Диверсант. Том 4
Дмитрий Бурдин, Сергей Шиленко

Умер, накрыв собой гранату в наши дни спасая школьников, — очнулся под бомбёжкой в 1941-м. Гродно, 22 июня. Война только началась, а город уже в огне. Бывший военный, прошедший вторую чеченскую, в теле девятнадцатилетнего парня. Знание будущего против вермахта. Учебник истории против настоящей войны. Хватит ли сил выжить и изменить то, что уже написано в хрониках?

====================

Глава 1

Глава 1
Кузьмин умер на рассвете.
Костя вынес из сруба жестянку с тёмной водой, выплеснул под корни и вернулся с чистой. В дверях остановился, прижав кружку к груди. По тому, как он смотрел мимо меня, я всё понял раньше, чем Даша убрала руки с шеи Кузьмина.
Она сидела у нар на коленях. Всю ночь меняла мокрые тряпки, поила его с ложки, растирала ступни. Ерёмин лежал в соседнем срубе под шинелью; теперь рядом с ним появлялось второе место.
Опять.
Даша накрыла Кузьмина до подбородка, потом до лица. Поднялась не сразу: сначала упёрлась ладонями в край нар, словно ждала, что ноги вспомнят, как держать тело.
Я вышел к порогу и сел на нижнее бревно. Лазарет был её. Последнее слово там тоже её. А мне оставалось ждать, пока она сама переступит через порог.
Николай всплыл в памяти без приглашения: мокрая гимнастёрка, грудь под повязкой, Дашины пальцы, которые всё время искали пульс. Что между ними было, я так и не узнал. Знал другое: после него она перестала обещать людям жизнь. Теперь даже это не помогало.
Даша вышла через минуту. В одной руке держала тряпицу, другой тёрла ладонь о подол. Ярко, зло, до красноты, будто кровь можно было снять вместе с кожей.
— Ушёл, — она остановилась у косяка, продолжая тереть большой палец. — Под утро дыхание стало реже. Потом захрипел и всё.
Я поднялся, взял чистый край тряпицы и накрыл им её пальцы. Даша дёрнула руку на себя, но я удержал ткань, саму руку не сжимая.
— Ты довела его сюда живым, — я кивнул на сруб. — Согрела. Напоила. Всю ночь держала дыхание. Больше у нас были кипяток, тряпки и две руки. Ты использовала всё.
— Если бы мы вернулись на день раньше, — Даша вырвала тряпицу и скомкала её в кулаке. — Если бы я раньше промыла, раньше сбила жар… Он бы выжил, Стас.
— У него болезнь уже съела всё, чем человек держится за жизнь. Ты видела, каким он был лёгким.
— Видела! — она ткнула скомканной тряпкой мне в грудь и тут же отдёрнула руку, будто обожглась. — Я ещё Ерёмина видела. На русле. Один вдох, потом пусто. Я держала ему челюсть, Костя держал голову, а ты стоял и считал!
За её спиной Костя опустил глаза в кружку. Вода дрожала в ней мелкими кругами.
— Потому что кто-то должен был считать, — я забрал у него кружку и поставил на землю. — И кто-то должен был остановить колонну ровно настолько, чтобы живые дошли до этих нар.
— Живые? — Даша провела запястьем по щеке, размазав мокрый след. — Воронов получил твой последний порошок и умер. Гаврилова тащили через чащу, пока Костя не понял, что несёт мёртвого. Прохор остался на скате. Ерёмин перестал дышать у старого русла. Кузьмин умер здесь, в тепле. Сколько ещё должно умереть твоих бойцов, чтобы ты понял: следующим можешь быть ты?
Она смотрела уже не на меня — слушала хрип, который поднимался у меня в груди на каждом глубоком вдохе.
— Иди приляг, Даш, — я поднял кружку и протянул Косте. — Хотя бы час. Кузьмину ты уже ничего не должна. Остальным нужна с руками, которые слушаются.
— Ты мне это предлагаешь? — Даша сжала кулаки, и мокрая тряпица снова потемнела между пальцев. — Ты себя видел?
— Каждое утро. Зрелище дрянь.
У неё дёрнулся угол рта — только не в улыбке. Злость на секунду споткнулась, потом вернулась.
— Ещё раз полезешь один в воду, я тебя свяжу. Сама. К этим нарам.
— Верёвки Фролу покажешь. Он плохой узел не примет.
Даша выдохнула сквозь зубы, развернулась и пошла к роднику. Шагала быстро, наступая на корни так, будто каждый был виноват отдельно.
Я удерживать её не стал. Злость на командира — топливо расходное, горит быстро. Злость на себя — другая порода: тлеет долго и жжёт изнутри. Даша уже дошла до неё. Теперь оставалось пережить дым.
Хомутов сидел у порога и слышал всё. Голову не поднимал, но я видел по его кулакам, как он злился. Понятное дело, что не на меня, а на жизнь и на то, что происходило вокруг.
* * *
Я обошёл нижний край острова, проверил подход со стороны старого русла и возвращался по камышу, когда сигнальная верёвка дёрнулась. Три коротких рывка, пауза, один длинный.
Петя увидел что-то с сосны.
Я прибавил шагу и вылез к сходне мокрый по грудь. Петя уже стоял у дерева. Кот торчал у него за пазухой — уши да рыжая макушка. Мальчишка одной рукой прижимал Мурзика, другой держал верёвку; костяшки побелели.
— Докладывай, — я стряхнул воду с рукавов и посмотрел туда, куда он всё время косился.
— Юго-восток, за грядой. Два столба дыма, между ними шагов триста, если по той стороне считать. Первый чёрный, жирный. Второй серее и его ветром тянет к северу. Птицы поднялись над обоими, потом ушли к нам. Огня с моей сосны не видно. Выстрелов тоже не слышал.
— Ветер давно повернул?
Петя отпустил верёвку, поднял мокрый палец и сверился с верхушками камыша.
— Когда полез, дул от нас. Пока сидел, пошёл сбоку, от Кукуевки к Чёрной топи. Столбы сначала стояли прямо.
Не дымовая точка из мокрого лапника. Та дала бы один низкий столб и расползлась бы над кустами. Здесь горело что-то большое. Или сразу два больших очага.
— Чук! — я снял ремень автомата с плеча и отдал подбежавшему пацану. — Нижнюю ветку держи. Если нога поедет — толкаешь меня к стволу, а не вниз.
Сосна рядом с Петиной была ниже и сучковатее. Я поднялся только до первого просвета. Хватило. Поверх камышей, за тёмной гривой, ворочались два столба: левый густой, почти чёрный, правый растрёпанный ветром. Между ними вспыхивало красное, исчезало и появлялось снова.
Кукуевка горела. Или то, что стояло на её месте.
На спуске правая нога сорвалась с мокрого сучка. Чук удержал ветку, я прижался грудью к стволу и содрал ладонь о кору. До земли оставалось меньше человеческого роста, а сердце уже било так, будто я снова пробежал четыреста шагов от разъезда.
Я сел на корень, переждал, пока стук перестал отдавать в глазах, и только потом поднялся.
Тарасов два дня назад ставил ложный лагерь восточнее деревни — костры по мокрому лапнику, следы, гильзы. Вчера от еловой кочки снова ушёл туда с Гринем и Славой: проверить, приняла ли немецкая цепь приманку, погасить дымовые точки и вернуться северным рукавом. К темноте их ждали. К рассвету всё ещё ждали.
Если немцы подожгли ложный лагерь — одно дело. Если дошли до деревни — другое, и похуже.
Я пошёл к среднему срубу. Зыков уже стоял у входа, слышал Петин доклад. За его плечом, из темноты, выглянул Фрол.
— Полный сбор, — я вернул автомат на плечо и показал на срубы. — Всё, что успели разложить, — на плечи. Через двадцать минут здесь остаются пустые нары. Уходим длинной ниткой, через рукав, на ольшаник у Чёрной топи.
Зыков снял часы, проверил стрелку и застегнул ремешок поверх мокрого рукава.
— Двадцать минут. Тарасова ждём до последней.
— До двадцатой. Потом ведёшь людей.
Старшина принял это коротким кивком и сразу пошёл к первому срубу, поднимая людей по именам.
Я вошёл в сруб. Даша уже была там: стояла на коленях у нар Кузьмина, укрывала его с головой. Лицо у неё было всё таким же бледным, но руки работали отдельно от головы. Она складывала бинты, склянки, остатки марли, йод… всё это летело в мешок.
Я остановился у края нар.
— Даш. Мы оставляем Кузьмина.
Она выпрямилась, лицо побагровело, и следующие слова она выплюнула:
— Оставляешь! Не мы, а ты!
— Даша, послушай, я хочу его похоронить, но если мы начнём рыть… мы просто не успеем! Немец идёт, понимаешь⁈
— Стас… — зло прорычала она.
— Даша, услышь меня: Кузьмин мёртв, а остальные — нет!
Она смотрела на меня секунду, может, две. Потом отвернулась, накинула на Кузьмина лапник и сказала:
— Оружие забери, оно у него в ногах.
Под шинелью, в ногах покойного, лежал МП-40. Я вытащил его, проверил затвор, сунул за спину. Патроны в подсумке на поясе тоже забрал. Всё, что могло стрелять, уходило с нами. Ящики, лопаты и тяжёлый инструмент так и лежали в крайнем срубе, ремни на них даже не успели распустить. Зыков велел после выхода забить дверь жердью и набросать на сходню лапник. Вернёмся — заберём. Придут немцы раньше — получат железо, а не людей.
Хомутов встал сам. Я дал ему жердь и предупредил, что будет идти в голове колонны, с Архипом. Вопросов ко мне не было. Сам же Архип сидел у стены сруба, привалившись здоровым плечом. Левая рука висела, перетянутая ремнём. Он держался, но я видел, как он дышит — коротко, через раз, будто экономил воздух. Он не ждал, что его понесут. Он ждал, что ему дадут винтовку.
— Архип, ты будешь в голове колонны вместе с Хомутовым.
Старик кивнул. Встал. Правая рука взяла винтовку, левую он прижал к боку и пошёл к выходу, не оглядываясь.
Кота сунули Пете за пазуху в последнюю минуту. Мальчишка сопротивлялся — я видел, как он открыл рот, чтобы спорить, но Даша посмотрела на него так, что рот закрылся сам. Она запихнула Мурзика ему под телогрейку, притянула края и сказала:
— Держи и не выпускай его!
— Я могу нести ящик! — Петя попробовал ещё раз.
— Ящик несёт Чук, а ты несёшь кота. — Я ткнул пальцем в его грудь, туда, где шевельнулся Мурзик. — Это приказ!
Петька сглотнул, кивнул и прижал кота крепче. Рыжая морда скрылась под курткой.
Зыков стоял у сходни с часами в руке. Часы были трофейные, с треснувшим стеклом, но шли точно. Стрелка ползла к одиннадцатой минуте.
— Одиннадцать минут, — Зыков закрыл крышку часов большим пальцем. — Все на ногах. Мешки затянуты. Кузьмин в среднем срубе, Ерёмин в соседнем; обоих накрыли лапником. Инструмент заперли в крайнем.
Я посмотрел на воду за сходней. Камыш стоял неподвижно.
— Тарасов?
— Пока пусто, — старшина убрал часы за пазуху и поднял руку, готовясь двинуть колонну. — До двадцатой ещё девять минут.
— Людей выводи сейчас. Эти девять минут ждём уже на воде.
И в эту секунду камыш у дальнего края разлетелся в стороны. Тарасов вынырнул по грудь из воды и пошёл к сходне, высоко поднимая колени. Лицо, руки, шинель — всё покрывала чёрная жирная сажа. Пистолет он держал стволом вниз, магазин — в другой руке.
— Мои двое налетели на дозор, — прохрипел он ещё в воде и попытался вставить магазин. Пальцы скользили по металлу. — Собака и двое немцев. Стреляли.
Я шагнул со сходни, поймал его за локоть и помог выбраться. Тарасов опустился на колено, вставил магазин со второго раза и передёрнул затвор. Потом вытащил обратно, посмотрел на верхний патрон и только тогда сунул пистолет за пазуху.
— По порядку, — я развернул его лицом к юго-востоку. — Где лагерь, где немцы, где твои?
Тарасов провёл чёрной ладонью по рту. На губах осталась ещё одна полоса сажи.
— К рассвету вышли к лагерю с севера. Мокрый лапник ещё тлел под золой. Немцы пришли с деревенской стороны, прошли по нашему отводу и остановились возле гильз. Значит, след приняли. Мы лежали за дымовой кучей и ждали, пока уйдут.
Он втянул воздух, закашлялся и сплюнул чёрную слюну в мох.
— Потом с востока вышел дозор. Собака на коротком, двое следом. Ветер повернул — она сразу потянула к нам. Гринь снял её первым выстрелом. Слава ударил по ближнему немцу. Второй лёг за пнём и начал обходить. Я попал ему в бок, только он всё равно ушёл к деревне.
— Гриня видел последним где? — Зыков присел рядом и расстегнул Тарасову ворот, освобождая горло.
— У восточной канавы. Он сделал как условились: после стрельбы потянул след обратно к пустому лагерю. Слава был левее, за дымом. Он ответил мне один раз и пропал в кустах.
— Откуда копоть?
Тарасов показал рукой на два дымных столба за грядой. С пальцев посыпались чёрные хлопья.
— Назад через середину лагеря полз. Там лапник прогорел сверху, а внутри жар держался. Немцы к дыму не полезли. Я курткой закрылся и прошёл до воды. Дальше рукавом сюда.
Значит, Кукуевка могла гореть сама по себе, а могла гореть вместе с нашим ложным лагерем. Одного с сосны не разберёшь. Зато выстрелы теперь слышало полболота. Загонщиков, шедших по кольям, этот звук поворачивал точнее любой разметки.
— Второй немец ранен, но на ногах, — я посмотрел на Зыкова. — Дойдёт до своих — даст направление и число стрелявших. Гринь ведёт их к лагерю. Слава идёт отдельным следом. Оба живы на момент разрыва.
Тарасов поднял голову. Белки глаз на закопчённом лице казались слишком светлыми.
— Живы. Я их бросил по приказу, Стас. Мы сами договорились: один уходит предупреждать.
— Принято, — я подал ему руку и поднял с колена. — Теперь предупреждение доведено.
Люди стояли и слушали. Все: Зыков у сходни, Даша с мешком, Фрол с пустым подрывным мешком, Архип у стены, Хомутов с жердью. Слушали и ждали, что я скажу.
Тарасову требовались место в строю и работа для рук. Разбор дожидался ольшаника.
— В хвост колонны, — я указал на оставленные у сходни ведро и охапку лапника. — Заметаешь след: лапником и водой. Шаг в шаг за последним. Ни следа, ни ветки сломанной. Понял?
Тарасов посмотрел на людей, потом на ведро. Капитан, в хвосте, заметает за бойцами. Злость прошла по скулам и ушла внутрь.
— Понял, — он сунул пистолет за пазуху, подхватил ведро и пошёл к концу строя.
Зыков двинул колонну. Архип и Хомутов — первыми, на жердях, шагая по кочкам. За ними — Даша с мешком, Костя с санитарной сумкой. Потом — Фрол, Гена, кочегар. Чук — с ящиком. Петька — с котом. Замыкал — Тарасов, с охапкой лапника в одной руке и пустым ведром в другой. Он лил воду на след и заметал ветками, шаг в шаг, как я велел. Получалось у него зло, грубо, но получалось.
* * *
Собаки пошли с юга, когда колонна была на полпути к рукаву. Первый лай пришёл с гривы — ровный, с одинаковыми паузами. Второй отозвался правее, дальше от кольев.
Антось остановился посреди воды и поднял два пальца.
— Две цепи, командир. У каждой своя собака. На поводках идут, люди ведут. Слышишь, голос ровный? Сами след не тянут, сектор проверяют.
Он облизнул палец, поднял над камышом и подождал. Верхушки осоки клонились от юга к старым выработкам.
— Ветер им в спину. От гривы сюда и дальше, к карьеру.
Значит, собаки нас ещё не вели. Людей вёл звук выстрелов у ложного лагеря. Одна цепь шла по гриве, вторая забирала правее, чтобы перехватить тех, кто рванёт от первой. Они двигались по суше и держали между собой расстояние. Мы тащили Архипа, Хомутова, мешки и медицинскую сумку по воде.
До ольшаника оставалось версты три. Немцам — полторы, может, меньше.
На рукаве они найдут место, где в воду вошла целая колонна. Тарасов заметал подход, лил воду на отпечатки, но двадцать человек всё равно оставляют больше, чем следы: срезанный камыш, грязь на корнях, сорванную ряску. Проводник сложит это без всякой собаки.
Надо было дать ему другой ответ. Три человека отделились от большой группы после стрельбы, ушли по сухому и растеряли на бегу всё, что говорит о раненых и оружии. След — к старому торфяному карьеру, который на немецкой карте обозначен как суша.
Кровавая ветошь здесь нужна не как дорога для собаки. Как подтверждение для человека, который уже выбрал дорогу глазами.
Я догнал Зыкова у первых ольх. Старшина шёл рядом с Архипом, придерживая его под здоровый локоть.
— Ведёшь колонну длинной ниткой до ольшаника, — я показал на дальний рукав. — Тарасов продолжает закрывать общий след. На первой воде уходите левее и ждёте до темноты. Дальше — на запасную кочку по твоему решению.
Зыков проследил за моей рукой, потом посмотрел на гриву, где снова подала голос первая собака.
— А ты?
— Оставлю им троих. Следы, кровь, железо. Поведём к резаному торфу.
— С твоими лёгкими?
Я хотел ответить, но кашель решил за меня. Пришлось отвернуться в рукав и выпустить три сухих толчка, один за другим. Гена уже оказался рядом; снял с моего плеча МП-40 и перекинул себе за спину.
— С моими ногами, — я вытер рот. — Мешок несёт Гена. Ловушку ставит Фрол. Я веду по зарубкам Язэпа и возвращаю нас другим ходом.
Зыков подержал мой взгляд, потом переставил руку на жерди Архипа.
— До темноты.
— До темноты.
Он двинул носилки дальше и уже на ходу поднял кулак, подгоняя колонну без голоса.
— Гена, Фрол, — я дождался, пока они подойдут. — Со мной.
* * *
Мешок с окровавленной ветошью Гена нёс на плече, прижав к боку. Бинты, марля и тампоны успели пропитаться кровью, гноем, болотной водой. Сладковатый дух шёл сквозь ткань; на каждом вдохе у меня сводило горло и поднимался кашель. Собака подаст голос, только оказавшись рядом. До этого мешок должен убедить проводника, что он читает след правильно.
Фрол нёс моток проволоки и подсумок с последней немецкой М-24. МП-40 он забрал у Гены, чтобы связисту остались свободны обе руки.
Мы вышли на кромку старого торфяного карьера втроём, оставляя три разные пары следов. Гена ставил сапог тяжело, с разворотом носка. Фрол шёл мельче и временами шаркал подошвой. Я ломал сухие ветки на высоте плеча и сдвигал жердью мох, словно мы тащили раненого.
Кромкой служила узкая полоса твёрдой земли, где корни ольхи сплелись в настил. Слева стояла чёрная вода с ряской. Справа начинался залитый карьер: кусты, гладкий сфагнум, резаный торф под водой. На каждом третьем стволе белели три косых зарубки Язэпа.
— Сто, — я коснулся первой зарубки. — Сто десять. Сто двадцать.
Фрол повторял цифры одними губами и поглядывал назад, запоминая обратный ход. Гена ставил мешок на каждой сухой кочке, оставляя на мху мокрый прямоугольник.
Кромка держала только по зарубкам. Шаг влево — вода. Три шага вправо — торф уже по пояс. Человек с картой выберет эту полосу сам: она выглядит дорогой даже для того, кто видит её впервые.
Первый предмет Гена оставил у зарубки — трофейный немецкий котелок с отогнутым краем. Поставил на бок, чтобы серый металл блеснул между корнями. Через пятьдесят шагов зацепил за ольховый сук портянку: не развесил аккуратно, а протянул сквозь развилку, будто ткань вырвало из сапога на бегу. Обломок приклада лёг дальше, в свежую грязь, рядом с глубоким отпечатком колена.
За такой цепочкой идёт человек. Котелок доказывает, что впереди военные. Портянка — что один ранен или разут. Приклад — что группа бросает оружие и торопится. Собака возле каждой вещи подаст голос и добавит проводнику уверенности.
Ветер дул нам в спину, от гривы к выработкам. На последних ста шагах Гена развязал мешок и протянул его по мху. Тёмная влага осталась на траве узкой полосой и ушла дальше по кромке, туда, куда уже показывали сапоги, сломанные ветки и брошенное железо.
В узком месте кромка сжималась до одного шага. Слева вода подходила к самым корням, справа под гладким мхом начинался резаный торф.
— Здесь, — я провёл жердью поперёк прохода. — Передний уже увидит приклад и будет смотреть дальше, не под ноги.
Фрол опустился на колени и достал немецкую М-24 — последнюю «колотушку» из трофейного запаса. Головку спрятал у самой воды, рукоять закрепил между корнями. Проволоку вывел поперёк кромки и связал со штатным вытяжным шнуром. Работал медленно, проверяя каждое движение пальцами.
— Сразу не рванёт, — он прикрыл проволоку сухой травой и показал четыре пальца. — Зацепят, пройдут ещё два-три шага. Потом лягут где придётся.
— Нам и нужен второй шаг, — я посмотрел на гладкий мох справа. — Там опора уже кончается.
Фрол потянул проволоку до первого натяжения, отпустил и ещё раз провёл ладонью над травой. С высоты человеческого роста она исчезала.
Ещё через двести шагов за спиной подала голос первая собака. Гена вынул из мешка горсть бинтов. Один зацепил за куст, второй вдавил каблуком в грязь, третий оставил у воды так, чтобы край ткани шевелился от ряби. Остальное поволок дальше, к развилке.
Там Фрол вышел вперёд. Он уже запомнил обратный ход и теперь ставил ногу на корни, которых я в тумане почти не различал. Мы сошли с кромки вправо, прошли по воде до двух старых ольх и только за ними повернули назад, к полосе кустарника. Гена дважды остановился и закрыл ряской места, где сапоги вышли из воды.
Позицию нашли шагах в девяноста от кромки, за разливом и поваленной ольхой. Между нами и ложным следом лежала вода. Ветер продолжал дуть от немцев к карьеру, унося наш запах вдоль оставленной дорожки.
Я опустился за ствол, положил вальтер на мокрую кору и дождался, пока вдохи стали тише.
Нужно было увидеть одно: проводник принял вещи за след людей и повёл первую цепь на узкую кромку.
После этого — уходить.
Лай приближался вместе с голосами. Собака держала ровный ритм, а люди за ней перекликались коротко, через равные промежутки. Цепь проверяла гриву, сохраняя строй.
У первой зарубки что-то звякнуло.
В просвете между ольхами показался солдат с шестом. Он увидел котелок раньше собаки, поднял руку и остановил тех, кто шёл сзади. Проводник подвёл овчарку к металлу. Та обнюхала край, один раз гавкнула и потянулась дальше — туда, где на мху темнели три пары сапог.
Человек выбрал направление. Собака только подтвердила.
Они задержались у портянки. Передовой снял её с сучка штыком, показал проводнику, потом бросил обратно. У обломка приклада вся группа сбилась плотнее: один присел над отпечатком колена, второй прощупал шестом воду справа и нашёл дно.
С дальней стороны, за карьером, отозвалась вторая собака. Голос шёл правее, по сухой полосе, и понемногу удалялся от первой. Вторая цепь обходила выработки сбоку.
— Пошли, — Фрол шевельнул губами возле моего уха. — Эти уже взяли кромку.
Я поднял ладонь. Ещё несколько секунд. Мне требовалось увидеть, что передовой прошёл место, откуда мог свернуть обратно на гриву.
Он прошёл.
Проводник держал овчарку на коротком поводке. За ним двигался солдат с винтовкой, ещё один — с шестом. Дальше между кустами проступали каски. Гораздо больше четырёх.
Передовой заметил окровавленный бинт у воды и шагнул к нему. Сапог задел проволоку. Она натянулась, сухо звякнула о корень и исчезла в траве.
Немец остановился. Посмотрел под ноги. Успел крикнуть и сделать два шага назад, к проводнику.
М-24 рванула у самой воды.
Чёрная жижа поднялась стеной, ударила по ольхам и людям. Переднего развернуло боком; правая голень сложилась, и он рухнул за край кромки. Один сапог остался на корнях, второй вместе с ногой ушёл в резаный торф.
Солдат с винтовкой бросился к нему, лёг животом на мох и схватил за ремень. Кромка под локтями поползла. Раненый забился, вцепился в чужой рукав и потянул спасавшего следом.
Проводник отшатнулся, натянул поводок. Овчарка захрипела, завертелась на месте и начала лаять уже без пауз. Тот, кто нёс шест, упёр его поперёк кромки и подал раненому конец. Шест вошёл в торф на локоть, качнулся и застрял.
Цепь встала.
За передовой группой двигались тени. Немцы вытаскивали верёвки, передавали их над головами, звали сапёров и ещё людей с шестами. На узкую полосу напирали сзади, а развернуться там можно было только по одному.
Я опустил ладонь.
Фрол пошёл первым, точно по своим отметкам. Я за ним. Гена задержался на секунду, посмотрел, не поднял ли кто голову после взрыва, и вошёл в воду последним.
Мы пересекли разлив низом. Вода дошла до пояса, холодом стиснула живот. На другом берегу дыхание снова сорвалось: вместо вдоха вышел сухой хрип, потом кашель. Гена взял меня за ремень на спине и протащил через две кочки, пока ноги не нашли корни.
Первая цепь осталась у взрыва. Мы купили колонне час, если немцы станут вытаскивать своего, и меньше, если обойдут.
Справа снова залаяла вторая собака.
Ближе.
Фрол остановился и повернул голову. Над сухой полосой вспорхнула болотная птица, ударила крыльями по веткам и ушла к воде. Сверху посыпалась хвоя.
Мы замерли под ольхами.
Ветер клонил сосновые лапы к северу. Одна ветка качнулась в другую сторону и застыла. Между хвоей проступило плечо, потом край каски. На уровне лица коротко блеснул металл.
Наблюдатель второй цепи сидел на сосне и смотрел прямо на наш выход из воды.
«Немец».

----------

Глава 2

Глава 2
Блеск я заметил сразу. То ли оптика винтовки, то ли стекло бинокля. Наблюдатель смотрел прямо на меня и не стрелял. Возможно, в тумане принял за своего — отставшего немца, который выбирался из воды. Или ждал, пока подойдут остальные, чтобы взять живым. Одно было ясно: крикнуть своим я ему не дам.
Я медленно поднял левую руку, открытой ладонью вперёд. Правую, с зажатым «Вальтером», отвёл за спину. И хрипло, с натугой, выдавил из себя по‑немецки:
— Сюда! Помогите… Я застрял!
Фрол и Гена за моей спиной тут же остановились. Они немецкого не знали, но поняли по моей позе: играем.
— Кто там? — донеслось сверху. Голос был молодой, напряжённый.
— Сапёр… из первой цепи, — выдавил я, выгибаясь дугой и хватаясь за корень. — Товарища тянет вниз… помоги!
Я закашлялся и на этот раз — нарочито жутко, с бульканьем, как будто лёгкие полны воды. Ствол винтовки наверху дрогнул и опустился на ладонь. Вскоре ветка хрустнула, и он полез вниз. Спрыгнул, сразу уйдя по щиколотку в жижу, и поплёлся в мою сторону, ругаясь сквозь зубы.
— Проклятое болото… Ты где?
Я дождался, пока он сделает ещё один шаг, по колено провалившись в воду, и кивнул.
Гена вышел слева точно по моему кивку, вцепился обеими руками в ствол винтовки и дёрнул на себя, к воде. Немец охнул, теряя равновесие, а в эту же секунду я шагнул к нему.
Я ударил его раскрытой ладонью в лицо. Голова немца откинулась, из носа хлынула кровь. Я успел обхватить шею и рвануть его вбок, туда, где между ольховыми корнями чернел торфяной провал.
Немец ушёл в жижу по грудь, вскинул руки и полоснул ногтями по моей щеке. Я прижал ладонь к его рту, но удержать всего человека уже не мог: в груди стянулся тугой узел, перед глазами поплыли тёмные круги.
Гена дёрнул немца за ворот назад и вниз. Фрол навалился коленом между лопаток, ухватил за волосы и вжал лицо в чёрную воду. Мне осталось держать рот и поворачивать голову так, чтобы тот не успел крикнуть.
Немец бил сапогами по корням. Торф чавкал под ним, вода с ряской выплёскивалась на рукава. Через несколько судорожных рывков тело обмякло. Гена продолжал давить на ворот, а Фрол поднял лицо немца над водой на одно мгновение, проверил дыхание и снова утопил в провале.
Я отвалился к ольхе. Кашель согнул меня пополам, из горла вырвался сухой свист. Пока Гена с Фролом удерживали тело, я считал вдохи и ждал, когда ноги снова почувствуют корни.
Пока я выравнивал дыхание, Фрол оттёр рукавом лицо.
— Как ты его заметил? — прохрипел он, стряхивая с подбородка ряску.
— Неважно, как, — добавил Гена, отпуская винтовку. — Главное, что заметил.
Я сплюнул слюну с привкусом коры и крови.
— Обыщите его, заберите оружие и всё полезное, — я вытер губы рукавом, пережидая новый спазм. — Тело загоните под корни. С ходу его там не увидят.
Забрав трофеи, мы пошли по обратному ходу, который Фрол запоминал от самого карьера. Гена двигался первым и ощупывал жердью корни. Фрол держался за ним с мешком на плече, а я замыкал и проверял ольхи.
Три косых зарубки Язэпа. Поваленный ствол, под которым вода доходила до бедра. Две старые ольхи с переплетёнными корнями. Дальше начиналась узкая твёрдая полоса, где можно было ставить сапог всей подошвой.
Мы прошли её до половины, когда впереди послышались голоса.
Гена резко остановился, и я налетел бы ему на спину, если бы не поднятая рука: стоять. Он пялился по сторонам, вытянул шею и слушал.
Голоса были близко, шагах в двадцати, а может, и меньше. До меня долетали немецкие «осторожно», «здесь» и ещё что-то про тропу. По разным голосам — пятеро. Один говорил по-нашему, и этот голос я узнал.
Язэп.
Он шагал впереди немцев, как и все эти дни, с палкой, показывая дорогу. И говорил громко, нарочно громко, так, чтобы слышно было далеко:
— Тут топь, пане. Тут не пройдёте. Вправо надо, вправо, там брод.
«Молодец!»
Он тянул слова и уводил дозор вправо, прочь от нашей корневой полосы. Возле развилки трижды ударил жердью по одному и тому же корню. Ровно так он отмечал опасное место у карьера.
На нас Язэп не посмотрел. Только после третьего удара шагнул вправо и повёл немцев к броду, которого здесь отродясь не было, в топь, державшую человека лишь по кромке.
— Идём, — шепнул я.
Мы двинулись дальше, по гриве, мимо того места, где только что стоял дозор. Тропа была пуста. Язэп увёл их, и они ушли — шагах в тридцати, потом в сорока, потом в пятидесяти, и голоса стали тише.
Гена, шедший первым, вдруг остановился и присел. Его пальцы раздвинули траву, легли по обе стороны от тонкой чёрной жилы и осторожно освободили её из мха, не меняя натяжения.
«Полевой провод!»
— Полевой, немецкий, — Гена прижал шнур к земле двумя пальцами и проследил взглядом, куда он уходит. — Свежий. Его только что тянули.
Я уже потянулся к ножу, но Гена накрыл мою руку ладонью.
— Не режь. На другом конце катушка: натяжение ходит. Кто-то сидит рядом и разматывает.
«Хм… Значит, тот, кто разматывал, сидел где-то рядом».
Я прислушался, но сначала было слишком уж тихо. Спустя пару секунд послышался лёгкий шелест, как будто кто‑то шевельнулся в траве. И деревянный стук: катушка крутнулась, провод пошёл.
Шагах в тридцати, за кустом орешника, сидел на корточках человек. Он был солдатом, но без каски, а в пилотке, с засученными рукавами. Между коленями у него была деревянная катушка, от которой тянулся чёрный шнур. Он разматывал его виток за витком и смотрел то под ноги, то на провод и тропу, следя, как шнур ложится в мох. Провод возле наших ног лежал ровно: Гена удерживал его двумя пальцами и отпускал вслед за каждым движением катушки.
Связист отстал от дозора и теперь повторял одно и то же: снимал виток, укладывал шнур в мох, прижимал колышком, проверял натяжение. На очередном витке подбородок у него опустился к груди. Он встряхнулся, провёл ладонью по лицу и снова склонился над катушкой.
Мы обошли его с двух сторон. Я лёг в мокрую траву и выставил «Вальтер», удерживая мушку на шее. Гена подполз сзади. Когда связист потянулся за следующим витком, Гена накрыл ему рот, рванул за ворот и повалил между коленями, прижав локоть к затылку.
Немец дёрнулся один раз. Увидел мой пистолет, замер и медленно разжал пальцы на катушке.
— Лицом в мох. Руки назад, — я передвинул ствол к его щеке, пока Гена заворачивал запястья.
В подсумке нашлась тонкая книжка в картонной обложке. Рядом лежали карандаш на шнурке, перо и складной нож. Через плечо у связиста висела промокшая брезентовая сумка; внутри оказались контрольная телефонная трубка, короткий шнур и две зажимные клипсы. Книжку и трубку я забрал, сумку передал Гене.
Гена стянул ему руки ремнём и пропустил поверх локтей петлю из провода. Кляп сделали из свёрнутого рукава. Ноги оставили свободными. Фрол смотрел в сторону ушедшего дозора и держал МП-40 у плеча.
— Поднимайся, — я дёрнул пленного за ворот, помогая встать. — Идёшь сам. Один рывок или звук — Гена затянет петлю.
К ольшанику Кноль шёл между Геной и Фролом. Петля на локтях не давала размахнуться, а свободные ноги сохраняли нам темп. Я замыкал и дважды останавливал их, когда позади окликали связиста. После второго окрика в стороне дозора коротко свистнули, и нам пришлось уйти с корневой полосы в воду.
Ефрейтора звали Кноль. Имя, звание и номер инженерной части стояли на первой странице книжки. Остальное я разберу уже у своих.
Сухарь из его подсумка я вернул владельцу — сунул в нагрудный карман. Связист всю дорогу косился на выпиравший под мокрой тканью угол и тяжело сглатывал за кляпом.
Колонна лежала в ольшанике. Люди спали сидя, привалившись к стволам, уткнувшись подбородками в грудь, с винтовками между колен. Зыков рассовал их по кочкам, как цыплят по насестам: каждому своё место, каждому свой сектор наблюдения.
До сумерек мы сидели там же. Дозоры дважды слышали собак у дальнего рукава, поэтому костра не разводили и дальше в болото не двигались. Когда между ольхами стемнело, Зыков сменил посты, а я достал бумаги.
Я сидел на плащ‑палатке, разложенной на мху, и разбирал добычу. Фонарь, прикрытый ладонью, давал ровно столько света, чтобы разглядеть бумагу. Передо мной снова лежал формуляр, снятый с убитого силезца, а рядом — книжка ефрейтора Кноля.
В книжке шли позывные инженерного канала, номера участков и порядок докладов. На последней странице Кноль карандашом вывел время: двадцать один тридцать. Дежурный должен был вызвать его сегодня вечером.
Рядом Гена разложил добытое связное имущество: катушку с двадцатью метрами чёрного провода, контрольную трубку и две клипсы. Короткого отвода хватало, чтобы подключиться к целой немецкой линии и слушать за кустами, в стороне от места врезки.
Даша подошла, опустилась рядом и протянула руку к немецкой карте, лежавшей под формуляром. Провела пальцем по Кукуевке, по дороге на Красное, задержалась на условных значках у крупных хуторов. Искала место, где могли держать врача или развернуть санитарный пункт. Потом прижала губы, сложила карту и вернула мне.
— Даш, посмотри, пожалуйста, как там Архип. Если не сложно.
Она кивнула и ушла к Архипу. Его уложили на плащ-палатке поверх елового лапника, между двумя толстыми корнями. Я слышал, как Даша развязывает повязку, шуршит марлей, наливает воду в жестянку. Потом донёсся её голос:
— Держи плечо, Костя, — она передвинула его ладонь выше локтя. — Ровно. Теперь свети сюда.
Я подошёл, когда она разворачивала холстину на плече Архипа. Старик сидел, привалившись спиной к ольхе; левая рука, в которую попала пулемётная очередь с дрезины, висела от плеча до локтя куском чужого мяса. Повязка присохла, и Даша отдирала её осторожно, размачивая тёплой водой.
Она отогнула край марли, наклонилась, понюхала. Я видел, как её лицо изменилось.
— Даша? — Архип повернул голову.
— Тише, — Даша продолжила отмачивать присохшую марлю. — Плечом не шевели.
Она стояла над ним, и я ждал. Зыков подошёл ближе, встал у меня за спиной.
— Чё там?
Я обернулся и одним лишь выражением лица показал ему… что там.
— Архип, — Даша прижала чистую марлю к краю раны, не поднимая головы. — У тебя остались одни сутки. Некроз уже начался. Если мы не найдём хирурга, завтра придётся отнимать руку у самого плеча.
— Принято, — Архип здоровой рукой поправил винтовочный ремень на коленях, словно получил обычный приказ.
— Чего? — она выпрямилась и посмотрела на него. — Ты слышал, что я сказала? Сутки! Потом только резать! И никакого обезболивающего не будет, ты это понимаешь? У тебя не будет…
— Понимаю, — Архип прижал затылок к ольхе и закрыл глаза. — Всё понимаю, Даша.
Она перетянула руку свежей марлей, наложила шину — две дощечки, привязанные бечёвкой, и отошла. Лицо у неё было замкнутое, и она ни на кого не смотрела.
Зыков тронул меня за локоть. Я обернулся.
— Пленный, — он кивнул в сторону, где лежал Кноль, — зачем он нам?
— Мы его в болоте подобрали. Он связист и знает порядок докладов, позывные, номера линий и участков.
— Стас, мы и без него всё это теперь знаем. Книжка у тебя есть, а он — лишнее тело, от которого нужно избавиться.
— Обязательно избавимся, — нахмурился я. — Только книжка — это книжка, она не разговаривает и не отвечает на вопросы. А он ответит.
Зыков помолчал, потом посмотрел мне в глаза и провёл большим пальцем поперёк своего горла.
— Он нам не нужен.
— Нужен, — повторил я. — Ты хочешь обсудить моё решение?
— Стас… — протянул было он, но я кивнул в сторону: мол, иди за мной.
Я разложил на плащ‑палатке то, что у нас было, и показал ему:
— У Кноля — позывной и порядок докладов. Антось запомнил голоса промерщиков, пока лежал в орешнике. У меня — формуляр с номерами участков. Сведём записи и услышим, кто вызывает Кноля и чего от него ждут.
Зыков посмотрел на всё это, потом на меня. Кивнул.
— Спорить сейчас не стану, — Зыков подобрал ремень автомата и ещё раз покосился на Кноля. — Но если начнёт шуметь…
— Знаю.
Он ушёл, а я сел обратно на плащ‑палатку. Кноль лежал неподалёку. Я повернулся к нему, посмотрел на кляп между его зубами и прищурился. Связист пялился на меня, и меня это уже начинало раздражать. Причём именно по этому раздражению я понял, что не нравилось в этой ситуации Зыкову. Он не хотел, чтобы рядом находился враг. Он понимал, скольких мы уже потеряли, и собственноручно удавил бы каждого встречного солдата вражеской армии. Но понимал — любой шум, и сюда придёт целая рота.
Я отвернулся от пленника, опять вытащил книжку позывных и раскрыл на той самой странице с пометкой «вечерний доклад в двадцать один тридцать».
— Сегодня ты должен выйти на связь, — я развернул к Кнолю страницу и прижал пальцем время. — В двадцать один тридцать. Сам ты уже никуда не выйдешь. Значит, там узнают, что ты пропал. Или подумают, что ты просто задержался. Но при любом раскладе поймут, что с тобой что-то не так, и начнут искать.
Он кивнул один раз.
— Поможешь — уйдёшь отсюда на своих ногах, — я присел перед ним и положил «Вальтер» на колено, стволом к его ступням. — Соврёшь или крикнешь — останешься в этом ольшанике. Ходить после этого уже не сможешь.
Он замычал сквозь кляп и несколько раз опустил взгляд на часы, застёгнутые поверх моего рукава. Когда я накрыл циферблат ладонью, Кноль качнул головой и снова уставился на стрелки.
— Время доклада, — я развернул запястье к свету. — Двадцать один тридцать. Они ждут.
Кноль коротко кивнул.
Я выпрямился, посмотрел на часы. Стрелки показывали десять минут десятого. До доклада оставалось двадцать минут.
Рядом тихо опустился на колени Гена.
— Линию мы оставили целой, — Гена положил на мох контрольную трубку и развёл клипсы пальцами. — Она проходит за тем орешником, вдоль дальнего края ольшаника. Кинем короткий отвод за кусты. Кноль передаст вечерний доклад, а мы услышим обе стороны.
— Двадцати метров хватит? — я провёл взглядом от катушки к ближайшей полосе орешника.
— До дальнего куста — семнадцать. Ещё три останутся на соединение, — Гена прижал провод к земле ладонью, уже выбирая ход под корнями. — Управлюсь за три минуты.
Я посмотрел на Кноля. Он часто кивал, втянув голову в плечи, и всё косился на книжку у меня в руке.
— Врезаем, — я повернулся к Фролу, и старик сразу размотал катушку.
Гена пополз к немецкой линии, укладывая чёрный провод под корни и прижимая сверху мокрой травой. Фрол отпускал витки по одному, не позволяя им цепляться за сучья. Через три минуты Гена вернулся, снял с пальцев грязь и подсоединил контрольную трубку к нашему концу.
— Обе жилы взял клипсами, изоляцию почти не тронул, — Гена протянул мне контрольную трубку. — Приёмник держишь у уха. Когда Кноль заговорит, поднесёшь микрофон к его рту. Если патруль пойдёт по проводу, место врезки увидит только в упор.
Сначала в наушнике шуршала вода. Гена повернул контактный винт, прижал клипсу, и треск стал ровнее.
До половины десятого мы просидели возле трубки. Кноль смотрел на стрелки моих часов, Гена держал ладонь на контакте, а Фрол следил за чёрным проводом, уходившим под кусты. В назначенную минуту линия щёлкнула. Дежурный выждал ещё три минуты и вызвал связиста.
Голос держался спокойно, хотя доклад уже запаздывал.
— Кноль, участок и состояние линии. Причина задержки. Приём.
Я вынул кляп. Гена приставил ствол МП-40 Кнолю под рёбра, а я прижал приёмник к уху и развернул пластину микрофона к его губам. Связист облизнул разбитую губу, втянул воздух и посмотрел на меня.
— Номер участка, состояние, вода задержала обход, контрольное слово, — выдохнул он по-немецки, отделяя каждую часть короткой паузой.
Я раскрыл книжку на нужной странице и прижал ногтем строку с номером.
— Читай ровно то, что здесь. После каждого слова я слушаю дежурного. Попробуешь предупредить — Гена нажмёт раньше, чем договоришь.
Кноль подался к трубке всем корпусом, но Гена прижал его плечом к ольхе. Я поднёс микрофон ближе; металлический край стукнул пленного по зубам.
— Участок семнадцать. Линия исправна до северной оконечности. Обход задержан глубокой водой. Контрольное слово… — он назвал короткое слово из шести букв и перевёл дыхание. — Приём.
В наушнике прошёл треск. Дежурный повторил номер участка, сверил контрольное слово и только потом бросил:
— Принято. Заканчивай проверку натяжения. Навстречу тебе для ревизии линии вышел комендантский патруль. Доложишь им повреждения на месте.
Кноль закрыл глаза. Гена сильнее упёр ствол ему в бок, а я уже хотел приказать оборвать соединение, когда дежурный добавил:
— И поторапливайся. Завтра в шесть ноль-ноль начинается общая зачистка квадрата. К этому часу все инженерные линии должны работать.
«Твою мать…»

----------

Nota bene

Nota bene
Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Диверсант. Том 4

----------