Глава 2

Забрав из гостиницы Зарины обереги, в наглую схитив коврики и накидки с кресел, я увёз их с собой во Владивосток и стал экспериментировать. Эти обереги не были атрибутами святилища, но зато это были именно обереги, максимально наполненные моей силой, а значит, позволяли быстро восстанавливать, потраченную дистанционным лечением, силу.

Естественно, Ирина Юрьевна и Юрий Владимирович узнали об открывшихся у меня способностях исцелять на расстоянии, и весь третий день нахождения в Москве мы провели совместно на Андроповской даче в экспериментах. Туда же мы с Зарой привезли и те светильники, которые находились в святилище «королевского дворца». Я не дал Заре их разрушить. Да и не смогла бы она это сделать, наверное. Хотя…

Когда она установила свои светильники, перенесённые из Калужского храма, то в их круге наверное могла бы. Так, по крайней мере, она говорила и даже намеревалась сделать. Просто, не могла без меня разрушить старый магический круг. А я, разрушив его, просто собрал светильники в сумку. Вот она и поехала вместе со мной на дачу, чтобы посмотреть, как я стану обращаться с «ведьминым» хозяйством.

В начале эксперимента я локализовал назначенного мне пациента по звонку телефона. Как только прозвенел звонок, и я снял трубку телефона, «увидел» сидевшего в кресле человека.

— Вижу, — сказал я.

— Кого? — спросила Ирина.

— Мужчину в кресле. Средних лет. Темноволосый. В синем спортивном костюме с белой окантовкой на воротнике куртки. На ногах чёрные носки и домашние кожаные тапочки. Под мастеркой белая футболка или майка с круглой горловиной. Он, кстати, слышит, что я говорю.

— А кого-то рядом видишь?

— Нет, — соврал я, — но могу попробовать напрячься. Однако, силы на это уходит много. Я чувствую, как она из меня исходит.

— Тогда просто приступай к исцелению, — сказала она.

Я приступил и через положенные десять минут положил трубку на аппарат.

— Всё? — спросила Ирина.

Я кивнул.

— Пойду, подзаряжусь, — сказал я, чувствуя себя наполовину разряженным, и ушёл в отведённую мне комнату с разложенными в ней по кругу гостиничными оберегами.

«Подзарядка» прошла быстро. Я просидел в позе «полулотоса» минуты две, как почувствовал в себе бодрость духа, грацию и пластику тела, что напомнило мне песню Владимира Высоцкого «Утренняя гимнастика». Такой, напевающий бодрую песенку, я и появился перед ожидающей шоу аудиторией, расположившейся в гостиной и попивающей чаёк с конфетами, баранками и пряниками с сухарями и о чём-то неспешно и степенно беседовавшей.

— О! — воскликнула Ирина Юрьевна. — Ты уже?

— Уже, — сказал я и спросил. — Хотелось бы узнать, сколько у меня сегодня пациентов?

— Да, сколько угодно, — сказала Ирина, но, посмотрев на вскинутые мной брови, уточнила. — Пока двадцать. Но разве ты справишься со всеми?

— Надеюсь, они разбросаны по стране, а не сосредоточены только в Москве?

— Есть и на Камчатке, но, в основном, здесь, конечно. Не достаточно было времени, чтобы соблюсти режим секретности. Никто и не знает, для чего испытуемым нужно позвонить по нашему номеру.

— Хм! Так это, значит, они испытуемые, а не я? — спросил саркастически я, хмыкнув.

— В таком эксперименте испытуемые — все участники, даже мы, — сказал Юрий Владимирович.

— Не согласен. Испытуемый, это тот, чьё состояние тестируется, — попробовал сумничать я, но взглянув на присутствующих, явно ждавшие от меня продолжения, только улыбнулся.

— Следующий звонок в студию, — сказал я бодрым голосом.

Ирина куда-то позвонила, и через минуту тренькнул ответный звонок.

— Вижу мужчину старше средних лет, — начал я описание «видения». — Седовласый. Лежит на кровати с закрытыми глазами, укрытый коричневым шерстяным одеялом без пододеяльника. Приступаю к исцелению.

И снова сначала сопротивление, потом провал. Только уже не руки, а мысли, которая словно пронзает человека насквозь, даже не человека, а субстанцию, его рисующую. Ведь не человека видел мой внутренний взор, а его изображение, хоть и объёмное.

Снова пошёл, подзарядился и снова вернулся.

— Следующего, — проговорил я, усаживаясь в кресло.

— А что, если тебе всё время оставаться в твоём круге? — спросила Ирина. — ТЫ сможешь сразу подзаряжаться.

— Хм! Интересная мысль, — сказал я и мы так и сделали после третьего сеанса, пациентом которого был уж совсем старый мужчина.

Мы оделись, вышли на улицу, а я сам вынес обереги и разложил их кругом. Под южной стеной дома под окнами стояли две скамейки, куда уселись зрители. Туда же, через окно вынесли телефон и установили его на столик, стоящий между. Для себя в круг я принёс кресло-качалку и вальяжно уселся в нём.

— Ещё бы трубку и скрипку, — задумчиво сказал я, представив Шерлока Холмса.

Юрий Владимирович улыбнулся шутке. Приступили к эксперименту, который пришлось приостановить после ещё трёх пациентов: тоже мужчин среднего и чуть старше возраста.

Ещё в процессе исцеления я думал о том, что бы такое сделать, чтобы продолжить сеанс. А что? Пока шел процесс, я мог думать о чём угодно, хоть о «биноме Ньютона». И придумал возвести вокруг круга из оберегов, возвести круг из ведьминых светильников.

Когда Зара увидела, что я стал раскладывать плошки со свечами, она даже подскочила.

— С ума сошёл, что ли⁈ — вскрикнула она. — Это так не работает!

— Почему? — спросил я.

— Это разные стихии! Разные источники. Ведьмин круг не для этого существует. Из него выходит нижняя сила, а в защитном круге твоя личная сила. А она у тебя не нижняя, а верхняя.

— А-а-а, — зловеще проговорил я. — Всё-таки призналась, что ты — ведьма.

— Ведьма — значит — ведунья. Верхнюю силу любой дурак м ожет подчинить. Она везде. Но с ней, м-м-м, каши не сваришь. А вот нижнюю силу не всякий подчинит. Я вот без такого круга не могу. Да и никто, сколько я знаю, тоже не может войти в тот, нижний мир.

— А я могу, — подумал я, вспомнив, что вхожу туда для соединения с пациентами, находящими за тысячу вёрст. Вхожу и сразу выхожу, ибо… Хм… Страшновато там задерживаться. Но сидя в своём защитном круге и окружённом ведьминым, мне, я подумал, должно быть безопасно. Только подкачать защитный круг надо немного. Впрочем, я почувствую, если система не заработает.

— Почему ты называешь тот мир «нижний»?

— А как нужно? — нахмурилась Зара. — Если вокруг сплошная синева, а ниже чернота. А здесь вокруг белое золото.

Она обвела вокруг себя руками. А я понял, что Зара работает, как она говорит, только с тёмной силой. А я со светлой. Вот меня и подвешивает в «междуречье».

— Ну-ну, — сказал я, шагая через светильники ведьминого круга в свой защитный кокон, протягивая за собой шнур телефона. Я даже почувствовал, как этот кокон напрягся пропуская меня.

— Круто! — подумал я, понимая, что защитный круг полон энергии. И накачивать его и не имело смысла.

Я сидел в кресле, пил кофе и исцелял. Счёт пошёл за двадцать, а сила моя не иссякала. Зрители подустали видеть одно и то же и, наконец, Юрий Владимирович сказал:

— Хватит, наверное? Двадцать пять пациентов. Больше четырёх часов сидим. Мы уже и поели и поспали, а ему хоть бы хны… Как ты, Зара, оцениваешь ситуацию?

— Я уже всё сказала, — ответила она, морщась. — Такого я никогда не видела. И такого не бывает. Нигде в книгах такое не описано.

— Ты про какие книги говоришь? — спросил Андропов.

Зара замялась.

— Ладно, потом расскажешь, — спокойно проговорил Андропов и Зара покорно кивнула.

Цыганка в течение дня слушалась Юрия Владимировича беспрекословно и лебезила перед ним, едва не метя перед ним веником дорогу. Даже меня удивила своим подобострастием. Вам соломки подстелить? Может подушечку под спинку? Хм! Ну, да ладно. Это их отношения.

Интересным в эксперименте с двумя кругами было то, что как только я сконцентрировал внимание на звонящем, то в круге стал невидимым. Но я-то об этом не знал. А эти, хм, зрители, мне ничего после сеанса не сказали.

И на второй раз не сказали, и на третий, и на четвёртый. Только когда я вышел из кругов по подступившей малой нужде, Юрий Владимирович мне сказал:

— А ты ведь, Михаил, в круге-то исчезаешь. Стол, телефонный аппарат, трубка, лежащая на столе, имеют место, а ты растворяешься в воздухе. Словно тебя там и нет.

Эти слова меня сильно удивили. Но я и сам обратил внимание, что изображение пациента и окружающих его людей им предметов приобретали повышенную контрастность и чёткость. Пока я думал над словами Юрия Владимировича, он сказал:

— Знаешь, что я тебя хочу попросить, Михаил? А позвони ка ты сам следующему пациенту.

И я стал звонить сам. Набирал номер, клал и видел звонящий где-то далеко телефонный аппарат и человека, тянущегося к его трубке рукой. Даже если потом человек клал трубку, не услышав ответа на своё: «Алло!», из моего взора он не исчезал, но я об этом никому не сказал, оставив сие в тайне. Я кое-что утаивал от наблюдателей, в том числе и то, что видел не только пациента, как в первые разы, но и окружающие их пространство.

— Хорошо ты потрудился, Михаил. И скажу тебе, что пациенты твои находились не только на территории СССР, но и на другом краю земли. В частности один из них был Фидель Кастро. После поездки в Эфиопию он стал кашлять. Наверное, подхватил какой-то вирус или микроб. Сегодня ты его излечил.

— Очень польщён, — искренне сказал я.

— Из Кубы уже звонили, — сказала Ирина больше мне, чем отцу. — Благодарили. Фидель Кастро позвал своего целителя в гости. Поедешь?

Я покрутил головой.

— Нас и тут неплохо кормят, — тихо проговорил я.

— Тогда мы подставим вместо тебя другого целителя. Одного из тех, что дублировали тебя, обзванивая подставных «пациентов».

— О, как! — улыбнулся я. — Узнаю родную контору. Ни шага без прикрытия или второй легенды.

— Ну-ну, — улыбнулся Юрий Владимирович. — Я тебе ещё проведу экзамен на знание основ нашей науки.

Я замахал руками.

— Не-не-не! Не претендую совершенно. Наглотался слезы и сырца, как поётся у Владимира Семёновича, по самые гланды.

— Ну-ну, — снова улыбнулся Андропов. — Зарекалась свинья в грязь не лезть.

— Тьфу, — сплюнул я мысленно, понимая, что где-то в чём-то он прав.

Увиделись мы со Светланой только вечером.

— Ну, где ты всё время пропадаешь? — спросила она. — Мы сегодня в Кремль на экскурсию ходили, а после обеда в Третьяковке бродили. Все ноги истоптала.

— Давай я тебе массаж ног сделаю, — сказал я.

— Давай, — согласилась Светлана. — Ты так и не ответил. Где был? Что делал?

— На даче Юрия Андропова был, — сказал я, не собираясь скрывать то, что можно не скрывать. — Людей лечил.

Света округлила глаза.

— Так долго? Скольких исцелил?

— Двадцать пять, — сказал я, массируя её пальцы на ногах. — По телефону.

— Обалдеть! — проговорила Светлана. — Я вообще это не понимаю. Вот сейчас я чувствую твоё тепло. А они что чувствуют?

— Тоже тепло. Мне Владимир Семёнович сказал, что он чувствовал.

— Завтра у нас в плане «Театр на Таганке?»

Я кивнул. Высоцкий под тот сердечный приступ, что прихватил его на сцене и предотвратил я, взял себе два дня больничных и сегодня тоже где-то пропадал с Мариной. Может быть, на той же Зимней даче в Переделкино. Они-то там остались. Это мы с Ириной уехали. Спектакли с его участием и отменили. Перенесли на завтра.

— А до вечера, что будем делать? — спросила Светлана.

— А твои папа-мама, что думают-предлагают?

— Они уже ничего не предлагают. Они обалделые от покупок в ГУМе. Только их и обсуждают и переживают, что что-то может здесь остаться, хотя пересылку оформили через посылторг. Мама то и дело вспоминает, что видела в ГУМе и хотела бы купить. Но они три тысячи потратили! На следующий год к бабушке на Украину не едем.

Светлана улыбнулась.

— Да и ладно. Я хоть разок лето в нормальном море проведу, а не в ихнем болоте. Лима-лиман! Вода пресная, как в реке. Да это и есть река. Устье. А ты надумал, куда поступать будешь?

Светлана вытянулась на моей кровати. Её правая нога лежала на подушке, а левая у меня на правом колене. Я сидел в своей излюбленной позиции «полулотос» и уже промассировал икру и переходил на бедро.

— Внутри щекотно, не надо. Ещё родители придут.

— Не придут.

Я их видел, потому что позвонил Светлане, когда пришёл к себе в номер и принял душ. А в номере у меня были разложены артефакты. Двумя окружностями. Никто сюда не то что не зайдёт, пока я не впущу, но даже и если зайдёт, или просто наблюдают за нами, то не увидят нас. Проверяли мы с Ириной. Заводил я её в круг и «звонил» пациенту. Оба мы сразу исчезали из круга. Или в круге?

Так и сейчас. Я даже слышал, о чём разговаривают родители Светланы, и они говорили обо мне. И о нас со Светланой.

— Думаешь, можно ему верить? — спрашивала Надежда Евгеньевна.

— Ну, Надюша! Я тебе уже несколько раз сказал, что можно. По-моему. Но не он, так другой. Ты же знаешь, что свято место пусто не бывает. Возраст у них сейчас такой. А парень он, вроде бы серьёзный. Он мне презерватив показал. Иностранный.

— Когда? — встрепенулась мама Светы. — Сейчас?

— Да, не-е-ет. Ещё дома. Он так и сказал нагло: «Не беспокойтесь. Всё под контролем. Видите, написано, что проверено электроникой».

— Паразит! — эмоционально выразилась Надежда Евгеньевна.

— Мужик! — наоборот, с повышенным энтузиазмом, возразил Виктор Владимирович.

— Так. Ложные флаги расставлены, и свой истинный флаг мы никому не покажем, ни врагу, ни друзьям. А результаты сегодня достигнуты очень существенные. Даже короткий звонок, позволяет увидеть, кто находится на том конце провода. Правда, это могут быть секретари и помощники, но и это очень много. Теперь надо чтобы он научился, как можно точно изображать лица людей. Впрочем, что это я⁈ Он же неплохой портретист. Но не достаточно практикуется. Попробуйте. И одно дело, близкого человека, или себя, а другое дело — чужого человека, запомнив его за краткий момент времени. Так мы соберём облики потенциальных объектов вербовки. Поработай с ним, Ира в этом направлении. Он парень сообразительный.

— Хм! Ну, как, парень, — хмыкнув, произнесла Ирина. — Я с ним иногда чувствую себя девчонкой. Он смотрит на меня, как на девчонку. И даже когда говорит, Ирина Юрьевна, вы, это словно твой помощник генерал Кудряшов, которому уже сколько? Под семьдесят? Вот и он так на меня смотрит. Михаил…

— Но, он, вроде бы всегда корректен? — спросил Юрий Владимирович.

— Я не об этом, — поморщилась дочь.

Квартира Андропова находилась от меня чуть меньше, чем в шести километрах по прямой. И туда я тоже позвонил, когда ушла Светлана. Спросил про планы на завтрашний день. Узнал, что до вечера мы совершенно свободны, а вечером идем на Высоцкого, я трубку положил. Положила трубку и Ирина.

— Ты знаешь, — сказал Юрий Владимирович, — а ведь я не верю, что он теряет контакт после того, как разрывается телефонная связь. Это ведь совсем разные, э-э-э, линии. Думаю, что он может и без телефона соединиться с нужным ему объектом. Ну, или потом сможет. Сейчас телефон это как блестящая вещь в руках у гипнотизёра. Не все ведь ими пользуются.

— Думаешь, он и сейчас за нами подглядывает? — спросила Ирина, улыбнулась и помахала рукой, словно увидела меня.

— И подслушивает, — усмехнувшись, сказал Юрий Владимирович.

— Ну и пусть. Так даже проще с ним будет общаться. Мы ему зла не хотим. Наоборот.

— Это уж точно, что наоборот, — сказал и вздохнул Андропов. — Сколько сегодня звонков было. Я чуть не… Голова просто кругом. Эффект исцеления стопроцентный. Это просто атомная бомба. А ведь кто-то наверняка подумает, что если можно полностью исцелить, значит можно и убить. И на этом можно будет здорово сыграть.

Потом они поговорили про портреты и вербовку потенциальных противников. Потом я уснул.

Глава 3

После обеда за нами приехала Зара и отвезла нас в Чоботово, где мне показали первые две винтовые сваи, вкрученные в мой участок, и размеченный колышками и ленточками периметр дома.

— Ничего себе, — сказала Надежда Евгеньевна. — Это же сколько в нём квадратных метров?

— Чуть меньше ста семидесяти, если считать с внутренним двориком, — ответил я. — Но это только первый этаж. Потом когда-нибудь дострою и второй. Посмотрю, как жизнь складываться будет. Нужен ли он мне будет здесь?

— Ну, да. Потом и продать можно будет, — кивнув головой, согласилась Надежда Евгеньевна. — У нас тоже пригород есть. А при наличии машины, можно и с Вольно-Надеждинска ездить на работу.

— Ага, — мысленно сказал я. — Через Дефриз по низководному мосту, который возведут в двухтысячных.

— Там видно будет.

— Миша решил поступать на медицинский, — сказала Светлана.

— Здесь, в Московский? — спросила Надежда Евгеньевна.

Я покрутил головой.

— В наш.

А вот документы в местную школу я уже перевёл. Благо, что и прописку мне уже быстренько сменили. Без выписки из Владивостокской квартиры. Приеду, поставлю штамп. Но продолжу жить там. Документы перевёл и аттестат тут же получил. Аттестат со всеми пятёрками у меня уже сейчас был в кармане. Натуральный аттестат. Всамделешный. «Сдал» экзамены экстерном. Не. Серьёзно сдал! С утра пораньше, часов около шести, меня телефонным звонком подняла Ирина Юрьевна и, скомандовав: «одевайся!», отвезла в Чоботовскую школу, где меня протестировали по всем предметам.

Во время теста глаза у учителей и, особенно у Ирины Юрьевны, всё округлялись и округлялись. Вернее, у Ирины Юрьевны, директора и завуча школы, которые находились при мне постоянно. Но и те учителя, которые приходили, тестировали меня и уходили, тоже сначала хмурились, потом хмыкали, потом разводили руками и ставили «отлично».

На все вопросы я ответил. А что бы не ответить, когда я сидел, подключенный к «облаку». Таких шпаргалок здесь ещё никто не видел. Так у меня и появился пятёрочный аттестат, а у школы золотой медалист. У меня ведь и за девятый класс были неплохие отметки, которые, как и характеристику, Ирина Юрьевна запросила из Первомайского РОНО города Владивостока заранее. Работают профессионалы, мать их!

Но и знания я получил в том числе. Ведь подключение к облаку не просто открывало доступ к знаниям, а наполняло меня ими. Так что, я сейчас даже без облака мог ответить очень даже неплохо на любые вопросы по школьной программе. А может быть и отлично. Не знаю. Но устал я изрядно. Много силы высосало из меня «медуречье». Знать бы заранее, что будут экзамены, так я бы подсосал «облако» ещё во Владивостоке. А тут… Неожиданно всё получилось и для Ирины Юрьевны.

— Не ожидала я, что ты такой умный, — сказала она, когда мы ехали назад в гостиницу. — Не ожидала. Думала потихонечку экзамены кое как сдашь. На счёт хорошего аттестата я договорилась. А тут… У директора глаза по пять копеек! Откуда такой вундеркинд, спрашивает. Неужели, говорит, из Владивостока? Хм! Ну и ладно. Значит, ты и вступительные экзамены сдашь и институт сможешь закончить экстерном. Раз у тебя такие способности к учению. Откуда они у тебя, кстати?

Я пожал плечами.

— Терпенье и труд…

— Ну, да, ну, да…

В своём гостиничном номере я позвонил Светлане и, сказав, что был в школе на экзамене и сейчас буду пару часов спать, сразу провалился в исцеляющий сон. Окружённый двумя энергетическими уровнями, я восстановился очень быстро. Проснулся и сразу позвонил Светлане. Она прибежала моментально.

— Какая школа⁈ Какие экзамены⁈ — накинулась она на меня.

— Здешняя школа. В Чоботово. А экзамены за десятый класс. Экстерном сдал. Все на отлично.

— Да, ладно? — не поверила Светлана. — Так не бывает.

— Бывает. После обеда заедем в школу и заберём уже подписанный документ. Медаль позже пришлют.

— Золотую?

Я кивнул и разулыбался, распахнув пасть, как крокодил.

А после обеда мы уже с Чаусовыми поехали в Чоботово и на дачу к Высоцкому и Марине Влади. Владимир Семёнович, помня мою просьбу «уважить» будущих тестя и тёщу, сам позвонил и пригласил нас всех на обед. Вот мы и приехали. Взрослые, а мы, «дети» пошли гулять по окружающему парку. Высоцкий, ещё раньше узнав, что Виктор Владимирович профессиональный моряк-штурман и первый помощник капитана по политической части, а Надежда Евгеньевна тоже работала в море, сам заинтересовался таким гостям и сразу накинулся на них с вопросами.

— И как ты сейчас? — спросила меня Светлана, как только мы остались одни. — В школу не будешь ходить?

Влажный лист шуршал грустно. Птички почти не чирикали. Попадались вороны и сороки. Унылая пора — поздняя осень.

— Мне вдруг стало не по себе, — продолжила Светлана, передёргивая плечами. — Словно ты вдруг куда-то уехал, а я осталась.

— Ничего не меняется, — сказал я. — В Москву я не перееду, не волнуйся. Пока ты не закончишь школу, по крайней мере. А потом, если захочешь поступать куда-нибудь в Москве, тогда и переедем. Как раз уже здесь дом будет. Так что думай выбирай.

— А что, ты бросишь Владивосток? — удивилась Светлана. — Мне казалось, что тебе море дороже всего на свете.

— Там видно будет. Это я так… Вдруг тебе сильно-сильно захочется учиться в МГИМО, например. Или в МГУ?

Светлана снова передёрнула плечами.

— Да, ну их! Я в Политех поступать буду. На ФРЭП[1] .

— Там математика хорошая нужна, — сказал я и подумал, можно ли подключить Светлану к «облаку» и наполнить её знаниями.

— Хм, интересный вопрос, — подумал я. — Надо попробовать. Хуже-то, точно, не будет. Или будет?

Сегодня я не успел сделать утреннюю пробежку и организм «зудел». Я стал, вроде как дурачась, нарезать круги вокруг Светланы. Она смеялась и бросала в меня короткие веточки, а я уворачивался. Потом мы нашли ручеёк и некоторое время смотрели на то, как по его ложу струиться вода.

— Вот так и жизнь, — вдруг сказала Светлана, проследив за каким-то листиком. — Как вода. Протекла, а берега остались. Только немного изменились от той же воды. Так и мы следы оставляем и уходим.

— Ты, что это? — спросил я любимую. — Ну ка не дрейфь. Жизнь — удивительная штука. И не факт, что она кончается тут и не начинается там.

— Где «там», Миша? — спросила она, заглядывая мне в глаза. — Ты так уверенно это сказал, словно точно знаешь, что «там» точно есть.

— «Там» — точно есть, — сказал я. — Только не все туда стремятся, а поэтому не все туда попадают.

— Хм! «Там» — точно есть, но не про всех честь, — срифмовала она. — И что такое «там»? Одно ли оно? Или их несколько. Ты говоришь, не всякий туда стремится. Стремись не стремись, а все там будем. Так бабушка моя говорит. Но что-то мне в её «там» совсем не хочется торопиться.

— Ты знаешь, Свет, я с детства хотел умирать, а хотел переродиться, как Иисус Христос. Мне баба Харитина про него рассказывала. Тихо-тихо, чтобы родители не услышали. У неё и библия была.

— И ты её читал? — спросила Светлана, расширив в изумлении глаза.

— Не, — покрутил я головой. — Не интересно было.

— А теперь интересно?

— Читать библию? — переспросил я.

Она кивнула.

— Ты же крещёный.

— Я читал её. И читаю. Мне отец Фёдор подарил.

— Как его здоровье, кстати?

— Хм! Да, что ему сделается? — усмехнулся я. — Живее всех живых.

— Я тоже покрещусь после школы. Когда мне восемнадцать исполниться. А почему нам не пожениться сразу, как мы повзрослеем?

Светлана нахмурилась и опустила голову ниже, почти коснувшись тела подбородком. Я развернул девушку к себе передом, к ручью задом, спросил:

— Зачем люди женятся?

Светлана удивлённо подняла на меня глаза.

— Как зачем? Чтобы создать семью — ячейку общества.

— Правильно. А что такое семья? — спросил я и ответил, — Это семь «я». То есть мы с тобой и ещё пятеро детей.

Глаза у Светланы расширились.

— Ты готова в девятнадцать лет учиться и воспитывать сына? А потом ещё одного, и ещё…

Девушка быстро-быстро покрутила из стороны в сторону головой.

— Правильно. Потому что сначала нужно самому чего-то достигнуть. Или, хотя бы, образование получить. Потом не до него будет. А жениться просто так, для проформы, только чтобы штамп в паспорте стоял и кольцо на пальце блестело, по-моему не правильно. А по твоему?

— По-моему тоже, — кивнув, сказала Светлана, но как-то грустно. — Мне постоянно кажется, что ты не со мной. Что ты где-то там?

— Там? — деланно удивился я.

— Ну, не в смысле, «там», а в смысле не здесь.

— Ну… Человек, когда размышляет, он словно куда-то улетает. Куда? Не понятно. А у меня столько мыслей и событий, что голова кругом идёт. Вот сегодня, например… До сих пор от экзаменов не отошёл. Восемь штук за раз. Нормально?

— Конечно нет, — покрутила головой Светлана. — А может и не стоило так-то? За один день?

— Так и хотели на два-три дня растянуть, но как-то хорошо пошло…

— Слишком хорошо, говорит моя мама, тоже не очень хорошо.

— Ерунда, — я отмахнулся. — Главное, что я сейчас могу готовиться только к вступительным экзаменам в «мед».

— Но ты и химию на пятак сдал⁈ — вспомнила она. — Ты же на четыре с трудом натягивал.

Я только развёл руками.

— Бывает, что везёт.

— Ох-ох-ох… Типа, — счастливчик?

— Ну, хе-хе, типа того, — в ответ заулыбался я.

— Жулик ты, — сказала она. — Знаю я тебя. Точно, что-то придумал со своей «силой».

Я даже удивился, услышав такие слова. Откуда? Как она чувствует меня?

— У тебя там в голове магнитофон, наверное. Медитируешь и слушаешь, что прочитал, и запоминаешь.

Так, в общем-то, и было. Устные предметы я так и учил.

— Ну, так, значит работает система, — снова улыбнулся я. — И тебе советую. Начитывать на магнитофон и слушать перед сном.

— Я засыпаю сразу, — сказала, хихикнув, Светлана. — Даже днём.

— А на лекциях ты как будешь? Там по полтора часа пары. И преподаватель: бу-бу-бу, бу-бу-бу… Это схема с общим эмиттером. А это схема с общим коллектором.

— Что такое эмиттер и коллектор?

— У-у-у… Темнота… Как ты на ФРЭПе учиться будешь? Я бы не рискнул.

— Не важничай, — нахмурилась Светлана. — А куда прикажешь идти после школы?

— Поступай тоже в медицинский. Я тебе лекции буду свои отдавать.

Светлана задумалась.

— Семья медиков? А ты на какой факультет пойдёшь? Какую специальность выберешь?

— Думаю ещё. Но, наверное хирургию. Но там ведь не как в обычном иинституте. Не сразу выбирают, а на курсе четвёртом.

— Как это не сразу? — удивилась Светлана.

— А так. На первом-втором курсах изучают фундаментальные дисциплины: анатомию, гистологию, биохимию, физиологию. Даётся общая, хм, база. А третий — четвёртый курс это уже клиническая часть: терапия, хирургия, неврология, акушерство, педиатрия, психиатрия. Вот тогда и можно определиться, что больше нравиться. В теле ковыряться или акушерство.

— Не-е-е… Я бы выбрала педиатрию.

— А вот при выборе педиатрии студент определяется сразу с момента поступления. И поменять специализацию потом будет невозможно.

— А зачем тебе хирургия? Ты же просто лечишь. Тебе нужна терапия.

— Знаю, что нужна терапия. — подумал я. — Но, меня интересует не «простая», а пластическая хирургия. А в СССР такой отдельной хирургической специализации не существует. Лица «правили» специалисты по челюстно-лицевой хирургии. То есть, в СССР в хирургии существовали специализации, но не такая. Но существовали специальные клиники, да. В Москве, Ленинграде. В арсенале их врачей был ограниченный набор методик для изменения внешности: коррекция формы носа, пластика век, круговые подтяжки лица, иссечение и шлифовка рубцов и некоторые виды операций на молочных железах.

Эстетические операции были платными, а очереди на них растягивались на годы. Основными клиентами пластических хирургов были представители творческой профессии: звёзды театра и кино, дикторы телевидения, деятели культуры. Так почему бы не заняться такой хирургией, попутно исцеляя людей от иных недугов. И такой хирургией можно заниматься и во Владивостоке. Думаю, Юрий Владимирович мне поможет с этим. Тем более, что его задания я теперь могу выполнять и из города «нашенского». Хоть исцелять, хоть шпионить.

— Я хочу стать пластическим хирургом.

— Что это за хирург такой? — удивилась Светлана.

— Тот, кто разные дефекты тела правит: нос, уши, ноги кривые выпрямляет, шрамы полирует.

— Ноги кривые⁈ Мама дорогая, ужасы какие! И тебе это интересно?

— Что значит — «интересно»? Главное, — чтобы было полезно. Представляешь, девушку после аварии с безобразным шрамом в половину лица? Или парня? Или ребёнка?

У Светланы глаза наполнились слезами.

— Ну, тебя, — сказала она. — Ты так сказать можешь, словно нарисуешь. А я впечатлительная.

Я приобнял её за плечи и прижал к себе. Светлана спрятала лицо в меховом воротнике моей кожаной зимней куртки.

— Тогда я тоже хирургом стану. Пластическим.

— Правильный выбор. Так вместе и пойдём. Сначала в институте, потом в медицине.

— А не боишься, когда вместе работать будем? Мама говорит, что муж с женой вместе работать не должны. Рассорятся и разойдутся.

— Она права, — кивнул я. — Но нас это правило не касается.

Светлана нахмурилась.

— Ты такой уверенный в завтрашнем дне, аж противно. Почему?

— Я в себе уверен, а не в завтрашнем дне. Уверен, что никто кроме тебя мне не нужен и поэтому никто меня не совратит. Вот я и…

— А во мне⁈ — воскликнула Светлана. — Во мне ты не уверен?

— Да, о чём ты? Конечно же уверен. Ты же на меня намекаешь, вот я про себя и говорю. А на тебя я и не намекаю даже.

— Я люблю тебя, — сказала Светлана.

— И я тебя, — сказал я.

— И мы всегда будем вместе?

— Конечно.

Светлана вздохнула как котёнок, которого пригрели за пазухой и плотнее прижалась ко мне. Мы так и стояли возле ручья, глухо булькавшего своими «жирными» от мороза струями.

— Скоро всё замёрзнет, — подумал я, — и наступит моя вторая зима в этом мире. Что это за мир? Мой ли, или параллельный? Да разве узнаешь?

Пока не прилетели вороны и не «облаяли» нас, как собаки. Мы даже рассмеялись со Светланой. Три вороны сели на нижние ветки стоявших у ручья деревьев и стали на нас ругаться. Чем мы им не понравились? Может тем, что ничего с собой не принесли съестного?

Я поприцеливался в ворон словно из «пистолета», но вороны не поверили и продолжили на нас «лаять». Тогда я снова прицелился в одну из ворон, но не «из оружия», а простым взглядом, и, мысленно послал в птицу синий сгусток. Я видел, как однажды Зара «зыркнула» на какую-то здешнюю собаку и та, поджав хвост, ретировалась. Зара тогда объяснила мне, отчего собака испуганно убежала. Вот я и попробовал тоже «зыркнуть».

Моя' ворона от неожиданности подпрыгнула на ветке, одновременно «нормально», по вороньи, каркнув.

— Работает, — подумал я, усмехнувшись, и потянулся в междуречье за новой порцией «синего сгустка». Мазнув взглядом по синеве, и вынырнув из междуречья, я снова мысленно выбросил сгусток в ворону, но уже чуть более импульсивней.

Хорошо, что Светлана смотрела в противоположную сторону, ведь мы обнимались, потому что «моя» ворона слетела с ветки, словно сбитая струёй плотного воздуха. У неё аж перья разлетелись в разные стороны. Что-то жалобно прокаркав, «свора» «вороно-собак» разлетелась. А мне «привалило» ещё несколько вопросов к тому вороху мыслей, что отвлекали меня от обычного человеческого бытия «здесь и сейчас».

— Как теперь эту новую способность использовать? — думал я. — Не ворон же распугивать⁈

— Пожалуйста, не рвите себя, — сказал я Владимиру Семёновичу при расставании. Мы со Светой хорошо погуляли, Светины родители хорошо посидели с Владимиром и Мариной.

— Пусть ваш Любимов хоть лопнет от злобы, здоровье дороже, — добавил я, не особо выбирая выражения.

— Он не злой, — покрутил головой Высоцкий.

— Ага. Я вас умоляю, — скривился я, изображая огромное сомнение.

— Да, не получается у меня рычать и вены раздувать без нервов! — в свою очередь скривился Высоцкий. — Я же тогда так и делал, а Петровичу не нравилось, вот и довёл он меня…

— Вот и я говорю, бросайте вы это неблагодарное дело. Вам что, славы мало? Тогда выступайте чаще с концертами.

— Да, — задумчиво покивал Высоцкий. — Эстрада меня успокаивает. Особенно, когда с рабочими поговоришь со сцены. С моряками. Твой Виктор Владимирович сказал, что у рыбаков есть специальные агитационные теплоходы, которые приезжают на путину с концертными программами. Я бы сходил на таком.

— Так и сходите. Виктор Владимирович вам с этим поможет.

— Да, он сказал. Мы созвонимся.

— Он серьёзный мужик. Сказал — сделает. А пропуск в погранзону у вас сейчас будет постоянный. За золотом поедем следующим летом?

— Не знаю. Там видно будет. Съёмки начнутся. Говорухинский фильм… Помнишь, я говорил?

— Как не помнить? Место встречи изменить нельзя.

Высоцкий скривился.

— Название ты ему какое-то придумал… Длинное… Хотя, на мой взгляд, лучше, чем «Эра милосердия». Какая там эра милосердия? Мы, кстати, здесь в Переделкино за сценарий садимся буквально с завтрашнего дня. Добить его до декабря надо. Почему мы и домик сняли с Мариной, чтобы не мотаться туда-сюда.

— Плохой сценарий у Вайнеров? — удивился я.

— Да, никакой, — махнул рукой Высоцкий. — Полтекста из книжки выбросили и всё. Ни тебе сцен, ни образов, ни, мать её, логики… Уже полгода бьёмся с ними. Сопротивляются, как немцы под Москвой. Грозятся из титров себя убрать если сами сценарий перепишем. Вредные… А как твой сценарий?

— Да, тоже не очень, — поморщился я. — У меня не получается. Переписывает сам режиссёр.

— Не очень! Отлично, наоборот! Пусть переделывает. Ему виднее, что можно снять, а что нельзя. Произведение у тебя мощное, но для художественного фильма там нужно больше половины убрать. Даже если две серии делать. У нас же не Голливудский тайминг. Сорок пять минут с титрами. А там все девяносто только одна часть. Не пойму, почему у нас так? Что за сорок минут покажешь? Вот и приходится постоянно ужиматься.

— Краткость, мать её, — сестра таланта, — пошутил я.

— Ага. Экономика должна быть экономной, — вторил мне Высоцкий.

Мы рассмеялись и пожали руки.

[1] ФРЭП — факультет радиоэлектроники и приборостроения. Он существовал в Дальневосточном политехническом институте (ДВПИ, позже — Дальневосточный государственный технический университет, ДВГТУ), который в 2010 году вошёл в состав Дальневосточного федерального университета (ДВФУ).

Глава 4

Театральные представления мне, в принципе, нравятся. «Безумный день, или Женитьба Фигаро» с Мироновым обожаю. Смотрел бы и смотрел. А тут «Гамлет» Любимова… Бр-р-р… Восемнадцатого июля восьмидесятого года, за неделю до смерти, Высоцкий последний раз играл как раз Гамлета. Позднее спектакль сняли с репертуара — искать замену Высоцкому отказались. Высоцкий сыграл «Гамлета 'шестьсот семнадцать раз». С семьдесят первого года за девять лет. Шестьдесят восемь концертов в год только Гамлета. Другие роли он тоже играл на нерве.

Мне пришлось немного открыться Владимиру Семёновичу, представив себя неким провидцем, читающим информацию из ноосферы. Основные произведения Елены Блаватской, такие как «Разоблачённая Изида» и «Тайная доктрина», были опубликованы ещё в конце XIX века и в СССР не издавались. Но по рукам ходили в виде машинописных распечаток. И каждый уважающий себя образованный человек должен был хотя бы примерно знать, о чем в них повествуется.

Вот и Высоцкий про ноосферу что-то слышал, хотя и поморщился, когда я о ней сказал. Однако, факт того, что я обладаю не только «хиропрактикой», то есть способностью исцелять руками, но и воздействовать на людей на расстоянии, а это значит, есть нечто, что позволяет передавать силу от человека человеку.

Вот я и приплёл её в нашем с ним разговоре о будущем. Тем более, что я ему уже предсказывал дату его смерти, если он не перестанет, хм, заниматься разными «излишествами нехорошими».

Почему я снова заговорил про будущее? Да, по тому, чтобы указать ему нужный путь проявления себя как артиста. Он не верил в кинематограф. А я ему сказал, что телефильм «Место встречи изменить нельзя» станет лучшим, и можно сказать, — культовым, фильмом про милицию. И что в связке с Говорухиным, который к Высоцкому явно не равнодушен, можно сделать много интересных вещей. И вот они уж, точно, останутся на веки вечные. А не спектакли какого-то режиссёра, который сбежит из СССР.

— Сбежит? — удивился Владимир Семёнович.

— Сбежит, — покивал я. — И вас всех подставит.

Не верил я,, что Любимов остался за рубежом, потому что не стало Высоцкого. Скорее всего, он просто творчески издержался в СССР — раз, и понял, что уже создал себе «там» имя — два, а три, это то, что стать невозвращенцем с таким именем — было очень выгодно материально. Ведь его сманили обещаниями благоприятных условий для творчества, которые предоставили с лишком. Любимов четко держал нос по ветру и хорошо чувствовал конъюнктуру рынка.

— Представь вас всех в театре без Любимова. Он же уже имеет за границей имя, которое ему создали вы, между прочим. И его позовут и пообещают карт-бланш: лучшие театральные площадки, лучших артистов, деньги, славу. Я знаю, о чём говорю. Так и будет, поверь мне. Он уедет, а вы останетесь. По уши в его, извините за грубость, дерьме. А он из себя ещё и обиженного строить будет. Дескать, лишили гражданства.

А сначала спровоцирует государство, выступив с интервью газете Times, в котором будет осуждать советскую цензуру, мешавшую его постановкам. И под предлогом угроз со стороны представителей советского посольства физических насилий, обратится за помощью в британское министерство иностранных дел.

— И где это произойдёт? — спросил, хмурясь, Высоцкий.

— В Лондоне.

— Хм! Его выпустят в Лондон?

— Ну, да… Нормально, да?

— Странно, что ты об этом говоришь, словно о свершившихся фактах, — задумчиво произнёс Владимир Семёнович.

— Для меня это так и есть, — кивнул, сказал я.

— Трудно тебе…

Он покрутил головой и «поиграл» губами и лицом, то сжимая губы, то кривясь. Как в фильме при разговоре с милиционером, по вине которого Фокс расстрелял засаду. Потом даже «зубом цыкнул».

— Всё. Забыли про это. Я тебя услышал и понял. Посмотрим, как будет получаться с Говорухиным. М-м-м… Дело в том, что я сам давно думаю о режиссуре… Только не знаю, как подступиться.

— А про что бы ты снял свой фильм? — спросил я. — Есть сценарий.

— Нет сценария, — улыбнулся он. — Я бы сам «Место встречи снял». Тьфу, ты! Прилипло твоё название. А ведь я вспомнил, почему ты так называешь его. В журнале книга под таким название печаталась.

Высоцкий покивал.

— Да-а-а… Такой бы фильм я снял бы. Я ведь к Вайнерам сам Говорухина притащил. Как книжку прочитал, так и загорелся. Это моя идея фильма. Слава долго сомневался. А тут ещё со сценарием тягомотина.

— Ну, ладно. Такой фильм уже считай, что есть. А про что ещё снял бы?

— Про арапа мне понравилось. Шпаги звон, как звон бокала… Но, что-нибудь не такое нудное и музыкальное.

— Хм. А как тебе такой сюжет… Тысяча семьсот сорок второй год. Российская империя. На престоле — представительница «петровской» линии династии Романовых, дочь Петра I Елизавета Петровна. Вырвавшая год назад путём дворцового переворота власть из рук другой, «ивановской», линии династии Романовых, новая императрица теперь во всём подозревает такие же заговоры и смуту.

Этой мнительностью решает воспользоваться придворная профранцузская группировка во главе с лейб-медиком Лестоком — личным врачом Елизаветы, которому та безраздельно доверяет. Главной мишенью Лестока становится вице-канцлер Алексей Бестужев. Бестужев, тем не менее, служит «…прежде всего России, а потом уж самому себе». Начавший когда-то, ещё при Петре I, свою карьеру в Англии, непотопляемый при всех властителях Бестужев теперь старательно склоняет российскую императрицу к союзу с Британией и Австрией, против Франции и её союзницы Пруссии. Лесток, будучи агентом французского влияния, вынашивает замысел любой ценой подорвать влияние Бестужева.

В Париже кардинал де Флёри узнаёт, что у Бестужева имеется архив (компрометирующие канцлера личные письма и дипломатическая переписка с английским и австрийским дворами). Архив поручается добыть французскому дипломату шевалье де Брильи, который влюбляется в русскую красавицу Анастасию Ягужинскую. Отныне у де Брильи в России две цели — бумаги и Анастасия.

В это время в Москве, в Навигацкой школе, проходят курс наук три юных гардемарина: Алёша Корсак, Никита Оленев и Саша Белов. Все трое оказываются вовлечены в события, связанные с Бестужевым и его архивом.

В Санкт-Петербурге тем временем начались аресты по доносу подкупленного Лестоком курляндца Якова Бергера — схвачен его товарищ Иван Лопухин, мать Ивана — Наталья Лопухина, а в Москве арестована её подруга Анна Бестужева — мать Анастасии Ягужинской. Их всех обвиняют в заговоре с целью свержения императрицы и воцарения малолетнего Иоанна Антоновича. Реальная же цель этой комбинации — свалить вице-канцлера Бестужева, родственницей которого является Анна Бестужева.

Я смотрел на Высоцкого и видел, как постепенно его лицо из настороженно-внимательного превращается в восторженно-одухотворённое.

— Ты это мне сейчас что рассказал? — спросил он. — Чьё это произведение?

— Пока ни чьё, — вздохнул я. — Не написано пока.

Нина Матвеевна Соротокина, написавшая книгу «Трое из навигацкой школы» и сценарий к фильму «Гардемарины вперёд!» пока преподаёт в строительном техникуме «наружную канализацию и водопровод».

— Но ты сможешь написать сценарий? — возбуждённо спросил Высоцкий.

Я дёрнул плечами.

— Думаю, да. Сейчас я уже понимаю, как его писать.

Фильмы про трёх русских «мушкетёров» я помнил неплохо. Да и сценарии читал. Интересовался такой прозой. Это ведь было в девяностые годы. Тогда читал всё историческое взахлёб, но в основном печатались произведения про бандитов и ментов. А я сам был мент. Не хватало ещё и дома про работу читать!

— Хочешь одну из песен про гардемаринов напою?

— У тебя и песня есть? — удивился Высоцкий.

Я снова вздохнул, как «голубой воришка из 'двенадцати стульев».

— Есть. Парочка.

И я взял гитару. Мы сидели с Владимиром вдвоём. Чаусовы о чём-то говорили с Мариной Влади и её сестрой про Париж и заграницу вообще.

— По воле рока так случилось[1]

Иль это нрав у нас таков —

Зачем троим, скажи на милость,

Такое множество врагов?

Но на судьбу не стоит дуться.

Там у других вдали — Бог весть,

А здесь у нас враги найдутся,

Была бы честь, была бы честь!

Не вешать нос, гардемарины!

Дурна ли жизнь, иль хороша —

Едины парус и душа,

Едины парус и душа,

Судьба и родина едины!

В делах любви, как будто мирных,

Стезя влюбленных такова,

Что русский взнос за счастье милых —

Не кошелек, а голова!

Но шпаги свист, и вой картечи,

И тьмы острожной тишина

За долгий взгляд короткой встречи —

Ах, это, право, не цена!

Высоцкий покивал.

— Отличная песня. А какую мне ты роль предложишь?

— Хм! Так, ты же режиссёр! — я широко улыбнулся. — Тебе и карты в руки. Но думаю, что или Бестужева, или лучше — де Брильи.

— Почему де Брильи? — удивился Высоцкий. — Бестужев — фигура в твоём сценарии мощная.

— Де Брильи — авантюрист и сердцеед. Только его играть нужно легко и весело. При всей серьёзности его фигуры. Это ведь разведчик-лазутчик. Вообще — фильм должен быть в меру весёлым. Много песен подразумевает лёгкий жанр, однако. Знаешь, кстати, что собираются снимать фильм «Дартаньян и Три мушкетёра»? Тоже музыкальный.

— Слышал, — кивнул головой Высоцкий. — Так-так-так…

Он о чём-то задумался.

— Как раз получается. Пока ты сценарий напишешь, пока разрешат снимать, пока его утвердят… Это семьдесят девятый год примерно.

Он посмотрел на меня, как пёс просящий «вкусняшку».

— Напиши сценарий, Мишка! Напиши, а! У тебя обязательно получится. И мне разрешат его снять, если он твой будет. Ириша похлопочет. Она со мной сейчас ласковая. Да-а-а… А юношеских фильмов мало. А мы его именно молодёжным сделаем. Ведь гардемарины — это совсем дети были, да? И ты в нём сыграешь! И споёшь! Ещё двоих ребят подберём поющих. И я сыграю де Брильи. Мне нравится его образ. Француз! Хе-хе! Я смогу быть не только серьёзным, но и весёлым. Ты не сомневайся. У меня и правда, роли какие-то смурные получались. Это от водки, наверное. А теперь и Гамлет хреново выходит. Не пью потому что.

Хм! Высоцкий словно оправдывался, что он такой не весёлый.

— Интересно на него посмотреть в роли де Брильи. Ох, интересно! — подумал я. — Где Михаил Боярский и где Высоцкий? Но, по-моему, де Брильи и должен быть серьёзным. И фильм не должен превращаться в фарс, каким он, в общем-то, получился с Боярским. Надо снимать по серьёзному. А гардемарины пусть куражатся. На то они и вьюноши с взором горящим. Хм! А спонтанная идея со сценарием для Высоцкого прошла отлично. Абсолютно в дырочку…

Так вот, сегодня Высоцкий играл Гамлета весело, словно издеваясь над постановкой. Даже его знаменитый монолог: «Быть или не быть?», он прочитал куражась и даже смеясь.

— Умереть, уснуть… Уснуть⁈ И видеть сны⁈ — восклицал он пренебрежительно, а не трагически. — Вот и ответ! Какие ж сны в том смертном сне приснятся, когда покров земного чувства снят⁈ Вот и разгадка.

И в его новом исполнении монолог получил другой смысл, которого в нашем переводе его не было. По крайней мере, я, сколько в него раньше не вникал, понять не мог. А Высоцкий своими, хм, «смех*ёчками» разложил всё по полочкам. Хотя… Я бы всё-таки над переводом поработал. Но… Ведь есть и другие переводы. Почему был взят этот? На мой взгляд — слишком плохо осмысляемый.

Я мысленно аплодировал Высоцкому. Да и не мысленно тоже. Да и не только я. Все аплодировали.

— Ты что с Высоцким сделал, лишенец? — спросила Ирина Юрьевна, позвонив мне в номер гостиницы. Голос её был весёлый.

— Любимова сегодня в больницу увезли с инсультом. Я у него сейчас в палате. После операции. Е му уже сделали расширение сонной артерии. Но говорят, что нужно вскрывать череп. Чтобы снизить внутричерепное давление и предотвратить вторичные нарушения. Может, не смотря на свою неприязнь к нему, поможешь человеку? Талантливому человеку? Режиссёру…

Я задумался.

— Хм! Вот ведь ситуёвина! Хм! Вот, уж точно: быть или не быть? Но… Кто я такой, чтобы судить? Многим ведь его спектакли нравятся…

— Отдайте ему трубку, — сказал я.

— Могу только вложить. Юрий Петрович после наркоза не отошёл.

— А, хрен с ним, с конспирацией, — подумал я и сказал. — Ладно, я его так вижу.

Сказал и приступил к исцелению.

— Спасибо, брат Мишка, — сказал Высоцкий, плача в телефонную трубку. — Ирина сказала мне, что это ты… Спасибо, брат… Ты — настоящий человек.

— Прекращай! — грубо оборвал я его. — По-другому кто бы смог поступить? Что я фашист, что ли какой? Нормальный советский человек. Ты бы тоже так поступил.

— Но ведь ты не любишь его, — шмыгая носом, проговорил гнусавый голос на другом конце телефонного провода.

— Любишь, не любишь… Нашёл, понимаешь, ромашку… Спать ложись. И чтобы мне ни грамма в рот.Узнаю, сам придушу!

[1]https://vkvideo.ru/video335308878_456241918

Глава 5

Восьмого числа Чаусовы вылетели во Владивосток, а я остался. Светлане нужно было в школу, мне нет. Родители, узнав, когда я позвонил им по телефону, что у меня аттестат зрелости в кармане, почти не удивились. Мама только сказала:

— Молодец, сынок. Умница. Весь в маму. Мама твоя тоже школу с серебряной медалью закончила. А ты с «золотой».

Отцу я доложил, что задержусь в Москве на пару дней по просьбе Юрия Владимировича. На самом деле это была часть правды. По просьбе Андропова я ожидал операции Григоренко. Но ещё и Высоцкий предложил мне поучаствовать в работе над сценарием «Места встречи», но я сначала отказался. Но подумал, почему бы мне сразу не отделаться от сценария «Гардемарины, вперёд!». Тем более, что Владимир Семёнович выделял для меня комнату в арендованном им особняке. Где, кстати, будет жить и Станислав Говорухин.

Но когда я после аэропорта, где провожал Светлану, приехал в Переделкино, оказалось, что это на имя Говорухина была снята «Зимняя дача». И это он один будет работать над сценарием, а Высоцкий станет приезжать периодически, когда в нём Станислав Сергеевич почувствует потребность.

— Да, как же так⁈ — почти возмущённо спросил я Высоцкого. — Ты почему не сказал мне об этом⁈ Я его не знаю, он меня не знает… Писательство — это, сам знаешь, какой трудный процесс. Нужны тишина и покой. И готовая еда в столовой. Зашёл, перекусил и назад. А я так вообще предпочитаю у себя в комнате обедать. Глядя в монитор.

— Э-э-э… Во что? — не понял Высоцкий.

— В отпечатанный лист. Который заставляет думать. Смотришь на уже напечатанное, жуёшь, читаешь и приходят мысли.

— И я так делаю, когда работа стопорится. Даже на чистый лист смотрю иногда.

— Это и есть монитор. И ещё… Я ведь тоже буду на машинке печатать. И он, и я… Представляешь, что это за обстановка будет. Машинный зал телеграфного агентства ТАСС.

— Не захочешь тут быть, ко мне приезжай на Грузинскую.

— Ага! А у тебя палаты царские, — хмыкнул я.

При разговоре присутствовала Зара, которая вдруг сказала:

— Вот вообще никакой проблемы не вижу. Ты сможешь вернуться в свой гостиничный номер. Он даже ещё оплачен на сутки. И продлить можно.

— Точно, — сказал я, соглашаясь с Зарой.

— Станислав хотел с тобой познакомиться. Оставайся хотя бы на сегодня. Посидим, покумекаем над сценарием. Я ему не говорил, что ты ясновидящий, но намекнул немного.

— Влади-и-мир Семёнович, — обратился я к Высоцкому тоном милиционера из фильма «Брильянтовая рука» и перешёл на «вы». — Что вы могли намекнуть немного?

Высоцкий смутился.

— Ну, понимаешь… Я вчера так расстроился из-за Любимова, что когда Слава позвонил вечером, после нашего с тобой разговора, и спросил про состояние мастера, я ему обрадованно и сказал… Кхм… Что ты его исцелил. Он ещё переспросил, де, как это «исцелил». Я и рассказал… Кхм. Прости. Я вчера сам не свой был.

— Пи*дец, — сказал я. — Началось в деревне утро. Вот тебе и операция прикрытия! Всё коту под хвост и глубже.

— Он не скажет никому! Зуб даю!

Высоцкий провёл ногтем большого пальца правой руки по губам.

— Нужен мне твой зуб! — небрежно-недовольно бросил я. — Ладно. Шила в мешке всё равно не утаить. Когда-нибудь, но уколет. Поговорим с твоим Станиславом Сергеевичем.

— Ну, а что порожняки гонять, когда ты из ноосферы можешь весь сценарий вытащить.

— Хорошо, что Зара уже ушла, — подумал я, — и не слышит про ноосферу.

— Про мои возможности никто ничего знать не должен, — сказал я, заглядывая Высоцкому в глаза. — Никто, Владимир Семёнович. От этого зависит моя жизнь.

— Так я… Случайно. Я себя не помнил от радости.

Я махнул рукой.

— И Говорухин… Он кремень мужик!

— Все вы… Кремень мужики. По горам лазаете, в проруби купаетесь, а ради красного словца не пожалеете… Твой Говорухин уже небось пол Москвы обзвонил, сообщив, что с Любимовым всё хорошо благодаря одному очень сильному целителю.

А потом я подумал-подумал и позвонил Ирине Юрьевне. Та тотчас приехала и привезла с собой молодого парня.

— Вот это будет целитель, — сказала она мне. — Нет худа без добра. Как раз он «звонил» и Фиделю Кастро, и Любимову. Операция прикрытия продолжается. Не ужели ты думал, что мы… Хм! Ладно! Он и сам думает, что может исцелять.

— А сценарий «Места встречи»?

— Передадим ему. Ты напишешь на листочке, а мы передадим. А он расскажет Говорухину. Тебя же слава не волнует? Тебе же за державу…

Она улыбнулась и не договорила фразу. Улыбнулся и я. Владимир Семёнович всё понял быстро.

— Ты же про наш сценарий, я надеюсь, Говорухину ничего не сказал? — спросил я его.

— Что я, совсем дурной, — буркнул Высоцкий. — О таких вещах говорят только после того, как всё сложится. И то… Мало ли? Сглаз — дело не хитрое.

— Вот и правильно. Поехали, Ирина Юрьевна.

И мы поехали в гостиницу.

— Про какой «наш сценарий» ты спрашивал Владимира?

— Хочу сценарий про «Гардемаринов» написать. Чтобы Высоцкий по нему Многосерийный телевизионный фильм снял. Детско-юношеский.

— Детско-юношеский? Интересно. Гардемарины — это же молодые морские офицеры, что в навигацких школах за границей обучались? При Петре Первом?

— У меня период правления царицы Елизаветы — его дочери. Тысяча семьсот сорок второй год…

Я вкратце пересказал сюжет первой серии кинокартины. Ирина Юрьевна, не перебивая, выслушала.

— Записывает разговор, — подумал я. — Вот и хорошо. Не придётся пересказывать Андропову.

— Очень интересно даже в кратком пересказе. И ты напишешь такой роман?

— Сценарий.

— Ну да…

— Напишу.

— Это оттуда? — спросила Ирина.

— Да, — сказал я. — Фильм аж восемьдесят седьмого года, но он нужен Высоцкому прямо сейчас.

— Заполняешь вакуум?

Я кивнул.

— Надо же ему чем-то заниматься после восьмидесятого года, когда его поэтический талант иссякнет.

— А он иссякнет? — удивилась Ирина.

— У всех, кто начал писать рано, иссякает. «До тридцати поэтом быть почетно, и срам кромешный — после тридцати»[1] . Скорее всего он перейдёт на прозу. Уже переходит. А где проза — там и сценарии, режиссура.

— Думаешь, из него получится режиссёр? — задумчиво произнесла Ирина.

— Почему нет? Он в Говорухинском фильме снимет несколько эпизодов. Станислав Сергеевич доверит, чтобы он попробовал себя. И Владимир Семёнович показал себя очень неплохо. Правда, как сказал Говорухин, слишком театрально. Мало крупных планов. Но из своего фильма отснятые Высоцким эпизоды не исключил. Так-то…

— Пишущую машинку и бумагу с копиркой я привезу. Сразу три экземпляра печатай. Машинка — «Ятрань». Электромеханическая. Справишься?

Я кивнул.

— Справлюсь. Была у меня такая в девяностом. Быстро печатает. Самое оно. Спасибо.

— Сколько тебе потребуется времени на сценарий?

— Около месяца.

— А твоё каратэ?

— Там Владимир Жлобинский. Базу он даст правильную. Так, что я могу здесь безболезненно задержаться на некоторое время.

— Не хочешь где-нибудь, хм, позаниматься? У Штурмина, например? Он сейчас тренирует во Дворце спорта «Труд», что на Цветном бульваре.

— Да-да, — подумал я. — Там они в семьдесят девятом году должны были создать Центральную школу каратэ, перетянув «одеяло на себя».

— Они назвали свой клуб «Центральная школа каратэ», — продолжила Ирина, — и объявили официальный набор. Пришло около трёхсот человек, но было отобрано только пятьдесят. Брали, в основном, боксёров-разрядников.

— Тьфу, млять, ничего не меняется, — подумал я еле сдерживая злобу. — Центровые, ёпта! Да и хрен с ними! Главное, что сейчас не они тренеров-инструкторов готовят. Боксёров они набрали! Придурки.

— Они, кстати, пытаются протолкнуть идею, что федерация каратэ, должна быть выделена из федерации борьбы и стать самостоятельной, — продолжила Ирина и посмотрела на меня. — Боевое самбо — это борьба, а каратэ — есть каратэ.

— Хрен им! — сказал я. — А не каратэ. Не нужна нам чужая культура! Обязательно пойду к ним позаниматься. Пусть докажут, что каратэ лучше боевого самбо. Молодец, что рассказала, Ирина Юрьевна. Спасибо огромное.

— Ты там поосторожнее. Не поубивай их.

— Надо больно! — фыркнул я. — Поотбиваю им руки-ноги, чтоб не совали куда не следует. Как Георгий Григорьевич показывал. А ему казаки Донские. Точки на руках и ногах. Стукнешь в такую и рука, или нога «отнимается» на время. Ни стоять, ни саблю держать. И это безо всякого каратэ!

— Ладно-ладно, — усмехнулась Ирина. — Не горячись. Сам-то ведь обучаешь других именно каратэ.

Я скривился.

— Это только основы. У них, у японцев, есть, что взять. Они — народ скрупулёзный. Дзен, то, сё… Концентрация-медитация… Схемы движения. То-есть, — ката ихние. Система, да… Но это только, как фундамент. Дальше у нас всё иначе будет. Похоже — да. Японцы уже столько стилей напридумывали, что тут захочешь, но всё равно пересечёшься.

— Я видела, как делаешь ты свои «тайсабаки», то есть, — уклоны по-нашему, — и они очень похожи на наше качание маятника. И специалисты говорят, что похоже. Только более чётко. Координированно.

— А я что говорю? — пожал плечами я. — Не у одних японцев головы работают. Причём, своё каратэ они только в этом веке разработали. Фактически, — только что. А наши пластуны ещё в прошлые века имели свои ухватки. У них, что в Китае, что в Японии, простому люду запрещалось иметь оружие, поэтому у них и развились каратэ и вйкидо. Каратэ для крестьян, чтобы сделать руки оружием, а айкидо для аристократов, чтобы бороться с теми кто тебя за руки хватает. А на Руси без оружия никто не ходил. А крестьяне в любой момент могли встать «под ружьё» по призыву князя. Поэтому у нас ухватки немного другие. Но каратэ само по себе — ложный путь. В том виде, как преподают каратэ японцы, не работает оно, против вооружённого даже ножом противника. Против безоружного неумехи, — да, а против боксёра или самбиста, — нет. Поэтому наше боевое самбо и включает в себя и бокс, и борьбу, и каратэ.

Ирина Юрьевна выслушала меня не перебивая, хотя и слышала подобное от меня неоднократно. Однако я снова говорил не для неё, а для Андропова. Аргументация против каратэ и за самбо лишней не бывает.

— Давай, сразу за пишущей машинкой заедем? — сказала Ирина. — Это там, где мы твою машину забирали.

— Хм. Давай, конечно, если тебе время позволяет. Ты же на работе. Чем-то, наверное, занята была. А я тебя выдернул из редакции.

— Я же свободный журналист. Могу себе позволить.

— Ну, да, ну, да, — подумал я.

— Я, кстати, сегодня уже в «Дом Радио» заезжала. В багажнике магнитофон и кассеты с твоими песнями.

— Кассеты? Почему не бобины?

— Потому что магнитофон кассетный. Весна…

— А-а-а… Понятно. На бобины запишут?

— Запишут-запишут.

Ирина Юрьевна, оглянулась на меня и вскинула брови.

— Странно, что ты не радуешься, — сказала она.

— Чему радоваться? — спросил я. — Тому, что я наиграл и напел чужие песни?

— Неплохо, между прочим, наиграл и напел, — уточнила Ирина. — Другие Битлз перепевают и гордятся когда их исполнение «в люди уходит». А ты… Странный ты всё-таки.

— Конечно странный, — сказал и хохотнул я. — Ещё какой странный.

Ирина Юрьевна тоже усмехнулась.

— Что есть, то есть, — вздохнула она и стала серьёзной.

— Что не так? — спросил я.

— Да, всё так. Думаю, кого из музыкантов привлечь для аранжировки?

— Я же писал тебе, кого, — удивился я.

— С Романовым вышел казус. Он услышал песню «Снилось мне» и сказал, что её написал он.

— Да? — я удивился. — Вот, блин! И как ты выкрутилась?

— Сказала, что поэтому и обратилась к нему, что по манере исполнения остальные песни похожи на эту. Например, «Так бывает, обещает…». Он сказал, что подумает. Песни ему, кстати, понравились. Только я думаю, а не создать ли свою рок-группу. С этими авторами могут быть проблемы. Может у них стихи уже написаны? А так… Пригласим музыкантов. Запишем кассеты. Распространим…

Я замахал руками.

— Только без меня, Ириночка Юрьевна. Мне на сцене делать нечего.

— Можно создать не концертно-сценичную группу, а студийную.

— Честно сказать, мне не понятно, зачем вы вообще занимаетесь этим делом?

— Каким?

— Песенным.

— Ну, как? Ты же сам говорил, что «они как памятники стоят» на сцене и еле шевелятся и поют, словно маршируют.

— Так дайте им свободу двигаться на сцене!

Ирина вздохнула.

— Нет таких полномочий у отца. Вот он и хочет, чтобы хотя бы на танцплощадках играли и пели наши молодёжные песни, а не иностранщину.

— Хм! Разумно! — подумал я и сказал. — Но это надо было в семидесятом году начинать.

— Что же ты не пришёл в семидесятом? — саркастически улыбаясь, спросила Ирина Юрьевна.

— Хм! — хмыкнул я. — А и правда, чего это я задержался? Хе-хе-хе…

Ирина Юрьевна тое захихикала. Так мы и ехали подхихикивая, как два придурка.

В «Центральную школу каратэ» я не пошёл. Решил, что что-то кому-то доказывать — хрень собачья. Старческое ребячество. Нашёл кому. Ронять престиж тренеров? А что это даст? Ради чего копья ломать? На соревнованиях нужно утверждать чьё кунг-фу лучше. Вот через год и посмотрим. Сначала на чемпионате в Японии, а потом уже и на внутреннем.

Но сам тренироваться я стал регулярно. Парк был под боком. Я бегал по улице Советской армии до Сущевского вала, возвращался по Олимпийскому проспекту и сворачивал в Екатерининский парк. Там разминался, отрабатывал блоки-удары, выполнял комплексы: каратэковские и дзюдо ката, свои связки, тай собаки, дыхательные упражнения для концентрации и релаксации. Возвращался в номер и после душа и завтрака печатал сценарий «Гардемаринов».

Печатал «по памяти». Далеко в «ноосферу» лезть не пришлось. Сценарий я читал, а поэтому, сильно не напрягался. Подумал и «вспомнил». И читал-то я это произведение именно в сценарном формате. Нашёл в девяностом году в библиотеке Базы флота целую подборку сценариев. Журнальчики такие в палец-полпальца толщиной. С шрифтом мелким и бумагой некудышной. Но, главное, теперь я мог печатать, «беря» текст прямо из памяти.

Однако, оказалось, что в сценарии сразу все четыре серии. А это очень много текста. До момента, когда Бестужев узнаёт о том, что из его дома в Москве похищен архив и он даёт указание своему секретарю Яковлеву разыскать бумаги и подключить к этому делу какого-нибудь «преданного человека из Тайной канцелярии», я добрался только через неделю. На этом эпизоде заканчивалась первая серия фильма.

— Хм. Нормально. В месяц, как раз уложусь, — подумал я и набрал номер телефона Владимира Семёновича, он был сегодня в Переделкино, но постоянно мне звонили просил-умолял дать ему «что-нибудь почитать».

— Приезжай, Владимир Семёнович. Только не гони сильно, пожалуйста. Я тебя умоляю.

— Об чём разговор! — вскричал Высоцкий, сел в мерседес и понёсся из Переделкино к гостинице «Центрального дома Советской Армии».

Я продолжал следить за ним. Мало ли, что вдруг на дороге случится? Сейчас он в изменённом состоянии. В смысле, не в таком, как был раньше. Боли не докучают. Здоровья — полно. Энергия — так и прёт. Куражится стал на дороге. В шашечки играть. И сколько не говори ему, всё без толку. Боялся я за него. Опасался за его жизнь. Вот и контролировал иногда. И страшно было смотреть в его глаза, когда он управлял «Мерседесом». Спокойные глаза, сосредоточенные, с прищуром. А на спидометре — двести. Это мой другой «навигатор» сообщал. Научился вычислять, сравнивая со скоростями законопослушных автомобилистов.

Но я уже иногда думал, что коли суждена ему такая судьба — погибнуть в автоаварии, то хоть не от водки и наркотиков. Мало хороших людей разбилось на дороге насмерть? Много. Но не водить же мне Владимира Семёновича за ручку? Кто я такой, чтобы указывать ему, как жить и… как умереть?

Высоцкий сел читать сценарий в зале, попросив меня заварить кофе. Я заварил, принёс кофейник с чашками и сахарницей в зал и поставил на столик. Владимир Семёнович поднял на меня чуть испуганные глаза.

— Это же серьёзный роман! Детским кинематографом здесь и не пахнет. Не-е-е-т, брат Мишка. Будем снимать серьёзный фильм.

— Ну, да… Что-то я погорячился. Там и любовь-морковь настоящая. Постельные сцены…

— Постельные сцены⁈ — воодушевился Высоцкий. — Это я люблю. Не дошёл ещё до них.

Мне скучно было просто переписывать произведение. И, да простят меня, э-э-э… Короче, добавил своего, ага…

— Только вот, что я подумал, брат. Зарубят нашу картину. Скажут: «Ещё одни мушкетёры». Узнал я про нашего «Дартаньяна».

— Не зарубят. То — французские мушкетёры, а это — наши гардемарины. Альтернатива!

— Ладно. Извини. Почитаю. Складно пишешь.

— Ну, да, ну, да, — подумал я, притворяя дверь в зал и закрываясь в спальне, где сейчас у меня стояли усилители, электроорган и восьмиканальный пульт фирмы «Роланд», басовая и простая электрогитары «Ямаха» и две западногерманские кассетные деки «Dual C 939». На одной я слушал «свои» песни, а на другую через пульт писал инструментал. От «Весны» я сразу отказался. В первый же день.

Это хитрая Ирина помощью Зары укомплектовала меня аппаратурой, чтобы и я подключился к творческому процессу обработки «моих» песен. Кто усидит ровно, если стоит такая аппаратура.

Вот и сейчас я включил воспроизведение и взяв басовую гитару, стал «вспоминать» и наигрывать. «Память» памятью, а играл я всё-таки хреново.

[1] Межиров.

Глава 6

Я играл, конечно, и на гитаре, и на фортепиано, но по-дилетантски. Те, кто вообще не играл и не мог петь, удивлялись. У меня не было ни музыкального дара, ни музыкальной школы, где бы вдолбили мне гаммы и правильное звукоизвлечение. Пел я чуть-чуть получше, чем играл, ибо, голосом мы учимся владеть со дня своего рождения. Ну, и слух у меня, всё-таки, какой-никакой был.

Получалось у меня играть только за счет разучивания аппликатуры, то есть расстановки пальцев на струнах, а для этого надо было знать аккорды на память. С этим у меня было в порядке. Но самостоятельно подбирать аккорды к песням я научился лет через десять игры на гитаре. Что-то у меня на счёт этого было с головой. Да-а-а…

Но играл и пел я упорно и долго, а поэтому кое-чему научился. Как говорил Лукашин — герой артиста Мягкова в фильме «С лёгким паром!»: «Вообще-то я не очень хорошо пою, но люблю петь». Так вот, этак и у меня было с игрой на гитаре. Играл так себе, но играл упорно и… терпение и труд всё перетрут.

Однако, чтобы сейчас сыграть на гитаре так, чтобы хотя бы приблизительно было похоже на оригинал, мне нужно было тренироваться и тренироваться. И это при том, что куда ставить пальцы я знал. Но пальцы плохо слушались и не попадали в ритм и такт. Тот же «Полёт шмеля», который, как мне показалось, у меня неплохо получился после контакта с «ноосферой», при прослушивании записи, вызвал болезненные ощущения.

Однако, знание правильных движений пальцев, позволяли выучить эти движения. Чем я и занимался в свободное от перепечатывания чужого сценария время. И в конце концов мне стали понятны слова Ирины по поводу перепевания и переигрывания чужих песен для народа. Действительно, поди попробуй, сыграй и спой так, чтобы было не хуже и понравилось публике. Исполни Битловскую «Бикоз» на четыре голоса, попробуй. Или «Богемскую рапсодию» Квинов с Фреди Меркури.

То, что я наиграл на гитаре в «Доме Радио», было, как и у Высоцкого. Не высокохудожественно, но душевно и проникновенно. Редко у какого «барда» гитара «пела» лучше. У Сергея Никитина, может быть? Наверное. А так… Трынди-брынди балалайка. Ах, да… Дольского Александра ещё вспомнил… Тот тоже был мастер игры на гитаре. Кхм… Будет, да. Или уже есть? Наверное, есть. Он тоже такого же возраста, как и Высоцкий и «бардствовал» тоже, как и Владимир, давно. И окончил музучилище по классу гитары. Так-то…

Кое-какие песни я мог и лучше разукрасить, потому, что работал над ними раньше, но не посчитал необходимым. Задачи такой не ставилось. Теперь, когда послушал своё исполнение, почему-то стало за себя стыдно. Песни хорошие, а музыкальное сопровождение на троечку. Песни ведь были явно не бардовские, а с претензией на рок или эстраду. Например, «Двадцать лет спустя» Юрия Антонова. Её без хорошей гитары исполнять преступно. Только у костра в тайге пойдёт.

Вот я и принялся за украшательство. Попечатаю-попечатаю сценарий и сажусь за гитару. Или за клавиши. С ними, кстати, у меня, почему-то выходило лучше. Даже левая рука не отставала.

Хорошо получилось наложить пианино и гитары на «Синее море, только море за кормой». Запись на кассете была стерео и я, приглушив на пульте свой старый гитарный канал, в несколько приёмов добавил пианино, басовую и соло гитары. Неделю бился.

Сейчас я трудился над добавлением дополнительных инструментов в песню Юрия Антонова «Если любовь не сбудется». Получалось неплохо, жаль, что добавляя инструменты, приходилось переписывать песню с кассеты на кассету и качество, естественно, терялось. Но я, честно говоря, записывая, просто развлекался. Чего зря инструмент мучить. Да и послушать себя со стороны не мешало. Сам получал удовольствие от результата моих «тренировок» на музыкальных инструментах. Да-да, когда я перевёл своё музицирование в разряд тренировок, дело пошло на лад. Всё-таки, у меня был тренерский талант, хе-хе. Стойка, дыхание, оптимальные движения, расслабление «ненужных» мышц…

Я как раз записывал басовую гитару, когда постучавшись, в комнату заглянул Владимир.

— Чем это ты тут занимаешься? — спросил он, а увидев аппаратуру воскликнул: — Ничего себе!

Кивнул ему на вторые наушники, предназначенные для Ирины. Она периодически наведывалась и прослушивала, что я играю. Закончив запись, я выключил деки. Высоцкий снял наушники и выпятив нижнюю губу, посмотрел на меня.

— Ты кто такой, Мишка? Откуда в тебе это всё? Спорт, музыка, писательство? И всё это одновременно!

— Да, нахрен мне не нужна эта музыка! — взъерепенился я. — Ирина всё. Ведьма рыжая! Закрутила-закрутила. Хочешь-не хочешь, а делаешь! Вот, честно, не хочу я музыкой заниматься! А занимаюсь! Не могу отказать!

Хе-хе, — засмеялся Высоцкий. — Есть у неё такое свойство. Кого хочешь заставит сделать по своему. И незаметно так. Исподволь… Гипноз у неё, наверное. Она же в особой школе училась.

Высоцкий приблизил палец к губам.

— Только т-с-с…

— Да пофиг в какой она школе училась! — отмахнулся я. — Это я на себя — дурака злюсь, что не могу ей отказать. А я же не гитарист. В музучилище не учился. У меня пальцы и руки под другое «заточены». Хватать и бить. А ими шевелить приходится. Я с пятого класса мёртвый захват тренировал, а сейчас ковыряю пальцами, как…

Я прервался, неожиданно кое что для себя поняв.

— Ты, знаешь, Владимир Семёнович, а ведь печатание на машинке тренирует пальцы.

— И я заметил. Я ведь на фортепиано начинал учиться играть. Отец, когда мы с ним после войны жили какое-то время в Германии, откуда-то притащил рояль и пригласил немца-учителя. Потом я играл на аккордеоне. Или раньше играл на аккордеоне, а потом на рояле? Пианино у нас там было, но оно было прострелено пулями и не строило. Купили другое. Но я не любил по нотам играть. Все учителя говорили, что у меня слух идеальный. И отец играл на фоно, больше подбирая по памяти и я.

— А вот у меня музыкальная память никудышная, — вздохнул я, и вдруг подумал: — Была никудышная.

— Хм. А ведь надо попробовать подвигать пальцами на слух, — подумал я и даже скривился от понимания того, что дело-то не в памяти, а в кривых руках. Нажимать-то я знаю куда. Не успеваю только.

Отложив гитару спросил:

— Ну как сценарий?

Высоцкий развёл руки.

— Нет слов. Ирине ещё не давал читать?

— Ты первый читатель.

Высоцкий покивал.

— Спасибо. Думаю, и ей понравится. В меру патриотично, в меру серьёзно, в меру даже весело. Но я ведь и половины не прочитал. Дашь с собой?

— Конечно. Второй экземпляр твой. Это только первая серия из четырёх.

— Из четырёх⁈ Здорово!

Высоцкий расплылся в блаженной улыбке.

— Ирина уже начала обработку Романова. Сказала мне вчера.

— Кто такой Романов?

— Ну, как? Это же председатель Госкино. Бывший редактор газеты «Горьковская правда».

— Из редакторов в председатели Госкино? — удивился я.

— Чему ты удивляешься? У нас так везде.

— Ну, и как он как председатель?

Высоцкий скривился.

— Никак. Своего мнения не имеет. Что скажут, то и делает. Функционер. Но, может быть, в нашем случае это и к лучшему.

— Может быть, — произнёс я, «вытягивая» из междуречья «воспоминания» о Госкино. Читал ведь и про него. Интересовался Советским периодом нашей Родины. Анализировал. Мысли облекал в текст. Художественный. Да, книжки исторические писал на исходе лет. О том, кто как выжил, кто как спасся…

— Надо сказать Ирине, чтобы она уже сейчас насела на этого Романова. Заменят его на Ермаша. А вот этот своё мнение любил. Партийный функционер с продюсерской хваткой. Пока обитает в должности председателя Государственного комитета Совета министров СССР по кинематографии. Работал по тому же направлению в ЦК. Специалист, короче. При Ермаше каждый год укладывались на полку или ограничивались в тираже, становясь, практически, недоступными для зрителей, десятки картин, на его взгляд не соответствовавших «сегодняшнему моменту». Но «Пиратов Двадцатого века» он «пропустил». Да-а-а… Ладно. Там видно будет.

Кстати, мои «Пираты» тоже получили «зелёный свет» и находились в стадии включения в план. Так, что Ирина Юрьевна уже показала себя, как хороший, хм, таран. Хе-хе… А как иначе думать, если приходит дочь «самого» председателя КГБ? Значит — наверху есть мнение!

Владимир, радостно пожав мне руку, и отмахнувшись на мое: «Больше ста не гони», ушёл, а я, подумав, «чему быть, того не миновать», не стал за ним следить. Нечем мне больше заняться, что ли? А чем заняться? Снова сесть за печатание сценария? Так его я для Высоцкого делаю, а значит надо следить за ним, чтобы не убился, нафиг. Мне-то ни этот сценарий, ни фильм и на дух не нужны! Нужен ли мне Высоцкий? Зачем я за него «вписался»? Зачем соревнуюсь со смертью? А она ведь не отстала от него. Вон, бежит впереди его Мерседеса. Убегает? Хе-хе…

Звонок телефона.

— Хм! Вторая линия, млин, — подумал я и сказал в трубку, — Здравствуйте Ирина Юрьевна. Приезжайте. Закончил первую серию. Можно читать.

Начинал пробежку я, обычно, в шесть часов. Полчаса на шесть километров неспешного бега с разминочными «боксёрскими» движениями рук и локтей в конце дистанции.Потом я полчаса разминался в парке, тридцать минут отрабатывал технику ударов и блоков. Тридцать минут тратил на ката и связки. В восемь часов утра заканчивал тренировку, переходил к водным процедурам, завтракал в ресторане и садился за работу над сценарием. Его надо было, кстати, адаптировать к Высоцкому, совсем молодому Харатьяну, который только в семьдесят восьмом поступит в «Щепку», совсем не артисту мне, и кого-нибудь, такого же молодого, как и мы с Харатьяном.

В конце третьей недели моих парковых тренировок, ко мне подошли трое ребят. До этого они долго стояли, смотрели и, чтобы не мёрзнуть, тоже что-то, похожее на каратэ, «исполняли», а когда я перешёл к ката и связкам, подошли ближе.

— Да-а-а, — подумал я. — Шила в мешке не утаишь. И если гора не идёт к Магомеду, то Магомед идёт к горе.

— Здравствуйте, — поздоровались они вразнобой.

Им было лет по двадцать.

— Здравствуйте, — ответил я, не прекращая выполнение связок.

— Это у вас каратэ? — спросил тот, что был в центре.

— Центровой, — подумал я и ответил, не меняя темпа: — А на что похоже?

— На каратэ, — сказал центровой.

— Ну, значит, не зря тренируюсь, — сказал я, выдохнув слова вместе с движениями. — Получилось не очень, и я развернулся к ребятам.

— У меня ещё двадцать минут тренировки. Давайте поговорим после?

Ребята переглянулись.

— Можете подождать меня в холле гостиницы, если замёрзли. Если спросят, скажете, что ждёте Шелеста из пятьсот семнадцатого.

— Шелеста? — ребята переглянулись.

— Шелеста, — подтвердил я.

— Так это ваша методика разослана по школам?

— Моя-моя, — нетерпеливо произнёс я. — Холодно. Остываю. Потом поговорим.

На улице было минус восемь, и явно намечался снег, поэтому морозная влага обжигала. Ребята быстрым шагом покинули полянку, выбранную мной для тренировок.

В гостиницу я возвращался при падающем снеге и начинавшейся вьюге.

— Тридцатое ноября, однако, — подумал я, поднимаясь по ступенькам.

Ребята сидели в холле под пальмой, сняв куртки.

— Ваши гости, Миша, — игриво то ли спросила, то ли объявила дежурная администратор Наталья. Темноволосая, кавказско-армянского типа девушка, но нос у неё был, хоть и великоват, но симпатичный. Я всегда, когда видел её, думал о том, что именно они первые встанут ко мне, к пластическому хирургу, в очередь.

— Мои, Наташа. Наследили безобразники, — сказал я и покрутил головой и спросил. — Длинный разговор?

— Если вы Шелест, то короткий. Приглашаем вас в нашу школу каратэ. Мы сейчас недалеко от вашей гостиницы на Цветном бульваре. Прямо рядом с цирком.

— Зачем приглашаете? — спросил я. — И от чьего имени?

— От имени Штурмина Алексея Борисовича, но он ещё не знает, что вы — Шелест. Мы сказали ему, что какой-то приезжий в парке уже почти месяц тренируется. Вот и попросил нас пригласить.

— Не понимаю, зачем я вам? У вас своя школа, у меня своя.

— К нам из разных школ приходят с разными стилями.

— Насколько мне известно, у вас даже не каратэ, а корейский стиль, который вы называете «квон тху», переводя этот термин, как боевой кулак, не который, на самом деле есть типичныйк кулачный бой, то есть — бокс. На каратэ он мало похож. Да и нет в Корее такого боевого искусства. Есть «Гёксуль». Там вообще боевые искусства запрещены. Только у спецназа и полиции. А это «гёксуль». То, чему вас учит Штурмин и Касьянов — это обычный бокс со странными ударами ног, подсечками и подножками из самбо, и удушающими приёмами из дзюдо. Вопросы есть? Расхотелось приглашать меня в вашу школу каратэ?

Ребята неуверенно топтались, потупив глаза опешив от моего напора.

— Я сейчас занят. У меня распорядок расписан на день. Отдых у меня с часу до трёх. И вечером с восьми. Можете прийти, если остались вопросы. Но лучшее время — это в восемь вечера.

Я поднялся на свой пятый этаж и провёл день так, как обычно.

Вчера и Владимир, и Ирина забрали третью часть сценария. Осталась четвёртая. Всё меня радовало, даже музыкальные тренировки. Пальцы о живали. Точно помогала пишущая машинка. Клавиши букв не нужно было продавливать. Лёгкое касание пальца приводило к удару литеры о ленту и бумагу. Я ни умел печатать всеми десятью пальцами, а тут только заново научился. На простой машинке надо было совершать натуральные примерно дюймовые удары по клавишам, а мизинцем и безымянным это было трудно. А на «Ятрани» — легкотня. Словно на пианино. Иногда я тренировал только одну руку, и тогда пальцам приходилось растопыриваться и тянуться.

Днём после обеда я, обычно, спал. Залёг и в этот день. Но никтоне пришёл. Пришли вечером. Ровно в восемь, но сначала позвонили по телефону. Я только-только пришёл с ужина.

— К вам Штурмин и Касьянов, — сказала Наталья.

— Пусть поднимаются, — разрешил я.

Через пять минут в дверь постучали. Я открыл.

— Здравствуйте. Разрешите! — спросил Штурмин.

— Здравствуйте. Проходите. Раздевайтесь-разувайтесь, проходите в зал.

— Хороший номер. Люкс? — спросил Тадеуш.

— И вам здравствуйте.

— Доброго вечера, — сказал Касьянов и улыбнулся одной стороной рта.

— Усаживайтесь в кресла, — сказал я.

Они сели. Я взял из шкафа салфетку и, положив на журнальный столик, замкнул сторожевой круг. Вокруг них…

Глава 7

От этих людей можно было ожидать всего, чего угодно. Может быть не сейчас, но бережёного Бог бережёт, а не бережёного конвой стережёт. Вполне себе от них можно было ожидать и провокацию. А зачем оно мне надо? С чего это я так вдруг решил что могут быть провокации и «всякое такое»? Да, потому что своей инициативой включения каратэ в федерацию борьбы, я выбил из под Штурмина, зарабатывающего деньги на обучении «драчунов», табуретку.

Штурмин уже лет пять, фактически, нигде не работал, живя на средства, собираемые с учеников. По десять, двадцать, а то и сорок рублей, между прочим. С малоимущих он брал меньше, с сынков партийно-административной аристократии побольше. Вот через этих «сынков», вернее, через их пап, он и «пробивал» разрешение на признание каратэ — ещё одним официальным, кажется пятьдесят вторым, видом спорта в СССР, со своей федерацией и с ним, Штурминым, во главе. Вернее, во главе встал бы полковник КГБ Виктор Алексеевич Куприянов, имевший милицейские «документы прикрытия». А Штурмин бы стал его первым заместителем и рулил бы для собственной выгоды, отметая конкурентов, выводя в «свет» только своих учеников, открывая школы по всему Союзу ССР и получая с них барыш.

То, что он сейчас назвал свою школу «непонятно чего» — Центральной школой каратэ, говорило о том, что он от своей идеи пока не отказался и то, что кто-то в КГБ и прочих органах «играет» на его стороне.

— Знаешь, кто мы? — с вызовом спросил Штурмин.

— Знаю, — сказал я и, чтобы сразу расставить точки во всех местах, добавил. — Самозванцы. Дети лейтенанта Шмидта.

Глаза у Штурмина расширились. Лицо Тадеуша Касьянова, всегда невозмутимое, слегка дрогнуло. К Тадеушу Касьянову у меня уважения было больше. Он по крайней мере честно признавался, что то, что он преподаёт — не каратэ, а рукопашный бой. И для боевой подготовки Советской армии сделал несравнимо больше. Как и для популяризации этого вида спорта. Он станет инструктором Московского военного округа по рукопашному бою. С этой должности его в девяносто втором году и «возьмут» за похищение человека и вымогательство. Задержат, но не осудят, а отпустят из зала суда через год мытарств в следственном изоляторе. И, говорили, что даже выплатили денежную компенсацию. Но… В это не совсем верится.

И я, честно говоря, знал, что Касьянову не нравилось то, как себя вёл Штурмин. Он с ним совсем «разойдется» в восьмидесятом году. По идеологическим соображением. В последствии Касьянов скажет, что Штурмин своим поведением разрушил каратэ.

— С чего это ты так решил? — кривя в пренебрежительной усмешке губы, спросил «супер сэнсэй».

— Потому, что вы носите черный пояс присвоенный вам самим собой. Потому, что то, чем вы занимаетесь — это не каратэ, а банальная солянка, которую с натяжкой можно назвать рукопашным боем, или боевым самбо. Но вы, чтобы привлечь в секции больше «денег», называете «свою солянку» модным словом каратэ. А на самом деле, о каратэ вы и понятия не имеете. И мало того, не хотите иметь. Зачем? Деньги и так текут рекой. Проще под себя заточить само каратэ, да?

— Что за бред ты несёшь⁈ — так же кривя губы, вопросил Штурмин. — Сам-то ты кто такой? Откуда взялся? Комитетский выкормыш?

— Сами вы, хе-хе, эти слова, — сказал, рассмеявшись, я. — Я ни на что и не претендую, и тем более не называю свой стиль «каратэ». Мы занимаемся самбо и его прикладным разделом, называемым «боевое». Какие ко мне претензии? А вы — мошенник. Вы даже скрываете от своих учеников, что в каратэ существуют «даны», а не просто «чёрный пояс». И чтобы получить даже первый дан нужно сдать специальный квалификационный экзамен. Который вы, с вашей техникой, вряд ли сдали бы.

— Да что ты знаешь о каратэ⁈ — возмутился Штурмин.

— Хм. Например, я знаю про рэндзюку-ваза. Вы знаете, что это такое? Безнего сдать на первый дан любого стиля невозможно.

Штурмин побогровел, но что ответить не нашёлся. Тогда сказал Касьянов.

— Что такое «рэндзюку-ваза»? — спросил он спокойно.

— Обычно под рендзоку понимается последовательность непрерывного выполнения техники защиты и атаки, используемая либо для прорыва обороны противника и нанесения решающего удара, либо для самозащиты и боя.

— Покажешь? — спросил Касьянов.

— Зачем? — удивился я. — Я не ваш инструктор. А вы сюда пришли не консультироваться, а наезжать.

— Хм! Наезжать? Интересное слово, — сказал, улыбнувшись Касьянов. — У тебя сложилось не верное впечатление. Алексей Борисович выбрал для нашей беседы неправильный тон. И его можно понять. Он очень много сделал, чтобы разрешили каратэ. Это мы коллективное письмо в этом году написали.

— Ага. Чтобы разрешили каратэ и разрешили подобрать под себя все остальные секции, да? — усмехнулся я. — И в чём дело? Каратэ разрешили. Занимайтесь. Но ведь вы боитесь, что пойдут не к вам, а к другим тренерам.

— Я не боюсь, — сказал Касьянов. — Мой стиль не каратэ.

— А какой? — удивился я.

— Как ты и сказал, — боевое самбо. Или ещё правильнее — рукопашный бой. Хорошее название, — сказал Касьянов. — Самбо — это самозащита, а для воинов нужно и нападение.

— Так и в чём дело? — спросил я.

— Тад, о чём с ним говорить? Проломить ему башку и дело с концом! Если не уймётся. Понял, да, щенок⁈ Не угомонишься, — пи*дец тебе. Будет он ещё моим ученикам мозги промывать! Уяснил?

Штурмин вскочил с кресла и, сжав кулаки, встал в угрожающую позу. Его «накрыло». Мне рассказывали, что у него бывало такое.

— Успокойся! Ты что такое говоришь? — сказал Тадеуш, нахмурившись и демонстративно оглядывая комнату по периметру. — Совсем сдурел? На криминал подбиваешь? Я тебе не твои шавки! С ними так разговаривай.

Касьянов был старше Штурмина лет на девять и, похоже, мог себе позволить с ним такой тон, потому что Штурмин осёкся. Касьянов выжил в послевоенное время и долго работал таксистом. Поэтому имел серьёзный опыт общения с блатным миром. И я думал, что он являлся для Штурмина посредником в общении с криминальными авторитетами. Своего рода «крышей».

— Я правильно понял вас, Алексей Борисович, что вы угрожаете мне физической расправой, если я продолжу продвигать не каратэ, а самбо?

Глаза у Штурмина едва не вылезли из орбит. Он понял, что наговорил лишнего и стоял, тоже озираясь по сторонам и хватая воздух раскрытым ртом.

— Погорячился он! Чего ты за язык цепляешься? — вроде, как спокойным тоном, проговорил Касьянов. — Разозлился человек. Говорю же… Он слишком много отдал сил в разных кабинетах, а тут ты со своим самбо.

— Но почему вы думаете, что я — причина, хм, ваших, хм, «бед»? — спросил я, понимая, что с Касьяновым мне ссориться не хочется.

— Ну, — пожал плечами Касьянов. — Во-первых, — не бед, а во-вторых, — твоя фамилия стоит в методичке. Ты же Шелест?

Я улыбнулся, промолчав.

— Ну, вот… Кто такой Городецкий Георгий Григорьевич, мы выяснили. Кое что выяснили и про тебя. Связи у нас есть. Мы поняли, что если не идейный вдохновитель, то технический организатор всей этой бучи — ты. И без тебя Городецкий бы не стал бы такую кашу заваривать. Знаешь что сейчас твориться в Москве? Думаешь мы одни хотели навести порядок в, как ты сказал, самозванных секциях, которые, в определённых кругах, называют- секты? Это даже не наша инициатива. А ты всё поломал. Так, что… С нами лучше дружить, а не воевать. Ты ведь понимаешь, кто за нами стоит?

— С нами тоже лучше дружить, а не воевать, — сказал, усмехнувшись, я, больше чувствуя, чем понимая, что Тадеуш Касьянов — это голова, которой палец в рот не клади. — А кто за кем стоит, это не моё дело. Меня попросили, я методичку подготовил. И да… Я всего лишь, э-э-э, технический исполнитель.

— Хм. Хотел спросить, — Касьянов с интересом, словно на обезьянку в зоопарке, смотрел на меня. — Ты всё это, где взял? Ката и базовую технику — это понятно. Чистой воды Накаяма, правда, подробнее и понятнее. А перемещения в уклонах и связки. Это ведь большой труд и в них виден личный опыт. Он есть у тебя? Ты ведь совсем пацан.

— Позволю себе не ответить на ваш вопрос, Тадеуш Рафаилович. И слово «пацан» несколько пренебрежительное, не находите? Я мог бы вызвать вас на спарринг за оскорбление, но так как, действительно гораздо младше вас, воздержусь. Дабы не усугубить наши и так сложные отношения.

— Хм. Дабы, — задумался Касьянов. — Ты из какого века прибыл, мальчик? Это слово не оскорбительное для тебя?

— Нет, — сказал я. — Здешний я. Тутошний.

— По каким правилам ты был бы готов со мной сразиться?

Я пожал плечами.

— Ни по каким. Я же сказал. Не хочу подрывать в вас самих уверенность в превосходстве. Это повредит фильму который будет снят по моему сценарию. И на который мне хотелось бы пригласить, пользуясь случаем, вас.

— Какого фильма? — спросил Касьянов, хмурясь. — Какой сценарий?

— Мой сценарий. Я написал сценарий, — едва не по буквам произнёс я. — Его сейчас обсуждают в Госкино ищут место в плане съёмок. Одобрение председателя уже получено.

— Как называется? — спросил он.

— Пираты двадцатого века, — ответил я.

Тадеуш некоторое время молчал.

— Я читал сценарий, но там написано, что автор сценария Владимир Высоцкий.

— Это для проформы. Он ещё об этом не знает.

Касьянов смотрел на меня с любопытством, но уже не как на обезьянку в клетке. В его взгляде улавливалась растерянность и неуверенность.

— А ведь ты не врёшь, — сказал он.

— Зачем мне врать. Я сам в нём буду играть. Роль вашего молодого помощника. Вместе с мировым злом будем бороться. Так зачем нам что-то доказывать друг другу? Жизнь всё сама расставит на положенные места.

Пока мы с Касьяновым беседовали, Штурмин всё больше и больше багровел. Я даже боялся, что его хватит удар, и поэтому контролировал его внимательно. Но мы и не долго пикировались-то, когда вдруг Штурмин бросился вперёд. Показалось даже, что он просто потерял сознание, наклонился вперёд и упал. Но нет, глаза его были открыты и светились разумом, а руки вытянуты в мою сторону.

— Задушить он меня хотел, что ли? — подумал я, видя, как его глаза расширяются от испуга и он начинает махать руками назад, словно пытаясь восстановить равновесие.

Встав вертикально, он отскочил от невидимой черты, словно ошпаренный и, двигаясь назад «лунной походкой», упал в «своё» кресло, продолжая испуганно таращиться на меня. Наконец он проговорил:

— Что это было?

Касьянов тоже смотрел на меня с недоумением раскрыв свои татарские глаза чуть шире обычного.

— Что было? — спросил я безразлично.

— Страх! Я не могу перешагнуть эту линию.

Он дёрнул подбородком вперёд.

— А зачем вам её перешагивать? — спросил я. — Сидите и сидите себе. Зачем делать глупости, после которых кому-нибудь может быть мучительно больно, а кто-нибудь сильно пожалеет, когда придёт в себя. Или наоборот.

Штурмин сидел и тряс головой.

— Ничего не понимаю. Ничего не понимаю.

Он посмотрел на Касьянова. Тот встал и шагнул вперёд.

— Лучше не стоит, — сказал я.

— Почему не стоит?

Он шагнул ещё и ещё, испуганно резко вдохнул, словно вздрогнул, и глаза его тоже на мгновение расширились, но он не отшатнулся назад, а наклонив голову вперёд, попытался продвинуться вперёд. Но не смог. Тело его, в попытке перешагнуть через боль, несколько раз дёрнулось, и он отшагнул назад и сел в кресло.

— Внушение? — спросил он. — Силён.

Я ничего не ответил.

— И зачем это?

Я снова ничего не ответил.

Они оба тоже молчали довольно долго. Только переглядывались друг с другом. Потом Касьянов спросил:

— И долго мы будем находиться в твоём плену?

— Каком плену? О чём вы? Это вы ко мне пришли. Мы же разговариваем. Если все темы исчерпаны, кто вас держит? Хотите уходите, хотите оставайтесь.

Я встал со стула, взял салфетку в руки, и, подойдя к окну и создав защитный круг перед собой, махнул ею в сторону дверей, словно провожая. Касьянов поморщился и встал из кресла. Но не шагнул к двери из зала, а, не глядя мне в глаза, двинулся в мою сторону. Не быстро, но с явным умыслом. Однако, его снова постигла такая же неудача, как и в предыдущей попытки приблизиться.

Касьянов шагнул назад, поджал нижнюю губу, с озадаченным выражением лица покрутил головой, посмотрел на меня.

— Силён. Кхм. Хотел спросить на счёт сценария. Значит, с Высоцким не стоит говорить?

— Зачем?

— На счёт роли?

Я покрутил головой.

— Не стоит. Напротив роли уже стоит ваша фамилия.

— Как каскадёра-дублёра?

Я отрицательно покрутил головой.

— Как исполнителя главной роли.

— Думаешь, утвердят?

— Уверен. Не утвердят, не будет фильма. Но, думаю, всё сложится, так как надо.

— И ты сам там будешь сниматься?

— Буду, — вздохнул я. — Куда деваться?

Касьянов повернулся к Штурмину.

— Пошли, Лёша. Нам здесь делать нечего.

Штурмин тяжело поднялся из кресла и, качаясь словно пьяный или в полном бреду, пошёл на выход.

— Сильно его шандарахнуло, — подумал я и сказал вполне серьёзно: — Вы заходите, если что.

Касьянов улыбнулся.

— Уж лучше вы к нам.

Я улыбнулся тоже.

— Меняйте вывеску, Тадеуш Рафаилович. Армейский рукопашный бой — всему голова. И штыковой бой ввести снова надо.

— Может, всё-таки, зайдёшь в зал? — спросил он. — Покажешь своё каратэ.

Я вздохнул.

— Всем будет грустно.

— Почему? — удивился Касьянов.

Я подумал.

— Рассказать притчу?

Мне кивнули, причём и Штурмин тоже.

— Отошёл, что ли? — подумал я и начал рассказ.

— В одном даосском монастыре жил монах, который хорошо умел драться. Какие бы враги не нападали на монастырь, монах выходил против них и побеждал их. Другие монахи приставали к нему:

— «Научи, научи нас также драться, как ты».

Монах долго отказывался, но не объяснял почему не хочет учить, а лишь крутил головой. Тогда другие монахи стали повторять за ним его движения и многие из них тоже стали хорошо драться. Не так, как учитель, но всё-таки. Однако, сколько они не наблюдали за учителем дальше, и не повторяли его движения, лучше драться у них не получалось. Тогда они снова с плачем обратились к нему и монах сжалился.

— Поймите, олухи, я не учусь драться, — сказал он. — Я пытаюсь научиться летать.

Ученики сильно удивились, потому что он не махал руками, как крыльями и подпрыгивал вверх, не чтобы улететь, а чтобы ударить выше и сильнее.

— Но ты же ещё не можешь летать, — сказали ученики.

— Не могу, — сказал он. — Но я старательно учусь и, когда тренируюсь, думаю о том, что когда-нибудь я полечу.

Замолкнув, я посмотрел на своих гостей и продолжил:

— На самом деле монах обманул своих учеников. Он просто не хотел их учить тому, чему его научил другой монах и чему он учился у него долгие двадцать лет. У него не оставалось времени на то, чтобы научить всему. Не было этих двадцати лет. А может и были, но он не знал и не хотяе оставлять учеников на половине пути. Да и понял он, что ученики не хотят чтобы он научил их летать, потому, что не поверили, что он может их научить.

— Слишком мудрёно, — сказал Касьянов, а Штурмин просто махнул рукой и первый вышел из комнаты, обулся, оделся и не попрощавшись ушёл.

Касьянов обулся, оделся и замер у двери, но я не подошёл к нему и не пожал егоруку, на что он, вероятно, рассчитывал.

— До свидания, — сказал он и вышел.

— До свидания, — сказал я.

Глава 8

И всё-таки я стал обрастать «учениками», которые бегали вслед за мной и повторяли за мной все движения. Прямо со следующего дня, после встречи с Касьяновым и Штурминым ученики и пявились. Думаю, это были лазутчики. А может быть, так Касьянов понял мою притчу? Что я намекаю ему: «приходи, смотри и учись». Сам-то он прийти «постеснялся», а засланцев прислал. Почему я так думал? Да потому, что видел. Откуда они приходят и куда уходят.

Ещё через неделю я закончил сценарий фильма про «Гардемаринов», а операцию Григоренко всё не назначали и не назначали. Ирина Юрьевна говорила, что сам Григоренко отказывается от операции здесь и настаивает на выезде за границу. Дескать, его право выбирать, а приглашение из какой-то Американской клиники уже пришло.

Музыкой мне заниматься надоело. Я кое-как переделал двадцать восемь песен, но получалось, откровенно говоря, говняно. Качество итоговой записи не стоило затраченного на неё труда. Однако, класс игры на гитаре у меня повысился. Шмеля я уже делал вполне себе приемлемо. А там такие триоли с секстолями, что мама дорогая.

В декабре, естественно, похолодало. На то он и декабрь. Десятого было минус шестнадцать, а тринадцатого — все двадцать. Но, в основном, температуры стояли для уличных занятий приемлемые. Я продолжал бегать и тренироваться. Следовали за мной и «ученики». Приближался к концу декабрь и Ирина Юрьевна сказала, что Григоренко наконец-то согласился на операцию, но после нового года. Хотел пережить его, ага…

— Вот возьму и не стану его исцелять, если что вдруг случится, — подумал я нервно, узнав об этом.

Сильно меня уже раздражала ситуёвина с Григоренко, но я понимал, что никто в частности не виноват. Однако, меня выводила из себя ситуация, когда я, человек не служащий Родине, должен исполнять по сути приказ: «Сидеть молча и не рыпаться».

— Они мне коврижки, а я служу, хм… Как пёс Барбос, да, — думал я. — Но с другой стороны… За такую коврижку, как спасение каратэ, как вида спорта в СССР, я зайца в поле загоню.

Дело в том, что боксёры, Штурмин и иже с ними, захватившие власть в федерации каратэ СССР, в моём мире, фактически свели настоящее каратэ к нулю. Я недаром упрекал Штурмина в том, что он хочет «под себя заточить само каратэ». Именно это они и сделали бы, если бы мы им дали волю. Они в моём мире даже ката исключили из соревнований. Про кихон вообще забыли. А кихон — это, между прочим, — базовая техника: стойки, блоки, удары, правильные перемещения.

Ведь когда снизошло послабление после запрета обучать каратэ в восемьдесят третьем, и секции снова стали потихоньку выходить из подполья, это случилось в восемьдесят восьмом, на Командном Кубке Мира в Братиславе СССР был представлен аж пятью командами: команда Касьянова, команда Гульева, команда Немчинова, команда из Прибалтики. В их составе были победители и призёры чемпионатов СССР и Москвы. И они все продули.

Откровенно грязная и не техничная работа привела к поражению на самых начальных стадиях соревнований и частым дисквалификациям. Потом, в девяностые, когда в Москву приезжали японские мастера проводить семинары для «мастеров», они поражались их незнанию базовой техники. «Мастера» элементарно не могли ходить в стойках и правильно быть прямой удар рукой «ойцуки». Они били его по-боксёрски. И мастера с чёрными поясами не знали ката.

Я сам сколько раз сталкивался с вопросом «маститых» тренеров и спортсменов: «А зачем нам ката? Мы кумитэки! Ката пусть первогодки изучают». А японские мастера, между прочим, первый хейян до конца своей жизни практикуют. И сдавая на очередной дан обязательно демонстрируют базовую технику.

Вот к чему привел «основатель» Советского каратэ Штурмин наше каратэ, потому, что он не был каратистом и продвигал в инструкторы, в основном, своих учеников. А потом эти каратисты спорили со мной, что каратэ — это совершеннейшая «фигня». Вот бокс — это да! Те, кто сами признавались, что настоящее каратэ увидели только в девяностых годах, когда в Россию стали постоянно приезжать японцы. А прозанимались «бог знает чем» по десять и более лет.[1]

В начале девяностых в Москву приехал по каким-то делам японец по фамилии Танака. Он некогда занимался каратэ. Его попросили организовывать семинар по шотокан каратэ. Сначала Танака сэнсей попросил собравшихся на семинар продемонстрировать стандартную тренировку. И тогда выяснилось, что подавляющее число собравшихся вообще не знали ката, а кихон принципиально исключали из тренировки, как лишний элемент, отвлекающий от поединков. Впоследствии эти «спаррингаторы» открыли свои федерации и теперь «с пеной у рта» доказывают, что с них и началось настоящее преподавание шотокан каратэ в России.

Тремя годами позже, в Новосибирске произошла такая же история с участием наших «мастеров» и обладателем седьмого дана сэнсеем Сасаки. Тот тоже был поражён профанацией нашего тогдашнего каратэ. Его позвали, чтобы он помог подготовить Российскую сборную к чемпионату Европы.

— Кого тут готовить? — спросил сэнсэй Сасаки, — Когда вы в дзенкуцу дачи стоять не можете правильно?

Вот к чему привела каратистов «родная» федерация, возглавляемая Штурминым. А кумите «по правилам бокса», превратившие соревнования в кровавые побоища, привели к негативному отношению прессы и к логично-закономерным «оргвыводам» вышестоящих инстанций и, что самое главное, козыри в руки тех, кто был против свободного доступа народных масс к боевым искусствам. Да и бандитизм с использованием приёмов каратэ, действительно, вырос. Из моего ближайшего каратэковского окружения посадили троих за «гоп-стоп», а сколько обошли закон и остались на свободе?

— Зря ты отказался посетить школу каратэ Штурмина, — сказала Ирина Юрьевна.

— Там не каратэ, — сказал я.

— Но они же этого не знают, — продолжила меня обрабатывать она. — Да и у тебя тоже, не совсем каратэ. По крайней мере ты сам так позиционируешься. Но кихон ты свой собрал из шотокана.

— Вы уже стали разбираться в каратэ, — усмехнулся я.

— С кем поведёшься от того и наберёшься, — пошутила она.

— На что намекаете, Ирина Юрьевна?

— Намекаю я на то, что в том же спорткомплексе тяжёлой атлетики, где тренируются Штурминисты, в расписании зала есть «окно». Даже не окно, а окна. И в зале обще-физической подготовки, где, собственно и обитают, м-м-м, каратисты, так и в зале тяжёлой атлетики. Не хотел бы там оттачивать свой кихон?

— В целом пустом зале один? — хныкнул я и задумался. — Его же арендовать надо. За деньги.

— Ну… Свято место пусто не бывает, — сказала, улыбнувшись Ирина Юрьевна. — А за аренду не думай. Это не ваш капитализм. Спорт — здоровье народных масс. Всё народное. За всё государство платит.

И я вспомнил, что да. Какая аренда? Приходи, занимайся в секции. Это директора спорткомплексов и школ так сверх зарплаты зарабатывали, предоставляя помещения нелегальным секциям каратэ.

— У тебя же есть с собой удостоверение тренера-инструктора каратэ?

— Инструктора спортивных единоборств, — поправил я. — И что?

— И то, что ты можешь туда устроиться на работу. Будешь сам тренироваться и кого-нибудь тренировать.

— Не хочу я никого в Москве тренировать! — воскликнул я. — Я домой хочу. У меня там дети в «Труде». Вы хоть и нашли замену, но…

— Там, кстати сейчас знаешь, кто тренирует?

— Кто? — насторожился я.

— Жириков.

— Где⁈ — опешил я. — С маленьком спортзале? Самбо-дзюдо?

— Нет. В большом зале. Каратистов. Твой Жлобинский не успевает и учиться и в двух залах тренировать, вот и позвал на помощь своего учителя.

— Жириков же не хотел.

— Не хотел, не хотел и захотел. Аппетит приходит во время еды. Он сейчас и вашей федерацией стал активно заниматься. И Жлобинский там, и другие жириковские ученики…

— Пи*дец! — подумал я. — Картина Репина приплыли-приехали-прилетели. Только прилетели, сразу сели… Да-а-а… И что делать? Что теперь мне делать во Владивостоке? Хм! Можно в своём самбо-дзюдо клубе тренироваться и тренировать, но я уже к размаху привык. Свой зал в «Труде»… Вид моря из окна почти собственного кабинета, яхты, девушки в мини-бикини семьдесят семь… Мли-и-и-н! А теперь? Хм! Не ожидал я такой подлянки. От кого? От Жирикова. С чего бы это он вдруг во Владивостоке тренировать захотел? Ну, понятно, что я, шестнадцатилетний, как сказал Касьянов, пацан, для Приморской федерации спортивных единоборств не фигура. Жириков — фигура, я — нет. И, кстати, если Жириков возьмётся за федерацию, толк точно будет. И нам вдвоём с ним ужиться будет очень сложно. А так… Хм. Раз уж я тут… В «Иерусалиме», погрязшем в грехах, так почему бы не начать работу с «братьями евреями». Во Владивостоке в секциях денег и в моё время «дикого каратеизма» не брали и сейчас не возьмут. А вот в Москве… Придётся пример показывать самому. Здесь плевали, плюют и будут плевать на уголовный кодекс, если дело касалось денег. Кормились за счёт места все и всегда.

— Да-а-а… Ловко вы меня обложили, — хотел я сказать Ирине, но не сказал.

Выяснять отношения, — значит их портить, сказал кто-то мудрый. И я не стал этого делать.

— Хм! Так это же здорово! — сказал я. — Если Жириков у руля, да ещё и Жлобинский при нём, — за Приморье можно быть спокойным. Тогда я здесь поживу. Вы не против?

Я посмотрел на Ирину Юрьевну. Она, не проявив видимого энтузиазма, пожала плечами.

— Ты, кстати, в курсе, что в твоём доме крышу закончили железом покрывать?

— В доме? Крышу? — удивился я. — А! В доме! Крышу? А стены?

— Стены ещё раньше возвели, — смеясь, сказала Ирина Юрьевна. — Зара нагнала столько строителей, что они стены за две недели поставили. На новый год новоселье справлять будем.

— Да, подожди! — махнул я на неё рукой. — Они же только начали.

— А что там строить? Один этаж!

— А печь, сантехника, электричество, отопление?

— Я смотрела. Всё поставили и провели. Котёл водогрейный такой, как ты просил, германский. Скважина, насос, электрогенератор дизельный в техническом блоке.

— Подожди, — остановил я её. — Сейчас двадцать восьмое декабря. Сваю вкрутили шестого ноября. Прошло…

Я посчитал.

— Пятьдесят три дня. И ты хочешь сказать, что я могу там жить?

— К электричеству дом подключён, воду тянуть не надо, канализацию — тоже. Отопление — автономное. Что ещё? Плита электрическая. Сам не захотел газовую. Что ещё надо? Стены есть, крыша, э-э-э, считай, что есть. Сегодня докроют. Трубы же нет — всё ровненько. Ах, да! Теплоизоляцию клеят, но, по-моему — зря. Стоят там такие стены без изоляции и не промерзают. Что тебе ещё надо, хороняка?

— Хочу посмотреть.

— Давай съездим. Стены внутри, как ты просил, не штукатурили и не белили. И неплохо смотрятся твои стены кирпичные. Никогда бы не подумала.

— По ним ещё красочкой пройдутся и будет самое то. Поедем, посмотрим?

— А может, ну его? Мебель завезут завтра-послезавтра. Сядешь на машину и съездишь. Сам. Я вчера там была. Кстати… Может, машину твою сюда вернём?

Я с изумлением посмотрел на Ирину.

— Вы, это… Не торопитесь так. Я ещё ничего не решил.

— Что тут решать-то? — хмыкнув, сказала она, предварительно немного помолчав и оценив моё эмоциональное состояние. — Назад дороги нет, Миша. У тебя тут в Москве один сценарий, другой. Фильмы. Поступление в институт. Не получится кататься туда-сюда. Для тебя же что важно? Каратэ? А здесь каратистам сильно помочь надо. Я стала разбираться… С ними в Москве всё очень не просто. Сплошной криминал, на самом деле. Причём, организованный. Я только теперь поняла, что ты был прав, настояв на приём в секции только со справкой из милиции. Как для оружия. И учёт соответствующий. С картотекой и отпечатками пальцев. Правда, криминальные субъекты уже попрятались. Отток из секций тридцать процентов. И подпольных секций прибавилось… Но и комитет, и милиция с ними работает.

— А Касьянов со Штурминым разошлись, что ли? — неожиданно для Ирины Юрьевны спросил я.

— Хм. А ты откуда знаешь?

— Так в той истории было, — уклонился от правильного ответа я.

— Разошлись, да. Касьянов согласился на предложение Василия Фёдоровича Маргелова заняться разработкой методики подготовки личного состава десантных войск. Сейчас он в Рязанском училище. Но, вообще, при штабе ВДВ состоит инструктором по рукопашному бою.

— О, как! — я искренне был удивлён. — Удивила.

— Василий Фёдорович давно Касьянова к себе зовёт. И методиками они давно занимаются. Но не все на стороне Маргелова. Многие считают, что десантник должен уметь долго бежать, после этого хорошо стрелять, ну и знать свою специальность, а драться ему не с кем будет, вроде как. Василий Фёдорович против такого упрощённого подхода к подготовке. Считает, ч то во время бега можно оружие потерять и тогда десантник обязан мочь справиться с врагом голыми руками.

— Меня поражает ваша разносторонняя осведомлённость, Ирина Юрьевна, — искренне восхитился я.

— Я журналистка и обязана уметь вникать в тему журналистского, м-м-м, расследования.

— Да-да, — покивал я головой. — Это понятно. А кто сейчас в центральной школе тренирует?

— Старшие ученики Штурмина. Он же сам сейчас под следствием.

У меня округлились глаза.

— Не знал? Увлекался порнографией. Любил фотографировать своих, хм, как он говорит, партнёрш. Для своего, как он пока говорит, пользования. А на самом деле этими фотографиями приторговывал. А при обыске нашли валюту: доллары, марки, фунты.

У меня «отпала челюсть».

— Так что, Миша. Не придёшь ты в их школу, его каратисты разбегутся по другим. Они-то и так у него не особо задерживаются. Все же ходят по разным секциям и смотрят. Вон у Гульева всю группу увёл его ученик, вернувшийся из Франции. Год там работал и ходил в секцию. Вот и приехал с хорошей базой. Пришёл в секцию к Гульеву, побил его и «гульевцы» стали «бакаевцами».

— Интере-е-е-сно, — проговорил я, стремительно пытаясь сообразить, что вообще происходит. Я ведь не говорил никому, что Штурмина именно за такие «провинности» и загребут восьмидесятых. На семь лет изолируя от общества.

— Узник совести, млять, — подумал я. — Любитель клубнички, ска.

— Я понял, вас, — покивал я головой, — хотя, откровенно говоря, ещё не до конца. Вы что работаете по «главарям» формирований криминальных групп?

Ирина Юрьевна кивнула.

— Да, идёт реализация наработанной информации. Полугода нам хватило, чтобы понять, что ты во многом оказался прав. Ситуация в Москве по линии организованной преступности довольно сложная. Да и по стране. Готовятся соответствующие изменения в законодательство. Знаешь, какая у нас сейчас основная беда в стране?

— Ну, ка удиви, — сказал я.

— Ну, да, — со вздохом согласилась с чем-то Ирина. — Ты сам об этом и говорил. Коррупция и срастание власти с криминалом. Жуткие цифры, Миша. Ты был прав, когдапредлагал создать управления по борьбе с организованной преступностью. Боюсь, в восемьдесят восьмом году будет уже поздно. Ты был прав, они и развалят СССР.

— Надо создавать ФБР, — уверенно сказал я. — Как тайное подразделение КГБ. Только независимое расследование коррупции даст какой-то результат. А то, что такое «комитет государственной безопасности при совете министров»? Они же там сами все…

Ирина улыбнулась.

— Идёт процесс постепенно. Сначала при МВД главк создадим и управления на местах с прямым подчинением главку, а не территориальным органам. Чтобы ни партийные, ни другие местные органы власти не имели влияния. А там посмотрим.

Ирина, словно специально, себя, иногда «привязывала» к событиям, инициированным комитетом, говоря «мы», «создадим», «посмотрим». А потом говорила: «я — журналист». Манипуляторша.

— Ладно, убедила меня. Сегодня загляну в зал на Цветном. Хотя, нет. Завтра. Поговорю сначала с ребятами, что утром подсматривают. Напрошусь в гости. Пригласят, наверное.

— Конечно, пригласят, — слишком, на мой взгляд, уверенно согласилась Ирина.

[1] Совсем недавно спорил я с таким «каратистом», который сам сознавал, что его тренер не знал каратэ. «Так чему же он тебя научил», — спрашивал я Диму. — «Каратэ? Три раза ха-ха… Это вряд ли. Но это ладно. Чему ты тогда учил других? И успел ли ты у тех инструкторов, что приезжали во Владивосток, за пару дней научиться летать?» И он спорил со мной очень агрессивно, доказывая, что каратэ — ерунда… Но не вызывать же мне его на дуэль, чтобы доказать, что правильное каратэ — «рулит». Возраст у нас уже не тот, чтобы драться. А иногда очень хочется. Я его аргументами и фактами «запинал» и демонстрацией техники, которую он никогда не видел.

Глава 9

Утром после своей парковой тренировки я сам подошёл к ребятам.

— Интересуетесь? — спросил я.

— Интересуемся, — сказал один из них, стоящий ближе всех.

— Что-то понимаете? — спросил я.

— Кое что, — сказал другой парень.

Все они были примерно одного возраста. Спортсмены. По повадкам — боксёры. Совсем не каратисты.

— Студенты, — подумал я.

— Где-то тренируетесь? — продолжил допрос я.

— Тренируемся, — ответил первый и переглянулся с остальными и после смущённо скривившись добавил. — Но у нас тренера посадили.

— Не посадили пока, а задержали, — буркнул третий. — В ИВС[1] сидит.

— Это кто? — спросил я.

— Штурмин Алексей Борисович, — буркнул буркнувший про ИВС.

— А-а-а… Были они у меня с Тадеушем Касьяновым. Беседовали мы. Звали в гости. Хотел зайти, да не случилось. Дел много. Не буду интересоваться причиной задержания. Но сожалею, да… Тад вас сейчас тренирует?

Ребята переглянулись.

— Тадеуш в Рязань уехал в ВДВ сейчас преподаёт, — сказал первый. — Старшие ученики секцию ведут. Кстати, мы сегодня сами хотели подойти к тебе и поговорить.

Он замялся.

— Говори, — подбодрил я. — Что мнёшься?

— Нас просили пригласить тебя.

— Кто просил?

— Ребята. Тадеуш сказал, когда мы ему звонили и сказали про Штурмина: «Просите Шелеста, пусть вами займётся». Вот мы и просим. А ещё сказал, что ты, хоть и молодой, но толковый. Но мы это и сами видим. У тебя база чисто каратэковская. Такой даже у Сатасана нет.

— У Тацуо Сато сансея окинавский стиль Сито-рю, — сказал я. — Это больше защита, чем нападение. Очень жесткая защита. Мне нравятся его техники и я использую их. Они, кстати, есть в той методике, что мы разработали для боевого самбо.

— В какой методике? — спросил пятый.

— Ты знаешь Сито-рю? — спросил четвёртый, перебивая пятого.

— Не особо хорошо, — почти не соврал я. — Но включаю в свои комплексы. По отдельности стили не работают. Только все вместе. Это и есть наше самбо.

Ребята попереглядывались потом первый сказал:

— Приходи. Не захочешь тренировать нас, мы просто посмотрим, а ты сам позанимаешься. Холодно уже.

— Мёрзните? — улыбнулся я.

— Да как тут не замёрзнуть? Как ты не мёрзнешь?

— Я тоже мёрзну. И обязательно приду сегодня. Во сколько у вас начало?

— Вообще-то завтра в шесть, но мы и на сегодня договоримся. Зал всё равно пустует. Тяжи не особенно бегать любят, а если приходят, то не мешают. Сами иногда занимаются с нами.

— Ирина своё дело знает туго, — подумал я, расставшись с «учениками» и раздумывая, как быть дальше? Переучивать испорченных боксёров? Сколько их прошло через меня? Каратисты из них никакие. Потому-то и создали кудо, чтобы не ломать им шаблоны. Ну, как переучить мастера или даже разрядника не поднимать локоть? Практически — не возможно. А это — основа основ каратэ. Вот, из самбистов хорошие получались каратисты, а из боксёров… Нет, контролю удара их научить можно. Сам Костя Дзю демонстрировал удар с остановкой кулака в миллиметрах от стенки. И, кстати, про «локоть вниз» при прямом ударе он тоже говорил. Про сжатый кулак с монеткой, тоже. Но так это многократный чемпион мира! Который кое что понял в каратэ, кстати. Вот с этих азов я и начал лекцию, когда закончил свою тренировку, за которой кто-то просто наблюдал, делая своё, кто-то пытался повторять.

Войдя в зал, я сделал ритуальный поклон и, сняв кеды, надетые как тапочки, и поставив их у стенки пятками в центр, огляделся. Тренировка уже шла. Один из ребят с желтым поясом что-то объяснял другим. Ребята занимались в кимоно, переделанное из солдатского нижнего белья. После войны на складах его, невостребованного, осталось много, вот и перешивали.

Я был в форме, подаренной мне Городецким для выступления в финале турнира СССР. Это была настоящая «дзюдога» с драконом на груди и на чёрном, кстати, поясе. По самбо-то мы боролись в синих и красных поясах. А чёрный я начал надевать, когда, «получив инструктора», занялся подготовкой в Труде «своих» учеников. Встречают как говорится, по одёжке, и я не собирался кому-то потакать начиная с азов. Главное, что никто из наших Приморских «специалистов-знатоков», даже Жириков, не усомнился в правомочности ношения мной чёрного пояса.

И, между прочим, чёрный пояс, в своё время мне вручил, лично Хидэюки Асихара в девяносто втором году.

— Имею полное право! — думал я, краем глаза поглядывая на тренировку будущих — возможно — учеников. Поглядывал и размышлял, что с ними делать? А они, судя по всему, демонстрировали мне свои умения. Кто-то растягивал ноги, кто-то выполнял незнакомые мне связки, кто-то бил по мешкам, висевшим в углу, кто-то… В общем, занимались тем, чем привыкли. Только знакомые мне ребята, нарабатывали технику ударов руками в стойках и перемещения в них. По моей схеме.

Свою тренировку закончив за час, я похлопал в ладоши, привлекая внимание. Привлёк. Почти все посмотрели на меня с удивлением.

— Центральная школа каратэ с этого дня закрыта, — громко сказал я. — С завтрашнего дня ежедневно здесь начинает работать школа спортивных единоборств. В школе будут открыты классы каратэ и кикбоксинга. Сразу поясню, что такое кикбоксинг.Это спортивное единоборство, зародившееся в шестидесятых годах этого века. Подразделяется на американский кикбоксинг, это в основном полноконтактные бои в перчатках и специальной обуви, и японский, там условия помягче. То, что вы делаете, больше похоже на кикбоксинг, а не на каратэ и поэтому участвовать в соревнованиях по каратэ вы не сможете.

Я замолчал. Сначала в зале возникла тишина, потом тихий ропот, потом кто-то выкрикнул:

— Да, ты кто такой, чтобы здесь командовать⁈

— Некоторые меня уже знают, но представлюсь для всех.

Я представился.

— И что, что ты инструктор из какого-то Владивостока! — крикнул парень с жёлтым поясом. — Вот и езжай в свой Владивосток. Здесь Москва, между прочим, столица! А не какой-то задрочинск. Кто тебя учил и кто тебе чёрный пояс вручил?

— Мне чёрный пояс вручил лично Асихара сэнсэй, — почти не соврал я. — И в следующем году, чтобы подтвердить свой уровень, мне придётся выступить на открытом чемпионате Японии по каратэ. Асихара сэнсэй сейчас нуждается в поддержке, так как решил отделиться от Масутоши Оямы и открыть свою школу. И ему нужно чтобы его ученики победили. Поэтому он пригласил меня выступить на чемпионате Японии.

И тут я не врал. Ирина через кого-то там в международном отделе ЦК КПСС, связалась с губернатором Токио Рёкити Минобэ, а тот договорился с Хидэюки Асихара, что он приедет в Москву и проведёт переговоры об открытии в Москве секции каратэ его стиля и посмотрит на меня, называющим себя его учеником.

Хидэюки Асихара откровенно «прифигел» от предложения от которого трудно отказаться и, естественно, согласился.

— Хидэюки Асихара прилетает в Москву завтра. И проведёт здесь семинар, — сказал я.

Ещё и приездом Асихара сэнсэя Ирина привязала меня к Москве. Чтобы мне не было скучно ждать операцию на теле Григоренко, да.

В зале после моих слов «проснулся пчелиный рой». Я продолжил психологическую обработку.

— Для каждого из вас найдётся место в этой школе. Если вы сами захотите остаться.

— А ты-то сам на сколько приехал, чтобы учить нас? — спросил кто-то тоже подпоясанный желтым поясом.

— Я приехал, хм, на долго, — сказал я.

— Так и будешь жить в гостинице? — сквозь смех спросил кто-то из толпы.

— Нет. У меня дом в Чоботах. Я, вообще-то, местный. Даже школу там закончил. Просто старый дом перестраиваем.

Я врал, как читал. Но что было делать? Понаехавших Москва не любила. Я уже даже себе родословную приличную придумал. С помощью Ирины… Легенду, да. Прятали концы в воду. И я так понял, что и земельный участок был подобран не без участия конторы. Я тогда ещё удивился, когда увидел фамилию предыдущей собственницы домовладения, которая, якобы оставила мне в наследство имущество. Шелест. Нормально?

Удивительно, но это оказалось сделать совсем не трудно. После отставки и перевода в Москву в семьдесят втором году, семья Петра Шелеста (первого секретаря ЦК КП Украины) осталась жить в столице. Вот к ним Ирина Юрьевна меня и «привязала» гениалогически. Самое интересное, что мы действительно имели родственные отношения к семье первого секретаря Украины. Только его Шелестовская ветвь так и осталась в Харковской губернии, толькосменила дислокацию, а наша из хутора Шелестово перебралась в Сумскую область. Возили в Сумы соль, там пра-пра-прадед и нашёл себе богатую невесту когда сам немного разбогател.

Сейчас мой высокопоставленный в прошлом «родственник» работал начальником опытно-производственного конструкторского бюро на авиационном заводе в Подмосковье. От политических дел отошёл, но активно защищал украинскихнационалистов и ругал Брежнева нещадно и даже матерно. А в девяносто первом году, когда Украина «получила независимость» ездил в Киев и выступал там с пламенными речами. Тот ещё был, хе-хе, родственничек. С укро-нацистским душком. Да с таким, что я грешным делом подумал, не собираются ли мои комитетские друзья подвести меня к украинскому подполью.

— И чему ты нас будешь учить? — спросил один из старших учеников Штурмина.

— Конкретно вас, молодой человек, правильно драться ногами. С руками у вас более менее впорядке, а вот ноги… гуляют сами по себе.

— Я призёр Москвы и Московской области по боксу. Кандидат в мастера спорта.

— Я тоже кандидат в мастера спорта по самбо. Стал чемпионам СССР в этом году. Правда, по юношам. Но кандидат он и в Африке кандидат. И бокс у вас, молодой человек, действительно неплох.

— А у тебя? То есть, у вас? — спросил кто-то. — Хороший бокс?

— У меня бокс хороший, но я не боксирую.

— Почему? — спросили и засмеялись в толпе. — Ссыкотно?

— Боюсь, что нечаянно на рефлексе может нога вылететь противнику в голову. Да и удар у меня для бокса несколько тяжеловат.

— В голову ногой? Это не страшно, — сказал кто-то. — Мы тоже бывает, что попадаем. У нас головы крепкие.

— Не пойму, вы предлагаете спарринг по правилам кикбоксинга? — спросил я. — Без перчаток?

— Почему без перчаток? — спросил первый жёлтопоясник. Это был довольно высокий парень с длинными боксёрскими руками.

— Не люблю боксёрские перчатки. Вы же не в них по улице ходите?

Тот покрутил головой.

— Зачем тогда они вам? Выходите вперёд. Другие, пожалуйста, образуйте круг и сядьте на пол.

Пустой круг быстро образовался. Длиннорукий вышел вперёд.

— Предупреждаю, что в кикбоксинге практикуется удар, называемый «лоукик». Это удар по бедру.

— А-а-а! Мы знаем! — сказали из толпы зрителей. — Но это херня, а не удар!

— Готов побиться об заклад, что этим ударом я выиграю у десятерых бывших боксёров.

— Прямо сейчас? — удивился кто-то.

— Прямо сейчас, — кивнул я и пробил своему партнёру низкий «маши» в бедро. Он рухнул на пол.

— Следующий, — сказал я.

Вышел следующий и после нескольких подскоков тоже рухнул как подкошенный. Впрочем, так и было. Третий боксёр долго держался на дистанции, но его товарищи стали посвистывать и подзуживать. Он изменил стойку на левостороннюю и попал под мой левый лоукик, который я выполнил передней ногой. Не стал бить маваши в печень, хотя, момент был прекрасный. Обещал же.

Десятерых лоукиками я вынес из спонтанно возникшего турнира. Следующих стал расстреливать по-разному. Уровень каратэ у ребят был ниже низшей планки, да и стоило ли рассчитывать на большее? Когда в СССР считались мастерами те, кто, прозанимавшись год, знал только базу. Удары я контролировал и бил сильно но аккуратно. И ногами и руками. Руками, в основном, бил по корпусу. В голову лишь намечал, останавливая в миллиметрах от цели.

Но и такие удары соперников и зрителей впечатляли. Хотя, после серии акцентированных ударов в голову, я пробивал или в печень, или в «солнышко» и «противник» выбывал из турнира. Их было тридцать пять. Однако человек двадцать были совсем «зелёные» и драться со мной отказались, сославшись на то, что они новички. Хотя один из них, по повадкам тоже боксёр, порывался выйти в круг, но кто-то его остановил.

Я даже не запыхался.

— Вопросы по спаррингу есть? — спросил я, обводя круг глазами. Вопросов не было.

— Желающие могут собраться и попытаться что-нибудь сделать сообща. Готов посмотреть, как у них это получится. Есть желающие? Но сразу предупреждаю. В корпус буду бить сильно. Хотя-я-я… Нет не буду бить. Вы совсем не умеете держать корпусом удар. Вас дышать правильно учили?

— Как это, правильно? — спросил кто-то, уже отдышавшийся.

— А вот так.

Я встал в стойку киба дачи. Низкую, качественную. Подтянул таз, выдохом диафрагмы втянул низ живота и придавил его прессом. Потом снова расслабил низ живота и втянул диафрагмой, а потом грудью воздух. Снова выдохнул, начиная с диафрагмы.

— Можете попытаться пробить меня хоть рукой, хоть ногой.

Так, дыша только верхней частью лёгких, я мог стоять или более-менее двигаться минут десять. Потом всё-таки надо было делать полноценный вхох-выдох. Но зато мышечный корсет вместе с рёбрами становился настоящей бронёй. Плавающие рёбра переставали плавать и даже удар по печени, фатально на печени не отражался.

— И по печени можно? — спросил кто-то.

— Можно, — сказал я, дыша свободно.

— Неожиданно?

— Как угодно, — сказал я и приподнял локти, чтобы облегчить попадание.

— Так может и ребро лопнуть, — сказал кто-то.

Я промолчал. Встал мой самый первый соперник. Его нога уже отошла, но он слегка похрамывал. Подойдя ко мне, он, вроде как, обернулся посмотреть на ребят что сидели слева и сзади, но резко развернулся ко мне и нанёс, как казалось ему, сокрушающий мою печень удар. Что-то хрустнуло у него в руке и он закричал.

Его рука повисла плетью, но он подхватил её, словно грудного ребёнка и… Из его глаз полились слёзы.

— Что ж ты так? — сочувственно спросил я его. — Чтобы кирпичи ломать, надо готовить тело. И не только кулаки, между прочим. Вы знаете, что каждый ваш удар в твёрдую поверхность, отдаётся в вашем позвоночнике и голове? И растренированный человек может сломать себе не только руку, но и позвоночник. Ну и сотрясение мозга боксёр получает не только от прилёта ему в голову ударов от противника, но и от своих ударов, выполненных неправильно.

Я смотрел, как у парня синела рука. Куртку он кое как снял.

— Вот пожалуйста, — показал я. — Обычный перелом со смещением. А всё почему. Потому, что… Как тебя зовут?

— Иван, — сказал пострадавший.

— Да… Иван… Потому что Иван подумал, что встретит мягкую человеческую плоть, а встретился с бетонной поверхностью. Поэтому правильно надо делать как?

Я сделал паузу, наблюдая, как на лицах ребят бушуют эмоции: у кого-то испуг, у кого-то суматоху мыслей, у кого-то растерянность.

— Правильно надо делать так, чтобы при ударе всё тело вело себя так, словно встречается с бетонной поверхностью. Всё тело. Можно ведь и случайно попасть кулаком противнику в лоб. А это, скажу я вам очень неприятная вещь. Дробятся пястные кости кисти. Как, кстати, и у вашего товарища в добавок к перелому костей предплечья.

— Что вы нам лекцию читаете⁈ — крикнул кто-то. — Скорую вызывать надо.

— Скорая не приедет, — сказал другой кто-то. — Скажут, если ходить может, пусть сам добирается до травмпункта.

— Вы, ребята, собирайтесь домой. Тренировка окончена. А мы с пострадавшим задержимся. Кто-нибудь ещё пострадал так, что собирается в травмпункт идти? А, впрочем… Останетесь ты, ты, ты и ты. Остальные свободны!

Все постепенно из зала вышли. Остались не только те, кого я попросил остаться, но и ещё два человека, которые насупившись рассматривали травмированную руку товарища.

— Так! Садись на пол, — скомандовал я. — Все отошли подальше. Или, лучше, сели круг. Сел? Ложись на спину. Я придержал ему травмированную руку и сразу включился в процесс исцеления.

Обезболивание происходило мгновенно и я не опасаясь его реакции взялся за «лепку костей» предплечья.

— Длинные руки у тебя, хорошие руки, — говорил я успокаивающим тоном. — Скоро снова сможешь ими махать. Не бойся. Всё будет хорошо. Ни болит нигде, Иван?

— Не болит, — покрутил головой пострадавший, косясь левым глазом на свою руку.

— Лежи спокойно, Иван, не волнуйся. Сейчас мы тебе руку починим.

Кости «встали» на свои места, синева исчезла. Наступила очередь кулака. Там всё было сильно хуже. И костей было больше, и сломаны они были во многих местах. Однако под моими пальцами они послушно вставали на место и собирались как магнитный конструктор. Собирались и склеивались. Минут десять на всё ушло, да.

Я дунул на его кисть, как фокусник и сказал:

— Ну, вот и всё! Можешь быть свободен. И учись правильно бить.

Посмотрел на других. И поманил пальцем другого пострадавшего.

— Ты вставай-вставай! Не залёживайся! Не задерживай честных и умных людей.

Это я вспомнил детскую считалочку и, так как настроение у меня было хорошее, пока первый исцелённый вставал, удивлённо трогая свою руку, а второй ложился на его место, начал её приговаривать:

— На золотом крыльце сидели: царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной, сам ты будешь какой, выходи поскорее, не задерживай… Да-а-а… Хе-хе…

— Здесь ещё один ложись, — сказал, показав на место слева от себя.

Этим полегчало уже через минуту и я не стал никого мучить, а просто прошёлся по кругу и убрал последствия от моих ударов.

— Это, кстати, удобно, — думал я. — По минуте на каждого и все живы здоровы. Надо включить в тренировочный процесс. Во время процесса медитации.

— Что это было? — спросил длиннорукий Иван.

Я улыбнулся и сказал.

— Это секрет.

— Этому можно научиться? — спросил Иван.

Я пожал плечами.

— Может быть можно, а может быть и нет.

— Тебе же шестнадцать лет, — сказал Иван. — Откуда в тебе это, м-м-м, всё?

— У меня были хорошие учителя, а я был неплохим учеником, — сказал я.

— Ашихара? — спросил другой исцелившийся.

— И он тоже, — кивнул я и не соврал. — Всё, ребята. Расходимся. У нас, если придёте, будет ещё время.

— Я приду, — сказал Иван.

— Я тоже приду.

— И я.

Промолчало только три человека.

Я поменял свою форму на джинсы и свитер, переодевшись прямо в спортзале и прошёл в кабинет директора Дворца тяжёлой атлетики ДСО «Труд», где меня уже ждала Ирина.М ы с ним познакомились.

— Очень рад, что мы из одной системы, — сказал Альберт Васильевич. — Можно будет легко сделать перевод из нашего Владивостокского Труда в наш Московский. Странно, что вас отпустило «Динамо».

Ирина Юрьевна улыбнулась.

— Выпустило из своих рук, так сказать.

Я тоже улыбнулся.

— Я никогда не был Динамовцем по крови, так сказать. ДЮСШа мой отчий дом.

— Отлично-отлично. Перевод мы сами оформим. А вы, смотрю, кхм, уже влились в коллектив?

— Влился, Альберт Васильевич. Теперь мне бы тренерскую комнату. Я ведь тут теперь каждый день…

Я не договорил.

— Да-да. Конечно. Найдётся у нас для вас, кхм, помещение.

Альберт Васильевич, когда говорил «кхм» прикрывал ладошкой губы и эта ладошка при движении обдувала меня, как опахало. И сам директор центра был в размере своей ладони. Когда он встал из-за стола, и прошёл вперёд, мне показалось, что это комната сдвинулась, а не он.

— Совсем рядом с залом есть каморка. Там инвентарь сейчас всякий. Хлам, короче, — гудел иерихонской трубой Альберт Васильевич. — Мы его вынесем и… Дня через два… Там даже окно есть.

— Прекрасно, — сказала Ирина Юрьевна.

— От вас, Михаил, нужно заявление и трудовая книжка. Два заявления. Ну, вы понимаете. Одно туда, другое сюда, — прогудел мой новый работодатель. — А то, пришли, понимаешь, непонятно кто. Задурили мне голову своими корочками… Из Московского горкома звонили.

— Мы уже об этом поговорили, — улыбнувшись, сказала Ирина Юрьевна.

— Больше такого не повториться, — заверил Альберт Васильевич, прижав обе ладони к своей двухметровой груди.

— И отлично.

— Завтра, Михаил, зайдите в отдел кадров, — Альберт Васильевич шагнул выдавливая нас из кабинета, а у меня при его перемещении снова закружилась голова.

— Охренеть, какой! — восхищённо подумал я. — Вот кому никакое каратэ не нужно. Уродится же такое чудо-чудное, диво-дивное!

[1] ИВС — изолятор временного содержание, место содержания задержанных по подозрению.

Глава 10

— У кого-то предубеждение против моего касания их головы имеются? — спросил я. — Нет? Тогда, все закрыли глаза. Кому больно сидеть на ступнях ног, при моём касании почувствует отсутствие боли. Любая боль исчезнет при моём прикосновении. Уйдёт тяжесть и усталость. Вы снова почувствуете себя сильными и бодрыми. Кто дотерпит до моего подхода получит максимальное удовлетворение от исчезновения боли. Незабываемое наслаждение.

— Дыхание глубокое и ровное. Глубокий вдох и выдох. Громче вдох и громче выдох. Всё. Дышим ровно и неслышно. Ровно и неслышно. Дыхание ровное и спокойное. Прохладный ветерок овевает вашу голову. Все звуки исчезают, вы слышите только мой голос. Слышите только мой голос. Дыхание ровное и спокойное. Приятная тяжесть наполняет ваше тело…

Я двигался вдоль шеренг сидящих на коленях ребят и прикасался затылков. Разных затылков. Некоторые вздрагивали, некоторые ребята, в момент прикасания, вздыхали глубже, но, буквально все, облегчённо расслаблялись, когда из них уходила усталость и боль. Я видел это. И кое что даже начинал чувствовать.

Впереди сидели новички и им первым стало «хорошо». Их лица, в конце тренировки выглядевшие очень уставшими, разгладились, одутловатость исчезла, синяки под глазами растаяли. Полтора часа они работали у меня не покладая ни рук, ни ног. Сейчас отдыхали.

Я сразу предупредил, что сегодня — день каратэ и тот кто остаётся сейчас, работает до конца. А если уйдёт из зала во время тренировки, то больше сюда не вернётся.

— Даже травмы или плохое самочувствие — не оправдание. Кто вчера присутствовал, тот знает, что никакие травмы и болячки нам нипочём. Кому будет плохо, зовите. Я вам помогу.

И помогал. И ребята продолжали стоять в стойках, отжиматься, ходить и ползать с новыми силами. К некоторым подходил без призыва и в конце концов все почувствовали что одним касанием пальца я возвращал их к жизни. Они поверили в меня.

— Так они у меня уже через месяц окрепнут, — подумал я, прикасаясь к очерезному затылку. — Кто бы меня так лечил в январе!

— Правая рука свинцово-тяжёлая, ею не хочется двигать, не хочется шевелить. Тело расслабленное и тяжёлое. Дыхание ровное, лёгкое и свободное. Приятная свинцовая тяжесть наполняет левую руку…

Мы с Ириной всё-таки съездили сегодня в Чоботово и посмотрели мой дом. Туда, как раз, завезли мебель. Кровати, диваны, кресла, стулья, столы. Шкафы, где они были нужны, сделали встроенные и Ирина обомлела от такого решения. Сами цыгане «офигели», когда увидели, что я попросил их сделать. И на кухне тоже они собрали «гарнитур», изготовленный по моим эскизам. Из «обычной» фанеры двадцатки. Только столешница из ясеневого сорокамиллиметрового «массива». Клееного, конечно. Но куда деваться? Остальная мебель стандартная, но в перспективе я сделаю себе сам и кровати, и диваны.

— Из ёлочки выстругаю, — думал я, бродя по комнатам. — Сошью подушки, матрас… Эх, красота.

В центре дома, вместо зимнего сада я попросил сделать баню. И её сделали. Правда, без дровяной печки, с электрокамином, но баня, она хоть какая — баня. Так думал я, обходя учеников и мечтая сегодня помыться у себя дома. Моя машина уже сегодня стояла под центром, а я уже мысленно отдыхал у себя в бане. Хорошо прошёл день, — думал я.

— Вы полностью отдохнули и ваше тело наполнено силой и бодростью. Дыхание ровное, спокойное и глубокое. Вы бодры и сильны. Открыть глаза. Говорим «ос» и делаем поклон к коленям. Ладони вереди на полу. Это традиционный ритуал каратэ. Без него получить квалификацию не получится. Так и в дзюдо. Делают поклон в знак уважения друг к другу и в знак уважения к старшему. Ос — означает согласие, готовность что-то делать, благодарность партнёру или учителю. Я для вас учитель. Ко мне обращайтесь сэнсэй с небольшим поклоном, как к старшему по спортивному уровню.

И ещё. Всем, до сдачи экзамена на жёлтый пояс носить белые пояса. Пока никто из вас квалификации каратэ жёлтого уровня не достиг. Я бы и сам носил белый пояс, о обманывать не положено. Это как командиру-офицеру надеть не те погоны. Если на мне чёрный пояс, значит я беру на себя всю ответственность за ваше обучение. За то, что вы через год получите достаточную квалификацию, чтобы участвовать в соревнованиях, что вы станете настоящими, а не фальшивыми каратистами и сможете достойно представлять нашу Родину на международных соревнованиях. Лучшие из вас поедут со мной на чемпионат в Японию. Всем всё понятно?

— Разрешите спросить, сэнсэй?

— Спрашивай.

— Ашихара сэнсэй прилетел?

Я кивнул.

— Прилетел. Ждёт меня в моём доме в Чоботах. Завтра будет проводить здесь семинар, а я сдавать ему на второй дан.

По залу прошёл гул.

— Всё? Вопросов нет? Тогда, всем до свидания. Ос!

Я поклонился.

— Ос, — сказали все на выдохе и поклонились.

У меня дома сидел не только Асихара сэнсэй, но и Тацуо Сато. Он тоже сегодня приехал встречать Асихару. По моему приглашению приехал. Ещё вчера днём я посетил его секцию и рассказал, что приезжает Асихара и сказал зачем. То есть, за тем, чтобы меня квалифицировать и позволить открыть в Москве школу Ашихара-каратэ.

Тацуо Сато сильно удивился и моему приглашению, и моей дерзости, и тому, что у какого-то Ашихары появится своя школа и где — в Москве.

Сато сэнсэй попросил меня продемонстрировать технику школы Ашихара и согласился, что кое что, действительно, отличается от стиля Оямы. И втихаря облегчённо вздохнул, не увидев схожести с его Окинавским Сито-рю. Потом я снова попросил разрешения у Сато сэнсея продемонстрировать кое что из Сито-рю. Сато удивился, но разрешил.

Я показал комплекс Тайцзыцуань из ста двух форм, являющийся основой Сито-рю, и шотокановское ката Басай дай, присутствующее также и в Сито-рю.

— Достаточно, — сказал мне Сато сэнсэй. — Ты хочешь сказать, что готов также представлять и школу Сито-рю?

— Нет, Сато-сан. Я хочу сказать, что в нашей школе используются элементы похожие и на стиль Сато-рю, я намеренно сделал оговорку, назвав его стиль его именем, и на школу Ашихара сэнсэя. Я хочу сказать, что есть школа объединяющаяваши стили. Это школа советского боевого самбо. И я готов продемонстрировать её преимущества и над стилем Сито-рю, и над школой Ашихара каратедо.

— Ты очень дерзкий, мальчик, — сказал Сато сэнсэй. — Давай спарринговать?

И мы немного поспарринговали. Я не сильно усердствовал. И не переходил в изменённое состояние. Мне и так хватало и скорости, и силы в блоках.

— У тебя руки, словно сделанные из железа, — сказал Сато-сан. — И ты быстр, как ртуть. Как такое возможно? Ты ведь ещё совсем молодой. Ты сколько лет занимаешься?

— Всю жизнь, — сказал я.

— И сколько тебе лет?

— Шестнадцать, — ответил я.

Сато сэнсэй только покивал головой.

— Так чего же ты хочешь от меня? — спросил он.

— Хочу чтобы вы взяли меня к себе учеником.

Глаза Сато сэнсэя расширились.

— Ты побил меня! Зачем я тебе?

— Я плохо знаю Сито-рю, — сказал я.

Сато Тацуо задумался и долго ходил по своему залу из которого удалил учеников. Ушла даже недовольная дочь Суслова. Сато сэнсэй рано прервал тренировку.

— Правильно ли я понимаю, что того же самого ты хочешь и от Асихары?

— Правильно Сато-сан. Вы ничего не теряете. Вы и так, по сути, мои учителя, хотя и не знали об этом. И останетесь моими учителями, даже если не примите меня в ученики.

Тацуэ Сато поклонился мне. Я поклонился ему. Мы поняли друг друга.

Асихара-сан прилетел утром и мы долго разговаривали втроём, обсуждая всё подряд, только не каратэ. Они расспросили меня про мою жизнь. Я, конечно же, приврал, но не много. И если им предоставится возможность встретиться с моим отцом, то он точно не ударит в грязь лицом, а продемонстрирует защитную технику стиля Сито-рю, только он не знает, что это «сито-рю». Он думает, что это «тройной маятник», которому учили его на службе, а он учил меня с тех пор, как я начал ходить.

Мне все таки пришлось немного показать технику рук и технику уклонов от атак «тайсабаки». Потом оба сэнсэя, извинившись, что-то долго обсуждали по-японски, а я тогда ушел и закатал рисовые ролы. Ингредиенты были заготовлены заранее и ждали в новейшем пятикамерном двухстворчатом холодильнике. Ролами я покорил обоих сэнсэев и они согласились взять меня в ученики. Но на счёт соревнований и квалификации на черный пояс, Асихара сказал, что «завтра». Я удивился. Но он пояснил, что завтра, если я продемонстрирую соответствующую квалификацию, он присвоит мне второй дан. В присутствии «моих» учеников.

Я был так тронут, что накатал ещё ролов налил обоим сэнсэям водки, и мы объелись и упились так, что после обеда завалились спать, а я с трудом смог провести тренировку. Хорошо, что алкоголь из моего организма выводится почти моментально. Сейчас надо было заехать за Сато сэнсэем и ехать домой, где нас ждал Асихара. Сегодня мы решили попариться и ещё немного выпить. По поводу заключения контракта с такими людьми можно и чуть-чуть напрячь свою печень, считал я. А в октябре следующего года после победы на чемпионате мира по традиционному каратэ я собирался стать учеником Масатоси Накаяма. Дай бог, после нашей встречи он не умрёт в восемьдесят седьмом году всего лив в семьдесят четыре года.

Наутро у обоих сэнсэев раскалывались головы. Ирина «подарила» мне упаковку тоника в алюминиевых банках и мы мешали водку с тоником. Ну и… Я-то что? Дело молодое. А оба японца маялись тяжелейшим похмельем.

И я предложил полечить их японским массажем шиатсу.

Оба сэнсэя заинтересовались.

— Я тоже знаю шиатсу, — сказал Асихара. — И могу снять головную боль. Но от похмелья мой массаж не помогает.

— Садись, — сказал я, предложив ему стул.

Тот массаж, который я ему делал, помогал от похмелья и в моём прошлом будущем, но только если я сильно сосредоточусь.

— Я знаю эти точки, — сказал Асихара-сан, — но у меня они не работают так как утебя. У тебя волшебные руки! Я уже не чувствую боли, а ты ещё не дошёл до финала.

Сато-сан наблюдал с интересом, а потом тоже сел на место Асихары.

— Это невероятно, — простонал он. — После первого же касания больушла. Так не бывает. Дело не в точках. Я тоже знаком с этой аппликатурой. Она так не работает. Надо сделать полный массаж три-четыре раза. Пока не пройдёт боль. А у него… Он, точно, волшебник. Ты, Миша, рэйканся.

— Что это? — рассмеялся я, заканчивая комплекс.

— Это человек с божественным озарением, — сказал Сато-сан. Он очень хорошо говорил по-русски, потому что долго жил в Москве.

— Не каждому дан такой дар. Да и в каратэ ты слишком продвинут для своего возраста. В тебя, скорее всего, вселился дух твоего предка. У тебя были предки воины?

— Конечно были, — уверено сказал я. — И русские казаки, и черкесы, и много кто ещё. Все мои предки знали военное искусство.

— Вот, — показал на меня ладонью Сато-сан. — Я же говорил. Так оно и есть. В тебя вселился дух твоего воинственного предка.

— А шиацу? — спросил с интересом я.

Мне понравилась логика Сато.

— Почти все воины прошлого были целителями. По крайней мере, в Японии так. Самураи не были профессиональными врачами. Их кодекс Бусидо предписывал Манасэ Досан воинское искусство, но в рамках выживания каждый буси изучал «кинсои» — искусство лечения резаных ран и точечный массаж для снятия боли. Наверное, и у русских так было.

— Да? — удивился я и согласился. — Вполне возможно.

По дня мы возили Асихару сэнсэя по Москве. Посетили Кремль, храм Василия Блаженного, Исторический музей, прокатились по Москве на экскурсионном автобусе. Сходили в Третьяковскую галерею. Сато-сан галерею не осилил. Сдулся. А Асихара, которого я то и дело поддерживал под локоток, держался молодцом-огурцом.

Мы с Асихарой-сэнсэем продемонстрировали перемещения от ударов на все четыре стороны с разным продолжениями контратаки. Причём, он нападал, а демонстрировал увороты и контратаки я.

Асихара бил, а я его и кувыркал, и довольно больно лупил. Но Асихара-сан, ьолько почесывался, покряхтывал и улыбался. Потом мы прокрутили три ката. Причём он начал один,думая, что я его не знаю, но я с поклоном остановил его и попросил по-английски сопровождать его. Асихара разрешил и был сильно удивлён.

— Где ты видел эти ката? — спросил он. — Их придумал я сам.

— Я не видел. Просто я за вами повторял, сэнсэй.

— Не возможно так быстро реагировать на движения. Не верю. Давай проверим.

Пришлось мне ввести себя в изменённое состояние. В нём я вижу движения людей в замедленном темпе. Через пять минут издевательств над своим и моим телами, потому что Асихара стал принимать немыслимые позы, разведя руками, сдался.

— Ни у кого против тебя шансов нет. Извини, но я против тебя даже спарринговать не стану. Чтобы не потерять лицо перед учеником. Сато-сан рассказал, как ты его вчера унизил, а потом попросился стать его учеником и тем ещё больше унизил. Он сказал, что хотел сделать сепуку, но вспомнил, что он в России. И что тебя могут обвинить в доведении до самоубийства.

Я с удивлением и ужасом посмотрел на Асихару, но он, посмотрев на меня, громко рассмеялся. Наши ученики ничего не поняли, кроме того, что Асихара мной доволен.

Он достал из портфеля лист картона с иероглифами и эмблемами. Достал чернильницу и кисточку и что-то написал по-японски.

— Смешное у тебя имя, Миса. Знаешь, что оно обозначает?

— Знаю, — сказал, улыбнувшись, я.[1] — Красивое цветение.

— Тебе идёт это имя, Миса.

На этом наш «семинар» закончился. Асихара пообещал приехать на следующий год на квалификационный экзамен моих учеников и на вручение мне следующего сертификата.

— Если ты станешь призёром на чемпионате мира, — улыбнулся Асихара.

Я перевёл его слова, сказанные по-английски. Нам зааплодировали.

В Московский мир каратэ я ворвался стремительно. Благодаря Асихара-сэнсэю и, особенно, Сато-сэнсэю, который демонстрировал меня, как блудного сына, вернувшегося в родной дом. Правда мы с ним договорились, что я не стану сам отнимать у него учеников, а те из них, кто захочет заниматься у меня, Смогут это сделать в его клубе. Просто я обещал время от времени проводить тренировки вместо мистера Сато. Факультативно, так сказать. Для «продвинутых» учеников в качестве повышения квалификации.

Для Москвы, особенно после проведения первого факультатива у Сато-сэнсея, который официально признал мой черный пояс и второй дан, я стал разорвавшейся бомбой. Та демонстрация техник, и особенно комбинаций жесткой и мягкой защиты Сито-рю, переходящх в уклоны и контратаки, взятые из Ашихара каратэдо, потрясли многих, особенно тех, кто что-то реально понял в каратэ или и мел хорошую первоначальную техническую базу. А такие в Москве были.

К моему удивлению в марте в Москву прилетели даже Поярков с Жириковым. Посмотреть, на появившегося в столице парня — обладателя аж второго дана, который ему публично присвоил известный мастер каратэдо Асихара. Этим парнем, к удивлению уже Жирикова, оказался я. А к удивлению Пояркова он вспомнил знакомую фамилию.

— Шелест? — удивился он. — Василий Михайлович не родственник?

— Отец, — скромно проговорил я

— Ну и дела, — сказал Поярков и, почесав затылок, отмахнулся от Жирикова и добавил. — Я тебе потом эту историю расскажу. Работал у меня один, хм, сварщик в ремонтной бригаде. Утверждал, что самородок, но, точно нет.

Поярков так чему-то значительно улыбнулся, что я понял, что с удовольствием сам бы послушал эту историю.

Поярков с Жириковым о чём-то долго общались с Сато-сэнсэем и смотрели на то, как я вёл тренировку сатовских цветных поясов. Поярков неплохо знал японский язык и Сато-сан воспринял их общение очень благосклонно. После тренировки Жириков сказал:

— Надо повнимательней изучить ту методику, что вы рекомендуете. А тебе, Михаил, провести семинар для инструкторов. И мы приедем, правда, Александр Михайлович?

— Обязательно приедем, если это будет завтра, — он улыбнулся. — У меня же путина.

— Завтра, так завтра, сказал я. Меня и так федерация донимает. А я отбояриваюсь. Сегодня федерация разошлёт приглашения, и за завтра-послезавтра народ подтянется.

— Прям-таки за завтра-послезавтра и подтянется народ? — недоверчиво спросил Поярков.

— На чемоданах уже сидят, — кивнул я.

Семинар мы провели, и произошло самое для меня важное, — инструкторы, которые приехали со всего Союза приняли мою концепцию постепенного повышения уровня подготовки спортсменов за счёт изучения разных стилей каратэ. Мне на примерах удалось убедить слушателей, что японцы дурят всех желающих изучать боевое искусство, показывая, «адептам» только часть картины. Одновременно, все учителя зарабатывают неплохие деньги. Это если бы инженер изучал сопромат в одном институте, детали машин в другом, химию в третьем, электротехнику в четвёртом, а теорию машин и механизмов в пятом и так далее.

— Они дурачат нас, — утверждал я, и мне поверили, когда я показал, что откуда росло и почему без базы каратэдо стиля шотокан не получится стать правильным каратистом, а без всего остального просто бойцом. Я показал, как длинные стойки переходят в короткие без потери качества удара, но с приобретением качества в перемещении.

— Но принципы нарабатываются в стиле шотокан, — убеждал я.

И со мной согласились. И это была маленькая победа. Такая маленькая, что про неё я вскоре забыл. Так и должно было быть. Согласно моему плану. И плану Ирины Юрьевны, дай ей бог здоровья. Это ведь она всё придумала, без меня, меня женив на Москве. Вскоре я уже и не представлял себя без «моей» школы спортивных единоборств на Цветном бульваре.

[1] Красивое цветение.

Глава 11

«Простой таймер», сделанный из нескольких настольных часов-будильников «Электроника 13», запускали и отключали мой «умный дом»: накачивали воду в емкости, включали и разогревали до нужной температуры баню, включали дополнительные тенны электрического водогрейного котла, включали в доме и во дворе освещение, включали духовую печь, где разогревалась еда, включали музыку. Собрать такую схему на соленоидах-замыкателях — плёвое дело. В несколько вечеров слепил.

Поэтому, я приходил не в темный и неприветливый дом, а в уютную берлогу. Почему не наоборот? Потому, что в доме присутствовал «мужской порядок». Как Ирина Юрьевна не навязывала мне «домомучительницу», я мужественно её потуги отверг.

Если, или вернее, когда я готовил, то готовил «на дивизию». Котлет или мяса на противне, борща ведро, крупу варёную разную. И всё это замораживалось и хранилось в морозилке. Потом доставалось и разогревалось. Как говорится: лучше полдня потерять, потом за пять минут долететь. Вот я и потерял несколько дней, чтобы не чувствовать себя одиноким. Приходить домой и заниматься готовкой надоедает через месяц.

В моем прошлом-будущем «Умный дом» был умнее, но принципы я взял у него. Жаль, что роботов-пылесосов сейчас не было и полы приходилось мыть самостоятельно.Но, как говорил папа: чистота — залог здоровья и чистоту я блёл. Тем более, что в доме ничего лишнего у меня не было. Не было женщины, не было и ничего лишнего: слоников на камоде, самого камода, хрусталя и мест его хранения.

А мебель я сделал, да. Только не я, а цыганский мастер по моим эскизам. И не мебель, а деревянную кровать-тахту, стоящую прямо на полу, с ящиками для постельного белья. Слишком уж она казалась мне шаткой. Всё остальное я оставил: кресла, диваны… Какая разница на чём сидеть? Тем более, что я дома, почти не обитал. Только ночевал. Жил, фактически, в спортшколе. Ну, а что ей, хе-хе, пустовать? Тяжёлая атлетика не очень интересовала молодёжь. Да и старенькое было здание. Совсем ветхое. Как и цирк. Тысяча восемьсот какого-то года.

Но нам хватало. Из местных ребят-школьников я набрал ещё две группы: младшую и старшую. Младшая встраивала своё тело только базой шотокана. Старшие школьники, кто хотел, занимались кикбоксингом.

С нового семьдесят восьмого года в бюджете общества «Труд» появилась дополнительная статья расхода «спортивные единоборства». Эти деньги надо было израсходовать до конца года, и мы их бухнули на экипировку. У профсоюзов денег было завались, мы вовремя, ещё до нового года, подали заявки, деньги в январе поступили на счёт дома тяжёлой атлетики, и ушли целевым назначением на оплату экипировки в производственные кооперативы столицы.

На фабрике «Большевичка» мы получили форму для дзюдо, разработанную к «Олимпиаде-80», которую изготовили небольшой партией по лекалам и из заграничных материалов и которую надо было протестировать до чемпионата СССР по дзюдо в Липецке в конце июля этого года. Мы гарантировали должную проверку.

В производственном кооперативе обувной фабрики «Парижская коммуна» были пошиты особые борцовки с мягкой подошвой, как у самбовок и с внешним упругим «языком», крепящимся с помощью широких резинок к голеностопу и подошве.

Там же по нашему заказу и моим эскизам были изготовлены «перчатки для спортивных единоборств» с мягкими накладками из пенистого полистирола на ударных поверхностях. Они, естественно, были жёстче боксёрских, однако у нас появились и шлемы.

Шлемы, толщиной всего в двадцать миллиметров, были «собраны» их ячеек, заполненных вспенивающимся полистирола, исполнены с «гардой» для челюсти и закрытые с боков, то есть без отверстий для ушных раковин, которые часто приводят к баротравмам.

По нами проторенным дорожкам пошли и другие спортивные общества. Пришлась по душе и моя идея с кикбоксингом. Однако нужна была экипировка и она появилась. Причём, кикбоксеры боксировали в обычных боксерских перчатках, а не новых. Новые предназначались для другого, полноконтактного, каратэ или рукопашного боя, время которому ещё не пришло, но, я точно знал, что придёт.

Новый год я, всё-таки отметил дома с родителями, а первого января мы гуляли со Светланой в центре города, где на площади был залит каток, и стояла деревянная, залитая льдом, горка. Снега во Владивостоке не было совсем. Машина уже была в Москве и мы и этот день и следующий пропадали на катках. Третьего числа я снова улетел в Москву. Надо было проконтролировать расходование финансов. Знаю я этих москвичей…

— Мне не нравится, что ты остался в Москве, — сказала Светлана, как только узнала от меня, что Москва — это теперь надолго, если не навсегда.

— Мы же договаривались учиться здесь.

— Ну, так, видишь, как всё получилось с домом. Грех не использовать возможность. Так уж сложилось. И меня теперь в Москве многие знают. И в спорткомитете, и в нашей федерации… Японские мастера к нам приезжают. Мы к ним в июле поедем.

— Ты же хотел на чемпионате СССР по дзюдо выступить.

— Не получается. Асихара сэнсэй попросил, чтобы я сначала на шотокановском чемпионате выступил. Наверное, опасается, что я у Оямы плохо себя покажу. Он ведь сам не проверил меня в спарринге.

— Какая разница, каратэ и каратэ?

— О! — удивился я. — Я же тебе рассказывал.

— Да, ну тебя! С твоим каратэ!

— Ну, ка, ну, ка? — заинтересовался я её поведением. — Что-то случилось?

Светлана нахмурилась и отвела глаза.

— Ничего не случилось, — буркнула она. — Просто мне плохо одной! Ты меня приучил, что ты всё время рядом. А сейчас тебя нет.

— Меня рядом нет, значит рядом другой, — подумал я. — Новогодний школьный вечер…

Он и в той жизни был для нас, м-м-м, сложным, м-м-м, переломным в наших отношениях. Только после него мы сблизились по-настоящему. Родители Светланы тогда куда-то уехали…

— Мы должны привыкать, что бывают расставания, бывают и встречи.

— Зачем нам расставаться⁈ — чуть не выкрикнула Светлана. — Я не хочу расставаться! Я боюсь! Знаешь сколько…

Она не договорила, закусила губу и отвернулась. Из глаз её покатились слёзы.

— С тобой что-то случилось, — сказал я. — Тебя никто не обидел?

Светлана дёрнула головой и зарыдала.

— Я дура! Дура! Дура! — говорила и говорила она в подушку, куда упала лицом и руками. — Дура! Дура!

Примерно я догадывался, что могло произойти. На том их школьном новогоднем вечере, куда я пришёл, Светлану обхаживал какой-то старшеклассник. И ему не понравилось, что явился я, и Светлана стала станцевать только со мной. А у нас любовь только-только разгоралась. Но ещё не загорелась. Вот мы и повздорили с ним, едва не вцепившись. НО мне тогда показалось, что Светлана раздумывала, за кого, хм, «заступиться». И вот сейчас меня на этих танцульках не было, а был он. Такой же высокий, спортивный, но смуглый и брюнетистый.

— Уходи, — наконец-то сказала она. — Раз уезжаешь — уходи.

Я попытался погладить её, но она откинула мою руку.

— Хм! — сказал я. — Ты уверена, что мне нужно уйти?

— Уходи и не возвращайся. У меня есть другой.

Светлана произносила слова в подушку, и они звучали глухо, но вполне понятно.

— Этот другой тот смуглолицый брюнет? — спросил я.

Светлана вскинулась от подушки.

— Какой смуглолицый брюнет⁈ Откуда ты знаешь⁈ Ты следил за мной⁈ Это Ирина твоя⁈

Её глаза запылали «праведным» гневом.

— Ищейка! Да пошли вы! С кем хочу, с тем и хожу! И сплю! Иди отсюда!

Она вскочила со своего дивана и встала передо мной, «вставив» кулаки в бока.

— Иди, говорю!

Светлана показала мне на дверь.

— А я думаю, что это ты не липнешь ко мне? — сказал я.

— Всё! Отлипла! Иди, говорю!

Я вышел в направлении пальца в прихожую, накинул куртку, вставил ноги в сапоги и не застёгиваясь вышел.

— Охренеть! — подумал я, понуро идя домой. — Вот это поворот! И сидела старуха у разбитого корыта три дня и три года… Да-а-а… Пи*дец! Вот же с*ка черномазая! Да-а-а… Вот и проверил, хе-хе, любовь на прочность…

Вот и ушёл я в работу полностью, когда вернулся в Москву. Да и было чем заняться. Ведь это я с Сато-сэнсэем справился в спарринге, а молодых бычков вроде Микио Яхары я ещё не пробовал на зуб.

Нет, если в изменённом состоянии, так что там соревноваться? Но мне хотелось по честному узнать, чего я достиг в своей новой жизни. И правильно ли иду? Плюс, мои ката не были идеальны, а тот же Яхара кое какие, например то же унсу, которое и я планирую показать, делает идеально. Его исполнение считается эталоном. Хм! Будет считаться, да.

Я многократно видел, как он выполняет это ката на записях чемпионатов. Пытался подражать, однако переплюнуть Яхару не мог. А может даже и доплюнуть. Сейчас я был быстр, как ртуть. Так сказал Сато сэнсэй. Он также очень хорошо оценил моё унсу, но… Я чувствовал, что чего-то в нём не хватает. Яхара был заряжен, как взведённый самострел. Я же наоборот, был расслаблен душой, хотя телом и показывал, что сейчас взорвусь. Наверное, не убедительно. А Сато-сан просто не хочет меня расстраивать.

Не смотря на ветхость здания, мне нравился спортивный комплекс на Цветном бульваре своей универсальностью. Здесь был прекрасный баскетбольный зал, но так как паркет требовал ремонта, баскетбольная секция в комплексе отсутствовала, а когда-то была. Однако бегать в зале было можно. А вот зал со снарядами типа штанг, гирь и гантелей надо было ещё поискать.

— В начале семидесятых, — говорил Альберт Васильевич, — вдруг все увлеклись культуризмом. Знаешь, что это такое?

Я кивнул. Мы сидели в его кабинете. И пили чай с печеньем. Я пришёл к нему с предложением, заказать тренажёры, обосновывая просьбу тем, что нашим спортсменам необходимо прокачивать определённые группы мышц, а гирями и гантелями это сделать проблематично. Можно, но на специальных «станках».

— Так вот. Культуризм официально запретили в семьдесят третьем. Как сейчас помню:…В последнее время получили распространение виды физических упражнений и занятий, ничего общего не имеющие с советской системой физического воспитания, несущие опасность распространения идей, содержащих вредную социальную направленность… Тренировки включают лишь упражнения с отягощениями, направленные на безмерное увеличение мускулатуры. Самолюбование, крайний эгоизм, щеголяние так называемой культурой тела — все это находится в противоречии с советской системой физической культуры и спорта, воспитывающей коллективизм, трудовую и политическую активность…

Он помолчал.

— Постановление Госкомспорта СССР от двадцать четвёртого января. Да-а-а… Тогда хотели закрыть все секции тяжёлой атлетики. Алексеев рвал и метал, хм, да… Так вот… Не обвинилди бы нас в этом же?

— Не обвинят. У нас методичка, где описаны группы мышц и способы их прокачки. Причём, методика годна и для подготовки дзюдоистов. Я сам по ней к чемпионату Союза готовился. Хотите покажу комплексы для прокачки ног?

— Да, ладно, верю я, — отмахнулся Альберт Васильевич. — Деньги у нас на тяжёлую атлетику в бюджете заложены. Мы их и не выбираем почти. А тренажёры у тебя красивые.

Он снова пролистал альбом с рисунками-эскизами.

— Красивые, — вновь повторил он. — Вот этот с регулируемыми весами он и для штангистов пригодиться.

— Работа с весом для всех спортсменов нужна. А тягают одну штангу. Видели, как боксёры её используют?

— Это когда с одной стороны блины?

Я кивнул.

— Конечно, видел. Сам так тренировался. Я же и боксом занимался. Потом в атлетику ушёл. Колено подвернул. Тренер сказал, иди закачивай колено. Вот я и ушёл сюда. Да так и остался. Десять лет уже здесь. Два года директором.

Он посмотрел на меня с прищуром.

— А у тебя рельеф прокачан будь здоров. Видно, что правильно качался. Давно?

— Лет с тринадцати. Но последний год — особо.

— Понятно.

— Есть у меня, где заказать. У авиаторов. Там, кстати твой тёзка Шелест Пётр Ефимович, бывший первый секретарь ЦК КПСС Украины.

— Родственник, — сказал я.

Знал от Ирины, что есть у директора спорткомплекса контакты с ним. Сказала. И про тренажёры намекнула к кому обратиться.

— Куда меня втягивают? — тогда подумал я. — Но надо же ведь, как всё совпадает!

— Точно? — удивился Альберт. Ему лет тридцать всего-то.

— Дальний.

— Пётр Ефимович как раз производственный кооператив курирует. А ты, кстати, что-то про патентное право слышал?

— Что-то слышал.

— Может запатентовать удастся?

— Вряд ли, — я скривился. — Если я догадался, то за кордоном давно уже допёрли.

— Ну, я спрошу… Я спрошу…

И тут до меня дошло. Фамилия у директора Дома спорта была Григоренко.

— Хохол, — подумал я. — Точно оттуда.

— А вы как с Петром Ефимовичем знакомы?

Он засмущался. Потом, явно нехотя, ответил.

— А я на его внучке женат. Они как приехали сюда в семьдесят втором… Их же всех выслали с Украины. И не разрешают туда ездить даже. Представляешь?

Я безразлично пожал плечами.

— Мы и познакомились с… женой. Мы же тоже с Украины и встречались. В Киеве ещё. Но тогда… Короче, уехали мы тогда. Нам сказали, мы уехали. А здесь встретились. Кхм… И поженились. Пётр Ефимович разрешил.

— А Петру Григорьевичу вы кем приходитесь? — спросил я вдруг.

Глаза Альберта округлились.

— Какому Петру Григорьевичу?

— Генералу. Диссиденту.

Альберт насупился.

— Он не диссидент. Он за правду.

— Да, мне пофиг! — отмахнулся я. — Просто, хм, это я его вылечил. Меня Андропов попросил.

Рот Альберта Васильевича распахнулся до неприличности.

— В смысле, ты вылечил? — наконец-то спросил он. — В смысле — Андропов?

— Что тут такого? Вы же знаете, что я своих спортсменов восстанавливаюприкосновением пальца?

— Ну.

— Вот и ну. Когда его оперировали, я рядом стоял и поддерживал его тонус. Без меня он бы загнулся. А так, бляшки рассосались. Он сейчас бодр и здоров. Так кто он вам?

— Ни хрена себе, бодр и здоров⁈ Зачем ему такая бодрость здесь? Он бы сейчас уже в штатах жил и нас перетянул бы.

— Вас? — удивился я.

— Сын я его, — сказал Альберт Васильевич.

Тут раскрыл рот я и выдал своё сакраментальное.

— Нихрена себе, сказал я себе!

Мы смотрели некоторое время друг на друга. Потом он усмехнулся.

— Так сыграть — это ещё надо суметь. Значит, тебя точно под меня не подставляли. Или подставили так, чтобы ты ничего не знал.

— Блин! — сказал я. — Вот ведь ситуёвина! Ну, извини, брат, что так получилось.

Мы незаметно перешли на ты. Или, вернее, я перешёл.

— А как у тебя получается лечить? — наконец спросил он.

— А я знаю? — пожал я плечами. — Только в этом году такой талант раскрылся. Случайно узнал.

— А как они узнали? — спросил Григоренко.

Я отмахнулся.

— Вылечил одного человека, они и пристали. Того вылечи, этого. Я отбивался-отбивался и сдался. В Москву перетянули… Видишь, даже сюда пристроили. Хотя… Сюда меня ребята пригласили Штурмина. Сначала сам Штурмин ко мне в гостиницу приходил с Касьяновым. Знаешь такого?

— Хм. Кто же Тада не знает? — хмыкнул Григоренко. — Значит они Штурмина из-за тебя посадили?

— Ты думаешь? — не стал отпираться я.

— Конечно. Подкинули фотки, валюту и пишите письма. Они мастаки на такие дела.

— Не понимаю, зачем, — скривился я. — Подставлять под тебя? Так явно? Если они так топорно работают, то… Не думаю… Ты, что тоже диссидент?

— Я правозащитник! — прорычал Григоренко так, что от инфразвука посыпалась штукатурка с потолка. Как мелкий снег.

— Думаю, что они вас выпустят, — задумчиво сказал я. — Андропов, когда со мной разговаривал, говорил, что они были готовы выпустить твоего отца за границу, потому что опасались, что он умрёт на операционном столе, но тут появился я. Они просто не хотели ударить в грязь лицом, опасаясь, что в штатах его прооперируют, а здесь не смогли. А сейчас просто вышлют и всё. Как врагов народа.

Григоренко нахмурился.

— Не сейчас такого понятия.

Я скривился и отмахнулся.

— Главное, что если бы выпустили на операцию и твой отец не вернулся — он стал бы невозвращенцем. А так — государство само его вышлет. За подрывную деятельность.

Григоренко покрутил головой.

— Хм. Соображаешь…

— Это сам Андропов говорил кому-то. В моём присутствии… Что тут соображать. А на счёт Штурмина… Ведь у него нашли не просто порнографические фотографии, а с его участием и участием его подружек. Ребята сказали. Кто-то из них в милиции работает, узнал подробности. И взяли его на валюте, когда… Да… Пофиг, честно говоря! Могу и уйти, если это тебя колышет. Меня Сато-сан с руками и ногами заберёт.

Григоренко немного помолчал. Потом хмыкнул.

— На самом деле я не сын Григоренко. Сына зовут Андрей и он Петрович, а не Ярославович и он в семьдесят пятом году эмигрировал.

— А ты тогда кто?

— Дед Пихто. Внук я его, от дочери первой жены.

— Тфу, млять! — выругался я.

— Кто бы меня на такой работе держал?

Григоренко улыбнулся.

— Не общаемся мы с «дедушкой».

— А что ж ты тогда? — возмутился я.

— Да так… Пошутить решил. Когда ты сказал, что вылечил…

— Шутник, млин, — буркнул я. — А я уже засобирался свалить отсюда. Думаю, вот подстава, так подстаа… А тут… Совпадение просто.

— Совпадение, да, хе-хе.

— А про внучку Шелеста? — встрепенулся я.

— Не-не… Про внучку Петра Ефимовича — правда.

Глава 12

«В полный рост» шли съёмки «Места встречи». Съёмочная группа уехала в Одессу ещё в Апреле и с Высоцким мы не виделись, но периодически созванивались. То я ему, то снова я ему, хе-хе… Погружён был в «фильму», Владимир Семёнович и «фильма» ему нравилась. Кстати, он отругал меня за то, что в «Пиратах двадцатого века» стоит его имя, как сценариста.

— Ну, кто бы в Госкино стал читать сценарий какого-то Миши Шелеста, даже принесённый Ириной Юрьевной. Не хочешь, вычеркнем, но, полагаю, что ты как режиссёр всё равно будешь править, так уж стань сразу соавтором.

— Ладно, жулик! — махнул на меня рукой Владимир Семёнович.

— Это не я жулик. Это Ирина Юрьевна подсказала, а она, ты знаешь, плохого не посоветует.

— Ирина? Ну, ладно, тогда, — вздохнул он. И уехал в Одессу. В начале апреля.

Сейчас апрель заканчивался и наша школа готовилась к демонстрации. Нас обязали участвовать в проходе в общей колонне спортобщества «Трудовые резервы». И не только проходе, но и в демонстрации приёмов самообороны, которые ребята должны выполнять на движущемся грузовике с платформой в виде ринга с канатами. Да-да, каратисты и кикбоксеры должны были демонстрировать своё искусство на Первомайской демонстрации. Так было принято в это время. Хотя я про такие правила забыли «вспомнил», только тогда, когда директор дал ознакомиться с приказом.

Была пятница двадцать восьмое и до демонстрации оставалось три дня, если считать и пятницу, которой прошло уже пол дня.

— Где та машина? — спросил я, округлив глаза.

— У шефов на заводе. Они там помост строят.

— На каком заводе?

— Так, авиационном же. Там где нам тренажёры делали.

— Понятно. Сгоняю туда. Пообщаюсь.

— Сгоняй. Пообщайся. Петру Ефремовичу привет передай.

Я отмахнулся. С бывшим первым секретарём ЦК Украины у нас наладились странные отношения. Моё родство с ним он сразу отверг, ибо оно, и правда, было дальнее дальнего. Но про мои целительские способности уже был наслышан от Григоренко и без обеняков уже при первой встрече попросил меня его «подлечить».

— Тебе же не трудно? — спросил он. — А мне полезно.

— Да, не вопрос! — сказал я и его «подлечил».

Пётр Ефимович мгновенному результату удивился. У него сильно болели суставы: локти, колени, бёдра. А тут всё вдруг болеть перестало.

— Кхм. И надолго это? — спросил он.

Я пожал плечами.

— Я недолго этим занимаюсь. Ещё не наработал практику. Но пока ещё никто не жаловался. У вас в течении трёх-пяти дней функции нормализуются и внутренние органы регенерируют полностью.

Шелест смотрел на меня даже как-то укоризненно, недоверчиво. Я пожал плечами. Сами почувствуете. Да и врачи… Анализы, то, сё…

Я даже засмущался под его, хм, наглым и вызывающим взглядом. Он сильно походил на Хрущёва и внешне и повадками. Наверное, поэтому Никита Сергеевич благоволил Петру Ефимовичу.

— Ладно, — барским тоном заключил он. — Там посмотрим, какой ты целитель. Зачем пришёл? А! Тренажёры! Хорошие тренажёры. Сделаем мы вам тренажёры. Ступай к технологам. У них есть какие-то вопросы.

С тех пор Петр Ефимович желал видеть меня как можно чаще и даже своим «внучатым», хе-хе, зятем. Внучку за меня сватал. Даже домой для этого пригласил, где я исцелил всех его домашних. А что? Мне не жалко. Причём остальные «родственники» были на удивление приветливыми и приличными людьми. Даже молодёжь: внуки и внучки. А Пётр Ефимович разговаривал матом даже за обеденным столом. Домашние на его «французскую речь» не реагировали. Привыкли.

Девочка мне понравилась. Она была внучкой брата Петра Ефимовича — Дмитрия и проживает пока в Киеве. Сюда приехала на весенние каникулы, а после окончания школы приедет поступать в Московский государственный университет. Пойдёт по стопам родителей и дедушки — простых советских учителей.

— Молодец, девочка, — подумал я. — А дедушка с родителями ещё и умные, раз не подверглись болезни зазнайства и высокомерия.

Ирина Юрьевна сказала, когда я спросил, что семья брата Петра Шелеста жила скромно. Потому и осталась в Киеве. А девочка приличная и добрая.

— Все они приличные и добрые, — подумал я тогда.

Моё поступление в медицинский институт Пётр Ефимович одобрил.

— По профилю? Молодец! С такими руками только в медицине и работать.

Попытки Петра Ефимовича навязать мне лечение его знакомых и друзей, я аккуратно, но уверенно отклонил. Не смотря на его увещевания и призывы к совести комсомольца, строителя советского общества.

— Ты же, Михаил, будущий врач. Ты обязан лечить наших людей.

— Пока нет, Пётр Ефимович. Не обессудьте.

Это моё «не обессудьте» убедило Шелеста в серьёзности и принципиальности моей позиции.

Таня уехала и обещала звонить и писать. Хм! И написала сразу, как только вернулась в Киев. По письму я понял, что её выбор будущей профессии учителя русского языка и литературы обоснован. Писала Татьяна складно и без ошибок.

— И фамилию ей менять не надо, — подумал я. — Шелест и Шелест. Только штамп в паспорте поставить.

К марту-апрелю я уже немного поостыл в отношении моей первой любви, прервавшейся в одночасье. Одномоментно! А поначалу я просто рвал и метал. Бедные те мешки и макивары, что попались мне под руку. И бедные руки, да. Правда, заживали они быстро. Тоже одномоментно. Сердце заживало дольше.

День рождения я отметил в одиночестве.

— Где мои семнадцать лет? На Большом Каретном! — пел я под гитару. — Где мой чёрный пистолет? На Большом Каретном! Прострелить бы башку этому смуглолицему… Да-а-а…

Я был зол на себя, на него и на Светлану. Зол и пил коньяк, закусывая оливками, которые здесь продавались почти в каждом гастрономе. На развес. Продавщицы черпали их из деревянных бочек ситом. У меня их в холодильнике стояло несколько трёхлитровых банок. На всякий случай. Вдруг исчезнут с продажи?

— Да и пофиг, — думал я, почти не пьянея, про несостоявшуюся любовь. — Да, и пофиг.

А потом появилась Татьяна. И я задумался о ней. А о ком ещё думать? Не о Светлане же? Идти искать благоверную? Я знал, где её можно найти. Но… Снова заставлять себя и её идти по тем же граблям? Рука об руку? С песней по граблям? Не-е-е… Я не садист не мазохист. Посмотрим, что получится? Если получится… Е-е-если долго мучиться, что-о-о-нибудь получится. Это я снова слегка выпил, когда получил письмо от Татьяны. Выпил и распевал под гитару песни. Размышляя-думая.

Прокатились на грузовичке мы классно. На меня поочереди «нападали» трое старших учеников, которые за это время правильно усвоили стойки и удары, а я отбивался от них и аккуратно, чтобы они не выкатились на дорогу, валял по помосту. Но, слава всевышнему, всё обошлось. Кувыркались они в сторону кабины.

Май в Москве мне понравился. Первый ливень, первый гром, умытые улицы, зеленеющие деревья и трава, радость на лицах окружающих, ещё не измученных духотой и жарой июня. Однако я хотел его встретить со своей девушкой во Владивостоке, а встречал здесь… Хотел сказать в Ленинграде, вспомнив Лукашина, но нет. Смотрел я на в очередной раз проснувшуюся природу не во Владивостоке и не в Ленинграде, а в Москве, уже становившейся привычной и обыденной. Ко всему привыкает человек. А уж я-то, повидавший и города, и веси, и зарубежье, и бескрайнюю Русь.

Хорошо, что я был одержим идеей построения каратэ в отдельно взятой стране. И раз уж я оказался на гребне волны, как сёрфер, то продержаться на ней старался, как можно дольше. Старался, да. Проводил семинары, ездил по секциям, вступал в дискуссии, убеждал и словами, и, так сказать, делом. Вызывая на спарринги и доказывая преимущества моей методики. Но особенно не настаивал, а предупреждал, что сревнования покажут, кто как подготовился.

Готовил судей. Не обычных спортсменов, знающих правила, а специально подготовленных специалистов, прошедших повышение квалификации. И даже ещё не прошедших, а проходивших. Они посещали занятия, и хоть сами и не занимались,но внимательно впитывали в себя мои требования, сравнивая их с методичками и рекомендациями. Времени на освоение курсов по судейству шотокан каратэ и кикбоксинга у судей было предостаточно. Первые соревнования были назначены на декабрь этого года. А до этого меня ждали три турнира. Причём, два из них в октябре.

Выпускать за границу Юрий Владимирович меня не хотел. Но, судя по всему, не видел другого варианта развития ситуации. И я понимал его. Вокруг меня начали сгущаться тучи и клубиться облака. Слух о моём целительстве расползался по Москве и окрестностям.

Кто-то принимал его за «гипноз», кто-то пытался обвинить в шарлатанстве, но я никому ничего не обещал и мзду за манипуляции не брал.

Приходили товарищи из минздрава и пытались напугать последствиями если что вдруг случится и предлагали пройти обследование, провести контрольные сеансы исцеления. Я «нежно» отказывался. Мне угрожали последствиями, в том числе и непоступлением в медицинский вуз.

— Вас такого, — вещал наглый пузан, тыкая в меня пальцем, — просто не пустят на порог института. Хиромат, тоже мне.

Я тоже ткнул пальцем в его сторону и сказал, что из-з таких как он в медицину и приходят бесполезные люди. Одновременно я пустил ему в печень фиолетовый сгусток и добавил:

— А вы ещё ко мне прибежите. У вас скоро печень разрушится. И не стесняйтесь. Приходите. Я вас исцелю. Даже не смотря на то, что вы такой гнус.

Он после такой отповеди точно не придёт и, в конце концов, загнётся.

— Но и хрен с ним, — думал я. — Я не Иисус Христос прощать тех, кто мне угрожает и тычет в меня пальцем. Может, он тоже на меня порчу наводит?

Такой удар по чужой печени я сделал первый раз, но почему-то был уверен, что предсказанный мной результат не заставит себя ждать.

С тех пор, как я, бросаясь синими сгустками, «пугал ворон», я, естественно же, попробовал это сделать не один раз. Ворон в Чоботово и окрестностях было много. Главное для меня было определить максимальную дальность броска и дистанцию его, хм, летальности. А то, что он бывает летален, я понял с первого «выстрела» по наглой вороне, которая залетела ко мне во двор и что-то требовала от меня. Настроение у меня в январе было мерзопакостнейшее и я её убил. Легче на душе не стало, настроение стало ещё мерзопакостнее, но факт остаётся фактом — синими сгустками можно убивать.

Терпеть не могу, когда они гадят на мою машину. Вороны — птицы умные, и часто делают это намерено. Думаете, почему царь-самодержец Николай Второй ходил по своему парку и ворон стрелял из ружья? Он тоже не любил, когда на него гадят. Стрелял он ворон периодически. До тех пор, пока вороны не понимали, что им не рады и исчезали. Вот и я такой же нелюбитель ворон. Ну, а что делать? Есть и у меня недостатки.

Во Владивостоке у нас не вороны, а вороны. Большие чёрные, а не маленькие серо-пегие, птицы с ударением на первом «о». И тоже наглые. И их там много. Зимой происходят вороньи свадьбы. Незабываемое зрелище. Две стаи сбиваются в кучу из тысячи птиц, кружатся в круговерти, и из неё вылетают семейные пары. Здесь я такого не видел, но здешние вороны показались мне даже наглее наших, наглее и дерзновеннее.

Упавшую птицу я попробовал реанимировать, но тщетно. Жизнь в вороне не пробудилась. Короче, эксперименты продолжались два месяца по мере, хм, поступления объектов. Вороны — птицы любопытные, и прилетали посмотреть на меня. Посмотреть и доказать, кто в Чоботово хозяин лесов, садов и огородов. Они мне доказывали, а я им. Так и общались, встречаясь время от времени. Вскоре они поняли, что со мной что-то не так и отстали. А я отстал от ворон, ибо всё про себя уже понял.

Глава 13

Двое из минздрава приходили после девятого мая, а потом пришла милиция в виде средних лет майора-мужчины и женщины-капитана с портфелями и серьёзными лицами. Оказались они даже не из местного территориального подразделения, а из министерского следственного главка.

— Вы подозреваетесь в нанесении тяжких телесных повреждений гражданину Никитушкину Олегу Юрьевичу.

— Кто это? — спросил я. — Не помню, чтобы я кого-то физически травмировал.

— Вы нанесли Никитушкину травму силой мысли.

— Это как это? — нахмурился я. — Силой мысли я исцелять могу, а травмировать… Хм. Я, что, послал его так, что он инфаркт получил? И… Кто этот Никитушкин? А вы присаживайтесь. Может кофе? У меня, как раз заварился и настоялся. Будете?

Милиционеры переглянулись.

— Я сам мелю зёрна на ручной кофемолке. И заливаю кипятком. Даю настояться, а потом снова нагреваю, но не довожу до кипения. Кофейные зерна марокканские — арабика.

Майор с капитаном дружно кивнули и присели в кресла, между которыми стоял журнальный столик. Каморка, предложенная мне директором спорткомплекса, действительно, оказалась классной! Вместился и диван, и кресла и небольшой письменный стол и даже небольшой холодильник.

Налил кофе в чашки, поставил сахарницу и две плошки с жаренным миндалём, ребята из Узбекистана привезли, нарезал сыр «пармезан», произведённый в Белоруссии. Себя вниманием тоже не обошёл.

— Хороший кофе, — сказал майор.

— А я в зёрнах не беру, — скривилась капитанша. — Их молоть надо… Я растворимый предпочитаю.

— Разве не хорош кофе? — удивился я.

— Хорош, конечно, — вздохнула капитанша. — А где вы электро-кофемолку купили?

— У меня ручная, — сказал я. — От бабушки осталась.

— Хм! Интересная у вас бабушка. Вроде в деревне жила. Какое там кофе?

Майор улыбнулся.

— От другой бабушки. От той, что здесь жила.

— Это, от которой, наследство получил? — спросила капитанша.

— От неё, — кивнул я. — Вы, таки, про меня всё знаете.

— И средства на новый дом тоже от неё получили?

— Так и есть, — подтвердил я.

— И большие средства?

— Большие, — кивнул я. — На дом хватило.

— Сколько? — напряг голос майор.

— Если у вас имеются полномочия, сделайте запрос государственному нотариусу.

Я посмотрел на них с недоумением в лице.

— Вы, товарищи, вообще-то, по какому вопросу зашли? Или у вас на меня два дела заведено? Или одно, но оперетивное?

Милиционеры переглянулись.

— Нам известно, что вы перепродаёте иностранные вещи, спекулируете, то есть — фарцуете.

Я потянулся к трубке телефона и набрал номер Ирины Юрьевна.

— Ирина Юрьевна, ко мне милиция пришла с непонятными обвинениями… Без собаки… В кабинете разговариваем… Понятно…

Положив трубку, я сказал:

— Я пока помолчу. Сейчас подъедет наш юрист. Поговорим в её присутствии.

— Какой юрист⁈ — возмутился майор. — Ты кому звонил⁈ Сейчас с нами в наручниках поедешь на Петровку! И сядешь в камеру.

— Я пока помолчу, а вы можете рассказать, к какому составу преступления вы меня примериваете. Или ко всем статьям уголовного кодекса подряд?

— Вы нанесли увечье гражданину Никитушкину. У него печень перестала работать.

— Цироз, что ли? Я предупреждал его.

— А! Вспомнили⁈ — злорадно откликнулась капитанша.

И как-то она так откликнулась, что мне показалось, что у неё имеется личный интерес к гражданину Никитушкину.

— М-м-м… Можно глянуть ваше удостоверение, товарищ капитан, — попросил я.

— Зачем вам? — сказала она. — Я просто помогаю товарищу майору.

— Вы обязаны предъявить удостоверение, — сказал я. — Вы в форме, а значит вы — официальный представитель власти. Но я должен быть твёрдо уверен, что вы не самозванка. Да ещё и при оружии. Или у вас в кобуре огурец?

Капитанша дёрнулась, как от удара.

— А поэтому, предъявите, пожалуйста, документы. И вы, товарищ майор, тоже документы не предъявили и не представились даже.

— Да как ты смеешь, пацан⁈ — взъярился майор. — Удостоверение я тебе предъявил!

— Будьте любезны, покажите ещё раз. Я запишу ваши данные, его номер. И вы тоже, товарищ капитан. Будьте любезны…

— Какой-то… — возмутилась капитанша.

Мы препирались долго. Они пытались побороть меня, я сопротивлялся и борол их. Как ворон, но без силовых выплесков, хе-хе, и без рукоприкладства, слава богу. Хотя, они пару раз дёрнулись в мою сторону, но вовремя подошёл директор спорткомплекса Григорьев. Наверное, Ирина Юрьевна ему позвонила.

А потом пришли ребята в серых костюмах и спросили у моих гостей: «Вы кто, собственно? И по какому такому делу?». Предъявив свои документы, конечно, спросили. Предчувствие меня не обмануло. Капитанша имела точно такую же фамилию, как и гражданин Никитушкин.

— О! А вы кто будете гражданину Никитушкину Олегу Юрьевичу в нанесении телесных повреждений которому вы меня обвиняли?

Оказалось, что — жена. Расплакалась. Сказала, что Никитушкину нужна пересадка печени, но в СССР её не делают.

— У него острая печёночная недостаточность, — сказала она. — Ему осталось несколько месяцев всего.

— Я ему сразу сказал, чтобы приходил ко мне. Он, похоже, чем-то отравился. Вполне возможно — парацетамолом. Или мухоморами…

Мы с «ребятами» переглянулись. Я пожал плечами.

— А что? Бывает.

— И что с ними делать? — спросил один «штатский» меня. — У тебя претензии к ним есть? Жаловаться будешь?

Я покрутил головой.

— Тогда мы поехали.

Они уехали.

— Этот ваш… муж… сам передвигаться может?

— Пока может.

— Так, что же он не пришёл? Нахамил тут мне. Как и вы, кстати… Почему по-человечески нельзя общаться? Что вы тут своими пистолетами сделаете? Заставите меня лечить? Под дулом пистолета? Езжайте за ним и привозите сюда. Чёрт с ним. Вылечу. Но, хамить не надо! Тьфу, млять!

Мне отчего-то стало противно.

— Нет, — подумал я, — так жить нельзя. И это ведь только начало. В конце концов, придётся жить как засекреченный конструктор. Под чужой фамилией и лечить только в специально отведённом для этого месте. В маске. А что? Это мысль. Маска медицинская оставляет только глаза. Хм. Поздно уже пить боржоми!

Привезли этого хамовитого минздравовца. Восстановил ему печень. Они благодарили, уехали. На душе остался тошнотворный осадок.

— Сука! Надо было грохнуть его сразу здесь в кабинете и всё! — злился я на себя. — Или молчать. То же мне, Терминатор. Айл би бэ-э-эк! Тьфу, млять! Что тебе стоило сидеть тихо и не рыпаться?

Тренировку оставил проводить старших учеников. Разминку они выучили. Кихон как отрабатывать знали. Сам махнул было домой в Чоботово с целью нажраться, но уже на подъезде зазвонил звонок. Прижавшись к обочине, открыл «бардачок» и, взяв трубку, включил рацию на приём транкинговой связи.

— Миша, привет, — сказала трубка. — Это Ефрем. Я в Москве. Можешь встретить? Я в Домодедово.

— О-о-о! — закричал я. — Ефремушка! Как мне тебя не хватало! Конечно же, еду! Тридцать минут! Жди у выхода «три».

Я летел, как ветер, но всё-таки за полчаса не успел. Но в Шереметьево было бы дольше ехать. Через Москву ведь… А тут по просёлкам.

Ефрем стоял, пах копчёной рыбой и улыбался. Его глаза превратились в совсем узкие щелки. Он был в тулупе и валенках с галошами.

— Филиппок, блин, — сказал я и обнял его.

— Я деньги привёз, — сразу сказал он мне на ухо очень тихо.

— А хвост? — спросил я точно также, поняв, о чём он. В общем — то мы с ним договаривались, что он приедет. И то, что он не позвонил, и не сообщил о приезде, сразу сказало мне, что он не пустой.

— Хвостов аж десять. Но рыбьих. Пиво есть?

— Пива много, — сказал я.

Мы погрузили его мешки. В одном, я понял, были шкурки.

— Ты же должен их в контору сдавать, — возмутился я. — Меня сегодня менты чуть на кукан не посадили. И ты тут ещё со своим мехом.

— Всё в законе. Это контора и послала. Здесь продать. По красной цене.

— А-а-а… Садись, поехали.

— На Жигулях… Частный собственник, хе-хе…

— На себя посмотри, купец по шмуткам.

Мы расселись и поехали до дома, да хаты. Не сильно торопясь. С несколькими остановками и не напрямки, а, чтобы сбить прицел «семёрке» или другим наблюдателям, в сторону Москвы.

— А может, в храм заедем? — вдруг спросил Ефрем. — Ты говорил…

— Хм! Почему бы и нет? — согласился я. — Это почти по пути.

Я свернул на перекрёстке направо и, выехав на Варшавское шоссе, доехали до церкви Тихвинской иконы Божией Матери. К моей радости на церкви начали устанавливать купола. Нашли отца Фёдора.

— Бог в помощь, отец, — сказал я. — Как идёт ремонт?

— Потихоньку, с Божьей помощью, — ответил мой духовник и крёстный батюшка. — И с вашей, спаси вас Бог.

— Ещё привезли на храм, — сказал тихо я. — Благослови.

Он перекрестил наши склонившиеся перед ним головы.

— Проходите за мной. Только сторожко ступайте. Мусор везде.

Мы прошли в его «келью». Ефрем передал рюкзак с деньгами отцу Фёдору.

— Спаси вас Бог, — снова сказал настоятель церкви. — Думаю, к Рождеству Христову всё сладится.

— Дай Бог! — сказал я крестясь.

— Дай Бог! — сказал Ефрем.

— Дай Бог! — сказал Фёдор.

— Что тут было? — спросил Ефрем.

— Склад какой-то заводской. Слава Богу, чисто, опрятно… Всё аккуратно перенесли, демонтировали. Спаси Бог Юрия Владимировича. Молимся за него. Чай с мёдом будете? Монастырская братия прислала. Хоть и прошлогодний, но липовй, душистый.

Испили чая. Ефрем угостил Фёдора рыбой: пять штук копчёных ленков, пакет копчёных хариузов. Поехали в Чоботово. Главное дело, ради которого приехал Ефрем, было сделано.

— С двадцатых годов тут то столовая заводская была, то клуб, то склад. Видишь, купола ставят!

— Молодец твой отец Фёдор! — почему-то сказал Ефрем, и пояснил. — Что старообрядческую церковь восстанавливает. РПЦ ещё своё возьмёт, а старообрядцы… И хорошо, что ты помнишь, про этот храм.

— Да, как не помнить, когда столько шума из-за него было. Кхм. Будет. В две тысячи третьем году храм купил какой-то «православный бизнесмен» и категорически отказался передавать здание бывшим владельцам. Отреставрировал храм и решил передать храм Русской Православной Церкви Московского Патриархата. Однако, митрополит Кирилл после встречи с Митрополитом старообрядческой церкви Андрианом отказался п ринять храм. Ситуация превратилась в патовую. Конфликт вокруг церкви освещался разными средствами массовой информации. Вот я тогда и прознал про храм. Сейчас, слава Богу, вспомнил. Андропову сказал. И вот.

— Молодец, — покивал головой Ефрем. — Правильно про деньги придумал. Наши таёжные братья, как услышали про храм, так и скинулись соболями. Больше-то у них ничего нет. Контора деньги и заплатила.

Это мы для прослушки, которая, точно, была в машине, разглагольствовали. На самом деле с деньгами было немного по-другому.

Пива у меня всегда было много. Сам я пил редко, но пил. С рыбкой я его любил. Не ангел я, сказано уже это было. Да и товарищи у меня иногда были в гостях. С цыганами — строителями сошёлся. Они здесь не далеко жили. Зара заходила по своим делам… Дядя её по своим… Чаще они приходили именно по делам, жа ещё и не одни, когда пиво, вроде как пить несолидно для целителя. А потом, послеисцеления, да, иногда позволяли.

Вот и сейчас с Ефремом мы начали с бани и пива с рыбой, а закончили коньяком и бастурмой из оленины. М-м-м-м… Как мне захотелось в тайгу! И я решил в самом начале июня рвануть в верховья Бикина. Это же, понимаете, совсем другой мир. На берегах Онтарио. Это Фенимор Купер в реале. Когда смотришь на бронзовое лицо Ефрема, стоящего на носу длинной узкой лодки с шестом, сразу представляешь на его голове перья белого орла и бахрому на рукавах кожаной куртки. Недаром мы, в моём времени, называли его «Вождь».

— Обязательно поедем, Миша. Всегда надо делать то, что тебе хочется тогда, когда это можно сделать. Потому что возможно скоро этого сделать будет нельзя. Пользуйся возможностью здесь и сейчас. Не откладывай хорошие дела на потом. Может и не будет этого — потом.

Я посмотрел на Ефрема.

— Логично, — согласился я. — Значит договорились. Жди меня на Улунге шестого июня. Долечу до Хабаровска. На поезде доеду до Имана. Там от аэропорта до Улунги.

— Мне с ними созвониться?

— Да, не-е-е… Я сам в авиаотряд позвоню. С ними есть предварительная договорённость. Они с пожарниками всё равно на Улунге базируются. Ну, на день два задержусь, но вряд ли. Я лучше заранее приеду да у братьёв перекантуюсь. Хотя… Юрик на службе. Мишка только. На школьные военные сборы уедет… Да, всё равно. Найду чем заняться. Может, с дядей Ваней на охоту сходим… С пасекой ему помогу, раз братьёв нет.

Ефрему Москва не нравилась, но в Кремль и в ГУМ по пропуску мы сходили. Ефрем купил себе и брату полуботинки, несколько рубашек в клетку, как у ковбоев, куртку-аляску, синий галстук в полоску. Я не комментировал его покупки и не поднаяивал его, хотя про галстук хотел спросить, но не решился. Он сам сказал, что Дункай просил.

— Он теперь снова глава сельсовета и у него синий костюм, — сказал Ефрем. — Просил синий галстук купить. Я купил. Всё. Домой пора.

У него уже и билет был куплен назад. И он улетел. Он улетел, а хвосты, которые он за собой притащил, остались. Хвосты с ним в самолёте летели и здесь встречали. М-да-а-а… Плохо дело, думал я, постоянно видя за собой хвост. В большом городе моё периферийное зрение почти не работало. Слишком много людей вокруг и в домах, и домов очень много. Плотность живых объектов очень высокая.

Но те, кого я встречал в пределах прямой видимости, у меня в «радаре» отмечались. Так, например, я мог контролировать Ирину Юрьевну и знать где именно она находится. И позвонить по правильному телефону. Она редко где-то ходила.

Вот и этих субъектов я заприметил сразу. Прицелился к ним, прицелился к тем, к кому они сели в машину, к тем, кто вышел из этой машины и так далее. И оказалось, что нас «пасёт» «родная» контора. И эти же ребята сели с Ефремом в самолёт. Не те, кто с ним прилетел, а те, кто нас «водили» здесь.

— Интересно, откуда они вели Ефрема, — подумал я. А ещё подумал, что странно, что комитет не «пасёт» меня здесь, ведь местоположение «Жигулей» не возможно было позиционировать с помощью вышек транкинговой связи «Алтай», которыми пользовался мой телефон для выхода в городскую телефонную сеть. Но меня не контролировали. Наверное, Юрий Владимирович не считал нужным меня напрягать. А тут вдруг… Значит это не «мои друзья-подруги».

Да-а-а… Ефрем уехал, а хвосты остались.

— И мне бы тоже куда-то пора рвать когти, — думал я, — Всё равно ведь обложат, как волка, и, сначала накинут ловчую сеть, а потом вставят в пасть кусок деревяшки, чтобы не откусил язык, и повяжут по рукам и ногам.

— Вели Ефрема из-за меня, или из-за золота? — думал я. — Хозяева золота, или обычные служаки, работающие по «теме»? Засекли Ефрема на продаже или… Или, или, или… И Ирине Юрьевна не скажешь, что слежку обнаружил. Вдруг, всё-таки, у них ко мне не такие уж доверительные отношения? И они меня подозревают в расстреле «чёрных» золотодобытчиков.

Может быть не такие уж они были и «чёрные». Вот приеду на Бикин, посмотрю, что изменилось на месте. Я положил в ручей «кое-что» для контроля. Тогда и приму решение, куда «рвать когти». Главное, у меня уже почти не было сомнения, что это делать надо. Но как? Куда? В тайгу? Только в тайгу.

Но наша тайга вся облётана. Пожарники летают регулярно. Дым-то я спрячу в елке. Хрен они его заметят. А хлеб? Как без хлеба? К старообрядцам пристроиться? Хм. Вполне возможно. Переписываться они не хотят. И фотографироваться тоже. Правда, есть перепись тридцатых годов. А это вариант, да. Лицо я себе изменю. Пару шрамов и у зеркала, и я слеплю из него что угодно.

Без разрезов моя пластическая хирургия «голыми руками» не работает. Но пробовал на себе, да. Немного фэйс заодно подправил. Не совсем симметричное у меня было лицо. Сейчас по стандарту. Вот только глаза не раздвигаются в стороны от переносицы. Череп зараза не хочет деформироваться. Это если его расколоть… Но, хе-хе, это уж слишком. На это я пойтить не могу.

И так, нормально получилось. Главное, что раны затягиваются у меня в секунды. Можно зайти в общественный туалет с одним лицом, а выйти с другим. И куда потом? Можно в монахи к отцу Фёдору, кстати. Но монашеская жизнь не для меня. А вот по тайге со стаей мотаться — это да. Это моё. Надо будет поговорить с общиной.

К июню мнение о том, что надо что-то решать с моим бытием, укрепилось. Со стороны минздрава нажим усилился. При диспансеризации, которую необходимо было пройти перед соревнованиями в Токио, для предоставления организаторам, выявили какие-то «слишком хорошие анализы». Заставили пересдавать прямо в спортивном диспенсере. Пересдал. Протестировали и физические кондиции. Присядь, попрыгай, сядь на велотренажёр, подтянись, подыши, замерим пульс…

— Так не бывает, — сказал главный врач диспансера. — У нас мастера спорта так быстро не восстанавливаются.

— Вы возьмите наблюдения в нашем Владивостокском диспансере за тот год и посмотрите, какие я переношу нагрузки.

— Не, — говорят. — Мы тебя выпустить без серьёзного обследования не можем.

— Да, и не выпускайте, — пожал плечами я. — Мне пофиг!

Сказал и уехал из Москвы. Улетел, да. В Хабаровск. А из Хабаровска поездом до Дальнереченска. А оттуда сразу, без заезда к родственникам на аэропорт и на АН-2 на Улунгу. Так вот удачно сложилось.

Глава 14

Тайга в июне цвела и пахла. Как я любил этот аромат! Я упивался им. Ефрем встретил меня в домике, который разрешили собрать авиаторы прямо на берегу Улунги. Ефрем зимой побывал тут и договорился с местными мужиками за нормальную денюжку построить нормальную избушку-пятистенку. Для чего? А чтобы было. Чтобы не по чужим углам «кантоваться» если что, в своём. На лодке слишком долго идти. Топлива много брать надо. На самолёте проще, а по деньгам, так вообще. Рейсовые самолёты местных авиалиний летают. Тридцать рублей туда и обратно. Нормально? А то! Не каждый день летают, а посезонно. Охотников возят, жителей в город. Нормально! Никто не забыт и ни что не забыто!

Ефрем встретил меня еловым чаем, а я угостил его чешским баночным пивом. Херня, конечно, для меня, но пиво для Ефрема — праздник души. Тем более, что рыба к пиву была. Удэгейцы не заморачиваются удочками. Сеть поставили-вытащили, засолили-закоптили. И всё. Никакой романтики. Они и шкерят рыбу не с живота, а со спины. Резанул по позвоночнику, развернул, требуху, не попорченную ножом, выбросил. Это если с костями делать.

А можно и без костей. Если рыба крупная. Тогда рядом с жабрами надрезы сделал, вдоль рёбер со спинки филе отделил, а потроха вместе с костями выкинул. Шикарная закуска получается. А можно…

Эх! Я даже лёг спать на улице прямо в лодке на надувном матрасе. Правда Ефрем предупредил, что видел следы тигра, но… Видишь ты следы, или нет, а тигр всегда есть. И я видел её. Тигрицу моего Шерхана с двумя молодыми детёнышам-первогодками. Это его ареал. Тут всего-то напрямки до моего «волчьего логова» километров двадцать было. За сутки я бы, скорее всего, дошёл бы. Ручьи-речушки, речки и болотина — главное препятствие на таком пути. А уж тигру такое расстояние на пару часов бега.

— Не удивлюсь, если б и он где-нибудь здесь был, — подумал я, засыпая.

Уснул, но периферийное зрение оставил. И амулеты, сделанные из гостиничных оберегов, вокруг себя разложил. Оказалось, что предметы не теряют защитные свойства, если их разделить. Сначала я попробовал разделить коврики и салфетки с покрывалами пополам. Потом ещё пополам, потом ещё. Пока у меня не оказалось несколько защитных комплектов. Которые я разнёс по нескольким периметрам вокруг своего жилища. Ну, и с собой носил. Вот и здесь разложил. Мало ли, что случилось с моим периферийным зрением? Я ж им и не пользовался год, считай.

Добрались мы до деревни староверов в полудню. Особо не торопились. Протоку Ефрем пропилил заранее. Здесь уже три дня обитал. Чем ещё заниматься? Поохотился немного, рыбы наловил-насолил-накоптил. Как раз к моему прибытию харюза поспели. Ловко Ефрем это всё делал. Словно походя.

Община встретила нас спокойно, достойно: все улыбались, здоровались, но с расспросами не приставали. Словно я только вчера из деревни ушёл. Ефрем здесь и осенью и зимой был. Как узнал, что отец Фёдор в Москву перебрался и храм получил, так и пришёл. Рассказал всё, как есть и понимание получил. А по весне привёз товар: соль, рис, муку, чай, нитки, а соболей всех собрал, да отвёз в Яр. Сейчас тоже «втарился под жвак». Оказывается, брат его Клим ждал нас в том ручье, где лодки мной убиенных «плохих людей» стояли. Клим уже сходил в деревню и деревенские «подарки» перенесли. И мы дошли до деревни «налегке». Своя ноша, как говорится, не тянет.

Староста деревни встретили меня плохими вестями.

— Грозятся, что заставят служить.

— Кто грозится? — спросил.

— Прилетали на вертолёте ещё по осени. Когда хотели переписать… Но мы тогда не поддались. Покричал, потопал ногами и улетел на вертолёте.

— Ничего они вам не сделают, — усмехнулся я. — У вас и документов нет. Даже повестку прибыть в военкомат выписать не кому. Сидите ровно.

— Да, нам-то, старикам, что? Детишек обязывают регистрировать и документы на них выписывать. Не-то, отберём, говорят.

— Кто говорит? — удивился я.

— Да, прилетали по зиме…

Староста вздохнул.

Я почесал затылок.

— Прячьте детей в тайге, что ещё сказать.

— Вот и мы так решили. Уходить будем отсель. Понемногу. Сначала молодые уйдут на новое место. Потом, мы. Зимой вверх по Бикину уйдём. Бикин большой.

— Хм. Жаль, — подумал я. — Обламывается моя история превращения в старовера. Хотя-я-я… Они не все уйдут. Старики останутся. Те, кому служить уже поздно. Тут и я могу пристроиться. Лицо только сделать постарее.

Как делать лицо «постарее» я не представлял. Как разгладить лицо, — да, а как собрать морщины, — нет.

— Бороду отращивать надо, — подумал я.

Борода у меня расти уже начала, но, кхм, не очень как-то.

— Да-а-а… Тут у меня проблемы серьёзнее, чем я думал. Молодым парнем остаться при стариках? Пусть попробуют силком забрать. Так ведь, хм, молодым сделаться проще. Разгладил лицо и всё. Усов-бороды нет. Хм. Это — вариант, да.

— А что, дедушка, приняли бы вы меня в свою общину? — спросил я.

Ефрем даже бровью не повёл.

— Отчего ж не принять? — сказал староста. — Ты наш и по духу, и по вере. Раз приняли от тебя силу твою, то, породнились значит. С нами в тайгу уйдёшь, что ли?

— Ушёл бы, дедушка.

— Ну, так, и ладно. Это же всем нам гоже. Токма, мы-то старики, всё одно останемся. Хоть и дал ты нам здравие, а угасает тело-то. Силы не те. Не молодые. Не выдюжим долгий переход. Здесь мы останемся.

— Так и я здесь бы остался. С вами. Только я личину сменю.

— Хе! — от неожиданности «хекнул» старик. — Личину? Это как нашему Николке ты слепил? Так и себе?

Я кивнул. Дед покрутил головой.

— На Божеское покушаешься. Господь Бог тебе лик сей дал, а ты его увечить надумал? У Николки — то понятно… Раны ты ему заживлял, а у себя…

Он снова покрутил головой.

— Скоро меня схватить могут и закрыть от всех, вот и хочу я схорониться. Не блажи ради лик свой изменить хочу, а чтоб уберечься от людей злобных. И родных уберечь. Их могут захватить, а меня так заставить подчиняться. Понимаешь?

— Хм! Что ж тут непонятного. Нам тоже так волю пытались сломать. Много тогда заложников взяли. Где они сейчас? Сгинули в узилищах, небось. Ладно. Твоё се дело. Тебе перед Всевышним ответ держать. Я не указ тебе. Делай, как знаешь. Сейчас хочешь остаться?

— Нет. Там ещё дела остались. И, кстати, у вас с пальцев отпечатки брали?

— Какие отпечатки? — удивился староста.

Я показал на подушечки пальцев своей левой руки.

— Эти узоры у людей разные. Нет одинаковых. По ним можно определить человека. И изменение личины не поможет. Даже если вы не дадите себя записывать по именам, вас по этим отпечаткам запомнят, нарекут каким-нибудь именем и заставят парней служить.

— Да, что ты⁈ — удивился старик и воззрился на свои пальцы. — Нет одинаковых, говоришь. Надо же… Сколько лет живу, а того не знал. Вот, значит, как господь-бог людей различает.

— Я могу попытаться скрыть эти рисунки. Должно получиться.

— Что ты! Что ты! — воскликнул старик. — Не надо ничего менять. Как господь наладил, так пусть и идёт На всё его воля.

— Чёрт! — в сердцах помянул я нечистого. — А мне тогда как быть? Мои-то отпечатки есть в картотеке. Снимали, да. Хм. На всякий случай. Хреново.

— Нет, так нет. Вам решать. Впрочем, это никогда не поздно сделать. Даже если снимут с вас эти отпечатки. Потом они могут исчезнуть.

— Не-не… Уйдёт молодёжь и иди её ищи-свищи в той тайге. Да и не станут, мыслю, никого искать. Мало у властей забот-хлопот без нас? Тот раз тоже ногами топали, а потом пропали. Правда эти пришли… Хм. Так и не так уж трудно с ними было. Уживались. Девок они портили. Так, и то ладно. Другая кровь, она полезная. Сколько вон ребятишек народилось за это время. Ладные такие ребятишки. А баба, она на то и баба, чтобы детей родить и племя ростить.

Дед вздохнул и я понял, что он уже жалеет, что «хужые» люди «сами себя» постреляли.

— А не приходил от них никто? — спросил я. — Ведь ушёл же кто-то.

Дед покрутил головой.

— Сюда никто не заглядывал. А мы туда, как не ходили, так и не ходим. Тайги, что ли мало? Там твой тигр и волчица хозяйничают. О сюда не ходят. Мы туда не ходим, они сюда. Всё — чин по чину, хе-хе…

— Разумный твой тигр. Встречались с ним охотники и на этой стороне у Бикина. Посмотрит, говорят, рыкнет, словно здоровается, и идёт своей дорогой. Клычищи, говорят, огромные отрастил. Не было у него таких. Старый ведь! Ты ему, что ли, вырастил?

Я усмехнулся. По душе пробежало приятное тепло и радость от предвкушения встречи.

— Ты же знаешь, дедушка, что у всех тех, кого я исцелял, зубы новые растут.

— Ну, да, ну, да… — сказал старик. — Спаси тебя бог, Мишутка.

— Да, на здоровье, — улыбаясь сказал я.

— Эх! Здоровье есть, а сохну и сохну. Так скоро и усохну совсем, да так, что встать не смогу. И не я такой один. Э-хэ-хе… Немощь старческая не исцелима. Ничто не остановит смерть.

А я вдруг вспомнил (с чего бы это?) роман Джека Лондона «Звёздный скиталец»[1] . Там заключенный пожизненно в одиночной камере, научился «умертвлять» тело и духом бесплотным «путешествовать» по разным мирам и жить другими жизнями. Я помню, что, читая тогда роман, подумал, что так, наверное, погрузил себя в состоянии телесной смерти буддийский монах, который в позе лотоса ушёл из жизни, и чьё тело до сих пор находится в нетленном состоянии в Иволгинском дацане в Бурятии.

Вспомнить-то, я это — вспомнил, но ничего не сказал. Да и что тут скажешь. Но сам я об этом решил подумать получше. Тщательнее, как говорится.

В лагерь старателей мы пошли с Ефремом вместе. Я проверил свой «маячок» и неприятно удивился его отсутствию. Самородок, лежащий в устье ручья, втекающего в озеро, исчез. Песок был, а самородка — нет. Простой песок. Речной. А дется самородок никуда не мог, только провалиться глубже, так я и набрал песка изрядно Перерыл, практически, всё… А самородка не нашёл. И песка на берегу. Значит, или пользовались металлоискателем, глубина позволяла не замочить электронный блок, или ссыпали песок обратно в озеро.

Ефрем следил за моими действиями сидя на берегу и посасывая трубку. Я ему в подарок вкусного табаку привёз и трубку керамическую.

Я посмотрел на него и сказал:

— Ты, как Дерсу Узала.

— А ты, как Лягушонок Маугли, который играется в воде и не замечает, как за ним наблюдает Шерхан.

Он показал на противоположный склон сопки, круто возвышавшийся прямо над озером. На этой скале лежал мой тигр.

— А, бродяга, появился, — сказал я, разглядывая тигра прикрыв «козырьком» левой ладони глаза от солнца. Он лежал мордой влево, то есть в сторону солнца и поглядывал на нас с Ефремом, полуобернув к нам морду, слегка щурясь. Наши взгляды встретились. Тигр показал свои новые клыки.

— Улыбается, зараза, — сказал я, вышел на берег и сел рядом с Ефремом. И тут на меня налетел сзади сразу несколько лохматых, визжащих от радости, комков шерсти.

— Да чтоб вас собаки съели! — крикнул я, валяясь по песку и уворачиваясь от мокрых, слюнявых языков. Волки решили меня зализать до смерти и не отставали от меня, пока я через силу не поднялся сначала на карачки, а потом встал на ноги.

— Всё-всё-всё! — сказал я. — И вам здравствуйте.

Команду «всё» волки знали. Это была первая команда, которую они приняли от меня. Так я останавливал любые ненужные мне действия, чаще волчьи свары, за место рядом со мной.

Ракша сидела чуть поодаль.

— Ну иди ко мне моя старушка, — сказал я, обращаясь к ней и протягивая вперёд руки.

Волчица подошла, виляя хвостом, как собака, но остановилась передо мной и прилегла на передние лапы.

— И я тебя очень уважаю, — сказал я и присел на корточки.

Ракша подошла, обнюхала меня, лизнула в губы и нос и положила морду на плечо. Ефрем кашлянул.

— Хм. Надо же как ты…

Он не договорил и снова покряхтел, откашливаясь.

— Не видел никогда такого, — сказал он.

— И не увидишь, наверное больше, — сказал я и подумал, что такая фраза может быть истолкована двояко.

— Пророк, мля. И кто тебя за язык тянет?

Вдруг непонятно как рядом появился тигр. Он рыкнул на волчицу и та отпрянула от меня, тоже тихо рыкнув в ответ.

— Хм. Высокие у них отношения, — подумал я.

Тигр тоже сначала обнюхал меня, фыркнул, обрызгав меня слюной, словно из пульверизатора, и лизнул. Язык у тигра такой шершавый, что может кожу содрать.

— Э-эй, полегче, тигрище! — вскрикнул я, даже привставая от боли.

Запустив пальцы в его шерсть на морде я отстранил её и посмотрел тигру в жёлтые, как янтарь, глаза. Спросил:

— Как жили тут без меня?

Тигр мотнул головой, освобождаясь от пальцев и, развернувшись в сторону Золотой сопки побежал прочь.

— О, как⁈ — удивился я. — Ну, пойдём.

Засунул ступни в кеды, я, как был в трусах, поспешил за Шерханом.

[1]

Глава 15

То, что осталось от четырёх тел, лежало в штольне. Их тут, судя по всему и застал Шерхан. Как он подгадал момент, я не знаю, но подгадал. Четверо, похоже, пытались пробить штольню заново. И они точно знали, что трупы мной убиенных лежат в самом её конце и до этого конца всего-то метров пять колотой обрушившейся скалы. Они и брёвна притащили, чтобы свод укреплять. Штольня невысокая была, метра полтора, но широкая. Пласт кварца мощный шёл, да ещё и расширялся, разветвляясь. При желании можно и порыть. Особенно, если к рытью руки приучены. У этих они были приучены. Трудовые руки, да… Опытные старатели. Были.

На удивление, трупы неплохо сохранились. Наверное уже холодно было. А Шерхан убил людей технично. Бритвой по горлу и в колодец. У двоих были вскрыты когтями шейные сосуды от удара сзади, у двух других вскрыты шеи спереди. Оружия у них не было. Крови натекло целое озеро. Штольня имела отрицательный уклон, и озеро являло собой не образное словосочетание, а натуральный факт. Правда, уже впитавшийся в скальное крошево. Оттого смрад в штольне стоял невыносимый. И пахло уже от входа. Хм… да-а-а…

— И что теперь делать? — спросил я Шерхана, когда мы выбрались обратно на свежий воздух. Он-то туда не ходил. А мы, учуяв запах, пошли, понимая, что там обнаружим.

— Вот сука, — сказал я спокойно. — Ну и что сейчас делать?

— Нельзя показывать трупы. Убьют твоего тигра. Его там зубы. Взрывать штольню надо. Ты говорил, не всю взрывчатку потратил?

— Что я псих, что ли? Там столько тротила, что гору снести можно. Прикопал ящики.

— Далеко?

— Да тут. В отхожей яме.

— А я всё думал, что от тебя так воняло. Да не спрашивал.

— Правильно делал, — хохотнул я. — Там хорошо бочка стояла. Я её вытащил. Яму углубил. Хорошо, там отвал грунта: песок, гравий. Положил туда ящик и поставил бочку.

— Хорошо, хоть не вылил, — буркнул Ефрем. — Не мог просто прикопать в том же отвале? Конспиратор…

— Хорошо-то хорошо, хе-хе, — сказал, посмеиваясь я. — Но бочка дырявая. Потому я и пах так. Хе-хе…

— Твою бабушку! — застонал Ефрем. — Вот, сходили на охоту! Не-е-е… Я с тобой больше не езжу.

— Хе-хе-хе, — посмеивался я, пока мы спускались к отхожему месту.

Однако, уже издали мы увидели, что бочка стоит перевёрнутая вверх дном. Вернее, это была полубочка, обрезанная пополам. Вторую половину я видел в верхнем нужнике у штольни, но там скала и рыть под бочкой я тогда не рискнул.

Яма в туалете сияла чистотой и пустотой.

— Спецназовцы вычистили, — подумал я, с предчувствием худшего.

Предчувствия, как говорится, его не обманули. Схрон был пуст. Тротила не было. Но яма продолжала сохранять форму ящиков.

— Ту-ду-ду-дуум, — сказал я, оставляя попытки

— Хорошую ты ямищу выкопал. Как экскаватор.

— Сам не помню, как копал, — покачал я головой.

— А взрыватели? — спросил Ефрем. — Ты же не вместе всё закопал?

— Что я дурак что ли? — спросил я.

— Теперь уж и не знаю, — покрутил головой Ефрем. — Нашёл, где тротил прятать. Нужник — это первое место, где ищут схрон.

— Да? — удивился я. — Не думал.

— Вот и я говорю. Где взрыватели?

— В деревне. Рядом с мостиком в откосе речном. Под ивой. В коробке. И шнура там немного. В полиэтилене.

Ефрем посмотрел на меня и покачал головой. Что он думал про меня не знаю, а спрашивать я постеснялся. Зато спросил про другое.

— А зачем нам взрыватели, если тротила нет.

— Тротил в тех лодках был, что в протоке стояли.

Я стукнул себя по лбу.

— А-а-а… Точно! Был там тротил. Но и взрыватели были. В другой лодке, на которой я вниз спускался.

— На какой лодке? — удивился Ефрем.

Я рассказал, как бегал от спецназовцев. Ефрем слушал и только крутил головой.

— Вот, лось, — наконец-то сказал он и я не понял, осудил он меня, или похвалил.

— Теперь за тротилом топать, — вздохнул я. — Но завтра.

— Тротила там нет, — вздохнул Ефрем. — Тротил дома. Забыл я, что в зимовье мы его к Климу отвезли.

— А зачем нам тогда взрыватели? — спросил я.

Ефрем пожал плечами и почесал затылок.

— Наверное — не за чем.

— Вот, голова — два уха. Только обнадёжил, — сказал я.

— Сам такой. Зачем твой тигр людей убил?

— Они бы тех выкопали.

— Ну и выкопали. Ты-то тут причём? Кто-то их завалил, в смысле — убил, и прикопал. А ты тут причём?

— Ну, а кто? Тогда ты. Они-то знают, что это не они их убили. Откопали бы, пересчитали и поняли, что никто не ушёл.

— Да-а-а… От тебя, похоже, хрен уйдёшь! — буркнул Ефрем.

— Ну, что ты злишься? — спросил я. — Ты знаешь, кстати, что ты не только рыбьи хвосты в Москву за собой привёз?

Ефрем, всё ещё продолжая хмуриться, посмотрел на меня. Брови его постепенно распрямлялись и распрямлялись, а потом поползли вверх.

— Да, ты что?

— А, вот то! — глубокомысленно сказал я. — Никого посторонних в Улунге не приметил?

— Да, там и пожарники, и охотники. Все новые. Кто их всех упомнит? Нужны они мне?

— Вот-вот…

Я задумался.

— Накрылась, короче, наша охота медным тазом. Возвращаемся в Улунгу и как добропорядочные граждане сообщаем о находке. Если станем огород городить можем как фанера над Парижем пролететь. Вдруг эти, кто следил, были уже здесь? А мы станем скрывать трупы. Почему-зачем? Тигра выгораживаете? Закроют нахрен! Им только повод сейчас дай меня закрыть. Млять! А ведь и правда. Вдруг это не старатели, а комитетчики?

— Ты руки их видел?

Я кивнул.

— И руки комитетчиков?

Я тоже кивнул.

— То-то! Не комитетчики это. Да ине стали комитетчики так долго ждать, потеряв своих. А вот начать пасти меня, когда нашли трупы, вполне. Я ведь, примерно, в это время тут и был. Только не поднимался сюда. Что тут делать? Поговорил со старостой и назад в Улунгу. Там строители ждали.

— Пошли назад, короче, — вздохнув, сказал я.

— Пошли, — согласился Ефрем.

Следователи прилетели на следующий день. Следственно-оперативная группа, да. Пытали нас по всем правилам. Свидетель — главный и единственный, некоторое время подозреваемый. И это был Ефрем. Я во время расправы находился в Москве под присмотром, хм, товарищей в штатском. А вот Ефрем, да-а-а… Но у Ефрема нет таких когтей и клыков, а на трупах иных повреждений не обнаружили. Но трое суток мы просидели с Ефремом на «подписке о не выезде» за пределы посёлка Улунга. Хорошо хоть у нас в домике и водка и пиво ещё оставалось. На три дня хватило. Тут и Клим прибыл. Он катался вниз по Бикину по каким-то своим удэгейским делам. И тоже попал под подписку.

— Да и хрен с ней, с этой охотой, — сказал Клим. — Хоть отдохну.

Климу всего-то было, как и мне, — семнадцать, но по Бикину он уже давно ходил на батах самостоятельно. Это у удэгейцев, как экзамен на взрослость было — хождение по Бикину на бате. Не бздишь ходить по реке на моторе и на шесте, можешь рыбачить-охотиться, всё, ты — мужик. Много ребятишек гибло, доказывая свою взрослость. Зато, те, кто выживал, действительно мужиками были. Хотя, встречались и такие, кто терпеть не мог речку и охоту. Но таких удэгейцы за людей не считали. Но зато те потом в депутаты и в защитники природы вылезли. Хе-хе…

Отдыхали мы трое суток не просыхая. Клим с Ефремом тоже хорошо пили, но постоянно дрались или боролись. Меня вдвоём пытались победить, но я был, естественно, трезвее их. На четвёртый день экспертиза показала, что смерть произошла от укусов и когтей тигра и от нас отстали. Я охотиться уже устал, а потому сел на самолёт и отчалил восвояси. Клим с Ефремом, сказав: «гулять, так гулять», ещё задержались. Даже руки не пожали. Знали, хе-хе, что хмель, как рукой снимет.

Сев в Дальнереченске на поезд, я поехал во Владивосток и побыл немного дома. Повалялся на своём диване «Ладога», послушал музыку. Ни магнитофоны, ни вертушку, я в Москву не перевозил. Как-то жил без них. Деки кассетные там были, инструменты… Музыки хватало. Почему-то было грустно. Я словно давно вырос и вернулся через много лет домой. Родителей, когда я утром приехал, дома не было и я шлялся по квартире неприкаянный.

Увидел, как возвращались из школы «друзья-товарищи-соседи»: Валерка Гребенников, Танька Федосеева, Танька Зорина со Светкой Соловьёвой. Я прилип к окну носом, и Валерка, когда поднял лицо от ступенек и мазнул взглядом по моему окну, так вздрогнул, что оступился и чуть не покатился с лестницы кубарем. Потом он сбежал по ступенькам и метнулся в мой подъезд. Я пошёл открывать дверь.

— Ну, ты! — задохнулся Валерка. — Привет! Вернулся⁈

— Привет! На время.

Мы пожали руки. Его ладонь была крепкой, тело спортивным.

— На консультации были. Экзамены, млять! А ты как? Будешь сдавать?

— Э-э-э…

Я уже и забыл, что их сдал.

— Я сдал уже.

— Да? А что так рано? Так разве можно?

— Я экстерном. Ещё зимой.

— Да? Офигеть! И как?

Я скривил лицо.

— А! Нормально!

— Понятно. И что? Батя говорил, ты тренируешь там вовсю.

— Тренирую, — сказал я и подумал: — Ну почему так грустно?

— А я тоже самбо занялся, — сказал Валерка. — Такое самбо мне нравится. Там Коля Городецкий ведёт.

— Я знаю.

— Слушай, Шелест, Громов мне песни твои закатать дал. Нормальные песни! Только почему под простую гитару? С нормальным музоном будет?

— Будет, Валера, уже есть. Я передам. Не захватил сейчас. На охоту ездили. Только с Бикина приехал.

— ТЫ туда сколько раз мотаешься в год? — скривился Валерка. — Не пойму что такого в тайге? Что тебя туда манит.

— Золото манит нас! — хотел я пропеть Валерке, но не пропел. — Золото, как всегда, обманет нас.

— Знаешь, какое вкусное свежее оленье мясо? — хотел я сказать, но не сказал.

Я ничего не сказал Валерке, а только пожал плечами. Я вдруг вспомнил, что в этом возрасте мне было пофиг и на золото, и на жаренную оленину. Мне не было пофиг только на зарубежную музыку и Светлану.

— Тебя Светлана твоя бросила? — спросил он, неприятно ухмыляясь.

И я снова вспомнил, какой он иногда бывал гнусным.

— А тебя это почему веселит? — спросил я спокойно.

— Да, нет, — продолжая лыбиться, пожал плечами Валерка. — Просто… Она ко мне в ости напросилась. Тут ходила-ходила. К тебе захоила. Но ты же в Москве. А потом ко мне зашла. Позвонила, прикинь? Я такой выглядываю, полуодетый. Думал, матушка с работы… А там она… Я к тебе в гости, представляешь? На чай? Представляешь? «Мы с Мишкой разошлись, говорит. Он в Москву уехал, а я его бросила. И теперь с кем хочу, с тем и хожу. Чай у тебя есть?», — спрашивает.

Он замолчал и стал разглядывать моё лицо, ища на нём нужную ему реакцию. Я не удержался и вздохнул. Он довольный улыбнулся. Я молча ждал продолжения. Удивительно, но такая история в моём прошлом будущем была. Но там я бросил Светану и она в отместку мне напросилась в гости к Валерке, с которым, она знала, мы были «на ножах». Е тогда не страдал, но всё равно было неприятно. А здесь, обратная ситуация, и мне и так хреново, а тут ещё…

— Ну мы и, того, попили чай, — Валерка разулыбался, довольный от того, что на моём лице уже совсем всё поплыло. Губы задрожали, лицо скривилось, левая рука дёрнулась, и я его ударил. В печень. Но, как висела вдоль тела, так и осталась висеть, а синий сгусток вылетел. Он охнул и ноги его подтянулись к животу, а тело рухнуло на пол.

— Сука! — выругался я и, присев рядом, положил свою ладонь ему на плечо. — Живи, тварь, долго, сказал я ему. Оставайся мне напоминанием, что такие козлы были, есть и будут есть. А теперь вставай и иди.

Валерка встал, удивлённо ощупывая свою печень.

— Ну, ты и мудак, Шелест. Мы же просто с ней чай попили. А ты… Чем ты меня ударил? Я не понял!

— Иди, Валера, иди от греха подальше. Тебя за твой язык, когда-нибудь грохнут. И я даже примерно знаю когда.

Открыв дверь, я выпроводил его за пределы квартиры.

— Ведь бывает же иногда нормальным, но, обычно, мудак-мудаком, прости, господи, — подумал я.

Однако информация о том, что Светлана мается, до меня дошла.

— Может, всё-таки наладится у нас? — подумал я. — Может, к ней сходить? Объясниться? Может и не было у неё ничего с тем «смугляшом»?

Я так про себя думал, но в то же время понимал, что было. И это «было» останется на всегда в наших отношениях.

— Видимо, не прописана богом нам с ней дорога, — понял я. — А с кем тогда? С тем, с кем и в той жизни мы шли вместе? Трудно шли, но шли и шли. Через тернии… Не к звёздам, конечно. Но… Ведь дошли куда-то… И что? Снова в бой? Покой нам только сниться? Мля-я-я…

Я бродил по квартире из комнаты в комнату, выходил, то на один балкон, то на другой. И маялся, маялся, маялся.

— Мля-я-я… Мля-я-я… Мля-я-я — «мявкал» я заунывно и страдальчески, как мартовский кот.

— Если начать сейчас, то всё равно до минималки я не дослужу. Двенадцать лет до девяносто первого года, когда всё рухнет. Хотя… К тому году можно и выбраться из-за пределов Родины, и дослуживать до пенсии где-нибудь в России. А то, что меня товарищ Андропов спит и видит, как перевести в нелегалы и забросить в чегиря, так это невооруженным глазом видно. С таким способностями, ага. Не-е-е… Туда я больше не ездец…

— Не-хо-чу! Слышите вы⁈ Не хо-чу! — почти крикнул я, глядя на телефонный аппарат и показывая ему согнутый локоть с кулаком, переломленный левой ладонью.

— Отцепитесь от меня! — сказал я и тут прозвенел звонок.

Я так напугался, что подпрыгнул от неожиданности.

— Если это будет Ирина, — вплавь переплыву море и попрошу убежища в Японии.

Это была Светлана.

— Ало, — сказала она. — Валера сказал, что ты приехал. Нам надо поговорить!

Глава 16

— Вот, козёл, — подумал я и положил трубку. А потом, схватил сумку с вещами и выскочил на улицу, как вор из обворованной квартиры, застуканный хозяевами. У меня была открытая бронь. И, несмотря на отсутствие билетов, я из Владивостока улетел в тот же день. И весь перелёт только и делал, что крестился.

— Боитесь? — наконец-то не выдержала пассажирка. — Я тоже боюсь. Но я не верю в бога.

Женщина зарядила атеистическую агитацию так профессионально, что я понял, что попал и претворился, что заснул. Она, увидев, что я посапываю, довольно сильно фыркнула. Обозвала меня хамом и отвернулась к окну. И даже когда я действительно уснул и проснулся она на меня продолжала дуться. Я же решил усугубить наши отношения и сказал:

— Большое вам спасибо. Под вашу лекцию о том, что бога не существует, я так легко уснул. Вы, наверное, лектор из «Общества Знание»?

Женщина снова фыркнула, но ничего не сказала, а снова отвернулась к иллюминатору.

А я всё думал и думал:

— Ну, как понимать этого гадёныша Валерку? Ведь он нас со Светланой, точно, замирить хотел. И значит у них, точно, ничего, кроме чая, не было. Зачем, тогда, так себя вести? Я же его и убить мог. Удар отсроченной смерти, млять.

Странно, но меня мутило. Я даже отказался от самолётной еды, которую любил. И тошнить меня продолжало и в Москве.Млять!

— Не было такого и вот опять, — подумал я и позвонил из Домодедова Ирине.

— Ирина Юрьевна, — что-то мне хреново, — сказал я. — Приедь за мной, а? Я в Домодедово у третьего выхода.

Она приехала очень взволнованная.

— Ты это что вдруг удумал? — спросила она.

— Мне срочно нужно домой.

— Тебе в больницу нужно, — сказала Ирина.

— Домой говорю! Срочно! — едва не крикнул я и, рухнув в машину, почти вырубился.

Мы домчались до Чоботов за тридцать минут. Ирина гнала, как сумасшедшая. А я словно в бреду повторял и повторял: «Чоботово, Чаусово, Чоботово, Чаусово», так долго, что Ирина взмолилась:

— Ну прекрати, пожалуйста! Мне страшно!

Я непонимающе уставился на неё, но замолчал. Ирина меня в дом почти внесла. И я практически упал в магический круг. Упал и провалился в междуречье.

Ирина сказала, что несколько раз порывалась позвонить, «кону следует», но невероятными усилиями сдерживала себя. А я провалялся в полубреду сорок три минуты. И там в бреду я увидел, что произошло. Я всосал ту синюю дрянь, которой ударил Валерку, в себя. И она меня чуть не убила.

Когда я очнулся, Ирина смотрела на меня зарёванными глазами. А я на неё пожелтевшими. Так она мне сказала потом. А пока её лицо, то улыбалось, то кривилось, то снова улыбалось.

— Ну, что ты, Ирина Юрьевна, — прохрипел я и добавил. — Я, всё ещё, живой.

— Ч-ч-ч-то это было? — спросила она.

— В самолёте съел что-то, — сказал я.

Глаза у Ирины округлились.

— Шутишь? — она улыбнулась.

— Шучу, конечно, — криво усмехнулся я. — Эксперимент, с*ка, не удался.

— Ты офигел? Какой эксперимент⁈ — чуть не заплакала Ирина. — Я чуть не умерла.

— НУ, ничего-ничего, — сказал я и бодренько поднявшись вышел из светящимся фиолетовыми свечами круга. Мне, действительно, было хорошо. Та хрень вышла из меня и растворилась в фиолетовой глубине. Фиолетовая хрень в фиолетовой глубине. Да-а-а…

— Убивать, так убивать, — сказал я себе и подумал, — А как же тот, из минздрава? М-м-м…

И понял, что у того «изминздрава» процесс уже пошёл. Та хрень уже в нём растворилась. Поэтому, я лечил его а не… М-м-м… Ну, понятно, да?

Вообще ни о чём думать не хотелось.

— Я прилягу, ладно? — спросил я и соврал. — Совсем не спал в самолёте.

— Я не уйду никуда, — сказала Ирина.

— А ты и не сможешь, — сказал я и, бухнувшись на диван, уснул.

— И что это было? — спросила Ирина Юрьевна. — Что с тобой случилось?

— Одного гадёныша сначала убить хотел, а потом передумал. Вот в обратку и пошло.

— Что значит в обратку?

— Ирина Юрьевна! — я посмотрел на неё. — Я ведь не обязан всё про себя рассказывать, да? Что там у меня внутри происходит, да? Только без обид. Я понимаю, что ты и правда переживала, но оставь мне немного моего, сокровенного.

Ирина Юрьевна сначала «вспыхнула», нервно дёрнулась, и, скорее всего, намеревалась сказать что-то резкое, но потом обмякла и поникла головой.

— Да, ты можешь воспринимать мои слова, как служебный интерес, но это не так. Я переживаю за тебя.

— И… я это ценю, — сказал я и взял её ладони в свои.

Её пальцы были сначала холодные, потом потеплели. Она дёрнулась, чтобы их выдернуть, но я придержал.

— А ты не можешь не исцелять? — спросила она.

Я покрутил головой.

— А я иногда чувствую себя как вампирша, а иногда злюсь на тебя, за то, что ты не даёшь право выбора. Может, я не хочу, чтобы в меня… Вмешивались.

Она смотрела мне в глаза с жалобным выражением на лице.

— Ну, вот я такой, — сказал я пожав плечами. — Не получается сдерживаться. Я и сам иногда… Совсем не хочу лечить человека, а как руки не подавать?

— А ты знаешь, что японцы не здороваются за руку и не обнимаются? Они кланяются.

— Знаю, — я вздохнул. — Это я тебе об этом говорил.

— Да? — Ирина вскинула в удивлении брови. — Мне казалось я всегда это знала.

— Ты, что, Японию изучала? — усмехнулся я.

— До тебя — нет. А как с тобой связалась, да. Брала книги. У нас мало про них. Пришлось в специальную, хм, библиотеку заглянуть. А ты откуда Японию знаешь?

— Я не говорил, что знаю. Японию познать нелегко. Я жил там какое-то время. Но японцы в свой мир никого не допускают. И у них отделён внутренний мир от внешнего поведения. Очень много условностей.

— Да-да… Я читала.

— Зато, знаешь, как они отдыхают? — я вспомнил японские пятницы и улыбнулся. — Если они отдыхают, они расслабляются так, будто никого вокруг нет. Ничего не стесняются. И обблевавшийся на отдыхе «бос» не теряет лицо. Они, бывает, просто валяются на улицах в непотребном виде.

— Странно, такого расслабления нации пока, не отмечается. Они сильно зажаты.

— Ничего. Они ещё и петь начнут в микрофон в общественных местах.

— В микрофон? — удивилась Ирина.

— Ага. Караоке называется. В специальных барах и кафе. На экране текст песни, а из колонок музыка и голос.

— Хм. Не замечала, что они все слишком музыкальные.

— Хм! Да, им вообще всем медведи по ушам прошлись. Я прятался или беруши в уши втыкал. Невыносимо было уснуть… Как стадо мартовских кошек и котов… Прямо на улицах аппараты стояли. Да ещё эти их стихи без рифмы и с окончанием на согласную.

— Да-а-а. В их стихах важен смысл, а не мелодичность.

— Там проблема глубже. У них поэт не должен создавать эмоцию. Он просто описывает. А кто читает, тот и домысливает. Вот, например: «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя; То, как зверь, она завоет, то заплачет, как дитя, То по кровле обветшалой Вдруг соломой зашумит, То, как путник запоздалый, К нам в окошко застучит». Начало — чисто японское. А дальше: как зверь завоет, заплачет как дитя… — так не напишет японский поэт. Они не понимают наши стихи. Хотя, при переводе теряется рифма. Русских они считают забавными. Но им очень нравятся наши пьесы. Чехов…

Я вспомнил, как проходя по кампусу университета Васэда в Токио, заметил афишку, изображавшую нечто русское. Замедлив шаг, прочел: «Три человека сестер», сочинение А. Пэ.Тиэхофу. Местные студенты давали «Трех сестер».

— Ты задумался… Что-то вспомнил?

— Да. Вспомнил, как увидел афишу спектакля «Три сестры» Чехова.

— Да-а-а… Чехова много раз переводили.

— В Японии что-то около тысячи раз. «Вишневый сад» лишь в течение шести лет после смерти Антона Павловича, был опубликован одиннадцать раз в восьми различных переводах.

— Да? Интересно, — удивилась Ирина.

— Я как-то прочитал, что японцы через произведения Чехова узнавали о русском стиле жизни. Один их искусствовед, помню, писал, что «манера русских не скрывать свои чувства выглядит довольно глупой. Японцы часто говорят то, что они вовсе не думают, а вот русские выбалтывают все подряд… В России есть такое выражение: 'по правде говоря…», и они, в самом деле, высказывают вам все, не утаивая ничего. Русские представляются им, как он сказал, курьезными и потешными людьми.

— Да? Интересно.

— И, кстати, для японцев все, кто не японец — не люди. Поэтому они в Китае в тридцатых годах и во время второй мировой войны убивали китайцев ради забавы. И женщин, и детей в том числе. Соревновались, кто больше голов срубит. Один офицер срубил полторы тысячи голов. Об этом даже в их газетах писали. И это в то время, когда ещё помнились и сохранялись принципы самурайского рыцарства и этикета.

— Ты много знаешь о японцах, — повторила Ирина.

— Я там долго жил и много с ними общался.

— В какое время?

— С восемьдесят девятого по девяносто первый.

— А язык?

— Знал немного, — сделал я движение лицом.

— А сейчас?

— Чуть лучше. Общаться смог бы.

— Да? Интересно. Ты не проявлял себя в разговорах с ними.

— Зато слушал, что они про меня говорили.

— И что?

— Удивлялись.

— Понятно. Ладно. Пойду… Выпусти меня.

Выпустив Ирину из защитного круга, снова «нырнул» в круг магический. Мне захотелось посмотреть на своё тело изнутри. Эта сине-фиолетовая хрень, проникшая в меня, прошлась по всем органам и словно подсветила их изнутри. Мало того, я их видел перед собой словно в зеркале. То есть, я видел себя зеркального а в нём всё, что мне было интересно. Очень интересный эффект. И даже не зеркально-отражённого, а словно при взгляде со стороны.

Вот и сейчас… Я видел себя словно в телевизоре. Совсем другое лицо, а не то, что я видел каждый день в зеркале.

— Не симметричное у меня лицо, — подумал я. — Некрасивое. Как будто кто-то мазнул мне по левой стороне лица, и опустил левый угол рта чуть-чуть вниз.

Я приложил левую ладонь к левой щеке и немного приподнял её, выравнивая.

— Вот так лучше было бы, — подумал я и убрал руку.

Губы так и остались параллельными глазам.

— Хм! О, как! — удивился я. — Можно и так?

Улыбнулся и увидел вокруг глаз морщинки.

— То, что надо, — подумал я. — А ну-ка…

Улыбнувшись ещё сильнее, собрал морщинок побольше, и, придержав их пальцами, привёл губы в обычное положение.

— Вот так, — сказал я, и убрал пальцы.

Морщинки остались.

— Офигеть! — восхитился я. — А если так?

Указательными пальцами потянул за внешние уголки глаз в стороны и…

— Японец из меня не получится, — сказал я, отпустив кожу и, покачивая головой. — Да-а-а… У них веки другие. Тоже мне, млин… Пластический хирург из тебя, Шелест, как из пластилина пуля…

— Да и не хочу я японцем быть! Или китайцем. Не хочу и не смогу. И зачем менять европейскую внешность, когда она становится модной в Японии. Во! А если перебраться на Тайвань…

Помню, в году две тысячи двадцать первом в Тайбэе я увидел здание, крышей похожее на китайскую пагоду. Над входом висели иконы, как у православного храма. Войдя в него, узнал, что это, действительно, христианский православный храм.

— Может, туда перебраться? Бороду отрастить… Кстати, на счёт бороды?

Помня своё желание попробовать отрастить бороду, я не брился уже неделю и волос на лице подрос. Именно волос, а не щетина. Я его холил и лелеял каждое утро, уговаривая расти скорее и гуще. Но не заметил, чтобы борода от моего внимания «заколосилась». Сейчас, находясь в «ведьмином круге» я возжелал, чтобы борода росла. И… Фигу с маслом!

— Хе-хе! — посмеялся я. — А ты как думал? Просто, что ли, колдовать? А Зара, наверное, такие заговоры знает. Но, чур, меня от неё, чур!

Я потер лицо обеими ладонями, чтобы просто размять и улучшить кровообращение. А заодно убрал морщины, разгладив его. Рано мне морщины иметь. Однако, растирая лицо мне показалось, что волос становится всё жёстче и жёстче, и… Отняв ладони, приоткрыл в изумлении рот.

— И биться сердце перестало! — сказал я, видя перед собой молодого человека с небольшой бородкой и усами. Окладистой такой. Не козлиной, какая была у меня по молодости в том прошлом будущем, а нормальная, солидная борода. Правда, какая-то разноцветная: русо-чёрно-рыжая.

— Хм. Ну и ладно.

Я, продолжая думать о бороде, потёр лицо ладонями ещё немного и волос в бороде явно прибавилось. Она стала чуть гуще и длиннее. Вполне себе нормальная борода.

Выйдя из круга и полюбовавшись на себя в обычном зеркале, я вспомнил, что с самой Улунги не мылся. Да и здесь я припотел изрядно, пока меня «колбасило». Но баня стояла не топленной, а лишь чуть-чуть прогретой. Пришлось просто принять ванну, лёжа в которой, я с удовольствием расчёсывал своё новое, хм, «приобретение», пятернёй, как расчёской.

Ещё раз осмотрев себя в зеркале — без ничего, но с бородой — я решил бороду пока не сбривать, а немного полюбоваться собой. В конце концов, до конца моего отпуска, что дал мне директор, оставалось ещё три дня. На работу надо было выходить двенадцатого июня в понедельник. Поэтому решил посидеть дома и немного «поколдовать» в «ведьмином» круге… Разобраться надо было с сине-фиолетовыми зарядами.

Глава 17

Другой силой я научился «пользоваться» после того, как впервые посетил «междуречье». Сначала я назвал её разрушающей. Потом понял, что это «просто» сила. «Сила-сильная, сила-синяя», назвал я её потом, когда понял, что и ею можно лечить. Только она лечит конкретные органы. Просто так наложить руку и «качнуть» в кого-нибудь «синюю силу», как я качаю «обычную», чревато гибелью этого кого-то. На воронах проверено.

Но в «ведьмином круге» в обратном зеркале получалось видеть не только место «пробоя» в себе, но и в других, и вливать синюю силу туда целенаправленно. Или, скорее, наоборот, потому что, сначала я разглядел в зеркале «внутренности» голубей, а потом уже у себя. И такой процесс «исцеления» нравился мне больше. Его уже можно было назвать «лечение». И ладно, что видеть повреждённые органы я мог только тогда, когда человек находится в круге. Зато там же можно делать и диагностику. И теперь я мог не сразу полностью исцелить, а только чуть-чуть «подлечить» пациента.

Такое «лечение» сильно походило на колдовство и магию, но я точно знал, что это никакая не магия. Я ведь не читал никаких заклинаний, а просто брал жизненную силу из глубокого источника, и вливал её в конкретный орган человека. Это одно и то же, что и иглоукалывание. Ведь его мы не называем магией? Так и тут. Причём, иногда повреждённые участки не совпадали с конкретными органами, а были разбросаны по всему телу. Как изнутри, так и снаружи.

Так, наверное и делают цыганские ведуньи. Они заводят или заносят «клиента» в круг и с помощью заговоров «открывают» человека и «ковыряются» в нём. Как Зара это делала со мной и с тем мёртвым цыганским «королём», у которого мы с ней читали память. Так, как делаю я, она делать не может. О чем мне постоянно откровенно говорит и удивляется, как это у меня получается? Получается, как она говорит, «не провалиться в тартарары». Правда, про мои возможности пользоваться «синей силой» в лечебных целях она не знает.

Эксперименты по лечению конкретных органов проводились на обоих сэнсэях. Хе-хе… Я изучил их болячки досконально и лечил очень дозированно. Получилось поэкспериментировать и с энергетическими меридианами. И тут я откровенно возрадовался, потому что в своём «прошлом будущем» я не стал серьёзным мастером точечнойтерапии, так как диагностика занимала очень много времени и у меня плохо получалось определить температуру точек наощупь пальцами. Ладонью я тепло чувствовал хорошо, а пальцами нет. Наверное, из-за игры на гитаре подушечки потеряли чувствительность.

У сэнсэев, сидящих в «ведьмином круге» и пьющих водку, я видел, как распределяется энергия по телу, где её больше, где меньше и немного поэкспериментировал с ней. Жаль было мало времени. Недолго сэнсэи гостили у меня дома, но благодаря им у меня появилось хоть какое-то понимание того, чем я обладаю.

Сейчас же я собирался поэкспериментировать со сверхсилой на твёрдых предметах. В июле тамэсивари, то есть — разбивания предметов на соревнованиях по шотокан каратэдо не будет. А вот в октябре у Оямы этот раздел соревнований пройти мне хотелось. Мои ударные поверхности кулака и кисти были никакие. Разве можно укрепить их за неполный год? Нельзя. В той своей жизни разбить кулаком дюймовую доску у меня получилось только через три года подготовки.

Зачем мне тамэсивари? По-другому в полуфинале не выступить. У Оямы такие правила: вышел в полуфинал, добро пожаловать к снаряду. Не разобьёшь хотя бы одну дюймовую доску — давай, до свидания. Хочешь больше — колоти на здоровье, зарабатывай очки.

Сейчас одну черепицу или сосновую доску кулак, может быть, и выдержит, а уже две навряд ли. Или не кулак. Это ведь, такая же ситуация, как когда били меня в печень, а попали в жесткий мышечный корсет. Так и я могу себе с дуру всё переломать. Если не кулак, так локоть, если не то и другое, так плечо. Если не то, то и то, так позвоночник. Где не достаточно укреплено, там и сломается.

Дело в том, что когда я сегодня себя «лечил», убирая «синюю хрень» из печени и сбрасывая её в пространство, мне показалось, что когда я перенёс сгусток в правую ладонь, моя рука потяжелела. Мало того… В «отражении» мне показалось, что у меня рука засветилась. В голове у меня тогда сидел страх, я торопился, и мне казалось, что совсем нет времени вглядываться в себя. Засадил в Валерку я очень большой сгусток. Как эта «сила синяя» сразу его не убила? Не знаю. Наверное, потому что я не хотел его убивать. Вырубить — да, но не убивать. Да и дёрнулся я тогда только, а не ударил.

У меня ещё оставались кирпичи от стройки и потренироваться в разбивании предметов я хотел на них. Но сначала надо было определиться, что я беру из междуречья, когда не нахожусь в нём? Ту ли силу, которой лечу?

«Нырял» я в глубину своего сознания, словно под воду. Почти, как на задержке дыхания. Почему «почти»? Потому что силы меня постепенно покидали. Это происходило не быстро, но с достаточно ощутимой скоростью. А когда «ведьмин круг» был защищён моим «сторожевым кругом», в нём можно было находиться бесконечно долго и силу, наоборот, впитывать. По крайней мере, с «защитным кругом» я не чувствовал, как из меня уходят силы. А с расстановкой защитных артефактов, внутренний круг работал на меня. У Зары, так как у меня, не получалось. Она, скорее всего, делала, как её научили мать, бабка и прабабка. С помощью заученных заклинаний и манипуляций.

Мысленно, даже не шагнув, а заглянув в «зазеркалье», зачерпнул синевы и вынырнул. Междуречьем этот мир называть уже не поворачивался язык. Не мир это был, а я сам в изменённом состоянии. «Ведьмин круг» менял восприятие не мира вокруг меня, не соединял меня с чем-то. Он открывал меня самого. И черпал я силу не извне, не из какого-то «тартарары», а из себя. Из глубин себя. Но «провалиться» туда было можно.

Мне бы не помешало научиться переводить себя в это состояние без светильников. В полное погружение в себя. Без ведьминых светильников я обходиться научился, но только в части черпания силы и её тут же выбрасывания. Если «синяя хрень» задерживалась у меня в руке, я быстро терял силы. Что происходило, почему и как я терял силу, мне было непонятно. И ещё… Без защитного круга я себя в «ведьмином круге» не видел. В «ведьмином» круге без «защитного» я взять дополнительную силу мог, но что с ней делать, не знал.

Зачерпнув силу, шагнул во внутрь кругов и, да, увидел в руке синий сгусток, просвечивающий сквозь кулак. Раньше я, вроде как, нёс «силу» в ладони, сейчас кулак сжал и сила никуда не делась. Она так и светилась и в кулаке и вокруг кулака.

Помахав кулаком туда-сюда, вверх-вниз, увидел, что сила не «стряхивается». Побил прямой удар перед собой. Не стряхивается. Выполнил удар-копьё пальцами «шуто». Энергия оставалась вокруг кисти. Встряхнул рукой, раскрыв пальцы, словно сбрасывал воду. «Синяя сила» ушла… Хотел сказать в синеву, но нет. Стряхнул я пальцы вперёд, а синева находилась внизу.

— Ну, ушла и ушла, — подумал я. — Главное, то, что зачерпнутая не в круге сила по свойствам была точно такой же. И… Надо уже пробовать ею пользоваться.

На всякий случай, чтобы не переносить «ведьмин круг», решил начать тренироваться дома. Сходил во двор и взял три кирпича. Вернулся в круг. Установил один кирпич на два других, соорудив букву «п». Зачерпнул силу и вспомнил, как готовятся к тамэсивари каратисты.

— Они ведь делают вид, что зачерпывают силу из воздуха, — подумал я. — А может так это и есть?

Посмотрел на кулак в «синей перчатке». Ткнул костяшками кулака в кирпич. Ничего, кроме ощущения касания кожи с шероховатой поверхностью, не почувствовал.

— Хм!

Раскрыл кулак и развернул ладонь к кирпичу. Поднёс ближе, чтобы почувствовать сопротивление «воздуха» на каком-то расстоянии от поверхности. Упёрся ладонью. Мысленно напрягся, вроде как, пытаясь оттолкнуться от кирпича. Я и раньше так разбивал доски. Правда не сопротивление «воздуха» чувствовал, а своё тепло, отражённое от поверхности.

Сопротивление вместе с теплом пришло. Какое оно бывает я уже знал. При лечении наложение руки сопровождалось ощущением упругости. Сейчас просто представил такое сопротивление и тепло.

— Лечить, так лечить, стрелять, так стрелять, — сказал я и, чуть приподняв ладонь, резко надавил ею на кирпич. Он лопнул.

— Хм. Забавно, — сказал я, разглядывая сломанную конструкцию. — И всё, что ли? Даже как-то скучно. А если посильнее? И ребром? И, хм, два кирпича?

Поставив на обломки разломанного кирпича оба целых, примерился к ним ладонью. Упёрся. Почувствовал сопротивление. Приподнял, отведя локоть, правую кисть к правому уху, напряг пальцы, довернув большой вниз, и резко опустил кисть руки на кирпич, стараясь остановить ребро в миллиметре. «Бам»! Кирпич разлетелся на крупные осколки.

— Хм! Эффектно! Но… И это всё? А-а-а… Надо выйти из круга и попробовать без него.

Сбросив синюю силу с пальцев, я, взяв крупные части кирпичей, вышел из дома. Подошёл к навесу, где на двух полетах, накрытые толью, хранились кирпичные остатки.

Кирпич был качественный, с прочностью в сто пятьдесят килограмм на сантиметр квадратный. И разбить его, можно, ударив с чуть большей силой. Допустим — двести килограмм. Сила — это масса, помноженная на ускорение. Вес руки примерно четыреста граммов. Плюс частичный вес тела. В приблизительных подсчётах необходимая скорость удара должна быть всего двадцать километров в час. Боксёр бьёт со скоростью сорок — пятьдесят. Хе-хе…

Это раньше я себя так уговаривал перейти от досок к кирпичам. Но так и не смог уговорить. Потому что понимал, что чем бить — тоже важно. Молотком — да. Но кулак это не молоток. Теперь страха совсем не было.

Снова установив стопку из трёх кирпичей буквой «п», черпнул ладонью силы, поднёс ладонь к верхней поверхности, напрягся, почувствовал «сопротивление воздуха», поднял локоть и кисть, уронил её вниз. Бам!

— И всё⁈ — разочаровался я, и вдруг вспомнил, что этому меня учил Городецкий Саша в тысяча девятьсот восемьдесят втором году. А я всё над ним мысленно насмехался.

— Внутренняя энергия, внутренняя энергия, — думал тогда я. — Жесткий блок и нафиг нужна эта ваша внутренняя энергия.

Потом Александр пришёл к тайцзицюань и стал мастером. А я, как оказалось, так и не подошёл в той жизни к пониманию и ощущению силы. Пришёл сейчас.

— Хм. Забавно, — снова подумал я. — Это, — точно никакая не магия. Это всё моё, родное, хе-хе… И тропинка и лесок, хе-хе…

Я огляделся. Из-за проблем со здоровьем и последующими занятиями с «синей хренью», я совсем отключился от контроля периметра, который обычно периодически проверял с помощью периферийного зрения. Особенно часто я стал это делать после обнаружения хвостов, принесённых Ефремом.

«Включившись» сейчас, я заметил в лесочке сидевшего на дереве наблюдателя.

— Хм! Вот так, да? — хмыкнув, подумал я, и «прикололся». — Сбить тебя, как ворону?

Но нет. На таком расстоянии сбить я его бы не смог. «Пощупать» — да, но не сбить. Ворон получалось сбивать на расстоянии пятьдесят метров, летально ранить — на двадцати. Гарантированно убивать на десяти. Но человек — не ворона. Его так просто не ликвидируешь. Птица сгустком силы «накрывалась» почти вся, из-за своего размера и потому страдала сильнее.

«Скатать» огромный энергетический шар у меня, как я ни пытался, не получалось. Так как я зачерпывал силу одной рукой и перекладывал в другую. Можно было бы попробовать «зачерпнуть» силу двумя руками, но я, почему-то, так делать боялся. Как электрик, я пока предпочитал работать одной рукой. Так и Саша Городецкий меня учил, не работать с биоэнергетикой двумя руками. Особенно при лечении. И особенно на голове. А Джуна манипулировала над головой руками запросто. Саша так делать не рекомендовал.

Но потом я про Джуну всё понял. Её пассы руками были простыми манипуляциями без концентрации в руках силы. Они были рассчитаны на обычного обывателя, который просто бы в соответствующем порядке двигал ладонями и пальцами и помогал окружающим. А вот когда я попытался сконцентрироваться на своих пальцах и мысленно послать силу, моя соседка, которую я спасал от зубной боли методом Джуны, потеряла сознание. Правда, хм, боль потом прошла, да. Но больше я так над людьми не экспериментировал. Очень сильно испугался.

Вернувшись в дом, я позвонил Ирине Юрьевне и рассказал про сидельца на дереве. Она удивилась.

— Наши тебя не только не ведут, но даже, пока ты дома, и не охраняют. Ты там так запечатался, в своём доме, что и мышь не прошмыгнёт. И это, точно, не наши. Посмотрим, что за птица. Проследим.

— А Ефрема из Владивостока не ваши вели?

Ирина помолчала немного и спросила:

— Зачем его нам вести?

— Ирина Юрьевна, вы, вроде бы не той национальности, чтобы отвечать вопросом на вопрос.

— Зато я той профессии. Журналист, — хмыкнув, отпарировала она.

— Ага. Понятно. Так и что?

— Нет. Не вели. Но тебя вела охрана. От неё никаких сигналов не поступало. Долго его вели?

— До самого дома.

— Странно. Я уточню. Сообщу. Отбой.

Ирина отключилась, а я задумался. С этими преследователями что-то надо было делать. Они, точно, замешаны в деле с золотом и поселением староверов. И, не важно, кто они. Из органов или обычные бандиты. Какая мне разница?

— Мир не прост, совсем не прост, нельзя в нём скрыться от бурь и от гроз, — пропел я и вздохнул. — Э-хэ-хе… Если со мной, ты рядом со мной…

Прошлая жизнь показала, что окружающие люди друг другу не друзья, не товарищи и не братья. Всяк, даже, нормально-обычный человек думает только о себе. Альтруистов единицы на миллион. А некоторые ведут себя, как обычные бандиты. Достигая своих целей, не только не обращая внимание на мнение окружающих, но и банально обворовывая и даже грабя их.

— Мир не прост, совсем не прост, — снова повторил я и подумал, что зря позвонил Ирине.

— Но, зато узнал, что это не их люди и поэтому теперь руки у меня развязаны. Хм. Охрана не заметила слежки? Это как? Может и в охране засели чужие? Запросто. Отбиваться надо жёстко, но не… Хм! Думай, голова, думай!

Улёгся на тахту. Лёжа думается легче.

— Где-то сидит паук, — думал я. — Взять «языка»? И спросить? Хм. Пусть пока «свои» поспрашивают. Хотя… Где свои? Где чужие? М-да-а-а… И они, наверняка знают, что меня надо сначала пристрелить, и только потом пытаться брать в плен. Кстати, а что у меня есть от пули? Хм! А ничего… Ничего, ничего, ничего… Кроме регенерации. И о ней они тоже, наверняка, знают. Поэтому, стрелять станут не в голову. Хм. Кто стреляет в голову, тот мяса не ест… Закон охоты. Они станут стрелять в ноги-руки… Чтобы обездвижить. А я так и не проверил, как переношу мгновенную боль и огнестрельное ранение. С*ка! Пи*дец подкрался незаметно.

— Путы на руках и ногах, как я не пытался, порвать не смог, — продолжал размышлять я. — Ефрем простым ремнём связывал. Нет у меня такой силы. Поэтому даваться в руки врагу нельзя. Спеленают по рукам и ногам и… Хм… И делай с ним, что хошь. А из этого какой вывод? Простой. Русские не сдаются! И ещё… Те, кто не с нами — тот против нас. А тех, кто против, надо устранять. Да-а-а-а, надо устраня-я-я-ть…

Глава 18

Я не был «ангелом» в той жизни. Во-первых, сама жизнь не предрасполагала к ангельскому поведению, во-вторых, и натура у меня не соответствовала такому высокому морально-этическому уровню душевного состояния. Я старался не подличать, и это мне в принципе, удавалось, но принципа «глаз за глаз, зуб за зуб» я, некоторый период жизни, придерживался. Девяностые — сложное было время. У народа мозги наперекосяк встали. Многие словно зомби бродили в поисках пропитания. И это не совсем фигура речи. А другие не стесняясь, среди белого дня занимались грабежами и разбоями. Это называлось — рэкет.

Ангелом я не был, но и не пал совсем низко. Хотя пришлось и подраться и за своё кровное и за нажитое непосильным трудом друзьями. Сложное было время. Тот, кого, по какой-то невероятной случайности, рэкет не коснулся, — единичные счастливцы, но они были. Меня коснулся. И так коснулся и по службе. Но это другая история. Это была та жизнь, не эта. Но, что такое в жизни возможно в принципе, я уже сейчас в свои «семнадцать» лет и знал не понаслышке. Знал, потому что видел озверевших нелюдей, заступивших черту человеческих отношений и закона. И я знал, что таких «переступивших закон» не так уж мало и сейчас. Причём, и в правоохранительных органах и среди, вроде бы, «обычных» граждан. Эти люди и ломают СССР сейчас в угоду своей алчности, и жажде власти.

Да, я сейчас не был ангелом. Возможно, я сейчас был совсем не ангелом. Когда я пришёл в этот мир, — не хотел ни во что вмешиваться от слова «совсем». Заниматься своим любимым самбо и сопеть в две дырочки. Но не случилось. Случилось обратное. Дар целительства смешал мне все планы, и, фактически сломал ту жизнь, которую я себе нарисовал. Тихую, спокойную, размеренную жизнь с кучей золота за пазухой. Про которое никто бы не узнал. Я бы даже Ефрему не сказал. Купил бы лодку с мотором и мотанул бы в верховья Бикина. Меня бы даже староверы не увидели. Поднакачался бы с зимы до лета и рванул бы по бездорожью. Хотя, я и так был парень крепкий.

С каратэ бы так как сейчас не получилось бы, да и хрен с ним. Сам бы стал матёрым каратистом и ладно. А с этим целительством всё пошло наперекосяк. Как же… Вновь открывшиеся возможности! Особенно, после случайного исцеления Ирины Юрьевны. Как таким знакомством не воспользоваться, чтобы чуть-чуть изменить будущее? Опять же для себя любимого, но и для других тоже. Ведь всёравно все занимались каратэ. Но пять лет потеряли — раз, и в подполье родилось не каратэ, а убожество — два.

Но я-то сейчас, как громадный волдырь на заднице. И у Штурмина, с его системой зарабатывания денег, доброжелатели были, которые сейчас сильно недовольны мной, и власть имущие, жаждущие получить контроль над целителем, и спецслужбы, жаждущие получить «в свою обойму» машину для убийства. И снова последнее — не фигура речи. Знаю о чём говорю. Проходили. Хорошо ещё что они не знают, что я научился-таки использовать «силу-синюю» в «не вполне лечебных целях». Про ворон знают, но это — не тот результат, который их заинтересовал. Ирина только посмеялась. Однако они же могут подумать, что если меня запереть в укромном месте я научусь плевком в глаз убивать американских президентов на расстоянии ста метров. С них станется.

Поэтому я готовил себя психологически к отражению недружественных действий. И они могли «прилететь» с любой стороны. И, что важно… Как я не буду сопротивляться, скрутить меня, при желании, можно, на раз-два-три. Не супермен я ни разу. Хоть и сильно быстрый каратист, но против «калаша» с голой пяткой и пустым кулаком не попрёшь. Вот и думай, голова, думай.

Пока, даже самая первая моя мысль о том, что надо уходить под крышу комитета государственной безопасности, при более тщательном обдумывания оказалась пустышкой. При необходимости со мной и тогда могут сделать что угодно. Даже при наличии охраны. А вот сами же комитетчики в целях моей же безопасности меня же и закроют. Где-нибудь в Пензе-19[1] .

Хотя… А может, не так уж там и плохо, в этих закрытых городах? И какая разница, где жить? Трудно психологически жить за колючей проволокой и за проходной? А какая мне свобода нужна? Детишек тренировать и там можно. И даже безо всякого образования. И лечить. Нарисуют комитетчики мне любую «ксиву». Хм.

— Но Юрию Владимировичу я нужен не здесь, а там. А туда я категорически не хочу. Сразу себе сказал. Ан, нет. Не получается. Придётся ехать. Но куда? Мне нигде не нравится климат. Даже там, где очень хорошо, иногда бывает очень плохо. Даже пресловутая Новая Зеландия. Вроде и температурный режим «нормальный», но влажность, дожди, ветры и сумасшедший ультрафиолет.

Канарские острова? Место вечной весны? Там бы я пожил, наверное. Но ведь скучно. То ли дело у нас… Три месяца лета, три месяца осень, три месяца зима и вечная весна… Не соскучишься. И ладно… Канары. Что там делать?

И тут меня словно током стукнуло.

— Зара! — вспомнил я. — Она ведь цыганскому королю в мозг залазила. И, судя по всему, вытащила из него всё, что ей было нужно. Не к этому ли «сожительству» меня подталкивает Ирина Юрьевна и Юрий Владимирович. Сама она это сделать не может, а со мной… Хотя… Это она у мёртвого не могла вытянуть информацию. А у живого, так — запросто? Она же почему-то взялась за это. Или просто не могла не взяться? Так-так-так… А ведь во время лечения можно, хе-хе… И тогда, конечно, Канары — самый цимес. Приезжают туда отдыхать многие. А там я, такой… Весь в белом… Ха-ха-халате… Вернее — мы с Зарой. Я ведь могу ей и на расстоянии помогать! Да-а-а… Вот это фокус! Это то, что может понравиться Андропову. И мне, наверное. По крайней мере, это поможет мне скрыться, хм, от бурь и от грёз, хм, от зимних вьюг и от разлук, хм, от горьких разлук.

— Хм! А ведь она позвонила, — подумал я. — Хм… Но прощать измены я, хм, пока не готов. И не из-за «юношеского максимализма», а наоборот, из-за старческого рационализма. Та дыра, которую во мне пробило предательство, будет зарастать долго, а мешать всю жизнь. Заноза никуда не денется.

— Но ведь и ты, паразит, вильнул на сторону, — напомнила мне совесть.

— Хм. Я-то вильнул, но она-то об этом не знает. А значит, у неё занозы в душе нет и напрягаться, чтобы простить меня ей не надо. А за свой грех я отвечу.

Вдруг меня «осенило».

— Да, и ответил уже!

Какрма меня настигла почти мгновенно. И-и-и… Я вдруг понял, что недаром в моём прошлом-будущем судьба нас со Светланой развела по сторонам. И здесь она сделала то же самое.

— Но… И прошлым путём мне уже не пройти. Или…

Я задумался. Вступительные экзамены ещё не начались…

— Вернуться во Влад и поступить в «самый лучший в мире вуз, наш любимый Дальрыбвтуз»? На машины и аппараты пищевых производств? Бр-р-р… Плавбаза? Запах рыбной муки? Ненавистного с садика рыбьего жира? Бр-р-р… Ради чего?

Я спрашивал себя, но ответ знал. Ради встречи с единственной, которой всю ту жизнь я сворачивал кровь. А она мне. Да-а-а… Перспективка! Сошлись, понимаешь, огонь и пламень. Натуральным образом! По гороскопу наш союз состояться не мог. Но мы пошли против гороскопа. Но угадали. Судьба оказалась сильнее. Мы прожили хоть и трудную, но совместную жизнь-подвиг.

— Хм. Может, я в этот раз буду хотя бы немного умнее? Хм… Судя по тому, как ты себя сейчас ведёшь, так не очень то тебе помогает твой жизненный опыт. Характер у тебя, Шелест, паскудный. Да-а-а…

Представив, как я возвращаюсь во Владивосток, вздрогнул.

— А Светлана? Хм!

Я почесал затылок.

— А, что, Светлана? — спросил я сам себя. — Она сделала выбор. Переживёт. Тогда пережила и сейчас переживёт. Сейчас, зато, у неё есть другой парень. Смыглёныш, хе-хе, с*ка!

Мне неожиданно стало понятно, что именно здесь я смогу начать жизнь, без целительства. Тут я особенно никого не исцелял.

— Увлекусь восточной рефлексотерапией, — подумал я. — Точки я знаю… Буду именно, что лечить болячки, а не исцелять. Чтобы постепенно привыкали. Сильно снижу процент полного исцеления. И то… Это если припрёт…

Обратил внимание, что уже некоторое время киваю головой.

— Хм! — хмыкнул я и пройдя в «рабочий кабинет», сел за стол, взял карандаш и лист бумаги и написал заявление об увольнении.

— Переводом, — дописал я последнее слово, поставил дату и подписался.

— Хорошо подумал? — спросила Ирина Юрьевна. — Точно не медицинский?

— Там мои друзья, Ирина Юрьевна, товарищи. Мне, хотя бы, познакомиться с ними надо. А, кроме, как в институте, это сделать нигде не получится.

— Друзья-товарищи — дело наживное, — сказала она очень серьёзным тоном, глядя на меня с прищуром, словно целясь или переоценивая. Что-то в той схеме наших отношений пошло не так, как хотела она, и Ирина Юрьевна, похоже, размышляла: сразу меня придушить или чуть позже.

— Вы думаете? — удивился я и хмыкнул. — Но там-то я знаю кто друг, кто враг, а кто так. Пусть будет морская специальность.

— Хочешь в море работать? — Ирина скривилась.

Я покрутил головой.

— Не хочу. На берегу буду работать. Думаю, на кафедре остаться при институте. Закончу с отличием. Оборудование я знаю. Вот, на кафедре МАПП и останусь. У нас как раз один препод уходил, когда мы на пятом курсе были. Да, там видно будет.

— А каратэ? Ведь ТРУД уже у Жирикова…

— И слава богу! В институте отличный спортзал. Мы, помнится там и занимались, но уже после восемьдесят третьего, когда уже запрет на тренерство в уголовный кодекс добавили. Вечером там спортзал почти всегда пустой. Редко когда волейбольная, баскетбольная секции… Найду время. У нас как раз этот район не охвачен. А желающих очень много.

— А здесь? Ты же так хорошо начал…

Ирина Юрьевна скривилась, словно хотела заплакать.

— Я хорошо начал, кто-то продолжит. Основа задана, путь указан.

— Осенью ведь первая аттестация…

— На аттестацию приеду, — дёрнул я плечами. — Какие дела?

— А Япония?

— Что, Япония? — не понял я.

— Ну, — Ирина замялась. Она очень редко использовала это междометие.

— Сейчас ты Московский спортсмен, а станешь не Московским. Спорткомитет может отозвать заявку.

— Вы это серьёзно? — удивился я и расстроился. Вот и начался прямой шантаж. Дальше пойдут угрозы.

— Нет, конечно, — сказала Ирина и вздохнула. — Извини. Ты меня сильно расстроил. Плету, что не попадя.

— Кути-ва вазавай-но мото, — сказал я имея ввиду, что «изо рта исходит зло».

— Что это?

Я перевёл.

Ирина снова вздохнула.

— Так и есть. Извини.

— На всякий случай напомню, что титулы мне до одного места. Мне за державу обидно.

— Да-да… Помню-помню… Державе-то будешь помогать?

— Помогать буду. Служить пока не собираюсь. И без обид, пожалуйста.

Мы некоторое время смотрели друг другу в глаза. Потом вздохнул я.

— Любовь у меня там, Ирина Юрьевна. Я в той жизни с вашей службой её жизнь испортил. В этой не хочу.

— Светлана? — вскинула брови Ирина.

Я покрутил головой.

— Уже точно нет. Со Светланой хотел другим путём пойти, да, видимо, от судьбы не уйдёшь. А раз так, то не хочу, как в прошлый раз.

Ирина Юрьевна хмыкнула.

— Хм. Что-то не понимаю тебя. То говоришь — от судьбы не уйдёшь, а то — не хочу, как в прошлый раз…

— Парадокс, — пожал я плечами.

— Да-да… И опыт парадоксов друг. Ладно. Езжай. Учись, — Она посмотрела на меня с усмешкой и добавила. — Пока.

И это «пока» прозвучало слишком двояко. То ли она прощалась, то ли предупреждала, что мы ещё встретимся…

— Машину принимать будешь? Или мне её просто во дворе оставить?

— Просто оставь, — сказала Ирина и сев в свой Жигулёнок, добавила. — Украдут ещё. А машина особая.

— Пока, вроде, не украли, — усмехнулся я.

— Не украли, потому что охрана за тобой ездит. Пять попыток угона пресекли. Я тебе другую пришлю. Такую же, но другую.

— Хорошо. К машине я уже привык. Так и эту украдут, если ты говоришь, что уже пытались.

— По этой видно, что она другая. По звуку двигателя, по тому, как она дорогу держит. Знатоки видят. Специалисты переделывают обычные. У этих Жигулей зад прыгает и амортизаторы от груза в багажнике проседают, а на ухабах и на скорости легко пробиваются. А твоя — специальная машина.

— Да и ладно. Мне на ней не гонки устраивать ралли «Париж-Дакар».

— Что за ралли такие? Не слышала.

— По пустыням Африки машины…

Тут я понял, что ни разу за время пребывания в этом своём теле про ралли «Дакар» не слышал.

— Не гоняют ещё? — закончил я.

— Почему не гоняют? «Абиджан — Ницца». Не «Париж-Дакар». Во время прошлогодней гонки года французский мотогонщик Тьерри Сабин заблудился в Ливийской пустыне, южнее гор Тибести. Закрыли их, вроде бы. Слишком опасно.

— А… Ну, да. Этот Тьерри организует свои гонки «Париж-Дакар», — вспомнил я. — Потому, что эти закроют. В семьдесят девятом году лучшим на автомобилях будет французский экипаж на Лэнд Ровере. Зверь машина. Полноприводная. Себе такой хочу.

— Лэнд Ровер — это Великобритания? — спросила Ирина Юрьевна. — Рекомендуешь?

— А то! Зверь машина. А нельзя и мне такой? Я бы заплатил.

Я помнил, что эти Лэнд Роверы Рэндж Роверы производили до середины девяностых годов и показали они себя великолепно.

— У тебя есть столько валюты? — язвительно ухмыляясь, спросила Ирина.

— Валюты нет, но готов к краткосрочным валютным командировкам.

Ирина выпучила на меня глаза и прыснула со смеху. Отсмеявшись, сказала:

— У нас послы столько не зарабатывают.

— Но я же не посол. Я могу, за долю малую, вам счета иностранные за рубежом вскрыть. Процентов за десять от снятой с них суммы.

Ирина Юрьевна приоткрыла от удивления рот.

— Стоп, — сказала она. — Садись, поехали.

Сел. Поехали. Приехали. Предстал под светлые очи.

— Что ещё такое? — спросил, нахмурившись Юрий Владимирович, увидев нас с Ириной, зашедших к нему в кабинет.

— Здравствуйте, Юрий Владимирович, — сказал я. — Вот, попрощаться зашёл.

Андропов скривился.

— По телефону попрощались. Нет у меня на вас времени.

— Ты послушай, что он говорит! — сказала Ирина. — Повтори, что мне сказал.

Я повторил.

— Какие иностранные счета? — наконец-то отмерев, спросил Андропов, который в ступоре завис минуты на две.

— М-м-м… Помните ведь, что мы с Зарой, м-м-м, узнали номера счетов и другие реквизиты цыганской мафии?

Андропов нахмурился ещё больше.

— Хе-хе… — сказал я.

Я смотрел то Андропова, то на Ирину Юрьевну, и мне было смешно за ними наблюдать. Столько эмоций на обычно нейтральных лицах…

— Там было десять счетов в разных странах. И суммы на них были, мама дорогая. Чем они у вас занимаются? Кроме контрабанды наркотиков ещё и контрабандой оружия?

Андропов, почему-то, оглянулась по сторонам, а потом незнакомым голосом сказал:

— Тихо ты!

Меня словно кипятком ошпарили. Улыбка слезла с лица, как змеиная кожа.

И тут я понял, что попал. Пальцем в… в яблочко, или… Хм. Или из пистолета себе в ногу? Ткнул длинным носом в полотно, с нарисованным очагом, проколол дырку и увидел то, что видеть никто не должен.

— Ты же говорил, что ничего не помнил, — сухим тоном сказал Андропов.

— Вспомнил, — дёрнул я плечами.

— Ты, хм, понимаешь, что с такой информацией чужие долго не живут?

— Э-э-э… Какой же я чужой? — очень сильно удивился я. — Я самый, что ни на есть, свой.

— Был свой да весь вышел, — хмыкнув, сказал Юрий Владимирович. — Свои не говорят, всё, ребята, вы тут сидите сами в дерьме, а я пошёл.

— В каком дерьме? — опешил я.

— В таком, из какого мы страну вытаскиваем, — повысил тон голоса Андропов.

— Так, вроде, и я сижу там же и вытягиваю, — опешив от наезда, пояснил за себя я.

— Ты там же сидишь? — воскликнул, но не очень громко Андропов. — Как сыр в масле катаешься! Ему, видите ли, на встречу идут, а он кочевряжется. Тут играю, тут не играю, тут рыбу заворачивали… Закроем, нахрен, твоё каратэ!

Андропов был страшен. Он был спокоен, но от этого казался ещё страшнее.

— Уже показатели преступности по хулиганке и грабежам скакнули! Будет нам по окончании года! Легко думаешь⁈

— А вы что на меня орёте? — спросил я. — Это, что, я, что ли страну в это самое погрузил? Вы и погрузили! Вы погрузили вы и вытаскивайте. Или кто должен вытаскивать? Народ? Комсомольцы, пионеры? Александры Матросовы? Подвиг вам подавай⁈ В дерьме вы сидите? А кто вас посадил? Я? Или ваши кормчие, которым вы хлопали продолжительными аплодисментами? Я ведь чего прошу. Дайте мне вырасти! Дайте друзьями обрасти и путь выбрать, а вы мне что шьёте? Пятьдесят восьмую прим? Смотри, как ты, какой патриот выискался! А сами себя врагом народа не ощущаете? Мне, между прочим, семнадцать лет. Я ещё ничего такого и натворить не успел. В отличие от некоторых.

Он меня так разозлил, что я, чуть было, не «нашпиговал» его синей хренью «во все дыры». И Юрий Владимирович что-то увидел в моих глазах. Угрозу? Решимость?

Я стоял напротив Андропова, как петух, готовый накинуться и заклевать насмерть.

— Тихо вы, горячие финские парни, — сказала Ирина Юрьевна, чуть повысив тон. — Ты, Миша, сбавь обороты. Соответствуй заявленным семнадцати годам. И ты, отец, что такое говоришь? Кто чужой? Михаил? Да, если не он, то кто? На кого положиться, как не на него? Прав он. Я послушала его аргументы. Рассуждает разумно. У него с той жизни обязательства остались. Хочет с ними сначала разобраться. А помогать он не отказывается. Вот и про счета рассказал… Правда, хм… Не те это счета, Миша, которые вскрыть можно. А вот тему ты правильную поднял. Есть конкретные предложения?

Я быстро восстановил дыхание и сердцебиение, а вот Андропов стоял красно-малиновый и хватал воздух ртом.

Подойдя ближе, взял его за руку и отвёл к креслу, куда усадил. Десять минут они молчали, а я, продолжая держать Юрия Владимировича за руку, рассказывал пришедший мне сегодня в голову бизнес-план.

[1] Закрытый город в Пензенской области России. Ныне — Заречный.

Глава 19

— Ты совсем вернулся? — продолжая тихо шмыгать носом и вытирать его платком, спросила меня мама уже в пятый раз.

— Слушай, Надежда, ну, сколько можно? — собрав брови на переносице, спросил отец. — Ты что мокроту разводишь? И так в квартире сыро от тумана. Приехал и приехал! Правильно сделал. Мы бы туда не поехали всё равно. Тут и твои родители, и мои родичи. Вместе мы как-то выживем, а там? И что, что там дом с участком? Здесь тоже можно дачу взять. Но кто на ней работать будет?

— Не нужна нам дача. Мне и маминого огорода хватает, — сказала мама. — Весной посади картошку, осенью убери. Сейчас ещё Миша с Ириной выросли. Раньше, хоть ездили в Губерово, помогали. А как мама сейчас одна будет справляться? Дед-то продолжает пить!

Последние слова она обратила мне и даже с некоторым упрёком.

— Фирма алкоголизм не лечит, — сказал я улыбаясь. — Се болезнь нервическая и нам не доступная. Всё в руках господа.

Мама фыркнула и улыбнулась.

— И где такого нахватался?

— Да отец Фёдор по старославянски чешет, аки сам Филарет.

Был вечер. Прилетел вечерним рейсом. Я сидел на своей «Ладоге» и трогал её рельефную поверхность покрытия ладонью. На ткани имелся какой-то сложный витиеватый рисунок, выполненный разноцветными нитками в жёлто-оранжево-коричневых тонах. Очень хорошо подходившему к нашему ярко-жёлтому полу и паласу, тоже желто-оранжево-осеннего цвета.

Рассказывая о том, как жил в Москве и как ездил на Бикин и почему скоропостижно удрал из отчего дома, я расхаживал по комнате и рассматривал комнату-зал, свою аппаратуру, новую хрустальную люстру, которую, я знал из прошлой жизни, мама купила на накопленные деньги по очень большой цене. А отцу сказала, что на премию и задёшево. Она потихоньку подкапливала денежки после того, как отец в запале ссоры сказал, что если она не уживётся с его роднёй, то он её оставит. Родня, де, ему дороже. Потом-то он извинялся и убеждал, что никогда нас не бросит, но мама была умная женщина и деньги на всякий случай копила. А они так и прожили вместе, пока смерть отца не разлучила их.

— Что, тесновато дома? — спросил, хмыкнув, отец, правильно растолковав мои взгляды. — Ну… Чем богаты…

— Нормально, пап. Мне-то что? Поспал, на учёбу, в спортзал и снова поспал.

— А как же твой московский медицинский? — спросила мама.

— В Дальрыбвтуз пойду поступать на машины и аппараты, — сказал я торжественным тоном.

— Да, что ты⁈ — воскликнула мама и всплеснула руками. — Вот молодец! Зачем тебе эта медицина? Ты и так… Мастак людей лечить.

Они оба сидели в креслах, с тканевым покрытием примерно тоже такого же цвета, как и Ладога. Я когда рассказывал, ходил по комнате перед ними, теперь сидел на диване. Напротив меня молча моргал какими-то картинками чёрно-белый телевизор, стоявший на тонких кругло-конических ножках у балконной двери. Что-то про совхозы-колхозы показывали. Битва за будущий урожай начиналась с подготовки закромов Родины, то-бишь — хранилищ. По выражению лиц рапортующих мужчин в костюмах и галстуках, в сельском хозяйстве всё было в ажуре. Нам только давай, говорили воодушевлённые лица. Хе-хе… Ну-ну…

— С таким аттестатом поступишь, — сказала мама.

Она снова взяла лист аттестата и посмотрела на отметки.

— Надо же. Никогда бы не подумала, — сказала она и снова всхлипнула.

— Ну, вот опять, — воскликнул папа и, всплеснув руками и поднявшись с кресла, шагнул к телевизору и, повернув рукоятку, включил звук.

— … тысяч тонн, — сказал диктор, наконец-то оторвавшись от бумажки.

— Переходим к новостям спорта, — сказала дикторша.

— Тебе интересно? — спросил отец.

Я пожал плечами.

— Пойду лучше американцев послушаю.

— В середине июня ожидается приезд в столицу СССР город Москва боксёра Мохамеда Али, известного своими антивоенными публичными выступлениями. Всемиро-известный боксёр посетит Московский институт физкультуры, проведёт дружеские встречи с советскими боксёрами. Намечена встреча с генеральным секретарём ЦК КПСС СССР Леонидом Ильичом Брежневым. Мохамед Али…

Я щёлкнул кнопкой выключения телевизора.

— Ну, вот. Был бы в Москве, встретился бы с этим знаменитым боксёром.

— Да-а-а, — подумал я. — Интересно было бы с ним встретиться, но, умерла, так умерла. Когда он ещё приедет, а у меня здесь дел по горло.

Прозвучала знакомая музыка, предвещавшая радиопередачу, и сквозь помехи раздался гнусаво-бодрый голос американского диктора.

— Здравствуйте. Это Голос Америки из Вашингтона. В июне состоится встреча Александра Солженицына в Гарварде. Источники сообщают, что выступление известного советского диссидента произведёт серьёзный резонанс в мировом сообществе. Следите за эфиром.

— Вот сука, — сказал я.

— Ты про Солженицына?

— Ну, а про кого? Надо же как совпало и фамилия, и нутро…

— Хм. Никогда не думала об этом. А ты читал, разве?

— Читал. Ирина Юрьевна давала.

Не соврал. Просил её раздобыть что-нибудь, и она приносила. Потом обсуждали.

— Из-за судебных процессов над советскими диссидентами в Соединённых Штатах Америки развернулась активная дискуссия, которая переросла в яркие критические заявления. Специалисты-аналитики высказывают о них своё мнение. Слушайте анализ в завтрашней передачи в это же время.

— Ты бы потише сделал, — крикнула мама. — Соседям слышно. Валентина мне говорила.

Звук убавился.

— Между Вьетнамом и Камбоджей нарастает напряжённость.

— Ещё, пожалуйста, тише, Вася, — попросила мама.

Звук радиоприёмника почти пропал, но сквозь шум помех, что-то гундел про ограничения стратегических вооружений.

— И как тебе Солженицын?

— Да, дребедень полная, — скривился я.

— Почему? — удивилась мама, вскинув зауженные рейсфедером брови.

— Во-первых, он совсем не писатель, а во-вторых, врёт, как сивый мерин. Я же говорю, соответствует фамилии полностью.

— В чём? — требовательно спросила мама. — Нельзя так. Сказал «а», говори «бэ».

Я поковырялся в памяти.

— Он сильно преувеличил численость репрессированных в Сталипнских чистках. К осуждённым по политическим статьям приплюсовал и осужденных по уголовным и экономическим преступлениям. Цифра в шестьдесят миллионов жертв ГУЛАГа, сильно завышена по сравнению с официальными архивными данными. И вообще, он слишком вольно относится к цифрам репрессированных. По его словам в тридцатых годах уничтожена четверть Ленинграда, а там, между прочим, проживало два с половиной миллиона человек. Четверть — это больше шестиста тысяч. И так любые цифры.

Я посмотрел на маму.

— Всё? — спросила она.

Я вздохнул.

— Он оправдывает Власовцев, называя их борцами с тиранией, оправдывает предательство Родины и преуменьшает подвиг советского народа в победе над фашизмом. Мало?

— Ну-у-у… Его можно понять. Его репрессировали.

— Знаешь, за что?

— За что?

—. Его арестовали в феврале сорок пятого года на фронте, обвинив в антисоветской пропаганде и попытке создать нелегальную организацию. Он переписывался со школьным другом Николаем Виткевичем. Тот тоже был в это время на фронте. В письмах они использовали резкие и критические высказывания в адрес Иосифа Сталина, называя его «паханом» и обвиняя в искажении идей ленинизма. Были оба арестованы и получила лагерные сроки по обвинению в создании антисоветской организации. Позже, кстати, Виткевич заявлял, что на следствии Солженицын дал на него и других знакомых избыточные показания, что отразилось на их судьбе. Но, знаешь, что меня больше всего изумляет в этой истории?

— Что?

— В сорок пятом году, мам! На фронте! Они точно знали, что их посадят. Цензура! Они знали про цензуру. Они не хотели погибнуть в конце войны. Что там десять лет лагерей по сравнению со смертью? И они ведь оба выжили. Несмотря на жуткие условия, о которых пишет Солженицын.

— И оба доживут до развала СССР, — мог добавить я, но не добавил.

— Как-то так, — пожал я плечами.

Мама молчала, призадумавшись. А я подумал, что она вспомнила своего отца-моего деда, тоже «присевшего» на пару лет за чужую растрату и реабилитированному по вновь открывшимся обстоятельствам. Нашли настоящего расхитителя, хм, социалистической собственности. Пил дед тогда сильно… Как и сейчас, да… А работал бухгалтером в совхозе. Кто-то ключи от сейфа у дела и позаимствовал. А потом и деньги схитил. Вот так вот бывает. Водка — козёл!

— Надо самой почитать. А ты откуда взял другие цифры? Ирина Юрьевна дала?

— Ага, — кивнул я головой.

— М-м-м… дело в том, что официальные цифры репрессированных не публиковали. Где бы их взял писатель. Хоть Солженицын, хоть другой кто? И как писатель он имеет право на гиперболы.

— И оправдывать власовцев и предателей? — хмыкнул я.

— Война — страшная штука, — сказал, появившийся в дверях отец. — А человек слаб.

— Это понятно, — сказал я несколько более пренебрежительным тоном чуть хотел.

Брови у отца шевельнулись

— Извини, пап. Хотел сказать, что не это имел ввиду.

— А что? — расслабился, напрягшийся от хамства сына, отец.

— Солженицын — враг государства и не скрывает этого. И реальный враг народа. Ведь он порочит, умоляет его подвиг. Ты сказал, что война — страшная вещь. Тогда тем более надо возвышать тех, кто, не смотря ни на что, выстоял. Он не любит русских.

Отец с мамой переглянулись.

— Ты только не говори так больше никому, — сказал папа.

— Русские у нас, папа, это те, кто живут в России. Это и узбеки, и грузины. Они живут по-русски, говорят по-русски, думают по-русски, значит они русские.

— Русские грузины? — усмехнувшись, спросил папа. — Оригинальная трактовка советского человека.

— Не было бы русских и СССР бы не было, — сказал я, пожав плечами.

Для меня это было очевидно. Для родителей — нет. Поэтому они лишь улыбнулись. Было ещё не поздно, тем более, что июньская ночь ещё не началась. Я поужинал и вышел во двор, надеясь, что кого-то там встречу. Встретил, чо.

— Привет, Шелест, — поздоровался Валерка Гребенников.

— Привет, Гребенников, — поздоровался я.

Валерка удивлённо поднял одну бровь, а другую опустил, раздумывая над моими словами. По фамилии я его обычно не называл. Либо по имени, либо по прозвищу.

— Где был? Тебя тут искали.

— В Париж по делу срочно вызывали, — серьёзным тоном сказал я. — Ещё раз позаботишься о моей судьбе без моего на то согласия печень отомрёт.

Я посмотрел ему в глаза.

— Веришь?

Валерка улыбнулся, но взгляд спрятал. Но я знал, что его легче убить, чем заставить его подчиниться.

— Удивительный типус, — подумал я. — Да и пофиг. Он, в принципе, не злой и, по большому счёту, безобидный. Пыжится, щёки дует, кулаки сжимает, но что он мне сейчас? Я его и в той жизни с восьмого класса перестал бояться ибо вырос и окреп, а точнее, самбо подняло меня гораздо выше Валерки по силе. Да и учился я лучше его. А сейчас и подавно. Из-за этого он и дёргается. Завидует.

— Слышь, Валерка, не надо никому звонить, хорошо? Света мне никто и звать её никак. Хочешь, зови её в гости на чай или кофе с коньяком и с соответствующими последствиями. Мне от этого ни холодно, ни жарко.

— А что так? — удивился Валерка и посмотрев мне в глаза прищурил левый глаз.

Не поверил и проверяет по глазам.

— Не твоё дело, Валер. Что ты как Маврикиевна с Авдотьей Никитичной? Других тем поговорить нет? Чем школа живёт, рассказал бы лучше.

— Да, чем она может жить? Экзаменами. Как ты умудрился их сдать? Помогли, что ли?

— Да, нет… Что там их сдавать? Домашние задания надо было выполнять, а не списывать. Вот и весь секрет.

— У меня память плохая, — буркнул Валерка, вздыхая. — Ни мать, ни отец не учились толком.

Я знал, что ого отец дядя Миша всю жизнь проработал в морях промрабочим. Мать где-то то ли мыла, то ли поварила.

— Музыка новая есть? — спросил он.

— Записи своих песен привёз. Оркестровые.

— То есть, оркестровые? — не понял Грек.

— Ну… С моим голосом, но с чужой оркестровкой. Приглашали музыкантов разных. Из «Весёлых ребят», «Лейся песня»… Просто с улицы…

— Хрена себе! И что за песни?

— Разные. Новая волна, в основном.

— Что за новая волна? — не понял Валерка.

— Дэвида Боуи слышал?

Валерка даже как-то испуганно отрицательно покрутил головой.

— Ну, ты даёшь! — деланно удивился я. — Лоу, Хироуз… Не слышал? Альбомы семьдесят седьмого года… А Сэкс Пистолс?

— Чо? Сэкс Пистолс? Это что за ужас?

— Ладно, — отмахнулся я. — Всё равно в нашем случае все их стили — весьма условны.

— Хм! Весьма условны… Ничего себе ты выражаться стал! Почему условны?

— Как почему? Потому, что рок по-русски, это не то, что рок по-английски. Хотя… Завтра приходи, поставлю, послушаешь, что получилось. Мы в доме Радио писали.

Валерка посмотрел восхищённо.

— Ну, ты вааще!

Он покрутил головой.

— Пошли сейчас.

— Не… Это громко слушать надо.

— У меня наушники есть.

— У меня тоже есть. Завтра, Валера. Завтра. Дай мне отдышаться. Я только из аэропорта.

— Ты, и вправду улетал, что ли? — опешил Валерка. — Мы же позавчера виделись.

— Говорю же, срочный вызов в Кремль.

— Шутишь? — не зная верить или нет, спросил Валерка.

— На соревнования по каратэ в Японию улетаю в июле. Вдруг возникли нюансы с визой. Разрешились.

— Разрешились… Нюансы с визой. Странный ты какой-то стал, Шелест.

— Взрослеем, Гребенников, — хмыкнул я. — Взрослеем. И ты давай, не задерживайся в развитии.

Сверху, от школьного спортзала донёсся крик «кия».

— О! А я и забыл, что там сейчас Жлобинский тренирует, — подумал я.

— Ты тоже так орёшь? — осклабившись в улыбке, спросил Валерка.

— Могу, — пожал плечами я и подумал, что я мало уделяю внимания этому элементу, а в ката он необходим. Без него оценку сильно снизят. Хм. Это я вовремя приехал.

— Пошли, отмутузишь его, — сказал Грек. — А я посмотрю.

— Дурак, что ли? — искренне озадачившись этим вопросом, спросил я. — Это — Жлобинский. Мой друг, товарищ и брат. Давай лучше я тебя отмутужу, а ты посмотришь.

— Да, чо ты, чо ты? — продолжая лыбиться, отработал назад Валерка. — А ты меня тогда здорово подловил. В печень — бац. Я и не заметил когда ты успел. Думал, что сдохну. Ну, у тебя и скорость! А потом… Ты точки знаешь, да? Куда-то нажал, и у меня прошло.

Не стал убеждать Валерку, что я его не бил. Вышлм ешё пацаны: Юрка Власов из того же подъезда, что и Валерка, Сашка Лысенко из одиннадцатого, соседнего дома. Они оба были младше нас на год. Вышел Серёга Громов, Андрюха Тиханов. Эти были на год старше. Громов учился в Политехе и готовился к сессии, Тиханов уходил в армию. Ждал какого-то «покупателя». Он был высокий верзила, спортивный, будет служить в ДШБ и попадёт в Афган. И, слава богу, выживет. Сашка Витрюк уже служил.

Решили перейти на скамейки у одиннадцатого дома. Там с ними было получше. И к гитаре тоже тамошние нижние окна были лояльны. Гитару принёс Громов.

— Ну, ка… Изобрази ка, что-нибудь новенькое, — сказал он.

Вздохнул.

— Вы хочете песен?

— Ага, — кивнули одновременно Андрюха и Серёга. Оба были высокие дылды, и улыбками походили из «двоих из ларца», только те были совсем придурковатые, а эти прикалывались.

— Что-нибудь какое? Грустное? Весёлое? — спросил я.

— Грустное, — сказал Громов.

— Весёлое, — сказал Тиханов.

— Хм, — сказал я и начал перебор струн.

— Если, умолкли песни, слова и думы не те…[1]

Мысли, плетьми повисли,

Темно и грустно от стен

Когда застрял я на пол пути,

И даже цель не видна,

Мне помогает себя найти

Лишь она…

Пой, моя гитара пой.

Как люблю я голос твой.

Дальние дали, мы с тобой видали

И всегда-а-а ты была со мной.

Дело осточертело,

Устал от вечной возни.

Рядом идут парадом

Пустынные сонные дни.

Когда уже надоело все,

Когда сломался и скис

Беру я ту, что меня спасет

От тоски

Пой, моя гитара пой.

Как люблю я голос твой.

Дальние дали, мы с тобой видали

И всегда-а-а ты была со мной.

Ты была со мной….

Ты была со мной….

Ты была со мной….

— Сука! Как ты так можешь? — спросил Андрюха. — Я чуть не прослезился.

— Да, чо ты? Весёлая песня! Гы-гы, — пошутил Громов.

— Дашь переписать аккорды? — сказал Андрюха.

— Я тебе кассету дам с песнями. С собой в армейку возьмёшь. ТЫ же в ДШБ идёшь?

— Откуда знаешь?

— Валерка сказал, — н е моргнув глазом соврал я.

Грек аж задохнулся от неожиданности, но промолчал.

— А? Ну, да… Набирают лосей с таким здоровьем, как у меня, — сказал Андрюха.

— Ты там аккуратнее в Афганистане, — тихо сказал я.

— В каком Афганистане? — спросил Андрюха.

— В Афганском Афганистане, — сказал я и начал проигрыш весёлой песни.

— У прилавка шум и гам, и суета, и толчея[2]

Всюду грязь и рыбья чешуя

Попивают пиво

Свежего разлива

Рядышком такие же как я

Пена через край и кружки весело звенят в руках

Бабушка в плаще и в синяках

Допивает пиво

И косит игриво

Завлекая старика в очках

Облезлые стены

Опухшие лица мозги животы

Под хлопьями пены

Навеки уснули дела и мечты

Жизнь повернулась спиной

В пивной

Справа двое мужиков стоят уже давным-давно

Им плевать, что не разрешено

Запивают пивом свежего разлива

Мутное багровое вино

Слева громко кашляет, сморкается седой толстяк

Слышу я как легкие свистят

Окунает в пиво

Нос-большую сливу

Для него пять кружечек пустяк

Облезлые стены

Опухшие лица мозги животы

Под хлопьями пены

Навеки уснули дела и мечты

Жизнь повернулась спиной

В пивной

Дым от сигарет столбом и люди словно в облаках

Завтра будет видно, а пока

Попивает пиво

Свежего разлива

Рядышком зеленая тоска

Рядышком зеленая тоска

Рядышком зеленая тоска.

Пацаны ржали, как кони.

— Ну, ты, Мишка, выдал, — сказал вытирая слёзы, первым успокоившийся Громов. — Окунает в пиво нос большую сливу…

Тиханов снова заржал. Власов Юрка начал икать. Я знал, что о ни с Сашкой Лысенко уже курнули. Дурь потихоньку и незаметно заползала в наш двор. В то время об этом я ещё не знал. Теперь знаю. Знаю, чем эти обормоты закончат. Хоть сейчас их самих кончай. Да-а-а…

— Ладно вам ржать, — надоело мне. — Следующая песня[3] .

«Одиночество» все встретили молча. Громов чесал пальцем висок, Тиханов крутил и качал головой, Валерка как поднял брови во время первой песни, так и сидел. Только глазами похлопывал. Влас и Лысый хихикали.

«Ах, какие ножки» — произвели фурор, только Валерка, почему-то надулся и, сказав всем пока, ушёл.

— Ты мне кассету с этими песнями дашь? — спросил Андрюха.

— Ага, — сказал я и продолжил наяривать Юрия Лозу.

У меня, действительно, была такая кассета. Я, в конце концов, решил, что не стоит «сваливать» песни разных авторов в одну кучу. И разнёс их по разным «кучкам». Так их и записали.

«Плот» зашёл на ура и ребята попросили спеть его ещё раз.

Так и сидели, пока не стемнело. А темнело в июне поздно. А у всех завтра был понедельник и куча дел.

[1]https://rutube.ru/video/6be1ea408713f96ebe3dd1559c01b9bc/?r=plwd

[2]https://rutube.ru/video/c2e39aea9843102a66cedea326a3feda/?r=plwd

[3]https://rutube.ru/video/f54ccf8f3a35c44319901432eed85c00/?r=plwd

Глава 20

Утром я выкатил из гаража свой мотоцикл и поехал в «Труд». Николай Иванович Голуб встретил меня сначала с «распростёртыми объятиями», то есть — очень радушно и радостно, но потом скис.

— Э-э-э… Ты же знаешь, Михаил, что в игровом зале сейчас Жириков тренирует. Занял все пустые часы. Сто пятьдесят человек у него в трёх группах.

— Да, я не претендую, — махнул я рукой. — В Дальрыбвтузе зал возьму.

— Там «Буревестник» хозяйничает. Под ними все студенческие соревнования.

— У нас там будет не студенческая команда, а всенародная, хм, под эгидой добровольного спортивного общества «Трудовые резервы». Между прочим, рассматривается вопрос передачи «Буревестника» ВЦСПС.

Голуб покрутил головой.

— Не выйдет ничего. Давно уже ВЦСПС пытается забрать «Буревестник», да только Министерство образования против. Они за счёт выделяемых денег спортзалы ремонтируют. Ну, и отчитываются о культмассовой работе.

— Нам по барабану, — махнул я рукой. — Главное — сейчас спортзал отожмём и хрен они нас оттуда выживут. А Буревестник только Политехом и живёт.

— Дальрыбвтуз к Дальрыбе относится. Вернее, к министерству рыбного хозяйства. Они платят деньги и заказывают музыку.

Я знал эти нюансы, на них и сыграл, договорившись с помощью Ирины в минрыбхозе о создании в Калининграде, Астрахани и Владивостоке с помощью ДСО «Труд» секций самбо-каратэ на базе рыбных институтов. Хватило одного звонка из «комитета» и письма из Комитета по физической культуре и спорту при Совете Министров СССР.

Почему я и задержался в Москве и вернулся домой последним рейсом. На письме красовалась гербовая печать. Министр, глядя мне в лицо и не глядя на листок, размашисто написал: «Не возражаю. В приказ срочно!», расписался, поставил дату и вернул. Он даже секретаря из кабинета удалил и только потом принял от меня письмо, хе-хе, из «спорткомитета».

— Зарегистрируйте, и ждите приказ. Я распоряжусь. Удачи, молодой человек, в начинании. Правильное дело затеяли

Я так и сделал. Меня по приказанию Юрия Владимировича, всё-таки, оформили в штат и отправили в долгосрочную командировку «учиться, учиться и учиться».

Теперь у меня на руках была выписка из приказа министерства рыбного хозяйства. Хороший приказ. Я сам набирал его на пишущей машинке у себя дома. Секретарь перепечатала текст почти слово в слово.

— Годный приказ, — прочитав гербовую бумагу, сказал директор спорткомплекса «Труд» и по совместительству председатель краевого ДСО «Трудовые резервы». — Тогда — вперёд. Только заявление о приёме на работу сначала напиши.

Я написал. В бывший «свой» кабинет, даже не поднялся. Зачем? Идём своим путём. Чему-то учить Жирикова я не собирался. Откровенно говоря, я не знал его потенциал. Он не раскрылся в тот раз. Но даже если он будет готовить только шотоканистов — и пусть готовит. Методика боевого самбо расставит всё на свои места. Они скоро почувствуют разницу. Или не почувствуют? Да, всё равно. Главное — двигаться.

Баляевский корпус Дальрыбвтуза распахнул стеклянные двери и встретил, как родного. Стекло и бетон. Много стекла и немного бетона. Пять этажей. Вход начинается с пристройки из метало-стеклянной конструкции. Всё ещё почти новое. Окна в кабинетах и аудиториях большие с деревянными рамами через которые зимой сквозило, да. Сильно сквозило. Заклеивали их тряпичными лентами и закрашивали наглухо. Северо-западный ветер, однако, на Баляева дул так, что шубы заворачивало. Вернее, пальто граждан и гражданок и шинели у курсантов. В шубах мал кто ходил. Дети только. В цигейковых, а основном. У меня в детстве была бурундучья.

— Помню-помню, — подумал я. — как народ на трамвайной остановке ветром катало по голому, бесснежному асфальту. Хорошо, что вход в институт развернут «лицом» точно на запад. Зато дорога от остановки до корпуса превращалась в схватку с воздушной стихией. Путь к знаниям был труден.

Но сейчас лето и ветер дует с юго-востока и тянет с моря туман и морось. Июнь во Владивостоке, однако! Такая вокруг ветреная морось, что автомобилистам приходится включать дворники, как при дожде. Но я на мотоцикле. Весь в коже. Правда, штаны и куртка-косуха, хоть и кожаные, но обычные, а не комбинезон, но с клёпками. Высокие кожаные ботинки. Через плечо кожаный непромокаемый портфель. Всё — индивидуальный пошив. По моим эскизам шили цыганские скорняки-обувщики-сапожники. Любой каприз за мои деньги. Я уже понял, что любые вещи лучше заказать у цыган. У них в Подмосковье оборудованы свои цеха по любому производственному профилю. Думаю, они бы и самолёт собрали, если бы кто попросил. Или танк… В сарайчике…

Поднимаюсь на третий этаж в приёмную ректора. На лестнице и в коридоре, на меня оглядываются студенты и студентки. Шепчутся, оглядываются и призывают оглянуться других. Иду мимо, улыбаюсь.

— Здравствуйте, — здороваюсь с секретаршей входя в приёмную. — Мы договаривались о встрече с Виктором Петровичем.

Ректором в институте Виктор Петрович Олейник. И долго будет ректором. По конец восьмидесятых.

— Вы кто? — удивилась девушка. — Нам звонили из спортивной федерации. Шелест…

— Я — Шелест, — сказал я.

— Но вы…

Она показала на меня рукой, но не смогла найти подходящие слова.

— На улице морось, а я на мотоцикле. Разрешите передать обещанный документ?

— Передавайте, — нерешительно сказала секретарь.

Положив мокрый шлем на стул, расстегнул портфель и достал сухое «вафельное» полотенце и, вытерев им руки, достал красную дерматиновую папку с вложенным в неё приказом. Положил папку на стол.

Секретарша некоторое время переводила взгляд с папки на меня и обратно, а потом словно проснулась. Медленно открыла папку и посмотрела на приказ так, словно ожидала увидеть в нём собственный смертный приговор. Пробежав документ взглядом, она нахмурилась.

— То есть, вы, всё-таки, — Шелест?

— Михаил Васильевич, — добавил я и, достав паспорт, положил его на стол.

Паспорт пролистали до последней страницы.

— Не женат, — сказал я. — Пока ещё.

Девушка вспыхнула лицом, схватила папку и с моим паспортом метнулась в кабинет ректора.

Через минуту из двери выглянул ректор. Окинув меня взглядом, он сказал:

— Заходите, молодой человек. Побеседуем.

— Я несколько мокроват, — извиняющимся тоном сказал я.

— Мы все мокроваты, — хмыкнул Виктор Петрович. — Сам только что вернулся. Что под зонтом, что без зонта… Со всех сторон летит. Правда, я был в плаще.

— А-а-а… Он на общественном транспорте передвигается! — подумал я. — Служебная машина не положена. Личной нет.

— На мотоцикле плохо в плаще.

На ректоре был тёмно-серый костюм-тройка, белая рубашка, однотонный, в цвет костюма галстук. Лоб высокий, ранняя седина, лицо слегка набрякшее, словно человек вчера отмечал праздник. Да и лёгкое амбре, приправленное одеколоном.

— Хм, не помню, чтобы он пил, — подумал я. — Хотя… Нужен он мне был в студенческие годы?

— Мне вчера звонили из министерства и сказали, что вы, кхм, из Москвы.

— Да, я прописан там, и там оканчивал школу, но родители у меня здесь и жил я здесь. Так получилось… Бабушкино наследство пришлось принять. Дом в Переделкино. Вот так и стал москвичом. Случайно, можно сказать. Но жить буду здесь и поступать буду в ваш институт.

— Да? — удивился Олейник. — Даже так? Хм! Вы после службы в армии?

— Мне семнадцать лет, — скромно улыбнувшись, сказал я.

— Хм! Мне вас представили иначе. Ну, да ладно. В этом году поступаете? Какой балл в аттестате? Вы школу в том году окончили? Не поступили? Вторая попытка?

Он обстрелял меня вопросами и внимательно ждал, что я отвечу. Мы пока стояли. Наверное, Виктор Петрович ждал, когда с меня стечёт, и стул не предлагал.

— Сдал экзамены экстерном. Аттестат пятёрошный. Золотая медаль.

Я нырнул в портфель и, вынув ещё одну папку со своими документами, передал её ректору.

Виктор Петрович взял папку, открыл и глядя на лежащий сверху аттестат, в задумчивости пошёл за свой стол, сел и, видимо машинально, показал мне на стул перед собой. Я положил на стул вынутое из портфеля полотенце и сел. Виктор Петрович хмыкнул.

— Вы предусмотрительны не по годам. Отец военный?

— Радиомеханик в портофлоте.

— Понятно. Действительно, отличный аттестат. Экстерном, говорите?

Я кивнул.

— На какой факультет подаёте документы? Специальность?

— Механический. Машины-аппараты.

— Хм. Почему не остались в Москве? С таким аттестатом…

— Море люблю, — коротко ответил я.

— Хм. Так вы, м-м-м, как я понимаю, собираетесь совмещать учёбу с ведением секции? У вас есть соответствующий опыт, квалификация?

Вынул из портфеля все свои спортивные документы: разрядную книжку, удостоверение инструктора, грамоту за чемпионство.

— Хм! Внушительный арсенал. И вы собираетесь тренировать в нашем зале не только студентов?

— Не только, — кивнул я. — Будем укреплять граждан-защитников Родины.

— Понятно тогда почему министерство разрешило.

Ректор задумчиво постучал по столу пальцами и посмотрел через стекло на погружённый в дождливую дымку Владивосток: улицу Луговая по которой катились автомобили, еле видимые дома, взбирающиеся по противоположной сопке вдоль улицы Жигура. На стоящую рядом с автобусной остановкой жёлтую бочку с пивом.

— Ремонт в спортзале в этом году мы не собираемся делать, — сказал ректор, тяжело сглотнув слюну. — Вы когда хотите приступить к тренировкам и что вам для этого надо?

— Только зал, маты, может быть атлетические мячи. Но не обязательно. Мы, в основном, работаем с телом.

— Ну да, ну да… Самбо — это же борьба, а боевое самбо — это ещё и бокс, как мне объяснили.

— Что-то типа, — покивал я. — А начать… Я бы уже сегодня начал. Вечером.

— Да? — удивился Виктор Петрович. — С корабля на бал? Тогда пойдёмте знакомиться с коллективом кафедры физической культуры.

Прошли по коридору дальше от «парадной» лестницы, спустились по другой до первого этажа и перешли по переходу в другой корпус, где находились спортивный и актовый залы, военная кафедра.

Зайдя в спортзал, Виктор Петрович первым делом о чём-то тихо переговорил с крепкого телосложением женщиной в спортивном костюме. Она недовольно скривилась и вышла. Мы, студенты, называли эту преподавательницу «мужичка». За её телосложение сначала, а потом на Шикотане она оказалась «своим парнем». Даже в драках против, ненавистных нам, Калининградцев участвовала. Что-то мы с ними не уживались. Амбиции, да-а-а… Гордыня… Юношеский максимализм…

«Познакомились» с преподавателями, с завкафедрой физкультуры. Всех их знал хорошо.

— Чемпион СССР? КМС по самбо? — уточнила завкафедрой. — Будешь учиться у нас?

— Будет, будет, — кивнул головой ректор.

— Нам такие студенты нужны. Баскетбол? Волейбол? Легкая атлетика?

— Кроссы бегаю неплохо. Волейбол — да. Прыгаю высоко.

— Отлично. Посмотрим-посмотрим…

— Вы, Валентина Сергеевна, предупредите коллег. Уже сегодня секция начинает работать. На вахте, я распоряжусь, ключи будут давать.

— Со скольки собираетесь заниматься?

— С семи вечера. Ежедневно.

— Летом вечером вообще нет никого. Во время учёбы иногда волейбол-баскетбол тренировки. Зимой легкоатлеты тренируются.

— Думаю, мы найдём консенсус, — сказал я.

— Что найдём? — спросила Валентина Сергеевна.

— Согласие.

Завкафедрой физкультуры переглянулась с ректором. Виктор Петрович сказал:

— Согласие — есть продукт непротивления сторон.

Олейник хоть и был ректором, но когда-то давно окончил факультет судовождения и поработал какое-то время штурманом и капитаном на рыбодобывающем флоте. П оэтому я не удивился его, хм, эрудиции, а кивнув, согласился.

— Точно.

— Нормальный дядька, — подумал я. — Надо будет познакомиться с ним ближе.

— Ну, и ладненько, — сказал ректор, потерев ладони. — Вы тут присматривайтесь, Михаил, а я к себе.

— Да-а-а… Пивка и я бы сейчас выпил. Но за рулём, так за рулём.

Надо было ставить мотоцикл в гараж и ехать в аэропорт за машиной.

— Жаль, что меня не двое, — подумал я со вздохом.

Машину прислали не ту же самую и без телефона, но на месте бардачка, куда я сразу посмотрел, стояло нечто, похожее на воздухонагнетательный нагревательный прибор. Этакая коробка с прорезями для воздуха. На нём было написано: «Прохлада-1».

— Чего? — не понял я, но вдруг сердце у меня учащённо забилось в предвкушении чуда. И это оказалось оно, — чудо-чудное. Кондиционер!

Я простил Ирине Юрьевне и Юрию Владимировичу всё. Даже то, что меня записали в штат «фирмы» фактически без моей воли. Нет, я думал о том, чтобы начать служить уже сейчас. Всё равно хрен от них отделаешься. Будешь бегать как бобик за палкой за просто так. А сейчас хоть «срок» будет капать и зарплата. Выслуга лет, мать её ети. Но без моего согласия? Абидно, слушай…

Кондиционер дул даже на стекла и это меня совсем умилило. Поэтому к Дальрыбвтузу я приехал в благожелательном настроении и гораздо раньше семи. Однако, в спортзале никого не было, только в преподавательской сидела крепкая женщина. Её тоже звали Валентина, только не Сергеевна, а Петровна.

— О! — обрадовалась она. — Хорошо, что ты рано пришёл. Раз ты наш, то я на тебя всё и оставляю. Там ребята в настольный теннис играют. Вот студенческий. Они взяли две сетки и четыре ракетки с шариками. Шарики тоже заберёшь. Дефицит.

— Какой же они дефицит? — спросил я удивлённо.

Валентина, женщине было лет тридцать, посмотрела на меня укоризненно.

— У нас всё — дефицит. Если для тебя не дефицит, тащи сюда.

Она глянула на меня испытывающе.

— Ладно, — сказал я. — Притащу. У нас игровые тренировки именно в настольный теннис в плане и в бюджете.

Глаза Валентины алчно прищурились. На что у вас ещё бюджет предусмотрен?

Я широко, как только мог любезно, улыбнулся.

— Мы это потом трезво обсудим.

— Хм. Трезво? Лады!

Она засуетилась, вспомнив, что собиралась уходить.

— Всё, я убежала. Хорошо, что ты пришёл.

Она мне как-то совсем по-дружески улыбнулась.

— Мы с тобой, чувствую, сработаемся!

— А-то! — улыбнулся я и остался в кабинете один. В большом, надо сказать, кабинете. О четырёх столах. А был ещё один кабинет, «мужской». Но мужчин-физруков в институте не было, а женщин, я знал, пока только двое. Или трое? Третья как-то смутно помнилась. А в штате должно быть четверо. Может совсем прописаться здесь. Всё равно ведь не буду вылазить из института и спортзала в частности. На полставочки, хе-хе… Тот же волейбол вести. Его я хорошо знаю. Сам играл за этот самый лучший в мире вуз, наш любимый… Да-а-а…

Всё помню. Валентина Сергеевна и тренировала. Но на ней ещё и лёгкая атлетика и баскетбол. На Валентине Петровне гимнастика и ОФП. Она гимнастка бывшая. Прикол, да? Разнесло девушку после родов, она загрузилась гантелями пока в декрете сидела и… Ту-ду-ду-дум… Семь на восемь, восемь на семь… Шпагат делает запросто. Мы с парнями рты пораскрывали, когда она на пол задницей «ахнулась» в поперечном шпагате. Или чем там получилось ей «приземлиться»? Это мы шпагат тянули с пацанами, а она над нами прикололась и мы ей проспорили плитку шоколада. Да-а-а… Сейчас я уже на этот развод не поведусь.

С той методикой, которую мы ещё с главным врачом диспансера не облекли в научную форму, я мог бы и другие виды спорта вести, например, стайерский бег и кроссы. Но хватит с меня и этого пока. В конце концов, я и так тут пропишусь, без полного вливания в коллектив.

Переодевшись тут же в «кимоно», я вышел в зал. Этот зал мне нравился. Он был огромный, светлый и, между прочим, тёплый. Не помню я, чтобы мы мёрзли. Два года физры оставили приятные воспоминания. Я и тогда мог не ходить на неё, так как занимался в секции самбо и имел автоматический зачёт, но ходил. Нравилось мне бегать, прыгать кувыркаться и играть в волейбол, баскетбол. В настольный теннис заигрывались так, что прогуливали уроки. Со своим каратэ я играл обеими руками. Сначала решил таким образом отработать удары левой рукой, а потом это оказалось просто полезно и для тенниса. Когда неожиданно перекидываешь ракетку в другую руку и как дашь!

Почему я и включил настольный теннис в программу подготовки каратистов, потому что в нём и перемещение и удары. Ну боковые, ну и что. Хотя, движения рук в пинг-понге совершенно разные. Можно сказать, что с помощью него я и тогда был очень быстрым и, что важнее, — раскованным.

Глава 21

Я тренировался один. Никого не ждал. Да и некого было ждать. Пока. Но я точно знал, что долго ждать не придётся.

Ребята-теннисисты заглянули в зал минут через десять, когда я, то бегал, то ходил по кругу, выполняя разные упражнения: руками-ногами, разного рода кувырки, прогибы и наклоны. Не любил я это делать стоя. Стоя у меня был старый шотоканвский комплекс переходивший в растяжки.

Я был весь в белом и с чёрным поясом. На груди красовалась круглая эмблема с чёрно-красным драконом. На ребят я не отреагировал и они присели на скамейку. Сидели они долго. Пришли курсанты в синей форме с четырьмя шевронами. Те долго не ждали, когда я на них обращу внимание, спросили:

— А где Валентина Петровна?

Я как раз перешёл к растяжкам.

— А за неё, — сказал я, вспомнив фильм «Операция 'Ы».

— А ты каратист, что ли?

— Что-то типа того, — согласился я. — Только это сейчас называется — боевое самбо.

— А дракон тогда причём? — спросил другой курсант.

— А ни при чём. Это дзюдога. Дзюдо, самбо, каратэ — сейчас объединили в рукопашный бой или боевое самбо.

— Покажи что-нибудь? — попросил третий.

— Ты в цирке? — спросил я. — Вы пришли зачем?

— В теннис поиграть.

Я подошёл ближе.

Зал и преподавательскую разделяла решётка из деревянных брусков, образовывающая этакий коридор. Решётка имела разрыв в начале зала, защищённый сеткой, чтобы мяч не вылетал, в середине и в конце зала, где смыкалась с местом-хранилищем спортивных снарядов. Довольно просторным кстати. Там и гири-гантели-штанги имелись.

— Сюда проходим, — сказал я, открыв ключом кабинет, откуда вынес студенческий билет.

Ребята подошли. Обменялись со мной документами. Курсанты забрали ракетки и сетки. Я у них студенческий.

Закрыл кабинет, повесил ключ на шею, снова вышел в зал и продолжил тренировку. Студенты остались сидеть на лавочке. Курсанты ушли, но вскоре несколько человек появилось. Тоже расселись.

Я отрабатывал свой обычный комплекс, не оглядываясь на присутствующих. За два часа в зале скопилось человек двадцать студентов и курсантов, проявлявших живую заинтересованность.

Когда я закончил и пошёл в преподавательскую, кто-то смелый спросил:

— Где такому самбо учат?

Остановился.

— Здесь и учат. Желающие тренироваться приходят завтра и переодеваются в спортивную форму: трико, кеды, начало тренировки в девятнадцать ноль-ноль.

— А кого принимают? Только, э-э-э, студентов-курсантов?

— Всех с отсутствующей судимостью и справкой из отдела милиции, что не стоите на учёте. Об условиях завтра поговорим.

— Кто тренер? — спросил ещё кто-то.

— Тренер перед вами.

— Что-то молодой ты для тренера, — сказал курсант.

— Тебя не устраивает мой второй дан?

— А что такое — дан? — спросил ещё кто-то.

— Это мастерский разряд. Как у нас мастер спорта, так у японцев даны.

— У нас только у Жирикова первый дан. Он в Труде преподаёт, — сказал давешний курсант.

— Хм. Знаток, однако.

— Второй дан мне вручил Ашихара сэнсэй в мае этого года в Москве. Завтра я отвечу на большинство ваших вопросов.

— Почему не на все? — спросил «знаток».

— Потому что некоторые из них могут быть неуместными или не своевременными. Сдавайте инвентарь. Лавочка закрывается.

— Можно ещё поиграть в теннис? — спросил кто-то.

— Играйте, — пожал я плечами, — только сетки и ракетки с шариками сдайте.

Почти все рассмеялись.

— А что вы смеётесь? Давно бы имели своё и играли бы хоть всю ночь.

— Всю ночь нельзя, — прохихикал кто-то. — Тут сторожа злобные. И менты с собаками…

— Ух ты! — удивился я мысленно. — Не знал.

— Они запирают двери в переход, — сказал кто-то. — И ждут до двенадцати, пока транспорт не перестанет ходить. Потом отпускают.

Я подумал, что надо иметь ключи от нижнего выхода. Возле военной кафедры, что ниже спортзала имелась ещё одна входная дверь. Военные ею пользуются. Хотя у них в торце есть ещё одна. Короче, цель понятна. Заполучить ключ от запасного входа и ходить не через вахту. Там и машину ставить можно.

— Валентина Сергеевна, — обратился я к заведующей кафедрой физического воспитания. — Я играл за школьную волейбольную команду и неплохо помню методику подготовки. Нас учитель серьёзно гонял. Мы даже первые места по району занимали. Но главное, что та методика подготовки самбистов, которая утверждена спорткомитетом эта в большей степени моя разработка.

Валентина Сергеевна нахмурилась.

— Ты такой умный? Или такой наглый?

— Я талантливый, — улыбнулся я и добавил. — И не скромный от слова совсем.

— Это видно, — хмыкнув, сказала Валентина Сергеевна и улыбнулась. — Что сказать-то хотел?

— Хотел сказать, что прошусь к вам тренером-преподавателем на полставки. По волейболу.

Валентина Сергеевна приподняла брови.

— Ты уверен что справишься?

Я кивнул. Она некоторое время смотрела на меня, потом сказала:

— Пошли, покажешь, что умеешь?

Вышли в зал. Привязали нижний края сетки, который был отпущен мной вчера и поднят наверх.

— Один на один играл хоть раз?

— На три удара?

Она кивнула.

— Играл.

— Тогда принимай.

Встали по обе стороны сетки.

— Укороченные подаём? — спросил я.

— Нет, — сказала Валентина, подбросила мяч и ударила. Не сильно ударила, метила в центр, туда и попала. Я принял, подняв мяч прямо перед собой, тут же выпрыгнул и ударил, целясь прямо в соперницу.

Она среагировала и тоже приняла, навесила на сетку подбежала, прыгнула, ударила и промазала. Мяч попал в сетку.

— Подавай, — сказала она. — Ты молодец. Хороший удар. И прыгаешь ты, и правда, здорово. Одновременно с мячом. Интересная техника.

Я молча удивился и подумал, чьл я так всегда отрабатывал удары у сетки когда нет напарника. Стукнешь мяч об пол, примешь его на пальцы, подбросишь и вместе сним выпрыгиваешь. Или, если с партнёром, пасанёшь от сетки ему, если принял первый и тут же выпрыгиваешь. А он тебе мяч сразу в ладонь. Игра накоротке. Коронка моя была, да… Тут, в Дальрыбвтузе её и освоил. Пятьдесят лет вперёд.

А вот подачу, которой я хотел удивить соперницу я подсмотрел у одного профессора политеха, с которым мы играли в волейбол уже в зрелом возрасте. Она мне понравилась, потому, что требовала от подающего абсолютной точности движений.

Я подбросил мяч невысоко и вперёд. Ударил по опускающемуся без вращения мячу основанием ладони точно в центр. Кисть в момент удара жёстко зафиксировал в запястье. Это критически важно: если кисть будет расслаблена или, наоборот, слишком напряжена, можно случайно придать мячу вращение. Мяч вылетел, не вращаясь, и вёл себя в воздухе чёрти как. Он вилял в воздухе, как машина с пьяным водителем и, наконец, просто рухнул перед Валентиной Сергеевной.

Валентина Петровна, наблюдавшая нашу перепасовку, от души заржала.

Валентина Сергеевна не смотрела на мяч. Она смотрела на меня. Потом задумчиво сказала.

— Как так? Я двадцать лет в спорте. Я бьюсь над этой подачей столько лет. А он приходит и… Бац! Почему так?

— Это вы меня спрашиваете? — оглянулся по сторонам я.

— Он ещё и издевается, — сказала Валентина Сергеевна, разворачиваясь к коллеге.

— Наш парень, — продолжая улыбаться, сказала «мужичка».

Однако Валентину Сергеевну я как тренер не убедил. Она погоняла меня по другим приёмам и подачам. Мы больше не играли. Она меня тестировала. Что какой номер делает при той или иной комбинации? Отход-подход, перемещения, блокировка-атака.

— Так ведь не бывает, Валя, — сказала она Петровне. — Ему семнадцать. А знает он, мне кажется, больше меня. По крайней мере, не меньше. Как так?

— Да, потому, что я был всеядным и любил все виды спорта, даже кёрлинг. Вот только с сёрфингом у меня не задалось. И в футбол я не очень играл. Потому что больше любил на воротах стоять. Именно любил, воспринимая мяч, как врага, стремящегося проникнуть в ворота. А футболистов-соперников как, хм, соперников. И мне нравилось не забивать голы, а чтобы не забивали мне. И я боролся не с соперником, а со своим телом, заставляя его делать то, что надо мне в данном конкретно случае.

— Как так? — переспросила она.

— Он же тебе сказал, что он талантливый. Как Карлсон, который живёт на крыше.

— Ну, только если это так, — вздохнула Сергеевна. — Пошли к ректору.

В этот день я приехал в институт рано, ещё до обеда. Физручки принимали зачёты. Потом мы поиграли с Сергеевной в волейбол и пошли к ректору. Виктор Петрович даже не удивился.

— У вас же вакансия? А у вас нагрузка выше крыши. Так принимайте, пока он не передумал. Девушка есть? — спросил он меня.

— Нет, пока.

— Тогда ему вообще делать нечего. Вводите его в курс дела. Только… Надо открыть мужскую половину.

— Откроем конечно, — сказала Сергеевна. — Он сам и займётся наведением там порядка.

Я непонимающе посмотрел на обоих. Ректтор улыбнулся.

— Всё равно мы должны были как-то тебя обеспечить помещением.

— Что за помещение? — спросил я.

— Валентина Сергеевна покажет.

— Пиши заявление, — сказала мой новый начальник.

— А ты что сегодня не в коже? Морось есть, а ты сухой?

— Так, он на машине, — сказала начальница. — Ещё вчера приехал вечером. Валя сказала.

— На машине? Вечером? А почему днём на мотоцикле?

— Только во второй половине дня прилетела из Москвы, — пояснил я.

— Прилетела⁈ — удивился ректор. — У нас не садятся тяжёлые самолёты.

Я, не зная, как сказать, что машина прилетела военным бортом на специальный военный аэродром, куда садятся и откуда взлетают наши бомбовозы, промолчал.

В приёмной мне дали лист и карандаш. Валентина Сергеевна отнесла заявление в отдел кадров. Там я заполнил анкету и автобиографию и был свободен.

Оказалось, что со стороны выгородки со спортивными снарядами была дверь. Когда мы её открыли, за ней оказалась комната, по площади не меньше «женского» кабинета, но заваленная всяким хламом от спортивных матов, до строительного инвентаря и банок из под краски и с краской.

— Вот, — сказала Валентина Сергеевна, — очистишь и занимай. Я так понимаю, у тебя тут помощники появятся. Не один же ты будешь шесть дней в неделю пахать?

— И куда это всё? — спросил я.

— Банки и всякий строительный хлам помощнику проректора по АХО сдадим. Пока просто вытащишь вот сюда, — она показала. — Маты годные, ещё послужат. Их сюда стопкой сложите. У тебя же придут сегодня?

Я кивнул и подумал, что вот все удивятся, когда я им сообщу в конце тренировки, что завтра они должны прийти в рабочей одежде.

— Мы завтра приступим к выносу тела, — сказал я.

— А? Ну, давай завтра. Тогда я послезавтра ахошника поймаю. Его нужно сразу озадачивать. А то, устроили у нас свой склад.

Первая тренировка в Дальрыбвтузе прошла нормально. Вначале сказал, что все вопросы после тренировки. Кроме разминки, которая была не совсем разминка, потому что включала в себя элементы базы, в том числе — подобия стоек и ударов. Я делал, они повторяли. Ничего экзотического. Потом показал им стойки. Объяснил, какая, для чего.

Так как я показывал, а они сидели в дзадзэн, кто-то спросил:

— А почему в нападающей стойке пятка задней ноги не отрывается от пола. В боксе наоборот.

— Хороший вопрос, — сказал я. — В боксе тоже не всегда пятка отрывается. Например, тяжеловесы не отрывают пятки. Им трудно двигаться на носочках. Такая позиция теряет в мобильности, но выигрывает в мощи. Каратэ учит сразить противника одним ударом. Второй раз вам, может быть, и не дадут ударить. Но со временем вы научитесь регулировать степень прижатия пятки по необходимости. Если возможно проткнуть противника, оперевшись на пятку, колите, нет — наносите быстрые удары. Вы всё увидите и, возможно, поймёте, но, возможно, не скоро. Ведь человек такое существо, которое не принимает всё на веру. Он хочет проверить, так ли это, и поэтому доходит до сего самостоятельно, набивая при этом шишки.

Когда я, показав стойки и удары, дошел до того, что можно, не изучая всего этого, просто научиться драться руками и ногами, многие облегчённо вздохнули. Ведь, чего греха таить, все пришли сюда научиться именно драться, а не играть роль защитника человечества.

— Однако, — сказал я, — большой силы они, те кто выберет этот путь, не добьются. Вы ведь знаете, что в Японии проходят соревнования по разбиванию разных предметов: кирпичей, черепиц, льда. Вот, например, когда я поеду в октябре на чемпионат мира, мне придётся доказывать, что я достоин сразиться в полуфинале. Я должен разбить хотя бы один предмет, доску, черепицу или кирпич.

— И ты разобьёшь кирпич? — вопросил знакомый голос.

— Разобью сразу два, а потом и три, а может и четыре.

— А пять? — спросил знаток каратэ, явно издеваясь.

Я бил и пять, но скромно сказал.

— Это навряд ли… Но давайте, для начала, попробуем разбить три. Кто-нибудь принесите кирпичи. Они там, в закутке стоят.

Несколько человек из первых рядов подорвались и принесли кирпичи. Я их установил, предварительно постучав их друг о друга.

Примерился, зачерпнул «синюю хрень», напряг кисть, вскинул руку и с криком киа, резко опустил на стопку, не донеся пару миллиметров. Бам! Кирпичи лопнули

— Ох! — разнёсся возглас.

Я осмотрел ребро ладони. Потёр его. Вздохнул-выдохнул.

— Эти унесите, пожалуйста, а принесите, ещё пять.

Унесли-принесли. Обстучал. Установил. Переложил «синюю хрень» в левую руку. Напрягся. Примерился. Вскинул локоть. Опустил. Ребро левой ладони остановилось в миллиметре от шершавой поверхности кирпича. Бам! Все пять кирпичей лопнули.

— Вау! — взревела толпа. — Нифига себе! Вот это да!

Каких только возгласов я не услышал.

— Хм! Получилось, — сказал я.

Глава 22

Камень на камень, кирпич на кирпич… Да-а-а…

Мои показательные выступления произвели фурор и жуткий энтузиазм. На следующий вечер мы вынесли из захламлённого кабинета мусор, на что потратили буквально двадцать минут. На следующий день я, придя с утра, всё вымел и вымыл. Оказалось, что в кабинете имелся душ и туалет. Судя по всему, такой же санузел имелся и в женском кабинете. Поэтому за водой далеко ходить не пришлось. Душевые, причём функционировавшие, имелись и в студенческих раздевалках.

Мне нравился Дальрыбвтуз каким он был в девяностые годы и позже, и нравился таким, каким я увидел его сейчас. В нём работали удивительно хорошие люди. Я пока не имею ввиду преподавателей. Мои отрывочные студенческие, наверняка не совсем объективные прошлые воспоминания, сейчас роли не играли. По некоторым предметам я учился не очень усердно, а потому преподаватели этих дисциплин не любили меня, а потому и относились, хм, соответственным образом.

Ведь институтские преподаватели не педагоги от слова совсем и не изучали такой предмет, как психология студентов. Да они и не стремились стать сеятелями зёрен знаний. Вообще, мне кажется, что наше образование не нацелено на формирование необходимого стране научно-инженерного потенциала. Мы разбрасываем зёрна в неподготовленную почву. Так я иногда думал сейчас.

Ведь кто идёт в преподаватели? Обычный специалист, окончивший вуз по данной специальности. Некоторые имеют опыт работы по ней. И этого разве достаточно, чтобы преподавать? А способен ли он преподавать? Извиняюсь, но некоторые преподаватели так читали лекции, что мама дорогая. Лучше бы они вообще не читали. Дайте распечатанный текст и ступайте с миром. Ставить четвёрки только за то, что у студента написаны конспекты? Это критерий оценки знаний? Я,например, писал и у меня в голове совсем ничего не оставалось.

Поэтому, да, чтобы объективно оценивать преподавателей, надо пропускать их через собственные ощущения заново. А вот остальной персонал мне сейчас понравился.

На каратэ приходили смотреть все преподаватели и, наверное, все студенты. Несколько преподавателей поинтересовались, можно ли будет тренироваться не в общей группе. Пришлось, посоветовавшись с ректором, придумать специальный факультатив и отправить приглашения в другие институты города.

Когда мы с Виктором Петровичем объявили о создании группы старшей возрастной категории, многие преподаватели, встречая меня в коридорах, жали руку. Почему я задумался о возрастном разграничении? Да потому, что я знал, что возможности у людей старшего возраста сильно отличаются от возможностей молодого человека. Как это ни парадоксально, некоторые тренеры об этом не знают. Или не обращают на трудности стариков внимание. А у людей даже едва за тридцать, но не занимавшихся спортом, растяжка будет идти с большим трудом. И мышечные кондиции разные. А ведь есть ещё и пятидесятилетние, которые хотели бы тряхнуть стариной. К ним вообще особый подход нужен. Тайцзицюань — всему голова.

Вот и получилось у меня к концу июня три группы: первая — студенческая с шестнадцати до восемнадцати, вторая — преподавательская — с восемнадцати до двадцати, и третья «стариковская» — с двадцати до двадцати одного. Ежедневно, кроме воскресенья. И все они начали работать с моего первого показательного урока тринадцатого июня. Кирпичи ломать пришлось ещё не раз. Но на пять я уже не замахивался, как не просили. А вот, держа на ладони, половинки кирпичей крошил. И это убеждало в «силе боевого искусства» ещё больше.

Мне и самому нравилось. Возьмёшь синие сгустки силы в обе ладони и как жахнешь… Весь мир в труху! Очень получалось зрелищно. Но на показательных выступлениях я не очень усердствовал. Чтобы не создавать нездоровых сенсаций. Так… Стукну легонько, расколю камешек и ладно. Можно было дозировать силу, можно. Это радовало и внушало уверенность в завтрашнем дне.

Утром я, по установившейся с зимы семьдесят седьмого года, традиции, бегал по лесу, теперь слегка разминался и нарабатывал чувствительность во владении внешней силой. Как я только не называл эту «силу-сильную, силу-синюю», но остановился на термине — внешняя сила. Так как она проявлялась во внешнем пространстве. Зачем я вообще чему-то нахожу название? Всё объясняется просто. Я давно пишу книгу. В основном — мысленно, но кое что — например методика тренировки в каратэ или в самбо, обретали материальный формат в виде записей и даже весьма внушительной брошюры.

Писать книгу мысленно, оказалось просто и я даже вспомнил, что некоторые «обычные» авторы, — хотя, кто знает, обычные они или не обычные, переписывали свои труды по памяти. И солидные труды, между прочим. Не помню, кто точно, но я натыкался на такие истории написания известных романов. А запомнить такое количество знаков и, главное, нюансов сюжета, это, скажу я вам, такая память нужна!

Я, например, когда в той жизни авторствовал, пописывая фантастические повести, с интересом перечитывал свои. Не потому, что они мне так нравились, а потому, что я их, банально, забывал. А раньше любил перечитывать книги других авторов. Память моя была «однобока», как пел Владимир Семёнович Высоцкий. И в «раньшее» время, до появления ресурсов интернета, я писателем бы никогда не стал. Как говорил Михаил Жванецкий — писатель — это человек энциклопедического ума. И я с ним, в этом конкретно случае, согласен.

Вот и пришлось мудрствовать, чтобы определиться с названием. Вдруг, когда-то, и эти мысленные записи обретут материальную составляющую. Превратятся, например, в фантастический роман про попаданца. Останется только переложить их на бумагу и отдать на суд читателя.

Так вот, как поётся в какой-то весёлой, по моему мнению, песенки, в лесу я «обломал немало веток, наломал не мало дров». Зато наработал чувствительность при контакте, хотя, конечно, ветки и кирпичи имеют разные структуры, плотность, гибкость и прочность. Живые ветки ломать было не просто. Особенно дубовые. А в ближайшем к дому лесу у нас произрастали, в основном, дубы. Не европейские ДУБЫ, а дубы дальневосточные: не особо толстые, но тоже крепкие.

Я из них в детстве луки делал. Нравилось мне луки делать. Дед Коля научил. Я отпиливал ветку, обдирал кору и год сушил. Потом состругивал лишнее и снова немного сушил и пропитывал смесью растворённых в скипидаре воска и масла. На следующий год дорабатывал и получался неплохой лук. И стрелы делал с оперением. В детском журнале «Пионер» разъяснялось как из простой палочки сделать настоящую стрелу.

Мне нравилось стрелять из лука, но с появлением возможности приобрести супер-пупер лук, я его не приобрёл. Наверное, к этому времени уже настрелялся. У меня и ружья-то в той жизни не было. Из чужих охотился. А в этой, как только, так сразу, гладкоствол, обязательно куплю. Тогда я в молодости охотой не увлекался. Да и в этой… Если бы не золото в тайге у чёрта на куличках…

Акклиматизироваться в Японии мне не требовалось, поэтому в Токио мы с Гергием Григорьевичем прилетели за день до соревнований. Встретил нас сам Рёкити Минобэ — токийский губернатор. С нами, естественно, был «переводчик» и Ирина Юрьевна в качестве журналиста, посланного «редакцией» со специальным заданием. У губернатора был лимузин и мы разместились все.

Ирина Юрьевна сидела рядом с хозяином и постоянно что-то «сточила» в блокноте. Мы втроём сидели напротив и разговаривали. Минобэ интересовался как я «докатился» до претензий на участие в клубном чемпионате Японии. Да-да, оказалось, что это будет не чемпионат мира по шотокан-каратэ и даже не чемпионат Японии, а закрытый клубный чемпионат, проводимый ежегодно организацией Shotokan Karate Akademi Японской ассоциации каратэ, на который меня допустили в качестве доброй воли и из любопытства, по просьбе обоих моих сэнсэев. Японцы захотели посмотреть на странную обезьянку, решившую, что она сможет соперничать с людьми. Людьми японцы традиционно считали только японцев.

В ходе беседы оказалось, что соревнования проводятся в городе Мацумото префектуры Нагано, куда нас отвезут на этом же самом автомобиле. Вот только Рёкити Минобэ высадится возле губернаторского дворца и отвезёт.

— Сколько туда ехать? — спросил я.

— Три часа, — сказал губернатор-социалист. — Около двухсот пятидесяти километров.

Он показал на столик между сиденьями, нажал не кнопку. Под столешницей оказался холодильник.

— Здесь есть бутерброды и напитки. Прошу не стесняться.

— Что бы мы стеснялись? — подумал я, разглядев баночки с колой, пивом, и сэндвичами в упаковке.

Соревнования оказались смешными. Во-первых, — они проходили в небольшом зале, расположенном под крышей какого-то коммерческого центра. В мансарде, да. Наклонные окна… Хе-хе… Во-вторых — состав участников. Да, здесь были: Тосихиро Мори и Микио Яхара, которые заняли в моём прошлом-будущем первое и второе места по кумитэ и гранд чемпион турнира — это третье место — Ёсихару Осака. И они, действительно, показали отличное каратэ. Эти трое между собой и соревновались, вынося остальных соперников в течении секунд. Я имею ввиду кумитэ, конечно. Но и в ката… Сразу стало понятно, что соперников им не было. Как, впрочем, и мне.

Жеребьёвку провели так чтобы я сначала встретился с соперниками нижних уровней, не смотря на их даны. Это стало понятно в сравнении. Соревновались не только черные пояса, но и цветные. Сначала они соревновались между собой, поэтому соревнования разнесли на несколько дней. Говорю же, зальчик был совсем маленький.

Я с моим вторым даном шел в третьей группе. У Яхары на этот момент был седьмой дан, у Ёсихару — пятый, у Тосихиро Мори — тоже седьмой.

Можно было два дня погулять по японскому городу, но что я в нём не видел? Я сидел в душном зале и смотрел «настоящее» каратэ. Смотрел и охреневал от его качества. Кривые стойки, косые удары и блоки, даже у коричневых поясов. Тоже самое увидел и во второй день соревнований, когда на арену вышли мастера. Не то каратэ было сейчас. Сильно отличалось от каратэ второго тысячелетия. Слишком много «лжемастеров» понаоткрывало школ. Шотокан каратэ переживало кризис. Хм.

— И дальше будет переживать, — думал я, выходя на спарринг против сорокадвухленего Кэйносукэ Эноэда, владеющего пятым даном.

Шансов я ему не дал. Сделал уклон в правую сторону, уходя от его «ой цуки», одновременно с атакой левым предплечьем в грудь. Ласточкино крыло, да! Поймал соперника на подшаге, ударом руки опрокинул его на спину и «добил», имитируя удар правой пяткой рядом с головой. Двадцать секунд.

Перечислять всех соперников и те приёмы, которые были мной применены для победы — утомительно, но уже во время третьей схватки соперник вёл себя со мной очень осторожно. Я принципиально продолжал демонстрировать тайсабаки, пытаясь нанести контратаку, но при той скорости которую избрал для начала, не успевал. Норихико Иида, тоже довольно возрастной соперник, вызывал у меня восхищение. Он крутил передо мой руками, словно гипнотизируя и тоже уклонялся в стороны, пытаясь контратаковать мои контратаки.

В конце концов я чуть ускорился и достал его на своём отходе уширо маваси левой ногой в голову. Чтобы не мучился.

Просто, я увидел, что бить ногами в голову можно. Пятка попала мэтру в челюсть и отправила в нокаут.

В системе подсчета балов я ничего не понимал, но и не пытался. Японцы крутили-рядили, подсовывали мне то одного соперника, то другого. У них тут, как нам попытались объяснить, учитывались какие-то прошлые победы, внутренние рейтинги. Пэтому со мнй бились, даже те, кто проиграл ранее. Вышел даже совсем старенький по сравнению со мной Хидэтака Нисияма, который до этого сидел в жюри. Проездом из Лос Анжелеса, хе-хе… Пролётом. Хороший мастер, но старый. С тайсабаки плохо знаком. Видимо, поэтому и вышел, проверить, что это за зверь.

По принципу будо поддаваться или жалеть я никого не стал. А поэтому, не смотря на жёсткость и грязноватую технику Яхары, он у меня лёг следующим, а Ёсихара с Тосихиро вслед за ним.

Потом все, кто хотел «откатали» свои ката. И здесь мне пришлось уступить первое место Микио Яхаре. Всё-таки его техника оказалась лучше моей. Когда соревнования закончились и пришло время награждений оба моих сэнсэя: Ашихара и Сато, сидели с непроницаемыми лицами и даже не отреагировали на вручение мне медали и диплома. Только когда я подошёл к Ашихара сэнсэю и сделал поклон, он тоже поклонился мне и вручил мне сертификат на третий дан стиля Ашихара каратэ. Поклонился я и Сато сэнсэю, а тот, к моему удивлению, тоже не отстал от Ашихары, вручив сертификат на третий дан стиля Сито-рю. А потом взял за руку и отвёл к сидящему среди судей старичку.

— Вот, Ивата сэнсэй, это и есть тот Миса, что сделал правильный переворот в Московском каратэдо.

Ивата Мандзо встал со стула и поклонился. Сделал поклон и я.

И всё. На этом соревнования закончились и мы в тот же вечер вернулись в Токио.

Георгий Григорьевич сам по себе был не особо эмоционален. Переводчику моё чемпионство было пофигу. Главное, что пока всё шло гладко. А вот Ирина Владимировна была опасно задумчива. Нет, они все, конечно же, поздравили меня, но как-то сразу замолчали и задумались. Кроме переводчика, хе-хе… Тот, точно думал не обо мне.

— Ну, ты и выдал, Миша,- наконец-то выдала Ирина Юрьевна. — И куда теперь тебя прятать от общественности? Ведь то, что ты сотворил, это, Миша, бомба. Теперь весь мир взорвётся заголовками газет. Я даже вижу одну перед глазами: «СССР скрывало тайное оружие массового поражения!»

— Или другое, — улыбнулся я. — Пришёл, увидел, победил.

Ирина Юрьевна покрутила головой и поморщилась.

— Это наши на такое только и горазды. Кстати, возьму у тебя в долг. Сама так статью обзову. Подаришь идею?

— Да, пожалуйста, — ещё шире улыбнулся я и сказал. — Максимум две недели шума и пыли, а потом тишина. И то. Если сверху команда поступит.

— С нашего верху? — удивилась Ирина.

— С ихнего парткома.

— А какой у них партком? — насторожился «переводчик».

— Вольно, майор, — сказал я. — Думаете у них парткомов нет? В каждой масонской ложе свой партком. И-и-и… Бильдербергский клуб не партком разве?

Переводчик ещё сильнее напрягся.

— Ты откуда знаешь? — спросил он.

— Да, расслабься, Сергей, — махнула на него рукой Ирина. — А ты тоже… Метёшь, как помелом. Нашли, где…

Лимузин продолжил катить по идеально гладким японским дорогам, а мы притихли. Только переводчик продолжал на меня «дуться» и коситься. А я думал, что всё это суета сует. Однако… Заявка от СССР сделана! И на следующие соревнования. Нас позовут уже скоро. Сами позовут. Ассоциаций каратэ по миру много расплодилось. Теперь можно и в Европу поехать.

У Сато сэнсэя много хороших учеников. Он давно тренирует. Это его Штурмин в моём прошлом-будущем прижал. Да и сейчас тоже начал. Но не получилось. Ведь «тогда» первыми в спорткомитет обратились «сатовцы». Но наши функционеры подумали, что давать японцу продвинуть своё каратэ нельзя. Вот и организовали «коллективную жалобу» от Штурмина. А тут Штурмина, даже не опередил, а передавил я. Административный ресурс у меня был покруче. И Сато сэнсэй это чётко почувствовал. Почему и поклонился мне, оказав честь прилюдно, и представил своему сэнсэю. Что тоже весьма лестно и почётно для меня. И что важнее — полезно для СССР.

— Японские вечерние газеты вышли с огромными заголовками, и такие, как: «Русский годзин победил японцев в шотокан каратэ», «Москва-Токио 1−0» — это самые безобидные, сказал Рёкити Минобэ, встретив нас возле своего дома, куда нас привезла его машина.

— Про шотокан-каратэ, это — точно Масутацу Ояма организовал, — усмехнувшись, сказал я.

— Ты знаешь о конфликте киокушин каратэдо и шотокан каратэдо? — удивлённо спросил губернатор.

— Я немного читаю по-японски, а спорткомитет выписывает спортивные журналы, — соврал я, а Ирина Юрьевна вздрогнула. Это она носила мне журналы из «папиного учреждения». С грифом ДСП, между прочим.

— Ты удивительный парень, — сказал Минобэ сан. — Тебе нравится Япония?

— Япония интересна своими особенностями культуры. Сильно отличается от России. Поэтому нравиться — это не то слово.

Я сказал это по-японски, и глаза губернатора округлились, а переводчика, чуть не вылезли из орбит. У меня был всегда неплохой японский, ибо интересовался, как только увлёкся каратэ. А зрительная память на иероглифы оказалась отменной. Ну, а сейчас я просто немного потренировался в произношении. Ирина Юрьевна помогла. Нашла репетитора, да.

— У вас, Миса, неплохой японский, — сказал губернатор, провожая нас в зал. У входа мы по нашему и японскому обычаю сняли обувь и Минобэ сан, увидев это, улыбнулся.

— Это моя внучка Тиэко, — сказал он.

Я посмотрел на японскую девушку лет двадцати и у меня что-то где-то внутри затрепетало.

Глава 23

— Тиэко тоже занимается шотокан каратэдо. И у неё первый мастерский дан.

Я сделал поклон Тиэко. Девушка поклонилась мне. На этом официальная часть закончилась, едва начавшись. Мы сели за обычный стол и отлично поужинали. После ужина взрослые, перейдя на лёгкие алкогольные продукты, беседовали с Рёкити Минобэ, в основном Ирина, мы болтали с Тиэко, Георгий Григорьевич смотрел японский телевизор с отключенным звуком, в котором показывали какие-то анимэшные мультики. Переводчик переводил губернатору и губернатора, косился на нас с Тиэко и задавал какие-то вопросы от себя.

Улетали мы завтра, ночевали здесь и потому были совершенно расслаблены. Никуда отсюда перемещаться необходимости не было.

— Что ты ещё любишь, кроме, как драться? — спросила Тиэко.

— Ещё я люблю дзюдо. У нас, в СССР, есть борьба очень похожая на дзюдо. Только без удушающих приёмов. Я в том году стал чемпионом страны.

— Я имела ввиду не спорт. Что ты ещё любишь? Я, например, люблю читать, рисовать, петь в караоке.

— Я тоже, — сказал я и улыбнулся. Вернее, я не переставал улыбаться после того, как перестал жевать.

— Что, тоже? — девушка вскинула свои тонкие брови.

— Читать, рисовать, петь, и играть на разных музыкальных инструментах.

— Да? У нас нет музыкальных инструментов. Зато, у нас есть караоке. И мы можем попеть. А ты знаешь, что такое караоке?

Я пожал плечами. Не мог же я признаться, что знаю.

— Это когда на экране телевизора показывается текст песни, звучит музыка, а ты поёшь в микрофон вместо вокалиста. Хочешь, покажу?

По её поведению и нетерпению было видно, что она горела желанием показать.

— Хочу, — согласился я.

Тиэко соскочила с дивана, на котором мы сидели и, схватив за руку, потащила за собой вверх по лестнице.

— Смотри, не замучь гостя своими песнями! — сказал губернатор.

Тиэко захихикала.

У неё в комнате стоял квадратный телевизор величиной с небольшой шкаф.

— Это же какое у него излучение? — подумал я и озвучил эту мысль вслух. — Не опасно?

— У него специальный экран. Он вот такой толстый и в нём куча свинца. Нормально всё. Не бойся.

Она сказала какое-то другое слово, что-то вроде: «не ссы», но я его не знал, а понял фразу по смыслу.

Телевизор стоял на тумбочке, внутренность которой была заполнена радиоаппаратурой: усилителями, кассетным деком, бобинником. В том числе стоял там и кассетный видеомагнитофон JVC HR-3300.

— Ты какие песни любишь?

— Ну, у тебя же нет русских?

— Нет. А японских ты не знаешь… Есть английские группы: Дип Перпл, Битлз… Я Битлз люблю. Что поставить?

— Ставь Битлз.

Тиэко сунула в видеомагнитофон нужную кассету и экран телевизора замерцал.

— Вот список песен, — протянула она мне глянцевый журнал, на котором было написано «караоке». Иероглифами.

— Выбирай.

— Мне всё равно. Я их почти все знаю, — отмахнулся я, так и продолжая улыбаться.

Тиэко посмотрела на меня и сказала.

— Говорили, что русские всё время хмурятся. А ты всё время улыбаешься. Почему? Твои друзья не такие. Я тебе нравлюсь, что ли? Ты, как мой первый парень, когда я его первый раз поцеловала.

— Нравишься, — сказал я, продолжая любиться.

Нет. Я в неё не втюрился. Я точно это знаю. Но что-то в ней было такое анимэшное, что хотелось улыбаться.

— У тебя красивая улыбка, — сказала Тиэко. — Тебе ведь семнадцать лет? Так написано в бюллетене соревнований.

Я кивнул.

— Совсем молодой, — вздохнула она и грустным тоном продолжила. — А мне двадцать. Я уже старуха.

— Ладно кокетничать, — обломил я её. — У вас в Японии не принято рано выходить замуж. Вы выходите замуж в двадцать пять лет. А парни женятся в двадцать девять.

Тиэко захлопала ресницами.

— А ты откуда знаешь?

— Прочитал где-то. У нас про Японию часто пишут. Вы для нас загадка.

— Да? А вы для нас, — скривила она «мордочку» и показала кончик розового язычка и запела вслед за музыкой. — Клоуз ёрайз энд айл кисю, тумору айл мисю…

И так далее и тому подобное. Мне едва удавалось сдерживать смех, пока я дослушал до конца.

— Ол май лавин, айл вил сент ту ю. Ол май лавин, даллиннг айлби тду…

Она из звука «р» делала то «л», то «д». Было забавно слушать.

— Как тебе? — спросила Тиэко.

Я, продолжая улыбаться, показал большой палец.

— Теперь ты, — сказала она и передала мне мирофон.

— Ту-ду-ду-тун… Ту-ду-ду-тун… — прозвучали знакомые звуки музыки.

— I give her all my love. That’s all I do. And if you saw my love, You’d love her too…[1]

У меня всегда получалось петь проникновенно, или, как говорили другие, — душевно. Чуть по-своему, но душевно. А репертуар Битлз пет-перепет тысячи раз. Я даже губы учился кривить перед зеркалом, как Пол Маккартни, чтобы подражать интонационно. Видео тогда не было, но фотографии были. А мы друг перед другом с Сашкой Баскаковым выступали, да. Хотя, Сашка первый начал губы кривить. Ему очень нравилсчя Пол, а мне Джон. Маккартни мне казался хитрым слащавым мальчиком, отхапавшим права на обще-битловское имущество. Но, наверное, я был не прав тогда, а поэтому сейчас реабилитировался, стараясь угодить Тиэко.

Девушка на втором куплете захлопала глазами, а к концу песни её анимешная физиономия скривилась и она отвернулась от меня. Пока она хлюпала носом, заиграла новая песня и я запел:

— Yesterday, all my troubles seemed so far away

Now it looks as though they’re here to stay

Oh, I believe in yesterday

Suddenly I’m not half the man I used to be

There’s a shadow hanging over me

Oh, yesterday came suddenly

Why she had to go

I don’t know, she wouldn’t say

I said something wrong

Now I long for yesterday

Тиэко обернулась и удивлённо уставилась на меня расширившимися глазами.

— Yesterday, — продолжал я, — love was such an easy game to play

Now I need a place to hide away

Oh, I believe in yesterday

Why’d she have to go?

I don’t know, she wouldn’t say

I said something wrong

Now I long for yesterday

Yesterday love was such an easy game to play

Now I need a place to hide away

Oh, I believe in yesterday.

Тиэко ткнула в видеомагнитофон пальцем и остановила его.

— Ты… Ты просто чума, — сказала она. — Ты поёшь лучше Пола Маккартни. Как так? Ты же из тёмной Русии. Там не могут так петь песни Битлз!

— Ты, глубоко ошибаешься, Тиэко. Там так поют английские песни на танцплощадках, что некоторые считают эти песни русскими.

— Танцплощадки? Что это? — удивилась Тиэко.

— Это такие городские площадки, где молодёжь каждые выходные собирается и танцует под музыку оркестра или рок-группы. У нас таких площадок во Владивостоке четыре, кажется.

— Четыре места, где можно потанцевать⁈ — поразилась девушка. — Обалдеть! У нас можно потанцевать только на концерте рок-групп. Но они не часто приезжают к нам. Помню в семьдесят первом году приезжала группа «Led Zeppelin». Мне было тогда тринадцать и мы с подружками убежали из дома и уехали в Хиросиму. На концерте я чуть трусики не обмочила. Так было клёво!

Она смотрела на меня восхищёнными глазами.

— Можешь спеть «Лестницу в небеса»?

Я посмотрел на Тиэко и сказал:

— Ставь!

Тиэко пробежала пальцами по торцам кассет и вытащила одну. Вытащила из магнитофона касету Битлз и воткнула эту. Лестница заиграла сразу. Зазвучал гитарный аккорд, и я машинально перебрал пальцами по воображаемым струнам начиная с басов: ля, соль диез, соль, фа диез, фа.

— There’s a lady who’s sure, — запел я тоскливо, подражая Роберту Планту.

All that glitters is gold, and she’s buying a stairway to heaven. When she gets there she knows, if the stores are all closed. With a word she can get what she came for. Ooh, ooh, and she’s buying a stairway to heaven.

Личико Тиэко снова «испортила» милая плаксивая гримасса ия приложил указательныый палец левой руки к своим губам.

Песня была сложной для игры на гитаре и мне не особенно удавалась её быстрая часть. Поэтому на проигрыше я, опять же машинально, стал исполнять солопартию. Кривясь в в особо сложных местах. Вокал в этом месте тоже был сложен своей высотой, но сейчас глотка у меня была натренирована «кияями», а дыхание было как у паровоза. И я вытянул так, что в дверях показался и дедушка Рёкити и удивлённая Ирина Юрьевна. А япродолжал верещать.

— And as we wind on down the road, Our shadows taller than our soul. There walks a lady we all know Who shines white light and wants to show How ev’rything still turns to gold. And if you listen very hard The tune will come to you at last. When all are one and one is all To be a rock and not to roll.

Ирина из-за спины Рёкити поймала мой взгляд и постучала себя по голове кулаком, при этом выпучив глаза. Но я песню допел благополучно и после слов: And she’s buying a stairway to heaven, облегчённо выдохнул.

Тиэко смотрела на меня расширившимися глазами, и я подумал, что они у неё теперь так и останутся не по-японски круглыми.

Девушка посмотрела на деда.

— Это просто — бомба. Он лучше Планта.

Рёкити Минобэ улыбнулся.

— Да-а-а… Он удивил не только тебя. Мне нравится Роберт Плант. И соглашусь с Тиэко, ты, Миса, поёшь не хуже. А ну, ка, включи на прослушивание. Ты же записывала?

Тиэко кивнула и ткнула в какие-то кнопки на кассетной деке и на усилителе.

— Она всегда записывает себя. Ей всегда нравилось петь, а на вечеринках стесняется. Вот и прослушивает себя. А караоке это позволяет. Отличная задумка. У нас в Японии караоке становится популярным.

Кассета домоталась до конца, дека щёлкнула, переключилась на воспроизведение, и я услышал песню «Ол май ловинг» в исполнении Тиэко. По мере приближения следующей песни, я волновался всё больше и больше.

Тиэко подарила мне блок караоке и видеомагнитофон. И сказала, что обидится, если я откажусь, а с меня взяла обещание, записать на кассеты те песни, которые ей нравятся. Мы обменялись телефонами, и она обещала мне позвонить. И выслать мне почтой караоке-кассеты. А я подарил одну из своих кассет с песнями Юрия Антонова, записанных в Доме радио и аранжированных музыкантами, приглашёнными Ириной Юрьевной. Нормально получилось, кстати, получилось наложить на мой голос музыку.

Чтобы уменьшить градус восторгов в свой адрес, или наоборот поднять его так, чтобы они перестали бы удивляться, чему бы то ни было, я достал свою кассету и поставил в дек. Сначала японцы просто слушали русские песни.

— Кто поёт? — подозрительно глядя на меня, спросила Тиэко. — Ты?

Я кивнул. И тут Тиэко разулыбалась.

— Так он профессиональный музыкант! — сказала она, обратившись к деду. — Поэтому он так хорошо поёт. Так ведь? Ты учился?

Это она обратилась ко мне. Я кивнул.

— Тогда понятно, — облегчённо вздохнула девушка. — Подаришь мне кассету?

— Конечно, — сказал я. — Специально вёз тебе в подарок.

Тиэко захлопала ресницами и тогда подарила мне видеомагнитофон с караоке центром. Так у них принято у японцев. Обязательно отдариваться. А если нет, чем отдариться, подарки японцы не принимают категорически. Я знал эту особенность и использовал её не без умысла. Коварный гугенот, ага… Ну, или самому отдариться, если кто-то подарит что-то раньше. Получилось удачно.

На следующий день Тиэко отвезла нас в торговый центр, где мы спустили все свои командировочные. Все разбрелись по интересам, а мы с Тиэко пошли к музыкальным павильонам, где я взял блок аудиокассет и несколько видеофильмов с Брюсом Ли: «Кулак ярости», «Путь Дракона», «Выход дракона», «Большой босс», и Джэки Чаном: «Маленький тигр из Квантунга» и «Новый кулак ярости», «Последнее испытание Шаолиня», «Разборка в Гонконге».

Тиэко, глядя на то, как я спустил все деньги, предложила свои, но я категорически отказался и она не настаивала, но узнав, что у меня есть электрогитара, купила струны. Отдавая их мне, она сказала:

— Я не дарю тебе их. Я хочу, чтобы ты, когда играл, всегда вспоминал обо мне.

Я удивился, но струны принял. На следующий день я уже не улыбался и Тиэко это заметила.

— Почему ты не улыбаешься, как вчера? — спросила она, когда мы остались одни.

Я помолчал, подумав и сказал.

— Мы сегодня уезжаем, а это грустно.

Тогда замолчала и задумалась Тиэко. И вот, подарила струны. Струны своей любви, как она сказала.

[1] Я отдаю ей всю свою любовь. Это все, что я делаю. И если бы ты увидел мою любовь, Ты бы тоже ее полюбил.

Глава 24

Но Тиэко не была девушкой моей мечты, как сказал бы поэт. Она вызвала во мне восхищение и непонятный трепет, словно бы мы с ней когда-то встречались, и даже были очень близки. Это было странное ощущение. Но… Мы расстались, и я о ней тут же забыл.

Я постоянно думал о том, как я встречусь с той единственной и неповторимой, и что буду делать для того, чтобы не оттолкнуть её от себя, а наоборот, притянуть. Ведь повторить события не получится. Я и вёл сейчас себя по-другому, и выглядел иначе, и аура вокруг меня была другая, и крутилось рядом много как ребят, так и девчат.

Вернувшись во Владивосток, я подал документы в Дальрыбвтуз и легко сдал четыре экзамена: написал сочинение по русскому языку, выполнил контрольную работу по математике, сдал два экзамена устно — математику и физику.

От поездки на картошку я «отмазался», оставшись отрабатывать повинность в институте на кафедре физкультуры. Большого ремонта в этом году не было, но «косметический» требовался. Тем более, что я «подписался» обновить картинки, изображавшие олимпийский девиз: «Быстрее, выше, сильнее!».

Увидев, что я облагораживаю пространство, мне в помощники напросились несколько моих «учеников», не являющихся студентами. Это были, в основном, взрослые дядьки от тридцати и старше. Дело в том, что на время ремонта, то есть — моей трудовой повинности, тренировки прекратились, да и краской сильно воняло, вот они и предложили ускорить процесс. Я согласился и уже в сентябре мы тренироваться продолжили.

Студенты, и вновь поступившие, и приехавшие с практики, начинали учёбу только в октябре. Вот и моя группа МА-22 собралась только в начале семестра. Однако уже в конце сентября в секцию записались те ребята, которых я знал по той жизни. С некоторыми мы потом долго дружили и после института. Сейчас я их знал, они меня нет. Поэтому я на них просто смотрел, а они смотрели на меня. Принюхивались, приглядывались. И удивились, когда я оказался на первой лекции по химии.

— Так ты студент, что ли? — спросил меня Эдик Сушицкий несколько разочарованно.

Он, и ещё пара человек, были в группе самыми старшими, поступившими в институт после армии.

— Как видишь, — ответил я. — Судя по твоему тону, это тебя расстроило?

— Да, нет, — смутился он. — А как ты будешь совмещать учёбу и тренировки?

— Как и в школе, — пожал я плечами. — Прошли пары, пошёл в спортзал. Я ещё и на полставки в качестве тренера по волейболу на кафедре физкультуры подрабатываю. Какие вопросы? Вы ведь тоже подрабатывать будете. На жизнь зарабатывать. На одну стипендию не проживёшь.

— Это — да, — сказал Эдик, почесал затылок и улыбнулся. — Хорошо, что ты у нас учишься. А что на картошку не ездил?

— Здесь на кафедре отбывал, — пояснил я.

Постепенно вокруг нас собрались ещё ребята — «каратисты». На секции я, как и полагается тренеру, дистанцировался от учеников. Ибо… Тренировка подразумевает концентрацию внимания и трепет перед сэнсэем. Здесь же они подходили ко мне и пожимали руку. Улыбались. Улыбался и я. Но сдержано. Ибо… Сейчас я был другим и цели у меня были другие, нежели тогда.

Тогда я ни о чём не думал, кроме музыки, шмуток, спорте, девчонок. Об учёбе я не думал совсем. Сейчас я тоже об учёбе не думал. Что о ней думать? Но распи*дяем я не мог быть в принципе. Слишком много было поставлено мной на мой имидж. Да, и под пристальный взор средств массовой информации я уже попал. А поэтому должен был соблюдать правила приличия и создавать положительный образ примерного студента.

Но мне соблюдать установленные мной самим правила было просто. На лекциях я писал лекции и делал вид, что внимательно слушал. Мы как-то сразу сели вместе с Сушицким и другими стариками на первый ряд поточной аудитории и так и продолжали сидеть рядом.

Почему делал вид? Потому, что на самом деле я не столько слушал, сколько мысленно анализировал другие источники на эту тему. Вставляя в текст лекции ссылки на другие источники.

Почерк у меня выработался очень ровный. Он и раньше не был неряшливым, а стал — буковка к буковке, и писал я очень быстро. Специально тренировался раньше, а сейчас усовершенствовал. Я всегда и во всём в своей прошлой жизни видел способ тренировки. Либо духа, либо тела, либо разума. Это любую работу превращало не в скучный процесс, а в интересное занятие, и даже развлечение.

Я строчил, как из пулемёта и естественно, так как сидели мы на первом ряду, обратил на себя внимание преподавателей. Тем более, что некоторые из них ходили ко мне заниматься во вторую группу.

Первым из преподавателей-лекторов меня остановил на выходе из аудитории физик.

— Э-э-э, Михаил, а не покажите, что вы пишите на моих лекциях? У меня складывается такое ощущение, что вы пишите такой-то научный трактат или художественное произведение. У вас такое творческое и задумчивое выражение лица.

Физика — такой предмет, в который ничего нового вставить было невозможно, но я умудрялся, вставлять. Физику, как таковую, мы должны были проходить два семестра. Но потом шли курсы теоретической механики, теплотехники, электротехнике. Именно поэтому я и был задумчив, потому что примерял то, что нам читал лектор к другим предметам. О чём у меня и были ссылки. Причём сам физик натолкнул меня на такой подход, так как именно он говорил о том, где нам может пригодиться физика.

— У вас отличный почерк и правильный подход к учебному процессу, — похвалил меня физик и вернул тетрадь.

Потом мои лекции проверяли все преподаватели по очереди: химичка, преподаватель по начертательной геометрии, математик. Сушицкий даже «прикололся». Он видел, как я пишу лекции, сам сначала офигевал от моей скорописи и побочных знаний, но потом только похихикивал, наблюдая за моим творчеством.

— Они у тебя подглядывают, что ли? — спросил он как-то.

— Наверное, — пожал плечами я и сумничал. — Всё проходит. Пройдёт и это.

Эдик удивлённо вскинул брови.

Он был русоволос со следами рыжины и брови у него тоже были такого же цвета. Лицом, вернее — массивной нижней челюстью, он походил на скандинава-викинга. И такой же как был спокойный. В нём чувствовалась внутренняя сила, но и телом он был крепко сложен, хотя высоким ростом не отличался. Разговаривая он слегка грассировал, но картавость не портила его речь. Хотя, он и не был особым говоруном. Эдик, я знал и по той жизни, был и будет надёжным другом и товарищем.

Я знал про его проблемы с растяжкой и зажатостью мышц, а поэтому помогал ему расслабляться и снимать мышечные зажимы. Не только ему. Поэтому мы много медитировали под мой голос. В начале тренировки и в конце. Я снимал им болевые ощущения, и ученики привыкали сидеть в дзадзэн. А это, хм, то ещё испытание.

— Я прикоснусь к вашей голове, и любая боль покинет ваше тело, — предупреждал я, и ученики считали исчезновение боли гипнозом.

И это меня устраивало, потому что гипноз — штука для народа сейчас более понятная, чем целительство. В газетах и журналах часто писали про медицинский гипноз. Да и ездили гипнотизёры по стране с выступлениями, где на сцене заставляли зрителей выполнять свои команды. К нам во Владивосток часто приезжали. Я два раза ходил, смотрел. С детства этой «хренью» интересовался. Класса с пятого. Этим и объяснял ученикам свои способности.

Кстати, Рёкити Минобэ, которому я сначала умышленно устроил печёночный спазм и он сморщился от боли, я тоже рассказал свою историю про гипноз и предложил ему снять боль. Он сначала, не поверил мне, сказав, что гипнозу не поддаётся. Я щёлкнул пальцами правой руки у него перед носом, он вздрогнул, я прикоснулся левым пальцем его правого подреберья, и у Рёкити округлились глаза. Боль моментально прошла. Хотя «синяя хрень» в нём сидеть осталась.

Потом рассказал ему про школьного учителя, который познакомил меня с шиатсу — точечным массажем, и предложил пройти диагностику. Рёкити нехотя, скорее всего из-за банального любопытства, согласился посмотреть, что за шиатсу знает какой-то большеглазый годзин семнадцати лет отроду. Он даже согласился раздеться по пояс и, сидя на табурете, повернуться ко мне спиной. В комнате Тиэко, из которой вышли все, кроме Тиэко.

Я демонстративно потыкал в точки меридиана мочевого пузыря, расположенные на спине. Потом стянув с японца носок, ткнул пальцем в точку номер два меридиана печени. Она находится между большим и указательными пальцами ступни. Рёкити Минобэ взвыл от боли.

— Это диагностическая точка меридиана печени, — сказал я. — Болевые ощущения при воздействии на неё, указывают на хроническое заболевание этого органа.

После этих слов, когда рот Рёкити приоткрылся. Ткнул пальцем в нижнюю челюсть. Рёкити снова дёрнулся.

— Ну, вот, это четырнадцатая точка меридиана. Её болезненность указывает на системный характер патологии печени. Патологии, Минобэ сан. Вам нужно срочно заняться своим организмом. Но я могу прямо сейчас воздействовать на лечебные точки меридианов легких, куда из меридиана печени поступает энергия, и на меридиан желчного пузыря, откуда поступает энергия в меридиан печени. Это не займёт много времени. И хуже, точно, по крайней мере, не будет. Согласны.

— Дедушка, дедушка, соглашайся, — вскричала Тиэко.

— Конечно соглашусь, — проворчал Рёкити Минобэ. — Я сам немного знаю шиатсу. И этот мальчишка всё говорит правильно. Только, как ты мог изучить шиатсу?

— Мой учитель сказал, что во мне сидит дух предков. Но просил никому об этом не говорить. Это был странный учитель. Он замещал нашего учителя по географии и пробыл с нами не долго. Но он жил рядом и я к нему часто заглядывал, пока он не уехал.

Так на самом деле и было. Именно на уроке этого морского офицера, временно замещавшего географичку, я впервые узнал про волшебные меридианы. Мы много чего тогда от него узнали, даже как читать линии на руке или как «говорят» глухонемые. Но шиатсу я изучал в большей мере самостоятельно методом «научного тыка».

Я сходил за своей сумкой и достал из неё маленькие разноцветные тряпичные мешочки, сшитые мной из обрезков ткани, в которых находились «светильники». Они представляли собой маленькие керамические рюмочки. Свечи из них я убрал, как ненужный атрибут. Достал и другие мешочки с оберегами. Разложил мешочки вокруг табурета.

— Странно, подумал я, — что такая мебель, как табурет, вообще есть у японцев.

Правда, у японской табуретки сиденье было вогнуто посередине и она была, как наша скамейка, то есть стояла на двух вертикальных досках, только высокая.

— Что это у тебя? — удивлённо спросила Тиэко.

— Мой дед был шаман, — сказал я, обозначив это слово как «китоси», то есть — целитель.

— Китоси? — сказал Рёкити и продолжил со вздохом. — Когда-то в Японии было много китоси. Они работали вместе с военными советниками гунси, чтобы определять «благоприятные дни» для сражений и походов. К ним обращались за защитными обрядами и исцелением, когда традиционная медицина не помогала. Сейчас у нас почти нет китоси.

— Не только у вас, Минобэ сан. Традиционная медицина вывела всех наших и ваших китоси.

— Что там у тебя в мешочках? — спросила Тиэко.

— Это секрет, — сказал я и улыбнулся.

Лечебные процедуры не заняли много времени. Кроме поражённой мной печени, я, с помощью точек пособников, воздействовал на другие меридианы. Этого пока было достаточно.

— Обратитесь пожалуйста к врачам-специалистам, Минобэ сан, — посоветовал я. — У вас ещё много разных болячек. Но вы не лечитесь здесь, если можно потерпеть. Приезжайте ко мне. Я вас подлечу.

Рёкити Минобэ посмотрел на меня и встав с табурета поклонился.

— Спасибо, китоси, — сказал он. — Но во Владивосток меня не пустят.

— В порт Находка пустят. Там нет наших военных кораблей и туда ходят иностранные суда. Там даже есть японское консульство. От Владивостока до Находки всего двести километров. Я обязательно приеду.

— Спасибо, Миса сан, — поблагодарил Рёкити Минобэ и снова поклонился. — Я рад нашему знакомству.

— И я очень рад нашему знакомству, — сказал я.

Тиэко вдруг захлопала в ладоши и запрыгала вокруг нас.

— Находка-Находка! Мы поедем в Находку!

— Вы знаете, что у города Находка есть два официальных города-побратима в Японии: Майдзуру и Отару? И то, что в Находку время от времени на теплоходах приплывают представители этих городов?

Рёкити Минобэ покрутил головой. Он надевал в это время рубашку и получилось забавно, как-то по домашнему.

— Так, что можно приехать вместе с их делегацией.

Тиэко заскандировала:

— Майдзуру, Отару! Майдзуру, Отару!

— Аригато, дзэнсэи но киоку га ару хито,[1] — сказал Минобэ сан и поклонился. — Мы обязательно приедем.

Из Японии пришлось лететь в Москву в спорткомитет, принимать поздравления, давать интервью, встречаться с Московскими каратистами. Организовывать и проводить экспресс-семинар. Человек на семьдесят. Рассказал, показал, продемонстрировал свои возможности по разбиванию кирпичей и получил одобрение на принятие приглашения на чемпионат Японии, присланное лично Масутацу Оямой. Прямо вслед за мной и прилетело приглашение. Обсудили его и на семинаре и в спорткомитете. Обсудили правила Киокушин-каратэдо, оценили мои возможности, необходимые изменения в тренировочном процессе.

Вручили мне призовые. Аж целых триста рублей. Пообещали, если выиграю Японский чемпионат. Дать квартиру в Москве. Сказал, что у меня дом в Переделкино. В спорткомитете удивились. Тогда пообещали машину. Сказал, что одна уже есть? Зачем мне вторая? Всё-таки остановились на квартире, но во Владивостоке.

— Двухкомнатную, — уточнил я.

— Хрен тебе, — сказали мне. — Однокомнатной обойдёшься.

— Да, и бога ради, — подумал я. — Обменяю дом в Чоботово на что-нибудь во Владивостоке.

[1] Спасибо, человек, у которого есть память о прошлых жизнях

Глава 25

Светлана приходила несколько раз. Мы с ней говорили. Она просила меня её простить, а я говорил, что простить её я простил, а как выбросить дурные мысли из головы? Я попросил её дать мне время, чтобы попытаться забыть. Может быть когда-то, говорил я, боль уйдёт и мы сможем без боязни смотреть друг другу в глаза. Ведь тебе тоже трудно…

— Да, мне тоже трудно, — говорила она. — Мне очень трудно. Я люблю тебя.

— И я люблю тебя, но… Мне нужно время. Нам нужно время.

Она мне поверила. Но мельница, которую закрутил я, уже крутилась.

В читальном зале работала девушка с именем Ольга. Через неё я должен был познакомиться с другой девушкой с которой должен был прожить всю свою оставшуюся жизнь. С Ольгой мы познакомились в первый же день учёбы. Физик дал нам список литературы, которой мы обязаны были пользоваться и я пришёл в читальный зал.

— Привет, — сказал я, подавая студенческий.

— Привет. А ты тот Шелест, — сказала она, прочитав мою фамилию.

— Какой тот? — удивился я.

— Да, мне Ирка все уши прожужжала, что какой-то красавчик преподаёт у нас какую-то непонятную борьбу.

— Что за Ирка? — спросил я.

— Из загрансектора. Вон, её кабинет за нашей дверью слева.

Ольга ткнула пальцем на дверь, через которую я зашёл в читалку. Но Ирку из загрансектора я помнил. Разбитная девчонка года на три старше меня. Ольга Маркова была меня старше на два года. Она два раза не поступила в университет на филфак и работала библиотекарем. А в книгохранилище имелся пожарный выход и лестница, на которой они — институтские девушки разных возрастов из кадров и бухгалтерии — курили.

— А учебники? — намекнул я на то, что Ирка меня не заинтересовала.

— Учебники на вынос в библиотеке. Здесь читальный зал. На вынос не даём. А библиотека — вниз по этой лестнице.

В читальный зал имелась ещё одна дверь с лестницы, ведущей с первого этажа прямо из холла. Я сказал «спасибо» и ушёл. Для первого раз было достаточно. Второй раз я пришёл через день и мы с Ольгой немного поговорили о книгах. Я её так прямо и спросил:

— Ты в библиотеке работаешь, потому что книги любишь читать?

Она кивнула и рассказала, как поступала в универ.

Я махнул рукой.

— Не страшно. Захочешь, поступишь ещё. Вам в армию идти не надо.

— Зато, замуж надо, — вздохнула Ольга. — А какая тогда учёба.

— Хм! Об этом я не подумал, — сказал я, типа задумчиво.

— Ха! Кто в твоём возрасте из мужчин думает о женитьбе? — Хохотнув, сказала Ольга.

— Я, — подумал я и тоже вздохнул. Мысленно.

С тех пор я почти ежедневно приходил к Ольге, но свою суженую-ряженую не встречал. Но я знал тот день, когда она появится в читалке. Я помнил день и час нашей встречи. И сильно волновался, идя в читальный зал, опасаясь что встреча состоится раньше.

Обычно я приходил после четвёртой пары. До начала тренировок врем было и мы с Ольгой болтали обо всём подряд, когда она курила. Мне было что рассказать ей, ведь я встречался с Высоцким, и даже пел с ним. Написал для него сценарий к фильму с обещающим названием «Вперёд, гардемарины». И даже дал его ей почитать.

Естественно, сценарий разошёлся по руками сначала в институте, а потом и по университету. Там у Ольги оказались подружки: Ирина и Марина, с которыми я познакомился и даже «пил» вино. Ну, как пил? Пригубливал. За рулём ведь. Я часто отвозил Ольгу домой. Читалка работала допоздна. Поэтому и заходил после тренировок. Вот и наткнулся однажды на слегка «весёлую» троицу. Пришлось развозить. Хорошо, все жили по пути.

Сценарий филологичкам не мог не понравиться. Во-первых, исторической беллетристики почитай и не было, а во-вторых, в сценарии была хорошо прописана любовная интрига. Женщина ведь роман писала. Я бы так ни в жизнь про любовь не написал.

И они от «моего» сценария натуральным образом «пищали». Особенно, когда узнали, что у меня есть ещё один сценарий, по которому вот-вот начнутся съёмки, где мне придётся играть одну из главных ролей.

— И ты не боишься? — то и дело спрашивали они меня.

— Боюсь, — говорил я и совершенно не кокетничал, потому что не боялся, а трясся от страха. Съёмки были назначены на июнь следующего года. И начнутся они во Владивостоке, а продолжатся во Вьетнаме. Я подсказал использовать для основных событий фильма бухту Ха Лонг, которую я в своё время, исходил вдоль и поперёк. Очень колоритные места знал. А севернее, в Камране, расположена советская военно-морская база, корабли которой будут задействованы в съёмках. Всем моя идея очень понравилась. Нафиг нам какое-то Средиземное море?

Короче, девчонки от меня были без ума. Я был начитан, всячески, хм, «подкован», музицировал и пел и даже имел свои песни на кассетах. А девушки-то все были не замужние, да… И я сильно переживал. Ведь в том прошлом-будущем, я не был столь известен и популярен. А «солнце» моё не из тех, кому нравятся другие солнца, особенно те, вокруг которых кружатся спутники. А вокруг меня девчонки даже не кружились, а буквально нарезали круги. Да-а-а… Метафоры… Э-хе-хе…

Поток механического факультета был смешанный. Факультет включал жве специальности: машины и аппараты пищевых производств и холодильные установки. На холодильщиков учились и девушки. На холодильщиц, хе-хе… Хотя… Какие из женщин рефмеханики? Однако. Поэтому, на общих лекциях, коих на первом курсе у нас было много, мы сидели все вместе. И периферическим зрением я ощущал на себе перекрещивающиеся взгляды.

Конечно, поначалу на меня смотрели многие и не только девушки. Слишком уж персона моя диссонировала с окружающими. Отличалась, да. Как, например, слон в зоопарке. Но, к моей радости, буквально через месяц все ко мне привыкли. Как привыкают к новой мебели. Но не все перестали на меня обращать внимание. Ну, да ладно. Что же делать? Между прочим, а знаем ли мы всех тех, кто по нам тайно сохнет? Замечаем ли тайные охи-вздохи? И я сам сох незамеченный. И по мне сохли. Так и что ж? И я привык, и ко мне привыкли. Всё устаканилось. Мы постепенно становились студентами.

Как-то в ноябре нам объявили, что если мы хотим новогодний танцевальный вечер, то надо поработать. Оказалось, что паркет в актовом зале вспучился. И его надо отциклевать, то есть зачистить поверхность от прежнего лака и выровнять. Мы сказали: «а как же» и вышли на работу. Нам выдали обычные оконные стёклышки, ровно нарезанные стеклорезом, и дня за три мы привели огромный зал в порядок. А потом паркет покрыли лаком. И мы услышали, как репетирует наш институтский вокально-инструментальный ансамбль. А у меня забилось, затрепетало сердце, ведь до даты «Ч» оставалось совсем немного времени.

По просьбе Ольги Марковой пришлось принести гитару чтобы порадовать девушек задушевными песенками. Мне и в моём прошлом-будущем нравилось проводить с ними время. Они, в основном, говорили о литературе, а это, согласитесь, не какие-то сплетни или разговоры о тряпках. У девушек были парни, которые тоже захаживали к Ольге на огонёк. Они были постарше их и получалось, что значительно старше меня. Но я себя младшим братом не ощущал. Как-то так само вышло, что мы сразу встали на одну планку.

По своей жизни я знал, что владение даже чем-то одним, но сильно выделяющим тебя от окружающих, например игра на гитаре, сразу возвышало тебя на несколько ступеней над «обычными» людьми. А уж если у тебя не один, а несколько «талантов», то… Сами понимаете.

Выделяться мне не хотелось, но приходилось терпеть. Назвался груздем, полезай в банку. Взял гитару — пой. Так и Высоцкий жаловался, что посидеть и поесть спокойно не дают. А если ты юморист — шути, весели гостей. Врач дантист — загляни в рот. Гинеколог — в другое место. Сантехник? Загляни в унитаз. И так далее.

Вот и я попал, как кур в ощип… Но мне нравилось играть на гитаре и петь, поэтому я не страдал.

И вот как-то вечером, Ольгу из нашей курилки вызвали в читальный зал, а она, вернувшись, сказала:

— Мишка, тебя Сашка Говердовский зовёт. Ему твоя гитара понравилась.

— Капец, попался, — подумал я. — Ведь и спрятался глубоко. Но музыкальный слух Сашкин услышал звуки музыки.

Сашу я знал по той жизни. Нашим институтским вокально-инструментальным ансамблем руководил. И руководит сейчас, да.

— Привет, — сказал он. — Ты играл?

— Привет. Я.

— Не хотел бы у нас в ансамбле поиграть?

Я покрутил головой.

— Я не музыкант. Так. Для себя.

— А это что? — показал он мою кассету.

— Вот, Ольга! — вырвалось у меня. — Нехорошая девчонка.

— Да, ладно. Шила в мешке не утаишь. Про «Пенный Шелест» уже по города поёт. Во всех кабаках уж точно. Жалко что ли для родного ВУЗа попеть?

— Ты же сам и играешь, и поёшь? Зачем тебе конкуренты? И другие ребята у вас нормально играют. Я слушал.

— Когда мы скажем, что у нас поёшь ты, автор и исполнитель стольких песен, к нам по-другому станут относиться.

— А зачем вам, чтобы к вам по-другому относились? — удивился я.

— На одной из песен сказано, что синкопированную партию бас-гитары исполняешь ты. И там точно был неплохой бас. Значит ты играешь на басу?

— Ну…

— У нас бас-гитарист лажает.

— Так другого возьмите.

— Где его возьмёшь-то? А вечер уже совсем скоро.

— Не-не-не, — замахал я на него руками. — На вечере я собираюсь своей девушке сделать предложение руки и сердца, а не на сцене дёргаться.

— Если ты не поможешь, вечер вообще может не состояться, — сказал Говердовский.

— Да, ну нафиг, — сказал я. — С ху*ли загуляли? Был вечер и без меня.

— Когда был? Где-нибудь, может быть и был, а у нас не будет. — буркнул Сашка.

— Кто у вас басист? Овечкин же?

— Овечкин, — кивнул головой Сашка. — А ты откуда знаешь?

— Так он у нас в группе учится. Все знают. И чем он вас не устраивает?

— Он только пять песен знает, а другие учить не хочет. Всё свою «Лювилювилювай» хреначит. А ты говоришь, «синкопы».

— Я говорю «синкопы», — удивился я.

— Ну, я говорю, какая разница, — махнул рукой Сашка.

— В «люви» хороший бас.

— Но нам не нужен «люви». Это старьё. Нам нужны твои песни.

— Но я не во всех песнях сам играл на басу! — даже испугался я. — Написать партитуру я могу, но сыграть…

— Но ты же «Солнечный остров» сыграл под Маргулиса?

— Так, то «Солнечный остров»… Кто ж его не сыграет?

— Так, как Маргулис? Смеёшься? — Говердовский улыбнулся, а я вспомнил, как я ковырял простую гитару, пытаясь попасть в ноты.

— У нас другой басист был. Он окончил вуз. Ушёл. А Серёга только по фирме мастак. И то… Гамму, порой, гонит.

У меня мелькнула мысль.

— Фирма, говоришь? Так, это же хорошо. Пусть свои пять песен и играет. А я потом. Что вы там играете? «Остров»? «День рождения», «Марионетки», «Капитана», «Снег», наверное? Из весеннего альбома Машины времени, да?

— Ага, — сказал Сашка Говердовский и его физиономия стала расплываться в улыбке. — Ты их все расписать можешь?

— Могу. И пусть Овца, лишенец, учит партии баса. Приду — проверю от сих, до сих.

— Куда он, нафиг, денется, — продолжая улыбаться, сказал Сашка и протянул мне ладонь.

Партитуры у меня были написаны давно. По ним московские музыканты и играли. Дам я им проявить творчество, ага. С барабанами у меня было туго, а остальные инструменты перенести на бумагу я мог. Не один в один, но всё-таки очень рядом.

Вот и принёс я эти партитуры на следующий день и заставил переписывать доморощенных музыкантов каждого свою партию. На удивление нотную грамоту знал даже Овечкин. Он, как оказалось, окончил музыкальную школу.По какому инструменту он так и не сказал, но ноты писал он быстро. И бас-гитара у него была какая-то чешская, а не наш «Урал».

Серёга был невысок ростом, рыжеволос, конопат и имел фиксу. Его так и прозвали в группе — Фикса. Это я его мысленно Овцой называл, но это за будущие «заслуги». Но во время СВО у многих крыша поехала. У кого туда, у кого сюда. А сейчас он был парень нормальный. Да и потом тоже у него мозги встали на место. Всё проходит…

Я не стал выпендриваться и принёс свой гитарный синтезатор и контроллер Roland GS-500. GS-500 был первым в мире синтезатором с управлением от гитары. На нём я и пытался в Москве озвучить некоторые «свои» песни. У GS-500 имелся режим монофонического аналогового довольно плотного баса, с регулироваемым жестким или мягким характером.

С синтезатором я «игрался» с самой зимы. Модель была новая, но именно её я ждал конкретно и цыганка Зара её где-то «выцыганила». За тысячу долларов. Зимой мне было очень погано и я мучил синтезатор на «полную катушку». И вымучил, да. Сейчас он слушался меня неплохо и позволял извлекать из себя нужные звуки.

Во-первых, наиграл басовые партии. Визуально гитаристы легче перенимают аппликатуру. Серёга воспрял духом, а я подумал, что, возможно, Говердовский обойдётся и без меня. Мне никак нельзя было пропустить танцевальный вечер. Теперь вечерами мне приходилось задерживаться до десяти, натаскивать бас-гитариста и попутно подсказывать кое-какие нюансы.

Я записал песни группы «Машина Времени», как говориться, чисто по приколу. Я их знал очень хорошо и мне казалось, что я озвучу их лучше, чем записали «Машинисты». Плёнку с альбомом мне принесла Ирина в марте, «подарив» на день рождения. Ну, я и стал те песни, которые нравились мне, озвучивать сам. Но, как хотелось, не получилось. И я, плюнув, отдал свой «голос» профессионалам. Вот они и наложили на голос музыку. Получилось у них хорошо.

Двадцать шестого декабря я сидел в читальном зале за ближайшим столом лицом ко входу и ждал «чудесного явления». «Солнце» появилось из-за туч и сердце моё заколотилось. Она шла лёгкой походкой покачивая классными бёдрами и дипломатом. На любимой была джинсовая юбка, кофточка, отличный макияж, на ногах сапоги. Зима, однако.

— О! Лариса! — сказала Ольга. — Давно тебя не было.

— Привет Оля. Да, как-то, — она дёрнула плечами. — Мы же сейчас больше на Ленинской. А тут… Подшефных назначили. Первый курс. Эмхашников. У них были с Ирой Кругловой.

Я это всё слышал и медленно подходил к стойке сбоку.

— Я что зашла? У тебя машинки швейной нет, которая бы тонкую ткань строчила. Наша что-то тянет нитку. Хотела себе платье сшить к новогоднему вечеру, раскроила, а ткань оказалась такой тонкой, что машинка не берёт. Попробовала, чуть не испортила.

— Не. У нас вообще машинки нет. Я и шить не умею. Поспрашиваю у девчонок.

— Да, вечер-то уже через два дня, — расстроенным голосом произнесла Лариса.

— Извините, что вмешиваюсь в разговор, — сказал я.

Обе девушки оглянулись на меня.

— У нас дома есть машинка. Она любые ткани шьёт. Японская.

— Это Миша Шелест, — сказала Ольга и добавила, — а это — Лариса.

Брови у Ларисы вскинулись. Она внимательно осмотрела меня сверху донизу. Я был серьёзен и спокоен.

— Мамина машинка? — спросили меня слегка улыбаясь.

— И мамина тоже, но моя. Сам шью немного.

— Да? — усмехнулась Лариса. — И что же ты шьёшь?

— Да, разное, — пожал я плечами.

Я и правда, когда Зара привезла мне «Оверлок», попытался вспомнить молодость и сшил себе свободные штаны на резинках вверху и внизу. Типа шаровар. И куртку сшил, по типу китайских «ушуистских». Из чёрной ткани. Для тренировок на улице. Бегать по улицам в белой дзюдоге не нравилось.

— Форму спортивную, в основном. С не очень сложным кроем…

— Форму спортивную? — удивилась Лариса и переглянулась с Ольгой.

— Он секцию каратэ у нас ведёт, — сказала Ольга.

— Что-то слышала. Мои чижики рассказывали про… Мишку-каратиста… Так, это ты?

Солнце светило и лучисто улыбалось.

Пожал плечами.

— Когда можно попользоваться машинкой?

— Ты наверное удивишься, но я её как раз сюда принёс. Она у меня в кабинете стоит. Пошли сейчас.

— У тебя в кабинете? — изумилась Лариса. — Здесь?

— Я на кафедре физкультуры работаю, — пояснил я. — Там и кабинет.

Лариса снова переглянулась с Ольгой. Та кивнула.

— Хороший кабинет. Жить можно. Диванчик, музычка…

Лариса нахмурилась.

— Мы же сейчас не музыку слушать идём? — спросила она.

— Не до музыки мне. Тренировка сейчас начнётся. Я буду с ребятами заниматься, а ты строчи себе. У тебя платье с собой?

— С собой. Намётано. Прострочить только. Это минут тридцать всего. Оно не очень сложное.

— Пошли тогда, — сказал я. — Меня уже ждут.

Я взял её за руку и мы ушли. Ольга смотрела нам вслед. Я видел.

Увидев мой кабинет, в котором не было ничего, кроме: стола, стула, дивана, холодильника и большого во весь рост зеркала, Лариса всё равно удивилась.

— Тут, точно, жить можно.

— Тут ещё и душ с туалетом имеется, — улыбнувшись, добавил я бонусов в копилку своей берлоги.

— Тогда — точно. Хм… И музыка есть… Это гитара? Играешь?

— Немного. Ты, извини. Подождёшь пару секунд снаружи, я переоденусь и уйду. А ты тут закрывайся и строчи себе.

— Зачем закрываться? — удивилась Лариса.

— Чтобы не мешали, — сказал я и поставил машинку на стол. — Сейчас объясню, как пользоваться.

Я снял чехол с оверлока.

— Ух ты-ы-ы…

— Тут всё просто.

Лариса закончила строчить минут через сорок и вышла в зал. Я приостановил тренировку, подошёл.

— Всё нормально?

— Нормально. Очень хорошая машинка. Классно обмётывает! Спасибо! Сам на вечере будешь?

— Буду, конечно. Потанцуем?

— Потанцуем, — сказала она и улыбнулась. — Ты меня сильно выручил. У тебя доскольки тренировки?

— До девяти, — сказал я.

— Тогда я пойду? Завтра мы снова здесь учимся. Мы сейчас часто в этом корпусе будем…

— Я после пар или в читалке, или здесь отдыхаю. Заходи.

Лариса посмотрела на меня чуть прищурив правый глаз.

— А ничего не подумают?

— Отсюда, с моим появлением, после окончании пар, все преподы разбегаются. Я каждый день, хе, «на дежурстве».

Лариса помолчала, что-то обдумывая.

— Мне Тимура забирать из садика вечером, — сказала она, хитро щурясь и через паузу добавила. — Это брат младший. Когда мама работает, я его забираю.

— А то я не знаю, — подумал я.

— Отсюда проще до четырнадцатого километра добираться. Я часто здесь в читалке засиживаюсь. А то, от моего дома до остановки далеко. Туда, потом снова оттуда. По сопкам. Я возле ВМУ живу на Кирова. Знаешь, где это?

— Знаю. Там на море у моего дядьки гараж лодочный. Мы с отцом часто к нему ходим.

— Да? — удивилась Лариса. — Надо же. Ладно, я пойду, а то твои спортсмены замёрзнут. До завтра.

— До завтра! — сказал я.

Глава 26

Когда я появился назавтра в читалке, Ольга, глядя мне в глаза, сказала:

— Лариса — хорошая девушка.

— Я понял, — сказал я.

— У тебя и правда в кабинете стояла японская машинка? — недоверчиво спросила Ольга.

— Правда.

— И она прострочила своё платье?

— Прострочила.

— И что дальше?

— А что дальше?

— Ну, что у вас было дальше?

Я улыбнулся.

— Оленька. Дальше я тренировал своих каратистов до девяти часов вечера, а она поехала домой.

Глаза Ольги округлились.

— И ты не отвёз её домой?

— Оля, у меня пятьдесят молодых берсерков были взведены, как боевая пружина. Разве я мог оставить их в таком состоянии? Знаешь, что такое «берсерк»?

— М-м-м… — Ольга нахмурила брови и смешно наморщила маленький носик. — Это что-то от викингов. Воины, да?

— Именно.

— М-м-м-да, — сказала Ольга. — Хреново тебе придётся, Шелест. За Лариской много парней сохнет. Только, отшивает она всех.

— А я тут причём? — сделал вид, что удивился её словам, я.

— Ой-ой-ой… Видела я, как ты на неё вчера глядел. Скажешь, не понравилась, что ли?

— Понравилась, — кивнул я. — Но так, э-э-э, согласие — есть продукт непротивления сторон…

— Ты не умничай, — возмутилась Ольга. — Сейчас, как и стукну! Не упусти девчонку. Она твоя половинка. Вы вчера пошли, а я думаю, ну, вот Лариска и нашла себе парня.

— Ой, да ладно тебе! — отмахнулся я. — Мы только познакомились, а она уже всё решила. Ещё не понятно, что она обо мне думает.

Ольга улыбнулась.

— Такой, как вчера, я её никогда не видела, а дружим мы два года. У меня немного друзей — студентов. Вот с Иркой Кругловой, с Ларискиной подружкой, мы не дружим, а с Ларисой да. А теперь вот и с тобой…

Ольга помолчала, глядя мне в лицо.

— Ведь ты мне друг?

— А как же. Друг, товарищ и брат.

Ольга рассмеялась.

— Брат у меня уже есть. Он в рейсе. Я тебя с ним ещё познакомлю. А Ларису смотри не упусти.

— Постараюсь, — сказал и улыбнулся я.

В этот день с Ларисой мы встретились в читальном зале и проболтали почти до шестнадцати часов. Хотя, она пришла попереводить «Москоу Ньюз». Английский и на её технологическом факультете, и на моём механическом «шел» до третьего курса включительно.

— Пошли, у меня переведёшь, — сказал я.

— Неудобно как-то, — сказала она. — Вдруг, что подумают…

— Брось, — сказал я. — Ты же понимаешь, что ерунда всё это. Мало ли кто, что думает. Главное, что думаем мы. И вообще… Пусть привыкают.

— Кто привыкает? К чему?

— Все. К тому, что мы взрослые люди, — сказал я.

— Это ты взрослый? — сказала она и хихикнула. — Я старше тебя и то не чувствую себя взрослой.

— Хм. Ты уверена, что меня старше?

— А как же? — округлила глаза Лариса.

— Возраст мужчины не в прожитых годах, а в прожитых жизнях.

— Не поняла, — нахмурилась Лариса.

— То есть, м-м-м, истинная зрелость человека определяется не количеством прожитых лет, а отношением к жизни, глубиной опыта, количеством пройденных испытаний, обретённых знаний и реализованных возможностей.

— Ты много реализовал возможностей? — спросила Солнце задумчиво.

— Не много, но уже кое-что в закромах есть. По крайней мере я точно знаю, чего хочу от жизни.

— Я тоже точно знаю, чего хочу от жизни, — сказала она и потупилась.

Я не стал спрашивать, чего она хочет от жизни, так как знал. Моё Солнце хочет прожить с одним мужем до конца своих дней. И я знал, что у неё это получится. Получилось в том моём прошлом-будущем. С трудом, но получилось. С большим трудом. У нас с ней получилось. А вот получится в этом? Вопрос.

В той жизни мы долго просто «дружили». По-настоящему дружили. Даже после того, как меж нами на новогоднем вечере проскочила божественная искра, мы долго приглядывались друг к другу. Лариса оказалось девушкой серьёзных правил.

Вот и сейчас я, хоть у нас и пошло всё немного не так, как прошлый раз, не предпринимал попыток ускорить события и встречаться чаще, чем раньше. У неё была своя жизнь, у меня своя. Лучшее — враг хорошего. Я же врач или не врач? А у врачей, какой главный принцип? Правильно — не навреди. И… Я знал, что Лариса ещё не была готова к любви. В этом плане я был точно гораздо старше её по возрасту. Причём, и в той жизни тоже. Для взросления ей ещё нужно было целых два года. Да-а-а… Вот такая она, моё Солнце.

Однако, Солнцем я называл Ларису только мысленно, а вслух — Лориком. Так было весело и легко. Ей понравилось, понравилось и Ольге. Но это потом. А сегодня было двадцать восьмое декабря и новогодний вечер.

Как обычно в джинсах, джинсовой рубашке и в югославских туфлях я сидел на теннисном столе в холле актового зала перед лестницей, по которой спускались и спускались студенты и студентки. Некоторые знали меня. Девушки приветливо махали ладошками, парни подходили и здоровались за руку. Рядом сидел Эдик Сушицкий и Гришка Мицура. Притянуло нас друг к другу, как и в той жизни. Рядом со столом толкался и всех шутливо задирал Сашка Баскаков. Он был так худ, что мог задираться до кого угодно. Обидеть его кто себе позволит? Сашка по поводу своей худобы и прыщёй на лице сильно комплексовал и поэтому вёл себя всегда преувеличенно раскованно и ажитационно[1] .

Он чем-то, каким-то возгласом, отвлёк меня, и я пропустил момент появления Ларисы, а когда перевёл глаза на лестницу, наткнулся на её взгляд, и меня ударило током.

— Надо же, — подумал я. — А я думал, что этого не случится. Это — точно судьба.

Спрыгнув со стола, шагнул вперёд и руки сами протянулись к Солнцу. Наши ладони коснулись, и очередная молния проскочила между нами, спаяв наши сердца навеки.

— Странно, что мы после этого ещё будем два года сопротивляться воле небес, — подумал я и сказал. — Привет.

— Привет. Уже началось? — спросила она.

— Сейчас начнётся, — сказал я и введя Ларису в актовый зал, где в центре стояла огромная ёлка, отвёл к сцене, на которой топтались нервные музыканты.

— Стой здесь. Первая песня посвящается нашей встрече, — сказал я и полез на сцену.

— Ну, где ты ходишь? — плаксивым тоном простонал Говердовский. — Они нас сейчас всех порвут

— Всё-всё, Саша, начинаем.

Я взял гитару-синтезатор, настроенную на бас-секцию и подошёл к микрофону.

— Всем здрасти! — сказал я в микрофон.

— Привет-привет-привет! — закричали из зала.

— Тогда, и вам привет! — сказал я, начал гитарный проигрыш и, переключивши гитару на бас, запел:

— Привет, сегодня снег и скверно[2]

А мы не виделись, наверно, сто лет

Тебе в трамвай, скажи на милость

А ты совсем не изменилась, нет-нет

Привет, а жить ты будешь долго

Я вспоминал тебя вот только в обед

Прости, конечно же, нелепо

Кричать тебе на весь троллейбус «привет».

Привет, туманно было летом

А, впрочем, стоит ли об этом? Ведь нет

Тогда о чем? О снах, о книгах?

И черт меня попутал крикнуть «привет»

Как жизнь? Не то, чтоб очень гладко

Но, в общем, знаешь, все в порядке, без бед

Дела отлично, как обычно

А с личным? Ну, вот только с личным… привет

Привет, а снег все не проходит

А я с утра не по погоде одет

Должно быть я уже простужен

Да бог с ним, слушай, мне твой нужен совет

В конце концов, мне дела нету

Решишь ли ты, что я с приветом иль нет

Но, может, черт возьми, нам снова…

Выходишь здесь? Ну, будь здорова… привет!

Привет…

Я чуть-чуть подправил песню, изменив дождь на снег, а метро на трамвай, но концовку изменить у меня не получилось.

Зал принял первую нашу песню залихватским свистом и аплодисментами.

— Ну, что… Поприветствовали друг друга, а теперь будем зажигать⁈

— Будем! — загудел народ. — Зажигайте!

— Но не ёлочку! Огоньки на ёлке дед Мороз со Снегурочкой зажгут, а мы с вами сейчас станцуем танец который танцевали наши папы и мамы.

Народ недовольно загудел.

— Рок давайте! Юрай Хип! Солнечный остров!

— Танцуем, — перебил я всех с помощью микрофона и продолжил в рифму и под ломаный ритм:

— Субботний вечер. И вот опять[3]

Я собираюсь пойти потанцевать.

Я надеваю штиблеты и галстук — шнурок,

Я запираю свою дверь на висячий замок.

На улице стоит ужасная жара,

Но я буду танцевать буги-вуги до утра.

Я люблю буги-вуги.

Я люблю буги-вуги.

Я люблю буги-вуги.

Я люблю буги-вуги.

Я люблю буги-вуги,

Я танцую буги-вуги каждый день.

Но что-то не так!

Ты просто одинок! Так вот

И тут я совершаю телефонный звонок.

Я набираю твой номер, я говорю тебе: — Привет,

Мы не виделись, наверно, сто тысяч лет.

И если тебе нечем вечер занять,

То почему бы нам с тобой не пойти потанцевать?

Ты любишь буги-вуги.

Ты любишь буги-вуги.

Ты любишь буги-вуги.

Ты любишь буги-вуги.

Ты любишь буги-вуги,

Ты танцуешь буги-вуги каждый день.

В дискотеке темно, вертят огни,

Танцуем мы, и танцуют они.

И если ты устала, то присядь, но ненадолго —

В сиденьи на скамейке, право, нету толка!

Визг и хохот сопровождали наш «типа рок-н-рол».

— Однако, вспомним наше жаркое Владивостокское лето! — крикнул я.

Снова кто-то рассмеялся, а я завёл свой «синкопированный бас».

— Был обычный наш туманный вечер[4] ,

Я пошёл бродить в дурном настроении,

Только вижу, вдруг, идёт мне навстречу

То ли девочка, а то ли видение.

И как будто мы знакомы с ней даже,

Помню, чей-то был тогда день рождения.

И, по-моему, зовут её Маша,

То ли девочку, а то ли видение.

Она прошла как каравелла по зелёным волнам,

Прохладным ливнем после жаркого дня.

Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она,

Чтоб посмотреть, не оглянулся ли я.

Она прошла как каравелла по волнам,

Прохладным ливнем после жаркого дня.

Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она,

Чтоб посмотреть, не оглянулся ли я.

Закончив песню и, не обращая внимания на реакцию публики, я метнулся со сцены, оставив гитару возле своего усилителя.

— А теперь солнечный остров, — объявил Говердовский.

— У-у-у, — загудел довольный зал.

— Привет, — сказал я, материализуясь, из сумрака возле Ларисы. Она продолжала искать меня глазами на сцене и от неожиданности вздрогнула.

— Привет-привет и утром два привета, — сказала она и вдруг ойкнула, вспомнив, что поговорка имеет пошловатый подтекст. — Извини. Так у нас девчонки шутят. А тут ты, со своими приветами.

— Пошли танцевать? — спросил я. — Сейчас сразу два медляка будет. «Остров» и «Капитан». А потом я ещё раз залезу на сцену и быстренько сыграю что-нибудь быстренькое. Ты же не убежишь?

Лариса, ведомая мной в медленном танце, отрицательно покрутила головой.

— Я не люблю быстрые танцы. Но у тебя они какие-то весёлые. В том году ребята в основном что-то иностранное и тяжёлое играли. А вы… Молодец Саша. М-м-м… И ты молодец. У тебя хорошо получается. И… Ты так легко на сцене держишься. Я бы так не смогла.

— Смогла бы, если бы захотела.

Лариса заглянула мне в глаза.

— А ты, вот так, захотел и вышел на сцену? Так просто? — спросила она. — Многие мальчишки хотели бы играть в нашем ансамбле. А почему ты? Ты лучше всех?

— Говердовский сказал, что у них нет нормального бас-гитариста. Попросил меня. Услышал, как я у Ольги в курилке…

Музыканты доиграли «Остров» и сразу пошёл гитарный перебор «Капитана».

— Раз у тебя такая гитара, значит ты хорошо играешь, — логичнопредположила Лариса. Хотя… Когда я захотела пианино, папа сразу купил. А я его так и не освоила. Но музыкальную школу окончила. Знаешь, по какому инструменту? Спорим, не угадаешь?

Я знал и угадал бы, поэтому сказал:

— Спорим, угадаю.

— Да? — и столько сомнения было в её голосе, что я мысленно усмехнулся.

— Думаю, тебе бы подошла, только ты не обижайся, балалайка. Или, на худой конец, домра.

— Почему это «на худой конец»? — возмутилась Лариса.

— С балалайкой ты выглядела бы колоритнее.

— Ты, шутишь? — нахмурилась Лариса. — Издеваешься?

— Я тебя обидел? Извини, — я дёрнул плечами. Просто, с аккордеоном или за пианино я тебя не представляю. Со скрипкой? М-м-м… Вряд ли. Ты какая-то добрая. Русская-народная. Или с индийской кифарой… У тебя фигура индийской красавицы.

Лариса закусила губу. И немного помолчала. Я почувствовал у неё приток крови к голове. От её щёк, находившихся совсем рядом от моих губ, пыхнуло пламенем.

— Похоже, что ты говоришь серьёзно, — буркнула она.

— Конечно, серьёзно. Ты спросила, я ответил. Чем тут шутить? Извини, если не угадал. Готов исполнить любое желание.

— За любое желание спасибо. Но ты угадал. Я хотела научиться играть на балалайке, как бабушка, но меня отговорили, предложив домру.

— Хм. Даже странно, что я угадал. Но ты и правда подходишь для домры. А, кстати, ты знаешь, что в семнадцатом веке домры, как и балалайки, запрещали на Руси и даже жгли. И они, практически исчезли. Современный облик домра обрела в конце девятнадцатого века после реконструкции, которую провёл музыкант и просветитель Василий Васильевич Андреев. Вместе с мастером Семёном Налимовым он создал семейство оркестровых домр, ставших основой Великорусского оркестра.

— Откуда ты знаешь?

— У нас «Большая советская энциклопедия», э-э-э, была. Жаль, что продали… Её интересно было листать. Том придёт на какую-нибудь букву и листаешь, читаешь… А музыка меня всегда интересовала.

— Ты хорошо поёшь, — сказала Лариса. — На тебя так девчонки смотрели…

— Как? — усмехнулся я.

— Влюблённо, — с хмыком, ответила Лариса. — У меня папка на всех инструментах играл: баяне, гитаре, гармошке, балалайке. Девки за ним табунами ходили. На маме женился кобелировал так, что… Ушла от него мама. Гармонист хоть и завидный жених, да муж некудышный.

Я даже обиделся от намёка, но вида не подал.

— Гармонист, гармонисту рознь. Для меня музыка не главное, а хобби. Развлечение. Даже нет, не развлечение, а инструмент, позволяющий выплеснуть эмоции и потребность в творчестве. Что-нибудь знаешь про чакры?

— Что это?

— Это энергетические центры в человеке. Про индийских йогов слышала?

— Фильм такой показывали по телевизору. «Индийские йоги, кто они», назывался. Ужас, что они творили. Ты такой?

— Нет. Я не йог. И не владею тем, что могут они. Просто эти центры отвечают каждый за своё. Например, если у человека переполняется энергией горловой центр, ему хочется петь, кричать, особенно если он подкреплён центром чувств, который расположен ниже. Почему люди поют, чаще, — от радости или от горя, то есть от переполнивших их чувств, которые скапливаются в груди. Грудной центр переполняется и человек страдает так, что может заболеть. Но если энергию из грудного центра поднять горловой, то есть просто запеть, когда грустно, то на сердце станет легче.

Я замолчал. Молчала и Лариса.

— Нафига я ей про какие-то чакры? Надо ей? — подумал я.

— Извини. Что-то я затеял этот разговор. Просто, я хотел объяснить, что я играю не для кого-то, а для себя.

— А музыканты играют разве не для себя? — удивлённым тоном спросила Лариса.

— М-м-м… Музыканты играют для того, чтобы понравиться публике. Они жаждут оваций и славы. Купаться в славе, есть такой, м-м-м, такое понятие.

— А ты не купаешься? — со следами иронии в голосе спросила Лариса.

— Не-а, — покрутил я головой. — Мне оно не надо.

— А Ольга говорит, что ты в кинокартине будешь сниматься. Зачем, еслитебе не нужна слава?

— Хм. Хороший вопрос. Наверное, потому, что хочу, чтобы фильм понравился зрителям. Ведь, это я написал к нему сценарий.

Лариса даже перестала двигаться.

— Это не про гардемаринов, а про пиратов мы говорим?

— Ага, — кивнул я головой и продолжил её вести.

— Так у тебя два сценария и по обоим будут снимать кинокартины?

— Да.

— Да-а-а… Тогда тебя поклонницы разорвут на сувениры. Неплохой получился роман, кстати. Даже и не подумаешь, что в простом парне, в голове у него, скрываются такие мысли и глубочайшие познания истории.

— Да, какие там познания? Это же всё выдумка! — воскликнул я.

Тут песня «про капитана» закончилась, и Говердовсский прокричал в микрофон.

— А сейчас следующая песня. Но, где наш бас-гитарист? Он где-то предлагает руку и сердце своей любимой девушке. Где он? Он нам нужен. Поднимите мне веки! Не вижу!

— Вот он! Вот он! — закричали, рядом танцующие девчонки, тыкая в меня пальцами.

— Я быстренько отыграю три быстрые песни, и назад, — сказал я. — Подождёшь?

— А что это он сказал про руку и сердце? Чьи рука и сердце и кому ты собрался их предлагать?

— Я тебе всё объясню, — сказал я, подходя к сцене. — Подождёшь меня тут?

— А если нет? — спросила она, хмурясь.

— Тогда пошло всё в баню! — нахмурился и я.

Лариса подумала-подумала и решила.

— Нет, так нельзя. Если зовут, надо идти. Не нужен бы был, не звали бы. Я Сашу знаю. Иди. Я подожду. Объяснений.

И я пошёл. И отыграл. И спел. Спел «Бабу на морозе», «Поворот», «Скачки». Когда я сошёл со сцены, Лариса сказала:

— Ты же на машине? Отвези меня домой. Что-то надоело всё. И…

Она посмотрела мне в глаза. Они у неё были тёмные.

— И не говори ни чего. Не надо объяснений.

И понял я, дал маху я. Доха не греет совершенно…

[1] Ажитация — приведение в движение — двигательное беспокойство, нередко протекающее с сильным эмоциональным возбуждением.

[2]https://vkvideo.ru/video-170796154_456241002

[3]https://rutube.ru/video/6345a4aa4436514af09626a47ad5bf1a/?r=plwd

[4]https://rutube.ru/video/37037269863593eb4b3158e2faf9dadf/?r=plwd

Глава 27

Ту квартиру, что дали мне после победы на чемпионате Японии по киокусин-каратэдо в октябре, я выбирал сам. Это была «трёшка» на шестом этаже двенадцатиэтажного дома с двумя лифтами. Почему трёхкомнатная? Мне предложили обменять дом в подмосковном Чоботово на равноценную квартиру во Владивостоке. Равноценной квартиры ни во Владивостоке, ни тем более на Баляева, а я хотел именно этот район, не нашлось. Нашлась «только» трёхкомнатная, но зато в год назад сданном доме. Прямо на перекрёстке улиц: Баляева, Луговая, и Котельникова. А через дорогу мой любимый Дальрыбвтуз.

На чемпионате я многих удивил, особенно Масутацу Ояму, возвысил своих сэнсэев и доказал, что шотокан каратэдо лучше киокусин-каратэдо. По факту моей чистой победы нокаутами над всеми противниками. Они думали, что я не умею бить лоукик, ага.

Во-первых, — я бил его той ногой, по которой били соперники, нанося удар изнутри упорной ноги. А это даже жестче, чем снаружи. Если знать, куда бить. Во-вторых, — я бил его под нужным углом и опять-таки в нужные точки, вынося ногу с одного, максимум с двух ударов. Потом, пугая атакой снизу, бил маваси или уширо маваси в голову. Восемь схваток — восемь нокаутов. В тэмисивари я разбил семь досок. На одну больше второго призёра. Теперь я ждал чемпионата мира по киокусин-каратэдо, который должен был пройти в ноябре семьдесят девятого года, где мы обязательно встретимся в Клодом Вандамом. Либо в кулуарах, либо на татами.

Пока туда-сюда, пока переоформили документы… Переехал я на новую жилплощадь только в декабре. На машине, естественно, ездить почти перестал. Чего колёса тереть попусту? Резина — дефицит, да… Ну, и мороки меньше. В гараж, из гаража… Да… гараж я снял в кооперативе напротив дома.

Не покупал, пока. Цены заломили космические. Однако, удочку забросил, интерес проявил и ждал клёва. Одновременно мы с ректором пробивали строительство гаражного кооператива возле института. Через дорогу от дома по адресу улица имени Патрисы Лумумбы, 8. Мне бы, конечно в том кооперативе, где я арендовал, но, надо брать, что идёт в руки, а потом можно и поменяться. Кто-то наверняка найдётся, кону до моего гаража далеко идти.

Однако в день когда шёл новогодний вечер машину из гаража я выкатил. Думал, задержимся до полуночи и как потом Ларисе добираться домой? А тут, вон оно как получилось. Вечер едва начался.

— Ну, что ж, поехали, — сказал я.

Оделись, сели в машину, поехали. Настроение было на нуле. Не у меня. У Ларисы. У меня настроение было ровное. Моё солнце впадала в крайности часто. То светит ярко и горячо, то вдруг прячется за облака, или даже за тучи из которых сверкают молнии и грохочет гром. Огонь девушка! По гороскопу, да. А я вода. Главное меня не вскипятить, хе-хе…

Я понимал, что начинается наша притирка. Я, хоть и косвенно, через посредника в лице Говердовкого, заявил свою позицию. Она эту позицию сейчас оценивает. И размышляет, как себя вести. Заявлять, что хочешь по жизни, можно что угодно, а вот готов ли ты соответствовать собственным целям и задачам? Про себя я знал, что готов и старался держаться уверенно и независимо. Суверенно, так сказать.

Поэтому, как только мы отъехали, я сказал:

— Не понимай мои слова, как попытку объясниться. Я хотел тебе сегодня сказать и я скажу. Просто, чтобы ты знала.

И не давая ей что-то сказать продолжил.

— Когда я тебя первый раз увидел, у мне отнялись ноги. Я захотел подойти к тебе, но не мог. Потом сделал усилие подошёл. Поговорили. И я о тебе стал думать ежедневно, ежечастно, ежеминутно. Даже не думать, а… Ты заполнила меня всего. Что бы я ни делал, ты была перед глазами. Я понял, что люблю тебя и хотел сегодня об этом сказать. Но самое страшное произошло сегодня. Меня словно молнией ударило, когда я тебя увидел, и током пробило, когда мы соприкоснулись руками.

— Почему страшное? — спросила Лариса тихо и отвернувшись от меня, глядя в своё пассажирское окно. — Меня тоже молния ударила.

— Почему страшное? — переспросил я. — Потому, что это судьба и она предрешена. Но не каждый может принять тот факт, что кто-то за него решил его судьбу.

Лариса некоторое время молчала. Долго молчала. Мы уже доехали до остановки Искра на проспекте столетия Владивостоку, когда она вдруг спросила:

— А ты веришь в судьбу?

— Я верю, что кто-то свыше предлагает человеку варианты. Не знаю кто это, ангелы или кто-то иной, но… Не знаю… Но тут, по-моему, и думать нечего, если то, что произошло сегодня со мной, произошло и с тобой, то что это?

— Может быть телепатия? Гипноз? Говорят, ты можешь внушать другим, что у них ничего не болит? Может быть, ты можешь и что-то другое внушить? Мне, например…

— Что, например? — спросил я и мысленно понял, что попал.

— Любовь, например. Может ты мастер по приворотным зельям?

Я обернулся к ней.

— Ты это серьёзно? — спросил я.

— Более чем, — сказала она. — У меня ощущение, что я тебя знаю всю жизнь. Мне с тобой легко и радостно. Но… Такого не может быть. Мы ведь знакомы два дня. А ощущение во мне возникли сразу, как только я заглянула в твои глаза. И твои руки… Ты ведь, когда взял меня за руку в первый раз, чуть не обжёг меня. Но этот жар был таким приятным, что мне стало так хорошо, что захотелось летать. И я, наверное, могла полететь, если бы ты не держал меня за руку.

Я слушал Ларису молча. Она не задавала вопросы и я мочал. Свои слова сказал я. Свои слова сказала она. Хотя нет, задала… Про мастера приворотных зелий и гипноз.

— Заставлять людей что-то делать или подавлять их волю я не могу. Я могу снимать боль и лечить. В этом моё призвание и может быть…

Я убоялся произнести слова: «злой рок», потому что не считал это правдой и дабы не гневить всевышнего, а других слов подобрать не смог и замолчал.

— Какой ты странный, — сказала Лариса минут через пять. Улицы и дороги были практически пустынны. Завтра был рабочий день и все сидели по домам возле телевизоров.

— Сегодня по телевизору показывают фильм «Ирония судьбы или с лёгким паром», — словно услышав мои мысли, сказала Лариса. — Вот уж точно… Ирония судьбы…

Она посмотрела на меня. Я посмотрел на неё.

— На дорогу смотри, а то мой папка, тоже засмотрелся на… и перевернулся. Разбил «Волгу» в пух и прах. Сейчас долги отрабатывает на северах.

Знал я и эту её историю, а потому послушно уставился на дорогу.

— Ладно, — сказала она, вроде как, решая и за меня, и за себя. — Посмотрим, что получится.

— Посмотрим, — подумал я. — Я о своих намерениях заявил, дальше посмотрим, как поведёт себя Солнце.

— А ты, кстати, говорил, что знаешь, как будешь жить дальше. И как?

Прямо так вот, взять и рассказать? — спросил я, подруливая к её подъезду. — Прямо тут?

— Мои уже спят. Поэтому приглсить к себя не могу. Потом, как-нибудь. Посидим здесь.

— Отошла уже немного, — подумал я. — Хе-хе. Схлынул прилив от головы. Тут главное переждать и не встрять в дебаты. У неё всегда так.

— Как жить собираюсь? — переспросил я. — Да, всё просто. Окончу институт. Распределюсь на молочный комбинат. Это совсем рядом от того дома, где мне дали квартиру…

Она перебила меня.

— Какую квартиру?

— Ну, не дали, а разрешили обменять дом в Подмосковье на новую трёшку на Баляева. Пятьдесят шестой дом. Это тот, что на перекрёстке… Двенадцатиэтажка.

— Ничего себе! У тебя и дом в Подмосковье был? И ты там не остался жить?

— Был. И не остался жить.

— Почему?

— Тебя хотел встретить.

— Ой, да ладно врать, — она повернулась ко мне.

— Хочешь, верь, хочешь не верь, но я знал, что встречу тебя именно в Дальрыбвтузе и именно двадцать шестого числа. И что ты на новогоднем вечере будешь именно в этом платье. Розовое с цветами…

Лариса смотрела на меня долго и молча. Закусывала и «пожёвывала» свои, очерченные цветным коричневым карандашом, губы.

— Даже не знаю, верить тебе или нет. Может ты знаешь когда мы поженимся?

— Через три года, — сказал я, сильно рискуя. — Когда ты закончишь институт. Четвёртого апреля восемьдесят первого года.

У Ларисы округлились глаза, и чуть приоткрылся её симпатичный ротик, который я бы с удовольствием прикрыл поцелуем.

— Ты так спокойно это говоришь? — чуть задохнувшись от задержки дыхания, сказала Лариса. — Словно уверен в своих словах наверняка.

Я вздохнул.

— К сожалению, теперь уже совсем ни в чём не уверен. Ведь теперь ты всё знаешь и можешь изменить судьбу. Хоть и говорят, от судьбы не уйдёшь, но что-то я в этом тезисе сомневаюсь.

— В этом тезисе… Хм! Ты странный! Ты очень странный! Ты не такой, как все. Но… Продолжим! Почему на молочный комбинат? У нас же рыбный ВУЗ. Кто тебя туда распределит?

— Почему? Хм! Потому что это самое чистое производство в пищевой промышленности. Я не очень люблю рыбий запах.

Ларисино лицо скривилось.

— Терпеть не могу рыбу, — сказала она. — Этот вонючий тук, Бэ-э…

Я знал это, но спросил, чтобы поддержать разговор.

— Почему тогда в рыбный институт пошла?

Лариса вздохнула.

— Не знаю. Папа посоветовал. И даже поступить помог. Я не проходила. Я в медицинский хотела. Вернее, думала…

— Я тоже сначала в медицинский хотел поступить.

— Ну-у-у… У тебя же дар, ты говоришь. Наверное, это было бы правильно.

— Но я поступил в Дальрыбвтуз из-за тебя, — сказал я и замолчал.

Помолчала и Лариса. Потом сказала.

— Может быть это и вправду — судьба. Ведь я не хотела, но потом взяла и отнесла документы. Как во сне. Словно кто-то меня заставил.

— Заметь, я тогда ещё не имел никакого дара, — усмехнувшись, сказал я.

Усмехнулась и Лариса.

— Ага… А кто тебя знает? Ведь сам проболтался, что мимо моего дома на море ходил. Может увидел меня там и наколдовал.

— Хе-хе… Забавная версия, — покивал я головой.

— И, главное, что логичная и вполне вероятная.

— Согласен. Три года назад, в четырнадцать лет? Возможно.

— Во-во…

Лариса развеселилась.

— Точно, околдовал! Белый шаман!

— Так меня удэгейцы называют, — сказал я.

— Удэгейцы? Какие удэгейцы? — удивилась Лариса.

— У нас село есть на речке Бикин. Красный Яр называется. Я там многих вылечил. Был на рыбалке и… Так получилось. Мы там с местным шаманом познакомились, ну и… Но это долгая история. Если захочешь.

— Да-а-а. Всё чудесатее и чудесатее…

— Читала Алису в стране чудес.

— А! Дребедень, — поморщилась Лариса.

— Я тоже не понял, почему её так хвалят?

— Да-а-а… Вот и я говорю… Удэгейцы толк в шаманах знают. Ладно… И будешь, значит работать на молочном комбинате? Там баб… На молоке и кефире взрощенные. Кровь с молоком. А каратэ?

— Каратэ — моя жизнь. Продолжу заниматься и тренировать.

— Хм. После работы? А жена дома пелёнки стирать? Хорош мужинёк. И думай потом жене, на тренировке он или у бабы.

— Так про любого или про любую можно сказать, — спокойно парировал я. — Я читал один рассказ японский. Там японка-жена так любила и ухаживала за своим мужем, что у него и мысли не было, что она ходила к соседу. Всю их долгую, счастливую семейную жизнь. Муж об этом узнал только тогда, когда у могилы жены встретился с соседом.

— Долго и счастливо жили, говоришь? — спросила она. — Так, это японцы. У нас не так.

— Странный у нас разговор, — сказал я.

— Странный, — согласилась Лариса. — Странный вечер, странный разговор… Вообще всё странное. Как ты появился, так всё вдруг стало странным. Словно я в этой сказке… Алиса в стране чудес… А ты, как Чеширский кот многоликий.

— Хм, — подумал я. — А она не очень-то далека от истины.

— Ладно. Спасибо за вечер. Было очень интересно и познавательно. Увидимся завтра?

— Увидимся, — сказал я и мотнул головой так, что хрустнули позвонки.

Лариса вышла, вышел и я и проводил не только до подъезда, но и до квартиры. Мало ли кто там, в подъезде, может быть в это время? Наркоманов здесь и сейчас уже хватало. Я знал. Да и парней просто, греющихся и отягощённых парами алкоголя…

Глава 28

Дальше всё пошло на удивление гладко. Мы встречались с Ларисой время от времени, продолжая заниматься своими делами. Словно и не было того разговора. Она, в основном, занималась в корпусе на Ленинской, приезжая сюда, на Баляева, во второй половине дня и оставаясь работать в читалке до вечера. Мы встречались, разговаривали, я уходил на работу, как Лариса называла мои тренировки, а сама оставалась в читалке. Часто они занимались в читалке вместе с подругой Ириной Кругловой, и поэтому ко мне в кабинет Лариса заходила крайне редко.

Скуластым лицом Ирина походила на актрису Гурченко, и была, по-моему, даже красивее. В её глазах сразу мелькнул тот огонёк, который демонстрирует интерес к объекту мужского пола. И я вспомнил, что Ирина, в моём прошлом-будущем, шутя угрожала Ларисе, «заняться мной», если она не прекратит «кочевряжится». А Лариса тогда, да, играла в ромашку: поцелую, не поцелую, к сердцу прижму, к чёрту пошлю… Играла со мной как с котёнком. Потому, что и видела во мне котёнка. А Ирина сразу сориентировалась и да, «клинья ко мне подбивала». Даже домой зазывала. Но не поддался я. Русо туристо, млять.

— А может быть так и надо было сделать, — подумал я. — Чего было мучиться? В смысле, надо было сделать. Может быть сейчас сделать? Хм. Но нет. Тогда я никаких слов Ларисе не говорил. Вздыхал только, придурок. Но… А вдруг не придурок? А вдруг надо было и сейчас тихо-тихо ждать и изображать терпилу? Тогда я приучил Солнце, что я всегда рядом. И однажды она подумала, что рядом меня может и не быть, если она не сделает правильный выбор. А сейчас? Сейчас сказал. И… Что сказано, то сказано, что сделано, то сделано…

Сейчас-то я точно играть «терпилу» не буду. Почему я и «огласил весь список», так сказать, озвучив ситуацию и вскрыв карты. Про свои планы и перспективы рассказал, чтобы она оценила все за и против. Что такое механик на молочном комбинате? Двести рэ максимум вместе с премиальными. Правда, квартира уже есть. Но квартирой сыт не будешь. Зато молочка дома будет, хп-хп… Подработка, опять же… Но где лучше? В морях? Тогда одной оставаться ещё дольше и ради чего? Ради каких денег?

По её, наверное, прикидкам, спортом я ещё смогу зарабатывать на жизнь лет десять, а дальше что? На самом-то деле гораздо дольше. До конца жизни. А с перестройкой, так и вообще… Свои дальнейшие планы я ей не расскажу ни под какими пытками. Да и никому не расскажу. Себе-то и то… Только в предположении держу. Как к реализации подойти, пока не знаю. Ведь если я не пойду работать в ВБТРФ, всё вообще изменится. Все мои связи рухнут и логические цепочки разорвутся. Придётся выстраивать их заново. Но времени ещё навалом. Правда, я знаю, связанные с молочным комбинатом, нюансы. Как пойдёт приватизация? Что из себя представляет трудовой коллектив? Я его немного знаю по тому прошлому-будущему. Но до того прошлого-будущего ещё дожить надо. И будет ли приватизация? Хе-хе… Вопро-о-о-с.

Вот и с Солнцем моим так же. Станет ли Лариса моим Солнцем? Вопрос. У нас друг к другу по жизни было много вопросов и некоторые не разрешились даже к концу жизни. Например, она была очень красива, но стеснялась своей фигуры и не хотела купаться. И вообще, она была капризной, как принцесса. И такой же своенравной… Что хуже, и я был своенравен. Вот и находила коса на камень, так, что искры летели.

Поэтому я и вскрыл карты, рассчитывая заранее расставить все точки над разными буквами. Но, к моему сожалению, Лариса не стала долго раздумывать сложившейся после моего признания ситуацией. Она продолжила вести себя со мной так, словно ничего не произошло. Ни взглядом, как говорится, ни словом, не подавая надежду на понимание и принятие моих чувств. Она так и не увидела во мне объект, пардон, вожделения. Я был интересен ней, как, снова пардон, подружка.

Я знал из нашей прошлой-будущей жизни, что Лариса сразу, с момента поступления в институт, не сошлась с коллективом группы. Причиной стала Ирина Круглова. Лариса не была со студентами на абитуре в совхозе, и когда группа вернулась, как-то случайно сошлась с Ириной Кругловой. А та, оказывается, что-то «накосячила» там и попала к группе в «игнор». Наверно, поэтому Ирина и прилипла сразу к Ларисе по прибытию во Владивосток, а Лириса, не зная «политической» ситуации, «дружбу» Ирины не отвергла и тоже попала в «игнор». И ничего не могла понять, почему её сторонятся одногруппницы.

Вот и нужен я ей был, получается, как «подружка». Кстати, потом, когда мы с Ларисой стали дружить с ней, постепенно задружились и девчонки. Потому, что я мог ладить с ними со всеми вместе и с каждой в отдельности. Я не боялся девчонок. Я с лёгкостью и с удовольствием общался со всеми девчонками подряд, хоть ровесницами, хоть старшекурсницами. Тот ещё был голубоглазый ловелас, хе-хе. Через Ольгу Маркову я в своём прошлом-будущем со многими девушками перезнакомился. Но, выбрал самую сложную партию. Ага… Нам лёгких путей не надо. Через тернии, мать их, к Солнцу. И я искренне очень часто думал: «а оно нам надо»? Что мне, что ей? Может, есть иной путь? Другая жизнь?

Другая жизнь… Другая жизнь… Попробовал создать другую жизнь со Светланой и так паскудно сорвалось. Но почему? Я ведь старался. А сейчас? Тоже стараюсь, но, как вспомню, сколько раз за эти три года я могу потерять Ларису, так вздрагиваю и начинаю кривиться от мучительной боли в груди. И всё время думаю, стоит ли за неё бороться, если она такая. Я ведь сейчас себя не её подружкой ощущаю, и даже не другом, а мужем. Мужем ветреной жены. «Жены», которая и не знает, что она жена и не ощущает себя женой, а меня не считает её мужем. Млятство какое-то! И это млятство продолжится три года. Три проклятых года. Именно поэтому я не хотел даже приближаться к Дальрыбвтузу. Из-за этих трёх лет страданий и мучений видеть её и не сметь. Думал влюбить Ларису в себя с первого взгляда, произведя сногсшибательное впечатление, но «торпеда мимо прошла». Э-хе-хе… Ну, не шмогла…

Первую сессию я сдал без проблем и даже без списывания из закромов Родины. Хватило дополнительных ресурсов памяти. Моя предыдущая память была так себе. «Оперативки» не хватало. А теперешней стало в два раза больше и объём накопительных дисков увеличился. Сторонние, можно сказать, облачные базы данных… Честно говоря, мне сильно хотелось понять, как это всё работает? Но куда мне, убогому?

Химия, физика, математика, начертательная геометрия, куча зачётов, всё как-то само собой сдалось и получилось. Преподаватели меня полюбили. Даже «Гебельс», посмотрев мои лекции, и задав без билета три вопроса, поставил «отл» в зачётке и шевельнув седыми лохматыми бровями сказал, обращаясь ко всем, сидевшим в аудитории: «учитесь», как экзамены у меня сдавать надо'. Как его ненавидели студенты⁈

Он весь семестр пытался поймать меня на чём-нибудь. Мы с ним перерешали столько заданий, что считать полученную отметку «шаровой», никто из одногруппников и не подумал. Все видели, как «Гебельс» пытался меня поиметь, но не судьба, хе-хе… Математику я знал.

Химичка тоже поставила «отлично», заставив решить всего лишь одну задачку по хитрому на её взгляд соединению. Она тоже уже знала меня с положительной стороны по работе на семинарах. В голове у меня всё располагалось, как в таблице Менделеева и даже лучше, и задачку я решил прямо за её столом, присев буквально на минутку. Мы с мамой и не такие задачки, как семечки, «щелкали». Физик даже вопросы задавать не стал. На семинарах я работал активно, лекции обмозговывал в тетради. Чего ещё желать преподавателю от студента?

Так что у меня оказалось целая неделя отдыха перед вторым семестром. И я решил занятья новой квартирой. Там ведь жить пока было можно, конечно, если спать на полу и кушать с большой табуретки, сидя на маленькой.

Поездив по магазинам «стройматериалов», я закупил брусок, гвозди-шурупы, купил панели ДСП, распилил их, и приступил к сборке встроенных шкафов.Их у меня было несколько: в прихожей, спальне и зале. С кухней решил повременить, а в зале решил пойти по пути минимализма: диван, кресла, журнальный стол, тумбочка для аппаратуры и узкий шкаф для пластинок и плёнок, коих у меня уже скопилось изрядное количество. Ещё раньше я попросил отца нарезать стальных пластин, рассверлить, загнуть и, сейчас установив на них подшипники, сделал систему «роликов» для раздвижных дверей.

Инструментом я обзавёлся ещё в Москве, а потому сверлил стены дрелью перфоратором, крутил шурупы шуруповёртом, и не особо утомился. Главное, я знал как это всё делать, потому что в той своей прошлой жизни тоже почти всю мебель в новую квартиру, куда мы переехали в восемьдесят девятом году, делал и собирал сам. Проблема была в том, что это был простой ДСП, то есть без покрытия ламинатом. Поэтому я решил шкафы покрасить. Обработал олифой, шпаклёвкой, и покрасил жёлтой краской-эмалью.

И пол покрасил той же жёлтой краской. Мне нравилось как у нас дома светло и радостно. И всем друзьям-знакомым тоже нравился наш жёлтый пол. Ни у кого я такого не видел. А ведь это так здорово, когда у тебя в квартире всегда, даже в туман, светит солнце. Хм! Да… Солнце…

Сам же сколотил журнальный стол и покрыл столешницу листом фанеры и, тоже зашпаклевав и обработав шкуркой «под ноль», покрасил столик всё той же жёлтой краской. Диван купил самый обычный. Они в мебельном продавались. Как и простые кресла с деревянными ручками-подлокотниками. Не в цвет, но потом я сошью им накидки. Собрал из покрашенных заготовок тумбочку для радиоаппаратуры и телевизора. Установил оную и, осмотрев содеянное, сказал, что «получилось хорошо».

— Квадрат для разврата готов, — сказал я и, грустно вздохнув, почесал затылок.

Я никому не говорил, где я живу. Да никто почему-то и не интересовался. Наверное, потому что я постоянно «торчал» в институте. Я рано в спортзал приходил. Зачем сопли морозить, бегая по улице? Здоровья мне это не добавит. Лучше уж в спортзале круги нарезать, да потом хорошенько позаниматься. Душ есть.Переодеться есть и во что и где. Можно было бы и ночевать в кабинете, но это уж слишком. Не бомж же я, в конце-то концов.

До самого переезда на Баляева мама уговаривала меня пожить дома: «Хотя бы до совершеннолетия».

— Что изменится, мам? Я взрослый. Ребята в общаге живут без родителей. А я в собственной квартире. Зачем ездить через полгорода туда-сюда, если можно жить рядом. Ты же видишь, сколько времени я провожу в институте? Учёба, работа…

— Самостоятельный парень у нас сын, Надюш. Что ты его к юбке привязываешь? Как мы с тобой?

— Нам уже было больше восемнадцати.

— Да, брось ты, — отец приобнял маму. — Пусть привыкает жить самостоятельно.

— Он и так живёт самостоятельно с шестнадцати лет. Занимается чёрт знает чем.

Я вскинул брови и посмотрел на отца.

— Ну, ты, это, — отец нахмурился. — Не наговаривай напраслину. Он правильными вещами занимается. И под присмотром сама знаешь кого. Там не дадут… Шаг вправо, шаг в лево…

— Вот-вот, — сказала мама, — этого я и боюсь

— Тьфу, — сплюнул отец, поняв, что сказал не те слова, чтобы успокоить.

Закончив с квартирой к концу недели позволил себе расслабиться и поваляться дома. Тем более, что было воскресенье и на работу в спортзал идти не требовалось. Однако предаться неге у меня не получилось. Раздался длинный междугородний звонок.

— Собирайся вылететь в Москву срочно, — сказала трубка тревожно-взволнованным голосом Ирины Владимировны. Машина за тобой подъедет минут через десять и отвезёт на аэродром.

— В аэропорт? — уточнил я.

— Аэродром. Всё увидишь и поймёшь.

Вопрос, «что случилось» задавать не стал, хоть он и крутился у меня на языке.

— А дистанционно по телефону я не могу эту проблему решить? — спросил я, включаясь в Ирину и видя её стоящей в своей квартире, то есть в квартире Юрия ВладимировичаАндропова. Рядом с ней никого не было. Её глаза мне не понравились. Они мало того, что были опухшими от слёз, они ещё были напуганы.

— Что-то мне не хочется ехать в Москву, — подумал я, но сказал. — У меня семестр начинается.

— Это касается тебя. И ситуация очень-очень сложная. Бери самое необходимое и… Я жду. Всё тут объясню.

— За рулём оранжевых «Жигулей» будет сидеть Сергей. Ты помнишь его! Больше ни к кому в машину не садись. Даже если в ней будут сидеть знакомые тебе лица. или кто-то будет показывать какие-нибудь бумаги. Даже под угрозой уголовного преследования уходи и садись в Жигули к Сергею. Всё! Действуй.

— Хреново, когда тебя вот так вот выдёргивают, как морковку из грядки, — подумал я. — Собирай вещи и с вещами на выход…

Я осторожно выглянул в окно. Осмотрел двор. Никаких жигулей не было. И других машин тоже. Подошёл к телефону и набрал мамин рабочий номер.

— Мамуль, меня в Париж по делу, срочно, вызывают, — сказал я.

Это я так всегда шутил.

— Что-то опять? Кому-то плохо?

— Не… Скорее всего по спорту что-то порешать надо. Какие-нибудь документы… Европейский турнир намечается. С 4 по 6 мая в Хельсинки. Чемпионат Европы…

— Ты совсем самостоятельный, — вздохнула мама. — Ты так быстро стал взрослым. Скоро женишься, совсем оторвёшься от нас.

— Не скоро, мам.

— Ты когда улетаешь?

— Сегодня. Звонила Ирина Юрьевна. Сказала — срочно.

— Ну, хорошо. Надолго?

— Не знаю. Не думаю.

— Семестр.

— Догоню….

— Ну, ладно. Счастливого пути.

— Папе привет.

— Передам.

До аэродрома Воздвиженка, что дислоцировался в девяти километрах от города Уссурийска мы на Серёжиных усиленных и форсированных жигулях доехали примерно за час без эксцессов. Я ожидал неприятностей, но они меня, если и были, не задели. А то, что это именно «неприятности», мне стало ясно по настороженному выражению лица и озирающемуся на каждый куст Сергея.

Бомбовоз Ту-22М3 с изменяемой стреловидностью крыла делал дозаправку в воздухе, но я её не видел. Он был в Воздвиженке один такой и проходил испытания, летая туда-сюда между Москвой и Владивостоком. Ту-22М2 уже стояли на вооружении, но летали строго согласно планам полётов, утверждённых главкомом ВВС. А Ту-22М3 только испытывался, а потому стал разъездной лошадкой. Девятьсот километров в час, это не семьсот пятьдесят у Ил-62, или Ту-104. Однако, дозаправка в воздухе, да. Вместо топливного бака в корпусе самолёта имелся салон с аппаратурой и креслом оператора. Вот в этом кресле я и провёл все десять часов. В унтах, меховом комбезе, куртке и с кислородным намордником. Да-а-а… То ещё приключение. На Ту-16 получше будет там есть кабина штурмана оператора. Его участие в «бытовом» полёте минимальное и заключается в прослушивании команд и докладов членов экипажа, которые непосредственно участвуют в процессе. А потому без него самолёт-курьер может обойтись и можно взять на его место пассажира. А у Ту-22М3 штурманов всего два и второй тоже участвует в полёте. Да и мало ли что случись с первым?

Ирина Юрьевна встретила меня у технического люка, из которого я вылезал, кряхтя и извиваясь, как гусеница из яблока.

— Привет, — сказала она.

— Привет, — поздоровался я.

— Юрий Владимирович умер, — сказала Ирина Юрьевна.

Конец четвёртой книги.

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Мельница-4