Пролог

Пролог

1 апреля 1893 года. Варшава

— Ступайте, — произнес Николай Александрович, — я пойду посплю. Что-то скверно себя чувствую. До завтра вы свободны.

Свита чинно поклонилась и позволила цесаревичу уединиться в своих покоях. А сама оживленно расползлась. Время было еще довольно раннее, чем они и хотели воспользоваться.

Цесаревич же выждал до сумерек.

Переоделся в партикулярное платье самого нейтрального вида и, прихватив своего адъютанта, направился на выход. Но не парадный, а для слуг. Не побрезговал. Туда, где его уже ждал извозчик, нанятый адъютантом загодя.

— Трогай, — приказал Ники, и пролетка бодро покатилась по улицам Варшавы…

Письмо Алисе, которое желала мама, он написал. С задержкой в несколько дней. Правильное. Выверенное. Безупречное. Мария Федоровна его даже похвалила. Но до того, буквально через час после скандального разговора, он написал иное послание и передал по доверенным каналам.

Яркое и очень искреннее.

В нем он признавался Алисе в любви, в том, что он от нее не отступиться и что следом должно прийти ужасное письмо, которое его заставили написать. Но его нужно сжечь не читая. А если и читать, то знать — это не он…

Мама казалась довольной.

С ее колокольни все выглядело так, словно сын совсем немного погрустил и успокоился. А вся эта «гессенская блажь» выветрилась из его головы. Он ей вообще стал нравиться. Собранный, серьезный. Начал интересоваться делами армии. Особенно на германской границе. И слова умные говорил. Вроде как за Жоржем повторяя, но на свой лад. Поэтому, когда командующий Варшавский военным округом пригласил его, мама даже не стала переживать. Отпустила с чистым сердцем…

Пролетка быстро домчала до парка и выгрузив пассажиров, осталась их дожидаться. Извозчику дали денег вперед, оплатив и простой, и беспокойство. И пообещали накинуть сверху.

Николай быстрым шагом продвигался по парку, который в отличие от столицы уже в известной степени расцвел. Снег и лед сошли, а все вокруг утопало в молодой зелени.

Алиса стояла у балюстрады. Простое темное платье и шляпка с вуалью. Рядом компаньонка, отступившая при его появлении и начавшая с преувеличенным вниманием изучать уток.

— Я чувствую себя героиней какого-то романа, — нежно улыбнувшись, произнесла Алиса. — Все эти странные письма, телеграммы… эта встреча инкогнито. Милый Ники, что происходит?

Его губы дрогнули.

— Я люблю тебя. Полюбил сразу, как увидел. И с тех пор чувство только окрепло.

— Ники… милый мой Ники. Я тоже тебя люблю. Но зачем вся эта таинственность?

— Ты сожгла второе письмо?

— После того как прочла. И ничего не понимаю. Это мама тебя заставила его написать?

— Я должен сказать. Сейчас. Потому что во второй раз у меня может не хватить духу. Ты должна знать, почему все стало так трудно. Это не политика. Вернее, не только политика. Это… — он задержал дыхание и ненадолго закрыл глаза. — Моя семья полагает, что ты больна. Что ты носишь болезнь в крови. Ту, от которой умер твой дядя Леопольд и твой брат. Малокровие. Они боятся, что наши сыновья могут родиться с этим, а наших дочерей из-за подозрений никто не станет брать замуж. Их пугает одна мысль о том, что наследник русского престола может умереть от царапины.

Он выпалил это и замер, боясь взглянуть на нее.

Она не отвечала.

Было тихо. Если не считать звуков природы и далекого смеха какой-то незнакомой компании.

— Алиса… — тихо произнес Николай, поднимая на нее глаза. — Ты сердишься?

— Нет, — ответила она, но тональность была такая, что сомнений в изрядной злости не возникало. — Твоя семья считает меня больной. И ты тоже?

— Я в это не верю! — быстро и горячо произнес Николай. — Слышишь? Не верю! Ты здорова!

— А если нет?

— Даже если так — это ничего не меняет. Для меня.

Алиса подняла вуаль.

Глаза у нее были сухие и очень серьезные. Минуту она помолчала, после чего спросила:

— И что же нам делать, Ники?

Николай открыл было рот, чтобы сказать свое привычное «нужно подождать». Но осекся, не произнеся ни звука. Потому что перед его глазами вдруг встал Жорж.

Мама с самого его возвращения с Кавказа ставила брата в пример. Часто. Слишком часто. Он, Николай лишь терпел это, кивал и улыбался. Злился. Нередко сильно. Раздражаясь тому, что его старания не находят признания. Но… сейчас задался неожиданным для себя вопросом: что бы сделал Жорж?

Ему казалось, что брат творил все, что хотел.

Чудил на всю империю.

Гонял на этих громыхающих моторных колясках под окнами отца. Стрелял по картам на приемах дяди. Давал интервью, от которых у половины Петербурга делались нервические припадки. Спал с кем попало. Позволяя себе задирать юбки даже чокнутым поэтессам, от которых все вокруг шарахались.

И что же?

А ничего.

Папа ворчал, мама воздыхала, и оба смотрели на него с плохо скрываемой гордостью. Лишь изредка вспыхивая раздражением, когда он вытворял что-то особенно рьяное. Но ему все сходило с рук. Вот буквально — все.

Бисмарк же, как ему тут шепнули, даже назвал Георгия вольтерьянцем старой закалки. И вообще, оценивал высоко.

Почему?

Николай сколько ни думал, ответа не мог найти. Его самого, Жоржа, не спрашивал, тот после возвращения его невероятно бесил. Казалось, что он с ума сошел. Но сейчас цесаревичу в голову внезапно пришел ответ, который объяснял все.

Жорж действовал.

Не спрашивал, не согласовывал, не оправдывался, а действовал, словно тот чертов мушкетер из романа Дюма, который он иногда цитировал. Если бы решил проконсультироваться и посоветоваться, то никто и никогда бы ему не позволил залезть под юбку этой Гиппиус. Отговаривали бы всем миром. Поэтому он просто сделал это с видом «а что такого?»

И так во всем.

А как он забирал себе доходный дом мадам Рукавишниковой? Он, цесаревич, сгорал от стыда. Но не Жорж. Тому вообще, казалось, было плевать. Миша даже помянул поговорку «ссы в глаза — все божья роса». И она была не в бровь, а в глаз.

Ну что же… Значит, и ему пора становиться таким. Если не во всем, то хотя бы в главном деле своей жизни. Каковым он почитал отношения с Алисой.

Где-то на второй минуте гробового молчания Ники произнес:

— Нам надо обвенчаться.

— Что?.. — ахнула Алиса, глаза которой округлились до невероятных размеров.

— Обвенчаться, — повторил Николай тверже. — Не просить. Не ждать. Не выторговывать согласие годами. Ты примешь православие, и мы тихо обвенчаемся. Лучше за границей, когда я буду с каким-нибудь официальным визитом. Священник, двое свидетелей и все. А потом я просто поставлю папу перед фактом, что теперь ты моя жена перед Богом и сделанного не воротишь.

— Ники… — она словно бы задохнулась, но быстро взяла себя в руки. — Это же… безумие! Совершенно невероятный скандал! Твоя матушка…

— Матушку мы переживем, — сказал Николай с неожиданной для него жесткостью. — Она проглатывает как-то все чудачества Жоржа, так что смирится и с нашим венчанием.

— А если нет? Если твой отец не простит? Ты понимаешь, что он может лишить тебя прав?

— Понимаю.

— И что тогда? Как мы будем жить?

— Ответ подсказал Жорж, который шантажировал маму, заявляя, будто бы возьмет одну из своих любовниц и уедет в Новый Свет. Грубо. Пошло. Но, как мне кажется, это рабочее решение. Он их умеет находить. Уедем в Америку. Купим землю. И будем там тихо жить, вдали от всех этих скандалов, дворов и безумных правил.

— Ники, я серьезно!

— И я серьезно! — произнес он порывисто, взяв ее за плечи в порыве эмоций. — Я все просчитал. Деньги у меня есть. Свои. Накопления с содержания, подарки и проценты. Около миллиона рублей. Этого много. Нам хватит на три жизни.

Она посмотрела на него странно.

Минута.

— Ну так что? — спросил ее Николай.

— Ты сумасшедший, — прошептала она. — Господи, Ники, ты точно сошел с ума! Что же с тобой сделалось? Ты же всегда был такой… такой…

— Правильный? — криво усмехнулся он. — Да. Был. И есть. Но не в этой ситуации. За тебя я готов бороться до конца. Готов пойти на все.

— Ты ли это?

— У меня год перед глазами живет наглядное пособие. Жорж. Он совершенно несносен, и кажется, что позорит фамилию дважды в неделю, а порой и трижды. Но он живет, Алиса. Понимаешь? Живет. А я присутствую при собственной жизни. Стою в почетном карауле у самого себя. Да, я никогда не смогу стать таким, как он. Но на один по-настоящему стоящий поступок меня хватит. И пусть он всего один, но в главном. Я мягкий и добрый человек, но я буду за тебя драться. Веришь?

Она молча кивнула.

И по ее щеке поползла одинокая слеза.

— Так что ты ответишь?

— Мне нужно подумать, — сказала она, с трудом справившись с голосом. — Не о том, люблю ли я тебя. Нет. О том, имею ли я право на все это. Видит Бог, я не хочу ломать тебе жизнь.

— Это не так! Ты ее спасешь!

— Ники, милый, дай мне время.

— Сколько?

— Хотя бы несколько месяцев. Заодно и ты остынешь и все взвесишь.

— Я не остыну!

— Подождем до осени, — с нажимом произнесла она…

Часть 1 Глава 1 // Братец Жора

Я понимаю — там мир, в котором ты родился… Но здесь — тот, который мы с тобой делаем лучше, и ты выбрал его.

«Кавказский принц», А. Величко

Часть 1. Глава 1

14 апреля 1893 года. Санкт-Петербург

Я проснулся посреди ночи в холодном поту.

Было тихо.

Лишь в окно мне светила полная луна. Яркая и сочная, словно какой-то фонарик.

Встал.

Прошел к столику. Налил воды в стакан. Выпил ее. Почесался. Еще налил. Еще выпил. Вернулся в постель.

Сон не шел.

Тупо лежал и смотрел в потолок. И так битый час, если не больше. Сна не было ни в одном глазу. И это притом, что день накануне выдался удивительно наряженный. Я выполнял поручения Макарова и общался с чиновниками из Морского технического комитета. Они видели меня и отрабатывали негласные инструкции. Поэтому на каждое слово мое имели по три бумаги одна хитрее другой.

И так весь день.

Плевый вопрос, который так-то за полчаса или даже за четверть часа можно решить, я пытался урегулировать весь день ходя кругами без конца и края. Никто мне не отказывал. Нет. Просто водили по кругу, максимально вежливо и тактично. И не справился бы, если ближе к вечеру не достал блокнот и не стал записывать чиновников туда.

— Это еще зачем? — удивился один полковник по адмиралтейству, явно растерявшийся от такого моего поступка.

— А вы думаете, этот боров будет руководить ведомством вечно? — спросил я елейной улыбкой.

Поняли.

Оценили.

Осознали.

И за следующие восемнадцать минут все сделали. Вот буквально все. Этот полковник со мной за ручку прошел по кабинетам и решил вопрос, словно добрая фея.

Донесут Алексею Александровичу?

Кто знает? Но чиновничье чутье сработало верно. Впрочем, другие люди в высокие чины никогда и не пробивались.

Переутомился я там, значит.

Нервно.

И теперь плохо спал.

Тело гудело, а голова работала. На время отключался, но обязательно что-то будило, и снова часами не мог заснуть. Так со мной бывало и в прошлой жизни.

Вот и сейчас.

Сначала приснился задорный сон, в котором я, словно герой фильма «Эш против зловещих мертвецов», бегал с бензопилой по адмиралтейству. Было весело. Почему проснулся? В туалет захотелось. По маленькому.

А потом…

Потом накатила совесть. Та, которую я списал на берег в 1998 году, вдруг поднялась и поинтересовался — а хорошо ли я поступил с Крупской? Я ж растерялся от неожиданности.

С одной стороны, все было по взаимному согласию. Люди взрослые. Чай, спор, чай, еще чай, потом уже не чай… Никто никого не неволил. Более того, если уж говорить совсем честно, то там и не разобрать, кто большую инициативу проявлял: я или она.

С другой стороны…

Я то знал, что делаю. Чай годиков на самом деле крепко за пятьдесят. А она? Еще девчонка по-сути. Для меня этот секс был еще одним актом эпатажа для подогрева скандала вокруг меня.

Я двигал фигуры.

Да, порой не руками. Но это ничего не меняло. А она? Зачем ей это все было нужно? Передо мной прямо всплыла она. Обнаженная, но с прямой спиной и взглядом, от которого хотелось то ли извинится, то ли жениться.

Совесть, видимо, ощутив слабину, решила предъявить второй счет. За братца Ники, которому я всю любовь сломал. Но тут уж я не дал ей волю. Взял себя в руки. Знал, каким говном это все закончится. Ходынка, Распутин и Гражданская война…

Нафиг — нафиг, как говорится, и заберите свой график.

Так что я решительно встал.

Включил настольную лампу.

Оделся.

И сел к рабочему столу, чтобы выбросить все эти глупости из головы. Взял газеты — те, что вчера не дочитал. И начал их штудировать, погружаясь в текучку словесного мусора.

Сначала подшивку социалистических изданий, которые мне намедни передал Зволянский. Потом нашу либеральную прессу. И наконец консервативные газеты.

На последних чуть не заснул.

Как, впрочем, и на первых. Не умели ни одни, ни другие нормально работать с газетным жанром. А вот у либералов было занятно. Порой даже интересно. Видимо, на текущий момент все мало-мальски толковые журналисты трудились на либеральную команду.

Ну, почти.

Суворин тоже старался. В том числе и благодаря моей посильной помощи. Выступая своего рода исключением из правил. Но его и нельзя было отнести строго к консерваторам. Однако с шестидесяти тысяч ежедневного тиража до моего сотрудничества с ним после второго интервью моего, он продавал уже по двести тысяч. Причем спокойно.

А его литературное приложение недавнее, так и вообще разошлось тиражом свыше пятисот тысяч экземпляров. Почему? Потому что Зинаида Гиппиус опубликовала там целую подборку стихотворений, записанных с моих слов. Формально — от ее имени, но на обложку был вынесен тезис: «Стихи, на которые вдохновлял меня Георгий…» Легкий оттенок пошлости. Но интриги никакой. В кулуарах сразу стали говорить о том, что это мои стихи, которые я попросил опубликовать любовницу.

Прямо вот так и говорили.

Да ну и черт с ним!

Суворин неистовствовал! Уникальный материал! Его медийная империя от моего сотрудничества с ним утроила свое могущество меньше чем за год. Утроила!

А ведь мы еще и новости публиковали. Я. Под псевдонимом «Эдуард Ласковый» в жестком, остросатирическом ключе, но без имен и названий. В формате — «письма от неравнодушных читателей». И эта рубрика сама по себе давала весьма немало дополнительных продаж…

Так или иначе, но за чтением всей этой мути я и заснул. Где-то ближе к пяти утра. Разбудили же меня в полдень.

Деликатно.

Просто Ермолай под дверью рявкнул во всю мощь своих легких «рота подъем» и… не стал входить. Мы с ним условились, чтобы он так делать. А то я под психом от резкого пробуждения могу и пальнуть. На звук. А крик этот истошный в прошлой жизни у меня на будильнике много лет стоял.

Привык.

Он крикнул.

Я же почти пальнул. Выхватил револьвер и проснулся, вставая, так как дверь, из-за которой донесся крик, не просматривалась сидя.

— Ну? Что там? — крикнул я в ответ.

— Гости к вам, — отозвал секретарь, заглядывая. — К часу званы. Степан Осипович уже прибыли, в малой гостиной сидят. Газету читают. Хмурятся.

— Макаров хмурится? — удивился я.

— Так точно.

— Ладно. Вели подавать кофею. Много кофею. Ведро.

Я встал.

Потер лицо и отправился в ванную комнату. Голова была чугунной, а во рту словно кошки сортир устроили. Зато совесть, что характерно, спала сном младенца. Она у меня существо ночное, как мафия в известной игре, при дневном свете не работает. Да и ночью запускается с огромными сложностями… похлеще, чем половой орган у антагониста в «Космических дальнобойщиках».

Холодная вода.

Бритье. Сам. Привычка еще с той жизни. Не терплю чужую руку с бритвой у горла.

Мундир морского лейтенанта.

Взгляд в зеркало. И удовлетворенный кивок — оттуда выглядывала молодая наглая физиономия с легкой синевой под глазами.

Кружка кофе. Не чашка. Кружка. Поллитровая. Крепкого и сладкого.

Малая гостиная.

Макаров поднялся первым:

— Не спали, Георгий Александрович? — спросил он у меня вместо приветствия.

— Полнолуние. Думал вервольфом обернусь. Но обошлось. До утра пробегал по комнате болонкой.

— Шуточки у вас, — фыркнул он, но беззлобно.

Остальные тоже, но скорее нервно. Здесь ведь присутствовал также Гукасов Павел Осипович, Манташев Александр Иванович и Лианозов Георгий Мартынович. То есть, все из крупных армянских дельцов, которые заинтересовались той моей идеей, высказанной в Аббас-Тумани. Представляя интерес не только к нефти, но и к новой Византии и своему месту в ней.

— Устал, господа, — произнес я, садясь в кресло. — Вчера весь день бодался с адмиралтейством по пустяшному делу. Казалось, что душу вытрясу. Но это было заблуждение. Вытрясали ее из меня они.

— Зря вы так, Георгий Александрович, — улыбнулся Макаров.

— Зря?

— Многие чины адмиралтейства сегодня вообще спать не ложились.

— И как это понимать?

— Мне бы самому хотелось знать. Что вы им такого сказали?

— Ничего, просто начал записывать в блокнот фамилии тех офицеров, которые мне голову морочили.

— Что делать? — удивился контр-адмирал.

— Записывать в блокнот тех, кто проявляя особое рвение в поручении Алексея Александровича. Намекнув, что боров не вечен.

— Даже так? — ахнул Макаров.

Остальные же молчали.

— А что такого? Я им просто констатировал очевидную вещь. Генерал-адмирал уже немолод, да и образ жизни его не способствует долголетию.

— Конечно-конечно, — кивнул Макаров, хохотнув.

— Я бы многое отдал, чтобы узнать, что они обсуждали, — улыбнулся Манташев.

— О да! — кивнул Гукасов. — Хотя метод… он удивителен.

— А в чем удивительность? Словно «Ревизора» Гоголя вы не читали. — улыбнулся я. — Я уже несколько контор так потряс.

— Да? — немало удивился Макаров.

— Представьте. Какая-то заштатная контора, руководство которой знает, что ворует или творит что-то скверное. К ней подходит человек и с деловым видом начинает осматривать фасад… — начал рассказывать я одну из самых сочных сцен в экранизации «12 стульев». А именно эпизод, где Остап Бендер подошел к богадельне.

Я ведь действительно попробовал. Думал, погонят. Но нет — прокатило. В эти годы еще не существовало сотовой связи, и появление такого рода чиновников нельзя было проверить через «звонок другу». А в лицо всех не знали. Поэтому и боялись таких наглецов.

— … вот, господа, так и живем. — закончил свой я рассказ с примерами.

— Но так то мелкие конторы, а тут целое адмиралтейство! Да и испугались они иного.

— И да, и нет. — возразил я Макарову. — Понимаете, у нас даже император не может начать направо и налево с должностей снимать. Его просто не поймут. Тем более, генерал-адмирал. А я им если и стану, то не завтра и не послезавтра. Это долгий путь. Многие из них уже на пенсию уйдут. Чего им боятся-то? Значит, тревога связана не с этим.

— Хм… вы думаете?

— Они бы не стали так нервничать, если бы их не было за что повесить. И физически, то есть, за шею, и юридически, то есть, за дело.

Все промолчали.

Это было остро. Слишком остро, чтобы комментировать даже в таком малом кругу.

А потом мы перешли к вопросам нефти.

— Павел Осипович, — произнес я, — с нашего последнего разговора прошло много времени. Вы обдумали сценарий переноса переработки нефти в Саратов и среднюю Волгу?

— Так голод, Георгий Александрович. Последние два года там голод.

— Голод пройдет.

— Мы попробовали зайти к местному губернатору, но ему не до нас. Она меня с трудом принял и явно терпел больше из вежливости.

— Господа, — подал голос Макаров, — князь Борис Борисович Мещерский весь прошлый год боролся с холерой и прочими бедствиями. Не стоит судить его строго.

— Сегодня же напишу ему, — серьезно произнес я. — Эпидемии — это ужасно и крайне важно, но перенос переработки нефти к нему в город позволит ему очень укрепить бюджет губернии.

— Ему сейчас не до того, Георгий Александрович. Людей бы спасти.

— Одно второму не третье.

— И все же…

— И все же стоит с ним поговорить. Надо посмотреть, может быть, получиться съездить туда летом.

— Вас туда не отпустят. — покачал головой Макаров. — Холера.

— Посмотрим. Впрочем, это вопрос второстепенный. Павел Осипович, вы глянули на город и округу? Прикинули, где и как можно развернуться?

— Да.

— Может, стоило бы разместить завод в Москве? — подал голос Лианозов.

— Почему?

— В Саратове мало рабочих рук, тем более компетентных. Будет сложно.

— А логистика? — спросил я. — До Москвы везти намного дальше. И если до Саратова можно возить танкерами класса река — море, то есть, наливая их в Баку и разгружая в Саратове, то до Москвы так не получится. Ока извилиста и сложна в навигации, Москва-река же совсем мелкая, особенно летом[1] .

— Все так, — кивнул Лианозов. — Но в Саратове нет рабочих рук.

— Надо их найти и завести. Кто-нибудь уже проводил подсчеты?

— Вы уверены?

— Да, — кивнул я. — Москва и так перегруженный город. И в нем слишком большое влияние имеют старообрядцы. Усиливать их я не желаю.

— А чем они вам не нравятся? — спросил Макаров.

— Тем, что они содержат бомбистов и прочий подрывной элемент на свои деньги.

— Про вас ведь тоже стали поговаривать в столице, что вы содержите эту свою новую пассию — революционерку, — осторожно произнес контр-адмирал.

— Учительницу, — кивнул я. — Одну. И не как революционерку, а как любовницу. Они же вкладываются во всё и всех, кто занимается подрывной деятельностью в России. Где-то прямо спонсируют. Где-то нанимают адвокатов. Где-то помогают им скрыться или замять дела, пристраивают на свои предприятия для легализации. У полиции и жандармерии толстые папки по этим господам уже складывать некуда… — соврал я.

На самом деле я не знал, что есть в полиции и жандармерии на этих господ. Но играть в полутона в такой ситуации было нельзя.

— Старообрядцы… — тихо произнес Манташев. — У них большие капиталы.

— Да. Из-за чего мне очень жаль, что они враги. Не все. Но как вы их отличите? Кроме того, начни давить одних и тех поддержат даже те, кто вроде бы и не вредил России. Это очень крепкий коллектив.

— И что им нужно?

— Падение режима. К Романовым у них особый зуб из-за реформы Никона и последующего преследования. Политика послабления, казалось, сгладила углы. Но это так только казалось. Потому что их активность в подрыве российской государственности только усилилась. Увы. Серьезно. Я был бы рад, если бы с ними можно было сотрудничать без оглядки. Но…

— Значит, нам не стоит никак с ними сотрудничать?

— Да. — кивнул я. — На всех этапах ищите подрядчиков и смежников, которые с ними не связаны. Кого угодно. Хоть чертей.

— Может, не стоит так радикально судить, Георгий Александрович?

— Господа, мы отвлеклись. — ушел от ответа я. — Итак. Задача — создание крупного узла переработки нефти в центральной России. Саратов, Москва, Нижний или что-то иное — это детали. Остановимся пока на Саратове. Для этого нам нужно договориться с губернатором, получить максимально дешево землю под предприятие и найти рабочих, готовых переехать в Саратов. Так?

— Так, — чинно кивнул Гукасов.

— Сколько денег будет стоить завод? Это ведь кредит.

— Мы ведем переговоры.

— Я разговаривал с Михаилом Николаевичем, бывшим наместником Кавказа, он недавно получил миллион рублей за этот дворец, — обвел я рукой помещение. — И он готов его вложить в дело, если вы ему доверяете.

— Он очень серьезный и уважаемый человек, — чинно произнес Манташев.

Гукасов также кивнул почти сразу. Лишь Лианозов колебался несколько секунд, но и он согласился.

— Сколько еще денег понадобится?

— С этим миллионом должно хватить. На каких условиях Михаил Николаевич его нам даст?

— Как дольщик.

— Тогда его миллион — это слишком большая доля. — заметил Лианозов.

— Он готов согласиться на долю в десять процентов. В акциях. Остальное — возврат через рассрочку на десять лет. Беспроцентную.

Эти три армянских заводчика, чуть помедлив, кивнули, соглашаясь.

— Вы уже обдумали структуру завода? — спросил я у Гукасова.

— Да. В деталях. — кивнул он. — Как мы и обсуждали. Хранилища для сырья и готовой продукции, причальные станции, сами цеха, жилые корпуса для сотрудников и членов их семей, школа, детский садик, лечебница, библиотека.

— И клуб. — добавил я.

— И клуб, — согласился с улыбкой Павел Осипович.

— С этим миллионом мы идем по расширенной программе?

— Разумеется.

И мы начали углубляться в технологические детали.

Ректификационные колонны уже давно существовали[2] . Да, они были достаточно примитивные по сравнению с XXI веком, но были. Другой вопрос, что на практике в 1893 году и в США, и в Европе основной технологией являлась периодическая атмосферная перегонка. Грубо говоря, в «самогонный аппарат» наливали нефть и перегоняли ее. Потом сливали остаток и наливали новую порцию.

Просто, дешево, сердито и не очень производительно.

Кое-где применяли перегонку с водяным и перегретым паром. Но самым вкусным являлось то, что в Баку на заводе «С. М. Шибаев и Ко.» уже поставили первые ректификационные колонны. И они давали приличные преимущества над периодическими кубами[3] . Хотя технически являлись довольно архаичными аппаратами, не имевшими ничего общего с современной тарельчатой колонной. Впрочем, у конкурентов все было еще хуже. У Нобелей в Баку и даже на Кусковском заводе под Москвой, где экспериментировал Менделеев, работали непрерывные батареи кубов, а не ректификационные колонны, пусть даже и архаичные.

Но и это еще не все. В 1891 году Шухов уже получил свой патент на установку непрерывного термического крекинга. Да, ее реализуют лишь в 1930 году. Но отнюдь не из-за невозможности. Например, на том же заводе «С. М. Шибаев и Ко.» с 1885 года действовала первая в мире установка термического крекинга на основе куба[4] . Опытная. Ну так и что? Работала же. Просто особой нужды в ней не имелось, да и продукция получалась нестабильной по качеству. К слову, на заводе «С. М. Шибаев и Ко.» те пять ректификационных установок тоже построил Шухов в самом конце 1880-х.

Шухов вообще был нам отчаянно нужен, как и вся контора Александра Бари, но за нее пришлось бы бороться с Нобелями. И возникал острый вопрос — как поступать.

— Так пригласить их в концессию и все. — заметил Гукасов.

— В целом это решение, — согласился я, — но они очень сложные ребята. Работают в России, но мыслят себя шведами на заработках. Из-за этого потенциально опасны.

— Георгий Александрович, — с вежливой улыбкой, произнес Макаров, — вы порой более подозрительны, чем наши жандармы.

— Думаете?

— Наших, русских заводчиков, которые творят черт знает что — пруд пруди. Возьмите тех же Демидовых.

— Ваша правда, — нехотя согласился я.

Меня натурально корежило, и собеседники это видели.

Эммануил Нобель, который заправлял всеми делами семьи в России, был мне хорошо известен по прошлой жизни. Историю революции-то я изучал хоть и вынужденно, но много и вдумчиво. И отлично помнил, что этот кадр был славен тем, что активным образом поддерживал революционеров и оппозиционеров всех мастей. Он у меня даже был в особом блокнотике «На ликвидацию».

А тут — сотрудничество.

— Что-то не так? — осторожно спросил Макаров.

Я дернул щекой, но промолчал, обдумывая ситуацию.

— Георгий Александрович, у вас с ними личный конфликт?

— Я не институтка, чтобы руководствоваться личными конфликтами в политике и экономике, — холодно ответил я. — Нет. Просто он… скажем так, Нобели увлекаются поддержкой революционеров и оппозиционеров. Причем бегут впереди старообрядцев. И признаться, я не знаю — идиоты они, романтики или отрабатывают должок тем же англичанам. Сам Эммануил… я не уверен, что с ним вообще возможен хоть какой-то долгосрочный конструктив.

— Я поговорю с ним, — произнес Лианозов. — Мы знакомы лично. Неблизко, но это и неважно.

— И что вы ему скажете? — поинтересовался я.

— Попробую выяснить его позицию. Под рюмку чая. — улыбнулся Георгий Мартынович.

— Ладно. Подождем пока итога вашей беседы. А что у нас по нефтяным котлам? — спросил я у Гукасова.

— Как мы и оговаривали, я инициировал собрание рабочих групп в Императорском московском техническом училище, в Санкт-Петербургском практическом технологическом институте и в Санкт-Петербургском горном институте. Всем подмазал, чтобы ехало, но… Георгий Александрович, самым выгодным вариантом я вижу сотрудничество с компанией Бари и Шуховым. Мне думается, они справятся с задачей намного скорее.

— Эммануил Нобель… — медленно и как-то вязко произнес я.

— Эммануил Нобель, — кивнул Павел Осипович.

— Тогда ждем итогом вашего с ним общения Георгий Мартынович…

[1] В эти годы еще не провели канал им. Москвы, и Москва-река была весьма мелководна, особенно летом в жару.

[2] 1805–1813 французские инженеры создали первые прототипы колонных аппаратов для непрерывной перегонки спирта. 1830 год ирландец Эней Коффи запатентовал двухколонный аппарат непрерывного действия, который стал прообразом современных промышленных установок и позволял получать спирт крепостью выше 90%. В 1867 году на Всемирной выставке в Париже был представлен образец колонны для глубокой промышленной ректификации.

[3] Каждая колонна давала перегонку 15000 пудов нефти в сутки (245 тонн). В то время как один большой железный котел американского типа перегонял порядка 2000–4000 пудов нефти в зависимости от типа и глубины переработки. Энергии же требовал сопоставимо.

[4] Установку термического крекинга на базе перегонного куба построил Г. В. Алексеев. Из 150 пудов мазута, гудрона и прочих тяжелых фракций удавалось получить выход в районе 20% бензина и керосина.

Часть 1 Глава 2

18 апреля 1893 года. Санкт-Петербург

Георгий Мартынович Лианозов выбрал из экипажа, поправил цилиндр и тяжело вздохнул.

Перед ним стоял особняк Нобелей на Самсониевской набережной.

Лаконичный.

Скучный.

Но практичный.

Кто-то бы даже сказал убогий и безвкусный, но не Лианозов. Ссориться по таким пустякам с одним из самых активных и деятельных заводчиков России он не собирался. Более того, он прибыл с миссией особой важности: найти способ переубедить великого князя в его подозрениях. Потому как союз этих двух людей казался ему чем-то настолько естественным и удачным, что за него стоило бы побороться. Особенно осознавая — если что — эти два могучих жеребца и его самого вывезут, и не только его. Главное — примирить…

— Георгий Мартынович! Дорогой! — Эммануил Нобель сам вышел встречать гостя в холл. — Какой молодец, что зашли! Вы надолго в столице?

— Эммануил Людвигович, — Лианозов раскрыл объятия. — Дела-дела. Все бегаю. Суечусь. Послезавтра еду в Нижний. А вы, как я погляжу, все хорошеете. Питерский климат вам пошел определенно на пользу.

— Льстите и не краснеете, — рассмеялся Нобель. — Я третью неделю кашляю, словно старый паровоз. Впрочем, врачи говорят — ничего страшного. Обычная столичная хворь. Здесь, порой, мне кажется, кашляют все.

— Болота, — пожал плечами Лианозов. — Петр Великий был большим затейником.

— И не говорите… — согласился Нобель, слегка кашлянув в кулак.

Хозяин дома был человеком примечательным.

Его добродушное лицо и мягкие манеры располагали к себе и вводили в заблуждение. После смерти отца он уже несколько лет тащил на своем горбу всю промышленную империю Нобелей в России. И недурно тащил. Даже дядя Альфред, который поначалу его критиковал, стал нахваливать.

Злые языки шептались, что он слишком молод или мягок, что дядюшка из Парижа им крутит как своим управляющим, а родня только и ждет, когда он продаст русское дело, выводя капиталы в тихую Швецию. Но на то они и злые языки, чтобы болтать всякое. Лианозова же пугало иное — великому князю Георгию Александровичу сведения предоставила полиция и жандармерия, как он сам сказывал. А это заставляло задумать. Ведь дыма без огня не бывает…

— Прошу, — широким жестом пригласил Нобель гостя за стол, когда они вошли в столовую. — Чем бог послал, как говорится.

Стол не ломился от яств, но был подчеркнуто дорогим. Нобель прекрасно знал о том, что во дворце Георгия Александровича прошло несколько встреч разных промышленников. Довольно легко их увязал между собой по обрывкам информации. И когда Лианозов, его старый знакомый, явно крутившийся вокруг «дикого князя», написал о желании повидаться, крайне оживился. Его чутье подсказывало: заваривается что-то очень большое и интересное…

Выпили немного коньяка.

Заговорили о пустяках. О навигации, о ценах на керосин, о сплетнях самого разного пошиба: кто на ком женился, кто разорился, кто застрелился и так далее…

— Как вам последняя выходка генерал-адмирала?

— Признаться, за его парижскими похождениями не слежу. Опять заснул на какой-то танцовщице, придавив ее своими телесами?

— Эммануил Людвигович, — с наигранным осуждением покачал головой Лианозов. — Как же так? Наш боров, как его величают за глаза уже повсеместно, особым приказом перевел мужа бывшей любовницы Георгия Александровича так, чтобы они оказались сослуживцами. Ну и дама на глазах мелькала.

— Вот те раз! — ахнул Нобель.

— А она, по слухам, вышла замуж, уже будучи беременной.

— От великого князя?

— Разумеется. Родственница Гукасова Павла Осиповича. Да-с. Она Георгия Александровича с ним и познакомила.

— Ну надо же. — Покачал головой Нобель. — И кого родила?

— К счастью, дочку. С ней попроще будет дела уладить.

— Пожалуй. А что Георгий Александрович?

— Выказывает удивительную выдержку. Общается ровно. Разве что, когда в гости к тому своему новому сослуживцу идет, обязательно ребенку подарок несет. Но это можно и как обычную вежливость трактовать.

— А вы видели ребенка? На кого похожа девочка?

— Увы, — развел руками Лианозов. — Да и маленькая она еще.

— Ну, за детей! — произнес Эммануил тост, и они выпили по рюмочке коньяка.

Чинно закусили.

А Нобель в этом деле охотно бы мог подменить профессора Преображенского из «Собачьего сердца». Закуску ценил и любил. Впрочем, для состоятельных людей эпохи это было скорее нормой. И профессор передавался Булгаковым как осколок прошлого, в том числе и через эту черту.

Пожевали.

Помолчали.

И Лианозов начал плавно смещать к интересующей его теме:

— Эммануил Людвигович, а скажите мне… хм… Вы ведь следите за тем, что наш юный великий князь делает?

— За Георгием Александровичем? — Нобель удивленно поднял бровь. — Помилуйте, за его похождениями следит добрая половина империи, а вторая половина — делает вид, что ей неинтересно, но очень внимательно слушает. Чего стоит только его выходка с Гиппиус? Взял и забрал жену у мужа прямо с прогулки, да повез в номера. Да, муж не работник и борозды не вспашет, но хоть какие-то приличия соблюдали. Да-с. А этот скандал с той молодой бомбисткой?

— С Крупской?

— Может быть. Я совершенно не запомнил, как ее зовут. Это ведь выходка похлеще будет! Злые языки поговаривают, что наш великий князь не разменивается на мелочи. И то упадок… хм… сношает, то революцию.

— Будем надеяться на то, что наши гусары не воспримут это, как руководство как вызов. — улыбнулся Лианозов.

— Ну что вы? Это же перебор даже для них. — хохотнул Нобель.

— Какое обидное поражение! Морской офицер перещеголял в любовных похождениях наших кавалеристов! Как им теперь своим коням в глаза смотреть?

— Побойтесь бога, Георгий Мартынович! Все эти социалистки — жуть какие страшны и занудные. Что им с ними делать?

— Как будто с поэтессами и актрисами нужно делать что-то иное. — фыркнул Лианозов. — Что же до красоты, то вы рассуждаете так, словно гусары во все эти похождения трезвыми ходят.

— Боже… — рассмеялся Эммануил. — Я непременно это передам знакомым гусарам.

— Они же меня зарубят! — наигранно всплеснул руками Лианозов.

— Что вы? Никаких имен! Просто как слухи. Скажу, что над ними уже в столице насмехаются, дескать, слабы — уступили какому-то морскому лейтенанту.

— Бедные бомбистки, — покачал головой Георгий Мартынович.

— Ничего-ничего. Это дело намного более приятное и естественное дело, нежели устои подрывать.

— Что да, то да. — кивнул Лианозов. — Как пошутил Георгий Александрович, им можно повязывать красные косынки и просить скандировать в процессе что-то в духе «Liberté, Égalité, Fraternité[1] » вместо стонов.

— А он затейник!

— Умеет жить! — хохотнул Лианозов. — Впрочем, это он скорее шутил, выдавая вредный совет за рекомендацию.

— Слушайте, вы же хорошо знакомы с великим князем. Может быть, вы откроете эту завесу тайны?

— Какую же?

— Стихи, которые опубликовала Гиппиус. Это ведь совсем на нее не похоже. Да и ни на кого из старых, известных поэтов. Неужели их писал сам Георгий Александрович?

— Эммануил Людвигович, стихи — это пена, — отмахнулся Лианозов. — А под пеной — пиво. И оно, я скажу вам, весьма крепкое. Скорее даже крепленое.

— Даже так?

— Вы что-нибудь слышали про Саратов и наш к нему интерес?

— Наш? — хмыкнул Нобель.

Лианозов неопределенно пожал плечами и улыбнулся, говоря этим даже больше, чем можно было выразить словами.

— Кое-что слышал. — осторожно произнес Эммануил. — Затеваете там заводик поставить? Полагаю, керосиновый. Так?

— Керосиновый заводик, — медленно повторил Лианозов, а потом подался вперед и уже тише продолжил: — Эммануил Людвигович, дорогой вы мой, затевается не заводик. Затевается дело такого масштаба и дерзости, что и не пересказать. Под него уже набежало два миллиона рублей до того, как первый камень положили.

— Зачем столько? — несколько удивился Нобель.

— Первая очередь переработки — миллион пудов нефти. С перспективой до десяти. Причем не далекой.

Эммануил нервно сглотнул.

— И куда это все продавать? Великий князь — человек молодой и может не понимать, но вы… столько просто не купят.

— Все верно. Сейчас не купят.

— Сейчас? Вы что-то знаете?

— Ну это же все на виду, Эммануил Людвигович. Видели самобеглую коляску великого князя? Это, как он сам выражается, поповозка — для перемещения собственной попы по дорогам. Но и их уже готовят к запуску в серийное производство. Путиловский завод и завод Яковлева будут делать всю начинку, а экипажная мастерская Френзе — собирать их и клеить корпуса из фанеры. Да еще одну велосипедную мастерскую к делу пристроили. Там сейчас осваивают новые колеса с пневматическими шинами нового строя — им боковые стенки как-то укрепляют. Зачем не спрашивайте. Как тоже. Я особенно не интересовался.

— И сколько? Сколько он планирует их выпускать? Этих поповозок.

— Поначалу будут по десять автомобилей в месяц делать.

— Как-как? Автомобилей?

— Он сам их так называет. Поповозка же шутка.

— Я погляжу — его хлебом не корми дай пошутить.

— И не говорите. Он порой бывает остер на язык — не пересказать. Но метко бьет словом. Что опытный егерь. Из-за чего — хоть стой, хоть падай. Так вот — автомобили. Их он собирается делать по десятку в месяц. Для начала, так как спроса особого нет. Их станут дарить высокопоставленным чиновникам, чтобы те катались и увлекали остальных.

— Ну… — пожал плечами Нобель. — Это ничтожно мало чтобы повлиять на продажи.

— Все так. Но повторюсь — это поповозки. Впрочем, и на них можно от Георгиевского дворца до Гатчины за два-три часа доехать. С относительным комфортом. А потом обратно. Главная же ценность не в них. Они первый шаг. Сейчас Георгий Александрович и собранный им коллектив инженеров работает над дешевым грузовым автомобилем. Чтобы мог быстро перевозить грузы, как две-три телеги.

— Две-три телеги… — медленно повторил Нобель, прикидывая, где это могло бы пригодиться.

— Представьте. Человек покупает такой грузовик и может за один лишь световой день сделать три ходки из столицы в Гатчину, перевезя грузов, словно шесть телег или больше. И на следующий день тоже. Отдыхать автомобилю как лошадям не нужно. И прокорм им тоже не нужен, когда они стоят без дела. Сплошная выгода. И Георгий Александрович хочет сделать такой грузовик еще и дешевым. Максимально дешевым, чтобы их могли купить как можно больше дельцов по всей стране. И ездить они будут на бензине. Понимаете?

— Хм. Понимаю, — кивнул Эммануил. — Но это только бензин.

— У него ВОТ такая программа моторизации России, — развел руками Лианозов. — Которая целиком и полностью завязана на нефти. Да и вообще — он считает, что будущее без моторизации и электрификации невозможно.

Нобель молча кивнул.

Спорить с этой максимой он не собирался.

Где-то с минуту думал, глядя в пустоту, а потом спросил:

— Почему Саратов? Баку же ближе к нефти.

— Три причины. Первая — Баку — это окраина. И в случае войны она может быть утрачена. Добыча пусть будет там, где есть нефть — ничего с этим не поделать. А вот переработку лучше держать в безопасном и удобном месте.

— Странно, но ладно. — пожал плечами Эммануил. — А вторая причина?

— Логистика. Саратов стоит еще на большой воде, и можно танкерами возить нефть от Баку до него с минимальными издержками. Сам же город очень удобен — от него расходится сеть железных дорог во все стороны. Готовые продукты перегонки танкерами возить неудобно. Их лучше по железной дороге переправлять. Из Баку это сложнее и дороже, чем из Саратова. Мы посидели — посчитали. Оказалось, что да — заметно удобнее из Саратова работать. Лучше бы, конечно, из Нижнего, но тут третий фактор сказывается. Газ.

— Какое еще газ?

— Под Саратовом есть месторождение природного газа. А это очень дешевое и легкодоступное топливо для перегонки нефти. То есть, совокупно перевезти танкерами нефть в Саратов, перегнать ее там, и цистернами по железной дороге отправить до покупателей, будет заметно выгоднее, чем проворачивать все то же самое, но из Баку.

— Это… занятно, — нехотя кивнул Нобель. — Про газ это точно?

— Павел Осипович оплатил маленькую экспедицию, которая смогла найти и застолбить за ним то месторождение. Он сейчас его без лишнего шума оформляет.

— У нефти много отходов. Вы уверен, что правильно все посчитали?

— Эммануил Людвигович, — улыбнулся Лианозов, — отходов не будет. Потому что Георгий Александрович сейчас борется за то, чтобы перевести военный флот на мазут. И если уж говорить на чистоту — Георгий Александрович видит в нефти целый мир. И топливо, и смазки, и строительные материалы, и даже взрывчатку. Кроме того, по его словам, будущее химической промышленности без нефти будет крайне скудным. Но даже если идти по минимуму, только подумайте: военный флот России переходит на мазут. Представляете объемы казенных заказов? Гарантированных и многолетних.

Нобель представлял.

Очень хорошо представил.

— Он меняет весь рынок, — осторожно произнес Эммануил.

— Он считает, что, если рынка под ваш товар нету, его всегда можно создать. — улыбнулся Лианозов.

Нобель покрутил рюмку в пальцы, глядя на то, как играют в коньяке искорки.

— И заметьте, Эммануил Людвигович, какая выходит интересная арифметика. Керосин торгуется на мировом рынке. Там нас Стандарт Ойл душил и душить будет. Там торговые войны и бесконечные проблемы. А мазут для казенного флота — рынок внутренний. Закрытый. Туда Рокфеллер не дотянется при всем желании. Цену же определяет не биржа, а контракт с Морским министерством. И контракт этот, между нами говоря, будет подписывать человек, который сам же весь этот перевод флота на нефть и затеял.

— То есть, великий князь создает рынок под собственный завод?

— Великий князь готовится к войне, считая ее неизбежной. А завод, рынок, корабли и все прочее — кирпичики.

— А как же его дурашливость? Вы мне рассказываете совсем о другом человеке. Разве не он постоянно порождает скандалы и рекомендует повязывать бомбисткам красные косынки перед соитием?

— Эта цыганщина не более чем декорации.

— Серьезно? Никогда бы не подумал.

Лианозов же откинулся и добавил:

— Капитал, между прочим, собирается довольно быстро и серьезный. Я в дело войду, Гукасов, Манташев, бывший наместник Кавказа Михаил Николаевич тоже входит, и десятка полтора меньших дольщиков.

— И вы приехали ко мне… — медленно произнес Нобель.

— Я приехал к вам осетрины поесть, — невозмутимо ответил Лианозов. — Она у вас превосходная.

— И только?

— В том-то и дело, Эммануил Людвигович, в том-то все и дело… — произнес Георгий Мартынович и замолчал, задумчиво уставившись на кусок осетрины.

— В чем же дело?

— Он не хочет с вами работать, Эммануил Людвигович. Вот как есть — не хочет. И я… да что я? Мы все не можем пока его уговорить. А вы нам нужны. Без вас все это получается полумерой.

— А почему не хочет? Из-за керосиновых войн? Из-за отца? Мне кажется, что я с ним никогда не ссорился…

— Да, причем тут керосиновые войны⁈ — Лианозов махнул рукой. — Я, признаться, боюсь говорить. Если это станет известно, то…

— Клянусь! — порывисто произнес Нобель. — Все, что вы произнесете сейчас, останется в этой комнате, и только между нами.

— Когда мы начали обсуждать, кого звать в дело, первыми всплыли старообрядцы. Морозовы, Рябушинские, Рукавишников и прочие. Капиталы огромные, сами понимаете.

— Да-да, конечно.

— Но Георгий Александрович от них отказался. Сразу и наотрез. И знаете почему? Говорит, что по данным полиции и жандармерии, старообрядческие капиталы кормят революцию: бомбистов, подпольщиков, беглых, провокаторов и прочих. Где прямо деньгами, где адвокатами, где укрывательством, где местом на фабрике для легализации, где статьей в газете, где еще чем. Не все. Но даже полиция не может отличить овец от козлищ в том болоте. А община у них такая, что тронешь одного — встанут все. Поэтому — никакого сотрудничества. Ни на каких условиях. Ищите, говорит, подрядчиков хоть среди чертей, но, только не среди них.

— Сурово.

— Сурово, но логично и здраво. Нет смысла сотрудничать с теми, кто тебе смерти желает только лишь потому, что ты Романов. Впрочем, это только цветочки. Ягодки впереди. Когда Павел Осипович предложил Нобелей, он тоже отказал.

— Но почему?

— Он сказал, что Нобели не считают Россию своей страной. Они здесь словно на заработках. Выражаясь образно — ваше сердце в Стокгольме, душа в Париже, а Россия — это промысел. Богатый, удобный, но чужой. Случись что, он полагает, вы соберете чемоданы, продадите дело англичанам или французам и уедете.

Нобель сидел неподвижно.

Только пальцы его медленно, очень медленно сжимались на подлокотнике кресла.

— И это не все, — произнес Лианозов, понизив голос почти до шепота. — Есть у него сведения по линии полиции или жандармерии, точно не скажу, источников он не раскрывает, что кто-то в вашем семействе привечает тех же самых людей, каких и старообрядцы обхаживают. Причем, по его сведениям, дом Нобелей в этом деле бежит впереди старообрядцев. И я, говорит, не знаю — идиоты они, романтики или отрабатывают должок англичанам.

Тишина.

Прямо гробовая.

Минуты две так и простояла, пока Эммануил не уронил вилку на стол:

— Это… — его голос сел, но прокашлявшись, он продолжил. — Это чудовищно! Георгий Мартынович, это чудовищно и неправда! Мой отец положил на Россию тридцать лет своей жизни, и сам лежит на Смоленском кладбище! Я родился в Петербурге! Я подданный русского царя, я…

— Я вам верю, — серьезно произнес Лианозов. — Потому и приехал. Потому и говорю вам все это, рискуя его расположением. Эммануил Людвигович, поймите меня правильно. Я многое повидал и нутром чую: то, что затеял этот молодой волк — это дело просто невероятное. И мне горько думать, что вы останетесь за бортом этого парохода из-за доноса каких-то канцелярских крыс.

— И что мне делать?

— Объясниться, — произнес Лианозов, пожав плечами. — Но для начала посмотрите на ситуацию со стороны.

— И что видно со стороны? — как-то растерянно спросил он.

— Ваш дед, Эммануил Эммануилович, ближе к старости бросил все и уехал в Швецию. Ваш дядя Роберт Эммануилович вот уже более десяти лет живет в Швеции, получая ренту от семейного дела. Он ведь не на Кавказе купил землю, чтобы лечиться, а под Стокгольмом — местом весьма странным для болеющего чахоткой. Другой ваш дядя Альфред…

— Я понимаю, — перебил его Эммануил Людвигович.

— И будет совсем не удивительным, — продолжил Лианозов, — если ваш дядя Альфред по доброе душевной кого-то поддерживает в Париже. Без задней мысли. Но этот кто-то на учете у полиции или жандармерии. И быть может, даже настоящий злодей, который пользуется его добротой.

Он замолчал, закончив мысль.

Выпил рюмочку.

И стал деловито закусывать. Хозяин дома же думал.

— Если он так настроен, то может мне действительно все продать и уехать? Может он прав? — наконец произнес Нобель.

— Вздор!

— Вы думаете?

— Вы хотите бросить все, чем жили вы и ваш отец из-за кляузников? Эммануил Людвигович, дорогой вы мой, это же смешно! Это же дает им силу, и они станут травить честных заводчиков. Если уж вы сдадитесь, то представляете, что с остальными сделают?

— А старообрядцы? Думаете, их тоже оклеветали?

— А вот тут — не уверен. Ибо сам слышал многое. И видел — ведут они себя порой очень странно. Да-с. Здесь и полиции не надо, чтобы понять — дело нечистое.

— Не уверен, что он захочет со мной объясняться.

— А вы и не ходите к нему объясняться. Вы идите к нему с деловым предложением. С форсунками, например, для мазутных котлов. Он, я слышал, очень увлекается котлами Ярроу. Поговорите с Бари и Шуховым. Не поверю, чтобы такие толковые люди не смогли бы ничего интересного придумать.

— Едва ли он купится на такое, если верить вашим словам.

— Не купиться. Но поговорит. А там как кривая вывезет. Просто продумайте все и идите. И главное — не унывайте. Георгий Александрович сейчас воюет не с вами и у вас есть шанс не допустить этой пустой вражды…

Гость уехал за полночь.

Эммануил Людвигович Нобель остался один, среди догорающих свечей, остывшей осетрины и рухнувшей картины мира. Он налил себе еще, хотя это было уже лишним, и стал думать. Мысли шли тяжело, как груженые баржи против течения.

Первым слоем проступала обида.

Жгучая.

Детская.

До слез.

Потом — страх. Потому что обида обидой, а ситуация складывалась на редкость скверная. Молодой великий князь задумал новую нефтяную столицу империи. И в ней для Товарищества братьев Нобель не было предусмотрено даже угла. Хуже того — они сами записаны если не во враги, то в подозреваемые. И перспективы это сулило самые скверные. Эммануил тут не питал иллюзий.

Третьим слоем шло восхищение.

Он перебирал в памяти рассказ Лианозова и его душа инженера и купца натурально пела. В особенности от масштаба мысли. Великий князь не искал рынки сбыта — он их создавал. Буквально на ровном месте. И это завораживало, потому раньше ему и мыслей таких в голову не приходило.

И это все мальчишка в свои двадцать два года.

Эммануил встал.

Медленно прошелся по гостиной, беря себя в руки. Георгий Мартынович прав. Паниковать и устраивать истерики нельзя. Не все потеряно… возможно даже, что и наоборот — это величайший шанс в истории его семьи.

Семьи.

У него дернулась щека, и он пошел в кабинет к писчим принадлежностям. Требовалось немедленно написать дядям и попробовать выяснить обстоятельства дела. Не факт, что признаются. Но это и неважно. Главное, предупредить. Если охранка наблюдает за ними и там, то это может критически повредить на благополучие их дела. Вплоть до его утраты. О том, как Георгий Александрович «отжимал» доходный дом Рукавишниковой Эммануил знал прекрасно. Раньше не понимал. Думал, что обычная глупая выходка. Сейчас же все встало на свои места. Не глупая и не выходка…

[1] Liberté, Égalité, Fraternité (фр.) — Свобода, равенство, братство.

Часть 1 Глава 3

23 апреля 1893 года. Гатчина

Мой кортеж подъехал к парадному подъезду Гатчинского дворца, и я заглушил мотор.

Пять новых автомобилей, которые визуально очень напоминали Ford T. Прям крепко. Внутри, конечно, отличались и заметно. Но они ездили и получились на удивление крепкими.

Да, я перестраховывался.

И в пятом автомобиле перевозил запас запчастей на все случаи жизни. Включая подходящий инструмент. Но в целом от Георгиевского дворца на Адмиралтейской набережной до Гатчины и обратно они ездили достаточно стабильно. Хотя эта практика — возить автомобиль с запчастями, навела меня на мысль о пикапе с небольшим краном и лебедками. Этакой ремонтно-восстановительной модификации.

Но потом.

Сейчас же вышел на брусчатку и стал снимать защитный дорожный костюм. Мне надоело постоянно переодеваться, поэтому заказал из плотного шелка что-то вроде просторного комбинезона. В сочетании с шейным платком он отлично спасал одежду от запыления и прочего загрязнения. Даже брызги грязи из луж не сильно сказывались.

Снял его.

Перед тем снял дорожные очки и шлем — льняной с кожаной покрышкой, защищающий волосы от ветра, пыли и грязи.

Осмотрел себя в небольшое дорожное зеркало.

Поправил укладку волос, которая явно слетела.

Мне протерли сапоги тряпкой для пущего блеска. И прихватив папку, я отправился на прием родителя — императора всероссийского. Прекрасно зная, как ему нравиться эти маленькие чудеса. Только подъехал. Сразу к нему. А вид — словно полчаса или дольше прихорашивался после прибытия…

Сегодня я был максимально правильным.

Безупречный мундир морского лейтенанта, фуражка на локте. Кортик… револьвер. Вот да — с револьвером я расстаться не мог себе позволить. А раздражающий отца кавказский кинжал оставил в автомобиле. И папах никаких не надевал.

Размеренный, но довольно быстрый чеканный шаг.

Длинный коридор.

Впереди семенил слуга, едва успевающий «показывать дорогу», а не догонять меня. Он был уже в годах и не привык к такому шагу.

И вот угловой кабинет.

Круглый.

Слуга запыхавшийся постучался и доложился.

Открыл дверь, и я нырнул внутрь.

Папа смотрел на меня подозрительно прищурившись. Так-то я знал, что он мысленно уже последние две недели находился в Петергофе. Буквально «сидел на сумках» и все ждал подходящей погоды, чтобы не разочароваться. А тут я. И вокруг дворца не катаюсь без глушителей. Да и выгляжу прилично.

Явно какой-то подвох.

— Садись, — кивнул он мне.

И тут мы услышали быстрые, легкие шаги. Это мама.

— Сынок. Почему ты не предупредил?

— Предупредил? Мне нужно предупреждать, что я приеду домой?

Родители переглянулись и с тревогой в глазах уставились на папку, что я притащил.

— Дядя Леша написал мне, что дескать, ты его при морских офицерах называешь боровом. — наконец, произнес Александр.

— Отпиши ему, что его обманывают.

— Но ты же его так называешь, — растерялся Александр III.

— Но никогда при нем.

— Ему донесли.

— Верные ему люди. Поэтому если ты напишешь, что эти мерзкие слова мне приписывают, и что все это слухи, то он сам может начать снимать или наказывать своих же людей.

— Думаешь? — усмехнулась мама.

— Он же глупый, — пожал я плечами. — Может, и получится. Тем более что ты обычно не врешь.

— Я напишу ему. — улыбнулась Дагмара. — Скажу, что провела с тобой беседу. Ты все отрицал. А проверка через полицию и жандармерию показала — слухи про тебя такие распространяют.

— Только прощу — без имен. Просто обиженные. Пускай ищет ветра в поле. — заметил я. — В такой ситуации обычно думают на тех, кто лично неприятен по какой-то причине из ближнего окружения и вообще начинают охоту на ведьм. Маленькую. Но и она — хлеб.

— Разумеется, — кивнула мама усмехнувшись.

— Экий ты стал сынок, — покачал головой Александр III. — Что за муха тебя укусила?

— Древняя муха, папа. Видно, в спячке лет сто пролежала. Как цапнула Екатерину нашу Великую и всех ее фаворитов да деятелей эпохи, так и слегка. Кровь переварить не могла. Лежит такая, глазенки на выкате, вздохнуть не может. А тут я. Цап меня — вот всю заразу и передала.

— Шуткуешь все. — поморщился император. — Я же серьезно?

— А серьезно, как на сие ответишь? Муха обычная не кусает. Насколько я знаю, и комар не кусает, а втыкает хоботок, которым кровь откачивает. И пчела с осой, шершнем и шмелем не кусают, а жалят жалом.

— Жорж!

— Папа, я не знаю. — пожал я плечами, а потом добавил слова, от которых родитель мой буквально остолбенел. — Мне кажется, что я просто стал здоровым. От хворей избавился. Всех. И в первую очередь душевных.

— Неужто по юности хворал?

— Значит, хворал, раз себя так чувствую.

— Что в папке? — сменила тему мама.

Я открыл ее и достал первый листок, что там лежал.

— 93-ий Иркутский полк, — прочитал я. — В нем кто шефом стоит?

— Ты и стоишь.

— Пап, сделай мне подарок на день рождения.

Император от этих слов прямо нешуточно так напрягся.

— Какой сынок? — спросила мама, когда театральная пауза стала затягиваться.

— Позволь сделать из него 1-ый полк морской пехоты. И дай мне возможность вооружить, снарядить, обмундировать и выучить на свое усмотрение. Да штаты утвердить.

— Что, прости? — хлопнул глазами император.

— Морскую пехоту хочу возродить.

— Зачем?

— Давай начнем издалека. Зачем вообще нужна морская пехота?

— Мне сказывали, что нету в ней никакой нужды. И что до места боя можно любую пехоту на кораблях перевозить, а потом на шлюпках высаживать. — произнес Александр III.

— С одной стороны — да. Своя сермяжная правда во всем этом есть. Но с другой стороны — нет. Ибо с тем же успехом можно сказать, что и горная пехота не нужна, так как любой человек может в горах гулять, и в кавалерии никакой пользы нет, ибо пехотинца можно посадить на коня и он там в целом усидит, наверное, да и моряки… зачем они? Загнал пехоту на эсминцы да броненосцы — и готово.

— Шутишь снова?

— Вот сейчас нет. Просто пытаюсь донести мысль, что специализированные рода войск не просто так придумали. Смотри. Морская пехота нужна для того, чтобы высаживаться первой на неподготовленный берег в условиях активного противодействия противника. Занимать плацдарм. И обеспечивать высадку основных сил. Что требует от них совсем иных навыков. Например, они все поголовно должны уметь плавать и обладать серьезными физическими данными. Ведь им надо с ходу вступать в бой. На пляже, на скалах — неважно. И с высоким шансом ввязываться в рукопашную схватку.

— И зачем они нам?

— Папа, ответь мне, как отреагируют на появление даже одного такого полка в Берлине, в Лондоне или даже в Стокгольме? Это карта. Серьезная и весомая карта в дипломатии. Если у тебя появится сильная морская пехота, то англичане станут тактичнее и вежливее. Не так ли? А турки? Подумай, как будут себя чувствовать турки, зная, что в случае чего мы им под стены столицы такие войска забросить можем?

— Это авантюра, сынок.

— Авантюрой было долго и мучительно грызть болгарские крепости. А быстрые десанты в тыл развернутых войск — это эффективно. И так при Николае Павловиче и воевали, малой кровью ломая турка через колено. Обручев, кстати, в 77 году предлагал такой план войны. Наш начальник штаба. Но какой-то гений рассудил иначе. В итоге мы завязли в бессмысленной мясорубке.

— Сынок! Ты ничего не знаешь о той войне!

— С высоты и со стороны, папа, порой виднее. Но как пожелаешь.

Повисла неловкая пауза.

Все молчали.

Я рассматривал муху на окне. Император пыхтел. Мама молча изучала мое лицо, поджав губы.

— 93-ий полк стоит в Пскове, — наконец, произнесла она. — Его придется перевести.

— Поначалу не нужно. Там прекрасное озеро. А потом поглядим.

— Ты будешь согласовывать их вооружение и снаряжение с ГАУ и Генштабом?

— Я хочу карт-бланш. С Обручевым мы и так это все будем обсуждать, но никаких бюрократических препон и согласований. Вообще никаких. Захочу нарядить их в розовые балетные пачки — будут в розовых балетных пачках. Захочу вооружить их ногайками — будут с ногайками бегать. До тех пор, пока я не скажу «готово», никто в дело не лезет.

— Скажи на милость, — покачал головой император.

— Это дорого? — поинтересовалась императрица.

— Это всего один полк. Даже если я увешаю их самым дорогим оружием с головы до ног бюджет этого почти не заметит.

— Серьезно? — усмехнулся отец.

— Я постараюсь не увлекаться. Только самое необходимое. Самым дорогим из их хозяйства будут десантные посудины — крупные катера для высадки на необорудованный берег.

Папа прищурился.

— Что?

— Корабли хочешь сам заказывать?

— Десантные средства. Для полка морской пехоты.

— В обход МТК и Адмиралтейство?

— Разумеется.

— Макаров об этой твоей инициативе знает?

— Мы с ним уже попытались это провести по адмиралтейству. Бумаги наши там тонули почти сразу. Дядя Леша дал ясный и однозначный приказ: не пускать и не позволять.

— Кого не пускать?

— Все, что исходит от меня или хоть как-то со мной связано. Из-за чего и Макарову работу сломал. У него все, вот буквально все захлебнулось волокитой.

Император поежился и поглядел на Марию Федоровну, взгляд которой стал крайне неприятным. Я же, видя момент и почувствовав его, добавил масла в огонь и рассказал недавнюю историю о том, как я целый день провел, блуждая по инстанциям.

Сочно рассказал.

Что было — все вывалил. А чего не было — придумал. Из-за чего повествование мое в целом тянуло на номер КВН. Только слушатели его внимали с каменными лицами.

Я закончил.

— Ладно. — нехотя произнес император, после пары минут молчания, — я поговорю с Чихачевым и Пилкиным. Сегодня же вызову их к себе. Такое поведение совершенно недопустимо.

— А морская пехота?

— Я подумаю.

— То есть, нет?

— Я подумаю! — с нажимом и раздражением произнес император.

— Время, папа, это единственный невозобновимый ресурс.

— Сынок! — встряла Мария Федоровна, — мы подумаем.

От этого уточнения у Александра Александрович чуть дернулась щека, но возражать он не стал.

— Хорошо. — произнес я и, достав из папки бумаги по морской пехоте, положил их отцу на стол. После чего сел обратно.

— И это ты называешь, просто заехал домой? — усмехнулась императрица, кивнув на оставшиеся в папке бумаги.

— Это уже личный вопрос. О женитьбе.

Они оба подобрались и напряглись пуще прежнего. Даже нервно так переглянулись. Зная сына, они приготовились к чему угодно. И эта предельная неопределенность пугала.

— Мы строим Великий сибирский путь. Это долго и дорого. Но важно.

— Опять издалека заходишь?

— Я думал о том, как мой брак мог бы помочь империи. Никаких партий, даже при новых порядках, которые бы дали нам новых земель, я не нашел. Даже с туземными принцессами.

— Сынок!

— Папа, не надо. Я подхожу к вопросу максимально прагматично и реалистично. Жена для сына императора — это не личная услада, а вопрос политический. Политика же, как известно, проистекает из экономики. Поэтому я отбросил все сантименты и предрассудки. Иначе многого не увидеть.

— Неужели бы ты согласился взять в жены этих туземок? — покачала головой мама. — Они ведь не твоя Медея, которая и христианка, и владеет нашим языком, и в нашей культуре. Они же совсем дикие.

— Я рассмотрел всех туземных принцесс, от Абиссинии до Японии. Да-да. Негритянок тоже. Но, увы, не увидел нигде какого-то значимого интереса для державы. Ту же японку можно брать в жены только после того, как мы одержим победу над ними.

— Боже! — ахнула Мария Федоровна.

Отец же молча кряхтел, переваривая с ужасом слова сына.

— Так вот. Туземки отпали. Малые дома аристократии в Европе отпали. Поэтому я остановился на двух группах лиц. Первое — крупные промышленники в России, вторая — крупные промышленники в США.

— Ты серьезно?

— Вполне. Ты ведь помнишь, мама, что я предлагал даровать титул подходящей семье. Поэтому судил без оглядки на это ограничение, только практическая польза. И после комплексного анализа остановился на одной девице. Зовут ее Консуэло Вандербильт. Она внучка Корнелиуса Вандербильта, человека, который к своей смерти в 77-ом году был самым богатым на земле. Без оговорок. Без лести. Просто самый богатый.

— Я знаю, кто это. — произнесла Мария Федоровна.

— Их семья разделила имущество деда, но в целом, они держатся вместе. Как Нобели. Главное же заключается в том, что их семья стала такой богатой на перевозках морских и железнодорожных.

— И что с того?

— Если я возьму в жены Консуэло, то мы сможем привлечь эту семью к строительству железнодорожной и портовой инфраструктуры на нашем Дальнем Востоке. Им ближе. Они опытны в этом. Они могут привлечь огромные капиталы под это. Ну и работников с оборудованием. Снабжать стройки Владивостока и Хабаровска из Калифорнии проще, чем из Санкт-Петербурга. Что позволит существенно сократить время строительства Великого сибирского пути. Снизив нагрузку на казну.

— И какова плата?

— Их доля в том хвосте. Но, я думаю, оно того стоит. Ну и статус.

— Сынок, я правильно тебя понимаю, что ты хочешь взять в жены внучку пароходного и паровозного дельца.

— Папа, я хочу взять в жены внучку того, кто в свое время мог купить всю промышленность Россию и на сдачу перестроить Зимний с большим размахом. Все благородные рода когда-то начинали с низов.

— Ну, знаешь ли! — взвился император.

— Знаю, потому и говорю, — холодно процедил я.

Император резко встал.

Гневно.

Почти в бешенстве.

Я же остался сидеть и в той же манере добавил:

— Я готов пойти на все ради империи. Если мои услуги не нужны, я немедленно подам в отставку и покину Россию. Думаю, мундир, револьвер и триста рублей на карманные расходы мне хватит. На остальные средства и имущество не претендую.

— Ты угрожаешь мне? — ахнул Александр.

— Тебе? Отец, это смешно. Принимаешь решение ты и только ты. Я же… я уже в Аббас-Тумани хотел покинуть Россию навсегда. Мама подтвердит.

— Но почему?

— Потому что я не могу физически смотреть на то, как мы летим в пропасть. У меня достаточно яркая и богатая фантазия, чтобы представить последствия происходящих событий. Быть может, я ошибаюсь. Я очень надеюсь, что ошибаюсь. А если нет? Тем более что всё вокруг постоянно доказывает мою правоту. Сам посуди. С чем я сейчас сталкиваюсь в этом вопросе жениться? С возражение класса — эта девочка не той породы! Тебе не интересен политический или экономический контекст, тебе важна породы по паспорту. Не так ли? Папа, у нас большая часть аристократии — вырожденцы чертовы! Из-за того, что, презрев законы божьи, словно Габсбурги, сходятся с близкими родственниками. Понимаешь? Талантливые семьи, которые смогли поднять с самых низов, это не дурная кровь. Это улучшение крови. Брось Ники или твоего брата Лешу в село. Что? Прям преуспеют?

— Сынок…

— Скажешь я не прав? Скажешь, что наш славный генерал-адмирал смог бы преуспеть, оказавшись в самом низу без своего происхождения, денег и влияния? У него же ни ума, ни воли, ни энергии. В лучшем случае батрачил бы на какого-нибудь крепкого крестьянина или на фабрике «принеси-подай» служил. Понимаешь? Дед Консуэло начал свое дело в шестнадцать лет, получив от матери в долг сто долларов. Слышишь? Сто долларов долга. За шестьдесят семь лет непрерывного труда этот человек сумел сколотить состояние в сто пять миллионов долларов. И не спекуляциями на бирже, а корабельными и железнодорожными перевозками. Это гениально.

— Ты страшно рассуждаешь, сынок. — покачала головой Мария Федоровна.

— Я считаю, мама, что нашей династии давно пора заняться кровью. Собирая не родовитых клуш, которые не стоят своего содержания, а тех, в ком течет кровь гениев. Дабы династия крепла и улучшала породу, а не квасилась в бочке как сюрстремминг. Протухнет же. Она уже протухла. И Михаил Михайлович сбежал не просто так.

Я встал.

Подошел к столу и положил папку перед отцом.

— Мой выбор — Консуэло.

Кивнул.

И чеканным шагом вышел, оставив родителей в состоянии тяжелейшего шока.

Часть 1 Глава 4

23 апреля 1893 года. Гатчина

— Щенок! — процедил император, глядя в дверной проем, куда минуту назад вышел его сын.

— Твой щенок. — поправила его Мария Федоровна.

— О да, это многое меняет!

— Это меняет все, — равнодушно заметила она и вышла в коридор. Но не стала удаляться, а подошла к окну напротив дверей и выглянула во внутренний двор. Туда, где стояли автомобили.

— Уезжает? — спросил Александр Александрович. — Наговорил гадостей и бежать?

— Как ни странно — нет. Ты видел его новые самоходные экипажи?

— Да и черт с ними! Ты действительно хочешь поговорить о них⁈ Сейчас⁈

— А подойди, погляди.

— Ты серьезно⁈

— Погляди, прошу.

Император нехотя встал и подошел к ней. Выглянул в окно и нахмурился. Потому что вид эти экипажи имели совсем другой, нежели раньше. И они сейчас парковались недалеко от ворот — быстро и легко.

— Надо на них прокатиться.

— Минни!

— Что Минни⁈ — вдруг резко похолодел ее голос. — Он на них за два-три часа доезжает из города. В Петергофе, да и здесь — отличное решение для разъездов. Или тебе нравится трястись часами напролет в телегах.

— Ну какие телеги? У нас же отменные кареты. Очень мягкие и удобные.

— Что не исключает времени, которое мы тратим на дорогу.

— Милая, ты уверена, что хочешь сейчас говорить про это? — излишне нервно спросил император.

— Пожалуй, ты прав, — кивнула Мария Федоровна и, вернувшись в кабинет, села в кресло. Чинно. Собрано.

Александр Александрович последовал за ней.

Прикрыл за собой двери и тоже сел в кресло, а не на свое рабочее место.

— Итак, — начала она, — у нас сложилась совершенно трагикомическая ситуация. Старший сын готов пожертвовать империей и династией ради любви. Его младший брат готов пожертвовать традициями и любыми условностями ради империи и династии. Ей богу у Всевышнего странное чувство юмора.

— Погоди, — подался вперед император. — Ники же разорвал с Алисой.

— Я только вчера узнала о том, что ничего подобного. Он просто теперь таиться от нас. Месяц назад он с ней даже встречался в Варшаве. О чем они говорили никто не знает, но они встретились. Тайно.

— Может быть, он хотел с ней попрощаться лично?

— Она прислала ему большое письмо неделю назад. Содержания я не знаю. Только факт его существования. Что прозрачно намекает на продолжение отношений. Да и Ники наш обычно так тяжело все переживал, а тут ходит бодрым и даже окрыленным. Он что-то задумал. Что-то скверное.

— Милая, ты вечно нагнетаешь, — покачал головой Александр III.

— Я распорядилась приставить к нему филеров.

— ЧТО⁈ — ахнул император.

— Я хочу знать, что он делает. — холодно и жестко ответила Мария Федоровна.

— Он будущий император. Ты в уме ли?

— Он пока еще мальчишка, который не может справиться со своим естеством.

— Минни! — грозно произнес, почти прорычал император. — Ты сегодня же напишешь кому следует, и от него отзовут филеров.

— Нет.

— Тогда это сделаю я! Это недопустимо!

— Недопустимо, когда наследник престола думает промежностью. — процедила Мария Федоровна.

— МИННИ! — рявкнул Александр III.

— Итак, — предельно ровным голосом произнесла она. — Возвращаемся к ключевому вопросу. Наш старший сын и наследник одержим любовью и начал против нас бунт. Наш средний сын одержим какой-то неестественной рациональностью и готов ради интересов империи и династии пренебречь любыми традициями и обычаями. И они оба закусили удила. Повторяю — оба. Что делать будем?

— А младший? Он, я надеюсь, сохранил здравомыслие?

— Он пока еще слишком юн, — скривилась Мария Федоровна. — Но его наклонности таковы, что он скорее пойдет по пути Ники. Натура чувствительная, увлекающаяся, легко подпадающая под чужое влияние. Боюсь, если ему встретится такая же смазливая мерзавка, как эта Алиса — пропадет.

— Дожили. — покачал головой отец семейства.

— Дожили, — согласилась жена. — Хотя я бы напомнила тебе, мой милый, что твой братец начал практически открыто манкировать твоим сыном, всячески его затирая. И даже жалуясь тебе на него.

— Но он же правда называет его боровом!

— Но он же и правда боров! — улыбнулась Мария Федоровна. — Впрочем, он никогда этого не делал в глаза или так, чтобы Алексей слышал. К тому же называть его так наш Жорж стал после того, как дядя «потерял» пару рапортов Макарова, с просьбой о зачислении мальчика на службу, и перевел в столицу мужа Медеи. Да как! На то самое место и должность, куда Макаров просил поставить Жоржа. Ты понимаешь? Эту войну начал не наш сын.

— Ну конечно, — буркнул император. — Ты же сама рассказывала, как он отзывался о брате. Да и про его выходку, когда вышел из поезда в столице. Дескать, воняет потухшим флотом.

— Он это все говорил строго лично и ограниченному кругу лиц. Более того, еще в дороге утверждал, что дядя станет его затирать. Потому что здоровый и активный Романов на флоте попросту не нужен. Он будет задавать слишком много вопросов. В поезде. Мне и дяде Мише. Мы приехали и его прогноз полностью сбылся.

— Мы с тобой обсуждали Лешу. Я не могу его уволить! Просто не могу!

— Мы обсуждали. И ты с нашего разговора не вызвал его ни разу сверх положенного. Почему?

— Милая… ну зачем ты начинаешь снова?

— Потому что мы теряем сына, — холодно и жестко процедила Мария Федоровна. — Что будет, если Ники сорвется и последует за Михаилом Михайловичем?

— Связь с Алисой — не морганатический брак!

— Связь с Алисой — прямое нарушение твоей воли. И он уже ее нарушил. Что будет дальше? На что он решится? Ты знаешь? Я — нет. А Жорж?

— Ей богу, лучше бы он сидел под юбкой у своей поэтески! — в сердцах воскликнул император.

— Весь ужас ситуации заключается в том, что он отчаянно рационален и разумен в своих оценках. — грустно произнесла мама. — И это ужасно.

— Не то слово… — тихо буркнул император.

— Мне тут шепнули на ушко, что железный Отто зашевелился в своем лесу.

— Он еще жив?

— Представь себе. — криво усмехнулась Мария Федоровна. — Черти никак не могут затащить его в ад — отбивается. Впрочем, ему недолго осталось, здоровье уже не то.

— Смешно… и грустно. Ну так и что? Что заинтересовало его? Дурная выходка Ники?

— О нет… Ники ему неинтересен совершенно. А вот Жорж — да. Он, как мне шепнули, назвал его среди своих вольтерьянцем старой закалки, птенцом гнезда Екатерины и выкормышем старого Фрица. Более того, он даже стал прощупывать повод для поездки в Россию. Павел Андреевич, посол наш, мне эту всю историю и рассказал, добавив, что сын этого чудовища справлялся о том, как отнесемся мы к этому визиту. Дескать, ностальгия отца замучила. Хочет посмотреть на город, в котором столько лет трудился.

— Скажи на милость, — покачал головой Александр III. — А что кайзер?

— Просил посодействовать и уважить старика.

— И ты считаешь, нам нужно пойти навстречу?

— Я бы хотела поглядеть на их встречу

— Вольтерьянец старой закалки, — медленно произнес император, словно пробуя на вкус.

— Точнее и не скажешь, милый. Будь уверен, если бы он командовал войсками на Балканах в семьдесят восьмом году, то просто потерял бы приказ, требующий остановиться. Взял бы Константинополь с проливами. А потом лишь развел руками.

— И может быть, был бы прав.

— Да⁈ — неподдельно удивилась Мария Федоровна.

— Я неделю назад разговаривал с дядей Мишей. Помнишь — мы долго сидели в кабинете и пили… чай.

Мария Федоровна недовольно поджала губы, но кивнула.

— Он мне пересказал свою беседу с Жоржем по поводу той войны. И он с ним согласился. Не сразу, но согласился. Наша нерешительность, бестолковость всей кампании и войны, а также откровенная измена Гончарова все испортила.

— Он согласился? –удивилась императрица.

— Полностью. Они на твой день рождения разговаривали. С тех пор он походил по уважаемым людям. Поспрашивал. Не оценок. Нет. Проверял факты. И все сходилось. Чем дальше, тем точнее.

— И что мы будем делать?

— Не знаю, — устало произнес Александр. — Ты же понимаешь, я это не могу признать публично. Но и не признавать это нельзя. Проклятье! — внезапно воскликнул император и ударил кулаком по столу. — Тогда казалось все иначе.

— Вольтерьянец старой закалки, — тихо повторила Мария Федоровна, беря папку, которую оставил сын.

Первым лежал лист с выпиской норм классического библейского канона. Развернуто. И там явно разрешаются двоюродные браки. Потом выписка из практики Эфиопской православной церкви, той, что не приняла Никейский собор. А там, на минуточку, имелся совершенно жуткий запрет на брак в пределах семи поколений.

Это несколько раз подчеркнуто и подписано «древний обычай».

Она отложила этот листок. Под ним начиналось кошмарное. Георгий брал самые значимые и хорошо известные рода в истории Европейской цивилизации, подчеркнуто не касаясь Романовых, и собирал их в сводные таблицы.

Указывал степень родства.

Где-то прямо родителей, где-то копал более глубокого. Но везде, где были данные.

Дальше шла оценка личности и деяний. Кратко, жестко, цинично… до зубовного скрежета. И глядя на эти таблицы становилось понятно: практика браков на двоюродных и троюродных родичах, распространенная среди аристократов Европы, глубоко порочна.

Двадцатый лист лег на стол.

И бледная как мел Мария Федоровна взяла в руки новый слой доклада, который Жорж не сделал. Он свел все научные данные, которые существовали на начало 1893 года от Менделя до Вейсмана и ван Бенеда. Кратко. И обобщил их. А потом сделал на основании их вывод, в котором сформулировал позицию XXI века.

Упрощенно.

В чем-то даже маргинально и необоснованно. Но предельно доходчиво и целостно.

Через то, что ребенок может уродиться не в маму или папу, а в деда или бабку он вывел «доминантный и рецессивный наследственный признак», названный им геном. Через произвольность и смешанность результата, указал на случайность наследования. Через наличие новых, необычных признаков и изменчивость старых указал на «мутации».

Но самое важное — смог буквально на пальцах доказать, чем опасен инбридинг. С одной стороны — да, он позволял закрепить нужные признаки и стабилизировать их в потомстве. Через что, например, можно путем обычного отбора получить растения с нужными свойствами. Но, с другой стороны, появлялись и опасные последствия, а именно накопление и закрепление негативных качеств. В первую очередь наследственных болезней. И если с лошадьми, работая на большой выборке, это можно компенсировать, ведя отбор и кобыл, и жеребца, не допуская брак до размножения, то с людьми такое попросту не работает. Потому как вся популяция нового поколения получает шанс на продолжение рода. Что не позволяет отсеивать брак и улучшать породу. И даже напротив, ведет к ее ухудшению. Вырождению.

С позиции XXI века многое в его тезисах выглядело бы голословным, а что-то даже утрированием или ошибками. Но в целом для 1893 года — отлично! Особенно в формате подаче. Максимально просто и доходчиво с примерами из жизни. Хотя Мария Федоровна и морщилась в тех местах, где он слишком быстро переходил от разведения коней к селекции Габсбургов…

— Ты сама не своя, — произнес император, когда она положила на стол последний листок.

— Прочти, — тихо произнесла она, махнув рукой в сторону доклада Жоржа.

— Ну уж нет! — решительно отказался Александр III. — Если уж ты сидишь такая бледная, то я точно это читать не буду. Еще аппетит потеряю.

— Ну да, ну да, — покивала он, не глядя на мужа.

— Что же так такое⁈ Ну же! Не томи!

— Там доказательство его правоты в отношении женитьбы. — шепотом ответила Мария Федоровна. — Духовное, практическое и научное.

— Минни! Ну что ты такое говоришь⁈ Какой правоты⁈

— ЧТО МИННИ⁈ — рявкнула она, вставая. — Читай! Сиди и читай сам, если не веришь мне! Боже… Боже… это какой-то кошмар! Ужас! — запричитала Мария Федоровна, заметавшись по комнате.

Ее накрыло состояние близкое к панике.

Наконец, она вышла. Чуть постояла у окна. Вернулась. Собрала бумаги, аккуратно, видя, что мужу они неинтересны. И унесла.

Александр Александрович же молча проводил ее испуганным взглядом. Никогда прежде он не видел жену в таком состоянии. НИ-КО-ГДА… и это пугало…

Он тоже вышел из кабинета.

Закрыл дверь.

И не спеша пошел во двор. Там Георгий и его люди все еще копошились вокруг самоходных колясок. И ему захотелось прокатиться. Осознал, что капризничал из гордости скорее. Что, дескать, невместно. А тут, на фоне этих потрясений, махнул рукой. Да и кто их в Гатчине увидит? Здесь все свои…

Спустя сутки в приемных покоях императрицы.

Мария Федоровна вошла и оглядела трех мужчин, вытянувшихся при ее появлении.

Вице-президент Российской академии наук Яков Карлович Грот, за ним непременный секретарь той же организации, который отвечал за все повседневные работы — Александр Александрович Штраух. И ординарный академик по зоологии, главный и горячий сторонник теории Дарвина в России Александр Онуфриевич Ковалевский.

Они смотрели на императрицу и ровным счетом не понимали, зачем их самым срочным образом вызвали в Гатчину. Гадая, в чем они умудрились напортачить.

— Господа, — произнесла Мария Федоровна и кинула на стол папку, которую принесла с собой, — прошу ознакомиться. Там три копии, разобранный по малым папкам. Каждому — своя.

После чего присела в удобное кресло и, казалось, потеряла всякий интерес к гостям. Начав листать какие-то французские журналы.

Эти трое пожали плечами и сели читать. Рядком.

Поначалу — ничего.

Потом начали переглядываться. Не то удивленно, не то встревоженно, не то испуганно. Сразу и разберешь.

Наконец, когда Штраух закончил, последним из них, Яков Карлович, спросил:

— Ваше императорское величество, что сие?

— Изыскание моего сына. Георгия. У нас с ним возник спор по поводу невесты, и он таким образом дал отвод всем моим кандидаткам. Что думаете?

— А что мы должны думать? — осторожно осведомился Грот.

— Если это изыскание опубликовать, то как на него отреагирует научное сообщество?

— Будет грандиозный скандал, — осторожно заметил Штраух.

— Но научное сообщество примет изыскание с восторгом, — добавил Ковалевский. — Особенно Томас Гексли, бывший председатель Королевского научного общества. Да и в Париже встретят с овациями. Это первое изыскание такого рода. Дерзкое, но стройное и сводит довольно много старых изысканий в единую картину.

— Вы готовы привести это в порядок и опубликовать? — спросила императрица Ковалевского.

— От своего имени? Упаси боже! — замахал он руками. — Меня общественность уничтожит.

— Зачем от своего имени? — улыбнулась императрица. — Авторство этой статьи мы припишем несуществующему юноше из Парижа. Пусть он и принимает удар общественного негодования. Или даже не так. — криво усмехнулась Мария Федоровна. — Мы подберем правильного кандидата на такой удар, от имени которого вам и придет письмо со статьей. Вас же, как и всякого, кто это станет публиковать и комментировать, я возьму под свою защиту. Ибо негоже ученых обижать. Главное — сделать это как можно быстрее.

— Почему, если нам будет позволено узнать? — поинтересовался Грот.

— Мой старший сын увлекся женщиной с наследственными заболеваниями. Увещеваниям семьи он не внял. И я хочу ему положить на стол научное издание, дабы он одумался.

— Я могу в течение недели привести материалы к академической форме, — произнес Ковалевский. — И еще неделя мне потребуется на перевод и отсылку работы Томасу Гексли. Уж будьте уверены, он хоть и старый, больной человек, но он все еще натурально бульдог с удивительной хваткой в делах и за такой текст порвет любому. Его научная репутация безупречна, а характер таков, что он даже не испугается даже королевы. Он для страха слишком стар. Месяца через два-три публикации должны появиться.

— Действуйте. — решительно произнесла Мария Федоровна.

Часть 1 Глава 5

27 апреля 1893 года. Гатчина

Я стоял у окна и ехидно улыбался.

Меня не видел никто. Наверное. Впрочем, плевать. Все равно никто не понимал моего настроения сегодня.

День рождения и день рождения.

Мой.

Я только что выпил рюмочку, чокнувшись с зеркалом, и поздравил себя с Днем Победы. А потом расхохотался. Меня накрыло. Потому что я вдруг осознал — день моего рождения и есть День Победы. Если считать по новому стилю.

Вот и стоял довольный, как начищенный золотой. Прикидывая, впрочем, как свалю из Гатчины сразу после официальных мероприятий.

А пока — пора.

Я вышел из своих покоев и направился в зал.

Мой мундир морского лейтенанта был безупречен, но… я не мог оставить этот день без выходки. Никак не мог. Устраивать ее в церкви выглядело глупо. Поэтому принарядился я именно сейчас — к праздничному обеду.

Вместо обычных сапог, положенных по уставу, надел ботфорты начала XVII века. Их для меня сшили по образцам, найденным во Франции. Живым. То есть, музейным. Поверх мундира я накинул накидку с крестами. Вроде той, в которой королевские мушкетеры щеголяли в советской экранизации. На голову взгромоздил широкополую шляпу с пером. На пояс же нацепил клинок. Не реплику. Оригинал. Купил в частной коллекции тяжелую рапиру саксонской гвардии. Да, не то. Но эпоха и статус владельцев примерно совпадали.

Так что, вышел я из своей комнаты неотразимым.

Аж слуги шарахались от неожиданности.

И я их понимал.

Когда еще такое увидишь? Да еще с такой наглой улыбкой в тридцать два зуба.

Прошел по коридору и замер на пороге зала.

Шел-то я громко, и многие повернулись поглядеть — кто это там такой наглый. Повернулись к двери и замерли в растерянности.

Выдержав театральную паузу, я громогласно спросил, с вызовом:

— И как это понимать⁈ Мне сказали, что будет маскарад. А вы неодетые… время же, господа. Время.

Таких растерянных взглядов я давненько не видел. Некоторые же дамы почти сразу перешли в наступление, но не на меня, а на своих мужей. Глазки прищурились, губки поджались и было совершенно ясно — готовились начать припоминать все.

Мария Федоровна невольно улыбнулась. Покраснела от стыда, но улыбнулась. Прикрывая лицо руками. Отец же растерялся, казалось, пуще прочих.

— Ваше императорское высочество, — произнес с мягкой, вежливой улыбкой французский посланник маркиз Монтебелло, — вы позволите мне быть в костюме конца XIX века?

— Конечно, — без малейшего смущения ответил я и направился к родителям. — Судя по всему, у нас все гости будут в костюме конца XIX века. Один я тут века перепутал.

Кто-то из гостей хохотнул.

И зал начал оттаивать.

— Сынок, — тихо спросила императрица. — Зачем?

— Жизнь скучна, если в ней нет подвигов и приключений, — максимально пафосно ответил я.

— Так это шутка? — выдохнул папа, пару раз хохотнул и хлопнул меня по плечу. — Эко, ты учудил! Ну-ка, ну-ка, дай взглянуть. А это у тебя что за железка?

— Выкупил у частного коллекционера. Оригинального клинка мушкетеров времен Людовика XIII не нашел, но он той эпохи, просто саксонский. Думаю, в те годы они несильно отличались.

— Георгий Александрович, вы увлекаетесь эпохой Людовика XIII? — оживился французский посол.

— Не то, что увлекаюсь. Просто это последняя французская эпоха, еще славная и блистательная, но без этих жутких париков и странной моды его преемника одеваться по-женски для мужчин.

— Георгий Александрович, мода порой бывает странной.

— Мода — ветреная девица. За ней нужен глаз да глаз, чтобы чего не учудила.

Императрица едва заметно толкнула мужа, который разглядывал мой костюм. И Александр III громогласно произнес:

— Господа! Тишина господа!

Зал затих, хотя только-только начинал жужжать.

— Мы все сегодня собрались ради того, чтобы чествовать моего сына — Георгия, в день его рождения. И я хотел бы сделать это первым. Сынок, ты знаешь, я стараюсь не выпячивать и попусту не награждать своих детей. Вы все и так чрезвычайно высоко стоите. Однако на тебя пришло представление, и я не смог устоять от соблазна его подписать. За проект Всеобщей пенсии, которую уже претворят в жизнь, жалую тебе орден Святого Владимира четвертой степени.

Я смотрел на него равнодушно.

Да, Владимир как награда был хорош, но четвертая степень — низшая. Ее дают за выслугу и благотворительность, а не отличие. Точнее, и за отличие тоже. Но слишком уж все размыто там.

— Понимаю, — продолжил император, — стоило бы дать третью степень. Но, сынок, это очень важно. Я хочу показать этим, что ты делаешь должное — печешься о благополучии державы и нашего дома. То, чего я, как император, жду от всех членов фамилии. Это не нечто выдающееся. Это то, что и так каждый из нас должен делать.

Вот теперь я удивился.

Прям неподдельно.

Перевел взгляд на маму, которая стояла уже невозмутимой. Что говорило куда больше слов.

Пара секунд растерянности.

И щелкнув сапогами, что в ботфортах оказалось непросто, скорее громыхнув шпорами, я рявкнул:

— Служу империи!

— Не по уставу, — добродушно произнес император, — но сойдет.

И хлопнул меня по плечу.

Дальше — завертелось. Все, кто хотел вручить мне какой-то подарок, подходил и делал это. Больше всего я ждал дядю Лешу — прямо хотелось посмотреть на его лицо. Но, увы, он сказался больным, слегшим с температурой, и не смог приехать. Прислал представителя и подарил какую-то картину французского художника.

Обычная история.

Если бы не наша нарастающая вражда.

Да, могло статься и совпадением, но… осадок все равно остался. И сильный. В особенности у императора, который вот это понять и простить не смог.

Подарки были пустяшные.

Дорогие, да. Но… я их все определил мысленно в ломбард или на помойку. Не привык как-то. Факт. Местные такую муть очень ценили. А я — нет.

Самый ценный и желанный подарок «подогнал», к слову, Владимир Александрович. Он просто протянул мне конверт. Тонкий.

— Что это? — удивился я.

— Имя и адрес проживания художника, которого ты искал. Студента. Учителя не ценят его, так как он не работает с богатой гаммой эмоций. Но под твою задачу подходит безупречно. Старая манера письма. Любит детали.

— И он даже рисовать умеет? А то, понимаешь ли, я всех этих импрессионистов видеть не желаю. Сам-то ничего не употребляю, а на трезвую их работы выглядят так, словно ты еще не накатил.

— Иного бы не предложил. — хохотнул Владимир Алексеевич. — Мы едва ли сойдемся в оценке импрессионистов, но это не важно. Я рад, что ты все погружаешься в мир живописи.

— И скульптуры. — напомнил я.

— Он приедет через три недели, — закатив глаза, произнес дядя. — Да-да, я обещал. Но у него заказ затянулся.

— Вы о чем? — немного напряглась императрица.

— Я хочу свой дворец немного украсить. — пояснил я. — И подыскивал для этого художника со скульптором, обладающих подходящими навыками. В первую очередь не лепят мазни.

Она прищурилась, но промолчала.

Судя по нашей с дядей беседы, я опять что-то затеял, но моя улыбка в тридцать два зуба дала ей понять — не скажу. Сюрприз будет…

Где-то через час дядя Вова опять ко мне подошел, уже с бокалом шампанского. И вроде как невзначай спросил:

— Жорж, до меня доходят слухи, что ты учредил компанию со смешным названием.

— «Трое против ветра»?

— Да, — расплылся в улыбке дядя. — Это, я скажу тебе, странная компания. Два еврея сахарозаводчика и ты.

— Мы нашли удивительное взаимопонимание со Львом Израилевичем, а потом с его братом.

— В самом деле?

— Конечно. Мы сошлись на любви к французам. Внезапно оказалось, что чем больше они нам платят денег, тем больше мы их любим.

Владимир Александрович хохотнул.

— Но они евреи! — парировал дядя. — Ты не боишься, что тебя осудят в Свете?

— Евреи? — максимально наигранно удивился я. — Ничего подобного не слышал. Они занимаются выделкой сахара и торгуют зерном. Мне всегда казалось, что этот народ называют промышленниками и купцами.

— Да, но они евреи.

— Дядя, вот скажи мне, это имеет на самом деле хоть какое-то значение?

— Конечно!

— А я вот думаю, что нет. Если человек живет в местечке и во всем слушается своего раввина, не принося никакой пользы для России — вот это — еврей. А заводчик и купец — считай русский. Ибо польза от него для России немалая.

— Хорошо, иначе спрошу. Купцов, которые торгуют зерном много. Почему ты связался с этими двумя?

— Они мыслили прогрессивно. Лев Израилевич Бродский понял меня буквально с полуслова. Понимаешь, если продавать зерно — это одна цена. А за муку платят совсем другие деньги. Но более половины рынка зерна в России контролируют иностранные компании. Так получилось. И зачем им платить больше нам? Им выгоднее скупать именно зерно и лучше через своих агентов на местах, чтобы дешевле, не так ли? Ну и, если уж говорить по существу, треть нашего рынка держит компания Луи Дрейфуса — французского еврея.

— Ну… — задумчиво протянул дядя. — А им это зачем? Просто надавил, как ты умеешь?

— Дядя-дядя, — покачал я головой. — Курочка, которая приносит золотые яйца, должна делать это весело и с песней, а не из-под палки. Нет. С одной стороны, конечно, мое вхождение в дело сильно облегчило их жизнь. Прям очень. И да — я поставил условие: они работают со мной, а не и со мной тоже. Поэтому в синагогу они ходят. Боже упаси их ограничивать. Но раввина слушают только в духовных вопросах. И если я узнаю, что они советовались с ним по финансовым делам, тем более касающихся меня… это будет концом сотрудничества.

— Звучит как начало остросюжетного бульварного романа, — хохотнул Владимир Александрович. — Что же ты такое им предложил?

— Деньги дядя, деньги, — улыбнулся я. — Ты же знаешь, что в ежедневной газете Суворина по воскресеньям идет розыгрыш «Промышленной лотереи»?

— Да, но это же муть. Там и деньги маленькие, и дела грязные. Что она может дать?

— В какой-то мере я тоже люблю французов. Если они трезвые и не под кокой.

— Да хватит уже ерничать. — отмахнулся он.

— У французов я взял китайскую модель лотереи. Она у них уже лет триста. Забрал и приспособил к нашим реалиям.

А дальше я рассказал Владимиру Александровичу правила Спортлото 6 из 49. Ничуть не погрешив против правды. Корни у нее действительно китайские, и пришла она через французов. Но реализация отличалась.

— Первый тур — ничего. Почти никто ничего не купил. Дюжина билетов разошлась. Но приз-то за первое место фиксированный в тысячу рублей. Пришлось через подставное лицо устраивать выигрыш. Один. А потом в газете про это написать. На второй тур, через неделю, пришло уже несколько тысяч питерцев. Первое место опять пришлось имитировать, но настоящие выигрыши меньшего пошиба уже пошли. С третьего тура помогать не требовало. Сейчас же воскресный номер «Новое время» выходит тиражом в двести пятьдесят тысяч, против двухсот тысяч в обычные дни. И Суворин подумывает, чтобы увеличить тираж до двухсот шестидесяти.

— А лотерея?

— Запустилась. Прогрелась. И теперь исправно работает, расширяя участников. Билет стоит десять копеек при себестоимости его в одну десятую копейки. Продается сейчас около ста — ста двадцати тысяч билетов. Это десять — двенадцать тысяч рублей. Треть мы забираем на нужды лотереи и инвестиции. Остальное пускаем на призовой фонд. Люди видят — выигрыши случаются. Причем большие. Мы же их не обманываем. И вообще — действуем публично и максимально прозрачно, приглашая известных адвокатов заверить розыгрыш. Так что, — развел я руками. — «Промышленная лотерея» предельно чиста, к деньгам ни у кого вопросов нет, и они капают. Сейчас стабильно по десять тысяч в месяц. И сумма растет. Понимаешь? Мы планируем запустить ее в десяти крупнейших городах столицы и к концу года дойти до восьмидесяти — ста тысяч ежемесячных инвестиций.

Дядя молча потер лицо.

Было видно, что он невероятно встревожен и взволнован.

— Ну Жорж ты и даешь. — наконец он произнес.

— Как ты понимаешь, Владимир Александрович, я дал им финансирование нашей задумки буквально из воздуха. И они согласились. Никаких банков. Никаких кредитов. Просто немного фокусов. А ручки-то вот они.

— И какая цель?

— Мы хотим постепенно перехватить все южное направление торговли зерном и вывозить только муку. Причем по возможности высшего сорта. Это выгоднее.

— Поэтому вы строите эти странные штуки?

— Дебаркадеры. Да. Судостроительные мощности или заняты, или дороги, поэтому я предложил отливать в два приема дебаркадеры из железобетона. Сначала внешнюю защитную чашу, в которую побольше щебенки сыпать. Потом укладывать толстый слой битумов по грубой ткани. Пропаивая их. И монтировать уже внутренний — основной слой, связанную с внешней частью арматурой. Это оказалось существенно дешевле и проще изготовления таких посудин из железа. Внешняя опалубка возводится. Вяжется каркас из арматуры и проволоки. Ставится внутренняя опалубка. Совокупно — подготовительные работы где-то недели три-четыре. Потом заливка с вибрацией. Как схватилось — разбор опалубки и монтаж под новую чашу. А эту оставляют на отстой — чтобы прочность набрала. Потом обработка поверхности и укладка гидроизоляции. Дальше вязка нового каркаса, установка новой опалубки. И вторая заливка. Месяца через три после начала — спуск бетонного дебаркадера на воду. Сейчас у нас пока трудится одна линия, и мы спускаем по одному дебаркадеру в месяц, но к концу года собираемся развернуть пять линий, доведя до шестидесяти дебаркадеров в год.

— Это все крайне интересно, — со скучающим выражением лица произнес Владимир Александрович, — но вы не ответили — зачем они вам.

— На них мы будем ставить большие ветряные мельницы. — улыбнулся я. — И размещать вдоль берега, чтобы бесплатно молоть зерно вальцовыми станками. Да с рассевами, простенькими элеваторами ковшовыми и прочими удобствами. За год такая платформа должна дать по расчетам от шестидесяти до восьмидесяти тысяч пудов муки первого и второго сорта. За этот год мы штук двадцать пять — тридцать их построим. За следующий — еще шестьдесят. В 95-ом году мы уже выйдем на пять-шесть миллионов пудов муки в год. В масштабах зерновой торговли покамест капля в море, но капля уже большая и заметная. Лет через десять мы хотим занять треть нашего зернового рынка и почти весь южный, выдавив оттуда и Луи Дрейфуса и прочих.

— Ого… угу… — покивал дядя, прикидывая деньги.

А они получались хорошие.

Мука стоила минимум на двадцать процентов больше, чем зерно. А первого сорта порой и вдвое дороже шла. Поэтому это сулило поистине огромные деньги — десятки и десятки миллионов ежегодной прибыли только в этой конфигурации.

— А четвертый вам в компании не нужен? — наконец задал свой главный вопрос Владимир Александрович.

— Дядя, компания называется «Трое против ветра». Если хочешь войти четвертым, то струя должна быть мощной. Иначе самого обрызгает.

Он хлопнул глазами и заржал. А потом максимально серьезно произнес:

— Поверь Жорж, струя будет мощной. Денег я много не привлеку. Мои связи в этом плане контролируют французы, и им действительно неинтересно покупать муку. Но я смогу кое-что привлечь. Миллион-другой. Главное же в ином. Все зерно будет наше. Понимаешь? Все. Я найду способ надавить на губернаторов, что позволит зерно не перекупать, а скупать на местах.

— Это дополнительные расходы.

— И дополнительная выгода. Тем более что команды перекупщиков отойдут нам в наследство, — криво усмехнулся дядя. — Им все равно на кого работать.

Я хмыкнул.

Экспорт зерна достигал ста пятидесяти — ста восьмидесяти миллионов пудов ежегодно. Если же вывозить только муку это позволяло буквально из воздуха «родить» от сорока до восьмидесяти миллионов дополнительной прибыли. Без учета выгоды от перекупа. Сам же перекуп можно было организовать заодно как мощную социальную страховку от голода. О чем я дяде и рассказал. Дескать, сейчас скупщиков зерна ненавидят. Потому что они что хищники или даже падальщики. Если в голод мы будет раздавать зерно, то нас будут считать благодетелям.

— Просто так раздавать? — прям не на шутку испугался дядя.

— Зачем? Будем давать крестьянам работы посильную. А из-за голода экспортную цену на муки поднимать будем. Через что компенсировать недостаток прибыли. Пускай за наш голод платят французы и немцы, не так ли?

— А что за работы?

— Да мало ли? — пожал я плечами. — В каждой губернии это будет что-то свое. Думаю, самым актуальным станут дороги. Мосты они не потянут — квалификация не та. А дороги приводить в порядок смогут. Насыпи возводить, водоотводные канавы капать, щебенку поверх насыпи раскидывать. Ту самую щебенку колоть на местах добычи.

— В степи с этим скверно будет. Щебенку очень издали придется возить. Дорого.

— В степи мы их на лесопосадки поведет. Голод ведь у нас в основном весной и летом. Самое то. Пускай прудики копают да лесополосы сажают. Им же потом лучше будет.

— Это еще почему?

— Лесополосы от ветров защищают, что снега сдувают. Земля оттого лучше родит. Прудики же влагу задерживают и помогают в засуху. Да и вообще так можно на степь от леса наступать. Или от степи на полупустыни. Труда это все требует много, но он-то как раз будет в достатке. — улыбнулся я.

— В полупустыни ты тоже собираешь копать прудики и сажать леса? — улыбнулся дядя, представлявший себе неплохо те почвы.

— Нет. Зачем? В сам песок надо траву закапывать сухую. Квадратами ее выкладывать шагов пять на пять или около того… — начал рассказывать я схему, которую видел в китайском ролике борьбы с пустыней там, в XXI веке…

— И да, Жорж, давай уже компанию назовем как-то поприличнее?

— Как?

— Ну, не знаю. Пусть будет Парус.

— Капитан-капитан, наши паруса чем-то наполнило! И это не ветер!

— Жорж! — воскликнул дядя и заржал.

Мария Федоровна же и Александр Александрович наблюдали эту беседу со стороны. И только диву давали. Их сын что-то рассказывал. Дядя проявлял живой интерес. Периодически смеялся, причем искренне. И вообще, чем дольше шел разговор, тем сильнее он походил на кота возле корыта со сметаной.

— Поразительно… просто поразительно… — тихо констатировала императрица. — Интересно, о чем они так оживленно беседуют?

— Со старшим нашим Владимир так никогда не разговаривал. Чинно — да. Но не так.

— Не надо о больном, — покачала головой Мария Федоровна. — Может, там и правда приворот? Ну с ума же сходит? Надо бабку какую поискать надежную.

— Не дури!

— Он ведь точно что-то учудит. Ей-ей!

— Милая, давай подождем этой истории с научными публикациями. Это сущий ужас. Скандал будет на всю Европу. Но Ники должен остыть. Уважаемые же люди скажут: не надо.

— Если это приворот, то он отмахнется от статей как несущественных. Лишь брата возненавидит.

— Боже… боже… как же я устал от всего этого…

— Крепись. Боюсь, что нам действительно придется с этой Консуэло решать вопрос. И тут нужно крепко подумать — как. Отменять старые законы или вводить эту игру с дарованием титула?

— Ничего отменять я не буду!

— Только я справлюсь в издательстве Альманаха Гота о том, какие правила внесения в него…

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Наследник империи. Том 2