Глава 1 «Чужие руки»

Гроза встала стеной от земли до двенадцатого километра. Обходить её мы начали ещё за сорок миль. На снижении бортовой локатор ослеп, а диспетчер продолжал вести в просвет между засветками. Просвет схлопнулся за минуту: впереди уже лежала сплошная чернота, сзади — та же стена, а под нами тайга без единого огня. Машина вошла в грозу прежде, чем мы успели из неё отвернуть.

Болтанка началась вежливо. Пол качнуло раз, другой. Мягко, будто извиняясь заранее. Я знал эту вежливость. За ней всегда идёт то, что вежливым не бывает.

Пришло на третьей минуте.

Машину подбросило. В хвосте что-то сорвалось и ударилось о переборку. За спиной, в тёмном салоне, разом охнули полторы сотни человек — те, кого я вёз и кто про тайгу под собой не думал. Я подобрал крен. Поймал вариометр. Стрелка валилась вниз злее, чем нужно. Повёл колонку на себя. Ровно. Без рывка. Так берут под уздцы норовистую лошадь: дёрнешь — понесёт.

Справа второй пилот читал карту вслух, быстро, и голос у него стоял на полтона выше обычного. Я не слушал слов. Я слушал машину. Моторы тянули. Обшивка дрожала. Держалась. Тридцать лет над облаками говорили во мне ровно: доведу.

— Крен растёт, — сказал второй.

— Вижу. Скорость держи.

— Связи нет.

— Значит, не трать на неё руки. Высоту.

Он назвал. Я попросил повторить — не потому, что не расслышал, а чтобы он сам услышал цифру своим голосом и перестал смотреть на меня. Помогло. Он выдохнул, проверил привязные ремни и снова взялся за карту. В кабине нас было двое, и грозе было безразлично, сколько лет я командовал экипажами. Если второй человек перестанет работать, мои тридцать лет превратятся в одну пару рук там, где нужны две.

Из салона вызвала старшая бортпроводница. Говорила отрывисто; на задней кухне сорвало тележку, один пассажир разбил лицо, в проходе лежал багаж. Я велел посадить всех, кого можно посадить, пристегнуться самим и больше не звонить, пока кабина не вызовет. Она ответила сразу, без вопроса. Хороший экипаж узнаётся не в докладе после рейса. Хороший экипаж в плохую минуту освобождает тебе голову.

— Разворот вправо? — спросил второй.

Справа на экране лежала такая же глухая засветка, только ближе. Слева молнии шли одна за другой. Позади просвет уже закрылся, и попытка вернуться означала подставить борт под то, что только что ударило нас в хвост.

— Нет. Держим. Ищи всё, что ровнее впереди.

— Там лес.

— Знаю.

Слово вышло спокойным. Страх не входил в перечень того, чем можно было сейчас управлять. Скоростью — можно. Креном — можно. Работой человека справа — тоже. Остальное подождёт до земли, если земля даст нам после себя хоть какое-нибудь «после».

Диспетчер ушёл в треск на первом же ударе. Земля близко. Гроза глушила всё. Оставалась только машина и мои руки на ней.

Тряхнуло сильнее. Потом ещё. Ремни резали плечо. Я держал горизонт по единственному прибору, который ещё верил мне, и вёл вниз — по метру, нащупывая под собой то, чего не видел.

Второй пилот назвал высоту. Я не переспросил. Высота была нехорошая. Ниже — только верхушки.

Я решил. Садиться. Пока машина ещё слушается, пока есть чем держать нос. Второго решения гроза не даст.

Молния встала слева. Близко. Белая, беззвучная в первую долю секунды.

Потом ударило.

Не звуком — воздухом. Восходящий поток вошёл под левую плоскость снизу, как кувалда. Машина клюнула. Я отдал ногу. Добрал штурвалом. Красное сыпалось в глаза с приборной доски. Речевой сигнал долбил одно и то же ровным механическим голосом, без страха, без спешки — ему было всё равно.

На секунду мне показалось, что выровнял.

На секунду.

Земля пришла быстро.

Я успел додавить крен. Успел удержать нос. Успел понять — коротко, одним телом, без слов, — что у полутора сотен за спиной ещё оставался шанс: машина ложилась почти ровно, почти на брюхо, почти.

А сам я не успел ничего.

Свет. Потом тьма. Потом и её не стало.

Первым вернулся запах.

Прелая солома, сырой брезент, застоявшийся чужой пот, въевшийся в ткань до костяного, ни с чем не сравнимого духа — так пахнет только там, где долго и тесно спят вповалку немытые, усталые люди, и где эту тесноту давно перестали замечать. Так не пахло нигде и никогда за всю мою жизнь. И это было первое, что я понял, ещё не открыв глаз: я не там, где был.

Второе я понял руками.

Они лежали поверх грубого суконного одеяла, и они были чужие. Свои руки я знаю, как знают лицо в зеркале: крупные, тяжёлые, с надломленным в юности мизинцем, с той старческой сеткой на тыльной стороне, которую к сорока семи уже ничем не сведёшь. Эти были другие — лёгкие, узкие в кисти, с длинными сухими пальцами, и когда я поднёс их к лицу в темноте, медленно, будто чужую вещь, взятую без спросу, они послушались с зазором, с той крохотной задержкой, с какой слушается новый инструмент, к которому руки ещё не примерились.

И тогда же случилось первое, чему я не нашёл имени. Правая рука, ещё до того как я хоть что-нибудь решил, сама потянулась вбок и вверх — коротким, заученным до сна движением, каким тянутся к тумблеру над головой, к рычагу, которого касаются по сто раз за смену и уже не глядя. Пальцы прошли пустоту и ничего не встретили. Ни тумблера. Ни рычага. Ни знакомой холодной кромки над плечом. Рука повисла в тёмном воздухе, растерянная, как бывает растерян человек, шагнувший в темноте на ступеньку, которой нет, — и медленно опустилась обратно на одеяло. Тело моё, старое тело, тянулось к приборам, которых больше не было. А новое, чужое, этих приборов знать не знало.

Я лежал и не шевелился дольше, чем нужно, чтобы проснуться. Потом сделал единственное, что умею, когда под ногами разом обрушивается всё привычное: начал собирать факты. Медленно, по одному, как собирают рассыпавшийся крепёж, — торопливый счёт всегда врёт, а соврать себе я сейчас не мог.

Первый факт был простой: я дышал. Воздух входил и выходил, грудь под ним поднималась мельче и чаще, чем я привык за собой замечать. Живой. Стало быть, счёт не впустую.

Тело подо мной было чужое и молодое. Оно и лежало иначе, чем моё, — рёбра ближе к коже, живот втянут, вес ушёл на треть, будто с меня сняли годы вместе с их тяжестью, — и в этой лёгкости не было ни бодрости, ни здоровья: тонкая, ноющая, голодная слабость, из тех, что сном не лечатся. Её ставит долгий недоед, и я знал эту разницу умом, по чужим рассказам и старым книгам, но никогда прежде не носил её под собственной, вернее — под этой, теперь моей, кожей. Во рту стоял кислый привкус пустого желудка и чужого сна.

Я поднёс к лицу свободную руку — осторожно, всё с той же чужой задержкой в пальцах — и провёл по щеке, по подбородку, по коротко остриженному, ещё колючему затылку. Под ладонью жил незнакомец: гладкая, не знавшая бритвы кожа на скулах, твёрдый молодой подбородок, круглая мальчишеская щека — и ни одной из тех складок, борозд и мелких рубцов, по которым я и в полной темноте узнал бы собственное лицо на ощупь. Чужое лицо слушалось меня, поворачивалось под моей рукой так, как поворачивалось бы своё. Хуже этого послушания не было ничего.

Над головой покато провис брезент, и в прорехе у конька темнело небо с одной мутной, размытой звездой. Палатка. Я приподнялся на локте, и голова качнулась: перед глазами поплыл серый круг, потом нехотя сошёлся обратно. Резко вставать это тело не позволяло.

Снаружи, за тонкой стенкой, жила ночь. Не городская, не моя — плотная, деревенская, с полным набором звуков, которые город давно из себя вытравил: где-то ближе к краю поля коротко всхрапнула и переступила лошадь; ещё дальше, за палатками, тонко, по-железному тенькнуло — раз, другой, с ленцой, как тенькает металл под рукой человека, которому спешить некуда; и надо всем этим стоял ровный ватный стрёкот бесчисленных ночных кузнечиков, тот самый, что бывает только в июне и только в тепле. Я слушал эти звуки и складывал их к прочим фактам, и они ложились нехорошо, все в одну сторону, все против меня.

Пол был дощатый, настланный кое-как, с зазором между плахами. Босая ступня — тоже чужая, узкая, с широким крестьянским подъёмом — встала в этот зазор и нашла под досками холодную, ещё ночную землю. Земля холодила. Воздух — нет: ночь стояла тёплая, короткая, из тех июньских ночей, что не успевают как следует потемнеть, а уже сереют с востока.

Я отыскал в темноте свою — не свою — левую ладонь и провёл по ней большим пальцем. Под подушечкой большого пальца сидела мозоль. Твёрдая, старая, набитая у основания указательного и среднего — там, где набивает черенок или ручка управления, что-то, что держат подолгу и с силой. Я потёр её ещё раз, будто через кожу можно было что-то вспомнить. Кожа молчала. Мозоль осталась чужой, и рука, что её набила, прожила без меня двадцать с лишним лет, отдав их какому-то делу, о котором я пока не знал ничего, — а теперь эта рука досталась мне, вместе с голодной слабостью в животе, с соломой под боком и с чужим ровным дыханием в двух шагах.

Как я тут оказался — я не знал. И, если по совести, в ту минуту меня меньше всего занимало «как». «Как» подождёт. «Как» я убрал в дальний угол, куда убирают инструмент, до которого дойдут руки, но не сейчас. Сейчас важнее было «где» и «когда». А эти двое подступали сами, из-за тонкой брезентовой стенки, вместе с сыростью, с кузнечиками и с первым серым светом.

Рядом кто-то спал.

Я разобрал его не сразу — сперва по дыханию, ровному, молодому, с лёгким присвистом на выдохе. Парень лежал в двух шагах, лицом к скату, подложив под щёку кулак, и во сне у него было то самое незанятое лицо, какое бывает у людей, которым пока нечего себе прощать. Совсем молодой. Моложе моего второго пилота. Моложе, пожалуй, чем стал теперь и я сам, — если мерить телом; по тому, что в это тело вселилось, я был куда старше. На табурете у его изголовья лежали сложенные сапоги, портянки и ремень; поверх ремня — что-то плоское, книжечка в жёсткой корке, из тех, что носят у сердца и берегут пуще денег. Я не тронул. Чужой сон и чужие бумаги — последнее, во что стоит лезть человеку, который сам ещё не знает, кто он тут.

Я поднялся, придерживаясь за жердь, и постоял, пережидая серую пелену перед глазами: на пустой желудок и с чужого роста она вставала легко и опадала неохотно. Гимнастёрка висела на колышке у изголовья. Я снял её на ощупь, продел руки, застегнул на живую нитку крючок у ворота — и она села впору. На этого. На молодого. На того, чьё место я занял, не спросив ни его, ни себя. От этого «впору» стало холоднее, чем от досок под ногами. Одежда чужого человека села на меня как своя. Значит, надолго. Значит, всерьёз.

За спиной зашуршало одеяло.

— Соколов, ты чего?

Я не обернулся сразу. Фамилия прошла мимо, как оклик на перроне, предназначенный другому. Парень на койке приподнялся, щурясь спросонья.

— Соколов. Оглох?

— На воздух, — сказал я.

Голос тоже оказался чужим: выше моего, сухой после сна. Но вышел без срыва. Уже польза.

— Босиком?

Я посмотрел вниз. Сапоги стояли под моей койкой; портянки были свёрнуты и засунуты в голенища. Собственное имущество нашлось там, где его оставлял настоящий хозяин, и от этой хозяйской аккуратности стало не по себе сильнее, чем от беспорядка. Я сел, развернул ткань. Руки знали, как уложить её на ступне, раньше головы: угол, оборот, натянуть без складки. Это умел не Северин. Этому научили тело.

— Который час? — спросил я.

— Откуда я знаю? До подъёма далеко.

— День какой?

Парень перестал зевать.

— Ты вчера головой не бился?

— Мог. День?

— Воскресенье. Двадцать второе. Июня, если месяц тоже забыл. Спи, Андрюха. Сегодня хоть полдня не будут гонять.

Он снова лёг, отвернулся к стенке и через несколько дыханий вернулся в сон — так легко, как умеют только молодые и очень уставшие. Я остался сидеть с недомотанной портянкой в руках.

Соколов. Андрюха. Двадцать второе июня.

Три ответа пришли разом и не ответили ни на один вопрос, который имел значение. Зато дали роль, имя и срок. До рассвета оставалось меньше, чем парень думал.

Я домотал портянки и надел сапоги. Первый прошёл легко, второй пришлось осаживать за голенище обеими руками. Даже в этом была чужая память: пятка нашла место, ткань не сбилась, пальцы расправили складку у щиколотки. Моего в движении не было ничего, кроме внимания.

У входа брезент был откинут и приторочен к колу. В проёме стоял тот особый предутренний свет — серый, ровный, без источника, — когда небо уже отпустило ночь, но ещё не решилось на день. Я шагнул наружу.

У кухни стояла бочка с водой, накрытая сбитым из досок кружком. На кружке лежал жестяной ковш. Я зачерпнул, умылся; вода была колодезная, злая, и молодое тело от неё передёрнулось, живот подобрался под рёбра. В выпуклом боку ковша на мгновение собралось лицо — растянутое, кривое, но живое. Светлые волосы торчали после сна. Скулы ещё не успели обрасти взрослой тяжестью. Под глазами залегли тени, какие бывают не от возраста, а от плохой еды и ранних подъёмов. Я повернул ковш, и незнакомец исчез в сером металле.

На лавке рядом сохла чья-то выстиранная гимнастёрка. Из кармана торчала деревянная ложка с вырезанной на ручке буквой. Чуть дальше на верёвке висели портянки, под ними лежал опрокинутый котелок. У каждого предмета был хозяин, у каждого хозяина — место в утреннем порядке: проснуться, умыться, получить завтрак, идти к машине. Только я выпал из порядка и потому видел его целиком. Остальные ещё спали внутри него, уверенные, что он продержится хотя бы до обеда.

Я поставил ковш на прежнее место. Рука сама развернула ручку в сторону, чтобы следующему было удобнее подхватить. Мелочь из другой жизни — там экипаж тоже узнавался по тому, кто оставляет рабочее место пригодным для следующего. Машины менялись. Люди, если им предстояло выжить, держались примерно на одном и том же.

Лагерь спал. Палатки тянулись рядами по краю большого ровного поля, и поле в этот час лежало цвета остывшего олова. Пахло росой, бензином и остывшей золой от кухни где-то за спиной. Трава была мокрая по щиколотку; сапоги сразу потемнели от воды, и чужие ступни почувствовали холод сквозь тонкую кожу голенищ. Дальше, у дальней кромки, под серыми чехлами горбились машины — приземистые, короткие, тупоносые, с одним мотором каждая; я насчитал их с десяток, пока глаз привыкал, и у двух или трёх чехлы были сброшены, капоты откинуты, а рядом, на разостланной поверх травы парусине, тускло отсвечивал разложенный по порядку крепёж. Работу начали с вечера и не кончили, оставили на утро. Так оставляют дело люди, у которых завтра будет такое же, как вчера, и послезавтра тоже, и торопиться незачем, и войны они себе на этот рассвет не заказывали.

Я смотрел на это поле глазами, которые тридцать лет читали лётные поля, и читал его помимо воли. Машины стояли кучно, крыло к крылу, ровным рядком у самой опушки — выставленные напоказ, будто на смотру. Беды тут не ждали. Ни капониров, ни земляных обвалований, ни рассредоточения. Половина под чехлами, две-три с раскрытым нутром — этим и до неба-то не дойти, пока не соберут обратно, а собирают такое не за минуту. Всё поле было устроено под мирное утро: доверчиво, открыто, аккуратно. Под мирное утро, которого ему не отвели.

Я стоял, смотрел и складывал новые факты к прежним, и они складывались в картину, в которую не хотелось глядеть в упор.

Ровное поле у самой кромки леса. Десяток машин кучей, часть — разобрана. Гимнастёрка, севшая впору на голодное молодое тело. Книжечка в жёсткой корке у чужого изголовья. Короткая тёплая ночь на исходе.

Я довольно много знал про такие поля и такие рассветы — знал по книгам, по чужим мемуарам, по картам, которые разбирал дома, под лампой, вечерами. Чужая давняя война была моим тихим вечерним занятием, безобидным ровно до тех пор, пока оставалась картами и цифрами. Сейчас она лежала передо мной спящими людьми в двух шагах, и кого-то из них к вечеру недосчитаются, а кого именно — этого не было ни в одной моей книге. Я знал общий ход: чем всё кончится и кто в конце устоит, знал крупно, вехами, датами, именами больших сражений, — а в мелочах, от которых зависит, кто из этих спящих доживёт до вечера, не знал почти ничего. Знание оказалось тяжёлым, неудобным грузом, который некому предъявить и нечем подтвердить. И уже начинало врать, стоило приглядеться к частностям.

И одну мелочь чужое тело знало лучше меня. Оно услышало первым.

С запада, из-за поля, из той стороны, где небо ещё держалось ночным, пришёл звук. Ровный. Слитный. Низкий, на самом пределе слуха. Он не гас. Он рос — медленно, плотно, неотвратимо, как поднимается тёмная вода на пологом берегу, когда ещё можно стоять и смотреть, но уже нельзя не смотреть.

Моторы.

Я тридцать лет узнавал мотор по голосу, как узнают своих по шагам в сенях, — и это были не один и не два. Их шло много. Их шло очень много, ровным ходом, ровным строем, на восток, — и час стоял неправильный, и сторона неправильная, и высота, судя по звуку, была рабочей, боевой, и весь этот гул складывался правильно лишь для одного.

Кожа на затылке чужого тела стянулась сама, без моей команды. Большой палец сам, без спросу, лёг на мозоль левой ладони и вдавил её — крепко, до тупой боли, будто пытался вжать обратно то, что рука уже поняла, а я всё ещё не давал себе выговорить.

Небо на западе загудело в полную силу. Гул шёл на восток — к спящему полю, к спящему парню за брезентом, ко всем, кто про неё ещё не знал. Час у них был короткий.

Часов у меня не было. Они и не понадобились.

Глава 2 «Рассвет»

Гул стал самолётами.

То, что минуту назад стояло на пределе слуха ровным, слитным, ватным, теперь распалось на отдельные голоса моторов — их было много, они шли на разной высоте, и передние уже прошли над лесом и разворачивались над полем, чёрные на светлеющем небе, деловитые, спокойные, как люди, вышедшие на привычную работу с зарёй. Никто их не встречал. Небо над «Вересовкой» было пустым, огромным и чужим, и принадлежало оно теперь не нам.

В лагере ещё спали. Я стоял у своей палатки в наскоро натянутых сапогах и чужой гимнастёрке, и в первую секунду молодое тело рванулось было бежать — я уже знал куда. К подвешенному у штаба рельсу. Но кто-то оказался ближе: железо забило тревогу прежде, чем я сделал третий шаг. Я заорал «Воздух!» и на бегу считал. Двухмоторные, тяжёлые, груженые — эти шли первыми, низко и уверенно. За ними, выше и по краям, держались мелкие, быстрые, поджарые, и я узнал их сразу — не по силуэту из книги, а по повадке, по тому, как охотно они клевали носом к земле и как ровно держали строй. Прикрытие. Истребители. Те самые, которых мне полагалось бояться.

Дату я знал. Что делать с оставшимися секундами — нет. Людей ещё можно было поднять с коек; машины, составленные с вечера в аккуратный парадный ряд, уже не растащить. Я кричал, пока в горле не стало сухо, и видел, как передний бомбовоз открывает створки.

У штаба из палатки выскочил дежурный с расстёгнутым ремнём и пистолетом в руке. Пистолет тут был ни к чему, но рука выбрала то, чему её учили. Он завертелся, ища старшего.

— Людей в щели! — крикнул я ему. — От машин!

— Кто приказал?

Я ткнул вверх. Приказ летел к нам сам, уже без посредников.

— В щели! — повторил дежурный другим голосом и наконец побежал вдоль палаток. — От стоянки! Ложись!

Двое техников рванули к раскрытому капоту ближайшей машины. Один уже схватился за край чехла, второй тащил ящик с инструментом — спасали то, за что отвечали вчера. Я пересёк им дорогу, толкнул ящик обратно в траву.

— Поздно. В канаву.

— Там свечи сняты!

— В канаву, сказал!

Тот, что держал чехол, смотрел мимо меня на самолёт. На нём была его ночная работа, его масло под ногтями, его вина за каждую незатянутую гайку. Отступить от машины для него значило бросить живого. Я схватил его за ворот и дёрнул на себя. Он выругался, но побежал. Через несколько секунд на место, где лежал ящик, упала первая бомба.

Крик подхватили у соседних палаток. Голоса срывались — молодые, страшные, ещё не поверившие сами себе. Рельс бил коротко, вразнобой, поздно. Из палаток посыпались люди: полуодетые, босые, с сапогами в руках, они заметались по мокрой от росы траве, налетая друг на друга, потому что никто не знал, куда бежать, а по-настоящему бежать было поздно ещё пять минут назад. А если считать по той карте, что я разбирал дома под лампой, — поздно было давно, за годы до этого утра.

Передний бомбовоз качнулся и лёг в пологое снижение. От брюха его отделилось, посыпалось вниз мелкое, тёмное, почти безобидное на вид, разрастаясь на глазах. Я упал в мокрую траву за долю секунды до того, как земля встала на дыбы и ударила меня снизу в грудь, в ладони, в скулу.

Земля била снизу. Небо валилось набок. Всё шло рывками, кусками, без склейки между ними. В провалах вставала ватная глухота, и в ней я слышал только своё дыхание — частое, чужое, молодое.

Я поднял голову. Стоянка горела.

Машины, что с вечера стояли крыло к крылу, ровным парадным рядком, — те самые, доверчивые, аккуратно поставленные под мирное утро, — теперь так же ровно, одна за другой, горели. Огонь шёл вдоль ряда неспешно, по-хозяйски, как ему и оставили. Кто-то бежал к ним с ведром. Ведро было маленькое.

Бомбовозы отработали первый заход и потянулись на второй. А сверху, с нарастающим воем, посыпались истребители.

Они били по земле. Заходили низко, вдоль стоянок, вдоль палаток, вдоль бегущих, и от каждого по траве стлались две дорожки — быстрые, ровные, вспарывающие дёрн. Одна прошла в трёх шагах, взрыла землю, швырнула в лицо мокрым чернозёмом. Человек с ведром сел на траву и не встал. Ведро покатилось само, звонко, до самой воронки.

Заход. Ещё заход. Я потерял им счёт. Небо было их, и они не торопились. Работали поле спокойно, по неподвижной цели. Кто-то из наших добежал до зенитного пулемёта на краю стоянки. Бил короткими злыми очередями в белый свет. Его накрыли следующим заходом. Пулемёт замолчал.

Пахло горелой краской, горелой резиной и ещё чем-то сладковатым и тяжёлым, от чего сводило горло, — тем, чем тянет, когда горит не только машина. Дым стлался низко, по траве, и в нём, спотыкаясь и кашляя, метались тёмные согнутые фигуры. Я вжимался лицом в мокрую землю, вдыхал её холод пополам с гарью и ждал, когда это кончится, — как ждёт всякий, кому нечем ответить. А ответить было нечем. Своё небо лежало на земле и догорало ровным рядком, как его и поставили.

Рядом со мной в канаву свалился мальчишка в замасленной робе — оружейник, лет семнадцати, с круглым белым лицом и чёрными от работы руками. Он вжимался в землю и мелко, часто крестился, и губы его двигались беззвучно. Я придавил его за плечо к земле. Чтоб не вскочил: вскакивают и бегут как раз под очередь. Он глянул на меня дикими глазами и затих.

— Там ленты, — выговорил он, когда шум первого захода отвалил к лесу. — В ящике. Я не унёс.

— Живой?

— Чего?

— Руки, ноги целы?

Он ощупал себя, будто вопрос требовал проверки. На рукаве темнела кровь, но ткань была рассечена осколком поверх кожи, неглубоко.

— Целы.

— Вот и неси их отсюда. Ленты потом.

— С меня спросят.

— Если встанешь — не с кого будет спрашивать.

Он посмотрел туда, где среди огня рвались патроны. В каждом разрыве погибала его работа, и это было ему понятнее собственной смерти. Я знал такой взгляд: человек ещё не испугался за себя, потому что не успел отделить себя от дела.

Над лесом разворачивалась следующая пара. Я втянул его ниже в канаву и накрыл голову его же руками.

— Когда пройдут, ползёшь к кухне. Там низина. По открытому не беги.

— А вы?

— А я следом.

Я соврал. Уже видел дежурную машину у дальнего края и человека, который пытался до неё добраться.

Вторая волна прошла низко, разом. Накрыла поле тенью и рёвом. Я всем чужим нутром ощутил, каково это — быть под работающей авиацией. Внизу. Без единого своего самолёта в небе. Земля вздрагивала, как живая. Где-то рвались собственные, не успевшие взлететь боекомплекты — глухо, изнутри машин, — и от каждого такого разрыва по стоянке катилась новая волна жара. За дальней палаткой двое волокли под руки третьего; он загребал ногами по траве и всё порывался идти сам, и не выходило, и голова его моталась из стороны в сторону. Мальчишка-оружейник рядом дёрнулся встать — к своим, к машинам, к работе, которой его только вчера выучили и которая горела теперь у него на глазах. Я снова придавил его к земле. Рано. Ещё рано. Он не понимал, до чего просто тут погибнуть и до чего нечем помочь. Я понимал. Ещё одно бесполезное знание, доставшееся даром.

— По щелям! По щелям, мать вашу, куда прёшь!

Голос был немолодой, тяжёлый, командный — сорванный не страхом, а криком поверх грохота. Я не видел, кто кричит, но послушался вместе со всеми, вжался, и над спиной высоко, впустую прошла ещё одна очередь.

У дальнего края поля, в стороне от сгоревшего парадного ряда, стояли три машины особняком. Дежурное звено. Две ещё были под чехлами; у крайней чехол уже лежал на траве и мотор колотил на малом газу. Лётчик взялся за борт, подтянулся к кабине. Сверху пришла новая дорожка — и человек мягко, без крика, сложился поперёк борта и стёк в траву.

Машина осталась. Собранная, заправленная, с работающим мотором. Живая машина посреди мёртвого поля.

Я не думал. Думать было некогда. Молодое, лёгкое, дурное тело уже несло меня к ней через дым и жар, а накопленный опыт не поспевал объяснить очевидное: одиночная машина под всем этим небом проживёт недолго.

Крыло. Подножка. Борт.

Я перевалился в кабину. И ослеп — на миг, от несовпадения.

Всё чужое. Всё не там.

Сектор газа слева. Не под той рукой. Приборы — скупые, круглые, с незнакомыми шкалами. Ручка коротка и зла. Я знал эту машину. По чертежам. Руки — не знали.

Мотор бил ровно. Мёртвый лётчик успел запустить его и добраться до кабины — взлететь не успел.

Газ. Хвост повело. Машина рванула боком, поперёк, норовя закрутиться на месте. Я ловил её ногами. Грубо. С перебором. Она мстила за каждое лишнее движение. Вихляла. Козлила на кочках.

Не машина. Норов.

Она не хотела в небо. Я заставил.

Полный газ. Хвост вверх. Кочки били в шасси, в спину, в зубы. Колёса ещё держали землю. Держали. Держали.

Отпустили.

Взлёта я не помню. Помню: земля отпустила нехотя. Помню: сразу за отрывом клюнула, повалилась на крыло. Я вернул её. Не умом. Древней памятью тела, что старше всех книг. Не тяни. Отдай. Дай скорость.

Шасси. Рука пошла к рычагу. Рычага нет. Есть рукоятка. Крутить. Руками. Долго.

Я крутил и косился назад. От верчения головой мир качался.

Худой пришёл сверху.

Тонкая косая тень из светлого неба.

Я увидел его за миг до удара. Бросил машину вбок. Инстинктом. Без мысли. Трассы прошли там, где я был. Худой проскочил — серое брюхо, кресты — и ушёл вверх свечой. Мне за ним было не угнаться.

Дурак, я развернул за ним.

Мой ишак не полез в его вертикаль. Задохнулся. Повис на винте. Посыпался.

А тело предало.

На перегрузке, на развороте — свет померк. Не весь. С краёв. Серая пелена натекла от висков к середине. Звук ушёл в вату. Руки стали дальние, чужие, тяжёлые.

Я отдал ручку. Само. Раньше головы.

Пелена откатилась.

Вдох. Ещё. Небо — на месте. Земля — на месте. Я — ещё тут.

Сердце било в горло. Ручка ходила в мокрой ладони. Ремни резали плечи. Тело просило вниз, к покою. Вниз было нельзя. Внизу горело.

Он заходил снова.

И снова я не полез вверх. Свалил машину в вираж. Крутой. Злой. На пределе, на дрожи, на срыве. Одно мой ишак умел лучше худого. Вертеться.

Худой не удержал меня в прицеле. Проскочил. Зашёл ещё. Опять проскочил. Я поймал его на миг — палец сам вдавил гашетку. Машину затрясло. Трассы ушли в пустоту. Мимо. Далеко мимо. Стрелять я не умел. Тело — не умело. Ему надоело. Одному против них — грош цена, когда внизу столько несделанной работы.

Внизу из дыма выскочила санитарная машина. Шла поперёк поля, медленно, подпрыгивая на воронках; на подножке висел человек с белой повязкой на рукаве, одной рукой держался, второй прижимал к борту носилки. Немец увидел её раньше меня. Отвернул от моего виража, опустил нос.

Я оказался выше на каких-нибудь десяток метров и чуть сзади. Удобной стрельбы не было. Было только направление. Я опрокинул «ишака» вслед и нажал гашетку задолго до прицела. Трассы опять прошли мимо — под брюхом немца, ниже, — зато он увидел их. Его машина дёрнулась, очередь по земле оборвалась, не дойдя до санитарной. Худой перевёл скорость в горку и ушёл туда, где я достать его не мог.

Санитарная не остановилась. Проползла между воронок, скрылась за кухней. Человек на подножке даже не посмотрел вверх. Он мог не знать, что по нему заходили. Я мог не считать, что спас его: немец, может, и сам отвернул бы через секунду. Для счёта побед не годилось. Для земли внизу хватило.

И он ушёл на запад.

Я остался в небе. Один. Живой.

Я не сбил никого.

Садился я долго.

Поле подо мной было изрыто, разворочено, затянуто дымом; всюду торчало разбросанное, вывернутое железо, и я заходил трижды, снова и снова уводя машину на второй круг, потому что выбирал узкую живую полосу между тем, что уже горело, и тем, что ещё могло рвануть. Руки на ручке дрожали — теперь, после, когда наконец стало можно дрожать. Шасси я опять выкручивал рукоятью, по многу оборотов, и машина опять рыскала на пробеге, но земля приняла её мягко, почти по-матерински, и я долго-долго катился по кочкам, пока не встал совсем, и ещё дольше сидел в остывающей кабине, не в силах разжать пальцы на ручке и не понимая, как это — что я ещё дышу.

Тишина после смолкшего мотора была оглушительной, плотной, ватной; в ней постепенно, по одному, проступали звуки уже другого мира — потрескивание догорающего дерева, чей-то долгий стон у стоянки, звонкий стук капель масла о крыло откуда-то из-под капота.

Я выбрался на крыло и сполз на землю на чужих, ватных, не держащих ногах. Поле было не узнать. Там, где с вечера стоял ровный, ухоженный ряд, теперь дотлевали чёрные остовы: крылья повело жаром, обшивка сошла лохмотьями, и над всем ещё дрожал и плыл горячий воздух. Считать было нечего — живого на стоянке осталось меньше, чем сгорело. Между воронками медленно, пригибаясь, ходили люди, уносили своих, и кто-то один, невидимый, всё стонал в дыму — ровно, без надежды, что придут.

У канавы сидел тот самый оружейник. До кухни он добрался, потом вернулся. На рассечённый рукав кто-то намотал грязный бинт. Теперь мальчишка держал на коленях пулемётную ленту, вытащенную из разбитого ящика, и перебирал патроны по одному. Целые складывал справа, смятые и закопчённые — слева.

— Говорил же: потом, — сказал я.

Он не сразу узнал меня без дыма между нами.

— Вот потом и есть.

— Рука?

— Царапнуло.

Он поднял ленту. Между звеньями застряли травинки и комья земли.

— Эти можно протереть. А эти нельзя. Капсюль повело.

Я сел перед ним на корточки. Колени сразу задрожали, пришлось опереться ладонью о землю. Мальчишка заметил, но сделал вид, что рассматривает патрон.

— Человека с ведром знаешь? — спросил я.

Пальцы его остановились.

— Дядька Сева. По горючему.

Имя появилось и тут же стало лишним для всех ведомостей, кроме одной человеческой памяти. Я взял из левой кучки почерневший патрон и положил обратно. Мальчишка снова принялся перебирать ленту. Один целый. Один мятый. Работа у него ещё была, значит, можно было пока не смотреть на место, где лежал дядька Сева.

Я стоял возле остывающей, потрескивающей машины — целый среди нецелого, чужой на этом чужом поле, — и в теле не было ничего, кроме огромной, ровной, тянущей книзу усталости.

Кто-то шёл ко мне через всё поле. Не спеша. Тяжело, вразвалку, как ходят люди, которым за это утро уже нечего бояться, потому что худшее они успели повидать и пережить и теперь несут его в себе, как несут тяжесть. Плотный, широкий, с тёмным обветренным лицом, в наброшенной на плечи, незастёгнутой гимнастёрке. Он подошёл к машине, положил тяжёлую руку на борт, у самой пробоины, которой я не заметил в бою, и посмотрел на меня снизу вверх — долгим, изучающим, невесёлым взглядом человека, который с рассвета считает свои машины и своих людей и уже твёрдо знает, скольких недосчитался.

За голенищем у него была свёрнутая карта. Он вытянул её, развернул прямо на плоскости крыла, придавил ладонью от ветра и коротко, костяшкой согнутого пальца, стукнул по ней — раз, другой, — будто ставил точку в разговоре, которого мы с ним ещё не начинали.

— Чья машина? — спросил он.

— Дежурного звена. — Голос вышел чужой, севший, ломкий. — Пилота убило у борта. Я поднялся.

Он не ответил сразу. Смотрел то на меня, то на машину — на рваную пробоину в плоскости, на потёки масла по борту, на смятую в бою кромку крыла. И молчал.

Он не спешил. Достал кисет, свернул самокрутку одними пальцами, не глядя на них, прикурил от спички, которую заслонил в горстях от ветра, и первую затяжку взял долгую, до самого нутра. Только потом заговорил снова.

— Поднялся, — повторил он негромко. Не спросил — взвесил слово, будто пробуя его на зуб. — В это. На этой. И сел целым. — Он помолчал. — Первый бой?

— Первый, — сказал я. Это была правда чужого тела, и её выговорить было можно.

Он коротко кивнул, отмечая, и снова прошёлся взглядом по машине — по пробоине, по маслу, по смятой кромке крыла. — Оно и видно, — сказал он. — И не видно.

А больше сказать было нечего. За спиной стояли тысячи часов на машинах, которых здесь ещё не придумали; в лётной книжке Соколова сегодняшний бой оказался первым. Обе правды для ответа не годились. Я промолчал.

Он свернул карту, неторопливо, по прежним сгибам, и сунул обратно за голенище. И, уже отворачиваясь, чтобы идти к своему горькому счёту дальше, бросил через плечо — не мне даже, а куда-то в дымное, разрытое поле, самому себе:

— Где так летать выучился?

Ответа у меня не было.

Глава 3 «Кто ты такой»

К полудню поле уже не горело — оно дымило. Огонь сделал своё дело за утро и ушёл, оставив после себя на месте вчерашнего парадного ряда обугленные остовы: они осели на пробитых, подломленных стойках, крылья повело жаром книзу, как опускают плечи под непосильным, и над каждым ещё стоял, подрагивая, столбик горячего воздуха и жидкого дыма, тянувшийся в неподвижное белёсое небо. Пахло горелой краской, жжёной резиной и той сладковатой тяжёлой гарью, которую я успел узнать за одно утро и хотел бы не знать никогда. Между остовами ходили люди — тихо, буднично, без вчерашнего крика, — собирали, оттаскивали, укладывали, и в этой их будничности было куда страшнее, чем в самом налёте: так не ходят по бою, так ходят вокруг покойника, когда уже откричались и остаётся прибрать.

Моя машина стояла особняком, с краю, там, где я её утром бросил и где до неё пока не дошли руки. Вблизи она выглядела хуже, чем сгоряча после посадки. Пробоины в борту — впору кулак просунуть. Левая плоскость расщеплена, дюраль торчит наружу седыми лохмотьями. А под бронеспинкой, в ладони от того места, где была спина, косо засел и застрял кусок чужого металла — вошёл и не дошёл. Побитая, простреленная, но привезённая домой машина, которую теперь надо было либо чинить неделю, либо списывать в тот же скорбный счёт, что и остальные. Я стоял возле неё и не знал, что мне теперь делать — ни с ней, ни с собой, ни с этим чужим полем, на котором я нынче проснулся.

Утренний бой оставил мне две вещи: побитую машину и знание, которое никому не предъявишь. Ремесло довело первую домой. Второе пока заставляло стоять над ней столбом. Но уйти уже не давало.

— Твоя? — спросили сзади, негромко.

Я обернулся. Позади стоял немолодой человек в замасленном комбинезоне — коренастый, кряжистый, устойчивый, как приземистый станок на давно обжитом месте. Крупные тяжёлые кисти, узловатые пальцы мастерового, в неотмываемых чёрных ободках у ногтей. Лицо в глубоких, ранних морщинах, с въевшейся под кожу металлической пылью, синеватой на скулах. На носу — круглые очки в тонкой проволочной оправе, чуть сползшие к кончику. В одной руке он держал ветошь и медленно, обстоятельно тёр ею пальцы — хотя пальцы, я успел разглядеть, были у него чистые, отмытые дочиста, наверное, ещё с утра. Он тёр чистое. Так трут, когда думают о чём-то тяжёлом, а рукам, привыкшим к делу, надо дать хоть какое занятие.

— Дежурного звена, — сказал я. — Я на ней сегодня утром садился.

— Знаю, что садился. Видел. — Он обошёл машину неторопливым кругом, приседая у каждой пробоины, трогая рваный край дюраля обломанным ногтем, заглядывая в чёрное нутро мотора, ощупывая смятую кромку так бережно, будто она могла отозваться болью. Он читал машину, как читают знакомый почерк, — и то, что он в ней вычитывал, ему явно не нравилось и одновременно чем-то удивляло. — Старшина Лунин. Я тут за всё это железо в ответе. За то, что от него к вечеру останется. — Он выпрямился, поглядел на меня поверх очков долгим, ровным взглядом. — Кромку вон смял. На посадке?

Я подтвердил. Лунин сунул ветошь за пояс, обеими руками взялся за край пробоины и осторожно качнул лист. Металл скрипнул.

— Эту зашьём. Тут нервюру повело — хуже. Бак не течёт, тяги целы. Мотор пока молчит, а молчаливый мотор иной раз опаснее того, что стучит. Тот хоть предупреждает.

— Поднимете?

— Не сегодня.

— А завтра?

— Если ночью не прилетят. Если найдётся лист. Если мотор не наелся стружки. Если люди к вечеру останутся. — Он по очереди загибал чистые пальцы и на последнем задержался. — У меня теперь вся ведомость из этих «если».

За соседним остовом двое механиков вытягивали из пепла уцелевший баллон. Лунин заметил, что один взялся голой рукой за нагретый металл, и окликнул его по должности, не по имени. Тот отдёрнул ладонь. Старшина не повысил голоса, только показал ветошью, куда отнести находку. Люди вокруг него двигались без суеты, хотя половина прежней работы сгорела, а другая требовала себя сразу. Он держал поле не приказом — порядком рук.

— Шасси не заело? — спросил он.

— Туго шло.

— Оно всегда туго идёт. Тут вопрос, насколько. Сколько раз перехватывал рукоятку?

Я попытался восстановить движение. В бою счёт не шёл словами: ладонь, оборот, перехват, снова. Ответил приблизительно.

Лунин посмотрел на меня поверх очков.

— Приблизительно он, — сказал он машине. — В первый бой. Под очередями. А рукоятку помнит.

Это не было похвалой. Ещё одна деталь легла в его внутренний ящик.

— На посадке.

— На такой посадке машины кладут насмерть, а лётчиков выносят. Не кромку мнут. — Сказал он это без тени похвалы, ровно, как отмечают вслух показание прибора, которому пока не решили, верить или нет. — Дыр в ней — как в сите. А ты её домой довёл, шасси выпустил и на три точки поставил. — Он помолчал, снова прошёлся ветошью по чистым костяшкам. — Давно летаешь?

— Мало летаю, — сказал я наконец. Это было правдой их обоих — и мальчишки, и меня.

Лунин ничего не ответил. Только глянул ещё раз, коротко, снизу вверх, — и отвёл глаза обратно к машине. Но я уже знал, что этот взгляд он себе отложил. Такие люди складывают увиденное в память, как складывают инструмент в ящик после смены, — по местам, насухо, чтобы потом, когда понадобится, достать нужное не глядя.

Уцелевших машин на весь полк осталось семь.

Их к полудню стащили с погоревшей стоянки к единственным уцелевшим бочкам и инструменту. Там и поставили — снова ровно, снова крыло к крылу. Не от одной глупости: мотористы должны были дотянуться до каждой машины, а таскать бочки по полю было нечем. Но семь машин снова стояли одним коротким рядом, и внутри у меня всё холодело: беда привела нас к той же мишени, только теперь у неё было объяснение.

Я знал, что будет дальше. Не гадал — знал. Не поимённо и не по часам — но в главном наверняка: они вернутся. Сегодня же, до вечера. В первый день они всегда возвращались — добить уцелевшее, пока аэродром оглушён, ослеп и не опомнился. Это было во всех книгах, которые я когда-то читал по вечерам под лампой, как читают про чужую, давно отгоревшую беду. А теперь чужая давняя беда собиралась случиться наяву, в ста шагах, с этими семью машинами и с людьми, которые их так заботливо выровняли.

Можно было сказать себе, что здесь меня никто не спросит. Но смолчать значило дать сгореть ещё семерым.

Лунин был неподалёку — присел на корточки у ближней машины, копался в простреленном, разбитом капоте. Я подошёл, задрал голову к пустому дневному небу над лесом, откуда всё должно было прийти, и сказал — тихо, только ему:

— Их надо растащить. Сейчас. По одной, под деревья, на опушку. И накрыть — лапником, сетью, чем есть. И от палаток убрать подальше.

Он не поднял головы. Только руки его в развороченном капоте на секунду замерли.

— С чего вдруг?

— Да по уму, они вернутся добить. — Я говорил медленно, подбирая каждое слово, гася в голосе всё, что знал наверняка, оставляя наружу одну голую догадку, за которую меня нельзя ухватить. — Я бы на их месте вернулся. С утра оглушили, к обеду мы тут стоим, зализываемся — самое время наведаться вдругорядь. И застать нас опять рядком, тёпленькими.

Вот теперь он поднял голову. Медленно, тяжело. Посмотрел на меня — долго, куда дольше, чем смотрят на догадку желторотого лейтенанта, у которого за душой один утренний бой.

— «По уму», — повторил он негромко. Не спросил — попробовал слово на прочность, как пробуют затянутый узел, потянув. — А по уму, товарищ младший лейтенант, машины ставят там, где велено. Не там, где кому-то чего-то предчувствуется.

— Значит, велено неправильно, — сказал я — и сам не ожидал, до чего ровно, до чего уверенно это у меня вышло.

Он всё смотрел, и я почти видел, как за этим спокойным лицом идёт медленный, обстоятельный счёт — только не машинам, а мне. Кто таков. Откуда у мальчишки первого года взялась в голосе эта нездешняя, стариковская твёрдость. Почему он говорит про сегодняшнюю бомбу не как о возможности, а как о воспоминании.

— Предчувствие, — сказал он наконец. Ещё тише. И в этом «предчувствии» я услышал не вопрос — подсказку: слово, за которым мне удобнее спрятаться, если спросит кто повыше. — Так и доложим, коли спросят. Предчувствие у лейтенанта. Бывает.

И, кряхтя, поднялся и пошёл к командиру — вразвалку, тяжело, не оглядываясь.

Растаскивали долго и тяжело, руками и на руках: тягачей не было, а на ходу из семи было три. Остальные выпихивали, выкатывали, разворачивали под деревья на опушке ватагой в десяток человек, налегая у корня плоскостей и на стойки, матерясь вполголоса, — многим это казалось барской блажью в такой день, когда рук не хватало и на живых, и на мёртвых. Я толкал вместе со всеми, обдирая чужие молодые ладони о железо, и не чувствовал их, потому что чувствовал одно: что времени у нас куда меньше, чем думают все вокруг, — и знаю про это я один.

Первая машина увязла левым колесом в мягкой земле у самой опушки. Десять человек навалились разом, каждый туда, куда успел ухватиться, и самолёт только глубже продавил колею. Кто-то предложил завести мотор и выскочить газом. Лунин отрезал: под деревьями винтом соберём землю и ветки, потом будем чинить уже не колесо.

— Все от плоскостей, — сказал я. — Двое за стойку. Остальные сзади, за узлы, не за обшивку. И не рвём. Раскачали — на третий раз вместе.

— Командир нашёлся, — буркнул моторист с перевязанной щекой.

— Нашёлся. Берись ниже.

Он смерил меня взглядом, но переставил руки. Мы качнули машину назад, вперёд, снова назад. На третий раз колесо вышло из ямы с влажным чмоканьем. Никто не сказал, что я оказался прав; просто покатили дальше. Здесь признание измерялось тем, переставил человек руки или продолжил спорить.

Под соснами пришлось выбирать места. Слишком близко к стволам — не развернёшь машину на выкат; слишком открыто — сверху прочтут форму крыла. Техники рубили лапник, другие натягивали то, что нашли из сетей и брезента. Я прошёл вдоль опушки, заставляя себя смотреть глазами того, кто придёт сверху: блеск фонаря, правильная дуга плоскости, свежая колея, тень, не похожая на дерево. У третьей машины фонарь светился между ветками, как стекло на пустой дороге. Я велел накинуть выше редкую сеть и вплести в неё срезанные ветви, не закрывая кабину намертво.

Оружейник с перевязанной рукой — тот самый, из утренней канавы, — молча подал мне связку лапника. Узнал, но разговор про дядьку Севу оставил при себе. Он работал одной здоровой рукой и зубами затягивал бечёвку. Я забрал конец, затянул за него.

— Ленты перебрал?

— Что цело — перебрал.

— Теперь себя побереги.

— Это после, — сказал он моими же словами и полез под плоскость крепить ветки.

У войны быстро появлялись свои шутки. Смеяться над ними никто не собирался.

Подошёл лейтенант из штаба полка — молодой, взвинченный, с бумагами под мышкой. Остановился, поглядел, как мы вручную разводим исправные машины прочь от стоянки.

— Это по чьему распоряжению? Кто велел рассредоточить?

Лунин разогнулся не спеша, вытер ветошью руки, поглядел на него поверх очков.

— По моему разумению, товарищ лейтенант. Стоянка простреляна, машины на виду. Уберём под лес — целее будут.

— «По разумению». — Лейтенант обвёл глазами укрытые под соснами машины, потом меня, потом опять Лунина. — Случись что не по разумению — с тебя, старшина, и спросится.

— С меня и спросится, — согласился Лунин ровно. — Не впервой.

Лейтенант пожевал губами, но связываться со старшиной, за которым стояло четверть века у машин, не захотел — махнул рукой и ушёл к штабной палатке. А Лунин посмотрел ему вслед, потом коротко — на меня, и я понял, что он подобрал под себя не только эти семь машин. Случись что — теперь спросят с него.

В короткой передышке, отдуваясь, я полез в планшет за картой, а нащупал письмо. Тетрадный лист, сложенный вчетверо, мягкий на сгибах, много раз читанный и убранный обратно. «Здравствуй, дорогой сынок Андрюша». Крупный, старательный почерк, буквы с сильным нажимом — так выводят те, кому письмо даётся редким и трудным трудом. Мария Фёдоровна писала про корову, про хорошие травы, про сестрёнку, которая выучилась читать по складам и уже разбирает вывеску. И чтоб он ел, Андрюша, ел как следует, не глядел, что дают мало, а просил добавки: на службе стесняться нечего.

Между строками о траве и корове не было войны. Письмо шло сюда до неё и требовало простого ответа: здоров, служу, кормят. Теперь любой такой ответ сперва должен был пережить сегодняшний вечер.

Я сложил лист по мягким сгибам и убрал обратно к сердцу. До письма надо было дожить. Потом подобрать слова.

На сгибе осталась бурая полоса от моего грязного пальца. Я стёр её рукавом — только размазал.

Тревогу подали в третьем часу.

Голосом её подавать не пришлось. Все и так слушали небо — весь день, вполуха, поверх работы. И когда с запада опять натёк тот же ровный слитный гул, поле поняло раньше, чем ударили в рельс. Люди брызнули в щели, в канавы, под что попало.

Я упал за бугор у опушки, у самых растащенных, укрытых лапником машин. Лунин рухнул рядом — тяжело, но по-звериному ловко для своих лет. Снял очки. Сунул в карман. Вжался.

Они пришли те же.

Худые впереди — расчистили небо. Двухмоторные следом легли на боевой. И стали работать поле.

Пустое поле.

Там, где утром стоял ровный рядок и где к обеду встал бы снова, будь моя воля не моей, — не было ничего. Обгорелые утренние остовы. Воронки. Брошенное железо. Они били по этому. По мёртвому. По уже сожжённому. Бомбы рвали землю там, где рвать было давно нечего.

Одна серия прошла по опушке. Срезала верхушки сосен. Осыпала нас хвоей, корой, щепой. Земля скакнула под животом.

Я вжался. Ждал следующей. Следующая легла дальше. Ещё дальше. Они растягивали удар по мёртвому полю, искали, за что зацепиться, и не находили. Здесь для них работы больше не было.

Один истребитель отделился от круга и пошёл вдоль леса. Не стрелял. Искал глазами. С высоты опушка, наверное, казалась ровной зелёной полосой, но вблизи наши укрытия были грубой работой усталых людей: свежие срезы белели, ветви лежали не той стороной, колея обрывалась у первого ствола. Я увидел всё это сразу, потому что теперь смотрел не на самолёт, а его взглядом.

Худой прошёл над нами так низко, что между ударами мотора слышался посвист воздуха. Тень скользнула по веткам. Укрытый рядом И-16 стоял в двух шагах; на его плоскости дрожал лапник, привязанный оружейником. Если ветка съедет, блеснёт фонарь.

Оружейник лежал по другую сторону колеса. Увидел то же. Протянул перевязанную руку и удержал ветку за комель. Лицо его побелело, но пальцы не отпустили. Истребитель дошёл до конца опушки, качнул крылом и отвернул к полю. То ли не заметил, то ли решил, что заметить нечего.

Только когда гул отодвинулся, мальчишка разжал пальцы. На бинте проступила свежая кровь. Он посмотрел на неё с досадой человека, испортившего работу, и прижал руку к груди.

— После, — одними губами напомнил я.

Он показал зубы. Не улыбнулся — просто дал понять, что услышал.

Но машины стояли.

Растащенные по одной, разведённые под деревья, укрытые лапником — они стояли. Их не нашли. Их негде было найти рядком — рядка больше не было. Мы растащили его руками.

Я лежал, вжав лицо в землю и хвою, и считал заходы. Считал и тогда, когда считать стало нечего, — когда они уже молотили по мёртвому, по утреннему пеплу. Пальцы сами вцепились в корни под хвоей и не разжимались, хотя разжаться было можно: по нам больше не били.

Они отработали пустоту и ушли на запад. Так же ровно, как пришли.

Тишина натекла обратно — с шорохом осыпающейся хвои, с чьим-то кашлем, с далёким, уже привычным за сутки стоном. Я поднял голову. Под соснами, в пятнах света и тени, стояли машины. Целые. Семь.

Лунин сидел рядом на корточках и смотрел на меня.

Он вынул очки, надел. Вытер ветошью руки — в земле, в хвойной трухе, — и не сводил с меня глаз. Потом перевёл взгляд на целые машины.

Он решил.

— Предчувствие, — сказал он наконец. Ровно, тихо, не спрашивая, кладя это слово между нами. — Хорошее у тебя предчувствие, товарищ младший лейтенант. Ты его береги. И помалкивай про него — не всякий тут поймёт, как я.

И полез обратно в развороченный капот — чинить то, что сегодня уцелело.

Глава 4 «Пара против тройки»

Ночью я не спал — чертил в голове.

С карандашом и бумагой я разложил бы всё по полочкам — стрелки, углы, секторы обстрела. Бумаги было жалко, карандаш стёрся до огрызка, а чертить приходилось на изнанке век, лёжа на спине в темноте и слушая, как рядом ворочаются и стонут во сне уставшие люди. Я чертил тройку — и видел, как она гибнет. Чертил пару — и видел, как она живёт. Оставалось малое: убедить в этом человека, который имел полное право меня не слушать.

Уцелевшие семь машин к утру двадцать третьего свели в сводную эскадрилью, добавив к ним то, что перегнали с соседней, тоже погоревшей площадки. Летать было на чём и было кому — не хватало одного: чтобы эти немногие возвращались. А возвращались не все. Их били в первом же заходе, поодиночке, и причина была мне известна — и наперёд, из книг, и по делу, за эти двое суток, — и оба знания впервые сходились в одно, которое можно было сказать вслух, не пряча источник.

Дело было в тройке.

Наши ходили звеном по трое — клином, как гуси: ведущий и два по бокам. Так было в наставлении, так учили в школе, так летали отцы. В быстром бою клин рассыпался на первой же атаке; крайний отрывался, за его хвостом не успевали следить, и «фридрих», зайдя сверху, снимал его первым.

А пара — это двое. Ведущий бьёт, ведомый смотрит назад. Двое, у которых на четыре глаза всё небо: мёртвую зону каждого держит под присмотром товарищ. Знал я это не из наставления — из того, что впишут в наставление ещё не скоро, год, если не два, и большой кровью.

Гришина я поймал у КП на рассвете. Он пил из мятой кружки что-то, что называлось чаем, и по красным векам видно было, что он тоже не спал.

— Товарищ капитан. Дайте попробовать ходить парой. Двое: я веду, ведомый прикрывает хвост. Не тройкой.

Он не поперхнулся, не рявкнул. Поставил кружку. Посмотрел на меня долгим утренним взглядом, в котором усталость мешалась с чем-то ещё.

— Наставление знаешь?

— Знаю. В наставлении — звено.

— В наставлении звено, — повторил он. — А ты мне — пару. С чего вдруг лейтенант первого года лучше наставления знает, как летать?

Вот оно. Не «почему пара лучше» — на это я бы ответил с ходу, у меня были доводы. Он спросил не про пару. Он спросил про меня.

— Не лучше наставления, — сказал я, глядя мимо, на выкатываемые из-под сосен машины. — Лучше для этого боя. Тройка держит строй. А строй нам держать не с кем и незачем — нас мало, и мы обороняемся. Двое прикрывают друг другу спину. Трое — не прикрывают никому: ведущему некогда, крайнему некому. Поглядите, товарищ капитан, кого мы теряем. Мы теряем крайних.

Гришин молчал. Он был кадровый, он был из тех, кто наставление уважает не за букву, а за то, что оно писано кровью. Но он был и не дурак — у него на глазах гибли те же крайние.

— Кого мы теряем, я и без тебя знаю, — сказал он наконец, тяжело. Стукнул костяшкой согнутого пальца по планшету с картой — раз, другой, как ставят точку. — Пары я тебе не разрешу. Это против наставления, и если что — под меня же и подведёшь. Но в бою… — Он помедлил. — В бою каждый смотрит за себя и за товарища как умеет. Понял меня?

Я понял. Он не разрешил. Он развязал руки, не сказав «да». Не стал спрашивать, откуда я такой, — тихо дал сделать по-своему. Это пугало сильнее, чем если бы меня погнали. Меня не гнали. Меня принимали — с оговоркой, что спросят потом.

Ведомого мне дали тут же. Он подошёл сам — тонкий, вихрастый, лет двадцати, с облупленным на солнце носом, и, не дойдя пары шагов, засвистел что-то бодрое и бессмысленное, себе под нос, а увидев, что я смотрю, оборвал и представился:

— Младший лейтенант Хромов. Пётр. — И, помолчав, добавил, будто извиняясь: — Свищу, когда думаю. Не обращайте внимания, товарищ младший лейтенант.

— Соколов. Пойдёшь у меня ведомым. Держись за хвост и смотри назад. Не на меня — назад. Твоё дело — не дать зайти мне в спину. Моё — не дать тебе. Понял?

Он кивнул, серьёзно, как кивают, когда ещё не понимают, во что подписались. Я смотрел на его облупленный нос и думал не о паре и не о тройке: теперь за моей спиной был живой Петька Хромов, двадцати лет, свистящий, когда думает. И отвечать за него предстояло мне.

— Повтори, — сказал я.

— Держусь за хвост. Смотрю назад.

— Чей хвост?

Он замялся.

— Ваш.

— Неправильно. Свой сектор. Если будешь смотреть на меня, немца увидишь вместе с трассами. Дистанцию держи такую, чтобы успеть довернуть, но не потерять. Я пошёл за целью — ты не идёшь в прицел вместе со мной. Ты смотришь, кто идёт за мной.

Хромов перестал свистеть. Нашёл у ног три щепки, положил две рядом, третью сверху и сбоку.

— Немец отсюда. Вы за ним. Я остаюсь шире и кричу.

— А если я не услышу?

— Дам очередь мимо вас. Увидите.

— Мимо меня не давай. Крикни второй раз.

Он улыбнулся впервые — быстро, одним углом рта. Потом снова посмотрел на щепки и переложил свою чуть дальше. Учился он не спором, а руками. Это мне подходило.

Подняли нас в полдень — прикрыть переправу, через которую на восток тянулись отходящие.

Ракета взвилась над КП — зелёная, шипящая, торопливая. Побежали. Я — к своей машине, Хромов — к своей, рядом, всё ещё насвистывая что-то на бегу. Механик уже провернул винт; мотор схватил, выплюнул сизый дым. Я перевалился в кабину, затянул ремни, дал газ. Хвост повело. Восьмёрка пошла по полю вразнобой, торопливо, поднимая пыль, — так теперь делалось всё: без строя, без спокойствия, впопыхах, потому что война не ждала, пока мы построимся красиво. Оторвались. Убрали шасси. Собрались в воздухе на ходу: два звена сомкнулись клином, а мы с Хромовым пристроились с краю, парой. Никто нам этого не приказывал. Никто и не запретил.

Взлетели восьмёркой. Внизу проплыла разбитая дорога, забитая повозками, машинами, людьми; переправа — узкий деревянный горб через речку, и на нём, и перед ним — сплошная неподвижная масса, лучшая на свете мишень.

Мы легли в круг над переправой — так, чтобы видеть всё и успеть ко всему. Внизу ползли на восток: повозки, серые согнутые спины, коровы, детские головы в кузовах, брошенный на обочине скарб. Ползли медленно, безнадёжно медленно — мост был один и узкий, а желающих на него тысячи. Кто-то снизу махал нам рукой; не понять было — звал или гнал. Мы кружили и ждали. Ждать пришлось недолго.

Их я увидел раньше, чем ведущий подал команду. Точки с юго-запада, выше нас, идущие со стороны солнца — оттуда, откуда и положено заходить тому, кто умеет. «Фридрихи». Четыре. Они не спешили. Они никогда не спешили — за ними была высота, скорость и право первого удара, и они это знали.

— Хромов. Держись. Идут сверху. Как скажу — расходимся: я вниз-влево, ты за мной, но шире. Не отрывайся и не жмись. Понял?

— Понял, — пришло в наушниках, тонко, сквозь треск. И, кажется, он опять свистнул.

Первый «фридрих» упал на звено.

Клин рассыпался — ровно так, как должен был, как я и боялся, что рассыплется. Ведущий рванул вверх, боковые — врозь, и крайний, третий, остался один в пустом небе, и немец взял его сразу, первой же очередью, спокойно и насмерть. Машина вспыхнула, свалилась на крыло и пошла вниз, разматывая чёрную нитку. Тройка отдала своего крайнего. Опять.

— Вниз-влево! Пошли!

Я свалил машину в вираж. Хромов — за мной, шире, как сказано. И тут же, сверху, косо, пришёл второй — на меня.

Я его прозевал. Хромов — нет.

— Сзади сверху! Уходи!

Я бросил машину вправо, вслепую, на одном чужом крике. Мимо — немец проскочил, не достав. А Хромов, вместо того чтобы отвалить, довернул и дал ему вслед короткую, злую очередь — не попал, но заставил отвернуть.

Вот что дала пара. В тройке сейчас я был бы тем крайним, тем третьим, один в пустом небе, и меня бы уже сняли. А у меня за спиной был Хромов, и его крик, и его очередь, и я был жив.

Мы завертелись вдвоём. Хромов держался за мой хвост, я краем глаза — за его; он кричал, я бросал машину, я кричал — он бросал. Дважды я вывел его из-под очереди. Дважды он вывел меня. Сбить мы никого не сбили — куда нам, на тупоносых, против их скорости и высоты, — но лёгкой добычи, какой они нас уже числили, мы им не отдали. И это была своя, маленькая, злая победа.

На третьем заходе Хромов ошибся. Немец показал ему брюхо, будто промахнулся и провалился ниже, — приманил. Петька потянулся следом. Дистанция между нами сразу выросла; его машина полезла в мой сектор, а хвост остался пустым.

— Не клюй! Ко мне!

Он не услышал или не поверил. Дал очередь по уходящему и выдал себя вспышками. Второй «фридрих» уже падал ему на спину из солнца.

Теперь кричал я. Хромов бросил машину только со второго оклика, поздно. Я довернул навстречу немцу, хотя прицела не было, и дал короткую поперёк его хода. Трассы легли далеко, но пройти сквозь них он не захотел: отвернул, потерял секунду. Этой секунды Петьке хватило вернуться ко мне.

— Ведомый, ты куда полез?

В наушниках было только его дыхание.

— Увидел цель.

— Твоей целью был мой хвост.

— Понял.

Свистеть он перестал. Пара не делала нас умнее и не спасала сама. Она только давала второму человеку возможность исправить первую глупость, пока та не стала последней.

Вокруг нас разваливался общий бой. Звенья, разорванные первой же атакой, дрались вразброд, поодиночке, и «фридрихи» снимали их по одному — методично, без спешки, как обмолачивают снопы. Мы с Хромовым держались низко, у самой воды, над переправой, куда сверху заходить было тесно и опасно, и оттуда огрызались. Один раз я поймал пикирующего под ракурсом, дал короткую — и он, дёрнувшись, отвалил, потянув из-под капота серую нитку дыма. Не сбил. Но от моста отвадил, и в тот заход по мосту не легло. Хромов ещё дважды кричал мне «сзади», и дважды я валился в сторону на его голос, не глядя, — и оба раза меня не достали. Мы работали как одна машина о двух головах: он — мои глаза сзади, я — его руки впереди.

Предыдущий пройти успел. Его очередь вспорола настил вдоль, перевернула повозку у перил; лошадь повисла в оглоблях, люди бросились к берегу и в воду. Мост не рухнул, но на нём всё встало. Мы защищали не доски — минуты, за которые кто-то успеет перейти. И эти минуты отвоёвывали по одному заходу.

Каждый сорванный заход освобождал мост ещё на минуту.

Сверху это было видно без счёта. После первого сорванного захода к восточному берегу протиснулась санитарная машина. После второго двое солдат столкнули с настила перевёрнутую повозку; лошадь пришлось перерезать из оглобель, она упала в воду, зато проход открылся. После третьего на мост втянулся грузовик с людьми в кузове. Кто-то стоял на подножке и махал колонне, не нам. Они не знали, сколько раз над ними менялись местами ведущий и ведомый. Им нужен был свободный настил ещё на полминуты.

Потом немец прорвался. Пули прошли вдоль перил, люди легли прямо между колёсами. Грузовик не остановился: водитель пригнулся за рулём и вытянул машину с моста, увозя тех, кто не успел выпрыгнуть. Победа и поражение укладывались рядом, на одной доске. Мы не закрыли небо. Мы сделали в нём несколько коротких щелей.

Их было четверо, и один из них был другой.

Дошло до меня не сразу — по почерку. Трое ходили в атаку по школе: сверху, очередь, вверх, и снова. А четвёртый не лез в общую свалку. Висел выше, чуть в стороне, и смотрел. Ждал. Выбирал. Когда я, вертясь с Хромовым, на секунду поймал его глазами — тонкий силуэт «фридриха» на фоне белого облака, — понял: наблюдает за нашей парой. За двумя русскими, которые почему-то дерутся не по своей книге.

Он свалился на нас, когда мы этого не ждали. Не сверху — сбоку, из солнца, расчётливо, как заходит тот, кто уже понял, куда мы денемся. Я успел бросить машину только потому, что Хромов снова крикнул. Немец прошёл между нами — так близко, что я увидел жёлтый кок винта, цифры на борту и голову лётчика в кабине, повёрнутую к нам. Стрелять он не стал: мы разошлись, и при таком ракурсе очередь ушла бы мимо. Но голову он повернул. Увидел.

Я рванул за ним. Догнать было нечем — и всё равно дал газ: руки сработали быстрее головы. Мой ишак не догнал — «фридрих» отдал ручку от себя, провалился, разменял высоту на скорость, которой у меня не было, и на этой скорости взмыл обратно вверх — легко, с запасом, будто и не падал. Между нами была не смелость и не умение. Между нами были лишние полторы сотни километров в час и запас высоты, которые давал ему мотор и отнимал у меня мой. Техника. Голая техника. Он мог уйти от меня, когда хотел, — и оба мы это знали.

На выходе «фридрих» качнулся с крыла на крыло — то ли выправлялся после резкого прохода, то ли показал Хромову, что заметил его. Потом увёл четвёрку на юго-запад, к солнцу. Переправа осталась цела; на мосту дымили две повозки, а люди снова толкались к ней с обоих берегов.

Частичный успех.

Хауптман Курт Ланге сел последним.

Механик ждал у места стоянки, показывал на пробоину в нижней части капота. Ланге выслушал, провёл пальцем по краю отверстия, посмотрел на масло на перчатке. Сказал, что вернётся через час. Механик ответил, что через два. Они не спорили: каждый назвал свой срок, работу рассудит железо.

Ланге отошёл к тени под крылом штабной машины и достал узкий блокнот. Сбитых он сюда не заносил. Здесь оставлял то, что могло пригодиться в следующем бою.

Нарисовал два коротких силуэта И-16. Не рядом — один чуть позади и шире. Стрелкой отметил, как ведомый сорвал первую атаку. Второй стрелкой — как ведущий вернул ведомого из погони. Над рисунком поставил дату.

Русские обычно дрались тройками. Эти двое — нет.

Имени ведущего он не знал. На фюзеляже не было ничего, что стоило записывать; лицо в кабине мелькнуло на один поворот головы. Ланге записал только то, что не меняется от имени: ведущий смотрит вперёд, ведомый — назад; после ошибки сходятся снова; держатся низко над водой, где его скорость труднее обратить в новый заход.

Внизу страницы оставил пустое место. Наблюдение без продолжения годилось не больше одного боя.

Закрыл блокнот. Когда проходил мимо механика, тот показал два пальца: всё-таки два часа. Ланге снял перчатки и пошёл ждать.

Сели все, кроме того крайнего.

Я вылез из кабины и какое-то время просто стоял, держась за горячий, подрагивающий остывающим мотором борт, пока отпускали сведённые руки и в уши возвращался отобранный мотором слух. Смотрел, как заходят и садятся остальные, и пересчитывал их про себя — только теперь под счёт шли не машины, а люди, и одного в этом счёте не хватало: того крайнего из первого звена, чьё имя я не успел спросить и уже не спрошу.

На земле было тихо той особой тишиной, что бывает, когда вернулись не все, а те, кто вернулся, ещё не решили, победа это или беда. Хромов вылез из кабины на негнущихся ногах, белый, мокрый, и не свистел. Он подошёл ко мне, открыл рот, чтобы что-то сказать, — и не сказал, только мотнул головой. Я хлопнул его по плечу. Слов у меня для него тоже не было. Мы оба знали, что живы друг из-за друга, и это было больше любых слов.

Гришин ждал у стоянки. Он всё видел с земли — и рассыпавшийся клин, и падающего крайнего, и то, как мы с Хромовым вертелись вдвоём и как отвернули того, кто заходил мне в спину.

— Крайнего потеряли, — сказал он. Не мне — в землю, себе. — Опять крайнего. — Потом поднял на меня глаза. — А вы двое — целы.

Он не сказал «молодцы». Не сказал «вы нарушили строй». Взвешивал — считал не про бой, про то, что бой показал: что двое, которых он не разрешал, вернулись, а тройка по наставлению отдала человека.

— Откуда знаешь, — сказал он тихо, уже не спрашивая, а как бы себе под нос, — что так — лучше?

— Оттуда же, откуда вы, товарищ капитан, — сказал я. — Из того, кого мы хороним.

Он посмотрел на меня ещё, долго. И ничего не решил вслух — но я знал, что решил. Такие, как он, меняют мнение не словами, а тем, что в следующий раз не мешают.

А тот, четвёртый, не шёл у меня из головы.

Что он делает, когда сядет, мне было не видать. Но породу его я угадывал. Такие ведут счёт и разбирают чужой почерк. Если он запомнил хоть силуэты, в следующем бою увидит не двух «ишаков» вообще, а пару, которая закрывает друг другу хвосты. В следующий раз он узнает нашу пару раньше.

Я про него не знал пока ничего. А он уже знал наш приём. Этого хватало.

Глава 5 «Дорога на восток»

Приказ отходить пришёл с опозданием на сутки — как приходило теперь всё.

Немец обошёл нас с юга. «Вересовка» за трое суток из тылового лагеря стала передним краем, а к утру двадцать пятого — местом, откуда надо было уносить ноги, пока их есть на чём уносить. Связи с полком не было вторые сутки. Приказы приносили пешие вестовые — устаревшие ещё в дороге. Командиры решали сами. На свой страх. На свою голову.

К рассвету площадка встала на дыбы. Грузили полуторки: инструмент, боезапас, раненых. Что не влезало — бросали. Кто-то тащил на себе снятое крыло. Кто-то катил бочку. Кто-то бегал с бумагами, ища начальство, которого на месте уже не было. Дважды подали ложную тревогу — и дважды все попадали наземь, под колёса, а после встали и грузили дальше. Никто не спал вторые сутки. Двигались как во сне — быстро и бестолково.

Возле мастерской сцепились Лунин и старшина из обоза. Старшина хотел снять с последней полуторки ящики с инструментом и посадить вместо них людей. Лунин вцепился в борт обеими руками и не пускал.

— Людей довезёшь, — сказал он. — А чинить на новом месте чем? Зубами?

— Тут раненые.

— А у меня шесть машин. Завтра от них без этих ящиков ни одной не будет.

Оба были правы, оттого спорили зло. Я увидел у навеса пустую подводу, нашёл возницу, помог перетащить на неё двоих лежачих. Один всё просил не класть ему на ноги шинель: ног, как я понял потом, у него уже не было. На полуторке остались инструменты. На подводу легли ещё трое. Никакого хорошего решения не получилось — только такое, после которого могли ехать и люди, и железо.

Я помогал грузить, таскал ящики с боезапасом, обдирая руки, и всё косился на запад, откуда должно было прийти, — и оно не приходило, и от этого делалось только хуже: ждать удара тяжелее, чем принять. Немец не спешил. Ему спешить было незачем: дорога одна, забита, деться нам некуда, можно прийти и позже, наверняка. Так он и работал всю ту войну в сорок первом — не спеша, наверняка, по учебнику, который писал сам.

Уносили что могли. Исправные машины — их осталось всего ничего — готовили к перелёту под Слуцк. Стоит ли ещё та площадка, не знал никто.

Неисправные жгли.

Обливали бензином и жгли — сами, своими руками, чтоб не достались. Это было хуже всего. Механики, что трое суток эти машины латали, стояли и смотрели, как они горят. Лица у них были такие, будто жгли не железо.

У крайней машины возился пожилой моторист. Совал под капот ветошь. Лил из ведра. Руки дрожали. Он всё оттягивал спичку — будто ждал, что придёт другой приказ. Не пришёл. Он чиркнул, отвернувшись, и пошёл прочь, не оглядываясь. По согнутой спине было видно: часть его осталась там, в огне.

Я догнал его у дороги. На плече у моториста висела свёрнутая брезентовая сумка, из неё торчали рукояти ключей.

— На машину садитесь.

— Там нет места.

— Найдётся.

Он посмотрел через меня на горящий истребитель.

— Три года её знал, — сказал он. — На слух знал, где что просится. А другую дадут — опять знакомься.

Я не нашёл ответа. Отобрал у него сумку и донёс до полуторки. Моторист полез следом, тяжело, с колена. В кузове потеснились молча. Для человека место всё-таки нашлось; для его машины — нет.

К полудню жечь кончили. Стоянка чадила чёрным. Уходить надо было немедля: по дороге на восток уже тянулись беженцы, а за ними, по слухам, шли танки, и слухам в эти дни верили больше, чем приказам.

Раненых грузили последними — тех, кого можно было везти. Кого нельзя — оставляли под навесом, с фельдшером и запиской. Фельдшер был молодой, с трясущимися губами, и глаз не поднимал ни на кого: остаться под навесом на аэродроме, к которому идёт немец, значило одно, и это одно тут знали все. Я прошёл мимо не глядя. Все проходили не глядя. На войне быстро выучиваешься не смотреть туда, куда нельзя смотреть, если хочешь идти дальше. Полуторки уходили одна за другой, буксуя в колеях, облепленные людьми, и колонна на дороге всё росла, вбирая новых — из деревень, с хуторов, отовсюду, куда уже дотянулась война.

Взлетать выпало шестерым. Три исправных, три поднятых кое-как. Остальные — колонной, по земле, на восток. Колонна растянулась по разбитой дороге на версту: полуторки, повозки, раненые на телегах, приставшие по пути бабы с узлами и детьми. Их-то и надо было прикрыть с воздуха. Их — и небо над ними, в котором нас было шестеро.

— Соколов, Хромов — пара. Прикрываете колонну до Слуцка. — Гришин не отрывался от карты, водил по ней пальцем, будто карта ещё что-то значила. — С вами Кравцов. Молодой. Держите его между собой.

Он обвёл карандашом голову колонны и продолжил:

— Я с остальной тройкой беру голову. На дороге растянемся — не ищите нас, держите хвост. Садимся где дотянем, о месте дадим знать по земле.

Кравцов подошёл. Совсем мальчишка — моложе Хромова, с торчащими ушами, с той отчаянной весёлостью в глазах, какая бывает у тех, кто ещё не поверил, что убить могут именно их. Он был из-под Полтавы. Сказал это зачем-то, будто это что-то меняло. И что сестра выходит замуж в августе, а он обещал быть.

— На чём держишься? — спросил я.

Весёлость у него на миг пропала. Вопрос оказался не тем, к которому он готовился.

— В смысле, товарищ младший лейтенант?

— В строю. Глазами куда смотришь?

— На ведущего.

— Неправильно. На ведущего, на Хромова и наверх. Если потеряешь одного — ищешь второго, не дорогу. К дороге полезешь один, тебя там и снимут.

Он быстро кивнул. Слишком быстро.

Хромов стоял рядом, застёгивал перчатку зубами. Выплюнул ремешок и сказал:

— Я справа буду. Уши у тебя большие, меня услышишь.

Кравцов рассмеялся — благодарно, хотя шутка была так себе. Потом нагнулся, подобрал с земли оброненную кем-то почтовую карточку, стряхнул грязь и сунул под ремень планшета.

— Сестре писать будешь? — спросил Хромов.

— Как сяду. Она в августе замуж идёт. Я обещал быть.

Он сообщил это уже спокойнее, как точку назначения после Слуцка. Хромов перестал улыбаться. Я повторил порядок ещё раз, заставил Кравцова показать руками, где он должен висеть после лобового захода. Тот показал верно.

— Не геройствуй, — сказал я. — Твоя работа — вернуться.

— Понял.

Он действительно понял. На земле.

Мы вырулили по изрытому полю, обходя воронки, поднялись над чадящей стоянкой — и я в последний раз оглянулся на «Вересовку», на палатки, на чёрные остовы, на дым. Моторист стоял у полуторки, зажав сумку с ключами между сапог. Когда под нами прошла крайняя чёрная воронка, он снял пилотку. Больше я его не видел.

Колонну достали ещё на полпути.

Не худые — двухмоторные. Тяжёлые. Шли бомбить дорогу. Сверху, для порядка, пара худых.

Мы были ниже. В стороне. Я успел прикинуть: развернуться, ударить в лоб, пока не легли на боевой, — сорвать заход.

— Кравцов, за Хромовым! Бьём передних!

Пошли в лоб.

Сошлись быстро. Расстояние съедалось на глазах — их скорость плюс наша, лоб в лоб, кто первый не выдержит. Выдерживать я не собирался.

Бомбовоз рос в прицеле. Медленно. Тупо. Огромно. Я дал очередь — рано, мимо. Ещё — ближе. Осколки брызнули с крыла, с мотора. Стрелок огрызнулся, трасса прошла над самым козырьком, я вжал голову. Мы разошлись под ним — вверх, врозь, впритирку.

Передний шарахнулся. Вильнул. Сбросил куда попало — в поле, мимо дороги. Столбы земли встали в стороне от колонны.

Второй довернул за первым. Ссыпал бомбы раньше срока, лишь бы сбросить, — тоже в поле. Колонна жила. Пока жила.

В наушниках заорал Хромов — что-то про верх, про солнце; слов я не разобрал, разобрал тревогу. Крутанул головой. Небо над нами было пустое, белое, слепящее, и в этой белизне, высоко, стояли две точки. Ждали своей минуты.

А сверху уже падали худые.

Двое. Один — на меня. Другой — вниз. На Кравцова.

Кравцов отстал. Не удержался за Хромовым, как я велел. Качнулся к колонне, к людям — будто хотел прикрыть их собой.

— Третий, в строй! — крикнул я. — К Хромову!

Его машина дрогнула, начала доворачивать. Значит, услышал. Но внизу бомбовоз снова разворачивался к дороге, и Кравцов посмотрел туда. Я не видел его лица — только движение самолёта: полкрыла обратно к колонне. Одно лишнее решение между двумя правильными приказами.

Я увидел обе картинки разом. Худой, заходящий мне в хвост. Худой, падающий на мальчишку.

Секунда на всё.

Я довернул к Кравцову. Мой худой ударил раньше: трассы прошили воздух перед козырьком, заставили отвернуть. Не отверни я — столкнул бы нас обоих под его очередь. Я бросил машину вниз и вбок, вырвался из прицела и сразу потянул обратно, к дымному следу мальчишки.

— Кравцов, вниз! Вниз уходи!

Он либо не услышал, либо не понял, куда именно — вниз было уже поздно.

Худой достал его сзади — короткой, аккуратной очередью, спокойно, деловито, без злобы. Машина Кравцова вспыхнула не сразу — нехотя, потянула дым, клюнула, попыталась выровняться, и мальчишка ещё тянул её на себя, ещё жил в ней, ещё хотел в тот свой август, — и не выровнял, и ушёл вниз, к земле, к той самой колонне, которую хотел прикрыть, и встал за дорогой чёрным столбом.

Мой худой проскочил. Я рванулся за тем, что сбил Кравцова, поймал на миг его брюхо в кольцо и дал очередь. Далёкую, злую, бесполезную. Он ушёл вверх, как по лестнице. Второй зашёл мне со спины, и только тогда Хромов ударил через моё плечо. Трассы легли перед немцем; тот отвернул. Петька не спас Кравцова. Он спас меня секундой позже.

Двое из троих.

Я прошёл над самой колонной, низко, на бреющем — и она смотрела вверх: сотни задранных серых лиц, одинаковых, ждущих, чью сторону нынче возьмёт небо. Бабы, дети, раненые на телегах, старики с узлами. Ради них мы и лезли сюда. Ради них где-то за дорогой догорал сейчас Кравцов.

Мы отвернули их от колонны. Мы полезли на второй заход, злые, и они не стали связываться — у них была своя работа впереди, восточнее, и разменивать нас на возню над одной дорогой они не захотели. Худые качнулись и ушли, и бомбовозы за ними, туда, где для них было настоящее.

Бомб на дорогу, где шли люди, они не положили. На бумаге это можно было бы записать в успех.

Мы сделали ещё круг. Не потому, что могли помочь, — просто уйти сразу оказалось выше моих сил. У столба дыма лежало поле, изрезанное межами. Ни парашюта, ни движения. На дороге останавливались люди; кто-то побежал через рожь к месту падения. Я покачал крыльями, сам не зная зачем, и лёг на восточный курс.

Кравцов остался в поле. Почтовая карточка под ремнём планшета — с ним. Ему было девятнадцать. У него сестра выходила замуж в августе.

Сели мы под Слуцком к вечеру, на чужой раскисшей площадке, на последних каплях.

Площадка не была готова нас принимать — как не готово было к этой войне всё, за что она бралась: разъезженное поле, две палатки, бочки с горючим, которого на всех не хватало, растерянный техник в чужой форме, не знавший, чьи мы, откуда и надолго ли. Я не добился от него ничего, кроме того, что вон там суше и туда можно закатить машины. Мы закатили две — из нашей тройки. Гришинская тройка, как мы узнали только ночью, села южнее, у дороги: у одной машины закипел мотор, и свои посадили всех рядом, чтобы не бросать.

Я вылез и не сразу нашёл в себе силы разжать пальцы; руки не дрожали, они сделали всё, что успели: сорвали заход, вывели машину из-под огня, потянулись к Кравцову и опоздали. Ошибка была не одна и не чья-то: я поставил необстрелянного третьим в пару, Гришин послал шестерых прикрывать дорогу, Кравцов увидел людей под бомбами и дёрнулся к ним, немец дождался. Из таких причин война складывала один чёрный столб.

Хромов спрыгнул на землю, сорвал шлем и швырнул его под крыло.

— Я его потерял.

— Мы оба потеряли.

— Он за мной должен был.

— Должен был.

Хромов ждал продолжения: что надо было сделать, где довернуть, сколько секунд он прозевал; я мог разобрать бой по движениям и разложить вину на аккуратные доли, только следующего вылета это уже не меняло.

— В следующий раз, если третий ломает строй, орёшь сразу, — сказал я. — И не тянешься за ним следом. Сначала сообщаешь.

— А потом?

— Потом ведущий решает, есть ли ещё время.

Он поднял шлем, вытер о рукав прилипшую грязь. Учиться приходилось на человеке, который утром ещё смеялся про свои уши.

Я снова сел на плоскость и привалился к борту, под ладонью остывала обшивка. На миг вместо чужой площадки пришла обычная стоянка после рейса: душ, стакан на кухне, телефон в руке и номер дочери, которому десять лет находились причины не звонить; теперь можно было набрать его хоть тысячу раз — ответить было некому.

Большим пальцем я надавил на мозоль левой ладони: боль была здешняя, холод металла — здешний, Хромов, растирающий грязь по шлему, — тоже.

— Андрей, помоги толкнуть! — крикнул Лунин от носа машины.

Я соскочил — не Северин, Андрей, — подставил плечо под плоскость, и мы втроём покатили истребитель туда, где земля была суше.

Колонна дотягивалась к площадке уже в темноте — усталая, оборванная, бесконечная. Позади, на западе, стояло широкое зарево: там дожигало и то, что мы подожгли сами. Слуцк пах гарью, бензином, мокрой шинелью, конским потом. Запах въелся в гимнастёрку и волосы; сколько ни тереть лицо, он оставался на ладонях.

У первой телеги я увидел тех, кто утром лежал под навесом: возница довёз их, безногий спал или был без сознания, укрытый той самой шинелью, молодой фельдшер шёл рядом, держась за задок обеими руками. Значит, уехал и он. Я испытал облегчение, почти стыдное по силе, будто один довезённый человек мог вычесть Кравцова из дневного счёта; не мог, но фельдшер был здесь, и этого никто уже не отнимал.

Люди устраивались на ночь как придётся — под крыльями, в кабинах, в наспех вырытых щелях, не раздеваясь, вполглаза, потому что завтра могло начаться в любую минуту, а могло и не начаться, и обе эти неизвестности были одинаково тяжелы. Где-то в темноте тихо, без слов, плакал человек — не от страха, а от того, что кончились силы держать. Никто его не утешал и не стыдил. Всем было чем.

К ночи подтянулся Гришин — пешком, с последними машинами колонны, чёрный от пыли, охрипший. Он обошёл то, что осталось от эскадрильи, — две машины, горстку людей у колёс, — и остановился перед нами.

— Третий где?

— Сбит, — сказал я. — За дорогой. Пара истребителей сверху. Из строя вышел к колонне, обратно вернуть не успели.

Гришин посмотрел на Хромова. Тот подтвердил кивком.

— Бомбовозы?

— Сбросили мимо дороги.

Он записал на обороте карты обе строки, сначала Кравцова, потом бомбы: не победу и потерю — две части одного вылета. Сложил карту и сказал, что к утру, если немец даст, перелетаем дальше, под Бобруйск; горючего дадут в обрез, на один перелёт; до утра — спать, кто может.

Никто не двинулся. Гришин это понял, но утешать не стал.

— Часовые по двое, — приказал он. — Остальным лежать. Не можете спать — лежите молча. Завтра руки понадобятся.

Я сидел на мокрой земле, привалившись к стойке шасси, и слушал, как оседает вокруг растянутый на версты обоз: кашляет, стонет, скрипит колёсами, переступает лошадьми, укладывается — не разбитая армия, а очень большая усталая деревня, которую подняли среди ночи и погнали неведомо куда. Люди не думали про фронты и сорок пятый, им надо было дожить до утра и понять, куда идти дальше. Моё знание будущего не давало ни горючего, ни ещё одной пары в воздухе, ни минуты, которой не хватило Кравцову.

За полночь пошёл дождь — мелкий, холодный, обложной, — застучал по обшивке, брезенту, каскам и лужам. Люди подняли воротники и не тронулись с мест: под дождём было мокро, а идти всё равно было некуда. Вода текла по лицу. Я не вытирал.

Хромов сидел на корточках у машины, привалившись затылком к колесу, и молчал. Не свистел. Я опустился рядом. Про Кравцова мы друг другу не сказали ничего — что тут скажешь. Он был между нами третьим, и его не стало между нами, и это было всё, что можно про него сказать, не соврав.

Мы сидели плечом к плечу. Хромов вытащил из кармана огрызок карандаша, покрутил и убрал обратно.

— Он карточку поднял, — сказал он. — Видел?

— Видел.

— Даже адреса не было.

— Был бы адрес — легче не стало бы.

Хромов дёрнул подбородком. После этого молчать стало можно.

От штабной палатки вдоль машин шёл человек с фонарём — выкликал по списку, считал живых. Голос его наплывал из темноты и снова уходил, ровный, усталый.

— Хромов!

— Тут, — отозвался Петька.

— Соколов!

— Тут, — сказал я.

Сказал сразу, раньше, чем успел проверить, меня ли зовут.

Я поднялся на свет фонаря и пошёл узнавать, куда нам дальше по этой дороге на восток.

Глава 6 «Человек с папкой»

Новый аэродром был не аэродром, а поле за деревней — восточнее, дальше от границы на два дня отхода и на половину полка потерь.

Полк, вернее то, что от него осталось, стягивался сюда по частям: по воздуху — уцелевшие машины, по земле — колонна, растянувшаяся так, что хвост её приходил через сутки после головы. Двадцать восьмого пал Бобруйск — об этом сказали шёпотом у кухни, сперва не поверили, потом поверили, потому что всему плохому теперь требовалось меньше доказательств.

Я знал, что Западный фронт рухнет быстро. Знал про Минск, Смоленск, Москву и декабрь. Но, услышав про Бобруйск, не смог бы поклясться, был он в моих книгах двадцать седьмого или двадцать восьмого, до Слуцка или после. На карте из будущего стрелы проходили через сотни вёрст; здесь каждая верста имела деревню, мост, полуторку в канаве и людей, которым до большой стрелы не было дела. Знание не врало. Оно просто было слишком крупным, чтобы подсказать, откуда придут завтра и успеет ли последняя машина с колонной.

Новое поле жило мелкой, суетливой жизнью отступления. Рыли, таскали, латали. Кто-то спал стоя, привалившись к крылу. Кто-то писал письмо огрызком карандаша, послюнявив его, и лицо у него было такое, будто он не знал, дойдёт ли письмо и будет ли кому его читать. Полк ужался так, что от прежней эскадрильи осталась горстка.

Прибывающих считали не по спискам, а по тому, кто дошёл. В полдень в поле вползла полуторка с пробитым радиатором; её последние две версты тянула крестьянская лошадь. В кузове сидел тот пожилой моторист, чью машину сожгли на «Вересовке». Брезентовую сумку с ключами он держал на коленях. Увидел меня и сразу спросил, где ставить мастерскую. Вчера у него отняли самолёт, сегодня он уже искал, какую машину взять на слух.

Рядом с ним из кузова спустился молодой фельдшер. Тот самый, который утром не поднимал глаз у навеса. Теперь губы у него не тряслись: он потребовал место под перевязочную, чистую воду и двух людей таскать раненых. Ему дали пустой сарай, бочку сомнительной чистоты и одного человека с рукой на перевязи. Он принял всё без спора и пошёл работать.

Так и собирался полк — не из частей, а из тех, кто добрался.

К вечеру ожидание человека с папкой стало почти облегчением: пусть уже будет, что будет. Неизвестность за спиной выматывала хуже прямого вопроса.

За мной пришли не сразу. Сперва вызвали Лунина — на полчаса, не больше. Лунин вышел от человека с папкой серый, прошёл мимо меня к машинам и только у капота обронил, ни к кому: «Ну-ну». Больше не сказал ничего. И это его «ну-ну» было хуже долгого разговора.

Мы обживались на новом поле, как обживаются на день: рыли щели, растаскивали и маскировали машины — теперь это делали уже без моих подсказок, само собой, наученные, — и ждали горючего, приказов и немца, в порядке вероятности. К вечеру двадцать восьмого стало известно, что при полку теперь есть свой человек из органов. Что он приехал с тыловым эшелоном. И что он уже спрашивал, кто тут летал на «Вересовке» и кто уводил машины под лес «по предчувствию».

Лунин нашёл меня у машины в сумерках. Он не стал ходить вокруг — присел рядом, достал ветошь, повертел в руках; взгляд не отрывал от раскрытого капота.

— Приехал человек с папкой. Спрашивал про тебя.

— Знаю, — сказал я.

— Не знаешь. — Он всё вертел ветошь. — Он меня полчаса спрашивал, какие твои слова были до второго налёта, а какие мы потом к ним приписали. Три раза, в разном порядке. Я сказал как было: ты велел тащить машины под деревья, потому что немец вернётся. Он спросил, почему остальные не догадались.

— И что ты ответил?

— Потому что остальные трое суток не спали. — Лунин наконец посмотрел на меня. — Ты, парень, летать умеешь и в машинах смыслишь больше, чем тебе положено по годам, — это я вижу, и Гришин видит, и слава богу. А тот увидит другое: ты слишком часто знаешь, куда ткнуть пальцем. Я тебе говорил — помалкивай. Так вот теперь помалкивай вдвое. Не умничай, но и дурака не валяй: дурака он раскусит раньше, чем ты рот закроешь. Отвечай на то, что спросил. На два следующих вопроса за него не отвечай.

Я хотел спросить, откуда он сам всё это про меня понял — раньше человека с папкой, раньше кого угодно. Но не спросил. Лунин в первый же день заметил несообразность и с тех пор прикрывал её работой: не поверил мне, а проверял каждое предложение железом. Если держало — делал. Его доверие не было слепым, и потому стоило дороже.

Он поднялся, кряхтя, сунул ветошь за пояс и ушёл в темноту, к другой машине. Я остался у раскрытого капота и ещё раз, слово в слово, восстановил всё, что говорил с двадцать второго июня. Веселов наверняка уже сделал то же самое.

За мной пришли утром двадцать девятого.

Он сидел в углу палатки, за столиком, сколоченным из ящиков, и перед ним лежала папка.

Обычная папка — картонная, серая, с завязками. Но лежала она особенным образом: точно по краю стола, уголок к уголку, и это было первое, что бросалось в глаза, — как этот человек кладёт папку. Аккуратно клал. Ровно. Так кладут то, чему придают вес.

В палатке было сумрачно и тесно. Пахло сургучом, махоркой и той особой канцелярской пылью, которую этот человек, казалось, возил с собой сквозь всё отступление, — запахом кабинета посреди разгрома. На ящике перед ним, кроме папки, лежали остро отточенный карандаш и вторая папка, пустая; и в эту пустую, я понял, ляжет всё, что он про меня сегодня оформит. Он ничего не делал вслух зря — каждое движение по делу, по бумаге.

— Младший лейтенант Соколов. — Он не спросил — прочёл, с листа. — Садитесь.

Я сел. Он был немолод — лет тридцати, но с той ранней сухостью в лице, какая бывает у людей кабинетной, бумажной службы: бледный, гладко выбритый, в отглаженной, несмотря ни на что, гимнастёрке — единственной отглаженной гимнастёрке на всём этом поле. Старший политрук. Не строевой. Его война шла на бумаге, и на этой войне он, видно, был не из последних.

— Веселов, Марк Осипович. Третье отделение. — Он помолчал, давая словам осесть. — Знаете, что это?

— Знаю, товарищ старший политрук.

— Хорошо, что знаете. Многие путают. — Он раскрыл папку, посмотрел в неё, хотя, я уверен, помнил всё наизусть. — Значит, так. Двадцать второго июня, на площадке «Вересовка», после первого налёта вы предложили технику Лунину рассредоточить и замаскировать уцелевшие машины. До второго налёта. Так?

— Так.

— Откуда вы знали, что будет второй налёт?

Первый вопрос — прямой, в лоб, чтоб посмотреть, как я дёрнусь.

Я не дёрнулся. Держать лицо я выучился в грозу над тайгой, когда земля близко и дёргаться нельзя: дёрнешься и убьёшь. Веселов смотрел и ждал без злобы, с терпением человека, который умеет ждать оговорки дольше, чем собеседник умеет её оттягивать.

— Я не знал, товарищ старший политрук. Предположил.

— Предположили. — Он повторил это ровно, без выражения, как переносят слово в протокол. — На основании чего предположили?

— На основании того, что в первый день так обычно и делают. Оглушают с утра, к обеду возвращаются добить. Я бы на их месте вернулся.

— Обычно, — сказал Веселов. — У вас большой опыт первых дней войны?

— Нет.

— У кого-нибудь на вашей площадке был?

— Нет.

— Тогда слово «обычно» взялось откуда?

Хороший вопрос. Не обвинение — щель между моими словами, в которую он спокойно вставил карандаш.

— Из логики. Если первый удар не уничтожил цель, цель добивают.

— Логика была у всех. Предложили вы один.

— Значит, у остальных были другие дела.

Он записал эту фразу дословно. Не потому, что она его убедила.

— «Я бы на их месте». — Он чуть наклонил голову. — Вы, товарищ младший лейтенант, часто ставите себя на место противника?

— Когда это помогает прикрыть машины — часто.

Он не улыбнулся. Он вообще, кажется, не умел улыбаться — только раз, когда я это сказал, у него дёрнулись губы, коротко, без глаз, сухой усмешкой, которую он тут же убрал, будто вытер.

— Складно, — сказал он. — Складно отвечаете. — И поправил папку — сдвинул её на полсантиметра, снова уголок к уголку, хотя она и так лежала ровно. Я потом заметил, что он делает это перед каждым вопросом «на добивание», как другой человек перед таким вопросом переводит дыхание. — А вот скажите. Тактику пары вместо звена — тоже предположили?

Гришин. Значит, и про пару доложили. Значит, папка толще, чем кажется.

— Пару я предложил командиру эскадрильи по соображениям боя. Тройка теряет крайнего. Пара прикрывает друг друга. Это можно объяснить любому.

— Можно, — согласился Веселов ровно. — Только вот незадача, товарищ Соколов. Наставление у нас — звено. По наставлению воюет вся страна. А вы, лётчик первого года, за неделю войны знаете лучше наставления. И налёт угадываете. И машины прячете так, что они одни на всю площадку и уцелели. — Он сложил руки на папке. — Я человек простой. Я вижу лётчика, который слишком часто оказывается прав. И моя работа — не восхищаться этим. Моя работа — понять, откуда это.

— Из того, что я стараюсь не гибнуть зря, товарищ старший политрук. И людей рядом стараюсь не терять.

— Кравцова потеряли.

Это он бросил ровно, без нажима, глядя мне в лицо, — и это был удар ниже, чем всё прежнее, потому что тут он был прав, и я это знал лучше него.

— Потерял, — сказал я. — Он вышел из строя к колонне. Я довернул к нему, второй немец заставил отвернуть. Вернуться успел поздно.

— После посадки вы установили новый порядок действий ведомого при сломе строя.

— Установил для своей пары.

— Без приказа командира эскадрильи.

— Порядок связи внутри пары — моя ответственность как ведущего.

— Вот видите, — сказал Веселов. — Я спрашиваю, откуда у вас ответы. Вы отвечаете новым решением. У вас на любую потерю появляется правило, на любую опасность — порядок действий. Это полезно, товарищ Соколов. И это же требует объяснения.

Впервые за разговор в его голосе был не азарт ловящего, а обязанность объяснить несообразность. Полезность не оправдывала меня в его глазах. Диверсант тоже мог сперва стать полезным, чтобы ему поверили; слишком умный лётчик мог быть удачей, а мог — вложением противника. Веселов не имел права выбрать приятную версию только потому, что она нравилась Гришину.

— Вы считаете меня предателем?

— Я ничего не считаю до проверки. И вам советую не отвечать на вопрос, которого я не задавал.

Лунин сказал почти то же самое. Я замолчал.

Веселов подождал, потом закрыл карандашом строку, которую писал.

— Представьте, товарищ Соколов, что к вашему самолёту допустили нового моториста. Работает чисто, неисправности находит раньше старых, но откуда выучился — не говорит. Вы бы обрадовались и больше не спрашивали?

— К самолёту не допустил бы, пока Лунин не проверит.

— Вот и я проверяю. Только самолёт у меня — полк.

В голосе не было торжества от удачного сравнения. Он не пытался меня запугать и не наслаждался властью; объяснил свою работу тем единственным способом, который я не мог отвергнуть как пустую придирку. От этого стало труднее. Со злодеем можно было бы спорить, труса презирать, карьериста ловить на выгоде. Передо мной сидел аккуратный человек, который делал положенное и потому не нуждался в моей вине заранее.

— Проверяйте, — сказал я.

— Уже.

Он помолчал, глядя в папку, и зашёл с другой стороны — ровно, без нажима, будто просто уточнял анкету:

— А до аэроклуба вы где были, товарищ Соколов? Здесь одна строка: колхозник. Откуда у деревенского паренька такая, извините, голова?

Вот это был опасный вопрос — опаснее прежних. О довоенной работе Андрея я знал одну строку из бумаг и несколько домашних намёков в письмах; придумывать подробности было нельзя, у Веселова найдётся, с чем сверить.

— Деревенский, товарищ старший политрук, — сказал я. — В деревне тоже думают. Аэроклуб принял, школа выпустила. Остальное проверяйте у них.

— Проверим. — Ни разочарования, ни удовлетворения в голосе не было.

Он придвинул пустую папку и что-то коротко записал, две строки, не давая прочесть, а потом отложил карандаш ровно параллельно краю стола. Снаружи, на поле, гоняли на пробу мотор — привычно, как всегда, — и эта обычная жизнь в двух шагах от палатки казалась вдруг далёкой и ненастоящей, будто я уже был не там, а здесь, за этим столом, надолго. Может, и до конца: такие столы, я знал и это из своих книг, для иного человека оказывались последним, что он в жизни видел.

Я смотрел, как ровно лежит его папка, уголок к уголку. Против человека я бы что-нибудь придумал. Против папки — нет: ей нечего сказать, кроме того, что в неё уже вписано, а вписывалось туда с каждой минутой всё больше.

Он мог бы держать меня там до вечера, поворачивая один и тот же вопрос разными боками, — и, кажется, собирался. Но тут полог палатки откинулся, и вошёл Гришин.

Он не спросил разрешения. Капитан и старший политрук по знакам различия были вровень — одна шпала, — но у капитана за спиной стояло небо, а у старшего политрука бумага, и оба знали, чей вес в эту минуту тяжелее. Гришин вошёл как в свою палатку.

— Забираю лётчика, — сказал Гришин. — Через час вылет. Людей мало.

— Мы не закончили.

— Закончите после вылета. Если будет кого заканчивать. — Гришин сказал это без вызова, устало, как говорят очевидное. — Товарищ старший политрук. Я вам одно скажу, и пишите как хотите. У меня из шести машин в живых две. И обе — потому что вот этот, — он мотнул подбородком на меня, — ещё на Вересовке растащил их под лес, а при отходе прикрыл. Мне всё равно, откуда он знает. Мне важно, что мои люди с ним возвращаются чаще, чем без него. Это тоже занесите.

Веселов посмотрел на него долго. Потом на меня. Он не сердился — я видел, что он не сердится, что для него это не ссора, а работа, и что Гришин своими словами не закрыл дело, а только отложил.

— Подошью, — сказал он спокойно. — Я всё подшиваю, товарищ капитан. И то, что он полезен, — тоже. Полезный человек с непонятным источником сведений — это, знаете ли, ещё интереснее, чем бесполезный.

Гришин не ответил. Ему и нечего было ответить: Веселов был по-своему прав, и оба это знали, и оба знали, что правота Веселова опаснее любой неправоты — её не оспоришь. Капитан только глянул на меня, коротко и тяжело, и в этом взгляде было не «я тебя выручил», а «выручил сегодня, а завтра выручать будет нечем».

Он собрал листы, ровно постучал ими о столик, выравнивая, и вложил в папку. Завязал одну завязку. Вторую завязывать не стал.

Папка осталась приоткрытой, и из неё, уголком, торчал верхний лист, и на листе этом сверху, чётким писарским почерком, была выведена фамилия. Моя. Соколов. Он не убрал её. Оставил на виду — не по забывчивости, я понял это сразу, а нарочно, чтоб я видел, что она теперь там есть.

— Идите, товарищ младший лейтенант, — сказал он. — Летайте. Возвращайтесь. — И, когда я уже был у полога, добавил, не повышая голоса, так же ровно, как заносил: — Мы ещё вернёмся к этому разговору.

Я вышел на свет. Гришин шёл рядом, молчал, и только у машин сказал, не глядя:

— Не умеешь ты, Соколов, быть незаметным. — Он помолчал. — Учись. А то он тебя раньше немца достанет.

— За Кравцова он уже знал.

— Он знает всё, что попало в бумагу. А после твоих порядков туда скоро половина эскадрильи попадёт.

У машины Гришин остановился. Лунин с мотористом работали под капотом и сделали вид, что нас нет.

— Я тебя там не оправдывал, — продолжил капитан. — Не за что пока оправдывать. Я сказал, что ты полезен. Это разные вещи.

— Понимаю.

— Нет, не понимаешь. Полезного держат рядом, пока польза больше риска. Ошибёшься один раз — спишут на войну. Ошибёшься так, будто знал заранее, — он первым спросит, кому это было надо.

— Что прикажете?

Гришин провёл пальцем по пробоине в плоскости, которую Лунин уже обвел мелом.

— Никаких предчувствий. Есть расчёт — покажи расчёт. Есть наблюдение — назови, кто ещё видел. Есть предложение — дай мне его до боя, чтобы решал я. Не тащи один то, что полагается тащить командиру.

Это было не обещание прикрыть. Он устанавливал границу своей ответственности и приглашал меня внутрь неё — пока приглашал.

— Есть, товарищ капитан.

— Вот теперь понимаешь.

Я не ответил. Быть незаметным значило не мешать себя убить — а я мешать собирался, и себе, и этой войне.

Небо на западе было чистым. Там находилась понятная опасность, с которой я умел говорить на своём языке. За спиной, в палатке, осталась папка с моей фамилией и человек, который не стал её закрывать. С небом я знал, что делать. С бумагой — нет.

Глава 7 «Регламент»

Из палатки с человеком и папкой я вышел и пошёл к машинам. Вылет, которым Гришин выдернул меня от Веселова, вышел пустым: немца мы не встретили, покрутились над дорогой и вернулись.

Больше идти было некуда, и в этом была своя правда. Веселов со своей папкой никуда не денется, папка будет толстеть, но не завтра перевесит. А завтра эскадрилье лететь на том, что за ночь сумеют привести в порядок. Здесь, у машин, от меня требовались не объяснения, а исправный мотор; с этим языком я умел обращаться лучше.

Ночью я не пошёл к себе. До рассвета оставалось часа четыре — те самые часы, в которые обычно и делается всё, что потом спасает или не спасает. Новое поле стояло глухое, беззвёздное, пахло бензином, палёным и остывающим железом. Стоянка не спала: где-то стучали по металлу, где-то, чертыхаясь вполголоса, снимали с машины мотор; переносные лампы бросали жёлтые пятна, в которых копошились люди. Из двух десятков машин, которые успели собрать под Гришина при отходе, на ходу оставалась горстка, и каждую из этой горстки надо было к утру либо поднять, либо честно признать негодной.

Лунин был у второй машины — снял капот, стоял, смотрел в мотор, как смотрят в лицо больному. Я подошёл и стал рядом, и какое-то время мы просто смотрели вместе.

Мотор был плох. Не убит — плох: подтекал по стыку, на жестяном поддоне лежали вывернутые свечи в чёрном нагаре, а по неровному сопротивлению, когда Лунин проворачивал винт, цилиндры держали неодинаково. Такой мотор ещё поднимал машину — и в этом была беда: то, что пока бегает, гоняют, пока не встанет. Встаёт оно всегда не вовремя — на взлёте, на выходе из атаки, над чужой территорией.

— Отказы. — Я дождался, пока винт остановится. — На последних вылетах сколько машин вернулось не по бою? Само сдохло?

— Три. — Лунин не обернулся. — Одна — свечи, одна — бензонасос, одна — трос руля перетёрся у ролика. Лопнул бы на взлёте или в бою — ногой машину уже не удержишь. Хорошо, заметили на пробеге.

— А почему заметили на пробеге, а не до?

Вот теперь руки его в моторе остановились. Он вытер их ветошью — хотя они были чистые, — и только тогда обернулся.

— Потому что до — некогда. Ты пойми, товарищ младший лейтенант. Машин мало, вылетов много, людей у меня — старик с той сожжённой машины да двое мальчишек, которые полгода как от станка. Мы латаем то, что видно, и гоняем в воздух то, что бегает. На большее рук нет.

— Рук нет, — согласился я. — А регламент есть?

Он не ответил. Честного «есть» у него не было, а соврать он не умел.

Этот разговор в авиации старше нас обоих. Регламент у полка был: карты осмотров, сроки работ, подписи техников. Двадцать второго часть машин как раз стояла разобранной на плановом обслуживании. Теперь карты ехали неизвестно в какой полуторке, часы налёта никто не успевал сводить, а Лунин выбирал работу по тому, откуда сильнее текло. Я не собирался изобретать технику сорок первого года для людей, знавших её лучше меня. Я мог дать другое: короткий обязательный минимум, который не тонет в общей очереди, и след, по которому видно, что уже проверено, а что только обещали проверить.

— Покажи вашу карту, — попросил я.

Лунин достал из ящика замасленную ведомость. На ней оставались довоенные графы, ровные строки и старые подписи; последние три дня были заполнены кусками, карандашом поверх карандаша. У одной машины значилось «осмотрена», но не было ни времени, ни фамилии. У другой дважды записали свечи и ни разу — управление.

— По такой бумаге всё сделано. А трос перетёрся.

— Бумага у меня не крутит гайки.

— Зато не даёт двум людям крутить одну и забыть соседнюю.

Он хотел огрызнуться, но посмотрел на ведомость ещё раз.

Я присел у колеса.

— Давай так. Перед каждым вылетом оставляем положенный осмотр, но начинаем с короткого отсева: течи, уровни, доступный трос, замки, панели, винт. Нашёл неладное — дальше машина не идёт. Раз за ночь — семь опасных мест глубже: тяги и тросы, свечи, топливный фильтр, масляный фильтр, привод шасси, управление, оружие с оружейником. Остальную карту не выбрасываем. Эти семь просто нельзя отложить на потом.

— А кто последнее проверял?

— Пишет фамилию и время. Не галочку. Если не успел — клетка пустая, и машину считаем непроверенной.

— Считать-то кто будет? — спросил старик-моторист. Он подошёл неслышно и теперь стоял за Луниным, держа в обеих руках снятый патрубок. — У меня до свету две машины. У конопатого — одна, да он к мотору пока как телёнок к забору: лбом и с разбегу.

Конопатый, возившийся неподалёку, услышал и покраснел, но головы не поднял.

— Поэтому не я точки выберу. Выбирайте вы. Что за неделю ломалось, что находили поздно, что в воздухе уже не поправишь.

Лунин перевернул ведомость чистым краем вверх. Три человека стали называть, а он писал. Свечи назвал старик. Бензонасос — конопатый, уже без обиды: на его машине отказала подача. О тросе Лунин сказал сам. О замке капота напомнил оружейник — видел, как створку однажды раздуло на пробеге. Пунктов набралось больше десятка, и тут началась настоящая работа: не вписать всё страшное, а отделить то, что надо делать непременно, от того, что можно оставить в полной карте и очереди ремонта.

Спорили дольше, чем я ожидал. Лунин вычеркнул мой винт: его и так осматривали перед каждым запуском, отдельная красная графа ничего не меняла. Старик вернул топливный фильтр, который я хотел объединить с общей строкой мотора: грязный бензин теперь лили из всякой тары, и дважды в отстое находили песок. Оружейник отказался подписываться за пулемёты вместе с мотористами. Правильно отказался.

Когда осталось семь строк, моими в них были только порядок и правило пустой клетки. Всё остальное выбрали люди, которые полезут внутрь машины.

Я не стал объяснять на словах — слова технарь пропускает мимо ушей. Я взял ближнюю машину и прошёл семь точек руками, при нём.

Контровка. Провёл пальцем по тягам управления, по гайкам: тонкая проволока, удерживающая гайку от самоотворачивания, должна лежать натянуто. Одна ослабла. «Эту заново», — сказал я, и Лунин молча взял пассатижи.

Трос. Проводка руля направления на «ишаке» шла через ролики, и возле перегиба трос начинал пушиться. Я провёл вдоль него ветошью: зацепилась за оборванную проволоку — участок надо открывать и смотреть целиком.

— Вот он у меня и перетёрся, — глухо сказал Лунин из-за плеча. — Тот, третий свежий отказ. На честном слове заметили. — Он протянул руку мимо меня и сам провёл ветошью по тросу. — Ладно. Про трос понял.

Свечи, бензофильтр, сетка масляного фильтра — нутро мотора. Нагар на свечах даёт пропуски, грязь в топливе душит подачу на полном газу, металлическая крошка в масляной сетке означает, что внутри уже ест железо. Признак опытный глаз ловит быстро; добраться, открыть, промыть и собрать обратно — работа.

Шасси. У «ишака» ручная лебёдка, тросы и десятки оборотов рукоятки. На стоящей машине полный ход не проверишь: вес лежит на колёсах. Быстрый осмотр давал только замки, видимые участки тросов, барабан и люфт рукоятки. Если находили задир или тугой ход, машину ставили на козелки и только тогда прогоняли уборку и выпуск полностью.

Первую мы всё-таки вывесили. Старик прикатил два винтовых домкрата, мальчишки подложили упоры, а Лунин сам показал, куда подхватывать машину и где ставить козелки. Работали медленно: уронить истребитель на стоянке было бы хорошим итогом борьбы за исправность. Потом Лунин сел в кабину. Он долго крутил рукоятку; колёса медленно ушли в ниши, потом так же медленно вышли и встали на замки. На этом потеряли почти час. Зато каждый увидел разницу между «проверил шасси» и «покрутил ручку у стоящей машины».

Оружие шло последним и только с оружейником: крепление, подача лент, контроль синхронизации носовых пулемётов. Я не полез туда руками. Назвал риск, а порядок проверки продиктовал человек, который отвечал за ШКАСы.

Первую машину мы мучили больше часа. На следующей уже не вывешивали шасси без признака неисправности и уложились быстрее. Так из полной карты вырос не новый регламент, а красная очередь внутри старого: семь мест, которые нельзя закрыть одной общей подписью.

Лунин слушал молча; взгляд держал в моторе. По лицу его ничего не читалось. Он не спорил.

— Полчаса на чистую машину, — прикинул Лунин. — Семь машин. Три с половиной часа, если ни одна не упрётся. А перед вылетом ещё отсев.

— Пока не выстроим очередь и не научим руки — да.

— А спать когда?

— А отказ в воздухе — когда? Трос лопнул на выходе из пикирования — сколько ты тогда поспишь?

Он помолчал. Долго. Потом надел очки, которые до того сдвинул на лоб, полез в мотор, и оттуда, из-под капота, глухо сказал:

— Семь точек, говоришь. Ну давай семь. Только не ты будешь ходить и командовать — я. И карту перепишу я. Они должны понять: это не лётчик отменил старый порядок. Это мы в старом порядке красным отметили, что откладывать нельзя.

Он разлиновал оборот старой ведомости: семь коротких граф на каждую машину, время и фамилия проверявшего. Пустая клетка означала не «потом», а «не выпускать». Так оно и легло — руками старшины, которого послушают.

Лунин отдал первую строку конопатому и велел проверить управление. Тот полез к доступному участку троса, дёрнул, посмотрел и уже потянулся за карандашом.

— Чего увидел? — спросил Лунин.

— Цел.

— Где цел?

Мальчишка показал пальцем.

— Это ты оболочку увидел. А у ролика кто смотреть будет? Немец?

Пришлось снимать крышку. Под ней трос лежал чистый, но конопатый уже не торопился расписываться. Протянул ветошь, проверил, не цепляет ли, потом позвал старика и заставил посмотреть вторыми глазами. Только после этого написал время.

Я хотел было подсказать ещё что-то, но Лунин покосился — и я отошёл. Здесь работа уже пошла без меня. Если бы я остался над душой, всё превратилось бы в соколовскую затею, которую терпят до первого удобного случая. Старшина сделал из неё свою смену и своих людей.

Первую ночь регламент никто, кроме нас, всерьёз не принял.

Мальчишки-мотористы обходили семь точек с показной старательностью: делали, потому что старшина велел, а не потому, что верили. Ворчали тихо, чтоб Лунин не слышал, но я слышал: «барская затея», «лётчику делать нечего», «сами бы попробовали в две руки». Старый моторист не ворчал. Он поставил фамилию в первой графе, время — во второй, а в третьей вместо галочки написал: «трос чист». Лунин посмотрел и велел остальным писать так же — что именно увидели.

Самый языкатый, конопатый, выразился при мне прямо: летали, мол, деды без красных клеток, и мы полетаем, а барину виднее. Лунин услышал.

— Деды по карте работали, — сказал он. — Ты карту потерял по дороге. Теперь вот эта. Не нравится — найди старую.

Конопатый уткнулся в масляный фильтр.

Он и доказал. Наутро.

Молодой моторист, тот, что ворчал громче всех, шёл по красным графам на машине Хромова — нехотя, для подписи. Снял сетку масляного фильтра, промыл её в жестянке с бензином и уже собирался ставить обратно, когда на дне жестянки блеснула тонкая серебристая спираль. Он позвал Лунина не громко, а как зовут, когда сами ещё не поверили. Старшина поддел находку ногтем, растёр между пальцами и велел принести чистую белую тряпку. На ней нашлись ещё две крупинки.

Лунин не стал гадать, подшипник это, палец или шестерня. Металл пришёл из мотора — этого хватало.

Машину сняли с вылета. Хромов летел бы на ней через час.

Он пришёл, когда капоты уже сняли и Лунин с фонарём выбирал, с какой стороны подступаться к мотору. Увидел красную черту поперёк номера в ведомости и сперва не понял.

— Это чего?

Лунин показал на зачёркнутый номер.

— Не летишь.

— Как не лечу? Дежурство моё.

Старшина показал ему белую тряпку. На масле серебрились две точки — такие мелкие, что их можно было принять за песок, если очень хотелось лететь.

Хромов посмотрел на них, потом на машину. Неделю назад он бы обрадовался отсрочке; теперь ему было стыдно остаться на земле, когда другие поднимутся. Он обошёл крыло, провёл ладонью по борту и вернулся.

— Она же вчера ровно работала.

— И сегодня заведётся, — сказал Лунин. — Может, даже взлетит. Дальше проверять станешь?

— На чём мне тогда?

Свободной машины не было. Это и оказалось ценой, которой в моих семи строках не помещалось: не только сон техников, но и один ствол в строю. Я мог сказать, что живой лётчик дороже вылета. Слишком правильные слова, особенно когда лететь вместо него предстояло другим.

Я встал между ним и снятым капотом.

— Сегодня останешься. На следующем вылете пойдёшь со мной. Если Лунин даст машину.

Хромов резко глянул на меня — решал, не отбираю ли я у него место после истории с Кравцовым. Потом снова посмотрел на стружку.

— Если даст, — повторил он.

Не согласился. Не спорил. Взял у конопатого ведро с грязным бензином и понёс к яме, освобождая руки тем, кто разбирал его мотор.

Молодой моторист держал стружку на ладони и смотрел на неё, как на вынутую пулю. Потом поднял глаза на меня — уже без вчерашней насмешки — и попросил карандаш. В графе «масляный фильтр» написал не галочку, а «металл; снята». И расписался полностью.

В следующую ночь семь точек обходили уже иначе. Пустых клеток не прятали общей подписью; если не успевали, машина оставалась в красной строке.

Машину Хромова вернули в эту строку только к вечеру. Лунин не стал чинить мотор догадкой: его сняли и отставили до разборки, а с машины, которой после налёта уже не собрать правую плоскость, переставили другой. Лебёдка над козлами скрипела весь день. Хромов работал вместе с мотористами — подавал ключи, таскал пустые вёдра, крутил ручку запуска после установки. Под конец у него руки были чёрные до локтей, а злость прошла.

Новый мотор сначала прокрутили без запуска, потом дали ему поработать на малом газу. Лунин слушал каждый цилиндр, дважды снимал свечи и не подпускал Хромова к кабине, пока не проверил фильтр после пробы. Лишь тогда перечеркнул красную черту и велел записать в старой карте номер переставленного мотора. Семь граф не сделали исправный двигатель из больного. Они заставили вовремя отставить больной и заплатить за замену целым рабочим днём.

Об эффекте говорить было рано. За одну ночь порядок не делает старые моторы новыми. Но первый дефект он поймал до вылета, а не после: тонкая стружка осталась на ветоши, Хромов — на земле. Пока это было всё доказательство. Для войны и этого хватало.

Гришин заметил перечёркнутый вылет, жестянку и новую ведомость. Глянул в сводку исправности, буркнул, ни к кому:

— До вылета поймали. — Постучал костяшкой по бумаге. — С чего бы.

— Лунин приоритеты в карте отметил, — сказал я. — Семь опасных мест. Пустая графа — машина не идёт.

— Лунин, — повторил Гришин и посмотрел на меня. — Хорошо, что Лунин. Лунину — благодарность в приказе. А ты, Соколов, если ещё что надумаешь — сначала покажи ему, потом мне. Как договорились.

Он не отпустил меня сразу. Перевернул сводку, нашёл число исправных и ткнул в него карандашом.

— Семь было. Стало шесть. Это я сейчас вижу. А то, что седьмая когда-нибудь не упадёт, пока не вижу. Завтра у меня прикрытие колонны. Одной машины не хватает.

— Знаю.

— Нет, — сказал Гришин. — Знает тот, кто решает, кем закрыть дыру. Ты предлагаешь порядок — считай не только спасённое. Считай, что из-за него сегодня не сделано.

Я назвал Хромова и его машину. Назвал две работы, которые Лунин отложил ради красной очереди. На третьей запнулся: створку капота помнил, мутный прицел — нет. Лунин, стоявший у входа, добавил сам.

Гришин выслушал.

— Вот теперь разговор. Сколько отказов предотвратите, не обещай. Не знаешь. Через неделю сведём: сколько сняли до вылета, сколько вернулось неисправными, сколько часов съели. Если окажется, что вы только бумагу красите, я эту бумагу первый в печку суну.

— Правильно, — отозвался Лунин.

Он произнёс это раньше меня. Гришин постучал карандашом по его строке.

Канал, заданный после разговора с Веселовым, заработал: наблюдение, техник, командир. Не тайная тропа мимо папки — обычная ответственность по цепочке.

Цену за это платили не словом. Платили сном.

Лунин, старый моторист и двое мальчишек третью ночь спали урывками, привалившись на час к колесу и вскинувшись от собственного всхрапа. Днём латали боевое, ночью закрывали красные графы, перед рассветом делали короткий отсев. Пальцы были в ссадинах и масле, въевшемся в трещины кожи. Младший однажды уснул стоя, с отвёрткой в руке у раскрытого капота; старик вынул отвёртку, докончил за него крепление панели и только потом разбудил: иди, поспи час.

За новый порядок платили ещё и тем, что откладывали. На одной машине не успели сменить помятую створку капота — привязали и оставили до вечера. Другую, с мутным стеклом прицела, отдали в самый конец очереди: летать могла, драться хуже, но тросы и мотор у неё были чистые. Лунин ругался над каждым таким выбором, потом сам ставил номер в порядок работ. Красные семь не прибавили рук. Они только не позволяли тратить последние руки дважды на одно и забывать то, от чего машина падает.

Первого июля, за полночь, по цепочке прошло глухое, спешное: боевая тревога. Пост наблюдения услышал моторы с запада; идут к нам или пройдут над нами, никто пока не знал.

Поле поднялось разом. Взревел, чихнув, первый мотор. За ним второй. Забегали тёмные фигуры. Лязгало железо. Кто-то в темноте выкликал по фамилиям дежурное звено. Пахло бензином, выхлопом, разбуженной ночью.

Хромов пробежал мимо к своей машине, на ходу натягивая шлемофон, — заспанный, встрёпанный, молчащий. Я поймал его за рукав.

— Машина верная. Семь точек — все, сам смотрел. Держись за мной, смотри назад, вперёд не лезь.

— Понял.

Он побежал дальше.

Я стоял у машины Хромова — той самой, с которой сняли стружку. Теперь красные клетки проверит не стоянка. Проверит вылет, в котором ошибку исправить нечем.

Я провёл ладонью по холодному, мокрому от росы борту. Проверено. Все семь. Больше я сделать не мог.

Дальше — небо.

Глава 8 «Книга в планшете»

Ночью аэродром слепнет.

Днём ты видишь поле, посадочное «Т», соседа на взлёте, лес по краю. Ночью остаётся чёрный провал, в котором где-то земля, где-то небо, а граница между ними угадывается только по тому, что в одной половине темноты есть редкие звёзды, а в другой нет. Летать в таком человеку на «ишаке» — без локатора, без прожекторной наводки, с фарой, которой нет, — значит спорить с темнотой на то, кто первый ошибётся.

Тревогу подняли в начале второго — по-настоящему, не как в прошлую ночь, когда немец прошёл стороной и мы простояли у машин до рассвета впустую. Над полем, высоко, ровно и чуждо гудели чужие моторы. Не наши: у наших звук тянется ровно, на одной ноте, а у этих — сытый гул с перекатом, толчками, будто по небу катили тяжёлую бочку. Бомбовозы. Шли на что-то в тылу — на станцию, на переправу, — и путь их лежал над нами.

Подняли дежурное звено. Меня — в нём, ведущим пары, и Хромова за мной.

— Соколов, — Гришин перехватил меня у машины, сунул в темноте руку на плечо, нашёл, сжал. — В драку не лезь. Не увидишь ты его толком. Отпугнуть, сорвать заход — и целыми домой. Живые машины мне нужнее сбитого бомбовоза. Понял?

— Понял.

— Садиться будете на костры. Три костра — старт. Не промахнись мимо земли.

Мотор я запустил с полуоборота. Ночью это слышишь иначе, чем днём: днём мотор — один из полусотни звуков, ночью он один на всё. Он взял ровно, без чиха, без переклички по цилиндрам. Вчера его осмотрели по красной строке; сегодня он работал. Связывать одно с другим было приятно и рано.

У Хромова стоял мотор, переставленный с разбитой машины. Лунин держал ладонь у капота, слушал, пока стрелка давления не успокоилась, и только тогда ударил по борту: иди. Хромов дал обороты. Мотор выдержал пробу на земле; всё остальное ему предстояло доказать наверху.

К краю поля вынесли ещё две жестянки с керосином. Если мы вернёмся, их зажгут рядом с тремя кострами старта. Если не вернёмся к условленному времени, погасят: держать свет для немецкого штурмана никто не собирался. Гришин повторил это Хромову отдельно, заставил назвать время обратно и лишь после отпустил. Ночью приказ проверяли не кивком, а повтором.

Взлетали по узкой дорожке костров, на ощупь, задирая нос в черноту. Земля ушла — и не стало ничего: ни горизонта, ни низа, ни верха, только приборы, тускло-зелёные от подсвета, да гул. Авиагоризонта на «ишаке» не было. Положение машины приходилось собирать по частям: указатель поворота со скольжением, скорость, вариометр, высотомер, компас. Один прибор мог соврать или запоздать; вместе они хотя бы не врали одинаково.

— Второй, слышишь? — спросил я.

Сначала был только треск. Потом пробился Хромов:

— Слышу. Плохо.

— Держи мой огонь. Потеряешь — не ищи разворотом. Курс на поле, высота тысяча.

Он повторил курс и высоту. Я увидел его выхлоп справа и чуть ниже — там, где велел. Ночь уже отняла у нас половину способов держаться вместе; оставшуюся половину надо было не тратить на догадки.

Их я нашёл по выхлопам.

Впереди и выше, в черноте, вспыхивали и гасли короткие синие язычки — патрубки бомбовозов плевали огнём в такт моторам. Три пары. Шли строем, тяжело, уверенно, как ходят те, кого давно никто не трогал по ночам.

Я довернул. Хромов — за мной; в наушниках трещало его дыхание.

— Второй, не стрелять, пока не увидишь мою трассу. После очереди — вниз и влево. Повтори.

Ответ пришёл с провалом в середине, но смысл сохранился. Я не знал, сколько он понял из слов и сколько прочитал по моей машине. Этого должно было хватить на один заход.

Дистанция. Ещё ближе. Синие язычки росли, дрожали, звали.

Бей.

Я нажал. ШКАСы вспороли темноту трассой — двумя злыми плетьми раскалённого света. Ночью трасса не ниточка, как днём. Ночью это плеть. И по ней немец видит тебя всего, до заклёпки. Я знал. Всё равно бил.

Трасса ушла к переднему. Лизнула борт. Мимо. Довернул. Ещё очередь. Мимо. Темнота съедала прицел, машина плясала, дистанцию на глаз в ночи не взять. Он был вот он. И его не было. Чёрное глотало всё — контур, размер, расстояние до чужой спины.

Хромов ударил следом. Его трасса прошла ниже моей, заставила крайнего бомбовоза отвернуть ещё круче. Строй распался. Одна машина отвалила вправо и вниз; под ней одна за другой раскрылись бледные вспышки сброса. Куда ушли бомбы, в темноте было не понять. Остальные развернулись от прежнего курса. Заход они сорвали. Гришин это и просил.

И тут ударили в ответ.

Стрелок заднего полоснул — красным, чужим, вспухшим прямо в лицо. Я бросил машину вбок. В пустоту. В никуда. Мир качнулся. Звёзды встали на место черноты, чернота — на место звёзд. Приборы поплыли. И на миг я потерял землю. Совсем.

Штопор в такую минуту почти не оставляет времени. Без горизонта поздно понимаешь, куда уже крутит машина, а земля не ждёт, пока разберёшься.

Я не дал ему свалиться. Убрал ногу, отдал ручку, поймал шарик, заставил себя верить стрелке, а не тому, что орал вестибулярный аппарат. Секунда. Две. Машина выровнялась. Мотор всё тянул — ровно, зло, без сбоя.

— Соколов! — Хромов в наушниках, сорвано. — Ушли! Уходят вниз!

— Вижу. Не гонись. Курс на поле. Доложи высоту.

— Девятьсот. Мотор ровно.

— Держи девятьсот. Я справа.

Гнаться в ночь за уходящим вниз бомбовозом — это лезть за ним в ту же черноту и в ней остаться. Мы своё сделали. Заход сорван.

Костры я нашёл не сразу.

Три оранжевые точки в огромной чёрной равнине — это очень мало. Дважды я прошёл стороной, ловя их то слева, то под крылом. При первом заходе высота сходилась плохо, и я ушёл вверх: второй круг стоил бензина, попытка дотянуть ошибку у земли стоила машины. На втором костры легли как надо.

Хромова я посадил первым. Не ради собственного удобства — на его машине только вчера сменили мотор, и если давление поползёт или звук собьётся, ждать в кругу ему нельзя. Он прошёл между огней ровно. Тень машины прокатилась по земле, несколько раз подпрыгнула и остановилась у края полосы. Тогда пошёл я.

Я зашёл следом. Убрал газ, повёл вниз, на три оранжевых пятна, растопырив пальцы на ручке, — и в последний, слепой миг, когда земли ещё не видно, а она уже вот, поймал колёсами то, что оказалось полем. Толчок. Ещё. Побежала, затряслась. Стала.

Я сидел, не снимая рук с ручки, и слушал, как в темноте остывает, потрескивая, мотор. Он не чихнул ни разу — ни на взлёте вслепую, ни в развороте у сваливания, ни на посадке между кострами. Это не доказывало, что красные клетки спасли вылет. Доказывало другое: две проверенные машины вышли и вернулись, а третью, с металлом в фильтре, ночью в небо не послали.

К машине уже бежали. Первым — Лунин, я узнал его по тому, как он двигался: не спеша даже бегом.

— Целые? — Он ощупывал ладонью борт, крыло, как ощупывают вернувшуюся с ночи скотину. Пальцы нашли рваную дыру у хвоста — стрелок всё-таки достал, одна пробоина, чисто навылет, ничего важного. — Ага. Погуляли.

— Погуляли, — сказал я. — Оба мотора отработали чисто. На Хромовском после остывания фильтр посмотри.

Лунин ничего не ответил. Вытер ветошью руки, хотя они были в темноте всё равно что чёрные, и не мог он их вытереть дочиста, — вытер по привычке. Но я стоял близко и видел: он это услышал.

Он не сказал «вот тебе и семь точек». Просто пошёл к машине Хромова и по дороге велел конопатому приготовить чистую жестянку. После пробного дня новый мотор снова проверят на металл — уже по решению Лунина, не по моему напоминанию. Красная очередь стала его работой. Спорить с ним на его стоянке не стал бы никто.

Рассвет пришёл серый, мокрый, нехотя.

Хромов сидел на ящике у своей машины — той, где позавчера нашли стружку. Он держал в ладонях кружку, не пил, смотрел в неё. Отходил. Я знал это состояние: когда тебя ночью чуть не сняли, а ты сел, и руки уже не дрожат, но и не твои ещё пока.

И вдруг он свистнул.

Тихо, коротко, без мотива — так, одну кривую нотку в сырой воздух. Я поднял голову. Он свистел впервые с того дня, как под Кравцовым сомкнулось небо и Петька замолчал на неделю. Свистнул — и сам, кажется, удивился, что свистит. Поймал мой взгляд, чуть застеснялся, отвёл глаза.

— Мотор верный, — сказал он про свою машину, будто оправдываясь за свист. — Не тот. Другой. А летит так же.

— Потому и сменили, чтобы летела. Лунин был прав, что не пустил.

Хромов повертел кружку.

— Я тогда думал, вы меня после Кравцова от полётов отводите.

— Если бы отводил, сказал бы.

— Теперь знаю.

Он произнёс это без благодарности, и она была не нужна. Ведомый, который ждёт скрытого наказания в каждом приказе, опасен обоим. Сейчас хотя бы одна недоговорённость между нами перестала жить.

Он ещё раз свистнул — уже тверже, — и пошёл сливать из кружки остывший чай, чтоб налить горячего.

Почту привезли к завтраку — редкий по этим дням случай. Мне достался серый треугольник из рязанской Ольховки. Почерк матери я узнал. Положил письмо в планшет, не вскрывая: после ночи буквы всё равно поплыли бы, а её строки не хотелось читать вполглаза между двумя зевками. Сначала посплю час. Потом отвечу — не обещанием вернуться, которого дать нельзя, а хотя бы датой и двумя честными словами: жив, летаю.

А над землёй уже вставал новый день, и день был не легче ночи. Ночью на нас ходили бомбовозы — тяжело, сыто, без страха, как ходят по улице, которую считают своей. Днём в том же небе висели истребители, и тот ведущий с жёлтым коком, с чьей четвёркой мы схлестнулись над переправой в первую неделю и кого я пометил для себя как метят на карте опасное место, никуда из этого неба не делся. Его почерк — заход со стороны солнца, пара сверху в прикрытии, удар и уход вверх, не ввязываясь, — я теперь искал в каждом бою. Война поджимала с обеих сторон суток, и передышки между ними никто не обещал.

Пополнение пришло к полудню — три лётчика на замену тем, кого мы за неделю недосчитались. Двое — мальчишки из ускоренного выпуска, испуганно-бравые, каких я уже навидался. А третий был другой.

Он вылез из полуторки последним, не спеша, огляделся — не как новичок, которому страшно, а как человек, который прикидывает, куда он попал и что тут по чём. Высокий, чуть сутулый, лет двадцати шести. Щурился по привычке, хотя дальний край поля и посадочное «Т» увидел раньше двух своих спутников. Мир для него словно был мелким шрифтом, который он всё равно взялся дочитать. Под мышкой держал планшет, и планшет этот был набит туго — не картами.

— Дёмин, — представился он Гришину, подавая документы. — Аркадий. Из-под Ленинграда, аэроклуб, потом инструктором. Налёт есть.

— Инструктором, — повторил Гришин, глядя в бумаги. — Это хорошо. Это мне надо. — Он мерил Дёмина взглядом, каким мерил всё новое: не понравится — приспособит. — Пойдёшь пока ведомым. Опыт опытом, а фронт свой счёт ведёт.

— Ведомым так ведомым, — легко согласился Дёмин.

Гришин отдал всех троих мне: показать стоянку, границы поля, щели, куда бежать при тревоге. Двое молодых слушали плохо. Один всё косился на машины и наконец спросил, которая достанется ему, будто у нас под брезентом стоял ряд запасных. Дёмин спросил другое:

— Где у вас разбились при посадке?

Я показал дальнюю кромку, где трава ещё лежала примятая и темнела земля от слитого бензина. Потом яму за леском, куда уносили то, что уже не поднимется. Молодые перестали выбирать самолёты глазами.

— Поле с запада проседает, — объяснил я. — После дождя там мягко. На взлёте не тяните к середине, держите левее. Ночью заход только по команде; огни могут погасить раньше, чем вы вернётесь. Потерялись — курс на восток до рассвета, в темноте аэродром кругами не ищите.

Один из мальчишек открыл рот спросить зачем, но Дёмин опередил:

— Потому что тот, кто ищет поле низко и кругами, первым найдёт землю. Запиши курс.

Он не повысил голоса и не щегольнул инструкторством. Просто дождался, пока оба вынут карандаши. Тогда я понял, почему Гришин при слове «инструктор» впервые за день перестал хмуриться. Дёмин умел заставить человека услышать, не унизив его перед строем.

У машин он сперва подошёл не к кабине, а к Лунину. Представился, спросил, что на этой площадке нельзя трогать без техника, и выслушал весь ответ. Лунин ответил сухо, но до конца. Для нового лётчика это уже было похоже на пропуск.

К вечеру, на привале, я увидел, что ещё лежало в его планшете.

Он сидел в стороне, привалившись к колесу, и читал. При свете переноски, при последнем свете, — читал книгу. Толстую, зачитанную до мягкости, без половины обложки, распухшую от того, что её без конца открывали. Я подошёл ближе — и узнал не книгу, узнал породу: учебник. Поля были сплошь в карандаше — выкладки, стрелки, чьи-то поправки к печатному, мелким злым почерком человека, который спорит с автором. На развороте, куда падал свет переноски, шёл чертёж крыла в разрезе, обтянутый штрихами воздушного потока, и поверх типографских стрелок Дёмин пустил свои, карандашные, под другим углом — будто поправлял самому воздуху, как ему течь над крылом.

— Аэродинамика, — сказал он, услышав меня. — Не спится читать про то, как мы держимся в воздухе? Все считают, что держимся на моторе. А мы держимся на разнице давлений, которую никто не видит. — Он прищурился, приглашая к спору. — Садись. Ты сегодня поле объяснял не как молодой ведущий. Как инструктор.

Мне было интересно. В этом и была беда.

Сначала он спросил про ночь. Почему я ушёл со слишком высокого захода, хотя бензина оставалось мало; почему Хромова посадил первым; на что смотрел, когда потерял горизонт. Вопросы шли не для похвалы. Дёмин разбирал чужой полёт так же, как свою карандашную строку: где причина, где привычка, где везение.

— Указатель поворота, скорость, вариометр, высота, — перечислил я. — По одному не верить. Если тело говорит одно, а три прибора другое — тело подождёт. Высокий заход у земли не дожимать. Уйти и построить заново.

— «Тело подождёт», — повторил он и записал на свободном поле. — Хорошо сказано. На слепых полётах так и учат, только обычно длиннее и хуже.

— Значит, ничего нового.

— Нового мало бывает. Вовремя вспомненного ещё меньше.

Он перевернул страницу. Там шёл срыв потока — крыло перестаёт держать, когда угол становится велик. Дёмин ткнул карандашом в свою заметку:

— Вот тут у меня не сходится. Наш «ишак» в штопор валится, как топор, — мгновенно, без предупреждения. Пишут, дай ногу против да ручку от себя — и выйдет. А он не всегда выходит. Почему один и тот же самолёт с одним и тем же лётчиком то выходит из штопора, то нет?

— Здесь книга не врёт, — ответил я. — Но одной строки мало. Штопор бывает разный, нормальный и плоский ведут себя не одинаково. И машина после ремонта может быть уже не совсем той, на которой ты упражнение учил. Выход отрабатывают по инструкции именно этого типа, с запасом высоты и инструктором. В бою угадывать поздно.

Я договорил — и услышал себя. Со стороны.

Карандаш, который он всё вертел в пальцах, остановился. Дёмин смотрел уже не на книгу.

— Про плоский нам на инструкторских тоже давали, — проговорил он. — Не тайна. Только ты отвечаешь не как тот, кто запомнил правильный пункт. Ты сначала ставишь границу, где пункт перестаёт работать. Так отвечают после десятка учеников, которые каждый ошибся по-своему.

— Летаю. Разбирали в школе.

— В какой?

Я назвал школу Соколова. Название вышло легко — его я знал из бумаг. Дёмин кивка не дал. Перелистал назад, нашёл запись о ночном заходе.

— А слепых часов у вас сколько давали?

Этого я не знал. Можно было назвать число наугад, но рядом сидел человек, который сам выпускал курсантов и услышал бы неверную цифру быстрее Веселова.

— Мало, — ответил я. — Сегодня прибавилось.

Дёмин усмехаться не стал. Подчеркнул «уйти и построить заново» одной прямой чертой.

— Ладно. Число мне не нужно. Завтра этих двух погоняем по указателю на земле: я буду давать положение, они — говорить, чему верят и почему. Ты придёшь.

Это прозвучало не просьбой о признании и не ловушкой. Он брал полезное в работу — так же, как Лунин брал красную строку. Отказать значило бы сделать свой страх важнее двух мальчишек, которым завтра лететь.

— Приду.

Веселов складывал несообразности в папку. Дёмин превращал их в вопросы и тут же нёс другим. От первого можно было отмолчаться. Со вторым молчание означало оставить новичка без ответа.

— Тогда спи, лётчик. Завтра сначала земля, потом опять небо. — Дёмин сунул книгу в планшет, затянул клапан и поднялся. — А про штопор ещё договорим. Не потому, что ты тайну знаешь. Потому, что строка и правда короткая.

Он ушёл к своей машине, и книгу нёс с собой — в планшете, под мышкой, как носят не устав, а то, с чем не расстаются.

Утром он приведёт двоих. Я обещал прийти. Впервые человек, заметивший во мне лишнее, получил от меня не отговорку, а срок.

Глава 9 «Связной»

Дёмин привёл двоих до утреннего развода, как обещал. Не в кабину — к пустому ящику из-под патронов. На крышке он углём нарисовал приборную доску: круг высотомера, скорость, вариометр, указатель поворота с шариком. Криво, зато крупно. Один из молодых ещё зевал, прикрывая рот кулаком; второй держал карандаш так крепко, словно сейчас будут принимать экзамен и от ответа зависит машина.

— Горизонта не видишь. Стрелка поворота ушла влево, шарик вправо, вариометр показывает снижение. Твои действия? — Дёмин постучал карандашом по угольным кругам.

— Ручку на себя.

— И землю встретишь раньше, только носом. Почему?

Молодой покосился на меня. Я стоял сбоку и молчал. Обещал прийти — не обещал спасать от каждого вопроса.

— Потому что скорость не спросил, — наконец выговорил он.

— Уже лучше. Что ещё?

Тот перечислил приборы, сбился, начал заново. Дёмин не торопил. Когда ответ закончился, он провёл карандашом четыре короткие черты на краю ящика.

— Положение. Что показал каждый прибор. Что сделал. Что вышло. После упражнения ответишь по порядку, а не «меня повело». В воздухе от такого «повело» никто умнее не станет.

Он посмотрел на меня, оставляя место для поправки.

— И где перестал понимать машину. Не после посадки вообще — в какую минуту. До неё ещё можно исправить, после неё уже спасают руки и везение.

Дёмин пририсовал пятую черту.

— Слышали? Сначала граница ошибки. Потом всё остальное.

Дальше работали они. Дёмин задавал положение, молодые собирали его по угольным кругам, спорили, один раз оба вцепились в показание вариометра и забыли про скорость. Я вмешался всего дважды. Когда с дальнего края стоянки позвали готовить машины, Дёмин стёр ладонью половину доски.

— Ты пришёл. — Он смахнул уголь с ладони о траву, будто отмечал выполненный пункт.

— Обещал.

— Завтра опять придёшь. Эти двое ещё слишком любят один правильный прибор.

Он не спросил больше ни про школу, ни про мои слепые часы. Вопрос интересовал его, пока из ответа можно было сделать занятие. Вчера это прошло мимо меня.

Под вечер эскадрилья возвращалась с боевой работы — по одной машине, по паре, кто как сумел оторваться от свалки и дотянуть до дома. Машины заходили в длинных косых тенях, катились по полю, замирали. Каждый севший лётчик привозил несколько минут боя, доступных только ему: своё небо, минуту назад залитое трассами и чужими крыльями. Через час от него оставалось «сверху» да «штук десять».

Разбор полётов у нас был и до войны, и в первые дни. Теперь он рассыпался вместе с полком. Люди садились врозь, Гришина дёргали к штабу и машинам, половина виденного не доживала до общего разговора. Он встречал очередного лётчика одним словом: «Ну?» — и получал то, на что хватало сил. «Троих гоняли». «Одного зажёг, дымил, ушёл за лес». «Сколько всего?» — «Да кто ж их считал, товарищ капитан». «Откуда зашли?» — «Сверху». Всегда сверху.

Третий день над переправой повторялось похожее. Пара падала справа, из солнечного угла, била по замыкающему и уходила вверх, не вязнув в свалке. Позавчера крайний вернулся с пробоинами в хвосте. Вчера Хромову прошили обшивку за кабиной. Сегодня ещё один лётчик привёз в стабилизаторе две рваные дыры и клялся, что немец открылся ему только первой очередью. Три раза Гришин спрашивал, откуда били, и три раза слышал: «Да сверху». Ответы лежали рядом только у меня в памяти.

Утром Дёмин заставлял двух мальчишек называть положение, показания, действие и результат по порядку. Вечером взрослые боевые лётчики ссыпали свой бой в одно слово. Ответ лежал в утренних пяти чертах: не приносить Гришину готовый вывод и не требовать веры, а поставить вопросы так, чтобы общий рисунок собрали люди, каждый со своим куском.

Был и второй расчёт. Дёмин заметил во мне лишнее не по тайному знанию штопора — он знал его сам, — а по тому, как я ставил границу правилу. Прятать следовало не факты, а авторство вывода. Если вывод рождался из десятка честных ответов, он принадлежал уже не одному подозрительному лейтенанту. С этой мыслью я пошёл к Гришину.

— Разбор после каждого вылета у нас и так положен, — сказал я. — Только сейчас он кончается на «сверху» и «штук десять». Нужна одна тетрадь, день за днём. С каждого — время, место, тип и число машин, откуда зашли, как ударили, куда ушли. Коротко. Потом стыковать ответы не только за сегодня, но и за вчера.

Гришин слушал, постукивая согнутым пальцем — не по карте на этот раз, а по голым доскам стола, будто проверял, не гнилые ли.

— Лётчики взвоют, — сказал он наконец. — Человек отлетал, чуть живой сел, а ты его вместо койки — на допрос. Свои же на тебя и взвоют.

— Взвоют, — согласился я. — Дайте три дня. Как с красной очередью.

— Не прикрывайся красной очередью. Она поймала один фильтр. Один. А чистый вылет двух машин ещё ничего не доказывает.

— Поэтому и прошу три дня, а не приказ по полку. Не найдём пользы — порвёте тетрадь.

Гришин помолчал, глядя в стену, где висела карта с загнутым от сырости углом, потёртая на сгибах до дыр. Одна незакрытая клетка уже сумела задержать самолёт, хотя вокруг спешили; этого хватало не для веры, а для пробы.

— А записывать кто? Писарь у меня один на всё, да и тот пишет как курица.

— Дёмин, если согласится. Он инструктор: умеет вытянуть точный ответ и не сделать из человека дурака. Пишет разборчиво.

Ещё вчера я назвал бы его затем, чтобы занять цепкую голову безопасным делом. После утреннего занятия такая хитрость выглядела мелко. Дёмин годился потому, что не собирал странности ради странностей: находил в них то, чему можно научить.

— Ладно, — сказал Гришин. — Попробуем. Не пойдёт — брошу, и чтоб больше я про это не слышал. — Он поднялся, давая понять, что решено, но у самого выхода задержался. — Только гляди, Соколов. Красная очередь была внутри старого регламента: техника, Лунин, моё хозяйство. А это уже разговор про то, как воевать. По строевой части. Такое замечают выше.

— Пусть замечают.

Дёмина мы нашли у машин. Он выслушал, пролистал свободные страницы планшета и спросил:

— Вы будете разбирать или допрашивать?

— Разбирать.

— Тогда первый круг вопросов ведёшь ты. На тебя сердиться уже привыкли. Я записываю и переспрашиваю там, где два ответа не сходятся.

— Идёт.

— И никакого «все видели». Кто видел — тот и говорит. Остальные молчат.

Гришин кашлянул в кулак, пряча усмешку.

— Вот потому, Дёмин, тебя и позвали.

Первый разбор по-новому вышел коряво и зло. От машин тянуло горячим маслом; остывающие цилиндры щёлкали за спинами, отсчитывая время до койки.

Лётчики стояли неровным полукругом, невыспавшиеся, и на каждый мой вопрос отвечали так, будто я клещами тянул им зуб. «Сколько было?» — «Ну, шесть». — «Точно шесть или „ну, шесть“?» — «Да не считал я их поголовно, товарищ младший лейтенант, мне там не до переписи!» Кругом посмеивались, кто-то в голос.

— На кой это, товарищ младший лейтенант? — не выдержал один, из старших по возрасту, с прокуренным сиплым голосом. — Летали без писанины и дальше полетаем. Немца бумагой не собьёшь.

— Бумагой — нет, — сказал я. — А тем, что на ней записано, — может, и собьёшь. Дальше. С кем шёл в паре, с какой высоты бил?

Он сплюнул себе под ноги, но ответил — деваться было некуда, все стояли и слушали. Я не спорил и не давил. Шёл по тем же вопросам с каждого по очереди: сперва про сегодняшний бой, потом, пока не стёрлось, про вчерашний и позавчерашний. Дёмин пристроился на ящике с планшетом на коленях и писал быстро, разборчиво. Когда человек начинал пересказывать чужое, карандаш останавливался.

— Это сам видел?

— Слышал после посадки.

— Тогда не в эту графу.

На третьем человеке две версии столкнулись.

Один доложил, что зажёг «мессера»: тот задымил и упал за холмами. Обычное дело, никто и бровью не повёл — записали. Но следующий лётчик, дравшийся в том же углу неба, на тот же самый вопрос ответил иначе. Никто там за холмы не падал. Был один подбитый, тянул на запад, дымил слабо и садиться не собирался — этого он вёл глазами сам, до самой границы видимости, и машина ушла своим ходом.

Два доклада об одном немце легли в тетради рядом. И не сошлись.

Стало очень тихо. Первый лётчик побагровел, набычился.

— Ты на что намекаешь? — начал он, не то Дёмину, не то мне.

— Никто ни на что. — Я повернул тетрадь к нему. — Пишем как есть. Один подбит, уход на запад, не подтверждён.

Я не стал добивать покрасневшего. Незачем. Командование ещё могло проверить землю и донесения постов, но в нашей тетради падения никто не видел. Дёмин перечеркнул «сбит» и написал: «подбит, ушёл на запад». Лётчик проследил за карандашом и больше за весь разбор на меня не посмотрел. Одного недоброжелателя я себе тем вечером приобрёл точно.

Под конец карандаш Дёмина задержался над тремя соседними строками.

— Слушайте. А ведь приём повторяется.

— Кто?

— Да этот приём. Вот. — Он развернул планшет, будто мы могли через всю стоянку разглядеть его строчки. — Три боя, три дня, разные наши люди. Пара приходит от солнца, одна машина бьёт по замыкающему и сразу вверх, вторая висит выше, страхует, в свалку не лезет. Не двое дерутся. Двое работают. По часам. Может, одна группа. Может, одинаковая школа. Но приём один.

— Так это они мне хвост располосовали, — сказал лётчик со свежими дырами в стабилизаторе. — Я ведущего увидел, а второй всё время был выше. Думал, ещё один к свалке идёт.

Никто не посмеивался больше. Полукруг стоял и смотрел на дёминский планшет так, будто на нём проступило лицо.

Я знал такой рисунок ещё по переправе и держал его в уме отдельно от прочих. Тетрадь не могла сказать, один это мастер или несколько одинаково обученных пар. Она показывала только повторяемый приём. Этого хватало, чтобы готовить встречу; не хватало, чтобы придумать противнику лицо.

Я дал планшету пройти по рукам и только тогда предложил:

— Значит, и мы можем встать по-своему. Раз они ходят парой и от солнца — посадить туда, повыше и со стороны солнца, свою пару. Не в общую свалку. Ждать. Придут по этому рисунку — а там уже мы.

Гришин взял планшет, ещё раз прочёл три строки и ткнул пальцем в слово «выше».

— Завтра проверим, — сказал он. — Одну пару в свалку не отдам. Подержу над замыкающими. Если немец сменит приём — тоже запишете. Вот это уже разбор.

На следующий день Гришин исполнил обещание без речей. Четвёрку пустил над переправой на обычной высоте, а нас с Хромовым придержал выше и правее, ближе к солнечной стороне. Внизу блестела вода, по наплавному мосту ползли последние машины; над ними четыре «ишака» ходили широким кругом. Мы держались отдельно, не спускаясь к ним даже тогда, когда в эфире дважды крикнули о точках на западе.

Точки пришли не с запада. Они появились между солнцем и верхним краем козырька — две, одна чуть выше другой. Если бы мы шли внизу со всеми, я увидел бы их уже в пикировании. Теперь они оказались почти на нашей высоте и должны были пройти через нас, чтобы достать замыкающего.

— Хромов, справа. Пара. Держись.

— Вижу.

Немецкий ведущий начал опускать нос. Я довернул ему навстречу, показывая, что его заметили; Хромов остался сзади и выше, на своём месте. До стрельбы было далеко. Немцы не полезли. Ведущий выровнялся, переложил машину в набор, ведомый повторил, и оба ушли на запад, сохранив высоту. Хромов качнул крылом и потянулся следом.

— Не гонись. Низ остаётся без крыши.

Он вернулся на место. Мы ещё двадцать минут ходили над четвёркой, пока её не сменили, и больше никого не встретили.

На земле Гришин сказал: «Сорвали заход». Я ответил, что, может быть, никакого захода не было и немцы просто меняли район. Дёмин записал обе версии, потом зачеркнул их и оставил одну строку: «Пара противника начала снижение; после разворота верхней пары ушла с набором. Причина ухода не установлена».

— Так длиннее, — заметил Гришин.

— Зато завтра не придётся вспоминать, где мы видели, а где решили, — ответил Дёмин.

Красивой победы не вышло: ни выстрела, ни сбитого, даже уверенности, что мы отогнали именно тех, кого ждали. Зато все шесть машин вернулись, и новая тетрадь не присвоила себе лишнего.

Представитель штаба приехал на следующий день под вечер, на запылённой эмке. С ним выбрался связной — худой сержант с брезентовой сумкой через плечо. Пока майор шёл к Гришину, связной заговорил скороговоркой, глотая окончания:

— Пакеты по отделам, запечатанные, в опись. Срочные отдельно. Расписаться здесь.

Веселов ждал его у дальнего капонира. Папку он не отдал: вынул из неё тонкий запечатанный пакет, проверил надпись и поставил подпись в описи. Связной спрятал пакет в сумку, застегнул ремень и больше на меня не взглянул. Всё было сделано буднично, без допроса и угроз; от этого стало хуже — Веселов впервые не пополнил дело, а отправил из него бумагу по своей линии.

Майор приехал не по нашу душу — объезжал полк с проверкой и накачкой: где потери, где матчасть, почему вовремя не донесли обстановку, — но у нас застрял дольше, чем у соседей.

Штабной — немолодой майор с усталым серым лицом и красными от бессонницы глазами — подошёл к нам, когда разбор как раз сворачивался. Постоял с краю, послушал, как последний лётчик докладывает свои четыре фразы. Потом, не спрашивая, взял у Дёмина планшет и стал листать сведённые страницы, задерживаясь на пометах о времени и высоте. Дольше всего простоял над разворотом, где дёминской рукой были сведены три похожих захода, а ниже лежала сегодняшняя осторожная строка: причина ухода противника не установлена.

— Это чьё? — спросил он, не поднимая глаз.

— Общее, товарищ майор, — сказал я. — Эскадрильи. Сводим после каждого вылета.

— Общее, — повторил он. Поднял глаза, посмотрел прямо, в упор. — А тетрадь завёл кто?

Соврать было нельзя: рядом стоял Гришин, стоял поодаль Веселов, стояли лётчики, и все они знали. И я сказал правду — тем самым ровным, коротким тоном, за которым привык укрываться, как за бруствером:

— Я предложил. Командир разрешил. Свёл — младший лейтенант Дёмин.

Майор задержал на мне воспалённые глаза, закрыл планшет и обернулся к писарю:

— Снимите копию с этих разворотов. Разборчиво. Я подожду. Оригинал оставить в эскадрилье. — И уже мне: — Дельная работа, младший лейтенант. Сводить надо по полку. Если повторится в других эскадрильях, пойдёт дальше. Фамилию инициатора в донесении укажем.

Писарь сел прямо на крыло эмки, подложил дощечку и принялся переписывать. Шофёр выкурил одну папиросу, потом вторую. Майор успел пройти стоянку, спросить у Лунина про исправные машины, выслушать Гришина о горючем и вернуться. Только тогда писарь подал ему два листа.

В штаб уехала копия нашего разбора: дёминский почерк, сведённый в строки приём от солнца, предложение держать пару выше. В сумке связного лежал отдельный запечатанный пакет Веселова. Бумаги ехали в одной машине, но разными дорогами, и обе дороги начинались с моей фамилии.

Когда пыль закрыла заднее стекло, я подошёл к писарскому столу и взял чистый лист. Разграфил под следующий разбор: время, место, тип, число, откуда ударили, куда ушли. Внизу оставил место для итога. Прятаться было поздно. Оставалось стать настолько полезным, чтобы снять меня с дела оказалось дороже, чем терпеть рядом.

— Дёмин. Завтра сводишь по этой форме. И заведи отдельную тетрадь на тех, кто ходит от солнца.

Он прочёл заголовки, повернул лист боком и взял карандаш.

— Не хватает двух граф. «Видел сам» и «вывод». Иначе через неделю собственную догадку примем за свидетельство.

Я подвинул ему линейку.

Дёмин провёл две новые черты. Над одной написал: «наблюдение». Над другой: «предположение». Потом достал из планшета чистую тетрадь, раскрыл на первой странице и поставил дату.

— С группы от солнца начнём отдельно, — сказал он. — Но лиц ей пока рисовать не будем.

— Не будем.

Он записал первую строку: три дня, три похожих захода, принадлежность не установлена. За полем ещё висела пыль от эмки, а у нас уже появилась запись, которую завтра можно было опровергнуть.

Глава 10 «Счет»

К седьмому июля я привык не быть правым — это как раз случалось реже, чем хотелось, — а к тому, что меня слушают.

Поначалу каждое слово приходилось проталкивать плечом. Рассредоточение прошло через Лунина. Красная очередь — через техников, которые сами выбрали больные места. Разбор Гришин разрешил на три дня и после первого же дня велел не путать наблюдение с догадкой. Никто не отдавал мне эскадрилью на веру. Но люди уже оборачивались, когда я подходил к карте, а капитан спрашивал: «Что скажешь?» Для младшего лейтенанта на третьей неделе войны этого хватало, чтобы однажды принять право высказаться за право знать.

Так и вышло.

К вечеру шестого июля в командирской землянке разложили карту. На сгибах она протёрлась до белой ткани, синий Днепр трижды прерывался там, где бумагу складывали. Две переправы нашего участка лежали примерно в двадцати километрах одна от другой. Южная была старше и шире: к ней сходились обозы, возле неё, за полосой леса, стоял наш полевой аэродром. Северную навели недавно, на дороге, по которой с запада уже два дня тянулась пыль.

Утром нам предстояло прикрывать обе. Исправных машин Гришин мог поднять восемь: шесть своих и две латаные, перегнанные днём с ремонтной базы. Остальные стояли у Лунина. Две ждали горючего и пробы моторов, у трёх оружейники сводили пулемёты после ремонта. Они не годились в дежурство, зато отлично годились в мишени, если немец найдёт поле.

На столе лежали три бумажки. Пост воздушного наблюдения видел утром крупную группу западнее северной дороги. Конная разведка передала о пыли и моторах там же. На юге за день было тихо. Всё это было наблюдением — то самое слово, ради которого Дёмин вчера провёл в тетради отдельную графу.

Гришин поставил на карту две медные гильзы.

— Обычно держали шестёрку южнее, пару — над северной, — сказал он. — Завтра могу оставить так. Могу поменять. На оба места силы нет. Что скажете?

Дёмин подвинул к себе донесения и прочёл ещё раз. Хромов стоял у стены, не вмешивался; он в таких разговорах всё ещё больше слушал, чем говорил. Я смотрел на две гильзы и вспоминал не этот стол.

В памяти была школьная стрелка на большой карте: от Днепра — к Смоленску. Крупная, жирная, без просёлков, деревень и отдельных переправ. Я знал, что через несколько дней здесь начнётся уже не отход от границы, а другая мясорубка, со смоленским именем. Знал направление и срок с точностью учебника: скоро, восточнее, хуже. На военной карте передо мной северная дорога как раз уходила туда, куда смотрела та стрелка.

Совпадение легло слишком удобно.

— Главная группа придёт к северной, — сказал я. — Пыль не от обозов. Дорога суше, подход к воде прямой. Южную они третий день видят, а северную только нащупали. Шестёрку надо ставить туда. На юге оставить пару и пост у поля.

Дёмин поднял карандаш.

— «Придёт» — это наблюдение или предположение?

Вчера этот вопрос мне нравился. Сегодня мешал.

— Вывод по трём наблюдениям.

— Вывод, — повторил он и поставил на полях короткую черту. — Тогда я бы написал: «вероятнее северная». Не «придёт».

Гришин не торопил. Он смотрел не на меня — на дорогу, будто мог разглядеть на бумаге ту самую пыль.

— Если главный удар будет южнее, одной парой его не свяжешь, — сказал он.

— Не будет главного южнее. Там может пройти разведчик, может прийти мелкая группа. Девятку бомбовозов туда не поведут, когда северная дорога открывает ход на Смоленск.

Вот тут следовало остановиться. Я уже сказал больше, чем позволяли донесения. Но уверенность иногда похожа на моторный гул: пока он ровный, не замечаешь, как давно перестал слушать отдельные цилиндры.

Гришин передвинул одну гильзу к северной переправе, вторую оставил у южной.

— Шестёрка север, пара юг, — решил он. — Южную пару поведёт Дёмин. У него рация берёт лучше. С земли — красная ракета при подходе группы. Аэродром не бросать: машины после работ сразу растаскивать под деревья.

Потом ткнул ногтем между двумя гильзами.

— И чтоб ясно было. Предложение твоё, приказ мой. Если промахнёмся, каждый отвечает за своё. Ты — за то, что сказал как наверняка. Я — за то, что поставил по твоему слову шесть машин.

Я услышал обе половины. Запомнил только вторую.

На рассвете северная переправа лежала под нами целая и пустая для немца.

Вода блестела между крыльями, по настилу ползли на восток грузовики, с западного берега к нему тянулись подводы. Мы шли шестёркой: моя пара выше, две ниже, с разносом, чтобы не собраться в один удобный клубок. Солнце поднималось за правым плечом. Подходить к нам с его стороны было трудно — мы сами заняли свет.

Первые полчаса я считал это подтверждением. На дороге стояла пыль. Значит, донесение верно. Потом пыль осела, а немец не пришёл. Ещё через двадцать минут по настилу прогнали стадо — коровы упирались, срывались в воду, солдаты били их ветками. Война внизу делала своё дело и без моих стрелок.

В наушниках трещало. Сквозь треск один раз пробилось чужое дыхание, потом два обрубленных слога.

— Юг… девять… бомб…

Дёмин.

Я прижал ларингофон и отозвался, но ответа уже не разобрал. Помеха забила всё. В ту же секунду на юге, там, где за лесом лежало наше поле, поднялась красная ракета. Даже с двадцати километров она была видна — тонкая, нелепо медленная царапина над землёй.

Потом за ней вырос дым.

Один столб. Второй.

— Разворот! — голос Гришина прорезал треск. — На юг. Соколов, веди.

Я бросил машину на крыло. Шестёрка развернулась не сразу: нижним парам понадобилось собрать строй, одна провалилась ниже, Хромов удержался справа и сзади. Мы дали полный газ.

Двадцать километров — немного, если смотреть на карту. Четыре минуты, если мотор вытянет среднюю в триста. Но это четыре минуты после того, как тебя уже позвали.

Стрелка масла полезла вверх. Я держал обороты. Впереди дым расползался по ветру и закрывал низкий край неба. Между чёрными полосами мелькнули белые разрывы — бомбы ложились у переправы. Потом один раз блеснуло ярко, с желтизной. Горючее.

У поля девять «Хейнкелей» прошли тремя звеньями. Они пришли с юго-запада под рваной утренней облачностью, вышли к реке ниже, чем их ждали, и успели лечь на боевой курс прежде, чем пост дал ракету. Южная пара встретила их одна.

Дёмин сделал то, чему сам учил молодых: не кинулся в середину строя. Зашёл сбоку снизу, дал одну очередь по замыкающему и ушёл под него, не потеряв ведомого. Верхнее прикрытие сразу свалилось следом. Два «фридриха» отрезали пару от второй атаки и погнали к земле. Пока Дёмин вытаскивал ведомого, бомбовозы отработали по переправе и краю аэродрома.

Мы успели к их отходу.

«Хейнкели» тянули на запад уже без бомб, тяжёлые не от груза — от строя. Восемь держались двумя неровными группами. Девятый отстал, просел и дымил левым мотором: дёминская очередь всё-таки достала.

Над ними ходила пара «фридрихов».

У ведущего на солнце мигнул жёлтый кок.

Вот теперь ошибиться было трудно. Не безымянный почерк из тетради, не три похожих захода, которым мы отказались рисовать лицо. Тот самый немец, которого я видел над первой переправой: жёлтый кок, ведущий выше и чуть впереди, ведомый прикрывает заднюю полусферу. Ланге — хотя его имени я ещё не знал.

Он не полез на первую нашу пару. Не бросил высоту ради лёгкого выстрела по крайнему. Дал нам втянуться под бомбовозы и ждал, когда кто-нибудь выберет цель, упрётся взглядом в прицел и перестанет смотреть вверх.

Я выбрал.

Подранок уходил ниже остальных. Винт левого мотора ещё тянул, но дым становился гуще. До своей стороны он мог дотянуть; до строя — уже нет. Между ним и мной оставалось меньше километра.

— Хромов, верх держи. Я на крайнего.

— Вижу жёлтого.

Я опустил нос и пошёл снизу-сзади. Верхняя стрелковая точка там доставала хуже; зато нижняя гондола смотрела прямо в меня. Она ожила первой. Красные нити прошли слева, потом легли ближе. По плоскости застучало — не громко, будто кто-то швырнул горсть гаек в жестяную крышу.

Я не отвернул.

Довернул на дымящий мотор. Не ловил всю тушу, не искал красивого ракурса — положил кольцо прицела туда, где мотогондола входила в крыло, и нажал. Держал дольше учебного. Отдача прошла мелкой дрожью по ручке, гильзы сыпались вниз, трассы уходили в металл.

— Верх! — крикнул Хромов.

Жёлтый кок уже падал на меня. Ланге дождался, пока я привяжу себя к «Хейнкелю», и только тогда отдал высоту. Его ведомый остался наверху. Всё было сделано без спешки, по расчёту.

Хромов вошёл между нами раньше, чем я успел снять палец с гашетки. Не полез навстречу «фридриху» лоб в лоб — пересёк ему линию атаки снизу и заставил выбирать: продолжать очередь мимо него по мне или довернуть и подставиться остальной четвёрке. Ланге дал коротко. Трассы прошли за хвостом Хромова. Потом немец переложил машину и ушёл вверх, сохранив скорость. Ведомый прикрыл его набор.

Мне достались эти две секунды.

Из-под капота «Хейнкеля» выбило белёсую струю, следом густой чёрный дым. Левое крыло дрогнуло, тяжело пошло вниз. Бомбовоз не взорвался и не рассыпался. Просто перестал держать горизонт. Один мотор тянул, второй горел, и большая машина медленно заваливалась, будто ещё спорила с землёй о собственном весе.

Я отвалил в сторону. Нижний стрелок успел провести последнюю очередь; что-то ударило в борт за локтем. В кабине запахло горячей краской и порохом.

От «Хейнкеля» отделилась тёмная фигурка. Потом вторая. Два купола раскрылись почти рядом. Больше я не увидел: Хромов уже кричал, чтобы я уходил вниз, а жёлтый кок снова собирал высоту для захода.

Мы не стали догонять основную группу. Шесть наших машин растянулись, на юге была всего одна пара, измотанная погоней у земли, и над всем этим стояли два «фридриха» с преимуществом в высоте. Гришин дал сбор. Ланге довёл бомбовозы до запада и не разменял себя на месть за одного отставшего.

Первый сбитый лежал где-то за рекой, а у меня дрожали руки. Не от радости. Ручка ходила в пальцах мелко, как стрелка прибора на разбитом креплении. Левая плоскость была пробита, в борту за локтем зияла рваная дырка, во рту стоял кислый вкус порохового дыма.

Впереди горел наш аэродром.

Две машины сгорели.

Одну после ремонта выкатили к кромке поля на пробу мотора; там её и накрыло. От второй огонь перекинулся по разлитому горючему, когда рядом разорвало бомбу. Ещё три посекло осколками под деревьями: рассредоточение не спасает от железа, если железом накрыли всю опушку. Одну обещали собрать через несколько дней, про две Лунин ничего не обещал.

Людей не убило. Моториста ударило щепой в плечо, оружейнику рассекло щёку; обоих уже перевязали. Щели у стоянки сделали свою работу. Машины — нет.

Я зарулил к уцелевшему краю полосы. Мотор заглох не сразу, кашлянул дважды. Когда я выбрался из кабины, ноги приняли вес только со второй попытки. Хромов сел рядом, выскочил из машины и первым делом провёл ладонями по своему хвосту, отыскивая пробоины. Не нашёл. Тогда подошёл ко мне и молча показал пальцем на рваный металл за кабиной.

— Видел, — сказал я.

— А я жёлтого видел.

Он хотел добавить что-то про свой проход между нами, но не стал. И правильно. Там нечем было хвастаться: он сделал работу ведомого, и поэтому мы оба стояли на земле.

Лунин был у выгоревшей машины. Обычно его руки находили дело раньше головы: ветошь, ключ, проволоку, хотя бы обломок, который можно отнести в сторону. Сейчас он стоял с пустыми руками. Жар не подпускал близко. Внутри остова время от времени лопалось что-то мелкое, и тогда из чёрных рёбер выскакивал синий огонёк.

— Тимофей Ильич…

Он повернул голову.

— У тебя плоскость шить, борт латать и тяги смотреть. Поставь машину к третьему дереву. Не стой над тем, чего уже нет.

Это было всё, что он мне сказал. Ни про северную переправу, ни про мои доводы. Оттого слова легли тяжелее ругани.

Разбор провели до того, как разошёлся дым.

Дёмин положил планшет на ящик. На скуле у него темнела полоса копоти, рукав был прожжён у локтя. Ведомый сидел рядом на земле и держал кружку обеими руками. Гришин стоял, не снимая шлемофона.

— По бомбовозу, — сказал он.

— Замыкающий, «Хейнкель», — доложил Дёмин. — В первой атаке дал очередь по левому мотору. Увидел дым. Падения не видел: прикрытие отрезало.

— Соколов?

— Принял его уже с дымом. Стрелял по левой мотогондоле и корню крыла. Машина упала западнее реки. Два парашюта. Видели Хромов и нижняя пара.

Гришин коротко повернул голову к лётчикам. Двое подтвердили. Дёмин записал: «He 111 — сбит. Атака Соколова; до неё повреждён Дёминым». Без слова «мой».

Первый личный сбитый уместился в одну строку. Ниже Дёмин вывел потери на земле: две машины сгорели, три повреждены.

Вот и весь счёт.

Гришин дождался, пока карандаш остановится.

— Теперь про решение, — сказал он. — Почему основная группа была над северной?

— По моему предложению.

— По моему приказу, — отрезал он. — Не забирай чужую вину: своей от этого меньше не станет. Я решил. Ты дал мне уверенность, которой в бумагах не было.

Он положил на ящик три вчерашних донесения. Пыль у северной дороги. Моторы. Тишина на юге.

— Здесь было достаточно, чтобы усилить север, — продолжил Гришин. — Недостаточно, чтобы объявить юг пустым. Мы бы с шестёркой южнее всё отбили? Не знаю. Может, и там опоздали бы. Но были бы на месте. А нас не было.

Возразить было нечем.

Дёмин перевернул страницу и показал вчерашнюю черту на полях. Рядом с моей фразой стояло одно слово: «вывод».

— Я написал мягче, чем вы сказали, — проговорил он. — Надо было остановить разговор и спросить ещё раз.

— Тебе приказ не отдавали, — сказал Гришин. — В следующий раз спросишь. И он ответит.

Капитан посмотрел на меня.

— Ответишь?

— Отвечу.

В памяти действительно была стрелка к Смоленску. Только она не знала ни северной переправы, ни седьмого июля, ни девяти «Хейнкелей» под утренней облачностью. Всё мелкое и точное я добавил сам, потому что крупное однажды уже совпало и меня стали слушать.

Память годилась в компасы. Я развернул её как карту.

Большой палец нашёл мозоль на левой ладони. Старая кожа была цела; под ногтями чернел свежий порох. Два времени сошлись в одной руке и оба ничего не могли исправить.

Гришин забрал донесения.

— Машину сдашь Лунину. Потом напишешь объяснение мне. Без Смоленска, которого ты видеть не мог. Только что видел, что решил и почему сказал «будет» вместо «может быть».

— Есть.

Он ушёл к техникам. У него оставались семь машин на ходу, четыре повреждённых и завтрашний вылет; моя ошибка не освобождала его от следующего приказа.

Веселов пришёл под вечер.

Дождался, пока у третьего дерева снимут с моей машины пробитую панель, пока Лунин мелом обведёт дырки на плоскости и отправит меня прочь. Потом появился у капонира с папкой под мышкой и двумя листами внутри.

Первый был чистый.

Второй — дёминский разбор. Я узнал строку про северную дорогу и слово на полях: «вывод».

Веселов положил оба листа рядом на планшет. Угол папки выправил большим пальцем, хотя она лежала у него на коленях.

— Командир эскадрильи уже пишет своё объяснение, — сказал он. — Его решение понятно: два донесения, дорожная обстановка, нехватка сил. Мне непонятно другое. Почему младший лейтенант Соколов говорил о предположении так, будто получил приказ от самого противника.

— Ошибся, товарищ старший политрук.

— Ошиблись, — согласился он. — Поэтому вы сейчас здесь, а не в штабе под охраной. Провидец обычно ценен, пока не ошибается. Вы ошиблись. Это в вашу пользу.

Он подвинул ко мне чистый лист и карандаш.

— Но ошибка не отвечает, откуда прежде бралась точность. Начните со времени, когда посмотрели на карту. Что увидели. Что решили. Что сказали капитану. По порядку.

На трассу у меня были руки и выучка. На бумагу — только слова, каждое из которых Веселов мог положить рядом с предыдущими.

Я написал дату.

Карандаш остановился после последней цифры. Веселов перевернул дёминский лист полями ко мне и прижал пальцем слово «вывод».

— Дальше, товарищ младший лейтенант.

Глава 11 «Новый рубеж»

Копия объяснения Веселову третий день лежала у меня за пазухой, сложенная вчетверо.

Я написал ровно то, что можно было проверить. Вечером шестого июля увидел на карте две переправы. Сказал Гришину, что считаю северную опаснее. Основание — движение немца к Смоленску и моё предположение о ближайшем маршруте. Дёмин записал последнее слово отдельно: «вывод». Командир изменил распределение сил на шесть к двум. Утром налёт пришёл на юг.

Ни одной лжи. И ни слова о том, откуда в голове взялся Смоленск.

На десятое июля бумага всё ещё не вернулась ни с резолюцией, ни с повесткой. Зато вернулась к нам война: теперь уже под тем самым городом, который три дня назад был у меня только крупной стрелкой в памяти. Смоленское сражение начиналось сегодня. Сам город оставался нашим, целиком, но к нему уже стягивалось всё, что успевало отойти, доехать, долететь. Мы отходили третьи сутки, перескакивая с площадки на площадку, и сели на старом колхозном поле у леса.

Я знал общий итог ближайших недель. Знал, что драка растянется надолго и что Смоленск немцы возьмут не сегодня. Этим знание исчерпывалось. У кухни говорили, будто южнее целая армия уже в кольце. Возле штабной полуторки кто-то уверял, что ночью жгли документы. Молодой оружейник слышал про немецкие танки на дороге, названия которой сам не запомнил. Раньше я разделил бы эти слухи на правду и враньё одним внутренним жестом. Теперь слушал и не мог: моя крупная стрелка не знала ни этой армии, ни этой дороги, ни сегодняшнего часа.

Полк за три недели похудел до сводной эскадрильи. После южной переправы на ходу оставалось семь машин, ещё четыре числились повреждёнными. На отходе техники подняли две: одну собрали из собственной и донорской, моей залатали левую плоскость, сменили перебитую тягу и проверили борт. Две другие раздели перед последним перелётом. Теперь под деревьями стояло девять исправных И-16. Не девять новых — девять тех, которым сегодня позволили называться исправными.

Новое поле обживали без надежды задержаться. Палатки поставили у опушки, кухню спрятали под навесом, машины растащили под деревья, каждую отдельно. Люди спали где падали: на чехлах, под плоскостями, привалившись спиной к колесу. Один лётчик из пополнения брился всухую, без зеркала, провёл лезвием по скуле и не заметил тонкой красной нитки. Повар наливал всем одинаковую пшёнку. Одинаково здесь ещё делили еду. Бензин делили по задаче.

Лунин с двумя мотористами сливал в общую бочку всё, что удавалось собрать: остатки из оставленных баков, донца из тары, отстой после фильтрации. Рядом на траве лежали часы, прицел и приборы с одной из разобранных машин. Ещё в июне она поднимала человека; теперь сохраняла в строю сразу несколько других, по детали на каждую.

Лунин качнул мерный бачок у уха, выслушал плеск и налил в первую машину ровно по ведомости. Потом во вторую. Восемь машин, назначенные на предстоящее прикрытие, получали полётную норму с резервом; девятая оставалась дежурной на земле, и её бак пока не трогали. В графе напротив каждого борта стояли маршрут, время и литры.

К моей машине он подошёл последним. Бензин потёк через воронку, не доходя до края ровно столько, сколько значилось в листке.

Я провёл пальцами по новой заплате на левой плоскости. Ряд заклёпок шёл чуть косо, зато ни одна не играла.

— Эту первой подняли, — сказал я. — Почему?

— Потому что тяга нашлась и лонжерон цел, — ответил Лунин. — У другой мотор в стружке. За три дня его разговорами не вылечишь.

Он вынул воронку, дал последним каплям уйти в бак и завернул пробку. На красной карточке у борта стояла его фамилия, время проверки и подпись оружейника.

— Пол-эскадрильи считает, что эти заклёпки из-за меня ставили.

— Заклёпкам всё равно, из-за кого их ставят.

Лунин наконец поднял глаза. Не утешал и не оправдывал.

— Я под машиной расписался, лейтенант. Значит, выпущу. Не верил бы железу — не выпустил. А с людьми у меня другой специальности нет.

Он сунул карандаш за ухо и пошёл к следующему борту. Красная карточка осталась на подкосе шасси, его фамилией наружу.

К вечеру следующего дня Гришин вызвал меня в покосившуюся избу на краю поля. Штаб эскадрильи умещался между столом, двумя лавками и картой, прибитой прямо к бревенчатой стене. Дёмин уже был там. Тетрадь лежала раскрытой, но между её столбцами теперь тянулась красная черта: слева наблюдение, справа вывод.

Я ждал продолжения разговора о переправах. Гришин начал с него.

— Объяснение твоё подшил к своему. Я написал: распределение изменил по своему решению. Это правда. Ты написал, чем меня убедил. Тоже правда. Что Веселов сделает с двумя правдами, не знаю.

Он снял с карты мою копию, положил передо мной и прижал углом линейки.

— Но польза не делает тебя невиновным, а ошибка не делает бесполезным. Завтра прикрываем вот эту переправу. Про «где немец будет» ты мне больше не говоришь. Показываешь только то, что видел, и то, что можешь проверить. Дальше решаю я. Усвоил?

— Усвоил.

— Тогда работай.

На новом участке у нас было девять машин, но боевой порядок требовал чётного числа. Восемь могли уйти четырьмя парами, девятая оставалась резервом. Противник, по донесениям постов, мог привести к переправе вдвое больше. На карте это выглядело не задачей, а способом аккуратно списать эскадрилью.

— Что у нас не про догадки? — спросил Гришин.

Дёмин повернул тетрадь к нему.

— Семь налётов на переправы, где прикрытие видели достаточно долго. В пяти случаях истребители держались выше бомбардировщиков и атаковали первого, кто набирал к ним высоту. В двух наблюдатель потерял верхнюю группу в солнце. Поэтому не «всегда», товарищ капитан. Пять из семи. Два случая ответа не дают.

Он раскрыл вкладку со сводом. У каждой строки были дата, место, кто докладывал и что тот видел сам. Два рассказа принадлежали одному лётчику, остальные — разным. Высоты гуляли на сотни метров, число бомбардировщиков менялось, но верхнее прикрытие ни разу не бросало преимущество ради первой попавшейся цели. Там, где свидетель видел только пикирующий «мессер», Дёмин не дорисовал ему прежнюю позицию. Там, где причины ухода противника никто не знал, так и стояло: «не установлено».

— Семь мало, — сказал Гришин.

— Мало для закона, — согласился Дёмин. — Для проверки порядка достаточно. Если заранее написать, что будет считаться провалом.

— Уже лучше. Соколов?

— Группы патруля по высоте разводили и до войны, — сказал Дёмин. — Здесь нового нет. Вопрос в другом: как четырём парам без надёжной связи не рассыпаться на восемь одиночек и не отдать нижних первому же заходу сверху.

Я взял карандаш и нарисовал над синей ниткой реки две короткие черты.

— Две пары ниже, две выше. Нижние работают по бомбовозам, но не гонятся за ними через весь район: сорвали прицеливание, растащили строй — вернулись под верхних. Верхние не ищут себе сбитого. Их задача — не пустить прикрытие к нижним без помех. Между группами держим зрительную связь. Потеряли друг друга — обе выходят к переправе, а не разыскивают немца по одному.

Гришин подвинул карандашом верхнюю черту в сторону.

— Прикрытие придёт не сверху, а сбоку?

— Верхняя группа встречает его, нижняя не лезет помогать всем составом. Одна пара продолжает срывать бомбёжку, вторая держится ближе к своим верхним. Это оговариваем до взлёта.

— Бомбовозы пойдут выше?

— Высоты меняются, роли нет. Нижняя группа остаётся ниже ударных, верхняя — между ней и прикрытием. Если не хватает набора, не тянемся следом до потери скорости. Лучше один сорванный заход, чем четыре мишени под брюхом у «мессеров».

Дёмин записывал не стрелки, а условия: потеря зрительной связи; прикрытие сбоку; бомбардировщики выше расчётного; выход к переправе. Рядом оставлял пустое место под результат. Получался не красивый рисунок победы, а порядок действий на случай, если рисунок окажется неверным.

— Сигналы? — спросил Гришин.

— Только те, которые все знают до вылета. Покачивание — заметил противника. Резкий отворот ведущего внутрь — верхняя группа принимает бой, нижняя держит задачу. Два круга над переправой — сбор. Радио у кого возьмёт, тот подтвердит, но на него порядок не вешаем.

— Ведомые?

— Ведущего не бросают ради цели. Ни нижние, ни верхние.

Последнее я сказал для Хромова, хотя его в избе не было.

— А девятый? — Гришин коснулся одиночной отметки у края листа.

— Резерв на земле. Если кто-то не запустится или вернётся с отказом до встречи с противником, поднимется вместо него. В воздух одиночкой его не тащим ради красивого числа.

Гришин перечеркнул девятую стрелку, которую успел наметить в стороне. Чётность порядка оказалась важнее желания показать наверху всю наличную силу. Один исправный самолёт на земле выглядел расточительством только до первого отказа.

Дёмин постучал ногтем по цифре пять.

— Есть ещё вчерашнее. Жёлтококий не бросился на первую цель. Он ждал, пока Соколов привяжет себя к «Хейнкелю», и только потом отдал высоту. Второй остался сверху. Это наблюдение. Вывод: терпение прикрытия можно заставить работать впустую, если нижние не полезут к нему сами.

— Можно, — поправил Гришин. — Не «заставим».

Дёмин зачеркнул окончание и написал заново.

Гришин прочёл страницу от начала до конца. Потом перевернул лист задачи чистой стороной вверх и сам начертил четыре пары. Не назвал строй соколовским. Не обещал, что он удержит переправу. У каждой пары поставил ведущего, ведомого, высоту и одно короткое дело.

— Пробуем один вылет, — сказал он. — После посадки разберём по тем же двум столбцам. Если порядок держится — оставим. Если нет — выбросим, чья бы фамилия под ним ни стояла. Приказ мой. Схема ваша с Дёминым. Ответите каждый за своё.

Тревогу дали до рассвета, когда до завтрашней переправы оставалась ещё ночь.

Не по реке — по аэродрому. На западе возникли два мотора, и почти сразу над деревьями прошла пара «мессеров». Без бомб, низко, один за другим. Первый дал очередь по краю поля. Трассы прошили место, где при скученной стоянке стоял бы ряд машин, и ушли в траву.

Мы с Хромовым были дежурной парой. Лунин уже стоял у винта моей машины. Дежурные борта проверили с вечера, топливо отстояли, техники спали рядом и в темноте тянулись каждый к своему месту. Красная очередь работ не дала забыть дефект; машины подняли люди.

Ремни. Контакт. Винт дёрнулся, воздух ударил гарью. Я дал газ и повёл по чёрному полю, различая край только по двум прикрытым фонарям. И-16 прыгал на кочках; ручка била в ладонь. Отрыв увидел не глазами — колёса перестали отдавать землю в позвоночник.

Хромов поднялся следом и лёг справа ниже. Над лесом серела узкая полоса. На ней два Bf 109F были видны лучше нас: тонкие кресты, скорость, запас высоты. Догнать их на прямой мы не могли. Я потянулся было за ведущим, увидел, как стрелка скорости поползла вниз, и прекратил набор. Ещё вчера продолжил бы из злости. Сегодня задача была не в том, чтобы доказать «мессеру» храбрость.

Немцы развернулись на западе. Второй остался выше, первый снова пошёл к полю. Теперь я оказался между ним и стоянкой, ниже, без скорости для лобовой горки. Покачал крыльями Хромову и довернул не за целью, а поперёк её курса. Ведомый удержался справа. Два наших силуэта появились там, где минуту назад было пусто.

«Мессер» не стал менять высоту на одну очередь. Прошёл над нами с запасом, дал коротко издалека и ушёл вслед за вторым. Я не попал по нему. Он не попал по нам. Внизу под деревьями остались девять машин.

На посадке моя левая плоскость не играла. Латка Лунина держала.

У избы Дёмин встретил нас с тетрадью. Не спросил, почему немцы приходили. Сначала собрал то, что видели оба: два Bf 109F; один проход с огнём по краю поля; второй самолёт держался выше; при появлении нашей пары ведущий отказался от повторного захода; попаданий по стоянке нет.

— Цель налёта? — спросил писарь, ожидавший у двери.

Дёмин посмотрел поверх его плеча на светлеющее поле. Вдали он видел без всякого напряжения.

— Не установлена. Могли искать стоянку, могли проверять дежурство, могли просто отработать по замеченному полю. В открытый столбец — только проход и огонь. Остальное справа.

Он провёл красную черту.

Когда небо стало серым, Гришин собрал восемь назначенных лётчиков над картой. Девятая машина оставалась у деревьев в резерве. Никто не выглядел частью красивого строя: небритые лица, красные глаза, ремни поверх мятых комбинезонов. Хромов беззвучно складывал губы, но свист не получался после разбега по холодному воздуху.

Соловьёв, ведущий первой верхней пары, выслушал распределение и не стал делать вид, будто забыл южную переправу.

— Товарищ капитан, — сказал он, — это опять под слово Соколова? В тот раз тоже карта была и уверенность была.

Восемь человек не повернули головы ко мне, и от этого вопрос прозвучал тяжелее. Его ждали все.

— Нет, — ответил Гришин. — В тот раз он назвал место без наблюдения, а я поставил по его слову шесть машин. Здесь семь записанных случаев, две неопределённости оставлены неопределённостями, порядок расписан на случай ошибки. И утверждаю его я на один вылет. Разница понятна?

— Понятна.

— Соколов, ты гарантируешь, что немец пойдёт по тетради?

— Нет. Гарантирую только, что при потере связи моя пара вернётся к переправе и не полезет вверх одна. Остальное увидим после боя.

Соловьёв глянул на две черты над рекой, потом на пустую графу результата. Положил палец на отметку своей верхней пары.

Гришин назвал пары. Нижние — моя с Хромовым и дёминская. Верхние — Соловьёв со своим ведомым и ещё одна пара. Четыре ведущих получили границы, за которые запрещалось лезть в одиночку.

— Налёт ночью ничего не доказал, — сказал Гришин. — Кроме того, что поле нашли. Рассредоточение оставляем. Дежурство усиливаем. Завтра над переправой проверим другое. Нижние срывают бомбометание, верхние прикрывают нижних. Сбитые считать будем после того, как переправа останется цела и вы вернётесь.

Он повернулся ко мне.

— Первый нижний — ты, Соколов. Не командир эскадрильи и не пророк. Ведущий пары. Своё место знаешь?

— Знаю.

— Вот его и удержи.

Гришин подписал лист задачи и передал Дёмину. Тот вписал под схемой: «основание — семь наблюдений; проверка — один вылет». Пустое место под результат осталось белым.

Лётчики разошлись к машинам. Под деревьями Лунин уже снял чехол с моего И-16. На красной карточке у залатанной плоскости свежо темнело: «Проверено. 04.10. Лунин».

Глава 12 «Износ»

Красная карточка Лунина осталась на земле. В воздух Дёмин взял другой лист — тот, где под семью наблюдениями белела графа результата.

Тринадцатого июля, чуть после рассвета, мы подняли над переправой восемь И-16. Девятый самолёт не был ни неисправным, ни забытым: Гришин оставил его у поля, заправленным, с лётчиком у крыла. Резервом нельзя прикрыть мост, зато можно встретить того, кто придёт к пустому аэродрому, или заменить машину в следующем вылете. Девять исправных не превращались оттого в десять.

Нижняя группа шла двумя парами. Я с Хромовым — левее реки, Дёмин со своим ведомым — правее. Выше держались ещё две пары: Соловьёв и второй ведущий. До боя мы видели друг друга не всё время. Так и было записано: если верхние потеряют нижних, они возвращаются к переправе; если нижние потеряют верхних, не лезут вслед за истребителями. Не красота строя, а запреты, которые можно исполнить и без исправного эфира.

Переправа появилась под нами серой ниткой. На западном берегу к настилу тянулись подводы, орудия на конной тяге, пешие колонны. На восточном сапёры оттаскивали разбитую повозку; лошадь лежала в оглоблях, и люди огибали её, не останавливаясь. Издали движение казалось медленным. Я посмотрел на него через борт и сразу перестал думать, красиво ли мы построились.

Немцев заметил Соловьёв. Его пара качнула крыльями, потом легла на новый курс. Мы повторили.

Шесть He 111 шли двумя тройками, одна чуть выше другой. Над ними держались четыре «фридриха» — две пары, а не две точки из прежних наблюдений. Первый ответ в дёминской таблице получился ещё до стрельбы: немец не обязан приходить тем же числом.

Я поднял ладонь, хотя Хромов из своей кабины её не видел. Старый гражданский жест. Потом качнул машину — коротко влево, обратно. Он сохранил место справа и сзади.

Бомбардировщики уже легли на прямую к переправе. Им оставалось меньше минуты ровного хода. Дёмин пошёл первым: его пара пересекла курс правой тройки спереди-снизу, дала две короткие очереди и не задержалась под огнём стрелков. Головной «Хейнкель» не рассыпал строй и не шарахнулся. Он только отвернул на несколько градусов, чтобы вывести атакующих из-под брюха. Два других потянулись за ним. Этого малого угла хватило: вся правая тройка ушла с линии настила.

Левая продолжала прямо.

Мы вошли ей наперерез.

Я видел остеклённый нос головного, тёмную фигуру за пулемётом, вспышки у нижней установки. Стрелок начал раньше, чем я мог прицелиться. Трассы прошли под левой плоскостью. Я дал коротко не в брюхо, а по ведущей кромке, сместил огонь к мотогондоле и тут же отвернул. Хромов ударил следом. На капоте крайнего мелькнули светлые выбоины, из-под правого мотора потянуло дымом — жидко, без уверенности, что машина подбита.

Тройка не развалилась. Она сжалась, ведущий довернул, ведомые удержались. Бомбы отделились почти одновременно, но уже не над расчётной точкой. Чёрные капли ушли вниз. Две легли у западного подхода, подняв землю между повозками. Одна ударила в воду рядом с настилом. Ещё несколько разрывов я не увидел за дымом.

Переправа осталась стоять. На западном берегу горела подвода. Люди легли, потом снова поднялись и потащили лошадей к мосту.

Это был результат. Причину ещё предстояло отделить от удачи.

Истребители прикрытия спустились, когда мы выходили из второй атаки.

Верхние пары встретили их не одним строем. Соловьёв повёл свою навстречу первой немецкой паре, второй наш ведущий остался выше нижних. На несколько секунд небо сложилось так, как мы чертили на бумаге: никто не бросил назначенное место ради удобной цели.

Потом один «фридрих» прошёл мимо Соловьёва и свалился на нас.

Хромов крикнул раньше, чем я увидел немца:

— Сзади-слева!

Голос пробился сквозь треск. Наши две рации слышали друг друга на этой дистанции — остальным парам приходилось обходиться крыльями и взглядом.

Я потянул И-16 в боевой разворот. Надо было встретить «мессер» носом, не дать ему сесть на хвост и не увести пару от переправы. Ручка стала тяжёлой. Меня вдавило в чашку сиденья.

Сначала сузилось небо.

По краям зрения поползло серое, будто кто-то медленно закрашивал стекло от рамы к середине. Я напряг живот и ноги, задержал короткий выдох — поздно и неровно. Молодое тело знало перегрузку лучше меня: его учили виражам, оно уже выдержало несколько боёв. Но управлял им человек с другими привычками, а недосып, голод и три недели отхода отняли запас, который на занятиях казался бесконечным.

В середине остался светлый круг. В нём качнулось крыло «фридриха».

Дотянуть ещё — и круг закроется. Отдать ручку — и немец получит мой хвост.

Я ослабил разворот.

И-16 просел, нос ушёл ниже. Серое остановилось. В ту же секунду Хромов пересёк мою линию сзади, дал немцу короткую навстречу и заставил его переложить машину. Очередь «мессера» прошла выше моего фонаря. Он не стал принимать вираж, набрал скорость на снижении и ушёл к своей паре.

Хромов вернулся справа.

— Вижу тебя, — выговорил я.

Он не ответил. Дышал в микрофон часто, со свистом. Теперь ведомый ждал, удержу ли я машину.

Я удержал. Не полез за немцем, вернулся к переправе и собрал пару с дёминской. Внизу ещё рвались бомбы, но настил не горел. Обе тройки «Хейнкелей» отходили на запад; один самолёт дымил, не отставая. Четыре Bf 109F прикрывали их сверху. Соловьёв мог попытаться догнать, но не вышел за назначенную границу.

Домой вернулись все восемь. У трёх машин нашли пробоины, но тяги, рули и баки уцелели; техники обещали закрыть рваную обшивку к утру. Сбитых нам никто не подтвердил.

Я зарулил под деревья четвёртым. Когда мотор остановился, ремень не поддался пальцам. Я дважды попал мимо пряжки, на третий раз дёрнул слишком сильно и содрал кожу на костяшке. Из кабины выбрался сам, но на крыле пришлось сесть. Земля под сапогами ходила медленно, отдельной от меня волной.

Хромов подбежал, остановился в шаге.

— Это в воздухе началось?

— На развороте.

— Я видел, как ты отдал.

Сказать «показалось» было легко. После южной переправы я уже знал цену лёгкому слову.

— Пелена с краёв. Почти закрыло.

Хромов оглянулся на штабную избу.

— Сам скажешь?

— Сам.

Только сначала меня вырвало за капониром — желчью, потому что больше было нечем. Потом руки задрожали. Спичку я сломал о коробок и вторую доставать не стал.

Дёмин заполнял графу результата при всех восьми лётчиках. Лист лежал на столе Гришина, прижатый пустой гильзой.

— Переправа не разрушена, — прочёл Дёмин. — Правую тройку вынудили изменить курс до сброса. Левая сбросила после атаки нижней пары; часть разрывов у подхода и в воде, одна повозка уничтожена. Все наши вернулись. Три машины пробиты. Один He 111 наблюдался с дымом, падения не видели. Истребителей прикрытия было четыре вместо двух.

— Вывод? — спросил Гришин.

Дёмин перевернул карандаш тупым концом вперёд.

— Порядок не развалился при первом изменении обстановки. Верхние связали прикрытие, нижние дошли до бомбардировщиков. Но это один вылет. Почему бомбы не попали в настил — наша атака, ошибка прицела или удача — по одному случаю не разделить.

Писарь зачитал донесение с переправы: настил не повреждён, западный подход ненадолго завалило разбитой повозкой, трое бойцов ранены. Целый мост не делал налёт бесплатным.

Соловьёв провёл пальцем по строке о четырёх истребителях.

— Если бы их было восемь, верхним пришлось бы хуже.

— Вписывай, — сказал Гришин. — Условие, при котором порядок перестаёт держать.

Дёмин вписал.

Никто не назвал строй моим. На листе стояли фамилии четырёх ведущих и подпись командира. Так было честнее: я принёс предложение, Дёмин принёс наблюдения, остальные принесли машины обратно.

— Повторять разрешаю, когда есть время собрать две группы, — сказал Гришин. — Не как закон на всякий случай. Сбитых этому листу не приписывать. Соколов, теперь твоё.

Я рассказал про серую пелену. Без слова «почти» в удобном месте: сузилось до просвета, разворот ослабил, Хромов закрыл.

Гришин дослушал и снял с гильзы лист дежурств.

— Сегодня больше не летишь. К фельдшеру сходишь сейчас. Перед следующим вылетом доложишь, что он сказал. Повторится — сообщишь после посадки. Скроешь — сниму сам. Понятно?

— Понятно.

— Хромов, в воздухе заметишь ещё раз — докладываешь, даже если ведущий велит молчать.

— Есть.

Петька ответил слишком быстро. На меня он не посмотрел.

У выхода ждал Лунин с кружкой. Не бульон из неизвестного котла и не лишняя порция за чужой счёт — горячая вода с крупинками заварки, которую повар выдал после распоряжения Гришина. Кусок колотого сахара старшина достал из своего кармана и положил рядом с кружкой.

— Вторую себе оставьте, — сказал я.

— У меня ещё есть.

Это была неправда: в кармане у него остались одни крошки. Но спорить при Хромове я не стал.

Лунин посмотрел на содранную костяшку, потом на мои руки.

— За железо я утром расписался, — проговорил он. — За лётчика мне строки не дали. Так что ешь до вылета. И воду пей. Остальное фельдшер скажет.

Ни диагноза, ни обещания спасти. Он проводил меня к палатке и поставил рядом котелок с общей кашей. Сел на ящик, пока я не выскреб дно, после чего унёс посуду к кухне.

Четырнадцатого меня оставили на земле до полудня. Фельдшер осмотрел меня, выслушал про пелену, велел отоспаться, поесть и не подниматься натощак. Хромов показал, как сам принимал перегрузку: напрягал ноги и живот до начала манёвра, не когда зрение уже поплыло. Я знал то же самое словами. В чужом теле слова опаздывали на долю секунды.

Пятнадцатого мы снова летали над дорогой. Боя не было. На двух крутых разворотах серое показалось у края и ушло, когда я раньше ослабил ручку. Это не было исцелением. Я просто получил ещё один прибор, которого в кабине не существовало: собственное зрение, за сужением которого следовало следить так же, как за температурой масла.

Перед вечерним вылетом Лунин молча поставил сапог на подножку и не убрал, пока я не допил воду. После посадки Хромов первым спросил:

— Чисто?

— Чисто.

Только тогда он свистнул — один раз, коротко.

Почта догнала полк вечером пятнадцатого июля.

Писарь вынес мешок к избе и называл фамилии. Мне достался тяжёлый треугольник со смазанными штемпелями. На обороте мать приписала: «Пишу на старый адрес части, другого не знаю». Письмо чудом прошло вслед за нами через прежний адрес части и несколько пересылок. Бумага размокла на одном сгибе и высохла жёлтой волной.

Это был не тот довоенный лист, который я нашёл в планшете в первый день. Тот настоящий Андрей успел прочесть много раз: сгибы стали мягкими, карандаш поблёк от пальцев. Новый треугольник Мария Фёдоровна складывала уже после начала войны, не зная, жив ли адресат и куда отступила его часть.

Я вскрыл его при коптилке.

Она начинала с еды. Сало берегла в погребе, сухари сушила понемногу, лук уже связала в пучок. Просила прислать правильный полевой адрес: тогда попробует отправить всё почтой, сколько примут, и две пары шерстяных носков заодно. Варежки ещё вязала — лето летом, а война, писала, к холодам сама не кончится. Чтоб я не форсил, портянки сушил и ел всякий раз, когда дают, потому что дома меня и мальчишкой к столу было не докричаться.

Потом шло хозяйство. Корова отелилась. Огород держится. Младшая сестрёнка теперь сама разбирает короткие заметки в районной газете, хотя трудные слова всё ещё шепчет по складам. В колхозе мужчин почти не осталось: призванные ушли, другие работали на дороге и станции; в поле вышли старики, женщины и подростки. Мария Фёдоровна писала, что ей не тяжело, и тут же перечисляла, как после конюшни идёт на сенокос, а ночью чинит мешки. Спину к утру не разогнуть, но это она так, к слову, чтоб сын не думал.

Весной умер дед Игнат, сосед, который резал Андрею ивовые свистульки. Мать спрашивала, помню ли. Я не помнил ни старика, ни свистулек. Помнил только чужой мягкий лист в планшете и строчку о корове.

О войне она спросила в конце. Просила не лезть вперёд, потому что сын у неё один. Просила писать хоть две строки. Ночью она слушала улицу: когда у калитки останавливались шаги, сердце замирало раньше, чем человек проходил мимо. Настя приходила дважды, всё спрашивала, нет ли письма. Ей тоже надо ответить отдельно, девка извелась.

В палатке спали, не раздеваясь. Один лётчик во сне продолжал давить ногами на педали; сапоги скребли по земле. Коптилка коптила край жестяной банки. Я перечитал материнское «не тяжело», а перед глазами встала собственная рука, не попавшая утром в пряжку.

Между нами было полтысячи вёрст и одна общая ложь: каждый писал другому, что держится легче, чем на самом деле.

Я взял карандаш.

Написал, что жив. Что машину починили. Что кормят исправно — сегодня это хотя бы не было полной неправдой. Дал обратный адрес без названия места и попросил не слать сало, пока не придёт мой ответ: часть движется, посылка может пропасть, а дома продукты нужнее. Носки, если уже связаны, пусть оставит к холодам. Просил не надрываться на сенокосе и поручить сестрёнке читать ей мои письма вслух.

Про деда Игната написал: «Добрый был к ребятне, раз свистульки резал. Земля ему пухом». Не приписал себе воспоминания, которых не имел.

Матери этого хватит или нет — я не знал.

Про Настю пообещал: напишу отдельно.

К концу письма рука перестала дрожать. Я перечитал лист. Ни одной военной тайны, ни одной красивой победы, ни одного слова о сером круге, который утром стягивал небо. Оставалось подписать.

Карандаш остановился над бумагой всего на миг.

«Твой Андрей».

Глава 13 «Ловушка»

Шестнадцатого июля Хромов опять свистнул перед взлётом.

Стоял у моей машины, пока Лунин проверял заплаты на крыле, натягивал крагу и посвистывал без мелодии — коротко, вниз. К утру четырнадцатого техники закрыли все дыры, привезённые нами с переправы. Новая перкаль серела поверх старой краски, будто крыло залепили газетой. Лунин надавил на одну латку большим пальцем, остался доволен и велел мотористу убирать стремянку.

Стоянка уже проснулась, хотя солнце едва вышло из-за леса: под деревьями кашляли непрогретые моторы, оружейники тащили ящики с лентами, у бензозаправщика ругались из-за помятой бочки. После прошлого боя три машины пришли в дырах, но ни у одной не были пробиты баки или тяги управления; техники получили две ночи и вернули все три в строй. На войне это считалось хорошей новостью. Никто не прибавлял, что следующая очередь может лечь на десять сантиметров левее.

— Своя готова? — спросил я Хромова.

— Моя раньше вашей готова. Старшина на вас больше времени тратит.

— На нём дыр больше, — отозвался Лунин из-под крыла. — И в машине, и в голове.

Хромов перестал свистеть, усмехнулся одним углом рта. Нос у него опять облупился на солнце. Обычный Петька — живой, выспавшийся, ничем не показывающий, как позавчера держал меня от падения одной короткой очередью.

Карточку выпуска после осмотра вернули Лунину, но он всё равно не отходил от машины, пока я не попробовал ремни и не прошёлся взглядом по приборам. Он не спрашивал, вернётся ли серая пелена. Такие вопросы задают тогда, когда ответ что-нибудь меняет; здесь ответом мог стать только приказ Гришина.

В штабной избе Гришин ждал у карты. Рядом стоял Дёмин с карандашом за ухом; тетрадь осталась на топчане вместе с планшетом.

На столе лежала телефонограмма, оборванная посреди строки. Дежурный успел принять направление, высоту и слово «прикрытие», затем связь с передовым постом пропала. Гришин не пытался восстановить отсутствующие числа догадкой: провёл на карте короткую черту от западного края к переправе и отодвинул бумагу.

— Пост дал большую группу с запада, — сказал Гришин. — Двухмоторные и сильное прикрытие. Числа нет: провод оборвался на середине передачи.

— До рубежа сколько? — спросил Дёмин.

— По времени — уже мало. Встретите снизу.

Он не стал делать вид, будто это поправимо. Провёл костяшкой по синей нитке реки, остановил палец на переправе.

— Поднимаю восемь. Четыре пары. Девятая машина остаётся на земле, резервом.

Кто-то у двери втянул воздух. Когда противник шёл большой группой, оставить исправный самолёт казалось расточительством. Гришин услышал.

Девятая машина стояла с полными баками, и для неё был лётчик. Но четыре пары уже представляли собой порядок, который люди успели проверить хотя бы одним боем; девятый превращал бы одну из групп в тройку или оставался бы без ведомого. Гришин выбрал лишний исправный самолёт на земле вместо лишнего одиночного в воздухе — решение, за которое отвечать предстояло ему.

— Одного девятого я наверх не пошлю. Или пары, или возвращаемся к тройкам. Возражения?

Никто не ответил.

— Дёмин ведёт верхних. Соловьёв держит правый край. Соколов с Хромовым — левый. Рации не хватит на общий разговор, поэтому смотрите на ведущих. Качнул дважды и пошёл вниз — замыкаем круг, повреждённых внутрь. Не геройствовать за уходящим вверх. Наша задача — сорвать удар по переправе и вернуться, а не доказать немцу, кто красивее летает.

Он посмотрел на меня.

— Медик допустил?

— Допустил, товарищ капитан.

— При первом сужении зрения разгружаешь машину. Не ждёшь темноты. Хромов, если ведущий поплыл — принимаешь решение сам.

— Есть.

— И не тащишь его ценой своей машины.

Хромов помедлил ровно столько, чтобы приказ не прозвучал лёгким.

— Есть, товарищ капитан.

Мне Гришин ничего больше не сказал. Пятнадцатого мы дважды крутились над дорогой без боя; серое показывалось у края и уходило, когда я раньше отпускал ручку. В журнале медосмотра после этого появилась короткая строка: «К полётам годен». Строка разрешала взлететь. Договориться с кровью в чужом теле она не могла.

Мы вышли из избы не строем, каждый к своей машине. Дёмин по дороге вынул карандаш из-за уха, помедлил и сунул в карман: в кабине он был ни к чему. Соловьёв задержался у своего ведомого, проверил, как тот застегнул шлемофон, и сам подтянул ему ремень под подбородком. Никакой речи перед боем не получилось. Восемь лётчиков получили высоту противника, направление и задачу; остальное решалось уже не словами.

На стоянке уже запускали моторы. Хромов забрался в кабину, защёлкнул ремни и, пока моторист прокручивал винт, ещё раз свистнул — тот же короткий обрывок без начала и конца. Я слышал его сквозь кашель соседнего двигателя. Потом винт схватил воздух, звук пропал.

Нас вывели под противника поздно.

Пока набирали, стрелка высотомера ползла исправно, но слишком медленно. Земля отступала, река становилась жестяной полосой, а цель уже висела впереди и выше: строй двухмоторных машин, растянутый над западным краем рубежа. Над ним, там, где солнце выбеливало небо, время от времени вспыхивали крылья прикрытия.

Я насчитал две четвёрки и бросил. Между ними могли идти ещё машины, скрытые блеском. Точного числа не требовалось, чтобы понять главное: высота была у них.

Мы поднимались четырьмя парами. Дёмин шёл выше и впереди, Соловьёв держал справа, ещё одна пара — за ним. Хромов висел у меня сзади и справа, не прилипая, но и не отпуская дальше условленного. После переправы он больше не угадывал, куда я поверну. Смотрел и ждал движения машины.

Немцы не спустились нам навстречу. Бомбардировщики продолжали к рубежу, а истребители сохраняли запас сверху. Это могло быть заранее рассчитано, могло оказаться обычной работой прикрытия. Из моей кабины чужого замысла видно не было. Было видно только, что до бомбардировщиков мы ещё не добрались, а нас уже могли бить.

Дёмин качнул крыльями: вижу.

Первая немецкая пара сорвалась сверху почти сразу. Не нырнула в середину нашего строя — прошла по краю, дала короткую очередь по Соловьёву с ведомым и на скорости снова полезла вверх. Соловьёв довернул вслед лишь настолько, чтобы провести огнём, и вернул машину. Всё правильно. Терпеливо. Так он и летал.

Его ведомый отстал.

Сначала на полкорпуса, потом на длину самолёта. Из-под капота тянуло тонкой сизой ниткой. Мотор ещё работал, но машина проседала и не держала места.

Соловьёв увидел. Свалился к нему, встал со стороны нового захода и прикрыл собой. Не полез за немцем, не потерял голову — сделал то, ради чего мы вообще упрямо держались пар.

Вторая немецкая пара пришла не оттуда, куда смотрел он.

Я увидел её слишком поздно: два тёмных креста отделились от белого пятна над первой парой. Соловьёв успел поставить крыло дыбом, пропустить первую трассу за хвостом. Ведомый тем временем нырнул под него и ушёл ниже. Пара сработала — повреждённый получил свои секунды.

Соловьёву их не осталось.

Второй «мессер» ударил сверху-сзади. С правого крыла И-16 полетели клочья полотна и светлые осколки, машина кувыркнулась через нос. Соловьёв ещё раз показался мне в просвете — боком, с целой кабиной, — потом самолёт вошёл в крутое падение. Я искал белый купол, пока его не заслонил собственный капот. Купола не было.

Немцы ушли вверх той же парой. Они ничего не доказывали и не оставались посмотреть.

Семеро.

Повреждённый ведомый Соловьёва всё ещё тянул к своим. Он держался под чужим крылом, а чёрная точка машины его ведущего падала к земле.

Бомбардировщики тем временем дошли до реки. Под их брюхом отделились чёрные точки.

— Бомбы! — крикнул Хромов, хотя слышать нас могли, кажется, только мы двое.

Внизу поднялись первые разрывы. Два легли у западного подъезда к переправе, один — в воде, ещё несколько скрылись в дыму. Мост не исчез: между чёрными столбами мелькнула светлая нитка настила. По ней кто-то ещё двигался, маленький и упрямый.

До бомбардировщиков мы не дотянулись. Истребители снова пришли сверху.

Дёмин дважды качнул машину и пошёл влево-вниз.

Мы знали этот сигнал. Слов через треск не требовалось. Я повторил движение, Хромов лёг за мной; правая пара подтянула повреждённого внутрь. Через несколько оборотов разрозненные машины замкнулись в широкий нисходящий круг. Каждый видел хвост впереди и внешнюю сторону витка. Тот, кто лез к одному, подставлялся следующему.

Немцы били снаружи. Пара проходила по касательной, обжигала край трассой и уходила набором, а её место занимала следующая. Никто не пытался крутиться с нами у земли. Они сохраняли скорость и выбирали момент. Мы расходовали бензин, высоту и руки.

Рация то оживала, то захлёбывалась треском. От Дёмина долетел обрывок: «…внутрь… дымит…» Потом чужое дыхание, щелчок — и снова пусто. Хромов был рядом, его голос держался лучше.

— Вижу справа.

— Держи место.

— Держу.

На очередном заходе немец прошил машину перед нами. Её дёрнуло, левый элерон повис рваным лоскутом, но лётчик не выпал из круга. Его ведомый сместился наружу, принял следующий заход на себя и заставил атакующего отвернуть.

Мы оседали ниже. У земли преимущество немецкой высоты становилось меньше, зато места для ошибки не оставалось. Река выросла из карты обратно в воду; стали видны воронки на подъезде, разбросанные телеги, люди, бегущие к настилу. Переправа стояла. Бомбардировщики уже отворачивали на запад, не строясь для второго захода.

Нам бы продержаться ещё несколько минут и выйти всем, кто остался.

Руки у меня налились усталостью. И-16 не отпускал ручку ни на секунду; каждую машину в круге приходилось держать самому. После нескольких виражей серое один раз тронуло край зрения. Я ослабил натяг, круг на миг распух, Хромов закрыл наружную сторону. Всё по условленному. Зрение вернулось.

— Нормально? — спросил он.

— Нормально. Смотри вверх.

Он мог сказать, что видел. Не сказал.

Сверху справа показалась ещё одна пара. Ведущий шёл чуть впереди, ведомый выше. На коке переднего мелькнул жёлтый цвет — только на мгновение, между солнцем и капотом. Этот маркер я уже видел в прежних боях. Имени он не доказывал, но ошибиться с самой машиной было трудно.

Они выбрали нас с Хромовым.

Ведомый остался выше. Передний начал пикирование по внешнему краю круга, с упреждением на Петькину машину. Чтобы сорвать ему прицел, мне требовалось довернуть навстречу и поднять нос — коротко, резко, пока немец ещё не открыл огонь.

Я потянул.

Тело прижало к сиденью. Ремни врезались в плечи. Небо над прицелом стало выцветать, и почти сразу по краям сомкнулось серое — раньше, чем позавчера. Я уже несколько минут тянул круг, и руки приняли новый рывок свинцовой тяжестью.

Приказ Гришина был прост: не ждать темноты.

Я отдал ручку на ладонь. Снял часть перегрузки. Серое остановилось, но нос И-16 не дошёл до нужной точки. Я остался в сознании и на мгновение открыл внешний сектор.

Немец прошёл через него.

Короткая очередь.

По Хромову.

Петькину машину толкнуло вбок. С капота сорвало лист металла. За кабиной брызнуло тёмным, крыло вздрогнуло, но не сложилось.

— Петька!

Он не ответил.

Я довёл разворот уже без перегрузки, увидел жёлтый кок впереди и дал очередь вслед. Поздно и далеко. Трасса прошла ниже. Немец ушёл вверх к ведомому.

Дёмин свалился на них сверху нашего круга — не погнался, а пересёк линию нового захода. Его ведомый остался сзади и прикрыл. Жёлтый кок отвернул. Второй «мессер» прошёл над ними и тоже полез вверх.

Из-под его капота потянулся белый дым. На ветровом стекле блеснули брызги, потом дым потемнел, прижался к левому борту. Между створкой капота и крылом показался огонь — сначала узкий, рваный потоком, затем длиннее.

— Петька, вниз! На площадку! Слышишь меня?

В наушниках что-то хрипнуло.

— Слы… Веду.

Одно слово. Больше рация его не передала ничего.

Хромов вывалился из круга к востоку. Я пристроился слева и чуть выше, оставляя расстояние: в дыму легко было столкнуться и потерять обоих. Дёмин с ведомым держались над нами. Остальные уходили ниже, прикрывая две повреждённые машины. Немецкие пары ещё несколько раз показались сзади, но к нам не спустились: собрались возле своих бомбардировщиков и отвернули на запад.

Пламя росло. Оно било из-под капота, ложилось вдоль борта и на каждом рыскании приближалось к кабине. Хромов держал машину неровно: то заваливал левое крыло, то резко подбирал. Один раз И-16 клюнул носом так глубоко, что я решил — всё. Но Петька выровнял его у самой земли.

— Прыгай, если не видишь! — кричал я. — Петька, прыгай!

Он не прыгнул. Не мог открыть ремни, не слышал, решил дотянуть — я не знал. Высоту мы уже потеряли, земля шла близко и быстро. Я перестал кричать про парашют.

— Полоса впереди. Чуть левее. Держи левее.

Он повёл левее.

Аэродром показался за лесной полосой: серый прямоугольник, тёмные точки машин под деревьями, санитарная полуторка у избы. Кто-то на земле уже увидел дым. По краю поля побежали люди.

Я качнул крыльями Дёмину и показал вниз. Он остался над Хромовым, а я вырвался вперёд, прошёл над полосой, обозначая заход. С земли дали ракету. Цвет я не разобрал в дыму, но люди оттаскивали с кромки бочки и тележки, освобождали поле.

Хромов вышел к полосе без шасси: не стал тратить последние секунды на рукоятку. Винт у него ещё тянул, потом дёрнулся и встал. И-16 сразу просел.

— Нос держи! Петька, держи!

Машина коснулась земли брюхом, подпрыгнула, ударилась снова. Её развернуло поперёк полосы. Правое крыло зарылось в грунт, хвост хлестнуло вокруг, из-под капота выплеснулось пламя. И-16 пропахал ещё несколько саженей и замер у самой кромки.

Я прошёл над ним, не имея места сесть. Внизу к горящей машине бежали Лунин, мотористы, люди от санитарной полуторки.

Кабина не шевелилась.

Из неё никто не выбирался.

Глава 14 «Санинструктор»

На втором круге огонь дошёл до кабины.

Я видел это сверху и ничего не мог сделать. Хромов лежал в своём И-16 ниже линии борта, ремни держали его в кресле. Лунин уже стоял коленом на корне крыла. Двое мотористов забрасывали капот брезентом, но пламя вырывалось из-под него и лизало козырёк кабины. Ещё двое тянулись к пряжке ремней. Машина дымила так густо, что люди исчезали в чёрном облаке и появлялись снова.

Я выпустил шасси. Полоса была занята поперёк, садиться приходилось с краю, по траве. Дёмин прошёл надо мной, качнул крыльями и остался ждать остальных. Я коснулся земли, удержал машину от разворота, вырулил к стоянке и только там выключил зажигание. Пока винт дёргался перед глазами, я уже отстёгивал ремни.

Через поле бежалось долго. С каждым шагом казалось, что за спиной сейчас ударит и обдаст жаром, но взрыва не было. Горели моторный отсек, краска, бензин на земле. Брезент на капоте почернел, один моторист сбивал с него огонь лопатой песка.

Хромова успели вынуть из открытой кабины. Лунин с мотористом подняли его под спину и колени, перевалили через откидной борт и положили на расстеленный чехол. Лётный комбинезон на груди и левом плече обгорел; там, где ткань пристала, её не трогали. На лице блестела копоть. Он дышал — редко, с хрипом.

От санитарной машины подбежала женщина в выцветшей пилотке. Тяжёлая, немолодая, с серыми волосами, выбившимися из-под пилотки. Все называли её Осиповной; фамилию я тогда не знал.

Она присела возле Петьки, приложила пальцы к шее, заглянула ему в рот.

— Носилки сюда. Живо. Лицо не трите. Прилипшее не отдирать.

Я потянулся к Хромову.

— За этот край берись, лётчик. Ровно держи.

Носилки подали со второй попытки. Один ремень зацепился за обломок крыла, Осиповна отшвырнула его сапогом и сама взялась у изголовья. Мы подняли Петьку. Он застонал один раз, совсем тихо, и больше не издал ни звука.

Мимо нас бежали к машинам вернувшиеся лётчики. Их было четверо. Повреждённого ведомого Соловьёва вели под руки; по щеке у него текла кровь, но шёл он сам. Со мной и Хромовым — шестеро. Дёмин ещё не сел. Соловьёва не было.

Я увидел это, сосчитал и продолжил нести. Сейчас у меня было четыре ручки носилок, сапоги Осиповны впереди и дверь санитарной избы. Этого хватало до следующего шага.

В избе стояли четыре топчана и один стол, застеленный кипячёным полотном. На двух топчанах лежали раненые с перевязанными головами; третьего держали для тех, кого привозили с поля. Хромова положили на стол.

Полковой врач прибежал вслед за нами, ещё застёгивая гимнастёрку. Осиповна уже ножницами срезала свободные клочья комбинезона. То, что прилипло к коже, оставляла на месте. Врач осмотрел лицо, грудь, руки, выслушал дыхание и коротко велел готовить сухие повязки и укол. Потом спросил, сколько Петька пробыл в огне.

— Не знаю, — ответил я. — После остановки меньше минуты. До того горело из-под капота.

— Сознание терял?

— В воздухе отвечал. Потом не отвечал.

Это были нужные ему сведения. Всё остальное — жёлтый кок, недоведённый разворот, открытый сектор — в избе ничего не меняло.

Осиповна вымыла руки из жестяного рукомойника, вытерла их чистым полотном и стала подавать врачу перевязочный материал. Двигалась она медленно только с виду. Пока я успевал понять приказ, нужная вещь уже была у неё в руках.

— Держи кисть, — сказала она мне. — Не за пальцы. Выше.

Я держал целее обожжённую руку Петьки, пока врач закрывал ожоги сухими повязками. Пальцы у него подрагивали. На ногтях осталась земля с полосы.

— В госпиталь повезём? — спросила Осиповна.

Врач ещё раз послушал дыхание.

— Машину готовьте. Пока не трогать. Пульс проваливается.

Он не сказал ни «выживет», ни «не выживет». Осиповна тоже не спросила. Она поправила под Петькой простыню так, чтобы складка не давила на спину, прикрыла его лёгким одеялом и перешла к раненому на соседнем топчане. У того повязка на виске промокла; Осиповна сменила наружный слой, не разбирая всё заново.

Меня оставили сидеть у стены. Я смотрел, как грудь Хромова поднимается под одеялом, и каждый раз ждал следующего движения.

Гришин пришёл после сумерек. На нём всё ещё была лётная куртка. Сначала поговорил с врачом у двери, потом подошёл ко мне.

— Мост цел, — сказал он. — Подъезд разворотило, настил держится. По нему движение восстановили.

Я молча принял эту строку. Она была для Петьки, если он очнётся.

— Соловьёв не вернулся, — продолжил Гришин. — Купола никто не видел. Его ведомый сел. Ещё две машины повреждены, люди целы.

С Хромовым получалось три повреждённых. Одна из них уже догорала у края поля.

— Кто бил по вам?

— Истребитель с жёлтым коком. Тот же знак, что встречали раньше. Кто сидел в кабине, не знаю.

Гришин посмотрел на меня внимательнее.

— Правильно. Не знаешь — так и пиши. На утренний вылет тебя не ставлю.

— Я годен.

— Это не просьба. Посидишь здесь, пока врач не выгонит. Потом четыре часа сна. Дёмин утром поведёт.

Он положил ладонь на край топчана, не касаясь Хромова. Постоял так несколько секунд и вышел.

Ночь устроилась в избе без темноты. Под потолком коптила лампа, у стены горела маленькая коптилка. Врач дважды возвращался к Хромову, слушал грудь, считал пульс и уходил к новым раненым, которых привозили с дороги. Санитарную машину всё держали готовой. Ехать было нельзя: Петька слабел быстрее, чем освобождалась дорога.

Осиповна работала одна только короткими промежутками. То появлялся санитар, то врач, то шофёр приносил воду. Но каждый раз, когда Хромов начинал метаться, первой рядом оказывалась она. Проверяла повязки, смачивала ему губы, поправляла одеяло. Уколы делала только после того, как врач называл ампулу и время.

— Осиповна, вы присядьте, — сказал я под утро.

— Сядешь — ноги вспомнят, что устали.

Это была самая длинная её реплика за ночь.

Она заметила, что я держу Петьку за запястье, будто сам могу удержать там пульс.

— Не жми. Просто ладонь положи.

Я положил ладонь поверх его руки. Кожа на пальцах оставалась тёплой. Хромов не открыл глаз.

Этой же рукой он позавчера показывал мне, как заранее напрягать ноги и живот перед перегрузкой. Не объяснял, откуда знает, не спрашивал, почему ведущему приходится учиться у ведомого. Просто встал возле топчана, упёрся ладонями в бока и заставил повторить трижды. Потом первым после каждого вылета спрашивал, чисто ли в глазах. Гришин приказал ему докладывать за меня, и Петька ответил «есть» так быстро, что я тогда рассердился.

Теперь ногти с землёй лежали неподвижно под моей ладонью. Я мог перечислить всё, что он сделал правильно в последнем бою: держал место, предупредил о бомбах, принял внешний сектор, повёл горящую машину к полосе. Перечень не менял дыхания. Я всё равно продолжал его составлять — не для оправдания, а потому что без счёта фактов в голове сразу возникал один и тот же кадр: серое поле зрения, нос ниже нужной точки, трасса по правому борту.

За стеной проехала машина. Я поднялся, думая, что пришли за ним. Осиповна выглянула в сени и вернулась.

— Не за нами. Сядь.

Я сел. Она не обещала следующую машину и не объясняла, сколько Петьке осталось. Поставила возле меня кружку с остывшей водой и велела пить самому. Только тогда я заметил, что язык прилип к нёбу, а пальцы снова дрожат — не от перегрузки, от пустоты после неё.

Под утро он очнулся.

Дыхание изменилось. Я наклонился.

— Петька.

Глаза открылись не сразу. Нашли меня.

— Мост? — выдохнул он.

— Стоит. Машины идут.

Он услышал.

Губы сложились трубочкой. Привычное движение. Короткий свист вниз.

Воздух вышел без звука.

Петька попробовал ещё раз. В груди захрипело.

— Не надо.

Я накрыл его руку своей.

Он больше не пробовал.

Глаза закрылись. Между вдохами стало слишком далеко.

Один. Пауза. Ещё один.

Потом — ничего.

Я ждал.

Позвал Осиповну.

Она подошла, проверила пульс на шее, послушала у рта. Расправила край повязки, хотя поправлять уже не требовалось.

— Хромов Пётр? — спросила она.

— Пётр.

— Младший лейтенант?

— Да.

Осиповна записала в журнал фамилию, звание и время. Затем накрыла ему лицо простынёй.

В графе причины она вывела несколько коротких слов. Не «удержал переправу», не «посадил горящую машину». Для журнала существовали ожоги и смерть на медпункте. Всё остальное предстояло сохранить тем, кто видел.

На соседнем топчане застонал раненый. Она закрыла журнал и пошла к нему.

Хромова вынесли в сени и положили на носилки у стены. Соловьёва там не было: его машина упала за лесом, и поисковая команда ещё не вернулась. Рядом лежала аккуратно сложенная шинель, которую позже дадут накрыть Петьку перед выносом.

Я вымыл руки над тазом. Вода стала серой от копоти. Под ногтями осталась тёмная полоска; я тёр её мылом, пока Осиповна не отобрала кусок.

— Кожу сдерёшь.

Я опустил руки. От меня ждали слёз, ярости, хотя бы удара кулаком по стене — не люди, я сам ждал. Ничего не пришло. В голове теснились мелкие обязанности: сказать Гришину точное время, проверить, записали ли Хромова, узнать о поисковой команде, не дать списать жёлтый кок за имя пилота. Такой порядок мог показаться холодом. На деле он был единственной перегородкой между мной и простынёй в сенях.

Когда я обернулся, Осиповна уже смотрела на меня. Без жалости и без настороженности — как ночью смотрела на повязку, проверяя, держит ли. Потом вернула мыло на край рукомойника и пошла в избу. Никакого утешения она не предложила. За это я запомнил её лучше, чем запомнил бы речь.

На дворе рассвело. Механики уцелевших машин уже начинали осмотр, но моторы не запускали. Гришин исполнил приказ: утренний вылет перенесли, Дёмин ждал задачи у штаба. У обгоревшего И-16 выставили часового, пока оружейники не снимут ленты и не проверят, что осталось от боекомплекта.

Лунин сидел на перевёрнутом ящике возле своей землянки. Ладони у него были перевязаны полосами марли — обжёг, когда тянулся к ремням. Увидев меня, он поднялся.

— Умер?

— На рассвете.

Лунин посмотрел в сторону санитарной избы.

— Соловьёва нашли?

— Пока нет.

Он снял с ящика пилотку, надел. Его взгляд задержался на моём лице, потом на вымытых руках. Я ждал обычного вопроса — как держусь, что было в бою, почему не дожал. Лунин спросил другое:

— Ремни у тебя после посадки не прихватило?

— Нет.

— Всё равно проверю.

Он ушёл к стоянке, держа перевязанные ладони перед собой, и ни разу не обернулся.

В палатке никого не было. Тетрадь лежала на топчане Дёмина там, где он оставил её перед вылетом. Планшет стоял у ножки. Я перенёс тетрадь к своему месту, открыл чистый разворот и сначала написал два имени.

Соловьёв — не вернулся; парашюта не видел.

Хромов — умер после посадки.

Ни «погиб по моей вине», ни «сбит Ланге» я не написал. Первое было выводом, который нельзя измерить. Для второго у меня имелся только жёлтый кок.

Ниже пошли наблюдения.

Предупреждение пришло поздно: противник начал с высоты. Первая пара связала Соловьёва, вторая ударила по нему, когда он выводил повреждённого ведомого. Значит, одной пары прикрытия для повреждённой пары недостаточно, если противник сохраняет эшелон сверху. Нужен заранее назначенный резерв; он не должен уходить за первой атакой вниз.

Оборонительный круг позволил семерым оторваться от прикрытия и спуститься к своим. Он не остановил заходы и не вернул высоту. Значит, круг — способ выйти из боя, а не место, где можно ждать победы.

У меня сужалось зрение. Я разгрузил машину раньше потери сознания. Остался в строю, но на несколько секунд открыл внешний сектор. Рядом поставил две черты: раннюю разгрузку не отменять; ведомому заранее знать, кто принимает внешний сектор, если ведущий разгружается.

Потом нарисовал четыре пары — не красивыми ярусами, а так, как они действительно распались в бою. Отдельно отметил Дёмина и его ведомого: они не погнались за жёлтым коком, а пересекли повторный заход и вывели нас домой. Это тоже было фактом.

Карандаш дважды ломался о бумагу. Я точил его ножом и продолжал.

Дёмин вернулся, когда на странице появился первый вариант нового порядка. Он снял планшет, положил на свой топчан и не спросил про Хромова: пустое место у входа и моё лицо уже ответили.

— Что пишешь?

Я развернул тетрадь.

Он прочёл стоя. Палец остановился на словах «верхний резерв».

— Из кого? Восемь машин — это четыре пары. Одну оставим наверху, к бомбовозам пойдут шесть. Повреждённого выводить второй парой — останется четыре.

— Знаю.

— Тогда это тоже строкой. Иначе прочтут как бесплатное усиление.

Я дописал на полях: «Цена — меньше машин в первой атаке».

Дёмин сел напротив, взял обломок карандаша и на пустом листе повторил наш круг. Не ровный, каким его рисуют перед вылетом, а растянутый: повреждённая машина внутри, снаружи две пары противника, наверху оставшаяся пара.

— Соловьёв всё сделал по приказу, — сказал он. — К своему спустился. Первого отогнал. Если напишем только про резерв, молодые решат, что он сам подставился.

— Поэтому возле его имени будет: «ведомого вывел».

Я дописал. Рядом оставил пустое место для показаний спасённого лётчика. Мы оба видели бой из других углов; присваивать ему последние секунды Соловьёва было нельзя.

— Круг? — спросил Дёмин.

— Сработал как отход. Не как запрет немцу входить.

— Так и пиши. А сигнал был виден всем.

Это мы тоже внесли: два качка, снижение, повреждённых внутрь. Семеро поняли этот порядок без общей радиосети.

Дёмин долго смотрел на две фамилии сверху. Потом закрыл свой планшет.

— Гришину я доложу про резерв сам. Ты сейчас скажешь — он услышит вину вместо расчёта.

— А её нет?

— В расчёте — не должно быть.

Он вышел, оставив мне свой карандаш: мой укоротился до двух пальцев, а работа оставалась незаконченной.

Позже на постановлении ГКО я увидел ту же дату — 17 июля 1941 года. В Москве органы Третьего управления НКО преобразовали в особые отделы и передали НКВД. До нашего аэродрома новая вывеска дошла не в это утро: у Веселова оставались прежнее название должности и та же папка. Перемена догнала полк позднее.

Когда Лунин вошёл, страница была исписана донизу. Он не заглядывал через плечо. Увидел два имени сверху, стружку карандаша на одеяле и чертёж из четырёх пар.

— Гришин велел тебе спать, — сказал он.

— Допишу последнюю строку.

Я записал: «При повреждении одной пары верхний резерв прикрывает её выход. Общий сигнал — до боя».

Лунин постоял у входа лишнюю секунду. Вопрос у него был — это слышалось в паузе. Но он только опустил полог, заслонив утренний свет, и ушёл.

Глава 15 «Цена»

Поисковая команда вернулась утром восемнадцатого.

Грузовик вышел из-за леса на малом ходу. На подножке стоял красноармеец, одной рукой держался за дверцу, другой прижимал к груди планшет Соловьёва. В кузове под брезентом угадывалось длинное неподвижное возвышение.

Лётчики со стоянки подошли сами. Никто не звал. Мотористы остались у машин, но работа там тоже стихла: не звякал инструмент, не кашлял опробуемый двигатель. Слышно было, как грузовик давит траву.

Старший команды спрыгнул у штабной избы, отдал Гришину планшет и документы. Докладывал вполголоса. Машину нашли в овраге восточнее места боя. Сомнений, кто сидел в кабине, не было. О том, что осталось от И-16, капитан спросил отдельно; ответ выслушал и велел занести потерю в донесение.

Дёмин стоял рядом со мной. В руке у него была та самая тетрадь. На вчерашнем развороте под фамилией Соловьёва оставалась пустая строка для показаний спасённого ведомого.

Ведомый пришёл сам. Его И-16 со вчерашнего вечера стоял на козлах: техники сняли искромсанный элерон, под крылом лежали светлые обломки нервюр. Лётчик остановился перед Гришиным, доложил по форме, но дальше сбился.

— Не торопись, — сказал капитан. — Говори только что видел.

— После первого захода мотор у меня дымить начал. Тяга падала. Товарищ Соловьёв спустился, встал сверху-слева. Велел тянуть к своим. Первого немца отогнал. Потом ещё двое сверху пришли. Я их поздно увидел.

Он посмотрел на брезент в кузове и замолчал.

— Соловьёв мог уйти? — спросил Дёмин.

— Один — мог. Наверное. Со мной остался. Я потому и вышел.

Последнее он произнёс сердито, будто кто-то уже успел приписать ему чужую смерть. Дёмин раскрыл тетрадь на ладони. Карандаш у него задержался над строкой.

— «Мог уйти» не пишем, — сказал я. — Этого никто не проверит.

Ведомый резко повернулся ко мне.

— Я же говорю: из-за меня остался.

— Пишем: остался с повреждённой машиной, прикрыл от первого захода, ведомый вышел. Этого достаточно.

— Для чего достаточно?

Я не нашёл ответа, который не прозвучал бы обидой. За жизнь — нисколько. Для разбора — полностью.

Дёмин написал и дал лётчику прочесть. Тот прошёл строку дважды, вернул тетрадь.

— Всё так.

Под брезентом лежал человек, который сделал всё так. Эта формулировка не вернула его и не объяснила, почему вторая немецкая пара сохранила высоту, пока мы расходовали себя внизу. Зато она не позволяла превратить Соловьёва в удобного покойника, на которого можно свалить ошибку живых.

Хоронили его и Хромова к вечеру, на опушке за стоянками. Место братской могилы выбрал Гришин. Писарь ещё до построения перепроверил фамилии и звания; рядом с землёй лежала дощечка, на которой вывели две строки. Краска в фамилии Соловьёва ещё блестела.

Лунин пришёл с перевязанными ладонями и встал возле техников. Лопату ему не дали. Он раз попробовал поправить край бинта зубами; моторист рядом молча перехватил его запястье и сделал сам. Старшина не поблагодарил, только перестал мешать.

Гришин назвал обоих по имени и званию. Сказал про выполненную задачу и про уцелевшую переправу. Не сказал, что потери были не напрасны. Я был ему за это благодарен.

Когда тела опустили, отделение у края опушки дало три холостых залпа. Первый прокатился над полем и вернулся от леса редким эхом. На втором кто-то позади меня вздрогнул. Третий оказался короче остальных: одна винтовка запоздала, и отдельный сухой щелчок догнал общий уже после тишины.

Землю засыпала назначенная команда. Ведомый Соловьёва стоял рядом с Дёминым и смотрел, как исчезает брезент. Я держал пилотку в руке. Под ногтями ещё оставалась тёмная кайма после того, как мы вытаскивали Хромова из кабины; вода и щётка взяли не всё.

В старой тетради имелись два результата одного боя: Соловьёв сохранил ведомого, Хромова мы не сохранили; шесть других машин вернулись, две требовали ремонта, две не подлежали восстановлению. Из этих строк нельзя было вывести, сколько людей пара «спасла бы» при другом строе, потому что для такой арифметики не существовало второй войны, проведённой рядом при тех же высоте, солнце и решениях противника.

Я мог записать лишь то, что сделал сам: разгрузил машину прежде, чем потерял сознание, на несколько секунд открыл внешний сектор, после чего Хромов попал под очередь. Если бы я продолжил тянуть, дальше начинался не факт, а удобная пытка: успел бы; не успел бы; потерял бы сознание; убил бы нас обоих. У этой пытки было сколько угодно ответов, и ни одного проверяемого.

Раннюю разгрузку мы оставили правилом, а рядом дописали порядок подхвата внешнего сектора. Так исправляют порядок после отказа: сохраняют то, что удержало машину в воздухе, и закрывают обнаруженную щель. Моей доли в случившемся это не отменяло; следующий ведомый зато получал лишний шанс.

После команды «разойдись» люди потянулись к стоянке. Там ждали две повреждённые машины и вечерние работы. Спасённый лётчик задержался у дощечки, потом догнал нас с Дёминым.

— Товарищ младший лейтенант, — окликнул он меня. — В строке про Соловьёва так и останется?

— Останется.

— Чтоб не написали, будто оторвался?

— Не напишут.

Он ушёл, приняв ответ. Это было единственное обещание, которое я мог дать у свежей земли и выполнить собственными руками.

Утром девятнадцатого Гришин собрал нас в штабной избе: Дёмина, меня и двух ведущих, которым предстояло первыми поднять новые группы. На столе лежала карта вчерашнего боя. Костяшки капитана один раз ударили по краю стола.

— До особого указания, — сказал он, — уставный клин из трёх машин для боевых вылетов отменяю. Основной порядок эскадрильи строим из пар. Меньшая единица — ведущий и ведомый. Группы — четыре, шесть, восемь машин, сколько даст исправность и задача. По одному к паре не пришиваем.

Он оглядел нас, задержался на каждом.

— Это не награда Соколову и не памятник погибшим. Приказ мой. Отвечаю я. Теперь докажите, что он не красив на бумаге, а годится в воздухе.

Один из ведущих, старший лейтенант с серым от пыли воротником, ткнул пальцем в схему.

— Восьмёркой понятно. Четыре пары. А если исправных шесть и бомбовозы идут большой группой? Верхнюю пару оставим — в первую атаку войдут четверо.

— Именно, — сказал Дёмин. — Резерв не бесплатный.

Он повернул к ведущему тетрадь. На полях вчерашнего разворота стояло: «Цена — меньше машин в первой атаке».

— А если их сверху не будет? — спросил старший лейтенант.

— Тогда двое зря сохранят высоту, — ответил я. — Если резерв спустится без команды, а вторая пара противника окажется, заплатим повреждённой машиной. Командир группы решает до вылета: выделяет верхних или входит всеми. После первой атаки решение уже опоздало.

— Удобно, — сказал он. — Любой исход объяснить можно.

Гришин не вмешался. Ждал, что я отвечу сам.

— Поэтому записываем решение до вылета. Кого оставили, на какой высоте, по какому сигналу вводить. После боя сверяем с тем, что было. Если ошиблись — так и пишем.

Старший лейтенант ещё посмотрел на меня, потом убрал палец с карты.

— Это годится.

В прежней жизни для такого разговора потребовались бы комиссия, стенограмма и кофе, который всё равно успел бы остыть. Здесь стенограмму заменял огрызок карандаша. Кофе не было вовсе. Смысл от этого проще не становился.

Гришин перевернул карту. На чистой стороне Дёмин начертил четыре пары и растянутый круг.

— Теперь отход, — сказал капитан. — Вчера сигнал поняли все. Два качка, разворот со снижением, повреждённых внутрь. Оставляем?

— Оставляем, — ответил один из ведущих. — Но молодые уже говорят, будто в круге немец не сунется.

— Сунется, — сказал Дёмин. — Вчера сунулся. Круг дал нам выйти и держать повреждённых внутри. Высоту не вернул, атаки не прекратил.

Гришин взял карандаш и перечеркнул аккуратную окружность, оставив на бумаге разомкнутую дугу.

— Значит, так и учить: порядок для организованного выхода. Не крепость. Встал в него — продолжаешь уходить к своим. Кто решит крутиться до пустых баков, тот сам немцу работу закончит.

Следующей была моя разгрузка. Гришин не смягчил формулировку и не отвёл глаза.

— Ведущий почувствовал серое — снимает перегрузку. Это остаётся. Но ведомый не должен ждать, пока ему объявят, что ведущий на несколько секунд выпал из сектора. Как распределим?

Мы спорили дольше, чем о верхнем резерве. В одной паре ведомый видел ведущего; в группе из нескольких пар внешний сектор можно было передать соседней. Но единое правило на все случаи получалось лживым: высота, строй и направление атаки меняли задачу быстрее команды.

Дёмин предложил назначать прикрывающую пару заранее. Старший лейтенант возразил, что при четырёх машинах это свяжет половину группы. Я нарисовал два варианта: для отдельной пары и для группы. В первом ведомый смещался наружу и держал противника, не пытаясь повторять каждый вираж ведущего. Во втором край принимала назначенная пара прикрытия.

— А если ведомый молодой? — спросил Гришин.

Я увидел Петькино крыло на внешней стороне круга. «Нормально?» — спросил он тогда. Потом сделал всё, о чём мы успели договориться, а от меня своих двух секунд не получил.

— Тогда ведущий не имеет права ставить его туда без тренировки, — сказал я. — На земле прогнать сигнал и манёвр. Не понял — другой ведомый или другая задача.

— Машин мало, людей ещё меньше.

— Поэтому и нельзя считать любого готовым.

Капитан сцепил руки за спиной. Его пальцы чуть дрожали после бессонной ночи, но голос держался ровно.

— Записывай, Дёмин. До первого вылета ведущий назначает лётчика на внешний сектор при разгрузке. Сигнал рукой или качком — один для группы. Самочувствие от командира не скрывать. За это наказывать не буду. За скрытое — отстраню.

— И за круг, — напомнил Дёмин.

— Круг только на выход. Повреждённых внутрь. Пара сверху, если назначена, не уходит за первым противником вниз без команды. Всё.

Он протянул мне тетрадь.

— Теперь твоё.

— Тетрадь Дёмина.

— Была. Он и так половину тебе отдал. Заведёшь рабочую. После каждого боя: задача, построение, что видели, что сработало, что не сработало, чем заплатили. Без победных арифметик на трёх вылетах. Дёмин проверяет и подписывает как второй участник разбора. Если не согласен — его мнение отдельной строкой.

Дёмин подвинул ко мне заранее приготовленную школьную тетрадь в серой обложке. На первой странице уже стояла дата: 19 июля 1941 года. Ни названия, ни фамилии.

Я написал сверху: «Рабочие замечания по воздушному бою». Слово «наставление» даже не рассматривал. Для наставления требовалось знать ответы. У нас пока лучше получались вопросы, записанные до того, как на них начинали врать.

— Один бой закона не даёт, — сказал Дёмин, прочитав заголовок.

— Поэтому замечания.

— Тогда подпишусь.

Гришин развернул к себе лист с будущим приказом. Внизу оставалось место для его фамилии.

— Письменное объяснение Веселову уже ушло, — сказал он. — Назад не вытащим и делать этого не станем. За порядок пары отвечу сам: принят по итогам боёв эскадрильи. Это правда. Но не вообрази, Соколов, будто полезный приказ закрывает вопросы о том, откуда ты всё берёшь.

— Не воображаю, товарищ капитан.

— Вот и хорошо. Веселов умеет ждать. Мы тоже будем работать не торопясь.

Капитан подписал лист. Дёмин поставил дату на схеме. Я забрал новую тетрадь; на обложке остался серый след от большого пальца, и бумага впитала его легче, чем ответы.

Лунин ждал у моей машины после вечерней проверки.

Обе ладони оставались в бинтах. Работать ими он не мог и злился на это без единого слова: стоял возле открытой кабины, а молодой моторист по его указанию тянул тягу и называл ход. На каждый ответ старшина щурился поверх очков, будто сам ход руля мог соврать ему из жалости.

— Ещё раз от упора до упора, — велел он.

Моторист повторил. Элероны отклонились, хвостовое оперение отозвалось без рывка.

— Хватит. Ступай к третьей.

Парень ушёл с инструментом. Лунин дождался, пока он отойдёт за соседнюю машину.

— Вчера не спросил, — сказал старшина. — Руки мешали. Сегодня спрошу. Где тебя так учили?

— В аэроклубе.

— В аэроклубе учили не врать механику. Остальному — глядишь, потом.

Я положил новую тетрадь на крыло. Лунин прочёл заголовок, в записи не полез: красную очередь он тоже сперва проверял на машине.

— Что именно тебя не устраивает?

— Меня машина устраивает, когда держит. Человек — когда говорит, что знает, а чего не знает. Ты с мотором не умничаешь: если не понимаешь, зовёшь меня. А в воздухе иногда говоришь так, будто уже видел, чем кончится. Потом ошибаешься в простом, чего наш инструктор не забыл бы. Край у знания есть у всякого. У твоего край всё время в другом месте.

Я мог ответить про книги, память, наблюдательность. Каждое объяснение по отдельности выглядело правдоподобно. Вместе они уже однажды легли на стол Веселова чистым листом, который следовало заполнить.

Лунин снял очки. Дужку пришлось подцепить краем бинта; со второй попытки получилось. Он щурился на закат и ждал.

— Допустим, сам дошёл.

— До пары — допустим. До осмотра — мы вместе дошли, не присваивай. До немецкого терпения Дёмин дошёл. А ты всё это стыкуешь раньше, чем остальные успевают назвать. Так бывает, если учили. Только в твоей бумаге такой школы нет.

— Веселову скажешь?

Лунин надел очки обратно.

— Если бы хотел, не ждал бы вечера. Я хочу знать, что чиню. Машину твою знаю. Про тебя — нет.

За лесом опускалось солнце. На стоянке один за другим накрывали капоты чехлами. У штабной избы писарь зажёг коптилку, и в окне появилось жёлтое пятно. Времени на красивый ответ было сколько угодно. Правдивого — на одну строку.

— Я знаю больше, чем имею право объяснить.

Лунин не переспросил. Повернул голову к машине, словно ответ пришёл не от меня, а из-под капота и теперь его следовало выслушать до конца.

— Имеешь право или можешь?

— И то и другое.

— Для кого знаешь?

— Для наших.

— Это я видел. Потому и спрашиваю здесь.

Он прислонился плечом к крылу. Бинты на ладонях уже проступили жёлтым у основания пальцев.

— Всего не скажу, Тимофей Ильич.

— Всего мне и не надо. Мне одного нельзя: чтоб ты меня сделал соучастником вранья, а я об этом не знал.

— Не сделаю.

— Уже сделал немножко. Твою мысль с красной очередью я провёл; семь мест мы сами выбрали. Порядок взлёта тоже через мои руки прошёл. Веселов спросит, откуда пошло, моя фамилия там найдётся.

— Я не прошу скрывать факты.

— Правильно. Потому что не стану.

Он оттолкнулся от крыла, подошёл к доске осмотра. В пустой клетке напротив тяг управления моторист уже поставил время и свою фамилию. Лунин прочёл, сверился с машиной и только тогда взял карандаш двумя забинтованными пальцами. Подпись вышла кривее обычного.

— Командир спросит, что видел, — скажу. Веселов спросит — тоже скажу. Что ты предложил, что вышло, где ошибся. За тебя лгать не буду.

— Я понял.

— Не понял ещё. — Он вернул карандаш на полку. — Догадку мою спрашивать станут — отвечу, что догадка. В бумагу её сам не понесу. Где ты учился и кто тебе помогает — не знаю. Так и скажу: не знаю.

Он постучал краем бинта по новой тетради.

— Эту тоже по порядку веди. Дата. Кто был. Кто подтвердил. Где не сошлось — не подчищай.

— Дёмин подписывает вторым.

— Тогда годится.

— А если однажды не сойдётся главное?

Я спросил и сразу пожалел: вопрос получился просьбой выдать доверие вперёд.

Лунин посмотрел поверх очков.

— Главное тоже проверим.

Он подвинул доску осмотра к свету из штабного окна. В строке о тягах стояли две фамилии: моториста, который двигал управление, и старшины, который видел движение.

— Вот мой порядок, Соколов. Факт — ставлю в бумагу. Догадку — нет.

Глава 16 «Письмо»

Через три дня после разговора с Луниным почта привезла вопрос, на который у меня не было ни факта, ни ответа.

Полуторка пришла под вечер. Писарь вынес из кабины фанерный ящик, поставил его на пустую бочку и полез следом — конопатый, тонкий, в гимнастёрке с чужого плеча. Стоять на бочке ему пришлось затем, чтобы его видели из-за самолётов и людей. Фамилии он выкликал торжественно, как награждённых.

После каждой кто-нибудь протискивался вперёд, получал треугольник и сразу отходил подальше. Кто за хвостовое оперение, кто за капонир, кто просто поворачивался спиной к остальным и разворачивал письмо на ладони. Остальные не расходились. Слушали.

Пожилому мотористу из соседней эскадрильи ничего не досталось. Он трижды менял место, словно писарь мог не заметить его между чужими плечами. Когда ящик опустел, моторист ещё постоял перед бочкой, потом поправил на плече ремень комбинезона и ушёл к стоянке. Писарь проводил его глазами, пошарил по углам ящика ещё раз и только после этого выкрикнул:

— Соколов!

Я отозвался раньше, чем подумал, кого зовут.

— Тебе, — сказал писарь. — Дождался.

Письмо было одно. Почерк — круглый, старательный, школьный. Не материн: Мария Фёдоровна ставила буквы по одной, с нажимом, будто вырезала их в бумаге. Здесь строки теснились, чуть поднимаясь к правому краю. Обратный адрес я прочёл уже после имени.

Анастасия Волкова.

Настя.

Та самая, которой я обещал написать отдельно и не написал. Всякий раз находилось дело, а если дела не находилось — усталость. На самом деле я откладывал один вопрос: как отвечает девушке человек, занявший место её жениха?

Я ушёл за крайний капонир, сел на пустой ящик и развернул треугольник. Сгибы протёрлись до белых полос. На одном углу бумага надорвалась; Настя подхватила надрыв двумя стежками простой нитки, ещё дома, до отправки. Письмо чинили раньше, чем оно дошло до меня.

«Здравствуй, Андрюша, — писала она. — Пишу тебе первая, ты не серчай. Адрес у Марии Фёдоровны переписала, тот, что ты до войны давал. Может, дойдёт. Ты, может, и сам собирался, да не до того тебе там. Я понимаю».

Она начала с покоса. Сено уродилось доброе, сухое, только вывозить его почти не на чем: лучших лошадей забрали, остались две старые да жеребёнок, которого ещё не приучили к оглоблям. Копны стаскивали к дороге на волокуше, впрягались по двое; Настя натёрла верёвкой плечо, приложила подорожник и назавтра снова пошла в луга. Об этом она сообщала как о погоде — без жалобы, даже с досадой на собственную кожу: «Нарастёт новая, не барыня».

Марии Фёдоровне помогала через день: ставила с ней сено, носила воду, доила корову, если у той к вечеру ломило поясницу. Мать пробовала отсылать её домой пораньше, но Настя оставалась до темноты, а потом шла через овраг одна и брала с собой хворостину — не от людей, от собак. Про младшую сестру сообщила одной строкой: та сердится, когда её гонят от тяжёлой работы, и всё равно берётся за другой конец корзины. «Твоя порода», — приписала Настя и поставила точку сильнее прочих.

Про фронт Настя не спрашивала. Только передала, что у сельсовета толкуются всякое и лучше никого не слушать, пока сам Андрей не напишет.

«Яблони у вас нынче все в завязи, — шла следующая строка. — Мария Фёдоровна говорит, хозяина дожидаются. Я тебе к приезду намочу антоновки, ты кислое любишь. Помнишь, как мы…»

Дальше было зачёркнуто. Карандаш прошёлся по словам столько раз, что бумага продавилась и стала мягкой. Настя не стала переписывать письмо набело. Оставила дырку там, где было общее воспоминание.

Потом она будто между прочим пожаловалась на косу.

«Мать твоя говорит: что ж ты, Настёна, опять так затянула, аж брови кверху полезли. Распусти, волос порвёшь. А я и не замечаю. Затяну и сижу».

Я поднёс лист ближе, хотя света ещё хватало. Несколько слов над строкой отпечатались лиловым пятном: Настя так нажимала на химический карандаш, что след проступил с обратной стороны. Представилась не Настя целиком — лица я не знал, — только пальцы, которые снова перебирают косу и тянут, пока не заболит кожа. С таким движением можно сидеть у окна долго. Руки заняты. Ждать от этого не легче, но хотя бы есть что делать руками.

Следующая строка была про кольцо.

«Кольцо твоё ношу, как ты велел, на шнурке, у себя. Не снимала и на покосе. Мария Фёдоровна видала, ничего не сказала, только отвернулась. Она-то знает».

Я перевернул лист, будто с оборота могло найтись объяснение. Никакого кольца я не помнил.

Простое колечко, грошовое. Может, купленное на деньги, скопленные по грошу, может, согнутое собственными руками. Андрей дал его перед уходом и велел носить. Мать знала. Настя носила на шнурке под платьем. Я держал письмо той самой рукой, которой он когда-то завязывал этот шнурок, — и рука не подсказала ничего.

До письма настоящий Андрей был для меня анкетой: двадцать два года, мать, сестра, аэроклуб, полк. Теперь у него оказалось кислое яблоко, дешёвое кольцо и девушка, которая портит волосы, когда боится. Вещи, которых не впишут ни в формуляр, ни в личное дело. Моё незнание тоже стало вещью — маленькой, круглой, висящей у неё на груди.

С матерью было проще хотя бы в одном. Ей нужен был сын живой: чтобы отвечал, помнил о сестре, когда-нибудь вошёл в дом и подхватил тяжёлое ведро. Я мог делать сыновью работу, даже не имея права на её память. Насте нужен был не человек с тем же именем и лицом, а тот единственный, кто знал, что произошло под ракитой, почему она плакала и какими словами он её удержал.

«Ты почто замолчал, Андрюша? — спрашивала Настя дальше. — Раньше писал часто, а тут уж третья неделя ни строчки. Мы с матерью всё передумали. Живой ли? Если ранен, не таись. Я не из пужливых, ты знаешь».

Третья неделя — значит, письмо ушло ещё до материнского ответа, по старому адресу, и догоняло часть следом за нами. До той ночи настоящий Андрей писал ей часто. Двадцать второго июня его рука перестала писать, хотя сама рука осталась; теперь она держала её письмо. Треугольник пришёл по верному адресу — к Андрею Соколову, в его часть, в его ладонь. Ошибся только человек внутри.

Я дочитал до подписи.

'Андрюша, а помнишь, что ты сказал мне тогда под ракитой, на проводах, когда я ревела и не хотела тебя пускать? Ты помнишь. Напиши мне те слова ещё раз. Просто напиши, слышишь. И я буду знать, что это ты.

Твоя Настя'.

На дальней стоянке запустили мотор. Звук дошёл не сразу: сперва дрогнула стенка капонира, потом по земле потянуло выхлопом. Я прочёл последние четыре строки ещё раз. Бумага шевелилась от винтовой струи, и пришлось прижать угол большим пальцем.

Тех слов я не знал.

К темноте письмо лежало у меня во внутреннем кармане. Его угол колол грудь при каждом наклоне, и я несколько раз поправлял гимнастёрку, пока не понял, что поправлять надо не её.

Не ответить было нельзя. Я обещал матери. Настя уже прожила месяц между похоронкой и надеждой, не получив ни того ни другого. Ещё один месяц молчания ничего бы не сохранил — только продлил неизвестность.

Писарь выдал мне лист из тетради и короткий химический карандаш.

— Один, — предупредил он. — Бумаги осталось на донышке.

Я сел у коптилки в палатке. Спящие ворочались на нарах, кто-то вполголоса ругался во сне. От фитиля пахло гарью. Свет доставал до листа и пальцев; дальше начинался брезент, серый и неровный.

Первый черновик пошёл легко.

«Здравствуй, Настя. Перерыв в письмах вызван обстоятельствами службы. Оснований тревожиться нет. Я жив, здоров, нахожусь…»

На слове «нахожусь» я остановился.

Так я говорил в микрофон, когда самолёт трясло и люди за дверью кабины ждали спокойного голоса. Не сообщить лишнего. Назвать тревогу временным неудобством. Дать короткое обещание, которое люди смогут держать до посадки. Для пассажиров этот голос был правильным. Для Насти — нет.

Двадцатидвухлетний деревенский парень не писал невесте «перерыв вызван обстоятельствами». Он мог соврать, что закрутила служба. Мог попросить не серчать. Мог долго искать простое слово и поставить не там запятую. Но не прятался за гладкой фразой, как за закрытой дверью кабины.

Я перечёл четыре строки. Буквы выходили ровными и знакомыми — тело помнило собственный почерк. Фразы были мои. Чужой возраст проступил в них раньше, чем чужая память: Настя получила бы Андрееву руку и голос человека, которого не знала.

Писарь предупредил, что второго листа не даст. Я всё равно порвал черновик по строкам, потом ещё раз — поперёк. Клочки убрал в карман: в печь их утром, не в мусор у палатки.

К писарю пришлось идти снова.

Он сидел над ведомостью, прижав к переносице чернильные пальцы. На просьбу посмотрел без радости.

— Ещё один?

— И этот испорчу — больше не дам, — ответил он сам себе, выдрал из середины тетради двойной лист и разделил его по сгибу. Половину спрятал обратно. Вторую протянул мне. — Пиши короче.

Второй раз я начал не с объяснения.

«Здравствуй, Настя. Живой. Не ранен. Ты не думай худого. Не писал — прости, виноват. Тут иной раз день с ночью перепутаешь, а как выпадет час, думаешь: утром напишу. Так месяц и ушёл».

Это было хотя бы похоже на человеческую вину, а не на объявление по громкой связи.

Я поблагодарил её за мать. Попросил не рвать плечо на покосе и не спорить с младшей, когда та берётся за корзину. Написал про яблоки: пусть оставит хоть горсть кислых, если к моему приезду кадку съедят без меня. Про кольцо долго не решался, потом вывел: «Береги». Одно слово. Оно могло относиться и к кольцу, и к ней самой.

Подпись оказалась второй ловушкой. Матери я уже написал «Твой Андрей», и там слово «твой» означало родство — не просьбу, не обещание, а то, от чего нельзя отказаться. Настя сама подписалась «Твоя». Я вывел под ответом «Твой» и остановился. Получалось, будто вместе с именем я принимаю и право на её ожидание, на кольцо, на место рядом с ней под деревом. Зачеркнул. Оставил одно: «Андрей». Имя принадлежало телу, документам и строю. На большее я пока не решился.

О войне не написал ничего. Сказал лишь, что письма читает чужой человек и потому не надо спрашивать, где аэродром и куда летаем. На Настином треугольнике уже стоял прямоугольный штамп военной цензуры; он лёг поперёк её строки о сене, пересёк домашнюю жизнь и не повредил её.

До ракиты письмо дошло под утро.

Карандаш остановился. Я попробовал представить околицу, дорогу, дерево, двух молодых людей на проводах. Получилась чужая картинка без лиц. В памяти тела не отозвалось ничего: ни запах воды, ни кора под ладонью, ни её голос. Можно было придумать слова — простые, верные, такие, какие говорят перед разлукой. «Жди». «Вернусь». «Поженимся». Одно из них наверняка попало бы близко.

Но Настя просила не близко. Она просила точно.

Я написал:

«Про те слова в письме не проси. Их раньше тебя чужой глаз прочтёт. Не для него они. Когда вернусь, сам скажу. Под той самой ракитой. Дождись».

Всё до последней строки можно было защитить правдой. Я был жив. Не ранен. Письма действительно читали. Последняя строка была ложью. Я не мог обещать повторить слова, которых не знал. Вернуться под ракиту мог я; человек, которому Настя писала, уже не мог. Его тело сидело у коптилки и держало мой карандаш.

Я зачеркнул «помню», которое успел приписать после «дождись». Бумага протёрлась, но слово исчезло. Осталась отсрочка без прямого ответа.

Правду целиком нельзя было доверить письму. Для цензора она прозвучала бы бредом; для Насти, если бы та поверила, стала бы приговором без могилы и без человека, которого можно оплакать. Молчание оставляло её в той же пустоте. Я выбрал третье — отсрочку до встречи, которой могло не быть. Выбор не стал честнее оттого, что другого я не нашёл.

Клочки первого черновика я сжёг над коптилкой по одному. «Обстоятельствами службы» сперва покоробилось от жара, потом почернело с краёв; «оснований тревожиться нет» вспыхнуло целиком и осыпалось на жестяное донце. Второй лист лежал рядом, и простые кривоватые строки на нём казались ещё уязвимее. Их уже нельзя было заменить третьим черновиком.

Треугольник я сложил с третьей попытки. Первый угол вышел кривым, второй закрыл место для адреса. Пришлось развернуть лист и начать заново, разглаживая ногтем свежие сгибы. Андрей, наверное, складывал письма быстрее. Его рука этого не вспомнила.

Утром писарь принял треугольник, прочёл адрес и вернул мне.

— Обратный напиши. Нынешний. А то опять через полвойны догонять будет.

Я вписал номер полевой почты, тот самый, который уже отправил матери. Теперь следующее Настино письмо, если она решится на следующее, должно было идти прямо. Писарь проверил цифры и бросил треугольник в общий мешок.

— Теперь дошло? — спросил он.

— Теперь пусть едет.

Связная полуторка ушла после завтрака. Кузов мелькал между деревьями, пока дорога не отвернула. В кармане у меня лежало Настино письмо. В мешке ехало второе — короткое, простое, почти Андреево.

Только ответа на её вопрос в нём не было.

Глава 17 «Допрос»

Через три дня после Настиного письма за мной пришли среди дня, при всех.

Мы с Луниным стояли у снятого капота. Он держал тягу, я проверял шплинты после вчерашней тряски. Дежурный по штабу остановился у крыла и сказал достаточно громко, чтобы услышали на соседней стоянке:

— Товарищ младший лейтенант, в особый отдел. Немедленно.

В июне меня вызывали к уполномоченному. Теперь два новых слова догнали полк вместе с бумагой от семнадцатого июля: особый отдел. Человек остался прежний. Подчинение — нет.

Лунин отпустил тягу. Пальцы у него были в масле, на рукаве темнела свежая полоса.

— Тут доделаю, — сказал он.

Совета не дал. Всё нужное он сказал ещё в июне: отвечай на заданный вопрос, на два следующих за него не отвечай.

Я обтёр ладони о штаны и пошёл через стоянку. До штаба было шагов триста. У первой машины оружейник продолжал набивать ленту, не поднимая головы. Дальше двое мотористов замолчали, пока я проходил, и заговорили снова за спиной. Дёмин, сидевший на корточках у колеса, проводил меня привычным прищуром. Он видел вдаль не хуже других; щурился, когда хотел рассмотреть человека.

Никто не окликнул.

Веселов занял комнату в крайней избе. Полк за месяц трижды менял площадку, а его рабочее место будто собирали по одному чертежу: хозяйский стол у окна, остро отточенный карандаш, серая папка по краю столешницы. Только стол теперь был накрыт клеёнкой с выцветшими вишнями. На стене над ним остался светлый прямоугольник от снятой фотографии. Рамку хозяева увезли или спрятали; гвоздь торчал.

Веселов сидел в той же отглаженной гимнастёрке со знаками старшего политрука. Дежурный направил меня уже в особый отдел НКВД, но обращаться следовало по-прежнему. Новая вывеска обогнала новые петлицы.

Рядом с папкой лежал чистый лист без заголовка и приготовленных строк. Пока просто бумага. От этого легче не стало.

В красном углу темнели образа. Под ними на лавке стоял чугунок, накрытый перевёрнутой миской, и лежала детская рубашонка без одной пуговицы. Комнату отдали под штаб, а прежняя жизнь ещё не успела из неё выйти. С улицы тянуло тёплой пылью и бензином. Где-то за стеной петух сердито скрёб землю, потом затих.

Веселов не поднял головы. Закончил строку, промокнул её клочком бумаги, подровнял карандаш по краю стола. Я стоял у двери. Он знал, что я стою; мне полагалось знать, что сесть можно только после разрешения.

— Младший лейтенант Соколов, — произнёс он наконец. — Садитесь.

Табурет был низкий, с разошедшейся ножкой. Я сел так, чтобы не качнулся.

Веселов посмотрел на мои руки. Потом на лицо.

— Волнуетесь?

— В особый отдел редко зовут награждать, товарищ старший политрук.

Уголок его рта едва сдвинулся. То ли услышал шутку, то ли отметил готовый ответ.

— Награждениями занимаются другие. Мы с вами уточним несколько обстоятельств.

Он придвинул серую папку.

— Двадцать девятого июня мы говорили о рассредоточении на Вересовке, — начал Веселов. Папку он не открывал. — До второго налёта вы предложили увести уцелевшие машины под деревья. Помните?

— Помню.

— Ответили тогда: предположили повторный удар, потому что сами на месте противника вернулись бы добивать. Ваши слова?

— Мои.

Он раскрыл папку на нужном листе. Не искал — открыл сразу.

— Хорошо. Теперь седьмое июля. Восемь исправных машин прикрывали две переправы. Обычно главная сила оставалась южнее, пара — над северной. По вашему настоянию капитан Гришин поменял распределение: шестёрку увёл на север, пару оставил на юге. Немец ударил по южной переправе и краю аэродрома. Две машины сгорели, три получили повреждения. Всё точно?

Вот чего стоила аккуратная папка: она не путала шестёрку с восьмёркой и не забывала оставленную пару.

— Точно.

— Под ваше слово сгорели две машины.

Он ждал оправдания. Я мог напомнить, что приказ подписал Гришин, что Дёмин первым назвал мой довод выводом, а не фактом, что южная пара всё-таки встретила налёт и повредила один «Хейнкель». Всё это было правдой. И всё прозвучало бы попыткой разложить свою вину по чужим карманам.

— По моей догадке, — сказал я. — Я назвал место, которого не знал. При штабе признал ошибку и написал объяснение.

Веселов достал из папки тот самый лист.

— Написали. «Общее направление движения противника ошибочно принято мною за признак удара по северной переправе». Складно. И подпись ваша.

— Моя.

— А теперь вы этой ошибкой прикрываетесь.

Я промолчал.

— Не поняли? — спросил он. — Объясню. Я хочу выяснить, откуда вы узнаёте то, чего не должен знать младший лейтенант первого года службы. Вы заранее кладёте передо мной готовое возражение: знающий наперёд не отправил бы главную силу не туда. Удобная ошибка.

— Две сгоревшие машины удобными не были.

— Зато теперь служат вам алиби.

— Кабы я знал наперёд, товарищ старший политрук, я не стал бы при всём штабе указывать не ту переправу. Провидцы так не мажут.

Веселов взял карандаш, но записывать не стал. Покатал его под пальцем.

— Эту фразу вы тоже приготовили?

— Ошибку не готовил.

Он отложил карандаш.

— Допустим. С предсказаниями у вас бывает плохо. Посмотрим на то, что получается хорошо.

Папка раскрылась ещё на несколько листов. Там лежало моё объяснение, показания Лунина с первой беседы, какие-то выписки с фамилиями и датами. Края у бумаги были разными: часть вырвана из тетрадей, часть обрезана ножом. Порядок из них сделал Веселов.

— Двенадцатого июля, при капитане Гришине и младшем лейтенанте Дёмине, вы сказали: «Лучше один сорванный заход, чем четыре мишени под брюхом у „мессеров“». Дословно. Говорили?

Фраза была моя. Я помнил избу, синюю нитку реки на карте и карандаш в пальцах Дёмина. Тогда она была рабочей строкой среди десятка условий. Здесь легла отдельно и зазвучала чужой.

— Говорил.

— Кто вам это передал?

— Я такого вопроса не задавал, Соколов.

Он вернул мне правило Лунина и не назвал свидетеля.

— И предложили развести четыре пары по высоте, заранее назначить им разные задачи, записать действия при потере связи, оставить исправную девятую машину резервом на земле. Не просто «ходить парами». Порядок на случай, если исходный замысел окажется неверным. Кто вас этому научил?

— Гришин потребовал план на один вылет и условия провала. Дёмин свёл семь наблюдений. Я расписал роли.

— Я спрашивал не кто держал карандаш.

— А я отвечаю, как было. Один я этого порядка не делал.

Веселов чуть наклонил голову.

— Командира не присваиваете. Товарища тоже. Разумно. Но вопрос остаётся: почему именно вы предлагаете не красивый строй, а проверку, где заранее оставлено место под собственную ошибку? Капитан с финской до этого не дошёл. Дёмин, бывший инструктор, не дошёл. Вы дошли.

— После южной переправы место под мою ошибку искать не требовалось. Она уже была.

Он записал. Не всю фразу — два или три слова. По перевёрнутым буквам я не прочёл.

— А до южной переправы? Рассредоточение. Пары. Очередь работ у техников.

— Рассредоточение проверил Лунин. Пару разрешил Гришин. Очередь работ составили техники.

— Опять фамилии.

— Потому что их работа. Уберите их — мои слова останутся словами.

В комнате было тихо. За окном прошёл моторист с ведром; дужка коротко звякала о край. Веселов подождал, пока звук уйдёт.

— Хороший ответ, — сказал он. — И правдивый. Только не на мой вопрос.

— На другой у меня ответа нет.

Вот это уже было опаснее. Слишком близко к настоящей правде.

Он перелистнул страницу.

— Капитан Гришин вас слушает. Почему?

— Не меня он послушал. Результат.

— Результат бывает разный. После вашей северной переправы должен был выгнать вас от карты. Вместо этого допустил к новому порядку.

— Потому что польза не делает меня невиновным, а ошибка — бесполезным. Это слова Гришина. У вас должны быть записаны.

Веселов впервые за разговор посмотрел не на меня, а в лист.

— Записаны.

— Вот и спросите его.

— Спрошу. Но сейчас спрашиваю вас.

Я положил ладони на колени. Не сцепил пальцы, не стал тереть мозоль. Руки Андрея лежали спокойно. За ними следить было проще, чем за лицом.

— Гришин поверил не мне, — сказал я. — Тем, кто по-старому летал и не вернулся. За меня мёртвые сказали.

Карандаш снова пошёл по листу. На этот раз Веселов записал фразу целиком.

Он откинулся к стене и достал папиросу.

— Курите?

— Нет.

Веселов протянул папиросу мне, подержал, будто давая возможность передумать, и убрал. Закурил сам. Дым поднялся к образам, растёкся под потолком.

— Вы всё время держите строй, Соколов. Даже здесь. Спросишь про вас — получите ответ про Лунина, Гришина, Дёмина и покойников. Удобно стоять в середине такой группы.

— В середине группы безопаснее, чем одному.

— Опять складно.

Он говорил теперь почти по-домашнему. Ни дат, ни цитат, ни нажима. С таким голосом на кухне спрашивают, откуда парень родом и далеко ли до его деревни.

— Давайте без записей, — предложил он. — Папку закрою. Вы мне по-человечески скажете: кто вас научил думать за командира? В школе кто-то приметил? В аэроклубе? Может, родственник служил? Мне ведь не посадить вас хочется. Мне надо понять.

Папка осталась открытой. Чистый лист лежал перед ним. Карандаш — в пальцах.

— В бумагах военных родственников нет, — ответил я. — Характеристики из школы у вас. Что ещё могу добавить?

— Живое. Бумаги я читал.

Живого про Андрея у меня было меньше, чем у него.

Веселов потушил папиросу в блюдце и поправил угол папки. Движение было небольшое, знакомое. Перед следующим вопросом он всегда наводил на столе порядок.

— Инструктора в аэроклубе как звали?

— Барсуков Иван Матвеевич.

Имя стояло в лётной книжке рядом с довоенными проверками. Я выучил его так же, как номер части и дату рождения: без лица, без голоса.

— Что он вам сказал после первого самостоятельного вылета?

Настя спросила про слова под ракитой. Веселов — про слова у учебного поля. Одна и та же пустота, только с разных сторон.

— Не помню.

Карандаш остановился над листом.

— Инструктора помните, первый самостоятельный — нет?

— Фамилия и имя в лётной книжке. Разговоров там не записывали.

— А свой первый самостоятельный вылет помните?

Я помнил первый самостоятельный Северина. После посадки старый инструктор обошёл машину, заглянул под брюхо и сказал, что земля пока не жаловалась. Чужой аэродром, другой век, другое имя. Андрей мог в тот день смеяться, мог блевать за ангаром, мог получить затрещину за посадку — тело не вернуло ничего.

— Нет, товарищ старший политрук.

— Удобно.

— Нет. Неудобно.

Он поднял глаза. Несколько секунд мы сидели молча.

— После двадцать второго многое выпало? — спросил Веселов.

— Да.

— В санчасть обращались?

— Нет.

— Почему?

— Летать мог. Жалоб на тело не было. С чем идти?

Про чужую жизнь в голове я не сказал. Для неё у санчасти всё равно не нашлось бы графы.

Он записал «не обращался». Подчеркнул один раз.

— Значит, часть собственной биографии вы не помните, зато за месяц войны научились строить службу так, как люди учатся годами.

— Я умею летать. Остальное проверяли те, кто умеет своё.

— И снова фамилии вокруг вас.

— Других доказательств у меня нет.

Веселов закрыл папку. Тесёмки не завязал.

— У меня тоже пока нет, — сказал он.

Он придвинул исписанный лист к себе. Подписи не потребовал. Значит, это и вправду была беседа, а не протокол. Но строка «Барсуков Иван Матвеевич» уже лежала на бумаге, и где-нибудь в тылу существовал человек, которому однажды могли задать те же вопросы.

— Можете идти, товарищ младший лейтенант.

Я встал. Табурет качнулся, но не упал.

У двери Веселов окликнул:

— Соколов.

Я обернулся.

— У меня хорошая память. Но на неё я не полагаюсь. Бумага терпеливая. Ей торопиться некуда.

Он постучал ногтем по закрытой папке.

— Аэроклуб ответит. Не сейчас — потом.

На улице било солнце. После полутёмной комнаты я не сразу разглядел стоянку. Моторы гудели на пробе, у кухни смеялись, оружейник всё ещё набивал ленту. Те, кто видел, как меня уводили, увидели и возвращение. Никто не спросил, о чём говорили.

Лунин дождался, пока я подойду, и протянул ключ.

— Тяга готова. Проверь.

Я поставил ключ на гайку. Нажал сильнее, чем требовалось. Губки сорвались, ладонь ударилась о кромку капота, металл звякнул о настил.

Лунин поднял ключ раньше меня.

Посмотрел на свежую ссадину. Потом на избу за штабной палаткой.

— Я проверю, — сказал он и больше ключа не отдал.

Глава 18 «Расхождение»

За август мы научились считать полк не по людям, а по пустым местам.

На первой площадке после Смоленска самолёты ещё стояли в два ряда. На второй между ними появились широкие разрывы. На третьей Лунин велел натянуть ветошь на колья, чтобы с воздуха пустота не складывалась в слишком честную картину. К концу месяца ветошь уже не помогала: от полка осталось меньше трети, и любую стоянку можно было обойти за несколько минут.

За полтора месяца мы сменили пять полей. Не перебазировались — отступали скачками: вечером грузили ящики, ночью тащились по разбитой дороге, на рассвете искали ровную полосу и лес, куда можно растолкать машины. Одни И-16 бросали после вынужденных посадок. Другие разбирали на узлы, чтобы ещё неделю тянули третьи. С прибывавшего пополнения быстро сходил новый блеск сапог; фамилии, едва попав в приказ, переходили в список потерь.

Соловьёв погиб, прикрывая повреждённого ведомого. Хромов дотянул горящую машину до поля и умер в санчасти. Их не заменили — вместо них прислали двух мальчишек из ускоренного выпуска, и Гришин не поставил их в одну пару. Одного водил сам, второго отдал Дёмину. Мы учили их смотреть назад, держаться за ведущего и не путать храбрость с одиночеством. На прочее времени не было.

Моя машина держалась. Перкаль на левой плоскости темнела заплатами, из стыков капота после вылета ползло масло, мотор брал его больше прежнего. Лунин слушал его перед каждым запуском и всё реже говорил: «Порядок». Теперь говорил: «На этот вылет хватит».

Утром двадцать девятого августа он нашёл меня у штабной палатки. Под мышкой нёс формуляр машины, пальцем придерживал заложенную страницу.

Лунин ткнул пальцем в заложенную страницу.

— Ещё два часа бережного режима. Может, три. Потом осмотр, и не наскоро. Если сегодня без нужды погоняете — завтра в дежурство не дам.

— Услышал.

— Вы слышите исправно. Исполняете хуже.

Он ушёл к стоянкам, не дожидаясь ответа. Раньше я бы усмехнулся. Теперь посмотрел ему вслед и запомнил число: два часа. У полка почти не осталось вещей, которые можно было тратить, не выбирая, от чего отказаться завтра.

В тот же день из штаба принесли сводку. Ничего особенного в ней не было: давление у Ельни, артиллерийская работа, перемещения на дорогах, немецкие разведчики над передним краем. На карте синие и красные черточки толкались вокруг выступа, как толкались уже не первую неделю.

Но на полях стояла дата — двадцать девятое августа.

Я знал, что будет завтра.

Не здесь, не над нашим полем — крупнее. Тридцатого августа начнётся Ельнинская наступательная операция. Через неделю наши войска войдут в Ельню. В той жизни это помещалось в несколько строк: первое успешное наступление Красной армии в войне, освобождённый город, будущая гвардия. Там не было ни этой палатки, ни наших шести исправных машин, ни утреннего часа, когда немец поднимет разведчиков и истребители.

На столе у Гришина лежал журнал постов воздушного наблюдения за десять дней. Дёмин свёл отметки карандашом: шесть раз немец появлялся между без четверти семь и четвертью восьмого, четырежды — с запада. Рисунок был неровный, но видимый. Если назавтра наши действительно двинутся под Ельней, немец должен был искать движение на дорогах и подходы к выступу. Для этого ему понадобится утренняя разведка, а разведку могли прикрыть истребители.

Большое знание и маленький журнал легли рядом. Я сам придвинул одно к другому.

Я положил ладонь на журнал.

— Завтра к семи будет работа. Поднять четвёрку заранее. Набрать высоту западнее поля и встретить их до переднего края.

Гришин не ответил сразу. Провёл ногтем по шести отметкам, потом посмотрел на Дёмина.

— Что у тебя?

Дёмин качнул карандашом.

— Вероятность выше обычной. Но четыре случая с запада из десяти дней — не направление удара. А шесть утренних выходов — не расписание.

Он подчеркнул в своей тетради слово «вероятность». С июля у него на любую нашу уверенность находился карандаш.

— Утром у них будет причина поднять всё, что есть на этом участке, — сказал я.

— Какая причина? — спросил Гришин.

Я показал на карту.

— Наши готовят нажим под Ельней. Артиллерия работает третьи сутки, подвоз ночью усилился. Немец это видит. Утро начнёт с разведки.

Всё сказанное было правдой. Не хватало одного: ни сводка, ни карта не говорили, что нажим начнётся именно завтра. Эту дату принёс я.

Гришин дважды стукнул согнутым пальцем по краю стола.

— Под Днепром ты уже складывал большую стрелу с маленькой дорогой.

— Помню.

— Я тоже. Потому сделаем не так, как ты предлагаешь. Подниму четвёрку на один круг. Сорок пять минут от взлёта, ни минутой больше. Пару оставлю в готовности на земле. Если придут позже, встретим парой. Если не придут — спишу горючее на свою ответственность, а ты объяснишь Лунину, зачем съел моторы.

Дёмин закрыл тетрадь.

— В журнале записать основание? — спросил он.

— Записать: усиление работы противника вероятно по обстановке у Ельни. Без часа и без обещаний.

Гришин отложил карандаш и повернулся ко мне.

— В воздухе поведёшь ты. Будешь держаться моего времени, а не своего предчувствия.

— Есть.

Так командир оставил от моей уверенности только то, что можно было проверить и ограничить. Я должен был бы обрадоваться. Вместо этого мне стало досадно, будто у меня отняли право на собственную память.

Вот это и было хуже всего.

Мы поднялись в шесть сорок две.

Четыре И-16 оторвались один за другим, прошли над лесом и легли на запад. Я вёл верхнюю пару, Дёмин держался справа и сзади. Ниже шла вторая пара — старший лейтенант и один из новых. Солнце било нам в спину; на западе висела тонкая дымка.

К семи набрали две с половиной тысячи. Я вывел четвёрку в широкий круг так, чтобы видеть дорогу, тёмную ленту леса и серый прямоугольник поля между деревьями. Наши машины с земли не различались. Только полоса выдавала аэродром — слишком ровная для этого изрытого колеями края.

Семь ноль пять. Пусто.

Ниже, далеко к югу, вспухали редкие разрывы. Земля там шевелилась своей войной, которую с высоты было почти не слышно. На западе небо оставалось чистым.

Семь десять.

Я дал круг шире. В дымке мерещились точки, но каждая рассыпалась: соринка на козырьке, птица внизу, тёмная верхушка облака. Дёмин держал место точно. Нижняя пара чуть растянулась, старший лейтенант подтянул ведомого качком крыла.

Семь пятнадцать.

По журналу немец уже опаздывал. Я говорил себе, что пять минут ничего не значат. Потом — что десять ничего не значат. Потом перестал называть минуты.

Мотор тянул ровно, но стрелка температуры масла ползла к верхней части шкалы. Я убрал немного обороты. На этом режиме можно было ходить ещё долго. Нельзя было только забывать, что внизу Лунин отсчитал для мотора два часа и каждый из них уже кому-то обещан.

Дёмин показал ладонью на запад: ничего. Потом ткнул пальцем вниз, в сторону поля. Время.

Я сверился с часами. Сорок минут от взлёта.

Можно было сделать ещё один круг. Пять минут укладывались в приказ. Я повёл четвёрку к западной кромке. Небо отодвигалось перед винтом чистое, равнодушное, без единого креста.

На последней минуте я всё ещё ждал, что они появятся. Тогда можно было бы вернуться правым: не провидцем, нет — лётчиком, который правильно сложил признаки. Гришин записал бы вылет не впустую. Дёмин убрал бы свою черту под словом «вероятность». Лунин поворчал бы и промолчал, потому моторесурс ушёл на дело.

Никто не появился.

Я качнул крыльями и лёг на обратный курс.

Сели в семь тридцать четыре. Касание, короткий пробег по сырой траве, разворот к лесу. На стоянках уже ждали заправщики и механики. Пара, оставленная Гришиным, стояла в готовности под деревьями: лётчики сидели рядом, не в кабинах, чтобы не вымотаться раньше сигнала. Поле не было голым. Командир не позволил моей ошибке повторить июль.

Я выключил мотор. В наступившей тишине ещё несколько секунд звенело в ушах.

Лунин взобрался на плоскость и сунул голову к приборной доске.

— Сколько?

— Пятьдесят две минуты от запуска до остановки.

Он записал число в формуляр. Не ругнулся. От этого было хуже.

К девяти пришло донесение: крупные группы немецких самолётов отмечены южнее, над дорогами к выступу. К нашему сектору не вышел даже разведчик. А ещё через час телефон подтвердил: под Ельней наши войска перешли в наступление.

Дата была верной.

Наше небо — нет.

Цена выяснилась после обеда.

У машины из нижней пары мотор после посадки стал брать масло ещё сильнее. Механики сняли капот, проверили всё, что могли в поле, и Лунин запретил новый запуск до нормального осмотра. Самолёт отбуксировали глубже под деревья и поставили на колодки. Утром исправных было шесть. К вечеру осталось пять.

— От нашего вылета? — спросил я.

Лунин вытер пальцы о ветошь. Руки у него давно зажили после июльского огня, но на костяшках осталась новая розовая кожа.

— От войны, — сказал он. — Вылет ваш только выбрал, на каком часу это случится. Дал бы ему постоять — может, хватило бы на настоящий вызов. А может, всё равно потёк бы на первом круге. Врать не стану.

— В формуляр что запишешь?

— Что есть. Расход масла вырос после полёта, машина до осмотра небоеготова. Про ваши предчувствия графы нет.

Он нагнулся к подмоторной раме. Разговор для него кончился.

Я пошёл к штабной палатке. На столе всё ещё лежала карта. За день на ней прибавились новые карандашные стрелки, у телефона — три полоски донесений. Большой ход войны совпал с тем, что я помнил: тридцатого августа наши ударили под Ельней. На маленькой клетчатой бумаге рядом стояло другое: четыре машины пробыли в воздухе пятьдесят две минуты; противник над участком не обнаружен; одна машина после вылета небоеготова.

Я открыл рабочую тетрадь на августовской странице и провёл две строки.

«30.08. Наступление под Ельней».

«30.08. Утренняя работа противника на нашем участке».

Первая строка сбылась. Вторую я перечеркнул. Потом подписал у первой: «знал срок». У второй: «вывел из журнала». Посмотрел и добавил: «выдал за знание».

В третий раз за лето я вынес на общий стол то, чего здесь знать не мог. Будущее дало мне заголовок сводки. Час, направление и наше место в ней я дописал сам — и едва не заставил полк платить за дописанное как за факт.

В июне крупного знания хватило: война началась, немец вернётся добивать аэродромы. В июле оно показало движение к Смоленску, а я сам выбрал не ту переправу. Теперь даже верная дата под Ельней не сказала, что будет над нашим полем в семь утра. Чем дальше мы отходили от двадцать второго июня, тем больше между строками учебника появлялось дорог, звеньев, случайных приказов и живых людей. Их в моей памяти не было. После наших же решений некоторые из них уже и не могли лечь точно так, как легли когда-то.

— Вы не угадали только небо.

Дёмин стоял у входа. Не щурился — смотрел прямо. Карандаша в руках не было; тетрадь он держал под мышкой.

— Что?

— День вы знали, — сказал он. — Вчера, до сводки. Что наши пойдут под Ельней именно сегодня. А самолёты в семь вывели из журнала и ошиблись. Я весь день пытаюсь понять, как это у вас соединяется.

— По карте было видно, что готовится нажим.

— Что готовится — видно. Что тридцатого — нет.

Он подошёл к столу, прочёл мои две строки. На словах «выдал за знание» задержался.

— Вы не предсказываете, — сказал он. — Вы будто вспоминаете. Большое помните, а между большим дыры. И в дыры вставляете то, что лежит рядом.

Рука сама нашла мозоль на левой ладони. За два месяца она стала тоньше, края стёрлись о ручку управления. Чужая метка уже не спасала: Дёмин спрашивал не о том, кто я. Он спрашивал, на каком основании идёт за мной в воздух.

— В приказах моих догадок больше не будет, — сказал я. — Факт отдельно. Вывод отдельно. Если источник назвать не могу, это не основание для вылета.

— Это ответ ведущего. Я спросил другое.

— Другого не дам.

Дёмин взял со стола карандаш, поставил под моей записью дату и расписался. Потом рядом написал: «Проверил последствия. Основание прогноза не установлено».

— Я не Веселов, Андрей, — сказал он. — Мне бумага на вас не нужна. Мне нужно знать, за чем я иду. Если за наблюдением — пойду. Если за тем, чего вы объяснить не можете, — сначала скажите, что объяснить не можете. Решать тогда будет Гришин.

Он вернул карандаш на стол.

— И не говорите больше, что просто смотрите и запоминаете. Это неправда. Вы смотрите хорошо. Но помните вы что-то другое.

Дёмин вышел, оставив под моими строками свою подпись и фразу про неустановленное основание.

Вечером Гришин прочёл запись. Долго смотрел на подпись Дёмина, потом на перечёркнутую строку.

— Правильная бумага, — сказал он. — Дорогая только.

— Машиной.

— Часом машины. Не хороните её раньше техника. — Он закрыл тетрадь. — И не хороните память. Ей просто не место в графе «наблюдение».

Через два дня полк вывели из боёв. Гришин собрал уцелевших возле штабной палатки, где знакомые лица стояли с такими промежутками, будто строй заранее оставил места погибшим; людей оказалось больше, чем исправных машин, но всё равно мало. Капитан развернул приказ.

— Полк отводится в тыл на переформирование. Личный состав — в распоряжение запасного авиаполка. Уцелевшую материальную часть сдать по акту. Дальнейшее — переучивание на новую материальную часть.

Кто-то сзади шумно выдохнул, и Гришин поднял глаза.

— Отставить похороны. Номер у полка остаётся. Знамя остаётся. Мы остаёмся, кто дошёл. Но прежней эскадрильи больше не будет. Пополнят людьми, дадут машины — собирать придётся заново.

Сказав это, он свернул приказ вчетверо.

— Завтра приёмка. Послезавтра отправка. До сдачи за машины отвечаем как за боевые.

Последняя фраза была для Лунина; старшина принял её молча.

Облегчение пришло раньше стыда: несколько недель можно будет не считать, кому сегодня выпадет запад, кому верх, чью койку освободят к ночи. Потом всё-таки пришёл стыд — за то, что мы уходили, а кто-то оставался под Ельней доводить наступление до тех строк, которые я знал заранее; я не стал спорить ни с первым чувством, ни со вторым, потому что оба были честными.

К вечеру на стоянках начали готовить машины к сдаче: их больше не прятали, а выкатывали к краю леса, ставили по одной, сверяли номера моторов и планеров с формулярами. Приёмщикам предстояло решить, какую перегнать, какую отправить в ремонт, какую разобрать на узлы; мы не решали больше ничего.

Лунин занялся моей машиной так, будто утром предстоял боевой вылет: подтянул ослабшее крепление капота, проверил тяги, вытер масляный след на борту, а потом раскрыл формуляр и вписал все неисправности мелким плотным почерком, без попытки выдать уставшее железо за целое.

— Можно было бы про масло короче, — сказал я. — Всё равно увидят.

— Потому и пишу, что увидят. Чужой техник после меня полезет. Пусть знает куда.

— Чужой, значит.

— С завтрашнего дня.

Сложив ветошь вчетверо, он положил её на ящик с инструментом; на плоскости темнели старые заплаты — одна после июльского боя, другая после осколка у переправы, третью поставили уже здесь, — и каждая была записью, только без букв.

У соседней машины механик провернул винт, в лесу коротко кашлянул мотор, схватил и затих; кто-то назвал номер планера, писарь повторил и поставил отметку.

— Всё? — спросил я.

Лунин обошёл И-16 кругом, поднял край чехла, заглянул в кабину и провёл ладонью по борту возле моей ступеньки.

— Для сдачи — всё. Для полёта я бы ещё ночь попросил.

— Не дадут.

— Вот потому и сдаём.

Он забрал формуляр и понёс к столу приёмки; без него машина сразу стала просто самолётом с номером на хвосте — не моей, не лунинской, не той, на которой Хромов держался справа и сзади. В приказе обещали новую материальную часть, и там, в тылу, мне предстояло заново учить руки, собирать пару, заслуживать место в строю и проверять каждую строку знания, прежде чем вести за ней людей.

На траве под крылом лежали четыре деревянные колодки, которые утром выбьют, и самолёт уйдёт от нас — своим ходом или на буксире.

Лунин вернулся без формуляра.

— Приняли бумагу, — сказал он. — Машину примут утром.

Мы остались рядом до темноты и не прощались — просто стояли, пока номер на хвосте ещё можно было различить между деревьями.

Глава 19 «Переформирование»

На шестые сутки эшелон встал у безымянной станции за Волгой, и нас выгрузили в тишину.

Вагоны ещё лязгали буферами. Техники стаскивали на насыпь ящики, свёрнутые чехлы и свой инструмент, сохранённый при сдаче старых машин. Дальше, за пакгаузом, лежало ровное поле; на нём стояли новые истребители — длинноносые, узкие, с красными звёздами, ещё не выгоревшими до кирпичного цвета. Между ними ходили люди в чистых комбинезонах. Никто не бежал. Над полем не было ни разрывов, ни немецкого гула.

Я всё ждал, что среди ящиков покажется знакомый горбатый капот. Потом вспомнил формуляр с подписью Лунина и пустые руки, которыми он вышел со стоянки первого сентября. Наши И-16 остались там. Здесь от них не было даже масляного пятна.

— Соколов, не стой, — окликнул Гришин. — Планшеты в штаб, вещи в третью казарму. После обеда занятия по матчасти.

— Есть.

Лунин прошёл мимо с железным ящиком. Перед самым пакгаузом остановился и повернул голову к полю.

— Яки, — сказал он.

Не похвалил и не выругал. Поставил ящик на землю, поправил очки и пошёл смотреть ближе.

В запасном полку нас не ждали поимённо. Ждали «личный состав такого-то полка» — столько-то лётчиков, столько-то техников, столько-то людей прочих специальностей. По бумаге мы прибыли одним числом. На плацу выяснилось, что число состоит из обстрелянного остатка, который молчит, и пополнения, которое говорит сразу обо всём.

Новички приехали прежде нас. Ускоренные выпуски, новые гимнастёрки, лица без аэродромного ожога вокруг глаз. Они смотрели на наши выцветшие петлицы и прожжённые рукава, как на знаки отдельного звания. Белобрысый парень у окна уступил мне нижние нары и потом весь вечер пытался спросить про фронт. Трижды начинал с того, далеко ли слышен воздушный бой, и трижды сбивался на то, сколько немец заходит с солнца.

— Когда не видишь, откуда зашёл, расстояние уже не важно, — сказал я.

Он полез за карандашом.

— Это не записывай. Пока нечего.

Парень замер с открытой книжицей.

— Почему?

— Потому что я сказал умно, а делать тебе из этого нечего. На занятии дадут порядок — его и пиши.

С верхних нар хмыкнул Дёмин. Он лежал, подложив под голову свой туго набитый планшет.

— Редкое свойство, товарищ младший лейтенант, — заметил он. — Отличать умную фразу от полезной.

— Ты тоже не записывай.

Ночью я не спал. В казарме было тепло; кто-то за стеной храпел, издалека дважды протрубил паровоз. За всё лето мне впервые не мешали ни моторы, ни стрельба, ни ожидание тревоги. Тело этой милости не поняло. На всякий стук я просыпался и искал сапоги, хотя ещё не успевал уснуть.

Утром нас повели к Якам.

Инструктор запасного полка начал не с кабины. Он положил на крыло инструкцию, рядом — ведомость занятий и велел каждому расписаться только после опроса. Гришин ответил первым. Дёмин ошибся в одном положении крана, сам поправился. Я назвал порядок действий без запинки и на вопрос про аварийный выпуск шасси полез объяснять дальше, чем требовалось.

— Не торопись, фронтовик, — оборвал инструктор. — Новая машина любит не храбрых. Новая машина любит тех, кто прочёл бумагу до конца.

Лунин, стоявший у соседнего крыла, одобрительно кашлянул.

Як после И-16 выглядел вытянутым и непривычно низким. Длинный капот съедал землю прямо перед носом. Пока машину вели к началу полосы, я дважды потерял из виду человека с флажком и оба раза слишком резко довернул, чтобы найти его сбоку. Инструктор остановил меня поднятой рукой, подошёл к крылу и постучал по нему карандашом.

— Змейкой надо, а не пьяным зайцем. От одного борта посмотрел, потом от другого. Земля никуда не убежит.

На взлёте я сделал хуже. Когда хвост поднялся и полоса открылась, машина пошла левее; я поймал её поздно, дал слишком много ноги, вернул, снова передержал. В воздух ушёл не вдоль оси, а наискось. Будь это боевая тревога с соседями по бокам, одному из нас пришлось бы убирать газ.

Наверху Як оказался понятнее. На ручку отзывался ровно, без ишачьей торопливости; там, где И-16 требовал непрерывно ловить себя, этот держал заданное и ждал следующего движения. Плавность, которой прежняя машина не доверяла, здесь годилась. Я успел этому обрадоваться и на первом же заходе расплатился за радость.

Длинный нос снова закрыл середину полосы. Я выровнял высоко, дождался земли, ударил колёсами, отскочил и зачем-то стал прижимать машину обратно. Второй удар вышел злее первого. Я убрал газ, удержал направление и докатился, чувствуя, как под ремнями горит шея.

Инструктор ждал у конца полосы.

— В воздухе хорошо, — сказал он. — Взлетал по всему аэродрому. Садился три раза за один заход. Завтра повторишь.

— Два раза, товарищ старший лейтенант.

— Третий был бы, если бы полоса не кончилась.

Дёмин отвернулся к своему планшету. Плечи у него дёрнулись.

На следующий день я снова рулил змейкой. На третий перестал метаться между краями полосы. Посадку собрал не сразу: машина то козлила, то я, помня вчерашний удар, держал её над землёй дольше нужного. Инструктор ни разу не сказал, что фронтовой лётчик обязан уметь быстрее. Он ставил в ведомость то, что видел: «руление — повторить», «направление на разбеге — исправляет», «посадка — допускается после контрольного».

Только на пятом полёте его карандаш перешёл в соседнюю графу.

В воздухе привыкание шло легче. Як принимал мои руки без прежней ежедневной ссоры. Но тела он не заменял. На учебном развороте я потянул дольше, чем следовало, и серое полезло с краёв. Пришлось ослабить. Машина могла ещё; я — нет. Эта граница переехала со мной из старой кабины в новую.

После посадки Дёмин показал на мою строку в ведомости:

— Пять полётов. А белобрысому вы вчера сказали, что на Яке вам проще.

— Проще — не значит сразу.

— Вот это ему и скажите. Первую половину он уже всем пересказал.

Белобрысый стоял неподалёку и делал вид, что проверяет застёжку планшета. Я подозвал его.

— Слышал?

— Так точно.

— В книжку запиши: Соколов на первом взлёте не удержал направление, на первой посадке дважды ударил машину. Допущен после пятого полёта.

Он посмотрел на меня — сперва неуверенно, потом с обидой, будто я отнимал у него что-то нужное.

— Зачем такое писать, товарищ младший лейтенант?

— Затем, что тебе на первом вылете будет трудно. Если кто скажет иначе, покажешь ему эту строчку.

Парень записал. Почерк у него был школьный, круглый. Слово «Соколов» заняло полстроки.

Новые машины начали ломать наше знакомство раньше, чем мы закончили занятия.

После проб мотора на капотах оставались масляные дорожки. На части машин грелись вода и масло, и механики держали взгляд на приборах дольше, чем на часах. Воздух из пневмосистемы уходил там, где не должен был. На пристрелке у одной машины после двух коротких очередей перекосило ленту правого ШКАСа. Оружейник поднял крышку приёмника, посмотрел и позвал старшего, не пытаясь закрыть задержку отвёрткой и руганью.

Самое худшее случилось с Дёминым.

Он ушёл на контрольный полёт после замены патрубка и вернулся через семь минут. С земли сперва увидели тёмный след по борту, потом — блеск на переднем стекле. Масло легло снаружи на козырёк и расползлось по нему неровной плёнкой. Дёмин построил круг шире обычного, на прямой чуть отвернул голову и до самой земли смотрел вперёд через чистый край бокового стекла.

Сел ровно. Выключил мотор. Посидел в кабине, пока Лунин не взобрался на плоскость и не заглянул к нему.

— Вылезай.

— Сейчас.

— Не сейчас. Вылезай, пока не придумал, что всё было просто.

Дёмин выбрался и спустился на землю. На лице масла не было. Оно блестело на внешней стороне козырька, на капоте и дальше по борту.

Лунин провёл пальцем по дорожке, растёр каплю между большим и указательным.

— Откуда пошло, не знаю, — сказал он. — Пока не вскроем, не узнаю.

— На снижении давление держалось, — ответил Дёмин. — Температура росла, но до предела не дошла.

— Это запишешь. Остальное не придумывай.

Он велел отбуксировать машину к краю стоянки и поставил на колесе меловой крест. Дневной полёт с неё сняли. Белобрысому как раз не хватило самолёта на упражнение, и он явился к Лунину просить: ему оставалось одно, завтра проверка, потом очередь уйдёт другим.

— Давление же было, товарищ старшина.

— Было у Дёмина. У тебя может не быть.

— Так вы посмотрите. Если пустяк…

— Посмотрю. До этого она не летит.

Белобрысый не уходил. Лунин снял очки, протёр их чистым краем ветоши и снова надел.

— Хочешь на фронт сегодня?

— Хочу.

— Тогда научись сегодня оставаться на земле.

Парень ушёл к другой группе. Не понял, но ушёл.

В запасном полку были инструкции, карты осмотров, формуляры и люди, которые умели ими пользоваться. Здесь не отступали с одной площадки на другую, не искали ведомость в потерянной полуторке. Наша летняя красная очередь не могла заменить этот порядок и не должна была. Лунин положил рядом две бумаги: выданную в запе карту и старый, заляпанный лист с семью строками для И-16.

— Эти семь сюда не тащи, — сказал он мне. — Машина другая.

— Я и не тащу.

— Вижу, как не тащишь. Глазами уже графы рисуешь.

К работе он позвал не меня. Посадил моториста, оружейника и техника звена. Они выписали то, что встретилось на новых машинах: где текло, где уходил воздух, где грелось, где задержало оружие. Потом разнесли по действующей карте — что проверяется перед выпуском, что после полёта, что требует отдельной работы. Лунин следил, чтобы одна общая подпись не закрывала разные руки.

Я предложил только старое правило: пустая клетка не означает «успеем потом».

— Это оставим, — сказал Лунин. — Тут машина та же.

— Як.

— Машина, говорю. Железо всегда одно и то же: само за человека не распишется.

Машину Дёмина вскрывали до вечера. Нашли место течи, устранили, промыли, снова опробовали мотор. После пробы Лунин не выпустил её сразу: дал остыть, осмотрел вторично, записал работу в карту и поставил под своей фамилией время. Только утром крест с колеса стёрли. Белобрысый получил свой полёт на сутки позже и на проверку вышел последним.

Не все неисправности уходили так послушно. Правый ШКАС после работы оружейников на одной машине стрелял чисто, на другой снова дал задержку. Температуру держали режимом и вниманием к показаниям, а не обещанием Лунина «довести». Масляные следы вытирали, искали причину, записывали; через день они появлялись на другом борту. К концу недели чистых граф стало больше. Новых самолётов от этого не сделалось.

Параллельно шло наше, лётное.

Гришин поручил мне и Дёмину разбирать с пополнением учебные бои. Не учить войне целиком — на это у нас не было ни права, ни времени, — а проводить по тем случаям, которые уже лежали в тетради. Мы брали один разворот: три наблюдения, две разные версии, итог без приписанной причины. На следующем занятии — атаку от солнца и ошибку ведомого. На третьем — погоню за уходящим и место, где ведущий обязан её прекратить.

Белобрысый дождался своего вопроса после разбора.

— Товарищ младший лейтенант, а вы почём знаете, что немец второй парой сверху зайдёт?

В июле я бы ответил: смотрел и запоминал. В августе пообещал бы больше, чем видел. Дёмин сидел рядом и крутил карандаш в пальцах, не глядя на меня.

Я раскрыл тетрадь.

— Не знаю, что он зайдёт. Здесь четыре случая. В двух верхняя пара была, в одном её не видели, ещё в одном решили, что была, но никто не подтвердил. Поэтому перед вылетом верх проверяешь всегда. Не потому, что я знаю немца. Потому, что цена ошибки одинаковая, а случаи разные.

Белобрысый нахмурился.

— А как же тогда записать?

— Так и пиши: «верхний сектор проверять». Без немца, который тебе что-то обязан.

Дёмин придвинул к нему тетрадь.

— И основание: разбор четырёх вылетов. Если перепишете только вывод, через месяц он станет мудростью неизвестного происхождения.

— А это плохо?

— Это удобно, — сказал Дёмин. — Поэтому плохо.

Парень переписал обе строки.

После занятия Дёмин открыл рабочую тетрадь на записи двадцать девятого августа. Под моей строкой оставалась его подпись: «Проверил последствия. Основание прогноза не установлено».

— Сегодня было лучше, — сказал он.

— Спасибо.

— Я не хвалю. Просто ставлю наблюдение.

Он дописал дату и перечислил, какой материал мы дали группе. В графе «источник» не влезало, пришлось вынести на поля. Я предложил переписать набело.

— Не надо, — ответил Дёмин. — На чистой странице не видно, сколько раз мы ошиблись местом.

Через несколько дней бумаги попросили в управлении запасного полка.

Пришёл капитан из управления запасного полка, сперва к Лунину. Технический лист прочёл стоя у крыла, задал три вопроса про подписи и два — про снятые полёты. Потом велел писарю снять копию.

— Составлял кто?

Лунин назвал себя, моториста, техника звена и оружейника. Писарь записал всех четверых.

— Лётчик участвовал?

— Пустую клетку предложил Соколов, — сказал Лунин. — Семь мест для старой машины выбирали мы ещё летом. Для Яка выбрали заново здесь. Так и пишите.

Капитан повернулся ко мне.

— А у вас что?

Я отдал ему рабочую тетрадь. Он пролистал несколько разворотов и задержался на полях, где Дёмин вынес источник.

— Зачем столько оговорок? Для обучения нужен короткий вывод.

— Короткий вывод на последней строке, товарищ капитан, — ответил Дёмин. — Оговорки нужны тому, кто будет его менять.

Инженер посмотрел на него, снова на страницу.

— Сводил кто?

— Наблюдения общие, — сказал я. — Форму предложил я. Сводит и проверяет младший лейтенант Дёмин. Где источник не установлен, так и оставляем.

— Это про что?

Палец у него лежал на августовской записи.

— Про ошибочный местный прогноз, после которого четыре машины вылетели впустую.

Капитан прочёл строку до конца. Я ждал, что страницу он пропустит и возьмёт только удачные. Он подозвал писаря.

— Снимайте с оговорками. И фамилии обе. Оригинал оставить им.

Копировали в штабе, при нас. Технический лист лёг отдельно от лётной тетради: разные составители, разные подписи. На копии наших замечаний сохранились поля, зачёркивания и фраза об основании прогноза. Потом капитан расписался в получении и унёс папку.

Это ещё не было уставом. Одну рабочую копию могли положить под сукно, потерять при переезде или пустить на растопку. Но теперь наши строки лежали не только в моём планшете. И вместе с полезным выводом в другую комнату ушло право его исправить.

К концу октября полк снова набрал форму — не прежнюю: прежней не стало вместе с машинами и фамилиями, оставшимися летом. На стоянке были Яки; в строю рядом стояли люди, которых я месяц назад различал только по цвету волос; Гришин по-прежнему читал приказы тем же ровным голосом, Лунин не выпускал машину с пустой клеткой, Дёмин оставлял в тетради место для слова «не установлено». Этого оказалось достаточно, чтобы чужой состав начал становиться частью.

Белобрысый прошёл проверку со второго раза: на первом потерял ведущего в облачной кромке и вернулся один, но его не отправили обратно и не назвали трусом — Дёмин разложил маршрут, показал место расхождения и велел пройти ещё раз ведомым у другого лётчика. Во второй раз парень держался так близко, что после посадки получил выговор уже за дистанцию.

— Когда же правильно? — спросил он у меня, сняв шлемофон.

— Когда видишь ведущего и можешь смотреть не только на него.

— Это как?

— Завтра покажешь.

Он вздохнул, но книжицу не достал.

Ночью прошёл мокрый снег — не первый в Поволжье вообще и не первый по календарю, просто наш первый на этой стоянке; к рассвету земля снова почернела, а на затенённых сторонах колёс осталась белая каша. Техники сметали её щётками, а Лунин сунул палец под чехол моего мотора, проверил, сухо ли, и велел подтянуть нижний край.

После завтрака Гришин собрал лётчиков в классе, снял с доски вчерашнюю схему учебного боя, перевернул и положил на стол.

— Получен приказ о готовности к перебазированию.

В комнате перестали скрипеть лавки.

— Срок и маршрут объявлю отдельно. До этого — машины, имущество, личные вещи привести в готовность. Техническому составу списки работ к восемнадцати. Лётному — карты и связь проверить сегодня. Вопросы?

Белобрысый поднял руку, потом опустил. Гришин заметил.

— Говори.

— На фронт, товарищ капитан?

— Для парада вас сюда собирали, по-твоему?

Кто-то тихо засмеялся. Гришин подождал.

— На фронт. Московское направление.

Он сказал это без нажима. Два слова легли поверх вчерашней схемы.

Я не стал вспоминать, что знал о Москве. Большой исход не давал ни маршрута на завтра, ни высоты облаков, ни имени того, кто не вернётся с первого вылета. Для приказа у меня была только карта. Для машины — подпись Лунина. Для людей — то, чему мы успели научить и что ещё можно было исправить до отправки.

Гришин стал распределять работу. Дёмин записывал. За окном техники снимали с колёс остатки снега, и мокрые щётки шуршали по резине.

На доске под перевёрнутой схемой осталась одна не стёртая мелом стрелка. Она шла на запад.

Глава 20 «Письмо с фронта»

Письмо матери я дописал первого ноября, и только на подписи стало ясно: ни разу не переводил себя на Андрея. В июле каждую строку приходилось сперва сказать внутри голосом Северина, потом выправить: убрать взрослую складность, не назвать вещь словом, которого Андрей мог не знать, не успокоить мать слишком умело. Я выводил чужие буквы медленно, будто подделывал пропуск, хотя рука, имя и право на подпись принадлежали телу за столом.

Теперь карандаш шёл без остановки.

«Жив и здоров, мам. Нас отвели от фронта, дали новые самолёты и снова посылают в дело. Носки твои ношу. Не сердись, что редко пишу: адрес меняется быстрее письма. Сестрёнку поцелуй. Настю привечай. Береги себя».

Ни обещания скоро вернуться, ни уверения, что новая машина убережёт: мать всё равно прочла бы между строк больше написанного. Я поставил: «Твой Андрей» — и только тогда задержал карандаш; подпись вышла привычной, и это напугало сильнее, чем июльская заминка перед ней.

Я попробовал вспомнить, как подписывался Северин в служебной ведомости, но память дала не буквы, а движение кисти — широкое, небрежное, с длинным росчерком; повторить его андреевой рукой сразу не смог. Не забыл — просто два имени больше не стояли передо мной поровну: одно лежало на бумаге, второе приходилось доставать.

В казарме собирались на вылет: за спиной хлопали крышки ящиков, кто-то искал вторую рукавицу, писарь у двери выкрикивал фамилии тех, чьи лётные книжки ещё не вернули из штаба. На классной доске мелом стояли три промежуточных площадки и время старта; последняя стрелка уходила на запад.

Дёмин заглянул через плечо.

— Почтовый мешок до полудня, — сказал он. — Потом вместе с обозом. Если не закончили, могу придержать.

— Матери закончил.

Под чистым листом лежало Настино письмо. Его я возил с июля, сложенное по старым сгибам. Вопрос оставался тем же: «Напиши те слова, что сказал под ракитой. И я буду знать, что это ты».

— А второе? — спросил Дёмин.

— Это не от времени зависит.

Он не стал читать имя на конверте и отошёл к своей койке. После Ельни он умел оставлять чужую границу на месте, если граница не превращалась в приказ для других.

Слов под ракитой я не знал. Можно было снова пообещать сказать их при встрече, но эту отсрочку Настя уже получила. Можно было подобрать что-нибудь простое и похожее: про ожидание, свадьбу, дом. Пароль ценен не красотой. Одно неверное слово сообщило бы ей больше любой правды.

Я написал: «Настя, чужих слов я тебе не напишу».

Строка получилась жестокой. Я перечёл её и не зачеркнул.

Дальше рука остановилась. За окном механики прокручивали винт первого Яка. Кто-то скомандовал убрать колодки, мотор коротко кашлянул и затих. Через час нам предстояло поднять машины и уйти туда, откуда письма снова будут идти неделями. Очень хотелось купить себе ожидание одной красивой фразой. Это было бы уже не ошибкой памяти.

«Одно обещаю: если вернусь, приду и скажу всё, что смогу, не прячась. Жди, если ещё можешь».

Я подписал просто: «Андрей».

Не «любящий», не «твой». Настя могла выбросить письмо, перестать ждать, выйти замуж за человека, которому не требовался чужой пароль. Это право было её. Слова настоящего Андрея умерли вместе с ним; присвоить их только потому, что у меня остались его лицо и почерк, значило отнять у него последнее и у неё — выбор.

Дёмин уже застёгивал планшет, когда я подошёл к писарю. Тот проверил адреса, сложил оба треугольника в мешок и затянул горловину бечевой; материнское письмо легло туда подписью вверх, Настино исчезло под чужими. К мешку привязали бирку полевой станции и поставили время отправки. До Насти письмо ещё прочтёт цензор, перегрузят почтари, промочит дорога, но удобнее переписать его уже нельзя. Облегчения не было.

— Готовы? — спросил Дёмин.

— Теперь да.

Седьмого ноября земля за ночь затвердела, а вода в колеях взялась тонким стеклом. Свежий снег лёг неровно; на укатанной полосе сквозь белое проступала чёрная земля. Колёсные Яки оставляли за собой серые следы.

Лунин поднял нас затемно. На моём М-105 воду после вечерней пробы слили; утром моторист принёс горячую, а масло грели отдельно. Другую машину на дальней стоянке всю ночь запускали через несколько часов — там не хватило ни чехла, ни людей, чтобы устроить такой же порядок. Лунин велел записать оба расхода: наш — в часах работы, соседский — ещё и в бензине.

— Мороз сам вам ничего не ломает, — сказал он, пока пар валил из горловины. — Ломает тот, кто вчера воду не слил, а сегодня торопится.

— До фронта дотянет?

— Если лётчик не поможет поломке.

Это было его обычное благословение.

Мы перегоняли самолёты звеньями, с посадками на промежуточных площадках. В тылу земля ещё была видна между редкими пятнами снега; к западу белого становилось больше, воронок — тоже. На последней площадке нас не встречали: заправщик махнул к бочкам, писарь сунул Гришину пакет и побежал дальше, не спросив, кто прилетел. Полк вернулся на фронт не строем и не музыкой, а очередью к бензозаправщику.

Передовая площадка оказалась полем у чёрной полосы леса. Капониры только начали углублять, землянки пахли свежей глиной. Пока техники принимали машины, Гришин развернул на крыле карту. В десяти километрах западнее через реку шёл деревянный настил; по нему тянули боеприпасы и раненых. Пост ВНОС передал шум моторов с запада. Четыре Яка должны были подняться первыми, остальные — по готовности.

— Соколов, ведёшь первую пару. Дёмин с тобой. Вторая — белобрысый и его ведомый. Задача одна: бомбовозы к настилу не пустить. За истребителями через верх не уходить.

Белобрысый стоял напротив карты. В запе он записывал мой неудачный первый взлёт круглым школьным почерком. Сейчас губы у него побелели не от холода.

— Повтори, — приказал Гришин.

— Бомбовозы к переправе не пустить. За истребителями вверх не уходить. Ведомого не бросать.

— Последнее кто приказал?

Лётчик сбился.

— Никто, товарищ капитан.

— Вот поэтому не украшай приказ. Держи пару — этого достаточно.

Моторы уже работали. Разговор закончился.

На разбеге Як повело по замёрзшей колее. Я убрал лишнее движение ногой, дождался, пока хвост поднимется, и только тогда дал ему оторваться. В запе за такое терпение ставили отметку. Здесь за спиной уже поднималась вторая пара.

До переправы мы дошли раньше бомбардировщиков. Настил темнел на реке, от восточного берега к нему ползли две грузовые машины. Над лесом висела низкая мутная дымка. Потом из неё вышли двухмоторные самолёты — не строем для парада, а растянутой группой, — и выше блеснули два немецких истребителя.

Ещё два появились справа, где их искал Дёмин.

Он качнул крылом; сигнал дошёл.

Первая пара немцев пошла на нас сверху. У ведущего возле винта желтела знакомая отметина. Та же машина — вероятно; тот же лётчик — недоказуемо. Манера была знакомее краски: один заставляет смотреть на себя, второй режет того, кто отвернётся.

Я довернул навстречу ведущему, а Дёмин остался чуть сзади и выше. Немец не принял лобовую. Перевёл скорость в набор, предлагая полезть за ним. Летом я бы ещё секунду проверял, сколько у меня осталось высоты. Теперь под крылом была переправа, а не спор о мастерстве.

Я не пошёл.

Переложил Як и ударил по бомбардировщикам сбоку. Пушка толкнула машину ровно по оси. Очередь легла позади левого: я поздно взял упреждение, трассы провалились в лес за рекой. Новая машина простила рывок, цель — нет.

Стрелок ответил. По крылу щёлкнуло дважды. Дёмин прошёл следом, заставил бомбардировщик отвернуть и не стал объявлять попадание по одному дымному следу.

В наушниках был треск и обрывки голоса Гришина с земли. На полноценный разговор рассчитывать не приходилось. Вторая пара шла ниже справа. Белобрысый заметил отставший бомбардировщик и потянулся к нему, выпуская ведомого из края зрения.

Немецкая пара сверху сорвалась на него раньше.

Я был далеко. Если бросить свою атаку и рвануть поперёк, успел бы только подставить Дёмина. Крикнуть белобрысому тоже было нечем: передатчик стоял не на каждой машине, а треск съедал даже командирские слова.

Его ведомый сделал то, ради чего две недели смотрел в хвост вместо цели. Заход попал в назначенный ему сектор; лётчик не полез будить ведущего жестами и не ушёл вниз. Довернул прямо на атакующего. Открыл огонь из неудобного положения — далеко, с большим упреждением, почти без надежды попасть. Немец не стал проверять точность: отвернул от белобрысого и прошёл над ведомым.

Второй ударил по нему. Трассы прошли за хвостом, потому что белобрысый наконец обернулся и развернулся навстречу. Два молодых лётчика снова стали парой не по интервалу, а по тому, что каждый держал чужую опасность.

Я выдохнул только после этого. Дёмин качнул крылом: тоже не пропустил.

Ведущий с отметиной вернулся сверху; его выдал Дёмин, сместившийся ближе и закрывший мой правый задний сектор. Немец прошил воздух за хвостом, проскочил и снова ушёл на высоту. Як мог спорить с ним дольше И-16, но вертикаль всё ещё принадлежала тому, кто входил в бой с запасом скорости.

Гнаться было незачем.

Мы сделали ещё два захода на бомбардировщики. Один сбросил бомбы до реки; чёрные разрывы поднялись в поле. Остальные тоже освободились раньше настила и отвернули на запад. Сбитыми мы не записали никого. Переправа осталась цела, грузовики продолжили идти.

Немцы могли вернуться. Горючее не могло. Я собрал пары покачиванием крыла и лёг на восток.

После посадки белобрысый не сел в снег и не ждал утешения. Стоял у колеса, пока механик считал пробоины, и смотрел на своего ведомого. У того на правой плоскости зияла чистая дырка, обшивку вокруг загнуло внутрь.

— Он меня вытащил, — сказал белобрысый.

— Что именно он сделал? — спросил Дёмин.

— Полез на немца.

— Это вывод. Что видел?

Молодой лётчик помолчал, потом показал руками направления: откуда шла первая пара, где находился ведомый, куда отвернул атакующий. Дёмин разложил на крыле лист и заставил обоих повторить бой отдельно. Их рассказы разошлись в расстоянии и высоте, но сошлись в одном: ведомый держал внешний верхний сектор и открыл огонь до того, как немец вышел в хвост ведущему.

— Пишите оба, — сказал я. — И дырку замерьте. Не «спас», а что сделал и чем заплатил.

Белобрысый посмотрел на повреждённое крыло.

— А если бы он не попал?

— Он и не попал.

Ведомый впервые усмехнулся, но сразу перестал: руки у него дрожали, и скрыть это было нечем.

— Тогда зачем стрелял? — спросил белобрысый.

— Затем, что немец отвернул, — ответил Дёмин. — Причина пока не доказана. Результат виден. Так и запишем.

До темноты техники залатали его плоскость. Мы не получили победы на новую машину, зато первая фронтовая запись после запа начиналась не с чужого сбитого, а с дырки в своём крыле и целого настила внизу.

На вечернем разборе Гришин провёл карандашом четыре линии и остановился на той, что уходила вверх за немецким ведущим.

— Кто хотел проверить, догоним ли?

Никто не ответил; белобрысый смотрел в стол.

— Хотеть можно. Задача была где?

— Внизу, — сказал он.

— Сегодня понял; завтра проверим, запомнил ли.

Гришин не похвалил Соколова за отказ от погони и ведомого за дальнюю очередь. Просто велел занести расход, повреждение, показания обоих молодых и состояние переправы. На войне удачное решение становилось полезным только после того, как его можно было повторить без рассказа о герое.

Дёмин оставил в строке про немецкого ведущего: «жёлтая отметина у винта; сходство манёвра с июльскими встречами; личность не установлена». Я прочёл и поставил рядом свою подпись; фамилии у строки не было, у нас имелись краска и приём.

Когда вышли из землянки, мороз окреп. Между капонирами тянулся пар от нагретой воды, техники укрывали моторы ватными чехлами. У нашей машины Лунин уже диктовал мотористу, сколько масла слили горячим и к какому часу его греть обратно. Он работал не один и не творил чуда: двое таскали вёдра, третий крепил заслонку на радиаторе, писарь заносил расход; зимний порядок держался на людях и времени, которых всегда не хватало.

За лесом на западе глухо ударило, потом ещё раз; звук шёл долго, низом, и не был похож на налёт — артиллерия.

Дёмин остановился рядом, и мы слушали, как отдельные удары сходятся в ровный дальний гул. В сводках фронт занимал две линии на карте; здесь он отзывался в мёрзлой земле под сапогами.

— Близко, — сказал Дёмин. — Москву удержим?

Ответ я знал: в другой жизни он стоял в школьном учебнике между стрелками и датами. Можно было отдать Дёмину это слово — верное, бесплатное и потому особенно опасное.

Я показал на освещённое окно землянки. За ним белели листы сегодняшнего разбора.

— Сегодня удержали переправу.

— Я про Москву.

— А я про то, что могу обещать.

Дёмин принял не сразу и снова посмотрел на запад.

— Значит, не скажете?

— Скажу: будем держать. Это приказ себе, не предсказание вам.

Он потёр пальцами край планшета, где лежали обе версии боя молодых лётчиков.

— Такой ответ хуже успокаивает.

— Зато утром не придётся зачёркивать основание.

На этот раз Дёмин не спорил. Внутри землянки писарь вывел сверху нового листа: «Восьмое ноября»; ниже оставалось пустое место под задачу.

Гул на западе не смолкал.

Глава 21 «Подступы к Москве»

Пустая строка под «Восьмое ноября» прожила меньше суток, а к шестнадцатому в тетради не осталось чистого разворота.

Задания ложились друг на друга: прикрыть переправу, встретить разведчика, провести штурмовиков, сидеть в готовности, подняться по тревоге и вернуться из-за облачности. Некоторые вылеты занимали сорок минут, другие не начинались вовсе, зато техникам каждый стоил одинаково — снять чехлы, прогреть, проверить, заправить, снова закрыть машину от ночи.

Утром небольшой мороз затянул лужи тонким стеклом, над площадкой висела сплошная низкая серость, и Гришин, получив из штаба новые донесения, собрал нас не в землянке, а прямо у схемы, прижатой к борту полуторки четырьмя гайками.

— Немец пошёл с севера и северо-запада, — сказал он. — Подробности вам сейчас ни к чему; нам — вот сюда.

Костяшка его пальца легла на безымянную станцию восточнее линии боёв, через которую тянули людей, горючее и боеприпасы; рядом на карте сходились железная дорога и шоссе — удобный узел для нас и для немцев.

— На задачу шесть машин, три пары; бомбовозы к станции не пустить, за истребителями на запад не уходить. Соколов, поведёшь группу.

Я решил, что ослышался.

— Первую пару, товарищ капитан?

— Всех. В отдельных вылетах будешь старшим группы, когда назначу. Сегодня назначаю. Дёмин — твой ведомый. Вторую пару возьмёшь из старого состава, третью — белобрысого с его ведомым.

Белобрысый стоял за плечом у Дёмина; после боя над переправой держался тише и больше не проверял глазами, слышат ли его старшие. Его ведомый, которому пробитое крыло залатали ещё восьмого, смотрел на схему и водил большим пальцем по шву перчатки.

— Почему я? — спросил я.

Гришин снял одну из гаек и переставил её на нарисованный кружок станции.

— Потому что за целью ты уже не ушёл и после твоих разборов люди хотя бы знают, куда смотреть. Остальное проверим сегодня; не понравится — завтра поведёт другой.

Вот и вся должность. Один вылет, шесть машин и право ошибиться ровно до взлёта.

Лунин ждал у крайнего Яка: за ночь он вместе с радистом переставил что-то в командирской машине, но чудес не обещал.

— Твой передатчик голос отдаёт, у Дёмина приёмник то берёт, то шипит; на остальных считай, что ничего нет. Если услышат — порадуетесь после посадки.

— Значит, работаем без голоса.

— Работайте с головой. Голос у вас и на земле есть.

Я вернулся к схеме, где Дёмин уже разделил лист на три части — по паре. Мы назначили каждому место до встречи, сигнал на атаку и действие на случай, если ведущая пара выйдет из боя: вторая принимала группу, третья не бросала станцию ради подранка. Если сигнал не увиден, каждый делал не то, что казалось выгоднее в эту секунду, а то, что было записано для его пары.

Белобрысый перечитал свою строку.

— А если немец сделает не так?

— Сделает, — ответил я. — Поэтому у тебя написана не его атака. У тебя написано, кого ты не оставляешь.

Дёмин провёл ногтем под этой фразой и засунул лист в планшет рядом с довоенной книгой по аэродинамике, у которой на морозе выгнуло переплёт, а страницы уже распухли от прежней сырости.

Возле полуторки остановилась штабная легковая машина. Из неё вышел Веселов.

Гришин поздоровался с ним иначе, чем летом:

— Товарищ лейтенант государственной безопасности.

Новое звание прозвучало негромко, но стоявшие рядом разом нашли занятие: кто подтянул ремень, кто проверил уже проверенную застёжку шлема. Веселов был всё тот же — светлые глаза, серая папка под локтем, тщательно вытертые сапоги, — только тесёмки на папке теперь были завязаны; летом он оставлял их свободными, будто разговор ещё не кончился.

— Не отвлекайтесь, — попросил он. — Я подожду.

Он не стал забирать меня в штаб: остался у схемы, слушал распределение пар и ни разу не вмешался, а когда остальные разошлись к машинам, вынул из папки тонкий лист.

— Аэроклуб ответил.

Ветер приподнял нижний край бумаги, и Веселов прижал его перчаткой.

— Барсуков Иван Матвеевич подтвердил, что учил вас и выпускал самостоятельно; что сказал после первого вылета, не помнит — пишет, учеников было много.

Лицо у имени так и не появилось, зато где-то существовал старик, для которого настоящий Андрей оказался одним из многих мальчишек на учебном поле.

— Значит, тот вопрос закрыт?

— Тот — да.

Веселов сложил ответ пополам по уже продавленному сгибу.

— А этот лист кто составлял?

Он указал на распределение пар.

— Я. Дёмин записывал.

— Дайте после вылета. Вместе с тем, что получилось.

— Особому отделу теперь нужны схемы боя?

— Мне нужно различать то, что человек решил до события, и то, что он объяснил после.

— Если капитан разрешит.

Гришин слышал и вернул гайку на край карты.

— После разбора получите копию, товарищ лейтенант государственной безопасности. До разбора это моя бумага.

Веселов убрал ответ аэроклуба в папку, не меняя выражения лица.

— Разумеется.

На стоянке механик провернул винт. Мотор кашлянул, выбросил из патрубков сизый клочок и взял ровнее. Разговор кончился не потому, что Веселов его закончил. Просто пришло время лететь.

Станцию нашли по двум белым нитям. Одна шла прямо — железная дорога. Вторая петляла между перелесками — шоссе. На запасном пути стоял состав, у складов копошились чёрные точки людей. С высоты они казались медленными. На земле, наверное, бежали.

Облачность опустилась ниже, но держала нижний край ровно. Между землёй и серым потолком оставался тесный этаж, где негде было спрятать большую группу. Немцев я увидел почти сразу: девять двухмоторных машин шли тройками, выше и сзади держались истребители. Шесть насчитал. Остальные могли сидеть над облаком.

Я качнул крыльями и дважды довернул нос к бомбовозам. Вторая пара пошла вниз. Третья осталась чуть выше и левее, как рисовали на земле. Дёмин прижался справа.

В наушниках трещало. Я назвал высоту, потом повторил. Ответа не получил. Дёмин был в двадцати метрах; повернул лицо, показал ладонь. Услышал или просто понял по движению — в воздухе разницы не было.

Истребители прикрытия разделились раньше, чем наши успели разогнаться. Одна пара пошла нам навстречу. Другая срезала угол к нижним. Ещё две машины остались наверху.

Так не охраняли бомбовозы наскоро собранные новички. Эти заранее знали, кому мешать и кого оставить на потом.

Первая пара ударила в лоб. Ведущий качнулся в прицеле — серый капот, кресты, светлая окружность у винта. Жёлтая.

Та же машина — вероятно. Доказательств на лобовой сходке не собирают.

Я дал короткую очередь. Трассы ушли выше фонаря. Немец ответил раньше, чем мы разошлись; по крылу застучало, но Як не повело. Мгновение — и серое брюхо с крестами проскочило над головой. Его ведомый прошёл за Дёминым.

Я не развернулся следом. Подал машину влево, наперерез паре, которая падала на наших нижних. Дёмин удержался рядом.

Вторая пара уже стреляла по головной тройке бомбовозов. Один дёрнулся, выпал из строя, из мотора потянулась жидкая полоса. Он не падал. Остальные сомкнулись и продолжали идти к станции.

Сверху свалились два «худых».

Передатчик мог работать. Приёмники могли молчать. Я всё равно крикнул нижним, а сам довернул на атакующих. Дёмин понял раньше голоса: вышел чуть наружу и заставил первого немца выбирать между нами. Тот выбрал меня. Чёрный нос пополз к центру прицела.

Очередь прошла мимо. Мы разминулись, и второй немец ударил по Дёмину.

Три фонтанчика сорванной краски прошли по красной звезде. Як Аркадия просел, затем выровнялся. Из-под капота вынесло тёмный дымок.

Дёмин не полез за нападавшим: дважды качнул крыльями и повёл носом вниз. Давление или температура — в кабине я не мог знать; знал одно: машина уходит.

Над ним уже разворачивался тот, с жёлтой окружностью у винта.

Если броситься за ним вверх, он утащит меня от Аркадия. Если остаться рядом с Аркадием, бомбовозам станет легче. Старший группы выбирал не хороший ход. Хорошего не было.

Я встал между Дёминым и новой атакой.

Немец пошёл сверху, без спешки. Держал превышение до последнего, потом опустил нос. Мне пришлось ждать, пока он привяжется к линии огня. Раньше отверну — достанет Дёмина. Позже — достанет обоих.

Фонарь наполнился серым капотом. Я рванул Як влево и вверх. Тело придавило, по краям зрения поползла знакомая муть. Немец выстрелил. Ударило за спиной, в хвосте что-то загремело. Я довернул через тяжесть и сам нажал гашетки.

Мои трассы прошли по его пути. Одна вспыхнула на плоскости — или мне захотелось так увидеть. «Худой» не задымил, не рухнул. Проскочил вниз, разменял высоту на скорость и ушёл к своим.

Проверять попадание было некогда.

Дёмин снижался к нашей площадке, и я лёг рядом. На этот раз он показал большой палец, но рука задержалась над бортом, словно не сразу нашла воздух. Перед полосой колёса не показались; значит, садиться предстояло на брюхо.

За нами станция исчезла под разрывами. Сначала в белом поле выросли пять тёмных кустов. Потом один лёг точно поперёк запасного пути. Вагоны у склада пропали в дыму. Основная колея ещё блестела между воронками, но два состава уже стояли.

Я оглянулся на группу.

Четыре Яка оставались над станцией.

Вторая пара приняла остальных так, как было записано. Не собралась вокруг дымящего ведущего. Не кинулась мстить за Дёмина. Старший второй пары повёл их через бомбовозы ещё раз, а белобрысый с ведомым прикрыли выход. С земли поднялась одна тройка, потом растянулась; головной бомбовоз отвернул севернее. Подбитый всё ещё тянул за собой полосу и уходил вместе с ними.

Ни один не упал у нас на глазах. На станции горели два вагона.

Дёмин дотянул до края площадки. Мотор ещё работал, но дым стал гуще. Он убрал газ, выдержал машину над серой полосой и положил её на брюхо. Як заскрёб землёй. Винт свернулся блестящим цветком. Машину развернуло, выбросило к снежной обочине и остановило носом к посадочному знаку.

Я прошёл над ним, увидел, как фонарь сдвинулся, и только тогда зашёл на посадку.

Колени приняли землю хуже шасси. Когда вылез, левая нога провалилась в тонкий лёд у колеи. Вода сразу добралась до портянки. Я выдернул сапог и побежал к Дёмину, хлюпая на каждом втором шаге.

Его уже вытаскивали механики. Аркадий стоял сам, держась одной рукой за крыло. На щеке тянулся порез. Второй рукой он прижимал к животу планшет. Крышка раскрылась при ударе; угол книги торчал наружу, страницы набрали талой воды и слиплись.

— Руки-ноги? — спросил я.

Он переступил с ноги на ногу, проверяя.

— На месте. Голова тоже, кажется. Машина хуже.

Лунин уже присел у носа Яка, не обращая внимания на горячую жижу, которая капала ему на рукав. Провёл ладонью по смятому низу и посмотрел не на Дёмина — на меня.

— Эта сегодня больше не полетит.

— А завтра?

— Завтра инженер скажет. Я старшина, а не воскреситель.

Только теперь я заметил на правой плоскости своего Яка три рваные дырки. Механик стоял рядом и ждал, когда я наконец увижу его работу на весь вечер.

Остальные четыре машины пришли вместе.

Белобрысый сел последним. Вырулил, заглушил мотор и остался в кабине, пока не подошёл его ведомый. Лишь тогда отстегнулся. Восемь дней назад они доказывали друг другу, кто кого спас. Сегодня им нечего было доказывать.

К вечеру со станции прислали счёт: два товарных вагона сгорели, запасной путь разворотило, основная колея уцелела, но составы задержали, пока сапёры и железнодорожники проверяли полотно. Из девяти бомбовозов один ушёл с дымом, падения никто не видел; из шести наших лётчиков вернулись шестеро, пять машин сели на колёса, Дёминская — на брюхо. На мой Як наложили заплату и запретили трогать до осмотра хвоста.

Гришин записал всё двумя столбцами: слева — задача, справа — что получилось.

— Станцию не закрыли, — сказал я.

— Не закрыли. И не спасли целиком.

Он поставил точку после строки о сгоревших вагонах и перечитал оба столбца.

— Дёмина вытянул, поэтому верх оставил и бомбовозы дошли плотнее. Это причина, не оправдание.

— Есть.

— Завтра снова поведёшь, если машину дадут. Только заранее реши, кто примет группу, если уйдёшь за своим ведомым.

— Сегодня решил.

— На бумаге решил, а в воздухе второй ведущий сам догадался, что час настал. В следующий раз он должен не догадываться.

Я дописал к условию передачи одно: ведущая пара дважды качает крыльями, если может; если не может — вторая принимает группу при её уходе ниже назначенной высоты. Над станцией сегодня именно этого сигнала не хватило.

Дёмин сидел у печки, завернувшись в чужой полушубок; фельдшер стянул порез на щеке двумя полосками пластыря и запретил летать до повторного осмотра. Аркадий сушил книгу лист за листом — подцеплял ножом, прокладывал обрывками газеты, прижимал кружкой, — но несколько страниц разошлись вместе с печатью.

— Не успеете, — предупредил белобрысый.

— Тогда они склеятся в одну очень убедительную главу, — ответил Дёмин. — Полезно для краткости.

В землянке впервые за день засмеялись, но смех кончился, когда Веселов положил на стол ответ аэроклуба и попросил обещанную копию.

Он прочитал довылетный лист, затем послевылетный: на первом три пары стояли ровными строками, на втором возле ведущей было написано «ушла с повреждённым ведомым», возле второй — «приняла группу», возле третьей — «задачу продолжила». Ниже шли вагоны, воронка, шесть вернувшихся лётчиков и ни одного подтверждённого сбитого.

Веселов придержал страницы за углы, не сдвигая их друг относительно друга.

— Кто видел передачу группы?

— Вторая и третья пары, — ответил Дёмин. — Отдельно ещё не спрашивал.

— Спросите отдельно.

— Это разбор капитана Гришина, — напомнил я.

Веселов перевёл взгляд на командира.

— Я не командую разбором. Мне нужен источник каждой строки.

Гришин подвинул к нему чистый лист.

— Тогда получите после опроса. Не раньше.

Веселов не спорил: сложил обе копии рядом, выровнял края и вернул довылетную Гришину.

— Летом вы объясняли успех опытом других людей, товарищ Соколов. Теперь часть этих людей делает то, что вы записали до боя. Это не снимает вопрос. Это меняет его.

— На какой?

— Пока не знаю.

Он забрал только ответ аэроклуба, и папка закрылась; копия боя осталась на столе до показаний лётчиков.

Когда Веселов ушёл, Дёмин перестал возиться с книгой и разложил показания пар. Белобрысый с ведомым видели одно и то же — ведущий с жёлтой отметиной дважды возвращался к нашей верхней паре; старший второй пары запомнил другое: немцы не полезли за ним в вираж и не стали добивать дымящий бомбовоз, а сохранили высоту для нового захода.

Я соединил на схеме три дуги.

Летом над Смоленском такая группа уже отказывалась от лёгкой добычи ради положения сверху; седьмого ноября машина с жёлтой отметиной показала тот же парный ход над переправой. Сегодня совпали окраска, расчёт и терпение — этого хватало, чтобы говорить о группе, но не о человеке в кабине.

В одной позднелетней разведсводке против жёлтой отметины стояло предположительное имя — хауптман Курт Ланге; сводка не делала неизвестного немца знакомым, а давала лишь слово для поля в таблице.

Дёмин поискал чистую страницу в распухшей книге, не нашёл и поэтому перевернул лист боевого задания.

— Что писать?

— Жёлтая отметина — вероятно та же. Приёмы группы совпали. Лётчик не установлен.

Перо царапнуло бумагу.

— И Ланге?

За стеной пробовали мотор. Каждый хлопок терялся в облаках и возвращался глухим эхом.

— Ланге — вероятно. Под Москвой — точно.

Глава 22 «Ланге возвращается»

К двадцать седьмому ноября мой Як снова стоял на колёсах. На левой плоскости темнела свежая заплата, борт под кабиной был заклёпан неровной полосой, зато тяги ходили свободно и мотор отвечал на газ без провала. Лунин разрешил лететь, но под словом «разрешил» поставил в формуляре жирную черту: после первого вылета — повторный осмотр.

Дёминовой машине повезло меньше: она стояла у края поля на деревянных козлах, без винта, с распоротым брюхом. Аркадий ходил мимо неё к чужому Яку, вернувшемуся накануне из ремонта, и каждый раз замедлял шаг — не жалел, а считал, где машина ударилась первой, что повело, почему не вышли колёса. Книга из планшета сохла в землянке лист за листом; на нескольких страницах буквы расползлись синими тенями.

Чужой Як не был подарком. Его передали от другой эскадрильи, и там в строй теперь выходило на одну машину меньше; на фюзеляже под новой краской проступал прежний номер. Дёмин с рассвета подгонял плечевые ремни, проверял ход педалей, искал ногой привычную опору и всякий раз находил её чуть дальше. Один лётчик получил машину, другой временно её лишился, а в полковой ведомости общее число не изменилось. Так выглядело пополнение без нового самолёта.

С утра перепадал слабый мокрый снег, ложился на крылья и тут же темнел водой. Техники сгоняли его рукавицами, ругались на грязь под колёсами; за лесом глухо ворочалась артиллерия — не канонада, а работа без конца, как дальняя молотилка.

Веселов нашёл меня у штаба. Теперь его называли по новому спецзванию, но новое обращение не сделало его ни громче, ни теплее; под мышкой он держал серую папку, в руке — два одинаковых листа.

— Один вам, один младшему лейтенанту Дёмину.

На каждом посередине шла карандашная черта. Слева было написано: «Решение до вылета». Справа: «Наблюдение после».

— Это вместо беседы? — спросил я.

— Беседа остаётся. Разница в том, что теперь ваши слова будут старше результата.

Он подал лист. Бумага была тонкая, угол уже загнулся от сырости.

— Если до вылета написано одно, а после другое?

— Тогда будет видно другое. Не преступление — другое.

— А если решение меняется в воздухе?

— Пишете, что увидели и почему изменили. Не чего опасались потом. Что увидели тогда.

Так Дёмин заставлял нас разбирать бой. Веселов пришёл к тому же с другой стороны: Аркадий искал ошибку, этот — щель. Спорить с формой было нечего.

— Ответ Барсукова вас не убедил?

— Убедил в том, о чём спрашивали Барсукова. — Веселов поправил загнувшийся угол моего листа. — Не больше.

Из штаба вышел Гришин, увидел нас и остановился.

— Соколов, ко мне. Веселов, если закончили — дайте лётчику летать.

— Я как раз для этого.

Он ушёл вдоль стены, обходя лужи. Гришин проводил его взглядом, потом посмотрел на лист у меня в руке.

— Новая наука?

— Старая. До и после не путать.

— Тогда пригодится.

В штабе на карте у переправы стояла красная булавка. Рядом карандашом было выведено: «жёлтый кок, ведущий; группа прежняя — вероятно». Фамилии не было.

— Утром их видели севернее, — сказал Гришин. — Бомбовозы щупают переправу. Пехота и обозы идут без остановки. Поведёшь шесть.

Он назвал три пары. Я с Дёминым — впереди и выше. Вторую вёл старший лейтенант из старого состава; он же принимал группу, если я выходил. Третья — белобрысый и его ведомый, те самые, что в первом ноябрьском бою вернулись с пробитым крылом.

— Машины после шестнадцатого собрали, — продолжил Гришин. — Людей новых не собрали. Поэтому без охоты. Бомбовозы отвернули — задача кончилась.

— Есть.

— И ещё. Имя в сводке вероятное. В воздухе будешь драться не с фамилией.

— С ведущим жёлтой пары.

— Вот с ним и дерись. Если он там.

На земле разложили порядок палочками по мокрому снегу. Передатчик на моей машине проверили; приём у Дёмина то появлялся, то тонул в треске, на остальных Яках радио в расчёт не шло. Я показал два сигнала. Два широких перекладывания с крыла на крыло — второй ведущий принимает группу. Короткий отворот вправо и возврат — нижняя пара выходит из атаки и собирается за второй. Увидел один — передай дальше.

— А если не увидел? — спросил белобрысый.

— Делаешь то, что записано до вылета. За бомбовозом за реку не идёшь. Повреждённого не бросаешь. Старшего не ищешь.

Дёмин стоял рядом, чуть щурясь на палочки. Потом присел и перечеркнул дугу, по которой третья пара должна была возвращаться.

— Здесь над самой переправой сходиться будем. Нас на фоне льда видно.

— Правильно. Сместим к лесу.

Я перенёс палочку. Веселовский лист лежал на ящике. В левую половину вошло четыре строки: задача, порядок пар, преемник, сигнал. В строке о противнике я написал: «Две пары Bf 109F; ведущий одной с жёлтой отметиной. Принадлежность не установлена».

Фамилия осталась на карте.

Переправу нашли по дороге. Она тянулась из леса, забитая повозками, машинами, пушками на тягачах, и у берега собиралась в тугой узел. Река под серым льдом была неширокая. На восточном подъезде сапёры настелили брёвна поверх раскисшей колеи; люди шли рядом по обочине, уступая колёсам.

Снег в воздухе кончился. Осталась низкая рваная облачность с редкими светлыми окнами. Солнца не было видно, но одно такое окно слева слепило ровным молочным пятном.

Бомбовозов шло шесть, две тройки с разрывом. Ниже нас, прямо к переправе. Прикрытие сначала показало только одну пару. Она держалась впереди и справа от бомбовозов, слишком низко для верхнего заслона и слишком заметно для засады.

На ведущем желтел кок.

Я не назвал его. Поднял ладонь, хотя из другой кабины ладони не увидишь, и положил машину в пологий левый крен. Дёмин остался у хвоста. Вторая пара повторила. Третья пошла ниже, к первой тройке бомбовозов.

Жёлтая пара не встретила её. Она отвернула от переправы, будто уступая дорогу, и потянула к тому самому светлому окну в облаках.

Слишком легко.

Я поискал выше. Пусто. Справа — тоже. Снизу блеснули две маленькие тени, но это были бомбовозы на развороте.

Третья пара открыла огонь. Трассы прошли под ведущей машиной, заставили её качнуться. Строй первой тройки растянулся. Один бомбовоз сбросил раньше: чёрные точки отделились, ушли вниз и легли у западного берега, подняв грязь и ледяную крошку.

Жёлтый ведущий развернулся к белобрысому.

Вот теперь приманка стала похожа на угрозу. Он шёл сверху-сбоку, ведомый прикрывал ему хвост. Белобрысый доворачивал к бомбовозу и видел немца поздно.

Я повёл нос ему навстречу. Дёмин удержался справа, не полез через меня. Жёлтая пара дождалась нашего движения — и ушла вверх. Не дралась. Только вытащила нас из места.

Вторая немецкая пара ударила сзади.

Она всё это время держалась выше облачного края. Вышла не на третью пару и не на переправу — на дугу, по которой я возвращался к Дёмину после перехвата. Точно туда, где летом мы с Хромовым сходились после ошибки. Где ведущий тянулся к своему ведомому, а ведомый искал ведущего.

Дёмин увидел первым. Его Як резко вынесло вправо, под моё брюхо. Из крыльев вырвались трассы. Немец дёрнулся, очередь легла мимо, зато его ведомый уже бил.

Левую плоскость толкнуло. Потом борт. Не грохот — три сухих удара рядом, будто Лунин снаружи проверил обшивку костяшками. В кабину потянуло холодным воздухом. На стекле появилась звёздочка, маленькая, белая по краям.

Я бросил машину вниз. Не виражом к реке — от себя прежнего он как раз этого и ждал бы. Поднырнул под Дёмина, пересёк его курс и ушёл к лесу, куда мы перед вылетом перенесли точку сбора.

Немец не погнался. Он уже сделал главное: разорвал верхнюю пару и открыл жёлтому ведущему третий заход.

Внизу белобрысый выходил из-под бомбовозов. Его ведомый держался рядом. Жёлтая пара падала им на спины.

Я положил Як на правое крыло, выправил и снова положил — широко, до блеска нижней поверхности. Сигнал передачи. Старший лейтенант второй пары ответил таким же движением и повёл свои четыре машины к бомбовозам.

Группа ушла без меня. На этот раз не по догадке.

Мы с Дёминым развернулись к жёлтой паре. Радио в наушниках трещало пусто. Я показал ему кулак, потом ткнул вниз: прикрыть третью. Аркадий придвинулся ближе и опустил нос.

Жёлтый ведущий успел дать очередь. Белобрысый дёрнул машину, но поздно: фонарь его Яка брызнул осколками, правая рука соскочила с борта кабины. Самолёт завалился. Ведомый не убежал за немцем — пристроился со стороны раненой руки, почти под крыло, и начал вести его от реки.

Мы пришли сверху. Я открыл огонь с дальней, не для попадания — сдвинуть. Жёлтый ведущий отвернул раньше трасс, его ведомый прикрыл разворот. Пара не рассыпалась и не полезла в круг. Они набрали высоту, снова оставив нас внизу.

Я мог пойти следом. На несколько секунд его жёлтый кок висел над носом, и расстояние будто сокращалось. Дать полный газ, удержать, дождаться ошибки.

Внизу белобрысый держал левую руку на ручке, а правая лежала вдоль борта. Его ведомый показывал курс к нашему полю. В стороне четыре Яка под новым ведущим догоняли вторую тройку бомбовозов.

Я остался внизу.

Жёлтая пара тоже не вернулась. Она поднялась к облакам и пошла поперёк нашего курса, прикрывая отход своих. Тот, кого мы называли Ланге, получил не дуэль. Я — тоже.

Четыре наших настигли бомбовозы уже над переправой. Старший лейтенант повёл первую атаку сбоку, вторая пара ударила следом. Один немец отвернул, другой выпустил бомбы на развороте. Но задняя тройка сохранила строй ещё несколько секунд.

Бомбы легли у восточного подъезда.

Сначала поднялась земля. Потом брёвна, колесо, тёмный ком лошади вместе с оглоблей. Две воронки перерезали дорогу перед самым настилом. Мост устоял; подход к нему исчез в дыму и мокрой глине. Повозки встали. Люди побежали с дороги в стороны, сапёры — наоборот, к воронкам.

Наши прошли сквозь строй и вышли к лесу. Ни один бомбовоз не падал. Один тянул белую неровную полосу, но держался со своими. Прикрытие собрало их за рекой и больше не ввязывалось.

Я догнал раненого. Белобрысый сидел криво, прижав правый локоть к боку. Его ведомый показал мне ладонь, потом ткнул вперёд: веду. Я пристроился с другой стороны.

За спиной Дёмин держал сектор. Чужая пара могла вернуться. Не вернулась.

До поля дошли шестеро.

Белобрысого вынимали из кабины осторожно. Пуля прошла по правому предплечью навылет; рукав напитался кровью и прилип. Санинструктор разрезал ткань, наложил повязку и сразу велел не толпиться, а лётчик стоял на ногах и ругался, что чужую машину снова придётся латать. Пока его вели к землянке, ведомый шёл рядом и нёс обе его перчатки, хотя целой рукой белобрысый мог бы держать их сам.

Лунин добрался до моего Яка раньше меня. Поставил стремянку к левому борту, забрался, провёл пальцем по трём отверстиям под кабиной. Четвёртое ушло в корень крыла.

— Кучно, — сказал он.

— Вижу.

— Не видел бы — не привёз.

Он снял очки, протёр не стёкла, а переносицу. Потом снова надел и заглянул внутрь.

— Тяги целы. Обшивка нет. До утра не обещаю.

Рядом Дёмин держал веселовский лист на планшете. Правая его половина уже была заполнена мелким почерком. Он не написал «Ланге». Написал: «Вторая пара противника находилась выше видимой пары; атаковала на возвращении ведущего к ведомому».

— Они ждали не манёвр, — сказал он. — Место после манёвра.

— Точку схода.

— Старую. Мы сегодня сходились у леса. Иначе второй заход лёг бы так же.

На разборе Гришин начал не с пробоин.

— Кто принял группу?

Старший лейтенант встал.

— Я, товарищ капитан. Сигнал видел. Передал четвёртой машине. Повёл четыре к задней тройке.

— Почему не ждали Соколова?

— По разбору не положено. Старший вышел — группа моя.

Гришин посмотрел на меня.

— Вот это оставляем. Дальше.

Дальше вышло хуже. Первая тройка бомбовозов сорвала прицеливание, задняя дошла. Мост цел, восточный подъезд разбит двумя воронками. По донесению с земли, сапёры уже таскали брёвна и сталкивали с дороги разбитые повозки, однако до темноты движение возобновить не обещали; колонна, которую мы прикрывали, стояла хвостом в лесу. Ранен один лётчик, повреждены два Яка, подтверждённых побед нет.

Гришин заставил повторить весь вылет ещё раз, но уже без фамилий и догадок: когда увидели первую пару, где потеряли вторую, в какой миг третья вышла из атаки, кто заметил сигнал передачи. Получилось, что старый порядок враг прочёл точно, а новый увидел прямо в бою. Мы сохранили четыре машины в задаче, но одновременно показали, какая пара примет их после меня. Бесплатной даже правильная поправка не была.

— Шесть пришли, — сказал Гришин. — Задача пришла не вся. Уже второй раз за десять дней. Это не упрёк, Соколов. Это счёт.

— Понимаю.

— Тогда не говори. Пиши.

Мы заполнили листы. Слева у меня стояло: «точка сбора — над лесом». Справа: «противник атаковал прежнюю точку над рекой». Это было не доказательство блокнота, не фамилия и не чтение чужой головы — только две линии на карте и очередь, положенная туда, где нас уже не оказалось.

Веселов пришёл за листами к сумеркам. Прочёл мой, потом дёминский. У строки о жёлтом ведущем задержался.

— В докладе фамилия будет?

— Нет. Ведущий с жёлтым коком. Группа, вероятно, та же.

— Почему вероятно?

— Построение изменилось под наш прежний порядок. Окраска совпадает. Этого мало для человека.

Он вложил оба листа в папку.

— Вот теперь ответ старше результата.

Ни похвалы, ни угрозы. Закрыл папку и ушёл.

Лунин ещё работал у моего борта. Вынул из-под сиденья сплющенный кусок металла, положил на ладонь. Откуда именно его вырвало, предстояло искать после разборки; пока были только входы сзади-слева. Не фамилия. Не лицо. Направление и кучность.

Тот немец бил по мне не потому, что увидел случайную машину. Он знал, где ведущий пары окажется после разрыва. Полгода назад это место было над водой. Сегодня мы перенесли его к лесу — и выиграли не бой, а одну очередь мимо.

— Заплату куда? — спросил Лунин.

Я показал на три отверстия под кабиной.

— Сначала сюда. Потом всё остальное.

Хауптман Курт Ланге вернулся на свой аэродром до темноты, когда мокрый снег снова начал цепляться за передние кромки стоящих машин и сразу стекать с них водой.

На его машине пробоин не было. Механик нашёл на нижней стороне крыла две царапины от камешков и велел не путать их с русскими попаданиями; Ланге выслушал, снял перчатки и ушёл под крыло штабной машины. Из донесения бомбардировщиков уже было известно только то, что мост сохранился, подъезд разбит и одна машина вернулась с повреждением. Этого хватало для результата вылета, но не для следующего боя.

Узкий блокнот сохранил летнюю страницу. Два коротких И-16, один чуть позади и шире. Стрелка от ведомого к хвосту ведущего. Ещё одна — к месту, где пара сходилась после ошибки. Внизу оставалось пустое место.

Ланге поставил рядом дату: 27.11.41. Вместо двух И-16 нарисовал шесть Яков — три пары, отметил приманку, скрытый заход и старую точку над рекой. Потом провёл новую дугу к лесу: русский ведущий изменил место сбора.

Ни сбитого, ни имени он не записал. Раненый ушёл под прикрытием, а четыре остальных продолжили атаку после того, как старший вышел из группы; значит, приказ был дан заранее.

Ланге перечеркнул старую стрелку. Ниже нарисовал две пары: первую без круга, вторую — в кольце.

Круг лёг не вокруг ведущего.

Глава 23 «Земля мерзнет»

На винте чужого Яка висела картонка: «Масло разжижено. Не сливать». Под ней болтался красный лоскут, оставшийся от прежней эскадрильи. Наш пожилой моторист держал в руке жестяную кружку щупа и не ругался только потому, что ещё не решил, на кого.

— У них красное — разжижено, — сказал он. — У нас красное — греть снаружи. Ночью Савельев чужой знак увидел и лампу убрать велел: решил, машина уже готова. Хорошо, картонку сперва прочёл.

Под свежей краской проступал старый бортовой номер. Машину временно отдали Дёмину после его посадки на брюхо, и всё в ней напоминало: передали не пустой самолёт, а чужую службу вместе с чужими пометками, привычками и долгами. Даже ремни Аркадий подгонял уже неделю, а пряжка всё приходилась не туда, куда искала рука.

Свой Як он утром навещал у края стоянки. Машину поставили на колёса, навесили другой винт, закрыли распоротое брюхо новой обшивкой. Инженер ещё не дал допуска: после удара требовались проверки, и торопить его никто не имел права. Поэтому чужой номер пока оставался Дёмину нужнее своего.

Третьего декабря мороз отпустил. За ночь выпал мелкий снег, утром термометр у штаба показывал около пяти ниже нуля. После ноябрьской грязи это почти сходило за милость. Снег прикрыл колеи тонким белым слоем, но под ним ещё продавливало воду, и сапоги вытаскивали её наверх чёрными пятнами.

Лунин снял очки, посмотрел на картонку, на лоскут, потом на моториста.

— Лампу к моей машине. На этой разжижение сделано.

— Уже велел, лампу обратно понесли.

— Картонку оставить. Лоскут снять.

Моторист потянулся к винту, но я остановил его и показал на соседнюю стоянку.

— Погоди. А на той что написано?

Там под ватным чехлом стоял мой Як. Капот после пробоин двадцать седьмого залатали, повторный осмотр он прошёл. У лопасти была привязана другая картонка: номер машины, фамилия механика и короткое «внешний подогрев; без механика не запускать». Ни красного, ни белого лоскута.

Ещё через стоянку на картонке значилось: «масло разжижено», но ниже чужой рукой было приписано: «воздух травит, не запускать». Исправность маслосистемы не лечила пневматику. Чехол лежал ровно, мотор был подготовлен правильно, а машина всё равно не считалась готовой.

Три Яка стояли в одном снегу и требовали трёх разных ответов. На переданной машине под чехлом белела обмотка трубопроводов, у радиатора были свои подушки; её готовили к зиме ещё до того, как она попала к нам. На моей части утепления не хватало, зато механик знал каждый стык после двух ремонтов. Третий борт выглядел снаружи лучше обоих, но тихое шипение у соединения выдавало потерю воздуха.

Самолёты назывались одинаково, моторы носили одно обозначение, а прожитая ими осень уже была разной. Один пришёл с завода позднее, другой чинили в поле, третий собрали из того, что нашлось после посадки. Любой общий приказ, написанный без хвостовых номеров и фамилий, неизбежно врал бы хотя бы про один.

— Вот так и оставим, — сказал Лунин. — Словами. Чтоб самый умный не толковал тряпку по-своему.

Он сказал это мотористу, но смотрел на меня. Не с подозрением — с предложением работы.

Я снял с планшета веселовский лист. На одной половине ещё оставалось довылетное решение двадцать седьмого, на другой — наблюдение о скрытой немецкой паре. Для моторов он не годился: воздух после не спрашивает, что механик решил до. Здесь нужно было вести машину через ночь, от одной пары рук к другой.

— Собери техников к обеду, Ильич. С карточками всех бортов. Не с памятью — с тем, что на машине сейчас.

— Соберу, — ответил Лунин. — А решать за машины кто будет?

— Они. Ты проверишь. Я запишу так, чтобы следующая смена ничего не додумывала.

Лунин надел очки и ещё раз прочёл картонку целиком.

— Тогда, может, толк и выйдет.

За лесом глухо ударила артиллерия. Пожилой моторист снял красный лоскут с чужого винта, скомкал и сунул в карман. Картонка осталась. На ней уже было достаточно слов, чтобы не убрать подогрев у непрогретого мотора.

К обеду в штабной землянке пахло мокрыми полушубками, бензином и подогретым маслом. На столе лежали девять карточек — по числу машин эскадрильи, которые техники ещё считали ремонтопригодными или готовыми. Слово «готов» не стояло ни на одной. Вместо него были отдельные строки: масло, охлаждение, воздух, чехол, следующая проверка, фамилия.

Лунин посадил по одну сторону стола трёх механиков. Один обслуживал машины старого состава, второй пришёл с осенним пополнением, третий отвечал за переданный Дёмину Як. Они не учили друг друга зиме. Каждый уже знал достаточно, чтобы спорить.

— На этой разжижение сделано, — сказал третий, ткнув в чужой номер. — Водосистема с антифризом, трубки утеплены. Капот закрывать её родным чехлом. Чужой не натягивать — продувает снизу.

— А на моей разводки нет, — ответил первый. — Маслобак и магистраль греем снаружи, запуск только при мне. Тут твой порядок не суй.

— Я и не сую, — отрезал третий.

— Вчера сунули, — напомнил первый и подвинул к нему красный лоскут.

— Вчера твой красный лоскут сунули на мою машину.

Лунин постучал ногтем по столу.

— Лоскут уже в кармане. Дальше.

Карточки двигались от механика к механику. На одном Як применяли разжиженное масло и требовали прогревать мотор до положенной температуры, не торопя газом. На другом назначали внешний подогрев маслобака и магистрали, пока механик не разрешит запуск. На третьем сперва нужно было найти утечку воздуха: ни чехол, ни тёплое масло не давали права на запуск. Для каждой машины выбирал тот, кто отвечал за её железо. Лунин задавал вопросы, от которых нельзя было спрятаться за словом «обычно».

— Кто сделал? — спрашивал Лунин, не принимая безличного «сделано».

— Когда, до охлаждения или уже после?

— Следующий что должен увидеть?

— Где подпись того, кто ответит утром?

Моя работа начиналась после ответов. Я укорачивал фразы, разводил несовместимое по разным строкам и оставлял пустое место там, где решения ещё не было. Получалось не наставление по зимней эксплуатации — такие наставления существовали и без нас. Получалась ведомость этих девяти машин на эту ночь.

Гришин пришёл, когда мы дошли до дежурной пары. Снял шапку, стряхнул снег на пороге, прочёл три верхние карточки.

— Кто это придумал? — спросил Гришин, не садясь.

— Режимы — механики, — ответил я. — Лунин свёл. Я сделал форму.

— Зачем ещё одна форма, если у техников есть инструкции?

Пожилой моторист выложил на стол красный лоскут.

— Потому что у соседей это значит «разжижено», товарищ капитан. У нас — «греть». Сегодня подогрев чуть не сняли раньше времени.

Гришин взял лоскут двумя пальцами и бросил обратно.

— Цена на эту ночь? — спросил Гришин.

Лунин ответил не сразу. Провёл пальцем по карточкам.

— Дежурной паре — две лампы и люди до готовности. Первому резерву — после них. Остальные по своему порядку. Двух мотористов на ночную смену добавить. Спать будут днём, значит днём работа встанет на двух машинах. И бензин на прогрев уйдёт.

— Сколько машин утром заведёте?

— Числа не скажу, — ответил Лунин.

Гришин поднял глаза.

— Почему не скажешь? — Гришин поднял глаза от карточки.

— Потому что вон на третьей воздух уходит. Мы найдём — будет. Не найдём — подписью не заткнёшь.

— Правильно. Обещания в строку готовности не ставить.

Он перечитал карточку дежурной пары и вернул её мне.

— На эту ночь — всей эскадрилье. Режим машины меняет её механик, Лунин подтверждает. Смена сдаётся у самолёта: картонка, осмотр, подпись. Без отметки мотор не трогать, хоть тревога. Утром доложите, что вышло. Не то, что обещали.

— Есть, товарищ капитан, — ответил Лунин.

— И Соколов, задержись на минуту.

— Я здесь, товарищ капитан.

— Четыре строки не превращай в четыре закона. Завтра другой мороз — спросишь заново.

Он ушёл. Механики снова придвинулись к столу. До сумерек оставалось меньше двух часов; северный ветер уже выметал рыхлый снег из колей, оголяя промёрзшие гребни земли.

К ночи термометр пошёл вниз быстро. Сначала перестала капать вода с края навеса. Потом схватилась корка в ведре у землянки. Звёзды вышли резкие, белые, и ветер потянул вдоль стоянок без единого тёплого провала.

Мы передавали первую смену у самолётов. Механик чужого Яка прочёл вслух свою карточку, показал кран системы разжижения, щуп и пломбу на горловине, расписался. Принимавший повторил. Под мой маслобак подвели лампу, закрыли капот чехлом и оставили запуск за механиком. На третьей машине утечку воздуха к полуночи не нашли; на винте появилась новая надпись: «не готова». Никто её не перевернул пустой стороной наружу.

Порядок не добавил эскадрилье самолёт. Он только не дал посчитать неисправный исправным.

После полуночи Гришин позвал меня в штаб. На карте у безымянного узла обороны стояла синяя булавка, вокруг неё — три красных. Рядом лежал наш разбор двадцать седьмого: прежняя точка схода, новая точка у леса, две немецкие пары и стрелка к ведущей второй паре.

Дёмин уже сидел у стола. Карандаш он не крутил — держал поперёк двух пальцев, как линейку. Старший лейтенант, водивший вторую пару в прошлом вылете, стоял напротив.

— Противник видел, кто принял группу после Соколова, — сказал Гришин. — В следующий раз старшего лейтенанта поставим третьим. Вторую поведёт Дёмин.

Аркадий поднял голову.

— Есть, поведу вторую, — ответил Дёмин.

Я посмотрел на схему. Поменять две подписи было легко. Немецкой стрелке от этого делалось всё равно.

— Они увидят вторую пару снова, товарищ капитан.

— Увидят, если будут смотреть, — согласился Гришин.

— Тогда перестановка человека ничего не прячет.

— А я не прячу. — Гришин подвинул к нам карту. — Не хочу, чтобы всё держалось на одном человеке. Дёмин принимает после тебя. Если он выходит или не отвечает на сигнал, старший лейтенант принимает после него. Все три пары знают один порядок. Не фамилию — место.

В двадцать втором вылете четыре машины ушли за вторым ведущим. Это спасло управление и выдало противнику его форму. Теперь мы добавляли ещё одну ступень. Враг мог увидеть и её. Оставить одну всё равно было хуже.

— Дёмин верхнюю пару водил летом, — продолжил Гришин. — Записи сводит. Скрытую пару заметил первым. Есть возражения по делу?

— Возражений по делу нет.

— Тогда разбирайте сигналы.

Я поставил три спички на карту парами. Первая — моя. Вторая — Дёмина. Третья — старшего лейтенанта. Два широких перекладывания машины означали передачу, как и прежде. Дёмин должен был ответить тем же. Если ответа не было, третья пара не ждала второго приглашения и принимала группу сама. Короткий отворот вправо с возвратом по-прежнему собирал вышедших из атаки за новым ведущим.

— Радио? — спросил Дёмин.

— Моё проверим. На твоё не рассчитываем. В воздухе слова будут лишним подтверждением, не приказом.

Он записал. Не мою фразу — последовательность движений.

— А если противник снова ударит по месту второй пары?

— Не держись в одной точке после передачи. Принял — меняешь высоту и направление, собираешь остальных в движении.

— Тогда третьей придётся искать уже меня.

Старший лейтенант наклонился к карте.

— Не искать. Увидел ответ — повторил ведомому и пошёл за ним. Не увидел — веду сам.

Дёмин поставил карандашом две дуги. Первую перечеркнул, вторую оставил.

— Так сходится, — сказал Дёмин и повернул карту к старшему лейтенанту.

— На бумаге, — сказал Гришин. — В воздухе проверите.

Он не обещал, что порядок спасёт. Не спросил, кто из нас верит в вероятное имя на разведсводке. К утру требовалось прикрыть узел, который немец щупал второй день; для этого нужны были готовые машины, три пары и люди, знавшие, что делать после исчезновения первого человека.

Снаружи хлопнула дверь. Дежурный связист принёс уточнение: вылет на рассвете, сбор над полем, задача у карты в пять тридцать. Гришин повернул лист ко мне.

— Ведёшь шесть. Дёмин — второй. Старший лейтенант — третий. Запиши до вылета.

Я записал состав и порядок до вылета.

Правая половина веселовского листа осталась пустой.

В лётной землянке спали вповалку. Печурка уже прогорела; у двери тянуло по полу, и валенки стояли носами к последнему теплу. Дёмин не лёг. Сидел на краю нар, держал книгу обеими руками и пытался свести разошедшийся переплёт суровой ниткой.

После посадки на брюхо страницы высохли неровно. Одни стали жёсткими, другие пошли волнами, на третьих часть букв расплылась и исчезла. Теперь лопнула нитка в корешке. Дёмин протянул новую, затянул — картон обложки хрустнул ещё раз. Ремонтировать книгу он пытался тем же терпением, с каким разбирал чужие ошибки в воздухе: сначала понять, где держит, потом трогать.

— Не лечится, — сказал он.

— У Лунина спроси. Он сегодня девять моторов лечил.

— Лунин разумный человек. За книжку не возьмётся.

Он закрыл её и провёл пальцем по названию: «Аэродинамика. Курс для лётных училищ». Издание тридцать девятого года. На полях его мелкий почерк теснился гуще печати; там, где вода унесла строку, вопросительный знак остался без вопроса. Возле схемы установившегося виража Аркадий когда-то вывел аккуратное «проверить», а позднее дописал другим карандашом: «в паре, с запасом высоты». Книга не стала для него бесполезной после первых боёв; просто ответы перестали помещаться в печатные поля.

— Возьмите пока, — сказал Дёмин.

— Куда я её дену? — спросил я, уже понимая ответ.

— В вещмешок. У вас сухо. Я её из планшета выну.

— Только из-за переплёта или ещё мешает в планшете?

— Из-за второй пары. Карта влезает, сигнальная карточка влезает, книга уже нет. Ведущему носить библиотеку вместо задания не положено.

Он сказал это своим обычным правильным языком, будто объяснял новичку, почему нельзя перегружать планшет. Ни паузы, ни особого взгляда. Пальцы только устали от нитки, и он несколько раз сжал их, возвращая чувствительность. Назначение второй парой не делало его другим человеком: прежде чем принять четыре машины, он освобождал место для карты и убирал предмет, который мог рассыпаться в кабине.

Я взял книгу. Она стала толще, чем летом, и раскрывалась там, где разбухшие страницы сами раздвигали переплёт. На форзаце сохранился лиловый штамп районной библиотеки и адрес городка, где Дёмин до войны инструкторил.

— Ты её оттуда увёз?

— Взял на месяц. Потом началась война, и срок несколько растянулся.

— За такую просрочку штраф набежит приличный.

— Учитывая обстоятельства, рассчитываю на снисхождение библиотекаря.

— Смелый человек, на снисхождение рассчитываешь.

Он улыбнулся. В заочном споре с библиотекарем Аркадий рассчитывал на смягчающие обстоятельства, но просрочку признавал сразу.

На одной из уцелевших страниц лежала тонкая полоса синего карандаша. Я спросил, что она означает. Дёмин раскрыл книгу, поискал начало пометы и нашёл его через два листа: линия перескочила через размокший сгиб.

— Это ещё аэроклуб. Пытался вывести поправку для ученика, который поздно убирал крен.

— Вывел на земле или в полёте?

— На земле — безукоризненно. В воздухе он всё равно смотрел на ручку, а не наружу. Пришлось перестать объяснять и посадить его сзади на пять полётов: пусть следит за горизонтом.

— Помогло ученику?

— На шестом полёте впервые не спросил, когда начинать вывод. Сам увидел.

Он перевернул страницу. Дальше вода смыла половину расчёта, но результат ученика от этого не изменился. Дёмин не стал восстанавливать цифры по памяти; закрыл книгу и снова подвинул её ко мне.

За пологом впервые за ночь запустили один из моторов. Звук вошёл в землянку через мёрзлую землю: сначала отдельными толчками, потом ровнее, когда масло разошлось и механик прибавил обороты. Спавшие заворочались, кто-то натянул шинель на голову. Дёмин слушал до тех пор, пока работа не выровнялась, и только тогда отпустил обложку. У книги поднялся размокший угол; он пригладил его ладонью, но угол снова встал. Аркадий закрыл книгу и больше его не трогал.

Я убрал книгу в вещмешок, между запасной портянкой и свёрнутой гимнастёркой. Так она не давила на корешок. Дёмин проверил, не торчит ли угол, и отпустил клапан вещмешка.

— После вылета переплету заново.

— После вылета спать будешь.

— Это не взаимоисключающие занятия.

— У тебя — взаимоисключающие.

Он не стал спорить. Достал из пустого планшета карту, сложил вчетверо, потом вложил карточку с двумя сигналами. Карандаш положил в отдельную петлю, чтобы не искать в перчатках.

У входа показался ночной моторист.

— Соколов. Дежурная пара готова. На Дёминском воздух держит, масло прогрето по карточке. Резервная с утечкой остаётся.

— Лунин готовность видел? — спросил я.

— Видел и расписался на обеих карточках.

— Тогда иди грейся, до смены тебя не тронут.

Моторист ушёл. За пологом ветер тёр сухой снег по земле; звук был негромкий, постоянный, словно кто-то водил наждаком по доске. До подъёма оставалось меньше двух часов.

Дёмин лёг, не снимая свитера, и подсунул планшет под изголовье. В моём вещмешке осталась его книга. В его планшете — карта второй пары и порядок, по которому она должна была принять остальных.

Глава 24 «Вторая пара»

Красный лоскут на капоте моего Яка был снят. На карточке у колеса механик поставил время, фамилию и косой росчерк в графе «пуск разрешён». Только после этого Савельев убрал лампу, а Лунин дал мне лезть в кабину.

Было ещё темно. Сильный ветер тянул по стоянке сухой снег, забивал колею и выворачивал полы шинелей. Термометр у землянки показывал пятнадцать ниже нуля. Стекло в нём побелело по краям, но столбик видели все: вчерашний порядок проверяла уже не одна ночь, а этот мороз.

Дежурная пара завелась с первого разрешённого захода. Моя машина — со второго. У третьего Яка мотор схватил неровно, и механик сам поднял руку: глушить. Никто не назвал его готовым ради шести красивых отметок в ведомости. Через десять минут вместо него выкатили другой.

Дёмин ждал у своего временного Яка. Под белой краской на хвосте проступал старый номер чужой эскадрильи. Собственная машина Аркадия стояла дальше, уже на колёсах, с новым винтом, но без подписи инженера. Он на неё даже не смотрел. Проверил замки фонаря, провёл пальцем по сложенной карте в планшете и показал своему ведомому два сигнала ладонью: широкое перекладывание, короткий отворот вправо с возвратом.

Ведомый повторил.

Старший лейтенант у третьей пары поднял большой палец. В прошлом вылете он шёл вторым ведущим. Сегодня стоял третьим. В воздухе фамилии не имели значения; место каждого было разобрано ещё ночью.

Гришин ставил задачу прямо на стоянке. Карта лежала на фанерном ящике, прижатая по углам свечой, магазином от пистолета и двумя гаечными ключами.

— Пост дал шесть двухмоторных с запада. Высота около трёх тысяч, курс на дорожный узел у переправы. Прикрытие не посчитали. — Он ткнул карандашом в изгиб дороги. — По ней ночью прошли боеприпасы к передовым батареям. Если перекроют насыпь и мост, другой дороги до вечера не будет.

Гришин перевёл карандаш на три пары.

— Соколов встречает прикрытие. Дёмин ведёт ударную. Третья держит верх и по сигналу идёт за новым ведущим. Если вторую свяжут, третья бьёт бомбовозов. Не собирайте всех в одну драку.

Дёмин уточнил:

— После передачи моя задача прежняя?

— Прежняя. Бомбовозы.

— Если первая пара вернётся к группе?

— Пока Соколов не принял обратно явным сигналом, ведёшь ты.

— Третья уходит вниз без моего отдельного приказа?

— По задаче, — ответил Гришин. — Если тебя держат и проход открыт, уходит. Сам решишь ждать — бомбы решат раньше тебя.

Старший лейтенант наклонился над картой и провёл ногтем от переправы к восточной опушке.

— После атаки собираю здесь. При отсутствии Дёмина — веду домой. При его наличии — возвращаю ему две машины.

Дёмин не согласился сразу. Он поставил карандаш на место сбора, измерил расстояние до цели по масштабу и только потом произнёс:

— Восточнее. Здесь вас после выхода встретит прикрытие, если оно останется над бомбовозами.

Старший лейтенант передвинул ноготь на ширину ладони.

— Так дольше.

— Зато не через их прежний курс.

Гришин дал им договорить. Ночью человека переставили из второй пары в третью, но не отняли у него право возразить новому ведущему. На карте осталась одна точка сбора, выбранная обоими.

Аркадий открыл планшет и записал одну строку. Книга больше не подпирала карту; карандаш легко вошёл в петлю рядом с сигнальной карточкой.

— Радио только подтверждает, — сказал я. — Не услышал — смотришь на крылья. Я вышел, ты принял. Ты не ответил — третий не ждёт.

Старший лейтенант произнёс:

— Понял.

Дёмин поправил:

— Не «не ответил». Не показал, что можешь вести.

— Какая разница?

— В воздухе большая.

Гришин свернул карту.

— Там и проверите.

Лунин дождался, пока я затяну привязные ремни, и сунул карточку в карман борта.

— Температуру не проспи, — сказал он. — Ветер в лоб, остывать будет быстро.

— Не просплю.

Он постучал ногтем по отметке механика. Не пожелал вернуться и не оглянулся на остальные машины. Пошёл к третьему Яку, у которого снова снимали боковой капот.

Мы вырулили парами. Первой — моя, второй — Дёмина, третьей — старшего лейтенанта. Между парами оставили столько, чтобы снежная пыль от винта не закрывала следующему колею. На старте ветер бил слева; приходилось держать ногу и не давать хвосту поползти.

Зелёная ракета ушла почти горизонтально, её сразу понесло к лесу.

Я поднял пару. Следом оторвался Дёмин. Потом третья.

Над площадкой мы собрались не кругом, а по местам. Аркадий шёл справа и ниже меня, впереди своего ведомого. Он больше не был точкой у моего крыла. За его хвостом держались ещё три машины, и расстояние между нами теперь измерялось не дружбой, а приказом.

Под крылом лежал белый лес, прорезанный чёрной дорогой. Сильный северный ветер сносил нас к югу. Я поправил курс; Дёмин сделал то же самое на несколько секунд раньше, не полез за мной, а вернул свою пару на линию по дороге.

В прежнем порядке он бы тут же потянулся к моему крылу, исправляя строй по ведущему. Теперь его ведомый тянулся за ним, а ещё дальше старший лейтенант проверял своё место уже по второй паре. Между ними гулял ветер, расстояние то сжималось, то росло, однако каждая поправка проходила назад без радио. Я мог следить за температурой, курсом и своим ведомым, не собирая остальные четыре машины руками.

Стрелка масла держалась там, где оставил её прогрев. На высоте мотор начал остывать; я прикрыл заслонку настолько, насколько позволяла температура воды. Вчерашние карточки остались на земле, и ни одна не могла сделать это движение вместо лётчика. Они только довели исправную машину до старта и не позволили поднять неисправную.

Дёмин проверил хвост разворотом головы, затем на секунду поднял планшет. Карта лежала свободно, не выгибалась над книгой. Он сверил дорогу, убрал планшет и показал ведомому держаться шире. Обычная работа нового ведущего; издали она отличалась от прежнего места всего несколькими метрами.

Радио шуршало. Земля сказала два слова, оба развалились в треске. Дальше мы шли по карте, времени и дыму у переправы.

Шесть «Хейнкелей» появились над западной кромкой леса двумя тройками. Первая шла чуть выше и левее, вторая отставала на полкорпуса. До переправы им оставалось меньше десяти минут.

Ниже и впереди бомбовозов держалась пара «мессеров». Не охрана у самого крыла — приманка на пути перехвата. Ещё двоих я нашёл не сразу. Они висели выше, у белого солнца, и при прямом взгляде пропадали в блеске.

Четыре истребителя. Не двенадцать. Этого хватало, если каждый знал, кого должен отрезать.

Я покачал крыльями один раз: противник впереди. Дёмин ответил коротким движением. Третья пара разошлась шире.

Нижние «мессеры» пошли нам навстречу. Яркой отметины на них не было. Рисунок оставался знакомым: ведущий показывался, ведомый держался сбоку и выше, не лез за первой очередью.

Если вся шестёрка повернёт на них, бомбовозы пройдут. Если никто не повернёт, нижняя пара ударит Дёмину в хвост, когда он ляжет на боевой.

Я дважды широко качнул машину.

Аркадий ответил тем же.

Радио донесло обрезанное:

— Принял.

Четыре Яка сместились за второй парой. Старший лейтенант коротко отвернул вправо и вернулся, собирая своего ведомого ближе.

Я повёл свою пару влево и вниз, поперёк нижним немцам. Они приняли. Ближний повернул за мной, второй «мессер» остался снаружи. Мы разошлись на встречных, не стреляя: дальность была велика, а каждому требовалось заставить другого сделать лишний поворот.

Я заложил левый вираж. Немец не полез следом внутрь; набрал и перевёл скорость в высоту. Его ведомый уже заходил с другой стороны.

Они не собирались драться со мной. Они отводили первую пару от четырёх машин Дёмина.

Я вышел из виража раньше и потянул к группе. Нижний ведущий тут же перевернулся через крыло. Трассы прошли под правой плоскостью. Мой ведомый ударил ему навстречу короткой очередью. Попаданий не было видно, зато немец отвернул и потерял один заход.

Вверху блеснули ещё два «мессера». У ведущего на миг загорелся жёлтый кок.

Они не пошли на меня.

Свалились на вторую пару.

Дёмин ушёл до выстрела. Его Як лёг на правое крыло, ведомый повторил без разрыва. Первая немецкая очередь прошла через то место, где они были секунду назад. Аркадий не стал доворачивать за атакующим. Вернул машину на курс бомбовозов и показал третьей паре короткий отворот с возвратом.

Старший лейтенант не пристроился к нему. По ночному разбору его место было ниже, у «Хейнкелей». Он повёл свою пару через просвет между верхними немцами и первой тройкой бомбовозов.

Дёмин остался выше с ведомым и принял второй заход на себя.

Картина распалась на куски: нижний немец у моего прицела, жёлтый кок над Дёминым, две белые дуги Як у бомбовозов. Пока я доворачивал за одним, остальные уходили в разные стороны.

Нижний «мессер» снова полез в лоб. Я не стал отворачивать первым. Прицел дошёл до его капота. Мы ударили почти одновременно. Его трассы разошлись по сторонам фонаря; мои прошли выше кабины. На сближении мелькнула тёмная фигура под стеклом, больше ничего.

Мы разминулись.

Сзади щёлкнуло по фюзеляжу. Ведомый немца отработал свою часть пары.

Мой ведомый крикнул что-то, но передатчик захлебнулся треском. Я качнул машину вправо и вышел вниз. Он остался рядом. Хвост слушался, приборы держались. Две пробоины в обшивке ещё не были поводом бросать задачу.

Впереди третья пара вышла к бомбовозам.

Старший лейтенант ударил по крайнему «Хейнкелю» первой тройки. Не повис у него сзади. Прошёл сверху-сбоку, дал очередь по левому мотору и ушёл под строй. Ведомый повторил с другой стороны.

Мотор бомбовоза задымил, но машина не упала. Тройка разошлась: повреждённый отстал, два остальных отвернули на север. Их стрелки продолжали работать, и белые трассы тянулись к уходящим Якам.

Вторая тройка курс не изменила. Переправа была уже под носами её машин.

Дёмин держал над ударной парой двух верхних немцев. Теперь они перестали притворяться случайным резервом. Один бил, другой оставался выше и снаружи. После каждого уклонения Аркадий возвращал пару к третьей, не давая увести себя на запад.

На третьем заходе попали в его ведомого.

Из-под капота Яка вырвался белый хвост. Не дым — пар или выбитая охлаждающая жидкость. Машина ещё слушалась, но держаться наверху долго не могла.

— Второй, к первой паре, — голос Дёмина прорвался чисто и снова ушёл в шорох. — Не тяни.

Ведомый качнул крыльями. Вместо того чтобы нырнуть прямо к земле, он пошёл полого к нам, сохраняя скорость. Аркадий прикрыл его разворот и только потом вернулся вверх.

Жёлтый кок держался над Дёминым. Повреждённый Як прошёл ниже немецкой пары; она не повернула за лёгкой целью. Нижний ведущий снова полез ко мне, а два верхних остались у второй пары.

Я показал своему ведомому на повреждённый Як. Тот сместился к нему. Две машины легли на восток: одна с белым следом, другая с целым мотором у её хвоста.

Я остался один напротив нижней пары, но ненадолго. Мне не нужно было выигрывать у них бой. Требовалось купить разворот и вернуться к Дёмину.

Нижний ведущий полез снизу. Я перевёл Як через верх и ударил на выходе. Немец дёрнулся, пропустил очередь под крылом. Его ведомый уже шёл ко мне. Пришлось снова вниз.

Высота уходила. Скорость оставалась.

Я выжал из неё прямой проход на восток.

Дёмин был впереди и выше. Один. Два «мессера» ходили вокруг него разнесённо, не мешая друг другу. Первый заставлял Аркадия отворачивать. Второй занимал место, куда тот должен был выйти после уклонения.

Дёмин дважды ломал их порядок. В первый раз пропустил ведущего вниз и резко довернул на ведомого; тот бросил прицел и ушёл вверх. Во второй Аркадий нырнул к дымному «Хейнкелю», прикрывшись его огнём и размерами. Немцы разошлись, чтобы не войти под стрелков.

На несколько секунд перед Дёминым открылся путь к третьей паре.

— Аркадий, вниз к своим, — сказал я.

Ответ утонул в треске.

Его Як пошёл вниз. Не падением — расчётным скольжением, с запасом скорости на выход. До старшего лейтенанта было меньше километра.

Вторая тройка «Хейнкелей» легла на боевой курс. Третья пара развернулась ей навстречу снизу. Если она полезет за Дёминым, бомбовозы останутся без помех. Если продолжит атаку, Аркадию придётся дойти самому.

Старший лейтенант продолжил.

Он вышел на головной бомбовоз почти в лоб, чуть ниже. Стрелки открыли огонь. Як дрогнул в трассах, но не отвернул. В последний миг ведущий скользнул под правую плоскость «Хейнкеля» и полоснул по мотогондоле. Его ведомый ударил по следующему.

Ни один бомбовоз не загорелся. Строй всё равно распался. Головной отвернул и сразу сбросил груз поперёк поля. Ведомый провалился вниз; его бомбы легли раньше дороги. Третий продолжил один и через несколько секунд вывалил свою серию у переправы.

Два чёрных столба встали возле внешней линии окопов; ещё один накрыл грузовик на обочине. Мост остался цел. На дороге появились две воронки, но между ними сохранилась узкая белая полоса.

Повреждённый «Хейнкель» первой тройки тоже освободился от груза. Бомбы ушли в лес раньше переправы. Остальные два повернули вслед за ним.

Старший лейтенант собрал пару коротким отворотом вправо. Задача внизу ещё не кончилась: одиночный бомбовоз уходил через цель, стрелки били, немецкое прикрытие возвращалось.

Дёмин почти дошёл до них.

Дёмин шёл левее, на фоне белого поля. Два немца оставались выше. Один отстал после последнего уклонения. Второй, с жёлтым коком, держал скорость.

Аркадий мог ещё успеть.

Он довернул к третьей паре.

Немец пошёл за ним.

— Третья, бери…

Голос оборвался.

У основания правой плоскости Дёминского Яка вспыхнуло. Не пламя — короткий чёрный выброс и клочья обшивки.

Машина дёрнулась.

Нос ушёл вниз.

Дёмин выровнял.

На миг.

Потом Як перевернулся через правое крыло.

— Аркадий.

Ответа не было.

Фонарь оставался закрыт.

Самолёт падал круто, без спирали. Из корня крыла тянулся чёрный дым. До земли было мало.

— Дёмин, ответь.

Тишина.

Як ударился у края леса. Снег поднялся белой стеной. Внутри неё вспыхнуло красное.

Жёлтый кок прошёл над местом падения и начал набирать высоту.

Я подвёл прицел.

Дистанция росла. Пушка могла достать только случайностью. Немец уходил к своей паре.

Впереди старший лейтенант коротко отвернул вправо и вернулся.

Один Як лёг ему справа.

Повреждённый ведомый Дёмина с сопровождающим шёл ниже, на восток. Ещё один «Хейнкель» тянул на запад, оставляя дым, но до земли за ним не проследили.

Я убрал жёлтый кок из прицела и лёг за третьей парой.

Глава 25 «После»

Первым сел повреждённый ведомый Дёмина.

Он вышел к полю ниже обычного, с белёсой полосой за правым бортом. На прямой Як потащило в сторону; лётчик выправил ногой, коснулся снега сразу двумя колёсами и долго катился, не убирая хвост. Мотор заглох ещё до стоянки. Подбежавшие механики ухватились за плоскости и докатили машину руками.

Следом сел сопровождавший его Ерохин. В первом ноябрьском бою он был ведомым белобрысого, через неделю нёс ему из-под крыла перчатки, когда того увели с простреленной рукой. Сегодня Гришин поставил Пашку ко мне на один вылет, пока прежний ведущий лежал в санчасти. После попадания в машину Дёмина Ерохин увидел мой сигнал, ушёл с повреждённым на восток и довёл его до поля.

Третья пара пришла вместе, старший лейтенант впереди. Я сел за ними, пятым. Пятеро из шести.

На рулёжке мой Як тянуло влево. Не сильно, но постоянно. Лунин встретил у стоянки, положил ладонь на законцовку и прошёл рядом, пока я глушил мотор. Потом поставил стремянку, заглянул под кабину и нашёл две пробоины: одну в обшивке борта, вторую у корня крыла. Тяги держали. Баки не текли.

— До утра? — спросил я.

— До утра, если не мешать.

Он не спросил про Дёмина. На земле уже успели сосчитать пять машин.

Мы поставили их в один ряд не по строю, а как докатили: тяжело повреждённый Як у навеса, Ерохин рядом, третья пара у своих капониров, мой — на проходе. Между третьим и четвёртым самолётом осталось место, куда никто ничего не ставил. Механики огибали его с инструментом, хотя свободной земли вокруг хватало.

Ведомый Аркадия выбрался из кабины сам. На щеке у него белела полоса инея от воздуха, тянувшего через пробитый фонарь. Он дошёл до крыла, сел прямо в снег и сказал механику:

— Вода ушла. Мотор не прихватил.

Больше от него пока ничего не требовали. Фельдшер осмотрел лицо, зрачки, руки, велел вести в тепло. Ерохин остался у машины и показал, где заметил белый след, когда ещё можно было отвернуть к нашему полю.

Старший лейтенант доложил Гришину коротко, на ходу:

— Пять лётчиков. Один Як тяжело, соколовский и мой ведомый — по осмотру. Побед не подтверждаю. Дымящий ушёл на запад.

— В штаб через двадцать минут, — ответил Гришин. — Оба.

Он снял перчатку, приложил ладонь к капоту и только тогда отошёл. Его ведомый ждал в двух шагах. Ушли от самолёта вместе.

У капонира Дёмина стоял его собственный Як. Машину после посадки на брюхо поставили на колёса, выправили низ фюзеляжа, заново собрали створки, но инженер так и не дал допуска. На винте висела картонка с красной чертой. Кабина была открыта. Снег уже лёг на сиденье тонким ровным слоем.

Гаврюшин, механик Аркадия, ждал там. Рябое лицо не менялось, только ветошь в руках стала узкой скруткой.

— Отказ? — спросил он.

— Нет. Попадание у основания правого крыла. Машина слушалась до падения.

Он посмотрел на красную черту у своей машины.

— Кабы эту вчера допустили, на своей бы пошёл.

— Инженер правильно не допустил. Утечку не нашли до конца. Другой Як отказа не дал.

— Значит, моя тут ни при чём.

Это прозвучало не вопросом, но ответ ему всё равно требовался.

— Ни твоя, ни чужая. Немец попал.

Гаврюшин распустил ветошь, разгладил её на ладони и накрыл ею открытый край кабины. Не для работы — просто чтобы снег не ложился внутрь. Потом взялся за стремянку.

— Закрыть надо.

Мы закрыли фонарь вдвоём.

На замёрзшем стекле остались две ладони. Гаврюшин стёр свою рукавом, мою не тронул. Потом вытащил из кармана карточку работ по этой машине, перечитал последнюю строку и дописал: «допуска нет». Живого лётчика для неё уже не было, но неисправность от этого не превращалась в исправность.

От узла принесли донесение, когда механики уже закатили повреждённый Як под навес. Мост стоял. Между двумя воронками у дороги оставалась полоса, по которой пропускали машины по одной. Грузовик с боеприпасами сгорел; шофёр и боец из внешнего окопа погибли, троих ранило. Первая подвода прошла к батарее после расчистки. Бомбами мы не дали лечь одной линией, но слово «спасли» в донесении не стояло.

В землянке Гришина сидели трое: он, старший лейтенант и я. Коптилка из гильзы чадила у карты. На столе лежали два листа — наш довылетный порядок и чистый послебоевой. Гришин не разрешил начинать со смерти.

— Сначала задача. Соколов.

Я доложил встречу: две тройки бомбардировщиков, видимая пара истребителей, ещё одна у солнца. Как связал нижних. Как передал четыре машины Дёмину двумя широкими перекладываниями. Как увидел ответ.

— Радио что-нибудь добавило?

— От Дёмина пришло одно слово. Сигнал видел точно.

Гришин записал: «передача зрительная, подтверждение неполное».

Старший лейтенант продолжил с того места, где я уже не мог видеть всего. Дёмин отправил его пару к первой тройке, потом ко второй. Когда повредили ведомого, Аркадий не приказал третьей паре бросить бомбардировщики и подниматься к нему. Вывел своего к востоку и остался наверху один.

— Почему не вернулся к Дёмину? — спросил Гришин.

Старший лейтенант не отвёл глаз от карты.

— Вторая тройка легла на курс. Если бы полез к нему, шесть самолётов получили бы прямой заход. После обрыва голоса собрал оставшихся. Так было назначено.

— Сигнал повторял?

— Один раз. Увидели двое. Ерохин уже уходил с повреждённым.

Гришин провёл карандашом по довылетному листу. Там всё это существовало раньше боя: три пары, первый преемник, второй, два зрительных сигнала. На правом листе он записал, что произошло, без слова «правильно».

— По немецким машинам что подтверждаете?

— Два строя распались, — сказал старший лейтенант. — Один бомбовоз дымил. Падения не подтверждаю.

— По земле?

Я подал донесение. Гришин прочёл, переписал в лист мост, две воронки, сгоревший грузовик, двух убитых и троих раненых.

— Значит, задача выполнена не полностью.

— Мост цел, — сказал я.

— И двое на земле мертвы. В бумаге будет и то и другое.

Он вернул донесение. Старший лейтенант поставил подпись под своим наблюдением и вышел. Перед пологом задержался, будто хотел сказать что-то о Дёмине, но вместо этого повторил:

— Сигнал давал один раз.

— Я видел ваш сигнал, — ответил я.

Он ушёл.

Гришин достал ведомость потерь эскадрильи. Не ноябрьскую, не соседскую — нашу, с июня. В ней было четыре фамилии, и каждая оставляла отдельное пустое место: Кравцов. Соловьёв. Хромов. Дёмин.

Первые трое погибли до приказа девятнадцатого июля о парах. Четвёртый — сегодня. Между ними лежали месяцы, разные машины, разные задачи и слишком мало случаев, чтобы объявить закон.

— До пар трое, после один, — сказал Гришин. — Я этот порядок не отменю.

— Из четырёх закон не выходит.

— Не выходит. Поэтому и не пиши, что он всех спасает. Пиши, что сегодня третий ведущий принял группу, а пять лётчиков сели. И что Дёмин не сел.

Я держал карандаш над чистой строкой.

На полях уже стояли времена сигналов, высота встречи и три разных показания о бомбах. Можно было дописать ещё десять строк и не приблизиться к той секунде у леса. Бумага принимала наблюдаемое охотно; вопрос «почему именно он» в неё не помещался и пользы группе не давал.

После Хромова в листе оставался открытый сектор и неназначенное прикрытие. Сегодня все места были назначены. Дёмин вывел ведомого, не сорвал третью пару с задачи, почти дошёл к своим. На чистой строке не появлялось действия, которое можно исправить завтра.

— Хочешь записать, что приказ его убил? — спросил Гришин.

— Нет.

— Что порядок его убил?

— Нет.

— Тогда не подбирай виноватого, чтоб легче было править бумагу.

Я написал: «Действия ведущего второй пары обеспечили продолжение атаки третьей пары и вывод повреждённого ведомого. После обрыва управления группа принята третьим ведущим. Причина потери — огонь истребителя противника».

Гришин прочёл.

— «Обеспечили» убери. Не знаешь, что было бы иначе.

Я зачеркнул и оставил только наблюдаемое: отправил, вывел, передал, погиб.

Гришин подписал лист. Угол коптилки мигнул, и тень карандаша пересекла фамилию Дёмина.

— Ерохина тебе закреплю, — сказал он. — Не с нуля. В запе Дёмин его гонял, под Москвой парень три боя прошёл. Сегодня повреждённого довёл.

— Белобрысый вернётся?

— Рука заживает. Вернётся — поставлю пару заново. Пока Ерохин твой.

— Есть, товарищ капитан.

— И ещё. Книгу не делай знаменем. Она библиотечная.

— Знаю.

— Вот и отдай тому, кому нужна.

Я встал. Ведомость осталась на столе, раскрытая на четырёх фамилиях.

У полога я оглянулся. Гришин не закрыл ведомость и не убрал её в ящик. Перевёл чистый лист на себя и начал переписывать для командира полка последовательность сигналов после обрыва связи.

Вещи Дёмина описывали после ужина.

Старшина диктовал, писарь выводил химическим карандашом: бритва, запасная гимнастёрка, две пары портянок, кисет, недописанное письмо в Ленинград, тетрадь с выкладками, циркуль, огрызок синего карандаша. Личное складывали в мешок для отправки родным. Казённое возвращали по ведомости. Планшет лежал отдельно: его выдадут следующему лётчику.

— Книга где? — спросил старшина.

— У меня.

— В опись?

Я раскрыл форзац и показал лиловый штамп.

— Не его. Районная библиотека.

Писарь перестал писать.

— И куда такую?

— Пока в работу. Адрес сохранён.

Старшина посмотрел на разбухший переплёт.

— До адреса ей ещё дожить надо.

— Значит, сперва переплести.

В лётной землянке Ерохин сидел на нижних нарах у стены. Не на месте Дёмина: туда старшина сложил опечатанный мешок. Пашка штопал перчатку и делал это хуже, чем летал. Игла входила далеко от разрыва, нить стягивала кожу складкой.

Я положил книгу рядом.

Он сразу узнал.

— Товарища Дёмина?

— Он ею пользовался. Книга библиотечная.

Ерохин вытер пальцы о колено, раскрыл обложку. На форзаце остался адрес городка, где Аркадий инструкторил до войны. Дальше шли волнистые страницы, типографские схемы, синие пометы и места, где вода смыла половину строки.

В запасном полку Дёмин заставлял его дважды переписывать один разбор. Сначала Ерохин записал, что немец «испугался» дальней очереди; во второй версии осталось только: «отвернул». Пашка нашёл на полях знакомый синий почерк и перестал перелистывать.

— В запе у него была, — сказал Пашка. — Он по ней про крен объяснял. Потом велел наружу смотреть, а не на рисунок.

— Правильно велел.

Ерохин осторожно перевернул лист. Зацепившийся угол едва не оторвался; он остановился и расправил его ногтем.

— Он вам сказал мне отдать?

— Нет. После вылета хотел переплести сам.

Пашка больше не искал в книге последнего распоряжения. Пододвинул её к свету, проверил корешок.

— У Гаврюшина суровая нитка есть. Я спрошу.

— Сначала спросишь, можно ли трогать. Потом переплетёшь. Пользоваться будешь ты. Переведут — передашь дальше вместе с адресом. Когда станет возможно, вернёте в библиотеку.

— Есть.

Он не сунул книгу в мешок. Положил под свёрнутую гимнастёрку так, чтобы обложка лежала ровно.

— Завтра идёшь моим ведомым, — сказал я. — Сегодня был на один вылет. Теперь закрепляют.

Ерохин отложил иглу.

— Какая у меня задача в паре?

— Внешний сектор первой пары. Теряешь меня — не ищешь и не мстишь. Идёшь за назначенным вторым ведущим. Повреждённого выводишь только по сигналу или если видишь, что он сам уже не держит строй.

— Сегодня увидел белый след раньше сигнала.

— Поэтому и довёл.

— А если опять выбьют второго?

— До старта будет третий. Повторишь мне у карты.

Он посмотрел на книгу, потом на опечатанный мешок у пустых нар.

— Товарищ Дёмин всегда спрашивал, что делать после ошибки.

— Завтра спросишь, что делать до неё.

Ерохин снова взял иглу. На этот раз ввёл её ближе к краю разрыва.

Ночью дежурный связист вызвал Гришина к телефону. Через пять минут капитан поднял лётчиков.

Мы собрались у карты в свитерах и шинелях поверх белья. Кто-то не успел намотать вторую портянку и стоял одним сапогом на дощатом полу, другим — в носке. Лунин пришёл последним, застёгивая ремень, но до начала приказа успел спросить только одно:

— Сколько машин к рассвету?

— После осмотра доложишь, — сказал Гришин. — В обещаниях не нуждаюсь.

Он провёл карандашом от нашего поля на запад.

— Пятое декабря. К рассвету — готовность. Первая задача: прикрытие частей, переходящих в наступление. Дальше по вызову: артиллерийские позиции, узлы дорог, подходящие резервы. Отходящие колонны себе не придумывать; цель подтверждает пост или наземная часть.

Никто не переспросил слово «наступление». Гришин заставил повторить состав пар, сигналы и запасные площадки. Ерохин назвал свой внешний сектор, первого и второго преемника. На третьем слове запнулся, начал заново и повторил без ошибки.

Я смотрел на дату в углу карты. Пятое декабря. То самое начало, которое Северин помнил из книг: под Москвой Красная армия переходила в контрнаступление.

Гришин ткнул карандашом в безымянную развилку и спросил, где у немца батарея. Никто не знал. Большая дата совпала; следующие десять километров оставались пустыми.

Гришин закончил приказ и отпустил техников к машинам. Лётчикам оставалось два часа сна.

У выхода Ерохин догнал меня, уже с книгой под мышкой.

— Товарищ младший лейтенант, а кого завтра держим?

Я показал на карандашную стрелку. За полгода на наших картах они почти всегда смотрели к Москве. Эта шла от неё.

— Тех, кто утром пойдёт на запад.

Глава 26 «Контрудар»

Пятого декабря ночная стрелка на карте стала маршрутом вылета.

Гришин прочёл перед строем задачу целиком: район, высота, смены, порядок сбора. Потом повторил одну строку:

— Прикрыть части, переходящие в наступление.

Никто не крикнул «ура». За спинами лётчиков уже работали моторы, пар от выхлопа прибивало к снегу, и половину слов съедал рокот. Люди только стали поправлять ремни парашютов и перчатки, словно после обычного приказа.

Ерохин стоял слева от меня. В руках — планшет Дёмина, уже без книги: одна карта, полоска с сигналами и синий карандаш. На карте от нашего круга шла короткая линия к западу.

— Ведомый, — сказал Гришин. — Задачу понял?

— Держать ведущего и правый верхний сектор. При передаче — повторить сигнал дальше.

Он не повторил слово «наступление». Не потребовалось.

В ночь на пятое я узнал дату. Утром получил незнакомую дорогу, батарею без номера и клочок карты, где лесные просеки были важнее названий. Большое совпало. Ближайшие десять километров по-прежнему предстояло увидеть самому.

На первом вылете под нами шли не победители. Пехота выбиралась из леса редкими цепочками. Лошади тянули орудия по разбитой колее; у одного передка расчёт впрягся рядом с лошадьми. Машина связи застряла на повороте, бойцы подкладывали под задние колёса жерди. Стрелка на карте смотрела на запад, а люди под ней за час проходили столько, сколько хороший самолёт пролетал за минуту.

Мы держали пару выше и сзади. Радио в порядок не входило: мой передатчик мог что-нибудь отдать, но принимать было почти некому. Если Ерохин видел сектор чистым, он держал место. Если замечал машину — показывал крылом и рукой. На земле мы прогнали это трижды.

Немец к дороге не пришёл. Мы вернулись с полным боекомплектом.

На посадке Ерохин не полез следом за мной в снежную пыль. Подержался круг и сел после того, как мою машину стянули с полосы.

У капонира он первым делом показал на заиндевевшем крыле место, где потерял меня из виду.

— Здесь дым закрыл. Секунды на три.

— Что сделал?

— Вышел правее. Увидел снова. На место вернулся после поворота.

— В следующий раз не возвращайся поперёк. Догони сзади. Я не должен гадать, ты у меня под крылом или режешь мне курс.

Ерохин повторил это своими словами. Я заставил его нарисовать обе траектории на снегу: как сделал и как сделает. Следы от сапог пересеклись на первой и разошлись на второй. Только после этого мы пошли сдавать планшеты.

К вечеру по штабу прошли первые слова: «продвинулись», «овладели», «отбросили». В землянке их произносили осторожно, по одному. После каждого ждали уточнения или отмены.

Отмены не пришло.

Утром пятого у нас было пять готовых Як из девяти.

Один вернулся из боя без Дёмина и всё ещё стоял с красной надписью Гаврюшина. У второго снимали повреждённую плоскость. Два, включая мой, прошли ночной осмотр и ждали подписей. До полной исправности не хватало четырёх машин.

К полудню допустили шестой. На следующее утро — седьмой. Восьмого в журнале появилось восемь готовых и одна машина в ремонте. Рядом с каждой цифрой стояла фамилия техника и время осмотра.

Восьмой стала машина Дёмина. Гаврюшин трижды гонял мотор, потом выпустил на руление без оружия и только после подписи инженера зачеркнул своё красное «не допущен». Як передали ведомому третьей пары: его собственный стоял без плоскости. На борту не меняли номер и не произносили имени прежнего лётчика. Старшина принёс парашют, новый пилот подогнал ремни и вечером сделал один круг над площадкой.

Исправная машина закрыла одну строку ремонта. Пустое место в строю осталось.

Работа карточки кончалась на подписи. Она не позволяла одной смене принять чужую недоделку за готовность, а другой — греть машину по памяти, не зная, что с ней делали ночью. Дальше требовались люди, бензин, лампы и детали, которых снова не хватало.

Мороз пятого и шестого держался за двадцать. Чехлы на капотах дубели, масло на одной машине разжижали бензином, другую выводили на запуск после внешнего подогрева. Лунин не разрешал переносить отметку с соседней карточки, даже если два Яка стояли рядом и выглядели одинаково.

— У этого вчера давление запаздывало, — говорил он. — У того не запаздывало. Вот и всё сходство.

Мы жили коротким днём. С рассветом уходила первая пара, следом следующая. Садились, заправлялись, пополняли боекомплект, ели горячую кашу у стоянки и снова лезли в кабины. К темноте пальцы не сгибались, имена путались, а в журнале оставались вылеты и подписи.

Гришин двоих снял с вечерней смены не за проступок. Один на рулении пропустил флажок. Второй назвал номер соседней машины вместо своей.

— Четыре часа спать, — приказал Гришин. — Потом ко мне. Если назовёшь свой самолёт с первой попытки — верну.

Дежурная пара поднялась по ракете за четыре минуты. Я засёк не норматив и не рекорд — промежуток от зелёной вспышки до отрыва второго самолёта. В июне на нашей же стоянке уходило десять: бежали через чужие машины, искали парашют, спорили, кто рулит первым. Теперь место каждого лежало на земле вбитым колышком, а очерёдность запуска не менялась от того, кто громче крикнул.

На шестой минуте дежурные уже набирали высоту над площадкой. На пятой летом ещё могли стоять у капониров.

Я записал обе цифры и не стал выводить из них закон. Один подъём мог получиться удачным. Поэтому на следующий день Лунин велел повторить хронометраж, а Гришин — писать причину каждой задержки. Второй раз вышло пять минут: мотор правого Яка не сразу принял газ. Причина осталась в строке, а не исчезла ради красивого среднего.

Ерохин входил в постоянную пару не с пустого места. Он уже видел бой, уже спасал ведущего дальней очередью и уже вывел повреждённого к площадке. Новым было другое: теперь за правый верхний сектор отвечал он, и ошибка в нём доставалась нам обоим.

Шестого сверху подошли два «мессера». Я заметил блеск одного, когда они уже начали перекладываться для атаки. Ерохин увидел раньше. Его Як на миг лёг правой плоскостью к горизонту и выровнялся — наш условный знак опасности в верхнем секторе. Я не услышал его голоса и не должен был.

Мы пошли вниз вместе, не растягивая пару. Немцы проследили, как мы набираем скорость, и остались наверху. Ни одной очереди. Через минуту они ушли к западу.

После посадки Ерохин на разборе сказал:

— Увидел два блика. Решил, что пара. Высоту не определил.

Не «спас ведущего». Не «сорвал атаку». Два блика, сигнал, совместный выход. Книга Дёмина лежала у него на койке не зря.

За четыре дня, с пятого по восьмое, эскадрилья сделала пятьдесят семь самолёто-вылетов. Один Як получил пробоины от зенитного огня и вернулся. Лётчиков за эти четыре дня не потеряли.

В полях у суммы Гришин написал: «Четверо суток. Только данные эскадрильи». Время каждого взлёта и посадки можно было проверить.

Гришин проверил. Взял журнал, сверил три случайных вылета с расходом горючего и потребовал показать два листа осмотра. На одном время не совпало на двадцать минут: оружейник закончил раньше, чем моторист, а писарь поставил общую отметку по первой подписи.

— Исправить, — сказал Гришин. — И пятьдесят семь не трогать. Если строка врёт в малом, мне и сумма не нужна.

Писарь переписал время. Гришин поставил под исправлением подпись.

Восьмого мы держали воздух над дорогами у Крюкова.

На рассвете посёлок ещё стрелял. Дым стоял между крышами и лесом, по нему нельзя было понять, где наши, где немец. Гришин запретил снижаться без вызова с земли: прикрытие не должно было добавить своих пуль в чужую мешанину.

Пехота шла к Крюкову короткими перебежками. На дороге ждали тягачи и повозки. Мы ходили над ними парами, сменяясь через сорок минут. Внизу всё двигалось рывками: цепь вставала, орудие снималось с передка, санитарная полуторка сдавала в колею, потом разом подавались вперёд на сто шагов.

К полудню дым сместился к западной окраине. Оттуда по шоссе пошла немецкая колонна: грузовики, две пушки, несколько крытых кузовов. Машины держали интервалы, расчёты били вверх с остановок.

Первый чёрный разрыв лёг ниже. Второй поднялся до нашей высоты и отстал. Мы прибавили скорость и продолжили коробочку над своей дорогой.

Меня тянуло пройти по колонне. Она была видна, плотна и уходила на запад. За полгода таких целей мы видели десятки, только обычно они шли в другую сторону. Но задача на планшете была прежней: не дать ударить по наступающим.

Ерохин держал правый сектор.

Немецкая пара появилась после полудня, выше нас на тысячу метров. Один сделал полукруг, проверяя, потянусь ли я за ним. Второй остался над дорогой.

Если полезть к ведущему, второй немец получал дорогу и людей на ней. Я довернул вниз, оставляя паре высоту.

Ерохин не повторил мой поворот слепо. Сначала показал крылом вторую машину, потом занял место. Значит, видел обоих.

Пара сверху прошла один раз. Ведомый не отстал. Немцы не стали менять высоту на очередь снизу вверх и ушли за шоссе.

На третьей смене зенитный осколок пробил радиатор у Яка из другой пары. Лётчик не полез на второй заход, которого никто ему не приказывал. Дотянул до площадки, выключил мотор на пробеге и вылез сам. Машину утащили в ремонт, фамилия не попала в список потерь.

К последнему вылету огонь в Крюкове стихал. Западнее ещё били батареи. По дороге уже шли наши подводы, а у поворота сидели на снегу пленные под охраной двух автоматчиков. Я видел их один круг, потом снег и дым закрыли место.

После посадки Гришин прочёл донесение:

— Крюково взято.

В лётной землянке никто не ответил. На столе лежали мокрые перчатки, у печки сушились унты лётчика с пробитого Яка. Ерохин снял с планшета карту и нашёл Крюково по складке. Синим карандашом он не стал обводить посёлок — только поставил у западной дороги короткую черту, за которой утром ничего не знал.

— Завтра сюда? — спросил он.

— Если прикажут.

Он закрыл карту. Утреннее «прикрыть наступающих» уже не требовало повторения; требовались новый район, высота и время смены.

Он провёл карандашом по карте и перенёс границу задачи за посёлок. Карандаш сдвинулся на ширину пальца. Завтрашний район начинался там, куда утром мы не залетали.

В журнале за день осталось восемнадцать самолёто-вылетов, один пробитый радиатор и ни одной заявки на победу.

Девятого декабря хауптман Курт Ланге получил приказ в половине пятого утра, на площадке под Клином.

Перебазироваться к западу. Лётный состав — после рассвета. Наземная колонна — немедленно.

Срок. Площадка. Маршрут.

Ни причины, ни оценки обстановки в бумаге не было.

Ланге передал приказ технику, назначил старшего колонны и велел брать только то, что уйдёт своим ходом. Топливо — в первую очередь. Боекомплект — следом. Машину с разбитой стойкой оставить ремонтной команде: за полтора часа её не поднять.

Он уже перебазировал группу на восток и на запад. Направление не меняло порядка работы.

Пока люди снимали маскировочные сети, Ланге раскрыл блокнот.

Страница с шестью русскими машинами была испачкана пальцем у края. Три пары. Лесной сбор. Передача управления.

Под записью о второй паре стояла дата четвёртого декабря.

Ланге дописал результат: второй ведущий уничтожен. Группа не распалась. Третий принял.

Он перечеркнул прежний круг вокруг второй пары. Рядом нарисовал два сходящихся штриха — сигнал, после которого оставшиеся русские собрались за новым ведущим.

Карандаш задержался над рисунком.

Бить следующего человека значило получить ещё одного.

Ланге обвёл сигнал.

Техник доложил, что первая машина готова к перелёту. Ланге закрыл блокнот и вышел на стоянку.

К двенадцатому мороз отпустил. Снег у капониров потемнел от масла, сапоги проваливались в размокший верхний слой.

Мы с Луниным считали пробоины на машине, вернувшейся с утреннего прикрытия, когда к штабу подошла знакомая полуторка. Из кабины вылез Веселов. Папку он держал под полой, защищая от мокрого снега.

— Опять этот, — сказал Лунин.

Веселов прошёл в штабную землянку. Ни стоянки, ни машины, ни нас будто не заметил.

Я решил, что он приехал к Гришину. За неделю в полковых ведомостях появились цифры, которых летом не было: пятьдесят семь вылетов за первые четыре дня, четыре минуты на подъём дежурной пары, восемь готовых машин из девяти к восьмому числу. Каждая цифра имела подпись и обратную сторону — ночные смены, снятые с вылета люди, пробитый радиатор, машину Дёмина без допуска.

Такие бумаги уходили выше без меня.

Лунин отвернулся к мотору и проверил уже проверенную тягу. Ветошь в его руках оставалась чистой.

Через полчаса прибежал писарь.

— Товарищ младший лейтенант. К командиру. С вами поговорить хотят.

— Кто?

Писарь перевёл дыхание и посмотрел на дверь штаба.

Я пошёл. По дороге успел перебрать Ельню, июльские разборы, осенний журнал и слова, сказанные Лунину. Получился не ответ, а список мест, где бумага могла отделиться от моих рук и уйти дальше.

Гришин стоял у входа без фуражки. В пальцах догорала папироса.

— Он не у меня, — сказал Гришин. — В соседней землянке.

Когда я прошёл мимо, он добавил:

— Соколов. Отвечай на вопрос. Не на то, что сам себе придумал.

Веселов ждал в пустой землянке, где обычно держали ящики. Там не топили. На столе горела коптилка, поодаль стоял один табурет.

Дверь за мной Веселов прикрыл сам и накинул вертушку.

Папка лежала на столе. Летняя была тоньше.

Веселов не предложил снять полушубок. Сам остался в шинели, сел ближе к коптилке и положил ладонь на завязки папки. На пальцах не было ни масла, ни графита. Всё, что мы неделю делали на морозе руками, дошло сюда чистыми листами.

— Садитесь, товарищ Соколов, — сказал он. — Я к вам лично. К эскадрилье у меня вопросов нет.

Глава 27 «Веселов спрашивает снова»

Я сел.

Табурет качнулся на земляном полу. Под правой ножкой лежала щепка, под левой ничего, и спине всё время приходилось выбирать, куда падать. Руки я оставил на коленях.

Веселов развязал папку. Сверху лежала копия той самой ведомости, которую четыре дня вели у Гришина: пятое декабря — пять готовых машин, шестое — шесть, седьмое — семь, восьмое — восемь. Девятая оставалась в ремонте. Ниже — пятьдесят семь самолёто-вылетов, один повреждённый Як, потерь лётчиков нет.

В копии сохранилась зачёркнутая строка. Двадцать минут, написанные моей рукой, и рядом исправление: пять. Под ним — подпись Гришина.

Веселов придвинул лист ко мне.

— Ваш почерк?

— Мой, — ответил я.

— Ошиблись?

— Перенёс время не из той строки журнала. Капитан поднял первичную запись. Получилось пять минут.

— Почему не переписали лист набело?

— Тогда исчезло бы, откуда взялась ошибка.

Он положил рядом второй лист. На нём Гришин крупно вывел: «Четверо суток. Только данные эскадрильи».

— Это тоже вы предложили?

— Нет. Капитан написал.

— А вы согласились.

— Потому что так и есть.

— Что именно есть?

— Четыре дня. Одна эскадрилья. Пятьдесят семь вылетов. Всё остальное надо проверять дальше.

Веселов поднял на меня глаза.

— Значит, цифры ничего не доказывают?

— Пока доказывают только то, что написано в строках.

За стеной коротко взял мотор. Звук поднялся, захлебнулся и оборвался. Кто-то не стал удерживать неудачный запуск и теперь, наверное, искал причину. В землянке снова стало слышно, как коптилка тянет фитиль.

Веселов не записал мой ответ. Перевернул ведомость, прочёл оборот, хотя там ничего не было, и вернул лицом вверх.

— Я сказал, что к эскадрилье вопросов нет. Это не значит, что мне неинтересно, как она получила такие листы. Вы понимаете разницу?

— Понимаю разницу.

— Хорошо. Тогда ещё раз: кто решил оставить ошибочную строку?

— Капитан приказал не переписывать сумму, пока не проверим источник. Я оставил обе цифры.

— Не «мы»?

— Нет. Он приказал. Я оставил.

В дверь ударили один раз, костяшками. Веселов посмотрел на вертушку, но не встал.

— Марк Осипович, — сказал за дверью Гришин. — Если вы собираетесь спрашивать, кто здесь за что отвечает, спрашивайте при том, кто отвечает.

Веселов подержал ладонь на папке, потом откинул вертушку. Гришин вошёл боком, пропуская с полой мокрый снег, закрыл дверь и остался стоять. Свободного места для второго сиденья в землянке всё равно не было.

— Товарищ капитан, я просил не вмешиваться.

— А я не вмешиваюсь. Я присутствую.

— Это разные слова.

— Вот и запишите оба.

Карандаш уже был у Веселова в пальцах.

— Пройдём по подписям, товарищ капитан. Колонку исправности кто закрывал?

— Дежурный инженер. После докладов механиков.

— Откуда прибавились три машины?

— Благодаря тому, что техники работали ночью, а лётчики летали днём.

— Я прошу причину, товарищ капитан.

— А я вам её даю. Шестую машину допустил инженер. Седьмую подняли после ремонта. На восьмой трижды гоняли мотор, потом руление, потом подпись. Если вам нужна одна фамилия вместо этих людей, такой причины у меня нет.

Веселов дождался тишины.

— Режимы подготовки машин к морозу кто предложил разделить?

— Механики. У каждого борта своё состояние. Лунин собрал. Соколов потребовал карточку на каждую машину, чтобы смена принимала не рассказ, а сделанную работу. Я утвердил.

— Подъём дежурной пары кто велел измерить?

— Соколов, — ответил Гришин.

— Повторить?

— Я приказал.

— Первую строку записал?

— Соколов записал.

— Ошибся в ней?

— Он ошибся.

— Исправление потребовал?

— Я потребовал.

Карандаш шёл по бумаге быстро, без нажима. Гришин отвечал рублеными кусками, и каждый кусок Веселов укладывал в свою строку. Не отнимал у командира приказ, у инженера допуск, у Лунина мотор. Моей фамилии ему хватало и там, где от общей работы мне принадлежал один способ записи.

— Какой вывод вы сделали из четырёх суток? — спросил Веселов.

— Никакого окончательного. Будет другая погода, другая задача, другой расход — получатся другие цифры. Пока порядок оставляю. Через неделю сравню.

— Это вы так решили или Соколов подсказал?

Гришин шагнул к столу. Полушубок задел стену, с брёвен посыпалась сухая земля.

— Я командир эскадрильи. Мне не подсказывают, как мальчишке у доски. Мне предлагают. Я решаю. Если решение плохое — отвечаю я. Если хорошее — тоже.

Веселов придвинул первую страницу папки.

— Именно это у меня и записано с июля.

Гришин замолчал. Он пришёл поставить себя между мной и папкой, а оказалось, что место для него там оставили заранее — отдельной графой, с должностью и подписью.

— Вы хотите сказать, что Соколов ни при чём? — спросил Веселов.

— Хочу сказать ровно обратное. Пара — с него началось. Красная очередь работ — он принёс порядок, Лунин наполнил его железом. Разборы с Дёминым — вместе. Передача группы — Соколов. Карточки на зимней стоянке — тоже от него. Но ни одно я не принял на веру. Где не понимал — заставлял показать. Где не мог проверить — ограничивал одним вылетом или одной неделей. Где ошиблись — писал, что ошиблись.

— Почему принимали дальше?

— Потому что он не просит верить. Приносит место, где его можно поймать.

Карандаш остановился.

Гришин не заметил. Или заметил и решил, что отступать поздно.

— И ещё потому, — продолжил он, — что после ошибки он не ищет, кто виноват ниже званием. Седьмого июля отправил главную силу не туда. Написал сам. На разбор пришёл сам. После этого его от карты не убрали — у карты ему и положено было остаться. Чтоб второй раз так не сделать.

Веселов записал последнюю фразу целиком. Я видел по движению карандаша: медленнее на словах «не убрали», короткая остановка перед «второй раз».

Гришин наконец понял: защищает меня тем, ради чего Веселов приехал. Но сказанного не забрал.

— Довольно? — спросил он.

— Для вашей части разговора — да. Благодарю, товарищ капитан.

— Я останусь здесь.

— Я это уже понял.

Веселов убрал ведомость вниз и достал четыре старых листа — с обгорелым краем, бурыми разводами, дыркой от прежней подшивки, — затем разложил их не веером, а цепочкой по датам.

Первым лежало моё июльское объяснение после южной переправы: шесть машин ушли на север, две остались над настоящей целью; две сгорели на земле, три получили повреждения; под итогом стояла моя подпись.

Вторым шёл лист задачи на тринадцатое июля: семь наблюдений, две неопределённости, порядок на один вылет, а в заполненной после посадки графе результата — целый мост, трое раненых, три самолёта с пробоинами и ни одной подтверждённой победы.

Третьим лежал ноябрьский лист Веселова, разделённый пополам на «Решение до вылета» и «Наблюдение после»: слева мой порядок передачи группы, справа — возвращённый раненый, устоявшая переправа, два повреждённых Яка, противник без подтверждённых потерь и, ниже чужой рукой, неустановленная личность немецкого ведущего.

Четвёртой была декабрьская карточка одного Яка: режим подготовки, три пробных запуска, руление, подпись инженера и допуск восьмого числа, причём рядом с каждой работой стояла фамилия того, кто сделал её руками.

— Я мог бы отобрать другие бумаги, — сказал Веселов. — Только удачные. Тогда вышло бы красиво и неверно. Мог бы взять одно ваше объяснение седьмого июля и доказать, что вы опасный болтун. Тоже вышло бы неверно.

Он коснулся карандашом первого листа.

— Здесь вы назвали место, которого не знали. Капитан поверил. Заплатили самолётами.

Карандаш перешёл ко второму.

— Через шесть дней вы уже отделили наблюдение от вывода, заранее оставили пустую графу под результат и ограничили порядок одним вылетом.

— После такой ошибки немудрено научиться, — сказал я.

— Научиться чему?

— Не путать то, что видел, с тем, что решил.

— Это хороший ответ. И правдивый. Я проверил.

Он произнёс последнее без насмешки. Тем хуже.

— Красная очередь появилась после трёх технических возвратов, — продолжил Веселов. — Семь мест выбрали мотористы и оружейник, карту переписал старшина Лунин. Вы дали порядок и правило пустой клетки. Зимние режимы снова выбрали техники, вы снова заставили их писать сделанное по отдельным машинам. В бою вы требуете назначить второго ведущего и сигнал передачи до взлёта. После боя не даёте записать причину, если есть только исход. Даже когда форма принадлежит мне, как в ноябре, вы пользуетесь ею не для оправдания: оставляете в правой половине то, что расходится с левой.

— И что здесь преступного?

— Пока ничего преступного.

Веселов передвинул листы так, чтобы между ними не осталось промежутков.

— Ваши отдельные решения спорны. Некоторые дали пользу, некоторые стоили дорого, действие некоторых вообще нельзя отделить от погоды, противника и работы остальных. Я не нашёл у вас пяти чудес из пяти попыток. Не нашёл и безошибочности. Нашёл другое: вы всякий раз строите работу так, чтобы ошибка сохранилась и следующий человек мог её увидеть без вашего рассказа.

Руки лежали на коленях. Большой палец сам нашёл на левой ладони старый затвердевший край и прошёл по нему. Веселов смотрел не туда — на даты.

— Способные молодые лётчики предлагают много, — сказал он. — Хорошее, глупое, смелое, преждевременное. Это нормально. Вы тоже ошибаетесь. Но вы приносите не одну догадку. Вы приносите порядок, который переживает вашу ошибку, ваше отсутствие и иногда смерть человека, с которым вы его делали. Так думает не курсант, которому повезло прочесть нужную книгу. Так думает тот, кто уже отвечал за чужую работу и долго учился не прятать плохой результат.

Гришин тяжело переступил у двери.

— Ему двадцать два, — продолжил Веселов. — Деревня, аэроклуб, лётная школа, первый год в строевой части. В формуляре нет места, где такой опыт мог накопиться. Я искал.

— Война за полгода учит быстро, — сказал я.

— Учит. У вас погибли товарищи. Вы отступали, горели на земле, ошибались в воздухе. Я не считаю это малым опытом. Но война объясняет, почему человек меняется. Она не всегда объясняет, почему он с первых дней меняется в одну и ту же сторону.

Он собрал четыре листа в стопку.

— Версию о работе на противника я снял. Не потому, что вы полезны. Агент тоже может быть полезен, пока зарабатывает доверие. Я снял её потому, что не нашёл ни связи, ни задания, ни передачи сведений, ни действия в интересах противника. Каждый ваш шаг восстанавливается из того, что видели вы или люди рядом. Отдельного тайного источника в этой части дела нет.

Гришин шумно выдохнул.

— Значит, со шпионажем кончили.

— Со шпионажем — да.

Веселов сказал это по-прежнему тихо.

— Остался источник способа работы. Он не образует обвинения, товарищ капитан. Но он существует, и я обязан его описать настолько точно, насколько могу.

— В бумаге существует, — сказал Гришин.

— Теперь уже в бумаге.

Я держался тем же, чем летом: правдой, из которой вынут ответ на главный вопрос.

— Читал всё, до чего мог дотянуться. В аэроклубе инструктор был. В школе учили. В полку Дёмин заставлял разбирать бой по наблюдениям. Лунин не давал лётчику командовать у мотора. Гришин после южной переправы заставил меня писать основание и цену. Ничего этого я один не придумал.

— Я знаю, — сказал Веселов. — Поэтому здесь четыре листа, а не один донос.

— Тогда чего вам не хватает?

— Времени между уроком и выводом.

Он достал из папки ещё один лист. Ответ аэроклуба, который уже показывал мне в ноябре. Иван Матвеевич Барсуков подтверждал, что учил Андрея Соколова, но не помнил ни особого разговора, ни слов после первого самостоятельного вылета.

— Барсуков существует, — сказал Веселов. — Вы назвали его по документам точно. Он подтвердил вашу учёбу. Этого достаточно, чтобы не приписывать вам чужую биографию, и недостаточно, чтобы вложить ему в рот все ваши решения.

— Я и не вкладываю ему решения.

— Сегодня не вкладываете.

Он убрал ответ. Никакой ловушки в нём не было: старый путь просто закрыли до конца, аккуратно, подписью с той стороны.

— Я не обязан уметь объяснить себя вам целиком, — сказал я.

— Не обязаны. И я не обязан сочинять обвинение вместо объяснения. Поэтому в моём рапорте нет ни слова о виновности.

— А что в рапорте есть?

— Даты. Решения. Ошибки. Кто подтвердил. Что осталось необъяснённым. Отдельно — что от полётов вас отстранять не следует.

Гришин отлепился от стены.

— Вот это отдельно и покажите.

— Покажу вам сейчас.

Веселов нашёл страницу, повернул папку и провёл ногтем под двумя строками. Гришин прочёл молча. Потом ещё раз, уже медленнее.

— Завтра он ведёт группу, — сказал он.

— Пусть ведёт группу.

— Послезавтра тоже, если задача будет.

— Я не распоряжаюсь вашими вылетами.

— Зато можете сделать так, что начнут распоряжаться другие.

Веселов вернул папку к себе.

— Могу. Поэтому написал, что изъятие младшего лейтенанта Соколова из боевой работы не вызывается имеющимися материалами и нанесёт части прямой ущерб. Я свою ответственность тоже обозначил, товарищ капитан.

Гришин хотел ответить, но не нашёл, на что нападать. Под ногтем Веселова стояло не «невиновен», а «не вызывается имеющимися материалами». Ниже оставалось место для следующей записи.

Я на его месте сделал бы так же.

От этой мысли защиты не прибавилось.

Веселов подровнял листы о край стола, вложил их в папку и завязал тесёмки. Коптилка чадила; на стекле выступила чёрная кайма. Снаружи мотор взял со второй попытки и остался работать ровно.

— На сегодня всё, товарищ Соколов.

Я встал. Табурет качнулся обратно и застыл на своей щепке.

Гришин первым снял вертушку. Я уже взялся за дверь, когда Веселов окликнул:

— Чтобы вы понимали порядок дальнейшего.

Он придержал закрытую папку двумя пальцами.

— Основной рапорт я направил по инстанции восьмого числа. Сегодняшний разговор и декабрьскую ведомость приложу дополнением. Дальше вопросы вам будут задавать не здесь.

Восьмого.

Он приехал сегодня, двенадцатого.

Глава 28 «Стабилизация»

Неделю после разговора с Веселовым ничего не происходило.

То есть происходило всё обычное: вылеты, заправка, две машины в ремонте, одна ночная тревога, на которую мы не успели подняться до отбоя. Не было только вызова. Я ждал его каждый раз, когда к штабу подходила полуторка, и всякий раз из кузова выгружали патроны, хлеб или мешки с почтой.

Девятнадцатого пришёл приказ на перебазирование. Про меня в нём не было ни слова.

Полк уходил вперёд, на запад, на полевую площадку в районе Новопетровского. Село освободили три дня назад. Сама площадка не значилась ни довоенным аэродромом, ни трофеем особой важности: ровное поле у леса, которое немец успел приспособить под свои самолёты, а при отходе испортил настолько, насколько хватило времени.

Время ему оставили не всё.

Первой села машина управления. Она прошла над полем дважды. На третьем круге из кабины выбросили красную ракету, люди у кромки убрали флажки, и мы пошли по одному.

Проверенный коридор был размечен еловыми ветками. За ними торчали колышки с белой ветошью — туда не рулить: сапёры ещё не закончили. По обе стороны полосы чернели прогары. Склад горючего выгорел до железных обручей, у барака осталась печная труба, две земляные стенки капониров были разворочены взрывом. Снег поверх воронок успел схватиться тонкой коркой.

Мой Як подбросило на мёрзлой колее. Я придержал хвост, не тронул тормоза и вырулил только там, где техник у веток показал обеими руками. Следом сел Ерохин; его качнуло сильнее, но машину он удержал и убрал с полосы без подсказки.

У стоянок валялось то, что не стоило увозить: пустые ящики с немецким трафаретом, клочья соломы, консервные банки, битое стекло. От грузовика осталась рама; колёса и всё, что отвинчивалось, сняли до нас. В уцелевшем капонире лежали сложенные стопкой соломенные маты. Плетение было плотное, края прошиты проволокой.

Лунин взял один мат за угол, поднял, осмотрел с обеих сторон и велел нести к нашим капотам. Рядом стояли разборные козлы для двигателя. Он проверил пальцем шплинты, качнул поперечину и приставил к ним часового из мотористов, хотя охранять на поле было ещё не от кого, кроме своих хозяйственных рук.

— Эти в опись, — сказал он. — И маты тоже. Чужое кончилось, трофейное началось.

В капонире на гвозде висел лист. Копоть прошла по нему снизу вверх и остановилась посередине. Таблица была расчерчена под линейку; в первом столбце — фамилии, дальше часы и несколько сокращений, которых я не знал. График дежурств, работ или запусков — по месту не определить.

Я снял лист. Бумага промёрзла, на сгибе сразу лопнула. На обороте проступали продавленные строки: кто-то писал с нажимом, торопясь успеть в узкие клетки.

У нас такие клетки тоже любили. Пустая строка беспокоила любого начальника сильнее неверной, потому что неверную можно было подписать и отправить дальше, а пустая прямо показывала: работа ещё не сделана.

Я вернул немецкий лист на гвоздь. Читать из него победу было нечего. Люди вели график, грели машины, потом получили приказ и ушли. Что успели, сожгли; что не успели, досталось Лунину.

В июле мы уходили так же. Тогда пожилой моторист долго держал спичку у бензиновой лужицы и всё ждал другого приказа. Другого не пришло.

Теперь запах горелого топлива стоял на чужом поле.

К вечеру БАО отвёл нам жильё. Немецкая землянка у леса уцелела наполовину: один накат сдвинуло, трубу печки смяло, вход занесло землёй. Старшина распределил работу ещё до посадки последней машины. Одни вскрывали вход, другие таскали от барака целые доски, третьи ставили печную трубу из двух обрезков. К темноте крыша держала снег, печка дымила только внутрь и на нарах можно было лечь, если не выпрямлять ноги одновременно всем.

Никакого чуда. Просто сапёры показали, где не копать, БАО привёз инструмент, старшина не стал ждать второго приказа, а люди уже знали, что сначала закрывают крышу и трубу, потом делят нары.

Моего участия не понадобилось.

Ерохин закреплял нижнюю доску. Немецкий гвоздь вошёл криво, вылез остриём наружу. Ерохин выдернул его клещами, распрямил на обухе и забил с другой стороны.

— Надолго здесь? — спросил он.

— Не знаю.

Он оглянулся на капониры, соломенные маты и печную трубу без верха.

— Эти тоже, наверно, не знали.

— Наверно.

Ерохин проверил доску коленом. Она держала. Он взял следующий гвоздь и больше ни о чём не спрашивал.

Через полчаса старшина выгнал нас из землянки: печь надо было прокалить без людей, пока не перестанет чадить. Мы вышли к стоянкам. В темноте поле опять стало пустым, будто полк ещё не прилетел. Только под чехлами потрескивал остывающий металл да у капонира переговаривались часовой и моторист.

Ерохин нашёл свой Як по белой тряпице на стойке. Днём после посадки он не стал рассказывать, как удержал машину на колее. Теперь тоже прошёл мимо хвоста, присел возле колеса и провёл рукавицей над землёй, не касаясь снега.

— Завтра здесь продавит, — сказал он. — Если потеплеет.

Под коркой оставалась рыхлая земля. Я видел её и при рулении, но думал о колышках сапёров и не отметил.

— Скажи технику. И следующему звену перед посадкой.

Ерохин поднялся, однако к технику пошёл не сразу.

— Вы сами не скажете?

— Ты нашёл.

Он постоял, словно проверяя, не шутка ли это и не отберут ли сказанное у него по дороге. Потом направился к капониру. Через минуту там уже спорили, хватит ли досок под колёса и с какой стоянки начинать. Моего голоса в споре не было.

На новом поле это оказалось первой записью, которую сделал не я.

Двадцать четвёртого нам дали шесть Як на прикрытие штурмовиков западнее Волоколамска.

К этому времени передний край упёрся в Ламу и Рузу. На карте наступление ещё было стрелой, в воздухе оно стало дорогой, вдоль которой немцы отходили, останавливались, снова цеплялись за деревни и били зенитками по всему, что шло ниже облаков.

Штурмовиков было четыре. Их тип и полк мне не требовались; требовались высота встречи, маршрут домой и минуты, после которых у них кончится работа над дорогой. Мы шли тремя парами: моя с Ерохиным впереди и выше, вторая над хвостом штурмовиков, третья ещё выше с солнечной стороны. Два зрительных сигнала повторили на земле. Радио в порядок не включали.

За Волоколамском дорога темнела между снегом и лесом. В одном месте на ней стояли машины, часть уже съехала в обочину. Штурмовики разошлись для атаки, сделали по заходу и ушли на второй. Снизу поднялся дым; одна машина загорелась, остальные расползлись под деревья. Что именно они разбили и сколько людей успело уйти, сверху не посчитать.

Мы не спускались за ними. Истребитель у земли легко находит ещё одну цель и так же легко перестаёт видеть небо.

После второго захода штурмовики собрались и повернули домой. Мы перестроились без команды по радио: нижняя пара осталась над ними, третья срезала поворот и вернулась на солнечную сторону, я с Ерохиным занял внешний край.

Ерохин увидел немцев первым.

Его Як коротко поднял правое крыло и задержал его на миг — условленный сектор. Я перевёл взгляд выше. На солнце блеснули две машины. Они уже шли в снижение к нашей верхней паре.

Старший лейтенант наверху тоже их заметил. Его пара развернулась навстречу, не распуская строй. Немецкий ведущий дал очередь с большой дистанции; трассы прошли ниже. Второй остался выше и прикрывал выход.

Я мог поднять к ним ещё две пары и оставить штурмовиков одних. Вместо этого показал нижней паре держать место и повёл свою вверх, только чтобы закрыть второй заход. Немцы не стали ждать. Ведущий переложил машину, ушёл под своего ведомого, и оба потянули на запад.

Причин я не знал. Нас было шестеро, их двое; у них могла кончаться работа, горючее или терпение. Может быть, они искали отставшего и не нашли. В журнал попадало только то, что было видно: одна атака с дальней очередью, попаданий нет, противник вышел из боя, преследование не велось.

На обратном пути Ерохин держался там, где должен был, но дважды поворачивал голову вправо — в тот сектор, откуда пришли немцы. Я видел белый овал его лица под очками и каждый раз проверял верх. Пусто. Дальняя пара осталась двумя точками, потом пропала на фоне земли.

У самой линии облачность опустилась. Штурмовики вошли под неё первыми, нижняя пара села следом, а мы срезали высоту кругами, не наваливаясь друг на друга. По радио молчали. Ведущий показывал разворот крылом, ведомый отвечал местом рядом.

Мы довели штурмовиков до их стороны линии и вернулись. Все шесть машин сели. Пробоин не нашли, воздушных побед не заявили.

Вечерняя строка заняла меньше минуты.

На разборе Гришин спросил не о том, почему немцы ушли.

— Кто обнаружил?

— Ерохин, — ответил я.

Тот сидел у стены, ещё в лётных штанах. При своём имени выпрямился.

— Как понял, что не наши?

Ерохин помедлил.

— Не понял сразу. Сначала блеснуло. Потом второй не там держался.

— Где «не там»?

Он подошёл к схеме и показал выше нашего замыкающего звена, со стороны солнца. Не дорисовал немцам намерения, не назвал тип, которого не разглядел, не превратил дальнюю очередь в меткую. Гришин переспросил время, сверил с журналом штурмовиков и записал фамилию обнаружившего.

— Сигнал почему крылом?

— Как условились.

— А если бы Соколов не увидел?

— Повторил бы. Потом вышел бы вперёд справа.

Это мы на земле не оговаривали. Ерохин придумал продолжение уже в воздухе, но не понадобилось. Гришин задержал карандаш, затем поставил рядом вопросительный знак.

— Завтра договорите до конца. Всем звеньям.

Не награда и не похвала. Из того, что сделал Ерохин, получилась следующая работа.

В июне я знал дату и направление большого удара, стоял босиком у палатки и не мог заставить никого растащить самолёты. Сегодня я не знал, что немецкая пара окажется справа над солнцем. Ерохин увидел её раньше меня; старший лейтенант наверху повернул без моей команды; Гришин ещё на земле назначил, кто остаётся со штурмовиками.

Я по-прежнему знал, что война закончится в Берлине. Это знание не увидело двух бликов над Волоколамском.

Ерохин увидел.

Вечером Гришин прислал за мной.

На столе лежала новая карта, склеенная из двух листов. Старая кончалась восточнее нынешней работы; её край ещё виднелся снизу, весь в летних сгибах и пятнах. Гришин прижал угол гильзой и указал карандашом участок западнее Волоколамска.

— Завтра снова сюда. Наземные просят держать дорогу. Смотри.

Я встал рядом. Раньше карту приходилось вытягивать из него вопросами, теперь свободный край лежал передо мной.

— Прямо пойдём — увидят от шоссе, — сказал я. — Лучше вдоль леса и выйти на дорогу уже перед сменой.

— Нельзя.

Гришин провёл короткую черту за лесом.

— С обеда здесь наша батарея. При входе она вас увидит со стороны немца. Связь до неё может не дойти.

Я перечеркнул свой маршрут.

— Тогда южнее. Вот до этой излучины, потом вдоль дороги. Высоту держать до опознания своих.

— Дальше.

Мы считали не красивый строй, а минуты. Сегодняшний журнал дал время туда, время над штурмовиками и остаток после посадки; ветер на завтра ещё не знали. Я написал два варианта вылета смены — при западном и при восточном, — и оставил между ними пустую строку до утренней метеосводки. Гришин перенёс на полях номера готовых машин и вычеркнул одну: у неё после посадки упало давление воздуха.

— Верхнюю пару оставим отдельно? — спросил он.

— Оставим, пока немцы ходят сверху. Но не дальше этого рубежа. Если потянут на запад, не гнаться.

— Почему?

— Сегодня они ушли сами. Завтра могут увести от дороги. Одного случая мало, чтобы решать за них.

— А если снова зайдут сверху, пока ты держишь рубеж?

— Верхняя пара встречает. Я поднимаюсь только своей. Нижняя остаётся у штурмовиков.

— Ты сегодня поднялся.

— Потому что верхние уже связали ведущего, а второй оставался свободен. Если бы оба прошли мимо них, мой поворот открыл бы штурмовики.

Гришин передвинул гильзу с угла карты на нарисованную дорогу.

— Значит, верхние промахнулись — не исправляешь их ошибку ценой нижних.

— Да.

— И они это должны знать до взлёта. Иначе один решит, что ты подхватишь, второй полезет вдвоём, нижние увидят драку и тоже снимутся.

Я вписал возле верхней пары: «при прорыве — сопровождать, не преследовать». Ниже повторил запрет для своей. На словах решение казалось понятным. На бумаге у него появились две разные обязанности и место, где одна не должна была съесть другую.

Гришин поставил возле рубежа чёрточку. Мой первый маршрут остался перечёркнутым рядом с его поправкой о батарее. Набело он карту не переписывал.

— Так и пойдём, если погода даст, — сказал он. — Дальше планируешь со мной. Не по-хорошему. Вдвоём быстрее.

— Понял.

Он уже вернулся к горючему. Ни приказа по полку, ни новой должности не появилось. Просто рядом с его рукой на карте лежала моя перечёркнутая линия, и выбрасывать её никто не собирался.

До полуночи свели три смены, запасную площадку и порядок возврата при низкой облачности. Ерохина назначили со мной; старшего лейтенанта — наверх. На третью пару Гришин поставил тех, кто днём держал штурмовиков и не полез вслед за немцами. Фамилии вошли в задачу без речи о доверии.

Когда дошли до второй смены, готовых машин осталось пять. Гришин предложил поднять одну тройку и одну пару. Я начал расставлять их на карте и остановился: среднему в тройке пришлось бы одновременно следить за ведущим и держать внешний сектор, а при развороте один всё равно выпадал.

— Не складывается, — сказал я.

— Тогда что?

— Сдвинуть смену. Дождаться шестой машины или оставить четыре. Пять в воздухе красивее только в ведомости.

Гришин вычеркнул время и поставил новое, на десять минут позже. Из-за этого пришлось подвинуть третью смену и снова проверить остаток горючего. Быстрее не стало. Зато на карте не осталось самолёта, которому мы заранее поручили невозможное.

У двери Гришин окликнул меня:

— Соколов. Завтра к десяти в штаб полка. С лётной книжкой и всеми рабочими записями.

— Кто вызывает?

— Передали из штаба. Я спросил зачем. Не ответили.

— Веселов?

— Его сейчас на нашей площадке нет. Больше не знаю.

Гришин не отводил глаз, но и сказать сверх этого не мог. Неделю назад Веселов предупредил: дальше спрашивать будут не здесь. Теперь названия нового места мне не дали — только время и список того, что принести.

В вещмешке лежала тетрадь в клеёнчатой обложке. Дёмин сводил в ней наблюдения и ставил свои пометы. Лунин вписывал технические границы. Гришин подписывал решения. В запасном полку с отдельных страниц уже снимали рабочие копии, с фамилиями и оговорками. Но всю тетрадь, от первых июльских схем до декабрьских строк, ещё не требовал никто.

Завтра к десяти её надо было принести в штаб.

Глава 29 «Награда»

К десяти я пришёл без двадцати.

Ночью я прибрал за собой. Бритву и кисет отложил Ерохину — тем же порядком, каким в начале месяца старшина диктовал писарю опись над нарами Аркадия: сперва бритву, потом кисет. Дальше по той описи шла тетрадка. Я взял свою, в клеёнчатой обложке, и сунул в планшет, поверх карты, чтобы не мять. Лётную книжку — туда же. Потом лежал на спине с открытыми глазами и слушал, как в трубе гудит, и думал о том, что человека, которого вызывают в штаб к десяти утра и не говорят зачем, спрашивать «зачем» уже поздно.

Двенадцатого Веселов сказал мне, что рапорт ушёл ещё восьмого. Он не грозил. Он просто сообщил мне, где лежит бумага, и что дальше вопросы мне будут задавать не здесь. С восьмого числа прошло семнадцать дней. За эти семнадцать дней мы перебазировались на запад, починили чужую землянку и продолжили летать. Бумага шла своим ходом. Я — своим.

Штаб полка стоял в полукилометре, в уцелевшей избе с заколоченными фанерой окнами, и от стоянки к нему вела тропа, натоптанная за неделю в две ноги шириной. Я шёл по ней и считал шаги.

В сенях пахло махоркой и сургучом. Я обмёл унты веником, снял рукавицы, подышал в кулак и открыл дверь.

В избе был один писарь.

Писарь в полку один на всё, и этого я знал полгода. У него в июле я выменял свою тетрадку за две пачки махорки; он же выкликал почту, стоя на ящике над мешком; он же в начале месяца писал опись над нарами Аркадия. Звали его Кузьмин. За полгода мы с ним не сказали друг другу и двадцати слов.

Он сидел у окна, в шинели и в двух парах нарукавников, и левой рукой грел о лампу пальцы правой, а правой писал. Стол под ним был завален так, что работать было негде: журналы, стопки аттестатов, чернильница в консервной банке, — и лампу он держал на подоконнике, потому что на столе ей места не нашлось. Печка топилась плохо. На гвозде у притолоки висела шапка, на другом — немецкий эмалированный кофейник, оставшийся от прежних хозяев поля и приспособленный под кипяток.

— Соколов, — я снял шапку. — Вызывали к десяти.

— Соколов, — повторил он и посмотрел куда-то в бумаги, шевеля губами. — Младший лейтенант? Погодите.

Он выдвинул ящик, порылся, задвинул, выдвинул другой. Я стоял у двери, с планшетом под мышкой, и слушал, как за фанерой на окне ветер тянет по-над полем.

— Лётная книжка с вами?

Я подал.

— Рабочие записи?

— В планшете.

— Пока оставьте при себе. На них отдельного указания нет.

Он взял её, развязал тесёмку, разложил перед собой и придвинул к себе журнал — толстый, разбухший, с загнутыми углами. И стал сверять. Он сверял долго, водя пальцем по строкам, сличая мои полёты, записанные моей рукой, с полётами, записанными в журнале рукой того, кто ведёт учёт по эскадрилье. Сесть мне не предложили, и я так и стоял с рукавицами в кулаке. Спрашивать было нельзя, да и незачем: писарь в полку — это тот человек, через которого проходит бумага.

— Сходится, — сказал он наконец, вроде бы даже с некоторым удивлением, будто у него редко сходилось. — Распишитесь вот тут, и вот тут ещё.

Я расписался.

— Четвёртое, — прибавил он, макая перо.

— Что четвёртое?

— Представление на вас четвёртое, — он не отрывался от журнала. — Первое я в июле писал, после южной переправы. Второе в сентябре. Третье в ноябре. Возвращались.

— Почему?

Кузьмин впервые за всё это время задержал перо на весу и посмотрел не в бумагу, а в фанеру на окне.

— Так не мне же объясняют, — он снова обмакнул перо. — Возвращались, и всё.

Он выдвинул третий ящик и достал папку.

Папка была тонкая, из серого картона, с завязками.

Под ложечкой стало пусто — так, как бывает в яме, на просадке, когда машина уходит из-под тебя вниз.

— Ознакомьтесь, — сказал писарь, развязывая тесёмки. — Подпись не нужна, это так, для порядка. Оно уже прошло.

И положил передо мной лист.

Лист был бланк, отпечатанный типографски, с рамками и графами, заполненный от руки чернилами. Наверху стояло: НАГРАДНОЙ ЛИСТ.

Почерк я узнал.

В июне, на второй неделе войны, из приоткрытой папки у Веселова торчал уголком верхний лист, и сверху на нём этой же рукой была выведена моя фамилия. Он не убрал её тогда. Оставил на виду, чтоб я видел, что она там есть.

А ниже шли графы.

Фамилия, имя, отчество: Соколов Андрей Дмитриевич. Звание: младший лейтенант. Должность: лётчик-истребитель. Год рождения: 1919. Национальность: русский. Партийность: член ВЛКСМ. С какого времени в Красной Армии: с 1940. Участие в боях: с 22 июня 1941 года. Имеет ли ранения и контузии: не имеет. Чем ранее награждён: не награждён. Постоянный домашний адрес представляемого к награде и адрес его семьи — и дальше, чужой рукой, деревня, район, область, и фамилия матери, и то, что она мать.

Отдельной строкой, внизу анкетной части, стояла графа: «Служба в белой и других армиях и пребывание в плену».

Против неё был прочерк.

Я стоял над этим листом под чужой фамилией и читал про себя.

Всё было правда. Всё до последней запятой.

Ниже, через всю ширину листа, шёл главный раздел, и над ним стояло: «Краткое, конкретное изложение личного боевого подвига или заслуг».

Изложение было написано простым и живым слогом — так, как их и учат писать, и так, как их всё равно никто писать не умеет. Про бой над переправой. Про то, как товарищ Соколов, ведя шестёрку на прикрытие, вступил в бой с превосходящими силами противника, связал ведущий истребитель с жёлтым коком, неоднократно отмеченный в донесениях над участком, сорвал его повторную атаку по повреждённому самолёту и прикрыл отход раненого лётчика. Мост сохранился. Потерь в группе не было.

Всё это тоже было правдой.

А в середине, между строками про бой и про раненого, стояло:

«…чем воспользовался ведомый мл. лейтенант Дёмин А., прикрывший ведущего от атаки сзади…»

Я перечитал эту строчку три раза.

Внизу, под изложением, стояла дата и подпись командира полка. Дата была — второе декабря.

Второго декабря Аркадий был жив. Бумага ушла в дивизию второго — и с тех пор шла: из полка в дивизию, из дивизии в армию, из армии дальше, туда, где командующий и член военного совета писали своё заключение, и потом вернулась обратно, вниз, ко мне.

Пока она шла, она была права.

— Прочли? — спросил писарь.

— Прочёл. — Я отдал ему лист.

Построение назначили на четырнадцать ноль-ноль, и это было не построение, а три минуты между вылетами.

Полк стоял на утоптанном снегу у КП, в две шеренги, в шинелях и в меховых. Дежурное звено не строили — оно сидело в готовности, у машин, и правильно делали, что не строили. Мороз к полудню не отпустил. Люди дышали в воротники. Стояли молча.

Приезжий был из армии, от военного совета. Немолодой, в белом полушубке, с усталым обветренным лицом человека, который за неделю объезжает шесть полков и в каждом говорит одно и то же. Он не говорил речей. Он развернул папку и стал читать.

Он читал: «Приказом войскам фронта, от имени Президиума Верховного Совета Союза ССР, за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с германским фашизмом и проявленные при этом доблесть и мужество наградить орденом Красного Знамени…»

И — фамилию.

Дальше была секунда, в которую надо было выйти из строя. Я вышел.

Знак был тяжелее, чем я думал. Он лежал у приезжего на ладони — красное с золотом, и с изнанки торчал винт с гайкой, навёрнутой на два оборота. Приезжий положил его мне в руку вместе с бумажкой.

— Носить будете после. Не студитесь тут.

И кашлянул в рукавицу, отвернувшись.

— Служу Советскому Союзу, — сказал я.

И всё. Больше от меня ничего не требовалось, и это было милосердно устроено: устав не оставлял мне ни одного слова, которое я мог бы соврать. Я стал в строй.

Следом Гришин зачитал приказ по полку. Приказ был короткий и деловой: младшего лейтенанта Соколова А. Д. назначить командиром звена. Он прочёл это тем же голосом, каким читает разнарядку на горючее, и не прибавил ни слова от себя, и я был ему за это благодарен так, как редко бывал благодарен человеку.

— Разойдись.

Строй разошёлся за полторы минуты. Уже над полем шла ракета, и первая пара выруливала, и снег с плоскостей сдувало струёй, и в этом снегу пропало всё, что тут только что происходило.

Гришин задержал меня у крыльца КП.

— Ерохин, Клюев, Гуськов, — сказал он. — Твоё звено.

Ерохина я знал в воздухе. Две другие фамилии видел только в ноябрьских листах пополнения.

— Сегодня после ужина возьмёшь их лётные книжки. До первого общего вылета посмотришь каждого на посадке.

— Когда лететь?

— Когда будут машины и погода. Сейчас разберись, кого тебе дали.

Он ушёл к дежурному звену. Приказ уже сделал меня командиром, но Гришин оставил между приказом и первым вылетом работу, которую нельзя было выполнить строем.

Веселов стоял в стороне, у самого края, где кончалась утоптанная площадка и начинался сугроб.

Он не подошёл ни во время, ни после. Он стоял в расстёгнутой шинели, без рукавиц, — единственный на всём поле, кто не мёрз. Когда приезжий читал указ, Веселов беззвучно повторил про себя фамилию. До «разойдись» он не достоял.

Вечером я вкрутил орден в гимнастёрку.

Это оказалось делом неожиданно долгим и неловким. Дырки в сукне не было, её надо было проткнуть — я взял у Лунина шило и проколол, и продел винт, и стал наживлять гайку с изнанки, а гайка была маленькая, пальцы после мороза не гнулись, и она дважды падала мне за пазуху, и я дважды выуживал её из-под ремня. Лунин смотрел на эту возню и не помогал. Наконец я затянул. Изнутри, под сукном, гайка легла на грудь холодным пятачком — маленький твёрдый предмет, о котором теперь надо было помнить, чтобы не сорвать в полёте.

Бумажка лежала на нарах.

Она была маленькая, с ладонь, серая, шершавая на ощупь. Временное удостоверение. Орденской книжки вместе со знаком не было. Вверху типографским шрифтом стояли общие слова, одинаковые для всех: для сапёра, для разведчика, для санинструктора. Ниже, от руки, вписали моё звание, фамилию и номер знака.

Я положил её на нары и рядом положил орден, отвинченный обратно, чтобы не спать на винте.

В папке у Веселова про меня было всё.

Веселов пришёл, когда я дописывал письмо.

Я услышал его на ступеньках — по походке, по тому, как он обмёл ноги, аккуратно, дважды. Он вошёл, снял шапку у порога, потому что был вежлив всегда, и постоял, привыкая к темноте после снега.

— Товарищ младший лейтенант.

Я поднялся.

— Поздравляю, — сказал он. — С орденом и с назначением.

Я ждал.

— Я рад, — сказал он. — Правда рад.

И я понял, что он не врёт.

Глаза у него между тем прошли по нарам — по бумажке, по отвинченному ордену, по планшету с торчащим из него углом клеёнчатой обложки — и вернулись ко мне. Он ничего не сказал про тетрадь.

Я ждал вопроса.

Вопроса не было.

Он постоял ещё немного, надел шапку и вышел. Дверь за ним стукнула, и на минуту в землянке стало слышно, как трещит коптилка.

Письмо я дописал в шесть строк.

Я написал матери, что жив, что здоров, что кормят хорошо, что наградили орденом Красного Знамени и назначили командиром звена, и чтоб она не тревожилась, и поклон всем нашим. Написал, что вернусь. Внизу вывел: «Твой Андрей».

Она прочтёт это и будет права.

Я сложил треугольник и отложил к утренней почте.

Вместе своё звено я увидел в тот же вечер: Ерохин и двое из ноябрьского пополнения — Мишка Клюев, который за ужином трижды спросил, скоро ли его пустят на боевой, и Гуськов, который за весь ужин не сказал ничего и доел раньше всех. У Клюева унты были по ноге. Гуськов ходил в чужих, на два размера, и подвязывал их бечёвкой. Ерохин узнал первым и пришёл сказать сам. Он стоял, переминался и очень старался сказать это по-уставному, а вышло у него так:

— Товарищ младший лейтенант, меня к вам. В звено. Мне старшина сказал.

— Знаю.

— Так я это… — он потоптался. — Я рад, товарищ младший лейтенант.

Он занял дёминскую койку. Книга уже неделю лежала в его вещмешке, а место справа от меня он занял ещё пятого декабря. Сегодня изменилось другое: рядом с нашими фамилиями в приказе появились Клюев и Гуськов, и отвечать за их первый общий вылет предстояло мне.

— Спать иди, — сказал я. — Завтра в шесть.

Он ушёл, а я сидел ещё долго.

Потом собрался и пошёл в штаб: тетрадь так и лежала у меня в планшете. Её велено было принести, а за весь день никто так и не попросил даже открыть.

Писарь ещё сидел. Он всегда сидел. Печка у него прогорела, и он теперь работал в шапке.

— Тетрадь, — сказал я и положил её на стол, на угол, между лампой и чернильницей. — Велено было с записями.

Он посмотрел на клеёнчатую обложку без всякого интереса, придвинул к себе, полистал, задержавшись на июльской схеме с семью точками, закрыл и подвинул обратно.

— Эту целиком не просили. Рабочие листы ещё на той неделе наверх затребовали.

Дырокол щёлкнул.

— Какие листы?

— Которые через штаб проходили. Порядок пары, разборы, зимние карточки. С подписями. Я копию снимал, в двух экземплярах, набело. Две ночи сидел, между прочим: у вас там четыре почерка, и каждый хуже другого.

В двух экземплярах, набело. В июле он уже переписывал два листа по приказу майора из штаба, который хотел раздать разборы по дивизии. Майор тогда говорил это при мне, вслух, и пакет увёз сам, в планшете, у меня на глазах. Теперь копировали не мою тетрадь, а бумаги, на которых рядом стояли подписи Дёмина, Лунина, Гришина и моя.

— Куда ушло? — спросил я.

— Так туда же, куда товарищ Веселов на той неделе своё носил, — он подшил лист и потянулся за следующим. — Я и опись делал общую. На оба пакета одну.

— Кто велел?

Писарь наконец перестал писать, и стало видно, что правая рука у него не разгибается до конца — так и осталась согнутой, крючком, вокруг ручки.

— Так мне велели, я и снял, — он пожал плечами. — Мне не докладывают, товарищ младший лейтенант.

Глава 30 «Приказ»

— Не положено, — сказал старшина.

Он стоял в дверях землянки с ведомостью перед собой. Против нашей эскадрильи за тридцать первое стоял прочерк. По делу. Сто грамм у нас проводили лётчикам за боевую работу. Тридцать первого аэродром с утра залило таким молоком, что от землянки не различить капониров; ни один борт не поднялся. Стало быть, выдавать не за что.

— Так Новый год же, — подал голос от печки Клюев.

— Новый год, — согласился старшина, не отрывая глаз от ведомости, — а вылетов нет. Я по чему выдаю? Я по ведомости выдаю.

И ушёл, унеся ведомость под мышкой.

Клюев посидел, переваривая, и стал говорить, что это неправильно и что в других полках, наверное, дают. Гуськов молча слушал, глядя в печку: сухарь занимал его больше. Никто не спорил всерьёз. Прочерк в ведомости не врал: мы не летали, год кончался буднично, как любой день без вылетов. Старшина тут ничего не устраивал, обижаться не на кого.

В землянке топилось. Мы сидели впятером — я, Ерохин, Клюев, Гуськов и Лунин, зашедший погреться и оставшийся. Печка гудела. Труба молчала: ни моторов, ни тягача, только печная тяга.

Разговор шёл ленивый, вечерний. Про чужие унты Гуськова, которые он по-прежнему перетягивал бечёвкой. Про то, что горючее теперь возят регулярно. Про новый порядок с прогревом, при котором можно спать до шести, а не вставать в четыре, как вставали в ноябре.

Клюев к вечеру осмелел.

— Товарищ младший лейтенант, говорят, вы того немца завалили? Который с жёлтым коком.

В землянке стало чуть тише. Гуськов перестал глядеть в печку. Ерохин, слышавший эту историю от механиков раз двадцать, каждый раз с новыми подробностями, и ни разу — от меня, смотрел в потолок с видом человека, который решил не вмешиваться.

— Не завалил, — сказал я. — И не подбил. Стрелял с дальней, он отвернул раньше трасс.

— А говорят, крыло у него…

— Ни попадания, ни падения. За реку он ушёл своим ходом. Где он теперь — не знаю.

Клюев послушал, и лицо у него расправилось. Он услышал только «ушёл за реку». Для него я скромничал — так, как положено скромничать человеку, сбившему знаменитого немца; а немец точно сбит, лежит где-то в снегу обгорелой грудой, и рассказывать об этом в письме домой можно.

Поправлять второй раз не имело смысла. Я уже назвал всё: дальнюю очередь, разворот, две машины, ушедшие к облакам. Клюеву требовался конец, а его у меня не было.

Почта пришла днём: полуторка от станции ползла по молоку на ощупь и всё-таки доползла. Мне досталось два треугольника — от матери и от Насти, — и я их прочёл ещё засветло, а сейчас достал Настин и перечитал.

Она писала про снег, про то, что в райцентре открыли курсы медсестёр и она думает пойти, про соседскую корову, которую свели со двора, и что в остальном всё по-старому.

Про слова под ракитой — ни строчки. Не переспросила.

Я перечитал это место трижды, будто между строк могло проступить ещё что-нибудь. Не проступило. Я знал одно: она не отвернулась. Остальное письмо не обещало.

Я сложил треугольник обратно по сгибам и убрал в карман гимнастёрки, к орденской бумажке.

— Это кто ж придумал — парами-то? — спросил Клюев.

Он спросил просто так, между делом, не ожидая никакого ответа, — как спрашивают, кто придумал, чтоб зима была холодная.

Лунин посмотрел на меня через печку. Одну секунду, не дольше. И ничего не сказал.

— В уставе, наверно, — Клюев потянулся к чайнику. — Ты, Гуськов, главное держись и гляди на ведущего. Я вон весь вылет на него и гляжу, глаз не спускаю.

— Не на меня, — сказал я. — За мной. В хвост мне и выше. На меня будешь глядеть — тебя снимут со второго захода, и меня следом.

Клюев обернулся. Брови поднялись; он даже перестал тянуться к чайнику. Слышал это впервые. Новая подробность легла рядом с остальными так же легко, как поправка насчёт того, где лежат портянки.

Он летал так с ноября. Полтора месяца. Никто ему не сказал.

Я поправил его потому, что сидел рядом и услышал. Не окажись меня рядом, в полку остался бы не один Клюев со своей половиной устава: слова правильные, а зачем — не спросил, потому что это же устав, а устав не выясняют.

Единственный в землянке с часами, Лунин вынул их, поглядел и убрал обратно во внутренний карман, застегнув пуговицу.

— Двенадцать. — Лунин убрал часы.

— С Новым годом, — отозвался из своего угла Ерохин.

И всё. Никто не встал, никто ничего не поднял: поднимать нечего, а вставать посреди землянки с пустыми руками ради слов глупо. Клюев поворочался и полез на нары. Гуськов дожевал сухарь. Печка гудела. Наверху, над полутора метрами мёрзлой земли, начинался сорок второй год. Пока точная копия сорок первого: снег и низкое молоко до самой земли.

Гришин пришёл в девятом часу и позвал меня наружу.

Мы отошли от землянки шагов на двадцать, к пустому капониру. Вокруг нетронутый снег лежал ровно, по колено. Валило крупно, без ветра; снег ложился на плечи и на шапку, не таял. Гришин долго, неудобно расстегнул планшет варежками, достал сложенную вчетверо бумагу и подал её мне. По тому, как подавал, я понял всё раньше, чем развернул: на отлёте, двумя пальцами, как держат чужое.

— Читай.

Под фонарём у входа светлее. Я развернул, стал под фонарь и прочёл. Гришин остался в темноте, шагах в трёх, ждал, не торопя; снег на нём копился.

Я прочёл дважды и опустил бумагу.

— Ага, — Гришин вышел в свет. — Вот так.

— Когда?

— По прибытии смены. Смена придёт числа третьего-четвёртого. Значит, четвёртого и поедешь.

Он стоял, засунув руки в карманы полушубка, и смотрел за капониры, в снег.

— Товарищ капитан, — сказал я. — Полная тетрадь у меня. Но копии подписанных листов уже отправили: лист о порядке пары, разборы и зимние карточки. Двадцать пятого я узнал.

— Знаю.

— Кто распорядился?

Гришин помолчал.

— Не я, — сказал он.

Я ждал.

— Четыре представления заполнял Кузьмин, — он говорил ровно, тем же голосом, каким читает разнарядку. — Я под ними подписывался и ходил спрашивать, отчего возвращаются. Три раза сходил. Мне не сказали ни одного раза. А потом пришло вот это, — он показал подбородком на бумагу у меня в руках, — и я спросил, кто затребовал тетрадь. Сказали: листы прошли по команде. Кто затребовал — не моё дело.

Он потёр варежкой лицо, снимая налипший снег.

— Я командир, — он показал варежкой на капониры, на землянки, на всё это занесённое поле. — Я тут царь и бог: кого хочу — того в звено, кого хочу — под трибунал. А про своего лётчика, которого у меня забирают, я узнаю последним и спросить не могу. Вот тебе и весь я.

Мы постояли.

— Там за тебя никто не заступится. Тут я заступался. Меня, знаешь, за тебя два раза спрашивали, и я оба раза говорил, что вопросов к тебе у меня нет. Толку немного, но хватало. А там останешься один, среди бумаг и полковников, и никто из них тебя в воздухе не видел.

— Понял.

— Ни черта ты не понял, — сказал он беззлобно. — Тут я видел твои вылеты. И тех, кого ты вывел, и тех, кого не смог вывести. Видел, где ты ошибся и что сделал после. А там будут судить по тому, что у тебя в тетради написано, и по тому, откуда оно у тебя в тетради взялось. Это разные суды, Соколов. Совсем разные.

Снег ложился ему на плечи, и он не стряхивал. Где-то за капонирами тягач тянул со стоянки машину, и звук шёл глухой, ватный, будто из-под подушки.

— Звено кому? — спросил я.

— Пока мне. Ерохин поведёт твою пару. Клюева с Гуськовым разведу, пока сам не увижу их в воздухе.

— Они уже моё звено.

— До четвёртого. Потому и успей. Если завтра отпустит, поднимешь всех троих по очереди. Посадка, сбор пары, потеря ведущего. Нового не выдумывай — проверь то, что им уже сказали. К вечеру дашь мне по каждому три строки. Не характеристику. Что умеет и где ошибается.

И, помолчав, добавил, уже другим голосом, будничным, деловым, каким объявлял по полку приказ о моём назначении:

— Иди спать. Три дня у тебя ещё есть.

Ерохин догнал меня на полдороге.

— Товарищ младший лейтенант. Правда, что вы уезжаете?

Полк узнаёт всё раньше, чем это напишут на бумаге; спрашивать, откуда он знает, не имело смысла.

— Правда. Четвёртого.

— А пара?

— Твоя. Звено Гришин пока оставит за собой.

Он постоял, переваривая. Снег падал ему на плечи и на шапку, и он не стряхивал, потому что думал.

— Товарищ младший лейтенант, — выговорил он наконец, — а как вы решаете?

— Что решаю?

— Ну вот… когда лезть, а когда уходить. Вы иногда отворачиваете раньше, чем я понимаю, что уже надо выбирать. Мне и лезть страшно, и уйти страшно, и по чему выбирать — не понимаю.

Он спрашивал всерьёз и ждал правила, которое можно повторить перед взлётом. Всё остальное я ему говорил словами, и оно работало.

Строй, дистанция, ярусы, список перед вылетом, порядок прогрева — это я мог написать. Такие правила переживут меня на бумаге. А того, о чём он сейчас спрашивал, бумага не держала: оно досталось мне от Петьки Хромова, сгоревшего семнадцатого июля, и от Аркадия, который четвёртого декабря сделал всё как надо и не вернулся.

— Перед тем как полезть, ответь на три вопроса, — сказал я. — Кого прикрываешь. Видит ли ведомый то же, что ты. Куда уйдёшь, если сверху окажется ещё пара. Хоть одного ответа нет — не лезь.

Ерохин загнул большой палец, отсчитывая первый вопрос.

— А если все три есть?

— Тогда всё равно можешь ошибиться.

Он перестал кивать.

— Не знаю я, Пашка, — сказал я. — Совру, если скажу, что знаю. Можно убрать глупую ошибку. Можно не лезть ради одного удобного захода. А правило, после которого все возвращаются, мне никто не дал.

Он подождал ещё немного — думал, наверно, что сейчас будет вторая половина, в которой я всё-таки объясню.

Вторая половина не прозвучала.

Лунин ждал меня у входа в землянку.

Он всё слышал или не слышал ничего — не знаю; он умел стоять там, где нужно, и не быть заметным. Он потоптался, глядя себе под ноги, и протянул мне свёрток в промасленной тряпице.

Я развернул. Там лежал инструмент: маленькая отвёртка с обточенным по руке черенком, плоскогубцы, моток тонкой медной проволоки и жестяная коробочка из-под монпансье, в которой перекатывались гайки и шайбы. Отвёртка своя, не казённая. Такую делают один раз, под себя, на много лет, и не отдают.

— Зачем это мне? — я взвесил свёрток на ладони. — Я же в штаб еду. Там бумаги.

— В штаб, — согласился Лунин. — Ну а вдруг.

Уезжал я не четвёртого — уезжал я сейчас; он это понял раньше меня и потому пришёл с тряпицей ночью, а не утром на построение.

— Тимофей Ильич, — сказал я.

— Не надо. — Он смотрел мимо, на капониры. — Я и так знаю.

Он поправил на мне воротник — коротко, деловито, — повернулся и пошёл к капонирам. За третьим снежным валом осталась видна только верхушка шапки. Потом и она пропала.

Веселова я встретил у самого КП.

Он стоял под фонарём, в шинели; снег таял у него на плечах. Он смотрел, как я иду. Обойти не получилось.

— Товарищ лейтенант госбезопасности.

— Товарищ младший лейтенант. — Он помолчал. — Вас переводят.

— Так точно.

— Я знаю. Мне сообщили сегодня.

Он не спрашивал. Он вообще больше не спрашивал — с того самого разговора, когда сказал, что рапорт ушёл восьмого.

— Я остаюсь. Полк — мой участок, я тут ещё долго буду.

Снег падал между нами, косо срезая свет фонаря.

— Вы, наверно, думаете, что уезжаете от меня, — сказал Веселов. Ни угрозы, ни торжества — та же ровная вежливость, с какой он всегда со мной говорил. — Не от меня. Я никуда вас не отпускаю и никуда за вами не еду. Я тут сижу и считаю по своему участку.

— Тогда от чего?

— Ни от чего, — сказал он. — Там будут спрашивать то же самое. Не я.

И пошёл к себе, аккуратно ставя ноги в собственные следы.

В землянке спали.

Я сел у коптилки. Достал бумагу. Развернул.

Казённая бумага. Машинопись. Через один интервал.

«Младшему лейтенанту Соколову А. Д. По прибытии смены убыть в распоряжение старшего офицера группы Генерального штаба при штабе фронта. При себе иметь все рабочие записи в полном объёме».

Я прочёл ещё раз.

Копии подписанных листов уже ушли: порядок пары, разборы, зимние карточки. Четыре почерка. Два экземпляра, набело. Полная тетрадь осталась у меня.

Теперь требовали её. В полном объёме.

Слова «в полном объёме» подчёркнули.

Не машинкой. Рукой. Химическим карандашом, дважды, с нажимом, — так подчёркивает человек, который читает чужую бумагу и хочет, чтоб внизу поняли правильно. Карандаш на второй черте продавил лист.

Я поднёс бумагу к коптилке и посмотрел на просвет. Продавил насквозь.

Чья рука — не написано.

Я положил бумагу на колени. За стеной храпел Клюев. Гудела печка.

Я потёр большим пальцем левую ладонь.

Июньская мозоль сошла.

Ниже, вдоль ладони, легла другая — твёрдая, широкая, под ручку управления Яка.

Спрашивать некого.

За стеной кто-то заворочался и сказал во сне неразборчиво. Коптилка чадила. Бумага лежала у меня на коленях, подчёркнутая дважды, с нажимом.

Четвёртого января предстояло убыть.

В полном объёме.

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Высота памяти 1