Глава 1

Где-то на просторах нашей необъятной родины в начале 1993-го года.

Пронзительный писк взорвал тишину.

— Мы его теряем! — истошно заорал анестезиолог.

Андрюха хороший парень и анестезиолог профессиональный, но как только дело касалось реанимации, он всегда терял контроль и срывался. Вот и сейчас: пациент на столе — в процессе дачи анестезиологического пособия решил уйти. Умереть. Но только не сейчас. Но только не в мою смену. И только не этот пациент. Никто сегодня не умрёт.

— Спокойствие. — Опять придётся всё брать в свои руки. — Танечка, венозный доступ уже есть? — обратился я к медсестре-анестезистке.

Танечка тоже побледнела. И было с чего: пациента привезли в ЦРБ вместо городской БСМП, а наша бригада сегодня вообще не дежурила. Если Боря останется на столе, вопросов будет много.

Но он не останется.

— «Бабочка» стоит, Сергей Иванович, — отчиталась медсестра.

— Он интубирован? — Я не успел помыться, поэтому не видел, чем были заняты анестезиологи. По-хорошему, я ещё должен сидеть в ординаторской и пить кофе. Но на столе лежал Боря. Отец лично попросил меня его вытащить. Этого было достаточно, поэтому я зашёл пораньше. На его счастье.

— В процессе, — Андрей всё ещё суетился, метался в изголовье пациента с инструментами в руках.

— Андрюха! — окликнул я его.

Он дёрнулся, остановился и посмотрел на меня.

— Андрюх, всё хорошо. Успокойся, — сказал я спокойно. — Заинтубируй пациента. А я пока включу музычку. Что ты хочешь послушать?

Я стоял у подоконника. За окном была ночь, вокруг — ни огонька. Андрей смотрел на меня поверх маски. Я улыбнулся. Спокойствие тоже бывает заразным.

Он наконец перестал суетиться.

— Пугачёву?

Андрей наконец улыбнулся.

— Давай.

— Вот и договорились. Ты интубируешь, я ставлю музыку.

Я ему верил. Он отлично делает свою работу, только нервничает иногда.

— Вот и отлично, — Я направился к магнитофону.

Операционная выглядела ровно так, как и должна была выглядеть районная больница в начале девяностых: потрескавшаяся плитка, старое оборудование, кое-где изолента. Денег не хватало даже на зарплаты. Зато на подоконнике стоял новенький кассетный Panasonic — подарок братков.

Из магнитофона запела Пугачёва.

Андрей закончил интубацию как раз к тому моменту, когда я натянул перчатки.

— Адреналин, один миллиграмм. Дефибриллятор сюда.

Я встал сбоку от стола и начал массаж сердца. Раз, два, три. Аппарат дышал за Борю, а я работал за его сердце.

Минута, вторая…

Боря возвращаться не собирался.

— Дефибриллятор готов, Сергей Иванович.

— Двести сорок.

Все замерли. Еле слышный звук волны. И… Разряд.

— Пульс восстановлен, — радостно прокричал Андрей.

Я выдохнул и только теперь прислушался к магнитофону.

Пугачёва как раз пела про короля.

— Видишь, Андрюх. Даже Алла Борисовна была уверена, что вытащим.

В начале девяностых город быстро поделили между собой несколько группировок. Самыми наглыми оказались «жидкие». Им мало было рынков, магазинов и заводов — они распространяли своё влияние всюду, не исключая больницы.

Я работал хирургом в городской БСМП и под них ложиться отказался. Уволить меня сразу не получилось, поэтому начали выдавливать: сначала отстранили от операций, потом убрали из графика. В итоге я оказался в этой ЦРБ. Формально из БСМП меня так и не уволили: я продолжал там числиться, только операций и дежурств мне больше не давали.

Отец, начальник милиции одного из районов Города, был одним из немногих, кто продолжал борьбу с криминалом.

Парень, который сейчас лежал на столе — Борис — когда-то отец сажал его за контрабанду. И вот теперь Боря сам пришёл к отцу, и предложил работать на милицию осведомителем. Несколько дней назад он передал сведения о крупной партии контрабанды «жидких». А сегодня ночью отец со своими людьми должен был эту партию накрыть.

Борю вычислили раньше. Подстрелили, вывезли за город и бросили умирать.

Теперь он лежал у меня на столе. Если выживет, даст показания против верхушки группировки.

Отец лично попросил меня его спасти.

Я обещал.

Когда сердце Бори удалось запустить, можно было заниматься причиной всего остального.

Пуля сидела в животе. Здесь уже никакой суеты не требовалось. Скальпель, зажим, ещё один. Света понимала меня почти без слов.

— Ты просто чудо, Светочка. В операционной даже лучше, чем в койке.

Из-за ширмы выглянул анестезиолог:

— А вот тут, пожалуйста, поподробнее, Сергей Иванович. Почему мне не известны эти таланты Светланы Борисовны?

— Мальчики, давайте серьёзней. — Красивые голубые глаза посмотрели игриво на меня. — У нас мало времени. Если нас поймают при выполнении неофициальной операции, а ещё и бандиту… — она взяла паузу, — мы явно одним увольнением не отделаемся… И братки нам не помогут… Так что давайте быстрее достанем эту чёртову пулю и по домам.

— Хорошо, Светочка. Работаем.

Пуля пробила кишку и застряла в ней. Серьёзное ранение, но на наше счастье, другие органы остались целыми.

Через некоторое время пуля звякнула о металлический лоток. Пришлось вывести стому и поставить дренажи.

Самое опасное осталось позади. Я ушил брюшину, мышцы и апоневроз. Остальное можно доверить Свете:

— Подкожка и кожа на тебе.

— Даже не знаю, за что мне дано счастье увидеть всё это… и не потом и не сейчас, не разлучить нас с тобою… — пел Алексей Глызин.

— Люди когда-то задолго до нас это назвали Любовью, — подпевала Света, покачивая бёдрами.

Я усмехнулся. Света всегда подхватывала знакомую песню с полуслова.

Боря выжил. Теперь оставалось узнать, чем закончился рейд отца.

Я зашёл в раздевалку. Нехотя стянул хирургический костюм. Открыл свой шкафчик. Рука потянулась за одеждой.

Как вдруг распахнулась дверь, и в раздевалку ворвалась санитарка. Она глотала воздух, как рыба, дыхание было сбито.

— Сергей Иванович! — выдохнула она. — К телефону. Срочно. Ваш отец в БСМП.

— У аппарата. — Я крепко сжимал трубку телефона в руке.

— Сергей Иванович? Майор Борзой. Мы вернулись из порта.

— Отец?

Майор замолчал. А мне всё стало понятно.

— Жив?

— Жив. Ранение в грудь. Его отвезли в БСМП.

Я уже натягивал брюки.

— Давно?

— Около часа назад. Сергей Иванович… Вы ведь знаете, под кем сейчас БСМП?

Знал.

Именно эта больница несколько месяцев назад выдавила меня после того, как я отказался работать на «жидких». А теперь туда привезли человека, который только что ударил по ним сильнее всех.

— Кто-нибудь из наших рядом с ним?

— Нет. Вашу мать уже повезли туда.

— Плохо.

— Что именно?

— Всё.

Я положил трубку.

Во дворе ещё ждали ребята Бори. До города они меня довезут быстрее любой скорой.

Водитель Бори выжал из машины всё, что мог. Через полчаса я уже вбегал в БСМП. Оказавшись в отделении хирургии, направился к посту медсестёр.

— Ой, Сергей Иванович, что Вы тут делаете? — с удивлением посмотрела на меня Женя. — Я думала, Вы у нас больше не работаете?

— Дай мне историю Степцова. — Проигнорировав её вопрос, я стал разбирать истории в папке «поступивших» больных.

— Сергей Иванович, она в ординаторской.

— Где сам пациент?

— В седьмой палате, Сергей Иванович. — Она улыбнулась.

Меня всегда радовала услужливость медсестёр нашего отделения. В мгновение я развернулся и пошёл в палату, бросив через плечо:

— Мне нужны его анализы! Сейчас!

Седьмая палата была на шесть мест, но сейчас в ней пустовало четыре койки. На одной спал щуплый мужичок. На второй лежал мой отец: бледный, с синюшными губами. Он был без сознания. Дыхание резко учащено. При дыхании слышалось посвистывание.

— Серёженька! — мама бросилась ко мне. — Они ничего не делают. Он час здесь лежит, а они ничего не делают!

— Мам, тихо.

Я подошёл к отцу. Одного взгляда хватило, чтобы понять: дело действительно дрянь.

— Серёжа…

Я обернулся к матери.

— Я его спасу.

Она замерла.

— Сейчас найдёшь медсестру. Скажешь, что доктор требует её сюда. Быстро.

Мама кивнула и выбежала из палаты.

Я приблизился к отцу. Он лежал на спине, голова закинута вверх. Бледный. Дыхание поверхностное. Сознания нет — такое состояние называют сопором. Я прикоснулся к его руке — холодная. Пульс слабый, ускоренный.

Отец находился здесь уже около часа. Его состояние видели. И сознательно ничего не делали.

Но ничего, ещё не поздно. Сейчас всё исправим: я разорвал милицейскую рубашку у отца на теле — остались только рукава. Входное отверстие по передней подмышечной линии, под одиннадцатым ребром.

— Потерпи, папочка.

Я аккуратно подтащил его на себя, склонил вперёд. Выходное отверстие на том же уровне. Улыбка невольно коснулась лица — сквозное ранение всегда лучше слепого.

— Пап, всё будет хорошо.

Через минуту мама вернулась вместе с медсестрой и санитаркой.

— Сергей Иванович… — Медсестра явно не ожидала меня увидеть: она замерла на месте, её глаза зло сверкнули. Повернувшись к маме, она процедила сквозь зубы: — Вы же сказали, что нас зовёт доктор.

— А Серёженька разве не доктор? — мама искренне удивилась такой реакции медсестры.

— А Сергей Иванович отстранён, он не имеет права работать в нашей больнице. — Она произнесла всё быстро, на одном дыхании. Потом страх на мгновение сковал её, и она закончила: — Я вынуждена буду доложить начальству.

Она повернулась к санитарке и приказала ей:

— Позови дежурного доктора.

— Наташенька, золотце, — остановил я медсестру.

Я подошёл к ней ближе и улыбнулся. Пугать её сильнее, чем требовалось, смысла не было.

— Это мой отец, поэтому ты сейчас пойдёшь со мной в перевязочную, и мы спасём ему жизнь. Хорошо, солнышко? — я не ждал её ответа и сразу продолжил: — А потом ты можешь докладывать кому угодно.

Она смотрела на меня пару секунд, потом открыла рот.

— А…

Мой указательный палец лёг на её губы, останавливая возможные возражения.

— А если нет, то ты пойдёшь под суд за неоказание медицинской помощи, понятно, солнышко? — ещё одна улыбка, чтобы всё было мило и вежливо.

— Сергей Иванович, был приказ не трогать пациента. — Её глаза бегали, губы дрожали. Она боялась. — У нас будут проблемы.

— Наташенька, золотце, Вы медсестра, которая выполняет распоряжения врача. Какие проблемы? Всегда скажете, что я Вас заставил. Так что ступайте в перевязочный кабинет, готовьте перевязочный материал, шприц и банки для пункции.

Наташа ещё несколько секунд колебалась, затем кивнула:

— Я пошла, сейчас всё будет готово к работе…

— Мам, останься в палате.

— Х-хорошо, — согласилась она.

С санитаркой мы переложили отца на каталку и отвезли в перевязочную.

Дальше люди наконец начали работать. Женя принесла анализы, Наташа подготовила инструменты. Я распорядился определить группу крови и заказать эритроцитарную массу с плазмой.

— И премедикацию, — добавил я.

Наташа замерла.

— Что?

— Сергей Иванович… Василий Васильевич строго настрого запретил брать препараты группы А и Б без его ведома. Ни при каких обстоятельствах.

— Пациенту требуется помощь. Несёшь препарат. Ввожу я. Ответственность моя.

Она поколебалась несколько секунд, затем открыла сейф.

Я взял приготовленный шприц и уже занёс руку…

— Стоять! — писклявый, высокий голос окликнул меня.

Дверь в перевязочной скрипнула, и к нам вошёл дежурный врач.

Васёк.

Именно через него меня начали выдавливать из БСМП. Молодой, обходительный, всегда аккуратный — он один из первых, кто согласился работать на «жидких».

Я продолжил вводить лекарство.

— А, Василий Васильевич, доброй ночи, — сказал я нарочито дружелюбно, зажав место инъекции проспиртованной ватой. — Мы Вас не отвлекаем?

Васька был в бешенстве, но пытался себя сдерживать.

— Что Вы тут делаете? — спросил он срывающимся голосом. — Вы не имеете права вводить препараты группы А, Вы отстранены от работы!

— Я отстранён от операций, и поэтому мне не ставят дежурства в график, а от работы я не отстранён, Вам это должно быть хорошо известно, — сказал я, делая акцент на слове «Вам».

У Васьки начала подёргиваться бровь.

— Перчатки и пункционную иглу, — дал я команду медсестре.

После опять повернулся к Ваське.

— Василий Васильевич, почему Вы ничего не предпринимали по этому пациенту? Где рентген? Где давящая повязка? Где, в конце концов, пункция плевральной полости — человек уже булькает при дыхании!

— Это не Ваше дело, Сергей Иванович, перед Вами я не отчитываюсь! Покиньте помещение, или хуже будет… — Васька почти срывался на крик.

— Так Вы передо мной отчитываться и не будете, — я ему улыбнулся. — Завтра Вы будете отчитываться перед сотрудником прокуратуры: о том, по какой причине пациент уже час лежит в отделении, а экстренную медицинскую помощь ему оказывают только сейчас.

— О данном пациенте доложено начмеду. Поступило распоряжение не трогать до утра, — выпалил Васька. Но его тон сменился с гневного на испуганный. Он начал оправдываться.

— Вот так и скажете, — усмехнулся я. — И что-то подсказывает мне, что больше мы с Вами не увидимся.

— Да как ты смеешь⁈ Да ты понимаешь, с кем связался⁈ — Васька сорвался на «ты».

— Мальчик, не отвлекай. Дядя сейчас занят важными вещами — спасает человеку жизнь. Тебе об этом в институте рассказывали. Так что отойди и не мешай.

Наташа потянулась за новой парой перчаток.

Однако Васька преградил ей путь.

— Ты, походу, не понял, — Васька сорвался. — По нему звонили авторитетные люди, — он стал тыкать пальцем на моего отца, подпрыгивая на месте, — НИКТО НИЧЕГО с этим пациентом делать не будет!

Наташа попятилась. Васёк шагнул следом и толкнул её в грудь. Медсестра не удержалась на ногах и упала.

— Я тут главный! — заорал дежурный врач, в этот раз на меня. — И я сказал вам обоим выметаться из этой комнаты!

Он покраснел, на лбу билась пульсирующая вена. Я всё ещё надеялся закончить это словами.

— Вы знаете, что это мой отец?

Он замялся. Но удивления в его глазах не было.

Значит, знал.

— Это не имеет зна…

Он не успел закончить. Хук правой выбил зубы из его поганого рта. Второй хук левой уложил подлеца на пол.

Васька сплюнул кровь и два выбитых зуба.

— Ты за это ответишь…

Я шагнул к нему.

Он сразу попятился к двери.

— Ты труп, я приведу сюда кого надо…

— Цела? — я перевёл взгляд на Наташу.

Та кивнула.

— Тогда продолжаем.

Я пунктировал плевральную полость, удалил кровь и подключил клапанный аппарат. Дышать отцу стало заметно легче. Теперь требовалось восполнить кровопотерю.

— Сергей Иванович, — шёпотом обратилась ко мне Наташа, — может, Вам лучше уйти?

Я поднял к ней удивлённый взгляд. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Зрачки расширены, глаза блестят:

— Сергей Иванович, тут по этажу ходят два лысых мордаворота в кожаных куртках. Не к добру это. — Она притихла, прислушиваясь. — Вам бы уйти — целее будете.

— Мы ещё не закончили. Пока не начну переливание и не удостоверюсь, что отец стабилен, я отсюда не уйду.

Мои слова не убедили её в этот раз. Страх был сильнее — слишком близко опасность, слишком высоки риски в этот раз. Она не справлялась. Она и не должна была справляться.

— Но ты уходи. И Женю забери. Здесь вам больше делать нечего. Это приказ.

Наташа кивнула и вышла.

— Тогда Зоя занесёт кровь, — крикнула она, удаляясь.

Через несколько минут принесли кровь. Я провёл необходимые пробы и начал переливание. Прямо на глазах отец розовел. Самое опасное осталось позади. Я справился. Я успел.

Теперь оставалось закончить переливание. После всего, что здесь произошло, оставлять отца одного было опасно. Я не мог себе позволить такой риск.

А за моей спиной тихонько открылась дверь. Лёгкий скрип заставил меня обернуться. В перевязочную вошёл Васёк. Из разбитой брови текла кровь. За его спиной стояли двое здоровых мужиков в кожаных куртках. Оба держали правые руки за пазухой.

Я сделал два шага навстречу им.

Дрожащая рука Васьки поднялась в моём направлении.

— Он вмешивается, прикончите его! — завизжал Васька.

Братки презрительно на него посмотрели. Два шага — и он за их спинами.

— Эй, братик, ты бы того, сдрыснул в щель, пока не поздно, — предложил один из них.

Я повернулся к отцу. Эр масса шла по системе прямо в вену. Гемакон постепенно таял.

— Это невозможно, господа. Переливание крови требует врачебного контроля. А кроме меня сегодня в отделении врачей не осталось.

Я сделал ещё шаг. Теперь между нами оставалось меньше метра. В тесной перевязочной это давало мне единственный шанс — не позволить им нормально воспользоваться оружием.

— Братишка, ты чего не понял? — один хлопнул меня по плечу. — Не надо играть в Бога.

Второй уже держал пистолет.

Я поднял руки.

— Хорошо. Уговорили.

Первый расслабился. Зря.

Я схватил его за одежду, рванул на себя и ударил лбом в лицо. Раздался хруст. Он рухнул, а я уже бросился на второго.

Его рука с пистолетом ушла в сторону. Несколько выстрелов ударили в пол. Я повис на его кисти всем весом. Он оказался сильнее, зато места развернуться ему не хватало.

Мы сцепились, задели лежащего братка и рухнули вместе. Пистолет выскользнул из руки, и я успел отбросить его ногой.

Первый уже поднялся и обхватил меня сзади за шею. Воздух закончился мгновенно. Я рванулся вперёд, перетянул его через спину и вместе с ним рухнул на второго. Краем глаза я увидел, как Васёк метнулся к отброшенному пистолету. Второй он выдернул из-за пояса лежащего братка.

В груди вдруг вспыхнула боль. Потом в животе. В бедре.

Только после этого я услышал выстрелы… и завалился на бок.

Боли больше нет. По телу растекается тепло, тепло моей крови. А перед глазами стоит Васёк с пистолетами в обеих руках.

— Сдохни, сдохни! — кричит он, сгибаясь в ярости.

Стволы пистолетов обнажены, затворы отведены. Патронов больше нет. Он никому больше не причинит вреда…

Из коридора уже неслись крики и быстрые шаги. Стрельбу услышало всё отделение.

Я перевёл взгляд на отца. Кровь всё ещё медленно шла по системе. Лицо уже не было таким серым.

Я обещал его спасти.

И спас.

Темнота…

Глава 2

Тепло разливается по венам правой руки… Тук… Тук-тук, тук-тук. Я услышал стук своего сердца.

Что происходит? Почему пронзающая всё тело боль прошла? Я почувствовал, как обожгло левую щёку. Неужели меня спасли? Ну конечно! Девчата вызвали бригаду реаниматологов, и меня воскресили. Я живой!.. Резкий и противный запах. Он бьёт в голову. И я открываю глаза…

— Я живой! — еле слышно произнёс.

— Всё верно, молодой человек, — раздался Светин голос.

Передо мной её красивые голубые глаза. Она приехала ко мне, как приятно, — мысли скачут, сменяя одна другую. Может, это любовь? Надо сделать ей приятно, — заключил я.

— Ночь так тревожна и так нежна, и для тебя танцует луна, — пропел я ей набирающим силу голосом.

Она расхохоталась своим красивым зычным смехом.

— Молодой человек, у Вас хороший музыкальный вкус, — произнесла она, — но давайте без фамильярничества?

Голубые глаза отдалились, Света подняла от меня голову, и я увидел перед собой женщину предпенсионного возраста: в уголках глаз морщины. Лицо ухоженное, но уже не молодое, уставшее.

Это НЕ Света! Или Света?

Глаза её, голос и смех её, музыкальный вкус её, но лицо. Это лицо женщины бальзаковского возраста! Где моя красавица? Я был в коме много лет? Мне показалось, что прошло всего несколько секунд, но лицо моей операционной сестры красноречиво свидетельствовало, что пролетели годы.

— Светлана Борисовна? — произнёс я изумлённо.

— Да, мой мальчик? — она продолжала смеяться.

— Сколько я был без сознания?

Она пожала плечами.

— Может, три, может, четыре…

— Четыре года? — перебил её я.

— Минуты, — хихикнула она.

— Минуты? — не скрывая удивления, произнёс я. Руки машинально опустились вниз — они ощупали и охлопали моё тело. Не знаю, что поражало больше: то, что тело было каким-то маленьким и щуплым на ощупь, или то, что не было ни одного пулевого ранения, ни капли крови? А может, то, что руки совсем не болели?

— А что? — начал я осторожно. — Что со мной случилось? Как так вышло?

— Вы, молодой человек, уникальный экземпляр! — Света опять хихикнула, видимо, у неё было хорошее настроение. — У Вас была аллергическая реакция на введение вакцины инактивированного вируса гриппа штамма Б. Один случай на миллион!

— Аллергическая реакция? — я с удивлением смотрел на медсестру снизу вверх. Только сейчас я осознал, что лежу на полу.

Но почему на полу? Если меня реанимировали прямо в перевязочной, то почему нет крови? Почему тут Света? Какими судьбами? А если меня забрали в отделение реанимации, то почему «разместили» на полу?

— В виде анафилактического шока! — закончила Света торжественно. — На Ваше счастье, молодой человек, я много лет отработала в оперблоке. Так что умею кое-что, — она подмигнула мне и встала.

Я приподнялся на локтях и осмотрелся. Обычный процедурный кабинет. Как на моей второй работе. И совсем не реанимация… Что тут происходит? Мой мозг зацепился за эту нестыковку и отказывался понимать случившееся.

— Так, значит, я не умер? — с сомнением произнёс я.

— Умер, — кивнула Света. — Но совсем чуть-чуть, — она подняла руку к лицу и показала указательным и большим пальцами, насколько чуть-чуть я умер. — А потом я тебя воскресила. Так что с тебя шоколадка, — она протянула мне руку, предлагая помощь. — Вставай.

Поднялся я самостоятельно, игнорируя протянутую руку помощи. Осмотрелся. Зеркало. Оно висело напротив окна, справа от меня. Я направился к нему. И…

Замер…

Из зеркала на меня смотрел мальчик лет двадцати, он даже не тянул на выпускника института. Худой, даже щуплый, высокий. Из-за слабо развитой мускулатуры и худобы голова казалась несоизмеримо большой. А на лице не было ни одного волоска. Его, или мои, руки были лишены мышц! Совсем! Как с такими руками делать операции?

— Кто я? — прошептал этот мальчик мои слова. Я отчётливо видел движение его губ в отражении. И отчётливо понимал, что это мой вопрос, что это я его задаю.

Света услышала шёпот и опять начала шутить:

— Надо говорить: «Ху эм ай», — засмеялась она. — Как в фильме.

Я повернулся к ней и посмотрел осуждающе. Видимо, во взгляде было столько гнева и негодования, что Света остановилась.

— Прости, — извинилась она. — Ты правда ничего не помнишь?

Я покачал головой.

— Совсем, совсем? — опять начала заигрывать она.

Это точно моя Света, сомнений быть не может! Только почему она старая?

— Совсем, — вздохнул я.

— Вы врач-хирург… — начала она аккуратно и медленно объяснять, внимательно считывая мою реакцию.

Я смотрел на неё, не отрываясь, не моргая.

— Поликлиники при ЦРБ. — Она остановилась.

От меня никакой реакции. Стою. Смотрю на неё. Внимаю.

— Это ваша первая неделя работы, — продолжила медсестра. — Вас направила ко мне заведующая, чтобы сделать прививку от гриппа…

— Первая неделя? — переспросил я.

— Да, первая. — Она кивнула. — Ой, что ж я? Вам же надо на приём, у Вас же рабочий день идёт, сейчас совсем заклюют, — засуетилась она.

— Приём? — я ничего не понимал, какой приём?

— Ну да.

— А где?

— Третий этаж, восьмой кабинет, — отчеканила она. — Это правое крыло.

Я кивнул.

— Давай так, — продолжила Света. — Ты, ой, ВЫ…

— Можно на ты, — перебил её я.

— Ты сейчас иди работай, — продолжила она. — А после рабочего дня зайдёшь ко мне. Будем восстанавливать твою память, — она мне улыбнулась.

— Хорошая идея, — согласился я.

— Вот и договорились, вот и отлично, — ответила она моими словами. — Тогда жду в два.

Я направился к двери. Однако, выходя из кабинета, меня осенило. Я обернулся и спросил:

— А как меня зовут?

— О Боже! Беда, — испугалась Света. — Пётр Иванович. Оскоров Пётр Иванович. Это ж как…

И я закрыл дверь, не дослушав причитания медсестры. Мне предстояло немного поработать — люди превыше всего. Так меня учили.

Длинный коридор, стены выкрашены в светло-зелёный цвет высотой в человеческий рост, а выше и на потолке побелка. По обе стороны коридора двери. Около дверей скамеечки. И кругом люди, люди-люди. Море людей. Все копошатся и ругаются. Эту картину не спутать ни с чем — поликлиника.

Оскоров Пётр Иванович — прокручивал я в голове своё имя. Своё новое имя? Я умер и воскрес благодаря Свете, так она сказала. Да так и было на самом деле.

Я ещё и ещё раз похлопываю себя по телу — ран нет. Осматриваюсь. Крови тоже нет. Иду по третьему этажу. Но что-то не так.

Люди не расступаются! Вот что не так. Мне не дают «дорогу». Видимо, статус врача тут не особо велик? Или это конкретно мой статус такой низкий? Хм. Ладно, разберёмся! Главное, что в этом теле у меня целые руки и я могу стать оперирующим хирургом!

Стоп!

А что с отцом? — эта мысль пронзила всё моё естество. И я замер. Где мой отец? Что с ним? Он жив? Я спас его? Как это узнать?

Не знаю, сколько я стоял, прокручивая эти мысли. Возможно, всего мгновение, а возможно, и несколько минут. Как вдруг резкий толчок в спину вернул меня на «землю обетованную».

— Посторонись, — недовольно ворчал толстый мужчина с волосатыми руками, пробираясь по коридору и расталкивая прохожих на пути.

Он остановился в шаге от меня и осмотрелся по сторонам. Это был человек весом центнера два! Живот выпирает вперёд, так что между пуговиц рубашки выступают волосы. На шее толстая золотая цепь. На лице щетина. В руках он держит маленькую коробочку. И разговаривает с ней. Ненормальный.

— Я уже на третьем этаже… — молчит, слушает коробочку. — Да, в правом крыле, — опять молчит. — Не знаю я, тут не видно номера.

Он отрывается от коробочки.

— Это кабинет хирурга? — обращается он к людям в очереди.

Перед нами стоит группа людей: две бабулечки сидят на скамейке и тихо переговариваются, судя по их вовлечённости в разговор, о чём-то очень интересном. Молодая девушка с загипсованной рукой стоит напротив бабулечек. Поодаль от неё молодой человек в вынужденном положении облокотился на стену, а около него озабоченная девушка. Парень приковывает моё внимание. Ограничивает движения, бережёт живот… Его бы посмотреть. Никто не обращает на хамовитого мужчину и его вопрос внимания. Только женщина поодаль от кабинета осуждающе качает головой.

— Да и чёрт с вами, — выругался он и вернулся к разговору с коробочкой: — Да скажу, что от Вас. Только позвоните ему, а то мало ли какой тупой будет…

Он убрал коробочку от уха, нажал на неё пальцем, подошёл к двери и без стука вломился внутрь.

— Тут, вообще-то, очередь, — кричит женщина ему вслед.

Но толстяк игнорирует это замечание и закрывает за собой дверь. Из-за двери слышатся крики и ругань. Мужской голос громко что-то требует. Голос его как будто отдаляется, а потом вновь приближается к двери. И вот дверь вновь распахивается.

— Я от заведующей, — возмущается хам. — Форменное безобразие.

Его выпроваживает маленькая полненькая женщина лет сорока, может, пятидесяти.

— Ну что же я могу сделать? — хлопочет она виновато. — Доктора пока нет, он на вакцинации.

— У меня нет времени ждать! Я же говорю, что я от заведующей! Меня нужно срочно посмотреть и сделать все обследования! — мужчина не унимался.

— Я всё понимаю, — медсестра старалась погасить конфликт, но у неё это явно не получалось. Она попыталась запереть дверь, но мужчина встал в проходе и не давал закрыть дверь. — Ох, Пётр Иванович, Вы уже тут, — заметила она меня, по её лицу расплылась улыбка облегчения. — Как я рада, что Вы вернулись…

Жиртрест тут же подошёл ко мне:

— Доктор, дорогой, как хорошо, что Вы пришли, — обратился он ко мне как ни в чём не бывало, как будто только что не расталкивал всех на своём пути, не называл меня тупым, не ломился в кабинет без очереди. — Представляете, меня не хотят принимать, а дело-то срочное! Надо положить конец этому беспределу.

— Конечно, надо, — мой ответ получился сухим и суровым. — Абсолютно с Вами согласен.

— Мне нужно сделать полный чек-ап по здоровью перед командировкой, — торопливо затараторил мужчина. — Вам должна была позвонить заведующая, — продолжил он. — А медсестра не хочет помочь! Давайте что-нибудь с этим сделаем…

— Ах, какое безобразие, — покачал я головой. — Мы сию же секунду восстановим справедливость!

— Вот это я понимаю, — радостно воскликнул толстяк, раскинув руки. — Вот это Доктор!

— Пшёл вон, — громко и чётко проговорил я ему в лицо.

— Что, простите? — оторопел мужчина от неожиданности.

— Мне надо лечить больных людей, — ответил я, делая акцент на слове «больных». — А Вам неплохо будет научиться хорошим манерам. Так что «пшёл вон»! Следующим зайдёт молодой человек с болями, — в этот раз обратился я к ожидающим.

Сказать, что толстый хамовитый мужчина опешил, — это ничего не сказать. Он был так удивлён, что даже не стал возмущаться, а просто медленно побрёл по коридору. Но подлецы никогда ничего не забывают. Они помнят каждую обиду и мстят. Обязательно мстят. Тем более если их уличили в подлости и нечестности. Всё это наполняло его распухшее от жира тело, он не сдержался: на мгновение остановился, обернулся:

— Щенок, — процедил он сквозь зубы. — Ты у меня ещё поплачешь.

После чего быстро ретировался.

— Зря Вы так, доктор, будут проблемы, — шепнула мне медсестра на ухо, пока хам убегал.

— Этого морального урода я смотреть не буду, — строго резюмировал я.

После повернулся к пациенту с болями в животе и жестом пригласил его в кабинет. Девушка бросилась ему помогать. Однако пока они пробирались к нам, открылась дверь соседнего кабинета, и оттуда показался испуганный мальчик в хирургическом костюме. Его лицо было таким белым, что могло бы слиться с потолком. Его глаза бегали по коридору. Одной рукой он держался за дверь, а второй постоянно клацал шариковой авторучкой.

Вдруг его взгляд упал на меня.

— Петька! — закричал он и подбежал ко мне. — Выручай? Не в службу, а в дружбу?

Я не сразу понял, что от меня хочет этот мальчик. Но потом здравый смысл подсказал, что мы коллеги. И, видимо, знакомы. Поэтому он ожидает от меня помощи.

— У меня в кабинете пациент с ножевым, — начал он, тараторя. — А вдруг он умрёт! Пошли посмотрим?

— Пошли посмотрим, — я попробовал успокоить его. — Показывай, где пациент?

Мы вошли в его кабинет, и я плотно закрыл за собой дверь.

— Вот тут, — мальчик в хирургическом костюме указал рукой на кушетку около рабочего стола.

На кушетке лежал мужчина сорока или пятидесяти лет. Весь грязный, на лице синяки. От него разило вонью и алкоголем, но его изумрудные глаза светились интеллектом. Мужчина держал руки у левого бока. По рукам и животу стекала кровь, заливая кушетку и капая на пол. Объём кровопотери представлялся значительным и требовал срочных мер.

— Дело дрянь, — констатировал я. — А чем ранение получил? — Я повернул голову к тому, кого тут называли хирургом.

— Так это… ножом, — он показал пальцем на свой стол. На его правой руке были следы крови.

— Ты что, вытащил нож? — Я не верил своим глазам! Врач своими руками пытается похоронить пациента: растампонировал рану и убежал. Теперь простой давящей повязки не хватит… Теперь есть риск потерять пациента…

— Давай сюда все салфетки, что есть в кабинете. И зажим. Быстро!

Убрав руки пациента, я осмотрел рану — из неё, пульсируя, била тонкая струйка алой крови — поражена артерия. Слава богу, в этом месте нет магистральных сосудов, а значит, у нас есть время.

— Ну же, где салфетки? Где зажим? Где медсестра? — я вскочил на ноги и пошёл в перевязочную, где сразу нашёл медсестру: молодая девочка, совсем школьница, стояла у открытого окна и громко охала. Врач сбежал за помощью, а медсестра побежала к свежему воздуху от вида крови. Хороши медицинские работники, — промелькнула мысль. Но на осуждение не было времени. Я открыл сухожаровый шкаф, схватил рукой зажим — не до антисептики сейчас, потом обработают все инструменты ещё разок. Бросил его на перевязочный столик и утащил весь столик к пациенту.

— Вообще-то, Ирина Леонидовна запретила трогать пациента, — подал голос мальчик в хирургическом костюме — язык не повернётся назвать его доктором. — Она сказала, что надо скорую ждать, что это не наш уровень…

— Ты лучше бы об этом думал, когда нож вытаскивал, — резко оборвал его я.

— Но я не знал, — оправдывался он. — Мне позвонила Ирина Леонидовна и сказала заняться пациентом… Я просто хотел посмотреть, что там…

— Тихо, тихо, тихо, — оборвал я его жалобы. — Звони ноль три, раз заведующая велела. Надо скорую вызвать.

Я решил отвлечь мальчика, чтоб не мешал.

— Ах да, точно, — «коллега» стукнул себя по лбу. Достал коробочку из кармана и начал в неё тыкать пальцем. — Только сто три, а не ноль три. И не трогай пока пациента, а то будут проблемы… Нам же не нужны проблемы…

Ответом ему была мелодия из коробочки в его руках — припев из лучшей рок-песни всех времён — Hotel California. Я получил истинное наслаждение. Эта мелодия всегда к месту.

— Блин, заведующая звонит, — опять разволновался мальчик. — Ладно, надо брать трубку.

Он выдохнул. Нажал на коробочку и произнёс:

— Аболтусов слушает.

Как странно, — подумал я, — эта маленькая коробочка на самом деле телефонный аппарат. Такая маленькая. И без проводов! До чего же техника дошла! А главное, какая, видимо, доступная вещь. У нас телефон был один на подъезд, а тут у каждого человека в кармане.

— Да, Ирина Леонидовна, — кивал Аболтусов. — Да, в процессе…

В ответ на это из телефона послышался крик, который донёсся даже до моего слуха.

— Я прямо сейчас её вызову, — оправдался мальчик. — С пациентом всё в порядке, Оскаров сейчас его смотрит…

Аболтусов, видимо, хотел этим успокоить заведующую. Но ответом ему была очередная порция крика и ругательств, которые в очередной раз не скрылись от нашего слуха.

Мы с пациентом в недоумении переглянулись. Какая дикость! Как можно себе позволять такое обращение к врачу. Даже такому бестолковому, как Аболтусов.

— Ирина Леонидовна требует тебя к телефону, — нарочито громко произнёс хозяин кабинета — чтобы заведующая слышала на той стороне провода. Или сейчас так не говорят? — усмехнулся я про себя.

— Не до неё, — я отмахнулся, поправил перевязочный столик и устроился около пациента.

— Он не может сейчас говорить, — оправдался мальчик за меня. — Он занят пациентом.

Тишина, она ему что-то отвечала. В этот раз крика слышно не было.

— Хорошо, секунду, перевожу на громкую связь.

И мы услышали голос заведующей. Красивый, соблазнительно сексуальный голос. Он мне понравился.

— Оскоров, Вы меня слышите? Алло.

Аболтусов нервно переминался с ноги на ногу, стараясь не проронить ни звука, в надежде, что заведующая о нём не вспомнит.

— Да, да? Ирина Леонидовна, прекрасно Вас слышу, — ответил я, натягивая перчатку на правую руку. — Весь во внимании.

— Аболтусов мне сказал, что Вы смотрите за пациентом.

— Всё верно, Ирина Леонидовна.

— А где Вы сейчас должны быть? — интонация была такой, как будто я должен знать ответ.

— У постели больного, — я решил подыграть заведующей.

— Вы сейчас должны быть в своём кабинете и заниматься пациентом, которого я к Вам направила, — Ирина Леонидовна почти сорвалась на крик.

— Ну-у-у, мне кажется, я тут нужнее…

— Вам же передали, что пациента трогать нельзя!

— Конечно, передали, Ирина Леонидовна, — ответил я и натянул вторую перчатку.

Пациент смотрел то на меня, то на телефон. Он колебался.

— Вы не имеете опыта работы в стационаре, не умеете оказывать экстренную помощь…

— Всё верно, Ирина Леонидовна, — произнёс я громко и добавил пациенту: — Убираем руки от раны.

Пациент посмотрел мне в глаза и понял, что необходимо мне довериться. Его глаза сверкали изумрудами. Сомнения ушли — он убрал руки, предоставив мне доступ к ране. Тихо, молча, без вопросов. Абсолютное доверие. Такое встречают только врачи. Я часто встречал и никогда не обманывал ожидания пациентов.

— Если Вы хоть пальцем притронетесь к пациенту, я влеплю Вам выговор, и Вы до конца года будете жить на один оклад, это понятно? — продолжала кричать из телефонного аппарата Ирина Леонидовна.

— Конечно, понятно, — ответил я громко.

Взяв в руку марлевые салфетки, я обратился к пациенту:

— Сейчас надо потерпеть, — визуальный контакт. — Мне необходимо найти сосуд, из которого бьёт кровь.

Мужчина кивнул с пониманием.

Заведующая что-то кричала на фоне, но я её уже не слушал. Всё внимание теперь переключилось на мужчину. Его жизнь сейчас в моих руках.

— Начали.

Я погрузил крупные салфетки в рану. Они очень быстро пропитались кровью. После чего аккуратно начал поднимать слипшийся пласт салфеток из раны, как будто дольку мандарина отделяю от кожуры. От периферии к центру. Из дистальной части кровь не била. С центра тоже нет. Я остановился. Взял со столика в левую руку салфетки поменьше. Правой рукой быстро убрал промокшие салфетки, а левой опять придавил рану — кровь не успела наполнить полость.

— Теперь возьмём зажим и пережмём кровоточащий сосуд, — я улыбнулся пациенту. Он улыбнулся в ответ. Одними уголками губ.

Я медленно отодвинул салфетку, как вдруг мне в лицо брызнула струя крови.

— Нашли, — настороженно произнёс пациент.

Я вновь зажал рану. После отвёл салфетку и, широко захватывая ткань, наложил зажим. Вслед за ним ещё один. Оба зажима легли очень грубо с захватом лишней ткани, так как я не мог гарантированно выделить сосуд и захватить его отдельно. Поэтому пациент скривился от боли. Я убрал салфетку, кровотечение остановилось.

— Вот и всё. — Я опять улыбнулся пациенту. Конечно, в рану стекала кровь с окружающих тканей, но опасности жизни больше не было. — Есть кетгут перевязать сосуд? — произнёс я громче, обращаясь к медсестре — мне хотелось завершить работу красиво.

Мне никто не отвечал.

— Люди, ау! — позвал я громче.

— Что? — Из перевязочной показалась молодая девочка, с которой я заочно познакомился чуть раньше.

— У вас есть кетгут? — повторил я вопрос.

— Нет. У нас нет шовного от слова «совсем», — испуганно ответила она.

— Ну-у-у… хо-ро-шо. — Вот так новость, промелькнула мысль. Даже в девяностые шовный материал был в избытке. Неужто Борис довёл страну до такой нищеты, что уже и шовного материала нет… Хотя у всех людей есть личные телефоны? Тут явно вопрос не в недостатке средств. Ладно, об этом подумаю дома. Стоп. А где я живу? Я же не знаю, куда идти после работы… Интересно, Света сможет мне разъяснить и этот вопрос?

Эта неожиданная мысль сразила меня наповал. Опять. Слишком часто в последнее время меня одолевает это ощущение. Сегодня день открытий… Как заново родился…

— Доктор, вам бы умыться, — медсестра прервала мои размышления.

— Ах да, точно. Где у вас тут раковина?

— Сюда, пожалуйста, — девушка поманила меня в перевязочную.

Я обложил рану салфетками и наложил давящую повязку. После чего последовал за медсестрой. Когда я встал, пациент схватил меня за предплечье:

— Спасибо, док, Вы спасли мне жизнь. Спасибо Вам.

— Да не за что, — я ответил машинально, в голове роились мысли о моём положении. — Я просто сделал свою работу.

— Док, я Вам обязательно отплачу добром за добро, помяните мои слова, — в словах пациента чувствовалась искренность и признательность. Это напомнило мне, что я живу не зря.

— Поправляйтесь. — Я дружески похлопал пациента по плечу и пошёл мыться.

Глава 3

Я стоял и рассматривал «нового себя» в зеркале. И не верил своим глазам. Я помолодел? Кто-то дал мне испить из источника молодости? Как такое возможно? Где шрам на подбородке, который остался после аварии на Ленина? Где седина, аккуратно прорежающая шевелюру? Где морщины на лбу — вестники вечно сосредоточенного и настороженного лица? Только глаза мои — проницательные, горящие решительностью и бескомпромиссностью. Лишь глаза, как и у Светы. В зеркале точно я — тело не моё, но душа, устремления, ценности — всё моё. Что за хитросплетения судьбы? За что мне такое? А может, оно к лучшему? Может, это новый шанс стать первоклассным врачом? Я молод и энергичен. Руки целы. Бандитов нет. По крайней мере, за весь день я не увидел ни одного…

Наверное, в этот момент произошло принятие. Мои цели остались прежними, мировоззрение тоже не изменилось. Просто неведомые мне силы предоставили второй шанс на осуществление мечты. В более благоприятных обстоятельствах: без нищеты, без бандитизма, без потрясений. Надеюсь, что именно так… Хотя тревожные звоночки за тот короткий отрезок времени, что я нахожусь в новом теле, заставляли проявлять настороженность… В моё время пациенты не позволяли себе такого поведения, как хамовитый мужчина от заведующей, а врачи не позволяли себе такой безграмотности, как этот мальчик, в чьём кабинете я сейчас нахожусь.

Видно, и в этом мире есть над чем работать и что исправлять. Но это хорошо, это я умею и люблю. С этим я справлюсь.

Я? Кто я? Я Оскоров Пётр Иванович.

Глаза загорелись решимостью. Во мне проснулось любопытство ребёнка — новый интересный мир передо мной, мир, который предстоит изучить и преобразить к лучшему.

Ко мне подошел довольный Аболтусов. Он приобнял меня одной рукой за плечи:

— А ты, Петька, очень крут, оказывается! Как мы разобрались с ситуацией, а? — он явно был доволен, как всё разрешилось.

— Не спеши радоваться, надо его ещё до больницы довезти. А вдруг там кишка перфорирована? — осадил я его пыл.

— Да ладно тебе, всё зашибись получилось. Скорую я уже вызвал, так что мы с тобой герои теперь! — он широко улыбался.

Я решил, что это хороший повод прощупать почву. Не люблю я выглядеть глупо, поэтому спрашивать напрямую нельзя, а узнать нужно очень много всего.

— Как мы до такого дожились? А? — начал я осторожно.

— Ты про что? — от удивления на лице Аболтусова пропала улыбка. Он стоял рядом, всё ещё приобнимая меня за плечи левой рукой, и смотрел в моё лицо в отражении. Мальчик с широкими скулами и крупной копной волос на голове.

— Про то, что нет шовного материала, про то, что нам запрещают спасать пациента, — уточнил я, подталкивая собеседника рассказать об окружающем меня мире. Неизвестном мире.

— Так это, Петь, всё правильно заведующая говорила! Никто бы в поликлинике не справился с этой ситуацией, как ты. Никто. Даже Ирина Леонидовна. Тем более Ирина Леонидовна… — он понизил голос, чтобы его, не дай Бог, не услышали.

Я посмотрел на Аболтусова. Никто в целой поликлинике не в состоянии наложить зажим на кровоточащий сосуд? Как же они занимаются «малой хирургией»? Что они в таком случае делают на рабочем месте? Зачем их держат?

— А про шовный… А он разве где-нибудь есть?

Он ухмыльнулся и продолжил:

— Вообще, чего ты взъерепенился? Когда мы с тобой были на практике, тебя это не парило. Ни разу такого не слышал, а сейчас…

— А сейчас парит, — перебил его я.

— Ну тогда держись, мужик, — он усилил объятия. — Нам с тобой ещё долго всё это терпеть.

— Ты это о чём?

— Ты чего, Петька, от стресса тупишь?

Я строго посмотрел на него. Не ему давать оценку моему интеллектуальному уровню, тем более в грубой и оценочной форме. Этого хватило. Он осёкся.

— Прости, не хотел обидеть. Просто у меня от этой ситуации до сих пор адреналин через край. Может, в бар заскочим после работы? Я угощаю.

— Ты тему-то не меняй, — вернул я разговор в нужное русло. — А про бар… Алкоголь — зло. Завязывай с этим.

Он смотрел на моё отражение, не понимая, шучу я или нет.

— Как завязывать? Зачем завязывать?

— Окончательно и бесповоротно, — бессердечно резюмировал я.

— Ну и чёрт с тобой. — Аболтусов так расстроился, что даже отпустил «братские» объятия.

— Так почему мне необходимо терпеть отсутствие шовного материала? Долго? — не унимался я.

Аболтусов какое-то время на меня внимательно смотрел. Наверное, хотел отпустить ещё одну шуточку, но переживал, что это может нас поссорить. Он просто махнул рукой и начал рассказывать:

— Петька, мы же с тобой тут отрабатываем целевое. Минимум на три года застряли в этой дыре! У тебя же над кроватью в общаге висит календарь с числом дней отработки… — он замолчал, потом продолжил. — У тебя точно всё хорошо, а? От меня можно не скрывать. Петь? Мы же столько всего вместе прошли. И универ, и ординатуру. Столько дерьма вместе съели… Да, блин, мы живём вместе! Ты меня видишь чаще, чем родственников! От меня можно ничего не скрывать…

Значит, мы с ним друзья, однокурсники. И живём вместе в одной комнате в общежитии. В поликлинике мы по распределению. И обязаны отработать определённый срок. В стране вернули распределение? Опять построили социализм? Тогда почему нет шовного материала? Хорошо, что Аболтусов такой болтливый.

— Да случилось… — Рассказать? Или нет? — Но не хочу пока об этом.

— Ну ок, дома расскажешь.

Он хлопнул меня по спине и развернулся, чтобы уйти.

— Стой, — окликнул я друга. Как же тяжело не знать, кто есть кто. И как кого зовут. — Я сегодня умер.

Аболтусов ничего не понял.

— Меня Светлана Борисовна откачала.

— Чего? — наконец до Аболтусова начало доходить. — Ты серьёзно? Не прикалываешься? — он никак не мог поверить.

— По мне видно, что я прикалываюсь? — уточнил я.

— Нихохошечки себе! — хлопнул рукой себя по лбу. — Ну чел…

— Да Бог с этим, — пришлось останавливать этот эмоциональный выплеск. — Но я больше не хочу как раньше, — я взял паузу. Точнее, дал паузу ему. — И не буду! Не буду терпеть отсутствие шовного. И твои ошибки терпеть не буду.

В моём тоне читалось осуждение. Друг удивился ещё больше, чем раньше. Он явно не ожидал такого поворота.

— Ты зачем нож достал? Почему ничего не сделал? Даже не попытался? Наложить зажим и давящую повязку разве так сложно?

— Петь, ты чего? Я ж говорю, никто в поликлинике этого не сделал бы! Как? Откуда нам это знать? Если в универе нас ничему не учили, в ординатуре ничему не учили! — он начал тараторить, захлёбываясь в обиде. — Петь, да я бы с радостью ему помог! Если бы знал как. Тут лучше спросить, ОТКУДА ты всё это знаешь? ГДЕ ты этому научился? — он прям выделял интонацией слова «откуда» и «где». — Мы же вместе учились. Кто тебя научил? — он стоял передо мной, почти крича, готовый вот-вот схватить меня за шкирку.

— Жизнь научила, — я немного отступил, чтобы его не обидеть. — А ты реально хочешь научиться?

— Да, конечно! Это ж было так круто! — его глаза загорелись огнём. — Научишь?

— Научу, — улыбнулся я ему. — А ты готов? Будет сложно.

— О чём разговор, дружище! Я же всегда мечтал людям помогать! Да я на всё готов! — его радости не было предела.

— Только придётся меня во всём слушать.

— Добро, — согласился со мной Аболтусов.

И мы скрепили договор рукопожатием.

В этот момент в дверь постучали — это прибыла бригада скорой помощи.

Два здоровых мужчины в кирпично-красной форме вкатили носилки в кабинет. Один лысый, второй волосатый. Первый широкий, второй высокий. Первый, как выяснилось впоследствии, болтливый, второй угрюмый. Вежливо поздоровались и поспешно начали собирать пациента.

— Эх, сколько крови, — изумился первый. — И всё с тебя? — обратился он к пациенту.

Пациент открыл было рот, чтобы ответить, но не успел.

— Да не очень-то и много крови, — пожал плечами второй. — Вот когда мы были на Заводской, вот там было много, там я понимаю…

— У человека перебит крупный сосуд, я наложил два зажима. Сильное кровотечение остановлено, — внёс я ясность, настраивая фельдшеров на рабочий лад.

— Вот это чудо! — удивился первый. — Впервые такое вижу.

— Да уж, такого бы врача на Заводскую, — согласился второй.

— И отчего-то появилась кровь? — вновь спросил первый.

Я молча кивнул на нож. Ребята в красном начинали меня раздражать — слишком много разговоров и слишком мало дел. Пока они наговорятся, пациент может захужеть. И вообще, где выполнение чёткого алгоритма? Где определение давления, пульса, температуры? Где попытки оценить объём кровопотери? Где сбор анамнеза? Непрофессионально работают ребята.

— Ох, нож так нож, — восхитился первый.

— Обычный нож, — возразил второй.

— И глубоко вошёл? — спросил первый.

— По рукоятку, — успел ответить пациент.

— Ничего себе! — изумился первый. — И ты ещё живой?

— Живой, — подтвердил второй.

Фельдшеры продолжали болтать. Очень хотелось навставлять им за такое отношение к работе. Но медицинская этика предписывала иное. Тем более что ребята начали переходить к своим непосредственным обязанностям.

— Это прям чудо! — восхитился первый.

— Это жирок, — возразил ему второй. — Боли есть, обезболивающее нужно? — спросил он пациента.

— Жутко больно, — отозвался пациент.

Пока угрюмый великан подготавливал всё для инъекции, толстячок достал бумаги и ручку.

— Давай пока запишем данные? — спросил он пациента.

— Аллергия есть? — перебил коллегу второй.

— Нет, — ответил пациент второму и протянул паспорт первому.

Я удивлялся, как эти фельдшеры умудрялись создавать столько шума и неудобства пациенту. Неужели нельзя было заполнить бумаги в машине. Надо было брать дело в свои руки. Опять.

Подойдя к пациенту, я проверил его пульс — ритмичный, выслушивается чётко, с небольшим учащением. Значит, я успел вовремя, будь кровопотеря значительной, это привело бы к тахикардии. Надо проверить, не сильно ли упало давление.

— Измерьте ему давление, — обратился я к медсестре.

— Как пульс? Как давление? — спросил первый, изготовившись внести данные в лист отчётности.

— Сто десять на восемьдесят, — ответила медсестра.

— Пульс около 80, — помог я.

— Превосходные показатели, — улыбнулся первый.

— Не то что на Заводской было, — заметил второй, вставая после укола в плечо.

— Кто хоть тебя порезал? Знаешь? — спросил первый.

Пациент покачал головой.

— А на Заводской знали, — ухмыльнулся второй. — Помоги его перекинуть на каталку, — обратился он к первому.

— Тяжёленький, — подытожил первый, перекладывая пациента.

— Полегче будет, чем на Заводской, — по привычке возразил второй.

Они переложили пациента на носилки и покатили из кабинета. Довольный тем, что смог спасти пациента и передать его реанимационной бригаде, я вышел в коридор. Там меня всё ещё ждала толпа. Парень в вынужденном положении тоже был на месте.

— Молодой человек, — окликнул я его. — Будьте добры в кабинет, — уступил ему дорогу в смотровую.

А в это время фельдшеры реанимобиля продолжали галдеть:

— Повезло тебе, парень, тебе тут жизнь спасли! — восклицал первый.

— Да уж, а ведь могли, как на Заводской, на констатацию смерти приехать, — согласился второй. — Если бы кровотечение не остановили.

— Второй день рождения, — усмехнулся первый.

Второй многозначительно промолчал.

— Больше бы таких вызовов, когда за нас всю работу уже сделали, — веселился первый.

— И поменьше бы вызовов, как на Заводскую, — вторил ему второй.

— Хороший у вас хирург, — восклицал первый.

— Впервые такого вижу, — нехотя соглашался второй.

Их голоса постепенно удалялись, становились всё тише и тише. Мне же пора переключаться на следующего пациента.

Пока мы пытались протиснуться в дверь, опять появился толстый хамовитый мужчина. Он снова оттолкнул мальчишку и ворвался в кабинет.

— Хоть кто-то тут работает… — проворчал он довольно.

— Вы не видите, что ко мне идёт пациент с болями? — обратился к нему я. — Вам надо выйти.

— Никуда я не пойду, — заупрямился мужчина. — Возьми вон трубку, — он стал махать кистью руки с протянутым указательным пальцем и мизинцем в сторону моего стола. — Позвони заведующей, она даст команду меня обследовать. И поживее. Пока не уволили.

На рабочем столе, напротив стола Леночки, лежала знакомая мне коробочка. Она светилась. На экране было написано «Ирина Леонидовна Заведующая», а под надписью дрожал зелёный кружок.

— Вы не поверите, я как раз занимаюсь ровно тем, что от меня требуется, — я улыбнулся мужчине. — Так что не мешайте и покиньте кабинет.

— Парень, ты что, тупой? — закричал на меня мужчина. — Без направлений на обследования я с места не сдвинусь.

Заведующая, видимо, уверила этого хама, что он получит всё, что пожелает. В этот раз толстяк был увереннее — он схватил меня за плечо и указал рукой на телефон.

— Взял телефон и позвонил заведующей — она даст команду, что делать.

Голос звучал уверенно, но глазки бегали. Правая рука, которой мужчина схватил моё плечо, держала крепко и уверенно, но указательный палец на левой руке подрагивал. Толстяк нервничал.

— Я больше повторять не буду, — сказал я тихо. — Не хотите по-хорошему, будет по-плохому.

Я медленно и аккуратно обхватил его ладонь свободной рукой так, чтобы захватить мизинец. Когда он оказался в моём кулаке, оставалось потянуть в сторону — хаму пришлось отпустить хватку, иначе случился бы перелом.

Моя уверенность на фоне его собственной беспомощности привела хамовитого мужчину в ярость.

— Что? Да как ты смеешь? Мальчишка!

Я повернулся к девушке, которая уложила парня на кушетку:

— Закройте, пожалуйста, дверь. Сейчас мы покажем жиробасине, как себя надо вести.

Сказав это, я сомкнул руку в кулак, второй рукой обхватил первую, захрустев пальцами.

При этих словах в глазах мужчины появился страх, он стал отступать назад, пока не врезался в дверной косяк. После чего развернулся и бросился бежать, споткнувшись о ноги бабуличек. Коридор встретил его побег одобрительным улюлюканьем.

А Леночка побыстрее закрыла за ним дверь.

— Ох, будет беда, — качала она головой и вздыхала.

В это время мальчик на кушетке всё никак не мог улечься, не мог расправить спину. Я аккуратно притронулся к его животу. Живот напряжён — раз. Попросил его поднять руки и, пока он их поднимал, провёл по боковой поверхности живота кончиками пальцев — пощурился от боли — два. Я положил кулак на правую подвздошную область и немного надавил.

— Больно?

— Да, доктор.

— Расслабь живот, я не давлю больше, просто держу кулак. Теперь подними и опусти прямую правую ногу, — он выполнил распоряжение. — Боль усиливается?

— Да, доктор.

— Понятно, сейчас я отпущу руку — надо сказать, появится боль или нет, хорошо?

— Хорошо, доктор. Отпускайте. Ай, больно.

— Доктор, обезбольте его, пожалуйста, ему же больно, — обратилась ко мне девушка.

— Простите, нельзя. Ему поможет только НПВС, но это сотрёт клиническую картину, и доктор в БСМП может принять неправильное решение.

— БСМП? — девушка напряглась. — Зачем нам БСМП?

— Как Вас зовут? — я повернулся к мальчишке.

— Николя.

Нихрена себе. Ни-ко-что? Николя? Как во Франции? Но в русской глубинке?

— Николя, у Вас острый аппендицит, Вам нужна операция. Понимаете?

— Н-н-наверное.

— Вы сейчас поедете в больницу скорой медицинской помощи, — я повернулся к Лене. — Леночка, напишите направление в БСМП.

Пока медсестра что-то писала на бланке, я помог парню одеться и подняться с кушетки. У него уже развивался перитонит.

— Это можно будет сделать лапароскопически? — робко спросила девушка.

— Исключено, — не люблю, когда пациенты питают ложные надежды.

Ответ явно не устроил девушку, но она побоялась возражать. Уже хорошо. Значит, всё, что я сделал, было правильно. Авторитет одного конкретного врача в её глазах вырос. Хотя и недостаточно, чтобы принимать на веру все его решения. Но ничего. Сейчас съездят в БСМП, там ей подтвердят мои слова, и всё встанет на свои места. Авторитет зарабатывается по крупице. Мне захотелось прервать неловкую паузу.

— Леночка, наберите мне скорую.

— Так вроде бы тут ходили ребята со скорой? — вмешалась в разговор девушка.

— Простите, но у этой бригады уже есть экстренный пациент, — начал я объяснять девушке. — К тому же может так случиться, что вас повезут в разные больницы.

Девушка второй раз вынуждена была обмануться в своих ожиданиях.

Оказалось, что телефон стоял под грудой амбулаторных карт на тумбочке у моего стола. Обычный телефон, чёрный. Медсестра набрала 103, как и Аболтусов, и дала мне трубку. Было приятно отметить, что эту маленькую деталь я уже знал.

— Здравствуйте, — послышалось в трубке. — Что у вас случилось?

— Добрый день, — тут я понял, что не знаю ни места, куда необходимо подать машину, ни адреса, ни даже города. — Вас беспокоят из поликлиники, у нас пациент с перитонитом. Нужна бригада скорой помощи.

— Хорошо, фамилия пациента?

— Ваша фамилия, — спросил я, прикрывая трубку рукой.

— Зелепукин Николя Аркадьевич, ноль второе, ноль пятое, две тысячи третий год рождения, — повторил я за парнем, несколько опешив. Две тысячи третий год рождения? Девушка на том конце трубки приняла этот ответ буднично. А ведь парню на вид не меньше двадцати лет! Я теперь живу в новом тысячелетии. А ведь обещали конец света.

Девушка в трубке спросила что-то ещё, но я был поглощён мыслями о возрасте пациента.

— Ваша фамилия? — вопрос вернул меня к беседе.

Тут медсестра положила передо мной направление.

— Оскоров Пётр Иванович, — уверенно доложил я. — Эта информация уже не была для меня новой. — Городская поликлиника номер пять, — прочитал я с направления. — Адрес: улица Новая, номер семьдесят один.

— Вызов принят, до свидания, — закончила беседу девушка.

Я пробежал направление глазами. Взял ручку, исправил диагноз, дописав перитонит как осложнение. Поставил в правом верхнем углу обозначение CITO. Интересно, какой стаж работы у Леночки? Такие детские ошибки. И довольный собой поставил подпись.

— Давайте я помогу Вам перебраться в перевязочную, — я подошёл к пациенту, нагнулся, положил его руку себе на шею, второй обхватил за талию.

— Встаём, — скомандовал я.

По моей команде дверь скрипнула, открылась, и в проёме появилась изящная ножка в блестящей чёрной туфельке…

Глава 4

Обладательница этой туфельки была девушка лет тридцати. Стройные ноги, осиная талия — идеальная фигура подчёркивалась приталенным халатом. Две верхние пуговицы которого были расстёгнуты, приковывая внимание к зоне декольте. Между грудей, на золотой цепочке, лежал большой крестик. Мой взгляд остановился на нём. Точнее, на очертаниях большой упругой груди.

— Пётр Иванович, что за безобразие? — начала девушка с крика.

По голосу я узнал в ней заведующую.

Полные губки с чётко очерченными линиями, аккуратный вздёрнутый носик и зелёные глаза хищницы. Длинные ресницы и чёткие линии чёрных бровей. Всё внимание с помощью косметики акцентировано на глазах. Волосы зачёсаны назад и собраны в «конский хвост». Девушка осознавала свою красоту и наслаждалась ей.

— Милочка, а можно потише? — ошеломил я её.

Она замялась — к такому ответу она оказалась не готова. Красивые очерченные брови поднялись наверх.

— Доктор Оскоров, почему Вы не обслужили пациента, которого я к Вам направила? — Она попыталась восстановить строгий тон, но в него не верила даже моя медсестра.

— Ирина Леонидовна, я скажу это только один раз, будьте добры запомнить, — слова были произнесены медленно и отчётливо. — Я никого не обслуживаю, я оказываю медицинскую помощь!

— Да что Вы себе позволяете? Что тут происходит?

Видимо, в 2026 году принято орать на врачей. Но мы это исправим.

— Оформляю пациента в БСМП, вот что происходит. Слушайте, красавица, я бы с удовольствием поболтал с Вами, но можно перенести беседу? Немного занят мальчиком с аппендицитом.

— Так! — сказала девушка строго, всё ещё повышая голос.

— Так! — перебил я. — Что непонятного я сказал? Выйдете за дверь! Не мешайте! Сейчас скорая заберёт человека в БСМП, потом можете возмущаться сколько влезет!

Девушка сначала оторопела, потом развернулась, чтобы удалиться. Остановилась, как будто взвешивая перспективы возможного конфликта. И, оценив свои шансы на победу как ничтожные, быстро убежала, хлопнув дверью.

— С Вами сегодня и правда что-то не так, — со страхом в голосе сказала Лена.

— Какой мужчина, — не сдержала восторга девушка, сопровождающая парня с аппендицитом.

— Леночка, дай нам хладоэлемент или лёд? — Я помог парню переместиться на кушетку перевязочной, завернул хладоэлемент в полотенце и положил ему на правую подвздошную область.

Теперь остаётся только ждать. Как же чешутся руки его прооперировать.

Не хотелось звать следующего пациента — было бы неэтично выслушивать жалобы человека, пока в соседней комнате его подслушивает посторонний. Довольный собой, но расстроенный тем, что не могу закончить работу, я вышел в кабинет: рядом с окнами два белых стола друг напротив друга, на них мониторы и клавиатуры. Рядом со столами белые тумбы, заваленные амбулаторными картами. Слева от входной двери вешалка для одежды пациентов, а справа от двери в перевязочную — шкаф для амбулаторных карт. Как всё знакомо. Неужели я в своей поликлинике? Нет, моя больничка располагалась на улице Ленина, а эта на какой-то Новой. А сердце щемило, как будто «да», как будто моя. Только зачем в поликлинике компьютеры? Хотя сейчас же третье тысячелетие! Наверное, весь документооборот в электронном виде. Но, в таком случае, зачем стопки амбулаторных карт?

Появилось время ознакомиться с окрестностями — я подошёл к окну: за ним, вдоль дороги, располагались двухэтажные, двухподъездные дома из красного кирпича — как у моей мамы. Только во дворах не было беседок и песочниц. Ряды этих домов уходили к горизонту. Вдали виднелась труба ТЭЦ, из неё поднимались клубы серого дыма. А слева поля до самого горизонта. Вроде и не уезжал с родного городка… Но были и отличия: вся дорога заставлена машинами, они стояли в оба направления. Из выхлопных труб валил дым. И сами машины были странными — ни одной знакомой марки. Что за чертовщина?

Во дворе поликлиники, под окном, стоял жёлтый реанимобиль с красными линиями вдоль бортов и красным крестом. Красивая машина, в моё время таких не было. Большая. Задние двери были открыты, и уже известные нам фельдшеры заталкивали внутрь каталку — всё удобно и технологично. Мне прям понравился этот механизм. На крыше машины был расположен большой сдвоенный проблесковый маячок синего цвета. Он работал, распространяя вокруг волны синего света. Как расточительно. Капот машины открыт, поглотив водителя.

Около реанимобиля остановился седан серого цвета — ещё одна красивая машина. Под лобовым стеклом знак медицинской службы. Задняя дверь открылась, из неё вышел мужчина чуть за пятьдесят, в пальто поверх костюма и с чёрным кожаным портфелем в руках. Выглядел он как в кино — аккуратный, лощёный. Но было в нём что-то неприятное. Отталкивающее. Кого-то он мне напоминал. Кого-то подлого и низкого. Мужчина остановился, поправил полы пальто, окрикнул фельдшеров реанимобиля. И поднял голову вверх, оглядывая здание поликлиники. Это же… Не может быть…

Надо проверить.

Я молнией выскочил из кабинета, бросился по коридору, в том направлении, в котором уходила бригада скорой помощи. Мимо меня проносились двери кабинетов врачей. Однако в большой поликлинике я теперь работаю. Вдруг на глаза попалась зелёная табличка с изображением спускающегося вниз человечка со стрелкой, которая указывала на двустворчатую дверь. Очень удобное изобретение. Я кинулся вниз по лестнице. Один этаж, второй. А ещё спускаться. Моё новое щуплое тело стало уставать. Движения стали не такими чёткими и точными, как необходимо.

С первого этажа мне навстречу поднималась девушка в халате — она не сводила с меня любопытного взгляда, восторженно сканируя меня снизу вверх. Шаг за шагом мы двигались друг другу навстречу — я прыжками, а девушка маленькими шажочками. Но её заворожённость моей персоной сыграла с ней злую шутку. Когда мы почти поравнялись с девушкой, она попыталась остановить меня, протянув ко мне руку. Но оступилась, споткнулась и стала заваливаться вниз.

Грозила беда. Ещё секунда, и молодая девушка полетит по лестнице вниз — а такие происшествия обычно без переломов не обходятся. Необходимо было действовать. И быстро!

Я обхватил её падающее тело, обнял и уже в полёте резким движением повернул её вверх, выступив живым щитом. Пролетев несколько метров, мы приземлились на бетонный пол межэтажной площадки. Точнее, сначала лицом вниз упал я — сработала сила инерции от движения. А сверху на меня приземлилась девушка.

Я переживал за милую неловкую незнакомку. Как она там? Необходимо удостовериться, что она не пострадала. Я хотел встать, но она сидела на мне сверху, и сбрасывать её было бы верхом кощунства. Да и осилил бы я это в новых-то реалиях?

— Ой, простите, ради бога, — вдруг заговорила она.

Её голос был красив и мелодичен, наверное, такой голос должен быть у сирен.

— Вы не ушиблись? — продолжила она, всё ещё сидя сверху.

Я провернулся на полу вокруг своей оси так, чтобы оказаться к ней лицом:

— Всё в порядке, это Вы меня простите, это же я Вас снёс.

Девушка сверху была красива: правильные черты лица, выразительные глаза, чувственные тонкие губы. И ни грамма косметики. Природная, естественная красота. Я машинально потянулся руками к этому прекрасному лицу. С нежностью обхватил его ладонями, аккуратно повернул вправо и влево, осматривая, нет ли на нём ссадин или ран. Девушка не сопротивлялась, в свою очередь внимательно рассматривая меня.

— Вы не пострадали при падении? Вам не больно? — решил удостовериться я, продолжая осмотр.

Она помотала головой. В её кудрявых волосах оказалась маленькая бумажка, я взял её двумя пальцами и показательно отбросил в сторону. Она улыбнулась.

— Сколько пальцев? — спросил я, показав ей указательный и безымянный палец латинской буквой V.

Она рассмеялась.

— Два.

— Закройте глаза и протяните руки вперёд, — продолжил я свой расспрос.

— Это же надо делать стоя? — возразила она, продолжая смеяться.

— Не спорьте с доктором!

— Хорошо, хорошо, доктор, — ответила она, делая акцент на слове «доктор».

Девушка закрыла глаза, протянула руки вперёд и по очереди прикоснулась указательным пальцем к кончику носа — сначала правой рукой, затем левой.

Она была так прекрасна, что я не сдержался, взял её за ворот халата, притянул к себе и поцеловал. Она не сопротивлялась. На губах застыла довольная улыбка.

— Да, всё в порядке, — сделал заключение я, отпуская её.

— Мне не нужно наблюдение врача? — спросила она игриво.

— Точно не хирурга, — улыбнулся я ей в ответ. — Пётр.

— Наташа.

Она встала, а вслед за ней и я. Кругом валялись разлетевшиеся по сторонам при столкновении амбулаторные карты. Но нам было не до них.

— Очень приятное знакомство. — Она протянула руку для рукопожатия.

— Очень, — подтвердил я, взял её руку, поднял к лицу и поцеловал тыльную сторону ладони. — Приглашаю Вас на ужин.

Она покраснела от смущения, но выглядела довольной.

— Это назначение врача?

— Требование, не терпящее возражений.

— Тогда я согласна, — просияла Наташа. — Когда?

— На следующей неделе, — я отпустил её руку. — После работы. А пока мне надо бежать, очень надо.

Я развернулся и помчался дальше по ступеням. Через пару прыжков я был на первом этаже и скрылся в коридоре.

— До встречи! — прокричала девушка мне вслед.

Она сделала пару шагов вслед за мной, потом остановилась:

— Как же Вы меня найдёте?

Не услышав ответ, она начала подъём на второй этаж и с довольной улыбкой обнадёжила сама себя: «Этот найдёт, обязательно найдёт». Румянец окрасил её щёки. Она прокручивала в голове эту удивительную встречу. Снова и снова. И только оказавшись на этаже, спохватилась — все «истории пациентов» остались на полу. Пришлось снова спускаться и собирать их. А в голове стоял образ его лица. Он ей улыбался и обещал встречу.

Тем временем, следуя за зелёными табличками с белым человечком, я выскочил во двор, под своё окно. Осмотрелся. Человек в костюме и с портфелем пропал. Но его машина всё ещё стояла около реанимобиля. Я остановился отдышаться. Всё-таки моё новое тело никуда не годилось — слишком слабое. Необходимо его натренировать. Конечно, это займёт какое-то время. Да и тяжело будет нарастить мышечную массу на «пустом» месте, но ничего, терпения и упорства нам не занимать.

Когда дыхание восстановилось, я подошёл к автомобилю с крестом под лобовым стеклом, постучал в окошко водителя. Дверь оставалась закрытой. Водитель повернул ко мне голову. Дверь всё ещё закрыта. Я кивком предложил ему выйти из машины. Дверь оставалась закрытой, однако внезапно без какого-либо воздействия стало опускаться стекло. Я посмотрел на руки водителя — одна лежит на руле, вторая на рукоятке двери. Окно опускалось само, он не крутил ручку для этого.

— Как это у Вас получилось? — спросил я водителя, когда окно полностью скрылось в двери.

Я, конечно, слышал об электронных подъёмниках стёкол. Даже, наверное, видел в фильмах. Но вживую столкнулся с таким впервые. Мне представлялось, что такими приспособами пользуются Сиси Кэпвел и другие богачи, но зачем они в обычной машине? Удивительное рядом.

— Ты это о чём, сынок? — пожилой водитель не понял моего вопроса.

— Как Вы открыли окно? Словно джедай какой-то.

— Сынок, не глумись над старым человеком, — сказал водитель добродушно. — Чего хотел-то? — он вернул меня к моей основной цели.

— С Вашей машины вышел человек, кто он такой?

Водитель оглядел меня с ног до головы, еле заметно покачал головой, вздохнул и наконец произнёс:

— Сынок, ты же вроде доктор и, судя по бейджу, работаешь в этой поликлинике. — Он прищурился, пытаясь прочитать, что написано на моём бейджике. — Слепые мои глаза, ничего не вижу, — он покачал головой. — Так что должен и сам знать, кто это такой.

Эта короткая тирада вызвала у водителя одышку, он вздохнул, хмыкнул.

— Эх, молодёжь, ладно, дай я выйду, надо в одно место сходить. Этот проклятый мочевой пузырь, никакого житья с ним нет.

Я отошёл от двери, предоставляя пространство пожилому человеку.

— А Вы Омник пьёте? — переключил я своё внимание на его проблему. Главное — помогать людям. У мужчины даже без обследований, на основании тех обрывков информации, что он предоставил, можно предположить хроническую сердечную недостаточность и аденому простаты. А при первом неизбежно придётся выводить излишек жидкости, скопившийся в отёках. Без решения вопроса по аденоме высока вероятность развития задержки мочи. Учитывая проблемы с сердцем, в операции будет отказано — а это трубка на всю жизнь. Я много раз сталкивался с такими осложнениями и не желал такой участи никому.

— О… что? — переспросил водитель, выходя из машины.

— Омник. — Я обратил внимание, что мужчина не закрыл окно, а просто вылез из машины. — Это, конечно, не панацея, но пока будете разбираться, в чём проблема, он должен помочь.

Мужчина с вниманием меня слушал. Когда я договорил, он улыбнулся.

— А ты хороший человек, — сделал он заключение.

— Спасибо, — улыбнулся я в ответ. — Видите на третьем этаже окно? — я обернулся и показал рукой на окно своего кабинета. — Это моё. Приходите, и я Вас обследую. Разберёмся, что к чему.

Я сделал секундную паузу. Посмотрел на дверь его автомобиля. Меня никак не оставляла тревога, что пожилой мужчина мог забыть закрыть окно.

— Окно закрывать не будете?

Он улыбнулся мне. Поднял руку. В ней был маленький овальный пульт. Нажал на него. У машины мигнули огни поворотников как спереди, так и сзади. И окно медленно поплыло вверх.

— Добро. Приду, — ответил мужчина, смотря на моё удивлённое лицо. — Значит, не глумился всё же… — отметил он удивлённо. — Хороший Вы человек. — И побрёл не спеша в сторону поликлиники. — Приду. Точно приду, — бубнил он себе под нос.

Я же решил не сдаваться — необходимо дождаться «человека в костюме». Чего бы мне это ни стоило! Осмотревшись по сторонам, я обнаружил, что реанимобиль всё ещё стоял около поликлиники. Я направился к нему.

— Бойцы, чего не спешите? — окликнул я уже знакомых фельдшеров. — У вас же пациент тяжёлый, вам бы с сиреной рассекать дороги.

— Твои слова да Богу в уши, — отозвался толстячок, поглаживая своё пузо. — Только вот машина не заводится, — кивнул он своей лысой головой в сторону водителя, который всё ещё копошился под капотом.

— Будь она проклята, — резюмировал второй.

Они стояли друг напротив друга. Такие разные, но как будто одно целое.

— Ничего, не в первый раз, — выразил уверенность первый. — Сейчас починит.

Высокий фельдшер ухмыльнулся:

— Солдат спит — служба идёт, — заключил он с высоты своего роста.

— Не ворчите там, — вступил в беседу водитель. — Дело спорится, — он вытащил голову из-под капота и, окинув фельдшеров с ног до головы, предложил:

— Вы б лучше что рассказали?

— Ну так это, — замялся первый. — Мы-то расскажем.

— А чего не рассказать, — заключил второй.

И они по очереди начали травить байки и анекдоты, периодически пронзая пространство хохотом. Но я их не слушал. Я был озадачен увиденным из окна своего кабинета. Неужели этот мужчина в костюме — это он. Мой враг. Этот подлец вполне ещё мог жить и даже работать. Мне бы только увидеть его лицо… И что тогда? Вмазать ему? И что это изменит? И кому от этого станет лучше? Стоп. О чём это я? Ещё даже не известно, он ли это…

Я внимательно осматривался по сторонам. Вглядывался во все лица. Благо зрение у нового меня было хорошее. Молодые глаза всё видят, всё примечают. Только частенько на юбки отвлекаются. Но время шло, рассказ, видимо, подходил к концу, а мужчина в пальто так и не появлялся.

Как вдруг я услышал знакомый голос с писклявыми нотками на конце каждого предложения — в памяти всплыли картины из БСМП… Этот голос кого-то громко отчитывал:

— Твоё рабочее место за баранкой, и нехер его покидать!

Это точно был голос Васька. Его ни с чем не спутаешь. Машина стояла у хозяйственного выхода. Дверь была открыта, и из неё доносились эти реплики.

— Да мне похер, что тебе захотелось. В бутылочку ссы или в памперсы.

Вслед за этим противным голосом стали слышны отдающие эхом звуки топота множества ног — спускалась большая группа людей, но Васька это не смущало. Он орал на кого-то во всё горло, отчитывая как ребёнка.

— Ещё раз выйдешь из машины, выкину на улицу как псину.

Я догадался, что объектом нападок был знакомый мне водитель.

И вот из дверного проёма стали выплывать люди: первой шла тучная женщина. Она несла несколько метёлок и лопату. За ней показалась грудь моей заведующей. А следом шёл мужчина в костюме. Эту физиономию я не забуду никогда: чёрные проницательные глаза, бледное лицо, крупный нос и волосы, зачёсанные назад. Лоск и шик остались из молодости. И только крупный шрам, пересекающий правую бровь, нарушал идеальную картину. Этот гад шёл и материл старика, своего водителя. Наглость и пренебрежение к окружающим никуда не делись. Идут в базовой комплектации. Его не смущало, что эту обструкцию слышали коллеги этого человека. Его не смущало, что водитель ни в чём не виноват, он не задержал Васька ни на секунду — вышел вместе с ним. Он без тени сомнения орал на него, угрожал. Ни капли уважения. Даже самого простого. Общечеловеческого.

Вслед за водителем вышли девочки в халатах — пять или шесть докторов. Все столпились вокруг Васьки, и он соизволил дать распоряжение:

— Метём всю территорию. Собираем мусор в мешки, — он откинул правую руку и указал на обычные строительные мешки. — Работу необходимо закончить до четырёх.

Я смотрел и не верил своим глазам. Забыл о всей ненависти к этому человеку, настолько был поражён происходящим. Совсем молодым девочкам, врачам, на моих глазах раздавали метёлки и потребовали убирать территорию. И это не вызвало ни малейшего возмущения. Не было даже ропота! Среди уборщиц оказалась даже моя заведующая. И она тоже молчала и послушно кивала. Девочки разбрелись по территории, а Васёк продолжал их подгонять. Да кто он такой? Да что произошло с врачами за эти тридцать лет? Вместо того чтобы лечить людей, метут улицы. Мне хотелось остановить этот беспредел, хотелось помочь. Но как? Как помочь людям, которые сами не хотят этой помощи?

Старичок сбегал в машину и вернулся с путевым листом:

— Подпишите, пожалуйста? — он протянул документ начальнику.

Васёк пробежал по листу глазами, схмурил брови:

— Я же сказал не фиксировать выезд во Врачебную амбулаторию!

— Но это тридцать километров туда и столько же обратно. Как мне бензин списывать? — оправдывался водитель.

— Да мне похер, — главный врач даже не моргнул глазом.

Он смял документ и бросил его под ноги убирающей территорию блондинки в синем медицинском костюме. Та машинально смела его, не поднимая головы.

— Переписывай.

Пока водитель выводил буквы и цифры на новом путевом листе, Васёк осматривался по сторонам — искал, на ком бы ещё реализовать свою власть. Он медленно обводил двор внимательным строгим взглядом. Люди прятали глаза, находили «дела», лишь бы не попасть в «сферу внимания» главного врача — они были запуганы.

— А ты чего вылупился? Эй, ты. Да ты, паренёк, — обратился ко мне главный врач. Собственной персоной. Он говорил спокойно, как ни в чём не бывало — как будто так и должно обращаться к людям. — Ты чего отлыниваешь? Самый умный, что ли?

Он опять щёлкнул пальцами и, направив указательный палец на метёлки, стоящие у стены здания, продолжил:

— Метлу в зубы и к остальным, быстро.

Я сначала хотел просто дать ему в морду, но счёл это слишком вульгарным. В этой больнице я новичок, негоже создавать репутацию дебошира. Да и как это поможет? Васёк просто обозлится и выместит гнев на ни в чём не повинных девчатах, которые и без этого отгребают по полной. Выходит пораженческая тактика. Я не могу себе её позволить, но и соглашаться на такое унижение нельзя — я никогда не позволю к себе такого пренебрежительного отношения, как эти девочки. Не для того я столько учился и работал, чтобы сейчас мести улицу.

— Ммм, нет. Спасибо.

Я ответил вежливо, даже учтиво, уважительно наклонил голову. В голосе не было ни страха, ни злобы. Но этот ответ вывел Васька из себя.

— Да что ты себе позволяешь, щенок⁈ — прорычал главный врач. — Ты знаешь, кто я?

Я работал с этим человеком, я сталкивался с ним в конфликтах, я видел, как он относится к своим подчинённым. Знал ли я, с кем говорю? Абсолютно точно да, знал. Но моё знание сущности человека, находящегося передо мной, нельзя было озвучивать вслух. Необходимо было дать этой сущности проявиться самой.

Я спокойно и медленно повернул голову к фельдшеру и нарочито громко, я бы сказал — театрально, произнёс:

— Я знаю, кто этот добрый человек?

В глазах толстого фельдшера показался страх. Челюсть отвисла и задрожала. Он быстро закивал головой, словно его било током, и через дрожь прошептал:

— Это главный врач.

Главный врач, вот это да! В прошлой жизни я бы ни за что не поверил, что Васёк дослужится до главного врача — не доставало ему ни знаний, ни трудолюбия. Но если посмотреть на то, что я успел увидеть вокруг в этом мире, — всё становилось на свои места. У Васька были свои преимущества и сильные стороны: коммерческая жилка, конформизм и бешеная адаптивность, отсутствие моральных ограничений… Видимо, всё это стало иметь куда большее значение, чем профессионализм и работоспособность. По крайней мере, так это виделось мне сейчас, в этот конкретный момент.

— Фамилия! — прокричал он в гневе. На его лице играла улыбка — ему нравилось чувствовать страх, который исходил от фельдшеров рядом со мной.

— Оскоров Пётр Иванович, — тихим, спокойным голосом ответил я.

Главный врач приподнял брови. Всего на секунду дав слабину — он не ожидал отпора. Быстро взяв себя в руки, он сделал шаг вперёд, буравя меня пристальным взглядом.

— Отделение? — продолжил он моральное давление.

Я сделал два шага ему навстречу. Медленно, но уверенно. Взгляд прямо в глаза.

— Я врач-хирург.

Васёк не знал, что ему делать. Не знал, как надавить на меня. Его глаза бегали. Но это видел только я. Для остальных он всё ещё оставался опасной угрозой. И Васёк умело поддерживал этот образ:

— Это чей? — прогромыхал голос главного врача.

Ирина Леонидовна неожиданно возникла между нами, став громоотводом.

— Это мой. По отработке. Первая неделя работы, — спешно оправдывалась она.

— Ко мне в кабинет, немедленно! — заорал он ей в лицо, радостно переключив свой гнев на заведующую.

Её в кабинет. Не меня. Почему её?

Они спешно удалились, не обращая на меня внимания. Я остался один на один со своими мыслями. Вокруг меня, конечно, суетились люди. Но я был одинок — все отстранились, не желая быть свидетелями этого конфликта. Они осуждали меня за то, что посмел дать отпор. Осуждали за смелость и вольнодумство, за самоуважение. Или они осуждали меня за свою трусость?

Мне больше ничего не оставалось, как вернуться в свой кабинет — необходимо было отработать ещё два часа рабочего времени. Меня ждала рутинная работа: обычный, ничем не примечательный приём. Люди сменяли один другого — лица я не запоминал. Вот за окном появились проблески синего света — это завелась машина бригады скорой помощи и после характерного однократного завывания уехала прочь. Приём продолжался. Шаблонные вопросы, шаблонные действия. Опрос, осмотр, заключение, рекомендации.

Но я был не в кабинете, я прокручивал в голове весь этот день раз за разом, пытаясь сопоставить всё то, что увидел и узнал: моя смерть, Света, поликлиника, Васёк…

Пока эти мысли роились у меня в голове, я заполнял очередную амбулаторную карту. Входная дверь в очередной раз скрипнула. Я услышал: щёлк-щёлк-щёлк-щёлк. Очередной пациент попался нервный. Человек подошёл ко мне. Щёлк-щёлк-щёлк-щёлк. Без спросу сел на стул около меня. Щёлк-щёлк-щёлк-щёлк. Я не спешил — сначала допишу рекомендации.

— Старичок, ты зачем бумагу мараешь? — раздался знакомый голос. Щёлк-щёлк-щёлк-щёлк. Аболтусов. Я поднял голову и улыбнулся ему.

Вид у него был так себе. Правой рукой он щёлкал авторучку, левой постукивал по столу. Нижняя губа еле заметно подрагивала.

— Ты же понимаешь, что всё равно придётся приём в компьютер заносить? Иначе талон не пройдёт, — он натужно улыбнулся.

— И что, все эти пациенты есть в компьютере? — поинтересовался я.

— Пациенты? В нашей системе всё население области! — нервно засмеялся коллега.

Всё население области в одной системе? Масштабно! Значит, и отца я в ней смогу найти? Надо будет проверить.

Аболтусов всё ещё ёрзал на стуле. Видно, что пытается отсрочить какой-то неприятный разговор. Это он зря. Такие вопросы надо закрывать сразу. Это как с пластырем. Надо дёрнуть. Раз. И всё.

— Что случилось? — спросил я в надежде помочь.

— Старичок, нас вызывают на этаж к администрации, — голос его задрожал. — Не к добру это…

Глава 5

Мы поднимались по лестнице наверх, на последний этаж нашего корпуса. Именно там располагались кабинеты всех замов главного врача, бухгалтерия и отдел кадров. Там же была и приёмная самого главного, куда мы и держали путь.

Аболтусов, я всё ещё не выяснил его имя, не замолкал ни на секунду, генерируя всё новые и новые причины нашего вызова «на ковёр». При этом заламывая руки и срываясь на писк. Однако все эти идеи, будучи им проговорены вслух, отметались, и он возвращался к одной-единственной — пациент с ножевым ранением.

Я же понимал, что за этот день поводов вызова меня на ковёр было куда больше. Однако мне не было дела до всего этого. Я никогда не понимал таких, как Аболтусов: о чём тут переживать? Самое страшное, что может случиться, — это увольнение. И что? Неужели страшно потерять место в поликлинике? Да ещё и с тем отношением к врачам, которое я тут увидел. Пойдёшь в любую другую, тебя там оторвут с руками и ногами! А ведь это самый страшный вариант. Чем ещё могут напугать? Замечанием? Выговором? Ей-богу, это детский сад. Но это я. А Аболтусов, в свою очередь, был ажиатирован в крайней степени.

— Да успокойся ты, — не выдержал я, — всю ответственность я возьму на себя.

Это обещание успокоило его на несколько секунд, а затем он принялся за своё. Слава Богу, нам оставался последний пролёт.

И вот через минуту мы оказались в приёмной главного врача — у стены раскинулся большой чёрный стол с двумя мониторами на нём. Справа дверь в кабинет главного врача: «Балаболов Василий Васильевич» — прочёл я. Однако приветливая, но суетливая секретарша пригласила нас с Аболтусовым в кабинет напротив, который принадлежал начмеду. Вот только с табличкой на этой двери я ознакомиться не успел.

— Здравствуйте, — встретил нас суровый голос пожилой женщины. — Как я понимаю, Оскоров и Аболтусов? — она даже не думала встать, чтобы нас поприветствовать.

Присесть нам тоже не предложили.

— Ну, рассказывайте? — обратилась к нам начальник медицинской службы, наконец подняв взгляд.

Это была худая поджарая старушка с бегающими глазками. Поверх строгого стильного брючного костюма был накинут халат.

— Что рассказывать? — спросил я, останавливая Аболтусова от повинной тирады: «Что он ни в чём не виноват, но искренне раскаивается и готов искупить вину кровью».

Всегда неплохо передать ход оппоненту, пусть он раскрывает карты.

— Хм, — она кинула на меня оценивающий взгляд, взяла со стола лист, откинулась на шикарное кресло, надела очки и принялась имитировать чтение:

— У меня тут бумага, в которой говорится, что Пётр Иванович и Анатолий Аркадьевич сегодня утром нарушили распоряжение заведующей отделением, поставив под угрозу жизнь пациента. А хирург Оскоров, это Вы, как я понимаю, — она отвлеклась, переводя взгляд на меня.

— Всё верно, — невозмутимо подтвердил я.

Она продолжила:

— Помимо этого позволил себе нарушение правил медицинской этики и деонтологии.

Она подняла со своего стола вторую бумагу.

— Дважды за день! Сначала в отношении заведующей отделением, а затем в отношении главного врача. — Она сделала многозначительную паузу. — А кроме того, отказался обслуживать пациентов.

Она положила бумагу на стол, посмотрела на меня и закончила:

— И, цитирую, вышвырнул пациента из своего кабинета. Жалоба пациента прилагается. — Её рука коснулась ещё одной бумаги на столе.

Её ясные серые глаза прекратили свой бег и остановились на мне. Она ждала моего раскаяния и мольбы о помиловании.

— Не увольняйте нас, пожалуйста! — взмолился из-за спины Толик.

Наконец я узнал его имя. Хоть какой-то толк от этой встречи.

— Уволить я вас не могу, — спокойно отреагировала начмед, довольная капитуляцией одного из обвинённых, — но выговоры вы получите.

Лёгким кивком головы она указала на край стола, где нас ждали листы А4 и шариковые ручки.

— Пишите объяснительные, — велела она, всё ещё не предлагая нам сесть.

— Тогда позвольте мне ознакомиться с жалобами и предоставьте ещё пару листов? — не сдавался я.

— Это для чего же? — изумилась начмед.

Видимо, она отвыкла от возражений со стороны подчинённых.

— Ну, если я пишу объяснительную, то я имею право ознакомиться с материалами, составленными на меня, — улыбнулся я ей. — Я уверен, что материалов нет, ибо Вы не проводили расследования, поэтому прошу только то, что есть у Вас на руках. Жалобы.

— И что это Вам даст? — старушка была ошарашена.

— Ну, дело в том, — я запнулся. Я ведь не знал ни имени этой серьёзной женщины, ни отчества, — что я принял всех записанных ко мне пациентов. Их амбулаторные карты заполнены и лежат в моём кабинете. А значит, эта жалоба, — указал я на бумаги перед начмедом, — клевета. Я не мог отказать в приёме пациента, который не был ко мне записан.

— Прям клевета? — уточнила начмед.

— Учитывая, что она в письменном виде и ответом на неё предполагается моё наказание, вполне подходит под определение клеветы, — пожал я плечами.

— Поэтому мне нужны данные жалобщика, чтобы подать в суд.

Я сделал небольшую паузу.

— Что же по поводу противоречий с главным врачом, то мне хотелось бы увидеть формулировку. В чём нарушение медицинской этики и деонтологии и с чьей стороны. И указано ли там, что Василий Васильевич позволил себе нарушение трудового законодательства, требуя от подчинённых действий, не входящих в их должностную инструкцию.

— Впервые вижу такого наглого молодого человека! — заметила начмед.

На её лице появилась улыбка.

— Но Вы мне нравитесь. Бойкий мальчик.

— Спасибо, — поблагодарил я. — А что касаемо пациента с ножевым ранением. Так мы не ставили его жизнь под угрозу, а спасли её, — я умолчал о том, что Аболтусов вытащил нож. — Мы остановили кровотечение. Если бы не мы, мужчина умер бы от кровопотери, не доехав до БСМП. Если для Вас принципиально увидеть изложение этого в письменном виде, я с радостью это сделаю.

— Так? — она облокотилась на правый подлокотник кресла и закинула ногу за ногу, с интересом наблюдая, куда всё вырулит.

— Только мне придётся также там указать, что Ирина Леонидовна пыталась препятствовать оказанию помощи, а также нарушала нормы медицинской этики и деонтологии, — закончил я.

Аболтусов стоял с открытым ртом, не веря своим глазам.

Мы погрузились в тишину. Не знаю, сколько это продолжалось. Мы стояли напротив стола, за которым, развалившись, сидела пожилая начмед. Никто не проронил ни слова. Все выжидали и обдумывали. Оценивали риски.

Как вдруг за нашими спинами открылась дверь.

— Людмила Николаевна, — шёпотом проговорила секретарша, протискиваясь между нами к начмеду.

— Не время, Машенька, — услышала она в ответ.

Какой удивительный голос у этой старушки. Одновременно и мягкий, и властный. Она вроде даёт распоряжения, но при этом ты не обижаешься на них.

— Это очень важно, Людмила Николаевна, — настаивала Машенька. — Только что принесла процедурная медсестра.

Она протянула лист начмеду.

Людмила Николаевна погрузилась в чтение, на время позабыв о нас и только жестом освободив секретаря.

Она сидела, изучая принесённую бумагу, гораздо дольше, чем требовалось для того, чтобы её прочитать. Обдумывала. Толковая старушка. Неторопливая, основательная, с взвешенным рациональным подходом. Она мне тоже понравилась. И вот решение было принято:

— Аболтусов свободен, — отрезала она.

Толик, не веря своему счастью, ринулся к выходу. Мы с Людмилой Николаевной остались один на один.

После минутной паузы она обратилась ко мне:

— Пётр Иванович, как Ваше самочувствие?

Я сразу понял, как повернётся ситуация, как только секретарша сказала про процедурную медсестру. И, наверное, стоило воспользоваться ситуацией и что-нибудь выторговать. Но меня учили честному отношению к людям. Честь превыше всего.

— Всё хорошо, Людмила Николаевна. Правда, я не помню, как я оказался на работе в этом учреждении. И почему меня нельзя уволить? Я, например, хотел бы сменить место работы.

Она покачала головой. Но вслух ничего по поводу моей памяти не сказала.

— Давайте я поясню. Вы проходили ординатуру по направлению от нашей поликлиники. За наш счёт. Понимаете? — начала она вкрадчиво. — Условием нашего договора была трёхлетняя отработка.

— Как в СССР, — кивнул я.

— Ну почти, — согласилась начмед.

— А если я всё же захочу уйти? Что тогда?

— Тогда Вам предстоит возместить затраты на обучение, а также оплатить штраф.

— Может, Вы даже поясните, о каких суммах идёт речь?

— Точно не помню. Около миллиона рублей — обучение. И двойной штраф, — задумчиво проговорила начмед. — Но давайте ориентироваться на то, что Вам у нас понравится. — Она улыбнулась. — Вы же ещё и недели не проработали, а уже собираетесь уходить.

Мне ничего не говорили эти суммы. Я не знал цену современных денег. Сколько, например, стоит хлеб? Или килограмм говядины? Поэтому надо было прекращать эту беседу. Всё, что нужно, я уже узнал.

— Согласен с Вами. Спешка нам ни к чему.

Однако начмед продолжала меня уговаривать:

— К тому же у нас огромное количество прикреплённого населения, подумайте о них, — она решила давить на мою порядочность. — Они то ни в чём не виноваты. Им необходима медицинская помощь. Тем более Вы показали себя как грамотный специалист. Давайте отбросим эти разговоры о смене места работы?

Людмила Николаевна была права — людям требовалась медицинская помощь. Люди не виноваты, что большинство выпускников приходят в поликлинику неподготовленными, если верить словам Аболтусова. Они не виноваты, что нет шовного материала, что лечиться приходится в Городе. Они вправе рассчитывать на медицинскую помощь по месту жительства. А я в состоянии эту помощь организовать. Я им нужен… Придётся задержаться в этой больничке на какое-то время. Пока не наведу тут порядок.

Но как же быть с операционной работой? Значит, нужно искать подработку в стационаре… Опять придётся разрываться на два города? Опять работать на две ставки? Видимо, от судьбы не уйти… Раз выбрал такую работу — вкалывай.

Решение принято. Дело за малым — реализовать его в жизнь. Однако вслух я сухо ответил:

— Хорошо, я готов отложить этот вопрос на какое-то время.

После чего встал и направился к выходу. Людмила Николаевна не стала мне мешать. Вместо этого она нажала на кнопку на панеле, которая находилась справа от неё, и произнесла:

— Машенька, пригласи Светлану Борисовну.

Я замер. Старушка сошла с ума? Говорит сама с собой? Или это она мне?

— Пётр Иванович, — теперь она обратилась ко мне, — на этот раз я урегулирую вопрос. Надеюсь, мы сработаемся. Хорошего Вам рабочего дня.

Я кивнул и вышел из кабинета.

Для начала я спустился в процедурку — хотел увидеть Свету. У меня было к ней куча вопросов. Но там, ожидаемо, никого не оказалось. Дверь заперта. Только в проём вставлена записка:

«Пиши в телеге, ушла к начмеду. Света. И номер телефона».

Пиши? На телефон? Как это понимать?

В задумчивости я дотопал до своего кабинета, где меня уже ждал Анатолий Аркадьевич Аболтусов. Я повторил его ФИО про себя, чтобы не забыть.

— Петька, как прошло? Что сказала? — вскочил он при виде меня.

— Всё хорошо, — я держал листок в руках перед собой. Всё моё внимание было в нём.

— О, любовная записка? — Толик сразу переключил своё внимание на бумагу в моей руке. — Света? — произнёс он протяжно. — Симпотная? Давай напишем?

— Давай, — согласился я.

— А где твой телефон?

— Да чёрт его…

— Леночка? — Аболтусов прокричал, вытягивая голову в сторону процедурного кабинета.

— В первом ящике стола, — донёсся ответ.

— А вот и он, — обрадовался Аболтусов и протянул мне телефон.

Когда у меня в руках очутилось это чудо техники, я почувствовал себя индейцем, которому дали револьвер. Или чукчей со стеклянной бутылкой в руках. Что с этим делать?

Аболтусов смотрел на меня в нетерпении. На меня, на телефон, опять на меня. И снова на телефон. Затем демонстративно указательным пальцем нажал на кнопку на правой боковой поверхности телефона и произнёс:

— Вводи пароль.

Надо же. Я бы никогда в жизни не заметил эту кнопку. На дисплее высветилось 4 точки. Пароль, значит. Он сказал пароль. Из четырёх цифр. Что это может быть? Что-то значимое. Важное. Но для чего? Или для кого? Для страны? Нет, конечно, это же телефон совсем мальчишки. Для меня? Это должно быть что-то важное для этого мальчика. Но что? Чем он жил? Чем увлекался? О чём мечтал?

— Петька, ты чего? — Аболтусов не мог дождаться начала переписки. — Пароль вводи.

— Да я вроде как забыл… — сказал я с сомнением.

— Забыл? — он сначала удивился, а затем, видимо, вспомнил, что я ему рассказывал о происшествии в процедурном кабинете, и с участием включился в решение этой проблемы.

— Забивай год своего рождения. 2001.

Я попробовал предложенный вариант. Ничего.

— Тогда забивай 2008, — тогда Линейдж 2 вышла, — он затряс мою руку.

Я попробовал новый набор цифр. Опять неверно.

— Хм, — Толян обхватил челюсть рукой, — последняя попытка…

— Последняя? — не понял я.

— Ну да, потом телефон заблокируется.

— Неприятно, — качнул я головой.

— Неприятно, — согласился Толян. — Стоп! — он воскликнул, стукнув ладонью себя по лбу. — Это же в России Линейка появилась в 2008-м, а в мире-то она вышла в 2003-м. Пиши 2003, — настойчиво требовал он.

Я замер. Я думал. Не зря же я попал именно в этого мальчика, а не в Аболтусова, например. Это всё не просто так.

— Набирай, — требовал мой друг, — руку на отсечение.

А что считаю важным я? Конечно, работу. Только работу. Это моё призвание. Это моя жизнь. Конечно!

— В каком году мы поступили в медицинский? — спросил я Аболтусова.

— Две тысячи восемнадцатый, — сказал изумлённый Толик. — Ты думаешь, это пароль?

— Сейчас узнаем, — произнёс я, вводя нужные цифры.

Аболтусов проверял простой пароль. А я проверял свою теорию. Верно ли я понимаю происходящее. И нужно ли рвать жилы, чтобы сделать нового себя врачом в этом сложном для врачей мире. Даже более сложном, чем в девяностые.

— Да, зашли! — прокричал Аболтусов.

Да, стоит. Улыбнулся я.

— Теперь вводи её номер и переходи в Телеграм. — Советовал Аболтусов.

— Слушай, сделай ты? — попросил я. — А то что-то пальцы не слушаются.

Я передал другу телефон. Он был настолько охвачен желанием увидеть неизвестную девушку, что не обратил внимания на странность происходящего. А я внимательно наблюдал. Сейчас научусь обращаться с этой штукой.

Оказалось, что всё достаточно просто и интуитивно понятно. Толик нажимал на значки, которые я нажал бы и сам. И ввёл номер Светы в телефон. Нажал «Сохранить». А после нажал голубой значок с белым бумажным самолётиком посередине. Открылось приложение. В правом верхнем углу дисплея была маленькая лупа. Он нажал на неё и ввёл «Света». И тут же выбросил телефон.

— Фу, да она старуха, — произнёс он с нескрываемым отвращением.

Так телефон опять оказался у меня в руках.

— А мне нравится, — улыбнулся я. — Что писать-то?

— Напиши «привет», — усмехнувшись, сказал он. — Извращенец.

Я написал «привет» и нажал на синюю стрелочку справа. «Привет» появилось на экране сверху. И через секунду справа от приветствия возникли две серые галочки.

— И что теперь?

— Теперь пошли домой, — на моё счастье, Толик не понял, о чём был вопрос.

Когда мы вышли на улицу с парадного входа, у меня появилось стойкое ощущение, что я знаю это место. Здание, выстроенное в виде креста, тридцатиметровая аллея, обрамлённая берёзками. Это моя ЦРБ. Место, в котором я подрабатывал. Последнее прибежище для всех врагов «жидких» в девяностых. Сейчас мы завернём за угол, и откроется вид на отдельно стоящие корпуса: терапевтический, педиатрический, станция скорой помощи и соединённые между собой хирургический и гинекологический корпуса. Ещё пара десятков шагов. И действительно. Вот они: двухэтажные здания, уходящие вглубь территории больницы. Все тёмные, с заколоченными оконными проёмами, с облезшей краской. И только в центре территории стоит большой и богатый храм.

— Что тут произошло? — я остановился, осматривая окрестности — когда-то тут бурлила жизнь.

— Оптимизация, — ответил мне Толян, продолжая движение.

Он сказал это так буднично, так обыденно, как будто ничего страшного не произошло. Как будто не было уничтожено полторы сотни койкомест. Как будто место, куда за медицинской помощью стекались люди с огромного района, не перестало существовать.

— Как будто война прошла, — я продолжал стоять, осматривая опустевшее, дорогое моему сердцу место.

Толик остановился. И окликнул меня.

— Петь, пошли? А? Путь неблизкий.

— А что за зверь эта оптимизация? — я решил собрать побольше информации.

— Ты серьёзно? Ты сегодня очень странный, — Аболтусов стал уходить по дорожке от меня. — Обещай мне, что мы завтра сходим к неврологу. Надо тебя осмотреть.

Я бросился его догонять.

— Ну не выделывайся, — настаивал я. — Что тут произошло?

— Обещаешь?

— Хорошо, обещаю. Сходим мы к твоему неврологу.

— То же, что и везде, — он сдался и начал рассказывать. — Денег и персонала для больниц по области не хватает. Поэтому все виды стационарной помощи переносят на межрайонный уровень или на областной. А в районах оставляют только ФАПы и поликлиники.

— И что, так по всей области?

Мы шли быстрым шагом вдоль огромной территории больницы. Только мы и пустые корпуса.

— По всей стране… — уточнил Толик. — Конечно, так не везде. В моём районе, например, все отделения остались открытыми. Но там из персонала только заведующие и медсёстры. — Он хихикнул. — Точнее, заведующие над медсёстрами.

Значит, такое состояние моей ЦРБ связано не с действиями «жидких». Это не диверсия против врагов. Это обычный ход вещей.

— А людей куда?

— В нашем случае скорые отвозят всех прямо в Город. Он же сразу на той стороне трассы начинается. А вообще по области ещё существует несколько межрайонных центров. Из ЦРБ пациентов везут туда, а если они не справляются, то в одну из двух областных больниц Города.

Мы приблизились к арке, которая открывала вымощенную камнем тропинку к храму. Его позолоченные купола сверкали на сентябрьском солнце. А за аркой стояла бабуля, прося подаяние.

Я прохлопал свои карманы. В заднем кармане портмоне. Некрасиво это. Не место ему в заднем кармане. Надо найти пиджак. Вытащив кошелёк, я хотел подать бабуле хоть какие-то деньги. Но оказалось, что у меня их нет. Ни копейки. Только какие-то пластиковые карты. На вид как визитки.

— Мешает? — Аболтусов бросил взгляд на мой кошелёк. — Когда ты отбросишь свои старческие привычки? Установи уже наконец СБП. И выброси этот кожаный мешок.

— Покажешь как, — согласился я, не слушая друга. — А куда все врачи делись? — продолжил я расспрос.

— Кто куда. Вон Тёмыч в курьеры ушёл после окончания вуза. — Он опять хихикнул. Видимо, его забавляла эта ситуация. — С нашей зарплатой в профессии остаются либо идеалисты, либо ублюдки.

Я смотрел на Аболтусова, пытаясь понять, что он имеет в виду. Но не хотел спрашивать напрямую. Разберусь в этом вопросе чуть позже.

— Стой! — крикнул он и выставил руку шлагбаумом, преграждая мне путь.

Я врезался в его руку и остановился. Перед моим носом пронёсся большой и красивый чёрный джип.

— Икс пятый, — Аболтусов смотрел на машину влюблёнными глазами. — Моя мечта.

— Кто ж так гоняет? — недоумевал я. — Так собьёт и не заметит.

— Это машина главного врача, — пояснил Аболтусов. — Нам с тобой на такую никогда в жизни не заработать.

Он стоял на перекрёстке и заворожённо смотрел вслед быстро удаляющейся машине.

— Он идеалист? Или ублюдок? По твоей классификации? — уточнил я.

— А? Что? — сначала не понял Аболтусов. — Смеёшься? — ушёл он от ответа, разобравшись, о чём я спрашиваю.

— Ладно, пошли уже, — теперь была моя очередь тащить друга домой. — Сам же говорил, что дорога неблизкая.

Мы шли по тротуару вдоль дороги. И у меня складывалось ощущение, что ничего не изменилось за эти почти сорок лет. Те же дома, как в моё время, та же дорога. Тот же тротуар. Только во дворах исчезли беседки и песочницы, а дороги и тротуар были сплошь в ямах и колдобинах. Мы проходили квартал за кварталом. Иногда на пути попадались большие красно-белые вывески. «Магнит», «Пятёрочка», но чаще всего «Красное и Белое». Они могли располагаться как на первых этажах обычных жилых домов, так и в отдельно стоящих зданиях. Наверное, это единственное, что отличало этот городок от того, в котором жил я. Ещё поражали большие и красивые машины, которые проносились по дороге. По реакции Аболтусова я быстро научился определять, какие из них были дорогими, а какие нет. Каждую дорогую «тачку» он отмечал словом «круто».

Через полчаса мы добрались до места назначения.

— Вот и пришли, — сказал Толик с облегчением. — Я уже вспотел.

Через дорогу от нас было трёхэтажное большое здание, выкрашенное бледно-зелёным и белым цветом. Над входом большими буквами значилось: «Общежитие Районного Медицинского Колледжа № 1».

— Мы живём в общежитии, — недовольно обронил я. — Вот так повезло.

— Зато бесплатно, — возразил мне Толян.

Вокруг суетилось море молодых людей, большая часть из них были девушками. Люди сновали туда-сюда, создавая броуновское движение. Кто-то входил, кто-то выходил. А около каждой скамейки по фасаду здания собирались группы или даже толпы подростков.

Мы с трудом протиснулись через эту толпу внутрь и, закрыв за собой дверь, с облегчением выдохнули. В общежитии был спёртый воздух и слабое освещение. Зато почти не было людей.

— Нам на второй этаж, — Толик продолжал вести меня. — Комната 211.

Когда мы подошли к своей комнате и Толик стал искать ключи, в другом конце коридора я заметил знакомую фигуру. Полные ноги и бёдра. Сбитое короткое тело. Жидкие волосы, собранные в пучок. Я знаю эту женщину. Это же моя медсестра.

— Лена? Что Вы тут делаете?

Глава 6

— Ещё раз здравствуйте, Петр Иванович, у меня подработка, — она показала швабру и ведро. — А Вы тут какими судьбами?

— Мы здесь вроде как живём, — я, в свою очередь, показал большим пальцем через плечо на Аболтусова. — Комната 211.

Возникла секундная пауза. Лена попробовала ей воспользоваться, пытаясь уйти от неприятной беседы.

— Лена, стойте, — я не мог её просто так отпустить. — Почему Вы не возьмёте подработку в поликлинике?

— Я и так работаю на полторы ставки, больше не разрешают, — она тяжело вздохнула. — Да и при переработке оплата за час выходит меньше, чем за час основной ставки.

Я не совсем понимал, о чём она говорит. В моём представлении за переработку должны платить больше. Но не верить ей не было оснований. Опыт подсказывал, что жалуются люди обычно честно. Да и Лена создавала впечатление самоотверженной женщины, не способной на подлость и ложь.

— Лен, объясните, пожалуйста? Я же всего неделю работаю и не понимаю, как такое может быть? Это же переработка, за неё же платят по двойной таксе.

— Ох, — она тяжело вздохнула. — Понимаете, они считают переработкой только то, что не введено в ставку, и только то, что официально проведено по графику работы. А всё остальное считается из расчёта стоимости рабочего часа. А стоимость часа работы они считают от оклада.

— И?

Я всё ещё не понимал.

— И всё, — она опять тяжело вздохнула. — Из расчёта ставки за оклад они и платят. Грубо говоря, плюс пол оклада и какие-то мелочи типа 150 рублей за молоко. А премиальный фонд не увеличивается. Поэтому выходит, что работы почти в два раза больше, а зарплата растёт на 10 — 15 процентов.

— Это невозможно! — Я не верил, что такая несправедливость может оставаться безнаказанной. В моё время нельзя было даже представить, что выпускник мединститута будет работать доставщиком, а медсестра — поломойкой. И дело тут не в том, что одни работы хороши, а другие нет. Совсем не в этом. Дело в затраченных усилиях для получения квалификации медсестры или, тем более, доктора. — А кто-нибудь писал жалобы?

Лена не сдержалась и хихикнула.

— Молодость, зеленость, — снисходительно произнесла она. — Конечно, писали.

— И что?

— И через пару месяцев увольнялись, — их съедало руководство.

Опять вздох.

Как-то это неправильно. А как же «Кадры решают всё»? Ещё один вопрос, который предстояло решить. Исправить.

— Подождите, — я не унимался. — Но зачем? На что Вам деньги?

— Петр Иванович, — она замялась. — Это… По семейным обстоятельствам. Не хочу об этом говорить.

Я кивнул с пониманием.

— Тогда позвольте спросить иначе: сколько Вам нужно?

Она посмотрела на меня, поражённая таким вопросом. Даже рот немного приоткрыла и выронила из рук швабру.

— Я пойду, — Лена решила убежать. — Мне надо два этажа промыть, а дома ещё куча дел…

И она спешно засобиралась. Я не стал её останавливать — дело деликатное, с нахрапа не решить.

Пока я разговаривал с Леной, Толик уже скрылся в нашей комнате. Мне же попасть «домой» оказалось не так просто — дорогу мне преградила совсем молодая голубоглазая и пышногрудая девушка.

— Здрасьте, — заигрывающе произнесла она. — Вы же доктор?

Девушке на вид было лет двадцать, видимо, ей хотелось приключений.

— Добрый день, — строго ответил я. — Чем обязан?

Девушка опешила — сегодня молодёжь так не разговаривает. Но улыбка не пропала с её лица.

— Можете помочь с пакетами? — она застенчиво пожала плечами. — Они очень тяжёлые — руки аж отваливаются.

У её ног лежало два белых пакета с продуктами. Девочка донесла их из магазина, подняла на второй этаж и у самого «порога» сдалась, решив попросить помощи? Ну-ну. Знаем таких.

— Конечно, помогу, — вежливо ответил я. — Только быстро, я очень спешу.

— Отлично, — заулыбалась голубоглазая девушка. — Нам на третий этаж.

Подхватив пакеты, я последовал за девушкой. Она старательно виляла бёдрами, раскачивая подол короткой юбки. Каблучки её туфелек ритмично отстукивали цок-цок. Девочка хотела заполучить врача.

— А Вы очень симпатичный, — кинула она через плечо.

— Вы тоже, — вежливо ответил я. — Учитесь в колледже? — надо было менять тему разговора на более нейтральную.

— Ага, четвёртый курс начался.

На третьем — девчачьем этаже — мы прошли в конец коридора. У самой последней двери юная «соблазнительница» остановилась. Она отпёрла дверь, пропуская меня вперёд.

— Холодильник у окна, — завлекала она меня внутрь.

Это была милая, чистая, ухоженная комнатка со всеми удобствами — холодильник, новые кровати, полная меблировка и даже собственный санузел с душем. Чтоб я так жил!

— У Вас тут очень мило. — Я пронёс пакеты к холодильнику и собрался на выход.

Девушка преградила мне дорогу.

— Да вы располагайтесь на кроватке, — предложила она. — Должна же я Вас отблагодарить.

Она подошла ко мне вплотную, запрокинув ко мне голову — я был значительно выше. Утехи не входили сейчас в мои планы, поэтому я вёл себя сдержанно. Несмотря на привлекательность пышногрудой соседки.

— Я, пожалуй, воздержусь, — пояснил я. — У меня ещё дела есть.

— Зря Вы отказываетесь, — всё ещё не давала мне проход девушка. — Этот ротик волшебный — ещё никто не жаловался.

— Охотно верю, — улыбнулся я девушке. — И вижу, Вам льстит такая оценка. Но мне надо идти.

Она посмотрела мне в глаза и подчинилась, послушно уступив мне дорогу.

— Меня, кстати, Даша зовут, — пролепетала она напоследок. — Заходи в гости, когда хочешь.

Когда я покинул покои гостеприимной соседки по этажу, ничего больше не оставалось, как пойти знакомиться с моим новым домом.

И это знакомство оказалось очень гнетущим. Наша комната представляла собой печальное зрелище: на полу разорванный повсюду линолеум. Разрывы забиты чёрной грязью. По ногам тянуло сквозняком. И это летом! Стены выкрашены в светло-зелёный цвет. И слава Богу. Страшно даже представить, какого вида были бы тут обои. На потолке лампочка Ильича. А в углах со стороны окна вальяжно разместился чёрный грибок, от которого по комнате разносился стойкий, тошнотворный запах. Напротив меня было большое окно в деревянной раме. А справа и слева от окна стояли две кровати. Железные. По виду было понятно, что это старые пружинные кровати — у нас во время срочной службы были такие.

По правую и левую руку от меня, то есть около ближней к выходу стены, расположились два разваливавшихся шкафа для одежды, ножек у них не было, дверцы приоткрыты. Я попробовал их прикрыть — безуспешно. В комнате даже не было стола…

Толик уже расположился на кровати слева, подмяв под голову подушку, и уткнулся в телефон.

— Что там твоя старушка? — спросил он, проводя большим пальцем по телефону снизу вверх.

— Сейчас проверю, — ответил я.

Толик «пролистывал» в телефоне какие-то картинки. Они сменяли одна другую каждые пару секунд. Движение пальцем вызывало на дисплей картинку, а следующее движение сменяло эту картинку на другую. И так бесконечно. Всё новые и новые картинки появлялись в его телефоне. В этой маленькой коробочке были и телефон, и почта, и телевизор. И это всё помещалось в кармане! Интересно, на что ещё способна эта коробочка? Я решил, что сегодня потрачу время на её изучение, а уже завтра начну обучение моего друга.

— А почему у нас такой плохой ремонт?

Я родился в деревне в середине двадцатого века. Когда я был ребёнком, в доме не было ни света, ни водопровода, ни отопления. За водой мы ходили к колодцу или на колонку, топили углём, а когда в мой одиннадцатый год жизни в дом провели электричество и у нас появился телевизор, к нам собирались все соседи с улицы.

Так что я был привыкшим к тяжёлым условиям жизни. Относился с пониманием к бытовым тягостям и ограничениям. Но тут… Одно дело, когда всем приходится справляться с тяжёлыми бытовыми условиями и восстанавливать страну после войны, и совсем другое — когда бардак является результатом чьего-то разгильдяйства. У нас даже в коровнике не было плесени. Эта комната кричала о помощи, являясь молчаливым оскорблением нас как нынешних её обитателей.

— А что? — изумился Толян. — У других разве не так же?

— Я только что был в гостях у соседки по этажу — это небо и земля!

Мой друг выставил нижнюю губу, насупил брови, сморщил лоб. По реакции Толика было видно, что он удивлён и обижен.

— Получается, мы самые крайние? Что за несправедливость? Почему к нам такое отношение?

Он был разозлён и обижен. Но как сидел на кровати, так и оставался на ней.

— Так не пойдёт, — поддержал я друга. — Где тут кабинет директора?

Раз уж мне предстояло жить в этой общаге какое-то время, надо навести везде порядок. Так я размышлял, даже не представляя, во что ввязываюсь.

— На последнем этаже. Последний кабинет справа, — облегчённо ответил Толик — ему не придётся ничего делать. — Только её называют «комендантом общежития».

Я как молния взлетел на последний этаж. Молодые девочки на лестнице улыбались мне и строили глазки. Уже через минуту я стоял перед дверью коменданта. Точнее, комендантши.

«Эмма Габриэловна Капу» — красовалась табличка на двери.

Я аккуратно постучал. Никто не ответил. Я постучал опять. Еле слышно. Вежливо и деликатно. За годы работы с людьми я научился контролировать свои эмоции и не позволял им взять над собой верх.

— Ви, ви, — послышалось из-за двери. — Входите.

В кабинете за столом сидела толстая, расплывшаяся женщина с редкими, тонкими, болезненного вида волосами на маленькой голове. Под глазами были мешки.

— Салют, мон ами. Я в Вашем полном распоряжении.

Женщина очень странно и забавно говорила. С ударением на последний слог. Она была приветлива, а её глаза сияли добротой.

— Круассан? Кофе? — радушно предложила она.

Эта привычка ставить ударение на последний слог вызывала улыбку. И я не стал сдерживаться. Ещё секунду назад я готов был разорвать её на куски, а теперь, сияя от улыбки, вступил в беседу.

— Глубокоуважаемая Эмма Габриэловна, же ма пель Пётр Оскаров.

На этой фразе мои познания во французском языке заканчивались, но даже это очень обрадовало комендантшу Капу. Она попыталась встать, но не смогла — её масса тянула её к земле.

— Иди сюда, мон гарсон, я тебя обниму, — растроганно проговорила она.

Её голос был резкий, фразы отрывистые, как бульканье или кваканье. Но она всё равно располагала к себе. С ней не хотелось ругаться.

— Я проживаю в Вашей вотчине, — продолжил я представление. — А точнее, в комнате 211.

Я приобнял её, как она и велела. Запах от неё исходил очень своеобразный, спёртый, как от тины.

— Ви, ви.

— Так вот, — продолжил я. — Состояние нашей комнаты оставляет желать лучшего. Я хотел узнать, нельзя ли переселить нас, меня и моего соседа, в другую комнату? Где можно было бы жить.

— Сейчас посмотрим. — Она потянулась в ящик своего стола и извлекла оттуда огромный журнал. В раскрытом виде он занял весь стол. Даже чашке кофе и круассану пришлось потесниться.

— Сет импосибле, — вынесла она свой вердикт.

— Позвольте узнать, почему? Пуль кель ризон, говоря по-Вашему.

— Мон ами. Это не моя комната. Я тут бессильна.

— Это как? Вы же комендантша. Король-Солнце для этого общежития.

Мне было приятно говорить ей комплименты. Это не была лесть или заискивание. Это шло от сердца.

Она убрала журнал со стола и поглотила круассан. Не откусила, а именно поглотила — засунула его целиком в рот и запила крохотным глотком кофе.

— Дело в том, мон ами, что эта комната на ближайшие десять лет является собственностью ЦРБ. Она арендована для проживания врачей. Я не могу забрать комнату у наших студентов ради Вас.

— А если произвести в ней ремонт?

— Это невозможно, — она качала головой. — Сегодня я не имею к этой комнате никакого отношения, а её собственник блокирует выполнение в ней ремонта. Пардон муа.

Она взяла кружку кофе с откинутым мизинцем и осушила её одним глотком.

— Это как?

Ситуация складывалась очень подозрительная, и мне нужны были ответы.

— Последние три года ко мне поступают заявления от постояльцев этой комнаты о ремонте, — пояснила комендантша. — Я ежегодно перенаправляла их в ЦРБ. И все три года в выполнении ремонта отказывали.

— Как же в ней жили люди?

— Иль се сон тофи.

Я не понял, что мне ответила Эмма Габриэловна.

— Никак. Они съезжали, — пояснила она.

— И теперь наш черёд? — уточнил я. — Вы должны мне помочь?

— Пардон муа, — комендантша следила за моей реакцией. — Итс импосибле, мон ами.

Я решил, что не уйду из этого кабинета с поражением — дамочку надо дожимать.

— Простите, но для Короля-Солнца невозможным было только одно — бессилие, — улыбнулся я.

Комплимент достиг цели. Комендантша Капу аж заурчала от удовольствия.

— Ну ладно, молодой человек, Ваша взяла. Кое-что я и правда в состоянии сделать, — она заговорщицки улыбнулась и понизила голос до шёпота. — Но! — она подняла указательный палец правой руки вверх. — Э шарже де реванж!

— Это справедливо, — вежливо согласился я. — Какую услугу Вы просите взамен?

— Мне нужно отремонтировать ещё одну комнату на этаже? — расплылась в улыбке комендантша…

— Хорошо, — продолжал соглашаться я.

— Тогда слушайте и запоминайте, — госпожа Капу протёрла губы салфеткой. — В чулане на первом этаже есть запасы штукатурки, краски, линолеума и других строительных материалов. А на первом этаже 118-я — угловая — комната должна быть очищена и покрашена. Мы сдаём её в аренду, — пояснила она. — Оттуда можно и нужно забрать всю мебель и бытовую технику.

Лёд тронулся — я пробудил в человеке что-то доброе и светлое. Мадам Капу вступила со мной в сговор. Я знал, что она хороший человек. И вместе мы сделаем её общежитие лучше.

— На этом этаже живёт Машенька, — продолжила Эмма Габриэловна. — Кажется, в 301-й комнате. Она моя помощница — очень прыткая девушка. У неё есть доступ ко всем помещениям этого здания. Я попрошу её Вам помочь…

Женщина остановилась перевести дыхание. Взялась за кружку, но, обнаружив, что в ней больше нет кофе, с разочарованием отставила её в сторону.

— В эту пятницу я уйду пораньше, в полдень, — продолжила она, отдышавшись. — Поеду на дачу — там чудесно в это время года. И вернусь только в понедельник к обеду.

Вот и славно. Материал нам дают. Помощницы будут. Время на работу обозначено. Что ещё желать? Отлично получилось.

— Только, мон ами, — строго посмотрела на меня комендантша. — Я фемме дьяволик, коли обнаружу нарушения.

— Что Вы, Эмма Габриэловна, — наигранно обиделся я. — Какие нарушения? Всё пройдёт чин чинарём.

— Удачи Вам, мон ами, — пробулькала женщина, ей было трудно поддерживать длительную беседу.

Заметив усталость собеседницы, я откланялся и довольный спустился в номер 211. Я понимал, что с этой комнатой что-то неладное. Неспроста её поддерживали в жутком состоянии. Всё это было очень подозрительно. Даю голову на отсечение, что без Васькиного участия эта махинация не обошлась. Но ничего — сначала разрушим его планы, а потом соберём побольше информации. Необходимо разговорить Свету и Лену. А пока придётся запастись терпением.

Вернувшись в комнату, я застал Толика всё в том же положении.

— Как прошло? — по привычке спросил он.

— Дали добро на ремонт, — сказал я. — Только своими силами.

— Жесть…

Он запнулся и выпучил глаза.

— Как ты это сделал?

— Секрет фирмы, — улыбнулся я. — В пятницу начинаем большой ремонт.

— С радостью, — восхищённо воскликнул Толик. — Как раз у нас первая смена.

Заручившись поддержкой друга, я успокоился. Лёд тронулся. Я начал изменять мир вокруг себя к лучшему. Теперь можно было заняться изучением своего телефона, как и планировалось ранее.

Я лёг на вторую кровать — она легко скрипнула пружинами даже под моим маленьким весом. Подмял подушку под голову, достал телефон и начал путешествие в неизвестность:

На панели были круглые значки. Я принялся нажимать все — проба методом тыка. Где-то выскакивали фотографии, где-то непонятные файлы, а где-то вообще было ничего не понятно. И вот я нажал на значок Yandex. Всплыла строка с клавиатурной раскладкой. Я не знал, что делать. И из интереса написал «Пирогов». Через секунду на экране появился текст — краткая выдержка по его биографии. А ниже его фотография. Я нажал на эту фотографию, и на экране появилось полотно текста с достаточно подробной информацией об этом выдающемся хирурге. Я не мог поверить, что у меня в руках, оказывается, ещё и энциклопедия! И лихорадочно стал проверять, нажимая на записи о Пирогове. К сожалению, оказалось, что большинство закладок или файлов повторялись — одна и та же краткая выжимка с минимальными изменениями. Однако в одной из этих записей я наткнулся на книгу о нём. И тут же принялся её читать. Прямо в телефоне!

Неплохо, я бы даже сказал, чертовски неплохо. Какая многофункциональная вещь! Не зря я потратил время на её изучение.

Не знаю, сколько по времени я читал, но прочёл треть книги.

Неожиданно телефон у меня в руках завибрировал, раздался короткий звук «Дилинь-дилинь», как колокольчик, и на экране сверху всплыло слово «привет».

Я нажал на него. Как быстро привыкаешь к этим правилам игры, отметил я про себя. Передо мной была всё та же голубая программа. Света ответила мне. Через секунду появилось другое сообщение: «Работала. Только освободилась».

На часах было 19:00. Я немного удивился:

«Ты почти 12 часов работала?»

«Ага, всё ещё на работе. Просто людей уже нет»

Она ответила почти мгновенно.

«Так что ты хотел спросить?»

«Если честно, вообще ничего не помню» — надо было воспользоваться этой возможностью: «Какие требования по документации? Какие журналы заполнять. Как работать в компьютере. Как искать людей в базе. Даже как войти в систему, не помню».

«Но как работать, помнишь хорошо)))»

Она поставила закрывающие скобочки.

«Сплетни уже разлетелись, что пациента с ножевым спас)))))»

Опять скобочки.

«А некоторые вещи вылетели из головы. Слава Богу, Толик меня домой проводил. Без него бы дорогу не нашёл».

Я решил продавить её, она должна помочь мне освоить всю формальную часть работы на отлично. Отчёты, оформление документации — всё должно быть без ошибок. Главный через заведующую будет придираться. Было бы опрометчиво давать им повод на меня наехать.

«Хорошо, давай так: приходи завтра пораньше на работу, я покажу»

«Куда?»

От окна тянуло сквозняком. Так и заболеть недолго. Я осмотрелся в поиске одеяла. Его не было, только простыня. Укрываться курткой не хотелось. Я встал, вытащил из шкафа всё тряпьё и заткнул им дыры в оконной раме. Это немного улучшило положение.

«В свой кабинет» — прочёл я, вернувшись на кровать.

«Добро»

Мне начинало нравиться это общение. С одной стороны, тихо и спокойно. А при этом быстро и информативно.

«Свет, так чего ты так долго на работе делаешь?»

«Старшая попросила помочь. Работать некому. Поэтому в первую половину перекрываю процедурный кабинет, а вторую работаю с ЛОРом»

Моя Света работает на две ставки? Я улыбнулся такой перемене.

«И когда ты успела так полюбить работу?»

Хотелось её подколоть. Проверить, она всё ещё та же непосредственная и честная девушка, которую я любил. Или время и в её поведение внесло свои коррективы.

«Не, это не про меня»

Она прислала рожицу с высунутым языком. И когда я перестану удивляться?

«Я бы вообще бросила это дело. От года к году становится всё хуже и хуже. Работы больше, денег меньше. И давление всё нарастает — приходишь домой после работы и вырубаешься сразу»

Это она. Такую Свету я знал в своё время.

«Так чего не бросаешь?»

«Идти некуда. Молода я ещё дома сидеть»

Я закутался в простыню. Вроде так стало комфортнее. И продолжил переписку:

«Чем хочется заниматься?»

Не успел я отправить сообщение, как мне прилетел развёрнутый ответ. Как будто Света писала его заранее, предугадывая мои желания:

«Мне последнее время нравится административная работа. Частенько старшую подменяю и пристрастилась к организационной деятельности. И с людьми работаю, и рутины нет. Нравится мне этот драйв»

«Понял. А как остальные девочки к работе относятся?»

«Смотря кто… малая часть работает на половину или четверть ставки, но основная масса с переработками. Устают все очень. Кого ни возьми — взгляд потухший»

«А моя медсестра?»

«У неё дочь болеет. Ей приходится вкалывать за троих»

Надо взять на заметку. Обязательно переговорю с Леной завтра. Надо развязать ей язык. Не дело это, когда у твоей медсестры проблемы. Она должна стать частью моей команды. Я должен завоевать её доверие.

«Что с её дочкой?»

«Не знаю. Она не хочет об этом говорить»

«Расскажи про больничку? Как работается? Какая текучка? Кто что умеет?»

После этого сообщения я пропал для окружающего мира. Света принялась за рассказ: она поведала, что нынешний главный пришёл в поликлинику ЦРБ более тридцати лет назад, после какого-то скандала в БСМП. Что он был неприметным хирургом — в стационар не ходил, дежурства не брал. Но уже через год заведующего хирургическим отделением поликлиники «попросили уйти на пенсию», и Василия Васильевича назначили на освободившееся место. После чего, по удивительному совпадению, поток плановых пациентов в стационарное хирургическое отделение ЦРБ уменьшился вдвое. Так больница работала какое-то время. Добро ли, худо ли? Но работала. А в 2010-х запустили процесс оптимизации, который изменил всё. Разразился конфликт тогдашнего главврача и министерства здравоохранения области — предыдущий глава больницы отказывался закрывать стационарные отделения. По результатам этого конфликта главврача сняли с должности, а на его место назначили единственного согласного с «политикой партии» руководителя нижнего звена, коим оказался Васька. Он последовательно и безжалостно «резал по живому», выполняя все распоряжения минздрава. Задача была простой — закрыть дефицит амбулаторного звена за счёт врачей стационарных отделений. Однако этот расчёт не сыграл — врачи стали просто увольняться. За десять лет штат сократился вдвое.

Но и этот провал не сказался на карьере Василия Васильевича. В минздраве он значился в «заслуженных» сотрудниках и на каждый праздник отмечался грамотой или премией.

Больница постепенно опустевала. Вместо стационарных отделений появилась церковь и сеть частных аптек «Щит». Вместо врачебных амбулаторий — подстанции скорой помощи. Вместо лечения в ЦРБ оттачивались навыки «транспортировки» пациентов в больницы Города.

Всё это сказалось на сотрудниках самым прискорбным образом. Врачи и медсёстры сменялись каждый год, не удерживали их ни подъёмные выплаты, ни гранты на обучение от больницы. На сегодняшний день, — резюмировала Света, — треть сотрудников — это «старички», а две трети постоянно меняются.

«Я просто перестала запоминать имена новых врачей, с которыми работаю, если они не продержались двух лет» — шутила она.

Так мы общались пару часов. Я успел перекусить шпротами и выпить чайку.

«Ну ладно, мне пора. Поболтаем завтра»

Написала на прощание Света.

«Подожди. Ещё один вопрос: в нашей системе можно найти любого человека в области? Так?»

«Теоретически да. Если он закреплён за какой-либо поликлиникой»

Этот ответ меня заинтриговал. Я задал главный вопрос этого вечера:

«Завтра покажешь как?»

«Конечно!» — ответила Света.

«Больше вопросов нет?» — пришло сообщение следом.

«Тогда до завтра» — последнее сообщение сопровождалось махавшей мне рукой.

Когда Света прислала прощальное на сегодня сообщение, я стоял перед окном, разжёвывая смоченный в чае сухарь. Перед моим взором открылся изумительный, восторгающий вид ночного Города. Заворожённый этим потрясающим зрелищем, я даже не ответил на последнее сообщение. По всему горизонту, куда хватало глаза, сияло зарево. Сотни тысяч огней Города освещали горизонт. Это было как в фантастических фильмах. Свет переливался синим и иногда зелёным оттенком. И не угасал ни на секунду! Потрясающе. Как это расточительно, но как при этом прекрасно.

— Слушай, я тут подумал: ты сегодня, когда мы шли с работы, говорил, что все районные и межрайонные больницы страдают от нехватки сотрудников, так? — обратился я к Толику, не отрывая взгляда от горизонта.

— Так, — подтвердил он.

— Значит, мы всегда можем поехать в такой межрайонный центр и там трудоустроиться?

— Святая наивность, — заметил с сомнением Толян.

— Поясни? — деланно изумился я, повернувшись к нему.

— Дело в том, что денег в таких больницах мало, поэтому никто не захочет впускать в эти денежные потоки сторонних игроков.

— Зарплаты жалко? — прощупывал я почву. — Работать-то кто-то должен?

— Да я не про зарплату говорю, — усмехнулся Аболтусов и, потеряв интерес, опять уткнулся в телефон.

Уже шесть часов он от него не отлипал.

— Надо попробовать, — шёпотом произнёс я самому себе, любуясь завораживающим видом. — Делай что должен, и будь что будет. Нельзя не попробовать.

Мой друг оторвался от телефона. Посмотрел на меня.

— Ты же правда мне поможешь? Обучишь меня на хорошего хирурга?

— Я же обещал, — заверил его я.

— Тогда я спрошу у отца, сколько стоит попасть в БСМП.

— Взятка?

— Иначе никак. В нашей БСМП либо блат, либо взятка.

Я посмотрел на Толяна. Он был серьёзен. А глаза светились искренностью. И я ему поверил.

— Хорошо, спроси, — согласился я. — Лишним не будет.

С этими словами я стянул с себя одежду и улёгся в кровать. Перевернувшись на другой бок, лицом к стене, я пожелал другу «спокойной ночи».

— Спокойной, — ответил Толик.

Через минуту я провалился в сон. Это был длинный день. Очень длинный и тяжёлый день. Длиной в две жизни. Длиной больше тридцати лет.

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Оскоров в ЦРБ