делает во мне один рывок, второй, третий. Держится, мучительно сжимая челюсти. Даже струйка крови изо рта показалась — видимо, губу себе прокусил. Едва ли сознавая, что делаю, очередным рывком оказавшись ближе, слизываю его кровь. И еще успеваю поразиться ее сладости. Услышать его стон. И он впивается зубами мне в шею. Мир взрывается! Искрами из глаз. Нет, привыкнуть невозможно, боль обжигает, словно впервые. И тут же уходит. Вся. С кровью моей, с дыханьем, с мыслями, чувствами, образами. Мир кружится пенным водоворотом, и я сама — лишь сборище белых пузырьков, стремящихся выпрыгнуть из воды и вновь вернуться. И опять, и снова! Все стремительней, все дальше… или глубже… он бьется во мне — грозой, водопадами… И вода вокруг вдруг вырывается из берегов безумным всплеском, нас крутит водоворотом. И жаркие губы покрывают поцелуями мой позвоночник. И руки проникают между нашими телами, оглаживая мне живот, сладко терзая грудь. Не совсем понимаю, как, ведь Лоу держит меня за ягодицы. И все еще пьет… Уже нет. Чья–та чужая рука за волосы отдергивает от меня его голову, и совсем другие губы приникают к моей ране. Пусть. Не важно, лишь бы не прекращалось. Лоу замедляет ритм и впивается зубами в чужое запястье, а я ощущаю, что сзади ко мне прижимается пульсирующая плоть. А затем и не только прижимается, но начинает медленно, не спеша входить… Все глубже, глубже… О, бездна, Лоу совсем остановился, ожидая… Дергаюсь, жаждя продолжения, чувствуя лишь нетерпение, мучительную жажду плоти, да невероятную, на грани возможного, переполненность, растянутость, принадлежность… И наконец они задвигались во мне, оба. Кричу, не в силах справиться с переполняющим наслаждением, взлетаю к небесам огромной пенной волной. И обрушиваюсь водопадом в Бездну. Солнце бьет в глаза. Даже сквозь сомкнутые веки чувствую. Недовольно морщусь и пытаюсь заслониться рукой. И тут же получаю водой в лицо. Тепленькой такой. Из душика. Злобно отплевываясь выползаю из–под бьющих струй, протирая глаза. И оказываюсь лицом к лицу с Анхеном. Наивная, пыталась забыть о его существовании. Да кто бы мне дал? Сидит себе, водичкой меня поливает. Уже не по лицу, по плечам. Надеется, что вырасту? — Перестань, — пытаюсь от него отвернуться. — Да я ж тебя грею. — О, еще один метод вампирской реабилитации? Самый прогрессивный, видимо. — Ну, действует же, — он беззаботно пожимает плечами. — Ты чего злая–то такая к нам вернулась? — Нормальная вернулась. Пока тебя не встретила, — оглядываюсь. Я все в той же розовой комнате. На самом краю исходящей пеной ванны. До кровати, значит, не донесли. И верно, зачем, можно ж водичкой полить. Шланг от душа уходит куда–то вниз — под воду и под бортик. — Лоу где? — Сейчас придет, куда ж он денется, — Анхен отбрасывает душ в ванну, и он, на миг попытавшись стать фонтаном, бессильно тонет. — Лоу, значит. А мне, выходит, принцесса не рада? — Сам догадался? — Ты усиленно подсказываешь. Что ты злобствуешь? Тебе ж понравилось, ты от оргазма умирала… — От зубов я ваших умирала! А тебя вообще сюда хоть кто–то звал? Пока я дома, так тебя не видно. А стоило уйти — и вмиг нашелся! И дела, наверное, резко кончились? — Но разве же это плохо? — Плохо! Я с ним хотела быть! С ним! Не с тобой! И ты сам сказал, я имею право! С кем захочу! — Ну так и я имею. А я хочу — с тобой. Вот мы наши желания и совместили. Кому от этого хуже? — Мне! — Чем, глупая? Мы много крови не брали, а с твоим резервом мы и продолжить можем. Ты из–за крови так испугалась? Я контролирую, Лар. И Лоу тоже. Случайностей не будет, сколько бы нас в этой дардэнхэ не было. — Да причем здесь… Да какая, к дракосу… — мне аж плакать хочется. — Это было личное, Анхен, понимаешь, личное. Мое и его… Ну ты сам же мне говорил, секс для вас — словно разговор. Просто уже… невербальный. Вот это и был — разговор. Личный разговор. Важный. А ты превратил все… в какое–то скотство! Ты б еще друга своего позвал. Синеволосого. И — «приключения девочки–секретарши продолжаются»! — Какой синеволосый, Лара, что ты, — Лоу к нам все же вернулся. Одежды на нем, правда, за время отсутствия больше не стало. — Убили его давно. — Как убили? — изумленно оборачиваюсь. — Да как из фаворитов полетел, так сразу и убили. Даже до дома, говорят, не дошел. Слишком уж много врагов успел нажить, — Лоу опускается на колени за моей спиной, притягивает меня к себе. — Ну что моя маленькая снова плачет? — Ты его позвал? — мрачно киваю на Анхена. — Нет, сам нашелся. А если вернуться к нашему разговору, то он ведь дал тебе ответ на еще один твой вопрос: после определенного момента уже не важно. Ты все равно осталась только моей, только со мной… — Да что ты! — не выдерживает этой идиллии Анхен. — Эх, рановато я душ–то отпустил. — Не слушай его, — Лоу поворачивает к себе мое лицо и приникает долгим, нежным поцелуем. Я отвечаю. И нас едва не смывает сильнейшей струей воды. — Ах так, значит, — Лоу отпускает меня, очень плавно и тягуче поднимается на ноги… и стремительной молнией бросается на Анхена, сталкивая его в воду. Они оба идут ко дну и не всплывают, долго. Только мечутся под бурлящей водой неясные тени. Сижу на самом краю, пытаясь разглядеть хоть что–то. Ну, шевелятся. Значит, не потонули. Дурачатся? Дерутся? Кто ж разберет. Вода взрывается брызгами, они взмывают под потолок, стремительные и решительные. Мелькают руки, ноги. Удары сменяют один другой быстрей, чем я успеваю понять, достигают ли они цели. И кто вообще побеждает. Не выдерживаю. Спрыгиваю в бассейн, вылавливаю брошенный Анхеном душ. И направляю струю прямо в метущиеся под потолком тени. Так их! Они оборачиваются, замирают на миг, а затем стремительно падают на меня. Я пытаюсь отбиваться от них хлещущей из душа водой, но они настойчивы. И вот уже Лоу, поднырнув, хватает меня за руки, Анхен отнимает душ. — А вот теперь держи ее крепче, Лоурэл, — Анхен что–то задумчиво подкручивает, меняя напор воды. — И сейчас будет моя страшная — страшная мстя. — Нет! — испуганно пытаюсь вырваться, но Лоу теперь не за меня, он за него! И он держит меня за руки, прижимая спиной к себе, не давая даже прикрыться. А вода омывает мне плечи, спускается на грудь. Анхен медленно водит душем — кругами вокруг одной груди, затем вокруг другой, заставляя почувствовать удары упругих струй каждой клеточкой, вновь и вновь, приближая, удаляя, опуская под воду. Вызывая ощущения от нестерпимых до несказанно приятных. Я уже не вырываюсь, я обмякла в руках у Лоу, вся отдаваясь ощущениям, соблазняемая, растворяемая этой водой. Лоу уже не держит мне руки, и я закидываю их ему на шею. Водяные струи спускаются ниже… и неожиданно сильно бьют в меня между ног. Взвываю, почти подпрыгивая. Анхен смеется и вновь перемещает свой «массажер» мне на живот. Разворачиваюсь к нему спиной. Упругие струи прокладывают себе дорожку вдоль позвоночника, чертят круги на лопатках, спускаются помассировать ягодицы, не забывают ощутимо пройтись между ними… А Лоу меня целует. Лоб, брови, глаза, щеки, губы… И снова губы, и опять, и еще… Потом меня разворачивают, и ко мне приникают еще одни губы. А губы Лоу спускаются на грудь… А впрочем, грудей у меня две, и вторую тоже не обходят вниманием губы, а я запускаю пальцы в их волосы, растворяясь в их ласках, забывая обо всем, позволяя себе лишь наслаждаться… Анхен увозит меня домой замотанную лишь в полотенце, усталую, измученную до черных мошек перед глазами, но не жалеющую более ни о чем. Что было — то было, что случилось — того не отменить. Я все еще жива, я здесь, среди вампиров. С их необоримой жаждой крови и секса. И не так уж все, наверно, и страшно. Можно жить и так. До вечера Анхен был необычайно заботлив, стараясь не выпускать меня из виду ни на минуту. А вечером увел в свою спальню и уложил рядом с собой. — Я больше не смогу, — только пискнула слабо. — Больше и не надо. Просто будь со мной, хорошо? — Ты сам мне разрешил, — сонно бормочу, обнимая его одной рукой. — Я и сейчас не запрещаю. Просто не сбегай. Я волнуюсь. Глаза закрываются, нет сил даже кивнуть. — А ты овампириваешься, — еще слышу сквозь дрему. — А ты очеловечиваешься — буркаю в ответ и проваливаюсь, наконец, в сон. Я не знаю, так чудно совпало, что все дела его прям в тот день резко кончились, или он попросту все бросил, но уже на следующее утро он посадил меня в свою новую машину, уже не алую, а насыщенно–малинового цвета, и мы устремились прочь из Илианэсэ. Глава 11. Река Летим и летим. Куда–то на северо–восток над лесами и реками, многочисленными озерами и огромными болотами. Если когда–то я думала, что, перебравшись через Бездну, попадешь в совершенно иной мир, то теперь понимала, что это так лишь отчасти. Рукотворный мир действительно был иным: их город — это не наш город, их общество совсем не походило на наше. Но вот природа… Природе было решительно все равно, какая это сторона Бездны. Все та же равнина. Все те же леса — преимущественно темнохвойные, лишь слегка разбавленные лиственными. Впрочем, сверху было красиво: светло–зеленая листва словно волнами набегала на темную хвою, образуя замысловатые узоры на этом поднятом высоко над землей зеленом ковре. Не было только дорог. Когда я летала над Страной Людей, внизу всегда была целая сеть дорог, змеящихся в разных направлениях. Здесь — ни одной. Не было полей. И даже загонов с рабами в обозримом пространстве не наблюдалось. — Зачем тебе? — фыркнул на мой вопрос Анхен. — Не насмотрелась разве? — Но все же снизошел до ответа, — они южнее, на обратном пути наглядишься. Я не была уверена, что особо их разглядывать мне захочется и на обратном пути, пока же все скользила взглядом по бесконечным кронам пусть в деталях изменчивого, но по сути своей неизменного леса, не в силах обернуться и посмотреть на своего спутника. Эйфория ушла. Уверенность в том, что я смогу и так, по–вампирски, ушла тоже. А вот боль — вполне себе реальная и физическая — бодренько притопала ко мне под утро и уже не оставляла. Болело все. Ныло, саднило. Нет, ничего не осталось, конечно, ни синяков, ни засосов, ни укусов. Но нетренированные мышцы резких перегрузок не простили, и теперь выли во мне все, не давая забыть, но и не помогая осмыслить. А вчера… Что же там происходит при укусе вампира? Что за безумную анестезию они нам впрыскивают? От которой не только мгновенно пропадает всякая боль и отключается разум, но и все существо охватывает… да, жажда, по другому и не скажешь. Безумная, бесконтрольная жажда чувственных наслаждений. — Что вы впрыскиваете нам в кровь при укусе? — интересуюсь вслух, так и не найдя в себе силы обернуться. — Свою жажду. — Анхен! — Ну, и капельку слюны, быть может, — пожимает он плечами. — Вот только, Лар, что бы мы ни впрыскивали, мы мгновенно высасываем это обратно. Так что ты ищешь не там. Никакой материальной субстанцией это быть не может. — Но что же тогда? — Магия, Ларка, магия. Наша жажда столь сильна, что при соприкосновении нашей слюны с человеческой кровью идет мгновенная магическая реакция, и ты начинаешь ощущать мою жажду как свою, только с обратным знаком: то, что я хочу взять, ты жаждешь отдать. — А-а… А это со всеми так, или только с теми, кого вы… модифицировали? — Таак, — Анхен заметно напрягся. — Что еще наболтал тебе этот умник? — Да мы целовались все больше, — его напряжение мгновенно бьет по моим натянутым нервам, и я, не задумываясь, бью в ответ. Так по–человечески, на ревность. — Да уж лучше бы вы только целовались, — фыркает в ответ Анхен. И я не понимаю его реакции. Он нашел меня с другим и… присоединился. И потом, когда десять раз уже можно было все закончить, они продолжали, продолжали и продолжали. И он был инициатором. Он не возражал, чтобы Лоу владел мною, напротив… А вот то, что Лоу со мной еще и говорил, и что–то мне при этом рассказал, его напрягает. — И все же, — настаиваю на ответе. — Первичная реакция на вас у людей — какая? Или вот на «дикой охоте»? Лоу сказал, они вас боятся и убегают… — А еще стреляют в нас отравленными стрелами. И молодые идиоты, не знающие, на свое счастье, что такое настоящая война, радостно гордятся тем, как ловко они от этих стрел уворачиваются, — Лоурэфэлова пристрастия к «охоте» он явно не разделяет. — А реакция на укус у всех этих дикарей — ровно как у тебя. Первична реакция, Лар, коли тебе уж приспичило во все это влезать. Именно на ее основе и был разработан принцип «голоса крови». — Чтобы вам больше не бегать по лесам за едой. — Чтобы вам не бегать по лесам. И не жить в вечном страхе, и за себя, и за детей. — Радоваться надо. За детей. Я помню, — родителей Елены помню. И родителей Лизы. И насколько чудовищно это выглядит. — Лучше радоваться. Не отвечаю. Философский спор, не ведущий ни к чему. Лучше, чтобы вас не было. Совсем. Но вы вот есть. И как–то надо с этим жить. С ним жить… Вот если я собираюсь жить с ним, если я живу с ним, зачем же я тогда пошла к Лоу? И можно сколько угодно рассказывать, что соглашаясь поехать в гости, о сексе я и не думала. О чем угодно думала, только не об этом. И что когда тебя кусают, ты уже собой не владеешь… Но меня никто не кусал. Не принуждал, не настаивал. Я сама. Я согласилась на это сама. Я хотела. Понять, осознать, почувствовать… да, да, конечно. Но ведь прежде всего я хотела Лоу. Хотела быть с ним. Быть его. Его, а не Анхена. А ведь мне всегда казалось, что с Анхеном меня связывает что–то… помимо страсти и желания… Да даже и страсть… Я всегда думала, что только он ее во мне пробудить и способен. Истинную страсть, которая — почти любовь. Или и есть проявление любви… Но ведь и Лоу… Я вспомнила, как задыхалась от желания под его жадным взглядом, как сгорала от того только, что он на меня смотрит. Так смотрит… — Я становлюсь развратной девкой? — печально интересуюсь, старательно выискивая взглядом березки среди сосен и елей. — О, мозг таки включился. И почему нормальные люди, когда у них мозг включается, умнеют, а ты у меня каждый раз тупеешь резко? Ну–ка посмотри на меня. Развернуться и посмотреть в его глаза оказалось невероятно сложным. Я долго скольжу взглядом по его одежде, старательно рассматривая едва заметный узор на ткани его серой рубахи, любуюсь шелком его волос, свободно рассыпанных по плечам. В поле зрения даже попадает его волевой подбородок. А у Лоу линия подбородка изящней. И ямочка… И о чем я думаю? Взгляд вновь падает вниз, на стиснутые в кулаки руки. — Лара! — голос становится настойчивым. — Подозреваю, тебе не понравится, что я скажу, но в университете я за подобные слова — не важно, в свой или в чужой адрес их при мне произносили — бил по лицу наотмашь. Потому что секс — это не разврат. Это дарованная нам богами способность познать наслаждение. Познать единение. В сексе даже вампиры не способны ни сдержать, ни скрывать свои эмоции. И оскорблять того, кто способен раскрыться навстречу другим — это оскорблять богов! — Раскрыться другому, да. Но не другим. Не всем. — Ла–ра! Кто. Это. Сказал? Назови мне имя, тыкни пальчиком! — Это не надо никому говорить, это общеизвестно… — Вот как же я устал бороться с вашим коллективным бессознательным! Вы же ни корней своих не помните, ни учителей. На какую подкорку у вас все это записано, что и не вытравить никак?! — он даже руками всплескивает, забыв про рычаг управления, что, впрочем, на управлении машиной никак не сказывается. — Ты получала удовольствие, я получал удовольствие, Лоу, поверь, тоже было весьма и весьма приятно. Так с какого перепугу ты теперь начинаешь ругать себя некрасивыми, некорректными, да и просто грязными словами? — Слова грязные, а поступки, которые они обозначают, значит, нет? — Слова грязные, потому как их придумали моральные уроды для оскорбления других. А желание получать и дарить наслаждение ни грязным, ни оскорбительным быть не может. И прекрати ты уже заниматься самоедством! Мне от одних твоих эмоций нынешних уже тошно. — А вчера — тебе разве было не тошно? Ты все бросил, прилетел… — Ну, может у меня просто дела кончились, могло же так совпасть? — он мне подмигивает, но улыбаться в ответ не получается. — Нет, Лар, мне не было тошно. Лоу ведь меня спрашивал предварительно, не возражаю ли я… — Не возражаешь, чтобы что? Он что же, заранее меня собирался… в эту ванну? Это не было экспромтом, он с самого начала планировал?.. — только что я переживала, не понимая, как я могла, а теперь еще горше стало от мысли, что для него это, выходит, было заранее решенным делом, развести молодую дурочку — через эмоции, через боль — и сладко–сладко утешить. Выть захотелось. Ну и кто же я после этого, раз попадаюсь на такие разводы? Вот только те самые «грязные» слова и остаются. — Лара, ну перестань, сил же никаких нет! — машина резко зависает в воздухе, словно на преграду невидимую натыкается. Анхен бросает рычаг управления и разворачивается ко мне. — На колени ко мне перебирайся. — Не надо, — отворачиваюсь. Туда, где и в помине нет никакого окна. А только небо, облака да лес внизу. Он отстегивает мой ремень. — Иди. И послушай, что я скажу. Перебираюсь. И прижимаюсь к его груди, судорожно вдыхая его запах. Чувствую, как его руки скользят по моей голове, плечам. Вцепляюсь пальцами в его рубашку. Нелепая ситуация. Чем больше он меня утешает, тем сильнее я чувствую себя неправой. Уж лучше бы ревновал меня по–человечески, проклинал, запрещал. А я кричала бы в ответ, что ничего ему не должна, ничего не обещала, в любви не клялась, и вообще, имею полное право. И ведь все правда, все так и есть. Да только что ж тошно–то так? — Я бы не стал утверждать, что Лоурэл такой хладнокровный озабоченный гад, распланировавший заранее совращение наивной девочки. Нет, моя хорошая. Мы говорили с ним о том, что между вами слишком много недосказанности, слишком много иллюзий, забвений. С этим надо было покончить, и я не возражал против этого разговора. — Только… разговора? — Нет, не только, — Анхен мягко улыбается, и снова гладит меня по голове. — Ты ему нравишься. Сильно. Я это чувствую, да он и не скрывает. А для вампира даже просто «нравишься» уже достаточный повод для интима. Лоурэл спросил меня, как далеко он может зайти. И я ответил, вот на что уговоришь ее, туда и заходи. Я ж тебе говорил, ты моя возлюбленная, ты сама для себя решаешь эти вопросы. Иметь друзей–любовников — это абсолютно нормально, в жизни мы встречаем слишком много тех, с кем хотелось бы быть чуть ближе, чем просто «беседовать через столик». — Что же ты тогда… прилетел? — Соскучился, — он чуть пожимает плечами. — Позавидовал. Решил проверить, как у тебя дела. Я все же не рассчитывал, что он увезет тебя к себе домой. — Да скажи уж честно: ты не рассчитывал, что я вообще соглашусь, — несчастно всхлипываю я. — Похвастаться хотел: у тебя есть девочка, которая может сказать вампиру «нет». Любому вампиру. Ты думал, я хорошая, правильная… По человеческим меркам правильная… — Вот уж о чем — о чем, а о том, что ты правильная, особенно по человеческим меркам, я не думал никогда, с тех пор, как впервые о тебе услышал, — он целует меня в висок. — Не выдумывай ерунды. Во–первых, я слишком хорошо знаю Лоу — он и мертвого уговорит на луну лететь. Во–вторых, я прекрасно чувствую, что он тебе симпатичен. Ну и в-третьих, я надеялся, что он уговорит и искренне рад, что так оно все случилось. Жизнь с вампирами без секса невозможна, это часть досуга, традиции гостеприимства, основа любого праздника… Я боялся, что с этим вопросом мы будем мучиться с тобой гораздо дольше… — Мы и будем… гораздо дольше, — угрюмо перебиваю его уверенные разглагольствования. — Позволь, я сяду на свое место. Я уже успокоилась, правда. Давай полетим. — Садись, — он не удерживает. — Нам и правда не стоит задерживаться, — машина срывается с места и вновь устремляется в полет. — Но что опять не так, скажи мне? Ты же попробовала: секс с вампиром — это не страшно, никто не позволит тебе умереть. Мы попробовали с двумя вампирами — и это тоже оказалось не страшно. Более того, это оказалось невероятно чувственно, обжигающе страстно. Только вспомни, как ты кричала между нами от наслаждения, будучи не в силах сдержаться. Разве тебе не хотелось бы повторить? — Нет, — даже не раздумываю. — Но почему, объясни ты мне? Тебе же было не просто хорошо, а очень хорошо. — Анхен, — а голос — усталый–усталый, — Тебе 800 лет. Ему поменьше, но по человеческим меркам тоже — запредел. При столь богатой сексуальной культуре вашего народа, за столько лет не выучить у женщины все чувствительные места и все способы доставить ей наслаждение — ну это надо быть полным дегенератом. И ты что сейчас, гордишься, что ты не такой? Да, ты можешь, вы можете, да еще этот ваш укус… А впрочем, ты и без укуса можешь довести меня до такого состояния, что я буду умолять только о «продолжении банкета» И Лоу может, и другие твои друзья, я не сомневаюсь… Но вот только на трезвую голову — я не хочу. Для меня это отвратительно, неприемлемо, пошло… И я прекрасно понимаю, что ты легко сможешь вновь меня заставить — просто попросишь своих друзей подождать чуток за дверью, пока не сведешь меня с ума, а потом — да, я буду извиваться под вами и кричать от наслаждения… Вот только потом мне будет плохо. Как сейчас, а быть может, даже хуже. Потому что сейчас хотя бы с Лоу я пошла сама, это был мой выбор. А ты мог искренне верить, что если мне хорошо с каждым из вас в отдельности, то будет здорово и вместе. А оно… не здорово. Не знаю. Теряется что–то. Потому что близость — это с кем–то, а не абы с кем. Не со всеми. Это личное. Индивидуальное. Для двоих. А все остальное — просто гимнастика. Физические упражнения с повышенным эмоциональным фоном. И теперь ты это знаешь. И если все же заставишь меня — ты меня предашь. Мне будет больно, Анхен, очень. Молчит. Долго. Словно чтобы убедиться, что я выговорилась. Или чтобы найти для меня правильный ответ. — А я так надеялся, что ты переросла, наконец, свои детские глупости, — вздыхает он наконец, отказавшись, видно, от мысли искать для меня аргументы. — И вновь ты заставляешь меня дать тебе обещание, исполнение которого все и разрушит. Я не буду настаивать, Лара. И не буду заставлять. Но предлагать — буду всегда. И надеяться, что ты согласишься, — он печально улыбнулся, поймал мою руку, поднес к губам. Медленно поцеловал запястье, провел языком, оставляя влажный след. Мое сердце забилось быстрее, с каким–то сладким ужасом ожидая прикосновения его острых, как иглы зубов. За запястье он меня уже кусал, вчера… ах, нет, кусал не он, Лоу, в то время, как я его…ему… а Анхен меня при этом… Воспоминания обо всем, что этот укус сопровождало, обдавали мучительным жаром, заставляя стыдиться… или хотеть … И вновь стыдиться своих желаний. Нет, я не вампирша, я так не смогу, я не хочу больше — так. — Нам долго еще лететь? — отнимаю руку и пытаюсь сменить тему. — Да, моя хорошая. Но надеюсь, до вечера успеем. — А… куда? — Туда, где я хочу любоваться с тобой закатом, а потом и рассветом. Просто поверь, тебе там понравится, точно. Он знает. Он все про меня знает. Что мне понравится. Что не понравится. Что обязательно должно понравиться, надо только правильно меня подготовить… А ведь он — готовил. Вспоминаю Пахомовку, наш с ним первый интим, еще не до конца, без укуса. Но ведь даже тогда, в самый первый наш раз он уже интересовался моей попой, имитируя пальцами то самое «двойное проникновение»! Да и потом, уже здесь, сейчас. Да, в первый раз он лишил меня невинности «классически», но уже во второй… «Есть несколько мест, где девушка бывает невинна…» Я думала — просто нравится ему так, чего не бывает. А он значит… «Я бы тебя подготовил», говорил некогда один куратор непутевой своей секретарше. Ну вот, дорвался и приступил. Как водится, не предупреждая и не спрашивая. И только теперь, когда он меня уже через это провел, выясняется, что свою «возлюбленную» он мыслит и как партнершу по групповому сексу. Эксперимент удался, так чего теряться? Ослабляю ремни, ставлю пятки на сиденье, обнимаю коленки. На душе тоскливо, хочется выть. Я не хотела этого. Так — не хотела. Он протягивает руку и нежно проводит по моим волосам. Отросшим вчера до вполне достойной вампирской длины. Хоть к парикмахеру иди, стрижку делай. Вот только зачем, если и дальше будут расти? Рывками. Зримо свидетельствуя о богатстве моей личной жизни. — Ты совсем измучила себя, Лар. Перестань. Оно того не стоит. Не бывает абсолютной морали и самой праведной правды, я много раз тебе говорил. Их выдумывают. В каждом обществе — свои. Причем далеко не всегда это делают самые лучшие представители этого общества, но в абсолютном большинстве случаев — из корыстных побуждений. — Их выдумывают, чтобы сделать нас лучше! — Чушь, милая, поверь моему опыту. Я видел столько обществ, и столько самых разных моральных установок. Их выдумывают, чтобы обеспечить обществу наилучшие шансы выжить. Меняются условия выживания — меняется и мораль. Так было всегда, у всех. И то, что приемлемо для целого сообщества, не может быть неприемлемым для одной маленькой девочки! — Да перестань ты уже меня путать! Мне плевать на мораль, на общества и кто там чего выдумывает! Есть вещи, которые лично мне не приятны . И делать их я не хочу . А чья мораль куда изменилась и как на это смотрит… да обсуди ты это с друзьями за чашечкой… крови. Не моей, желательно. — Ну, то, что тебе плевать на мораль, факт общеизвестный, — усмехается Анхен. — Тебя за это, помнится, из университета выгонять пытались. Причем, только на первом курсе — трижды. — Зато на втором у тебя с первой попытки получилось от меня избавиться! — Да? И что ж я тогда делаю здесь, с тобой? Все, Лара, хватит. Ты устала. У тебя и слабость–то еще не прошла, а ты себя еще и мыслями глупыми изводишь. Перебирайся назад, приляг. Лететь еще долго. Качаю головой. Останусь. Нет, я не боялась его багажника. Ну, почти не боялась. Я очень надеялась, что не боюсь. Но проверять пока не спешила. Потом. Все равно придется там спать, Анхен предупредил, что далеко не каждую ночь доведется провести в доме, и теплые одеяла, и мягкие подушки в запасе имелись. И я согласилась, решив для себя, что от всяких страхов надо избавляться. Тем более, в машине мы были одни. За нами просто летела еще одна. И все те, кому предстояло стать моему спутнику ужином, летели там, вместе с парой слуг, обязанных этим ужином его в должный момент обеспечить. Да и вообще сделать наше путешествие максимально комфортным. О второй машине я старалась не думать, тем более, что они все время держались сзади. Он вампир, и надо как–то с этим согласиться. Хотя, подозреваю, что закрывать глаза на его взаимоотношения с рабами в большом доме было гораздо легче, чем будет в поездке. Надо как–то… что? Научиться смотреть, как он их убивает? Или не убивает? Ведь можно же как–то не до смерти? Ну, с людьми же можно, почему бы не с ними? Может, он убивает не всех? Или вообще никого? Или только во время приступов безумия? Спрашивать не стала. Потому как знать — если уж честно — не хотела. Эта сторона его жизни была слишком уж чудовищной, и я пока была не готова ее принять. Пока? То есть я подозреваю, что однажды буду готова? Что приму и это? Сначала соглашусь спать с его друзьями, потом смотреть, как он убивает рабов… Даже картинка представилась: он сидит, небрежно откинувшись, на самом краю своей бесконечной постели, пригнув к себе шею безучастного лысого создания, я — на коленях между его ног, ласкаю его… как когда–то Алла. А потом он в истоме падает спиной на покрывало, а рядом со мной падает бездыханный труп, и он просит: «Лар, скинь его в люк. Ну, ногой чуть–чуть подтолкни, тебе ж ближе»… Вот это меня однажды и ждет? Все движется туда, разве нет? Человеческая психика гибкая, говорил он когда–то. Насколько гибкая? И если я приму их мораль, то останусь ли я по сути своей человеком? Я хотела выжить, даже среди них, но если выживать любой ценой, то кто в итоге окажется выжившим? Буду ли это все еще я? А если нет, то стоило ли тогда мучительно предавать собственную суть? Вампиры… нет, эльвины когда–то уже решали этот вопрос. И каждый решил для себя сам. Анхен решил когда–то, что сама возможность жить стоит любого предательства. А вот муж Сериэнты не смог преступить эту грань. И кто выиграл? Тот, кто остался в памяти близких благородным эльвином? Или тот, кто все еще живет — созидает, разрушает, творит, губит… влюбляется вот, и наслаждается этой любовью, и болезненно переживает неудачи… Свой ответ я была не готова дать прямо сейчас. Прямо сейчас умирать совсем–совсем не хотелось. Впрочем, муж Сэнты ведь тоже ушел не сразу. Он пытался, много–много лет… Не так уж, видимо прост этот выбор… До вечера мы долетели. Небо за нашей спиной уже окрасилось алым, когда мы медленно приземлились на берегу… — Анхен, что это? Море? Вода, начинаясь у наших ног, застилала все, до самого горизонта. Спокойная, величественная, безграничная. И все мысли, переживания, сомнения мгновенно вылетели из моей головы при виде этого чуда. — Нет, моя радость, это всего лишь река. — Всего лишь?! — Ну, это все же Великая река, а мы в ее устье, — его явно забавляют и мой восторг и мое удивление, ну еще бы, он–то уже давно все–все на свете видел, а я… Да я и помыслить не могла, что когда–нибудь мне доведется увидеть Великую реку. И что она окажется настолько великой. — Анхен, а… до того берега очень далеко? — Пешком не дойти. — Да ну тебя. Ты просто слишком старый, тебе не понять… Анхен, а мы можем перелететь на тот берег? — Мне казалось, ты уже налеталась. Давай утром? — Нет, не утром, сейчас. Я хочу посмотреть, как садится за реку солнце. Полетели, пожалуйста! Пока оно не село. — Может, лучше останемся здесь, а с утра посмотрим, как оно над рекой встает? — Издеваешься? С утра я спать собираюсь. Я не вампир, меня бессонница не мучает. Полетели, пожалуйста, ну что тебе стоит? — Полетели, полетели, — мой энтузиазм его забавляет, но он, видимо, настолько рад, что я выбралась из пучины своих мрачных мыслей, что готов потакать, а это главное. И вот мы уже скользим над водой меж тем берегом и этим, меж лесом, в который падает солнце и лесом, из которого оно снова взойдет. — Знаешь, в древних мифах любого народа есть сюжет о реке, пересечь которую — все равно, что попасть в другой мир, — задумчиво сообщает Анхен и интересуется, лукаво поблескивая глазами, — не боишься так с ходу пересекать? Да еще на закате? — Из мира живых в мир мертвых? — знаю я эти мифы. — О чем ты, Анхен? Я Бездну пересекла. Я уже в мире мертвых. Ведь создателями мифов смерть мыслилась как противоположность жизни. Ничего более противоположного миру людей, чем ваша страна, мне уже не найти. — Не знал, что ты знаток мифологии. — Подруга у меня была. Интересовалась очень. Просвещала. А впрочем, портить себе настроение его дурацкими мифами я не намерена, и потому переключаюсь на другое: — Анхен, а правда, что вместо Бездны тоже была когда–то река? Великая река, совсем как эта? — Да, правда. — То есть, когда–то и у нас все выглядело — вот так? Пытаюсь представить Бездну до краев заполненную водой. С ровными, степенными линиями берегов. Не выходит. Бездна всегда была для меня — провалом, пропастью, обрывом. Концом всего. А здесь — такие ровные берега, низкие, покатые, и вода — словно продолжение суши. Возможно, там и глубоко, но сверху мне кажется, что можно пройти по зеркалу этих вод, не замочив одежды. Мы приземляемся на дальнем берегу, и я любуюсь закатом, отраженном в темной воде, слежу за тем, как солнце погружается в воду все глубже, глубже… А потом сама иду купаться. Анхен остается на берегу, и огромный костер служит мне отличным маяком в сгустившейся тьме. А потом мы еще долго сидим у этого костра, слушая треск пламени, да плеск волны. Анхен обнимает меня сзади, пряча от холодного ветра, я прижимаюсь к нему спиной и слушаю его сказки. Вот только сосредоточиться не удается, то, что он рассказывает, красиво, но бессмысленно. А мысли вновь и вновь возвращаются, соскальзывают в многострадальное «вчера». Анхен — это Анхен, и с ним все ясно, насколько это вообще возможно сказать про вампира. Но Лоу… Лоу… Что это было между нами, между нами двумя? Совращение глупой человечки на вампирский «путь истинный», ради привития мне необходимой в их обществе способности к групповому разврату? Или было что–то важнее, что–то значительнее между мною и тем, кто никогда и ни к чему меня не принуждал, никогда не поднимал на меня руку, всегда дарил только свет, только тепло… А ведь Анхен так и не дал мне это понять. Он вмешался и не дал мне понять, я так и не успела. Все свелось к акробатике с элементами оргазма, безудержной жажде бессмысленных наслаждений… А ведь вранье. Все вранье, он ведь за тем и вмешался. Не к групповому сексу меня приучать, не потому, что поучаствовать захотелось. Я нравлюсь Лоу. Он мне. Секс для вампиров ничего не значит. Но духовная связь, единение душ образуют пары. Анхен просто побоялся, что если дать мне возможность выбора, я выберу не его. Он и не дал. Превратив все в бесконечный, бессмысленный, бездушный трах, перекормив меня сексом, вседозволенностью, бесконечным кровавым оргазмом… И я так и не поняла, что же было между нами настоящим — до того, как вмешался Анхен. И теперь он меня увез — чтоб и шанса у меня не было — понять. Наверно, правильно. Он ведь все равно меня не отпустит. И мне надо жить с ним и любить его. Потому что я не вампирша, чтобы любить всех. Или даже двоих. А впрочем, даже вампирши, я уже поняла, хоть и занимаются сексом со всеми, любят только кого–то одного. Но они хотя бы свободны. В бездну Лоу. У меня есть Анхен. Только Анхен. А Лоу — всего лишь мираж. И не понять, что было там настоящим. И было ли… Я, кажется, так и уснула у костра, в объятиях того, кто не возражал против того, чтоб разделить с другом мое тело, но решительно не готов был делить с кем бы то ни было мое сердце. Разбудил меня свет. Холодный утренний свет, ворвавшийся в машину вместе с холодным воздухом, когда Анхен открыл заднюю дверь, собираясь выйти наружу. Чуть приоткрыв глаза, лениво потянулась, скользнула взглядом по его обнаженной фигуре, зябко поежилась, сильнее кутаясь в одеяло. Затем взгляд скользнул чуть левее, выхватывая тонкие металлические рейки с кожаными петлями ремней… Дикий, неконтролируемый ужас вдруг поднялся из самых глубин моего естества, сметая рассудок, лишая воли, гордости, силы. Кровь! Липкая теплая кровь вновь заливала мне глаза, нос, рот. Я задыхалась, захлебывалась, умирала от ужаса! Еще успел встревоженно обернуться Анхен — резко, словно от удара. Но уже не успел перехватить, когда я с диким криком метнулась мимо него наружу. Пробежала несколько шагов и упала на колени в ледяную воду, пытаясь отдышаться. Все тело сотрясала дрожь, но едва ли от холода. Я пыталась умыться. Вновь и вновь лила на себя ладонями воду, а она все стекала по лицу кровью, кровью, кровью! — Лара? — очень осторожно зовет меня Анхен. — Не подходи! — я разве что не визжу от ужаса, не в силах справится с приступом. В его руке все еще зажат тот скальпель, и кровь с него капает на песок, на воду… Он обнимает меня, крепко, не давая вырваться, и держит, пока у меня не кончаются силы, и я не затихаю в его объятьях, тяжело дыша и судорожно всхлипывая. — Тихо, тихо, — все шепчет он мне, — это просто кошмар, он уже прошел… — Ты мой кошмар, — устало возражаю я, когда кровавые блики перестают мелькать перед глазами. — И ты уже не пройдешь. До самой смерти. — Я не кошмар, Ларка, я жизнь, — уговаривает он меня, чуть покачивая. — Твоя жизнь. — Ты смерть. — Не для тебя, — ласково улыбаясь, качает он головой. — Давай ты искупаешься, и все пройдет. Или, хочешь, поплывем наперегонки? — Ты же не плаваешь? — ему даже удалось меня удивить. — Я не люблю, но это не значит, что я не умею, — фыркает он. — В жизни часто приходится делать нелюбимые вещи. Была бы цель. — А сейчас, значит, цель есть? — Ну еще бы. Хочу узнать, сможешь ли ты переплыть эту реку. — Анхен, — скептически смотрю на горизонт, потом на него, — там даже берега не видно. Сколько здесь километров? — Сколько–то. Я не мерил. Так ты рискнешь? Я страхую. Устанешь — вытащу. Смотрю на него внимательно. Ожидала, конечно, всякого, но столь нездорового авантюризма… А впрочем — пусть, из Бездны ж вынес, глядишь и здесь не уронит. Зато можно просто плыть, не рассчитывая силы, просто наслаждаться. А если все же переплыву… Глупо, но я загадала, что если переплыву — то обязательно вернусь к людям, буду жить среди людей, а не среди вампиров, нормально жить… Не переплыла. Может быть, будь я в лучшей форме, после регулярных тренировок… Не важно. Он нес меня обратно на руках, скользя над самой водой, с таким загадочным лицом, словно что–то тоже на этот заплыв загадал, вот только не понять, радует ли его ответ… Да в бездну все эти вампирские заморочки! Совсем как они стала: знаки, пророчества, знамения. Осталось у кукушки начать спрашивать, сколько жить осталось. Не верю я во все эти глупости! И все у меня будет хорошо. Да и сейчас — разве мне плохо? Меня бережно несет на руках прекрасный вампир, он дарит мне свою любовь, свою заботу. Он повез меня в это сказочное путешествие по Стране Вампиров — кому еще из людей выпадало такое? Он дарит мне блаженство в постели, его прикосновения сводят меня с ума, в его обществе мне никогда не бывает скучно… А кошмары… ну что кошмары… пройдут. Идеальных людей–то не бывает, а уж идеальных вампиров… Вампиры пьют кровь, без этого никак. Значит, кто–то всегда умирает… А был бы он идеальным — был бы тогда эльвином, а не вампиром. И была б у него тогда любимая жена–эльвийка, и была б я ему даром не нужна. А ведь мне очень хочется — быть ему нужной. Меня ждал завтрак, полотенце, теплая одежда. И можно было чувствовать себя балованной принцессой. Вот только когда после завтрака я подошла к воде сполоснуть руки, услышала плеск ниже по течению. Повернула голову на звук и увидела их — обнаженные тела, гладко обритые головы, черные брови, резко выделяющиеся на безволосом черепе. Сложив ковшиком ладони, они жадно пили речную воду, а стоявший рядом Низший с безразличным видом ждал, пока они напьются. Отвернулась. Тряхнула головой. Ладно. Пока я принцесса. Надо пользоваться. Наслаждаться. Я не знаю, сколько длится любовь вампира. И, как говорит Анхен, есть только один способ это узнать. Следующие несколько дней мы путешествовали вдоль реки, неспешно поднимаясь вверх по течению. Анхен смеялся, говоря, что мы летим к истоку и к истокам, а я фырчала на него, утверждая, что так двигаться неправильно, у меня такое чувство, словно мы гладим реку против шерсти, и это сущее извращение видеть правый берег слева, а левый справа. — Ты просто не чувствуешь реку. И вообще — к каким истокам мы летим? Разве Илианэсэ — не ваш древнейший город? — К твоим, красотка, к твоим, — смеется вампир, толком ничего не объясняя. — Ты же у нас речная девочка. Вот и посмотрим — откуда реки текут. — А кстати, как называется эта река? Насколько я помню географию, Великих Рек у вас две, вряд ли вы именуете их Первая и Вторая. — Нет, не настолько все примитивно. Эта река зовется Ионесэ. — Что? — я просто заливаюсь от хохота. — И это ты называешь не примитивно? Да у вас фантазия вообще напрочь отсутствует! — Почему это? — искренне недоумевает. — И ты еще спрашиваешь! Города у вас как называются? Илианэсэ, Ичиасэ. И река — Ионесэ. Что, когда названия давали, других букв в алфавите еще не было? — Города у нас разные, — он, похоже, немного обиделся, и принялся объяснять. — Есть Герат, есть Ашкенэ, есть Торина. А «сэ» это от «сэедэ», что означает «край, окраина». Когда–то граница наших земель проходила по этой реке. Лишь позже мы освоили и земли, что лежат от нее к востоку. И тогда появился Ичиасэ — «восточный край земли». Он немного помолчал, а потом признался: — Вообще–то, название реки придумали не мы, а те, кто жили здесь прежде. Мы лишь немного его изменили. — И как же она звалась в древности? — Ионеси. Но окончание на «и» для эльвийского не характерно, вот и появилось привычное «э», тем более, что по смыслу подходило. — Но кто жил здесь раньше? — вот это совсем не понятно. — Кто дал название реке? Погоди, Лоу говорил что–то… Про людей, которые сначала были свободными, а потом вы их «одомашнили». И опустили… Так это люди?! Люди жили здесь прежде вас и даже были достаточно разумны, чтоб давать имена рекам? — Лоу, — он мгновенно раздражается, — куда ни плюнь, везде Лоу! Я ему, похоже, все же выбью лишние зубы, чтоб не болтал о чем ни попадя! — За что? За то, что рассказывает мне правду там, где ты предпочитаешь недомолвки? — Откуда ты знаешь, где в его словах правда, а где нет? — Ниоткуда не знаю, ты ж мне не даешь! Не даешь узнать, понять… Ты ж специально все бросил и меня увез, чтоб я так и не поняла… Настроение испорчено. У обоих. Я опять мучительно думаю, что было бы, начни я общаться с Лоу, а не с Анхеном. И влечение я бы почувствовала… сначала именно к Лоу… А потом появился бы Анхен… И тогда я убеждала бы себя, что с Лоу — это любовь, а Анхен — просто мираж, соблазн… Или поняла бы? Отличила? Что от чего, вот вопрос? Люблю ли я Анхена? Любила ли? Или это просто привычка, неизбежность, помноженная на влечение? Или любовь — это оно и есть? Если теряешь голову, и родным кажется уже запах, и каждое прикосновение — желанно… Но если я люблю Анхена, зачем я тогда пошла с Лоу? Ведь если любишь — весь мир не нужен. Значит, не люблю? А как можно любить того, кто причинял мне боль — физическую и моральную? Кто убивал… убивает… но ведь и Лоу убивал… Не так, не напоказ… а мне откуда знать… Молчание становится тягостным. Мы и без того летим прямо над водой, а тут и вовсе начинаем зачерпывать, словно спотыкаемся. Раз, другой. Анхен нервно поджимает губы и рывком бросает машину на берег. Выскакивает из машины сам, выдергивает меня. — Иди ко мне. Он прижимает меня к себе властно, требовательно. Целует. Целует и целует, заставляя позабыть обо всем, отдаться его губам, рукам, нетерпеливо срывающим с меня одежду, высокой траве, в которую он опрокидывает меня, не скрывая намерений. Я не против, нет, я целую и раздеваю его не менее яростно, ища забвения в нем, в его силе и в его слабости, в его любви и в его яде. — Ну почему, — говорит он мне уже много–много потом, но все в той же, изрядно примятой траве, — почему я не могу почувствовать твою душу? Я люблю тебя, я на все для тебя готов. Я все бросил, от всего отказался. Я держу в объятиях твое тело, мне принадлежит твоя жизнь, а душа ускользает… ускользает… На ровном месте, из–за ерунды, пустяка… Почему ты всегда находишь причины от меня отгородиться?! Я не знала ответа. Я была с ним. И мне было хорошо. Конкретно сейчас — так и очень хорошо, он умел дарить наслаждение, вот уж чего не отнимешь. Так чего же мне еще не хватало?.. Путешествие продолжалось, и мы все плыли, плыли. Вернее — летели столь низко над водой, что казалось, будто плывем. Река потихоньку сужалась, и вот уже оба берега можно легко разглядеть с воды, и солнце вечерами не падает в реку, а скрывается за лесом. Постепенно правый берег (это тот, который был слева, вот что за глупость!) становился все более крутым, там явно начиналась возвышенность, в то время как западный берег оставался по–прежнему пологим. И эти вздымающиеся над водой кручи меня просто восхищали, мы останавливались все чаще, чтоб я могла их все облазить. Анхена веселили мои «детские забавы», он предлагал поднять меня наверх за секунду, но какой интерес в полете, если летишь не сам? А вот залезала я сама, пусть и скатываясь порой обратно, но это были мои маленькие подвиги, а не его всемогущество. Порой он ко мне присоединялся, но чаще просто любовался сверху на мои старания. А однажды я заметила небольшой сиреневый шарик известного камня, парящий в воздухе неподалеку от меня. — И это у нас что? — поинтересовалась у вампира, невозмутимо наблюдающего, как я третий раз скатываюсь вниз вместе с кучей песка. — Так, записи на память. Ты веселишься, как дитя. — Что еще за записи? — Заберешься — покажу. — А если не заберусь? — Тогда спущусь и покажу. Это была твоя идея сюда лезть, я бы дальше пролетел, здесь не очень удобное место для стоянки. — Зато красивое, — я все–таки забралась. А он показал, приманив шарик себе на руку, затем заставив его там бешено крутиться. И когда перед глазами у меня все поплыло от этого стремительного вращения, я увидела картинку: я взбираюсь по обрыву. Это было даже не кино, мир вокруг словно исчез, а тот, запечатленный обрыв и запечатленная на нем я были реальными, настоящими, дотянись рукой — и коснешься. Я разглядела свои упрямо сжатые губы и горящие от удовольствия глаза, свои чудовищно короткие волосы и перепачканные песком щеки. Рубашка местами вылезла из штанов и тоже не то чтобы особо чистая. — Ну и зачем? Я здесь некрасивая и глупая какая–то. Это можно как–то стереть? — Глупая — это да, — хмыкает Анхен, останавливая вращение своей вампирской сферы и возвращая тем самым реальный мир. — Вот как раз в те моменты, когда считаешь себя некрасивой, — он притягивает меня к себе, заставляя обнять его, прижаться. — Ты самая красивая. И самая нежная. И самая любимая. Моя. И я тону в его глазах, и покоряюсь его губам, и всему–всему верю. И прошлое уходит, отступает в туманной думке, и остаемся лишь мы. Я и он. И если искать в моей жизни момент, когда я поверила, что все же люблю его, то наверное, это было где–то там, на Великой Реке с нелепым названием на «сэ». Где мы были только вдвоем, дни и ночи напролет. Дни, когда я каждый миг ощущала себя любимой и желанной, и единственной. Дни, когда я понимала, что хочу слышать его голос, и прикасаться к нему, и просто видеть его рядом — всегда–всегда. Дни, когда я видела себя отраженной в его глазах и забывала о традициях вампирского гостеприимства, и о второй машине, которая неизменно останавливалась где–то вдалеке за деревьями, и закрывала глаза на то, что по вечерам он на какое–то время за этими деревьями исчезал. И вовсе не вспоминала обо всем страшном и чудовищном, что отдалило меня от него в Стране Людей. Была ли я счастлива с ним в эти дни? О, да! На ночь он ставил большой шатер (на нашу походную палатку это вовсе не походило, действительно шатер), ни разу после первой ночи не предлагая мне спать в машине. И наши ночи были продолжением сказки, полные страсти и его бесконечных «смелых экспериментов», и если в какой–то момент я думала, что теперь–то я знаю о сексе все, то уже в следующий раз он доказывал, что ему есть еще чему меня научить. И каждый раз, что бы он со мной ни делал, я тонула в неземном наслаждении, хоть и платила за него падением во тьму бездны. Он что–то колол мне в вену, помогая организму восполнить неизбежную кровопотерю, и наутро я вновь чувствовала себя бодрой и готовой к подвигам по освоению новых земель. Двигались мы неспешно, весьма неспешно. Но все же однажды непроходимый лес по сторонам сменился лесостепью, низинный прежде левый берег тоже выгнулся кручами, реку словно сдавливало тянущимися с юга отрогами Сияющих гор, а на показавшихся из–за горизонта островах я различила деревянные строения, больше похожие на дома людей, чем на вампирские башни. — Что это? — Город, — пожимает плечами Анхен. — Каэродэ, «город на воде». Один из тех, о существовании которых редко вспоминают люди, хоть он и обозначен на школьных картах. — А какой смысл вспоминать о том, что все равно никогда не увидишь? Да вы и сами, подозреваю, весьма постарались, подсовывая нам картинки с заоблачными башнями, а вот изображения этого городка, пожалуй, не найти ни одного. — Ну, я бы не был столь категоричен. В школьных учебниках, возможно и нет, а в специализированных атласах виды этого города, да и многих других, присутствуют. — Только почему–то их никто не листает? — иронично вздергиваю бровь. — Как же, как же, помню ваш дивный способ хранить информацию. Не делая из нее секрета, но делая ее всем неинтересной. — А мы виноваты, что основная масса народа не хочет читать научные монографии? — Анхен веселится и не скрывает. — Что народ предпочитает книжки «для легкого чтения»? А книжек для легкого чтения на эту тему не–ет. Для легкого чтения — только байки и сказки. — Тобою же и придуманные. — Ну, не только мной, много нас было, выдумщиков. А ты выбирай, что тебе читать. — Да я бы выбрала — знаний пока не хватает. — Не переживай, знания будут, усваиваешь ты неплохо. Да, понемногу сквозь дебри их языка я продиралась. И он все чаще вставлял в свою речь фразы на эльвийском. И порой мне даже хватало слов, чтоб ему ответить. Но чаще не хватало. Или я ставила их не в той форме и не в том порядке. Но для человека, всю свою жизнь незнакомого даже с самим фактом того, что существует другой язык, я действительно справлялась неплохо. В тот вечер мы раскинули свой шатер на берегу, напротив ближайшего заселенного острова. А наутро Анхен попросил меня одеть парик с длинными косами и наряд «по человеческой моде», благо теперь в моем гардеробе такие имелись. — Мы идем в гости, — сообщил он мне в ответ на недоуменный взгляд. И к кому, понятно, не скажет. Ну правильно, зачем? Все равно ж узнаю, когда придем. И что за дурацкая привычка никогда ничего не договаривать? Так нравится быть единственным, кто до конца владеет ситуацией? Но платье у меня было. Красивое. Бледно–голубое, из тонкой летящей ткани, с крупными ирисами, поднимающимися от подола. А вот поводов одеть его еще не попадалось. Оделась, накрасилась. Потом долго стояла перед зеркалом, разглядывая нарядную деву, чьи косы спускались почти до колен. И понимая, что это не я. Да, я была такой, но только была. Ни этот парик, ни эти волосы мне больше не подходили, не сочетались с чем–то в душе. — Я нравлюсь тебе такой? — поинтересовалась у своего господина и повелителя. Любовь любовью, но мы идем, куда он скажет и делаем, что он пожелает. — Ты нравишься мне любой, — улыбаясь, качает он головой. — Но сейчас я хочу, чтоб в тебе видели девочку из–за Бездны. — Во мне все равно увидят только твою рабыню, — невесело пожимаю я плечами. — Ты ж сам мне объяснял, в другом качестве люди здесь не бывают. — Юридически — да, да и те, кто не бывал за Бездной, не очень понимают разницу между вами и теми, кто вырос в загоне. Но для тех, кто общался с людьми, разница есть. — Значит, мы идем встречаться с теми, кто за Бездной бывал? — Значит, значит. Ну вот зачем тебе все знать заранее? Только ненужные переживания. Сам он был в пугающе черном, но вполне мужском наряде. Вообще, того странного длиннющего платья я не видела на нем с тех пор ни разу. Впрочем, и сейчас его манжеты и воротник были оторочены золотом, что немного напоминало тот, явно официальный наряд. Наша машина опустилась на совсем небольшом островке, расположенном чуть в стороне от прочих. На островке стоял один единственный дом, немного напомнивший мне домик Сериэнты под Новоградом. Я, кстати, как–то спрашивала Анхена о Сэнте, но он сказал, что она уже давно не пересекает Бездну. Даже чтоб повидаться с сыном. Ради меня она уж тем более не соберется. А жаль. Садик вокруг дома был совсем крошечный, всего несколько деревьев, да пара цветочных кустов. И те показались мне какими–то ослабленными, почти увядающими. И лишь журчала со всех сторон вода, многочисленными ручейками прорезая и без того подтопленный остров. К тому времени, как мы вышли из машины, в дверях показалась вампирша. Короткие светлые волосы в мелких кудряшках, правильные черты лица, неяркие серые глаза, пухлые губки. Однако красоты ей это не придавало. Чего–то этому лицу не хватало. Быть может, того, что Анхен обозначил когда–то словом «свет». А может, мне показалось неприятным выражение ее лица, когда она выглянула из дома. Гостей она не ждала. Но Анхена явно узнала, и лицо ее чуть разгладилось. — Авэнэ? Какая честь. Чему обязаны? — говорила она на эльвийском, но что–то я понимала, о чем–то догадывалась. — Доброе утро, пресветлая, — Анхен улыбался так, словно ему здесь был оказан самый радушный прием. — Мне приятно, что вы меня узнали. И я надеюсь, что вы позволите мне войти. Чуть поджала губы, но тут же улыбнулась, делая приглашающий жест. — Разумеется, авэнэ. Будьте как дома. Приобнимая за талию, Анхен вводит меня в дом. Небольшая комната тонет в полумраке, задернутые шторы хоть и прозрачны, но пропускают слишком мало света. — Располагайтесь, прошу вас, — вампирша указует на диван. Мы подходим, но прежде, чем успеваем сесть, она берет с ближайшего кресла подушку и бросает на пол возле наших ног. Анхен невозмутимо наклоняется, поднимает подушку, перекладывает на сиденье. — Тебе под спину, — сообщает в ответ на мой недоуменный взгляд, усаживаясь вместе со мной на диван, — будет удобней. Чуть–чуть не долетела. Мне показалось другое. Но благоразумно молчу, слишком мало понимая в происходящем. — Так чем обязаны честью принимать вас в нашем доме, авэнэ Анхенаридит? — она присаживается напротив, ей явно не в радость этот визит, но она не в силах отказать авэнэ. Меня она… замечает, почему нет. Как заметила бы большую коробку конфет, вздумай гость прийти с ней. И тактично промолчала, ожидая дальнейших действий гостя. В подарок он ее принес, или просто нес куда–то еще, а к ней просто по дороге заскочил, а коробку ему просто сунуть некуда, вот в руках и держит. Неприятно. Но я — не конфета. А даже если — то уж точно не для нее. Стараюсь смотреть на нее спокойно, но похоже, получается с вызовом, потому как глаза ее неприятно блеснули. Интересно, что она пыталась мне объяснить? — Я хотел бы видеть Дэлиату Тэрриану ир го тэ Мэирэ, — все с той же доброжелательнейшей улыбкой сообщает Анхен. — Насколько я знаю, этот дом — ее. Или мои сведения не верны? — Пока еще верны, — интересный ответ. — Но Дэлиата больше не принимает гостей. Я ее сестра, Ираина Дайна ир го тэ Рэ, и я готова ответить на все ваши вопросы вместо нее. — Не думаю, что вы знаете ответы на мои вопросы, Ираина, — мягко улыбается светлейший авэнэ. — Разве что вы расскажете мне о сестре. Кажется, я видел ее последний раз лет 15 тому назад. А потом она оставила работу и покинула Илианэсэ. Вы поведаете мне о причинах? — Причины до банальности просты. Она подорвала себе здоровье, работая в этом вашем человеческом заповеднике. — «Этот мой заповедник» угрозы здоровью не несет. Даже человеческому. — Пресветлому авэнэ, безусловно виднее, хотя я слышала другую версию. Ну, значит, ее подкосили постоянные полеты через Бездну. Не станете же вы утверждать, что и Бездна безопасна? Насколько я знаю, именно вы настояли на ее консервации. И именно потому, что реальный урон во много раз превосходил возможную пользу. — То есть что–то хорошее я все же сделал? Приятно слышать, — на его губах все та же вежливая улыбка. Но теперь это — подчеркнуто дежурная вежливость. И разницу она ощущает, немного нервно опуская глаза. — Так что конкретно со здоровьем вашей сестры, Ираина? — Здоровья у нее больше нет, пресветлый. Она угасает. Врачи дают ей еще несколько лет, не больше. Едва ли за этот срок успеют изобрести лекарство. — Лиапия? — Да, в последней стадии. И мозг… уже поражен, хотя приступы еще не слишком продолжительны. — Мне жаль. Но тем сильнее я буду настаивать на нашей встрече сейчас, пока приступы не стали слишком продолжительны . — Ваша воля, авэнэ, — вампирша вздохнула. — Дэлиата на берегу, позвольте, я провожу вас. — Нет необходимости, пресветлая. Я найду и сам. Он встает, подает мне руку, и мы выходим из этого дома. Ираина остается, неодобрительно глядя нам вслед. Это сейчас я передаю тот диалог столь гладко. Тогда же я не поняла и половины, мучительно прислушиваясь и додумывая непонятное, основываясь на тех словах, что все же удалось разобрать. И потому далеко не сразу сообразила, что имя Дэлиата мне смутно знакомо, я вроде слышала его уже, но вот где? — Кто она, Анхен? И почему ты так хочешь ее видеть? — Она аниара, дева вод. Старейшая из тех, кто владеет этой стихией, — он чуть приобнимает меня и добавляет, — и она та вампирша, что дала некогда свою кровь твоему отцу. И тем самым подарила тебе частичку своих способностей. Я надеялся, что она поможет тебе немного с ними разобраться, но сейчас… Нам остался только разговор о погоде… — А… эта болезнь?.. — Она не заразна, малыш. А люди ей и вовсе не болеют. И Ираина не права, Бездна здесь ни при чем. Это только солнце, принцесса, только солнце. Когда–нибудь оно выжжет нас всех. Мы обогнули дом, и я увидела ее. Она сидела, склонившись к самой воде. Как водится у вампиров — очень стройная, по вампирской же моде — полуодетая. Прозрачная белая блузка, сквозь которую отчетливо проглядывал лифчик насыщенно–василькового цвета, невероятно короткие штанишки, открывающие стройные ноги. Дэлиата задумчиво водила руками по воде, не замечая, что ее длинные, невероятно широкие рукава давно намокли, покачиваясь на волнах, словно бледные опавшие листы. — Доброе утро, прекраснейшая, — совершенно неожиданно для меня, Анхен заговаривает с вампиршей на человеческом. — Вы позволите мне со спутницей составить вам компанию? Она неспешно обернулась — и меня поразили ее глаза. Мне казалось, что у девы вод они должны быть голубыми. В крайнем случае, серыми. А ее были бледно–желтого, я у людей такого цвета и не встречала никогда. И эти бледные, почти прозрачные глаза совсем не подходили к ее каштановым волосам такого насыщенного, яркого оттенка. Но лицо ее было очень приятным, даже красивым. А мне почему–то подумалось, что она совсем не похожа на мою маму… Если папа ее любил… Но ведь и маму мою он тоже любил… А мама у меня светлая, сероглазая… Чем привлекла его моя мать? Тем, что совсем не походила на сказочную вампиршу? И тут Дэлиата улыбнулась. И я узнала эту улыбку. Ей улыбалась мне мама, склоняясь над моей детской кроваткой… и встречая меня из школы… и провожая в университет… и в Новоград… провожая… Стало горько. И даже не потому, что я больше уже никогда… Просто выходит, он никогда ее не любил, он влюбился в улыбку на лице человеческой девы, в тень, призрак своей вампирской любви… а мою наивную, простодушную маму Лиду не любил никогда, просто терпел, как носительницу памяти о той, потерянной… А я на маму почти совсем не похожа… А от вампирши у меня, значит, вся эта тяга к воде… — Авэнэ? Что делает Хранитель Огня в этом царстве воды? Не ожидала увидеть вас… здесь, — закончила она, а мне подумалось «больше». — Но конечно, я буду рада, если вы составите мне компанию и будете моим гостем. Она поднялась нам навстречу — легко, изящно, и тут же пошатнулась, и, возможно, упала бы, если б Анхен ее не подхватил. — Простите. Порой кружится голова… Мне нельзя делать резких движений. Забываю, — она встала ровнее, продолжая опираться на его руку. — Вы не познакомите меня с вашей спутницей, Анхенаридит? — Разумеется. Знакомьтесь, Дэлиата, это Лариса. Лариса Алентова. Она родилась в Светлогорске двадцать лет тому назад. — Приятно познакомиться, Лариса. Не смущайся, чувствуй себя как дома, — она вновь улыбнулась. Уже лично мне, такой знакомой, маминой улыбкой. — Право, Анхенаридит, не стоило делать этого столь подробно, вы совсем смутили ребенка, — обернулась она к авэнэ. — Что поделать, — он улыбается в ответ и чуть пожимает плечами. — Вашу сестру я смутил самим фактом своего приезда, а дальше намерен смущать вас. Видно, планида у меня такая. — Ну, я бы не стала все списывать на внешние факторы. Позвольте пригласить вас в дом? — Лучше в беседку, если вы не возражаете. — Да, конечно. Но я полагала, вам там будет не слишком комфортно. Беседка представляла собой отдельный островок, соединенный с землей тоненьким мостиком. Перилами мостика, как и ограждением беседки, служили лишь струи воды, бившие невысоко, но под различными углами, создавая при этом какое–то немыслимое плетение. Анхен бросает взгляд на это хрупкое сооружение, чуть хмыкает, и вновь оборачивается к Дэлиате: — Вот не везет мне нынче с девами. Одна считает, что я плавать не умею, другая, видно, думает, что я и вовсе воды боюсь, — и прежде, чем вампирша успевает ответить, подхватывает ее на руки. — Идем в беседку. Разговор будет долгий, и вашу сестру он совсем не касается. — Ну что вы, я… — пытается трепыхнуться Дэлиата. — Просто доставьте мне удовольствие, — пресекает ее попытки добиться самостоятельности светлейший вампир, бодрым шагом неся ее по направлению к беседке. Плетусь следом. Нет, она, конечно, больная и умирающая, но все же неприятно. Что ж так глупо–то все? С Ираиной было неприятно, потому как она и Анхена едва терпела, и на меня, как на мебель, а здесь… Они явно друг другу симпатичны, а у вампиров где симпатия, там и… Вот они целоваться прям при мне начнут, или все же «ребенка» сначала спать отправят? В беседке не скамьи, несколько кресел. Из какого–то прозрачного материала, так, что вначале даже подумалось, что и они водяные. А посередине столик. Прозрачный, на единственной ножке. Вдоль ножки бьют струи воды, и кажется, что столешница просто всплыла на гребне волн и вот–вот будет сметена прочь. Анхен сажает вампиршу в одно из кресел, сам садится рядом, а я… а я прохожу мимо кресел и, встав на самом краю этого водяного дома, рассматриваю окрестности. Отсюда хорошо виден большой остров, и множество домиков на нем, утопающих в зелени и цветах. И теперь я вижу, что не весь город на островах, на восточном берегу тоже есть строения, и немало, просто дома здесь крайне невысокие, не выше двух этажей, и зелень их частично скрывает… — Ты не присядешь с нами, Ларис? — зовет меня Анхен. — Ннет, чуть позже. Здесь такой интересный вид, — дело, конечно, не в виде, и даже не в том, что меня напрягло его излишне–дружеское участие (ведь может, и не излишне, я сама все напридумывала). Просто, я ведь знала, о чем пойдет разговор, и мне было… неловко. Я предпочла бы и вовсе на нем не присутствовать. Но совсем отвернуться прочь не смогла, краем глаза поглядывала. А уж слушала — и вовсе очень внимательно. — Как скажешь, — и он оборачивается к Дэлиате. — Так вы позволите мне смутить вас одной весьма любопытной историей, прекраснейшая? — Вы полагаете, меня еще может что–то смутить? — чуть приподнимает она бровь. — А вот это мы сейчас и проверим. Не так давно для меня делали справку по базам человеческой крови. Взгляд зацепился за одну очень интересную аномалию. Человеческий мужчина, Сергей, если не ошибаюсь. В 18 лет его кровь полностью соответствовала подгруппе Ан‑14/2. А на настоящий момент контрольная проверка выявила у него в крови наличие зибо–каранов в концентрации, превышающей пределы возможного в сотни раз, а подгруппа его крови, соответственно, определяется теперь как Зи‑300/80. Не мне вам объяснять, что естественным путем подобного произойти не могло. — И сколько, вы говорите, ему было лет при последней проверке? — ее голос спокоен и даже чуть насмешлив. — Что–то в районе пятидесяти, точно я уже не помню. — И вы полагаете, что сумеете найти, где и когда за истекшие 30 лет произошла смена состава крови? Боюсь, ваша проверка выявила аномалию слишком поздно, вам уже ничего не найти и не доказать. Проще признать результаты анализов недействительными, — она безмятежно пожимает плечами. — Ну что вы, Дэла, я уже и нашел, и доказал… — Не припомню, чтобы позволяла вам называть меня так, — ее голос становится жестче, а потом она вновь безмятежно улыбается. — В любом случае, вы уже опоздали. За Бездну я давно не езжу, и все, связанное с жизнью на той стороне, уже не может ни заинтересовать меня, ни смутить. — Даже его смерть? — Что? — наши с Дэлиатой голоса сливаются, я стремительно оборачиваюсь, она невольно подается вперед в своем кресле. — Лар, ты пейзажем вроде любуешься, — невозмутимо смотрит он на меня такими честными глазищами, — так что б тебе не полюбоваться им еще немного? — Ты же сказал мне, что он жив! — еще держу себя в руках, но уже с трудом. — А я и сейчас не сказал ничего другого. Я лишь задал нашей очаровательной хозяйке вопрос: заинтересует ли ее известие о смерти незнакомого ей человека? Как видишь, заинтересовало, и весьма. Смутит ли ее тот факт, что он был устранен именно в связи с аномалией в его крови? — Так жив или был устранен? — Дэлиата более не играет в безмятежность, голос жесткий и требовательный, как и взгляд ее странных, хрустально–прозрачных глаз с желтоватым отливом. — А вы признайтесь мне, что он вам не безразличен, и я отвечу, — Анхен улыбается как сытый довольный лис. Нервно сглатываю, с трудом подавляя желание стукнуть его по голове чем–нибудь тяжелым. Ведь можно ж было объясниться по–человечески, а не ломать комедию! По–человечески, ага, дождешься от вампира. Особенно от этого. Манипулятор. Где надо и где не стоило бы. Сажусь в свободное кресло. Любоваться пейзажем, делая вид, что все это меня не касается, уже просто глупо. — Хорошо. Допустим. Он мне не безразличен. И мне было бы интересно узнать о его судьбе, — Дэлиата откидывается на спинку кресла, по–прежнему не сводя с Анхена пристального взгляда. — Он жив, по человеческим меркам вполне здоров, смерть от моего излишне пристального внимания ему не угрожает. А дальше меня информация не пошла, — «осчастливливает» ее светлейший. — Что еще мне вам рассказать? В свое время женился, после долгих попыток у него все же родилась дочь… — Двадцать лет назад, как я полагаю? И вы оставили в покое отца, но изъяли ребенка? Что, в ее крови тоже плавает слишком много лишнего? Не подходит для вашей нежно отобранной популяции? Так продайте мне, я куплю. — Кровь? — Девочку. Вряд ли у вас есть недостаток к человеческих девах, а за эту… я готова отдать вам многое, очень многое. Жить мне осталось недолго, материальные ценности для меня уже мало значат… Вряд ли хоть кто–то даст вам за нее столько. — Как любопытно, — сытым и довольным пресветлый уже не выглядит. — Вот уже второй вампир в этом доме объявляет меня едва ли не главным гадом нашего милого государства. А ваша бесценная девочка так и вовсе прямым текстом именует меня принцем Дракосом. Я действительно настолько чудовищен? — Зачем вы приехали, Анхенаридит? На самом деле? — Хотел познакомиться. В прежние времена как–то не довелось. Хотел понять. Зачем вы это сделали, Дэла? — А вы становитесь навязчивым, — это она о чем? О его попытках влезть в ее прошлое, или о его упорном желании звать ее «Дэлой»? Что это значит, еще б понимать? Ведь звать себя Анхеном он ей не предлагал. Пока. Подчеркивает свое начальственное положение? Или навязывается на более близкое знакомство? Более интимный характер беседы? Или взаимоотношений? И до какой степени «более интимный»? Я с этим вампиром скоро паранойю заработаю! А ведь она меня купить предложила. За любые деньги. Так любила отца? Или просто хотела бы скрыть результаты своих экспериментов? — А я уже навязался. Примите как есть, — ее очередная попытка его осадить бесславно провалилась. — Так все же, зачем? Вы поставили под угрозу его жизнь. Сделали его почти бесплодным. Сломали жизнь его ребенку, на тот момент еще не рожденному… Что вы там нахимичили, в своем «Химдарпроме»? Эксперименты на людях, вроде, ни в планах, ни в отчетах там не значатся. — Что бы там ни было, вас оно не касается, пресветлый. Вы, несомненно, вправе потребовать у меня официального ответа, даже вызвать меня в столицу для разбирательства, да только какой спрос с умирающей, верно? Просто отдайте мне девочку, как я сказала, я возьму ее на любых условиях, и мы закроем эту тему. — Просто не выйдет, Дэла, — привстав, слегка подвигает к ней свое кресло. — Ни со мной, — усаживается, не спуская с нее загадочного взгляда, — ни с девочкой. И я все–таки не выдерживаю: — Послушайте, Великие и Мудрые. Вот меня даже в моей простой человеческой школе учили, что это элементарная вежливость — не говорить в третьем лице о присутствующих. Я понимаю, конечно, что в ваших древних гигантских лесах школ не было, и вы все детство обезьянами по елкам проскакали, но коль уж взялись изображать великих учителей человечества, так пытайтесь хоть как–то соответствовать! Гневно перевожу взгляд с одного на другую. Анхен откровенно веселится, сохраняя при этом нейтральное выражение лица, а вот Дэлиата… кажется, выпрыгни из речки говорящая рыбка — она и то удивилась бы меньше. Она смотрела на меня… чуть ли не с ужасом, а я все ждала, что же будет дальше. Сверкнут ли ее глаза безмолвным приказом, потребует ли она от Анхена извинений за мою несдержанность… — Прости, — произносит она очень спокойно и очень искренне. — Прости, Лариса, я не хотела тебя обидеть. Я уже очень давно не общалась с людьми, отвыкла… Ваш визит несколько выбил меня из колеи, пресветлый авэнэ… — Авэнэ забавляется, — бросаю короткий взгляд в его сторону и уверенно продолжаю, — даже сейчас. — Прости, душа моя, но ты из тех явлений, о которых словами не расскажешь, — он смеется теперь уже открыто, и ни капли раскаянья в голосе. — Вы породили чудовище, Дэла. Страшное, неблагодарное чудовище. И еще хотите себе ее в собственность. Право же, мне бы стоило вам ее подарить. Как расплату за ваши опыты по переливанию крови. Уверен, она сведет вас в могилу гораздо раньше болезни. — Анхен! — Вы удивительно вовремя, авэнэ. Я сегодня как раз принимаю подарки. Даже те, что в качестве расплаты. — Да не отдам я ее, Дэла, не отдам. От вас мне нужна была услуга… Впрочем, возможно, вы сможете мне кого–то порекомендовать. И зовите вы меня уже по имени, это очень частный визит. — И мне по–прежнему хотелось бы понять его цель. — Ларисе нужен учитель. Кровь, доставшаяся ей от отца… от вас и от отца, произвела слишком сильные изменения в ее организме. У нее абсолютная сопротивляемость воле вампиров. Что, как видите, приводит порой к полному отрицанию авторитетов и невероятной несдержанности. Так что это не я «изъял» ее из Страны Людей. Она вполне успешно справилась и сама, — насмешливый кивок в мою сторону, и он продолжает. — Но вы подарили ей не только это. С этим я как–нибудь справлюсь и сам. Вы передали ей частичку силы аниары, а здесь я беспомощен. Стихия все больше овладевает ее разумом, и не мне вам объяснять, что бесконтрольные силы до добра не доводят. — Но… — она поражена и не скрывает, — но так не может быть. У Сережи никогда ничего подобного… — Не было. И сейчас нет, — согласно кивает Анхен. — Я общался с ним достаточно, чтоб утверждать со всей определенностью. Хотя, конечно, рядовым человеком я бы его не назвал. — Рядовым он и не был. И не в составе крови дело. — Вы все же любили его, — Анхен тепло улыбается, чуть склоняя голову. — Так вы поможете его дочери? — он вновь смотрит ей прямо в глаза, но она не спешит с ответом. — Помогла бы. Но вы же не отдаете. Скажите, Анхенаридит, почему я должна помогать вам ? — Потому, что я люблю ее, — он не задумывается ни на секунду. Глава 12. Храм В доме Дэлиаты мы провели две недели. И хотя большую часть времени разум ее был чист и ясен, довольно быстро я поняла, что именно подразумевал Анхен под «разговорами о погоде». Он хотел, чтоб Дэла посмотрела, насколько существенны мои способности к водной магии, мое «чувство воды» его здорово напрягало, он боялся, что однажды, на эмоциях, я сольюсь сознанием с рекой и не смогу вернуться. Но Дэла не могла. Совсем. Она больше не чувствовала воду. Более того, даже летать она была уже не способна. Но к последнему она относилась спокойно. А вот вода… Она часами сидела над рекой, ласково гладя набегающие волны, порой полностью отрешаясь от окружающей действительности. В такие моменты ее было бесполезно звать, с ней было невозможно разговаривать — она никого не узнавала, казалось, вовсе не понимала слов, а то и просто не слышала. Но потом оцепенение проходило, она встряхивала головой, улыбалась, и пыталась вновь быть любезной хозяйкой. Со мной была неизменно приветлива, постоянно расспрашивала о моей семье и моей жизни. И рассказывая ей, пересказывая, уточняя, я понемногу справлялась со своими воспоминаниями, выстраивая и для себя самой картину моего прошлого. Вспоминала, и словно заново узнавала своих друзей. И множество событий и ситуаций, когда можно и нужно было бы поступить «не так». И еще больше тех, где я все равно сделала бы ровно то, что сделала. Но главное, я все чаще вспоминала маму. Чем больше смотрела на Дэлиату, тем больше думала о своей маме. Потому что кровь — это еще не родство. Мне вон Анхен какую–то дрянь после каждой отключки в вену вбрызгивает, так что же теперь, у меня местный химзавод в родственниках? А мама… ну и хорошо, что она меня не помнит. Зато не переживает, не мучается. Да, она бы гордилась, забери меня за Бездну Анхен. И страдала бы, что ее дочь по суду, с позором… Но это не ее вина, ее такой сделали. Воспитали, внушили. Мама все равно меня любила — всегда. И любит, даже теперь. Потому что воспоминания о моем детстве ей оставили… И пусть она не помнит, что это было мое детство, все же, она меня помнит. И любит. А я — помню все. За нас двоих. И всегда буду ее любить. А Дэла — это просто Дэла. Какая–то вампирша. Из прошлого моего отца. Что ж, у всех бывает прошлое. Дэлиата же, настойчиво интересуясь моей жизнью, выспрашивая все, что можно, о моем отце, сама о своих отношениях с ним так никогда ничего и не рассказала. — Это только мое, — неизменно качала она головой на мой ли вопрос или на вопросы Анхена. Впрочем, я особо и не настаивала, мне казалось, что подсматривать то, что было у моего отца до меня и до мамы все же не слишком–то этично. А вот Анхен… Анхен… В первую же ночь в этом доме я проснулась одна, не ощущая рядом ставшего уже привычным тепла его тела. Не ощущая его. Совсем. Выглянула в окно. И в лунном свете отчетливо увидела их — его и Дэлу. Они сидели у самой воды, он держал ее ладонь прижатой к своей щеке, возможно, они говорили, но слов мне было не слышно. Подсматривать было глупо, качать права — бессмысленно. Я попыталась снова уснуть, но не смогла. И плакала в подушку, понимая, что она ему ровня, а я — нет. Наверно, я надеялась, что он все же вернется, увидит меня в слезах, утешет и приласкает. Но он так и не пришел. Даже утром. Мы встретились уже в гостиной. Обнял меня, спокойный, уверенный. — Ну что с тобой опять? Оставишь тебя на секунду — и опять ты о чем–то не о том думаешь и сама себе душу рвешь. — Нет, ничего, ничего, — прячу лицо у него на груди, пытаюсь выкинуть глупые мысли. Сказать вампиру, что ревную? Так он лишь удивится, что ж тогда не присоединилась, никто б не возражал. — Привыкла спать с тобой, — хотя бы часть, она ведь тоже правда. — А мне вот… не спалось, — вздыхает Анхен. — Давай присядем. Он сажает меня на диван, где его слуги сервируют для меня завтрак. Дэлиаты нет, даже близкого присутствия не ощущается. Как, впрочем, и ее сестрицы. — Дэла к родственникам уехала, у нее их довольно много. Я попросил ее сменить дражайшую Ираиду на кого–нибудь более вменяемого. — Сменить? — я чуть ложку обратно в тарелку не роняю. — Нет, авэнэ, я, конечно в курсе непомерной высоты ваших требований, но думала, это только над людьми вы так изгаляетесь. — Барышне надо было чуточку меньше хамить, — пожимает плечами светлейший. Или, как они тут говорят, пресветлый. С этим не поспоришь, стоило бы. За вчерашний день пресветлая Ираида умудрилась достать своим неприятием всех. Анхена она не выносила по факту того, что он авэнэ, а она про него только плохое слышала. Меня — за то, что я человек, а со мной как с вампиром носятся. Дэлиату — за то, что все это допускает, да еще и погостить нас оставила. — Но это ее дом, — все же пытаюсь возразить я. — Нет, не ее. Дэле она, строго говоря, даже не сестра, дальняя родственница. Переехала помогать в надежде на большое наследство. Дэлке одной сейчас не прожить, ты же понимаешь. Но, как я уже сказал, родственников много, а Дэла бога–а–атая. — Да? — удивленно оглядываюсь. — А мне показалось наоборот, скорее бедствует… — Ей просто не нужно уже ничего. Лишь бы вода вокруг журчала. Хоть физически ее ощущать, раз магически уже не может, — Анхен откидывается на спинку дивана, чуть прикрывает глаза. — А дом у нее и в Илианэсэ большой, и здесь в центре есть. А главное — стада. Самое большое богатство вампира. — Дэлка, значит, — не выдерживаю его этой «утомленной» позы. — Дэла, Дэлка, Дэлочка? А пресветлого авэнэ она как нынче зовет? На «Анхена» уже перешли? Или не стали останавливаться, сразу до «Нэри» добежали? Он смотрит на меня… как–то удивленно–удивленно, а потом начинает ржать. Я обижено отворачиваюсь, но он хватает меня в охапку, притягивает к себе. Я отбиваюсь, мы падаем с дивана на пол, куда–то катимся… Наконец он оказывается сверху, замирает, прижав мои руки к полу. И смотрит на меня, довольный такой. — И чего? — угрюмо интересуюсь. Он трется носом о мой нос, потом в нос же меня целует. — А знаешь, — наконец сообщает, — меня еще в жизни никто не ревновал. От удивления даже обижаться перестаю. — За все 800 лет? Но так не бывает. Ну ладно, вампирши, тоже, конечно, сомнительно, но чего не бывает. Но человеческие твои девочки? Секретарши… Да и не верю, что ты только ими всегда ограничивался… — Для человеческих девочек, Лара, я вампир. И уже потому бог, что бы я ни делал. Непогрешимый бог. А богов не ревнуют. Он отпускает мои руки. И мне хочется схватить его за волосы, и хорошенько дернуть. И я хватаю. Но уже не дергаю. Просто веду пальцами по всей длине его шелковых прядей. — Ты не ответил на вопрос, — упрямо смотрю ему в глаза. — А я его не забыла. Его руки скользят мне под лопатки, и помогают мне сесть. При том, что сам остается сидеть на моих ногах, крепко обхватив их коленями. — Нет, Лара, — отвечает он мне более чем серьезно. — Она не зовет меня Нэри и никогда не назовет. Она и Анхеном–то именует лишь через раз, забывшись. Ей это не нужно. Ей ничего больше не нужно, и она не хочет никого больше впускать в свое сердце. — А ты ее в сердце впустил, — это даже не вопрос. — А я впустил, — ни секунды заминки. — Она очень светлая, Лар. В ней нет тьмы, злобы. Даже сейчас, когда она угасает. — Мне неудобно так сидеть. — Прости, — он встает и помогает мне подняться. — Просто чувствую, что ты опять ускользаешь. Безотчетно пытаюсь хоть физически за тебя ухватиться. — Я ускользаю??! Но это ты провел с ней ночь! Ты меня бросил. Ты мне признаешься, что впустил ее в свое сердце. — Но люблю я тебя, — он не понимает моих терзаний. — И в чем разница, провел я с ней ночь или день? Она не спала, мне хотелось поговорить… — Для вампиров все разговор, я помню. — О чем ты, Лара, она больна. У нее голова постоянно кружится, она ходит с трудом. Ей давно уже ничего не нужно, ни секса, ни крови. У нее уже даже зубы не втягиваются, ее почти насильно поят. — Зачем же тогда поят? — Без человеческой крови еще хуже будет, мучения страшные. Без вашей крови мы не можем, Лар. Нас солнце сжигает. — Ну так и гуляли бы по ночам, как в сказках про Дракоса, — и ревновать вроде не к чему, а раздражение не ушло. — Что ж вы под солнцем–то бродите, коль так оно вас не любит? — М ы его любим, Лар, — он вновь возвращается со мной на диван, — ничего не поделать, мы его дети. Ты ведь знаешь, листва во тьме не зеленеет. А в нас слишком много от растений. В древности говорили: «У эльвина одна душа с его деревом», и это были не просто слова. Без солнечного света мы сходим с ума и гибнем, погружаясь в кошмар, из которого нет выхода. А солнце и ваша кровь дают хоть какой–то шанс. — А… искусственное освещение? Цветы же растут… — Но мы не совсем цветы, верно? — он невесело усмехается. — Думаешь, мы не пытались? Не перебирали все варианты? Этот — единственный возможный. Но и он дает нам лишь отсрочку. Столетиями мы ищем выход. Но выхода по–прежнему нет. И последний авэнэ сидит и смотрит, как умирает последняя Великая Аниара и воет от собственного бессилья. А ты говоришь — имя. Да я ее любым назову, вот только это все равно не поможет. Обнимаю его. Грустно. Может, оно и правильно, и не нужен на земле такой народ, но ведь когда–то они были другими. И не пили кровь… — Погоди, а Низшие? Ведь они же тоже эльвины. Но им не нужен свет, они же под землей, в пещерах… — Им и кровь не нужна, принцесса. Это другой народ, там совсем другая органика… — Но Лоу рассказывал, вы некогда были единым… — Лоу… — с непонятным выражением произносит он. Но продолжает по теме, — это всего только сказка, Ларис. Ложь, хоть и с намеком. У нас не бывает общего потомства, у нас разная природа, разная магия, разные среды обитания… Мы никогда не были единым народом. Подозреваю, мы вообще из разных миров. Но это все — даже для меня седая древность. Что уж говорить о… Лоу . — Да что ж тебя корежит так от его имени? Ему уже и рассказывать мне ничего нельзя? — Да пусть рассказывает, что хочет, просто… Думаешь, мне не обидно? Ты зовешь его Лоу, всегда, с первой встречи. А меня ты Нэри не называла. Ни единого раза, что бы ни было. Хотя прекрасно знаешь это имя. — Но… — вот это мы приплыли. — Но ты никогда и не просил. Я привыкла звать тебя Анхен, ты сам так… — О таком и не просят, Лар. Это каждый решает сам. Вот только он ведь тебя тоже не просил. Никогда, я уверен. Но ты всегда звала его Лоу. Это было очень забавно, когда ты его ненавидела, но сейчас… С каждым разом забавляет все меньше. — А это ревность, а вампиры не ревнуют, — только и нашла, что сказать, и уткнулась в тарелку с кашей. Намек, конечно, прозрачен, вот только… он Анхен. Я его этим именем чувствую. Каждой клеточкой. А на Нэри он… не похож… не хочу, язык не повернется… А ведь обидится… Ну что за нелепые заморочки с их нелепыми именами? Возвращение Дэлиаты от необходимости продолжать разговор меня избавило. Тем более, вернулась она не одна. Под руку ее держала красотка с ядовито–желтыми волосами, постриженными столь коротко, что они топорщились у нее, словно иглы перепуганного ежа. Из одежды на вампирше были только кожаные трусы, еще и с разрезами по бокам, украшенные бесконечными цепочками и заклепками, и нечто, не намного длиннее лифчика (а может, это сам лифчик и был, кто ж их разберет, насколько у них нижнее белье действительно нижнее). Вторая вампирша выглядела куда солидней. Гладкие темные волосы закрывали лоб до самых бровей, прятали уши, а сзади даже чуть прикрывали шею. Одежды ее тоже были длинными (ага, аж до колена), из тонкой полупрозрачной ткани бирюзового оттенка. Устало опустившись в ближайшее кресло, Дэлиата представила своих спутниц. Желтоволосая оторва по имени Ринхэра отныне будет помогать «по дому», то есть заботиться о хозяйке. Вторая же оказалась аниарой и каким–то там значительным лицом в их местной русалочьей общине. Из ее длинного витиеватого имени запомнилось лишь первое — Зианара. — Приятно познакомиться, — светло улыбается им Анхен, царственным кивком позволяя составить ему компанию в этой гостиной. — Мне тоже… приятно, — осторожно произношу на эльвийском, поскольку беседа идет на нем. И тут же получаю в лоб хрустальным вампирским молоточком, и блеск в глазах аниары не позволяет ошибиться, «от кого прилетело». — А вот теперь не очень приятно, — изображаю губами милую улыбку, даже не пытаясь скрыть при этом истинные эмоции. — Лариса, — мягко тормозит меня Анхен, но очередная вспышка в глазах русалки заставляет поморщиться и его. — Не так явно, пресветлая. Разрешения на ментальное воздействие я не давал. — Тогда заставьте ее сами… — высокомерно начинает Зианара. Но договорить ей не дают. — А вот теперь вы пытаетесь указывать мне , — голос авэнэ угрожающе тих и чарующе мягок. — А на такое я могу и обидеться. — Пресветлый авэнэ забывает, что это он просит об услуге, — она смотрит ему прямо в глаза, надменная, непримиримая… — Я не прошу, я всего лишь спрашиваю: можете ли вы ее оказать? Добро я не забываю. Зло тем более, — откинувшись на спинку дивана и приобняв меня одной рукой, он смотрит на нее, полуприкрыв веки, томный, расслабленный. Меж тем она сидит очень прямо на самом краешке стула, губы недовольно сжаты, глаза сияют. — Огню воды не победить, авэнэ, — произносит она таким тоном, словно это строчка из священной книги. — Водой была Дэлиата, милая, — Анхен улыбается ей снисходительно, как ребенку. — А вы так, брызги. — А давайте мы не будем превращать мою гостиную в место политических дебатов, — Дэла с трудом приподнимает веки, фокусирует взгляд на Анхене, затем продолжает, — пресветлая Зианара приехала сюда специально, чтобы пообщаться с Ларисой. И если вы не ошиблись, авэнэ, и сила аниары у девочки есть хоть в малейшей степени, община рассмотрит вопрос о возможности ее дальнейшего обучения — в той мере, в которой это представится возможным. — Это больше, чем я мог рассчитывать, пресветлая, — Анхен выпрямляется и становится серьезен. — Но даже в этом случае я вынужден просить вас не использовать форму ментального приказа. Зианара сухо кивает, и это можно счесть за согласие. Потом аниара отвела меня на берег. От присутствия Анхена она отказалась категорически, заявив, что иная стихия будет мешать. Он и не настаивал. — Ты ж видишь, я ее раздражаю, — шепнул он мне на человеческом, которого Зианара не понимала. В качестве переводчицы с нами отправили желтоволосую. Вот уж про кого бы не подумала, но на языке людей Ринхэра говорила совершенно свободно. Глазами не сверкала, общаться со мной ниже своего достоинства явно не считала. Я, если честно, все равно предпочла бы Дэлиату, с ней я чувствовала себя спокойней, но та слишком устала с дороги, у нее просто не было сил. Меня заставили войти в воду по пояс, закрыть глаза, сосредоточиться на текущей воде, почувствовать, как она течет сквозь меня… как я теку сквозь, ведь вода границ не имеет, ее не удержать, она заполняет собой все… Резкая боль, словно меня ударили под дых, вода льется изо рта, из носа, стекает с волос и одежды, мне нечем дышать, я откашливаюсь, пытаясь выплеснуть из себя воду, кажется, она действительно заполнила собой все — желудок, легкие. Еще один резкий удар, чья–то коленка врезается мне под ребра, я вишу на ней вниз головой, почти касаясь лбом земли. Вода во мне кончается, и я могу, наконец, вздохнуть. И меня осторожно кладут на прибрежный песок. Поднимаю глаза. Ринхэра. — Ты в порядке? — голос спокойный, доброжелательный, а у самой с волос течет, и одежда вся мокрая. — А где?.. — оглядываюсь в поисках светлейшей аниары. — В дом уплыть изволила. Кажется, в тебе действительно есть эта сила. Но не похоже, чтоб она была этому рада. Сможешь идти? — Да, наверное, — пытаюсь встать. И меня тут же заносит, хуже чем Дэлиату. Ринхэра ловит. И замирает, тесно ко мне прижавшись. А сердце у нее колотится… — Я дойду, спасибо, — дергаюсь, но держит крепко. Еще секунд пять, потом отпускает. — Прости, — она отстраняется, даже отходит на шаг. — Раньше с людьми так близко не общалась. Сложно. — Нет? А как же тогда язык? Я думала… — Ну, я собираюсь… в будущем, когда Высшей стану. Дэла сказала, мне будет полезно… Да и авэнэ запомнит. — А… сколько вам лет? Если не секрет, конечно. — Не секрет. 83. И можно на «ты», а то я себя старой чувствовать начинаю, а мне рановато вроде. Да что ж везет–то мне так на несовершеннолетних вампирок? Впрочем, эта адекватная, вроде. Ну, почти. Да и Дэла б не позвала, не будь она уверена. И Анхен бы не допустил, ведь он же возраст, наверно, определяет. — А тебе сколько лет? — вампирка осматривает меня с откровенным интересом. — А мне двадцать, — будем считать, что познакомились. Анхен встречает на крыльце. — Вы долго. — Купались, — беззаботно пожимает плечами Ринхэра. — И как? — Мокро, — она проходит в дом, а я прижимаюсь к Анхену всем телом, не думая о том, что и ему сейчас станет «мокро». Он обнимает. И замирает так, прижав крепко–крепко. — Ты прям как Ринхэра. — Мне можно… А что Ринхэра? Напугала тебя? Обидела? — Нет, что ты… А она может?.. Ну, в смысле, она молодая такая. Она на меня однажды не бросится? — Да нет, броситься не должна. К этому возрасту инстинкты они уже контролируют. А вот с мозгами хуже. Авантюризм бьет через край, порой себе во вред, не то, что окружающим. Впрочем, Дэла утверждает, что девочка серьезная и ответственная… Ладно, могу тебя обрадовать: Зианара подтвердила наличие у тебя силы. — И… что теперь? — Теперь ты пойдешь переодеваться, пока не замерзла, а после я расскажу. Переодеваюсь в очередное свое «человеческое» платье. Скромное, серое, без особых украшений и изысков, оно очень плотно облегает фигуру, а фигура у меня есть, и в зеркале я себе в этом платье нравлюсь. Даже без парика. Парик я не ношу, Анхен сказал, что я вольна одеваться, как мне вздумается, «официальный наряд — для официальный визитов, а мы тут теперь живем». А длинные косы стали для меня теперь не более, чем «официальным нарядом», девочку из–за Бездны изображать. Теперь я гораздо лучше понимала Ингу, раз в месяц маниакально посещавшую парикмахерскую. С теми косами теряешь какую–то часть себя. И ее уже ни пришить, ни прирастить, ни приклеить. А вот платья я любила. Они были в моих глазах куда более благородны и изысканы, чем вся эта крикливая вампирская нагота. Их одежда меня раздражала, разве что. Хотя по откосам лазить удобнее, конечно. Да ведь и люди в поход в платьях не ходят, про женские брюки и у нас слышали. Только защищающие ноги, а не открывающие их всем на свете камням и сучьям. Но это в походе, а в доме Дэлиаты я носила платья. Всегда. Когда я вернулась в гостиную, Зианары там уже не было. Дэлиата дремала все в том же кресле, куда она опустилась сразу по возвращении, Анхен о чем–то тихо беседовал с молодой вампиркой. Та хоть и переоделась, но качественно наряд не сменился. Все то же нижнее белье из «верхних» тканей. Когда я вошла, разговор прервался. Ринхэра очень внимательно осмотрела мое платье, видимо, примеряя его мысленно на себя, и поинтересовалась скорее недоуменно: — Зачем ты их носишь? — Кого? — не поняла я. — Все эти длинные тряпки. Это ж неудобно. Они тяжелые, движения сковывают, по коже скользят неприятно, воздух не пропускают. Под водой вон за корягу зацепились, еле вытащила тебя вовремя, уж думала, не успею. — Вот даже так? — Анхен слегка напрягся. — Да не так все критично, я б дернула, если что, просто рвать без необходимости не хотелось, — успокоила его Ринхэра и вновь обернулась ко мне. — И все же, зачем ты это носишь? Здесь ведь это не обязательно, можно и нормально одеться. Удобно, красиво, практично. — Для меня удобно так, — пожимаю плечами и сажусь рядом с Анхеном. — И, прости конечно, но я не нахожу твой наряд красивым. Как и наряды большинства местных модниц, если совсем уж честно. Ринхэра смотрит с недоверием. Видно, она искренне считала, что получив счастливую возможность приобщиться к их высокой моде, я должна прыгать от восторга, примеряя их нелепые наряды. — Ты просто должна попробовать. Хочешь, я тебе подарю что–нибудь, и ты поймешь, насколько наша одежда удобней. Ведь вы позволите, Анхенаридит? Тот лишь неопределенно пожимает плечами, болтовня о нарядах его явно не слишком увлекает. — Спасибо, у меня есть ваша одежда. Много. Мне Лоу… рэл покупал. И я ее даже носила, пока другой не было. Но все же предпочитаю свою. — Лоурэл? — подает голос Дэлиата. — Ты не рассказывала. Кто это? И с чего?.. — Лоурэфэл ир го тэ Аирис, — поясняет ей Анхен очень нейтральным тоном. — Мой приемный сын. Впервые слышу, чтоб он называл Лоу так. Но молчу, понимая, что и так лишнего наболтала, и Анхен слегка не в восторге от моей откровенности. — А, этот, — кривится Дэлиата. И едва ли не выплевывает, — сын Коэра. Неприязнь, сквозившая в его голос, поражает. — За что вы его так? — не выдерживаю. Мне казалось, его все любят. — У меня тоже был сын. Он умер. — Мои дети тоже умерли, Дэла, — мягко вмешивается Анхен. — Но это не повод ненавидеть живых. — Живых — возможно. Но не того, кто пошел на сделку с Безумными Богами, и предал собственный народ ради спасения семьи. — Это не правда, Дэла, и мне горько, что вы повторяете столь нелепые слухи. Поверьте, я знаю, о чем говорю, Верховный Коэр был моим другом… — Значит, он предал и вас. Хватит, я не хочу говорить об этом. Лариса… — Да? — Зианара признала, в тебе действительно есть способности аниары. Небольшие, но удивительно, что они вообще есть. Магия, перешедшая через кровь… Нет, Анхенаридит, я тут не причем. Это не было экспериментом, я не ставила такой задачи… Я вообще никаких задач тогда не ставила. Жила одним днем. Как оказалось — последним. Впрочем, к делу это не относится… Зианара должна посоветоваться с общиной, однако она не сомневается, что решение будет положительным, и тебе позволят войти в Храм. — В храм? — а мне оно зачем, я в богов не верю. Да и вообще, они ж вроде и сами больше богам не поклоняются. — Да, у них действительно есть храм в одной из местных пещер, — Анхен ободряюще обнял меня за плечи. — Полагаю, там много воды, какое–нибудь подземное озеро, всяческие потеки по стенам, гордо именуемые водопадами… Ринхэра хмыкнула и закрыла рот ладошкой. Видно, не очень–то верит в авторитеты в виде богов, храмов и мудрых учителей. Неудивительно, наверно, учитывая, что Новым уже не досталось магии и даже природу они не чувствуют. А вот Дэлиата чуть нахмурилась, явно не одобряя стиль изложения. — И кому поклоняются в этом храме? У них есть свой бог? — решаю уточнить на всякий случай. — Нет, Ларис, бога нет, — Дэлиата берет объяснение в свои руки, видно, не простив Анхену насмешки. Или не желая следующей. — Храм — это не место поклонения, это скорее место выхода силы, точка единения со стихией. Туда не пускают посторонних, никого, в ком нет силы аниары, поэтому пресветлому авэнэ остаются лишь фантазии о месте, которого он никогда не видел и не увидит, — взгляд, который она пресветлому посылает, весьма красноречив. — Наверное, не стоит уточнять, что и людей там прежде не бывало. — Но, если я… если меня туда пустят… то я что, должна буду пойти туда одна? Без Анхена? И Ринхэру тоже не пустят? — перспектива оказаться среди незнакомых вампирш не обрадовала. Поведение аниары на реке оптимизма не внушало. — Тебя отвезет Зианара, — подтвердил Анхен. — Не думаю, что она забудет, что я жду твоего возвращения. — Она и сегодня не забывала, — подала голос Ринхэра. — Просто чуть–чуть не досмотрела. — Я видел, девочки. И поверьте, я сделал выводы. Совсем одна ты там не окажешься. А кое–кто очень удивится, если попробует еще хоть что–то подобное выкинуть. Русалочья община с ответом не торопилась, и прошло немало дней, прежде чем у нас снова появилась Зианара. Хороших дней. Общество Дэлиаты мне было приятно, и я все больше проникалась к ней симпатией. Анхен… Я боялась было, что молоденькая вампирка привлечет его излишне пристальное внимание, но она его не интересовала. Ему нравилась Дэла. И он готов был носить ее на руках, лично поить «с ножа» кровью, развлекать беседой или ее отсутствием… Да, это была забота об умирающей и ничего более, потому как ничего более ей было не нужно. Он больше не пропадал ночами, был нежным и страстным в постели и заботливым днем, и все же я не могла отделаться от мысли, что если бы… если бы Дэла не умирала, она могла бы стать ему хорошей парой, родить ему детей (тут еще одно «если бы»). И вновь я возвращалась к мысли, что если бы они были эльвины, им были не нужны бы люди… Нет, к Дэле я не ревновала, мне и самой было ее бесконечно жаль. Но слушать их с Анхеном долгие разговоры о временах, в которых меня еще не было и событиях, которые мне были неизвестны, становилось порой утомительно, даже в качестве практики в эльвийском. И как–то незаметно я все больше сближалась с Рин. Началось все, помнится, с одежды. Ринхэра поинтересовалась, чем штаны отличаются от брюк, и почему в нашем языке есть целых два слова, которые на эльвийский переводятся как анрэк, но зато нет ни одного слова, чтоб перевести эльвийские арэнкэ, тардэ, сээриндэ, и прочее, что соответствовало их названиям штанов различной длины и фасона. — Так мы одежду такого фасона не носим, вот и слова не нужны. Вообще, с эльвийскими наименованиями одежды у меня был полный провал. Одних женских штанов там насчитывалось девять видов, и мало того, что мне было весьма проблематично визуально их все представить, да еще и Анхен в них безнадежно путался, зная твердо только что анрэк — это самые длинные, а тардэ — это то, что предпочитает Ринхэра и короче уже не бывает. А вот как между ними располагаются остальные семь — «это тебе потом Лоу объяснит». И тут Рин, что называется, «сама подставилась». И мы были с ней отправлены изучать виды эльвийской одежды, названия эльвийской косметики и прочего, чем пресветлый авэнэ голову себе никогда не забивал и теперь не собирался. Учить язык с Рин оказалось не скучно. Заодно перепотрошили весь мой гардероб, я получила кучу информации, что с чем и куда носят, что последний писк моды, а что предпоследний. Потом Рин детально выспрашивала у меня, как куда одеваются люди и «зачем вам такие условности». Мне искренне казалось, что у них условностей в разы больше, но она их просто не видела. — А делить одежду по цветовым гаммам в зависимости от времени года, времени суток, собственного происхождения и сиюминутного мироощущения? — Так просто гармоничней. Это надо один раз почувствовать, и по–другому уже не захочется. Когда я окончательно взвыла от всего, что мне полагалось запомнить и почувствовать, Рин утащила меня кататься на лодках. Ну, я поняла, что на лодках, потому как прямого перевода, опять же, не было. А оказалось — доски. Плоские, вытянутые, чуть скругленные по краям и с небольшим изгибом носовой части. Управлять сей конструкцией следовало вытянувшись на ней во весь рост и схватившись руками за передний край. — Это совсем как машина, Лар, ты просто должна ее почувствовать, и она понесет тебя, куда захочешь. — Но я не умею управлять машиной. Я спрашивала Анхена, но он сказал, у меня и не получится. Машину может поднять в воздух лишь тот, кто сам умеет летать, они ж у вас как–то от внутреннего резерва работают. А у меня его нет. — Но это же не машина, это ландэр, она по воде идет, а воду же ты ощущаешь. Должно получиться. Не получалось. Не понимала я, что от меня требуется, а она не могла объяснить. Рассказывала, показывала… наконец, не выдержала, вскочила мне на спину, крепко сжав бока своими коленками, схватилась за край поверх моих рук — и мы рванули! Сначала мне показалось, что мы летим со скоростью моторной лодки, но потом скорость явно стала выше. Бешеными зигзагами носились мы среди островов, каким–то чудом расходясь со встречными досками и лодками, более похожими на людские. Но очередная доска вылетела из–за очередного острова слишком внезапно даже для Ринхэры, нас резко занесло и выбросило на прибрежные камни. Кажется, я ударилась головой, потому что сознание потеряла сразу. Очнулась уже в доме Дэлы. — …Мозгов нет, и не будет! — доносится до меня конец злобно брошенной Анхеном фразы. Пресветлый авэнэ стоит ко мне спиной, перед ним, вжав голову в плечи, вздрагивает Рин. Тут он, видно, чувствует, что я очнулась, и добавляет не менее раздраженно, — у обеих! Переломов у меня не было, сотрясения тоже, ушибы и ссадины быстро прошли. Но теперь мы если и катались на лодочке, то только на той, что с сидениями и бортиками, и исключительно в сопровождении Анхена, а иногда и Дэлы. Мы осматривали город, все его острова и строения по обоим берегам. В основном, с воды, но на самом крупном острове побродили немного и по суше. Особого впечатления Каэродэ на меня не произвел, слишком уж он был обычный, такой и люди могли бы построить. Вот только они проложили бы везде дороги, возвели широкие мосты от острова до берегов. Зелени, конечно, осталось бы меньше, да и вряд ли люди стали усаживать каждый клочок этой земли цветами. В общем, то ли присмотрелась я уже ко всему вампирскому, то ли наоборот, слишком жива была во мне моя детская вера, что у вампиров все «из ряда вон», а здесь ничего такого совсем уж особенного не было. Куда больше меня притягивал восточный берег, неровный, возвышенный. Там тянулись отроги Сияющих гор, густо поросшие темным лесом. Там вдали возвышались над соснами и кедрами странные светлые вершины каких–то «лысых горок», не слишком широких в диаметре. И мы вроде как даже собирались туда слетать, но все как–то не складывалось. Поэтому, в тот день, когда Дэлиате резко стало плохо, и Анхен велел нам с Рин погулять где–нибудь подальше и подольше, мы отправились именно туда. До ближайшей скалы было километров десять, а то и больше, и, пользуясь тем, что «взрослым» глубоко не до нас, мы тихонько позаимствовали машину Дэлы (своей у Рин еще не было), и отправились в путь. Вид открывался потрясающий. Здесь, в горах, царствовал лес, хотя город на берегу, да и западный берег реки подставляли навстречу солнцу бесконечное море трав, лишь изредка разбавленное перелесками. Лес над нами не тянулся бесконечным нудным ковром, как я привыкла прежде, но колыхался, словно переливаясь огромными темно–зелеными волнами, впадины и возвышенности сменяли одна другую бесконечно, создавая запутанный лабиринт из коротких хребтов, грив, сопок. И из этой темной массы «пляшущего» под нами леса поднимались светлые скалы самых причудливых очертаний и форм. Их было множество, хаотично разбросанных на огромной территории, и они были такие разные! Издалека эти скальные выходы напоминали остатки неких гигантских сооружений, то тут, то там возвышались загадочные шпили, зияли провалами арки, порой скалы напоминали оплывшие остовы невероятного размера стен, порой под нами проплывали лишь невероятных размеров хаотически разбросанные камни, по форме больше напоминающие закаменевшие гигантские мешки с песком. Иногда эти «мешки» лежали один на другом, ровно или с наклоном, где–то обрывались, внезапно обнажая острый край. И казались гигантскими, в десятки метров высотой, каменными скульптурами. Я заметила это не сразу. С одной стороны летишь — вроде как просто скала. Но тут машина делает поворот, и… — Ой, Рин, смотри, это же лягушка! Да правда, правда, настоящая жаба! — Ага, — удовлетворенно кивает юная вампирка. — Сейчас я тебе еще «крокодила» покажу. А потом полетим смотреть на «воина»… А там и до «девы» недалеко… И я действительно вижу и вытянутую пасть крокодила, и грубое лицо мужчины… Непонятно только, почему он воин, скорее, старик с бородой… Ах, да, у них же ни стариков, ни бород… — Рин, а что это? Кто все это делал? Все эти гигантские скульптуры? — Да это не скульптуры, Лар, что ты. Так, игра природы. Это естественные скальные образования. — Естественные? — с трудом в это верится. — Ну ладно, может не скульптуры. Но все эти стенки, арки… Ну посмотри, они же из отдельных блоков, один на другой положенных. Только оплывших каких–то. Словно они мягкие были, когда их укладывали. — Ну конечно мягкие, Лар, это магма. Застывшая этак 500 миллионов лет тому назад, — радостно просвещает меня Ринхэра. — Здесь тогда горообразование шло активное, вулканы бурлили. Вот та магма, что наружу не вырвалась, заполнила пустоты в земле и по их форме застыла. Ну а потом — выветривание всякое, вода, лед — все слабые породы «сдуло», а застывшая магма осталась. Очень прочный камень… И никаких следов разумной деятельности. — Да? Знаешь, столько с вампирами общаюсь, что уж и не знаю, чему и верить. Может, ты и права, это ж какими гигантами надо быть, чтоб все это вырезать и построить… Но выглядит похоже. Слишком. Словно что–то было здесь. Давным–давно. И это не извержение вулкана. — Да не извержение. Вернее — не совсем извержение… Давай спустимся, ближе рассмотришь — нет там ничего, ни следов обработки, ни скрепляющего раствора. Осторожно спускаемся, стараясь не поцарапать машину о ветки деревьев. И теперь я могу точнее соотнести размеры. Вот пихта. Вот я под ней. А вот, над нами, возвышается гигантское нечто розоватого камня. Единая скала словно расщепилась на отдельные пластины, похожие не то на гигантские птичьи перья, не то на зубья потерянной великаном расчески. Выветривание? Может быть, я не геолог. Остаток древнего — чего? Придумать не выходит. Задрав голову, пытаюсь сообразить, сколько же этажей уместилось бы в доме, размером с эту скалу? Явно больше десяти. Осторожно обхожу это чудо по периметру, раздумывая о том, можно ли забраться туда, не будучи вампиром. Видимо нет. А жаль. А вдалеке виднеется еще одна скала. Теперь уже не только высокая, но и невероятно длинная. А «с торца» она… — А это же лев, Рин, смотри, вот морда — нос, уши, пасть, а здесь словно часть лапы, — восторженно показываю на дальнюю скалу. — Лев, — соглашается вампирка, — страж портала. — Какого портала? — удивленно оглядываюсь. Ничего похожего на портал в округе не видать. Хотя, как он выглядит, этот портал? — Идем, покажу, — Рин направляется к гигантскому льву пешком. Я почти бегу за ней следом. Вампирка уверенно ведет меня сквозь пихты, густо растущие на склоне, словно бывала здесь уже не раз. — Конечно, — подтверждает она. — Мы в детстве здесь по неделям пропадали. Даже придумали историю, будто все это — развалины гигантского города великанов. Великаны были огромными, метров десять в высоту, и черными, словно эльвины селиарэ. И пока служили они добру и свету — процветал их город, но обратились они ко злу — и боги разгневались на них, и скрыли от них город в иной реальности. А им оставили лишь насмешку — нелепое нагромождение скал на месте их дворцов и храмов. Но, — продолжает она, пробираясь меж камней и деревьев, — остался портал. Его сторожит спящий лев, и пока лев спит, и портал никуда не ведет. Но раз в пятьсот лет лев просыпается, и открывается портал в истинный город. И в истинный храм. И если туда попасть, то можно просить богов о чем угодно, они исполнят. — И что великаны? Помыкались свои пятьсот лет, и вернулись в свой город? — Не, они ж не были эльвинами, так долго не жили. А их дети позабыли, когда конкретно истекают назначенные богами пятьсот лет. А может, не захотели возвращаться в свой город. А потом и вовсе сгинули. Город пуст. И если туда попасть, можно попросить, чтоб тот мир стал нашим миром, и тот город — нашим городом. — Но зачем вам другой мир и другой город? Вам и здесь неплохо. Вампирам принадлежит в этом мире все. — И поэтому они умирают? Что толку владеть всем, если ты не в силах владеть собой? Если даже воздух, который ты вдыхаешь, отравлен? Ты не представляешь, что это — жажда, которую ты не в силах контролировать, каково это — вмиг перестать быть разумным существом, превратившись в нечто, что и названия не имеет… — Зато я представляю, что ваша жажда для нас, и мне вполне хватает, — видно, мой ответ был слишком уж резкий, потому как развивать тему Рин не стала. Просто молча шла себе вперед, продираясь сквозь ветки. Я, так же молча, двигалась за ней. Мы вышли к каменному проему где–то в «теле льва». Пихты росли здесь слишком густо, не давая разглядеть скалы издалека, приходилось задирать голову, стоя у самого подножья. Две скалы, расступаясь, образуют проход, поросший деревьями и частично засыпанный огромными камнями. Но на самом верху, метрах в двадцати от поверхности, эти отдельные скалы соединяет огромный валун, размером, наверное, с Дэлин дом, словно вбитый враспор меж вершинами. — Ну что, — хитро интересуется Рин, — пройдешь порталом львов, или побоишься? — И чего мне бояться? — А вдруг лев проснется именно сейчас? Не сочтет тебя достойной — так и камень тебе на голову скинет. А если и сочтет — попадешь в город великанов, а оттуда нет выхода. — А у меня и так нет выхода, если ты не в курсе. А там хоть богов попросить можно, — беспечно заявляю я и начинаю пробираться меж скалами. Но взгляд, брошенный наверх, заставляет вздрогнуть и чуть ускорить движение. — А ты смелая, — усмехается Рин, проходя следом. — Знаешь, у нас в детстве некоторые под висящим камнем проходить отказывались. — А что, вампира этим камнем прибить можно? Или восстановитесь? — Издеваешься? Да тут все кости в труху, да и поднимут его с тебя не скоро, а скорее и вовсе поднимать не станут, потому как — без шансов там выжить, что вампиру, что вампиренку. Да вот только, — Рин отодвигает рукой ветки, проходя ближе к каменным основаниям, — не упадет он. Это только кажется, что он отдельный, на самом деле все это одна цельная скала, просто такой причудливой формы. Идем наверх, — зовет она, — тут пологий ход есть, даже ты заберешься. Карабкаюсь за ней наверх. Рин лезет честно, лететь даже не пытается. Видно, это тоже часть их какой–то детской игры, когда сам себе придумываешь условия во имя призрачной цели, сам же их выполняешь в надежде на чудо. А чуда нет… Камень вырывается из–под ноги, я скольжу вниз, обдирая ладони и коленки, но все же цепляюсь, вновь начинаю подъем. — Ну что же ты, — зовет меня сверху Рин, — тут даже дети поднимаются. — Вампирские дети, — ворчу я, но упорно карабкаюсь за ней. Не так уж сложно. Просто камень — предатель. До вершины я добираюсь, и даже без приключений. Остается лишь шаг, чтоб встать на ноги. — Давай руку, — вампирская ладошка тянется мне навстречу, и я хватаюсь за нее. Рывок, и я наверху. Потрясающе. Даже самые высокие деревья темнеют под нами, и это я сама, без всяких вампирских машин! Лес колышется низинами и сопками, и даль затянута дымкой, и ветер обдувает разгоряченное подъемом тело… Вот только руку мою Рин так и не выпускает. И держит… слишком уж крепко. — Рин? Ты что, я ж не падаю. Можно отпустить. С видимым усилием она разжимает пальцы. Отворачивается. — Ты ладонь поранила. Аккуратней, ладно? Идем, на портал сверху взглянешь, — и, не дожидаясь моего ответа, начинает движение к висячему камню. Иду за ней, отмечая, как воровато подносит она к лицу ладонь, которой сжимала мою пораненную руку. А камень отсюда выглядит скорее мостом. Вполне себе вампирским. На безумной высоте и без перил. Вот только едва ли внизу имеется защитная пленка. Вампиренышам зачем? Поскользнулся и полетел. Ой, бездна, а камень и правда скользкий! Двигаюсь медленней, подавляя желание встать на четвереньки. Рин же прошла. И даже не пошатнулась. Уселась вон посередине, ножки свесила. И не смотрит по–прежнему. — Рин, — зову ее. — Ну ты чего? Это ж просто царапина… Думаешь, он ругаться будет? Он что, сильно тогда ругался из–за лодки? — Да нет, терпимо… Я привыкла, на меня часто ругаются, — синяя даль интересует ее в этот момент невероятно. — А авэнэ… да он просто не знал, на что ругаться надо было. Подозревал, конечно… Недаром они нас наедине так долго не оставляли… — Ну… — осторожно присаживаюсь, — я думала, они опасались, как бы мы еще в какую неприятность не вляпались. Я, вернее. — Опасались… — она нервно сжимает и разжимает кулак, гипнотизируя облака. — Рин, да не тяни ты уже, скажи как есть! — Да пожалуйста! — она резко разворачивается и смотрит мне прямо в глаза. — Голову ты тогда разбила, кровь у тебя текла… А я, когда домой тебя на ландэр везла… там ведь слишком близко… и не отстраниться никак… — решимость ее угасает на глазах, голова опускается. Ой, горе мое, вот как среди них жить? — Только кровь? — смотрю в ее опущенные глазки. — Ну… почти. — Рин! — Ну а что ты от меня хочешь?! — она взвивается, даже на ноги вскакивает. Едва ли не взлетает вообще. — Я вампирша, знаешь ли! Вампиршей родилась, вампиршей умру! А ты человек, будь ты хоть сто тысяч раз аниара! — Я не аниара. А то б хоть с лодкой этой справилась. Это Анхен бредит, а они ему противоречить боятся, — вздыхаю. — Но ты! Я ж без сознания была, все равно, что мертвая. Ты что же, и трупы будешь?.. — Да я не тронула почти! Я тебя привезла, из последних сил держалась, и это мне благодарность?! И эти еще косятся, все ждут, что я мозгами двинусь, как малолетка, бросаться на тебя стану! Я что, сумасшедшая, себе карьеру портить? Я в Страну Людей хочу. А может, и еще куда подальше. — Куда подальше? — Тебе сказать забыли! Я жизнь тебе спасла, считай дважды, а мне за это одни упреки! Ах, подумаешь, потрогали ее не там! Не съели, и радуйся! Она с размаху бросается на изогнутый ствол молодого кедра, умудрившегося прорасти прямо тут, на вершине скалы. И, раскачиваясь на нем так, что того гляди сломает, начинает остервенело откручивать от веток шишки. — Рин, — «радуюсь» я, конечно так, что аж слезы наворачиваются, — дерево–то за что? — Ор–рехов хочу! — Орехи–то тебе зачем? — Белок кормить, зачем еще. Не самой же… Тебя вот могу угостить. Ты же ешь кедровые? — Да ты–то что психуешь, ну подумаешь. Это мне психовать впору. Это мне, лишь только человеком себя почувствую, вы быстренько напоминаете, что я для вас лишь тело для утех и кровь для пропитания. Тебе–то что за печаль? Ты всю жизнь так живешь. — Буду, — хмуро уточняет она. — Пока не жила. Шишка, сорванная «для белок» летит вниз, сама она оставляет истерзанное дерево и перелетает на скалу по ту сторону «моста». Садится там обхватив коленки, вся какая–то поникшая, жалкая. Волосы эти ее глупые топорщатся, словно иглы окрестных елок. — Я раньше никогда… так… не чувствовала, понимаешь. На охоту меня еще не брали, в Страну Людей тем более. Не встречала я еще… Читала только. Рассказы слушала. Все думала, со мной так не будет, что не настолько, что… — она как–то совсем уж судорожно всхлипывает. — Ну а животные ваши… рабы… Ну не в пакетах же тебе кровь все эти годы носили! А они ведь тоже люди, я знаю, я видела… — Они… были люди, Лар. Ты прости, я понимаю, тебе неприятно, но они… не люди уже. Давно. Много поколений. И это… специально все было сделано, чтоб можно было пить, не чувствуя… не ощущая… чтоб жаждать только их крови, и ничего больше… — То есть вы хотя бы их… — Да! Разумеется! Мы их пьем, Лара. Просто пьем. Их для того и низвели до состояния овощей, чтоб хоть на их тела желание не пробуждалось! — Для того? Скорее уж побочный эффект, ради этого–то зачем было заморачиваться? Вы ж и так готовы с каждым… — Мы совсем, по–твоему, уроды? — вновь взвивается на крик Рин. И мгновенно потухает. — Ну да, уроды, конечно. Мутанты… Но думаешь, мы хотим?… Думаешь?.. — она вновь прерывисто вздыхает. — Ты не думай, у меня были любовники. Много, разные. И я знаю, что такое возбуждение, и умею… Но то, что я чувствую к тебе — это не то. Это совсем не то… Это как жажда, только еще сильнее, потому что и жажда тоже, и не важно, сыт ты или голоден. Это… все нутро переворачивает, мозг вообще отключает, ты на глазах звереешь. Вот только звери… ни один зверь свою добычу отыметь не хочет. Убить хочет, наесться хочет, ну и все. А мы… мы же прокляты, Лар, мы хуже последнего зверя… И ты не думай, что это как любовь, что это я именно тебя… Я в Стране Людей буду хотеть любого. Любого, понимаешь? Не просто любого, каждого. Ненавидеть, но хотеть, презирать, но хотеть. Любить, но все равно хотеть до смерти! Она плачет. Вздрагивают острые плечи, она вытирает слезы коленками, словно не в силах расцепить стиснутые руки. — К тебе… хоть подойти–то можно? — Сиди. Сорвешься еще. — А ты? Не сорвешься? — Я сильная. Ты не думай, это я так. Сейчас успокоюсь, — она очередной раз попыталась вытереть слезы. Но, кажется, они все равно текли. Проклиная себя за глупость, медленно встала и осторожно двинулась к ней по скользкому каменному мосту. Нет, он не то, чтобы был совсем уж узким, просто… неширок. И пропасть под ним… Но вниз я смотреть не буду… Добралась. Села сзади, обняла ее, прижала спиной к себе. Она слегка напряглась, а потом вроде расслабилась, даже коленки свои отпустила. — Ну зачем тебе в Страну Людей? Можно спокойно жить и здесь. Пить себе ваших рабов, ничего лишнего не хотеть и ни о чем не плакать… — А я хотела… — вздыхает она. — Ты только не смейся. Я ведь все знала, что так бывает, что это со всеми, только… вот смотрела я на рабов и думала: те же люди. Ну, одеть, причесать, в школу отправить, научить хоть скамейки сколачивать… и что, я их захочу? Резко, до потери контроля? Не верила. Глупая была. Думала, я особенная, со мной так не будет. Ну или будет — ну как обычное желание, когда ты друзей хочешь, или любимых. Можно поддаться, можно перетерпеть. Но не так! Не так… — Ну перестань, все, тихо, — укачиваю ее, как младенца. — Я встречала вампиров в Стране Людей. Не только Анхена. Разных. И видела, как они себя там ведут. Они холодные. Сдержанные. Ни на кого не бросаются. Да, они людей и хотят, и берут. Но не всех подряд. Они выбирают. И тех, кого выбирают, вовсе не обязательно убивают. Очень многие просто любят. Заботятся. Вот Дэла например. Или Анхен. Он своих девочек никогда… — А кого они убивают взамен? — Что? — услышать из ее уст свои собственные слова и практически собственные интонации было неожиданно. Очень. — Да, конечно, ты не знаешь, тебе не рассказывали, — она не понимает причину изумления. — А мне вот — во всей полноте. Могу просветить. Конечно, они сдержанные. И выбирают. И холодность изображать пытаются. Так этому учат годами. А хотят они все равно всех. Абсолютно всех. Даже тех, кого не выбирают. Кого презирают и отталкивают. Отсюда и холодность, и высокомерие. Они ненавидят собственную слабость. Неистребимую жажду не только крови, но и плоти своих жертв. И рано или поздно они срываются. Все — срываются. И выходят на улицу, и хватают первого встречного, и убивают в остервенении — не ради еды, не ради секса — ненавидя себя за эту жажду и людей — за то, что эту жажду вызывают. — Одного–двух в год, — киваю я. — Да, светлейший авэнэ рассказывал. — Что? — теперь безмерно удивляется она. — И показывал. Горло он перерезает, не вынимая… — скатываться совсем уж на пошлости не хотелось, договаривать не стала. Снова все это вспомнилось, и стало так… гадко, горько. Вот сижу я тут, вампирку молодую утешаю. Что она со всем справится и станет хорошей. А она не станет, это она еще пока, по молодости, а потом… Да обе мы знаем. Будет соблазнять, убивать и не морщиться. Что ей люди? Чужой народ. Я же вон с Анхеном живу. Люблю его даже. А Елена была человеком. Как я… Я и про Лоу не могу плохо думать. Он мне жизнь спас, рассудок, поддержал, выходил. А Лиза была для меня всем. А он убил и не заметил… — Ну вот, еще и тебя огорчила, — Рин решительно вытерла последние слезы и встала, решительно же протягивая мне руку, — идем, покажу тебе путь на храм. — Храм? — за руку я ухватилась, не задумываясь. И встала с ней рядом. — Да нет, не тот, не аниарский. Наш. Смотрю на нее, не понимая. Храмы множатся, как грибы. — Да он и не храм на самом деле. Просто мы так придумали, когда играли. Вон, смотри, видишь ту скалу? Она здесь самая высокая, от земли — 90 метров с лишним. А уж если считать от Ионэсэ… — Давай не будем, высоко, верю. И что с той скалой? — Мы придумали, что это — остов древнего храма великанов. И раз лев спит слишком долго — то должен быть и другой путь. Например, надо суметь подняться на храм. — И в чем проблема? Или вы в детстве не летаете? Вы летать, вообще, когда начинаете? — Да когда и ходить. Не в этом дело. Тут нельзя летать. Нужно только пешком. — Это еще почему? — Ну, просто. Придумали мы так. Так ты пойдешь со мной? Или устала? Пытаюсь прикинуть расстояние. По прямой километра два–три, но это по прямой. Бесконечные подъемы и спуски путь, конечно, увеличат, но… — Ты правда думаешь, что раз я человек, то мне столько не пройти? Люди проходят и больше. Гораздо. — Да не обижайся, я ж просто спрашиваю. Вот пройдешь — так буду знать точно. Идем, покажу, где спуститься. Тут не сложно. На мой взгляд. На мой взгляд, тоже оказалось не сложно. Подъем был явно круче. А спуститься удалось без приключений. Затем нас ждало путешествие через бурелом, чавканье по заболоченной низине, затем опять подъем на сопку ничуть не ниже той, с которой мы спускались. — А эта пирамида чем была? — тыкаю в направлении скалы справа. Тоже громадная. Но близко мы к ней не подходим. — Ну, как вы придумали. — Зал собраний. Великаны собирались там, чтоб решать вопросы управления городом. Но потом правитель решил царствовать один, и разрушил зал. — А потом решил, что и боги ему не указ, и разрушил храм, — поддакиваю я. — Нет, это боги все разрушили, — не соглашается Рин. — Боги злы. — А правитель?.. — и где тут логика? — А правитель, как и коэр, продался богам и предал свой народ, — убежденно произносит Рин, и понятно, не о городе великанов она толкует. И придумала не сама. — Но в чем виновен Коэр? Не этот, всамделишный. За что вы все его так ненавидите? — Но ведь это он открыл портал. — Какой портал, Рин? Я про вампиров говорю сейчас, не про придуманные сказки. — Так и я не про сказки. Когда погибал наш мир — наш родной мир — Коэр сумел отыскать Перекресток Миров, и открыть портал. Сюда. На Перекрестке — двери в тысячу миров, но он открыл — эту. Только эту. А этот мир нас не принял, он извратил нашу сущность, превратив нас в монстров, лишил нас магии, будущего, всего… — Но он же вас спас! Ты же сама сказала, ваш мир погибал, и все, кто не прошел, погибли. Если бы не он, вас бы не было. Ты бы даже не родилась… Погоди, — смысл ее слов только–только стал доходить, — ваш родной мир — не этот? Вы, что же, пришельцы? Вы — не отсюда? Вы просто пришли, захватили… Реку вам не так назвали… окончание не удобное… Ну конечно! Они же намекали. Тот мир. Второе солнце. Ноги не держали. Присела. — Лар, ты что, Лара! — пугается Рин. — Ну прости, я думала, ты знала. Ну это всем известно. — Мне нет. Мне как–то забыли… Нет, он намекал, он все время намекал, но как он любит, что ничего и не поймешь…И про Перекресток Миров… он ведь рассказывал… он в Бездне, да? И этот ваш портал… который настоящий, он тоже там? Только… вы спуститься обратно не можете, там смерть, даже для вас… Видно, из вашего мира за вами пришла… И Бездна… там просто река текла, вот как здешняя, а вы со своим порталом… раскололи все к дракосу, чуть землю не угробили… И продолжаете гробить… продолжали… Он сломался, да? Ваш портал… А вам сюда не надо, вам дальше… еще какой–нибудь мир осчастливить… — Лара, Лара, Ларочка, ну тихо, все, хватит. Ну не пугай меня, я не знаю, как людей успокаивать, у меня опыта нет. Ну ты же все знаешь, ты и сама все знаешь, чего ты так расстроилась? — Так я что, права? — Ну да. А что? Это общеизвестное, этому в школе учат. — В нашей — нет. — Ну да, прости, конечно, там у вас легенды. Я их читала, но не вникала пока, какой–то бред… — Тебе бред, а я всю жизнь верила, что это правда. Ладно, ничего, — встаю на ноги. — Идем в ваш храм. Так что с Коэром? За что проклятья? Вы ему памятник должны были. Еще при жизни. Куда смог — вывел, он же не бог, да и время, небось, поджимало. Все лучше, чем просто смерть. — Да. Конечно. Вот только одна деталь. Порталом не прошел ни один ребенок. Все умерли в процессе. — Мне говорили, один ребенок все же выжил, — неуверенно перебиваю, вспомнив один из рассказов Анхена. — Да, — соглашается Рин. Неприятным таким тоном. — Один выжил. Догадайся, чей. Смотрю на нее, и не могу поверить. Лоу? Мой Лоу? Седовласый мальчик. А мне все казалось, что они серебряные… А он седой. С детства. — Он предал нас. Нас всех, ради сына. Выторговал у богов его жизнь. И за это ему открылись не все двери, а эта. Только эта. А здесь для нас нет жизни. Только смерть. Та, что несем мы и та, что идет за нами. Боги посмеялись над старым коэром, и сам он умер, проклятый всеми, и сын его вырос злобным бездарным уродом… — Ты его видела? — Кого? Сына коэра? Вот оно мне надо… — Вот желаю тебе его встретить. И когда ты влюбишься в него без памяти, а он даже забудет спросить, как тебя зовут, покидая наутро… — С чего мне в него влюбляться? — Потому что он красив, Рин. Сказочно красив, тебя обманули твои старухи. — Ты человек, тебе все вампиры красивы. — Не льсти вампирам. Не все. А уж таких, как он, я и близко никогда не встречала. И он самый добрый, заботливый, нежный. И он пишет стихи и выводит души из мрака. И может заставить цветы цвести. Вот ты можешь? — Что? — Заставить цветок выпустить хоть один бутон? И раскрыть его? — Лар, успокойся, никто из Новых это не может. — А он может. — А он Древний. — А он — не бездарен! — Мне казалось, ты любишь авэнэ, — не выдерживает моего напора Рин. — Люблю. Но зрение от этого не теряю. И память. К сожалению. Скоро уже твой храм? Идем–идем… — Да если бы. Ты то сидишь, то падаешь. Остаток пути проходим в молчании. Мне есть, о чем подумать, а Рин… кто там знает, что думает Рин… — Ну вот, — произносит она, когда мы, наконец, добираемся. — А здесь правило было такое: надо забраться наверх. Самому, без машин и полетов. Пешком, как люди. Здесь, на самом деле, много путей, есть совсем легкие, даже младенец заберется. А есть и те, где и вампиру тяжело, если без крыльев. И надо найти самый сложный, нехоженый. И забраться. И не сорваться, не полететь. Только ногами, руками. И потом — провести там ночь. Встретить рассвет. И тогда — боги услышат. — Зачем вам? Боги ж злые. — Ну, Лар, это все же игра. А в игре добро побеждает. И боги слышат. И исполняют. Потому что им надоело нас мучить. Ну мечтали мы так. Вот вы в детстве что, разве не мечтали? — Ну, мечтали, конечно. О всяком. Кто о прекрасных вампирах. Кто о летающих машинах. Мне хотелось весь мир увидеть… Вот, почти сбылось, — невесело улыбаюсь. — А теперь так домой хочется. К маме. И ничего больше не нужно, и ничего за это не жалко… — мысленно встряхиваюсь. Ну вот еще, не хватало расплакаться. — А ты, Рин? О чем мечтала? Зачем тебе было — туда, «в храм»? Да еще столь сложным способом? Мнется. — Ты смеяться будешь. — Да не буду. Я разве смеялась? — Ну… я хотела стать человеком. — Че–го? — А чего? Если уж нельзя уйти, если жить здесь, то хоть нормально. Без крови, без жажды. Без безумия. И солнце чтоб не сжигало. Я разве много прошу? Просто жить. — И за это ты готова отдать и способность летать, и возможность повелевать… Но Рин, если бы ты была человеком, ты б уже старая была. Умирала, а не на скалы лазила. — Но ведь я бы уже жизнь прожила. Училась, женилась, работала, путешествовала. Дети б у меня были, много. Внуки, даже, наверно, правнуки… А я ведь и не жила еще. У меня только детство и было. — 80 лет на детство — не многовато? — Откуда? Всего тринадцать. А потом — половое созревание и жажда. И ты уже не живешь, выживаешь в бесконечной борьбе за собственный разум. Тебя взаперти держат, в буквальном смысле, потому как от малейшего дуновения разум теряешь. На своих бросаешься, не то, что на людей. И чтоб научиться это контролировать… хоть как–то контролировать, уходят десятилетия… Ладно, мы будем подниматься или?.. — Будем мы подниматься. Где, покажешь? Или это я сама должна искать? — Нет, со мной. Игры играми, а ты ведь и взаправду разбиться можешь. Мы поднимались… скорее долго, чем трудно. Пару раз я, правда, срывалась, но Рин подхватывала, не то, что пораниться, испугаться не успевала. Ближе к вершине стало действительно сложно, но вдвоем мы справились. Вползли. Рин сразу на ноги вскочила, а я еще на четвереньках немного… постояла. Не потому, что страшно, я высоты никогда не боялась, просто ноги гудели так, что казалось, стоит мне встать — и они обратно сложатся, не выдержав моего веса. Но все же — встаю. И замираю в восторге, не в силах осознать, вместить… Здесь все. Сразу, вместе. Полет и падение. Итог и бесконечность. Тайна и простота. Страх и спокойствие. Величие. Красота. Свобода. И нет больше слов… А целый мир — есть. Огромный, величественный, прекрасный, бесконечный. Весь мир подо мной. А я — на его вершине. Не потому, что меня привезли. Не потому, что внесли на руках. Но потому, что я сюда забралась. Сама. Да, мне помогали. Но трудно ведь без поддержки. Очень трудно, почти невозможно. И я понимала Рин. Да, это надо было сделать вот так, на пределе сил и возможностей. Чтобы стоя здесь, под солнцем и ветром, на трясущихся от напряжения ногах, поправляя волосы дрожащими от усталости руками, почувствовать себя — Человеком. Тем, кем мечтают стать даже вампиры. Сильным, несмотря на всю свою слабость. Могучим, несмотря на всю свою немощность. Принадлежащим этому миру каждой клеточкой, каждым биением сердца. И не надо вампирских чудес и вампирской магии. Этот мир все равно мой, а я — его. И в этом мире обязательно есть для меня место. Это им нужен портал. А я — найду и так. Рин говорила, здесь, на вершине, надо просить богов, и они могут услышать. Но я не умела просить богов, меня этому не учили. Меня и верить–то в каких–то богов никогда не учили, и, даже живя с вампирами, я этому не научилась. Поэтому просто стояла, смотрела, наслаждалась. Смотрела на горы вокруг, волнами вздымающие темные кроны хвойного леса. Смотрела на светлое пятно осиника, и на березовый лог чуть в стороне. На речушку, несущую свои воды вниз, к Ионэсэ. На Великую Реку и город на ее берегах и островах. И на тот хребет, что высился за рекой. — А там есть что–нибудь… столь же интересное? — интересуюсь у Рин, прерывая затянувшееся молчание. — Так, один вулкан потухший. Но он ведь уже даже и не дымит. Так что — нет, там скучно. А здесь смотри, еще сколько всего. Вон там, видишь, крепость. Ну, почти, похоже очень. А там — каменный лабиринт, и застывшие воины. А вон там, дальше, видишь, речка. В ней пещер много всяких. Есть глубокие. Я ж говорю, тут неделями бродить можно. — Неделями не дадут. А если мы вздумаем встретить тут восход солнца… — Да я догадываюсь. Мы похихикали, представив себе явление разгневанного авэнэ в «небесном храме», а потом еще долго сидели молча, человеческая девочка, затерявшаяся в стране вампиров и молоденькая вампирка, мечтавшая стать человеком. И я все думала. Об авэнэ, заботливом, но жестоком, которого язык так и не повернулся назвать нежным именем Нэри. О седовласом сыне коэра, умеющим быть тем, кто нужен сейчас. О его розовой ванне, в которой ушла в мир иной моя Лизка, и в которой и я сама… почти потерялась, почти захлебнулась, почти смирилась со всем… А вот отсюда, сверху, все это казалось таким мелким, таким ничтожным. Потому что мир… он был больше. Больше вампиров с их кроваво–сексуальными играми, больше вопроса, как и в чьих постелях спать, на что закрывать глаза и чьей морали следовать. Я почти утонула, выбирая между любовью и любовью. Той, что мне навязали и той, что мне позволили. Да, мне бесконечно хорошо с Анхеном, да, я каждый раз умираю в его объятьях не то от потери крови, не то от слишком острого наслаждения. Да, мне и с Лоу было не хуже, да и вдвоем они… что уж там, себя не обманешь. Но разве это — предел моих желаний? Разве жизнь дана для того лишь, чтоб выбрать правильную постель? Я всегда хотела быть кем–то а не чьей–то… А ведь я уже почти забыла, что это можно — никому не принадлежать. И самой выбирать, что делать, куда идти, с кем жить… Кого любить… Как знать, может, будь у меня весь мир, я все равно бы выбрала Анхена, и впустила б его в свой дом, позабыв о том, что вампиры убивают… Или, может быть, не впустила, ведь любовь любовью, но вечно ждать, когда вновь почернеют его глаза… Это был бы мой выбор. Только мой. И будет. Я человек, и из меня едва ли выйдет аниара. И мне надо искать в этой жизни другую дорогу. Свою. И в этом мире, таком огромном и прекрасном, не может не найтись места для меня. Вот такой, какой родилась. Упрямой и ни на кого не похожей. Такой, какой пришла в этот «храм». Изгнанной из родной страны, запутавшейся, потерявшейся в этом государстве нечеловеческих правил. Но все же не сломленной. Потому что мир, что расстилается вокруг — это мир людей, даже если сейчас в нем главенствуют вампиры. А я человек, и мне в этом мире обязательно найдется место. Место, где будет дом. Мой дом. Конец второй книги КНИГА ТРЕТЬЯ. КРАЙ ЗАБЫТЫХ БОГОВ У нас опять зима. Снега идут кругами, Свершая без конца свой мерный хоровод. И словно сметено былое в урагане, Укрыто под снегами и вновь не оживет. Уже не зазвонят разрушенные башни, И шепотом домашним не скажутся слова. И женщины мои живут тоской вчерашней. Не так уж это страшно, как кажется сперва. М. Щербаков. Глава 1. Вода Снег все шел. Стремительно несся куда–то, не разбирая дороги, повинуясь неистовым ударам ветра. Снег не помнил о силе тяготения, он подчинялся лишь ветру, а тот бросал его то вбок, то вверх, то закручивал безумным хороводом, создавая из невесомых белых хлопьев злобные маленькие смерчи. Зимний день завершался. Розоватые отсветы заката все ярче расцвечивали небо над вершинами гор, а сизая мгла все активнее затеняла землю у их подножья. Горы были везде, куда б я не бросила взгляд. Они господствовали над долиной, зажимая ее в кольцо своей мощи, но они были далеки, так далеки… Не добраться. Я была словно на дне гигантской чаши. Снег кружил в ней небесными чаинками, а укрывающая землю тьма казалась остатками божественного напитка. Чаша счастья, сказала когда–то Лиза. Нам всем отпущена ровно одна чаша счастья. Мне никогда не удавалось заполнить свою чашу одним только счастьем, в ней вечно бурлило все. Все сразу и вперемешку, и не поймешь, чего же там больше. Иногда казалось, что горечи, но солнце порой сияло так ярко, что чудилось, это все искупает и перевешивает. А после вновь наступала тьма. А сейчас мой напиток выпит, каким бы он ни был. Не осталось ни сил, ни эмоций, ни сожалений. И ночная тьма, что все сильнее сгущалась на дне этой межгорной котловины, казалась последними его каплями, буквально на пару глотков. Снег все шел, заметая длинные полы моей шубы, пробиваясь в щели между рукавами и рукавицами, добираясь до шеи, несмотря на шарф и капюшон. От морозного воздуха обжигало дыхание, лицо кололо от неистовых ударов сотен разъяренных снежинок, причем казалось, что все они норовили попасть исключительно в глаза. Пальцы ног онемели. Сапоги были теплыми, очень. Но они лучше грели в движении, а на то, чтобы двигаться, у меня просто не было сил. Я сидела на крыльце и глядела на снег. Нет, не так. Я этим снегом дышала. Этим холодом, ветром, морозом. Я ощущала их каждой клеточкой тела. И пока я могла их чувствовать — я казалась себе живой. И, глядя на подсвеченные закатом пики далеких гор, я вновь вспоминала ту дикую вершину, где однажды мне удалось ощутить себя свободной и почти всемогущей. Вспоминала ветер, бивший в лицо, и жар солнца на открытых плечах, и сосущее под ложечкой чувство опасности, и усталость в дрожащем теле. И величие мира. И красоту. И тепло ладони вампирской девочки, чьи глаза горели тем же восторгом, а сердце смущали те же мечты. Мы были так похожи с ней. Так жаждали быть свободными. От того, что нам предначертано, от настоящего и будущего, которые не кажутся ни желанными, ни справедливыми. И там, на скальной вершине, высочайшем столпе никогда не существовавшего храма, нам казалось, что мы обязательно доберемся — каждая в свой, но непременно справедливый мир. А спускались… спускались мы хорошо отдохнув и весьма осторожно. И Рин меня страховала. Вот только в паре метров от земли я расслабилась, ведь почти же уже спустились. И Рин отвлеклась. И я сорвалась и сломала руку. Кажется, она перепугалась гораздо больше меня. А впрочем, я и испугаться–то толком не успела, слишком уж быстро: падение, хруст, ослепительная вспышка боли. И лицо Рин, перекошенное от ужаса, бледное, с дрожащими губами. И глаза ее, огромные, как чайные чашки, неотрывно глядящие на торчащий из предплечья обломок кости. Я, правда, сначала подумала, что на кровь, что клинит ее опять на гастрономически–сексуальные темы. Но ее ужас от содеянного никакая жажда не перебивала. — У тебя теперь… руки не будет? — почти прошептала она, забывая, похоже, даже дышать. — Из–за меня… Совсем… — С ума не сходи. Обычный перелом. Заживет. — Но как же… у вас же нет… регенерации… — У нас много чего нет, но кости пока срастаются, — очень хотелось упасть куда–нибудь в обморок и очнуться в гипсе и под обезболивающим, но медработник тут, похоже, один, и тот недоученный. Обморок отменялся. — Рин, все, бери себя в руки. Палки, давай, ищи. — Какие палки? — она, похоже, опешила. — Ровные. И чем примотать. Будем с тобой основы ухода за людьми изучать. В экстремальных обстоятельствах. Что сказал ей по возвращении Анхен, я так и не узнала. Но руки–ноги вроде не ломал, хотя мы, подлетая к дому, весьма нервно на эту тему шутили. А меня просто обнял, прижал к себе аккуратно, но крепко, вздохнул, не говоря ни слова. А потом подхватил меня на руки и унес в нашу комнату, лечить мою руку, совмещая классические медицинские приемы с методами экстренной регенерации, о которых я не стала рассказывать Рин. Мгновенно все, к сожалению, не срослось, но с гипсом я проходила недолго. Но еще прежде, чем мне было позволено его снять, нас почтили своим повторным визитом аниары. Они приплыли ясным солнечным утром — Зианара и две русалки рангом пониже. Община приглашала меня в свой храм. Почувствовала, что душа уходит в пятки, а сердце пропускает удары. — Ларисе надо переодеться, — заявил Анхен и увел меня в нашу комнату. — И что мне одевать? — Да что хочешь. Главное, чтоб карманы были попросторней. — Зачем? Он протягивает на открытой ладони перстень с огромным алым камнем. Тот самый перстень. Меня аж передергивает, но он не замечает. Видно, списывает на общее нервное напряжение. — Убери в карман. В храме потеряешь незаметно. Там не должно быть много света, у тебя получится. Только лучше сразу при входе, чтоб он был подальше и от тебя, и от точки силы. — Но зачем? — все еще не понимаю я. — Я им не верю, — он пожимает плечами. — Аниары всегда были оппозиционны власти, тут уж стихии в нас играют, ничего не поделать. И в Каэродэ этот местечковый сепаратизм вообще цветет буйным цветом. Они терпеть не могут ни меня, как представителя правящей династии, ни Страну Людей, как мое детище. И тут такая щедрость. — Так может, просто отказаться? — мне Зианара и самой–то не слишком нравилась, а уж если и он сомневается в ее искренности… — Второй раз не позовут. А войти в храм для тебя может оказаться полезным. Сэнта мне призналась, она и сама не поняла толком, что у нее в итоге вышло, и какие потоки она активировала, а мы постоянно включаем механизм регенерации. Что там при этом еще запускается — мы не знаем. Может, сила растет, может, падает. Как это все на твои человеческие возможности ложится? Ложится ли? Или мозг с потоками магии не справляется… — Да нет никаких потоков. — Не было бы — они б и пальцем не шевельнули. Еще б и посмеялись, что я ошибся. Не забудь выкинуть перстень, он будет тебе мешать у источника, и ни о чем не волнуйся. Я присмотрю, чтоб девы не шалили. И не дай им светоч!.. Меня сажают в лодку. Длинную такую, величественную. На носу встает Зианара, на корме — ее обе спутницы. А я сижу на скамье посередине. Руки трясутся от волнения, сердце того гляди выпрыгнет, да еще Анхенов перстень в кармане уверенности не прибавляет. Еще обнаружат. И окажется, что я что–то совсем уж запретное в их храм пронести пытаюсь. Плывем по Великой реке на юг от города, затем заворачиваем в речушку помельче, движемся вверх по ней — безмолвно, величаво. Даже вода под нами не плещется. Просто лодка скользит. Под сенью леса становится прохладней. Или это нервы у меня сдают, когда тени столетних деревьев закрывают реку сплошным темным пятном. Причаливаем к берегу. Зианара выходит, я следом. Выбираться из лодки, пользуясь только одной рукой, не слишком удобно, но помогать мне никто не спешит. Те двое идут за мной, неотступно, словно стража. Действительно, пещера. Низкий вход. Короткий узкий коридор, почти лишенный света. И — зала, по–другому не скажешь. Огромная пещера с высоким сводом, в щели наверху пробивается солнце, струится вниз такими явственными потоками. И вода. Как и предвидел Анхен — повсюду. В центре — озеро с островом посередине. По стенам — нет, она льется не по стенам. Вдоль всех стен бесконечной лестницей стоят округлые сосуды прозрачного стекла. И вот по ним, стекая с верхнего карниза, перетекая из одного переполненного сосуда в другой и падая, в итоге, в озеро, льются бесконечные потоки воды, заполняя подземный зал многоголосым журчанием. А еще — аниары. Здесь их много, вампирш пятнадцать. А мужчин нет ни одного. Интересно, их в природе не бывает, или просто сегодня не позвали? Спотыкаюсь, почти натурально. Опираюсь рукой о землю, чтобы встать и оставляю среди мелких камней алый перстень. Ничего, вроде не замечают. Меня ведут на остров. Прямо по воде, я не очень понимаю, как. Может, пленка там натянута их вампирская. Может, магия аниар. Я не вижу ни того, ни другого. Островок небольшой. В его центре — огромный камень, с углублением наверху, до краев полным прозрачной водой. Заставляют встать перед камнем на колени. Напрягает. Ну ладно. Все же храм. Так принято, видно. Встаю. Мои руки опускают в каменную чашу. Обе, вынимая из перевези сломанную. Вода ледяная, но это, как раз, не страшно. Вода всегда меня успокаивает. Любая вода. Вот если бы еще вампирши вокруг не маячили, я смогла бы совсем расслабиться и, возможно, что–то почувствовать. А так чувствую лишь напряжение. Зианара возвышается надо мной, остальные на берегу. Стоят по кругу, лицами к нам. Мрачные, решительные, молчаливые. И раздается пение. Я не сразу поняла, что это именно поют, такой нарастающий гул сквозь сомкнутые губы. Потом мелодия стала более явной, словно удары волн — тише, сильнее и снова тише. Все быстрее, громче, мощнее. На немыслимо высокой ноте вступает Зианара, ее партия — словно безумие шторма. И бурлит вода в каменной чаше, и озеро вокруг нас вспенивается, бушует, волны становятся все больше, они перехлестывают через остров. Я промокаю насквозь в своем тоненьком платье (вампиркой не оделась, поехала в платье), то и дело вытираю лицо. Волны хлещут все чаще, все сложнее вздохнуть… Волны хлещут уже во мне, я сама волна, ударяющая о сушу, я вода, стекающая с потолка, я река, несущаяся меж гор, обтекая камни, подгоняя стайки любопытных рыб. Я Великая Река, и холодный Северный океан, и льды на полюсе. И ручьи в лесу, стекающие в пещеру и льющиеся сверху вниз по стеклянным сосудам. И озеро, И волна. И боль. Резкая, внезапная, обжигающая. Меня словно рвут на части, выкручивают, раздирают. Отнимают, выжимают досуха. Кричу, захлебываясь собственным криком. И вновь ощущаю свое тело. Оно болит. Все, до последней клеточки. И голова раскалывается так, что искры из глаз. И бьют, бьют в мозг вампирские молоточки. Разбивают его, крошат, кромсают… Но он же не разрешал… Анх… Анхен!!! Мой крик срывается в визг, перед глазами — кровавое марево… Нет, это не кровь, огонь. Огонь горит в полном воды сосуде! Маленький огненный шарик. В одном. Другом. Третьем… Боль отступает, давление прекращается. Замирает, оборвавшись удивлением, пение. Теперь они смотрят не на меня. Потрясенные, неверящие, они смотрят на огни, загорающиеся в наполненных водой сосудах. Их все больше, больше. Они горят уже во всех. И тишина. Страшная тишина, кажется, даже вода журчит бесшумно. Пауза. А в следующую секунду меня жестко прижимает к земле, но я все же вижу, как огненные шары в сосудах мгновенно становятся огромными… И взрываются! Крики, переходящие в визг. На этот раз не мои. Миллионы разлетающихся осколков, капель воды и огненных искр. Кровь, проступающая на руках и лицах. Не на мне. Надо мной — жесткая пленка, не дающая подняться, но и не пропускающая ни огонь, ни воду, ни осколки. — Не помешаю? Тишина. Гробовая, мгновенно. Лица, перекошенные изумлением и ужасом. И Анхен. Светлейший авэнэ в своем немыслимом черном платье. И слепит взгляд блеск его золотого шитья, и полыхают огненными вихрями рукава его нестерпимо алой рубахи. Той самой, в которой он изображал некогда юного вампиромана на человечьем празднике. А среди вампиров он в ней, значит, родственника Владыки изображает. Всемогущего и в страшном гневе. И пылает яростным огнем перстень на указательном пальце. И взгляд его кажется абсолютно черным после безумия огненных вспышек. Не только мне кажется. Иначе не было бы сейчас здесь так страшно, так оглушительно тихо. — И что здесь происходит, милые дамы? — светская любезность тона и даже легкая улыбка на губах так не вяжутся с царящим вокруг хаосом, с оцепенением аниар и битым стеклом священных сосудов, с шипящими, но не гаснущими брызгами огней, с потерянно и бессмысленно льющейся со всех сторон водой. Я же чувствую лишь тепло. Тепло, которое он несет и то, насколько я озябла и промокла. Пленка уже не давит, я пытаюсь встать на ноги. Вот только ноги не слушаются. Попытка оборачивается падением. Не на землю, в его объятья. Он успевает. Не знаю как, но успевает преодолеть разделяющие нас метры и подхватить меня. Для этого ему приходится буквально упасть передо мной на колени, и эта поза, и то волнение, что отражается на его лице в момент, когда он бережно меня к себе прижимает, видно, позволяет Верховной Аниаре почувствовать его уязвимым. Или недостаточно сильным. Потому как голос у нее прорезается. — Вы! — с ненавистью выплевывает Зианара. — Вы наплевали на священные традиции, ворвались сюда, в святое место, прервали священный ритуал, по вашей же просьбе начатый… И, будто мало того, что самим своим нахождением здесь вы оскверняете чистоту Изначальных Вод, вы еще и громите наш храм!!! — Еще нет, пресветлая дева, еще нет, — удерживая двумя руками, Анхен помогает мне подняться на ноги. — Это пока лишь маленькие косметические разрушения, так, внимание привлечь. А серьезного разговора я еще и не начинал. — Разговора?! — его издевательская мягкость распаляет ее все больше. — А авэнэ не учили, что каждому разговору свой срок, и не стоит врываться куда ни попадя, даже если вдруг резко захотелось поговорить? Как вы посмели прервать ритуал?! От члена Огненного Дома можно ждать, конечно, всего, что угодно, закон вам не писан, но на подобное святотатство не решался прежде никто и никогда, даже из семейства Ставэ! — На это вы и рассчитывали, верно? — легкая усмешка в ответ на все тирады. — Что я не смогу или не посмею войти в ваш храм, позволив вам, тем самым, совершить убийство. Жутко кружится голова, я практически вишу на нем, не в силах стоять самостоятельно. Но отчетливо слышу, да еще и прекрасно понимаю каждое слово. Хотя, вроде — не должна была бы, эльвийская речь тогда для меня составляла ребус из понятных и непонятных слов, смешанных в произвольном порядке. Но в тот момент, измучанная, слабая, замерзшая, понимаю все. Но вот реагировать — сил уже не хватает. — Убийство? О чем вы? — Зианара удивляется почти натурально. — Вы же сами хотели провести свою рабыню к источнику нашей силы. А если сила ее убивает — наша ли в том вина? — Вы немного забылись, девочки. Заигрались в свою независимость, — это были последние фразы, произнесенные им с благодушной улыбкой. А дальше все исчезает — и благодушие, и улыбка. И продолжает он уже совсем другим тоном. Так, что даже мне становится страшно. — Я — Авэнэ Рэи Дэ, и я читаю любую силу. Я Авэнэ Рэи Дэ, и я обвиняю. Вы не пытались дать ей силу. Вы пытались отнять. Пытались вырвать из нее даже те крохи, что даны ей от природы. Вы не пытались учить ее — вы пытались свести с ума. Чтобы не дать ей ни малейшего шанса воспользоваться тем, что даровано волей богов. Ее сила неотделима от ее природы, и потому то, что здесь было — попытка убийства. Которое потом вы объявили бы результатом воздействия стихии. Вновь повисает холодная пауза. С авэнэ насмешливым, с авэнэ, стоящим на коленях перед полудохлой человечкой, спорить было не страшно. С этим, полыхающим огнем царственного гнева, обвиняющим, подавляющим, спорить не выходило. Они падают на колени, слишком резко, чтоб можно было поверить, что добровольно. Не устояли под напором его силы и его гнева. Лишь Зианара справляется. Но даже она бледнеет и чуть пятится назад, да и голос ее подводит. — Это неправда, — твердит она растерянно, — это неправда. — Да? — он перехватывает меня одной рукой. — А если так? Взмах свободной руки превращается в удар огненного хлыста. Я в ужасе зажмуриваюсь, представляя, как хлыст рассекает аниару, но ее оглушительный вопль: «Не–ет!!!» полон ужаса, а не боли. Оглядываюсь. Огромный камень с углублением в виде чаши расколот надвое, и чернеют оплавленные края скола, и вытекает из расщелины вода, темная, словно кровь. Больно. Даже мне. А еще — холодно, так чудовищно холодно, несмотря на то, что я прижимаюсь к его горячему, как печка, телу. И саднящая пустота внутри. И горечь, медленно, словно вязкий сироп, заполняющая все мои внутренние пустоты. Чувство потери. Невосполнимой, немыслимой. И холод, холод, холод. — Держись, — чуть отстраняя меня от себя, свободной рукой, той самой, из которой только что хлестал огонь, он осторожно касается моей груди в области сердца. Нет, не выдерживаю, кричу. Одним прикосновением он словно выжигает меня изнутри, вздохнуть не могу из–за обжигающей боли в легких, жар переполняет… и согревает, становясь просто теплом. Теплом, перетекающим от него ко мне. Горестные вопли аниары вновь заставляют меня обернуться. Теперь и верховная на коленях — не перед авэнэ, перед расколотым алтарем. Словно слепая или безумная она водит дрожащими руками по растекающейся воде, будто пытаясь собрать ее и заключить обратно внутрь камня. А вода вытекает сквозь пальцы, и струятся слезы из некогда гордых глаз. Ее рука невольно задевает горящее на воде пламя, она вздрагивает и приходит в себя. Выпрямляется — гордая, непримиримая. — Вы можете разрушить наш храм. Вы можете даже убить нас всех. Но вы никогда не заставите нас ни учить свою рабыню, ни считать ее своей стихийной сестрой! Огню воды не победить, авэнэ! Владеть водой дано лишь Высшим, ни одно животное никогда не будет допущено в круг! Она не имеет права владеть силой аниары, ни малейшей ее частицей! — Вы могли отказаться, Зианара. Вы просто могли отказаться, — в его голосе лишь усталость и сожаление. — Она не должна существовать! — Зианара срывается на крик, не скрывая ни злобы, ни ненависти. — Не должна осквернять собой силу аниары! Был шанс, что удастся забрать у нее эту ворованную силу, и мы не могли его упустить! — Ну а теперь и я не смогу упустить шанс доказать, что огонь воду побеждает. Что огонь побеждает все, и не стоит становиться моим врагом, — голос Анхена вновь становится голосом Высшего судии, лишаясь эмоций и наполняясь бесконечной уверенностью в своем праве и своих возможностях. — Этот храм закрыт. Вам придется искать новый. Пешком, потому как я высушу не только воду! — Вы не посмеете! — Я посмею не только это. Потому как верховную аниару вам тоже придется выбирать заново, — он усмехается. Настолько недобро, что даже мне становится дурно. — Если у выживших, конечно, останутся силы аниар. — Нет! — многоголосый крик ужаса. — Да, — на миг он отпускает меня, и из его обеих его рук вырываются огненные плети. Теперь они хлещут по озеру. Прямо по воде. И озеро горит, исходит паром. Зианара пытается что–то делать, затушить, остановить, я не слишком понимаю. Вижу только, что усилия ее тщетны, она все больше бледнеет, задыхается в дыму, окутавшем всю пещеру, слабеет, падает. Дым скрывает дальнейшее. Дым, огонь, жар. Крики ужаса. Я могу дышать лишь потому, что вокруг меня вновь куполом натянута пленка. Потом, кажется, рушится даже свод. Анхен выносит меня на руках, и я уже более ничего не помню… Глубокое забытье переходит в тяжелую болезнь. А ведь прежде я и не ощущала в себе толком никакой силы. Зато когда ее не стало — едва не загнулась от нехватки чего–то, чего я и сама не осознавала. Анхен пытался стабилизировать, заполняя пустоты своим огнем, но огонь не приживался, еще сильнее ослабляя, еще больше выжигая… Уже значительно позже я узнала, что Дэлиата фактически выгнала нас из своего дома, не простив пресветлому авэнэ уничтожения храма. Но она же указала Анхену место нахождения другого, потому как спасти меня могло только единение с Источником. Тот храм был далеко, на взгляд Анхена — слишком далеко, да еще и в местах, населенных дикарями и практически свободных от вампиров. Меня же вообще бросало в дрожь от одного только слова «храм». Но мне становилось все хуже, путешествовать я могла только по воде, любая попытка отдалиться от реки больше, чем на несколько метров фактически лишала меня сознания. А храм, указанный Делой был хорош именно тем, что прямой водный путь к нему хоть и долгий, но был. — Ну что ж, — улыбнулся мне Анхен в один из тех моментов, когда я чувствовала себя почти хорошо. — Я все равно собирался показать тебе свою страну. Жаль, не получится в этот раз подняться на Сияющие горы, они невероятно красивы. Но мы сможем сделать это и на обратном пути. А пока будем изучать мир по берегам рек. Тем более, Озеро Жизни и без всякого храма достойно того, чтоб на нем побывать. — Тогда почему ты так туда не рвешься? — Там слишком опасно. — Для тебя? — такую опасность мне даже представить было сложно. — Для тебя. Аборигены стреляют отравленными стрелами, и стреляют метко. — Но зачем им стрелять в меня, я же не вампир? — Они предпочитают смерть плену, и пытаются убить даже собственных соплеменников, попавших в руки вампиров. — Ну ты же меня спасешь? — Как ты могла бы заметить, спасать тебя у меня с каждым разом получается все хуже. Тогда я не придала должного значения этой его фразе, но сейчас, перебирая в памяти фрагменты нашего лета, понимаю, что именно тогда, после столь фатального, во всех смыслах, посещения аниарского храма, в нем что–то непоправимо сломалось. Может, именно тогда он отчетливо ощутил, что «не дотянет» меня до вампира (а чем еще, по сути, было его желание научить меня пользоваться силой?). Или понял, что никто и никогда не признает во мне его пару, и он может их всех убить, но считать иначе он их не заставит. Или это стало слишком уж очевидно мне? Как и то, что, прежде всего, он сам никогда не видел и не увидит во мне личность, лишь подопечную, чье мнение не стоит того, чтобы быть услышанным. Как бы то ни было, впервые чудовищно поругались мы именно тогда. Нет, не в первый день по возвращении из аниарского храма, я была слишком слаба, казалось, что вместе с силой из меня выкачали и волю. Я даже не слишком хорошо помню прощание с Дэлой и Рин и начало нашего путешествия к Озеру Жизни. И не смогу точно сказать, сколько дней прошло прежде, чем стало ясно, что путешествие к очередному аниарскому храму неизбежно. И так никогда и не узнала, что стало с Зианарой и другими аниарами. Я не спрашивала, а Анхен не говорил. Знаю, что мы немного вернулись назад, двигаясь вниз по Ионесэ обратно на север, до того места, где в Великую Реку впадала неистовая Аниара. А затем летели над водами этого притока со столь говорящим, но столь ненавистным мне на тот момент названием, куда–то на юго–восток. Поскольку речи о том, чтобы лазить по обрывам и любоваться видами теперь не шло, путешествие заняло менее суток. Большую часть его, пришедшуюся на ночь, я попросту проспала. Проснулась в серой предрассветной мгле от ноющей боли в висках. Уныло обозрела внутренности багажного отсека. Да, я уже могла находиться здесь, не вздрагивая от ужаса и не погружаясь в пучину кошмаров, но радости мне это место никак не прибавляло. Пошатываясь, перебралась в кресло. Анхен, тоже не слишком–то бодрый после бессонной ночи, молча дотянулся до моей руки и прижал запястье к губам. Не поцелуй. Диагностика самочувствия. — Скажи, это действительно было настолько важно? — хмуро интересуюсь, отнимая руку. — Что именно? — Проверить их лояльность? Дать им повод не подчиниться, а себе — покарать? Это действительно настолько важнее моей жизни, моего здоровья? — Лар, я понимаю, ты измучилась, тебе сейчас тяжело, но давай ты не будешь переворачивать все с ног на голову. — Не буду, — мы так долго летим над самой водой, что кажется, вся кабина насквозь пропиталась сыростью. — Как оно было, так и спрашиваю. А ты ответь — так, как оно было. — Ларис, мне глубоко плевать на степень их лояльности, я не Владыка, это не мои проблемы. Мне важна ты — твое здоровье, твои возможности… — Тогда почему же твой очередной «смелый эксперимент» с моим здоровьем и моими возможностями кончился тем, что мне настолько плохо? — Может быть потому, что я не бог, и ты первая кричала, что об этом в курсе? — светлейший авэнэ начал раздражаться. — Тебе нужна была консультация аниар. Нужна была их помощь в овладении данной от природы силой. И кто мог знать… — Ты мог знать! Уж если даже я — и то догадывалась, то ты — просто не мог не знать, не чувствовать, что добры они не будут! Но ты предпочел рискнуть! Конечно, ведь это не тебе будет больно! Это не тебе вывернут наизнанку душу! Так кому из нас была действительно нужна эта «консультация»? Мне? Или, все–таки, тебе? Чтобы твоя человечка стала аниарой, и ее было бы не стыдно представить в обществе? — Чтобы ее не страшно было представить в обществе! — Анхен злобно швыряет машину на берег и открывает дверцы. — По–твоему, это нужно только мне? Только я заинтересован в том, чтобы у нас было будущее? Хоть какое–то будущее! — Какое? Если я просто умру однажды в результате твоих бесконечных «смелых экспериментов»! Я каждый раз пытаюсь заново учиться тебе доверять, и ты не устаешь это доверие обманывать! И зачем ты открыл эти дракосовы двери? Мне холодно! Ты что, не видишь, какой сейчас ветер? — Вот проветришься! Глядишь, удастся успокоиться, да и способность соображать заодно вернется. В чем был риск для твоей жизни? Я контролировал ситуацию. Да, я не ожидал, что их ненависть зайдет настолько далеко, и они попытаются тебя убить. Но я слишком хорошо понимаю, как много ты приобрела бы, выполни аниары обещанное. Но вот объясни мне, дорогая моя, зачем ты рисковала своей жизнью, связавшись с этой безумной девчонкой? Сперва едва не угробилась на доске, потом едва не разбилась в скалах. Вот это ради какой великой цели было, объясни мне, пожалуйста? Почему эти безумные и бессмысленные риски ты себе прощаешь, а мою попытку тебе помочь воспринимаешь едва ли не за попытку убийства? — Может быть, потому, что это моя жизнь! — Но отвечаю–то за нее я. Вот зря он это сказал. Все и так было слишком плохо. Ноющая боль в висках. Сосущая пустота во всем теле. Гипс этот проклятый, делавший меня неуклюжей и беспомощной. Тяжелое предгрозовое небо, промозглый ветер, щедро запущенный им в кабину. Все эти ненужные и бессмысленные обвинения — от боли, безысходности, разбитых надежд. Страх перед очередным «храмом», от которого я уже не ждала ничего хорошего. И его последний, изящный такой удар, напоминание, что я в этом мире не отвечаю более ни за что, даже за собственную жизнь. — Но это моя жизнь, понимаешь, моя! Я не хочу, я не желаю, чтоб ты за нее отвечал! Не хочу, чтоб ты игрался мной, словно куклой! Захотел — притащил в дом к любовнице отца. Я что, по твоей задумке, с криком «мама!» была должна на шею к ней броситься? Захотел — отдал на растерзание злобным стервам, не особо скрывавшим свое ко мне презрение. Из страха перед тобой всемогущим они должны были резко перевоспитаться? — Как вариант. — Не вариант! Я не желаю больше! Я не могу! Я устала! Я… если я поднималась тогда на ту скалу, то потому, что это был мой выбор. И мой риск. И… и я не поеду в этот ваш храм! Все, хватит, была уже в одном! — я решительно отстегнула ремень и вылезла из машины. — Ну все, успокойся, — он тоже вылез, догнал меня, обнял за плечи. — Тебе нужен этот храм, ты не сможешь иначе восстановиться. — Мне и тот был нужен, — я передергиваю плечами, сбрасывая его руки. — Видимо, для того, чтоб было после чего восстанавливаться! Пусти меня! Я не поеду с тобой в этот храм! Я вообще никуда не поеду! Я… — Город вокруг тебя возвести? — он складывает на груди руки и смотрит на меня с этакой легкой усмешкой, как добрый папочка на расскандалившегося ребенка. — Отстать! Мне не нужен твой город, я устала от тебя и от всего вашего вампирского чванства! — Чванства, значит? — Снобизма! Гордыни! Самоуверенности! Убежденности, что только вы знаете истину! И имеете право вбивать ее в голову каждому встречному! Меня тошнит от твоей уверенности, что только ты можешь решить, как мне жить, потому что лишь ты знаешь, как правильно! — И что же ты будешь делать, Ларис, если я от тебя отстану? — устало интересуется светлейший. — Вот прям здесь и сейчас? — Дикарей пойду искать, — прежде эта мысль не приходила мне в голову, а сейчас показалась неплохим вариантом. — Сам говорил, их тут много. Глядишь, их дикость окажется очередным вашим враньем, как и их способность стрелять в своих. — Ты для них не своя. — Вот заодно и проверю. Молча разворачивается, возвращается в машину. — Успехов, — бросает он мне, заняв свое место. — Вот только когда очередной раз начнешь вопить «Анхен, спаси меня!», не удивляйся, что я не услышу. Дверцы захлопываются, машина срывается с места и уносится прочь. Несколько оторопело провожаю ее взглядом. Отмечаю, как из ближайшего лесочка поднимается в воздух вторая машина и улетает следом. Довыступалась. Опускаюсь на один из прибрежных валунов. Так, значит. Ну… ну и пожалуйста. Ну и пусть. Ну и пускай. Я же хотела попасть к дикарям. Вот и пойду. Ну, в самом деле, не вампир же меня к ним приведет. Вот только… я же не могу уйти от воды… Но мне и не надо. Любая стоянка, даже временная, сооружается рядом с источником пресной воды. Это знает любой турист. И любой дикарь. И если я просто пойду по берегу, то либо я их найду, либо они меня. А стрелы… Нет, ерунда. Люди в людей не стреляют. Даже дикие. Решительно направляюсь вверх по течению. К храму? Едва ли. До него, наверно, еще не одна сотня километров, а мне и одной не пройти. Да еще эта глупая Аниара, вредная, как эльвийские русалки, делала совсем не то, что от нее требовалось. Нет бы мирно нести свои воды в Озеро Жизни, как все приличные реки, был бы шанс хоть на чем–то в это озеро сплавиться. Но эта река единственная умудрялась вытекать из озера, в которое все остальные реки втекали! Нет, не зря ее назвали Аниарой, ох, не зря… Но ведь мне не к храму, мне… мне куда–нибудь. Порывы ветра все усиливаются, вдалеке слышны раскаты грома. Ускоряю шаг. Анхен улетел назад, в сторону Ионэсэ. Значит, мне как можно дальше. Уйти, сбежать, скрыться. Никогда больше не быть «его девочкой», его куклой, из которой он вечно пытается вылепить что–то неизвестно по каким образцам. Когда вся твоя жизнь принадлежит не тебе, каждый твой шаг принадлежит не тебе. Куда мы идем? Да зачем мне знать, есть же он, и он знает. Зачем я рисковала своей жизнью? Это ж было бессмысленно, вот он рисковал моей жизнью со смыслом. Идти по берегу было сложно. То камни, то кусты до самой воды. А то и вовсе — река. За очередным поворотом оказалась, что дорогу мне перегораживает какой–то приток, крайне мало похожий на ручей, вброд не перейти. Переплывать? Со сломанной рукой? Да можно, конечно, у нас в бассейне и без руки девчонка плавала. Но видно все же не в те дни, когда ее шатало от боли и усталости. Сегодня у меня, пожалуй, только героически утонуть и получится. Ага, и страшно отомстить этим одному вампиру, умерев самой бессмысленной смертью из всех возможных. Да пошел он! Я дикарей ищу, и может им на мелкой реке жить сподручней. Что мне, в самом деле, эта Аниара! Решительно поворачиваюсь к Аниаре спиной и отправляюсь вдоль нового потока. Вокруг сгущается лес. На небе сгущаются тучи. На горизонте яростно полыхает гроза. И ветер… не согревает. А вот быстрая ходьба по бесконечной полосе препятствий согревает, и весьма. Мне надо дальше. Дальше, дальше, дальше. Пока не кончилась решимость, и не начался дождь. Впрочем, гроза может еще и минует. А даже если и не минует — выживу, выберусь, куда–нибудь, да приду. И найду уже этих людей. Обязательно. Надо просто не останавливаться. Так и шла. Не позволяя себе остановиться, задуматься. Потому что… да и тогда я понимала, конечно, насколько близки к нулю мои шансы выжить в глухом лесу. Но эмоции гнали вперед, все дальше и дальше. Думает, я позову? Думает, я стану плакать? Не дождется! Я уйду! Уйду далеко, и найду тех людей, что не затронуты вампирской «цивилизацией». Тех, кого не успели или не смогли «облагодетельствовать», и потому прозвали дикарями. Потому что — если дикари, если все люди — дикари, то как тогда получилось вырастить наше общество? Это за 350-то лет! А в учебниках–то пишут, что прошла уже тысяча, что «в древние времена»… А Анхену я не говорила. Ничего из того, что рассказала мне Рин. Ни про портал. Ни про другой мир. Ни про то, что знаю, что именно Лоу рожден еще в их мире. Он же мне не нашел времени об этом сообщить. Вот и я не стала говорить, что мне рассказали это и без него. Глупо все так. Между нами и так стоит столь многое, а еще все эти недосказанности, недомолвки… А теперь и вовсе никогда его не увижу… Этак я скоро плакать начну. Нет! Не дождется! Ну не вышло из меня человеческой подружки вампирского принца. Не хватило — покорности и благодарности. Ну и — не судьба! Не может быть, что без него мне не выжить! Выживу! Молния разрезает небо. Так близко и страшно, словно она целилась прямо в меня. Но нет, ударяет где–то впереди, за деревьями. И почти сразу оглушает чудовищный гром. Близко. Слишком. Не то, чтобы я боялась грозы (вот еще грозы мне осталось бояться!), но основы безопасности мне в голову вбивали. С берега надо уходить. Молния бьет в воду, молния бьет в берег, и в высокие деревья молния тоже бьет. Особенно любит дубы и сосны. А не любит… кого ж она там не любит, я с ним дружить пойду… Решительно двигаюсь вглубь леса, высматривая кусты погуще. Первый десяток шагов дался легко, и я даже успела подумать, что нет у меня больше никакой «водной зависимости». А потом в глазах как–то потемнело, ноги подкосились. Упала. На колени, рукой удалось удержаться. Постояла, пытаясь продышаться. Плохо. Надо уйти дальше, река опасна. Гром грохочет, уже не переставая, небо полыхает. Ветер неистовствует, раскачивая огромные деревья, пронизывая насквозь мою не самую теплую кофточку. А сил уйти — никаких. Правда, если пойдет дождь… он ведь сейчас пойдет, и сильный. И вода будет уже везде. И мне станет легче. Наверное. А пока — хотя бы до тех кустов. Удается сделать еще три шага. Затем — ярчайшая вспышка перед глазами, оглушающий грохот, дрожь земли и боль — в самом сердце. Завораживающе медленно и абсолютно беззвучно падает огромное дерево. И даже странно, что не на меня, рядом. Его выворачиваемые из земли корни рвутся, словно тросы, и тоже беззвучно. И разлетаются куски обугленной, содранной ударом коры, и комья земли, растревоженной рвущимися корнями. И я еще ощущаю пару болезненных ударов. И отключаюсь. Дождь шумит. Барабанят над головой капли, ударяя по толстой крыше, чуть дальше монотонно шепчет листва, выгибаясь под водными струями. Воздух полон свежести и влаги. Крыша? Крыша — это хорошо, значит, люди все–таки нашлись. Улыбаюсь, не открывая глаз. Вот только дырявая какая–то крыша, на плечо льет и льет. Пытаюсь немного сместиться, утыкаюсь лбом в какие–то ветки и открываю глаза. Нет, не крыша. Всего лишь корни поваленного молнией дуба. Не помню, когда я под них заползла, но от дождя и ветра они спасали. Не сильно, конечно, но едва ли мне удалось бы найти что–то лучшее даже с ясной головой. А сейчас… голова не болела. А если не шевелиться, так и вообще — хорошо. Сжавшись в комочек, прижавшись к самому нутру поваленного грозой дерева, смотрю, как стекает вода по стенкам образовавшейся ямы, как бежит она по оголившимся корням, очищая их от налипшей земли. Вон и камешек, застрявший в густом плетении древних корней, отмылся до белизны под этим ливнем. Яркое пятно, мелькнувшее в вышине, заставляет вздрогнуть и поднять глаза. Вампирская машина глубокого малинового цвета медленно скользит над верхушками деревьев. Вернулся. Кто бы сомневался. Проветрился, взял себя в руки и вернулся. Вот только я возвращаться не собиралась. Сильнее сжалась в своем убежище, радуясь, что на мне нет ярких вещей. И его личных вещей тоже нет. Никаких вампирских заколочек. Что еще, кровь? «Твоя кровь во мне, моя кровь в тебе»… Он, вроде, говорил, что она растворяется. Несколько дней — и бесследно. Несколько дней у меня было. После храма он меня не пил, здоровье не позволяло… Оставалось последнее: помнит ли он, где именно меня оставил? И если нет, если, поддавшись эмоциям, он улетел, не оглянувшись, то район поисков значительно расширялся, а мои шансы росли. Я не вернусь. И не найдусь. Никакого «Анхен, спаси меня». Спасусь сама. Без него. От него. Это не любовь, это плен. А я не хочу больше. Я устала. Машина скрылась за горизонтом. Вот и прекрасно. Пусть летит. А я человек, я и пешком дойду. До других людей. До людей, похожих на меня. Не подчиняющихся воле «мудрых вампиров». Он мне не пара. А я ему. А влечение — это еще не любовь. Капли катятся по коре, по листве, по корням. По щекам тоже, но это дождь. Протягиваю руку, освобождаю белеющий среди корней камень. И уже на ощупь понимаю, что это не камень. Слишком легкий, с очень вытянутым заостренным концом, торчащим, словно карандаш из округлого основания. В длину сантиметров 5, может 7. Кость? Чья? И форма какая–то… неправильная. Кручу находку в руках, оттираю налипшие кусочки земли. Действительно, кость. Вернее — вырезанная из кости фигурка. Вот этот острый вытянутый конец — птичья головка с треугольным клювом и длинная шея, переходящая в массивное, чуть продолговатое тельце, по его сторонам — округлые, весьма условные крылышки, распахнутые в полете. А внизу… хвостик? Или это сложенные вместе лапки? Забившаяся грязь не дает рассмотреть. Старательно оттираю, потом выковыриваю. Это петелька. В нижней части моей находки просверлена аккуратная круглая дырочка. И это дырочка, петелька, в которую можно продеть шнурок и куда–то эту птичку повесить… привязать… пришить, окончательно убеждает меня, что мне не показалось, что эта вещь рукотворна. Это не игра природы. Это вырезали… сделали… Вот это множество полукруглых черточек на спине — они явно изображают перья, это не случайные царапины, слишком правильными рядами нанесены. А вот, на головке — глаза, а вот эта черта отделяет клюв. Я нашла! Это явно сделали люди! Он мне сам сказал, вампиров здесь нет, да и зачем бы им — слишком уж грубая, примитивная работа, а они ж у нас — эстеты, ценители. Ну их в бездну! Это явно кто–то здесь потерял… бросил… Значит, люди где–то недалеко, они здесь бывают, проходят… И я их скоро найду… И это неправда, что они дикари… Вон какая красивая вещь. Летящая птичка. Наверное, лебедь. Или гусь. Кто–то водоплавающий. Совсем, как я… Те же, кто это сделал… кто способен оценить красоту летящей птицы… и повторить ее в маленьком кусочке кости… художники и мечтатели, ценящие свободу — ведь птица свободна, для нее нет преград, нет границ… нет, они не станут в меня стрелять… Сжала птичку в кулаке, прижала руки к груди. Дождь все шел, он и не думал прекращаться, я насквозь промокла и продрогла, но впервые за несколько дней улыбалась. Я почти пришла. Моя жизнь больше не будет зависеть от воли одного единственного вампира. Я больше не буду жить из милости, лишь потому, что он мне это позволил, что решил, что любит меня не настолько сильно, чтобы выпить, а настолько сильно, чтоб не допить. Я больше не буду думать о тех, кто умер вместо меня, кто каждый день умирает вместо меня, потому что надо же ему чем–то питаться. Я так долго сидела неподвижно, что уснула. И снился мне Анхен. Он обнимал меня, гладил по волосам. А я целовала его лицо, и обещала, что больше никогда–никогда его не покину. И называла его Нэри. В том сне, я помню, я называла его Нэри. Снова и снова. А он улыбался. А пробуждение было холодным. И мокрым. Зато дождь уже кончился. И солнышко светит. А я сижу в воде по щиколотку. Надо выбираться. С трудом, но получается. После дождя все скользкое, ноги затекли, руки онемели. Гипс этот еще. Ведь наверняка ж все давно срослось, можно снять и не мучатся. Вот только как его снять? Колотить об дерево, пока руку обратно не повредишь? А может, и не срослось еще до конца. Это мы так прикидывали, что должно срастаться быстрее, чем у обычного человека. А насколько быстрее? И потом, с этой моей болезнью, когда из меня словно все силы выпотрошили, может, там и регенерация моя накрылась… Единственно — не болит. Хоть что–то у меня не болит. Чешется вот только, и чем дальше, тем сильнее. Ну, это просто от гипса, потому как — не залезть и не почесать. Ладно, надеюсь, дикари не настолько дикие, гипс мне снять смогут. Осталось до них добраться. Куда вот только? Немного постояла, опираясь на поваленное дерево, пытаясь сообразить, где у нас река. Вроде недалеко должна быть, я совсем немного от нее отошла. Не вижу. А главное — не чувствую. Все прошлые дни меня к воде тянуло со страшной силой, а сейчас — не чувствую я воду. Может, потому что лес насквозь промок от дождя, и влага везде? Присела на поваленное дерево, пытаясь хоть как–то собраться с мыслями. Откуда я шла? И где было солнце? Так, стоп, а оно вообще было? Нет, были облака. А дерево? Когда я шла от реки, оно падало чуть наискось, не к реке, но… в голове опять все мутится, в глазах темнеет. Холодно. Пережидаю приступ и решительно поднимаюсь. Надо идти, иначе я замерзну. Спичек нет, огонь развести нечем. Вспоминаются детские книжки, где рассказывалось, что в далекие времена люди еще не умели разводить огонь, и потому использовали тот, что загорался при ударе молнии в дерево. Увы. Молния была, в дерево ударяла, вот только огня… нигде даже и не тлеет, все залило сильнейшим ливнем. Иду. Кажется, что к реке, вот только все никак до нее не дохожу. С деревьев падают холодные капли, лес промок насквозь, совсем как я. Холодно. Зубы выбивают дробь, перед глазами все расплывается, и ветки все чаще бьют по лицу, просто потому, что я не успеваю их вовремя заметить. И корни под ногами я не все замечаю тоже. Спотыкаюсь. И не раз, и не два. А реки все нет, а в лесу все темнее… И на этом, кажется, все. Дальше сны, смутные, бессмысленные. Словно я все пытаюсь идти, а ветви деревьев оплетают меня, будто цепями, и вздыбившиеся из земли корни не позволяют сделать и шага. А я все рвусь, рвусь… — Тихо, Лара, не надо. Куда ты? — шепчет голос, слишком знакомый, чтоб я могла не узнать. Слишком родной, чтоб могла не послушать. — Нэри, — и ветви оборачиваются руками, такими нежными, теплыми. И прижимают меня к груди. — Нэри… — как уйти от него, если он — во мне, если он — часть меня, как те капельки его крови, что однажды во мне растворились? Я могу убежать, спрятаться, возненавидеть, но закрывая глаза буду вновь слышать его голос и чувствовать запах. — Нэри… — Я здесь, Ларочка, здесь, я с тобой. Не бойся. Спи. Сплю. Как иначе услышала б я его голос? Просто сплю. А он — где–то совсем далеко, он улетел. Это ничего, ведь я сама так хотела. Я просто привыкла слишком. Я отвыкну, это не страшно… — Прости меня, Лар, — вновь шепчет мне тьма его голосом, но я не понимаю. — За что? — За все. Я, правда, хотел тебе помочь. Только помочь. Я никогда не желал тебе зла. Просто… ну, видно нет у меня того «добра», что нужно тебе. — Неправда, — говорить почему–то ужасно тяжело, но нужно сказать. Хотя бы во сне. — В тебе есть. Есть свет. И тепло. И добро. И это ты меня прости, мне просто… мне очень нужно идти, понимаешь? — Куда, моя радость? — К дикарям. К людям. Мне очень надо к людям, ведь я человек… — Здесь нет людей, моя маленькая. — Есть, я знаю, я нашла… они где–то совсем близко, рядом… рядом… Мое видение тает, я уплываю куда–то в глубокий сон без сновидений. Но еще успеваю вспомнить это ощущение, когда его губы касаются моих губ, очень нежно, едва–едва. И эхо его дыхания. И покой. Бесконечный, безбрежный. Так сладко… Проснувшись, долго и недоуменно разглядывала потолок вампирской машины. Приснилось? Но что? Реальность с трудом отделялась от сна, голова гудела. Все было как в тумане — прошлое, настоящее. Мы, вроде летели к храму, Дэла… Дэла сказала, что только там я смогу вернуть утраченное здоровье, утраченную силу… Дэла… впервые увидев, была готова купить меня за любые деньги, а потом… так легко отпустила, едва ли не выгнала… Впрочем, в чем–то понятно. Ей, умирающей, было нечего мне предложить, она о себе была не в состоянии больше заботиться, да и жить ей осталось… При первой встрече она была уверена, что я проживу еще меньше, что для Анхена, вернее, для светлейшего авэнэ, я не более чем улика, подлежащая уничтожению сразу после использования. Что даже в тишине и покое ее дома, окруженная заботой и вниманием, я не проживу больше, чем пару лет. Люди среди вампиров не выживают, выгорают, сходят с ума. Но помочь мне прожить эти последние пару лет достойно, было последним, что она еще могла сделать для некогда очень дорогого ей человека. Ну а потом… Анхен оказался чуть лучше, чем она о нем думала, моя психика, способная противостоять воздействию вампирской ауры — чуть крепче. И единственное, чем она могла мне помочь — указать дорогу к храму, несмотря на то, что сделал с предыдущим храмом Анхен. Анхен… Черная прядь, упавшая мне на лицо, мне явно не снилась. Как и рука, обнимающая меня за плечи. А наша ссора? Мой уход в дикий лес, гроза, птичка, люди, до которых я почти дошла — было это или не было? Видимо, сон. В моем состоянии — куда б я ушла? Протянула руку, осторожно убрала со своего лица его волосы, откинула их назад, высвобождая из плена и его лицо. А волосы нечесаные, спутанные. И мусора полно, листочки какие–то, обломки веточек. Поинтересоваться что ли, слышал ли он про расческу? Чуть коснулась пальцами его лица, провела по щеке. Не проснулся. Только рука, что меня обнимала, сжалась немного сильнее. А губы, потянувшись, коснулись плеча. А гипса на мне уже нет. Мы его снимали? Не помню. А рука, вроде, ничего, зажила. Не болит, действует. Вот только одежда… Одежда на мне была другая. Или это во сне? Да, там на мне была такая бежевая вампирская кофточка модели «здравствуй, ветер», с удобным нагрудным кармашком. С клапаном. Выбираюсь из–под его руки, отползаю назад. В последний ящик мы обычно складывали грязную одежду. Мне надо знать. Моя птичка. Она мне приснилась? Примерещилась? Или все же… Ящик пуст. Если там и была грязная одежда, слуги забрали ее стирать. Или не было ничего. Все лишь сон. Только сон. — Лара? — Анхен садится слишком резко, но, найдя меня взглядом, заметно успокаивается. — Ну куда ты опять вскочила? Лекарство только–только действовать начало. Полежи. — Анхен, а?.. — вот как спросить? Если все было только сном. Или не было? — Моя кофта? Бежевая… корэнэ сэ тэ напэнэрэдане? — Лар, ну сколько я тебя учил? На одном языке говорить пытайся. Не смешивай. Это очень плохая привычка, от нее потом крайне трудно избавиться. — Что? Не заметила, прости, — на чистоте речи он был просто повернут. Ну еще бы, ведь в Стране Людей они даже между собой обязаны говорить только по–человечески. Вставлять же человеческие слова в вампирскую речь — это вообще было оскорблением слуха благородного эльвина, ибо эльвийский язык велик и могуч, и нет того, что на нем невозможно было бы выразить. Впрочем, если прежде я перескакивала с языка на язык от нехватки слов, и то исключительно с эльвийского на человеческий, то теперь и в самом деле не заметила. Просто подбирала слова, пытаясь выяснить, существует ли то, что я ищу. — Мне просто казалось, на мне раньше была другая кофта. А там, в кармане… лежала одна вещь… Он не глядя открывает один из маленьких ящичков верхнего ряда, на ощупь достает оттуда что–то и протягивает мне. — Эта вещь? — Да, — почти шепчу, а на глаза наворачиваются слезы. И рука, протянутая за птичкой, дрожит. Все–таки существует. Не приснилась. — Ну вот что ты плачешь? — Анхен придвигается ближе, осторожно берет меня за плечи. Только мотаю головой, сжимая свою птичку как величайшее сокровище. Кажется, ее совсем отмыли от грязи, и она теперь еще красивей. — Испугалась, что потеряла? — Что ее не существует, — горло перехвачено спазмом, кроме шепота ничего не выходит. — Все так путается — что было, чего не было. Мы… где сейчас? — В машине. На берегу Аниары. Совсем недалеко от истока. Хочешь, выйдем, посмотрим, как она выливается из Озера Жизни? Красиво. Она бежит мощным потоком из огромной расщелины… Качаю головой. Не хочу ни на что смотреть. Тем более, на мощные потоки воды. Мокро. Зябко. Вздрагиваю и прижимаюсь к вампирской груди. Такой знакомый запах. Такое уютное тепло. Мои пальцы сами расстегивают его рубашку, рука скользит по его гладкой коже, обнимает за спину. — Ну вот что ты делаешь, несносная ты девчонка? — а сам касается губами виска, проводит пальцами по моим волосам. — Греюсь. Ты такой теплый. — Опять знобит? — он заметно напрягается. — Нет, ничего, нормально. Просто… ты про воду сказал, как–то зябко стало. А ты теплый… Ты сам не заболел? Такое чувство, что у тебя температура… — Нет, Ларис, моя температура не менялась, — он смотрит на меня очень внимательно. — Что именно ты чувствуешь? — Тебя, — шепчу мечтательно, забыв обо всем, зарываясь носом куда–то ему под рубашку. — Такое тепло. Яркое. Нежное. Живительное, словно огонь. Хочется раствориться, слиться… Согрей меня, Анхен. Пожалуйста… — Лара? Лара, Лара, не уплывай, очнись, посмотри на меня! Смотрю. Или подставляю губы для поцелуя. Но он не целует. Берет мое лицо в ладони и пристально вглядывается в глаза. — Не надо так, — шепчу пересохшими губами. — Голова начинает кружиться. — Идем–ка все же на воздух. Прежде, чем я успеваю возразить, он подхватывает меня на руки и выносит наружу. Вечереет. Солнце закатилось куда–то за деревья, окрасив небо нежно–розовым. Небольшие облака чуть темнеют на этом фоне. В воздухе еще чувствуется зной жаркого дня. Но ветерок несет с реки прохладу, остужая воздух, остужая чувства… Анхен осторожно ставит меня на ноги, чуть отступает. Немного потерянно смотрю на него, на мир вокруг. Пытаюсь собраться с мыслями. Замечаю, что руки пусты. — Птичка! — оглядываюсь вокруг. Слишком резко, меня аж заносит. — Присядь. Сейчас найду, — он даже не удивляется. Убедившись, что я опустилась на валун, скрывается в машине и возвращается с моей находкой. — Держи свою игрушку. — Это не игрушка, это… — снова хочется плакать. Да что ж со мной такое? — Так может, расскажешь мне, что же это? Третий день только об этой птичке и думаешь. — Третий? — Третий, Лариска, третий, — он тоже присаживается на валун в шаге от меня. Неторопливо застегивает рубашку. — Очень плохо тебе было. Температура зашкаливала, сбить практически не удавалась, ты в сознание не приходила, бредила только. Чуть получше тебе становилось — начинала птичку свою искать. А с ней затихала, засыпала даже. — Зачем же было все время отнимать? — ревниво интересуюсь. — Хрупкая вещь. Видимо, очень старая. Побоялся, что случайно сломаешь. — С чего ты взял, что она старая? Тем более хрупкая? Кость и кость. — А ты посмотри внимательно. Она уже расслаиваться начала. Видишь? — он опустился возле меня на колени, указывая пальцем на небольшие трещинки, идущие, практически, по всей фигурке. — Бивень растет, словно дерево, его слои в разрезе похожи на древесные кольца… — Бивень? — Ну, из обычных костей фигурки не режут, они по структуре не подходят. Вырезают обычно из рога или из бивня. И здесь скорее бивень, причем — очень старый. — Но, Анхен, бивень… бивни бывают у слонов, а они здесь разве водятся? — Не водятся. Еще бывают у моржей. Но моржи отсюда столь же далеко на север, как слоны на юг. — Но тогда почему ты решил?.. — А вот бивни мамонта в этих краях находили, и неоднократно. Как и другие кости. В древности их водилось здесь, видимо, много. — Но мамонты… это слишком давно. Когда вымер последний мамонт? Десять тысяч лет назад? — Десять, восемь, шесть… Никогда не интересовался подробностями их биографии. Когда ледник отступил и здесь вместо тундры леса выросли. Впрочем, я и не утверждаю, что твою птичку сделали еще охотники на мамонтов. Найти бивень и вырезать из него фигурку могли абсолютно в любой момент времени, начиная от смерти того самого мамонта и по сей день. Хотя, пока я тебя искал, не заметил ни одного человеческого поселения в пешеходной доступности. Конечно, ее могли потерять проходившие там охотники… Где ты ее вообще нашла? — Так, где–то, не важно, — известие о том, что людей, вопреки всем моим надеждам, там не было и нет, меня подкосило. А я так верила, так шла. Казалось, что вот, еще немного, за следующей елкой… А их там нет. И та дорога вела в никуда, только заболела еще сильнее. И эта птичка, которая дарила мне надежду, оказалась таким обманом. И нет у меня никого, кроме Анхена. Никого и ничего. А я еще прятаться от него пыталась. И что б со мной было, если бы он меня действительно не нашел? Размахиваюсь и швыряю глупую птичку прочь. Она падает куда–то меж камней, скрываясь из глаз. — Ну и зачем? — Анхен вздыхает. — А завтра опять будешь плакать и просить достать. — Не буду. Но он все же встает и идет за птичкой. Перекладывает пару валунов, на мой взгляд, совершенно неподъемных, достает из расщелины поделку, возвращается ко мне. Усаживается рядом, прямо на землю, прислоняется спиной к валуну, на котором устроилась я, откидывает голову мне на колени. А птичку не отдает. Все крутит в руках, рассеянно скользя по ней взглядом. — Как эмоции у тебя сегодня скачут. Совсем измучила тебя эта болезнь, — он вздыхает. — А знаешь, я ведь могу и ошибаться, в костях животных я не специалист. Может ли вампир ошибиться в том, что людских поселений в округе нет? Вот уж вряд ли. — Хочешь, мы потом у Лоу спросим, он у нас любитель всевозможных человеческих древностей, и друзей у него много с теми же интересами, — продолжает меж тем Анхен, не отрывая взгляда от маленькой фигурки. — Они нам про эту птичку все расскажут — и из чего она сделана, и когда, и зачем. — Нам? — Ну, мне ведь тоже интересно. Ему? Эта нелепая человеческая птичка? Хотя… если я три дня лежала в бреду, вспоминая только о ней, а он сидел надо мной, вот такой нечесаный… И крутил в руках эту птичку. От грязи ее отмывал, рассматривал… Вот интересно, о чем он думал, рассматривая работу тех, кто для него — не более, чем дикари? Были, есть и будут. А я для него кто? Та же дикарка, только в одежде? Понял ли он, что значила эта вещь для меня? И что она значит для него? Провожу рукой по его волосам, зарываюсь в них пальцами, запутываюсь. — Ну вот, меня переодевал, причесывал, а себя забыл? Дай расческу, хоть волосы тебе расчешу… — Простите, светлейшая дева, я не знал, что вы изволите очнуться именно сейчас, не подготовился. Платья парадного не одел, бантик в волосах не заколол. — Какой еще… бантик? — фыркаю я. Нет, платьице его я, конечно, видала, Но бантик там в комплекте не шел. Кажется. — Какой захочешь. А голос усталый, тусклый И плечи такие… поникшие. А я ведь его разбудила. Выспаться не дала. — Все было настолько плохо? — Да не то, чтобы хорошо, — соглашается он, чуть поворачиваясь и прижимаясь щекой к моему бедру. — Тяжело чувствовать себя беспомощным. Понимать, что ты можешь только ждать. А я все перебираю его волосы и не могу оторваться. Рядом течет Аниара. Огромная, даже у истока. Ну еще бы, воровать воду из Озера Жизни! Это ж обпиться можно. Даже реке. И вся эта масса холодной воды проносится куда–то мимо, окутывая нас своей промозглой сыростью. — Анхен, а храм? Мы там были уже? — Нет, Лар, не были. — Но… если мне было так плохо… разве не надо было… как можно быстрее?… Он только качает головой. — Анхен? — Мне кажется, тебе туда уже не надо. Совсем. Мы завтра туда, конечно, слетаем… Там красивое место. В самом храме я, разумеется, не был, но в окрестностях доводилось. — И вот чего ты мне опять не договариваешь? Ты снова что–то решил, не то, что не советуясь, даже не объясняя. И снова это касается, ни много, ни мало, моей жизни! — Лар. Прекрати, — морщится. Даже по голосу слышу. — Ты опять собралась ругаться. А я не могу больше. Я устал. Завтра мы летим к храму, а там ты будешь решать сама — надо тебе это, не надо, пойдешь ты туда, не пойдешь. Как скажешь, так и будет, я обещаю. Обещание он сдержал. Хотя, каюсь, я не очень–то поверила ему в сумерках того летнего вечера, на берегу реки, несущей свои воды где–то совсем вдалеке от людей и вампиров. Мы сидели тогда на берегу очень долго, он совсем не торопился возвращаться в машину. Там же на берегу мне сервировали ужин, и Анхену пришлось запускать в воздух множество фонариков–светлячков, чтоб я могла этот ужин разглядеть. Но сам он так и остался сидеть, прислонившись спиной к валуну, вне круга света, почти поглощенный тьмой. Ни о чем не расспрашивал, не слишком–то рвался поддерживать разговор и все крутил в руках маленькую костяную фигурку. Глава 2. Огонь Анхен был прав. Здесь действительно было красиво. Мы неспешно парили над озером, и солнце, поднимаясь из–за гор на восточном берегу, дарило краски просыпающейся природе. Озеро… я знала, что оно очень большое, но оно оказалось просто огромным. — Целое море, — потрясенно прошептала я, увидев под собой эту невероятную массу воды. — Да, — чуть самодовольно кивнул мне Анхен, — наше маленькое внутреннее море. «Море» было не столько маленьким, сколько узким. Мы летели над ним с юга на север, и если по сторонам, как с запада, так и с востока, над водой поднимались горы, серовато–синие в этот утренний час, нечеткие, окутанные дымкой, то впереди, насколько мне хватало зрения, была лишь вода. Порой попадались острова. И совсем маленькие, и крупнее. Анхен сказал, нам нужен самый большой. — И как узнать, что он и есть «самый»? — Я тебе об этом скажу, а ты попробуй мне поверить. Промолчала. Его явно раздражало, что я не считала каждое его слово истиной в последней инстанции. Меня раздражало, что он свои слова таковыми всегда и считает. И вот что с этим делать? Ругаться? До черноты в его неземных очах? Здоровье и без того кончается. Стала смотреть на воду. Летели низко, а вода оказалась невероятно прозрачной, и множество рыб, скользящих в ее глубинах, мне были видны в мельчайших деталях. Вот только в названиях этих самых рыб я разбиралась крайне слабо, а Анхена так они и вовсе никогда не интересовали. Наконец добрались и до острова. Он тоже был очень длинным, словно пытался повторить в миниатюре форму омывавшего его озера. В общем, все было почти как в сказке: в середине озера есть остров, в середине острова — заветный храм. Вот только храм был не в середине самого острова, а на западном его берегу. Но действительно — ровно посередине. Впрочем, если бы мне не сказали, что храм именно здесь, я бы его, пожалуй, и не нашла. Берег здесь был высокий, скалистый, изрезанный множеством живописных бухт, с редкими соснами по склонам и полоской гальки у самой воды. А те две скалы, что вдавались в озеро особенно сильно, были соединены с островом столь низким и узким перешейком, что вначале я и вовсе его не заметила. Как оказалось, именно там, в этих окруженных водами Озера Жизни скалах, и прячется храм. Оставив машину в ближайшей бухте, мы пошли к нему по самой кромке воды. Но чем ближе я подходила, тем меньше мне туда хотелось. Мне хватало и того, что все это несоленое «море» плещется у меня под боком, а лезть в очередную пещеру, где вода будет течь отовсюду и сразу… Впрочем, здесь, пожалуй, водопадов не предвидится, скала небольшая и абсолютно голая, только камень… А если у них там фонтаны бьют? Или вообще пещера ниже уровня озера? — Анхен, я туда не пойду. — Давай мы дойдем до входа, и ты еще раз подумаешь. — Я не пойду! И ты обещал! — Я обещал, что ты будешь решать, стоя перед входом в храм. Сейчас тебя просто пугают воспоминания. — А перед входом что, перестанут? — Вот и мне интересно. Давай руку. Все будет хорошо. Заходить не будем, лишь подойдем. — А там точно никого нет? — Точно. Если б были, я б почувствовал. — Вампиров? — Вампиров, людей, зверей. Не нервничай. Здесь никого нет, только мы. На небольшой площадке перед входом он меня отпустил. Вход был не слишком высок, чтобы войти, пришлось бы нагнуться. — Не спеши, Ларис, — проговорил вампир, отступая. — Послушай. Себя, храм, воду вокруг. Попробуй закрыть глаза, расслабиться, забыть обо всем. Храм пуст. Лишь первозданная стихия клубится там. Меня она отталкивает, а тебя? Попробуй услышать… Стою. Слушаю. Из пещеры тянет сыростью. Вода ударяется о камни с каким–то неприятным чавкающим звуком. Чуть нагибаюсь, смотрю в темный проем. Мрачно, темно, сыро… а дальше, наверняка, станет еще и мокро. С дрожью передергиваю плечами и отступаю. — Нет. Не пойду. Не заставишь. — Не буду, — едва заметно вздохнув, соглашается Анхен. — Я был почти уверен, что ты так скажешь. Но должен был убедиться. Идем наверх? Он кивает на высокий берег, я соглашаюсь. И мы взлетаем туда, не заморачиваясь долгим подъемом. Анхен — не Рин, играть в человека ему в голову не приходит. С высокого берега долго смотрю на двойную скалу, сильно выдающуюся в озеро, прячущую в своих глубинах аниарский храм. Отсюда она не кажется такой уж большой, самая высокая из ее вершин теперь где–то на уровне моих ног. Вот пусть там и остается. Солнце припекает, день обещает быть жарким. Вдали зеленеет небольшая роща, здесь же только жухлая трава пробивается сквозь каменистую почву, да красноватый мох ползет по отвесным серым камням. Идем вдоль склона туда, где несколько лиственниц, словно карабкающихся вверх по отвесному склону, обещают хоть какую–то тень, и усаживаемся там прямо на земле. Анхен обнимает меня одной рукой, я послушно прижимаюсь к нему и, наверно впервые за это утро, расслаблено выдыхаю. — Ну что ты? Я ж обещал, не захочешь — не пойдешь, — его рука ласково пробегает по моим волосам, и вновь возвращается на плечо. — Ты ведь уже решил, что я туда не пойду, верно? Потому и не повез, когда я была без сознания. А сейчас что — просто сделать вид, что решение мое? — Моя маленькая, бесконечно необъективная девочка, — он на миг прижимает меня к себе чуть крепче, и отпускает, задумчиво оглядывая пейзаж. Теперь, когда необходимость лезть в темную сырую пещеру отпала, не могу не признать, что место и впрямь красиво. И эта серая скала храма, вздымающаяся над темной водой. И мягкие полукружья бухт по обеим сторонам от нее, каменистые, почти лишенные растительности. И невысокие горы, вплотную подступившие к воде на далеком берегу. Их вершины покрыты лесом, а склоны белеют на солнце, далекие, чуть смазанные дымкой. — Дело не в том, что решил конкретно я, — произносит он, наконец, не отрывая взгляда от двойной скалы аниарского храма. — Дело в том, что происходит с тобой. Аниары разорвали тебе энергетический контур, магия вытекала из тебя вместе с жизнью. И нам нужна была вся мощь природного источника, чтобы остановить разрушение и, если повезет, восстановить утраченное. Вот только сила тянется только к силе, для того, кто магией воды не обладает, это место не просто бесполезно, оно может быть даже опасно. А ты… когда я нашел тебя в лесу, было стойкое чувство, что магии воды в тебе не осталось. Она вытекла, выгорела — вся, до последней капли. И если я прав — храм бы тебе не помог. В том состоянии, что ты была… просто убил бы, Ларка. Жизнь твоя тогда и без того на волоске висела. — Но тогда зачем ты привез меня сюда сейчас? — Проверить. Убедиться. Если магия воды в тебе все же осталась — ты бы вошла. Что бы ты не напридумывала себе заранее, стоило тебе оказаться в зоне действия силы — тебя потянуло бы, как магнитом. Желание войти пересилило бы все твои страхи. — Но я входила уже в один храм. Не чувствовала я тогда никакого особого желания. — Было много отвлекающих факторов, у тебя не было возможности сосредоточиться. А главное — тогда твоя сила находилась в равновесии. А сейчас — страшный минус. Вакуум, который жаждет быть заполненным. — Но я не чувствую — вакуума. Вернее, чувствовала раньше, но не сейчас. Сейчас я просто туда не хочу. — А это значит ровно две вещи, Ларис, — он поворачивается и, чуть развернув меня за плечи, смотрит теперь прямо в глаза. — Первое: магии воды в тебе больше нет. Совсем. Ни капли. И второе: сейчас ты очень подробно и обстоятельно рассказываешь мне все, что произошло с тобой в лесу. — Но… — как–то даже и растерялась, — я не помню подробно. У меня все путается — сон, явь… Сначала вдоль реки шла. Вдоль Аниары. Потом там приток какой–то. Переплыть бы я не смогла, пошла вдоль него… Про дерево, обрушенное молнией, слушал особенно внимательно. И где я стояла, и как близко, и что почувствовала, и отчего упала. А я не знаю точно. Я тогда и так–то падала, от того, что от реки удалилась. Может, я какой–то предел перешла, дальше которого нельзя было уходить. И все. Вытекла та самая «последняя капля». А молния? Ну, больно было, да. Так мне тогда все время было больно. Про птичку сказала только, что в корнях нашла, ну и решила, что, должно быть, люди близко. Пошла искать. — Но почему не вернулась к реке? Зачем двинулась в самую чащу? — А я… в чащу? Не знаю, я к реке хотела. Видимо, ошиблась, я тогда соображала совсем плохо. Все как в тумане помню. — То есть, когда очнулась, ты реку совсем не чувствовала? — Нет. Там все мокрое было. Наверно поэтому. — Наверно. А дальше? — Дальше шла. Долго. Или не очень. Не помню. И ты меня нашел. — Нашел, — соглашается Анхен. — А если бы не нашел? Или нашел чуть позже? Я и так безнадежно опоздал… — он выглядит расстроенным, сильно. Словно до последнего надеялся, что в храм я все же войду. — Ну, нет магии, так что ж теперь… Мне вон вообще всю жизнь твердили, что ее не существует… Иди ко мне, — он протягивает руки и пересаживает меня себе на колени. Верхом, понятно, зачем нам полумеры. Уверенные руки на миг сжимают мне ягодицы, заставляя судорожно вздохнуть, растеряв все слова и воздух, затем с нажимом скользят вверх по спине, вынуждая ухватиться за его шею, словно утопающий за соломинку. А губы касаются губ еле–еле, словно дразнят, раз, другой, и отстраняются. — Анхен, — тянусь за ним как за волшебным нектаром. — А тогда говорила «Нэри», — его губы шепчут в самое ухо. — Нечестно, — дергаюсь назад, но он держит крепко. — Я в бреду была, мне мерещилось всякое… Пусти! — Да тебя только пусти, сразу вляпаешься во что–нибудь. Нет уж, моей будешь, — он откидывается на спину, вынуждая меня упасть на него, и сразу же перекатывается, придавливая меня к земле всем своим телом. — Анхен! — пытаюсь его столкнуть, но разве мне это по силам. — Никуда я тебя не пущу! — он коротко целует в губы. Словно огненной иглой прожигает. И пытается отстраниться. Но мои пальцы уже намертво запутались в его волосах, жар его тела прожигает меня сквозь одежду. Я хочу продолжения, я хочу его, здесь, сейчас… Он целует. Растворяюсь в нем. Горю. Таю. Возношусь. Рушусь. Сердце колотится, словно безумное. Или вовсе уже не бьется. Его пальцы ласкают мне горло. Судорожно. Кажется, даже одежда рвется. И он отстраняется. Резко, молча. Встает и спускается вниз, к воде. Остаюсь лежать в растерзанной одежде и в растерзанных чувствах. Кровь и плоть. Эти дракосовы нераздельные кровь и плоть. Он не станет пить, он едва меня с того света вытащил. Будет мучиться. Он — там, я — здесь. Возвращается не скоро. Долго сидит у самой кромки воды, глядя вдаль. А я сижу наверху, и смотрю на него. Вампир и дева. И море безысходности вокруг. Была во мне частичка магии, что могла бы нас сблизить, и ту потеряла. Из гордыни. Сначала его, а потом и моей. Обхватываю руками колени. Анхен, Анхен. Все равно ведь люблю. Что б ни делала, что бы ни говорила. Наконец, фигура внизу отмирает. Опускает в воду руки, умывает лицо. Не спеша поднимается ко мне. Садится. — А знаешь, тебе ведь очень повезло с той молнией, — произносит он таким тоном, словно разговор и не прекращался. — Стой ты чуть ближе, она бы тебя убила. А так — спасла тебе жизнь. Замкнула энергетический контур, разорванный аниарами. Выжгла при этом последние капли «воды», но спасла. Организм с трудом пережил подобное вмешательство, все же молния — это… даже для вампира было бы многовато. Но ты выжила. И теперь поправишься, я уверен. Способности к магии у тебя больше нет, ну да ведь она и раньше была небольшая, а храм… Я не хотел говорить, но он мог бы тебе и не помочь. Негативное воздействие было слишком уж сильным… — Значит, все хорошо? Он кивает. — Тогда почему ты расстроен? — Просто устал, — он чуть встряхивает головой, словно отгоняя невеселые мысли, и бодро продолжает, — что ж, раз мы все равно здесь, предлагаю искупаться, пообедать. А потом сходить на весьма познавательную экскурсию вглубь острова. — И что же там познавательного? — Твои любимые дикари. В изобилии. Ты же мечтала на них взглянуть. Вот и посмотришь. — Но… как же… мы что, вот так просто пойдем? — Пойдем. А понадобиться — и полетим. — А как же стрелы? Ты ж говорил, в вампиров они стреляют. И в тех, кто с ними. — Я боевой маг, Ларис. Я в состоянии поставить щит и против более серьезного оружия, чем деревянная стрела с костяным наконечником. Пусть стреляют, если не лень. А вот если ты у меня опять ломанешься в одиночку искать призрачное счастье в диком племени, то могу и не успеть. Так что пойдем вместе. Про «купаться» разговор был не праздный, вода в Аниаре просто ледяная, а душа вампирские чудо–машины не предусматривали. Аккуратно спустилась вниз, разулась, потрогала воду. Теплее, ощутимо. Но, конечно, в нашем пруду в Светлогорском парке… Стоп, не об этом. Об этом нельзя, будет только хуже. Я же вот — путешествую. Красивое место, легендарное озеро. Мы его даже в школе, на уроках географии изучали. Какое оно большое. И глубокое. Кажется, самое глубокое в мире. Еще вода в нем какими–то особыми свойствами обладает… не помню, но Озером Жизни его не просто так прозвали. Вампиры. Или те люди, что живут на его берегах? И вот как мы сейчас к ним пойдем? К людям. К настоящим людям. Диким. Насколько диким? Что для вампира «дикарь»? Мысли мечутся, словно белки. Сама не заметила, что уже разделась, уже плыву. Плыву размеренно и привычно, совершая отточенные до автоматизма движения. Словно в детстве, когда сказали: «а теперь 10 бассейнов брасс», и ты плывешь, как тебе велено. Только я не в детстве. И не в бассейне. Так зачем и куда я плыву? Тем более и вода чем дальше от берега, тем холоднее, это она только в бухте прогрелась, где мелко. Возвращаюсь. Задача была охладиться да сполоснуться, а не баламутить гребками эту «самую прозрачную в мире воду». Да, камни на дне видны хорошо, словно дно совсем рядом. Ну, так они и с берега видны хорошо. Анхен сидит на берегу и глядит на меня так… понимающе–понимающе. Ну да, очередной «смелый эксперимент» прошел удачно. Желания плавать действительно нет. Словно вода — это просто какая–то мокрая масса, а раньше она была чем–то большим. И уже не вспомнить, чем. А жаль. Обедала рыбой, выловленной Низшими в озере. В этом им было со мною просто, рыбу они и сами любили. И готовить умели очень вкусно. Или это рыба была такая вкусная. Они–то ее название точно знали, да вот только на эльвийском. А что мне это даст? Купалась в Озере Жизни, ела там… харэнгэс. Угу, и кто это? Да и кому мне хвастаться? Мне бы страшно завидовал Петька. И все его друзья–походники. Представляю, как разгорались бы у них глаза, и они уже представляли бы здесь себя — с палатками, байдарками, ружьями, удочками… И никогда. Никогда мне им ничего не рассказать. Никогда им здесь не побывать. Ну, последнее–то не так уж плохо, учитывая условия «турпоездочки». Но вот нам уже никогда… не встретиться… нигде… до самой смерти. Анхен обнимает меня за плечи, хотя я знаю, запах рыбы он не особо любит. Терпит. — Ну что ты, Лар, не надо. Не грусти. Все хорошо будет. — Да, — согласно киваю я, — да. И почти в это верю. Ведь он со мной. И он меня любит. И мне этого хватит. Должно хватить. Искать диких людей идем пешком. Вдвоем, Низшие остаются на берегу с машинами. Впрочем, почему искать? Анхен просто кивает на ближайшую рощу, и сообщает: — Вон оттуда за нами давным–давно наблюдают. — И ты не сказал?! — Сначала дело, — он невозмутимо пожимает плечами. — Все развлечения потом. — Для тебя это — развлечение? — Для меня главным было — разобраться с храмом, стихиями, здоровьем твоим. А зная твое фантастическое неумение сосредотачиваться на главном, рассказать тебе, что люди настолько близко, значило гарантированно провалить все мероприятие. — Видишь ли, Анхен, главное — это не всегда то, что таковым считаешь ты. — Видишь ли, Лариса, главное для тебя, похоже — это просто спорить со мной по любому поводу. Оно забавно, когда в новинку, но сейчас уже утомляет. Молчу. Не спорю. Кто я, чтоб утомлять Великого? До рощи не так уж и далеко. И с каждым шагом я нервничаю все больше, раздражение уходит, приходит страх. А может — ну его? И лучше не знать? Анхен берет меня за руку. Становится легче. Одинокая лиственница, стоящая на самой опушке, чуть в стороне от основной массы деревьев, невольно приковывает взгляд. Еще бы, ведь вся она буквально умотана кусками грубой ткани различного цвета. Много синего, белого, но встречаются и различные оттенки коричневого, желтого. Ленты свисают с ветвей, напоминая разукрашенное Майское Древо, но замотан, порой в несколько слоев, и сам ствол, висят кусочки шкурок, какие–то мешочки… — Это дерево желаний? — спрашиваю неожиданно севшим голосом. И не могу сдержать улыбку. Они люди, как мы, у нас даже традиции схожи. — Скорее, дерево жертвоприношений. Это вы, беспечные, просто желания загадываете. Дикари — жертвуют духам, прося что–либо для себя. — Мы просто уже не верим в духов, — пожимаю плечами. — Но традиция–то осталась. — Ага, — мрачновато хмыкает Анхен, — во всей полноте. — Что ты имеешь в виду? — вот умеет он так сказать, что сразу плохого ожидать начинаешь. — Идем, покажу. Продолжаю смотреть настороженно: — Сначала скажи. — Вон там, — он кивает вглубь рощи, — два человека. Судя по тому, что единственная их эмоция — это страх на грани паники, а местоположение они не меняют, стрелять в нас им нечем, а убежать они не могут. — Но… — Ты ж хотела их видеть. Так идем. Он вновь берет меня за руку, и мы идем. Не могу сказать, чтоб его слова меня подготовили. Я их просто не поняла. Не приняла, не поверила. Но увидела. Их действительно было двое. Мужчина и женщина. В ярких синих халатах, перевязанных широкими поясами, в остроконечных шапочках на головах, в кожаных сапожках… Впрочем, шапочка была на голове только у мужчины. Женская валялась на земле у ее ног, а она… не могла ее поднять. Они были привязаны, оба. За поднятые над головой руки к каким–то деревянным столбам с ромбовидным навершием, вбитым посреди небольшой поляны. И ужас, который они испытывали, ощущала даже я. — Что это? Кто их привязал? Зачем? — ноги не идут, я оторопело смотрю на людей. — Это жертва, Ларис. Старый проверенный принцип: пожертвуй малым, дабы сохранить большее. А привязали их соплеменники. Нам с тобой в подарок. Анхен спокойно посматривает на меня, на них. Спокойно объясняет. Ну еще бы, он и сам умеет привязывать. И, видно, прекрасно знал, что нас здесь ожидает. А я вспоминаю про блюдечко с голубой каемочкой, на котором наша профессура некогда мою голову ему преподносила. Про того парня, что был растерзан толпой за то, что вампиров не любил. Про то, что все мы — не настоящие, измененные, и всю эту любовь к вампирам нам искусственно вживляли. Те, что были перед нами — любви не испытывали. Испытывали ужас и готовились умереть страшной мучительной смертью. Но их тоже преподносили — на блюдечке. Свободные дикие люди попросту… откупались. — Анхен, но как же… ты же говорил… ты же обещал… стрелы… — я все представляла себе иначе. Совсем иначе. Даже людей. Они не такие. Не похожие на меня. Их лица… круглые, широкоскулые, с узкими, едва прорезанными глазами… они похожи на тех, кого я видела в вампирских стадах. Разве что с волосами. У женщины… нет, у девы, она совсем молода…за плечами видны две черных, как смоль, косы. У мужчины волосы скрыты шапкой. Он храбрится. Он пытается быть смелым. Закусил губу, чтоб не проронить ни звука. Дева плачет, не замечая слез, подвывая от ужаса. — Стрелы слабо помогают против духов, пришедших с севера, — Анхен лишь слегка пожимает плечами. — Но мы… с юга прилетели. А если вообще, то с запада. — А от Камня идем с севера. Да и не суть. В их поверьях север — сторона злой, насильственной смерти. Думаешь, регулярно прилетающие в храм аниары ходили в их поселок за чем–то иным? Это жертва духам смерти, Ларис. Нам. Чтоб взяли этих и не трогали поселок. Кстати, мужчина — лично тебе. Берешь? — Зачем ты?.. Не издевайся. — Даже не думал. Будь я один, здесь висела бы только она. Ты посмотри, Ларис. Внимательно посмотри. На себя, на меня, на них. Ты никогда не будешь для них человеком. Да, я видела. Я понимала, помнила. Мне их тоже… за людей было принять сложно, очень. Не сказали бы — не поверила. Да и то, у меня в тот момент мир перевернулся, я во что угодно могла поверить. А им — кто и как объяснит, что я — не вампирша? Аура? Стоим мы рядом, да может, они и не чувствуют, может, это только для нас, измененных. Лицом — я похожа на Анхена, не на них. Одежда, прическа — он прав, в их глазах я вампирша, дух севера, как сказал Анхен. Не человек. — Ты их отпустишь? Если это для нас, мы же можем их отпустить? — Отпустить? — он подходит к пленнице ближе, обворожительно улыбаясь, проводит пальцами по ее щеке. — Эрли–кха, — в ужасе шепчет она побелевшими губами, — Эрли–кха… Большой палец его руки скользит по ее губам. Медленно, чувственно. Она забывает, как дышать. Его дыхание, напротив, учащается. — Зачем же мне ее отпускать, Ларис? — продолжает он несколько хриплым голосом. — Такая красивая девочка. Такая нежная. И уже не понять — со мной он еще разговаривает, или уже только с ней. Я почти физически ощущаю, как его ведет. Его дыхание, голос, его рука, ласкающая ее горло, разрывающая завязки ее халата. — Анхен, пожалуйста! — бросаюсь к нему сзади, обхватываю руками, тяну на себя. — Не надо, пожалуйста, остановись! Он ловко выхватывает меня из–за спины, прижимает к груди, целует в губы. — Зачем, принцесса? Я усталый, голодный — во всех смыслах. И я хочу ее, — меня он удерживает одной рукой, другая по–прежнему ласкает пленницу, словно он не в силах оторваться, остановиться. А она — уже не отстраняется. И слезы высохли, и ужас из глаз уплыл. Ее лицо словно следует за его скользящей ладонью, прося продлить ласку, и только губы все шепчут непонятное: — Эрли–кха… Эрли–кха… — Анхен! — становится страшно. Его глаза словно дымкой затянуты, он будто плывет в аромате крови, все больше теряя связь с реальностью. — Побудь сегодня со мной, Ларис. Не отворачивайся. Сколько можно уже закрывать глаза на тот факт, что я вампир? Сколько можно меня стыдиться, Лара? Я хочу, чтобы ты была рядом. Всегда — рядом. Она прелестная девочка. Давай попробуем вместе — твоя плоть, ее кровь. И я могу ничего не бояться. Не сдерживаться, — его горячий шепот, слегка похожий на горячечный бред, обжигает мне ухо. Его висок касается моего виска, его лицо трется о мое. — Хотя… Твоя кровь тоже. Ты не представляешь, как манит меня твоя кровь, с тех пор, как ты изменилась. А ты все болеешь, болеешь…Я возьму немного, Лар. Совсем немного, тебе не повредит. Я сумею переключиться. И смогу не сдерживаться. Я наконец–то смогу не сдерживаться. Ее кровь. Вся ее кровь. И плоть. Она так прелестна, Лара. Изящная, стройная. С такой маленькой, почти детской грудью. Еще не знавшей ласк… Уже узнавшей. С завязками халата он справился. Дикарка чуть постанывала, ее откинутая голова безвольно моталась из стороны в сторону, глаза закатились. Его эмоции накрыли ее лавиной. Она уже была его — душой, телом. Ей было хорошо. А я… А я была в шоке. Нет, не от интересного предложения даже. От того, что он себя не контролировал. Он уже забыл, куда мы шли, зачем. Он хотел только крови и плоти. Здесь и сейчас. В глазах — ни проблеска разума, лишь туман предвкушения, лишь страсть… Пытаюсь отодвинуться, выскользнуть из его объятий, но тщетно. — Анхен, отпусти! Пожалуйста! Не надо, Анхен, не сейчас! Не здесь! Не так!.. Он закрывает мне рот поцелуем. Глубоким, жадным. Его рука еще сильнее сжимает мне плечо. Вторая рука, оторвавшись от дикарки, ложится мне на горло, охватывая его, оглаживая. Скользит вниз, безжалостно разрывая мне блузку, находя под ней грудь и сминая ее скорее болезненно, нежели чувственно. — Не отстраняйся, Лара, пожалуйста! Нам будет хорошо. Нам всем будет хорошо. Хочешь, дам тебе своей крови? Ты ведь пила однажды. Было сладко. Не могу больше. Не выдерживаю. Размахиваюсь и, что есть силы, бью его по лицу ладонью. И звук пощечины еще долго отдается у меня в ушах в наступившей оглушительной тишине. Его руки опускаются, и я падаю назад, поскольку все это время безуспешно пыталась вырваться. Остаюсь сидеть, где упала, с ужасом глядя на вампира. Никогда прежде я руки на него не поднимала. И не думаю, что кто–либо из людей вообще… Впрочем, в таком состоянии я его тоже еще не видела. Он стоит… замерев на месте, молча. И взгляд его проясняется… или чернеет… Пауза тянется. Секунды превращаются в вечность. — Это называется «плюнуть в душу», Лара, — раздается, наконец, его голос. Чужой, холодный. — Плюешь ты метко, я и забыл… Он по–прежнему стоит, не шевелясь. Не глядя на меня. Не глядя на нее, на них… — Ты… сорвался. Я испугалась… — Да что ты? Как интересно… — усмешка. Холодная, издевательская. И все тот же взгляд — в никуда, мимо. Только руки в карманы засунул. Постоял. Отошел подальше, на край поляны. Встал там, прислонившись спиною к дереву. Откинул голову, закрыл глаза. Помолчал. — Лариса, а ты… хоть когда–нибудь… думала обо мне? — произнес, наконец, все так же неестественно спокойно, вот разве что слова подбирал с видимым усилием. — Нет, не о том, как тебе плохо со мной, как сильно я тебя раздражаю, как не нравлюсь, как хорош в постели… Просто обо мне. Как я живу, что ощущаю, что чувствую… Я ведь сейчас даже не о любви, Ларис. Да не люби, не надо… — Я… Он перебил, не дослушав. Не интересовал его мой жалкий лепет. — Ты когда–нибудь думала о том, что я — не человек? Никогда им не был и некогда не буду. Но при этом у меня тоже есть потребности. Естественные для моего вида. Что абсолютно так же, как и ты, я бываю голоден. Вот только в пищу мне годится только живая человеческая кровь. И ничего больше. Заменителя нет. Что секс занимает в нашей культуре столь серьезное место не просто так. Это тоже тип питания, Лара. Необходимый для нормальной жизни энергообмен. И когда его долго нет — это тоже голод, Лар. Сильный. Сводящий с ума, ставящий на колени… Я сорвался, говоришь? Не настолько, чтобы тебя обидеть, ты не могла этого не понимать… — помолчал. И я молчала, замерев на земле, ожидая худшего. — А ты могла бы мне помочь. Поддержать в минуту слабости… Ты предпочла меня оскорбить. Очередной раз ткнуть в лицо, что я не железный, не идеальный, что у меня бывают срывы, слабости. Что я, «о, светоч, пощади», будучи вампиром, смею вести себя по–вампирски! — язвительность все же пробилась. Холодная, беспощадная. Да, это он любить хотел импульсивно. А убивать будет, как водится, расчетливо. Хладнокровно. Впрочем, пока он бьет лишь словами. Все так же не глядя. Не шевелясь. — Ты болела сейчас, тебе было плохо, я все понимаю. А ты представляешь, каково было мне? С тобой наедине, в замкнутом пространстве, где все пропитано твоим запахом, не имея возможности прикоснуться, пригубить… Я вампир, Лара, у меня зубы сводит, в глазах мутится, я еле сдерживаюсь… Я тебя хочу — до безумия. Не кровь, не плоть, не пищу, Лара, тебя. Обладать, любить, соединиться с тобой в одно целое… Но я вампир, и я знаю свои возможности. После недели воздержания — я не смогу себя контролировать. Да еще на голодный желудок. Кровь ударит в мозг — и все, Лариса. Я уже не смогу остановиться. И я запрещаю себе думать об этом, дышать, чувствовать… Да, когда я увидел ее, я расслабился. Позволил себе расслабиться, потому что с ней я смогу… смог бы — любить тебя, насытится, избавиться от боли… — От боли? — У меня от голода болит голова, — он чуть пожимает плечами. — У тебя не бывает? — Но голод… откуда? У тебя же рабы… — Я не брал. Не заказывал из Илианэсэ. Они дорогу переносят плохо, тащить их за две тысячи километров… Дикарей для того и оставляли… Вот только я ошибся. Думал, за день мы сюда доберемся, а видишь… не получилось. Он так и стоит, прижавшись спиною к дереву, словно черпая из него силу. Даже глаз — так и не открыл. Сдерживается? Боится сорваться? — Анхен, прости пожалуйста, я… я просто испугалась, ты был на себя не похож, я… — Теперь похож? — Что? — Теперь я на себя похож? — Д-да. — Так я повторяю свое предложение. Ты, я и она. Можно вчетвером, против мальчика я не возражаю. Не хочешь на травке — можно в машине, не нравится в машине — нам поставят шатер, — глаза, абсолютно ясные, смотрят на меня в упор. Холодно и пронзительно. И я понимаю, что вопрос не праздный. Что сейчас от моего ответа зависит многое, очень. Наше будущее, наши отношения, моя жизнь, быть может… — Я не смогу, — я так и сижу на земле, слезы катятся из глаз, я понимаю, что теряю его, но… — я просто не смогу. Быть рядом, смотреть, как ты убиваешь ее, получая удовольствие от процесса… Я не смогу, Анхен, я не готова, я не смогу… прости… — Да, — спокойно кивает он головой, словно и не сомневался в ответе. — Ты слишком лицемерна, чтобы смочь. Ты предпочитаешь, чтоб я это сделал как–нибудь без тебя. Предпочитаешь закрыть глаза и сделать вид, что ее просто никогда не было. Ведь на самом деле тебе на нее плевать, Лара. Тебе не важно, выживет она или умрет, главное — чтобы не на глазах. — Неправда… — Правда. Мои рабы. Те, что мне возят в качестве корма. Что ты знаешь о них? Выживают они или умирают? А если выживают, то на сколько раз мне хватает одного? Как часто их меняют? Как долго можно продлевать им жизнь, беря их кровь? Не знаешь. Никогда не интересовалась. Их жизнь и смерть тебе безразличны. А эта дикарка — ровно такая же моя рабыня с той минуты, как ее привязали к столбу. Вся разница — ее выставили на свет. Ее достаточно спрятать — и ты преспокойно о ней забудешь, и вновь будешь делать вид, что я не вампир. — Но я… — А я вампир, Лара. А с тобой я вынужден поддерживать свою жизнь тайком, словно вор. Чтоб, не дай светоч, нежная наша Лара не увидела, что я ем. А что, Лариса, если я перестану пить кровь, заниматься сексом, тебе станет легче? Я, конечно, помру не сразу, какое–то время промучаюсь. Но потом умру. В твоих глазах, видимо, человеком. И что, наступит счастье? Не станет злобного авторитарного меня, который все за тебя решает. Сможешь жить, как тебе хочется. Сколько дней по самым смелым прикидкам? — Ты все опять переворачиваешь с ног на голову. — Да нет, как стояло, так и стоит. Я по–прежнему голоден. — А я по–прежнему не могу присутствовать при том, как ты убиваешь людей. Да, я лицемерка. Да, я глаза закрываю. Да, я смирилась с тем, что ты их убиваешь, лишь бы не на глазах. Потому что я не смогу этого вынести, я сойду с ума, я просто сойду с ума, Анхен! Ну неужели тебе будет от этого легче? Молчит. Смотрит. Долго и так… словно прощаясь. Со мной? С надеждой? Вынимает из кармана какой–то предмет, бросает к моим ногам. Нож. Небольшой, перочинный. В путешествии нашем не раз пригождался. Но сейчас — зачем? — Подарок был сделан нам обоим. Как я и сказал — мужчина твой. Милосердие вампира — подарить блаженство перед смертью. Давай посмотрим на милосердие человеческое. — И что… ты хочешь, чтобы я сделала? — Все, что сочтешь нужным. Ты ведь знаешь, как надо. Ты всегда знаешь, как надо. Не всегда. Но сейчас я знала. Люди не должны быть связаны. Люди не должны быть рабами. Решительно поднимаюсь с земли и подхожу к мужчине. При моем приближении глаза его чуть расширяются, он заметно бледнеет. Но молчит. Держится. Обхожу его сзади и разрезаю веревки. Хороший нож, острый. Разрезал быстро. Мужчина опускает руки, но все так же стоит, ожидая… — Уходи, — говорю ему в спину. — Уходи, ты свободен. Он испуганно оборачивается, смотрит на меня, на нож в моей руке. Падает на колени. — Уходи, — повторяю я. — Он не понимает, — вампир так и стоит, прижавшись к дереву. И смотрит на меня. Спокойно, выжидательно. — Почему не понимает? Я же вроде по–человечески… — последнее время со мной что–то творилось, я постоянно языки путала. Скакала с одного на другой, заставляя Великого морщится, и сама порой этого не замечала. И понимать стала по–эльвийски свободно, и любую мысль выражала, не задумываясь… — Всеобщего человеческого не существует, — просветил меня авэнэ. — У вас свой язык, у них свой. — Но как же… погоди, в стадах они говорили. Плохо, но говорили. На моем языке. — На каком научили, на таком и говорили, — пожимает вампир плечами. — Тут этих племен и народностей бегает — дракосова туча, а бегало — так и еще больше. И у каждого свой язык. Не учить же нам все это многообразие. Выбрали один язык — ваш, коль для вашего народа отдельный проект был, — вот ему рабов и обучили. Минимально, чтоб команды понимали. — А… — Ты не мучай мальчика, раз уж взялась. Лапкой махни — куда ему идти, что делать. И скажи что–нибудь, но только тоном приказа. Ты для него сейчас — Госпожа Мать — Озеро, не больше, не меньше. Так изволь соответствовать. — Кто? — Моя жена, согласно их поверьям, — он усмехнулся. — Если я легенды не перепутал. У разных племен они слегка разнятся. Действуй, что же ты. Взглянула на стоящего передо мной человека, поймала его взгляд. — Ты, — взмах рукой в сторону, противоположную храму, — должен уйти домой. Домой. Уходи, ты свободен. Ты мне не нужен. Ну? Человек пятится в указанном направлении. Дойдя до края поляны, срывается в бег. — А удар под ребра был бы милосерднее, — доносится до меня от дерева. — Хоть умер бы с мыслью, что отдал жизнь на благо родных. — Лучше уж пусть живет им на благо. — Вот зря ты меня не слушаешь. Я ж рассказывал: тех, кто был с вампиром, они убивают. — Но он — не был. — Свидетелей нет, — он все же отрывается от дерева, подходит ко мне и вынимает из моей руки нож. — По их поверьям, духи севера забирают душу. А без души он им — не родня. Надеюсь, не надо объяснять, с чего они это взяли. Бросаю взгляд на деву у столба. — Ты уже объяснил. Наглядно. Вот только… ты и про нас говорил, что будут стрелять. Не стреляли. Наоборот. — Так хочется, чтоб стреляли? — вампир усмехается. — Ну идем, экскурсия продолжается. Он, не оборачиваясь, движется в сторону деревьев, за которыми скрылся мужчина. — Анхен, а как же… она? — Она? — он останавливается. Не спеша поворачивается ко мне, оглядывает поляну, задерживает взгляд на безвольной жертве. — Она чуть–чуть подождет. Я уже вызвал машину, ее сейчас заберут, — в голосе на миг прорывается откровенное сожаление. — Мой ужин опять переносится, но я потерплю. Раз уж ты так благородно лишила меня… моего маленького вампирского счастья, позволь ответить тебе любезностью, и тоже лишить… некоторых иллюзий. Идем. И не отходи от меня далеко. Потому как сейчас — стрелять будут точно. Иду, куда ж деваться. Иллюзий уже не строю. Он ничего не простил, и, что бы ни было — будет плохо. Идем долго. Минут десять, может пятнадцать. Он молчит, и я тоже… не рвусь начинать разговор. Наконец, в деревьях намечается просвет, мне кажется, я вижу поселок… да, какие–то маленькие светлые домики… или шатры, их много! Я невольно ускоряю шаг, обгоняю Анхена. И на самой опушке спотыкаюсь о тело. Отпущенный мной мужчина лежал лицом вниз, пронзенный множеством стрел. Кровь на земле ясно указывала, что умер он не сразу. Какое–то время он пытался идти… или ползти… куда я велела. К дому. Но разве могла я поверить, что дома его встретят… так? — А ты могла бы его любить, — произносит вампир, пока я стою перед мертвецом на коленях. — Узнала бы, что секс может быть очень долгим. И безболезненным — он бы точно не стал тебя кусать. — Он был слишком напуган. У него бы не получилось, — я, кажется, плачу, но продолжаю отвечать ему. Не задумываясь, по привычке. Светоч, о чем мы? Он мертв, он убит своими за то… за то, что мне — не пригодился. — Я бы помог, у него бы все получилось. Он был бы счастлив и горд, прикоснувшись к телу богини. Познал экстаз, физический и религиозный. И это было бы куда милосерднее того, что с ним сделала ты. — Не я! — Вы все. Люди, — последнее слово он просто выплюнул. — Вы умеете убивать не хуже вампиров. Вот только любить при этом вам не дано. Совсем. Идем, — он взял меня за плечо и заставил подняться. — Они уже натянули луки. Так не заставляй своих сородичей ждать. Руки устанут. Крепко удерживаемая вампиром за предплечье, я делаю шага три, почти ничего не различая от слез. Потом слышу звук дрожащей в воздухе струны. И первая из стрел падает у моих ног. Не костяной у нее наконечник. Металлический. Я с визгом пытаюсь отскочить, но Анхен держит крепко. — Хотелось на войну, принцесса? Считай, пришла. Не прыгай, я экранирую. Иди достойно. Иду, а что остается. Он же меня за плечо волочет. Под градом стрел, летящих без промаха. И падающих, не долетев — до груди, головы, живота — сантиметров! Нет, я уже не плачу об убитом мужчине — я вою от ужаса. Ведь достаточно ему всего один раз не уследить… не рассчитать… А он не спешит. Приближается к светлым шатрам гордо, величаво, с насмешкой. Стрелы летят и в него, и так же падают бессильно у его ног, вот только его–то они — не пугают. Я уже вижу тех, кто стреляет. Их много. В знакомых халатах, шапочках. И с длинными такими луками. На лицах — отчаянная решимость. И злобно бьет барабан, заставляя вздрагивать при каждом ударе. А в глубине поселка, там, где курится густой дымок, мне даже удается разглядеть барабанщика. В одежде из шкур, причудливо сшитых, в странной шапке с рогами оленя на лбу. И у него не барабан. У него бубен. Огромный, и он стучит по нему колотушкой, повторяя нараспев какие–то звуки нечеловечески низким, дрожащим голосом. И от звуков этого зловещего бубна и зловещего голоса кровь стынет в жилах еще быстрее, чем от вида летящих в нас стрел. Стрелы не долетают. А звуки бьются уже где–то глубоко внутри. Ноги давно деревянные. И если б вампир не держал, я давно бы упала. Просто упала бы, даже бежать уже б не смогла. Мы подходим ближе. Еще. Еще. И лучники пятятся, стреляя в нас уже из–за палаток, а тот человек все поет, все стучит, отплясывая вокруг своего костра жуткий и воинственный танец. Очередную стрелу, метившую Анхену в сердце, он легко поймал в воздухе. Бросил взгляд на наконечник, отчего тот вспыхнул, словно политый бензином. И уверенным сильным броском запустил, словно дротик, в человека с бубном. Тот прикрылся своим инструментом, будто щитом. Но горящая стрела прошла его «щит» насквозь и вонзилась в сердце. Он падал очень медленно в наступившей тишине, заваливаясь навзничь. Его рука с колотушкой взмахнула последний раз, и странного покроя рукав затрепетал на ветру, словно птичье крыло. Оленьи рога венчали его голову фантастической короной, а прижатый к груди бубен горел, и кольцо огня становилось все шире, шире… Миг тишины, похожий на вечность. Крик орла в небесах. Ветер, всколыхнувший листья старой березы. Отчаянный, горестный женский вопль. И еще один, и еще. Волна вампирской силы, едва задевшая меня черным крылом всепоглощающего ужаса, и полностью накрывшая поселок. Они падали на колени, роняя луки. И даже кричать уже не могли. Рука, державшая меня за предплечье, разжимается. И я тоже падаю вниз, к его ногам. — Остановись, — шепчу побелевшими губами, — пожалуйста, Анхен, остановись… Смотрит на меня. Сверху вниз, надменно, холодно. — Дать им возможность стрелять и дальше? Смотрю на него в ответ. На это точеное холеное лицо с тонкими чертами. На этот надменный изгиб губ. В эти глаза — нет, не черные, просто темно–карие глаза со звериным зрачком. И понимаю, что не боюсь. Уже — не боюсь. Потому, что что–то самое главное, где–то глубоко в душе я уже потеряла. Выбило одной из тех стрел. Или, может, ударом бубна. Стираю слезы со щек. Они не помогут. Они никогда и никому не помогали. Вампиры привыкли. Жертвы всегда плачут. А я не жертва. Потому, что у меня есть оружие. То, к которому он не привык. И которое, он сам признался, его всегда поражало. Заставляло задуматься. Потому, что любить и молчать — не синонимы. Любить и терпеть — не одно и то же. Хотя… может, он и прав на счет «любить». Потому, что любить того, кто позволяет себе карать тебя за непокорность, проблематично. Для меня. Ну, так ведь он интересовался моей любовью. Встаю. Уверенно, не отрывая от него взгляда. — Великий считает, что наказал меня недостаточно ? Если б ты пожелал, ни одной стрелы бы не вылетело. И не ври мне про расстояние. Все дело в том, что тебе требовалось меня наказать . Так наказывают рабов, Анхенаридит. А ты когда–то сказал, что я для тебя — не рабыня — Лариса! — Я договорю. А ты изволь послушать. Я тебя — выслушала. Твоя очередь, не находишь? Кто и скажет, если не я, — стою, не отрывая от него гневного взгляда. Бросая каждую фразу уверенно и непререкаемо. В этом мне было у кого учиться. — Или ты струсишь? Заткнешь мне рот ударом кулака? Побоишься слов двадцатилетней девчонки? — Бить по лицу сегодня — твоя прерогатива, — холодная усмешка. — Расту, — напрасно он думал меня этим смутить. — Учитель был хороший. Начал, помнится, с порки ремнем. Руки очень ловко выворачивал. Заливал меня кровью из перерезанного горла. Не своего, разумеется. А сегодня — да вы не в ударе, авэнэ. Всего–то попугали меня близостью смерти, — усмехаюсь. В его надменное лицо. В ответ на все его усмешки. — Я дал слово не поднимать на тебя руку. — Благородно. И сто раз пожалел, не правда ли? Но ты выкручиваешься, молодец. Ведь наказывать можно не только болью. Страх тоже подходит. — Ты хотела дикарей, и ты их получила. Такими, какие они есть, и не надо обвинять теперь меня. — Ты уже объяснял, кто во всем виноват: я и дикари. Не будь меня, ты убивал бы их значительно милосерднее. Когда пришел бы к ним за едой. Ведь ты все равно бы пришел, тебе нужна еда. И на цифре «один» ты бы точно не остановился. — Надеешься остановить меня сейчас? — любопытствует. Надменно так. Как вампиру и авэнэ положено. — Набрать себе еду? Нет. Я никогда в жизни не пыталась отбить у вас еду или заморить вас голодом, Великий. Тут вы блестяще передергиваете, верю, что вы хороший политик. — Я должен быть польщен, что ты на «вы»? — Лучше просто остановись на секунду, и взгляни, — прошу я его, а на просьбу словно отвечает само время. Оно замирает, застывает неестественной тишиной в самой немыслимой точке пространства. Множество шатров из толстого войлока, все до единого входами на юг, и никакого понятия об улицах. Легкий белый дым, поднимающийся над большинством из шатров, выходя из круглого отверстия в центре крыши. И столб с ромбовидным навершием справа от каждого входа. К большинству привязаны лошади. Только лошади. Множество мужчин, еще недавно бывших воинами и лучниками, замерших в страхе на коленях. И чье–то испуганное дыхание в шатрах, и сдерживаемые всхлипы, и несдержанный горестный вой. Мертвый музыкант у чадящего костра. Светлейший Анхенаридит ир го тэ Ставэ, холодный, надменный, обозленный. И человеческая девочка Лариса. В штанах по вампирской моде и блузе по моде человеческой. Постриженная, как вампирка, но вампиркой так и не ставшая. Думать по–вампирски не сумевшая. Чувствовать по–вампирски не научившаяся. Уже не испуганная. Уже не верящая. Уже… даже не любящая. Без надежды. Без будущего. И даже прошлое кажется сном. — Взгляни, Анхен, вспомни! Кем был ты в Стране Людей? Благородный куратор, воспитывающий у студентов любовь к родине и тягу к знаниям. Самоотверженный хирург, не покидающий операционную, пока есть хоть какие–то силы, и даже тогда, когда не осталось уже никаких. Неутомимый администратор, спасающий человеческих детей вопреки прямому распоряжению начальства. Целеустремленный политик, добивающийся спасительных для людей законов о всеобщей вакцинации и закрытии Бездны. Ты и тогда убивал людей, я иллюзий не строю. Братьев и сестер тех, которых спасал. Но ведь скольких — спасал! А теперь? Что стало с тобой теперь, Анхен? Вздыхаю. Почти что всхлипываю. Злюсь на себя за это проявление слабости. Но он молчит. Не перебивает. Слушает. — Здесь. По эту сторону, — говорить об этом тяжело, но надо. Потому, что если молчишь — значит, проблемы нет. А она ведь есть. Он не только губит меня, ломая и перемалывая, он и сам — гибнет. — Ты появился и убил Доири. Взмахом руки. В пепел. Я не о том, кто и в чем виноват. Он был вампир. Как и ты. И, по вашим меркам, мальчишка. — Я — спасал тебя, — проникновенно так, снисходительно. Впору слезу пустить от собственной неблагодарности. — Нет. Карал его. Хотя — при всей моей к нему нелюбви — он был последний, кто был виноват. Просто всех виноватых — без тебя убили. А меня ты не спас. Просто переложил умирать из одного места в другое. И — да, извини, забыла. Про удары по лицу. Ведь меня в тот миг ты тоже считал виноватой. В том, что попалась, подставилась, позволила сделать себя рабыней. Потому и бросил тогда — в наказание. Ты же мастер у нас — наказывать. — Я не… — Ты — да! Далее. Аниарский храм. — Не начинай, — морщится, как от боли. — Я продолжаю. И не о себе. Меня ты пришел и спас. Было. Вот только для моего спасения точно надо было рушить храм? Уничтожать святыню, калечить, а может, и убивать всех этих женщин? Нет. Ты просто карал. Наказывал, и не мог остановиться. Тебе все равно, кого карать: вампиров, людей. Ты же всемогущий. Владыка немного сдерживает. Но уверена, это временная трудность, ты справишься. — Ларис, прекрати говорить о том, чего не понимаешь! — Вот только когда ты всех вокруг покараешь и со всем справишься, приведешь к единому знаменателю и заставишь мир видеть по своему, — нет, я не прекращу, я договорю. — Что останется в самом тебе — от тебя? Что останется в тебе от того эльвина, кем ты некогда был? — Ты не знаешь, каким я был! — Что останется от того куратора, которым вся страна восхищалась? — Не припомню твоих восторгов. — Как сумела бы я быть рядом — без восторгов? А теперь — что осталось в тебе, кроме этой жажды карать и разрушать? Ты идешь по земле — как смерч! По своей земле, по земле, которую вы объявили своей. Что осталось в тебе, кроме ненависти? — Мне казалось — любовь к тебе. Или это — не в счет? — Любовь созидает, Анхен. А ты — только рушишь. Все вокруг, все, к чему прикоснешься. Разве это любовь? Разве из любви ко мне ты пытался заставить меня принять участие в убийстве человека, мне подобного? Ты ведь знал, ты не мог забыть. После убийства Елены я месяц боролась с безумием, я была на грани, меня в больницу пытались уложить. А сейчас? Вот ты говоришь, ты знаешь свои пределы. Я свои тоже знаю, Анхен. Второй раз я не выдержу, сойду с ума. Мне очень не хочется, а тебе? Я точно нужна тебе безумной? — Я же сказал, я сорвался, Лара, — нервно поджимает губы. — Мне стало плохо, повело меня, сколько можно! — Ты повторил, когда взял себя в руки. И наказал за отказ. Прости, но я не верю в твою любовь. Любимых — не карают, Анхен. С ними спорят, не соглашаются, их убеждают — но не карают! — Я не карал, я… — Ты шел сюда убивать! Убивать и демонстрировать мне трупы! И сваливать вину за их смерть — на меня! Конечно, тебя обидели, зачем тебе сдерживаться! Проще уничтожить весь мир, и объявить виноватой в своих подвигах собственную рабыню! Зачем ты убил музыканта? За что? Он даже не стрелял! — Он мне мешал. — Чем? Песенками? Морщится. — Он организовал вооруженное сопротивление. Поддерживал их боевой дух. И он не музыкант. Он их коэр. Духовный лидер. Они называют — шаман. — И что в твоих планах дальше? После того, как наберешь себе еды? Сожжешь поселок? За организацию вооруженного сопротивления? Да что осталось в тебе, кроме ненависти, Анхен?! Ты же весь мир теперь ненавидишь! Всех! — А что осталось мне, кроме ненависти, Лар? Что у меня еще осталось? У меня был мир. Дом, родные. Все развеялось в пыль. У меня была страна, которую я создавал, собирая по камушку, собирая вместе с ней по камушку — себя прежнего, почти эльвина. У меня ее отняли. Но ведь дело даже не в этом. Я знаю Владыку, он остынет, одумается, и я все верну. Вот только не факт, что уже захочу. Потому, что они — меня предали. Люди, которых я всю жизнь учил любить друг друга, помогать друг другу, стоять друг за друга до конца. Они предали все, чему их учили! Они вышвырнули из своей среды одну из себе подобных, словно шелудивого пса. Ни за что. Без разбирательств. С фарсом, вместо суда и справедливости! — А может, беда, что учитель двуличен? Сам ты действуешь сейчас — ровно так же. — Ты последнее, что у меня осталось, Лара, — я все же пробила его броню. Он все же заговорил — о том, что на самом деле болело. — Единственное, что у меня осталось. Но все, что я делаю для тебя, все, что когда–либо делал, оборачивается злом. У меня есть сила. Богатство, власть. Я второй человек в государстве. Но для тебя — обычной человеческой девчонки — я не могу сделать ни–че–го! Любая моя попытка, любой мой шаг, только ломают все, больше и больше… И ты спрашиваешь, откуда во мне столько ненависти? Почему я готов уничтожить весь мир? Потому, что больше я не могу ничего. Все становится пеплом. Оседает меж пальцами. Мне ночами снится, что я тяну и тяну тебя из той Бездны, но мы так глубоко, что и неба уже не видно. И все то время, что, как я думал, мы летели вверх, мы падали вниз. Я ослеп, я ошибся, я летел не туда… Это горько, но это правда. Мы падаем вместе, мы разбиваемся. Разбиваем друг друга. — Может, больше не надо — тянуть? Если я во всем виновата, если сильный и гордый авэнэ сломался из–за меня, брось, Анхен. Просто брось меня, и взлетай. Ты поймешь, здесь нет никакой любви. Ты просто привык во всем и всегда добиваться своего. Тебя так научили. Принцам, наверное, это нужно. А со мной не выходит. И ты злишься, и все пытаешься… И это желание добиться успеха перепутал с любовью. Так бывает. Мы все ошибаемся. И глупые люди. И Великие и Мудрые вампиры… Мне вот тоже казалось, что люблю… — А больше не кажется? — нет надменности в голосе. Нет насмешки. Вопрос. Вопрос того, кто не сомневается уже в ответе. — Больше нет. Просто я от тебя завишу. Ты сильный, знающий, вечно меня спасаешь. Но твои идеалы — не мои. Твои мечты мне чудовищны. Стиль жизни, который ты пытаешься мне навязать, для меня неприемлем. И сколько бы я не закрывала глаза, мне от этого не сбежать. — Ты просто не хочешь пытаться! — ну, снова заново. — А давай съедим Лоу, Анхен? — он аж поперхнулся от неожиданности. Что, с этого угла проблему не рассматривал? — Ну, ты мяса не ешь, так ты мне просто поможешь порезать. Ну, крови можешь глотнуть. А с мясом я уж сама. Ну, а что, люди ж всеядные. Себе подобных едят, так чего ж и вампиром не перекусить? Только чур, сначала поджарим, я сырое не очень. — Прекрати нести бред! Ты и курицу съесть не можешь. — Не могу. А рыбу вот… получается. Так может, вампиры — они где–то примерно как рыбы? И получится, вот только потренируюсь. — Лара! — судя по его взгляду, за мое душевное здоровье он всерьез испугался. Но почему–то только сейчас. — Что? Но ведь именно это ты мне предлагал полчаса назад. Мне поучаствовать в съедении мне подобного — это нормально, это глупая девочка не хочет даже пытаться, не уступает даже в малости! А стоит перевернуть, и тебе предложить то же самое — и вот у нас уже «бред». И возмущение, и отторжение. Так чем же ты лучше глупой девчонки? Что–то тоже энтузиазма не проявил. Поджимает губы. По глазам я вижу, есть множество слов, которые он хотел бы… нет, мог бы сказать в ответ. Но не скажет. Уже не скажет. — Так что же ты хочешь, Ларис? Речь была долгой. А вывод? Выход? Любви между нами нет, друг друга нам не понять. И — что? — Убей меня, Анхен. — Ты… — не ожидал. Совсем. — Я, — а ведь я — и правда всерьез. — Я дошла уже до края. Мне — некуда больше. Мир людей мне закрыт, среди вампиров я не прижилась. Дикари меня тоже не примут. Тупик… А не станет меня — и ты взлетишь. Ты ведь прав, я тяну тебя за собой, я гублю тебя, Анхен. Убиваю в тебе все лучшее. Оставляю лишь горечь и ненависть. А я помню тебя другим. И хочу, чтоб тобою и впредь гордились. Твои близкие, твои сородичи. Ты сам. Чтоб вернулся Анхенаридит созидающий. Творящий будущее, а не разрушающий настоящее. И если все твои беды — из–за меня, если я тебя мучаю, заставляя ненавидеть весь мир, — убей меня, Анхен. Тебе станет легче. И мне. Потому, что ты меня — тоже губишь. Убиваешь во мне человека, прогибаешь под свою мораль. А главное, прогнувшись, — я ведь тоже погибну. Мне — нет места. И жизни мне тоже не будет… Только знаешь, хотелось бы умереть человеком. Если все равно погибать — то собой. — Смерть — не выход, Лара. Смерть никогда не выход! — Я раньше тоже думала так. А сейчас — другого не вижу. Знаешь, ты говорил о милосердии вампира. О забвении в чувственном экстазе. Чтоб умереть, не помня ни себя, ни тебя, захлебнувшись похотью. Может быть, по–вампирски это выглядит милосердным. Вот только есть и другое милосердие — милосердие человеческое. Да, я лишила того мужчину оргазма перед смертью. Но у него не отняли душу. Он до конца остался собой. Не предавал, даже невольно, свою жену и свою семью, занимаясь сексом с собственным убийцей. И в последний миг своей жизни он шел домой . И его родные, пусть сейчас они верят во всякую чушь и боятся его, пусть даже его собственные братья в него стреляли, но они будут помнить — он шел домой . Он их не забыл, не предал, не бросил. С душой или без — он шел домой , даже зная, что его ждет тут смерть. И со временем — они им будут гордиться. Потому, что он так любил свой дом, что даже Эрли–кха не смог его удержать. Даже потеря души не лишила памяти. И где–то там, в одном из шатров, рыдает сейчас его мать, которую просто заперли там, не дав броситься к сыну на шею. Но она будет помнить — и она, и жена, и дети — он шел домой , а значит, наперекор всему и всем остался человеком. И он, он ведь знал, что будут стрелять. Он знал, что убьют. Но он шел — а значит, надеялся. Может, на то, что поймут, что он остался собой. Может — просто увидеть перед смертью родных или дым над родным очагом. И даже когда он умирал — он знал, что умирает человеком. И если выбирать между смертью и смертью, меж той, что можешь дать ты, и той, что дала ему я, так моя милосерднее. Я подарила добрую память о нем его семье. Я подарила ему возможность остаться собой. И надежду. Нет дара, больше надежды, Анхен. Ведь до последней секунды своей он надеялся. И ты предлагал заменить это — просто похотью? Он молчит. Смотрит на меня — и молчит. И время стоит, и целый мир ждет. А он молчит, и смотрит. И я понимаю, что он не ищет слова. Он просто — прощается. Он услышал меня. Он и сам — устал и измучился. Пожертвовать пешкой ради ферзя? Ради себя любимого? Он так многих уже убил. Смерть — не выход лишь для вампира. Для людей — это честь, если ради них. Что ж. Значит, с честью. Я ведь все же когда–то его любила… Медленно–медленно опускаются две машины. Малиновая и черная. Для хозяина — и для его рабов. — Ты поедешь на черной, Лара. Удивляюсь. — Я думала, ты убьешь меня здесь. — Нет, не здесь. Я распоряжусь, чтоб перенесли твои вещи. Тебя отвезут… туда, где нет ни вампиров, ни дикарей. Первое время позаботятся, — вздохнул. — Хочешь умереть с надеждой? Твое право. Прощай. — Прощай, — разворачиваюсь и иду в машину. Вот и все. Все возможное сказано, и сказать больше нечего. Мы только мучаем друг друга. Тянем в бездну. Так выберется хотя бы он. А мне — мне и надежды не осталось. — Анхен, — оборачиваюсь, почти дойдя до конца. — Да? — он откликается быстрее, чем заканчивает звучать его имя. — Скажи… Только правду, хоть напоследок. А где–нибудь в этих землях есть народ, похожий на меня? — Нет, Ларис, — во взгляде разочарование, в голосе лишь усталость. Словно он ждал, что я спрошу о другом. — Все за Бездной. Их было мало, гораздо меньше, чем прочих. Забрали всех. В диком виде их не осталось. Это правда. — Ну, что ж… Вы ведь выбрали их — из–за внешности? Потому, что похожи на вас? Чтоб сойти за своих? — Да, Ларис. Мы вообще удивились, когда их обнаружили. Сначала думали, люди только такие, — он кивает на дикарей вокруг. — А потом оказалось — что есть и совсем как мы… — Ладно, не важно. Пойду. Не буду тебя больше мучить. Ты был голоден… — Я потерплю. — Не стоит, Анхен. Уже не стоит. Прощай. И прости за все. — И ты… меня прости. Я не хотел… — Я знаю. Плачу уже в машине. Не при нем. В багажнике, рядом с огромным мешком со своими вещами. Мы куда–то летим. Двое Низших сидят в кабине. Они знают, куда мы летим. Я — нет. Улыбаюсь, хоть и сквозь слезы. Он до конца остался собой, этот вампир, привыкший повелевать. О том, куда мы идем, летим или едем он никогда мне не говорил. Ни в Стране Людей, ни в Стране Вампиров. Ни в жизни, ни в смерти. Ну, что ж. Я привыкла. А надежду он все–таки мне подарил. Услышал… …А там, где мы приземлились, был снег. Целое озеро, не замерзшее, но присыпанное, укутанное снегом. И лишь местами — темно–синие полыньи. Да полоска воды вдоль ближайшего берега. Я тогда удивилась. Все же лето. А стояла я на траве. Зелененькой такой, вполне себе летней. Чуть дальше, на залитом солнцем пригорке, алело, желтело, голубело и лиловело бесконечное множество цветов, легко покачивая на ветру небольшими головками. И тянулись к пронзительно–синему небу горные пики, окружая небольшую долину со всех сторон. Заснеженное озеро, тесно прижавшись к нависающему над ним скальному массиву, похоже, вечно пребывало в его тени и хранило свой снег от зимы до зимы. Как и скалы вокруг, словно разрисованные слепяще–белыми пятнами снежников. Значит, горы. Высокие, заснеженные. Красиво. Так, вот все это вместе: трава, цветы, солнце — и снег на воде, и горные вершины вокруг. И даже не холодно. Чуть прохладнее, чем на Озере Жизни, но не более. — Это Сияющие горы? — интересуюсь у слуг, бодро вынимающих из машины мои вещи. — Да, госпожа, — более высокий и остроносый из двух, чье дивное имя Гханг'н'рт'гхэ я учила едва ли не дольше, чем весь эльвийский алфавит, уже раскладывал на траве шатер, готовясь к его установке. — Разве я все еще госпожа? — наклоняюсь помочь. При Анхене заниматься этим не доводилось, он считал, что слугам мешать не надо. Но теперь у меня был последний шанс научиться. — Для настоящего мужчины женщина всегда госпожа и повелительница, — невозмутимо отвечает Гханг'н'рт'гхэ, не возражая, впрочем, против моей помощи. — Мой народ впитывает это с молоком матери. Но те, кому богиня отказала в своей благодати, кому не дано более пригубить нектара Лунной Богини, забыли об этом еще до своего рождения. Не замечала за ним раньше такой велеречивости. При Анхене все больше «да» да «нет» выдавал. А нектар Лунной Богини — это что ж, молоко, выходит? И поэтому — Млечный путь? От того, что оно пролилось где–то в небесах? А эльвинам более не дано… даже детей своих кормить грудью. Это поэтому они говорят «рожденные на крови»? Или нет, тогда были бы «вскормленные»… И о чем я думаю? — Он велел вам оставить меня именно здесь? В этой долине? И в чем смысл, не сказал? Чем она отличается от любой другой? — Он просто ткнул пальцем в карту, а там был не слишком большой масштаб, — пожал плечами все тот же Низший. Второй предпочитал молча выгружать вещи. Не так уж мало их, однако, накопилось. И запас продуктов. И складная походная мебель, и наша мягкая надувная кровать. Он отдал мне все. И отправил куда–то высоко в горы, судя по наличию снега и отсутствию деревьев — в район вечной мерзлоты. Да, дикари здесь не живут, да и вампиры не обитают, не встретимся. Да вот только и мне не выжить. Здесь уже через месяц начнется зима, а что тут будет настоящей зимой — и представить страшно. Тогда зачем? Почему он просто меня не убил? — Мы посмотрели округу — здесь лучшее место для стоянки. В озере рыба. Вы не будете голодать, мы оставим снасти. Да, могучих деревьев нет, но большое вам и не срубить, а вон там, дальше — заросли карликовой березы, достаточно для приготовления пищи. А тепло шатер держит, даже в лютые холода. — Здесь будет очень холодно ближе к зиме? — Не знаю, бывать здесь зимой не доводилось. — А вообще — бывали? — Давно. Здесь любила бывать Великая Госпожа, ну и муж ее иногда приезжал. Порою с детьми, но она больше любила одна. Великая Госпожа? Некоторое время рассматриваю его, пытаясь понять, о чем он. Насыщенный событиями день бодрости ума, почему–то, не способствовал. — Арчара? Он кивает. Ну да, Лоу же рассказывал, у них был некогда дичайший матриархат. Мужчины — практически рабы своих женщин. Были. Ага, как считают Высшие. Интересно, а светлейший авэнэ в курсе, что в глазах собственных слуг он всего лишь муж Великой Госпожи? Ну а мне–то что, собственно? Моя жизнь с авэнэ закончена. Моя жизнь без авэнэ… продлится недолго. Как я сама и хотела. Как отчаянно захотела в тот миг, когда поняла, что жить в непрекращающемся хороводе наказаний за несоответствие его идеалам больше нет сил. А здесь… было такое умиротворение. И тишина. Дышится, правда, немного странно, словно воздух другой. Или это всего лишь нервы. — И что делала ваша госпожа на этом озере? — действительно, зачем безумной огненной деве ледяное озеро? Огонь в крови гасить? — На озере? Нет, она предпочитала Выжженную долину. Это там, выше, за перевалом, — Гханг'н'рт'гхэ махнул куда–то вдаль. — Ее супруг к ней порою присоединялся. Но чаще спускался с детьми чуть ниже, во–он через ту седловину, там источники. И горячие совсем, и чуть теплые есть. Вот только для питья они не годятся, в воде добавок много. Совершенно неприемлемый вкус. Так что вам лучше тут, — заключил лунный. — Самое подходящее место для жизни. — А для смерти? — хотела спросить, но промолчала. Выбор был мой. Мне и разбираться с его последствиями. Впрочем, в тот день сил не было уже ни на что. Я, все же, слишком слаба была после болезни, только на стрессе так долго и продержалась. День следующий лунные пытались научить меня жить. Выживать, вернее, в заданных условиях. Учили пользоваться их снастями для ловли рыбы, рассказывали о съедобных растениях, что встречались в этих местах, давали советы по заготовке впрок. Что–то я уже знала, походы в обществе Петькиных родителей не прошли даром, а уж рыбы там всегда ловили много, и консервацией заниматься приходилось. А вот с растениями, грибами они мне многое подсказали, хоть я и опасалась немного, все ли из того, что съедобно для них, безопасно и для меня. А на третий день они улетели. И я осталась совсем–совсем одна. Глава 3. Храм Первые дни было трудно. Сознание словно окутала беспросветная серая мгла. Ничего не хотелось. Ничего не было жаль. Даже сны мне не снились. Я разрывалась между необходимостью двигаться, для того, чтобы жить, и непониманием — а зачем? Я же смерти искала. Так зачем мне вставать, вылезая из теплого шатра на остывший за ночь до нуля воздух? Зачем разводить костер или отправляться за дровами? Зачем готовить еду и поддерживать в себе видимость жизни? Но умереть — вот так вот, просто лечь и ждать смерти — никак не получалось. Жажда жизни, все же, была сильней. Жизни, которой теперь ничто не угрожало. Кроме медведей, разве что. Пару раз натыкалась на следы их могучих лап, однажды — на остатки их «жизнедеятельности», но лично пока не сталкивалась, а то тут и был бы — «сказочке конец». А впрочем, возможно, еще и будет, защититься от них мне нечем. А потом незаметно пришел покой. Я ничего не ждала, ни на что не надеялась, просто жила, проживала каждый свой день, ведь пока жизнь есть — ничего еще не окончено. И все чаще посматривала туда, где, по словам лунного, располагалась Выжженная долина. Что искала там Арчара? Зачем посещал это место Анхен? Зачем он отправил сюда меня? Просто ткнул в хорошо знакомое место? Может быть. Но Арчара? Что делала там она? Мысль о том, чтоб сходить и взглянуть, посещала все чаще. Правда, в первые дни я была слаба для подобного перехода, но физический труд на свежем воздухе сил потихоньку прибавлял. Вот только у меня ни то, что рюкзака, даже сумки нормальной с собой не было, а идти предполагалось не близко. А впрочем… В один прекрасный день я проснулась и подумала, что сидеть на одном месте сил больше нет. До Выжженной долины не так уж и далеко, успею за день взглянуть и вернуться. И с узелком, как героиня наивной детской сказки, отправилась в путь. Прогулка вышла утомительной. Идти было местами топко, так, что ботинки почти полностью скрывались в жиже, местами приходилось продираться через заросли карликовой березы (вот почему я всю жизнь считала, что это безобидное такое деревце?). Еще встречались каменистые осыпи, похожие на каменные реки. А порой по ним действительно текла вода, так, что камни оказывались еще и скользкими, и опасность падения возрастала. Но через несколько часов упорного движения то вверх, то вниз, я замерла завороженно, понимая: пришла. Передо мной и в самом деле Выжженная долина. Серые пики гор, расцвеченные яркими мазками нестаявшего снега, сияли на фоне пронзительной синевы небес. Мягкие изгибы склонов переливались зеленым, порой покрытые лишь травой, порой поросшие лиственницей и елью. По ним струились ручьи и водопады, стекая на самое дно долины, а дно это было… черным. Здесь заканчивалась жизнь, заканчивался цвет. Огромная извилистая долина была вся залита застывшей некогда лавой. Огромные языки черного туфа вдавались в сочную зелень трав или холодную голубизну вод по границам безразмерного лавового поля, застынув так, должно быть, тысячи лет назад. И вот уже тысячи лет жизнь не могла вернуться на дно этой затерянной в Сияющих горах долины. А далеко впереди, посреди бесконечного мертвого поля возвышался идеально ровный и симметричный конус со срезанным верхом. По сравнению с вершинами горных пиков он казался совсем небольшим. По сравнению с мертвой чернотой у ног, его зеленые склоны дышали жизнью. Но сомнений не возникало — это он, виновник всех бед Выжженной долины, это его лава залила здесь все на многие километры вокруг. Вулкан. Давно потухший, давно уснувший, но по–прежнему возвышающийся ровно и гордо посреди устроенного им некогда беспредела. А еще — я поняла это, почувствовала — мне нужно туда. К нему. По сравнению с пройденным за сегодня путем, он казался совсем недалеко. Но путь через лаву оказался долог. Нет, она не блестела на солнце ровной, отполированной тысячелетиями гладью. Она змеилась трещинами и провалами, она издевалась выступами и выбоинами. Она резала ноги даже сквозь толстую подошву ботинок. И путь по ней был подобен бесконечному лабиринту. То вправо, то влево, то вниз, то вверх. Этот провал лучше обойти. А по дну этого разлома можно попробовать пробраться вперед. Да, только здесь не вылезти, значит снова немного назад. И я шла, стараясь не спешить, выверяя каждый свой шаг, а зеленый конус вулкана, казалось, совсем не приближался. Устала. Подумала, что зря я, наверное, не сделала привал, прежде чем отправилась в путь по застывшей лаве. Но сейчас — останавливаться уже не хотелось. Мне очень нужно было туда, вперед, к такому обыденному и не страшному, такому зеленому и мирному холму, что резал глаз разве что своей геометрической правильностью. Никогда раньше не доводилось мне видеть вулканы, на картинках если только. Но на картинках вулкан всегда был на вершине горы, горы высокой и обязательно одинокой, он горел и дымился, словно факел, зажженный над миром. А здесь… горные пики вокруг, шутя, облака задевают, а вулкан — ну, так, небольшой пригорок посреди долины. Я, наконец, добралась. А вулкан оказался не такой уж маленький. Метров на сто над долиной он возвышался. Путь наверх был несложен, и вот я уже стою на самой кромке, разглядывая коричневатую воронку кратера. Тоже ровная такая, симметричная, а на самом дне, там, где жерло некогда было, заполненное водой углубление. Лужа, если проще. И что я сюда так рвалась? Делаю всего один шаг к внутреннему краю — разглядеть чуть внимательней. Что именно? Уже никогда не вспомню, потому как нога скользит, и я падаю, и качусь вниз вместе с водопадом мельчайших камушков, осыпь внутри кратера слишком подвижна, здесь трава не растет и землю ничто не скрепляет. Еще вижу небо над головой, а потом нестерпимый жар заполняет тело, взрывает разум, и реальность уходит, оставляя меня во тьме. В непроглядной тьме. Но тьма — не пустота, она существует. Она живет вокруг меня, пульсирует, дышит. И наконец, разгорается пламенем. И нет больше тьмы, осталось лишь пламя. Только пламя. Прекрасное, словно огненный цветок. С огромными лепестками, переливающимися всеми оттенками красного, рыжего, синего, становящимися прозрачными и вновь насыщающимися цветом. А я — в сердцевине. И не понять, горит тот огонь из меня, или сквозь меня, чувствую лишь, что он не обжигает — согревает. И лишь теперь, в чаше огненного цветка, ощущаю, как же я все–таки замерзла. А огонь течет по мне, по тончайшим ниточкам вен, от кончиков пальцев — к сердцу. Чтобы стать там пожаром и согреть, чтобы взорваться огненным смерчем и наполнить силой и радостью. До краев, а может и выше. Кажется, еще немного и я — выплеснусь через край, и залью своей силой долину, расплескаю ее по дну этой пади, и лишь холодные воды, сошедшие с гор, меня остановят… Моргаю, пытаясь прийти в себя. Вокруг серые сумерки, я лежу, съехав по осыпи кратера почти до самого дна. Кажется, нигде ничего не болит. Упала, выходит, удачно. А еще — тепло. Я щупаю землю, она холодная. Но мне — тепло, словно я лежу дома, завернутая во все одеяла. И мне мягко, будто подо мною перина. И уютно. Я пришла, и мне не надо больше уходить. Нужно остаться здесь. Навсегда, совсем. Но что это было? Весь этот огонь в крови, все эти видения, это тепло? Огонь… И Арчара, огненная дева, что любила тут бывать… И я уже не сомневалась, что именно тут, в этом кратере давно погасшего вулкана. Потому что… Да, потому, что это храм. Храм огня. И оттого здесь порою бывал и Анхен, но никогда не бывали «дети». Но зачем… зачем же тогда сюда отвезли меня? В моей крови огня нет. Вода была, но и ту пролили… А впрочем, меня ведь отвезли не сюда, на озеро… Он, видимо, просто ткнул пальцем в место, которое было ему хорошо знакомо. Едва ли он облазил здесь каждую гору и долину. И едва ли он думал, что я сумею почувствовать этот храм. Он же сам заявил, магии во мне больше нет, ни капли. Стоп, но если магии нет, как тогда я смогла почувствовать это место? Откуда тогда видения? Откуда огонь? Почему я не только видела его, но и ощущала? И спросить уже не у кого. И едва ли когда доведется… Прикрыла глаза на миг, и вновь провалилась в забытье. И снова вокруг огонь. Столп огня, идущий из глубин, из самого чрева этой тьмы, и уходящий ввысь, в небеса, растворяясь там дымом, становясь облаками… нет, облака — это же не дым, это вода… река. Река, текущая с небес на землю. И уходящая в бесконечные глубины. И птица. Прекрасная птица–лебедь, скользящая по реке, взмывающая в небеса, ныряющая под воду… Нет, не птица, я узнала его. Человек в странном костюме — с рукавами–крыльями и рогами оленя на голове. Коэр… нет, он же человек. Шаман. И вздымается вновь огромный бубен, и бьет в натянутую кожу колотушка, и звучит, заполняя мироздание, его музыка — резкая и пронзительная. Тот самый рваный, нервный ритм, что слышала я в их стойбище. Проникающий в мозг, вибрирующий глубоко внутри меня. И звук его пения — низкий, горловой, пугающий. И колотушка становится мечом в его руке, а бубен щитом. Он воин, сражающийся с тьмой. Ах, нет, его бубен — лодка, а колотушка весло, и он плывет — вверх по реке, что стекает с небес. И лодка оборачивается конем, а весло — хлыстом, и он уверенно скачет по дороге, что видна лишь ему. Но нет, он не всадник, он олень, прекрасный и гордый зверь, в чьих рогах запуталось солнце, и он скачет по небу, помогая солнцу освещать нашу землю — всю–всю, до самых глубин. И солнечный свет ослепляет, и даже, кажется, оглушает, слишком мощно он льется на меня с небес… Вновь открываю глаза. Надо мною вовсю светит солнце, это странно, ведь только что были сумерки. И видение было странным. Почему, откуда взялся шаман? Он ведь человек, а я в эльвийском храме… Но ведь и я человек. А эльвины на этой земле вообще не местные. А храм был здесь всегда. Ведь это не строение, не сборище статуй. Это место, где из земли сочится сила. Первозданная сила одной из стихий. А если шаман — это как коэр, значит люди тоже способны общаться с богами, то есть чувствовать магию, чувствовать силу… И для них это тоже храм. Как и та пещера на острове… Пещера, которую они не готовы покинуть, не готовы сбежать, скрыться в горах и лесах. Хоть туда и приходят порой очень страшные «боги». И они откупаются. И остаются. А Анхену тот шаман мешал. Даже странно, ведь шаман — служитель богов, а вампир — вроде как бог. Разве можно сражаться с богами, мне казалось, богам поклоняются… Но выходит, можно, раз бубен его щит, а колотушка — меч. Вот только огненная стрела черноглазого бога тот щит пронзает… И вновь вижу его — с рогами оленя надо лбом и огненным цветком на груди. И слышу крик орла и пронзительный шелест деревьев. А ведь на шаманском бубне — том мистическом его щите, что так и не защитил — тоже нарисовано дерево. Я вижу это только теперь, но теперь — так ясно. Огромное дерево с корнями, уходящими в недра земли и ветвями, застрявшими в облаках. И дерево оживает, и колышется от ветра. И яркая вспышка озаряет небо, и молния бьет в могучее дерево, и оно падает, обнажая корни. А из сплетения могучих корней вырывается птица — прекрасная, белая — и устремляется ввысь, в небеса. А в небе гроза, и раскаты грома, и порывы ветра, но птица летит, летит… Капли дождя падают мне на лицо, вновь вырывая в реальность. А в реальности — дождь. Не гроза, просто нудный, монотонный дождь. Небо сплошь затянуто тучами, моя одежда давно промокла. Но мне по–прежнему тепло. Словно дождь, и холод, и вся эта вода, что струится по телу — это где–то отдельно, это совсем не со мной. Да, это тело мое, но я, кажется, почти его не чувствую. Я застряла между мирами — немного здесь, а немного там. Там — по–прежнему огонь, и потому мне тепло и комфортно. Там — по–прежнему шаман, и он все стучит в свой бубен, и все поет свою странную песню, хитро поблескивая в мою сторону узкими щелочками глаз, и мне кажется, я уже почти разбираю слова… — А меня погреться пригласите? — нет, это не тот голос, и не те слова. И даже шаман замирает на миг, и оборачивается удивленно. А он стоит — такой ослепительно белый среди бесконечной огненной тьмы. Белая рубаха, и белые узкие штаны, заправленные в высокие, выше колен, кристально–белые сапоги, и даже волосы — белее снега. А глаза пронзительные, серые. — Лоу?? — нда, шаман в моем безумии был, вот и коэр подтянулся. — Привет, Ларис, — он смотрит на меня и чуть улыбается. — Глазки открывай. Не сразу понимаю, о чем он. Как бы я видела его, будь мои глаза закрыты? Но потом все же моргаю… моргаю… И вновь вырываюсь в реальность. Дождя нет, на синем небе лишь легкие перистые облака. А надо мною стоит… Вновь отчаянно моргаю, борясь с мельтешением световых пятен, которые мешают мне разглядеть… Нет, контур вижу, но и он расплывается, окруженный размытыми цветными тенями. А в самом центре — яркое золото стержня, на который словно намотано — и кроваво–красные потоки, и близко не похожие на схему кровеносной системы, и холодная синева бесконечно далекого неба, и сияющая белизна горных вершин, и мрачная клубящаяся чернота земных провалов… А лица не разглядеть, слишком уж все это клубится, переливаясь, переходя из цвета в цвет, меняя форму, интенсивность, прозрачность… — В глаза, Лара. Смотри только в глаза. Хороший совет. Дельный. Вот только глаза в этом беспределе — где? Нет, вижу. Два озера расплавленного серебра. Два омута, так будет точнее. Тону в них, захлебываясь… и зрение, наконец, возвращается полностью. И я вижу лицо, очередной раз поражающее меня своим совершенством. Вижу свободно разметавшиеся по плечам серебряные кудри (ах, да, седые, ведь действительно — седые, как я раньше не замечала?), Вижу рубаху — темно–зеленую, со сложной вышивкой по вороту. И мутно–коричневые штаны, и сапоги коричневой кожи. И почему он мне только что виделся в белом? Непонимающе встряхиваю головой и пытаюсь встать. Голова отвечает тяжелым гулом. Сжимаю руками виски, а на висках — иней. И корочка льда покрывает волосы. И одежда насквозь заледенела. — И почему я тебя никогда не встречаю здоровой, веселой и нарядно одетой? — вопрошает мой гость, но вроде — не слишком–то ожидая ответа. А я все смотрю на него, а мысли разбегаются, не могу поймать ни одну. — Могла бы хоть поздороваться, — намекает вампир. Пытаюсь. Но из онемевшего горла вырывается только сипение. Горло пересохло. Пытаюсь сглотнуть, но — нечего. И даже, кажется, губы растрескались. — Уговорила. Не здоровайся, — он вынимает из кармана платок (вот хотя бы платок у него — действительно белый и без всяких видений), наклоняясь, мочит его в воде, что скопилась в центре кратера и, стремительно приблизившись, подносит его к моим губам. Холодные капли скользят по языку, смачивают горло. Становится чуть легче. — А от тебя остались одни глаза, — он смотрит слишком пристально, его лицо слишком близко. Вспоминаю, при каких обстоятельствах мы прощались. Или нет, мы ведь, кажется, не прощались. На прощания сил уже просто не было. Чувствую, как кровь приливает к лицу. Закрываю глаза, смотреть на него слишком стыдно. Пытаюсь взять из его руки платок, который он все еще прижимает к моим губам. Но при соприкосновении с его пальцами руку словно обжигает. Нет, не в смысле «искра пролетела». Просто руки мои, оказывается, совсем заледенели. И я поняла это, только соприкоснувшись с его, такими горячими. — Не закрывай глаза, Лара, смотри на меня, — требует тот, кто успел побывать мне и врагом, и другом, и любовником. — Ты уходила слишком далеко, — продолжает вампир. — И слишком надолго. Так нельзя, можно лишиться тела. Ты посмотри, в твою одежду уже можно двоих таких засовывать. Не знаю, что он там рассмотрел. Промерзшая одежда стоит колом, а вовсе не облегает фигуру. А вот кисть — да, похудела сильно. Просто косточки, обтянутые висящей кожей. — Ну–ка обними меня, — командует Лоу. — Давай, давай, пока руки еще шевелятся. Мы улетаем. — Но я не хочу, — с трудом, но все же выходит прошелестеть. Правда, горло при этом саднит нещадно, будто я все это время ангиной болела. А в кратере уснувшего вулкана было так хорошо. Уютно. И тоже хотелось уснуть. И видеть сны. Вот зачем он пришел, разбудил? Я ведь точно знаю, еще бы чуть–чуть — и шаман бы со мной заговорил. Вернее, он все время со мной говорил, но еще бы чуть–чуть, и я смогла бы его понять, и не только видеть красивые сказки, но и услышать интересный рассказ. У шамана красивый голос. Необычный, низкий, рокочущий. — А я здесь главный, — невозмутимо заявляет меж тем Лоу. — И будет так, как хочу я. Держись. И прижимайся крепче, снаружи холодно. И он подхватывает меня на руки, и да, остается только прижаться. И мы стремительно летим, и ветер просто обжигает. А еще меня начинает укачивать, совсем как в детстве в автобусе. Мучительно сжимаю зубы, чтобы не испачкать ему очередную рубашку. Не белую, правда. Но с пятном ему и зеленая едва ли нужна. Мы стремительно опускаемся… в воду! И вода эта обжигающе горяча, и даже пузырьки на поверхность в ряде мест вырываются. А вокруг по–прежнему горный пейзаж, и заснеженный пики в вышине наличествуют. И мы сидим в невероятно горячей… луже посреди нагромождения камней, и вода доходит до плеч, и пар над водой стелется… — Лоу! — это я преувеличиваю, или и впрямь некоторые вампиры и на северном полюсе дардэнхэ найдут? — Лоу, — соглашается он, немало не смущаясь. — А кроме меня по–прежнему некому. Ты почему кольцо мое не носишь? Я зачем его делал, силы вкладывал? Я ведь почти поверил, что ты умерла. — Ты зачем… — закашлялась. Но одна мысль о том, куда он меня притащил, придавала сил, заставляя высказать все, несмотря на больное горло. — Ты зачем меня в эту лужу заволок, доверчивый ты мой? Ну не умерла, прости, не успела. Так что же теперь, сразу… купаться? Он рассмеялся. Негромко, довольно. Еще и в висок поцеловал. Я ведь у него на коленях сидела. Как он нес меня на руках, так и в воду эту бурлящую уселся, не выпуская «добычи». — Ну а как мне с тебя иначе одежду снимать? Не ножом же резать. Вон как все заледенело. Сейчас размочим, оттаем, — невозмутимо сообщил мне о своих дальнейших намерениях. И я вроде как понимаю, что он не совсем о сексе, вернее даже — совсем не о нем, но перед глазами стоит неотвязно его розовая ванна, и щеки заливает жаром стыда. Вот ведь один раз оступишься — и все, вечно теперь в этой розовой водичке с пузыриками плавать! — Лара, так нельзя, — меж тем отчитывал меня Лоу, а я, провалившись в темный омут воспоминаний, не сразу поняла, о чем он. — Тело надо беречь, его нельзя покидать так надолго, твой ресурс не бесконечен. — Что? — Что… Ты когда в последний раз… даже не ела, ладно, просто двигалась? Вставала, выходила наружу, дышала воздухом? — Так я и была не внутри, — пожимаю плечами. Говорить с каждым разом становилось все легче. Может, пар, что над водой стоял, способствовал. Может, надо было просто начать. — Лара, храм — это участок пространства с измененным энергетическим фоном, он замкнут сам на себя, это отдельный мир. И там нельзя находиться долго, тем более в трансе. Какое–то время тело сохраняется, его жизнедеятельность поддерживается исключительно за счет энергетики храма, но не вечно. Потом тело гибнет, а душа остается бродить меж мирами. Ты что, вечно собралась с тем шаманом беседовать? — Я недолго… я просто упала, а потом… Не ругайся, я не понимаю. А тот шаман, он там что, вечно? — Вечно. Только в отличие от некоторых упавших девочек, он там специально вечно. Целенаправленно. Умеют они еще при жизни душу привязывать к определенным объектам. А после смерти не растворяются в небытие, а остаются — хранителями долин, гор, храмов. — Зачем? — Помогать живым. Это часть их служения. — Служения кому? — Своему народу, конечно. Шаман, как и коэр, служит своему народу. Всю жизнь, и даже после жизни. И даже до… — И ты? — Не обо мне речь. Как долго ты пробыла в храме? — Не долго. Не знаю, — пытаюсь сообразить. — Был день, вечер, и снова день, это когда солнце, а потом еще дождь… Знаешь, был такой дождь, а я не замерзла. Было тепло. А сейчас холодно. Голове. А тело, наоборот, обжигает. Откуда здесь такая горячая вода? — Источники. Из самого сердца гор, — он ссаживает меня с колен на дно, так что я погружаюсь по подбородок. — Она не должна быть слишком горячей, ты скоро привыкнешь. В обморок падать не собираешься? — Вроде нет. — Вот и хорошо. Тогда сиди, грейся, я слетаю за твоей одеждой. Да и машину сюда перегоню, чтоб по холоду тебя не таскать, — он решительно встал, и вода потоками заструилась вниз по его одежде. — Лоу, — хотела спросить, а как же он, весь мокрый, полетит. Но вспомнила, что вампирам холод не страшен, и спросила о другом. — А ты здесь вообще откуда? И — зачем? — А я здесь случайно, Лара, — ответил он неожиданно зло. — Совсем случайно. Он сказал, что ты умерла, еще месяц назад. — Но месяц назад мы с тобой… виделись, — что–то совсем я запуталась. — Вот это вряд ли. Давай ты все же спиной о камень обопрешься, мне спокойнее будет, — он помогает мне пересесть. — Одежда потихоньку оттаивает, сними ее, пока меня не будет. Заодно и пальчики разработаешь, — сам он запрыгивает на камень, собирает волосы в хвост, резким движением стряхивает с него воду. — Сейчас сентябрь, Лара. Кончается. И он взмывает в воздух, обдавая меня ворохом брызг и оставляя одну. А я остаюсь недоуменно считать и пересчитывать дни, и сентябрь у меня не выходит никак. Особенно конец. Но время, незамеченным промелькнувшее мимо, было сущей малостью, по сравнению с одной только фразой. «Он сказал, что ты умерла»… «Он сказал, что ты умерла»… Он отправил меня умирать и похоронил меня заживо в своих мыслях. Как я и хотела, как я его и просила. А дальше? Он объявил меня умершей для себя и для окружающих, и даже проверять не стал, а так ли это. Он действительно дал мне шанс — выжить или умереть, но без него… Вот только причем здесь Лоу? И как мог пройти целый месяц, я не так уж и долго пробыла в этом мире снов, я не так уж и много видела… Или просто запомнила не все? Вернулся Лоурэл. Выпрыгнул из своей машины — резкий, стремительный, губы сжаты, в глазах полыхают молнии. Злой. И мокрый вдобавок, так и не переоделся. — А говорил, вампиры в мокрых тряпках не купаются, — не удержалась от комментария. — А они в них еще и летают, оказывается. Ты ж себе всю машину намочил. — Высохнет, — он чуть тормознул на самом краю, окинул себя взглядом, будто только сейчас заметил, поморщился, и дернул с себя рубаху. — Лара, тряпки — это тряпки, им не стоит уделять внимания больше, чем они заслуживают. Глядя, как летят пуговицы и рвутся петли, трудно было не поверить в его искренность. Штанам повезло больше, расстегнуть их он все же изволил. И вот уже жалкая кучка мокрых и рваных тряпок вместе с насквозь промокшими сапогами валяется на камнях, а он решительно спрыгивает в воду и движется ко мне. Совершенно не похожий на героя любовника. Ни в каком месте. — Отогрелась? — он усаживается напротив меня, и из воды теперь торчат лишь плечи да коленки. — Попробуй все же раздеться. Разрабатывай пальчики, они ж у тебя наверняка двигаться почти разучились. — У тебя, похоже, тоже, — послушно подношу руку к горлу и пытаюсь справиться с пуговицами. Выходит не очень. — Ты зачем рубашку порвал? Тоже мелкая моторика страдает? — Она мне не нравилась. — Так зачем носил? — Подарок, — он пожимает плечами. — Теперь могу честно сказать, что порвал в порыве страсти. Не выдерживаю, улыбаюсь. — Порыв был, страсти не наблюдалось. — Ну прости, на трупы не бросаюсь. Ты только посмотри, до чего ты себя довела! Лара, ну как так можно, ну что за безответственность! Почему шатер стоит в пятнадцати километрах от храма? Это кто ж до такого додумался? Тебе же даже выйти некуда было! Пожимаю плечами. И что он злится? Где поставили, там стоит. Нет, был бы у меня рюкзак, я б, наверно, перенесла, он в сложенном виде компактный, очень. Там бы в рюкзак еще много чего влезло. И оставила бы я это озеро, и пошла бы дальше мир смотреть… А впрочем, нет. Дальше я все равно бы застряла в храме, и остался бы мой рюкзак валяться неразобранным, а шатер не поставленным. — Кто место для шатра выбирал? — продолжал допрос Лоу. — Гханг'н'рт'гхэ. И он не знал ничего про храм. Я его сама случайно нашла. — Правда? Количество вещей, которых очень вовремя не знает или не понимает Гханг'н'рт'гхэ уже давно превысило размеры возможных случайных совпадений. И чтобы этого не замечать, надо быть как минимум принцем крови, — фыркает мой седовласый мальчик, впрочем, менее всего сейчас похожий на мальчика, слишком уж выражение его лица сейчас было… не детским. Ни легкомысленной веселости, ни брызжущего во все стороны обаяния, ни извечной жажды любовных утех во взгляде. Замкнутый. Сосредоточенный. И непривычно злой, хоть и пытается сдерживаться. — Лоу, ну вот скажи мне, ну что ты злишься? — пуговицы поддавались с трудом, и я уже и сама начинала… выходить из равновесия. — Я тебя не звала, о помощи не просила… — А должна была! — злость вырывается уже открыто. — Я тебе кольцо для чего делал? Говорил же, намекал — понадоблюсь. А ты? Просто выкинула его, как ненужную безделушку!.. Кто тебя учил в транс входить? И почему не научили возвращаться? — вновь возвращается он к допросу с пристрастием. — Только не говори, что это тоже был Гханг'н'рт'гхэ. — Да никто не учил. Я ж говорю, я просто упала и… все, свет померк и пошли видения. И прекрати ты уже на меня кричать. Я умереть хотела, мне такую возможность предоставили. Тебя в моих планах не было. Ни перед смертью, ни вместо смерти, ни в качестве смерти. Снимаю, наконец, рубаху, и забрасываю на камень. Неудачно, она соскальзывает в воду. Ее ловит Лоу и бросает в кучу к своим вещам. Потом перемещается ближе ко мне, берет за плечи, прижимает к груди. — Ну прости, не буду больше кричать. Я не злюсь, я устал просто. И… и да, злюсь, но не на тебя! Это каким же надо быть упертым твердолобым ко… — не договаривает, целует меня в висок. — Все, — продолжает уже спокойнее, — сейчас помогу раздеться, сделаю тебе хороший массаж, он полезен после долгой неподвижности, да еще и окоченения, потом заварю тебе хороший чай, он должен помочь пробудить твой организм изнутри, — его руки скользят по моему телу, не вызывая ни желания, ни стеснения. Поздно уже — и желать, и стесняться. Или, может быть, рано. Слишком резко вырванная из своего одиночества, из путешествия по заоблачным огненным далям, я, наверное, еще не до конца осознавала — себя живой, а его реальным. И даже воспоминания о том, что его руки, да и не только руки, делали с моим телом в прошлую нашу встречу, особых эмоций не будили. — А ты откуда в хорошем чае разбираешься? Нет, я помню, что «напитки на основе растений» основой рациона вашего прежде были. Но ведь тебе на момент той катастрофы сколько было? Лет пять? Вряд ли тебя успели обучить хороший чай готовить. Его руки на мгновение замирают. Удивлен? Думал, я не узнаю? — И откуда такие подробности моей биографии? Неужели авэнэ поделился? — А что, не мог? — Теоретически мог, а практически — нет, не верю. Скорей уж кто–то со стороны. Я прав? — Ну да, девочка одна рассказала, — добавлять, что в представлении этой девочки он хромой, кривой и горбатый, я не стала. — А почему авэнэ не мог? В чем страшная тайна? — В возрасте, разумеется, — его руки уже справились с моей одеждой и принялись за массаж. Это было чувствительно, но приятно. — Ты для него — девочка из Страны Людей, и всегда ей будешь, что бы с тобой не случилось. А Страна Людей — это целый мир, почти религия. Понимаешь, он сам все это создавал, придумывал, воплощал. Он сам в это все почти поверил. А 350 лет и «многие тысячелетия назад» это очень разные вещи. И пока он сможет обходить этот вопрос стороной — он будет его обходить. Да и не только этот, много их еще, «неудобных». Потому что ты — одна из тех, в головах которых он так старательно формировал свой придуманный мир. И пока остается хоть какая–то возможность его сохранить — он не станет его рушить. — Но это же бред. — А я когда–либо утверждал другое? Ваша страна вообще бред, от замысла до воплощения… — Наша страна вполне нормальна, надо только убрать из нее вампиров. Вон, храмов Предвечного Светоча на всех перекрестках понаставить для особо жаждущих попоклоняться высшему разуму и высшей справедливости, и можно спокойно жить. — Интересная мысль, — отозвался седовласый вампир, — я давным–давно ее думаю. Смеюсь. А что еще остается. — Лоу… Ой, больно так, тише!.. Так ты не ответил. Про чай. — А что чай, малыш? Есть разные травки с разными свойствами. Есть те, что дарят приятный вкус, есть те, что лечат тело. А есть и такие, что помогают разуму вновь принять реальность этого мира после путешествия души. Или наоборот, подготовить тело и душу к предстоящему путешествию. Я все же коэр, малыш. Для меня эти знания — как основа профессии. — Ты что, сам это пьешь? Все эти чаи? — Ну не кровь же мне пить. Кровь закрывает разум, порабощает дух. Чтоб выйти за грань реальности и услышать богов, надо прилагать усилия, а не идти на поводу у жажды и чувственности. Да? Вот кто б мне это говорил! — Прости, конечно, Лоу, но ты просто зримое воплощение вампира, идущего исключительно на поводу у жажды и чувственности. — Правда? — он усмехается. — Я стараюсь, — и утаскивает меня на мелководье, где, уложив на живот, начинает старательно разминать мне ноги. И жажда чувственности его при этом ни на миг не посещает. Или он ее слишком хорошо маскирует. Потому как руки его разминают мое затекшее тело с четкостью профессионального массажиста, не позволяя себе ни единого лишнего движения. А потом мы сидим у костра и пьем чай. Заваренный из того, что он насобирал, пока я вытиралась и одевалась в тепле его машины. Сам он тоже оделся в сухое, вот только запасной пары обуви у него при себе не оказалось, поэтому остался босым. Смотреть на его голые пятки на холодных камнях было зябко, хоть я и уговаривала себя, что уж ему–то точно не холодно. Чай был не просто невкусный, он был отвратительный. Но Лоу пил, и не морщился, и требовал того же от меня. Но чай застревал у меня в горле, оно словно сжималось, не в силах протолкнуть в себя эту гадость. — Лоу, я не могу! Я не могу это пить, вот правда! И вообще, это же вампирский напиток, с чего ты взял, что он мне поможет? Может, для меня он, наоборот, яд? — А с чего ты решила, что он вампирский? — невозмутимо интересуется. А мокрые волосы на плечах даже не седые, серые. Как и рубаха, что он одел взамен порванной, и на которой теперь расползаются от волос бесформенные мокрые пятна. Как и глаза, что смотрятся сейчас на его лице глубокими темными провалами. — Вампиры чай не пьют, им без надобности. А в мире эльвинов совсем другие травы росли. Так что напиток сугубо местный, я его у здешних шаманов в свое время выведал. Людям он не вредит, не бойся. Да и мне помогает. — А тебе–то зачем? — Да за тем же, в общем–то. Я ведь нынче тоже гулял… очень далеко от дома. Только благодаря этому тебя и нашел. — А разве тебе не Анхен сказал? — Анхен? Анхен сказал, — чуть тянет последнее слово, и в голосе звучит… вот разве что эхо его обычной насмешливости. — И мне, и всем, кто готов был слушать. Что аниары Каэродэ вытянули из тебя природные силы, использовав запрещенный ритуал и разомкнув твой энергетический контур. Что стабилизировать твое состояние и спасти тебя не удалось, и ты умерла у него на руках. Что он утопил твое тело в реке, ведь именно воде принадлежала от рождения твоя душа. Что он разрушил тот храм в порыве горя и гнева, в чем, несомненно, раскаивается, достаточно было бы передушить всех аниар, посмевших пойти против члена правящего дома, покуситься на жизнь и здоровье принадлежавшего лично ему человека и выразивших, таким образом, свою полную нелояльность правящему режиму. — Э-это ты мне сейчас что пересказываешь? — как–то неправильно на меня его чаек действует, соображаю еще хуже, чем до появления вампира. — Оправдательно–обвинительную речь, что ж еще, — пожимает плечами Лоу. — Его ведь судили, Лара, — поясняет, видя мое недоумение. — Разрушение храма вызвало грандиозный скандал, замять не удалось, был суд… Авэнэ, разумеется, оправдали, хоть он и выплатил огромные штрафы, в том числе рабами… Собственно, я поэтому и не поверил сразу, что ты мертва, ведь будь ты жива, тебя бы убили. Решил, что он тебя спрятал. Но он горевал… очень искренне, уж не знаю теперь, о чем. И это горе он ловко выдавал за скорбь по тебе. В итоге поверили все. Даже я. — И… где он теперь? Вернулся в Страну Людей? — Нет, не вернулся. Может, не захотел, а может и не предлагали. Он получил должность министра обороны и уехал на крайний восток, там у нас в последнее десятилетие бесконечные пограничные конфликты. Соседи усиленно развивают свою технику и испытывают ее на наших границах. Вот Владыка и потребовал решить уже этот вопрос кардинально. — Тотальным уничтожением соседей? — Вот и меня подозрения мучают, что с таким министром обороны обороняться нам скоро будет просто не от кого, — усмехается Лоурел. — Ты чай–то пей, я про него не забыл. Пью. Пытаюсь. Хотя, на мой вкус, так кисель в детском саду и то был приятнее, хотя все детство я его и лизнуть не могла, от отвращения передергивало. — Так как же тогда ты меня нашел? Пришел у местных шаманов тайну очередного напитка выпытывать? Так ближайшего Анхен убил. Сероглазый красавец морщится. — Вот что ему, больше убить некого было? Весь мир у ног, выбирай — не хочу. Их и так единицы остались, а уж тех, кто действительно обладает знаниями… Ладно, не важно. А нашел я тебя случайно, когда храм каэродинский восстанавливал. Почувствовал твое присутствие в пространстве одного из храмов. — Но разве так можно? Тот храм воды, а этот огня. И — почему ты его восстанавливал? Вернее — почему именно ты? Разве твоя стихия — вода? — Моя стихия — воздух, солнышко. Он проникает всюду и везде, а без него — никто и никак. Я ведь коэр, малыш. Для меня все храмы открыты, ведь все они принадлежат одному миру. А мир — един, при всем своем многообразии. Знают об этом многие, но чувствуют — только коэры. И потому только в их силах возвращать земле утраченную гармонию, а не только черпать в храмах силу, как делают это аниары, или райары, или кто угодно еще. — А райары?.. — А райары предпочитают храмы огня. Но неважно, какой стихии посвящен храм, все они образуют единую сеть, и, войдя в любой, я могу почувствовать их все, — он делает долгий глоток, не сводя с меня задумчивого взгляда. — И всех, кто внутри. Любого храма, — он допивает свой чай и тянется, чтобы налить еще. — А ты ощущаешься очень странно. Ты совсем не райара. И едва ли шаманка. Но храм принял тебя как свою. — Шаманка? — Тебя удивляет? Ты все–таки человек. А из людей храм впустит только шамана. — Так шаманы — они что, тоже маги? — Нет, малыш, не совсем. Но они тоже способны чувствовать силу, и потому, как и мы, знают и используют природные храмы. Только используют их чуть иначе. Эльвины храмы различают по стихиям. Ведь эльвийский маг может тянуть из мира только силу какой–то одной стихии. Тянуть из мира, накапливать в себе, а затем вновь выплескивать в мир, концентрированно, резко, фрагмент мира тем самым меняя, перестраивая. Человеческие шаманы по стихиям храмы не различают. Да и не способны они эту силу стихии брать. Для них мир, как и для коэров, един и неделим, любой храм для них — это просто вход. На другие уровни реальности. Как они говорят, в мир духов. Вот в этот мир духов ты и вошла. И даже духа встретила. — Даже двух. И один оказался вредным, и меня оттуда вытащил. А я почти поняла, что рассказывал мне тот шаман. — Лара, он бы немного еще порассказывал, и ты бы навсегда осталась там! Да, храм сохраняет тело на время путешествия души. Да, опытный шаман способен годы провести в странствиях и вернуться. Но для этого нужна подготовка. Опыт, знания, сила. У тебя ничего этого нет. Удивительно уже то, что ты смогла войти в транс, прежде я у тебя подобных способностей не чувствовал. Но пойми ты, Лара! Оставить тебя там дальше — это все равно, что своими руками убить. — Так может, я этого и хотела — умереть! А твой разлюбезный Анхен за этим меня сюда и отправил! Что ты вмешиваешься? Зачем? Мне, может, кроме тех видений и не осталось уже ничего! — Тебя осталась жизнь, а ты трусливо пытаешься от нее сбежать, вместо того, чтоб решать возникающие проблемы! — Не кричи уже на меня! Мне и так плохо. И знобит, и тошнит, и от чая твоего только хуже. — Ну прости, я тоже не в лучшей форме. И сама не кричи, — он перемещается мне за спину, обнимает, прижимает к себе. — Так теплее? Киваю. — А после твоей «прогулки» в храме хорошо тебе быть не может. Организм оживает, вспоминает о своих проблемах. Чай их еще притупляет, но полностью их не снять. Болеть теперь будешь долго. — Я только и делаю, что болею. — Ты только и делаешь, что подвергаешь свой организм бесконечным стрессам. Не удивительно, что он не справляется. — Это не я. — Не ты, конечно, жизнь такая. Пей чай, не отлынивай. Пью. Глоток за глотком проталкиваю в себя отвратительную жижу. Если уж вампир может это пить и не морщиться, то и я смогу, уж на это силы еще остались. — А ты нашел меня, будучи в том храме в Каэродэ, и прилетел сюда? Или переместился как–то между храмами? — решаю сменить тему, прежде чем он вновь начнет рассказывать мне, как я во всем не права. — Нет, на машине прилетел. Через храм переместиться можно, но лишь сознанием. То есть в мире духов бы ты меня увидела, а вот в мире живых — уже нет. Так бы я тебя из транса не вывел. Ну да, конечно, могла бы и догадаться. Не про транс, конечно, откуда? Но машина–то его вот стоит, я в ней переодевалась только что. Едва ли б он ее в ту водяную пещеру заволок. — А храм — ты его зачем восстанавливал? Тебе приказали? Или ты сам? — Приказать мне не могут, Ларис. У нас, знаешь ли, религия — дело очень частное. Но меня попросили. — Владыка? — Нет, конечно. Тут они с Анхеном похожи, им обоим глубочайше плевать. Аниары. — Но они же тебя ненавидят! От твоего имени даже Дэлиата шипела и перекашивалась. — Вот Дэлиата и позвала. Она не зря была Верховной аниарой. Она понимает, что недопустимо рушить храмы. Это поры земли, земля через них дышит. Разрушая их, мы корежим землю, причиняем ей боль. Мы искажаем энергетическое поле окружающей местности, что в будущем обернется болезнями всего живого. И только Древние му… мудрецы, фактически, способны загубить один мир, ничему не научиться, и продолжить тем же манером губить следующий! — Мне показалось, или ты ругаешь сейчас своего прекрасного Нэри? — Показалось. Я его хвалю, разумеется. Потому как мне делать больше нечего, кроме как ходить и восстанавливать все, что он умудрился в очередной раз сломать! — А зачем тебе восстанавливать? Он вздохнул, чуть сжал мои плечи, поцеловал в висок. — Потому, что я здесь живу, Ларис. Да, я не здесь родился, я не местный. Но сейчас я живу здесь, и это моя земля. И мне больно, когда она страдает. И я не хочу, чтоб она умирала. И точно так же больно Дэлиате, и многим другим. И потому они позвали — а я пришел. Киваю. Я ведь его не только о храме спрашивала, но он предпочел сделать вид, как будто не понял. Ну что ж, пусть. Можно поговорить и о храме. — А его сложно было восстанавливать? — Скорее — энергозатратно. Я вижу, что именно надо сделать. И как это сделать. Это не ребус. Просто для того, чтоб воздействовать на структуры тонкого мира, слиться с ними, чтоб они не воспринимали воздействие, как чужеродное, необходимо изменить собственную природу. — То есть? — Перестать быть вампиром. Перестать пить кровь, Ларис. Очиститься от чужеродной крови в организме. Иначе за пределы собственного «я» не выйти. И слиться с мирозданием не получится. Душа не взлетит. Да, что–то такое мне уже говорили. Что кровь глушит их магию. Но… я так поняла, что они выбрали кровь, вернее — просто не смогли от нее отказаться, потому что без нее им не выжить. А магию всегда можно заменить технологиями. — Перестать пить кровь? Разве это возможно? — Увы, невозможно. Ты ведь не сможешь совсем не есть? Так и я не смогу. Но какое–то время продержаться в силах. — Какое–то — это сколько? — По–разному, смотря для чего. Ради храма пришлось голодать две недели, есть вещи попроще — там достаточно нескольких дней. — Так ты поэтому — час сейчас пьешь? Ты голодный?.. — как–то даже отодвинуться захотелось. — А я тебе точно не в качестве пищи понадобилась? Смеется. — Я сейчас не то, что не хочу, Ларис, я даже и не могу. Мне сутки надо, чтобы в себя прийти. И для начала чего–нибудь значительно попроще, чем полноценная человечка. Неполноценная. Из тех, что изуродованы с рождения, чтоб больше соответствовать вампирским нуждам. Молчу, разумеется. Анхена вспоминаю. Сколько он дней не ел тогда, три? И во что это вылилось? — И что, любой может научиться вот так долго обходиться без крови? — Не любой. Да и вредно это. Для здоровья. Кровь людей защищает нас от солнца, и если не пить ее регулярно, риск заболевания возрастает. — А как же ты? — Я коэр. Меня с раннего детства учили, готовили. Я всю жизнь тренируюсь обходиться без крови, у меня есть для этого силы, возможности. Есть цель, наконец. И поэтому то, что могу я, невозможно для любого другого. Вспомнилась Сэнта. Как она долго–долго давилась чаем, а потом побежала запивать его свежей кровью… Вспомнилась… рубашка вдруг его вспомнилась. Белая, с кружавчиками. Которые оказались дорогущими вставками, преображающими как–то там солнечные лучи. Защита. Он вынужден отказываться от крови, и потому использует какие–то иные способы защиты. Даже те, в которые никто не верит, даже он сам, иначе бы он так легко мне ту рубашку не отдал. И он не сидит на солнце без одежды. Одевается сразу, едва из воды выходит. И сегодня — предпочел полететь мокрым, лишь бы не голым, и ведь точно не оттого, что наготы своей стесняется… А ведь скажи я ему об этом — посмеется и от всего откажется. — Так вот ты почему сегодня такой. — Какой? — он встает, выливает остатки чая из котелка на огонь, и огонь шипит, выпускает в ответ столб едкого дыма, но потухать и не думает. — Серый и колючий. — Как еж? — он зачерпывает полный котелок воды и заливает костер до основания, не оставляя огню ни малейшего шанса. — Не, как усталый голодный коэр, которого отвлекли от важных дел по спасению мира. А еще тусклый. Нет, правда. Я все смотрю — что–то в тебе не так. Внешне вроде ты, а по ощущениям… нет этой сияющей мягкости, что обычно тебе присуща. Ну, словно глаза не так светятся, и улыбка совсем не такая. И даже воздух вокруг тебя иначе вибрирует. — Да, аура меняется, — легко соглашается он. — А со спасением мира я на сегодня уже закончил, — он протягивает руку, ласково касается моей шеи. И свет меркнет. *** Прихожу в себя постепенно, от знакомого, едва уловимого запаха. Так пахнет свежестиранное белье. И нос мой упирается в подушку с кристально–белой, идеально отглаженной наволочкой. А лежу я на кровати. Не на той надувной, походной, что хоть и мягкая, но вечно дает ощущение неустойчивости, зыбкости. На обычной кровати. С чуть пружинящим под весом моего тела матрасом и белой простыней. Накрывает меня тоже простынка. И медвежья шкура поверх. Так, а из одежды на мне… ну да, все та же простынка. Которая со шкурой. Осторожно оглядываюсь. Комната небольшая, единственное окно задернуто шторами, и потому внутри полумрак. А снаружи, кажется, день. В углу темным пятном притаился шкаф, возле окна — кресло и маленький столик. А все стены увешаны книжными полками. Единственное — над головой у меня ничего не висит, что не может не радовать. А вообще, ощущение, будто проснулась в библиотеке. После палатки на горном озере и кратера вулкана со всеми его шаманами это было… сильно. Кусок жизни явно отсутствовал. А вот халат на спинке кровати висел. Мягкий, похожий на ощупь на кошачью шкурку. Но явно из искусственной ткани. Он достает мне до щиколоток, а длинные рукава почти полностью скрывают кисти. Обуви не предлагалось. Пока дохожу до окна, успеваю почувствовать и усталость, и головокружение. Приходится даже присесть ненадолго, прежде, чем совершить подвиг и отдернуть шторы. И даже выпить стакан сока, предупредительно оставленный на столике. Да, как–то все повторяется. Ванна — одеяло — одежда — сок. Встаю и решительно сдвигаю шторы, практически готовая увидеть за окном заоблачные башни Илианэсэ. А за окном — трава, трава, трава. Высохшая, пожухлая, она стекала с пригорка и взбегала на следующий, она устилала огромную долину, господствуя в ней, фактически, безраздельно. Лишь где–то вдали небольшая группа деревьев возвышалась над невидимым отсюда водоемом. И далеко–далеко, на горизонте — горы. Кажущиеся отсюда совсем невысокими, а еще — невероятно синими. Совсем, как в той песне, про судьбу, что ждет где–то там, за вершинами Синих гор. А моя судьба в горах, видимо, не обрывается. Что ж, пойду искать, кто ж это так решил. Выхожу за дверь и оказываюсь… ну, видимо, в гостиной. В пользу этого предположения говорил диван, и несколько кресел, и невысокий стеклянный столик между ними. А вот книжные полки, полностью скрывающие стены, намекали, что я по–прежнему в библиотеке. — Туалет направо в конце коридора, — библиотекарь нашелся в одном из кресел. Его темно–бордовый халат практически сливался с обивкой, и лишь волосы тусклым серебром чуть оживляли общую картину. А глаза даже не открыл. И цвет лица — землистый, не самый здоровый. Особенно для вампира. — Я не очень спешу, — прошла, села в кресло напротив. Многое собиралась ему сказать, и спросить о многом, но, глядя на него, спросила единственное, — я могу тебе чем–то помочь? — Помоги. — Как? — Не ругайся сейчас, ладно? Я не мог тебя там оставить. И спорить с тобой сил не было. И сейчас у меня их тоже нет. Так что давай все завтра, договорились? — Да, хорошо. Мне уйти? — Как хочешь, ты мне не мешаешь. Остаюсь. Забираюсь с ногами в кресло, сворачиваюсь поудобнее, и сижу, разглядывая вампира, а затем и комнату за его спиной. Я, оказывается, очень устала быть одной. Совсем одной, когда ни то, что поговорить, даже взгляду не за кого зацепиться. И сейчас было хорошо уже оттого, что я не одна. Хотя бы просто — в пространстве этой комнаты. Незаметно для себя задремала, когда проснулась — вампира в комнате уже не было, а вот стакан сока на столике стоял. Выпила. Дошла до окна, выглянула наружу. Разглядела несколько строений неподалеку. Без окон — видимо, гараж. Чуть в стороне — небольшой деревянный домик. Предположила, что там живут слуги. А дальше был высокий забор, поросший какими–то лианами. Пришла мысль о загоне для рабов. Потому что кровью он, конечно, не питается, но только по особенным случаям. И ходит потом колючий и злой. А чтобы светиться обаянием и очарованием, ему необходимы вкусные свежие рабы. И девочка в доме. Вот зачем я ему, еще бы понять. Надеюсь, расскажет. Завтра. Других строений поблизости не наблюдалось, ничего более не наблюдалось, кроме поросшей травой равнины, но ближе к горизонту темнели многочисленные крыши какого–то городка. Еще и отшельник, кто бы мог подумать. А мне он всегда казался любителем шумных вечеринок и чувственных удовольствий. А впрочем, может у него есть еще и второй дом, в городе (вернее, третий, есть же у него дом в Илианэсэ). А здесь он прячется, только когда он вот такой… Коэр. А в городе блистает легкомыслием и очарованием. Уснула, кажется, на диване. Помню, вытянула у него с полки какую–то книжку на эльвийском, попыталась прочесть… и ничего особо не вышло. Анхен меня в основном устной речи учил, а буквы мы хоть и изучали некогда, да слова у них писались совсем не так, как звучали, и я, может, и знакомые слова видела, да в письменном виде опознать их не могла. Еще, кажется, помню пальцы, что эту книжку из моих безвольных рук вытягивали, и мягкий ворс его халата под щекой, и что–то я бормотала о том, что дойду сама. Или только думала? Потому как он не услышал, и все же донес. До кровати, которая отныне стала моей. На следующий день светлейший коэр был гораздо бодрее, и куда больше походил на знакомого мне вампира. Я нашла его в кабинете, комнате, которая отличалась от прочих наличием большого письменного стола. Ну и книги здесь не только заполняли все стены, но и стояли многочисленными стопками на полу и почти полностью загромождали этот самый стол. За которым сидел красивейший вампир на свете и увлеченно что–то читал. — И сегодня с тобой не ругаться? Он отложил свою книжку, обернулся ко мне. Улыбнулся: — Сегодня ругайся. А что, все еще хочется? Качаю головой. Вчера хотелось, да. А сегодня… — Нет. Ответь мне просто. Зачем ты меня увез? Куда? И что теперь — откормишь, приоденешь — и вновь бросишь дорогому Нэри? Встает, подходит, обнимает. — Себе оставлю, — тихонечко шепчет мне в ухо. — Хотя — да, откормить и приодеть придется, — добавляет, отстраняясь и критически меня оглядывая. Одежду свою я сегодня обнаружила, ту, что была на мне, когда мы чай его замечательный пили. А вот больше — увы, ни единой тряпочки, а ведь у меня и платья красивые были, а не только походные штаны невнятного цвета, что держались на мне только благодаря ремню, в котором пришлось прокрутить новую дырочку. Похудела я страшно, а ведь лишнего веса у меня и прежде никогда не было. Так что откармливать меня долго теперь придется. Вампир же нынче не только улыбался знакомо, на нем и рубаха была привычная, белая. И светлые брюки. И сам он был такой — светлый–светлый, разве что не светился. Увел меня в гостиную, посадил на диван и решительно требует: — Давай–ка, Ларис, рассказывай. Все, что было на самом деле, как ты оказалась в тех горах, что случилось между вами с Анхеном, почему он за тобой не вернулся, когда опасность для тебя миновала. И все, о чем еще я не знаю. Версию Анхена я тебе уже озвучивал. Никаких других подробностей он не разглашал. — Правда? Он совсем… совсем ничего обо мне не говорил? — Слышать это было неожиданно больно. Как же так, он ведь меня любил? Еще тем утром я точно знала, что он меня любит, я чувствовала… А он… вот так… легко… — Говорил, почему же нет. Что ты решила на вампироедение перейти, — он закидывает руку на спинку дивана, чуть разворачивается ко мне и улыбается своей знакомой мягкой улыбкой. — Что? — ошарашенно переспрашиваю. — Последний раз, когда я спрашивал о тебе у Анхена, — любезно поясняет мне Лоу, — он сначала буркнул раздраженно: «да умерла она, умерла», а потом добавил: «да что ты о ней так печешься, она вообще тебя съесть предлагала. Утверждала, что ты точно должен быть вкуснее рыбы». — Ты обиделся? — а я и забыла почти об этой фразе. А он вот… запомнил. Донес. — На что? — Но я ведь и вправду однажды так сказала. — За это ты меня потом поцелуешь. А может, еще и угостишь. — Лоу! — вот теперь заметно, что воздержание у кого–то закончилось. Длительное. — Да ладно, я ж не настаиваю, — он подмигивает мне и опять улыбается. — Я просто очень рад, что ты жива. Ну а теперь серьезно. Рассказывай. Рассказываю. И плачу, вспоминая. И опять рассказываю. — Понимаешь, дело не в том, что он вампир. Или что он убил… или убивает. Я ведь понимаю, что твоя нежная улыбка тоже сегодня жизни кому–то стоила. Дело в том, что он заботливый, ласковый — но только когда я слабая. Беспомощная, поверженная, покорная. Но стоит мне сказать ему хоть слово против — и он наказывает. Даже не наказывает, карает. Расчетливо, беспощадно. Говорит, я ему возлюбленная, а сам карает каждый раз, как рабыню. А так — я не могу, я не согласна. Это не любовь, это рабство. Полное, беспрекословное. У меня не должно быть своих мыслей, своих взглядов, только его. Мне не надо иметь своего мнения, а потому мне не надо давать информации, ни о чем, чтоб и мнения сформировать не смогла. Или сформировала бы ошибочное, чтоб лишний раз мне указать, как я ошибаюсь, а он прав. Всегда, во всем прав. — Лара, милая, но разве это повод, чтоб умереть? — Это повод, чтоб не быть с ним! А если по–другому никак, если деться мне больше некуда? Я вот думала — дикари. Тоже люди, смогу уйти к ним. Ну подумаешь, живут в палатках. Я в палатках жила, и одежду в реке стирала, и про удобства в кустиках все знаю… Но он сказал, они не примут, я слишком похожа на вампиров, не на них, они не поверят, что я человек, никогда, а значит, идти мне некуда… — И не ходи. Поживешь пока у меня. Мир на Анхене не кончается. Замираю, пытаясь осознать им сказанное. Простую такую, спокойную фразу. Пожить у него. В этом доме среди некошеных трав. Засыпать, укрываясь медвежьей шкурой. Просыпаясь, глядеть в окно на синие горы. Читать его книги — полку за полкой, стенку за стенкой… И чего я решила умирать? И кольцо его давным–давно выкинула? Все ж так просто: ну, поссорилась с Анхеном — убежала к нему. Усмехаюсь. Горько так. Да, конечно. Вот только когда–то я просила его, умоляла: позволь мне пожить у тебя. Даже не «с тобой», просто — «ну есть же у тебя в доме уголок». Что он мне ответил тогда? Вернее даже — как он мне ответил? Кинул. Во всех возможных смыслах. А теперь вновь — добрый, заботливый, «мир на Анхене не кончается». А кто сделал все, чтоб Анхен остался мне единственным светом в окошке? — Поживу у тебя — в качестве кого? — смотрю на него в упор, пытаясь хоть что–то прочесть в бездонных его глазах. — Я тебе вообще зачем, Лоу? Знаешь, тогда, в его доме, я наивно думала, что я тебе симпатична. Нет, я не думала, конечно, что ты безумно в меня влюблен, но хотя бы симпатию, мне казалось, ты ко мне испытывал, хотя бы привязанность. А ты… Так легко отказался, так изящно бросил. А потом… Я просила тебя: обмани. Расскажи про любовь, большую, неземную, красивую… Что ты мне рассказал тогда? Про девочку–секретаршу? Что когда тебя делят с друзьями — это не страшно? Что мозг можно выключить, либидо включить, потерять себя в объятьях одного, очнуться в объятьях другого. Ты даже во время секса умудрился меня ему передать, не выходя из оргазма самоустранился… — «Не выходя из оргазма» у меня бы не получилось… — не может скрыть ухмылки. Воспоминания об оргазме, видать, греют. — Не перебивай, ты прекрасно все понял. — Я понял, — становится серьезен. — А теперь попробуй понять и ты меня, — сцепляет руки в замок на коленях, какое–то время смотрит на свои сцепленные пальцы, затем вновь поворачивается ко мне. — Мир редко бывает таким, каким нам хочется. И потому поступки свои следует совершать, исходя из реальности окружающего мира, а не из своих представлений об идеале. А реальность такова, что по закону — сколь угодно неправильному и несправедливому — ты принадлежишь Анхену. Более того, в тот конкретный момент времени ты была единственным сохранившимся осколком его вселенной. У него двери рая перед носом захлопнули, отрезали по живому. Ведь все его мысли, все его чувства всегда были — там. С каким настроением он прилетел домой? Ты — единственное, что у него осталось, ты — последнее, что у него осталось. Да не было ни единого шанса тебя ему не отдать. Да, я предал тебя, и предал сознательно, но так тебе проще было адаптироваться, принять свое положение, свое место в его жизни. Иначе — было бы дольше и больнее, но с тем же финалом: он бы все равно тебя получил. Да, получил бы, не могу не согласиться. Он был так уверен, что я ему нужна: признавался в любви, представлял гостям… Как же быстро все кончилось. — Но если он так меня любил, так во мне нуждался, с Владыкой ругался, храмы рушил, то как же… как же он мог — вот так? Даже не проверил, жива ли? Даже не убедился, что умерла. Все равно? Ему так резко стало все равно? После нескольких фраз? После очередного несовпадения во взглядах? Разве прежде мы совпадали?.. Как же он мог — вот так, мгновенно — разлюбить и забыть? Как? — Ну а ты с кем решила сыграть в интересную игру «убей меня, коль понять не в силах»? — невозмутимо пожимает плечами Лоурэл. — Я понимаю, это на эмоциях, ты тогда не думала особо. Так подумай сейчас, мы не спешим. Как он жил? Как он живет все эти годы в Стране Людей? Думаешь, он никогда никого не любил? Думаешь, все его девочки–секретарши были для него — ничто? И сидел себе одинокий вампир на вершине мира — Ларису ждал. — Не ерничай. — Да я не ерничаю, — вздыхает Лоу, — я объясняю. Для него каждая его девочка — это любовь. Он не может иначе, не нужны они ему в другом качестве. Да, любовь неравная, с его стороны — покровительство, с ее — поклонение. Но если бы он их — всех и каждую — не любил, Страны Людей бы не было… Вот только — каков срок любви вампира? И какой финал? Смотрит. Молчит. Ждет, что я отвечу. — Но он же их, кажется, отпускал?.. Или убивал? — Отпускал. Если оставалась здоровой. Или убивал, если сходила с ума. В среднем они менялись раз в пять лет. Раз в пять лет он вырывал их из своего сердца, чтобы не увидеться более никогда. Как бы сильно их ни любил. Как бы крепко ни был привязан. В лучшем случае — прогонял. В худшем — убивал. Сам, лично. А Страна ваша существует приблизительно 300 лет. Деление в школе проходили? Вот подели. Сколько раз он навсегда прощался с теми, кто был ему очень и очень дорог? У него в этом огромный опыт, девочка. Он привык, что все кончается именно так. А ты нашла, вероятно, очень правильные слова. Он услышал тебя. И он тебе поверил. Что ничего у вас не выйдет, что лучше — смерть… Потому что чужая смерть — это очень привычный выход для вампира. Такой обыденный. Легкий. Куда проще, чем строить отношения, которые по привычной схеме не строятся. Чем делать над собой усилие, преодолевая не только внешнее сопротивление, но и внутреннее, меняя не только других, но и себя, — мой собеседник немного помолчал, давая мне возможность осмыслить услышанное. — И он ведь горюет, Лара. И не приехал, чтобы не видеть твое мертвое тело, чтобы строить иллюзии, будто ты все еще там жива. Сжимаю виски руками. Я никогда их не пойму. Ему проще строить иллюзии, что я жива, чем убедиться, что я жива. Чем помочь мне выжить. Зачем, ведь в порыве отчаянья я сказала, что хочу умереть. Так надо исполнить именно это мое желание, и горевать, что ничего у нас не вышло. И найти себе новую девочку для любви. Следующую. — Но это он, Лариса, — вырывает меня из горестных раздумий Лоу. — А речь сейчас о тебе. Ты все еще хочешь умереть? Мне, почему–то, так не кажется. Это была минута отчаянья, но отчаянью нельзя предаваться вечно. Вздыхаю. Он прав, конечно. Но делать–то мне теперь — что? — А предложить тебе я могу следующее, — спокойно продолжает меж тем вампир. — Ты остаешься со мной — здесь, в этом доме. Гостей я сюда не приглашаю, когда хочется общения — просто уезжаю в город. — А что это за город? — Арака. Захочешь — как–нибудь съездим, не захочешь — тебя никто не потревожит. Просто будешь жить. Здоровье поправлять, нервы расшатанные лечить. Вон, книжки читать, у меня их много. — А книжки у меня — не выходит, я только устно пока. Ты мне поможешь? — Ну конечно я помогу. Я ж обещал, что буду учить тебя языку. Придется сдерживать обещание, — он улыбается. — Ну, ты согласна? А умирать — это когда–нибудь потом. В старости, ладно? Конечно, я согласилась. В его доме было тепло. Не потому, что в щели не дуло. А просто — улыбка у него была такая. Теплая. Вот только: — Лоу, а как же Анхен? Он мне позволит здесь жить? Он не заберет меня? Не убьет? — Так он тебя уже убил. Я же тебе рассказывал. Ты умерла где–то над Аниарой. Это общеизвестная и очень трогательная история. — Но он–то знает, что это не так. — Знает. И что он отправил тебя в горы — тоже знает. Ну а в горах тебя медведи съели. Стоит ли удивляться, одинокая девочка, беспомощная, беззащитная… Ты уж прости, я все вещи твои там оставил. Нам чужого не надо. А новые я заказал, к вечеру привезут… Что я привычкам своим изменил и человечку себе завел — да мало ли, с кем не бывает. Мне, в отличие от некоторых, путь в Страну Людей не закрыт. Да и узнают о тебе не скоро, если ты в этом доме жить будешь. А уж с давно умершей девочкой авэнэ так и вовсе не соотнесут, кто в лицо тебя помнит? Кто рассматривал? Ну а сам он подробностями моей жизни давно не интересуется. С тех пор, как я Страну его любезную глубоко не оценил, — Лоу вздохнул, на лицо его набежала тень. — Он ведь мечтал меня Генеральным Куратором сделать. Со временем. Да и я когда–то мечтал. Всю свою юность… А впрочем, я, кажется, тебе уже рассказывал. — Про Генерального Куратора — нет. Я думала, ему самому интересно управлять. — Не Страной Людей. Там он хотел бы просто жить. Вот как Сериэнта. Ей ведь тоже — и должности предлагали разные, и звания… Всех послала. Сказала: «Я вот тут ботаническим садом заведую. И мне достаточно». Вспомнилась Сэнта, и кот ее рыжий, перекормленный, и домик, гораздо меньший, чем тот, где мы сейчас. И вздернутый подбородок: «Мой список добрых дел на сегодня заполнен». Да, такая пошлет. — Она действительно за Бездну не приезжает? — Действительно. Вреднющая тетка. — Ну и что. А Заринку она спасла. И мне помогала… А он, правда, меня не найдет? — Не найдет. Если ты не захочешь. — Я не хочу! — Это только сейчас. Ты больна, напугана, измучена. Вот отогреешься у меня, и сама к нему полетишь. — Неправда! Он мне не нужен, и ты… Обещай, что ему меня не отдашь! Что не как в прошлый раз! Что не бросишь! Это было подло. И больно, Лоу. Так нельзя, ну я же живая. Да, не вампир, человек, но ведь тоже живая. Чувствующая, разумная… — Ну все, тихо, тихо, не надо опять плакать, — я и не заметила, как оказалась у него на коленях. Он прижимал меня к себе, легонько гладил по спине, и все уговаривал, — я не отдам, милая, я не отдам, а он и не спросит. Он далеко, и никак о тебе не узнает. Будешь жить со мной, в этом доме, ты ведь согласна жить со мной? Киваю. Ну а где мне еще жить? Там, в палатке в горах — это только умирать, а жить хочется. Особенно, когда тебя так нежно обнимают, гладят. И ничего ведь больше не нужно — ни любви, ни страсти. Только тепло. — Обещай, — прошу я, все еще всхлипывая, — обещай, что ему не отдашь. — Не отдам, — соглашается он, — не отдам, не бойся. И, когда я почти успокаиваюсь, добавляет: — Только, Лар. Я привязывать тебя не буду. И если сама решишь к нему уйти — не остановлю. — Что за глупости? Я никогда такого не решу. Мне уже достаточно. — Решишь, — не соглашается он, — однажды решишь. Ты не моя, ты судьбой ему предназначена. Я могу отогреть. Я могу успокоить и приласкать. Но отобрать тебя у твоей судьбы я не в силах. — Я не верю в судьбу! — Она верит в тебя, моя милая. И никуда тебе от нее не деться… Глава 4. Воздух В ту осень я была слишком слаба. Жизнь на грани нервного и физического истощения сделала свое дело. И если я и выходила в ту осень из дома, то лишь для того, чтоб посидеть на крыльце. Недолго. Холодный, пронизывающий ветер пробирал до костей сквозь любые одежды. Лоу смеялся, что это потому, что между костями и одеждой должен быть хоть минимальный слой жира. Или мяса. Или хоть чего–нибудь. Но организм не хотел приходить в норму. Видно, мстил мне за слишком насыщенное эмоциями лето. Та осень осталась в моей памяти дремой. Потому что почти всю ее я провела в постели. Нет, вовсе не с красавцем–вампиром. Болела, болела, болела. Бесконечно простужалась, уставала, часто плакала без причины, особенно, когда оставалась одна. Лоу исчезал, когда на день, когда на неделю. Порой появлялся только чтоб убедиться, что у меня все хорошо, и вновь растворялся в голубой дали. А впрочем, первое время он был рядом. Почти всегда. Учил меня читать их эльвийские книжки, рассказывал истории, пытаясь объяснить мне тот мир, в существование которого я прежде не слишком–то верила. Мир магии, способной преобразовывать существующее. Мир коэров и шаманов, способных видеть в нашем обыденном мире и иные слои реальности, проникать в самое сердце мира и даже спорить с богами. — Я думала, коэры — это те, кто богам поклоняется. — Богам поклоняются те, кто не способен их более слышать, — качает головой мой седовласый учитель. — А там, где есть возможность диалога, всегда будет диалог. — Но какой диалог возможен между всесильным существом и песчинкой? — Неравный. Но когда у песчинки есть цель, она найдет способ заставить себя услышать. Она будет сражаться, откупаться, торговаться, льстить — но пытаться добиться своего. — И что же, добьется? — Иногда. Почти невозможно заставить богов передумать, но порой бывает достаточно понять, что они хотят. — Вот последнее совсем не поняла. Если ты понимаешь, что боги хотят совершенно для тебя неприемлемое… — То это повод задуматься, а не стоит ли тебе самой измениться. И неприемлемое станет приемлемым, и жизнь станет проще и легче. Мы сидим на диване в его гостиной, за окном льет дождь, в камине потрескивает пламя. Он, как водится, в белом. А я сама себе напоминаю фарфоровую куклу. Такая же хрупкая. И такая же нарядная. Лоу заказывал для меня потрясающе красивые платья, одно другого краше и в огромных количествах. Рюши, оборочки, пышные нижние юбки. Это были платья для куклы–принцессы. По моде столетней давности. А то и двухсотлетней. Подозреваю, тех самых времен, когда юный вампир еще мечтал о Стране Людей и живущих там людях. Настоящих. Когда еще верил, что нас действительно облаготельствовали. И вот теперь я, видимо, должна была заменить ему их всех. Несбывшихся его людей. Пусть. Это была такая малость — за его тепло, его доброту, его заботу. Да и платья были — просто волшебно красивы. А вот стихов он мне не читал, в любви не признавался, томных намеков не делал. То ли потому, что я слишком уж плохо выглядела, несмотря на все наряды. То ли понимая, что мне сейчас подобное — ну вообще никак, только неловкость буду чувствовать, ведь живу в его доме, на его деньги, наверное как бы… должна. Но он умел быть тем, кто нужен сейчас. А мне был нужен учитель и друг, и потому я никогда не узнала, будоражили ли его в ту осень сексуально–гастрономические фантазии на мой счет, или же ему вполне хватало тех вечеринок в Араке, а может, и еще дальше, с которых он возвращался прямо–таки лучащийся сытостью и довольством. И мог бесконечно долго сидеть со мной у камина, рассказывая истории, отвечая на вопросы. А я разглядывала бегущее по поленьям пламя и вспоминала храм. Где был огонь, огонь, огонь… — И все же, я не понимаю, Лоу. Почему я «вошла» в тот храм? И ведь он меня звал, манил. Я, как увидела тот вулкан, просто остановиться не могла. Анхен сказал, магии во мне не осталось. Совсем. Но ведь огонь–то он должен был бы почувствовать! — А огня в тебе нет, малыш. Качаю головой. Не совпадает. — Но он сказал, храм поманит, если в тебе есть сила его стихии. И он поманил. Да и внутри — я же огонь там видела. Видела, чувствовала. Я через огонь… до того шамана дошла. А в храм воды я, наоборот, даже войти не смогла. — Эльвийская кровь, попытки Анхен влить в тебя силу, — пожимает плечами Лоу. — Магии как таковой в тебе нет, но способность ощущать ее присутствует. А храм воды… видишь ли, малыш, это эльвины делят храмы по стихиям. Люди ощущают их иначе. Как мужские и женские. И тот храм на Озере Жизни — он мужской. Ни одна человеческая женщина войти туда не может. Вернее, может, но проблемы потом будут. Со здоровьем, с деторожденьем. Что–то там завязано на полярность энергетических потоков, мне сложно объяснить, эльвины этого не чувствуют, нам все равно. Но вы создания этой земли, вы тоньше с ней связаны, у вас очень многое иначе. Я много лет в этом разбираюсь, но так до конца и не разобрался. Вот именно потому, что так, как люди, я эту землю не чувствую… А вот ты — ты почувствовала. Не как наделенная магией эльвийка. Скорее уж как наделенный даром человек. Недаром тот дух шамана к тебе явился. Ведь он тебя принял, Ларис. За свою, за шаманку. — Только я его не понимала, — вздыхаю печально. — Мне казалось, вот–вот пойму, а все не понимала. А потом ты пришел. Ты понимал, что он говорит? Ты знаешь его язык? — Да. — А ты меня научишь? Расскажешь? Объяснишь? Что за дар, откуда? — Дар? Видимо, молния, что ударила в дерево, а попала в тебя. Анхен был прав, она замкнула энергетический контур. Но еще она дала тебе способности, что встречаются у людей, но лишь крайне–крайне редко. Дикари говорят, это Дар от Высокого Неба, — я не очень его поняла, и он постарался мне объяснить. — Дар бывает врожденным, его получают по наследству, по крови. А бывает — он пробуждается внезапно, благодаря воздействию стихии, вот как у тебя. И тогда говорят, что человека одарило небо. — Но чем одарило, Лоу? И что я теперь могу? — В твоем нынешнем состоянии, Лар, видеть красивые сны — это вершина твоих возможностей, — улыбается вампир. — Но когда вернутся силы и здоровье — будем изучать. Знаешь, я много лет разбирался в их традициях, верованиях, обрядах, даже несколько книг написал, потом найду для тебя, почитаешь… — Я почитаю, конечно, вот только… Зачем тебе все это? Зачем тебе в этом вообще было разбираться? Ты эльвин, вампир. Что тебе люди, тем более дикие? Еда, ты сам говорил, что предпочитаешь их. — Я вампир, Ларочка, и мне нужна еда. И я коэр, единственный, что остался у моего народа. А мой народ гибнет на этой земле и с этой едой. И все знания нашего прежнего мира не помогают. Мне нужна информация, Лара. Знания этого мира, изначальные, уже почти утерянные. И не моя вина, что эти знания заключены в тех же телах, что и еда, которая для меня предпочтительней. — Но ваш народ проклял и богов, и коэров, — вспомнился Каэродэ и то, как отзывались там о моем собеседнике. — Поэтому я должен смотреть, как мы все здесь сдохнем? — это вырвалось чуть импульсивней, чем, возможно, планировалось. Вопрос, видимо, для него больной, и очень. Но, вынужденная жить среди них, ощущая себя временно любимой куклой, в которую играют, пока играется, а там, глядишь, снова выкинут, мир я видела чуть иначе. — А я бы взглянула, — вырвалось прежде, чем успела подумать. Ведь едой–то им служим мы. — Нет, Лоу, я не желаю вам смерти! — поспешила исправиться, наткнувшись на его взгляд. — Тебе и… и даже ему. Но так бы хотелось однажды проснуться, открыть окно — а вампиров нет. Ни одного, совсем. И люди больше не делятся на диких, домашних и окультуренных. Просто люди. Не рабы, не еда. Усмехается только. — И часто ты светлейшего авэнэ такими мыслями радовала? Не удивительно, что он от тебя на войну сбежал. — Прости. — Да перестань, я ж не авэнэ. Я понимаю, что если он позволил части людей носить одежду и ходить в школу, то это еще не повод его обожествлять. Я говорил о другом. Нам не обязательно дохнуть. Мы могли бы просто уйти. Во вселенной много миров, где–то есть и для нас. — Так почему не уйдете? — Нас этот мир не пускает. Мы больше не можем открыть портал. — А что говорят тебе боги? — сама не поверила, что я это спросила. А, главное, как спросила, почти всерьез. А он ответил совсем всерьез. — А боги говорят, что не заслужили. Круг искупления не завершен и жертвы не принесены. Боги не простили нам гибели мира, а большинство выживших выводы так и не сделало. — Здорово. Просто великолепно! Вот почему я всегда не любила все эти сказки про богов! Вы провинились. Вас наказали. И подсунули неподходящий вам мир. Но мы–то причем? Чем мы провинились так, что теперь нас используют в пищу?! — Вот это уж точно тебе не скажу, не изучал. Нет, конечно, зачем ему. Он о своем народе думает. О его спасении. Мы же при этом — просто еда, даже для него. Еда и информация, вовсе не народ, который они губят. — Ну хорошо, тогда скажи о том, что точно уж изучал, — был еще вопрос, который мучил меня гораздо больше всех коэро–шаманских тайн галактики. — О любимом своем ненаглядном Нэри. Зачем он послал меня в эти горы? Почему — именно туда? Магии во мне нет. Про так называемый дар — даже ты мне толком сказать ничего не можешь. А он его и вовсе не ощутил. Так зачем посылать меня не куда–то, а к храму, для меня, как он думал, бесполезному? Выжить в тех местах в одиночку — попросту нереально. Тут убить было бы честнее… — Да не может он тебя убить, Лар. Даже если сам этого не понимает. Он все пытается вставить тебя в рамки. Относиться, как к одной из своих девочек. А ведь не выходит. Вот он и бесится и — не может ничего поделать, — Лоу опускается на колени перед камином, берет новое полено, сдвигает им в кучку остатки почти прогоревших, затем бросает поверх. Это и еще несколько. Языки пламени лижут его пальцы, но он вампир, ему все равно. Возвращается ко мне, продолжая беседу. — Что же до гор, ты ж сама говорила, он собирался тебе их показать. Планы у него были. Наверняка думал сразу после Озера Жизни туда рвануть. И что б он стал там тебе показывать? Места, которые знал, в которых бывал, это ж естественно. После храмов воды показать тебе храм огня — храм его стихии… А когда вы поругались, да еще столь… эмоционально… думаешь, он соображал толком, место выискивал? Да он ткнул, не думая, в то место, куда изначально планировал ехать вдвоем , вот и все. А уж про то, как там выжить человеку — да он с людьми там и не бывал ни разу, он с человеческой точки зрения об этом месте не думал даже. А для вампира там — какие опасности? Тишина, покой, свежий воздух, — Лоу потянулся, и убрал мне за ухо прядь волос, выбившуюся на глаза. Волосы отрастали. Уже спадали до плеч, и можно было собирать их в малюсенький хвостик. — А вот попозже, дома, — продолжал меж тем вампир, — успокоившись и подумав, он, верно, понял, что выжить–то там у человека шансов не много. — Но не вернулся. — Сразу он и не мог. Я говорил, был суд. На время всех разбирательств ему… ограничили свободу перемещения. Не удивлюсь, если выяснится, что он посылал слуг. Того же любимого тобой Гханг'н'рт'гхэ. А он тебя искренне не нашел «в том месте, где оставил», или какая там еще была формулировка. Ты ж в храме была. А в храме тебя Анхен точно искать не требовал. — В чем ты подозреваешь Гханга? — У-у, очень длинный списочек. Да вот беда, он ведь действительно никогда не нарушает приказ. Но очень уж ловко не нарушает его в свою пользу. — Но какая ему польза от моей смерти? — Откуда мне знать? Он, к примеру, Ару боготворил. Может, мстит Анхену за ее изгнание. Пытается причинить боль — всеми возможными способами. Или свести с ума… Киваю. Да, я припоминаю, во всем виноваты слуги. Пожалуй, их стоит иметь уже только ради того, чтоб всегда знать, кто виноват — А на том суде не ты адвокатом работал? — решаю уточнить. — Ты же, наверно, единственный, кто способен найти Анхену оправдания в любом случае. — Нет, не я, — Лоу улыбается светло и открыто. — И я не ищу оправданий, я ищу причину. И если в твоих глазах она Анхена оправдывает — моя ли в том заслуга? А вы коварны, мой коэр. Вы подсовываете мне очень правильные причины. И вновь исчезаете. На день, на два, на неделю. За окном воет ветер. Дождь сменяется снегом. К дальнему углу дома по приказу Лоу пристраивают кухню. Я как–то обмолвилась, что жить, будучи полностью зависимой от слуг, довольно тягостно. Не то накормят, не то забудут. Кормили меня здесь тем же, что ели слуги. Вкус весьма специфический, но в общем и целом съедобно. Были блюда, которые я даже любила, и Халдар'бх'н'гхма обещала научить меня их готовить. Среди слуг она была главной, мужчины слушались ее беспрекословно. И сейчас, уперев руки в боки, она подробно рассказывала, что именно им следует делать, чтоб результат их физического труда мог ее хоть как–то удовлетворить. На мой взгляд, некоторые подробности были лишними, а некоторые идиоматические выражения в общий курс эльвийского, преподанного мне что Анхеном, что Лоу, никогда не входили. Но слушать было весело, и я, сидя с ногами в кресле и зябко кутаясь в плед, которых в доме теперь было много, то и дело улыбалась. И вновь возвращалась к книге о шаманах, написанной вампирским коэром. Это была даже не книга, скорее конспекты, созданные для себя, любимого. То, что светлейшему коэру было и так понятно, он в книге и не объяснял. Я же поняла лишь, что скорее соберу глаза в кучку, чем пойму, что значит «собрать сознание в точку». Мое атеистическое воспитание таких изысков не предполагало. Вот вернется — и пусть объясняет. А вот представления о мире у них были, с одной стороны — и понятны, и весьма интересны, словно детские сказки, а с другой — куда сложнее, чем ждешь того от племен, пренебрежительно названными дикими. Мир делился на три части по вертикали — земной, подземный и небесный, и все три части скрепляло меж собой Древо Жизни, пронзая корнями землю, а ветвями небо; мир делился на четыре части по сторонам света, и за каждую часть отвечали свои духи. Умерший своей смертью шел к одним духам, убитый к другим, переживший свой срок сам становился злым духом, и участь его была незавидна. Но это все было слишком печально. О смерти читать не хотелось, она и так вечно надо мною кружит. А вот о птицах меня заинтересовало. Про птиц было много, начиная с того, что весь мир родился из утиного яйца. А дальше продолжалось: своих детей они просили у деревьев, считая, что душа–птица живет в зеленых ветвях, и они молили ее о воплощении. Шаман же в своем странствии меж мирами тоже мог становиться птицей — той, что может взлететь в небеса и нырнуть под воду. А еще были у него 99 духов помощников человеческого обличия и 77 — животного, и были среди тех животных и земноводные, и звери, и птицы. Фигурка птицы украшала костюм шамана; фигурка птицы стояла в жилище на алтаре; фигурку птицы клали в погребение, чтоб душа взлетела; фигурку птицы прятали в дупло дерева, считая, что так прячут душу, и даже в случае насильственной смерти злым духам она не достанется. Дерево. Про деревья тоже было много. Было мистическое Древо Жизни, то, что скрепляло меж собой все миры. Было древо рода — пока оно ветвилось, жизнь рода не угасала. Они даже свой род каждый от своего дерева считали. Было древо шамана — то, что позволяло ему перемещаться меж мирами, и своим видом свидетельствовало о силе шаманского дара. И все те деревья, у которых они просили душу и в которые они свою душу прятали. Что–то такое было — у эльвинов, помешанных на садах, цветах и деревьях. Кто–то мне рассказывал, — не помню, Анхен, Лоу — что было у них некогда «дерево души». Не в этом мире, в том, и даже там — в глубокой древности. Выходит, где–то на заре своих цивилизаций, мы были похожи — эльвины, люди. И чем дальше уходили от первобытности, тем больше забывали. Они растят сады, но «древа души» в них нет. Мы украшаем елку на Новый Год, и березу на Майский День, но первопричины уже не помним. «Древо мое — белая береза, душа моя — летящий лебедь». Это были слова из песни, что пели на Озере Жизни. И на север от него, и на восток, и на запад. Пели те, кого презрительно именуют дикими. А я ведь тоже нашла однажды фигурку птицы. И мне отдало ее дерево. Дерево, сраженное молнией. Той молнией, что меня спасла. И что–то еще даровала, если верить Лоу. Но что? Способность входить в транс? Если только в храме, так у меня ничего подобного не выходило, хоть я и пыталась. Лоу учить не спешил, говорил, сначала здоровье. А птичка? Она осталась у Анхена, и он, наверно, давно от нее избавился. Птичка–душа. Моя? Или тот дух–помощник с непроизносимым именем, что был дарован мне, как проводник меж мирами, и которого я так безрассудно выкинула. — Вот зачем ты читаешь эти глупости, Лариса? — закончив воспитывать рабочих, Халдар'бх'н'гхма решила взяться за меня. Она была не злая, просто уверенная, что лучше всех обо всем все знает. И ко мне относилась, как тетушка к бедной родственнице, нуждающейся в заботе. Кем я, собственно, в этом доме и была, вот разве что в родстве ни с кем не состояла. — Ты с хозяина пример–то не бери, он коэр, ему и не такие глупости положены. А ты молода, у тебя жизнь короткая. Вот, смотри лучше, что я тебе нашла. Самый раз для юной девы. Про любовь, — она протянула мне потрепанный томик. Читанный–перечитанный. — Моя, личная. Потом вернешь. У меня ее еще троюродные внучки не все прочитали. Про любовь как–то не тянет, неудачно у меня все с любовью было. Но и обижать Халдар не хочется. Она заботилась обо мне, кормила, выхаживала, когда Лоу не было рядом. Своим присутствием в доме, разговорами, советами помогала не чувствовать себя одинокой. Отложила коэрскую книгу и взялась читать ее роман. Это было проще, чем про шаманов. Язык легкий, слова все знакомые. Полюбила лунная эльвийка эльвина солнечного. Еще не вампира, там, в утерянном далёко. Он гордый — она гордая, он сильный, да и она сгибаться не приучена. И преград у их любви было — не перечесть, и трудностей — бесконечный список. Долгая была история, интересная, я даже зачиталась. Закончилось все: для меня — глубоко за полночь, для героини — счастливо. Он провел с ней ночь и отдал ей свое сердце. И она торжественно положила его горячее еще сердце к ногам своей богини. Всю ночь я видела себя хирургом, ловко вырезающим чужие сердца, проснулась в слезах и холодном поту. Нет, уж лучше про шаманов. Та зима была еще страннее, чем осень. Я жила в доме самого красивого мужчины на свете, а мы рассуждали лишь о строении мира, о путях и духах, о причинах древних войн и катаклизмов. По мере того, как снег все сильнее укутывал землю, я чувствовала себя все лучше, отваживаясь уже даже на небольшие прогулки. В роскошной шубке, подаренной мне Лоу, в высоких сапогах, подбитых теплым мехом, мороз был мне почти не страшен. Или я, наконец, выздоравливала. Когда Лоурел бывал дома, он охотно сопровождал меня в моих прогулках, порой протаптывая для меня тропинки, порой просто неся меня на руках над белыми снегами, попутно просвещая меня относительно места, где стоял его одинокий дом. Интересная была долина. Расположенная в верховьях Ионэсэ, она со всех четырех сторон огорожена была горами. И, хоть в ней и располагалась пара вампирских городов, весь мир отсюда казался где–то «за» — за вершинами гор, за дальней далью бескрайних просторов, и надо быть птицей, или вампиром, чтоб, устремившись за облаками, вылететь прочь. Но в ту зиму, как мне казалось, я никуда не стремилась. Вот только по ночам мне стали сниться странные сны. Я летела. В сером мареве, седом и непроглядном. Летела. Но не вольной птицей, а металлической крошкой по зову магнита. Меня тянуло. Несло. И вот, наконец, зал. Пустой и огромный, высотою в пять этажей. И четыре круга тонких резных ограждений на галереях четырех этажей. И каменный пол с огромной мозаичной звездой — на самом нижнем, пятом. Я смотрю сверху. С самой верхней из галерей, той самой, откуда летела когда–то спиною вниз, брошенная самым коварным из всех коэров. Смотрю вверх. На темное ночное небо за прозрачным куполом. На снег, летящий в вышине, и исчезающий, коснувшись невидимой грани. На отсветы далеких огней, расцвечивающих вампирский город. Смотрю по сторонам. Стены мягко светятся матовым синеватым светом, почти не справляясь с тьмой, почти не рассеивая мрак. Смотрю вниз. На звезду на каменных плитах. Неправильную звезду. Ее рисунок сбит, сломан. Невольно устремляюсь вниз, пытаясь рассмотреть четче. И вижу его. Он лежит навзничь поверх звезды, раскинув руки и не мигая глядя ввысь. В темное небо. На белый снег. Его лицо ничего не выражает, оно застыло, словно маска. Черные волосы небрежно рассыпаны по плечам, по полу. Рубаха расстегнута, и я вижу темный ремешок на светлой коже. И нечто — медальон, кулон — висящее на шее. Вернее — лежащее сейчас на груди, которая, кажется, даже не вздымается. Склоняюсь ниже, пытаясь разглядеть в неясном свете. Никогда он ничего на шею не вешал. Что же это?.. Птичка! Моя птичка. — Моя, — тянусь я к ней. Тьмой, у меня нет тела. Нет формы, нет образа. Нет рта, чтобы говорить. И он не слышит. Не видит. Вот только поднимает руку и сжимает птичку в горсти. И я вижу слезы, что катятся из немигающих глаз куда–то за уши. И сама просыпаюсь в слезах. Лоу нет, на душе тяжело. Это сон, убеждаю я себя. Просто сон. А на следующую ночь я вижу все то же. Он лежит на каменных плитах. Недвижимый, холодный. Его лицо ничего не выражает. Его глаза ничего не видят. И только слезы прозрачными каплями скользят к волосам. А я замираю возле, и смотрю, смотрю, смотрю. Я тьма. У меня нет глаз, чтобы плакать. У меня нет голоса, чтобы позвать. Нет руки, чтобы коснуться. Вот только видеть я могу и без глаз. И снова утро. Серое и безрадостное. Долго сижу на постели, обняв коленки. Ну что за напасть! Ну что мне Анхен? Он ушел и забыл. Я ушла и забыла. И вообще, он же не в Илианэсэ, он на востоке где–то. Был. Три месяца назад. Три месяца! Жила себе и горя не знала. И вот опять — Анхен. Да, во сне, но больно так, словно наяву. Пошла искать Халдар. — Лоурэфэл когда вернется? — Не говорил. — А что говорил, где он, позвонить ему можно, связаться с ним как–то? — ну действительно, должен же быть у них телефон, коль уж даже для людей он обыденность. — Можешь найти его, сказать, он мне нужен, я с ума сходить начинаю! — Попытаюсь. И не нервничай так. Это все от заумных книжек. От книжек, так от книжек. Оделась, взяла лопату, пошла снег во дворе чистить. Его, конечно, и без меня почистят, но физический труд — он успокаивает. А снег — белый, красивый, чистый. Вот только еще и тяжелый, если сразу много на лопату нагрузить. Спина уже болит, да и руки. Зато мысли всякие из головы вылетели. А дочистить этот угол я еще смогу. Лоу вернулся на закате. Усталый, со слабым отсветом улыбки на губах. — Ну что с тобой, ребенок? — спросил, обнимая. — Кошмары снятся, — даже как–то неловко стало. Выдернула его откуда–то. У него дела, а я со своими глупостями. Ну, Анхена во сне увидела. Так я его и в жизни видела, и то до сих пор жива. — Кошмары не смотри, — посоветовал с самым серьезным видом, целуя в щечку. — Ага, вот так все просто. И что ж мне сделать — глаза закрыть? Так у меня по ночам они и так закрыты. — Ну я не знаю, Ларочка, это твой сон, тебе и решать, — потянул меня за руку и усадил на диван. А мне так не к месту вспомнилось, что Анхен всегда сажал на колени. — Тут вся хитрость в том, чтоб вспомнить, что ты просто спишь. И тогда уже сон будет подчиняться тебе, а не ты ему. — И как же я вспомню, если я сплю? — Вспомнишь, это не сложно. Главное, заранее поставить себе такую цель. — И сон мне подчинится? И я смогу увидеть все, что захочу? — смотрю на него весьма скептически. — Ты просто задайся целью. И попробуй, — мой серый колючий коэр серьезен и непреклонен. — А ты пробовал? Ты сам так можешь? — Могу, моя радость. Я и не так могу. Рассказывай, что там такого тебе снится. — Анхен, — отвожу глаза. — Понимаешь, он… он плачет, а так не бывает. Он сильный, и он бы не стал, он… Он сейчас где, на востоке? — Нет, он вернулся в столицу. Пару недель назад. — Ты точно знаешь? — Да, мы встречались. Встречались. А мне не сказал. Нет, мне и не надо, просто… как он? — Ты ведь не говорил ему обо мне? — Нет, и не собираюсь. Я же тебе обещал, — он взял обе мои ладони в свою и ободряюще их сжал. — Ну что ты так испугалась этих снов? Это просто сны. Не хочешь смотреть на Анхена, развернись и уйди. Скажи себе: я сейчас открою эту дверь, и там будет… Кого бы ты хотела увидеть? — Тебя. — Значит, я. — Там нет дверей. — Да не важно. «Сделаю шаг и увижу», «обернусь и увижу». Захоти и сформулируй для себя, что ты хочешь. Анхен — это тоска, малыш. Это просто твоя тоска. Твоя привязанность к нему сильнее твоей обиды. А мое желание избавиться от тяги к нему сильнее моей привязанности. — Лоу, а ты не мог бы… — очень стыдно поднять на него глаза, но все же, — не мог бы остаться сегодня со мной? Мы столько живем с тобою вместе… и мы ведь уже были близки… — Прости, моя радость, но сегодня я не смогу, — он смотрит на меня своими серьезными серыми глазами, такими пронзительными и жесткими. Краска стыда заливает мне щеки. Никогда не думала, что я стану просить о таком. И что всеядный и жаждущий всех вампир мне откажет. — Да. Да, конечно. Прости, — срываюсь с дивана и бегу в свою комнату. Он догоняет у двери, берет сзади за плечи, сжимает их — крепко, не вырваться. — Ну тихо, тихо, ну что ты? — его голос ласкает, одна рука опускается мне на живот. Чуть поглаживает, не давая при этом вырваться. — Я ведь тебе даже не нравлюсь, верно? — глаза щиплет от слез. — Я три месяца живу в твоем доме, а ты даже… даже дотронуться до меня лишний раз не хочешь. Летом ты меня… соблазнял, провоцировал… каждым жестом, взглядом, словом, а теперь… — И теперь, — хрипло выдохнул он мне в ухо. — Что? — еще успела вздрогнуть я, и тут же оказалась прижата спиной к ближайшей стене. Его губы накрывают мои, его язык врывается внутрь, сметая преграды. Он целует меня яростно, неудержимо, страстно… И резко отстраняется, продолжая удерживать за плечи. И дышит — глубоко, хрипло, широко раскрытым ртом. А там — два длинных, острых, как иглы, зуба. Только два. Подбородок дрожит, словно он пытается закрыть рот, но не может. Глаза — словно два стальных сверла… Мгновение замирает, становясь вечностью. Меня резко дергают в сторону, вырывая из его рук. Халдар. Крепко держа за предплечье, она буквально выволакивает меня из дома, не давая даже одеться. И, почти бегом, отводит в маленький домик, где живет вместе с другими слугами. Лишь здесь останавливается. Только, чтоб начать ругаться. — Совсем сдурела? Я ее тут днями и ночами выхаживаю, а она?! Это ж надо додуматься — к голодному вампиру с интересными предложениями полезть! Ты чем вообще соображала? Ты не видишь, он голоден до пустоты, хоть на просвет рассматривай?! Что, жизни совсем не жалко? Молчу, что тут скажешь. Действительно ведь — не заметила. Слишком переживала свое, слишком… Ведь не задумалась даже, что у него могут быть свои причины отказа — вампирские. Что не гнушается — бережет. Говорили ведь. Говорили мне, что проще не начинать, чем остановиться. Что чем сильнее голод, тем меньше шансов выжить. А он ведь усталый пришел. Тусклый. Могла б догадаться, если б думала не об Анхене, а о нем. О том, с кем собиралась провести ночь. Дрожу, обхватив себя за плечи. Прогулка в легком платье по морозу… Да не заметила я мороза, кого я обманываю. Испугалась. Только сейчас понимаю, я никогда не боялась Лоу, я Анхена всегда боялась, а его — ни единого дня, ни разу. Словно он не вампир, словно он — иное какое существо, по другим законам живущее. Ненавидела — да, обижалась за то предательство — да, до слез было больно. Но страха — нет, никогда я к нему не испытывала. Он был слишком… уж слишком эльвин из сказки. А ведь он — живой. И вампир. — Спасибо, — шепчу распекающей меня Халдар. — Ему спасибо скажешь. Завтра. Если б он меня не позвал — и спасать бы тебя было некому. — Он — позвал? — Он хороший мальчик, Лариса. Но он дитя своего народа. Не переоценивай впредь его возможности. Киваю, все еще не в силах прийти в себя. Во сне Анхен, с хрустальными слезами из глаз. Наяву Лоу, с оскалом, пострашнее, чем у Анхена в Бездне. Спать, по настоянию Халдар, остаюсь в ее комнате, на маленькой жесткой кушетке. А ночью опять мне снится Анхен. Только это уже не зал. Подвал какой–то. Комната без окон и с голыми бетонными стенами. А по стенам — кровь, кровь, кровь. И перепуганные насмерть глаза под черными бровями — тех, кто еще жив. И изувеченные, кровоточащие тела — тех, кто уже нет. А Анхен — в самом центре, обнаженный по пояс, перепачканный кровью и с окровавленным хлыстом в руке. В глазах клубится непроглядная тьма, он замахивается — я в ужасе сжимаюсь — и только слышу надрывный крик. И сердце обжигает, словно его коснулись раскаленные угли. Открываю глаза — и вижу пятна крови, брызнувшие на мою птичку. Он вновь замахивается — и я бросаюсь на него, обхватывая, не давая ударить. Забыв, что я тьма, бестелесна, бессловесна, бессильна. — Прекрати, — твержу ему, — прекрати! — обвиваюсь жгутами дыма, обездвиживая, сжимая, стискивая. И он падает на колени, роняя кнут, начиная задыхаться. — Остановись! Пожалуйста, Анхен, остановись, прекрати, не надо! Он вздрагивает. Тянется рукою к птичке, замечает брызги крови на ней, пытается стереть. А мне больно от этого, так больно, что я просыпаюсь. — Все, успокойся, все хорошо. Он тебя не тронет, — ну вот, разбудила Халдар. — Да. Да, я спокойна. Я просто попить. Долго пью, клацая зубами о стакан и глядя в небольшое окошко. Снег серебрится под луной, небо безоблачно, и мириады звезд пронзают своим светом черноту небес. Что это было? Сон? Проекция моего чувства вины? Или я и впрямь вижу его — такого, какой он сейчас? Как те шаманы, что могли путешествовать по миру, погрузив свое тело в глубокий сон? Если так, то надо попробовать. Попробовать сделать то, о чем говорил мне Лоу. Развернуться и просто уйти. Уйти от него. Мир велик, а во сне границ нет. Я смогла бы перелететь через Бездну, и взглянуть на людей, и взглянуть… Даже думать об этом боюсь, чтоб не сглазить. Тихо–тихо, чтоб опять не разбудить Халдар, возвращаюсь в ее комнату и ложусь в кровать. И долго не могу уснуть, продумывая, куда бы я хотела отправиться… И вновь вижу его. Он сидит в своей спальне, в огромном кресле, развернутом к окну. На нем черный халат, полностью скрывающий фигуру, его черные волосы мокрые после душа. Его глаза в сумраке спальни тоже кажутся абсолютно черными. Но я чувствую — безумия в них нет, оно отступило. Он просто смотрит в окно. На ту же луну, что только что смотрела я, на те же звезды. На лице — ни эмоций, ни слез. Я забираюсь на широкий подоконник, и сижу, глядя на него, до утра. Так и не вспомнив, что это сон, и я могу уйти, куда и когда захочу. Так и не захотев. Когда небо начинает светлеть, я просыпаюсь. Халдар уже давно встала и ушла по своим делам. На спинке стула висит моя шуба. Одеваюсь и выхожу во двор. Некоторое время стою, раздумывая, а потом решительно двигаюсь прочь. Снег неглубокий, утопаю всего по щиколотку. Я недалеко, мне просто надо пройтись. Проветриться, успокоиться. Как–то собраться с духом, чтоб взглянуть в глаза Лоу после вчерашнего. И надо уже что–то делать с этими снами, я так не могу. Вновь вспомнилась вся эта кровь, замутило. Опустилась на колени в снег, протерла лицо. Снег морозил мне пальцы, стекая водой по щекам. Охлаждая. Успокаивая. — Ну и кто опять заболеет? — мягкий голос над ухом раздался так неожиданно, что я вздрогнула. И чуть не заехала затылком ему в подбородок. — Я не хотел пугать, маленькая, прости, — Лоу приобнял за талию и помог подняться. — И перчатки одевай немедленно, пока совсем не заледенела. — Какой же ты нынче — и «прости», и «немедленно одевай», — ворчу, но одеваю. — Двуличный? — в голосе легкая насмешка. — Двуединый. Нежный и жесткий, просящий и приказывающий. — Ну, по–моему, все это прекрасно описывается термином «заботливый», — мурлычет он весьма легкомысленно. А потом разворачивает меня к себе лицом, и смотрит прямо в глаза своими серьезнейшими на свете глазами. — Ты прости меня за вчерашнее, Лар. Прости, что так напугал. И не надо сбегать из дома. Я себя контролирую, правда. — Ты меня прости. Не знаю, что на меня нашло. Пыталась решить свои проблемы, а о тебе даже не подумала… — О себе ты не подумала, глупенькая. А мне — было бы хорошо, — он прижимает меня к себе крепко–крепко, демонстративно глубоко вздыхает мой запах и жмурится, словно сытый кот. Потом приобнимает одной рукой за талию, и ведет дальше. В бескрайнюю заснеженную степь. Словно мы просто вышли на очередную прогулку. А сам босой, едва одетый. Нет, верхней одеждой–то он, понятно, никогда не заморачивался, зачем ему. Но вот сапогами обычно не брезговал. — Знаешь, глупо так получилось, — продолжает он через десяток шагов. — Я ведь ждал. Ждал, что ты придешь ко мне однажды сама. И оказался глубоко не готов. Ждал? Вот ведь… Я тут переживаю, что навязываюсь, а он, оказывается, только того и ждет! — Предложение–то еще в силе? — и улыбается столь коварно, что попросту не выдерживаю. Нагибаюсь, набирая полную горсть снега, и засовываю «подарочек» прямо в вырез его рубахи. А ну и что, что ему не холодно, зато… мокро. Будет. — Ах ты… — он выдергивает подол, чтобы вытряхнуть снег, а я убегаю прочь, не дожидаясь его страшной мести. И он бежит за мной, босиком по белому снегу, и легкая его рубаха полощется на ветру, и волосы развиваются за спиной. И я смеюсь, и он тоже хохочет, и тут я замечаю, что ноги–то у кого–то совсем в снег не проваливаются. — А ты жульничаешь! — кричу ему. — На полеты уговора не было! — А снегом кидаться — был? — Был! — Т ы сказала, — и вокруг меня вздымается маленький снежный вихрь, кидая снежинки в лицо, в рукава, в воротник. — Все, все, сдаюсь, — я поднимаю руки, пытаясь защитить лицо, но куда там. Влекомые ветром снежинки вездесущи. Зажмуриваюсь, и пропускаю момент, когда он оказывается рядом. Подхватывает меня на руки и несет, словно ветер снежинку, уже даже не притворяясь, будто идет по земле. Просто парит над ней — веселый, беззаботный. Ветер… Чуть позже, сидя с Лоурэлом на полу у камина, и пытаясь отогреть безнадежно замерзшие пальцы на руках и ногах, я вновь и вновь размышляю о том, куда так тянет меня по ночам. — Лоу! — Да-а? — он сидит за моей спиной и тихонько спускает шаль с моих плеч. Нарочито медленно, стараясь не коснуться пальцами моей кожи. Только ткань скользит — тихонько, по миллиметру. И от одного только ожидания, чтоб он ее, наконец, снял, я уже покрываюсь мурашками. — Все еще мерзнешь? — Почти что нет, — я чувствую, что он играет, провоцируя на эмоции, он не забыл предложения, которым не смог вчера воспользоваться. А я ведусь на его игру, и сердце мучительно замирает: остановится? Продолжит? Компенсирует упущенные вчера возможности? Или сделает вид, что и не было ничего? — Я хотела спросить… — Спроси-и, — шаль соскальзывает, и его дыхание обжигает кожу. Он, едва касаясь, целует в основание шеи. — Когда ты видел Анхена… — Недавно, — все так же едва слышно выдыхает он мне в шею, хотя это был еще не вопрос. Его губы вновь невесомо касаются шеи, затем скользят по открытой части плеча. У этого платья вырез широкий… — Ты не видел у него такой маленькой костяной птички? — Видел, — молния на спине тихонечко едет вниз. Немного, всего до лопаток. А его пальцы, легко скользя по коже, полностью обнажают мне плечи. — Эй, ты меня заморозишь! — Правда? — его губы касаются одного плеча, потом другого, — я умею согревать не хуже огня, мне казалось, ты знаешь. — Расскажи мне, — сосредотачиваться удается все хуже, и ведь он это чувствует. — Как согревать замерзших в снегу девочек? — его пальцы вырисовывают на моих плечах замысловатые узоры. Порою к пальцам присоединяются и губы. — Я лучше покажу. — Покажешь. Погоди, я так забуду, что спросить хотела! — Забудь, — шепчет на ушко этот искуситель, — разве я против? — его язык скользит вдоль позвоночника до того места, где остановилась молния. Он отгибает расстегнутые края платья и целует лопатки — сначала одну, потом вторую. — Мне нравятся девочки, теряющие в моих руках голову. — Мне казалось… ты больше интересуешься другими частями тела. Зачем тебе их голова? — Их — ни к чему, — его пальцы забираются мне в волосы, скользя снизу вверх, медленно, невесомо. И я чувствую каждый волосок, как он приподнимается у корней, и опадает, отпущенный на свободу. — Лоу… — Да, моя радость, — его пальцы касаются висков, обводят лицо по краю, ласкают шею. — Погоди, скажи мне, — я разворачиваюсь, кладу руки ему на плечи, заставляя его чуть отстраниться. — За поцелуй — все тайны вселенной, — мурлычет этот неисправимый. — Сначала тайны. — Не-е, сначала поцелуй, — и он тянется ко мне, все так же медленно, но так же неотступно. — Он носит ее на шнурке? — кладу пальцы ему на губы, удерживая от поцелуя. — На шее, как медальон? — Кого? — интересуется, поцеловав мне пальцы. — Птичку. Ты сказал, ты видел у Анхену птичку. — Птичку, — он вздыхает. Возвращает на место плечики от платья, застегивает молнию. — И вот что ты у меня за ребенок? То жалуешься, что тебя не соблазняют, то боишься, что все–таки соблазнят. — Я не боюсь, я просто понять хочу, — поудобней устраиваюсь в кольце его рук и пытаюсь объяснить. — Понимаешь, эту птичку я нашла, а потом… — Т ы ее нашла? — перебивает он весьма удивленно. — То–то он мне место показать не может, только отмахивается! А я еще понять не могу, что он в нее так вцепился, ему ж все эти человеческие древности — как пыль под ногами. Прошу подарить — ни в какую! Хорошо, хоть место покажи, где именно нашел. И ведь тоже нет! Где–то. — Да он не знает точно, я ее одна нашла. Я ж рассказывала, мы поссорились, я убежала. А там молнией дерево повалило, и в корнях — она. — Про молнию рассказывала, а вот про птичку впервые слышу. — Ой, да не важно. Он в самом деле ее носит? И я не поняла, тебе–то она зачем? — Да носит, носит. И носится с ней. Потребовал экспертизу — и возраст ему определить, и всю информацию о бытовании в среде. А кто ему по одной вещи скажет? Нужно место находки, культурный слой, вместе с какими вещами лежит… А так? Бивень древний, более 15 тысяч лет, резали давно, до того, как он слоиться начал, металлических орудий при резьбе не использовали, только камень и кость… Ну, так может, их в ритуальных целях не использовали, вещь–то культовая. — И откуда известно, что не использовали? — По следам, маленькая, по следам. Это не сложно, — у него аж глаза горели, когда он все это мне рассказывал. — Но тут важно другое: аналогов нет! Вообще, нигде, не известны! И ты еще спрашиваешь, почему я ее хотел? Да она ж уникальна, Лара! — Да почему уникальна? Я ж читала, птичек всегда делали, и функций у них много, и смыслов… — Делали. И делают. Но не таких. Проще. Либо головка одна, либо плоский силуэтик. Понимаешь, все упрощается со временем, становится схемой, символом. А эта натуралистична. Возможно, это вообще — древнейшая культовая вещь на данной территории. Тогда она бесценна! Для меня — так точно. — Почему? Ты действительно веришь, что в древности люди знали больше? Или владели какими утерянными силами? Ты веришь, что они могли вложить их в эту вещь? — Не знаю, Лара, это надо изучать, смотреть. Он же не дает! — давным–давно забыв о всех своих попытках флиртовать, он нервно мерял шагами гостиную, оставив меня возле разгоряченной пасти камина. — Ты мне сможешь показать, где ты ее нашла? — Не знаю. Может быть… Честно говоря, не хотелось бы сейчас туда возвращаться… — Да сейчас и не надо, все ж под снегом. Ближе к лету. Ты согрелась уже? — он стремительно оказывается рядом. — Идем, я хотел тебе показать, — и утаскивает меня в свой кабинет, где увлеченно показывает, рассказывает, объясняет… Человеческие верования и верования древних эльвинов, культовые предметы, особенности ритуалов… Пока не пришла Халдар, и не заявила, что в ее обязанности входит меня кормить, я и не вспомнила, что даже не завтракала. И про сны свои забыла, и про Анхена. Ровно до ночи. А закрыв глаза, вновь оказалась у него. И снова в спальне. Только теперь она не тонула во мраке, а была залита светом. Не оглушала безмолвием, а была вся наполнена звуками. Не то, что бы тут пели песни. Но никого не убивали, что уже не могло не радовать. Не то убили всех уже, не то еще не начали. Но людей среди присутствующих не было. А группа вампиров на безразмерной хозяйской кровати выдавала акробатические номера сексуальной направленности. Способность всех участников преодолевать силу тяготения живость в композицию, несомненно, вносила. Хозяин был, хозяин участвовал. Самозабвенно, полуприкрыв веки, весь отдаваясь действу, страсти, разделенной сейчас со всеми. Маленькая костяная птичка ритмично подпрыгивала на его груди, и, кто знает, может, ему казалось, что она тоже разделяет сейчас его восторги. Ведь он так хотел когда–то, чтобы я их в подобной ситуации разделила. А я стояла и… смотрела. И даже отвращения не чувствовала. Опустошение только. Вчерашней школьницей, впервые увидевшей похабщину, я уже не была, и на голые тела уже насмотрелась вдоволь, и про то, как они меж собою соединяются, знала предостаточно. Кольнувшую в самое сердце раскаленную иглу ревности вытаскивала, не отводя глаз и сжав зубы. Это было и это будет. Я могла бы быть в его доме, и ничего бы не изменилось. И Лоу занимается этой групповой акробатикой ничуть не меньше Анхена. Питаются они так. Сексуальная энергия для них — тоже пища, без этого никак, они оба мне объясняли. Ну и… порадоваться должна. Что уже не грустит, не безумствует. Пытается взять себя в руки и жить обычной жизнью. Но ведь смотреть–то на это я не обязана. Развернулась и вышла в коридор. Там было светло, но пусто. Чуть постояла, потом медленно побрела в направлении комнаты, которую летом считала своей. Комната была ровно такой, какой я ее оставила. Со всеми вещами, которые я не стала брать в путешествие. Со сложенными стопкой на краю стола моими рисунками. С тремя жалкими томиками книг, привезенными мне из–за Бездны. И даже моя зубная щетка все так же стояла в стаканчике на полочке в ванной. Ну, неудивительно. Сон–то мой. Моя память. Вот как запомнила — так и вижу. Сон? Стоп, если это сон, так я вовсе не обязана здесь находиться. Как говорил мне Лоу, это мой сон, мне и решать. Ну а я… да лучше к Лоу и пойду, что мне взбивать старую пыль в этой старой башне. Вот открою дверь — и там будет Лоу. Только, чур, один. Сон же мой. Взялась за ручку двери, представила пронзительные серые глаза, и решительно дернула. А за дверью расстилалась степь. Не безбрежная, но окольцованная знакомыми горами. А за спиной у меня захлопывалась дверь одинокого домика коэра. Того самого, где он скрывался обычно, когда никого не хотел видеть. И где вот уже три месяца он видел меня. Которую тоже от всех скрывал. Снега здесь не было, лишь трава шелестела под звездами. И я спустилась с крыльца, и пошла по этой траве к светлой фигуре, что поднялась мне навстречу. — Все–таки вспомнила, — произносит он, обнимая. — О чем? — О том, что это твой сон и ты сама в нем хозяйка, — спокойно поясняет мне этот элемент сновидения. А руки у него теплые. И я в его объятьях — есть. Я не бестелесная сущность, как в снах про Анхена. У меня есть тело, которое он обнимает, есть руки, что лежат на его плечах, есть губы, которых он невесомо касается своими. — А ты все–таки сумела от него уйти. И действительно пришла ко мне. Обнимаю его, прижимаюсь к нему всем телом, вдыхаю его запах, смешанный с горьковатым ароматом трав. — Какой–то ты… слишком уж настоящий. Для сна. — Ну, это же мой сон, — ухмыляется Лоу. — С чего это? Только что мой был. — А я тебя поймал. И увлек к себе, — «увлек» и «привлек» в этом сне, похоже, смешались. Он прижимал меня к себе, крепко–крепко. И отпускать, видимо, не собирался. — И чем же твой сон отличается от моего? — нет, не хочу разрывать объятья, не хочу вновь стать одиноким бестелесным духом, которого никто не замечает. Не хочу бесконечно наблюдать чужую жизнь, хочу жить своей. — Я лучше его контролирую. Но вообще–то, он уже не мой, он наш. Общий. — И в чем это выражается? — Проснувшись, мы оба будем его помнить. — Не хочу пока просыпаться. — Не будем, — соглашается он. — Хочешь, покажу тебе рассвет? — Уже рассвет? — пугаюсь я. — Здесь — да, — он разворачивает меня спиной к себе и шепчет, — смотри. Смотрю. Край неба розовеет, все больше, больше, розовый цвет словно растекается по небу и земле. Воздух стремительно светлеет, и трава под ногами сменяет тысячу оттенков. Прямо на глазах появляется солнце и поднимается все выше, выше… Рассвет, уместившийся в несколько минут. Невозможный, фантастический. Лишь его стремительность, да трава под ногами вместо положенного сейчас снега, убеждали, что все же сплю, настолько все вокруг дышало жизнью. — Красиво? — тихонько интересуется Лоу. Могу лишь кивнуть. — А вот так? И трава заалела цветами. От наших ног и до самых гор. — А говорил, будто можешь только один, — вспомнила я давнюю нашу беседу. — Это вырастить только один. А сейчас я всего лишь вспомнил, как бывает здесь каждую весну. Цветы заполняют всю землю до самого горизонта. Сами, без всякой вампирской магии. Знаешь, для меня все их сады не сравнятся с красотою дикой степи, — он взял меня за руку. — Пойдем, пройдемся немного. И мы побрели среди этих цветов куда–то навстречу солнцу. Легкий ветерок скользил по моим обнаженным плечам, тяжелые косы привычно чуть оттягивали голову… Так, стоп, какие косы?? Да, были. Словно и не было того суда, словно в жизни мне их не обрезали. А вот платье — с полностью открытыми плечами и рукавами, начинающимися от середины предплечья — в Стране Людей я б в жизни не одела. Да и не помнила я у себя такого. — Почему я так выгляжу? — обернулась к вампиру. — И…ты. Выглядел он обычно: в белой рубахе, светлых брюках. Вот только волосы у него тоже были белыми. — А что я? — Твои волосы. — Натурального цвета. Какими были когда–то и должны были бы быть сейчас. — Ты таким себя представляешь? И меня? Это ты придумал мне косы? — Не знаю. Может быть — ты? Твой истинный облик. То, какой ты себя ощущаешь. — Думаешь, я ощущаю себя такой? — взглянула на него скептически. — Что–то не верится. Тогда бы я в парике ходила. Том самом, с косами. А я его никогда носить не рвалась. — Ну, значит, я тебя такой ощущаю, — не стал он спорить. — Ты сейчас похожа на девочку, что встретилась мне на Горе. Я тебя соблазнял дежурными фразами, смотрел в глаза и ждал, когда они остекленеют. А ты рассмеялась. Ты так смеялась. Ты была такой красивой тогда. Сказочно красивой. — А сейчас? — поспешила я. Вспоминать о том, что еще случилось тогда на Горе, мучительно не хотелось. — И сейчас. Только больше ты так не смеешься. Что б я ни делал, как бы тебя не веселил, твой смех звучит уже иначе. Вот даже странно, с чего бы. — Нет, это не удивительно, — продолжает, заметив мою горькую ухмылку. — Но жаль… И мы идем дальше: девочка с косами, которые никто не обрезал, и вампир с волосами, которые никогда не седели. Две иллюзии в мире снов. — И все же, как–то это неправильно, — замечаю я когда–то потом. Где–то посреди бесконечной прогулки по бесконечным цветущим просторам. Я сижу на траве и плету венок из алых маков, которых вокруг настолько много, что мне даже не надо привставать, чтобы сорвать очередной десяток цветков. Лоу лежит рядом, закинув руки за голову и глядя в бездонную синь небес. — Что неправильно? — интересуется с ленивой улыбкой. — Ты неправильный. И вкусы твои, и дом твой. — Это вдруг с чего ж? — от удивления он даже голову в мою сторону чуть поворачивает. — Ну, вы же все–таки Дети Леса. Ты должен лес любить. Вечную тень под огромными еловыми лапами, яркие огоньки клюквы на болотах, цветение ландыша и медуницы по весне, — горло почему–то перехватило. — Скучаешь по дому, верно? — он неожиданно оказался рядом, тепло обнимая за плечи. — То, что ты перечислила — это твой лес, твой дом. Места, где ты гуляла в детстве. А я… — его руки сползли мне на живот, крепко прижимая меня спиной к его груди, стискивая на какой–то миг, и вновь ослабляя объятья, но уже не отпуская. — У меня было другое детство, Лар. И в этом детстве лесов уже не было. Выражение «дети леса» не более чем сладкая ложь, которой тешат себя Древние. Столетия войн их выжгли дотла. Мое детство — это огромные города из синтетических материалов, это частные домашние сады под покровом защитного купола. Это невозможность выйти на улицу, ведь там — то кислотный дождь, то огненный смерч. — Но я же видела… — изумленно оборачиваюсь к нему лицом, всматриваюсь в глаза. — Анхен показывал как–то. Там был лес. И деревья, огромные, почти живые… Да, они все живые, но у тех… словно сердце билось. — Анхену повезло, он родился еще до войны, — чуть пожимает плечами Лоу. — До той последней войны, что уничтожила все. А вот мне лесов уже не досталось. Видно, поэтому я так люблю степь. Она — то, что у меня есть, а не воспоминание о том, что у меня якобы было. — Да? — кажется, мои представления об их мире очередной раз перевернулись. — А мне почему–то думалось, что там у вас был этакий Золотой Век, а потом катастрофа — и вы здесь, и вы вампиры, что оказалось чудовищней самой катастрофы. — Сказки Древних, — отмахивается Лоу. Срывает цветок, протягивает мне, и я послушно вплетаю его в венок. — Знаешь, мне мои друзья тоже раньше говорили: «ты такой счастливый, ты видел ту жизнь». А не помню я там счастья. Я счастливым только здесь стал. — Но как же… А солнце? А превращение в вампира? А необходимость пить кровь? — Солнце? Солнце — это болезни и смерти, но ведь и в том мире они были, просто другие. Превращение? Процесс болезненный, конечно, второй раз мне такого не пережить. А вот результат? Не понимаю, чем он плох. Одни животные убивают других ради еды, и это нормально. Одни разумные убивают других ради еды же — и в чем здесь противоречие законам природы? Ровно то же самое. Страдать от того, что я тигр, а не лань? Как–то глупо, ты не находишь? — Но ведь раньше… в детстве… ты же питался иначе. Разве тебе… — Я маленький был, Лара, я не помню. Разве ты помнишь, что ты ела в три, четыре года? Это буднично, рутинно, это не запоминается. А вот как я стоял у окна, и смотрел на эльвина, застигнутого на улице кислотным дождем, я помню прекрасно. У него, почему–то, не было защиты, и он корчился на земле, а с него лоскутами слезала кожа. А больно ему было так, что мне казалось, у меня мозг разорвется. Прежде, чем прибежала мама и закрыла меня от его эмоций, я сорвал себе голос, — он прикрыл глаза, немного помолчал, вспоминая. — Там я все время боялся, — продолжил, спустя несколько мгновений. — Что погибнут родители, что огонь прорвет защитный купол, что попаду под дождь, что меня выкрадут и растерзают враги. — Но подожди, ты вроде рассказывал, что когда ты родился, война закончилась уже, — припомнила я. — Ага. Так что можешь легко представить, как там было во время войны, — усмехнулся Лоу. — Так что нет, я не тоскую о том мире. Своей родиной я ощущаю этот. Знаешь, порой бывает неважно, где ты родился. Ты просто приходишь однажды в некое место, и понимаешь, что это и есть твой дом. Он чуть помолчал, взглянул на небо — безмятежное, высокое, ясное — и продолжил уже стихами, негромко, задумчиво: — С седых небес мне солнце луч пошлет, Седым дождем меня к земле прижмет. Чтобы, вобрав в себя всю соль земли, Я ей раскрыл объятия свои. Полынью горькой одарит земля, Но все равно признает: «Я твоя». И все шаги не пройденных дорог Моих не потревожат больше ног. Я буду свой в журчании ручья, И мне под ветром станут петь поля, И ароматы горьких диких трав Простят меня за все, в чем был неправ. Ароматы трав в этой степи за гранью реальности пьянили, завораживали, были реальными настолько, что не хотелось верить, будто все это просто сон. — Ладно, хватит уже о печальном, — вампир решительно взбодрился, сорвал очередную партию цветов и с улыбкой протянул мне. — Лучше объясни, зачем девчонки вечно плетут венки? — А ваши плетут? — А то. Можно подумать, вам мешает, когда цветы просто растут. Или в хаотическом порядке они для вас недостаточно красивы? — В хаотическом недостаточно наши. Красотой порой хочется обладать. — Вот и вамирши так отвечают. А потом выбирают себе самого красивого человеческого мальчика, и обладают им до последней капли его крови, — усмехнулся, блеснув глазами. — Последовать, что ль, их примеру? — первый цветок моего плетения соединился с последним, прочно привязанный гибким зеленым стеблем. — Тем более, самый красивый мальчик у меня в наличии, — и я решительно надела маковый венец на его белоснежную макушку. Венок оказался маловат, плела–то на себя, но на кудрях его удержался. — Ах, какая решительная девочка, — усмехнулся он, обхватывая меня за талию и притягивая к себе на колени. — И ты хоть знаешь, что ты мне сейчас предложила? У вампиров, знаешь ли, все цветы со смыслом. — И что же? — поинтересовалась, обнимая его за шею. — Неужели — отдать мне твою вампирскую жизнь в обмен на эти маки? — Нет, душа моя, маки — это попроще, — потянувшись вперед, он чуть коснулся губами моих губ. И вновь отстранился. — Так что, Лоу? — похоже, он собрался вынуждать меня выпрашивать и ответы, и поцелуи. — Любовь, Лара. Просто любовь. — Просто? — захотелось потереться щекой о его щеку, вдохнуть запах его волос, смешавшийся с ароматом трав, едва заметно горчившим. А от маков запаха не было. Я ждала от них сладости, а они… как–то ничем особым не пахли. — Просто, моя маленькая. Здесь и сейчас. Без будущего, без претензий и обязательств. Мгновение страсти без обещаний. То, что честнее обещанной вечности, — он взглянул мне в глаза. И у меня почти закружилась голова от близости его глаз, его взгляда. — Ты мне подаришь это мгновение? И, завороженно глядя в его невозможно серые очи, я потянулась к нему губами. Здесь и сейчас, без будущего и обещаний. Чтоб раствориться в аромате трав и солнечном свете. Чтобы растаять от прикосновения его губ и его нежных рук. Чтобы позволить ему — все, а себе — еще больше. Почувствовать себя желанной. Почувствовать себя живой. Почувствовать себя человеком. Так, как учили некогда в школе: «человек — это тот, кто сам решает свою судьбу». Здесь и сейчас я решала быть с ним. Он не обещал мне будущего, не признавался в любви, но готов был делить со мной свою страсть. Эльвин, ставший вампиром, Дитя Леса, ушедшее в бескрайнюю степь. Тот, кто успел увидеть «первое солнце», но предпочитал «второе». А солнце слепит, распадаясь бликами, поцелуи пьянят ароматами трав, сознание уже не в силах удержать картинки, все лишь свет, цвет, запах. Волны наслаждения прокатываются по моему телу, словно ветер по морю травы. Я и есть — трава, цветы, земля. Бесконечная, вечная. И вспышкой молнии ощущаю его укус, мгновение ослепляющей боли сменяется теплым летним ливнем безграничного наслаждения. Наполненностью счастьем, теплом, светом. И уже не понять, есть ли я, есть ли он, или то лишь буйство природы под бесконечно высоким небом… Открываю глаза в темноте. Я одна. В своей комнате, в своей кровати. Лишь далекие холодные звезды смотрят в покрытое изморозью окно. Все лишь сон. Решительно откидываю одеяло, давно сменившее медвежью шкуру, и, не зажигая света, двигаюсь к выходу из комнаты. Хватит с меня снов и мечтаний. Я слишком живая, чтоб мне хватило бесплотных фантазий. Открываю дверь, делаю несколько стремительных шагов по темному коридору… И меня подхватывают его руки, прижимают к его обнаженному горячему телу. И тьма кружит водоворотом страсти, не давая ни секунды, чтобы опомниться, усомниться, передумать. Кажется, он еще даже спросил меня, прерывая бесконечный поцелуй: «к тебе или ко мне?» Но мы все равно не ушли дальше кресла в гостиной. А вот проснулась я уже у него — в его кровати, в его объятьях. Моя голова лежала на его груди, а он ласково перебирал мои волосы. И было решительно все равно, что он никогда не обещал мне любви, и я не знала, что ждет меня завтра. Жизнь отучила строить далекие планы. Я собиралась просто жить. Здесь и сейчас. С тем, кто был рядом. Столько, сколько получится. И потрескивал огонь в камине, и мели метели за окнами, засыпая чистейшим снегом каждый прожитый день. Лоу был все так же добр и заботлив в быту и нежен в постели. Не знаю, почему Анхен считал его несдержанным, говоря, что с ним девы до утра не доживают. Контролировал он себя прекрасно. Я как–то спросила у Лоу, и он ответил весьма равнодушно, что если берет себе деву для еды, так для еды и использует, и при чем тут сдержанность. — А меня почему не используешь для еды? — поинтересовалась, поморщившись от циничности его ответа. — А про тебя, Лар, боги шепчут. — Да? — не скрою, меня устроил бы ответ попроще. Что я ему дорог а , например. Но что взять с коэра? — И что же они тебе шепчут? — Что ты нужна. Что мироздание отвело тебе особую роль, и она еще не сыграна. — И в чем же эта роль? — вот интересно, а текст почитать дадут, или сразу на сцену выставят? — Я не знаю, Лара. Увы, я не мастер. Я слишком молод, чтоб быть хорошим коэром, да и все мои знания — результат самообразования. Отец не успел дать мне многого. И потому я вижу не много и смутно. Вижу основные фигуры, но пасьянс не складывается. — И я одна из этих фигур? — Да. — Интересно. И кто же еще? — Рядом с тобой? Анхен. — Мне казалось, тебя зовут Лоурэл, а не Анхен. И ты обещал, что не станешь его звать. — Я не стану, малыш, мне и не надо. Но, Лар, если вам суждено быть вместе… — А если ты ошибаешься? Ты же сам говоришь: видишь нечетко, пасьянс не складывается… — Значит, тебе не о чем беспокоиться, — улыбнулся коэр своей очаровательнейшей улыбкой. И взялся за книгу, что лежала у него на коленях. — Не соглашусь, — не дала ему закончить беседу. — Есть кое–что, что беспокоит меня и помимо Анхена. То, чего я решительно не понимаю. — И что же это? — Скорее уж «кто». Ты. Какой ты видишь свою роль в этой истории? Уже который раз ты вмешиваешься в мою судьбу. Помогаешь мне, но… При этом ты ничего не хочешь для себя. Тебе не нужна моя привязанность, моя любовь, моя благодарность. И ты либо просто уходишь, не оборачиваясь, либо самолично рушишь все доброе между нами, либо особо оговариваешь, чтоб и не вздумала влюбляться и привязываться, ведь наши отношения — сиюминутны. Почему? Ты тратишь на меня свое время — дни, месяцы. Возможно, ты слишком хороший актер, но я не заметила, чтоб мое общество тебя тяготило. Я чувствую твою симпатию, я ощущаю твою нежность — именно нежность куда больше, нежели голод и страсть. Но от всего этого ты готов отказаться. Вот просто в любой момент отвернуться и уйти. Во имя чего? Зачем? — Ну, со мной–то как раз все просто, моя хорошая, — он закрыл книгу, в которую я так и не дала ему углубиться, и отложил в сторону. — Я на этой доске не фигура. — Да? А кто же тогда? Кукловод? — Проводник, — ответил негромко. — Вход и выход. Первая и последняя жертва. И так это было сказано — спокойно, серьезно — что сомневаться не приходилось, он в это действительно верит, что бы оно ни значило. — Ты мне объяснишь? — Попробую. Иди, садись рядом. Сажусь. В кольцо его рук, чтоб ощутить щекой мягкость его волос, услышать ритмичное биение его сердца. И историю. — Нет вампира, который не знал бы, что я единственный ребенок, выживший при переходе в этот мир. Но нет и тех, кто знает, чего мне это стоило. Анхен знает… многое, но не все, — он чуть помолчал, собираясь с мыслями. Потом продолжил. — Выход из обреченного мира не открыть ни сильной магией, ни выдающимся мастерством, ни глубинами знаний. Выход открывает жертва. И в качестве жертвы боги потребовали у отца самое дорогое, а дороже единственного ребенка у него не было ничего. — Но ты же выжил, — не поняла его я. — Выжил ли? Эта дорога за гранью возможностей любого ребенка — физических, психических, всех. Даже просто пройти не смог никто. А мной открывали этот проход. Силы всех миров рвали меня на части, и каждый раз, когда я почти умирал, отец отдавал мне частичку своей души. А вместе с ней свою силу. Свою жизнь. Это неправда, что он смог открыть только одну дверь. В ту бесконечную ночь мы открыли их множество. Мной открыли их множество. И в каждом из них я умер, ибо для жизни они были непригодны. А этот… он просто был последним из тех, что мы сумели открыть. У отца просто кончились силы… Следующая дверь стоила бы ему — а значит и мне — жизни, а за ней могла вновь оказаться только смерть. И нельзя открыть новую дверь, не закрыв предыдущей… В этом же мире можно было хоть как–то существовать… — он опять замолчал, а я в ужасе думала о ребенке. Маленьком мальчике, которым открывают двери. И чьими смертями измеряют степень пригодности для жизни очередного мира. — Отец мыслил этот мир, как передышку, — продолжил меж тем Лоу. — Собраться с силами и продолжить. Но он ошибся. Собраться с силами этот мир ему уже не позволил. Он отдал мне слишком много, восстановить уже не удалось… Отец ошибся и в другом. Я не был уже ребенком. Ребенок во мне давным–давно умер. Во мне жила его душа, его жизненные силы наполняли мое детское тело. И то, что я выжил, не свидетельствовало о том, что ребенку это под силу. Отец был уже слишком слаб, чтобы это понять… Да, у нас не было другого пути, но хотя бы предупредить… Он сделал все, что мог, и даже больше, но его не простили. Ни за детей. Ни за превращение в вампиров. Ни за меня. Они так и не поняли, что тот мальчик — мертв. — Но ты живой! — не могла согласиться я. — Ты живой, ты заботливый, ты добрый. Ты умеешь сочувствовать, ты умеешь согреть, твой дом полон тепла и света. — Я рад, что тебе нравится мой дом, но все же… Большинство скажут, что я холодный и бесчувственный, и будут правы. Часть меня умерла. И детей у меня никогда не будет. Я почти фантом. Тело с чужой душой, мертвый коэр с недоделанным делом. — Да что ты выдумал, в самом деле! — не могла я это слушать. Развернулась, взглянула в его глаза. — Ты — это ты. Ты сам говорил, ты не отец, у тебя ни знания его нет, ни опыта… — Знания — это другое. Это разум. Как и память, и опыт. А душа… в отрыве от разума она — эмоции, потерявшие причину: ты стремишься к чему–то… но не помнишь, к чему и зачем, ты любишь или ненавидишь что–то, но не помнишь, за что… Обняла его, не выдержала. Если это все было правдой, то слишком уж горькой. — А ты думаешь, почему у меня волосы мертвые? — невесело усмехнулся мой коэр. — С вампирской–то регенерацией? Слишком многое во мне умерло так, что уже и не восстановишь… Кажется, я целовала его тогда. То ли, чтоб доказать ему, что он живой, то ли, чтоб почувствовать это самой… — Но это неправильно, Лоу. Неверно считать себя живым мертвецом. Если твоя жизнь не закончилась, если она продолжается — надо жить! — Ты не слушаешь. Отец не сделал главного. Я не сделал главного. Мы не нашли мир, полностью пригодный для жизни. Я жив, потому что должен восполнить знания, которые уже не смог передать мне отец, и открыть настоящую дверь. Вычислив ее прежде, ведь у меня никогда не будет столько сил, как было у отца, я не смогу открывать все подряд. И ребенка, чтоб продолжить мое дело, у меня тоже не будет. Боги уже получили в уплату мою жизнь, и они заберут ее, как только дверь будет открыта. Я умру в том портале, Лар, моих сил хватит лишь на то, чтоб продержать его открытым достаточно долго. Да и то я боюсь, что всем не успеть. — Я слушаю, Лоу, — не согласились я, — внимательно тебя слушаю. В тебе бьется чужая сущность, требуя исполнить чужое предназначение. Сущность без разума, забывшая что, зачем и от кого она хочет. Прошло триста лет, вы приспособились, вы живете. Да, не идеально, но уж точно лучше людей. А тобой все еще управляет страх твоего отца, что мир не тот. Шок, что он не справился. Или справился не до конца. Ты пойми, я же первая «за», чтоб вы построились в колонну по три и свалили за горизонт. Но! Ты не можешь быть один за всех. Это не могут быть только твои усилия. Это как–то неправильно. Не верно. — Нет, Ларис. Это верно и единственно правильно. Когда–то боги потребовали мою жизнь, а забрали жизни моих родных. И я видел, как умирал отец, сломленный, всеми проклятый, отдавший последнюю частичку своей души во имя рождения той, что продолжит род коэров. Видел, как умирала мать. Я сам умер не единожды ради того, чтоб мой народ обрел хотя бы передышку… Нет, Ларис, когда придет время, я буду один. И богам нечего будет взять с меня, кроме того, что и так уже их. Вот только в этот раз жертва будет осознанной и добровольной, а это дороже. И им придется принять такую плату, — его голос был жестким сейчас. И в глазах холодела сталь. Нет, коэры не поклоняются богам. Они с богами торгуются. — От чего умерла твоя мама? — От ненависти, Лар. Банально — от ненависти. Ее ненавидели все, вообще все. За мужа. За меня. За Ясмину. — Но за Ясмину за что? — поразилась я. — Яся была первой. Первый ребенок, родившийся в этом мире. Понимаешь, они просто первые сумели понять, как. Что в этом мире является необходимым условием зачатия… И в итоге, у нее — двое детей, а у всех остальных — ни одного. Они просто сожгли ее своей ненавистью. Мама держалась ради Яськи. Держала щит над ее сознанием, чтоб ребенок не ощущал… Владыка даже не пытался переломить ситуацию. Пытался Анхен. Пыталась Арчара… — Но Арчара же… — Нет, она не всегда была злом. Просто она из тех, кто против. Против всего, по жизни. Из тех, кто идет налево, когда всем направо, кто отращивает волосы, когда все стригут их коротко, кто поклоняется луне просто потому, что все другие — солнцу. Да помножь все на родовую спесь, врожденную авторитарность… В это можно однажды заиграться — и она заигралась. Но в те годы ее душа была еще живой. Арчара влетала в наш дом — стремительная, порывистая — и приносила с собой радость… Она сломалась уже потом, сначала погибла мама… — Прости, что заставила тебя вспоминать об этом. — Ничего. Ты ж хотела понять… А я просто хочу открыть эту дверь. Не для себя. И не ради них. Для сестры. Не потому, что в том мире солнце не жжется, и ей не придется пить кровь. Она всю жизнь ее пьет, еда и еда. Да и к солнцу мы давно уж привыкли. Просто там она не будет изгоем. Понимаешь, там она станет сестрой спасителя . Мою семью вновь будут уважать — мою сестру, ее детей. Там она будет счастлива, — он чуть помолчал, а продолжил уже стихами: — По земле, на которую мне никогда не вступить, Ей идти суждено. И трава там пусть будет мягка, Горизонт лучезарен и чист, а походка легка. И пусть будут белее волос ее те облака, Средь которых с любимым она будет в танце кружить. На земле, где моих никогда не услышат шагов, Будет жить ее сын, бесконечной любовью согрет, Окруженный родными, друзьями, не ведая бед. Его детские сны там заполнит лишь солнечный свет И таинственный шепот к нему благосклонных богов… — Он будет коэром? — уточнила, когда негромкие звуки его стихов растаяли в воздухе. — Да, я уверен, сын моей сестры вырастет однажды великим коэром, иначе боги просто не дали бы отцу возможность продолжить род. А в том мире слово коэра, даже юного, будет значить многое, для всех вокруг. — Тебе важно, чтоб эльвины вновь услышали богов? — Мне важно, чтоб мой племянник мог реализовать свое предназначение, мог пользоваться своими способностями, потому что иначе… тяжело. Мне важно, чтоб любой город, любой поселок гордился тем, что моя сестра в него заглянула, и все его жители наперебой предлагали бы ей остановиться в их доме, — он резко встал, откинул с лица серебряные пряди. — А все эльвины со всеми богами — всего лишь средство, — он оправил одежду. Чуть резковато, да и не так уж она и сбилась. — И не рассказывай мне про чужую душу, она давным–давно моя. Прости, я уже спешу. Сбежал. А я долго еще сидела, обхватив коленки, жалея, что вообще настояла на этом разговоре. Для Лоу он оказался слишком тяжел. Он вернулся дня через три, беззаботный и свежий, утащил меня гулять и болтал исключительно о ерунде. К той теме мы больше не возвращались. Просто жили. Глава 5. Земля Лоу по–прежнему улетал и возвращался, я читала книги из его библиотеки, повествующие об иных обычаях и иной реальности, а ночами и сама блуждала в этих непонятных мне реальностях, потихоньку там осваиваясь, и все увереннее выбирая маршруты своего ночного «полета». Вот только начинались они все равно от Анхена, И Лоу подтвердил, это был не просто сон. Я действительно видела его — там, где он был и таким, каким он был в тот момент. Мои способности, похоже, активировала птичка, тянула меня к себе, давала крылья, а потом отпускала на свободу. Но, даже зная, что могу уйти, порой я оставалась. И потому, едва ли все дело было лишь в древней костяной фигурке. Анхен не чувствовал меня. Но, если честно, я и не пыталась больше до него докричаться. Просто тихонько сидела с ним, если он был один, или уходила, если бывал не один. Страшных сцен в подвале я больше не заставала, но, может, он просто перестал ходить туда по ночам? Иногда в момент моего прихода он спал, и тогда я тихонько забиралась рядом, укутывала его своей тьмой, словно ненужным вампиру одеялом. Вдыхала его запах — колдовской запах темного сырого леса, почти ощущала гладкость его кожи, почти запутывалась в шелковой паутине волос. Почти забывала — почему я больше не с ним, почти хотела — воплотиться, прямо там, в его спальне, и остаться с ним навсегда. К счастью, подобного я не умела, а последние остатки разума, отчаянно сопротивляясь эмоциям, кричали, что кроме сильных чувств есть еще и реальность, в которой ему проще оказалось убить, а мне — пожелать умереть, чем просто жить с ним рядом, изо дня в день. И тогда я уходила. К Лоу. Который охотно бродил со мной дорогами снов. Но никогда не позволял мне следить за ним, если в момент моего появления не спал. В отличие от Анхена, он чувствовал меня мгновенно. И с отечески–снисходительным «не хулигань!» выталкивал в свою любимую призрачную степь прежде, чем я успевала толком разглядеть, где он и с кем. Я не обижалась. В конце концов, он никогда не обещал делить со мной свою жизнь. Да мне, наверное, и самой бы не понравилось, если б я знала, что за мной подглядывают. Там, в степи, среди пушистых метелок ковыля, белесых, словно седые кудри одного отсутствующего коэра, я впервые осмелилась подумать, что границ во сне нет, и хватит бегать от вампира к вампиру. Что я могу… хотя бы попробовать… попытаться… туда, за Бездну. Домой. Что я могу заглянуть домой. В первый раз не получилось. Я слишком нервничала, слишком боялась, что не выйдет. И потому сбилась с мысли, потеряла нить, заплутала в бессмысленной фантасмагории обычного сновидения. И проснулась под утро усталая, издерганная, разочарованная в себе и своих способностях. А на следующую ночь получилось. Вот только координаты я задала неправильно. Ведь я хотела «домой». А домом для меня всегда был Светлогорск, наша небольшая квартирка на втором этаже… Я ее нашла, ту квартирку. И оторопело глядела, не узнавая. Даже обои другие. Даже запах. Как я могла забыть, они же переехали. И с отчаянным, беззвучным криком «мама!» я понеслась сквозь тьму — уже не к месту, но к человеку. К людям, которые были для меня самыми дорогими на свете. И нашла. На этот раз нашла. У них был еще вечер, они не спали. Сидели на кухне, неторопливо ужинали, беседовали о делах истекшего дня. Мама, папа, Варька. Да, кухня была незнакомая, и имена, упоминавшиеся в разговоре, ни о чем мне не говорили, но это были они — мои родные, моя семья. Я не видела их год. В прошлом феврале я уезжала от них на семестр, а оказалось — навсегда. Я запрещала себе о них думать, запрещала вспоминать, ведь вернуться к ним невозможно. Но разве мыслимо их разлюбить? Папа постарел. Резче обозначились морщины, сильнее проступила седина в волосах, ссутулились плечи. А главное, мне совсем не понравились его глаза. Они словно выцвели, поблекли. Будто все, о чем он рассказывает сейчас с оживленным видом, на самом деле ничуть ему не интересно. А мама… мама не изменилась. И ее улыбка была такой же теплой и ласковой, как я ее помнила. Вот только улыбалась она сейчас не мне — Варьке. Ей — как мне, ей — словно мне. А Варька вытянулась. Повзрослела, во взгляде появилась уверенность. И лукавый блеск, и улыбка притаилась в уголках ее губ. Не сирота, но любимая дочь своих родителей. Слава светочу, что у них есть Варька. Даже ревновать не могла. Просто радовалась, что у них есть дочь. Несмотря ни на что. У них отняли меня, у них отняли саму память обо мне, но им позволили любить дочь. Мне кажется, они бы просто не вынесли пустоты, проснувшись однажды с мыслью, что у них никогда не было детей. Когда из тебя вынимают столько эмоций и воспоминаний — дыру невозможно не заметить или восполнить. Жить с чудовищной пустотой им не пришлось, и это греет душу. Вот только папа. Мне не нравилось, как он выглядит. Неужели, это потому, что он помнит… хоть что–то? Но Анхен сказал, что они его не узнали. И папа тоже. Мог ли светлейший авэнэ обмануть? Не в тот раз, не в тот день. Да и зачем? С той ночи я пропала. Я перестала спать по ночам, до утра засиживаясь за книжками, а утром отправлялась бродить дорогами снов. И пусть все они по–прежнему начинались от Анхена, я уже не задерживалась там долго. Чмокнув светлейшего авэнэ в щечку со словами «спасибо, что вытащил», я уносилась в Страну Людей. Я хотела быть со своей семьей, проживать с ними каждый их день. И вскоре я знала их квартиру, словно сама жила там, и все магазины в округе, и все площадки, где гуляла Варька, и всех ее друзей и учителей. Я знала про работу папы столько, сколько никогда не знала «при жизни», я знала обо всем, что успевала сделать за день мама. Порой я оставляла их одних и устремлялась в Светлогорск. Бродила, невидимая, по улицам, призраком летала по больнице и университету. Радовалась за Петьку, который, похоже, нашел себе девушку, смотрела, как танцует Регинка. Весьма удивилась, увидев, что именно Томка стала секретаршей нового куратора факультета (неужели авэнэ поспособствовал?). Слетала и в Новоград, убедиться, что с Заринкой все в полном порядке. И уже совсем не удивилась, найдя ее одетой в мое лучшее платье. Некоторые люди не меняются, и иногда это здорово. Порой просто бесцельно бродила по улицам человеческих городов, рассматривая прохожих, прислушиваясь к разговорам, обманывая саму себя, что я действительно там, среди них… А потом появился Лоу. Прямо там, в моем сне. Да когда я собиралась «сходить» с моей семьей в кино. Просто объявился там, весь такой белый и блистающий, да еще и позвал: «Лара, надо вернуться». Разозлилась я так, что вернулась почти мгновенно. И нашла его рядом, под ненужным вампиру одеялом — голова на моей подушке, рука на моей талии. Он еще глаза открыть не успел, а я уже кричала, сидя на кровати и задыхаясь от слез, способствуя и его «скорейшему возвращению»: — Я тебя звала?! Я тебя приглашала?! Это мой мир, мои сны, что ты вторгаешься?! Ты меня разве к себе пускал?! Ты со мной свою жизнь когда делил?! Так какого ты лезешь?! Это мое! Личное! Не смей больше так делать! Никогда, слышишь?! И смотрела, как он недоуменно хлопает своими длинными пушистыми ресницами. — Лар, да ты что? Я поздороваться хотел, прилетел домой — а ты спишь, и Халдар сказала, ты на ночной образ жизни перешла. — Халдар же в мои сны не лезет. Если ей что–то надо, трогает за плечо, я прекрасно просыпаюсь, — бурчу недовольно, вытирая слезы и сожалея о своей вспышке. Но это было так больно — увидеть там его. Вдруг вспомнить, кто я, где я, и что на самом деле — никогда… — И даже из кровати прогонишь? — он смотрит снизу вверх, состроив трогательную мордашку. И я понимаю, что и фраза, и выражение лица давно отрепетированы и тысячекратно использованы. Но что это меняет, ведь в этом мире есть только он, я, да снег за окном. — Нет, конечно. Прости, — я послушно ложусь к нему на грудь и обнимаю за плечо. — Просто это было так… Не делай так больше, ладно? — Как хочешь, — он укутывает меня одеялом и обнимает поверх. — Просто раньше мое присутствие тебя радовало. — Не там, — не соглашаюсь я. — Это было слишком личное. Только мое. — Ждать тебя в степи? — Да. Я не хожу к тебе, ты — ко мне. И была у нас одна на двоих степь, окольцованная горами, да маленький домик, занесенный снегом. А между нами… Анхен? Вера Лоу в мое предназначение? Или в свое? Мне было с ним хорошо. Спокойно, тепло, интересно. Не хватало какой–то малости. Доверия? Любви? Обоюдного желания разделить с другим свою явь и свои сны? Уже не вычислить. Слишком много снега с тех пор выпало. Вот только сны мои тревожили Лоу все больше. Моя жизнь превратилась в сон. Я бодрствовала лишь для того, чтоб утомить себя достаточно и вновь уснуть. Он пытался с этим бороться. Старался чаще бывать дома и уделять мне больше времени, чтоб мне хотелось не засыпать, а просыпаться. Он вспомнил о том, что когда–то я хотела рисовать, и обеспечил меня всем, что для этого необходимо, в надежде увлечь работой. Он учил меня ставить блокировку, чтоб не выскакивать в «путешествие» в каждом своем сне, а хоть иногда просто спать. Еще он очень хотел, чтоб это самое «хоть иногда» случалось ночью. Но зачем мне спать ночью, ведь ночью все спят… Блокировка не выходила. Мы пробовали снова и снова. Лоурэл даже начал грозить, что если я не научусь, он заблокирует мне эту зону сам, и тогда мне каждый раз придется просить у него разрешения. Наверно, хотел меня подтолкнуть, простимулировать. А в результате мы впервые страшно разругались. Потом помирились, и извинились за все, что друг другу наговорили. Но одна мысль о том, что он мог вот так, совсем как Анхен, решить за меня, отнять у меня самое дорогое и заставить выпрашивать словно милости… Потому что он вампир, а я человек, потому, что он хозяин, а я рабыня… В результате я еще неделю даже думать не могла, чтобы тренировать блокировку, а он даже заикаться боялся на эту тему, чтоб не усугубить ситуацию. Чтобы хоть как–то его порадовать (понимала же, что он искренне за меня волнуется), попыталась начать рисовать. Но рисовать могла только людей, улицы человеческих городов, а на них — толпы счастливых, спешащих куда–то людей. У них у всех были дела, у них у всех были любимые, их ждали. А над всем этим летела птичка, маленькая костяная птичка, и там, куда падала тень от ее крыла, видно было значительно четче. Пыталась рисовать портреты родных. Не выходило, не хватало способностей. Чего–то им не хватало. Вроде лица похожи, а не то. Нет жизни, нет… сути внутренней что ли. Посмотрев на мои мучения, Лоу приволок мне из города кучу художественных альбомов. Вампирских, понятно, откуда здесь человеческая живопись. Я начала листать — и потерялась. В этом переплетении цветовых пятен я не сразу научилась находить человеческую… ой, в смысле, вампирскую фигуру, еще сложнее было угадать в этой какофонии цвета черты лица… Но чем дольше я вглядывалась, листая страницы, тем лучше понимала, что я вижу, тем объемнее для меня становились изображения. Более того… — Лоу, я это видела! — Что? — не понял он. Отложил свой блокнот — странно подсвеченный изнутри зеркальный прямоугольник, где он чертил по стеклу костяной палочкой какие–то символы, подошел ко мне. — Этого вампира? Едва ли, он давно уже умер. — Нет, не его. Так. Я видела так тебя. Тогда, в кратере, когда ты сказал возвращаться. Какое–то время ты был для меня просто переплетением цветовых пятен, а потом зрение вернулось… — Тааак, — задумчиво протянул он, обхватывая меня за подмышки и поднимая с пола, где я сидела, обложившись альбомами вампирской живописи. Утащил на диван, затребовал подробности. А какие подробности? Там — было, а после — нет. То, что я могу, вернее, могла видеть как вампир, Лоурэла поразило, но повторить опыт не удалось. То ли нужен был храм, то ли долгое голодание, но на подобные эксперименты мой коэр был решительно не согласен, считая, что мое здоровье еще не достаточно восстановлено. Может, просто нужна была какая–то техника перехода с обычного зрения на вампирское, но Лоу ее не знал. Вампиры видят так с рождения, люди… он никогда не слышал о людях с подобными способностями. Пока не выходило научить меня видеть мир глазами вампира, Лоу взялся объяснять мне, что именно я могла бы увидеть. Подробно рассматривая со мной каждую картину, он рассказывал про значение цветов, их смешение, размеры цветовых пятен, переходы, переплетения. Подробностей было слишком много, но цвет выдавал эмоции, особенности характера, наличие привязанностей и антипатий. С такими знаниями рассматривать картины стало еще интересней. А потом я попыталась воспроизвести подобное сама. Нет, не видя так, но пытаясь представить, как могли вы выглядеть в вампирском спектре дорогие мне люди. — Нет, Лар, не совсем, — заметил вампир, с интересом разглядывая мою первую работу. — Он мог бы выглядеть так, будь он вампиром. Но ведь я правильно понял, ты хотела изобразить человека? А людей мы видим чуть иначе. Людей они видели кровью. Нет, там тоже были и цвета, и переплетения, вот только совсем иные оттенки, иные пропорции, и просто алая паутина пульсирующих нитей. Как ни странно, в одном из альбомов Лоу нашел и изображения людей. А впрочем, наверно не странно. Есть же и у нас и те, кто рисует еду, и те, кто рисует животных… А я вновь попыталась изобразить человека таким, каким его увидел бы вампир. Лоу наблюдал за моими попытками, не оставляя своего блокнота, куда время от времени что–то судорожно записывал, зачеркивал, писал снова. Потом зарывался в книги на своем столе, выискивал что–то там. Глядел в окно остановившимся взглядом. И вновь оборачивался к моим попыткам «вампирской живописи». Иногда корректировал что–то в духе «это сочетаться не может, а вот это должно было бы быть чуть левее». Но проблема была в том, что никого из моих знакомых он не знал. А тот единственный человек, про которого он мог бы сказать точно… У меня рука не поднималась нарисовать ее портрет. Что было — то прошло, не отменить и не исправить, но говорить об этом — даже красками — я не могла. — А чем занят ты? — все же символы в его блокноте слишком мало похожи на стихи, о чем я подумала вначале. — Самой скучной вещью на свете — зарабатыванием денег. — Аа… а говорят, если выбрать работу по интересу, то зарабатывание денег скучным не бывает. — Говорят, — усмехнулся он. — Вот только боюсь, за мои интересы мне не заплатят. А так я помучаюсь недельку над очередным заказом, и следующие полгода буду сорить деньгами в свое удовольствие. В том числе оплачивая свою «работу по интересу». — Ух, ты! — заинтересованно подошла поближе. — Это за что же у вас так платят, что можно работать две недели в году? — Ты не поверишь, — смеется он. — За правильно примененные способности коэра. — Так коэров, вроде, прокляли вместе с богами. — Ага. Поэтому за восстановление храма мне сказали спасибо. А вот за эксклюзивные разработки в области химии спасибо имело весомый денежный эквивалент. — Что–то светлейший коэр мне голову морочит… — Морочу, — согласился он, откладывая свой вампирский блокнот и притягивая меня на колени. — Например, вот так, — и поцеловал. Медленно, тягуче, с наслаждением. Заставляя сердце забиться громче и комнату закружиться в безумном танце. — А в перерывах делюсь серьезной информацией, — продолжил, оторвавшись от моих губ, и я не сразу сообразила, о чем он. — Понимаешь, малыш, благородные эльвины все необходимое в своей жизни создавали с помощью магии. И достигли в этом небывалых высот. Да только в вашем мире магия не работает. С той силой, какая нужна для создания очень и очень многого. И пришлось бывшим эльвинам основывать научные институты и изучать там с нуля и физику, и химию, и биологию, и много чего еще. Законы вашего мира. Строение веществ вашего мира. И думать, как же это все разъединить и соединить так, чтоб получились привычные им предметы и материалы, как создать механизмы для того, что раньше работало на одной лишь силе и направлялось одной лишь волей. — И ты работаешь в таком институте? — Нет, Ларочка, я коэр, и я вижу этот мир изнутри. Его структуру, взаимосвязи между частицами материи, я вижу, как и что может соединиться и с каким результатом. И потому то, на что в институте потратят годы проб и ошибок, я создам за несколько дней. Поэтому я работаю только на заказ, и мои услуги стоят очень и очень дорого. — Какой коварный и обеспеченный коэр, — мои пальцы скользят по его распущенным волосам, не таким мягким, какими они бывали во снах, и вовсе не таким белым, как ему бы хотелось. Я обнимаю его за шею и целую в губы. — А страшные вампирские боги не возражают, что ты столь низменно используешь свои высокие способности? — Ну почему же низменно, я помогаю своему народу, — а глаза смеются, а руки так провокационно поглаживают мне спину… — Ага, раз в полгода. Обпомогался, заботливый наш. — А иначе будут меньше ценить. И меньше платить, — его язык медленно скользит по моей ключице. — А работать придется больше, — он чуть прихватывает зубами мочку уха, заставляя чуть вздрогнуть… и позабыть на время и о работе, и о творчестве… А белый снег за нашими окнами однажды сменил беловато–лиловый ковер первоцветов. Весна все же отыскала эту затерянную меж гор долину. Я заметила это случайно, бросив рассеянный взгляд за окно где–то по дороге из сна в явь или из яви в сон. — А мне казалось, зима будет теперь всегда, — рассеянно сказала я Лоу, с неодобрением смотревшему на мой отрешенный вид. Его забота о моем художественном развитии помогла не сильно. Я рисовала, да. По ночам, когда все равно некуда было податься. И мои картины становились все более абстрактными, ведь я стремилась передать зыбкий мир моей потусторонней реальности. Он просил меня «не уходить» хотя бы когда он рядом. Я старалась. Но после рассвета меня все равно неуклонно тянуло в сон, я становилась нервной и раздражительной, ведь меня «ждали», а я опаздывала. Я все рассеянней слушала его речи, меня все меньше занимало то, что он пытался мне показать, и наконец, я просто засыпала возле него, бессильно упав головой на его плечо, и ему оставалось только отнести меня в кровать, чтобы на следующий день все повторилось вновь. — Может, выйдем, пройдемся? — предложил вампир, уловив проблеск моего интереса к изменениям в природе. — Зачем? Я уже знаю там наизусть каждую кочку. Ну, цветы. В моих снах распускаются любые. — Но эти настоящие. Посмотри, какие нежные, только–только из–под снега. — И чем они лучше? Дни шли. Одни цветы за окном сменялись другими. Лоу вновь уехал, так и не добившись от меня интереса к окружающей действительности. Я лишь порадовалась, его настойчивое стремление изменить мой образ жизни слегка напрягало. И несколько дней без него пролетели для меня незамеченными. А вернулся он ночью, ближе к рассвету. — Не спишь? — поинтересовался, стремительно врываясь в маленькую гостиную. — А впрочем, я бы удивился, — прижал к себе, коротко целуя в губы. — Бросай свои кисточки, собирай карандаши, бумагу, мне нужна твоя помощь. Ты ведь не откажешься мне помочь? — Нет, конечно, а в чем? — это что–то новое, раньше все его дела были строго его. — Ты чего нынче такой стремительный? — Надо прибыть на место до рассвета, иначе будет не интересно. Если ты со мной — бегом переодеваться. Придется изрядно полазить по склонам, там едва ли жарко и может быть ветер. — И ты хочешь, чтоб я что–то там рисовала? — Скопировала. Нужно перерисовать несколько изображений. Они достаточно простые, но нужно точно. Возьмешься? — Что за изображения? — А вот не скажу, пока не переоденешься и не сядешь в машину. Или вообще не скажу, если откажешься со мной ехать. И оставлю умирать от любопытства. — Не только стремительный, еще и жестокий, — целую его в щеку, еще хранящую холод весенней ночи. — Уговорил, едем. Летим, конечно, когда это вампиры ездили. В непроглядной ночи, не включая огней. Недалеко. Но небо стало потихоньку сереть, когда мы приземлились. Тянуло сыростью от реки, хотя саму ее во тьме я не разглядела. Перед нами возвышались поросшие травой сопки, и именно к вершине одной из них решительно тянул меня Лоу, так ничего и не объяснив, ограничившись фразой «тебе лучше увидеть это самой». В серых утренних сумерках видно было не очень. Даже куда ногу ставить, хорошо один седовласый энтузиаст поддерживал. Ближе к вершине склон стал отвесным, обнажая скальное основание. — Вот. Примерно здесь, — заявил мой провожатый, останавливаясь возле этого естественного каменного фриза, местами абсолютно гладкого, местами поросшего лишайником. — Теперь ждем рассвета. — Лоурэл, а с рассветами не перебор? Из окна их тоже прекрасно видно. — Да что ж ты у меня вредная такая по утрам, сил нет, — прижал меня к себе, закрывая рот поцелуем. — Забудь про рассвет, — заявил, оторвавшись от моих губ. — Сам по себе он не очень нас сейчас интересует. Просто он дает правильное освещение. — Освещение чего? Целующегося коэра? — Ну, должен же я как–то тебя развлекать, пока мы ждем? — пожал он плечами. — О, да! Поцелуй — как вампирская светская любезность. — Не только поцелуй, — ухмыляется вампир. — Этикет предполагает бурное продолжение, — он прижимает меня спиной к скале, весьма недвусмысленно соприкасаясь со мной бедрами. — Но тогда мы все пропустим, — интимно шепчет на ушко, поглаживая мои плечи, лаская обнаженную шею. — Потому что только косые лучи восходящего солнца способны заставить каменную поверхность за твоей спиной раскрыть все свои тайны. — Предполагается, что я должна познать эти тайны спиной? — А ты, — его руки неторопливо скользят по моему телу, останавливаясь на талии, — хочешь познать их спиной ко мне? Тоже вариант. Смеюсь, обнимая его за шею. — И из нас двоих это я несносна? — Временами, — он вновь целует, а затем решительно разворачивает лицом к скале. — А теперь смотри. Смотрю. Темный камень, рассеченный множеством горизонтальных трещин, словно поделенный ими на ровные широкие ярусы. Укоренившаяся в этих трещинах трава, в основном сухая, еще прошлогодняя. Мох, ползущий по шершавым от ветра камням… А солнце восходит, заменяя безликую серую тьму игрой света и тени на каменном основании. И я, наконец, вижу их — множество рисунков, выбитых на этих камнях. Домик, домик, человечек, олени, бегущие дружной толпой. Это мог бы нарисовать ребенок, контуры фигур ровные и четкие, но предельно простые. На бумаге. Но выбить такое в камне детских сил не хватило бы точно. — Что это? — интересуюсь у Лоу, медленно двигаясь вдоль каменного фриза. Шаг за шагом, метр за метром, разглядывая все новые и новые картинки. Еще дома, люди меж ними, чаще пешие и с воздетыми к небу руками, несколько всадников, подгоняющие стадо. Идущие ярусами рисунки покрывали площадь высотой с человеческий рост и длиной, должно быть, с десяток метров. — Изображение поселка. Человеческого поселка, — Лоу движется вдоль скалы вместе со мной, разглядывая рисунки не менее внимательно, порой проводя пальцами по контурам того или иного изображения. — Когда–то давно в этой долине жили люди. Строили себе прочные деревянные дома, занимались земледелием, разводили скот… — Деревянные дома? Не шатры? — Смотри сама. Вот это прямоугольное здание с четким треугольником крыши, — его пальцы скользнули по одному из рисунков, — точно изображает деревянную постройку, видишь, даже брусья, из которых сложен дом, здесь прорисованы. А вот это строение — уже то, что ты называешь шатром, видишь, мягкие контуры, округлая крыша. — Но погоди, если они умели строить деревянные дома — зачем им шатры? Да и потом, если они строили себе подобные дома, едва ли они были такими уж дикими. — Забавно ты уровень дикости по типу жилища определяешь. Но в основном я согласен, дикарями они не были. В долине найдены остатки оросительных каналов, прорытых еще в древности — здесь издавна занимались земледелием. Оно требует оседлости, вот и появляются постоянные деревянные жилища. Хороший дом не срубить каменным топором — эти люди знали обработку металлов. Кстати, именно ударами металлического инструмента выбиты все эти изображения. — А шатры? — Скотоводство. Необходимость отгонять скот на летние пастбища. Вот там и ставили эти шатры. Не потому, что не умели строить постоянные дома. А потому, что тут требовались временные. Продуманная конструкция, простая в сборке, легкая в переноске… — Тогда зачем на картине они стоят вперемешку? Если бы все было так, как ты говоришь, изобразили бы два отдельных поселка. — Ну, возможно, дело в том, что это не совсем картина. — А что же это? — Это молитва. Обращение к богам с просьбой о благоденствии и процветании. Видишь, почти все люди здесь тянут руки к небу, прося благословить — и эти дома, и эти стада, и напитки в сосудах, и мясо в котлах. Это просьба о том, чтоб было всего и много, вот и изобразили — всего и много, насколько хватило места. — Что–то полей не изобразили. Разве им был не нужен хороший урожай? — Возможно, к моменту создания этого фриза полей уже не было. Мы ведь их только по косвенным признакам вычислили. Во времена появления в этих землях вампиров здесь уже не только полей не наблюдалось, здесь и деревянных домов уже больше не строили, — он рассказывает охотно и с увлечением. Даже сомнения не вызывает, что все это ему действительно интересно. И эти рисунки. И люди, на скалах их выбившие. И их образ жизни, и причины его изменения. — Скотоводство в этих землях оказалось более выгодным занятием. Может, климат стал более засушливым, может, дело в том, что сменился народ, населявший эту межгорную котловину. — Народ? — понимаю, что глупо, но… — А что за народ здесь жил? Ну, на кого похожий? И почему ты думаешь, что сменился? Тоже по косвенным признакам вычислил? — Нет, еще и прямые доказательства имеются, — смеется Лоурел. — А люди здесь всегда жили разные. Те, кто подобно твоим предкам, пришел в эти земли с запада. И те, кто пришел с востока. Мы нашли свидетельства пребывания здесь и тех, и других. — Кто это мы? И зачем вам здесь что–то искать, вычислять, исследовать? — Те, кто живет в этих землях теперь. Те, кто считает эти земли своей родиной. В основном те, кого среди вампиров принято именовать Новыми. Потому что это наша земля, и нам интересна ее история… — Странные вы, — не смогла удержаться. — Сначала извели всех людей на еду, а потом решили изучить их историю. — Какие же тогда вы? — не остается в долгу вампир. — Судя по вашей истории, вы предпочитали изводить друг друга просто так, даже практической пользой не заморачиваясь. И, кстати, на еду извели далеко не всех жителей этих мест. Часть ушла на восток, став еще одним племенем дикарей. В развитии мы их, конечно, отбросили назад весьма сильно, с этим не поспоришь. Когда из хозяина жизни ты превращаешься в добычу, тут уж не до развития высоких технологий. Но тем интереснее узнать, как они жили прежде. Вот тебе разве не интересно? — Мне — да, но я человек, — я задумчиво вожу пальцами по холодному камню, ощущая неровность выбитых некогда контуров. — Как думаешь, давно здесь эти рисунки? — Что для тебя давно, Ларис? Пожимаю плечами. Давно для меня — это когда я среди людей жила. А вот эти люди тоже когда–то жили. В своем каком–то «давно». А живи они до сих пор — я и здесь была бы среди людей. — Точной даты, понятно, нет, — продолжает меж тем Лоу. — Да и не изучена еще толком эта скала, многие изображения лишайником скрыты, надо чистить, рассматривать, копировать. Вот, кстати, буду благодарен, если поможешь. Хотя бы несколько фрагментов, пока солнце еще не высоко. Днем их уже практически не видно. — Ты хочешь, чтоб я их перерисовала? — несколько удивляюсь. — А разве не проще сделать отпечаток? Приложить лист бумаги, заштриховать… — Отпечаток любой дурак сделает. Ты нарисуй. Мне интересно, как видишь их именно ты. Рисую. И, незаметно для себя, увлекаюсь. Рисую древние изображения на камнях. И сами камни на вершине сопки. И даже солнце, неторопливо встающее где–то сбоку. Рисую Лоу, аккуратно счищающего с камней мох и лишайник. Рисую вид с вершины нашей сопки — на заливные луга вдоль реки, и округлые очертания холмов, и синеющие в утренней дымке горы на горизонте. И тюльпаны, заполнившие степь от края до края. Красные, белые, желтые, лиловые, от них рябило в глазах, даже в неярком утреннем свете… — А сейчас ведь апрель, — впервые приходит мне в голову. — Кончается, принцесса моя спящая. С добрым утром! — Лоу отвешивает мне шутовской поклон. А я вдруг вспоминаю, что принцессой называл меня раньше Анхен. И тюльпаны дарил. Однажды. А я их выкинула. Или я выкинула лилии? — И сильно кончается? Апрель. — Двадцать шестое. Это важно? — Уже не очень, — но все же вздыхаю. — День рождения у меня, — поясняю вампиру. — Был. Недавно. А я и забыла. И, знаешь, даже там, у людей, никто ведь не помнит. — Что ж, значит, будем праздновать сейчас, — Лоу подходит и обнимает меня сзади, чтобы не потревожить рисунков, лежащих у меня на коленях. — Вы ведь празднуете каждый год, верно? Киваю. — А вы что же, реже? — Реже. Значительно. Так сколько тебе исполнилось? — Двадцать один. — Поздравляю, — он тихонько целует меня сзади в шею. А потом вдруг неожиданно прикусывает. И прижимает к себе, так крепко, что не вздохнуть. — Ты чего? — несколько ошарашенно интересуюсь, когда он с глубоким выдохом отпускает. — Так… Подумалось… Хорошо мне с тобою, Лар, — неожиданно признается Лоу. И, словно встряхнувшись, продолжает уже совсем другим тоном, — так с меня, похоже, подарок? — Смеешься? То, что я все еще жива — уже подарок. Если бы не ты, все эти тюльпаны рисовал бы сейчас кто–нибудь другой. А я бы их даже не увидела. — Пессимистка, — он кладет подбородок мне на плечо. — Тебе суждена долгая жизнь. Я это знаю. Чувствую в каждом твоем вздохе. Просто ты не сдавайся. Не сбегай от жизни в сны, ладно? — Это очень легко сказать, Лоурэл, — тема была непростая, и мне меньше всего хотелось бы его обидеть. Но ведь ничего не бывает без причины, и причины порой стоят того, чтобы их озвучить. — Но жизнь, в полном смысле этого слова, есть у тебя. У тебя есть дела, друзья, встречи, работа. Жизнь была вон у них, — я киваю на каменный фриз, где всадники гонят к поселку стадо, а женщины помешивают еду в огромных котлах. — А я… у меня чувство, будто я застряла где–то, вне времени и пространства. Мне хорошо с тобою, но… Когда ты уходишь, чтобы продолжить жить где–то еще, в моей жизни не остается ни цели, ни смысла. Я всю свою жизнь училась. И в этом был смысл, ведь только выучившись, я смогла бы получить ту работу, к которой стремилась. И в моей работе был бы смысл, ведь я помогала бы людям, избавляя их от боли а, возможно, и смерти. И ради этого стоило бы вставать по утрам, вне зависимости, насколько удачно у меня все… в личном плане. Меня так учили, меня к этому готовили, а теперь… я просто не могу найти зацепок… придумать повод… — Я думал об этом, маленькая, — соглашается Лоу, все так же сидящий у меня за спиной, чуть обнимающий меня одной рукой и глядящий куда–то вдаль поверх моего плеча. — И я бы мог предложить тебе работу. Мне даже кажется, что она тебя заинтересует. Есть только одно маленькое «но». Мне придется представить тебя широкой публике. Не побоишься? Сглатываю. — А… что за работа? И что за публика? — Публика исключительно вампирская, уж прости, другой в наличии не имеется. Если тебя это хоть сколько утешит — публика преимущественно молодая, из Новых. Народ простой, в правительственных кругах не вращается, в близости к правящей семье тоже покуда не замечены. — Даже так? — не смогла не улыбнуться. — А себя ты частью «правящей семьи» не считаешь? — Здесь главное, кем считает меня Владыка, — чуть усмехается Лоу. — А Владыка тебя не считает?.. — Не считает. К счастью. И потому, в отличие от того же Анхена, я могу заниматься тем, чем хочу, а не тем, чем велят. И именно поэтому я могу сделать тебя следующее предложение. Мы с коллегами занимаемся изучением жизни людей в довампирский период. В этой долине сменил друг друга не один народ и не одно государство. От их жизни осталось множество материальных свидетельств. И если ты рискнешь присоединиться к нашей маленькой исследовательской экспедиции, есть шанс узнать много интересного, о том, как жили здесь люди задолго до появления вампиров. Заинтересует? — Ох, Лоу, — порывисто оборачиваюсь и обнимаю его, крепко–крепко. — Спасибо! Это было бы так… Это было бы настоящее, понимаешь? Была бы жизнь. Ты действительно меня возьмешь? Это будет самый лучший подарок, правда! Он обнимает меня в ответ, гладит встрепанные ветром волосы. — Но есть одно «но», — интригующе шепчет мне в ушко. — Они меня не примут? Твои друзья. Будут относиться с высокомерным презрением? — Друзей воспитаем. Не сразу, конечно, но куда они от нас денутся? Я о другом. Встревоженно отстраняюсь и смотрю в его глаза. Серьезные–серьезные, вот только в уголках губ чуть подрагивает усмешка. — Так какое же «но»? — интересуюсь уже чуть спокойней. — По ночам мы обычно спим. А работаем днем, пока светит солнышко. Так что, если ты с нами — придется решительно отказываться от дурных привычек. Целую его, вреднющего. — Не смейся. Ты же понимаешь, что я буду вести себя сообразно обстановке. И… я надеюсь, ты не станешь никому рассказывать про мои сны? — Ну что ты, Лар, я и про свои–то не рассказываю. Это будет наша с тобой страшная–престрашная тайна. — И когда мы туда поедем? — Завтра. Завтра. Это слово жгло меня нетерпением весь оставшийся день. Я не могла уже толком рисовать, хоть я и скопировала по просьбе Лоу еще несколько заинтересовавших его фрагментов. Однако, чем выше поднималось солнце, тем хуже были видны выбоины в камне, жизнь древнего поселка словно исчезала на глазах, растворяясь в темно–буром массиве скального фриза. Но завтра… завтра я уже увижу не только рисунки, но и вещи, и… что могло остаться? Завтра. Надо только дождаться завтра. Впервые за много месяцев я не только не спешила в царство грез, но и вовсе не могла уснуть, волнуясь о предстоящем. Все эти вампиры. Его друзья. Как они меня примут? Как мне предстоит теперь жить? И что за тайны древних скрывает эта земля? И когда сон все же смежил мне веки, и легкокрылая птица моих странствий вновь потянула меня за собой в призрачный путь, я впервые отгородилась от ее зова. Так легко и естественно, словно умела это всегда. Хватит бродить призрачными дорогами. Меня ждут дела. Реальные дела. Уже завтра. Утро завтрашнего дня встретило меня банальнейшей женской проблемой: нечего надеть. Самой смешно от идиотизма ситуации, ведь еще прошлым летом эта проблема стояла передо мной отнюдь не в переносном смысле, и я согласна была на любые сшитые меж собой кусочки ткани, а сейчас шкаф ломится от нарядов, а я… А я мечусь по комнате, не в силах решить для себя главное: кто я? Кем я хочу предстать перед всеми этими вампирами? Ведь встречают по одежке, а первое впечатление самое важное, и я хочу, чтоб они действительно позволили мне там работать , а не просто украшать собой их досуг. Лоу сказал, у них там полевой лагерь, и мы будем жить там минимум несколько недель, не возвращаясь домой. Значит, форма одежды предполагается походная, но это штаны, а штаны — это одежда для вампирши. Кто знает, может для большинства человечка в вампирской одежде, это что для нас пудель в галстуке и костюме–тройке. Значит, платье. Я человек, и я этого не стыжусь, да и в вампиры не рвусь записываться. Но платья у меня все очень нарядные, для полевых работ не годятся, получится просто девочка для развлечений. — Готова? — вот кого сомнения не мучают, изящно небрежен даже в чем–то невзрачно сером. С тончайшей паутинкой белой вышивки по вороту весьма вампирской в своем минимализме майчонки, с нетускнеющим серебром волос, собранных в нарочито свободный хвост, из которого уже выбились вольнолюбивые пряди. — Не готова, — констатирует, охватив взглядом полуодетую меня и художественный беспорядок вокруг. — Лара, не тормози, что–то одно на себя, все остальное в чемодан, потом разберемся. — И что на себя? — устало опускаюсь на кровать, затравленно глядя вокруг. — Лар, ну что за уныние? — он садится рядом, берет за руку. — Так боишься ехать? Если хочешь, мы все отменим, я ж не настаиваю. — Да нет, я просто… — Я все время буду рядом, всегда поддержу, — чуть потянувшись, он снимает со спинки стула нежно–розовое платье, протягивает мне. — Если решили лететь, то пора выходить. — Это слишком нарядно. — Я настолько нехорош, что не заслуживаю нарядной спутницы? Перестань. Мы летим знакомиться. С вампирами, с обстановкой, с условиями жизни и работы. Может, тебе еще не понравится. Зато останешься в их памяти недостижимой мечтой. — Все б тебе смеяться. — Не смеюсь. Большинству из них Страна Людей недоступна. Хоть посмотрят, как цивилизованные люди выглядят. И то спасибо, что предупредил. Потому как посмотреть на то, как выглядят цивилизованные люди, высыпали, кажется, все. Из первых минут своего пребывания в их лагере помню только бесконечную череду изумленных взглядов, недоверчиво переходящих с меня на Лоу и обратно. И бесконечную лавину вампирских аур. Чувствую себя щепкой, подхваченной потоком. Я уже и забыла, насколько сильно их ощущаешь, когда их много. — И что это мы празднуем? — первое, что я внятно расслышала. Черноволосый красавчик, небрежно засунув руки в карманы штанов, неторопливо перешагнул через скамейку, на которой сидел до этого в окружении товарищей, и двинулся к нам. — Если это приз за эндо–проекцию, то мы готовы его принять, она закончена. А вот забыла я уточнить, я эльвийский–то понимаю? Впрочем, наверно должна, иначе какой от меня толк. Но пока я могу позволить себе не услышать. — Как в прошлый раз? С расхождением по плотности потока в десятки ратон? — легкая усмешка на губах моего спутника. — А ручки ты в карманах правильно держишь. Вот там и дальше держи. Да, кстати, дорогие коллеги, — чуть повысил он голос. — Позвольте представить вам мою спутницу. — Что, вот прям здесь? — голос из толпы. — Вечером в шатре удобней будет. Всеобщий заливистый хохот. Молчу. Сдержанно улыбаюсь. — Ключевое слово «мою», — все та же невозмутимая легкая усмешка. — И вечером в свой шатер я никого не зову. А кто своей ядовитой слюной попортит ей хотя бы кружево на платье, останется и без зубов, мешающих красивой улыбке, и без работы в данной экспедиции. Пока понятно объясняю? — О, да, светлейший, куда ж понятней, — черноволосый приблизился к нам почти вплотную, выразительно оглядывая меня с головы до ног. — А что, нельзя было выпить ее где–нибудь по дороге? Так необходимо было тащить свой элитный паек сюда? Очень сильно похвастаться захотелось? — Да хвастаться, к сожалению, особо нечем, ты уж прости, Ларис, — Лоу оборачивается ко мне с самым покаянным видом. — Хотел друзьями похвастаться, да некоторые из них, увы, слишком дурно воспитаны. Это, кстати, Лиринисэн. На самом деле у него много достоинств, но вот знание основ этикета среди них, к сожалению, не числится. Прости. — Да кончай ты уже кривляться, — нетерпеливо перебил сей достойный друг. — Твоя кровеносная куколка все равно ни слова не понимает. — А вдруг? — все же не выдержала я. — Что, если понимаю? Мне просто любопытно, Лиринисэн, станет ли вам хоть на секунду неловко за все те гадости, что вы успели наговорить? Не знаю, можно ли назвать неловкой паузу, что последовала за моими словами. Скорее, это был глубокий ступор, в который вогнало всех присутствующих понимание того, что я говорю на их языке. Несколько бесконечных секунд тишина была просто оглушительной. — Что, восхищаться давно умершими людьми чуть проще, чем выказать толику уважения живым? — негромкий, чуть насмешливый голос Лоу в этой тишине звучит просто музыкой. — Лариса с детства увлекается историей, и я пригласил ее в эту экспедицию в качестве моей помощницы и консультанта. Никогда я не увлекалась историей, ни единого дня. Это не я, это Лиза… Знакомая горечь привычно кольнула сердце. Она писала стихи и грезила древностью, они были так похожи, а он… Не оценил, не заметил… убил. А я… словно занимаю сейчас ее место. Все, о чем она мечтала, и даже больше… — И в чем же она тебя проконсультирует? — Лиринисэн явно справился с потрясением, но униматься не собирался. Все та же ядовитая усмешка. — Как снять с нее эти километры ткани? — Настолько завидно, что снимать их будешь не ты? Так ты выдержку тренируй, порой полезно, — Лоу смотрит уже без улыбки. — Консультировать она меня будет в вопросах человеческого быта. Согласись, люди знают об этом чуточку больше. И потому им проще понять назначение многих древних вещей. — Все так же носишься с идеей сотрудничества? — в разговор вступил еще один вампир. В отличие от черноволосого смотрел спокойно, без ухмылки. — Я понимаю, идея привлекательна. Но она неосуществима, Лоурэл, как ни крути. Твоя девочка сгорит в течение недели, постоянное нахождение в таком мощном поле наших аур… ты же понимаешь, никто не станет ради нее минимизировать излучение. — Понимаю, Нардан. И не прошу. Это проблема моя, и я решу ее самостоятельно. Но на уважительном отношении к моей подруге я буду настаивать. И настаивать категорически. — Это самое малое, что мы можем сделать для нашей гостьи, не так ли, Лирин? — спокойно соглашается Нардан, но черноволосый лишь выдает еще одну презрительную усмешку. — Рад приветствовать вас в нашей компании, Лариса, — Нардан чуть склоняет голову, не отрывая от меня своих внимательных карих глаз. — Нарданидэр ир го тэ Тандарэ, начальник данной экспедиции. Не возражаете, если я покажу вам наш лагерь, пока Лоурэл беседует с друзьями? Вопросительно оборачиваюсь к Лоу. Тот чуть кивает, одобрительно улыбаясь, и убирает руку, все это время крепко державшую меня за талию. Что ж, позволяю Нарданидэру увести меня. Опасений он у меня не вызывает, хотя и смущает немного тот факт, что он здесь самый главный начальник. Мне почему–то казалось, что начальником должен быть Лоу. Но это не столь существенно, как Лиринисэн. Я его вспомнила. Он видел меня с Лоу прошлым летом. — Давно вы за Бездной? — начинает светскую беседу вампир, неторопливо уводя меня прочь от возбужденной толпы его подчиненных. — Чуть больше двух месяцев, — охотно рассказываю местному начальнику обговоренную загодя версию событий. Нас провожает множество взглядов, но компанию составлять никто не рвется. Похоже, ждут, чтоб мы отошли, чтобы наброситься с расспросами на Лоу. Ну, за него не переживаю, он это заварил, уж наверняка знал, что делает. — Лоурэл сразу предупредил, что мне придется очень многое учить заново, прежде чем он познакомит меня с подлинными свидетельствами жизни древних. А так же с исследователями этой жизни, — с милой улыбкой киваю светлейшему начальнику. И продолжаю делиться фактами своей биографии. — Тяжелее всего, конечно, было выучить ваш язык, но ведь без него мое пребывание здесь было бы и вполовину не так информативно, как хотелось бы. — Но, полагаю, уже не раз возникали моменты, когда вы жалели, что его выучили, — с понимающей улыбкой кивает на это Нарданидэр. И это понимание во взгляде, и эта готовность пожалеть меня, бедную, маленькую и убогую, неожиданно здорово злит и заставляет чуть отступить от подготовленного загодя сценария. — Вы имеете в виду вашего коллегу? Нет, что вы! — радостно улыбаюсь, и начинаю вдохновенно грузить, восторженно хлопая глазками. — Знаете, мне всегда были интересны настоящие, не выдуманные вампиры, а он так, с ходу, дал мне прекрасную возможность познакомиться с великолепным образцом подлинного вампирского менталитета… — Подлинного?.. — озадачился светлейший Нардан. — Ну да. Вы ведь знаете, вампиры в Стране Людей опутаны целой сетью правил и предписаний, по сути, они не имеют права проявлять при людях свою истинную сущность, свое подлинное отношение. Бедные, ведь они вынуждены ежесекундно подавлять свои природные инстинкты, противопоставляя собственной природе фантастическую выдержку и воспитание, — да, маленьких и убогих мы тоже жалеть умеем. Сострадание — одно из истинно человеческих качеств, меня всегда в школе учили. — И мне всегда было интересно, какие же они… вы… в свободной обстановке, когда не надо соответствовать высоким идеалам и изображать благодетелей человечества. — Изображать? — вампир смотрел на меня все более изумленно. — И откуда ж, позвольте спросить, у человеческой девы могли возникнуть подобные мысли? — В его представления о человеческих девах я явно и решительно не вписывалась. — У-у, три года работы в Центральном Государственном архиве дали мне возможность ознакомиться с очень разными документами, в том числе и теми, что не слишком–то вписываются в официальную версию, — помнится, один авэнэ рассказывал, что в наших архивах и библиотеках чего только не найдешь, просто никто не ищет. Вот любознательная я и отыскала. — Правда, мои институтские преподаватели очень не рекомендовали мне ссылаться на эти документы в своих курсовых, что было, конечно, обидно, но я все понимаю, люди опутаны правилами и предписаниями не меньше, чем вампиры. К счастью, судьба свела меня с Лоурэлом… — В каком институте вы учились, простите? Вопрос ожидаемый. Так ведь и ответ мне еще вчера подсказали. — Человеческой истории и архивного дела. Это в Новограде. Знаете, всю жизнь жила на соседней улице и мечтала туда поступить. Но даже и представить не могла, что однажды мне доведется прикоснуться к столь древней истории. И изучить, прямо на месте, не только особенности быта давно ушедших людей, но и особенности быта, психологии, образа мыслей ныне живущих вампиров, — и смотрю широко раскрытыми от восторга глазами, как милейший Нарданидэр справляется с потоком вылитой на него информации. — Вот как? Неожиданно, — вампир чуть качает головой, пытаясь подобрать слова. — Знаете, прекрасная дева, я столько лет изучаю людей, но оказался как–то не готов, что кто–то из людей приедет изучать нас. Если это поможет вам взглянуть на людей по–новому — всегда пожалуйста, молча улыбаюсь озадаченному вампиру. Или хотя бы увидеть меня не только как «кровеносную куколку». А ведь он уже забыл, как меня зовут. Вернее, даже и не запоминал. Так что Лоу был прав, менять имя смысла не имело. Им всем без разницы, они его и не слышат. И уж тем более никто не помнит, как звали погибшую человечку авэнэ. Меж тем мы неспешно идем меж расставленных в свободном порядке шатров, так похожих на тот, что я оставила среди вечных снегов Сияющих гор. Тюльпаны цветут и здесь, радуя глаз своим хаотическим многоцветьем. А впереди, метрах в трехстах от последних палаток возвышается ровный округлый холм. И, похоже, светлейший Нардан ведет меня именно к нему. — Так вы хотите сказать, что пересекли Бездну исключительно из исследовательских интересов? — возобновляет беседу начальник экспедиции с лукавой улыбкой. — Конечно. Зачем же еще? — не сразу понимаю ход его мыслей. — В основном ее пересекают из–за любви. Ах, вот в чем дело. Справился с удивлением и вновь пытается встроить меня в рамки всевампирского шаблона. Влюбленная дева, отдающая жизнь ради них, прекрасных. Нет, Великие, в это я играть не готова. — Из–за любви ее стоило бы пересекать в обратном направлении. А если вампир согласен на гибель собственной возлюбленной — о какой любви может идти речь? Ну что вы, светлейший Нарданидэр, если бы Лоурэл любил меня — меня бы здесь не было. — А вы? — не сдается вампир. — А если бы я любила его — меня возмутила бы его готовность пожертвовать моей жизнью ради прихоти. И любовь бы прошла. Так что не выдумывайте то, чего нет. Я глубоко уважаю Лоурэла как мудрого, высокообразованного вампира, и ценю то время, что мы провели и проводим вместе, но любовью все же принято называть несколько иное. Он лишь качает головой на мои слова. Неудивительно, ведь даже Лоу предпочел бы, чтобы я рассказала о великой любви. Это для них так понятно, так обыденно. Вот только мне была слишком неприятна сама мысль, что кто–то будет считать, что я могла поверить в такую любовь. И Лоу со мной согласился, хотя так и не понял, чем лучше вариант «из любви к науке». Да наверно, ничем, если б я не знала, как недорого стоит «любовь» вампира. Последний шатер остался позади. Мы вышли на открытое пространство. По–весеннему свежий ветер нещадно трепал мои отросшие волосы. Еще недостаточно длинные, чтоб заплетать из них косу, но давно уже не столь короткие, чтоб походить на вампирскую стрижку. Отвела от лица спутанные пряди, разглядывая открывшийся пейзаж. Горы были здесь значительно ближе, сплошь покрытые хвойным лесом, они тянулись, неровной бесконечной стеной, окаймляя долину. Небольшие группы деревьев то там, то здесь разбавляли ставшее уже привычным однообразие степного пейзажа. Рассекая долину стальной стрелой, несла прочь свои воды река, неестественно прямая на этом участке. А прямо перед нами возвышался очень странный холм. Нет, он не был округлым, как показалось мне вначале. Скорее это была правильная четырехгранная пирамида со срезанной верхней частью. Этак до половины срезанной. — Уже знаете, что это? — поинтересовался мой спутник, кивая на усеченную пирамиду, поросшую травой и тюльпанами, как и все вокруг. — Могу только догадываться, если честно. Лоурэл лишь загадочно намекнул мне, что я смогу увидеть те самые деревянные дома, что поразили меня на наскальных рисунках, и даже их обитателей. — А где вы видели наскальные рисунки? — заинтересовался вампир. — Где–то в этой долине, точно место не назову, мы прилетели туда в полной темноте. Лоурэл хотел, чтоб я скопировала для него ряд фрагментов, говорил, они могут помочь при датировке… — Так вы еще и рисуете? — В основном рисую. А знания надеюсь получить здесь. Разумеется, если вы не будете категорически против моего участия в данной экспедиции. — Ну, если вашему покровителю удастся утихомирить взбудораженную вашим появлением молодежь, я не вижу причин настаивать на вашем отъезде. Вы весьма… необычны. Я бывал за Бездной, даже работал куратором некоторое время. Вы не похожи на тех, с кем мне доводилось общаться. Так что я могу понять Лоурэла, привезшего вас сюда. — Увезшего меня оттуда, вы имели в виду? — чуть усмехаюсь. Да, роль Лоу во всей этой истории выглядит предельно логично: обнаружил человечку, не вписывающуюся в рамки созданного общества и из этого общества ее изъял. Фокус «по великой любви» не прошел, пришлось расплачиваться не собой, а потаканием моим «научным интересам». — Так вы хотели рассказать мне, что это за холм. Он ведь рукотворный, я верно полагаю? — Да, и представляет собой тот самый «деревянный дом», что обещал вам ваш покровитель. И даже вместе с жильцами. Это дом мертвых, — пояснил в ответ на мой вопросительный взгляд. — Мы называем подобные сооружения склепами. В отличие от курганов, бытовавших на данной территории в более раннюю эпоху, склепы содержат в себе массовые захоронения, доходящие порой до сотни человек… — Так здесь похоронены погибшие от эпидемии? Или их убили в сражении? На войне? — о том, что различные племена людей воевали между собой достаточно регулярно, я прочла за эту зиму немало. — Что? С чего вы?.. Ах, нет, они умерли в разное время и по совершенно разным причинам, но традиция, сложившаяся на данной территории… — О, светлейший Нардан, вам так понравилось преподавать в человеческом университете, что вы решили устраивать для своих студентов выездные практикумы? — светловолосый вампир с прибором непонятного мне назначения в руках, возник неожиданно, из–за спины. — Фэрэл, ты точно закончил с замерами? — появление насмешливого вампира светлейшего Нарданидэра особо не обрадовало. — Да я бы закончил, да ваши тела фонят, вызывая погрешность прибора. Просили же всех отойти. Вот вы, кстати, и просили! — светловолосый перевел взгляд на меня, обворожительно улыбнулся и перешел на человеческий. — Простите, светлейшая дева, что прерываю вашу беседу. Но солнце сияет ярче при виде вашей красы, а у моего прибора сбивается дыхание. — Бедный Фэрэл, — поддакивает Нарданидэр, так же переходя на человеческий. — Такой молодой, а уже искусственные легкие. И так искренне поддакивает, что я даже успеваю в это поверить, прежде, чем светловолосый негодующе вздыхает, а губы Нардана кривит предательская ухмылка. — А скажите, Фэрэл, вы всегда так высокопарны, или только с человеческими девами? — решаю поинтересоваться у «такого молодого» прежде, чем он продолжит общение в стиле «соблазни человечку за 5 секунд». — Фэрэлиадар, — ожидаемо исправляет он меня. Ну, хоть представился. — А впрочем, — тут же добавляет вампир, — буду только рад причислить вас к кругу своих друзей. Так что зовите Фэрэл, я разрешаю. И уж поверьте, я достаточно свободно говорю по–человечески, чтоб не мучить вас уроками эльвийского, как ваш дорогой Нардан. — Вы еще скажите, что мне не стоит забивать свою хорошенькую головку древнейшей историей, и я разочаруюсь в вас, так и не успев очароваться. — Но ведь вы уже мной очарованы, — неожиданно мягко произносит Фэрэл, вот только глаза его при этом блестят… нестерпимо, аж виски заныли. И вот что мне теперь делать? Смотрю на Нарданидэра, тот — с крайним любопытством — на меня. Ну, да, я же сказала, что Лоу я не люблю, а Лоу ведь тоже первым делом глазами сверкает. Экономят они так время сближения… — Только вашим прибором, — стараюсь улыбнуться не менее мягко. — Кстати, не расскажете, в чем его суть? И, если можно, словами. Я прекрасно понимаю на двух языках, но все попытки ментального общения, увы, заканчиваются только моей головной болью. Нардан смеется уже в открытую. Чуть вздрагиваю, когда его рука оказывается на моей талии и неожиданно крепко прижимает меня к его груди. Ну… сочтем за вампирское выражение симпатии. — Вот теперь верю, что исключительно ради науки, — сообщает он мне и оборачивается в Фэрэлу. — Не так быстро, юноша. Если уж Лоурэлу не удалось вскружить ей голову, у тебя, похоже, и вовсе нет шансов. По крайней мере, этим примитивным младенческим способом. Все–то вы молодые, торопитесь, все–то вам сразу и в готовом виде подавай. Никакого интереса к процессу. — Вы, несомненно, правы, профессор, — фыркает Фэрэл, пытаясь скрыть недовольство. — Я определенно не настолько стар, чтоб учить человеческую деву эльвийскому. Поскольку не страдаю склерозом и свободно говорю по–человечески. А Лоу человеческие девы попросту не интересуют. Уж поверьте, если бы он нашел время взглянуть на нее хотя бы дважды… а впрочем, — во взгляде молодого вампира появилось удивление, он замер, словно принюхиваясь, — похоже, все же нашел. — Ты не поверишь, малыш, но это его дева, — данное заявление отнюдь не мешало светлейшему Нарданидэру по–прежнему крепко обнимать меня за талию, хоть он и позволил мне обернуться к Фэрэлу лицом. — И эльвийскому ее обучал совсем не я. Значит, причина, как ты утверждаешь, склероз? Ай–ай–ай, жаль когда он возникает у совсем молодых… А у тебя, похоже, и с обонянием проблемы, так ошибиться в принадлежности… Идемте, Лариса, не будем мешать мальчику работать. Я ведь еще хотел показать вам лагерь, — и светлейший Нардан решительно повел меня прочь. К счастью, поскольку Фэрэл не сводил с меня изумленного взгляда, словно пытаясь разнюхать все то, что не удалось услышать или увидеть. А ведь прошлым летом в парке это он был с Лиринисэном. Вежливый, руку мне целовал. И вот так же сверкал глазами, настаивая на скорейшей трапезе. И на что рассчитывал разлюбезный мой Лоу, втравливая меня в эту авантюру? Не один, так другой непременно меня вспомнит. А Нардан удивил. Я ведь была уверена, что он забыл мое имя. А впрочем… Древний, был куратором, да еще и преподавал. Имена людей не должны представлять для него сложность… Особенно в ситуации, когда молодые прохвосты в склерозе обвиняют. — Простите, светлейший Нарданидэр, а сколько вам лет? — Тысячу триста уже отпраздновал, — усмехается он. — И какой же следующий вопрос юной исследовательницы? В каком возрасте наступает склероз? — Нет, что вы, — смущаюсь я. — Скорее: а у вампиров он разве бывает? — Когда эльвин устает от жизни — бывает всякое. И склероз — еще не самый плохой вариант, — отвечает он слишком уж серьезно, и я спешу сменить тему. — А вы действительно преподавали, когда были куратором? В университете? На историческом? — Преподавал. Мне нравилось общаться с людьми, а не только отчеты перекладывать. — А почему ушли? — Да как–то… надоело рассказывать сказки, наверное. Захотелось узнать прошлое этой земли. Подлинное прошлое. Ты бывала в Городе Солнца? — Да, конечно, еще в школе. Древнейший город свободных людей описывался во всех учебниках, его модель стояла в Музее Человечества и Университетском музее Светлогорска. Накануне экскурсии светлейшая Александра долго и с придыханием рассказывала, как же нам повезло увидеть воочию этот выдающийся памятник человеческой древности, в свое время заброшенный и забытый, и случайно обнаруженный в наши дни почти на краю южной пустыни… В реальности город не вдохновил. Несколько концентрических кругов защитных стен (за которые его и прозвали Городом Солнца), к каждому из которых изнутри лепились комнатенки, гордо именуемые домами. Все это было некогда деревянным, но дерево почти все истлело, и было заменено современными «копиями». — А я в свое время его раскапывал, — поделился меж тем Нардан. — Руководил. Копали, понятно, люди. Наши университетские профессора, студенты как основная рабочая сила. Это ведь был огромнейший холм. А внутри… Предполагалось, что вампиры знают. А мы не знали, откуда? И вот мы его копали, и надо было одновременно сообразить, что же это мы нашли, и придумать приемлемую версию для людей. А хотелось просто спокойно разобраться, что за народ его построил, когда, почему покинул… — Так он настоящий? Его действительно когда–то в древности люди построили? — Тяжело ни во что не верить, верно? И во всем подозревать подвох? — улыбнувшись, он на мгновение прижал меня к себе чуть крепче. Затем ослабил хватку, но, так и не отпустив, повел дальше. Кур–ратор, блин. Неисправимый. И тоже ведь, небось, девочки были. Все до одной любимые. — Город настоящий. Ему несколько тысяч лет, его раскопали уже пятьдесят лет назад, а мы все еще слишком мало знаем о тех, кто его построил. А ведь он меня принял, подумалось вдруг. Он скучает по Стране Людей, и он меня принял. Пусть я и не вписывалась в его шаблоны, но он видит во мне студентку, жаждущую знаний. И хоть одной человеческой студентке он может наконец–то рассказать все. Все же Древние, те из них, что годами, а то и столетиями работали в Стране Людей, относились к нам не просто как к источнику еды и удовольствий. Все они видели в нас что–то еще, что–то, что задевало их душу, а иначе они бы не тратили на нас годы собственной жизни. Ну а лагерь, к осмотру которого мы приступили, очень зримо делился на три весьма отличные друг от друга части. Ближайшая к древнему холму пестрела просторными шатрами Высших. Расставленные довольно хаотично и не слишком близко друг к другу, они отличались по форме, размеру, цвету. Чуть дальше стояли двумя ровными плотными рядами палатки Низших. Небольшие, невыразительные, одинакового серого цвета. А за ними… а за ними был стандартный человеческий загон. И хотя мне не видна была прозрачная пленка, замыкающая его границы, сомневаться в ее наличии не приходилось. А в этом загоне, лениво и бездумно паслись те, чьи предки были когда–то хозяевами этих мест. И были, возможно, даже похоронены в том самом склепе, что так занимал умы местных вампиров. И это было так немыслимо и нелепо. Вот они, живые люди, но они годятся лишь в пищу и не вызывают ни грамма интереса, сострадания, участия. Их вид никому не мешает и никого не смущает. Они не отгорожены непроницаемой завесой, не отделены живой изгородью. Они на виду, но, пока не пришло время обеда, о них никто и не вспоминает и не смотрят. А те, что давно умерли и истлели, те же люди, просто жившие пару тысячелетий назад, сейчас являются объектом самого пристального вампирского изучения, и толпа вампиров, склонившись над большим столом в самом центре лагеря Высших, что–то бурно обсуждает сейчас, разглядывая лежащие на столе предметы, уже явно забыв обо мне. За их спинами раскинут огромный шатер насыщенно изумрудного оттенка. По площади он был, пожалуй, не меньше, чем вся наша квартира в Светлогорске. Наша бывшая квартира. — Наш Зал Собраний, — пояснил Нардан. — Днем для работы, ночью для отдыха. Доводилось бывать на вампирских вечеринках? — Да нет, пока обходилось, — сдержанно отозвалась и попыталась все же убрать его руку с моей талии. — А я бы с тобой станцевал, — вместо того, чтобы отпустить, он переплел свои пальцы с пальцами той руки, которой я пыталась его оттолкнуть. — Не жадничай, я уж лет десять ни одну человеческую деву не обнимал. — А дикарок вы, видно, не обнимая целовали? — не смогла сдержать ехидства. — Не скромничайте, профессор, я несколько в курсе, что местные человеческие девы для вампиров не менее привлекательны. — Ай, да что бы ты понимала в дикарских девах, — раздосадовано бросил он, все же меня отпуская. — Все, что они чувствуют, это страх. Только страх. Ну и жажду, когда накрывает. Чтоб купиться на этот коктейль, нужно быть сопливым мальчишкой, рожденным на крови, не знающим, чего… — Да ладно вам высокие вампирские чувства изображать, — совсем уж непочтительно прервала я этот высокопарный монолог Древнего. — Иногда достаточно быть просто очень голодным. Настроение испортилось. Все же о дикарях и Древних я знала чуть больше, чем предполагалось моей легендой. И о том, как ломает вампира жажда. Даже самого гордого, самого древнего… Хотя — этот древнее. На немыслимые сотни лет. Но все равно, я была уверена, и он сломался бы перед той дикаркой, измученный голодом, воздержанием… мной… Все стало вдруг так глупо, так неважно. Этот Древний профессор, скучающий по своим человеческим студентам, этот рукотворный пирамидальный холм со всеми его секретами и сокровищами, игра в девочку–историка, увлеченную запретными тайнами. Я не историк, я никогда не мечтала посвящать свою жизнь раскопкам древних склепов. Я проводила свое свободное время не в архивах — в анатомичке, я еще помню запах формалина, еще помню больницу… И дверь его кабинета… желание и страх… Страх. Я ведь тоже боялась. Но это не мешало одному Древнему искать со мной встреч. Давно. Не здесь… — Ты чего, девочка? — Нардан смотрел изумленно, не в силах понять причины столь резкого спада эмоций. Даже на то, что я его перебила, не обиделся. И что в словах его усомнилась. — Да нет, ничего. Все хорошо. Давайте вернемся к Лоу… К Лоурэлу. Слишком много впечатлений. Давно ни с кем не общалась, кроме него. Отвыкла. Простите. Он все так же смотрел на меня. Удивленно. Изучающе. Слушал мои эмоции. И не верил моим словам. Не понимал. Ветер трепал его выпавшие из прически темно–каштановые пряди, волнистые, чуть отливающие красным золотом. Бившее прямо в глаза солнце заставляло его зрачки сжиматься узкими черточками, позволяя мне в подробностях разглядеть его странную, изжелта–карюю радужку, очень светлую в центре, темную, почти черную, по краю… А у Анхена глаза были карие, просто карие, такого ровного, насыщенного оттенка… Отвернулась, не выдержав. Да что ж такое со мной сегодня? — Вы не отведете меня к Лоурэлу, светлейший Нарданидэр? — Отведу. Не грусти. Ты привыкнешь, — его руки скользят по моим плечам, он чуть прижимает меня спиной к своей груди. Просто пытаясь успокоить, понимаю я. Проверенным вампирским способом. Собой. Но не успокаиваюсь, вновь вспоминая того, кто первым испробовал на мне этот способ. Он чуть вздыхает и отстраняется. — Идем. Лоу мы находим в самом центре шумной компании. Он стоит, приобняв за талию какую–то вампиршу. Еще одна, небрежно прижимаясь к его спине и положив подбородок ему на плечо, разглядывает что–то, помещенное на середине стола. Впрочем, девочек там было немало. Как и переплетенных рук, излишне тесно прижавшихся друг к другу тел. Но выглядели все при этом так, словно и не замечают всей этой всеобщей телесной близости, увлеченно обсуждая что–то, споря, слушая. Но при моем приближении как–то настороженно замолкая. — А, Лара, — обернувшись, Лоу протянул ко мне руку, приглашая присоединиться к теплой компании. — Нарданидэр уже показал тебе объект наших исследований? — Мельком. Там велись какие–то работы, мы мешали приборам… — Тогда смотри сюда, — он затянул меня в их тесный круг, поставив прямо перед собой. Одна рука его легла мне на живот, плотно прижимая меня к нему, и словно защищая от остальных. Другая указывала на предмет их бурного обсуждения. Теперь, находясь в первом ряду, я могла разглядеть все в подробностях. Над столом парил тот самый холм. Его уменьшенная во много раз модель, конечно. Довольно прозрачная, с зыбкими, чуть подрагивающими контурами. И просвечивающим сквозь них внутренним пространством. От наплывающих друг на друга размытых цветовых пятен рябило в глазах. И без пояснений Лоу я разобралась бы не скоро, а то и вовсе б не разобралась, ведь их техника воспроизводила внутренности холма в том спектре, в котором видели вампиры. А видели они, на мой взгляд, очень много лишнего. Что отвлекало, не давая представить картину в целом. — Вот, смотри, это — земляная основа, — тихонько объяснял мне Лоу, показывая на модели. — Видишь, была вырыта яма, глубина не большая, около метра всего, глубже их редко копали, а вот размеры сторон довольно значительны, восемь на восемь. Затем в ней поставили деревянный сруб, вот это — то, что от него осталось. Между срубом и земляными стенками — каменные плитки, видишь, они показаны чуть темнее, и вот этот отсвет по контуру говорит, что перед нами камень. Внутри сруба — деревянный пол, он был весь выложен берестой, сейчас видны лишь фрагменты, вот, например, кусочек выглядывает. Сверху этот «дом мертвых» перекрыт бревнами, вот с торца хорошо видны спилы. Их несколько рядов, смотри, вот опять мелькнула береста, ей прокладывали между рядами. Каждый верхний ряд по площади меньше нижнего. Выходит такая ступенчатая пирамида с широкой площадкой наверху. Ну а дальше все засыпали землей, обкладывали дерном — и одним погребальным холмом на берегу Великой Реки становилось больше. — А что внутри? — заинтересовавшись, я всматривалась в модель. Народ вокруг меж тем гомонил о чем–то своем, но вслушиваясь в негромкий голос Лоу, я старалась не отвлекаться на других. Контуры строения я, благодаря пояснениям вампира, разобрать смогла, но в глубине была какая–то совсем уж жуткая мешанина. — Внутренности сейчас не очень удобно рассматривать, это надо убирать внешние стенки на нашей модели, а сейчас не желательно. Там, собственно, погребенные. Их там больше полусотни, точнее пока не скажешь, не все тела одинаковой сохранности, к тому же их сдвигали еще в древности, когда делали дозахоронения, что порой нарушало целостность скелета. Вот спустимся, будем разбираться. Ну и вещей там очень много. — Вещей? — не поняла я. — Ну да. В мир смерти их отправляли для продолжения их существования, вот и давали с собой на обустройство в этом новом мире. Дом вот построили, чтоб им сразу было жить где. Но вещи мы потом рассмотрим. Сейчас главный вопрос — где делать вход, чтоб минимально потревожить конструкцию и при этом установить комфортную камеру перехода? Да, именно это сейчас обсуждали вокруг большого стола. Светлейший Нарданидэр больше слушал, Лиринисэн, так мило поприветствовавший меня при встрече, больше спорил. Точнее, находил аргументы против каждого выдвинутого предложения, явно имея при этом свое, «самое гениальное», припасенное им напоследок. Только сейчас обнаружила, что за руку меня держит вовсе даже не Лоу (ну, в общем, правильно, рук у него ограниченное количество), а незнакомая мне вампирша, громко спорящая в этот момент с Лиринисэном. А руку — ну, просто держит, не более. Не сжимает, не тискает. Но все же тихонько высвободила ладонь. Она обернулась, взглянула чуть изумленно. Похоже, только сейчас осознала, кого она держала за руку. Или — что вообще меня за руку держала. — Что за камера перехода? — поспешила я вернуться к разговору с Лоу. — Бережет от проникновения воздуха. Там внутри — практически нет кислорода. Он весь выгорел в процессе ритуального сожжения погребальной камеры. Почувствовал мое недоумение и пояснил: — Когда склеп заполняют до конца, его поджигают. И одновременно замуровывают. В итоге огонь выжигает в помещении весь кислород и гаснет, не успев повредить большинство предметов. А отсутствие кислорода спасает органические материалы от разложения. Ведь в обычных условиях ни дерево, ни кожа, ни ткани две тысячи лет не сохранятся. — Так этому склепу две тысячи лет? — Да, примерно. И если сейчас мы просто сделаем вход — мы наполним помещение кислородом и запустим процесс разложения. Причем пойдет он невероятно быстро. Поэтому делается шлюзовая камера. В нее заходишь, затем откачивают воздух и только потом открывают вход внутрь склепа. — Но без воздуха… Сколько ты можешь там пробыть? — Минут сорок. — А я вообще нисколько. Значит, мне даже и не спуститься, — расстроилась. Не успела увлечься этим «домиком мертвых», как выходит — мне туда и не попасть. — Не спеши ты расстраиваться, есть специальные кислородные маски. Каждые полчаса туда–сюда бегать — это тоже не выход. Чем реже пользоваться шлюзом до окончания консервации — тем лучше. А маска тебе подойдет. Воздухом мы все же одним дышим. День был невероятно долог. Вернее, пролетел–то он быстро, но уместилось в него столько событий, что в моей размеренной жизни в одиноком домике посреди степи хватило бы на месяц. Гордо сказать, что я участвовала в обсуждении, конечно, не выйдет, но я присутствовала, слушала, пыталась понять — и суть обсуждаемых проблем, и их отношение к этой работе, и что, собственно, они от этих раскопок ожидают, и что им уже известно о тех, чьи могилы они собрались тревожить. Как я поняла, здесь были города. Тогда, две тысячи лет назад. Пусть небольшие и немного, но все же — были. Было ремесленное производство. Серий однотипных вещей, вышедших из одной мастерской, найдено уже немало. И крепкие стены у этих городов тоже были. И было очень много тех, чьей профессией была война. Значит, жизнь была не слишком–то мирной. С кем они воевали? Мне было пока не слишком понятно. Как соотнести это со школьными знаниями по истории и с тем, что я узнала уже за Бездной — тоже. Нет, мы учили, что люди стали разумными еще в глубокой древности и, отпущенные вампирами на свободу, долго и поэтапно создавали свою цивилизацию. Начинали с обработки камня, кости и дерева, изобрели керамику, стали плавить металл. Начали с охоты и собирательства — додумались до земледелия и скотоводства. Ну а дальше — все новые материалы, в природе не существующие, все новые занятия, связанные не только с добычей еды. Разумеется, под мудрым руководством вампиров, куда ж без них. Порой подсказывая верные решения, они помогли нам пройти весь путь значительно быстрее. И даже поездка за Бездну, казалось бы, подтвердила: вот они дикари, оставленные «как есть», и вот они мы, со своей наукой и высоким уровнем жизни. Вот только — 350 лет. Это, все–таки, слишком мало, чтоб пройти путь от дикаря до современного человека. Даже под мудрым руководством… А города людей еще две тысячи лет назад существовали. А теперь их за Бездной нет. Ни одного. И ровно наоборот получается. Это нас они оставили в покое. После того, как за долгие тысячи лет мы сами до всего дошли. А им, тем, кто нынче всего лишь «дикари», вампиры цивилизацию уничтожили, отбросили их назад, в первобытность… Но где тогда остатки городов, которым 400 лет? 300? И откуда у «новых дикарей» первобытные представления о мире, про которые я столько читала в доме Лоу? Весь ворох своих сумбурных мыслей я вывалила на Лоу, когда удалось, наконец, уединиться в его (а с этого дня уже нашем) шатре, чтобы хоть вещи разложить и в себя немного прийти. — Во–первых, ты не берешь в расчет одну простую вещь, — спокойно отозвался вампир на мои раздумья, — уровень развития цивилизации на разных территориях весьма различен. По целому ряду причин, к нам отношения не имеющим. Конечно, наше присутствие свои коррективы внесло, но не столь глобальные, как ты пытаешься представить. Дремучие северные леса с суровым климатом и малочисленным населением, крайне редко контактирующим с другими народами, особых предпосылок для появления высокоразвитой цивилизации не имели. Другое дело — просторные южные степи. Это место бесконечных контактов. Место столкновения культур, взглядов, цивилизаций. Это бесконечная широкая дорога, по которой народы проносились волна за волной, ища себе место под солнцем. И эта межгорная котловина привлекала многих. Они оседали здесь, создавали государства. А потом бывали сметены следующей волной завоевателей. И следующей, и следующей. И только потом уж — нами. И на месте старых городов стоят новые. На месте древней столицы этого края стоит Арака. Там, где сейчас Каэродэ — был некогда город твоего народа. А прежде, чем туда пришли твои предки — кто знает, какой народ возводил на Великой реке свои города? — Народы… Ты говоришь об этом так легко. Их было так много — этих народов? — Их и сейчас — немало. Но договорить нам не дали. К нам незатейливо потянулись знакомиться. Как ни странно, первыми появились девы. Сероглазая Нинара с копной ярко–фиолетовых волос, обрамлявших прямо–таки кукольное личико. И жгучая брюнетка Исандра, шумная, говорливая, порывистая, с чертами лица столь же резкими, как и ее движения. Нет, они не капали слюной и не бросали на меня плотоядных взглядов. Они просили разрешения у Лоу со мной поговорить. И засыпали вопросами. О доме. О семье. Об отношениях с друзьями. О том, как часто мы едим, и где берем еду. Чем отличается зимняя одежда от летней… Лоу держался. Где–то первые полчаса, наверно. А потом тихонько свалил, убедившись, что покушений на мою кровь не предвидится. Замучившись объяснять на пальцах, притянула к себе карандаш и бумагу, стала рисовать. И пришлось объяснять рисунки. Им не хватало на них каких–то линий, каких–то точек. Выяснив, что они твердят о том, чего я попросту не вижу, они стали выяснять, а что и как я вижу, что чувствую, глядя на тот или иной предмет, что ощущаю. Потащили наружу, заставили рисовать шатры, деревья, горы. Попутно предлагая свой вариант рисунка. И мы долго сличали их, пытаясь вычленить разницу. Мои рисунки, на их взгляд, страдали излишним минимализмом, не раскрывая и половины информации об изображенном предмете. Их — на мой, человеческий взгляд — этой информацией были перенасыщены. Так, что страдал внешний облик, полностью терявшийся в незначащих мелких деталях. — А меня нарисуешь? — ну вот, опять подкрался внезапно. — Светлейший Фэрилирисэн нынче без прибора? — нет, не хотела обижать, просто спутала. Имена у них… Но вампирши просто покатились со смеху. — Фэрэлиадар, — недовольно поджал свои пухлые губки. И, перестав возвышаться над нами неприступным утесом, присел на корточки. — Так тебя все же заинтересовали мои… приборы? — Мне интересно многое, — улыбнулась. Все же он друг Лоу, даже если предполагается, что я об этом еще не знаю. — Вот, например, всегда было интересно, а как вампиры знакомятся? Нет, не с людьми и не с умыслом затащить в постель. А если просто — ну симпатичны вы друг другу. Бывает у вас желание просто поговорить, сходить куда–то вместе? — То есть? — Исандра взглянула почти возмущенно. — Вот мы с тобой познакомились. Захотелось поговорить — и познакомились. С чего ты взяла, что это «как с людьми»? Просто, как со всеми. — Вы — да, Исандра, как со всеми, даже больше, чем ты думаешь, — поспешила успокоить. Вот уж кого я в виду не имела. — Потому что вот у нас, у людей, знакомство произошло бы точно так же. Но… ваши мужчины почему–то никогда не знакомятся «просто». Они на первой же минуте общения сверкают глазами и пытаются внушить, что я хочу разделить с ними постель. — Можно подумать, это не то, чего ждет от каждого встречного вампира любая человеческая дева, — недовольно фыркнул Фэрэл. — Честно говоря, нет, не то, — взглянула ему в лицо. А ведь вполне симпатичный, даже неуловимо напоминает кого–то из старых знакомых. Из тех, что навеки за Бездной. — Знаешь, когда мы заканчивали школу, мы ведь все мечтали о встрече с вампиром, чего уж там. Но все по–разному. Вот я, например, мечтала о встрече с мудрым представителем древнего высокоразвитого народа. Сейчас и вспоминать неловко, но тогда мне хотелось каких–то неведомых тайн бытия, мудрости веков — ведь вы живете так долго, вы непременно должны быть мудрее. Мне казалось, что встретив вампира, я обязательно пойму что–то важное, что наполнит жизнь неким особым смыслом. Вы для нас все же идеал, Фэрэл, — он ведь разрешил мне так его звать, а полное имя опять напутаю. — А когда первый же встреченный мною вампир предложил мне постель на второй минуте знакомства… Настойчиво так сверкая глазами… Это было как плевок. Словно грязью в лицо с размаха. Разочарование. Разрушение идеалов… А теперь я встречаю тебя, и ты действуешь так же. Вот и возникает вопрос: может, это принято так? Ваша культурная традиция? — Всегда был уверен, что ваша, — вампир выглядел несколько ошарашенным. — Вернее, я знаю, у людей не принято открыто демонстрировать сексуальные желания. Но я отлично знаю, что вампиры у людей подобные желания вызывают. И мне всегда казалось, что та самая «постель» — это именно то, что вы ждете от любого вампира. И чуть подтолкнуть, «сверкнуть глазами» — это всего лишь помочь вам перешагнуть через ваши культурные ограничения навстречу вашим же желаниям. А «мудрость вампира» — это… — он несколько недоуменно покрутил головой. — Что, никогда не думал, что в чьих–то глазах ты можешь быть мудрым, верно? — насмешливо поддела его Исандра. Нинара просто молча слушала, переводя взгляд своих задумчивых серых глаз с одного на другого. — Не думал, — спокойно отозвался Фэрэл. — Если честно, я нечасто бываю за Бездной, меня несколько напрягает тот ажиотаж, что вызывает там появление вампира. Но мне как–то в голову не приходило, что им нужны от меня… разговоры. Мне казалось, интерес людей к вампирам столь же утилитарен, что и вампиров к людям. — Утилитарен? — пришла моя очередь удивляться. — Я понимаю ваш, вам нужна еда… — Еда? — прервал меня Фэрэл. — Еда — вон она, бегает, — он махнул рукой в сторону загона. — Согласись, куда ближе, чем твоя родина. Но эмоции, взрыв сексуальной энергии… Это то, ради чего мы готовы учить ваш язык и выполнять кучу правил и предписаний. И то, ради чего вы готовы отдать собственные жизни. Ведь того максимума удовольствия, что дает секс с вампиром, друг с другом вам не достичь, разве нет? — Я… не знаю, я сравнить не успела… У людей не принято иметь много сексуальных партнеров… Но те, кто был готов отдать собственные жизни… Не за секс, Фэрэл. За любовь. Понимаешь, вампир в представлении людей — это такое идеальное, возвышенное существо. Представитель народа, которому мы обязаны всем. И очень многие действительно мечтают. Не о сексе как таковом. О любви. Что он, такой идеальный, мудрый, древний, разглядит ее, ее душу, поймет, как она прекрасна, и полюбит. Искренне, всем сердцем ее полюбит… Не знаю, поймешь ли ты разницу… — Представитель такого мудрого народа и не пойму? — Не смейся. Я просто пыталась объяснить. — Ты объяснила. Вот только один вопрос. Тем «самым первым вампиром» был ведь Лоурэл? — Лоурэл. — Тогда выходит, крушение идеалов отнюдь не помешало вашему более чем близкому знакомству. — Помешало. Знакомство не состоялось. Ни при первой встрече, ни при второй, ни при третьей. Прошло несколько лет, прежде чем я сумела и понять его, и оценить. — И даже уехать с ним за Бездну. Из любви к идеальному и возвышенному Лоурэлу. То есть ты готова умереть ради любви, но не ради секса. Но ведь свою любовь вы с ним выражаете через тот же секс. Ну вот опять. Мало мне было профессора. И ведь сама заговорила о любви. Не объяснять же, что я говорила — вообще, о тех, кто добровольно, а я — совсем другой случай. И почему я не могу сказать про Лоу «люблю»? Мне хорошо с ним, и тепло, и уютно. Но уже второй раз за сегодня предположение, что у нас с ним любовь, вызывает во мне отторжение. Любовь — она другая. Она обжигает сердце безмерным счастьем и жестокой болью, она туманит разум и заставляет сбиваться дыхание, заставляет прощать непрощаемое и верить в невероятное. Любовь имеет имя, и оно — не Лоу. — Все очень сложно, Фэрэл. И с моей поездкой за Бездну, и с нашими отношениями с Лоурэлом, — не стала лукавить. Он, все–таки, Лоу друг. Да и было в нем что–то, вызывавшее во мне симпатию. Сейчас, когда он перестал демонстрировать мне образцы вампирского флирта, а просто общался, спокойно, серьезно. Словно действительно пытался понять. — Но я знала достаточно людей, которые пошли бы за вампиром и без всякого секса, и без малейшей на него надежды. Лоурэл любит говорить, что это от того, что мы не настоящие, придуманные. Что нас как–то изменили генетически. Ему виднее про генетику. Но чисто по–человечески — это просто любовь к мечте. К недостижимому идеалу. Мне кажется, это было в людях и без вас. Просто однажды место некоего абстрактного идеала заняли вампиры. — И что, каждый раз, когда вампир оказывается не идеален, вы переживаете? — вступила в разговор Нинара. — Да, — мне вспомнилась Зарина, которая все никак не могла понять, как это: вампир — и плохой? — Но вы ведь обладаете способом избавить нас от лишних переживаний. — А у тебя действительно просто болит голова? — припомнил наше знакомство Фэрэл. — Действительно. Ты больше не делай так, ладно? — Не буду, — он улыбнулся. Мягкой, приятной улыбкой. А мне подумалось, что жить среди них у меня, пожалуй, получится. Даже если и не все вокруг готовы общаться со мной как Фэрэл, Нинара или Исандра. Но ведь я и среди людей никогда не умела общаться со всеми. А здесь есть еще Лоу, который всегда меня поддержит. И Нарданидэр, скучающий по своим студенткам. Все будет хорошо. Обязательно. Глава 6. Недра Было, в общем, неплохо. Нет, все и сразу меня, конечно, не возлюбили. Большинство попросту игнорировало. Ну, есть у мальчика леденец на палочке. А он ходит, зажав его в кулачок, и не делится. Ну… нехороший мальчик. Жадный и невоспитанный. Так что ж теперь? Пусть маме с папой стыдно будет. Ну а те, кто не игнорировал, очень интересовались в первое время, где же это Лоу такую меня нашел. Тот же Нарданидер, к примеру, достаточно пообщался в свое время с людьми, чтобы у него возникли вопросы. Да и у Фэрэлиадара их возникло не меньше. Но Лоурэл, видимо, неплохо подготовился с ответами. Да, девочка у него необычная, потому и привез. Сам удивился, когда встретил, но… Но никто не сомневался, что я его девочка. Им лично привезенная не так давно из–за Бездны. Связывать меня с авэнэ никому и в голову не приходило. Немного напрягал лишь Лиринисэн. Нет, он больше не позволял себе оскорбительных замечаний в мою сторону. Но он и в самом деле оказался другом Лоу, и довольно близким. И очень часто общался с ним и по работе, и на отвлеченные темы. Часто бывал у нас в шатре. Но меня он при этом игнорировал, даже если Лоу пытался сделать беседу общей и интересовался моим взглядом и мнением. Просто дожидался, пока я умолкну и продолжал, словно я вообще ничего не говорила. Лоу пытался его упрекнуть, но он ответил только: — В свои куклы играй сам. А я не вижу причин разговаривать с едой и изображать того, кем я не являюсь. — Кем ты не являешься? Воспитанным эльвином? — Лоу картинно выгибает бровь. — Лицемерным вампиром. Если глядя на нее я могу думать только о вкусе ее крови, зачем мне знать ее мнение о погоде на завтра? — И ничего–то ты не понимаешь, глупый мальчик, — лениво тянет сидящий за моей спиной Фэрэлиадар и приобнимает за плечи, заставляя откинуться ему на грудь. — А поедемте на бал, а, принцесса? — Нет, прекрасный принц, вы же знаете, балы — это без меня, — мягко отвожу его руку и отстраняюсь. Лоу смотрит с загадочной улыбкой, но не вмешивается. Собственно, Фэрэл даже и не пристает. Обниматься по поводу и без у них тут настолько принято, что спроси я его, а чего он, собственно, меня обнимает, он удивится разве что. Правда обнимает? Не заметил. Ну, приятнее так, разве нет? С Фэрэлом было легко. Чувствовалось, что общаться с людьми его учили, причем учили не только для «охоты». Он умел слушать, легко вел беседу «на равных», а не снисходил до нее, как некоторые в вампирском лагере, слабо представлявшие, насколько вообще разумны люди и насколько взрослее ребенка можно считать меня. И даже его ежевечернее «а поедемте на бал» давно уже стало дежурной фразой, а не реальным приглашением на мероприятие. Нет, он был бы, конечно, только за, но уже привык, что я отказываюсь. Балами он в шутку называл вечеринки, которые проходили в лагере, практически, ежедневно. Начиналось все очень красиво — песнями. Никогда прежде не доводилось мне слышать, как поют вампиры. Если, конечно, не считать песней то холодящее душу завывание аниар, что едва не стоило мне жизни. Ни Анхен, ни Лоу никогда не пели — ни для меня, ни в моем присутствии. Лоу и здесь никогда не пел, что было немного странно — при его–то любви к стихотворчеству. Но свои стихи он всегда декламировал, словно прозу — излишне буднично, камерно, будто продолжая разговор. И только в частной беседе, не «со сцены». А здесь — разве что подхватывал песню вместе со всеми, но запевали всегда другие — один голос во тьме, второй, третий, и вот уже все они поют, и это завораживающее многоголосье льется прямо в душу. Так, что из головы пропадают все мысли, тревоги, горести. Забывались проблемы, и хотелось лишь плыть, подхваченной переливами чудесной мелодии, проживая эмоции, что вкладывались певцом. Песни переходили в танцы, и это тоже было красиво, ведь танцевали они отрываясь от земли и паря над нею, и каждый их жест тоже был не только красотой и совершенством линий, но и эмоцией, разлитой в вечернем воздухе. А вот танцы, прямо там, в воздухе, перерастали в оргию, и падали на землю, словно осенние листья, сброшенные одежды, и кружились все в более страстном ритме пары, и не только пары, и оседали на землю сложными многофигурными композициями. Или не оседали, а продолжали прямо там, паря и кувыркаясь в потоках еще слишком прохладного для меня весеннего воздуха. Я видела это только однажды, в самый первый день, когда Лоу уговорил меня просто взглянуть и послушать песни. Песни были красивы, как и танцы, впрочем. А вот потом я сбежала, не выдержав зрелища, да и чьих–то шаловливых ручек на пуговицах моей одежды. Меня не преследовали, на моем присутствии не настаивали. Но Лоурэл, да и вся его дружная компания, вечеринок не пропускала, наслаждаясь обществом друг друга во всех возможных смыслах. Кроме Фэрэла с Лиринисэном в компании был еще Каритинор, пытавшийся быть со мной вежливым, но не общаться больше необходимого. Сам он беседу со мной никогда не заводил, но при встрече непременно здоровался, и, если Лоу или Фэрэл просили меня что–то сказать, всегда кивал в ответ на мои слова, словно подчеркивая, что он меня слышит. Были, конечно, и девы. И Нинара с Исандрой, и холодная, чуть высокомерная Ликиана, и смешливая Юлидара, и сосредоточенная, всегда невероятно хладнокровная Акдания. Кто из них, собственно, с кем, вычленить не удавалось. Все они радостно обнимались, целовались и общались. И если сегодня мне казалось что, к примеру, Ликиана с определенными надеждами поглядывает на Фэрэла, то уже завтра можно было заключить, что она предпочла бы Лиринисэна. То ли я была слишком неопытна, чтобы распутать этот гремучий клубок всевампирских связей, то ли и сами они еще не слишком разобрались. Единственный, в ком я не могла ошибиться, так это Лоу. Девы им интересовались активно, и не только эти. И он готов был со всеми шутить, целоваться и танцевать (в глубоко вампирском понимании этого слова), но при этом близко к себе не подпускал никого, мгновенно отстраняясь при малейшей попытке сократить дистанцию. Он умудрялся быть неуловимым, никуда особо не исчезая. Но это чувство, что вот вроде он есть, и при этом его как бы и нет, он порождал не только во мне. А я…Нет, я его не ревновала — ни к вампиршам, ни к вечеринкам. Просто, наверное, все отчетливей понимала, что он никогда и не был моим. Он всегда уходил и возвращался. Был рядом, когда его помощь была необходима, и исчезал, когда такой необходимости не было. Но когда я жила в его доме, его отсутствие воспринималось естественней, просто у него где–то там дела. А вот теперь я рядом, и дела у нас общие. Он ввел меня в круг своих друзей, помогает разобраться с объектами их археологических исследований, и по–прежнему присутствует в моей постели. Но порой обернешься, чтоб схватить его руку, и хватаешь лишь воздух. Ветер. Всего только ветер: он здесь, и его нет. И, как я видела сейчас, не только в отношениях со мной. Ну а пока лунные эльвины осторожно снимали землю в намеченном месте, техники готовились к установке камеры перехода, Лоу по объемной схеме делил внутреннее пространство склепа на квадраты и закреплял за каждым свою рабочую группу. Светлейший Нардан увлеченно рассказывал мне о великолепных бронзовых клевцах и чеканах, созданных древними мастерами для древних воинов, а Фэрэл, который просто обожал доставать профессора, полуприсев на стол и болтая ножкой, лениво интересовался, а что бы, собственно, замечательным древним мастерам не перейти было в то время к производству железного оружия, глядишь, их воины и выиграли бы свою последнюю битву. — Но Фэрэл, производство железного оружия требует освоения совсем иных технологий, — вдохновенно вещает профессор, не замечая, что Новый откровенно его дразнит. — Это и ковка вместо привычного литья, и гораздо более высокая температура плавления. Собственно, именно невозможность достичь подобных температур и делало производство железных изделий невозможным в течение многих тысячелетий развития… — Ай, светлейший профессор, да причем здесь ваши тысячелетия? Мы говорим о вполне конкретном времени, когда и к западу и к востоку уже вполне себе справились с освоением новых технологий. А ваши замечательные мастера так и сидели, совершенствуя традиционные формы и техники, и в результате оказались в проигрыше. — Фэрэл, для любого глобального изменения нужен стимул… — Стимул? Как я не подумал, в самом деле? А то, что железное оружие будет более прочным? Более пластичным? Его можно будет сделать длиннее, в конце концов? Это, конечно, не стимул, это так, мелочи. Но вот красота птичьей головки на клевце, «являющимся не только оружием, но и произведением искусства», это, несомненно, главнее, — продолжал веселиться Фэрэл, которому, судя по его легкомысленному виду, было ровно все равно, бронзовыми были те боевые топоры или деревянными, ему просто нравилось разжигать фанатичный огонь в глазах Нарданидэра. А вот Нардан… Нардан велся на все это с жаром и всерьез, доказывая, объясняя, отстаивая. — Стимул экономический, Фэрэл. У них были богатейшие месторождения меди, чем ни на западе, ни на востоке похвастаться не могли. Их разрабатывали самым активным образом не одно тысячелетие, но там еще осталось, и немало. В то время, как у соседей медь была привозной и дорогой, а железная руда своя, она встречается практически повсеместно. И вот это — стимул. Тут носом рыть будешь, но освоишь производство железа. А местные… Почувствовала, что безнадежно теряю нить разговора. Какая медь, они ж, вроде, из бронзы… — А у местных с железной рудой тоже все хорошо, а вот олова нет ни грамма, — не сдается Фэрэл. — Ну ты сравнил процентное соотношение меди и олова в бронзовом сплаве! К тому же, олово можно и заменить. Или, хотя бы минимизировать его количество, с чем давным–давно разобрались, и довели свою технологию до совершенства. Ну да, сплав. Хорошо хоть с вопросом не влезла. На историческом состав бронзы, видимо, учат. В рамках курса древней истории. Но у нас–то другие были курсы… Сколько я всего учила… Сколько нервов, бессонных ночей… И к чему? Отключилась от их металлургической беседы, давно уже ставшей мне непонятной и неинтересной, и уплыла в воспоминания. Светлогорский университет. Учеба без сна и отдыха. Анхен… Анхен… Вот он улыбается мне открытой улыбкой мальчика Антона, и за эту улыбку, кажется, все отдашь… А вот не улыбается, и теплые карие глаза превратились в две черные бездны, и надо бежать, а ужас сковывает, и ноги уже не идут… — Лара? Лар, ну ты что загрустила? Пойдем лучше до речки дойдем, не будем отвлекать светлейшего Нарданидэра от его подсчетов. — А, да, конечно, — вынырнула из своих раздумий. — А что вы считаете? — Количество бронзы, выплавленной на данной территории в интересующий нас исторический период. — А разве это можно высчитать? — необдуманно ляпнула я. Просто удивилась очень. — Ну, разумеется, — углубившийся, было, в размышления профессор вновь бодро начал объяснять мне проблему. — Ведь нам известно, где они добывали руду, найдены отходы, полученные в процессе выплавки меди… — Не будем вас отвлекать, — Фэрэл самым невежливым образом хватает меня за руку и, едва ли не бегом утаскивает прочь. — Вот тебя за язык кто тянул? — интересуется, остановившись лишь на речном берегу. — Я его только успокоил. — Успокоил? А кто его вообще на все эти лекции подбил? Сам же его раздразнил на эти металлургические разговоры. И, кстати, почему он сидит, болтает да объемы древнего производства подсчитывает, а Лоу за него все организационные вопросы решает, да указания раздает? Нарданидэр же, вроде как, главный? — Ай, Лар, Нарданидэр главный лишь для чиновников в министерстве. Потому как Древний и уважаемый, а мы так, без году неделя. А реально здесь все Лоурэл решает, это его проекты, планы, разработки. Нардан даже не вникает порой, ему это все без надобности. Вот состав древней бронзы он с удовольствием обсудит, а организовывать работу подчиненных у него давно уже желания не возникало. — И чем же так важны древние бронзы? — Да для него любые металлы важны, — пожимает плечами Фэрэл. — Это все же его специализация. Была когда–то, — перехватив мой непонимающий взгляд, начинает рассказывать. — Он был одним из лучших металлических магов, своей природной силой он создавал выдающиеся вещи, он все это чувствовал, понимаешь — любые сплавы, любые формы, что с чем и как возможно сочетать, и как создать материал с заданными свойствами. Без опытов, расчетов, ошибок. Просто тянул из земли необходимое — и создавал. А сейчас — он просто смотрит, как все это осваивали люди. Тысячелетиями, путем проб и ошибок, но без всякой магии. У него ведь ее тоже — не слишком много осталось. Металлический маг. Красиво. Интересно, а что он создавал? Вряд ли ювелирные украшения. Наверное, тоже — оружие, оружие. Ну, или защиту, они же там вечно воевали… — Фэрэл, а можно спрошу? — Да почему нет? — А это тяжело быть — совсем без магии? — А тебе? — возвращает вопрос. — Мне проще, мои родители ведь тоже ею не обладали. И их родители. И вообще никто. Но вы же — первое поколение, и так отличаетесь. — Зато мы местные, — усмехается Фэрэл. И продолжает чуть серьезней, — да, наши родители магией обладали. Только чего они добились? Куда пришли? Понимаешь, Лар, магия — она дает чувство всемогущества. Ложное чувство. Ты можешь все преобразовать. Все видоизменить. И вроде все время созидаешь. А в результате выходит разрушение. Нет уж, лучше мы без всякой магии свою цивилизацию будем строить. Просчитывая и продумывая каждый шаг. Люди же как–то сумели. — Думаешь, люди никогда не ошибались? — Ошибались. И сейчас ошибаются, иначе в подчинении были бы не вы, а мы. Вот только землю свою пока не угробили. — Из загона для рабов это сделать сложновато, ты не находишь? — И о чем бы мы сейчас с тобой разговаривали, не будь у нас этого загона? Ты жива, потому что он есть, и я питаюсь там, а не здесь и сейчас. Вот и поговорили. Отвернулась. А Лиринисэн, наверное, прав, и время людей давно прошло. И не надо разговаривать с едой, а то у еды возникает чувство, будто она нечто большее, чем просто кровь. Услышала, как Фэрэл раздраженно пнул какой–то камень, и тот глухо булькнул, уходя под воду. Молчание стало затягиваться. Тягостное, напряженное. — Фэрэл, — не выдержала первой. Обернулась. Он старательно разглядывал противоположный берег. — Ты не думай, я все понимаю. И про себя, и про загон. Просто иногда… так жаль, до боли. Особенно, когда мысли все время вертятся вокруг предков. — Хотела бы жить тогда? — он чуть развернулся, искоса взглянул. — Тогда, — согласилась я. — Или же после. — После чего? — не понял он. — После того, как вы откроете свой портал и уйдете к желанному третьему солнцу. — Лоу уже успел тебе заморочить голову этим порталом? — Фэрэл легонько обнял меня, словно опасаясь, что начну вырываться. Не начала, и так едва не поссорились. — Это просто мечта, Ларис, сказка. Лоу в него верить происхождение обязывает, Древних — воспоминания. Но правда в том, что чудес не бывает. На этой земле — так точно. Боги выдали нам билет в один конец, и с этим надо смириться. — Хорошо, что так думают не все. — Жаль, что так думают не все. Надо быть реалистами. И уметь жить в предложенных обстоятельствах. А не бегать из мира в мир, надеясь, что хоть какой–то из них прогнется под наши прихоти. Не бегать. Это хорошо говорить, если даже в неподходящем тебе мире ты — господин и повелитель, у тебя рабы, слуги, а если замучает одиночество — можно приобнять собственную еду и немного с ней поболтать. — Знаешь, давно хотела тебя спросить, да все как–то случая не было, — нерешительно начала, воспользовавшись нашей с ним уединенностью. Наедине мы остались впервые, обычно рядом всегда был кто–то еще. А вот сегодня у всех нашлись дела, а Фэрэл… подозреваю, ему просто поручили за мной приглядывать. Так, на всякий пожарный. — Так спроси сейчас, а то вдруг опять случая не будет, — усмехается он. — Зачем ты учил наш язык? Собирался работать куратором? Или работал? — Работал, — кивает Фэрэл, — но не куратором, был одним из клерков в Управлении делами Верховного Куратора. Доводилось слышать о таком персонаже? — с веселой улыбкой обернулся он ко мне. А мне как–то… сесть захотелось. Благо, вот и камушек подходящий. — Доводилось. В детский сказках, — да что ж голос–то такой сиплый? — Ну и потом немного слышала. Но вот про то, что есть целое Управление — это впервые. — Так объем работы какой. Одному вампиру не справиться, — улыбка с его лица сползла, сменившись удивлением. — Ты чего испугалась, глупенькая? Неужели сказки в детстве были настолько страшные? — Да нет, я просто… устала. — Ага, а то я не чувствую. Это из–за твоих особенностей, да? Тебе угрожали, что к нему на ковер вызовут? — Фэрэл присел рядом, внимательно меня разглядывая. Это нервировало. — Всякое… было, — да что ж я никак сообразить не могу, что говорить–то надо? — Я ж говорила, мы с Лоу… ругались, и это слышали. В институте. Воспитывали потом… всячески… — Ты просто сбежала оттуда, верно? Они тебя выжили? Поняла, что все равно не дадут доучиться — и согласилась уехать с Лоу? — тут же принялся строить догадки Фэрэл. — Нет… не совсем… давай не обо мне, ладно? А ты… у него… давно работал? — Давно, Ларис, не стоит так волноваться. Я уж лет сто как там не работаю. Да и не езжу без крайней необходимости. — А почему ушел? — Понял, что это не мое. Хочется быть самим собой, а не изображать того, кем я не являюсь. — Это ж кого? — Живого бога, милостиво ступившего на эту землю. Благодетеля, несущего прогресс и процветание. — Так не хочешь нести нам прогресс? — чем дальше от скользкой темы, тем лучше. Вот, даже улыбнуться почти получилось. — Да не несут вампиры людям прогресс. У нас другие задачи, — а Фэрэла тема задела. Непросто, видимо, уходил. — Здесь — смотря в какой отрасли, понимаешь? Вот медицина, к примеру, у вас очень сильно развита, и ее развитие, действительно, и направляют, и стимулируют… — Да ладно, развита. А как же с лекарствами, которые у вас есть, а у нас нет? И вы не даете, хоть люди без них умирают? — вот теперь и меня задело. — Какими? Теми, что на основе нашей крови созданы? Да вам только дай. Мало того, что свои тогда и пытаться создавать не станете, так еще и получите доступ к нашей крови. Мы что же, сами против себя вам оружие давать должны? Я тебе про то и рассказываю: мы заинтересованы в развитии вашей медицины, очень. Но изобретения требуются ваши, альтернативные, от нас не зависящие. Но это то, в чем мы заинтересованы. А есть и другое. То, в чем мы категорически не заинтересованы. И вы это не изобретете никогда. — Например? — Легко. Самая заветная мечта человечества? То, что есть у вампиров, но не у вас? И вы знаете об этом, и хотели бы, да вот никак не выходит? — Машина? — спрашиваю очень тихо, не в силах поверить, что он именно это имеет в виду. — Летающая вампирская машина? Но нам пока не хватает… технологий. Это просто дело будущего, следующий этап развития… — Всего у вас хватает. Ничего принципиально нового там не требуется. Просто вам не дают… даже подумать в том направлении, систематизировать имеющиеся данные, осмыслить сам принцип. У людей никогда не будет летающих машин, Ларис. По крайней мере, до тех пор, пока последний вампир не уйдет из этих мест к третьему солнцу. — Но это же… как–то… подло. Даже не подло, просто — зачем? Бессмыслица. Ну, летали бы. Из города в город. Быстрее бы было. Собой бы гордились, что вот, мы — совсем как вампиры. Вам настолько важно чувство технологического превосходства? — Нам важно, чтоб вы не разлетелись, Ларис, — мягко улыбается Фэрэл. — Вот вроде и пересекла Бездну, а думать, как жительница Страны Людей не перестала. — А должна была? — гляжу на него невесело. — Там — вся моя жизнь, все, чему меня учили. А здесь — да, здесь прекрасная возможность взглянуть с другой стороны. И, вроде, привыкнуть уже должна, и я пытаюсь… Но — ведь все не так, Фэрэл. Все, за что не возьмись. — Вот и смотри на это с другой стороны. У тебя есть уникальная возможность узнать, как. Всю самую правдивую правду. Это ведь интересней, верно? — Ну, пусть будет с другой стороны, — мысленно встряхиваюсь. Что, в самом деле, словно впервые. Могла бы уже и сама давно догадаться, что не из чистого альтруизма они там все, что только можно, курируют. Лишние знания отсекают, значит. Чтоб и знать не хотелось. А то выясним, в самом деле, что их организм категорически не усваивает, да начнем принимать в день по три столовых ложки. А потом улетим к дикарям, накормим и их. Да, еще над стадами распылим, пролетая. И наступит у бедных вампиров голод, а там и смерть лютая. Даже развеселилась, представив эту схему избавления от вампирского ига. Вот только не могла не додумать. Умрет страшной, мучительной смертью Анхен. Умрет Лоу, это серебряное чудо вампирского мира. Умрет Фэрэл, Нардан… все. — Лара, не надо так мрачно, давай о хорошем, — не дал мне углубиться в мои фантазии Фэрэл. — Давай, кто ж против. Тогда рассказывай, зачем ты вообще в Страну Людей рвался. Учил язык, правила поведения, принципы общения… Ведь не мог не понимать, что именно живого бога там изображать и требуется. — Да я не рвался, Ларис. Я там родился. Ну и, поскольку предполагалось, что и жить там буду, учили соответственно. — Родился? Но как?.. А разве?.. — как–то совсем неожиданно. — Я родился еще до того, как была создана Страна Людей, — пояснил вампир. — У родителей был там дом… Он и сейчас там есть. Дом, сад. Знаешь, маленький домик в бесконечном волшебном саду, — он мечтательно улыбнулся. — Когда приняли решение, что на той стороне Бездны поселят людей и даже дадут им… некоторую автономию, мама отказалась переезжать, сказала, пусть строят свою Страну вокруг нее, а на ее земли чтоб ни один человек без ее разрешения — ни ногой. И ни один вампир. — А папа? — Он к тому времени уже умер. — Да. Конечно… Конечно. Он не захотел быть вампиром и просто умер. В маленьком домике посреди сада, выращенного последней эльвийской сказочницей … Так вот на кого ты так похож, Фэрэл — Фэрэлиадар. — И, чтобы твоя мама не бездельничала, ей под боком построили столицу и велели приглядывать, верно? — не смогла не проверить свою догадку. — А ты откуда знаешь, что столицу и что под боком? — удивленно воззрился на меня сын Сериэнты такими знакомыми глазами серовато–зеленого оттенка. И как я сразу не поняла? Может, сбили светлые волосы? У Сэнты были насыщенно–каштановые. А глаза вообще умели менять цвет… Но разрез этих глаз, линия бровей, носа… Губы другие, и овал лица более вытянут, подбородок помассивней… — А я в этой столице… родилась все–таки, — заставила себя отвлечься от детального разглядывания и без того удивленного вампира. — С местными легендами знакома. Вот только все никак понять не могла, с чего ее основательницей Новограда именуют. Не с ее характером людям города основывать. Вот лечебницу для кошек — это да, верю, могла бы… — С характером? Вот ни в жизнь не поверю, что характер моей мамочки в легенды вошел. Человеческие, — и смотрит так требовательно. Так, это я здорово задумалась. — Ну… Лоу кое–что рассказывал. Вредной называл… — Лечебница для кошек отсюда просто логически вытекает, не сомневаюсь, — не дождавшись от меня продолжения, весьма язвительно заметил Фэрэл. А у меня наконец логически связалось другое. Фэрэл — сын Сэнты, это, конечно, здорово. Вот только Сэнта–то у нас — бабушка Анхена. Нежно им любимая. А Фэр тогда, получается, Анхену кто? Дядюшка? Ну да, троюродный. Вот его в Управление и взяли. По–родственному, чтоб Верховный за юношей приглядывал. Да уж, везет кому–то с дядюшками. Один Владыка, другой… а другой меня ему сдаст. Вот просто проболтается случайно — Сэнте ли, Анхену, а уж они два и два сложат… Лоу, спаситель ты мой неверный, все–таки подставил. И ведь хоть бы предупредил, что он сын Сэнты, я бы… Да хоть не болтала бы на радостях так глупо. Вот что мне ему теперь говорить? — Лари–са, давай–ка сама рассказывай. Что не так, чего ты опять испугалась? — Я не испугалась, просто… — Устала, да, я помню. Второй раз, как только речь заходит о моих родственниках — ты резко устаешь. А я чувствую страх на грани паники. Что не так, я ж все равно из Лоу вытрясу. — Вот и вытрясай. Из Лоу. Если будет еще, из кого вытрясать, потому как я сама из него, похоже, дух вытрясу за такие сюрпризы. — Но в чем сюрприз, Ларис, объясни ты мне, — не сдается Фэрэл. Уже вплотную приблизился, за плечи обхватил, в упор глазами буравит. — Когда ты догадалась, кто моя мать, ты обрадовалась. И смотрела так… узнавая. А потом почему–то испугалась. — А не скажу, будешь мозг взломать пытаться да глазами мерцать? — Да не буду, обещал ведь. Ничего я тебе не сделаю, Лоурэл мой друг, он присматривать за тобой просил, помогать. А как я помогу, если ты не пойми, чего пугаешься? — Просто… не надо об этом, ладно? — Не ладно. Это моя семья. Давай сначала. С матерью ты знакома, верно? Давай–ка, чтоб разночтений не было: как ее зовут? — Сериэнта Алессана. Сэнта, — сдаюсь под его напором. Вот только голова опускается все ниже. Погуляла. — Вот видишь, даже Сэнта. Она тебя напугала? Сделала тебе что–то плохое? — Фэрэл на достигнутом не останавливается. — Нет, что ты. Она замечательная. Она меня лечила. У меня проблемы были. Со здоровьем, — горло перехватило, и глаз от земли не оторвать. — Замечательная, значит. А боишься ее тогда чего? — Не ее. — А кого тогда? Лариса, давай уже колись до конца. — Анхена она боится. Вздрогнули мы оба. А серебряное виденье, не замеченное в процессе разборок, стоит всего в двух шагах от нас. И кудри вьются, и рубашка на ветру трепещет. Белая. А на лице — полнейшая безмятежность. — Лоу! — два возмущенных возгласа сливаются в один. — Целиком и полностью в вашем распоряжении. Правда, в четыре прилетит Алектон с материалами, надо будет встретить. А до тех пор — я полностью ваш, — и улыбается. Милый такой, обаятельный. — Как ты мог, Лоурэл? — что мне его обаяние? — Ты же говорил, что никому не расскажешь. Что не отдашь. — Не отдам, — он подходит вплотную, присаживается перед нами на корточки, берет нас обоих за руки, размыкая тем самым железную хватку Фэрэла на моих плечах. — Но вот поговорить все равно придется. — Это даже не сомневайся, — кивает ему Фэрэл. — У нас с Лирином давно к тебе вопросы имеются. — Почему ты не сказал мне, что он сын Сериэнты? — ответы на свои вопросы я хотела бы получить немедленно. — Ровно потому же, почему и ему не рассказал ничего о тебе. Хотел, чтоб вы познакомились без предубеждений. Знай ты, чей он родственник, ты бы его сторонилась, боялась, замыкалась. Что уж никак не способствовало бы возникновению взаимной симпатии, ведь он бы твое отношение прекрасно чувствовал. Знай Фэрэл… — пристальный взгляд на дорогого друга, — излишние подробности, он бы тут тоже весь изошел на глубокое неодобрение… — Та–ак, солнце мое ясное, — глубокое неодобрение зазвучало в голосе Фэрэла прямо сейчас. Он поднялся, заставляя Лоу тоже встать на ноги. — Это во что же ты нас с этой девочкой втравил? — Слушайте, ребята, весь день бегал, давайте присядем. Вон там, на пригорке всем будет удобно. Пусть на пригорке. Как–то мне уже все равно, где сидеть. А Лоу обнимает. Одной рукой меня, другой Фэрэла. И так и садится между нами, не выпуская обоих из объятий. — И напрасно ты мне не веришь, моя хорошая, — ободряюще улыбается он мне, — Фэрэл мой друг. И он не предаст. Ни меня и ни тебя. Только он и в самом деле должен знать, что происходит, ты не находишь? — Да уж как–то хотелось бы, — мрачно кивает тот. — Итак. При чем здесь Анхен? — Да при том, Фэр, что Лара его девочка. По закону принадлежит ему. А я…. Ну, считай, что украл. — Да вы сдурели? Оба? — сбросив руку Лоу с плеча, Фэрэл порывисто вскакивает на ноги. — Нет, я один, — Лоу по–прежнему спокоен. — А теперь и ты со мною. Потому что ты ведь со мною, верно? — Слушай, тут один у него уже нечто лишнее украл. Как–то плохо кончил. Тоже к вечному свету торопишься? — Ну, скорее уж лишней была сама кража… — Я это в виду и имел, и ты прекрасно понял. Не уходи от темы. — Погоди, Фэрэл, не так все… — тоже встаю, хватаю его за руку. Потому, что если он уйдет… если он испугается и уйдет сейчас… к Анхену, пока в сообщники не записали… — Лоу опять немного лукавит, ради ему одному понятных целей. Он не крал. Анхен думает, что я умерла. Он меня не ищет. А Лоу… он просто нашел и помог мне выжить. — И просто забыл сообщить законному владельцу, — понимающе хмыкает Фэрэл. — Не законному! — я даже на крик срываюсь от возмущения. — То, что законы не исполняются ни на той стороне Бездны, ни на этой, еще не дает ему права!.. Я не давала согласия!.. Я не подписывала его дракосовы бумаги!.. — Тихо! — Фэрэл неожиданно резко прижимает меня к себе, буквально собственным телом заглушая мои нервные крики. — Ты хочешь, чтоб весь лагерь сюда сбежался? То–то им будет интересно… Ну, тихо, тихо, все, хватит, — меня колотит нервная дрожь, а он все держит, не давая вырваться, крепко, уверенно. — Я никому — ничего — не скажу. Лоу мой друг, а друзей не предают. Даже если они и творят порой несусветные глупости. — Так ты со мной? — уточняет Лоурэл, по–прежнему спокойно сидящий на пригорке. — Можно подумать, ты хоть секунду в этом сомневался, — Фэрэл усаживается рядом с ним, не выпуская меня из рук и устраивая у себя на коленях, словно ребенка или куклу. — Вот скажи, что надо было сделать с девочкой, чтоб она так его боялась? Он же обаятельный. Внимательный, заботливый. Он всех своих людей до старости опекает. На него едва ли не вся страна их молится, как на самого лучшего вампира всех времен и народов. — Одна Лариска не молится. Вот его это каждый раз наизнанку и выворачивает, — вздыхает Лоу. — Ладно, слушай… Слушает. И я заодно. Лоу рассказывает как есть, опуская, разве что эмоции. Ну и историю с огненным храмом и путешествиями во снах тоже держит при себе, как мне и обещал. Да и своими коэрскими видениями на тему «она ему предназначена» с другом не делится. — Ты ведь понимаешь, что он узнает? — спокойно интересуется Фэрэл по завершении рассказа. — Я не скажу. И Лирин промолчит. И можно будет попросить дражайшего Нардана не слишком свистеть на своих старческих тусовках о твоем внезапном увлечении человечками. Он ведь только «за», чтоб Лариса осталась в лагере, так что перспективу оценит. Намекнуть ребятам, что не стоит распространяться. Но слухи все равно пойдут. Вольно, невольно — но визит светлейшего авэнэ по наши головы неминуем. — И что же делать? — интересуюсь практически шепотом. — А ничего, — легкомысленно пожимает плечами красавец–вампир и, мотнув головой, убирает упавшие на лицо серебряные кудри. — Жить и наслаждаться жизнью. Завтра к полудню, я думаю, подготовительные работы будут закончены, и можно будет спуститься, наконец, в склеп. Полагаю, там найдется, чем тебя удивить… Ну а Анхен… рано или поздно узнает, конечно. Но ведь прятаться от него вечно все равно не удастся. И однажды вам все же придется встретиться и поговорить. Вот только вести этот разговор чуточку комфортней зная, что ты не одна. Вампиры ведь тоже привязываются, Лара. Их так же тянет к людям, как и людей к вампирам. И знаешь, когда гастрономический интерес не возможен, вдруг выясняется, что не только на нем все держалось. Вон, Фэр уже тебя с рук не спускает, — усмехается, кивнув на друга. — Я не люблю, когда людям больно, ты знаешь, — угрюмо отвечает тот, не оценив усмешки. И так и держит меня на руках, даже когда Лоу нас покидает, спеша к своим материалам и Алектону. — А я все понять не мог, откуда я тебя помню? — задумчиво глядя на темные воды реки, Фэрэл вновь начинает беседу. — А выходит, это была ты. Тогда, с Лоу. В парке. Год назад, — и так выделяет этот «год», словно выяснил, что я еще во времена создателей древних бронз здравствовала. — Что, у Лоу девы так долго не живут? — Вообще не живут, — качает он головой. — Ни у кого. Страна Людей потому и существует отдельно… Он вздыхает, и какое–то время мы снова молчим, потом он продолжает: — Знаешь, ты вот говорила о любви. О том, что люди мечтают именно о любви с вампиром, не о сексе… А у нас это самое страшное проклятье считается — «чтоб тебе в человека влюбиться». Жизнь людей так хрупка, так скоротечна. Словно искорка костра — мелькнула, и нет. А что–то уже прожгла. И хорошо, если не сердце. — Ты влюблялся? В людей, я имею в виду. — Нет, пока везло. И дальше, надеюсь, боги помилуют. Это страшно, Лар. Это действительно страшно, — он задумчиво трется виском о мою щеку. — Знаешь, есть одна песня. Старая и хорошо всем известная. Вот только на больших и шумных вечеринках ее никогда не поют. Только в тишине и среди самых близких друзей… Могу спеть, если хочешь. Киваю: — Спой. И он поет. Негромко, задумчиво, на мотив старинного романса. А впрочем, в те годы, что ее создали, наверно, только романсы и пели: — У розы у моей последний лепесток… Как нежен взор ее, как вздох ее глубок! И капелька росы дрожит на лепестке, И пальцы чуть дрожат ее в моей руке… А я от страсти слеп и жаждою палим. Как мне ее не сжечь дыханием своим?! Чтоб длить ее весну, я свой сдержу полет, Я даже не вздохну… Да ветер оборвет. И понесет, кружа, куда–то на восток От розы от моей последний лепесток… И катила мимо нас свои волны Великая река, та, что течет на востоке, где чуть согрелся в ласковых ладонях светловолосого вампира лепесток чужой розы. Камеру перехода устанавливали долго. Все что–то там вымеряли, подготавливали, доделывали. В результате, к моменту торжественного «вскрытия» гробницы даже я была полна нетерпения. Что уж говорить о тех, для кого древняя история людей давно стала профессией. Первому войти в склеп торжественно предложили светлейшему Нарданидэру. У меня мелькнула было мысль, что, как честный че… вампир, он должен уступить это право Лоу, но, похоже, только у меня. А вот профессор удивил. Легко поднявшись на вершину склепа и подойдя почти вплотную к установленной там камере, он вдруг обернулся, поискал меня глазами и выдал: — А давайте–ка я в первый заход девочку возьму. На удачу. Пусть она, как человек, все тайны своих предков к себе притянет. Ну и к нам заодно. А у людей, помнится, вперед кота принято пускать… Что ж, вот и очередному Древнему я вместо кошки. Но народ не возразил, и я не смогла отказаться. И любопытно, да и невежливо. Все же, в каком–то смысле, это и признание моего права на историческое наследие, как ни громко звучит. Мне дали кислородную маску — тонкая, прозрачная, созданная на основе все той же вампирской пленки, она закрывала нижнюю часть лица и охватывала подбородок, плотно присасываясь к коже. Маска была практически неощутима, снабжена встроенным переговорным устройством, в комплекте к ней шли миниатюрные динамики, вставлявшиеся прямо в уши. Еще где–то там была вмонтирована абсолютно невидимая мне камера, которая позволит оставшимся на поверхности наблюдать за нашим путешествием практически «нашими глазами». Но вот дышать полной грудью было в ней затруднительно. Я ощутила это практически сразу после того, как профессор помог мне закрепить маску на лице. Невольно разволновалась из–за предстоящей встречи с неведомым, сделала глубокий вдох и… и поняла, что дышать надо медленно, маленькими глотками, иначе кислород не успевает вырабатываться маской в достаточном количестве. А вот светлейший Нарданидэр подобного дискомфорта явно не чувствовал. Мгновенно закрепив свою маску одним ловким и капельку небрежным движением, он дышал спокойно и ровно, глядя на то, как я приспосабливаю свое дыхание к спецсредству. Ну еще бы. Для него этот спуск очередной из миллиона, а минут этак сорок он может и вовсе не дышать. Или это Лоу может сорок, а он? Больше? Меньше? Убедившись, что мое дыхание выровнялось, Нардан развернул меня лицом ко входу и легонько подтолкнул, позволяя первой проникнуть внутрь. Камера перехода была небольшой, пустой, стерильной. Следом за мной шагнул профессор, и мы замерли в тесной близости друг от друга, ожидая, когда будет откачан весь воздух. — Готова? — поинтересовался профессор. Я чуть качнула головой, немного нервничая и от предстоящего погружения в древний склеп, и от нахождения с ним наедине в столь тесном пространстве. — А ну–ка взгляни на меня, прекрасная дева, — командует он, видно, не слишком довольный таким ответом. Разворачиваюсь, хотя теснота сей камеры места для маневра не предоставляет. — Тебе выпала великая честь, — торжественно сообщает Нардан. — Единственной из всех людей, не забывай об этом. На тебя сейчас смотрят не только вампиры нашего лагеря. Но и души людей, что жили давным–давно. Ведь сохраняя тела, люди неизбежно привязывали к ним частички души. И теперь души твоих далеких предков ждут, что ты поведешь себя достойно в месте их упокоения. — Ээ…это вы сейчас к чему, профессор? — не сразу понимаю я. — Опасаетесь, что меня напугают покойники? Я не боюсь мертвых тел, ни целиком, ни частями. И пока не планирую в панике метаться по склепу. — Это хорошо, — чуть улыбается он. — А то знаешь, бывали в моей практике случаи… В этот миг пол шлюзовой камеры истончается, и мы стремительно летим вниз, во тьму. Практически сразу Нардан крепко хватает меня за талию, и ловко затормаживает наш полет, мягко опуская меня на усыпанный золой и пеплом пол древнего склепа. И тут же под моей ногой что–то ломается. Бесшумно, и от этого жутковато. Нардан немедленно приподнимает нас обоих в воздух и, внимательно вглядевшись под ноги, приземляет чуть левее, на этот раз удачно. И, оставив меня, тут же опускается на колени, начиная шарить руками там, где в золе отпечатались наши первые следы. Света в склепе немного. Лишь тот, что проникает сквозь небольшой квадрат нижней двери камеры перехода. Его вполне хватает, чтоб разглядеть участок непосредственно под самой камерой, но дальше все теряется во мгле. Со своего места я отчетливо вижу пепел. Горы пепла, из которых торчат порой какие–то ошметки. Вспоминаю, что склеп поджигали, прежде чем замуровать. Вот, видно, результаты того пожара. — Нет, ничего, — бормочет меж тем Нардан, — не страшно. Вот на что ты наступила, невнятный фрагмент, не более. Вряд ли мы выясним, что именно это было… А вот, погоди… — его пальцы нащупали что–то еще, — а вот это уже интересней, — он поднимает нечто небольшое, округлое, внимательно вглядывается, — смотри, а это голова… Могла быть целая фигурка… или просто навершие… деревянная, уже чудо, что сохранилась… Пытаюсь разглядеть. Но предмет размером с перепелиное яйцо, в склепе темновато, а зрение у меня не вампирское. — Он был воин, видишь? Характерная прическа… волосы убраны, скреплены на затылке… Не вижу. Но киваю. Просто, чтоб он не зацикливался на этой мелкой находке. Хочется осмотреть все. Но оставлять его одного и отправляться во тьму… Вдруг еще на что наступлю ненароком. Поэтому жду. А он продолжает шарить в золе. — Так, погоди, а это?.. Похоже, рука… да, вот кисть… — его следующая находка еще меньше, чем предыдущая. Надо быть вампиром, чтоб разглядеть в этой щепочке руку. — А знаешь, то, как расположены пальцы, как они согнуты… Он явно управлял колесницей, я помню похожие находки!.. А значит, здесь должны быть еще детали… Многофигурная была композиция… — и он вновь пытается отыскать в золе непрогоревшие фрагменты. А я пытаюсь представить. Колесницы. Вот по этой бескрайней степи мчатся воины на колесницах. То время. Та древность. Про колесницы мы в школе учили, в музее даже была модель — простейшая повозка, два колеса. «Примитивные люди в своих древних войнах…» Потом вампиры настояли и объяснили, что война это плохо, но путь к миру и единому государству людей был долог… Хоть что–то в истории правда. Но вот колесницы… Я как–то привыкла думать, что они у нас, по нашу сторону, а, значит, у нашего народа… Но если Бездны тогда не было, а степь была единой… Логично, но… Все равно не ожидала здесь… — А настоящие колесницы вы находили, профессор? Не игрушки, не модели… — Да, встречались. В основном, конечно, фрагменты… Самые древние, кстати, в Стране Людей, а самой лучшей сохранности — недалеко отсюда. Не у этого народа, правда, у соседей… Что, впечатляет близость к истории? — он улыбнулся. — Даже не близость. Совпадение. Когда то, что ты находишь, совпадает с тем, что ты знал всегда — хоть кусочком, фрагментом — это впечатляет. Даже не «впечатляет», наверное. Радует. Согревает. Может быть, потому, что слишком многое, из того, что я знала, оказалось в итоге такой откровенной ложью. — Ну почему же ложью? — светлейший руководитель экспедиции сразу посуровел. — Не вся информация подлежит разглашению, только и всего. Он решительно встал, не забыв упаковать свои находки в пленку и сунуть в карман. — Идем, с предками познакомлю. Детально здесь все потом осматривать будем… Только под ноги смотри, пожалуйста, внимательно. И вот здесь, — он провел пальцами по верхнему краю моей маски, — включается дополнительный свет. И наконец–то осветился весь склеп. Нет, свет, конечно, был только там, куда я смотрела, но ведь все в поле моего зрения было освещено! Скелеты лежали вдоль южной стены, очень плотно. А порой даже в два ряда, один на другом, так что кости верхнего частично просыпались сквозь нижнего и безнадежно смешались. Как и чувства мои при виде всего этого. С одной стороны, от столь грандиозного сооружения я ожидала… большей торжественности, что ли. Ну, чтоб каждый покойник в отдельном каменном гробике или на резном каком столике. А тут их, похоже, просто запихивали, покуда влезали, да еще и сдвигали поплотнее предыдущих, внося последующих. Все посмертное «приданное» и вовсе валяется одной огромной полусгоревшей кучей, не разобрать, где чье. А вот с другой… С другой мне вспомнились практикумы по анатомии, и мои бессонные ночи — сколько же я учила все эти кости! И захотелось присесть, как профессор ранее, и погрузиться в разбирание костей, чтоб выложить каждый скелет отдельно, косточка к косточке, что ж они тут валяются общим месивом? — Что, по–прежнему не пугают покойники? — Нет, напротив. Я подумала, я могла бы… Если нужно… Я хорошо знаю строение скелета, и могла бы попробовать… там, где все перемешалось… — Правда? — Нардан смотрит на меня с любопытством. — А я все жду, когда же ты завизжишь? Представляю, как бы я тебя успокоил… — и улыбается вдруг так… многообещающе–сально. Меня аж передергивает. А он вдруг хмурится, и я не сразу соображаю, почему. — А знаешь, — продолжает он вдруг с неким вызовом в голосе. — Была у нас некогда традиция. Таинство первого проникновения. Посвящение в археологи. И полагаю, сейчас тот самый случай. Смотрю чуть недоуменно. — Ты ведь впервые на раскопках. И это твое первое проникновение в древнее сооружение. Тем более, тебе повезло, оно столь грандиозное. Не могу не согласиться. — И первая встреча с неведомым должна быть без свидетелей. Только ты, материальные фрагменты прошлого, и твой опытный проводник. И тогда тебе, возможно, удастся коснуться душ тех, кому все это некогда принадлежало, — широким жестом он обводит вокруг, а потом касается маски у себя над носом. — Простите, ребята. А затем в той же точке он касается и моей маски. — Я выключил камеры, — сообщает в ответ на мой недоуменный взгляд. — Не сдались мне тут сейчас ни их ухмылки, ни их комментарии. Для них это все забава. Но это твои предки, твоя история. Та ее часть, что в учебники не попала. Но здесь, в этой долине, у этого народа, сложилась уникальная культура. Может быть, она и ничто с точки зрения развития Вселенной. Может быть, она совсем не важна для истории Страны Людей. Но все это было, а об этом уже никто не помнит. Ушедший мир, ушедшие эпохи, ушедшие верования. Тогда ведь было безумно важно, какой дорогой уйти в посмертие. — Как именно умереть? — уточняю я. — И как именно быть погребенным. А то попадешь еще не к тем духам или к чужим богам. А вот у них все было очень красиво. Погоди со скелетами, дай покажу одну вещь, — и он тянет меня к северной стене, где лежат лишь невзрачные кучки пепла с непрогоревшими костными останками, да ошметки каких–то… шкур? Тканей? Кожи? И что–то светлое, глиняное возле самой стены. Остатки посуды? — Посмотри–ка сюда, — Нардан заставляет сосредоточиться на пепле. — Это то, что осталось от человека. Видишь, все лежит аккуратной кучкой, и остатки костей вперемешку. Это, видимо, часть бедра, — он берет один из фрагментов. Приглядываюсь. — Нет, это черепная. Вот эта, — показываю на себе, название ему едва ли что скажет. Тем более, на человеческом. — Правда? — смотрит с любопытством. — А ты действительно разбираешься… Так это что, проверка? Ой-ё, и зачем же я с этим вылезла, я ж историк, какая анатомия? Вот мало мне, что Фэрэл все знает… И Лирин уже, наверное… Еще немного, и Нардан. И что, далее — все? — … они сжигали заранее, а все, что оставалось, собирали в мешочек, — выводит меня из задумчивости голос профессора. Он, оказывается, уже давно про этого покойника распинается, а я и не слышу. — Вот, видишь, тут сохранились фрагменты. Выделанная кожа. Смотри внимательнее, вот, здесь даже шов, — он выуживает из пепла довольно значительный фрагмент того, что именует остатками мешочка. — Но это не все, они делали куклу в рост человека: набивали одежду соломой, делали голову из мешка, а вот внутрь этой куклы уже и вставляли мешочек с пеплом. Куклы полностью сохраняются редко. Почти никогда, если честно. Вот, видимо все, что осталось от куртки, — его ловкие пальцы переместились к темному невзрачному куску неправильной формы, — она была меховая, видишь? Смотри, вот плечо, оно переходит в рукав… жаль, не полный… а вот смотри, на груди сохранились ремешки застежки… Киваю. Но его энтузиазма не испытываю. Все же я не историк. Мне все равно, из чего была та куртка и какие там ремешки. — Прости, тебе ведь интересней другое, — мое настроение он улавливает. — Я‑то привык, мне важно то, что сохраняется редко. Мех, кожа, дерево — вот истинная ценность для исследователя. А эта вещь сохраняется почти всегда. Вот, гляди, — и он направляет свой взгляд к самой стене. А вместе со взглядом и луч света со своей маски. И я, наконец, разглядела то, что приняла сперва за обломки посуды. Да, обломки, но не посуды. Лиц а . Это был расколовшийся от времени гипсовый слепок лица. — Им делали маски, Ларис, понимаешь? Чтобы боги в посмертии узнали их, делали маски. Просто накладывали гипс на лицо умершего и воспроизводили черты. Им казалось, зрительного образа хватит. Но важно не это. Важно то, что мы теперь, спустя две тысячи лет, можем видеть почти достоверные портреты тех… — он что–то еще говорил, а я смотрела на это лицо, и ощущала лишь горечь потери. Зачем он меня обманул? Зачем сказал, что это были мои предки? Гипсовый слепок просто кричал о том, что потомки его дикарями бегают теперь по лесам, да бездумно глядят на небо в огромных вампирских стадах. Это не мой народ. Да, тоже люди, но другие, не те… Последнее, видимо, прошептала, потому как вампир услышал. — Не подходит в качестве предка? — улыбнулся лукаво. — Как вам сказать, Нарданидэр. Вот если бы вам обещали могилы ваших предков. А привели на могилы Эльвинов Селиарэ… И сказали: а что? Ведь эльвины и те, и те. — Да, — кивает профессор. — Я бы тоже расстроился. Но я бы дослушал. Смотрю ему в глаза, выражая готовность слушать дальше. — Да, — повторяет Нардан. — Это другой народ. Это воины, завоеватели, пришедшие с востока, и принесшие из далеких земель обряд сожжения. Понимаешь, в чем его смысл? Рвутся все связи с земным, душа отпускается, полностью, навсегда. А тут — маска. Посмертный слепок. И это привязка. К этому телу, к этой жизни, к этому народу. Противоречие. Сочетание несочетаемого. — И что это, по–вашему, значит? — Не только по–моему. Смешение традиций. И смешение народов. Иди сюда, — и он тянет меня к скелетам. — Ты подумай сама, разве не странно — половину сжигали, половину так хоронили? И главное — в одном склепе, в одном доме мертвых — и то, и то. Вот, смотри, — мы останавливаемся возле самых костей. — Их тела не уничтожались, наоборот, их пытались спасти от рассыпания в прах. Металлический стержень в позвоночник вставляли, голову так и вовсе мумифицировали. Но, не удовлетворившись этим, лепили и посмертную маску. И вот именно частью местной традиции маски были всегда, здесь они логичны — сохранить как можно больше и точнее, словно боги иначе не узнают. А на куклы сожженных воинов их стали накладывать лишь спустя несколько веков после завоевания, и это неоспоримо свидетельствует… А на меня смотрят маски. Много–много масок, и далеко не все из них разбиты или треснули. Есть и целые. А кое–где я и следы раскраски замечаю. Брови, губы, какие–то спирали надо лбом… Вот только все до единого «не мои». — Но это тоже «эльвины селиарэ», профессор, — невесело констатирую я. Нет, все это тоже интересно. Вот только зачем он произнес это «мой народ»? Растравил только душу ожиданием чуда… — А ты совсем не слушаешь меня, верно? Но хорошо, что хотя бы смотришь. Так посмотри–ка теперь сюда, — он наклоняется и снимает маску с лица одного из умерших. Череп, обтянутый кожей. На всем скелете нет ни клочочка кожи, а здесь — полностью сохранившееся лицо. Да, высохшее и словно сжавшееся, но — лицо. И даже нос не провалился, ровный, острый… А не бывает у дикарей таких носов! И скулы такими не бывают, и глаза… Ну, глаза не сохранились, конечно, как и веки, но я могла представить его живым. И живи он в тот день, когда вампиры отделяли тех, кого они отныне будут звать животными от тех, кому позволят изображать людей, его записали бы человеком. Он мог бы быть моим предком, действительно мог. — Но как же? — потрясенно шепчу, вновь и вновь обегая глазами лицо древней мумии. Потому что этот человек, умерший две тысячи лет назад — он совсем как я, моего рода. Мой единственный родственник на тысячи километров окрест. Вот только, — маска…Я же видела его маску… — Во–от! — радуется профессор. — Теперь ты видишь, верно? Два народа. Жил один. Назовем их условно «людьми запада», раз теперь они только на западе у нас и сохранились. А потом сюда пришли и «люди востока». Пришли войной, и победили местных, и остались. Брали в жены местных женщин. Пользовались услугами местных ремесленников. Принесли свои традиции. И позволили оставить местные. И постепенно из двух разных народов получился один народ, а две противоположные традиции объединились в рамках одного государства, а два разных способа уйти в посмертие — под сводами одного склепа, постепенно проникая друг в друга. И вот уже на безликие куклы надевают маски, а тщательно замумифицированные останки предают очистительному огню, — у него аж глаза горят, когда он рассказывает об этом замечательном процессе. — А маска, — Нардан осторожно кладет ее рядом с черепом, давая возможность сравнить, — говорит нам о том, что иметь внешность «человека с востока» было в те времена значительно престижней. Даже в глазах их местных богов. Вот и лепили — почти портретно, но подчеркивая восточные черты и затушевывая западные, чтобы… Вот значит… как понятно. Родился похожим на маму, а мечтал — на папу. И с детства ходил, старательно щурясь, чтоб быть как он, и красил рыжие волосы черной краской…. И даже посмертную маску ему заказали, чтоб боги увидели, что в душе–то он был как папа, совсем–совсем… Вот только престижного обряда кремации не удостоили, видно воином все равно не стал, не помог прищур. И маска не помогла… — И какое же это объединение? Их захватили, им навязали чужую власть, чуждые им законы, их традиции вывернули наизнанку, научили стыдиться самих себя, — не могу разделить его оптимизма. — Вы представьте его, — киваю на мертвеца со снятой Нарданидэром маской, — как он жил. Он ведь в самом себе половины не принимал, пытался вытравить. Если он так стыдился черт лица, доставшихся от матери, то как же он стыдился ее веры, ее традиций, ее обрядов? Как пытался от них отказаться, запретить их, забыть… — Всего не забыть, Лариса. Не выходит. Даже у вампиров не вышло создать «чистую» человеческую культуру. Все так сложно переплетено в подсознании… Вылезает. Видоизмененным, но вылезает, — не согласился Нардан. — Да, он вполне мог быть ярым радетелем за чистоту расы или веры. Но скажи ему кто, что маска — это от маминых предков, он бы дрался и спорил до хрипоты, что она исконно восточная. И он не лукавил бы… Он бы действительно в это верил. То есть, даже борясь за «чистоту культурной традиции», он все равно продвигал ее симбиоз. Ничто не проходит бесследно, девочка. Всегда остаются следы… Следы. Да, остаются. В древних склепах… А мы могли бы быть одним народом. Общие дети, смешанные черты, и древняя мудрость каждого народа, та, что Лоу собирает по крупицам в своих книгах, могла бы быть общим достоянием… Могла бы. Но не стала. Задолго до вампиров не стала. Потому как человек, чья мумия лежит у моих ног, не считал всех своих предков равно достойными уважения и памяти, ему не нужна была общая мудрость древних… И наверно, не только ему, раз так легко вампиры нас поделили. И вычеркнули наше общее прошлое… И людей больше нет. Есть животные — дикие, домашние и дрессированные… Опускаюсь на пол, когда–то полностью выстланный берестой, теперь почти полностью усыпанный пеплом. Подтягиваю колени к груди, опускаю на них подбородок. Невеселая вышла экскурсия. — О чем думаешь, Ларис? — Нарданидэр опускается на колени за моей спиной, мягко потянув за плечи, вынуждает откинуть голову на его плечо. Я не сопротивляюсь. Привыкла, они вечно тут обнимаются. — История — странная вещь, профессор. Когда–то давно было престижно быть «человеком востока». А потом для выживания стало значительно полезнее выглядеть «человеком запада». И тоже, наверное, были те, кто хотел бы подправить свою внешность — но уже в другую сторону… — Жизнь переменчива, но неизменна, — мягко отзывается он. — Не печалься. Так и знал, что придется тебя утешать, хоть с эмоциями и ошибся. Его руки нежно скользят по моим плечам. Он тихонько целует меня в затылок, не позволяя остаться наедине с печальными думами. И его поддержка сейчас… Она важна, как и то, что он взял меня с собой в самое первое «погружение». Не потом, когда здесь все расчертят на квадраты, и толпа деловых и веселых вампиров будет старательно протоколировать и консервировать. А сейчас, пока все здесь еще первозданное. В первозданной тишине и пустоте. И то, что он выключил камеры, позволив мне остаться наедине с древностью, важно тоже. Вампирская камера передает не только картинку. Она вытягивает все — эмоции, настроение. И быть объектом столь пристального внимания толпы вампиров в моменты, когда с эмоциями справится сложно — не предел моих мечтаний. Да, все то, что нас с Нарданом сейчас окружает — предмет их научных интересов, им все это важно, но все же… Это еще не их история. Моя. История людей. Малюсенький ее фрагмент. Все же, еще почти две тысячи лет, потомки тех, кто покоятся в этом склепе, здесь жили, и, наверняка, опять воевали, и вновь объединялись с кем–то, переплетаясь корнями… Рука Нардана скользнула на грудь. Я вздрогнула. — Так не надо, профессор. Для меня это уже личное. — Расслабься, — не соглашается он. — Мы так далеко сейчас. И от личного, и от настоящего, — его рука сжимала мне грудь, большой палец поглаживал… так уверенно, по–хозяйски. — Перестаньте! — привыкнув к их бесконечным ласковым прикосновениям, я была не готова поверить, что на этот раз он настроен куда серьезнее. — Праздник вечером в общем шатре, а мы не там, и я… — В общем шатре ты стесняешься, я это знаю. Человеческие девочки вечно всего стесняются, — он перебивает меня спокойно, мягко. Но рука его жестко держит за талию, лишая даже призрачного шанса вырваться, а другая, не удовлетворившись ощупыванием сквозь одежду, рвет вырез футболки, обнажая плечо, затем уверенно обхватывает мою грудь уже под бельем. — Но как сладко им бывает в процессе, верно? — Не верно! — то, как он мял мою грудь, возбуждению совсем не способствовало. Хуже того, начинала подкатывать паника. Он не остановится. Вспомнились его обмолвки о том, что он изначально собирался меня «утешить», разговоры про «таинство первого проникновения» и то, что он выключил камеры, предстало вдруг совсем в другом свете. — Это что, вы так представляете себе «посвящение в археологи»?! — Это славная традиция, Ларис, ее не надо ломать, — спокойно подтверждает он мои самые худшие опасения, полностью игнорируя мои отчаянные попытки убрать его руки. — Нарданидэр, пожалуйста, — постаралась, чтоб голос звучал холодно и уверенно, — Я здесь с Лоурэлом, вы знаете. И он в первый же день сказал, что категорически против… — Он сказал детишкам, не мне. Я здесь начальник, солнышко, — один его жест, и юбка задрана к поясу. — Да что ж ты бьешься, как рыбка? Тебя не учили вампиров слушаться? — игнорируя мои протесты, его рука проникает под ткань трусиков и уверенно движется к промежности. — Какая дивная шерстка! Люди, все же, такие зверушки… — Так не страдайте… — отчаянно выгибаюсь, пытаясь избавиться от его пальцев, — …зоофилией! И тут же получаю весьма чувствительный шлепок по той самой шерстке. — Что за егоза, сказал же, расслабься, — нет, он не еще сердится, он недоумевает. — Подумай о красоте момента, девочка! О символичности происходящего. Не думаю. Бьюсь. Отчаянно, безнадежно. И задыхаюсь, ведь попытки вырваться заставляют дышать значительно глубже, чем позволяет маска. Воздух. Мне так нужен воздух… Он валит меня на спину, нависая сверху, неумолимо вдавливая пальцы мне в промежность, не обращая внимания, что я не готова, что его грубые действия причиняют лишь боль. Что я задыхаюсь, задыхаюсь… — Прекратите! — уже шепчу, собирая последние силы, и слезы катятся куда–то за уши, увлажняя тысячелетний пепел. — Мне плохо так… маска… Он замирает. И даже привстает, оставляя меня, наконец, в покое. — Маска? — задумчиво переспрашивает он. — Если не будешь меня видеть — станет легче?.. Что ж, так даже интереснее. И он тянется, чтобы снять посмертную маску с ближайшего черепа, и накладывает ее на меня — гипсовую поверх вампирской. Мир становится тьмой. Я пытаюсь содрать ее, но он держит. Ему это все проще — мои силы кончаются. Дышать… совсем… нечем… дышать… — Как это символично, верно? — футболка рвется бесшумно. Звуков нет. Нет воздуха — нет звуков. Только голос. В маске. — Я твой проводник в мир истории, ты — мой проводник в мир людей. Вкусив твоей крови здесь… И голос тоже пропал. Как и вес его тела, и тяжесть рук. И гипсовая маска с моего лица. А надо мной склоняется Лоу. Серые глаза смотрят встревоженно и серьезно, губы шевелятся… Я не слышу. — Да что ты себе позволяешь?! — оглушительный рев. Нардан. Где он? Я вздрагиваю и пытаюсь осмотреться. Лоу вынимает наушники из моих ушей и поднимает на руки. И уже взлетая с ним к потолку, я вижу профессора. В груде переломанных костей, среди расколотых вдребезги масок, неловко придерживая поврежденную, видимо, руку, он гневно открывает рот, произнося какие–то звуки. Но они до нас не долетают. Воздуха нет. А вот птички поют. Все поют и поют, не давая покоя. И глаза приходится все же открыть. Яркий свет слепит, вызывая боль, каждый вздох отдается болью, мышцы живота болят, и даже попытки сглотнуть болезненны, как никогда. — Попробуй попить, — мне помогают подняться, и чаша с прохладной водой оказывается у самых губ. Фэрэл. Стоит на коленях у моей кровати и отпаивает меня водой. — А Лоу… немного занят? — Немного. Дерется с Нарданидэром. — ? — Обещали друг друга убить, но думаю, не дойдет. А вот покалечиться могут сильно. Злы были оба, как дети Дракоса. — Злы? Разве? Не помню… Нарданидэр добрый был, очень. Все про мумии мне рассказывал, про маски… Про две взаимопроникающих традиции… И про традиции проникновений… У него все хорошо, вообще, с традициями. Чтит… — Приляг Лара, приляг, не надо, — Фэрэл смотрит встревожено. — Температура, похоже, опять поднимается. Давай померяем, хорошо? — Не трогай! — Хорошо, хорошо, не буду, — он даже руки вверх поднимает. — Только ложись. Ложусь. Откидываюсь на подушки и смотрю, как ветер колышет полотнище шатра. Поверила. В доброго университетского профессора, в то, что смогу быть для них кем–то большим, чем девочкой для досуга, в «право на культурное наследие», вспоминать–то стыдно. Как можно быть такой наивной? Как можно продолжать верить «в мудрых вампиров, учителей и наставников»? Как можно было очароваться Нарданидэром именно потому, что он чем–то похож?.. Как можно было поверить, что он «похож, но лучше»? Начальник, куратор, профессор… царь и бог, привыкший брать, не спрашивая. Один ли, другой… Фэрэл садится на пол возле кровати. — От Нардана никто не ждал подобного, правда. И Лоу меньше, чем кто либо. Меж ними всегда были некие негласные договоренности о разделении сфер влияния. Они оба друг другу нужны и друг друга всегда устраивали. Не знаю, что на старикана нашло, что он позволил себе столь хамскую выходку. Но нанесенного оскорбления Лоурэл ему теперь не простит. Ну а Нардан у нас тоже теперь весь из себя оскорбленный, публично униженный… — О чем ты? Там из публики были одни скелеты. — Были, Лар, — невесело соглашается Фэрэл. — Очень правильное слово. После экстренного визита Лоурэла в это дивное место, сейчас там только битые кости, разлагающиеся на глазах остатки одежд, и мечущиеся в панике девчонки, пытающиеся спасти хоть что–то. — Почему… «девчонки»? А «мальчишки» где? Только не говори, что они все драку смотрят… — Не без того. Хотя — нам, честно говоря, выбора не оставили. Исандра орала так… В общем, нас по половому признаку всех причислили к безмозглым идиотам, не умеющим отделять серьезные дела от личных интересов… И народ без резких движений уполз куда подальше… Просто из желания остаться чуть целее тех мумий. Исандра в гневе, знаешь ли… Особенно, когда она не может добраться до виновников катастрофы… — Но почему… катастрофы? Да, Лоу Нардана откинул в кучу скелетов, я помню… Там кости, конечно, переломались… Но вы же не строение скелета изучать собирались. — Лоу… Понимаешь, Ларис, когда светлейший профессор решил перейти к практической части своего семинара, мы не смогли открыть камеру перехода. Есть подозрения, кое–кто ее заблокировал просто, чтоб не помешали… И Лоу ее пробил. А поскольку торопился, да и зол был страшно — разнес все вдребезги, за ним и силы–то такой никто не предполагал… Герметичность нарушена, кислород сжигает все, до чего не долетела тушка Нардана, народ в глубоком шоке, не знает как реагировать… Если бы не Исандра, решительно взявшая все в свои руки, пока начальство отношения выясняет… — Но как Лоу узнал? — сохранность склепа волновала меня сейчас куда меньше, чем сохранность собственная. Даже сейчас, стоит мне только представить, как на лицо ложится чья–то посмертная маска, я начинаю задыхаться. — Нарданидэр ведь выключил камеры… — Выключил, — усмехается Фэрэл. — Он же у нас Древний. Может себе позволить… Вот только не учел, что Лоу тоже Древний. И не только сын коэра, но и сам кое–что может. Знаешь, когда светлейший профессор появился из кургана, он таким изумлением лучился. Ну, кроме боли, конечно. Приятно было взглянуть. — А ведь ты никогда его не любил, — вдруг понимаю очевидное. — А мне все казалось это вы так, по–дружески… Подтруниваете… — Подтруниваем, — невесело соглашается Фэрэл. — Помнишь, ты спрашивала, как это, быть без магии? И я ответил, что ничего, жить можно. Жить можно. Станет, когда сдохнет последний Древний. Потому что мы для них… еще не люди, но что–то очень на них похожее. Нас можно задвигать, презирать, не считаться. Присвоить чужую должность, воспользоваться результатами чужого труда, попользоваться чужой собственностью — да как дышать. У нас же нет магии, мы не ответим. Мы не занимаем высокие должности, не председательствуем в суде, не принимаем законы. Мы в их глазах слишком юны и беспомощны, чтоб с нами стоило считаться. И так везде, Лара. Во всем!.. Но один старый пердун просчитался! Лоу тоже Древний, и он ответит! И кое–кто сегодня займется сращиванием собственного черепа, а отнюдь не изучением человеческих. — И этим «кто–то» будет Лоу, я полагаю, — полог шатра полощется от ветра, будто хочет взлететь, воспарить. Но не в силах. Привязан. — Всей «древности» Лоу четыре года с хвостиком. Что он может против металлического мага с реальным боевым опытом? В отличие от Фэрэла, жажда мести меня не переполняла. Это битва не за меня, а за неприкосновенность чужой собственности. Возможно, Нардан и поймет, что брать чужое не стоит. Но все равно не осознает, какую боль причинил, бросив на пол того склепа. Чтобы мои желания имели цену, чтобы мои чувства стали для него чем–то большим, чем вкусовая добавка к основному блюду, он должен осознавать меня чем–то большим, чем приспособлением для удовлетворения вампирских потребностей. А я просто приспособление… Просто предмет… — Лоу многие недооценивали, — продолжал меж тем Фэрэл нашу беседу. — Именовали презрительно «мальчишкой коэра»… Слишком поздно понимая, сколь многое успел передать старый коэр своему сыну. Абсолютным победителем Лоу, конечно, не выйти. Но поверь, Нардан будет не первым Древним, который огребет от «мальчишки коэра» гораздо сильнее, чем рассчитывал. И заречется связываться с ним вновь. «А я просто красивенький мальчик, и мне нечего было противопоставить огненной деве…», вспомнилось давнее. Я думала, он безропотно подставлялся, соглашаясь на роль жертвы. А выходит, пытался ей отомстить, раз за разом, зная, что проиграет. Но чтоб на миг и ее сделать жертвой. И вернуть хоть каплю боли и ужаса… Старый коэр? Или юность, полная тренировок? Когда ненависть застит взор и жизни уже не жалко… Что ж, тогда Нардану не позавидуешь. Да мне и не завидно. И не радостно. И не жалко. Мне никак. Заторможенность чувств, мыслей, и только один вопрос бьется: как я могла поверить, как?.. И не замечаю, что вновь текут слезы, пока прохладные пальцы Фэрэла не касаются моего лица, чтобы стереть их. — Ты прости, Ларис, — он склоняется надо мной, печально глядя в глаза. — Это, видно, моя вина. Лоу просил за тобой присматривать, а я… Мне и в голову не пришло, что старик посмеет. Когда он позвал тебя, я порадовался только, что ты все первой увидишь. Позавидовал даже… А Лоу отвлекли разговором, там ребята к нему пристали с планом поэтапной консервации, он и не заметил, что ты с Нарданом пошла… Ну он же не может ежесекундно быть рядом, ни на миг не отвлекаясь… А потом… когда тот камеры выключил… — Не надо, Фэр, не оправдывайся. Ни за него, ни за себя… Его глаза чуть вспыхивают, а я не сразу понимаю, что назвала его слишком коротко… Непозволительно коротко. — Фэрэл, — поспешила исправиться. — Прости, пожалуйста, я просто… — Не надо, — останавливает он. — Мне понравилось. — Осторожно берет меня за руку, подносит к губам, целует кончики пальцев. Я испуганно дергаюсь, он отпускает. И вновь усаживается на полу, поставив локти на кровать, и опуская на сложенные руки подбородок. Его неяркие серовато–зеленые глаза так близко — внимательные, чуточку печальные. — А знаешь, — произносит Фэр, невесело улыбаясь, — всегда был уверен, что буду у тебя первым… Что??? Смотрю на него, как выброшенная на берег рыба, разве что рот не раскрываю. Каким первым? Если я живу с Лоу, если я жила с Анхеном… — … и видно, это чувствовал не только я, коль Древняя рухлядь решила так подло сжульничать, — глубоко задумавшись о своих невзгодах, он не замечает моего удивления. На последней фразе переросшего в шок. — Так вы… что… пари на меня заключили??? С Нарданом? Еще тогда? — а голоса нет, получается только шептать. А перед глазами — мой первый день на раскопках. Я, изображающая уверенность, которой не чувствовала, галантный профессор, ведущий меня под ручку. И Фэрэл, с ходу попытавшийся «отбить», «переключить на себя», еще прежде, чем осознал, что я не с Нарданом, а с Лоу… — Что ты, Лара, какое пари? Да кто станет такое озвучивать?.. — Не озвучивали, значит. По умолчанию… — Лара, да ты чего? Ну что ты? — Фэрэл смотрит на меня — и не понимает. Ощущает мои эмоции — и не понимает вдвойне. — Ну, ты такая красивая девочка, одна единственная среди нас, уникальная. Думаешь, тут есть хоть один, кто бы тебя не хотел, о тебе не мечтал? И не важно, вампир он или вампирша… Аромат твоей крови — он просто плывет над лагерем… А Лоу сказал, он неволить тебя не будет, если ты захочешь — с любым из нас, он возражать не станет. Тебе просто нужно время привыкнуть — лично к нам, и к нашему образу жизни. И мы все готовы были ждать, и дать тебе это время, мы и сейчас готовы, только один козел… Не слушаю, не могу больше слушать. Зарываюсь головой под подушку, закрываюсь поверх одеялом. Первым — из них из всех, всех до единого. Они спят и видят, как я буду принадлежать им всем. По очереди ли, вместе, сегодня, через неделю — им не важно, они подождут. Они уверены, мне нужно только время, чтоб захотеть. Их всех захотеть. Им всем отдаться. Кровь и плоть. Все, что нужно вампиру. Кровь и плоть. «Когда гастрономический интерес невозможен…» надо просто подождать. Просто выждать, прикинувшись другом… — Уйди, Фэрэл, — рыдаю я. — Пожалуйста, пожалуйста, уйди… Глава 7. Жажда Дни сменялись. Один другим, но где–то за пределом шатра. Я лежала. Посреди призрачной степи, под слепыми звездами. И седовласый ковыль шелестел. А ветра не было. Я никуда не стремилась, ничего не хотела. Страна Людей не манила, идти к родителям такой — растоптанной, сломленной — я не могла, пусть и во сне. Даже Анхена помню смутно. Я, вроде, проходила сквозь него серой тенью, но внимание не фиксировалось… не фиксировалось… Я не хотела видеть его, даже призрачного, так же, как я не хотела видеть никого из реальных вампиров моего нынешнего окружения. Им сказали, я поранилась там, в склепе. И эта рана — она воспалилась и не проходит. И мне от этого плохо. И я больна. Люди — они такие, они болеют. От всякого, чего нормальный вампир и не заметит. Я и правда поранилась. Наткнулась спиной на что–то. И кровь была, и воспаление даже… Небольшое. А с моей регенерацией так и вовсе быстро прошло. А вот вкус пепла на языке — не проходил. Я сглатывала и сглатывала, а он не проходил. Я убеждала себя, что пепел не мог попасть мне в рот, я ж была в маске. И тут же видела маску. Древнюю, гипсовую. Она опускается мне на лицо, и я задыхаюсь, задыхаюсь… И человека все время видела. Того, древнего. Который хотел выдать маску за свою внутреннюю сущность. И обмануть богов. Только вряд ли его боги были глупее тех, кто причислил себя к богам уже в наши дни. Их не обманешь маской. Они чуют кровь. Настоящую кровь. И жаждут. Лоу ко мне приходил. И наяву, и во сне. Во сне красивый, а наяву… Сказал — заживет без следа. Я поверила. Я же доверчивая, что ни скажут — верю. В благородных вампиров верю. В уважаемых профессоров и научные исследования. В то, что когда гастрономический интерес невозможен — он невозможен. А все прикосновения — это просто симпатия. Но ты говори, говори еще. И я поверю и во все остальное. Он говорил. Он многое мне говорил, но я, должно быть, не слушала — не помню ни слова. Только волосы помню. Белые. А ковыль седой… А Исандра кричала. Не на меня — на Лоу. И не в степи, а в шатре, за тонкой перегородкой. У нее был удивительно резкий, пронзительный голос. От него не спрячешься под подушкой, не сбежишь в призрачную степь. А будешь слушать… слушать… — Как ты мог???!!! — орала она. — КАК???!!! Из–за тупого соперничества, себялюбия, гордыни разрушить ВСЕ???!!! Ну что там такого страшного происходило? Он что, убивал ее? Светоч, да Нарданидэр тот еще человечий угодник, он в свое время весь университет у них там передегустировал, невзирая на пол и возраст, его за то из Страны Людей и поперли — вампир не может быть столь доступен каждому встречному, надо ж и честь знать. НО!!! Он никого из них не убил! Никого! Когда он уезжал, они рыдали хором, письмо коллективное писали, чтоб его им вернули, подписи собирали… Что, так невыносима мысль, что кто–то другой твоей деве удовольствие доставит? А ничего, что цена твоего жмотства — загубленный, считай, сезон, навсегда утерянные уникальнейшие вещи?! Что, так принципиально уесть Нарданидэра: «а вот не дам, не дам, и все»? И снова слезы текут. А я думала — выплакала уже все. Я ведь считала ее подругой. Ну, хорошо, не близкой. Приятельницей. А она обо мне — как о вещи. О предмете, чья кровь дешевле древних сокровищ. — Иса, а помнишь, в детстве… — голос Лоу негромок, но я его слышу. Видимо, очень хочу услышать ответ. — Ты мне рассказывала. Друзья отца… Если бы кто–то в том день пришел и унес тебя оттуда, что ты ценила бы больше: свое спасение, или все твои детские сокровища, утерянные в процессе? — Это… это подло, Лоу, — ее голос непривычно тихий, осипший. — Это другая история, ты не можешь сравнивать. Я ребенком была, у меня либидо еще не проснулось, а она — половозрелая, опытная… да если бы мне… в той же компании… лет на пять хотя бы попозже… да я бы только благодарна им всем была, и уж тем более… — У людей все немного иначе, Иса. У них нет безусловной чувственности. Они просто не могут — физически не могут — желать всех. Только некоторых, избирательно. А для всех остальных они навечно как дети, со спящим либидо. — Может быть, у людей… среди людей. Но вампиров люди желают всех. Абсолютно. Любого, каждого. С той самой безусловной чувственностью, и потому не надо приплетать… — Лариса ощущает нас как людей. У нее генетический сбой, она просто не чувствует нас иными, чем люди. И не может желать любого. Физически. Как ребенок. Пауза. Долгая, задумчивая. — Так она… просто больна? И ты поэтому никому не разрешаешь?.. Но ты должен был сказать, объяснить. Нарданидэр бы не стал… трогать ребенка. Он бы не стал… — Но ведь тронул… Я что–то должен еще за утерянные сокровища? Лично тебе, — голос Лоу стал резче и жестче. — Нет, ты мне… — Я тебе… и вам всем… — его голос вновь становится тихим, вкрадчивым. Но искренности в нем больше нет. Змеиный шелест за каждым словом. — …плачу весьма существенную прибавку к зарплате. И та же шлюзовая камера… если ты вдруг забыла… за мои деньги куплена. И если я кому–то должен еще объяснять причины своих личных просьб, а просто моего слова не достаточно — придется вам поработать в этом сезоне так, как если бы меня не было. И прости, я все еще неважно себя чувствую. Устал. Она ушла. И только ветер хлестнул пологом шатра. — Надо как–то жить, Ларис, — донесся до меня голос Лоу. — Пока ты меня еще слушаешь: надо жить. Дальше. Бывало и хуже. Но ты ведь справлялась. Ты сильная, Ларис, очень. Ты ведь не позволишь какому–то жалкому вампиру сделать тебя слабой? — Я наивная, Лоу, — вздыхаю в ответ. — Я такая наивная, и ничему не учусь. Каждый раз, прогнозируя что–либо, я верю в лучшее. Выбираю как данность самый идеальный вариант из всех вероятных. И все вновь и вновь сыпется в прах… Шаги. Он подходит и садится рядом. Почти идеальный. Почти прекрасный. Вот только лицо все еще не симметрично, и глаз слезится. И садился он слишком уж аккуратно. — Как ты сам? — привстаю ему навстречу, вглядываюсь внимательней. — Почему все не заживает? Столько дней уже пошло… — Ну почему? Заживает, — он осторожно убирает спутанные пряди с моего лица. — Сегодня уже даже не кашляю. А то, что долго, так магические удары и рассчитаны на то, чтоб причинить сопернику максимальный вред. В том числе замедлив регенерацию. Ладно, профессор нынче тоже не летает. И взлетит не скоро… Пойдем гулять, Лар, а? Просто оттолкни от себя все плохое и пойдем. Ну не стоит он стольких переживаний. — Идем, — почти соглашаюсь я. — Только туда, в сны. Уведи меня в сны, Лоу, ты же можешь. А то самой мне уже не уснуть. — А ты позволишь лечь рядом? — А когда я не позволяла? — Не знаю. В последнее время я даже боялся спрашивать. И мы бредем по степи, и тяжелые косы оттягивают мне голову, и его белые кудри летят по ветру, как и всегда — не связанные ничем. А под ногами — ковыль, и небо хмурится седыми облаками. И мы молчим. Но он держит мою руку в своей, а мне не хочется, чтоб отпускал. — Знаешь, это неправильно, — Лоу останавливается, глядя в хмурое небо. — В небе должно светить солнышко, без него никак. Будем разгонять облака. — Не надо. Оставь все так. — Т ак жить нельзя, Ларочка, — он встает сзади, осторожно беря меня за талию, — Отпусти свою боль. Позволь ей пролиться дождем. — Мы промокнем насквозь, — улыбаюсь печально. — Мы промокнем. И будем растить цветы. — Мне не нужны сейчас цветы. — Они нужны этому миру, — не сдается он. — Подари их ему. — И какие же цветы столь нужны этому миру? — Самые простые, Ларис. Ромашки. Цветы прощения. — Ромашки? Но мне казалось они… символ солнца… Светоча… божественной мудрости или чего–то подобного… — Что может быть мудрее, чем простить… и не держать зла, — он шепчет мне на ухо. Так тихо. Но так настойчиво. — И освободившись, вновь увидеть красоту этого мира — в простоте полевого цветка… Отпусти облака, Ларис. Пролей дождем, не держи их в небе. И прости — Нардана, меня, себя, и весь этот мир, и каждого в этом мире — за наше бесконечное несовершенство. — Я не смогу. — Неправда, у тебя получится. Мы долго стояли там — в седой степи, под хмурым серым небом. И его руки держали меня за талию, от его тела шло тепло… И дождь все–таки пролился — моей болью и моими слезами, страхами и обидами, стыдом и неприязнью. И мы вымокли насквозь, но потом засияло солнце, и в его тепле я послушно пыталась растить ромашки. Цветы прощения. Для всех. За все… А в лагере… меня жалели. Я думала, проклинали за те последствия, к которым привело мое присутствие среди них. А они — жалели. Нет, не за то, что Нарданидэр напал . Они и вовсе не понимали, как можно напасть в сексуальном плане. Захотел, да. Бывает. С каждым. Попытался реализовать желание. Угу, чего ж естественнее. А вот то, что я его в ответ не захотела — вот эта мысль вызывала шок. И бешенную жалость — ко мне. Вот то самое отсутствие безусловной чувственности, то есть способности желать всех, или, точнее — каждого, пожелавшего тебя, делало меня в их глазах едва ли не инвалидом. Потому что избирательную чувственность они вообще не понимали, а отсутствие у взрослого вампира сексуальных желаний являлось для их расы тяжелой болезнью, и нередко — с летальным исходом. Впрочем, я была для них еще не безнадежной, ведь я могла желать хоть кого–то. — Ну почему, почему это не распространяется на всех? — переплетя свои тонкие пальчики с моими, вздыхала Нинара, и облако ее волос напоминало мне сирень в цвету. — Ведь ты же хочешь Лоу? Вопрос заставлял краснеть, но я послушно кивала: — Хочу. Но ведь не с утра до ночи и в определенной ситуации. — Никто не говорит про «с утра до ночи», понятно, что «в ситуации»… Погоди, а если в той же ситуации будет, скажем, Фэрэл? Он тебе симпатичен, это чувствуется. Его руки на твоем обнаженном теле, его губы… Он очень ласковый, нежный. Тебе ведь нравятся нежные мужчины? Лоу нежный, и Фэрэл… он будет не хуже, я обещаю! Смотри: можно просто завязать тебе глаза, и двое мужчин рядом — Лоу и Фэр. И ты ощущаешь их обоих, но чьи руки ласкают твою грудь — ты не поймешь. Ты будешь желать тогда? И кого из них? И сможешь ли разделить свое желание «по персоналиям»? — Я буду, прежде всего, крайне смущаться, — уже сами разговоры смущали меня без меры, но Нинара, стремясь найти средство для моего «исцеления», отступать была не намерена. Приходилось объяснять. — Уже просто потому, что их двое. И один из них видит… пьет эмоции, предназначенные другому… — Ну что значит «предназначенные», это просто эмоции. И чего тут стесняться? Если их двое, то и эмоций в два раза больше, они суммарно сильнее, насыщение, выше… Ты просто боишься пробовать, а ведь надо с чего–то начинать! Давай… — Я пробовала, не надо. — Ты пробовала? И? — И… — вот тянули меня за язык… — там было немного не так. Тот второй присоединился к нам после… меня Лоу уже укусил, а под укусом все едино — не соображаешь, только страсть. И… я раньше была уже… с тем, вторым, и он вызывал во мне… желание. А в тот раз, вместе… они меня еще и кровью своей поили, уже даже не помню, кто — Лоу или А… Неважно. Смысл в том, что тогда все было очень бурно и… по–вампирски, что ли. А наутро мне было тошно. И стыдно, и плохо. И хотелось, чтоб никогда подобного не было. Понимаешь, все это безумное хмельное удовольствие не стоит того гнусного послевкусия, которое потом неизбежно остается. Совсем не стоит. Нет, она не понимала. Пыталась понять. Чуть морща лобик, внимательно вчитывалась в ауру, находила, что мои эмоции словам соответствуют, и тем сильнее не понимала. — Это ненормальная реакция, так в принципе быть не может. Если ты чувствуешь удовольствие, если они оба для тебя сексуально привлекательны, откуда тогда «тошно»?.. — и чуть качала недоуменно головой, и вновь возвращалась к планам по моему излечению. — Ну вот смотри, вот Фэрэл… — Фэрэл… — вздыхаю я от ее настойчивости. — Понимаешь, он мне нравится, да. Но как друг, как брат… А, дракос, вы ж с друзьями спите и с братьями, небось, тоже! Ну как объяснить? В человеческом смысле «друг». Мы зовем так тех, с кем нам приятно и интересно общаться, но в сексуальном плане мы на них не смотрим. Просто не смотрим. Не оцениваем. Вообще, а не потому что оценка не в их пользу. — Но это… ерунда какая–то. Что значит «не смотрим» и «не оцениваем»? Этим ты обижаешь друзей, обделяешь себя, — Нинара вновь морщит лоб в искреннем недоумении. — Друзья — они на то и друзья, что тебе хорошо с ними во всех смыслах, а не только в беседе… Погоди, я поняла. Твоя болезнь — она не физическая, психологическая просто. Самоограничение. Которое «моногамия». Установки, внушенные с детства. Психологический барьер, его надо снимать. Мягко. И не укусом, а… Не знаю, надо думать. Поговорить с теми, кто людей знает лучше… — Нинара, послушай. Нет проблемы, не надо ничего снимать. Я живу с Лоу, и мне хорошо, мне его одного достаточно. Моногамия — это не болезнь, ни физическая, ни психологическая. Это — культурная норма, исходящая из естественных… — Какой культуры норма, Лара? Для культуры вампиров такой нормы нет. Для культуры отношений людей и вампиров такой нормы нет тоже. Для культуры отношений ра… людей, которые в стадах, опять же — не характерно. Не веришь — сходи взгляни, — она даже разволновалась: щеки раскраснелись, глаза блестели. — Послушай, я все понимаю, это культурная норма того общества, в котором ты воспитана. Но его здесь нет, и никогда не будет. А жить тебе здесь. Так зачем держаться за навязанные тебе ограничения? Нужно стремиться выйти за эти рамки. Не силой, понятно, не укусом. Но работой над собой. Твоим желанием эти искусственные ограничения преодолеть. Ты живешь в обществе, где не принята моногамия. И для людей она отнюдь не всегда естественна. Так зачем за нее цепляться? — Я подумаю, хорошо? И я лучше пойду, меня Исандра просила… Встаю, надеясь на конец беседы. Но она резво поднимается следом. — Я провожу. Послушай, ну может, если сразу двое — это категорически не вписывается в твой культурный шаблон, тогда, может, просто с каждым по очереди? Ну, ведь тогда получится, ты ничего не нарушаешь? А потом ты привыкнешь, что партнеры меняются, и можно уже в компании, да? Вот тот же Фэр. Если ты попробуешь подумать о нем как о друге… но в вампирском смысле, неужели тебе не захочется попробовать его на вкус?.. — Скорее уж он меня в этом случае попробует. И что ты мне все время Фэра сватаешь? — Но он тебе нравится. Очень, — она искренне удивилась вопросу. — Так сильно тебе только Нарданидэр еще нравился, но с ним у вас не вышло… Он все же другой тип любовника, более резкий, властный. Возможно, дело именно в этом, и тебе лучше для начала подбирать себе любовников, похожих на Лоу? И тут именно Фэр был бы идеален. Ну, Мархиниар еще, но ты с ним не общалась… Или, может, наоборот, тебе будет проще с тем, на кого ты не смотрела как на человеческого друга? Я вас познакомлю, хочешь? — Не хочу. Нинара, послушай. Все это здорово, так, наверно, вампирских девочек учат. Высвобождая их чувственность. И иногда даже не спешат, — вспомнилось то, что я услышала об Исандре. — Но я человек, и дело не только в моральных запретах. Если я буду с вами — со всеми вами, как вам бы хотелось — я просто умру. Без вреда для себя человек может потерять не так много крови, на всех не хватит. У моей подруги было пять вампиров–любовников. И да, ее уговорили, она пошла туда добровольно и страстно желала их всех. Вот только из того дардэнхэ вынесли только ее тело, я даже не знаю, дожила ли она до последнего, а Лоу едва ли помнит… Ты так страстно желаешь заполучить меня на вашу вечеринку, что тебе все равно, что я на ней и умру? Пауза. Сиреневое виденье ошеломленно хлопает огромными своими глазищами. — Нет, что ты, я не хотела… Я не имела в виду твоей смерти, я просто помочь… ты здесь с нами, совсем как мы, и я не думала даже… — Что люди от этого умирают? — Я никогда не была… с настоящим человеком… А семья у нас небогатая, своих стад нет, мы просто покупаем… нам привозят, а там… им сразу физраствор в вену, ты еще пьешь, а ему уже закачивают, и они следят, чтоб лишнего не выпить, это другие деньги… а потом они улетают, и я никогда не видела, что бывает с теми, кого… Я просто никогда… действительно никогда не думала… Она, наконец, отстает от меня, оставшись подумать, а я отправляюсь к Исандре, в один из больших шатров, где идет работа с материалами склепа, не требующими особых условий консервации. Исандра тоже меня жалеет. Но не лезет с личными разговорами, а загружает работой. К примеру, сегодня мы клеим древние маски — и те, что растрескались и рассыпались на фрагменты еще до нас, и те, что не выдержали «полета Нарданидэра». Занятие напоминает детскую игру в мозаику — прежде, чем клеить, маску требуется из осколков сложить, а осколков нам из склепа вынесли — со всей щедростью вампирскй души, еще и свалили в одну огромную кучу, где среди фрагментов масок попадались и фрагменты глиняной ритуальной посуды — а что, все керамика… Опасения, что после всего пережитого, работа со столь специфическими предметами будет рождать не самые добрые ассоциации, по счастью, не оправдались. Было ли дело в том, что светлый шатер, наполненный шумом множества голосов, ничем не напоминал мистическую тьму и тишину древнего склепа, или в том, что я в какой–то мере сумела справиться с шоком от пережитого, сказать сложно. Но я увлеченно собирала древние маски, чтоб из фрагментов и осколков, словно из пучин времени и забвения, вновь и вновь рождались лица тех, кто был хозяевами этих земель в далекой довампирской древности. Словно этим можно было что–то вернуть. Словно этим можно было что–то исправить… А под вечер взглянуть на результаты наших усилий зашел сам светлейший Нарданидэр. Зашел неспешно и явственно прихрамывая, задал пару вопросов по текущим делам и в любопытствующей тишине направился прямо ко мне. Присел рядом, покрутил в руках одну из восстановленных масок. — Они были красивыми, пока не разбились, верно? Без всех этих шрамов… — Они были… очень хрупкими, — слова подбираются с трудом. — Все же, это человеческие посмертные маски, и они уязвимы не меньше, чем их создатели. — Но это не помешало им прожить тысячелетия… Знаешь, когда обнаружили первые маски, была версия, что они не посмертные — ритуальные. То есть делались еще при жизни человека и одевались во время каких–то обрядовых действ, празднеств… И далеко не сразу обратили внимание, что в них нет отверстий для дыхания. Обратили, вернее, но значения не придали — что мы знаем о людских обрядах, может, был тот, во время которого требовалось не дышать? — Был. И до сих пор остался. Умерщвление называется. — Понимаешь, то, что мы дышим одним воздухом, играет с нами злую шутку — мы невольно начинаем думать, что и дышим мы одинаково, — моей фразы он предпочел не услышать. — Не со зла Ларис, не из желания навредить или погубить. Просто внешнее сходство заставляет забывать о внутренних различиях, идет порой импульсивный и необдуманный перенос собственных возможностей на другого. И не всегда успеваешь осознать ошибку. Особенно в запале… И даже извинения в виде лекции. Если это извинения, конечно. — Вы, наверное, очень долго были профессором… — Что? А, да, немало. Знаешь, когда я работал в Стране Людей, у нас сложилась хорошая традиция во время археологических практик. Для успешного сезона должна была быть принесена «кровавая жертва» — пролиться кровь на место раскопа, понятно — в соитии, ибо только совместные усилия приносят плоды… — взгляд его стал чуточку рассеянным, мечтательным. Как и голос. — И на роль этой «жертвы» мы выбирали достойнейшую из достойнейших, коллективно, тайным голосованием. И та, что оказывалась Избранницей, была на седьмом небе от счастья, и все до единого ей завидовали… И так работали всю практику, мечтая завоевать титул Королевы Раскопа и своей кровью закрыть сезон… — Зачем вы рассказываете мне это? — его «кровавые воспоминания» были последним, что мне хотелось бы слушать. — Так, вспомнилось просто… Иногда не хватает… той радости… — он чуть улыбнулся, будто извиняясь за то, что позволил себе лишние эмоции. И продолжил уже суше. — Я знаю, ты переживаешь из–за того, что так вышло. Не надо. Не вини себя. В твоей болезни твоей вины нет и быть не может. И то, что ты не можешь отдать свой долг крови так, как это принято у людей — вызывает только сочувствие, осуждать за такое невозможно. Я не сержусь, — он улыбается мне мягко и понимающе. Чуть касается моей руки. Усилием воли подавляю желание отпрянуть. — Ты хорошая девочка и по–прежнему очень мне симпатична. И я по–прежнему рад, что ты с нами. Возможно, нахождение среди стольких вампиров поможет тебе излечиться. Я надеюсь на это. Уходит. Довольный своим благородством, должно быть. Он не сердится . Я без конкурса выиграла величайший приз и не оценила, но он — не сердится. Перебираю обломки. Один за другим, пытаюсь состыковать. Но мозаика больше не сходится, фрагменты не совпадают. — Ты устала, — заключает Исандра. — Давай мы продолжим завтра. И завтра, и послезавтра, и потом. В шатре, где командовала Исандра, работа для меня была всегда. Вот только… что–то разбилось в том склепе. И это — не маски. Не только маски. Мой интерес, мой восторг от погружения в древность — настоящую, не выдуманную человеческую древность, мое желание узнать, познать, понять… Все это умерло, задохнулось в сумрачном склепе, под двумя масками — вампирской и человеческой, было втоптано в древний пепел, смешано с ним и в нем потеряно… Я старательно клеила древние маски, разбирала фрагменты поясных наборов, пытаясь составить из них отдельные пояса, я кивала, слушая разговоры о том, что еще интересного, и даже уникального, обнаружено в склепе. Но действительно интересно мне больше не было. Я та, кого бросят на пол ради прихоти или ритуала. И лишь пожалеют за то, что «не могу соответствовать». Я та, что рождена в мире покоренных людей, и живу среди тех, кому мало владеть живыми, им надо докопаться еще и до мертвых. Разграбить их склеп, словно мстя за то, что они успели умереть свободными… Нет, во всем этом был еще какой–то научный смысл. Но он ускользал от меня. С каждым днем — все дальше. В склеп меня больше не звали, но я, понятно, не очень сильно расстраивалась. А вот Фэрэл, напротив, дни напролет проводил теперь внутри склепа, и даже вечерами предпочитал не заглядывать в наш с Лоу шатер. Попросил ли его об этом Лоу, или он сам предпочитал держаться подальше после того, как я прогнала его, не оценив озвученных им планов, но теперь, похоже, присматривать за мной в отсутствии Лоу было поручено Исандре с Нинарой, потому как одну меня девы старались по возможности не оставлять. И именно Нинара держала меня за руку, когда возвращаясь в лагерь после купания в реке, мы услышали крайне недовольный голос Лоурэла. — Родители хотя бы в курсе, где ты шатаешься? Шатры еще закрывали от нас и самого Лоу, и его собеседника, а уж ответ этого собеседника и вовсе одна Нинара услышала. И тут же сжала мою ладонь, пробормотав озабоченно: «этого еще не хватало». — А официальное разрешение на работу в нашей экспедиции они тебе разве дали? — голосом Лоу можно было бы реки посреди лета замораживать. И вновь ответ — только тихий смущенный лепет. Нинара медлит секунду, раздумывая, потом чуть качает головой: — Да нет, большая уже девочка. Идем, — и решительно двигается в сторону говорящих, не отпуская моей руки. Идем на шум не только мы, и потому наше появление внимания не привлекает. В окружении уже почти десятка вампиров, рядом с маленькой машинкой изжелта–оранжевого цвета, стоит Лоу, с самым недовольным видом изучая бумаги, протянутые ему хрупкой вампирской девой. Ее слишком длинные для вампирши волосы цвета спелой пшеницы почти закрывали шею. Длинные, до щиколоток, узкие брюки, делали ее фигуру тонкой, словно тростинка, а короткая, не прикрывающая живот, безрукавка, подчеркивающая худенькие руки с острыми локтями, добавляла облику трогательной беззащитности. Она стояла к нам вполоборота, неотрывно глядя на Лоу с дикой смесью обожания, страха и надежды и не замечая ничего и никого вокруг. Он хмурил красивые брови, пытаясь сообразить, к чему бы придраться. А я, наконец, узнала ее. — Рин! Она вздрогнула и обернулась. — Лара??? — глаза расширены от безмерного удивления, а голос тихий, практически шепот. — Но как же??? Но ты же… Лара!!! — и она срывается с места, чтоб броситься мне навстречу. Я даже движения заметить не успела, а рука Лоу уже обхватила ее за пояс, заставив согнуться едва ли не пополам, а Нинара оказалась четко передо мной, между мной и Рин. Обнимаю ее, мою защитницу, и, улыбаясь, шепчу, упираясь лбом ей между лопаток: — Это Ринхэра, Нин, что ты? Она не обидит меня, я кровью у нее на руках истекала, и то она не тронула… Мы поздороваться только хотели… Нинара оборачивается, осторожно, не переставая краем глаза следить за Рин. Но Лоу держит вампирочку крепко, а та не сопротивляется. Просто стоит, прижавшись спиной к его груди и боясь пошевелиться. И только в глазах — удивление, радость, боль — целый коктейль ярчайших эмоций. Но я не вампирша, мне не выпить. Просто смотрю на нее, раз уж Нинара больше не загораживает. — Кровью истекала? — недоуменно переспрашивает Нинара. — На руках у этого ребенка? Лоурэл, а ты вообще в уме был, когда допустил такое? — Но это не… — начинает было Рин. — Цыц! — резко обрывает ее Лоу. — Вопрос разве тебе был? Ты где это старших–то перебивать научилась? Она покорно опускает ресницы: — Простите… Он вздыхает: — Ну вот и что мне с тобой делать, горе ты мое? Я подхожу, благо меня, в отличие от Рин, никто не удерживает. — Может, отпустишь? Для начала, — я осторожно касаюсь его руки, которой он все еще крепко прижимает к себе Рин, отчего она стоит, замерев и даже, кажется, не дыша. Он опускает взгляд на мою руку, на свою, словно только осознав, немедленно разжимает железную хватку. Рин выдыхает. И только порывисто хватает меня за руку, стремительно разворачиваясь к Лоу лицом и вновь с надеждой вглядываясь в его глаза. — Отпущу, — обещает он. — На все четыре стороны. С радостью. И прямо сейчас. Научная экспедиция не место для детей, Ринхэра. — А уж насколько она не место для людей, — вклинивается подошедший Лиринисэн. — Но что–то тебя это не остановило. И по–прежнему не останавливает, — на меня Лирин смотрит мельком, и так, с легким презрением. А вот Ринхэру мягко обнимает за плечи. — Перестань уже ребенка гнобить. Хочет работать — пусть работает. И раз тебе не нужна, так я себе возьму, мне помощница пригодится. У меня, знаешь ли, после ваших танцев на костях, работы-ы… и десяти помощников мало будет. — Спасибо! — глаза Ринхэры вспыхивают счастьем. — Вы не пожалеете, правда, я обещаю! — А ну брысь в шатер к его коэрской светлости, обе! — тут же прикрикивает Лирин. — И не дай бог кому по дороге рот открыть, передумаю. А мы пока со светлейшим Лоурэфэлом обсудим: кого, к кому и нахрена он так бодро собрался отпускать в сложившейся ситуации. А то думать, я гляжу, у него получается с каждым разом хуже и хуже, — тон у Лирина был мрачный и почти угрожающий. И мы предпочли выполнить его распоряжение беспрекословно и немедленно. А с Лоу они уж как–нибудь сами разберутся. — Так, а что, всем остальным совсем заняться нечем? — возмущался где–то за нашими спинами голос Лирина. — Андилиэр, коль так не занят — а ну–ка отгони малышкину машину на стоянку. Давай–давай, не ленись, а то я ведь помогать вздумаю… Рин дорогу к шатру Лоу еще не знала, поэтому честно бежала за мной, м о лча, как и было велено. И лишь когда тяжелое полотнище со всеми его звукопоглощающими эффектами отделило нас от всего мира, набросилась на меня с вопросами. — Лара! Лариса! Светоч, это правда ты? Ты как здесь?.. Ты откуда?.. Ты же умерла, мы же оплакали тебя уже! Ты умерла! — она трясет меня, схватив за плечи, и практически плачет, не замечая этого. — Чудовище! Да я сама тебя убью! — и все–таки роняет меня, к счастью, не на пол, а на один из гостевых диванов «для чувственного общения». Ну, наше общение сейчас скорее чувствительное, поскольку Рин падает на меня сверху, и оказывается не настолько легкой, как это можно было судить по ее хрупкому облику. — Ринка… — обнимаю, крепко–крепко. Не думала, что доведется еще раз встретиться. — Ты–то здесь откуда? Я тебя не узнала даже… Ну тише, Рин, тише, что ты, не плачь… — ее плечи дрожат под моими руками, она все вздыхает прерывисто, пытаясь сдержаться. — Не надо, а то набегут опять большие дяденьки… с тетеньками… растаскивать нас начнут, объявят, что ты эмоции не контролируешь, на людей, как младенец, бросаешься… — Как подросток… — Что? — Младенцы ни на кого не бросаются, на то и младенцы. — Не важно. Ты только не плачь, хорошо? — Я не плачу… А Дэла умерла, ты знаешь? Сажусь. Резко, заставляя сесть и ее. — Как? Когда? Но как же?.. Говорили ж, еще два года, а ведь… — Два года. Если жить, не теряя оптимизма и не впадая в депрессию. А когда она узнала, что ты умерла, как думаешь, там с оптимизмом что стало? — Рин всхлипнула. — Ее попросили помочь дочери человека, который был ей… небезразличен. И будь она все еще Верховной аниарой, она б помогла. Но она заболела, и пост занимала другая… А Дэла не почувствовала, не поняла, сама отдала тебя в их руки… и погубила. Не просто не уберегла — погубила… С такими мыслями она не дожила даже до зимы… А ты жива. Жива! Молчу. Пытаюсь как–то собраться с мыслями. Я не готова к таким известиям. И к обвинениям не готова. Узнать о том, что она умерла, больно, очень. Но еще больнее услышать, что это моя вина… Пытаюсь понять, как и когда я должна была ей сообщить, что жива… И должна ли… Да, она расспрашивала об отце, приютила нас в своем доме… и выгнала из него, когда ее сестры аниары едва меня не убили… Да, Анхен разрушил их храм, но он ли начал? Она осуждала его за разрушенный храм, но их — за мою уничтоженную магию — осуждала ли?.. Она была тяжело больна, и потому ее жалко, она была возлюбленной отца, и потому возникала иллюзия, что она мне в чем–то родня… Но ведь знакомство с ней действительно едва не стоило мне жизни, и пусть не она была его инициатором… — Она винила себя в моей смерти, а теперь ты винишь меня — в ее? Разве это моя вина, что аниары пытались меня убить, и у них это почти получилось? То, что я не умерла — это чудо, и прошлой осенью я была в сознании едва ли чаще, чем смертельно больная Дэлиата. Полагаешь, стоя на пороге смерти, я должна была в первую очередь побеспокоиться о том, как это воспримет она? Исходя из того, как мы расстались, я не могла быть уверена, что ей вообще это хоть сколько интересно — кто я ей? Даже, если каким–то образом она б об этом узнала… — Лара… — Мне жаль, что она умерла, Рин, действительно жаль. Но упрекать меня в том, что я выжила вопреки всему, что случилось со мной в то лето, это как–то… подло, ты не находишь? — Я не упрекаю, Лара, перестань. — Но хорошо, ладно. А вот допустим, ей сообщили. Сообщили, что я выжила, болею тяжело, но выжила, что тогда? Тогда она не стала бы сожалеть о том, что случилось со мной в вашем городе? О попытке убийства, об отнятой силе? Я не умерла, и значит не в счет, так? У вас же все не в счет, что к смерти не приводит. У вас даже смерть, если она человеческая, чаще всего не в счет, — теперь уже я рыдаю, упав лицом в подушки, и дрожу, и никак не могу остановиться. — Лара, ну не надо, я же ни в чем тебя не обвиняю, я просто удивилась очень, когда тебя увидела… — Рин растерянно пытается меня успокоить. — Я просто с эмоциями не справилась… переволновалась… глупый всплеск… Я не обвиняла, я не думала даже. Я рада, что ты жива, рада, что мы встретились… — Маловато радости, — доносится от входа голос Лоу, — обоюдной. Больше на горе похоже. А такого добра у нас и до приезда малолетних авантюристок в избытке было. — Простите, — Рин теряется вконец. — Я не хотела, правда… — Ты знал, что Дэлиата мертва? — садясь и яростно вытирая слезы, спрашиваю у Лоу. Он, к счастью, один, без Лирина. Кивает. — Я был на церемонии прощания, — чуть поджимает губы. — Собственно, именно по результатам того визита я и вынужден сейчас организовывать посреди раскопа детскую площадку. Рин вспыхивает. — Я не ребенок! И я приехала работать, мне действительно интересно, и я… — И ты уже испортила настроение как минимум двоим: мне и Ларисе. Дальше нас ждет что? И не думай, что меня ввела в заблуждение Ларисина фраза о самоотверженном вампирском ребенке с окровавленной человеческой девой на руках. Я слышал эту историю целиком. Героического там мало, только чья–то безответственность и безалаберность. — Лоурэл, ну зачем ты так? Не надо, — видя, что Рин даже головы не поднимает, чтоб возразить, вступаюсь я. — Рин хорошая, правда. А то, что вечно у нас с ней все как–то так выходит, не ее вина, просто… — У тебя и без Ринхэры все вечно «как–то так выходит», — вздыхает Лоу. — Как и у нее без тебя. Поэтому ваш союз в рамках этой экспедиции меня заранее ужасает. Подходит, жестом просит нас раздвинуться и садится между. — Ладно, — снова вздыхает и приобнимает нас обеих за плечи. — Давайте по порядку. Что у нас плохого? Лоу умел утешать. И воспитывать. И мы долго беседовали тогда. О Дэле и об Анхене, обо мне и Лоу. И о самой Ринхэре, для которой смерть троюродной (а то и четвероюродной) тетушки оказалась трагедией куда большей, чем она сама ожидала. Больше никто в ее семье ее интерес к людям и желание попасть в Страну Людей не разделял и не поддерживал. И даже на то, чтоб уговорить родителей дать разрешение на участие в экспедиции, ей пришлось потратить не один месяц. Те считали крайне бессмысленным копаться в прахе тех, кому этот мир более не принадлежит, и кто рождается лишь для того, чтоб служить вампирам пищей. А Рин хотелось. И она все говорила, говорила, словно все еще продолжая свой многомесячный спор с родителями. О необходимости преемственности культур, коль уж они являются преемниками земли. О необходимости родства с этой землей, коль уж она им теперь дом — не только кровного, но и духовного. О необходимости познания сокровенных тайн этой земли, тех, что знали когда–то первые люди этого мира, но давно позабыли, и оттого утратили контроль — и над этой землей, и над судьбой собственной расы… — Это ж когда ты ей голову–то так заморочил? — подозрительно кошусь я на Лоу. Слишком уж фразы и обороты знакомые. — Та Рин, которую я знала, мечтала открыть портал и свинтить с этой земли куда подальше, предпочтительно в благословенный мир Третьего Солнца, которое не жжет, а лишь способствует легчайшему загару. — Мы не сможем открыть портал, не познав эту землю, — убежденно продолжает Рин, не дав Лоу и рта раскрыть. — Портал открывается через недра, через природные храмы, через связь с магией этой земли, с человеческой магией — утраченной, забытой… — По–моему, кто–то слишком перевозбужден с дороги, — все же прерывает ее Лоу. — Я дал распоряжение поставить тебе шатер. На южной окраине лагеря, там как раз Лиринисэн неподалеку, коль уж он так рвется за тобой присматривать. Устроишься, отдохнешь — найди его, он просто жаждет завалить тебя работой. Она встает и послушно кивает. — И, Ринхэра… — Лоу выдерживает паузу. — Я надеюсь, ты понимаешь, что есть информация, разглашения которой я тебе не прощу. Ни при каких обстоятельствах. — Да, конечно, я не скажу. Я вас не подведу, я обещаю. Уходит. Лоу долго смотрит ей вслед. Как колышется, закрываясь, полотнище шатра, как оседают, танцуя в воздухе, пылинки, попавшие в столб света, льющегося из верхнего окна. — Ну и за что мне это? — вздыхает наконец. — Мало было у нас проблем… — Да что ты на нее взъелся? Рин замечательная, — улыбаюсь. Рин — это здорово. — Импульсивная, конечно, — не могу не вздохнуть, от ее обвинений еще слезы на щеках не высохли. — Но ведь она искренняя. И надежная. Она не подведет, не бросит… Вот только с чего она твоими словами заговорила? Летом, помнится, она так тебя ругала, словно ты сам Дракос, из Бездны вылезший. — Летом возможно, — хмыкнул Лоу. — А осенью я, помнится, храм в Каэродэ восстанавливал. И даже восстановил, что с образом злодея плохо вяжется. А поскольку звала меня Дэлиата, то и жил я в ее доме. Где и имел несчастье познакомиться с сей «замечательной девочкой». — Почему несчастье? — не поняла я. — Потому что мое стремительное превращение из злодея в героя оказало фатальные последствия на ее неокрепший мозг, — он встает и начинает нервно расхаживать по шатру. — Это как? — не поняла я. — Она стала верить каждому твоему слову? — Хуже, — невесело вздохнул он. — Решила, что я любовь всей ее жизни. И сказано это было так, словно ничего кошмарнее и быть не может, а я… начала дурацким каким–то смехом давиться. Даже закашляться пыталась, чтоб хоть как–то приличия сохранить, хотя что уж там от вампира скроешь–то? — И могу я поинтересоваться причинами столь буйной веселости? — остановившись посреди шатра, с совершенно папочкиными интонациями надменно вопросил приемный сын светлейшего авэнэ. Обиделся. Подошла, коснулась рукой плеча. — Прости. Ну прости пожалуйста, просто… Мы с ней повздорили как–то… Да даже не повздорили. Она чушь какую–то несла, какой ты гад и урод… Ну я обиделась, и ляпнула, что однажды встретишь его и влюбишься, а он выйдет из твоей спальни, и имени не спросит. Напророчила, словом, — неуместное веселье испарилось, печально стало. — Лоу, что ж у меня всегда так — как глупость какую скажу — обязательно сбудется? — Ведьма ты у меня, Ларка, — отбросив обиду, Лоу обнял меня и прижал к груди — крепко–крепко. — А с ведьмами люди знаешь, что делали? Люди — не знаю, а вампир поцеловал. В лобик, но все равно приятно. — В лес выгоняли и избушку им там ставили. На курьих ножках, — еще и просветил. — Чтоб жить никому не мешали своими пророчествами… Кстати, я действительно ночевал в ее спальне. — Да кто бы сомневался, — беззлобно фыркнула. Тоже мне, удивил вампир рассказом о сексе. — А ты следующий раз мысль свою четче формулируй, глядишь, и путное что–нибудь получится, — неожиданно наехал на меня этот герой–любовник. — Спал я там, Лар. Один. Не было у меня с ней секса. — По–очему? — а вот теперь удивил. — Она ж вроде… ну, я так поняла, что в ее возрасте это нормально уже… — Эх, Ларка — Ларка, — он потерся щекой о мои волосы, вдохнул аромат. — Говорю ж, храм я тогда восстанавливал, нельзя мне было — ни крови, ни секса. А Ринхэра секс между нами едва ли не обязательным мероприятием полагала, собственно, это вежливость хозяина к гостю, и на правах хозяйки она просто не могла мне не предложить. А я отказался. Для нее это был некоторый шок, поведение, не вписывающееся в привычные рамки. Сначала она обиделась, потом нашла в этом нечто по–человечески романтичное. Словом, весь тот сквозняк, что вечно гуляет в голове у возвышенных барышень, начал активно дуть в мою сторону. Она вбила себе в голову, что влюбилась. И началось… — Что началось? — чуть отстранилась, с любопытством вглядываясь в его лицо. — Охи. Вздохи, — он импульсивно взмахнул руками, отпуская меня и начиная вновь кружить по шатру. — Томные заглядывания в глазки. Мелкие услуги, становящиеся навязчивыми. Общество, от которого не знаешь, как избавиться. Подарки какие–то идиотские… — Так, стоп, погоди, так это она тебе ту рубаху подарила? Ну, что ты на источниках изорвал, когда меня после храма отогревал? — Ну а кто еще настолько безвкусен? — остановившись, он резко развернулся ко мне. — Да чем она тебе безвкусна? — Всем. Вот разве что кровь хорошая, да и то лучше б не пробовал. — То есть все–таки пробовал? — Был таким идиотом, — он как–то… словно выдыхается внезапно. И продолжает уже тихо, задумчиво, глядя куда–то в пустоту. — Знаешь, когда умерла Дэлиата, она так плакала… там, на похоронах. Остальные наследство делили, а она… одинокая, маленькая… Пожалел. Я был ей все же должен за тот, первый визит. В столь личных просьбах у нас не очень–то принято отказывать, — помолчал. Потом словно встряхнулся и продолжил ругаться с утроенной энергией, — так я ж надеялся, она от меня отстанет! Получит, что хотела, и мозги на место вернутся. Но эта ж… дура непробиваемая, она ж решила, что это точно любовь! Что на самом–то деле я ее люблю, вот только сам еще этого не понял! Но она настырная, она объяснит! — он возмущенно взмахивает руками. Потом резко опускает их, словно отбрасывая от себя ненужные мысли. — Ладно, к дракосу. Пойду я, работы много. Ушел. Стремительно, словно от собственных мыслей спасался. А Рин в вампирском лагере осталась. Прижилась, обжилась, задружилась. Ей покровительствовал Лирин и привечал Нардан, обретший в ее лице новую «девочку–студентку». Она была старательной, исполнительной и неконфликтной, с энтузиазмом бралась за любую порученную ей работу, и потому очень скоро стала для местных вампиров «своей». Ее приняли все. Кроме Лоу. Тот по–прежнему был с ней излишне холоден и высокомерен, стоило ей оказаться рядом — мгновенно находил ей работу на другом конце лагеря. А она робела перед ним, мгновенно превращаясь из самоуверенной девчонки в перепуганного подростка. Она со всеми была на «ты», даже с Нарданом. И только Лоу она смущенно именовала светлейшим Лоурэфэлом, используя неизменное «вы». Любила? Или, скорее, боготворила? Наши отношения с ней были странными. Она не ревновала, нет. Мы дружили. Куда крепче, чем в ту нашу недолгую неделю в Каэродэ, и, наверное, не только у меня здесь подруги ближе не было, но и у нее. И при этом она отчаянно мне завидовала. В мечтах видела себя на моем месте, видела Лоу только своим… Но я не ревновала тоже. Может быть, потому, что «своим» я Лоу так никогда и не ощущала? И ничего, кроме дружбы, так между нами и не вышло? Да, в абсолютно вампирском ее варианте. Но любовью эти отношения так и не стали. А Рин страдала по нему, и мне было просто жалко Рин. — Знаешь, я бы хотела, — отчаянно шептала она мне, помогая сортировать очередную партию извлеченных из склепа «сокровищ», — так хотела бы быть его человеком . Быть его. Принадлежать, понимаешь? Быть его Избранницей, человеческой избранницей, чтоб во всем от него зависеть, чтоб он просто не мог, не мог от меня отвернуться, чтобы чувствовал, что без него я погибну — не фигурально, буквально. И сгорю от его любви! Растворюсь, понимаешь? Стану просто кровью в его крови… — Ри–ин, перестань. Так обычно человеческие девочки с ума сходят. — А я и хочу быть человеческой! На человеческую девочку он хотя бы смотрит! С человеческой девочкой он в одном шатре живет, а мне… мне даже войти туда лишний раз нельзя! Человеческую девочку он ни с кем не делит, только себе! Человеческая девочка для него значит больше, чем любая вампирша в этом лагере, а мне… хоть перерождайся человеком, чтоб меня тоже было нельзя… на всех делить, чтоб ему пришлось самому меня удовлетворять регулярно, дабы я с ума не сошла, каждый день, постоянно, одному за всех… — Рин, человеческие девочки не столь жадные до удовольствий, и с ума от их отсутствия или нерегулярности не сходят. — Сходят, еще как сходят. Просто у тебя… болезнь такая, сбой в развитии, ты просто не понимаешь. — Ну хорошо, не понимаю, ладно. Вот заодно и объясни, чего ты так маешься? Ты ж на танцы ваши вампирские каждый вечер ходишь? Кивает с несчастным видом, дескать, хожу, и что? — Так ведь и Лоу вроде особо не пропускает. Он что, совсем с тобой там не танцует? — Да лучше б не танцевал! Я б тогда чувствовала, знала, что он… ну хоть как–то меня выделяет. Даже что просто я ему… неприятна, или… А он…он!.. Он так «танцует», он… даже не видит! Не ощущает, ему вообще все равно — я ли, другая! Он процессом наслаждается, не партнершей! Сменились партнерши — ну и ладно, не сменились — ну и тоже ладно. А ты спроси его как–нибудь, с кем он был очередной ночью? Думаешь, ответит? Либо отмахнется, либо перечислит случайные имена в случайном порядке, я уверена! А спросишь про меня, так и вовсе скажет, что не было. Или плечами пожмет. Или… — А ты всех своих партнеров помнишь? — Ну… за всю жизнь? Нет, конечно. Но за последнюю ночь, за последнюю неделю… Они все разные очень, есть ласковые, есть страстные, холодно–медлительные, или наоборот… Вот Нарданидэр, например… — А что, других примеров не завезли? — скривилась, как от зубной боли. — Да дракос с ним, с Нарданом. Лар, я вот подумала… а одолжи мне свое платье. Ну то, синее, с левкоем по подолу. А я тебе взамен… ну что хочешь, выберешь, хорошо?.. Я бы купила собственное, но у нас их не шьют здесь нигде, это в Илианэсэ только, на заказ. А меня не пустят туда, да и денег… Они как бы есть, но без разрешения родителей… а они мне не разрешат, ты ж понимаешь… — Рин… — я как–то даже растерялась. — Но это… глупо как–то. Вампирши не носят человеческих платьев… по эту сторону. Ты, помнишь, сама мне советовала покороче что одеть. — Ну вот и оденем. Ты — покороче, я — подлиннее. Чему нас учат все эти скелеты? Взаимопроникновение культур. Симбиоз. И вообще, нам тренироваться надо. Я на ту сторону хочу, а там только в платье, а ты уже здесь, и тебе к нашим традициям надо привыкать, вот и начинай с одежды… ну же, Лар, ну тебе что, платья жалко? Платья не жалко. И вот уже она крутится перед зеркалом, любуясь, как взметается широкий подол от ее резких движений. А после бежит по лагерю, не касаясь земли ногами — легкая, невесомая, счастливая. Ей улыбаются в ответ: — О, у нас карнавал? А она кивает, и кружится, и летит себе дальше. И натыкается на Лоу. Я вижу издалека, Ринка летела слишком быстро, я за ней не успела. Он стоит, замерев, с какой–то коробкой в руках, одна бровь чуть приподнята в легком недоумении. А она опускается на землю — так медленно, виновато, и широкий подол ее платья, только что летевший за ней, пристыженно жмется к ее ногам увядающим цветком. Лоу что–то ей выговаривает. Она упрямо мотает головой, чуть поджав губы. Он раздражается. Она не поддается. Он вручает ей коробку и посылает. По делам, понятно. Она уходит. Уже пешком, но очень быстро. А светлейший Лоурэфэл замечает в отдалении меня и приближается с самым решительным видом. — Лара, это что за цирк? — схватив под локоток, он буквально заносит меня в наш шатер. — Я что, мало одежды тебе покупаю? Это что за обноски? — А тебе не нравятся? — бросаю взгляд в зеркало. Ринкины брючки смотрятся на мне весьма неплохо. Да и длину до колена я, кажется, перестала воспринимать, как недопустимо короткую. — Мы просто поменялись. Расслабься, на девочек порой такое находит. — Что находит? У тебя таких штанов — четыре пары, ее зачем носить? — Да просто так, Рин захотелось поменяться, ей неудобно было так брать. Ну, она же планирует когда–нибудь в Страну Людей попасть, а там вампирши платья носят. Вот и она… тренируется. — Рин, Рин, Рин… Тренируется она! А завтра ей что захочется? Продыху же нет никакого! У меня может хотя бы в доме ей не пахнуть? — У тебя «в доме» проходной двор, и кем только не пахнет. Но вот именно ее запах лишний? А тебе не кажется, что ты придираешься? — Она достала меня, Лара, ты понимаешь? Вздорная, пустоголовая, с бесконечными безумными идеями!.. Ну вот что там опять? — он буквально выскакивает из шатра. Выхожу следом. В отдалении вижу Рин, все еще с коробкой. Вот только коробку эту она несколько беспомощно прижимает к себе, сама покрасневшая, взъерошенная. А трое вампиров, ее обступивших, веселятся. Как–то слишком уж зло. И тут к компании подлетает Лоу. Веселье заканчивается, вампиры испаряются. Рин пытается благодарить… или уверять, что не стоило беспокоиться, мне отсюда не слышно. Он резко вырывает у нее из рук злополучную коробку, так и не донесенную по назначению, и вновь посылает по неотложным делам. — И что это было? — интересуюсь у нее позже, вновь столкнувшись с ней за работой в шатре у Исандры. — А, придурки, предлагали пожить голышом в загоне, чтоб совсем правильно себя почувствовать. Ну их, — она беззаботно машет рукой. — Лар, слушай, я подумала, мне вечером для танцев платье нужно… раздельное. Ну, чтоб отдельно верх, отдельно низ… — Юбка, что ли? — Ну да, забыла слово. Так ты одолжишь? — А как же «светлейший Лоурэфэл»? Он явно не в восторге от твоих… — Ну и пожалуйста, а другим нравится! Если кто–то у нас тут слишком гордый, чтоб признать, что мы должны быть вместе, так и другие есть! А уж во время танцев… И вообще, одежда твоя, так что пусть не вмешивается! — Ну, она все же на его деньги куплена. — И что? Лар, вот как ты в Стране Людей жила, если ты даже законов не знаешь?! Вампиру может принадлежать человек, но не имущество этого человека. Оно даже после смерти не наследуется. Вернее, наследуется исключительно человеческими родственниками. И даже если он лично что–то тебе купил — оно все равно твое, и перейдет только твоей родне. Это изначально придумали, чтоб не было… ну… в корыстных целях. И для вампира нет оскорбления сильнее, чем просто подозрение, что он что–то там присвоил… Так ты одолжишь мне юбку? — А закон это позволяет? — ну не могу не поддразнить. — Ты мне не принадлежишь. И я взаймы, — даже не улыбнулась Рин. С тех танцев Лоу вернулся минут через двадцать после их начала. Я еще даже не ложилась, сидела, книжку читала. А он ворвался как вихрь, схватил в охапку, бросил на кровать… Ночь была бурной, очень. Теряя сознание от потери крови, я оказывалась в призрачной степи, и мой любовник следовал за мной, дабы вновь продолжить. И «умирая» там, я пробуждалась здесь, чтоб вновь познать сильнейшее наслаждение и вновь «вылететь» в результате в степь. И вновь ощутить, как поцелуй становится укусом… — Я точно выживу? — несколько обалдевшая от его страстной настойчивости, еще успеваю спросить, прежде чем сгинуть в очередном водовороте вампирской страсти. — Даааааа, — шептала в ответ мне степь, ведь у Лоу с артикуляцией были в ту ночь проблемы, долго были проблемы… — И что это было? — когда–то потом, ближе к рассвету, придя в себя в его объятиях, слабо интересуюсь я. — Решил свести меня с ума? — Я сам, похоже, схожу с ума… — то ли всхлип, то ли вздох тяжелого похмелья. — Зачем ты ей позволяешь? Зачем ты позволяешь этой девчонке манипулировать собой? Ты хоть понимаешь, что она творит? Твой запах на ней, ее запах на тебе… — Дай лучше попить, — свою–то жажду он удовлетворил. А у меня что по венам сейчас бежит, первозданная вампирская магия? Что бы ни было, ни сил, ни эмоций, ни мыслей уже не осталось. Хотелось только пить… пить… пить… Он подал воды, и смотрел на меня, стоя на коленях перед кроватью. Такой… домашний. Не обремененный одеждой, встрепанный, с прилипшими к вискам волосами… — Ты такая красивая сейчас, — мечтательно улыбаясь, сообщил он мне. — Светишься… Нет, правда, — подтвердил, видя мое недоумение. — У тебя, когда регенерация идет, в ауре такие всполохи яркие. И вообще, она становится… почти вампирская. Знаешь, непередаваемые ощущения: кровь — человеческая, густая, сочащаяся жизнью, а аура — практически вампирская, не совсем, но похоже, очень. Он налил еще воды в протянутый мной стакан, подал, глядя на меня все с той же сытой благодарной улыбкой. И тут улыбаться перестал. — Что? — Подумалось вдруг, — он присел рядом со мной на кровать, осторожно убрал с моего лица упавшие пряди, провел по ним до конца, словно отмеряя длину. — У взрослых вампиров волосы не растут, ты знаешь? Просто дорастают однажды до определенной длины — и все. А вот если их обрезать — то организм воспринимает это как травму и начинает бешено регенерировать… — А как же ваши женщины? — Ну, технический прогресс успешно борется с природным несовершенством. Есть средства, — и он улыбнулся так загадочно, что даже мысль мелькнула: а не он ли их, часом, изобрел? Как высокооплачиваемый специалист по замене магии биохимией. — Но речь не о том. Когда ты болела осенью, Лар, у тебя не росли волосы. Отрастали потихоньку, да, но обычно, по–человечески, они же у вас всю жизнь растут… И свечения такого в ауре не было, и всех этих вампирских тонов и сполохов. — И что это значит? — Не было у тебя тогда вампирской регенерации, хоть и требовалась. Организм был истощен, организм был на грани — а не было, не включилась. А вот после укуса… Выходит, неправильно я тебя лечил, Ларис. Прикоснуться тогда к тебе боялся, а надо было не только касаться, но и кусаться. — Ты думаешь?.. — Видимо да, ее запускают только ферменты в вампирской слюне да сплетение нашей сексуальной энергии, иначе никак. — Да что ж у вас все через одно место делается? — и не знаю даже, смеяться или плакать. И ведь, похоже, правда: мы тогда с Анхеном даже сломанную руку сексом лечили. И помогало же… Анхен… как давно это было… Вот даже Рин в моей жизни вновь есть. А его — больше нет. Даже в снах к нему больше не выбираюсь… — Ну, у людей тоже все через еду. Чем правильнее еда — тем здоровей организм, разве нет? — пожимает он плечами. — И потом, мамочка одного моего друга — та еще интриганка. И против своего внучека интриговать она не станет никогда. Так что, оценив, что голос крови на тебя не действует, она дала тебе другой стимул желать союза с вампиром. Понятно, что имелся в виду тот, кто тогда держал тебя в руках. — И в чем же стимул? — не поняла я. — Если не спать с вампирами, так и регенерация особо не нужна. — Молодая ты еще, Ларка. Но ничего, лет через десять поймешь, — он вновь загадочно улыбнулся, забирая у меня стакан. — Будешь еще воды? Тогда, знаешь, «спать с вампирами» прозвучало так заманчиво… Я бы, пожалуй, еще поспал. Ты ведь со мной? Из шатра я выбралась только сильно после полудня. Лоу ушел значительно раньше, я и не слышала, как. А в лагере было невероятно тихо. И народа не видно, даже в мастерских у Исандры. — А где все? — недоуменно интересуюсь у начальницы. — А все на охоте, — весьма язвительно отвечает та. — Все же Лоурэл был прав: один ребенок в лагере — еще не трагедия, но два — уже катастрофа! — А что я? — тут же взвивается до того тихонько сидевшая в углу Рин. — Это Лара не хочет быть ни с кем, в упор не слыша всеобщего желания, а я только даю вам разрядку. И вообще, у нее еще платья есть! — Да? — Нинара задумчиво переводит взгляд с Рин на меня и обратно. — А это могло бы быть интересно. Одолжишь? — Я… пос–советуюсь с Лоурэлом, — я пока не очень понимала, что происходит. Вот только Лоу наш с Рин обмен одеждой не сильно понравился. Что он там бормотал про наряды и сведение с ума? Истощена была, не поняла, не запомнила… А делать что? — Действительно, Лар, — подала голос Юлидара, Ты должна одолжить нашим девам платья. Всем. Это будет потрясающая вечеринка. Маскарад. Ты бы видела, как все шалели от Рин! Гремучая смесь вампирской открытости и человеческой недоступности. Жажда, которую не утолить! Давно я не ощущала такого накала страсти! — Что толку? — горестно вздыхает Рин из своего угла. — Если он все равно сбежал… — А наша маленькая пронырливая Ринхэра пыталась поймать коэра? — Ликиана во всей красе: холодна, высокомерна, насмешлива. — Нашла, на что ловить. У него дома подлинник есть, зачем ему подделка? Рин резко встает и покидает шатер. Ликиана лишь усмехается. — Ага, как же: ребенка прибежала, хвостиком махнула, и лучший эльвийский мужчина у ее ног! Мечтать не вредно. — А идея у «ребенки» межу прочим неплохая была, — вступает в разговор Исандра. — Так что на счет платьев, Ларис, даешь? Только рукой машу раздосадовано: да забирайте. И Рин жаль, и хочется побежать за ней, утешить… И я последняя, кому удастся это сделать. С их способностью чувствовать запахи, не только Рин, но и весь лагерь, наверно, в курсе, что тот, ради кого она наряжалась, всю эту ночь был со мной, только со мной. Вот только прибежал ли он с той вечеринки ко мне , или, все–таки, от нее ? Что сводило с ума хладнокровного и сдержанного коэра? Сомневаюсь, что я. Я была у него и так, что в платьях, что без… Но идею с платьями вампирши все же дожали. Желающих примерить мои наряды нашлось даже больше, чем, собственно, нарядов, привезенных с собою в лагерь. Лоу смотрел на паломничество в свой шатер укоризненно, но молча. Лишь под конец выдал страдальчески: — Ты хоть белье им свое не раздавай. — Да что ты, Лоурэл, милый, какое белье? — тут же отозвалась Юлидара. — При таком наряде оно вовсе не требуется. Ты только взгляни, — и она, раскружившись, вспорхнула. И тут же резко опустилась, и неуспевающая за ней юбка обнажила стройные бедра и все то, что у людей бельем бывает обычно прикрыто. — Да, — спокойно согласился Лоу, — красиво. Только люди так не танцуют. — А как они танцуют? — тут же заинтересовалась Нинара. — Не отрываясь от земли, солнышко, — усмехнулся Лоурэл, — вам не понравится. — Да? — задумалась Нинара. — Нет, это не интересно… Так, погодите, а песни? Люди ведь петь умеют? Лара, ты просто обязана научить нас какой–нибудь человеческой песне. — Может, ей и язык заодно вам преподать? — усмехнулся Лоу. — Язык? Неплохая мысль, я б, пожалуй, выучила. Чтоб найти себе пару пригожих человеческих мальчиков. Для танцев. А то с дикарями не потанцуешь… Но это потом как–нибудь. Лар, так как на счет песни? Песни? Мне, почему–то одна только вспомнилась. Та, что Анхен любил. О доме, который «далеко–далёко». Но им не понравилась. Грустная. Им про вихри страсти подавай. — Ладно, девочки, только для вас, — с видом великого одолжения выдал Лоу. — Запоминаем слова и музыку: «Моя любовь… Ты — моя любовь! Теряю вновь. И встречаю вновь. В потоке дней — солнечных лучей - Нам не найти страсти горячей…» И что–то еще в том же духе куплетов на пять. Или шесть. Пел он не очень старательно, так, напевал скорее. Ну и…. какие слова, такая и музыка. А кто–то явно издевался над публикой, выдавая сей высокопарный набор слов за человеческую песню. Да там только первые две строчки четыре смены партнеров подразумевали! Ну да, ну да, в древних свитках найдена. Довампирской эпохи. — Ну и зачем ты так? — поинтересовалась, когда мы остались одни. — Для того фарса, что они устроили — в самый раз. — Ну почему сразу фарса? — не согласилась я. — Все же это в чем–то — взаимопроникновение культур, смешение традиций. — Смешение тел это. И взаимопроникновение их же. Они тебя хотят, Лар. Тебя, не платья. И этот маскарад никого не удовлетворит, только одежду твою перепортят. — Но что же мне делать, Лоу? Уезжать? Я только разжигаю всеобщую жажду. Я уже даже общаться ни с кем толком не могу, мне за каждым словом жажда мерещится. Одни настолько хотят меня, что другие уже хотят стать мной, чтоб перенаправить на себя эти потоки желания. Я думала, Фэрэл мне друг, я надеялась, с Рин мы подруги, я уж молчу про «доброго старого профессора»… — Вот ты веришь во взаимопроникновение культур, когда жаждущая страсти вампирша надевает платье, а ведь она в своей среде, среди своих. А сама пришла в мир вампиров, пусть не добровольно, но пришла. И хочешь здесь выжить, найти свое место, стать своей. А вклад во «взаимопроникновение культур» с твоей стороны? — Я выучила ваш язык, я ношу вашу одежду… — Но категорически отвергаешь наши культурные традиции. Ты даже не допускаешь мысли, что Фэр может желать тебя, и быть при этом тебе другом. И с Рин вы подруги, что бы там она не вообразила на мой счет. — Но как быть с тем фактом, что этой ночью она хотела быть с тобой, а была я? — Этой ночью она выбрала не тот способ. Этот годится разве что довести меня до бешенства! — неожиданно вскипает Лоу. Но тут же берет себя в руки и продолжает спокойно и рассудительно. — А по–хорошему, если бы не твои предрассудки и ее безумные выходки, я бы просто взял в постель вас обеих, что сохранило бы и вашу дружбу, и мои нервы. И ровно то же с Фэром. Ему было бы куда проще быть рядом с тобой, если бы время от времени он имел возможность тобой обладать. И он бы перестал на меня так дуться. — Он на тебя дуется? — Учитывая, что я просил его тебе не докучать — да. — И теперь ты просишь меня… — Только подумать, Лар. Только подумать. И, возможно, и твоя, и жизнь многих в этом лагере стала бы чуть проще, если бы ты осмелилась пойти на уступки… Просто попробовала бы… — И как ты себе это представляешь? Я должна заявиться на ваши ежевечерние танцы? — Как — это вопрос второй. Вариантов совместного досуга великое множество. Но ни один из них не сложится, пока ты не изменишь свое отношение к процессу. Пока просто не допустишь мысль, что у тебя может быть больше одного любовника. Для нас это норма. Это могло бы стать нормой и для тебя. — А если нет? — Нет — значит, нет, — спокойно соглашается он. И тут же добавляет, — но все же подумай, ладно? А дальше… дальше вампирши танцевали в человеческих платьях. Произвели фурор. Как они сами потом рассказывали. Лоу на ту вечеринку даже не пошел. Я, понятно, тоже. Вот только Лоу был прав. Общество хотело не платьев. И «маскарад» лишь усилил всеобщую жажду. Страсть искала выхода. — Лара, ты знаешь, я все думала, — подсела ко мне Нинара вскоре после той вечеринки, — про пробуждение твоей чувственности… Мы могли бы попробовать… Есть одна игра. В нее обычно играют с подростками, приобщая их к миру чувственных отношений. Или в малознакомых компаниях, когда хотят сблизиться и сдружиться. Мне кажется, она могла бы помочь и в твоем случае. — И что за игра? — «Шкатулка судьбы». Она предполагает ласки… только ласки… долгие, неторопливые… И ты сама почувствуешь… поймешь… правда ли, что тебе нужен только Лоу, что лишь он может доставить тебе удовольствие, — Нинара уговаривала, нашептывала, манила. — Партнеры будут меняться часто, но все их действия — строго регламентированы. И тебе не надо будет волноваться, что же дальше. Более того, ты всегда сможешь остановиться, если поймешь, что следующее действие для тебя невозможно. Никто не будет настаивать, Лара. Это просто игра. И возможность для тебя вырваться за рамки запретов. Давай попробуем, Лар? Просто попробуем, хорошо? Вдруг получится? И страсть унесет, и будет не важно — кто, будет только страсть, только желание, только наслаждение… — Не уверена, что я готова к подобным играм и подобным отношениям. — Так на то игра, чтоб подготовиться, — подключается к уговорам Исандра. — Там все и рассчитано именно на пробуждение. Чувств, желаний. Мы все будем рядом: несколько пар, связанные единым действом, единым танцем. И эмоции тех, кто уже окунулся в лавину чувственности, кружат голову тем, кому это только еще предстоит. — Но я не чувствую ваших эмоций, Исандра. — Не так, как мы, да. Но иногда ты их улавливаешь, ты их понимаешь. Не ощущаешь, но выводишь как–то логически из зрительного образа. И сопереживаешь при этом, я же ощущала, и не раз, — не принимала возражений Исандра. — Так и тут. Ты, возможно, не будешь чувствовать наших эмоций. Но ты не сможешь их не понять. И неизбежно в них окунешься. Столько сильных эмоций на маленьком пространстве — ну не может быть, чтоб они не увлекли тебя за нами следом. — А если?.. — Ну как ты узнаешь, если не попробуешь? — и Юлидара в стороне не остается. — Так и будешь гадать: а вдруг понравится, а вдруг не понравится? Попробуй. Просто — попробуй. Не понравится — остановишься и выйдешь из игры. Понравится — сама получишь массу удовольствия и подаришь столько же нам. — Вам всем мне себя не подарить. Ни крови, ни жизни не хватит. — Кто говорит про кровь, Лара, что ты? — тут же отмахивается Нинара. — Я помню наш прошлый разговор, на кровь никто и не претендуют. Только прелюдия — долгая–долгая–долгая. Прикосновения, улыбки, поцелуи… И лишь в самом–самом конце — только если тебе понравится, если ты не захочешь остановиться, если не побоишься продолжить — кому–то одному… только одному… посчастливится пригубить… — И кому же? — Как можно знать заранее? На то и игра… — Нинара таинственно улыбнулась. И вновь взглянула просительно. — Попробуй. Это совсем не страшно. А вдруг?.. — Ну хорошо, а если… если я соглашусь, — начала сдавать позиции под их напором. — Кто будет участвовать в этой «игре»? Поименно. Юлидара, не раздумывая, предложила всю компанию, собиравшуюся обычно у Лоу и хорошо мне знакомую: сам Лоу, Фэрэл, Лиринисэн, Каритинор… Против Лиринисэна я была категорически против. Каритинор… ничего особо хорошего я о нем вспомнить не могла, но ведь и ничего плохого тоже, он всегда был старательно нейтрален, но, наверно, лучше он, чем кто–то совсем незнакомый. Потому что вместо Лиринисэна Нинара тут же предложила своего любезного Мархиниара, которого она мне еще в прошлый раз сватала, а я до сих пор даже не представляла себе, как он выглядит. Оставалось верить Нинаре на слово, что он мне понравится. В женскую «команду» кроме меня записали Нинару, Исандру и Юлидару. — А я? — жалобно пискнула Рин. — Не в этот раз, малышка, — Исандра решительно покачала головой. — Ощущать рядом человеческую кровь, будучи в состоянии сильного возбуждения для тебя будет слишком сложно. Ты же не хочешь, чтобы твой срыв напугал Ларису, перечеркнув все наши попытки помочь ей? — Я не сорвусь. — Откуда тебе это знать? Ты бывала в таких ситуациях? — Нет, но… — Все, вопрос закрыт. Давайте лучше подумаем, где мы все соберемся? — Да лучше, наверно, у Лоу, — предложила Нинара. — У него и шатер больше, да и Ларисе будет привычней. — А самого Лоу вы спросить не хотите? — поинтересовалась из любопытства. Так бодро они все решили. — Да спросим, почему ж нет, — отмахнулась Юлидара. — И его, и других мальчишек. Да только отказавшихся не будет, уж поверь. — Но ведь и я еще не согласилась. — А ты уже согласись, Лар. Ну что ты, в самом деле? Не трусь, мы все с тобой, все за тебя. Ну? И я… сдалась, да. Нет, сначала я просто обещала «подумать». Но они уговаривали и на следующий день, и потом… Ну и… наверное, действительно… как–то надо начинать жить по их правилам. Раз уж я живу среди них и пытаюсь быть с ними. Лоу идею одобрил. И сам настоял, чтоб все проходило только под его крышей. — Просто помни, что я буду рядом, — сказал он мне. — И в обиду тебя никому не дам. Дату вечеринки назначили. И вампирские девы старательно учили меня правилам игры. Глава 8. Плоть Наряжали, у-уу, как они меня наряжали! Даже ленты в волосы, и ожерелья на шею — ниток пять, не меньше. И браслеты — и на предплечья, и на запястья. Даже ножные, с колокольчиками — и те одели. Ну и себя, понятно, не обделили. Но если украшения на нас были вампирские, то вот одежда — на всех четверых — человеческая, из моего гардероба. Нет, вампирши отнюдь не прониклись к юбкам в быту. Но вот для «танцев» они их вполне приспособили: где и как взмахнуть, приподнять — опустить. Для забав соблазнения вещь оказалась незаменимой. Вести игру вызвалась Исандра. Руководить — по поводу и без — она умела и любила, так что кандидатуру ее никто не оспаривал. Лоурэл и вовсе подчеркнуто скромно сел среди вампиров, старательно изображая гостя в собственном доме. — Ну, что ж, — произнесла Исандра, водя рукой над большим сиреневым шаром, помещенным на особой подставке на комоде, — пусть это будет где–то над облаками… Ретранслятор чуть приподнялся над подставкой, начиная вращение и даря нам заказанную Исандрой иллюзию бесконечного небосвода. В синеве растворились стены, и белая дымка, подобная облаку, скрыла ковер. И музыка — сначала тихая, а потом все громче, заполнила все пространство, вибрируя, словно не только вовне, но и внутри каждого из присутствующих, призывая, маня, нашептывая… — Я смотрю, вы еще не начали? Мы вовремя. Лиринисэн. Просто возник в дверном проеме под ручку с Ринхэрой, и сообщил, что они тоже участвуют. — Я кого–то очень просил!.. — немедленно направился в его сторону Лоу. — А я кого–то тоже неоднократно просил девочку не обижать, — наехал в ответ Лирин. — А ты сначала позволяешь ей играть в «дружбу» с твоей человечкой, а потом устраиваешь этой человечке персональный праздник, а главную «подружку» и не зовешь. Совесть есть, хоть в зачатке, так над ребенком издеваться? — А «ребенку» спать не пора, маленькому и несчастному? — Лоу явно начал злиться. — Это праздник немного для взрослых. — Я взрослая! — тут же взвилась Ринхэра. Вот только на последнем слоге голос дрогнул. А в заплаканных глазах вновь блеснули слезы. — Ах, взрослая? — Лоу не купился. — Значит, уже можешь пережить слово «нет»? — Ты ее не выгонишь, — стеной стоял Лирин. — Девочка готовилась, наряжалась. — Девочку сюда никто не звал. — Я позвал, — сообщил на это Лирин с самым невозмутимым видом. — Мне, знаешь ли, на этой вечеринке тоже пара потребуется. Или ты сам со мной станцуешь? Так я слышал, вы решили не смешивать… — А тебя здесь что, кто–то видеть жаждал? — Да прекратите вы оба! — не выдержала Исандра. — Давайте все же одной дракой в сезон ограничимся. Пришли — и пришли, много — не мало. Садитесь. Лирин — туда, Ринхэра — к девам. Лоурэл, давай ты личное на потом оставишь? — Ты же первая была против, — Лоу отчетливо скрипнул зубами. Но Рин уже мышкой шмыгнула ко мне и уселась рядом, чуть нервно вцепившись мне в руку. А Лирин с самым невозмутимым видом прошествовал к вампирам и уселся на место Лоу. — Я и сейчас против, — кивнула Исандра. — Против драк, скандалов и ненужных выяснений отношений. Идем, поможешь мне дополнить шкатулку. Коэр глубоко вздохнул. Выдохнул, прогоняя лишние эмоции. И скрылся из виду вместе с Исандрой. А кто–то из вампиров запел. О цветке, рожденном среди звезд, и его странствиях — от звезды к звезде — в поисках тепла и света. Песню подхватили, расцвечивая вампирским многоголосьем. И лишь с последними звуками песни в круг вновь вышла Исандра. С большой шкатулкой в руках. Поставила на столик. Открыла — с преувеличенной медлительностью и торжественностью. И достала оттуда шкатулку поменьше. Белую. Я вздохнула, уговаривая себя успокоиться. Белая — это не страшно, это я справлюсь. Всерьез я опасалась только красной, но она будет третьей, это нескоро. Может, и впрямь, разум к тому моменту уже унесет… Из белой шкатулки появляются два мешочка. Один — для мальчиков, другой — для девочек. Мешочки идут по рукам. Первой свой «приз» не глядя вытягивает Юлидара, я — следующая. Просто резиночки. Для волос, самые обычные. Широкие, мягкие, окрашенные в яркие цвета. И на каждой закреплен небольшой металлический диск. Резинки одевают на кисть, оставляя свободным большой палец, так, чтобы диск оказался точно в середине ладони. Юлидаре достается голубая, мне — зеленая. Сам по себе цвет не важен. Важно — кому из вампиров достанется такой же. Наконец, все готовы. Встаем. И мне протягивает ладонь, перевязанную зеленой резинкой… Мархиниар. Кладу на нее свою. Диски тихонько щелкают, сцепляясь намертво, подтверждая: ошибки нет, цвет совпал, это пара. Разноцветные браслеты не соединятся. — А мне сегодня везет, — негромко сообщает вампир, обнимая меня свободной рукой за талию. — А мне? — пытаюсь улыбнуться в ответ, вглядываясь в его лицо. — Хотелось бы верить, что тоже, — пальцы его правой руки, той, что скреплена с моей браслетом, ласково скользят между моих, сплетая наши руки в замок, словно принимая выбор судьбы. Я тоже сгибаю пальцы. Осторожно, едва касаясь кончиками его кожи. Он кружит меня в танце. Несложном, даже я выучила. У нас — как и у всех — минута. Никаких интимных прикосновений, только танец. И лента с моих волос ему в подарок, когда время вышло и диски расцепились. Расходимся. Сдаем браслеты. И вновь вытягиваем, и вновь составляем пары. Теперь браслет у меня оранжевый, и со мной — Фэр. — Не страшно? — его шепот щекочет мне ухо. — Пока — нет. С девой можно лишь танцевать, пока на ней осталось хоть одно украшение. И она — вправе только лишь танцевать. А украшений у меня много… Танцуем. С одним, другим, третьим, пятым. Никто не спешит. Ну, вернее, кто спешит — тот лишних украшений на себя не надевает. Вот Юлидара, например, уже целуется. А я танцую. С Лиринисэном. Вот его я опасалась, да. Но он обнял очень мягко, даже бережно. И смотрел спокойно и без насмешки. А когда наши руки расцепились, аккуратно снял браслет с моего запястья, едва коснувшись пальцами кожи. И отошел, так и не сказав мне ни слова. И снова танцуем. Я снова с Мархиниаром. Раз третий. Или четвертый. И я уже не чувствую той скованности, которая была, когда наши руки соединились впервые. С ним было даже приятно. Вот с Каритинором было никак. Он, почему–то совсем не будил во мне никаких эмоций. А впрочем, наверно не странно. Уж если он за все время нашего знакомства никак меня не заинтересовал… Краем глаза вижу Лоу, целующего руку Ринхэры. Ее украшения уже кончились, а значит, в танце ей положены ласки и поцелуи. Но — лишь тех мест, что не закрыты одеждой. Губы, конечно, тоже не закрыты, но выбирать партнеру, а он не спешит. Пока не снято последнее украшение с последней девы к следующему кругу перейти нельзя, так зачем прежде времени распалять страсть? Исандра не торопится тоже. И украшений на ней… Ох, похоже выпадет мне целоваться, покуда с нее все бусы снимут… И тут же мысль: а с кем выпадет? Выпало с Фэром. Обнимая одной рукой, он целует в лоб. Аккуратно, почти невесомо. Потом целует брови, закрытые глаза, щеки. Едва касается губ и тут же спускается к шее. Меньше всего он хочет испугать, я это чувствую. И мне… не страшно, наверное, даже приятно, вот только… отдаться этому «приятно», отпустить свои эмоции, раствориться в них я не могу. Осознание того, что все присутствующие «слушают» мои эмоции и ждут мига, когда я «потеряю себя» в нахлынувшей страсти, напрягают. Я не могу «потерять себя», я не могу забыться с каждым, с любым, я не готова! — Не думай, — шепчет мне Фэр. — Забудь о том, как ты сейчас выглядишь, как это смотрится. Все не важно. — Пытаюсь. — Мы не спешим, — он ласково укладывает мою голову на свое плечо, прижимается щекой к моему лбу, чуть поглаживает по спине свободной рукой. Вздыхаю. Вот так хорошо. Если еще забыть, что всех интересует «дальше». Щелчок. Браслеты расцепились, мы свободны. Для нового союза. Это Лоу. Наконец–то, первый раз за все время. Он целует в губы, сразу, не спрашивая. И к нему я льну, с ним удается забыться. Мне кажется, с ним я бы согласилась на все, и вот прям сейчас — и пусть все присутствуют, и даже смотрят. Лишь бы с ним. Но браслеты щелкают, расцепляясь. И у меня новый партнер. Лиринисэн. А браслеты щелкнули, смыкаясь. Но он чувствует, что я не в силах сделать еще хоть шаг к нему в объятья. И резко дергает, закручивая, заставляя меня встать к нему спиной и крепко прижимая к себе сцепленной с моей рукой. — Допрыгалась? — ехидно интересуется. А свободной рукой убирает волосы с шеи. На одну сторону. И к обнажившейся коже припадает губами. Губы скользят медленно, будто прислушиваясь. К вкусу моей кожи, биению пульса, биению страха. И, вроде, знаю, что не укусит… наверно… не должен… но кто его знает, из вредности… из желания обидеть… Чувствую касание его языка. Медленное, провоцирующее, скользящее, от уха и до плеча. Хочется вытереться. Становится зябко. Усмехается. Сообщает отрывисто: — Зря. — Что? — решаю уточнить, коль уж снизошел до разговора. — Ты согласилась. Толку не будет. — С Вами — не соглашалась. — А выбирать не тебе. Вновь усмехается. И опять целует. Шею, затем плечо, просто сдвинув с него одежду. Нарушает при этом, но я молчу. Лучше уж так, чем в губы. Жду. Минута — это не долго. Уже почти истекла… Щелчок браслетов. Свобода! Снимаю браслет, подхожу к «крупье»: — Исандра, я все. Я не смогу, прости. Это не для меня. Мне не нравится, я не готова… Она обнимает: — Ну что ты? Тихо, тихо, не паникуй. Все хорошо… Что он тебе сказал? — Да не важно, не в словах дело. Я не хочу. Я даже поцелуй с ним не могу представить, а не то, что… Я не хочу, чтоб он меня трогал. Чтоб он раздевал меня, целовал… И не только он… Она вздыхает. — А ты не спешишь? Это ведь только начало. Возможно, тебе просто нужно чуть больше времени… Давай мы просто продлим этот круг, — она наклоняется, подбирает с пола отброшенные бусы, надевает мне на шею. — Вот так. А чтобы никто не снимал — завяжем замочек лентой, — и алая лента оборачивается вокруг застежки и завязывается на несколько тугих узлов. — Скажешь, когда решишь оборвать ее. Беспомощно оборачиваюсь в поисках поддержки. — Не спеши, Ларочка, — меня нежно приобнимает Фэр. — И мы не будем торопиться. Давай просто потанцуем, без браслетов. Со всеми по очереди, не спеша. Страсть закружит тебя, обязательно. — Продолжи, Лар, — Нинара доверительно берет меня за руку. — Остановишься сейчас — и второй раз уже точно не решишься. А ведь возможно, тебе осталось сделать лишь шаг — и ты почувствуешь гармонию, вольешься, растворишься… Давай, Ларис. Еще немножко. Вздыхаю. Столько глаз вокруг. Настойчивых, желающих, жаждущих. Они настроились на долгую вечеринку, а я… — Что, не дается? — разносится вдруг по шатру насмешливый голос Лиринисэна. — Подержать? Нервно оборачиваюсь на звук. Нет, это не про меня, он про меня и думать забыл. Это он Ринхэре с Лоу отношения выяснять помогает. Рин раскраснелась, Лоу — подчеркнуто недоволен. Теперь уже другом, явно влезшем «не в свое дело», да еще и на стороне вампирки. — Иса, музыку, быстро, — командует Фэр, кладя мои руки себе на плечи. — Лара, танцуем, все потом. Нам ведь драка с погромом не нужна? И вот мы уже танцуем. И Лоу танцует с Юлидарой, утащившей его в круг быстрее, чем кто–то успел сказать еще хоть слово. А Лирин целует Ринхэру — страстно, самозабвенно, без всяких танцев, так и оставшись с ней там, в углу, вдали от всех. — И не было бы никакой драки, — ворчу беззлобно. — Не было бы, — легко соглашается Фэр. — Но кому это важно? Ведь ты со мной и мы продолжаем. Продолжаем. Продолжаем. Продолжаем. Партнеры меняются, их ласки невинны, и голова уже кружится от всех этих танцев, всех этих рук… губ… Отстраняюсь, смотрю чуть ошарашено. Мы же договаривались. — Но дева потеряла свои бусы, — Мархиниар, улыбаясь, медленно ведет пальцем по моей щеке, — а значит, согласна на большее. Хватаюсь рукой за шею. Действительно, бус там нет. И когда только сняли? И кто? Не заметила… Но это же хорошо. Значит, все–таки отключаюсь, все–таки уплываю… Тянусь и целую его сама. Он охотно отвечает, его губы мягкие и теплые… Просто губы. Не неприятно. Но и удовольствия никакого. Отстраняюсь. И тут же чувствую на груди чьи–то руки. Они чуть сжимают ее — спокойно, уверенно — и изымают меня из объятий Мархиниара. Оборачиваюсь. Лоу. — Тебя все время нет, — шепчу ему, обвивая за шею, — я все время с другими. — Ну, ты же хотела попробовать. Я просто стараюсь не мешать, но я здесь, рядом. — Сделай так, чтоб я досталась тебе, — прошу его малодушно. — Там, в конце. Ты же можешь. Они и не заметят. — Но зачем, Ларочка, ты и так моя. Смысл в том, чтоб ты научилась быть с любым. Кто бы ни выпал, как бы ты к нему не относилась. Вампиры не делают различий. Вампиры любят всех. — А я совсем не вампир. — Не совсем. И живешь среди нас. Не бойся попробовать. Не лишай себя заранее шанса. Не сможешь — просто откажешься… А моей ты будешь и так. Этой ли ночью, или следующей… Но ведь надо и расширять рацион. — Это у тебя рацион, а у меня… — А у тебя жестокая одновампирная диета, — смеется Лоу. — Девчонки вечно мудрят с питанием. Целую его. Вызвался быть едой — корми. Позволь забыться в твоем поцелуе, раствориться в нем… И отчетливо ощущаю, насколько все остальные сейчас — не нужны. И вообще не нужны… Но он отстраняется прежде, чем ощущение удается перевести в слова. Усаживает меня между Нинарой и Исандрой и отходит. Те ласково гладят по плечам, заглядывают в глаза: — Ведь не страшно, Лар? Ведь ничего же плохого, только ласки… Они хотят продолжить. Все хотят продолжить. Сдаюсь. В самом деле, не страшно ж. Возможно, я и не плавлюсь от желания, но и стеснения не ощущаю. Вроде освоилась. Так почему бы не продолжить? Может, дальше… Вторая шкатулка. Черная, как и все браслеты в мешочках. И лишь диски знают, кто кому пара. И пятеро вампиров протягивают мне раскрытые ладони. Этот круг начинать мне. Что ж, лучше первый круг, чем последний. Скольжу ладонью, проводя диском по диску. Мимо, мимо, мимо. Щелчок. Поднимаю глаза. Мархиниар. — А это уже традиция, — улыбается он, выводя меня в круг, пока другие ищут своих партнеров. Наши браслеты расцепляются почти сразу, но это не значит, что мы свободны, просто они не должны мешать… Нерешительно кладу свою руку на верхнюю пуговицу его сорочки. Очередность действий я помню, но… — Что же ты? Я слышал, тебе уже доводилось видеть обнаженных вампиров. — А я слышала, что и обнаженным ты сейчас не окажешься. — Неужели это и останавливает? — улыбается. Чуточку лукаво. Но с симпатией. Это приятно. — С незнакомцами прежде не доводилось. — Ты смеешься? Мы полвечера, как знакомы. Не смеюсь. Но все–таки улыбаюсь. И расстегиваю пуговицы его сорочки. Петельки жесткие, особенно верхняя, но я не спешу. Осторожно, едва касаясь его тела руками, скидываю сорочку с плеч… И она повисает на манжетах. Про них–то я и забыла. Расстегиваю, рубаха падает на пол. А он легко касается моих губ своими: — Не волнуйся так. Все хорошо. Киваю. Да. Пока — да. До обнаженки и впрямь далеко, на нем еще майка. Как и на всех, количество предметов одежды должно быть равным, этот круг предполагает синхронность. Смена браслетов, смена партнеров. И блузку с меня снимает Каритинор. Неаккуратно, срывая пуговицы. Страсть? Небрежность? Неловкость? Пренебрежение? Симпатий к нему не добавляет, а блузку жаль. Ну и… обещанную страсть я сама когда уже почувствую? Руки Каритинора по хозяйски оглаживают мой оголившийся живот, а взгляд, который он бросает на прикрытую тонким кружевом грудь мне откровенно не нравится. Не страстный. Хищный. А игра продолжается. И одежды все меньше, а дыхание вокруг все тяжелее. Майку снимаю с Фэра, и даже осмеливаюсь скользить ладонями по его груди. Он кладет поверх моих ладоней свои, побуждая меня повторить и продолжить движение. Я не возражаю. С ним приятно. Находиться рядом, ощущать тепло его тела, гладкость кожи… Он резко втягивает в себя воздух, меж разомкнувшихся губ мелькают два острых вампирских зуба… И руки я убираю. Мне — просто приятно, ему — мучительное предвкушение того, к чему я по–прежнему не готова… К Лирину в качестве следующего партнера я не готова тоже. И невольно дергаюсь, когда его пальцы расстегивают пуговичку на юбке. Мои руки ложатся поверх его. Он замирает… Отпускает юбку, притягивает меня к себе. Не сильно, не злобно. Просто. Одной рукой обнимает за спину, другой прижимает голову к своему плечу. Чуть поглаживает по волосам. Он меня… успокаивает?! Мои руки безвольно опущены вдоль тела. Неверно, наверное, он же ко мне по–хорошему. Нерешительно обнимаю его за спину. Почему–то труднее всего оказалось прижаться к нему пальцами, вот основание ладони прижала, а пальцы… через усилие. Он негромко шипит, выпуская воздух. Вампир ведь. Чувствует. И что? Разозлился? Или просто пытается унять возбуждение? Но его руки удерживают все так же мягко, прижимают меня к нему, чуть поглаживают, укачивают… И юбка падает к ногам, пользуясь тем, что я более не протестую. Меня подхватывает Мархиниар… Фэр… И вот я снова стою перед Лиринисэном, в белье и одном чулке. Взгляд. Один лишь короткий взгляд, что он на меня бросает, заставляет съежиться от холода. Чтоб снять с меня чулок, ему придется встать на колени. Ему! Передо мной! На краткий миг мне кажется, что ему проще залепить мне пощечину. Или сорвать с меня лифчик, не заморачиваясь правилами. Но глаза он опускает. И сам опускается. Его руки, скользящие вверх по чулку, дрожат. Взгляд сосредоточен на крае чулка, а дыхание глубокое, хриплое… Он хотел бы меня не хотеть. Точно знаю, хотел бы. Вот только не может. Жажда — как приговор. Всей их расе. Касаюсь его волос. Черных, гладких. Таких же черных, как… Не замечаю, как пальцы в длинных прядях запутались, как исчез с ноги последний чулок. И что руки совсем не того, о ком я задумалась, уверенно и властно оглаживают мои бедра. Отпускаю его волосы. А он — целует. Резко подавшись вперед, вдруг целует мне ногу. С внутренней стороны, почти у самого основания, в миллиметре от края трусиков. Меня обдает жаром его дыхания. Я испуганно охаю. Он поднимает голову и ухмыляется. Во все свои два вампирских зуба. И отходит, пока я запоздало вспоминаю, что там не только край трусиков, там еще и артерия неподалеку, немаленькая. Снимаю штаны. С кого–то. Запомнилась только возбужденная плоть, и осознание, что все они уже ждут, все они жаждут. А я? Мне все это зачем? Мою грудь обнажает Каритинор. И обцеловывает ее — жадно, липко, противно. — Все, хватит! — пытаюсь оттолкнуть. Но вызываю лишь злобное рычание, и он рывком прижимает меня сильнее. — Хватит, прекрати, мне не нравится! Остановитесь, хватит! Подкатывает паника, что никто не остановится, никто не услышит. Но музыка смолкает, исчезает иллюзия пространства, исчезают губы с моей груди и руки с моего тела. Обессиленно падаю на колени, обхватив себя руками. — Лара, что? — с речью первой справляется Нинара. — Я не могу. Простите, но не могу, — слезы катятся из глаз, пережитое напряжение дает себя знать. — Я пыталась, правда. Я до последнего пыталась. Но дальше — уже куда? Я не могу, я не чувствую. Я не хочу. — Не хочешь, как вампирша, будешь как рабыня, — с неожиданной злобой сообщает Каритинор. — Не можешь кричать от страсти — кричи от боли!.. Да пусти, не брошусь. Изумленно поднимаю глаза. А его, оказывается, Лирин держал. И оторвал от меня, выходит, тоже он. — Остынь, — бросает ему Лоу, опускаясь возле меня на колени. — Все, моя хорошая, не плачь. Не хочешь — значит, не будем. Вечеринка окончена, — он поднимает взор на своих гостей. — Продолжение — не здесь, и уже без нас. — Зря. Привяжи и давай хорошенько высечем. И крови ее пригубим, и эмоциями насытимся. Есть у тебя хороший кнут для байяты? — не мог успокоится Каритинор. А я ушам не могла поверить. Такой был всегда… тихий, вежливый. — Остынь, я сказал. В моем доме байяты не будет. Как и в любом месте, где я имею хоть какую–то власть, — Во взгляде у Лоу сталь, в голосе — тоже. — Не нравится — собираешь вещи и улетаешь. — Ты… — Каритинор шипит, практически. — Ты не многовато возишься с этой полуразумной зверюшкой? Ты еще не забыл, что это просто еда? Лоу не отвечает. А Каритинора сносит. Сильнейшим порывом ветра, спиной вперед и прямо в дверной проем. — Лоурэл, прекрати! — что есть силы орет Исандра. Тот лишь пожимает плечами: — Я даже не начал. — Дивный вечер, — с усмешкой замечает Лирин, поднимая с пола свои штаны и начиная одеваться. — Тебя на него не звали. — А зря. Мне понравилось. Особенно финал. — Прекрати, Лирин, не надо, мы все на взводе, — подошедшая Нинара примиряюще кладет руку на его плечо. — Ну, это–то не проблема, ведь ты утешишь? — Лирин сгребает ее в объятья, однако от поцелуя уклоняется, кладя ладонь ей на губы. — А сцена была замечательная, просто блеск. И знаете чем, а, кучка лицемеров? Вам мало всего лишь жрать свою еду. Вам хочется, чтобы еда умоляла, чтоб вы ее сожрали. Чтоб лично ползла вам в рот, задыхаясь от вашей жажды. И как только встретили ту, что не ползет, не успокоились, пока не прогнули ее под свои хотелки. А она все равно сорвалась. Инстинкт. Вы ей не друзья, в какие тряпки не нарядитесь. Она добыча, а вы охотники. И хоть танцуйте с едой, хоть говорите с едой, она всегда останется для вас едой, и она чувствует это, даже если ей не хватает мозгов, чтоб понять, — Лирин коротко целует Нинару в губы и небрежно отталкивает. Затем наклоняется, поднимая с пола остальную одежду. — Не провожай, — высокомерно бросает напоследок Лоу, и выходит прочь. Остальные уходят молча. Мы с Лоу все так же сидим на полу. Он обнимает меня, закутывая в свою рубаху, прижимает к себе, чуть поглаживает по предплечью. Молчит. Я пытаюсь унять дрожь. Стараюсь не думать. О вежливом незаметном Каритиноре, о его руках, губах, словах… Это все оказалось слишком… слишком. Не сейчас, не об этом… А вот Лиринисэн… Лиринисэн, которого мне всегда любить было не за что, злоязычный, насмешливый… — Я не хотела его, — шепчу, все еще видя перед собою Лирина. — Он был корректен, он не позволил себе… ничего, что имело бы целью оскорбить или обидеть. Ничего, что было бы мне… отвратительно, невыносимо. Он задыхался от жажды рядом со мной, но был корректен, а я… все равно его не хотела. Даже просто рядом. Он это чувствовал? — Мы все это чувствовали. И твое отторжение, и твои попытки проникнуться к нему симпатией. Что ты думаешь, его так взбесило? Он изнемогает, задыхаясь от жажды к презренной человечке, а ты… из жалости, преодолевая собственную антипатию… аж по головке его погладила, — Лоу чуть усмехнулся. — Забудь. Ему не стоило приходить, и он знал это не хуже тебя или меня. — Так зачем пришел? — Прости, что разочарую, но отнюдь не ради тебя… Стоп. Где?.. — Лоу несколько нервно оглянулся. И тут же выругался сквозь сжатые зубы. Рин лежала… вернее, неподвижно стояла на четвереньках перед диваном, безвольно уткнувшись лбом в матрас. Лишь пальцы рук нервно подрагивали, словно пытались сжаться в кулак и не находили для этого сил. — Вот так и знал, что добром не кончится! — он поднимается, протягивает мне руку. — Пошли спасать. — Спасать? — и все вампиры на свете испуганно вылетают из моих мыслей. — Но что с ней? — Детство с ней. Не рассталось, — Лоу резко преодолевает разделявшие нас с Рин несколько метров. — Ведь говорили же, объясняли… Нет, дракос вас всех пожри, ребенок хочет!.. — он склоняется над ней, и уже совсем другим тоном, — Рин, Ринэ, давай попробуем встать. На ручки ко мне пойдешь? Она не реагирует. Если только эмоционально и где–то глубоко внутри, поскольку Лоу продолжает, словно ответ услышал, — вот умница. Я здесь, я рядом, все будет хорошо. Он приподнимает ее, осторожно, медленно. Вампирочку трясет, лицо белое, глаза закатились. И капельки пота на висках. На губах и на подбородке кровь, пятно крови осталось и на диване. — Еще тошнит? — заботливо интересуется у нее Лоу, присаживаясь на диван и устраивая ее у себя на коленях. И вновь получает лишь ему внятный ответ. — Ничего, маленькая, скоро будет легче, — а сам смотрит на меня, и в глазах — такая тоска, что невольно думаешь, что легче — то ли не скоро, то ли не будет, то ли не ему… — А я без тебя не справлюсь, Лар, — признается покаянно. Не мне… — Что случилось? — несколько испуганно интересуюсь, присаживаясь рядом. — Нет, Лар, сюда, — он указывает на диван с другой стороны от себя, там, где Ринкины ноги. — Совсем близко не надо сейчас, могу не успеть. — Ты правда думаешь, что она?.. — поверить в то, что Рин, тем более вот сейчас — обессиленная, сломленная — может представлять для меня угрозу, я просто не в состоянии. Но все же пересаживаюсь. Забираюсь на диван с ногами, утыкаюсь лбом в его плечо, обхватив его тело руками. Так и сидим. На одном плече у него дрожащая беспамятная Рин, к другому прижалась я и, кажется, тоже дрожу. — Это шок, Лар. Кровавый ступор. Организм не справился со стрессом, — поясняет меж тем Лоу, нежно гладя ее короткие светлые волосы. — Каким… стрессом? — Жажда, Лар. Жажда… Ты, к сожалению или к счастью, ее не чувствуешь, а здесь нынче воздух был так накален… едва не плавился. Ты ведь здесь единственная настоящая человечка. А для большинства и вовсе — первая настоящая за всю их жизнь. — Но дикари… — Охотой промышляют не все. Да и не танцуют с дикарями, Ларис. Схватил–убил–всё. А здесь… Запах. Ожидание. Общение. И то, за что некоторые так презирают Древних, вдруг оказывается тем, от чего они и сами не в силах отказаться… А Рин, — он вздохнул, прижал ее к себе чуть сильнее, невесомо коснулся губами виска. — Да, она привыкла к тебе, она справилась со своей жаждой, у нее есть воля, у нее есть принципы. Но она справилась со своей жаждой, а жажда целого коллектива — безумная, неистовая, запредельная — ее поглотила. И когда ты остановила игру, взрослые смогли перебороть эмоции — быстро, жестко, по сути — почти мгновенно. А она не справилась. Не вышла. Для нее такой эмоциональный перепад от максимума к нулю еще невозможен. Она незрелая, Лар, она ребенок… — И… что делать? — Что делать? — он вздыхает. — Вариантов — тьма. Один темней другого… Можно отнести ее к дорогому Лиринисэну и заставить его расплачиваться за собственный идиотизм. И не Юлидару до утра ублажать, а Рину кровью рабов отпаивать, да рвоту за ней убирать, потому как… — он сжимает губы, некоторое время молчит, сверля взглядом стенку шатра. Потом все же договаривает, — не пойдет у нее сейчас другая кровь. Никакая, ничья. Она твою хочет, ее не вообще, ее конкретно на тебя закоротило, — вновь вздыхает. Вновь молчит, прижимая к себе Рин, вновь целует в висок и тихонько укачивает. — Но к утру девочке станет лучше, а к середине дня она и вовсе будет здорова, — завершает преувеличенно бодрым голосом. — Это… мелко, ты же сам понимаешь. Вышвырнуть вон больного ребенка только чтобы отомстить Лиринисэну… — Мелко? — он усмехается. Невесело так. — А оставить ее здесь, где даже воздух пропитан ароматом твоей крови, ароматом, который сводит ее сейчас с ума, и не дать ни капли? И насильно вливать другую, «мертвую» — это как?.. — А если… не «мертвую», — сглатываю чуть нервно, — если мою? — Твоя вытянет ее сразу, — признает Лоу. — Это единственное, что ей сейчас действительно нужно… Вот только после всего, что было, я не могу тебя об этом просить. Тебя самой сейчас нужна помощь. — Да нет, я… ничего, я успокоилась уже. Со мной ведь… просто нервы. Переоценила… возможности, не сумела… Да ничего, правда. Никто ведь меня не обидел, наоборот. Они сдержали слово, хоть и… для них ведь это тоже было непросто, ты сам ведь сказал: та жажда, с которой не справилась Рин — она их, — получалось сбивчиво, но, в самом деле, я цела, невредима, а Рин… да на нее смотреть сейчас страшно. И сбагрить ее сейчас…куда–то, кому–то, а ей помощь нужна… — А она меня не бросала, Лоу, — продолжила уже вслух. — Она меня не бросала. — Ты понимаешь, что это будет, Лар? — он чуть оборачивается ко мне. — Она — половозрелая девочка, ей только крови не хватит, — Рин все так же дрожит у него на руках, и он держит ее обеими… придерживает… удерживает. Меня ему и обнять нечем. Но я, в отличие от Ринки, в сознании. И я взрослая. И я сильная. Приподнимаюсь на колени и целую моего вампира в щеку. — Да, Лоу, я понимаю. Ей нужна моя кровь. Я дам. — Лар… — Я только технически не очень это себе представляю… ну, девочка с девочкой… я как–то никогда не думала о таком, — а сейчас вот подумала, на что соглашаюсь, и, кажется истерика начала подкатывать. — Дракос, весь вечер гадала, с кем?.. Пыталась представить себя… с каждым из четверых… а достанусь, в итоге, Ринке, — даже засмеялась. Нервы сдали. — Дракос, надо было соглашаться на Лиринисэна, хоть вспоминать потом не так стыдно было бы, — о том, что не Лиринисэном там все закончилось, старалась вообще не вспоминать, не до того, просто задвинула тот образ в «дальний чулан» и закрыла. Потом. Когда подумать будет больше не о чем… — Лара, Лара, тихо, что ты, — Лоу все–таки меня обнимает. Одной рукой Рин, другой меня. И прижимает к себе. Обеих. Одна в прострации, другая в истерике. Все прелести многоженства. По–прежнему нервно смеюсь и не могу остановиться. — Ничего не надо, никаких «девочка с девочкой», — пытается успокоить меня Лоу. — Только кровь. Просто ляжешь, протянешь Рин запястье и закроешь глазки. Ну ты же не думаешь, что я оставлю вас одних, верно? Она тебя не тронет, я ей не дам… — Но… тогда… то есть ты… вы… кровь моя, а плоть — вы как–нибудь сами? Просто… рядом? — По–другому не выйдет, малыш. Сможешь? Я не настаиваю, Лар, кровь рабов ей тоже поможет, просто не сразу… — Да, нет, ничего, рабов не надо. Я смогу, я… доводилось присутствовать при чужом интиме, ничего. Это сейчас просто нервы шалят немного. Завтра я успокоюсь, все нормально будет. Без трагедий. Он разворачивается ко мне и смотрит в глаза — серьезно–серьезно, видно, пытаясь понять, насколько я в самом деле готова. — Только что ты была категорически против любого интима. — Только что речь шла о получении удовольствия. Которого не было, а потому — зачем мне был тот интим? А сейчас мы говорим о донорстве, а это… другое. — Точно? — Наверно… Но лучше не тяни, пока я не испугалась собственной смелости. — Спасибо, — произносит он очень серьезно. Негромко, но веско, словно для него это невероятно важно. — Ты избавишь ее от лишних мучений… Я постараюсь, чтоб вам обеим было хорошо, я обещаю. А дальше все так, фрагментами. Вот я ложусь на кровать, укутываясь одеялом. Нервничаю, а значит — мерзну. Вытягиваю в сторону руку запястьем вверх. Лоу осторожно кладет Рин. Лицом вниз, губами на мое запястье. Она вздрагивает, пытаясь отстраниться, а челюсть дрожит, и зубы нервно кусают воздух. — Ничего, Рин, кусай, я не против, — моя свободная рука скользит по ее волосам, я лежу на боку, разглядывая ее восковое, напряженное лицо. Мне не нравится то, что я вижу, совсем не нравится. — Кусай, Рин, — убеждаю ее, — ну, тебе ведь надо тренироваться. В Стране Людей все равно не удержишься, а нужен опыт, чтобы суметь остановиться. И Лоурэл тебе поможет. Ты ведь хочешь, чтоб он помог? А его руки скользят по ее телу, он целует ее плечи, лопатки. Наверное, нужно не смотреть, но я смотрю. Смотрю, как он стягивает с нее трусики — последнее, что на всех на нас осталось, как ласкает ее ягодицы, как сгибает ей ноги в коленях. И целует ее приподнявшуюся над кроватью попу… И как он входит в нее я тоже смотрю, не в силах отвести взгляда… А дальше кричу, не сдержавшись, потому что Ринкины зубы пронзают мое запястье, и ее безумная, долго сдерживаемая жажда несется горячей волной по моим венам… И свободная моя рука судорожно комкает простыни. Пытаюсь абстрагироваться… Успокоиться… Отрешиться… Но снова кричу, выгибаясь, когда неистовая жажда плотского наслаждения переполняет каждую клеточку моего тела… И мне все равно, чья рука, или руки, приносят мне облегчение, лаская разгоряченную, доведенную томлением до безумия плоть, и кто из них — он или она — ласкает меня там и так, что я взрываюсь миллиардами обжигающих искр и погружаюсь в тьму благословенного забвения… Чтоб возродиться вновь для новой пытки раздирающего сладострастья… А предрассветный воздух сер. Сер и тяжел, едва входит в легкие. Или это что–то давит на грудь?.. Ринка, кровопийца малолетняя. Спит, устроившись щекой на моей груди, и обнимая меня крепко, словно любимую игрушку. А ее обнимает Лоу. И вид его руки, обхватившей ее грудь, неподвижной, расслабленной, безвольной, но по–прежнему чуть сжимающей ее сосок между большим и указательным пальцами, почему–то обжигает болью. Даже когда он овладевал ею на моих глазах мне было никак… наверно… Но эта рука, даже во сне не желающая расстаться с ее плотью… — Лара? — на мой эмоциональный всплеск он реагирует почти мгновенно. Вздрагивает, открывает глаза, поднимается. — Как ты, моя хорошая? Сейчас налью воды. — Ничего. Нормально. Кажется, — осторожно перекладываю ринкину голову на подушку, приподнимаюсь на локте, беру из его рук стакан и жадно выпиваю до дна. И сразу еще один. И еще, никак не могу напиться. — Как Рин? — интересуюсь, когда жажда, наконец, отпускает. — Ей лучше? — Ей? — Лоу несколько раздраженно усмехается. — Ей замечательно. Прох–хиндейка! Единственная получила, что хотела! Дет–точка, — почти шипит. — Ну и что ты теперь злишься? Сам же… — «Сам же», — нервно передразнивает он. — А у меня что, был выбор? Ей же больно было, Лар, ты не представляешь, как это больно — застрять вот так, до потери контроля над собственным телом, когда жажда сжигает, а ты даже двинуться не можешь!.. Ты посмотри, — он наклоняется над Рин, — у нее еще даже следы укусов не закрылись, настолько все системы организма сейчас в раздрае. Регенерация — ноль, у тебя уже почти зажило. Смотрю. Укусов у нее — словно стадо вампиров всю ночь жевало. На шее с одной стороны вижу три… нет, четыре. Другую сторону не видно, а вот бессильно откинутая рука радует следами зубов и в локтевом сгибе, и на запястье… — Это вы всегда так бурно?.. — в некотором шоке смотрю на это многообразие. Не отвечает. Перегнувшись через меня, медленно проводит языком по следам своих зубов на ее шее. Она вздрагивает и резко дергается, подставляя вместо шеи губы. Лоу отстраняется. Рин, потянувшись за его ускользающей плотью, открывает глаза. — С добрым утром, — приветствует ее Лоурэл. — Хорошо спалось? Она несколько ошалело оглядывается. Лоу у кровати, не обезображенный одеждой. Я, полулежа в постели, со стаканом в руке, одеялком частично еще прикрытая. Она, под тем же одеялком, вплотную рядом со мной… — Ой… — Ринка даже пугается. — Это что же, я?! Я тебя?! — она тянется дрожащей рукой к моей шее, но, так и не осмелившись коснуться, одергивает. К шее? Она же вроде, в запястье. Недоуменно осматриваю свою руку. Да, и в запястье тоже… И в локтевой сгиб… И в другую руку… И еще, значит, шея… Славно погуляли! — Лара… — Рин следом со мной обводит взглядом следы зубов, в испуге прикрывая рот ладошкой. Затем поднимает на меня огромные, переполненные потрясением глаза и шепчет обморочно так, потерянно, — Лара, прости, я не хотела, я… т-ты же не умрешь?! — Лара не умрет, — Лоу холодно сверлит вампирку глазами. — А вот любой другой человек на ее месте был бы уже мертв. — Я… — ее распахнутые глаза блестят слезами. — Я… — Ты, — припечатывает Лоу едва ли не с ненавистью в голосе. — Хотя бы иногда слушай , что тебе старшие говорят, вконец взрослая девочка. И если сказано, что куда–то соваться не надо — значит, не надо , какой бы взрослой ты себя не чувствовала. Ограничения не от скуки берутся! Есть опыт, есть знания, есть статистика. Так нет же, каждая дура малолетняя будет искренне считать, что именно с ней–то все будет не так! Она ж особенная! Не такая!.. А если бы ты угробила Ларису своей выходкой, что тогда? Попросила бы новую тебе привезти? Для последующих тренировок? Ринка плачет, спрятав лицо в коленках. Беззвучно, только трясутся худенькие плечи. — Не надо, зачем ты? — пытаюсь вступиться. — Ей же плохо было, она не отошла еще толком… — А когда надо? Когда она вновь доведет ситуацию до состояния «плохо»? — Она? — вот эти его переходы от нежности к ненависти просто убивают. — А сам? Мог бы и выгнать ее с вечеринки, раз уж наперед все знаешь. А не просто для вида возмутиться. Но ты же с Лиринисэном ссориться не захотел. С Исандрой спорить. Исандра тоже у нас взрослая. И тоже наперед все знает. Но ей же лишь бы без драки! — в раздражении сую ему в руки пустой стакан. — Прости, но это вы, взрослые и умудренные знанием статистики, понадеялись, что все обойдется, не она. Для нее это первый опыт. И если бы она «угробила» меня «своей выходкой», то кто был бы виноват: обезумевшая от боли девочка, не контролирующая собственные поступки или взрослый хладнокровный ты, со знаниями и опытом, все это ей позволивший? Или, может, виноватой объявили бы меня, ведь я сама ей свою кровь предложила? Молчит. Очень занят, воду в стакан наливает. — Ты?! — Рин поднимает изумленные, заплаканные свои глазища. — Ты сама?! Ты сама мне дала свою кровь?! — Ну а что мне делать было, смотреть, как ты загибаешься? — ответ выходит несколько нервным. Ну, дала и… хватит об этом. — Но ты же… спасибо! Спасибо, и прости, я… я правда не думала, что все может так кончиться. Прости, — она хватает мою руку, подносит к губам, целует след своего укуса на запястье, тянется к следующему… — Пусти, — нервно вырываю у нее руку. — Пусти, не надо, оно само пройдет. И вообще! — вскидываю обе ладони в защитном жесте. — Я кровь дала, только кровь, а все остальное — это к Лоу, не надо меня обцеловывать! Лоу нервно пьет воду. Второй стакан уже, кажется. Ужели крови не хватило? — Лоур…эл, — впервые на моей памяти она решилась сократить его имя хотя бы так. — Вы… ты действительно пил мою кровь, пока я?.. — она смотрит на него так, словно он совершил нечто невообразимое. Невообразимо прекрасное, потому как у нее даже лицо посветлело, а в глазах зажегся такой огонь… — Ринхэра, — он старательно подчеркнул каждую букву ее полного имени. — А не пойти бы тебе… в душ? Для начала. Личный душ в шатре был в лагере большой редкостью, я шатров у трех еще только характерную душевую пристройку видела. В основном все в реке мылись, не заморачиваясь — им же и не стыдно, и не холодно. Ходить, разве что, лениво. Поэтому Рин указанное направление не обидело, скорее наоборот, прибавило энтузиазма: — В душ? Да, конечно, здорово! Я так давно уже в душе не мылась! С места соскакивает, будто собираясь туда лететь. И неловко падает возле самой кровати. — Ну вот что ты творишь? — руки Лоу обхватывают ее за талию почти мгновенно. И поднимают. — Вставай. И спокойно, ножками, без резких движений. Сама дойдешь? — Да, — начала было Рин, и тут же сориентировалась, — нет, не уверена, лучше ты… меня проводишь. — Вот врешь ведь опять, — беззлобно выдыхает Лоу и подхватывает ее на руки. И уносит в душ. А я… ну, наверное, спать дальше. Все равно… все равно они сейчас всю воду выльют, а пока там слуги новую нальют, пока нагреется она… Душ можно и утром. Все равно… все равно… — твержу я себе, прекрасно слыша, что отнюдь не мытьем они там занялись, а продолжают «лечение», в этот раз обойдясь без донора. Донор… вот и вся моя жизнь теперь. Просто донор. Третий, но отнюдь не лишний. Еще бы, с такой–то кровью… А, все равно… все равно… Кажется, даже умудряюсь уснуть, не расплакавшись. А Анхен не спит. Сидит у камина, не мигая глядя в огонь. Черная обивка кресла сливается с чернотой его распущенных волос и чернотой его глухо запахнутого халата. Отблески огня бессмысленно пляшут на бледном лице, словно пытаясь придать живость неподвижным чертам. А постель не пустует. Там кто–то спит, и не в единственном числе. Людей среди них нет, вампиры. Утомленные бурной ночью. А он вот у огня. А я… Сажусь на пол, прижимаясь спиной к раскрытой пасти камина. В этой реальности мне не сгореть и не обжечься. Прижимаю коленки к груди, обхватываю их руками. Пытаюсь почувствовать хоть что–то, когда искры пролетают меня насквозь. Но чувствую только его взгляд. Понимаю, он смотрит на огонь, сквозь несуществующую меня, но помечтать… Он чуть прикрывает веки, и рука его тянется к вороту халата. И возвращается на подлокотник, так и не коснувшись. Он смотрит в огонь. Я — смотрю на него. А рассвет в Илианэсэ еще не пришел. И предрассветные сумерки тянутся, тянутся… А просыпаюсь с Лоу. Он не спит, просто лежит рядом, обнимая меня. — А где Рин? — Убежала к себе. — Очередной раз обидел? Поздравляю, ты можешь собой гордиться. — Не успел. Ей шампунь твой не подошел. — Да? — даже развернулась к нему от удивления. — А что так? Кровь вон моя вполне. Идеально подходила. — Мужской. А дева желает женский. — В смысле? — недоуменно хлопаю глазами. Аромат приятный. Мягкий, с цветочными нотками. — В смысле, что для длинных волос. Ты ведь свои отращиваешь. А юная дева наоборот. Вот только ей лень лишний раз подстричься, она лучше химии себе на голову ливанет, невзирая на самочувствие. Пытаюсь сообразить, что он имел в виду. Выходит плохо. Да и раздражение, от которого никак не удается избавиться, мыслительной деятельности не способствует. Лоу вздыхает. Он тоже не в духе, он тоже пытается сдерживаться. — В женские шампуни для волос добавляют вещества, препятствующие их росту. Замораживающие регенерацию, — поясняет популярно. — Я же, вроде, рассказывал. — Может быть, не помню, — вылезаю из кровати. — Там в душе, надеюсь, вода теплая есть уже? — Да, конечно… Лара! — окликает он уже в спину. — Не хочу, — не оборачиваюсь. — Ничего сейчас не хочу слушать. Устала. Это была тяжелая ночь и… просто ничего не надо сейчас. Вода течет по мне, смывая… что? Память? Не выйдет. Усталость моральную? Как ее смыть? Слюну чужих поцелуев? Ее физических следов не найти, давно высохла, вытерлась, только память… А память не смыть. Вода течет по мне. По мне и мимо. Вампир предпочтет вампиршу. Всегда. Любой. Это естественно. А люди… люди, понятно, им тоже нужны… Ключевое слово «тоже»… — Лара, поешь, — останавливает меня голос Лоу, когда, одевшись, я собираюсь покинуть шатер. — Храндр'г'рт'рхэ давно принес тебе завтрак. — Я пока не хочу, спасибо. — Лара, пожалуйста, надо поесть. Одной воды организму не хватит, чтоб полностью восстановиться, — он догоняет, обхватывает за плечи, возвращает к столу. Я не спорю. Он разве в чем виноват? Все, что я сделала — я сделала только сама. Сама соглашалась, сама отказывалась. И Рин бы я кровь все равно дала, повторись все опять. Вот на «танцы» б, наверное, не согласилась. Хотя жаль. Жаль, что я не смогла. Было так заманчиво — стать как они, научиться чувствовать… как там?… «не партнера, процесс». Наслаждаться процессом, круговоротом. Любить всех, не привязываясь ни к кому. И не чувствовать по утрам морального похмелья. И бессмысленности… Но вот не смогла… Как он там говорил, этот тихий вежливый мальчик? «Не можешь кричать от страсти — кричи от боли»? — Что такое байята, Лоу? Вампир, уже пододвинувший мне стул, словно в лучшем ресторане, и снимающий крышку с тарелки с едой, чуть дернулся, морщась. — Забудь, Ларис, ладно? Он был не в себе, молол ерунду. Воздержание вампирам не свойственно, ты же знаешь. И, когда приходится так тормозить, сама уже видела, случается всякое. Кто в ступор по малолетству впадает, у кого мозги за языком не успевают. — И все же? — Есть вещи, про которые лучше не знать, — он пытается быть непреклонным. — Правда? Только это меня собирались сечь тем кнутом, раз уж на большее не сгодилась. И ты думаешь, мне не стоит знать, что именно мечтает сделать со мной твой скромный вежливый друг? — Мечтать он может о чем угодно. Один и в д у ше. А в жизни — сомневаюсь, что он когда либо пробовал. И еще больше сомневаюсь, что попробует. Просто смотрю на него. Молча, но выжидательно. — Байята — игра обезумевших Древних, — нехотя роняет Лоу. — Тьма, пришедшая с нами из Бездны и осевшая в душах. «Игра»… Как у них все изящно. Изысканные вампирские игры. — И в чем же суть… игры ? Что такое «кнут для байяты»? Чем он отличается от всех прочих, не « игровых »? — Он рассекает кожу с первого удара. Без особых усилий. Этого достаточно, чтоб мы закрыли тему? — Нет. Я хочу знать, чем мне угрожали, а главное… почему? Я смысла не понимаю. Причины. Почему недополученную страсть тот же Каритинор захотел заменить страданием? Вы же эмоции пьете, так для чего?.. Если я хочу выпить сладкого, я не стану заменять его горьким. Он вздыхает, сдаваясь: — Ну хорошо, я попробую объяснить. Вот только вряд ли стоит об этом во время еды, — он кивает на мой остывающий завтрак. — Почему? — светски удивляюсь я. — Мы же про еду… Ты правда думаешь, что если ты не расскажешь, я смогу выкинуть это из головы? — продолжаю уже серьезно. — Ну, давай попробуем разобраться, — он берет себе стул, садится рядом. — Все началось… наверно… во времена Великого Голода. Эпидемии выкашивали людей, отсутствие еды косило вампиров… Собственно, все наши традиции разделенной еды — они оттуда. Если у тебя есть живой и здоровый человек — ты не можешь не предложить его гостю, возможно, твой гость голодает… Тогда многие голодали, и делиться было необходимо, это был вопрос выживания вида. Вот только одного человека я могу разделить с двумя, с тремя, с пятью, ну, максимум с шестью вампирами. А дальше он умирает, и в пищу уже не годен. А как насытить десятерых? И тогда появились игры. — А меня в детстве учили с едой не играть, — не удержалась. Очень уж слово «игра» слух резало. — А меня в детстве учили еду экономить, — невозмутимо парирует вампир. — И та же байята, при всей своей жестокости, этой экономии способствует. Помнишь цель: надо насытить десять голодных одним человеком? Киваю. Сама напросилась. — В чем процесс насыщения? Три составляющих: секс, кровь, эмоции. Секс может быть и друг с другом — это сохранит человеку силы. Крови надо брать минимум, чтоб на дольше хватило. А недостаток крови возместить переизбытком эмоций. И тогда возникает кнут. Чем сильнее боль — тем сильнее эмоциональное переживание. — Но боль — это разве вкусно? — А разве ты ешь только вкусное? Цель — насыщение, а не удовольствие. Чем сильнее эмоция, тем больше она насыщает. Насыщает сильная страсть. Это сильнейшая эмоция со знаком плюс. И сильная боль — сильнейшая эмоция со знаком минус. Знаки разные, а энергетическая ценность — примерно одна. Но это если идти от нуля, от нейтрального состояния. А если заставлять чувствовать то максимальную боль, то максимальное наслаждение эмоциональная амплитуда увеличивается вдвое, насыщение идет быстрее. Ты понимаешь меня? — Пытаюсь. Что это на практике? — Кнут, идущий по кругу. Удар — сильнейшая боль и кровь, выступившая в месте рассеченной кожи. Нанесший удар слизывает кровь — лишь из той раны, что нанесена им, тем самым погружая человека в экстаз наслаждения и чуть заживляя рану. И передает кнут дальше. И снова боль — кровь — наслаждение… Кончается смертью. Почти всегда. — Голод — кончился. И уже давно. — Привычка осталась. Жажда сильных эмоций — осталась. И безразличие к плюсу и минусу… Порой говорят, что байята — игра импотентов… Правда, тогда придется признать, что при дворе Владыки других не держат, — усмехается он. И тут же добавляет, — но этого я тебе не говорил… — После этой «игры» выживают? — Нет, — отрывисто бросает Лоу. И добавляет неохотно, — исключения — единичны. — Ты в это играл? — Нет, — столь же лаконичен. — А… он ? — нет, не тот, кто сказал эту гадость. Но тот, с кем мы коротали рассвет. — Он ведь знает многое про обращение с кнутом, верно? — Анхен? — прекрасно понимает меня Лоу. — Да, он знает об этом немало, — подтверждает спокойно. — Ему ли не знать, у них были… весьма специфические компании. И он с трудом уходил от этого. Много лет. И я надеялся, что ушел… — Лоу вздыхает. — А Карит… я действительно не думаю, что он пробовал. Подозреваю, просто слышал. Бросил во злобе, оскорбился, что ты оттолкнула его. Крик уязвленного самолюбия, не больше. — Ты давно его знаешь? — Каритинора? Да нет, его к нам в компанию кто–то из девчонок привел. Сами потом к нему охладели, а он прижился… Не переживай из–за него, он того не стоит. И кнутом здесь махать никто не станет, я же сказал… Лучше послушай: я все собираюсь выкроить время, слетать еще раз к тем холмам, где рисунки наскальные. Хочешь, слетаем с тобой сегодня после полудня? Не совсем одни, правда, Фэра еще возьмем, пусть он там все на хорошую аппаратуру заснимет. Ты ведь не против Фэра? — Ну, если он не впадет в кровавый ступор и не бросится на меня с кнутом… — Только не Фэр, ты же знаешь, — улыбается Лоу. — Он никогда тебя не обидит. — Да. Хорошо, давай. Наверно, действительно надо куда–то отсюда вырваться хоть на время. Проветриться. Я уже задыхаюсь от этой всеобщей жажды. Начинает казаться, что жизнь состоит исключительно из секса. — Не исключительно. В ней много и других хороших вещей, — он приобнимает меня и целует в лобик. — Ну, тогда мне нужно бежать, чтоб до полудня со всем разобраться. А ты все–таки поешь, твоему организму это важно. Уже дойдя до выхода все–таки оборачивается: — Спасибо. — За что? — За то, что все еще согласна лететь со мной. Куда бы то ни было. Я боялся, что эта ночь разрушит все… Ты права, я не должен был этого допускать. Прости. — Я не виню, ты не можешь контролировать все. Просто… Мне не нравится, когда ты ругаешь Рин. Мне не нравится, когда вину перекладывают на тех, кто слабее и беспомощней. — Это она–то слабая? — тут же вскипает Лоу. — Ты посмотри, она из всего лагеря вьет веревки. Из всех, и из тебя — первой! — Но только не из тебя, непреклонный наш, — усмехаюсь я. — Да если бы, — раздраженно бросает он и скрывается с глаз. В шатре у Исандры меня встречают сдержанно. Видимо, были надежды, и планы, да вот не сбылись. А я по–прежнему здесь, а им с этого, по–прежнему, одна морока. Или это мне просто кажется этим хмурым утром. Низкие тучи давят, прижимая к земле. Настроения нет никакого, да и кажется, что я и окружающим его только порчу. — А где Рин? — спрашиваю, чтоб не молчать. Наверняка отправили куда–то. С поручением, чтоб глаза не мозолила. Про то, что «приз» достался ей, все ведь уже в курсе. Запахи — такая штука… Да и в ауре там что–то… налипает. — Не знаю, с вечера ее не видела, — пожимает плечами Исандра. — Она ж, вроде, у вас осталась. — Ушла. И чего ушла? Какой–то бред про шампуни… Или он, все–таки, ее обидел? Хуже папочки ж, честное слово! Она ему нравится, и она же за то виновата! — Я, пожалуй, пойду до нее дойду. Все равно я не слишком хорошо себя чувствую, чтоб нормально работать. Хоть проветрюсь. — Проводить? — поднимает голову Нинара. — Зачем? Думаешь, Каритинор с кнутом набросится? Так пару ударов я выдержу, потом оттащат. А ему хоть какая–то компенсация… Или вы тоже — за то, чтоб присутствовать? Не страсть, так боль… — Лара… — по лицам вижу, что обиделись. — Лара, зачем ты так? Мы же… — Я не знаю… Простите… Не знаю… Я просто не знаю, в ком еще из вас я ошибаюсь. Фатально. Начинаю бояться всех. Простите. Буквально вывалилась вон. На воздух. Но тучи висят совсем низко. И душно, и муторно на душе. Надо было не с прошлым в гляделки играть, а ромашки идти выращивать. Но для кого? Я же не обижаюсь. И никого не виню. Они хотели, как лучше. Как лучше… Но… кому?.. Душно. Рин была у себя. Ее маленький шатер не намного был больше обычной палатки, повыше, разве что. Одно общее помещение, закуток для «туалетных дел», из мебели — надувная кровать да комод для вещей. Вот на кровати она и лежала. Бледная, словно это из нее всю кровь выпили, а следы укусов на шее разве что не горят багровым… Стоп. Но ведь из нее и выпили. Возлюбленный ее Лоу. Только… разве это для них не нормально? Они, вроде как, только и делают, что друг у друга кровь пьют, и ничего. Да Ринка еще и моей налакалась, было из чего восстановиться… — Что с тобой? — испуганно спрашиваю, опускаясь возле нее на колени. — Ничего, — голос слабый, шепчет едва. — Это я после приступа. Никак не поправлюсь. — У тебя укусы… совсем не проходят. Мне кажется, они даже ночью бледнее были. — А, это ничего, это я специально, — слабо улыбается Рин. — Хочу сохранить. На память. — На какую память, Рин, как тебе плохо было? — недоумеваю я. Как–то мне все это не нравится. Сильно. Ей явно хуже, чем ночью, и глаза блестят лихорадочно, и неподвижна она совсем, лишь голову ко мне чуть повернула. — Нет. Ты не понимаешь. Ведь он же на мне… почти женился! Первые несколько секунд сказать ничего не выходит. Ну, рот открывается, а слова из него не идут. Совсем. В голове вертится только «почти беременна» и «а жених–то в курсе?» — Эт–то как? — наконец удается сформулировать нейтральное. — А ты разве не знаешь, как детей делают? — Как их люди делают, знаю. А у вас как–то мутно все. — Да не мутно, — не соглашается она. — Просто. Только кровь нужна человеческая. Много, несколько человек. Невеста пьет кровь людей, жених — кровь своей возлюбленной. В итоге кровь у нее становится «живой», почти человеческой. Ненадолго, но зачатие происходит. — Ерунда какая, — медик–недоучка во мне согласиться с таким не может. — Он выкачивает кровь из кровеносной системы, она заполняет пищеварительную. — Что? — не понимает терминов Рин. — Ну да, как пищу. В вену нам человеческую кровь нельзя, не подходит состав. А в животе она обрабатывается. Но не полностью, не успевает. Нужно срочно заполнить сосуды, иначе слипнутся. Вот и выходит — живая кровь, живая жизнь. — Так вы что, зачали ребенка? — ну их с их физиологией, что в итоге? — Нет, — с сожалением вздыхает Рин. — Слишком мало крови, для зачатия столько не хватит. Но просто все было… ну совсем, как если б взаправду. Я — тебя, он — меня. И секс… А был бы ребенок — он был бы на твоей крови. То есть, представляешь — ты б нам тоже стала родной… Представляю. Родной и мертвой. Если бы заменила собою сразу несколько человек, необходимых для процесса… Так вот что значит «рожденные на крови». Человек — это не только еда, но и питательная среда… «Он выпил слишком много ее крови…» — сказал мне когда–то Лоу. Да, немало. Десятилетиями пить кровь нелюбимой женщины. Столетиями. Давиться, но пить. Как тут не сойти с ума. Обоим… Вытягиваюсь на кровати рядом с Рин. Вроде как поздно стесняться уже. А голова совсем тяжелая. Да еще и в свете последних откровений. Плечом задеваю ее плечо. И вздрагиваю, как от ожога. Не поверив, щупаю рукой, касаюсь губами лба. — Ринка, да ты горишь! Да с такой температурой люди не живут уже! — Ну, я же не человек, — улыбается. Слабо так. — Ты что с собой сделала, чудовище малолетнее?! — от страха начинаю кричать. Это только в учебниках пишут, что вампиры не болеют. И не умирают, ага. И детей «на крови» не зачинают. — Не ругайся. Совсем как Он. — Что ты сделала? Это из–за укусов, да? Чтоб не исчезали… Шампунь! — озаряет меня. — Подавляет регенерацию. Волос, а ты плеснула на раны. Ты ведь за этим от него убежала, верно? Следы исчезать начали, и ты поспешила… — Ты только не говори… — Совсем сдурела?! Я в вашей физиологии еще хуже тебя понимаю. Откуда мне знать, что ты там наворотила, заражение крови себе устроила или иммунитет убила? Да тут не говорить, тут кричать надо, — решительно вскочив с кровати, бросаюсь к выходу. — Лара… Не слушаю, выскакиваю, оглядываюсь. Бежать — далеко и долго, да и где его сейчас искать? Поэтому просто ору — истошно, испуганно, на весь лагерь: — Лоурэл!!! Лоу!!! На крик слетается пол лагеря. Не важно, главное, что и Лоу здесь. — Ринка, — теперь, почему–то шепчу. — Плохо ей. Совсем. Она тот шампунь — на раны… Лоу бледнеет и пролетает мимо меня в шатер. И Лиринисэн — практически сразу за ним. Он что же, тоже на мой крик бросился? За ними входить не стала. Там и без того мало места, да и толку от меня — все, что надо, они и из Рин вытрясут. Да и как ее спасать они точно больше меня знают. Присела на землю возле входа, приготовилась ждать. Но они выскочили почти сразу, Лоу с Рин на руках, Лирин за ним. — Мы в город, в больницу, — коротко сообщает мне Лоу. — Прости, но к наскальным рисункам сегодня не выйдет. Увидишь Фэра — скажи, что все отменилось. Киваю. Какие уж тут рисунки. Глава 9. Кровь Лоу вернулся вечером. Издерганный, злой. Один. — Как она? — бросаюсь к нему с вопросом. — А как может быть она ? — едва ли не шипит мне в ответ, и, резко развернувшись, начинает мерить шатер шагами во всех направлениях. — Идиотка ж! Ни мозгов! Ни чувства самосохранения! Ни гордости! — он нервно мечется по шатру, со стуком переставляя стулья, предметы на столах и комодах. — Детей она захотела! Сама из пеленок еще не выпрыгнула — а туда же! — Лоу! — с трудом перекрикиваю звук, с которым настольная лампа переезжает на новое место — в корзину для мусора. И ведь за что? Была еще молода. — Что без тебя тебя женили — это, конечно, печально. Но я спросила, как ее самочувствие? — Да плохо все, — выдыхается внезапно, как и вскипает. Опускается на диван, возле которого в этот момент стоял. — Кровь ей переливали. Полностью. Лирин дал. Моя не подошла… — Он для нее на все готов, да? — тихонько присаживаюсь рядом. — Даже танцевать с едой… — Даже рискнуть ее здоровьем, в надежде, что она выиграет свой приз, — кивает Лоу. Не понимаю. И он поясняет: — Я не верю, что он забыл о ней в тот вечер. Или не почувствовал, как ей плохо. Но он удрал первым, ловко завладев вниманием общества. Заставив всех удирать за ним, пряча глаза и не особо глядя по сторонам. — Думаешь, специально? — Не знаю. Удачно. Вынудив меня сочетать несочетаемое, расставлять приоритеты… Дракос, я год почти вытягивал тебя из Бездны. И тут появляется какая–то девчонка, из–за которой все едва не пошло прахом!.. Или пошло уже? Не знаю… — он устало закрывает лицо руками, уперев локти в колени. — Перестань, — кладу руку ему на плечи. — Ты мне в любви не клялся. — Да какая любовь? — нервно передергивает он плечами. И продолжает со вздохом, уже спокойнее, — что ж вам, девчонки, любовь–то под каждым кустом мерещится? Я заботится обещал, помогать, поддерживать… А сам пожертвовал тобой ради нее… — Да прекрати ты молоть ерунду! Ничем ты не жертвовал. Я сама ей решила помочь. И я не жалею. — Сама, да, кто ж спорит. Вот только если бы я не хотел, чтобы ты так решила, ты и не узнала бы, что вообще чем–то можешь помочь. — Но ведь могла, и помогла, и… — И лучше все равно никому не стало! — он вновь вскипает. — Я только напрасно мучил тебя, себя, ее… Я даже кровь не могу ей дать, она не подходит!.. Ничего не могу! Что ни делаю, все… — Перестань, не надо. Все не так. Ты скажи лучше: перелили, и что? Ей лучше? Она скоро поправится? — Да поправилась уже, считай, — и вновь устало спокоен. — Она ж вампирка. До утра оставили понаблюдать — так, на всякий случай. Ну и Лирин, конечно, с ней, — и море сарказма в голосе. — Он же у нас герой! Спаситель! Это ревность или мне опять «под кустами» не то мерещится? Но сказала совершенно искренне: — А она все равно совсем его не замечает… — Да, — соглашается Лоу. Опять спокойно и безнадежно. — Как моя мать когда–то. Отец был готов для нее на все, и не только готов, он и делал для нее все: мыслимое, немыслимое. Она пользовалась и не видела. Ей был нужен только авэнэ… — вздыхает. — Ну а этой нужен коэр. Опальный, седовласый и романтичный. Лиринисэн для нее слишком прост. Недостаточно возвышен, недостаточно изящен. Рядовой, а ей нужен уникальный. Чтоб и Древний, а молодой, чтоб из высшей элиты, а общался с простым народом… — Она просто в тебя влюбилась. — Она просто меня придумала., — он устало трет лоб ладонью. — Пойдем спать, уже поздно. А поутру к нам спикирует твоя подружка, и мир опять станет безумным. Мир стал безумным гораздо раньше. Еще во сне. Лоу спал беспокойно, метался. Но в сны свои меня не звал. Да я, если честно, и не стремилась. Я вновь оказалась у Анхена, хотя вовсе туда не собиралась. Но, видно, от таких полетов меня могла спасти разве что жизнь, полная положительных эмоций, какой она была у меня в первые дни, а может, и неделю на раскопках. Но чем меньше радовала реальность — тем сложнее мне было удержать себя в ней. И я вновь у Анхена, призрачной тенью. Только он не один, он меня не ждет. В его доме полно гостей, дом сочится шумом и светом. А хозяин даже ни с кем из них не в постели. Он играет. Ну, скажем, в бильярд. Нет, игра там другая, вот только название мне не известно. А шары в ней присутствуют. Так что будет бильярд, в самом деле, не в названии суть. Игроков только двое, еще несколько смотрят завороженно. Словно сделали ставки. Или, напротив, ставки сделаны были на них. Анхен целится. Долго–долго–долго. Бьет. Промазывает. И отказывается продолжать. Выходит из комнаты, не слушая возражений. Идет сквозь гостей, не глядя, куда–то прочь. Я подаюсь было за ним, но останавливаюсь. Куда я? Зачем? Он уже не часть моей жизни. Он мне не нужен, он меня забыл. И я забыла, это просто птичка. Меня выносит к ней, но дальше я свободна. Могу идти, куда хочу. Куда? Домой, к родным? Там ночь, они все спят. В степь, где меня никто не ждет? Наверно, глупо. Чуть постояв среди толпы гостей, разворачиваюсь и бреду прочь. Просто в сторону, противоположную той, куда стремительно ушел хозяин дома. Коридоры, повороты, какая–то лестница. И я спускаюсь все вниз, вниз, вниз. Там тьма, пустота, коридоры, и снова лестницы. Огромные пространства, занятые непонятного вида агрегатами. Пыль, запустение. Никого нет, ничего из этого не работает. Снова лестница, пыль, тьма, коридоры. Пустые залы, где даже оборудование снято. И дальше, ниже, ниже… Огромная башня пуста и заброшена. Лишь на самом верху — свет, музыка, жизнь. А внутри пустота. Здесь давно ничего не осталось. Но я все брожу в мертвом чреве огромной башни, все ищу там что–то и никак не могу найти. Ничего. Здесь вообще ничего нет. Пустота. И я, кажется, заблудилась. И только проснувшись под утро, усталая, измученная бесконечным блужданием, вспоминаю, что это же был мой сон. А значит, для выхода мне вовсе не требовалась дверь. Утро начинается с Ринки. Здоровая, бодрая, веселая она влетает к нам в шатер, едва не сбивая Лоу с ног. — С добрым утром! — она смотрит на него с обычным своим восторженным обожанием, и кроме него, похоже, вообще никого и ничего не замечает. Меня так точно. — Я хотела сказать спасибо. Я жизнью тебе обязана, я… — Мне? — Лоу смотрит на нее холодно и скептически, вымораживая ее радость всем своим видом. — Мне казалось, Лариса тебя нашла, когда ты загибалась. А Лиринисэн искупал твою дурость собственной кровью. После того, как ночью ранее то же самое делала Лара. Так за что же спасибо мне , если не секрет, конечно? И кстати, когда ты обращалась ко мне на «вы», меня устраивало значительно больше. — Но я же… но мы же почти… родня, — явно собиралась сказать «супруги», но все–таки не решилась. — Мы прошли обряд… — Да какой, к драным дракосам, обряд?!.. — буквально взвывает Лоу. Но тут же пытается взять себя в руки. — Ринхэра, да очнись ты уже, хватит безумных фантазий. Не было никакого обряда. Не было, и быть не могло. И не будет. И, очень тебя прошу, постарайся все же вести себя чуть ответственнее. Ну здесь же не детская площадка. Здесь серьезная научная экспедиция, детских воспитателей ее штат не предусматривает. Объявила себя взрослой — ну веди себя соответственно, будь добра. Не ставь, пожалуйста, свою прихоть выше собственного здоровья. Глядишь, и спасать тебя никому не придется. — Могли бы и не спасать, раз так вам мешаю, — тут же ощетинивается вампирка. — После того, как твои родители фактически повесили на меня опекунство на время твоего пребывания здесь?! — он вновь начал раздражаться. — И как ты себе это представляешь? — Можно подумать, процесс моего спасения вам ну совсем не понравился, — она упрямо задирает подбородок. — Особенно в д у ше. Вы меня от чего там спасали, от воды или от мыла? — От шампуня! — совершенно звереет Лоу. — Чувствовал, что пользоваться не умеешь! И сделай, пожалуйста, так, чтоб я тебя хоть неделю не слышал и не видел. Потому что иначе, я чувствую, я тебя уже от жизни спасать начну! Потому что ее ты тоже явно не на то тратишь! Все, не задерживаю! — Лоурэл… — Брысь!!! Разворачивается и выходит. Обиженная, возмущенная. Он какое–то время неподвижно стоит посреди шатра, пытаясь взять себя в руки. — А ведь она тебе нравится, — констатирую очевидное. — И сильно нравится, так, что может, уже другим словом называть это чувство нужно, а ты отталкиваешь! — Лар, — оборачивается и смотрит на меня. Долгим таким взглядом. — Ну хоть ты с ума не сходи. Я этого вчера, полагаешь, мало наслушался? Мне, полагаешь, от Лиринисэна фантазий на тему не хватило? — Да не хватило, видимо, раз ты продолжаешь на нее орать и недостатки выискивать. — Там выискивать что–то надо? Все еще? С микроскопом, видимо? — он просто сочится сарказмом. — Импульсивная, да. Но сами же говорите, это от возраста. Глупости совершает? Так с кем не случается. Здоровье свое не бережет? Так свое, а не окружающих. — Да? А то, что на восстановление этого здоровья потом чужая кровь требуется? — Обсуждалось. С кнутом она за мной не бегала и на пол в темном склепе не валила, — решительно отрезаю я. — За Лиринисэном, кстати, тоже. А вот то, что она ответственная, исполнительная, неконфликтная, легко сходится с окружающими — это тоже все недостатки? Что спасала меня не раз, не смотря на открытую кровь и свою пробуждающуюся жажду, вопреки возрасту и инстинктам — это что о ней говорит, что дура, да? Людей жрать надо, а она относится с уважением?.. И ведь вы с ней в этом похожи. В отношении к людям, в интересе к ним. — Ты не знаешь, как я отношусь к людям. Ты — не они, — присев за письменный стол, Лоу достает свой вампирский блокнот и с преувеличенным вниманием погружается в изучение его содержимого. — А к диким? — я отказываюсь признать, что «разговор закончен». — Твой интерес к дикарям, к довампирской культуре? Вера в то, что они могли знать нечто, недоступное или утерянное вампирами? А мечты о портале, о мире третьего солнца? Кроме тебя, я об этом слышала только от нее. — Нет вампира, незнакомого с понятием третьего солнца, — со вздохом отрываясь от блокнота, бросает он. — Но есть те, кого устраивает и второе. Фэрэл, например. Он не верит в портал и его поиски, он вообще считает эту теорию ошибкой. А Рин — верит. Как и ты. По интересам своим, по мечтам вы похожи, понимаешь, очень. — Не считается, Лар. Сходство формальное и незначительное. И хватит об этом. Ты скажи лучше, ты вставать нынче собираешься? — Собираюсь, — в самом деле, он давно уже и умылся, и оделся, и даже вроде как делами занялся. А я все так и сижу на постели, в одеяло кутаясь. Да вот только — где силы взять? И вчера весь день нездоровилось, и ночь только вымотала со снами всякими дурацкими. Одна мысль о том, чтоб ноги на пол спустить, уже слабость вызывает. — И скоро уже соберусь, — уступаю я своей слабости и с места так и не двигаюсь. — Только ты от темы не уходи. Смотреть же больно, как ты и ее, и себя мучаешь! Ты же словно заглушку себе на сердце поставил. Чтоб никто не ворвался. Анхен говорил однажды, что ты не привязываешься. Ни к вещам, ни к людям. Мне тогда это было не очень понятно, а теперь вижу — так и есть. Вроде, полный шатер друзей, а никто из них не может назвать тебя своим. Ты с ними и не с ними, ты здесь и тебя нет. Даже на этих ваших секс–вечеринках умудряешься быть со всеми и ни с кем, наслаждаясь «процессом, а не партнером». — Тебе откуда знать? — вздыхает он утомленно. — Ты там была хоть раз? — Рассказывали. Не раз. И еще скажи, что соврали. Ты же искусственно создаешь вокруг себя вакуум. А на Ринку злишься за то, что она этот вакуум собой заполняет. Ты не можешь отстраниться. Не можешь ее исторгнуть. Из мыслей, из сердца… И ведь это было уже. С Лизкой моей то же самое ведь было! — застарелая боль заполняет сердце, но теперь та история видится мне совсем иначе. — Да, да, с моей подругой, ее звали Лиза и ты помнишь! Все ты помнишь. И тогда ты тоже обзывал ее дурой, хоть она ей и не была. И экзальтированной, и неинтересной. А она и историей, как ты, увлекалась, и стихи писала. И нравилась тебе так, что ты голову терял и дважды чуть не выпил. И не было это притворством! Ты и стихи ее хранил. Зачем? До помойки не донес? Да не верю! Ты просто врешь сам себе. Сам себе запрещаешь привязываться. Выискиваешь мнимые недостатки. Отталкиваешь их. Лизку вообще убил. Отдал друзьям, лишь бы доказать, что она для тебя ничто. С Рин что сделаешь? — и обидно до слез, и горько, и эмоции переполняют. Ведь коэр же он. Судьбы в небесах читает. Чужие. А со своей что делает? А с судьбами тех, кто близок ему и дорог?.. — Лар, а давай ты не будешь?.. — Давай. А кто будет? Кто будет объяснять тебе, что так нельзя? Что так не живут. Что ты не прав. Ты ж и меня так близко к себе подпустил только потому, что уверен, что я для Анхена. Что его люблю и на сердце твое не претендую. Только поэтому позволил себе быть нежным и заботливым. Только поэтому нашел меня достаточно умной, чтоб делиться со мною знаниями и планами. А не витай над нами Анхен, я тоже была бы объявлена пустоголовой и экзальтированной. Или еще какой. И близко бы ты меня не подпустил. Ни к себе, ни к своим делам, ни к своим друзьям. — Ты говоришь сейчас ерунду. — Да если бы, — запал прошел. Вновь подумала о том, что надо бы встать. И вновь решила, что чуть попозже. — Мне совершенно не нравится Рин, и мне никогда не нравилась твоя подруга, — произносит Лоу спокойно и убежденно. Но слова меня не убеждают. С поступками плохо вяжутся. — Ты просто себе запретил, признайся уж честно. Просто выстроил стену между собой и миром. Чего ты настолько боишься, что ломаешь собственную жизнь, я даже не говорю про чужие? — Перестань. Я их в свою жизнь не звал. Рин так уж точно. И мне нечего ей дать, я не создан для семьи, и детей, о которых она так грезит, у меня никогда не будет. — А у меня что же, будут? От Анхена, может быть? Что же ты тогда так старательно сводил нас вместе? — последний аргумент неожиданно разозлил. Он мне будет о детях рассказывать! — И, насколько я знаю, у многих вампиров детей не будет. Они что, все отказывают себе в праве на чувства? Да и откуда ты знаешь вообще, ты хоть пробовал? — Нет. И пробовать не собираюсь. Потому и не будет. Я не собираюсь рожать детей только чтоб однажды отдать их выкупом за чьи–то жизни. — Так не отдавай. Родить и отдать — вещи разные. А ты будешь прекрасным отцом, ни секунды не сомневаюсь. — Ребенок ты у меня, Лар. Тот самый, не зачатый и не рожденный. С неба на руки упавший, — он только усмехнулся, устало и горько. Встал, отложив болкнот, подошел ко мне, присел рядом. — Это только в сказках говорится: «и повелел бог…» Сами они берут. Просто берут и убивают. А ты просто смотришь беспомощно и, чтоб жертва не была напрасной, вынужден действовать так, как требуется. Тем самым соглашаясь. Тем самым становясь соучастником. А я не хочу. — Надеешься обмануть богов? Думаешь, если будешь всегда один, им некого будет у тебя отнять? Но ты же сам у себя всех отнял. И отнимать продолжаешь. Разве это не страшнее? — смотрю в его глаза, и вижу там лишь усталость. Не хочет он меня слышать. — А если другого мира для вас просто нет, Лоу? И все жертвы, что ты уже принес, напрасны? Там, в конце, нет ни портала, ни смерти в нем? А ты сам себе отказал в праве на жизнь. И ладно бы только себе, еще и деве, которая тебя любит. Ведь ты уже заставляешь ее страдать. Сейчас. — Первая влюбленность проходит быстро, — лишь качает он головой. — Даже у вампиров. Если, конечно, не поощрять. Так что не переживай за нее, Лар. Все у нее будет. И настоящая любовь, и дети, и счастье. Просто потом и не со мной, — едва заметно вздыхает. — А мы с тобой вроде собирались наскальными рисунками заняться. Фэр нас уже ждет, а ты бастуешь. Поехали, Лар. Нам всем не помешает развеяться. Наверно, не помешает. Вот только мысль о том, что придется лазить по крутым склонам, долго стоять или сидеть на холодном ветру совершенно не радует. — Знаешь, я, видимо, откажусь. Я ведь вам там не очень нужна, на самом деле, верно? Фэр все заснимет. А я… А я бы, наверно, вообще сегодня не вставала. Что–то мне второй день уже нездоровится. — Да? — он пристально вглядывается в мое лицо. Впервые, наверное, с той ночи. Касается губами лба. — А ругаешься, как здоровая, — ворчит при этом. — Ты права, не летай никуда. Да и не ходи. Отдыхай. Я, видимо, крови ей позволил у тебя выпить излишне много. При всех твоих возможностях, ты не вампир. Резервы организма не безграничны… А мы с тобой туда в другой раз уже просто вдвоем слетаем. Хорошо? — Да, наверно, так будет лучше. И я остаюсь. А они улетают. Ненадолго, всего–то на пол дня. А я еще час бессмысленно валяюсь в постели, думая о нем, о Рин, о себе. Упрямый седовласый мальчишка. Все–то просчитал, все продумал, все и за всех решил. У кого настоящие чувства, у кого — «так», «глупости» и «пройдет»… И он еще учит меня не сбегать от проблем. Не бежать от любви, которая единственная чего–то стоит. Потом все–таки добираюсь до душа. Ну вот, еще и месячные меня посетили. Мало мне было кровопотери, теперь и это. Теперь понятно, откуда излишняя слабость… Хорошо, что не полетела. И так Фэр по моей крови страдает (или по плоти, кто ж их тут разберет), а если эта кровь возле него еще и течь будет… Постель пришлось поменять. Не сильно, но все же испачкала. Скомкала, сунула в бак, что стоял у нас возле самого входа, чтоб слугам по шатру лишний раз не бродить. Но ложиться уже не стала, уселась на диване с какой–то книжкой. Текст, правда, запоминался плохо, клонило в сон. Может, и дремала. Пока не позвали. — Лариса! Голос, вроде, знакомый, но не узнала. Спросонья, видимо. И, так же спросонья, автоматически двинулась на звук. — Да? — выглянула наружу. А дальше стремительно все. Темная ткань падает на лицо, меня резко дергают за руку, подхватывают, закрыв рот ладонью, куда–то быстро несут. Я чувствую, что их несколько, почти физически ощущаю их нетерпение и решимость. Мысли разбегаются в панике. Куда меня тащат? Зачем? Украли меня для себя? Или что–то узнали про Анхена? Нет, Анхен пришел бы сам, он не стал бы… Себе? Просто попользоваться?.. Но они же знают, что Лоу не простит… Но Лоу нет, а за это время… И надо сначала найти… Доказать, а в шатер никто не входил… Извиваюсь, отчаянно. Пытаюсь кричать. Но вокруг тишина, никто не видит, не слышит, не чувствует. Середина дня, все заняты в склепе либо в рабочих шатрах возле. Меня грубо бросают на землю. И прижимают за плечи прежде, чем мне удается встать. Чьи–то руки начинают срывать одежду. Слишком много рук — нетерпеливых, жадных. — Пустите, — хриплю, вырываясь. — Он же убьет вас за это… вы не Древние… у вас просто нет против него шансов! — За что, красавица? — предвкушающий нетерпеливый смех. — За порчу… чужой… собственности! — мои жалкие попытки брыкаться им не мешают. Снова смех. — Порча — это укус, — снисходительно поясняют мне. — А мы возьмем лишь то, что само течет, — и мои трусы превращаются в обрывки, а в следующую секунду и тампон резко дергают прочь. — Как там у вас говорится? «И приятно, и здоровью не вредно»? Расслабься, солнышко, ничего плохого не сделаем, Лоурэфэлу не на что будет обижаться. Вы ж в своих институтах только так экзамены и сдаете: раздвигая ножки во время течки. — Никогда! — я все еще пытаюсь вырваться, да что толку? Пока один болтает, кто–то другой уже пытается присосаться. — Пусти! — Всегда, — смеется тот же голос, а чьи–то руки — его, другого? — жадно ласкают мне грудь. — Не ври, нам профессор много про это рассказывал. Просто представь, что ты на экзамене. — Перестаньте! Пустите меня! Не надо! — я кричу, я вырываюсь. Но уже не верю в спасение. Лоу нет, Фэра тоже. А Нардан меня все же достал. Пусть не лично на этот раз, но с идеями поспособствовал… — Отпустите ее! Немедленно! Рин. Злая, решительная, отчаянная. — Отвали, мелкая. Не все же тебе одной. — Пустите ее, я сказала! — она резко дергает того, кто пытался устроиться у меня в ногах (ну не сам же он дергается). Он привстает, разворачиваясь, и то ли толкает ее, то ли просто отмахивается… И я слышу звук падения, удара… страшный такой звук… А вот Рин я больше не слышу… — Убью, — раздается неподалеку. Негромкое, но такое злое, что они вмиг отпускают меня и вскакивают. И кто–то тут же падает, сбитый с ног разъяренным Лиринисэном. Прямо через меня, больно ударив при этом. За ним летит Лирин, они катятся прочь. А я, наконец, скидываю с глаз черную тряпку, пытаюсь привстать, сгруппироваться, прикрыться. До меня никому нет дела, в разгаре драка. Лиринисэн с мрачной решимостью на лице забивает того, кто, видимо, так и не успел подняться после его первого удара. Еще один безуспешно пытается оттащить Лирина от товарища, не бьет, просто старается нейтрализовать. Но лишь огребает при этом сам. Еще один удирает. А Рин… А Рин лежит неподвижно, и камень под ее головой весь мокрый от крови. — Рин! — бросаюсь к ней, — Рин! Она дышит, она же вампирша. Да и Лирин бы, наверно, не морды бил, а в больницу ее уже вез, если б требовалось. Видимо, просто время нужно, убеждаю я себя, осторожно переворачивая ее на бок. При сотрясении мозга людей тошнит, бывает. Вампиров — не знаю, но на всякий случай… А волосы сзади все в крови… А она даже не стонет… — Рин, Риночка, — просто сижу над ней и бессильно плачу. Что ж так нелепо–то все? Прямо перед глазами, в двух шагах всего — загон для рабов. Значит, за спиной — ровные сомкнутые ряды шатров Низших. Неплохое место, чтоб остаться незамеченными. Кто сюда смотрит–то, если не время еды. А эмоциональные всплески — да мало ли что там у Низших? Кому интересно?.. А Рин услышала, почуяла, бросилась… Драку вижу лишь краем глаза. Первый уже не шевелится, Лиринисэн мрачно добивает второго. Хотя — там бой вроде на равных… Или нет?.. Да и не все ли равно?.. Вот только Рин жалко. И больше вообще ничего не чувствую… Словно все это не со мной, меня здесь нет и не было. Я только зритель, бесплотная тень из собственного сна. Меня невозможно коснуться, меня невозможно обидеть, меня же нет. А то, что кто–то пытался украсть и пригубить чужой пакет с вкусной кровью… Что ж, и у вампиров, выходит, воровство еще не искоренили. Дело будущего. Светлого, как в школе учили. И далекого… Потом появляются еще вампиры, дерущихся разнимают, Рин уносят. Того, кто ее так неудачно толкнул — тоже. Надо мной склоняется Нинара: — Пойдем, Ларис. Я помогу. — Оставь ее! Оборачиваемся на голос. Она — порывисто, я — чуть медленней. — Я сказал: оставь, — Лиринисэн — злой, всклокоченный, в порванной майке — смотрит на меня горящими от ненависти глазами. — Я сам ей… помогу. — Лирин… — нерешительно начинает Нинара. — Что Лирин?! Что?! Что еще должно случиться, чтоб вы наигрались?! — он орет на нее так, что она аж пятиться начинает. Видимо, эмоциональная атака там вообще чудовищная. — Раз и навсегда заведено: еда — там! — он резко тычет пальцем в загон с рабами. — А мы — здесь! Чего вы добились, играя в человеколюбие? Вот скажи, чего? Все разрушено, сломано, все переругались, работать невозможно, отдыхать не выходит!.. Дошло до того, что ребенка собственной расы вы ставите ниже ничтожного животного! Куда дальше уже деградировать?! — Лирин, успокойся, это был несчастный случай, никто не ставит… — Третий за неделю? Все, балаган закрыт, — он резко хватает меня, перебрасывает через плечо. — Лоу привет. С поцелуем, — и взвивается в воздух. Не вырываюсь. К чему? Меня нет, меня больше нет, а может, и не было никогда. Я сама себе казалась, дело было. Но разве за последние недели кто–то взглянул на меня иначе, чем на источник свежей крови? Кто–то сделал попытку не пригубить? Не силой, так уговорами, не уговорами, так снова силой? Все было ошибкой… Моя попытка прижиться среди вампиров была ошибкой, они никогда меня не примут. Никогда. Жажда сильнее… Лирин, меж тем, стремительно несется к стоянке машин. Швыряет меня в багажник своей, садится за руль, и мы уносимся прочь. Он молчит, я тоже. По ногам течет кровь, я пытаюсь хоть как–то промокнуть ее подолом порванной юбки… словно это еще имеет значение… словно что–то еще имеет… Дверь багажника открывается, пол резко вздыбливается, и я качусь вниз, не успев ни за что зацепиться. В ужасе падаю, ожидая неминуемой смерти. И почти сразу ударяюсь о землю, до нее, оказывается, меньше полуметра. От пережитого шока даже боли не ощущаю, просто смотрю оторопело, опираясь о землю дрожащими руками, как машина резко взвивается в воздух и уносится прочь. С распахнутым настежь багажником. Видимо, в попытке проветрить. Затем бессильно опускаю голову на землю и закрываю глаза. Вот и все. Все. И больше ничего нет. Друзья, которые, казалось, вчера еще были. Дела, которыми был заполнен мой день. Иллюзии, развеявшиеся, как дым. И сил нет даже на то, чтобы поднять голову и осмотреться. Только комкаю в руках обрывки юбки в бессмысленной попытке сдержать кровотечение. Не помню, зачем. Просто нужно, чтоб она не шла. И тогда, может быть… может быть… — Лариса? — еще пробивается в мое сознание чей–то удивленный голос. — Лариса, хорошая моя, давай, надо встать. Халдар. Ее сильные руки поднимают меня с земли. Ее неукротимая энергия заставляет меня двигаться, совершать какие–то действия, отвечать на вопросы. Своей энергии нет, мозг пытается отключиться. И через какое–то время она оставляет меня одну в моей старой комнате маленького домика коэра, затерянного посреди степей. Уложив в кровать и хорошенько укутав одеялом, купленным для меня некогда Лоу вместо старой медвежьей шкуры. Даже взбешенный сверх меры, Лиринисэн не вышвырнул меня просто «прочь». Отвез в единственное место, все еще пригодное мне для жизни. Единственное безопасное для меня место. Потеряв все, начинаешь ценить даже это. Позаботился. Даже избавляясь. В сон проваливаюсь почти сразу, но даже там вижу только руки. Руки, руки, руки, тянущиеся ко мне, губы, жаждущие моей крови, глаза, в которых не осталось ни капли разума. Ни капли разума нет в их глазах, но неразумной вещью для них являюсь я, и они хотят, хотят, хотят… Просыпаюсь в испарине, и понимаю, что я боюсь. Что одна мысль о том, чтоб вернуться в их лагерь вызывает безотчетный страх. Я их боюсь. Всех. Потому что узнала голос. Тот, что позвал меня из шатра. Тот, что рассказывал о зачетах «во время течки». Его владелец пытался удержать Лиринисэна от избиения приятеля. Его владелец танцевал со мной на той неудавшейся вечеринке с браслетами, и был, по словам Нинары, столь же нежным и ласковым любовником, как Фэр или Лоу. Мархиниар. Тот, в чью «хорошесть» я верила, ведь его же рекомендовали «свои»… Лоу прилетает под вечер. И мы долго молча сидим в гостиной, обнявшись и не зажигая свет. Он знает, что я не вернусь. Он знает, что мне незачем возвращаться. Я знаю, что он сожалеет. Он знает, что мне тоже жаль… Я так и засыпаю там, в гостиной, на руках у Лоу. Чтобы очнуться с ним рядом в седой коэрской степи. Коэрской, да. Раз я не попала к Анхену, раз сразу в степь, значит, это сон Лоу, он уволок меня с собой. Только зачем? Мне нечего сказать ему и здесь, так же, как и там. В жизни. В моей очередной несбывшейся жизни. Он попытался, да. Он сделал для меня все, и даже больше. Но даже коэру не превратить меня в вампира, или вампиров — в людей. А потому — нет выхода. Из этой долины, окруженной горами, из этой призрачной степи вечно седого ковыля. Под хмурым небом моей тоски. Я поднимаюсь и ухожу. Ведь это сон, а во сне у меня есть силы. Он не идет за мной, и даже не окликает. Просто сидит на траве и смотрит мне вслед. А я все бреду куда–то в туман, бреду, пока еще видно, куда ставить ногу. А потом туман заполняет собой весь мир, и я просто ложусь на землю и жду, когда эта ночь закончится. И тогда я вернусь в реальность. Зачем–то. — Так ты летишь со мной перерисовывать наскальные рисунки? — спрашивает Лоу уже потом, в жизни. — Нет, спасибо. Тебе ведь это не надо на самом деле. У тебя есть результаты съемок. — А тебе? Разве не интересно взглянуть на них теперь, когда ты видела подлинные вещи этой культуры, когда значительно лучше представляешь себе их быт, их историю, их верования? — Нет, прости. Я, наверно, уже насмотрелась. Я не знаю, как ему объяснить. Для него те рисунки важны сами по себе. Они несут интересную для него информацию, возможно, скрывают нечто важное, существенное, судьбоносное… А для меня… Рассвет над степью, и оживляемые солнечными лучами картины. Мои пальцы, скользящие по выбоинам в холодных камнях, и его, скользящие вслед за моими. Надежда, расцветающая в душе, как цветок. На чудо, на сказку. Почти столь же невероятную, как встреча с давно ушедшей эпохой. Весна. И полная степь цветов. Тюльпаны. Хрупкость и быстротечность. Как быстро все кончилось. И ни клочочка надежд, ни единого. Мир вампиров меня не принял, мир древних людей оказался склепом, где в пепел втоптаны и все их мечты о счастливом будущем, и все мои. Как теперь мне смотреть на те рисунки? Зачем мне смотреть на них? Лоу улетел, как улетал из этого дома и раньше, и теперь я даже знала, куда. Я представляла, как проходит его день, я знала тех, с кем он проходит… Я пыталась вновь заполнить свое время чтением книг из его огромной библиотеки, но поняла, что просто не могу больше их читать. Там везде было одно: древние люди, древние культы, древние государства… Все, чего больше не существует, все, что рассыпалось в прах, все, что давно и навечно сметено новой реальностью, новой цивилизацией. Все, к чему больше нет и никогда не будет возврата. Все, что стало объектом их интереса, потому что оно настолько мертвое, что они его даже не жаждут. — Ты обещала мне кое–что. Когда растает снег, помнишь? — в очередной свой визит домой Лоу нашел меня в степи, с альбомом. Я рисовала землю, покрытую паутиной трещин и высохшие стебли высоких трав, так нежно зеленевшие еще весной. Лето стояло жаркое, засушливое. Оно иссушило все. — Не помню, — совершенно искренне ответила ему я. — Но если обещала — готова сделать. В наших отношениях тоже что–то засохло. Или сломалось. Нечто неуловимое такое, призрачное. Он по–прежнему был мне дорог, его руки дарили тепло, а губы — покой. И он все так же нежно заключал меня в объятья, и так же страстно любил — и под тем, и под этим небом. Мы словно тонули в сексе, забывались им, уходили в него от проблем негостеприимной реальности. Будто забвение страсти могло хоть что–то решить или что–то исправить. Мы старались быть внимательней друг к другу, уступать в мелочах, предугадывать желания. Но эта старательность прежнюю близость не возвращала, как бы нам не хотелось. Мы уже не были вместе, даже крепко друг друга обнимая. Не только землю покрыли трещины. — Ты обещала показать, где нашла свою птичку, — поясняет вампир. — Должен же я отыскать сестер той, что вновь крадет мою Лару, невзирая на время суток. Крадет, да. Уводит, уносит. А что мне осталось еще, коль мир вновь сузился до размеров одной отдельной долины? Только сны про хозяина самой высокой вампирской башни, про полет через Бездну, про Страну Людей. То, от чего он пытался спасти меня весной, вытащив в экспедицию, вновь поглотило меня с головой, едва попытка прижиться среди вампиров провалилась с оглушающим грохотом. Эта реальность не принимала меня — и я проваливалась в иную. Где меня нет, да. Но есть те, кого я люблю… У папы сейчас, кстати, отпуск, у Варьки — каникулы, я только вчера с ними на лодке каталась под сенью густых лесов. И мы даже под дождь попали. А здесь вот… засуха… — А отыщешь, и что? — чтоб не потерять нить разговора, приходится приложить некоторые усилия. — Зачем тебе ее сестры? Ты коэр, ты летаешь и так. — Ну, кто знает, куда я смогу улететь, имея такой амулет? — он улыбается, пожимая плечами. Но все же не совсем шутит. — Птицы — вестники из иных миров. Может, и найду с их помощью иной мир. — Ты действительно в это веришь? — Нет, но что мешает попробовать? Ничего не мешает. И мы пробуем. Для начала, отыскать то место, где нашла мою птичку. И, стоя в призрачной нашей степи, я все вглядываюсь в горизонт. Пытаюсь представить… вспомнить… увидеть… Дерево, поваленное грозой, Аниара, ее приток… нет… нет… нет… все не те места, не те деревья, не те реки. Я была, видно, слишком не в себе в тот день, зрительные образы размыты, путаются, не хотят накладываться на реальность… Я не нахожу это место. Не нахожу. И просыпаюсь. Нет, я не сдаюсь, я действительно хочу помочь. Мы пробуем еще раз, и еще. Но все равно не находим. У Аниары так много притоков. И так много деревьев в лесу. А сколько из них повалила гроза, ветер, старость. Лоу вновь улетает, его ждут дела, его ждет его (уже только его) экспедиция. А вот я все ищу. И, по–прежнему, не нахожу. Словно из тумана выплывают поваленные деревья, небольшие реки… Не те… или те… как узнать, как вспомнить?.. Да к дракосу, неожиданно злюсь на все я, к дракосу! Птичек, вампиров, раскопки, поиски! Ничего это не даст! Никому не поможет! Разве в поваленном дереве суть? Или в костях, переживших свое время? Мне нужны не они, мне нужен мир. Мир, где нет и не было никогда вампиров!.. И столько отчаянья в этом всплеске эмоций вылилось, что аж в глазах помутилось. А потом, сквозь серую мглу небытия я увидела город. Огромный, сначала показалось — вампирский. Но я присматривалась, серая мгла расходилась… Нет, не башни, как мне показалось сначала. Дома. Обычные многоквартирные дома, просто высотою — с вампирскую башню. Даже выше! Выше, чем башня Анхена. И там нет пустоты, там за каждым окном — комната, а в каждой комнате — люди, люди, люди… Улицы. Асфальтированные, ровные, человеческие. Заполненные человеческими машинами. Переполненные машинами! Машин столько, что кажется, будто улицы сейчас разбухнут и лопнут! И люди. В каждой машине, в каждом автобусе, просто пешком. Спешат куда–то. Или не спешат. Вообще стоят. Целуются… Черноволосые. Почему–то все. Волосы прямые, у мужчин — короткие, у женщин… всякие, но чаще тоже короткие, максимум до лопаток. А вот лица… Я приблизилась, наконец, настолько, чтоб разглядеть их… Лица были «восточные». Все. Как у дикарей, как у рабов в загоне. Вот только… По сравнению с их городом даже Новоград казался маленьким и жалким, а всех машин Страны Людей не хватило бы, чтоб заполнить и десяток их улиц… А дальше я нашла и заводы, где они делали свои машины, и школы, где они учили своих детей, и больницы, где всех лечили. Я металась, задавая все новые параметры поиска: кто строит дома, кто шьет им одежду, кто производит продукты? Они же, сами, сами… Музеи? Театры? Стадионы? Университет? Все есть, всего много, и везде — только они. Это их мир, их цивилизация… Мир без вампиров. В котором не осталось дикарей, поскольку им не мешали развиваться. И они до всего дошли, и даже превзошли нас. И больше я не искала корни дерева, в котором запуталась некогда моя птичка. Я бродила по улицам неведомого города, слушала их непонятную речь, смотрела на надписи на непонятном языке. А однажды встретила деву. Похожую на себя. Волосы, правда, светлее, но тоже слишком короткие, чтоб заплетать их в косы. А вот лицо… ну, не мое, конечно, но восточных черт там не было ни одной, чистейший «человек запада». И она тоже не понимала их язык. И надписи в огромной карте не понимала. Пыталась спросить у местных — а они не понимали ее. Я, правда, тоже ее не понимала. Но не очень этому удивилась, мир, все же, другой. А дальше мы бродили с ней вместе, хотя она едва ли об этом догадывалась. Изучали огромный город. Но ее больше интересовали древности — небольшие странные домики со смешными вздернутыми крышами, притаившиеся среди огромных домов–башен из стекла и бетона. А я с изумлением смотрела на все. И однажды мне показалось даже, будто я увидела в небе машину. Не вампирскую, другой формы, больше на птицу похожую. Но отвлекаться на нее не стала, тут и на земле было столько всего… Лоу навестил меня через несколько дней. Внимательно выслушал мой восторженный рассказ о мире без вампиров, где те, кто у нас дикари, создали цивилизацию, ничуть не уступающую Стране Людей, а то и превосходящую ее. Помолчал. Подумал. — А их письменность, Ларис, она на что похожа? — спросил, наконец, осторожно. — Не знаю, — пожимаю плечами, — на нашу не похожа, на вашу тоже. Знаешь… как будто квадратики незамкнутые, а внутри много всяких черточек… — Квадратики? — переспрашивает он. Вновь молчит задумчиво. Потом решается, — пойдем, покажу. В своем кабинете в одном из шкафов достает из под книг коробку. А из нее — умотанный вампирской пленкой небольшой керамический диск. Темный, выщербленный, явно очень старый. Сантиметров пятнадцать, от силы двадцать в диаметре. Широкий, правда, и тыльная сторона не ровная, словно отколот от чего. Но все это замечаю уже потом, после. Первым делом в глаза бросается главное: надписи. Те самые квадратики. Незамкнутые. Ими вся лицевая сторона заполнена. — Это… что? — смотрю оторопело. — Это? Украшение крыши одного древнего дворца, построенного некогда для прекрасной принцессы. — Какого дворца? — не понимаю его. — Какой принцессы, где построенного? — В городе на берегу Великой Реки. Сейчас он называется Арака. А уж как называли его люди две тысячи лет назад — история не сохранила, — спокойно поясняет мне Лоу. — А про принцессу — это так, сказка. Для тех, кто все еще мечтает о принцессах… — В Араке? То есть здесь, рядом совсем. В ваших землях… — переполнявшая меня несколько дней радость от находки «нового мира» рассеивается, словно дым. — И ты понимаешь, что здесь написано? Можешь прочесть? — Да, — кивает Лоу. — Это благопожелания. Стандартные. Такими дисками вся крыша по периметру была увешана. Века радости без горя желают, мира на десять тысяч лет… — Погоди, — что–то смутно знакомое припомнилось. — «Века радости без горя»… Анхен еще сказал, что они в дурдоме разве что… Ты меня тогда… у Анхена… на этот диск выменять собирался! — Когда? — искренне удивляется он. — Не припомню. — Давно, в Стране Людей еще. Я тогда у Анхена секретаршей работала, а ты пришел за чем–то, — события уже почти двухлетней давности вдруг встали перед глазами так ярко. Светлогорск, университет, приемная светлейшего куратора. И насмешливый красавец вампир — мой злейший враг… — А, да, было, — припоминает Лоу. — Только не собирался я ничего. Так, подразнить. Смешные вы тогда были. Оба. — Правда? А мне смешно почему–то не было. — Ну, ты у нас вообще девочка серьезная, — кивает мой собеседник. — А что до надписи… ты ведь и сама уже поняла. Нет никакого «другого мира». Это один из местных языков. Одного из местных народов. На то, что осталось от «дворца принцессы» можем завтра слетать взглянуть. Он, кстати, примерно того же времени, что и склеп. Вот и посмотришь на остатки «дома живых» после «домика мертвых», думаю, не безынтересно будет… А дисков там таких еще много валяется. Они штампованные, все как один… — Да нет, спасибо. «Домика мертвых» было достаточно. Основные культурные парадигмы я уже оценила, — я потерянно сижу на его стуле за рабочим столом, вглядываясь в значки хоть и чуждой, но не такой уж, оказывается, чужой письменности. — Умными словами ругаться заканчивай. На профессора похожа станешь, — ворчит на меня вампир, но я не слишком обращаю внимание. — Так что же я тогда вижу, Лоу? Что мне снится? — То, что ты и заказывала. Мир без вампиров. То, каким был бы мир, не появись в нем мы. Этот мир. Ничего запредельного. — Наша несбывшаяся реальность? Так разве бывает? — Во сне — бывает все, он существует по своим законам. А чтоб понять, каким законам подчиняется твоя птичка, мне надо поймать хотя бы одну свою. Я не шаман, Лара, я коэр, это немного другое, — он вновь задумчиво замолкает. — А знаешь, может и не «несбывшаяся». Может — будущая реальность. То, каким станет мир, когда вампиры уйдут… Или вымрут. Понимаешь, шаманы перемещаются меж пластами реальности. Может, им и время подвластно? Птичка — она проводник, но куда она несет твою душу?.. Я действительно не знаю, Ларис… Я не знала тоже. Но больше в «ту реальность» я не ходила. Слишком больно, если это несбывшееся. А та девочка была слишком «я». Другая я, рожденная в совсем другом мире, приехала в эти края, чтоб изучать древность не мертвого, но живого народа. Не деградировавшего с тех далеких времен, а наоборот, поднявшегося к вершинам… Это не будущее, это сейчас. Было бы, если бы… Что толку смотреть на это?.. Я не хотела в мир, которого нет, я хотела в реально существующий… Анхен спал, когда птичка вынесла меня к нему в очередном моем сне, и я осталась. Никуда не полетела дальше. Примостилась на кровать, и долго смотрела на его лицо. Спокойное, безмятежное. Вспоминала. Ту нашу встречу с Лоу у него в приемной, и как Анхен невозмутимо присел на край моего стола, словно отгораживая меня от своего нахального друга, предлагавшего ему «за девочку» обломок древней черепицы… Ту нашу жизнь, что не сбылась, как не сбылась жизнь тех, что желали друг другу десять тысяч лет мира… Прилегла рядом, обнимая его, обволакивая, все мечтая о безумном «если бы». И сама не заметила, как оказалась уже в Светлогорске. Мой город, мой дом, мой мир. Город, где все началось, и ничего уже не осталось… Только улицы, только дома, только люди. Жизнь, в которой нас уже нет… Жизнь, в которую так хотелось вернуться… То лето запомнилось плохо. Оно было заполнено призрачными блужданиями по Стране Людей, безмолвными беседами с Анхеном, начинавшимися с невысказанного «а помнишь…», горами изведенной бумаги, на которой я пыталась изобразить нечто призрачное, ускользающее, будто живую жизнь, вновь оказавшуюся мне недоступной. Визитами Лоу, который, глядя на мои рисунки, уже начал покупать мне холсты, чтобы я «создала уже картину из всех своих эскизов». Мы, как встарь, гуляли с ним по степи, он рассказывал мне о раскопках, об уникальных находках, что были сделаны, но чувствовал, что эта тема интересует меня все меньше. Предлагал отвезти меня в то или иное место, где «сохранились интересные свидетельства», но я предпочитала места, где просто красиво. Без древностей. Без мертвых камней, без разбитой черепицы, без мумий, скелетов, и уникальных находок. Он отвозил. Туда, где «просто красиво». Он надеялся, что интерес к прошлому своей земли ко мне со временем вернется. Я была уверена, что нет, и дело вовсе не в полученных психических травмах. Скорее в убежденности, что в том прошлом нет будущего, нет дороги для меня. Тупик. И бессмысленно перебирать древние кости и вспоминать имена древних богов. Тот мир ушел. Так стоит ли тревожить его прах? Возможно, еще и поэтому в своих снах я никогда не посещала покинутый вампирский лагерь. Я помнила о них. Я рисовала порой их лица. Но видеть — нет, уже не могла, как не могла принять обратно те платья, что раздала когда–то вампиршам. Так и остались у них. На память… Впрочем, никто из них за три прошедших после моего отлета месяца в домике коэра меня не навестил. Что тоже о чем–то, да говорит. Того, что я боялась когда–то больше всего на свете — что кто–то из них донесет обо мне авэнэ — так и не случилось. Случилось многое, и едва ли более приятное, но этого так и не произошло. Анхен не узнал. Маленькая, затерянная в степях вампирская экспедиция видно, не очень общалась с миром. Возможно, осенью, когда они вернутся в свои города, слухи и пойдут. Хотя… я была у них весной, кто вспомнит еще обо мне целое лето спустя? Да и Анхен, наверно, уже забыл. Ведь прошел уже год с моей «смерти». Целый год. И он жил, будто меня никогда и не было, ничего не зная о том, что моя тень ежедневно проходит мимо, почти всегда — просто мимо, чтоб не бередить напрасно душу, но в тот день… Он сидел в моей комнате. На кровати, что я привыкла считать своей. Глядел в окно рассеянным взглядом и что–то крутил между пальцами. Уже собравшаяся было привычно его покинуть, не успев возникнуть, удивленно притормозила. Прежде авэнэ мою бывшую комнату визитами не баловал. Так зачем же пришел теперь? Комната не изменилась. Здесь не сменили обстановку, не вынесли вещи. В его доме достаточно комнат, чтоб одну из них просто забросить. Забыть. Слугам все равно, с чего стирать пыль, а у хозяина есть и другие заботы. Находились до сего дня. Осторожно подошла, села рядом. — Решил все же выкинуть старый хлам? Ты прав, наверно, пора. Он не услышал, да я и не рассчитывала. Просто удивилась, что он все–таки вспомнил. Даже если для того, чтоб забыть навсегда, уничтожив все следы нашей несложившейся совместной жизни. Не удержалась, коснулась его волос. Что ж, действительно, надо уже прощаться. Может, и птичку выкинет. Или подарит Лоу — как безделушку, к которой он был так нелепо привязан. И я в этот дом уже не приду. Очередной раз поразилась контрасту: я так явственно ощущаю шелк его черных волос — и всю их массу, и каждую волосинку — а он не чувствует ничего. Просто крутит и крутит в пальцах какую–то мелочь. Заинтересовалась. Переместилась ближе. Колечко. Небольшое колечко с сиреневым камнем. Мое колечко! То самое, что подарил мне когда–то Лоу. Перед тем, как уронить меня в руки «моей судьбы». И которое, как он утверждал, мне понадобится. Не понадобилось. Хотя… ведь он не ошибся, ему действительно пришлось меня спасать. Стоп. Самое главное. Ведь кольцо было настроено на меня. Давало возможность Лоу ощущать мои эмоции. Или мысли? Не помню, не важно, сейчас главное другое: а не может ли Анхен через кольцо почувствовать, что я жива? Он, насколько я понимаю, сильный маг, не коэр, но все же… А если он сейчас… Этак у нас вовсе и не прощание получится… Вот что б я понимала еще в вампирских кольцах! — Лоу! — в панике несусь сквозь бесформенное серое пространство. Мне не надо уже дверей, я просто лечу на его глаза… — Лара, — раздосадованное, укоризненное, недовольное. Он не дома, он не один, и врываться в его личное пространство нельзя. Но я напугана, мне нужен совет, и я гораздо сильней, чем прежде. Меня не вышибить уже щелчком, как когда–то. — Лоу, пожалуйста! Ты мне нужен! Пожалуйста! — успеваю прокричать ему до того, как он выкинет меня в степь. Да и разглядеть успеваю прекрасно. Перед Лоу стоит Ринхэра. Злая, обиженная, расстроенная. Ругаются. Три месяца уже прошло, а ничего же не поменялось! — Ну и как это понимать? — Беловолосый вампир явился в степь всего несколькими минутами позже. — Скажи, Анхен может почувствовать меня через то кольцо, что ты мне когда–то делал? Понять, что я жива? — взволнованно тереблю его я, не обращая внимания на его недовольство. — Едва ли. Для начала надо его найти, потом — задаться целью выжать из него информацию, целенаправленно взламывать систему защиты… — мой напор настолько силен, что он прежде всего отвечает. И лишь потом выражает недоумение. — Лара, радость моя, про это кольцо год никто не вспоминал, что сейчас за спешка? Я ведь обещал к тебе завтра прилететь, обо всем бы поговорили. Согласись, не слишком–то вежливо покидать собеседника прямо посреди разговора, даже просто ментально. Я ж думал — действительно случилось у тебя что. Судя по тому, как выглядела Рин, разговор у них был — просто образец вежливости, особенно с его стороны. Но комментировать не стала, важней другое: — Так он нашел его, Лоу! Нашел и… сидит там, крутит его, крутит… Откуда я знаю, о чем он думает? Что он может? А если почувствует и… — Не переживай. Чтоб найти — надо искать, а мертвых не ищут. Я не думаю, что он станет ломать кольцо, — он обнял меня, поцеловал в лобик, как несмышленую маленькую девочку, и попросил, — а давай ты попробуешь просто поспать. Без путешествий. Ну смотри, у тебя ж уже нервы совсем сдают. Остановись. Отдохни. А я прилечу через пару часов, не будем ждать до завтра. Договорились? Киваю, и он исчезает, спеша продолжить беседу с девой, с которой ему совсем же не хочется беседовать. Опустилась на землю, слегка ударила рукой по ближайшей копне ковыля, и белесые метелки недовольно закачались, словно осуждая мою назойливость. И почему здесь всегда ковыль? Впрочем, настроению соответствует. Цветов не хотелось. Тревога не отпускала. Лоу, конечно, видней, но тревога не отпускала. И в Страну Людей в таком состоянии не тянуло. И к Анхену возвращаться — просто страшно было. В итоге проснулась. И почти два часа бродила по дому, как лунатик, не в силах придумать себе занятия до возвращения Лоу. — Ну что же ты извелась вся? — обнял, поцеловал, попытался успокоить. — Лар, я подумал: даже если его и впрямь заинтересовало это кольцо, едва ли причина ты. Я понимаю, каждому хочется думать, что он — и повод и причина для любых событий, но поверь, могут быть и другие. — Какие? Вот конкретно сейчас — какие? — Пойдем, присядем спокойно, — он потянул меня к дивану. — Возможно, тебе не очень понравится то, что я тебе скажу. Но по собственным эмоциям вполне сможешь оценить, чего ты на самом деле боишься: что он найдет тебя, или что не найдет. — Да не нужен он мне, ну что ты вбил в свою упрямую голову! — Хорошо, — не стал спорить Лоу. — Тогда слушай. Согласен, найдя кольцо, Анхен вспомнил именно о тебе. Посидел, погрустил. Но ты для него мертва, он не занимается воскрешением мертвых. Скорее — вспоминает о тех, кто еще жив, — он взял мою руку, накрыл ладонью ладонь. Продолжил, чуть помолчав, — кольцо — это не только ты, это еще и я. А мой перстень настроен на два кольца, и он это знает. Твое и Ясмины. Даже если ему и придет в голову перенастраивать кольцо на себя, то не ради тебя, Лар. Ради нее. Он скучает, — Лоу внимательно взглянул мне в лицо, явно прислушиваясь при этом к моим ощущениям. А я… не знаю даже. Я как–то слишком мало думала о ней. Ясмина. Сестра Лоу. Приемная дочь Анхена. Он растил для нее сказочный сад. Любил, заботился. Ну, видимо, как мог, это ж Анхен. А она выросла, и предпочла приемную мать. — У него ведь раньше тоже был такой перстень, — Лоу задумчиво посмотрел на свой, который носил, не снимая, и давно уже, наверное, воспринимал просто как часть себя. — Вернее, первым он появился именно у него. Анхен как–то настолько со всеми разругался — с Арчарой, Владыкой, советниками его, что вообще послал всех оптом в бездну, и за границу уехал. Навсегда. Яська плакала, просила его остаться. Вот тогда он и сделал ей перстень — ей и себе, и пообещал, что в мыслях они никогда не расстанутся. Только она все равно по нему тосковала. И он вернулся. Не вынес ее тоски — и вернулся. Привез ей каких–то глупых белых котят с разноцветными глазами, здесь такие тогда не водились… Он чуть прикрыл глаза, вспоминая. А мне тоже вот… вспомнилось. — А у твоей сестры ведь белые волосы, верно? Как у тебя в твоих снах? — Да, а что? — Нет, просто… была у нас в больнице медсестра. С белыми–белыми волосами. — И? — не дождался продолжения Лоу. — И верю — тоскует, — не стала углубляться в тему. — А что стало с тем перстнем, его? — Выкинул. В Бездну. Они не слишком–то красиво расстались. Она отказывалась понять его, он ее… Да не важно, в общем. Знаешь, Лар, я подумал, все же съезжу я к Анхену. Заберу кольцо, не для него оно делалось. И Ясю в эту историю приплетать совсем не стоит. Да и о тебе будет повод упомянуть. — Но ты же не скажешь?.. — тут же вновь заволновалась я. Вот не успел он усыпить все мои тревоги своими внутрисемейными разборками… Или?.. Или он прав, и я больше боюсь, что меня не найдут? Никто и никогда, потому, что меня просто не будут искать? Что меня забудут. Все. Даже Анхен. — Нет, маленькая, я не скажу, — улыбнулся мне Лоу. — Или сказать? — Нет! — Тихо, нет так нет, — он притянул мою голову себе на плечо, чуть вздохнул, и начал задумчиво. — А ты никогда не думала, что ты все время бежишь? — Что? — теперь уж я не поняла. — Ты находишь, что мир вокруг тебя не идеален, и убегаешь прочь, пытаясь найти новый. Смотри, была когда–то Страна Людей. Она тебе не подошла, ты не сумела принять ее — и тебя выталкивает в мир вампиров. Потом попытка сбежать к дикарям. В смерть. Теперь вот в сны. И даже в снах ты бежишь… — А от твоих друзей… разве сбежала я? По–моему, меня оттуда просто выкинули, причем в буквальном смысле. — Что до буквального смысла, то да, мой друг был крайне невежлив. Только он бы сорвался, если б тронул тебя хоть пальцем. А говорить он не мог тогда, без вариантов. Открытая кровь в маленькой тесной машинке, да к тому же — та самая, чей аромат неделями сводил всех с ума… Своей невежливостью он спас тебя от себя же. Но вот если по сути, Лар, — он вздыхает, явно готовясь сказать не слишком приятное. — Ведь это ты возвела стену между собой и ими. Ты не смогла подарить им — не то, что капельки крови, даже надежды на поцелуй. Даже понимая, что для всех для нас это важно, плотская близость — это не просто часть наших традиций, это часть нашей сути. — Но я же пыталась! — даже слезы на глазах выступили. — Я пыталась, но что же мне делать, если я не люблю всех и каждого, не хочу? — Но ведь Анхена ты любила. И хотела. Но даже ради этого не смогла принять то, что тебя не устраивает. Ну не бывает идеальных миров. Идеальных мест. Идеальных людей. Идеальных вампиров. Ну посмотри сама: у тебя был Анхен. Он не идеален, но… У тебя была любовь, была жизнь. А теперь? Сны и воспоминания? У тебя, у него… Может, стоило попытаться принять его таким, какой он есть? Разве жизнь с любимым хуже, чем прозябание в мире снов? Я не гоню тебя, Лара, я не заставляю к нему возвращаться. Но подумай сама: на этой стороне Бездны есть только вампиры. И любому из них — лю–бо–му — твои плоть и кровь всегда будут жизненно необходимы. Воздержание рядом с таким источником попросту нереально. Но раз для тебя любовь важнее секса, почему ты готова пробовать с кем угодно, но не с тем, кого действительно любишь? Почему готова терпеть даже поцелуи Лиринисэна, но не вспышки дурного характера Анхена? Быть терпимей к тому, кто тебе безразличен — проще, да, я не спорю. Но, быть может, важнее — быть терпимей к тому, кого ты действительно любишь? Он не ждал ответа. Улетел, даже не отдохнув. А я все сидела и думала. Анхен. Когда–то давно мне достаточно было сказать ему всего одно доброе слово… и, как знать, может я все еще жила бы в Светлогорске… Но я не нашла для него… Для него у меня их отчего–то всегда не находилось. Добрых слов. Так боялась потерять свою свободу. Право сказать «нет» на его «да». Ну вот, я свободна. В призрачной степи среди бессмертных ковылей. И в чем смысл моей жизни? Да и живу ли я? Или все–таки умерла — так, как и хотела? Вот только почему–то осталась на этом свете, дабы взглянуть на результат… Взгляд упал на картину, висящую на стене. Мою картину. Далекую, конечно, от совершенства, но Лоу распорядился повесить. И раму для нее красивую подобрал. А на картине был двор в Светлогорске, и Варька, ставшая мной. Или я, ставшая Варькой. Потоки крови переливались, дробя реальность чередою лиц — ее лицо, мое… А те, кто вокруг, просто живут, не замечая этих метаморфоз, вроде смотрят на нас, да ничего необычного не замечают. Родители, знакомые… Так я до них сегодня и не добралась… И… нет, не доберусь уже. Дорога к ним идет через Анхена, а вновь видеть его сейчас… Пусть уж Лоу разберется сначала, что там с кольцом, с его мыслями обо мне… или не обо мне… И вот зачем Лоу вновь разбередил мне душу рассуждениями о том, что я могла бы… Нет так нет, все, поздно уже, не сложилось. Не сбылось, все, точка. Отправилась спать, для моей размеренной жизни сегодня было слишком много впечатлений. И во сне мне тоже никакой Анхен был не нужен, и вообще ничего, устала, хватит. Только сон. И птичка, трепыхнувшись в моей душе, послушно сложила крылья, позволив мне просто спать. Крепко и без сновидений. Вот только проснулась я от того, что в комнате кто–то был. Не Лоу, совсем не Лоу. И взгляд — тяжелый, пристальный — прожигал насквозь. Открыла глаза и даже закричать не смогла от ужаса. Надо мной стоял Анхен. Глава 10. Сердце И это не было сном, нет, это вовсе не было сном. Ни в одном сне я его не ощущала настолько сильно. И взгляд его, направленный четко на меня, не позволял ошибиться — прекрасно он меня видит. Я потрясенно молчала, он тоже молчал, пауза затягивалась. — Ну и где он? — наконец интересуется Анхен. Спокойно так. Нейтрально. Слишком нейтрально. — Кто? — голос осип, мозг безнадежно сковало льдом. — Хозяин этого дома, — подчеркнуто любезно пояснил мне авэнэ. — Обычно, если его нигде нет и связаться с ним невозможно, я всегда находил его именно в этом дивном месте. — Но… он же к тебе полетел, — запуталась я. — Не встречал, — светская беседа продолжалась. — И зачем же он полетел ко мне, если не секрет? — Хотел кое–что у тебя забрать, — светлых мыслей в голову не приходило, вернее — их вообще не приходило, поэтому слова рождались сами, без помощи разума. — Да? Было бы странно, если вернуть. И что же? — Кольцо. С вампирским камнем. Он делал его для меня и… — Забавно, что он вспомнил о нем именно сегодня. А впрочем, с коэра станется, — Анхен сунул руку в карман, извлекая на свет то самое колечко. Сделал шаг вперед, аккуратно положил кольцо на тумбочку. — Как думаешь, если я вернул ему то, что принадлежит ему, имею ли я право забрать свое? — и все та же чуть отстраненная светская любезность в холодном голосе. — Ты оставлял у него свои вещи? — нет, я все поняла, но я не вещь. Меня в карман не надо! — Нет, не оставлял, — убийственная невозмутимость. — Тем интереснее было обнаружить. Молчу, нервно комкая в руках одеяло. — Ничего не хочешь сказать? Сглатываю. — А мне… можно вернуть мою вещь? Чуть склоненная вбок голова, недоуменно вздернутая бровь. Слегка дрожащим пальцем указываю куда–то в район второй пуговицы его застегнутой наглухо рубахи. Не черной, единственное, что отмечает сознание. Мир вокруг словно выцветший. Вот теперь удивляется не картинно. И в глазах впервые мелькает что–то живое. Присаживается на кровать. Я невольно вздрагиваю, пытаясь отодвинуться, и тут же замираю, опасаясь разозлить его этим. — Ну возьми, если твое. Не совсем уверена, что он меня понял. Но если дают… Осторожно сажусь в своей постели, неуверенно тяну к нему руки. Он ждет. Расстегиваю верхнюю пуговицу. Она поддается с трудом, рубаха явно новая, а руки у меня дрожат. Он ждет, странно замерев. Пуговица, наконец, расстегивается, перехожу ко второй. Эта расстегивается мгновенно, словно сама проскальзывает в петельку. А птичка там, под рубашкой. Абсолютно такая же, как в моих снах, на знакомом шнурке. Моя. Пальцы сами смыкаются на костяной фигурке. Он судорожно вздыхает, прикрыв глаза. И остается неподвижным. Выпустив птичку, тянусь руками дальше, ему за шею, нащупываю узелок. Шнурок короткий, через голову не снять, только развязывать, а узел затянут, и помогать он мне явно не намерен. Но ведь и не мешает. Просто ждет, словно застыв, и так и не открывая больше глаз, будто не доверяя им, прислушиваясь лишь к ощущениям. Узел не поддается, но я дергаю и дергаю, растягиваю, жалея, что слишком коротко обрезала ногти, никак не подцепить. И даже не сразу понимаю, что он уже обнимает меня — так бережно, едва касаясь, словно боясь, что я растаю, что перед ним лишь призрак, мираж, что под тонкой тканью ночнушки лишь пустота. А мне жарко от его ладоней, мне кажется, они жгут огнем, мне сложно дышать в такой близости от его дыхания. Его аура, прикосновения, запах — все, что было неощутимо во снах — теперь сводило с ума. Его руки невесомо скользят вдоль тела, большие пальцы чуть задевают грудь. Легче не становится. А он слушает мое участившееся дыхание и биение сердца. И все так же молчит. Узел наконец поддается. Я тяну с его шеи шнурок, забирая птичку себе. И пораженно замираю, глядя на темную полоску незаживающей раны там, где прежде висела птичка. Язва? Ожог? — Это что? — пораженно выдыхаю. Мой голос словно выводит его из оцепенения. Открывает глаза и глядит на меня в упор. Жестко, не мигая. И даже руки отдергивает, так по–настоящему и не обняв. — Э то что? — язвительно отзывается в ответ. — Об этом он тебе не сказал, верно? Ты ж мне всю душу выжгла! Я уже светоч знает, что думать начал! Мне уже даже наяву мерещилось!.. А ты… просто развлекалась тут с милым мальчиком, картинки рисовала! А мне эти картинки в каждом сне… — А мне казалось, что ты не видишь, — а голоса нет, лишь едва различимый шепот. — Но… это все птичка… Надо было просто снять… — Я знаю, что птичка, — он тоже отвечает негромко. — Сложно было бы не заметить, ты не находишь? — чуть усмехается, указывая на оставшийся на коже след. — Снять? И потерять последнее, что осталось?.. Они же так складно твердили мне, что ты умерла, и птичка лучшее тому подтверждение!.. Все, и этот мелкий предатель — первый! — голос набирает силу и эмоции, последняя фраза полыхает откровенной ненавистью. Весь мир виноват. Его обманули. — Но ты же сам отправил меня умирать. Ты сам объявил меня мертвой. Даже не проверяя — просто, — мне тоже есть о чем вспомнить. — Да, идея была моя. Но ты согласился с тем, что моя смерть — это выход. Тебя устраивала моя смерть, она неплохо тебя оправдывала. Чем Лоу теперь виноват? Да, он вытащил меня с того света, вылечил, обогрел, утешил. Тебе про то не сказал? Так зачем ему идти против твоей же воли? Ты хотел, чтоб я была мертва. Так я и мертва. В твоих глазах, в глазах всего света. Все как пожелает авэнэ, разве нет? — Как ты верно упомянула — желание было твоим, — он вновь старается быть спокойным. — Потом ты передумала умирать — и это нормально. Это естественно, я… наверно, надеялся, что так случится. А впрочем… даже если не надеялся, даже если в тот момент и сам был согласен: убить тебя и не мучиться, разве я не мог потом передумать? Ты могла изменить свое мнение, а я — нет? — поднявшись с моей кровати, он нервно ходит по комнате — туда, обратно. Комната небольшая, и он мечется в ней, словно лев в клетке. — Я помню все, что я сделал, Лара, мне не надо напоминать. Я каждый день прожил с мыслью о том, что ты мертва и это я убил тебя. Позволил умереть. И этот лживый мальчишка знал, что больше всего на свете я хотел бы прожить тот день иначе. Он знал, что я пытался тебя вернуть. Посылал слуг, не поверил им, ездил сам. Пытался найти хотя бы тело, хоть что–то. Он знал, что я ищу, и молчал. Знал, что я надеюсь, и молчал. Знал, что я уже не надеюсь — и все равно молчал, — дойдя в своих метаниях до окна, Анхен останавливается там, уперев кулаки в подоконник, а взгляд — за горизонт. — Но он не знал, — информация решительно не сходилась. — Ты же всем рассказал, что я умерла у тебя на руках. Откуда он мог знать, что это не так? Что ты кого–то ищешь, на что–то надеешься? Разве ты с ним делился? — А тогда как он нашел тебя? — разворачивается, вновь смотрит в глаза обвиняющим взглядом. — Он вечно знает больше, чем ему говорят. И уж куда больше, чем говорит сам. Ведь я показывал ему птичку. Спрашивал. Что он мне ответил? Рассказывал про неупокоенные души мертвых и культовый сосуд для хранения такой души. Рекомендовал мне экспертов по древностям дикарей, и те тоже твердили, что по вере местных народов после смерти душа переходит в подобный предмет, а уже из него — в тело новорожденного младенца… — Но ведь ты не сказал ему, что птичка моя, что со мной связана. Вообще ничего про нее не сказал. А подобные вещи действительно чаще всего находят в могилах, и в этом случае трактуют именно так, как тебе рассказывали. Да и… ты же спрашивал об этом раньше, ну, до того, как… как стал ее ощущать… по особенному. — С чего бы я стал спрашивать об этом «раньше»? — он искренне меня не понял. — Когда ты нашла эту вещь, это была самая обыкновенная безделушка. И я понять не мог, отчего ты так с ней носишься. Художественных достоинств никаких, магии и близко нет. Пустышка. Бросил в ящик, да и забыл. А потом… просто искал что–то в том ящике и случайно ее коснулся. А она — живая, иначе не скажешь. Словно пульсирует в ней что–то. — Погоди, я запуталась. Когда? — Это что, так принципиально? Недели через две, после того, как мы расстались, когда я… неважно. К тому времени слуги уже обыскали долину и сообщили, что живых там нет. Тела не нашли, но… они бы почувствовали жизнь. И я не сомневался, что ты умерла. А вот когда почувствовал птичку — засомневался. Подумал, жива, просто плохо тебе очень, помощь нужна, если жизнь едва теплится, могли и не почуять. Поехал искать тебя сам… Кто ж знал, что искать тебя надо было не в горах, а в этом милом домике? — и вновь горечь прорывается гневом. А я думаю: если б не птичка, помнил бы он меня еще? — А знаешь, что самое паскудное, Ларис? — он берет от стены стул, переворачивает его спинкой ко мне и садится, опустив руки на эту спинку. — Я ему доверял. Что бы ни было, этому мальчику я всегда верил. А он… даже не просто предал. Целый год он целенаправленно сводил меня с ума… — Но это не он. — Ну вот откуда тебе это знать, наивный ты мой ребенок? Что ты знаешь о его возможностях и способностях? — Просто даже по времени не стыкуется… Но он лишь качает головой, то ли не слушая, то ли не слыша. — Ты пойми, Ларис, я ни в чем тебя не обвиняю. Мне не в чем просто. Я рад, что ты жива, я понимаю, что ты меня видеть отнюдь не рада. И что предпочла бы, чтоб я и дальше считал тебя мертвой. Ты ведь не от жизни тогда бежала — от меня, от той жизни, что я смог… вернее, не смог тебе обеспечить… А он просто отследил, нашел и использовал! — Но он не использовал, это я… Я просто ничего не могла поделать… Не получалось остановиться… Лоу хотел, чтоб я прекратила, мы с ним ругались даже… И я ведь прекратила на какое–то время, он мне помог, отвлек… Но потом вот опять… — Ты? Нет, Ларис, не поверю. Ты из тех, кто бьет по лицу, ты попросту не умеешь нож в спину. Как бы сильно ты меня ни ненавидела, класть жизнь на то, чтоб свести меня с ума ты бы не стала. — Но я же не специально, Анхен! И я не знала, что ты меня чувствуешь, ты никогда не реагировал. Не видел, не пытался коснуться… — Хочешь убедить меня, что это делала ты? Сама, осознанно? Но откуда такие способности? — он все равно не верит. — И, главное, зачем, Ларис? Зачем ты ко мне приходила? Я ж не нужен тебе. — Я не сама, Анхен, я… это просто птичка. Она со мной как–то связана, понимаешь? Это как сон. Я глаза закрываю, и меня несет. Туда, к тебе. К ней. Я просто сначала понять не могла, думала, просто сны. Не знала, что делать. Лоу потом научил, и я уходила, правда. Я не хотела подсматривать или мешать тебе жить… — А ведь могла бы соврать, что скучала, — он усмехается как–то невесело. — Значит, веришь, что это птичка. Сама. Дикарская поделка, обладающая собственной волей, — тон, каким он это произносит не оставляет сомнений: сам он в это не верит. Ни секунды. — Но ведь она для мертвых, Лар. А ты у нас, как выясняется, жива. — Не только для мертвых. Он лишь смотрит на меня вопросительно, и я продолжаю: — Лоурэл давал мне одну книгу. По шаманским верованиям. Там говорится, что не только души мертвых можно поместить в отдельный предмет. Можно сделать то же и с душами живых. С разной целью. Я не очень понимаю как, там не объяснялось… — А мне вот… Лоурэл… книгу не давал. Очень ценная, видать, книга, чтоб в чужие–то руки, — усмехается на это Анхен. Но тут же усмешка сменяется испугом, он стремительно подлетает ко мне, хватает за плечи — уже по–настоящему: сильно, жестко, вглядывается в глаза. — Что он сделал с тобой? Что этот безумный мальчишка с коэрскими замашками с тобой тут творил? Что за эксперименты с «душами живых»? Он что, душу из тебя как–то вытянул? Лара! — Но… это не он, я же объясняла. Оно само так вышло. Он говорил — это молния изменила во мне что–то. Или храм. Он и сам хотел прекратить, у меня не получалось просто… — говорить, когда его глаза так близко, а руки едва сами душу из тела не вытряхивают, невероятно сложно, слова выходят совсем не те, я будто оправдываюсь, а за что мне? — Говорил? Ты веришь всему, что он говорит? — Анхен притягивает меня к себе, обнимает, прижимаясь щекой к щеке, гладит по волосам. — Он коэр, Лара, его суть — Бездна, там нет ничего эльвийского, — его слова больше похожи на стон, его ласка — словно попытка ощупать, убедиться в моей реальности. — Я ж говорил тебе, предупреждал. Он совсем не тот милый мальчик, каким хочет казаться. У него на все свои причины, свои резоны, они с реальностью не стыкуются. — Я знаю, — руки сами ложатся ему на шею. Нет, это пройдет, но хотя бы на миг могу я прижаться к нему не во сне? — Знаешь, и продолжаешь его оправдывать? Как можно вынуть душу у живого человека? Он же использовал тебя, Лара. Просто мерзко, низко использовал. Ради сведения каких–то детских счетов или ради претворения в жизнь каких–то безумных планов — я не знаю, но ничем хорошим для тебя это кончиться не могло, — его руки, скользящие по моей спине. Его пальцы, запутавшиеся в моих волосах. Его дыхание, обжигающее мне ухо. — Ты не слушаешь. Он этого не делал, — мой шепот в ответ — Не делал, — усмешка. — Тебе откуда знать? У тебя есть только его слова, и ты им веришь, ведь кроме него здесь никого нет. — У меня есть только его слова, у меня есть только его забота, у меня есть только его дом, затерянный посреди степей. У меня есть только та жизнь, которую он сумел мне вернуть. Да, я ему верю, — моя голова по–прежнему лежит у него на плече, его руки по–прежнему скользят по моему телу. — Мы улетаем отсюда немедленно. Я не могу допустить, чтоб он и дальше экспериментировал с твоей душой. — Он не экспериментировал. И я никуда с тобой не полечу. — Хоть что–то не изменилось, — он произносит это едва ли не с облегчением, и я удивленно поднимаю голову, чтоб взглянуть в его лицо. А он улыбается. Действительно улыбается. А потом целует. Очень бережно, нежно, словно все еще боясь, что я исчезну. Или что оттолкну. И мысль о том, что оттолкнуть надо, ко мне еще приходит. Последняя. Потому что дальше мыслей нет, есть только его губы, становящиеся все настойчивей, его язык, танцующий свой огненный танец, его руки, скользнувшие мне под рубашку, тяжесть его тела, придавившего меня к кровати… И ничего больше не надо. И ничего не важно. Есть только Анхен. Ан–хен… Но он останавливается. Отстраняется, садится. Смотрит на меня, плотно сжав губы и выравнивая дыхание. Челюсть чуть дрожит какое–то время, но он справляется. — Моя, — выдыхает чуть слышно. — Все равно моя. И бесполезно мотать головой, ведь он чувствовал страсть, которой меня захлестнуло от его прикосновений. И мое сожаление, когда он отстранился. — Все равно, — твержу ему я. — Это не любовь, это страсть. Для совместной жизни этого мало. — Только страсть? — он чуть улыбается, потому что опять не верит. — А как же быть с той тоской, что порой излучал твой призрак? Я раньше думал, это тоска мертвого по жизни. Нашел тебя живой, и решил, что это было просто наведенной эмоцией. Но ты сама призналась, что тем призраком была ты. Да, не по своей воле, тебе вынуждали, но ко мне приходила ты, и это были твои эмоции. Твоя тоска. По страсти? Страсти тебе и в этом доме хватало, мой малыш всегда умел развлечь даму. Вон какие волосы тебе роскошные отрастил. — До прежней длины не доросли. Ты мне позволишь одеться? — обсуждать с ним свою тоску я была не готова. — Сам хотел предложить, не в ночнушке же мне тебя везти. И, кстати, почему ты в постели, еще даже не вечер? Ты болеешь? Он берет у тебя слишком много крови? Или это существование без души пожирает тебя изнутри? — Я просто не спала ночь. Рисовала. Я часто рисую по ночам, так удобнее. И я не собираюсь никуда с тобой лететь. Анхен, ну мы же со всем разобрались, ты отдал мне птичку, она больше не будет тебя мучить. Да и меня заодно. Я жива, и у тебя нет больше причины казнить себя, что тогда ты поступил неправильно. Все обошлось. Вот только главное не поменялось: мы не сможем вместе, Анхен. Все равно не сможем. — Я подожду в гостиной, — он просто выходит, не вступая в дискуссию. Одеваюсь. Долго застегиваю пуговицы, нервно разглаживаю и оправляю платье. И все пытаюсь найти слова. Так же нельзя. Лоу мне жизнь спас. Нашел чудом, выходил, научил хоть как–то со своими способностями справляться. Да будь его воля, вообще бы мне запретил ту птичку слушать, и сны бы я видела обычные самые. А Анхен… ну его ж вампирское высочество во всей красе: все, что происходит во вселенной — это интриги лично против него! Выхожу. И натыкаюсь на его взгляд, как на стену. Он так и не присел. Просто стоит посреди гостиной и смотрит… ждет… — Давай… все же присядем, — сажусь в ближайшее кресло, чтобы хоть как–то обозначить свое личное пространство, киваю ему на другое. Садится. — Ты мне позволь… все же прояснить пару моментов. Мне кажется, ты делаешь поспешные выводы, просто не располагая всей… информацией. — Какая жуткая казенная речь. Будто я неожиданно попал на заседание очередного Совета, — чуть усмехаясь, он откидывается на спинку кресла. — Но давай… проясним. Тем более, спешить нам некуда. Я в любом случае собираюсь дождаться гостеприимного хозяина, что бы и с ним… прояснить несколько моментов. В отличие от него я не вор, чтобы действовать втихаря. — И он тоже — не вор. А я — не вещь. Когда–то у тебя хватало такта хотя бы в лицо мне подобные определения не бросать. — Не бросаю, Лар. Слушаю. Просто слушаю. О чем ты хотела поговорить? — Ты сказал, что искал меня в той горной долине… Ты не помнишь, это было до того, как ты улетел на восточную границу, или после ? — И до, и после, — он безразлично пожимает плечами. — И туда и обратно я специально летел через долину. Как теперь выясняется — напрасно. Тебя там уже не было… Ты пойми, я не утверждаю, что это плохо, или что он был не прав, увезя тебя оттуда. Да миллион раз он был прав! Но можно было просто сказать . А не интриговать. — Погоди, я не об этом сейчас. Ты, когда бывал там, в долине, в свой храм поднимался? Заглядывал? Ну, который вулкан? — Издеваешься? Полагаешь, я был в том состоянии, чтоб общаться со стихией? Да меня, после известных событий, трясло, знаешь ли, от слова «храм». Да и от вида… любого храма. — А я вот… зашла… И ничего ведь в виду не имела, просто любопытно стало, зачем твоя жена в Выжженную Долину всегда летала. Там, знаешь, немного скучно было, вот экскурсию себе и устроила… А выбраться уже не смогла. Отключилась. Лоу говорит, впала в транс. Тогда, видимо, птичка и «ожила». А Лоу здесь не при чем, когда он меня в том храме нашел, ты был уже на восточной границе. — Невозможно, — Анхен качает головой, но хмурится, наклоняясь вперед и упираясь локтями о колени. Какое–то время мрачно разглядывает пол, затем вновь отрицает, — нет, Лар, все равно нет. Невозможно. — Я тебе вру? — Нет, ты искренна, — он вновь распрямляется и смотрит мне прямо в глаза. — Ты в это веришь. Более того, такой поступок настолько в логике твоего характера, что поразительно, что мне это в голову не пришло. Ты ведь у нас никогда не идешь, куда надо и вечно лезешь, куда не надо, причем предпочтительно с риском для жизни. Разумеется, если тебя едва ли не силой пришлось волочь к одному храму, самое логичное, начать немедленно искать тебя в другом, ты точно там! В этом ты вся, и тут я тебе, безусловно, верю. Но вот дальше… Понимаешь, Ларис, даже и здесь зерно правды есть, если не сканировать храм специально, того, кто внутри, почувствовать невозможно. Там свое энергетическое поле, оно полностью блокирует все эманации. Но. Для этого недостаточно находиться в храме просто физически. Храм должен принять тебя своей частью. Фактически — да, это должен быть транс. Но Ларочка, для тебя–то он невозможен, ты к стихии огня отношения не имеешь, как и к магии вообще. Нет в тебе этого, малыш, было, но… нет больше. — Но что мы будем делать с тем фактом, что оно случилось? Был храм, был транс. Лоу тоже согласен, что способностей к магии у меня нет. Но он говорит, есть что–то, что ближе к шаманским… коэрским. Люди, оказывается, тоже могут… ну, раньше могли… кое–что. — Лоу говорит… — он кривится. — Вот вся и беда, в том, что «Лоу говорит». А что он при этом делает, проверить невозможно. И я скорее поверю в другое. Ему донес кто–то из слуг. Как понимаю, они же и про Долину тебе рассказали, вызвали любопытство. Заманили. А там наш добрый Лоу погрузил доверчивую девочку в транс. И доступ к машине, где лежала птичка, в тот момент у него тоже был. Полный. Я в то время… несколько занят был. Так что не «оно само», а некто конкретный и целенаправленно. Привязал твою душу к этой фигурке. Теоретически, транс для этого вполне подходит, связи с телом ослабевают… Птичку потом вернул, а вот тебя… думаю, не было тебя в храме все это время, он привез тебя туда только, чтоб разбудить. Рассказать свою версию истории. Затем увезти сюда и заставить действовать так, как надо. — Анхен, я не могла действовать, как надо. Я вообще действовать не могла. У меня истощение было полное, я всю осень даже с крыльца не могла спуститься, сил не хватало. Мне даже сны о тебе только зимой сниться начали, когда я хоть немного здоровье поправила. Если б все было так, как ты рассказываешь, меня не было смысла доводить до подобного состояния, я же полностью недееспособная была. Может, не стоит видеть заговор там, где его и близко нет? — Понимаешь, Ларис, если бы все было так, как рассказываешь ты, не было бы смысла тебя от меня прятать, — он вновь откидывается на спинку кресла, спокойный, уверенный в собственной правоте. А я подумала о шахматной доске Лоу, где он видит себя не фигурой, но игроком, как бы он это не обзывал. И шахматной доске Анхена, где фигурой не была я. Лишь переходящим призом или способом воздействия. Лоу со мной не ради меня, но против него, для Анхена это очевидно. — Ты не хочешь понять самую простую на свете вещь, — пытаюсь найти другие слова. Пусть про храм я ничего не помню, но за свои желания я еще в ответе. — Я не хотела к тебе возвращаться. Я и сейчас не хочу. Я боялась, что ты просто придешь и… что, собственно сейчас и происходит. А я хотела быть для тебя мертвой. Чтобы ты никогда не узнал. Забыл. Он просто выполнил мою просьбу. — И опять верю, Лар, — непробиваем. — Тебе. Но не верю ему. Потому что он, в отличие от тебя, прекрасно знал, что скрываться тебе от меня нет никакого смысла. Я не настолько безумен, чтоб не понять, чтобы моя попытка построить с тобой хоть какие–то отношения полностью провалилась. И про «насильно мил не будешь» я тоже в курсе. В тот день… я себя не оправдываю, и мне стыдно вспоминать об этом… но тогда я, как и ты, не видел выхода: если со мной ты не можешь, то куда? С кем? Да если б Лоу пришел и сказал, что он готов о тебе заботиться, и тебя этот вариант полностью устраивает — я только рад бы был! Лара, это ты можешь не знать, тебя никогда не интересовало, но он–то прекрасно знает, что я всегда забочусь о своих девочках, даже после полного разрыва отношений. Помогаю с учебой, работой, карьерой. Даже с замужеством, если требуется. Поддерживаю в любой конфликтной ситуации. Они навсегда мои, не потому, что я ими владею безраздельно, но потому, что я ответственность чувствую. И если б Лоу сказал, что берет заботу о тебе на себя — я б помог вам только. Тебе не пришлось бы прятаться здесь, сидеть в одиночестве, всего бояться. Но он не сделал этого. Более того, по сути, он сделал совсем другое, — он вздыхает. — Правда в том, Ларис, что сама по себе ты ему не нужна. Ты для него — средство. И я объяснил тебе, для чего. — А для тебя — что? Если «насильно мил не будешь», тогда зачем? Зачем пытался найти в горах? Зачем сейчас требуешь «вернуть тебе твое»? Кем бы я ни была для Лоу, он уже взял на себя заботу обо мне. Откуда тогда «одевайся, мы уезжаем»? — Он не заботится, он использует. Ты плохо выглядишь. Я не чувствую тебя здоровой. Из тебя эти эксперименты с птичкой всю силу выпили, тебе для жизни уже не хватает. Это не то, что называют заботой. — Оу, сейчас нам расскажут о том, что такое истинная забота. Как трогательно. Мне послушать можно? Лоу. Стоит себе в дверях, небрежно прислонясь к косяку и сложив руки на груди. В голосе насмешка, улыбка издевательская. А мне становится страшно. Анхен сидит спиной к выходу и, понятно, не оборачивается, много чести. Только складка залегает в углах губ. Да глаза… он прикрывает, чтоб я не видела, как они темнеют. А воздух в комнате все равно сгущается, выстывает, и его все сложнее проталкивать в горло. Мне. Лоу улыбается. И подмигивает заговорщицки за спиной светлейшего авэнэ. — Итак, забота, — пока Анхен молчит, пытаясь сдержать эмоции, Лоу невозмутимо продолжает. — Первый раз, помнится, я попросил тебя позаботится от этом ребенке три года тому назад. У вас ведь диван не занят? Тогда я присяду, — с легким поклоном устраивается на собственном диване, закидывает ногу на ногу и продолжает. — Или это было триста лет назад и совсем другой ребенок?.. Ты не поверишь, Ларис, как с годами начинаешь все путать: это, то, здесь, тогда… Его просят заботиться — а я нахожу объект его заботы полумертвым. Он так искренне сожалеет, так оно все нелепо вышло, в другой раз он сумеет лучше. Но в другой раз все повторяется снова, а в третий мне приходится использовать способности коэра, чтоб вернуть объект его неустанных забот с того света. — Не бахвалься. Ты не умеешь с того света. И не смей приплетать сюда… Тон строгого отца, отчитывающего ребенка, Лоу не впечатляет: — Сюда, туда… А разве ты сам ищешь в жизни что–то другое? Кроме попытки переиграть ту самую ситуацию? Вновь и вновь неудачной? А знаешь, почему? Ты переигрываешь на суррогатах. Вновь и вновь. И обрекаешь их страдать, потому что там и тогда ту девочку ты от страданий спасти не смог. Не успел. Не избавил. — Так я все–таки прав, — Анхен вздыхает. Горько, устало. Словно он надеялся ошибиться. До последнего надеялся ошибиться, а приемный сын лишь подтвердил самые худшие его предположения. — И это мне месть. За ту девочку . Которая страдала по моей вине. Вот любопытно, что страдания ей причинял не я, но вина за это моя всецело. — Месть? Ну что ты, Нэри, как я тебе отомщу? Да и зачем, это не продуктивно. Просто выпал столь удачный шанс… Вернуть тебя к истокам. Конфликта. Проблемы. У тебя отняли все игрушки, осталась последняя. Что ты будешь делать, если и последнюю тоже отнять? А если при этом ты еще и не сможешь ее забыть? Будешь мучиться чувством вины, которую не исправить. Что ты станешь делать тогда? Вспомнишь ли ты о той, перед которой столь же виноват? Ведь она осталась единственной, которая все еще жива, все еще доступна, все еще ждет. Если отнять у тебя возможность отыгрывать ситуацию на суррогатах, вернешься ли ты к единственной настоящей? — Ну вот видишь, Ларис, а тебе еще не нравится, что я отношусь к тебе как к собственности. Как к человеку, принадлежащему лично мне, — отвечать Лоу Анхен не считает возможным. Он и смотреть на него по–прежнему возможным не считает. — А твой спаситель тебя даже человеком осознать не в состоянии. Ты для него суррогат. Вы все для него не более чем суррогаты. Впрочем, к вампирам он относится не лучше. Молчу. И сил нет поднять глаза от сложенных на коленях рук. Не этих слов я ждала от Лоу, совсем не этих. — В его вселенной есть только одно настоящее существо — его обожаемая сестрица, — продолжал между тем Анхен. — А всех остальных он замечает лишь постольку, поскольку их можно задействовать в его планах относительно ее. — Ну, мне ведь почти удалось, разве нет? — Лоу лишь улыбается. Беззаботно и чуточку вызывающе. — Ты ведь вспомнил о Яське, верно? И не ради Ларисы ты сюда прилетел. Жаль, не удалось перехватить тебя по дороге. Действительно жаль. — Охотно верю в твои сожаления, — весьма светски произносит Анхен и поднимается. — Потому как, я думаю, ты догадываешься, что ни тебя, ни твою дорогую сестренку я отныне не желаю видеть ближе, чем в сотне километров от собственного дома! — он не кричит, но такая ненависть скользит в каждом слове, что хочется попросту раствориться в кресле, чтоб обо мне, не дай светоч, не вспомнили. — А если еще хоть раз заподозрю малейшую попытку с твоей стороны вмешаться в мою жизнь или жизнь моих близких — попросту прибью на месте, как последнюю тварь! — конец фразы он уже буквально шипит в лицо Лоу, нависая над ним, по–прежнему сидящим на диване с весьма беззаботным видом. — Идем, Лариса, мы улетаем, — вспомнил и обо мне. Подошел, протянул руку, чтобы помочь мне встать с кресла. — Я с тобой не лечу, — ну вот с чего он взял, что их разборки что–то меняют? Взгляд, полный искреннего недоумения. — Ну чего тебе еще не хватает, чтоб покинуть эту крысиную нору? Хочешь, чтоб он и дальше использовал тебя для своих интриг? Он же даже не отрицает! Ты для него — суррогат, подделка, тебя не жалко! — Не хватает? Да все того же. Мне некуда отсюда идти. Какие бы слова вы тут друг другу не наговорили, в этом доме я спокойно и счастливо прожила целый год… — Ты не светишься счастьем! — Я скучаю по дому. Мне не хватает родных. Это естественно, это и ты не изменишь. А с тобой — ты и сам признаешь — жизни у нас не выходит. Мы нигде не смогли — ни здесь, ни в Стране Людей… Я не так уж хочу умирать, как сказала когда–то. А когда жизнь с тобой вновь станет невыносимой, куда мне тогда? Головой с башни? — И что же со мной не так, чтоб от меня — головой с башни? Из последнего, помнится, я убиваю дикарей, предварительно даря им наслаждение. И чем же лучше твой замечательный друг? Кстати, знаешь, он ведь действительно летал на встречу со мной. Вот только чуть–чуть задержался. Рассказать, где? — Едва ли это столь важно. — Ну почему же… — Анхен вновь возвращается в кресло. — Видишь ли, Лар, если он прилетит ко мне прямо от тебя, я тебя почувствую. Твой запах, элементы твоей ауры, вплетенные в его. Тут мало принять душ и сменить одежду, хотя, понятно, не без того. Приходилось ему залетать в столь милую твоему сердцу Страну Людей, находить двух–трех дев, жаждущих ласк вампира, дарить им вместе с ласками смерть… Смерть — это сильная штука, Лар, она перебивает многие эманации… А я все удивляюсь каждый раз, что это мой мальчик к людям зачистил, он же их не любит. А видишь, как все просто. Люди — ничто, несколько смертей за раз просто, чтобы скрыть твой запах. Я уж опасаться начал, ему вход туда закроют, стольких за год поубивать… Смотрю на Лоу. И понимаю — правда. Все правда, так и было. Убивал. Не от голода. И не раскаивается. Вампир. Не урожденный, но с детства привыкший, что так и надо. Мечтающий избавить свой народ от злого солнца, а вовсе не людей от злой смерти. — Что еще? Ах, да, я за тебя решаю и, о светоч, я тебя наказываю. Вот только я действовал всегда ради тебя, ради нас. А он просто манипулировал тобой ради собственных целей. Манипуляции ж всегда приятней честных отношений, из–за них головой с башни не бросаются. Молчу. По всему выходит, Анхен прав, а Лоу… А Лоу я не понимала совсем. Он мог придумать что угодно, перевернуть ситуацию любым образом, а он предпочел, чтоб Анхен признал его врагом… — Лоурэл, скажи мне, пожалуйста, — остановилась на том, что сейчас единственным было важно. — Пока тебя не было, Анхен сказал, что если бы ты официально заявил ему, что готов обо мне заботиться, он не имел бы ни к тебе, ни ко мне никаких претензий и только б за нас порадовался. Ты возьмешь на себя подобные обязательства? Под конец фразы голос дрогнул, потому что ответ на нее для меня значил многое, очень многое. Но он ответил сразу, без раздумий. — Конечно, Ларис. Я уже их взял. Но если светлейший Анхенаридит Кортоэзиасэри ир го тэ Ставэ желает официального заявления, — Лоу поднялся, спокойно и без улыбки, — то я готов заявить, — он делает пару шагов и встает между мной и Анхеном. — Я нашел эту деву на пороге смерти в местах, открытых для дикой охоты, без каких–либо следов на ее теле или в ее ауре, что свидетельствовали бы о ее принадлежности другому вампиру, а потому объявляю ее своей. И принимаю на себя обязательства заботиться о ней, действуя в рамках действующего законодательства моей страны. На этом все, светлейший авэнэ, более не задерживаю. Сто километров от моего дома отсчитаете сами. — Ты не посмеешь присвоить себе мое! — черные глаза полыхают бездной, обещанной радости при известии о том, что кто–то желает обо мне заботиться, Анхен явно не ощущает. — Свое ты в реке похоронил. Вся страна рыдала. А теперь убирайся. Или ты в самом деле думал, что я стану исправлять твои ошибки вечно? Эту девочку ты потерял. Ну а я нашел. И когда я говорил «суррогат», я имел в виду для тебя. Для меня она достаточно настоящая, чтоб я готов был в корне пересмотреть свое отношение к людям. А для тебя всегда была и будет одной из многих. Так может, хватит уже играться в девочек, может, взрослую тетеньку для себя найдешь? Предпочтительно — своей расы? — Не смей мне указывать! Не смей становиться между мной и тем, что принадлежит мне! Она — моя, и никакие твои слова, действия или мысли этого не изменят! — тьма кружит вихрем вокруг взбешенного авэнэ, а мне так страшно — за себя, за Лоу. Ну ведь Анхен же сам сказал, насильно мил не будешь, он все понял и готов от меня отказаться. Почему же сейчас он так упорно требует меня отдать? Просто чтоб отнять у Лоу? Этот опекун недостаточно хорош? — Уйди с дороги, или я прибью тебя прямо сейчас! — Так я этого только и жду. Тронешь меня хоть пальцем — и ты навсегда проиграл! Она никогда тебе этого не простит! Так и останешься в ее глазах безумным убийцей. А я — героем. Да, ты получишь ее тело, но только тело. Ее душу ты уже не вернешь никогда. Ты и так практически потерял ее. Нужен последний штрих — так сделай это. Прибей. — Дракос тебя раздери, Лоу, она ж не нужна тебе! — Я ей нужен. А ты давно забыл, как завоевывать дев, способен лишь хватать да ломать. Что ты можешь ей предложить? Что ты можешь сделать для нее такого, что я не в силах? Что заставит ее вспомнить о своей любви и уйти с тобой добровольно? Нет у тебя ничего. — Найду. — Вот сначала найди. — Лоурэл, я в последний раз… — Просто ударь, Анхен. И я победил. Еще долгую страшную минуту они сверлят друг друга взглядами, затем Анхен стремительно разворачивается и уходит прочь. Хлопает дверь. В окно мне видно, как стремительно взлетает малиновая машина. Я устало съеживаюсь в своем кресле, а Лоу спокойно садится в то, что прежде занимал Анхен. — Ну вот и все, моя маленькая, — с улыбкой произносит он. — Действительно обидно, зря только время на полеты потратил. Но тут уж и впрямь — судьба, хоть ты в нее и не веришь. — Анхен верит еще меньше. Знал бы ты, что он тут про тебя наговорил, в чем подозревал… А ты — как специально. Худшие опасения его подтвердил. Зачем?! — Ну вот… Я сделал все, как ты хотела, прогнал твоего страшного Анхена, не позволил ему тебя увезти — и ты же еще недовольна! — Прогнал… — такая горечь в душе. Так больно ощущать себя никем. Всего лишь пешкой в их играх. Суррогат. Человек в жизни вампира. Никто. — Скажи, зачем… зачем ты всегда говорил мне, что я для Анхена что–то значу? Что он моя судьба, что я не просто одна из его девочек, но что–то большее? — Потому что это действительно так. — Но только что… ты высказался предельно откровенно и прямо противоположным образом. — Лара — Лара, — он встает, подходит ко мне и протягивает руку, — идем, посидишь немного со мной, нам не так уж долго осталось. — Осталось что? — я позволяю увести себя на диван и усадить в кольцо его рук. И чувствую его губы на своих волосах, и тепло его тела, прижимающегося ко мне. И невольно думаю о том, что будь я вампиром, я чувствовала бы сейчас и запах смерти так же отчетливо, как чувствовал его Анхен. — Осталось быть здесь вместе, маленькая. Моя глава в твоей истории уже дописана. — Но ты же… — Я не юная дева, малыш, чтоб говорить предельно откровенно там, где надо и где не надо. Меня интересует результат. А в результате того, что я наговорил ему сегодня, ему придется здорово задуматься над тем, что же ты значишь в его жизни. И поверь, он сумеет сделать правильные выводы. — В результате того, что ты ему наговорил, вывод только один: он должен немедленно забыть обо мне и ехать мириться с твоей сестрой, — вздыхаю я горько. Я ведь этого и хотела, верно? Отчего же тогда так больно сейчас? — Ты, возможно, не заметила, поддавшись эмоциям, но мириться с моей сестрой он более не намерен, хотя приехал в этот дом именно с мыслями о ней. И поверь, я достаточно хорошо его знаю, чтобы и предугадать и спровоцировать подобную реакцию. — Но ты же… — теперь я и вовсе ничего не понимала. — Ты же сам всегда хотел, чтоб они помирились. — Хотел. Потому и вышло правдоподобно, Анхен ведь тоже в курсе. Вот только при данном раскладе… пусть уж они лучше мирятся еще лет через сто. А пока ей лучше по–прежнему держаться от него подальше. — Но зачем? — Не важно, маленькая. Просто поверь, что так действительно будет лучше. Настолько, что я даже готов объявить себя его врагом, чтоб тень моих гнусных козней падала и на нее. — А ведь ты действительно гнусный и беспринципный интриган. — Ну, пока я интригую в твою честь, тебя должно это только радовать. — Почему ж мне тогда так плохо? — Потому что ты веришь словам. А задача была — не сказать правильные слова, а вынудить вас обоих к правильным действиям. — И какие же они, по–твоему, правильные? — По–моему, я никогда не скрывал, что хочу видеть вас вместе. — Да? И потому ты объявляешь меня своей и выгоняешь его прочь из этого дома? — Это где ж ты видала авэнэ, у которого можно было бы что–то отнять, да еще и выгнать? — Лоу усмехается. — Вернется. Вот только действовать ему теперь придется иначе. Не брать, а завоевывать. Если он хочет тебя получить, а поверь, он хочет, чтоб он тут ни успел тебе наговорить, ему придется хорошенько подумать, что именно он может тебе предложить. И поверь, в отличие от меня, ему есть из чего выбрать. — Ты уже предложил мне свой дом. Это очень много, как бы ты не пытался обесценить это сегодня своими речами. — Недостаточно много, моя маленькая. Он прав, ты здесь гаснешь, и я не в силах тебе помочь. — А с ним… — Ты подумай об этом. По поводу «с ним». Может, вы не сумели друг друга понять? И в ваших отношениях было что–то, что куда ценнее твоего прозябания здесь? Сгущается сумрак, а мы так и не зажигаем свет. Так и сидим на диване. И я понимаю, что он и в самом деле прощается. И все его слова «за меня» имели целью лишь раздразнить Анхена, подарить ему трудностей, которые он гордо преодолеет, вызвать ревность, которой у вампиров не бывает… Интриган и манипулятор. Видимо, это то, что он хотел продемонстрировать мне. Что он действует не ради меня, но ради своих интриг, те ли они, в которых он признавался Анхену или те, в которых он признавался мне. Что для Анхена я цель, а для него — лишь средство. Анхен верил — ну, раньше уж точно — что любит меня, а Лоу… он никогда не признается себе даже в том, что ко мне привязан. А я? Что на самом деле чувствую я? Чего я хочу? Какой и с кем я вижу свою дальнейшую жизнь? В сгущающихся сумерках уже не разглядеть картины на стене, но я смотрю на темный прямоугольник, отчетливо представляя себе каждую деталь. Жизнь — она была там… А в кармане платья прячется маленькая костяная птичка. Теперь моя. Со мной. И я немного нервничаю, а вдруг для того, чтоб лететь, нам с ней обязательно нужен Анхен? Лоу не знает ответа. На пересказанные мной обвинения Анхена, что он же все это и устроил, лишь смеется, уверяя, что Анхен однажды и сам поймет, что это не так. Или не поймет. Но сути это не меняет. Это человеческая магия, и он не много в ней понимает. Долго крутит мою птичку в руках, прислушиваясь к ощущениям. Советует не терять и никогда не давать в руки тех, кому я не доверяю. — Она действительно хранит твою душу. Может быть, и хранит, но больше уже не летает. Я засыпаю легко, но — без сновидений. Усталость? Нервы? Птичка, вернувшаяся ко мне? Я не знаю ответа. Я просыпаюсь в середине дня и понимаю, что больше мне не заснуть, и уже два дня я не видела родных, и может быть больше вообще никак, никогда… Мне тесно в доме с его книгами — прочитанными и непрочитанными, с его картинами — написанными и ненаписанными, с его хозяином — искренним и лживым. Сбегаю в степь. Ухожу как можно дальше, пока хватает сил, пока домик коэра не становится лишь точкой на горизонте. И высятся со всех сторон синие горы — где дальше, где ближе, я словно на дне гигантской чаши. Лишенная своих волшебных снов, я вновь остаюсь наедине с окружающей действительностью. Есть только я — маленькая, как песчинка, и бесконечная пустота вокруг, окольцованная непроходимыми горами. И Лоу. И я знаю, он мне действительно друг, и относится ко мне гораздо теплее, чем, возможно, сам бы хотел, и в своей заботе обо мне он искренен. Но я всегда буду фигурой на его шахматной доске, и он двинет меня, не задумываясь. И даже обменяет. Он не будет действовать ради меня или ради себя. Но ради своих высоких планов. А я всегда буду ему благодарна, что бы он со мной не сделал. Потому что он дважды спасал мне жизнь, а такое не забывают. Потому что спасал — это не просто хватал за шкирку, когда я из окна выпадала. Спасал — это выхаживал, заботился, учил снова жить и дышать, и верить, что все еще будет хорошо. День за днем, месяц за месяцем. И вся моя нежность, вся благодарность всегда будет с ним. За свет и тепло, что он принес в мою разрушенную жизнь. Но любовь — это все же не тепло. Это жар. И он обжигает так, что я теперь просто его боюсь. Поверить — и сгореть, просто сгореть. Или это все же лучше, чем то, что я имею сейчас — летаргический сон? Сон — не летаргический, обычный — вновь не вывел меня в заоблачные дали. Птичка, которую я теперь носила на шее, как прежде Анхен, попросту «не взлетала» и не тянула за собой меня. И прошел еще один день, когда все валилось из рук и ни на чем не удавалось сосредоточиться. И еще один, и еще… Анхен вновь появился в нашем доме почти через неделю после своего первого визита. Когда я уже почти поверила, что он не вернется. А он вернулся. И застал меня одну посреди степи, куда я уходила теперь ежедневно. С альбомом и карандашами, чтоб не отвечать на вопрос «зачем». Сидела и рисовала горы. Бесконечные горы на горизонте. Как граница. Как преграда. Как предел, за который меня уже даже сны не выводят. — Ты рисуешь очень странные вещи, — произнес он вместо приветствия, опускаясь рядом. Острый грифель карандаша прорвал дырку в листе бумаги. — Почему? Обычные горы. — Я имею в виду те картины, что в доме. — А, это… просто сны, — я сижу, вцепившись в карандаш и не отрывая взгляда от своего рисунка. Не знаю, как с ним говорить, о чем, что делать. Встать и уйти? Но… ведь это же глупо. По детски. Да и… хочу ли я уходить? — Я говорил о тебе с Владыкой, — продолжает меж тем Анхен. — З-зачем? Он ведь думал, что я мертва. — Не только он, — в его голосе звучит горечь. Секундная заминка, и он вновь продолжает спокойно. — Пора воскресать. — Зачем? — все же поднимаю на него глаза. — Чтобы убили уже взаправду? — Чтобы жить, — он перемещается и обнимает меня за плечи, — взаправду. — Не надо, пожалуйста, — чуть повожу плечами, и он отпускает. — Как хочешь. А я мгновенно чувствую пустоту. И холод там, где только что было тепло его рук. Да что ж такое, ведь на мгновение всего коснулся?! С Лоу было не так. С Лоу так никогда не было. — Владыка позволил мне сделать тебе подарок в честь твоего «воскрешения». — Ты теперь подарки только с позволения Владыки делаешь? — не могу скрыть сарказма. — Такие — да, — а он спокоен. Даже паузу небольшую выдержал. — Владыка позволил тебе провести день в Стране Людей. Просто смотрю на него и не понимаю. Кажется, я оглохла. Или ослышалась. Или перестала понимать разумную речь. — Под мою ответственность, — продолжает Анхен. — В моем сопровождении. Я тебя привожу, и я же возвращаю обратно. Надеюсь, ты понимаешь, что следить… буду не только я. И от того, насколько адекватно будет твое поведение, зависит, как многого я смогу для тебя добиться в дальнейшем. Смотрю, как шевелятся его губы. Слышу звуки произносимых им слов. Мне разрешают вернуться. Мне разрешают вернуться. Из–за Бездны никто и никогда не возвращается, но мне разрешают… На день. Хоть на день, но ведь разрешают… — Ну что же ты плачешь? Я? Разве? Не заметила. А он вновь обнимает, и на этот раз у меня уже нет сил вырываться. Утыкаюсь лицом в его грудь. И сама его обнимаю. И действительно плачу, не в силах остановиться. — Ты рада? — его пальцы гладят меня по волосам. Могу только кивнуть, судорожно, нервно. — Ты поедешь со мной? А разве смогу отказаться? Вновь киваю, забыв обо всем. Я смогу вернуться домой. Хоть на день. Пусть на день, но смогу. Наяву, не во сне. Живая. А он поднимает меня на руки и несет. Сажает в машину, стоящую тут же неподалеку. Пристегивает ремни. Как обычно, излишне плотные, вызывающие ощущение захлопнувшейся ловушки. Садится на свое место, взлетает. И земля начинает стремительно удаляться, и уже не разглядеть, где там, среди помятых стеблей, валяются мои карандаши и альбом с незаконченным рисунком… — Стой, погоди, а Лоу? — реальность догоняет меня. — Так же нельзя, надо ему сказать… — Я сказал, — голос Анхена становится жёсток. — И он, разумеется, не возражает против этой поездки. Или ты сомневаешься? — Нет, я не сомневаюсь. Но надо же… хоть попрощаться. — Я попрощался. За нас обоих. И больше не желаю тратить на него ни секунды. — Но я… — А ты хотела увидеть дом. Что вряд ли выйдет, если мы сейчас разругаемся из–за этого паршивца. Судорожно вздыхаю и отворачиваюсь к окну. Прости, Лоу. Все вышло так, как ты и хотел. Он действительно нашел, что мне предложить. И я действительно не могу от этого отказаться. Да, все надо было сделать не так, но… Я не стану ругаться с ним из–за тебя. Не стану рисковать. Прости. И спасибо. Я только надеюсь, что увижу тебя во сне… Глава 11. Дом Летим мы молча. Всю дорогу. Не один час. Я упрямо смотрю на проплывающий под нами пейзаж, лишь изредка бросая осторожные взгляды на светлейшего авэнэ. Анхен невозмутимо глядит вперед, полностью отдавшись полету. Я вздрагиваю лишь когда мы начинаем опускаться на взлетную площадку его дома. Нет, я видела, конечно, что мы летим в Илианэсэ, но до последнего наивно надеялась, что мы пролетим его насквозь, мимо. Все же это Город На Краю Бездны, кто их знает, может, путь на ту сторону открыт только через него. Но не через дом же авэнэ! — Ты сказал, мы летим в Страну Людей, — немного нервно замечаю я. Все же самый большой страх, который я упорно отгоняла от себя всю дорогу, — что он обманул. Что не будет никакого пересечения Бездны, что это только предлог, чтоб заставить поехать с ним. Анхен чуть слышно вздыхает. — И еще я сказал, что у нас один день на это, — объясняет, тем не менее, спокойно. — Календарный. Пересечение Нити туда и обратно одним числом. А от сегодняшнего, согласись, уже немного осталось. Я подумал, что ты захочешь потратить на эту поездку весь день. Поэтому мы полетим завтра с утра. Настолько раннего, насколько скажешь. — С рассветом. — Ты не проснешься, — чуть улыбается. Он не забыл, что рассветы — не мое. — Я не усну. Мы приземляемся. Он протягивает мне руку, помогая выбраться из машины, и ведет в дом. Его ладонь обжигает. А я чувствую себя скованно и глупо, словно невинная девочка на первом свидании. Не знаю, что говорить. И как вообще теперь с ним общаться — после всего. Я привыкла к нему во снах. В тех, где он не видел меня и не слышал. И, как мне казалось, даже не ощущал. В снах, где я обнимала его порой, прижималась к нему, говорила с ним. Именно потому, что он не мог услышать. Отреагировать, ответить, взять за руку. Где он был… просто моей безопасной фантазией о нем. А теперь… Мы входим в дом. И сердце гулко бьется в груди в такт шагам. Вот и зал — тот самый, огромный, в пять этажей. С огромной мозаичной звездой на каменном полу и прозрачным куполом в вышине. Зал, где в одном из снов я видела слезы на его глазах. Зал, где наяву я падала однажды спиною вниз с самого верха. Невольно останавливаюсь. И вздох выходит чуть более нервный, чем хотелось бы. — А знаешь, в этом зале обычно проходят балы, — негромко произнес вдруг Анхен. — Да, ты мне говорил. — Разве я? Пожимаю плечами. Один из них говорил точно. Уже не помню, кто именно. Да и… моя ли вина, что этот дом мне показывал не хозяин? — Знаешь, скоро будет большой бал, в дом съедется много гостей, — вновь нарушил молчание Анхен. — Будет красиво. Ты ведь еще не видела, как танцуют вампиры? — Ну почему? Доводилось. — Вот как? — он останавливается и смотрит на меня излишне внимательно. — И много гостей в этом доме я видела не раз. И тебя среди них, — добавляю поспешно. Кто его знает, что там полагается тем, кто без его ведома пытался танцевать «его девочку»: пожизненное замуровывание в том самом склепе или просто снесение с лица земли? А уж тем, кто не сообщил, зная, что дева — его? — Ты слишком долго смотрела на чью–то жизнь. Пора жить самой. Станцуй со мной, Лара. Сейчас. Здесь. — Анхен, ты смеешься? Я человеческие–то танцы танцевать не умею, — я откровенно опешила от его предложения, настолько неуместным здесь и сейчас оно показалось. — И… я устала с дороги, мы ж только вошли… — А в Страну Людей ты готова была бежать, невзирая на усталость. — В Страну Людей я всегда готова… бежать, — вышло глухо. Он приобнял за плечи. — Я понимаю, моя хорошая, я все понимаю. Я ведь специально привез тебя сюда сегодня, чтоб ты отдохнула после дальней дороги. А завтра утром ты будешь уже там. Закрой глазки. — Зачем? — Просто закрой. Закрыла. И легчайшая музыка заструилась вокруг нас, и его пальцы, едва касаясь, спустились с моих плеч, скользя по рукам до самых кончиков пальцев. И аккуратно обхватили мои ладошки. А я стояла, завороженно млея от его прикосновений. Во тьме закрытых глаз, словно в призрачном мареве сновидений. Только прикосновения его были реальны. Наконец–то реальны, я так скучала без них, оказывается! Чуть вздрогнула, когда его губы коснулись моих пальцев. А затем он нежно повернул мои кисти и коснулся губами открытых ладоней — одной, потом другой. И сердце бьется, и дыхание становится все глубже, и нет сил не падать в омут под названием Анхен. Он кладет мои руки себе на плечи, обхватывает меня за талию, притягивает ближе. А я вновь ощущаю этот запах — темного хвойного леса, где солнцу не пробиться сквозь кроны, но там, в заоблачной вышине, оно все–таки есть… — Я так скучал по тебе, Лара, — тихо шепчет он мне в самое ухо, — так скучал. И ушную раковину обдает жаром его дыхания, и мои руки сами скользят по его плечам, чтобы соединиться у него за шеей. А его губы нежно касаются моих. И отстраняются. Распахиваю глаза — недоуменно, требовательно. И попадаю в плен его взгляда. И уже ни отвернуться, ни зажмуриться. Я тону в его глазах, темных, словно древесная кора, подсвеченная солнцем, словно земля у корней могучего кедра. И леса шелестят вокруг, и бьются сердца деревьев–исполинов. И мы, кажется, танцуем — легко и свободно, и каждое движение мне знакомо. И даже взлетаем — так же легко и знакомо, вот только мое тело, почему–то тянет вниз, и лишь его руки не позволяют мне сломать рисунок танца. А музыка все звучит — нежная, чарующая, едва слышимая. Его губы легко касаются моей обнаженной груди… не помню, чтоб раздевалась… Но разве это то, что следует помнить? Есть только магия движений, прикосновений, полета. И единения. С солнцем, и с миром, и с Ним… Очнулась уже в его спальне. За окнами тьма, во всем теле слабость. И Анхен — рядом, головой на соседней подушке. — Что ты сделал? — Волосы тебе чуть подрастил. У людей все еще в моде косы, решил поспособствовать. Даже не поворачивая головы, даже в полной темноте не сомневаюсь, что он смеется. Как он любит — с самым серьезным выражением лица и невозмутимыми интонациями. Потому как нагло выдает побочный эффект за цель мероприятия. Невольно улыбаюсь сама. Анхен. Я даже по его манере шутить соскучилась. — Попить дашь? — сначала о насущном. — Только если ты сядешь. Сажусь. С трудом, но он помогает. Стакан с водой ждет меня на тумбочке. Он подает и, устроившись у меня за спиной, изображает спинку. Удобную, мягкую, теплую. Анхен. Так невообразимо трудно осознать: я в этой спальне, и я — есть. Реальная, существующая, не тень, не призрак. Но вот судя по состоянию, пил он меня жадно. Очень. — Будь я обычной, я бы умерла, — негромко произношу вслух, допив все до капли. — Угу, — не спорит авэнэ, — года три назад. — Что ты все–таки со мной сделал? — Любил тебя, моя хорошая. Я просто тебя любил, — его руки ложатся на грудь, чуть сжимают, тихонько поглаживают… Это приятно, так завораживающе приятно. Моя голова откинута на его плечо, глаза закрываются в истоме. У тела нет сил реагировать бурно… И у разума тоже совсем нет на это сил. Только любопытно, что же все–таки это было? — Ответь. Вот сложно тебе? — Лениво, — честно признается Анхен. — Я скажу, а ты снова начнешь возмущаться, обвинять меня абы в чем, — его рука скользнула мне на живот, огладила и его. — Вот просто признай, что тебе хорошо. — Мне хорошо, — соглашаюсь я. — Не считая того, что немного плохо… но это пройдет, я привыкла. Так все же, что? Твои воспоминания? Было немного похоже, но… как ты можешь помнить, что должна чувствовать я? — Я помню многое, Ларка. А чувства… У вампиров они разделенные, ты разве забыла? И чувства своих партнеров мы ощущаем как свои. И помним, как свои, даже осознавая, что они чужие. Особенно, если это кто–то близкий. Очень близкий. — И ты заставил меня разделить с тобой чувства, которые ты когда–то разделял с другой? Заставил меня почувствовать себя ею? Но как? На меня же не действует ваш гипноз… раньше не действовал… — Не действует. Увы, мне не ворваться в твою голову, — он тихонько целует меня в висок. — Зато я могу пригласить в свою. И позволить тебе разделить со мной воспоминания… А теперь давай все–таки спать, или завтра ты не проснешься. Он помогает мне лечь, и сам укладывается рядом, прижимая меня к себе, обнимая, укутывая. — Мне столько раз снилось, что ты со мной, — шепчет он мне тихонько. — Вот так, рядом, в этой постели. — Может, это были мои сны? — Не–ет, ты злая, ты только ругаешься. — Я молчу, — даже обидно, ни слова против сегодня ему не сказала. — Ты молчишь, — он чуть вздыхает. — Спи. Сплю. Пытаюсь, вот только сон не идет. — Анхен, а мы завтра правда?.. — Правда. — И Владыка в самом деле согласился? Так не бывает. Что ты ему за это пообещал? Или сделал? — Спи, малышка. Я все время ему что–то обещаю. Или делаю. За то он меня и ценит, — Анхен лишь едва заметно усмехается на мои попытки выяснить подробности. — Я же тебе говорил. Давным–давно. Он остынет. И я с ним договорюсь. И мы все исправим. Все будет хорошо, Лара, просто поверь. Все у нас будет хорошо. Верю. И, наконец, засыпаю. А утром меня ждет завтрак, абсолютно новый комплект одежды (и этому ничего «чужого» не надо). И служанка, умела наращивающая мои косы искусственными прядями. Я смотрю в зеркало и почти узнаю прежнюю Ларису. Вот разве что взгляд… но это от напряжения, это пройдет. — Готова? — светлейший куратор, одетый по последней человеческой моде, улыбаясь протягивает мне руку. И вот уже мы летим… действительно летим… над Бездной. И она зияет под нами бездонным провалом, тьмой мрачных глубин, холодом абсолютной смерти. А я все жду, все боюсь — а вдруг… Вдруг Владыка передумал, и Нить нас не пропустит? Вдруг никакого уговора с Владыкой не было, Анхен просто что–то намухлевал с моим допуском, и сейчас это вскроется? Анхен чуть сжимает мою ладонь. — Не переживай так. Сегодня выходной, погода явно будет хорошая. Наверняка мы встретим твоих родных где–нибудь в парке, — мою тревогу он расценивает по–своему. — А если?.. — только сейчас до меня доходит, что это не сон, я не могу ворваться к родителям в дом, а сами они меня не позовут. А если они надумают куда–то пойти, я даже узнать не смогу, где их искать. — А если, то я позвоню и предложу им всем пойти прогуляться. Поверь, они не смогут мне отказать. Даже по телефону, — пытается он меня успокоить. — И как ты им позвонишь? — вместо того, чтоб успокоиться, я разволновалась. — Представишься и назначишь встречу? Или просто внушишь, что в указанное тобой время им должно захотеться прогуляться в указанном тобой месте? — Честно говоря, предпочел бы второй вариант, но судя по твоим интонациям, мне дешевле будет выбрать первый, — он чуть усмехается. — Ты сам мне рассказывал, что воздействие вампиров вредно. А на них и так уже столько действовали, и так глубоко. Ты сам говорил, порой невозможно предугадать, будет ли еще одно незначительнейшее воздействие бесследным или окажется роковым. — Иногда роковым оказывается просто еще одно нахождение в вампирской ауре, Ларис. Без всякого воздействия. — Но тогда… — что же я тогда делаю, зачем пытаюсь устроить им встречу с вампиром? Да и со мной? Они же не помнят. И счастливы. А если увидят и… — Что же мне делать, Анхен? — Успокоиться. Не нервничать так. В любом случае мне придется скрыть ауру, они же будут с ребенком. Ну а разговаривать по телефону я собираюсь с твоим отцом. Ему едва ли грозит сгореть от вампирского влияния. Хоть он и не узнал меня при последней встрече, саму эту встречу он помнит. И не откажется выполнить одну мою небольшую просьбу. Без всякого внушения. — Да. Да, конечно. Вампиры и люди. Вновь, как когда–то. Люди, которые готовы выполнить любую просьбу любого вампира. И вампиры, которым проще внушить, чем попросить. Реальность моей родины. В моих снах все было куда красивей. Без вампиров. И люди казались такими самодостаточными. Край Бездны меж тем мы спокойно минуем. Страна Людей вот она, прямо под нами. Вьется серая лента реки, зеленеют луга… — Погоди, но здесь же… Это же Каменка? — неправильность этого мирного пейзажа просто режет глаза. — Да, это она. — А город? Усть — Каменка?.. Анхен! — Нет города, Ларис. Ты разве забыла? Последний кризис Бездны, зараженная земля на многие километры… Погибшие люди, животные… Спасенные дети. Варька. Я помню, но… — Я думала, он есть. Хотя бы пустой. Стены, развалины. А здесь… ничего, вообще. Будто и не было. — Зараженная земля, Ларис. Ее снимали огромными пластами, сбрасывали в Бездну. Завозили новую. Успели пока не много. Воссоздали заново Гору и ее ближайшие окрестности. Дальше все просто закрыто пленкой и картинка поверх, чтоб с Горы казалось, что все цветет, — говорить об этом ему было тяжело, я видела. Не менее, чем мне слушать. Он считал эту страну своей. Он действительно считал ее своей, и ему было больно за нее. — Здесь работы еще на десятки лет, а уж города… для них даже жителей пока нет, а не только возможности строительства. Лет пятьдесят… сто. Я киваю. Когда–то давно, совсем в другой жизни, он рассказывал мне об этом, но одно дело слушать, а другое… Город, исчезнувший без следа. Я его помню: домики на косогоре, мальчишки, играющие на реке в хоккей, машины на мосту… — Анхен, а тебе часто доводилось видеть такое: вот был город, а потом его нет. Совсем. — Для меня, Ларис, все немного иначе. Города исчезают — и появляются вновь. Порой на том же месте, порою рядом. Порой заселенные тем же народом, порой другим. Все деревья умирают и возрождаются вновь. Города на них в чем–то похожи… — Да, — вспомнила. — Лоу рассказывал про Араку. Прежде там был город одного из восточных народов. А теперь тот народ — дикари, а город — вампирский. — Арака? Ты что–то путаешь, наверно. Не было там ничего. Вот на месте Каэродэ город был, но не дикарей, а как раз твоего народа. Даже не город, так, небольшая крепость. Острог. — Нет, я не путаю. Мой народ — ну, или кто–то очень похожий внешне — жил в тех краях, но очень–очень давно. А потом он был сметен теми, кто пришел с востока. И у этого восточного народа уже две тысячи лет назад был на месте Араки город, у них еще письменность была такая… странная. Лоу раскапывал там древний дворец … — До центра земли не докапал еще, нет? — Анхен только поморщился. — А мамонтов в тех краях какой народ гонял, Лоу не в курсе?.. — помолчал недовольно. Потом все же решил пояснить. — Я не знаю, кто уж там из вас был в каких землях первее, меня это крайне слабо всегда интересовало. Я знаю лишь то, что было здесь 350 лет назад. И в те годы местными здесь были те, кого ты красиво именуешь «народом востока». Но ни письменности, ни дворцов у них не водилось. И даже твой народ считал их дикарями. И собирал с них дань, расставив по территории свои опорные крепости. Вот в Каэродэ такая была. Где говорили на твоем языке, и писали тоже, никаких «странностей» с письменностью. А на месте Араки — нет, ничего не было. Дикие земли. — Но разве?.. Я думала, это появление вампиров отбросило их в «дикость». — А бесконечные собственные войны, полагаешь, не в счет, да? За две тысячи лет там столько всего сменилось… Кого–то мы, кого–то до нас, кто–то из этой дикости и не вылезал никогда, — пожимает плечами Анхен. — А мой народ?.. — А представители твоего народа эти земли еще только начинали осваивать в те годы. Правда, успешно, и весьма. К нашему появлению твой народ, бойко постреливая из ружей, уже дошел от Западных гор до Озера Жизни, и, не вмешайся мы в эту историю, благополучно скинул бы прежних владельцев этих мест в Восточный океан. Не мгновенно, конечно, но в те годы реальных конкурентов вам на этих землях не было. — Вот как? То есть, в то время уже мой народ был захватчиком? Ну, до того как вы захватили вообще всех. Значит, так и воевали до бесконечности. То одни, то другие… — Ох, Ларка, и чего ты расстраиваешься? — он вздыхает, не понимая моей реакции. — История любого народа — это история войн и захватов. И в общем–то не важно, захватывается в итоге земля, или только жители той земли, или то, что этими жителями было создано. Единственная разница — захватываешь ты или захватывают тебя. Я как–то всю жизнь предпочитал первый вариант. Просто понимая, что иначе будет второй. — Но можно же просто жить. Каждый у себя, никого не захватывая. — И чего вам не жилось? — А вот не знаю, в учебники, изданные под твоей редакцией, эта информация как–то не вошла! — Ресурсы, малыш, — на мой язвительный выпад он отвечает спокойно и как–то устало. — Чаще всего не хватает ресурсов. Тех ли, иных… Нам, например, в первые годы не хватало людей. Не умели еще рационально использовать. Мы и разбирались–то тогда, кто тут с кем воюет, лишь для того, чтоб выяснить, откуда пришли твои предки. Мало их здесь тогда было… — Нашли? — и сердце невольно замирает. — Место, где их было много. — Нашли. И захватили. И позаботились об организации воспроизводства, так что на недостаток ресурсов больше не жалуемся и войн не ведем. С нами — пытаются, да. Но пока и границу прорвать ни сил, ни знаний не хватает… — Анхен, а ты… ты не расскажешь, где именно родина моего народа, — да что ж голос–то так дрожит. — На месте нынешней Страны Людей? Это и была наша страна, созданная еще до вас, или… вы переселили нас откуда–то еще? — Откуда? — он только плечами пожимает. — Смотри, уже видны университетские башни. Видны. Действительно. И сердце бьется, как сумасшедшее, и я забываю обо всем. Вот он. Мой дом. Уже совсем близко. — Мы ведь залетим в Светлогорск? — Конечно. А в Йорым отправимся после обеда. Я не думаю, что ты выдержишь там долго. — Я… я выдержу, это ничего, мне бы только посмотреть, — он ведь не знает, что я уже смотрела, я представляю, как это, когда тебя не замечают. Но он прав, мне надо привыкнуть. Мне сначала надо привыкнуть к ощущению, что я вновь среди людей. Чтоб не скатиться в безобразную истерику в самый неподходящий момент. Я и сейчас–то едва сдерживаюсь, пока смотрю, не отрываясь, как город вырастает на горизонте, как расстилается под нами, словно объемная карта. Он есть. В отличие от Усть — Каменки он есть, он ничуть не изменился. Тот самый город. Мой. Родной. Мы опускаемся у Анхена на крыше и проходим через его дом. Через огромный и пустой бальный зал, где давно уж не проводят балов, через гостиную, где стоит купленное для Инги пианино. Здесь светлейший куратор когда–то предложил мне стать «его», а я перепугалась одного единственного поцелуя. Видимо, почувствовав в тот момент, что «его» я все–таки стану. Слева дверь в кабинет, где он показывал мне фотографии Лоу и рвал фото своей жены. Впрочем, я думала тогда, что она просто его кузина. В углу дверь в спальню, в которой так ничего и не случилось, хоть я и спала там однажды. Вся жизнь, которая была у меня когда–то. Вся жизнь, которая так и не сбылась. Его сообщение о том, что отныне я буду жить в его доме. Мой отказ, приведший к тому, что в этом доме мне теперь не жить никогда, даже если очень захочется… Я застыла посреди гостиной, захваченная в плен воспоминаниями и чувствами. А он не торопит. Просто стоит рядом. Чуть сзади, и я не вижу его. Но чувствую. Каждой клеточкой. Не выдерживаю, делаю маленький шажок и прижимаюсь спиной к его груди. И он обнимает. Ласково, нежно. — Ничего, Ларис, ничего. Мы все еще исправим. Не сразу, но исправим, верно? Я лишь киваю на его негромкие слова утешения. Им хочется верить. Ему хочется верить. Ведь каждый раз, когда я отталкивала его, ничего хорошего не выходило. А с ним… разве с кем–то еще мне было так хорошо, как с ним? — Идем гулять по городу? — вырывает меня из раздумий его голос. Киваю. Конечно. Идем. Вниз по лестнице, во двор, через подворотню. Калитка открывается — и я на улице. Обычной человеческой улице человеческого города. Моего города. Как и прежде, Вторая Парковая пустынна. Здесь нет ни магазинов, ни кафе, ни развлекательных учреждений. Случайная машина, проехавшая мимо, оставляет после себя едва уловимый запах бензина. А я принюхиваюсь к нему, словно к аромату лучших духов. Во снах запахов почти нет. И пыль от проезжающих машин в глаза не попадает. — Идем через парк? Киваю. Вспоминаю, как он вел меня когда–то напрямик, протискиваясь сквозь прутья ограды. Думала, мы и сейчас пойдем так же, но он чуть качает головой и показывает вдоль по дороге. Туда, где официальный вход. — Мы ведь никуда не спешим? Нет, конечно. Гуляем. А солнце льется с бездонного неба и тепло, словно все еще лето. А ведь сентябрь. Уже сентябрь… Несмотря на ранний час, к входу в парк уже тянется народ. Семьи, компании, собачники, семейные компании с детьми и собаками, пары… Мы. Тоже, наверное, пара. Ну, если со стороны. Ведь детям вампира не увидеть. А значит, для них для всех Анхен — человек. Наверное. — Кого они видят в тебе, мальчика Антона? — В основном — вообще не видят. Не замечают, взгляд соскальзывает. Кто–то вроде и идет с девой, но спроси потом — даже описать не смогут. — А аура? — Уберу, когда подойдем поближе. Задумалась. Вспомнила Майский День и красавца–вампиромана. — То есть наденешь очки? Это ведь они убирают ауру? Смеется. — Как у тебя все просто. Ауру убирает внутренняя концентрация. Просто сворачиваешь ее, обращаешь внутрь себя. Для того, чтоб просто пройти по улице, очки не требуются. Мы ведь с тобой гуляли как–то, помнишь? Вот в этом самом парке. Я за очками глаза не прятал. Действительно. В тот самый первый раз «мальчик Антон» темные очки не носил. Но ведь «вампироман Антон» носил. И снял их, прежде чем с хулиганами начать разбираться. — А в Майский день — прятал. Зачем, если все дело не в них? — Прямой взгляд в глаза разрушает иллюзию. Так же, как и физический контакт. Поэтому, если я собираюсь просто пройти мимо, очки не требуются. А вот если предполагается личная беседа под видом человека — необходимы. — Как у вас все сложно. — Еще сложнее, на самом деле, — под разговоры он тихонько обнимает меня за талию. Не возражаю, хоть он, похоже, немного этого опасается. Но делать лишние телодвижения, отстаивая свою мнимую независимость? Зачем, ведь сейчас я завишу от него полностью. И только от него зависит, как пройдет этот день. И увижу ли я родителей. А вот когда все закончится… В конце концов, о том, что я уезжаю от Лоу навсегда, речи не шло. Речь шла лишь о его подарке. Подарке, который я приняла, не смогла не принять… Но что будет дальше… мы, собственно, даже не обсуждали. И я не спешу, да и он, собственно, тоже. Если есть всего один день, зачем портить его, вспоминая все плохое? «Бывают такие дни…», — говорил он мне когда–то. Действительно, бывают такие дни… Проблемы никуда не уйдут, но для них остается завтра, а сейчас… А сейчас мы входили в парк. В десятке шагов перед нами шла семейная пара, а их малыш уверенно катил впереди на четырехколесном велосипедике. На столбе у входа было наклеено объявление «Пропала собака…». Чуть выше еще одно, «Продам квартиру…». Рядом видны следы от множества других, бывших здесь прежде, но беспощадно содранных, ведь «не положено». — Собираешься купить квартиру или найти собаку? — голос Анхена выводит меня из задумчивости. Оказывается, мы так и стоим на входе, возле этих трепещущих на ветру объявлений. — Как повезет, — протягиваю руку и отрываю один из листочков с телефоном. Кладу в карман, и решительно двигаюсь дальше. Он никак не комментирует, а я… Как мне объяснить, что все дело в том, что я могу сорвать этот листок, могу перевезти его через Бездну на память об этом дне. Он вряд ли поймет, он предложит купить мне книжку. Или платье. А если попросить, то наверно, даже собаку. Но этот бессмысленный обрывок бумаги все равно будет более настоящим. — Так что там еще сложнее с вашими вампирскими очками? — спешу вернуться к прежнему разговору. — С нашим вампирским зрением, если быть точнее, — Анхен охотно продолжает. — Очки являются преградой. Серьезной. В темных очках вампир перестает получать часть зрительной информации, доступной ему в нормальном состоянии. Зрение приближается к человеческому, а это не очень удобно. Но при этом и часть излучаемой любым вампиром энергии, той, что идет именно через органы зрения, отражается стеклами очков и возвращается внутрь. Сворачивается, закручивая и ауру. И концентрация уже не нужна или нужна не в такой степени. Поэтому при необходимости длительного поддержания образа человека недостатки очков перекрываются их достоинствами, но лишний раз и без особой необходимости их ни один вампир не оденет. — А сейчас необходимости нет? — Ни малейшей. Ведь я собираюсь общаться только с тобой. И слышать это было… приятно. Как приятно ощущать его руку на талии, тепло его тела, силу его ауры. Все, что было между нами там, по ту сторону Бездны, словно осталось там. Мир за Бездной — он вообще был слишком уж нереальным при взгляде отсюда, из центрального городского парка Светлогорска, где по дорожкам ходили такие обычные, такие привычные с детства люди. Вон мальчонка на своем велосипедике застрял, не в силах преодолеть небольшую ямку, и подошедший папа привычно подтолкнул, шепнув при этом пару слов ребенку. Тот радостный помчался дальше, а мужчина улыбнулся жене, и они продолжили прерванный разговор. А вон чуть в глубине, под деревьями, сидит на бревнышке молодая мама и читает книжку, пока ее малыш мирно спит в коляске. А вон там, в другой стороне, на поляне, мальчишка бегает наперегонки с собственной собакой, и та лает, громко, задорно, но малыш в коляске все равно не просыпается. А у вампиров я детей не встречала. Ни в Илианэсэ, ни в Каэродэ. Ну, если не считать ту девочку–подростка, что бросилась на меня в магазине. Одну единственную. А у нас — на каждом шагу. Раньше я как–то не замечала… Детские площадки. Одна, другая. Как много их в этом парке. В городском саду Илианэсэ, где я гуляла однажды с Лоу, я не видела ни одной. Анхен тихонько тянет меня вперед. Действительно, глупо стоять с вампиром возле детской площадки. Надо идти дальше. Знать бы куда. Мы выходим к пруду. Его темные воды вызывают ощущения холода, сидеть на берегу не хочется. Вспоминаю, как мы здесь сидели, и нам помешали. И понимаю, что ничего уже не чувствую. С тех пор умерло так много людей, заслуживших это еще меньше, чем те хулиганы. Их наказание было несоразмерно проступку? Может быть, жизнь вообще редко бывает справедлива. А вампиры… и вот этот, конкретный… так давно разучились ценить жизнь, что уже едва ли научатся. — Может, хочешь мороженого? — Да, наверно, хочу. Нет, точно хочу. У вампиров мороженое не делают, а во сне его не попробовать. Но у лотка с мороженым снова толкались дети, дети были в этом парке везде и это… напрягало. Или раздражало. Хотя… разглядывая бойкую девчушку, прибежавшую к лотку с зажатой в кулаке денежкой, невольно задумалась, а сколько ей может быть лет, и со скольки уже можно давать ребенку деньги, чтоб он купил себе самостоятельно то же мороженое… Впрочем, мне–то зачем, информация явно не пригодится. Но из парка захотелось уйти. Анхен не возражал. Куда дальше? Я толком не знала. Первый подошедший к остановке автобус шел до университета, и мы поехали туда. Автобус был почти пуст. По крайней мере, на задней площадке, где мы остановились, больше никого не было. Я стояла, прижимаясь лбом к стеклу, и рассматривая проплывающие мимо улицы. То и дело вспоминая, что вон там, за углом, расположен… а вон в том доме жил… а в этом магазине я раньше часто… Остановка. А если выйти здесь, то можно дойти до… Анхен тихонько целует в висок. Он стоит у меня за спиной, держась за поручень справа и слева от меня, почти не прикасаясь, но при этом заключив в кольцо, из которого не сбежать, даже если б и захотелось. — И почему ты ездишь на автобусах? Разве это солидно? Даже у Сэнты есть человеческая машина… — А на человеческой машине, по твоему, вампиру ездить солидно? Не смеши, вампиру солидно только летать. К тому же это значительно быстрее. Это только такие бездельники, как Сэнта, могут тратить время, разъезжая по городу на человеческих машинах и с человеческой скоростью… — такая привычная насмешливая надменность. Которая сменяется вдруг задумчивым, — впрочем, я ж теперь тоже бездельник… Никак не привыкну. — Он не вернул тебе должность? — Пытался, да я не взял. У Риньера неплохо выходит, а я… последний раз, когда был здесь, чуть полстраны не сжег. С таким настроением руководить не стоит. — Ты все еще хочешь все сжечь? — невольно сглатываю. В памяти возникает гибнущий храм, где вода горела, а вампирши выли от ужаса… — Нет, — отвечает он чуть задумчиво, словно прислушиваясь к собственным ощущениям. — Поверишь, ничего уже не хочу. Перегорел. Хочется просто жить. Знаешь, я много думал о месте, где мы смогли бы жить с тобой, чтоб тебе было это комфортно… А если не выйдет вдвоем, то хотя бы ты… — Давай не будем сейчас, Анхен, пожалуйста. У меня всего один день. Понимаешь, всего один, — все разговоры о будущем несли только боль, а потому пугали. Хотелось забыться. Забыть. Чувствовать себя обычной девой, которая едет куда–то в автобусе. Даже вампиры играют в обычных людей, почему мне нельзя? — Ты мне лучше скажи, — предпочла вновь вернуться к разговору о транспорте. Безопасней. — Ведь порою ты не спешишь, изображаешь человека, так почему не в человеческой машине? Удобней же, чем ехать стоя в автобусе. — Ну-у, — он чуть усмехается. — Знаешь, крайне глупо изображать человека, сидя в одиночестве в собственной машине, даже если это человеческая, на колесах. Человеком интересно быть среди людей. К тому же, ты забываешь, я их чувствую. Эмоции, настроение, запахи. И мне нравятся их чувства, они совсем иные, чем когда люди ощущают рядом с собой вампира… К тому же, — продолжил он уже совсем другим тоном, — мне не интересно изображать крутого чиновника, я и так крутой чиновник… — В отставке, — не могла не добавить. — А хоть и в отставке, — он усмехается уже в открытую. — Интересней изображать простого студента, и знаешь чем? — Чем же? — подвох уже чую, но в чем? — Можно плохо себя вести! — Что? — даже оборачиваюсь на это фантастическое заявление. И он закрывает мне рот поцелуем. И я горю… плавлюсь… растворяюсь… Мир теряет очертания и формы, окружающего нет, есть только мы… — Молодые люди, ну как не стыдно, — тут же раздается не слишком громкое, но весьма укоризненное. И мир возвращается. Мы ж в автобусе. Человеческом. А люди не вампиры, у нас публичность в любви не принята. Я тут же дергаюсь прочь, разрывая поцелуй. Анхен не возражает. Опустив глазки долу и сдерживая улыбку, вежливо–вежливо говорит «простите», чуть развернувшись в сторону возмущенной дамы. Она в ответ лишь неодобрительно поджимает губы. — Мы больше не будем, — пытаюсь вторить ему я, но не выдерживаю, глядя на его покаянный вид, все–таки смеюсь. Сначала сдавленно, а потом все сильнее. Смеюсь, и не могу остановиться. Впервые с тех пор, как он вновь появился в моей жизни. Он бросает на меня пронзительный взгляд, и в этом взгляде столь многое… Но тут автобус открывает двери, и Анхен тянет меня, все еще хохочущую, на выход. Мы вылетаем почти бегом, и на лице его тоже улыбка. А потом долго целуемся на остановке, страстно, жадно, словно не в силах насытится. Словно и впрямь — всего лишь студенты, и не было ничего. Ничего, совсем! Всей той боли, кошмаров, смертей — не было. Это был просто сон, не со мной, не с нами. А мы — вот, гуляем. По городу. Просто гуляем. И этот город вокруг, залитый по–весеннему ярким солнцем, единственная реальность. Нет Бездны и вампирских земель за нею. Я там не была. Все не правда. До университета мы не доехали, а потому дальше идем пешком, держась за руки, смеясь и временами целуясь. Словно где–то внутри меня прорвало плотину, и все светлые эмоции, чувства, все, что я заперла однажды за семью замками, вдруг вырвались, подхватив меня мощным потоком, закружив, сбивая с ног, лишая ощущения реальности. Мной владело просто сказочное чувство свободы, счастья и даже не любви, какой–то совершенно подростковой влюбленности, когда верхом блаженства кажется просто идти за ручку да целоваться на глазах изумленных прохожих. А он подыгрывал мне, позволяя ощущать его мальчиком Антоном, позволяя не вспоминать о реальности. Просто чтоб слышать мой смех, как признался он мне потом. — Погоди, но… куда мы идем? — несмелая мысль пробилась сквозь его поцелуи, и я решилась ее озвучить. — В университет, — он взглянул чуть удивленно. — Сама ж вроде решила. За углом налево и второй поворот направо. Минут за двадцать дойдем. При желании. Или желания изменились? — Да нет, я просто… Ты вроде сказал, сегодня выходной, а значит там все закрыто, пусто… — Я вроде сказал? Ты у меня вообще мимо календаря живешь? Только плечами пожимаю. С тех пор, как он вернул мне птичку — да, дни недели перестали иметь значение. А это было… пять дней назад? Или шесть? Зарубки на косяке не делала. — Сегодня суббота, — пояснил с легким вздохом, оценив всю глубину моей неосведомленности в данном вопросе. — Так что жизнь кипит во всей полноте. Более того, у них на этой неделе конференция проходила, вчера должна была завершиться, но я позвонил, сказал, что возможно сегодня у них появлюсь, и они перенесли часть докладов и торжественное закрытие на сегодня. Полагаю, ты там увидишь очень много знакомых лиц. — Ты сказал, что возможно будешь, и они все переиграли? — улыбаться уже не хотелось. Вспомнилось, что родной Светлогорск идеальнейшим местом на земле никогда не был. Все это раболепие перед вампирами вспомнилось, доходящее порой до абсурда, во вред себе. — И те, кто приехал из других городов, спешно меняли билеты на поезд, продлевали гостиницу… — Да не интересовался я, если честно. Там организаторы есть эти проблемы решать, — Анхен тоже уже не улыбался, ответил чуть раздраженно. — Лар… — вздохнул. — У меня в прошлом году юбилей был… Семьдесят лет в должности куратора медицинского факультета. Отмечать планировалось в прошлом сентябре. Но, мудростью Владыки нашего, не вышло, — снова вздохнул. — А они обиделись, Лар. Они ждали, готовились. Для них это было событие, праздник… Нет, они так, конечно, не сказали и, возможно, даже не подумали. Сочли, что я скромно решил не бравировать достижениями, еще что–то в том же роде… Но горечь разочарования — она осталась… И потому они переиграли. Чтобы не ждать меня специально, и тем не обязывать непременно быть, но если я смогу зайти — то они все совершенно случайно на месте. А если не смогу — так они по делу собирались, а не тратили время зря… Они будут мне рады, Лар. Понимаешь, бывают такие люди, которые вампирам рады . — Прости, — взяла его за руку. Двумя руками, обхватывая его ладонь. — Прости, я не хотела тебя обидеть. Просто сложно вновь погружаться в прежнюю жизнь, и при этом не делать прежних ошибок… Ты тоже здесь год уже не был? — Не довелось. — Так идем, — решительно тяну его вперед. — Во сколько ты должен там быть? — Да я не должен, Лар. Время не обговаривалось. Приду — прервутся. Я скажу пару слов, они пару ответных. Это нас не задержит. А потом поедем в Йорым. Или ты еще хотела в свой старый двор заглянуть? — Не знаю. Хотела, но… Тяжело там. Гнетущее чувство, даже во сне. Двор есть, а дома нет. Вернее, дом–то стоит, просто теперь он чужой. И памяти нет. Про то, как я в этом дворе была . Понимаешь, в университете — ну, не помнят, и ладно, я там полтора года всего училась. Но там, где я росла, где меня все соседи знали… — Они помнят, Лар. Всем память не изменить, да и зачем? Просто помнят, что ты в Новоград уехала. А потом и семья твоя туда же. Ближе к дочке. Ну а что нет вас там — так кто проверять станет? А если и станет… как найти? Нет и нет. Передумали. Или соседи напутали, и вы не в Новоград уехали, а в Старгород. — Да, помню, Лиза тоже «уезжала» в Старицк, — универсальное решение проблем. Мало кто слышал о тех, кто ушел за Бездну. А вот знакомые, получившие работу в другом городе, найдутся у многих. — Зато они тебя помнят, Лар. Пусть не близкие, пусть случайные люди, но ведь помнят. И от этих слов становится теплее. День и так сегодня теплый, но еще и в душе… Я есть. Хоть для кого–то, хоть где–то, я — есть. Я жила, я живу, я существую! — Будут спрашивать — расскажи про Новоградский институт, — добавляет он негромко, но настойчиво. — Это может быть важно. У них потом переспросят, я не зря тебя предупреждал. — Я помню, Анхен. Я тебя не подведу, не волнуйся. Он кивает. И мы идем дальше. Уже не веселясь, просто держась за руки. Не с мальчиком Антоном. Но с Анхенаридитом ир го тэ Ставэ. Вампиром, куратором, авэнэ. Врачом, профессором. Начальником. Моим непосредственным, когда–то… И рядом с ним, реальным, многогранным, неоднозначным, возникаю и я — студентка, практикантка, секретарша. Так боявшаяся стать спутницей. Когда–то… А сейчас… Сейчас я боюсь лишь, что этот день окажется слишком короток, и вместе с этим днем исчезну и я… Но ведь еще только утро, мы не так уж долго гуляем. Все еще впереди. А город раскрывается нам навстречу, меня окружают запахи, звуки. Меня, вернее — нас, замечают люди. Пусть даже вскользь и лишь для того, чтоб разойтись на узком тротуаре. В моих снах они просто скользили сквозь меня. А сейчас… все было таким настоящим, взаправдашним, подлинным… Чувствуя, что слишком уж поддаюсь эмоциям, я сильнее вцеплялась в его руку, вздыхала глубже. И шла. А университет не изменился ничуть. На спортивных площадках шли тренировки. Здесь играли в волейбол, чуть дальше в теннис. Вокруг футбольного поля бегали кросс. Кто–то шел нам навстречу, кто–то мимо, спеша от корпуса к корпусу. Большинство скамеек были пусты, но кое–где кучковались студенты, слышался смех, обрывки каких–то споров. Где–то сидели в обнимку пары, где–то самые ответственные (или самые одинокие) упорно штудировали книги. Нас замечали. Вернее — замечали Его, вампира, шедшего со мной рядом. На территории университета светлейший куратор ауры не прятал. И потому оборачивались все. И мяч летел куда–то мимо, и бегуны сбивались с темпа, и разговоры обрывались. Все смотрели. Здоровались. Улыбались. А Анхен шел, держа меня за руку и приветливо улыбаясь им всем. Кивал на пожелания доброго дня, порой делал комплименты приветствовавшим его девам. Но при этом не снижая скорости уверенно вел меня к родному факультету. А я еле сдерживала эмоции. Как все знакомо, как все неизменно. Давно ли мы приходили с ним так в универ из очередного похода «в город». Или шли вместе из корпуса в корпус. И он так же кивал, и здоровался, и улыбался. И это было так, само–собой, и в памяти–то особо не задерживалось. Да, он вампир, а я с вампиром, и все вокруг смотрят, и надо быть вежливой и доброжелательно–невозмутимой. А теперь… и ничего же не происходит, а я чуть не плачу. На факультет, видимо, кто–то метнулся. Или в окно заметили. Потому что в холле нас уже ждали. Не нас , понятно, Его. «Совершенно случайно» оказавшиеся тут студенты, несколько профессоров, декан… — Ева, ну ты б еще дверь мне открывала! — едва заметив последнюю, Анхен тут же направился к ней, раскрывая объятья. — Неужели ты думаешь, что я сам бы тебя не нашел? — Будь наше знакомство чуть менее долгим — ни на миг бы не допустила подобной мысли, — седовласая деканша глядит ему в лицо без улыбки, но не отрываясь. Скучала, и не скрывает. И, похоже, даже критикует. В смысле — выражает сомнения в словах Великого! — Ева, — тянет он укоризненно. И обнимает. Крепко, нежно. Так, как не обнимают старушек, и почтенных матрон, и любимых тетушек. Касается лбом ее лба, проводит пальцами по щеке. И целует. В губы, страстно и бесстыже, заставляя ее задохнуться от своего напора, заставляя глазеющий народ поперхнуться, а кое–кого — и начать стыдливо отворачиваться. А я… а я смотрю и глупо улыбаюсь. Видно, и в самом деле, что–то не то с моей кровью, или это привычка к просмотру «снов» о его досуге… Но я не чувствую сейчас ревности… или зависти, или отвращения. Я смотрю на них и понимаю: стареть — не страшно. Не страшно, что я постарею, а он останется… Потому что он целует сейчас Еву — и плевать ему, сколько ей лет, и как она теперь выглядит, и как это с какой стороны смотрится. Она для него просто — его Ева, его девочка, все времени, вне возраста. И есть подозрения — не только она. — Ну как так можно, Анхен? — Еву поцелуй вампира ничуть не смущает, и позабыть все на свете не заставляет тоже. — Я понимаю, великие дела, удачная карьера, другие планы. Кто мы такие, чтоб брать нас в расчет? Но позвонить–то можно было?! Просто позвонить и попрощаться, мол, так и так, обстоятельства, люблю–целую–навеки ваш. Это же такая малость, Великий! — Ева перестань, ты прекрасно знаешь, я терпеть не могу говорить очевидные вещи, — Великий досадливо морщится. — Если я не пришел — значит, меня нет. Если меня нет — значит не пришел. Про «люблю и целую» и так понятно. Зачем тратить время на бессмысленные прощанья? Смог приехать — приехал. Анхен чуть оборачивается в мою сторону, протягивает руку, подзывая ближе. — Ты ведь помнишь Ларису? — он приобнимает меня одной рукой, приглашая к участию в беседе. — Да, конечно. Трудно забыть единственную секретаршу, которая от тебя сбежала, — блеснула глазами декан. Мстительная бабушка, однако. И впрямь обиделась, что он так резко универ оставил. — Лариса, здравствуйте, — мне она, впрочем, кивает весьма дружелюбно. — Как вам учиться в Новограде? Или вы решили обратно к нам вернуться? — Да нет, я уже там привыкла. Да и родители у меня уже переехали, — мило улыбаюсь. Ничего лишнего, как договаривались. — Жаль. А я‑то подумала, и вы вернетесь, и Анхенаридит за вами следом… — Ну а я вам зачем? Я давным–давно морально устарел. У вас теперь новый куратор, молодой, энергичный… Если он хотел ее этим приободрить, то ошибся. — Анхен, ну с ним же невозможно работать! При всем моем глубочайшем к нему уважении, — Ева буквально обрушивает на вампира поток возмущения. — Я понимаю, он молодой — в том смысле, что опыта работы в человеческих учебных заведениях никакой, но зачем же все с ходу ломать и переделывать? Может, сначала вникнуть, как, что и почему тобой здесь было сделано и организовано? — она обвиняет и не может остановиться. Ей не нравится новый куратор. Все не то. Не так. При Анхене было лучше. Осмысленней. Удобней. Куратор в лице Анхена хотя бы просто разбирался в человеческой медицине. Причем так, что людей учил секретам мастерства. А этот… При всем уважении… Несомненно Великий вампир, но он не врач. И не администратор. И он просто погубит все то лучшее, что было создано за многие годы… — Ну погоди, погоди, я понял, — Анхен чуть сжимает ее ладонь, пресекая поток обвинений. — Давай чуть позже, в кабинете, спокойно. Что там с вашей конференцией, еще в разгаре? — Пока перерыв. Обеденный. Минут сорок осталось. — Ну вот и чудесно. Ларис, как на счет того, чтоб тоже сходить пообедать, может, встретишь кого из старых знакомых, пообщаетесь. А я пока по своим знакомым пройдусь. — Хорошо, — присутствовать при его встречах «с коллегами и подчиненными» желания нет ни малейшего. Вернее — просто безумно жалко тратить на это свое время. — Ты сам меня потом найдешь? — Ну, или подходи к Залу Собраний, если скучно станет. Я там пару слов народу скажу, и поедем. — Договорились, — уже сделала пару шагов прочь, и притормозила. Пообедать — это хорошая мысль. Вот только на что? Последнюю зарплату, как и последнюю стипендию, впрочем, я получала уже очень и очень давно. Ну а рабам деньги не положены. И если в Стране Вампиров свое полностью зависимое финансовое положение я воспринимала лишь как часть общей своей несвободы в этом государстве, где для людей и вариантов–то других нет, то здесь и сейчас… Вот это банальное отсутствие денег на обед в один миг рушило всю тщательно возведенную иллюзию, что я такая же, как они, одна из них, свободная, гражданка Страны Людей… Я просто собственность светлейшего авэнэ… — Лариса, что? — резкое падение моего настроения он почувствовал. Но причины — не понял. А как я у него буду денег на обед просить? При всем честном народе, жадно ловящем каждое слово. Мы ж как на сцене сейчас. — Вы… просили меня вам «Вестник хирургии» купить за последние несколько месяцев. А у меня, кажется, денег не хватит… — Прости, совсем забыл, — подошел, достал из бумажника купюры, как водится, не считая, протянул. — А журналы в самом деле купи. И посмотри там, что еще из периодики интересного за этот год, я даже обложек не видел еще. Больше ничего не забыл? — Вроде нет. — Ну как же нет? — лукаво усмехается он. И, притянув меня к себе, целует взасос. — А распустить слухи о своей ветрености и беспринципности? — и улыбается, бесшабашно, с вызовом. — Кажется, светлейший куратор слишком давно не был среди людей, — не могу не заметить ему негромко. — И просто пьян от того количества человеческих эмоций, что нас тут окружает. — Кажется, я больше здесь не куратор, Ларис. Так что могу себе позволить. Смеюсь. И ухожу от него прочь. У него своя программа мероприятий, у меня своя. Но какое это, оказывается, странное чувство — просто идти по коридору универа. Одной. Куда захочу. Да, я зайду, конечно, в буфет. И книжки ему потом в местном киоске гляну. Я ведь и в самом деле ему их раньше покупала. Давно. Когда еще у него работала. Кафедры, аудитории… До буфета я шла доооолго. Открывала двери. Извинялась, если кто–то был. Шла дальше. На меня смотрели мельком, обращая внимание не больше, чем на рядовую студентку. Вот только студенткой я не была. Больше не была. И в какой–то пустой аудитории я долго и безнадежно рыдала, съехав по стенке на пол, от того, что теперь я — никто, и в университет, который я всю жизнь мечтала закончить, меня привезли просто в гости, на экскурсию. А ведь я училась тут. Я тут училась. Как же так вышло, что до конца — не смогла? Плохая кровь? Но… вот у папы моего она немногим лучше. А он просто молчит. Никогда ни во что не вмешивается. Позволяет окружающим быть неправыми, несправедливыми, неискренними. И — живет. Счастливо ли? У него есть любимая семья, любимая работа, он гражданин своей страны. Достаточно ли этого для счастья? Для меня, не имеющей ничего — более чем. Вот только… Когда я сама имела все перечисленное, была ли я счастлива? Вернее — почему мне не хватило этого для счастья? Почему мне было некомфортно, неудобно, плохо? Почему реалии моей жизни казались мне нестерпимо неправильными? И раз за разом не выдерживая, не вписываясь, не соглашаясь, я потеряла все. Чтобы лишь теперь ощутить, что же такое настоящее «плохо». Или бывает еще хуже? Когда я перестану быть фигурой на шахматной доске Лоу, когда ко мне потеряет интерес Анхен… Обратно в стада… и смерть. Все мои перспективы. А этот день… такая насмешка… Но он, наверно, действительно хотел, как лучше. Ведь я так сюда рвалась… Да, рвалась, стремилась, даже не надеялась, и вот он исполнил мою мечту — а я сижу здесь и рыдаю, вместо того, чтоб наслаждаться подарком. У меня всего один день, и так много надо успеть. Увидеть, вспомнить, почувствовать. Рыдать о несбыточном буду потом. По ту сторону. А я пока на этой. Решительно вытираю слезы и направляюсь дальше. В буфет. Возможно, там есть кто знакомый. Знакомые нашлись. Группка бывших однокурсников кучковалась у «стоячих» столиков, у «сидячих» все места были заняты. — Можно к вам? — купив еды, подошла к ним уже с подносом. Оглянулись. Кто–то присвистнул. — Ты гляди, кто пожаловал. Алентова. Это ж какими судьбами? При этом подвинулись, место дали. — На конференцию приехала, — чуть пожимаю плечами. — А-а, ну конечно. При старом–то кураторе ты б и носу сюда сунуть больше не посмела. А при новом — можно и на конференцию заявиться. Еще скажи, с докладом, — в голосе говорившего откровенная насмешка. Егор, кажется. Дружны мы не были. Но ведь и не враждовали ни дня. — Да нет, послушать, — отвечаю спокойно. Не тот это день, чтоб из–за ерунды ссориться. — А почему бы это я при светлейшем Анхенаридите сюда носу сунуть не посмела? — не посмела бы, это правда. Но что известно им? — Да ты невинность–то не строй. Все знают, ты со своими служебными обязанностями не справилась, и он с позором тебя уволил. А тебе потом было настолько стыдно на его факультете учиться, что ты в Новоград перевелась, тебе родители по знакомству перевод устроили, — просветила меня бывшая однокурсница, чьего имени я, каюсь, и не помнила уже. — И откуда ж такая информация? — любопытно, Ева только что совсем иначе дело представила. — А ты правда думала, что никто не узнает? Зря. После тебя секретаршей у Великого Тамара стала. И он ей все и рассказал. Ну а Тамара скрывать не стала. Ниспровергать кумиров приятно. С секретаршей куратора она дружила. А вот с бывшей его секретаршей, да еще не справившейся со своими обязанностями, станет ли хоть разговаривать? От сплетен меня спасать не стала, сама же и поделилась… Но я ведь ее тоже в свое время… не спасла… Не справилась со своими обязанностями. А она справилась. Тогда еще с моими. — Что, без секретарской зарплаты на котлеты денег уже не хватает? — подначила меня Ленка. Та самая, что когда–то умоляла передать Анхену ее письмо. — Пустую гречку есть приходится? — Деньги ушли на билет, — пытаюсь остаться невозмутимой. — В Новограде я учусь на дневном, лишних котлет не купить, зато учиться интересней, — вампирских денег, оставшихся в кармане, хватило б на половину всех продуктов буфета, но кого на самом деле интересовали мои финансы? — Ну еще бы не на дневном, — продолжала отыгрываться за мои прошлые «несговорчивость и гордыню» Ленка. — Какой смысл оставаться на вечернем, если на работу все равно никто не возьмет? В том же духе все и продолжалось. Порассуждали о том, зачем мне вообще учиться, если и по специальности после провала у Великого мне едва ли работать дадут. Постращали, что Анхенаридит–то, возможно, сегодня приедет, и мне бы лучше бежать да прятаться. Отвечать на все это не хотелось. Да и бессмысленно было. Закончила обед чуть быстрее, чем изначально планировала и покинула бывших однокурсников и бывших же приятелей. Бродить по универу уже не хотелось. Но журналы–то купить я сама вызвалась. Так что отправилась знакомой дорогой. Излишне стремительно, правда и не слишком глядя по сторонам. А у лотков, заваленных печатными изданиями, задумалась: пара месяцев — это сколько? Ведь если он не был здесь год, то и местными изданиями явно интересуется не за два последних календарных месяца. И денег–то хватит, да ведь мы без машины, едва ли ему охота всю эту кипу в руках таскать. Да и, может, покупали ему, мог ведь и заказать. Задумавшись, не сразу ощутила знакомое по «прошлой жизни» шевеление вокруг, когда народ сначала замирает, не завершив движения, не закончив слова, а потом, словно очнувшись, пытается усиленно делать вид, что ничего особо не происходит. Совсем–совсем ничего, вот только вокруг меня, еще минуту назад стоявшей в толпе, словно вакуум… — Надеялся тебя здесь перехватить, — сообщил бывший местный куратор, кладя руки мне на плечи. Оборачиваться, ожидая его приближения, я не стала, так и стояла, листая какой–то журнал. Но когда он подошел, не выдержала, откинулась назад, прижимаясь к его груди. Тяжело. Чувствовать всю эту неприязнь, что высказанную, что молчаливую. Отторжение. Будучи чужой среди вампиров всегда можно сказать, что это от того, что ты человек. Но будучи чужой среди людей… — Скажи, а почему весь университет уверен, что ты меня проклял? — решила поинтересоваться у бывшего работодателя. — Все еще уверен? Упрямые они, однако, — чуть усмехнувшись, Анхен разворачивает меня к себе и целует. И я забываю вопрос, и встречу с бывшими однокурсниками, и все журналы этого мира. И даже то, что в его поцелуе сейчас не страсть, а лишь хулиганство и показуха… Мне не хватало этих губ… и этого дыхания… запаха… ауры… я тону, растворяясь в нем, и не желаю вновь возвращаться — в свое тело, в свой разум, вновь быть только Ларисой, одной, самой… Но он отстраняется. — Хорошо, что ты еще ничего не купила, — заявляет спокойно. Ну да, это я от него с ума сходила, а он мой статус при своей особе демонстрировал. Оно, конечно, быстрее любых слов дойдет… Но вдруг поняла, что хочу, чтоб он после поцелуев со мной говорить не мог, чтоб челюсти из последних сил сжимал и с трудом мог вспомнить, о чем речь велась! — Я подумал, что мы проще сделаем, — продолжает он меж тем невозмутимо. А затем перечисляет продавщице все издания, что его интересуют, и просит отправить кого–нибудь из студентов ему их на дом занести. — А мы пойдем пока с тобой в кабинет мой бывший заглянем, с новым куратором тебя познакомлю, — приобняв за плечи, Анхен ведет меня прочь из толпы, вдаль по коридору. Коридор здесь ужасно длинный, и я чувствую, что они смотрят, все — смотрят, но хоть за нами не следуют. — И в каком же смысле ты меня с куратором познакомишь? — решаю поддержать беседу. — Ну, как и положено среди вампиров — во всех, — едва ли не мурлыкает он в ответ. Даже смотреть в его кристально честные глаза не стала. И без того понятно, что там во взоре сейчас — абсолютная серьезность и полнейшая невозмутимость. Издевается, то есть. В смысле, шутит. Ну и пусть себе. — Ты прости, Ларис, — а вот это уже и впрямь серьезно. — Это я виноват, из–за меня слухи. Я тогда… много глупостей наделал. На следующий день, как с тобой расстался, вызвал к себе в кабинет твою подружку и, не особо выбирая выражения, велел ей увольняться с работы и переходить на должность моей секретарши. Не то, чтобы она мне чем–то понравилась, просто… не хотелось ничего. И никого. А эта… все равно уж под руку попалась, хоть как–то ей компенсировать… Ну а она — как и положено приличной девочке — безумно обрадовалась. Семья гордится, друзья завидуют — Избранница. Вот только спросила как–то не вовремя, а как же ты, куда исчезла? Я и ляпнул что–то не думая, лишь бы тему закрыть. Не хотелось тогда о тебе ни говорить, ни думать… А через месяц узнал, что о твоем уходе весь факультет сплетничает. Тамарку я отругал, да она к тому времени и сама уж была не рада. Она ведь тоже — на эйфории, от удивления. Не со зла… — Да не важно уже. Мне здесь не учиться. Он кивнул, и по лестнице мы шли уже молча. И если где–то в глубине души я надеялась услышать «и за это прости», то надежды не оправдались. Может быть, он ждал, что это я скажу ему «прости» за то, что поругалась с ним тогда из–за Томки? — Прошу, — до боли знакомая дверь его бывшей приемной открывается слишком уж быстро. И с места, бывшего когда–то моим, вскакивает Томка и бежит к нему, сшибая стулья: — Анхен! И он подхватывает ее, и, конечно, целует. Ну да, он ведь любит всех своих девочек, он по всем скучал. — Ну как живешь, Тамарка? Как светлейший Тарнгериодор, не обижает? — он так и не размыкает объятий, а она смотрит на него и не просто лучится от счастья — смеется от радости. — Нет, что ты, как можно? Тарнгер — он замечательный, самый лучший! Ну, после тебя, конечно… — Был бы до — так я бы знал, — усмехается он на ее попытку выкрутиться. — Ты угости Ларису чаем, а я пойду пока с замечательным начальником твоим пообщаюсь, — чуть отстраняя ее от себя, Анхен пытается пройти мимо. Но ее пальчики сжимаются на его предплечьях: — Но… разве сначала мы с Ларисой не угостим вас? Или без Ларисы, она ведь больше у тебя не работает… Как секретарь я просто обязана в первую очередь позаботиться о вашем угощении, — и взгляд ему в глаза, обещающий безграничное блаженство… — Сначала дела, малыш, — он с улыбкой опускает ее руки и проходит к кабинету. — Значит, потом? Когда вы закончите с делами? — и столько надежды в голосе. — Я сегодня спешу, Тамарочка. Потом меня ждут на конференции, дальше должен лететь. Как–нибудь в другой раз, хорошо? — Ну… конечно, — тяжело вздохнув, опускает голову. — Но ты же будешь устраивать праздник в честь своего возвращения? — новая мысль возвращает ей утраченное было вдохновение. — И ты ведь пригласишь Тарнгера? Ну и меня, Тарнгер всегда меня берет, когда в гости ходит… — Ох, Тамарка… А к Тарнгеру на работу, я так подозреваю, гости уже не ходят. Просто из опасения, что их прям в приемной изнасилуют. — Анхен! — она смущена, но не сильно. Смеется, не сводя с него сияющих глаз. — Я недолго, Ларис, — светлейший Анхенаридит скрывается в кабинете. А мы остаемся вдвоем. Томка провожает его взглядом и оборачивается ко мне: — Ты действительно хочешь чай? Или просто так поболтаем? Да ты проходи, что ты? Знаешь, я рада, что вы помирились, — она улыбалась мне, излишне суетливо приглашая садиться, пристально вглядываясь в лицо… Я тоже смотрела, и тоже, наверно, излишне пристально, узнавая и не узнавая ту, прежнюю Томку. Ее глаза еще не утратили лихорадочного блеска, вызванного его приходом. Но было ощущение, что солнце, все для нее минуту назад затмившее, зашло за тучку, и теперь она понемногу начинает различать окружающее, вспоминать, что мир больше одного вампира, или даже двух, в чьих объятьях она мечтала немедленно оказаться. Если минуту назад она видела меня, но осознавала лишь как приложение к Анхену, то теперь она уже действительно пыталась рассмотреть меня . — Ты выглядишь усталой, — вынесла свой вердикт, присаживаясь рядом. — Как там, в Новограде, тяжело? Неопределенно пожимаю плечами. Не знаю, что она хочет услышать. — Знаешь, я все время думаю, как я смогу это пережить, — поведала мне Томка тихо и серьезно. — Ну, когда мое время кончится и меня уволят. Иногда мне кажется — сдохну. Просто лягу и сдохну. Когда Тарнгер первый раз уехал на две недели… Думала — не доживу. Просто не доживу до его возвращения. А мне казалось, что хуже того, что я испытала, когда мне сообщили, что Анхен уволился, не может быть уже ничего… — Мне про многие вещи казалось, что хуже уже не будет, — киваю я ей в ответ. И не могу не добавить, — когда тебя уволят, Тамар, никто не будет знать, за что. Кто из них знает, что всему свой срок? И они будут искать причину, и найдется кто–то, кто эту причину подскажет… Это больно, Тамар. Больно вдвойне, когда еще и люди… травят. Она кивает, чуть бледнея. — Я была дурой тогда… Многого еще не понимала… Но знаешь, если это тебя хоть как–то утешит: он переживал тогда из–за тебя. Сильно… И я не думаю, что он хоть секунду переживал обо мне, когда просто уволился спустя полгода. Не сказав ни слова, не предупредив… — Он не сам, — если это может хоть как–то утешить ее. — Он все же не самый главный… — Я знаю, — она кивает. — Я только хотела сказать, что знаю, каково это, когда бросают. И что при этом шепчут во след… Мы помолчали. — Нет, все же давай, действительно, чаю, — решительно встряхивает она головой и поднимается, чтобы поставить чайник. — Что мы, в самом деле, о грустном? Теперь ведь все хорошо, верно? Вот только до слез обидно, что Анхен спешит, да? Я с самого утра ждала, что он придет и… А вчетвером тоже здорово было бы. Мы бы с тобой стали… ну, словно кровными сестрами. И все плохое было бы забыто. Ведь нельзя же пережить такое вместе и сохранить хоть какие–то обиды. — Я не обижаюсь, Том, правда, — и это в самом деле правда. Обида ушла. Но вот недоумение… Я не узнавала эту Томку, совсем не узнавала. — Знаешь, мне в такие моменты кажется, что я вообще весь мир обожаю, а не только тех, с кем делю кровь и плоть, — продолжала меж тем она, не особо прислушиваясь к моим словам. — Это такой взрыв бесконечного счастья! Лучшее, что есть в этой работе, верно? Быть им нужной, не просто для перебирания бумажек, но каждой капелькой крови, каждой частичкой своей, каждым вздохом. Знать, что ты — их наслаждение, их восторг! — Но… — даже и не знаю, как реагировать правильно. — А тебя количество не смущает? — Количество? — она смотрит чуть недоуменно. — А, ну с Тарнгером было пару раз, когда они втроем меня одновременно пили. Первый раз просто тяжело было, а после второго я в больницу попала, все–таки если втроем, то они даже по чуть–чуть много выпивают. И резко слишком, у меня тогда даже осложнение на почки пошло, но вроде пролечили. Тарнгер тогда сказал, что больше так не будем, он меня бережет, — Томка говорит торопливо, чуть захлебываясь, словно боится, что я ее перебью, не дам закончить, а ей так хочется рассказать мне все, все–все. — Но ты же с Тарнгером не знакома, а Анхен… он вообще смотреть предпочитал, как другие пьют, и вообще во многом своих друзей ограничивал, а уж в количестве — так и подавно. В его обществе у меня больше двух и не было ни разу, хоть вместе, хоть попеременно. А тебе он что, разрешает больше? — Да нет… — вот не спрашивала, если честно, чего он собирался мне в этом плане «разрешать». И вообще, обошлась бы я без излишних интимных подробностей. — А что–нибудь сладкое у тебя к чаю есть? Ты вообще сладости где берешь, в буфете? Я в свое время нашла замечательный магазинчик на Лесной, старалась по возможности там покупать. Там и конфеты всегда свежие, и печенья много видов… — А вообще с Тарнгером интереснее даже, у него фантазия богаче, — Томка, словно не слыша, продолжает о своем, — всегда что–нибудь интересное придумает. Мы тут в гости ездили к одному его другу, ну и там еще один вампир был со своей девой, ну и хозяин, соответственно, тоже, и они придумали, что плоть берет один, а кровь другой, и так по кругу, и… — Том, а ты сессии–то с такими забавами сдаешь еще? Или давно забросила? — Да мне Тарнгер проставляет, ну, ты же знаешь, тебе же Анхен тоже тогда последнюю сессию делал… Но знаешь, для меня все же самое экстремальное, когда плоть берут у тебя, а кровь у другой, ну или наоборот, у тебя берут только кровь, и это такое несовпадение желания и действительности, такая мучительная жажда полноты процесса, это как пытка — до слез, до крика… Пытка, да, помню… Хоть и предпочла бы забыть. — Томка, погоди, ты что, на учебу совсем забила? — Да нет, бываю там иногда. Ну, когда делать все равно нечего, надо ж себя занять, пока я Тарнгеру не нужна. — И как ты потом работать собираешься? Диплом тебе Тарнгер, конечно сделает, но больных–то твоих он за тебя не вылечит… — Ай, Лара, ну какие больные? Кому она сдалась, эта учеба? Знаешь, я в те дни, когда к Тарнгеру гости приезжают, с утра даже про секретарские обязанности думать не могу. Все внутри замирает от предвкушения: позовут–не позовут, и когда уже, наконец? А Тарнгер знает, что я изнываю, и иногда специально тянет, чтоб я, измучившись ожиданием, уже вообще на все согласна была, что бы ни предложили… Я, правда, и так согласна. Знаешь, к Тарнгиру как–то один друг приезжал, так они меня даже связали, думали, я сопротивляться буду… — А твой Тарнгир, он вообще, хоть иногда работает? Или только с друзьями гуляет? — Ай, ну какая работа у куратора? Только где–нибудь почетно поприсутствовать… Ну так слушай, в тот раз… — Тома, хватит! Я не хочу! Давай о другом о чем–нибудь. Ты с Ленкой еще общаешься? И с ребятами нашими? — Да о чем с ними общаться? О кураторе не поговоришь, о вампирах вообще — тоже. Какие–то у них о вампирах представления смешные, идеально–сказочные. Понимаешь, они просто не могут себе представить, каково это, когда в тебя вонзаются их зубы, и ты чувствуешь эту грань — жизни и смерти, скользишь по ней, и сердце замирает: перейдешь? Или еще не сейчас? И от этого невозможно отказаться, этим невозможно пресытиться, а их детские разговоры… Спас меня Анхен. Вышел от этого героя–любовника и увел, даже не познакомив с новым начальством. Я, правда, после всех разговоров и сама знакомства не жаждала. Да и от Томки не знала уже, как отвертеться. — Анхен, что это? — спросила после долгой паузы, за время которой мы успели уж до первого этажа спуститься. — С Тамарой. Она горит? Это и есть ваше безумие? — Да нет пока, — пожимает он плечами довольно равнодушно. — Это, Лар, нормальная реакция нормального человека на свою нужность Великим вампирам. — Но Анхен, она же вообще ни о чем говорить не может, только про секс. Она не учится, ей ничего не интересно, у нее все мысли — про очередную групповуху, бывшую или будущую. — Его вина, он должен настаивать на расширении ее связей с людьми, помогать ей находить иные интересы в жизни, не связанные с вампирами, а он потакает ее самоизоляции, — поясняет бывший куратор. Спокойно, почти равнодушно. Вина Тарнгера, да. Но и дело исключительно его, его ж девочка. — Потребитель. Назначили управленцем, а он в принципе управлять не умеет. Что секретаршей, что факультетом, — вот за факультет он переживал, это чувствовалось. — А реакция у нее стандартная, у всех такая. И если ты сумеешь отвлечься от своей позиции по данному вопросу, сможешь заметить, что Тамара — счастлива. А дальше он выступал на конференции. Я не слушала. Я сидела и думала: а стоило ли оно того? Я переживала тогда из–за нее, ругалась, плакала, обвиняла во всем вампиров и Анхена, как главное зло, а она — счастлива. Она погрузилась в эти их отношения с головой, она забила на учебу, на людей, на жизнь, но она — счастлива. Я кричала тогда, что это неправильно, это чудовищно, что так нельзя. Я и сейчас уверена, что так — не стоит, но она — счастлива. Я вылетела из универа, из Светлогорска, из Страны Людей, половину Страны Вампиров объехала, и снова в универ вернулась, но счастливой так и не стала. А она просто живет, как вампиры велели, и ей вообще весь мир не нужен… А я могла бы тогда промолчать, ей не требовалось мое заступничество. И я все еще работала бы секретаршей у Анхена, и Анхен все еще был бы куратором всего и вся… А Томка бы, напротив, не стала секретаршей, и осталась бы такой, как я ее помню: целеустремленной, общительной, окруженной друзьями и переполненной планами побеждать любые эпидемии… У нее ведь тогда даже мальчика не было. Не стремилась она к сексу абы с кем, никогда не стремилась… Но все вышло так, как вышло, и ее все устраивает. И если мне кажется, что ее жизнь летит в бездну, кто я, чтобы судить? Моя–то жизнь давно уже там… — Ну что, пойдем навещать родной двор? — поинтересовался Анхен после выступления, из которого я так и не услышала ни слова. — Нет. Не надо. Только родителей хочу увидеть, ничего больше. Ты… не звонил? — Звонил, еще с утра. После обеда они собирались в парк, если погода не испортится. Но, даже если и испортится — найдем, не переживай. Глава 12. Семья И мы улетели в Йорым, а Светлогорск остался в прошлом. Теперь уже навсегда. Как и вся моя жизнь, к которой нет, да и не могло быть возврата. Такая красивая, такая притягательная. Если смотреть на нее сквозь призму сна из далекой, занесенной снегом избушки. Или вот отсюда, сверху, сквозь прозрачные стенки вампирской машины. Такие красивые города. Аккуратные, словно игрушечные домики, прямые улицы, цветущие бульвары, парки, скверы. Синие, словно небо, реки, вносящие элемент естественной непринужденности в строгую гармонию планового градостроения. Стальные тросы дорог, натянутые меж городами и поселками, аккуратные квадраты возделанных полей, темная зелень лесов… Такой красивый мир. Если не приглядываться к деталям. С родителями мне хотелось проститься. Просто проститься. Молча и даже не подходя. Я ничего не ждала от этой встречи, ни на что не надеялась. Просто взглянуть. Ощутить, как их взгляд проходит мимо, не замечая и не узнавая… И окончательно поверить, наконец, что меня для них нет. Не было, нет и уже не будет. Поверить. Успокоиться. И… в Бездну. Видимо, только в Бездну. — Прошлое надо отпустить, Ларис, — Анхен осторожно накрыл мою ладонь своей. — Хватит строить иллюзии о том будущем, которое могло бы у тебя тут быть. Это самообман, его у тебя тут не было. Тебе не хватало гибкости, умения принимать реальность. Тебе слишком уж нужны были те абстрактные правда и справедливость, о которых в школе рассказывали… — А ты не веришь в правду и справедливость? — а голос совсем осипший. Пока сама себя не услышала, и не понимала, насколько все плохо. — Я верю в силу и власть, Ларис. Тот, у кого они есть, может быть и правдив, и справедлив… если захочет. А может и не быть, если не захочет. И те, кто слабее, ничего и никогда с этим сделать не смогут. — То есть, просто смириться… — Для начала — хотя бы со мной. Тебе все равно без меня не выжить. — Есть еще Лоу… — Который практически свел тебя с ума своими коэрскими экспериментами. Да и меня заодно. Ты ему не нужна, Ларис. Нет, он, конечно, придумает, как тебя использовать, но сама по себе — ты ему не нужна. Ты нужна только мне… Мне плохо без тебя, Лар, мне тебя не хватает. А тебе не хватает меня. Я молчала. Слишком расстроенная прогулкой по Светлогорску, слишком взволнованная его близостью, его рукой, сжимающей мою руку, слишком подавленная его словами, против которых не находилось аргументов. — Чем он лучше меня, Ларис? — продолжал меж тем Анхен. — Он убил меньше людей? Едва ли, если совсем уж честно. Не удивлюсь, если окажется, что и больше. А вот думал он об этом, действительно, куда меньше меня. То есть вообще не брал в голову. Или думаешь, он сделал куда больше меня для тех людей, кого не изволил убить? Тоже нет, ты вообще единственный человек, для которого он что–то сделал. А больше меня, уж прости за нескромность, для Страны Людей не сделал вообще ни один вампир. — Но вот лично меня — он спас. Причем не однажды… — настойчиво высвободила свою руку из его пальцев. Лоу не лучше, нет. Как один вампир может быть лучше другого, если за каждым — трупы? Но и забыть того, кто заново учил тебя дышать, отречься от него — разве возможно? — А я? — горько поинтересовался Анхен. — Никогда и ни от чего не спасал? Не покрывал твою глупую голову в университете? Не вытаскивал из неприятностей, в которые ты умудрялась встревать, стоило мне отвернуться? — чуть помолчал, нервно сжав губы в тонкую линию. Пытался, видно, сдержаться, остановиться, но — не смог. Наболело. — Воспитывал слишком жестко? А как, если мягкость ты принимаешь за вседозволенность? Прав не имел воспитывать? А кто, если не я? Если родители не справились, школе не удалось… Срывался? Да, дракос меня забери, срывался! Я не идеален, и никогда не утверждал обратного. Но, бездна всех сожри, я авэнэ Эльвинерэлла, второе лицо в государстве, я, в конце концов, в 40 раз старше тебя, а ты относилась ко мне так, будто я твой личный мальчик на посылках: что–то надо — позвала, не угодил — последними словами обругала… — Да, наверно, может быть… — я сидела, склонив голову, бессильно стиснув ладони. — Вот только кто же тогда я? Вчерашняя школьница, слишком резко вырванная из детских фантазий. В 40 раз младше тебя. И если ты извиняешь себя за то, что, несмотря на все свои годы, опыт и мудрость, не справлялся с ситуацией, то неужели для меня у тебя оправданий не найдется? Да, я тоже не справлялась с ситуацией, вот только никого при этом не избивала, не убивала, не совращала… Ах, да, неправильно себя вела. Говорила не тем светлейшим не теми словами… — В мире нет абсолютного добра и абсолютного зла, Ларис, — он тяжело вздохнул, втолковывая очевидное. — Не придет непогрешимый судия и по справедливости не рассудит. Реальность такова, что я могу себе позволить избивать, убивать, совращать — и никогда и ничего мне за это не будет. А ты не можешь говорить не с теми светлейшими не теми словами. Или можешь — но лишь пока я стою у тебя за спиной. Вот сколько еще должно пройти лет, чтоб ты поняла эту простую вещь? — Я поняла. Давно. И мне давным–давно уже не хочется разговаривать — ни с кем и ни о чем. Вот только и жить — я просто не знаю, как? И зачем? Ты прав, про смерть я тогда говорила на эмоциях. В истерике. Мне малодушно хочется жить. Несмотря ни на что. Вот только я давно потеряла и цель, и смысл. Я мечтала вернуться в Страну Людей. И я вернулась, но… — я лишь бессильно покачала головой. — А вернуться ко мне? Ты никогда не мечтала? В своих зачарованных снах, каждый раз проходя через мою душу, неужели никогда не хотелось остаться? — Хотелось… — не смогла обмануть. Ни его, ни себя. — Так хотелось порой… Прижаться к тебе, не призраком, человеком. Ощутить твердость твоего тела, и как твое дыхание щекочет мне щеку, и паутину твоих волос на лице… Знаешь, это так… мучительно: можно быть почти рядом, совсем рядом, но если прижаться чуть сильнее — пройдешь насквозь… — Так может, больше не надо насквозь, Лар? Может, все–таки просто — со мной? — Может быть… — Скажи мне это еще раз — что ты останешься. Не потому что я так решил, не потому что заставил. Но потому что тебе этого хочется. Потому что ты — решила. Быть со мной. Не просто в моем доме — со мной. Потому что я тебе нужен. Не защитник в моем лице, не покровитель — я. Вздыхаю. И улыбаюсь. Давит. Ведь все равно давит. Рассказывает мне по пунктам мое решение, не давая ни малейшей возможности прийти к нему самой. И глупо ждать, что он изменится и перестанет настоятельно подсказывать мне, как правильно жить и что в жизни выбрать… Вот только то, что выбирала я… быть может, он прав, и ничего хорошего еще не выходило… А сердце все равно только с ним бьется, как сумасшедшее. И хоть я регулярно падаю с ним в самую бездну, но ведь только с ним я взмываю в поднебесье… И я ведь пыталась с Лоу. С тем, кому я благодарна, с тем, в чьем доме мне тепло и комфортно. Но только узнала, что такое по–вампирски «дружеский секс»… А если не осталось ничего — ни дома, ни семьи, ни мечты — но есть глаза, глядя в которые я забываю, как дышать, есть руки, чье прикосновение сжигает до тла, есть губы, заставляющие забыть целый мир… Просто принять его таким, какой он есть, ведь именно таким он разбередил мне душу. Именно такого я не смогла забыть, как не пыталась. Он вечно принимает за меня решения? Но ведь он искренне пытается сделать лучше. Все то, что для меня впервые он уже сорок раз проходил, так не мудрее ли опереться на его опыт?.. — А я действительно тебе нужна? В самом деле? — А разве иначе я был бы сейчас с тобой? Мы были бы сейчас здесь? — Ты прав… — И? Ты остаешься со мной? И хотя вроде уже решила, но сказать, почему–то оказалось слишком сложно. — Да… — так придушенно вышло, почти шепотом. — Спасибо, — он осторожно взял мою руку и поцеловал в раскрытую ладошку. Мы приземлились на крыше какого–то дома возле городского парка Йорыма. Он помог мне выбраться наружу и долго целовал, так и не сумев сразу выпустить из объятий. И время вздрогнуло и остановилось, и не было ничего важнее его губ, соединившихся с моими. — Ну что, идем праздновать? — поинтересовался он когда–то значительно потом. — Праздновать? — соображать после его поцелуев у меня всегда получалось с трудом. — Ну-у… Светлейшая Лариса Алентова оказала мне честь, согласившись вернуться в мою жизнь! По–моему, это точно стоит отпраздновать, — он улыбался. Широко, открыто. А я таяла от его улыбки. Как и всегда, от каждой его улыбки. Только он умел улыбаться так, что хотелось сотворить все, что угодно, лишь бы он улыбнулся еще раз. Только сейчас поняла, чего так не хватало мне в моих снах про него. Он там не улыбался. Ни разу. — Но мы прилетели сюда, чтобы встретиться с моей семьей. Из этого вряд ли получится праздник. — Мы, честно говоря, прилетели немного раньше, я думал, мы больше времени проведем в Светлогорске. Так что пока мы все равно будем ждать — я собираюсь развлекаться. Ты со мной? — Ну, раз уж я решила… Да и не могу же я оставить тебя праздновать воссоединение со мной без меня. — Вот и молодец, только не надо так обреченно, — он бодро скинул свой идеально–классический пиджак, стянул с шеи галстук, убрал в машину и достал оттуда нечто ярко–сиреневое, с блестящим воротником и лацканами… тоже, в общем, оказавшееся пиджаком. Но кричащая расцветка просто не позволяла предположить, что подобное может носить Великий и Древний, и вообще — крайне серьезный и глубоко уважаемый. Серьезным он быть и не собирался. Скрыл неземные очи под черными очками, подхватил меня на руки и, коротко разбежавшись, прыгнул с крыши. Во дворе, где мы приземлились, было пусто. И мы вновь долго и самозабвенно целовались, прежде, чем выйти на улицу и отправиться в парк. — Нет, знаешь, мне нужно еще шляпу, — заявил мой спутник, заглядевшись в одну из витрин. — Какую еще шляпу? — нет, я поняла, что у нас маскарад, но ведь в каких–то пределах. — Соломенную, — серьезен, слишком. — Уже, конечно, не лето, но для фетровой все же несколько рановато. — Соломенную… — попыталась представить себе мужскую соломенную шляпу. — Это такая, «охотничья», с двумя куриными перьями над ухом, которые из подушки выпали? Или эта… у пасечников обычно бывает, круглая такая, к ней еще накомарник цеплять удобно… ну, в смысле, от пчел защиту, как она там называется?.. — Издевайся–издевайся, — он лишь усмехнулся. — Вот не встречалась ты, Лариска, с модными мальчиками. — Да нет, встречала парочку. Без шляп. А вот машина модная была, да. На колесах. — Не, ну так не бывает, — не согласился этот сноб. — Либо модная, либо на колесах. А шляпу он себе все же купил. Прямо на входе в парк, в каком–то торговом шатре с безделушками. Без перьев и, понятно, без накомарника, но выглядел он в ней, лихо надвинутой на самый лоб… Да еще в модных очках и пиджаке этом его вампироманском… Я смеялась, и просила снять, он кривлялся, но снимать отказывался, а потом мы целовались, и шляпу я с него стянула, и мы даже играли в догонялки… Потом опять целовались, потом рядом оказались карусели — самые простые, с сиденьями, летящими по кругу — и он купил нам билеты. И его сиденье вечно летело чуть быстрее, чем должно было, он догонял меня, ловил за спинку, раскручивал, отпускал. А я кричала ему, что не надо, и все смеялась, смеялась… Пока взгляд не выхватил в толпе ожидающих своей очереди лицо, бледное от напряжения. Глаза, глядящие на меня неотрывно… Смех замер на губах, веселье исчезло без следа. На меня смотрел мой отец. Карусель все вращается. Мир делится на фрагменты. Я вижу его лицо. Пусто. Лицо. Пусто. Краткий миг, когда могу его видеть. Слишком краткий, не успеваю рассмотреть. Краткий миг, когда не вижу. Он еще короче, не успеваю собраться с мыслями. Карусель крутится. Оборот за оборотом. От взгляда к взгляду. Рядом с отцом вижу маму. Она оживленно беседует с Варькой. Уговаривает. Варвара упрямо качает головой, не соглашаясь, и тоже смотрит на карусели. Не на меня — просто на карусели. Ждет, когда остановятся, нервно теребя в пальцах билетик. И только папа — глаза в глаза. В этом взгляде нет радости. Скорее — шок, дикий, болезненный. Узнавание? Попытка вспомнить? Не успеваю понять, пролетаю. Пролетаю, пролетаю… Мама говорит ему что–то. Он не слышит. Она тянет за рукав — он отмахивается. Она недоуменно поднимает взгляд на карусели… Но не находит там ничего, что могло бы так привлечь ее мужа. Снова недоуменный вопрос. И его крайне резкий ответ, на который мать обижается. Но он не замечает. Все смотрит, смотрит… Круг, еще, еще… Мы останавливаемся. Слава светочу, там, где «пусто». От родителей меня отделяет сейчас карусель. Лишь когда возле меня оказывается Анхен и со светской любезностью отстегивает цепочку, понимаю, что не могу шевельнуться. — Что мне делать? — шепчу одними губами. — Что? — Улыбайся, принцесса, — он подает мне руку, помогая встать с каруселей. — Молчи, улыбайся и кивай. Я сам скажу все, что надо. — Он меня узнал? Ты видел, он меня узнал? — Вспомнил. Вопрос — что именно и насколько полно. Но, надеюсь, ты понимаешь, мы не станем выяснять это в парке. Если твоя мама решит, что у него взрослая дочь от другой женщины, радости в жизни это никому не прибавит. — Почему от другой? — разум застыл, думать не выходит. — Она не вспомнит и не поверит, Ларис. Без шансов, — он снял пиджак и небрежно забросил себе за спину. — Идем, мы задерживаем народ. Идем. Ноги кажутся деревянными. Мышц лица не чувствую совсем, улыбаться просто нечем. Мимо меня проносится Варька, спеша занять место. — Варя, нет, лучше вон туда пересядь, на оранжевое, — кричит ей мама, целиком поглощенная выбором места на карусели. Чем оранжевое лучше синего я и в собственном детстве понять не могла. Но, как и Варька, пересаживалась. Ведь это мама, она точно знает, как лучше. И она желает добра… Так жалко ее стало в этот миг. Как же это сложно, подумалось, быть для кого–то всесильным, всемогущим и всеведущим, и при этом осознавать, что знания твои фрагментарны, возможности весьма ограничены, а сила у тебя лишь одна — это сила твоей любви… Но если карусель рухнет — она не спасет. Мама любила меня всегда, я знала это каждый день своей жизни. Когда ругалась с ней, обижалась, ссорилась. Когда выслушивала ее надуманные обвинения и справедливые замечания… И было так больно, что я уже никогда не смогу сказать, что тоже ее люблю, и всегда любила… Она просто уже не поймет: кто я и когда «всегда»… — Светлейший Сергей, какая приятная встреча, — мой спутник спокоен и любезен. Папа смотрит на него чуть недоуменно. — Меня зовут Антон, мы с вами встречались пару лет назад в стенах Светлогорского университета. Неужели не помните? В черных очках и надвинутой на самый лоб пижонской шляпе он мало похож на того, с кем папа имел честь встречаться в университете. Да и встречу ту, как и все, что связано со Светлогорским университетом, папа помнить не должен, Анхен сам мне рассказывал. — Ваша дева… — мой спутник отца интересует мало. — О, простите. Мою подругу зовут Лариса, она будущий врач, четвертый курс… Впрочем, вы же кажется встречались тогда, если я не ошибаюсь? — Да, наверно… — взгляд отца задумчив и растерян. — Простите, Лариса, я так четко помню ваше лицо, будто мы были всю жизнь знакомы… Понимаю, звучит жутко пошло… Но это действительно так. И, самое ужасное, я никак не могу вспомнить, откуда я вас знаю. — Мы встречались… — удается выдавить. — И что же это была за встреча, раз вы говорите о ней, не поднимая глаз? — мама решительно вступает в разговор. — Не самая приятная, вы правы, — соглашается Анхен. — А вы, должно быть, Лидия? Сергей много рассказывал и о вас, и о вашей дочери… — Да? Приятно слышать. А мне он и не упоминал, что посещал университет… — Возможно, ваш муж давал обязательства по неразглашению, — Анхен невозмутимо пожимает плечами. — Вы ведь не помните нашу встречу, Сергей, я правильно понимаю? — Простите, Антон. Ваше лицо мне смутно знакомо, но не более. — Мы встречались в кабинете куратора медфакультета, — любезно поясняет этот самый куратор. — Вернее — в его приемной. Ларису тогда вызывали к куратору за какое–то дисциплинарное нарушение… — А то, что я была секретаршей у этого куратора, это как бы не в счет, да? — не сдержалась я. Почему единственная информация обо мне, которая останется у моего отца, непременно должна быть негативной? — Это было до, — самодовольно улыбается Анхен. — Или после. Я не вампир, я не помню. — Нда? А по виду не скажешь, — очень захотелось треснуть этого «не вампира» промеж рогов. А он… вот разве что язык не показал. — Так, погодите, — остановила нашу зарождающуюся перепалку мама. — А Сережик–то там что делал? — У вашего мужа уникальная кровь, — Анхен продолжил пояснения с самым серьезным видом. — Я диплом тогда писал, под руководством куратора непосредственно — о влиянии крови вампиров на иммунную систему человека… Знаете, она потрясающие эффекты дает… ослабляет подверженность ментальному воздействию… укрепляет память… Знаете, страшная штука на самом деле — невозможность забыть… — выдержал паузу, а затем встрепенулся, словно вырвавшись из плена раздумий. — А уж о чем конкретно ваш супруг с куратором беседовал — это, наверно, один куратор и помнит. Ну, вы нас извините, нам с Ларисой пора. У нас столик в ресторане заказан. «Северное сияние», может, слышали? Говорят, один из лучших в городе. Главное, расположен удобно, рядом с парком. Удачно вам погулять. Кивнул родителям и утащил меня прочь прежде, чем я успела даже выдохнуть «до свиданья». — Анхен, зачем? — говорить смогла только шагов через двадцать, и то — слезы мешали. — Он придет, не надо плакать, Лар. — Кто? Куда? — Твой папа. В ресторан. Он вспомнит и придет. А даже если не вспомнит… Он все равно придет, Ларис. Без жены, без ребенка. И мы сможем нормально поговорить. Вы сможете. Он тебя вспомнит, я уверен, — Анхен прижал меня к себе, поцеловал в лобик, провел рукой по волосам. — Все хорошо, моя девочка. Я ведь даже на это не рассчитывал. Шанс на то, что он тебя вспомнит, был минимальный. — А мне ты сказал, что вообще без шансов. — У вас и увидеться шансов не было. Но как только этот шанс появился — мы с тобой его реализовали. И для того, чтоб папа тебя вспомнил, мы тоже сделаем все возможное. Теперь, когда такая возможность есть. А ложные надежды тебе было давать — зачем? — Спасибо, — я обняла его, поцеловала — нет, совсем не в лобик, туда мне и не дотянуться. Как это хорошо — не воевать. А чувствовать его тепло, его поддержку. Чувствовать, что он — со мной. Вот только — папа. Как он стоял там — потрясенный, растерянный. Просто стоял и смотрел, не в силах поддерживать разговор. Нехорошо мы ушли. Он же так и не успел ничего понять. Так и не успел… даже руки моей коснуться. А если он не понял, что мы его ждем? Если он не придет?.. Столик в ресторане нас не ждал, но светлейшему вампиру (а именно он почтил своим визитом сие заведение) немедленно предоставили отдельный кабинет. Нам принесли меню, которое так никого и не заинтересовало, и оно сиротливо лежало посреди пустого стола. Говорить я не могла, сидеть — тоже. Я стояла, прижавшись к окну, и ждала, ждала, ждала. Анхен молчал, неподвижно сидя в одном из кресел. Он, в отличие от меня, умел ждать. Не торопя события, не выказывая нетерпения. Просто выпадая из потока времени, как мне порой казалось. И я была благодарна ему за это молчание. Я все равно не смогла бы сейчас сосредоточиться на разговоре. И за то, что он избавил меня от инструкций на тему «о чем нельзя говорить», я была благодарна тоже. Хотя — о чем говорить нельзя никогда я знала прекрасно. Но что говорить о том, что «можно»? Он пришел через час. Я заметила, как он выходит из парка. Оглядывает улицу. Торопливо, почти бегом, направляется к ресторану. Боится, что уже опоздал, но надеется, что все еще успевает. А ведь он меня не найдет! Он будет искать в общем зале, в крайнем случае, спросит про юношу с девой, но какой метрдотель соотнесет юношу с вампиром? В этой стране святотатцев нет, с моим отъездом кончились. Бросаюсь ему навстречу, и мы буквально сталкиваемся в дверях ресторана. — Лариса… — потрясенно выдыхает папа, словно до конца так и не поверивший, что я — реальность. Словно он спешил сюда, чтоб убедиться. — Папочка, — произнести это слово выходит только шепотом, я со слезами бросаюсь ему на шею. Он обнимает. В первые мгновения неуверенно, но потом уже по настоящему — сильно, твердо. Будто осознав, что я — его, что он имеет на это право. — Лариса, — твердит он, гладя меня по волосам. — Значит, это действительно… действительно ты? Моя Лариса… Я тяну его за собой. В ресторан, в закрытый от всех взглядов кабинет. Анхена тут уже нет, он, видно, решил оставить нас вдвоем. Мы садимся за широкий стол, чьим единственным украшением является тоненькая вазочка с одиноким цветком. Так и не разжимая рук. Так и не отводя друг от друга глаз. И не находим слов. Долго. С тихим стуком появляется официант, приносит поднос с прохладительными напитками. Я не заказывала, видно Анхен. — Желаете что–нибудь еще? — чужой голос разрывает наше молчание. — Ты хочешь что–нибудь? — спрашиваю папу. Он лишь качает головой. — Нет, спасибо, пока ничего не надо, — дежурно улыбаюсь официанту. Тот уходит. — А ты часто бываешь в ресторанах, — замечает на это отец. — Такая уверенность в голосе. — Бывала, — киваю я, — часто. Когда работала секретаршей у одного куратора. Он порою устраивал в ресторанах деловые встречи с моим участием, говоря, что таким образом выгодно экономит на моем обеденном перерыве, — как быстро промчалось то время. Пара месяцев. Целая жизнь. — Да, — кивает своим мыслям папа, — ты знаешь, а я ведь вспомнил того куратора. И как был у него в кабинете — тоже вспомнил. И о чем говорил. Вот только тебя тогда в приемной не было. Ты, благодаря этому куратору, дома лежала. В состоянии, близком к помешательству, — под конец речи глаза его недобро сверкнули. — Так ты… ты действительно вспомнил? Вспомнил, кто я тебе, как мы жили, как… — не смогла говорить, расплакалась. — Да, доченька, да, — у него тоже заблестели слезы. И горло перехватило. Но он все же договорил — медленно, по слогам, словно заклинание, — Ла–ри–са… Потом… Я обнимала его и плакала, он прижимал меня к себе и тоже, видимо, плакал, хотя и пытался сдерживаться и прятать от меня свои слезы. — Значит, все же куратор, — горько произносит, наконец, папа. — Отомстил… Я непонимающе поднимаю на него глаза. — Я ведь все ему тогда высказал, дочка. Знаешь, всю жизнь молчал, а тут… не выдержал. Все равно стало, даже если убьет. Подумал, хоть перед смертью в его холеную морду все скажу. Про поведение его паскудное, которое ни на Великого, ни на Мудрого не тянет. Вампиры во все века культивировали уважительное отношение к людям. И именно это столетиями заставляло нас стремиться быть достойными этого уважения. А этот! Растления молоденьких дев, убийства из плохого настроения! То, как он полтора года измывался над тобой! — Ну, не настолько уж все плохо. Было и хорошее, много. Он больных лечил без отдыха, детей спасал из погибающих районов, эпидемию остановил… И меня он спасал, часто. Может, даже чаще, чем я того заслуживаю… — Вот оно как? А спасение у нас теперь, оказывается, надо еще заслужить?! А разве это не светлейшие вампиры учили нас, что люди тем и отличаются от животных, что приходят на помощь каждому, попавшему в беду, не задумываясь, по велению сердца, которое у настоящего человека не может остаться равнодушным? Ну так это только про людей, выходит, к Великим вампирам не относится?! Они, как боги, спасают только тех, кто заслужил. На их, разумеется, взгляд… — Папа, что ты? Зачем? — столько горечи было в словах моего отца, столько желчи. И это папа, который даже погоду никогда не критиковал, не то что вампиров. — Зачем? Может затем, что никакие его абстрактные «добрые дела» не исправят то зло, что он принес нашей семье? Затем, что ему показалось мало той боли, что он причинил тебе лично, он решил еще и семьи тебя лишить? А когда я почти договорился о переводе в Новоград, чтоб быть ближе к дочери, меня заставили вообще забыть, что у меня есть старшая дочь? Просто стерли из памяти! Он стер, чтоб я больше не смел за эту дочь заступаться. Не смел указывать Великим, какое они дерьмо на самом деле! — Папа! — Что? Ты хоть представляешь, каково это — ощущать пустоту в собственном сердце? В каждом сне пытаться достичь чего–то, чего–то важного, что я вот–вот — и вспомню? Уже почти, уже сейчас… но утро наступает, а «сейчас» — нет, день за днем, ночь за ночью… Представляешь, что я почувствовал, увидев тебя там, в парке? Беззаботную, смеющуюся, целующуюся с каким–то парнем, косящем под вампира… Словно меня ударили. Ткнули лицом в мир, от которого отлучили. За мои прегрешения против Великих ты счастлива без меня. Без нас. Словно есть где–то параллельная жизнь, где мы с тобой родные и близкие люди, а меня выкинуло в эту, где мы друг другу — никто… Незнакомцы. Я и подумать не мог, что так бывает… — А ты… разве меня не на каруселях заметил? — Нет, раньше, вы шляпу тогда покупали, — он кивнул на нее, небрежно брошенную на одно из кресел. — Ты так смеялась… Я обернулся на голос, и уже не мог оторвать глаз… так и шел… И все никак не мог вспомнить, откуда же я тебя знаю… — А я не заметила… не видела… Он сказал, вы придете позже, у нас еще есть время… — Он? Кстати, кто он? И где? Этот мальчик, с которым ты была в парке. — Да ты не поверишь, — я улыбнулась немного печально. — Все тот же нелюбимый тобою вампир. — Но… — он пораженно уставился на меня. — Да, конечно, — печально продолжил пару секунд спустя, — если вампир хочет остаться неузнанным — его никто не узнает. Но ты. С ним… — Он не виноват, папа. То, что сделали с вами — это не он… Скорее, наоборот, чтобы ему нагадить. У них там — свои интриги, а люди… это ж просто люди, родятся еще… — Ларис, доченька… — во взгляде отца явственно читалось сожаление. Сожаление о том, что я все же попала под непреодолимое обаяния вампиров и верю всему, что ни скажут. — Ну чем ему «нагадит» то, что нас с тобой разлучили? — Он найти меня не мог, пап. Знал, что я в беду попала, а найти не мог. Не было в Стране Людей такого человека. Ни по документам, ни в памяти вашей… Я думала — вообще никто не помнит, оказалось — только близкие, остальные просто думают, что я уехала: в Светлогорске — что в Новоград, в Новограде — что в Светлогорск… — Подожди, что значит «попала в беду»? — мгновенно встревожился он. — И где ты была, что тебя даже вампир найти не мог? — Он просто не там искал, пап. Он меня по эту сторону Бездны искал, а надо было по ту… Вот как только он это понял, так сразу и нашел. — По ту? — папа смотрит с ужасом. — Но Лариса, оттуда же… уже не возвращаются. — Вот я и не могу вернуться, папочка, — призналась с тяжелым вздохом. — Нет, ты не думай, я там проживу, там можно жить, я не пропаду, со мной все хорошо будет, — поспешила успокоить. Хоть в чем–то, раз уж большего мне не дано. — Вот только вернуться нельзя. — Но Лариса… ты же здесь… на этой стороне. — На этой, — не стала спорить с очевидным. — Вот только вечером я улечу… Мне разрешили вернуться всего на один день, под ответственность Анхена… И неизвестно, получится ли еще когда… — Но как же так, Лара?.. Как же оно… вот так?.. Я рассказала. Все, что было возможным. До суда. И даже суд — ведь он был еще на этой стороне. И судили меня люди. Без вампиров. А вот потом… потом рассказывала только про то, что видела Великую реку и Озеро Жизни, и даже в палатке жила среди заснеженных пиков Сияющих гор… А еще мы гостили у Дэлы… Да–да, той самой Дэлиаты Тэррианы ир го тэ Мэирэ, и не стоит делать вид, что ты не знаешь кто это, она все время про тебя спрашивала… А вот о том, что она в те дни уже очень тяжело болела, я говорить не стала. И даже о том, что она уже умерла… Вампиры хотят быть вечными. И неуязвимыми. Хотя бы в глазах людей. Их уязвимость и смертность — еще одна их страшная и горькая тайна. Я рассказывала о ее доме на маленьком острове посреди Великой реки, о беседке–фонтане над самой водой, и как по ночам засыпаешь под журчание струй. Как она расспрашивала о нем дни напролет и даже хотела, чтоб я осталась с ней жить. И о Ринхэре рассказывала, как мы лазили с ней на скалы, так высоко, что кажется — весь мир на ладони. И как я сломала руку, а она испугалась, что это уже навсегда. А потом она влюбилась в Лоу, сочтя его загадочным и недоступным… — А ты его ненавидишь, — кивнул отец, полагая, что понимает мои эмоции. — Я? Нет. Уже нет. Он взглянул изумленно, а я лишь пожала плечами. — В детстве все бывает так просто, пап. Все вокруг либо черное, либо белое. Он убил мою Лизку, отдав ее любовь на поругание своим друзьям. Он об этом ни дня не жалел, он и Рин бы убил, будь она человеком. Просто, чтоб любовью своей не досаждала. И это зло, и жестокость какая–то запредельная… А меня он спасал. Выхаживал — день за днем, как беспомощного младенца. И я ему дважды обязана жизнью. В прямом смысле, без метафор. Ну и как мне его ненавидеть? Я жила в его доме, я провела наедине с ним больше времени, чем с кем бы то ни было еще в своей жизни… — Ты… жила с ним ?? Но как же… А Анхенаридит? — Анхенаридит… А Анхенаридит сидит за одним из столиков этого ресторана и прекрасно нас слышит. И я, наверно, не буду делать вид, что этого не понимаю. Но все же отвечу. Сложно все с Анхенаридитом. Гораздо сложнее, чем с Лоу… Может быть, потому, что он мне куда дороже. И то, что легко простить приятелю и другу, гораздо сложнее простить любимому. Да и список куда длиннее… А ведь хочется, чтобы тот, кого ты не в силах изгнать из своих мыслей, был идеальным. Во всем… Так не бывает, я знаю. Я вечно ищу того, чего нет. А Анхен — он такой, какой есть, и другим не станет. И он любит меня. Ну а я — его. И, наверное, это главное. Последнее, что у меня осталось. Любовь. Его любовь. Разве не в этом — смысл и счастье всей жизни? — Ты это мне объясняешь или себя уговариваешь? — Я хочу попытаться, — качаю я головой. — Я просто хочу попытаться. Знаешь, мы с ним столько раз пытались, и каждый раз не выходило. Возможно, я просто не понимала главного, не умела ценить того, что имела. Не пыталась принять… — А возможно ты просто однажды увлеклась — как ты там говорила про свою подружку — «загадочным и недоступным» вампиром. И свой интерес, а потом и зависимость от него перепутала с любовью. И теперь тот простой факт, что он тебе не подходит, ты пытаешься оправдать чем угодно, кроме банального: он тебе не подходит. — Интересная у вас, однако, семья, — Анхен возник в проеме двери внезапно: вроде только что не было, а теперь — уже стоит. — В то время, как любой человек этой страны, от мала до велика, был бы счастлив самим фактом того, что я просто изволил обратить на него внимание, тут папа учит дочку, что «этот вампир для нее не достаточно хорош». Сразу видно, в кого пошла девочка, не перепутать. Анхен не злился, нет. Он был спокоен. Как–то излишне спокоен. И даже обреченно спокоен, хоть и прячет эту обреченность за легкой насмешкой. Словно выслушал приговор, которого ждал. А впрочем — что я знала о прошлом их разговоре, том самом, в кабинете куратора, «который, возможно, один куратор и помнит»? Лишь то, что отец тогда в выражениях не стеснялся, а Анхен тех выражений не забыл. А значит, не мог не предполагать, что скажет папа, когда вновь вспомнит события тех дней. Но все же привел меня к нему. Позволил встретиться. Позволил вспомнить. А папа встал. Спокойно, без суеты. Однажды он уже победил свой страх. И свою веру, что можно просто тихо отсидеться, соглашаясь со всеми предложенными правилами. В тот день, когда одел свой лучший костюм, отправляясь на встречу с вампиром. С которой не очень рассчитывал вернуться, но не видел иного способа спасти дочь. — Светлейший Анхенаридит, — папа чуть склонил голову, приветствуя Великого. — Я, прежде всего, глубоко благодарен вам за возможность вновь видеть дочь. И возможность знать, что она моя дочь, а не просто прекрасная незнакомка. Анхен кивнул, проходя к нашему столу. — Да вы садитесь, Сергей, садитесь, — он и сам сел, невозмутимый, подчеркнуто деловой. — Я тоже рад, что ваша память вернулась. К сожалению, в случае с вашей женой помочь не смогу ни я, ни кто–либо другой, там ситуация необратима. Папа кивнул, чуть напряженно. — А Варя? — С Варварой все проще и, одновременно, сложнее. Вампиры ее не трогали, с ней работали человеческие специалисты. Есть такое подразделение — «практической детской психологии». Там разработаны и успешно применяются различные технологии манипулирования человеческим сознанием, доступные именно людям… Вот, кстати, Лариса могла бы там работать. У нее есть… вернее, были, — поправился он, видимо, вспомнив, что после аниарского храма не очень–то в курсе, что у меня теперь «есть». — необходимые для этой работы способности… Впрочем, неважно, — да, не одна я гнала сегодня прочь «лишние» мысли. — Суть в том, что вернуть девочке воспоминания можно. Вот только нужно ли? Решать вам, Сергей. Сочтете необходимым — я организую. — И когда я должен решить? — Не тороплю. Но предпочтительно до того, как покинете Страну Людей. Повисла пауза. Напряженная, звенящая. Даже я не сразу смогла выдавить испуганно–возмущенное: — Анхен! Усмехается. — То есть оскорблять вампиров все же немного боязно? Возможные последствия осознаются? — Вполне, — папа напряжен, но смотрит Анхену прямо в глаза. — Мне жаль, что мои слова воспринимаются вами, как оскорбление, Великий. Но я по–прежнему считаю, что Лариса не сможет быть с вами счастлива. А как любой отец, я мечтаю о счастье для своего ребенка. Если вы полагаете, что за это и меня стоит лишить возможности называться человеком — ваше право. — На самом деле это был вопрос, Сергей. И вопрос куда более серьезный, чем проблемы вашей — или моей — уязвленной гордости. По крайней мере, для меня. И потому все ваши пассажи обо мне, как о вселенском зле, я пропускаю, хотя и рекомендую настоятельно с такими рассуждениями завязывать. А вопрос, собственно, следующий: если случится так, что вы окажетесь правы, и жизнь со мной и в моей стране действительно окажется для вашей дочери невыносимой — согласитесь ли вы тогда бросить все: семью, дом, работу, Страну людей, наконец, и уехать с Ларисой туда, где ни я, ни Дэлиата ир го тэ Мэирэ, ни кто либо еще из знакомых или незнакомых вам вампиров ничем не сможет ни помочь вам, ни помешать? Где придется начинать обустраивать свою жизнь самим, с нуля и в незнакомых вам обстоятельствах? — Погоди, о чем ты? Что конкретно ты имеешь в виду? — я никак не могла сообразить, куда именно он собирается нас отослать. К дикарям? Нет, не похоже, тогда куда? К другим вампирам? Но чем лучше там, он же сам говорил, людей там ждет только смерть? — Я задал вопрос и хочу получить на него ответ, вне зависимости от того, какую именно точку на карте я подразумеваю, — в голосе Анхена звучит металл. — Рассказывать про то, как я нехорош — это одно. А сломать из–за нее свою жизнь, уехать в никуда, чтоб попытаться помочь ей найти то самое «счастье», которое я ей «не дам» — на это мужества хватит? В Страну Людей Лариса уже не вернется, и это не обсуждается. Она просто не сможет здесь жить. И раньше не могла, и теперь тем более не сможет. Сможет ли она жить в Стране Вампиров — пока под большим вопросом. Не все там так радужно, не зря туда людей не пускают. Не для них. Но шанс есть. Со мной — есть. И я все же надеюсь, что ваша дочь сумеет этим шансом воспользоваться. Но если не выйдет — уйдете ли вы вместе с ней в неизвестность? — Да, я уйду, — отец спокойно и решительно сжал мою ладонь. — Я и за Бездну с ней готов уйти. Прямо сейчас, раз уж она не может остаться. — Чтобы она смотрела, как вы погибаете? Нет, спасибо, план был не в этом, — Анхен вновь усмехнулся. Но было заметно, что ответ отца его порадовал, он действительно ждал этого ответа. Такого ответа. — У вас нет иммунитета вашей дочери, Сергей. Ваш неплох, но от абсолюта он далек, полагаю, вы знаете. Поэтому Лариса сегодня улетит за Бездну без вас. Впрочем, это будет вечером. А пока — полагаю, вы найдете, чем с ней заняться и вне стен этого заведения. Я, поверьте, не так уж жажду слушать ваши милые семейные разговоры. Город в вашем полном распоряжении, а в десять вечера жду у входа в парк. Мы должны пересечь Бездну до полуночи. Разумеется, если Лариса рассчитывает еще как–нибудь залететь к вам в гости. А дальше… Тот день был долгий, очень. Наш день. Мой и папин. Мы где–то бродили, уже и не вспомнить точно, и все говорили, говорили… Не о вампирах, ну их, с их тайнами и проблемами. Мы говорили о людях и жизни в Стране Людей. Жизни моей семьи и моих знакомых, о новостях и слухах, успехах, ожиданиях и надеждах. Про Анхена он спросил еще лишь одно: что тот имел в виду, говоря о возможном переезде «в неизвестность». На что я была вынуждена ответить банальное: «я не знаю». Не открывать всей правды до конца, о чем бы речь ни шла, авэнэ вообще было свойственно. А уж тут… Нет, мы не гадали слишком долго. Прежде всего, потому, что я сама была настроена вернуться к Анхену. В неизвестностях я уже бывала. Там ничего нет, особенно, если пусто в душе. И только Анхен наполняет мою жизнь красками и эмоциями. А вот если, как он намекал, мне удастся посещать время от времени Страну Людей и общаться с папой… Мы больше мечтали об этом. Что будем встречаться, общаться, куда с ним вместе пойдем или даже поедем. Мы с ним столько еще, оказывается, не успели сделать… Но вечер все равно наступил, и Анхен ждал нас у входа в парк. И я улетела, а папа долго махал нам вслед. До тех пор, пока я могла его видеть, а может, и еще дольше… Конец третьей книги КНИГА ЧЕТВЁРТАЯ. ЗА СИНИМИ ГОРАМИ Глава 1 На востоке разгорался рассвет. Медленно, неторопливо. Постепенно высветляя небо, окрашивая его нежно-розовым… Не во сне, в жизни. И руки Анхена, обнимающие меня, заставляющие прижиматься спиной к его широкой груди, мне тоже не снились. Как и сказочный его сад, подвешенный в воздухе на огромных платформах. Мы сидели с ним на траве, возле края одной из платформ и встречали рассвет. Самый первый рассвет нашей новой жизни. Рассвет, дорога к которому была долгой. Бесконечно долгой. Из Страны Людей мы вернулись за несколько минут до полуночи. И Анхен даже заботливо предложил мне «просто поспать», хоть и в обнимку с ним и в его постели. И он, наверно, действительно собирался… Только я не уснула. Перевозбужденная, переполненная эмоциями, впечатлениями, я вертелась в кольце его рук, не находя позы достаточно нейтральной, чтоб отрешиться, наконец, от реальности. А потом бросила попытки сделать то, что все равно не выходит, чуть приподнялась, нависая над ним, убрала длинную черную прядь, упавшую ему на лицо, провела пальцами по его лбу, щекам, губам, наслаждаясь ощущениями, недоступными мне ни в одном сне про него. И поцеловала. — Ты мою сдержанность не переоцениваешь? — поинтересовался он, отрываясь от моих губ уже значительно позже и будучи почему-то сверху. Только мотаю головой, не в силах сдержать шальной улыбки и не разжимая пальцев, запутавшихся в его волосах. — А свои возможности? — Я тренировалась, — нагло сообщаю ему, не переставая улыбаться, находясь в какой-то эйфории от его ауры, его близости, его поцелуя. Вампиры не ревнуют, нет. Вот только после этой фразы шансов «просто поспать» у нас попросту не осталось. И я тонула в омуте его страсти, плавилась и сгорала, вновь и вновь возносясь к вершинам наслаждения и падая в бездну забвения… А потом, когда нестерпимая жажда в очередной раз заставила меня очнуться, я заметила, что за окном светлеет, и предложила встретить рассвет в его саду. Он не возражал, он вынес меня туда на руках, и мы сидели с ним в обнимку, глядя как розовеет горизонт, и как уходит тьма, позволяя Городу Над Бездной вновь обретать объем и краски. — Знаешь, так странно, — в истоме откинув голову на его плечо, замечаю я, — весь прошлый год я прожила будто бы на дне гигантской воронки: куда не кинешь взгляд — всюду горы, горы, горы. И весь мир для меня был — за горами. Все что дорого, все, что любимо, все, что вообще имеет хоть какую-то ценность — за горами. Совсем как в песне: Где живет твоя мечта? За синими горами. Где ждет тебя судьба? За синими горами. Где счастье обретешь? За дальними хребтами Самых синих на свете гор… — Песня была эльвийская, и на их языке звучала невероятно красиво. Даже жаль, что пересказывать ее приходится на человеческом, половина очарования пропадает. Впрочем, Анхену я напела ее на эльвийском, благо, владела им к тому моменту более чем свободно и, как говорили, практически без акцента. — И откуда ты знаешь эльвийские песни? — немного лениво интересуется Анхен. — Лоу любит, конечно, рифмованные строчки. Но свои. — Вампирши пели на берегу Реки, — не спешу вдаваться в подробности. — А я слушала, смотрела на горы вокруг, и понимала, что песня обо мне. Вся моя жизнь за горами, а горы высокие — не перейти… — Ну, высота гор, насколько я помню, тебя еще никогда не останавливала, — улыбается Анхен. — Помнишь, как в Каэродэ ты полезла с местной девочкой на какие-то скалы, переломала себе там все кости?.. — И не все, а всего одну, не перевирай. Да и я не о том. Просто, понимаешь, сейчас я с тобой на вершине этой башни, преодолев все горы, выше любых гор… Ты просто увез меня оттуда. Вознес. И теперь у меня есть ты. И прекраснейший сад, и личные апартаменты… А жизнь она все равно где-то там. Внизу. Что по ту сторону Бездны, что по эту… — Нет, Ларис, — не соглашается Анхен. — Жизнь — она везде, где ты согласишься признать ее наличие. А если ты о том, что тебе нечем будет заняться в моем доме — то проблема решаема. И считай, уже решена. Решение проблемы звали Бхндар'хт'р'свэ. Он был айринкэдэ — врачом человекообразных. Врачи вампиров именовались иначе. Да и чтоб стать им — требовалось родиться эльвином Сольтерэ, без вариантов. А он им, понятно, не был. Он мог бы лечить и Лунных, образование позволяло, но за стада платили дороже. По крайней мере, так он объяснял мне свой выбор специализации. Но подозреваю, это была не вся правда. Сочувствовать он умел. И чувствовать чужую боль — не только в виде дополнительного компонента питания — тоже. И стремление ее облегчить у него еще не пропало. И потому он лечил людей. Тех из них, кого и людьми-то не именовали. Анхен познакомил меня с ним на следующий же день после полета через Бездну. Но, как оказалось, встречаться нам уже доводилось. Именно Бхндар лечил меня в стадах Доири. И именно благодаря мне он, вместе с теми стадами, перешел в собственность дома Ставэ. Вернее — под покровительство, но сути это не меняло. Для него — не меняло. Даже работая за деньги, он не считал себя свободным. И, разумеется, был не вправе отказать, когда светлейший авэнэ пожелал назначить меня его помощницей и ученицей. Ну а я, понятно, была просто счастлива. Взмахом руки, как мне казалось, Анхен решил самую большую мою проблему: чувство собственной некчемности и неприкаянности, сожаления о неполученном образовании, о несложившейся жизни в профессии отравляли мне душу с того момента, как я пришла в себя по эту сторону вселенной. А теперь оказалось, что я могу — все еще могу быть полезной! Я смеялась от счастья и целовала Анхена, сочтя второй его подарок ничуть не менее значимым, чем первый. — Вот только, — спросила я у него тогда где-то между поцелуями, — разве сам ты не можешь меня учить? Ты ведь тоже айринкэдэ, да еще хвастался, что неплохой. — Самый неплохой из всех неплохих, — смеялся он, подминая меня под себя на широком своем диване, благо Лунный, озадаченный распоряжением светлейшего авэнэ, уже удалился. — И я, разумеется, готов помогать тебе с теорией. Но Ларис, если я, ко всем прочим своим грехам, стану возиться с рабами с утра до вечера, меня окончательно запишут в сумасшедшие и уже никогда не выпишут. — Но в Стране Людей… — В Стране Людей можно многое, моя принцесса, на то ее и создали. А здесь я авэнэ Эльвинерэлла, и не могу позволить себе работу Низших. — Остается только радоваться, что сексуальное наслаждение с теми, кого вы изволите именовать рабами, не входит в число запретных для авэнэ удовольствий, — жар его тела опалял, заставляя вновь забывать обо всех делах и проблемах, заставляя таять и трепетать, и целовать самой, не дожидаясь, когда он одарит очередным поцелуем. — Ты просто порадуешься за меня, если соберусь испытать подобное наслаждение с ними, или даже присоединишься? — его глаза лукаво блеснули. — Я имела в виду себя, и ты прекрасно все понял. — А ты принцесса моей души, Ларис, и никак иначе. Ты принцесса моей души. И сладость ночей, и даже дней, опаленных страстью, его внимание, его забота, его присутствие окончательно растопили все мои страхи и сомнения, заставили загнать в самые дальние уголки сознания всю ту боль и ужас, через которые мне пришлось пройти. Нет, я ничего не забыла, но ведь теперь все это в прошлом, ведь правда? Я была с ним, я была его — каждой клеточкой своей души и тела, и я не сомневалась, что нашла свое счастье, и радовалась, что мне хватило мудрости принять его — таким, какой он есть, и мир вокруг — таким, какой имелся. И каждое утро отныне меня ждал Бхндар, дабы отвезти в человеческую больницу далеко за Городом. Маленький домик белого камня, прилепившийся у подножия небольшого холма, в первый день весьма удивил меня своими размерами. Но оказалось, что основные помещения больницы располагались внутри холма, на нескольких подземных этажах. Больницу строили Лунные, и работали в ней тоже Лунные, поэтому все здесь было так, как удобней им. Сольтерэ здесь был лишь главврач. Работая на Анхена, он считался Младшим вампиром дома Ставэ, был связан с авэнэ клятвой верности и пользовался его покровительством и защитой. Кабинет светлейшего Андородэуса ир ра Ставэ с огромными окнами, распахнутыми навстречу солнцу, занимал большую часть наземного отделения больницы. Значительно меньше места было отведено приемному покою с парой процедурных и небольшой комнаткой младшего персонала. Ну а поскольку состоял этот персонал исключительно из Низших, работа в приемном покое считалась у них самой непрестижной. Все до единого, они мечтали уйти на повышение. То есть отправиться вниз, хоть на один ярус — но под землю. Туда, где змеились длинные коридоры, выложенные темным шершавым камнем, где огромными сводчатыми гротами прорезали недра общие палаты, полностью лишенные мебели. И множество голых людей обессиленно лежало на голых камнях. — Пол подогревается, — поспешил заверить Бхндар, заметив мой ужас при первом визите в больницу, — он здесь даже теплее, чем в их зимних жилищах. — А есть «зимние жилища»? — удивилась я. — Ну конечно, под каждым выгоном. Здешние зимы для людей не подходят, замерзают. Приходится держать их в подземных стойбищах. Полгода, даже больше. Но так не хватает солнца. Надо добавлять в еду витамины, иначе болеют. А любая болезнь — плохая кровь, начальство не любит, сильно. Начинала я с дежурств в приемном покое. Самым младшим регистратором, под началом у всех, кого только можно, а уж властолюбия Лунным эльвийкам было не занимать. Но это было не важно. В те первые дни многое было не важно. Я смогу получить выбранную профессию, работать по специальности. Да, в этой больнице своя специфика, и многое принять тяжело. Но ведь и в обычных больницах о смертях и неудачах знают многое. И врачи привыкают, обзаводятся толстой шкурой и здоровым цинизмом, и работают. Просто работают, без истерик. Вот и я привыкну. Да, мир такой, и я не могу его изменить, но эти люди, лишенные почти всего человеческого, болели не реже тех, кому в этом мире еще позволено именоваться людьми, и я смогу хотя бы облегчить им боль. А значит, надо учиться, работать, перенимая опыт. И привыкать. И я заставила себя отключиться от социальной сферы, и сосредоточилась на медицине. Только на медицине. Каждую свободную минуту читала книги, рекомендованные Бхндаром, мучительно продираясь сквозь эльвийскую терминологию. Бхндар помогал при любой возможности, учителем он был терпеливым. Вот только человеческих терминов он не знал, и вместо прямого перевода непонятного мне слова ему приходилось давать развернутые определения понятий, а мне уже самой предстояло соотносить их со знаниями, полученными в Стране Людей. Однако постепенно я перестала привязываться к человеческим терминам и человеческим знаниям, все глубже погружаясь в тонкости медицины в эльвийском ее варианте. А поднимая глаза от книг, бросала взгляд в окно. Стол мой стоял к нему вплотную. Это место в любом человеческом коллективе было бы самым желанным. А вот здесь популярностью не пользовалось. Лунные предпочитали держаться подальше от солнечного света. И на мое желание передвинуть выделенный мне стол поближе к подоконнику хмыкнули весьма неодобрительно, но не возразили. И солнечный свет лился на меня из окна, а я радовалась ему, даже когда становилось жарко. Понимала, что рано или поздно и меня ждет повышение, больше похожее на понижение, а оттуда солнца уже не увидеть. Вот только из окна были видны лишь стада, стада, стада. Люди-животные, до самого горизонта. Но я смотрела и не отводила взгляд. Да, эти люди живут так. Да, и я так однажды жила. А могла бы жить до сих пор. Жизнь бывает разной, и редко когда справедливой. Но жить люди хотят всегда, ища хорошее в любом положении. Так пусть с моей помощью хорошего в жизни этих людей будет чуть больше. Присутствуя на первичном осмотре, проводил ли его Бхндар или другой доктор, регистрируя поступающих в клинику, спеша с мелкими поручениями в ту или иную часть заведения, я постепенно разбиралась в структуре больницы. Врачей в этой клинике было семь, не считая главного. Бхндар был одним из тех, кто работал в Общем отделении, и как только я освоюсь, восстановлю-выучу азы ухода за различными категориями больных, меня ждет перевод именно туда. Медсестрой, понятно. До должности врача мне понадобятся еще годы теории и практики. В Общем лечили всех и вообще от всего. Помимо существовали лишь Инфекционное, Восстановительное и Родильное. Последние два, как наиболее важные для вампиров, имели каждое по огромному подземному этажу и пользовались повышенным вниманием медперсонала. Рождение новых рабов было поставлено на поток, смертность в родах отсутствовала, тут вытягивали даже самые сложные случаи. Впрочем, их старались не допускать, слишком велико было наказание врача за ошибку, и к родам допускались только признанные здоровыми женщины. Восстановительное специализировалось на проблемах тех, кто удостоился чести стать ужином Великих. Тут не только помогали восстановить природный объем крови в организме, но и занимались лечением всех тех осложнений, к которым острая кровопотеря время от времени неизбежно приводила. Сердце, почки, печень, проблемы центральной нервной системы. Восстанавливали. Всех, кого только можно было — восстанавливали. Чтобы после можно было использовать вновь. Стада принадлежали авэнэ, однако пользовались ими все, кто находился под покровительством дома Ставэ, а таких было немало. И потому работа в отделении была практически всегда. И младшего медперсонала там было в избытке. Инфекционное мало отличалось от тех, что мне доводилось видеть на родине. Наличием лекарств, которые людям и не снились, разве что. Впрочем, это во мне уже личные переживания говорили. Лекарства здесь все были специфические. А вот отношение к инфекционным болезням — как к стихийному бедствию. Задача выявить все случаи, локализовать и выйти без потерь неизменно ставилась начальством как архиважная, сотрудники этого отделения регулярно прочесывали стада в поиске потенциальных клиентов. А вот то, что пренебрежительно именовалось «прочие болезни», особым вниманием не пользовалось. Да, вроде бы тоже надо лечить, ведь во главе угла, как я поняла, минимизация потерь. Но здесь… следили не так уж строго. Формулировка «лечение не имеет практического смысла» использовалась здесь гораздо чаще, чем в любом другом отделении. Обычно это был приговор. Их отбирали на первоочередную еду, и в Восстановительное они больше не возвращались. Детей, кроме новорожденных, в этой больнице не бывало. Их содержали где-то отдельно, и врач у них там был свой. Первые месяцы моей новой жизни больница поглотила меня целиком. Надо было столько выучить, столько суметь, со стольким разобраться. И вечерами мы часто сидели с Анхеном в его кабинете, на вершине его сказочной башни, занимаясь каждый своим, но неизменно вместе. Порой он бывал слишком занят, и, с головой уйдя в какие-то свои бумаги, даже не слышал обращенного к нему вопроса. Я не настаивала. Я знала, что как только он освободится, он сам с радостью предложит мне свою помощь. Его советы, уточнения, пояснения были важны. Так же, как и его спокойная уверенность в том, что я со всем справлюсь и у меня все получится. Как и его улыбка, за которую — полцарства. И каждое его прикосновение, заставлявшее мир сужаться до пределов наших тел. В выходные он порой увозил меня за город, и мы бродили с ним вдвоем в диких лесах, которые хоть и напоминали Анхену леса его родины, были все-таки «не такими». А он вспоминал те — давно сгинувшие, как и весь его мир. Вспоминал себя — юного эльвина, с его мечтами, надеждами и фантазиями. Вспоминал своих детей… Но ту, что звала его ласковым «Нэри», в своих рассказах он не упомянул ни разу. Даже имени своей первой, и, по сути, единственной жены — ведь Арчара так и не родила ему детей — он ни разу не произнес, оставляя память о ней только себе. Несколько раз в этих дальних прогулках мы встречали медведей. Те, похоже, просто не чувствовали нас, умиротворенные вампирской аурой, и можно было подойти совсем близко, не привлекая внимания зверя. Впрочем, нам ничего не грозило бы и вздумай медведь напасть. Реакция вампира была быстрее, и мы просто взмыли бы вверх, не связываясь с рассерженным хищником. А я вспоминала других медведей, тех, с которыми так и не встретилась в Сияющих горах. Чудом не встретилась, и лишь потому жива. Впрочем, с Анхеном о тех днях мы больше не говорили, словно решили забыть обо всем, что стало причиной и следствием наших фатальных с ним разногласий. О Лоу он не желал упоминать тоже. А я… а я, наконец-то обрела мир и спутника, который был мне всего дороже, и вовсе не стремилась больше терять ни того, ни другого. За Бездну мы больше не летали. Я как-то спрашивала, но Анхен отговорился, что сейчас это несколько сложно, не совсем удобно и лучше потом. Я не настаивала. Когда будет можно, он скажет. Ведь он же знает, как для меня это важно. А пока и в самом деле было много работы, учебы, с непривычки я уставала, и когда выдавалась свободная минутка, хотелось просто побыть в покое в обществе того, кого я любила. И мне было с ним хорошо, действительно хорошо. И только одно омрачало. Гости. В этом доме слишком часто бывали гости. Я избегала их. Просто пряталась там, где, как заверял меня Анхен, я никого не встречу. Он ни на чем не настаивал, лишь недоумевал, почему я не хочу даже поздороваться. — Я просто тебя представлю, Лара. Никто не коснется тебя и пальцем, и слова лишнего сказать не посмеет, будь уверена. Ну вспомни, мы же уже встречали вместе гостей, ничего страшного тогда не случилось. — Да. Да, я помню, конечно. И я тебе верю. Но лучше… Лучше, все-таки, без меня. И опять уходила. У меня были учебники, были тетради, мне еще столько всего надо было учить… — А завтра Риньер приедет, — сообщил как-то Анхен, вновь поднимая больную тему. — Ты ведь его не забыла? Твой бывший новоградский куратор. Прошлый раз вы общались весьма дружески, почему бы не продолжить? Ну хоть пять минут о погоде? — Да, я помню его, конечно. Ты еще назначил его Верховным Куратором вместо себя. — Ну, не назначил, а рекомендовал его кандидатуру Владыке, — чуть усмехнулся Анхен. — Так ты составишь нам компанию? Хоть ненадолго? — Нет. Нет, пожалуйста, Анхен, только не с ним, — запаниковала я. — Ну пусть у меня хоть о нем светлые воспоминания останутся! — Лара, да ты о чем вообще? — Анхен искренне меня не понял. — Я тебе просто поговорить с ним предлагаю, ничего кроме. — Я поняла. Но давай не будем, ладно? Тебе ведь этот разговор сам по себе не важен, правда? Ему тем более. И я ничем вас не подведу, если откажусь… А за пять минут можно столько всего лишнего услышать… А Риньер мне нравится, ты прав, он всегда был мне симпатичен. Просто давай… так все и оставим. — Нет, оставлять не будем, — он подошел вплотную, внимательно вглядываясь в лицо. — Ты прежде никогда никого не боялась. Могла не любить, могла осуждать. А теперь… ты не просто опасаешься знакомиться с новыми вампирами. Ты даже старых знакомых панически боишься, — он осторожно взял мое лицо в ладони, будто пытаясь прочесть ответ в глубине моих глаз. — Что случилось, Ларис? Кто тебя так запугал? Где? Когда? — Да не запугали, нет, — я пытаюсь вывернуться из его рук. — Просто хочется избежать возможных негативных эмоций. Ну, я вроде норму по ним уже перевыполнила, имею право на столь скромное желание… — Ларис, — руки он опускает, но с вопросом не отстает. — Просто расскажи мне, что было, а я буду хотя бы знать, как реагировать. — Да ничего не было, — устало присаживаюсь на ближайший диван. — Две неудавшихся попытки изнасилования и предложение сыграть в байяту, высказанное не в самой вежливой форме к делу ведь не приобщить, верно? Чего не случилось, того не случилось… — Что?? Какая байята? Лоу с детства от этого воротило… Кто угодно, только не он! — Да не он, не он, кто же спорит, — несколько обалдевши, смотрю на этого папочку. Который Лоурэла проклял, знать не желает и слышать о нем не хочет. — Приятель его один. Там вообще много было всяких… приятелей, приятельниц и просто хороших знакомых. Из них аппетита я не вызывала разве что… ну… у Низших, наверное. И то не факт, так, предположение… — «Там» — это где? — протянув руку, Анхен притягивает к себе ближайший стул и садится напротив меня с таким видом… что мне это допрос немного напоминать начинает. И говорить хочется все меньше. — Там… Там — это в том месте, где Лоу пытался сделать, в общем-то то же, что и ты: включить меня в местную жизнь, ввести в местное общество… Твой опыт с больницей пока гораздо удачнее. — Ну, я благодарю, конечно, за комплимент. И не могу не признать, что ты стала гораздо дипломатичнее, — сарказм светлейший авенэ скрывать и не думает. — Но вопрос тот же. Да тот же, так тот же. Если хочется. Рассказываю. И про раскопки, и про танцы, и про Рин. И даже про излишне кровавый финал… Молчит. Слушает. И снова молчит. — А знаешь, — медленно, словно подбирая… даже не слова, тему своего высказывания, начинает, наконец, Анхен, — есть во всей этой истории один момент, на который я не отказался бы поглядеть лично. Даже попросил бы исполнить его для меня. На бис. — Это какой же? — если он хотел меня удивить — у него получилось. — Этот малолетний паскуденыш, стоящий перед тобой на коленях! Танцующий, целующий, говорящий… Знала б ты, сколько крови он нам с Арой попортил… Нам с Арой? А впрочем… двести лет совместной жизни — это достаточно много, чтоб там уместились не только ненависть и отторжение. До того, как порвать ее фото, он еще сто лет их хранил… Да и не о ней мы сейчас. — Паскуденыш? Это Лирин, что ли? — Лирин, Лирин. Уж не знаю, на какой помойке они с Фэром его откапали, но сделали они это еще в крайне нежном возрасте. И с тех пор я был вынужден терпеть в своем доме не только его, но и его крайне развернутую и неимоверно аргументированную критику самой идеи Страны Людей, как проекта полностью несовместимого со здравым смыслом. Он всю свою сознательную жизнь так стремился не считать людей за людей — не то, что каждым действием или словом, каждым жестом буквально… И все же сломался, мерзавец! — Просто жажда. — Неет, Ларис, не просто жажда. В том-то и дело, что даже до этого зазнайки наконец дошло, что не просто жажда, что есть нечто еще в отношениях между людьми и вампирами, то, чего зубами не высосать и руками не пощупать… Ну да дракос с ним, болезным. Я другого не понимаю, почему ты мне сразу все это не рассказала? — Сразу? Это когда ты злой был на весь свет, что тебе меня не выдали? Да как-то была не готова желать им смерти… — Добрая ты у меня, Ларка, — саркастически тянет он. — Вот чего не отнять — того не отнять. Особенно бываешь добра к тем, кто искренне тебя любит… Лар, если бы я убивал каждого, кто мне чем-то не угодил, живые существа на этой планете давно бы кончились, — он вздохнул, поднялся со своего стула, перешел ко мне на диван, сел рядом, приобнял. — На самом деле я рад, что ты не весь прошлый год взаперти просидела в той хибаре, но хотя бы… Сколько? Месяц? — Три недели. — Хоть три недели провела в обществе, состоящем больше, чем из одного вампира. Мне жаль, что они напугали тебя. Мне очень жаль, что некоторые из них были столь несдержанны, что пытались взять желаемое насильно. Но мне кажется, ты неправильно расставляешь акценты. Изначально неправильно. — Да? И как же это? — Ты ассоциируешь их желание исключительно с голодом. Жаждой крови как жаждой еды и насыщения. И оттого ощущаешь себя тем кувшином, из которого каждый стремиться выпить. Но для вампира желание и голод — не синонимы. Желание — это все же тяга, основанная на сильнейшей симпатии. Пусть физической — но симпатии. Это приглашение к диалогу, к полилогу. Это именно жажда познания — в том числе физического познания на вкус и на ощупь. Мы не стремимся познать абсолютно каждого, но того, кто дорог и интересен. А будь это иначе — не было бы смысла танцевать бесконечные танцы, и снимать отдельно каждую бусинку… Мне жаль, что ты не можешь ответить на это желание, но, по крайней мере, бояться или опасаться его не надо. На самом деле, каждый раз — это просто комплимент тебе. И бедняга Фэр, признаваясь тебе в своих желаниях, всего лишь хотел сделать тебе приятное, повысить твою самооценку. Представляю, как поразила его абсурдность твоей реакции. Полагаю, он ее так и не понял, несмотря на все объяснения друга. Наверное, несмотря на все объяснения, я и сама чего-то, все-таки, так до конца и не пойму. Или пойму, но вот принять… — Скажи, а если бы Фэр… опять же, что бы сделать мне приятное и повысить самооценку… все же стал одним из моих любовников, ты отнесся бы к этому так же спокойно? — Ну, мы можем это проверить. Хочешь, позовем его в гости? У меня нет особых планов на конец недели. А впрочем… могу даже оставить вас вдвоем, если ты хочешь провести время «более по-человечески». — Вот так все просто? — Если это поможет тебе меньше дичиться вампиров — то да. И если ты не хочешь встречаться с Риньером только потому, что боишься услышать от него, что он предпочел бы видеть тебя в своем саду или в своей постели, так начни встречаться хоть с Фэром — ведь он тебе это все уже сказал. — Ну хорошо, ну допустим я такая неотесанная человеческая девочка, что глупо пугаюсь изысканных вампирских комплиментов. Но как быть с теми, кто на комплименты — даже изысканные вампирские — себя не разменивали? Кто просто хватал и волок? — Кроме того, что ты, надеюсь, понимаешь, что в моем доме подобное невозможно? — Лоу тоже казалось, что его покровительства довольно. А в аниарском храме так казалось и тебе. — Мы, вроде, решили не ворошить прошлое. Что толку ходить по кругу? И мой дом — не храм, здесь я — единственный хозяин, — и столько убежденности было, что «никто и никогда», что захотелось поверить. Очень-очень захотелось. И я поверила. Ну, в самом деле, ведь он же не просто Анхен, он Анхенаридит ир го тэ Ставэ, авэнэ Эльвинерэлла, кто посмеет перечить ему в его собственном доме? — Что же до сути твоего вопроса, — продолжил меж тем авэнэ, — то недорослей, хотевших твоей лунной крови, оправдывать ни в коей мере не собираюсь. Эти да, хотели лишь насыщения, ничего больше. И потому имена их из того же Лирина потом все же вытрясу и доступ им в Страну Людей еще лет на двести точно закрою, пусть сдержанности учатся. У вас там, знаешь ли, каждый день у кого-нибудь месячные, дня не бывает, чтоб не то, что на курсе — в одной из групп любого курса — ни из одной девы кровь не хлестала. Так что нечего им там расу позорить. — А Нардан? — Ну а что Нардан? Его и так уже откуда можно выгнали, по поводу тебя ему и без меня давно все объяснили, от того, что я больнее ударю, лучше до него не дойдет, так что и ворошить? — Вы близко знакомы? Я так поняла, он работал в Светлогорском университете, вы не могли не пересекаться… — И выгонял его из этого университета тоже я. Хотя должен был Гоэрэ, конечно. Но тут он «повода не видел». А у нас уже даже анекдоты ходили… Знаешь, есть препараты, стимулирующие преждевременный приход лунной крови. Так вот говорили, будто их создали специально ради Нардана — чтоб ему было удобней экзамены принимать. Поскольку он их только за лунную кровь и ставил: у кого вкуснее, тому и пять, а кого ждать пришлось две недели, тому и три. — А как же юноши? — А юноши — старым проверенным способом. Но знаешь, отбоя от желающих быть в его группе все равно не было. Вот только знания у них в итоге были крайне отрывочными, ведь на экзамене ж они не требовались, — усмехнулся, вспоминая, видимо, какие-то подробности той истории. Но углубляться в тему не стал. — И опять же, Ларис, в этом доме никакой Нардан не решит, что мое слово ему не указ. А все остальное — это просто комплименты твоему очарованию, которое даже самых стойких вампиров не оставляет равнодушными. Так к этому и относись. Потом он целовал, словно доказывая, что и его мое очарование равнодушным не оставило, и даже выцеловал у меня обещание начать встречаться с его друзьями. Хотя бы только формально. И мы беседовали о погоде с Риньером… О, нет, со светлейшим Риниеритином — на всякий случай я решила не сокращать его имя даже в мыслях, потому что… о погоде, не более. И еще с какими-то светлейшими вампирами… И я даже постаралась принять за комплимент некие весьма сомнительные откровения очередного «друга». И высказывания его подруг на тему «какая-то она у тебя худенькая» или «…бледненькая. А питается хорошо? У меня вот, помню…» Но вот что делать с тем, что потом они весело проводили время в залихватских постельных танцах? Меня звали, понятно, меня приглашали. Ну а нет — так нет. В конце концов, мне же выдали для забав Фэра… Фэр приехал, отказываться не стал. И пришлось ему довольствоваться совсем «не вампирской» мной, которая в постель его не тянула, поцелуев не жаждала, а все спрашивала, спрашивала — обо всех, обо всем… Он отвечал, ему было не жалко. И про Рин, так и не расставшуюся с мечтой покорить однажды прекрасного коэра, и про самого прекрасного, все-таки не вынесшего ее атак и… нет, не сдавшегося, но выгнавшего ее «домой, к родителям», придравшись по какому-то формальному поводу. Про хмурого Лирина, искавшего увеселений на охотах, и про велеречивого профессора, отыскавшего в том склепе какое-то уникальное навершие шаманского жезла, из бронзы, чей состав был абсолютно нехарактерен для данных мест… — Да что ты все цепляешься к его бронзам? — не выдерживаю я. — Сам он к ним цепляется, — отмахивается Фэр. — Понятно там все уже с этими склепами и курганами. А меж тем приборы фиксируют следы человеческой деятельности в полутора метрах ниже уровня пола погребальной камеры… Не выдерживаю, смеюсь: — Он про бронзы, ты про приборы, Рин про Лоу, Лирин про еду — ну ничегошеньки у вас не меняется, будто и не уезжала. — А должно меняться? — судя по тону, он слегка обижен, что я его перебила, не дослушала про приборы. И, видимо, поэтому тему он не продолжает, переводит разговор на меня. Я не возражаю, я рассказываю ему про больницу, про Бхндара, про странности судьбы, вновь сведшей меня вместе с тем самым доктором, что лечил меня некогда в стадах… — Самого главного не рассказываешь, Лар. Как Анхен? Вернее — как ваша с ним жизнь? Помнится, весной ты боялась его до дрожи. — Его, — киваю я. — Или нашей с ним жизни. Или того, что в этой жизни опять что-нибудь пойдет не так, и я вновь увижу самую темную его сторону. Или что вновь придется выбирать между плохим и наихудшим, и я вновь не сумею сделать правильный выбор. Или что я опять все испорчу… — Разве за все в ответе только ты? — Да нет, Фэр, — улыбаюсь я, — разумеется, нет. Просто, понимаешь, что проще: изменить его или измениться самой? Я не могу изменить его взгляды или черты его характера — они формировались столетиями, мне не осилить. Когда-то я была так наивна, что думала, что смогу — и это всегда приводило к беде. Больше нет, — решительно качаю головой, — таких иллюзий я не строю. Вот только, когда он вновь ворвался в мою жизнь, я поняла, ощутила, осознала — без него и жизни-то нет. А значит, вопрос ровно один: что я могу сделать для того, чтоб с ним эта жизнь была? Как мне поступать, реагировать, действовать? Я не управляю им — но собой пока владею. Вот и стараюсь стать той девой, которую он хотел бы видеть рядом. Да, пока не во всем выходит правильно действовать, но хотя бы реагировать правильно я уже научилась. — Правильно — это как? — Чтобы не огорчать, не раздражать. Чтобы получить тот итог, какой я хочу: мир и гармонию в наших отношениях. — Любой ценой? — скептически смотрит на меня Фэр. — А что дороже счастья с любимым? А главное, сам смотри: вот уже почти два месяца мы вместе, и нам хорошо, мы счастливы… — Действительно счастливы? И я могу больше не опасаться за мою маленькую розу? — Когда это я стала твоей розой? — Увы, не стала, — притворно вздыхает Фэр. Или не притворно, кто его разберет. — Сорвали без меня. Он улетел под вечер, не позволив себе ничего, кроме объятий и пары невинных поцелуев, а я вернулась к своим тетрадям и учебникам. Но, сидя с Анхеном в его кабинете, бросая время от времени взгляды на его профиль, склоненный над вампирским блокнотом, все возвращалась к тому вопросу, все раздумывала, а счастлива ли я? И ловила его одобряющую улыбку, и сердце замирало, словно впервые. И я понимала — да, действительно да, вот оно, мое счастье, мой мир, моя жизнь. Ну а гости? Да дракос с ними, привыкну. Подумаешь, постель он делит… А кабинет он делит со мной, и достаточно просто протянуть руку… Протягиваю. Скольжу пальцами по его кисти, невесомо оглаживаю запястье… И попадаюсь, в мгновение ока оказавшись на его коленях, в кольце его рук. — Вот что за вредная девочка, — его дыхание щекочет мне ухо. — Фэра она, значит, не хочет. — Неа, — мотаю головой, — не хочет. — И время, отпущенное на отдых, тратит впустую. — Ну почему же сразу впустую? — А потому что нерастраченная сексуальная энергия никуда не делась… — его язык скользит по краю уха от мочки вверх, заставляя замереть от удовольствия. — И теперь мешает нам обоим работать. — Как говорила мне одна дева, — я тоже знаю эту игру. И мои губы шевелятся в миллиметре от его, но все же не касаясь, — вампир обязан ублажать своего человека сам, денно и нощно, не перекладывая эту обязанность на других. — Странная дева, — его пальцы скользят по моим волосам, расплетая косы, высвобождая пряди, — мне казалось, все ровно наоборот. — Казалось, только казалось, — мои пальцы скользят не по волосам, по пуговичкам его рубашки… и по коже его груди… и даже не замечают, как сбивается чье-то дыхание… особенно, когда мой язык начинает скользить вдоль его ключицы… и спускаться ниже. А пальцы… Резкий рывок, и я уже не на коленях, я на столе, и блокнот отлетает куда-то в сторону, и пуговицы моей кофты тоже отлетают. И его руки ложатся на грудь, и его губы сливаются с моими… И предметный мир, и очередность действий — все исчезает в мареве страсти, есть только жар его тела рядом с моим, есть только мед его поцелуя, которым я никак не могу напиться, есть миг единения, пронзительный и прекрасный. И моя кровь, бегущая по его венам, и его жажда, струящаяся по моим… И пронзительный крик, вспарывающий пространство, и осколки звезд под сомкнутыми веками, и даже в небытии — отзвуки бесконечного счастья… А на работе меня ждет повышение. То самое, с понижением больше схожее. Минус первый этаж. Прощай, солнышко. И даже то, что зарядили дожди, не слишком-то помогает. Внизу мрачновато. Освещение есть, вот только не слишком яркое. Помещенные на стенах гротов светильники, выполненные в виде огромных синих кристаллов, заполняли пространство мертвенным голубоватым светом. Так приятней для глаз, пожимали плечами Низшие. Ну а мне порой зрение приходилось напрягать, чтоб разглядеть какие-то детали. А впрочем, ничего особо красивого меня там и не ожидало. Азы. Смена пеленок под теми, кто не в состоянии встать. Гигиенические процедуры для них же (вот тут впервые малодушно порадовалась, что одежда на больных отсутствует как класс). Помощь в кормлении. Раздача лекарств. Перевязки. Наконец, даже уколы. И, вроде, все получалось, ведь, несмотря на специфику, те же люди, те же больные, помощь которым я выбрала некогда своей профессией. Вот только… штрихи, детали… Первый раз меня вызвали к светлейшему главврачу, дабы сделать втык… за разговоры. Я слишком много говорила с больными. Я говорила с ними на правильном человеческом языке. А это, по местным нормам, недопустимо. Минимум слов. Команды. Без склонений-спряжений-связок. Ни человеческой речи, ни человеческого обращения. Они — животные, и это больница, а не школа. — Но как же так? — плакала я дома. — Как же так? — На самом деле все просто, Ларис, — вздыхал Анхен. — Цинично, но просто: чем меньше они себя осознают, тем естественней воспринимают свое положение. Ты ведь не в силах это положение улучшить, верно? Так не очеловечивай их, это не принесет им счастья. — Так их можно… очеловечить? — До какой-то степени да, — пожимает плечами вампир. — Правильно говорить, есть ложкой, носить одежку… А смысл? Они все равно еда, и по-другому не будет. Киваю. Но не могу не спросить: — А вот если бы… если бы удалось создать искусственную кровь, и едой они бы быть перестали… Ведь перестали бы, верно? Он кивает. — Тогда их можно было бы «очеловечить»? Ну, научить быть людьми не только на уровне ложки-одежки? Чтоб они могли жить самостоятельно, создали бы какое-то общество? — Нет, Лар, только стаю, общества им не создать, в уже созданное не влиться. Их уже даже читать-писать научить невозможно… — Тогда почему с ними нельзя говорить? — Лар, давай не будем по кругу. Таковы правила. Просто прими. Ты врач, а не учитель. — Я медсестра. — Пока да. Ты не считаешь этот опыт полезным? — Разве я это говорила? — пожимаю плечами. — Ты меня «повысил». — Я тебя еще повышу. Но чуть позже, спешить не надо. Лучше иди-ка сюда, — он утягивает меня на колени. — Ты уже думала о специализации? Обнимаю его. Прижимаюсь, глубоко вдыхаю его запах. Тепло его тела, тепло его взгляда — только это имеет значение. — Ну, какая у вас тут специализация? Куда ни глянь — специалисты широкого профиля… — вздыхаю. Задумываюсь. — Но знаешь, из того, что есть, я бы, пожалуй, выбрала работу в Восстановительном. — Спасать людей от последствия встречи с вампирами? — он целует меня в шею, явно настроенный организовать мне и «встречу с вампиром», и «последствия». — Да если бы, — вздыхаю я. — Всего лишь реанимировать их для новой встречи… — Лар, вот опять не на том акценты, — недовольно поправляет он меня. — Они и рождены для встреч с вампирами, их кормили-растили для этих встреч. И ничем, кроме «встречи с вампиром» их жизнь по определению закончиться не может. Но скажи, вот по-твоему, жизнь сама по себе имеет ценность? Что лучше — никогда не рождаться или прожить хоть сколько-то, но чем больше, тем лучше? Смотрит на меня вопрошающе. А я… Проще всего сказать, что лучше и вовсе не рождаться. Вот только сама для себя я смерть не выбрала. Было однажды в порыве отчаянья, но… ведь с горы не спрыгнула, в озере не утопилась. Осталась жить, даже не имея впереди ничего. Так как же за других я могу выбрать иное? — Вот и отношение к отделению Реанимации должно строиться именно на этом, — наставительно продолжает Анхен, убедившись, что я определилась с ответом. — Главное — не встреча с вампиром, которой неминуемо кончится их жизнь. А то, что пока жизнь не закончилась, она продолжается. Благодаря тебе в том числе, — он примирительно целует меня в висок, словно подводя итог беседы. — А конец — он бывает у любой жизни. Просто у них он определен, а у нас с тобой — нет. И никому не известно, чей страшнее. Я соглашаюсь, он прав, надо думать о хорошем. А что может быть лучше, чем губы любимого, ласкающие твое ушко? Быть может, руки, заинтересовавшиеся твоей грудью? Ах, нет, его глаза, в которых тонешь, как в омутах, не осознавая уже, где там губы, где руки… Вот только в больнице любимого не было. И стоматолога там не было тоже. Ну не называть же таковым любого Низшего, способного взять клещи и выдрать зуб? Офтальмолога не было. Не все ли равно, как видит потенциальная еда и видит ли вовсе? Ну а совсем уж проблемный глаз можно и удалить. Вообще, удалить можно многое. Можно камни из почки, а можно и почку. А что, их же две. И если со второй все достаточно хорошо, чтоб больной дожил до обеда — то он просто будет заявлен одним из первых в списке блюд на этот обед. Вот только очередь «на обед» набиралась таким манером порой излишне внушительная. Одними пациентами все же не накормишь. Надо бы и здоровыми разбавлять. И тогда первым делом — запросы: не ожидается ли банкет? Вдруг нормы потребления резко возрастут? Ну а нет, значит, нас ждал обход. Светлейший Андородэус изволял покинуть свой залитый солнечным светом кабинет и в сопровождении врачей обходил больных. Искали, кого же все-таки вылечить. Ну а Бхндар — он был хорошим врачом. И он умел лечить, и он умел сочувствовать. Но он слишком давно работал в этой системе. Собственно, он только в этой системе и работал. Он лечил еду для своих господ. И он тоже не видел смысла пролечивать каждого. — Можно вылечить острый приступ, это да, — объяснял он мне. — Но дальше? Что раз прохудилось, то будет рваться вечно. И острая форма перейдет в хроническую. И кому ты тогда скормишь хроника? И кто будет в ответе за напрасно протраченные ресурсы? — Но ведь можно вылечить и хронических… — Не всех. А главное, зачем? Здесь семь врачей на тысячные стада. Задача — не плодить хронических больных, чтоб потом тратить время на их излечение, а вовремя намечать потенциально опасных, и вовремя утилизировать их, пока они еще здоровы. Киваю. Что еще я могу сделать? Здесь их законы, их правила, а я учусь. Учусь… Не помню, когда у меня начали дрожать руки. Тремор был небольшой, и проявлялся лишь временами. Работе не мешал, я даже уколы делала четко. Просто концентрировалась предельно на процессе — и дрожь отступала. Ну а в свободное время — да мало ли? Усталость, пройдет. Даже в голову не брала. Были проблемы и серьезнее. Меня опять вызывали к главврачу. На этот раз — за излишнюю эмоциональность, особенно — «эмоциональность негативную». И я признавала, что он прав, да и те, кто на меня ему настучал — правы тоже. Я не имела права демонстрировать пациентам свои эмоции. Даже если знала, что кого-то решили не лечить, а просто покалечить, потому как «все равно съедят». И училась сдерживать эмоции. Сдерживать чувства, сдерживать мысли. Дома тоже старалась сдерживаться. Не думать о больнице, а если думать — то только о хорошем. Я ведь хотела стать врачом. Анхен помог мне продолжить учебу, дал возможность сочетать ее с практикой. А я опять не вписываюсь в очередные рамки, недовольна очередными правилами! Надо уже взрослеть. И принимать то, что есть. И не огорчать Анхена своей неспособностью прижиться в очередном месте. И я улыбалась ему. Как он учил — всем сердцем. Не говорила о проблемах, но делилась успехами. Ведь они были, правда. Мне поручали чуть больше, я справлялась с изучением очередного раздела. В конце концов, кого-то из «моих» пациентов все же вылечивали, и отправляли «домой», а не на еду, и я делилась с Анхеном своей радостью, что вот эта жизнь — еще продлится. Вот только руки дрожали все больше. И я уже не могла подавить эту дрожь никакими усилиями. И Анхен заметил. — Что случилось? — спросил он неожиданно, прерывая мой восторженный рассказ о том, как Бхндар впервые позволил мне присутствовать на операции. — Да ничего, вроде, — пожала плечами с искренним недоумением. — Операция прошла успешно, я потом… — Правда? А с руками тогда что? А руки лежат на столе и выбивают дробь. Прятать поздно. Смотрю на них, как на предателей, подбираю слова… — Устала, наверное. Переутомилась. Слишком много информации, впечатлений, эмоций… После большого перерыва — и такая активная жизнь… — Так почему не сказала, что устала? Прервись. Просто побудь неделю дома, отдохни, займись чем-нибудь другим… У Лоу ты рисовала, помнится. И даже неплохо. А здесь и карандаш в руки ни разу не взяла… — Так времени нет. — Вот и я про то. Прервись с учебой. У меня в кабинете до безобразия голые стены. Нарисуй для меня… на твой выбор, что хочешь. И я перестану завидовать этому мальчишке, что у него твои картины есть, а у меня — нет. — Да какие «картины», так… И ты сам отказался их взять. — Ты их рисовала не для меня, — губы сжимаются в тонкую линию. — Зачем они мне? Вечно вспоминать тебя в его доме? — Хорошо, нарисую, уговорил, — обнимаю его, прижимаюсь к нему. Чтобы чувствовал, что я здесь, с ним. — И не ревнуй, вампирам не полагается. — Да при чем тут ревность, Лар? — вопрошает устало. — Подлость трудно простить. Я целую. Не хочу, чтоб он вновь вспоминал. Все в прошлом, мы же решили. — Справишься с заказом за неделю? Я как раз в четверг вернусь… — Ты уезжаешь? Сегодня? — Нет, через пару дней. А сегодня я полностью твой… Нет, не полностью. Вечером его вновь посетили гости. А я вновь прогулялась с ними по саду, и оставила их с Анхеном в гостиной «углублять дружеские связи». Ничего. Мне, в самом деле, надо отдохнуть. И подумать, о чем будет та картина. Картина не вышла. Тремор не проходил, я не могла рисовать. Карандаш скользил по бумаге непредвиденными зигзагами, я перепортила кучу набросков, так и не сделав ничего путного. Хотя, если уж совсем честно, толковых идей тоже не было. Так что может быть, проблема была именно в этом. Анхен огорчился. Не отсутствию картины, подозреваю, она не слишком-то была ему нужна. Но тому, что лучше мне, на его взгляд, не стало. — А может, ну ее, эту больницу, — предложил он, усадив меня к себе на колени и медленно расплетая мои длинные толстые косы. — Далеко не все, о чем мы мечтаем в юности, выбирая дело всей своей жизни, оказывается действительно нам нужным или подходящим. В детстве просто все. Думаешь: вырасту, выучусь, и всех-всех спасу. А потом вырастаешь, выучиваешься. И понимаешь, что всех — все равно не спасти. И про тех, кого не спасли — не смогли, не успели, не захотели — с каждым днем знаешь все больше. Твой личный список неспасенных растет… Кто-то может жить с этим, кто-то нет… Кто-то может смириться с тем, что медицина — это не про то, что всех спасли, кто-то нет… Так зачем себя мучить? Задумалась. Неужели он прав, и медицина — действительно не мое? Просто детская мечта про то, как быть нужной людям? Да нет, почему она детская? Я хотела лечить, помогать, облегчать боль. И я могла. О чем уверенно ему и сказала. — Просто, видимо, сам антураж — темные подземные коридоры, палаты-гроты с призрачным светом. Сам контингент — люди, рожденные на еду… Это, наверное, не совсем та больница, о которой я мечтала. Просто нужно перестроиться, привыкнуть… Это все переходный период, Анхен, это пройдет. Надо просто перетерпеть, я уверена. — Пройдет… У тебя даже аура стала бледнее, — недовольно качает он головой. — Но если ты уверена, что дело лишь в «антураже»… Давай попробуем чуть изменить программу твоего обучения. Как ты относишься к акушерству? Неопределенно пожимаю плечами. Не знаю, не думала. Да и не изучала еще этот раздел. — Думаю, будет лучше, если ты поработаешь в Родильном. Рождение новой жизни — что может быть оптимистичнее? Помочь матери пройти через роды, помочь малышу сделать первый вздох… И у каждого твоего пациента впереди — гарантированно долгая жизнь: детство, юность — до двадцати мы их не трогаем. Так как, попробуешь? Тогда я договорюсь. Договорился. У меня сменился руководитель. Вместо Бхндара моим обучением занялась Ндаллар'бх'нр'гхра. Надменная, как истинная Лунная, она была не в силах скрыть легкого презрения во взгляде, когда говорила со мной, но к работе своей относилась добросовестно, касалось ли это моего обучения, или ее обязанностей по отделению. Ко всем роженицам здесь были крайне внимательны, ласка и поддержка со стороны младшего персонала приветствовались, а возникающие проблемы неизменно решались. Вариант ответа «до ужина доживет» здесь, в отличие от Общего отделения, не приветствовался. Всем женщинам здесь предстояло дожить не до ужина, а до следующих родов, а потом и еще до одних, и потому испортить им здоровье по небрежности или недосмотру никто не жаждал. Ибо было чревато. Ну а дети… Дети — это всегда радость, и я могла часами пересказывать Анхену, как родился один, второй, третий, а у четвертого было обвитие, и воды совсем зеленые, он здорово нас напугал, но, к счастью… — А ты не думала о том, чтоб родить своего? — огорошил он меня, не дослушав очередную историю. Какое-то время беспомощно молчу, словно получив удар под дых, потом получается все же выдавить: — У людей… от вампиров… не рождаются, не ты ли меня учил? — Так и не рожай от вампира, — невозмутимо ответствует Анхен. — Я даже не стану тратить время, предлагая тебе зачать ребенка с кем-либо из людей, все равно ерунду на тему «люблю — не люблю» услышу. Но достижений медицины в области искусственного оплодотворения никто не отменял. И мы можем подобрать тебе донора с любыми внешними данными, на выбор. Хочешь — даже Петька твой необходимый биологический материал нам сдаст и не узнает, для кого. А захочешь — узнает, мне не важно. — А что важно? — тяну время, не зная, как ответить на это предложение. — Чтоб ты была счастлива, чтоб твоя жизнь была заполнена, — он чуть вздыхает. — Я помню, как ты смотрела на детей, когда мы были в Светлогорске. Я знаю, насколько это важно… для любой женщины… — Только женщины? — Не только. Но речь сейчас о тебе. И мне кажется, из тебя выйдет замечательная мать. Мать? Я? Не знаю. Я так давно запретила себе даже думать об этом, смирившись с судьбой, что теперь… просто оказалась не готова к такому обороту. И все никак не могла понять, что же меня смущает во всех этих планах… Ребенок. Не от Анхена, я и не мечтала. Но от неизвестного донора, которого я и не увижу. И можно подобрать, чтоб отец был черноволосый и кареглазый, можно найти похожего на Анхена — хоть приблизительно, насколько возможно — и считать ребенка сыном вампира. Почти семья. Или просто семья, ведь Анхен будет любить моего малыша, я знаю, будет. А что не его… А не его ли, раз он воспитывает?.. Стоп, о чем я вообще?! — Анхен, но ведь ребенок… Человеческий ребенок не может жить вместе с вампиром, он же сгорит! Ты говорил, тут взрослые люди сгорают за пару лет, а мой малыш… — А твой малыш будет именно твоим малышом. И от тебя унаследует всю твою непробиваемую невосприимчивость. И все будет хорошо. — А если не от меня? Если от биологического отца? Разве ты можешь быть стопроцентно уверен? — Не могу, но у нас нет другой возможности проверить. Иди сюда, — он усаживает к себе на колени, обнимает. — Послушай, я все продумал. Донора выберем из тех, у кого максимально высокие показатели сопротивляемости вампирской ауре. На самых ранних сроках, пока твой организм еще служит малышу надежнейшей защитой от любого вампирского воздействия, проведем все необходимые анализы, выясним возможности ребенка. Если все хорошо — значит, спокойно донашиваешь, рожаешь, воспитываешь… — А если нет, его что — убивать? — в ужасе хватаюсь за свой, совершенно пустой, живот. — И пытаться еще раз, «для чистоты эксперимента»? И так — пока, наконец, не получится? — Убивать? Лар, да как тебе в голову-то пришло? У тебя на родине серьезнейший демографический кризис, развернута масса программ, чтоб улучшить ситуацию, а ты про убийство! Нет, конечно, — поцеловал меня в висок, прогоняя мрачные думы. — Ребенок, в любом случае, родится. Просто, если он не будет обладать твоей сопротивляемостью, его придется отправить в Страну Людей. Твоим родным, они не откажутся, тем более, твой отец будет знать, что ребенок твой. Либо отцу ребенка — я не зря упоминал Петю в числе возможных доноров. — А я… — А ты сможешь его навещать. — Как? — интересуюсь совсем невесело. — Ты обещал, я и папу смогу навещать, а что вышло? Мы ни разу там больше не были… — Пока это сложно Лар, я всегда говорил — не все сразу. Но дети — они очень много значат для вампиров, для всех вампиров. Даже для Владыки. И если в Стране Людей будет воспитываться твой сын — или дочь — разрешение на пересечение Бездны тебе будет получить значительно проще. Молчу. Энтузиазма нет. Родить ребенка — и потерять его навсегда. И каждый день своей жизни ждать, что тебе разрешат его увидеть. — Скоро, кстати, нас ждет Зимний Бал, — продолжает меж тем Анхен. — Самая длинная ночь в году, ночь поворота от тьмы к свету почиталась нашим народом еще в глубокой древности. Ее называли «Ночь поворота судьбы», верили, что от того, как ее проведешь, зависит будущее. И до сих пор это один из самых почитаемых праздников. Киваю. Да, интересно, но сейчас к чему? — Главный Бал, по традиции, проводится у меня. Прежде — у одного из авэнэ по жребию, теперь у меня. Без жребия, — чуть помолчал, недовольно сжимая губы и вспоминая — едва ли веселое. — Так вот, на Бал, — продолжил, встряхнувшись, — к нам приедет Владыка. И я надеюсь договориться с ним о том, чтобы на Новый Год тебя разрешили навестить родных. Обстановка праздника способствует щедрости и благодушию и сама по себе, конечно. Но все же, если во время Бала ты будешь уже беременна, договориться с Владыкой нам будет значительно проще. — Перестань, — разрываю его объятья, встаю, отхожу к окну. — Я все понимаю, ты заботишься обо мне, ты хочешь как лучше, но сейчас это больше похоже на шантаж… — Лара, ну при чем здесь шантаж? — недовольно морщится Анхен. — Я всего лишь обозначаю свое виденье проблемы и все обстоятельства, с этим связанные. В твоей жизни явно не хватает светлых и радостных моментов. А что может принести больше радости молодой женщине, чем рождение ребенка? Тем более, что ты действительно готова к этому. В Стране Людей твой взгляд не пропустил ни одной коляски. Сейчас ты вечера напролет рассказываешь мне о каждом рожденном младенце. Просто представь, насколько полной станет твоя жизнь, когда ты родишь своего. — Особенно, когда его отнимут. — Да не отнимут, Лара. Шанс, что он не сможет жить с нами, минимален. Я всего лишь пытаюсь быть максимально объективным, и потому сразу признаю, что такая вероятность есть. Крайне небольшая, но все же есть, — он тоже встает, подходит ко мне, берет за плечи. — Что же до Владыки, так мы живем не в вакууме. Ты хочешь в Страну Людей — я рассказываю, как проще было бы этого добиться. То, что рождение ребенка может оказаться аргументом в разговоре с Владыкой, никак не умаляет радости материнства и важности этого ребенка для тебя лично. — Радость материнства? Родив ребенка-заложника? Анхен, я люблю тебя. И я на многое готова пойти и еще на большее закрыть глаза ради мира и гармонии в наших отношениях. Но соображать-то я при этом не разучилась. Родить ребенка, чтобы управлять Владыкой, не выйдет. Выйдет ровно наоборот: это у Владыки появится мощнейший рычаг, чтобы управлять нами. Не мы ему будем ставить условия, а он нам. Сейчас ты выговариваешь и выторговываешь у него мою жизнь и мою свободу перемещений, а после рождения ребенка тебе придется выторговывать у него нас двоих. — Лара, что и как я выторговываю у Владыки — это только мои проблемы. — Но жизнь — моя. А отца я не видела с лета. Вывернулась из его рук. Ушла. Просто ушла, не разбирая дороги. Коридорами, переходами, садовыми тропками. И слезы застили глаза, и ничего не могла поделать. Ребенок. Как все просто. Женщина — это ж такая подросшая девочка, ей просто нужна кукла в размер. Она будет ее нянькать и тетешкать, и будет ей счастье. А выйдет кукла бракованной — так мы сдадим в магазин и другую купим, делов то!.. А чувства ребенка, его потребности? Кем он вырастет здесь, в отсутствии сверстников, друзей, зато в окружении всеобщей жажды?.. Да, я знаю, что мне ответят. Можно родить десяток, и им будет не скучно играть друг с другом в огромном доме и сказочном саду над облаками. Но когда они вырастут — что с ними будет, когда они вырастут? А что будет со мной — и с ними — когда их просто у меня заберут? Под любым предлогом, от «Владыка велел», до «им нужно учиться в человеческой школе». И я должна буду поверить, что так лучше, потому что, если я перестану верить Анхену, что у меня останется?.. Он за мной не пошел. Дождался, когда вернусь сама. — Успокоилась? — поднял глаза от своих документов. — Не надо все воспринимать в штыки, Лар. Плохая привычка. Мне казалось, ты уже от нее избавилась. — Прости, — села на диван, стоящий вдоль стены, вздохнула. — Но беременеть к Зимнему Балу я не буду. Беременеть, в надежде вышибить из Владыки слезу умиления, я не буду тоже. Уж извини, но не верю я в эти слезы… И, в любом случае, — поспешила продолжить, видя, что он собирается возразить мне, — я не готова к тому, чтобы иметь детей. Чтобы иметь их здесь, сейчас, абы от кого и с непонятной целью. Детей рожают от любимых. — Да когда ж у тебя эта ерунда из головы-то выветрится? — страдальчески вздыхает Анхен. — То сексом занимаются только с любимыми, то детей только от любимых рожают. А понятие «случайное зачатие» это я сейчас придумал? Это у вампиров его не бывает, а люди только так и живут. А человеческое выражение «перепихнуться по-быстрому» — это тоже исключительно про любовь? А искусственное оплодотворение — его лично сейчас для тебя придумали? И тысячи женщин к нему не прибегали, дабы родить не «ребенка от любимого», но ребенка, которого будут любить? Про любимых приемных детей ты тоже никогда прежде не слышала? — Приемные дети — это те, кто уже рожден, и им нужен дом. И ради счастья этих, уже рожденных детей, можно отказаться от многого. Но целенаправленно рожать потенциального приемного ребенка?.. Но даже если нет, очередной раз прервать учебу… — Тебя убивает эта учеба! — Она делает меня сильнее. Я уже говорила — это лично мое испытание, и мне надо его пройти. Мне сложно, непривычно, но я справлюсь. А вот страх за свое дитя убьет меня гарантированно. Вечный страх — день за днем, месяц за месяцем, год за годом… — Все матери переживают за своих детей, это нормально. — Да, вот только причины для переживаний у всех разные… Давай не будем сейчас, — видя, что он закипает, пошла на попятный. — Ведь мы не обязаны решить этот вопрос немедленно раз и навсегда, верно? Знаешь, давным-давно, в прошлой жизни еще, поступая в универ, я планировала заводить семью уже после его окончания. Зарок не давала, конечно, но планировала. Любовь — это уж когда случится, но дети — после диплома, сначала профессия. Там и тогда я не доучилась. Сейчас получила второй шанс. Так давай я сначала выучусь, получу профессию, а потом вы вернемся к разговору о ребенке? Я стану старше, мудрее, я освоюсь здесь, буду четче осознавать свои границы и свои возможности, и мне будет проще решиться… Или больше оснований не решиться. Говорить об этом уже не стала, но… Если бы не два наших мучительных и страшных разрыва, меня не мучил бы подспудный страх того, что будет, когда меня разлюбят. Если однажды, несмотря все мои старания, он вновь решит выкинуть меня из своей жизни — куда он меня выкинет? И что будет тогда с моим малышом? — Решать тебе, — он отступил, но даже не пытался скрыть, что недоволен моим отказом. Что воспринимает его не иначе как каприз. Упрямство. Мы не поссорились, нет. Но этот легкий холодок взаимного непонимания между нами поплыл. Он стал реже бывать дома вечерами. У авэнэ бурная светская жизнь, не все ж гости к нам в дом, и его ждут с визитом многие. И не только по вечерам, но и в выходные. А если в гости не уезжал он, то гости приезжали к нему. Меня не выгоняли, конечно же. Это исключительно «мое упрямство» мешало мне к ним присоединиться. А в больнице рождались дети. Каждый день, с утра и до вечера. Роды, роды, роды. У кого-то первые, у кого-то десятые. У кого-то легко, у кого-то с осложнениями. Неизменным было одно: ребенок рождался и его уносили, не давая матери даже взглянуть. Кормить и растить этих детей будут другие женщины. Материнство не предусматривалось, восстановилась после родов — рожай опять. Я смотрела, как новорожденных уносят. Я уносила сама. Я видела пустые глаза рожениц, особенно тех, кто рожает уже не впервые. Они привыкли, они не знают другого, им все равно. Первородящим ставили шторку перед лицом, чтоб и случайного взгляда не было. — Им так проще, — объясняли мне лунные. Да, киваю на это. Вот так и мне однажды поставят. И сообщат, что ребенок «не такой», с вампирами не выживет, так что и привязываться… В каждой роженице я видела себя. В каждом рожденном ребенке — своего ребенка. Еще не рожденного, еще не зачатого, но уже спланированного для меня Анхеном, уже поселившегося в моих мыслях, ведь однажды он все равно меня уговорит… Отвезти всех рожденных за последние несколько дней к главврачу мне поручили впервые. Это было постоянной обязанностью одной из сестер, но зав. отделением не было, а лунной эльвийке на свет лишний раз вылезать — себя не любить. Так что причину, по которой она вот прямо сейчас безумно занята, она придумала. А я отвезла. На осмотр. И стояла, наблюдая, как Андородэус ир ра Ставэ неторопливо кладет свои длинные белые пальцы на виски каждому младенцу поочередно. И с ужасом понимала, что он сжигает их — вот здесь и сейчас. Что рождаются они вовсе не «животными». Что «генетические модификации» — это просто красивые слова, что «модифицируют» они их мануально, лично каждого, без всяких затрат на медицинские препараты… Как добралась домой, помню плохо. За мной прислали машину, как и всегда, просто дорога… не отложилась. Помню только, как брела по коридору в поисках Анхена, уже трудно сказать, зачем. Чтобы он объяснил мне, что я все поняла неправильно, чтобы убедил, что если и правильно, то относиться к этому нужно иначе. Проще. Расстаться уже с иллюзиями. Чтобы просто позволил выплакаться у него на плече. Чтоб поцеловал и заставил забыть обо всем… Он был в гостиной. Он был с гостями. В другой ситуации и в другом состоянии я бы, наверно, и дверь не стала туда открывать. Но мне было плохо, а он отдалялся от меня. С каждым днем, с каждым визитом гостей. А он был мне нужен. Так нужен. Я вошла, подошла и села к нему на колени. И мне было все равно, кого он там в тот момент обнимал. Назвал принцессой своей души — утешай и люби. Он обнял одной рукой — просто на автомате, стандартная реакция вампира на ласковое прикосновение. А вот голову ко мне повернул уже осознанно, с безмерным удивлением. — Лара? И я завладела его губами. Пока свободны, пока он не успел сказать ничего, что заставит меня передумать. Он был мне нужен сейчас. Я целовала, он отвечал. Со все растущим недоумением я отслеживала траекторию движения его языка, своего, точки и линии соприкосновения наших губ. Ощущала руки на спине — его, и не только его. И чьи-то влажные губы, коснувшиеся моего плеча… А вот чуда не происходило. Забвения, восторга, страсти… ничего. Механика. Я отстранилась, изумленно глядя ему в глаза. И наткнулась на его столь же недоуменный взгляд. А потом уже он меня целовал, отмахнувшись от всех надоедливых рук. Опрокинул на широкую «гостевую» кровать и целовал, ласкал, не обращая внимания на то, что его гости стоят вокруг и с интересом и все растущим недоумением наблюдают. Я не чувствовала ничего. Вернее, наоборот: я чувствовала все. Каждое движение его пальцев, его губ, его языка. Гладкость его волос под моими пальцами, бархатистость его кожи. Каждый взгляд его гостей и каждую складку покрывала под своей спиной… Он целовал, а мне хотелось плакать. — Укуси, — почти выла я от отчаянья, — пожалуйста, укуси… Он кивает, и его руки скользят мне под юбку, стягивают трусики — где-то до колен, а потом он их обрывает, оставив болтаться на одной ноге… И я чувствую, как его плоть входит в мою — медленно, аккуратно, но все же болезненно. Мое тело не готово, оно не сочится страстью, оно вовсе не жаждет кого-то в себя пускать. Жаждет разум, он ждет укуса, ждет страсти и забвения, даруемого вампирами в обмен на кровь. И острые зубы привычно пронзают вену, и острая вспышка боли привычно заставляет вскрикнуть и выгнуться… И никуда не исчезает, хотя я отчетливо ощущаю, как Анхен делает первый глоток. Просто больно. Болезненно толкается его плоть в моем теле, болезненно давят на мягкие ткани края его острых зубов. И кровь, которую сила его всасывания заставляет менять заповедованное природой направление движения, болезненно расстается с моими венами. На этом все. Или нет, еще спина весьма болезненно трется о какую-то складку на покрывале… Он отстраняется. Вынимает зубы из моей шеи, освобождает меня от своей напряженной плоти… А впрочем, нет, уже не напряженной. Жаждать ту, что его не жаждала, не выходило. Смотрит в мои глаза. И столько всего в его взгляде! И потрясение, и раздражение, и досада, и сожаление, и боль, и страх… И даже какая-то обреченность. — Что, может, помочь? — со смешком поинтересовался кто-то. — Отойди! — почти зарычал на него хозяин дома. — Ты что, не видишь, ей плохо?! Не чувствуешь, она больна?! — Сгорела? — с бесконечным любопытством поинтересовался еще один голос, женский, и я почти физически ощутила ее пристальное внимание. — Да нет, когда они сгорают, они, наоборот, от страсти пылают, не унять, — подключился к беседе третий. — А тут как выморозило. — По-всякому бывает, — философски просветил четвертый. — Так может еще кому куснуть? — не унимался первый. — Что ж мы, такой горячей компанией, и не разогреем? — Подите все вон!!! — Анхен орет так, что даже воздух в комнате густеет. А потом просто сидит и ждет, мрачно сверля своих гостей глазами и не вникая в их ответные реплики. Наконец гостиная пустеет. Шум их голосов стихает вдали. Я все так же лежу. Анхен все так же сидит возле. Тишина становится просто звенящей… Глава 2 Снег идет. Все идет и идет, засыпая мир белыми хлопьями. Я сижу у Анхена на коленях, завернутая в покрывало с той самой кровати, и смотрю на снег. Он там, за вампирской пленкой, а мы здесь, на краю его заоблачного сада. В покрывало он укутал меня сам, проронив: «мне кажется, что тебе очень холодно», в ответ на мой вопрошающий взгляд. Я не спорила. Мне и в самом деле было холодно, возможно, не телу, но все же… Толстое покрывало, укутавшее меня словно в кокон, было не самой плохой идеей. В сад он тоже вынес меня сам. В смысле, тоже по собственной инициативе. Словно стремясь оказаться как можно дальше от той злополучной комнаты. Сменить обстановку, атмосферу, хоть что-то. Меня не хватило даже на это. Я была слишком подавлена, шокирована, дезориентирована происшедшим. Так не могло быть, так не бывает, это невозможно. Укус вампира несет в себе безумие забвения и страсти, это химия, слюна в крови, в этом вообще ничего личного. Я помню, как меня кусала Рин. И я точно знаю, что меня не возбуждают девы, а уж тем более вид собственного любовника, ублажающего другую. И я помню все свои чувства и эмоции до того, как меня укусили. И то, что они были абсолютно противоположны тем, что я испытала тогда после ее укуса. Тогда. А сейчас я не почувствовала ничего. Ничего, совсем. Он кусал меня, а я чувствовала лишь укус… Он целовал меня, а я чувствовала лишь его язык у себя во рту. А ведь это Анхен. Анхен, которого я люблю, Анхен, каждое прикосновение которого будоражило мне кровь… Прежде. — Что со мной? — заставляю себя оторваться от созерцания снежных хлопьев. — Не знаю. Случись подобное с людьми… среди людей, я сказал бы — потеря либидо, вызванная сильным стрессовым расстройством… Но я вампир. Ты не могла не отреагировать на укус… Ты даже на поцелуй не могла не отреагировать. Даже со стрессом. Даже с потерей либидо. Эмоции вампира сильнее, они подавляют… должны подавлять… — он выглядел еще более ошарашенным, чем я. — Ты когда-нибудь встречал человека, который не отреагировал бы на укус вампира? Молчит. Потом крайне неохотно произносит: — В стадах. Теперь молчу я. Ощущаю, как ужас медленно ползет внутри меня холодной липкой змеей. Все выше, выше… еще немного, и задушит. — Ты думаешь, это все? Я схожу с ума? Сгораю? — Ты помнишь свою семью? — ошарашивает встречным вопросом. — Разумеется. — Кто отвел тебя в первый класс, мама или папа? — В первый день, ты имеешь в виду? Оба. Еще бабушка приезжала. — Расскажи мне подробно. — О чем? — смотрю на него с все возрастающим недоумением. — Обо всем, что было в тот день. Вот начиная с бабушки. Куда она приехала, к вам домой или сразу к школе? Послушно отвечаю, не совсем понимая, при чем тут бабушка. А он все спрашивает. И адрес школы, и имя первой учительницы, и с кем за партой сидела, и котангенс сорока пяти градусов, и сколько рек в Бездну впадает, и определение фотосинтеза… Терпение у меня кончилось где-то на формулах полимеров. Я выдохлась, и вместо формул сообщила ему, что заниматься производством полиэтилена не планировала никогда, и потому вместо того, чтоб переписывать их с доски, играла с Петькой в крестики-нолики. Так что если он их подзабыл — там, в кабинете, справочник, а я не он. Улыбнулся. Чуть-чуть, уголками губ. — Да мне они, в общем, тоже без интереса. Больше скажу, назови ты их — я едва ли сумел бы оценить их правильность. — Так чего ты мне голову морочишь? — Не морочу, Лар. Проверяю. Когда мозг начинает гореть, человек теряет способность к концентрации, мотивацию, интерес. Он не забывает обо всем, он просто не хочет сделать усилие, чтобы вспомнить. Не понимает, зачем вспоминать. Зацикливается на какой-то одной теме и просто не слышит вопроса, если он касается чего-то другого… — А я твои вопросы еще слышу, — киваю, а сама думаю о том, что он проверял, то есть допускает саму возможность… А ведь любой вампир, соединяющий свою жизнь с человеком, не просто допускает, он этого с ужасом или обреченностью ждет. Ежедневно. Исподволь, ненавязчиво проверяя, словно пересчитывая лепестки своей розы. — «У розы у моей последний лепесток…» — негромко произнесла я слова той песни, что пел мне когда-то Фэр. И тут же почувствовала пальцы Анхена, сжавшиеся на моих предплечьях. — Нет, — он отчетливо скрипнул зубами. — Не дождетесь. Прижался губами к моему виску. Даже не поцеловал — просто прижался. И сидел так какое-то время, тихонько укачивая меня на руках. — Это я просто перестраховываюсь, Лар, — произнес, наконец. — Вот чего больше всего боюсь — про то в первую очередь и думаю… Все-таки стресс. Видимо, все-таки стресс. Эта больница тебя доконала. Тремор ведь так и не прошел… — Но ты же сам сказал, на человека укус действует при любом стрессовом расстройстве. — На человека, — кивает он, — при любом. А в тебе слишком много вампирской крови. И вот у вампиров… Я помню, как уходили те, кто так и не смог смириться с реалиями нашей новой жизни. Они не делали резких заявлений, не объявляли голодовок, не пытались покончить с собой. Приспосабливались, как и все. Но принять эту жизнь не могли. И в один прекрасный день не просто теряли интерес, саму физиологическую потребность или возможность заниматься сексом. Они теряли способность впитывать энергию сексуальных связей, не воспринимали ее даже в качестве сторонних наблюдателей. А это — как из человеческой пищи полностью исключить витамины. Все до единого. Навсегда… — Их лечили? — Пытались… Вот только кто тогда считал стресс болезнью? Лечили сопутствующие недуги, вторичные. А причина не исчезала… — И ты думаешь, все дело в том, что болезнь — вампирская? Но моя реакция на укус? Она всегда была человеческой, она всегда была… — Ты меняешься. И каждый раз, когда твой организм оказывается ослабленным, вампирского в тебе становится чуть больше. Ты ведь заметила — волосы, которые ты отрастила себе после пересечения Бездны, гораздо гуще тех, что были у тебя прежде. Легче расчесываются, почти не путаются. И вот уже пару месяцев, как совсем не растут. Киваю. — Как у вампиров, верно?.. А длина? Если бы ваши девы не стригли волосы, их длина была бы такая же?.. Или никто уже и не помнит? — Я помню. В моем детстве… раннем… волосы еще не стригли. Длина была такая же. Чуть выше колена… Какое-то время молчим, глядя на снег, летящий за границами сада. — Но я не питаюсь вампирскими энергиями… энергиями сексуальных связей… — Насколько я могу видеть, — не соглашается Анхен, — именно за их счет и идет твое восстановление после каждого укуса… Шло… — И… что теперь делать? Вздыхает. — Ну, для начала то, что давно бы следовало, да я все тянул, зная, что результаты лягут на стол Владыки. Собирать консилиум лучших специалистов, проводить полное обследование твоего организма. Далее назначать лечение, менять обстановку, пытаться полностью убрать травмирующие факторы… Что там, кстати, случилось сегодня в больнице, ты ведь из-за нее сорвалась, верно? Малыш при родах умер? Вспоминаю. И мрачно вздрагиваю: — Все… — Все — это только если при точечном падении метеорита. И то, мне бы уже сообщили, — качает он головой. — Что конкретно случилось? Сглатываю. — Присутствовала при осмотре. Новорожденных. Твоим главврачом. И скажи мне, что от того, что он кладет пальцы им на виски, мозг у них не разрушается… Что это он так, от любви к детям… потрогать… Вздыхает. Тяжело, медленно. — Я ведь им запретил… — Трогать? — Тебе это показывать… Лар, ну попробуй представить, что мозг не разрушается. Что в стаде недолюдей, едва способных себя обслуживать, растут нормальные человеческие дети, все понимающие, все чувствующие. Разве лучше? Да, да, конечно не лучше. Лучше так, как делают они. Вампиры ведь тоже думают, чувствуют. И просто избавляют от лишних мучений. Пытаются облегчить существование тем, кому не в силах подарить жизнь… Я соглашаюсь, я убеждаю себя, что так правильней. Вот только мысли все время срываются к одному: — А мой ребенок? Если что-то пойдет не так, если он тебе не понравится, если ты передумаешь, ты вот так же — просто пальцы ему на виски?.. Сам, даже Андородэуса звать не будешь? — Лара, ну как ты можешь такое думать? — Я не знаю. Я не думать не могу. Там ведь — одно прикосновение, всего одно прикосновение, и разум сгорел… А если случайно? Он падать будет, а ты подхватишь? Или все решат, что он как я, невосприимчивый, а окажется, что ошибка, что он мог бы стать как я — потом, когда вырастет, а пока?.. А, может быть, ты девочку хочешь, чтоб похожая на меня, чтоб выросла и была с тобой, когда я… не смогу уже… а родится мальчик, и похож он будет… на кого-то… — Лара, перестань, все, хватит. Мы же договорились уже. Никаких родов, никаких детей, успокойся. Не надо себя накручивать. Не надо на меня наговаривать, мне же обидно все это слушать…Ну, тихо, тихо, малыш, это уже истерика, ты ведь понимаешь? — пытается успокоить он меня, прижимая к себе, укачивая, целуя… — Я не буду рожать… Я не буду рожать… Я не буду… Как оказалось — и впрямь не буду. Не смогу. Ослабленный стрессом организм отторгнет любые попытки. Приглашенные Анхеном специалисты особенности моего физического и психического состояния изучали долго и тщательно. И мои физические возможности, весьма возросшие, благодаря попыткам Сэнты усилить «вампирскую линию» моей крови, могли бы только радовать. Собственно, глаза профессора, разглагольствовавшего о том, как «энергия эйэ абсорбируется открывающимися каналами киоэнтэ», но исключительно «в ситуации повышенного рэндэ», сияли восторгом. Я не слишком понимала, а Анхен не рвался мне все это объяснять. Прежде всего, потому, что было не актуально. Постоянный психологический дискомфорт, подавление эмоций, пережитые ранее травмирующие ситуации — все это вылилось в итоге в тяжелейшее нервное расстройство, которое были не в силах превозмочь никакие «вампирские» возможности моего организма. — Мы уедем, — пообещал мне Анхен, выслушав всех и вновь оставшись со мной наедине. — Помнишь, я говорил, что если жизнь здесь окажется для тебя невыносима, если ты не сможешь принять ее — я найду для тебя место, где нет вампиров?.. Я надеялся, что все сложится и здесь. До последнего надеялся, хоть и видел, насколько тебе это сложно. Но нет — значит, нет, — он вздыхает, и вновь смотрит мне прямо в глаза. — Я увезу тебя от сюда, Ларис, я обещаю. Там не будет людей в стадах и вампиров, сжигающих детям разум одним прикосновением. И тех, кто мечтает о вампирах, там не будет тоже. Тебе понравится. — А ты? Ты там со мной будешь? — Буду, если захочешь. Или уйду, если даже одного вампира тебе окажется много… Я не хочу, чтобы ты погибла, Ларис. Я уже хоронил тебя однажды. — Но я же не умираю, Анхен. Это просто нервы, врачи же подтвердили. А то, что я не могу усваивать эту вашу вампирскую энергию — но ведь если не заниматься сексом, то ты не будешь меня кусать, следовательно, и экстренная регенерация крови не понадобится. А без секса люди живут, а ты… и так… в основном не со мной… — И без ноги живут, и без руки. Перестань. Мы тебя вылечим, и ты поправишься. И все у нас будет хорошо. Иди ко мне, — он протягивает руки, и я привычно сажусь ему на колени. Прижимаюсь, вдыхаю запах. Ну, хоть запах все еще чувствую. — Послушай меня, Ларис. Через несколько дней у нас Зимний Бал, я должен его провести, это моя, хоть и почетная, но обязанность. Затем мне понадобятся еще, видимо, пара недель, чтоб завершить здесь все свои дела — оттуда, куда мы уезжаем, мы уже не вернемся. — Так ты… — у меня начала, наконец, складываться в голове картина предстоящего. Вспомнились его рассказы о путешествии по дальним странам. Рассказы Лоу о том, как он собирался уехать туда навсегда. — …Ты хочешь уехать за границу? За Западные горы? — За Западные не выйдет. Это надо пересекать Страну Людей, а у нас с этим проблемы. Думаю, проще будет улететь на юг. Ну а там уже посмотрим. Подберем тебе море. Самое теплое. Или самое южное, на выбор. — Зачем… море? — за его ходом мысли я не успевала. — Ты мечтала когда-то. О южных морях. — Не помню… Но погоди, ты же говорил, что за границей — только смерть. — Я обманул. Не хотел, чтоб ты мечтала о несбыточном. Зато теперь я мечтала о возможном. О том, что вот-вот случится, надо только немного подождать. Я ждала, покорно принимая лекарства, прописанные мне консилиумом специалистов по психическому здоровью. Они, правда, так и не договорились, как меня стоит лечить — как вампира или как человека. Все-таки вампиром я не только не была, я им себя и не ощущала, и именно попытки примерить на себя их образ мыслей и кончились столь плачевно. Но организм все же действительно усваивал как-то вампирскую энергетику, хоть и исключительно в критических состояниях. Прежде усваивал, а теперь эту функцию пытались восстановить. И потому лекарства мне прописали вампирские, а беседовать пытались как с человеком. Вот только беседовать с людьми они толком и не умели. Они могли манипулировать сознанием, убирая лишние воспоминания, чуть меняя их, изменяя сопровождающие эмоции — одни усиливая, другие ослабляя, третьи подменяя… И они, разумеется, знали, что давить мне на мозг бесполезно. Но по-другому не могли, срывались… Сеансов психотерапии я, в итоге, выдержала четыре. С четырьмя разными врачами. Беседа с каждым из них стоила мне дичайшей головной боли. И не принесла даже надежды на то, что ситуацию можно исправить. По крайней мере, здесь. Распрощавшись с четвертым, пятого звать не стали. — Боюсь, они только усугубляют, — вздохнул Анхен. — Может, попробовать поговорить с Лоу? — осторожно предложила я. — Он умел… подбирать правильные слова. — Мне не нужны слова того, чьи цели мне не ведомы, — у Анхена мгновенно окаменели черты лица. — Сводить с ума он умеет прекрасно, я не спорю. Но нас сейчас интересует прямо противоположное. — Но прежде у него получалось мне помочь… — Помочь? Погрузив на год в мир грез и видений? Вынудив интриговать против меня? Это помощь? Такой больше не надо, спасибо. — Но Анхен… — Не надо, Лар, не начинай. Я прекрасно знаю, что ты все еще не можешь адекватно оценить те события. И, кстати, я тогда не шутил на счет ста километров от моего дома. Он действительно даже приблизиться сюда не сможет. Так что не стоит пытаться звать его за моей спиной. — Ты что… — ушам не могу поверить, — ты поставил Нить… лично против него? — Как ты только что сама подтвердила — он все еще имеет над тобой власть, — невозмутимо пожимает плечами авэнэ. — А учитывая, что в его благих намерениях у меня есть крайне веская причина сомневаться… Нить стоит, разумеется. Уж лет двести как. Как общий охранный контур частных владений. Я всего лишь внес твоего дорогого Лоу в список тех, для кого она непреодолима. Лично против него — это, знаешь ли, много чести, — едва ли не фыркает под конец. И вся беседа. Лоу имеет надо мной власть и непременно употребит ее ему во зло. Прежде я надеялась, что со временем Анхен сможет взглянуть на ту историю моими глазами, но… Видимо, напрасно. И мне остаются прогулки по саду, ожидания и мечты. От работы в больнице Анхен освободил меня решительно и бесповоротно, даже учебники по медицине было строжайше велено отложить, так что только и оставалось — бродить да мечтать. — Где живет твоя мечта? За синими горами. Где ждет твоя судьба? За синими горами… — слова той песни преследовали меня даже во сне, я все пыталась представить себе, как же оно будет, там… Представить было сложно, мечты выходили какие-то путанные, неизменным в них было лишь одно: там все непременно будет хорошо. Анхена в эти последние дни перед Балом видела крайне мало. Так много всего, оказалось, нужно сделать «напоследок»: договориться, обсудить, завершить, поручить… Он никогда не говорил этого, но я понимала: это я улетаю отсюда навсегда, а он вернется. Пусть не завтра и не через год, пусть даже после моей крайне нескорой смерти от старости, но он вернется. В свою страну, к своему народу. Он не просто вампир, он авэнэ Эльвинерэлла, и он не может просто сбежать. Ему надо быть уверенным, что во время его долгой, а быть может, и очень долгой отлучки, здесь все будет в порядке. И все, что он создавал, не будет сломано и уничтожено, а все, что он уже не сможет доделать сам, будет доделано другими. И когда однажды меня не станет, ему будет, куда вернуться. Ну а для меня существовало на земле только одно место, куда я отчаянно хотела бы вернуться. Не навсегда, но хотя бы на пять минут, прежде чем навечно исчезнуть за горизонтом. — А мы никак не сможем заехать в Страну Людей? Взглянуть в последний раз… Просто проститься… — я стою у окна, глядя в непроглядную ночь. А он сидит за столом, и все пишет, пишет… Письма, распоряжения, инструкции… — Не уверен, Ларис, — качает головой Анхен. — Я попробую, но… не уверен. — А как же папа? Он ведь поедет с нами? Помнишь, ты тогда обещал… — Я помню. И я не обещал, я спрашивал. И речь тогда шла о том, что ты останешься там одна. Без меня. И тебе понадобится помощь и поддержка, так кто, если не отец? — Анхен встает, подходит ко мне, обнимает за плечи. — Но мы ведь летим вдвоем. И я буду с тобой, и смогу обо всем позаботится, — он тихонько целует в висок. — Папу взять можно, Ларис, — продолжает негромко. — нет ничего проще, чем вывезти его за Бездну, а здесь… Где одна, там и двое, разницы нет. Через границу я вас провезу. Да и дальше проблем он нам не создаст, напротив, тебе, наверное, будет даже комфортней. Вот только как же твоя мама, Лар? Твоя сестра? С кем останутся они? Твоя мама уже потеряла дочь, неужели ей стоит потерять еще и мужа? Она ведь любит его. А он? Он поедет с тобой, но неужели ты думаешь, что ему будет легко оставить своих девочек? Совсем одних, без помощи и поддержки? У тебя есть я, а кто позаботится о них, когда он уедет? И я даже не говорю о том, что для человека твой папа уже весьма немолод. И когда мы в один день сломаем все его представления о мире, лишим его этого мира, всего, во что он верил всю свою жизнь… — Я поняла, не надо, — вздыхаю. Он прав, конечно. Папе лучше остаться с семьей… Мне бы только проститься… А самая длинная ночь в году, последние дни, и даже часы до которой тянулись просто бесконечно, все же настала. Дом убран к празднику, он сияет огнями и благоухает цветами. Цветущие лианы увивают перилла балконов центрального зала, кадки с цветущими деревьями украшают коридоры, вазы с роскошными букетами — в каждой комнате дома, отданной в распоряжение гостей. Зима оставлена там, за прозрачной пленкой высокого купола, за невидимой границей волшебного сада. И там же оставлена тьма. Те, кто не в силах забыть своего эльвийского прошлого, желают друг другу в эту ночь лишь света, цветения и процветания. Весны, что придет вслед за морозами, солнечного света, что сменит мрак, многоцветья, что заставит забыть монотонную белизну зимы. В отличие от человеческих зимних праздников, Зимний Бал праздником собственно зимы для вампиров не был. В то время как люди, чувствительные к холоду, поэтизировали зиму, снег и выдумывали всевозможные зимние забавы, вампиры, которым замерзнуть было в принципе не дано, зиму просто пережидали. Как маленькую смерть природы, как досадную, но неизбежную паузу бытия. Зима сама по себе оставляла их мертвенно-равнодушными. Тем, кто мог часами рассуждать о красоте цветка, было совершенно бесполезно говорить о красоте снежинки. Или ждать от них возведения снежных крепостей или ледяных скульптур. Замерзшая вода, она же «мертвая вода» не привлекала вампиров ни в какой форме. Они просто ждали весну, и в самую длинную и мрачную ночь года согревали себя мечтами, что она неизменно придет. И вот он, Бал. В переливах света, ароматов, музыки. Бал, где светлейший авэнэ Анхенаридит ир го тэ Ставэ радушно приветствует своих многочисленных гостей. Бал, где он развлекает и развлекается. Бал, на котором он с ними прощается. Даже если они об этом не знают. Бал, на котором меня нет. Среди нарядных и радостных вампиров, млеющих в атмосфере всеобщей любви и желания. И их еды, в изобилии представленной в обеденных залах первого яруса. И даже среди людей, «удостоенных высочайшей чести» быть прекрасным десертом на этом празднике жизни и специально привезенных ради этого из-за Бездны. О, да, на своем последнем Балу светлейший авэнэ был воистину щедр. Его прощание с роскошью вампирского мира было без всякого преувеличения роскошным. — Это процветание моего народа, — объяснил он мне. — Символ всего, чего мы достигли за прошедшие триста пятьдесят лет. Не без моего участия. Не без моего руководства… Я понимаю, ты видишь иначе, — он чуть вздохнул. — Но позволь мне в этот последний праздник быть собой. Позволь мне гордиться. Попробуй представить: триста пятьдесят лет назад мы были беглецы, потерявшие все — свой мир, своих близких, саму свою сущность. Мы пришли в этот мир никем. Мутантами, неспособными осознать и принять собственные потребности. И потому едва способные прокормиться. Едва способные выжить… Но мы выжили. Мы осознали себя и отвоевали себе место в этом мире. Страшный голод, мучивший нас первое столетие из-за неумения рационально тратить ресурсы, мы превратили в изобилие, человеческий ужас при нашем появлении — в обожание и богопочитание. Мы создали мир, где хищник и его жертва сосуществуют в гармонии. Мир, в котором у моего народа есть будущее. В котором я уверен и за которое спокоен. — Я понимаю, Анхен. Я понимаю, и могу только порадоваться за вас… Могла бы, если бы ваше процветание не было построено на нашей крови и наших жизнях… Я пыталась не думать об этом. Пыталась забыть обо всем, но… — И именно поэтому мы уезжаем, — кивает Анхен. — Мой мир так и не стал твоим. И именно поэтому я не зову тебя на этот Бал. Слишком велика вероятность, что для тебя он закончится очередным нервным срывом, а мне бы хотелось просто насладиться этой ночью. Без проблем, без боли, без бед и разочарований… Я не возражала. Напротив, я скорее опасалась, что он попросит меня присутствовать. Но его попытки вписать меня в вампирское общество закончились на той гостевой кровати. И потому он ушел один встречать своих гостей, а я ушла туда, где никто из его гостей меня не найдет. В его вечноцветущий сад и еще чуть дальше. Дошла до края той из платформ, с которой открывался самый лучший вид на Город. Чуть постояла, любуясь расцвеченными огнями башнями. Вспомнила, как смотрела на этот город впервые. С той стороны Бездны, с Горы Вампиров, полная фантазий и ожиданий чуда. Вспомнился восторженный старичок-экскурсовод, подбивавший нас встать на самый край. «Верите ли вы, что их заботливые руки подхватят вас, не дадут разбиться? Верите ли вы им больше, чем самим себе?..» Я верила. Пусть не всем, но одному конкретному. И потому, глядя на город далеко внизу, спокойно шагнула за край платформы. Меня поймала вампирская пленка, окутавшая сад со всех сторон. Мягко спружинила подо мной, гася силу удара, и вновь замерла в неподвижности. Невидимая, почти неощутимая, но все же достаточно прочная, чтоб удержать одну человеческую деву меж небом и землей, почти в воздухе, почти в невесомости… Я ушла под платформу, вглубь, стремясь оказаться под корнями растущих на этой платформе деревьев. Даже став вампирами, Древние не разучились воспринимать растения частью собственной природы. И энергия жизни, излучаемая деревьями, чей возраст в разы превышает мой, мой слабый аромат перебьет… Можно было, конечно, просто закрыться в собственной комнате. Но ее окна выходят в сад, звукоизоляции там особой нет… Ощущать праздник бурлящим вокруг себя не хотелось. Хотелось быть одной, совсем. Любоваться бешено кружащими снежными хлопьями, городом в праздничных огнях, спешащими на праздник яркими вампирскими машинами. И, в общем, тоже прощаться. Еще один этап жизни пройден. Еще раз — совсем не так, как хотелось. А там, впереди, за гранью известного мне мира… Так и уснула там. Под завывание вьюги и едва доносящиеся звуки праздничной музыки. И даже мигающие разноцветные огни, которыми платформы сада были украшены снизу, чтобы нарядно выглядеть при взгляде из города, мой сон не тревожили. Его потревожило чужое присутствие. Рядом со мною сидел вампир. Не Анхен. «Владыка!» — подумала в ужасе, резко вскакивая, не успев толком проснуться. Видимо потому, что с ним единственным встречи сегодня было не избежать. Анхен предупредил, что на Балу повелитель всех вампиров непременно будет, и представить меня ему потребует. Человечка с необычной кровью, которой так увлекся его племянник, интерес Владыки вызывала давно. И, хотя этот интерес был не слишком-то доброжелательным, если я хочу повидаться напоследок с родными, предстать перед Владыкой надо… Я только надеялась, что это случится в присутствии Анхена и более официально. — Прости, что напугал, — а голос знакомый. Спокойный, доброжелательный… В мигающем свете огней, наконец, вижу лицо. Не Владыка. — Светлейший Риниеритин? — обессиленно присаживаюсь рядом. Ужас схлынул, осталось лишь удивление. — Что вы здесь делаете? — Анхенаридит просил присмотреть за тобой, пока его нет. А я, похоже, выполнил его просьбу слишком буквально. Не хотел тебя тревожить, просто удивился, обнаружив в столь странном месте. — Анхенаридит… Как нет, а где?.. Разве Бал уже кончился? — Бал в разгаре. А авэнэ срочно вызвал к себе Владыка. — Но почему?.. — видимо, со сна, я никак не могла понять, что происходит. — Владыка же сам должен был приехать на Бал. Анхен его ждал… И потом, у него же гости, это ведь официальное мероприятие… — Должно быть, произошло что-то более важное, чем ежегодный праздник, — бывший куратор медицинского института лишь пожимает плечами. — Что именно — я не знаю. — А как вы меня нашли? Анхенаридит всегда говорил, что под деревьями меня ни один вампир не почует. — Деревья почуют, — Риниеритин лукаво улыбается. — И шепнут… одному вампиру. — Вам? — смотрю на него с изумлением. — Так вы доридэ? «Говорящий с деревьями»? Я читала… Только я думала, они все погибли, когда были уничтожены священные рощи… — Не все. Но многие, тут ты не слишком сильно ошиблась… А ты, значит, читала про священные рощи? И даже знаешь, что там росло? — Деревья души, — киваю я. — У них был очень светлый ствол — не белый, как у наших берез, а светло-бежевый, почти телесный, и голубые листья. В вашем мире они были единственные деревья с голубыми листьями. Все остальные были как и у нас, зеленые. — Не думал, что в библиотеке авэнэ есть книги об этом. — В его библиотеке много книг, я все еще и не просмотрела даже, — несколько недоуменно пожимаю плечами. — Но про Деревья души я действительно читала не у него… А почему вы считаете, что у него таких книг нет? — Священные рощи были уничтожены магическим огнем. Сожжены дотла. До последнего дерева… — он невидяще смотрел куда-то вдаль. Сидя со мной в самом странном месте на свете. Между небом и землей, между летом и зимой. И даже праздничные огни, то вспыхивающие, то гаснущие над нашими головами, словно подчеркивали наше промежуточное положение: между тьмой и светом, между праздником и одиночеством… — То есть, вы хотите сказать, что он… его род… эльвийские маги огня уничтожили собственные священные рощи? — Ну почему же собственные? Вражеские, разумеется, — Риниеритин лишь спокойно пожимает плечами. Для него все это давно ушло. Отболело. Память только не спрятать. — Чтобы вести войну, надо сначала найти врагов. Поделить мир на своих и чужих. Объявить часть своих — чужими, а их души — проклятыми самим Светочем. А вот после этого можно уже и жечь. Чужие священные рощи. Чтоб деморализовать и ослабить врагов, чтоб верней и быстрей победить… Вот только деревья — они были не в курсе, что мир поделили. Они ведь хранили общую душу народа. Коллективную. Они все были единым целым — хоть и разделенные — реками, лугами, перелесками… — он чуть вздыхает, но продолжает рассказ. — Удар был точным, ошибки не было: шквальный огонь обрушился строго на рощи врагов. А вспыхнули все. И все до единой сгорели… А с ними горели доридэ. В основном — юные, только прошедшие посвящение хранители рощ. Не сумевшие отделить себя от гибнущих деревьев, обрубить все ветви, все нити. Не успевшие понять, что надо спасаться, а не спасать. Или не сумевшие осознать, как это вообще возможно — спастись, оставив в огне свою душу… Моя средняя дочь… погибла в тот день. Сгорела дотла на глазах у матери. А меня и рядом не было… — Вы были на войне? — Да. Был одним из тех, кто должен был защищать от ударов врагов… И от ударов врагов свои земли мы защищали прекрасно. Но этот удар… он шел изнутри, и мы ничего не смоги… Никто не смог… А потеряв священные рощи, мы потеряли и души. Целый народ без души… Не удивительно, что мир такого не вынес. — Но… вы меня только, пожалуйста, простите. Я все же слишком человек, и даже читая ваши книги, я многое в них не понимаю. Как душа может быть в дереве? Как дерево может быть душой? Ведь вы — это вы: то, что в вас заложено генами, то, что в вас воспитали родные и близкие, каким сформировали обстоятельства… А дерево — оно же вне… Как его гибель вас изменит? — Оно — вне, — он не рассердился и не обиделся, он попытался объяснить, — но оно же — во мне. Его сердце стучит во мне, его сила, вбираемая корнями из центра земли, течет во мне. А моя память — в нем. Мои эмоции — в нем. И память моих предков, и их эмоции, и эмоции, мечты, чаянья моих современников — все там. И ко всему этому я могу прикоснуться. Снять груз с моей души, найти ответ на вопрос — если был уже дан на него ответ. Энергетический симбиоз — я питаю его силой разума и богатством эмоций, оно меня — силой самой земли, первозданной жизненной силой. Киваю, пытаясь осознать его слова. — Все же сложно понять? — тому, кто мог осознать душу дерева, нетрудно прочесть в душе человеческой девы. — Тогда давай попробуем посмотреть, как гибель священных рощ нас изменила. Энергетический симбиоз разрушился — наша энергия стала выливаться в никуда, а подпитки жизненными силами природы больше не было. И тогда мы замкнули круг на себя. Танцы, — добавил он, видя, что я не очень понимаю. — Бесконечный обмен тактильной и сексуальной энергиями. Постоянный телесный контакт стал жизненно необходим, постоянный сексуальный контакт с бесконечным количеством партнеров стал необходим… — То есть, раньше — до гибели Деревьев души — этого не было? — я киваю вверх, на платформу сада, где бурлит огнями и эмоциями бал. — Зимний Бал как раз был, — улыбается Риниеритин. — И именно такой. Без крови, разумеется, но с всеобщим сексуальным единением. Как ритуальное действо возрождения природы, согревания ее своей энергией. Как символ единения народа — не на словах, а именно самым интимным, самым сакральным действом… Один единственный Бал. Раз в год. А во все остальные дни года — нет, не было и не приветствовалось. Был культ Единственной Возлюбленной, вера в Истинную Любовь, что приходит лишь раз. Да, собственно, не просто вера. Деревья души соединяли навеки. И тем, кто следуя их шепоту, создавали пару, замену погибшей возлюбленной найти не удавалось никогда… А теперь… молодые едва ли помнят вообще, а зачем, собственно, создавать пару. Мир так велик. В нем так много прекрасных тел… А главное — без этого круговорота все равно не выжить, нашел ты пару или нет… Серьезное изменение, верно? — Да… — И второе, еще более серьезное: дети. Их рождение — величайшее чудо и величайшее счастье для любого эльвина, ты, думаю, знаешь. Но рождаемость упала не здесь, не в этом мире. Это случилось еще на нашей родине, и именно из-за уничтожения Деревьев души. Энергия. Живительная энергия земли, энергия живой природы, что давали нам деревья. Ее стало не хватать даже уже рожденным. И дети доридэ гибли первыми, ведь мы сильнее других связаны с миром растений, сильнее от него зависим. А когда связи оборвались… Моя младшая дочь умирала дома, у меня на руках. Долго, безнадежно… просто слабела, слабела… И нечем было помочь… Взрослые выжили, хоть и нам это было непросто. Но ни один доридэ уже не зачал ребенка. Даже в том мире. А уж в этом… Так что в книгах написано верно: доридэ — это вымерший вид эльвинов. Вымирающий. Со мной и умрет. Сглатываю, пытаясь сдержать эмоции. Средняя дочь, младшая… а ведь была еще, соответственно, старшая. И его Истинная Любовь… Даже спросить не смогу, что стало с ними… — Невеселая у нас вышла с вами беседа. Да еще в такую праздничную ночь… А знаете, у нас ведь в древности тоже были священные рощи. И люди верили, что у дерева можно выпросить душу своего будущего ребенка. Или заключить часть своей души — в дерево или камень… А шаманы — это как ваши коэры — они могли вообще отдать свою душу какому-то месту, чтоб и после смерти хранить свой народ. — Да, — кивает Риниеритин, — я слышал об этом. — Я это к тому, что, быть может, в этом мире есть что-то, что подобно вашим деревьям души. Что могло бы стать вашей энергетической связью с миром. На нашей земле так много деревьев, и если даже люди, ощущающие все эти энергии не слишком сильно, смогли почувствовать такую связь, так может быть, есть дерево и для вас. — Нет, прекрасная дева, нету. Я думал об этом. Искал. Я даже сумел создать на основе местной флоры дерево с нежно-бежевым стволом и голубыми листьями… Оно красиво и навевает ностальгию, но оно — просто дерево. Как и все остальные деревья вашего мира. Это, все же, совсем иной мир, и если мой народ и сможет отыскать здесь потерянную душу, то точно не в деревьях. — А где же? Вы знаете? — Знаю, — он чуть улыбается. Его взгляд скользит по мне, словно лаская. Только взгляд. Руки он всю беседу держит сцепленными в замок, не сделав и попытки меня коснуться. — В людях, Ларис. Страна Людей — наша первая истинная попытка возродить собственную душу. — Убивая душу не возродить, — не могу разделить его энтузиазма. — Это надо еще осознать. К этому надо еще прийти. А это путь не на годы. Пока сделан лишь первый шаг. Но он сделан. И сделан теми, кто, казалось бы, наиболее далек… Кто виновен в уничтожении священных рощ, кто жил ради войны и воспитывался как воин. Представителями огненного клана. Причем, не рядовыми. Авэнэ и авенэей. — А вас разве не было среди создателей нашей страны? — мне показалось, он преуменьшает свои заслуги, возвеличивая Анхена. Не то из соображений политкорректности, не то из-за того, что я — дева авэнэ. — Нет, — огорошивает он. — Меня там не было и близко. Я слишком сильно ненавидел. И огненный клан, и все их начинания. И это мешало мне понять… увидеть истинный смысл происходящего. Принять… В Страну Людей я впервые приехал чуть более пятидесяти лет назад. — Тогда, выходит, вы сделали очень неплохую карьеру за пятьдесят лет, — улыбаюсь я ему. Все же праздник. А я заставила его вспоминать столь горькие вещи. — Стремительную, — он подхватывает мою улыбку, и она возвращается ко мне не только изгибом его губ, но и теплом его глаз. Зеленых, как трава по весне, как листва на деревьях. Обычных, земных. И уже оттого притягательных. — А не окажет ли мне прекрасная дева честь, подарив не только улыбку, но и прогулку по саду? — он все же размыкает свои сцепленные в замок пальцы и галантно протягивает мне руку. — Это место все же настолько специфично, что кажется, будто оно вытягивает из тебя все краски жизни. Обещаю выбирать тропинки, на которых нас не потревожат. И я попробовала поверить еще одному вампиру, и протянула ему руку, чтоб чуть позднее позволить ему обнять меня за талию и поднять наверх. А в саду было слишком светло после мигающего сумрака моего убежища, и я некоторое время промаргивалась, привыкая к изменившемуся освещению. Он ждал, отпустив меня сразу, едва поставил на землю, и даже отойдя на шаг в сторону. Чуть склонив голову на бок и глядя так… странно. — Знаешь, — заговорил, удостоверившись, что я привыкла к яркому свету, — вот ты вспоминала, что у людей в древности тоже были особые деревья. Давай-ка мы попробуем найти твое. — Мое? Здесь? — Почему нет? Это большой сад, и здесь множество самых разных растений, и все они земные, а значит, тебе родственные. Возможно, среди них и найдется то единственное, которое примет твою усталость и поделится силой. Все же ты человек, и тебе не должно требоваться много, — жестом предложив мне следовать по одной из тропок, он неспешно двинулся рядом, искоса поглядывая на меня, прислушиваясь к ощущениям. — У тебя в детстве не было любимого дерева? Возле которого ты любила играть, или к которому тебе хотелось прикоснуться, проходя мимо? — Да нет, не припомню. А почему вы думаете, что мне нужно дерево? Да еще и столь особенное? — Ну, прими это за прихоть Древнего, разглядевшего в твоем облике черты своего давно потерянного ребенка. И захотевшего сделать тебе подарок. Тебе ведь сложно здесь, я же вижу. Ты — деревце без корней, тебе надо где-то черпать силы… Тропинка вела на поляну, там шумела, веселясь, компания. Мы обошли, свернув глубже в чащу. Деревьев вокруг было предостаточно, но некогда доридэ, а ныне Верховный Куратор Страны Людей оставил их без внимания. — «Древо мое — белая береза, душа моя — летящий лебедь», — вспомнилась мне строчка из песни, вычитанная в книгах Лоу. — Береза? — зеленые глаза взглянули мне, казалось, прямо в душу. — Нет, едва ли… — Это просто песня, — поспешила я пояснить. — Для кого просто, для кого со смыслом, — не согласился Риниеритин, продолжая даже не присматриваться, а скорее даже прислушиваться к окружающим нас деревьям. Бродили мы долго, обошли несколько платформ, перебираясь на них когда по мосткам, а когда и по воздуху, и тогда он вновь ненадолго брал меня на руки. Но тут же отпускал, едва приземлялся. Я не очень понимала, что он ищет. Мне казалось, то самое особое дерево должно быть светлым, шелестящим легкой листвой, а он внимательнее приглядывался к хвойным. И выбрал в итоге кедр. Невысокий, впрочем, высоких деревьев здесь просто не было. Ничем особо не примечательный. Только в этой части сада я насчитала шесть его весьма похожих собратьев. — Этот тянется к тебе чуть сильнее прочих, — пояснил Риниеритин в ответ на мой недоуменный взгляд. — И что… мне с ним делать? — Ветки точно ломать не стоит, — улыбнулся вампир. — А так — что захочется. Чаще бывать рядом. Чаще касаться — ладонями, всем телом. Возможно — даже разговаривать. Хоть мысленно, — добавил, уловив мое… мою неготовность к беседе с деревьями. Спорить с последним эльвийским доридэ, который искренне хочет сделать подарок, не стала. Подошла ближе, приложила ладони к стволу. Постояла, пытаясь прислушаться. — Сейчас я мешаю, ты вряд ли его услышишь. Да и музыка, огни, шум. Потом, когда не будет посторонних… — Когда станет так одиноко, что я готова буду говорить даже с деревом? — я улыбнулась, но улыбка вышла несколько горькой. — Все мы бываем одиноки. Порой — даже в бурном хороводе праздничного танца, — он чуть кивнул в сторону дома, откуда летела, заполняя сад, веселая музыка. — А я ведь вас от праздника отвлекаю. Это ничего, что они все там, а вы здесь, со мной? — Он не первый и не последний в моей жизни. А ты избегаешь на него даже смотреть. Так и не привыкла к местным обычаям? — Да мне казалось, привыкла… Вы лучше расскажите мне про деревья. Мне говорили когда-то, что были эльвины, способные создать дом из живого дерева, уговорить его принять нужную форму. Вы так могли? Или это просто сказка? — Мог. Правда, был такой дом размером с дерево, а не с эту башню. И уже во времена моей юности многие эльвины предпочитали дома из других материалов. Мы называли такие дома мертвыми, а они — более комфортабельными… Музыка стихла. Резко, внезапно, словно оборвавшись. И голоса стихли. Не так резко, но все же. В воздухе застыло напряженное удивление. Даже Риниеритин, прервавшись на середине фразы, выжидающе обернулся в сторону дома. И голос Анхена — негромкий, мерный, холодный — наполнил каждый уголок его дома и сада: — Я еще раз приветствую всех гостей моего дома. Я бесконечно рад принимать вас сегодня — всех вместе и каждого в отдельности. Без любого из вас этот праздник был бы не полон. Пауза. Ожидание. Продолжение: — Но я вынужден сообщить, что несколько часов назад в приграничных водах Восточного океана была убита Арчара Иадара ир го тэ Ставэ. Решением суда она была лишена титула авенэи, и потому общенационального траура не будет. Светлейший Владыка будет рад, если город Илианэсэ, как и весь Эльвинорэлл, продолжит праздновать самый главный праздник года. Вновь пауза. Минимальная, чтоб успели осознать, но не успели отвлечься. — Но, — голос авэнэ все так же спокоен, мерен и всепроникающ. — Даже потеряв право именоваться авенэей, Арчара Иадара осталась дочерью своего отца. Даже перестав быть моей женой, она осталась моей сестрой. И потому дом Ставэ объявляет личный семейный траур по погибшей родственнице. Все увеселения в границах наших частных владений закончены. Большой Зимний Бал объявляю закрытым. Спасибо всем, кто был в эту ночь моим гостем. Но рассвет я хотел бы встретить один. — И… — растерянно ищу слова, не зная, как относится к этой новости, — … что теперь?.. — Теперь? — светлейший Риниеритин вновь оборачивается ко мне. — Думаю, прогуляемся еще немного по саду. Даже уважая чувства хозяина дома, его гости не смогут испариться мгновенно. К тому же многие захотят лично выразить соболезнования… А потом Анхенаридит сам нас найдет. — Хотите передать ему меня с рук на руки? — Сейчас — даже несколько больше, чем раньше, — Верховный куратор вновь манит меня на аллеи сада, уводящие в чащу. Кивком головы, жестом руки. Не касаясь. — Думаешь, многие довольны столь резким окончанием Бала? А когда недовольство хозяину в лицо не выплеснуть… Лучше уж с рук на руки. Мне будет спокойней. Анхен нашел нас где-то через полчаса. Поблагодарил Риниеритина за составленную мне компанию. И распрощался. Как мне показалось — излишне резко. — Зачем? — интересуюсь недоуменно. — Он был так любезен, скрасил мое одиночество, развлек беседой… — Да-да, такой милый любезный вампир. И должность ему моя к лицу, и дева… — Анхен? — И срывов у него не бывает, и ошибок он не совершает… — Анхен, да что ты? — Злюсь, что ж еще, — он в раздражении бьет рукой по ближайшему дереву. Вздыхает. — Ты, разумеется, права, он оказал услугу. И он, разумеется, прав, что ее оказал. Но почему каждый раз, когда между нами все летит к дракосу, а я еще и вынужден тебя покинуть, рядом с тобой тут же оказывается кто-то, кто в твоих глазах без изъяна хорош и в фас и в профиль? — Но… — не в силах поверить в услышанное, — но почему летит, мы же вместе? Это просто бал, и ты сам говорил, я на нем и не нужна… — Да при чем тут Бал, сгори он в пепел?!. Посмотри на меня, Ларис. Просто посмотри. Я и так смотрю. Но он берет мое лицо в ладони, приближает свое — так близко, что я чувствую тепло его дыхания. Вглядывается в глаза. Отчаянно, будто пытаясь найти там нечто потерянное. Целует в губы — медленно, нежно, едва касаясь. И это приятно… — «Приято», — повторяет он, будто слушал мысли, а не чувства. — Тебе просто приятно, — и столько горечи в этом. — И ты еще спрашиваешь, почему все летит к дракосу?.. Лар-ка-а… — он обнимает меня, прижимая к себе с какой-то отчаянной тоской. — Ну почему я никогда не могу тебя получить? Вот, кажется, здесь, в руках, и вся моя… — Я здесь, Анхен. И я твоя. — Но почему мне кажется, что я тебя теряю? Что вернусь — а тебя уже нет? — А где же я? Неужели сбежала с Риниеритином? — пытаюсь свести все к шутке. Но тут же осознаю, — погоди, откуда вернешься? — Я улетаю в Ичиасэ, Ларис. Должен присутствовать на церемонии прощания. Как глава дома Ставэ, как брат, как муж. Как тот, кто близко знал и хорошо помнит… — Но разве ты глава? А Владыка? — А Владыка — глава всего народа, он не может возглавлять какой-то отдельный дом… И он отрекся от нее. Он не полетит. — Но он же отец. — Он не полетит. Есть много официальных причин. Но, думаю, он просто не хочет видеть места, где она жила изгнанницей. Не хочет помнить этот период ее жизни. Для него она авенэя. Всегда. Красивая, гордая. А там… там реальность, и свидетели ее безумия, и свидетельства… И он хочет, чтоб я отомстил ее убийцам, и разобрался с наследством… Быстро вернутся не удастся. Недели две, наверно. А то и три. Наше путешествие к теплым южным морям откладывается. Прости, Ларис, но иначе я не смогу. Она — моя семья. — Да, — киваю, — я понимаю. Ничего, я подожду. Ну, уедем на три недели позже. Не страшно. Мы же договаривались, что ты закончишь с делами, — обвиваю его шею руками, прижимаюсь к нему еще крепче. — А я буду ждать. Я буду очень тебя ждать. И обязательно дождусь, и ты меня не потеряешь… Это просто ночь сегодня такая. Арчара ушла навсегда, и тебе кажется, что и других не удержать… это иллюзии, Анхен. Только иллюзии. Мы некоторое время молчим, стоя в обнимку под густыми кронами деревьев. — Отчего она умерла? — все же решаюсь спросить. — Кто ее убил, ты знаешь? — Ее нашли в приграничных водах. По ту сторону от нашей границы. Что она там делала? Владыка несет какой-то бред про важную миссию, которую она якобы выполняла в соседней стране. Звучит красиво, но не верю. Скорее всего, просто шлялась на дикую охоту. Хотелось адреналина. Вот только по ту сторону границы не дикари, и на вооружении у них не стрелы. Сто раз она, может, их и обыграла. А может, и тысячу. А на тысячу первый попалась. Мы не бессмертны и не всемогущи, а она подзабыла это еще при мне… Киваю. Но потом, все же уточняю: — Так ее убили те, на кого она охотилась? Люди? — Предположительно. Все это надо еще выяснять. И из какого оружия, и какой информацией они владеют. По возможности — уничтожать все данные об инциденте… Давай не будем сейчас об этом, ладно? Приеду на место, буду разбираться. Давай просто немного с тобой посидим. Ты ведь еще не хочешь спать? — Нет, я поспала уже немного. Когда ты улетаешь, утром? — Да нет, надо сейчас. Вот только надышусь тобой на прощанье… Надышался. Потом улетел. А я несколько дней тихо улыбалась, вспоминая, как он не хотел улетать, как все не мог меня отпустить, как, даже отойдя уже на пару шагов, вернулся, чтоб еще раз поцеловать… Ночь поворота. Даже символично, наверно, что его бывшая жена умерла, когда он собрался начать со мной совсем новую жизнь. И он прощается с ней и со всем своим прошлым… Прощался он долго. Где-то через месяц связался со мной по ретранслятору, сказал: «Я еще задержусь». Разговаривать долго не стал, спешил. Ну а мне спешить было некуда. Я ждала. Часами гуляла по его сказочным садам, читала книги… Книги по медицине мне читать запретили, что-то серьезное тоже не рекомендовали. Читала сказки. Старые, еще явно эльвийские, записанные кем-то по памяти и изданные уже в этом, совсем не эльвийском мире. И, читая о клятвах влюбленных, произносимых под кронами деревьев с голубыми листьями, все чаще устраивалась под тем кедром, с которым советовал мне «общаться» светлейший Риниеритин. Сначала приходила туда из любопытства — вдруг все же что-то почувствую? Потом по привычке. Потом мне стало казаться, что место под этим деревом самое удобное. Я приносила себе мягкий плед, чтоб не тревожили опавшие иголки, прислонялась спиной к стволу и, отложив порою книгу, мечтала — о будущем и о прошлом, о потерянной эльвинами родине, представавшей из книг сказочно-прекрасной, и о местах, в которые мы уедем, когда Анхен вернется. О том, как мы будем жить с Анхеном вдалеке от вампиров, и о том, как он жил, когда вампиром еще не был. Читая детские книжки, не могла не думать о детях. Тех, для кого сочинялись давным-давно все эти сказки. Маленьких эльвинах, так никогда и не ставших вампирами. Детях, что потерял когда-то Анхен, и тех, что потерял Риниеритин… И про единственного ребенка, выжившего при переходе в этот мир, не могла не думать… И про его сестру, для которой и покупались все эти книги, не думать не получалось тоже. Девочка, для которой покупались книжки… Девочка, для которой создавался волшебный сад… Девочка, ради которой он однажды вернулся из самого невозвратного «навсегда»… Девочка, с которой он там сейчас… И которая уже очень давно не ребенок… Я, наверное, думала о ней слишком много. И однажды, когда зима уже подходила к концу, она мне даже приснилась. Я задремала прямо в саду, там, где сидела теперь почти всегда — под заветным кедром. Плед был мягок, а один из корней, что чуть выгибался из земли, так удобно лег под голову. И меня утянуло, закружило водоворотом. Чтобы выбросить в том же самом саду, под тем же кедром. Просто теперь в этом саду я была не одна. Впервые за два с лишним месяца здесь был вампир… или не вампир… не совсем… Ощущение было странным. Слабым-слабым, словно шепот, дуновение ветерка… Но не пойти на этот шепот я не смогла. Она стояла на качелях, спиной ко мне, и увлеченно раскачивалась. Не взрослая женщина, которой она давно уже стала в жизни, но маленькая девочка, каждый день открывающая новый уголок волшебного сада. Ее белые, как чистейший снег, волосы вились за ее спиной, то отставая от летящей фигурки, то вновь догоняя и словно заключая в объятья. «И пусть будут белее волос твоих те облака…» — вспомнилась строчка из оды, сочиненной в ее честь братом. И подумалось, что облака белее этих волос найти нереально. Ни в одном из миров. А маленькая Яся все раскачивалась, и при этом смеялась, и голос ее звенел, словно колокольчик, наполняя пространство вокруг ощущением бесконечного счастья… Сколько ей было — три, пять? Я совершенно не разбиралась в детях, тем более вампирских, и определить ее возраст на глаз для меня было непосильно. Очень маленькая. Но без милой младенческой неуклюжести, ее движения точны и уверенны, уж качаться-то она явно давно умеет… А вот эти качели, похоже, видит впервые. Наверное, именно их ей сегодня и подарили. И она все качается, качается… А потом вдруг оборачивается и смотрит прямо на меня. Глаза огромные, синие-синие, словно подсвеченные изнутри тем восторгом, что ее сейчас переполняет. — Смотри, что я здесь могу, — произносит негромко и отпускает руки. Взлетает, кувыркается в воздухе, стремительно проносится сквозь все еще раскачивающиеся качели и, смеясь, улетает прочь, скрываясь за деревьями. — Яся! — запоздало кричу ей вслед, желая что-то спросить. Но она улетела, незаданный вопрос забылся, а я просыпаюсь, все в том же саду, все так же одна. И я забыла бы и весь этот сон — нехитрую конструкцию из рассказов Лоу и его же внешности, перенесенной на маленькую девочку, — если бы не одна единственная деталь. На шее у созданного моим подсознанием ребенка висела маленькая костяная птичка. Моя птичка. И я долго сижу под любимым кедром, пытаясь понять — к чему мне снилось все это? Быть может, к тому, что когда-то и я умела летать? Пусть не как вампир, пусть во снах, но я летала, преград не ведая. И потому, даже оставаясь одна, не была одинока. А летала я… да, лишь пока на шее у Анхена висела птичка. На шее того, кому я была дорога. На шее того, кто мне (несмотря ни на что) был дорог. А потом он снял ее… я сняла ее с него… и больше мне сны не снились. Те, особенные, в которых ты помнишь, что это сон, а потому волен лететь, куда пожелаешь. А птичка… Птичка осталась у меня, я привезла ее в этот дом, но никогда не надевала. Анхен не любил это маленькое древнее украшение. Считал проводником злого коэрского колдовства, хмурился при ее виде, вновь ругая Лоу и его на меня влияние. И я убрала ее в дальний ящик бельевого шкафа, закатила куда-то к самой стенке, чтоб и случайно на глаза не попалась, чтобы не вспоминать, и не напоминать любимому, не провоцировать его раздражение. Хотелось мира в семье, хотелось отказаться от всего, что мешает… «Древо мое — белая береза, душа моя — летящий лебедь», — вновь вспомнилась вычитанная у Лоу строчка. Прилипчивая. А древо мое… Как знать, может, что-то все же есть, какая-то связь между мною и этим деревом, доридэ не стал бы выдумывать… И древо мое — хоть и не береза — посылает мне знак, что птичка — важна, что это тот дар, от которого не отказываются, что без него не взлететь… Птичку нашла. Отыскала в тот же день, вытащила на свет из забитого тряпками шкафа. Долго крутила в руках, осторожно поглаживала кончиками пальцев, пытаясь понять, что за сила спрятана в этом маленьком хрупком предмете. Как могла она обжигать, оставляя незаживающий след на теле вампира? Птичка молчала, не навевая подсказок, не давая ответов. По просьбе Анхена еще в те времена, когда он считал меня мертвой, древнюю фигурку обернули защитной пленкой, чтоб сохранить от возможных повреждений. Слишком старая. Слишком хрупкая. И недоступная. Пленка покрывает ее, словно тончайшая корочка льда, вот только не растопить, как ни крути в пальцах… Анхену не понравилось бы, что я вновь достала ее, я знала. Но Анхена не было. Так давно уже не было. И по ретранслятору он больше со мной не связывался. Хотя их техника, в отличие от людских телефонов, передавала не только голос, но и изображение, а увидеть его — хоть через ретранслятор — хотелось безумно. Я помнила, как он говорил тогда Еве, что звонить, сообщая о своем отсутствии, он просто не видит смысла: «если меня нет — значит, я ушел». Наверное, это в нем еще от времен, когда средств связи и вовсе не было. Привычка, укоренившаяся столь глубоко, что не избавится. И потому не обижалась. И о плохом ни о чем не думала. Просто тосковала. Просто ждала. Но вот если бы птичка… Если бы мне удалось вновь «взлететь» на крыльях сна, я смогла бы увидеть Анхена. Просто увидеть. И убедиться, что с ним все хорошо. А может, она дала бы мне силы пережить последствия всех этих стрессов, вновь стать здоровой, вновь почувствовать, как страсть переполняет каждую клеточку тела, вновь любить его, когда он вернется… не только душою? Это было бы, конечно, слишком сказочно, слишком невероятно. Но птичку я надела. А вдруг?.. Несколько ночей ничего особенного не случалось. Если я и видела сны, то обычные, те, что забываешь с рассветом. А потом ко мне пришел Лоу. Во сне, конечно, так, как умел только он: словно обхватил мою сущность и понес. Вытянул туда, в призрачную степь. Его степь. Нашу с ним степь, где вечно чуть шелестит на ветру седой ковыль, где порой распускаются цветы и полыхают рассветы, повинуясь одной только воле спящего. — Лоу! — едва ощутив себя стоящей среди высокой травы, бросаюсь к нему на шею. — Как я рада тебя видеть, ты бы знал! Я спрашивала о тебе, а Анхен сказал, что в самом деле… в самом деле тебя и близко не пустит… — Да, — кивает он, обнимая меня в ответ, поглаживая по волосам, по спине, — я знаю. Хотел зайти к тебе нормально — и не смог. Не смог попасть в свой собственный дом… Он столько лет твердил, что его дом — мой дом, что я поверил. Нелепо, верно? — Лоу чуть усмехается, но я чувствую его горечь. — Прости, — тяжело вздыхаю, отстраняясь. — Я все разрушила между вами… — Ты? — какой-то миг он смотрит так, что я ощущаю себя песчинкой. Но тут же отводит взгляд. — Ты передо мной двери не запирала… Ладно, не стоит. Давай… пройдемся. Помнишь, как мы гуляли прежде? Он протягивает мне руку, и мы идем. По бескрайней степи, под неярким ласковым солнцем. И картины прошлого оживают в памяти — как мы жили здесь, как я летала в своих снах… Какое-то время я возбужденно тереблю его всевозможными «а помнишь?..», не сразу замечая, что отвечает он, в основном, односложно и радости, подобной той, что захлестывала меня сейчас с головой, не испытывает. Да и вообще не испытывает. Он сосредоточен, задумчив, напряжен… — Что случилось, Лоу? — Да нет, ничего… А знаешь, я скучал по тебе. Всегда думал, что одиночество этого дома меня успокаивает. А с тех пор, как ты улетела, пустота этих стен начала раздражать. А в лицо не смотрит. Только куда-то вдаль. — Скучал… А ни единого раза не приснился. — Ну… просто не хотел вам мешать, — он чуть пожимает плечами. — Ты ж вроде так недвусмысленно всегда заявляла, что третий тебе лишний… А вот пока ты одна — могу немного побыть вторым, — и озорная улыбка касается его губ… Только губ, глаза так и не улыбнулись. Тусклые, серые, будто асфальт. — А долго я буду еще одна, ты случайно не знаешь? Анхен предупредил, что задерживается, но… это было давно. — Если ты не заметила, я больше не состою в личных друзьях авэнэ, мне не докладывают, — он попытался сказать это нейтрально, но раздражение все же мелькнуло. — Да, прости, я просто… Я просто подумала, ведь Арчара… она ведь и тебе была не чужая, ты тоже член семьи, они не могли не позвать… Вернее, ты не мог туда не поехать — поддержать сестру, ей сейчас тяжело… — Ей? Ну что ты, ей замечательно, — фыркает этот нежно любящий братец, все больше изумляя меня своим поведением. — А на церемонии я был, ты права. Простился… Ара, она… Понимаешь, она стала тьмой, непроглядной тьмой, но я помню дни, когда она была светом. Она творила чудовищное зло — но ведь и добра я видел от нее немало… Ара — это эпоха, огромная эпоха в жизни моей семьи… Теперь — ушедшая… — он вздыхает, и я чувствую, что его печаль — в отличие от всего прочего — искренняя. И светлая, без горечи. Горечь — она в чем-то другом. — Так ты что, еще и с сестрой поссорился? — осторожно уточняю я. — Да нет. Меня просто очень попросили не встревать… Ну так я и не встреваю. Гуляю вот. По травке. Ты со мной? Улыбаюсь. Приобнимаю его одной рукой, желая приободрить: — Ну, раз ты приглашаешь — как мне отказаться? И тут же оказываюсь заключенной в его объятья. Он прижимает меня — крепко-крепко. И в этом нет страсти, нет любви — только тоска. — Что, все настолько плохо? — Чудовищно… Сон дробится, пытаясь истаять в дымке, исчезнуть, раствориться в небытии. Но его руки сжимаются на моей талии чуть крепче — и картинка возвращается. Мы снова в степи — я и Лоу. — Слабая ты стала совсем, — вздыхает вампир, — не удерживаешься. Энергии не хватает. Знаешь, я неделю потратил, чтоб до тебя дотянуться. Ты словно истаяла, тебя нет, я просто не мог подцепить, не мог вытянуть твою сущность — ее не осталось почти, оболочка… Так что быстро теперь не отпущу, даже и не надейся. — Да я, в общем-то, и не пыталась, оно само… Мы, может, присядем? Или ты куда-то конкретно меня ведешь? — Если бы вел — так давно привел бы, — чуть улыбается он. — Ты права, мы можем и посидеть. Хочешь, спрячем солнце за облаками. Или вырастим дерево, чтоб создать себе тень. — Лучше дерево. Я, в последнее время привыкла… общаться с деревьями… И ты мне расскажешь. — Что именно, Лар? — чуть прикрыв глаза, он тянул из земли росток. Скрупулезно, будто выращивал настоящее дерево — не во сне, в жизни. — Что так гнетет тебя, что ты даже улыбаться уже разучился, — я усаживаюсь на траве, не дожидаясь, пока дерево станет достаточно большим, чтобы дать нам тень. — Размолвка с Анхеном? Но ты сам же ее спровоцировал, и едва ли не отдавал отчет… Размолвка с сестрой? Но, раз она носит твое кольцо — она читает в твоем сердце, и просто не сможет не понять… Она просто не может не знать, насколько она дорога тебе, и как ты искренен в этом… Вы помиритесь, по-другому и быть не может… Да и Анхен с годами поймет, все уладится, правда… — Все уладится, — кивает он, не отрываясь от своего детища — огромного раскидистого клена, что взмывает вверх и вширь, послушный воле своего создателя. Потом садится рядом со мной в его тени, чуть встряхивает головой, откидывая назад свои снежно-белые пряди. — Все уладится, — повторяет Лоу уже куда более убежденно и осмысленно. — Не бери в голову, Лар, и уж точно за меня не переживай. Лучше расскажи мне, как ты жила. Ты не слишком здорово выглядишь. — Да нет, все неплохо. Мы жили… очень счастливо, это просто… нервы, как ни нелепо. Сорвалась, пытаясь работать в местной человеческой больнице. Переоценила немного свои силы. Думала, смогу, но… Одно дело знать, что в мире есть люди, рожденные на еду. Другое — ежедневно с ними общаться. И провожать на смерть… — прежде я хотела просить его при встрече помочь мне, снять последствия этого срыва своим ненаучным коэрским методом. Но сейчас понимала — не время, да и не место. Он и сам нынче выглядел так, что не вызывал оптимизма. — Но это уже не важно, Анхен мне обещал, мы уедем. Мы бы уже уехали, он хотел после Бала, но Арчара… — Арчара, — он вздыхает. — Как все же нелепо… Значит, он собирался уехать. Навсегда увезти тебя… И даже сказал, куда? — За границу куда-то. Подробностей выжать не удалось. Ну, ты же знаешь Анхена, никогда ничего не скажет до конца. Придерживать информацию «просто на всякий случай» у него, по-моему, мания. Пусть, мне не жалко. Приедем — сама все увижу… А как…здесь у вас все? Как твои друзья? Как Рин, не покорила тебя еще? Или Лирин ее все же завоевал? А что Фэр? Он заезжал ко мне несколько раз, но потом сказал, что больше не станет… — Не станет, — соглашается Лоу. — Еще он сказал, что в жизни не заведет себе человечку, не подпишет ни один дурацкий контракт и вообще, ноги его никогда… А вот Лирин, напротив, язык ваш учит… Всех друзей моих перебаламутила, незабвенная ты моя дева… — А Рин? — вновь интересуюсь я, не дождавшись продолжения. — А Рин зависла на стадии «люблю коэра, он красивый и загадочный». — А ты все столь же непреклонный и мыслишь только о возвышенном? — Да нет, я, знаешь, перевоспитался. Что, в самом деле, дались мне эти солнца с порталами!.. Вот думаю, не то подло тебя у Анхена увести, не то благородно на Исандре жениться… — Да что с тобой сегодня? — я даже не была уверена, что это шутка, слишком уж он был… Невесел? Угнетен? Сломлен? Не знаю, но выглядел он ужасно. — Чем мне помочь тебе, Лоу? Ты мне не нравишься, ты сам на себя не похож. — Просто побудь со мной, Лар, ладно? Просто побудь. Останься… О-сс-ста-нь-ссся-а-а-а… Голос шелестит в траве, голос шелестит травой, виденье рассыпается, распадается, исчезает… Я почти просыпаюсь, почти проснулась… И вновь возвращаюсь в сон. Уже не степь, уже дом — тот самый, в этой степи затерянный. А я лежу в кровати в той комнате, что так долго была моей. Лоу сидит возле. Верхом на стуле, опершись руками о спинку. И смотрит на меня. Так пронзительно смотрит… — Что же ты исчезаешь, Лара? Обещала остаться, а сама все бежишь… Неужели со мной так плохо? — Сам говоришь, у меня совсем нет сил, — пожимаю плечами. — Наверно, сознание пытается просто спать. Я никак этим не управляю, оно само… Усталой я себя при этом не чувствую. Поэтому с кровати встаю и с ностальгией оглядываю комнату. Она кажется все той же — моей. И мои платья в шкафу, и мои наброски на столе, и даже одеяло, не нужное ни одному вампиру, по-прежнему укрывает кровать. Понятно, что это лишь сон, но это его сон, а значит, он помнит. И даже платье, что сейчас на мне, повторяет то, что он покупал мне когда-то, до последнего шва. — А в реальности ты сейчас где? — решаю поинтересоваться. — В этом доме, или?.. — В этом доме. Никого не хочу сейчас видеть. Только тебя, — он все так же сидит на стуле. Он все так же не сводит глаз. А я чувствую себя неловко. Я… не понимаю. — Может, лучше пойдем в гостиную? — все же спальня — это не только моя комната, это еще и комната, где я была с ним. Но я больше не с ним, а все его взгляды… Нет, они точно не про любовь. Понять бы еще, про что? Гостиная. Такая уютная, когда мы делили ее вдвоем. И ставшая такой маленькой, когда в нее вошел Анхен. Анхен… Где же он и зачем я здесь?.. — Знаешь, а я бы хотел, чтобы он тебя тогда не нашел, — неожиданно раздается за моей спиной. Лоу явно думает о том же самом дне. — Хотел? — недоуменно разворачиваюсь к нему лицом. — Но ты всегда утверждал, что хочешь, чтоб я была с Анхеном, что я для него, что нам судьба быть вместе… И знаешь, я благодарна тебе за это. За то, что ты верил в нас с ним, даже когда я уже не верила… — Я дурак, да? — он смотрит на меня исподлобья, кривя губы. — Никто больше меня не сделал для того, чтоб вы были вместе. Ведь стоило всего один раз просто пройти мимо. Но я не прошел. Раз за разом. Снова и снова. Во имя чего?! — Ну, ты всегда утверждал, что во имя судьбы. Предназначенья там, предначертанья… — я прохожу и сажусь на диван. И он так знакомо проминается подо мной. Будто это не сон, будто все это наяву. — Да гори оно все! Я был не прав, Лара, — он тоже садится. Не рядом со мной, в кресло напротив. — Когда вычитывал все эти знаки. Когда, повинуясь воле богов, утверждал, что я ее понимаю. Я был не прав, утверждая, что ты для него… Я иначе скажу: мне все равно, для кого ты. Я просто хочу, чтобы ты осталась со мной. Я соскучился, Лара. Он смотрит прямо в глаза — проникновенно, искренне. Вот только в серых глазах его мне отчего-то мерещится пепел. — Я ничего не понимаю в знаках, Лоу, — пытаюсь найти слова, чтоб его не обидеть. — В запредельном, предначертанном, сужденном. Я просто знаю, что я люблю Анхена. И если раньше я сомневалась в этом, боялась этого, боялась его самого… То теперь я сроднилась с этим, приняла это как факт. Я — с ним. А для него я или нет, не все ли равно, если он — со мной. — Но он — не с тобой, Лара, — глаз коэр по-прежнему не отводит. — Ты одна. Его больше нет. — Перестань. Он вернется, как только закончит с делами. — Он уже не вернется, — Лоу неумолим. — Что… Что значит, не вернется?! — от жуткого предчувствия сжимается сердце. О чем он пытается сказать мне всю эту встречу? Анхен, конечно, вампир, и авэнэ, и вообще — непобедимый и всемогущий. Вот только Арчара — она ведь тоже была и непобедимой, и всемогущей. А Анхен собирался мстить тем, кто ее убил. Тем, кто был, выходит, еще сильнее. Что, если?.. — К тебе — не вернется, — глядя мне прямо в глаза, очень спокойно уточняет Лоу. — А в свой дом, я полагаю, он приедет где-нибудь по весне. — Что? — мои руки отчаянно вцепляются в край дивана. А я все никак не могу понять, не могу осознать, о чем он вообще? — Он женился, Лара. Ты больше не нужна ему. Краснею. Бледнею. Пытаюсь что-то сказать… спросить… Но не в силах издать ни звука. Словно в вакууме. И в ушах звенит… А потом все кружится перед глазами, туман, тьма, словно я вылетаю из сна, просыпаюсь, еще чуть-чуть… Глава 3 — Обещала остаться, — вздыхает надо мной Лоу. — А сама все время сбегаешь. Я лежу на траве посреди степи, и домик коэра — лишь едва различимая точка на горизонте. Сам коэр сидит рядом, и тень от созданного им дерева по-прежнему закрывает солнце. Женился, стучит у меня в висках, женился… — Нет, — выдыхаю непослушными губами. — Ты обманываешь меня, я тебе не верю, ты обманываешь… Как мог он женится, он поехал на похороны… И он сто лет уже, как в разводе, ты сам мне рассказывал, хотел бы — давно бы женился, зачем сейчас? Это бред, Лоурэл, зачем ты? Мы собирались уехать, мы вещи уже упаковали, если бы он собирался жениться, разве он стал бы?… И потом, он авэнэ, его свадьба — это общегосударственный праздник, торжественная церемония… — Он вампир, Ларис. Его свадьба — это зачатый ребенок. И никаких церемоний. Как тихо. Как чудовищно тихо в этой степи. Хоть кузнечики бы стрекотали… цикады… саранча какая-нибудь… хоть кто-то… — Ребенок… — сумела выговорить, наконец. — Наследник… Владыка будет доволен… — смотрю на небо, такое синее, такое ясное. На нем, почему-то, совсем нет облаков… А ведь нужны облака… Но они не слушаются меня, не приходят… — Владыка в ярости, — не соглашается со мной Лоу. — Это было прощание с ушедшей, поминовение. Зачать ребенка на похоронах той, что так и не смогла подарить миру дитя… Владыке плюнули в душу, причем смачно так, с оттягом… Они правы, что не торопятся возвращаться. Владыке… Владыке плюнули, да. А я… А я всего лишь человеческая девочка, которая отказалась рожать… Которая заболела, лишь бы не зачать… А он хотел ребенка… Столько сотен лет хотел ребенка… И ему было все равно, кто станет отцом моего, раз уж он не может сам, а я… Сломанная кукла — ни детей, ни секса, ни крови. Не нужна… Тяжелая капля катится куда-то за ухо. Одна единственная, больше нет. Я хочу облака в небе, хочу скрыть эту сияющую голубизну, но облака мне не подчиняются, сон мне не подчиняется, это больше не наш сон, только его, я в гостях… — Так и не спросишь, на ком он женился? — Лоу не выдерживает затянувшегося молчания первым. Чуть качаю головой: — Разве это так важно? — Мне важно. — А мне важно, что облака в твоем небе меня не слушают… — Он женился на моей сестре! — Лоу почти выкрикивает это, почти выплевывает. Я, наверно, должна была быть к этому готова. Давным-давно сделать выводы на основании всех разговоров, рассказов, намеков. Но я не сделала, не подготовилась, и даже сейчас не готова была это понять, потому как… — Она же его дочь! — я даже сажусь, настолько я ошарашена. — Она дочь моего отца, — возражает мне Лоурэл. — Анхен всего лишь приютил сиротку. — Но… он же растил ее, воспитывал… Ты сам говорил, он относился к ней, как к дочери, любимой, обожаемой дочери… — Любимой дочери, — кивает Лоу. — Очень правильное словосочетание. Все эти годы, что она росла в его доме, ключевым для него было именно слово «дочь». Обожаемая и любимая — но именно дочка, маленькая девочка, он иначе ее и не видел. А она давным-давно выросла, и любила его отнюдь не так, как любят отцов. Он не понимал и не замечал, она злилась… И не прогадала, порвав с ним на долгие годы. Встретив ее теперь, после столь долгой разлуки, он осознал, наконец, что главное в том словосочетании отнюдь не «дочь», ключевое слово — «любимая»… — Ты, наверное, рад, — вновь бессильно откидываюсь в траву. Любимая… Любовь всей жизни… За столетия до моего рождения… И я — пять минут от его вечности, возомнившая себя центром его вселенной… Принцесса его души, почетно… Ну вот, нашлась и королева сердца… — Рад? — горько переспрашивает Лоу. — Я был бы рад, если б они не вздумали женихаться, когда пепел еще не остыл и прах не развеян. Зачать ребенка в тени смерти… Ну вот чем надо было думать, чем?! И ведь говорил, увещевал, убеждал… Но это ведь я — зло, а отнюдь не то, что они творят!.. Как безумные ж оба, честное слово! Хочу-хочу-хочу… «Если это Любовь…», «если это Судьба…»… Ну любовь, ну судьба, а дальше что, кто-то думал? А дальше пепел, прах и смерть, но это ж я безумен безумием коэров!.. — Здорово, — он переживал о чем-то, мне уже не доступном. — А меня ты зачем позвал, рассказал мне все это? Ведь я могла бы быть еще счастлива, еще ждать, еще верить… много-много дней… — Зачем? — усилием воли оттолкнув от себя свои переживания, он оборачивается ко мне. — Анхена больше нет, Лара. Для тебя — больше нет. Просто оставайся со мной… — Во сне? — Во сне. Раз уж я не могу достичь тебя наяву, значит, во сне, — он наклоняется и нежно касается моих губ своими. Его губы теплые, мягкие… на этом все. Мглистый туман застилает глаза, я отстраняюсь, истончаюсь, развеиваюсь… Или это сон мой развеивается, повинуясь единственной мысли: не хочу. Чувствовать его губы, его навязчивое внимание, его серый пепельный взгляд без единой искорки страсти. Не хочу быть здесь, с ним. Хочу проснуться. И я просыпаюсь. Почти. Потому что я вновь в доме коэра. В уютном кресле посреди маленькой гостиной. В платье, которого я у себя не помнила, с волосами, свободно струящимися по плечам. В камине потрескивает огонь, а Лоурэл неподвижно сидит напротив. Его снежно-белые волосы кажутся кричащим пятном на фоне темной обивки кресла, на фоне серой его сорочки, на фоне чуть посеревшего, словно воскового лица. — А ты, похоже, голодный, — замечаю отстраненно. — Просто давно не евший, — он тоже не слишком эмоционален. — Почему я не могу проснуться? — есть вопросы, которые волнуют меня сейчас больше его питания. Я хочу уйти. Я хочу отсюда уйти. Не видеть, не слышать, не помнить… — Зачем? — он чуть выгибает красивую бровь. — Ты будешь там одна, я здесь один… Не сбегай от меня, Лар. Тебе ж раньше нравилось мое общество. — Я бы хотела сейчас побыть одна. Я устала, Лоу. — Устала? Ты сейчас спишь, твое тело в полном покое. Это ли не отдых? — Ты не даешь мне проснуться? — Еще рано просыпаться, Лара. До утра далеко. Закрываю глаза. Открываю глаза. Я здесь, он здесь, ничего не меняется. — Ну тогда хоть беседой развлеки, — обреченно вздыхаю я. Мне ли тягаться с коэром? — Но, если можно, не о том, какой ты счастливый вампирский дядюшка. Или братец. Каково это, быть братом одновременно и матери, и ребенку? — Так «не о том» или «каково это»? — вновь лишь легкое движенье брови на неподвижном, как маска, лице. — Неважно. Только не молчи. Не смотри так, — я уже не жду от него искренности, объяснений его поведению, его настроению. Я хочу лишь избавиться от его молчания и немигающего взгляда пепельных глаз. Но его все-таки прорывает. — Я не знаю, что делать, Лар, — произносит он с отчаяньем, наклоняясь вперед, опираясь локтями о колени и упирая пальцы в виски. — Я не знаю. Мой мир — рухнул. — Из-за этой женитьбы? — недоумеваю я. — Этого ребенка? Но не думал же ты, что твоя сестричка будет вечно одна? Сам же мечтал новый мир ей открыть, чтоб твой племянничек там коэрствовал. Племянничек, считай, уже есть, дело за миром. Или не знаешь, как открывать? — Я мечтал, да, — соглашается он. — Я стремился. И про Анхена — я, в общем, знал, что он ее судьба, и ребенок будет от него… — Ну, тебя послушать, так ты знал и что Анхен — моя судьба. Или это не ты убеждал меня в этом чуть ли не с пеной у рта? — Я, Лар, я. Я не забыл. И, самое паскудное, я не ошибся. Но судьба… Понимаешь, когда мы произносим «он ее судьба», мы домысливаем себе невольно, будто это означает их счастливую совместную жизнь. Но судьбе нет дела до таких мелочей, судьбе неважно, будут ли эти двое вместе долго или счастливо, судьбе просто надо, чтоб эти двое были вместе в некий ключевой момент истории, ибо это даст ниточку к следующей цепочке событий. Боги творят судьбу не ради индивидуумов, но ради народов. Не ради частного, но ради глобального. Ради спасения мира, спасения народа, вывода его на какую-то новую ступень бытия… И частная жизнь конкретной пары, как и конкретной личности, для них — ничто, я тебе вроде уже говорил… — Говорил? Может быть, абстрактно. Вот только убеждая меня быть с Анхеном, вновь и вновь, раз за разом толкая в его объятья, ты забывал уточнить, что «моя судьба» — это просто быть для него «суррогатом», напоминающим, что где-то есть «настоящая» — твоя несравненная сестричка… — от горечи сводит скулы. — Да нет, дракос тебя раздери! Ты все цепляешься к тем словам, ты мне так их и не простила, но эти слова — ложь, весь смысл их был в том, чтоб развести вас с Ясминой по времени! Ну я же живой, Лара, — смотрит он на меня с тоской и болью. — Я слишком живой для коэра, — чуть качает недовольно головой, вздыхает, берет себя в руки. И пытается объяснить спокойней. — Ты — для него, и она — для него, и отменить это я не в силах. Но его жизнь длинна, твоя нет, вы с Ясминой могли бы просто никогда не пересечься. И быть счастливы — каждая… Я ведь тоже сбиваюсь, Ларис. Мне тоже хочется трактовать эти «ты для него» в самом бытовом и приятном смысле. Мне казалось, будто это значит: ты та, ради которой он перевернет этот мир, перемешает небо и землю, изменит законы и порядки, политику, мировоззрение — да что угодно, и это послужит тому, что портал в новый мир не просто откроется, он будет нужен и желанен всем… Но это мечты, Лара. Все прозаичнее, проще, жестче. Ты для него, да. Но не спутница, не возлюбленная, не его половинка. Ты для него всего лишь ключ, катализатор целого ряда событий, которые свершаться, если ты будешь рядом… — Не суррогат, — горько киваю я. — Ключ и катализатор. Это ж так все меняет! — пытаюсь вложить весь сарказм, на который еще способна. — А половинка, спутница и возлюбленная — это, конечно, прекрасная Она чистейших эльвийских кровей? Молчит, едва заметно качнув головой. — Я бы хотел, — наконец, произносит. — Да, я хотел бы. Я видел их парой еще в те дни, когда она была ребенком, я знал, что дитя, которого не сможет подарить Арчара, моя сестра ему однажды родит… Вот только богам нет дела до чьих-то фантазий и чьего-то счастья… — болезненно сжимает губы и молчит, глядя невидящим взглядом куда-то мимо. Затем, словно решившись, чуть трясет головой, будто прогоняя раздумья, и продолжает, уверенно глядя мне прямо в глаза. — Ну а раз так — мне нет дела до подобных богов… Не надо мне такого солнца. Ни третьего, ни четвертого… Молчу, потонув в водовороте его объяснений. Я, все же, отвыкла от него за эти полгода. От его предвидений и предчувствий, поиска указующих знаков за каждым событием, его манеры видеть окружающих лишь фигурами на божественной доске, все движения которых — лишь замысловатый рисунок ради высоких божественных целей. Каждый день проживая «здесь и сейчас», выстраивая по кирпичику наше совместное с Анхеном счастье, гоня от себя неправильные мысли и неправильные ощущения, стремясь стать той, с кем любимому хорошо и уютно, я не задумывалась о том, что такое наш с ним союз в рамках вселенной. Я просто жила. Просто проживала каждый свой день с ним. Им… Если бы я не заболела, не сломалась, если бы я согласилась бы зачать этого ребенка…зачала бы… то сейчас… он бы не стал проводить обряд зачатия с Ясминой, или это не изменило бы ни-че-го?.. — Понимаешь, Лар, боги, конечно, оставляют нам знаки, и их много, целая россыпь… — А Лоу продолжал меж тем о своем, о коэрском. — Но когда ты позволяешь своим чувствам взять верх, когда начинаешь жить идеей, мечтой, когда фанатично служишь этой мечте… В один прекрасный миг ты забываешь, что это — всего лишь твои желания, а не предначертанное свыше. Ты перестаешь беспристрастно внимать знакам, ты трактуешь их так, чтоб итог сходился: предаешь больше значения одним, не замечаешь других, веришь, что сможешь чуть скорректировать третьи… И я видел, да, я чувствовал, что не все так гладко, но я трусливо закрывал глаза, мне казалось, что я смогу… исправлю, сглажу… И все будет — и третье солнце, и счастье моей сестры… — Погоди, я не понимаю уже ничего! — прерываю его бессмысленные бормотания. — При чем тут все это? Со счастьем у твоей сестры все, вроде, хорошо, куда уж больше? И любимый мужчина, и ребенок, зачатый чуть ли не с первой попытки, а не через двести лет мучительных неудач. Учитывая, что портал к третьему солнцу ты собирался открывать исключительно ради сестры с ее дитятей, дабы все их почитали и любили, — так все тебе только на руку. Да и титул авенэи куда уж более почтению способствует. — Помнишь… — невесело, обреченно даже тянет Лоу. И продолжает — хрипло так, горько, — да, я жил только ради этих двух целей: третье солнце — и ее счастье. Ее счастье — и третье солнце. И две цели слились для меня в одну… Так давно, что я уж и не помню… А теперь — я не могу больше прятать глаза, не замечать, я вижу это ясно, словно это уже случилось: для того, чтобы моему народу был открыт вход в третий мир — не сейчас, не сиюминутно, но однажды потом — моя сестра должна умереть. Именно ее смерть спровоцирует те события, что приведут однажды… — его голос срывается, он замолкает, закрыв лицо руками. — И вопрос встал иначе, — продолжает он минуту спустя ровным безжизненным голосом, выпрямляясь в кресле и не мигая глядя перед собой глазами, полными пепла. — Третье солнце — или ее счастье. Спасение моего народа — или ее жизнь. А при таком раскладе я выберу жизнь сестры, Ларис. Прости, но я выберу жизнь сестры. — У меня ты прощения за что просишь? Я, знаешь ли, не принадлежу к тому народу, который ты сегодня передумал спасать. И который, в массе своей, никогда спасаться и не жаждал. Им, как и тебе, и вампирами быть неплохо. — Да, я знаю, но… боги все же ведут мой народ к спасению… Долгой, мучительно долгой дорогой… по которой никто не рвется идти… И все знаки указывают на то, что именно ты станешь той формальной причиной, которая погубит мою Ясмину. Принесет ей смерть, — он смотрит мне в глаза, будто пытаясь прочесть там… Что? Подтверждение своих слов? Мое понимание изложенной им позиции? А я… впервые начинаю сомневаться в его здравом рассудке. Все же детские травмы, вечная жизнь между сном и явью, бесконечные попытки услышать божественный шепот и прозреть будущее… Скорректировать будущее, помочь богам, помешать богам… Может, все эти плетения судьбы существуют только в его голове? — И как же я погублю ее, Лоу? Она вампирша, коэрэна, авенэя… Любимая жена, в конце концов. А я? Человечка, не сумевшая стать для вампира кем-то большим, чем девочка для досуга… Да, досуг затянулся, но… Уж не думаешь ли ты, что, снедаемая дикой ревностью, я всажу нож в ее сердце? Даже будь в моей душе столько ненависти, нож я всадила бы ему — не ей. Она передо мной ни в чем не виновата, она и не знает, что я существую, а он… обещал… Он мне обещал увести туда, где я смогу жить, смогу вылечиться… — Так, может, и увезет. Решит выполнить свое обещание, отдать долги… А Яся останется здесь одна, без поддержки, без защиты… И она вовсе не коэрэна, не унаследовала… А уж за то, что она теперь авенэя, Владыка первый готов ее растерзать… Я не знаю, Лара, я не сказал, что ты ее убьешь, это абсурд, но косвенно… Чувство вины, Ларис. Оно просочилось из будущего в прошлое и витало над девочкой студенткой, приходя к ней во снах… сумбурных снах, ведь вы еще не знакомы… Будь ты не причем, оно не травило бы твое подсознание… — Каких еще снах? — Уже не помнишь… А мне рассказала однажды, и я с тех пор забыть не могу… Неважно, Ларис. Но если ты — причина ее гибели, мне остается только одно, — он вздыхает, но продолжает твердо, — предотвратить вашу встречу. И способ у меня для этого тоже остался только один. — Нет… — шепчу я, отчаянно дергаясь, не веря, не желая верить, что он безумен настолько, что он действительно решил сделать это… Я проснусь, я непременно проснусь, это только сон! Это только мой воспаленный бред, нет ни Лоу, ни свадьбы Анхена и Ясмины. Я проснусь! Явь сбивается, идет волнами, сереет туманом, я ухожу, улетаю, просыпаюсь… Почти. В этой степи не растет ни одного цветка. Лишь ковыль, седой и безумный. Даже дерева, взращенного для того, чтобы прятать нас от солнца, здесь больше нет. Впрочем, нет здесь и солнца. Все небо затянуто облаками. Белесыми, словно стебли вечного ковыля. — Ты сильная, Лар. Даже удивительно, насколько сильная. Но ты не сбежишь. Мой коэр сидит на траве напротив меня. И даже не скрывает уже, что он — мой тюремщик. — Знаешь, мне казалось всегда, что есть что-то еще, — я смотрю на него, и вроде все уже понимаю, но не могу ненавидеть. — В твоем отношении ко мне, в твоей заботе, в твоем участии… Не ради Анхена, не ради воли богов, не во имя воплощения каких-то там хитрых комбинаций… Мне казалось, есть еще и симпатия между нами, и приязнь… Такая простая личностная привязанность. И хоть самую капельку, но я все же тебе дорога. Сама по себе, вне знаков и предначертаний. — Ты мне дорога, — кивает он. — Я же сказал, мой дом без тебя опустел. Будь это не так, я бы выбрал тебе иное место. А так — останешься здесь, со мной. Будешь духом-хранителем моей самой любимой долины, незримой хранительницей моего очага… Никогда не состаришься, никогда не умрешь, никогда не будешь страдать от обескровливания, сколь бы я в запале не выпил. Ты ведь помнишь, как нам хорошо было вместе? Все это вернется, но уже без всяких ограничений. Болезни тела оставят тебя вместе с телом. Да и зачем оно тебе — тяжелое, уязвимое, подверженное разложению? Ты будешь духом — свободным, прекрасным… — Как много слов, Лоу. Таких красивых, ничего не значащих слов… И ты правда думаешь, что став духом, я прощу тебе тот маленький, не стоящий внимания факт, что ты убил меня? Лишил жизни, отделив душу от тела и не пуская обратно? — Да, не сразу, — он спокоен и даже уверен. — Но со временем ты поймешь, это выход. Это самый приемлемый выход. Для всех. Для тебя тоже. Ну зачем тебе возвращаться, что ждет тебя там? Анхен, который счастлив с другой, а твое присутствие лишь болезненно давит ему на совесть, и потому он вечно будет стремится уйти, скрыться, заняться делами. Ясмина, которой тебя искренне жаль, и которая хотела бы тебе помочь, да не в силах, в то время как тебя все ее попытки лишь раздражают, потому как ревность… Да, ее тебе не хватит, чтоб воткнуть ей нож в сердце, но чтобы просто ее ненавидеть — вполне. А потом ты погубишь ее, и вина за это сожжет тебе душу… Тебе это правда надо? — Да прекрати! Ты сам себя разве не слышишь? Это же бред, Лоу! Как я могу погубить вампиршу?! Как?! И, главное, откуда такая уверенность? Какие-то сны, которых никто не помнит, обрывки твоих ощущений, которые вчера ты трактовал так, а сегодня иначе… Что будет, если ты опять ошибся, а, Лоу? Что будет, если твоей сестре от меня ничего не грозило, а, напротив, я могла бы ее спасти, будь я рядом, но меня не было, ты помешал? Может быть, в тех снах, про которые лишь ты и помнишь, гуляло не чувство моей вины, а пережитый страх, что самое страшное едва не случилось? Ты разве знаешь доподлинно? Или опять додумываешь «чтобы итог сошелся»?.. И, кстати, сестрица твоя мне как раз на днях снилась. Довольная, словно с пережору, качалась себе на качельках и ржала на весь парк. И ничего там про смерть, знаешь ли. И «чувства вины» ни малейшего. — А подробнее? — напрягается Лоу. — Что именно тебе снилось? — Для тебя только сны и имеют значение, верно? — чуть разворачиваюсь, чтобы смотреть мимо него. Вдаль, на степь, к которой он меня приговорил. — Да ничего судьбоносного мне не снилось. Так… Яська твоя была девочкой, совсем маленькой, и качалась на тех качелях, что ты для меня в саду у Анхена сделал. Ну, вернее, она на своих качалась, тех, что вы ей когда-то делали. Но, поскольку как выглядели те, я не знаю, видела эти. — Те были сплетены из цветущих лиан, — чуть прикрыв глаза, просвещает меня Лоу. — Ну, видишь, как хорошо. Чего не знаю, то и не снится. Выглядела она, кстати, точь в точь, как ты, если б вдруг стал ребенком. И лицо, и волосы… — Седые? — Нет, белые. Как здесь. И дли-инные. Так и летали за ней, будто крылья. — Так может, — он взволнованно сглатывает, — это был мальчик? — В юбке? — Почему… в юбке? — Потому что это лишь сон, не надо искать в нем то, чего нет. Я Ясмину в жизни не видела. Поэтому перенесла на нее твой облик. И, поскольку для меня естественно, что маленькие девочки носят юбки и длинные волосы, я перенесла эти знания на вампиршу… — Да, конечно. Вот только мы с Ясей действительно очень похожи. Глаза, разве что… — Синие! — Что? — недоумевает он. — У Ясмины во сне глаза были синие. Очень яркие, словно подсвеченные изнутри. Может, это из-за того, что она смеялась? Знаешь, она вся словно лучилась от радости, — вспоминая подробности сна, я вновь погружалась в те чувства, что тогда испытывала. И вся моя неприязнь к Ясмине сегодняшней, Ясмине, перечеркнувшей всю мою жизнь, испарялась, когда перед моим мысленным взором вставала Яся-ребенок, и я вновь смотрела на нее — жадно, пытаясь запомнить каждую черточку, и радовалась ее радости, и боялась, что тяжелые железные качели ударят ее, когда она вздумала пролететь их, яростно раскачивающиеся, насквозь. И огорчалась, что она улетела — слишком уж быстро… — Что именно она сказала тебе? — уточнил Лоу по ходу рассказа. — Просто «смотри, как я умею»? — Ну да, — вот нашел, к чему прицепиться. — Ну, или «могу». Да, «здесь могу», если тебе это важно. Имелись в виду, видимо, способы хулиганства с качелями, — меня вновь передернуло, стоило вспомнить, как тяжелые железные качели летят навстречу хрупкой маленькой девочке. Нда, моя б воля — она б у меня точно исключительно на лианах качалась. — Но это все ни о чем. На самом деле во всем этом сне важно лишь одно — птичка. У нее на шее была моя птичка. Моя душа, как ты утверждал когда-то. Поганка украла мою душу. Моего Анхена. И улетела, весело хохоча… И нет, у меня не было желания запустить ей вслед чем-нибудь тяжелым. Ни чувства вины, ни жажды убийства… Так что бред все твои выкладки, Лоу. Твои очередные ошибочные воспаленные фантазии. Они в самом деле стоят моей жизни? Ты в этом уверен? Молчит. Смотрит вроде на меня, но будто насквозь. — А где сейчас твоя птичка? — интересуется, наконец. — На мне, — тянусь рукой к шее, но там, понятно, ничего нет. Мое зримое тело сейчас — это всего лишь результат его фантазий. — Знаешь, я ее не носила, Анхен так и не принял ту историю. А вот после этого сна — надела. — И она дала тебе достаточно сил, чтоб я наконец-то смог тебя зацепить, — кивает Лоу. — А теперь она дает тебя силы вновь и вновь пытаться бороться против моей блокады… И ведь пару раз ты едва не вырвалась… — он вновь задумывается, уходя глубоко в себя, его взгляд пустеет. — А про птичку тебе напомнила девочка из сна… А ей дала ее ты, больше некому… — он опять размышляет о чем-то о своем, путая сны и явь, прошлое, будущее и несуществующее. — Как ее звали? — огорошивает он меня вопросом. — Кого? — Девочку. В твоем сне. — Ясмина, разумеется, как еще? Ты вообще меня слушал? — Слушал. Очень и очень внимательно. Повторяю вопрос. Когда проснулась и разобрала свой сон по полочкам — что и откуда подсознание позаимствовало — то поняла, что тебе снилась Ясмина. А во сне, просто глядя, но еще не анализируя, ты называла ее как-то? — Ясей и называла, — пожимаю плечами. Кто-то себя уже явно до белки довел со всеми этими снами и знаками. — Ее звали Яся, Ясмина, это я знала во сне и без всяких анализов. Что ты надеялся, я вызнала в этом сне? Ее тайное имя? Молчит, вновь углубившись в свои коэрские мысли. А я вновь пытаюсь уйти. Проснуться, пока он слишком занят сличением знаков. В духи долины я не записывалась. И вообще, может, нет ничего, может, все это он придумал! Я же вижу, что он не в себе. Мне бы только проснуться! Мгла. Серая, беспросветная. Но она рассеется, вот уже совсем скоро, я почти ощущаю лед простыней под моими ладонями… Рывок. И жесткие пальцы, обхватившие меня за предплечье. Оборачиваюсь. Мгла никуда не делась. Только в этой мгле нас теперь двое: я и Лоу. Мы посредине, она вокруг. Не ушла. Но и не мешает. Ждет. — Так хочется жить? — его серые бездны смотрят в упор. — Разве право на жизнь есть лишь у твоей сестрички? — Присмотри… за сестричкой. Ты все же нужна ей. О!.. Смотрю на него, не в силах сказать ни слова. Да даже подумать… Он что, передумал? Он, все же, меня отпускает? А он разжимает пальцы, и мгла кружит водоворотом, увлекая меня за собой. А он остается во мгле, и лишь взгляд его преследует меня до конца. Серый пепельный взгляд, полный ужаса от возможной ошибки. И шепот: «боги, не дайте мне ошибиться…» И я просыпаюсь. Ведь лишь наяву холод может быть столь пронзителен. И лед… Лед! Никаких простыней, только лед под моей спиной! И тьма вокруг, и дышать практически нечем… В безумной панике ору, бьюсь, ощущая стенки ящика, в котором… Ударяю руками в боковины, в крышку… Она откидывается. Сама не верю, но она откидывается, и я вижу белый потолок, светлые стены… Вылезаю. Руки не слушаются, ноги тоже… вываливаюсь, скорее… Действительно, ящик. До боли похожий на гроб. В комнате, похожей на морозильную камеру. И пара обнаженных человеческих тел на полу. Да, хозяина нет, но Младшие дома Ставе, все эти ир ра Ставэ, что кормятся за его счет, в обмен на бесконечную преданность… Мертвецкая… И если она заперта… Из последних сил добредаю до двери, дергаю ручку… Открыто. Вываливаюсь в коридор. Прохожу лишь пару шагов, но это не важно, здесь хотя бы тепло. И пол… практически мягкий… Потом… не скажу, насколько потом, но меня все же нашли. И даже признали живой, и, поскуливая от ужаса при мысе о возможной расплате за ошибку, перенесли в мою комнату, на кровать, укутали одеялами. Даже позвали врача. Бхндара, кого ж еще. И он лечил меня от воспаления легких, развившегося в результате переохлаждения, да уговаривал меня простить слуг, которые сочли меня мертвой, после того, как я неделю пролежала без признаков жизни. — Пойми, люди здесь умирают. Всегда, по-другому еще не бывало. Все девы авэнэ рано или поздно… А ты болела, они это знали. И у них есть приказ авэнэ: в случае смерти его девы в его отсутствие тело сохранять до его возвращения. — Он… — ушам не могу поверить, — он отдал такой приказ… лично обо мне? Он поэтому?.. Он просто ждет?.. — Да что ты, Ларис, конечно же нет, — в ужасе отмахивается Бхндар. — Приказ был отдан давно и на веки вечные. А авэнэ задерживают дела на границе. Ну подумай сама, как авэнэ, у которого полно государственных дел, требующих его присутствия в столице, будет скитаться по дальним концам страны, лишь бы только дождаться чьей-то смерти? Ты правда допускаешь что тот, кто не задумываясь убивает вампиров, постесняется поднять руку на человека? Будет ждать, когда же оно само?.. Вот и не говори ерунды. Он закончит с делами и вернется. И будет только счастлив, если ты встретишь его здоровой и полной сил. Будет ли? Свидание с Лоу не прошло даром не только для моего тела. Оставаясь одна, я не находила себе места, пытаясь понять, что же правда? Он женился? Или это был бред безумного коэра? Или это, как раз, правда, и именно эта правда заставила его строить столь безумные догадки и пророчества? Или не безумные? И почему он, все-таки, меня отпустил? Впрочем, встречаться с Лоу еще раз, дабы прояснить некоторые моменты, мне, понятно, совершенно не хотелось. И опасаясь, что он вновь доберется до меня во сне, птичку я сняла. Вот только убирать вновь в дальний ящик шкафа не стала. Вспомнив дикарские предания, решила доверить хранение моей «души» тому самому кедру, что выбрал для меня доридэ, назвав моим. Именно дерево подарило мне когда-то этот амулет, так пусть же дерево его и хранит. И если этот кедр и впрямь, как говорил Риниеритин, дарует мне свои силы, то и силы костяной птички через него до меня доберутся. Хотела спрятать птичку в дупло. Но это лишь в сказках у нужного дерева дупло всегда в наличии. У кедра не было. Поэтому, подумав, принесла из дома стул, забралась с его помощью на нижние ветки, потянулась повыше и привязала свою птичку к основанию одной из ветвей. С земли не видно. А летать среди колючих иголок, я надеюсь, желающих не найдется. А вот встретиться с Анхеном я не только очень хотела, но и пыталась всеми возможными способами. Нет, лететь в Ичиасэ, чтоб разобраться во всем на месте, я, разумеется, не могла. Водить вампирские машины мне было не дано, а слуги не получали указаний вывозить меня куда-либо за территорию дома авэнэ. Но визуализатор, прекрасно заменявший вампирам телефон, и во многом превосходивший его, поскольку давал еще и изображение, в доме, разумеется, имелся. Активировать его самостоятельно я тоже, разумеется, не могла (ну не срабатывает вампирская техника на человеческие прикосновения!), но тут у слуг не было распоряжения мне перечить. И Тхандл'гр'нр'рла терпеливо сидела со мной возле визуализатора, перебирая возможные точки вызова авэнэ. Дом Арчары молчал. Как мы выяснили потом, он был попросту продан, поскольку перешел Владыке, а тот не видел необходимости в сохранении за собой этой собственности. У Ясмины собственности в Ичиасэ зарегистрировано не было. Среди постояльцев гостиниц авэнэ тоже не значился. Подтверждение дала лишь служба общественного питания. Да, они имеют честь обслуживать светлейшего авэнэ. Но нет, доставкой ему они не занимаются, его слуги отбирают и отвозят ему еду лично. Как и возвращают остатки либо материал для утилизации. Нет, адреса они не знают. Был еще передатчик непосредственно у Анхена в машине. Но он был выключен. Просто выключен. Чем бы и где бы ни был занят Анхенаридит ир го тэ Ставэ, он предпочел, чтобы его не отвлекали. О его возможной женитьбе тоже никто ничего не слышал… А приехал он по весне, как Лоу и обещал. Была середина марта, и заоблачный его сад благоухал ароматами цветов — знакомых и экзотических — заполнивших, казалось, все пространство вокруг. И по нежнейшему ковру весенних цветов он вел Ее — свою любовь, свою весну… «Лоу не соврал», — было первым, о чем я подумала, увидев их вместе. Он держал в своей ладони ее тонкие пальцы, что-то говорил ей негромко, куда-то показывал, и улыбка ни на секунду не покидала его губ. Лицо его буквально сияло, а в глазах, стоило ему обратить их на спутницу, появлялось выражение безграничного обожания. Она… Да, она и впрямь казалась Весной в этом цветущем саду. Красивая нереальной, сказочной красотой, сияющая счастьем, безумно похожая на собственного брата и, в то же время, совершенно другая — открытая, непосредственная, веселая. Невозможно белые волосы подстрижены коротко, по последней вампирской моде, а пронзительно голубые глаза вмещают небо. Они идут через сад, поглощенные лишь друг другом, а я стою и смотрю… и смотрю… И, надо, наверное, что-то сделать — подойти и поинтересоваться, как же он мог, вот так… или, напротив, сбежать от них, скрыться, уйти, чтоб только не видеть их счастливых лиц, не слышать его не нужных уже никому объяснений… Но я просто стою, не в силах сделать ни шага. — Ой, качели, — восторженно выдыхает эта сказочная фея. — Ты помнишь, да? Ты распорядился восстановить их? Для меня? К нашему приезду? — Едва ли бы я успел, — мило улыбается ей в ответ герой ее грез… и встречается взглядом со мной. «Давай, расскажи», — мрачно сверлю его взглядом, — «расскажи этой восторженной дурочке, как ты их вешал. Не для нее, но под гнетом воспоминаний и в надежде, что однажды…». Злая усмешка кривит мне губы. — Их повесил твой брат позапрошлым летом, — не переставая улыбаться, сообщает Анхен своей зазнобе. — Идем, познакомлю тебя кое с кем, — он решительно направляется прямо ко мне. — Анхен, — заметив меня, его ненаглядная лишь смеется, — ты все такой же! Сто лет прошло, а ничего ж в твоем доме не поменялось! Девочки, цветочки, бабочки… Я словно опять вернулась в детство. — Привет, Ларис, — он подходит ко мне вплотную и… обнимает. Крепко, нежно, искренне. Так, словно ничего же совсем не случилось. Словно не пропадал он почти на три месяца и не возвращался домой с молодой женой. — Как я рад тебя видеть, ты бы знала, — целует. В щеку, зарывшись рукой в мои волосы, прижавшись ко мне, вдыхая аромат. Затем спускается дорожкой поцелуев к губам, очень осторожно целует губы. Словно прислушиваясь к моим ощущениям, ловя искорки эмоций. А я… я… Мне горько до слез, но мне так приятно. Вновь чувствовать его внимание, его руки, его губы, его запах… Нет, голова не кружится от возбуждения, а горло перехватывает если только от горьких слез. — Ну что ты, малыш, — его пальцы стирают покатившуюся по щеке слезинку. — Все хорошо будет. Все у нас теперь обязательно будет хорошо. — Ты обещал, — только и могу вытолкнуть сквозь непослушное горло. — Ты обещал, а сам… только бросил… — Лара, ну что ты придумала? Я же сказал — мне надо закончить с делами… — И что теперь? Закончил? — интересуюсь, не скрывая горечи. Отстраняюсь, чтоб заглянуть в его глаза. Нечеловеческие, да. Без единой капли сомнений, неловкости или сожаления. — Да, Ларис, — он просто расплывается в улыбке — широкой, шальной, счастливой. — Вот теперь уже точно со всеми делами закончил, — он чуть разворачивается в сторону своей распрекрасной, приобнимает ее одной рукой, мимоходом целует в сияющую счастьем щечку. — Осталось только расплеваться с Владыкой — и можем ехать. — Куда, если не секрет? — тут же интересуется его любезная. Как и Анхен при разговоре со мной, она переходит на человеческий. — Ты, кстати, нас познакомить обещал. А сам? — Знакомлю, знакомлю, куда ты так спешишь? — он чуть склоняет к ней голову, чтоб мимолетно коснуться виском виска. — Это Лариса, Ясь. Моя самая дорогая, самая любимая и самая невозможная человеческая девочка. Я впечатлена, да. Это я ему не просто любимая, а самая любимая из всех любимых человеческих девочек! Впору начать гордиться. Впрочем, его «самая любимая из всех любимых» вампирских девочек, и по совместительству, как я уже нисколько не сомневаюсь, его жена, кивает на подобное его заявление весьма благосклонно. — Лара, знакомься, это Ясмина… — Дочка твоя, — «понятливо» перебиваю его я. Очень уж взглянуть хочется на реакцию. Но нет, ни капли смущения, только смеются весело. Довольные-э… — Нет, Лар, дочка — это давно и неправда, — не прекращая улыбаться, сообщает мне Анхен. — Ясмина носит моего ребенка. И потому теперь она — моя жена, моя авенэя, — его рука обхватывает ее осиную талию, ладонь ложится на абсолютно плоский живот, пальцы чуть скользят по нему, даря мимолетную, едва ли осознаваемую им самим ласку. — А я — самый счастливый вампир на свете, — он блаженно жмурится, словно сытый кот, обхватывает меня второй рукой, и ведет нас обеих к дому, не переставая делиться впечатлениями. — Ты даже не представляешь, насколько свободным я себя чувствую. Я, наконец-то, никому — ничего — не должен! Я не осознавал даже, насколько меня гнетет эта проблема наследника. Весь этот долг, верности которому от меня требовали едва ли не с младенчества… А теперь — всё, я действительно сделал для своей страны все, что мог, и имею право просто пожить для себя… И даже где-нибудь очень далеко отсюда… — Ты не слишком спешишь? — перебивает его Ясмина. — Ребенок еще не то, что не родился, он еще даже на материальном плане не воплощен… — Яся, чего ты боишься? Этот ребенок уже есть, он существует, он создан. И, если б богам было не нужно его рождение, они никогда не даровали бы нам его с нашей первой просьбы. Этот ребенок родится, я знаю. И станет самым великим правителем в истории Эльвинерэлла… Все, не могу больше этого слушать, не выдерживаю. Это самодовольное самолюбование, эта неколебимая уверенность, что я должна искренне разделить его радость… Выворачиваюсь из его рук и убегаю. Прочь, вдаль, в чащу. Не важно, лишь бы не слышать, не видеть, не ощущать… — Что случилось? — несется мне вслед удивленный голосок Ясмины, вновь перешедшей на эльвийский. — Лара очень необычная девочка, — еще слышу я объяснения Анхена. — Ей многое сложно, хоть она и старается… Собственно, именно поэтому мы и уезжаем. — Но куда? Ты так и не говоришь… — Ну… помнится, в детстве, ты очень хотела отправиться со мной в путешествие. Тогда я тебе отказал, а сейчас… Готов предложить в качестве свадебного кругосветное. — Анхен! — от ее радостного вопля закладывает уши. Дальше, судя по паузе, следуют очередные объятья с поцелуями. А затем ее глубоко недоуменное, — но погоди, ты что, собрался везти нашу девочку за Границу? Но это же… — Вот такой я неправильный вампир, — он лишь беззаботно смеется. — Найдем с тобой там для Лары хорошего мальчика, выдадим ее замуж… Дальше я, наконец, не слышу. Мой очередной шаг оказывается шагом с платформы, я неловко падаю вниз, умудряясь ушибиться даже при падении на мягкую пружинящую пленку. В голове гудит, наружу рвутся судорожные рыдания. Бабочки, девочки, цветочки… Цветочки, девочки, бабочки… Я ничто, я всегда была для него лишь сорванной розой. Сорванной не им и по ошибке, и ее нужно было как-то спасать, пристраивать… Да, искать мне производителя, замуж меня выдавать… Что, собственно, изменилось с нашей первой встречи? Он тогда уже сообщил, что мальчики — на девочках, а вампиры — исключительно на вампиршах. Он миллион раз повторял мне это в самых разных формах. Он говорил о моем будущем муже — отце моих будущих детей — тоже едва ли не с первой встречи. И да, именно в этом ключе — он мне его подберет… Почему, почему я пропускала все это? Почему мне казалось, что наша любовь — это что-то особенное для него, исключительное? Лишь потому, что она была особенной и исключительной для меня? Анхен пришел через час. Или, может быть, через два. Или это всего пятнадцать минут прошло, а мне показалось — вечность. Подошел, обнял за плечи. Я неприязненно передернула ими, отстраняясь. — Прости, — он не настаивает, присаживается рядом. — И спасибо, что не стала при Ясе… Я знаю, ты меня осуждаешь. И едва ли простишь, и едва ли поймешь… — Но тебе плевать, верно? И на мое прощение, и на мое понимание. А иначе о твоей женитьбе я узнала бы как-нибудь иначе… Или и вовсе бы не узнала. Потому что ты сначала увез бы меня отсюда, как сам же мне предложил. И там, где у меня есть хоть какие-то шансы начать свою жизнь без тебя, ты расстался бы со мной достойно, и вернулся на родину — хоть жениться, хоть плодиться, хоть разводиться. И вот тогда бы я смогла тебя и простить, и понять, и даже не осудить — что делать, любовь проходит, ты не обязан любить меня вечно… Но подлости можно было и не совершать! — Да я же не отказываюсь, Лара. Я отвезу. И ты сможешь начать без меня. Дело ведь не в любви или ее отсутствии. Дело в том, что наши отношения себя исчерпали, ты не можешь этого не понимать. Я пытался помочь тебе стать мне достойной спутницей. Но ведь тебе этого не надо. Ты не можешь принять мою жизнь. Ты продолжаешь ассоциировать себя с людьми, с рабами, стадами. А это путь в никуда, он тебя убивает. И пусть мы уедем туда, где нет ни одного вампира, я от этого вампиром быть не перестану. И способ питания там для меня лишь один — дикая охота. И все твои неврозы будут от этого лишь усугубляться, и перемена мест нам ничего не даст. Я не могу перестать быть вампиром, Лара. А вампир тебе не нужен. Никогда не был нужен. Ты превратила бы меня в мальчика Антона, если б могла. — Ровно как и ты до бесконечности пытаешься превратить меня в вампиршу, и досадуешь, что не выходит, — пожимаю плечами. — Но ведь речь сейчас не о том. Речь о том, что все это ты мог бы сказать и сделать до того, как жениться. А не в качестве оправданий. — Я не оправдываюсь, Лара, я объясняю. И все это я действительно собирался тебе сказать. Вынужден был бы однажды тебя сказать. Вот только не здесь — там. Потом, когда ты освоилась бы в новом мире, нашла свое место, друзей… Впрочем, возможно, ты и сама поняла бы это. Там. А здесь тебе было слишком страшно, болезнь отняла у тебя уверенность в собственных силах и в собственной значимости. Я не мог лишить тебя последней опоры. — Но ты лишил… — Нет. Ты ждала, верила, жила мечтами… И ты выглядишь сейчас значительно лучше, чем при нашей последней встрече. — Тебя послушать, так ты и женился исключительно для моего блага. — Женился я для себя, — качает он головой. — Только для себя. И, честно говоря, сам в шоке, от того, что это случилось. Я не планировал… мыслей не допускал… это было не то, что последним, о чем я думал — я вообще об этом не думал. Собирался закончить там все в кратчайшие сроки и покинуть уже, наконец, страну. Злился на непредвиденную задержку… А потом увидел ее и понял, что если я немедленно не пошлю весь мир со всеми его условностями непосредственно в Бездну, настоящая жизнь опять пройдет мимо. И снова я буду жить чужой жизнью, отдавая чужие долги и устраивая чужие судьбы… Я уже жил так… Я всю свою жизнь только так и жил, повинуясь долгам и предписаниям. Так имею я право хоть что-то — для себя?.. — Ты всю жизнь живешь для себя. — Что ты знаешь о моей жизни, Ларис, кроме того, что тебе рассказали? — Кроме того, что ты мне рассказал? Кроме того, как ты счастливо жил сотни лет со своей возлюбленной — Истинной Возлюбленной, как было принято говорить в вашем сказочном Эльвинерэлле — упивался любовью и семейным счастьем… А для меня пожалел… даже пары месяцев, даже просто достойного расставания… Я для тебя лишь «чужие долги и чужие судьбы», девочка, взятая в дом по ошибке. А что есть у меня, кроме возлюбленного, который так долго клялся в любви, и так горько предал? — Разве я предал, Ларис? Я здесь, с тобой, и я сделаю для тебя все, что я обещал. И я люблю тебя — как никогда не любил ни одну из человеческих девочек. И всегда буду тебя помнить и тебя любить. Но моя истинная любовь, истинная судьба, моя пара — это женщина моего народа. Не ты. — Но она умерла, разве нет? Истинная Возлюбленная у эльвина может быть лишь одна — об этом написано в каждой вашей книге. — Она умерла, — согласно кивает Анхен. — Но возродилась для меня в своей дочери. Поднимаю на него глаза, полные глубочайшего непонимания. Его возлюбленная была его женой и матерью его детей. Которые погибли. Ясмина — всего лишь дочь подруги жены. Безумно влюбленной в него, как утверждал Лоу. Но не любимой. — Вот ее я действительно предал, — вздыхает Анхен, верно расценив мое недоумение. — Мою Эльсиэю. Я любил ее, Лар. С детства, с первого взгляда, с первой встречи. Я был совсем мальчишкой тогда, и моя любовь казалась мне не просто смыслом жизни — самой жизнью. Я ей жил, я ей дышал. Как и она жила лишь мной… По закону просить благословения в Священной роще можно было лишь после совершеннолетия, но мы не дождались, мы сбежали туда раньше. Положили руки на теплый ствол, принесли обеты и долго слушали, как сердце дерева бьется в такт с нашими сердцами… Мы получили благословение богов. Но для эльвинов оно ничего не значило. Она была из жреческого рода, я из правящего, мой сын — потенциальный Владыка. А во Владыке не может течь жреческой крови. Две ветви власти — светская и духовная — не могут объединитьcя. Таков закон, таково желание глав родов… Да, мы знали, конечно. Но мы были детьми, мы верили, все решает любовь, и если древо души соединит нас, если боги благословят, то эльвины уже не посмеют разрушить… Разрушили, Ларис. Легко. Ее отдали в храм, проходить посвящение высшего круга, меня в армию. Дабы мы очнулись и вспомнили долг. Долг, долг, долг. Процветание Эльвинерэлла, незыблемые традиции, освященные веками устои… И я предал свою Эльсиэю. Отказался от истинной любви. Признал обряд незаконным — ведь мы были несовершеннолетними. Согласился вычеркнуть тот обряд из памяти и никогда не упоминать, что он вообще был проведен. Взял в жены другую деву — с чистой огненной кровью. И публично признал ее своей Истинною Любовью, мы даже были с ней в роще, чтоб ни у кого не осталось сомнений… — Так все, о чем ты мне рассказывал раньше… — Я рассказывал об Эльсиэе. Халиану я даже не помню. Нет, я помню ее лицо… как мне кажется… помню голос… Но вот чем были заполнены наши дни, о чем мы говорили с нею, что делали… Мир становился настоящим, лишь когда приходила Эля. Молчу. Единожды предав, отказавшись от своей любви, от своей души… Не удивительно, что они уничтожили к дракосу эти деревья — не только память своего народа, но и совесть. Сколько еще раз деревья шептали им: «так — не надо»? Ломали их хитрые политические планы, вскрывали наглую беспринципную ложь… И они не знали, что выжигая чужие, уничтожат свои? Да не верю, знали они все… — И ты правда думаешь, что ухватившись сейчас за Ясмину, ты поворачиваешь время вспять и искупаешь то давнее предательство? Нет, Нэри, ты опять предаешь, — на этом имени его передергивает. — Не смей называть меня так! — Прежде просил, чтоб называла… Что, больно, когда имя Нэри стоит рядом со словом предательство? Остатки совести чуть дрожат?.. Да нет, льщу. Он просто вычеркнул меня из круга тех, кому это позволено. Волевым решением. Как и всегда. — Ты немного опоздала с этим, ты не находишь? И уж тем более я не намерен выслушивать от тебя подобные заявления, да еще и в подобном тоне, — авэнэ во всей красе: оскорбленный, возмущенный, высокомерный. — В любом случае, я уже сказал: я не надеюсь на твое понимание, да и не нуждаюсь в нем. — Так зачем же тогда ты мне все это сейчас рассказываешь? — Привык, — он как-то растерянно пожимает плечами. — Ты, все же, порой умеешь слушать… Да и не Ясе же мне об этом говорить… — Так она даже не знает?.. — Нет. Ни она, ни Лоу… Из всех живущих ныне ту историю помнит разве что Владыка. Да и то, я не уверен, что он помнит, что именно жена последнего коэра Эльвинерэлла была моей суженной. — А Сэнта? — А Сэнта была в те годы ребенком. К тому же она — непрямая родня по матери: другой род, другой клан. Кто станет распространяться?.. Да и не в той старой истории дело. Просто когда я увидел Ясю…по-настоящему увидел, впервые в жизни, наверное… вдруг пронзило понимание: а если она — моя, мне судьбой предназначенная? А я сейчас не просто пройду мимо, я уеду на долгие годы — на пятьдесят лет, на сто, да даже если на десять. Сколько еще она будет ждать и надеяться? А когда я вернусь — не будет ли уже слишком поздно?.. Знаешь, когда произошла катастрофа, когда целый мир со всеми его устоями рухнул — в тот момент я мог бы жениться на Эле, объявить ее своей парой, и никто б мне не помешал. Но она была уже не свободна. Столько лет ждала и надеялась, а в тот миг была не свободна. Боги сохранили ее ребенка и подарили еще одного. Боги не простили мне предательства и не дали нам с ней счастья… И сейчас — да, я спрашивал богов, благословляют ли они наш союз или отвергают, и именно поэтому я просил Ясмину согласиться на ритуал зачатия. Если бы ребенка не получилось — я бы вернулся из Ичиасэ один, я бы уехал с тобой из страны и не слишком-то спешил возвращаться. — Ты… просил бы ее о любви, а потом бросил? «Прости дорогая, но ты бесплодна, а потому мне не пара»? И это ты называешь своей истинной любовью? — Да как ты не понимаешь, если пара истинная — боги дают ответ. И если не истинная — мы тоже ответ получаем. И если бы боги сказали «нет», нам бы просто не стоило терять время, напрасно мучая друг друга и пытаясь достичь гармонии, которая невозможна. Тебе ли не знать, ведь с тобой мы как раз и пытались — наперекор всему. — Ну да, а раз моя кровь больше не приправлена страстью, а значит, и не вкусна, конечно, это боги тебе шепчут: можно бросить, можно предать. — Еще раз, Лара. Не путай причину со следствием. Ты заболела, потому что твоя психика не выдержала реалий жизни с вампиром. Это ли не знак, что отношения мертворожденные? Я тебя не бросал, я приехал именно за тобой. Мне нужно день, два от силы, чтобы оформить на Ясю разрешение на пересечение границы, и мы уезжаем. — А на меня тебе разрешение не нужно? — Там Нить, Лара, наши ауры сцеплены законом о собственности, в моей ауре ты пройдешь без преград. Как необходимое мне в дороге питание. Разрешение на питание, слава светочу, у нас пока не требуется. — Питание, значит, — заставляю себя не кривиться. Вот оно и настало — то время, которого я так боялась, когда из принцессы души я вновь стала собственностью и питанием, и он не пытается прятать это за красивыми оборотами речи. — И ее с собой волочешь. Ты же не надеешься, что я стану кормить этого вашего «невоплощенного ребенка»? — Да Светоч тебя сохрани, Ларис, нам мальчик нужен. Наследник. — И??? — связи не вижу совершенно. — И для его воплощения Ясмине требуется только мужская кровь. Ндааа, у людей, конечно, тоже свои заморочки, как пол у ребенка подгадать, но это все же к зачатию, а не после. — Но ведь ребенок уже зачат. Значит, пол его определен, разве нет? Мне, конечно, без разницы, чем питается твоя единтвенная… — Лишь бы не тобой. Я догадался. Не бойся, тебе не грозит. А пол это только у людей определяется сразу. А нас же ребенок сначала воплощается на энергетическом плане, и лишь спустя шесть месяцев обретает плоть и начинает физически развиваться. Так что пол определится только к лету, а пока важна правильная диета. Мы не люди, у нас второго шанса не будет. — А родится же он когда? — Через год, в следующем марте, — говоря о ребенке, Анхен вновь улыбается. И я могу его понять… наверное… Но ничего не могу поделать с желанием стереть эту самодовольную улыбку с его лица. — А что говорит Владыка? Рад, что скоро будет, наконец, наследник? Он столько ждал… И улыбка стирается. Мгновенно и бесследно. — Встреча с Владыкой еще предстоит, и легкой она не будет, — вздыхает. — Мы не просто так избегали любых контактов все эти месяцы. И не просто так я сейчас увожу Ясю из страны. Владыка не изменился с тех пор, как он растоптал мой брак с Эльсиэей. Ребенок жреческого рода, потенциальный коэр, ему на престоле не нужен. — Так о чем же ты думал, когда заводил этого самого ребенка? — недобро усмехаюсь на его откровения. — Или тут главное был процесс? Вроде как завел — и за все перед богами оправдался? Ну, не с матерью, с дочкой, да не все ли богам равно, так? — Я не вижу причин для иронии, — у светлейшего желваки играть начинают. Некрасиво так. — И, дракос тебя дери, да, богам нужен этот ребенок. Объединение родов, которое так отвергает Владыка. Возможно — именно в этом Путь, определенный моему народу. И если бы я мог понять в юности, что наша любовь с Эльсиэей не была просто нашей прихотью… — То не стал бы предателем и научился бы сражаться за тех, кто тебе действительно дорог! — раздраженно вскакиваю на ноги. — А что теперь? У тебя есть запасной план, если не удастся убедить Владыку? Как будешь избавляться от беременной супруги? Несчастный случай? Или просто плод из утробы вытравишь? — Да как ты смеешь?!! — Да легко! Ты никогда не умел сражаться за свою любовь! За то, что ты в данный момент именуешь «любовью». И не на Эльсиэе там дело кончилось. Ты отрекаешься при первых же сложностях. Я не знаю, конечно, про всех. Но сколько раз ты бросал меня? Навсегда бросал, вычеркивал из жизни, чуть тебе показалось, что ничего уже не изменить. Будем считать? — Прекрати, — авэнэ морщится. — Не дождешься! — надежда, отчаянье, ожидание, апатия — весь тот горький коктейль, что я пила целый месяц после известия о его возможной женитьбе, — вдруг пролился ненавистью на его никчемную голову, и я не видела причин останавливаться. Он меня бросил. Очередной раз. Чего ради мне сдерживаться? Что еще может быть хуже? — Ты выгнал меня из университета. Из родного города, лишь бы больше не видеть. Навсегда, разве нет? Потому что не знал, что еще со мной делать. Притащить в свой дом и сделать послушной с ходу не вышло, вот и выкинул. Ты бросил меня умирать в горах. Навсегда, опять, вырывая из сердца. Потому что не знал, что делать. Аниара из меня не получилась, человечьи привычки не выветрились. Ну не бороться же, не добиваться? Зачем? Сказать «не годна», и на этом бросить. На смерть. А что, не годна же. И плевать, что секунду назад то была «любовь». А теперь ты отрекся от меня… от своих чувств, которые называл «любовью» всего лишь в третий раз! Да подумаешь! Я могла бы уже привыкнуть. Ты просто считаешь, что мою болезнь не излечить, так чего и пытаться, не лучше ли сразу придумать себе новую «любовь», подкрепив это байками из прошлого и слюнями по поводу твоей «судьбы»… Ты так и остался тем мальчишкой, которого сломали в юности! Ты слабак, и все твои «карательные акции» этого не замаскируют! Падаю. От пощечины, стоит ли удивляться. Резко взвившись, он улетает. Я остаюсь. Злые слезы все жгут глаза, но так и не проливаются. Ненавижу. Его. Себя. Как я могла любить его? Как я могла ему верить? Вся наша «любовь» — лишь череда его попыток вывернуть меня наизнанку, перемежавшихся попытками меня бросить. Бросал, бросал… И ведь когда порол — тоже бросал, тоже утверждал «последняя встреча». Унизить и бросить, чтоб и подобрать не хотелось… И когда из стада вытащил — тоже ведь бросил. Подыхать, ему ж показалось, что я безумна… А сейчас… только ли из-за Владыки он не появлялся дома три месяца? Риниеритин сказал, я напоминаю ему его дочь. Которую из них? Не ту ли, что угасала у него на руках от нехватки энергии? И не поэтому ли он потратил время и силы на поиски «моего дерева»? И кто знает, что было бы со мной без этого дерева, без найденной птички? Лоу недаром сказал, что с трудом подцепил мою душу. Может, и угасла бы тихо… Как удобно… Но как, как могла я его любить??? Слуги меня не нашли. Ну еще бы. Чай, приказа искать не поступало. А вот Она отыскала. Спустилась ко мне через пару часов, прекрасная фея красы несказанной, похлопала ресничками, создавая ветер. — Ты упала? Давай помогу. Ты зачем не кричала? Надо было просто позвать. По-человечески говорила она плохо. Медленно, с акцентом, явно с трудом подбирая слова. Язык учила давно, и давно им не пользовалась. — И кого же мне звать, не тебя ли? — нет, понимаю я, что ни чем она не виновата, и что растопчет он ее так же, как меня или ее мать. Но неприязни скрыть не могу. Слишком уж она… слишком. — Того, кто услышит. Сейчас, правда, есть только я, Анхенаридит улетел… Ну кто бы сомневался. Золотое решение всех проблем. — По делам, несомненно? — По делам, — кивает она, недоуменно меня разглядывая. Что, снова здорово, будем сейчас выяснять, что влюбленной девочке такого безмерного скепсиса выражать не положено? Интересно, а глазами сверкать эта кукла умеет? Глазами сверкать не стала. — Давай, помогу тебе выбраться, — приобняла за плечи, помогая подняться. — Куда? — смотрю на нее хмуро. — Ты ж у нас беременная глубоко, тебе тяжести таскать нельзя должно быть. — Почему? — недоумевает кукла. — Чтоб ребенка не потерять, — вздыхаю тяжко. — Слугам прикажи, они вытащат. Если, конечно, правда помочь хочешь. Вновь смотрит недоуменно, чуть щурясь. — А ты ведь не наша девочка, верно? Он из-за гор тебя привез, — выдает она мне продукт своих размышлений. И тут же легко подхватывает на руки. — Не бойся. Ты не тяжесть. Взлетает она без усилий, а я даже дернуться не пытаюсь, огорошенная ее словами. Нет, я, конечно, не «ваша» девочка, спорить не стану, но вот остальное… — С чего ты решила, что я из-за гор? — интересуюсь, едва она ставит меня на землю. Она отходит меня на шаг, окидывает взглядом мое длинное темно-синее платье, тугие косы, оттягивающие голову. Чуть улыбается. — Тебя слова выдают. Одета ты правильно, даже классически. И прическа. Я не думала, что там еще кто-то так носит, это только у нас. Но так говорить… думать… чувствовать… никто из наших людей не может, они другие. Другие. Другие люди. Мысли скачут, я никак не могу ухватить. Что-то важное. Что всегда ускользало. Отворачиваюсь, прикусив губу. — И много ты видела людей из-за гор? В самом деле, она ж не бывала нигде. Что она знает? — Достаточно. И из-за гор, и из-за морей — разных. Но знаешь, — она пытается говорить доверительно, — они не бывали здесь счастливы. Никогда. Так что это хорошо, что Анхенаридит решил тебя отсюда увезти. Ты не смогла бы здесь выжить. Он все делает правильно. Не грусти. Вернешься домой, все забудешь… — Да, разумеется. Прости, я устала. Ухожу… Нет, конечно, сбегаю. Она не преследует. Ей есть чем заняться в этом саду. В ее саду, который она покидала так надолго. И который ей опять предстояло покинуть. Анхен вернулся поздно вечером. В саду уже погасили огни, и непроглядная тьма за окном притупляла боль. Потому что сад был ее. И дом был ее. И книги, которые стопкой лежали на моем столе, были ее же. И одежда, которую принес мне Лоу в первый день, тоже была ее. И пусть я носила ее лишь день, но ведь носила же… И даже мужчина, который принес меня в этот дом и в этот сад — он был ее. Мне просто дали попользоваться. Как домом, как садом, как старой, забытой в шкафу одеждой. Он был ее, хозяйка вернулась… Светоч, как гнусно! — Зачем ты сказала Ясмине, будто я привез тебя из-за гор? — раздалось от двери. — Я ей сказала? — голос звучит до невозможного хрипло. Я не плакала, нет. Задумалась. Не заметила даже, как он пришел. — Чтоб придумать такое самой, мне не хватило бы данных. Эмоций нет. Вспышка гнева давно прошла, даже ненависти не ощущаю. Он тот, кто он есть. Вампир, живущий так, как привык. А мне бы выбраться отсюда. Только выбраться. А уж там… — Ты вечно все усложняешь, — он не проходит, не зажигает свет. Так и остается стоять в темноте у двери. А я все так же сижу. На неразобранной кровати, сгорбившись, глядя на клубящуюся по полу тьму. — Давай с тобой хоть раз расстанемся мирно. Без слов, которые лучше было бы оставить при себе, без действий, которых потом не исправить… — Слова уже прозвучали. Других у меня нет. — Я забуду. А ты не станешь их повторять, — он отрывается от стены, возле которой стоял, и приближается ко мне. Тьма во тьме. Опускается передо мной на колени, берет меня за руки. — Наше время ушло, Ларис. Оно подарило нам и горе, и радость, и боль, и счастье. Оно было обжигающе горьким и обжигающе страстным. Но оно — кончилось. Не убивайся так, ты поймешь, мы все делаем правильно. Я желаю тебе только счастья. Я хочу, чтобы ты жила. Нашла свой путь, прожила свою жизнь. Так же, как и я — проживу свою. — Скольким ты говорил уже это? — Многим, — не стал отпираться он, — я не считал. Но разве это что-то меняет? Разве это делает меня сейчас менее искренним? — Не знаю. Тебе видней, — если он боялся, что я стану устраивать истерики при каждой встрече, хватать его за полы одежды, умоляя вернуться или, напротив, козлить последними словами, провоцируя на гнев и жестокость на глазах молодой жены, то напрасно. О нем я думать себе запретила. Все уже сделано. Все уже сказано. — Значит, там, за горами — за Западными, верно? — живет мой народ? — спросила о том, о чем размышляла сегодня весь день. — У них другие прически и другая одежда. Но внешность та же. И язык — тоже мой, — про язык Ясмина не сказала ни слова. Но будь там в ходу другой — ей было б сложнее принять меня за чужестранку. — «Люди запада», верно? Те, кого вы привозили, как военную добычу, и из кого создавали Страну Людей, — продолжаю, поскольку Анхен молчит. — Вы ее потому и создали там, возле Западных гор, чтоб ближе везти. Но поработили не всех. Часть осталась по ту сторону гор. Свободными… Да? — не выдерживаю его молчания. — Да, — все же кивает он. Мои руки он давно отпустил, но с пола не поднялся. Так и остался сидеть. Можно даже представить, что у моих ног. Не только в буквальном смысле. — И нет никаких… «других вампиров», никого больше нет. Была планета людей, а вы выползли из своей Бездны, расселились по ее краям, захватили земли — сколько в состоянии были контролировать, захватили людей — сколько требовалось, и закрыли границу. А там они все еще живут, как будто вас нет и не было — просто люди… Он молчит. — Я права? — Да. В основном, — он вновь замолчал, словно раздумывая, а стоит ли продолжать разговор. Но все же продолжил, — ты забыла две вещи. — ? — просто жду. Решил, так скажет. — Слово «вампир» не эльвийское. Его придумали люди. Задолго до нашего появления. — И? — я все-таки не выдерживаю очередной его паузы. — И «Вампиры Адской Бездны», — он решительно поднимается на ноги. — Идем. Ты права, надо думать о будущем, о том новом, что тебя ждет, а не перемалывать в сотый раз… — он доходит до двери и оглядывается. Я все еще сижу на кровати. — Идем, Ларис, — повторяет он. — Дам тебе почитать одну весьма любопытную книжку. Иду. По длинному светлому коридору. В его кабинет. Тот самый, где мы столько вечеров подряд… Нет, стоп. — Так что там, с «Вампирами Бездны»? — Ты ведь читала их в детстве, верно? Сборник страшных-престрашных сказок про вампиров-отступников, творящих зло. И их предводителя, принца Дракоса. Киваю. Я не знаю ребенка, который бы не читал. — Не задумывалась, зачем нам это? — подойдя к одному из шкафов в своем кабинете, Анхен вынимает часть книг первого ряда, внимательно просматривая корешки тех, что стоят в глубине. — Мы же добрые. Светлые. Благодетели. Зачем же нам столь отрицательный персонаж? — Чтоб быть еще положительней на его фоне? — никогда не задумывалась. Столько раз сравнивала его с Дракосом, но не задумывалась. — В том числе, но не это главное, — он находит, наконец, что искал, и начинает задвигать книги обратно. — Перенаправляли негатив. Потому что вампиры в человеческом фольклоре были. Живых не встречал, да и сомневаюсь, что их встречал хоть кто-то, а вот легенды о них слышали все. — И в этих легендах вампиры злые? — Очень злые. И очень мертвые. И вообще — люди, — закрыв шкаф, он оборачивается, наконец, ко мне, дабы полюбоваться произведенным эффектом. — Злые мертвые люди? — я безуспешно пытаюсь переварить данную абракадабру. — Так вы здесь тогда причем? Вы ж для людей наоборот — почти бессмертные… вечно живые… И точно нелюди. Он чуть улыбается. — Вампир, Ларис, — это тот, кто пьет кровь. Держи, — он протягивает мне книгу, — почитай, пока мы готовимся к отъезду. Хоть будешь знать, что думают о вампирах на твоей будущей родине. Чтоб впросак не попасть при разговоре. — Когда мы уезжаем? — интересуюсь, принимая у него книгу. — Послезавтра, я думаю. Ясе надо передохнуть с дороги. Да и жестоко мгновенно увозить ее из дома, не дав побыть тут и дня. Еще один день ты ведь потерпишь? Пожимаю плечами. Иногда мне кажется, что проще выдержать месяц, чем всего один день. Потому что месяц проходит, а один последний день — никогда. Что-то вечно случается, и настает еще один день, и тоже последний… Решительно остановила поток негативных эмоций, и взглянула на книгу, ради которой он привел меня в кабинет. На обложке было написано три слова. Вполне узнаваемыми буквами. Вот только смыслового значения ни одно из слов не имело. Надпись гласила: «Брэм Стокер. Дракула». Мысленно пожав плечами, открываю. Размашистая надпись от руки на эльвийском: «Создателю бессмертного образа Принца Дракоса с почтением и любовью». Так Дракула — это Дракос, что ли? Ну а тогда: — Брэм Стокер — это автор? Кивает. — Он человек? — Мы, вроде бы, выяснили, что никого, кроме людей, за Границей нет. — Но почему его имя такое… — мой взгляд падает в самый низ титульной страницы. Там, мелким шрифтом, значится: «Сыктывкар. „Парма-Пресс“. 1962 год». — Этой книге что, больше пяти тысяч лет??? — Смеешься? Лет пятнадцать… ну, может, двадцать уже. Мне ее один хороший приятель из своей последней командировки привез. Собственно, когда мы Дракоса выдумывали, мы за основу легенды всякие брали, байки. Повесть эта у них значительно позже появилась. На тех же байках основанная. А это и вовсе — двести пятое переиздание. Я более ранние издания выкинул, переплет там был слабый… — Но погоди, тут написано «тысяча девятьсот…» — Да у них там с летоисчислением кавардак полный, — безразлично машет рукой. — Когда мы в этот мир пришли, они годы от сотворения мира считали. Ну, считали и считали, нам не жалко. Чтоб не путаться, мы у них даты и позаимствовали. Да и для легенды красиво, что Страна Людей уже более семи тысяч лет существует. А потом у их правителей перемкнуло что-то, решили годы не от сотворения мира, а от дня рождения бога считать… — Какого бога? — даже опешила. — Какого-то. Лар, вот ты правда думаешь, будто мне своих богов мало? Не вникал. И летоисчисление вслед за ними мы менять уже не стали… Ладно, ты потом почитаешь, — потянувшись, он закрыл книгу в моих руках. — Я ведь с тобой, собственно, о другом поговорить собирался. И я бы очень просил меня услышать. Лишь молча поднимаю на него глаза. — Ясмину не обижай. Ладно, ты наговорила гадостей мне. Мне не привыкать, ты всегда упорно искала во мне одни недостатки. Но она тебе ничего не сделала. Это было мое решение. Может быть, неправильное, может быть… — он кривится. — Но на нее негатив выливать не смей! — заканчивает, тем не менее, уверенно и с угрозой. — Забавно. В начале нашего знакомства ты почти то же самое говорил об Инге, — отворачиваюсь, гляжу на тьму за окном. — Любопытно даже, хоть кому-нибудь ты говорил подобное обо мне? Он делает шаг, и прижимает меня спиной к своей груди, обхватив за плечи. — Я за тебя убивал, — практически шепчет. — И меня убивал… — шепчу в ответ. — И тебя… Это все не забыть, Лара. Этого не вычеркнуть, этого не отнять. Но Ясмина… — он отпускает меня и отходит. Нервничает. Не вижу, но чувствую. — Я ведь говорил тебе, что я все сделал правильно? Так, как нужно и так, как должно? Про волю богов и прочие доводы? — Собираешься повторить? — не скрываю сарказма. — А я каждый день это себе повторяю, — горько бросает он. — Который месяц уже. Раскладываю по полочкам, сам себе привожу неопровержимые доказательства… А не было в этом ничего правильного, ничего разумного. Я просто увидел ее — и пропал. Забыл обо всем, обо всех. Просто любил ее, упивался этой любовью, упивался счастьем в ее глазах… А потом осознал — и мне стало страшно. Мне еще никогда не было так страшно, Ларис. Я боюсь ее потерять. Я не знаю, где ее спрятать, чтоб никто до нее не добрался. Потому что Владыка — он все тот же, Ларис. И если ты говоришь, что даже я не меняюсь, стоит ли ждать, что изменится он? Ведь он старше меня почти что вдвое. И он ненавидит… если б ты знала, как он ненавидит весь ее род!.. — Так что ж ты наделал? — оборачиваюсь, чтоб взглянуть в его лицо. — Ладно я — я человек, я всегда не в счет, но ведь это были похороны, Анхен. Его дочери. — Думаешь, я не знаю?! — взвивается он. Но тут же берет себя в руки. — Я люблю ее, Лара. Возможно, я все сделал не так и не там… Но я люблю ее. И у меня нет запасного пути. Мой путь только с ней, и нет на свете того, чего бы я за это не отдал. Глава 4 — Почему ты не сказала, что я ошиблась? Да что ж это?! Они теперь по очереди за мной ходить будут, выясняя, кому и что я сказала? С огромным неудовольствием поднимаю глаза от книги. Даже мысль мелькнула: «а осиновый кол, он и вправду помогает?» Хотя, велено ж не обижать. Тогда чеснок. Вязанку на грудь, и все вопросы она задает супругу. — Меня в школе учили никогда не спорить с Великими и Мудрыми вампирами, — произнесла максимально спокойно и невероятно серьезно. — И если кому-то из них взбрело в голову, что я из-за гор, значит, надо срочно сменить биографию. Потому что вампиры, если ты вдруг не в курсе, не ошибаются. Смеется. — А ты забавная. Знаешь, ты очень красиво смотришься: к тебе от дерева тянутся сотни нитей, оплетают тебя, как коконом, а потом… как сказать?.. — Скажи по эльвийски, — пожимаю плечами на ее мучения. Все равно ж не отвяжется. — Ты знаешь эльвийский? — я думала, ее огромные глазищи еще огромней стать не могут. Наивная. — Ну ты же знаешь человеческий. — Я — да, — она усаживается напротив, скрестив ноги в коротких светлых штанишках. И иголки ее не тревожат, и возможная грязь не пугает. Сама я сижу на пледе, и он достаточно широк. Но подвинуться она не просит. — А кто тебя учил эльвийскому, Анхенаридит? — она переходит на родной, но явно старается говорить помедленней. — Меня учил твой брат. Потом Анхен. Потом опять твой брат. Кстати, можешь говорить быстро, я привыкла. Так что ты хотела мне объяснить про дерево? Она открывает рот, собираясь что-то сказать. Но тут же закрывает его, сглатывает, чуть качает головой. — Да не важно уже. Я хотела спросить: то, что кедр отдает тебе силы — ты чувствуешь? — Если только по наличию сил. Сам процесс — нет, не чувствую. И не вижу. — Но тогда откуда?.. Как ты?.. — Да никак. Мне его доридэ нашел. А я просто ему поверила. — Да ты точно надо мной смеешься! — брата, обучающего меня эльвийскому, она еще проглотила, но это… — Что делать доридэ в этом доме? — Гостить. Так похоже, что мне смешно? — Нет, — она смотрит внимательно и серьезно. И глазищи такие… С-синие… — Тебе больно и горько, — выносит вердикт. — А меня ты и вовсе с трудом выносишь. — Так чего ж ты ко мне пристаешь? Я не игрушка твоя, я тебя развлекать не обязана. — Я хочу подружиться. Ты пойми, я тебе не враг… — Ты мне и не друг, и никогда им не будешь. Не трать свое время. — Я разве тебя обидела? Так ты скажи, чем? Я с людьми не много общалась, мало даже, могу что-то не понимать. Я спрашивала про тебя у Анхена, но он не хочет ничего рассказывать. Сказал только, что ты по духу нашей девочкой так и не стала, тебе те люди ближе, поэтому он и хочет тебя туда… А какая ты? Почему?.. Я не могу представить брата, обучающего человека эльвийскому. Но я и Анхена не могу представить, вывозящего наших людей за Границу. Он их завозил, завозил и завозил, Границу запирал, чтоб никто и никогда, а тебя… А ты говоришь по-эльвийски, и доридэ учит тебя общаться с деревьями… — А Лоу учил меня летать во сне, так и что? А твой муж клялся в вечной любви, и где она? И если Риниеритин нашел для меня это дерево, так просто потому, что понял, что я скорее сдохну здесь, чем один бесконечно любящий меня авэнэ отвезет меня туда, где мне станет легче, — от ее дурацких расспросов слезы из глаз потели, а ведь я обещала себе, что никогда… Что жалеть себя не стану… Резко вытерла намокшие щеки. — Я любила его, ты можешь это понять? Люди — они настоящие, они любят, они чувствуют… А теперь мне велено попросту не отсвечивать, если я все же хочу пересечь эти дракосовы горы… Тянется… Погладить, что ли? Но руку все же отдергивает, ума хватает. — Ты мне расскажешь? — вместо этого интересуется. Конечно, что ей моя любовь, не ревновать же? — А расскажу, — вдруг решаю я. Позабавиться хочешь? Сказок о глупой человеческой жизни? Так мне не жалко, слушай. — Началось все, как это ни странно, с твоего братца. Был он, как ты догадываешься, красив, загадочен и непостижим… Она слушала. Она слушала, не перебивая, а я рассказывала. Вновь вспоминая, переживая и пытаясь отпустить. Выговориться и отпустить уже, наконец, эту историю. Эту жизнь, эту боль… Она даже заплакала. Не ожидала, но… Кто ее знает, что именно ее проняло. Может, как прекрасен и благороден ее супруг, связавшийся с неблагодарной человеческой девкой? Я не стала спрашивать. Вернее, просто уже не успела. Я и дорассказать уже не успела. Она ж хотела про доридэ, а значит, про Бал, а я очень хотела поведать ей про последнюю встречу с ее разлюбезным братцем. Но меня прервали. Оглушительнейший хлопок, порыв ледяного ветра, вой какой-то аварийной сирены, и на цветочный ковер возле наших ног стремительно опускается алая с золотом машина. — Владыка, — мгновенно бледнеет Ясмина, вскакивая на ноги. Я испуганно поднимаюсь тоже. И тут же жалею, что не подхватила с земли плед, воздух в саду стремительно остывает. Опускаясь, машина Владыки пробила пленку защитного купола, и теперь через дыру тянуло леденящим холодом, на стремительно вянущие цветы падал снег, а прямо на нас от машины двигался вампир, от одного взгляда которого пробирало холодом уже просто могильным. И смелости на то, чтобы просто отвести от него взгляд и наклониться за брошенным пледом, не было. Совсем. На нас двигалась смерть. Он был похож на Анхена. Очень. И от этого становилось еще более жутко. Черные волосы с белыми искорками упавших на них снежинок свободно развевались за его спиной. Черные глаза на холеном лице с тонкими, будто прорисованными кистью, чертами горели ненавистью. Губы презрительно кривились, будто он шел не по ковру из цветов, а по дну выгребной ямы. Длинные тяжелые полы черной царской халеи хлопали на ветру, ее богатое золотое шитье резало глаза нестерпимым блеском, а широкие рукава рубахи, казалось, просто сочились кровью. — Ясмина Лорэлиэна ир го тэ Аирис? — он останавливается прямо перед ней. И его голос звучит не вопросительно, обвиняюще. — Да, — она делает маленький шаг в сторону, закрывая меня собой, и подрагивающей от страха рукой задвигая меня себе за спину. Зачем? Она и сама не знала, и даже не помнила впоследствии, что вообще сделала это — этот маленький шаг, этот маленький жест. Инстинкт, должно быть. Я была человеком, а значит младше, слабей, беспомощней. А она слишком уж хорошо знала, как недорого начинает цениться жизнь человека, когда глаза представителей дома Ставэ черны от гнева. — Да-а? — издевательски тянет он. — А я слышал — ир го тэ Ставэ. Неужели ошибка? — Н-нет, я… — Ты! — практически ревет он. — Ты! Проклятая девка с грязной коэрской кровью! Рожденная на погибель моей семьи и моей страны! Я говорил, что тебя надо было придушить еще в колыбели! Но моя Ара была слишком чиста для этого, слишком благородна. И чем ты отплатила ей за ее благородство? — Я… — Ты! — вновь ревет Владыка, не дав Ясмине сказать и слова. — Ты наслала на нее бесплодие, свела с ума. Столетиями сводила мою девочку с ума, ты даже после суда не оставила ее в покое! А как удивлялись некоторые твоему «благородству». Даже я поверил, решил, что существо, подобное тебе способно испытывать благодарность. Но благодарность коэрам не ведома, верно же? Просто, не будь тебя рядом, ее безумие развеялось бы как дым. И, как знать, быть может, она бы еще сумела зачать ребенка!.. — Неправда, я никогда… — Ясмина плачет. Но едва ли он видит это. И уж точно — не верит. — Тебе завещала мать, верно? Изворотливая лживая ведьма, мечтавшая прорваться к вершинам власти! Что она приказала тебе, умирая? Уничтожить мою семью? Ты сгубила дочь, оставшись вне подозрений, и теперь взялась за племянника? — Не смей запугивать мою жену! — Анхен стремительно врывается на поляну. Подлетает к Ясмине, обнимает ее, прижимает ее голову к своему плечу. Ее тело сотрясается от рыданий. А я стою у них за спинами, и лишь одна мысль бьется в сознании: бежать! Нужно бежать отсюда, пока обо мне не вспомнили. Это их разборка и, чем бы она ни кончилась, мне лучше при этом не присутствовать. Вот только двинуться страшно. От Владыки веет мощью почти запредельной. Его аура давит, затрудняя дыхание, замедляя мысли. Ни от одного вампира я никогда не ощущала такой мощи. Разве что Анхен в приступе безумного, не контролируемого гнева, мог бы сравниться, пожалуй. Но сейчас — явно не тот случай. — Я рад видеть тебя в своем доме, дядя, — сообщает авэнэ таким тоном, что даже мне с трудом верится в его радушие. — Он всегда открыт для тебя, ты это знаешь. Как и то, что на моей парковке всегда есть место для твоей машины. А потому нет необходимости прорывать контур и губить мой сад. — Да я, дорогой племянник, не привык летать вокруг да около, — преувеличенно мягко ответствует Владыка, — когда все, что меня интересует, находится прямо здесь! — на последних словах в его голос врывается сталь. И взгляд, каким он смотрит… нет, не на Анхена, на всех нас, весьма далек от благожелательного. — Давай пройдем в кабинет, и все обсудим, — Анхен широким жестом указывает на свой дом, однако Владыка даже не думает двигаться с места. — Мне нечего делать в доме предателя и изменника. — Я никогда не предавал тебя. — Правда? Я послал тебя достойно завершить все дела моей погибшей дочери. А чем занялся ты? Твой позорный тайный брак без оглашения — это что? В нарушение сроков траура, в нарушение всех мыслимых и немыслимых приличий. В нарушении всех законов — ты посмел не просто жениться, но жениться на коэрэне! Кем будет выродок, которого она носит, ты хоть раз подумал? Что ты будешь делать с этим чудовищем? Что мы все будем с ним делать? — В тебе говорят предрассудки, дядя… — Полагаешь, если двадцать раз повторить слово «дядя», я сильнее проникнусь родственными чувствами? Да куда уж сильнее, племянничек, если ты умудрился испахабить не только жизнь моей дочери, но и саму память о ней? — А мою жизнь эта святая женщина ни разу не испахабила? — тут же взрывается Анхен. — Или моя не в счет? Открой глаза, дядя! Все браки, что ты мне навязывал, презрев волю богов и шепот душ, никого ни от чего не спасли. Лишь губили — и меня, и тех женщин, что ты своей волей ставил рядом со мной. Чем это обернулось для страны? Ничем, пшиком! Где столь желанные тебе наследники с «чистой» кровью? Нет. Ни одного нет, не только моих. А вот их семью, — он кивает на Ясмину, — боги любят. Их семью, в отличие от нашей, хранят. Их детей — берегут. Им — детей даруют. И если ты действительно хочешь сохранить власть в нашей семье, если ты хочешь оставить после себя законного наследника, а не гражданскую войну, тебе придется признать мою жену авенэей, а нашего ребенка исирэнэ. Боги даровали мне его, указав единственный путь. Другого не будет. — Ты сам как ребенок, Нэри, — Владыка огорченно вздыхает, вмиг становясь усталым добрым дядюшкой. — Боги любят коэров, и это естественно. Кто ж не любит своих самых преданных слуг? Но тебе ли не знать, что любовь богов плохо совместима с жизненным благополучием. Боги отнимают у коэров душу, лишают разума, делают лишь сосудом, слепо проводящим их волю. Сосудом, не способным осознать, на зло или на добро направляют его с небес. Тебе ли не знать, что богов не интересует процветание или благосостояние того или иного народа. А правителя оно интересовать должно. Коэры ведомы духом, но делами государства должен управлять разум. Правитель слышит коэра, но проверяет его глас доводами рассудка и государственной целесообразности. И потому, со времен Гантородара Безумного, поставившего страну на грань исчезновения, погрузившего ее во тьму хаоса и смуты, мы следим за чистотой нашей крови. А что делаешь ты? Пытаешься посадить на престол Эльвинерэлла внука Проклятого Коэра? И это, по-твоему, не предательство? — Это только слова, дядя. Много красивых и умных слов. Но, во-первых, безумию подвержены не только коэры. А во-вторых, оглянись. Мы давно в ином мире, в иной реальности. Ясмина — не коэрэна, и даже не жрица. Она вампир, рожденный на крови. На крови, не на магии. В ней магии нет. Никакой, ни капли. Нашему ребенку просто нечего унаследовать от нее. Впрочем, он даже от меня ничего не унаследует. Дитя без магии. Без способностей слышать богов. Его ли тебе бояться? — Дивный ребеночек. Только один вопрос, — он лезет в нагрудный карман и достает оттуда две небольшие карточки, переливающие золотом из-за сложных геометрических узоров, выложенных на них тончайшей золотой нитью. — Почему воспитывать его ты собрался за Границей? — на последних словах голос Владыки вновь обретает начальственные ноты, а карточки рвутся с оглушительным треском и уже ошметками летят Анхену в грудь. И падают на траву, поскольку авэнэ этот жест старательно игнорирует. — Мне вменяется в вину желание отвезти супругу в свадебное путешествие? — сама невозмутимость. — Тебе вменяется в вину? — передразнивает Владыка. — Так желаешь разговаривать? Что ж, давай посмотрим, что тебе вменяется. Тебе вменяется в вину оскорбление Владыки в связи с нарушением сроков траура. Тебе вменяется в вину государственная измена, в связи с зачатием ребенка, потенциально опасного для государства. А так же, — с нажимом продолжает Владыка, пресекая попытку Анхена возразить, — самовольный уход с поста военного министра и попытка незаконного пересечения границы, сопровождающаяся подделкой выездных документов. Это трибунал, племянничек. Или ты и впрямь думаешь, что раз ты у нас единственный авэнэ, я буду терпеть все? Когда ты требовал трибунала для моей единственной дочери, тебя не остановило ни родство, ни то, что она единственная. Так почему ты полагаешь, что это остановит меня? Тем более, ее преступления основу государства не подрывали, а вот про твои такого не скажешь. — Ее преступления подрывали основу нашей морали. И, в случае нашего молчания, делали правящий дом соучастникам преступления. А дискредитация такого масштаба, да в условиях общей нестабильности, чревата тем самым бунтом, который тебя так пугает. Мои же действия, напротив, даруют нашей стране спокойствие и уверенность в завтрашнем дне, нашему роду — продолжение и процветание… Спокойный, уверенный… Он отговорится, я не сомневалась. Но моя свобода, мой мир за синими горами, останется лежать ошметками золотых карточек на присыпанной поздним мартовским снегом траве. Я никуда и никогда отсюда не выберусь. Буду любоваться их клятым счастьем, а потом научусь виртуозно прятаться от их вечно голодного вампиренка. И горечь от осознания этого факта была куда сильнее страха перед Владыкой. Если надежды нет, что еще? И я медленно сделала назад шаг, другой, третий. Почти скрылась за кедром… — Я позволял уйти?! — нет, он не закричал. Он даже голос едва повысил. Но при этом так ударил направленной волной силы, что я пошатнулась. Владыка смотрел теперь прямо на меня, тяжелым черным взором. И воздух застревал в легких, и ноги дрожали… И все-таки подогнулись. И я в буквальном смысле упала на колени, беспомощно опираясь о землю дрожащей рукой и не в силах подняться. — И вот это еще, — недовольно молвит Владыка. — Очередное твое безумие. Очередная ложь и очередное предательство интересов государства. Где ребенок? — Какой ребенок, дядя? — сама невозмутимость. Нет, он не сделал ни шага, чтоб помочь мне подняться. Едва ли взглянул в мою сторону. — Если ты о моем — то он в чреве моей жены и, полагаю, прекрасно тебе заметен. Других в моем доме нет. — Я вижу, что нет, — желчно усмехается Владыка. — А уговор у нас был какой? Я тебе на каких условиях позволил держать в твоем доме это… создание? Пошел на частное изменение законодательства, разрешил выгуливать ее по обе стороны Бездны… Результат где? Где обещанные генетические образцы? Не ты ли обещал мне двух-трех детенышей уже к лету? Детенышей?? Уговаривая меня завести ребенка, он всего лишь имел ввиду расплатиться с Владыкой моими… «детенышами»?? «Двух-трех», с размахом. С собачьим размахом! Искусственная беременность нередко многоплодна, а если еще и целью задаться… — Даже я не могу того, что природой не предусмотрено, — светлейший авэнэ лишь чуть пожимает плечами. — Это нежизнеспособная тупиковая ветвь. Бесплодная, к тому же. Забудь. Уж она-то точно не стоит твоего внимания. И слова его давят не хуже, чем сила Владыки. И пусть я понимаю, что его цель сейчас — отвлечь от меня внимание царственного дяди, продемонстрировать всю глубину моей ничтожности, не стоящей интереса Владыки. Но мне не забыть и того, что он счел меня не стоящей более и своего интереса. Это нашу любовь он признал нежизнеспособной и бесплодной. И променял на другую — ту, что цветет и плодоносит. — Решать, что стоит, а что не стоит моего внимания, я буду все-таки сам, — вкрадчиво начинает дядя. — А ты будешь слушать, очень и очень внимательно, потому как повторять я не буду. Итак. Я признаю твой брак и своего будущего внука в случае, если глубокое сканирование действительно не выявит у твоей жены открытых каналов, свидетельствующих о коэрских либо жреческих способностях… — Ты не хуже меня знаешь, что глубокое сканирование на данной стадии смертельно опасно для младенца и крайне неблагоприятно для будущей матери! — с негодованием перебивает его Анхен. Ясмина же просто стоит, застынув статуей. Бледная, как мрамор, с ладонью, поднесенной ко рту. — А куда нам спешить? — невозмутимо откликается Владыка. — Я готов подождать до лета. После воплощения ребенка на физическом плане сканирование уже не представляет угрозы. Да и результаты мы получим не только на мать, но и на дитя. — В этом нет ни малейшей необходимости, — не сдается Анхен. — У Ясмины нет способностей, это известно с детства, она росла на моих глазах, на глазах твоей дочери, на глазах своего брата, наконец, чьи способности коэра очевидны. Обладай она хоть зачатками способностей жрицы, мы бы об этом знали. — Ну вот раз не обладает, то тебе и тревожится не о чем, ведь так? А вот если обладает и, более того, передаст в наследство ребенку, я на Совете буду ставить вопрос о прерывании беременности, ставящей под грозу интересы государства… — Нет, — Ясмина едва шепчет, пошатнувшись. — Я не позволю!.. — гневно начинает авэнэ, подхватывая супругу одной рукой. — А тебе трибунал светит, мой мальчик, ты не забыл? Слишком много громких слов для того, кто и сам висит на волоске. — Ты не убьешь его, — говорит он вроде бы дяде, но при этом сжимает плечи Ясмины, словно стремясь передать ей свою уверенность. А ей страшно, ей безумно страшно, и она даже не пытается этого скрыть. — Не убью, — с ложной покладистостью соглашается Владыка. — В одном единственном случае, — а дальше голос его леденеет. — Если ты, так же, как и твоя жена, будешь беспрекословно выполнять все мои требования. Никакого самовольства. Никаких свадебных путешествий и отпусков по собственному желанию. Вы живете здесь, у меня на виду. Общаетесь с теми, с кем я дозволю. Выполняете то, что я велю. Летом будет проведено сканирование. И раз ты так уверен в своей жене, чего тебе опасаться? А я тоже хочу быть уверен. Малейшее неповиновение — и ты идешь под трибунал за госизмену, а твоя жена переезжает ко мне. Под мое покровительство, как старшего родственника. До родов, разумеется. После родов она мне будет без надобности, наследника я воспитаю сам. — Даже ты не настолько чудовищен, чтоб отнять у нас сына. — А ты веди себя достойно своему высокому положению, и я, возможно, сочту, что и ты не настолько чудовищен, чтоб не справится с воспитанием собственного ребенка. Молчит. Злится, бессильно сжимая тонкие губы. — Я надеюсь, у тебя больше никогда не будет повода считать мое поведение недостойным, — наконец выдает абсолютно бесстрастным тоном. — Ну вот и замечательно, — удовлетворенно кивает Владыка. — Вот это недоразумение, — короткий кивок на меня, — я забираю. Меня совершенно не устраивает, что мать исирэнэ общается на равных с человеческими экземплярами. Тем более бракованными. Чему она научит будущего Владыку? — Дева принадлежит мне, — начинает Анхен. — И у тебя есть время до вечера, чтобы оформить и переслать мне дарственную, — обрывает его Владыка. — Никаких человеческих любимцев в этом доме, если вы хотите сами воспитывать своего ребенка. На этом все, — тяжелый взгляд на меня, ослепительное сияние черных, как смерть, глаз… И голову разрывает от нестерпимой боли, я со стоном касаюсь лбом земли, из глаз катятся слезы. — Ты что, поставил ей блок на чужие приказы? — недовольный возглас Владыки где-то за краем ускользающего сознания. — От природы у нее блок, не мучай, — моих плеч касаются чьи-то руки, помогают подняться на ноги, прижимают. Анхен. Он же не отдаст меня? Он же меня не отдаст? Он обещал… — И я говорил тебе об этом миллионы раз. — Разумеется, на приказы рядовых эльвинов, я в курсе. Но не мои же! — и вновь мощнейший ментальный удар раскалывает голову, я повисаю на руках у Анхена, перед глазами все кружится, начинает тошнить. — Не надо… — Анхен что-то долго говорит, я уже не слышу. Мне настолько плохо, что хочется только лечь — хотя бы просто на землю, главное, чтоб не шевелить головой, чтоб больше не мучали… Анхен поднимает меня на руки и несет. Недалеко. В машину. Пол багажника холодный и гладкий. — Прости, — тихо шепчет он мне в самое ухо. — Но чем больше раз я скажу «нет», тем больше раз он тебя ударит. А так… может быть… у тебя останется шанс. Я бы хотел, чтобы все закончилось иначе. — Не отдавай!.. — Прости, — он начинает отстраняться. — Ты обещал… мою кровь — не в землю, ты обещал! — паника — жуткая, невообразимая — захлестывает меня, отодвигая в сторону даже боль. Лучше умереть, чем оказаться в руках Владыки, пусть лучше убьет!.. — Значит, предам, Ларис. Жизнь моего ребенка дороже клятвы. Любой клятвы. — Ты веришь, что он может убить своего внука? Вампирского ребенка? Не сходи ты с ума! — Я знаю, что может. Его дочь убивала. А он… много чего сказал мне тогда наедине. Не слишком собой владея. Я не хочу рисковать. Прости. — Анхен! Но он уходит. Отстраняется и уходит. А дверь багажника закрывается, погружая меня в тишину и полумрак. Я не слышу, о чем они там еще говорят. Я не вижу уже ничего. Только чувствую, что через какое-то время машина резко взвивается в небеса. Вот и все… Летим не долго. Минуты, когда мне бы хотелось — вечность. Вечность я лежу после приземления в запертой машине, ожидая, когда обо мне вспомнят. Багажник все же открывают. Не Владыка. Какой-то вампир. — Ты можешь встать? — интересуется на человечесом. Встаю. Голова еще болит, меня пошатывает. Но я спешу исполнить, пока он не вздумал подкреплять свои команды ментальным приказом. Мы на парковке перед входом в башню. Как и у Анхена, этот вход высоко-высоко над землей, вокруг башни зеленеет сад. Вот разве что машин здесь значительно больше, чем бывает обычно на парковке авэнэ, да и размер парковки весьма представительный. То есть дом… дворец… словом, место, где он живет, не стада. Лучше это или хуже? Не знаю. «Значит, предам», — все еще эхом звучит в раскалывающейся голове, лишь усугубляя боль. — Иди за мной, — окинув меня равнодушным взглядом, вампир разворачивается и направляется ко входу в здание. Иду за ним. Ледяной ветер пробирает до костей. Снег все еще идет. А я была одета для прогулки в саду, не для улицы. Но ветер… и холод… означают, что над парковкой нет защитного купола. И если резко бросится к ее краю я, возможно успею… Нет, не успею. Парковка огромная. А вампиры быстрее. А если вдруг и успею, то что? Прыгнуть вниз? Разбиться? Закончить свою нелепую жизнь, поскольку Он считает, что я уже больше ни на что не нужна? Ему не нужна? Он даже всплакнет, да. С облегчением, поскольку уже совсем ничего не сделать. А я? Есть ведь еще я, и это моя жизнь, данная мне вовсе не для того, чтобы услаждать собой одного вампира до тех пор, пока его это услаждает. И я выживу. Если есть хоть малейший шанс, то я выживу. Не для того мне дана была моя жизнь, чтоб закончится столь нелепо. Не им. Моя жизнь закончится не им, он сам отказался от своей клятвы. Владыка… Страшно даже представить… Но вдруг… Следом за вампиром я вошла в лифт, и он начал спуск, больше похожий на падение. Вниз. В чрево башни Владыки. Дальше был коридор, заполненный неярким светом и истошными криками. Боли, ужаса, отчаянья. Стоны, хрипы, оглушительные вопли, переходящие в визг. Идти не смогла. От ужаса замутило так, что начала тихо оседать по стенке. Вампир заметил, подошел, равнодушно перекинул меня через плечо и понес сам. В одну из комнат. Где аккуратно положил на топчан и молча вышел. Щелкнул замок. Огляделась, ожидая увидеть нечто ужасное. Но комната, а вернее, одиночная камера, была пуста. Свет, льющийся из узенького окошка под самым потолком, позволял рассмотреть голые стены, выкрашенные неровными мазками в красновато-бурый цвет, так, что казалось, будто они покрыты десятком слоев человеческой крови. Кроме неширокого топчана с жестким матрасом, на котором я лежала, в комнате имелся лишь низенький, грубо сколоченный столик, да отхожее место в углу. И если прежде мелькали смутные мысли, что моя уникальность, возможно, заставит Владыку отнестись ко мне как-то по-особому, то теперь от них не осталось и следа. Много у него здесь таких «уникальных». От которых ему нужны только боль и страх. Лоу, видно, не зря намекал, что Владыка давно импотент. А иначе он сам бы уже завел себе и сыновей, и внуков. И не снискал бы себе славу лучшего мастера байяты… И вот как я здесь выживу, как? Физически — может быть, Сэнта постаралась. Но как не сойти с ума? Звукоизоляции не было ни малейшей. И я до вечера лежала в одиночестве, слушая бесконечные хрипы, крики и стоны. Мне приносили еду, но даже смотреть в ее сторону я не могла. Я не сомневалась, что меня пугают специально, что Владыке нужен мой страх, мой ужас, что меня целенаправленно доводят до того состояния, когда я стану «наиболее питательной». Но отрешиться от этого ужаса не могла. Одного страха ему не хватит, он захочет еще и боль… За мной пришли вечером, когда за окошком совсем стемнело и мне даже удалось задремать. Снова вампир, не лунный. Служить Владыке, видимо, особая честь, даже тюремщиком. — Иди со мной, — вновь спокойный голос, отсутствие ментального приказа, и равнодушная спина перед глазами. Не сомневается, что пойду. Не допускает и мысли, что не пойду. И я иду, да. Мне безумно, непередаваемо страшно, но я иду. Всегда надеешься на лучшее. Всегда веришь, что если все сделаешь правильно, не станешь злить тюремщика, будешь послушной, то тебя пожалеют и все обойдется. Ну… хотя бы больно будет не прямо сейчас. А потом… потом ведь тоже может что-нибудь случится. Снова лифт. Подъем, столь же стремительный, как прежде спуск. Коридор. Тихий и светлый, с коврами на полу и роскошными букетами в больших напольных вазах. Здесь любят срезанные цветы. Вампир открывает передо мной дверь: — Заходи. Захожу. Горят свечи. Множество свечей, расставленных на полу и мебели по периметру комнаты. Мягкое мерцание света. Легкий аромат плавящегося воска, смешанный с запахом каких-то цветов. Центр комнаты пуст. А у дальней стены в роскошном кресле — Владыка. Свою царственную халею он сменил на просторный черный халат, отороченный золотом по воротнику и обшлагам. Его волосы свободно распущены, и в обманчивом свете множества свечей на миг кажется — Анхен. Это Анхен, он не бросил, не предал, он со мной, все прочее — мне приснилось. — Подойди, — а вот голос не похож. Совсем. Ни тембром, ни интонацией. — Вот сюда. Опустись на колени. Опускаюсь. Там и так как велели. Он хотя бы не зол, бьется мысль, он хотя бы не зол. В отличие от своего слуги, Владыка обращается ко мне на эльвийском. Знает, что владею. — Что ж, — неторопливо продолжает глава государства после весьма продолжительной паузы, — давай посмотрим, на что ты можешь сгодиться. Он лениво шелестит страницами лежащего у него на коленях досье. — Значит, тупиковая нежизнеспособная ветвь… Жаль, меня весьма интересовали твои дети… Интересный мог бы выйти эксперимент… Все запорол, никчемный мальчишка, все бездарнейше запорол. Он хоть дарственную мне прислал на нее? — повышает он голос. — Нет, Владыка, документы от авэнэ не поступали. Мы, оказывается, не одни. Но оглядываться на говорившего… Ситуация любопытства не предполагала. — Что ж, пусть тешет себя надеждой, — совершенно не расстраивается Владыка. — Подготовь пока приглашение для светлейшего авэнэ. На Большую Байяту. Изысканнейшее угощение только для самых близких и дорогих мне эльвинов. И не забудь приписать, что отказа я не приму. — Будет исполнено, Владыка. На какое число назначить мероприятие? — Число? — Владыка вновь задумчиво шелестит листами. — Ну, вот прекрасная дата: двадцать шестое апреля, — его палец замирает на одной из строчек. — Сколько тебе там исполнится, девочка? Двадцать два? Красивая цифра, совершенная в своей симметричности. Что ж, так и решим. Мой тебе подарок — умереть в день рожденья дано не каждому. А коли уж мой дорогой племянник так не любит лишней писанины, то придется ему распорядиться устно и при свидетелях, — Владыка чуть усмехается. — Как тебе, крошка? Я даже позволю ему еще раз тебя поцеловать. А может, и не раз, это уж сколько ты выдержишь. Стою. Даже на коленях это вдруг стало мучительно сложным. Он питается этим, твержу я себе. Боль, страх, отчаянье. Он просто питается этим. А я не буду… не буду давать ему пищу. Я подумаю о его словах потом. Потом… у меня еще целый месяц. Даже больше. Я загнусь от отчаянья после. Потом. Не сегодня. — Ну а пока у нас есть время, — все так же неспешно продолжает Владыка, — давай посмотрим на чудеса твоей регенерации. А то столько наслышан, — он откладывает бумаги на стоящий сбоку от кресла маленький столик. — Встань и сними одежду. Мои руки рефлекторно тянутся к груди в бессмысленном защитном жесте. — Объясняю один раз, — чуть вздыхает Владыка. — У тебя месяц жизни и ровно одно платье. Ты можешь обращаться с ним бережно, и до последнего дня ходить в одежде, как человек. А можешь позволить сорвать его с себя, и получить вместо платья обрывки. Компенсировать тебе утраченную из-за непослушания одежду никто не будет. Встать выходит не сразу. Ноги ватные, перед глазами все плывет. А вот пальцы, напротив, деревянные, и с застежками справляются с трудом. Быть обнаженным — не стыдно, твержу я себе. Помогает мало. Ему ведь не только посмотреть. Наконец, платье падает к моим ногам. — Подними, — тут же раздается его голос. — Аккуратно сложи и убери в пакет. Туда же — белье и туфли. Ты ведь не хочешь, чтоб что-нибудь потерялось. Пакет мне протягивают. Вампир. Тот, что привел меня. Кажется. Руки дрожат так, что справиться с задачей удается не с первого раза. Впрочем, утверждать, что я спешила, было бы глупо. — Хорошо. Встань. Спокойно, я просто хочу рассмотреть. Он поднимается со своего кресла и движется ко мне. Все так же лениво. Неспешно. Скользя взглядом по моему телу. — А у авэнэ есть вкус, — чуть снисходительно бросает Владыка. — Пропорции тела весьма неплохи, для хорошей игры это немаловажно. Тело должно вдохновлять. Хотя, — не прикасаясь, он плавно обходит меня по дуге, — кормил он тебя все же плохо, немного мяса стоило бы нарастить. Ты сегодня ела? Замерев перед ним, словно кролик перед удавом, не сразу понимаю, что вопрос задан мне. — Ответь, — голос не повышает, но резкий удар ладонью по ягодице заставляет пошатнуться и упасть на четвереньки. — Нет, — выдавливаю, стараясь не зашипеть от боли. — Вот и ноги не держат, — кивает на это Владыка. — Ноэр, распорядись, чтоб кормили внутривенно. Мне нужна ее выносливость. Встань, — это уже мне. Встаю. Меня трясет крупной дрожью, паника подкатывает к горлу, хочется с визгом забиться в какую-нибудь щель… Но я же человек, а не перепуганная грозой кошка, я не поддамся панике, я продержусь… — Как ты дрожишь, — его руки опускаются мне на плечи. Мягкие, как и голос. Стоя у меня за спиной, он ласково поглаживает мне предплечья. — Стой спокойно, я просто смотрю. Выпрямись. Расправь плечи. Держи голову ровно, не опускай. Вот молодец, — он проводит рукой по моей голове. Ближе к шее рука сжимается в кулак и выдирает из косы прядь волос. — Хорошие волосы, — одобряет Владыка, растерев волосинки между пальцами. — Интересная структура, по ощущениям почти эльвийская. Тебя ведь подвергали санитарной обработке при помещении в стада, верно? — Да, — спешу ответить, пока он вновь не начал выбивать ответы силой. — И за сколько времени они отросли до такой длины? — За год. — И больше не растут? — Нет. — Интересный гибрид, — задумчиво проведя пальцами по моим косам, он перебрасывает их мне на грудь. — И, возможно, не столь бесперспективный, как кто-то считает, — его пальцы неторопливо скользят по коже моей спины. — В другой ситуации я нашел бы тебе более интересное применение… В другой ситуации, — несколько озадаченно повторяет он, а его пальцы вновь оглаживают только что пройденный ими участок кожи. — Свет! — требует Владыка, и сотня свечей в комнате начинает гореть вдвое, а то и втрое ярче. — Как любопытно, — продолжает осматривать мою спину Владыка, — значит, в байяту ты уже играла? А мне рассказывал, что завязал… Какой удивительно лживый и жадный мальчик… — Нет. — Не лживый? — усмехается Владыка. — Или не жадный? — Не играла… Он не пил… кровь… тогда, — слова даются с трудом. Воспоминания о том дне, когда… когда все уже ясно было с тем, кого я предпочла романтизировать в своих мечтах, закрывая глаза и вычеркивая из памяти все плохое, приносят боль. А я его еще будто оправдываю сейчас. — Тогда зачем было уродовать спину, рассекая до крови? — кривится Владыка. — Не хочешь пить — не порти сосуд. Чистая боль — это искусство, требующее совершенных инструментов и совершенного исполнения. А не абы чем, абы как, абы где… просто из плохого настроения… Профан. Как был, так и остался… Ладно, — по мановению его руки свет вновь становится приглушенным, — хоть заживает на тебе все неплохо. Сколько ударов ты выдерживаешь? — отпустив меня, он вновь направляется к своему креслу. — Не слышу? — Я не знаю, — спешу ответить, видя, что он начинает разворачиваться в мою сторону. — Вот сейчас и проверим, — Владыка лишь опускается в кресло, и не думая возвращаться. — Зафиксируйте, — его голос летит во тьму за моей спиной. — Она ж едва на ногах держится. Покалечится еще, а у нас уже праздник назначен. И приведите мою еду. От стены отделяются двое. Вампиры. Солнечные, не лунные. Они защелкивают тяжелые металлические браслеты на моих запястьях, щиколотках. Выводят на середину комнаты. С леденящим душу лязгом с потолка начинают спускаться цепи. Медленно. Словно тот, кто крутит лебедку устал, очень устал… Словно это пауза для того, чтобы в комнату ворвался герой, и спас меня. Но в Стране Вампиров воюют только со слабыми. Героев нет. — Подаришь свой голос в мою коллекцию? — все так же доброжелательно интересуется Владыка, глядя, как мои наручные браслеты карабинами пристегивают к спустившимся, наконец, цепям, а ножные, заставив широко расставить ноги, к выступающим из пола скобам. Молчу, охваченная ужасом, и с трудом понимая, о чем он. Все это уже было. Только тогда вампир, так похожий на Владыку, был охвачен чудовищным гневом, а я не верила и умоляла, заливаясь слезами. Теперь же передо мной был довольный, спокойный и уравновешенный… вампир, так похожий на светлейшего авэне. И мне не о чем умолять того, кто собрался насладиться действом. И я уже знаю, что так бывает. Только так здесь и бывает. — Разве тебе не понравились мои голоса? — продолжает спрашивать о чем-то своем Владыка. — Я собирал эту коллекцию много лет, дабы услаждать слух тех, кто лишь ожидает аудиенции. Сегодня и твой голос в нее вплетем. А завтра я поставлю тебе послушать саму себя. Соло. Согласна? — Нет, — и пусть мое слово ничего не меняет. Он требовал отвечать на вопросы. Я ответила. Владыка чуть усмехается, поглаживая маленький шарик вампирского камня. Включает запись, видимо. Голоса. Значит то, что я слышала в своей комнате, просто запись?.. Едва ли «просто», но они уже отмучились, а я… Владыке приводят двоих, без волос и одежды. Мужчина и женщина, молодые, прекрасно сложенные. Ну да, он любит, чтоб была фигура. Они опускаются перед ним на колени и протягивают ему свои запястья. — Начинайте. Боль дикой змеей жалит мне спину. И потом, и еще, и снова. Кричу? Наверно, горло потом болело. Но пока могу видеть, вижу перед собой вампира, так похожего на авэнэ. Уютно устроившись в кресле, он неспешно посасывал кровь то из одного, то из другого запястья, полузакрыв глаза и наслаждаясь происходящим. Очнулась в своей камере, на топчане, на матрасе. Жестком, но чистом. Все тело болело, руки дрожали, вес собственного тела оказался для них чрезмерным. Горло болело от криков, но пить… особо не хотелось. Нет, я бы не отказалась от стакана воды, но безумной жажды, которая заставила бы меня подняться и доползти до умывальника, я не испытывала. Мою кровь не пили. Лязгнул замок. Вампир. Тот самый, что привел меня сюда. Теперь он толкал перед собой штатив с капельницей. — Твоя еда, — пояснил он мне. — Но сначала душ. Вставай. — А одежда? — хриплю на эльвийском, пытаясь приподняться на руках. Мало ли, как он знает человеческий. Может, только приказы. — Мне обещали одежду. — Сначала душ, — отставив капельницу, он подходит ко мне и помогает подняться, — а потом одежда. Ее уже постирали. Недоуменно морщусь. Нет, вещи, конечно, ношеные. Но в грязи я, вроде бы, не валялась. С чего такая забота? — Ну и где же твоя регенерация? — вампир проводит пальцами по моей спине, совсем как накануне Владыка. Аккуратно, едва касаясь. — Так она не работает. — Вот как? А как работает? — перейдя на эльвийский, мой тюремщик стал куда более многословен. — У Владыки в отчете это наверняка прописано. — Наверняка, — хмыкает вампир, помогая мне идти. После… вчерашнего меня здорово шатает. Душ, по счастью, недалеко, всего через несколько дверей по коридору. Доведя, вампир передает меня на руки двум лунным эльвийкам (все же были тут лунные), и лишь с их помощью мне удается помыться. Сама я вряд ли сумела бы вымыть волосы, да и согнуть руки так, чтобы коснуться спины, у меня бы не получилось. Тюремщик никуда не ушел. Стоял и смотрел, словно я была в состоянии сбежать. А когда руки лунных начали без всякой жалости терзать мою покрытую свежими рубцами спину, чуть прикрыл глаза, пряча под веками искорки удовольствия от ощущения моей боли. А ведь это он порол меня, лишь сейчас поняла. Вчера мне было не важно, кто. Достаточно и того, по чьему приказу. И с чьего согласия. А сейчас… Мне ведь показалось на миг, что он мне сочувствует. — Вам тоже нравится боль? — Да, — улыбнулся он. — Зачем иначе я бы тут работал? А дальше, под его молчаливым руководством, эльвийки меня «кормили», напичкивая через вену питательными веществами, одевали в мое выстиранное и выглаженное платье, и даже заплетали мне косы. По две тонких «лунных» косички от каждого виска, свисающие свободно, и какое-то очень сложное многосоставное плетение из остальной массы волос с добавлением черных и золотых лент. — Зачем это? — интересуюсь у вампира. Каковы бы ни были его пристрастия, разговаривать с собой он не запрещал. А молчать было слишком невыносимо. — Ты украсишь собою прием в честь свадьбы авэнэ. — С-сегодня? — белею. — Но он сказал, что байята — еще через месяц. — Игра — через месяц, — кивает вампир. — Сегодня — просто прием. А ты — одно из его украшений. Украшение, не еда. Живые скульптуры, доводилось слышать? — Нет. — Не бойся, тебя сегодня не тронут. Никакой новой боли. Только старая, пропитавшая тебя насквозь, источаемая тобой словно аромат прекрасным цветком — легкий, воздушный, едва ощутимый, и от того — почти волшебный. Замутило. Такой поэт пропадает. А ведь не агрессивен, не зол. Просто маньяк. — А прическу зачем так сложно? — слушать его воспевания моей боли не хотелось. — Владыка презентует свою новую рабыню, и косы, как общепринятый символ рабства, должны многократно подчеркнуть твой статус. — Косы — символ рабства?? — А ты два года живешь с вампирами и не знаешь? — Нет. Вернее… Мне говорили, что для лунных эльвинов это так, но я не думала, что прически людей… — А люди, по твоему, это что-то совсем другое? — усмехается мой тюремщик. — Ну да, вы же свободные люди свободной страны… — Смешно. Посмотрела бы я на вас в клетке. И посмеялась. Но пока что он смотрит на меня. И — нет, не смеется. — Жаль, что Владыка решил использовать тебя так. Ты интересный экземпляр, мы бы столько могли попробовать, столько сделать на основе твоих генов… Я уж не говорю про удовольствие от процесса… Но ему виднее, конечно. Идем. Ах, да, забыл. Последний штрих, — и в его руках оказывается… ошейник и цепь. И в этот миг я сломалась. — Нет, — рыдала я, пытаясь забиться от него в самый дальний угол, — нет! Только не так! Нет! Владыке мало причинять боль. Ему надо растоптать, унизить, не просто замучить, на продемонстрировать… А Анхен будет смотреть. Будет просто смотреть, я знаю. Тем пустым взглядом, о котором рассказывала Инга. Взглядом, в котором ничто. Смерть как отсутствие жизни. И почему мне казалось, что Инга — это одно, а я… а со мной так не будет. Я умней, я любимей, я лучше… Он поймал меня, конечно. И заставил кричать от боли, разбередив раны. Мне наказание, ему удовольствие. А металлический ошейник был тяжелым. Он не сдавливал горло, он просто тянул к земле. Как и цепь, за которую вел меня тюремщик. В тронном зале, еще пустом и гулком, он заставил меня опуститься на колени возле трона, и прикрепил цепь к ножке так коротко, что пришлось еще и склониться, не имея возможности ни опуститься хотя бы на локти, ни, напротив, выпрямить спину и шею. Расправил полы моего синего платья, слишком скромного для этого блестящего позолотой зала, перекинул основную массу волос со спины мне на грудь, открывая иссеченную спину в вырезе платья, по-летнему открытого до лопаток. Отошел, чтоб полюбоваться результатом. «Цветок боли» у трона Владыки его, видимо, удовлетворил. К тому времени, когда зал наполнился, наконец, гостями, спина и шея затекли, добавив мне болезненных ощущений, а слезы высохли. Уже ничего не изменить и не исправить. Я плыла в мареве своей боли, иногда ненадолго отключаясь, но, даже будучи в сознании, не слишком осознавала реальность происходящего. Все было сном. Болезненным бредом воспаленного разума. Владыка чествовал Анхена и Ясмину, демонстрируя отеческую заботу, любовь и радушие. Некая безликая толпа ему поддакивала, чего-то желая. Светлейший авэнэ, как я и ожидала, был холоден, высокомерен и равнодушен, принимая поздравления как должное и просто не замечая моего присутствия. Ясмина была бледна, и белизна ее полупрозрачных одежд это только подчеркивала. Она явно чувствовала себя некомфортно в этом обществе, а возможно, вампиры, на словах поздравлявшие авенэю, просто не прятали от нее своих негативных эмоций. Ее взгляд испуганно метался по залу, и, хотя на красивых губах лучилась улыбка, искренней она не выглядела. Вот Ясмина меня заметила, и скрыть этого не смогла. Глаза ее потрясенно расширились, она прикусила губу… И Анхен тут же развернул ее ко мне спиной, не прекращая при этом диалога с каким-то вампиром. Пытка длилась долго. Долго. Долго. Ее взгляды я временами ловила. Он не видел меня в упор. Но однажды все разошлись. Вернувшись из очередного забытья, я обнаружила, что зал пуст. Устало прикрыла глаза, опираясь лбом об обод сиденья. Еще немного, и за мной придут. Вот и шаги. Вампир склоняется надо мной, касаясь рукой плеча. — Ты только продержись, — шепчет мой тюремщик голосом Анхена. — Я вытащу тебя отсюда, только продержись. Открываю глаза. Действительно Анхен. Или я уже брежу. — И мои поздравления, светлейший авэнэ, — разлепляю пересохшие губы. — Ты сильная, Лара, ты сможешь, — склонившись к самому уху шепчет он. — Не сдавайся. Пожалуйста. — У меня день рождения скоро. Придешь? Мне обещали твой поцелуй. — Я знаю. Этого не будет. — И поцелуй пожалеешь? — Байяты не будет, — уточняет он. — Я не позволю тебя убить. Я тебя вытащу. Обещаю. — Ты хозяин своего слова. Захотел — дал, захотел — обратно забрал. — Пожалуйста, верь мне, Лара. Не сдавайся, не позволяй сломать себя. — Дарственную принес? — вкрадчиво интересуется Владыка, картинно застыв в проеме двери. — А то мой секретарь вчера ее так и не дождался. — Правда? — Анхен неторопливо поднимается на ноги и оборачивается. — Видимо, плохо ждал, пусть попробует подождать еще. — Ты не слишком дерзок для молодожена? Я не шутил, Анхенаридит, неподчинения не потерплю. Шаг вправо — шаг влево, и начнут происходить непредвиденные несчастные случаи. Ты ведь не настолько глуп, чтоб допустить это? — И зачем ты сразу угрожаешь? Ты ведь знаешь, я при любых обстоятельствах на твоей стороне. И, кстати, документы я направил еще вчера, и не моя вина, что в твоей канцелярии снова что-то напутали, — Анхен равнодушно пожимает плечами. — Но, раз ты говоришь, что документов нет, и формально она все еще моя… — он отворачивается от дяди и снова склоняется ко мне. Берется за цепь и разрывает ее. Затем помогает мне встать. Но ноги меня не держат, затекли от долгого сидения, и Анхен подхватывает меня на руки. — Вечеринка окончена, а дева устала, — сообщает он Владыке, а я забываю даже дышать. Неужели?.. — Прикажи своим слугам проводить нас. Я хочу посмотреть, как ты ее устроил. Нет! Только не снова! Только не после того, как я почти поверила! — Взглянешь, время будет, — отмахивается Владыка. — Ноэр! Забери ее, сегодня больше не потребуется, — и, немедленно появившийся, мой тюремщик весьма настойчиво вынимает меня из рук Анхена. — А к тебе у меня серьезный разговор по поводу неполадок на антиполярных вышках, — Владыка уже решительно тянет своего племянника прочь. — Еще немного, и у нас небо без защиты останется, пока у меня военный министр по рабыням бегает… Они уходят, меня уносят. В моей камере Ноэр кладет меня на топчан и тут же выходит, посоветовав выспаться, а я все лежу, лежу, и так и не могу решится поверить… И отказаться от надежды тоже не в силах. И лишь только в сумерках обращаю внимание, что сегодня здесь тихо. Весь день. Своей «коллекцией голосов» Владыка нынче не балует. Потому ли, что я ответила ему «нет»? Да нет, конечно. Просто сегодня он играет в другую игру. Зачем смешивать?.. Пару дней меня не тревожили. Мне даже начало казаться — просто забыли. Меня регулярно «кормили» — внутривенно, как и велел Владыка (просто чтоб исключить саму возможность неповиновения, полагаю, а вовсе не затем, чтоб мне «подправить» фигуру). Но кроме своего тюремщика я не видела более никого. Для Владыки я была, видимо, просто способом ущемить Анхена. И продемонстрировав ему меня избитой и униженной, а самого авэнэ — беспомощным изменить хоть что-то, Владыка попросту потерял ко мне интерес. Но несколько дней спустя меня вновь поставили «пред царственные очи». Мое время шло, и ресурсом светлейший Владыка решил не разбрасываться. Все эти визиты, окончания которых терялось для меня во мгле забвения, были похожи один на другой, а потому попросту смешались в памяти. Владыку интересовала боль. Она была нужна ему в качестве еды и в качестве услады. И эту боль из меня извлекали. Различными способами. Ожоги на моем теле Владыку развлекали не меньше, чем следы от кнута, а способов связывания и подвешивания в самых болезненных и неестественных позах его подручные знали великое множество. И это пронизывало немыслимой болью тело, но оставляло равнодушной душу. Сначала мне казалось, что это оттого, что Анхен выбил из меня все эмоции на эту тему в тот день, когда взял в руки отцовский ремень. Но потом поняла, что дело не в этом. Вернее — не совсем в этом. Владыка не был для меня человеком. Нет, не так. Он не был для меня разумным существом, не был для меня живым. Он был словно тот самый мертвый вампир из человеческих сказаний, чуждая форма жизни, бездушное воплощенное зло. Он так питался. Ничего личного. И я для Владыки разумным существом не была, говорящий салат, не более. Он не лез в душу, не догадываясь о ее наличии. А Анхен… Анхен… Он играл в человека, он хотел, чтоб я воспринимала его, как человека. Он хотел сначала моей симпатии, а затем и любви. Он раскрывал мне свою душу, даря свои чувства, свои эмоции, свое внимание и понимание. Он построил эмоциональную связь двух душ. И втоптал мою душу в грязь, взяв в руки ремень. Тогда — впервые… И то, как я билась тогда, как кричала, как плакала, и каждый его удар, разрывавший мне плоть я помню четче, чем все, что творили со мной для Владыки именно потому, что тогда обливалась кровью моя разрываемая в клочья душа. Для Владыки я живой не была. А Анхен заставил поверить, что я для него — живая, настоящая, разумная. А с разумными так нельзя. С живыми — так нельзя. А он — смог… И я бы не думала об этом. Я бы не вспоминала. Я бы не сравнивала. Но во время всех экзекуций я видела перед собой Владыку. А он был так похож… так похож… Особенно, когда от боли сознание начинало плыть и зрение ухудшалось, и все мелкие различия в облике дяди и племянника скрашивались. И передо мною был Анхен. Передо мной все время был Анхен. Его черный халат. Его черные волосы, разметавшиеся по плечам. Его темные очи цвета земных глубин, аккуратный аристократический нос и тонкие губы. Лицо, которое я так любила. Лицо, которое временами ненавидела, но потом забывала, вытесняла из собственной памяти, каким монстром он может быть, и любила вновь… Лицо, которое мне уже не забыть. Боль, которую мне уже не забыть. Все предательства, которые мне уже не забыть. И его слова в нашу последнюю встречу, которым мне уже не поверить. Он не спасет. Меня всегда спасал кто-то еще. Лоу. Обычно спасал Лоу. Но он уже не придет, ему больше не надо меня спасать, он передумал… Меня не спасет никто… Только случай. И мое отчаянное желание выжить. Им всем назло. Тот вечер был обычный. Очередной. Вот только не заладился в самого начала. Не у меня, у Владыки. Не успел он еды затребовать и глазки прикрыть в блаженной истоме, отдав неизменный приказ Ноэру начать экзекуцию, как в дверь постучали. Нет, я не услышала, оглушенная визгом кнута, вспарывающего воздух… а потом и не только воздух… Но ведь и стучали не мне. А Владыка отстранил ото рта прокушенное запястье своей очередной сладострастно вздыхающей жертвы, дал знак Ноэру прерваться и позволил стучавшему зайти. Вошедший в помещение вампир был мне незнаком, а впрочем… В доме Анхена бывало немало представителей военного ведомства, а, судя по форме, нас потревожил один из не самых низких военных чинов. Могли и встречаться. Но он обошел меня, обратив внимания не больше, чем на любой другой предмет мебели, а я была не в том состоянии, чтобы детально его рассматривать. — Прошу прощения, что прерываю, Владыка, но ситуация требует вашего вмешательства. — Ночью? — Ждать с решением до утра нежелательно. — Хорошо, что там? — Системный сбой в работе подстанций аэро-космической защиты. — То же мне новость! Я ведь уже просил авэнэ разобраться. В конце концов, он ваш непосредственный начальник, решите это вопрос с ним. — Он разбирается, Владыка, — почтительно склоняет голову военный. — Собственно, он и предложил решение… Временное, разумеется, до тех пор, пока работа подстанции не будет отлажена. Но оно… без вашего одобрения… — мнется вампир. — Ладно, что там? — Вы позволите визуализировать карту? Небрежный жест сиятельной руки, и полупрозрачная карта возникает в воздухе, отгораживая Владыку с его посетителем от меня и Ноэра. Последний стоит за моей спиной и тихонько оглаживает мое тело, дрожащее после первых ударов. Я ему нравлюсь. Вернее, не так. Ему нравится мое тело, являющееся для него источником удовольствия. Музыкальным инструментом, из которого он извлекает боль, словно музыку. А когда не «играет» — как же бережно он «стирает пыль», «убирает в футляр», переносит с места на место. Его руки бывают просто сказочно нежны, когда по утрам они втирают в мои раны лечебную мазь. И столько обожания звучит в его голосе, когда он рассказывает мне при этом, как я прекрасна. И столько обещаний — даже не мне, а, скорее, самому себе — он дает каждый раз, мечтая довести меня во время очередного сеанса до новых, еще не познанных вершин боли и наслаждения. Сейчас его музыку грубо прервали, но он ждет, и даже его поглаживания означают: все еще будет, я еще подарю тебе сказочную, непереносимую боль, лишь подожди… — Вот эта вышка, Владыка, — меж тем вещает военный. — Если ее отключить для тестирования и отладки, то мы оголяем вот этот периметр, — жест руки, насколько я могу разобрать, чертит круг где-то за Ионэсэ. — Мы можем увеличить мощность вот этих подстанций, — еще несколько быстрых точных движений, — они вполне перекроют… Но на ряде участков возникнут проблемы с Границей. — В чем суть? Руки Ноэра легли мне на грудь, сжимая соски. Не слишком любовно, заставляя еще не вскрикнуть, но подавиться воздухом на вздохе. Владыка недовольно поморщился, его отвлекали. А военный продолжал объяснения, не реагируя на внешние раздражители. Повышенная солнечная активность… полнолуние, активизирующее природные источники силы… перекрытие… перебои… сбои… Руки Ноэра скользнули мне на живот, сам он вплотную прижался к моей спине, одна из верхних пуговиц его куртки при этом болезненно вжималась в свежий след от его хлыста, и я снова со свистом вдохнула воздух, отключаясь от разговора. Ощущения пониже спины ясно давали понять, что Ноэр, в отличие от своего повелителя, проблем с потенцией не имел, и, коль уж ему не дают продолжить экзекуцию, хотел бы сбросить напряжение более естественным способом. А впрочем, кто их поймет, уродов, что для них более естественно. Да и кто ж ему даст? По крайней мере, прежде таких приказов ему от Владыки не поступало, и потому я надеялась. Пока он терся об меня, бередя старые и новые раны и отчаянно пытаясь возбудить, растревожив пальцами эрогенные зоны. — Холодная, — едва слышно шептал он мне в ухо, — прекрасная и холодная… — … Пахомовка, — вдруг долетело до меня от Владыки. И сразу вспомнились зима, горнолыжный курорт и мы с Петькой, такие юные, такие наивные… И я вновь попыталась прислушаться к разговору. — Это единственный участок, оголяющийся на территории заповедника, но, в силу указанных причин прекрыть его у нас возможности не будет. Дня четыре, как минимум, а при худшем развитии событий и того больше. Подземная река питается энергией водного храма в ее истоках, и при такой солнечной и лунной активности просто отторгнет Границу, ослабленную из-за переключения мощностей. В итоге мы получим дорогу, по которой при желании любой житель заповедника сможет беспрепятственно выйти во внешний мир. — Так уж и любой? — скептически кривится Владыка. — По реке, подземной на две трети своей длины? Я не вижу проблемы, закройте на время эти пещеры, повесьте табличку «ремонт», никто и близко туда не сунется. Недаром их там дрессировали на безусловное послушание. — Но возможны и визиты из внешнего мира, которые останутся не зафиксированными службой Границы… — Так их нам аборигены сдадут в течение часа. Ладно, пусть реки текут, как текут. Закрыть небо важнее. Меня не устроит, что какие-то полуразумные твари станут разглядывать нашу территорию со спутника. Приступайте. — Нужна ваша подпись, Владыка. Они склоняются над бумагами. А я вновь начинаю давиться воздухом, потому как мой нежно любящий палач начинает весьма настойчиво давить своим уже обнаженным членом мне на промежность. — Да что ж ты жрешь мою еду?! — в мгновение ока карта исчезла, а в нас летит огненный шар. Просвистев буквально в миллиметре от моего виска и опалив нестерпимым жаром, он ударяется прямо в лицо Ноэра. И он отлетает от меня назад с диким криком, падая навзничь, с головой, пылающей, словно факел. Впрочем, огонь гаснет практически сразу, оставляя после себя обожженную, лишенную волос кожу и отвратительный запах гари. — Не задерживаю, Даратининор, — спокойно кивает Владыка своему посетителю, — и пригласите прислугу, тут надо убраться. Тот выходит, а Владыка, неспешно поднявшись со своего кресла, направляется ко мне. Двумя ударами огненного бича перерубает цепи, сковавшие мне ноги, и я могу, наконец, соединить их вместе. Хотя чувства защищенности мне это не дарит. В этой комнате чувство защищенности не дарит ничто. — Все настроение испортили, сволочи, — кривится Владыка, резкими движениями отстегивая мои наручники и придерживая меня одной рукой, чтоб я не упала. За моей спиной глухо воет Ноэр, катаясь по полу и даже не пытаясь подняться. — Вот, — указывает мне на него Владыка, — вот это — боль, а тебя я пока только гладил. Ладно, идем, посмотрим, в чем твоя ценность. Обхватив меня за запястье крепче любого наручника, он тянет меня к своему креслу. Садится, поставив меня на колени возле себя (и небрежно оттолкнув для этого тех, кто был предназначен ему сегодня в пищу изначально), несколько задумчиво трет большим пальцем мое запястье, вглядываясь в проступающие вены. И решительно вгрызается острыми, как иглы, зубами. Даже не вскрик, вздох. После всего его укус разве что чувство легкого дискомфорта способен вызвать. Впрочем, и вампир доволен не остается. — И ради этого весь сыр-бор? — кривясь, он откидывает прочь от себя мою руку. Где-то на заднем плане шумят слуги, помогая Ноэру покинуть комнату. Но Владыка их игнорирует. Он задумчиво рассматривает меня. — Совсем потеряла вкус, если он и был. Ни эмоций живых, ни впечатлений… Даже аромат уже не тот… Этак ты мне к игре вообще товарный вид потеряешь… — он тяжко вздыхает. — Что там авэнэ у нас бормотал про улучшение твоей функциональности? Выгуливать тебя надо чаще? Ну давай попробуем, на предмет насыщения тебя ароматами жизни. А то от твоей крови нынешней едва не тошнит, — он вновь презрительно кривится и щелкает пальцами, приказывая слугам меня увести. Следующим утром я, наверное, впервые проснулась не от того, что все тело болит. Просто проснулась. Лежала и пыталась понять: а что не так? Потом вспомнила: он меня укусил. Этот древний самовлюбленный садист снизошел, и меня укусил. И теперь… не болит. Ну, почти, не совсем, не полностью… Я резко села на своем ложе и начала осматриваться. Следы ударов, ожогов… да просто следы от наручников на запястье побледнели. Нет, не исчезли совсем, но стали затягиваться. Заживать, проходить. Регенерировать. Его укус все же запустил в моем немыслимом организме регенерацию. Без секса, без значительной кровопотери, без всей этой их энергии эйе… Или энергия эйе — это не сексуальная, я тогда не так поняла, поскольку без сексуального контакта меня попросту никогда не кусали… прежде? Может быть, в тот момент, когда кровь становится единой, и ауры как-то объединяются? И этот миг слияния и есть эйе, и именно за этот миг единства зацепила тогда Сэнта мое восстановление? А Владыка знал. Знал, и не пользовался. Зачем, с болью же слаще… Не учел видимо, что когда эту боль не разбавляет всепрощающее обожание Великих, умирает все, кроме боли. А теперь невкусно, какая печаль… Дотянулась до пакета с одеждой и старательно натянула на себя все, что имела, тщательно застегнув платье до последней пуговички. Как-то Владыка сказал, что однажды я сама откажусь от нее. Просто проснусь однажды и пойму, что одежда мне не нужна, ведь служить ему я могу лишь голой. С тех пор одеваться по утрам стало самым важным, что еще осталось в жизни. Вампир, вошедший ко мне, был мне незнаком. Ноэр, видно, еще не отошел от огненного подарка Владыки. Или был отстранен за превышение полномочий. В любом случае, жалеть — ни о нем, ни о его отсутствии — у меня не получится. Более того, я б, наверно, взглянула еще на пару-тройку горящих. Долго-долго, и никак не сгорающих. Прощать? Я прощала уже в своей жизни. Много раз. И в итоге закончила здесь. Еды мой новый тюремщик мне не принес. Ни в каком виде. А вот знакомый ошейник с поводком протягивал. Странно, а платье нынче не постирали. Мы не на бал? — Одень, — последовала команда. На человеческом. — Пальцы, — мило лепечу на эльвийском, — почти не слушаются после вчерашнего. Вы не могли бы помочь? Не знаю, какой реакции я ожидала. Заработавшая регенерация, лишившая меня привычной боли, наверно, сыграла со мной злую шутку, лишив и страха. Казалось, он удивится и… Станет добрее ко мне? Или просто чуть менее надменным? Получила удар. По лицу, с размаху. Этот, в отличие от Ноэра, был агрессивен. — Не сметь поганить своим языком Высокое Наречие! — зашипел он по-прежнему на человеческом. — Надевай! Надела. И через несколько минут оказалась в багажнике знакомой машины. Ожидание, значительно более долгое, чем весь последующий полет, и вот я уже у порога того самого дома, который не думала больше увидеть. На этот раз пробивать защитный купол никто не стал, мы спокойно приземлились на парковке. Потянув за поводок, Владыка молча вытащил меня наружу и уверенным шагом направился к дому. От входа к нам уже спешила Ясмина. — Владыка Анадэродэт, — остановившись в двух шагах, она склоняет голову в почтительном поклоне. — А что одна? — отвечать на приветствие даже кивком он нужным не считает. — Где счастливый супруг? Ужели обезножил от счастья? — Но вы же сами отправили авэнэ… — растерянно хмурится она. — Росу с подснежников собирать? — преувеличенно серьезно перебивает ее Владыка. — Да, припоминаю, было дело. Дальневосточные особенно хороши… Ладно, пока он там ездит по моим делам, займись его, коли уж возомнила себя авенэей. Вот это вот, — Владыка резко дергает за поводок, заставив меня сделать шаг вперед и, проехав коленями по мелкому гравию, ударится лбом в лодыжки Ясмины, — надо привести в порядок. Твой муж утверждал, что прогулки за Бездну подходят для этого идеально. Дарственную от него я так и не увидел, поэтому формально она все еще собственность вашей семьи. Значит и за Бездну ее тащить тебе, больше некому. — Но я… — недоумевает Ясмина. — Мужу своему спасибо скажи. Другой раз документы будет оформлять правильно и своевременно. Значит так. Берешь это создание, везешь в Страну Людей — к маме с папой, к друзьям-подругам — в общем, туда, где ей гарантированы яркие, глубокие и преимущественно положительные эмоции. Выгуливаешь там дня два. Послезавтра привезешь ко мне и покажешь, что получилось. Увижу улучшения — подумаю, как отблагодарить. Не увижу — подумаю совсем о другом. Старайся. Пропуск за Бездну я тебе сделал. На этом он разворачивается и уходит, даже прежде, чем она успевает сообразить, что сказать в ответ. Садится в машину и улетает. А я остаюсь. Остаюсь! Глава 5 Ясмина старалась. Мне была мгновенно предоставлена ванна, любимая еда и чистая одежда. Ошейник, снятый с меня в тот же миг, как машина Владыки оторвалась от земли, так и остался валяться на парковке. Свежеиспеченная авенэя что-то заботливо щебетала, рассказывая мне о том, как же все теперь будет хорошо, но я не вслушивалась. Двигаясь, словно в тумане, я с трудом понимала, что она говорит и чего, собственно хочет. Я увижусь с отцом. Я смогу обнять его, прижаться… хоть в последний раз… Нет, не смогу. Дева, глядящая на меня из огромного зеркала в ванной комнате, едва ли сможет убедить хоть кого-то в том, как счастливо ей живется в Стране Вампиров. Если тело я еще сумею скрыть под одеждой, то вот этот синяк в пол лица, оставшийся после знакомства с моим новым тюремщиком, ни один тональный крем не спрячет. И безумный блеск воспаленных глаз, и трясущиеся руки. Что станет с отцом, если он увидит меня такой? В какую бездну я отправлю его устоявшуюся жизнь? Нет, нельзя, нельзя… Пусть думает, что у меня все хорошо. Пусть думает, будто я все еще счастлива. Но позвонить… поговорить… попрощаться… — Сегодня какой день недели? — интересуюсь у все еще активно успокаивающей меня Ясмины. — Четверг, — отвечает недоуменно, прерывая на полуслове свой монолог. — Скажи, а ты сможешь найти рабочий телефон моего отца? У вас же, наверное, есть общая база на всех людей? — База есть, и телефон найти не сложно. И телефон, и адрес. Но ты совсем не слушаешь меня, Лариса. Пожалуйста, соберись. Я понимаю, тебе сейчас очень плохо, но постарайся сосредоточиться. Нам не надо туда лететь. — Что значит не надо?! — тут же взвиваюсь я. — Тебе-то, конечно, зачем, у тебя и тут жизнь красивая, чего напрягаться, а я? А у меня это последний шанс, мне жить осталось… Ты повезешь, тебе Владыка приказал, ты не посмеешь… — бессильно сползаю на пол, не замечая, что слезы градом катятся. Она отняла у меня всю мою жизнь, она не лишит меня такой малости. — Лара, милая моя, не надо, пожалуйста, — она тут же опускается возле меня на колени, пытается погладить по головке. — Давай помогу перебраться в ванну, я там масло добавила хорошее, расслабляющее… — Я сама, — дергаюсь прочь от ее рук. — Что ты сюсюкаешь вокруг меня, материнские инстинкты взыграли? Ты бы знала, как это все отвратительно: отказываешь мне в главном и пытаешься умаслить в деталях. Твое масло сумеет заменить мне встречу с отцом? Вот правда? Ты искренне на это надеешься? — А ну успокойся! — неожиданно резко прикрикнула Ясмина. И как-то вдруг вспомнилось, что она отнюдь не фарфоровая кукла шестнадцати годов от роду, а давно уже взрослая состоявшаяся вампирша, которая и возиться со мной не обязана, и выходки мои терпеть. И вообще, имеет полное право убить, и сказать, что так получилось. И даже рассматривать свое деяние как благо, ведь им она избавит меня от долгой агонии в руках ее свежеприобретенного дяди. — В ванну залезай, — продолжает авенэя не менее строго. — Не горячая вода? — Нормальная. — Вот и хорошо. А теперь слушай. Владыке верить нельзя. Все что он сказал сейчас — это чистая правда, он действительно это думает и верит в каждое слово. Но это не вся правда. Там есть второй слой. И эмоционально он совершенно иной. Так предвкушение, ожидание, нетерпение. И ненависть. Запрятанная так далеко, что он полагает, и не разглядеть. Но истину второго слоя я читаю легко. Запланированная им поездка в Страну Людей благополучного исхода не предполагает. Для нас обеих. — Если ты меня туда не отвезешь, то благополучный исход тебе прямым текстом был не гарантирован, — упрямо возражаю я. И только тут понимаю, что она мне сказала. — Погоди, какая истина второго слоя? Из того, что я читала по эльвийскому жречеству, второй слой сознания доступен лишь коэрам и жрицам трех высших ступеней, а ты… — На коэрэну не потяну, а вот жрицей третьей ступени в ином мире могла бы стать легко. А при должном обучении, возможно, что и второй. — Но… — пораженно выдыхаю я. Лоу в жизни не упоминал, что у его сестры есть хоть какие-то способности. Да и Анхен давеча соловьем разливался, что их нет и быть не может. — Вот теперь ты готова меня слушать? Киваю. — Владыка дал нам два дня. Я не знаю, что должно случиться в Стане Людей, но даже если ловушка не там, лететь туда бессмысленно. Да, ты увидишься с родными. Но, во-первых, насколько горько им будет видеть тебя такой, а во-вторых, делая то, что велел Владыка, мы лишь теряем время, приближая твою гибель. А затем и мою. — Но не делая ничего… — Я разве сказала про ничего? Мы сейчас собираемся и летим на восток. К Анхену. Если лететь без сна, то за двое суток мы доберемся. А дальше мы… — Я не знаю, что «дальше вы», потому как «дальше мы» там не просматривается. А твой разлюбезный Анхен… может и не отдаст меня Владыке в тот же миг, как заполучит в свои руки. Но пожертвует мной, как разменной пешкой, не задумываясь, при первой опасности… — Ты не должна так говорить. Он очень переживал, он надеялся, что сумеет тебя вызволить… — Сначала безропотно сдал, а потом надеялся вызволить? Ясмина, прости, но за триста лет как-то можно было бы сделать выводы. Мне четырех лет на это хватило, и то я считаю, что обманывалась на его счет слишком уж долго. — Он просто не хочет конфликта. Владыка — его семья, все, что у него от этой семьи осталось, и поэтому он до последнего будет пытаться решить дело если не миром, то без открытого противостояния. — Неправда. Его семья — это Сэнта и Фэр, ты и Лоу. А Владыка — это всего лишь власть, которой он боится лишиться. Он потерял уже Страну Людей. Видно, слишком страшно терять и Страну Вампиров. И поэтому он не увез меня до того, как женился. И поэтому так легко отдал Владыке… — Нет, Ларис, нет. Он не виноват в этой свадьбе. Я… — Он когда-то сказал, что Высший вампир это тот, кто сам в ответе за свои поступки. Разве он не Высший? Разве он Младший у тебя на службе? Анхенаридит ир ра Аирис? — Ты судишь поспешно, не зная фактов. — Поспешно? — я поднимаюсь из мягкой пены, встаю перед ней во весь рост. — Ты полагаешь, поспешно? А вот все эти следы, оставшиеся на моем теле, их оставляли не слишком спеша. И у меня было время и оценить, и насладиться. И осознать, что это он, своими руками, положил меня в машину Владыки. Ради того, чтобы решить дело миром. Избежать конфликта… Прости, но к Анхену я с тобой не поеду. Конечно, ты можешь увести меня силой, но я догадываюсь, кто из слуг шпионит для Владыки. И я успею передать ему весть. Ты не долетишь, нас перехватят. — Сядь, Ларис, к чему этот блеф? — она только морщится на мои угрозы. — Я понимаю твои чувства, но попробуй мыслить разумно: Анхен твой единственный шанс. Я не прошу тебя любить его, я не прошу тебя ему верить. Но он сумеет преодолеть Границу даже без кодов доступа. И провести за собой нас. С его уровнем силы это реально. — Вот только не факт, что он сделает это. Найдет кучу причин повременить. А потом вдруг станет уже слишком поздно. — Да даже если не факт. Он может это сделать. Шанс, каким бы мизерным он тебе ни казался, все равно есть. А по-другому — лишь смерть, без вариантов. Я пойду собираться, а ты подумай об этом. Просто спокойно подумай. Без эмоций. Я думала. Думала, думала и думала. И поняла, что лучше я сдохну, чем еще раз попрошу о помощи того, кто столь пафосно называл меня принцессой своей души. Чем еще раз поверю, что он поможет. Но, если мне повезет, если мне хотя бы немного повезет, я стану, наконец, свободна. От них от всех. Мои вещи не тронули. То ли и впрямь он надеялся, что как-то оно так сложится, что я вернусь, то ли просто забыли о них. Что ж, это к лучшему. Перебрав имевшуюся в наличии одежду, я остановилась на брюках немаркой раскраски. Конечно, в платье я выглядела бы куда человечней, но для путешествия оно решительно не годилось. Ничего, будем надеяться, платье мне удастся купить и на месте. А чтоб было на что, я аккуратно отпорола часть пояса, и, достав из шкатулки немногие свои сокровища, старательно укладывала их под подкладку. Изящные золотые цепочки, браслеты им в пару, и мой любимый кулон, блеснувший бриллиантовой капелькой, будто слезинкой… Глупо плакать. Поздно плакать. Было время, когда он любил меня, и дарил золотые безделушки. Настало время… другое. Жаль, серьги с сапфирами в поясе не спрятать, уж слишком объемные. Но одну пару серег я могу и надеть. Как и несколько колец. — Я вижу, ты сумела принять правильное решение, — мои приготовления Ясмина оценила. Но по-своему. — Да. Я не знаю, зачем ты вдруг решила мне помогать, с чего вдруг такая забота о чужой тебе человечке, брошенной даже… — горло перехватил спазм, но я заставила себя выговорить, — ее владельцем. Но раз уж решила — я прошу тебя только об одном. Сделай так, как велел Владыка. Просто перевези через Бездну, — поспешила я добавить, видя, что она собирается мне возразить. — Просто перевези и высади хоть на краю, можешь даже не приземляться, я спрыгну. И сразу же улетай, раз Страна Людей тебя так пугает. Формально ты ничего не нарушишь. Приказ Владыки не оговаривает твоего постоянного присутствия рядом со мной. Ты вполне могла понять его слова как «привезти и увезти». Мне ведь не суметь затеряться в Стране Людей, это все знают. Они отметят, что Бездну ты пересекала, а значит, привезла. И будут ждать, когда через два дня заберешь. А ты улетай. К Анхену, или куда ты задумала. И у тебя действительно будет два дня, прежде чем тебя хватятся. А иначе хватятся раньше. Уже к вечеру прибегут спросить, почему ты не выполнила приказ, — я готова была и уговаривать ее, и запугивать. Лишь бы поверила. Лишь бы отвезла. И отстала. — Но ты, — качает она головой. — Ты ведь действительно не спрячешься в своей стране. Тебя найдут. — Может быть. А может быть, нет. Тебе что за печаль? Мы едва знакомы. — Но я не могу… бросить тебя так. — Нет, прекрасная авенэя, — не поверила я в красивую сказку. — Ты не можешь явиться к Анхену без меня. Ты надеешься организовать кампанию «Спаси Ларису». И тогда не придется признаваться дорогому супругу, что спасать надо тебя. Он ведь действительно не знает, что у тебя есть способности жрицы, верно? Ты никогда ему не говорила. И даже сейчас, когда Владыка пригрозил проверкой, ты промолчала, надеясь, что до лета все утрясется. А иначе ты не сидела бы в этом доме, дожидаясь Владыки, а давно бы уже вместе с мужем растворилась в тумане. Молчит, подтверждая мои догадки своим молчанием. — А что будет, если он узнает? Он тебя бросит? Отречется от вашего ребенка? — Нет, что ты! От ребенка он не отречется. Никогда, каким бы он ни родился. Но во мне… он разочаруется, ему всегда казалось… что он читает меня, будто открытую книгу, что ему известны все мои мысли, все желания. И мне было приятно быть для него такой, как он хочет. А если он выяснит, что я… скрывала от него всю жизнь… — Но зачем? — не понимаю я. — И от брата что, тоже? — Да оно, — Ясмина несколько рассеянно присаживается на мою кровать, — как-то так вышло. С самого детства все мои близкие хором твердили окружающим: у нее нет способностей! Никаких! Это значительно позже я поняла, что таким образом меня просто пытались защитить от всеобщей ненависти к коэрам, вывести из-под этой ненависти. А в детстве… Мне казалось, что если о моих способностях узнают, меня станут ненавидеть даже близкие, что меня любят только потому, что их нет. И я молчала. Слишком долго. А потом… Знаешь, с каждым прожитым годом все труднее признаваться любимым эльвинам, что ты столько лет морочил им голову. А уж когда счет идет на десятилетия… на столетия… — она вздохнула. — Но шантажировать меня тем, что, если я не сделаю по-твоему, ты все расскажешь Анхену, не стоит. Я расскажу и сама, это не великая тайна. Просто я действительно надеялась, что до лета Владыка не станет предпринимать что-либо, а теперь ясно вижу, что ему плевать на результаты проверки. Более того, она нужна ему еще меньше, чем мне. Лишь недоуменно смотрю на нее. — Он ведь не знает наверняка. Может, способностей и нет, и ребенок чист, — поясняет Ясмина. — И что тогда ему мне предъявить? Тем более, после того как он с таким демонстративным радушием принял меня в семью… Знаешь, такое добросердечие, такое радушие. Такая радость, что вот он, долгожданный наследник. Эмоции так и брызжут, будто он их от радости сдержать не в силах. А на втором плане… Не зря он Лоу не пригласил… — Ну, коли все так печально — то беги. Отвези меня, куда велено, и беги. А я никогда и ничего не расскажу Анхену, просто потому, что никогда более его не увижу. — Ты же погибнешь, Лара, а я предлагаю тебе жизнь! — Зачем? — смотрю на нее устало. — Я тебе никто. Девочка-птичка-бабочка. Рабыня-еда, чей ошейник блестит вон там на солнышке. С чего вдруг ты вознамерилась меня спасать? Да еще и уговаривать при этом, будто мое мнение для тебя хоть что-то значит. — А оно значит, Ларис. Действительно значит, — очень спокойно и очень серьезно ответила мне она. — Ты прости меня за те слова, я не думала, что ты понимаешь… Впрочем, даже это не извиняет. Я просто… не увидела тебя тогда. Не разглядела. Я была в тот день… такой сказочно счастливой, что себя-то не помнила. Мне все вокруг казалось ожившей сказкой, все вызывало лишь восторг… Я так скучала… Все эти годы… — она чуть трясет головой, словно прогоняя эмоции. — Ладно, не суть. Суть в том, что человеческих девочек в этом доме перебывало много, ты, видимо, знаешь. И я приняла тебя тогда за одну из них. Но ты — не такая. — С чего? Судя по отношению Великого — самая что ни на есть. — По ощущениям, глубине переживаний, способности осознавать себя. Понимаешь, они все полусгоревшие здесь уже появлялись, почти без разума, без памяти, живущие на базовых инстинктах. Увидела вампира — радость, давно не видела — горе. Всё. Девы-цветы, их можно жалеть, но трудно воспринимать иначе. А ты полноценная, настоящая, живая. Разумное существо, подобное мне. И я не могу… просто не могу позволить тебе погибнуть! Ведь это из-за меня… Из-за меня он не отвез тебя за Границу, как собирался. Из-за меня отдал Владыке… — Ты своего папочку с будущим сыночком точно не путаешь? — неприязненно морщусь я. — Это он принял такое решение. Это он отрекся от своих слов и предал свои клятвы. Он Высший. А значит, только он в ответе. И прятать его за своей юбкой… хотя откуда? — за своими штанишками, по меньшей мере, нелепо. — Он — это он, — качает головой Ясмина. — Боги видят. И боги спросят. Но даже если ему все равно, лично я не готова начинать новую жизнь… жизнь моего ребенка с предательства. Пусть косвенно, но это я послужила причиной. Пусть лишь молчанием, но я тоже отдала тебя Владыке. — Да что б изменили твои слова? — вот нужны были мне ее комплексы. Я хотела спастись. От них от всех, и от нее тоже. — Может, и не изменили бы, но я промолчала. Я точно знала в тот момент, что так нельзя, что отдавая тебя, он преступает все законы небесные. Он делил с тобой душу. Не любовался, как цветком, но делил с тобой душу. Как с равной. А отдал, как вещь… А я промолчала… Я боюсь Владыку, Ларис, — признается она. — С детства боюсь, до одури, до дрожи. Смотрю на него, и вижу смерть. Это уже хроника, даже Лоу не смог вылечить, — она виновато улыбается. — Так сделай, что он велит, и беги, — вздыхаю я. — Мне нет дела до твоих верований, комплексов и чувства вины. Я не собираюсь ценой своей жизни доказывать тебе самой твою хорошесть. Потому что ты благородно притащишь меня к любимому мужу, искренне веря, что этим спасаешь не только себя, но и меня, душу Анхена, и даже душу своего нерожденного ребенка… А он сочтет, что выгоднее вернуть меня Владыке или убить, — горло вновь перехватывает спазм. Жутко больно. Все равно, сколько б времени ни прошло. — Но ты все равно будешь хорошей, — спешу «утешить», не скрывая сарказма, — ведь ты искупишь свое бездействие, ты сделаешь все, что в твоих силах… С душами, правда… Ну, так говорят, у вампиров их и нет, сожгли с деревьями… — Лариса, пожалуйста… Я понимаю, после того, что ты пережила, очень трудно поверить… Тем более, что я не утверждаю, что все получится… Но надо бороться до последнего, используя все шансы, а не идти добровольно на убой. — А я и собираюсь — бороться! — не выдерживаю я ее навязчивых уговоров, пошедших по второму кругу. — И использовать шанс куда более реальный, чем предположительно хорошее настроение твоего богоравного супруга. И только твое навязчивое желание меня «спасти» может помешать мне этим шансом воспользоваться! — Но ты не спасешься в Стране Людей. Это не шанс, это мираж. Призрак. — А кто сказал, что именно в ней? — Тогда где? Молчу, нервно сцепив руки. Поверить ей или нет? Если она искренне желает меня спасти, если хотя бы часть из того, что она мне сказала — правда… А если нет?.. В любом случае она сделает то, что задумала… Но если она правда хочет помочь и мой вариант покажется ей реальней… — Я знаю место в Стране Людей, где Граница в течение нескольких дней будет открыта. Оно труднопроходимое. Но, учитывая, что ставка — жизнь, я пройду. Если ты мне не помешаешь. Пожалуйста, Ясмина! Если в том, что ты мне говорила, есть хоть слово правды, — не мешай! Отвези и… — И беги, да. Ты повторила это уже столько раз, что порядок действий я выучила, — чуть усмехается она. — Только ты ошибаешься. Таких мест в Стране Людей нет. Там Граница в разы мощнее, чем где бы то ни было. — Скажи, это правда, что Анхена отправили с инспекцией по поводу неполадок на антиполярных вышках? — Да. — То есть эти неполадки действительно существуют? — Видимо, раз он до сих пор не вернулся, — пожимает она плечами. — То есть как это? Он что, с нежно любимой женой тоже не нашел времени связаться? — Да нет, почему? — смущается она. — Он связывался. Просто мы не говорили о его работе… В любом случае, какое все это имеет отношение?.. — Прямое, — что-то там было не то с их общением, недаром она так смутилась. Вот только меня это не касается. Вернулась к сути вопроса. — Из-за отключения неисправной вышки пришлось перераспределять энергию. В результате оголились несколько проблемных участков. Что-то там связано с силой природных храмов, отторгающих Границу, влиянием новолуния… или полнолуния… повышенной солнечной активности… Я не слишком внимательно слушала, меня… слегка отвлекали. Да и не разбираюсь в теории. Но место, где в течение нескольких дней Граница будет открыта, я запомнила. Тем более, я его знаю, я там бывала. Она задумалась. — Слишком гладко. В теории Границы я тоже не сильна, но ее можно проверить, литературы масса. Вот только с чего бы Владыке все это тебе рассказывать? А потом отправить прямехонько в Страну Людей? У меня только один вариант ответа. — Смеешься? Мне он ничего не рассказывал, меня он пользовал. Методами, о которых ты, полагаю, догадываешься. Просто к нему пришли с внеочередным докладом. В моем присутствии. Когда мое состояние не давало однозначных ответов, способна ли я еще воспринимать информацию… Да и отвлек докладчик Владыку, не палача. Тот, как раз, не особо отвлекался, скорее наоборот, моментом пользовался. Я могла не услышать ни слова. Просто мне повезло, и я услышала. Среагировала на знакомое название и прислушалась. Везение бывает, оно не миф. Иначе я и до сегодня не дожила бы. Она снова молчит, внимательно меня разглядывая. — Ты чиста, — наконец выдает она мне. — Внушения на тебе нет, слова убеждениям и намерениям соответствуют. Жаль, я не могу увидеть через тебя Владыку… Все-таки, слишком уж это… — Слишком что? Может, дело не во мне и не во Владыке, а в твоих детских фобиях? И поэтому ты подсознательно ищешь подвох в любом событии с его участием? Да и в любом случае, я же не прошу тебя туда приближаться. А я готова рискнуть. — Хо-ро-шо, — медленно, по слогам, выдает, наконец, она. И добавляет, прежде чем я успеваю обрадоваться, — идем, покажешь мне на карте, что это за место. Будем проверять. И теорию, и практику. Ее въедливости я могла бы позавидовать. Теория сходилась. Указанные природные явления действительно приводили к упомянутым в разговоре с Владыкой последствиям. Более того, имели место быть в настоящем. И если вышку в самом деле отключили, проход по реке есть. Вот только сама река… Ясмина раздобыла самые точные и подробные карты. Что-то нашла в библиотеке авэнэ, что-то вытащила из всеобщей базы — там вообще все отражалось на экране в объеме и разрезе и с бесконечным количеством дополнительной информации, перегружающей изображение. Впрочем, опыт археологической экспедиции позволял неплохо читать вампирскую картографию. И потому с выводом Ясмины я не могла не согласиться. — Ты не пройдешь, — констатировала она со вздохом. — Никак. Река тянулась под землей десятки километров. И пусть сама Граница была не широка, ни до, ни после нее уйти от русла возможности не было. А по руслу… Да, были места, где была возможность идти вдоль берега, и даже в полный рост. Были места, где по берегу было возможно лишь проползти, да и то по колено в воде. Но все же большую часть пути можно было только проплыть. Против течения. В воде с температурой плюс два. — Байдарка, — озвучиваю спасительную мысль. — Я попрошу у Петьки… у его родителей, они ж не знают, что со мной произошло. Они дадут, они хорошо ко мне относились. Жаль, вернуть уже не смогу, но может быть папа… сумеет за нее рассчитаться… Позор какой, — снова вспомнила, и вновь захотелось завыть, — мне двадцать два года почти, а у меня ни копейки собственных денег, вынуждена у родителей клянчить… — Человеческие деньги в доме есть, мы возьмем, сколько надо, это не проблема, — по-своему понимает мою тоску Ясмина. — Что такое «байдарка»? — Узкая лодка. Весельная. Низкой посадки. Она маневренная, развивает неплохую скорость. Грести я умею, опыт большой… — А сил у тебя сейчас мало, — качает головой Ясмина. — И потом, вот здесь, — она тычет пальчиком в карту, — а так же здесь, здесь и здесь над водой не пройти — своды низкие, да еще половодье. Только нырять. И под водой десяток метров. — Но они говорили в том смысле, что река проходима, — упрямо мотаю головой. — Может быть летом, в жару. Но не сейчас, когда в горах тает снег. — Должен быть способ. А карты могут попросту врать… — Можно взять ландэр, — задумчиво произносит Ясмина. И я даже не сразу соображаю, что она уже не отговаривает меня от невозможной затеи, но предлагает варианты. — Это такая доска для плаванья. Она плоская и весьма быстроходная. Даже под водой. — Я знаю, что такое ландэр. Каталась. Но управлять им я не могу, я пробовала. Слишком мало вампирской крови, чтоб меня слушалась ваша техника. — Я могу управлять. Нет, шока у меня ее фраза, конечно, не вызвала. Но заставила пару раз растерянно сглотнуть, прежде чем ответить: — Ты собиралась к Анхену. — Я подожду его на той стороне. И у него не останется поводов задерживаться. — Ясмина-а-а… — тяну недоверчиво. — Ты только что рвалась лететь к Анхену и утверждала, что в Стране Людей тебя ждет смерть. — Я, к сожалению, не знаю, где именно она меня ждет. Знаю только, что Владыка сделает все, чтоб она меня дождалась. А Анхен так и будет верить, что от Владыки можно откупиться. Примерным поведением, дорогими подарками, особо хорошим выполнением и без того хорошо выполняемой работы… — в ее голосе стало явно проскальзывать раздражение. — Зачем же тогда ты так настаивала?.. — А куда еще? У тебя счет на дни идет, у меня… я раньше думала, что на месяцы, а теперь ясно чувствую — нет у меня столько… Но твой вариант лучше, в нем не надо опять тратить нервы, убеждая Анхена в необходимости вполне очевидных действий. — Опять тратить нервы? — мое недоумение все растет. — Так, погоди, ты же не хочешь мне сказать, что вы поругались? И поэтому ты сидишь тут одна, дрожа от страха перед Владыкой, и понятия не имеешь, чем там так занят твой благоверный? — Ну… — она отворачивается. — Ну и поругались, так и что? Всего-то в три миллиона двести пятый раз, подумаешь, новость… И даже не думай, что из-за тебя, даже не смей! — она резко разворачивается обратно. — У нас всегда были… некоторые разногласия. Просто вдалеке, в разлуке плохое забывается, все видится сказочным, идеальным, желанным… А реальность — она все та же, и никакая любовь ее не меняет! Как он предал тогда Арчару, как он отрекся… А ее лечить надо было! Лечить, а не судить! Она ведь не злая была, просто во время приступов себя не помнила, а когда в себя приходила — сама ужасалась. Искренне ужасалась — я видела это, чувствовала, а он… Ладно, не важно это все. Эмоции. А эмоции нам сейчас не нужны, — она попыталась взять себя в руки. — Итак, если мы берем ландэр… — Замерзну насмерть, — качаю я головой, вновь возвращаясь мыслями к способам побега. Ее отношения с семьей — это пусть она сама разбирается. И, действительно, лучше потом, сейчас есть вещи важнее. — В байдарке можно одеться тепло, а на ландэре как ни одевайся — промокнешь мгновенно, а вода ледяная… — Так… — она задумалась. — Но, чтобы не промокнуть… Пленка! Точно, у нас как раз для ремонта защитного купола пара генерирующих катушек была закуплена. Ремонт закончен, а пленка осталась. Мы сделаем водонепроницаемый кокон… Насчет тепла не знаю, но ведь раз одежда не промокнет, то она будет давать тебе тепло, верно? Киваю. Теоретически, вариант возможный. Их пленка — она действительно способна на многое. И если Ясмина сумеет сделать действительно герметичный кокон… — Так, погоди, а воздух? — осознаю я новое препятствие. И тут же, с некоторой обреченностью, вижу решение, — маска! Ясмина недоуменно морщит лоб, с дыхательными масками она не сталкивалась, приходится объяснять. — Так это же здорово, — делает она вывод. — Значит, у Лоу и возьмем. Если он ими для работы пользуется, наверняка в его доме есть… Жаль сам он сейчас в отъезде, даже не обнять его на прощанье, не поговорить толком… По ретранслятору я с ним связываться боюсь, его могут прослушивать… Или это мания уже у меня… Ладно, лучше перестраховаться. Никаких ретрансляторов. Он знает, что я его люблю, — он нежно целует перстень на среднем пальце, потом прижимает его к щеке. Некоторое время молчит, уйдя в свои мысли. — Ладно, — отмирает она, наконец, — Что еще мы не предусмотрели? — Ты обещала найти папин телефон. У меня нет перстня. И я хочу еще хоть раз услышать его голос. Перед смертью или перед жизнью, это уж как повезет. И пусть его хоть все вампиры мира прослушивают — у меня в любом случае есть повод прощаться. Дальше… Дальше была сосредоточенность и нервозность, нетерпение и страх сделать первый шаг. Набег в башню Лоу, по счастью удачный, хотя, пока мы нашли маску, успели раз двадцать отчаяться. Перелет через Бездну, когда сердце замирало от ужаса, что не пройдем, застрянем. Или по непонятной причине откажет машина, и мы разобьемся, не сумев выбраться — ведь был же подвох в нашей жестко оговоренной «прогулке» в Страну Людей. Или не было? Потом был полет. Мой последний, прощальный полет через всю страну, с востока на запад. И несколько кругов над Светлогорском. И, уже из Пахомовки, последний разговор с отцом. Его почти не помню в деталях. Помню только, что плакала, и все твердила, что люблю его, и всегда буду любить, и всегда буду помнить. Ну а потом — пещеры. Они были закрыты, и даже площадка перед входом, где некогда продавали сувениры из местных самоцветов, была пуста и обнесена забором. Табличка на воротах гласила, что в связи с угрозой обрушения и до окончания работ по укреплению сводов… В общем и целом — «не влезай, убьет». Что указаниям Владыки более чем соответствовало. Полюбовавшись на надпись из кабины маленькой Ясиной машинки, мы перелетели через забор и опустились прямо возле будки местного сторожа. Он не знал ничего, кроме того, что «велено закрыть» и «приказано не пущать». Или не помнил, как, по уверениям Ясмины, не запомнит и наш визит. Там же выгрузили и вещи — отцепили от крыши ландэр, в машину, не имевшую просторного отсека для рабов, просто не влезший, вытащили из небольшого багажника свои рюкзаки со сменой белья и одежды. Много не брали, Ясмина сказала, там моды свои, все равно придется переодеваться в местное. Где будем брать это местное — даже не задумывались пока, нам бы добраться. А там уже люди. Я надеялась, наверное, что можно будет как-то договориться, а Ясмина… да наверное, тоже надеялась договориться. Как со сторожем, который отдал нам ключи и отправился спать по неведомой ему причине. Машину Ясмина решила тут не бросать, отвезти повыше в горы и там спрятать. — А разве нельзя ее просто под человеческую замаскировать? — вспомнила я что Анхен, паркуясь на улицах человеческих городов, поступал именно так. — Это надо было заранее специальную программу ставить, она в базовый комплект не входит, — качает головой вампирша. — А я заранее не подумала. Ладно, ты со мной, или здесь подождешь? — Здесь, — добравшись до ворот к своей свободе, я была не в силах отойти от них ни на шаг. — Но, наверное, лучше внутри, — остаться одной на открытой местности было тревожно. Она кивнула, мы открыли тяжелую скрипучую дверь, перегораживающую вход в пещеры, внесли под темные своды свои вещи. — Я быстро, — пообещала она и скрылась за дверью. А я осталась. Одна, в темноте, с фонариком. Здесь было проведено освещение, все же это туристическая зона, здесь была даже всяческая цветная подсветка для создания эффектных видов. Но освещение мы решили не включать, чтобы не привлекать лишнего внимания… «Чьего? — нервно думала я уже через десяток секунд после Ясиного ухода. Здесь ведь все равно никого нет. Совсем никого». И нервно шарила лучом по стенам, отыскивая выключатель. И никогда я не страдала клаустрофобией. Но эти темные безжизненные своды, пустота огромных пространств. Тьма. Тишина. Пещеры. Склеп… Волна паники накатила мгновенно, мне стало казаться, что я задыхаюсь. Одна мысль о том, что придется надеть маску… ту самую маску… Ясмину я встретила снаружи. Сидя на корточках возле входа, дрожа, обливаясь холодным потом и отчаянно пытаясь перебороть панику. — Ты чего? — встревоженно склонилась она надо мной. — Склеп… — с трудом выдавила я. — Слишком похоже… на тот склеп. Когда я была с Лоу… в экспедиции, меня там… напугали, я рассказывала. А теперь… слишком похоже. Не могу… — Ну тихо, тихо, — она присаживается рядом, обнимает, поглаживая по предплечью. — Сейчас пройдет. Сейчас все пройдет… Вторую руку она кладет мне на лоб, и я ощущаю идущую от нее прохладу. Эта прохлада проникает внутрь, охлаждает мысли, чувства… Приносит покой. И через какое-то время я делаю, наконец, глубокий вдох, возвращаясь в реальность. Призраки прошлого отступают. — Ну вот, — произносит Ясмина, убирая руки. — А еще собиралась без меня… — Я не думала, что все настолько печально, — вздыхаю я. — Раньше со мной подобного не было. — Пост-травматическое расстройство, — поясняет вампирша. — И ты не думай, я не вылечила. Просто чуть приглушила симптомы. — Не чуть, — не могу согласиться я. — Ты совсем сняла. — Совпадение векторов, — чуть пожала она плечами. — Ты боролась — и я помогла. Чем больше ты сама стремишься к чему-то, тем сильнее я могу тебя к этому подтолкнуть. А против воли… — она печально качает головой, — ничего не выходит. Воздействие настолько минимально, что его можно стряхнуть просто вместе с моей рукой… Но это на вампиров, как с тобой — я не знаю, — спешит добавить она, словно очнувшись от горьких мыслей. — Ты пыталась, да? Помочь ей? — почему-то так и не решилась назвать имя. — Арчаре? — Яся называет его сама. И усмехается очень грустно. — Самонадеянно, верно? Ее даже Лоу не смог вылечить. Куда ж мне?.. А он, кстати, связался со мной только что, — вновь переключается она на настоящее. — Через ретранслятор в машине. Уже уходила — и вызов. От него. Не смогла не ответить. — И… — испуганно сглатываю, — что сказал? — Что он мог мне сказать? — вздыхает она невесело. — Ничего не предпринимать, ждать его, не вздумать… Можно Анхена еще дождаться, ему, правда, подольше до нас добираться, дня два… Но они доберутся и все решат. — И? — с замиранием сердца. — Ты будешь ждать? — Конечно, — уверенно кивает она. — Обязательно буду ждать. На той стороне. Вот границу с тобой пересечем, отъедем от нее как можно дальше… А здесь, при всей моей любви к ним обоим, можно и не дождаться. А вернее, дождаться совсем не их, — она встает резко и решительно. Оборачивается ко мне. — Если ты успокоилась, то надо плыть, Ларис. Не стоит задерживаться. — Да, я успокоилась, — поднимаюсь на ноги. — Только… я не успела дорассказать тебе тогда… — я знала, что пожалею об этом, но не сказать не могла. — Твой брат считает, что из-за меня ты погибнешь. Тогда я не поверила ему, где я и где ты, а теперь… Это становится слишком похоже на правду. Недаром он что-то почувствовал. И всполошился. — Он почувствовал мой страх, мое волнение и мою решимость, — отмахивается Ясмина. — И сообразил, что я собираюсь сделать что-то, не посоветовавшись «со старшими». А что до предвидения — так в нем я сильнее, хотя его коэрская гордыня никогда не позволит ему этого принять. Так что даже не бери в голову. Моя смерть связана со смертью Арчары, одно потянет за собой другое, я это знала с ранней-приранней юности… Страшное знание для подростка, и я с ним, честно тебе скажу, не справилась… Столько ошибок наделала… Ладно, не суть, надо плыть. Возможно, хоть что-то еще успею исправить…Идем, — поторопила она меня. — А то мне кажется, что ты все время ищешь отговорки, лишь бы вновь не заходить в пещеру, — лукаво блеснули синющие ее очи. В пещеру я зашла. Первая и гордо, чтобы опровергнуть ее слова. Когда дверь с лязгом закрылась за нами, я вздрогнула… Но вдвоем было терпимо. До огромного подводного озера, так запомнившегося мне еще по первому посещению этих пещер, мы дошли без проблем. А вот здесь, у самой кромки воды… Огромная пещера, огромное озеро в ней, лучи света, пробивающиеся сквозь расщелины. Завораживающе. Жутко. Чудовищно. И чем-то похоже на храм аниар… Мерзкие ведьмы, я ведь раньше любила воду! Любую воду, даже темную и холодную, она несла лишь покой. А теперь… Я смотрела на эту темную массу жидкости и содрогалась от мысли, что она мокрая… Мокрая, холодная, темная, и должна будет надо мной сомкнуться… Сжала зубы и решительно надела маску. Я выдержу. Они бы хотели, чтоб я не смогла, но я выдержу. Дальше — в прозрачный кокон, которым Ясмина оплела ландэр. Приходится лечь ничком, поскольку ландэр — доска небольшая, ее длина немногим более моего роста, а ширина не предполагает наличия второго пассажира. Ясмина садится мне на бедра и наклоняется вперед, чтоб обхватить округлые края доски руками, упираясь при этом подбородком в рюкзак на моей спине. Не слишком-то комфортно, но ее излишне тесная близость в данном случае успокаивает, не позволяя начаться панике. Поскольку маска, тьма, пещеры, герметичный кокон, в который мы, фактически, замурованы (она сможет открыть его при необходимости, я — нет) действуют на мою изрядно расшатанную психику не слишком-то благотворно. А дальше ландэр чуть вздрагивает, приподнимается над землей, послушный воле Ясмины, и мягко скользит в воду. Останавливается, чуть покачиваясь, пока Яся приноравливается с балансировкой. И стремительно несется во тьму. Страшно. Нос ландэра, чуть загнутый вверх, длинный и узкий, выступает далеко вперед. И если мы на что-то наткнемся, то этим носом, а не моей головой, пытаюсь я себя успокоить. И тут же представляю себе резко опустившиеся своды — нос ландэра пройдет, а моя голова — нет. Но есть еще пленка. Она защитит, она самортизирует. И еще Ясмина. Она утверждает, что прекрасно чувствует в темноте. Не столько видит, сколько ощущает препятствие — его ауру, его границы. — Нам долго плыть до Границы? — вспоминаю я о самом главном. — Часа два… три, — отзывается вампирша. — Пока непонятно, какую удастся удерживать скорость. — А ты ее сможешь увидеть? Или хотя-бы почувствовать — есть она, нет? — Должна. Хотя — здесь мощный природный источник сил, вода перенасыщена энергией. Если Граница ушла слишком далеко от воды — могу, наверно, и не ощутить. — Если ушла — не страшно, — отзываюсь на это, а самой страшно. Тьма, вода, своды, скорость. Маска, кокон… Чувствую, что вновь покрываюсь холодным потом, паника все ближе. — Я могу тебя попросить? — На ходу не смогу, придется остановиться, — она понимает меня по-своему. Неудивительно, чувствует же. — Нет, не надо, пока держусь, — отказываюсь от ее воздействия. Не потому что боюсь его, скорее боюсь, что ее надолго не хватит. Мы в начале пути, а если дальше мне станет еще хуже? И останавливаться… Нет, что угодно, только не останавливаться! — Я хотела попросить о другом. Ты не могла бы со мной поговорить? Это не помешает тебе управлять ландэром? — Нет, конечно. Давай поговорим. Мне надо было самой сообразить, голос ведь тоже успокаивает… Но я сейчас и сама ужасно волнуюсь. О чем ты хочешь? О чем? Я толком не знала. О будущем бессмысленно, его пока нет. О прошлом? О себе я ей почти все рассказала. А вот о ней… О ней я знала безумно мало, и в основном с чужих слов. — А расскажи о себе, — попросила. — Об Ичиасэ. Как вы там жили, и зачем ты вообще туда поехала. Почему погибла Арчара, я ведь так и не знаю об этом толком. А ведь именно это событие привело к тому, что мы с тобой сейчас здесь. Я не была, конечно, уверена, что она расскажет мне все. Но, задавая сразу так много вопросов, надеялась, что хоть чем-то она поделится. — Ичиасэ, — вздохнула Ясмина. — Он, знаешь, даже и не город. Маленький такой поселочек на самом берегу океана. Наш дом стоял на холме. Подходишь к окну — а там океан: седой, бескрайний, с белыми барашками могучих волн. Закрываешь глаза — и все равно океан: влажный воздух пропитан солью и запахом водорослей, и бесконечно шумит прибой… Знаешь, вернулась в дом Анхена и не могу понять, отчего так тихо? Словно я оглохла, словно у меня украли все звуки. А это океан больше мне не поет… — она замолчала, и я уже было подумала — углубилась в воспоминания, но оказалось — напротив, сосредоточилась на дороге. Ландэр замедлился, а потом и вовсе остановился. — Дальше своды совсем низко, Ларис, мы уходим под воду. Держись, говорить уже не смогу. Пленка воздух пропускает свободно, но из воды не генерирует… Но ты дыши спокойно, Ларис, ты в маске, тебе воздуха хватит, — поспешила она добавить, почувствовав, что при мысли о предстоящем погружении мое сердце бешено зачастило, а дыхание начало сбиваться. — Я с тобой, мы вместе, мы выберемся, все будет хорошо, — ее рука касается моей обнаженной шеи, посылая волну спокойствия. А нос ландэра наклоняется, и мы скользим вниз, в темную толщу тяжелых холодных вод. Пленка не держит форму. Сдавливаемая со всех сторон водой, она облепляет нас, позволяя чувствовать давление воды всем телом. И холод этой воды начинает пробирать до костей. Или это ужас, заставляющий леденеть душу? Чтобы не удариться в панику, начинаю считать, заставляя себя сосредоточится на цифрах, только на цифрах… На счете сто двадцать шесть мы всплываем. Уходит давление пленки на тело, чуть приподнимается Ясмина. Нервно сдвигаю маску на лоб, дышу и не могу надышаться. А потом понимаю, что вокруг все равно лишь темные низкие своды, да ледяная вода. И пути назад уже нет, а есть ли путь впереди… — Пожалуйста, Ясмина, — шепчу дрожащими губами, — не молчи. — Хорошо, — она делает пару глубоких вдохов, выравнивая дыхание, — попробую. О чем ты хотела?.. Арчара… Все эти годы у нее была мечта. Безумная, наверно, с ее возможностями. Она ведь была очень ограничена и в средствах, и в сторонниках. Но все же она пыталась. Все эти годы в изгнании она пыталась создать на востоке еще одну Страну Людей. — Она? Но зачем?.. Но она же… Лоу рассказывал мне про фотографов… — И фотографы тоже были, Ларис. И не только фотографы. Полное одобрение жертвой любого причиняемого страдания вводило ее в неистовство, она переставала осознавать себя и уже не могла остановиться… Но это было уже потом, в уже созданной Стране. А вначале были проекты, планы, разработка структуры государственного устройства и системы образования, непосредственная идеологическая работа с первыми жителями… Ты, возможно не знаешь, но из первого поколения поселенцев не тронули ни одного, это была принципиальная позиция создателей государства… И Арчары, она ведь для создания вашей страны сделала ничуть не меньше Анхена, они работали тогда вместе, наравне… Конфликты, взаимные упреки, безумие — все это началось уже потом, когда дело, объединившее их на многие десятилетия, было сделано… И вот в Ичиасэ, в одночасье потеряв все, Ара захотела возродить то главное, что наполняло ее жизнь смыслом в этом мире… Понимаешь, она осознавала… сходила с ума — и понимала это, но понимала уже как безумная… Не знаю, как объяснить это четче. Вот она вроде нашла точку в своем прошлом, когда она созидала, когда в результате ее деятельности жизнь подчиненных вампирам людей становилась лучше, а не хуже. И попыталась, вроде, вернуться к этому, но… не понимала уже, что условия задачи не те — не те люди, не те ресурсы, не те возможности… — Что значит «не те люди»? — не понимаю я. — Ты что, считаешь, что те люди, которые живут на востоке, они глупее просто потому, что на нас не похожи? — Да не в глупости дело, а в уровне развития общества. Триста лет назад, когда Страну Людей создавали, абсолютное большинство ее первых жителей на родине вели оседлый образ жизни и имели натуральное хозяйство. То есть, банально, их перевезли на новое место, выдали набор инструментов, оружие для охоты, семена, домашних животных на развод — и они построили себе дома, обеспечили себя едой и одеждой. Иными словами, самостоятельно и без проблем базовые потребности удовлетворили. И дальше можно заниматься образованием, преобразованием, улучшением, созиданием. А сейчас? На нашей земле на востоке лишь дикари, освоившие охоту да рыболовство. Прежде, чем построить у них заводы и научные институты… ты можешь себе представить, сколько всего еще им надо построить и сколькому научить? Кто будет это делать? Арчара? Ее знания теоретические. И она решила пойти проверенным путем, добывая будущих жителей своей «Страны» за Границей — тем более, что там уровень жизни весьма высок. — То есть, она воровала людей? Но ведь войны, вроде, нет? — Войны нет, конечно. Более того, мы уже которое столетие проводим политику невмешательства — чтобы о нас попросту забыли, чтобы наши Границы не воспринимались как угроза миру, лишь как некая непреодолимая аномалия… Арчара нарушала, конечно. Но Владыка велел Стражам Границы не вмешиваться и не препятствовать его дочери. Он, конечно, не видел в ее затее проку. Но и опасности не ощущал: она Древняя, а они — просто люди. Я тоже в ее затее проку не видела. Даже если забыть, что эти «просто люди» ее в итоге убили, даже если считать ее всесильной, а их беспомощными. — И она рассчитывала населить целую «Страну» в одиночку? — Не в одиночку. Опальная дочь Владыки не могла не найти последователей. Тем более в условиях, когда наследника так и нет… Помощники были. — Да даже с помощниками. Как? Опускались посреди людских городов и забивали битком машины? — Нет, конечно. Это вызвало бы панику, их бы выследили, а там и до войны недалеко… Они воровали корабли. Одного вампира достаточно, чтобы заставить целый корабль сбиться с курса. И тот попросту пропадает. А свидетелей нет… Вот только со второй Страной Людей все равно не выходило. Люди, привезенные на наши земли из весьма высокоразвитых стран, оказались не в состоянии воспроизвести свой уровень цивилизации. Они плавали на кораблях — но были не в состоянии построить корабль, они работали на заводах — но были не в состоянии построить завод. Более того, они не умели уже и строить дома, делать мебель, шить одежду, добывать еду. Арчара придумала женить пойманных рыбаков на местных дикарках. Но в итоге они тоже становились дикарями, тратя дни напролет на обеспечение своих базовых потребностей. Если бы Арчара могла построить им город с заводами и фабриками — они бы, конечно, смогли там работать, но сами… В итоге, решили искать и похищать не случайных людей, а специалистов. А это уже города. Это время на то, чтоб найти нужного… И вот тут охота спала взаимной. Арчара привлекла внимание местных служб безопасности. Ее это веселило поначалу, она убивала тех, кто ее преследовал. Сначала — просто выпивая до смерти, потом — заставляя совершать жестокие публичные самоубийства. Говорила: «пусть боятся». Но они не боялись. Они опасались. Действовали все хитрее, в то время как она становилась все беспечнее. И однажды они ее выследили. И убили. — Как? — Убили? Давай я все же не буду рассказывать. Это не то, о чем хочется вспоминать. — Но ты видела тело? — Да, его привезли. Наши Стражи Границы, еще до приезда Анхена. Мы не могли позволить, чтобы оно осталось у людей, не могли допустить изучения. — Мы? Ты тоже ездила за ним? Пересекала Границу? — Я? Нет, я… — ее голос срывается. Она глубоко вздыхает и пытается продолжить. — Дни, между ее смертью и приездом Анхена, я вообще помню с трудом. Я не могла… ничего, даже оплакать ее толком. Я ведь говорила уже вроде, еще в юности мне было видение, что ее смерть станет и моей смертью. Тогда я поняла это как знак, что я должна спасти ее, что моя жизнь имеет смысл, лишь пока длится ее… А когда она заболела, я поняла, что должна ее вылечить, что это моя миссия, моя судьба. И ее жизнь и здоровье станут и моими жизнью и здоровьем… — с каждым ее словом мы плыли все медленней, а под конец совсем остановились, опасно раскачиваясь на воде. Мне даже показалось, нас стало сносить назад. — Ясмина, что, там дальше не проплыть? — всполошилась я. — А? Нет, просто задумалась. Плывем. Пока плывем, — ландэр вновь устремился вперед, с тихим плеском рассекая черную воду. — Прости, я перебила тебя. — Ничего. Этак мы еще назад бы вернулись, а я и не заметила… Знаешь, Даринар всегда говорил мне, что моя жизнь — она только моя, и я не должна становиться ей вечной сиделкой, я должна наслаждаться своей жизнью, всей, сколько мне ее отпущено… — продолжила она рассказывать. — Я не слушала. Теперь понимаю, что он был прав, жизнь подошла к концу, а я так и не жила… — Кто такой Даринар? — поспешила прервать ее, отвлечь от мысли о том, что жизни уже конец. — Один эльвин из Ичиасэ. Древний. Мудрый. Он очень многому меня научил, всегда поддерживал… Знаешь, любил меня. По-настоящему любил. А Ару на дух не выносил. Все говорил: уходи от нее, ты ее не спасешь, ты зря растрачиваешь свою жизнь. Звал меня в свой дом… А я приходила — и возвращалась обратно. Не могла оставить ее, все казалось: я уйду, а она без меня умрет… И он не выдержал однажды, уехал. Звал с собой, а я… Осталась. А Ара все равно умерла. И я тогда просто лежала и ждала собственной смерти… А приехал Анхен, — она замолчала, не то сосредоточившись на дороге, не то углубившись в воспоминания. А я так и не смогла попросить ее рассказать, что же было дальше. Слишком больно. Все, что было дальше — слишком больно. Я не выдержу, просто не выдержу слушать это. Пусть лучше тишина, и плеск темных волн, и вечная тьма подземелья. — Мы опять погружаемся, Ларис, — произнесла она значительно позже. — Надень маску. И вновь я сжимаю зубы и считаю, не позволяя себе отвлекаться ни на миг. Восемьдесят шесть, восемьдесят семь, восемьдесят восемь… Только цифры. Ни единой мысли, только цифры. Не думать, что задыхаюсь, это не так… Девяносто два, девяносто три… Скрежет оглушающий, задели дно. Здесь что, настолько мелко? Настолько низкие своды? А если застрянем?… Сто одиннадцать, сто двенадцать, сто тринадцать… Плывем… Или протискиваемся? Или?… Ее рука касается моей шеи, когда я, кажется, уже готова кричать и биться, пытаясь вырваться из тесного кокона, позабыв обо всем. И тьма становится полной. Прийти в себя заставляет шум. Оглушающий и мерный. Словно масса воды падает с большой высоты на камни… Водопад? Дергаюсь спросонья, и тут же понимаю, что кокона надо мной нет, а ландэр, на котором я все еще лежу, стоит на твердой поверхности. И Ясмины… нет! Дрожащими руками лезу в карман за своим фонарем. Вспыхнувший луч безумной ломаной линией охватывает пространство. Действительно, водопад. Потоки воды падают в реку метров с трех. Залезть наверх кажется нереальным, скала гладкая. Возможно, Ясмина сможет взлететь… Или смогла уже? Взлетела и дальше ушла одна, замучившись меня тащить… Нет, ее рюкзак лежит на берегу рядом со мной. Она не бросила, просто улетела разведать дорогу… Или даже ушла. В глубине пещеры вижу вполне широкий лаз, я могла бы пройти лишь слегка согнувшись… Уже встаю, собираясь обследовать его, и ощущаю приближение вампирши. И невольно вновь опускаюсь на ландэр. Все же не бросила. — Лара! — она подлетает ко мне меньше, чем через минуту. — Лара, мы выбрались! Мы прошли Границу! Там дальше — еще немного, и выход! Уже на той стороне! Мы прошли! — она обнимает меня, крепко, порывисто. — Идем, там не сложно. Ты можешь идти? — Да, — с готовностью киваю в ответ. И понимаю, что нет, не могу: слезы катятся, а ног не чувствую вообще. Ступор. Должна быть радость, а у меня ступор. Не могу поверить. Верю, но… не могу поверить. — Идем, — Яся в мгновение надевает на плечи свой рюкзачок, хватает меня за руки, поднимает, — ну, идем же. Иду. И даже лезу, протискиваясь извилистыми ходами за нею следом. Еще какое-то бесконечное количество времени, ощущать течение которого я просто не в состоянии. А потом над нами оказывается небо, вокруг земля, покрытая пожухлой прошлогодней травой, голые ветви кустов. И свет! И воздух! И бесконечное пространство вокруг! И теперь я действительно верю: выбрались! Смеюсь. Или, может быть, плачу. Не помню. Помню только, что Ясмина порхает вокруг, словно огромная бабочка, кружится, то взлетая в воздух, то опускаясь. И вновь отталкиваясь от земли, чтоб кружиться в воздухе, раскинув руки, откинув назад голову и заливисто хохоча. — Получилось! У нас все получилось! — все твердит она, и вновь смеется. И глаза ее сияют на ярком солнце, такие синие, словно небо вокруг. А я пытаюсь оглядеться, увидеть хоть какие-то признаки этой новой страны, нового мира, новой жизни. Вижу только холмы. Один за спиной, из него мы выбрались, другой застит обзор впереди. По сторонам… да тоже какие-то холмы, только подальше. Еще имеется небольшое озеро, видимо, именно из него берет начало река, по которой мы сюда добрались. И, в общем, все. Больше ничего разглядеть не удается. — Ясмина, а ты уверена? — окликаю вампиршу. — Ты точно знаешь, что мы миновали Границу? — Ну конечно, вон же… Идем, покажу, — она подлетает ко мне, обхватывает за талию, легко вздергивает в воздух, поднимаясь выше окрестных холмов. — Смотри! Вон, видишь? Синие всполохи в воздухе. Да, вон те, от земли и до неба! Да, вдали что-то сияет, переливаясь. — Это и есть Граница. С этой стороны она в цвете. Видимая, даже для людей. Чтоб и не думали приближаться. Судя по цвету, до нее километров пятнадцать отсюда. А может, и двадцать. Мы ушли, веришь теперь? Ушли! — Да, но… — что-то не так с пейзажем. Никак не могу понять, что царапает взгляд. Граница, вставшая стеною света? Нет, дело не в ней, она лишь сбивает… — Горы! — наконец, понимаю. — Ясмина, но где же горы? — Вот, — она, смеясь, указывает подбородком на все эти холмы вокруг. — Вот они, ваши страшные, высоченные, непроходимые горы! А других здесь нет, нет, нет! — она смеется, и кружится на одном месте, все быстрее, быстрее, так что мир вокруг превращается в смазанное пятно. — Прекрати! Яся, пожалуйста, поставь меня! Ставит. И вынуждена удерживать за руки, потому как у меня голова идет кругом от ее вращений, едва не падаю. — Погоди, что значит «других нет»? Как это «вот они»? А где… где горные пики, уходящие в небеса, заснеженные вершины, вечные льды? — Нету их, Лар. Западные горы очень древние, ветра их стерли давным-давно. Где больше, где меньше. А где и вот до таких холмов, — поясняет Ясмина с чуть виноватой улыбкой. Словно лично ответственна за обман. — То, что ты видела из Страны Людей — это просто картинка. Ну, как фотография, только очень большая. Реальность — вот. Вот. Несколько потерянно вновь оглядываю окрестности. Даже с горами обманули… Впрочем, это, наверное, такая малость на фоне прочего. — Ну и… куда нам дальше? Ты знаешь? — интересуюсь у вампирши. — Да. А ты разве не разглядела? Вон там город, — она уверенно машет рукой за холмы. — Пока ты вращалась, как бешеная карусель? Было несколько сложно. — Не ворчи, чай не уронила, — беззаботно отмахивается она. — Ладно, тебе, наверное, передохнуть надо. И поесть. Я подожду. А потом отправимся дальше. — Ты можешь не ждать, если хочешь. До города я доберусь. — До темноты? Вот это вряд ли. Не выдумывай, пешком здесь долго. — Зачем ты возишься со мной? Я же просто обуза… — в очередной раз не выдерживаю я ее заботы. Пусть необходимой, но… — А вариант «просто так» по-прежнему не проходит? — отзывается она несколько раздраженно. — Хочу быть уверена, что ты добралась. Если уж я что-то делаю, то доделываю, не бросаю. И не переживай, — добавляет она после небольшой паузы. — Помогу тебе добраться до города и исчезну. И ты начнешь свою новую жизнь, как и хотела, без вампиров. Любого пола, — резко разворачивается и уносится по направлению к озеру. Купаться. Бр-р, это надо быть вампиршей, чтоб полезть в воду в это время года. Меня хватает лишь на то, чтоб умыть в ледяной воде лицо и руки, прежде чем перекусить тем немногим, что я сообразила взять из дому. — На самом деле причина есть, конечно, — наплававшись и вновь одевшись, она тихонько садится возле меня. — Причина всегда есть. У всего. А я… просто хочу исправить то зло, что я тебе причинила. — Ты — не причиняла! — Всего не исправить, конечно, — продолжает она, будто не слыша. — Того, что сделал с тобой Владыка, мне не отменить. Никак. Но я могу хотя бы исполнить то, что обещал тебе Анхен. И так и не исполнил. Из-за меня. — Он не исполнил, — горло вновь сжимает спазм. Зря она опять об этом. — Он, не ты. — Ты не понимаешь, — горько вздыхает она, не поднимая головы. — Ты просто не понимаешь, что там случилось. Даже я… поняла не сразу. Все было слишком красиво, слишком невероятно… Мне так хотелось поверить — и я поверила… — Ну хорошо, объясни. И я попробую понять. Хотя… — Ты не суди. Ты послушай. Просто послушай, — прерывает она меня. Слушаю. Молча, как она и просила. — Я уже говорила, все началось с пророчества. Предвиденья, изменившего всю мою жизнь. Сколько я себя помню, я была больна им, оно меня изводило, заставляя то торопиться жить, то, напротив, от этой жизни отказываться. И когда, наконец, то, чего я так боялась, свершилось, я… впала в ступор, наверное. Мысль была лишь одна: вот сейчас я умру. Я не думала, как, я не думала, отчего или почему. Я просто знала, что теперь это неминуемо произойдет, и… ждала. Ты не поймешь, ты умеешь бороться, а я… слишком слабая, мне всегда говорили… Были правы. Лоу пытался со мной связаться, но я не отвечала на вызовы, не видела смысла что-либо обсуждать. Единственная фраза, которую я в состоянии была бы произнести звучала бы: «я умираю», а такое не говорят… А потом… приехал Анхен. Я не знаю, как вышло, что он приехал раньше Лоу, возможно, воспользовался служебным положением, взял военный транспорт… Незнаю… Помню миг, когда он вошел. Такой любимый, такой желанный, такой… навеки потерянный, никогда не бывший моим, всегда ускользавший, словно огонь меж пальцами. Его удержать — все равно, что пытаться схватить пламя: обожжешься, а в руке пустота… И в тот миг… мне так захотелось… не многого. Всего лишь умереть… у него на руках. Чтоб он обнял, чтоб понял… что всегда безумно меня любил, чтоб не отпускал… до самой смерти. Которая уже здесь, уже рядом… через день, через час… я ее чувствовала в тот миг, всей кожей… И этот безумный страх умереть в одиночестве, это безумное желание его безумной, умопомрачительной любви, которая не позволит ему меня оставить… Я бросилась ему на шею, а он пошатнулся… Даже сделал пару шагов назад, словно не в силах удержать хрупкую деву… — она чуть качает задумчиво головой, словно смотрит на тот миг со стороны, и сама удивляется, как же оно так?.. — Только он не от веса моего пошатнулся. Я ударила его… всей силой своего желания. Спонтанный выброс на пределе эмоций… Я не контролировала, я даже не понимала… Я говорила, мои возможности… невелики, и против воли вообще бессильны. Но понимаешь… в тот миг он меня любил. Он ведь всегда меня любил. Как дочь, но ведь любил же. А тут… столько лет разлуки, радость встречи, моя боль, от которой у него заболело сердце. И в тот миг, когда я летела к нему, он ведь тоже стремился ко мне — обнять, согреть, утешить. Я была в тот миг его любимая, ненаглядная девочка, и мой эмоциональный выброс… Он, конечно, не мог наделить Анхена тем, чего не было. Но то, что было, он возвел в абсолют. И я стала любовью всей его жизни. Его Единственной, его Мечтой, его Судьбой… Она замолчала. Я тоже молчала, не зная, как реагировать на это. И верить ли. — Я не специально, — повторила она чуть слышно. — Я даже не думала о том, чтобы как-то на него воздействовать, я тогда вообще была не в состоянии думать, я и не поняла тогда толком, что случилось… Просто очень обрадовалась. Так обрадовалась, когда он говорил мне о своей любви, когда он излучал эту любовь всем сердцем, когда он со всей страстью мне эту любовь демонстрировал… А уж когда он сказал о том, что хочет от меня ребенка, когда предложил… Я знала, что ничего не получится, я была уверена, я же смертница… Но пройти обряд с ним, сам факт, что он желает этого обряда… Конечно, я согласилась, не раздумывая. Просто ради обряда, ради символа нашего союза… А ребенок… зачался… — она вновь замолчала, словно до сих пор ошарашена таким исходом, и по-прежнему не может вписать этот факт в свое предрешенное мироздание. — И только потом приехал Лоу. Это он разглядел, что Анхен… что я воздействовала на него. Но ему не сказал, а мне… Очень долго пытался понять, «как я могла», и объяснить, «что я натворила». И временами у него даже получалось… выражаться цензурно. А я… Я просто не смогла ему признаться, что испугалась, что это был животный страх смерти, что я настолько… Все твердила ему, что люблю и всегда любила. И это, разумеется, правда, но… Собственно, именно Лоу и объяснил мне… про причины и следствия. Про то, что именно инициировав свадьбу с Анхеном в такое время и в таком месте, я и подписала себе приговор. Поскольку нажила врага, который не простит… Безумно испугавшись смерти я сама сделала шаг к ней в объятия… Молчит, обхватив коленки. Я тоже молчу. Что я могу сказать? Что всевозможные пророчества — зло, которое реально мешает жить? Ей ли не знать, да и по братцу ее это всегда было понятно. Что я даже Владыку могу в чем-то понять, с его нежеланием видеть коэра на троне. Все же пророк и безумец это порой… почти синонимы… Что я Анхена… Анхена… Анхена… все равно простить не смогу. Потому как любовь — это вещь эфемерная, сегодня есть, а завтра… и без всяких коэрских воздействий. Но предательство ни наличие любви, ни отсутствие любви не оправдывает. И если ты отдаешь на смерть того, кого клялся защищать… Неважно, в кого ты при этом влюблен. Неважно, насколько эта любовь… естественна по своей сути. Те, кого ты больше не любишь, не заслуживают смерти лишь потому, что ты их больше не любишь. Он мог бы бороться, он мог бы отстаивать… Но он предпочел решить дело малой кровью. Моей. — Он не виноват, — тихонько повторяет Ясмина, словно услышав мои мысли, не только эмоции. — Я это решу сама, — закрываю тему. Если я и стану это когда обсуждать, то не с ней. — Ты лучше мне расскажи, что дальше с твоим пророчеством? Мы сбежали, мы свободны. Что, оно больше не действует? — Н-не уверена, — весьма нерешительно отзывается Ясмина. — Понимаешь, когда я чуть отошла от своего безумного страха и от не менее безумного забытья в объятиях Анхена, поговорила с Лоу… Ко мне, можно сказать, вернулась способность думать, которую после смерти Ары просто парализовало… И я прокручивала вновь и вновь все, что я знаю, все, что я помню. Смерть Ары — это причина. Причина, но не момент. Не срок. Нигде в моих видениях не было указания на время. А тут еще ребенок. Я пыталась разглядеть, но, видно, не то состояние было, не вышло… Я спрашивала Лоу, видит ли он моего ребенка, его рождение, его судьбу… А он только кричал, что благодаря моему идиотизму он и моей-то судьбы больше не видит… А потом сказал, что шанс есть. Что ребенок может родиться. Не там и не так, как мы планируем, но — может… — она вновь замолкает, глядя прямо перед собой и задумчиво закусив губу. Пытается сформулировать. Определиться. — Я понимаю так, что от непосредственной угрозы я избавилась, и теперь наш ребенок не просто «может», он родится, — достаточно уверенно делится она со мной результатом своих размышлений. — А значит год, как минимум, у меня теперь есть. Ну а там… может, Владыка все же найдет и уничтожит, может, иначе как… В конце-концов, «из-за смерти Ары» я оказалась в этих землях, а тут… Люди изловят однажды за вампиризм. Да и казнят, — на последней фразе она улыбнулась, явно не слишком-то веря в подобное. Владыку она боялась куда сильнее людей. — Ладно, полетели. Если у меня остался лишь год — надо попытаться насладиться каждым его днем. Увидеть мир. Разные обычаи. Разные страны. Разных людей… Я, кстати, тоже уже голодная, — добавила она, уже крепко прижимая меня к себе и взмывая в воздух. — И как ты собираешься решать этот вопрос? — раньше я о ее питании как-то не думала. — Ну, я уверена, что в ближайшем городе обязательно найдется хорошенький мальчик, который с удовольствием пригласит меня на ночлег, — она легкомысленно пожала плечами, стрельнула глазками, и понеслась над холмами по направлению к людскому жилью. Город, бывший прежде лишь размытым пятном на горизонте, начал стремительно приближаться. Не очень большой. Со множеством частных домов, хаотично расползающихся по окраинам. С более-менее регулярной застройкой в центре. Четко просматривалось несколько прямых, как стрелы, улиц с каменными домами в четыре-пять этажей. Тянулись за глухим забором монолитные корпуса какого-то производства. То тут, то там поблескивали золотом маленьких округлых крыш тянущиеся к небу белокаменные домики без окон. По улицам сновали машины — грузовые, легковые, автобусы. Уже стало можно различать фигурки отдельных людей. Еще далеко, на грани видимости, но Ясмина, и так летевшая невысоко, начала снижаться. Явно нацелившись на дорогу, что вилась меж холмов в направлении города. Но до дороги мы так и не долетели. Тонкая металлическая сеть взметнулась внезапно. Яся попыталась было резко уйти вверх, но со мной на руках, усталая после долгого тяжелого дня… Не успела. Не выскользнула. И, в мгновение спеленатая этой сетью вместе со мной, она просто беспомощно падает на землю, словно забыв, что умеет летать. Глава 6 Шок. Который, наверное, смягчает падение не меньше, чем кусты, в которые мы приземляемся. И Ясины глаза, в которых отражается небо. Только небо, ничего больше. Распахнутые и пустые. Жуткие, неестественные. — Ясмина, — зову ее, — Ясмина, это просто сетка. Тонкая. Ты же можешь порвать. Ты же сильная, ты же вампирша. Просто разорви. — Не могу, — шепчет одними губами. — Ничего не могу. Серебро. Напыление и в составе… — Серебро? — недоуменно морщусь я. — Так тем проще, он же, вроде, мягкий металл, его разорвать… — Невозможно. Ни порвать, ни взлететь, ни встать… Пожалуйста, Лара, если я отключусь, проследи, чтобы сеть… не легла на живот. Она вытягивает силы… Может вытянуть жизнь. Его жизнь… Не дай… Ее силы, и правда, уходили. Лицо белело, голос, и без того едва слышный, прерывался все чаще, дыхание становилось все более хриплым, прерывистым. Шевелиться она даже не пробовала. Лишь сложила руки на животе в отчаянном жесте. В то время как я ощущала лишь боль. Боль от не самого мягкого падения, боль от многочисленных ран на теле, этим падением растревоженных. Но ничего сверхъестественного. И потому я отчаянно пыталась выпутаться, освободить из этой ловушки себя и Ясю, в миг ставшую беспомощней младенца. Но выпутаться не выходило, разорвать эти тонкие металлические нити тем более, я только изрезала в кровь пальцы. — Что это вообще? — вопрошала я скорее риторически. — Сеть для ловли вампиров, — еле слышно отозвалась Яся. — Ару такой поймали… Ару… как Ару, — с какой-то обреченностью повторила она и закрыла глаза. «Опять собралась умирать», — со злостью подумала я, и зашептала отчаянно: — Не смей! Не смей сдаваться, слышишь? Ничего это не значит! И в бездну твое пророчество! Все пророчества в бездну! Мы выберемся! — я вновь отчаянно рванула сеть. И вновь безрезультатно. — Смотри, еще дергается, — послышался голос. — Может, еще подождем? Пусть ослабеет. — Да что ждать-то? Я и сам, если что, успокою, — отвечает еще один. И к нам от ближайших кустов и камней начинают неспешно приближаться фигуры в пятнистых охотничьих комбинезонах. Судя по ощущениям — не вампиры. Люди. Четверо. Все мужчины и все вооружены. Охотники, блин! Наверное, от пережитого страха, я разозлилась. Или, напротив, от облегчения. Не знаю, что успела придумать себе Ясмина, а я уже ожидала вампиров, посланных за нами Владыкой. А тут — люди. — Дяденьки, а вы добычу не перепутали? — возмущенно интересуюсь у подходящих. — Может, сети свои все же на белок ставить будете? Где это видано, чтоб люди на людей охотились? Мы же все кости из-за вас едва не переломали! — Лю-уди, — издевательски тянет один из подошедших. — А чё не птицы? Вон как бодро меж собой по птичьи-то щебетали. Да и летали неплохо. Пока крылышки не запутались. — Не разговаривай с ней, совсем сдурел? Видишь, завлекает, ведьма, — дергает его за руку второй. — На охоте пить вредно, вам не рассказывали? Мы с холма спускались, вон, с уступа спрыгнули. А вы с сетью. Я ж все руки из-за вас в кровь изранила, — протягиваю в их сторону окровавленные ладони. Тот, что требовал не разговаривать с ведьмой, отшатывается. А один из тех, что прежде молчали, вдруг резко подается вперед, внимательно вглядываясь мне в лицо. — А ну-ка, — неожиданно он больно хватает меня за волосы, запрокидывая мою голову назад, и светит фонарем прямо в глаза. — Пусти, — отчаянно пытаюсь вырваться из захвата, жмурясь от нестерпимо яркого света. — Девчонка, — несколько пораженно выдыхает он, отпуская. — Наша девчонка, нормальная! А вот эта, — он чуть наклоняется над лежащей неподвижно Ясминой, — можно даже не перепроверять, сразу видно — тварь. — Ты сам-то точно, что человек, молоденькую девочку такими словами обзываешь? — от его выражения меня аж передернуло. Я могла не любить вампиров, я могла их ненавидеть. Но чтобы человек с презрением именовал вампиршу тварью — для меня это было за гранью. Все мое воспитание, все представления о жизни, впитанные с молоком матери и осевшие глубоко в подсознании, вопили сейчас, что так нельзя, это святотатство! — Что она тебе сделала? Ты посмотри, ей же плохо, она расшиблась из-за вашей сетки! — Ничего, ей полезно, — неприязненно отзывается он, перебирая сеть в руках. — Не дергайся, девочка, сейчас выпущу… Ну вот, вылезай, — передо мной оказывается отверстие, мне протягивают руку, помогая выбраться наружу. — Жива? — Вроде, — на ноги встать удается, ни вывихов, ни переломов не ощущаю, — Яся, давай… — оборачиваюсь я к вампирше, нагибаясь, чтобы помочь. — Куда? — меня неожиданно резко откидывают прочь, и я оказываюсь в нескольких шагах от сетки, перехваченная одним из охотников поперек туловища. — Серый, держи крепче, она, похоже, под воздействием, — продолжает распоряжаться тот, который меня выпустил. — Так, ведьму в мешок, и ходу, пока селяне не набежали. В мешок ее суют, даже не вынимая из сетки. — Погодите! — грубость их действий просто убивает. — Снимите сеть, ей же плохо! Пожалуйста! Чего вы боитесь? Она же без сознания практически, а вас четверо здоровенных мужиков… — И ей понадобится меньше четырех секунд, чтоб оставить от нас одно мокрое место, — отвечают мне серьезно и хмуро. — Ты, видно, не представляешь, с кем ты связалась. И как тебе повезло. Всех прежних жертв находили уже мертвыми. Дальше один из мужиков перекидывает мешок с Ясминой через плечо, Серый перехватывает меня за предплечье, предупредив: «смотри, без глупостей», и вся компания начинает стремительное движение по пересеченной местности. Их темп я выдержать не могу, спотыкаюсь, едва переставляя ноги. И тоже оказываюсь на могучем плече своего конвоира. Несколько минут — и мы в кузове грузовика, который, срываясь с места, мчит нас в сторону города. Я сижу, зажатая с обеих сторон похитителями, мешок со спутанной сетью Ясей лежит возле наших ног, однако, даже наклониться к нему мне не позволяют. Молчу, пытаясь сообразить, куда мы попали, и что теперь делать. История про двух девочек-туристок, скачущих по холмам, явно никого не впечатлила. Они знают, что Яся не человек. Они видели, как мы летели, они слышали наш разговор на эльвийском. Видимо из-за разговора, решили сперва, что я тоже «ведьма» и «тварь». Теперь меня, похоже, переквалифицировали в жертву. А вот Яся, или, вернее, такие, как Яся, являются, надо полагать, главным объектом их охоты. Знают ли они про кровь? Про то, на кого именно охотятся? По всему выходило, что да. Они знают слишком многое, они оснащены… слишком специфически. Глупо надеяться, что они не выяснили еще основного. — Куда вы нас везете? — осторожно интересуюсь. Возможно, любой местный с ходу понял бы, и к кому он попал, и что теперь будет. А надо ли мне сообщать каждому встречному, что я не местная? — На базу. Да ты не переживай. Сейчас запишем показания, доктор тебя осмотрит, и поедешь себе домой. Ты у нас вообще счастливица, можно сказать — отделалась легким испугом. Хотя, ты, похоже, и испугаться-то не успела. — Успела, — в миг, когда полет превращается в падение, сложно сохранить хладнокровие. Хотя он, похоже, не об этом. — Что будет с ней? — Да что с ней может быть? Допросим да упокоим. Хотя… может, начальство потребует в центр передать. Давно все же этих тварей живьем не ловили. — За что «упокоим»?! — ленивые откровения ближайшего соседа приводят в ужас. — Она же ничего вам не сделала. Не только вам — никому, — спешу уточнить. — Вы первые люди, которых мы встретили. — Девочка, — снисходительно отвечает тот, кто больше всех здесь командовал, — первым человеком, которого она сегодня встретила, была ты. И ты жива еще только потому, что мы оказались в нужное время и в нужном месте. Идея прикинуться жительницей какой-нибудь местной деревеньки испаряется, так и не успев оформиться. Потому что, если я местная, значит, они правы: Ясмина похитила меня с целью умерщвления. Другие варианты взаимодействия вампиров и людей им попросту неизвестны. А способность вампиров к гипнозу — напротив, известна весьма. И потому, что бы ни говорила «местная девочка» о нежной дружбе и невинных совместных прогулках, вывод будет один: я «под воздействием», Ясмина — убийца, пойманная «с поличным». А она только что спасла мне жизнь. Ее брат называл меня своим нерожденным ребенком, посланным небесами. И попытался убить. Ее… возлюбленный звал меня принцессой своей души. И отдал на пытки. А она спасла. Будучи чужой, едва знакомой. Соперницей, отнявшей любимого. Да еще и нечестно, как выясняется… Но это мы с ней разберемся. Сами. Потом, когда я ее отсюда вытащу. Потому что никаким самодовольным «спасителям» я ее не отдам. — Жива я лишь потому, что кусты, в которые мы упали, оказались просто сказочно густыми и мягкими, — глядя прямо в глаза сидящего напротив меня командира, уверенно начинаю я. — Ну извини, перинку не подстелили, — с самодовольной усмешкой перебивает меня он. И остальные послушно ржут. — Попытаюсь. Показания я должна буду давать вам, или на базе и постарше начальство найдется? — присмотревшись, поняла, что он старше меня от силы лет на пять, а остальные, похоже, и того младше. — Можешь и мне. Дать. А показания — начальству, — продолжает веселиться главарь, развлекая товарищей. Успех мероприятия, видимо, голову кружит. А Яся задыхается там, в мешке, под высасывающей энергию сетью. А еще ребенок… Ребенок… А если?.. — Дать. Тебе. Сможет и начальство. Вот только едва ли премию за героическую поимку живого вампира, — отмахнувшись от его глупой шутки, начинаю развивать свою мысль. — Поскольку живой ты ее не довезешь. Эта сеть рассчитана на взрослую особь, верно? И должна по максимуму вытянуть из нее энергию. А вы поймали подростка, несовершеннолетнюю девочку, едва вышедшую из детского возраста. У нее энергии меньше в разы. Вы ж угробите ее вашей сетью! Ну свяжите ей этими тросами руки. Ноги, если так ее боитесь. Она ж уже не дышит, вы труп доставите! Какие с трупа показания? А наивный подросток рассказать сможет много. Вам разве не нужна информация? Он вздыхает, глядя на меня с сожалением. — Информация нам, конечно, нужна. Вот только, детка, у тебя-то она откуда? Ты даже не понимаешь сейчас, что это она внушила тебе эти мысли, это она говорит сейчас через тебя, пытаясь спастись. Ну подумай сама, откуда тебе знать ее возраст или особенности энергетического воздействия нашей ловушки? А главное, ты попробуй сама подумать: тебя только что вытащили из смертельных объятий вампира — вампира! — а ты рассуждаешь об этом, как будто ты в парке с мамой гуляла. — Может, вся проблема в том, что вы забыли спросить меня, кто я и откуда? Такие сильные, смелые, уверенные, что все знаете. А я родилась и всю жизнь прожила там, где вампиршу не именуют тварью, а обращаются к ней «Великая» или «светлейшая». — «Светлейшая вампирша», а-ха-ха-ха, — загоготал сидящий рядом со мной мальчишка, самый младший, пожалуй, из этой братии. — Я не смеюсь над вашими традициями, почему вы позволяете себе смеяться над моими? — оборачиваюсь к нему. — Детка, ты же не хочешь сказать, что прилетела к нам из-за гор? — подает голос командир. — Именно это я, кажется, и говорю. Или ты полагаешь, что язык вампиров я выучила мгновенно и под внушением? Зачем бы мне эти знания перед смертью? — Молчит, глядя несколько ошарашено. Сразу, видно, в голову не пришло. А я продолжаю. — Я выросла там, где вампиров никто не боится. Просто потому, что все знают, далеко не каждые объятья вампира — смертельные. Я четыре года знакома с отцом этой девочки, два последних — провела в его доме. За это время у меня была возможность выучить возраст и родственные связи всех живущих в доме вампиров. — И в каком же качестве ты жила в доме ее отца? — нет, он еще не поверил, но уже заинтересовался. — А ты догадайся! — буравлю его взглядом. — Бред, — качает он головой, словно пытаясь стряхнуть наваждение. — Ты бы не выдержала столько. — Стандартный срок пять лет. Потом либо убивают, либо отпускают. Причем убивают, в основном, если мозг не выдерживает их постоянного воздействия, и человек начинает сходить с ума. — Тебя значит, отпустили. Не далековато? — еще одна усмешка. — Меня подарили, — я все так же не отвожу взгляда от его лица. И все так же убийственно серьезна. — Милому дядюшке этого милого семейства. Он, правда, оказался вовсе не так уж мил. Даже кровь мою всего разок и попробовал. У него, в основном, другие были интересы. Показать? — Да нет, не стоит, — под моим напором он явно стушевался. — А что так? Только что «дать» требовал. Так могу дать, мне не жалко. Посмотреть. Здесь, правда, темновато. Ну так ты фонарик-то не потерял, наверно. Подсветишь, — и прежде, чем он соображает как-то среагировать, скидываю куртку, встаю и разворачиваюсь к нему спиной. Машину трясет, поэтому упираюсь одной коленкой в скамейку, на которой только что сидела. И поднимаю свитер. Дальше пауза. Потом долгая матерная рулада. Судя по отсветам на брезенте, фонарик он все же достал. Судя по наклонившимся вперед моим ближайшим соседям, обнаженка заинтересовала всех. Даже, если демонстрировали только спину. Резко опускаю свитер и сажусь, дабы паузу не затягивать. — Так вот с дядюшкой, — продолжаю рассказ, — я не протянула бы и года. Больше скажу, он и сам тянуть не собирался, дату смерти мне уже назначил. А вот эта девочка — указываю на Ясмину, — меня спасла. Потому что она, возможно, единственная нормальная там осталась из них из всех, — и слезы к глазам подступают отнюдь не наигранные. — Рискнула своим положением, отношением родственников, и меня из этой бездны вытащила. А вы — такие взрослые и умные — ее приговорили к смерти. Не глядя. Не спрашивая. Не слушая. Не просто «ни за что». За спасение человеческой жизни. — Разберемся, — обещает тот, что сидит рядом с командиром. — Вот на место приедем, и разберемся. — Она не доживет! — так и рвущееся с языка «идиот» все же проглатываю, но судя по взгляду командира, он его в моих глазах прочел. — Ладно, помоги, надо глянуть, что там, — бросает он своему соседу и опускается на корточки. — Леха… — Помоги, я сказал. Мешок снимают. Ясмина лежит неподвижно, закатив глаза и даже, кажется, не дыша. Лишь пальцы сложенных на животе рук отчаянно цепляются за одежду на боках, сжимая ее, словно тисками, видимо, чтоб даже у бессознательной не разжались. Доблестные воины осматривают ее невероятно пристально. Даже осмеливаются прощупать пульс. Только бы не догадались, что моя «девочка-подросток» сама глубоко беременна, слишком уж руки ее красноречивы!.. Нет, не поняли. И, вроде, поверили, что умирает. Сеть сняли. Медленно, осторожно, спутав ей тросами этой сети руки и ноги и оставив сеть лежать вдоль ее тела. Ясмина вздохнула — хрипло и глубоко, и чуть приоткрыла глаза. — Только попробуй… — угрожающе начал командир, который, как выясняется, Леха. Сползаю к ней на пол, благо на этот раз никто не удерживает. — Яся, — зову, не обращая ни на кого внимания, — Яся, как ты? — по-человечески зову, чтоб не испугались «неведомой речи», не запретили нам разговаривать. — Держу… — еле слышный ответ. И можно поверить, что не хватило сил договорить. И не понять, что она сейчас не о себе. Чуть перемещаюсь и кладу ее голову себе на колени. — Ты держись, маленькая. Ты только держись, — провожу пальцами по ее кисти, чуть касаюсь кольца на среднем пальце, внимательно вглядываясь при этом в Ясино лицо. Ясмина прикрывает глаза. Да, он знает, и он придет. И, в отличие от нас, уже не будет столь беспечен. И не позволит сестре погибнуть. Нам бы только дождаться. Их база оказалась в городе. На окраине, но не на ближайшей. И пока мы ехали через город, я пыталась разглядеть хоть что-то, глядя поверх заднего борта кузова, единственного, не занавешенного брезентом. Однако, поскольку сидела я на днище и в глубине, видно было немного. Проплывали кроны деревьев и крыши домов, фонари, какие-то вывески. Вывески были неуловимо чужими, чуждыми, хотя прочесть их труда не составляло. Местные не пользовались целым рядом букв нашего алфавита, а какие-то писали иначе, однако с этим я разобралась еще дома, штудируя полученную от Анхена книгу. Непривычно иным был шрифт, сама манера оформления вывесок, табличек, автобусных остановок. Другое. Все, вроде, такое же — но другое. Но хуже всего — неуловимо другой была и речь. Да, тот же язык, и те же слова. Процентов на восемьдесят. Но даже они произносятся с какой-то непривычной, иной интонацией. А есть еще двадцать процентов того, что мы вовсе не говорим, называем иначе, фразеологизмы, просторечия, жаргон… Мне, с годами, уже не вспомнить и на бумаге не передать, но в те дни, когда я оказалась за горами, моя речь отличалась от речи местных весьма существенно. И они это слышали столь же хорошо, как я. И, может, еще и поэтому поверили в мою историю куда быстрее, чем я надеялась. Но убедить охотников оказалось не главным. Поскольку четверо поймавших нас ребят в этой организации ничего не решали. А с их начальником все было совсем не так просто. С ним я познакомилась сразу же, как тяжелые створки глухих железных ворот закрылись за нашим грузовиком. Невысокий мужчина под пятьдесят в таком же пятнистом комбинезоне, как и у наших ловцов, стоял на крыльце двухэтажного здания в нетерпеливом ожидании. С ним связались по рации еще в дороге, и потому он знал, кого привезли. Я выпрыгнула наружу сама, Ясю осторожно передали с машины на руки Лехи, и он так и предстал перед начальством с вампиршей на руках: — Вот… Яся лежала у него на руках неподвижно, расслабленно, запрокинув назад голову и полуприкрыв глаза. Я отчаянно надеялась, что в этом больше страха и притворства, чем реального недомогания. Все же она не подросток из моей сказочки, она взрослая здоровая вампирша. Вот только беременная. А как беременность влияет на все эти вампирские энергопотоки, я даже предположить не могла. — Гляди-ка, даже не вырывается, — с каким-то удивлением, смешанным с усмешкой, проронил начальник, жадно разглядывая пленницу. — Так молоденькая совсем, слабая. Серебрянка ее едва не убила. — Слабая она, как же. Даже будучи без сознания тебя завораживает. А может и притворяется обморочной, чтоб ты нюни-то распустил, — жестко обрывает его старший. — А ну-ка, передай ее Егорову, пусть в клетку посадит, мы там подготовили уже все. Егоров, — он кивает одному из тех, что ждут нас во дворе, — прими. Яську уносят. Я тянусь было за ней, но меня решительно удерживают за предплечье. — Какая все же чудовищная красота, — задумчиво замечает начальник, глядя вслед бездыханной вампирше. И оборачивается ко мне. — А ты, значит, жертва? — Если только ваша, — пожимаю плечами. — Поскольку свободы меня лишили именно ваши люди. — Ага, а с ней ты просто играла на лугу. Ладно, проводите ее в кабинет. И пусть Каховский придет. Он у нас самый грамотный, — как-то недобро усмехается начальник, — вот пусть протоколы и пишет. Кабинет… Ну, кабинет и кабинет, ничего особо примечательного там не было. Необжитой разве что. Какой-то непроходимо казенный. Ни мягкого кресла для начальственно-любимого себя, ни каких-то дорогих этому самому начальнику вещей — будь то фотография в рамочке или грамота на стене. Здесь не вручали грамот за особые заслуги? Ну, хоть вымпел какой, знак отличия именно их… бригады? отдела? подразделения? А, собственно, у кого мы вообще? Именно об этом и спросила, сразу после начальственного: «итак, фамилия, имя, отчество…». — А вы, простите, кто? Люди, поймавшие нас, не представились. Вы — тем более. Прежде, чем что-либо говорить, хотелось бы понять, с кем я имею дело. Вы Стражи Границы? Стражи Правопорядка? Просто группа друзей, начитавшаяся книжек про Дракос… Дракулу? — Ишь, какая прыткая! Книжек мы, видите ли, начитались! — недобро смотрит на меня «большой начальник». — За книжками — это вон к нему, — он кивком головы указывает на вызванного вести протокол мужчину. Довольно молодого, но не слишком спортивного на вид. — А мне все больше протоколы вскрытия читать приходится. О результатах деятельности таких вот красавиц с красавцами, как с тобой доставили. Девять трупов только за последние шесть дней. И все — в этом районе! Ты была бы десятой, не будь наш отряд срочно передислоцирован этот город и не начни прочесывание местности. Так что меньше гонору, и начинай отвечать на вопросы. Фамилия? — последнее он просто рявкнул. — Алентова. Он так и не ответил, кто он, или, вернее, кто они. Но было уже не важно. На самый главный вопрос он, сам того не зная, ответил. Нас ждали. Специально подготовленные и обученные люди. Именно в том месте, где мы должны были появиться. Потому что некие вампиры вот уже неделю старательно привлекали к этому месту внимание местных «охотников на ведьм». И привлекли. Шесть дней назад, если верить тому, что я услышала у Владыки, прохода по реке еще не было. Граница была закрыта. Абы кто, даже из вампиров, здесь не шлялся. На пересечение Границы нужен пропуск. А если пропуск есть, то пересечь ее можно где угодно. А если ты ее пересек… Яся была права, отпуская меня «погулять» Владыка рассчитывал, что мы не вернемся. Запугивая Ясмину, что с детства боялась его до нервной дрожи, удаляя от нее всех, кто мог бы ее остановить и образумить, выставляя меня напоказ на том приеме… И эти сожаления Ноэра, что меня «можно было бы использовать по-другому»… И то, как жестоко покарал Ноэра Владыка — не за то, что «жрал», нет, за то, что мешал мне слушать и чуть не сорвал ему всю игру. А Яська чувствовала, но… Но дала себя убедить, слишком уж хотелось спастись. Спаслась. «Как Ара». В этом тоже был смысл, она должна была знать, почему погибает, должна была понять перед смертью, кто и за что… Полагаю, она поняла. Куда быстрее, чем я. Но вот объяснить мне уже не успела. — Имя? — допрос продолжался. — Лариса. — Отчество? — Простите? — Отчество. Твое. Как. Терпением он не отличался. — Я не понимаю вопрос. — Отец у тебя есть? — с тяжелым вздохом, словно сомневаясь в моем душевном здоровье. — Конечно. — И зовут его как? — Сергей Алентов. — Значит впредь на вопрос «отчество» ты всем отвечаешь «Сергеевна», не морочишь людям голову и не тянешь время, — разъясняют мне с еще одним вздохом. — Далее. Дата и место рождения. — Двадцать шестое апреля семь тысяч четыреста семидесятого года, гор… — Семь тысяч? Ты у нас еще и девочка из будущего? Некоторое время просто смотрю на него недоуменно, потом вспоминаю: — Ах, да. Мне говорили, у нас с вами разное летоисчисление. Но по-вашему я не знаю. Энтузиазм ушел. Подъем, злость, непокорность, уверенность «пробьемся!» — все ушло. Наваливалась усталость. И апатия. Не было побега. Прорыва наперекор всем и всему. Была ловушка, куда завлекли Яську, сыграв на ее страхах и на ее совести (или жалости к людям) — не так уж плохо знал Владыка свою приемную внучку. А я всего лишь исполнила роль приманки. Должна была завлечь. И завлекла… Лоу был прав, Владыка не простил… Лоу был прав, я ее погубила… — Да что ж ту дебилкой-то претворяешься? — раздражается начальник. — Полных лет сколько? — Двадцать один. — Родилась где? — За горами. У нас они называются Западными, а для вас они, наверное, Восточные, я не знаю… — За горами, значит, — он смотрит на меня весьма скептически. — Ну, раз за горами, значит, у нас налицо незаконное пересечение границы, и я обязан буду депортировать тебя на родину в кратчайшие сроки. Разумеется, если за тобой не числится более тяжких преступлений. — Обязаны будете что? — опять не поняла его я. — Вернуть тебя обратно за горы, что ж еще, — пожимает он плечами. — У тебя ведь, как я понимаю, нет разрешения на въезд, соответственно, находиться на территории нашего государства ты не имеешь права. — Да вы что?! — я, наверно, белею от ужаса. — Я же человек! Я бежала к вам, к людям, потому что моей жизни угрожала опасность… Если вы вернете… меня же убьют! — То есть все-таки опасность… И как же ты дожила там до столь серьезных лет, если там так опасно, хотелось бы знать? — Как и все до определенного времени. Просто потом я попала в поле зрения вампиров и оказалась невольно втянута в их семейный конфликт… Не все вампиры считают достойным своего имени и статуса поддерживать отношения с людьми, поэтому… — Что-то ты врешь, девочка. За горами людей нет, это общеизвестно. Поскольку ужиться с подобными тварями… — Нет?! — я аж вскочила от возмущения. — А питаются они, по-вашему, чем? Березовым соком? А все те тысячи пленных, которых они изымали с этих территорий несколько столетий назад — они что, все сгинули единомоментно? Их всех сожрали в тот же день? Что ж тогда вас-то всех не трогают? — Нашла о ком вспомнить. А не приходило в голову, что потомки тех, что в течение столетий рождались и умирали в плену у этих тварей, едва ли сохранили бы человеческий облик? Им просто негде было бы выучиться хорошим манерам. И им давно уже не требовалась бы столь богатая и грамотная речь. И они просто патологически были бы не в состоянии повышать голос на тех, в чьей власти находятся, — он смотрел на меня, словно на пойманную на лжи первоклассницу. — Так что все твои попытки косить под простушку, не знающую, какой сейчас год или что такое отчество, считай, провалились. Вариантов вижу ровно два: либо ты действительно из-за гор, и тогда ты специально обученный вампирами лазутчик-диверсант, пойманный при попытке проникнуть на нашу территорию. Либо ты завербована вампирами для тех же целей из местного населения, поскольку потомки уведенных в плен людей за прошедшие века оскотинились настолько, что воспитать из них что-либо путное уже невозможно… И что-то мне кажется, что последний вариант куда вероятней. «За горами людей нет», «оскотинились настолько»… Я чувствовала, что щеки мне заливает румянец. Ненавижу. Как же я его сейчас ненавижу! А он смотрит с такой понимающей ухмылкой, явно принимая мой румянец за признание в его правоте. И понятно, что ничего уже не докажешь, что он все решил, но молчать… — Назвать человека животным в моей стране считается самым страшным из оскорблений. Всегда подозревала, что это придумали вампиры, чтобы противопоставлять нас — жителей Страны Людей, формально независимого от вампиров государства — и тех, кто живет на территории Страны Вампиров и официально предназначены вампирам в пищу. Вот их действительно называют животными и содержат в условиях, далеких от цивилизованных. Все знают, что вампиры питаются ими, и никому их не жалко, «ведь они же животные». Вот только скотом их не называет никто и никогда. Нашими дикими, лишенными разума предками — это да, но не скотом. Даже вампиры со всем их цинизмом до такого не додумались. А вот люди, те самые, свободные и настоящие люди, которые и существуют-то только потому, что есть мы — несвободные и ненастоящие, пошли значительно дальше. Объявили нас всех скотом и отреклись от родства! Конечно, теперь нас не надо спасать от нашей участи, за нас не надо переживать, о нас не стоит даже помнить. Хотя, быть может, наши с вами предки, жившие триста лет назад, были родными братьями: мой попал в плен, а ваш вовремя уехал из города по делам. — Что ты заканчивала? — невпопад поинтересовался он, ничуть не тронутый моей тирадой. — Светлогорский государственный университет, — тем не менее, ответила, раз уж он интересуется. — И я не закончила, отучилась всего два курса. Потом попала за Бездну. Там образование для людей не предусмотрено. — За бездну — имеется в виду за Границу? За горы? — деловым тоном уточнил он. — Нет, Бездна это не горы. Это провал, разрыв земли по руслу одной из Великих Рек. Она, конечно, является границей между землями людей и вампиров, но официально ее никто так не называет. Граница — это внешний контур всей территории. А Бездна — наша, внутренняя, — пояснила ему, радуясь, что он начал слушать, а не обвинять меня дракос знает в чем. — Она на востоке. Собственно, Страна Людей расположена между двух естественных преград… — дальше я что-то бесконечно долго ему рассказывала, он задавал наводящие вопросы, Каховский печатал. О географии, политическом устройстве, экономическом, социальном, характере моих взаимоотношений с вампирами — обо всем подряд и обо всем вперемешку, словно он надеялся меня запутать, будто все ждал оговорки, ошибки. Хотя — я не знаю, с чем он сличал мои ответы. Он старательно делал вид, будто не знает о жизни за горами вообще ничего. И все еще не верит, будто я и в самом деле оттуда. Что не помешало ему раз пятнадцать в самых различных вариантах спросить, а какое же, собственно, у меня задание. Как вышла из кабинета, помню уже как в тумане. Да и что послужило причиной — то ли я не смогла больше говорить, то ли он слушать — прошло мимо моего сознания. Смутно помню, что меня фотографировали для каких-то документов, отобрали (с подробной описью и под роспись) верхнюю одежду, рюкзак со всеми вещами и «ювелирные украшения». Стоит ли упоминать, что последние я больше никогда не видела? Полуживую от усталости и с сильнейшей головной болью меня отвели в какую-то столовую, где накормили чем-то, от чего не запомнился ни вкус, ни вид. Возможно потому, что на предложенной мне порции лежал кусок мяса и пах он просто омерзительно. Мясо сдвинула, остальное удалось проглотить. Затем меня отконвоировали в помещение, где имелась кровать. И этот день для меня все-таки кончился. О том, что на окнах комнаты, где я ночевала, решетки, а дверь заперта на замок, я узнала уже наутро. Впрочем, тюремной камерой я бы это помещение все же не назвала. Скорее было похоже, что комнату просто срочно переоборудовали. На полу остались следы от многолетнего нахождения здесь совсем другой мебели, а у дальней стены — пара запертых железных шкафов. А вот туалет предусмотрен не был. Пришлось стучать в дверь, позабыв про гордость. Открыли довольно быстро, без слов отвели — и в туалет, и в столовую. Туалет был в дальнем конце коридора, столовая — вообще на другом этаже, рук мне никто не связывал, в предплечье железной хваткой не вцеплялся… Не тюрьма, ну вот никак. А я… вроде и пленница, но почему-то не изолирована. Не мне еду, а меня в общую столовую. Или это для того, чтоб я надеялась на возможность договориться, была сговорчивей? Или они сами еще не определились, кто же я — преступница или жертва? Или просто не тюремщики они были, вампиров ловить предполагали, а вот людей — как-то нет, не подготовились? Сопровождавший меня молодой парень «ничего не знал» и «полномочий отвечать не имел». На этом его словарный запас исчерпывался. В связи с чем не раз, конечно, помянула местного начальничка, считавшего, что для потомка «оскотинившихся» я говорю неправдоподобно много слов в минуту. Или просто знаю их излишне много. Ну, так вот он, его «не оскотинившийся» идеал. Любо-дорого послушать! Закончить завтрак в молчании, тем не менее, не удалось. — Лариса! Вот вы где. Доброе утро, — ко мне спешил Каховский. Тот самый мужчина, что вчера был вызван вести протокол. И, в общем-то, ничем более к своей персоне внимания не привлек. — Вы ведь уделите мне немного времени? — поинтересовался скорее из вежливости, поскольку уже подсаживался к моему столику, не дожидаясь ответа. — Полковник разрешил мне побеседовать с вами. Так сказать, в частном порядке, без протокола. — Полковник? — слово было мне незнакомо. Или это фамилия вчерашнего начальника? — Ну, понятно, никто не знает доподлинно, какое у него звание, все же очень секретно, и вообще мы организация не военная, — он даже попытался мне подмигнуть, хотя вышло, надо сказать, не очень. — Так что это, скорее, прозвище. — Понятно, — кивнула, мало что поняв из этих объяснений. — Ну а вы? — О, простите, я не представился. Меня зовут Никита. Никита Каховский. Я, вообще, писатель. — Писатель, — киваю. Ну что ж, случается… — Ну, как писатель? Понимаете, я исследователь. Изучаю тайну аномальной зоны Сибирии. Знаете, еще в детстве, будучи в лагере, я наблюдал как-то ночью полет двух светящихся шаров в районе Границы. И это не было природным явлением, шары явно были рукотворны и управляемы… — Про шары понятно, — поспешила прервать его вдохновенный рассказ, пока он не слишком увлекся. — А что за «аномальная» зона… как вы сказали?.. Сибии? — Сибирии, — отвечает несколько удивленно. — Разве ты… разве вы… Может, можно на «ты»? Киваю. Мне, в общем, так даже проще. — Разве тебе не знакомо это слово? — Впервые слышу. Как и слово «аномальная», если честно. Но про последнее могу предположить, что это исковерканное «ненормальная». Он чуть снисходительно улыбается. — Ну, где-то так. Но Сибирия! Как ты могла не слышать? Это же самоназвание той территории за Каменными горами, откуда ты родом! — Территория сама себя так назвала? — гляжу на него скептически. Понятно, что оговорился в волнении, но слишком уж он… слишком. Восторжен не в меру. — Мы так не называем, — спешу продолжить, пока не начал оправдываться. — А Каменные горы — это вот эти, ближайшие? Удивительная точность характеристики. А какие у вас еще есть: стеклянные, оловянные, деревянные? — Ну, это с древности еще повелось, — начинает он объяснять. Тогда никакой аномальной зоны не было. А горы эти именовались просто — Большим Камнем. Тогда «за Большой Камень» ходили, в основном, пушнину добывать, леса там, судя по архивным документам, богатые были. Ну а с годами Большой Камень в Большие Каменные горы превратился. Хотя их — так, в разговорах — все больше Темными называют. Потому как очень уж темная история, а что же, собственно, за ними… Значит, Сибирией вы свою страну не называете? — вновь уточнил он. — А тогда как же? — Нет общего названия, я ж говорила вчера. Есть Страна Людей. Есть Страна Вампиров. Они подчеркнуто отдельно. Каждая сама по себе. — Ну а для внешнего мира? Должно же это как-то называться? — Зачем, если внешнего мира тоже нет? — Совсем? — Ну, по слухам… какие-то очень страшные монстры здесь, все же, обитают. Но человеку не выжить, и пробовать не стоит. — Но ты же попробовала. — У меня был доступ к информации. Да и выбора не осталось. — Не помешаю? — просто аншлаг у нашего столика. Леха. Взгляд Каховского выразил такую досаду, что стало понятно: помешает, и еще как. Леху, впрочем, взгляд не смутил, охотник уселся за наш столик, вытянул ноги, сложил руки на груди и приготовился слушать, — вы продолжайте, продолжайте… А мне Полковник велел проконтролировать, — добавил все еще раздраженному его вторжением «писателю». Конвоир, приведший меня в столовую, при появлении Лехи нас тут же покинул, более в помещении никого не было — общий завтрак, должно быть, давно прошел. — Ну… з-замечательно, — скрипит зубами Каховский. И демонстративно отворачивается ко мне. — Ларис, я вот тут вчера посчитал… Хотел уточнить. Ты сказала, тебе двадцать один. Это уже или на днях исполнится? — Двадцать один? — присвистнул Леха. — Детка, а я думал, тебе шестнадцать. Со своими косичками ты тянешь разве что на школьницу. — Интересные у тебя предложения к школьницам, — мазнула по нему взглядом. И вновь обернулась к Каховскому, — двадцать один уже. Двадцать два будет на днях. В чем принципиальная разница? — Так в датах! Летоисчисление. Смотри, я тут посчитал… — Некоторые школьницы просто напрашиваются на интересные предложения, — нагло усмехается Леха, беззастенчиво вклиниваясь в наш диалог. — Дерзки не по чину. — Так мы без чинов, — откровенно отмахивается от него Каховский. — Смотри: если ты родилась двадцать два года назад, и это был, — он сверяется со своими записями, — семь тысяч четыреста семидесятый год, а по-нашему — тысяча девятьсот шестьдесят второй, то разница между этими двумя датами ровно пять тысяч пятьсот восемь лет! — И что? — не понимаю его радости. В Лехиных глазах примерно тот же вопрос светится. — Как что? Но ведь это именно то число, на которое отличаются даты современного летоисчисления от старого, допетровского. Был у нас такой правитель, — пояснил мне «исследователь». — Очень много чего в стране реформировал, в том числе календарь. И так вот, выходит, что там, за горами, живут все еще по допетровскому календарю! Сохранили старинное летоисчисление! Понимаешь, сохранили традиции, культуру! — Это просто числа, — пожимаю плечами, не находя поводов для энтузиазма. — Которые вампиры оставили, поскольку им понравилось их количество. Семь тысяч звучит гораздо солиднее одной, а уж два года от основания государства и вовсе бы не звучало. Согласно официальной теории, нашей стране не одно тысячелетие, а уж государству вампиров и подавно. — Но значит, оно настоящее! Значит все, что ты говоришь, правда. Потому что о старом календаре у нас никто уже не помнит, кроме историков, разве. И если бы у вас не было его, если бы вы им не пользовались… Нет, не так. Если бы за горами не было людей, которые все еще живут по старинному календарю, а вампиры, как считает Полковник, подобрали и обучили тебя тут, они бы не смогли научить тебя правильным датам, им бы просто неоткуда было их взять… Да и незачем! Зачем создавать тебе легенду «девочки из Сибирии»? Она тебе никак не пригодится, навредит если только! — И чем же она мне навредит? — Ты не понимаешь, — вздыхает он. — Полковник же тебе вчера намекал. В Сибирии нет людей. Никаких, вообще. И вампиров нет. Это просто сказки, не существуют они. А там, — он кивает куда-то, видимо, в сторону гор, — просто мертвая земля. Аномальная зона со смертельным излучением, образовавшаяся в результате падения метеорита. — Погоди, — что-то эта его информация никак не вяжется с той, что выдавал мне вчера Полковник. — А как же «оскотинившиеся потомки пленных»? Опустевшие в результате войны города? Исторические хроники о тех событиях? Да бесчинствующие «твари», которых вы ловите, наконец. Оставившие вам девять трупов за неделю. Вы же все прекрасно знаете, и кого вы ловите, и где они живут, и что тут триста лет назад было. — Так это мы, — уточняет Каховский. — А есть все остальное человечество. Почему ты думаешь, я в группе Полковника свои книжки пишу? И издают их исключительно для внутреннего прочтения? Пожимаю плечами. Откуда я могу знать? И выясняю следующее. Информации нет. Узнать правду о противостоянии людей и вампиров по эту сторону гор так же проблематично, как и по ту. Все сведения, как утверждает Каховский, были тщательно скрыты еще во времена того самого Петра. Который реформы проводил и календарь менял. Потому как требовалось ему железо, которым Каменные горы богаты, задумал он тогда тут заводы ставить, чтобы было из чего пушки для армии лить. А народ этих мест боится. Вот и выдумали тогда легенду, что боятся тут нечего, что было, то прошло, да и то, было ли? Мало ли, что старики брешут… А может, и подсказали тогда Петру, что бояться нечего, что от Границы вреда не будет, главное — в светящееся поле не заходить. Но — вреда не будет не просто так, а если люди забудут… а он лично постарается, чтоб хорошо забыли… И он постарался. Потому что вел тогда долгую, тяжелую войну на западе, заводы были нужны, а вот «открытие второго фронта» на востоке — вовсе даже нет. Говорят, тогда и был подписан первый секретный договор… и с каждым новым правителем его подписывают заново. Но, впрочем, это всего лишь слухи. Никто и никогда подобных документов не видел. Сам Каховский, будучи родом из приграничья, увлекся тайной Сибирии с детства. Сначала шары, в которых я по описанию узнала вампирские машины. Потом рассказ какого-то случайного свидетеля. Потом многочисленные опросы всех, кто видел или знает хоть что-то необычное о Границе. Потом многочасовые сидения в архивах. Потом статьи в небольших газетах, критика на которые была невероятно жесткой и беспощадной. А потом и вызов «куда следует». Куда именно следовало вызывать исследователя-энтузиаста, я не поняла, а он не объяснил. Зато ему очень подробно там объяснили, что либо он продолжает свои исследования под крылом одной очень надежной организации, либо не продолжает их вообще. Так он и попал в «отряд». Официально отряд назывался «подразделение быстрого реагирования в чрезвычайных ситуациях». Или нет, не так. Официально он не существовал. Не могло быть никаких «охотников на вампиров» потому как в природе не было никаких вампиров. И целью организации была не столько ликвидация самих «тварей» и «ведьм» (хотя, и это, разумеется, тоже), сколько сокрытие информации о происшедшем. Выслушавший этот рассказ Леха Каховского обсмеял. Никакого тайного договора Петра с вампирами, по его мнению, не было, и быть не могло. Вампиры — природные враги людей, и договариваться с ними никто бы не стал, да и они бы — не стали. Информация от широкой общественности скрыта, это да. Но не ради вампиров, а ради спокойствия в государстве. Ведь кто, иначе, стал бы селиться в столь опасной близости? Здесь была бы огромная полоса отчуждения, километры колючей проволоки… А горы богаты полезными ископаемыми, их необходимо разрабатывать, а значит — заселять. Отряд создан для борьбы с вампирами. И предотвращения паники среди населения. Которую энтузиасты копаться где не надо и разводят. Да, официально он не существует. Но это не мешает ему приносить пользу своей родине. — Ну, тогда и я расскажу историю, — осторожно начала я. — Не о древних временах, я о них мало что знаю. А о том, что происходит сейчас. И чем, судя по всему, занят ваш отряд. Помимо того, что приносит пользу родине и непримиримо борется с вампирами. Попытка была рискованная. Но, похоже, других кандидатов договориться у меня не будет. Все решает, конечно, Полковник. Но он уже все решил. Или ему уже все решили. В отличие от исполнителей, он точно знает задачи отряда. Каховский, понятно, не решает тут вообще ничего. Он, конечно, многое знает, о многом догадывается. Но хоть какого-то влияния у него здесь нет. Он даже не военный, он вне штата… Но зато он не лоялен. Его сотрудничество с отрядом вынужденное, он их (и даже более высокое руководство) подозревает в сокрытии и нечистоплотности. Он чужд политики, он «за правду». Он мог бы проникнуться и посочувствовать. Но вот помочь… Помочь, похоже, мог бы разве что Леха. И то, если я не переоцениваю его возможности. Или степень его информированности и мотивы. Или свои способности убеждать… Но снять сеть я ведь его убедила. А с другими, судя по конвоиру, мне и поговорить-то возможности не дадут. Но прежде, чем говорить, стоит еще кое о чем послушать. — Скажи… Алексей, верно? — Лехой решила не называть, я ему все же не подружка. — Можно и Алексей. — Часто доводилось ловить вампиров? — Не доводилось до вчерашнего дня. Вот жертвы порой встречаются. Иногда даже живые еще, успеваем до больницы доставить. А сами они, как правило, уходят. Не бывает так, чтоб долго на одном месте кружили. Лет пятнадцать назад была история… Но я в ней, сама понимаешь, не участвовал, по документам знаком… Тогда один гаденыш засел в городе, чуть покрупнее этого, и чуть ли не мостовую трупами выкладывал. Его уничтожили. Долго выслеживали, ловили, много наших полегло. Но все же поймали. И прибили с огромным удовольствием. — Он был безумен? — Да кто ж их разберет, какие они нормальные? То, что ничего не боялся и не шифровался — точно. И поверить не мог, что все-таки его одолели. — И это не здесь было? — уточняю. — Нет, далеко отсюда. В центре страны, фактически. — А здесь прежде никогда ничего подобного не случалось? — Что-то где-то всегда случается, — равнодушно пожимает он плечами. — Но чтоб девять трупов сразу и все в одном месте — нет, с той операции нигде подобного не бывало. В нашей стране, я имею в виду. А так — мы ж не одни с ними граничим. Вот не так давно в Японии случай был… — Ты мне потом расскажешь, где это, — не даю ему уклониться от темы слишком уж далеко. Тем более, что есть подозрение, что случай этот я знаю. — А пока давай я про наш случай расскажу. Интересно ж, наверное, откуда мы в тех горах появились… Нет, конечно, про мать будущего Владыки я ему не сказала. В моем рассказе Яся была лишь милой девочкой, что приглянулась наследнику одного весьма влиятельного вампирского рода, и он стал всерьез подумывать о свадьбе. (Строго говоря, и не соврала почти, ну так кто учил?). А у главы рода — свои планы, девочка мешала. Сильно мешала. Вот и придумали интригу с любимой папиной рабыней. Им-то человека до смерти замучить — удовольствие только. А девочка добрая, девочка не выдержит, девочка спасет. Спасла… — А дальше сам смотри, — завершаю я. — Ни с того, ни с сего — девять трупов. Не абы где, а именно там, где мы выйти сможем. Ваш отряд, направленный сюда заблаговременно. И заранее озлобленный гибелью людей. Легкость, с которой поймать удалось. Она ведь не скрывалась, не боялась, просто летела. Да и возле озера порхала так, что у меня в глазах рябить начало. Если бы тех девятерых убила она — она бы знала, что убийцу ищут. Она не была бы столь беззаботна. Она бы не подставлялась, — перевела дыхание, взглянула ему прямо в глаза. — Но ее — подставили. И обвинение ей уже подготовили. Потому что приказано уничтожить. Вашими руками. Но по заказу «аномальных» родственников, — вновь выдержала паузу. Пусть проникнется. — Так что, бредит Никита, нет никакого заговора? Вампиры не ведут дел с людьми, не влияют на дела людей, не манипулируют? Просто так легко просчитывают ваши действия. Ничего про вас не зная там, за своей Границей. Молчит. Долго довольно. А потом выдает совсем не то, что мне услышать хотелось. — Слушай, детка, а в тебе точно вампирьей крови нет? Моргаю. Растерянно, надеюсь, а не испуганно. — Люди с вампирами не скрещиваются, — равнодушно пожимаю плечами, хотя внутри все холодеет. — Генетически не совместимы. — А то смотришь ты как-то странно… — Что, ужели зрачки вертикальные? — ставлю локти на стол, наклоняюсь ближе к нему и пытаюсь улыбнуться. В идеале — соблазнительно, а там как выйдет. — Горизонтальные, — резко дергая меня за руку, он заставляет подняться на ноги вместе с ним. И притискивает к себе почти вплотную. И все так же смотрит в глаза — неотрывно, изучающе… — Когда тебе прикажут меня убить «для сокрытия следов и предотвращения паники», ты оправдаешь себя тем, что смотрела странно? — а голос выходит хриплым совсем не наигранно. Я столько с вампирами прожила. А регенерации все шли и шли. А людей рядом, чтоб могли зафиксировать какие-то отклонения от нормы, не было. Мало ли, что там не то со взглядом. — Да брось, — заявляет Леха и сам бросает. Не то отталкивая меня от себя, не то сам от меня отталкиваясь. — Слушай больше Каховского, он помешан на всяких заговорах, он тебе и не то расскажет! — он с грохотом придвигает свой стул и садится обратно. — А то, что ты говоришь — так может и подстроено, так ведь ими — не нами. Мы не убиваем без разбора, наша цель защищать! Опускаюсь обратно на стул, кладу руки на столешницу. И замечаю, что они дрожат. Опять! А я думала, что избавилась. — Да ты чего? — Леха тоже замечает тремор, но понимает по-своему. — Да выкинь ты этот бред из головы, ничего с тобой не сделают. Дашь подписку о неразглашении, и все! — А с ней? Она ведь тоже никому ничего не сделала, ни перед кем из вас не виновата. Она мне жизнь спасла! Вопрос повисает в воздухе. — Что будет с Ясей? — повторяю вновь, когда пауза затягивается. — Не знаю, — а глаза отводит. — Это решаю не я. — Да убьют ее, что с ней будет? — встревает Каховский, до того молчавший и лишь фиксировавший в блокноте какие-то подробности моего рассказа. — Не убивала она! — чуть усмехается. — А питалась она чем до сегодняшнего дня? Или убийства людей в Сибирии для тебя не в счет? А вчера еще утверждала, что мы с вами братья… — тянет чуть насмешливо. — Вот за братьев и отомстят. Всему вампирскому народу в ее лице. — Да заткнись ты, — неожиданно злобно бросается на него Леха. — Ты не видишь, ты до нервного тика ее уже довел своими байками. Некоторые дебилы никогда не знают, где остановиться. — Некоторые дебилы никогда не знают, кому они служат и зачем. И искренне верят, что «на благо родины», — не остается в долгу Каховский. — Когда твой Полковник прикажет тебе завтра убить не только вампиршу, но и эту малышку, постарайся придумать, в чем же тут для родины благо? И не забудь, что это ты ее сюда приволок. Ты, лично, — он встает, с грохотом отодвинув стул. — А я скажу тебе, в чем благо. Благо в том, чтоб и дальше скрывать от народа, с какими упырями повязано их правительство. И как помогает упырям обделывать их грязные делишки. А ты помогай, работай. — Так и ты не мешаешь. — Я собираю материал, — гордо отвечает писатель. — И однажды народ узнает! На этом он удаляется. А мы остаемся вдвоем. Леха молчит, я тоже. Отчаянно пытаюсь сообразить, что говорить, что делать. Не могу же я попросить его в лоб: «помоги нам сбежать»? Или могу? Что вампирского в моих глазах? — Ты видел ее? — решаю начать с нейтрального. В самом деле, он хоть доступ-то к Ясе имеет? — Да, — немногословен. И все еще посматривает на меня настороженно. — И как она? — Сидит. — И? — Без «и». Просто сидит. В самом дальнем углу, видно, серебрянки боится. — Опять серебрянка? — А как еще? Обычную решетку она выломает. Да ты не переживай… О чем не переживать, я уже не узнала. Помещение сотряс дикий, безумный, истошный крик. Оборвался, переходя в хрип. И зазвучал вновь. Еще более громко и жутко. — Яся! — я вскакиваю в ужасе, собираясь бежать на голос. Это ее голос, я не узнаю его, но я чувствую. И я даже представить не могу, что надо делать с вампиршей, чтоб заставить ее так орать. Но охотник успевает раньше. Перехватывает меня, не давая сделать ни шага. — Пусти! — я бьюсь в его руках. — Пусти немедленно, это же Яся! Что вы творите, чудовища, она же не сделала вам ничего?! Пусти! Он держит. Прижимает к себе, пока я молочу по нему кулаками и пытаюсь вырваться. Мне жутко, я даже представить не могу, я не хочу представлять… Ноэру башку сожгли, он так не орал! Про себя не знаю, себя я не слышала, но я человек! А она вампир, они гораздо слабее чувствуют боль. Что они сделали? Ребенок? Они как-то узнали, и убили ребенка?! — Что они сделали, светоч, что они сделали?! Я бьюсь в Лехиных руках, он пытается удержать, рубаха давно выдралась из штанов и в какой-то момент Лехина ладонь ложится на обнаженную поясницу. Я вздрагиваю, замирая. Он понимает по-своему. — Прости. Совсем забыл про твою спину. Очень больно, да? — но ладонь не убирает. Напротив, начинает поглаживать — легко-легко, словно боясь причинить боль, но не имея сил оторваться. А я плачу, пряча лицо у него на груди. От ужаса, беспомощности, неизвестности. От того, что хоть кто-то меня пожалел. — Помоги нам, Лешенька, пожалуйста, — шепчу, поднимая к нему мокрое от слез лицо. Отчаянно вглядываясь в его глаза. И пусть нечестно, пусть пользуясь… его интересом ко мне или вампирской силой во взгляде… — Не смотри так, ты ж душу из меня вытаскиваешь! — едва не взвывает он, прижимая мою голову к своему плечу. — Все образуется, ничего. Все образуется, — все повторяет он, укачивая меня в своих объятьях, но сам, похоже, не верит. — Я могу ее увидеть? — Нет. Полковник запретил. К тому же сегодня он сам собирался ее допрашивать. — Так это он? — Я не знаю. — Но ты сможешь узнать? — Постараюсь. Тебе лучше вернуться к себе. Не привлекать внимания. Не привлекаю. Поправляю одежду, вытираю слезы. Леха зовет конвоира, чтоб отвел обратно и запер. Жду. Мечусь по комнате, не находя себе места. На обед меня уже не выпускают. Приносят «в номер». Леха приходит после. Хмурый, сосредоточенный. С фотоаппаратом. — Надо сделать несколько снимков. Волосы расплети. — Зачем? — Надо. Не тяни время. Расплетаю, полная недоумения. — Меня фотографировали уже вчера. — Те снимки не годятся. Сядь ровнее. Волосы все за плечи… Тебе еще бы челку… Жаль, ножниц не прихватил. Ладно, так, — в глаза ударяет вспышка. Потом еще одна. — Все, заплетай, зайду ближе к ночи, — и резко разворачивается к двери. — Леша! — ловлю его за руку уже на выходе. — Ты обещал! Что с ней? — Она жива, — он высвобождает руку, чуть касается пальцами моей щеки. — Ей плохо, но она жива. Я порывисто вздыхаю. Плохо? Что значит плохо? — Но ведь к тебе вампиры вряд ли были добрее. И к тем девятерым, которых замучили до смерти. — Она не может отвечать за тех вампиров. За всех вампиров… — Не надо, чтоб меня здесь видели, — он не дает мне договорить. — Жди. Дверь закрывается. Защелкивается замок. Я какое-то время в оцепенении стою у двери. Что происходит? Что с Ясей? Что с Лехой, наконец? Все утро провел в моем обществе, а теперь «не надо, чтоб нас видели вместе»? Он же фотографировать приходил, ему поручили… Позже вновь заходит Каховский. Про Ясю он ничего не знает, к вампирше его не пускают и близко. Зато разрешение взять у меня интервью все еще в силе, он обдумал очередные вопросы и, пока нам никто не мешает… Я отвечаю, хотя этот тип вызывает у меня теперь лишь глухое раздражение. Борец за правду, который не шевельнет за нее и пальцем. Пойдет на сделку с теми, кого считает «в сговоре с упырями», лишь бы продолжать «исследовать»… Они убивают мою Яську, а этот просто списал ее, обвинив за всех вампиров оптом. Принес в жертву за чужие грехи! И все что-то вынюхивает, выспрашивает… Я отвечаю, мне не жалко. Про Страну Людей и систему кураторов. Про стада и дикарей. Лично о себе? Лично — личное, но могу рассказать о работе в больнице. Там, в стадах, среди тех, кто, как Полковник ваш говорит, «оскотинился». Сам Полковник ко мне не заходит, и в кабинет к нему меня больше не зовут. У него ко мне больше вопросов нет. У меня к нему есть, но кого это интересует? Мои просьбы о встрече охрана игнорирует, Каховский обещает передать при случае. И все спрашивает, спрашивает. Безостановочно, до самого ужина. После ужина осталась, наконец, одна. И быстро поняла, что лучше Каховский. Одиночество и неизвестность сводили с ума. «Ближе к ночи» настало. Я все одна. Ночь. Темная, непроглядная. Куда уж ближе? Понимаю, что ждать бессмысленно. Кто он мне? Что он мне должен? Но все же жду. И чудо случается. Леха приходит. Чуть слышно щелкает замок, и темная фигура начинает осторожно двигаться ко мне, не включая свет. Я испуганно вскакиваю на кровати. — Тихо, это я, — он подходит, присаживается на край кровати. — Есть возможность увидеть твою подружку. Пойдешь? Тогда одевайся. Быстро. Я вскакиваю, судорожно натягивая штаны. И краем глаза замечаю, как он наклоняется и кладет под кровать какой-то сверток. — Что это? Но он лишь подносит палец к губам и велит поторопиться. А дальше мы крадемся. По темным коридорам, вдоль забора, в неприметную маленькую дверь. Здесь был гараж, насколько я поняла. Для снегоуборочной техники. Или чего-то очень похожего, что все еще громоздилось тут, занимая большую часть пространства. А административное здание, где меня держали, являлось, выходит, конторой коммунальных служб, занятой охотниками на время спецоперации. Свет Леха не стал включать и здесь, лишь луч его фонаря освещал нам дорогу, выхватывая из тьмы то одно, то другое. Вот и растянутая от пола до потолка сеть серебрянки блеснула в его свете. А ощущения, что в помещении вампир, не было. Все еще не было, хотя мы подошли уже близко. — Почему я ее не чувствую? — в панике спрашиваю охотника. — Это ваша поганая сеть? Она вытянула из нее все силы? — Сеть… не при чем, — помедлив, отвечает Леха. — Я, видимо, должен предупредить. Нельзя, чтобы ты закричала. Ни в коем случае. От такого предисловия ноги отнимаются. А в груди холодеет. — Да? — почти беззвучно выдыхаю я, замерев на месте. — Понимаешь, охранники, которые были приставлены… Они даже не здесь должны были быть, за дверью. Но они зашли. В нарушение всех приказов. И они ее… — он помялся, но все-таки выговорил, — изнасиловали. — Они ее… что? — я хохотала и не могла остановиться. Изнасиловать голодного вампира, это ж надо выдумать! Да не родился еще тот вампир, с которым прошел бы сей фокус! — Тихо, тихо, ты что? — моего хохота Леха перепугался, кажется, даже больше предполагаемых криков. — Не возможно вампира изнасиловать, — пытаюсь ему объяснить. — Если ты испытываешь к нему желание, он твое желание ощущает как свое. А людей они вообще… и сами всегда хотят. А уж на голодный желудок… Для них же секс — он тоже в чем-то еда. Так что насилия не было. Вернее — большой вопрос, кто там кого, — вытираю выступившие от смеха слезы. Испугалась. — Они просто покормили ее. — Нет, — не соглашается Леха. — Крови ей не дали. Ни капли. Смастерили кляп из серебрянки, чтоб не цапнула ненароком… Смеяться расхотелось. Резко. — А вот это уже насилие. Одно без другого для них — мучение жуткое, вплоть до того, что они просто не могут… — Этим дело не кончилось. Их застал Полковник. И вот тут я вспоминаю про крики. Которые жажда крови едва ли могла исторгнуть. И вновь становится жутко. — Он решил, что это она их завлекла, — объясняет охотник. — Заманила. — Ага, и заставила засунуть себе кляп! — Он не вникал в детали. Сказал, виновата ее красота. И взгляд колдовской. Поэтому, чтоб впредь они никого не смогла завлечь… — он вновь замялся, явно опасаясь моей реакции. — Ей выжгли глаза. Мир сереет, весь пропитываясь липким ужасом. — Яська! — лечу, срываясь с места, и в этот раз он уже не пытается мне препятствовать. Идет следом, ведь я все равно застываю у сетки. Охотники тут не мудрствовали. Просто перетянули сетью один из углов ангара, отодвинув подальше находившуюся здесь прежде технику и вынеся из угла запчасти и прочий много лет копившийся мусор. Ей оставили не много: две бетонных стены, бетонный же пол, и серебряную сеть, угрожавшую здоровью. — Как?.. Как это развязать? Как войти? Яся! Яся, ты там? Почему я ее не чувствую? Не чувствую. И даже не вижу. Потому что фонариком Леха подсвечивает себе узлы, которые развязывает, чтоб пустить меня внутрь. А она не отзывается. Там, за сеткой, темно и тихо — ни шороха, ни звука. — Она больше не может никого завлечь. Не может гипнотизировать. Не может влиять, — объясняет Леха чуть извиняющимся тоном, не прекращая бороться с узлами. — Удаление органов зрения разрубило энергетические узлы, и теперь она лишена своей паранормальной силы. Ментально она теперь безопасна. Но вот физически… Ты точно уверена, что тебе безопасно туда входить? — Леха, вроде, с узлами справился, но не спешит раскрывать проход. — Она все же без крови уже два дня. Не кинется? Ощущение, будто он меня не к вампиру, а в клетку к тигру запускать собрался. Она Высший вампир, а для них — просто дикий, лишенный разума зверь, ее и держат, как зверя: в пустой клетке, на голом бетоне. — Пусти, — шепчу ему хрипло. — Просто пусти… Едва ли не отталкиваю его и пробираюсь внутрь. Луч его фонаря услужливо скользит за мной следом, позволяя разглядеть в единственном углу этой импровизированной камеры маленькую сгорбленную фигурку. Яся сидит на коленях, упираясь лбом в холодный бетон стены, никак не реагируя на мое приближение. Неподвижная, словно изваяние. И больше не ощущаемая мной как вампир. — Яся, — я опускаюсь возле нее на колени, обнимаю ее за плечи, притягиваю к себе, — Ясенька… — и даже сейчас не чувствую ее вампиром. Всего того буйства силы, что обрушивается на тебя всякий раз, когда ты прикасаешься к кому-либо из Великих, всех этих мириадов энергетических искорок, что пронзают твою кожу и словно наполняют тебя частичками их сил, дрожью, восторгом, ощущением прикосновения к чуду… Ничего больше не было. Я обнимаю опустевшую оболочку, в которой — где-то глубоко внутри — тихо-тихо еще бьется сердце. Яся не сопротивляется, безвольно откидываясь спиной мне на грудь и никак не реагируя на мои прикосновения. — Я тебя не брошу, Яся, мы выберемся, — шепчу, сжимая ее хрупкие плечи. — Мы выберемся, за тобой прилетит Лоу, увезет в безопасное место, тебя вылечат… — Нет, — вдруг отзывается она на мои уговоры. Тихо. Безучастно. И обреченно. Но хоть отзывается. Значит, хотя бы слышит. — Что нет, маленькая? — переспрашиваю я. Не задумываясь, как-то оно само. Наверное, слишком долго врала им всем про девочку-подростка. В итоге поверила сама. И все, что было прежде, — ее брак с Анхеном, его предательство, да даже все триста лет ее вампирской жизни — все отошло куда-то за горы. Я помнила об этом, но — не воспринимала. Как реальность уже не воспринимала. У меня на руках была раненая девочка, больше похожая на сломанную куклу. А я была старше, сильнее… — Лоу не прилетит. — Ну что ты, хорошая моя, так не бывает. Он обязательно прилетит, надо только дождаться. Он тебя любит, он весь мир ради тебя в бездну готов отправить, он обязательно… — Его нет, Лара. Его больше нет. — Что значит «нет», Яся, о чем ты? Она, не оборачиваясь, протягивает мне руку. А я сначала сжимаю ее ледяную ладонь в попытке передать ей хоть капельку тепла, участия, и лишь потом осознаю, что она протянула мне руку с перстнем. А перстень… — Они что, разбили камень? — свет фонаря помогает не очень, Леха светит издалека, в вольер предусмотрительно не заходит. Но пальцами я ощущаю трещины, выбоины, даже пустоту на месте выпавшего фрагмента. — Нет, никто не трогал, он сам… он сам, — и вновь застывает, заледеневает в своем отчаянье. — Что значит «сам»? — не понимаю. — Ты, видимо, просто не заметила, разбила о стенку, когда тебя… когда они… — Искалечили? Нет, камень был цел. Он еще долго был цел, до самого вечера. И я чувствовала, все чувствовала… До последнего мига… Он умер, Лара. Мой брат мертв. Без эмоций, без надрыва, без крика, без шепота. Ровно, безжизненно Мертво… Это я еще могу — ужасаться, не верить, рыдать, отказываться: нет! Это невозможно, ведь это же Лоу! Он не может, он же коэр, у него же предназначение! Он всю землю должен спасти — вампиров от солнца, людей от вампиров!.. Но это его сестра сидит сейчас на бетонном полу сломанной куклой, узница, бессильная, бесправная, искалеченная. Это в ее лицо я так и не отваживаюсь взглянуть. — Что… произошло? — язык шевелится с трудом. — Ты знаешь? Кивает. — Ты мне расскажешь? Рассказывает. Все так же безжизненно, без эмоций. — Он пытался пройти за нами. Но не смог преодолеть границу. Там… Там не было пути. Я не знаю… просто восстановили энергию или взорвали проход, но он не прошел… Он не сдался, он искал варианты… Но тут… меня убили… — Но… — Ты ведь чувствуешь, меня больше нет. Ты можешь видеть тело, ты слышишь… А он — нет. Он перестал меня ощущать в тот миг, когда они сожгли… Энергия ушла… вытекла… Это как смерть. Он чувствовал мою боль — и смерть: абсолютную пустоту, какой не бывает даже в забвении. И камень его кольца — в крошку… А мой был еще цел, я чувствовала его боль, его ужас, его отчаянье… но не имела сил послать ему даже намек… Не знаю, что дальше… злость, гнев, застилающий разум, безумие, желание отомстить… убить или умереть, а лучше бы оба сразу… Не знаю, убил ли. Знаю, что умер. Отомстить… Как знакомо… У него отняли его, и он отправился мстить… Вот только соперник на этот раз — не помешанный на человечьей крови профессор. — Кто?.. Кого он пытался убить? — Владыку. Анхена. Стражей Границы… Я не знаю. Того, кто виноват, что я попала в плен. Того, кто виноват, что он не смог до меня добраться. Того, кто сможет убить его… Мне было больно. Очень. Для него я умерла в страшных муках. Он не смог с этим жить. Он хотел… для меня… Все, что он хотел — для меня. А не смог… Дальше — лишь тишина. И тьма, которую не может рассеять даже луч Лехиного фонарика, которым он освещает нас, ни на миг не выпуская из луча света. Боится, что Яся накинется на меня? Или что мы вместе — на него? А было бы неплохо, наверное. Он здесь один и никто не знает… Вот только Яся… Я не уверена, что она сможет хотя бы встать. Или захочет. Ведь она потеряла все… Или не все? — А ребенок, Ясенька? — шепчу ей тихо-тихо. И не важно, что все равно говорим по-эльвийски. А вдруг охотник знает? — Держу… Последнее, что осталось…Замкнула на него контур, может быть… Лоу сказал, что у ребенка шанс есть… Я просто не думала, что так страшно… — Значит, будем выбираться сами, — жестко прекращаю ее рефлексию. — Нам есть, за что бороться, верно? Смотри, он здесь один, и я ему симпатична. Нам нужна его кровь и ключи… — Лара, но ты… действительно очень ему симпатична. И он человек, такой же, как ты. Неужели ты?.. — После того, что они с тобой сделали? Голыми руками передушу! Все, до кого сумею… И в этот миг раздается чудовищный грохот, даже пол под ногами вздрагивает. — Что это? — оторопело оборачиваюсь на Леху. — Взрыв бытового газа, — а вот он совершенно спокоен. — И так неудачно — как раз под той комнатой, где тебя держали. Там, знаешь, в подвале был склад, куча баллонов, какая-то неисправность… Ты только что умерла, — подытоживает, глядя на мое ошарашенное лицо. Глава 7 — Ты… — все повторяю, не в силах поверить, — ты… — Каховский был прав, свидетели не нужны. У меня был приказ… Но убивать детей я не подписывался. И я уверен, если ты выберешься — ты будешь молчать. Никогда и никому не расскажешь о том, что ты из Сибирии. Никогда и никому не расскажешь о том, что за горами есть жизнь. Потому что иначе тебя найдут. Очень быстро. Киваю, не в силах поверить. Лешка. Он все-таки нас спасет. Он спасает, а я только что готова была его убить… — Прощайтесь, нам надо спешить. — Как… прощайтесь? Ты же не хочешь?.. — Детка, я тебя очень нежно люблю, но вампира я в мир не выпущу. — Она никого… — Еще не убила. Я верю, детка. Так ведь не успела, поймали мы вас. А теперь ей нужно будет питаться, и много ли милосердия стоит ожидать от искалеченного безумного существа? — Она не безумна. — Она калека. Она инвалид, детка. Ты не сможешь заботиться о ней. Ты даже скрыться с ней не сможешь, вас тут же поймают. А одной у тебя есть шанс. — Я ее не оставлю здесь. — Здесь она не останется, завтра прилетит вертолет, ее забирают в центр. Там есть лаборатория по изучению… подобных особей. У нее там будут нормальные условия содержания, регулярное питание, она проживет там много-много лет, — продолжал убеждать меня Леха. Все еще спокойно. Но было видно, что он начинает нервничать, время, видимо, поджимало. На улице уже слышались крики, но ангаром пока никто не интересовался. — Нормальные условия? Это как здесь, клетка для собак? Лешенька, пожалуйста, — подскакиваю к нему, буквально повисаю на груди, — пожалуйста, послушай. Мне не надо о ней заботиться. Ей не надо питаться здесь — ты прав, это ей даже теперь и не по силам. Нам бы только выбраться. И она уйдет через горы. Домой. У нее там семья, о ней позаботятся. Смогут вылечить. Или как-то помочь. А тот, кто… устроил все это… ты сам посуди: теперь она ему не опасна. Не претендент. Не конкурент. Никто. Больная девочка. Ей надо вернуться, она здесь не выживет. Ни в лаборатории, ни на свободе. О ней свои позаботятся. У них сильная медицина, они смогут, — я отчаянно смотрю в его глаза, мои губы дрожат возле самых его губ. Понадобиться — поцелую. Понадобиться — убью. Я бежала к ним, как к людям, как к самым лучшим, самым гуманным существам на земле. А они — такие же. Как вампиры, только без крови. — Погубишь ты меня, детка, — он коротко и жестко целует меня в губы. — Меня ж убьют, если вас обнаружат, — и, резко отстраняясь, направляется к Ясмине. — Я тебе не враг, — осторожно наклоняется над ней. — Я хочу помочь. Ты понимаешь меня? — Она не собака! — взвиваюсь, чувствуя, как слезы вновь выступают на глазах. Нервы сдают окончательно. — Она высшее разумное существо. Она не только слышит и понимает каждое слово, сказанное в этом притоне, она еще и ощущает каждую эмоцию говорящего. Так что можешь не опасаться. Даже без глаз она видит тебя насквозь. — Хорошо, — кивает Леха, слишком спешащий, чтобы вступать в перепалки. И вновь обращается к Ясмине. — Если я тебя выпущу, ты уйдешь за горы? Сразу уйдешь, как она обещала? — Да. Здесь я умираю. Там помогут… Не теряя более времени, он подхватывает ее на руки. — Помоги, — бросает он мне. Я хватаюсь за край сети, открывая проход для них как можно шире. Он пролезает, передает мне фонарь: — Не отставай. Дальше почти бегом по темному ангару к его машине. Он ставит Ясю на землю, распахивает багажник. Да, размеры тут не вампирские. — Не знаю, как вы поместитесь тут вдвоем, но другого плана у меня нет. И времени тоже. Поместились. Жить ужасно хотелось. — И дальше — ни звука. Что бы ни происходило. Пока не выпущу. Потом тишина. Он, должно быть, куда-то уходит. Какие-то звуки вдали, словно что-то там перетаскивают. Лязгают ворота гаража. Хлопает дверца, машина чуть вздрагивает, принимая водителя. Выезжает. Недалеко, на двор. На нас обрушивается шум, жар, отсветы. Взрывом дело не кончилось, тут вовсю полыхает пожар. — Есть кто пострадавший? Я довезу до больницы. — Да, есть один! — Каховский, шляется по ночам, где не попадя! — Ребята, тащи! — А может ну его, Лех? Скорая заберет. Чего машину-то пачкать? — Нужна нам тут Скорая. Загружай! — командует Леха. — С девчонкой что? — Не нашли пока. Не удивительно, так рвануло. Там, может, и искать-то нечего. — Я мигом, — и машина трогается с места, сначала медленно, потом, видно, выехав на дорогу, мчится уже изо всех сил. И тут нас оглушает еще один взрыв. За ним еще, еще. — Что это? — доносится голос Каховского. Не сильно, выходит, пострадал. В сознании. — Гараж. Ворота ж я не закрыл, не до того было. Да и ребятам не до того, пожар тушат. Вот искра, видать и попала. А там же, сам знаешь, горюче-смазочных… — Леха присвистнул. — Никакой техники безопасности. Вот и рвануло так, что на весь город иллюминация. — Ты! — в голосе Каховского зазвучали явные обвинения. — Что я, Никитушка? — Ты выходил из гаража. И встречу мне в том крыле ты среди ночи назначил. А сам не пришел. Я из-за тебя… — А на словах, дорогой друг и товарищ Каховский, — бесцеремонно перебивает его Леха, — велено передать: еще раз рот свой не по делу откроешь… или вздумаешь ругать свое руководство… или руководство всей нашей страны… и баллон с бытовым газом неожиданно взорвется прямо у тебя под кроватью. Мысль ясна? Пауза. — Не слышу, — настаивает Леха. — Более чем, — бурчит писатель. Больше они не разговаривают. Дальше больница, где Каховского выгружают, а мы долго ждем, пока Леха обговаривает с медперсоналом какие-то формальности. Затем вновь стремительно несемся куда-то. Останавливаемся. — Вылезайте. Быстро. Быстро не выходит, от долгого лежания в неудобной позе руки-ноги затекли, он помогает. Мы в каком-то темном проулке, фонари здесь не горят, фары Леха тоже выключил. Холодный ветер заставляет зябко поежиться. Этот апрель был весьма нежарким, в одной рубахе я быстро закоченею. — Держи, — Леха протягивает мне куртку. Не мою, но почти по размеру. — Косы спрячешь под капюшон, при первой возможности — срежь, ты с ними слишком приметная. Штаны бы тоже лучше сменить. Но на подругу я не рассчитывал, поэтому — пока оставляем, ей нужнее. На закрытый багажник Леха водружает матерчатую сумку на длинном ремне, достает оттуда спортивный костюм, протягивает мне: — Помоги ей переодеться. Второй куртки у меня нет, но хоть так. — Мне не холодно, — подает голос Ясмина. — Ты не должна бросаться в глаза. А твоя одежда слишком нездешняя, слишком легкая и слишком грязная. И было бы неплохо, чтоб ее обгорелые обрывки нашлись в гараже. Яся тут же стягивает через голову тунику, снимает брюки. — Хоть отвернулась бы, — недовольно бурчит Леха. — Знает же, что я здесь. — Возьми, — она протягивает ему вещи. Он отходит, чтоб бросить их в салон. И не торопится возвращаться обратно. Ждет, пока она оденется. — Здесь темно, Леш, — подаю голос я. — А вампирам не стыдно. Даже зрячим и при ярком свете. — Я не вампир… Да, вот еще, — с козырька над водительским сиденьем он снимает солнечные очки, протягивает мне. — Одень ей. Не стоит такое всем показывать. При станции есть туалет, умой ее там хорошенько, ее лицо… Не договаривает. А я понимаю, что лицо вампирши сегодня еще не видела. Все во тьме, в неровном свете фонаря. Да и там она была ко мне спиной. — На станции? — решаю сначала разобраться с насущным. — Да, здесь недалеко. Теперь слушай внимательно. Вот деньги, — он протягивает мне небольшую пачку. — Это очень немного, экономь. В сумке кое-что из вещей и немного еды. Тоже твое. Сейчас вы выходите вон там, на углу, и идете налево. Минут через пять придете на станцию. Там электрички. Вам нужна та, что идет из Перми. Отъедете на четыре остановки. Там летние домики сплошь, еще холодно, они все пустуют. Замки в них хлипкие. Сможете чуть отдохнуть. Граница там совсем рядом, даже ближе, чем здесь. Проводишь ее немного, покажешь направление. Думаю, по прямой она долетит. Долетишь? — он все же решается обратиться напрямую к вампирше. — Да, конечно. Мне только в нее влететь. А дальше она меня зафиксирует и вызовет наш патруль. Обо мне позаботятся. — Хорошо, — было видно, что слова Ясмины его успокоили. Он все же не был уверен, что поступает верно, отпуская ее. — Дальше, — он вновь оборачивается ко мне. — Садишься на электричку и едешь в обратную сторону. В Пермь. До конечной. Это город большой, в нем легко затеряться. Запоминай адрес. Улица Осипова, дом 16, квартира 8. Скажешь, Леха тебе письмо должен был оставить. Тебе отдадут конверт. В нем паспорт с твоей фотографией и деньги. — Леш, деньги ты мне уже дал, спасибо… — Не дрейфь. Мне просто те ребята сильно должны, вот возвращают. Часть деньгами, часть документами. Паспорт почти настоящий, проблем быть не должно, но лучше не попадать в ситуации, когда его станут проверять слишком пристально. Это понятно? Киваю. — Дальше уезжаешь. Как можно дальше. Как можно незаметнее. И никогда и никому не даешь повода заподозрить в тебе иностранку. Искать тебя не должны, ты погибла. Идея с твоей смертью не моя, ее озвучили сверху. Просто будь умницей и не воскресай. Не подводи меня. Договорились? Вновь киваю. — А как ты потом найдешь меня? Он неожиданно резко делает шаг вперед, прижимая меня к машине. И впивается губами в губы. Не грубо, нет. Скорее, отчаянно. А потом — просто нежно. Очень долго и очень нежно он целует меня там, в темном глухом проулке на холодном ветру. А я отвечаю. Потому ли, что бесконечно ему благодарна, или потому, что мне просто приятно, мне нравится вкус его поцелуя, его губы на моих губах, его руки, сжимающие мне плечи. А потом он отстраняется. — Никак, детка. Если тебя найду я — найдут и они. Так что — сама, хорошо? Ты справишься, я в тебя верю, — он снимает сумку с багажника, протягивает мне. — Все, прижмитесь к забору. Садится в машину, заводит двигатель. — Не воскресай, — бросает мне сквозь открытое окно. И уезжает. Я долго настороженно слушаю, как затихает вдали шум его мотора. Бесконечную тишину вокруг. А потом бессильно съезжаю спиной вниз по забору, к которому прижималась. Это все же случилось. Мы одни. Мы свободны. И нас даже почти не ищут. Ясмина неслышно опускается на корточки рядом со мной. — Я солгала, Ларис. — Ну и правильно, — отвечаю совершенно искренне. И вспыхивает надежда — безумная, на краткий миг. Что вот сейчас она скажет, что зрение восстановится, у нее же регенерация, она же не человек… — Я больше не могу летать. Совсем. — Здесь полеты не в моде. Будем ходить, — отвечаю ровно. Мне ее жаль — до слез, до боли, до ужаса. Я не то, что представить не могу, я и представлять-то боюсь, как ей жить теперь, сколько всего она потеряла. Но жалеть я буду потом. Вот забьемся куда-нибудь, где тепло и безопасно, скроемся, спрячемся, растворимся, и я обниму ее и буду рыдать — за нас за обеих, и выть от отчаянья и невосполнимости потерь. А пока надо действовать. Только действовать. — Идти сможешь? За руку, с поддержкой? — Н-наверно, только… Ты не могла бы?.. Голова раскалывается, все плывет… Не могу сосредоточиться… — Что именно, Ясь? — занятая раздумьями о том, что нам делать дальше, не сразу сообразила, о чем она просит. — Кровь… мне бы несколько капель… чтобы дойти… Кровь. Разумеется, как я могла забыть? И конечно я понимала, вытягивая ее из этой жуткой клетки, что кровью мне ее придется поить своей. Но здесь и сейчас? — Ясенька, я дам, конечно. Только… ты ведь понимаешь, что нам надо убраться отсюда как можно скорее? Уехать на первой же электричке, пока нас никто не увидел. А если ты возьмешь у меня слишком много, уже я не смогу идти. Ты сможешь остановиться? Я дам потом, доберемся с тобой до этих домиков — и напьешься, я там смогу отлежаться… — Я понимаю. Не бойся. Я остановлюсь. — Хорошо, держи, — протягиваю ей запястье. Кладу на ее ладони. И тут вспоминаю еще об одном аспекте. — Ясь, а ты… Я надеюсь, очень бурная сексуальная оргия сейчас не планируется? — Мне бы сейчас просто не умереть… Только обниму тебя, ладно? Так холодно… Обнимаю ее сама. И даже сквозь одежду чувствую, насколько она замерзла. Пытаюсь прижать ее к себе сильнее, согреть. И кусает она в итоге не в запястье, а в шею. Больно и холодно, словно поцелуй снежной королевы. Остановилась сама, не позволив мне потерять сознание. Зубы убрала, а вот обнимать не перестала, лишь положила голову мне на плечо и замерла, словно пила теперь тепло моего тела. — Надо идти, — хрипло шепчу своей вампирше. Станция манит меня теперь не только возможностью покинуть этот жуткий город. Там есть вода. Леша сказал, там можно умыться. И напиться. — Идем. А ты сможешь? Тебе разве не надо немного отдохнуть? — Мы отдохнем, Яся. Потом, сейчас надо идти. Идем. Довольно медленно, поскольку голова теперь кружится у меня, и кто кого больше поддерживает, сказать сложно. Ясмина по-прежнему может чувствовать границы предметов, или какие-то их эманации, что позволяет ей не опасаться врезаться в дом или дерево, но от мелких неровностей дороги эта ее способность не уберегает. Пару раз она запинается о камень или ветку, но твердит, что это ничего, ей просто надо привыкнуть, она научится. А вот пользоваться Лешиным советом и ехать в летние домики она отказывается категорически. — Нас там найдут. Сама подумай. Там никого нет, мы одни. Любой встречный нас запомнит. Мы необычны, мы выделяемся. А приедут хозяева домика? Или соседи? Да даже летом приедут и обнаружат наши следы? А если вампиры? Любой пролетающий вампир нас почувствует. Двое в безлюдном месте. Достаточно лишь присмотреться — и нас найдут. — Так может, и хорошо? Сюда летит Анхен, ведь верно? Владыке доложат, что все погибли, он сам пошлет сюда Анхена разбираться. И гнев его против людей направит и открытого неповиновения избежит. Вот Анхен нас и найдет. Нам ведь сейчас и нужно найтись, у нас выхода нет, тебя спасать надо. — Нет, Лара, нет! Пожалуйста! Только не рядом с границей! Искать будет не только Анхен! Ты подумай сама: были взрывы, да. Еще пожар. Но фрагменты тел должны были остаться. Хоть что-то. А там же ничего нет, там пусто! — Но… если приказ был «сверху», то особо искать не должны. Как и расследовать. Проще сказать, что никто не погиб, а меня так и вовсе не было, — отвечаю нерешительно. Если Яся явно почувствовала себя лучше после кормления, то я, напротив, шла из последних сил, голова кружилась, мысли путались. Приходилось делать усилие, чтобы сосредоточиться. — Они же Леше верят, зачем им перепроверять? — Про меня приказа не было. И пока они не найдут хоть что-то, что можно счесть за мой труп, они будут предполагать побег. А сбежавший вампир для них… ты, думаю, представляешь. Будут искать. Нам нужен город, Лара. Многолюдный город. — Но многолюдный — значит, нас многие увидят, — все еще сомневаюсь я. — Чем больше людей — тем меньше они обращают внимания друг на друга. Ара любила большие человеческие города. Говорила — там можно ходить, не скрывая силу, и все равно никто ничего не видит и не чувствует. А впрочем… мне ведь и скрывать больше нечего, — вспомнила она. И сразу как-то сникла, растеряв и напор, и инициативу. А перед нами открылась площадь, небольшая, но освещенная. И вывеска вокзала на другой ее стороне. Площадь была пуста, но переходить ее под ярким светом фонарей было страшно. Обойти ее по краю, держась в тени домов, казалось безопасней. Но сколько это лишних шагов! Вздохнула, и решительно двинулась напрямик. Здание вокзала было безлюдно, и оттого наши шаги отдавались в нем особенно гулко. Расписание заметила сразу, и первым делом рванула к нему. Как ни сильно хотелось пить, покинуть это место хотелось еще сильнее, и пропустить ближайшую электричку за водными процедурами казалось смерти подобным. Если часы над окошком кассы работали правильно, ближайшая будет лишь через полчаса. На Пермь. А вот из Перми ожидалась через сорок восемь минут. И это оказалось самым весомым аргументом в выборе направления. Дачные домики отменялись. Мы ехали в город. А дальше я пила и не могла напиться. Прямо из-под крана, в маленьком вонючем туалете. Самую мерзкую воду, которую мне доводилось пробовать в жизни. Но даже от нее мне становилось лучше. Проходило головокружение, успокаивалось сердцебиение. И я набралась, наконец, смелости взглянуть Ясмине в лицо. Ничего. Фрагменты некротической ткани, налипшие на кожу щек и лба надо смыть. Просто смыть, и не вспоминать ее крики, и не думать о том, как летели брызги, как текло по щекам… Просто смыть. А кожа регенерировала. Даже веки, даже ресницы… Только глазницы пусты… — Ну… как?.. — чуть слышно интересуется Яся. — Ты все так же красива. Кожа не пострадала. Очки добавляют загадочности, — горло сжимают спазмы, говорить выходит лишь рублеными фразами. — Можно говорить, что ты слепа от рождения, поэтому так хорошо ориентируешься… двигаешься. Внешне — похоже. Но это если пристанут, а так… Очки не снимай, и, возможно, не всякий сообразит… — Ты правда считаешь, что я красива? Теперь, когда нет подавляющей волю энергии вампирского обаяния, когда я не могу заворожить человека лишь взглядом, я все еще красива? Для обычных людей? — Ты все еще нереально, сказочно красива, — уговариваю ее я, оттирая последние капли и расчесывая пальцами ее спутавшиеся на ветру короткие волосы. — Даже слишком красива для обычных людей. Но разве это так важно — то, как тебя воспринимают люди? — Следующую ночь не хотелось бы провести на вокзале, — отвечает она неожиданно прагматично. — И мне нужен мужчина. Лучше два. Или три. Надо знать, на что я могу рассчитывать. Теперь, лишившись всего. — Даже теперь у мужчин просто нет шансов. Но Яся… ты ведь понимаешь, что трупы мы оставлять не можем?.. А мужчин, помнящих о том, что они провели ночь с вампиршей, мы оставлять не можем тоже… — соображаю, что проблема не только в трупах. Не убить для нее не сложно, она справится. Но что потом? — Ты ведь теперь не сможешь заставить их забыть? — И что же делать? — по тому, как она поникла, понимаю, что об отсутствии у себя способности к гипнозу она забыла. — Подумаем. Сначала надо уехать. Уехали. Оказалось не сложно. Подойти к окошку и чуть дрожащим голосом попросить два билета. Рассчитаться, не показывая вида, что впервые видишь данные денежные знаки. Зайти в практически пустой вагон подошедшего поезда. И навсегда покинуть город, названия которого я так и не узнала. Наверное, я могла бы прочесть его на станции, но там я больше думала о том, что нас выследят, схватят, что электричка так и не придет… Но мы уехали без проблем. И, продремав два с лишним часа под мерный перестук колес, с рассветом вышли на пермском вокзале. Следом за людьми дошли до автобусной остановки, сели в первый же подъехавший автобус и поехали, не слишком-то интересуясь, куда. Яся, застыв напряженной струной, прислушивалась к окружающим нас людям. А я смотрела в окно, пытаясь составить хоть какое-то представление о месте, в которое мы попали. Город большой. Наверное, это единственное, что я могла осознать в тот момент. Меня не интересовали особенности архитектуры или элементы декоративного убранства. Мне было важно лишь количество и протяженность улиц, которые мы пересекаем и по которым следуем, высотность домов, отсутствие частного сектора. Чем больше людей — тем хуже они знают друг друга, тем меньше удивляются новым лицам. Тем проще нам потеряться здесь. Впрочем, где? Мы сошли на случайной остановке и двинулись вглубь квартала. — И что теперь? — интересуюсь у Ясмины. — Теперь — будем искать, кто хочет нас приютить. Выбери дом, где побольше квартир в подъезде, и идем. — Мы что, будем звонить во все квартиры? — испугалась ее размаху. — Нет, что ты, зачем шуметь? Буду слушать. Звонить будем только в одну — ту, куда нас гарантированно пустят. Это был долгий и очень странный поиск. Мы медленно ходили от квартиры к квартире, Яся слушала что-то, доступное только ей — звуки, запахи, обрывки эмоций, прошлых и настоящих. Первый подъезд оказался неподходящим. Во втором нарвались на бдительную старушку и поспешили убраться, не усиливая ее подозрений. Ушли подальше от этого дома, выбрали на «проверку» еще один, потом еще… Яся лишь качала головой. — Нет, не то. Рисковать не хочу. Будь я полноценным вампиром, я бы справилась с любыми людьми. А так… Будем искать еще… Неудивительно, наверное, что в какой-то момент просто кончились силы. И мы, не сговариваясь, опустились на ступеньки где-то между этажами очередного подъезда очередного дома. Ноги гудели, в голове звенело, и я с трудом уже помнила, а что же, собственно, мы тут ищем. Ужасно хотелось есть. Дернула молнию на сумке, Леша вроде говорил о каких-то продуктах. Продукты нашлись. Батон сырокопченой колбасы, пара банок тушеной говядины. Не удержалась от горестного вздоха. И я таскала эту ненужную тяжесть пару километров?! Ну почему я не проверила сумку хотя бы в электричке? Еще обнаружила батон хлеба, какие-то конфеты, пакет со свежими огурцами и несколько яблок. Вот с этим уже можно было жить. Вгрызлась в яблоко, нежно любя в этот миг и не слишком чистый подъезд, и бесконечное количество запертых дверей… Ну и конечно. Тут же вылезла какая-то кикимора. — А вы что тут расселись? А ну, пошли вон отсюда, сейчас милицию вызову! Ходят и ходят, не подъезд, а притон какой-то! — тетка разорялась так, будто выгоняла чужаков из подъезда по восемь штук ежедневно. А тут еще и дверь подъездная хлопнула, еще какие-то жильцы подниматься стали. Н-да, хорошо посидели, незаметненько. — Так мы в гости приехали, — пытаюсь отовраться я. — А хозяев что-то дома нет. Вот и ждем. На улице холодно. — К кому в гости? — наседала тетка. — Как фамилия, какая квартира? — Пятьдесят… — шаря глазами по номерам ближайших квартир, отчаянно пытаюсь придумать номер, чтоб подальше от тетки, но все еще в этом подъезде. — Пятьдесят шестая, Марья Кирилловна, пятьдесят шестая, — неожиданно вмешивается в разговор мужчина, поднимавшийся по лестнице вместе со спутницей. — Идемте, девочки. Вы ведь к нам? Предложение было настолько неожиданным, а несущая тяжелые сумки пара настолько не вязалась у меня с образом «того самого мужчины», которого ищет себе Ясмина «для постоя и пропитания», что мгновенно включиться в игру и радостно закивать у меня просто не получилось. Скорее, на лице отразились мучительные раздумья. — На встречу с художником, верно? — решила помочь мне женщина. — Картины смотреть? — Да, — обрадованно отзывается Яся, поднимаясь со ступенек. И я послушно киваю, поднимаясь следом. — Ну, значит к нам, — приветливо улыбается женщина. — Идемте. И мы поднимаемся следом за парой, а в спины нам летят вопли соседки, что не подъезд, а проходной двор, притон и бордель, и в милицию она непременно напишет… — Так писали уже, Марья Кирилловна, — чуть усмехается ей в ответ мужчина. Средних лет, достаточно крупный, даже грузный. С внимательным взглядом темных, чуть раскосых глаз, окруженных лучиками мимических морщин, и очень искренней, открытой улыбкой. — А и еще напишу! — не сдается соседка. — Ишь, выдумали: выставки, художники. Это что ж там за встречи с художниками такие, что их нельзя в доме культуры провести? Для выставок музеи есть! И галереи художественные! И нечего в подъезд всякое отребье таскать! Только грязь да заразу разносят… Но кто ж ее слушает. — Что-то вы рано, — продолжает разговор с нами женщина. Очень стройная, элегантная, едва ли старше тридцати пяти. — Мы всех ближе к пяти ждем сегодня. — Вы нас простите, мы просто с поезда только, а адрес здесь только ваш знаем, — покаянно вздыхает Ясмина. — Мы сначала думали по улицам погулять, город посмотреть… Замерзли очень… — Так не удивительно, что-то ты совсем не по погоде одета. — У нее куртка была. Хорошая, теплая. Но мы в поезде спать легли, просыпаемся — а ее нет. И сумки Ясиной, а там и вещи, и деньги, и документы, — отчаянно фантазирую я, надеясь, что подобное у них все же случается. А, впрочем, убивают у них неплохо, калечат тоже. Так почему не быть воровству? — Что ж вы неаккуратно так? — принимает мою версию событий женщина. — Первый раз, что ли, одни, без родителей поехали?.. Ладно, не переживай, придумаем что-нибудь, — кладет она руку на Ясино плечо. — Кто вам наш адрес-то дал? — Один наш знакомый… Леха, — другого имени просто в голову не пришло. — Это Летяга или Баринов? — подключается к беседе мужчина. — Или Холмогоров? — Да мы не знаем фамилию, — даже не раздумывает над ответом Ясмина. — Просто он говорил, что бывал у вас. И что вы гостям рады. И что компаний таких душевных, как у вас собираются, и не встречал больше нигде. А моя сестра — она рисует, — без паузы переключает она внимание с неведомого Лехи на меня. — Мечтает художником стать, учиться поехать. Мы сами в маленьком городке живем, и у нас настоящего художника встретить — нереально, а тут такой шанс… Не ожидала, что она способна так быстро и складно врать, приноравливаясь к ситуации. А впрочем — она вампир, она чувствует этих людей насквозь. И ее гонит отчаянный страх и необходимость найти убежище. Прежде, чем кончатся силы. Прежде, чем нас обнаружат. У нее все еще есть, что терять. Самое главное сокровище вампира. Ребенок. Каким-то чудом сохраненный ребенок. Второй встречи с охотниками ему явно не пережить. А меня назвала сестрой. Вампирша — человека. И, оказывается, помнила, что я некогда рисовала. — Проходите, — хозяин квартиры пропускает нас внутрь. — Раздевайтесь. И давайте, наконец, знакомиться. Я — Борис Алиханов, мою жену зовут Ирина, а это — наша маленькая семейная галерея. Галерея Алихановых, — он с бесконечной гордостью обводит рукой пространство вокруг. Картины везде. Они захватили все стены в прихожей, в коридоре, в той комнате, куда я могла заглянуть от двери. — Возможно, сейчас эти авторы не слишком известны, но я верю, их время еще придет. А настоящие ценители современной живописи восхищаются ими уже сейчас. Со всей страны приезжают взглянуть на наше собрание. Даже из Москвы… — Да ладно тебе уже, выдохни, — легкомысленно прервала его пафосную тираду супруга. — Вы не пугайтесь, девчонки, он вменяемый, просто когда дело касается его любимых картин… Зовут вас как? — Лариса, — не задумываясь, отвечаю я. — Люся, — у Яси с головой было явно лучше. И вот зачем я им назвала свое настоящее имя? Одна надежда, что Ларис у них в стране не намного меньше, чем Алексеев. — Вот и познакомились. Вы проходите, осматривайтесь, отдыхайте. А потом поможете мне на кухне, к вечеру такая орда завалится, надо ж кормить. Пока с рынка дошли, чуть все руки не оборвались, — она кивнула на принесенный сумки, часть из которых ее муж уже унес на кухню. Картины, висевшие у них в прихожей, меня не впечатлили. Вот в смысле совсем. Словно детской рукой нацарапанные каракули. Без представления об объеме, пропорциях, перспективе. Неужели здесь с живописью настолько все плохо? Да нет, пока ехали по городу, я видела и плакаты, и афиши кинотеатров… да много чего еще, и нарисовано все было более чем грамотно и реалистично. А здесь… Долго же им ждать мировой известности… — Непривычно, да? — вернувшийся из кухни Борис все же прочел скепсис на моем лице. — Нужно не бояться вновь стать ребенком, открывающим мир. Выйти за жесткие рамки правил и предписаний. Разучиться всему, чему научили. И познавать заново чистую радость бытия. Радости бытия не разглядела, хотя впадение в детство было качественным, детсадовцем на зависть. Украшавшие коридор натюрморты из цветовых пятен на фоне художеств предыдущего раздела выглядели просто шедеврами. Борис что-то вещал про свободу от форм, сковывающих наше сознание. А я кивала и думала о том, что от тех форм, что в прихожей, можно и освободиться. А в экспрессии цвета действительно что-то было. Что-то зовущее, едва угадывающееся… Но все же далекое от моих представлений о живописи. Только цвета, чтоб передать всю сложную гамму чувственных образов, для меня было слишком мало. Я вошла в комнату. Из мебели здесь был только диван. Все остальное пространство занимали картины. Несколько авторов, очень разных. Но я увидела лишь одного. И пропала. Автор этих картин не пытался разучиться рисовать и не искал первозданности в дилетантстве. Но смешивал время и пространство, заставляя образы переходить из одного в другой, создавая из хорошо знакомого нечто невиданное. Хмурая сень зимнего леса становилась здесь каменной стеной с пробитым в ней окном в лето. Листы книги тянулись через луг извилистой дорожкой и уходили легчайшим полотном в небеса в мрачный каменный замок на невесомом облаке. Изогнутые прутья кованой ограды казались контурами неведомого женского лица, проплывающие над садом облака создавали изысканную прическу, скромный вьюнок казался сережкой в невидимом ухе… — Какие у тебя необычные застежки на туфельках, — доносится до меня из прихожей голос Ирины. — Необычные? Не знаю, я привыкла. Они у меня давно уже, — легко отвечает Ясмина. — И выделка какая тонкая… Где это делали? Ведь не у нас, я права? — Наверное. Я мало где бывала. Мне брат их привез. Возможно, сказал, откуда. Но я не помню уже. Брат. Который создавал реальности в своих снах. Дарил сказочные рассветы и выращивал для меня океаны цветов. Который мечтал открыть иную реальность для своей единственной сестры. И который никогда уже за этой сестрой не придет… «И пусть будут белее волос твоих те облака…» Вот они, бесконечно белые облака, ставшие волосами девы-мечты на картине непризнанного художника… А Лоу никогда не войти в этот «третий мир», мир навсегда погасшего для ее сестры солнца… И он ведь знал, что не будет ему туда дороги. Хотя думал — это где-то среди бесконечных звезд… — Вижу, ты все же нашла своего автора? — Борис не оставлял меня своим вниманием. — У нас каждый находит что-то свое. Все ж люди разные. У каждого свои эмоции, ощущения, представления. Свой жизненный опыт, свой уровень знаний. Как всем может нравиться только один официально утвержденный канон? В этом изначально заложено некое лукавство, верно? А я собираю очень разные вещи, на самые разные вкусы, для самых разных людей… — Вы их продаете? Или только выставляете? Или просто собираете для себя? — пытаюсь понять, куда мы все же попали. — И то, и другое, и третье. Что-то беру только на продажу, что-то не продам ни за какие деньги. А что-то беру специально для выставки, чтоб знакомить молодежь с современным искусством во всей его многогранности. — Вы и сами еще не старый. — Мне уже тридцать восемь. Полжизни прожил. А когда приходят вот такие молоденькие девочки, так и вовсе чувствую себя стариком… Показать тебе еще Вашукова? У меня не все здесь выставлено. А на других, я гляжу, ты и не смотришь. Киваю: — Да, если можно. Он ведет меня в кабинет. Здесь задернуты шторы, царит полумрак, есть письменный стол и пара шкафов. А на стенах — вновь картины, картины, картины. Но эти — иные. Совсем. Вместо холста или картона основой им служат тяжелые деревянные доски. На каждой — фронтальное изображение человеческой фигуры, застывшей в мрачной торжественности. Ни объема, ни пространства, лишь пронзительные взгляды огромных серьезных глаз. — Вы собираете и такое? — не знаю, как сформулировать вопрос, на который хочу получить ответ, не показав своего абсолютного невежества. — Иконы? Это Иришина страсть. Она у меня реставратор. О древнерусской живописи знает практически все. — Они древние? — с трудом вычленила хоть что-то, за что смогла зацепиться. — В основном — восемнадцатый век, семнадцатого меньше. А вот эта — самая ранняя, звезда коллекции, — он указал на маленькую, ничем, на мой взгляд, не примечательную доску с изображением женщины. — Четыреста лет ей. А нашли, представляешь, случайно, в каком-то амбаре. Она черная вся была, доска гнить начала… Сейчас за нее безумные деньги нам предлагают. Не отдаем. Ириша верит, что хранит она нас… А Вашуков у меня здесь, — Алиханов оборачивается к холстам, что стоят на полу возле одного из шкафов, повернутые к стене. Перебирает их, вытягивая на свет несколько. — Вот интересная его работа… эта мне нравится меньше… а вот эта самая первая, он ей со мной расплатился как-то. Были еще — но их я уже продал, спрос на них есть, даже иностранцы интересуются… Опускаюсь на пол, чтоб лучше рассмотреть. И вновь теряюсь в изгибах фантазии этого художника. Мне, напротив, вторая нравится больше. — Сразу видно истинного ценителя, — удовлетворенно кивает Борис. Мой искренний интерес ему явно глубоко импонирует. — А сестричка твоя первым делом в ванну побежала. — Ой, — возвращаюсь к суровой реальности. — Мне ж ей, наверно, помочь нужно. Да и самой… Вы ведь простите, ничего, если я тоже… воспользуюсь? — Да беги, не стесняйся, никуда картины не денутся, — смеется хозяин. — Разве что новые с минуту на минуту прибудут. — Новые? — Вместе с автором. Привезет он нам, я думаю, что-нибудь кроме себя любимого. — Так он что, к вам приезжает? Скоро? — Ну так встреча с автором у нас с каким на сегодня назначена? — чуть усмехается Алиханов. — Ты с каким художником-то пообщаться хотела? — Да я, если честно… с любым… — А приедет тот самый, — откровенно потешается надо мной Борис. — Беги, мойся. Яся сидит, сгорбившись, под потоком воды, никак не реагируя на мое вторжение. Ее лицо не выражает ничего — отрешенное, пустое, нечитаемое. Или это я не в состоянии прочесть там хоть что-то, слишком дезориентированная отсутствием на этом лице самого главного. — Помочь тебе вымыть голову? — Если не тяжело… Я могу и сама, я даже нашла шампунь, вот только… устала… Устала. Не удивительно: голод физический, энергетический, перенесенные пытки, жуткие условия содержания… И она еще держалась, она еще шла, ехала, искала… Я просто ходить, и то устала уже, не представляю, как она продержалась так долго. — Теперь отдохнем, верно? — начала была засучивать рукава на рубахе, а потом подумала: да кого стесняться? Слепую вампиршу? А намочу одежду, менять будет не на что. Да и самой помыться не помешает. — Я залезу к тебе, ты не против? — Только воду поправь. Недоуменно подставляю пальцы под струю воды, чтоб тут же с криком отдернуть. — Яська, да ты в уме?! Ты холодную вообще, что ли, не включала? — Холодно. А вода вроде теплая, а не греет… — Теплая? Да ты кипяток включила, им ошпариться можно! — отворачиваю от нее воду, начинаю судорожно крутить краны. Багровые пятна, оставленные водой на ее спине, прямо на глазах исчезают, сравниваясь в цвете с остальной кожей. — То, что ты себе регенерацию лишний раз на ровном месте запускаешь, разве здорово? Разве у тебя энергии на это переизбыток? — Да оно, вроде… не тратится, — неуверенно оправдывается она. — Или немного совсем. Не знаю, я не задумывалась никогда. Просто согреться хотелось. — Сейчас согреешься, маленькая, не переживай, — забираюсь к ней в ванну, покрепче прижимаю ее к себе спиной. — Так теплей, верно? Она глубоко вздыхает, обнимает мои руки, держащие ее за плечи. — Да, так хорошо. В тебе есть эта искра. Частичка крови вампира. От нее — так тепло. Частичка крови вампира… Да, им же вечно нужны прикосновения, ласки себе подобных. Бесконечный энергетический обмен. Только кровью, похоже, его не восполнить… Но Анхен ведь путешествовал. Как-то он жил один… Или то, что нормально для здорового, становится невозможным для больного? У нее же энергетические узлы разрушены. Значит, энергия вытекает… или не аккумулируется… Нам нужен Анхен. И пусть он последний вампир на свете, которого я хотела бы видеть, нам нужен Анхен, чтобы спасти ее. Пусть отвезет ее домой, покажет Сэнте, та обязательно что-нибудь придумает. Даже если зрение уже не вернуть, как-то помочь ведь можно. Чтобы Яся хотя бы перестала мерзнуть. — Ты думаешь, он сможет найти нас здесь? — Владыка? — Яся понимает по-своему. — Нет, не должен. Но лучше побыстрее уехать. Найди где-нибудь карту, выбери город. Побольше. И подальше отсюда. Завтра утром заберем твой паспорт и поедем… — Завтра утром? Мне казалось, лучше забрать его сразу, пока о нем никто не узнал. — Завтра утром, — убежденно повторяет Ясмина. — Потому что сейчас ты отдыхаешь со мной в летнем домике. Потом будешь помогать добираться до Границы. Потом опять отдыхать. И только завтра с утра приедешь в Пермь. — По-моему, ты перестраховываешься. Кто будет проверять? — Леха твой и проверит. Он был против того, чтоб меня отпустить, и теперь его явно совесть мучает. Да и не верю я, что «почти настоящий» паспорт здесь могут сделать за одну ночь. — Ладно, с паспортом можно и завтра, меня и саму при мысли о том, что надо вновь искать что-то на этих улицах, в дрожь бросает… Наклоняй голову, волосы намочим… Ты мне лучше скажи, как нас отыщет Анхен? Тем более, если мы и отсюда уедем. — Ребенок, Лар. Я ведь ношу его ребенка. Это такой энергетический след. Он найдет, просто… чуть-чуть попозже. К лету. Когда ребенок воплотится физически, ему будет легче его почувствовать. Нам надо продержаться совсем немного. Пожалуйста, Лара. Не важно, куда мы уедем. Анхен найдет, — она вздыхает. — А здесь нас может найти кто угодно. И если это будет твой Леха, вспомнивший долг… Леха нас не предаст, я почему-то была уверена в этом. Но для Яси он был просто одним из охотников. Олицетворение всего того ужаса, что они сотворили с ней. И она боялась, она панически боялась находиться столь близко от их логова. Я понимала ее, мне и самой было не слишком спокойно. — А мы справимся, Ясенька? Ты разве сможешь одна — без соплеменников, без врачей? — с сомнением вздыхаю я, намыливая ей волосы. Они отрастают, скоро будут касаться плеч, и, наверное, это хорошо. Те, кто, возможно, будут ее искать, едва ли ожидают, что они могут расти так быстро. — Одна — не смогу, — признается она. — Только если с тобой. Я знаю, я обещала тебя оставить, едва мы дойдем до людей, но теперь… Не бросай меня, Лара, — едва слышно шепчет она, — пожалуйста. Без тебя мой ребенок погибнет, только в тебе есть эта искра, это тепло, его нам хватит, а потом… — Тихо, Яся, ну что ты? Конечно я не оставлю. Я просто пытаюсь понять, как лучше, — вода течет по ее волосам, смывая пену. А я вспоминаю ее брата, как он заботился обо мне, беспомощной, выхаживал, согревал. Могла ли я когда представить, что мне придется так отдавать свой долг? В мире, где его больше нет… — Лучше уехать, Лара, — убеждает меня Ясмина. — Это очень хороший дом, и нам просто сказочно повезло, но лучше уехать. Завтра. Как можно раньше. В этом городе опасно. — Хорошо, мы уедем, — я скольжу мочалкой по ее спине, словно мылом можно отмыть весь тот ужас, что въелся под ее кожу в том жутком ангаре. — А эти люди, что нас приютили, неужели они действительно верят, что мы ехали к ним, ради этих картин, ради этого художника? — Насколько я могу чувствовать — да, — перемена темы Ясю успокаивает. — Причем они допускают мысль, что не ради картин, а просто переночевать. Для них это нормально. Здесь постоянно какие-то гости, у них постоянно кто-то ночует, будучи проездом… — Посторонние люди? — Друзья друзей, друзья друзей друзей… Им это нравится. Новые люди, новые знакомства, связи, известность… Как же еще функционировать их галерее, если в газету о ней объявление не дашь? — Почему не дашь? — не понимаю я. — Не знаю… Местные вампиры не разрешают? — Какие вампи?.. Ты меня не пугай, — выдыхаю я, понимая, что она просто шутит. — Лучше скажи, что ты думаешь о собственном ужине. Ну, чтоб я сразу знала, чего мне ждать, — закончив с Ясей, начинаю приводить в порядок себя. Расплетаю косы. Такие длинные, такие пышные. И ведь Леха прав — придется резать. Не носят здесь так, я смотрела. Совсем, никто. Разве что дети малые… Вот и на меня все как на ребенка смотрят. — И да, Ясь, ты все же учитывай, у людей нет традиции заниматься сексом с гостями на глазах у жены… То есть бывает, конечно, всякое, но если Ирина застанет тебя с мужем — скандал будет грандиозный, с битьем лиц и порчей картин. Ты им просто разрушишь семью в ответ на гостеприимство. — Да нет, о нем я думала в последнюю очередь, — успокаивает меня Яся. — На крайний случай. Я больше рассчитываю на их гостей. Ирина обещала, их будет много, смогу выбрать по вкусу. — Но ведь глупостей… ты же не наделаешь? Ты ведь понимаешь, что нам надо уехать отсюда тихо, не оставив лишних воспоминаний? — Глупость очень хочется сделать одну и прямо сейчас… — И? — вопрошаю, не дождавшись продолжения. — Очень крови твоей хочу, — она чуть тянется и безошибочно берет меня за руку. Притягивает ее к себе и с нежностью целует в ладошку. — Понимаю, что надо дождаться вечера и тех мальчиков… Но очень хочу твою. Сейчас. Здесь. Что ж, я ведь ей обещала. А она все еще страшно голодная. — Хорошо. Я только домоюсь, ладно? Потом у меня уже вряд ли получится… А здесь — это даже неплохо, — пытаюсь искать плюсы в мероприятии, которое понравиться мне не может по определению, — очнусь — а кругом вода. Очнулась я на кровати, с замотанными полотенцем волосами и укрытая пледом. Яська обнаружилась рядом, одетая в черно-серое трикотажное платье с широким кожаным поясом. Обхватив меня рукой за талию и привалившись к моему боку она, должно быть, спала, поскольку никак не прореагировала на мое шевеление. Вожделенную воду нашла в графине на тумбочке. Заодно обнаружила, что под пледом я не совсем, чтобы раздета. На мне красовалось ночная сорочка явно из гардероба хозяйки. А оккупировали мы, соответственно, хозяйскую спальню. В постельке, впрочем, мне понежиться не дали, уложили поверх покрывала. Но даже за это было неловко. Ворвались к чужим людям, расположились, словно любимые родственники… Это сколько же я без сознания провела, что даже Яська уснула, меня дожидаючись? Напившись, посидела немного, приходя в себя и разглядывая картины на ближайшей стене. Взгляд притянул натюрморт из бутылок различной степени целости и наполненности. Тошнотворно-зеленая гамма и болезненно-искривленные силуэты не позволяли именовать сие творение иначе, чем «Утро алкоголика». Даже любопытно стало, зачем Борис поместил ее в спальне. Чтоб бросить пить? Или чтоб даже не начинать? Моя сумка, как и одежда, обнаружились возле кровати. В сумке оказались две чистых футболки и трогательно упакованный в оберточную бумагу комплект белья. Этакий интимный подарок от того, кто знал, что не будет у нас интима. Но намекал, что хотел бы… Примеряя его подарок, впервые подумала собственно о Лехе: а я бы хотела быть с ним? А смогла бы? А получилось бы у нас хоть что-нибудь, кроме ночи любви? Или не вышло бы и ее? И не находила ответа. Я совсем не знала его, и не знала, что он увидел во мне, и было ли хоть что-то из его чувств ко мне искренним, а не вызванным «вампирским взглядом». И совсем не была уверена, что смогу хоть что-то почувствовать сама. Впрочем, его поцелуй мне понравился. Но еще больше мне понравилось то, что он нас отпустил. Он был для меня средством спасения, не более… Но, быть может, будь у нас шанс узнать друг друга получше… … он сумел бы выяснить мой размер. Лифчик был мал. Кое-кто, кажется, слишком всерьез считал меня «деткой». А у меня от «детки» косички, разве что. Зато футболка оказалась впору. Дополнив ее своими неизменными брюками (которые хорошо бы сменить, да не на что) и заплетя свои пока еще неизменные (но уже приговоренные) косы, отправилась искать хозяев. Ирина нашлась на кухне. В компании двух дев неопределимого возраста с агрессивно вздыбленными шевелюрами и невероятным количеством яркой косметики на лицах. Обе были в брюках свободного покроя сильно сужающихся на щиколотках: одна в черных, другая в ярко-зеленых, и в пиджаках с невероятно широкими плечами. В ушах — крупные пластмассовые серьги, на руках какое-то дикое количество браслетов… Вот еще бы определить с ходу, это норма для местной молодежи, или какая-то разновидность нашей вампиромании… А вот на Ирине платье. Длиной чуть ниже колена (что для Светлогорска было бы вызывающе, а для Новограда почти в рамках приличий), с крупными накладными карманами и такими же, как у дев, широкими накладными плечами. И волосы у нее гладкие, собраны сзади в куцый хвостик. Ну так Ирина и старше. — А, Лариса, — заметила меня хозяйка, — проснулась? Проходи, знакомься: это Марина, это Кристина. — Очень приятно, — что тут еще скажешь? — Ирина, я вам хотела отдать на общий стол, — выставляю тушенку, колбасу и конфеты. — И вы простите, что я вас так побеспокоила. Никак не думала, что усну, даже не добравшись до кровати… Девицы хихикнули. — Да не переживай, здесь и не такое бывает, — утешила меня Марина. — Вон Толян прошлый раз на всех обиделся, сказал что уходит. Но набрался так, что идти уже не смог, пополз… — они вновь хихикнули на пару с Кристиной. — Ну и дополз до коврика в прихожей. Там утром и нашли… — Смешно, — мрачно подтвердила я, впервые подумав о том, что вечер едва ли будет трезвым, и на что тогда рассчитывать моей Яське? — Да ты маленькая просто еще, не знаешь толку в хорошей пьянке, — Снисходительно улыбнулась мне Кристина. — Ничего, милый домашний ребенок, мы научим тебя плохому. — Да, девочка, ты попала в очень дурную компанию, — поддакивает ей Марина. И они опять веселятся. Смотрю на них — таких ярких и самоуверенных, и понимаю, что я пусть я в этой простенькой белой футболочке, с косичками и без грамма косметики и выгляжу для них как ребенок, я старше на жизнь, а то и на две. Вспоминаю, как веселилась Ясмина, когда мы выбрались из пещеры по эту сторону границы. Как она смеялась, и порхала, как мотылек, каким счастьем сияли ее глаза… — Вы уж простите, тетеньки, — мило улыбнулась, сдерживая подступающие слезы. — Но учиться я собираюсь исключительно живописи. Пить водку, есть мясо или краситься, как ярморочная плясунья, научить меня невозможно, — а дальше разворачиваюсь и иду прочь, прочь… В спальне Яська, в комнате слышны голоса, ванна кем-то занята. После недолгой борьбы с замком открываю дверь на лестницу, чтобы упасть на ступеньки, и завыть от боли и отчаянья, которые я просто не могу больше носить в себе. — Ты чего, Лариса, что ты? — Ирина выскакивает за мной. — Какие же дуры, — удается выговорить между нервными всхлипами. — Какие же счастливые… беззаботные дуры! Всех проблем в жизни… как бы тушь не смазалась… А она больше не может летать… Понимаешь, не может! Совсем! Никогда! А она так смеялась… так смеялась! Такая красивая была, такая счастливая!.. Два дня назад всего было! Представляешь, два дня! И ничего больше нет… Осколки… Обломки… А он на коврик полз… как смешно… обхохочешься… Картину на голову не надел?.. Упущение. Надо было надеть… — Я рыдала долго и безобразно, неся какие-то глупости и пугая добрую женщину, которая безуспешно пыталась меня утешить. Даже предлагала мне какие-то капли, и я бы согласилась, с удовольствием согласилась бы упиться успокоительным до бесчувствия, но у меня была Ясмина, и я не знала, можно ли ей это лекарство, не отравит ли оно мою кровь. Ведь больше, похоже, Яське в этом доме рассчитывать не на что. Потом мы готовили все-таки еду, и даже что-то поели, и девицы все интересовались у меня, а правда ли, что я вегетарианка. Отвечала, что инопланетянка, не понимая, что они имеют в виду и даже не пытаясь вникнуть в суть вопроса. А потом воспользовалась моментом и утянула Ирину в кабинет, чтобы она рассказала про те картины. Девицы с нами не пошли, им не нравилась «эта рухлядь», они присоединились к компании в гостиной. А у меня пока не было сил, да и желания с ними знакомиться. В кабинете был полумрак, и тишина, и отсутствие посторонних. Лишь Ирина рассказывала мне одну историю за другой, а я слушала, смотрела и пыталась понять… Не запомнила и половины, слишком уж много было новой информации и незнакомых слов, о значении которых я боялась переспрашивать. Зато удалось успокоиться. А дальше все же пришлось вливаться в компанию, уже достаточно большую, шумную и разношерстную. «Тот самый художник», как выяснилось, уже прибыл. Где-то под тридцать, высокий, худощавый, чуть сутуловатый, с заметно обозначившимися залысинами. Он был в центре компании, активно общался, громко смеялся… И было у меня подозрение, что стопку за встречу он уже накатил. А то и не одну. А впрочем, не только он. Борис, от которого тоже весьма ощутимо несло спиртным, но все такой же обходительный и важный, представил меня Вашукову лично, расписав как страстную поклонницу его таланта, выделившую его картины с первого взгляда и мечтающую об уроках гениального мастера. Вашуков, которого звали, как выяснилось, Пашей, на столь явную и грубую лесть даже не поморщился, потрепал «милую девочку» по щечке и снисходительно сообщил, что для того он и дает сегодня мастер-класс, чтобы каждый смог… И отвернулся к девам, которых явно считал взрослее, раскованнее и перспективнее… И точно не в плане живописи. Нет, не то, чтобы он был мне нужен для чего-то, окромя рисования, но впору было уже к зеркалу бежать — да что ж со мной не так-то? Ну, не накрашена, нечем, не у Ирины ж просить. Но внешне-то я… вполне симпатичная дева, даже и без косметики. И на малолетку — ну уж никак, после всего, что со мной было… А что со мной было, с другой стороны? Сплошные регенерации. Они мне что, еще и возраст сожрали? В краю вечно молодых вампиров это в глаза не бросалось, они сами такие, а здесь… Ладно, лишь бы опекуна по малолетству не назначили, с остальным разберемся. Мастер-класс стоил денег, но я отдала, не задумываясь. Все же пользоваться гостеприимством Алихановых было неловко, мы им даже не друзья друзей, мы вообще чужие. И не важно, что у них тут таких «непойми кого» полон дом, а рисовать большинство из тех, кто сидел рядом со мной, не то, что не умеют, но даже и не научатся. Вашуков говорил красиво. О свободе сознания от материи, о свободе вещей от приписанных им функций. — Что такое стул? — расходился художник. — Нас с детства убедили, нам вдолбили в сознание, что стул — это такой предмет для сидения. И мы настолько поверили в это, что перестали видеть, собственно, вот этот объект, — он потрясает в руках несчастный предмет мебели. — Но вы забудьте, что это стул, выкиньте из головы, что на нем сидят, и вы вдруг увидите… — а дальше челюсть его медленно опускается вниз, стул, только что воздетый под потолок на вытянутой руке, еще более медленно опускается на пол. — Здравствуйте, — произносит он уже совсем другим тоном, как-то приглушенно, потерянно. Словно испытал невероятное потрясение и не в силах прийти в себя. — Вы не стойте в дверях, проходите ближе, здесь есть место. Присаживайтесь, — и он приглашающе указывает на тот самый предмет, который, как он только что уверял, может быть всем, чем угодно, кроме места для сиденья. — Благодарю, у вас очень звучный и выразительный голос, мне прекрасно слышно и отсюда, — раздается в ответ мелодичный голос Ясмины. — А отсюда вам будет еще и прекрасно видно, — продолжает совершенствоваться в галантности художник. — Мы ведь собираемся рисовать. И вы сможете следить за тем, как рождается произведение искусства, находясь в самой непосредственной близости от мастера. — Я слепая, Павел. Мне не увидеть. С любого расстояния. — Совсем? — я думала, быть ошарашенным и потерянным сильнее, чем после ее появления, он уже не в состоянии. Но этим признанием она его просто уничтожила. — Совсем. Я пойду, не буду вас отвлекать. Простите, что помешала, — она скрывается в коридоре, он с размаха садится мимо стула, а поднявшись, долго не может сообразить, на чем он, собственно, остановился. И все, что он говорит потом, уже совсем не так вдохновенно, ярко, образно. Мысленно он больше не с нами. Мысленно он с ней. Таинственной незнакомкой, которая при всем желании никогда не сможет увидеть ни одной его картины. Ну а потом мы рисовали тот самый многострадальный предмет мебели, преображая его фантазией в нечто иное, невиданное прежде, увиденное во сне или алкогольном дурмане, нечто, что могло бы быть стулом, но не стало им, потому что никто не знал, для чего на свете нужны стулья… Так, по крайней мере, сформулировал задание Вашуков. Ну а я рисовала стул. Тот самый, классический, обычный. Предоставленный Борисом для сегодняшнего мастер-класса и побывший «всем, чем угодно, кроме…» весьма недолго, пока не пришла Ясмина. Стул был константой и центром моей маленькой вселенной. А вот пространство вокруг ломалось и корежилось, вспенивалось океанскими волнами и сгорало огнем чудовищных взрывов… — А ты всегда все делаешь наоборот, а, поклонница? — склоняется надо мной художник, окутав свежим ароматом алкоголя. — Только если концепция оказывается дискредитирована еще в процессе представления. — Кем же она дискредитирована? — грозно хмурит брови художник. — Представляющей стороной. Он некоторое время покачивается надо мной, пытаясь сообразить, издеваюсь я, «или вообще о чем?» Но водка — она по обе стороны гор на людей действует одинаково. Поэтому, так ничего и не решив и навсегда позабыв об этом, он переходит к следующему «ученику». Урок рисования как-то плавно переходит в концерт. Не слишком голосистые ребята поют, аккомпанируя себе на гитарах. Часть песен известная, и народ радостно подпевает, что-то анонсируется как исполняющееся впервые. Не могу сказать, чтоб мне сильно понравилось, все же жизнь среди вампиров приучила к тому, что песня — это красота и мелодичность звучания. А здесь, похоже, и от этого предлагалось «освободиться». Но тексты песен заинтересовали. Необычностью образов, и все тем же сочетанием несочетаемого, что привлекло меня в живописи Вашукова, и невозможностью до конца и сразу понять все заложенные автором смыслы. В том числе и оттого, что где-то автор схитрил, и смысла и вовсе нет. — А можно, я тоже спою? — неожиданно попросила Ясмина, когда запланированный концерт закончился, и гитара пошла по рукам в попытках вспомнить «что-нибудь хорошее». Она присоединилась к обществу вскоре после того, как листы картона с нашими рисунками были убраны, и, присев у меня за спиной, внимательно слушала, опустив голову мне на плечо и прижимаясь ко мне всем телом. Грелась. Теперь же, получив гитару, она отстранилась и сосредоточилась на настройке инструмента, тихонько проводя по струнам и подкручивая колки. — Я сегодня впервые в вашей компании, — негромко начала она. — И мне было очень любопытно уловить суть ваших экспериментов. Вы экспериментируете с формой, чтоб непривычный вид заставил бы вас острее воспринимать содержание. Из песен вы убрали красоту формы ради акцента на текстовом содержании. А вот обратный вариант: мы убираем текст, и остаются только мелодия и эмоция, — и прежде, чем хоть кто-то успел ей возразить, или сообщить, что песен без текста он слушать не намерен, она ударила по струнам. И запела. Нет, не без слов, конечно, на эльвийском. На несуществующем для них языке, о несуществующих для них проблемах. Ее пальцы летали по струнам, выводя сложнейшие и красивейшие мелодии, ее голос обволакивал пространство, то усиливаясь, то вновь затихая. А эмоции — она предупреждала не зря. Эмоции били, разрывая душу, заставляя дышать чаще и чувствовать острее. Подхваченная этим эмоциональным вихрем, я не сразу поняла, что она поет Его песни. Песни, созданные ее братом или песни, созданные на его стихи. Я не сразу поняла, что она так плачет, выплескивая на нас всю ту боль, что разрывает ей душу. Что она так хоронит его. И прощается. Разделенные эмоции. То, что было так естественно для ее народа, для ее мира. И чего она отныне была лишена, оставшись совсем одна, утратив природные способности к гипнотическому воздействию. Она делилась с нами своим горем через музыку, и не только я, знавшая, о чем ее песни, не могла удержать слез. Женщины рыдали все. Мужчины держались если только внешне. Она пела и пела. Песню за песней, не давая опомниться. Полчаса или вечность. Время остановилось. Никто не разговаривал, не разливал, не выпивал, не закусывал, не шевелился. Не существовал. В этом пространстве не было ничего, кроме ее голоса. И эмоций. А потом была оглушительная тишина. Которая звенела так, что, казалось, взорвется. Они пытались отдышаться. Люди, никогда не знавшие, что такое вампир. — А я не верил, что бывают сирены, — Вашуков подобрал слова первым. — Всегда считал, что Одиссей, привязавший себя канатами к мачте, чтобы не прыгнуть в бездну, — это просто красивая гипербола. А он действительно прыгнул бы, не будь он привязан. Потому что если бы ты в этой песне пожелала бы, чтоб я прыгнул в окно — я бы прыгнул, не раздумывая. Я даже сейчас бы прыгнул. За одно твое слово… — Я знаю, — спокойно соглашается Ясмина. — Но ты останься. Если хочешь быть полезным — будь живым. Мертвые не нужны. А дальше все, словно отмерев, очень долго хлопали, повторяли до бесконечности загадочное слово «катарсис»… А потом уже наливали, и выпивали, и вновь выпивали, и кроме нас с Ясминой никто от выпивки не отказывался. Я, глядя на это, мрачнела все больше. Не потому, что осуждала их, нисколько. Я так соскучилась по человеческому обществу, по таким вот безбашенным пьяным компаниям, по всем тем веселым глупостям, что творят люди на первой стадии опьянения. И я сама с удовольствием пригубила бы — пусть не водку, здесь были напитки и послабее, глядишь, и не отравилась бы… Но Яська… Кто будет кормить мою Яську? Она ведь так рассчитывала на это сборище… Правда, сама Яся признаков недовольства не выказывала. Она давно перебралась от меня к восторженно взиравшему на нее художнику, благосклонно кивала в ответ на его словоизлияния, позволяла ему обнимать себя, время от времени трогательно проводила кончиками пальцев по его щеке и что-то тихо шептала на ушко. Что, впрочем, не мешало ей при этом второй рукой многообещающе скользить по коленке типа, сидящего справа. М-да, она говорила, что цифра один ее не устроит… Вот только художник мало походил на человека, готового делить понравившуюся деву с кем бы то ни было. Поэтому, когда нетрезвый сосед начал пылко обцеловывать шаловливую Ясину ручку, Павел это заметил. А заметив, не вставая залепил конкуренту кулаком в лоб. Дальше бурная, но непродолжительная драка, соперников, при активном участии хозяина дома, растаскивают, спаивают «за мир и дружбу»… Яська, отскочившая при начале конфликта к стене, настороженно выжидает с выражением бесконечного удивления на лице. Вашуков просит ее вернуться и сесть рядом, она отказывается… — Да ты… Да я за тебя… — пытается сформулировать все более пьянеющий художник. — Да я… Вот! — от переизбытка чувств от разбивает собственную рюмку об стол и под нетрезвый женский визг впечатывает ладонь в осколки. Ясмина подскакивает почти мгновенно. Хватает разошедшегося художника за руку, подносит к губам, слизывает выступившую из пореза кровь… И тут же, страшно закашлявшись, сплевывает прямо на расстеленную на полу скатерть. — Ты что, ты что, там же стекла! Ты порезалась? — тут же пугаются окружающие, пока она невнятно шипит что-то, пытаясь прийти в себя, а я пытаюсь обойти импровизированный стол, чтобы до нее добраться. — Что ты сделал? — негромко, но прочувствованно возмущается Яська. Павел, перепуганный предположением, что она наглоталась осколков, лепечет что-то про удаль молодецкую и что он никак не думал… — Что ты с кровью своей сделал? Ты же убил ее, она мертвая! — Яся, Яся, пойдем, умоемся, — я тяну ее прочь, пока она в возмущении не наговорила лишнего. — Нет, не нужна помощь, отстаньте, — отмахиваюсь от прочих. — Твоя особенно не нужна, руку перемотай, разудалый молодец! — мне, наконец, удается захлопнуть за нами дверь ванной. — Не поранилась? — Да не было там стекла, — отмахивается Яська. — Там кровь была мертвая! Что он сделал? Что он с ней сделал, ты можешь мне объяснить? Это не то, что пить, это же в рот взять невозможно! — Бедная моя Яська, — я устало сажусь на край ванны. Как-то даже в голову не пришло, что людей «в естественной среде» она и не видела прежде, ей всегда привозили — отборных, здоровых, красивых. — Это называется алкоголь. То, что все они пьют. На людей влияет — сама видишь: мозг выключает совершенно. Еще один из вариантов свободы — свобода от осознанности собственных поступков. А пить такую кровь нельзя, Анхен говорил, она вам как яд. И еще два дня минимум будет чиститься. Хотя — это еще сколько они выпьют, — вздыхаю. Алиханов явно затарился по принципу «чтоб два раза не бегать», окончания банкета в связи с окончанием спиртного тут не предвидится. — А я все думаю: почему я кровь чувствовать перестаю? Сначала ее тут много было, а потом запах все слабее, слабее, вонь одна… Уже успела себе придумать, что это я… Что обоняние отмирает… — Нет, Яся, нет, — пугаюсь я ее страхам. — Меня же ты чувствуешь? Кивает. — Ну вот видишь, все хорошо с тобой, это просто алкоголь… Я и представить не могла, что ты не знаешь, я бы сказала… — Безумие какое. Столько крови… — стонет Ясмина. — Столько полноценной крови, а пить нечего… Все перепортили. Просто взяли и перепортили… — Люся! — ломится в дверь Вашуков. — Люсенька, солнце мое, открой. С тобой все в порядке? Ясмина вздыхает. — А подрались-то они с чего, ты не видела? Я поняла, что алкоголь, и что мозг работает хуже, но хоть какая-то причина должна ведь быть? Внешний раздражитель, я не знаю… Теперь уже я вздыхаю. — Ты соблазняешь сразу двоих, Ясь. У людей такое не принято. Если Вашуков решил, что ты его дева, он просто не позволит кому-то еще оказывать тебе знаки внимания. Да и никто не позволит. — Но это не им решать! — возмущается вампирша. — И я не его дева, мне просто нужны партнеры для секса на этот вечер… Я же не знала, что они все негодные. — Люся! Люся, ответь, не молчи, — сотрясает дверь Вашуков. — Идем, — вздыхаю я. — Еще ведь дверь вынесет, мозг-то пропит. Выходим. — Люсенька, как ты? Прости меня, я не хотел… — бросается к ней художник. — Вернись в комнату, — она отодвигает его на пару шагов одним небрежным жестом руки. — Ты больше не нужен, — и столько в этом неискоренимо вампирского: этот холодный равнодушный тон, спокойные, чуть снисходительные интонации, словно она говорит с рабом из стада, эта непоколебимая уверенность, что он выполнит беспрекословно… — Люсенька, да ты что? — обалдевает Павел. Она поворачивает в его сторону голову. На лице — скорее недоумение. Он не послушался, а она больше не в силах отдавать ментальные приказы. И что ей делать теперь? — Пойдем на воздух, — тяну ее в сторону двери. — Может, встретим там кого, молодого и трезвого, — от запаха алкоголя уже действительно хочется продышаться. Хоть самую малость. Я открываю дверь на лестницу, делаю шаг… и складываюсь пополам от сильнейшего кашля. Все кашляю, и не могу остановиться. Вся лестничная клетка в клубах едкого дыма, на миг мне кажется, что тут пожар. Но огня нет, лишь дым… от тлеющих бумажных трубочек, что держат во ртах сидящие на лестнице ребята. — А это что? — пораженно выдыхает за моей спиной Ясмина и тоже закашливается. — Это? Это марихуана, детка, — самодовольно отвечает один из расположившихся на ступеньках парней. — Хочешь попробовать? — Да нет, обойдусь, — Чтобы ответить, Ясмине вновь приходится вдохнуть, и она опять начинает кашлять. — Ну, не будь такой букой… — Что у вас тут? — в голосе Бориса, выглянувшего на лестницу следом за нами, звучит явная угроза. — Гарик, я что просил?! — решительно отодвигая нас себе за спину, хозяин вечеринки грозно нависает над компанией. Благо внушительная комплекция позволяет. — Боря, в чем проблема, успокойся, — примирительно поднимает руки Гарик. — Ты сказал курить на лестнице — мы курим на лестнице, нет вопросов. Картины там, жена запах не любит — мы все понимаем, не заводись… — Ты из меня дурака не делай. Табак курить а лестнице, а не эту дрянь! Я говорил с этой гадостью ко мне не ходить? Говорил или нет?! Еще малолеток они мне тут будут на наркоту подсаживать! А ну вон пошли отсюда, пока за шиворот с лестницы не спустил! — Боря… — Я не ясно сказал? — он таки хватает за шиворот ближайшего и толкает вниз по ступенькам. — Боря, Боря, Боря, — остальные успевают ухватить товарища не дав упасть и, возможно, разбиться. — Все, тихо, уходим, уходим. — И чтоб ноги вашей в моем доме не было! — продолжает бушевать хозяин. А я сгибаюсь в новом приступе кашля. — А вы какого черта сюда выперлись?! — оборачивается Борис. — А ну марш в квартиру! Спорить желания ни малейшего. Возвращаемся вновь за общий стол. Алиханов, схватив бутылку, начинает активно всем разливать, Вашуков пытается вновь завладеть вниманием Яси. — А ты что ничего не пьешь? — хозяин замечает мой нетронутый бокал. — Тебе не нравится вино? Так не проблема, я налью другого. А если это плохое — да пошло оно в пропасть, — схватив мой бокал, Борис разворачивается к окну, открывает створку и с размаха выкидывает его прочь. — Борис, — только и успеваю дернуться я. — Да что я, для хорошей девушки хорошего вина не найду? Или чистого бокала? А с ними не водись. Не водись, нехорошие они люди, запомни мои слова… — он назидательно машет указательным пальцем. — Я же что? Я ж от всей души — вот, залейся, хоть обпейся тут, а они… — в голосе не слишком трезвого хозяина мешаются возмущение и обида. А за окном вдруг грохочет, и багровое зарево освещает ночь. И снова грохот, и пол под ногами вздрагивает, и снова вспышка, и еще… — Что это? — теперь в окно смотрим уже не только мы с Борисом. Народ скорее изумлен, чем напуган. Хотя есть и те, кто пытается сказать, что это война, что это монстры из-за темных гор сдвигают границу. Их обрывают, над ними смеются. Мне не смешно совсем. — Яся, что это? — шепчу вампирше. — Ты что-нибудь чувствуешь? — Летние домики, — отвечает она еле слышно. — Летние домики… Надо уезжать, надо немедленно уезжать… — Кто это сделал? Это люди или?.. — Или. Тех людей больше нет. Города тоже. — Города? — ужасаюсь я. — А ты правда думала, что то, что они сделали, сойдет им с рук? — в голосе обычно мягкой вампирши вдруг звучат такие убийственно-холодные нотки, что я невольно вспоминаю, кто ее воспитывал. — Не жаль! Никого! Ни одного! — она начинает дышать слишком глубоко и часто. — Яся, Яся, пожалуйста, не надо, успокойся, — обнимаю ее, прижимаюсь к ней, пытаясь загасить ее вспышку. Она обнимает в ответ, гладит по волосам. — Только тебя хочу спасти. Тебя и ребенка… Надо ехать, Лара. Надо немедленно уезжать. Нельзя, чтоб тебя нашли, нельзя… Иначе все зря… — Сейчас? — бросаю взгляд за окно. — Там, вроде, все затихло. Куда мы поедем ночью? Может, все же дождемся утра? Она долго слушает что-то, далеко за пределами этой квартиры. — Хорошо, дождемся утра. Глава 8 Она все же уснула, напившись вновь лишь моей крови. А я, очнувшись от забытья, и утолив извечную жажду водой из-под крана, так и не смогла заставить себя снова лечь. Взяла чистый картон из тех, что остались невостребованными на мастер-классе, коробку пастели и устроилась на кухне, среди гор грязной посуды и пустых бутылок. В гостиной спали те, кто по окончанию вечеринки уже просто не смог никуда уйти. Или кому, как и нам, идти было некуда. Самые счастливые на диване, остальные попросту на полу. Нас с Яськой, как самых «маленьких и наивных», Борис уложил в спальне рядом с женой, уступив свое место. Смертельно обиженный Ясиным пренебрежением Вашуков к тому моменту уже мирно похрапывал под столом в кабинете, куда уполз лелеять свои вселенские обиды на исходе пьянки. Все спали. И только я рисовала. Нет, совсем не стул, превратившийся в космическую ракету. Но черное-черное солнце и хрупкую белую фигурку на его фоне. Изломанную фигурку, с оборванными нитями сил, с окровавленными крыльями, брошенными у ног. С потоками крови, заливающими низ картины и рваной сетью кровеносных сосудов по всему ее фону. А фоном — серы тени. Безобразные, уродливые. И далекие вспышки багрового зарева… Лишь два цвета использовала — красный и черный, другие не могла, не ощущала, не видела. И белый был лишь отсутствием цвета, куском первозданного пространства, этим цветом еще не испачканного. Критически малым куском пространства… Шлепая босыми ногами, на кухню забрел Борис. С опухшим мятым лицом, одетый исключительно в широченные семейные трусы, над резинкой которых угрожающе нависало внушительное брюхо. После двух лет любования идеально стройными и вечно молодыми вампирскими фигурами зрелище для меня оказалось… невероятно впечатляющим, даже после вчерашней пьянки. Алиханов меж тем нашел стакан, показавшийся ему чище других, налил себе воды из под крана и долго с удовольствием пил, словно его тоже полночи вампиры кусали. — Рисуешь? — напившись, взглянул на меня. — Все спят, а ты рисуешь… Покачиваясь, подошел, встал за плечом. — А знаешь, я это у тебя куплю, — заявил через какое-то время, насмотревшись на мои художества. — Это сильная вещь, здесь рисунок, возможно, страдает, тебе бы учиться… Но эмоции… Просто бьют наповал. Как, знаешь… Как она пела вчера!.. Как она пела… — Борис тяжело опускается на табурет. — Так что, продашь? — Отдам. Мне ее все равно с собой не забрать. Да и едва ли эти каракули хоть чего-то стоят. И уж точно они не стоят дороже оказанного нам в этом доме гостеприимства. Даже с учетом того, что его здесь оказывают всем, и того, что Яське так и не удалось пригубить ни капли чьей либо крови. Зато удалось отдохнуть. Выспаться, вымыться, приодеться. А вот, кстати, об одежде: — Но если бы у вашей жены нашлась какая-нибудь старая, ненужная куртка… или плащ для моей сестры. Нам надо ехать, а ей совсем не в чем выйти на улицу. — Да не проблема, я скажу Ирише, она подберет. А куда вы собираетесь ехать? — Не знаю, куда билеты на вокзале будут. В какой-нибудь крупный город подальше… поближе к центру. Может, в столицу. Хочу попробовать поступить в художественное училище. Возьмут, как думаете? — В столице? Едва ли, там желающих много, конкурс большой… У меня в Питере есть знакомые, хочешь, дам тебе адрес, может, что посоветуют. Киваю. В моем положении глупо отказываться. Хотя художественное училище — это не серьезно. Мне нужна работа, надо снимать жилье, на что-то жить… И еще вопрос, удастся ли мне получить обещанный Лехой паспорт. За паспортом отправилась одна, не дожидаясь, пока проснется Ясмина. Если вдруг… то хоть ее не найдут. Но опасалась я напрасно. Пухлый конверт мне отдали без проблем, попросив передавать привет Лехе… Я осторожно спросила, не слышали ли они, что там грохотало вчера за городом. Но они то ли не знали, то ли не сочли нужным делиться с незнакомой девчонкой. И явно были не в курсе, что Леха мог быть именно там. Распрощавшись и убрав подальше конверт с деньгами, внимательно изучила полученный паспорт. Фотография была неплоха. А вот звали меня отныне Мария. Мария Николаевна Кулешова… А картину я Борису подписала как Лариса А. Ладно, будем считать, что это мой творческий псевдоним. Что с такой фамилией (спасибо, Леша) неудивительно. Датой рождения было указано пятое февраля тысяча девятьсот шестьдесят пятого года… С местными датами я еще путалась, поэтому подошла к киоску, торговавшему газетами, перепроверила… Пересчитала. Улыбнулась. Уж если детка, то во всем. Мне еще и лет теперь девятнадцать. Когда вернулась к Алихановым, народ большей частью проснулся и активно занимался самолечением. Понятно, что в самом классическом варианте, допивая то, что не допили вчера. Но мое появление незамеченным не осталось. — Крошка, да ты растешь на глазах! — Лариса, где твои косы? — Остались в парикмахерской, — пожимаю плечами. — У вас за них, оказывается, деньги дают. — Да какие там деньги, девочка, у тебя были такие шикарные волосы, — сокрушалась Ирина. — А ты променяла их на эту вульгарную стрижку с диким начесом! Своими руками себя состарила. Тебе ж теперь лет двадцать дать можно! Ясмина, в миг моего возвращения что-то выяснявшая опять с Вашуковым, заинтересованно подошла, ловко огибая стоящих и сидящих людей и перешагивая разбросанные по полу бутылки. Провела рукой по моим волосам, оценивая их длину и структуру. И обняла, прижимая меня к себе. — Глупая, — нежно шепнула на ухо, — уже вечером они вновь станут гладкими и начнут расти. — Ну хоть до вечера я могу побыть модной девочкой? — чуть улыбаюсь я. — К тому же вечером никто из них меня уже не увидит. — Прости меня, — вдруг совершенно расстраивается Яська. — Я бы так хотела тебя от этого избавить… Прости… Уезжаем мы с Вашуковым, вызвавшимся подбросить нас до вокзала на собственной машине. Сам он вместе с приятелем направляется в Казань, где его ждут очередные веселые друзья, потом в его списке еще пара городов… Только подъехав к вокзалу, узнаю, что это теперь, оказывается, и наш список. Ясмина намерена ехать с ним. — Яся, но он же пьет, не просыхая. Зачем? — не могу понять ее я. — Зато у него дом на берегу моря. Хочу еще раз услышать шум волн. Проснуться под их рокот. Пожалуйста, Лара. Если нам не понравится, мы уедем. До дома «у самого моря» мы добирались неделю, совершив за это время увлекательнейшую экскурсию по самым пьяным квартирам страны. За эту неделю на свет родилась «модная молодая художница Лариса», чьих работ, правда, никто не видел, но которая, наслушавшись в свое время Алиханова, могла довольно свободно рассуждать о последних тенденциях современной живописи, с самым серьезным видом развивая модные в этих кругах концепции «свободы от чего-нибудь». Под этим же соусом я подавала обществу и свою «свободу от мяса», выучив правильное слово «вегетарианство» и словосочетание «учение тибетских монахов», так и не озаботившись, правда, выяснить, кто же это, собственно, такие и чему они на самом деле учат. Но народ глотал. Тем более речь свою я до безобразия перегружала всеми сленговыми словечками, которые только в состоянии была запомнить, красилась едва ли не ярче тех девиц, которых так осудила в первый вечер, носила модную блестящую блузку с огромными плечами (и пусть она была у меня единственная, кто ж знал?). И научилась бороться с естественным видом своих волос не хуже парикмахера. Они, правда, каждую ночь отрастали. Но, очнувшись после Яськиного укуса, я упорно мочила их, заплетала на остаток ночи в мельчайшие косички, поутру расплетала, начесывала, заливала лаком. Грива с каждым днем получалась все внушительнее. Ну так тем моднее, тем больше я «своя»… Потому что на самом деле меня, как и Яську, гнал страх. Я так и не поняла толком, что же случилось там, близ опасной Границы. В газеты ничего не попало, кроме невнятных статей о повышенной солнечной активности, повлиявшей на активность аномальной зоны, «в результате чего произошел стихийный выброс энергетических сгустков, приведший в ряде районов к лесным пожарам»… А мне она снилась, эта самая «аномальная активность». Граница, полыхающая красным. Искрящаяся молниями, испускающая временами небольшие огненные протуберанцы, от которых и в самом деле загоралась сухая трава или деревья… Яська сказала, что так бывает. Вернее, так можно сделать, это режим устрашения, от которого один шаг до боевого — когда границу просто двинут вперед на несколько километров, выжигая все, что войдет в зону движения. — Но ведь не двинут? Не двинули? — в ужасе переспрашивала я. — Все же затихло тогда и больше… Ведь были бы слухи… — Я не знаю. Я ничего не знаю, Лара. Нам просто надо исчезнуть, раствориться, уехать как можно дальше… В ее вечной отныне тьме… Я не знаю, что она видела, и видела ли, она не делилась. А мне снился Анхен. Каждую ночь, и от этих снов я просыпалась в ужасе, и хваталась за расческу, пытаясь этим долгим монотонным занятием успокоить расшатанные нервы. Потому что сны были разные, чаще путанные и невнятные, но во всех них он был безумно, бесконечно зол. Чаще всего он виделся мне в ангаре. Том самом, в котором держали Яську. Ангар был изувечен взрывами и пожаром, но все равно узнаваем. Анхен стоял на коленях возле натянутой серебрянки, замерев, плотно сомкнув веки. На почтительном расстоянии от него — около десятка вампиров. Они опоздали. Они все — опоздали. Здесь никого уже нет. Тишина. Следы копоти. Искореженные груды какого-то железа. И в этой застывшей тишине он очень медленно открывает глаза. Черные-черные, без единого проблеска мысли. Там плещется только боль. И ненависть. Бесконечная ненависть. И эта ненависть взрывается огнем, расходясь безумным огненным смерчем от его фигуры. И еще одна волна, и еще… Рушатся остатки перекрытий, вампиры едва успевают прикрыться от чудовищного огня щитом… А огонь все летит и летит, исходя из его неподвижной фигуры. Во все стороны, превращая в пылающий костер город, окрестности. Наполняя воздух запахом гари и криками ужаса и боли. Снова и снова, еще и еще, дальше и дальше… Каждую ночь. Раз за разом. Анхен и огонь. Анхен, ненависть и огонь… И я не знала, правда ли это, или же только мои страхи. Мне только хотелось навсегда потеряться и уже никогда не найтись. Если бы не Яська. Если бы только не моя Яська. Она больше не пела. И почти ничего не говорила. Просто позволяла Вашукову обнимать себя, демонстрировать обществу в качестве возлюбленной музы и защищать от попыток напоить, накормить и разговорить. И мечтала о море. И шептала ему порой: — Я устала, Паш. От людей, от запахов, от шума. Отвези нас к морю. Ты обещал. — Да-да, — кивал он. — Конечно, душа моя. Все, что ты хочешь. Вот только заедем еще в одно место — и все. И через неделю — действительно, все. Мы въехали в его город, и остановились прямо на набережной. И воздух здесь был таким удивительно чистым, и до самого горизонта — море. Оно было бесконечно синим и бесконечно теплым, хотя местные утверждали, что вода еще слишком холодная, что бы купаться. Но Яське было все равно, она купалась. А я сидела на теплом песке, подставив лицо ласковому ветру, вдыхала свежий аромат моря, чуть сладковатый запах цветущих южных деревьев, и понимала, что никуда больше не хочу. Накаталась. Здесь было тихо, красиво, бескрайнее море шумело у ног. И Яська впервые так явно обрадовалась. Хоть чему-то. Здесь и останемся. Осталось найти, где именно. «Дом у моря», так вдохновенно рекламируемый Вашуковым, оказался просто лодочным сараем, переоборудованным под мастерскую. Там же он и жил, в малюсенькой комнатке, выгороженной им из общего пространства. И хотя море, как он и рассказывал, начиналось прямо за входной дверью, даже речи о том, чтобы поселиться у него, идти не могло. Впрочем, к тому моменту я уже устала от него так, что, кажется, и в одном дворце бы с ним жить отказалась. У Ясмины отношения с ним складывались еще более непросто. Он был влюблен. Он звал ее своей музой и был готов ради нее на любой подвиг. Ну, там, руку осколками порезать или в бетонную стену головой с разбега. А она не ценила. Сказала просто: «три дня не пей — и я твоей буду». Но он не мог не пить — везде ж наливали… Так что Ясю рай в лодочном шалаше тоже совсем не заинтересовал. Павел, как у него водится, шумно обиделся. Но, когда понял, что мы не на пару дней, а хотели бы остаться в его городе надолго, отвел нас «к бабке», которая сдавала комнаты приезжающим. «Бабка» оказалась его троюродной теткой, жила она в небольшом частном доме на окраине городка. И даже практически на самом берегу. С тем только небольшим уточнением, что берег был здесь высокий, обрывистый. Мест, где можно было бы спуститься к воде, без риска сломать себе шею, рядом практически не было. А до ближайшего пляжа надо было идти километра три. Зато, как объяснил нам Вашуков, здесь даже летом тихо и малолюдно, комната стоит значительно дешевле, чем в центре, а до его мастерской всего пара шагов. Мастерская (или, согласно документам, сарай для лодок) тоже как выяснилось, принадлежала тетке, пустившей туда художника уже после смерти мужа. Поскольку жить с родителями, имевшими, по его словам, неплохую квартиру в блочной многоэтажке, Павел не желал, а купить собственную квартиру не мог, не те доходы. Это там, в шумных и пьяных компаниях «неформальной» молодежи он был модным художником, имеющим своих поклонников и подражателей. Здесь же он числился художником-оформителем в местном Дворце Культуры, и единственными выставками его работ были тумбы с афишами мероприятий ДК. Мне же источник доходов найти еще только предстояло. За комнату, а так же за временную прописку в ней, на что Пашка с трудом уговорил «любимую тетушку», пришлось отдать практически все имеющиеся в наличии деньги, а возможностей заработать было не много. Наверное, было естественным, что, оказавшись в незнакомом месте, я в первую очередь подумала о той профессиональной среде, к которой всегда стремилась и в которой чувствовала себя относительно уверенно. И я отправилась в городскую больницу. Младший медперсонал там требовался, но с моими «девятнадцатью годами» и отсутствием хоть каких-то документальных подтверждений имеющегося опыта работы медсестрой меня никто не взял. Оформили санитаркой, и то со скрипом. Очень хотели мой диплом об окончании школы увидеть. И сколько я глазами своими «почти вампирскими» не хлопала, решающим, как я поняла, оказалась катастрофическая нехватка персонала, а не мои «почти вампирские» «почти способности». Впрочем, узнав сумму причитающейся зарплаты, я поняла, отчего у них все так печально. Этих денег мне разве что на оплату комнаты хватит. А еще хотелось бы на еду… В итоге оформилась на две ставки, забыла про выходные и начала активно вливаться в трудовой коллектив. После недельного алкоголь-тура по компаниям местных вампироманов (или, как их тут звали, неформалов) это оказалось непросто. Потребовалось вновь перестраиваться, менять образ жизни, внешность, стиль общения. И «модная художница Лариса» канула в небытие, появилась скромная, старательная и вечно уставшая Маша Кулешова. С трудом разлепив глаза и наскоро собрав отрастающие волосы в кривенький хвостик, я каждое утро бежала через полгорода в больницу, даже не вспомнив о том, что косметика у меня теперь есть. И там, намывая лестницы и коридоры, палаты и ординаторские, я не раз вспоминала доброго доктора Ставэ, еще на заре нашего знакомства определившего мою будущую медицинскую специализацию… И порой, замечтавшись, даже представляла, что вот он сейчас спустится, в строгом белом халате, с волосами, убранными под шапочку. Но спускался кто угодно другой. А уж поручений давали — да милейшему доктору Анхену фантазии б не хватило! Но я не отказывалась, я ни от чего не отказывалась, мне надо было заслужить репутацию, чтоб хоть как-то подняться выше. Я мечтала о должности медсестры словно о должности главврача. И она была для меня практически так же недоступна. Требовалось закончить училище. Чтоб туда поступить, нужен был школьный диплом. Разузнала. Законно получить его можно, сдав экзамены специальной комиссии. Незаконно… Пашка, конечно, художник, но не до такой степени. Знакомых вроде Лехиных у него нет. Так что пришлось идти законным путем, отправляться в оную комиссию, получать список вопросов, тем, требований, необходимых для подготовки материалов… А потом захотелось сесть и завыть. История, география, литература, обществознание. Даже не с нуля, а откуда-то с минус ста. Русский язык (да-да, русский, а не человеческий) — переучивать, что еще хуже. Физика, химия — опять переучивать. Нет, формулы не менялись, а вот названия всех законов… На предмет тех же подстав требовалось просмотреть биологию, математику… А еще надо было знать хоть как-то хоть какой-то иностранный язык (и нет, эльвийский не подойдет)… И это я наивно полагала, что сейчас быстренько за пару месяцев восстановлю школьный курс, и уже в августе поступлю в медучилище. Да мне бы хоть за год с таким объемом справиться! А дальше… Нет, моря я не видела. Я его даже не слышала, потому что когда падала головой на подушку, я не слышала уже ничего. Была только работа, учеба (хоть с записью в библиотеку проблем не возникло), где-то между — бег по магазинам, изредка вечерами — бег по обрывам и пустошам в поисках Яси, покормить себя, покормить ее… И снова утро. И пока я бегала, смертельно уставшая, но полная планов и перегруженная делами, моей Яське становилось все хуже. Она не жаловалась. И по-прежнему могла свободно передвигаться даже по незнакомой местности и полностью себя обслуживала. Но ее все меньше интересовала окружающая действительность, она ничего не хотела, ни к чему не стремилась, ее было все труднее вызвать на разговор, я могла за неделю не услышать от нее ни слова. Было ощущение, что из того города, от которого остался лишь пепел, ее вел безумный страх и сильнейший стресс. Ей нужно было убежище, ей нужна была кровь, ей нужен был секс. И ради этого она заставляла себя говорить, думать, действовать. Теперь убежище у нее было, кровь она получала регулярно, а секс… Секс оказался уже не нужен. Она выяснила это уже здесь, в городе у моря, в том самом лодочном сарае, который Вашуков гордо именовал то домом, то мастерской. Он все же совершил для нее свой самый «негероический и неромантичный» подвиг — бросил пить. На неделю, кажется. Или на две. В общем, на тот срок, которого Ясмине хватило, чтобы выяснить, что чужие сексуальные желания (как и действия, впрочем) ее более не возбуждают, а сексуальная энергия ее организмом не усваивается. Кровь, впрочем, у Пашки была неплоха, вот только чтобы насытиться, ее требовалось куда больше моей, а больше у него не возьмешь… И несчастный влюбленный, мужественно перенесший даже кровавые пристрастия своей музы, был очередной раз отправлен в отставку. Потом он пил, потом опять бросал, готовый служить своей музе «только кровью». Ясмина соглашалась, давая мне возможность хоть немного прийти в себя. Но через какое-то время он вновь заливался спиртным на тему «она меня не любит», жаловался падающей от усталости мне на ее жестокосердие, был посылаем нами обеими, гордо уходил, потом вновь появлялся трезвый и с цветами. Тащил ее на какие-то пикники и свидания, пытался развлечь, заинтересовать, развеселить… Напрасно. С того момента, как на нее упала серебряная сеть, я ни разу не видела, чтобы она хотя бы улыбнулась. Кроме меня и Пашки Ясмина не общалась ни с кем. Наша хозяйка была, похоже, искренне уверена, что она еще и глухо-немая. Если рядом не было внешних раздражителей вроде меня или Вашукова, она либо неподвижно сидела на кровати, либо уходила на обрыв «слушать море». Первое время она еще бродила там вдоль моря по краю обрыва. Купаясь то в одной бухте, то в другой. Спускаясь для этого по таким расщелинам, куда не каждый зрячий отважится сунуться. И вечерами, не дождавшись ее возвращения, я бегала искать ее, с ужасом думая, что она поскользнулась, оступилась или попросту куда-то не допрыгнула, позабыв, что больше не умеет летать. Потом ей наскучило и это. И в любое время ее можно было найти неподвижно сидящей на небольшом уступе, скрытом от проходящих по тропе за массивными валунами. Видимо, здесь ее не тревожили люди, а волны шумели особенно громко, разбиваясь об острые камни и долетая до нее мириадами брызг. Меж тем наступило лето. Бабка попробовала было поднять цену, мотивируя это наступлением «высокого сезона», но для меня это было смерти подобно. И мы ругались с ней до последнего, но в итоге были вынуждены переехать из комнаты в доме в один из грубо сколоченных сарайчиков во дворе, куда ушлая бабка так же селила «отдыхающих». — Зато свой вход, — Яся тихонько положила мне на плечо свою холодную ладошку. — Так даже лучше. Что ж, возможно и так. В сараюге умещались две узких кровати, тумбочка между ними, шкафчик над тумбочкой. Верхняя часть двери успешно выполняла функцию единственного окна, которое даже прикрывалось шторкой. Но из вещей у нас были разве что книги, и те — библиотечные. Так что разместиться места хватит. Из одежды у Яськи было два летних платья, которые она меняла исключительно по моей просьбе, да купленный для нее в первый же день купальник, который она надела лишь раз, поддавшись на наши с Пашкой уговоры. В тот же самый день, когда купалась на городском пляже. Единственный раз, когда она там купалась. Я предлагала купить для нее брюки, или даже шорты, уверяя ее, что здесь так носят. Но она категорически отказывалась от всего, что хоть немного походило на вампирскую одежду, предпочитая «чисто человеческие» платья и не слушая мои уверения, что «местная человеческая мода допускает многое». Сама я тоже обзавелась только парой простеньких платьев, стремясь выглядеть в первую очередь опрятно и попросту жалея деньги на что-то более дорогое и красивое. Под рабочим халатом все равно не видно, а денег и так вечно было впритык, откладывать хоть что-то никак не выходило. Но зато все еще хранились, зашитые в пояс моих «вампирских» брюк, золотые цепочки, вывезенные мной из «аномальной зоны за Темными горами». На самый-самый крайний-прекрайний случай. — Ладно, — постаралась отмахнуться я от убогости нашего нового жилища. — Скоро приедет Анхен, и он заберет тебя отсюда в нормальный уютный дом. Все же меня коробило именно это. Я человек, я смогу прожить и так. Но она… она вампирша, прекрасная сказочная принцесса, она не должна жить в сарае! Это было что-то неискоренимое, из детства, из подсознания. Она вампирша, искалеченная, раненая, а я взялась заботится, и не могу обеспечить даже нормальным жильем! — Почему ты решила, что скоро? — безмерно удивилась Ясмина. — Но… но ты же сама мне сказала: летом ребенок проявится на физическом плане, Анхен его почувствует и найдет нас. — Прости… — Ясмина отвернулась, ссутулилась. — Я не думала, что все будет настолько сложно, я надеялась… Но если бы я сказала тебе правду, ты бы не поехала. Ты отказалась бы уезжать или, еще хуже, кинулась бы в тот город его там разыскивать, и он просто убил бы тебя прежде, чем ты успела сказать хоть слово. — Так, — очень медленно присаживаюсь на кровать. — А можно мне теперь… правду? С пояснениями, почему именно убил бы, а не попытался выяснить, где ты. Ведь ехать и искать его сейчас уже поздно, если я правильно тебя поняла? — Да, — кивает она. — Он давно вернулся домой. И он не сможет почувствовать ребенка. На таком расстоянии — нереально. Если бы он искал, сканировал каждый город, каждый поселок — то, добравшись сюда, он нашел бы. И тебя, и меня, и ребенка. Но правда в том, Ларис, что он не ищет. Для него, как и для брата, я умерла. А значит, и ребенок погиб. Он был на месте моей смерти, он чувствовал эманации… — Но погоди, ты же сама говорила, что даже люди будут тебя искать, потому что там не было тела, ни малейших фрагментов, а уж вампиры… — Люди — искали бы. Но вампиру не нужны фрагменты, мы не хороним умерших, мы предаем их огню, мы не плачем над останками, мы их сжигаем… Он и сжег… Потому что вампиры чувствуют — эмоции, жизнь, смерть. Любой вампир на том месте безошибочно диагностирует смерть. Мою смерть. Как и то, что ты там тоже была и выжила. Даже если ему предъявят чей-то обезображенный труп, записанный на твое имя. — Но Яся, что значит «безошибочно»? Уж скорее наоборот, ошибется. Ты ведь выжила, Ясенька, ты жива, ребенок тоже… — Нет, Лар, — она качает головой, медленно и печально. — Ты так и не поняла. Я умерла, моя хорошая, там и тогда — я умерла. Энергетически, психически… Ясмины ир го тэ Аирис больше нет. — Есть Ясмина ир го тэ Ставэ… Хорошо, есть Людмила Кулешова. Но есть! Она живет, она существует! — Слова, Ларис. Как ни назови… Богам просто нужен этот ребенок. И они согласились дать ему шанс… — А ребенку нужна его мама, ему нужна ты… — Ребенок и есть я. И мамой самой себе мне не стать. — Яся… Она пересаживается на мою кровать, прижимается ко мне, обнимает. — Полагаешь, схожу с ума? Нет, не настолько… Я не помню, рассказывали ли тебе, но в моей семье есть способность улавливать души. Удерживать их, не давая уйти за край. Так отец когда-то удерживал Лоу, сохраняя ему жизнь во время невозможного для ребенка перехода. Единственным известным способом. Отдавая ему себя. Свою душу, свой огонь, свою искорку жизни взамен его, затухающей. Свою жизнь взамен его жизни. — Да, Лоу рассказывал. Что в нем живет душа отца, и эта душа отчаянно стремиться доделать то, что не доделал отец… Стремилась… — Стремилась… — кивает она на мою поправку. — Никогда не думала, что смогу подобное, никогда и помыслить не могла, что понадобится… Но мой ребенок не мог пережить той боли, того разрыва энергетических связей. И я отдала ему свою душу, свою жизнь, свой огонь… Возможно, поэтому я лишилась столь многого. И с каждым днем теряю все больше… — Теряешь? Все еще? — Притупляются запахи, звуки, слабеет память, уходят чувства… Я оболочка для собственного ребенка. Я скорлупа, Лара… — Но, Ясенька… Но тогда зачем?.. Зачем мы уехали? Если Анхен там был, если… он ведь мог бы найти тебя… — Мог, — спокойно кивает она. — А ты правда думаешь, что я этого хотела? Что я этого хочу — чтоб он нашел меня такой: изуродованной, умирающей, совсем скоро — безумной? Чтобы он сотни лет потом помнил меня искалеченной? Помнил мою боль, мое отчаянье, мой страх, вот эту беспросветную тьму? Я умираю, Лара, я уже мертва, меня нельзя вылечить. Так пусть помнит меня веселой. Помнит меня счастливой. Он ведь сделал меня счастливой, он смог… Я плачу. Наверное, я должна ревновать, но я плачу. Он сделал ее счастливой? Она считает, что да… Как же мало она хотела для счастья — три месяца за триста лет… — Еще зимой ты хотела умереть у него на руках… — Я тогда не была калекой, — отзывается она излишне резко. И даже отстраняется от меня, находит силы. — И думала лишь о себе. Это принесло уже достаточно бед, ты не находишь? — А сейчас? — не могу согласиться, что хоть что-то изменилось. — Ты околдовала его, заворожила, заставила полюбить больше жизни — и лишаешь его последней возможности быть с тобой? А жить, зная, что еще целый год он мог бы быть рядом, ему потом будет как? — Заворожила? — она чуть недоуменно хмуриться. — А, ты о том, что я усилила его чувства? Тот эмоциональный всплеск… — она чуть качает головой, губы трогает горькая улыбка. — Тот «приворот» давным-давно прошел. Сошел на нет еще до того, как мы расстались. Это был именно всплеск, как морская волна: нахлынула и растворилась. Осталась память, да вкус соли на губах, да желание вновь пережить этот шквал эмоций, этот накал страстей… и ровное море до самого горизонта… Он неплохо жил без меня сто лет, вздумает сожалеть — пусть сожалеет о них. Я тогда была здорова, красива, полна сил и желаний. А жалость к калеке — спасибо, уже не требуется. — Ясмина… — К тому же, он не умеет, — продолжила она, будто не слыша. — Сидеть у постели, держать за ручку, покорно ждать… Ему надо мстить, крушить, убивать… Ну, разрушит еще один город. Ему станет легче. А мне?… Столько смертей на моем счету. Полагаешь, мне безразлично?.. И ты зря мне не веришь, — продолжает она почти без паузы. Лихорадочно, нервно. — Встреть он тебя в те дни — со мной, без меня — он убил бы… Он не знал, что у меня есть повод бояться Владыку. Не знал, что есть повод бежать. Зато знал, что я хотела спасти тебя. Мы с ним спорили из-за этого. У него есть жуткое свойство — отсекать. Все ненужное. Он выбирает главное, а остальное — в огонь, даже если вчера любил, даже если ценил… Так что спор был не столько о тебе, сколько о нем и его моральных принципах. Но он был, и он был последней нашей беседой, а такого не забыть… Вот и выйдет, что тебя спасла, а сама погибла, и если б не ты… Да, я знаю, что все было не так, ты это знаешь, но он… — она отчаянно качает головой. Потом вновь придвигается ближе, обнимает, прижимаясь всем телом, кладет голову мне на плечо. — Ты встретишь его однажды с ребенком на руках, и он простит тебе все, — мечтательно рассказывает она мне красивую сказку. О счастье, как оно ей видится. — Даже то, в чем еще не успел обвинить. И исполнит любое твое желание, и одарит всем… Даже купит тебе этот город вместе с больницей, у него есть счета в местных банках, я их просто не знаю… Ты только дождись, — голос становится отчаянным, умоляющим. — Не бросай мою девочку. Меня. Не бросай. Пожалуйста… — Яська, — обнимаю ее в ответ, глажу по волосам. Таким длинным уже, совсем не вампирским. Белым-белым, как облака. — Я правильно поняла, ты пытаешься меня шантажировать? Брошу ребенка — злой Анхен придет и убьет, а не брошу — подарит дворец? Как ты только подумать могла, что я смогу вас бросить? Тебя ли, ребенка, вас обоих?.. Ты мне только скажи, он хоть когда-нибудь нас найдет? Если не ищет, если не чувствует? — Найдет, — отвечает она совершенно уверенно. — Я это видела, я это знаю. Я не знаю, как и когда, но он найдет. Никогда в этом не сомневайся. Киваю. А что остается? Даже если она вновь лукавит из страха, что я оставлю ее малыша. — Погоди, — только тут понимаю, что она сказала мне прежде. — Это будет девочка? Ты уверена? То есть он… она… воплотилась? — Она, — голос вампирши вновь становится мечтательным. — Воплотилась… А кто ж еще, если я отдала свою душу?.. Ты назови ее Ясминой, ладно? — Ты сама назовешь. Не спеши. Нам до родов еще… жить и жить… — Я могу потом не успеть… Или не смочь… Или забыть… Такими темпами… разум может и не дожить… Но ты не бойся, ребенок родится нормальным. Здоровым. — Я не боюсь. Я, наверное, ничего уже не боюсь. Мне когда-то казалось, что страшно — это когда умираешь. Оказалось, страшнее — хоронить заживо. Смотреть на живого и понимать, что уже не спасти. А надо еще разговаривать, улыбаться, строить планы, обсуждать дела… А надо еще работать, а значит по-прежнему оставлять ее на целые дни одну. А Пашка вновь страдает о своем разбитом сердце, и надеяться на его помощь бессмысленно… До этого дня я надеялась, что все образуется. На помощь Анхена и чудеса вампирской медицины. На добрую бабушку Сэнту и невозможное, нереальное чудо, которое все исправит. Дальше надежды не было. — Ну где же ты, Анхен? — беззвучно выла я в подушку непроглядными черными ночами. — Ну почему, когда ты действительно нужен, тебя никогда, никогда нет? Страдать он будет, помня ее калекой! Так пусть страдает. Вот только сначала пусть обнимет, поцелует, уверит, что любит ее и такой, поймает ее последний вздох… Кто из вас двоих реально пострадавший? Кому действительно как воздух нужна поддержка?.. Страд-далец! Нет, с Яськой не спорила. Поздно уж спорить. Я уже помогла ей навсегда от него сбежать. Но Анхена вновь стала видеть во снах. Вернее — во сне. Одном единственном, который приходил ко мне много ночей подряд в бесконечном количестве вариаций. Менялось место действия, какие-то подробности, детали. Неизменным оставалось одно. Пепелище. То посреди разрушенного города, то посреди леса, то внутри огромного здания, то на месте уничтоженного парка. Пепелище. И огонь затухает по краям. И нечто неподвижное, бесформенное в центре. И очень долго — ничего более. Но потом… легкий шорох, дуновение ветра. И бесформенная куча чуть шевелится… потом еще… И после бесконечной череды безуспешных попыток, над пепелищем приподнимается мужская фигура. Одежда сгорела не вся, часть фрагментов просто приплавилась к обожженному донельзя телу. Правая рука висит, как плеть, кожа на голове сожжена, от черных волос остался лишь клок, нелепо торчащий слева… А левая рука действует, именно на нее он пытается опереться, чтобы подняться хотя бы на колени. Наконец, ему удается, и он поднимает голову, осматриваясь. И я вижу его лицо, там половина еще осталась. И, хотя она черная от копоти, перемазанная запекшейся кровью, не узнать не могу — Анхен. Искалеченный, обожженный, едва живой — но живой. А вот то, на что он опирается уцелевшей рукой, вновь и вновь безуспешно пытаясь встать на ноги, как живое уже не определяется. Это просто какие-то истерзанные и изъеденные огнем останки. Не опознаваемые. Ни с какого ракурса… Ясмину тревожить рассказами не стала. С кем бы он там ни бился — он победил. Глаза на месте, кожа нарастет, одежду купит. Он воин, а не беспомощная девочка в руках садистов. Справится. А вот нам скоро тоже не помешает новая одежда. Лето кончалось, дом у бабки пустел, зарядили дожди. А я в первый раз простудилась. Причем болезнь накатила как-то резко, одномоментно. Еще с утра я только слабо подкашливала, а вечером уже с трудом добрела до дома, легла на кровать — и все. Голова раскалывается, кости ломит, нос заложен, от кашля выворачивает. И все никак не могу согреться… А дальше, после безуспешных попыток согреть меня собой или накрыв всем, что у нас только есть, Ясмина все же вспомнила, что она вампирша, а вокруг — всего лишь люди. И пусть она не может больше посылать приказы непосредственно в мозг, но настаивать на своем с королевской уверенностью в том, что ей просто не могут не подчиниться, как оказалось, все еще не разучилась. Нас переселили в самую теплую комнату в доме, затопили печь, выдали еще одеял, вызвали мне врача. Бабка лично сбегала в аптеку за лекарствами и даже несколько дней, пока я была совсем слаба, готовила мне еду. Правда есть совсем не хотелось, потому что теперь уже Ясмина поила меня своей кровью. Всего несколько капель, но даже они приносили немыслимое облегчение. Вот только полностью, как когда-то кровь Анхена, уже не вылечивали. То ли организм мой был уже до такой степени истощен, то ли и без того во мне было уже слишком много вампирского, а друг друга они своей кровью не лечат. То ли кровь Ясмины энергетически была уже слишком слаба. — А как же ты? — встревоженно шептала я Ясе, когда она обнимала меня поверх всех одеял, тихонько устраиваясь рядом. — Ничего, — успокаивала она. — Не переживай. Я к Паше пойду, он давно в гости зовет. Он даст мне крови, он всегда дает, ему даже нравится… — Еще бы не нравилось… — ворчу я. И тут же тревожусь. — А если он напился опять? — Все будет хорошо, мы разберемся. Ты отдыхай. Отдыхала. Днем Ясмина была со мной, ночью уходила, очень ранним утром возвращалась. — А что не осталась у Пашки? — интересуюсь сквозь сон. — Выспалась бы. — С тобой и высплюсь, — она привычно ложится рядом, прижимаясь ко мне всем телом. Мерзнет. Она все время мерзнет. — Ты купалась? — невольно вздрагиваю, когда моей шеи касаются мокрые пряди. — Или на улице снова дождь? — И то, и то, — она убирает волосы прочь и тихонько целует в том месте, где они меня намочили. — Спи. Сплю. Это такое счастье — целыми днями спать, и никуда не спешить. И где-то сквозь сон слышу причитания хозяйки о каком-то рыбаке, утонувшем в шторм. Или рыбаках. И муж ведь ее когда-то так же… Мне это слабо интересно. Пока не приходит Пашка. С похмелья. И с цветами. — Люся, прости… Она выходит из комнаты, уводя его за собой и избавляя меня от необходимости присутствовать при их разборках. А я невольно начинаю додумывать всякое. В том числе вспоминаю, что даже летом она уже не купалась, а тут, под дождем… — И давно он пьет? — все же интересуюсь, когда она возвращается. — Пару дней, — Ясмина немного дергано поправляет цветы в вазе. — Но ты не голодная? — Нет. Я же сказала, не тревожься. — Ясмина… — Да забудь. Я с другим не знаю, что делать. Еще и другое… — Он заметил, что я беременна. — Полагаю, не только он, — живот у Яськи начал, наконец-то, расти. И вряд ли уже остановится. — Так он решил, что от него! Я аж на кровати привстаю от таких известий. Начинаю судорожно прикидывать. Ну да, по внешним признакам… будь она человеком… похоже. — Жениться вот приходил… Ой, мамочки… — Надеюсь, ты его послала… картины писать, они у него очень хорошо получаются? И объяснила как-то ситуацию? — Да я… — Ясмина вздыхает и присаживается рядом. — Сначала послала, конечно. Слишком уж меня само предположение шокировало. Что какой-то там человек… может даже помыслить, не то, что… Сказала ему, что не он, что он даже и близко… Он с горя напился, а я… А у меня было время успокоиться и обдумать. И он вот тоже. Обдумал. Сказал, что, во-первых он мне не верит, а во-вторых, даже если ребенок и не его, он все равно считает своим долгом… — Яся, пусть идет в море купаться со всеми долгами. — Нет, ты погоди… послушай. Я у него спрашивала про женитьбу… ну, в человеческом смысле. Зачем нужна и что дает. И как оформляется. Так вот, на мне он жениться не может — у меня документов нет. Меня как бы и совсем… не существует, а скоро и в самом деле… Но он может жениться на тебе! — Ясь! Нет, вот зря я тогда про потерю рассудка не поверила. Явные ж признаки! — Да погоди, не злись. Сама подумай! Я умру, ты одна с ребенком останешься. Как ты сможешь? А так — у ребенка сразу и отец, и всякие бабушки-родственники, и тетка вам сразу не чужая. А через пару лет она тоже умрет, и дом Пашке достанется, то есть и тебе, не надо будет… — Нет, Яся, это ты послушай. Я даже не буду говорить, что я думаю о твоих попытках устроить мою личную жизнь с человеком, которого я не люблю и не уважаю… — Но тебе же нравятся его картины. — Картины нравятся. Так ты ж меня не за картины замуж выдать вздумала! Ты меня сватаешь за ненадежного, безответственного, безалаберного человека, не питающего ко мне не малейших чувств, которого мне самого придется всю жизнь на собственном горбу тянуть, вздумай я согласиться на твою авантюру! Но это ладно, ты ж думаешь не обо мне, ты думаешь о ребенке. Вполне стандартная вампирская психология, даже обижаться не стану. — Лара, я и о тебе… — Хорошо, давай о ребенке, может, так ты лучше поймешь. Я тебе никто. — Ты мне… — Официально, юридически — никто. А Пашу ты хочешь признать отцом ребенка. Соответственно, у него после твоей смерти на ребенка все права, у меня — никаких. — Но ты будешь… — Женой? Буду. До развода. А учитывая, что у поклонника твоего на неделе все восемь пятниц, разводиться со мной он будет бегать каждый раз, как чуть что будет не по его. И это только без причины, — глубоко дышу, пытаясь успокоиться. — Так вот, Ясенька, при разводе ребенок останется с ним. А дальше — голодом он его заморит или просто траванет, накормив своей перенасыщенной алкоголем кровью — этого я тебе не скажу, не коэрэна. Но то, что ребенок не доживет до появления на горизонте истинного папочки — гарантирую! — Но он бросит пить, он мне обещал. Ради ребенка… — Яся, он ради тебя не смог, о чем ты? Он конкретно сейчас, зная, что я больна, тебя на что обрек? Да и не столько тебя, как я понимаю… — Это просто совпало так, — торопливо закрывает тему Ясмина. — Согласись, был повод… — Повод всегда находится, Ясь. У таких — повод находится. Ты уж поверь, я на таких «страдальцев» и дома насмотрелась довольно. — Но… разве у нас… у вас… там — тоже пьют? — безмерно удивилась она. — Но это же… Почему это не запретили? — Не смогли, наверное. А может, оставили, как возможность снятия стресса. Твой истинный муженек, по крайней мере, именно так мне некогда стресс снимал. — Как? — не понимает она. — Водкой напоил, с-скотина! А потом благородно лечил от отравления… Какое-то время молчим, думая каждая о своем. — А ты его никогда не простишь? — нарушает тишину вампирша. — Пашку? За что мне его прощать? — Анхена, — вздыхает она. — При чем тут Пашка? — Анхена… — укладываюсь обратно на подушку, накрываюсь одеялом едва ли не с головой. — Прощу, почему же нет, — отвечаю совершенно искренне. — Когда-нибудь — непременно прощу, к чему мне таскать на душе такой груз? — вспомнилось, как Лоу учил меня выращивать ромашки. Цветы прощения. Много же мне их тогда понадобилось… Ничего, уж для авэнэ-то как-нибудь найдем пару цветочков. А глядишь, и на букет хватит. — Вот поверить — уже не смогу… — добавляю убежденно. — И если теперь ты вздумала женихать меня с ним, — подозрительно кошусь на нее, — даже не начинай. — Не сердись на меня, Лар, — она присаживается рядом, примирительно кладет руку мне на плечо. — Я просто пытаюсь придумать, как лучше… — Лучше — если ты не будешь ломать мою жизнь, пытаясь подчинить ее единственной цели — выхаживанию твоего ребенка. Тем более что жизнь мне сломать у тебя такими темпами получится, а вот ребенка выходить — вряд ли. — Прости. Забудь, я поговорю с Пашей… Просто, понимаешь… У меня было как-то виденье: ты с ребенком на руках сидишь у окна на разобранной постели. И свет льется в окно, так много-много света… так светло… белые стены, белая постель, белые одежды, белые пеленки… Белый-белый день… вернее, еще утро, но не раннее, ближе к полудню. В это время свет падает так… Прости, это просто… красиво, — она вздыхает. — Ты у окна с ребенком — и входит Анхен… Но я сейчас не к тому, — вновь сбивается она, — просто было чувство, что это твой дом. Ты дома, ты ощущаешь себя хозяйкой. Не как сейчас. И мне показалось, что это именно этот дом. Возможно, именно поэтому я и подумала, что с Пашей… было бы логично. — Твои видения тебя еще ни разу до добра не доводили, а ты все пытаешься под них подстраиваться, — вздыхаю я. — Лучше скажи, ты эту сцену видела как? Глазами ребенка? — становится любопытно. — Нет, конечно, со стороны, — несколько удивленно отзывается она. — С чего такие фантазии? — Ну как же? Ты же сказала, что отдала свою душу ребенку, то есть ребенок — это как бы ты, вот и стало интересно, каково это — взирать на мир глазами младенца? — Ах, нет, Лар. Ты путаешь. Я же не сущность свою передала, а ту искру, которая, собственно, и делает материальное тело живым. Тот сгусток энергии, который позволяет телу быть живым и разумным. Но не свой разум. Не свою память, не свой опыт… Понимаешь, я не вложила в него свой мозг, у ребенка разовьется собственный. И, исходя из накапливаемого опыта, полученных знаний, окружения, атмосферы, у ребенка и сформируется личность — его собственная. Моя уйдет. И это вовсе не я буду смотреть на тебя глазами младенца, не я вновь увижу свет. Хотя… что-то… конечно… непременно, обязательно останется. Самая суть… Но так сложно понять, а что же в тебе — та самая суть, то основное, что не зависит ни от внешних условий, ни от воспитания, ни от окружения… Разделить саму себя на составляющие… — она замолчала, задумавшись. Хотя, полагаю, она думала об этом и раньше. Она только об этом и думала, в ее тьме, ведущей лишь к неизбежной смерти. — Знаешь, наверное, если смотреть со стороны, можно, должно быть, сказать, что, вдувая в ребенка свою собственную искру, я словно даю самой себе второй шанс, возможность прожить жизнь с чистого листа. Вот только парадокс в том, что я — вот та самая «я», что сидит сейчас рядом с тобой — ничего о реализации этого шанса не узнаю. Не увижу — ни изнутри, ни со стороны. И это все-таки будет «она» — самостоятельная, самодостаточная. Не копия, не продолжение… Скорее, я, какой я могла бы стать. Но станет — она. — Она, — сажусь, обнимая ее, накрывая поверх своих рук еще и своим одеялом. — Как думаешь, Анхен сильно расстроится, когда мы подсунем ему девочку вместо мальчика? — Расстроится??? Лара, да ты… Ты сама-то поняла, что сказала? — Яся поражена, возмущена, ошарашена. Какое-то время просто сидит, хватая ртом воздух, словно не в силах ни вздохнуть, ни выдохнуть. — Ах, да, вы же люди, — выдыхает она, наконец, опуская плечи. И в голосе — еще не презрение, но что-то очень близкое. — Для вас дети — меньше, чем ничто. Мне говорили. Просто это осознать очень сложно. — Яся, не надо повторять чужие глупости. Для нас дети — такое же сокровище и мы дорожим ими не меньше… — Тому, кто действительно дорожит, даже в голову не придет такой вопрос. Он сформулировать так просто не сможет, — она сжимается вся, обхватив руками свой едва заметный еще живот. — И я не поверила еще тебе, когда ты про Пашу сказала… Да ты сама — такая же!.. Девочка-однодневка. Светоч, на кого я надеюсь?.. «Подсунем»! Ребенка отцу «подсунем»!.. — Яся, да ты чего? — пугаюсь я ее вспышки. Совсем нервы расшатаны, и ведь дальше легче не будет. — Не надо так, я просто слово неверно выбрала… — Слово?! — успокоиться у нее не получалось. — А задуматься просто, что значит ребенок для вампира, ты пробовала? В условиях, когда ребенок рождается только у каждой третьей пары, и то — один-единственный? Ты знаешь, что только у меня есть… был… брат, больше ни у кого из Новых ни сестер, ни братьев нет? Ты слышала, что Анхен двести лет, раз за разом с нелюбимой женщиной пытался зачать ребенка? Думаешь, потому, что приказали? Ты настолько плохо его знаешь, что в это веришь? Ребенок — это самая заветная, самая сказочная мечта любого вампира. И его — больше, чем кого бы то ни было. Наше дитя, — она кивает на свой живот. — Разве это моя идея, мое желание? Разве я внушила? Нет, я здесь не при чем, без вариантов. Я не могла внушить того, чего не хотела, к чему не стремилась, о чем не думала. Мне вообще не до детей тогда было, я рассказывала. Но для него самым главным в любви оказалась возможность иметь ребенка. Он настолько хотел детей, что сама вероятность зачатия стала для него подсознательно критерием истинности любви… И теперь, когда он думает, что ребенок погиб, что его очередная, миллион-пятисотая попытка провалилась и скорее всего она была последней, еще раз зачать уже точно не выйдет… Ты правда полагаешь, что этот невозможный, невероятный момент обретения им уже нечаянного ребенка можно описать словом «подсунем»??? — Ясь, ведь дело не в слове. Дело в том, что он хотел мальчика, он мне сам говорил. А свой единственный шанс на мальчика он упустил… — Говорил… — качает она головой. — Мало ли кто и что говорит… Ты когда-нибудь думала, что для вампиров Страна Людей? Для Анхена и Арчары, ее создавших? — Заповедник с изысканной кровью, — отвечаю, не особо задумываясь. Скорее недоумеваю, с чего такой резкий переход. — Вторично, — не принимает ответа Ямина. — Даже нет — на десятом месте… Это детский сад. Заповедник их нерожденных детей. Вы для них — дети, Ларис. Вы все, от мала и до велика. И вас можно воспитывать и баловать, наказывать и поощрять, делиться знаниями и опытом… — «Учить и лечить», — вспоминаю я сказанную некогда Анхеном фразу. — Да, учить и лечить, — кивает Ясмина. — А теперь посмотри, что берет он из этого «детского сада». Кого выделяет. Разве мальчиков? Тогда были бы у него любимые ученики, а не ученицы, секретари, а не секретарши, домой бы он приволакивал мальчиков, а не девочек… А говорить… да все, что угодно может он говорить. Разумом — да, он думает, что ему нужен сын. Но при этом всей душей, всем сердцем он отчаянно нуждается в дочери… Может быть, я не стала спорить. Долгий разговор и без того утомил ее сверх меры. И про утонувших рыбаков я тоже не стала ничего выяснять. Малодушно, да. Но что бы это уже изменило? Мне просто надо выздороветь, как можно быстрее. И у нее пропадет необходимость купаться в дождь на рассвете. Я надеялась. Больница встретила меня все той же бесконечной рутиной. Там вымыть, там перестелить, там проводить, там поменять… — А что, у нас в больницу уже принимают на работу несовершеннолетних? — недоуменно хмурится, глядя на меня, незнакомый доктор, когда я фактически припираю его к стенке лифта огромной стопкой постельного белья. Конечно, лучше было бы перенести эту гору за два раза, но как-то пожалела я свои ноги… Н-да, лучше бы пожалела руки. — На самом деле я красивая, это я так болею, — отвечаю на автомате, больше раздумывая, как бы поудобнее перехватить эту кипу. — Да? — чуть усмехается он. — Это чем же? И, видимо, пытаясь мне чуть помочь, подставляет руки под мою ношу. Вот только ладонь его — не знаю, намеренно или случайно — ложится при этом поверх моей. Мне это не нравится, и я делаю шаг назад, размыкая контакт. — А что? — вскидываю на него глаза. — Хотите сыграть со мной в доктора и медсестру? Так я несовершеннолетняя, со мной нельзя. Он, кажется, поперхнулся. А я удрала, благо двери лифта открылись. Потом видела его еще пару раз мельком. Но он не заговаривал, а я и подавно не стремилась. Вот мне еще любителей молоденьких девочек не хватало. Хотя… может, он и в самом деле просто хотел помочь? Впрочем, мне было не до него. Мне было не до кого уже. Яся пила мою кровь. Ежедневно, день за днем, месяц за месяцем. И у меня, конечно, была нечеловеческая регенерация, сказочная, просто волшебная. Но даже волшебство не берется из чистого воздуха. Внутренние резервы организма истощались, я восстанавливалась все медленнее и уже не до конца. В течение дня стали накатывать приступы слабости, начались обмороки. На работе пока скрывать удавалось. Чувствуя приближение очередного «затмения», я старалась присесть, а лучше — спрятаться от возможных глаз. Но выходило не всегда. И однажды я начала оседать на пол прямо посреди коридора, беспомощно пытаясь вцепиться в абсолютно гладкую стену, чтобы если не остановить, то хотя бы замедлить… И буквально у самого пола меня подхватили. — Все же болеешь, — с укором, как мне показалось, произнес тот самый доктор, поднимая меня на руки. Движение оказалось для меня слишком резким, голова закружилась, и я отключилась полностью. Очнулась на кушетке. Мужчина сидел рядом, внимательно меня разглядывая. — Ты беременна? — интересуется, увидев, что я пришла в себя. — Не просто малолетки, но еще и беременные, — устало прикрываю глаза. — Ну и фантазии у вас. — На вопрос ответь, пожалуйста: да, нет, не знаю? — невозмутим, сдержан, серьезен. Ну да, уже не мальчик, на подобное реагировать. И не принц голубых эльвийских кровей. Просто опытный доктор у постели больного. Средних лет, лицо скорее приятное, хотя черты чуть резковаты. Гладко выбрит, что добавляет ему привлекательности в моих глазах, жизнь среди вампиров все же сказывается — на бородатых и усатых смотреть не люблю. По этой же, видимо, причине не слишком люблю полных, а этот и здесь не подкачал — худощав, и даже брюшка себе не наел, несмотря на свой возраст. — Знаю. Не беременна. Не состою. Не привлекалась. Не замечена. Не имею, — но разговаривать с ним нормально все равно не выходит. Его внимание к своей персоне я подсознательно расценивала как агрессию, как вторжение в мой внутренний мир, где было сейчас не до гостей. — Последние четыре пункта расшифруй, пожалуйста. — Мне за вас еще вопросы придумывать? Не-е, доктор, сами. Я пойду? — попыталась встать. — Куда? — он поймал меня за плечи. — Приляг, давление померяю. И перестань уже ерничать, я ж помочь пытаюсь. Обмороки у тебя давно? И часто случаются? Ложусь, позволяя ему обмотать мою руку манжетой. И пытаюсь придумать, что говорить. Правду? Так тогда выйдет, что меня лечить надо. А от чего меня лечить, от Ясмины? — Нет, я… В первый раз сегодня. Переутомление, ничего серьезного. — А переутомление, по-твоему, не серьезно? — он неодобрительно качает головой. Не то на мои слова, не то на результаты измерений. — Какое у тебя нормальное давление? — Не знаю, — практически правда. Я знала, разумеется, свое давление, еще с тех самых пор, как училась его измерять. Но то было там и тогда. Откуда ж мне знать, какое давление стало для меня нормой при нынешнем образе жизни? Или правильнее уже будет — способе существования? — Плохо очень, что не знаешь. Сейчас низкое очень, надо поднимать… Ладно, дождемся результатов анализов… — Каких анализов? — решительно поднимаюсь. — Доктор, вы меня простите, я вам благодарна безмерно за заботу. И за интерес, проявленный к моей скромной персоне. Но никаких анализов я сдавать не собираюсь. И меня работа ждет. Так что еще раз спасибо и… — Так ты сдала уже, осталось результатов дождаться. — Что? — показалось, что я на полном ходу в воздушную стену врезалась. — Я уже отправил твою кровь в лабораторию. Девочки обещали в течение часа сделать. Сглатываю. С трудом, будто заново учась. — Что значит «уже отправил»? Что значит «уже сдала»? Что-то я не припомню, чтоб давала вам разрешение на медицинское вмешательство! — страх прорывается криком. — Ты была без сознания, а значит, я был обязан оказать тебе помощь. Как я могу это сделать, не зная причины? — он продолжает разговаривать спокойно, словно с малым ребенком. — Ну, чего ты так паникуешь? Все же беременность? Так ее не скрыть и само не рассосется… — Вариант с моей беременностью мы, вроде, уже обсудили, — недовольно морщусь. Его настырность раздражает все больше. — Чем он вам дорог, вы гинеколог? — Нет, Машенька, я гематолог. И просто не вижу другой причины, которая заставляла бы тебя так бояться огласки. Ты ведь должна понимать, что ранняя диагностика — это половина успеха в лечении любой болезни. К тому же, существует понятие врачебной тайны, врачебной этики… — А вы всех незнакомых дев Машами зовете? — к этому имени я так и не привыкла. Помню, что оно мое, и даже отзываюсь. Но слух режет немилосердно. — Нет, только тех, у кого это имя в паспорте записано. — А вы и в паспорт мой свой нос засунули? Интересно вы с девушками знакомитесь: сначала паспорт без спроса изучил, затем кровь. Уж и не знаю, что мне дальше делать: не то на рентген бежать, не то родословную свою вам нести… Стоп. Что значит «гематолог»? — Диагностика и лечение болезней крови… — начал охотно пояснять он. — Да нет, я знаю, что такое гематология. Вопрос был — вы откуда на мою голову? Уж лучше бы и в самом деле гинеколог. Тем более, у меня и там проблемы имеются… Прямо противоположные тем, о которых вы думаете… И мы бы их с вами… решали… Все решали бы и решали… — язык болтал уже без помощи мозга. Я отчаянно пыталась сообразить, что делать. Что же делать-то? — Скажите, а я никак не смогу вас уговорить забрать из лаборатории мою кровь и… — Маша, это совершенно несерьезный подход. Что бы там ни было — нельзя прятать голову в песок, надо разбираться, надо лечить… — Понятно, — упертый, как баран. Лекарь, блин. Что ж. — Ладно. Разбирайтесь, если вам интересно. А я все же пойду, работа ждет. Вы ведь знаете, где меня найти. Если что… — я решительно пячусь к двери. — Маша, — укоризненно глядит он на мои маневры. — Маша, — киваю я. — А кстати, вы ведь так и не представились. А я по чужим паспортам привычки лазить не имею… Хоть буду знать, кому обязана… — Маш, ну что за глупости, никуда я не лазил. Просто спросил у Елены Викторовны. Меня Андрей Петрович зовут, я… Маша! Кажется, он снова меня ловил. Потому что дальше я помню себя уже вновь сидящей на кушетке со стаканом воды в руках. А руки дрожат, и стакан противно клацает о зубы. А этот… Петрович… сидит рядом и нежно приобнимает за плечи. Придерживает, видимо, чтоб не упала. И все бормочет мне что-то про здоровье. — Андрей… — я уже не слушаю. — Ну конечно, кто же еще… Знаете, один ваш тезка некогда сломал мне жизнь… Даже символично, что вы станете вторым… — Машенька, перестань, я же помочь тебе пытаюсь. — Правда? — поднимаю на него воспаленные глаза. — Тогда отзовите кровь из лаборатории. Не делайте этот анализ. Я вас очень прошу. Пожалуйста. — Маша, так нельзя… Молча встаю, стряхивая с плеч его руки. Возвращаю стакан. Практически твердо дохожу до двери и решительно закрываю ее за своей спиной. Оборачиваюсь лишь чтоб прочесть табличку на ней: «Заведующий отделением гематологии к. м. н. Иванченко А. П.». Хуже не бывает. Вообще. Плох тот кандидат, который не мечтает стать доктором, это я уже усвоила. Вот только служить материалом для диссертации была категорически не согласна. Уволиться оказалось не легче, чем устроиться на эту работу. Увольнять-то меня увольняли, как бы они смогли отказать, да вот только рассчитать меня мгновенно бухгалтерия не могла. Им требовалось на это несколько дней. А за эти несколько дней я собиралась уехать уже очень далеко отсюда. Еще сложнее оказалось договориться с нашей хозяйкой. Уплачено было вперед, а месяц едва начался. Терять еще и эти деньги для меня было немыслимо, однако отдавать их жадная бабка категорически отказывалась. Я боялась, что отъезду из «того самого» дома воспротивится еще и Ясмина. Однако она единственная, кто воспринял известие о нашем внезапном вынужденном отъезде совершенно спокойно. — Хорошо, — кивнула она. — Давай уедем. Ты думала, куда? — Нет. Не знаю. Отсюда, — устало присаживаюсь на стул. В самом деле, гонимая страхом, что нас вот-вот обнаружат, вычислят, пустят на опыты в закрытых лабораториях — и это в лучшем случае, я просто не успела задуматься, а куда, собственно, бежать? — Можно попробовать в Питер, Алиханов же давал адрес своих знакомых. Может, что посоветуют… Просто глупо было идти в больницу, уборщицей где угодно работать можно, дело не хитрое… — Лар, а почему ты думаешь, что этот врач что-то там обнаружит? У людей медицина крови не слишком развита… — У каких людей? У тех, что у вас в заповеднике? Охотно верю, но про местную медицину ты что знаешь? Вот и я не больше. А сидеть и ждать… — А с другой стороны — он ведь мог бы тебе помочь, — задумчиво тянет вампирша. — Если он на проблемах крови специализируется, он мог бы разработать для тебя курс восстановительной терапии, подобный тем, что применяются в Стране Людей… — От чего мне восстанавливаться? От твоих укусов? То есть, мы всему миру объявляем, что ты вампирша? — От чего — ему знать не обязательно. Хотя, если удастся приручить… — Яся, ты кого приручать собралась? Он же не просто доктор, он отделением заведует, хотя ему еще и сорока нет. Оно понятно, что должность ему за половую принадлежность дали, так он для верности еще и кандидатскую диссертацию нацарапал, чтоб проявить себя «молодым, но перспективным». Он же карьерист! Он же по головам пойдет, чтоб к пятидесяти до главврача дослужиться, а для этого ему надо имя делать, докторскую писать. А тут я — такой замечательный материальчик. Есть с чем поехать на конференцию! — вскочив со стула, я начала нервно метаться по комнате. — Нет, он, конечно, разработает — и целый курс, и все, что потребуется. Только не для меня, для собственного имени в науке. Ты ж даже не представляешь, что это такое — все эти научные деятели! И на что они готовы идти ради своих научных статеек! — Ну, что-то, наверное, представляю, — слабая тень улыбки скользит по губам Ясмины. — Я все же больше двухсот лет в НИИ проработала. — Ты? — резко остановившись, смотрю на нее в недоумении. Не думала. А ведь действительно, никогда не думала о ее жизни до. — Я, а что удивительного? — она лишь слегка пожимает плечами. — НИИ Геофизики и Климатологии. Пока в столице жила, работала в отделе, занимавшемся проблемами формирования и поддержания искусственного климата Страны Людей, а когда в Ичиасэ переехала, то перешла в филиал, больше вопросами обороны занимавшийся: управление тайфунами, цунами, землетрясениями. Он не в самом городе был, километров двести от нас лететь… Но как карьеру в науке делают, знаю. И как не делают — тоже знаю. Когда происхождение, к примеру, мешает. И твои работы озвучивает кто-то другой… Ладно. Думаешь, надо ехать? — Ну не ждать же, пока наш добросердечный и многообещающий доктор огласит проблему на весь научный мир. И к нему, а потом и к нам, придут специальные люди, и объяснят, что такую интересную работу лучше продолжить в очень специальной лаборатории. А отказ невозможен чисто технически. — Хорошо, тогда давай собираться. Мы посуду твою берем? — Посмотрим, если сумка выйдет не слишком тяжелой… Еще книги надо в библиотеку вернуть, — тоскливо смотрю на свои учебники. Что ж, ехать — значит ехать. Начинаю выкладывать книжки стопкой на стол, поочередно перетряхивая каждую в поиске всевозможных закладок. Ясмина собирает нашу одежду. Эта стопка внушительной не выглядит. — Вечер добрый, девушки. Прокрался, почетный кандидат всего и вся. Стоит себе в дверях нашей комнаты, взирает неодобрительно. — Виделись, — безрадостно морщусь. — Мы врача на дом не вызывали, вроде бы. — А стоило бы, — он решительно заходит в комнату, не дожидаясь приглашения. Оглядывает наши практически собранные пожитки. — Так ты что, в самом деле бросаешь все и уезжаешь из города? Просто из-за того, что у тебя взяли анализ крови? — Андрей Петрович, — тяжело вздыхаю, глядя на него в упор. — Вот назовите мне хоть одну причину, по которой это могло бы вас касаться? — Одну назову легко. Меня, того гляди, с работы уволят по твоей милости. — За что? — недоуменно морщусь. Что бы ни было в том анализе… — Да говорят, я тебя изнасиловал. Кажется, пришла моя очередь садиться мимо стула. Впрочем, на ногах я удержалась, удалось за стол зацепиться. В глубочайшем недоумении перевожу взгляд с заведующего на Ясю. Та в том же глубоком недоумении. — И… кто говорит? — Да проще перечислить, кто не говорит. Это тяжелобольные пациенты, находящиеся в бессознательном состоянии, да сторож дядя Вася, который с утра бухой и потому говорить не может, — чуть усмехается доктор. — А вся остальная больница уже третий час обсуждает животрепещущую историю, про то, как я заволок тебя, бездыханную, к себе в кабинет, а спустя какое-то время ты вылетела оттуда в ужасе и тут же уволилась. Единственное, о чем они еще не договорились, это довел ли я свое гнусное дело до конца, или тебе удалось вырваться чуточку раньше. — Но… — у меня даже слов на это нет. — Но это не я. Я никому ничего… Да я бы не додумалась даже до такого! — Может быть, — пожимает плечами Иванченкко. — Но, когда завтра станет известно, что ты не просто уволилась, а даже из города спешно уехала, первая версия, несомненно, возобладает. И я потеряю должность. А возможно, буду тоже вынужден увольняться. Молчу, слишком ошарашенная его словами. Как-то это совсем… за гранью. Человек мне искренне помочь хотел, о здоровье моем волновался. А я его, выходит, подставила?.. А он? Разве он меня не подставил заботой своей непрошенной? — Так вот, очень узнать напоследок хочется, — продолжает меж тем доктор. — Из-за чего сыр-бор? Я изучил твой анализ вдоль и поперек, но так и не понял. Анемия у тебя, конечно, страшная, неудивительно, что в обмороки падаешь… — Анемия??? Все, что вы там нашли — это анемия? — похоже, ему удалось меня шокировать второй раз за вечер. Я все же сажусь, ноги решительно не держат. — А ты чего ожидала? — он смотрит на меня устало и чуточку снисходительно. Как на дитя бесконечно неразумное. — Но вы ведь сможете вылечить ее анемию? — подает голос Яся. — И тогда нам, возможно, не придется уезжать из города. И мы как-то сможем уладить этот конфликт в больнице. — Да разумеется, все можно вылечить, — он оборачивается к вампирше. — Вы Машина подруга? — Сестра. Меня зовут Людмила. — Андрей Петрович. А скажите, Люда, вы тоже уже успели уволиться с работы, чтобы бежать с вашей сестрицей неведомо зачем неведомо куда? — Люся, — поправляет она. — И мне чуть проще, я не работаю. Маше приходится за двоих. Поэтому ей на самом деле нужна ваша помощь. — Люсь… — я понимаю, что она пытается сделать, но не слишком ли рано мы обрадовались? Если ему не удалось обнаружить ничего подозрительного с первого раза, это не значит, что не последует второй. Тем более, что причину моей паники он не понял, хоть и пытался. — Люся, что происходит? — в комнату без стука врывается Пашка. Да что ж за проходной двор у нас сегодня? — Тетя Вера сказала, вы собрались уезжать? — его взгляд упирается в Иванченко. — Это из-за него? — взвывает Пашка, белея. — Это он? Он отец твоего ребенка? Нарисовался, таки, сволочь… — Паша, угомонись. Андрей к сестре пришел, это ее поклонник. — Да кому ты врешь?! — возмущается Пашка. — Да кому нужна эта моль бледная, когда ты рядом?! Я даже вздохнуть возмущенно не успела, а Пашка уже падал бесславно на пол с разбитым носом. Андрей, который Петрович и даже доктор и кандидат наук, мрачно возвышался над ним, потирая ушибленные костяшки пальцев: — Извинись. — Перед тобой, что ли? Да я тебя… — художник начал решительно, хоть и неуклюже, подниматься с пола. — Мы погуляем, — Ясмина схватила Пашку за руку за секунду до того, как он пошел в атаку. И потащила его, злобно матерящегося и отчаянно сопротивляющегося, на выход. Хлопнула дверь. — Добро наказуемо, верно? — печально смотрю на своего «поклонника». — Простите, что принесла вам столько проблем. Да еще втянула во внутрисемейные разборки. Я не хотела. Глава 9 Он не спеша подходит ко мне, поправляет выпавшую из прически прядь моих волос. — Может, все же угостишь меня чаем? И мы, наконец, нормально поговорим? — Да, конечно. И еще раз простите. И за эту безобразную сцену, и вообще. — По моему, за безобразную сцену прощения стоит простить не тебе, — качает он головой. — А чаю все-таки сделай. Когда я возвращаюсь в комнату с чайником, он стоит у стола, задумчиво рассматривая те несколько фотографий, что остались у меня от путешествия по пьяным квартирам Пашкиных друзей. Прислали их в свое время, конечно же, Пашке, но он не пожадничал, поделился. В те времена он еще не кричал, что я моль бледная и мешаю его счастью с прекраснейшей на свете Люсей. — Неужели это действительно ты? — мой незваный гость кивает на фотографии. — Никогда бы не подумал, что ты можешь выглядеть настолько вульгарно. — Ну почему же сразу вульгарно? — решительно вытягиваю из его рук фотографии. — Мир велик, он размерами больницы не ограничен. Где-то принято так, где-то иначе. В их среде подобное считается модным и красивым, — я с нежностью смотрю на черно-белые снимки. Я на них такая… перепуганная, конечно, но еще полная сил, надежд. И рядом Яська. Бледная-бледная, замкнутая, усталая, бесконечно печальная. Отчетливо получившаяся без всякой специальной техники. Нет больше яркой вампирской ауры, нечем засвечивать пленку… — В таком случае, я рад, что тебе удалось из этой среды уйти. Во сколько ты сбежала из дома, лет в четырнадцать? — Опять ваши дикие фантазии, — недовольно фырчу, разливая чай по чашкам. — Да какие уж тут фантазии, — он кивает на стопку книг. — Вон, даже восьмой класс не закончила. — Просто пытаюсь восстановить аттестат. По другому, к сожалению, не выходит, — решительно убираю со стола и учебники, и фотографии. — Вы присаживайтесь. У меня, правда, практически ничего нет к чаю. — Да я не то, чтобы голоден, — он садится, не сводя с меня внимательных глаз. — Скорее, понять пытаюсь, с кем меня жизнь свела столь плотно… Значит, живешь с сестрой? Киваю. Вроде бы, очевидно. — А что ваши родители, они живы? — продолжает интересоваться настырный доктор. — Помогают вам? — Да мы уже, вроде, в том возрасте, когда сами должны помогать родителям, — пожимаю плечами. — Так все-таки? — не сдается он. Вздыхаю. Глубоко. Раза два, чтобы не сорваться. Все же возможности его как диагноста я явно переоценила, ничего необычного он в моей крови не нашел. Значит, можно не срываться с места, никуда не бежать… А значит, нужно возвращаться в больницу. А значит, надо как-то нормализовывать отношения с этим типом. Враги мне не нужны, а вот помощь, которую он так рвется мне оказать, лишней явно не будет. — Родители живы, — постаралась ответить спокойно. — Здоровы. По крайней мере, когда я последний раз общалась с отцом, все было именно так. Но помочь нам они не могут. Жизнь сложилась так, что рассчитывать я могу только на себя. — Понятно. А твоя сестра?.. Ну разумеется! Сестра. Докопаться, так до всего. — Сестра инвалид по зрению. Плюс у нее крайне тяжело протекает беременность. Поэтому поддержать меня сейчас она может только морально. Но это тоже много, ближе нее у меня никого нет. — Ну и куда же ты собралась ехать в таком состоянии, да с больной сестрой? — вздыхает он чуть свысока, словно беседуя с дитем неразумным. — А главное — зачем? Чего ты так испугалась? — Вашей назойливости, быть может? — не выдерживаю я. Но тут же заставляю себя успокоиться. — Простите. На самом деле — просто нервы. Повышенная тревожность. У меня… был крайне сложный последний год… Да и предпоследний… Серьезные стрессы… Видимо, сказывается. Я все еще боюсь, что прошлое меня догонит. Поэтому очень плохо реагирую на попытки влезть в мою жизнь. Любым способом. Боюсь. А ведь действительно, боюсь. Безумно боюсь, что нас опять поймают. Что Ясю вычислят, что истинную причину смерти тех рыбаков установят. Что нас отыщет Леха и увидит, что с вампиршей я его обманула. Ведь он же знает, что написано у меня в паспорте. Вот по паспорту и отыщет. Очень боюсь, что он жив. Очень боюсь, что он умер — ведь он помог нам, спас, и его смерть была бы чудовищно несправедливой. Но много ли в жизни справедливого? — Да не собирался я никуда влезать! — несколько раздраженно отзывается доктор. — Ты теряешь сознание посреди больницы. Разве не естественно, имея под рукой все современное оборудование и обладая необходимыми знаниями, попытаться выяснить и устранить причину, а не просто потыкать тебе в нос нашатырем и отправить работать дальше, будто ничего и не случилось? Ты в курсе, что есть заболевания, обморок при которых — это свидетельство, что на введение лекарственных препаратов пара часов осталась, а дальше он в кому перерастет? — Да. Конечно. Наверное, — очень хочется уже, чтоб он ушел. Яська вылетела из дома как была, в одном платье. Она не замерзнет, конечно, температуру воздуха она не чувствует. Но ведь и то, что одета она не по погоде, тоже не сможет определить. А это лишнее внимание, пристальные взгляды… — Так я смогу тебя уговорить вернуться в больницу? — продолжает меж тем Иванченко. Ну да, у него же там репутация под вопросом. — Считайте, уже уговорили, — что тянуть, в самом деле? Да, сглупила, исправлюсь. — Вы правы, куда мне сейчас ехать? Просто скажите, как мне себя вести, что кому сказать, чтобы слухи развеять. И, раз уж взялись, пропишите мне что-нибудь кроветворное. Что у меня там, низкий гемоглобин? Эритроциты не успевают восстанавливаться? Дефицит железа? Нехватка витаминов? — Да все у тебя там! Маша, ну если ты это знаешь, почему не лечишься? Непонятно, как ты ноги еще не протянула с такими результатами! — Да вот… как-то, — пожимаю плечами. — Доктор, а может, вы меня к себе в отделение возьмете? — приходит мне в голову светлая мысль. — Наверняка ведь у вас тоже младшего персонала не хватает. И сможете контролировать мое лечение. А мне не придется каждый раз к вам в соседний корпус бегать на глазах у всей больницы. — Да санитарка у меня есть. — А вы медсестрой возьмите, — закидываю я удочку, внимательно глядя ему прямо в глаза. Ну с Лехой же получилось! С больничными тетками, правда, не прокатывало, сколько я ни старалась. Но, может, тут как Яська говорила «невозможно усилить то, чего нет»: если нет ко мне симпатии, то и не подействует. А если есть… А у этого явно есть. — Ну, вы же сможете закрыть глаза на отсутствие документов, — уговариваю я. — Зато у меня опыт есть. Да даже если б не было, разносить больным назначенные врачом лекарства много знаний не требуется, уметь читать, разве что. А я и перевязки делать умею, и капельницу ставить, и уколы, и кровь на анализ брать — и из пальца, и из вены. Я в вену вообще очень легко попадаю, до автоматизма отработано, — вспоминаю свою практику в подземной вампирской больнице. У них же там все лекарства, практически, через вену вводятся. А он… вроде выслушивал благосклонно, я уже поверила даже, что все получится. А на последних словах побелел и уставился на меня в диком ужасе: — О, господи!.. Ну конечно, как я мог не подумать?! С такими-то компаниями… — резко встает, едва не уронив свой стул, стремительно обходит стол, хватает меня за руку, задирает рукав. Я оторопело смотрю, как он проводит пальцами по моим венам, внимательно всматриваясь, словно ища там что-то. Потом хватает за вторую руку, которую я даже не думаю вырывать, настолько поражена его нелепыми действиями. — Да вы чего? — только и удается выдохнуть. — Я чего? — теперь уже он пристально смотрит мне в глаза. Вот только не соблазняюще. А вопрошающе и очень требовательно. — Ты принимаешь наркотики? Принимала прежде и боишься, что в крови следы остались? Это и есть то прошлое, которое тебя догоняет? Поэтому убежала? В вену она попадает… В какую вену ты себе колола, на ногах? — Вы совсем обалдели?! — я, наконец, дергаюсь, вырывая руку и отскакивая прочь от этого урода. Стул с грохотом падает, пролегая границей между нами. Светоч ведает, я пыталась. Я искренне пыталась с ним подружиться. Но такое?! — Меня, знаете, в жизни много обижали. По-разному и порой весьма изобретательно, — начинаю, пытаясь не сорваться на крик. И чувствуя, что меня колотит крупной дрожью от негодования. — Но вы за один день умудрились переплюнуть всех! Я, значит, по-вашему, несовершеннолетняя беременная наркоманка, сбежавшая из дома в четырнадцать лет, чтобы прожигать жизнь по помойкам в компании… ну, видимо, таких же несовершеннолетних беременных наркоманов?! То есть вот так, с ходу, смешать с дерьмом меня, мою семью, моих друзей… облить грязью несколько лет моей жизни… По-моему, Пашка куда за меньшее сегодня по лицу получил. Быть в глазах влюбленного болвана лишь бледной тенью красивейшей девы планеты отнюдь не так зазорно, как вам, быть может, кажется. Все в мире относительно, знаете ли. Я вон на три метра от нее отойду, и найдется немало тех, кто и меня за эталон красоты признает. Но когда человек, прикинувшись добрым доктором, методично поливает меня помоями, категорически отрицая саму возможность того, что у меня могла быть нормальная и достойная жизнь… Просто всю эту жизнь не глядя запихнув в помойку… Вам кто за такое рожу разобьет, Андрей — Как-Вас-Там — Иванченко? Да чтоб вы в Бездне сдохли со своими домыслами! — все же не выдерживаю, сползаю по стенке на пол и беспомощно прикрываю лицо руками. Я никто. Я меньше, чем никто, я вон то асоциальное аморальное чудовище, которое увидел и описал этот назойливый гад. И никто и никогда не увидит во мне ничего другого. — Маша… — Не смейте! Я ненавижу это имя, я ненавижу вас, и я втройне ненавижу, когда вы это имя произносите! — Машенька, пожалуйста, не надо. Прости, я не хотел тебя обидеть… — Когда не хотят обидеть, думают, прежде чем открыть рот или начать задирать рукава! — Маша, ну поставь себя на мое место, что я могу подумать? Когда ты вот так, на ровном месте, срываешься, куда-то бежишь… Когда я вижу, как тяжело вы живете, с кем общаетесь… — Это все — НЕ ВАШЕ ДЕЛО! — Когда я вижу, что человек, гордо зажмурившись, уверенно направляется в сторону пропасти, это мое дело — успеть схватить его за руку. Как врача, как человека, как гражданина, — не соглашается со мной Иванченко. — Да, признаю, я, возможно, не прав, изначально предполагая все самое плохое. Но ты просто не представляешь, сколько такого «плохого» я каждый день встречаю в больнице. Сколько людей погибает от несвоевременно поставленного диагноза, слишком поздно начатого лечения. Сколько молодежи из таких вот «веселых» компаний… — Но причем тут я?! — меня даже от звука его голоса трясет. — Я с этими компаниями была знакома неделю. Неделю! И то со всеми вместе, а не с каждой в отдельности. Нас Пашка сюда на своей машине вез, попутно ко всем своим друзьям заруливая. А вы на основе случайного снимка умудрились сделать глобальные выводы, обвинить меня драко… черт знает в чем! — поднимаюсь, несколько резко ставлю на место упавший стул. Но за стол уже не сажусь. Хватит, почаевничали. — Вы вообще способны слушать, что вам говорят, или вы исключительно в мире своих фантазий живете? Я вам про свой опыт работы в больнице рассказываю, а вы про какие-то наркотики… Хоть объясните, какая связь, марихуану же, вроде, курят?.. Да, предлагали. Нет, не пробовала, — вновь начиная злиться, добавила я, увидев как очередной вопрос прямо-таки вспыхивает в его глазах. — А ты, значит, не знаешь? — Там, откуда я родом, подобного вообще нет, — пожимаю плечами. — У нас курить-то не принято, меня до сих пор от запаха мутит, привыкнуть не могу. — Есть куда более тяжелые наркотики, их колют именно в вену, — поясняет мой гость, вновь усаживаясь за стол. — И объясни, пожалуйста, что за опыт работы в больнице? У тебя в трудовой первая запись о приеме к нам. — А вы и в трудовую нос сунули? Ах, нет, разумеется, вам просто сказала Клара Сергеевна, — раздраженно фырчу я. — Я же уже сказала, у меня утрачены все документы. И нет возможности их восстановить. Приходится все начинать с чистого листа. И это злит безумно, а тут еще вы со своими расспросами и подозрениями. В приемном работала, в терапии, в акушерском. В восстановительно… в гематологии, в смысле, к сожалению, работать не довелось, поэтому и не знаю толком, как в моем случае лечиться надо. Эритроцитарную массу вроде, переливают… — Это ты мне советуешь или самолечением заняться намерена? — тут же вскидывается это светило медицины. — Кто тут только что рассказывал, что это медсестры выполняют назначения врачей, а не наоборот?.. Ладно, Маш, время позднее, — вот теперь видно, что он тоже пытается взять себя в руки. И не меньше меня стремиться закончить этот разговор. — Давай договоримся так. Я возьму тебя к себе в отделение, завтра с утра ко мне придешь, мы все оформим. И сразу же я открываю тебе больничный, ты дней на десять ляжешь в стационар. Мне работники, которые на ровном месте падают, не требуются совершенно. — Я не могу в стационар, — пугаюсь я. — Мне каждый вечер нужно дома быть, у меня сестра беспомощная. А Пашка только картины рисует потрясающе, в жизни от него толку чуть. За десять дней это сколько ж трупов море на берег выбросит? Сколько человек со скал «случайно» сорвется? Я привела Ясмину в этот мир, значит, я за нее в ответе. — Мне она беспомощной не показалась. Ладно, будешь возвращаться домой. — И еще одно. — Маша, да сколько можно?! Это тебе надо лечиться, а ты меня буквально уговаривать себя заставляешь. — Так это не меня в изнасиловании обвиняют, — нагло смотрю ему прямо в глаза. Бесчестно, да. Вот только жить ужасно хочется. И не в исследовательской лаборатории. — Меня вы ведете сами, никаким ординаторам не перепоручаете. Все мои анализы хранятся у вас, и их вы тоже никому на изучение не даете. — Маша… — Да, доктор. Мне действительно есть, что скрывать, и, с вашей настырностью, вы это, рано или поздно, вычислите. А поскольку помощь мне действительно очень нужна, все что я могу, это попытаться ограничить круг лиц, знающих мои секреты. И надеяться, что вы действительно схватите за руку, удерживая от падения, а не столкнете в пропасть, делая себе на моих проблемах имя в науке. — Маш, перестань, там не на чем делать… — Просто пообещайте. Что, если вы найдете в моей крови что-то, что расходится с тем, что пишут в учебниках, вы не станете разглашать. Не станете писать статьи в журналы, делать доклады на конференциях, делиться с коллегами. Потому что, если информация дойдет… до определенных кругов, то меня заберут в очень закрытую клинику и уже не выпустят… Я там была уже, я знаю, что говорю, — добавляю, видя, что он хочет возразить. Он смотрит на меня очень долго и очень задумчиво. Наконец что-то у него там, в голове, все-таки сходится, и он кивает: — Хорошо, Маша, я обещаю. Дальше было легче. Неудивительно, вместо физического труда лежать под капельницами, избавиться, наконец, от унизительных приступов слабости, головокружений, головной боли. Своего лечащего врача, а по совместительству и начальника, видела теперь почти ежедневно, но его интерес ко мне за рамки профессионального не выходил. Хотя упорные слухи о том, что происходит между нами на самом деле, до меня время от времени долетали. Но Иванченко больше волновали другие темы. — Маш, я не понимаю, — признавался он мне, обложившись моими анализами. — Вот твой первый анализ. Уже очень плохой. Но на следующий день эритроциты упали едва ли не вдвое. Дальше рост. Потом опять падение. И то же с другими показателями. Никакой динамики, сплошная чехарда. В чем подвох? Вздыхаю. Подсказать я могу, но стоит ли? А с другой стороны, как он меня вылечит, если не будет видеть реальной картины? — Подвох во времени, доктор, — решаюсь я. — Первый анализ вы брали часа в четыре пополудни, второй — в девять утра, третий — в одиннадцать, четвертый — вообще в семь… Хотите реальную динамику — берите анализы в одно время. — Фантазерка, — вздыхает доктор. — Ладно, чувствуешь-то ты себя как? — Как я могу себя чувствовать, если сплю целыми днями? Сонной, — улыбаюсь в ответ. — Ну, еще отдохнувшей, разленившейся. И дармоедкой — вы ж мне за этот отдых еще и деньги платите. — Не я, а государство. Которое обязано заботится о здоровье своих граждан. И о том, чтоб у них была возможность это здоровье поправлять. Отдыхай. Он уходит. Но анализы у меня теперь регулярно берут в восемь утра. И в шесть вечера. И хотя мне самой была бы крайне интересна получающаяся картина, я с некоторым страхом жду новых вопросов от своего лечащего врача. Но он молчит. Заходит меня проведать, смотрит, подозрительно хмурясь, но молчит. Не совсем, конечно, спрашивает о самочувствии. Порой рассказывает что-то о процедурах, назначенных на сегодня-завтра. Но про результаты бесконечных анализов — ни слова. Я не выдерживаю первой: — Так что с динамикой, доктор, наметилась? — Наметилась, — хмуро кивает он. — И? — И… — говорить ему явно не хочется. — Ты ведь сама все знаешь, верно? — Откуда? Я не врач. И возможностей вашей лаборатории не знаю. Больше скажу, меня никто и не тестировал прежде столь подробно, настолько всех устраивал конечный результат. — И какой же результат считался конечным? — Не пойдет, доктор. Сначала вы мне рассказываете о полученных результатах, своих выводах, планах. А потом я подумаю. — Маша, ты невозможна! Вместо того, чтобы плодотворно заниматься твоим лечением, мне приходится решать головоломки с напрочь отсутствующими фрагментами. — Так в итоге у нас что? — Да ничего! — в сердцах бросает он. — Вменяемого и разумного так уж точно. У меня такое чувство, что я беру анализы у двух разных людей. Вот одна Маша Кулешова сдает мне анализы утром, а другая вечером. И у каждой по отдельности все более-менее неплохо. Динамика хоть и минимальна, но явно положительная. Вечером лучше, утром чуть хуже, но подвижки идут. И все бы хорошо. Если бы это были две разные Маши! Но как я должен объяснять, что каждый вечер у тебя гематокрит практически доходит до нормы, а каждое утро вновь падает до страшных минимумов? — Мне за вас объяснить? Так я даже слова такого не знаю. — Гематокрит? Отношение эритроцитов к общему объему крови, — поясняет Иванченко скорее на автомате. Ясно, что голова его занята другим. — Вот как это может быть? С утра до вечера эритроциты у тебя, если верить анализам, растут с чудовищной скоростью. Абсолютно немыслимой для человека. А с ночи до утра они с такой же скоростью разрушаются. Что это за патология, Маш, ты хоть примерно можешь мне объяснить? — Это… не совсем патология, доктор, — нервно сажусь на кровати и обхватываю руками коленки, не зная, как лучше объяснить. — Для меня — это не патология. Я предупреждала, мне есть, что скрывать… И я могу надеяться только на вашу порядочность, вы дали мне слово… — Да, дал, я помню. Но, Маша, я не думал тогда, что все настолько серьезно… — То есть вы его забираете? — тут же вскидываюсь я. — Ну да, вы ж хозяин своего слова: захотел — дал, захотел… Вот недаром вы мне одного выдающегося хирурга напоминаете. Тот тоже бывал страшно настойчив, добиваясь своего. И слова давал честные, и жесты делал красивые. А уж как спасал героически… Предавать не мешало. Потому как обстоятельства, они известно, превыше, — даже горло от горечи перехватило. Ну неужели никому нельзя верить? То есть совсем? — Маша, перестань. Я тебя не предавал и не собираюсь, и от слов своих не отказываюсь. И если у тебя в жизни был негативный опыт, то не надо его на всех перекладывать. Я говорю лишь о том, что заболевание у тебя куда серьезнее, чем я думал, и моих возможностей может не хватить. И быть может, нам есть смысл подумать о том, чтобы перевести тебя в Гематологический Центр в Москве, там лучшие специалисты, современнейшее оборудование. У меня есть там знакомые и я мог бы договориться о переводе. С твоего согласия, разумеется. Только с твоего согласия. — Вы иногда очень плохо слушаете, доктор. Врачам это вообще свойственно, они же Врачи, а пациенты — так, людишки необразованные, что они могут смыслить. Но давайте я попробую еще раз: меня убьют. Либо пустят на опыты с пожизненным содержанием в камере, что едва ли намного лучше. Если вы хоть где-то засветите мою патологию. Вот именно потому, что, как вы уже выяснили, так не бывает, это невозможно, этого вообще не может быть. Он тяжело вздыхает и присаживается рядом. Прямо на мою кровать, за моей спиной. И обнимает меня за плечи, прижимая к себе, быть может, излишне близко. Но отстраниться не захотелось. От доктора так знакомо пахло больницей, даже не этой, реальной, а той, несбывшейся. И этот запах воскрешал в памяти ощущения наивной студентки-первокурсницы, ее мечты, планы, всю недолгую ту жизнь. И это завораживало. — Да никому я тебя не отдам, — негромко, но очень прочувствовано пообещал мне Андрей, которого в этот момент совершенно не хотелось называть каким-то нелепым, чуждым для моего слуха отчеством. — Я только боюсь, что не справлюсь. Я не понимаю, что с тобой происходит, как с этим бороться. Ты даже не представляешь, что я чувствую каждое утро, когда получаю из лаборатории вот это, — он неприязненно косится на ворох бумаг, брошенный на прикроватную тумбочку. — Да нет там ничего страшного. И лечения никакого специфического не надо. Обычная поддерживающая терапия, — пытаюсь его успокоить. — Обычная? — его голос переполнен скепсисом. Но боевого напора не чувствуется, он, скорее, подавлен. — Я ведь тебе не поверил тогда, про спецбольницу. Вернее, поверил, но просто не понял, что именно ты в виду имела. Я и теперь… Ты хоть объясни, чего ждать… Чего опасаться. Тебя ищут? — Нет, — затрясла головой, невольно сжимаясь при мысли, что доверяю ему такое. Но тут уже — либо доверять, либо вновь пытаться бежать. А то ведь из желания помочь погубит. — Нет, меня не ищут. Я умерла… Знает лишь один человек, тот, что нас спас, он сделал мне паспорт. Но он, возможно, погиб, я не знаю точно. Там многие погибли потом, уже на самом деле. Был взрыв, пожар. Возможно, сгорели и документы… Не ищут. Мне, главное, самой по дурости… Я так мало знаю… Боюсь сказать, боюсь спросить… А тут еще вы. С вопросами, с анализами, с невнятными планами… — Ш-шш, тихо, тихо, — он почувствовал, что меня опять колотит. Обхватил руками крест-накрест, прижал к себе еще крепче. — Нет у меня никаких планов. И не было никогда. Просто увидел симпатичную девочку. Слишком бледную, слишком изможденную, слишком измученную. Захотелось просто чуть-чуть помочь. Чтоб не надорвалась, не надломилась, у тебя ведь вся жизнь впереди… Кто же знал, что помогать потребуется не чуть? — Я вас разве о многом прошу? Просто не разглашайте… мои проблемы. Я больна, я смертельно устала, у меня уже нет сил бежать. Просто позвольте мне тоже жить… — Машка, глупый ты мой ребенок, я же сказал уже. Все останется между нами, у меня и в мыслях не было… И если уж я взялся тебе помогать, то буду пытаться помочь. Понять бы еще, как? Почему так гуляют показатели? Может, тебе раньше вводили какой-то препарат, который эти скачки нивелировал? — Нет, Андрей, препарата не было, да он и не нужен, — слишком задумавшись, как бы ему объяснить проблему, я опускаю дурацкое отчество. Не потому что претендую на какое-то равенство или близость, просто оно для меня чужеродно и кажется явно излишним при доверительном разговоре. — Скачки, к сожалению, пока неизбежны, но… Понимаете, проблема не в том, что по утрам у меня, к примеру, низкий гемоглобин. Проблема в том, что и к вечеру он не дорастает до нормы. В то время, как восстановиться он должен максимум к обеду. Должен, Андрей, должен, — повторяю, чувствуя его недоверие. — Я знаю, так у людей не бывает. А у меня вот… сделали. Искусственно сделали для определенных целей. Там была какая-то врожденная патология, ее сумели усовершенствовать, преобразовать… Я не знаю подробностей, мне не сообщали. Я знаю результат. Усиленная регенерация клеток крови. — Маша, но мы говорим не только о регенерации, но и об обратном процессе. Все, что регенерирует за день, разрушается за ночь. — Да не разрушается ничего! — может и зря, но как уже не сказать? — Кровопотеря, доктор. Обычная, банальная кровопотеря. Затем идет экстренное восстановление. Кровь же не однородна, вот и восстановление идет с перекосами. Плазма восстанавливается практически сразу, там ведь вода в основном. А восстановление тех же эритроцитов таких энергозатрат требует, что истощенный организм и к вечеру не справляется. Вот и все ваши скачки в показателях. И, собственно, все, чем я могу вам помочь. Я не знаю, какие результаты для меня норма. Есть подозрения, что они могут отличаться от стандартных. И я не знаю, какая скорость восстановления будет свидетельствовать, что организм пришел в эту самую норму и не нуждается в помощи извне. — Маша, ты меня в гроб вгонишь! — он встает и начинает нервно расхаживать по палате. — Вот почему чем больше я спрашиваю, тем меньше мне хочется услышать ответ? — Так может, пора перестать спрашивать? — Какая кровопотеря, Маша? Вот объясни мне, какая ежедневная — вернее, еженощная — кровопотеря может описываться словами «обычная, банальная»? — А вот кровопотеря, доктор, — я уверенно расправляю плечи и поднимаю на него не терпящий возражений взгляд, — происходит за стенами этой больницы, не является следствием какой-либо болезни, а потому некоем образом вас не касается. — Маша… — Нет, доктор. Категорически. Есть подозрение, что вас ждут другие дела и другие пациенты. Потом мы, кажется, долго играли в гляделки. Я переглядела, он ушел. Вздохнул тяжело напоследок, выражая в этом вздохе все, что он думает о моей несносности, но ушел. А я бессильно откинулась на подушку, ругая себя последними словами за то, что доверила ему так много. Должно быть, я просто безумно устала уже быть одной, ежедневно выживать в чужом, едва знакомом мире. И отчаянно хотелось на кого-то опереться. На кого-то, кто будет сильным, смелым, знающим. Кто поможет и защитит. Кто, пусть и не возьмет на себя мои проблемы, но хотя бы чуть-чуть поможет. Подставит руки под мою ношу секундой раньше, чем я ее оброню. Может быть, меня обманула больница, заставив расслабиться, погрузив в атмосферу тех, «довампирских» еще времен, подарив ложное чувство возвращения домой. Или, может, обманул сам облик этого доктора, слишком похожего — не чертами лица, но чертами характера — на одного так и не забытого мной хирурга. И видя тот же напор, и ту же уверенность в своем праве вмешиваться и в своей способности все решить, я невольно откликалась, будто встретив давнего и проверенного знакомого. Невольно забывая, что тот знакомый проверки не прошел, безосновательно надеясь, что этот окажется лучше… Несколько дней я провела в жутком напряжении, но вроде бы ничего не изменилось. Он все так же заходил узнать, как дела, все так же открыто улыбался и рассказывал о ближайших планах. И, в ответ на мой вопрошающий взгляд, неизменно успокаивал, что все обязательно будет хорошо. И я поверила. Тем более, что две недели моего незаслуженного отдыха прошли, и я вернулась к работе. Вернее, приступила к своим новым обязанностям. Взять меня медсестрой он все же не смог, устроил сестрой-хозяйкой. Не намного ближе к собственно медицине, но зарплата выше, физический труд сведен к минимуму. Да и ответственность возросла значительно, что позволяло чувствовать себя чуть более уважаемым лицом, чем простая санитарка. А если добавить к этому и значительно улучшившееся физическое самочувствие, то неудивительно, наверное, что я бегала теперь по больнице на невероятном душевном подъеме, улыбаясь всем и каждому, горя энтузиазмом сделать все, что ни попросят. И отношение ко мне постепенно сменилось. Я не была уже выскочкой, пролезшей на должность по блату. Я была молодой, но очень толковой, надежной и ответственной. Появились даже приятельницы, с которыми можно было поболтать в свободную минуту. Дальше этого дело не шло, дальше у каждой из нас была своя жизнь, и в моей посторонним места не было. А вот доктор… Как-то он незаметно стал «своим». Нет, он тоже никогда не докучал мне после работы и не появлялся более в нашем доме. Но каждый рабочий день я неизменно забегала к нему, порой по нескольку раз, поскольку он продолжал подкармливать мой организм так недостающими ему витаминами и минералами и по-прежнему хотел контролировать процесс. — Ну вот, — сказал он мне как-то под вечер, когда я влетела к нему, сияя улыбкой, испытывая сказочный прилив сил, словно не после рабочего дня, а после дня отдыха в санатории, — приятно взглянуть на человека, который просто лучится здоровьем! Если бы еще не твои постоянные кровопотери, — неодобрительно вздохнул он, и все испортил. — Маша, ну невозможно ж так жить! Я на тебя по утрам гляжу — у меня руки опускаются. Взглянула на него, такого несчастного, сидящего в своем начальственном кресле в окружении каких-то глупых бумажек. Так жаль его стало. Подошла и, не слишком задумываясь о том, что делаю, опустилась к нему на колени, прижалась, обняла за шею. Это казалось мне таким естественным в тот момент. Это и было естественно. По-вампирски. А вот как это по-человечески выглядит, мне и в голову не пришло. — Ах, доктор, о какой ерунде вы думаете, — чуть потерлась виском о его висок. — Все ж хорошо, вы меня спасли. Вы мне помогли, помогаете, я вам так благодарна! А вы? Вот вечно вы отыщете хоть что-нибудь, да плохое! И вообще, — положила голову ему на плечо, уткнувшись затылком ему в шею и устремив взгляд в окно, — мне бы доктор, ваши проблемы. Тут зима на носу, а у меня и сапог-то нет, все в туфлях бегаю. Вот думаю, мне с зарплаты осенние покупать, или все-таки зимние? У вас холодные зимы? — До нуля, — он отвечает как-то не сразу. И только сейчас кладет, наконец, на стол свою шариковую ручку и осторожно приобнимает меня за талию. — В оттепель? Ну, это знакомо. Морозы насколько сильные? — Вот до нуля и бывают… морозы. Но редко, обычно у нас теплее. — Правда? — поднимаю голову и смотрю на него недоуменно. Он тоже смотрит. Не могу понять, как. — Но это же замечательно, значит, зимние сапоги не нужны. То-то я смотрю, их и в продаже-то нет… Но погодите, — новая мысль приходит мне в голову. — Это что же, выходит, у вас и снега не бывает? Совсем? — Ну почему, выпадает. Раз в несколько лет на денек-другой. А дома у тебя, значит, много снега зимой бывает? — Много, — вздыхаю я, вновь устраиваясь на его плече. И кажется, впервые начинаю понимать, что вкладывает Ясмина в понятие «тепло». Вот от доктора мне тепло, хоть я и не мерзну. И хочется прижаться плотнее, обнять покрепче и замереть, наслаждаясь тем, как невидимые теплые искорки проникают под кожу… Этак завтра мне его вообще укусить захочется, пытаюсь встряхнуть себя я. Но ведь сегодня не хочется. А он так и вовсе ко мне как к ребенку относится, так что б и не посидеть? Тем более, не возражает. Не нравилось, так прогнал бы. — Знаете, когда я в детстве шла по расчищенной от снега дорожке, мне казалось, что сугробы вокруг величиной с дом. И мы в них рыли всякие норы, сквозные проходы или даже целые снежные комнаты, приглашали потом друг друга в гости… А еще у нас делали снежные горы — высокие-высокие, и заливали водой. А мы потом всю зиму с них катались, не только дети, но и молодежь… — Горы, — повторяет он тоскливо. — Вот ты скажи мне, Маш… Только честно скажи, я все равно ведь уже знаю, что паспорт у тебя фальшивый и имя, скорее всего, не твое… Напрягшись от такого начала, я вновь поднимаю голову и с опаской смотрю в его лицо. — Тебе хоть восемнадцать-то есть? Ты не бойся, я никому не скажу и ничего не сделаю… Только правду. — Мне двадцать два. — Хоть что-то, — непонятно выдыхает он. Пальцами свободной руки едва касаясь скользит по моей коже от виска к уху. И тут же сжимает пальцы в кулак и вновь опускает руку на подлокотник. — Хотя нет, не верю. Не выглядишь. Вот только взгляд у тебя… не детский. Но, с такой жизнью… — У меня повышенная регенерация, — пожимаю плечами. — Думаете, только крови? Клетки кожи тоже обновляются неплохо, а уж волосы… — А что волосы? — Растут, — пожаловалась ему я. — Просто чудовищно. Еще быстрее, чем ваши эритроциты. Но эритроциты-то хоть не видит никто, а волосы приходится обрезать. По нескольку раз в неделю. Помочь мне с этим некому, только самой, вот и выходит… вот, — я сдергиваю резинку, чуть встряхиваю волосами и перекидываю концы на грудь. — Такое даже в честь праздника распустить невозможно! — Да, — кивает он, — красиво. Не то фантастически «ровной» линией обреза восхитился, не то, будучи мужиком, да еще и с головой, полностью погруженной в работу, вообще не понял, о чем я речь веду. Ну да, что я, в самом деде, со своими женскими заморочками? То про сапоги ему жалуюсь, то про прическу. — Простите, — внезапно стало неловко, что я вообще сижу у него на коленях. Он же не вампир, он вон вообще не знает, как на такое реагировать, вроде, повода не давал. Соскальзываю с его колен, отхожу к окну, нервно собирая волосы обратно в хвост и делая вид, что разглядываю свое отражение в стекле. Взглянуть вновь ему в глаза жутко стыдно. Что он обо мне теперь думает после подобного? — А эритроциты, Маш, — доносится до меня его голос после непродолжительного молчания, — их ты тоже «обрезаешь» намеренно? — Зачем? — разворачиваюсь недоуменно, но с облегчением. Напридумывала себе, а у него вон мысли от эритроцитов и не поднимаются. — Затем, что растут. И, видимо, так же неумеренно, как волосы. — Почему неумеренно? Только до нормы. Этак я бы умерла давно. — Вот и возникает вопрос, Машенька. Что с тобой будет, если «обычные, рутинные» и какие там еще кровопотери закончатся? Если ты перестанешь терять кровь, совсем, до последней капли? — Что будет? — впервые задумываюсь об этом. Не об ужасе неизбежной Ясиной смерти, а о том времени, которое непременно наступит после. Когда приедет уже из своей дали дальней Анхен и заберет своего дитенка… да хоть в Бездну, лишь бы забрал и свалил, без всяких «дворцов» и разрушений ландшафта. А уж я потом… — Буду свободной, доктор. Здоровой, счастливой, — мечтательно улыбаюсь. — Сдам ближе к лету все экзамены, получу этот несчастный аттестат. Буду пытаться поступить в институт. Я ведь два курса в медицинском отучилась, теперь вот… Понятно, что придется опять идти на первый, но это не страшно, я одно время думала, что вообще уже никогда, а тут… Вот, надеюсь, вы посоветуете, куда ехать, у вас ведь в городе меда нет. В его лице мелькнуло что-то. Неудовольствие, разочарование? Ах, да, я ведь не о том, он спрашивал только про кровь. — Вы переворачиваете причину и следствие, — возвращаюсь к медицинским вопросам. — Кровь восстановится до нормы и на этом замрет. Будет просто кровь, без патологий. Да и волосы. Если их не резать, дорастут вот так, до бедер, и перестанут. — Перестанут? — удивляется он. — Ага, — беззаботно киваю я. — Что еще? Наверно, выглядеть стану постарше наконец, за малолетку принимать перестанут. А то я уже тетенькам с солидным весом и возрастом завидовать начинаю. Напрягает, когда на тебя бесконечно как на ребенка несмышленого смотрят, ни одно твое слова ни веса не имеет, ни доверия не вызывает. — Для меня твои слова важны, — возражает он. — Ну да, конечно. Так я пойду? У вас ведь еще дела, я и так уже вас заболтала. До завтра? — До завтра, Маш… Нет, погоди, — окликает уже от двери. Оборачиваюсь. — Может, я тебя провожу? — он встает, направляясь ко мне. — Зачем? — искренне недоумеваю. — Я в обмороки больше не падаю. Благодаря вам, доктор. Так что спасибо, ничего больше не надо. Ухожу. А он остается. И, когда переодевшись, иду по улице, замечаю, что в его окне все еще горит свет. Ну вот, что и было понятно. У самого еще дел полно, а он все куда-то бежать порывается. Каждого пациента до дома вести — это никакой жизни не хватит. Тем более уже бывшего пациента, вполне здорового и полного сил. Это ощущение полноты сил и позволило обнаглеть, и попробовать сдать часть экзаменов в конце декабря. Хотя бы то, что я, вроде как, и так знаю. Математику всякую, физику, химию, биологию. И ведь даже прошло. Получилось. Со всем, кроме физики. О чем я и жаловалась доброму своему доктору, забежав к нему очередной раз в конце рабочего дня. — Из за какого-то там Ньютона, представляете? Я же им все решила, все ответила. «Законы Ньютона», блин. Ну скажи, что тебя закон инерции интересует или закон движения, и расскажу, и нарисую, и все, что хочешь, сделаю. А от бесконечного количества безумных фамилий у меня уже в голове больно. Кто из них что открыл, про кого я в каком учебнике читала?.. И, главное, фамилии, как на подбор: наборы букв в случайной последовательности! Хоть короткие, одна радость… — Маша, погоди, ты что… не знаешь, кто такой Ньютон? — Да знаю уже, читала, пока готовилась. Просто понимаете, оно у меня… не соотносится. Вот то, что я с детства, со школы знаю — и все эти новые нелепые названия, фамилии… Он, похоже, несколько обалдевает. — То есть, ты хочешь сказать, что изучала все эти законы, но не слышала имени их первооткрывателя? И не только этого имени? Это где же такая школа? — Где-то, — тут же насупилась я. — Машка, — вздыхает он, — кладезь тайн и секретов… Ну, давай хоть отметим твои победы. — Да какие победы? Мне тройка не нужна, я пересдавать буду. Вот пересдам — тогда и отметим. — То есть ты согласна? — Ну… да. А как отмечать будем? — Мне кажется, такое событие вполне достойно того, чтоб его походом в ресторан отпраздновать. Хмурюсь. Как-то это… излишне. — И как ваша жена реагирует на то, что вы абы с кем по ресторанам разгуливаете? — Я не женат, — он смотрит на меня слегка удивленно. — Мне казалось, это вся больница знает. — Ну, больница, может и знает, да только давно перестала обсуждать этот факт на каждом углу, — пожимаю я плечами. — А специально я не расспрашивала. — Ну конечно, — невесело усмехается он. — Зачем тебе?.. И абы с кем я, Маш, тоже нигде не разгуливаю, я тебя позвал. И ты даже дала согласие. Ты ведь от своих слов не отказываешься? — Да куда уж деваться, раз вы так ставите вопрос, — улыбаюсь в ответ. — Не отказываюсь. В самом деле, давайте сходим. А то сколько у вас живу — ни в одном ресторане не была. Только давайте в рыбный, ладно? Он чуть поднимает бровь, но от комментариев воздерживается. Он вообще крайне сдержан все дни до намеченной даты, словно боится сказать или сделать что-то, что заставит меня передумать. Однако передумать меня едва не заставили не его действия, а банальная проза жизни: мне просто не в чем было пойти. Канун Нового года, весь город в праздничном убранстве (хоть и трудно поверить, что это — зима), в ресторане все тоже будут нарядные, а я? В стиранном-перестиранном заношенном платье, которое и в день покупки к числу нарядных не относилось? По счастью, мой непривычно хмурый вид заметили девочки на работе, вытрясли причину, которую я, по правде, и не скрывала особо. Ну, ресторан и ресторан, мало ли я с Анхеном по ресторанам ходила? Но тот же Анхен и приучил, что «абы в чем» — не солидно, это и на спутника тень бросает. А здесь у меня спутник тоже не «абы кто». Не авэнэ Эльвинерэлла, конечно, но уважения заслуживает никак не меньшего, в том числе проявленного и во внешней форме — то есть в одежде… Вот только девчонки акценты совсем иначе расставили. — Иванченко?! Тебя?! На свидание?! — Да не на свидание, просто. — Ну ты даешь, да кто ж в ресторан «просто» ходит? Все-таки клюнул, старый холостяк! Уж сколько к нему клинья подбивали, ты бы знала! — А что ж не подбили? — даже любопытно стало. — Да кто ж его знает? Кто говорит, что он все еще жену свою бывшую любит, кто наоборот, что после бывшей он вообще на женщин смотреть не может… Да плевать! И не грусти, будет тебе платье. Да мы из тебя, Машка, такую красавицу сделаем, он вообще про всех женщин, окромя тебя забудет, и про бывших, и про будущих! Было мне платье. Алое, шелковое, с переливами. И даже туфли к нему одолжили. А украшения у меня и свои сохранились, не зря когда-то в пояс зашивала, — и цепочка с бриллиантовой слезой, и тонкий браслет ей в пару. Серег вот нет, ну так и уши давно заросли, при такой-то жизни. В честь праздника (и сданной, наконец, достойно физики) даже позволила себе посетить парикмахерскую. Позаимствовала у Ясмины плащ — он подходил к наряду куда больше, чем моя дутая куртка — и отправилась знакомиться с чудесами местной кулинарии. Ресторан, расположенный в здании центральной гостиницы города, был переполнен, и даже очередь на вход стояла не самая маленькая, но нас пропустили. Провели за столик. Где, правда, уже сидели какие-то люди, но столиков на двоих тут предусмотрено не было. — Ты сегодня потрясающе выглядишь, — тепло улыбнулся мне доктор, глядя поверх предложенного официантом меню. И похоже, впервые с момента нашего «сотрудничества» не пытается при этом мысленно прикинуть мой уровень гемоглобина. — Передо мной сейчас совсем не та девушка, что я встретил в больнице, и уж точно совсем не та, что я увидел на фотографии. — А я говорила, что кто-то судит излишне поспешно, — нет, ничегошеньки я не забыла. — Что, сегодня вы не находите меня вульгарной? — Маша… Ты самая элегантная, восхитительная, прекрасная девушка во вселенной! — Как-то вы нынче без меры красноречивы, — чуть усмехаюсь на это славословие. — А вроде и не пили еще. — Ну, это как раз самое время исправить. Как ты относишься к шампанскому? — Как к неведомой экзотической жидкости, которую мы с вами непременно попробуем, но потом. На праздник середины лета, к примеру. — А что, есть такой праздник? — А что нам помешает его придумать? Но сегодня — простите, доктор, но я не буду алкоголь: ни в какой дозе, ни в какой форме, как бы красиво и экзотично он не назывался. — Шампанское для тебя экзотика? — настаивать не стал, но тут же перешел к расспросам. Задавать вопросы он, похоже, вообще никогда не уставал. — У нас не растет виноград, соответственно, не делают и вино, — особо секретной эту информацию я не считала. — И не завозят? Улыбаюсь. И уделяю внимание меню. — Тебе нужна помощь? — решает он проявить заботу. — Да, — а я за язык не тянула. — В изучении английского языка. Можно немецкого, мне не принципиально… А меню на русском, я справлюсь. Вздыхает, чуть поджимая губы и неодобрительно покачивая головой. Но все же не может скрыть улыбку. И зовет меня танцевать, едва официант, приняв у нас заказ, отходит. Танцы здесь незатейливы, топтание на месте в обнимку друг с другом. Не сравнить с вампирскими забавами в походных шатрах. Но надо же когда-то и по-людски. Но по-людски не очень выходит, я чувствую исходящее от него тепло. И потому прижимаюсь к нему чуть крепче, чем он, возможно, планировал. Его руки на моей талии обжигают сквозь тоненькое платье, музыка пьянит. Я так давно не танцевала, так давно не чувствовала себя красивой, желанной, женственной… — Ну вот что ты творишь, несносная ты девчонка, вот зачем ты опять меня дразнишь? — хрипло шепчет мне мой партнер. Но, впрочем, не отстраняется и не прекращает движения. И не мешает моим рукам скользить не только по его плечам, не мешает мне отстраняться и вновь прижиматься к нему, поворачиваться спиной и скользить водопадом волос по его рубашке, и чувствовать жар его ладоней уже у себя на животе. Я чувствую его тепло, я чувствую его удовольствие, и это неведомое прежде чувство пьянит, заставляя выпадать из реальности и вспоминать многое из того, чему меня научили в свое время друзья и подружки Лоу. — А знаешь, что самое жуткое, Маш? — теперь уже он крепко прижимает меня к себе на последних аккордах. — Ты сейчас опять отстранишься и сделаешь вид, что и не было ничего. — Опять? Мы с вами прежде, вроде, не танцевали. — Вроде, — вздыхает он и отпускает, чтоб отвести меня к столику. А там — соседи, при которых и не поговоришь особо. Напитки уже принесли, поэтому некоторое время просто пьем минеральную воду, пытаясь выровнять дыхание. — У тебя очень красивый кулон, — замечает он, не сводя глаз с ложбинки между грудей, где поблескивает бриллиантовая капля. — Или очень удачное место, где он расположен? — не могу не поддеть. Тем более, что взгляд его я чувствую кожей, он для меня словно луч прожектора, посылающий не световую, но тепловую волну. Ладно, главное, что аромат его крови я не чувствую, а вот аромат принесенного салата — очень даже. Так что пусть погреет еще, мне приятно. — И место… — в некоторой задумчивости соглашается он с моими словами. Но тут же возвращается в нейтральное русло. — Очень тонкая работа. Плетения оправы просто завораживают. — Одна из немногих вещей, которые мне удалось сохранить от прошлой жизни. В свое время рассчитывала продать, чтобы получить хоть какие-то средства к существованию, но благодаря многим хорошим людям, и вам в том числе, это до сих пор не понадобилось. — Приятно быть для тебя в числе хороших людей, — улыбается на это доктор. И признается, — знаешь, никак не могу привыкнуть к тебе такой. — Какой? В кои-то веки прилично накрашенной? — Уверенной, раскованной. Привыкшей к дорогим украшениям и дорогим ресторанам… — Это с чего ж вы взяли? Нет, приятно, конечно, не быть больше в ваших глазах девочкой с помойки, но все же… Он морщится, когда я вновь вспоминаю об этом, но с мысли не сбивается: — Тебе не понравилось здесь. Ты ожидала чего-то большего, лучшего… Когда мы вошли, ты чуть хмурилась недоуменно, а отнюдь не оглядывалась с жадным любопытством, или не пыталась это любопытство скрыть. Ты смотрела, но… тебя не впечатлило. И меню показалось излишне коротким… — Не совсем так, здесь довольно приятное место, — поспешила его успокоить. — Я просто не совсем поняла, откуда очередь? Здесь нет ни какой-то изюминки в интерьере, ни особо изысканного меню, ни привлекательно низких цен. Тут даже столики для двоих отсутствуют… Может, эта группа у вас особо популярна, я просто не знаю, — киваю на музыкантов. — Вот и все мое недоумение, а так здесь приятно и очень вкусно. Я вот рыбу такую никогда раньше не пробовала, видела на рынке, но не решалась… — Ну, хорошо, что хоть рыба… А я-то наивно надеялся быть первым, кто отведет тебя в ресторан, — с невеселой улыбкой признается Иванченко. — А у тебя уже есть, с чем сравнивать… — Быть первым в моей жизни… по многим вопросам уже не выйдет. Но вы можете стать первым, кто не предаст. Я оценю. И именно потому, что мне есть, с чем сравнивать. — Маш… — он пытается подобрать слова. Но потом бросает это и возвращается к вещам попроще, — а очередь — так ведь дни предпраздничные, а у нас в городе, к сожалению, не так много мест, где можно было бы это отметить. И, кстати, раз уж праздник так скоро, давай мы выпьем с тобой за него, за наступающий. Хоть минералки. Чтоб все сбылось, о чем мечтается. За такое трудно не выпить. Тем более, минералки. — А есть мечта, Маш? — интересуется он потом. — Чтобы самая-самая заветная? — Мечты всегда есть, — задумываюсь, о чем бы ему рассказать. — А знаете, однажды я видела сон. Огромный город где-то в Азии, — да, такое слово я уже знала. — Множество высоченных башен из стекла и бетона, высоких, этажей по сто. А я брожу по этому городу с маленьким рюкзачком и очень большой картой. И, путаясь в иероглифах, пытаюсь отыскать дорогу к маленькому старинному домику с изогнутой крышей… Мне очень долго врали, что такого города нет. Что он не существует, невозможен. А я хотела бы добраться туда однажды. И увидеть старинные домики и новейшие высоченные здания. Им всем назло добраться. — Стоит ли делать что-то только назло? — Да не только, конечно. Тем более, что им все равно. Но для меня это значило бы много. И мне в самом деле было бы интересно. А о чем мечтаете вы? — О разном, — уходит он от ответа. — Но для исполнения моих мечтаний не надо лететь на другой конец света. На улице дождь, и он ведет меня домой под своим зонтом. И я решаюсь, наконец, спросить у него о том, про что не стала заговаривать в ресторане. Не слишком-то это удобно, сидя за общим столом. Но теперь, отделенные от всех дождем, мы, наконец-то остаемся одни. — А вы мне расскажете о своей жене? Почему вы расстались, почему не женились вновь?.. А то обижаетесь, что я не интересуюсь, не собираю сплетни по больнице. Вот, интересуюсь. Но решила обратиться к первоисточнику. — К первоисточнику, значит? Что ж, это не секрет. Мы познакомились в институте, там же и поженились. — А где вы учились? — становится любопытно в свете моих планов на будущее. Надо ж выбирать себе вуз. — В Москве. — В столице? — я скорее разочарована. Там мне пробиться вряд ли светит, мне б что попроще. — А почему нет? Я закончил школу с золотой медалью, считал, что достоин лучшего, поехал туда. Поступил легко, легко и учился, был лучшим на курсе… Этим, видимо, ее и привлек. — Ну почему вы решили, что именно этим? Девочкам свойственно в цвет глаз влюбляться. Или в улыбку… — Это я потом уже понял, что только этим. А в те годы, конечно, верил, что ее покорила моя улыбка. Или какие-то мои душевные качества. Нет… Институт закончился, и приезжий мальчик, хоть и с красным дипломом, стал всего лишь одним из… Многих и многих и многих «молодых специалистов», которым пробивать себе дорогу к вершинам предстояло еще долгие и долгие годы, активно расталкивая при этом локтями себе подобных… А ей не хотелось ждать, пока я стану «кем-то». Ей хотелось уже сейчас быть спутницей кого-то куда более значительного, — он чуть вздыхает. — Я пытался соответствовать. Занимался научной работой, защитил диссертацию… Она все равно ушла к тому, кто уже заведовал кафедрой и был не кандидатом, а доктором наук… А я все бросил и уехал. Обида жгла, боль, хотелось что-то кому-то доказать… Что я не так уж плох и не так ординарен, что я добьюсь куда большего не в столице, а в родном своем городе, что на Москве свет клином не сошелся. И добивался, добивался… В итоге создал отделение гематологии в городской больнице, его и возглавил. Потом добивался того, чтоб создать нашему отделению имя… Свою бывшую жену как-то встретил на одной конференции, она как раз была в раздумьях между третьим и четвертым мужем. Предложила мне «вспомнить прошлое». Но оказалось, что она мне больше не интересна. Я давно не тот мальчик, что влюбился когда-то в красивую девочку. Да и она оказалась совсем не той девочкой… Я полжизни потратил, чтобы что-то доказать тому, чье мнение мне более не интересно. А когда оглянулся, оказалось, что вокруг никого, а красивые девушки даже и не смотрят на меня, как на мужчину… А я же ведь не старый, Машка! — закончил он вдруг с неожиданным напором. — Я же ведь совсем еще не старый, мне всего тридцать семь. — Да, — киваю я с невольной улыбкой, — действительно, не восемьсот. — Смеешься, — не оценил он мою реакцию. — Вот ты танцевала сегодня со мной, соблазняла меня. Но разве при этом ты хоть раз на меня взглянула? Разве тебе интересен результат? Нет, ты просто наслаждалась процессом, и это понятно. Ты молода, прекрасна, у тебя давно не было возможности отдохнуть. И тебе все равно было, с кем танцевать и кого соблазнять… — И неправда! — как-то даже обидно стало. — Я смотрела на вас и танцевала с вами… — Смотрела? И какого же цвета мои глаза? — Э… — простой вопрос вогнал меня в некоторый ступор. А в самом деле? — Серые… или голубые… или зеленые… — Или желтые, — скептически хмыкает Иванченко. — Нет, не карие, это точно! — Даже так, — еще больше расстраивается он. — А я вот… все жду, все надеюсь… Тогда ты доверилась мне, назвала по имени, и я понадеялся, что, быть может, я нужен тебе чуть больше, чем просто врач, хранящий твои секреты. Но ты отстранилась обратно, ты вновь вежлива и официальна, словно ничего такого и не было. — Я просто… — Просто, — кивает он. — Просто вбежала однажды, обняла, прижалась, уселась на колени, словно мы лет десять уже женаты. И я подумал тогда, как же жаль, что эти десять лет я провел не с тобой. Но прежде, чем я сумел найти хоть какие-то слова, ты опять убежала. А я остался, с открытым ртом и закрытой дверью… И, конечно, ты «просто…» Ничего ж не было, верно? Молчу, не зная, как поднять на него глаза. Стыдно. «Дедушка старый, ему все равно». Ага, конечно. Натворила глупостей, вампирка недоперевоплощенная. И ведь не объяснишь, что это я так «грелась». И сегодня. Соблазняла, да. Потому что чем больше он возбуждался, тем больше тепла от него исходило. А мне от этой «энергии эйе», недополучаемой в процессе кровопитий, уже, похоже, голову сносит. — Я для тебя совсем старый, да? — и столько тоски в голосе. Довела мужика. Допрыгалась. И что мне теперь с ним делать? А главное, с собой что делать? Что за ощущения вампирские? Действительно, что ли, секс стал настоятельно требоваться? Потому как потери эритроцитов мы восполняем, а с этим пробел? — А знаете, Андрей, — начинаю я. — Мне, на самом деле, гораздо удобнее звать вас без отчества. Просто там, откуда я родом, они не в ходу. И, если вы не возражаете, я буду только рада. — Не возражаю, — отвечает несколько настороженно. И явно ждет продолжения. — Тогда давайте так, — будет ему продолжение. — Вы меня сейчас целуете, и если мне понравится — сильно понравится — я обещаю подумать над критичностью вашего возраста. Только учтите, — добавляю, покуда он переваривает изумление. — Мне давно не пятнадцать лет, и поцелуй в щеку будет называться «сам дурак» без права пересдачи. В глазах его мелькает многое. И он даже чуть качает неодобрительно головой, одобрительно при этом улыбаясь. Ну а что он хотел? Еще лет двадцать ходить вокруг да около? Так он не вампир, у него их нет. А я… слишком, наверно, вампир. И это в восемнадцать я целовалась с мальчиком, не получая при этом удовольствия, просто потому что «я ему нравлюсь» и «так, вроде, положено». А вот друзья Лоу научили, что целоваться надо с тем, кто нравится тебе и только, если он нравится. При всей их сексуальной всеядности, именно они объяснили, что я имею права попробовать и имею право отказаться — в любой момент — если нравиться перестало. — Как скажешь, — терять свой шанс, рассказывая мне о том, что женщине не стоит брать на себя инициативу в таких вопросах, он не стал. Его рука, свободная от зонта, скользит мне в волосы, чуть задевая при этом мочку уха, и обхватывает затылок. А его лицо приближается близко-близко. — Пятнадцатилетняя мне и не нужна, — шепчет он мне на ушко. И целует. Очень медленно, бережно, нежно жар его губ течет по моим губам. И тепло его сердца словно проливается через этот поцелуй в мою душу, заставляя трепетать, заставляя чувствовать, заставляя пьянеть. Заставляя желать продолжения… и углубления… Заставляя проявлять инициативу самой, пить жар его губ, распаляя его страсть, еще сильнее тонуть в его удовольствии… или уже своем… — Ты не посмеешь сказать, что тебе не понравилось, — хрипло выдыхает он, когда наши губы все-таки размыкаются. — Посмею. Вот только зачем мне врать? Мне понравилось, — отвечаю, пытаясь отдышаться. А щеки горят, сердце колотится, как безумное, и даже ноги как-то не очень держат. Обнимаю его, прижимаюсь к нему, прячу лицо у него на груди. Мне тепло. И неважно, что дождь. А он гладит меня по волосам, и не ищет слов… — Значит, подумаешь? — мое обещание он мне напоминает уже у самой калитки. — Обязательно, — я едва ли готова на большее, чем «подумать». — Ну… до завтра? — До завтра, Андрей. И спасибо за этот вечер. Ухожу, выскальзывая из-под его зонта, и спешу через двор к дому. Время позднее, Ясмина весь день одна. — Я вернулась, Ясь, — сообщаю, включая свет. И понимаю, что комната пуста. — Яся! — окликаю я во дворе, заглядываю в беседку, в другие постройки. Вот куда она?.. Дождь же, ветер, вечер… Неужели опять пошла на обрыв? — Яся! — кричу, выбегая на улицу. Еще бы тропинку найти в темноте, последний фонарь у соседского дома, а небо нынче безлунно. Поскальзываясь на мокрых камнях, я все же выбираюсь на ту тропу, по которой она обычно ходит. Ветви кустарника, растущего над самой тропой, окатывают меня водой, словно мало мне той, что течет с неба, но тревога гонит дальше. Куда она ушла, зачем? Неужели не дождалась? Голод, вампирские инстинкты… Или она просто ходила гулять и что-то ее задержало? Что? Она поскользнулась, упала с обрыва? — Яся! Мне кажется, что я вижу ее, подбегаю ближе — но это только валун, померещилось… — Яся, где же ты? Она сидит, свесив ноги, на самом краю обрыва, там, где каменная плита чуть выступает над морем. И соленые осколки огромных волн, что разбиваются о берег, вновь и вновь взметаются над ней, окатывая с ног до головы. Тонкое платье, на которое она так ничего и не надела, промокло насквозь, концы сильно отросших волос мокнут в луже. — Яся, — подхожу, обнимаю ледяные плечи. — Уже очень поздно. Идем домой. Сможешь встать? — Я еще посижу, — безразлично отзывается она, никак не реагируя на мои руки на своих плечах и, видимо, почти совсем их не чувствуя. С каждым днем она уходила все дальше. Не по берегу моря, но по пути в бесконечность. Ее тело теряло чувствительность, она почти не ощущала моих прикосновений. Почти не ощущала идущего от меня тепла и уже не искала его. У нее не осталось эмоций и не осталось желаний. Ее тревожили только голод, да шум прибоя. Она любила шторм, это единственное, что еще могло заставить ее выйти из дома. Но уже не помнила океан. Память подводила ее все сильнее, и все чаще на любой мой вопрос она отвечала «не знаю» или «не помню». Она помнила Анхена и по-прежнему утверждала, что он скоро должен прийти, но вот зачем — она позабыла. Очень удивилась, когда я назвала его как-то ее мужем. — Тебе приснился дурной сон, — сказала она. — Такого не было. И быть не могло, ни свадьбы, ни ребенка. Он же мне как отец… Он должен приехать, взглянуть на картины. Пашка рисует, а я не вижу. Вот Анхен приедет и посмотрит на них за меня… То, что ребенок при этом толкается у нее в животе, и отчетливо толкается, до сознания ее больше не доходило. — Я не беременна. О чем ты, Лара? Ты устаешь, тебе надо отдыхать. Вот и все. А еще целых три месяца до родов. Ну, может, чуть меньше. И мне все сложнее представить, как она их дотянет. — Ясенька, пожалуйста, надо идти, — продолжаю уговаривать, все больше промокая под дождем и брызгами. — Уже поздно. Ты голодна. А поесть можно только дома. Ты ведь помнишь об этом? — Да. — Идем? — Да. Иди. Я скоро. — Тебе совсем не жалко сестру? — раздался вдруг совсем рядом голос Андрея. — Сама простудишься, ее простудишь, куда это годится? — Вы здесь откуда? — недоуменно оборачиваюсь. — Оттуда. Не мог же я допустить, чтобы ты одна по пустырям ночью бегала, — он решительно меня отодвигает, уверенно берет Ясмину за подмышки и помогает подняться. — Не надо, — слабо возражает она. — Надо, — спокойно убеждает Андрей. — Обувь твоя где? — с неодобрением косится он на ее босые ноги. — Дома. — Вот и идем домой, — он легко подхватывает ее на руки и кивает мне, — пошли. Иду, не зная, то ли благодарить его, то ли злиться. Вот зачем он за мной пошел? То, что я его целовала, еще не дает ему права вмешиваться. — Все, спасибо, Андрей, дальше я сама, — несколько нервно оборачиваюсь к нему, едва он заходит за мной в комнату. — Ее лучше сразу под теплый душ, — он не спешит выпускать из рук вампиршу. — Да и тебе не помешает. — Андрей, откуда здесь душ? Это сельский дом. И пустите вы уже Ясю. Нам переодеться надо, вытереться, согреться. Вы мне сейчас не поможете, только задержите. Он осторожно сажает Ясю на стул — безмолвную, апатичную, больше похожую на сломанную куклу, чем на живое существо. — Может, лучше сразу вызвать врача? Как ты себя чувствуешь, Яся? Она не отвечает, что не удивительно. Она давно уже никому не отвечает, кроме меня, даже Пашке. Скорее странно, что она на обрыве с ним разговаривала. — Она чувствует себя плохо, и количество вылитой на нее воды этот параметр никак не меняет, — его присутствие начинает раздражать. У меня нет времени все ему объяснять. У меня нет желания все ему объяснять. Да и возможности придумать хоть какое-то приемлемое объяснение тоже нет. — Врач не нужен, Андрей, поверьте. Вам тоже лучше уйти. — Маша, ты уверена? — Что я точно простужусь, если вы не дадите мне возможности переодеться? Андрей, пожалуйста, не лезьте. Вы второй раз врываетесь в мой дом, и второй раз без приглашения. Это любые поцелуи перечеркивает, честное слово! — Ты сама все каждый раз перечеркиваешь! — не выдерживает он. — Ты опять меня отталкиваешь! Опять! Поцелуи поцелуями, но в твою жизнь не лезть, так? — Так. Глаза в глаза. Почти дуэль. Почти война. И он уходит, излишне резко хлопнув дверью. Глава 10 На работу идти не хотелось. Впервые, наверное, с момента знакомства с Андреем. Но какие тут варианты? Пошла. И к Андрею пошла, едва возможность выдалась. — Выглядишь плохо, — хмуро сообщил он мне и не думая подниматься навстречу. — Легла значительно позже обычного. К обеду пройдет, — решительно пересекаю его кабинет и столь же решительно забираюсь к нему на колени — намерено и осознанно. — Прости, — шепчу ему в ухо, зарываясь пальцами в его волосы, непривычно короткие, непривычно светлые. Непривычно светлые, если сравнивать с Анхеном, непривычно темные, если сравнивать с Лоу. Да вот только зачем с ними сравнивать? — Вчера был замечательный вечер. Самый лучший за целый год. А глаза у тебя голубые. И целуешься ты восхитительно, — и сама целую его в висок. Не сразу, но его руки все же смыкаются на моей талии. — А почему у меня такое чувство, что ты прощаться пришла? И перешла на «ты» лишь для того, чтоб подсластить пилюлю? — Потому что ты мнительный. И нерешительный там, где не надо, и настырный там, где не стоило бы. — Нерешительный? Ты выставила меня за дверь, на что я должен решиться? — Не надо, — прижимаюсь к нему, словно стремясь разделить с ним все то тепло, что он подарил моей душе, всю ту нежность, что я испытываю. Но он не вампир, он не почувствует. Приходится словами. — Я пришла извиниться за то, что вчера была так невежлива. За то, что выгнала, когда ты хотел помочь, за то, что ничего не объяснила. За то, что и сейчас не смогу объяснить… Ты стал мне дорог, Андрей, и дело не в поцелуях, и даже не помощи, что ты мне оказал. Просто я так привыкла уже, что ты рядом, что ты есть, что я просто могу зайти… И я думала о вчерашнем вечере, и о том, что хотела бы… попробовать… продолжить. Я ничего не обещаю, но я готова попробовать… И я не готова тебя потерять, просто потому, что… Понимаешь, я не все могу рассказать. Я не всем могу поделиться. Это мое прошлое. Оно темное, оно страшное. И однажды я от него избавлюсь, и в моем доме не останется закрытых дверей. Но пока… Я не могу тебя пустить. Ты мне дорог, ты мне нужен, ты мне важен, но… — Но в свою жизнь ты меня пустить не готова, — вздохнув, договаривает он за меня. Его руки начинают тихонько скользить по моей спине — поглаживая, успокаивая, лаская. Прощая. — Спасибо, что все же пришла. Что сказала. Мне было очень горько вчера… Как твоя сестра, не простудилась? В ее положении это опасно. — В ее положении это не важно. Простуда ей не грозит, даже если она просидит под дождем всю ночь. Она не чувствует холод. В смысле — организм на него не реагирует. Не простужается. А поскольку она еще и не видит, то просто не может одеться правильно. К тому же плащ ее я вчера забрала, а мою куртку она надевать, должно быть, не захотела. Вот и вышло жуткое зрелище: раздетая девочка под ледяным дождем. А в реальности все хорошо, ну, насколько это возможно, конечно. В ее положении. — Она состоит на учете? — Где она должна состоять на учете? — тут же напрягаюсь я. — В женской консультации. По беременности. — Нет. — Почему? Ты сама говорила, беременность тяжело протекает. — Андрей, пожалуйста. Ну не надо. Ну не влезай. — У нее нет документов, в этом проблема? Ты тогда говорила о паспорте для себя… Хочешь, я договорюсь, ее посмотрят без документов… — Не надо. Дело не в документах. У меня они есть, а осмотры противопоказаны, ты же знаешь… А у нее… изменения в организме гораздо серьезнее, там не только кровь. Давление, сердцебиение — я не знаю, какая норма, сроки беременности — я не знаю, как соотносятся. Срок там другой, другие особенности… не надо врачам это видеть. Тем более, что лекарства ей не подходят. Понимаешь, любые наши лекарства. Нельзя назначить. Поэтому — без врачей. — Маша… Но это все серьезно очень, ты берешь на себя такую ответственность… Мне показалось, ей стало значительно хуже с тех пор, как я увидел ее впервые. Тогда она производила впечатление разумного адекватного человека, а сейчас… Прости, но… — Да… Это так. Мозг умирает… Не только мозг. Ребенок забирает ее жизненные силы. Все силы… Это необратимо, и она это знала заранее. Я… это знала. И я обещала заботиться. О ней — до конца, и о ребенке — пока за ним не приедет отец. — Отец… все же известен? — Более чем. Они даже женаты. Проблема в том, что он считает ее погибшей. А я не знаю, как с ним связаться… Только и остается, что верить в вещие сны… — Ты веришь? — удивляется он. — Что делать, они сбываются. Прости, мне надо бежать. Не потому, что сбегаю, но потому, что работа. И у него, и у меня. А по вечерам он провожает меня теперь до дома, и я не вижу причин отказываться. Мне нравится идти с ним под руку, никуда не спеша и болтая о пустяках. Он вскользь упоминает какие-то фильмы и удивляется, что я их не знаю. Выясняет, что я вообще никаких не знаю, и обещает сводить в кино. Что-то рассказывает о своем детстве, юности, об этом городе, о заповедных местах вокруг. Выясняет, что и с достопримечательностями у меня все печально, обещает заняться и этим. А я иду, киваю и глупо улыбаюсь. У нас столько еще впереди. Целый мир. Целая жизнь. На Новый год он неожиданно позвал к своим родителям, чем здорово озадачил. — Я польщена, конечно, и благодарна, но… не слишком ли ты спешишь? Я к серьезным отношениям-то не готова, а не то, что официально их декларировать. — А ты и не декларируй. Давай просто сделаем всем приятное. Мама порадуется, что я пришел с девушкой, я буду радоваться, что ты сидишь рядом, а ты… Мне хочется надеяться, что тебе будет приятно провести этот праздник в кругу большой семьи. У меня две сестры, они обе замужем, придут с семьями, будет шумно и весело. — Это было бы здорово, правда. Но ты забываешь, что у меня тоже есть сестра. И оставить ее одну в этот праздник для меня немыслимо. По многим причинам. — Значит, я зову вас обеих, — не смутился он ни на минуту. — Она ведь сможет пойти, ей это не будет тяжело? А маму я предупрежу, она тактичный человек, она не позволит себе ничего лишнего. Мама у него была замечательная. А Ясмина проявила неожиданный энтузиазм — и согласившись пойти на это мероприятие, и там. Она так старалась казаться живой, так старалась выглядеть адекватно. Делала вид, что внимательно слушает, пыталась отвечать, если к ней обращались, и даже поднимала вместе со всеми бокал куда ей, по моей просьбе, налили воды. — Как она определяет, где бокал? — недоуменно шептал мне на ухо Андрей, глядя как четко и без предварительного ощупывания Яся берет тот или иной предмет. — Я же видел ее тогда без очков… — Никак, — качаю я головой. — Ощущает. — А я все думал, как же она гуляет одна по обрывам? — В темноте скорее я сверну себе там шею. Или ты. — Твоя сестра — очень сильная женщина. — Да, — киваю, глядя на то, как гордо расправлены Яськины плечи, как спокойно кивает она что-то нашептывающему ей мужу одной из Андреевых сестер. Очень бледная, белее своих волос, но все еще невероятно красивая. И это платье цвета морской волны, которое я шила для нее сама, отчаявшись найти в магазинах хоть что-то приличное для беременных, ей очень шло, я могла собой гордиться. Хотя шить я не любила, и искренне думала в детстве, что мама зря тратит время, обучая меня этой науке. А вот пригодилось. Ясмина продержалась часа два. Потом сознание отключилось и она безвольно откинулась на спинку стула. Обморок списали на беременность и духоту, Андрей перенес Ясю в соседнюю комнату и уложил на кровать. К гостям она больше не вышла. А я была вынуждена поить ее кровью прямо там, потому что иначе силы ей было уже не восстановить. К счастью, нас не тревожили, Андрей позаботился. Но он же и заметил, как сильно я бледна, когда вышла обратно в общую комнату. — Маша, что-то случилось? — Нет. Все нормально. Сделай вид, что все хорошо. Не надо привлекать… Он пододвинулся ближе, позволяя мне откинуться ему на грудь. — Ты вся дрожишь. И руки совсем ледяные. — Пройдет, ты же знаешь. Подай воды. Подал. И помогал мне держать бокал, словно боялся, что иначе я его уроню. Я не возражала, руки действительно дрожали. Мне бы отлежаться, но я и так пробыла с Ясминой слишком долго. — Кровопотеря обычная, банальная? — тихонько поинтересовался Андрей, когда я напилась. — Не надо. Мы договаривались, ты в это не вмешиваешься. — Тогда просто подтверди, что это именно то, во что я «не вмешиваюсь», чтоб я не искал другой причины. — Другой не ищи, — вынуждена согласиться я. — И не переживай, ты же знаешь, все восстановится. Он глубоко и неодобрительно вздыхает, крепко обхватывая меня обеими руками и прижимая к себе. До конца вечера он крайне рассеян и задумчив, и так и не выпускает меня из объятий. А я временами просто дремлю, благо все радостно смотрят телевизор. Домой Андрей отвез нас на такси, лично помог довести Ясмину не просто до комнаты — до кровати. Но все же вопросов при ней задавать не стал. Ушел, пожелав нам счастливого Нового года. И хорошо-хорошо отдохнуть. На следующий день Андрей приехал после полудня и увез меня смотреть реликтовые сосны в местном заповеднике. Сосны, росшие на голых скалах высоко над морем, впечатляли, а безлюдность этого красивого места завораживала. Мы были одни, где-то выше тревог и забот. Внизу синело море, удивительно спокойное сегодня, в воздухе пахло смолой. Вот только Андрей был как-то слишком задумчив. — Ты мне расскажешь о своем детстве? — попросил он. — О детстве? Даже не знаю, о чем. Оно было обычным. — Хоть расскажи, где росла — это был город, деревня, хутор? Или это сразу было… некое очень закрытое заведение? — Город. Не очень большой. Вроде вашего, может, немного больше. Только у вас город-курорт, а у нас был город науки. — Город науки? — услышанное ему не сильно понравилось. — Где ставили эксперименты на людях? — Да нет, самый обычный город. Просто вырос вокруг университета. — В этой стране не так уж много университетов, — недоверчиво косится он. — И я не знаю ни одного в маленьком городке. — А я никогда и не утверждала, что это было в этой стране. Он сбивается с шага. Потом предлагает присесть. Мы устраиваемся у обрыва, на изгибе ствола одной из сосен, тянущейся почти параллельно земле. — Но ты русская, — скорее утверждает, чем спрашивает он, словно он пытаясь этим фактом оспорить саму возможность «другой страны». — Откуда такая уверенность? Знаешь, за последний год я выучила столько национальностей, к которым могли бы принадлежать мои предки… — Но русский язык для тебя родной. — Мне казалось, у меня не слишком правильное произношение. — Не слишком, — соглашается он. — Особенно, когда волнуешься. Ты еще и такие обороты в речь вставляешь… Но именно эти обороты и убеждают, что языком ты владеешь с рождения. Я все думал, что же за диалект, что за изолированный регион?.. Да еще чтоб Ньютона не изучали, кино не смотрели… — Придумал? — Как? Наоборот, ничего не сходилось. Закрытая больница? В которой ты ходишь по ресторанам? Закрытый город? Но на сколько надо закрыть город, чтоб там свой диалект языка образовался?.. А тут еще твоя Яся… — А что Яся? — тут же напрягаюсь я. — Ну, во-первых, она тебе не сестра. Я бы сказал, вообще не родственница. — Не все сестры похожи. — Не все, — соглашается он. — Но она еще и росла совсем в другой языковой среде. Для нее русский точно иностранный. — И с чего ты взял? — Слышу. Короткие простые фразы, сильно заметен акцент. Не могу сообразить, какой. Но это точно не диалект, вроде твоего. — Я сильно бы удивилась, если б сообразил, — невесело улыбаюсь я. — Нет такого языка, Андрюш. Нет такой страны. Ну а народа такого не просто нет, а и вовсе — не бывает. Не существует. В природе не может быть. А всем, кто с подобным не согласен, предлагается очень сильно подумать. — И страны не бывает, и народа не существует, и языка никто не слышал. Прямо девочка из-за Темных гор, никак не меньше, — легкомысленно усмехается на это Андрей. — В лучших традициях детских ночных страшилок. — И тут же замирает, став вдруг невероятно серьезным. — Нет. — Нет, — послушно киваю, — конечно же, нет. — Но там нет жизни! — убеждает Андрей, словно я с ним спорю. Даже на ноги вскакивает, не в силах усидеть на месте. — Страшилки страшилками, это детский фольклор, а в реальности там мертвая выжженная земля. Смертельные дозы излучения. Радиоактивный космический пепел, оставшийся после столкновения с гигантским метеоритом. Я читал в серьезных научных изданиях… — Да, — соглашаюсь. — Мне тоже рассказывали. А он смотрит на меня совершенно безумными глазами и, по-моему, не слышит ни слова. — У вас там, — произносит, наконец, осторожно после длительной паузы, — хоть деревья-то есть? Я открываю рот, собираясь что-то ответить, а слова не идут, просто шлепаю в растерянности губами, как рыба. Он понял… Он понял, но все, что его волнует, это видела ли я в детстве деревья?! Я, кажется, смеялась. Очень долго и почему-то до слез, а он обнимал меня, целовал, успокаивал. И все повторял, что никогда и никому не отдаст, никому не позволит меня потревожить, что я его самое большое сокровище, его самая сокровенная тайна, которой он не намерен делиться никогда и ни с кем. И мне не надо его бояться. Кого угодно, только не его. — Есть там деревья, — отзываюсь, наконец, скользя рукой по его волосам. — И бескрайние леса, и голубые озера, и чистые реки. А смертельные дозы излучения — это в Бездне, если только. Да и то, ее сейчас саркофагом закрыли, она уже не опасна. — А Бездна — это у вас что? — Гигантский разлом в земле. Результат того самого космического катаклизма, к которому, для большей путаницы, приплели метеорит. У нас она служит естественной границей: по одну сторону мой народ живет, по другую Яськин. — И как же вы встретились? — Жизнь — странная штука, — не слишком-то хочется мне вдаваться в подробности. — Я даже с тобой умудрилась встретиться. А Западные горы считаются у нас куда непреодолимей Бездны. — И что же заставило их преодолеть? Жажда приключений? — Да приключений как раз хватало. Жить ужасно хотелось. А мне уже дату смерти назначили. — О, господи, — нервно сглатывает он. — За что? — За то, что сломалась, — настроение стремительно портится. Отворачиваюсь, отстраняясь от его рук. — А сломанные куклы выбрасывают. Пойдем, что здесь стоять, в самом деле? — я решительно направляюсь дальше по тропе. Андрей идет следом, не торопясь продолжать разговор. — Ты мне позволишь еще спросить? — через какое-то время он все-таки не выдерживает. — Только не о личном. О стране — если хочешь, — соглашаюсь, прекрасно понимая, что его теперь неделями с этой темы не свернешь. С его-то жаждой познания. — Скорее, о медицине. То, что вы живете вокруг этой радиоактивной Бездны, видимо и привело к определенным мутациям… физиологическим изменениям… — Ты это обо мне? — решаю уточнить. — Нет, не думаю. Никогда не слышала такой версии. Мне всегда объясняли мои особенности результатом смешения крови… двух очень разных народов. Результат потом усовершенствовали, я ж рассказывала. — Да я сейчас о сестре твоей больше, — качает головой Андрей. — Это ведь она лежала в закрытой больнице, верно? А ты там работала медсестрой, оставив по каким-то причинам институт. Ты ведь из-за нее согласилась на этот эксперимент с регенерацией крови? — Нет, — оборачиваюсь и смотрю на него несколько удивленно. — Как-то у тебя все смешалось причудливо. Я понимаю, я не слишком внятно рассказываю. Но спецбольница — это ей здесь уже грозила. Нас ведь с ней на границе поймали, и ста метров не отошли. Это только в книжках у вас про выжженную пустыню, а спецслужбы все знают. Чудом спастись удалось, — невольно вздрагиваю, вновь вспоминая события тех дней. — И Ясмину это они покалечили, из-за них она умирает. А дома она здоровая была, красивая, полная сил… Да ей забеременеть удалось с первой попытки, для их народа это такой показатель абсолютного здоровья, что не в сказке сказать! — А кровь? — уточняет Андрей. — Что кровь? — все еще не понимаю, к чему он клонит. Или очень не хочу понимать. — Регенерацию? Это мне еще на втором курсе сделали, по просьбе нашего куратора. Я у него тогда секретаршей работала, решил проявить заботу. — Заботу? О ком, о тебе или о Ясе? Ты уже жила к тому моменту с «сестрой» и он видел, что ты не справляешься, или это как раз он вас в пару и поставил? — Так, погоди, ты о чем вообще? Я с мамой и папой жила, а с Яськой мы только через несколько лет познакомились… — Тогда для кого он сделал тебя идеальным донором? — Для себя, — пожимаю плечами, уйдя в воспоминания. И только тут до меня доходит, о чем он спросил. — Что?! — смотрю на него в ужасе. Вот и допрыгалась с откровениями. Донастальгировалась. — Кровопотеря обычная, банальная. Ты правда думала, что я не понял? Молчу, чувствуя, как леденеют руки. Слушая шум в ушах. И беспомощно глядя, как он подходит. Сокращает расстояние между нами до минимума. Чувствуя, как обнимает. Сейчас скажет, что спасет меня от этого зла, а я… А что смогу я? — Ты кормишь ее своей кровью. Каждый вечер, придя с работы. Ей этого явно мало, видимо, дома в ее рацион входило что-то еще. А здесь этого нет, и чем заменить, ты не знаешь. Приходится исключительно собой. Тем вечером, после ресторана, ты потому и выгнала меня, что она была голодна, ведь ты задержалась. Ей стало совсем плохо без крови, надо было срочно кормить. Как и вчера. Вы ведь надеялись, она до дома дотерпит, а не вышло, потеряла сознание. И ты была вынуждена кормить ее прямо в гостях. Я ведь прав? Судорожно вздыхаю, не в силах поднять на него глаза. — Ну и почему это было надо скрывать до последнего? — он тоже вздыхает. Но если я — нервно, то он — скорее неодобрительно. — У девочки тяжелейшее генетическое заболевание, требующее особого лечения, особого ухода, а ты, вместо того, чтобы хотя бы посоветоваться, я уж не заикаюсь про то, чтоб помощи попросить, пытаешься справляться сама, да еще кустарными какими-то методами. — Заболевание? — мне кажется, я ослышалась. — То, что она… пьет кровь, ты считаешь заболеванием? Так ты поэтому предположил, что она у нас в больнице?.. — Ну разумеется, а чем еще я должен это считать? Я ж тебя потому и спросил сразу про мутации, вызванные повышенным радиационным фоном, этой Бездной вашей, насколько широко они распространены. Это ж явно оттуда все идет. Или таких простых выводов у вас тоже никто не делает? — Ну почему? — осторожно выдыхаю я. — Это действительно результат мутаций. И они действительно прошли через Бездну. Не лично Яся, конечно, ее… предки. Которые до этого перехода ели твердую пищу. А Ясмина уже родилась такой. Как и, собственно, все дети их народа. Поэтому у нас это болезнью не считается. Просто видовая особенность. И, собственно, про мутацию — это закрытая информация. В учебниках пишут, что они были такими от начала времен. — То есть настолько все запущено? — он неодобрительно качает головой. — Вместо того, чтоб лечить болезнь, решили объявить ее особым видом здоровья? Тогда неудивительно, наверное, что тебе даже в голову не пришло к врачу обратиться. У вас хоть понятие-то есть «донорская кровь»? Лекарства какие-то для них, кровезаменители? Или они исключительно на живых людях паразитируют, записывая их себе в «братья и сестры»? — Нет от этого лекарств. И кровезаменителей нет. Ищут, экспериментируют, но… У нас даже безумная премия объявлена тому, кто сумеет создать… Пока не вручена. А донорская кровь, разумеется, есть, но она для людей, им не подходит, только живая нужна. — О как, — чуть усмехается Андрей. — Даже людьми себя не считают. — Не являются. Когда родится ребенок, ты поймешь… Ты ведь позволишь этому ребенку родиться? — поднимаю на него испуганные глаза. — Ты обещал не вредить. Обещал, что не предашь, что бы ни узнал… А в братья и сестры не «записывают». Нет таких пар, постоянным донором быть невозможно… Мне Яська жизнь спасла, понимаешь? Вытащила. Протащила через Границу, я б сама не смогла… Меня ее муж собственными руками… а она спасла. Потом я ее… У меня, правда, получилось хуже, она все равно умирает… Но хоть свободная, а не… Ты бы видел, как они ее содержали! На полу, в клетке, словно дикого зверя. И относились едва ли не хуже, разве что копьями в нее не тыкали!.. Глаза ей выжгли. Понимаешь, она меня спасла, кучу законов своей страны нарушила, чтоб к людям меня вынести. К настоящим, свободным! А они ей за это — глаза выжгли. Отблагодарили!.. Но ты же не как они, ты же не станешь? Не станешь, правда? — Маша… Милая моя, хорошая девочка… Мне, похоже, каждый день тебе придется повторять. Что я не предам, не брошу, не подведу. Иди ко мне, — он протягивает руки, и я приникаю к нему, прижимаюсь. Чтоб ощутить его тепло, чтобы сердцем, прижавшимся к сердцу, почувствовать его искренность. И начать дышать чуть ровнее. Чуть свободнее. — Я врач, Машенька, а не дикарь с копьем. Как же ты можешь думать, что я обижу больную беременную женщину? Что наврежу ребенку?.. вздыхает, осуждая этим вздохом саму возможность подобных мыслей. — Он что, тоже будет гемазависимый? — Что? — не сразу понимаю последний вопрос. — А, да. Только это будет она. Очаровательная маленькая девочка с неконтролируемыми приступами жажды. А я и с человеческими-то младенцами не очень представляю, что делать, а уж с вампирским… — И что, у вас прилично ругаться подобными словами? — косится он на меня. — Какими? — вроде бы не ругалась. — Малышка еще не родилась, а ты ее уже вампирским младенцем кличешь. — Так это официальное название их народа. У нас даже предмет в школе есть, «вампирология» называется. О Великих и Прекрасных вампирах. В этом нет абсолютно ничего обидного. — О великих и прекрасных? — хмыкает Андрей. — Ну-ну. Мало того, что не лечатся, так еще и мания величия на этом фоне прогрессирует… А малышку не обижай. Гемазависимость это, конечно, серьезная проблема, но вырастить ее хорошим человеком она нам никак не помешает. А может, и вылечить удастся. Обнимаю его. Крепко-крепко. И целую. И даже не один раз. — Ах, доктор, — шепчу ему на ухо, — какой же вы все-таки… доктор. А он целует в ответ, и я пью тепло его губ, и тону в его нежности, забывая все свои страхи. — Знаешь, — произносит он, отрываясь от моих губ, — ты рассказала мне так много, а о самом главном даже не упомянула. — О чем же? — недоумеваю я. Самую главную мою тайну он, вроде, только что выяснил. И даже собрался воспитывать вампира хорошим человеком, вместо того, чтоб бежать от нас без оглядки, а то и сдать, куда следует, без долгих раздумий. — Как мама тебя называла. Про сестру рассказала. Людмила у нас, оказывается, Ясмина. А ты? — А я Лариса, — по сравнению со всем предыдущим, эта тайна вообще ничего не стоит. — Так просто? — удивляется он. — А я уже напридумывал тебе длинное экзотическое имя. — Ну прости, что настолько разочаровала, — улыбаюсь смущенно. — Ты? Меня? Ты меня никогда не разочаруешь, Машенька… Или Ларочка? И зачем спросил, буду теперь сбиваться, — шутливо сетует он. — Ну а если серьезно, как мне лучше тебя называть? Как тебе больше нравится? — На людях, наверное, лучше Машей. А наедине мне, конечно, хотелось бы быть собой, слышать собственное имя. Хотя… ты так произносишь это «Машенька», что я готова быть Машей вечно. — Лара, — медленно тянет он, словно пробуя это имя на вкус. — Мне просто надо привыкнуть. Зачем тебе быть Машей, если ты Лариса? Будь собой. Я люблю тебя, а не имя. Поэтому «так» я смогу произнести любое, лишь бы оно было твоим. И кто сказал, что сейчас зима? Мне казалось, что я держу за руку солнце, настолько тепло рядом с ним было просто быть. И каждый день я спешила на работу, радуясь уже тому, что там непременно его встречу. Даже если он будет очень занят, даже если я буду очень занята, пара слов, пара взглядов, полных тепла и света, все равно у нас друг для друга найдется. Вечерами мы вместе шли с работы домой, в выходные он порой увозил меня в кино или любоваться очередными местными достопримечательностями. Но чаще мы проводили эти дни втроем, вместе с Ясминой — либо у нас дома, либо на берегу, где ей так нравилось слушать бесконечный шум прибоя. До марта Яся не дожила. Роды произошли в феврале, шокирующе внезапно, нечеловечески быстро. Она успела меня лишь разбудить и сказать прости, я — позвонить Андрею. А дальше не успел никто, ни Андрей, ни вызванная им скорая. К моменту их приезда Ясмина была уже мертва, а я сидела в прострации на полу, прижимая к груди младенца, которого не сумела ни обмыть, ни даже обрезать пуповину. Яся ушла. Всего пару часов назад она прижималась ко мне, тихонько дыша мне в ухо. Каждый день этого самого невозможного года моей жизни она была рядом, она была со мной, и еще целый месяц должна была… Боги не дали. У нее просто не хватило сил… Самая последняя нить, связывающая меня с домом, оборвалась. Я осталась совсем одна на чужой земле… Я не помню, как забирали из моих рук ребенка, чтоб осмотреть, обмыть и укутать в давно заготовленные для него пеленки. Не слышала, как именно убеждал Андрей врача скорой выписать правильные бумаги — и о смерти, и о рождении. Я дернулась только, когда мне попытались вколоть успокоительного, ведь ребенка надо было кормить. — Я справлюсь, — пообещал мне Андрей, и первая кровь, которую попробовала новорожденная малышка, была даже не моя, его. Плохо помню, как забирали Ясино тело, и совсем не помню, как оказалась в тот день на берегу с ребенком на руках. Помню только, что яростный зимний ветер нещадно трепал мои нечесаные с утра волосы и безуспешно пытался сдуть слезы с замерзающих щек. А я смотрела, как плещутся у моих ног волны, и вспоминала весну, где не было никакого моря. Где юные девы повязывали на ветви берез длинные разноцветные ленты и лились над зеленеющей долиной веселые песни. Где танцевала, смеясь, красавица Инга, и колокольчики на ее запястьях вторили безудержному смеху, а золотистые ленточки майского венка путались в прядях ее волос, слишком коротких, чтобы заплетать их в косы. Где стоял в тени большого клена Анхен, никем не узнанный и не замеченный, и отнюдь не жаждущий всеобщего внимания. Где держал меня за руку Петька, и лицо его еще не украшали шрамы той неудавшейся медвежьей охоты… Где-то там, за далекими вершинами гор, скрывалась моя страна. Несовершенная, как выяснилось — не единственная в мире, и, возможно, не самая свободная. И под звенящими браслетами Инги прятались два узких шрама невыносимой боли, а ее пальцам, так задорно прищелкивающим в танце, пришлось некогда заново учиться простейшим движениям. Но, может, потому и танцевала она столь совершенно, и смеялась столь искренне, что сумела, познав всю правду о своей стране, принять ее и любить всем сердцем. А я не смогла — ни любить, ни танцевать. И потому она где-то там, прекраснейшая Королева Мая, окруженная десятками поклонников и сотнями восторженных взглядов. А я здесь, у теплого, но чужого моря, затерявшаяся в огромном мире беглянка, с чужим ребенком у груди и могилой за спиной. Надо просто любить, сказала мне тогда Инга, полюбить другого больше, чем самого себя. Смогу ли я полюбить вот этого, чужого и чуждого мне младенца, больше, чем саму себя? Смогу ли я научить любить ее? Любить людей больше, чем собственную жажду?.. А море билось у моих ног, когда-то желанное, теперь — ненужное, и обижалось, что я ему не рада. Ясмина любила море. Я — нет, эти тонны воды оставляли меня равнодушной. Может быть потому, что когда-то в храме аниары спели мне не самую добрую песню. Но жить у берега моря выпало мне. Вопреки аниарам жить-мне-выпало. Вопреки мальчику Мусе и тем судьям, что лишили меня когда-то человеческого достоинства. Вопреки Анхену, легко отправлявшему меня умирать то в горы, то в дом своего дяди. Вопреки Лоу, знакомство с которым началось с предложения сладкой смерти и закончилось им же. Вопреки Владыке… Пришел Андрей, и, присев рядом, положил мою голову на свое плечо. И обнял нас — и меня, и маленькую, новорожденную Ясю, защищая от ветра. Заставляя задуматься, а там ли мой дом, где за каждой улыбкой пряталась смерть? Или все-таки здесь, в кольце его рук? Теплых, надежных, которые не станут кружить меня над пропастью ради остроты ощущений. Но постараются защитить от всех ветров на свете. Эпилог Было душно. И даже ветерок, лениво игравший легкими белыми занавескам, не вносил в дом ни свежести, ни прохлады. Впрочем, моей прекрасной малышке это не мешало. Она сладко спала, как обычно вывернувшись из всех пеленок. А я, хоть и собиралась хорошенько выспаться в тишине и покое, уснуть так и не смогла. Просто лениво валялась на кровати, радуясь столь редко выпадавшей возможности ничего не делать. И побыть наедине со своим сокровищем, своей сказочной крошкой, на которую я любовалась сейчас сквозь тонкие рейки ее кроватки, придвинутой вплотную к моей. Андрей с девочками ушли на набережную. Там уже неделю, как открылся приехавший к нам на лето Луна-парк, и всю эту неделю сестрицы если только по потолку не бегали, выпрашивая себе качели-карусели. Однако толкаться в толпе народа с новорожденным младенцам на руках желания у меня было откровенно немного, и потому пришлось им дожидаться субботы, чтобы освободившийся от дел папа исполнил, наконец, их нехитрые детские мечты. И сегодня, сразу после завтрака, они вприпрыжку убежали туда, где их ждали карусели, мороженое и даже купание на городском пляже, что после поглощения мороженого выглядело просто жизненно необходимым. Правда, всегда оставалось загадкой, почему мороженое Ксюшка уплетала одна, а отмывать, а потом и отстирывать от последствий данного процесса приходилось обеих. Но вдвоем сестрички делали все и всегда. Что, наверное, здорово, хотя дни своей первой беременности я до сих пор вспоминаю как самый страшный кошмар. Сравниться с которым по силе моего страха может разве что первый год Ксюшкиной жизни. С Андреем мы поженились скорее вынужденно. Обстоятельства торопили нас, в другой ситуации я б, наверное, еще пару лет раздумывала о том, а стоит ли идти дальше поцелуев да ни к чему не обязывающих прогулок после работы. Но оставшись одна с младенцем на руках я была вынуждена принять предложение Андрея и переехать к нему. Только лишь переехать, он тоже отнюдь не рвался форсировать события. Но искренне считал, что благоустроенная квартира в двух шагах от больницы значительно больше подходит новорожденной и ее маме, чем съемная комната с удобствами во дворе на богом забытой окраине, куда, в случае чего, не добежать и не доехать. Да и платить за комнату стало отныне нереально, хотя мне и оформили на работе отпуск по уходу за ребенком, и совсем без денег я не осталась. Однако, пока для нас с Андреем речь шла лишь о проживании в одной квартире, а попытки справиться с новой для меня ролью мамы, да еще и вампирского ребенка (от которого я просто не знала толком, чего и ожидать), отнимали все мои силы и время, «общественность», которой, как известно, до всего есть дело, судила и рядила об аморальности нашего сожительства. Не работай я вместе с Андреем в больнице и, более того, не будь я его подчиненной, на нас, быть может, обратили бы куда меньше внимания. А так ему стали уж слишком активно намекать о несовместимости подобного образа жизни с его высокой должностью. И через два месяца после рождения Яси мы поженились. Я, честно говоря, планировала просто сходить в ЗАГС и расписаться, чтоб все от нас отстали, но Андрей настоял, чтоб свадьба была «настоящей». И было у меня белое платье, фата, катание на машине по городу и окрестностям, долгое праздничное застолье с коллегами и новообретенными родственниками. И тогда, и сейчас я считала все это долгое нудное мероприятие нужным скорее им, чем нам. А нам… Нам досталась самая «настоящая» брачная ночь, на которой Андрей, искренне считавший, что вынудил меня выйти за него замуж, даже и не собирался настаивать. Но тут уже я сказала: «пусть будет». В конце концов, свадьба, так свадьба. И она была. И была, и была, и была… И все я, как выяснилось, могла. И гореть, и желать, и умирать от страсти, и вновь жаждать продолжения. Я пила его страсть как самый желанный нектар, и все не могла насытиться. Я казалась самой себе смертельно изголодавшейся вампиршей, жаждавшей не крови, но энергии сексуального безумия. Было ли это следствием моего бесконечного донорства, восстановление после которого было завязано на сексуальные энергии, и секса не хватало мне просто как витаминов? Или всего лишь следствием долгого воздержания? Или все-таки во всем виноват мой самый замечательный на свете муж, не желать и не любить которого оказалось для меня просто невозможным? Как бы там ни было, медовый месяц оказался для нас поистине медовым. Безумным, страстным, пьянящим. А потом оказалось, что я беременна. Ушат ледяной воды оказал бы на меня куда менее отрезвляющее действие. Наступило лето, Анхен так и не появился, и я все отчетливей понимала, что он и не придет, это была не более, чем фантазия умирающей Ясмины, которой она не то тешила себя, не то пыталась приободрить меня. И у меня на руках чистокровная вампирка с инстинктами убийцы, которая через девять месяцев уже будет делать свои первые шаги. И как знать, не в сторону ли беззащитного беспомощного младенца? — Но я думал, ты этого хочешь, — Андрей растерянно смотрел на мое белое от ужаса лицо. — Ты никогда даже не заикалась о предохранении… Ну, да, он искренне считал, что «такая опытная женщина» уж точно знает, откуда дети берутся, и раз молчит, значит, не возражает. А я… Да, чего уж скрывать, несмотря на разницу в возрасте, я была и опытней, и раскованней, и привнесла в сексуальный опыт моего мужа много «нового и интересного». Но весь свой опыт я получала с вампирами! А от них детей не бывает! И понятие секса давным-давно перестало у меня соотноситься с понятием «дети». А тут… — Но Лара, но это же здорово, — убеждал меня счастливый отец. — Будут дети-погодки, будут вместе играть, им никогда не будет скучно и одиноко. А ты за один раз отмучаешься с пеленками, колясками, горшками, а потом будешь просто радоваться своим дружным красивым детям. — Дружным?! Андрей, я тебя обожаю, но иногда ты такой непробиваемый идеалист! Яся вампирша, понимаешь, вампирша! Не больной гемазависимый ребенок, а здоровая вампирша с неконтролируемой жаждой крови! И мне достаточно будет один раз отвернуться!.. — Не нагнетай, хорошая моя. Все дети рождаются с неконтролируемыми инстинктами. Но на то мы и родители, чтобы учить их соотносить свои потребности с потребностями других людей. Но ему хорошо было рассуждать о высоких идеалах и уходить на работу, искренне веря, что я справлюсь. А я оставалась одна с маленькой Ясей, и, глядя в ее откровенно вампирские глазки, сходила с ума, переходя от тревоги к надежде, от надежды к отчаянью. Часами рассказывала ей о том, что надо любить свою сестричку и никогда-никогда не обижать, а потом вздыхала безнадежно: ну кому я это рассказываю, она же младенец, не понимающий вообще ни слова… И вновь начинала сходить с ума от тревоги. Утешение находила только в живописи. И, пока малышка спала, все рисовала, рисовала. Тем более, что порой это приносило доход. Вскоре после смерти Ясмины ко мне пришел хмурый и непривычно трезвый Пашка. Взглянуть на малышку, отнявшую жизнь его музы. Долго не пробыл, вид ребенка, хоть и похожего на мать, причинял ему только боль. Но перед уходом передал мне письмо от Бориса Алиханова, который разыскивал меня с предложением о сотрудничестве. Оказалось, что мою картину купили у него за очень большие деньги, и теперь он хотел авторское повторение для себя и другие мои работы на реализацию. Отказываться я, разумеется, не стала. Картины подписала полностью «Лариса Алентова». Не без мыслей о том, что возможно, хоть по картинам Анхен меня найдет. Не нашел. Видимо, не искал. А я сменила имя и в жизни, все равно после свадьбы паспорт пришлось менять. Вновь стала Ларисой, устав бояться собственной тени. Не Алентовой, конечно, Иванченко, взяла фамилию мужа. Но от ненавистной Маши Кулешовой не осталось и воспоминаний. С мыслями об институте пришлось распрощаться, хотя аттестат зрелости я все-таки получила. Но поступать в вуз даже с одним младенцем было нереально, учитывая, что это такой младенец, которого бабушке не оставишь. Ну а двое детей — это и вовсе был приговор. Год после рождения Ксюшки был самым сложным. Мечты Андрея о лекарстве для Яси оставались только мечтами. По эту сторону гор вампиризм не лечился так же, как и по ту. Андрей не отчаивался, продолжая постигать тайны вампирского метаболизма, но практической пользы это пока не несло. Яся хотела крови и никогда не могла насытиться. Росла и развивалась она при этом очень медленно, сильно отставая от известных каждому педиатру нормативов, чем пробуждала в них неконтролируемое желание срочно ее от чего-нибудь вылечить, что только приносило мне лишние хлопоты, но ничем не помогало процессу. К году Яська с трудом научилась ползать, практически не сидела и даже не делала попыток вставать на ножки. Но уже вовсю пыталась летать. Причем летела она всегда «к живому теплу» — к ближайшему человеку. Как прежде ее мама, Яся никак не могла согреться. Мерзла, во сколько бы одеял я ее не заворачивала. Отогревалась лишь плотно прижавшись ко мне. Андрей мог согреть ее хуже, но и к нему она никла, пытаясь найти те вампирские энергии, которых в людях не было от природы. Впервые увидев малышку взмывающей в воздух Андрей остолбенел, а потом долго пытался убедить меня и себя, что это был просто прыжок, она подпрыгнула, а он поймал ее. Но «прыжки» становились все более затяжными и горизонтальными, и отрицать способность малышки к левитации стало однажды просто невозможно. — Девчонки, я ж поседею с вами до времени, — тяжело вздохнул Андрей, одной рукой прижимая к себе Ясмину, а другой меня. — Окна держи закрытыми. Не дай бог… И мне оставалось только целовать моего самого замечательного в мире мужчину. И крепко привязывать Яську в коляске. А чаще — носить на руках. Потому что мерзла она. Даже в самую жаркую жару. А тут — Ксюша. Младенец, которого я кормила грудью, и который нуждался в материнском тепле ничуть не меньше. И я не знаю, как у меня не оторвались руки от них обеих одновременно. И как я не заработала себе нервный срыв, ежесекундно следя, чтоб Яся не укусила Ксюшу, боясь оставить их одних даже на время, необходимое для похода в туалет. И ведь все равно — кусала. У Ксюши была моя кровь, там была та же искорка вампирской энергии, источник животворного для Яськи тепла. И маленькая, вечно мерзнущая вампирка никла к сестренке столь же жадно, сколь и ко мне. И впивалась в нее зубами столь же отчаянно в извечной надежде согреться. Кусала, не в силах контролировать свой порыв, и мы ругались, и я наказывала мою кровожадную крошку самым страшным на свете наказанием — лишала ее своего тепла. И она горько плакала, привязанная в манеже, и я плакала вместе с ней, но жизнь Ксюши стоила дороже наших слез, она должна была понять, должна была научиться, и я вновь и вновь твердила годовалому ребенку: — Нельзя, нельзя, нельзя! Она умрет от этого, и тебе станет так же холодно, только уже навсегда. Ее не станет — и ты уже не сможешь согреться. Не потому, что я накажу, потому что не сможешь. Ведь ты уничтожишь свой источник тепла, сама уничтожишь! Я не знаю, что она понимала. Она плакала и обещала, что никогда. А потом я ловила ее за тем же, и все опять начиналось сначала. Кошмар длился около двух лет, а потом… она все-таки научилась. Яська перестала кусаться. Даже будучи голодной. Даже ради еды. Она просила у мамы или папы покушать. И кусала только наедине. И только, когда разрешали. Но тут у меня начала плакать Ксюша. Оттого, что Яся ее больше не любит. Вот потому, что не кусает. Укусы малышка переносила легко, унаследовав мои способности к регенерации месте с составом крови. А вот их отсутствие восприняла едва ли не как личную трагедию. И пришлось убеждать, что обниматься — это тоже здорово, это тоже любовь. Долго убеждать. И только надеяться, что способности противостоять силе вампирской ауры Ксюша унаследовала от меня вместе с необычной кровью. Потому что аура маленькой Яси, совсем неощутимая при рождении, с каждым месяцем проявлялась все сильнее. И я все отчетливей ощущала знакомые нотки тягучего удовольствия, распространяющиеся в воздухе вокруг нее. В два года я купила Яське темные очки и запретила снимать их вне дома. Всем знакомым необходимость постоянного их ношения мы объясняли проблемами со зрением, и те, кто разглядел некогда необычные зрачки девочки, теперь охотно кивали, признавая, что всегда догадывались о болезни ее глаз. Чтоб малышке было легче привыкнуть к очкам, мы с Андреем старались покупать ей самые красивые, необычные, забавные очки из тех, что только можно было отыскать. И с годами у Яськи набралась их огромная коллекция: круглые, прямоугольные, треугольные, в виде бабочек, сердечек, звездочек, всех мыслимых и немыслимых цветов, украшенные блестками, стразами, наклейками. Ясмина охотно включилась в игру, и у нее были очки для прогулок с утра и прогулок вечером, для походов в магазин и походов в гости, для каждого дня недели и каждого настроения. Она педантично меняла их, приписывая им различные волшебные свойства и никогда не упускала случая пополнить свою коллекцию. Но просто скрыть вампирскую ауру очками казалось мне недостаточным. И я пыталась научить Ясю свою ауру прятать. Вспоминала обрывочные объяснения Анхена о том, как они скручивают ауру внутрь себя, как в этом помогают темные стекла очков, отражая обратно определенные лучи спектра, и пыталась объяснить, убедить, заставить… Получалась не очень. До того дня, как я встретила на набережной Леху. Это уже потом я поняла, что это не он. Что я обозналась, нацепив лицо своего страха на едва похожего мужика. Но в тот миг, когда я увидела его… Я обрадовалась! Я безумно, бесконечно обрадовалась, что он жив, что я могу обнять его, поблагодарить… И только потом сообразила, что из двух детей, идущих со мной за руки, право на жизнь в его глазах имеет только один. Что я обманула его, предала его доверие, что уговор был другой… Дрожащими от ужаса руками я надвигала на лоб своей старшей дочери шляпку и отсчитывала деньги, чтоб купить им по мороженому — каждой, и даже велела Яське испачкать губы… Это было глупо, конечно, но я так боялась в тот миг, что мужчина, похожий на Леху поймет, что Ясмина не человек, что малышка восприняла этот страх как свой. И с тех пор я никогда не чувствовала на улице ее ауру. Я даже дома ее ощущала все реже. Моя маленькая девочка позволяла себе расслабиться только во сне. Наверное только какими-то безотчетно впитанными ей страхами можно объяснить и тот факт, что Яся никогда не носила брюки. Ни теплые зимние штаны, ни легкие летние шортики. Только юбки, платья, сарафаны. И это при том, что Ксюшка бегала все лето исключительно в шортах, и натянуть на нее платье было столь же нереально, как брюки на ее сестру. Столь же нереально было заставить Яську подстричься, а Ксению — отрастить волосы. Ксюша ненавидела челку, лезущую в глаза. Еще сильнее — любые заколки, резинки и ленты. — Стричь! — требовала она, едва волосы начинали колоть шею. — Заплетать! — не менее категорично требовала Яся, и носилась со своими заколками и лентами для волос едва ли меньше, чем с очками, а две толстые белые косы уже почти доставали до подола ее платьев. Они были такие разные, мои девочки. Ясмина — маленькая хрупкая блондинка с огромными глазами насыщенного синего цвета, сказочная красавица, как две капли воды похожая на мать. И Ксюша — крупная, темноволосая, с зеленовато-карими глазами, слишком резко очерченными скулами, чуть тяжеловатым подбородком, она словно сошла с детской фотографии моей свекрови и, сколько я ни присматривалась, своих черт во внешности дочери не находила. В росте Ксюха догнала Ясю уже в два, и безнадежно обогнала в свои три. И постепенно не только окружающие, но и мы сами, стали воспринимать Ясмину младшей сестрой. Тем более, что и по характеру она была куда спокойней, послушней, уживчивей. Ксюшка была лидером. Яся — ведомой. Ксю не боялась никого и ничего, Яся опасалась незнакомых людей и слишком пристального внимания, никогда не заговаривала с чужими и тем более никогда им не отвечала, если они сами пытались завязать разговор с красивой девочкой. Старушки у подъезда считали ее не слишком вежливой и плохо воспитанной, а я не спешила исправлять этот недостаток. Целее будет. Потому что во мне тоже все еще жил страх. Именно мои страхи подтолкнули Андрея к мысли продать столь ценимую им благоустроенную квартиру и переехать в частный дом подальше от чужих глаз. Тем более что дом, тот самый, где я снимала когда-то комнату, нам очень хотел продать Пашка. Его старая тетка умерла, ставив его наследником, а он подумывал о том, чтобы покинуть город, подавшись к друзьям на север. Так, спустя три с лишним года, маленькая Яся вернулась в тот дом, где она родилась. Андрей снес все сараи «для отдыхающих», загромождавшие двор, и построил на их месте мастерскую для меня и детскую площадку для наших дочек. И я могла заниматься живописью, поглядывая как девчонки играют во дворе, и не опасаться, что кто-то заметит, как наслушавшаяся «Дюймовочки» Яська опять играет в принцессу эльфов и порхает «с цветка на цветок», а те даже и не думают пригибаться под ее тяжестью. Об эльфах моя малышка знала все, что только возможно. И даже то, чего уж никак нельзя. Она была слишком непохожа на людей. Она знала, чувствовала, что она другая. И папино объяснение, что это просто такая болезнь, не устраивало ни ее, ни меня. И я ей рассказывала — и о ее первой маме, и о ее заблудившемся в тумане папе, который, даже если когда и объявится, все равно теперь будет ей только вторым. О ее народе. О том, что ее одиночество не бесконечно, что где-то далеко они есть — прекрасные эльвины, существа такие же, как она. Я рассказывала ей о ее мире, я пела ей песни, которые запомнила и пересказывала все эльвийские сказки, которые успела прочитать. И конечно, в моих рассказах ее эльвийский папа был самым замечательным на свете. Разве могла я сказать иное ребенку, для которого встреча с существом «совсем таким же, как она» была самой заветной мечтой? Но годы шли, а встреча откладывалась. Ясмине было уже пять, когда Борис, перебравшийся в Питер, позвал меня на открытие в этом городе своей галереи. Официальное открытие. Он наконец-то добился признания. И даже права повесить табличку при входе в арендованное им здание: «Галерея Алихановых». Мы ездили всей семьей. Пока я общалась с Борисом и Ириной и «заводила другие полезные знакомства», Андрей развлекал дочерей прогулками по паркам и скверам города. И вечерами в гостинице мне оставалось только шутливо сетовать, что опять у меня — «пьяные квартиры», а у них — осмотр достопримечательностей. И страстно благодарить мужа за то, что он сделал эту поездку возможной. Без него я бы не справилась. Своей старшей дочери я по-прежнему нужна была каждый день. Домой я возвращалась полная планов. Борис всерьез поговаривал о моей персональной выставке. Мои работы привлекали внимание своей необычностью, в таком стиле не писал больше никто. Меня считали талантливой самобытной художницей. У меня был самый лучший на свете муж, обожавший меня и наших детей. У меня были две самые очаровательные на свете девочки, за жизнь и здоровья которых я наконец-то перестала опасаться. Что бы ни случилось, Яся никогда не обидит сестру, я была в этом уверена. И никому и никогда не позволит заподозрить себя в том, что она вампирша. И на волне этого умиротворения и счастья мне захотелось узнать, а как это, когда беременность и младенчество не кошмар, а наслаждение. Такое же наслаждение, как детский возраст в три, четыре, пять лет. А еще хотелось — ну, самую малость — чтоб малыш был похож если не на меня, то хоть на мужа. Ну не на свекровь же! Не могу сказать, чтоб я особенно мечтала о мальчике, разве что для разнообразия, мне казалось, что о девочках я знаю уже все. Но, раз особо не мечтала, то и не сложилось. Через шесть лет после свадьбы мы с Андреем отпраздновали рождение нашей третьей дочери. Голубоглазой, как папа, и такой же светлой. Очень спокойной, и я полагала, это тоже в папу. — В маму, — не соглашался Андрей, — которая наконец-то не нервничала ни во время беременности, ни после. Я лишь улыбалась на это, рассматривая мою красавицу. Но разглядеть в младенческих чертах, на кого все-таки будет похожа наша девочка, пока не удавалось. Она все еще оставалась для меня таинственной незнакомкой, моя маленькая Тая, и, лежа в тиши непривычно пустого дома, я фантазировала о том, какой она станет, когда чуть-чуть подрастет. — Ну здравствуй, Лариса. Негромкий голос раздался слишком резко, слишком неожиданно. Я вздрогнула, поднимая глаза. На пороге комнаты стоял Анхен и смотрел на меня непроницаемыми стеклами своих черных очков. Малышку я подхватила на руки мгновенно. Не задумываясь ни секунды, со скоростью, которой и вампиры бы позавидовали. Прижала к груди, обхватила руками. Его аура. Пусть и скрытая сейчас, но все же это аура взрослого сильного вампира, Древнего вампира, способного навредить малышке одним только взглядом. Я не знала точно, есть ли у нее моя сопротивляемость, унаследовала ли. Ясе я пока, на всякий случай, трогать сестренку не давала, но Ясина аура, даже выпущенная на полную мощь, это такой тоненький ручеек в сравнении с его несокрушимым потоком. Яся не навредит, против ее сил и минимальной защиты хватит, но Анхен… — Заботливая мать, оберегающая малыша? — кривится на этот мой жест авэнэ. — Как трогательно. Где мой малыш, Лара? Не знаешь? — Гу… гуляет… — я представляла себе эту встречу множество раз. И в моих фантазиях он бывал… разным: злым, добрым, благодарным, ненавидящим. Я тоже готова была вести себя с ним по-разному, в зависимости от обстоятельств. Но и предположить не могла, что в самый ответственный момент я так по-глупому впаду в ступор. Я снова чувствовала себя беспомощной девочкой пред очами всесильного авэнэ. Семь лет я наивно думала, что мне есть, что ему сказать. А теперь смотрела в его непроницаемое лицо с горькими складками вокруг губ, и не находила ни единого слова. Он подавлял меня одним лишь своим присутствием. Я снова была девой в его саду. Которую он поднимает на руки и относит в машину дяди. И я вновь, как и тогда, ничего не могу ни сказать, ни сделать. Беспомощна. В его власти. — Гуляет, — усмехается он меж тем. Горько и очень недобро. — Значит, так ты это называешь? И как, это тебя успокаивает? — он заходит в комнату, но приближаться к нам не спешит. Напротив, присаживается на стул у самой дальней от кровати стены. Это чуть обнадеживает. — Я рада, что ты все же пришел, — делаю попытку начать разговор. — Я ждала… — Ждала? И зачем же? Продемонстрировать мне, какая ты счастливая мать? — перебивает он неприязненно. — Ты правда думаешь, меня растрогает твой сопящий младенец? Или умилят потеки молока на твоей рубашке? И я забуду, что ты убила мою жену? — Я?.. — А кто? Кто сдал ее властям, не успели вы отойти от Границы? Скажешь, не ты? Воспользовалась ее наивностью, ее неопытностью… — Анхен, да ты о чем вообще? — его способность переворачивать все с ног на голову настолько обескураживает, что я начинаю отвечать совсем не на то, на что следовало бы. — Ей было триста лет, а мне двадцать, она об этом мире знала, хоть и в теории, практически все, а я — ничего. И кто из нас был наивен и неопытен? — Тот, кто погиб, не ожидая подлости от милой человеческой девчушки, — припечатывает он, ни на секунду не усомнившись. — Зачем, Лара? Я никогда не мог понять. Ты ненавидела меня, я допускаю. Но убить Ясмину, эту добрую, чистую девочку, никогда и никому не причинявшую зла, только затем, чтоб отомстить мне? Несмотря на то, что она спасла тебя? Что ради того, чтоб вызволить, как она считала, невинную жертву, она пошла наперекор семье и власти? Это кем надо быть? — Тобой, — вздыхаю я, устав выслушивать поток бессмысленных обвинений. — Это надо быть тобой, Анхен. Все мы судим других по себе. Обладая благородством, мысленно наделяем им окружающих, а потом недоумеваем, как же они могли поступить так подло? Ведь они же не такие, мы же «знаем». А обладая дивным талантом истинного хирурга отсекать все ненужное, проецируем эту способность на других, и осознать не в состоянии, что не каждый в этом мире «хирург». Ты на моем месте, возможно и поступил бы, как ты рассказываешь, да только я — не ты. И мне себя упрекнуть не в чем. Все, что только было возможно, я для Ясмины сделала. Для нее. Не для тебя и не из-за тебя. — Тогда почему ты все время ее рисуешь, добрая благородная девочка? Что это, как не больная совесть? — Боль утраты это, — опять вздыхаю. Как объяснить тому, кто не хочет слышать? И зачем объяснять? Слова не идут, я просто не могу заставить себя оправдываться, доказывать ему что-то. В чем я виновата? В том, что выжила, когда он приговорил меня к смерти? Когда пытался выкупить свое семейное счастье по цене моей жизни? И мне оправдываться? Перед ним? За разгул его паскудной фантазии? — Какой утраты? — он кривится. — Ты мечтала избавиться от вампиров — и ты избавилась. От той, что желала тебе лишь добра, ты избавилась самым изощренным и подлым способом. Отомстила… И ведь я пощадил тебя тогда, не стал разыскивать, не стал… Но тебе показалось этого мало. Мало просто убить, надо еще станцевать на прахе. Надо сделать себе имя, вновь и вновь надругаясь над ней в своих картинах… Это была твоя ошибка, Лара, — его голос становится угрожающим. — Сидела бы тихо, и я бы не тронул. Просто забыл бы, вычеркнул из сердца и из памяти. Но тебе надо было убивать ее — вновь и вновь. Вновь и вновь переживать этот замечательный момент твоей биографии… — Где ты видел мои картины? — пытаюсь я сменить тему. — Дома, разумеется. Не думаешь же ты, что я бегаю по вашим вернисажам? Мне их прислали, дабы обратить мое внимание, что их автор излишне много знает. И пишет слишком уж нарочито по-вампирски, людям такого не придумать. А у автора оказалось такое знакомое имя. Неужели не хватило ума сменить? — Хватило, и я целый год жила под чужим. «Лариса Алентова» — всего лишь творческий псевдоним. В надежде на то, что ты все-таки меня отыщешь. — Зачем? Жизнь среди вольных людей оказалась столь не мила? Или показалась слишком серой и будничной? Стало не хватать острых ощущений? Ты права, тут я могу помочь. Например «боль утраты». Зачем выдумывать ее на ровном месте? Испытай — а потом рисуй. А я посмотрю, как у тебя получится. — Ты уже посмотрел. — Да? И что ж ты утратила? Кем была для тебя моя Яся? Средством достигнуть цели? Способом отомстить? А у меня ты отняла жену, отняла ребенка… И тискаешь у меня на глазах своего, словно мало тебе!.. — Анхен, я… — Мама! Смотри, что нам папа купи… — Ксюшка влетает в комнату радостная, взлохмаченная, раскрасневшаяся. И застывает столбом, заметив незнакомца. Яся вбегает следом и тут же юркает за спину сестры. Еще бы, она, в отличие от сестры, не только видит чужого дяденьку, но и чувствует, насколько он сейчас недобр. А дяденька… Он поворачивает голову на шум, скользит взглядом по девочкам… Но нет, не узнает, не замечает. Яськины волосы скрывает шляпка, глаза спрятаны за очками с оправой в виде огромных бабочек, аура скручена, лицо малышка прячет за плечом сестры, даже выглядывать не решаясь. Искал — нашел бы, разглядывал бы — разглядел. Светлейший авэнэ же лишь зафиксировал факт прибытия в дом еще двух моих детей. И скривился, словно от зубной боли. — Трое, значит. Молодец, времени не теряла. Очень хотела, чтобы я на это взглянул? Мало было просто убить моего ребенка, надо еще похваляться своими? — Ты невнимателен. — Да разве? — Добрый день, — Андрей, зайдя в комнату, еще успевает поприветствовать нашего гостя. Но уже в следующий миг неестественно замирает под взглядом вампира, бледнеет, судорожно пытаясь вздохнуть, и в ужасе пятится назад, вжимаясь в стену возле двери. И это Анхен даже очков не снял! — Что ты творишь? — негромко выдыхаю я, аккуратно кладя Таю на кровать, вплотную к своему бедру. Закрывая ее своим корпусом, но не разрушая телесного контакта. И, чуть наклонившись, выдвигаю верхний ящик прикроватной тумбочки. — Творю? — недобро усмехается вампир. — Творить будешь ты, великая художница. Они будут умирать у тебя на глазах. Один за другим. А ты твори. — Анхен… Они ведь дети. Ты же не тронешь… — А разве ты подумала о том, что в животе у Ясмины тоже был ребенок? Разве ты его пожалела? Единственного нашего ребенка, малыша, о котором я мечтал столетиями? Ты пожалела его? Ты не тронула? — Я… — Хватит! Ты виновна в смерти моей жены и моего ребенка. И лучше бы тебе было не плодить своих, — он решительно сдернул с глаз очки и вперил тяжелый взгляд в стоящую ближе всех Ксюшу. — Иди сюда, девочка. Ксюша… взглянула в его мерцающие глаза, чуть усмехнулась, уперев руки в боки и картинно отставив ножку. И выдала, копируя кого-то из взрослых: — Ага, щаз. Он злобно сжал губы и резко встал на ноги. — В мамочку значит? Что ж, стой. Подойду сам. — Сядь! — Яська выскочила из-за спины сестры за долю секунды до того, как я нажала на спуск. На ходу сдергивая очки и вытягивая в его сторону руки в повелительном жесте. Бросая в него всю свою силу, повелевая, приказывая… Он даже не сел, он упал обратно на стул, глядя на собственную дочь остановившимся безумным взглядом. И пуля просвистела мимо, даже не задев. Хорошая серебряная пуля, добыть которую мне стоило огромных трудов, куда больших, чем просто приобретение пистолета. Он даже не заметил моего выстрела. Яська тоже. Замерев истуканом, она смотрела на своего отца. И кажется, даже не дышала. Он попытался что-то сказать. Не смог. Лишь протянул к ней дрожащую руку. — Не подходи! — испуганно закричала Ксюша, попыталась ухватить Яську… Но схватила лишь воздух. Маленькая моя вампирка метнулась к отцу, одним прыжком преодолевая разделявшие их метры. Повисла на шее и замерла, прижавшись к нему всем телом. — Яся? — растерянно позвала ее Ксю. Та не услышала. — Ксения! Помоги мне, — я решительно сунула в руки дочери стопку чистых пеленок и подтолкнула к дверям, — на улицу. Одной рукой прижимая к себе Таю, ухватила другой Андрея и потянула прочь из комнаты: — Идем, ты мне нужен. Нехотя и, кажется, не слишком сознавая, что он делает, Андрей двинулся со мной на выход. — Лара, что… — заговорил он только на улице и то через силу. — Что это? — Это? Гемазависимость. Болезнь такая, ты ж мне рассказывал. Присядь, — я заставляю его опуститься на скамью в беседке. — Ксюша, клади пеленки на стол и налей папе стакан воды. — А Яся?.. — волнуется дочь. — Сначала воды, папа плохо себя чувствует. — Да нет, я уже ничего, — Андрей устало помассировал виски, вытер текущий со лба пот. — Вроде отпустило. Но воды принеси, действительно не помешает. Ксю убегает, а я опускаюсь на скамью напротив мужа. Вампиры вампирами, а проснувшуюся Таю надо переодеть и накормить. А потом еще раз переодеть. — Что он тебе приказал? Ты помнишь? — настороженно интересуюсь между делом у мужа. Увести его из комнаты и вывести из-под воздействия, возможно, не синонимы. — Он? Ты хочешь сказать, это он так?.. Нет, приказа не было, просто… оглушило как будто. Словно весь воздух из легких вынуло и отбросило. Ни сказать, ни шевельнуться. Даже думать не можешь, полный ступор… Это что, та самая «вампирская аура»? В твоих описаниях она выглядела как-то приятней. — Это воздействие. Целенаправленное и агрессивное… Нет, все-таки жаль, что я промахнулась! — Лара, как ты можешь? Стрелять в живого человека! При детях! Ты же говорила, что пистолет антикварный. — Антикварный, конечно. Но антиквар, мне его продавший, следил, чтоб все его модели действовали. И не переживай, с одного выстрела я бы этого «человека» не убила. Но хоть взглянула бы, так ли ему плевать на боль, как он рассказывал. Или исключительно на чужую. — Это в самом деле ее отец? — А ты ожидал кого-то добрее, милее и приветливее? — в ответ получается только фыркнуть. — Они не гемазависимые больные, они вампиры, Андрюш. Повелители Вселенной. А этот и вовсе — повелитель повелителей. — И как же ты умудрилась влюбиться в такое чудовище? — Я? Он Яськин муж. — И твой куратор. Ты правда думаешь, я не понял? Слишком личные у вас счеты… — Это было давно, Андрюш, — не стала отнекиваться. — И давным-давно отгорело. Но поговорить нам с ним все же придется. Отвези детей к бабушке, хорошо? Не надо им быть рядом со взрослым вампиром, это вредно очень. И сам… Ты останься пока там, ладно? Я позвоню. — Лара, но он же опасен… — Нет, Андрюш. Уже нет. * * * — Не похожа, — все же нарушил молчание Анхен. Минут через пять после того, как я привела его к могиле. — Она же не Ара, она никогда не носила длинные волосы. И глаза. Зачем ей сделали эти нелепые человеческие глаза? — вот только пальцы его, словно не слушаясь разума, все гладили холодный камень. Скользили по линиям, что очерчивали овал лица, нос, губы, волосы. Все скользили, и никак не могли оторваться. — А на человеческий взгляд похожа. Очень, — я сижу прямо на земле и смотрю на море, что плещется внизу. Ясмину я похоронила на самом краю кладбища, у обрыва. Над морем, которое она так любила. Чтобы даже в посмертии ей был слышен его шум. Ясин портрет в камне резал Пашка, и долго возмущался, что я потребовала написать «Ясмина» а не «Людмила». «Ясмина Аирис-Ставэ». И даже розы — совсем как в моем давнем сне — я посадила. Алую и белую. В память о красоте девы, с которой не сравнится красота любых роз. Вот только лето еще лишь начиналось, и они пока не цвели. — И волосы она не стригла ни разу с тех пор, как мы пересекли горы. И была для нас для всех человеком. Несчастным, больным. Но человеком. Человеком ее и изобразили. О нашей жизни с Ясминой я рассказала ему все. Каждый день и, наверное, каждый час. Еще там, в моем, так внезапно опустевшем, доме. Показала немногие сохранившиеся вещи, фотографии, несколько Пашкиных картин, подаренных автором «ее дочери». А он стискивал зубы, и слушал, слушал. И не надо было быть вампиром, чтоб ощутить, как ему больно. Больно за нее и от осознания того, что он мог бы… мог бы… Но уже навсегда опоздал. Маленькая Яся все это время сидела у него на руках. И тоже слушала, хотя больше, как мне кажется, просто грелась, обретя столь вожделенное родное тепло. Так и уснула у него на руках, уставшая после прогулки, переполненная впечатлениями. А он, похоже, так же не готов был хоть на миг выпустить ее из рук, как и она его. Все гладил ее по волосам, которые, разумеется, тут же расплел, да целовал в макушку. И глядя на то, как дрожали его руки, когда он впервые прижимал к себе ребенка, я наконец-то распрощалась со своими глупыми опасениями, что он прореагирует как-то не так, когда я «подсуну ему девочку вместо мальчика». Она была для него откровением Светоча, Светозарной Девой, сошедшей с небес. — Тебя не пугает, что возможно, она коэрэна? — все же спросила счастливого отца. — Я всю жизнь общаюсь с коэрами, Лар. С чего мне пугаться? Я, скорее в шоке от того, что Яся скрывала свои способности. Не могу понять, почему? Мне всегда казалось, она мне доверяет, у нее нет от меня секретов. Уж в детстве так точно… А она, получается, не верила мне. Боялась. — Она очень тебя любила. — Я знаю, Ларис. Я тоже ее любил. А понять не сумел. Еще в детстве, выходит. И в итоге — не уберег. На кладбище он малышку все же не взял. Хотел, но я уговорила его не тащить спящего ребенка через весь город под полуденным солнцем. И Яся осталась дома, а он сидел над могилой ее матери и, похоже, просто не мог смириться с тем, что все было совсем не так, как он себе представлял. — Не стоило зарывать ее в землю. Это неправильно. Тело надо сжечь. — Я сожгла. Там, в гробу, только пепел. И платье. И перстень с разбитым камнем, который она так и не сняла… Смешение традиций. Как в том древнем человеческом склепе, что раскапывала экспедиция во главе с ее братом… Отчего он погиб? — Кто? — Анхен непонимающе отрывает взгляд от могильного камня и смотрит на меня. — Лоу. — Но он не погиб. С чего ты решила? — Мне Яся сказала. И перстень ее разбился. Как раз в тот день, когда ее… когда ее ослепили. И она сказала, что он умер, что она его больше не чувствует. Это подкосило ее едва ли не сильнее, чем увечье. — Мы тоже ее не чувствовали. Все эти перстни надо выкинуть в Бездну! — Анхен резко повышает голос и тут же успокаивается. — Лоу не погиб, хотя был близок к этому, — начинает он рассказ. — В тот миг, когда он перестал чувствовать Ясю, он буквально обезумел. Он был в районе Границы, пытался прорваться вслед за вами. Но ничего не выходило, раз за разом. Он просто не мог ее пересечь. И тут он почувствовал, что уже и… незачем. И он развернулся и полетел к Владыке. Бросил ему официальный вызов. Любой подданный имеет право, и Владыка обязан ответить. Подтвердить свою власть… Очень древний обычай, его и не отменили-то лишь за ненадобностью, уже несколько тысячелетий, как не находилось желающих умереть именно этим способом. А Лоу привык лезть в драку с каждым, кто его заденет, слишком уж многие на него в ранней юности смотрели косо, вот и здесь… Я не знаю, на что он рассчитывал, может, действительно хотел умереть… Выжил он чудом. Владыка не добил намеренно, хотел, чтоб помучился перед смертью. Он и мучился. Провел несколько лет между жизнью и смертью, без всякой надежды на выздоровление. Врачи уже советовали помочь ему уйти, избавить от страданий… Его подружка твоя выходила. Ринхэра. Сидела с ним днем и ночью все эти годы. И все говорила, говорила. Стихи ему читала, книжки. Но чаще сама болтала. Я ее просил: «хоть отдохни, охрипла ж совсем». А она отнекивалась, что тишины боится. Что в тишине ей кажется, будто он уже умер. — Ты все же к нему заглядывал? — Я забрал его к себе в дом. Сразу. И все эти годы он был у меня. Вместе с девочкой… А как только почувствовал себя лучше — ушел. Молча, не глядя. Не желает… — Так с тобой и не общается? Анхен лишь молча качает головой. — Я пытался. Ездил к нему. Но он поставил Нить. Демонстративно. Я мог бы порвать, конечно. Но не стал. Его право… — А Ринхэра? — Все еще с ним, насколько я знаю. Хотя — я мог что-то и упустить, специально мне не докладывают. Киваю. Горько. Нет, хорошо, конечно, что он выжил, вот только так жаль, что Яся об этом так и не узнала. Если бы Анхен нас нашел… Если бы Анхен нас искал… — А мне все снилось, что ты с Владыкой бился. А Лоу не снился. Ни разу. — Тебе все еще снятся те сны? — Редко. И я ими больше не управляю. Так ты дрался с Владыкой? — А чем я хуже Лоу? — усмехается он. Хотел задорно, а вышло как-то невесело. — И? — Ну, я же здесь. Живой и вполне здоровый. — Так может, тебя изгнали. — А в твоем сне меня разве изгнали? — В моем сне ты победил. Только кожу на лице потом отращивал заново. — Кожу отращивал, — кивает он. — Да и не только кожу. Но оно того стоило. — Оно того стоило много сотен лет тому назад, — не могу согласиться. Не могу обрадоваться. — А ты позволял ему ломать свою жизнь и сам охотно ломал чужие ему на радость. — Никогда не думал, что смогу его победить. Да, наверное, и не мог до последнего времени. Пока есть, что терять, пока хоть чем-то, но дорожишь… А у меня тогда уже совсем ничего не осталось. Все было, но… ты права, я сам все сломал. Своими руками… Я ведь даже победы тогда не хотел. Хотел умереть. Но непременно с ним вместе. Не раньше, чем он… Вот раньше него и не умер. — И что потом? Занял его место? — Да больше никто не претендовал, — пожимает он плечами. — И армия меня поддержала. Все же должность министра обороны не совсем номинальная. — Так нас посетил сам Владыка? С неофициальным и весьма недружественным визитом. — Лара, я извинился. Прости еще раз. Я действительно не хотел. Просто сдали нервы. — Да, — киваю я. — Конечно. Вот только зачем же ты тогда приехал? Убивать не собирался, про дочь не догадывался. Что остается? — Я безумно по тебе соскучился. — Что? — мне показалось, я ослышалась. — Я люблю тебя, Лара. И всегда любил, что бы я ни делал. Как бы ни пытался от этого избавиться. Не сумел. Ни забыть, ни разлюбить. А твои картины… они бередили душу, в них столько боли… Я смотрел на них, и мне казалось, что ты несчастна, совсем одна в чужом мире. Что я должен помочь тебе, даже если ты меня больше не ждешь и никогда не простишь… Все бросил, разыскал тебя, приехал… А ты любимая жена, счастливая мать, которая любовью сочится так, что глазам больно. К какому-то младенцу, его папаше… Так горько стало… Прости. Я не хотел никого убивать, я не убил бы… Молчу, глядя вдаль, на безбрежное море. Он уже столько раз мне об этом рассказывал — что совсем не хотел убивать, что так вышло, сорвался, ошибся. Но ведь не убил же. Тогда — меня. Теперь вот — мою дочь. Простить? Если только — принять как данность и больше на такое не обижаться. Потому что ему давно за восемьсот, и он уже никогда не сможет измениться. И однажды снова «сорвется», и вновь будет угрожать, убивать, бросать. И очень искренне потом раскаиваться. И даже верить, что это и есть любовь. — Интересно у тебя выходит. Признаваться в любви на могилах жен. Уже традиция. — Что такое могила, Лар? Место, куда ссыпан пепел или все-таки место памяти? Если первое, так вампиры не ссыпают пепел в землю, они развеивают его, чтоб не осталось и следа. Ушедший — уходит. Он везде и нигде. И потому это место для меня, — он обводит рукой окружающие нас могилы, — оно пустое, ложное, здесь ничего нет, кроме наших воспоминаний. А воспоминания — они тоже лежат не в земле. Мы носим их в сердце. Истинная могила ушедших — это наши сердца, Ларис. И потому я всегда на могиле — моих родителей, братьев, друзей, детей, жен… Но если мои дети умерли, значит ли это, что я не могу полюбить вновь рожденного ребенка? Или что я не могу признаться в любви моей младшей дочери, ведь я вечно стою на могиле старших? Мне с нее не уйти, она со мной. Во мне, — он вновь касается холодного камня, проводит пальцами по линиям волос. — Ясина смерть — это боль и горе, которое я так и не смог изжить. Это трагедия, которая со мной всегда. Везде, а не только в месте, где человеческий художник поставил ей памятник. Я любил мою девочку. Всегда. С первого дня, как только увидел. Но моих чувств к тебе это ни отменить, ни принизить не может, — завершает он спокойно и уверенно. Глядя в глаза и ни в едином слове не сомневаясь. — Я люблю тебя. Люблю так, как людей не любят, только равных. Я не готов был это признать, не готов был поставить человека вровень с собой, и потому вновь и вновь пытался разрушить это чувство, доказать самому себе, что оно не настоящее. Но годы шли, а ничего не менялось. Ты каждый раз поражала меня. Вновь и вновь — в самое сердце… Знаешь, мне принесли твою картину. Там стояла дата. В этот день я сжег город, не в силах справится с болью от Ясиной смерти. А ты написала картину. В ней тоже была боль, та, что сродни моей, я не мог не почувствовать… Но пока я уничтожал, ты творила, я направлял энергию на разрушение, ты — на созидание. Ты в тот день была сильнее меня. — Нет, не была, — не принимаю я его комплиментов. — Я в тот день была смертельно перепуганной бродяжкой с искалеченной вампиршей на руках, которую, по доброте душевной, пустили в дом чужие люди. У меня не было денег, чтоб расплатиться за их доброту, да они и не взяли бы деньгами… — вновь вспоминаю я те страшные дни. Тогда не было времени осознать всю тяжесть ситуации, всю безвыходность. Если бы не Борис и Ирина. Если бы не Пашка, пусть разгильдяй и пьяница, но ведь увез нас, пристроил, помог… А всесильный вампирский принц, который мог решить все наши проблемы одним движением мизинца, теперь рассказывает мне, что я сильнее его. А значит, и не стоило ему тогда вмешиваться. — Давай не будем больше о прошлом. Оно было порой слишком горьким. Для нас обоих, — просит Анхен, протягивая руку и касаясь моей руки. — Прошлого не отменить и не исправить. Но мы можем создать будущее. Наше будущее. В котором невозможное станет возможным, и никто нам уже не сможет ничего запретить. Теперь я издаю законы. Теперь я устанавливаю правила. Наши правила. Нашей жизни. Которая станет образцом для подражания. И надеждой. Для многих поколений людей, не только для твоих современников. — Что-то я не успеваю за полетом вашей мысли, Владыка. — Ларка! — он смотрит на меня, внимательно, пристально. Словно стремясь разглядеть каждую черточку, опознать, вспомнить. Берет за руки, вынуждая развернуться к нему, смотреть в его глаза, ждать его слов. — Выходи за меня замуж, девочка моя ненаглядная! Моя самая прекрасная дева! — Что??? — я думала, сильнее он меня сегодня уже не удивит. Но, видно, нет предела совершенству. — А как же девочки с мальчиками, а вампиры с вампиршами? А как же рождение ребенка как единственная возможность брака? — Забудь, — улыбается он. Такой знакомой улыбкой. Такой родной, той самой, за которую — полцарства. — Мы отменим любые правила, если они вздумают мешать нашему счастью. И сыграем самую грандиозную свадьбу по обе стороны Бездны: в Стране Людей по человеческим законам, в Стране Вампиров — по вампирским. И, кстати, условие для вампирской свадьбы мы соблюли, общий ребенок у нас уже есть. И этому ребенку просто необходимы оба родителя — и папа, и мама… — Грандиозные планы, — киваю я в ответ на этот поток красноречия. — И мы войдем в легенды, как Сэлисэн и Елена, и нас тоже нарисуют однажды на чайнике. — Почему на чайнике? — не понимает он. — Лучшие художники будут рисовать об этом свои картины, наша свадьба войдет во все учебники истории. Что тебе Елена, ты затмишь ее, ты уже затмила: целый год в одиночестве ты выхаживала и выкармливала больную вампиршу, шесть лет растила на своей крови вампирского ребенка. Это подвиг, которому нет равных в прошлом и не будет в будущем. Ни один человек и ни один вампир никогда не усомнится, что мою руку и титул Владычицы ты получила по праву. Ты единственная из всех людей, кто по-настоящему достоин этого. Кто не сломается под тяжестью вампирского венца. Не согнется. Кто до конца останется собой. Той Лариской, упрямой и непокорной, которую я так люблю. Не Владыка. И даже не авэнэ. Просто Анхен. Я для тебя всегда был просто Анхен, и, знаешь, это ценнее любого преклонения и любых славословий. Смотрю на него. Такого красивого, такого вдохновенного, такого уверенного. В том, что он — самый ценный на свете приз, и что сейчас он осчастливил меня на веки вечные. Ну еще бы, ведь он признал меня равной. Улыбаюсь. Просто не могу не улыбаться. Анхен, он… такой Анхен! — Я… как бы немножко замужем, — начинаю осторожно. Любопытно все же, как он намерен решить эту маленькую проблему. — А что, у людей уже отменили разводы? А, впрочем, если хочешь, можешь не разводиться, можешь оставить себе своего человеческого мужа. Я говорил тебе в свое время, для здоровья это даже полезно, человеку тяжело жить среди вампиров, нужна отдушина, нужны привязанности среди людей. И твой муж и дочери идеально сумеют выполнить эту функцию. Ты не будешь завязана только на меня, не будешь скучать в мое отсутствие… — О-у… И что же, в своем доме их поселишь? — Да, честно говоря, обошелся бы. Да и им за Бездну кататься все же не следует, особенно твоему мужу, он у тебя самый обычный человек, для него это вредно. А вот свой дом в Светлогорске могу предоставить. Ты, разумеется, будешь обладать правом неограниченного пересечения Бездны в любое время и в любом направлении, будешь навещать их, когда пожелаешь, да и мы с Асей… — С Ясей? — уточняю, думая, что он оговорился. — С моей дочерью, — закрывает он тему. — Малышка явно привязана к сестре, будет скучать без нее с непривычки. Так что будем часто их навещать. Кстати, Ксюшу твою я бы даже за Бездну взял, ей там точно ничего не угрожает, пусть играют вместе. Вот с малышкой не знаю, — задумывается он. — Ты, похоже, тоже в ней не уверена. Лучше, видимо, не спешить. А может и вовсе не создавать ей привязку к вампирше. Даже маленькой… Кстати, ты уверена, что она еще спит? Мы, все же, давно ушли. Наверное, стоит вернуться. Как-то мне неспокойно. — Можем вернуться, — против этого я точно не возражала. — Но Яська никогда не спит меньше двух часов днем, чаще больше. Физически она очень слабенькая, — рассказываю ему уже по дороге к выходу. — Ксюха у меня с четырех лет днем спать отказалась, и бегает до вечера бодра и весела. А Яся не может. Если не уложишь вовремя, все равно уснет — хоть посреди дома, хоть посреди улицы. А я даже не знаю, норма это или патология. — Да конечно, не норма, — кривится Анхен. — Кровь — это еще не все, ты же вроде знала. У девочки страшнейшее энергетическое голодание. Ей нужна энергия вампиров, и в очень больших количествах. Она должна была получать ее от мамы, от папы — постоянно, при каждом прикосновении, по сотне, тысяче раз в день. Думаешь, почему она бросилась так ко мне, несмотря на то, что я ее напугал? Почему с рук потом не слезала, пока не уснула? — Живое тепло, я знаю, — киваю я головой. — Она все время его ищет. Вечно мерзнет, совсем как ее мама… Ясмина говорила, во мне есть искра, я могу если не согреть, то хотя бы не дать замерзнуть. В Ксюшке она тоже явно есть. — Да, — кивает Анхен. — Есть. И это одна из причин, почему моя девочка выжила с вами. — То есть? — То есть, судя по состоянию ребенка, тебя одной ей не хватило бы. Вампирской энергии в тебе слишком мало. Не роди ты дочь, одаренную столь щедро, Ася не дожила бы и до четырех. Ты кормила мою дочь кровью, Ксюша подпитывала энергией. Этого все равно было очень мало, но хотя бы… А дальше… — он мрачнеет. — Если бы я не нашел вас, если бы не приехал… еще пара лет — и все… — Ты… — пугаюсь я. — Ты сгущаешь… — Да нет, Ларис, — вздыхает он. — К сожалению, нет. Какое-то время мы идем молча, погруженные каждый в свои мысли. От безрадостных раздумий о Яське, которой, как выясняется, просто необходимо жить среди себе подобных, я возвращаюсь к щедрому предложению Владыки. Который даже не задумался, а интересует ли оно меня. — Ты настолько уверен, что я соглашусь? — Что? — теперь уже он не понимает, о чем я. — Ты предложил мне выйти замуж, расписал все подробности нашей будущей жизни. Но так и не спросил, а согласна ли я вообще? — Лар, — он улыбается мне, как несмышленой девочке. — Ну зачем же я буду спрашивать? И так ясно, что ты скажешь мне «нет». Ты всегда сначала отказываешься, а потом только думаешь. Так что давай мы сделаем наоборот. Ты сначала подумаешь. Хорошо подумаешь, долго. Я ведь, знаешь ли, никуда не спешу. Мне еще с дочерью надо познакомиться, дать ей время привыкнуть ко мне, к мысли, что она уезжает. Дать вам время собраться. А дня через два мы вернемся к этому разговору. Вот тогда и спрошу. — Щедро, — улыбаюсь ему в ответ. — А ведь мог бы честно сказать, что непременно спросишь меня после свадьбы. — Ну, видишь, я тоже меняюсь. Не вижу. Но говорить ему об этом не стала. Если он хочет свои два дня — мне ж разве жалко? Тем более, что дочь… Моя маленькая, слабенькая, болезненная девочка. Которой просто жизненно необходим ее папа. Не только чтобы не быть бесконечно одинокой среди существ другого вида. Но, как выясняется, чтобы просто выжить. Вырасти, стать однажды взрослой — сильной, здоровой, смелой, уверенной. И быть может, однажды она сумеет — маленькая авенэя, воспитанная людьми — объяснить своему народу, что люди — это не еда и не забава, что надо искать другой выход. И принцессу вампиров, возможно, услышат. Особенно, если ее будет слышать папа… — Светоч! — прерывает мои раздумья возглас Анхена. — Спит она, как же! Руку давай, быстро, — он хватает меня за руку и почти бегом устремляется вперед. Мы уже дошли до набережной, а здесь по-летнему многолюдно. Парочки, а то и целые семейства с надувными кругами, матрасами, пляжными зонтиками и прочим весьма объемным барахлом то и дело попадаются на пути, замедляя наше движение. Но вампир несется не напролом, раскидывая встречных взглядом, а крайне корректно огибая возникающие препятствия. Потому ли, что на набережной много детей, а он все-таки вспомнил вампирское правило «ребенок неприкосновенен», или не желая привлекать излишнего внимания? Не знаю. Меня в тот момент гораздо больше интересует, куда мы так мчимся. — Девочка, ты потерялась? — доносится до меня издалека чей-то возглас. И я вижу Яську. Босая, растрепанная, в одной ночнушке, она ловко уворачивается от протянутой к ней руки и стремительно бежит к нам навстречу. Лицо залито слезами, в глазах, не защищенных очками, — паника. — Ася! — Анхен отпускает меня и вырывается вперед. Ловит ее на бегу, подхватывает на руки, прижимает к себе. — Что же ты творишь, малышка? Разве можно ходить одной? Разве мама тебе разрешает? — выговаривает он ей, одновременно приглаживая ее спутанные ото сна белые кудри. — Ты ушел! — рыдает она, судорожно вцепившись ему в шею. — Я уснула, а ты ушел! Забыл меня! Потерял! Бросил! Опять! Только нашелся, и опять! — Ну что ты, Асенька, что ты такое придумала? Мама просто мне город показывала, пока ты спишь. Она сказала, ты долго будешь спать, и мы успеем вернуться. — Я не долго! — не успокаивается дочь, горло все так же перехватывает рыданиями, слезы катятся без остановки. — Я вообще могу не спать, я большая уже! И город я тоже могу показать, я здесь все знаю! — Правда? Ну хорошо. Тогда покажешь мне, где здесь самый большой магазин игрушек. А то мы с мамой так до него и не дошли. — А зачем тебе? — косится она подозрительно. — Да мне, если честно, совсем не нужен. Но вот моей дочери там могло бы что-нибудь пригодиться. — Какой дочери? У тебя есть дочь? Еще одна, кроме меня? Ты поэтому так долго не приходил? У тебя уже есть дети и тебе не нужно больше? — вместо того, чтобы успокоиться, заинтересовавшись игрушками, она лишь сильнее разволновалась. — Моей дочери. Одной-единственной. Тебе, — очень нежно он вытирает с ее щечек слезы. — Другой у меня нет. Другая мне и не нужна. Только ты, моя маленькая потерянная принцесса. — Я не потерянная, — бурчит она, громко шмыгая носом, но все же успокаиваясь, — я дома живу. Это ты все время теряешься. — Больше не буду, Асенька, — улыбается он и, прижимая к себе ее головку, целует в лобик. — Больше не буду. А я стою и смотрю на них. Что мне еще остается? Только стоять и смотреть. Моя дочь, моя ненаглядная девочка, моя боль, моя гордость меня больше не замечает. Объявившийся из ниоткуда папа мгновенно затмил для нее всю вселенную. И я могу понять ее, могу осознать, что она чувствует сейчас, прижимаясь к нему, и насколько это для нее важно. Но не могу проглотить стоящую в горле горечь: я теряю ее, мою ласковую тихую девочку. Я ее теряю. С каждым новым словом их продолжающегося диалога. — Я не Асенька, я Ясенька, — поправляет малышка своего ненаглядного родителя. — Яся. Ясмина. — Не для меня, моя радость. — Анхен! — я промолчала на кладбище, не желая спорить с ним в таком месте. Но дальше молчать уже не могла. — Последним желанием твоей жены было дать дочери именно это имя. Я ей поклялась, Анхен. Давай ты не будешь ничего переделывать. — Переделывать я не буду. Только добавлю. Не надо сразу смотреть на меня, как на врага. Я не враг — ни тебе, ни Ясмине, ни нашей дочери, — он оглядывается в поиске ближайшей скамейки. — Давайте присядем. Садимся. В центре города, на самой оживленной его улице. В мире, где вампиров не существует. — Согласно уходящей вглубь тысячелетий традиции, — рассказывает малышке Анхен, — у каждого эльвина два имени. Твоя мама жила среди нашего народа, и может подтвердить, что это действительно так. — Да, — вынуждена кивнуть я в ответ на вопрошающий взгляд дочери. — И вот, согласно той же традиции, одно имя новорожденному эльвину дает его мама. А второе — папа. Твоя первая, истинная мама подарила тебе свое имя — Ясмина. И ты, конечно же Яся, этого нельзя ни отменить, ни переделать. Но, будучи твоим папой, я имею не только право, но и обязанность, принимая своего ребенка, наречь ему имя. Второе имя, которое должно быть у каждого эльвина, если он не изгой, от которого отказались его родители. Ты ведь примешь его от меня, солнышко мое ясное? — Да, — шепчет она смущенно. Щечки покраснели, она действительно ждет. Первый дар своего внезапно найденного отца — имя. — Я называю тебя Асианой, моя ненаглядная. Отныне ты Ясмина Асиана ир го тэ Ставэ, моя дочь, светлейшая авенэя Эльвинерэлла. Для близких — просто Ася. Я выбрал специально, чтоб было похоже, и тебе было легче привыкнуть. Ты ведь не откажешься быть моей Асенькой? Конечно, она не откажется. Она вновь обнимает его, блаженствуя от его близости, он целует ее в макушку, перебирая пальцами тугие кудри. — Я не смогу, Лара, — горько шепчет он мне поверх головы ребенка. — Я понимаю, это был ее дар, но… слишком больно. Видеть перед собой точно такую же девочку, и понимать, что она — другая, что той уже нет, по моей вине… Не уследил, не уберег… Еще и звать тем же именем… Я просто не смогу произносить его вслух. День за днем. Перехватывает горло. Имя останется, но… Не проси о большем. Киваю. Что еще остается. Хоть дочери он сумел объяснить все красиво. Одарить, а не просто переименовать. Все же умеет он быть прекрасным принцем из волшебной сказки. Так жаль, что лишь временами. И, рано или поздно, наша маленькая девочка вновь увидит темную сторону его натуры. В первый раз она его остановила. Но получится ли у нее во второй, в третий?.. Ведь он ей действительно очень нужен — ее папа, совсем такой же как она… А я очень нужна своей семье, они ведь там просто в шоке от его феерического появления. И потому, оставив счастливого папочку скупать дочурке магазин, бегу к свекрови. Надо успокоить мужа и старшую дочь, покормить младшую. И уговорить Ольгу, Андрюшину сестру, присмотреть за Таюшкой пару дней, пока у нас гостит светлейший вампир. Анхен совершенно прав, встречаться им с малышкой незачем. Андрея у матери уже не застала. Не выдержал, отправился меня спасать. Но с Ясей уже, видимо, разминулся. И что он там думает, обнаружив пустой дом с распахнутой настежь дверью? Или Яська вылетела в окно? Пока уговаривала Ольгу, которая в принципе была не против посидеть с малышкой, но предрекала, что молоко у меня «сгорит», а даже если нет, то Тая грудь после бутылочки не возьмет, пока перевозила Таисью от бабушки к тете, пока добиралась потом с Ксюшей до дома — к встрече двух самых главных мужчин моей жизни уже опоздала. Но дома все было мирно, прямо таки сказочно. Андрей с Анхеном уютно расположились в нашей маленькой гостиной и… увлеченно беседовали. Светлейший вампирский Владыка старательно изображал человека. Не мальчика Антона, конечно, а, сообразно обстановке, маститого доктора Антона Ивановича, не понаслышке знакомого с проблемами гематологии, и потому способного увлечь моего мужа крайне содержательной беседой на профессиональные темы. Вампирское обаяние, к сожалению — а может, и к счастью — не сдают на временное хранение при пересечении Границы, как и весь восьмисотлетний опыт ведения всевозможных переговоров. Андрей… нет, не возлюбил его, конечно, до желания отдать ему свою жену и разрушить семью в угоду дорогому гостю, но признал весьма разносторонним человеком и интересным собеседником. И они увлеченно обсуждали, спорили, приходили к общему мнению и вновь расходились во взглядах. От медицины перешли на политику, историю, проблемы государственного устройства и пути развития цивилизаций. Мне осталось лишь присоединиться к беседе. И мысленно благодарить Анхена, что он описывает достоинства конституционной монархии вообще, а не жизни в Светлогорске в частности. Но разговоров о будущем Антон Иванович избегал, сверкать очами своими вампирскими даже и не думал. И потихоньку я сумела выдохнуть. И даже расслабиться на диване рядом с мужем. Все же день был тяжелым. Яся сидела на коленях у своего ненаглядного папочки, прижимаясь к нему всем тельцем и блаженно щурясь, как сытая кошка. Ксюха попыталась ее оттуда сцарапать, но успехом попытка не увенчалась. Ксюша злилась, ревнуя сестру и не находя себе места. Она посидела на коленях у Своего Папы, посидела на коленях у мамы… Но это не давало ей ничего, папа с мамой были у нее всегда, их объятья — не экзотика, ей нужна была Яся, которая тоже прежде была у нее всегда, а теперь… Она ходила кругами и звала Яську играть, соблазняла новыми игрушками, купленными для них Анхеном. Все без толку. Яся лишь мотала головой и теснее прижималась к папе. Громко хлопнув дверью Ксю отправилась играть одна. Я заглянула минут через пятнадцать. У всех кукол — а Владыка не поскупился, их было много, этих купленных Анхеном кукол — так вот, у всех до единой были оторваны головы и конечности, кукольная мебель старательно переломана, кукольная посуда перебита, кукольная одежда изорвана. А Ксю, пыхтя от натуги, кромсает ножницами свои новые, подаренные добрым дядюшкой Анхеном, шорты. — А я играю! — с вызовом сообщила мне дочь, поднимая на меня злые зареванные глаза. — И во что же? — интересуюсь, вынимая у нее из рук ножницы. — Они жили, — кивает дочь на растерзанных кукол. — Жили-жили, дружили, никого не трогали. А потом пришел король эльфов и всех убил! Все сломал! Все уничтожил! — крик переходит в рыдания — громкие, горькие, безутешные. — Нет, — качаю я головой, садясь и пристраивая дочь на колени. — Все было совсем не так. Это другая сказка. Король эльфов… он не был злым, просто был он чудовищно одинок. У него никого не было — ни родных, ни друзей — совсем никого. И холодно и темно было в его душе. И вот он шел — и увидел свет, что горел в одном маленьком домике. И он подошел, и заглянул в окно. И увидел счастливую семью, в которой жили любовь и счастье. А эльфы видят любовь и счастье как самый яркий свет, который только можно себе представить. Ощущают как самое жаркое тепло. И позавидовал король эльфов этой семье. И захотел погасить их огонь. Уничтожить свет, уничтожить тепло… Он просто забыл, понимаешь, что если огонь погасить, то уже не согреться. Но одна маленькая девочка — одна маленькая храбрая девочка — ему об этом напомнила. Сказала, что тепла у нас много, и мы поделимся. Дадим погреться у нашего огня. И чуть-чуть отдохнуть. Ведь путь эльфийских королей так долог… И король эльфов проникся, и принес свои дрова для костра, чтоб тот горел еще ярче, еще теплее… — Не нужны нам его дрова! Пусть Яську вернет! Он заколдовал ее, заколдовал, ты разве не видишь?! Он хочет ее украсть! Он специально надарил нам всяких подарков. Специально сидит там и претворяется хорошим! Все эльфы злые, злые! — Нет, ну что ты? Он не злой. И Ясю он хочет спасти. Ей плохо среди людей. Ты же видишь, какая она у нас маленькая, слабенькая. Ей нужно в волшебную страну. Там растут особенные цветы, эльфы пьют их нектар и набираются сил. И Ясе тоже нужен этот волшебный нектар. Без него она не вырастет. Не станет здоровой и сильной. Ты же знаешь, Яся у нас волшебная девочка. А волшебные существа в реальном мире не выживают. Ей надо обратно, в свою сказку. — Тогда мне тоже надо в сказку! — А реальные люди не выживают в сказках, — вздыхаю я совершенно искренне. Ксюша не отвечает. Она громко сопит, отчаянно прижимаясь ко мне и уткнувшись носом мне в шею. А я обнимаю ее и глажу по волосам, по все еще вздрагивающей спине. Долго, пока моя кроха не засыпает. И лишь уложив в кроватку, возвращаюсь к нашему гостю. Яся тоже уснула, так и не выпустив отца из объятий, и Анхен собирается уходить. Андрей великодушно предлагает ему остаться на ночь у нас, но Владыка лишь улыбается: — Еще я немного голоден. И почему-то не думаю, что вы с супругой готовы мой голод утолить. — С кормлением вашей дочери как-то справлялись, — не понимает его мой муж. — Есть нюансы, — Анхен не спешит вдаваться в подробности. — Трупов море нам завтра, надеюсь, не вынесет? — я еще помню его объяснения, что десяток жаждущих секса с ним дев легко позволяют обходиться без убийств, но уж пусть подтвердит. — Никаких трупов, — кивает он. — Но подробности этой ночи запомнят не все, надеюсь, за это ты меня не осудишь. Асю он укладывает лично. — И ты не боишься, что у них кроватки стоят так близко? — спрашивает только, никак не комментируя растерзанные подарки. — Боялась бы — не поставила. Утром они все равно найдутся в обнимку в одной кровати. Живые и невредимые… Первые годы было действительно страшно. Но мы справились, Яся для людей не опасна. — Так не бывает, она ребенок. — Так есть. Из дома выхожу вместе с Анхеном, мне надо забрать у Ольги на ночь мою малышку. До дома Ольги он вызывается проводить. Что ж, так даже лучше. — Знаешь, я все же не буду ждать два дня, чтобы тебе ответить. — Ждать два дня не разумно. Вам надо собираться. — Нет, Анхен. Мой ответ — нет. — Ты позволяешь твоим обидам говорить сейчас за тебя, — не принимает он отказа. — Не угадал. Свои обиды я отпустила. И простила тебя. Давным-давно. Приняла, что ты — это ты, и по-другому ты поступить не мог, не можешь и не сможешь. Вот только любовь прощение не воскрешает. А моя любовь к тебе умерла где-то в подвалах Владыки, а быть может — еще по дороге к ним. Я могу понять, почему ты сделал это. Но любить того, кто поступил так и не мог поступить иначе, я не в силах. — Я изменился с тех пор. — И поэтому, сняв очки, ты послал пятилетнему ребенку мощнейший ментальный приказ? Может и изменился. Прежде детей ты не трогал. — Прости. — Простить не значит забыть, — лишь качаю головой с печальной улыбкой. — И, даже прощая, невозможно вновь поверить тому, кто однажды предал. И невозможно полюбить его вновь… Я помню время, когда я с замиранием сердца ловила каждую твою улыбку, каждый твой взгляд, помню, как мне хотелось порадовать тебя, заслужить твое одобрение. Как я смотрела на твои губы, и мечтала, чтоб ты поцеловал. Но сейчас… Мне не важно, одобряешь ты меня или нет — слишком за многое я тебя не одобряю. Ты пытался польстить мне, назвав меня равной — вот только я тебя равным себе не считаю. Ты Великий Владыка, и, возможно, еще станешь одним из самых великих правителей, ты сумел уничтожить абсолютное зло — твоего дядю. Вот только ты сделал это не вместо того, чтобы отдать меня ему на пытки, а после того. После того, как он жестоко пытал меня, как он затравил и подвел под пытки твою жену. Что толку, что ты победил, если перед этим ты даже не попытался спасти тех, кто тебе верил, кто был полностью от тебя зависим? Если ты просто отдал? Если ты не способен бороться за жизнь, только мстить до смерти?.. Анхен, которого я любила, никому не позволил бы тронуть тех, кого поклялся защищать. Он бы дрался за них, а не после их смерти. Он бы никогда не пожелал зла ребенку. Но ты — не он. И выходит, я любила не тебя. Свою мечту о тебе, иллюзию… — А целовала тебя тоже иллюзия? — он вдруг оказывается близко-близко. Одной рукой обхватывает за талию, другой запутывается в волосах. — И голову ты теряла исключительно от фантазий? — его губы накрывают мои. И я пытаюсь не реагировать, пытаюсь не отвечать… Но меня пьянит его запах — такой родной, такой бесконечно знакомый, его дыхание на моих губах, его нежность, его все возрастающий напор… И я растворяюсь в его поцелуе, забывая обо всем на свете, сгораю, чтоб возродиться вновь, пью его и не могу напиться… — Ты моя, Лара, — шепчет он мне, оторвавшись от моих губ. — Ты можешь сказать миллионы обидных слов, ты имеешь на них право. Ты можешь отвергать меня, отворачиваться, обижаться. Но твое сердце стучит так же бешено, как и прежде, твое тело все так же жаждет стать единым с моим, твоя кровь все так же стремиться к Слиянию. — Нет, — выворачиваюсь из его объятий, отступаю на шаг. И чувствую, что на глазах выступают слезы. — Нет. Все это уже было, Анхен. Не единожды и не дважды. Все то же самое, слово в слово, действие в действие. Ты совершаешь нечто, что, как мне кажется, ни простить, ни принять невозможно, исчезаешь на время, потом появляешься — с извинениями, с любовью, с поцелуями. И я тону в твоих объятьях, схожу с ума от сексуальных страстей, соглашаюсь все забыть, начать все заново и… Нет, Анхен, — я решительно качаю головой. — Эти качели не для меня, я из них выросла. Да, ты желанен, как прежде. Да, мое тело реагирует. Но душа — нет. Мне никогда не полюбить тебя снова. А влечение тел… вампиру ли не знать, как мало этого для счастливой совместной жизни. — Но ты создана для меня. Мы созданы друг для друга. — Мы — нет. А вот первое утверждение истинно. Меня действительно создали для тебя. Твоя дорогая бабуля облагодетельствовала девочку не бескорыстно. Она не просто усилила мою регенерацию. Она превратила меня в лекарство. Для своего непутевого внука, — Сэнта говорила, что я однажды пойму. Я и поняла. Семь лет — достаточно долгий срок для раздумий и размышлений. — Моя кровь умиротворяет. Гасит твои приступы безумия. Должна гасить. Лекарство, конечно, не совершенно, а может, его надо принимать лет сто без перерыва, чтоб появился стойкий результат, инструкций бабуля не выдала. Но это свойство моей крови, полагаю, одна из причин, почему Яся так спокойна. Почему не бросается на людей, как другие вампирята. — Бред, — недоверчиво хмурит он брови. — Найди другую причину. Она говорила, что я нужна тебе. В девятнадцать лет я, конечно же, думала, что эти слова о любви, о счастливой совместной жизни… Но Лоу прав. Фраза «ты для него» совсем не обязательно о счастье. В данном случае я лишь предмет, необходимый в обиходе. Меня превратили в вещь. Создали для тебя, да. — Нет, — качает головой Владыка. — Вернее, даже если Сэнта и намудрила что-то в этом роде, в чем я не уверен, я этого в виду не имел. Я всегда хотел видеть тебя своей любимой. Не кувшином с кровью. Не флаконом с лекарством. В конце концов, это даже унизительно, превратить мою любовь в костыль. Я не инвалид. И я не болен. И со своими проблемами я справлюсь сам… Мне просто одиноко без тебя, Ларис. Мне нужна твоя улыбка. Твоя рука в моей руке. — Я верю. Вот только мне это больше не нужно. Я хочу держать за руку своего мужа. Идти по жизни с ним, не с тобой. — Ты нужна своей дочери. — Я нужна всем своим детям. А Тая вынуждена жить у тетки, пока ты гостишь у нас. Или ты думаешь, что я откажусь от своей дочери ради твоей? — Ты утверждала, что Яся тоже твоя, — мгновенно обижается он. — Ты приучила ее к своей любви, ты научила звать тебя мамой. И просто закроешь за ней дверь? — Не просто. Но я учила ее, что любить друг друга это не значит мучить. Любить — это значит позволить быть счастливым. Каждому на своем месте. Позволить быть счастливым тому, кого ты любишь. И позволить быть счастливым себе. Разве смогу я быть счастливой, если не пущу ее с тобой туда, где ей будет действительно хорошо? Притворяясь, что и с нами ей тоже неплохо? Но разве сможет быть по-настоящему счастлива она, видя, как я мучаюсь рядом с ней в месте, для человека не предназначенном? Как страдает папа Андрей и сестры от того, что ее вампирский папа Анхен разрушил ее человеческую семью? Разве не станет она, подрастая, винить во всем себя? Как винила себя в детстве Ясмина — за смерть отца, смерть матери… — Ну почему ты непременно собираешься мучиться? Я зову тебя стать моей женой, Владычицей. Только подумай, сколько хорошего ты сможешь сделать для людей. — Только подарить им еще одну красивую ложь. Я даже Бездну не смогу пересечь, если ты забудешь оставить распоряжение слугам. И я никогда не смогу сделать ничего, кроме того, что ты мне позволишь. То есть кроме того, что ты мог бы сделать и сам. Жена Владыки — не владычица, ее просто так называют. И мне давно не девятнадцать лет, чтоб я купилась на звучное наименование, поверив, что высокий статус может заменить любовь, и променяв мою семью на фантик от конфетки. Я уже жила в твоем дворце, Анхен, богатством покоев и звучным титулом меня уже давно ни в один дворец не заманишь. Я люблю своего мужа. Я обожаю своих детей. У меня есть возможность творить. Есть признание меня, как художницы. Есть друзья, которые меня понимают. И это для меня самое главное сокровище. То, без чего жизнь станет бессмысленной. И я не готова от него отказаться. — А от собственной молодости откажешься так же легко? — Молодость проходит. Для людей это естественно. — Правда? Только не говори, что не смотрелась в зеркало. Ты все еще выглядишь, как юная девочка, а ведь тебе почти тридцать. — Регенерация, — пожимаю я плечами. — Регенерация, — соглашается он. — Но, видишь ли, Лара. Регенерация у тебя включается только после укуса вампира. Твою молодость длила моя дочь. Она уйдет — и молодость закончится. Ты начнешь стареть так же, как и все прочие люди. — Правда? — улыбаюсь я совершенно искренне. — А я уж и не надеялась почти. Ты себе представить не можешь, насколько неудобно выглядеть юной. Тебя постоянно воспринимают несмышленой малолеткой, смотрят сверху вниз, надо столько усилий приложить, чтоб тебя хотя бы просто услышали! Меня достали просьбы позвать маму. Муж со мной уже скоро по улице будет идти стесняться. — Ой, лукавишь, Ларис, — не верит мне Анхен. — Люди мечтают о вечной молодости. И не только те, что с обожанием взирают на вампиров. Все. — Не соглашусь. Вечная молодость была бы замечательна, будь она как у вампиров — для всего народа. А быть вечно молодой среди расы, которая стареет — неудобно, не более. Не комфортно. А мечтают — да те, в основном, кто свою единственную молодость провел бездарно, хотел бы переиграть. И встретить того самого мальчика. А я своего уже встретила, мне все остальные зачем? Я не вампир… — Ты бы знала, как жаль, что ты не вампир, — вздыхает в ответ Владыка. — Тебе столько дано, а ты не хочешь даже пытаться… Ведь ты моя, Лара. Мое сердце, моя душа, моя совесть… — Так моя ли вина, что ты уничтожил собственную душу? Разбил ее вдребезги, а теперь тщетно пытаешься склеить осколки? — Но я люблю тебя, Ларис. Неужели это совсем ничего для тебя не значит? — Это льстит моему самолюбию, — признаюсь ему честно. — Очень льстит, правда. Но ответить мне нечем. Я смотрела на вас сегодня, пока вы беседовали. Двое мужчин, интересных, знающих, увлеченных. Но только один из них настоящий. Не ты. Прости. У меня нет другого ответа. Они с Ясей уехали через день. Целый день на сборы, прощания, слезы, обеты. К нам приходила бабушка, тетушки, кузены, кузины. Желали Ясеньке счастья, желали удачи. Бабушка плакала. Яся держалась. Смотрела на всю суету вокруг нее скорее недоуменно, больше следила, как мне кажется, чтоб папа опять не потерялся. И лишь когда Анхен открыл перед ней дверцу своего огромного черного внедорожника, приглашая садиться, словно очнулась: — А почему одно кресло детское? А Ксюша? Она разве не едет? И, услышав «нет», отчаянно, безнадежно расплакалась. Вцепилась в сестру — хмурую, молчаливую. Пытающуюся держаться из последних сил. Но тут… тут они рыдали уже обе, а мы медлили, не решаясь разорвать их. — А ведь ты могла бы этого избежать, — укоризненно взглянул на меня Анхен. — Какой ценой? Разрушив все, что мне дорого? И добившись в итоге того, что всем станет вдесятеро больнее? — Но себе ты оставляешь лазейку. — А ты хотел, чтоб у твоей дочери была мать. И ты поклялся. — Да, — кивает он. — Я поклялся. Смирившись с тем, что в Страну Людей я с ним не поеду, Владыка попытался расплатиться с нами за все, что мы сделали для его дочери. Но его деньги заинтересовали Андрея так же слабо, как и меня: — Все, что я делал, я делал для своей жены и своей дочери. Не для вас. Вы вправе воспользоваться плодами, но оценивать свою любовь я не позволю. — Я согласен, не все можно измерить деньгами. Но, скажем, перевод в Москву, в одну из ведущих клиник… или должность главврача в этой… Я мог бы устроить. — Не приму, не тратьте зря силы. И если вы действительно считаете себя обязанным нам хоть немного — оставьте в покое мою жену. Вы потеряли ее. Давно и, я уверен, навсегда. По доброй воле она к вам не вернется. Так умейте проигрывать достойно. — Я просто пытаюсь быть благодарным. Разве это, по-вашему, не достойно? — Оплатить свой долг? — поддержала я мужа. — Нет, Анхен. Ты передо мной в неоплатном долгу. Таким он и останется. Чтобы ты никогда не смог сказать, что за дочь ты со мной расплатился. И чтобы ни ты, ни кто угодно другой из тех, кто тебе подчиняется, никогда и пальцем не трогали мою семью. Не причиняли им вред — ни словом, ни действием. Ни мне, ни мужу, ни детям, ни внукам, ни правнукам, никому из потомков до тех пор, пока возможно будет еще отследить родство. И если ты действительно мне благодарен, ты поклянешься в этом. Он поклялся. Я знаю, его клятвы не самые нерушимые в мире, но он поклялся, а это лучше, чем ничего. И еще одну клятву с него я потребовала: — Ты помнишь птичку, что я нашла когда-то? Ты еще верил, что Лоу ее заколдовал. — Было бы сложно не поверить. — Но все же попробуй. Я подарила ее нашей дочери, как единственный способ связи со мной. Она коэрэна, она не будет видеть лишь тень. Она увидит меня во плоти, услышит, мы сможем общаться. Поклянись, что не станешь мешать. Что не отнимешь. Ты говорил, что нашей дочери нужна мать. Так не лишай. Он вздыхает. Молчит, сжимая недовольно губы. Потом все же решается. — Хорошо. Я клянусь. Птичка останется у Аси и я не стану препятствовать, чтобы она носила ее. Надевай, где ты ее прячешь? — оборачивается он к дочери. — У меня ее нет, — отвечает ребенок. — Она спрятана. В очень тайном месте. Вот найду и тогда надену. — А мне не расскажешь, что это за место? — Нет. Это наш с мамой секрет. — И по-твоему это разумно? — вновь поворачивается он ко мне. — Ты обнадеживаешь ребенка столь ненадежной вещью, да еще и боишься рассказать мне, где эту вещь искать. Она же совсем дитя, Лара. А если она не найдет? Кто будет виноват, снова я? — Она обязательно найдет, Анхен. И мы с ней обязательно увидимся. Не волнуйся, я видела это во сне. Одном из тех, что непременно сбываются. Он лишь качает на это головой, веря, не веря — я не знаю. Главное, что не отказывая. — Я бы хотел, чтоб ты пришла и в мои сны. Что ответить на это? Лишний раз повторить все то, что не раз уже сказано? Молчу. Его сны мне не подчиняются. Пусть смотрит, что хочет. — Но один подарок у меня для тебя все-таки есть, — произносит на прощание Владыка. — Не клятвы и обещания. Всего лишь украшение для твоих волос. Которое, я надеюсь, ты у меня примешь, — и он достает из кармана… заколку. Ту самую, что он дарил мне когда-то на крыше светлогорской больницы. Ту, что приглянулась некогда сынку прокурора, ту, что, как я полагала, навеки сгинула. А он ее, оказывается, нашел. — Она ведь уже твоя, верно? Одну и ту же вещь невозможно подарить дважды. Я лишь возвращаю. Я взяла. Хотя, кажется, руки дрожали. — «Носят ли вампиры серебряные заколки?» — повторила я свой давний вопрос. — Как жаль, что я уже знаю ответ. Как жаль, что он вышел настолько жестоким… Откуда у тебя с собой эта заколка? Неужели ты привез ее специально? — Я же сказал, я ехал к тебе. И надеялся, что эта вещь поможет мне до тебя докричаться. Все еще надеюсь. Я совершал ошибки, да. Но не совершаешь ли ты сейчас еще большую ошибку, отталкивая протянутую руку? Отказываясь даже попытаться начать все с начала? — Я уже пыталась, Анхен. Много раз. Ошибкой была уже вторая попытка. — Все та же категоричная моя Лариска, — вздыхает он. — Самая несносная из всех несносных. Что ж. Просто носи ее и знай, что я люблю тебя. И если когда-нибудь ты передумаешь… Или тебе понадобится моя помощь… Просто позови. Он обнимает меня на прощание. Крепко, долго. Целует в щеку. А потом все же вынуждает Яську отпустить сестру, сажает ее в машину и уезжает. Ксюша рыдает на руках у отца. А я все смотрю вслед черной человеческой машине, на которой Владыка вампиров покидает наш город. Моя первая любовь, так и не ставшая Единственной. Моя мечта, которая не сбылась. Нет, я не хочу вернуть все вновь. Но и забывать я не намерена. Уверенным жестом я заколола волосы королевским конэсэ и отправилась за Таей. Моей доченьке пора вернуться домой. Конец четвёртой книги

----------