Опасная близость Элли Джелли Есения Веллер знает о зле практически всё. В своей практике она встречала убийц и маньяков разного калибра. Но новое дело ставит её в тупик. Она знает личность маньяка, имеет кипу вещественных доказательств, ей даже известно его местонахождение. Ведь он уже сидит в колонии для пожизненных заключенных, но преступления продолжают совершаться. Что это? Подстава? Афера? Мистика? Есеня едет в колонию, чтобы провести допрос и знакомится с очень нетипичным преступником. Между ними зарождается странная, эмоциональная и притягательная связь. ==================== Глава 1 Глава 1 Есеня — Есеня! Резко дергаюсь, бьюсь затылком о дверь, а локтем — о кафельную плитку. Цепляясь пальцами за стену, поднимаюсь на ноги и разминаю шею, вытираю ладони о джинсы. Чёрт. Уснула. Болдин летит по коридору, как метеор, не смотря на короткие ноги и огромный живот. — Зайди ко мне! — бросает набегу и скрывается за поворотом. Снова злой. Слегка прихрамывая, двигаюсь вслед за ним, медленно, не торопясь. Растираю заспанное лицо ладонью, рука автоматически ныряет во внутренний карман кожаной куртки, пальцы находят маленький флакон коньяка. Дерьмо! Наощупь буквально пару глотков. По горлу разливается тёплый металл. Закидываю в рот жвачку. Вот и позавтракали. — Доброе утро, Есеня, — со мной равняется молодой оперативник Лёха, с вечной небритостью и здоровой папкой, — Выспалась? — Да, — говорю хрипло. — Однажды я привыкну к твоей супер способности засыпать в самых неожиданных местах, — улыбается Лёха и сбавляет скорость, чтобы идти в моем темпе, — Хоть бы в кабинет вошла. — Ключи потеряла, — я прочищаю горло. — Я сначала подумал, что тебе плохо стало, — опер внимательно заглядывает мне в лицо, — Но Палыч сказал тебя не трогать. — Да, лучше не трогать… Мы останавливаемся у кабинета Болдина, я хватаюсь за дверную ручку и собираюсь войти, но слышу неуверенное блеяние за своей спиной. — Есень… Я оборачиваюсь, устало вздыхаю. — А ты что вечером делаешь? — застенчиво мнется опер. — Лёх! — смотрю на него обреченно, — Пиздуй, куда шёл… Прохладная сталь опускается под натиском моей руки. Хлопаю дверью, делаю пару шагов и падаю в кресло напротив генеральского стола. Голова всё ещё гудит, сначала подпираю её кулаками, потом, повинуясь инстинктам — роняю вниз и бьюсь лбом о деревянную доску стола. — На! Рядом с ухом хлопает тяжелая папка, волосы разлетаются в разные стороны от бьющего потока воздуха. Вздыхаю и выпрямляюсь. Пальцы перебирают страницы, зрачки быстро бегают по буквам и фотографиям. Несколько минут изучаю стандартный том уголовного дела. Хм. Занимательно. Но почему мне? Дело закрыто. — Серия, — для чего-то поясняет Александр Иванович, — Черненко вёл. — Угу, — киваю, продолжая рассматривать протоколы. — Четыре эпизода. Мужчины: от сорока пяти до пятидесяти пяти, больше никаких совпадений. Разный типаж, разные профессии, разная география, разный способ убийства. — Но им всем нарисовали на лбу крестики… — щурюсь и смотрю в пустоту. — Это те, что мы нашли, эпизодов может быть больше, — Болдин закатывает глаза. — Ну, и? — бросаю вскользь и принимаюсь листать страницы, — Его же взяли. Кто он, маньяк? — Сергей Владимирович Корнев — бывший спецназовец, спортсмен, вредные привычки — отсутствуют, характеристики — положительные, — протягивает Болдин, — Вину признал. По его версии, совершил преступления на фоне внезапно возникшей личной неприязни. В разных регионах России. Предпоследний — в глухой деревне, где население не больше сорока человек. — Исполнитель, — я недовольно поднимаю брови. — И кто ему заказал тракториста из деревни? — цокает Болдин. — Тогда, психопат, — я жму плечами, — Связь есть, плохо искали! Возможно, был личный список людей, которые его раздражали в разные этапы жизни… — Ищи, Есеня, ищи, — Александр Иванович подходит к пузатому графину и набирает себе стакан воды. Рот сушит. Я облизываю пересохшие губы и закрываю папку. — Мне что, заняться больше нечем? — я качаю головой, — У меня по Семёнову жуткий головняк! Двое суток дома не была! — Семёнова Костылёву отдай, — отмахивается Болдин, — А этим нужно заняться срочно. — Для чего? — В связи с вновь открывшимися обстоятельствами, — загадочно протягивает шеф, — Черненко принесёт тебе остальные тома. — Да не хочу я! — говорю раздраженно, — Начал заниматься — пусть занимается! — Есеня, у меня на это нет времени! — строго говорит Болдин, напоминая, что я не имею право разговаривать с ним в таком тоне, — Езжай домой, поспи, и приступай после обеда! А лучше — возьмись прямо сейчас! Ещё два «крестика» всплыли. Свежие. Один — в Твери, в прошлый четверг, второй — позавчера в Подмосковье. Чёрт. В протяжно выдыхаю. — Черненко хотя бы камеры запросил? — произношу обреченно. — Чисто, — коротко отрезает генерал. — Хорошо, — я недовольно поднимаюсь из-за стола, прихватив с собой тяжелую папку, и иду к двери. — ДНК нашли, — бросает в спину Болдин, — И «пальчики». Ну хоть что-то. Либо их было двое, либо появился какой-то впечатлительный подражатель. Думаю, закончу за пару дней. — Корнева, — добавляет шеф. — В смысле? — я ошарашено разворачиваюсь, — Его же взяли. — Взяли. В Соликамске сидит, на пожизненном… «Откатали» его сегодня, на всякий случай, отпечатки — его. — А как? — я еле шевелю губами. — А как? — сердито повторяет генерал, — Иди! Любу в магазин отправь, пусть хоть еды тебе принесет, перегаром разит на весь кабинет! Вечером жду у себя! Я медленно киваю и скрываюсь за дверью. ---------- Глава 2 Глава 2 Есеня Тусклый свет лампы слабо освещает кабинет. Дверь то и дело хлопает от сквозняка. На столе бардак: исписанные листы и фотографии полностью закрывают темно-коричневую гладь фанерной доски. Глаза устали, свет лампочки горит мутным пятном, заставляя буквы расплываться. Выпрямляю спину, вздыхаю и собираю кипу, стараясь соблюдать очередность. Надеюсь, Костылёв разберется. Его ждёт неприятный сюрприз, над которым я работала последние недели. Семёнов. Редкая тварь. Три маленькие девочки, расфасованные по пакетам и никаких вещественных доказательств. Знаю, что это он, чувствую, а доказать не могу… Задерживаю руку над кипой, пальцы цепляются в край бумаги. Среди десятков снимков один словно сам выскочил из вороха — глянцевый прямоугольник с девчачьей косичкой, выбившейся из резинки. Ничего особенного: размытый фон, обрезанный кусок плеча. Желудок сжимается спазмом. Я возвращаю снимок в хаос, но изображение всё ещё светится в моей голове, как ожог на сетчатке. Лезу в первую полку шкафчика, сбиваю с бутылки черную крышку и прикладываюсь губами к горлышку. Коньяк вязко катится по горлу и на секунду становится легче. Но стоит прикрыть глаза — я снова вижу эту косичку на фоне ярко-зеленой травы. Опускаю лицо в ладони. Я не хочу отдавать это дело Костылёву, не смотря на то, что судьба Семёнова уже решена. И ради чего? Ради взрослых, пузатых «крестиков»? Говорят, всех жертв одинаково жалко. Нет, не одинаково. Зная мужскую природу, возможно, каждый из них это заслужил. Я уже успела ознакомиться с новым делом. Очень мутная история. Очень мутный Корнев. Получил пожизненное только благодаря своей глупости. В первых двух эпизодах на него вообще ничего нет, в последнем — доказательства очень сомнительные: только биллинг, показывающий, что в момент совершения преступления его трубка светилась рядом. Зато он отлично наследил в деревне, там полный комплект. Так и связали в серию. Он подписал признание и взял на себя первые два убийства. Черненко клянётся, что из Корнева ничего не выбивали, тот сам очень активно сотрудничал со следствием, рассказывая подробности и детали убийств. Говорит, он вообще очень общительный и улыбчивый. Казалось бы, очевидный серийный маньяк, убивает только мужчин, женщин и детей — не трогает, с наслаждением хвастается заслугами, жаждет славы чистильщика. Но четыре — это очень мало, особенно, когда первые два эпизода выполнены почти профессионально. Разный почерк, разный способ, и никакого мотива. Почему взял на себя? Сколько человек работает? Почему три года, которые он сидит, новых «крестиков» не всплывало. Откуда на последних его ДНК? На «тверском» нашли его волос и обломок ногтя. Надо проверить список людей, которые ездили на свидания к Корневу. Болдин в бешенстве, боится, что со дня на день ему прилетит по шапке за то, что взяли не того. Очень сомневаюсь. У нас специальный отдел и почти неограниченные полномочия, сильно отличающие следователя по особо важным делам от рядового сотрудника. С Болдиным у нас особая связь, он многое мне прощает, я росла на его глазах, мой дед был его руководителем, пока с почестями не ушел на покой. Александр Иванович занял его место. Кидаю папку на стол Костылёва, гашу лампу и выхожу из кабинета. Коридоры пусты, только из кабинета Сорокина выбивается тонкая полоска света под дверью. Прыгаю в старую Ауди и первым делом лезу в бардачок, на пол валятся пустые стеклянные флаконы. Дерьмо! Мне казалось, должен был остаться хотя бы один. С психом завожу двигатель. По пути нет ни одного круглосуточного магазина, но дома должна быть водка. Губы прикладываются к холодному стеклу, делаю пару больших глотков, закидываю в рот шоколадную конфету и плетусь в душ. Горячая вода прокатывается по телу, смывая с меня остатки грязи и чужих запахов. Закрываю глаза и активно тру ладони, будто пытаюсь стереть с себя чужие преступления, в голове несутся картинки: косичка, тонкое серебряное кольцо на сером пальце, трава, маленький кроссовок, крест на лбу, начерченный кровью. Кутаюсь в полотенце, делаю ещё пару глотков огненной жидкости и валюсь в кровать. У меня есть два с половиной часа до будильника. Хорошо, что я давно перестала пьянеть. Но удается поспать не больше часа. Посыпаюсь от настойчивого звонка моего телефона, он будто звучит из глубины моей головы. Морщусь, прочищаю горло и смотрю в экран. Черненко. Ну твою мать! Что тебе не спится, через пару часов увидимся! — Да, — гаркаю хрипло. — Есеня, — тревожно говорит Черненко. — Ну? — Семёнов повесился… Я мгновенно просыпаюсь, подрываюсь на кровати, совершенно забыв про усталость и улыбаюсь, как счастливая идиотка. — Да ладно? — произношу восторженно. — Угу, — расстроено мычит Черненко, — В записке во всем признался. — Отлично! Давайте это отметим! — Есень, — со вздохом произносит Рома, — Он себе крестик на лбу нарисовал… Сердце пробивает тяжелый, глухой удар. Губы распахиваются. — Я ещё не ложился. В лаборатории. На колпачке шариковой ручки, которой он признания писал — отпечатки. — Корнева? — спрашиваю хрипло. — Да… ---------- Глава 3 Глава 3 Есеня Мама звонит в четвертый раз, но у меня нет времени объяснять, почему я пропускаю семейную встречу. Мое отсутствие не вызовет никаких вопросов, у нас вся семейка с приветом. Дед не хотел уходить со службы до победного, но его подвел возраст, мать вышла на пенсию по выслуге лет, старший братец выбрал самую легкую прокурорскую работу, а я предпочла пойти «в поля»: месить грязь, производить задержания, вести допросы и беседовать с убитыми горем родителями, вдовцами и другими потерпевшими. Иногда кажется, что меня уже ничего не сможет удивить. Помню как истерично рыдала, не сдерживая эмоций, на своем первом деле. Пропавший восьмилетний Паша Данилов и гастарбайтер Джалимшон Курбаев. Тварь. Хотелось забить насмерть голыми руками. А теперь — ничего. Засовываю чувства глубоко в глотку и делаю свою работу, чтобы эти звери не могли больше никому навредить. Моя жизнь очень отличается от жизни моих ровесниц. Пока они мотаются в Дубай, ходят на свидания, выходят замуж, рожают детей, записываются на окрашивание и мезотерапию, варят борщи и выбирают сериалы на вечер, я пропадаю в своем темном, жестоком мире. Их мир — будто подсвечен розовой лампой, мой — занавешен черной траурной тканью. Конечно, люди знают о существовании неконтролируемого зла. Но знать и видеть его в лицо — разные вещи. У меня совершенно другие жизненные ценности, чихать я хотела на макияж, прически, каблуки, платья и салаты «Оливье». Последние сутки я не вылезаю из дела Корнева. Чем глубже в него лезу, тем больше понимаю, что с делом что-то не так. Голова плывет от гигантского объема информации. Крестик на лбу Семёнова намекает, что наш чистильщик — мститель, валит биологический мусор, который наделал много бед, но ушёл от ответственности. Весь отдел стоит на ушах, мужики перелопачивают архивы, но пока мы не можем связать жертв и другие нераскрытые преступления. «Потеряшек» — сотни, найденых тел, по которым никого не привлекли — единицы, но на первый взгляд они никак не бьются с «крестиками». Кабинет Болдина пахнет кофе и табаком. Внутри свербит от желания крепко затянуться и выпить большой стакан растворимого. Обстановка мрачная. Мужики в полголоса переговариваются, Александр Иванович копается в папке, что я успела собрать. К официальной документации она не имеет никакого отношения, я вообще не люблю бумажную работу, в основном пишу от руки, собирая сухие факты и прикладываю сноски, если на это нужно смотреть вживую. До ума документы доводит Люба — младший лейтенант, но крайне исполнительная. — И что? — Болдин поднимает на меня глаза, — Тут по существу — ничего! И так понятно, что был второй, а Корнев всё взял на себя. Мне нужно знать: кто это? — Сослуживец, брат, друг по интересам, имеет отношение к структурам, — говорю устало, — Предположительно, последние несколько лет сидел за решеткой, был в командировке или болел, вернулся — продолжил. — А ДНК на место преступление как попадает? — басит шеф. — Имеет доступ к личным вещам. Возможно, жили вместе с Корневым. Я не могу сделать это так быстро. Нужно поднимать дело с нуля! — я обиженно кошусь на Черненко, который в свое время всё очень быстро и ладно состряпал, и теперь у нас отсутствует жирный фрагмент об окружении Корнева. — Ты из меня идиота не делай, Есеня! — гаркает Болдин, — Потожировые хранит? Эпителий? — Я не вижу других вариантов! — цокаю я, — В «Белом лебеде» на триста заключенных пятьсот шестьдесят охранников, пятьдесят служебных собак и десятки камер. Не выпускают же его оттуда, чтобы кого-нибудь грохнуть и вернуться! — Что по списку свиданий? Кто был? — вздыхает Александр Иванович. — Никого, — мрачно произносит Черненко, — Не было ни одного краткосрочного и ни одного длительного. — Заебись! — рычит шеф. — И ещё… — голос Черненко дрожит, — Ручку, которой Семёнов писал записку, купили его дочери к первому сентября, пару недель назад, она из набора… — Че? — я удивленно поворачиваю на него голову, я слышу об этом впервые. — Жена Семенова ляпнула сегодня вскользь, я ещё не проверял. Но это странно… — Что скажете, Есеня Петровна? — ехидно произносит Болдин, — Перенесли отпечатки скотчем или тайно свозили ручку в Соликамск? — Не знаю… — бормочу под нос и растираю лицо руками, голова сейчас взорвется. — В общем, езжай туда, — сухо произносит Болдин, — Допроси Корнева и выбей из него второе действующее лицо и остальные подробности. Справишься — получишь майора. — Александр Иванович, может всё-таки я поеду? — грустно тянет Черненко. — Рома! Свои таланты ты уже показал, теперь носимся всем отделом с этими фокусниками! — злится Болдин, — Может при виде бабы с сиськами он заговорит охотнее! — Ну спасибо… — ядовито цежу сквозь зубы. — Да перестань ты! — генерал машет рукой, — Мне тебя учить как это делается? Или напомнить, как ты Архипова взяла? — Ну взяла и взяла, — закатываю глаза и заправляю за ухо выпавшую светлую прядь. * * * Тридцать часов в поезде — мой личный рай. Я никогда в жизни так не высыпалась. Запах мазута, курицы, яиц и лапши быстрого приготовления смешались в одно общее месиво. Коньяк внутри меня приятно укачивал на рельсах. Меня не раздражали ни бегающие в проходе дети, ни мой коллега — подпитый мужик, который четыре раза слетал с верхней полки. Проводница собиралась снять его с поезда, пришлось показывать удостоверение и говорить, что мы на секретном задании под прикрытием, а пьем — чтобы никто не догадался. Люблю алкоголиков, только тихих. У них печальные глаза. По глазам вообще можно очень много всего сказать. Я видела сотню преступников, основная масса не выделяется качественной маскировкой, на их рожах отражается маргинальный образ жизни и склонность к садизму. Но есть искусные мрази — прекрасные семьянины, с добрыми круглыми лицами, светлой улыбкой и тихим, спокойным голосом. Но когда смотришь им в глаза — внутри мелькает что-то зверское, нечеловеческое. И мне не нужна явка с повинной и полиграф, достаточно просто взглянуть. Мой попутчик— алкаш из разряда страдальческих выпивох, которые годами не могут смириться с уходом жены. Прощался со мной как с родной дочерью. Город встречает меня привычной провинциальной серостью, холодным ветром и редким, косым дождем. У меня нет времени заселяться в гостиницу, меня уже ждут в колонии, хочу успеть поговорить с руководством. На мне всё то же боевое снаряжение — обтягивающие чёрные джинсы, берцы, которые давно обкатаны на грязи и крови, и куртка, пахнущая кожей и сигаретами. «Белый лебедь» возвышается тревожной статуей: высокий забор, баррикада шлагбаума, строгие лица на вышках, проволока, обмотанная двумя слоями ржавчины, лающие на фоне собаки, белые кирпичные стены, серые крыши. Есть ощущение, что время здесь останавливается, и даже ветер, доносящий до меня колючие, редкие капли, пришит к этому месту, будто встроен в эту локацию. Славное место для всякой швали. Берцы гулко цокают по бетону, звук отдаётся в пустоте двора. Удостоверение и пропуск не выпускаются из рук, приходится показывать его на каждом этапе контроля. С громким лязгом за мной захлопывается стальная дверь. Сдаю оружие, оставляю в «пропускной» свой рюкзак. Я прослушала как зовут моего сопровождающего — сурового высокого мужика с глубоким заломом между бровей, одетого во ФСИНовскую форму, который молча ведёт меня по узкому коридору к администрации. Там меня встречает ещё один мужик и тучная женщина. Взволнованы, перепуганы, боятся Московской проверки, пытаются улыбаться и предлагают мне чай. На низком столике накрыт приветственный фуршет — бутерброды, печенье, конфеты, не открытая банка икры, у ножки стула стоит бутылка дорогого виски, при виде которой у меня выделяется слюна. Я не слушаю, что они говорят — не люблю лебезящие интонации, но киваю, я слишком долго тряслась в дороге, тело затекло от скованных движений. Ужин отложим на потом, мне не терпится встретиться с Корневым. Перед тем как отправиться на допрос, навожу у администрации справки о задержанном. Любопытно. Не иначе как — ангел. Не проявляет агрессии, к суициду и побегу не склонен, работает при колонии, «посещает» библиотеку, заработанными деньгами гасит моральный ущерб перед потерпевшей стороной. А сидит в одиночке… Куда обычно пристраивают самые проблемные варианты, которые представляют опасность даже себе подобным. Меня провожают в ПКТ — помещение камерного типа, в котором убийцы, возомнившие себя звездами, иногда дают интервью журналистам. Здесь немного уютнее, чем в обычной камере, но в воздухе привычно пахнет сыростью. Не удивлена, что местные обитатели постоянно мрут от туберкулеза. Их «пожизненное» довольно короткое, средняя продолжительность отсидки пять-семь лет, за редким исключением. В небольшом помещении стоит стол, стул, напротив — узкая камера, похожая на будку с одиноким стальным табуретом, привинченным к полу. Сразу располагаюсь удобно, откидываюсь и немного сползаю вниз на сиденье, достаю блокнот, в который записала все вопросы, которые не стыкуются между собой, чтобы попытаться его поймать. Сверху кладу ручку с сиреневым набалдашником. Точно такую же, как в деле Семёнова, хочу посмотреть на реакцию Корнева. Его не ведут довольно долго, успеваю продрогнуть, влажная одежда леденит кожу дыханием еле уловимого сквозняка. Наконец, щелкает затвор. Я глубоко вздыхаю, закатываю глаза и строю ироничную гримасу. В камеру входят люди, конвойных пропускаю как визуальный шум, внимательно смотрю, как к клетке подводят Корнева. Рассматриваю его снизу вверх, а он на меня не смотрит. Под стандартной робой слишком ярко бросается в глаза крепкое тело — широкие плечи, большая спина, рельефные руки. Ни намека на тюремную сутулость и дряблость мышц. Лицо удивительно свежее, даже в тусклом , мертвенном свете одинокой лампочки. Четкая линия подбородка, прямой нос, внимательные, цепкие глаза, наблюдающие, как его наручник пристегивают к решетке. В свои тридцать два он кажется мужчиной в самом расцвете сил. И самое поразительное — ни единой черты, по которой его можно было бы «списать» в зеки. Он выглядит слишком ухоженным, слишком собранным, слишком привлекательным. Такой человек скорее подходит под образ профессионального спортсмена или фитнес-тренера, чем под определение заключённого. Копошение и суета около клетки отвлекли меня от самого важного. Брови хмурятся, глаза сползают в подозрительный прищур. Какого. Хера. Он. Не брит. Налысо. За спиной щелкает затвор, я напряженно гляжу на Корнева, а он только сейчас поднимает на меня взгляд. Глаза зеленые, непривычно ясные. Несколько секунд он смотрит на меня молча, а потом слегка улыбается и произносит бархатным басом: — Здравствуйте, Есеня Петровна, чем обязан? ---------- Глава 4 Глава 4 Есеня Примерно с минуту я молча, сосредоточено его рассматриваю. Меня очень смущает, как он выглядит. Как живой. Верю, что когда убийца забирает у кого-то жизнь, особенно если дело касается нескольких человек, смерть ставит на нём свою печать. А здесь совершенно нормальное, сильное, волевое мужское лицо, и взгляд, хоть и слегка ехидный, но тёплый. — Мы вновь открыли ваше дело, Сергей Владимирович, — говорю сосредоточенно, не сводя глаз с его недвигающихся зрачков. — Вот как… — произносит совершенно не удивлённо, — В связи с чем? — Устраняем следственные недоработки, — отвечаю холодно. — Считаете, что майор Черненко не доработал? — уголки его губ ползут вверх. — Возможно… Разрываю наш зрительный контакт, щелкаю челюстью и лезу в куртку за сигаретами. Зажигалка вспыхивает коротким, ярким огоньком, я с упоением затягиваюсь, отправляю под потолок густое облако дыма и вновь смотрю на Корнева. — Хотите? — говорю немного хрипло, на выдохе. — Не курю, — не моргает Корнев. — Занимаетесь спортом? — Естественно. А вы — нет? — Предпочитаю другие обязательные мероприятия, — я стряхиваю пепел на раскрытый блокнот. На клетчатом листе появляется маленькое тлеющее пятно. — Сколько вам лет, Есеня Петровна? — Двадцать семь, — говорю невозмутимо, — А вам? — Вы не читали моё дело? — улыбается Корнев. — У меня плохая память на ненужную информацию, — я делаю ещё одну затяжку. — Вы замужем? — Нет, а вы? — Пока — нет, — ехидно хмыкает Корнев. — А вы оптимист… Думаю, мы достаточно близко познакомили … — Вам не идёт ваше отчество, — он не даёт мне договорить, отчего я недовольно скалюсь, — Я могу называть вас просто Есеня? — А я могу называть вас Серёжа? — Сергей, — поправляет Корнев и едва заметно морщит нос. — Договорились, — я тушу сигарету об подошву берца, вырываю лист, складываю его в стаканчик и отправляю в него окурок, — Расскажите о себе, Сергей. — У нас интервью? — Корнев приподнимает брови и расплывается в насмешливой гримасе. — Вы против? — говорю спокойно. — Предпочитаю другие обязательные мероприятия. — Я не нашла данных о вашей семье, — продолжаю невозмутимо, — Ваши родители живы? — Наши родители всегда живы, ведь мы их продолжение… — Вы поддерживаете связь с братом? — говорю навскидку, мне кажется он у него есть. — Какую? Духовную? — насмехается Корнев, — И уточните, пожалуйста, какого брата вы имеете ввиду. — Почему у вас длинные волосы, Сергей? — я не свожу с него сконцентрированного взгляда. — Разве это длинные? — цокает он, — Я так совсем не думаю. — Вы не обриты налысо. — Сколько лет вы работаете в органах, Есеня? — Достаточно. — Назовите нормативный акт, обязующий меня меня ходить лысым? — Вы считаете, что мне нечем заняться, кроме как запоминать нормативные акты соседней структуры? — Почему вам поручили моё дело? — Корнев пристально меня разглядывает. — Вы сексист? — я опираюсь локтями об стол и наклоняюсь ближе. — Да вроде нет, — Корнев тоже слегка наклоняется к решетке, — Помнится, в начале нашего интервью был оптимист. Какие недоработки вы нашли в моём деле? Игнорирую этот вопрос. Тянусь за новой сигаретой. Ему не нужно знать, что именно нам известно. — Зачем вы взяли на себя чужие убийства? — спрашиваю уверенно, будто наверняка знаю, что он их не совершал. — Выгораживал брата, — отвечает коротко и опускает глаза, но только на секунду, затем — вновь смотрит на меня с издевательской улыбкой, — Вы же это хотите услышать? — Я хочу услышать правду. — В деле всё подробно расписано, больше добавить мне нечего, — Корнев жмёт плечами, — А где ваш протокол допроса, Есеня? — Сегодня у нас неформальная встреча, — произношу с точно такой же ухмылкой. — Вы к нам надолго? — Вам не нравится моё общество? — новый окурок летит в ту же импровизируемую урну. — А вам нравится моё? — Я привыкла работать с убийцами, поэтому чувствую себя комфортно. — Разве вы считаете меня убийцей? — хмыкает Корнев, — Вы же спрашивали меня, для чего я взял на себя чужие дела. — Не все дела. Думаю, вы убили как минимум двоих. — Которых? — голос Корнева звучит остро, как хлопок снежка по стеклу. Он смотрит на меня так напряженно, что я не могу отвезти глаз и проиграть эту битву взглядов. Буквально буравлю его своим испепеляющим, но не могу поймать в нём ни одной типичной преступной черты. — Ну же, Есеня, которых? — произносит мягче. Проверяет насколько я хороший следак? Из груди вырывается ехидный смешок и я прячу усталую улыбку. — Первого и последнего, — говорю с сарказмом. — Неожиданный выбор, — Корнев меняется в лице, выглядит довольно забавным, — Почему именно их? — С удовольствием расскажу вам об этом, если вы захотите сотрудничать со следствием. — Вы думаете, я не хочу? — Вы не ответили ни на один мой вопрос… — Я говорил, что не люблю интервью. Простите, Есеня, должен признаться, у меня есть сомнения по поводу вашей компетентности. Разве вы не должны ознакомить меня с новыми обстоятельствами моего дела? Брать показания под запись? Если у следствия остались ко мне какие-то вопросы — я отвечу на них более опытному сотруднику. Давайте не будем красть время друг друга. Спасибо, что приехали, но я, пожалуй, пока возьму пятьдесят первую статью, позволяющую мне не свидетельствовать против себя. Мудак! Злость подступает к горлу, но я сохраняю хладнокровие и не выдаю ни жестом, ни взглядом, что я в бешенстве. — Почему вы не хотите, чтобы я вам помогла? — произношу мягко. — Я как раз очень хочу, чтобы мне помогли, поэтому предпочту другого следователя, — улыбается в ответ. — Не думаю, что в ваших обстоятельствах вы можете выбирать, и вряд ли у вас найдется повод, чтобы заявить мне отвод, — посылаю ему точно такую же ехидную улыбку. Дам вам время, чтобы смириться, и продолжим завтра. — Посмотрим, получится ли у вас меня разговорить, — произносит с иронией. Я закрываю блокнот, неторопливо кладу сверху ручку, намеренно акцентируя на ней внимание, но реакции на этот предмет я не вижу. Поднимаюсь со стула, сминаю «пепельницу» и убираю в карман, перекладываю блокнот в другую руку. Корнев не моргает, взгляд скользит по моим пальцам, задерживается на лице. — Хорошего дня, Сергей, — говорю со смешком, подходя к двери. Дважды стучу кулаком в стальное полотно, замок щёлкает, дверь распахивается резким движением. В лицо ударяет запах коридора — смесь дезинфекции и прокуренной формы. Рядом со мной суетятся трое постовых, но меня интересует начальник тюрьмы, который движется мне навстречу. Лицо напряжённое, щеки горят алым цветом, глаза бегают. — Как дела, Есеня Петровна? — спрашивает взволновано. — В полном порядке. Завтра с утра продолжим, — отвечаю ровно и прижимаю блокнот к корпусу. — Чаю? — его голос слегка дрожит. — Благодарю, — произношу холодно, — В другой раз. По коридору двигаюсь быстро, звуки шагов гулко пружинят от стены к стене. Начальник идёт рядом, расспрашивает о дороге, заговаривает зубы. Чего же это он так нервничает? Ещё один мутный тип. Надо многое записать, пока впечатления яркие. Обратный маршрут занимает меньше времени. Я забираю оружие и рюкзак , прохожусь по казенному двору и выхожу за ворота. На улице темно. Я глубоко вдыхаю, лёгкие наполняет прохлада, словно выталкивая изнутри вязкий осадок, оставшийся после разговора с Корневым. Достаю телефон, набираю номер шефа. — Ну? — сразу рычит. — Решил говнить, разговаривать не хочет. — Вот с-с-сука, — цокает Болдин, — Намекала на возможный пересмотр дела, если сдаст подельника? — Он не сдаст, это кто-то близкий, думаю он мог взять полную вину на себя, — протягиваю. — Что планируешь делать? — Мне нужно больше полномочий, Александр Иванович… — Работай, Есеня, — одобрительно произносит Болдин. ---------- Глава 5 Глава 5 Сергей Корнев Шесть утра. В стальную дверь бьет дубина. Дежурный лениво орёт «Подъём!». Я открываю глаза мгновенно, будто и не спал. Валяться здесь не положено — сажусь, спуская ноги на пол. Холод от бетона идёт вверх по ступням, напоминая, где я нахожусь, будто об этом можно забыть. Далее — привычная рутина, привести в порядок сначала себя, потом помещение. Порядок вокруг держит порядок внутри. Поднимаю матрас, ровняю его, сворачиваю, заправляю угол в угол, протираю стол, железную табуретку, решётку на окне и пол. Из-за стены доносятся привычные звуки: лязг ключей, шаги, голоса, кашель, вдалеке глухо гремит металлическая тележка. В половине седьмого завтрак. Через кормушку спускают миску. Сегодня — густая, как клей, овсянка, ломоть хлеба и чай в алюминиевой кружке. Запах ржавчины и кипятка сильнее, чем запах заварки. Беру еду и сажусь за стол. Внутри — тишина. Я привык к этому вкусу утра: холод, металл, запах сырости, плесени и хлорки, звук ключей и свободных голосов. Всё лишнее отрезано, остались только ритуалы. Калмык шепнул, что следачка приедет с утра, поэтому работа на сегодня отменяется. Это скорее грустно, чем радостно, потому что мне приходится слоняться из угла в угол — в течении дня садиться на кровать или стул запрещено. Это раздражает так же, как никогда не выключающийся свет. Выполняю ежедневные упражнения: отжимания, присед, планка. Чтобы быть в форме, приходится работать только с собственным весом, изо дня в день увеличивая количество повторений и подходов. У москвички своё представление о понятии «утро» — время тянется очень долго. Впрочем, как и всегда. Если бы можно было описать одной фразой то, что здесь происходит, я бы выбрал: «Смертная казнь растянутая в вечность». Наконец, железо снова лязгает, дежурный орёт мою фамилию и коридор заполняется эхом. Занимаю позицию у стены, демонстрирую пустые руки, по команде подхожу к решетке, сгибаюсь и просовываю их в щель, чтобы меня окольцевали. Выводят. Ощупывают. До сих пор не могу смириться с этим мерзким способом передвижения: в раскоряку, лицом в пол и застегнутыми за спиной, высоко поднятыми руками. Двигаюсь в сопровождении троих конвоиров, по одному на каждую руку, третий — с собакой за спиной. Вообще-то, при перемещении по одному корпусу собак берут не всегда, но сегодня действуют исключительно по протоколу. Меня заводят в пустое ПКТ, перестёгиваюсь, падаю на табурет, скрипят замки, хлопает дверь, и я остаюсь один. Сегодня помещение выглядит иначе: стол стоит намного ближе, он вплотную приставлен к решетке, на столешнице стоит алюминиевая пустая пепельница. Видимо, по протоколу планируется не всё. Судя по моим внутренним часам, должно быть около одиннадцати. Проходит ещё минут двадцать и в коридоре звучат голоса, а потом снова лязгают замки и в камеру входит следачка. На меня не смотрит: руки заняты, в одной широкая папка и блокнот, во второй крафтовый пакет, слегка надорванный на углу. Между плечом и ухом зажат телефон. Помещение сразу меняется, оно наполняется запахами, резко перекрикивающими друг друга: сначала — приятный, обволакивающий запах жареной еды, в след за ним — аромат сладкого парфюма. Вчера духами она не пользовалась. Сучка. — Котик, я сейчас не могу, — говорит спешно, но мягко, — Пришли позже, я всё посмотрю. Нет, мультики пока нельзя. Нельзя! Ну всё, я перезвоню позже, я занята… Последнюю фразу буквально шепчет. Скидывает вещи на стол, выкладывает из кармана сигареты и зажигалку, снимает куртку и вешает её на спинку стула и остаётся в белой майке из-под которой торчат черные лямки нижнего белья. — Доброе утро, Корнев, — говорит буднично и занимает стул. — Здравствуйте, Есеня, — смотрю на неё сосредоточено, запах нормальной еды полностью заполняет мой мозг. — Как ваше настроение? — она ехидно приподнимает бровь. — Отлично, а ваше? — Прекрасно. — У вас есть дети, Есеня? — Почти, — она зевает, прикрывая рот ладонью, — Младшая сестра, но иногда складывается ощущение, что я её родитель. Какая наглая ложь. Нет у неё никакой младшей сестры, а тем более родительской ответственности, думаю есть старший брат, такой же следак. Или отец. Кто-то подтянул её в органы. — Итак, Корнев, — Есеня стучит подстриженными под корень ногтями по черному, кожаному блокноту, — Давайте начнем с самого начала. Как видите, сегодня я снова без бумаг. Я не люблю уставную волокиту, поэтому буду записывать ваши показания от руки, завтра принесу вам протокол, вы сможете ознакомиться и подписаться, либо внести свои правки. Блатная. Это не брат. Отец, дядя или дед занимает хорошую должность. — Вынуждена раскрыть карты, — невозмутимо продолжает Есеня, — Интерес к вашему делу возник не просто так. Против майора Черненко ведется служебное расследование. Пока закрытое и неофициальное. Есть подозрения, что показания и доказательства в некоторых его делах были сфабрикованы, он утратил доверие у руководства, и мы вынуждены проверять неоднозначные уголовные дела. — Даже так… — произношу с легкой усмешкой. — Пробежимся по основным моментам, если вы не заняты? — коварно спрашивает Есеня. — Давайте попробуем, — я жму плечами. — Вы не против, если я перекушу? Не успела позавтракать. — Пожалуйста, — говорю с иронией. Есеня тянется к крафтовому пакету, воздух разрезает звук рвущейся бумаги. Она выкладывает высокий, покрытый каплями, стакан с трубочкой и темно-серый контейнер из полистирола. Запах звучит ярче, во рту мгновенно образуется слюна. Крышка открывается, взгляд тут же падает на фантастическую картинку. Огромная порция картошки фри с наструганным реберным мясом, щедро политая сырным и унаги соусом, посыпанная сверху кунжутом и нашинкованными пластинами маринованного огурца. Это не просто сука. Это очень жестокая сука. — Вот черт… Приборы не положили, — шипит агрессивно. Есеня подцепляет пальцами сразу два бруска картошки, зачерпывает с соседних кусков побольше соуса и отправляет их в рот. Её глаза сдержано закатываются от блаженства. Давай, давай, тебе прямо надо. Судя по всему, график питания тут трехразовый: понедельник, среда, пятница. Есеня вообще не похожа на сотрудника полиции. Когда по молодости я тусил, такой типаж называли «героиновый шик». Астеническое телосложение. Высокая и очень худая, особенно в майке отчетливо бросаются в глаза её острые плечи и очень худые руки. Никаких мышц. Светлые волосы непонятной длины заправлены в небрежный пучок, миндалевидные голубые глаза с большими синяками, россыпь родинок на щеках, красивые губы, с глубокими красными трещинами по середине. Судя по лицу, вчера бухала. — Давайте начнем с вашего дебюта, — аппетитно жует Есеня и прикладывается к трубочке, — Торжок. Ноябрь две тысячи двадцатого года. Павел Агапов. Знаете такого? — Естественно, — киваю с улыбкой. — Вы были знакомы? — она смотрит на меня внимательно. — Познакомились накануне, — спокойно моргаю я. — Где? — У меня плохая память на незначительные детали. Где-то на улице. Я голосовал, он предложил меня довезти… — А что вы делали в Торжке? — чавкает, даже не пытается что-то записывать. — Я люблю путешествовать. Автостопом, — добавляю с ухмылкой. — Угу, — кивает Есеня, — Да вы угощайтесь, Сергей. Она пододвигает контейнер к краю стола, к самой решетке. Технически, я могу его взять, но, разумеется, делать этого не буду. Есеня видит моё комичное выражение лица и морщится. — Да бросьте… — она закатывает глаза, — Не думаю, что пыжикам часто предлагают реберное мясо! Вы больше никогда его не попробуете, так что — берите! (*пыжик — пожизненно осужденный) — Решили купить меня за еду? — у меня вырывается смешок. — А вы готовы продаться за порцию картошки? — улыбается она. — Не думаю. — Тогда, тем более угощайтесь. Я медлю, слюна неконтролируемо течет, глубоко вздохнув, я просовываю руку через решетку, цепляю три вытянутых бруска, посыпанных огурцом, и наклоняю голову, чтобы отправить их в рот. Блядь. Еда. Нормальная. Неужели. Лишь бы не хрюкнуть. Тянусь за следующим куском. Мой экстаз восхищения прерывает мельтешение над контейнером. В картошке ковыряется узкая кисть, Есеня просыпает на стол мелкие куски мяса и кунжута и продолжает жевать. — Продолжим, — бубнит она, — Куда вы поехали с Агаповым? Я не концентрируюсь на вопросе. Следак ест со мной из одного контейнера. С пыжиком, которого несмотря на все старания, переодически все равно бреют налысо, если в колонии возникает вспышка вшей. Она даже не выбирает еду со своей стороны, каждый раз лезет ближе к центру — там больше мяса и соуса. Обидно, что она считает меня таким тупым. — Сережа? — говорит мягко, — Куда вы поехали с Агаповым? — В гаражи… — Зачем? — Есеня громко втягивает в себя темную жидкость. Думаю, это кола. — Он предложил выпить, я согласился. — Я думала, вы не пьете, — хихикает Есеня. — С тех пор и не пью, — говорю ехидно. — Что было дальше? — Пили. Поссорились на фоне политических разногласий. Я психанул и ударил его ножом, — слово в слово повторяю свои показания. — Сколько раз? — Не помню. Около тридцати. — Видимо, очень сильно поссорились, — вздыхает Есеня, — Тридцать ударов — это прямо жестко. — Скорее всего. Я был пьян. — А зачем вы носили с собой нож? — В целях безопастности. — Почему на месте не нашли ваших отпечатков? — спрашивает как бы невзначай. — Ноябрь. Холодно. Был в перчатках. — Удобно пить в перчатках? — Вполне, — я улыбаюсь, — Попробуйте. — В деле нет биллинга, подтверждающего, что вы были в Торжке. Не знаете, почему? — Понятия не имею, — я беру новую порцию мяса и стараюсь жевать не как животное, — Возможно, он не пригодился. Я не брал с собой телефон: поссорился со своей девушкой и поехал проветриться, поэтому был зол. — А как с ней можно связаться? — тут же находится Есеня. — Не знаю, мы не поддерживаем связь. — Подскажите её ФИО, я запрошу повторный биллинг, — Есеня тянется жирными пальцами к блокноту. — Не помню, — комично вздыхаю я, — Мы не знакомились близко, и не уверен, что мы созванивались… Это же не страшно? — Абсолютно! — улыбается Есеня, делает пару глотков из стакана, где судя по цвету, осталось не больше половины, и пододвигает его ко мне. Окей! В принципе, эта игра мне нравится. Беру стакан и жадно причмокиваю трубочку. Да! Это кола! Все ещё прохладная, несмотря на соседство с горячим контейнером еды. С усилием себя останавливаю и ставлю стакан на стол. Есеня тут же сгребает его назад и одним махом вытягивает оставшуюся жидкость. Я теряю дар речи. — Ты че вообще ебанутая? — произношу громко и резко, с круглыми, ошарашенными глазами, — Я, конечно, понимаю, что ты изо всех сил стараешься выстроить между нами атмосферу близкого приятельства и доверия, но ты берега-то видь! А если у меня тубик? Из горла следачки донисится низкий, гортанный гогот. — Я проверила твою флюорографию, — смеется она. — И где ваше декольте, Есеня Петровна? — Мы с вами разбираем лишь первое дело… — кокетливо говорит она. — В следующий раз не филоньте! А если меня на каждом будут нормально кормить… — я растекаюсь в улыбке. — Возьмете на себя что-нибудь ещё? — смотрит на меня пристально. — Помнится, вы говорили, что уверены, что я убил первого и последнего, — произношу с интересом. — Я блефовала, — цокает Есеня, а потом тянется к куртке и достает из кармана маленькую бутылку виски. Срывает пробку, делает три больших глотка и даже не морщится. — Хочешь? — она кивает на флакон, — А… ты же не пьешь… Блядь. Честно, говоря, сегодня бы выпил. Но она уже усосала маленький пузырёк. Есеня открывает блокнот, в котором расписаны два листа нервным, кривым почерком. — Ну давай, Серёжа, включай фантазию, сейчас будем восстанавливать хронологию поминутно… — язвительно говорит она. ---------- Глава 6 Глава 6 Есеня Лёгкая дрожь ветра за окном пробирается сквозь тонкие стены. Я лежу на жесткой кровати дешёвой гостиницы и смотрю в потолок. Белая краска давно облезла, посередине — крупная трещина, похожая на профиль лошади, от неё отходят в разные стороны более тонкие ветки. От выпитого коньяка трещина расплывается, мелкие полосы сначала стягиваются ближе, потом складываются в тюремную решетку. В сознание тут же всплывают удивленные, круглые как монеты, зеленые глаза и резкий вскрик: «Ты ебанутая? А если у меня туберкулёз?». Девяносто девять процентов осужденных на пожизненное заключение при возможности оближут тебе лицо. Они ненавидят нас за возможность жить нормальной жизнью, они ни в чем не раскаиваются и ни о чем не жалеют. Разве, что о том, что их поймали. По похожей схеме я колола Архипова. Втиралась в доверие, стирала грань следователь-преступник, немного флиртовала, немного скрашивала его существование подачками, не осуждала, пыталась понять и простить. И получила ещё два ранее неизвестных места захоронения. Этот жук хитрый. Но я и не старалась. Я не из брезгливых, но с одной трубочки с Архиповым не пила. Всё таки, Архипову было шестьдесят, а зубов всего двадцать и ярко-коричневых. И глаза у него были просто жуткие, чего не скажешь про Корнева. Что с ним не так? Кого он выгораживает? Я отправила запросы в паспортный стол, буду восстанавливать его родословную принудительно. На период первых двух преступлений он пользовался другим номером, каким — не говорит, а сим-карта на его имя зарегистрирована не была. Врет просто сказочно, с улыбкой, не моргая глазом, уверенно стелет какую-то чушь, но надо отдать ему должное — с фантазией не заигрывает, все умещается в рамках показаний, который он давал Черненко. Тридцать ударов ножом — это глубоко личный мотив и крайняя степень ненависти. Ну или сексуальное расстройство и имитация фрикций лезвием. Сегодня я рассматривала Корнева очень пристально. Не могу себе представить, что бы он делал это. Я не вижу в нём преступника — и это не профессионально. Но он в любом случае преступник, даже если он не совершал убийств, он выгораживает того, кто их совершал. Новое утро встречает меня просто безумной погодой. Начальник колонии отправил за мной служебную машину, но остаться сухой не вышло. Сначала я заходила за заказом в кафе, потом маршировала по тюремному плацу. Продрогла. Не уверена, что захочу снимать куртку, чтобы продемонстрировать Корневу обещанное декольте. У меня нет груди и нет одежды с глубоким вырезом, но я надрезала свою черную футболку от горловины вниз, чтобы подчеркнуть абсурдность этой ситуации. — Доброе утро, Корнев, — говорю войдя в прохладное помещение ПКТ. Опускаю на стол пакет и блокнот. После звонка из Москвы, мне разрешили проносить еду, но это должно быть что-то, что возможно досмотреть на наличие опасных предметов, поэтому в моем крафтовом пакете лежит двойная порция оливье, в котором долго ковырялся постовой куском спицы. А вот пластиковую ложку отбраковали, зато проигнорировали мой алкоголь. — Доброе утро, Есеня, — Корнев изо всех сил старается смотреть мне в глаза, а не на возвышающийся над столом сверток, — Дождь? — Да. — Может, ну его, и поедете домой? — улыбается Корнев. — Мы с вами ещё не закончили. — Сегодня будем говорить о моём втором убийстве? — он приподнимает брови. — Нет, — я поджимаю губы, — Хотелось узнать, что вы почувствовали, когда убивали первого? Я достаю из пакета контейнер с салатом и двигаю его к решетке, заботливо открывая прозрачную крышку. — Когда буквально шинковали ещё живого человека… — растягиваю с наслаждением. Смотрю. Смотрю внимательно. Кадык дергается, Корнев сглатывает, а я киваю головой на салат. — Сколько он был в сознании? — Не помню. — Вы испачкались его кровью? — Да, — отвечает негромко. — Только кровью? У него выпал кишечник… Да вы ешьте, Сергей, — улыбаюсь я. Вижу, что аппетит у Корнева испорчен. Только это ничего мне не дало. Мне нужно, чтобы он признался в том, что Агапова убил кто-то другой. — Только кровью, — сдержано отвечает Сергей и старается сохранить невозмутимый вид. Опускаюсь на стул, салат все ещё стоит нетронутым. — Так что вы почувствовали? — Я чувствовал вспышку ярости, Есеня, — собрано произносит Корнев, без малейшего намека на улыбку, — Которую не мог контролировать. А потом — животный страх и панику. Если вас интересует, получил ли я от этого удовольствие — нет. — А зачем вы нарисовали на его лбу крест? — гляжу с интересом, очень интересно узнать, что он придумает. — Это вышло случайно. Я испачкал перчатки, хотел стряхнуть кровь, получилось два мазка. Нормально. Вполне себе. Между мной и решеткой напряженная пауза. Ветер свистит в стены камеры, завывания слышны даже изнутри. Скользкий сквозняк пробирается через трещину от трубы, уходящей в стену, и вентиляционной решеткой под потолком на противоположной стене. — Вы не любите Оливье? — говорю с усмешкой. — Вы не дали мне ложку. — Хм! Да вы эстет! — хмыкаю я. Хлопаю себя по карманам. Ничего подходящего. Только картхолдер и ключи. Достаю бумажник. Банковскую карту я ему не дам, а вот дисконтную карту в Перекресток — можно. — Сгодится? — я протягиваю ему кусок зеленого пластика. — Сгодится, — Корнев вытаскивает правую руку из решетки. Случайно касаюсь его пальцами — руки холодные и шершавые. Мои тоже не горят теплом, но после его — хочется отогреться. Почему-то опять внимательно его рассматриваю. Сергей аккуратно протискивает контейнер через стальные прутья, зачерпывает салат карточкой, подносит её к губам, но внезапно замирает. Брови хмурятся. — А вы можете так не смотреть? — Боже… — цокаю я и разворачиваюсь в пол оборота, — Какие нежные нынче серийники… Дальше сидим молча. Корнев жует, я пытаюсь пристроиться, чтобы увернуться от сквозняка, плечи едва заметно подрагивают под влажной курткой. Поток воздуха, зазываемый узкой щелью двери, идёт по странной траектории, прямо на меня. — Спасибо, — коротко говорит Корнев и убирает контейнер в сторону, — На чем мы остановились? Открываю блокнот, чтобы освежить в памяти вопросы, которые хотела ему задать, подпираю рукой подрагивающий подбородок. Знобит. Изо всех сил напрягаюсь, чтобы унять тремор. — На резиновых ковриках машины не нашли ваших следов. Водительская сторона была грязная, пассажирская — нет… — Я отряхнул ноги, перед тем, как поставить их на коврик, — тут же находится Корнев. — Я и не сомневалась, — бубню под нос. Следующий вопрос. Следующий вопрос. Пожалуй, я бы спросила, какого хера так дует, но уверена, у Корнева и на это найдется отговорка. Поднимаю глаза, он внимательно меня рассматривает. Снова возвращаюсь к исписанным листам. — Как вы добирались в Москву? — Поймал попутку. Номер и модель не запомнил. В рюкзаке была сменная одежда, я переоделся в соседних гаражах, грязные вещи забрал с собой и выбросил, когда водитель остановился на трассе. Место указать не смогу, была ночь. — От-тлично, — киваю и случайно стучу зубами, — Вы брали что-то из его личных вещей? — Нет, — спокойно отвечает Корнев. Я вновь поднимаю глаза. Он медленно двигается в клетке, максимально сдвигает корпус вправо. Прикрученный стул не дает ему полноценно переместиться и сесть удобнее. Корнев едва касается его бедром, прислонившись плечом к решетке, крепко упирается в пол ногами. Вытянутые руки, пристегнутые наручниками, неестественно натянуты и висят в воздухе, как натянутый канат. Он укладывает голову на напряженный трицепс и сосредоточенно на меня смотрит. Странная поза. — Где вы работали на тот момент? — Временно не работал, — зевает Корнев. — А на что вы жи… Осекаюсь, зависая над буквами, а потом цепляюсь взглядом за подрагивающее от напряжения плечо Корнева. Я больше не чувствую дрожь ветра, разрезающую маленькую, плохо освещенную камеру. Не дует. Мне. Поток воздуха теперь должен царапать его спину. Джентельмен. Отличный повод пофлиртовать. Но я делаю это без слов. Сначала слегка приподнимаю брови, затем — уголки губ, тут же опускаю глаза и ещё раз едва заметно улыбаюсь. — Есень, — тихо говорит Корнев и наши взгляды опять встречаются, — Нахер тебе это надо? — Это моя работа, — отвечаю, закатывая глаза. — Я не скажу тебе ничего нового, езжай домой. Я не знаю, что натворил ваш майор, но ко мне это не имеет никакого отношения. Ты не там копаешь. — А я думаю, что там… — Ты потеряешь неделю или больше, и поедешь домой в расстроенных чувствах. Ничего другого я не подпишу. — Кто их убил? — спрашиваю холодно. — Я, — Корнев жмет подрагивающим плечом, — Ты не веришь только потому, что у меня располагающее лицо. Когда меня взяли, про меня сняли сюжет… Меня бабы в СИЗО пол года долбили письмами. И здесь еще год… — Это же отличный повод найти себе заочницу, — я улыбаюсь, — Будет приезжать и привозить баулы. — Не люблю переписываться, — говорит Корнев, а потом на его лице появляется привычная ухмылка, — Но от тебя буду ждать письмо. Очень интересно, что будет с майором. — Я тоже не люблю переписываться, — бурчу под нос и отворачиваюсь. — Жаль… — тихо говорит Корнев. Испытываю легкий дискомфорт от внезапной неловкости. А потом до меня доходит. Сука. ---------- Глава 7 Глава 7 Есеня Просыпаюсь разбитой. Вчера так и не удалость отогреться, такое ощущение, что в этом городе холод везде, даже под гостиничным одеялом. Оно совершенно отвратительное: тонкое, местами сбившееся в комки, выцветший пододеяльник в мелкий синий цветочек имеет противный запах затхлости, будто белье плохо просушили и засунули в шкаф. Звонила в Москву. Новостей пока нет. Как и новых крестиков. Связать убитых с исчезновениями или другими преступлениями пока не удаётся. Обычные мужики. В Торжке пропало несколько детей, последний — восемь лет назад, но Агапов не привлекался и в деле не фигурировал. Не найдены ни дети, ни тела. В воздухе начинает вонять простудой. Свербит в горле, нос забит, но я всё равно выжимаю из кулера стакан кипятка, кидаю туда две ложки растворимого кофе и запиваю это лекарство против сна залпом. Горечь жжёт слизистую. В холле гостиницы холодно так же, как и в номере, только сквозняки ещё наглее. Хочется забиться куда-то под плед и выключиться на сутки, но нет — надо ехать. В «Белый Лебедь» добираюсь без дополнительных остановок. На заезд за угощениями для Корнева сил нет, пусть не думает, что я буду прикармливать его всё время. На проходной воздух ледяной, как в морге. Куртка не спасает, но сегодня я не трясусь, скорее просто ощущаю себя раздавленной КАМАЗом. Я привыкла переносить недомогания на ногах, знаю, что завтра-послезавтра мне будет лучше. Корнев уже ждёт меня в клетке. Я роняю блокнот на стол, вытаскиваю сигареты и усаживаюсь на стул. — Здравствуйте, Сергей, извините я сегодня без еды, — голос немного хрипит, не обращая на него внимания, я сразу листаю исписанные листы. — Доброе утро, Есеня, — говорит так же холодно. Нахожу нужную страницу, пробегаюсь по ней глазами, шмыгаю носом и перевожу взгляд на Корнева. Надеюсь, сегодня наша встреча обойдется без стандартных пререканий. — А вы вообще собираетесь приносить мне какие-нибудь документы на подпись? — ехидно спрашивает Сергей. Нет. Без пререканий, похоже, не обойдется. — Собираюсь, — бросаю тихо, вскользь, и натягиваю на нос воротник желтой водолазки. В помещении теплее, после улицы сопли норовят вышмыгнуть наружу. Официально новые крестики все ещё не объединены с крестиками Корнева. Информация о его ДНК пока не афишируется, шеф прикидывает риски, боится, что если поднимется скандал, за косяк Черненко, который в свое время не проконтролировали, тряхнут весь отдел. — Поговорим о втором убитом, — продолжаю, не обращая внимания на претензию Корнева, голос звучит всё ниже, — Москва. Февраль две тысячи двадцать первого года. Станислав Сорокин. Вам знаком этот человек? — Да. Я убил его, — равнодушно произносит Сергей, и этот тон заставляет мой взгляд оторваться от записей. — При каких обстоятельствах? — делаю громкий шмыг носом. — Я гулял в парке, ко мне подошел Сорокин и попросил сигарету, я сказал, что не курю. Он отреагировал хамски, между нами завязалась словесная перепалка, он ударил меня, я — его. — Он был пьян? — я прерываю его. — Не знаю, запаха я не чувствовал. — Что произошло дальше? — я слегка приспускаю воротник, под тканью совсем нечем дышать. — Драка. Я избил его и ушёл. Я не знал, что он умер. — Расскажите о происхождении крестика на лбу. — Происхождение то же, — сдержано отвечает Корнев, — Я отпустил его и вытер об него руку. — В перчатке? — голос буквально срывается на лай, но я очень сосредоточено смотрю в зеленые глаза. Корнев замолкает. Буквально буравит меня взглядом. Естественно. В деле нет экспертизы о том, чем именно оставили метку. Можно только по фотографиям допустить, что её не нарисовали, а выцарапали веткой или камнем, и то при очень детальном приближении. Тогда это преступление расследовал обычный следователь, никто и не думал связывать его в серию, и эту травму не описывали подробно — списали на падение и рассечении тканей. Корнев понимает, что я его подловила, хмурится, а я возвращаю воротник на место и победно тянусь к сигарете. Зажигалка щелкает, легкие окутывает плотное облако дыма, и из груди тут же вырывается глухой, режущий горло кашель. — Бляяяя, — раздраженно вздыхает Корнев, морщится и качает головой, — Затуши. Зачем ты вообще сегодня пришла, если еле сидишь? — Я прекрасно себя чувствую, — я закатываю глаза. Не прекрасно. Но не до такой степени, чтобы еле сидеть. Это вполне сносное рабочее состояние. Он и так слишком сильно тянет время. — Езжай домой и бери больничный. — А когда мы с вами перешли на «ты»? — я хмурю брови и скалюсь. — Когда обменялись слюнями через трубочку, — язвит Корнев, — Брудершафт по-арестантски. — Не заговаривайте мне зубы, Сергей, отвечайте на вопрос, — я пытаюсь улыбнуться. — Нет, я был без перчаток. Но я не помню, что именно я сделал, и как оставил ему этот крест. Бил его кулаком в лицо и голову, на пальце было кольцо… Есеня… — Корнев ещё раз глубоко вздыхает, дергает желваком и напряженно гипнотизирует мои зрачки, — Ты не добьешься от меня ничего нового. Не теряй время. Твои жертвы никому не нужны. Так что возвращайся в Москву и лечись. И без того выглядишь так, будто вот-вот преставишься… — Ты охренел что ли? — гаркаю злобно, хрипота срывается сиплым звуком. — Ну в смысле… Я понимаю, что работа у тебя не сахарная, но ты бы завязывала бухать и курить без остановки. Тебе бы хорошенечко пожрать и выспаться. А потом уволиться, — добавляет Корнев. — Отличный совет! — отвечаю язвительно. — Ты когда-нибудь проводила задержания? — Конечно, проводила! — хотелось сказать уверено, но из-за заложенного носа вышло очень гундосо. — Учти: однажды тебя хлопнут, — а вот Корневу удалось произнести это уверено. — Не думаю, — отвечаю с ухмылкой. — Ты слабая и неподготовленная, у тебя нет мышечной массы, уверен, ты не простроишь в планке и минуту. — Зато я прекрасно бегаю и стреляю. — Молодец! — недоверчиво цокает Корнев, — Вот и бегай. По утрам. И стреляй в тире. — Спасибо за ценные рекомендации, товарищ арестант, но со своей жизнью я разберусь сама. — Ты тратишь свое время и здоровье, а могла бы уже склеить какого-нибудь мажорика, выйти замуж и родить ребенка, — Корнев не унимается со своей моралью. — Я выполняю более важную функцию, — шиплю я, — Делаю этот мир чище. А детей — вообще не хочу. — Делай мир чище, выходя на субботники, — злобно хмурится Сергей, — Мужики как-нибудь без тебя разберутся с преступниками. А про детей — зря, они прикольные. — У тебя есть дети? — вклиниваюсь в этот спич и смотрю на него напряженно. — Нет, — довольно грубо отвечает Корнев. — А были? — спрашиваю жестко и хрипло. Этот вопрос приводит его в тихое бешенство. Дыхание медленное, но глубокое, зрачки расширены, губы стянуты в тонкую линию. Похоже, попала. — Мимо, — собрано отвечает Сергей. Между нами опять возникает пауза. Взгляды бьются друг в друга, плечи обоих напряжены. Свет лампы режет глаза и отбрасывает на лицо Сергея чёткие тёмные тени — скулы кажутся ещё резче, губы — ещё тоньше, его зелёные глаза не отпускают. Истлевшая сигарета жжет палец, я дергаю рукой и сбрасываю дымящийся фильтр на стол. — На сегодня закончим, — довольно нагло говорит Сергей. — Мне кажется, такие вопросы решаешь не ты! — произношу возмущенно. — Отлежись пару дней. Мне тоже нужна передышка. — А ты, наверное, очень устал? — говорю с иронией. — Нет, товарищ следователь, ты забираешь меня на один или два часа в день, благодаря этому, меня не ставят в рабочий график, и мне приходится до отбоя куковать на ногах, расхаживая из стороны в сторону в крошечной камере. — Довольно справедливое наказание для убийцы четверых человек, не считаешь? — я приподнимаю брови вверх. — Пятерых, — Корнев давится смешком, а глаза все таки же ясные. — Что? — из горла вылетает новый лай, зрачки широко распахиваются. — А думаешь, что ты — хороший следак, — улыбается Корнев, — Ищи лучше. Всё прямо под носом. — Ты хочешь признаться ещё в одном преступлении? — Нет. Каком? — он дразнит меня. — Пятом, — я хлопаю глазами. — Каком ещё пятом? Не помню, чтобы говорил такое. Вот зря ты, Петровна, не носишь с собой протокол… — Еще раз так меня назовёшь — получишь неприятный сюрприз в еде, — говорю злобно. — Ты можешь принести мне какой-нибудь нормальный суп? — мягко спрашивает Корнев. — Ты развел меня по поводу пятого эпизода или нет? — я всё ещё морщусь. — Тебе бы с этими справиться, — Корнев довольно поджимает губы. — Сергей! — Да, товарищ Есеня… Горло першит, меня застигает приступ удушливого кашля. Гавкаю так, что к глазам подступают слёзы и в легких катастрофически не хватает воздуха. — Сейчас бы еще покурить, да? — ядовито шепчет Корнев, а потом продевает свою руку через решетку. Браслет натягивается, стучит о металл, Корнев разворачивает кисть, открывает ладонь и два раза дергает пальцами вверх. Что это? Я по очереди удивленно смотрю то на его руку, то на его лицо. Корнев опять играет пальцами. Я не понимаю, что он просит. Может думает, что его слушают? Беру ручку и прокатываю её к краю стола. Тянусь за блокнотом, параллельно слышу, как ручка катится обратно. Оставляю блокнот в покое и подозрительно на него кошусь. — Руку дай, — тихо говорит Корнев. — Что? — бормочу сердито. — Давай сюда… Я медлю. Это уже какая-то фантастическая наглость. Но интерес берет верх. Едва касясь, я опускаю свою кисть. Его пальцы уверено охватывают мою руку, от неожиданности резко дергается сердце и ладонь. Корнев слегка сжимает её, а потом мягко проводит по ней, будто проверяет мою реакцию, но в глаза не смотрит — только вниз, на наши руки. Затем он переворачивает мою кисть, медленно надавливает на подушечки пальцев, круговыми движениями массирует основания, идёт выше, задерживается между большим и указательным. Надавливает, меняет силу давления и попадает точно в болевую точку. С моих губ слетает шипение. Корнев не поднимает взгляд. Около минуты терроризирует эту точку, а потом отпускает. Его пальцы проходят вдоль сухожилий прямо к запястью. Там он тоже нащупывает что-то очень болезненное и давит туда. Не сразу замечаю, что в горле свербит чуть меньше. Пальцы Корнева всё ещё на моем запястье. А потом резкий контраст — он перестает давить, но не отпускает, только едва касается, оставляя мою ладонь раскрытой, словно предлагает выбор — остаться или забрать руку. Мы оба ловим эту паузу, а потом я медленно подтягиваю ладонь к себе. — Снимает отёк, — Корнев поднимает на меня хитрые глаза, — Хоть какой-то плюс в заключении. Можно читать разную всячину и находить в себе новые таланты. — Что ещё лечишь? — говорю борзо, но не так хрипло. — Могу показать точку, снимающую сексуальное напряжение, — отвечает с виноватой улыбкой, — Больше пока ничего не пригодилось. Цыкаю, откидываюсь на стуле, собираю блокнот, зажигалку и сигареты, распихиваю их по карманом. — Не скучайте, осужденный Корнев, — я поднимаюсь из-за стола, — Приду послезавтра. — Буду ждать вас с супом, — добродушно произносит Сергей. Я фыркаю и иду к двери. Два стука, щелчок — и я в узком коридоре. Длинный холодный лабиринт — и я на улице. Воздух встречает прохладным запахом осени. Рука сжимает в кармане картонную пачку. Достаю её автоматически, чувствую как к горлу снова подкатывает. Думаю, во время болезни, и правда, лучше не курить. Пальцы тащат пачку обратно. На заднем сиденье служебного автомобиля достаю свой телефон. Сначала проверяю сообщения, спешно печатаю ответы и собираюсь вернуть телефон на место. Но потом зависаю над вкладкой браузера. Большой палец быстро топает по экрану: «Точки на теле, снимающие сексуальное напряжение». ---------- Глава 8 Глава 8 Сергей Корнев Странно. Два дня вышли точно такими же, как любые другие в последние несколько лет, а ощущения совсем иные. Распорядок привычный. Лязканье метала, лай собак, пустые помещения. Был душ и прогулка. А ещё мастерская. Руки досконально знают свою работу: дерево, наждачка, маленькие детали для шахматных фигур. Ничего выдающегося, но держит голову и тело в порядке. Из литературы выбрал медицинский справочник, просто для разнообразия. Ночью — беспокойный сон при свете лампы. Странно, что Есеня вчера не пришла, вроде договаривались на однодневный перерыв. Вряд ли уехала, скорее совсем слегла. Есть ощущение, что зря я вспомнил вкус нормальной еды и волнение от присутствия в темном помещении привлекательной девушки. Кстати, отличная идея — шлепнуть ей отвод на фоне личной заинтересованности в ходе дела. Не представляю, как ещё от неё избавиться. ФСИН-письмо разрывается в истерике, братка в панике. Милая тридцатилетняя одинокая мама двоих ангелочков Эльза пишет мне длинные, трогательные письма. Но это для проверяющих, а если читать в каждом слове третью-первую-третью-вторую буквы, то сразу понятно, что наше дело запахло жареным, и мой компаньон крупно меня подставил. Сказочный мудозвон. Как теперь это разгребать? Голова кругом. Есеня странная. Есть в ней и хорошее чутье, и острый, цепкий ум, а убийцу во мне не видит. Вот бы было весело, если бы моё дело тогда вела она, а не Черненко, но слава богу, на тот момент Есеня была ещё зеленая. А теперь приехала и пытается разворотить улей. Моя учительница по русскому языку и литературе, Ирина Ивановна, говорила: «Эх, Серёжа, знаю же, что ты накуролесил, а смотрю в твои глаза и всё тебе прощаю». Похоже, здесь такая же история. Вчера перед сном представлял, что мы встретились при других обстоятельствах, лет пять-шесть тому назад. Есеня пила в баре с подругами, я подошёл познакомиться. Успокоительная точка не сработала, я просыпался пять или шесть раз за ночь. Под утро немного отпустило. А сейчас отжимаюсь, закрываю глаза, а в голове несутся картинки, как я тяну её за руку к решетке и холодная сталь впивается в наши ребра и лица. Лязг железа всегда звучит одинаково — коротко, ржаво и злобно. Сначала дергается задвижка окошка, металлический визг свистит по направляющим. Потом — сухой удар ключа в замке и тяжёлое дыхание двери, когда её тянут на себя. Я резко поднимаюсь на ноги, занимая стандартное место у стены, сначала лицом к стене, демонстрируя пустые руки, потом, по команде — лицом к выходу. За железной решеткой появляются конвоиры, пёс срывается с места, громко лязгает зубами и лает, будто вот-вот меня развёт. Я громко чеканю ежедневное приветствие, которое плотно впечаталось в мой мозг. — Здравия желаю, гражданин начальник. Осужденный Корнев Сергей Владимирович, тысяча девятьсот девяносто третьего года рождения. Осужден по статье 105 УК РФ, пункт «а» и пункт «д» — убийство двух и более лиц, с особой жестокостью. Убил четверых человек. Семнадцатого октября две тысячи двадцать второго года приговорен к пожизненному заключению. Язык заплетается о зубы, набирая высокую скорость. Калмых устало хмыкает. — На выход. Подхожу к двери, разворачиваюсь, наклоняюсь, просовываю руки в щель. Клетка открывается, по спине хлопает чужая рука, тащусь вперед до упора головой в стену. Ощупывают, и погнали. Двигаюсь раком на встречу следачке, в задницу дышит собака. Стол в ПКТ всё ещё приставлен к камере, Есени нет. Но сегодня мне цепляют только одну руку — левую. В голове сразу мелькают идеи, что можно успеть сделать правой. Вот не зря нас застегивают, разве можно нас выпускать к людям? Она приходит минут через двадцать, хотя, я готов ждать дольше, лишь бы посидеть. Входит — и камера становится комнатой. В воздухе пахнет едой и парфюмом, подозрительные голубые глаза привычно осматривают меня с головы до ног. Не выдерживаю — улыбаюсь. Сегодня еда без пакета. В правой руке Есени круглый, картонный бочонок с пластиковой, прозрачной крышкой, над ним коробочка. В левой — папка. Контейнеры ставятся на стол и двигаются к решетке. Судя по запаху, там что-то с копченостями, солянка или гороховый с ребрами. Под бесцветной крышкой прямоугольного бокса — маленький контейнер сметаны и румяные жареные гренки, сверху — самодельная, скрученная из картона ложка. А ведь могла принести мне пирожков из столовой, я и им был бы рад. — Доброе утро, Сереженька, — комично-ласково произносит Есеня. — Доброе утро, любимая, — мягко тяну я, разглядывая еду, но счастливые глаза все-таки отрываю, — Хорошо выглядишь, выспалась? — Выспалась, — Есеня вальяжно располагается за столом, голос почти нормальный, но немного ниже, чем обычно. — Я принесла твои долгожданные протоколы. — Я догадался, — киваю я. — Ешь и приступим, — она садится в пол оборота, чтобы меня не смущать. Тянусь к коробкам. Бочонок не пройдет сквозь решетки, придется есть, прижимаясь лицом к металу. Дофантазировался. Пытаюсь приспособиться, каждое движение медленное и осторожное, ложка гнется, но держится. Я подтягиваю её к губам, втягиваю воздух вместе с запахом — и только потом отправляю в рот. Солянка — божественна, гренки — выше всяких повал. Ем медленно, смакуя каждый грамм. — Такой горячий, — говорю с наслаждением, сам себе, но Есеня тут же отзывается. — Попросила разогреть в служебной микроволновке, — говорит с улыбкой, но злобно. — Они подумают, что ты на меня запала. — Не мечтай, — хмыкает она, — Вот не был бы ты убийцей… Увы… Праздничное настроение за завтраком немного омрачается. Между нами сразу не было никакой субординации, но должен признать, грань «следователь— заключенный» Есеня стерла очень умело. Я вроде подыгрывал ей, но что-то пошло не так. Последние ложки выходят самыми неторопливыми. Выдыхаю, провожу языком по зубам, будто закрываю трапезу точкой. Бурчу под нос благодарности, сдвигаю контейнеры вбок, Есеня молча отправляет их на пол и раскрывает свою папку. Она протягивает мне кипу листов печатного текста и ручку. Первые страницы читаю очень внимательно, буквально сканируя каждое слово, но чем дальше изучаю, тем яснее становится, что память у Есени прекрасная. Она практически ничего не записывала, но на бумаге мои показания отражены почти дословно. Давненько я этого не делал, но руки ещё помнят, как подписывать бумаги. Долго и размашисто переписываю доносящийся из головы текст, о том, что с моих слов всё записано верно, ставлю подписи и возвращаюсь бумаги и ручку назад. — Как хорошо, что тебя всё устроило. — Рад, что ты не стала сочинять от себя, — возвращаю ей ехидный взгляд, — Чем займемся дальше? Приступим к третьему делу? — Не сегодня, — показушно зевает Есеня, — У нас ещё куча времени. Я пробуду здесь ещё шесть дней… Шесть дней. Я напряженно перевожу взгляд на дверь. — А потом прокатимся, — добавляет Есеня. — Куда? — спрашиваю острожно, хотя я знаю куда. — Сначала в Москву. А потом по местам твоей боевой славы. — Зачем? — произношу вкрадчиво. — Я же тебе говорила. К майору Черненко очень много вопросов. Начинаем дело с начала. Будем проводить следственные эксперименты. Тебе не хочется сменить обстановку? — Нет, не хочется, — шиплю я, — Зачем ты дергаешь меня с места? Думаешь, это крутое приключение? Неужели ты не понимаешь, что я буду показывать ровно то же, что в прошлый раз? — Показывай, — Есеня равнодушно жмет плечами. — У тебя преступники закончились? Ты занимаешься полной херней, пока другим людям действительно нужна твоя помощь… — Повторяю: ты такие вопросы не решаешь, — ядовито говорит Есеня, — Куда повезли — туда и едешь! — Повторяю: я не хочу работать с тобой, оформи мне ходатайство, что я прошу заменить мне следователя. Хотя, нет, я отправлю его сам, — чеканю жестко. — Я думала, мы нашли общий язык, — цокает Есеня, — И довольно неплохо ладим. Спойлер: меня всё равно не заменят. — Заменят, — хмыкаю я, — Я напишу, что у меня возникли к тебе чувства, и твои длинные ноги и острые ключицы отвлекают меня от дел. — Что-то я не заметила, чтобы они тебя отвлекали, — рычит и стреляет в меня глазами. — Вот поэтому я и не хочу работать с таким хреновым следователем! — Ты оскорбляешь меня, Корнев! — Есеня вскипает в секунду, говорит негромко, но очень стервозно, поднимается из-за стола и упирается ладонями в столешницу, — Ты знаешь, какие дела я вела? Каких ловила преступников? Ты, со своими четырьмя несчастными жмуриками — маленький и ласковый щенок! Срать я хотела на них, и на то, столько ударов им нанесли, понял? Кажется, кто-то сейчас наговорит на рапорт об увольнении. — Уверена, что ни один из них не был нормальным! Нутром чую! Ты думаешь, я не найду, с кем ты работал? Не поймаю тебя на укрывательстве? Мне бы в жизни не дали такую шнягу, если бы шеф не видел, что у меня совсем потек бачок! — обычно бледное лицо покрывается красными пятнами, брови перекошены, губы с трещинами злобно выплевывают каждую букву, — Ты когда-нибудь видел расчлененные детские тела, Корнев? Сообщал родителям о смерти? Или видел труп беременной женщины? Допрашивал, пойманную шваль, которая ни о чем не жалеет? Она яростно наклоняется ко мне, буравя меня тяжелым взглядом. — Успокойся, что так завелась? Я же специально… — говорю шепотом и тоже приподнимаюсь, выставляя между решетками свободную ладонь. — Я работала не для того, чтобы какой-то сомнительный пыжик, ставил под сомнения мою компетенцию! Мне не нужны твои показания, меня интересует только реакция на ситуации. И, прости, но на особо опасного преступника ты пока не тянешь, как бы не старался. Про то, что ты убил их без умысла и по пьяне — можешь рассказывать своей маме и бабушке! И я готова поставить свою задницу, что это твой подельник наносил тридцать ударов ножом, хотя уверена, что ты был там, и точно причастен к ликвидации этих уродов. Не сомневайся, я припру тебя к стенке, разворочу эти дела, перекопаю их сраные гаражи и дачи, раскручу тачки по винтикам, и найду к чьим пропажам они причастны! Это уже просто не выносимо! Не могу больше терпеть! Резко хватаю её за шиворот и тяну на себя, лицо бьется в решетки, губы — в губы. Сердце громко бахает на пол, ладони Есени пытаются схватиться за сталь, но хватаются за меня. Поцелуй острый, как удар, в груди и движениях языка слишком много огня. Её руки крепко впиваются в мои плечи, а потом одна из ладоней ползет к шее, и впивается уже в неё. Нет, это не поцелуй, это драка. Стол между нами мешает сблизиться, чувствую как Есеня крепко в меня упирается, переносит свой вес и поднимается вверх, забираясь на столешницу. Я подтягиваю её ближе, крепко сжимая одной рукой. Губы обжигают, дыхание мечется, решетка почти вибрирует, касания такие же голодные, как я с утра. — Ты убил их? — спешно шепчет Есеня, отстраняясь буквально на миллиметр. — Да, — шепчу с замираем сердца. — Они это заслужили? — спрашивает еле слышно. — Да… — в груди сжимается тяжелый комок, особенно когда из неё вырывается какой-то восторженный тихий стон и её губы влажно касаются меня вновь. Она сведет меня с ума… Очень сложно затормозить, но мне приходится это делать, я подаюсь назад и отворачиваю голову, но от решетки не отхожу, крепко стискивая рукой её талию, пока её губы все ещё касаются моей щеки, ближе к уху. — Но я ничего тебе не расскажу и никого не сдам… — говорю мрачно. — Об этом поговорим завтра, — тихо произносит Есеня, скользит рукой по моему плечу вверх. Указательным пальцем она довольно крепко подталкивает меня в скулу, заставляя вернуть губы на место, и от этого моё сознание совсем мутнеет. ---------- Глава 9 Глава 9 Есеня — Нет, Есеня Петровна. Конечно же — нет! — начальник тюрьмы, Борис Аркадьевич смотрит на меня совершенно обескуражено. Хотя это неправильное слово. Борис Аркадьевич, скорее, в полном ахуе. — Это в интересах следствия, — уверенно произношу я. — Об этом не может идти и речи, — говорит напряженно, но будто виновато, — Корнев — особо опасный преступник. То, о чем вы просите — не вписывается ни в один устав! Это просто невозможно! — Да перестаньте! — цокаю я, — Кто об этом узнает? Вы же видели мои разрешения и прекрасно понимаете, для чего я это делаю. Он важный свидетель, от его показаний очень много зависит. Я не девочка с улицы, в конце концов, я тоже сотрудник! — Есеня Петровна, я не могу этого допустить, при всем уважении. Мы и так закрываем глаза на то, что вы осуществляете допрос наедине и без видеофиксации. Москва давит. Но если с вами что-то случится, на месте Корнева окажусь уже я! — Ничего со мной не случится! Давайте я подпишу бумаги, что сама иду на этот шаг, если переживаете — согласуем на вышестоящем уровне. Мы крайне заинтересованы в этом деле и надеемся на ваше содействие в поисках преступника. Корнев сложный, действовать по протоколу не получится. Вы же понимаете, что ему нечего терять? Он не хочет давать показания! Мне нужно купить его, уговорить, подмазаться, показать свои полномочия, в конце концов, чтобы Корнев почувствовал, что я могу организовать ему более комфортные условия. — В том то и дело, что терять Корневу нечего, — тяжело вздыхает начальник, — Мы не хотели это афишировать. Боялись скандала и проверок…. Он осекается и внимательно вглядывается в моё лицо, будто пытается понять, сдам я его или нет. — Ну… — нетерпеливо мотаю головой. — С Корневым был инцидент. Во время работы. Ну не доглядели! — разводит руками, — Всем выговор влепил и лишил премии! Обычно у нас такого не бывает… — Да что? — вскрикиваю недовольно. — Стычка с одним из заключенных. Корнев несколько раз успел его ударить, довольно крепко, — Борис Аркадьевич берет затяжную паузу, — На следующий день тот умер. Шумиху мы не поднимали, осужденный и так был не жилец, там и диабет, и цирроз… Но Корнев отныне под особым контролем. Господи, и все? Я иронично хмыкаю и закатываю глаза. Моё выражение лица тут же считывает гражданин начальник и немного успокаивается. — Я же все равно у вас его заберу через пять дней. Он что, идиот, что-то сделать накануне отъезда? Вы же знаете, как пыжики любят кататься! Переоденется, помоется, пойдет гулять, будет жить в более комфортной камере и тянуть время, чтобы не возвращаться назад, — настаиваю я. — Вот как окажитесь в Москве — делайте, что хотите, но в этих стенах я такого не допущу! — Ну Борис, — я встаю рядом, толкаю его плечом, — Борис Аркадьевич, ну надо, дорогой, понимаешь! Свои же люди, ну! Думаешь, мне оно надо? Генерал сказал — договорись с ним и наладь доверительные отношения — я договариваюсь. У нас очень мутное дело, пока тянем время и жуем сопли, но если вскроется — головы полетят. Видишь, ты мне признался, что у вас человек погиб из-за Корнева, а я и не лезу никуда. Вот спросят когда-нибудь, скажу — быть такого не может, лично убедилась, что работают строго по уставу, и муха не пролетит! Ничего мне Корнев не сделает. У вас же лучшие бойцы за дверью и собака. Стоит крикнуть — войдут. — Бумагу хотя бы принесите, официальную, — он почти сдается. Я вздыхаю. Очень сомневаюсь, что Болдин мне такую даст. Попробовать можно, но … — Это долго… Вы же знаете эту бюрократию… — я заглядываю ему в глаза, — Если Корнев свернет мне шею, я вам лично разрешаю вынести меня за территорию и сказать, что я от вас уже ушла. Даты на камерах подкрутить — и готово! Ну вы же понимаете… Они поверят, все знают, что я бухаю. Я смеюсь. Но шутка начальника не смешит. Он сосредоточен и задумчив. Толкаю его плечом ещё раз. — У него нет ни одного эпизода по женщинам и детям. — Хочешь чтобы были? — цокает начальник, — Он сидит почти четыре года. — Иногда, поставленная цель важнее рисков. Это мой шестой допрос, если бы я чувствовала угрозу, на этот риск я бы не пошла. И напоминаю, что у нас спец. отдел, если бы мы всегда действовали в рамках закона — он бы не был специальным. — Пиши, — он мотает головой в сторону письменного стола. — Что писать? — я победно улыбаюсь. — Какую-то филькину грамоту, которой можно подтереть одно место! — он закатывает глаза. Иду в сопровождении ФСИНовца. В руках папка и совершенно холодный плов. Коридоры и повороты уже знакомы, я бы могла справиться сама, но это недопустимо. У камеры ПКТ толпится конвой, собака чует меня и тут же срывается с места. Сопровождающий теснит меня назад, просит подождать, затем подходит к своим коллегам. Что-то бормочет, они удивленно морщатся, переглядываются, один из них оборачивается на меня и кривит рот. В коридоре тихо шуршит похабный шепот, но я держусь уверенно. Один из них поворачивается к двери, металл лязгает и он скрывается в маленьком помещении. Конвой на чеку, собака в стойке. Выглядит жутко. Он довольно быстро возвращается, замок щелкает вновь. Мда. Я бы дошла до двери примерно за четыре секунды, но мне приходится ждать, когда ключ снова провернется в замке, под ехидные, косые взгляды в спину. Чувствую, как по телу бегут мурашки, а в груди сжимается паника. Слышу металический, тяжелый скрип и делаю шаг внутрь, натянув на лицо спокойствие. — Доброе утро, — бросаю на бегу и привычно хлопаю на стол контейнер и папку, скидываю куртку на спинку стула. — Доброе… — медленно растягивает Корнев. Поднимаю на него глаза и прикусываю щеки, чтобы не улыбнуться. В полном ахуе сегодня не только Борис Аркадьевич. Гражданин серийный маньяк сидит в своей клетке, в пол оборота, руки опущены на колени. Без наручников выглядит непривычно. Но симпатично. — А это что за прикол? — морщится Корнев, вытягивает ногу и пихает в сторону решетчатую дверь камеры. Она медленно распахивается. Я жму плечами. Когда он поднимается во весь рост и выходит из клетки, сердце замирает окончательно. Я не знаю как себя вести. Внутри слишком много всего. От сдержанного расчета до беспредельной женской тупости, которая раньше была мне несвойственна. — Как ты это сделала? — он двигается очень осторожно, будто пытается дать понять, что не собирается мгновенно набрасываться на меня, чтобы изнасиловать или сломать мне шею. Не торопясь, Корнев проходит к моему столу и останавливается совсем близко. — У меня хороший дар убеждения, — говорю важно, — На завтрак плов. — Спасибо, — шепчет Сергей. Смотрит в глаза, пристально и очень хитро. Улыбается. — Дела — два, а дней — пять. Ты очень торопишься? — спрашивает с ухмылкой. — Не очень… — я сверлю его ответным коварным взглядом. От резко стянутых губ и захваченного тела мгновенно теряется дыхание. Думаю, гражданин начальник понял, в чем заключается интерес моего следствия, и почему я совершенно не боюсь этого серийника. Доложит ли об этом — вопрос. Но об этом я подумаю завтра. Если вычесть сегодняшний день, дела — два, а дня четыре. ---------- Глава 10 Глава 10 Есеня — Кто они? — говорю тихо, прижимаясь щекой к широкой, мужской груди. От тюремной робы пахнет сыростью. Мы стоим, прислонившись к холодной стене, Корнев крепко меня обнимает, устроив подбородок на моей голове. Плов всё ещё не тронут. — Есеня… — вздыхает Сергей, — Это совершенно неважно. Я же сказал, что ничего тебе не скажу. — Скажешь… — произношу с легким смешком. — Не-ет, — пропевает вполголоса, — Разговор закончен. Перепиши мои показания из дела, чтобы не терять на это времени. — Ты правда думаешь, что я так сделаю? — хмурюсь я. Руки медленно ползут вверх, от моей спины к шее, Корнев обхватывает пальцами моё лицо и несколько раз влажно чмокает меня в губы. — У тебя нет выбора. Будь умницей, как вернешься домой — напиши отвод, — меня настигает ещё один поцелуй, но я дергаю головой и бьюсь об стену. — Нет! — говорю с широко распахнутыми глазами. — Да! — Корнев чмокает меня ещё раз, — Я же тебе сказал при первой встрече: мне не нужен такой следователь. Не зря придумали правило, что нельзя вести дела людей, с которыми у тебя есть связь. Так что, не дури. Зато ты сможешь приходить ко мне на свидания. — Ага! — шиплю злобно, — И таскать передачки! — Если хочешь… — улыбается Корнев, — Что ты говорила на завтрак? Игнорирую этот вопрос. Злостно смотрю в его глаза. — Я не буду писать отвод! Я завершу это дело! — говорю настойчиво. — Мы поссоримся. Что тебе дороже: какое-то непонятное дело, или потрясающий зэк? Не вариант — а праздник! Ты всегда будешь знать, где я нахожусь, никаких проблем с изменами… — он смеется. — Конечно, дело! — резко выпаливаю я, и выражение его лица меняется. — Ты офигела? — рычит Корнев, с круглыми, обиженными глазами. — Я слишком сильно заинтригована. Хотя, ты тоже ничего… Корнев отпускает меня, пятится назад, забирает со стола контейнер с едой и медленно плетется в свою клетку. — Да хватит, — говорю с иронией ему в спину. — Я уже обиделся, — бурчит Сергей. Молча наблюдаю за его трапезой, скрещивая руки на груди и уперевшись задницей в столешницу. Не думаю, что он серьезно. Но это забавно. Внезапно в дверь камеры лупят два тяжелый удара, а затем щелкает замок. Мы с Корневым переглядываемся, навостряем уши. В проеме появляется взволнованный начальник тюрьмы. Сергей застывает с набитым ртом, сидя на своей табуретке, дверь в камеру приоткрыта. Я гляжу на Бориса Аркадьевича, вопросительно разведя руки в стороны. — Всё в порядке? — спрашивает сдержано. — Да, — смотрю на него удивленно и киваю. Момент, чтобы проверить нас он выбрал славный. — Есеня Петровна, там ваш начальник звонит. Говорит — срочно. Чёрт. Я сдала свой телефон, мне разрешают брать его только без сим-карты, а это бессмысленно. Неужели уже сдал и сейчас мне прилетит? — Хорошо, — я поднимаюсь, стараясь сохранять спокойствие, — Не забирайте его, я вернусь. Без зазрения совести поворачиваюсь к клетке спиной, начальник в ужасе, хоть и стоит по выправке, но я уже прохожу сквозь него. Сталь бьется о сталь, конвой остается охранять запертую клетку, а мы с начальном и ещё одним сопровождающим идем по узкому коридору. В кабинете подхожу к снятой телефонной трубке, но на хозяйское кресло садиться не решаюсь, стул сбоку занят стопкой архивных папок. Нависаю над столом и прочищаю горло. — Да, Александр Иванович, — говорю спешно. — Есеня, — гаркает Болдин, — Почту посмотри, я тебе материалы нового дела прислал, нужно взять срочно, прямо сейчас! Что? Нового дела? Я морщусь и не могу подобрать слова. — Ты втерлась в доверие к Корневу? Вы установили контакт? — Эм-м, да, — говорю растерянно, — Думаю, да. Очень даже установили. Я бы сказала: слишком сильно установили. — Отбой. Проведи официальный допрос, дёрни кого-нибудь из адвокатов — и под камеру. — А что случилось? — я нервно кусаю губу. — Еще один крестик нашелся, — цокает Болдин, — Необычный. — Когда? Кто? — Две тысячи тринадцатый год. Город Волжский… Мне сразу это не нравится. Корнев родом из Волжского. — Босова Елена, семнадцать лет. Изнасилована и задушена. На лбу нарисован крест её же кровью. Сердце бахает с каждой произнесенной буквой. — Тут все твои запросы пришли. Корнев учился с ней в одной школе, жил в одном микрорайоне, но по делу не проходил. Через две недели после обнаружения тела переехал в Москву. Вызывайте ему адвоката и допроси его сейчас же, скажи, что подняли дело и ДНК его нашли. Прижми его! — А если это не он? Ведь были только мужчины, — спрашиваю тихо. — А кто? Я что ли? — гаркает Болдин, — Не тупи, Есеня. Представляешь, сколько мы всего ещё подымем, если хорошо копнем? — Хорошо, — шепчу и кладу трубку. Борис Аркадьевич смотрит на меня с интересом. — Я могу воспользоваться вашим компьютером? — говорю тревожно. — Конечно, — он указывает жестом на ноутбук, с инвентаризационным номером в углу. Опускаюсь в кресло, захожу в почту, листаю отсканированные страницы. Перед глазами летят фотографии, протоколы, экспертизы, показания. Рука автоматически тянется вбок, к фантомному карману с бутылкой. Куртка осталась в камере, алкоголя при мне нет. Стараюсь читать внимательно, но вникнуть не могу. Вижу полное отсутствие улик. Жертву заманили на заброшенную стройку, оглушили ударом по голове, надругались и задушили. ДНК не обнаружено. Ни спермы, ни эпителия под ногтями. Следы борьбы отсутствуют, скорее всего жертва так и не пришла в сознание. Не боролась, не сопротивлялась, но могла опознать… К ПКТ иду на негнущихся ногах, коридоры кажутся ещё длиннее и извилистее. Не могу описать свое состояние, скорее, это шок. Следователь в голове бьет в набат и кричит, что таких совпадений не бывает. Женщина, которая час назад целовалась с Корневым, категорически отвергает его причастность к этому преступлению, на уровне идеи. Вхожу в камеру с совершенно другим настроением, не таким, как входила накануне. Стараюсь замаскировать нервозность, бросаю беглый взгляд на Корнева, который все ещё не пристегнут и сидит на своем железном табурете, опускаюсь на стул, раскрываю блокнот и начинаю чиркать на листах хаотичные, размашистые узоры. Я не знаю с чего начать разговор. Вернее, допрос. Слышу, как дверь клетки тихо отворяется, тихие шаги звучат сначала сбоку, потом со спины. Чувствую на себе холодные руки, сначала они касаются моих плеч, потом — шеи. По спине бежит холодок, по рукам — мурашки. — Что-то случилось? — мягко спрашивает Корнев и целует меня в затылок. ---------- Глава 11 Глава 11 Сергей Корнев Мне кажется, чтобы снять моё сексуальные напряжение, нужно нажать на меня всего, желательно стальным прессом. Думал, взорвусь. Хотел её страшно, думаю, она меня тоже, но мы всё таки не животные, чтобы делать это, когда за стеной, в паре метрах от нас стоят люди. И не зря. Начальство пожаловало в самый приличный момент. Есеня вернулась очень озабоченной и холодной. Похоже, что-то произошло. А я не знаю, как спросить,что? Глажу её плечи, прохожусь пальцами по выпирающим позвонкам, а она зажимается. — Что-то случилось? — спрашиваю тихо. Молчит, спина прямая, напряженная, пальцы вцепились в ручку. Мне это совсем не нравится. — Есе-ня, — зову нараспев. Она медленно разворачивается, смотрит на меня снизу вверх и отодвигается назад, плотно прижимаясь спиной к столу. — Ты говорил, что был пятый… — говорит настороженно, — Ты соврал? Какая подстава. Кто тянул меня за язык? Отвожу глаза, кусаю щеку и не знаю, что говорить. Надо как-нибудь отвлечь гражданина следователя. Опускаю руки чуть ниже её плеч и тяну её вверх. Есеня сопротивляется и вставать не хочет. Я разжимаю хватку и отпускаю её. — Был или не было? — произносит настойчиво. — Был, — бросаю в сторону, — Но об этом я тоже не буду говорить. Она наклоняет голову, упирается локтями в ноги и роняет лицо в раскрытые ладони, прячась от меня. — Я должна тебя допросить, на этот раз нормально, — бубнит приглушенно. — Я не буду давать показания, — отвечаю нервно. — Мне прислали документы по ещё одному эпизоду. Я проведу официальный допрос. Запрошу для тебя правозащитника. — Что? — я морщусь, — Какой эпизод? Есеня поднимает голову, сверлит меня брезгливым, тяжелым взглядом из-под бровей. — Елена Босова. Две тысячи тринадцатый год, город Волжский. — Ты что, совсем ебанутая? — отвечаю резко, и сам дергаюсь от нее назад, — То есть, по-твоему, я — убийца и насильник? Охренеть! Спасибо! — Я не говорила тебе, что её изнасиловали, — Есеня тут же цепляется за мои слова. Глаза совершенно разочарованные. Странно, но четыре, как она выразилась, «жмурика» её не смущали. — Ты сейчас серьезно? — я отхожу к стене, гляжу на неё пристально. — Я видела материалы дела. У меня есть к тебе ряд вопросов. Но мы будем соблюдать официальный протокол. — Да иди ты! — цокаю гневно и возвращаюсь назад в клетку, закрывая за собой дверь, — Я буду разговаривать с вами, только в присутствии своего адвоката, Есеня Петровна! — Великолепно! — шипит она, — Ты хлопнул пять человек и огрызаешься, когда тебя ещё в чем-то подозревают? — В чем-то? — вырывается громко, — В насилии и убийстве несовершеннолетней девочки! — О ее возрасте я тебе тоже ничего не говорила… — И что? Об этом говорил весь город! Мы жили в одном квартале! В трех домах! Я знал её! Тогда трясли всех её знакомых. Но знаешь почему в деле нет моих показаний? Я только пришел с армии, перепил на встрече, думал — отравился, оказалось — аппендицит. Когда это случилось, я лежал в больнице. Запросите мою медицинскую карту, товарищ следователь, и заодно заключение какого-нибудь эксперта, который установит, возможно ли сбежать из больницы с перитонитом, чтобы кого-нибудь изнасиловать и убить. И возникнет ли вообще такое желание. — А крест на лбу? — тихо произносит Есеня. И я тут же успокаиваюсь. Об этом тоже ходили байки. Я помню, что смерть маленькой и смешной Ленки Босовой произвела на меня большое впечатление, я представлял как это выглядело. И этот крест. Было жутко. Однажды, когда мне захотелось оставить свою метку, это само всплыло в сознании. — Это совпадение, — отвечаю сдержано, — Я взял фишку, которую запомнил. — Что ты делал, когда вышел из больницы? — спрашивает Есеня. — В Москву поехал. Там училась моя девушка. Ирина Степанова, мы встречались со школы. — Если медицинской карты не существует, тебе нужен хороший адвокат. — Дадут ещё одно пожизненное? — говорю с издевкой, — Надеюсь, существует, я её не забирал. Из того, что при себе — могу показать только шрам от операции. — Я подам запрос, — холодно говорит Есеня. — Мне не нравится, как ты на меня смотришь! Ты мне не веришь, да? — Верю, — произносит едва слышно, — Но если бы ты был со мной откровенен, я бы делала этот запрос только для галочки. — Ну извини… — бормочу я, опускаю глаза и разглядываю бетонный пол камеры. — Я пойду, — Есеня поднимается из-за стола, собирает свои вещи и надевает кожаную куртку. Подходит к решетке, упирается лбом в толстые, холодные прутья. — Иди, — бурчу мрачно. Не уходит, стоит, нависает надо мной тяжелым грузом и о чем-то думает. Знать бы о чем. Я не стараюсь казаться для неё хорошим, правильным и очень благородным. Я не хочу её обманывать, но по-другому никак не выйдет. Вот не было у меня печали, нет, взялась от куда-то на мою голову. Что мне теперь делать? С ней. И вообще. — Не поцелуешь меня? — Ты что, какая-то фетишитка, целовать сексуального маньяка? — я поднимаю на неё рассерженный взгляд. — У нас презумпция невиновности, Корнев, — вздыхает Есеня, — Ты невиновен, пока не доказано обратное. Так чтопока, слово «сексуальный» и слово «маньяк» живут отдельно, но неплохо в тебе уживаются. — Зачем тебе всё это нужно? — спрашиваю, внимательно в неё вглядываясь. — А тебе? — шепчет Есеня. — Ты мне понравилась. Ты красивая, умная и немного долбанутая. Мой типаж. — У нас похожий вкус, — хмыкает с хитрой улыбкой. Мне всё равно обидно, хотя в моей ситуации вообще глупо на что-либо обижаться. Мне просто казалось, что она меня чувствует что-ли… И где-то в глубине души понимает. Это странно и необъяснимо. Ей не жаль убитых. По крайней мере, моих. Зато Есеня с пеной у рта защищала свои другие дела. Что это, если не прекрасная интуиция? Я дергаю головой в сторону стены, приглашая её внутрь, Есеня осторожно пробирается через дверь, останавливается рядом, опускает ладони на мои плечи. Я обхватываю её руками, прижимаюсь к её груди. — Я не делал этого, я не хочу чтобы ты обо мне так думала, — говорю глухо, — И не смотря на то, что я не буду посвящать тебя в обстоятельства, каждый из тех людей заслуживал смерти. А Лена Босова не заслуживала. — Я знаю, — коротко произносит Есеня и нежно проводит рукой по моим коротким, темным волосам. ---------- Глава 12 Глава 12 Есеня Стены давят, пахнет сыростью и ржавым металлом, но я уже не замечаю этого. Привыкла. Мир сузился до прикосновений и взглядов. Холод бетона смешивается с жаром кожи, поцелуи горячие, жадные, даже немного дикие. Я крепко впечатана в стену, руки Корнева сжимают мои бёдра, прижимают к себе, не оставляя ни миллиметра пространства. Губы двигаются стремительно и властно. Сегодня у нас не схватка, это захват. Он не даёт передышки: одна рука скользит выше, другая сдавливает сильнее. Я не знаю, что обо мне подумала администрация и конвой, но сегодня я пришла в платье. Я купила его специально. На вид очень невзрачное — черная футболка до щиколоток свободного кроя — мрак из-под такой же черной кожаной куртки. Но здесь работают наблюдательные люди, уверена, им было понятно, что такая одежда дает возможность ее не снимать. А товарищ заключенный уже прощупал, что под платьем нет белья. — Ты сегодня особенно пламенная, — шепчет Корнев в мои губы, — Нашла мою медицинскую карту? — Да, — шепчу в ответ, запрокидывая шею. Болдин очень расстроился. Висяк остается висяком, к этому делу Корнева не пришить, его оперировали прямо в день исчезновения Елены Босовой. — Стыдно? — еле слышно рычит Сергей. — Нет… — Зараза… Он отпускает мои губы. Резкое и грубое движение, рывок — и я оказываюсь лицом к стене, как при задержании. Обездвижена и беззащитна. По телу прокатывается волна острого возбуждения. Его ладони крепко меня фиксируют, язык мягко скользит по моей шее. Прогибаю спину, прижимаюсь к нему задницей. Платье задрано, холод стены впивается в пальцы, но внутри меня — огонь. Каждое его движение только усиливает это ощущение. Он не оставляет мне выбора, и я даже не ищу его — в этот момент всё, чего я хочу, это чтобы он продолжал, ещё быстрее, ещё ближе. Никогда не испытывала такой сумасшедший коктейль эмоций: неконтролируемое желание, страх быть пойманной, и эта грязная, безумная порочность, которая заставляет меня желать его ещё сильнее. Руки — жесткие, губы — мягкие. Ледяное молчание комнаты и короткий жар его дыхания, касающегося моего плеча. Этот контраст сводит с ума. Стоит двери распахнуться: моя карьера пойдет под откос, но сейчас желание сильнее страха. Я хочу его так, как никогда и никого прежде. Корнев поправляет сбившуюся на нём одежду, прислоняется к столу, тянется к моей куртке, извлекает из внутреннего кармана мой маленький пузырек, осушает его одним глотком, а потом достает из пачки мою последнюю сигарету. Прикуривает, глубоко затягивается. — Ничего себе, ЗОЖник! — хмыкаю с иронией, — И вдобавок эгоист! — У нас свои методы борьбы с вредными привычками, — улыбается он, тянет меня к себе свободной рукой, — Это чтобы тебе меньше досталось… Пытаюсь забрать сигарету из его рук, но он задирает ее вверх, правда потом отпускает. Затягивается сам, дает затянуться мне, и тушит ее об алюминиевую пепельницу. Она не истлела даже наполовину. Что за человек: ни себе, ни людям. И он мне будет рассказывать про тридцать ударов ножом, когда прекрасно справляется с контролем своих внезапных желаний? — Давай бумаги. Я молча киваю на папку. — А ты: упала и отжалась! — добавляет с усмешкой. Я расстроено капризно хнычу, но всё-таки принимаю стойку. — Давай, давай, — произносит мягко. Задолбал со своей спортивной гимнастикой. Заставляет меня отжиматься от стула, хотя бы десять раз. Правда, вчера было пятнадцать. Корнев достает небольшую стопку листов, берет ручку, и на этот раз подписывает не читая. Приятно и стыдно. Я не проводила допрос по оставшимся эпизодам, я переписала его старые показания. Они даже никуда не пойдут, это представление для Корнева. Моя задача заключалась в том, чтобы установить с ним контакт и попробовать разговорить без протокола. Пытаюсь пробиться, прощупать его, но толка от этого нет. Корнев жестко стоит на своем. Займусь этим, когда мы приедем в Москву, потому что когда я здесь и меня не контролирует руководство, и позориться со своими контейнерами и платьями приходится перед незнакомыми мне людьми — я не могу мыслить рационально. Я не могу соблюдать протокол: ни официальный, ни неофициальный. Поэтому мы просто целуемся, гладим и трогаем друг друга несколько часов подряд, а потом я возвращаюсь в гостиницу с диким напряжением. И не только сексуальным. Завтра Корнева этапируют. Этот процесс будет проходить под особым контролем. Я еду отдельно и не смогу к нему подходить, а я привыкла видеть его каждый день. Ещё не понятно, что будет дальше и смогу ли я организовать нам встречи без наручников и свидетелей. Дура. Надо работать, а я думаю не о деле, а о том, что завтра всё поменяется, и эта неопределенность меня нервирует. Даже не могу этого объяснить. Вся информация, что мне известна о Корневе — список его убийств, фотографии с места преступления, экспертизы, улики. Больше ничего. А меня влечет к нему, как магнитом, на каком-то интуитивном уровне. На уровне животного чутья. Как звери выбирают себе пару? Не расспрашивают о любимых фильмах, бытовых привычках, образовании, зарплате, бывших. Они принюхиваются, и либо проходят мимо, либо вступают в связь. Если принюхаться, в камере — пахнет влажным бетоном и обреченностью. — Хочешь, я позвоню твоим родителям и скажу, что с тобой всё в порядке? — спрашиваю тихо. Корнев отрицательно качает головой. — Почему? Я заметила, что они ему не пишут. Тут же в памяти всплывает ещё одна деталь, которую я хотела ему предъявить, но узнала о ней, только когда приехала в Белый Лебедь. Без нижнего белья. Но разговор как-то сразу ушел не туда. — Кстати! — мой тон сразу заводится, — Петух ты дырявый! Переписываться ты, значит, не любишь? — я грубо толкаю его плечом, но он не сдвигается с места даже на миллиметр. — Читаешь мою почту? — улыбается Корнев. — Конечно, читаю! Ему и правда до сих пор пишут женщины, некоторые даже кидают деньги на его тюремный лицевой счет. Одна — особенно неугомонная. Какая-то Эльза. Пишет ему целые поэмы, Корнев отвечает, но редко. Но вчера написал, что временно выезжает из Белого Лебедя и смысла писать больше нет. Особенно предъявить мне нечего, он не писал ей, что любит или скучает, но шоколадку из кармана я не вытащу. — Как ты меня назвала? — смеется Сергей. — Ну а кто ты, брехло? — цокаю я. — Ты только других зэков так не называй, а то у нас не бывает корпоративных мероприятий, чтобы за тебя заступиться. Я внимательно всматриваюсь в его лицо, сверлю прожигающим взглядом. — А за что ты этого избил? — спрашиваю с интересом. — Которого? — Пыжика, который умер… — произношу медленно. — Он не от этого умер, он просто умер, — бурчит Корнев, — Я просто несколько раз ударил его… Так… Бытовая стычка. — И ты записал его в пятые? — На всякий случай. Сергей обхватывает меня двумя руками и прижимает к себе. Вернее сказать — сам ко мне прижимается, устроив голову на моей ключице. Мы молчим. Но Эльза меня все ещё бесит, и спокойно мне не стоится. — Мне не приятно, что ты с кем-то переписываешься. Не пиши ей, — говорю настойчиво. — Не могу обещать, — спокойно отвечает Корнев, — Мне жалко её, я чувствую свою ответственность. — Ты сейчас почувствуешь мой удар! — произношу злобно, но понимаю насколько комично это звучит. Корнев по сравнению со мной — большая, тяжелая рама. — Есеня, пожалуйста, не неси хуйню, — гулко доносится в мою кожу. Голос до того ровный, будто я и правда ляпнула что-то глупое. В ПКТ снова стоит тишина. Корнев медленно и нежно гладит мою спину, перебирает волосы, касается губами, и я больше не злюсь. Внутри творится что-то жутко странное. Что-то между эйфорией и истерикой. Не хочу думать и взращивать в себе эти чувства, если анализировать происходящее — лучше сразу сдаваться на лечение в психиатрическую больницу. Я сплю с убийцей. Чьё дело веду и не хочу отдавать. Собираюсь доказать, что у него был подельник, который совершил ещё два преступления. Чтобы к делу Корнева добавился пункт «ж» — преступление, совершенное по предварительному сговору группой лиц. Я могу поймать ещё одного преступника, но этому в любом случае не помогу. Я нашла номер, которым он пользовался — он все таки был в Торжке. А если нашла я — найдут и другие. О реабилитации по статье в принципе не идёт речи. Это просто пиздец. — Ну всё, иди, — шепчет Корнев, — А то я снова тебя хочу. Я улыбаюсь, мягко провожу ладонью по его голове. Уходить совсем не хочется, но сегодня наш «допрос» вышел очень длинным. Нехотя отлепляюсь, Сергей поднимается в полный рост, но всё ещё меня не отпускает, оставляя руки на моей талии. Это удивительно, но обхватывая её, его пальцы почти сходятся. — Я попытаюсь протащить тебя в какой-нибудь кабинет с диваном, — говорю с грустным смешком. — Хорошо, — Корнев чмокает меня в нос, — А я попытаюсь протащить тебя в комнату для длительных свиданий. Целую его, скольжу пальцами вниз по шее, а потом наши взгляды пересекаются. Глаза больше не кажутся мне ясными. Наверное, в моих читается что-то похожее — страх и необъяснимое притяжение, которое невозможно ни принять, ни отвергнуть. ---------- Глава 13 Глава 13 Сергей Корнев — Граждане осужденные, выходим из машины. Головные уборы — надеть! Напоминаю, при попытке побега или нападения, оружие будет применяться без предупреждения! — грозно чеканит голос ФСИНовца. В автозаке ледяное спокойствие, такое же, как ветер бьющий в стальную, серую обшивку. Смотрю на лица своих соседей и сразу понимаю, что такое путешествие им предстоит не впервой, так же, как и мне. Нас выводят по очереди, меня — четвертым. Ведут под руки до вагона. Рядом никаких гражданских, только сотрудники и собаки. Наш вагон стоит на отдельных путях, чтобы не было возможности случайно с кем-нибудь встретиться. Прицепят его потом. Меня передают в другие руки и ведут в тюремное купе. Здесь всё как дома — узкие нары и решетка. Никаких матрасов, подушек, нет привычного поезду столика и нет окон. Но этот вагон намного лучше того, в котором я ехал в Соликамск, он значительно новее. В прошлый раз я чилил в стандартном Столыпинском. Стояла жуткая вонь и жара, не смотря на конец осени. Поезд топили, он был забит битком. Я ехал с каким-то фраером, который жутко кашлял и чесался, думал, что подхвачу от него какое-нибудь смертельное заболевание, но бог миловал. В прошлый раз в купе нас было шестеро, не смотря на стандартные четыре полки, теперь — троё. Соседи — кайф: молодой торчок, которого судя по всему до сих пор куматозит, либо от ломки, либо от истерики, и старый дед с татуированными пальцами и очень противной, надменной мордой. Нижние полки уже заняты. Я сажусь рядом с торчком молча, слушаю суету в соседних отсеках. — Слышь, а тебя здороваться не учили? — высокомерно произносит старый. Я качаю головой и усмехаюсь краем губ. — Здороваться я умею, только не со всеми считаю нужным, — отвечаю спокойно, даже лениво. Дед прищуривается, барабанит пальцами по колену. Наколки старые, синюшные, видно, что ещё лагерные. — Ты, фраер, язык-то придержи. Тут не улица, не кабак. Тут свой закон. Торчок дергается, шипит, что у него раскалывается голова, и это жутко нервирует деда. — Молчи, шавка, — бросает ему резко. Я откидываюсь к решётке, скрещиваю руки на груди. Едва слышно выдыхаю. Уххх. Как же я ненавижу эту падаль. Немного подаюсь вперед, бросая на него надменный, брезгливый взгляд. — Слушай, старый, лучше отъебись. У меня слабые нервы и тяжелый кулак. Могу оформить тебе телепорт к праотцам. — Смелый… — цедит он, но голос уже не такой уверенный, в нём появляется осторожность. — Ну посмотрим — насколько. Ой, пиздец! Напугал ежа голой жопой! Нас обшмонали так, что пронести с собой что-то опасное — нереально, а голыми руками он мне ничего не сделает. Поезд стоит долго. Думаю, мы опять будем добираться ни одни сутки, собирая по городам других осужденных, это бесконечный процесс: отцепляют, прицепляют. Хотя, возможно, всех уже набрали и мы поедем экспрессом. Пока выдан только один паек. В полупустой сумке мотыляется бутылка. На этот раз я учёный. В туалет водят раз в сутки, в остальное время — делай, что хочешь. Не знаю, законно ли это, но у конвоиров был прекрасный ответ: «Нам что заняться больше нехуй, каждые пять минут вас поссать водить?». В целом, дорога должна быть нормальной, если дед или торчок не начнут чудить. Сидишь и едешь. Мы законсервированы, как в банке. Двери на станциях не открываются, прохода к нашему вагону нет. На дорожку Есеня оставила мне смачный засос на запястье, совершенно профессиональный: один в один — синяк от чужого пальца. А я ей — засос на шее: один в один — засос на шее. Она человек свободный, ей можно. А дальше-то что? Всё уже скатилось в глубокую задницу. Мне нужен план «Б», а голова не варит, ни у меня, ни у «Эльзы». Вот кто догадался отправить мне именно Есеню? Ведь всё так прекрасно шло, и отпечатки сохранились, и ДНК нашли. Мне подошел бы абсолютно любой следователь, главное — мужик. Она ещё и мутит что-то, про два новых эпизода не говорит, и мне приходится делать вид, что я ничего не знаю. Как мне теперь её сплавить, если я слишком сильно хочу её видеть? Даже если я уговорю её отказаться от дела, больше видеть я её не смогу. Ведь всё должно было быть не так. Планировалось, что найдут мои следы, дернут меня в Москву. Мне должны были оставить ствол и тачку, рядом с «местом преступления», куда меня привезли бы на следственный эксперимент. Риск один к трем: пристрелят, свалю, не пристрелят, но поймают, и я вернусь к своему пожизненному. В кого мне стрелять на следственном эксперименте? В Есеню? Я не собирался никого убивать, но я не смогу её ранить, да и вообще не смогу стрелять в кого-то другого, если она стоит рядом. Это же надо быть полным идиотом, чтобы думать, что меня кто-то не ударит по руке или не скрутит, и пуля не отлетит куда угодно. Меня бы устроили только первые два варианта развития событий, потому что у меня больше нет сил находиться в этом месте и с этими людьми. Особенно, теперь. Жалею ли я, что всё взял на себя? Сейчас — да, а тогда казалось, что идея совершенно прекрасная. А ведь можно же было чистить «место», как в первые два раза, и никто бы нас не нашёл. Вспоминаю, как специально ляпал пальцами всё подряд, чтобы меня поймали на третьем, хочется вернуться в тот день и откатить всё назад. Все равно нашли не сразу, и вообще связали в одну серию только после четверного эпизода. Хотя, чему я удивляюсь? Ведь всё через жопу… Не каждое преступление можно раскрыть, не каждого преступника поймать. «Эльза» — тупица, не понимаю, зачем нужно было притягивать к делу Семёнова, Есеня сразу чухнула, что гибнут неслучайные люди. Не понимаю, как уговорить её не копать… В «Лебеде» вроде выходило. Но там я не сильно заморачивался, слишком быстро и резко снесло крышу. Удивительно долбанутая женщина. Думаю о ней, и сжимаются челюсти. Почему же она встретилась мне сейчас? Не раньше, чтобы отговорить меня, не позже — в роли какой-нибудь доярки в небольшом селе, где я бы отсиживался в первое время. Сейчас…Написал Эльзе, что пока у нас отбой. Дальше — понятия не имею. Двое суток в тесном купе со стальными решетками по ощущениям тянулись как неделя. Торчка сняли с поезда, на одной из станций его забрала скорая — словил какую-то шизу и бился головой об полку. Получил пизды дубиной, не успокоился и поехал в больницу. Соседей больше не подселяли. Дед всю дорогу смотрел на меня, как прожженый вор в законе на опущенного, но с разговорами больше не лез. Когда мы добрались до Москвы, началась та же эпопея: дальние железнодорожные пути, долгая очередь к автозакам. Жаль, ничего не успел разглядеть, хотелось бы ещё раз посмотреть на любимый город. Знаю, что нас повезут в СИЗО. Интересно, сколько человек будет в камере. Интересно, когда Есеня ко мне придет. Автозак паркуется, внутри снова творится умеренный кипиш. Нас встречает новый конвой, по очереди заводят внутрь. Выбираюсь из машины и понимаю, что мне уже здесь нравится, хотя бы потому, что меня не ведут раком, я могу передвигаться нормально. Движения все такие же быстрые, спешные и отточенные, как по уставу, меня сдержано «провожают» к дверям СИЗО. Но не смотря на скорость, легкий ветер и сумрак, я успеваю поймать взволнованный взгляд голубых глаз — Есеня стоит совсем рядом, привычно собранная, но я знаю, что хранится за этим спокойствием. Там пламя, которым мне так понравилось греться. Около неё два мужика в штатском. Один — провинившийся майор Черненко, второго вижу в первый раз. Она смотрит на меня всего секунду, но в груди обрывается что-то ужасно тяжелое и катится куда-то в пропасть, в тот же момент по моей спине хлопает чужая рука, передающая меня в другие лапы правосудия, и я больше её не вижу. ---------- Глава 14 Глава 14 Есеня — Ну, Есеня, докладывай, — говорит Болдин. Кабинет заполнен людьми, идёт стандартная планерка, я рассчитывала отсидеться и поговорить с шефом лично, но видимо не выйдет. — Контакт с Корневым налажен, но давать показания он не намерен, — произношу со вздохом, — В ходе личных бесед удалось сформировать его психологический портрет. Умён, хитер, изворотлив. Не склонен к прямой агрессии, эмпатичен, обладает ярко выраженными лидерскими качествами. Вероятнее всего, прямое участие в убийствах не принимал, но курировал процесс. Преступления совершены по идейным соображениям, скорее всего, каждый из убитых был причастен к насилию над женщинами или детьми, но сумел избежать наказания. — Уловимый мститель? — хмыкает Черненко. — Вроде того, — бурчу я. — Зачем мне его психологический портрет? — гаркает Болдин, — Кто подельник? — Он не скажет, — говорю немного виновато. — Чем ты вообще занималась эти две недели? — генерал напряженно на меня смотрит, — Характеристику собирала? У нас два нераскрытых убийства с его ДНК. По существу доложить ничего не хочешь? — Формально — самоубийства, — еле слышно произносит Гриша. Формально. Действительно, что Семёнов, что Курков ушли из жизни самостоятельно, либо сделали это под давлением. Никто бы и не обратил на это внимание, если бы оба не резали себе руку, чтобы впоследствии нарисовать на лбу крест. Мутные жмурики. Так и всплыло ДНК. А тот, что вылез в Твери — вообще под вопросом. Отпечатки не читаемые, найденного материала недостаточно для проведения ДНК, рука не порезана, в результате повторной экспертизы — крест образовался при падении и рассечении тканей об железную перекладину стула. — Мне нужно поработать с ним ещё, — я поднимаю глаза за начальника, — Не думаю, что он даст информацию напрямую, но возможно удастся узнать что-то о его круге друзей. — Кстати, я нашел его старую, удаленную страницу в ВК, — радостно взвизгивает Пакет, сидящий рядом со мной. Сердце предательски ёкает, я быстро луплю его ботинок своим берцем, Пакет подскакивает и затыкается. — Буду разбираться… — он откашливается в кулак и утыкается взглядом в дубовый стол. — Разбирайся! — цокает Болдин, — Как закончишь — начинай разбираться для чего подложили ДНК Корнева в новые дела. А то у нас Есеня никак не разберется! На всякий случай с усилием нажимаю на ногу Пакета, продолжая вертеть между пальцев ручку. Этот хитрый пиздюк вполне мог догадатьсядля чего. — Это манифест, — важно произносит Черненко, — Я — ушёл, но дело моё ещё живет… Или он знал, что если всплывут новые эпизоды, его дёрнут в Москву, и собирается устроить побег. Ебаный Черненко! Ты бы лучше в прошлый раз расследовал дело нормально! Куда ты лезешь? Я злобно стискиваю челюсти и давлю на ручку сильнее. — Не думаю, — я качаю головой, — Корнев слишком сильно наследил, знал, что поймают, не подавал ни одной апелляции. Возможно, осознавал, что придется понести наказание, но был к этому готов. — В общем, не разводи тягомотину Есеня, — грозно произносит генерал, — Даю ему три дня побыть в качестве свидетеля. Показания берешь вместе с Черненко и Хромулей. Не захочет говорить — переводи в подозреваемые по новым. Уговаривать я его не собираюсь. Намекни, что переедет в пресс-хату. — Не надо его в пресс-хату! — вскрикиваю возмущенно, круглые глаза лезут на лоб, — Во-первых, он здоровый лось и сам кого-нибудь там завалит, во-вторых, он слишком хорошо знает свои права, и мы потом задолбаемся писать отписки по его жалобам. — Ты мне тут не командуй! — гневно плюётся Болдин. — Не командую, не командую, — бурчу под нос, а саму трясет, — Попробую с ним договориться… Каждое слово отдается глухими ударами под ребра. Я знаю, что Сергей ничего мне не скажет за эти три дня. Но есть хороший способ разговорить неразговорчивых, очень надежный. Про полицейские пытки ходят легенды, но на своем веку я ни разу не видела, чтобы кто-то из сотрудников делал это лично. Зато заключенного можно заселить в пресс-хату, существование которой разумеется отрицает любая колония или СИЗО. Как правило там сидят «быки», негласно сотрудничающие с администрацией. Обычно, это физически крепкие люди, которые сделали что-то такое, за что сами боятся мести или расправы среди себе подобных. Начальство дает им защиту, не отправляя в общие камеры, а они не гнушаются очень грязными методами в общение с подследственными, которые к ним попадают. Это могут быть как психологические, как и физические способы выбивания показаний. Бедолагу могут морить голодом, не давать спать, избивать, при чем очень изощренным способом, и делать такие вещи, от которых в жилах стынет кровь. После такого, желание написать явку с повинной резко возрастает, но срабатывает не всегда. Меня никогда не интересовал этот вопрос. А теперь жуть берет. Из кабинета Болдина вываливаемся недовольной группой, втык получили абсолютно все. По длинному коридору разносится ленивый гул тихих голосов. Думаю о том, что купить по дороге в СИЗО. Там все свои, думаю, проблем с тщательным досмотром еды не будет. Хорошо, что в ближайшие три дня Корнев будет числиться свидетелем, и мы сможем поговорить не под запись. Плохо, что Болдин посадил мне на хвост Черненко и Хромулю. Идиотизм! Почему не весь отдел? Неужели мой любимый сговорчивый Борис Аркадьевич что-то ляпнул? — Пойдем покурим, что ли? — на моё плечо опускается тяжелая рука Пакета. Он вальяжно катится по коридору, прижимая меня к себе, шаркая потасканными кедами, которые не меняются ни зимой, ни летом. — Пойдем, — ворчу рассерженно. Сейчас придется делиться идеями с мелким… Мне не хотелось бы этого делать, но мне нужен свежий взгляд. И союзник. Пакет — он же Кирилл Покидько официально числится работником канцелярии, но только ради пропуска в следственный комитет. На самом деле он сын полка, взращенный следаками. Вернее, племянник. Его тетка Ирина Федоровна — заместитель Болдина и очень трудолюбивая женщина. Не знаю, как так вышло, но наш Пакет на её воспитании с семи лет. Своих детей у Ирины Федоровны нет, она замужем за своей работой, оставлять маленького Кирюху одного в квартире она не хотела, поэтому таскала его с собой, под косые взгляды Болдина. А Пакет шастал по кабинетам, знакомился, вынюхивал, пил чай, делал уроки на томах уголовных дел и в пол уха слушал обсуждения совсем недетских вопросов. Пакет настолько пропитался духом коллектива, что до сих пор не собирается от нас уходить, хотя в марте ему стукнуло девятнадцать. Я считаю, что он гений, и в будущем обязательно станет великим сыщиком. Он буквально горит идеей, имеет феноменальную память, помнит всех преступников и их жертв, обращает внимание на такие мелочи, за которые ни один нормальный человек не зацепился бы взглядом. Его наблюдательность и желание работать за идею и без зарплаты — сэкономили нам кучу времени и нервных клеток. — Ну что там у тебя? — говорю в пол голоса, затягиваясь. Осенний ветер бьет в лицо и сжимает в холодных объятиях моё тело. Похоже пора сменить кожаную куртку на что-то теплее. — Сначала ты! — Пакет сверлит меня хитрым взглядом голубых глаз. Напряженно смотрю по сторонам, шмыгаю носом и не решаюсь сказать, что уже разложила примерную схему в своей голове. — Особо ценной информации пока нет, — я выпускаю из себя горькое облако дыма, — Ещё раз сяду за архив. Не могу связать откуда он мог узнавать про похищения или убийства. Если он был в связке с кем-то в погонах — почему такая обширная география? У нас ничего не проходило в том же Торжке. Или в Камышах, которые вообще вымирают… — Так я тебе скажу! — тихо произносит Кирюха, с победоносной ухмылкой, — Он — волонтер… — А? — брови ползут вверх, губы кривятся. — Саму страницу уже не восстановить, мы не сможем прочитать переписки, но я нашел архивную копию страницы. Там есть фото, репосты, комментарии, посты. Сейчас пришлю, — Пакет тянется рукой к телефону, параллельно роняя пепел на мои ботинки. Слышу как в кармане звучит звонкий колокольчик. — Корнев — поисковик, — добавляет Кирилл, — У него вся страница в информации по потеряшкам, начиная с две тысячи тринадцатого года. Я побродил по группам, стер палец, мотая вниз, но нашёл обсуждения, как они организовывают выезды в соседние города и даже регионы. Корнев часто брал кого-нибудь с собой. — Ты молодец… — произношу очень тихо, но крайне восхищенно. — Хвалишь Пакетика? — Кирюша расплывается в широкой улыбке и подставляет мне кудрявую голову. — Конечно, хвалю, — я взъерошиваю его волосы и чмокаю в лоб. — Отгадай, что ещё нашел? — Пакет сейчас взорвется от восторга. — Торжок? — смотрю на него не моргая. — Торжок, — кивает Пакет. — Которая? — у меня есть список нераскрытых убийств и потеряшек за последние десять лет, но я не смогла подбить к ним ни Корнева, ни Агапова, с которым тот, якобы, пил в гаражах. — Кристина Королева, девять лет. В груди автоматически образуется нервный спазм, спину простреливает невидимыми стрелами. Рука сжимает пустой внутренний карман. — Лет восемь назад, — говорю сама с собой, — Поругалась с мамой, ушла на улицу и больше не вернулась. Не найдена до сих пор. Пакет дергает меня за плечо, выбивая из подгруженного состояния. — Корнев выезжал не её поиски минимум трижды. Сразу после пропажи в две тысячи семнадцатом. Ещё раз — через неделю. И весной следующего года. — Девочку не нашёл, зато нашёл Агапова. А как… — бормочу сосредоточено. — А это ты у него спроси. Я такое не накопал, — вздыхает Пакет, — Зато знаешь что нарыл? — Ну, — я нетерпеливо дергаю подбородком. — Я прочекал страницу Станислава Сорокина, которого Корнев хлопнул в парке, и мне не понравилось, что в его пабликах слишком много анимешных групп. По лайкам и комментариям — чисто. Но жопа чует приключения. Я побродил по его друзьям, нашел в скрытых очень подозрительную страницу — девочки тринадцати лет. Короче, нет времени объяснять, клянусь — нет никакой девочки, он писал с этой страницы детям. Вскрыть страницу я не могу, нужно подать запрос модераторам ВК, поэтому хочу взять бумагу у Иваныча. — Тихо, — я прикладываю палец к губам и бегло смотрю по сторонам, — Я сама подам запрос. Все обстоятельства по этому делу мы не афишируем. — Ты бы лучше не афишировала, что наконец-то потрахалась, — гогочет Пакет и отстреливают окурок прямо в урну. Я отвешиваю ему легкий подзатыльник, пальцы пружинят по пшеничным кудрям, Кирилл все ещё ржет. — Вот что ты несешь? — недовольно шиплю сквозь зубы. — Когда я стану настоящим следователем, я тоже найду себе в колонии сексуальную самку, и буду крысить от коллектива обстоятельства её дела, — мечтательно тянет Пакет. — Я ничего не крышу! — Да? — он довольно хрюкает, — А где лист из электронной медицинской карты Корнева за октябрь и ноябрь двадцатого года? Я медленно качаю головой. Говорю же — очень наблюдательный пиздюк. — Прости, Сенька, — улыбается Пакет, — Но я зашел в твою почту с рабочего компьютера и посмотрел оригинал. Интересно, как Корнев наносил Агапову тридцать ударов ножом с загипсованной правой рукой… Ну скажи, кого он прикрывает!? — Не знаю… Не говорит, — я опять дёргано озираюсь. — Но ты же мне расскажешь, — Кирюша заглядывает мне в лицо. — Расскажу, расскажу… В отличии от мужиков, я всегда лояльно относилась к любознательности Пакета, и разрешала ему ковыряться в своих делах. Ничего, кроме пользы от этого не было. Нужно только удостовериться, что он по-прежнему ставит личные интересы выше должностных инструкций. Из дверей появляются Черненко и Хромуля. О чем-то спорят, активно жестикулируя, и движутся в нашу сторону. Мы с Кириллом тут же замолкаем, я кутаюсь в куртку, он — поднимает воротник и прячет руки в карманы. — Ну рассказывай, что раскопал, Пакетик, — Хромуля достает из пачки сигарету шоколадного цвета и зажимает её губами. — Кучу всего интересного, — тут же отзывается Кирилл, и моё сердце снова замирает, — Корнев любитель Металлики и AC-DC. Сечешь, о чём я? — Пока — не очень, — Хромуля выдувает дым в его сторону. — А ты в курсе, что по результатам исследований, у любителей тяжелой музыки и рока — самый высокий ай-кью? — Пакет, Пакет… — вздыхает Черненко и хлопает его по плечу. — Что? Это важно! — возмущается Кирюха. — Ладно, мы погнали, а ты пока помоги Даше- путешественнице найти Жулика. Мы одновременно хмыкаем, детектив-любитель громче всех. — Пошли, — я делаю шаг к воротам. — Если хочешь — оставайся, — говорит Рома Черненко, — Мы можем сами. — Ну уж нет! — отвечаю возмущенно, — Я его добью! Мужики переглядываются, и мне сразу это не нравится. Пакет прав, в следующий раз надо быть аккуратнее в эмоциях и высказываниях. Хорошо, что я не успела предложить остаться им. ---------- Глава 15 Глава 15 Есеня — Вам понятно содержание статей 51 Конституции РФ, 307 УК РФ, 308 УК РФ? — голос Черненко звучит фоном, где-то глубоко в голове. В комнате слишком тесно, криво побеленный потолок будто падает на меня сверху. Нам досталась допросная для свидетелей. Видеокамеры снова нет, зато есть ненужные люди. Смотрю на Корнева не отрываясь, внимательно рассматриваю его спокойное, сдержанное лицо. Мы сидим на противоположных концах стола, Хромуля устроился здесь же, на стуле, с торца, Черненко стоит за моей спиной, зачитывает Сергею его права и обязанности, а потом переходит к сути дела. Чувствую себя так, будто поймала какой-то сомнительный кайф, мне маниакально хочется коснуться Корнева. До зубного скрежета. Наручники впиваются в запястья, лежащие на светлой столешнице, блестят холодным металом на фоне теплой кожи, этот контраст будоражит сильнее, чем должно бы. Надолго задерживаюсь взглядом на венах, костяшках, изгибах пальцев. Хочу потрогать. Прямо сейчас. Но могу себе позволить только закрыть глаза, глубоко вдохнуть и продолжить контролировать свое дыхание. Корнев старается на меня не смотреть, лишь изредка вскользь задевает меня беглым взглядом, продолжая паясничать перед знакомым ему майором. До меня долетают обрывки их фраз: — Вам знаком гражданин Семенов? — А вам? Глаза движутся от шеи к лицу. Скулы резкие, будто вырубленные, глаза ясные, но недовольные, темная щетина очерчивает острый изгиб линии подбородка. В груди зудит: раздражение от чужого присутствия и дикое желание провести пальцем по этой линии и проверить насколько она твёрдая на ощупь. Отвожу взгляд на столешницу цвета светлого ореха и слегка прикусываю сухую нижнюю губу. Я помню вкус его поцелуев, и именно это воспоминание вонзается в меня, словно кинжал. — Отвечайте по существу вопроса, — слишком резко произносит Черненко, и я вздрагиваю, его голос слишком близко, почти касается моего уха. Корнев лениво поворачивает голову, тянется взглядом к майору, но отвечает всё тем же тоном, будто его развлекает этот спектакль: — По существу у меня к вам встречный вопрос. Вы считаете, что я умею телепортироваться? Выбираюсь из камеры и отмечаю людей крестами? — Нет, я думаю, что кто-то владеет вашим ДНК. С кем вы проживали до задержания? — Один, — Корнев жмет плечами, и даже этот совершенно обычный жест отзывается покалыванием в грудине. Я так соскучилась. — У кого был доступ к вашим вещам? — продолжает Рома. — Понятия не имею, я даже не знаю, кто собирал их в съемной квартире и куда они в итоге делись. — У кого были ключи? — У меня и у хозяйки, — произносит Сергей с широкой улыбкой, и я снова закрываю глаза и размеренно дышу. — Мне нужен список вашего окружения, — настаивает Черненко. — Я уже говорил вашей Есене Петровне, — Корнев бросает на меня хитрый взгляд, — Я необщительный человек. Долго нигде не задерживался, в коллективах не уживался, поэтому предпочитал мелкие подработки. Друзей не завел. Но если для вас это важно — записывайте. Корнев берет многозначительную паузу, Хромуля шуршит бумагой. — Андрей, фамилию не знаю. Дворник. Мы часто болтали по утрам. Афанасий Степанович из третьего подъезда, с собакой Динкой, однажды одалживал мне ящик с инструментами. Венера — самая улыбчивая продавщица «Пятерочки», взвешивала мне дорогие яблоки по цене сезонных. Надеюсь, это не уголовно наказуемо. Артур из качалки, мы ходили в одно время и договорились страховать друг друга с тяжелым весом. Данил — школьный друг, эмигрировал в Эстонию, но регулярно был со мной на связи. Уговариваю губы не ползти вверх. Я привыкла к манере Корнева давать показания, но мужики заводятся прямо на глазах. — Еще неплохо закорешился с Давидом, мы работали с одном ЧОПе с две тысячи семнадцатого по две тысячи восемнадцатый. Я ездил к нему на дачу. — Хватит, — резко гаркает Хромуля, — Думаешь, пацанов нашёл? Его голос гулко ударяется об стены. Корнев приподнимает бровь и вальяжно откидывается на спинку стула, будто ждёт кофе в кофейне. А я даже ничего ему не взяла, решила не рисковать. — Вы просили меня перечислить знакомых — я перечислил. Если хотите, могу ещё кого-нибудь вспомнить. Вижу, как у Хромули дергается челюсть и сжимается кулак, но он терпит. — Перестаньте устраивать балаган, — басит майор за моей спиной, — Кто имел доступ в вашу квартиру, помимо хозяйки? Кому вы давали ключи? С кем вы находились в отношениях? — Никому не давал. Ни с кем не находился, — беззаботно произносит Корнев, — У вас детализация звонков на руках. Вы не можете посмотреть кому я звонил? Нет, не можем. Никому он не звонил. Такси, доставка и большой интернет трафик. Либо был второй номер, о котором нам неизвестно, либо все вопросы решались в переписке. Но Черненко так обрадовался полному признанию вины, что не стал заморачиваться с вскрытием удаленных сообщений, подбил к делу биллинги по двум последним эпизодам, а на первые два забил. Ни орудия убийства, ни отпечатков, нихрена. Но Корнев очень подробно рассказал об обстоятельствах преступления и сам показал место. В комнате сгущается тишина. Только Хромуля нервно постукивает пальцами по папке. — Я ему сейчас всеку! — не выдерживает Черненко и начинает метаться из стороны в сторону. — А можно немного уважительнее? — Корнев давится смешком. — Уважительнее, говоришь? — голос Ромы тяжелеет, становится низким, глухим. Он делает шаг к столу, на бумаги ложится тень. — Я не понимаю, в чём проблема, мужики? — спокойно произносит Сергей, — Всё что моё — признал. Покаялся. Сижу, никого не трогаю. Откуда я могу знать, откуда взялся мой волос на месте преступления? По вашему, я его в посылке отправил? Вы же читаете мою почту, вы знаете, что у меня не было гостей. Какие я могу вам дать свидетельские показания? Как я вообще могу быть свидетелем того, чего не видел? Звоните хозяйке — узнавайте куда она дела мои вещи. А если в них ходит какой-то бомж? Потом он кого-нибудь хлопнет, и мне надо будет давать объяснения, как это произошло? Может хозяйка была знакома с Семеновым и отдала ему мои вещи? Или она сдала их в социальный фонд, а он взял оттуда. У меня и письменные ручки были. Он взял бесплатно и подарил дочери. — Ты нас за идиотов держишь? — гаркает Черненко, — А откуда крест на лбу? — А у меня к вам точно такой же вопрос! — нагло произносит Корнев, — Почему мой крест оказался на лбу какого-то Семенова? Может это вы нарисовали? Соскучились по мне, товарищ майор? В прошлый раз мы очень мало общались, потому что вам не терпелось поехать в отпуск… Я сглатываю. Мне физически тяжело молчать. Слишком хорошо знаю Корнева — он провоцирует специально. Но если на мужиков это срабатывает как красная тряпка на быка, то мне очень хочется сначала дать ему по уху, потом — поцеловать. — Может, я сама, а? — наконец подаю голос. Корнев медленно переводит взгляд на меня. Глаза цепкие, внимательные. Я ловлю этот взгляд и внутри всё сжимается, желание сначала двинуть, а потом вцепиться в него губами усиливается в два раза. — С удовольствием бы перекурил, — бормочет взбешенный Черненко, — Пойдешь? — Не-а, — отвечает Хромуля, и продолжает вырисовывать на бумаге широкий кулак, сжимающий пистолет. Козёл, блин! Пользуясь тем, что он низко склонился над блокнотом, а Черненко все ещё стоит за моей спиной, я тоскливо свожу брови, глядя Корневу прямо в глаза и расстроенно надуваю губу. — У вас остались ко мне какие-то вопросы, товарищ Есеня? — слегка улыбается Корнев. Но губы тоже дрогнули. Сзади хлопает дверь. — Изучив вашу переписку, я заметила, что у вас есть любимая женщина, — говорю многозначительно, — Покрывая преступника, вы лишаете себя возможности на пересмотр дела. Преступник будет ходить на свободе и жить полноценно, а вы — нет. Вас это не смущает? Сергей вздыхает, выражение лица окрашивается волнением. — Повторяю, — немного нервно отвечает Корнев, — Я признаю свою вину и несу за неё ответственность. А моя любимая женщина прекрасно видела с кем связывается, но её это не смутило. Поэтому, не вижу смысла это обсуждать. Ещё один козел. — Как знаете, — холодно говорю я. Я опускаю глаза вниз, потом кошусь на Хромулю, из его нарисованного пистолета уже вылетает пуля, по траектории движения — прямо в Корнева. Поднимаю глаза вверх. Тишина тяжелая, как свинец, только шаркающий звук ручки. Сергей не моргает, будто держит меня на прицеле. Снаружи я остаюсь каменной, а в груди горит. Его глаза все такие же спокойные, но я знаю, что под тонким слоем иронии бьется что-то живое и ранимое. Уже узнаваемое. Мое. Я стараюсь не дышать. Лицо следователя должно быть безупречно отрешённым. Я ловлю его еле заметную улыбку, Корнев едва уловимо морщит нос, не переставая рассматривать моё лицо. Чувствую, как пересыхает в горле. Между нами не больше метра, но этот метр сейчас ощущается как пропасть. Это так просто — взять и протянуть руку, но я не имею на это права. Скорее всего, Сергей понимает о чем я сейчас думаю. Прикрывает глаза, ресницы подрагивают, будто он что-то представляет. И я делаю так же. Забавно. Несмотря на глухую, беспробудную тоску внутри, все равно хочется улыбнуться. Но шорох ручки смолкает, и мы мгновенно открываем глаза. — Вопросов больше нет? — Корнев тут же находится. — Нет, — отвечаю сухо. — Тогда отпустите меня, пожалуйста, не хочу пропустить обед. — Пидарас, блядь… — Хромуля тихо откашливается в свой кулак, а мы с Корневым обмениваемся взглядами ещё раз. Теперь — ехидными. ---------- Глава 16 Глава 16 Есеня Никогда не думала, что скажу это, но слава Богу, у нас новое двойное убийство. Подстрелили армян-предпринимателей. Преступника вычислили по камерам, но не взяли. При попытке задержания он ранил полицейского и скрылся. Отдел стоит на ушах, Болдина выдернули на срочное совещание, до нас с Корневым никому нет дела. Всех интересует только бегающий по городу бородатый убийца в черной толстовке с капюшоном, который выглядит как пятьдесят процентов приезжих в столицу. Когда происходит что-то подобное — подключают всех. На радостях, тут же скачу в СИЗО. По пути заезжаю в бургерную, беру самый большой трехэтажных горящий гамбургер с жареным беконом, вялеными томатами, каперсами и тройной порцией сыра, две порции картошки по-деревенски и ледяную колу. Из крафтового пакета доносится пьянящий запах еды, который резко контрастирует с запахом холодного метала и табака у ворот СИЗО. Дежурный хмуро сверяет пропуск, щёлкает замком, и я вхожу в привычный коридор с облупленной краской, где всегда тянет сыростью и белизной. Сегодня смена Михайлова, чему я очень рада, несмотря на то, что он страшно болтлив, трепаться он любит на совершенно абстрактные темы. — Есеня, — кивает он, — А ты чего сегодня без свиты? Я мягко улыбаюсь. — Почти всех дернули, — отвечаю буднично, — Но дела не ждут. — Чую, пахнет жаренным, — замечает он, приподнимая бровь, и с интересом таращится на мой пакет. — Не успела пообедать. Хочешь? — Конечно, хочу! — мягкий бас разрезает воздух между нами. Я достаю из пакета одну порцию картошки и протягиваю её Михайлову. Взятка в особо мелком размере, лицу, находящимся при исполнении. Но Палкан не против, и уже потирает пухлые ручки. Он отправляет в рот золотистую картофелину и довольно щурится, как кот, умыкнувший сметану. — Уважаю, — он обтирает пальцы о платочек, который носит в кармане брюк, — Ну что, Корнева к тебе вести? Я зеваю, делая вид, что никуда не тороплюсь. — Веди, конечно, — протягиваю медленно. Хотя на самом деле внутри всё вибрирует, будто мне в задницу вставили батарейку. Нетерпение колотит в висках, но снаружи — лишь полусонная улыбка. Кабинет для допроса на этот раз другой, но всё так же давит. Стены выкрашены в бесцветный серый, под потолком противно гудит лампа. Сегодня мне досталась комната с привычной мне клеткой, с приставленным к ней письменным столом. Опускаю на него свой пакет и воодушевленно смотрю по углам. Чисто. Великолепно. Не могу удержаться от счастливой усмешки. Дверь скрипит, и в проёме появляется конвойный, ведя Корнева. Наручники поблёскивают в тусклом свете лампы, моё сердце стучит втрое быстрей. Они проходят мимо меня молча. Слежу, как конвойный снимает замок с наручников, перестегивая его к прутьям, и закрывает решётку. Щёлкает металл, каких-то пару секунд — и дверь за его спиной лязгает и стихает. Тишина. Лампа гудит. А мы с Корневым пристально смотрим друг другу в глаза. Я слышу, как кровь гудит в моих ушах. Поднимаюсь со стула. Один шаг — тянет вперёд, другой — и я уже у самой решётки. Вдох — и я вцепляюсь пальцами в прутья, подтягиваюсь к нему всем телом, тянусь к его лицу, заросшему темной щетиной. Чувствую холодный металл грудью и щекой. Губы ловят губы — и мы срываемся. Поцелуй резкий, жадный, с хриплыми вздохами. Он не может меня обнять, зато я стискиваю его так крепко, словно вот-вот проломлю решетку или просочусь внутрь. Он отвечает так же жёстко итак же голодно. Наручники звякают о металлические прутья. — Стой… — сбивчиво шепчет Корнев, — Я не слышал, чтобы щелкал замок. — Насрать, — шепчу я и снова впиваюсь в его горячие, сухие губы. — Серьезно… Вдруг кто-то зайдет, — Сергей упирается, но не очень настойчиво. — Да кому ты нужен, кроме меня? — улыбаюсь, не прерывая поцелуя, слегка царапая ногтями его шею. Аргумент вышел убедительным. Мы оба сдаемся под натиском этого порыва, забывая о том, что может случиться, если в допросную действительно кто-то войдет. * * * Обед съеден. Запах лишних калорий всё ещё стоит в носу, хотя салфетки и упаковки уже покоятся на дне смятого, бледно-коричневого пакета. Я сижу за столом и внимательно рассматриваю Корнева, он мягко поглаживает мою руку, просунутую через решетку, медленно водит пальцами по моей ладони. — Слушай, — говорю тихо, — Придумай какую-нибудь версию. Нам надо что-то проверять. Чтобы тянуть время. Это нужно для Болдина и для самого Корнева, потому что я не собираюсь говорить ни одному, ни другому, чем действительно планирую заниматься. И какая информация мне уже известна. — Если ты будешь продолжать в том же духе, тебя подселят к быкам. Я знаю, что ты ничего не расскажешь. Но это очень испортит твою жизнь. Ты же понимаешь, что раз тебя уже вывезли — это надолго, и пока дело не сдвинется с мертвой точки назад тебя не отправят. — Что придумать? — Сергей улыбается, — Что я обладаю экстрасенсорными способностями, умею проникать в сознание людей и перемещать предметы на расстоянии? — Кстати, хорошая идея, — я жму плечами, — Тебе надо было косить под шизика и говорить, что тебе приказывали убивать голоса в голове. — Ладно, — цокает со смехом Корнев, — Запоминай. Я вспомнил у кого может быть моё ДНК. Я хвастался убийствами сокамерникам, но когда именно — не помню, потому что делал это много раз. Меня переводили из камеры в камеру раз десять из-за потасовок. В процессе переезда у меня пропала часть вещей: блокнот, ручка, расческа, мыльные принадлежности. Можете начать проверять кто из тех, с кем я сидел уже вышел на свободу. Он мог использовать мои вещи, путая следы. Но честно говоря, я не понимаю, почему открыто дело, если экспертиза говорит, что жмурики сами наложили на себя руки. Я тяжело вздыхаю. Мне тоже было бы проще, если бы эти улики просто где-нибудь потерялись и никто бы никого не искал. Корнев мягко гладит мою ладонь, потом приподнимает её и касается кожи губами. — Бросай курить, а? — говорит, сводя брови. — У всех свои недостатки, — хмыкаю с улыбкой, — Кто-то истребляет никотин, кто-то опасных для общества людей. На самом деле, я курю намного меньше, но Корневу знать об этом необязательно. Он пропустил мимо ушей мою последнюю фразу, и решил проконтролировать меня по всем пунктам. — Ты занимаешься спортом? — смотрит на меня внимательно. — Целыми днями! — я давлюсь смехом и вновь подтягиваюсь к решетке, чтобы его поцеловать. Время бежит очень быстро. И чем ближе мы приближаемся к перерыву, тем стремительнее оно течет. Я не имею права допрашивать Корнева больше четырех часов подряд, нужно обязательно выдержать один час для отдыха. Не уверена, что сегодня кто-то за этим следит, но рисковать я не буду. Мы висим на железных прутьях, его ладони сжимают моё предплечье, мои пальцы упираются в его шею, медленное дыхание отсчитывает оставшиеся минуты. Я не хочу уходить. Тело протестует. Я вцепляюсь сильнее. Не хочу отпускать. Понимаю, что через секунду придётся — и это хуже, чем расставание на месяц. Потому что впереди неизвестность, и я не уверена, что у нас получится ещё раз встретиться наедине и без камеры. — Ещё минуту, — шепчу я. Корнев молчит, только стискивает меня ещё сильнее. Я выхожу на воздух. Холодная осень сразу бьёт в лицо, словно кто-то швырнул в меня пригоршню ледяной крошки. Делаю вдох — пахнет мокрыми листьями и сырой землёй. Прикуриваю. Хорошо, что Корнев не видит. Думаю о том, возможна ли такая ситуация, что я возвращаюсь домой с работы, а он обнюхивает мои руки и бубнит, что я обещала ему не курить. Картинка представляется довольно ярко, но насладиться я ей не успеваю. Чувствую мельтешение сбоку, и рядом со мной оказывается девушка в дутом бежевом пуховике, вязаной голубой шапке и шарфе в тон. Невысокая, едва дотягивает до моего плеча. Светлые натуральные волосы сбились в пушистые кудри, ветер треплет их в разные стороны. Лицо простое и открытое: серо-зелёные глаза, светлые, прямые, почти детские ресницы, тонкий нос, мелкие веснушки на скулах. Щёки пылают румянцем от холода. Она останавливается прямо передо мной, неловко переступает с ноги на ногу. — Извините… Вы не знаете, как передать посылку заключённому? А то я зашла, а они… Я прищуриваюсь, глядя на большой пакет, потом на неё. Сердце как-то неприятно колет. — Знаю, — отвечаю немного хрипло, — Вам нужно прийти в приемное время в Бюро передач, заранее снять со всего упаковки и положить в прозрачные пакеты. С собой нужны документы. Заполните заявления и сдадите… — Спасибо, — робко отвечает блондинка и смотрит на тоненькие наручные часы. — А для кого посылка? — я дымлю в сторону. Следак внутри меня не дремлет. — Для Сергея… Корнева. Там книга, одежда, продукты… — бормочет кудрявая овца. Надо же какое совпадение. Внутри скручивается узел. — А вы ему кто? — говорю холодно и остро, не сводя с неё пристального взгляда. — Я его невеста, — блеет коротышка. Есть подозрения, что до свадьбы жених не доживет. Я вне себя от бешенства, уголек тлеющей сигареты в секунду жжет фильтр, продолжаю убивать «голубую шапочку взглядом», грузно нахмурив брови. — Приятно познакомиться, невеста, а я — его следователь, — цежу крайне недружелюбно, — Давай сюда паспорт. — Зачем? — отвечает испуганно. — Давай-давай, — я подгоняю её жестом. Она снова мнется, но всё же юркает в маленькую, светлую, как и сама блондинка сумочку, и извлекает из неё документ. Тьфу! Руку тут же обжигает милый, деревенский, мелкий цветочек кожаной обложки. Грозно заглядываю внутрь. Куприна Эльза Эдуардовна. Сука. Я поднимаю на неё сердитый взгляд. — Куприна, значит, — я злобно щёлкаю паспортом, захлопываю и возвращаю ей. — Ладно, Эльза Эдуардовна. Давай пакет. Передачу оформлю сама. Она отшатывается на полшага, прижимает свёрток к груди. Глаза распахнуты, ресницы трепещут, как у перепуганного воробья. — Но… я хотела сама… — Сама, сама, — отрезаю я и резко выдёргиваю пакет из её рук. Её пальцы неуклюже повисают в воздухе. — Запиши мой номер и сделай мне дозвон, — произношу уверено, блондинка опять в растерянности, но все таки достает из сумочки мобильный. Я диктую ей цифры и жду, когда в кармане раздастся сигнал, — Отлично. Ждите повестку, я вызову вас на допрос, у меня есть к вам ряд вопросов. Невеста… Я специально давлю на последнее слово, смакуя её испуганный вздох. Эльза кивает, шмыгает носом, забирает паспорт и почти бегом уходит прочь, будто у неё на спине нарисована мишень. Я остаюсь одна. Смотрю на чужой пакет в руке. Тяжелый насобирала… Болонка в шапочке! Думаю, что с ним делать. Злость во мне клубится горячим дымом, давит под рёбра, но я разворачиваюсь, швыряю окурок в мокрые листья, и иду к дверям СИЗО. Жених умрет покормленным дважды, в чистой одежде и с книгой. ---------- Глава 17 Глава 17 Есеня — Как вы познакомились с Сергеем Корневым? — я сосредоточенно смотрю на маленькую блондинку, робко сидящую на краешке стула. В кабинете стоит удивительная тишина, не смотря на то, что «невеста» притащила с собой двоих сыновей. Их занял Пакет, он объявил конкурс на лучший рисунок своей семьи, и судя по тому, как он увлечен процессом, хочет вырвать у них победу. — Я увидела сюжет по телевизору, — мямлит блондинка, — Решила ему написать. — Зачем? — спрашиваю колко. — Да… просто… поддержать… — её светлые глаза мечутся из стороны в сторону. — А когда это было? — Примерно три года назад, — бегло отвечает Эльза. — Хорошо. Медленно киваю и делаю наброски в своем блокноте. Дети ерзают на стульях, заглядывая в соседние листы. — У вас двое маленьких сыновей, Эльза. Вам было не страшно писать убийце? — произношу спокойным, ледяным тоном. — Я… я… же просто написала… я… — Вы сказали, что вы его невеста, значит, это не просто тайный роман и отношения у вас серьезные. — Но это не касается детей, я не планировала их знакомить или брать их с собой. Просто сегодня мне не с кем было их оставить… — А почему вы не планировали их знакомить? — я подозрительно поворачиваю голову набок, — Разве любящее сердце не верит, что случится какое-то чудо, в ситуации разберутся, виновного накажут, жениха освободят? — Я… я… просто, — блеет кудрявая овечка, но я не даю ей договорить. — Что вам понравилось в Корневе? — Не знаю, — она нервничает все сильней, — Затрудняюсь ответить на этот вопрос. — Какая его черта кажется вам наиболее привлекательной? — злобно цежу я. — Мне… мне… нравится в нём всё, — бормочет в ответ. Я злорадно хмыкаю. Какое совпадение — мне тоже. — По какому каналу вы увидели сюжет о заключенном Корневе? — Уже не вспомню, — она теребит тряпичную ручку сумки, — Столько времени прошло… — При каких обстоятельствах вы увидели этот сюжет? Вспомните, это было утром, днем или вечером, — давлю на неё дальше. — Кажется, вечером. Я занималась домашними делами… Молодец, сучка! Внутри себя победно вскрикиваю, и едва удерживаюсь от улыбки. — Сколько лет вашим детям, Эльза? — А? — она делает вид, что не расслышала. — Сколько им лет? — я киваю головой на увлеченных рисованием пацанов. — Коле скоро будет пять, Вите в марте исполнится семь, — наконец-то, она ответила уверено хотя бы на это. — Сколько комнат в вашей квартире? — не свожу с нее пристального взгляда. — Одна. — На момент выхода сюжета, вашим детям было примерно два и три с половиной года… — многозначительно, но уверено говорю я, — Вы одинокая, уставшая мама, вам некому помочь. Вам легко удается справляться с домашними обязанностями? — Да по-разному… — блеет кудряшка. — Дети мешаются под ногами, — продолжаю я, — Хотят внимания, дерутся, плачут, раскидывают игрушки. Почему, перед тем, как заняться уборкой, вы не включили им мультики? Почему вы смотрели новости? У меня есть пару приятельниц с детьми. Насколько я знаю, после появления ребенка, из жизни резко пропадает что-то взрослое, и человек становится заложником телеканала Карусель. — Я не помню, почему так произошло… Конечно, не помнишь. Ты же не видела никакой сюжет и знать не знаешь Корнева. У Эльзы на лбу написано: тревожная мама. Она каждые тридцать секунд оборачивается на детей и выглядит как отличница. Не смотря на блеющий, испуганный вид, она похожа на какую-нибудь профессорскую внучку или учительницу младших классов из такой же династии. Не стала бы она писать никакому зэку, даже в диком отчаянии. А Корнев не стал бы с ней переписываться. Слишком мягкая. Насколько я помню, его типаж — слегка поехавшие алкоголички. — Кто вы по специальности? — продолжаю я. — Филолог, — робко говорит Эльза и тут же меняется в лице. Становится ещё более нервной. — Как пишется выражение «Жду не дождусь»? — я привожу ей цитату из её последнего письма. — Раздельно, — блондинка опускает светлые, разочарованные глаза. — В своих письмах Корневу, вы допускаете много ошибок, — констатирую я, — Иногда очень странно формулируете предложения… — Дети отвлекают. В декрете, к сожалению, деградируешь. — Кто ему пишет от вашего имени, Эльза? — смотрю на неё, не спуская с прицела. — Я вас не понимаю, — она испуганно качает головой, глаза — круглые, как блюдца. — 33 УК РФ, гражданка Куприна, — чеканю я, — Пособничество. А у вас двое маленьких сыновей… Нагло блефую. Не думаю, что её возможно привлечь, да это никому и не надо. Я читала эти письма несколько раз, правда со своим умыслом — на вид ничего подозрительного. Теперь придется сидеть и вычитывать по буквам. У меня нет никаких сомнений: эта мамина маковка не имеет к Корневу никакого отношения. Но раз «она» пишет ему регулярно, а он ей отвечает, в этих письмах должен быть какой-то смысл. — Не глупите, Куприна. Зачем вам это нужно? Хотите остаться крайней? — Я вас не понимаю! — на этот раз говорит уверенно, — Что вы от меня хотите? Может быть я плохой филолог, но не думаю, что это преследуется по закону. Вообще-то, я могу её дожать. Поплачет и расскажет. Но Эльза пришла с детьми, и я не хочу поднимать шум, на который сбегутся любопытные. Поэтому я кошусь на её телефон, лежащий на моем столе, а потом — на Пакета. Громко откашливаюсь и тру нос. Пакет сдержано кивает. Спустя секунду за соседним столом хлопает упавшая кружка холодного чая и поднимается детский писк. Эльза, как зоркая орлица, суетливо разворачивается назад. — Витя! — вскрикивает виновато, и летит к столу Пакета, осматривать залитые листы бумаги и слегка мокрого ребенка. — Это не я, это — дядя! — обижено визжит пацан. — Ай-яй-яй, — цокает Пакет, — Обманывать — нехорошо. Второй малыш залит чуть больше, на черных утепленных штанах расползается широкое мокрое пятно. — В туалете есть сушилка, — спокойно говорю я, — Направо, в конце коридора. — Спасибо, — бегло отвечает Эльза, собирает детей и выскальзывает из кабинета. — Мы сгорим в аду, — Пакетик давится злорадным смехом, поднимается из-за стола и идет к двери — стоять на шухере. Не теряя времени, я хватаю телефон Эльзы. Заблокирован. Набираю её номер, принимаю звонок, сбрасываю вызов — теперь разблокирован. Тут же удаляю звонок из журнала. Бегло щелкаю по экрану. Захожу в приложение оператора сотой связи, подаю заявку на детализацию звонков за последние пол года на свою почту. Включаю камеру на своем телефоне, быстро скролю ленту её вызовов, потом перехожу в сообщения — открываю, листаю, выхожу. Изучать нет времени, я отсмотрю все потом, замедлив видео. Работать как положено и подавать официальные запрос — тоже некогда. Тем более, я ещё не знаю, что накопаю. Следом идут социальные сети. Пакет переминается с ноги на ногу, выглядывая в коридор. — Кстати, папка-то есть! — радостно говорит Кирюха, указывая на мокрые рисунки. И правда, оба парня нарисовали маму, папу и двух мальчишек. Значит, с отцом общаются. Если бы виделись редко — рисовали бы только маму. — Спросил как зовут? — говорю под нос, не отрывая взгляда от экрана. — Рома, — гордо произносит Пакет. — Не Черненко, случайно? — хмыкаю ехидно. — Прикинь? — гогочет Кирилл, — Вот «Пачму́» будет в ахуе! Пачму — это Марина, Ромкина жена. Она уроженка Костромы, но изо всех сил старается эмитировать московский акцент, особенно забавно у неё выходит произносить слово «почему». — Идут, — шепчет Кирилл и несется на свое залитое место. Я быстро возвращаю телефон в прежнее положение, поднимаюсь, и тащусь помогать Пакету вытирать его стол. Ну, Эльза… Посмотрим, кто тебя толкает на грех. * * * — Подпиши, — говорю холодно, выкладывая исписанные листы перед несостоявшимся женихом. На документы приземляется ручка. Возможно, чуть громче, чем должна была. Корнев смотрит на меня так же, как я сегодня смотрела на Эльзу. Сканирует. Не понравилось, что я не полезла с поцелуями и слишком сухо с ним поздоровалась. Я бы вообще не пришла, но истекают трое суток, что дал Болдин. Попробую пропихнуть версию с сокамерниками. Мне нужно время. Особенно сейчас. — Ты что, бухая? — Сергей удивленно вскидывает брови. А ты угадай, Серёженька! Ой, ты же не можешь! Ноги не заплетаются. Язык тоже. Черные очки скрывают слегка окосевший взгляд, а мятная жвачка оттеняет алкогольное амбре. — Нет, — говорю хрипло. — Что случилось? — Корнев изо всех сил пытается разглядеть, что скрывается за очками. — Ничего. Я просто тороплюсь. Подписывай. — Ты из-за посылки? — он прикусывает губу, отводит взгляд в сторону двери, а потом долго и протяжно выдыхает, — Есень, ну… Я же не просил никаких вещей. Ты правда будешь меня ревновать? Ты серьезно считаешь, что мне нужна какая баба? Да не упёрлась мне эта Эльза, я тебе клянусь! Из горла вырывается тихий смех. Не совсем естественный и не совсем трезвый. Теперь Корнев смотрит на меня особенно подозрительно. — Хочешь прикол? — произношу со смешком, — Твоя «Эльза» меня на свидание приглашала. В день, когда мне дали твое дело. — Что? Ты о чем вообще? — морщится Корнев. — Странная вещь — судьба. Такое ощущение, что мне действительно было суждено связаться с кем-то из вашей парочки. Но из двух вариантов, я выбрала себе более тяжелый, — нервная улыбка никак не исчезает. Я хорошо могу рассмотреть, как меняется лицо Корнева: как темнеют его ясные зрачки, напрягаются скулы, как губы сползают в тонкую линию. А вот моих глаз он не видит. И хорошо. Я думала это будет сложно. Зная, что первые эпизоды либо здорово подготовили, либо качественно почистили, думала придется попотеть, вскрывая телефон настоящей Эльзы. Была уверена, что придется мучаться и отрабатывать номера из детализации ее звонков, искать дополнительные сим-карты, запрашивать камеры домофона. Ведь готовиться они умеют, и вряд ли бы стали в открытую ей звонить. Но это они. А не маковка Эльза. Достаточно было посмотреть кому она позвонила в панике, после того, как случайно со мной встретилась, а я забрала её посылку и сообщила, что вызову её на допрос. Тогда она очень испугалась. Когда я вбивала номер в приложение, позволяющее посмотреть как абонент записан в других телефонных книжках, даже не думала, что этот номер есть и у меня. Эльза позвонила Лёхе. Оперу с приятным лицом и застенчивой улыбкой. Который удивляется моей супер способности спать в любом не предназначенном для этого месте. Лёхе, который первый взял в разработку Семёнова, и больше всех сокрушался, когда нам почти ничего не удалось на него собрать. Лёхе, который выехал на его труп, после звонка участкового. Лёхе, который близко дружит с Черненко. И который совершенно случайно участвовал в задержании Корнева. И наверняка будет участвовать в следственных экспериментах. ---------- Глава 18 Глава 18 Сергей Корнев, 1998 год — Пихай, да пихай, тебе говорю! — психует Нинка, пытаясь затолкать мою ногу в тесный уродливый валенок. Еще не вышли, а я уже вспотел. Нинка замотала меня колючим отцовским шарфом в красную клетку с тонкой зеленой полосой, если встречу кого-то во дворе — засмеют. Боится, что надышусь холодным воздухом, а я только победил ангину. Задолбала ангина. Нинка говорит, что если заболею ещё раз — отчекрыжат гланды. Чтобы окончательно меня опозорить, она натягивает на меня свои варежки. Выгляжу как чучело, зато не задувает под рукава. Всё равно не перестану носить эту куртку, она крутая, оранжевая, дорогая, хоть и мала. На спине блестящая полоса, коротая вспыхивает металическим блеском от света фар, на груди — голова гуманоида. Досталась по наследству от Тихомировых с пятого этажа. Жалко они переехали, так, может быть перепало бы что-то ещё. Выходим на улицу и я хапаю свежего кислорода. Он пробивается через запах влажной от моего дыхания шерсти и отцовского одеколона. Хорошо. А то пол вечера продышал гарью от сожженной на плите кастрюли. Мать поставила ужин и задремала, форточку я конечно открыл, но это не помогло, а Нинка, когда вернулась, ещё и наорала, что теперь я опять заболею. По двору крадусь как шпион в свете фонаря. Под ногами трещит снег. Вообще-то погода сегодня теплая, хотелось бы погулять, но Нинка тянет меня к бабушке. Мы идем по аллее, народа — тьма, хочешь, не хочешь — обязательно встретишь кого-нибудь из знакомых. Как назло навстречу катит Федька Смоляков, с маманей. В одной руке несет большой пакет яблок и поменьше — мандаринов, второй — показывает на меня и ухахатывается. У! Гнида! Я бросаю ему колючий взгляд из-под синей шапки и плетусь дальше. Идти минут двадцать - тридцать, хотелось бы зайти в Зимний городок, на ёлку, но Нинка сегодня вся в делах, и вместо того, чтобы дать мне покататься, тащит меня в магазин. Денег сегодня вагон — четыреста рублей. Мы берем куриные ножки, майонез, шпроты, зеленый горошек, мандарины, длинный батон и шесть больших конфетин «Птичье молоко». Нинка хочет купить свежий помидор, но денег не остается. Нинка обаятельная, всё-таки выцыганивает у старого армянина одну штуку с мятым боком и зеленой попкой. Говорит, на бутерброды пойдет. Я весь в предвкушении завтрашнего праздника. Хочу цветной тамагочи, или Йо-йо, но в принципе пойдет сладкий подарок, главное, чтобы внутри помимо вафельных конфет были Пепси и шоколадка «Финт» или сухарики «Бомбастер». А ещё я никогда не пробовал молочный коктейль «Чудо», наши говорят — прикольно. На улице настоящий дурдом, куда не посмотри — очереди, и у магазинов и у ларьков, такое ощущение, что гребут всё подряд. И откуда деньги? Зато красиво: в окнах мигают гирлянды, на пути попадаются здоровенные фигуры из снега. На ДК «Октябрь» смотрю с горьким сожалением. Там поставили огромную ёлку, вокруг каток и деревянные домики-горки. Музыку слышно за пол квартала. Все, кроме меня, в снегу: визжат, катаются и бьются друг в друга. Возле автобусной остановки особенно клевый запах: холод, солярка и свежеиспеченные беляши из ларька. Мы стучим ногами о потрескавшийся фундамент возле двери и поднимаемся по деревянной лестнице на второй этаж. Нинка открывает своим ключом, бабушка почти ничего не слышит, и такое ощущение, что не всё понимает. Но Нинка говорит, слава богу, что не лежачая. В целом, бабушка Рая бодрая, но телек слушает уж очень громко, ещё и всякую муть, а ещё может вычудить: оставить открытой дверь или выйти в мороз в летней одежде. Зато у неё самая вкусная в мире шарлотка. Мы часто здесь ночуем, в основном — когда отец в запое, а в запое он всегда, только запой бывает разным. Если тихо храпит себе — нормально, если тащит к нам в дом всякий сброд — лучше ночевать у бабушки. В этот раз ещё и мама подвела. Вообще, она не сильно пьющая, но если какой-то праздник, Новый год, день рождения или восьмое марта — тоже выпадает из жизни на три-четыре дня. Как и ожидалось, бабушка не заметила, что мы пришли, сидит в кресле и слушает во всю Ивановскую какой-то концерт. Мы выкладываем из пакета продукты. Нинка лезет в холодильник, убеждается, что колбаса, яйца, картошка и банка соленых огурцов стоят на месте, и одобрительно кивает. — Ну что, Серега, — она наклоняется ко мне, — Оливье настрогаешь? — Конечно, настрогаю, — отвечаю важно. — Только, как сваришь овощи — сразу перекрой газовый вентиль. — Да понял, понял, — отмахиваюсь я. — Я часов в девять приду, нарежу бутерброды и поставлю курицу. — Что ж ты такая невезучая, в праздники работать? — вздыхаю я. Нинка работает в ларьке, совсем недавно устроилась. А ещё иногда подменяет сторожиху. Но там какой-то дурдом случился, что-то сперли со склада и хотят повесить на Нинку. Вообще-то, она бойкая, но уж больно молодо выглядит в свои восемнадцать, мы думаем, что её хотят подставить. — Ну всё, Серёга, я побежала, — Нинка шмыгает носом, — Покорми бабушку и помажь горло. — Не буду я мазать! Оно не болит! — тут же взвизгиваю я. — Надо намазать! — настаивает Нинка. — Лучше пристрели меня! — пищу ещё обиженней. Это не лекарство, а какая-то отрава. Мало того, что пока ковыряешь в горле вилкой, обмотанной бинтом, кажется, что сейчас вывернет наизнанку, ещё и мазь жутко противная, похожая на йод. — Не спорь! — гневно цокает Нинка, а потом становится мягче, гладит меня по голове и зачем-то чмокает в лоб, — Спать — в одиннадцать, и не шарахайся. Если что случится — звони Светке, она до меня добежит. — Да что случится-то? — бормочу по-деловому. Нинка поправляет шапку, недолго крутится в коридоре и скрывается за дверью. Я складываю купленные продукты в холодильник, решаю, что гречневую кашу мне не хочется, зато ворую кусок батона и делаю себе бутерброд с майонезом. Все равно он длинный, куда нам столько? От еды бабушка пока отказывается, хочет смотреть концерт. Я сажусь за маленький стол и вырываю из альбома последний лист. Права на ошибку нет. Из фломастеров пишут только коричневый, оранжевый, желтый и черный — самые тупые цвета. В комнате темно, только синий свет телевизора падает на столешницу, я очень осторожно складываю лист вдвое и пытаюсь сообразить что-то вроде открытки. Елка получается коричневой, ствол — желтым, надпись «С Новым 1999 годом!» вообще непонятной, потому что я намешал цвета. Но Нинка любит подобное творчество, думаю, оценит. Подарок для неё у меня тоже имеется, я упер на рынке помаду, какого странного металически-фиолетового цвета. А бабушке мы купили полотенце. Осталось только дождаться завтрашнего дня и вручить. Внутри открытка получается совсем пустой. Долго кручу мозгами, что бы придумать — надпись или ещё один рисунок. Но боюсь, что ещё одна картинка будет просвечивать, поэтому пишу: «С праздником, Нина», и зачем-то добавляю: «Я тебя люблю. Твой брат Сергей» Вышло криво, ещё и слово «праздник» написал без буквы «д». Расстроился. Но никто ничего не заметил, потому что эту открытку я так и не подарил. Как и украденную помаду странного цвета. И даже полотенце бабушке, потому что не знал куда Нинка его спрятала. А ещё мы не пошли на елку и не катались с горки. Я весь вечер ел Оливье с недоваренной картошкой, бутерброды со шпротами и помидором, «Птичье молоко», смотрел с бабушкой концерт и давился обидой, потому что Нинка не пришла. Я думал, она просто решила отмечать с подружками, а меня скинуть, чтобы не мешался, как маленького. Но она вообще больше не пришла. Никогда. ---------- Глава 19 Глава 19 Сергей Корнев Каждый раз, когда Есеня заходит в помещение, воздух в нём меняется. Не знаю, как это объяснить, но я всегда чувствую её раньше, чем вижу. Будто повышается температура и замирают сквозняки, а потом становится душно. Сегодня — особенно. На ней черные очки. Едва уловимый запах спирта царапает нос. Пальцы сжаты, Есеня злится, но старается держаться. Мне передали от неё пакет вещей, но судя по содержимому — это приветик от «Эльзы». Это моя одежда и моя книга, из тех, что я упаковал заранее, чтобы сберечь хоть что-то. Как и при каких обстоятельствах Есеня перехватила посылку — загадка. Но выражение лица — очень холодное, от этого страшно. Я не думаю, что она ревнует меня всерьез. Не должна. По-моему, очевидно: то, что происходит между нами — не просто интрижка под действием разбушевавшихся гормонов. Совпали две детали пазла, которые не подходили ни к одному набору: убийца, который был готов положить свою жизнь ради справедливости, и следователь, с пошатнувшейся психикой, синяками под глазами и прекрасным, хоть и серым лицом, который тоже положил свою жизнь, не смотря на то, что живет не за решеткой. Есеня бросает на стол бумаги, говорит сухо, быстро, будто хочет поскорее закончить. Не поцеловала. Не подходит близко. Из-за очков я не вижу ее глаз, и это страшно меня бесит. — Ты что, бухая? — спрашиваю, хотя и так прекрасно вижу, что сегодня Есеня выпила больше обычного. — Нет, — отвечает с хриплым смешком. — Что случилось? — я пытаюсь поймать фокус, чтобы разглядеть хоть что-то под этими черными стеклами. — Ничего. Я просто тороплюсь. Подписывай, — бросает холодно. — Ты из-за посылки? — устало вздыхаю я, — Есень, ну… Я же не просил никаких вещей. Ты правда будешь меня ревновать? Ты серьезно считаешь, что мне нужна какая-то баба? Да не упёрлась мне эта Эльза, я тебе клянусь! Есеня злобно хмыкает, что ещё больше мне не нравится. — Хочешь прикол? — произносит с нескрываемой иронией и берет паузу. Я по-прежнему не вижу её зрачков, но ощущаю кожей, как она меня сканирует, — Твоя «Эльза» меня на свидание приглашала. В день, когда мне дали твое дело. Твою мать. Пульс подскакивает мгновенно, во рту появляется металлический привкус. Знаю, что выгляжу сейчас как загнанный в ловушку зверь и буквально умоляю себя не дергаться. — Что? Ты о чем вообще? — отвожу взгляд, чтобы не выдать, как меня трясёт. А она стоит. Холодная, сосредоточенная. — Странная вещь — судьба. Такое ощущение, что мне действительно было суждено связаться с кем-то из вашей парочки. Но из двух вариантов, я выбрала себе более тяжелый, — нервно хмыкает Есеня. В груди что-то сводит. Опустим, что пидорас Лёха какого-то хрена приглашал её на свидание. Гораздо больше меня заботит то, чтоона знает. Она копнула чуть глубже, но наверняка ещё не докопала до истины. Дальше будет больно — для всех. В допросной стоит тягучая, плотная тишина. Над головой гудит лампа, она вибрирует в такт пульсации в моих висках. — Подойди, — говорю тихо. Есеня стоит, не двигается, не шевелится и кажется даже не дышит. Просто смотрит. — Иди сюда, — говорю настойчиво, но ровно, но Есеня остается стоять у стола. Какой тонкий способ подчеркнуть моё положение. Я ничего не могу сделать сам: ни подойти, ни потрогать, ни увидеть её, когда захочу. Если Есеня не сделает этого сама — ничего не будет. Я разочаровано опускаю голову и смотрю себе под ноги, чувствую мягкое движение впереди себя, наверное, она прочитала мои мысли. Я приподнимаю глаза и вижу тонкие, бледные пальцы, обхватывающие железные прутья. Встаю, но вплотную к решетке не подхожу, цепляю её одной рукой, вскользь прохожусь по холодным фалангам. — Пожалуйста, сними очки, — говорю глухо. На этот раз — слушается, стягивает их и прикрепляет к вороту своей футболки. Меня гипнотизируют светлые, хмельные зрачки, а я чувствую себя до того паршиво, что хочется материться в голос. Мне стыдно. За то, что пошел на это, за то, что нахожусь здесь. За то, что всё так и останется. За то, что наши немногочисленные встречи будут проходить через решетки, а потом прекратятся. — Послушай меня и не спорь, — говорю негромко, глядя ей в глаза, — Если ты хочешь мне помочь — развали новые эпизоды. Ничего не вышло. А больше никуда не лезь. Я вижу, что Есеня хочет что-то сказать, но я не даю ей этого сделать. — Ты не понимаешь, за что берешься. Ты подставишь людей, которые не заслуживают наказания, — я сглатываю, вглядываюсь в неё ещё пристальнее, — Я знал на что шёл. Это решение не было спонтанным. У меня был выбор — жить обычной жизнью и ничего не предпринимать, или убить и сидеть в тюрьме. И я сделал этот выбор. Я — убийца, Есеня, кого бы тебе не хотелось во мне видеть. Иногда я об этом жалею. В такие моменты берет тоска и хочется рискнуть своей шкурой, чтобы больше здесь не находиться. А потом я вспоминаю для чего это делалось, и мне становится очень стыдно за то, что я себя жалею. Я прошу тебя, не трогай это дело… — Почему ответственность должен нести только ты? — говорит злобно и нервозно, сквозь зубы. — Потому что это моя идея, — чувствую, как неосознанно дергается челюсть, — Эту кашу заварил я, а не «Эльза». И это мои руки в крови, а не «Эльзы»… — Какие, блядь, руки? — вскрикивает Есеня, — Сломанные? С тех пор, как мы перестали часами запираться в камере, она неплохо продвинулась. Буквально за пару дней нашла мне алиби и второе действующее лицо. Но ничего кроме нервного вздоха сожаления это во мне не вызывает. — Он не трогал его, но если ты его подтянешь — он тоже сядет. Хотя, ничего кроме добра мне не сделал. — И сколько вас тогда? — Есеня сверлит меня агрессивным, тревожным взглядом, — Ты один такой долбанутый? Зачем ты всё повесил на себя? Почему в вашем кружке только ты такой совестливый идиот? Хлопнул ты эту мразь — ну и земля ему стекловатой! Кому нужны эти муки совести? Зачем ты так наследил? — Да потому что мне надо было сесть! Ясно тебе? — рычу шепотом, крепко стискивая пальцы Есени, — Не на пятнадцать лет строгача — на пожизненное! У меня была договоренность с твоим Черненко — я беру на себя сразу всё, но с условием, что он договаривается, что я поеду именно в Белый Лебедь! Я всё равно там был, один хер — соучастник. Какая мне разница: два, три или четыре? Пока она смотрит на меня как на сумасшедшего, удивленно вскинув брови, я не могу поверить, что я вообще это говорю, но у меня нет других идей, как притормозить Есеню. — Что ты сейчас хочешь? Чтобы Черненко прижали? Чтобы «Эльзу» хлопнули за сфабрикованные и подброшенные на место преступления улики и раскрутили, для чего они там были нужны? — я продолжаю шипеть, не отрывая взгляда от её рассерженных, упрямых зрачков, — А меня отпиздили до такой степени, чтобы я рассказал следствию, для чего я рвался на пожизненное? — Ты и так можешь рассказать об этом следствию… — Да ты же уже всё поняла! Моя основная цель была там! — я цокаю и прикусываю губу, — Давай, подставь ещё и Аркадича, который не стал поднимать шумиху, опасаясь за свою жопу. Сначала она смотрит на меня очень рассерженно, глаза сверкают, челюсть поджата, а потом веки медленно опускаются вниз. Губы теряют форму, плечи съезжают вниз, пальцы все ещё держатся за прутья, но уже вяло, без силы. Глубокий, дрожащий вдох — и я вновь под её прицелом. — А как же мы? — говорит с явной обидой. — Ну прости! — я стискиваю ее пальцы ещё крепче, — Кто же знал, что так случится! Послушай меня! Мне не вешали чужие убийства. Если ты рассчитываешь доказать мою невиновность — я тебя расстрою. Если люди начнут говорить, станет понятно, что я всё это организовал. Ты сделаешь только хуже, в добавок ко всему пострадают хорошие люди. Действительно хорошие. Которые не заслуживают провести свою жизнь с преступниками, террористами и убийцами. — Повторяю: а как же мы? — её голос сбивается. — Не знаю, — отвечаю едва слышно, отпускаю её руку и делаю шаг назад, — Будем жить моментом. Погуляем по гаражам и лесополосам, в сопровождении опергруппы. Посмотрим друг на друга под запись… — А потом? — вижу, как её немного пьяные глаза становятся влажными, узкая полоса вдоль нижней губы трескается, и на коже появляется свежая сукровица. — Будем жить как жили, — мрачно говорю я, — В любом случае и при любом исходе, я вернусь в Белый Лебедь. В гости тебя не зову. Первые десять лет отсидки длительные свидания не положены. Хотя, ты вроде на короткой ноге с Аркадичем, и имеешь хороший дар убеждения… Чувствую, как она гаснет. Взгляд теряет остроту, становится неподвижным и пустым. Лицо серее обычного. Есеня закусывает щеки, и от этого скулы кажутся ещё резче и жестче. Я не чувствую в ней тепла, только тихую, смертельную, обреченную усталость. — Кого он убил? Этот… — осторожно спрашивает Есеня. — Сестру, — отвечаю сдержано, в сторону, — Единственного человека, который меня любил. Который заботился обо мне… Хлоп. И жизни навсегда разрушены. А он просто жил, как раньше. И даже в тюремных стенах — жил плохо, но жил… — Когда? — произносит еле слышно. — Судя по уголовному делу, примерно десятого января девяносто девятого. Она пропала в новогоднюю ночь. Все эти дни он держал её в подвале своего гаража. А потом убил, расчленил и закопал пакеты в лесу. Останки так и не нашли. Она никогда не будет захоронена, — мне очень сложно говорить об этом без эмоций, но я очень стараюсь, — Его взяли только через пятнадцать лет, и то случайно. — Точно он? — тихо спрашивает Есеня. — Угу. Он оставил на память трофеи. Среди вещей была её заколка и кольцо «Спаси и сохрани» — сглатываю я, — Не спасло и не сохранило… А ещё цветной тамагочи… Я просил его на Новый год… Замолкаю. Делаю ещё один шаг назад. Чувствую, как об решетку бьется стекло — Есеня протягивает мне пятидесятиграммовый пузырек виски, наполненный примерно наполовину. Иногда её алкоголизм приходится к месту. Хлопаю горькую жидкость залпом и даже не морщусь. По гортани разливается горячее тепло, но в горле свербит не из-за этого. Слышу как шуршит бумажная пачка, и в след за алкоголем Есеня передает мне две маленьких подушечки мятной, жевательной резинки. Какое-то время стоим молча, глядя в разные стороны, а потом наши глаза снова встречаются. И в этот раз я жалею, что на ней нет очков, и мне приходится видеть её глаза. — Иди сюда, — говорит мягко. Есеня дожидается, когда я подойду вплотную, двигается мне навстречу и опускает ладони на мою шею. Упираюсь в неё лбом, потом касаюсь губами. Поцелуй выходит медленным и тяжелым. Я чувствую солоноватый привкус её слёз, хотя она не плачет. Вернее, не всхлипывает. Стальная женщина. Внутри горько, хотя мне стало немного легче, потому что я ей рассказал. — Ты поняла меня? — спрашиваю шепотом в её губы. — Поняла, но… — Без «но», хорошо? — я её обрываю. — Хорошо, — шепчет после небольшой паузы, проходится пальцами по моим коротким волосам и опять меня целует. ---------- Глава 20 Глава 20 Есеня — Хорошо? — Хорошо… Абсолютно ничего хорошего. Я не согласна. Так не должно быть. Теперь мне понятно почти всё. И в связи с этим, я не могу просто сидеть и ничего не делать. Допустим, я умалчиваю причастность к делу Лёхи Эльзовны, который по уверению Корнева, точно не причастен к ликвидациям. У меня не поворачивается язык называть это убийствами. Я могу сдать Черненко Болдину и развалить первые два эпизода, отделив их в отдельную серию, в надежде, что будут искать новых мифических преступников. Если я докажу, что третий и четвертый погибшие сами были преступниками, но умолчу о первом и втором, у Сергея останется два железобетонных эпизода, он запросит суд присяжных, а я буду очень просить брата, чтобы он поговорил со своими прокурорами, и Корневу запросили пятнадцать-восемнадцать лет… Четыре из которых он уже отсидел, и теоретически может освободиться досрочно за хорошее поведение. С учетом личностей жертв, благих мотивов и прочих слезливых факторов — шанс есть. Но мне придется сдать своего. Черненко любят в отделе. Меня просто сгнобят. И так многие смотрят на меня косо. А что, если не сдавать Черненко и попытаться пропихнуть версию, что Корнев испытывал такое глубокое чувство вины, что специально оговорил себя, чтобы получить максимальный срок? Тоже хуйня какая-то… Голова скоро взорвется. Мыслей так много, не понимаю, как правильно выстроить работу и за что хвататься. Ошибаться нельзя. Мне определенно нужно собрать доказательства вины всех четырех и параллельно найти останки их жертв. Не только по этим эпизодам, но и по делу сестры Корнева. Можно окончательно прощаться со сном. Но я не могу оставить его в Белом Лебеде. Он сел на пожизненное специально, чтобы убить убийцу своей сестры. Я хочу за него замуж. * * * После бессонной ночи, происходящее вокруг кажется не совсем реальным. Пакет отпаивает меня кофе, и воняет на весь кабинет пирожками с рыбной консервой. Это бодрит. На планерке была ни жива, ни мертва, так что просьба о недельном отпуске за свой счет по состоянию здоровья выглядела очень реалистично. Болдин ворчал, но подписал. Пока я буду отсутствовать, отрабатывать наших липовых сокамерников поручили Хромуле. Он смотрел на меня так, будто готов убить, в итоге до сих пор не вернулся, наверное нервно курит с утратившим доверием Черненко. Не успеваю подумать о них, как слышу в коридоре надвигающиеся голоса и тяжелые шаги. Я роняю голову на стол и прижимаюсь лбом к прохладному дереву. Дверь хлопает. Мужики замолкают. Я поднимаю голову, и окосевшими глазами наблюдаю за тем, как они рассаживаются по своим местам. Смотреть на Черненко особенно тяжело, так и тянет сказать, что он гадкая, подлая сука, и вцепиться ему в морду. — Пришли мне список, что уже сделала, — недовольно произносит Хромуля. — Слушай, Паш, — виновато говорю я, — Забей. Пакетик всё проверит. Будут совпадения — сообщит. Ты только Болдину не говори, что не сам этим занимаешься. Уверена, с Черненко никаких проблем не будет. Он вообще очень деликатно помалкивает в последние дни. — Угу. Спасибо, удружила, — бурчит под нос Хромуля. — Ну что мне сдохнуть? — обижено вскрикиваю я, — Я спать не могу, у меня тахикардия, руки трясутся, бьет паничка! — Лечись, лечись, — произносит так, будто желает мне не выздороветь, а умереть. — Зачем это вообще надо? — Хромуля продолжает возмущаться, — Устроили какую-то херню! Я не понимаю, почему мы не можем списать это на ошибку лаборатории? Потерять эту долбанную ручку, и отправить Корнева назад? — Ага, — Черненко очень воодушевленно машет головой. — Кого ищем-то? А главное — нахера? Да я бы им премию и благодарность выписал, если бы ещё парочку таких Семеновых шлепнули! — Согласен, — кивает Ромка. — Вот и не ищи, — я робко улыбаюсь, — Занимайся своими делами. Пусть пока сидит. Вернусь — продолжу. Хромуля хмыкает, но с облегчением, а потом пускает разговор в привычное русло ругани и жалоб. Голоса мужиков звучат фоном — жёстким и надёжно знакомым. Думаю о том, как поеду в СИЗО, бросаю беглый взгляд на пакет, стоящий на стуле. Ночью мне не спалось, около пяти утра я поднялась, чтобы приготовить картофельное пюре и пожарить кусочки куриного филе в панировке. Боже, храни круглосуточную доставку. Надеюсь, Корнев оценит. Но я повезу ему не только еду и свежее белье. Сегодня я протащу контрабанду: телефон. Корнев сидит с безопасными: политическими и экономическими, камера небольшая, трубок у них скорее всего нет. Я его еле туда засунула. Если бы Сергей оказался в другой камере, возможно у кого-нибудь из местных нашелся бы телефон, и он смог бы звонить мне, но я не хотела лишний раз подвергать его опасности. Перед тем как выйти, переглядываюсь с Пакетом. Оставляю его за старшего: греть уши, разнюхивать и всячески мешаться. Воздух сегодня морозный, а я так и не успела перебраться в куртку теплее, только укуталась в широкий свитер с воротом. Прикуриваю и быстро чеканю по асфальту. Слышу за спиной быстрые шаги, не притормаживаю, но оглядываюсь в пол оборота. За мной идёт Лёха. Кортизол в крови говорит: «Здравствуйте!», брехня про тремор тут же приобретает статус: «подтверждено». — Привет! — он нагоняет меня, смотрит, как всегда, с улыбкой и немного смущенно, — Куда собралась? — В СИЗО, — отвечаю ровно. — О! Я тоже. Подкинешь? Замечаю его цепкий и внимательный взгляд. Интересно, какой у меня? Я знаю, что он причастен. Но знает ли он, что я в курсе. — А где твоя тачка? — говорю без эмоций и дымлю в его сторону. — Колесо пробил. Сегодня на своих двоих, — Лёха растеряно улыбается. — Ладно, — говорю тихо и щелкаю брелком, — Садись. Лёха прыгает на пассажирское сиденье, немного сдвигает кресло, пристегивается. Мне некомфортно находиться с ним в одной машине, но я, с ледяным выражением лица завожу двигатель и выруливаю на дорогу. Чувствую, что он смотрит на меня, стараюсь выглядеть отрешенной. — Ну как там твое дело? — так же спокойно спрашивает Лёха. — Нормально, — я лениво жму плечами. — Разговорился ваш Корнев? — Разговорился… Наш Корнев… В салоне становится слишком напряженно. Аттракцион невообразимого лицемерия. Но я уверенно кручу руль и монотонно смотрю на дорогу перед собой. — И что говорит? — голос Лёхи звучит ниже обычного. — Тайна следствия, Лёш, — отвечаю с ироничным смешком. — М-м-м, — мычит многозначительно, достает из пачки сигарету, но не прикуривает, просто вертит между пальцами. — С девушкой его познакомилась, — хмыкаю я, — Такая милашка. Жалко её… Вот любят бабы вестись на всяких уродов. — Да я её знаю, — нервно цокает Лёха, — Соседка моя. Хорошая девчонка. Звонила мне недавно, консультировалась по одному вопросу… — Как тесен мир! — я поворачиваю на него голову и широко улыбаюсь, гляжу на него немного дольше, чем должна была. Он смотрит на меня настороженно, словно пытается понять, что именно я знаю. В его глазах мелькает короткая вспышка страха, тщательно спрятанная под профессиональной, дежурной усмешкой. — Ну да, — бормочет он, — Тесен... Я киваю и возвращаю взгляд к дороге. На перекрёстке горит красный. Машина плавно останавливается, но я давлю на тормоз сильнее, чем нужно, Лёха дергается вперёд и зло фыркает. Чтобы больше не разговаривать, я тянусь к магнитоле, щелкаю кнопкой, верчу колёсиком громкости до упора. Через секунду из динамиков выстреливает гитарный рифф AC/DC. Звук громкий и грязный, моя хреновая колонка не тянет. Лёха вздрагивает, морщится, как будто его ударило током. Жаль нельзя сделать ещё громче. Я не знаю почему я на него злюсь. Корнев убеждал меня, что Лёха ни при чем, и не сделал ему ничего, кроме добра. Скорее всего, я не могу себя сдержать, потому что хочу сидеть в своей старой, раздолбанной тачке и слушать AC/DC совсем не с ним, а с другим человеком. Все продолжают жить: и Черненко, и Лёха, и барашка - Эльза. Даже я. А где-то, совсем рядом, среди темных, серых стен, пропахших плесенью, жизнь остановилась. * * * Касаюсь ладонями заросшего лица, мягко скольжу языком по горячим губам. Сегодня поцелуи со вкусом чеснока, но Корнев был жутко доволен, что впервые за долгое время ест настоящую домашнюю еду. Уверена, это было намного хуже бургеров или солянки с гренками, но он уверял меня в обратном. Металл между нами всё такой же холодный и шероховатый, наручники лязгают о трубу, Корнев пытается притянуть меня ближе, подозреваю, что скоро на моих щеках появятся синяки или вмятины. — Только спрячь телефон нормально, — шепчу я. — Угу, — мурлычет Сергей, не отрываясь от моих губ. — Тебя проконсультировать по этому вопросу? — Не надо, — он растягивается в кривой усмешке, и снова меня чмокает. — Меня не будет чуть больше недели, — я все-таки отодвигаюсь от решетки, заглядываю ему в глаза, — Пиши мне. — Чем будешь заниматься? — спрашивает подозрительно и глядит на меня в упор, зацепившись пальцами за мой свитер. — Мне нужно удалить кисту. Срочно, — я виновато вскидываю брови и прикусываю губу, — Врач говорит, ждать больше нельзя. Мне не стыдно ему врать. У всех свои недостатки. Он — каратель, я — врушка. — Болит? — произносит заботливо. — Нет, — мягко отвечаю я, — Но давай я не буду посвящать тебя в эти подробности… — У тебя есть кто-то, кто о тебе позаботится? — говорит Сергей. Я просто киваю. Быстро и взволнованно. Глажу его по голове. Эта фраза снова наворотила в моей груди какой-то переполох, хотя ничего сверхъестественного он мне не сказал. Я снова наклоняюсь ближе, касаюсь его губ, потом — слегка солоноватой кожи щеки, скулы, виска, и возвращаюсь к губам. Мягкий поцелуй сменяется быстрым и очень горячим. В свитере жарко. Я чувствую, как между нами дрожит металл, как натягиваются мышцы на его руках — он рвётся ко мне, но наручники слишком сильно его сковывают. Целую его глубже. Корнев тяжело дышит, будто пытается втянуть меня вместе с воздухом. Я скольжу пальцами вниз, прохожусь по его груди, мышцам живота, и ползу ещё ниже. Мягкая хватка ловит его возбуждение. Корнев шипит и пытается выкрутиться, но далеко ему не уйти — он пристегнут. Но он старается. В какой-то момент моя попытка тюремного соблазнения и его борьба — перерастают в тихий хохот по разные стороны решетки. Сергей заглядывает мне через плечо, смотрит на дверь и поджимает губы. — Как я пойду обратно? — смеется Корнев. — Немного веселее, чем шёл сюда, — я тоже смеюсь, ловлю на себе яркий, искрящийся взгляд. — Я уверен, такого СИЗО еще не видело, — он пододвигается ко мне ближе, ржет в мои губы и перестает бороться, — Какая же ты у меня ебанутая, Есеня. — И это я ещё трезвая! — гордо заявляю я, и чувствую как его ладонь отпускает мою руку и тянется к резинке моих спортивных серых штанов. — А я говорил тебе, что я тебя люблю? — Корнев отодвигает голову и щурится, внимательно в меня всматриваясь. — Нет, — хитро улыбаюсь я, — Ещё не говорил. — Люблю. — Буду иметь ввиду, — я крепче впиваюсь в него пальцами, — А я тебе говорила, что я тебя люблю? — Не-а, — он качает головой. — Люблю, — иронично вздыхаю я. — Я тоже буду иметь это ввиду, — он накрывает мои губы поцелуем, и горячо становится вообще везде. ---------- Глава 21 Глава 21 Есеня Трасса почти пустая. Асфальт чёрный, мокрый, блестит под фарами, как свежий гудрон. Дворники лениво смахивают первые снежинки — плотные, колючие, будто кто-то швыряет горстями соли в стекло. Музыка давно не играет, от басов до сих пор гудит в висках. Голова болит и пульсирует, словно кто-то изнутри бьёт ложкой по стеклянной банке. Тишина давит сильнее, чем шум. Слышен только ровный гул шин и редкое щёлканье поворотника, когда я обгоняю фуры. Пальцы мёрзнут на руле. Печка дует еле-еле, слегка тёплый воздух пахнет старой пылью. Пью кофе из термокружки, которую я не мыла примерно тысячу лет. На стенках коричневый налёт и запах горечи и металла. Уверена, если бы Корнев её увидел, обязательно бы её выкинул. Но я к ней привыкла. Сегодня день рождения деда, а я опять пропускаю, но никто не удивлен. Наверное, когда я сказала Сергею, что обо мне есть кому позаботиться — я соврала. У нас нормальная семья, но мы воспитанны так, что личные интересы всегда стоят важнее семейных. Привычки и здоровый эгоизм передаются из поколения в поколение. Мама, не смотря на довольно крепкое здоровье и кучу свободного времени, никогда не станет посвящать себя внукам. Она занята своей оранжереей. Брат запросто пропустит стандартную сходку из-за встречи с товарищами. Дед до сих пор деловой. Любит мотаться с лекциями по универам. Всех всё устраивает. Мой звонок с поздравлениями был принят как должное. Я не стала говорить куда еду. Я и сама не знаю куда. Я могу отработать только два эпизода. Торжок и деревню Камыши. Личность пропавшей девочки из Торжка, которую в свое время помогал искать Корнев, мне известна. В крошечной деревушке пропала всего одна, и то, судя по всему нашлась, спустя несколько лет её родители заявили, что она им звонила и дело о поиске прекратили. Но я проверю. Что сделали остальные два жмурика — загадка тысячелетия. Корнев молчит, а география такова, что искать их жертв — как иголку в стоге сена. Это может быть кто угодно и когда угодно. Мое неофициальное расследование связывает мне руки примерно как наручники Корнева. Торжок встречает меня слякотью и холодным, косым ветром с дождем. Город дышит вечерней усталостью, люди тянутся с работы домой. Рассматриваю угрюмые лица на перекрестках и мечтаю поскорее выпить. Вбиваю в навигаторе адрес Королевых, которые значатся в заявлении о пропажи девочки Кристины, и понимаю, что придется ехать на самую окраину, в другом конце города. Чем ближе приближаюсь к месту, тем яснее понимаю, что это идеальная локация для пропажи. Дома старые, низкие, запущенные. Улицы темные, плохо освещены. Ни одного крупного супермаркета. Не так далеко от Москвы, а выглядит как другое государство. В столице в каждом подъезде есть умный домофон, который круглосуточно ведет запись, камеры натыканы на каждом углу, работает система распознавания лиц. Здесь очень сложно пропасть бесследно. Обязательно найдется последняя точка видео фиксации или хотя бы данные биллинга. Можно проследить какие машины ехали по маршруту, какие трубки бились рядом. Здесь же — полный провал, темень и мрак. Если не наделать шума, могут утащить в любой подъезд, любой подвал или чердак, и в тот же вечер вывезут в один из ближайших лесов. Искать будет не так просто, особенно, если пропавший, так же, как и Кристина Королева, вышел на улицу без телефона. Паркую машину у одной из трехэтажек, которые выглядят живыми только за счет горящих окон. Дом низкий и кривой, обрушившаяся штукатурка обнажает серую дранку, местами проступают чёрные подтеки влаги. С одной стороны погнута крыша, вода скапливается в ендовах и капает вниз, оставляя на земле темные пятна. Справа — ржавые гаражи, слева — мигающий фонарь, похожий на больной глаз, он хаотично моргает, отбрасывая на стены пятна тусклого жёлтого света. Двор тесный, забит мусором. Сломанный велосипед, пластиковое ведро, пустая банка из-под краски. Я глушу двигатель, прикуриваю и тишина становится гуще. Даю себе пару минут, допиваю последние глотки холодного кофе и выбираюсь из машины. Поднимаюсь на второй этаж, в подъезде нет света и пахнет кошачьей мочой. Подсвечиваю себе телефоном, стучу в дверь с цифрой шесть. Несчастливое число. В квартире раздаются глухие, шаркающие шаги, а следом распахивается дверь. Даже не спросили: «кто?». Передо мной стоит женщина лет сорока, кутается в старую, серую шаль, на ногах — шерстяные носки и красные тапочки на толстой резиновой подошве. — Есения Веллер, следственный комитет, — я распахиваю перед ней корочку и тут же убираю ее в куртку, — Я могу задать вам несколько вопросов? Женщина молча кивает. На лице ни волнения, ни паники — холодный, равнодушный штиль. Она сдает назад, запуская меня внутрь, я хлопаю за собой дверью, прохожу в тесный коридор и двигаюсь за ней следом. Кухня похожа на камеру. Стены и потолок давят, грязные, засаленые обои навивают тоску. Я опускаюсь на стул у старого стола, на котором лежит скромная вязанная салфетка, с пожелтевшими от времени краями. Стол скрипит, когда я кладу на него блокнот и упираюсь в него локтями. На стене висит календарь с видом на собор — там от руки подчеркнута дата, и я отмечаю её в уме. — Мы поднимаем старые дела, — я прерываю молчание, — Хотела бы уточнить некоторые данные по поводу пропажи вашей дочери Кристины. Ещё один спокойный кивок и женщина поворачивается к чайнику, с тонкой струящейся полосой пара. Молча наблюдаю за тем, как передо мной приземляется кружка, в отличии от моей — чистая, но старая, со сбитым краем и маленькой трещиной в ручке. Потом женщина опускается на стул напротив меня и складывает ладони в теплые складки шали. В квартире действительно холодно, от батареи идёт едва уловимое тепло и тут же рассеивается в воздухе. — Я знакома с деталями вашего дела, — говорю собрано, — Но хотела бы уточнить, не появились ли какие-нибудь новости, о которых вы не сообщили следствию? — Нет, — коротко отвечает она. — Вы подозреваете кого-нибудь? — спрашиваю вкрадчиво, но она только качает головой. — Никого я не подозреваю… Её потухший взгляд говорит о том, что она давно смирилась. Восемь лет прошло. Я видела, что сначала она писала во все инстанции и дергала всех, кого только можно. А потом обращений становилось все меньше. Мне тяжело смотреть на неё, тем более я даже не знаю, что от неё хочу. Сейчас я должна попросить посмотреть вещи Кристины, а это ещё тяжелее. Обычно родители сооружают алтарь и годами ничего не трогают в детских спальнях. Они выглядят так, будто ребенок только от туда вышел, только энергетика внутри совсем другая: тяжелая, безжизненная, полная слёз. — У вас наверняка должны быть предположения, что произошло, — говорю аккуратно. Как правило, родительское сердце верит в чудеса. Они готовы поверить в кражу ребенка бездетными людьми, побег, потерю памяти, во что угодно — только не смерть. В своей практике я слышала такие фантастические версии, что становилось дико больно. Она молчит ещё минуту, смотрит на меня глубоко и скорбно, потом тянется к своей чашке. — Я рассчитывала, что о том, что произошло мне ответит следствие, — говорит со злобной иронией. — Я здесь как раз для того, чтобы вам помочь, — произношу уверено. — Вы планируете ещё раз опросить людей, прочесать лес, а потом долго и упорно давить на то, что я сделала это сама? — хмыкает Королева. Господи. К сожалению, такое бывает. Очень часто к пропаже детей причастны их родители, которые пытаются инсценировать похищение и нагло врут, пуская следствие по ложному следу. — Вовсе нет, я знаю, что вы не причастны к пропаже Кристины, — я опускаю глаза и отпиваю горячий, обжигающий чай, — Хотела показать вам несколько фотографий. Я достаю из кармана телефон, захожу в галерею и разворачиваю экран к лицу Королевой. Смахиваю пальцем фотографию Лёхи из социальной сети, следом за ним идёт фотография Корнева. Наблюдаю за её реакцией. — Вам знакомы эти люди? — Второй, — отвечает спокойно, — Сергей. Волонтер. Помогал в организации поискового отряда. Хороший парень. — Когда вы видели его в последний раз? — Кто бы помнил. Дни одинаковые, как в чистилище, — бросает в сторону и натягивает шаль ниже. Чувствую, как у меня сводит живот. Мне всегда тяжело дается разговор с родственниками пропавших, не всегда удается делать это профессионально. Переодически хочется сделать передышку, перед тем, как перейти к следующей части. — Извините, я могу воспользоваться вашим туалетом? Ещё один равнодушный кивок, и я поднимаюсь из-за стола. Бреду в коридор, нащупываю за поясом свою маленькую бутылку. Замечаю, что комната в квартире всего одна. Вместо того, чтобы завернуть к уборной, останавливаюсь на пороге. Заглядываю. В глаза сразу бросается стандартный антураж, присущий одинокой женщине. Пусто, как у меня. Ни одной детской вещи, открытки, мягкой игрушки, куклы или яркой книги. О том, что у гражданки Королевой есть дочь говорит лишь одна вещь — портрет за стеклом массивного шкафа. С черным уголком. По спине и рукам тут же бегут мурашки. Тело не найдено, а она уже ее похоронила. Запираюсь в ванной и залпом глушу допинг, нависаю над раковиной, умываюсь холодной водой с легким запахом болотной тины. Смотрю на свое отражение в маленьком зеркале. Не могу отвести взгляда от своих пустых зрачков. Где-то глубоко уже пробирается это поганое чувство, оно царапает под ложечкой и отправляет в голову тревожную мысль, но я гоню её от себя. Я не хочу, чтобы так было. Я не хочу жить в таком мире. Мне казалось, что я живу для того, чтобы бороться со злом, но я не борюсь с ним. Я просто каждый день с ним сталкиваюсь, а оно существует само по себе. Его нельзя контролировать и уничтожить. У меня осталась самая важная вещь, ради которой я сюда ехала. Я хотела найти связь между девочкой и погибшим Агаповым. Если бы мама подкинула мне хоть какую-нибудь информацию, мне было бы гораздо легче искать и собирать доказательства его вины. Я возвращаюсь в кухню. Снова беру в руки телефон и поворачиваю его к Королевой. На экране горит портрет Агапова, погибшего от тридцати ударов ножом. Но на этом снимке он ещё жив и здоров. Вижу, как её лицо в ту же секунду дергается в брезгливой гримасе, губа вздрагивает спазмом, брови слегка сдвигаются, стискивается челюсть, а пальцы, сжимающие шаль, почти пробивает судорога. — Вам знаком этот человек? — говорю хрипло. Я уже знаю, что знаком. — Нет, — отвечает холодно, сквозь зубы. — Посмотрите внимательнее, — говорю для проформы, — Возможно, он тоже участвовал в поисках, или живет где-то неподалеку. — Впервые вижу… — Хорошо, — я блокирую экран, возвращаю телефон на место. Наши взгляды пересекаются, подозрительные и тревожные. Смотрю на неё не моргая, и не понимаю, как вести себя дальше. Моя проблема теперь кажется ещё серьезнее. И, к сожалению, нет времени набухаться. — Я загляну к вам на днях, — я ещё раз окидываю взглядом кухню. — Как вы говорите вас зовут? — спрашивает Королева. — Есеня. — Есеня, — она вздыхает, — Не нужно ко мне приходить. Я только смирилась и научилась с этим жить. Я не хочу переживать это ещё раз. Кристина все равно не найдется. — Почему вы так думаете? — Я — мать, я чувствую, — глухо говорит она. Я тоже много, что чувствую. Например то, что Корнев рассказал Королевой, кто похитил её дочь. И скорее всего, дал понять, что этот человек теперь точно никому не навредит. Но она не даст никаких показаний, потому что не верит в работу полиции. ---------- Глава 22 Глава 22 Есеня Сон рвётся, как тонкая плёнка. Подрываюсь от стука в стекло, дыхание сбивается, сердце колотится где-то между лопаток. В темноте вижу силуэт, наклонившийся к окну. Стекло затянуто инеем, сквозь него виден только мутный контур лица. Кто-то стучит снова — глухо и настойчиво. Я рывком выпрямляюсь в кресле, рука уже на кобуре. Холодный металл под пальцами возвращает в реальность. Фары встречных машин пробегают по темной фигуре. Мужик средних лет, в тёплой куртке, на лицо наброшен капюшон. Приоткрываю окно на пару сантиметров. — Что? — гаркаю недовольно. Голос ещё не отошел от сна. — Да ничего, — он снова наклоняется, чтобы перекричать ветер. — Я просто проезжал. Увидел, что вы стоите на обочине с выключенными фарами. Думал, может, помощь нужна. — Всё нормально, спасибо, — коротко киваю, не отпуская кобуру. Он смотрит на меня пару секунд и собирается уходить, но снова возвращает корпус к моей тачке. — Тут место нехорошее. Грузовики ночью носятся, да и народ бывает всякий. Лучше дотяните до заправки. Километров пять отсюда. Я киваю и благодарно машу ему рукой, мужик отходит к своему старому внедорожнику. Красные габариты мигают в темноте, потом растворяются в снежной пыли. Вообще-то, я так и планировала, но почувствовала, что меня совсем вырубает. Тянусь к бутылке воды. Жадно глотаю прохладную жидкость. Наощупь ищу на приборной панели свой телефон. Двадцать минут второго. На экране горит непрочитанное сообщение с незнакомого номера. Кликаю по нему пальцем. «Пришли сиськи» Сначала несколько раз моргаю, пытаясь сообразить что происходит. Потом до меня доходит, что это номер Корнева, который я купила нелегально, а себе зарегистрировала второй — такой же паленый, виртуальный. Из груди вырывается звонкий смешок. Потрясающая шутка. Я оставила ему кнопочный телефон, с черно-белым экраном, настолько древний, что он даже не в курсе, что раньше существовала такая вещь, как ММС. Бегло печатаю ответ. Есеня: ( . )( . ) Не знаю, когда он прочитает. Писал около часа назад. Телефон вибрирует в руке. Корнев: (*о*) Есеня: Устраивает? Не слишком большие? Корнев: Вполне себе. Когда операция? Есеня: Завтра. Корнев: Не волнуйся, все будет хорошо. Есеня: Я не волнуюсь. Корнев: Я по тебе соскучился… Есеня: И я по тебе. Пожалуйста, если тебя будут допрашивать, веди себя хорошо и побольше болтай. Я переживаю, что пока меня нет, тебя переведут из свидетелей в подозреваемые, и наша лавочка закроется. Без видеозаписи свидетеля допрашивать можно, подозреваемого — нет. Корнев: Слушаюсь, гражданин следователь! Есеня: И сразу удаляй переписку. Корнев: Ну кого ты учишь, зай? Есеня: Кто? Какая я тебе зая? От возмущения давлюсь слюной и громко кашляю. На глаза наворачиваются слёзы, никак не могу продышаться, пока телефон снова сигналит в моей руке. Господи, какой же нелепой могла бы быть такая смерть. Корнев: А как тебя называть? Любимая? Не слишком оскорбительно? Есеня: Есеня. Но «любимая» тоже хорошо звучит. А как мне называть тебя? Корнев: Лютый. Кирпич. Кент. Бродяга. Есеня: Я смотрю, ты в хорошем настроении. Я смеюсь в кромешной темноте. Одна. В машине. На трассе. Корнев: Просто немного нервничаю. Напиши мне, как все пройдет. Вот теперь мне немного стыдно. Похоже, Корнев и правда поверил в мои сказки. Вздыхаю и прикусываю щеки. Ну, прости… Кто же знал, что все так выйдет. Я не настроена жить моментом и гулять по гаражам в сопровождении опергруппы. Тем более, сегодня я посмотрела на те самые гаражи. Не особо романтичное место. Есеня: Обязательно. Ложись, тебе рано вставать. Заваривать чифирь и отжиматься. Корнев: Дура :-) Кстати, я его никогда не пробовал. Есеня: Вот мы и нашли тебе занятие. Потом расскажешь. Меня вырубает. Целую. Люблю. Корнев: И я тебя. Пока внутри меня щемящее горячее тепло смешивается с чувством вины, решаю отвлечь себя от мыслей и наконец-то перекусить. Дорога будет неблизкой. Достаю из бардачка шоколадку и орешки в пакетике. Мешаю сладкое с соленым — получается такое же буйство вкусов, как и чувств. С Королевой более-менее понятно. Так как по этому эпизоду на Корнева вообще ничего нет, кроме сломанной руки и признательных показаний, все-таки попробую вариант самооговора. Второй эпизод такой же сомнительный. Плюс в том, что следствию нужно доказать вину, а никаких доказательств я тут не вижу. В отличии от случая в Камышах, в которые я направляюсь. Глухая, вымирающая деревня. Убит гражданин Кравченко. Безработный, пьющий, замкнутый. Зарублен топором в своем же доме. По официальной версии следствия и Корнева: в очередном из своих путешествий он познакомился с Кравченко, поехал к нему домой, распивал с ним алкогольные напитки, поругался и убил. Тело нашли не сразу, только когда из дома пошел запах. Доказательств полный комплект: орудие убийства с «пальчиками» осталось на месте, отпечатки на рюмках и бутылках, ДНК на посуде, и бьется трубка. По моей версии: Корнев не мог убить Кравченко. Тем более топором, со спины. Мне не нравится экспертиза и угол вхождения лезвия. Корнев значительно выше ростом, топор должен был бить сверху, под другим углом. Но кого это интересует, когда на месте преступления есть оружие убийства с отпечатками? А сам Корнев радостно рассказывает, как все это произошло, мысленно отправляясь в Белый Лебедь мстить за сестру. Встречаю рассвет у старого дорожного, ещё советского указателя — «Камыши». Заворачиваю на проселочную дорогу по грязной колее. Небо ещё не определилось, серое оно или розовое, воздух неподвижен. Машина катится по ямам и выбоинам. Деревня будто вымерла, но не до конца: где-то вдалеке скрипит калитка, глухо хлопает железный лист на крыше. У одного из домов стоит старенькая баня, из трубы тонко вьётся дым — кто-то ещё живёт. В каждом перекошенном окне — отражение другой эпохи: занавеска, кукла без головы, ржавая кастрюля. Где-то протяжно мычит корова, за моей машиной плетется молодой пёс с худым брюхом. Дом Кравченко последний на улице, у самого леса. Крыша просела, на деревянных стенах облезла зеленая краска, от крыльца остались три гнилые ступени. Слева — сарай, дверь которого держится на одной петле. За ним — поле, переходящее в тёмную стену деревьев. Глушу двигатель, выбираюсь наружу, разминаю шею и тело и иду в сторону дома. Под ногами хлюпает грязь. Я обхожу постройку, всматриваюсь в окна. Внутри темно. Через трещину в стекле можно разглядеть мебель и валяющиеся на полу тряпки. Дверь в дом не заперта. Я толкаю её плечом, петли жалобно ноют. В нос бьёт запах гнили, плесени и сырости. Я включаю фонарик. Луч скользит по стенам, цепляется за вещи: у двери старые валенки, облупленный таз с ветошью, ведро без ручки. В углу что-то шуршит. Я дергаюсь, когда из него вылетает жирная крыса и быстро скрывается под кроватью. Выдыхаю, иду дальше. Стол у окна, на нём посуда, на полу битые стекла. На клеенчатой скатерти кольца от стаканов и засохшие крошки. На стене — пожелтевший календарь с голой женщиной. Пол неровный, скрипит. У тумбочки куча мусора — скомканные газеты, обломок табурета. Луч фонарика ловит еще одно серое тельце, которое юрко проскальзывает под шкаф. За ним ещё одно. Я прислушиваюсь — в тишине слышно, как они шуршат где-то под половицами. Это единственный звук, кроме моего взволнованного дыхания. В соседней комнате кровать с продавленным матрасом, подушка без наволочки, на полу кружка с запёкшимся налётом. Возвращаюсь в кухню. У печи в полу виднеется квадратный люк. Невысокий, но заметный. Деревянная крышка, тёмная от влаги. Тяну её вверх, под новый скрип, лицо тут же обдает влажным, зловонным холодом. Фонарь выхватывает тонкие, металлические ступени. Спускаюсь осторожно, чувствуя, как запах земли и гнили усиливается. Потолок низкий, пол утопает в слежавшейся грязи. В углу полка из неструганых досок, на ней ящики, стеклянные банки, проросшая, гнилая картошка. Мыши и здесь, я вижу как мелькают тени и слышится лёгкий шорох и писк. Подхожу ближе. Провожу фонариком по полке, медленно, сверху вниз. Дышится очень тяжело, стараюсь задерживать дыхание. В самом конце стеллажа, между гнилым картофелем и куском гнилой тряпки — несколько длинных, светлых волосков. Слишком длинных, чтобы принадлежать животному. Зацепились за торец доски. Отрываю один, аккуратно отправляю его в прозрачный кармашек картхолдера. Остальные — пусть остаются здесь. Так же осторожно выбираюсь назад. Воздух становится чище с каждым вдохом, но в лёгких всё ещё стоит затхлость погреба. Делаю пару шагов к двери и выдыхаю. На улице пахнет поздней осенью. Спокойной и тихой. От резкого перепада немного кружится голова. Я прислоняюсь к стене дома, накидываю капюшон, вдыхаю глубже. На краю двора стоит яблоня. Полусухая, заросшая, ветви туго переплетены. На ней висят редкие яблоки — поздний сорт, зелёно-жёлтые, плотные, с тёмными точками на боках. Подхожу ближе, выбираю одно — повыше, с пятном ржавчины. Тянусь, срываю. Хруст ветки звучит особенно звонко, ладонь холодит. Выхожу из калитки, медленно бреду к своей машине, рассматривая спокойный, безмятежный рассвет. Облокачиваюсь поясницей на капот и вгрызаюсь зубами в яблоко. Сок мгновенно брызжет на губы — кислый и терпкий. Жую, глядя на просыпающееся небо. Я тоже хочу яблоневый сад. Если у меня получится вытащить Корнева — уйду из профессии, чтобы жить, не видя этого дерьма. Посажу целое поле яблонь, буду гнать сидр и разрешу Корневу называть меня заей. ---------- Глава 23 Глава 23 Есеня Дом семьи Шуйко стоит в стороне от остальных. Изба старая, косая, с провалившимися наличниками, из под грязно-красной краски проступает седое дерево. У крыльца — груда мокрых дров, ржавая лопата, ведро с чёрной водой, в которой плавает какой-то гигантский жук. Я отпускаю ладони с забора, спрыгиваю вниз. Еще раз смотрю на закрытую калитку, возвращаюсь к машине и несколько раз сигналю. Дверь отворяется с тяжёлым скрипом, и в проёме появляется женщина — плотная, широкоплечая, в выцветшем халате и надетой поверх него старой телогрейке. На ногах бурки, перетянутые верёвкой, волосы собраны в тугой пучок, из которого выбились пряди, серые, как пепел. Лицо круглое, красное, но глаза живые, внимательные и настороженные. Она смотрит на меня без удивления, будто ждала. — К кому? — спрашивает она хрипло, но без враждебности. — Следственный комитет, — привычным жестом демонстрирую ей свою корочку. Она идёт мне открывать, запускает внутрь. Я захожу во двор, и в меня тут же врезается хаотичная груда кошек: две или три взрослые и штук десять маленьких, разных цветов и размеров. — Вот ведь! Одолели! — сокрушается женщина. Она пропускает меня первой, распихивает кошек буркой и хлопает дверью. — По какому вопросу? — басит мне в спину, не дожидаясь пока мы куда-нибудь присядем. Мне нужно видеть ее глаза, поэтому отвечаю не сразу, сначала останавливаюсь возле кухонного стола, потом оборачиваюсь. Я обещала себе в этот раз подходить к делу с более холодной головой. — Шуйко Дарья Дмитриевна здесь проживает? — спрашиваю спокойно. — Ну, здесь, проживала, — женщина растирает руки о края халата, скидывает с себя телогрейку и вешает её на спинку стула. — Как я могу с ней поговорить? — А по какому вопросу? — она щурится. — Вы писали заявление о её пропаже, позже сообщили, что Дарья нашлась, вас просили подъехать вместе с ней и дать объяснительную. Но вы этого не сделали. — Она здесь больше не проживает, — хмыкает Шуйко, — Куда давать-то? — Дарья может написать его по новому месту жительства, — тут же нахожусь я, — Продиктуйте мне её телефон, я свяжусь с ней сама. — Нету у меня, — бегло говорит женщина, — Не общаемся. Уехала она. — Куда? — Не знаю. Сказала замуж вышла, ребенка родила… — Брехня! — тут же давлю я. От этой матери идёт совершенно другая энергетика, злая и колючая, так что могу себе позволить. — В базах нет записей, что Дарья выходила замуж или рожала детей. Вообще-то, это чистой воды пиздеж, естественно эту информацию я не проверяла, но держусь уверенно. — В заявлении вы писали, что у Дарьи не было причины убегать из дома, она была слишком легко одета и не взяла с собой личные вещи или деньги. — И что? — нагло говорит женщина, глядя мне прямо в глаза, — А потом позвонила и сказала, что с ней все хорошо, чтобы её не искали. — Не вспомните когда? — Не вспомню, — она цокает. — Зато я вспомню. Через неделю после того, как убили вашего соседа Кравченко. Громкое событие для такой маленькой деревушки, не правда ли? Как тут забыть? При упоминании Кравченко тут же меняется. Красное лицо становится ещё красней, рот схлопывается в тонкую полосу, брови злобно морщатся. Я считываю каждое микродвижение ее мимики и прихожу в ещё больший ужас. — От меня вы что хотите? — хмыкает Шуйко, — Вы — полиция, вы и ищите! — Так мы ищем! — возмущаюсь я. — Ахахахаха! — из неё вырывается какой-то очень громкий, гортанный и очень пугающий хохот, — Знаю я, как вы ищете! Совершеннолетняя? Совершеннолетняя! Паспорт с собой? С собой! Сбежала из глуши навстречу новой жизни! — Не обобщайте, если у вас здесь никому ничего не надо — это ещё ни о чем не говорит! — хмурюсь я. — Да все вы одинаковые! — гаркает Шуйко. — Поэтому будем звонить Сергею Корневу? — я сверлю её свирепым взглядом, — Пусть приедет и разберется не по закону, а по справедливости? — Не знаю, кто такой, — Шуйко отводит от меня грозный взгляд. Но я вижу, что она прекрасно знает, кто он такой. — Очень известный в узких кругах филантроп! — рычу я, — За тебя сидит, мамаша! Хоть бы шерстяных носков ему навязала и отправила. Или чиркнула письмо… Неудобно как-то получается… — Чего? — очень показушно вскрикивает женщина. — За здравие стоит? — я киваю головой на небольшой трельяж. В рамке фотография совсем молодой девчонки со светлыми волосами. Рядом в рюмке стоит незаженная церковная свеча. — А как же! — Шуйко смотрит на меня, как на врага народа, кажется, вот-вот бросится. — Не стыдно? — я отвечаю ей тем же взглядом, — Твоя же дочь. Даже могилы нормальной не будет, а тебе — лишь бы под следствие не попасть. — Что несешь, соплячка? — Шуйко становится совсем пунцовой и раздувается в размерах в несколько раз. — Это ты Кравченко убила! — уверенно говорю я и пячусь, — Много ударов. Со спины. Под шумок сообщила, что дочь нашлась, чтобы у тебя мотива не было. Может быть и связали бы, но там уже Корнев нашелся. — А ты докажи! — шипит Шуйко. А что мне доказывать? Все ясно, как белый день. Ещё до того, как я вошла в дом. У крыльца, около стопки влажных дров, рядом с ведром с жуком, стоит новенький топор. Современный. Дорогой, туристический. Ставлю руку — походный топор Корнева, для поисковых экспедиций. А её старый, деревенский лежит в вещдоках. — Ну сколько тебе дадут? — смотрю на неё, скорбно сводя брови, — Пять-семь лет женской колонии? А может и оправдают, если ты запросишь присяжных. Там все взрослые люди, у всех дети… А Корнев из-за вас никогда не выйдет… Ты понимаешь, нет? У человека больше нет жизни, и уже не будет. Неужели настолько страшно взять на себя свою ответственность? Молчит, дуется, думает о чем-то. — У меня сын инвалид, — Шуйко говорит медленнее и спокойнее, — В больнице сейчас, на реабилитации. Кто за ним будет смотреть? — Ну почему же ты просто не сдала Кравченко полиции? — возмущено причитаю я, — Как ты могла? А если это не он? — Не смогла, — она быстро мотает головой, — Он это, он! Времени много уже прошло, а он встретился мне, остановился, посмотрел… Знаешь… Как зверь… — её голос срывается, — Улыбнулся злорадно. Люди так не улыбаются. Как дьявол. С насмешкой над моим горем. Спросил, не нашлась ли Даша. А глаза — прямо горели. Лицо противное, сальное. Я все места не могла себе найти, представляла, что моя Дашка чувствовала, как страшно ей было, больно. Рыдала, а потом дождалась темна, и … В голове что-то противно пищит, чувствую, как с каждой секундой в ней расползается мутное, вязкое пятно. Осознание. Которое невозможно принять. — А Корнев откуда взялся? — я прикладываю руку к губам, вздыхаю, отвожу взгляд к окну. — Сама позвонила. Не знала кому звонить. Он же приезжал Дашку искать, звонил потом, интересовался новостями. Неравнодушный такой, много со мной разговаривал. С ним ещё друг был, полицейский. Я хотела сдаться. А они приехали, и … Пожалел он меня что ли… Ваньку пожалел. Он же маленький ещё, восемь лет... Из меня вырывается горький, обреченный всхлип. Я присаживаюсь на старый, узкий диван, прикрываю лицо руками. Мне очень её жалко, как и её маленького Ваньку, не смотря на то, что мы только что друг на друга орали. Я прекрасно понимаю ее чувства, которые с годами не притупляются. Мои чувства с самого начала подсказывали мне, что судя по травмам — мотивы глубоко личные, даже у неравнодушного мстителя таких быть не может. Даже если это не Корнев, а Лёха или кто-то вроде него. После разговора с Королёвой я была уверена, что она принимала участие в ликвидации, но я думала, что Корнев ей помогал. Заманивал, держал… А теперь я сомневаюсь, присутствовал ли он при этом процессе, или ему просто позвонила убитая горем женщина в панике, как единственному человеку, который был неравнодушен к её беде. А они с Лёхой просто помогли замести следы. До меня только сейчас доходит смысл происходящего. Чтобы вытащить Корнева, мне нужно переложить ответственность на других людей. Было бы замечательно, если бы виновными оказались Лёха, Черненко или Хромуля. Да кто угодно! Только не убитые горем родители, которые и так одной ногой в аду. Я видела только двоих, и пока не знаю, что происходит в остальных семьях. Есть ли там ещё дети, есть ли отцы? Куда они отправятся, если задержат мать? Чувствую, что кислорода в легких так мало, будто кто-то сжал грудь ремнем, и глубоко хватаю ртом воздух. Горло сжимает судорогой. Слезы крупными горошинами текут мне в ладони. Пытаюсь вдохнуть, но получается какой-то короткий всхлип, похожий на сиплый, лающий кашель. Пальцы дрожат, в глазах темнеет. В груди что-то скручивается, словно что-то вцепилось в меня изнутри и тянет вниз. — Девка, ты чего… — голос Шуйко доносится над ухом. Такой же нервный и взвинченный, но сейчас мне не до неё. Ничего. Я не понимаю, что мне делать. Как я ему помогу? Как я посажу всех этих людей? Воздуха совсем нет. Кажется, я сейчас задохнусь от злости, жалости и этой безысходной, тупой усталости, что застряла где-то между рёбер. Мир вокруг плывёт. Мелькают образы: топор, фотография девчонки, свеча в рюмке, красное лицо Шуйко, Корнев за решёткой, его взгляд, и все фразы которые он мне говорил, когда просил ничего не ворошить. Крики, опознания, следственные эксперименты, очные ставки, первый поцелуй через решетку, признания в любви, красные тапочки Королёвой, руки ошпаренные маслом над сковородой с кусочками курицы, последний поцелуй через другую решетку, запахи еды и сырости, гудящая лампа. Колени вибрируют и трясутся, я опираюсь ладонями в шершавую поверхность дивана и оседаю на пол. Я не чувствую тела — только дрожь. Воздух сжимается в ком, который невозможно проглотить. Легкие не слушаются. Вдох короткий и прерывистый, выдох как звонкий стон. Плечи ходят ходуном, горло режет изнутри. Я не плачу — я разрываюсь. Слезы льются без звука, горячие, солёные, будто сквозь кожу, до самого мяса. Из груди вырываются какие-то обрывки дыхания, всхлипы, звуки, которые нельзя описать словами. Это не крик — это сдавленное, беспомощное хрипение, когда тело не выдерживает того, что не может выразить. — Эй, что с тобой? — говорит Шуйко, теперь совсем тихо, как будто боится меня тронуть. Рядом со мной скрипит половица. — Не могу больше, не могу… — бормочу я. Я втягиваю голову в плечи, закрываю лицо руками. А перед глазами всё ещё плывут образы. ---------- Глава 24 Глава 24 Сергей Корнев Однажды я напишу мемуары. Уверен, книга разлетится как горячие пирожки. Начало будет душещипательным: бедное детство, пьющие родители, раннее взросление, потеря сестры, а вместе с ней — и любви. Большой, искренней, безусловной. Безусловная любовь — штука редкая. Не зря она дается нам только с самыми близкими. Всё остальное — имитация тепла на фоне холода, комфорт и желание избавиться от одиночества. Люди приходят, уходят, кто-то задерживается, но никто не остаётся навсегда. Школьные друзья, армейские товарищи, девушки, которые кажутся любовью всей жизни — проходят рядом короткий путь и растворяются в чертогах памяти. Одни воспоминания оседают с теплом, другие — хотелось бы стереть навечно. Середина книги была бы скучной. Окончание школы, армия, переезд в Москву. Только звучит динамично, на деле — совершенно одинаковые дни в целях выживания. А потом в моей жизни появилась большая любовь, и это совсем не про Ирину Степанову, за которой я уехал. Поиски. Я случайно увидел в интернете объявление о том, что набирается группа для поиска пропавшего человека на открытой местности. Как сейчас помню, старая бабушка потерялась в лесу. Внутри сразу что-то щелкнуло. Как яркая вспышка. Воспоминания ударили обухом: ты ждешь, ждешь, ждешь, волнуешься, маешься от отвратительного чувства неизвестности и бессилия, а ничего не происходит. Вокруг продолжает кипеть жизнь, тебе вроде даже сочувствуют, но проходят мимо, с грустным вздохом и потупленным взглядом. Мир для всех остается таким же, но не для тебя. Бабушка нашлась живой и невредимой. Удача пьянила. Но радость была недолгой. Ежедневно в России пропадают сотни человек. Было бы желание помогать — работа всегда найдется. И я втянулся. Подсаживаешься, как на иглу, чувство эйфории от счастливого спасения сменяется раздирающей нутро ломкой, когда находится тело. Винишь себя, думаешь, что не успел. Хочется работать быстрее, слаженней, четче. Нет сна, личная жизнь накрывается медным тазом, потому что тебя не заботят бытовые проблемы, а о романтике ты вообще больше не думаешь. Жизнь на износ — быстро отработать смену и думать, думать, думать. Гадать, предполагать. Ехать. Моя проблема в том, что я не мог переключаться, пропускал пропажи через себя, был на связи с родственниками. Старался поддержать, приободрить, утешить. Хотелось вселить в них надежду, которая теплилась в моей душе много лет, до тех пор пока не взяли убийцу Нины. Тогда внутри всё окончательно потухло, и моя жизнь плавно перекочевала из статуса «живу для себя» в «существую, чтобы делать мир чуточку лучше». Когда я впервые увидел Есеню, не поверил своим глазам. Женщина на грани, которая тоже не может остановиться. Думаю, если бы не случившееся, со временем я сошел бы с ума или спился. Невозможно жить от эпизода к эпизоду и видеть, что они множатся в геометрической прогрессии. Найти удается не всех и не всегда. Хороших исходов всегда меньше. А горя вокруг тебя становится всё больше, чувство несправедливости въедается в кожу. Обычная жизнь в перерывах между пропажами — кажется вечером воскресенья перед тяжелой трудовой неделей. Друзья куда-то деваются, круг общения формируется из тех, кто причастен к теме. С Лёхой нашли друг друга совершенно случайно. Он только устроился, был совсем зеленым, но полным энтузиазма. Ему сразу досталось дело о пропаже мужика — вышел из дома и как в воду канул. Вещи, телефон и документы оставил в квартире, камеры «довели» его до угла, а дальше — дорога и слепая зона. Нужно отрабатывать парки, посадки, коллекторы, стройки. Лёха подъехал к координационной группе. Я заебывал его вопросами, он заебывал вопросами меня, было ощущение, что он так волнуется, что не понимает за что хвататься, а время идёт. Мужика нашли повешенным. Вечером забухали. Обменялись номерами. Спустя время я позвонил ему, просил помочь с одним мутным делом. Была у меня одна женщина. Вцепилась в меня, как клещ. Начало стандартное — пропала дочь: заявление в полицию и поиск. Нашлась, живая. Но домой не пришла — позвонила. Мать отзывает заявление, но не успокаивается, говорит, по телефону дочь невменяемая, где находится объяснить не может, но говорит, что с ней все хорошо. Мать уверяет, что дочь очень хорошая, порядочная девушка, скрипачка, учится на врача, к загулам не склонна. Снова идёт в полицию, чтобы её нашли и вернули домой, дочери звонят прямо при ней, та отвечает, что у неё все зашибись и она счастлива. Отшили. Тогда она попросила помочь меня. А как я помогу? Позвонил Лёхе и попросил отследить её трубку, чтобы съездить по адресу и посмотреть, что происходит. Он предложил поехать вместе. Поехали, посмотрели, охуели. Нас встретил бомжатник с какими-то узбеками и полностью раздетая скрипачка в совершенно невменяемом состоянии, явно чем-то опоенная. Забрали, отвезли домой, к маме. Они не стали писать заявление, не хотели шумихи, позора и разбирательств. Лёха развел руками — не его территория и своих дел выше крыши, но внутри у обоих кипело говно. Потому что этим узбекам ничего за это не было. Мы стали больше общаться, обменивались историями, я рассказывал ему о своих потеряшках, он — о своих преступниках. Иногда выезжал со мной на поиски, если был выходной, отпуск или просто не далеко. Ни как сотрудник, как штатский. В работу местных никогда не лез, но так как мы общались с родителями и родственниками — подмечал некоторые факты. Я часто выслушивал жалобы от потерпевших, им казалось, что работа ведется неправильно, долго, плохо. Их не интересовало, что в полиции работают такие же люди, у которых есть обед, выходные, отпуска и больничные. А ещё стойкий выработанный иммунитет к чужому горю. Однажды я видел, как группа приехала на труп деда - грибника. Мы вызвали. Они стояли в сторонке, курили, что-то обсуждали и негромко смеялись. Совершенно не со зла, просто у них такая работа, выполнят — и поедут дальше, жить свою жизнь. А всего в паре метров убивался сын. Когда он заметил их светский ржач — кинулся драться. Ему хорошо вломили, но оформлять нападение на сотрудников не стали. Понимают. А мне не понятно, как лучше: абстрагироваться или влезть по самые гланды, как я? Если бы мою книгу прочитала Есеня, уверен, она была бы немного разочарована развязкой. Думаю, она нафантазировала себе больше экшена и шпионских штучек, с элементами аферы. Или вообразила меня крутым убийцей-карателем, уничтожающим маньяков. На деле я просто крупно обосрался. Дело Кристины Королевой было сложным. Есть такие пропажи, которым будто суждено навсегда остаться нераскрытыми. А я знаю, как убивает эта неизвестность. Никто ничего не видел и не слышал, камер — нет, темные, глухие дворы. Прочесана территория, обследованы люки, коллекторы, отсмотрены подвалы и чердаки, заброшенные здания, вскрыты гаражи, осушены ручьи и неглубокие реки. А человека нет, как будто никогда и не было. Мама Кристины как-то особенно запала мне в душу. У неё были такие глаза, будто она не ждёт чуда, всё осознает, но не может принять. Поиски были длинными. Несколько недель после пропажи, и следующей весной, когда наступает сезон «подснежников». Именно на этих поисках я увидел Агапова. Он терся с остальными волонтерами, приехавшими ещё раз прочесать лес. Я не могу это объяснить, но когда я увидел его — меня будто дернуло током, я смотрел на него, хмурился и думал: «ну это же ты!» Без доказательств, без улик, на одной голой интуиции. Мне не понравился его волчий взгляд, не понравились его руки. Я всю дорогу странно на него косился, потом нашел его в карточке регистрации, попросил Лёху его пробить. Мужик чистый, семейный, живет на другом конце Торжка. Спросил маму Кристины — никогда не видела. Поиски не увенчались успехом, я занялся другими делами. С Королёвой продолжали оставаться на связи, думаю, ей просто хотелось с кем-то говорить, делиться своими предположениями. Она любила подолгу рассказывать про детство Кристины, про её успехи, про поход в первый класс, сокрушаться, что так и не разрешила завести ей собаку. Потом мы выдвигали очередные версии, обсуждали их, и Королёва продолжала долбить ими следствие. Шло время. Однажды она заговорила об Агапове сама. Сказала, что несколько раз встречала его на улице, он странно дергался, отводил глаза и спешил удалиться. Я говорил, что возможно, людям некомфортно смотреть в лицо человеческому горю, но в груди прямо зудело, от того, что я чувствовал, что с этим Агаповым что-то не так. А потом у нас состоялась новая неожиданная встреча. Мы с Лехой ехали в Торжок совершенно по-другому поводу. Пропала бабушка с деменцией, я — на больничном с травмой, Лёха в отпуске — решили прокатиться. На подъезде к городу — отбой, нашлась живая, но замерзшая. Вздохнули, обрадовались и подумали, что можно заскочить к Королёвой, узнать как у неё дела. Просидели около часа, попили чай и собирались ехать домой. Сели в тачку, тронулись, но на выезде из двора притормозили, пропуская проезжающую машину. За рулем сидел Агапов, как только увидел меня — морду мгновенно перекосило, задергался, заглох, а потом сорвался с места с пробуксовкой. Тут на меня странно посмотрел уже Лёха, и молча завернул к гаражам, из которых выехал Агапов. На земле лежал совсем свежий, тонкий снег, длинная полоса от протекторов тянулась к одной из ржавых железок. Мы вышли, осмотрелись, переглянулись ещё раз. Из-под невысокого стального гаража выбивалась толстая заливка бетона. Я не вспомнил, был ли залит фундамент в прошлый раз, но заливать пол в такой крошечной засыпушке — максимально странно и дорого. Да и зачем? Судя по габаритам — машина туда не встанет, только если велосипед, холодильник и прочий хлам. И я совершил ошибку. Позвонил Королёвой, спросил вскрывались ли именно эти гаражи-сараи, справа от её дома. Она сказала — частично, только те, чьих владельцев нашли, покрутились с газоанализатором, и стали отрабатывать другие места, хотя она говорила, что Кристина могла пойти в ту сторону, потому что недалеко от этого места родились котята. Королёва спросила, зачем мне это. Я ответил, что видел как из этих гаражей выехал Агапов и отправил её звонить следователю: сообщить эту информацию, чтобы её проверили. Но никакому следователю она не позвонила. Она снова позвонила мне. Чуть больше чем через час, мы с Лёхой ехали по трассе. Назад мы неслись как ужаленные. Десять вечера, город ещё не спит, а мы стоим над трупом с тридцатью ударами ножом, рядом со смеющейся в истерике женщиной. Мы даже не разговаривали, смотрели как валит снег, покрывает кровавую землю густым одеялом и скрывает следы наших ног. До сих пор не понимаю зачем я это сделал, но я подошел и начертил перчаткой крест на его лбу. В голове до сих пор звучит мой голос: «Минус один», сказанный с облегчением. За все раскрытые и нераскрытые дела, к которым я косвенно прикасался. У нас даже не было никаких сомнений — сдавать Королёву мы не собирались. По биллингу - она дома, нож мы увезли и выбросили. Тогда не было никак планов на то, что эти крестики со временем вырастут в целую серию. Второй крестик был Лёхин. Есеня очень здорово меня с ним поймала, я не мог описать его, потому что не видел, а Лёха говорит, что с ним реально вышло фатально, потому что он не нарисованный, а случайно выбитый мужской печаткой. Когда он выехал на труп и увидел, отметил про себя: «Минус два», ещё не зная, кого убили. Он хороший опер, и довольно быстро установил и личность жертвы и личность убийцы. Но в дело снова вмешалась жалость. У погибшего в парке Сорокина нашлись очень неоднозначные и очень отвратительные детские видео в компе. Переписки — рай для педофила. Он знакомился с детьми под видом ровесников, обсуждал компьютерные игры и аниме, приглашал на встречи. Никого не убивал, но запугивал до смерти, дети не решались рассказать об этом даже родителям. А один решился. Папа создал страничку и сам написал Сорокину, обработал, дождался, когда тот пригласит его на встречу и забил насмерть. Лёхе было сложно. Помню его терзания по этому поводу. За это дело ему светила бы звездочка. А кому от этого будет лучше? Сорокин уже сдох, лучшего наказания для него не придумать, а отец мальчика сядет. Пришлось играть роль тупого опера. Следователем по делу был Черненко, который выдавил из себя только: «Хуёво…», получил втык от Болдина за висяк и набухался вместе с нами. Потом наступили какие-то особенно тяжелые времена для нас обоих. У меня жесть по всем фронтам и ни одного поиска с удачным исходом, у Лёхи — мужик убивший жену и троих детей. Меня торкнула сильная депрессия, я стал много рефлексировать, смотрел на свою жизнь и люто её ненавидел. Ни жены, ни детей, ни нормальных отношений с родителями, в душе дыра и никакого чувства покоя. Каждый день думал о том, как сложилась бы моя жизнь, если бы в тот злосчастный Новый год, Нинка не пошла бы на работу. Как бы сложилась жизнь людей, если бы на их пути не встретилось абсолютное зло и не забрало бы у них самое дорогое. Я четко осознавал, что не могу так жить, но не могу остановиться. Не могу простить, не могу смириться. В душе только боль и ненависть, разочарование в этом мире и вселенская необратимая несправедливость. Шуйко всплыла как по заказу. Честно говоря, я не сильно выделял её из остальных родителей, но когда она позвонила мне, чтобы сдаться и рассказала, что она вычислила Кравченко по взгляду, я проникся к ней уважением. Минус три. Когда ехали, планировали закопать его где-нибудь в лесу, никто бы и искать не стал. Но я увидел, как изменились глаза Шуйко. Ей стало легче. Она убила тварь, которая разрушила её жизнь, выглядела сумасшедшей, но какой-то свободной. И я понял, что я тоже так хочу. Я тоже хочу убить и успокоиться. Хотя бы одного. Того, кто забрал у молодой девушки жизнь, а у маленького ребенка — детство, дочь родителей, бабушкину внучку. Просто хорошего человека. Лёха был категорически против, но это моя жизнь, и я сам должен ей распоряжаться. Я дал себе несколько дней, чтобы подумать. В мертвой деревне мертвого Кравченко быстро бы не хватились. Я лежал, смотрел в потолок и размышлял над тем, что моя комната не сильно отличается от камеры, разве что можно не ходить раком, а свободная жизнь совсем не свободная, я не пользуюсь её благами, я не вижу в ней ни кайфа, ни смысла. В Камыши вернулся уже один, как следует наследил и поехал обратно. Лёха воспринял моё решение с трауром, сказал, что я абсолютно ебанутый, а мне стало немного спокойнее. Хотя бы от того, что не посадят ни Шуйко, ни Королёву. Мы снова забухали, чтобы как-то подбодрить его, сказал, что как только шлепну убийцу Нины, можно возвращаться назад. Хмельная фантазия подкидывала идеи, в прикол я надрал своих волос, наляпаял отпечатков пальцев грязными руками после селедки, бухой Лёха клялся, что сохранит их правильно, чтобы они остались читаемыми. Я не думал об этом всерьез, а вышло так, что потом и правда пригодилось. На утро собрался, упаковал вещи, постригся и принялся ждать, когда меня арестуют. Но меня ждал сюрприз. Арестовывать меня никто не торопился. Полиция выехала на Кравченко, опросила женщин, бабок, похлопала глазами над следами протекторов неизвестной машины у дома — и на этом всё. Хотя у меня был зарегистрирован новый номер телефона — на моё имя, чтобы не терять их времени, я точно проехался под камерами на трассе, не скучивая номеров. Шли дни — ничего не происходило. Лёха говорил, что это знак, и мне надо быстренько рвануть заграницу, а я психовал ещё больше. Потому что совершено убийство, а преступник на свободе. В какой-то момент мне показалось, что у меня скоро поедет крыша и я выйду на улицу бороться с преступностью лично, показалось, что меня и правда было бы безопаснее изолировать от общества. А делать этого так никто и не собирался. Назад дороги уже не было, отпечатки все равно рано или поздно всплывут в базе, Лёха с тяжелым сердцем согласился принять меня подозреваемым на первой же мокрухе, чтобы я не мучался в ожидании. И — о чудо! Бытовуха, женщина убила сожителя за то, что тот развратил ее дочь. «Минус четыре!» — счастливо приговаривал я, радостно рисуя свой последний крестик. Вообще-то вешать на меня ещё и это не планировалось, я рассчитывал только на Королёву и Шуйко, но и эту дамочку тоже стало жалко, девчонке всего одиннадцать лет. Черненко был в курсе, сказал, что мы отмороженные, но накинул на меня висяк из парка, до кучи, уж больно похожи эпизоды. Мысль о том, что я был не в себе, и мне следовало сначала полежать в клинике неврозов, а потом принимать такие решения пришла мне значительно позже. А тогда я был полностью спокоен и совершенно ничего не боялся. Мне казалось, в моей жизни появилась цель. В своих экспедициях я был полностью разочарован, я просто ждал, когда окажусь в Белом Лебеде. Я понимал, что это будет не просто: заключенные не собираются за просмотром фильмов или на прогулках. Обстоятельства должны были совпасть так, что меня должны либо переводить из камеры в камеру, пока я не окажусь с убийцей Нины, либо ждать, когда мы пересечемся на работе. С первым вариантом рисковать я не стал — велик риск загреметь в одиночку, второй — занял много времени. Но я тренировал в себе терпение. Жрал помои, качался, ходил из стороны в сторону и просто ждал, когда передо мной окажется человек с нужной фамилией на нашивке. Когда это случилось — я даже не поверил своим глазам. Вот этот? Дряхлый, хлюпкий, беззубый? Он забрал мою Нину? Я даже не успел испытать вспышки ярости, потому что слишком сильно растерялся. Возможность устроить потасовку и так крайне мала, я просто подлетел к нему и несколько раз сильно ударил в голову, но нужных эмоций не испытал. Не было ни эйфории, ни облегчения, ни той сумасшедшей радости, что я видел в глазах Королёвой и Шуйко. Думал, не вышло. Но на следующий день меня очень сильно тряхнули и сказали, что теперь на моем счету значится еще один человек. А облегчение так и не пришло. Вот тогда меня и накрыла волна осознания происходящего. Цели больше нет, как и выхода из моей клетки. Я пережил все этапы принятия и смирения, подумал, что вероятнее всего заслужил это. Ведь если бы не я — Королёва не стала бы убийцей, Шуйко бы сдалась и возможно уже отсидела, а так я подкинул в её шкаф грязный скелет, который будет преследовать её целую вечность. Еще и повязал с собой Лёху. Принятие сменялось периодической депрессией, я находился в эпицентре зла и не мог из него выбраться. Тогда и пришла идея рискнуть. Получится сбежать — хорошо, пристрелят — да и хер с ним. Но на моем пути появилась Есеня. Девушка, как две капли воды похожая на меня четырехлетней давности: желание остановить ход жизни, сканирующий, голодный взгляд, перегар, и куча яростной энергии, которая разрушает её саму. Мне кажется, я с первого взгляда понял, что моя любовь к ней будет безусловной. И если бы я и правда писал мемуары, я бы не стал упоминать её ни в одной главе, потому что хороших глав в этой истории не было. Но я бы написал о ней в посвящении. ---------- Глава 25 Глава 25 Есеня Сижу за столом, подпирая зареванное лицо рукой. Передо мной мутный гранёный стакан, в котором плещется остаток самогона, резкий запах перебивает всё — даже запах старого дома. Глотка горит, щеки пылают, как у Шуйко. Она сидит напротив, согнувшись, вытирает остатки слёз. Такая же пьяная в стельку, как и я. На столе — разгром. Кусок сала на газете, тарелка с нарезанным чёрным хлебом, три варёных картошки с солью, банка с солёными огурцами, миска с маринованными опятами и единственная вилка с пожелтевшей пластиковой ручкой — для закуски. Об ноги переодически трутся коты, особо наглый спит на моих коленях. Обоюдный рёв прекратился, теперь — просто сидим. — Напишешь? — глухо спрашиваю я, опираясь локтем об стол. — Не знаю, — шепчет Татьяна и медленно качает головой. — Ну я прошу тебя! — я вцепляюсь пальцами в её руку, — Ради своей дочери! Дело снова откроют, её найдут. Он же не мог её вывезти. Где-то в лесу. Ты сама никогда не найдешь… — Не знаю, не знаю… — снова шепчет Шуйко. — Я обещаю тебе, что я не оставлю твоего Ваньку, — я давлю пальцами ещё сильнее, голос гудит под градусом алкоголя и истерики, — Мы найдем ему специальный интернат, где ему будут оказывать помощь. Не детский дом, нормальный. Там врачи, реабилитация… Это лучше, чем деревня. Я помогу тебе, когда ты выйдешь… Она так и качает головой, растирая лицо ладонью. — Тебе не дадут много, Таня. Ты напишешь явку, у тебя ребенок-инвалид, можно попробовать запросить отсрочку исполнения наказания… Из моих глаз снова катятся слёзы. В пьяном состоянии ситуация торкает ещё глубже. — Пожалей его, как он тебя пожалел. Ну что ты потеряешь? Несколько лет, в этой глуши, где каждый день — одинаковый? — Я думаю только о сыне, — всхлипывает Татьяна. — Я клянусь тебе: он будет в порядке. Хочешь, я сама оформлю над ним опеку? — Да я тебя в первый раз вижу! — нервно хмыкает Шуйко, — По-моему, ты психическая. И пьешь, как лошадь! — Ты тоже! — вздрагиваю и размазываю по лицу сопли. Опускаюсь корпус, прижимаюсь лбом к её широкой руке ниже локтя, снова трясусь. Чувствую её ладонь на своей голове. Следующий всхлип выходит громким и синхронным. — Это меня сразу заберут? — взволнованно спрашивает Татьяна. — Да, — честно отвечаю я. — Я хочу к Ваньке съездить, — раздается над ухом, — Он же только уехал, не сообразит ничего… — Съезди, — шепчу я. — Отпустишь? — говорит, слегка заплетаясь. — Я тебя не держу, Тань. Куда тебе бежать-то? — произношу обреченно, — Я не смогу тебя сдать. И понимаю, почему Корнев не хочет. Ты не представляешь как у меня болит душа… — Любишь его что ли? — Да, — всхлипываю я. — Ты думаешь, ему это поможет? — Я уже вообще ничего не знаю. Но твоё дело самое важное, Таня. Если в первых случаях Корнев не засветился, то здесь он хорошо постарался, чтобы его привлекли… — Хороший мужик, — шепчет Шуйко. — Угу, — шмыгаю я. Неделю спустя Утренняя планерка проходит в штатном режиме. Сижу, откинувшись на стуле, слушаю монотонный гул голосов и смотрю под стол. У Пакетика новые шнурки на кедах, салатовые. Яркое пятно в серых буднях. Пустой взгляд переодически цепляет уставшие, хмурые лица моих коллег, зато Болдин очень активен и заряжен на продуктивную работу. Он громко называет моё имя, и я выпадаю из меланхоличной задумчивости. — Что там у вас по Корневу? Всех проверили? — деловито спрашивает он. — Да, — безэмоционально отвечаю я, — Совпадений пока нет. — Да и хуй с ним, хватит сиськи мять! — Болдин машет рукой, — Скажи, чтобы написал, что с Семеновым был знаком и бывал у него дома, ещё до задержания. По второму, где пальцы невнятные — пусть отпишется, что знать его не знает. И давай бери Тактарова — его на взятке взяли. У тебя там работы: вагон и маленькая тележка. — В смысле? — морщусь я. — Повторная экспертиза без тебя пришла. Самоубийства стопроцентные. Куда нам эти Корневские ручки-крестики засунуть? В задницу? Напиши: провели проверку, состав преступления — отсутствует. Ещё не хватало сидеть, гадать и ерунду какую-то расследовать! С одной стороны эти слова дают облегчение, с другой — нагоняют новую тоску. Я сдержано киваю и мысленно считаю дни, которые займет бумажная волокита. После всех отписок, Корнева придется отправить назад. Мне нужно успеть, чтобы не катать его по этапу просто так. Шуйко не верит мне на слово, хочет удостовериться, что её Ваньку и правда устроят в специальный реабилитационный центр. Потом обещала сдаться. Остается верить на слово ей. Есть ощущение, что я не имею права давить на неё. Я ничего не буду говорить Корневу. Я не знаю как он отреагирует. Обрадуется и получит надежду, которая может не оправдаться или рассердится и попытается саботировать моё расследование. Наши регулярные встречи закончены, у меня больше нет повода к нему приходить, поэтому сегодняшнее свидание хотелось бы сделать особенным. Моя сумка гораздо больше обычной, из толстого кожаного шоппера торчит угол выпирающего ноутбука и целая связка проводов. Всех, которые только удалось собрать. Длинной саблей выглядывает штатив, сверху — черный тряпичный чехол с видеокамерой. На входе вижу Михайлова и внутри себя улыбаюсь, но внешне — сдержана, или скорее — недовольна. — Что-то ты долго, — говорит с улыбкой, а я лишь стискиваю губы в раздраженной гримасе. — День — так себе, ношусь как белка, — говорю вскользь, пыхтя от тяжести, в одной руке — сумка, во второй — папка с бумагами, — Корнева привели уже? — Ага, ждёт, — отвечает Палкан. — Отстегни-ка мне его, — произношу невозмутимо, — И камеру не запирайте, у нас сегодня намечается тесный контакт! — Чего это? — Михайлов удивленно на меня таращится. — Полиграф! — говорю колко, киваю на сумку, а потом закатываю глаза, стараясь изобразить максимальное пренебрежение. — А ты умеешь что ли? — щурится Палкан. — Ага! — цокаю крайне иронично, пододвигаюсь к нему ближе, сбавляю голос на пару тонов и интригующе, но крайне брезгливо бормочу под нос, — Щербаков на больничный ушёл, всех перекинули на Ануфриева. Тот распизделся, что у него своей работы навалом. Болдину в лицо — да, да, Александр Иванович, а меня в коридоре отхуесосил… Глаза Палкана загораются ярким блеском. Он большой любитель кулуарных разговоров. Проверить — никак, такие вопросы обсуждаются исключительно за спиной. По старой доброй традиции. А ему в дежурке всегда скучно. — Болдин орёт — надо срочно, Ануфриев залупился и записал на вторник. Говорит, кому горит — езжайте к МВДшникам, делайте там. А мне же заняться больше нечем! Сами они не поедут, а мне пыжика со дня на день назад отправлять,— с каждым произнесенным словом уровень моей язвительности ползет вверх, — Это я его сейчас подключу. Зачитаю вопросы. И отправлю Щербакову, чтобы он расшифровал. С таким лицом, будто это мне больше всех надо и эту херню придумала я! Последнюю фразу мурчу особенно ехидно. — Дебилы, блядь — бросает Палкан шепотом, в сторону, но даже его усы сияют от подаренного ему удовольствия. Я не знаю всплывет ли это когда-нибудь. Специально или случайно. Честно говоря, я в такой ситуации, что мне уже всё равно. — Может, в соседнюю его перевести, под камеру? — Я и так писать буду, — я ещё раз киваю головой на сумку, забитую техникой, — Сейчас ещё водить его туда-сюда. Жрать хочу — не могу. Быстрее бы закончить. — Тебе кого-нибудь дать? — Ты че, прикалываешься? — хмыкаю обиженно. — Ну вдруг щупать полезет… — игриво произносит Михайлов. — Ой, пусть уже хоть кто-нибудь щупать полезет, а?! — саркастично кривлюсь. — Ну ладно, — спокойно мычит Палкан, не подозревая, что становится моим соучастником в организации свидания без оков и свидетелей. Мне кажется, что в прошлый раз, когда Сергею освобождали руки и открывали его маленькую клетку, я нервничала не так сильно. Я раскладываю на столе свой ноутбук с проводами, делая вид, что меня совершенно не трогает происходящее в метре от меня. На деле — руки трясутся и не с первого раза попадают в розетку, пока Корнева отстегивает сотрудник с романтичной фамилией Котеночкин. Стараюсь не поднимать глаз, шуршу документами. Слышу как за спиной закрывается дверь, и только тогда на него смотрю. Грудь тут же сводит приступом дикой, тупой тоски и щенячьей, преданной нежности. Подозреваю, что моё лицо выглядит взволнованно-грустным, а вот Корнев смотрит на меня мягко, с теплой улыбкой. И глаза все такие же ясные, несмотря на небольшую ссадину под бровью. Всё-таки с кем-то подрался. — Снова твой дар убеждения? — говорит он и поднимается с табурета. — Угу, — отвечаю немного задумчиво. — Будем смотреть фильм? — смеется Корнев, глядя на ноутбук, медленно выбирается наружу, но замирает на пороге клетки. — Почти, — вздыхаю я, — У нас воображаемый полиграф. Сегодня я побуду твоим экспертом… — И напишешь заключение? — Да… Экспертиза покажет, что маньяк Корнев не заслуживает сурового наказания и освобождается в зале суда. Тыщ… — я стучу эфемерным молотком правосудия. Всего четыре шага и меня касаются его руки, нос упирается в его ключицу, я прижимаюсь к нему всем телом. Крепко, запредельно близко. Как же непривычно не упираться в сталь. Как непривычно, когда тебя обнимают двумя руками. И как, оказывается, мало надо для счастья. Я расслабляюсь. Впервые за долгое время. Моя жизнь и так — сплошной стресс, но последняя неделя показала, что раньше было ещё терпимо. Тяжело, когда болит душа за других, когда болит за своих — просто невыносимо. Моё упадническое настроение задает тон встрече. В Белом Лебеде мы бы уже во всю целовались, а теперь просто стоим, едва уловимо раскачиваясь на месте, я медленно дышу в его шею и касаюсь губами кожи. — Что случилось? — тихо спрашивает Корнев. — Дело закрыто. Тебе надо подписать бумаги… — М-м-м, — сдержано мычит Сергей, но я отчетливо почувствовала как дернулась его грудная клетка. Я съезжаю ниже, упираюсь в него лбом, слышу как в меня отдает вибрация от биения его сердца. — И когда меня отправят назад? — говорит отрешенно. — Пока не знаю… Не на этой неделе… — Ты поэтому такая бледная? — Корнев проводит ладонью по моему затылку, — Или твоя реабилитация проходит не так гладко, как ты говоришь? — Пустяки. Всего три прокола. Я медленно отодвигаюсь и приподнимаю край свитера, демонстрируя Корневу послеоперационные пластыри, крепко-накрепко приклеенные к моему впалому животу. Если подтасовывать улики — так со знанием дела. Он аккуратно проводит пальцем рядом, опускает мой свитер и обнимает меня вновь. — Просто устала, — монотонно бубню в его шею, — Не успеваю восстанавливаться. Хочу на природу. В тишину. — Не откладывай, съезди, — Сергей бережно гладит меня по голове, — Могу рассказать про классные места. — Времени нет, мне дали новое дело. — Кто? — тихо спрашивает Корнев. — Никто. Взяточник при исполнении, — говорю с облегчением и чувствую, как внезапно появившееся в воздухе напряжение сразу стихает. — Съезди хотя бы в парк, — он перебирает мои волосы, — Мне нравится на Дмитровской, он небольшой, но красивый. Сейчас наверное грязно, а весной — просто сказка. И цветут яблони. Мне так хочется сказать ему, что мы обязательно съездим туда вместе, но я держусь. Он тянет меня ближе, его подбородок ложится мне на макушку, пальцы всё ещё перебирают пряди. Мы стоим так, не двигаясь, и от влажного воздуха камеры по коже бегут мурашки. Запах сырости и стали заполняет пространство — и странно, как среди этого мрака его руки остаются тёплыми. Дыхание касается моего виска, чувствую, что теперь его сердце бьется спокойнее. А потом он стискивает меня крепче, как будто полностью закрывает своим телом. От всего плохого. — Кстати, я принесла тебе яблочный пирог, — говорю тихо. — Сама готовила? — Нет. Купила. — Это очень хорошо… — хмыкает Сергей. — Ах ты сука! — на моем лице тут же появляется широкая улыбка, я отталкиваюсь от него ладонями, и с напускной злостью смотрю в его ясные глаза, — Моя еда была нормальной, я её пробовала! — Я шучу, — шепчет Корнев, а потом касается меня губами, — Вдруг это наша последняя встреча, а мы страдаем! — Она точно не последняя! — уверенно говорю я. — Приедешь меня навестить, когда откапает десять лет? — спрашивает с иронией. — Есть лазейки, — отвечаю хитро. Вообще-то, им шоркают по ушам. Этот закон уже отменили, видимо Борис Аркадьевич не любит принимать гостей. Да и к этому сброду и так особо никто не ездит. — Какие? — Тебе точно положено длительное свидание при регистрации брака… — произношу многозначительно, поднимаю глаза к потолку и хлопаю ресницами. — Ты делаешь мне предложение? — смеется Корнев. — Да, — улыбаюсь и киваю. — Класс… — растеряно стонет, похоже такого поворота он не ожидал. — Я просто хочу тебе сказать, — я провожу пальцами по его щетине, цепляюсь за подбородок, — Что я в любом случае буду с тобой всегда. — Это очень плохая идея, — он качает головой и отводит взгляд в сторону, — У тебя будет очень плохая жизнь. — Это сейчас она плохая, а будет хорошей, — я подтягиваюсь ближе, целую его в губы, — Так что, береги лицо, жених! Я мечтаю о красивых свадебных фотографиях с зоны! — Иногда ты прикидываешься нормальным человеком — и я забываю, что ты долбанутая, — смеется в мой рот. — Ну а что теперь, страдать? — я обхватываю его лицо двумя руками, — Не хочу думать о том, что будет дальше. Но как минимум три дня в году, во время длительного свидания — точно будут отличными. Корнев смотрит на меня долго и сосредоточено, продолжая удерживать в своих объятиях, как будто что-то тщательно обдумывает. Что тут думать? Либо нам удается вытащить его или хотя бы скостить срок — и мы будем жить, как обычные люди. Либо всё останется как есть — и мы будем видеться только раз в год. Но суть от этого не изменится — мы будем вместе. — И можешь называть меня «Зая»… — добавляю в качестве дополнительного аргумента. — Пф! Решено! Женюсь! — Корнев вхлопывается в мои губы, и первые секунды они дрожат от тихого смеха. ---------- Глава 26 Глава 26 Есеня Как же холодно, мать вашу! Стою у крыльца МВД уже второй час. Кручусь, переминаюсь с ноги на ногу, пытаюсь не думать о том, что пальцы на руках уже не чувствуют зажигалку, пальцы на ногах — не чувствуют вообще ничего. Курить больше невозможно — сигареты лезут обратно. Пока ждала, выкурила столько, что теперь тошнит от одного запаха дыма. Люди заходят, выходят, хлопают дверями, рядом со мной скрипят куртки, чужие ботинки чавкают по грязному снегу. Поправляю воротник, вдыхаю холодный воздух, шмыгаю носом и снова смотрю на телефон. Пальцы замерзли, сенсор не слушается. В голове всплывает осуждающий взгляд Корнева. Злой, но ясный. Черт! Рассержено шиплю в сторону, и рядом со мной от испуга дергается какая-то баба. А я уже лечу вперед, со скоростью молнии, скольжу ботинками по свежим, заледеневшим лужам. Врываюсь в магазин как ракета. Сразу заворачиваю налево, к стойке с колготками и чулками. Глаза быстро пробегаются по пачкам с нарисованными длинными ногами и тормозят в самом низу. То что надо! Не глядя хватаю две упаковки мужских носков и рвусь к кассе. Пока стою в очереди, взгляд цепляется за пестрые варежки на полке с акционными товарами— несуразные, с оленями и блестящими нитками. Похоже детские, но выглядят подходящими по размеру. Берем. Суетливо расплачиваюсь. Отхожу буквально на пару шагов вперед, и не обращая внимания на косые взгляды, скидываю свои берцы. Отрываю зубами картонный уголок, натягиваю на себя сразу обе новые пары носков, и снова надеваю обувь. Не свожу взгляда со стекла, через которое видно вход в МВД. Если я упущу Лёху, воображаемый в моей голове Корнев обязательно выхватит! Похоже, удача сегодня на моей стороне. Как только приближаюсь к зданию, вижу, как чуть дальше, на парковке, Лёха выбирается из служебной тачки, машет мужикам рукой и двигается в сторону своей темной Приоры. Я включаю четвертую скорость и несусь следом за ним. — Привет, красавчик! — врезаюсь в его спину. — Ой, Есень, — он сначала дергается, а потом удивленно хлопает глазами, — Ты чего тут делаешь? — Чё чё… чё надо — то и чё, — бормочу замерзшими губами, — Подвезешь? — Конечно, — немного смущенно кивает Лёха. Прости, дружище. Но я без пяти минут Корнева. Но перед тем как забраться на пассажирское сиденье, на всякий случай неумело стреляю в него глазами. Печка рычит на полную мощность. Воздух в салоне пахнет смесью душной гари и автомобильной пахучки «Морской бриз». Нос снова теплый, пальцы медленно приходят в чувство. Лёха то и дело на меня косится, несколько раз пытался заговорить со мной, но разговор не клеится. Наверное, нужно было начать мой допрос в дороге, чтобы у него не получилось открутиться, но меня слишком расслабило в тепле. Поэтому, я дожидаюсь, пока он припаркуется в кармане возле моего подъезда, меняю лицо уставшей женщины на лицо бывалого следака, и строго смотрю на то, как он глушит двигатель. — Ну вот, приехали… — мягко говорит Лёха, а потом замечает мой взгляд и тут же подозрительно сводит брови, — Что-то не так? — Рассказывай, — я нагло киваю, как будто делаю ему милость. — Что рассказывать? — Лёха косит под дурачка. — Второй и четвертый. Кто такие и кто их убил? — говорю жестко, вижу, как его зрачки сначала широко распахиваются, а потом резко сужаются. — Ты про что вообще? — он кривится. — Сорокин — педофил, это и так ясно, — я не снижаю градус накала, — Кто его хлопнул? У меня нет времени искать! — Я тебя не понимаю… — Не коси под придурка! — гаркаю я, — Кто убийца? — Тебе похоже нужно отдохнуть, — Лехины глаза мечутся из стороны в сторону, но в целом он держится спокойно. — Это мужик! — я продолжаю, — Баба бы так не забила. Высокий, крупный, взрослый… Я настойчиво на него смотрю, а Лёха только немного съеживается и поджимает губы, слегка отодвигаясь от меня в сторону двери. — Ну рожай ты, ну! — шиплю гневно, — Я уже всё знаю, и про Королёву и про Шуйко. Так что перестань строить из себя тупого. — Проспись, — бурчит как-то отрешенно, себе под нос, и тянется рукой к брелку зажигания. — А ну стоять! — громко рычу я, — Вместе мы, ясно тебе? У нас с Корневым роман… Решаю пояснить для тупых, и тут же наблюдаю за тем, как его глаза готовы буквально вывалиться из орбит. — Что ты так смотришь? — говорю довольно грубо, — Я не буду ни перед кем оправдываться! Это моё личное дело. Пока Лёха всё ещё оторопело на меня косится, и кажется даже не моргает, мне приходится менять тактику и снижать накал. — В общем, дела обстоят так, — произношу значительно спокойнее, — Я хочу возобновить дело и добиться пересмотра приговора. Корнев пока не знает. Судя по тому, какие теплые и трогательные письма ты ему писал, дорогая Эльза, его судьба тебе тоже не безразлична. Поэтому, пока я предлагаю урегулировать этот вопрос мирно. Одна из потерпевших мам напишет явку с повинной. На следующей неделе. Честно говоря, я не хочу вдаваться в подробности, как вы это провернули и как на такое подписался Черненко, но я тебя предупреждаю, Лёха. Урегулировать вопрос мирно, я предлагаю только сейчас… Мне нужно, чтобы Корнев вышел. В идеале: два эпизода — развалить, в двух других — подписать настоящего убийцу. Я знаю, что за это прилетит и тебе и Черненко, поэтому: думайте, подключайтесь, тасуйте доказательства так, чтобы прикрыть свою жопу. У меня нет задачи кого-то из вас подставить, мне нужно вытащить Серёгу из тюрьмы. Я дам тебе подсказку: решай вопрос с четвертым. Потому что по второму: у меня на руках биллинг и выписка с карты — Корнев в тот день вообще находился Серпухове, я ещё не проверяла был ли в тот день поиск. Прикинь, если был? Мне тоже очень не хочется сдавать чьего-то отца, но я сдам. Хотя бы потому, что ему светит только срок, а не пожизненное… — Как ты себе это представляешь? — тихо говорит Лёха после небольшой, но довольно напряженной паузы. — Не знаю, — я жму плечами, — Помоги мне! У меня пока нет идей. Я не понимаю, как без потерь объяснить в суде, для чего Корнев на себя это взял. Его ведь даже под больного не запишешь — он проходил экспертизу. А сдавать он никого не захочет… — Не захочет… — подтверждает Лёха. — В общем, думай, Лёха, — резюмирую я, — Раньше у тебя думалка хорошо работала… — А может ты всё-таки с парнем своим посоветуешься? — спрашивает с растерянной ухмылкой, — У него особый взгляд на свою судьбу… — Не с парнем, а с будущим мужем, — поправляю я, — Считай, что эти планы будут пересмотрены вместе с его делом. — Охуеть, если честно, — он задумчиво качает головой. — Звони Черненко, — я хмыкаю, — Он сейчас так обосрётся, что придумает самый потрясающий план… — Он тебя Болдину сдаст, тебя снимут. — Так и я его Болдину сдам. Меня, в отличии от Ромы, рапорт не пугает. — Удивительная ты, Есеня, — Лёха снова поднимает на меня глаза. — Как говорит один мой хороший знакомый — долбанутая… ---------- Глава 27 Глава 27 Есеня Просыпаюсь и сразу понимаю, что что-то не так. В моей спальне слишком светло и тихо. Подскакиваю, хватаюсь за телефон — десять тридцать семь. Десять тридцать семь! Меня даже никто не хватился и не позвонил! Я опоздала. Впервые. Обычно мой организм как немецкий будильник: за час до звонка каждые пять-десять минут подаёт сигнал тревоги, заставляя меня открывать глаза, а потом снова проваливаться в сон. Вскакиваю, спотыкаюсь о зарядку, матерюсь. С пола подбираю джинсы, натягиваю на бегу. На кофе нет времени — наливаю в кружку воду, делаю глоток — и тут же чувствую, как где-то внизу живота что-то нехорошо тянет. — Только не это, — бормочу себе под нос, наклоняясь. — Ну пожалуйста, не сейчас. Боль простреливает правый яичник, как будто кто-то ковыряется в нём спицей. Пиздец! Накаркала! Спасибо, Вселенная, вовремя! Наверное, на вчерашнем морозе застудила всё, что можно застудить. Прекрасно, просто идеально. Опираюсь задницей на край стола, опускаю ладонь на бок, дышу. Тянет, но не критично. Терпимо. Ладно, Есеня, ты справишься. Перекидываю волосы, ловлю в зеркале своё отражение — бледное и по обыкновению мрачное. Прикуриваю прямо в лифте и сразу понимаю — зря, в голове тут же поднимается туман, чувствую как меня качает, будто переворачивает, как в центрифуге, в ушах звучит тонкий, нарастающий с каждой секундой писк. Нихера себе… Тушу сигарету ботинком, выбрасываю в урну у подъезда и несколько секунд стою с закрытыми глазами, прислонившись плечом к стене. Глубоко дышу. Голова немного проясняется, но тело ещё потряхивает. Открываю глаза и смотрю как мою почти белую руку, с выступающими синими венами, бьет мелкий тремор. Так и знала, что однажды допрыгаюсь, очень жалко что это «однажды» наступило сейчас. Испытываю дикое чувство вины, но все таки заезжаю в кофейню, беру капучино и большой кусок шоколадного торта. Возможно, у меня просто упал сахар. Взять бы ещё один больничный, чтобы не заниматься взяточником, но Болдин точно меня съест. Телефон подозрительно помалкивает. Уверена, Лёха уже сообщил Черненко, что я готова разворошить этот улей. Ладно, эти два придурка — пожалели баб, прониклись состраданием и решили спасти их от суда, перекинув вину на Корнева. Но этот-то куда? Он вёл дело, он закрывал глаза на нестыковки. Я ужасно на него зла! Когда захожу в кабинет, сразу замечаю, что наши чувства взаимны. Смотрит на меня так, будто в любой момент сорвется с места и придушит голыми руками. — Всем доброе утро, — говорю бегло и кидаю на стол свой потрепанный черный блокнот. Все — это громко сказано, кабинет почти пустой, только Черненко борется с приступом ярости и Пакетик раскачивается на стуле, поглощая чай с бубликами. — Здарова! — чавкает он, — Ты че такая бледная? — Авитаминоз, — произношу ехидно и во все глаза смотрю на Рому, у нас бессловесная перестрелка, — Сгоняй в аптеку за витаминами. — Давай попозже, а? В такую погоду хозяин собаку на улицу не выгонит… — А ты варежки мои возьми. С твоими кедами — просто загляденье, — говорю настойчиво. — В обед, — стонет Пакет. — Сейчас! — цежу сквозь зубы. — Ну пожалуйста! — Сходи! — я не отрываюсь от Черненко. — Но я тоже хочу послушать, Сень! — пищит Пакетик, — Ты всегда очень скупо пересказываешь! Всё самое интересное пропускаешь. — Да иди ты уже! — громко гаркает Рома и по кабинету разносится пугающее эхо. — Суки - собаки, — дуется Пакет, поднимается с места, звенит кружкой, — Я вам тоже больше ничего рассказывать не буду… Когда дверь в кабинет хлопает, сначала жду, что Черненко заговорит, внимательно и колко его осматривая, но понимая, что делать этого он не торопится, беру инициативу в свои руки. — Ну что будем делать, Ром? — говорю спокойно, но с ярко выраженным язвительным налётом, — У меня на руках выписка из больничной карты, что накануне убийства Агапова, Корнев попал в довольно серьезную аварию и получил осколочный перелом правой руки, и при всем желании не смог бы в такой физической форме нанести ему тридцать ударов. По Сорокину: выписка с карты и биллинг — Корнев был в Серпухове. По Кравченко — мать приедет писать явку с повинной. Как собираешься перед Болдиным оправдываться? Молчит. Смотрит с ненавистью. Вижу, что прямо очень хочет наорать, но держится из последних сил. — Я с вас херею, — бросает мрачно, — Сначала очень хочется сесть, неважно за что. Потом очень хочется обратно — и похуй, что из-за этого все нарвутся на огромные неприятности. Тебе любимый рассказал, зачем в тюрьму рвался? — А как же! — киваю я. — Но об этом ты упоминать не собираешься, я правильно понимаю? — спрашивает ехидно. — Абсолютно правильно! — я улыбаюсь, чувствую как живот снова колет. — А ты не охуела? — злобно цедит Рома. — Давай так, Ром, — вздыхаю я, — Мы не хотим подставлять ни тебя, ни Лёху. Как Корнев даёт показания — мы видели. Чтобы не мутить воду, пусть это будет самооговор… — Ты хочешь чтобы меня по 299 пустили? — злобно цедит Ромка, (299 УК РФ, Привлечение заведомо невиновного к уголовной ответственности или незаконное возбуждение уголовного дела, наказывается лишением свободы на срок от пяти до десяти лет ) — Ты же ничего не сфабриковывал, — говорю спокойно, — Просто не доглядел… А вообще о таких вещах нужно было думать тогда, когда ты сдавал дело прокурору… — Ты просто представь, какой будет скандал… — произносит испуганно. — Никакого, — хмыкаю я, — А прокурор куда смотрел? Вообще насрать, что подписывать? Не ссы, Ромка, главное, что Корнев не будет говорить, что сделал это под давлением. А дальше все начнут прикрывать свои задницы и дружно кивать, что этот негодяй ввел в заблуждение следствие. Или боишься, что свои своих не прикроют? — Я не думал, что свои своих сдают… — А я тебе не своя… Не успеваю договорить, чувствую как живот сводит новым спазмом, вместе с ним появляется новое головокружение, на этот раз такое сильное, что я цепляюсь пальцами в столешницу. — Эй, ты чего? — слышу где-то далеко в голове и съезжаю по стулу. * * * Ночь. Луна задумчиво светит в моё окно. Я лежу в темноте, завернувшись в теплое одеяло и сверлю глазами экран своего телефона, жду новое смс от Сергея. Чувствую себя значительно лучше, но слабость прочно прибила меня к кровати. Пакетик свозил меня в приемный покой. Врач пощупал живот, взял анализы. Воспаления не нашел, а вот показатели просто ужасные. У меня рухнуло всё: белок, сахар, железо. И давление восемьдесят пять на шестьдесят. В общем и целом — умираем. Корнев: Ещё неизвестно, когда меня отправят назад? Есеня: Пока нет. Не отправят тебя назад. Завтра приезжают Татьяна и Ванька. Пакет будет встречать их с поезда, отвезет в реабилитационный центр, а потом сразу к нам. Жду грандиозный скандал, с нетерпением… Корнев: Может быть, ты придешь ко мне ещё раз? Я по тебе очень скучаю. Есеня: Приду на днях :-* Правда, не одна, а в сопровождении государственного адвоката. И целоваться мы будем вряд ли… Корнев: Насколько серьезно ты говорила про свадьбу? Есеня: Абсолютно серьезно) Корнев: Из-за длительных свиданий? Есеня: По зову сердца) Ты — отличный вариант, я всегда буду знать, где ты находишься, никаких проблем с изменами… Корнев: Я ещё и с приданным… Есеня: Ну-ка, удиви меня! Корнев: Одна бабка оставила на меня завещание. Я очень долго и упорно искал её деда. У них сын погиб, никого не осталось. Но как я не откручивался — мне оставили деревянный дом в Подмосковье. Он старый, но симпатичный, похож на небольшую усадьбу. Ключи у Лёхи. Я не знаю, приезжал ли он подтапливать зимой. Можешь съездить посмотреть и управлять владениями. Есеня: А там случайно нет яблоневого сада? Корнев: Только если пару яблонь. Там высокие березы. Есеня: Тоже ничего. Слушай, ты не хочешь заявить, что убил ещё кого-нибудь на этой усадьбе? Съездим вместе на следственный эксперимент, а потом ты вспомнишь, что тебе это приснилось… Корнев: Гениальная идея. Вызови мне адвоката, завтра напишу) Сердце сразу громко ёкает. Я боюсь не только реакции Болдина и заварухи по этому поводу, я боюсь как на признание Шуйко отреагирует Сергей. Есеня: Обязательно. Насколько серьезно ты говорил, что я могу пользоваться твоей деревянной усадьбой? Корнев: Абсолютно серьезно. Но «усадьба» — слишком красиво звучит, обычный дом, квадратов восемьдесят примерно. Просто выглядит чудаковато. Резные перила, ставни, высокое крыльцо. Есеня: Отлично! Как только уволюсь — сразу поеду туда. Корнев: Ты собираешься увольняться? Есеня: Да, сразу как завершу последнее дело. Посылаю ему ещё один кривой поцелуйчик из символов и расстроено морщусь. Не хочу его обманывать, и очень боюсь завтрашнего дня. ---------- Глава 28 Глава 28 Сергей Корнев Каждое утро в нашем заведении начинается одинаково. Металлический скрежет замков, глухое «подъём», а после — тишина, в которой слышно, как кто-то медленно переворачивается на шконке. Пахнет холодом, сыростью и потом. В углу капает труба. Но мне всё равно здесь нравится. И мне не хочется отсюда уезжать. Во-первых, здесь есть соседи. В принципе, приятные люди — в основном политические, не считая придурка, попавшего сюда за неправильный репост, который пару дней назад стал нарываться, разлагать обстановку в коллективе и выхватил от меня в табло. Во-вторых, условия здесь намного лучше, чем в Лебеде. В-третьих, моя долбанутая зая совсем рядом. Такое со мной впервые. Никогда не думал, что можно сойти с ума от человека. Есеня поселилась во мне как вирус, как тихое безумие, въелась под кожу, заполнила сердце, и иногда я уже не различаю, где мои мысли, а где её. И не смотря на все стены и решетки, что нас разделяют, я чувствую её присутствие совсем рядом, во мне. Она убила меня своим желанием пожениться. Я бы тоже хотел, но предлагать бы не стал. Мне жаль жизнь, которую Есеня собирается потратить на пустое ожидание, без проблеска надежды. Нужно будет перелистать триста шестьдесят два дня, прежде чем наступят заветные три. И так каждый раз. Из года в год. Чтобы поехать на длительное свидание не обязательно быть законной женой, можно просто получить разрешение у начальника тюрьмы, думаю у Есени не возникло бы с этим проблем, но если ей хочется быть настоящей женой — пусть будет так. Мне тоже хочется, это дает ощущение, что моя жизнь не полностью похерена, в ней было хоть что-то. А что будет дальше — посмотрим. Думаю, однажды ей надоест, и она со мной разведется. Или не разведется. Она ведь всё-таки долбанутая. Дни тянутся подозрительно долго. Не понимаю, почему меня все ещё не отправляют назад, но в душе радуюсь. У нас есть возможность переписываться по телефону, несколько раз я звонил Есене. Чтобы не палиться перед сокамерниками — молчал, но слушал её голос. Это будит во мне какое-то странное, несвойственное мне романтическое тепло. Еще чуть-чуть и стану шансонье, напишу тридцать душевных куплетов про любовь за колючей проволокой. Сидел бы с «мужиками» уже бахнул бы себе татуировку с её именем, но увы. — Корнев, на выход, — звучит холодно и громко, в груди тут же разливается волна счастья. Сердце стучит быстрее, чем нужно. Я стараюсь спрятаться под привычным равнодушием, подхожу медленно. Мне кажется, я сильно палюсь, и окружающие заметили, что допросы для меня — совсем не наказание, а наоборот. Возможность на пару часов вернуть в свой мир что-то нормальное, теплое, живое. И немного безумное, если Есеня включает свой дар убеждения. Как же было страшно делать это в Белом Лебеде, когда за дверью стоят люди с собаками, а здесь — ещё страшнее. Но к счастью, мы оба ебанутые, и нам обоим уже нечего терять. Мне надевают наручники, холодная сталь привычно обнимает запястья. Нужно держать лицо, быть каменным, опасным, но внутри ощущаю себя как пацан перед первым свиданием. — Шевелись, — бурчит конвойный, подталкивая. Иду по коридору, каждый шаг ощущается как обратный отсчёт. Чем ближе к допросной, тем сильнее бьётся сердце. Приходится закусывать щеки, чтобы случайно не улыбнуться. Меня подводят к знакомой двери. Открывают, тянут внутрь. В груди тут же съеживается тревожный комок и я замираю, не могу сделать шаг, будто упираюсь в стену. В комнате, кроме неё, ещё трое. Мужики. Двое в «гражданке», один — в костюме. У стены — камера, красный глаз монотонно мигает, записывает каждое движение. Есеня стоит слева от стола. Лицо спокойное, но чужое. Не моё. Губы сжаты в тонкую линию, руки сцеплены за спиной. Бледная, зажатая. Что-то случилось. Меня сажают на стул. Металл холодный, наручники звенят. Вижу, как она избегает моего взгляда. Как напряжённо дышит. Чужой мужик справа листает папку, шуршит листами. — Подследственный Корнев, здравствуйте, — говорит, не поднимая глаз, очень сдержано и холодно, как посторонняя, — Сегодня допрос будет проводить следственная группа в расширенном составе. Ваш адвокат — Устюжанин Юрий Валерьевич. Сердце все ещё громко колотится, на спине выступает пот. — Сергей Владимирович, в соответствии со статьёй … — тараторит быстро, как по бумаге, но я не слушаю этот бред, у меня аллергия на все выученные наизусть статьи, — … Вы можете пользоваться помощью адвоката, а также знакомиться с протоколом допроса и пользоваться документами … Не спотыкается, не глотает слова, не смотрит на меня. Камера пугающе мигает. — … Предупреждаю вас об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний, — продолжает Есеня, а я всё смотрю на её сдержанное, отрешенное, почти белое лицо. Один из мужчин кашляет, Есеня останавливается, её взгляд на секунду скользит по мне, но она тут же от меня закрывается. — Вам понятно содержание статей? — спрашивает, смотря себе под ноги. — Угу, — мычу мрачно. — Тогда начнем, — она опускается за стол, сканирует глазами лист с напечатанным текстом, — Вам знакома гражданка Шуйко Татьяна Ивановна? Чувствую, словно кто-то ударил поддых. Резко и больно. Так, что разом выбивает из легких весь воздух, хочется сделать глубокий вдох, но не получается. Молчу. Только дышу тяжелее. — Корнев? — говорит громче и настойчивее, — Вам знакома гражданка Шуйко? Я смотрю на своего адвоката. У него ноль эмоций, пока меня трясет в тихой истерике. Отнекиваться бесполезно. Знакомство можно доказать, а значит, не получится скрыть. — Да, — отвечаю под нос. — При каких обстоятельствах вы познакомились? — Я участвовал в поиске её дочери, организованным поисковым отрядом. — Чем закончился поиск? — Ничем. Дочь нашлась позже. Вышла на связь с матерью, повторный поиск не потребовался. — Кто вам сообщил об этом? — спрашивает Есеня. — Затрудняюсь ответить. Возможно, координатор группы. — Вы поддерживали личное общение с гражданкой Шуйко? — Затрудняюсь ответить, — говорю злобно, сквозь зубы, — Я участвовал во многих поисках, с кем-то из потерпевших общался, с кем-то — нет. Прошло много времени. Я не помню. — Ваше третье убийство совершено в деревне Камыши, в которой проживает гражданка Шуйко… — Всё верно, — перебиваю я, — Там я познакомился с Кравченко. Позже, проезжая мимо по трассе, решил заехать к нему в гости. Мы выпили, поссорились, и я его убил… — А к Татьяне Шуйко вы в этот день заезжали? Я снова смотрю на государственного адвоката. Его снова ничего не смущает. А я просто киплю, потому что понимаю, куда она ведет. — Нет, не заезжал. — Гражданка Шуйко написала явку с повинной и призналась, что это именно она убила Кравченко, которого подозревает в похищении и убийстве своей дочери, — сглатывает Есеня, и меня мгновенно дергает разрядом электрического тока, проходящего от макушки в ноги. Уже написала явку с повинной… — Это полностью противоречит вашим признательным показаниям. Вы принимали наркотические или психотропные вещества в тот период времени? Вот теперь Есеня на меня смотрит, напряженно кусая губы. Трещина снова кровит. Глаза круглые и взволнованные, будто они пытаются подтолкнуть меня сказать: да. — Нет, не принимал, — отвечаю недовольно. — Зачем вы взяли на себя убийство Кравченко? — Я ничего на себя не брал. Я его убил. — Могло ли быть такое, что вы видели, как Кравченко был убит? Или проснулись наутро, увидели Кравченко мертвым и подумали, что это сделали вы? — Нет такого не может быть! — рычу, прожигая её глазами. — Это наводящий вопрос, — наконец-то оживает адвокат. — Хорошо, мы не будем его учитывать, — бегло кивает Есеня. Можно подумать это что-то даст. Она же напрямую указала мне, что мне говорить и как съезжать с убийства Кравченко. Шуйко никогда бы не пришла сама. Её нашла Есеня. Присела на уши, убедила сдаться. Как она на это подписалась, и где сейчас Ванька, с тяжелой степенью ДЦП? Что же ты наделала, ебанутая женщина? Разве я тебя об этом просил? — Вы оставляли гражданке Шуйко что-то из своих вещей? — продолжает Есеня. — Я беру 51 статью! — говорю громко, желчно, буравя её тяжелым, обиженным взглядом. — Ваше право, — вздыхает Есеня, — Вы можете переговорить со своим адвокатом. * * * Ночь. Камера спит, а я — нет. Стараюсь не двигаться, чтобы лишний раз не скрипела шконка. Я злой. До такой степени, что от плотно стиснутой челюсти болит затылок. Что же ты сделала? Нашла всех или только Шуйко? По-любому не только её. Минус одно убийство мне ничего не даст, Есеня будет копать до победного. И тогда всё рухнет. Я сам принял это решение. Возможно, оно было неправильным и сделанным с горяча. Но я искренне хотел защитить этих женщин. Если судьба в лице Есени подкинет им ещё и срок в колонии, в добавок ко всему прочему — это будет полный провал. Королёву могли бы вообще никогда не найти, а теперь моя благоверная сдаст её с потрохами. За ней — всех остальных, параллельно цепляя Лёху и Черненко, который подписал этот геморрой по доброте душевной. Что будет дальше? Я сам решил поставить крест на своей жизни. Дело сделано, сдавать назад нельзя . В конце концов, я взрослый человек, который должен нести ответственность за свои решения. Конечно, я не знал, что Есеня появится в моей жизни, но что-то менять — просто немыслимо, нечестно, подло. Я дал людям возможность избежать наказания и провести остаток жизни немного лучше. Я сделал для них хоть что-то. Как минимум то, что у их детей не заберут родителей. Не спорю, мне тоже себя жаль. Но стоит хотя бы учитывать численное преимущество. Один я — и все остальные. Их больше, и их судьба куда страшнее. Я потерял сестру, а они потеряли родных детей, Афанасьева всю жизнь будет смотреть в глаза дочери и испытывать боль и чувство вины от того, что это она привела в дом этого мужчину, Ломовой будет смотреть в глаза сыну и знать, что не смог уберечь его от мерзкого педофила. Каждый из них уже наказан. Я киплю так, что не могу унять ни частое дыхание, ни внутреннюю ломку. Телефон под подушкой молчит. Обычно в это время мы с Есеней активно переписываемся, но сегодня она выступает только в роли моего следователя. Либо ждёт, когда я сам что-нибудь ей напишу. И я напишу. Достаю трубку, прячу её под одеяло, стискиваю челюсть ещё плотней и быстро печатаю: Корнев: Ты не имела права. Ты должна была обсудить это со мной. Когда ты говоришь, что будешь со мной всегда —. ты должна принимать меня, моё прошлое и уважать мои решения. Я хотел выйти, но не так. Я был готов рискнуть собой, но никого при этом не подставлять. Я не подпишу то, что ты хочешь. Я буду отстаивать свои признания до последнего. Завтра я заявлю тебе отвод, с другими людьми у меня получается договариваться намного лучше. Наверное, зря мы встретились. Я ценил в тебе то, что ты принимаешь мои грехи, как данность, но я не просил их отпускать. Можешь считать, что с сегодняшнего для ты для меня просто — гражданин начальник. Не жду ответа. Отключаю телефон. ---------- Глава 29 Глава 29 Есеня — Это что такое? — взвывает Болдин, едва не выпрыгивая из кителя. Передо мной бахает его кулак, припечатывающий к столу лист бумаги, исписанный от руки. Я подскакиваю, морщусь, а потом бегло пробегаюсь по нему глазами. Какое же дерьмо… — Это что такое, я тебя спрашиваю! — орёт ещё громче. Это отвод, который Корнев обещал мне выкатить. Не обманул. Написал, что мы находимся в отношениях с первых дней моего приезда в Белый Лебедь. Грудь сводит тяжелым спазмом, пальцы дрожат, живот заходится новой ноющей болью. Я опускаю голову вниз. — Почитай! — Болдин красный, как рак, — Ты совсем ополоумела, Веллер?! Ты просила снять с него браслеты?! Выпускала его из аквариума?! — Нет, — отвечаю тихо и спокойно. — Он пишет, что выпускала! И там и здесь! — Александр Иванович заходится в припадке. — Мало ли, что он пишет, — вздыхаю я, — А если он завтра напишет, что у него были гомосексуальные связи с Черненко, мы тоже в это поверим? — Ты из меня дурака не делай! — Да не делаю я! Блефует Корнев, чтобы время оттянуть. Не хочет давать новые показания. Ждёт пока ему заменят следователя. Из-за Шуйко Болдин тоже в истерике. Мне казалось, отдел будет переживать и расстроится, когда я сообщу о своем уходе, но похоже все будут только счастливы. Черненко пока живой, хоть и выглядит как покойник. Официальная версия — что Корнев либо торчок, который сам не понял, что произошло, либо прикрывает Шуйко специально, взяв вину на себя, чтобы на них обоих не повесили «группу лиц по предварительному сговору». Но баба потекла, расчувствовалась и решила признаться. — Пиши мне, в какие даты ты у него была! — передо мной грозно приземляется пустой листок. Немного подумав, пишу. Ну всё, мне пизда! Сочинять бессмысленно, всё равно поднимут настоящую информацию. Борис Аркадьевич возможно будет помалкивать, прикрываясь пятую точку, но мой эпизод с воображаемым полиграфом сразу всплывет. Уговариваю руку не трястись, пока возвращаю лист Болдину. Он смотрит на него прищурившись, а потом хватается за телефонную трубку, стационарного телефона. — Ты писала допросы на видео? — говорит злобно, пока идут гудки. — Нет… — А почему? — Так он же свидетелем был. Необязательно… — Ёбаный насрал! Доигрался хуй на скрипке! — вскрикивает обиженно Болдин, а мне хочется и смеяться и плакать, — Алло! Да! Кто говорит? Внутри снова все сдавлено прессом. Зато больше ничего не болит, кортизол стукнул так, что на этом ощущении я смогу протянуть пару недель без еды и воды. — Михайлов? — слишком громко басит Александр Иванович, — Ты мне скажи! У вас там пыжик сидит. Корнев. Веллер ведет. Его куда-нибудь , кроме допросной выводили? Звуки разбиваются о череп и оседают в голове тяжелым гулом. В груди словно разлили ведро цемента, сердце громко колотится, пытаясь пробиться сквозь него наружу. Кожа лица горит. — Отцепляли его? Внутри всё падает, будто проваливается вниз, этаж за этажом, с тяжелыми хлопками. Я просто дышу. Медленно. Носом. Не дергаюсь. — Из «стакана» не выходил? — продолжает Болдин, — Понял! Трубка громко падает, Болдин кидает на меня тяжелый взгляд. Но ярости в нём значительно меньше. Господи! Михайлов! Большое тебе спасибо! Я тебе таких сплетен насобираю, с ума сойдешь! — Александр Иванович, — я жалобно морщу брови и смотрю на него щенячьими глазами, — Корнев знает, что я знаю, что он никого не убивал. Я думаю, первый, второй и третий — причастны к пропаже детей, но по каким-то причинам не попали в разработку. Их убийства — скорее всего месть родителей, которые вели свое расследование. Первые два — стопроцентные висяки, если никто не признается — ими и останутся. Но адвокат Корнева принес мне его биллинг и медицинскую карту, которые ранее не запрашивались. Мы не можем их игнорировать — у Корнева алиби. Он не хочет давать показания, чтобы не подставлять Черненко, с которым у него сложились доверительные отношения во время первого следствия. Черненко спрашивал его о причастности к похожим делам — Корнев говорил: да, это я. Он искал этих детей, может ему голову перемкнуло… — Получается у тебя есть список подозреваемых? — сосредоточенно спрашивает Болдин. — Частично. Но кроме Шуйко не могу никого подписать. — А ты лучше старайся! — А надо? — я колко на него смотрю, — Что лучше, новая палка из-за которой всплывет информация о том, что у нас орудовали педофилы, пока мы непонятно куда смотрели? Или пару висяков? (*палка — раскрытое преступление) Это моя единственная надежда на помощь со стороны руководства. Задетая честь органов. Самолюбие. Страх, что прилетит свыше. Нас часто обвиняют в бездействии или в плохой работе. Но люди не понимают, что это не волшебство. Что всегда есть минимальный процент вот таких дел, о которых вовремя не сообщили, на каком-то этапе недоглядели, не смогли собрать достаточное количество улик. Их лупят дубинками, выбивая показания, когда все внутренние сигналы кричат, что это сделали они — они пишут жалобы о полицейском беспределе. Неблагодарная работа. И выработанная система, в которой мы крутимся маленькими винтиками, поддерживая один большой организм, в котором иногда бывают сбои. Мы можем надавить на Королёву и остальных, и раскрыть четыре убийства. Но никто не скажет за это спасибо. Это будет гигантский скандал, по поводу бездействия полиции и общественный резонанс, с сюжетами по каждому каналу, что родителям лично пришлось искать преступников. — Да перегидрит твою перекись водорода... — цокает Болдин, явно понимая, что я имею ввиду. — Я Шуйко минималку обещала. Дочь — совершеннолетняя, может присяжных запросить. Есть сын с ДЦП. Корнев видимо будет настаивать на своих показаниях. Топор её, угол ударов подходит под её рост… Что делать? — Муравью хуй приделать! — взвизгивает Болдин, — Иди отсюда! Чтобы мои глаза вас всех не видели! Я бегло поднимаюсь со стула, мне и самой хочется поскорее отсюда сбежать. Но перед тем как выйти, я внимательно вглядываюсь в лицо Александра Ивановича, держась за ручку двери. — Вы удовлетворите отвод Корнева? Или я продолжаю заниматься? — спрашиваю взволнованно. — Занимайся! Официально пока ничего не проводи. Полностью мне распиши: кто, кого, когда. Какие дети пропадали, что указывает на связь с убитыми. Делай, что хочешь, но если после очной ставки Корнева с Шуйко их показания не будут совпадать: бабе — психиатрическую экспертизу и домой. Скажи, что государство её прощает. За дебилами мы не бегаем, если Корнев хочет сидеть — пусть сидит, — рычит Болдин. Киваю и быстро скрываюсь за дверью. Я так и думала. Признания мало. Мне нужно доказать ее вину, а пока доказана вина только Сергея. Если бы он начал говорить — было бы намного лучше, а так проще сказать, что к нам пришла сдаваться сумасшедшая женщина, которая сообщает, что убила Кравченко, Кеннеди и Талькова. Приняли, провели проверку — отпустили домой или на лечение. В кабинете у меня начинается форменная истерика. Слёзы льют водопадом. Всё плохо и не понятно, что нужно сделать, чтобы стало хорошо. Дебил, как его назвал Болдин, обиделся, бросил меня и не отвечает на сообщения. Написал на меня донос, а потом подрался с сокамерником и сидит в ШИЗО. Шуйко смотрит на меня такими глазами, будто я пустила её жизнь под откос, и явно обо всем жалеет, а я умираю от чувства вины. Черненко со мной даже не здоровается. И я не могу бухнуть или покурить, потому что как только открываю бутылку или достаю из пачки сигарету — к горлу подкатывает, тело пробивает испарина и ещё минут двадцать кружится голова. — Сенька … — стонет Пакет, приближается вплотную к моему дрожащему телу, облокотившемуся на подоконник, и обнимает. Ухо щекотят его светлые кудри, — Ну хватит… Соберись… Всё идёт нормально. Надо просто это пережить… — Угу, — вздрагиваю я. — Всё будет хорошо, поговори с ним, объясни, что Шуйко много не дадут, ребенок под присмотром. Привлекать остальных ты пока не планируешь. Придумаете вместе складную версию — и готово… — Где поговорить, под камерой? — я всхлипываю, Пакет гладит меня по голове. — Передай через адвоката… Можно. Но это не то… Следующие несколько дней живу на автопилоте. Организм переодически отключается: на всю ночь — так, что не слышу будильник, или прямо посередине рабочего дня, на секунду прислонившись головой к папке. Пока по Шуйко происходит проверка и сбор информации, приложила к делу то, что насобирала по первым двум эпизодам, и возобновила по ним расследования. Хоть Болдин просил меня этого не делать, без объяснений Корнева. Вру, что не могу иначе, потому что биллинг, выписку с карты и больничный лист принес адвокат. Через три дня у нас следственный эксперимент по Сорокину. Вынуждена снова ехать в СИЗО. Не знаю, как буду переговариваться с Сергеем. Азбукой Морзе что ли… На входе снова крутится Михайлов. Я раздеваюсь и виновато отвожу глаза. Стыдно. Хоть это и не самая большая проблема. — О, Есенька! — он встречает меня привычной широкой улыбкой и блестящими усами, — Как дела? — Идут, — бормочу под нос, переминаясь с ноги на ноги. — Корнева тебе вести? — спрашивает как ни в чем не бывало. — Угу, — киваю я. — Добро, добро… — хихикает Палкан и тихонько подталкивает меня под спину по коридору, — Тебе куда его? Внутри замираю. В смысле, куда? Моя эра встреч без камер и свидетелей давно закончена. Особенно сейчас, когда обо мне шепчутся, как о развратительнице серийный убийц. — А куда можно? — спрашиваю аккуратно. — В принципе, допросная для свидетелей не занята… Я подозрительно на него кошусь, не поворачивая головы. Палкан приближается ближе, наклоняется к моему уху. — Тринадцать тысяч, — шепчет едва слышно, — Наличными. Две — по пятерке, три — по косарю. Михайлов тут же отодвигается назад, словно вообще ничего мне не говорил. — Ладно… — произношу низко и недоверчиво. — Да не мне, — он снова сбавляет тон, — Андрейке, и там ещё… Понятно, понятно. Каждый крутится как может. Я знаю, что в СИЗО возможно очень хорошо сидеть, при большом желании и больших возможностях. Но такие вещи, как правило, решаются на уровне администрации, не пугливые сотрудники могут промышлять чем-то по мелочи: передать, закрыть глаза на наличие телефона и так далее. Я не сталкивалась с этим лично, но сейчас безмерно рада такой возможности. Михайлов не стал заводить меня первой, видимо, чтобы не сдавать всю связку, ведь кто такой Андрейка — я не имею понятия, возможно вымышленный персонаж. Палкан отправил меня пить чай с домашними конвертиками с творогом. На тарелке лежали всего две штуки. Аппетита у меня нет, я украла один для Корнева, завернула в лист бумаги и отправила его в сумку. Как только с тяжелым сердцем захожу в допросную — понимаю, что мужики отработали свои тринадцать тысяч на полную катушку. Корнев снова не заперт и не пристегнут. Завтра напишет на меня новый донос. — Привет, — говорю глухо, ставлю сумку на стол и опускаюсь на столешницу, рядом. К нему не подхожу, только рассматриваю сердитое, грозное лицо. Сергей молчит и не смотрит на меня. Руки опущены на колени, плечи смотрят вниз, спина сгорбленная. Под глазом сияет фонарь не первой свежести, в уголке губ красуется заживающая ссадина. Сердце снова сводит. — Давай поговорим… — произношу тихо. В ответ — только гул лампы и стук моего пульса в висках. Как ребенок, честное слово. Наказывает меня молчанием. — Не злись на меня. Всё под контролем. Я не собираюсь привлекать Королёву. А с Шуйко мы… — Я не хочу с тобой разговаривать, — грубо говорит Сергей, — Все вопросы мы решаем только под протокол, Есеня Петровна. И в присутствии адвоката. — Ну перестань! — нервно шиплю я и поднимаюсь с места, — Не глупи. Дай новые показания, что ты проболтался Шуйко, о том, что подозреваешь Кравченко в похищении её дочери. Она пошла и зарубила его топором, а ты испытал глубочайшее чувство вины, ведь эта информация была непроверенная. И взял всю вину на себя. Не только эту, но и предыдущие эпизоды. Ты склонен к депрессиям и самобичеванию. Хотел строго себя наказать, об убийствах узнал из прессы — тебе по работе положено мониторить криминальные сводки в разных регионах. Пройдешь еще одну психолого-психиатрическую экспертизу и у тебя что-нибудь найдут… — Какая вы хитрожопая, Есеня Петровна… — ехидно цокает Корнев, а я осторожно пробираюсь в его клетку. — Мне больше нравилось «зая» и «любимая», — я приближаюсь к нему, хочу положить руки на его плечи, но Корнев тут же дергается и ловко отводит корпус назад. — Хватит, — бормочу взволнованно и пытаюсь его обнять, но он перехватывает мои запястья и отодвигает их в сторону. В клетке разворачивается какой-то цирковой номер. Сейчас я действительно чувствую себя маньячкой, пристающей к несчастному зэку. Я кручусь, выдергиваю свои руки, стараюсь добраться до него, чтобы прижать к себе, но Корнев прав — у меня вообще нет никакой физической подготовки, чтобы с ним бороться. Он не даёт ни приблизиться к себе, ни потрогать. И от этого мои нервы сдают ещё крепче. — Перестань! — говорит грозно, — Я не хочу, чтобы ты меня обнимала! — Пожалуйста, — пищу я. — Уберите руки, товарищ следователь! — гаркает низко, в полголоса. — Я люблю тебя… — Ты любишь себя. И жалеешь, — бурчит Корнев и продолжает от меня отбиваться, — Ты обманула меня. Пока я переживал за твоё здоровье, ты дурила меня и плела интриги за моей спиной, даже не спросив, нужно ли мне это. — Я делаю это только для тебя… — писк становится совсем слабым, уставшим, сил остается всё меньше. — Спасибо, в таких услугах я не нуждаюсь! Как и в твоих навязчивых прикосновениях! Я расслабляюсь и тревожно свожу брови, мои запястья остаются в его хватке, будто скованы наручниками. Корнев смотрит на меня снизу вверх, всё так же насуплено-колко. — Отпусти! — я резко дергаю свои руки, он отпускает. Пару секунд мрачно на него смотрю, не моргая и не дыша. Потом делаю разочарованный шаг назад. — Очень жаль, что душевное равновесие других женщин тебе дороже, чем моё, — говорю, не скрывая огорчения, — Или для того, чтобы оберегать меня, нужно чтобы у меня тоже кого-то убили? Выбираюсь из клетки с тяжелым комом в горле. Это была очень глупая трата тринадцати тысяч, морально мне стало только хуже. Хватаю сумку со стола. Перед глазами сразу всплывает конвертик с творогом, завернутый в бумагу. Пошел в жопу! Пусть тебя кормят те, за кого ты эту жопу рвешь! Не успеваю отойти — моё плечо ловит его рука, Корнев тянет меня назад, и я по инерции врезаюсь в него спиной. В цирковом представлении второй акт. Теперь я пытаюсь сбросить с себя руки, а он пытается меня обнять. Очень обидно, что я снова проигрываю. — Не надо меня трогать, — говорю сбивчиво и верчусь. — Ты тоже меня очень бесишь, Петровна… Но я всё равно соскучился, — фырчит Сергей. Со всей дури луплю его локтем в живот. Похоже, попала в какую-то больную точку — он шипит и сворачивается. Уж не эта ли точка отвечает за сексуальное напряжение? — Это было очень больно… — шепчет на выдохе. — Заявление на меня напиши! — я оборачиваюсь и грозно стреляю в него глазами, — Что я тебя сначала изнасиловала, а потом — избила! — Изнасилования сегодня не было, — говорит ехидно и выпрямляется. — Ничего страшного! Ты любишь драматизировать и добавлять всё, что предложат… — отвечаю язвительно. Собираюсь сказать ему ещё что-нибудь максимально ядовитое, потому что мне просто некуда спустить весь накопившийся негатив. Но внезапно моя голова ловит такой сильный приход, что в глазах мгновенно темнеет, уже знакомое ощущение переворота поднимает камеру вверх ногами, и я автоматически хватаюсь за его предплечье, чтобы устоять на ногах. — Что такое? — взволнованно бормочет Сергей, обхватывая меня двумя руками. — Не знаю, — я глубоко дышу, — Ещё не обследовалась. Возможно, у меня вообще какое-нибудь смертельное заболевание, а ты омрачаешь мне мои последние дни. Вообще-то я так не думаю, но тоже хочу немного поднять ему давление. — Снимайся с дела, бери у Лёхи ключи и езжай на дачу, — говорит тихо, но крайне злобно, почти рычит и перехватывает меня крепче. — Не-а, — говорю с закрытыми глазами, опираясь в него лбом. На меня накатывает новый прилив, чувствую, что становится нестерпимо жарко. — Ну значит завтра лови новый отвод. Напишу, чтобы поднимали камеры… С каждой нашей новой встречей ты выглядишь всё хуже и болезненней. Если ты дура — с тобой только так… ---------- Глава 30 Глава 30 Есеня Второе утро подряд я просыпаюсь со стойким ощущением, что со мной что-то не так. Последние два дня у меня ничего не болит и не кружится, в физическом смысле я снова в порядке, а вот на интуитивном уровне — все ещё нет. Делаю первый глоток кофе и к горлу подкатывает горячая горечь. Желудок сворачивается в узел, я машинально отодвигаю кружку, встаю, и почти бегу в ванную. Нависаю над раковиной, хватаясь за края, тяжело дышу. К горлу снова подступают рвотные спазмы, и на глаза тут же наворачиваются слёзы. Спазм стихает. Я открываю воду, умываюсь и смотрю в зеркало на свое бледное отражение. Синяки под глазами яркие и идеально круглые. Сажусь на край ванны, пытаюсь вспомнить, что было неделю назад. Две недели назад. Три. Четыре. Когда у меня вообще в последний раз были месячные? Когда я в последний раз открывала календарь на телефоне и ставила крестик? Память выдаёт пустоту. Возвращаюсь в кухню, листаю экран дрожащим пальцем. На меня накатывает холод. Да ну нахер?! Я точно помню, что у меня были критические дни после Белого Лебедя. Если я забеременела — это могло случиться только во время полиграфа. А не рано ли тогда меня так выворачивает? Пытаюсь сопоставить даты, когда я посыпалась по здоровью, воспылала любовью к теплым носкам и варежкам, перелезла из кожанки в зимнюю куртку и перестала воспринимать табачный запах, до рвоты. Когда начало тянуть в животе? Я думала — скоро начнётся. А если это не оно? Я испуганно округляю глаза и опускаю руку на живот. Механически одеваюсь, хватаю куртку, выхожу. На улице холодно, воздух колет щеки. Всё вокруг будто в тумане, звуки звучат глуше. В аптеке пахнет лекарствами и моим страхом. Я стою перед полкой, но никак не могу выбрать, глаза бегают по цветным и белым коробкам. Берусь за первую попавшуюся. И ещё одну — на всякий случай. Иду назад, быстро, не оглядываясь, как будто несу что-то очень секретное. Ветер срывает с крыш мелкий снег. Дома все ещё полумрак, не считая полоски забытого в ванной света. Непонятно от кого запираюсь. Когда вскрываю упаковки, пальцы всё ещё дрожат, но совсем не от холода. Читаю инструкцию и делаю сразу два теста. С замиранием сердца наблюдаю, как в считанные секунды на каждом из них появляются две яркие красные полоски. Челюсть удивленно распахивается, в груди бьется паника. Это пиздец… Ладно хоть не бухала… Я смотрю на четыре бордовые линии, моргаю и снова смотрю. В голове — пустота. Никаких мыслей. Только одно слово, короткое и тяжёлое:беременна. Мир не рухнул, но слишком резко сместился в сторону. Пальцы автоматически съезжают вниз живота, я слегка надавливаю на ладонь, но не чувствую ничего необычного. А если это какой-нибудь гормональный сбой? Вообще-то, мы с Корневым этого не планировали. Очень здорово он меня пожалел… Теперь я надолго запомню, как сделала ему предложение… Всё-таки допиваю остывший кофе, и когда мою кружку — ко мне наконец-то приходит осознание происходящего. Сначала в истерике, размазывая по лицу сопли, пишу Пакетику, что буду после обеда и прошу меня прикрыть. Потом обзваниваю все частные клиники, чтобы срочно записаться на прием к гинекологу. Нахожу одну, с записью через час, спешно собираюсь, и почему-то не беру машину, а еду на такси. В клинике слишком светло, до боли в глазах. Стерильно до отвращения. Я вообще не люблю больницы и врачей. А тут ещё и повод до безумия пугающий. Когда из кабинета выходит медсестра и называет мою фамилию, я поднимаюсь слишком быстро. Сумка падает с колена, ручка задевает край стула, звонко гремит карабин. Все оборачиваются. Отлично. Просто прекрасно. Кровь я уже сдала. Осталась основная экзекуция. Врач оказывается женщиной лет пятидесяти, в очках на цепочке, с усталым, спокойным лицом. Быстро рассказываю про свои тесты, тошноту, слабость и задержку, в ответ она только кивает, дополнительных вопросов не задает, а я испуганно наблюдаю как шариковая ручка скользит по бумаге. Она приглашает меня на кушетку с экраном УЗИ. Я спешно раздеваюсь, опускаюсь на прохладную, даже сквозь пеленку поверхность. На экране мелькают какие-то серые пятна. Я не понимаю на что смотрю, просто глотаю воздух и жду. Врач называет медсестре какие-то цифры. Голос очень ровный и спокойный, а мне очень хочется заорать: «Просто скажите мне, я беременна или нет?!». Женщина отключает датчик, командует мне одеваться и возвращается за свой стол. На полусогнутых я крадусь за ней следом, испуганно опускаюсь на край стула и жду когда она что-то допечатает в своем компьютере. Уровень стресса пробил голову до потолка. — Анализы… — медсестра подает ей какую-то бумажку. — Угу, — мычит врач, надевает очки и очень сосредоточено смотрит в небольшой лист бумаги. Вздыхает, как-то подозрительно тяжело, смотрит на меня из-под очков, возвращается к бумажке, цокает, ещё раз вздыхает, и мне становится ещё страшнее. — Сохранять будем? — она поднимает на меня глаза. — Что сохранять? — спрашиваю, как дура, трясущимися губами. — Беременность маточная. Срок очень маленький. Сердцебиение ещё не прослушивается. Если планируете оставлять — нужно следить за ХГЧ в динамике. — Что значит, не прослушивается сердцебиение? — морщусь я. — Возможно, маленький срок и нужно немного подождать. Возможно, пустое плодное яйцо, или неразвивающаяся беременность и замерзший эмбрион. Очень сложно сказать что-то конкретное на таком сроке, когда вы не можете вспомнить дату последних месячных. Как же это страшно звучит. Меня снова прошибает ледяной пот и подкашиваются колени. — Мне в любом случае очень не нравятся ваши анализы, Есения Петровна, — врач смотрит на меня очень строго, — Паниковать пока рано, но если вы хотите сохранить беременность, вам нужно серьезно заняться своим здоровьем. У вас очень низкие показатели. Вам нужно принимать большое количество витаминов, а так же я порекомендовала бы вам препараты повышающие прогестерон. — У меня постоянно ноет живот, — быстро тараторю я, — Или колет, или схватывает… — Ну это в пределах нормы, — отвечает деловито, — Вы очень худенькая. Матка изменяется, тянутся связки… — И кружится голова, как будто что-то переворачивается. Это тоже в пределах нормы? — Нет, — врач качает головой, — Вам нужно к терапевту и неврологу. У вас анализы, как у покойницы, прости господи… Нужно оценить риски… Видя моё выражение лица, она становится мягче и внимательно заглядывает мне в глаза. — Вы не нервничайте. Я сейчас выпишу вам лекарства — будете пить. Если всё будет идти хорошо, через две недели приходите на повторное узи, сердцебиение должно будет прослушиваться. — Я если всё пойдет не хорошо? — говорю тихо и робко, как будто я не следователь, а младший помощник библиотекаря, — Как я это вообще пойму? — Обычно за такие вопросы отвечает природа. Если плод нежизнеспособен, как правило, происходит самопроизвольный аборт. Особенно на очень ранних сроках, как у вас. Многие даже не знают, что были беременны. Видимо, моё лицо становится ещё тревожнее и испуганнее, врач протягивает ко мне руку и обхватывает меня чуть выше локтя. — Не паникуйте, Есеня Петровна. Очень многое зависит от вашего внутреннего состояния. Не нервничайте, побольше отдыхайте, спите, берегите себя, дышите свежим воздухом, ешьте фрукты. В эти недели я бы вам рекомендовала умеренный постельный режим, консультацию невролога и терапевта, и полный покой. Она хлопает передо мной бумажку, сверху донизу исписанную названием препаратов, и снимает очки. — А работу и домашние обязанности пусть на себя пока возьмет будущий папа, — говорит с улыбкой. Да, действительно. Он как раз совершенно свободен и ему нечем заняться. Выхожу в коридор как прибитая, плотно сжимая в кулаке бумажку. Очень хочется расплакаться, но я держусь, вспоминая слова врача. Что мне теперь делать? Как я доведу его дело, если мне нельзя нервничать, а ничего кроме потраченных нервов там не предусмотрено? Я не могу его оставить. Определенно. Я даже не знаю развивается ли ребенок и есть ли он там вообще. А Корнев точно есть… Меня снова продирает ужас. Очень хочется, чтобы меня сейчас кто-нибудь успокоил и сказал, что все будет хорошо. Что беременность будет удачной, и ребенок родится здоровым, Сергей обязательно выйдет на свободу, и мы будем воспитывать малыша вместе. Мне в принципе, очень хочется с ним сейчас поговорить, но я не могу поехать в СИЗО и встретиться с ним за тринадцать тысяч, мне нужно печатать хуеву тучу документов на завтра и готовить следственный эксперимент. Я даже не могу позвонить ему, потому что этот обиженный так и не включил телефон. Спасибо, что хотя бы не написал на меня новый донос. Я снова трогаю свой живот через куртку, и стараюсь полностью отключить голову, иначе сейчас же сойду с ума. ---------- Глава 31 Глава 31 Сергей Корнев Сегодня у меня знаменательный день. Особенный. Приятная прогулка в парке. В кое-то веки, даже не верится, что это происходит со мной. На улице потрясающая теплая погода. Безветренно, лежит тонкий снег, деревья немного припорошены, в воздухе пахнет свежестью, приближающейся зимой и надвигающимися Новогодними праздниками, которые я ненавижу всем сердцем. Но это мы опустим. Я поел, прокатился по Москве, и даже угостился чаем из пластикового стаканчика, которым меня любезно наградил кто-то из опергруппы. Сначала было ощущение, что я нахожусь в американской тюрьме, сейчас они выполнят моё последнее желание, а потом — казнят. Но потом пришло понимание, что я грёбанный клоун. За мной идёт целая куча народа: совершенно непонятные люди, узнаю только своего нового гениального адвоката и двоих мужиков, что были на допросе в прошлый раз. Ну и предательницу Есеню, которая тащится в самом конце, смотря себе под ноги, уткнувшись носом в воротник. Сегодня она со мной почти не взаимодействует, я вообще не сразу узнал её в гигантском пуховике, огромных ботинках и шапке, низко надвинутой на брови. Что это именно моя долбанутая будущая жена — понял только по синякам под глазами и бледному лицу. Всё ещё злюсь на неё, но все равно очень скучаю. Хотел позвонить, но случилась новая беда. Моя нычка телефона в бачке унитаза закончилась порванным целованном мешком и гибелью аппарата. Видеозапись уже ведется, но переодически выключается. У меня проблема — не могу указать место. В прошлый раз стояла совершенно другая погода. Я не бывал здесь до первого следственного эксперимента. Мы с Лёхой никогда не выезжали на место, потому что сразу после случившегося, как это обычно бывает, в этой довольно уединенной части огромного парка, поставили фонарь и камеру. Он ненавязчиво вывел меня на точку, а дальше у меня был ориентир: раздвоенный, густой кустарник и высокое дерево, с кроной склонившейся влево. Сейчас все одинаково лысое и голое, а кроны вообще спилили. Центральная дорога перекопана, мы вошли через другой вход. Лёхи нет. И я не то что не могу найти дерево и кусты — я не могу найти средь бела дня не включенный фонарь и камеру. Меня уже несколько раз обматерили, люди мёрзнут, а я то и дело оборачиваюсь через плечо, и смотрю как Есеня медленно пробирается через снег. Хоть бы нос вытащила, подышала… Чувствую, что здоровенный мент, к которому я пристегнут левой рукой, уже задолбался гулять. Наш маршрут немного меняется, он явно подтаскивает меня за собой в сторону одной из слабо протоптанных тропинок. Спасибо, мужик. Повинуясь, выхожу на новый маршрут. Камера снова работает. За мной трещат ветки, звучит тихий гул чужих голосов. Вдалеке уже виднеется черный фонарь, я собираюсь указать на него одному из следователей, которые сегодня заинтересованы в работе больше, чем Есеня, но оборачиваюсь на странный глухой, неестественный звук. Ничего не понятно, ничего не видно. Вслед за мной оборачивается ещё несколько человек. Толпа сгрудилась паровозиком, растянувшись по тропинке на несколько метров. Делаю ещё несколько шагов, но звук повторяется. Звонкий и острый, как будто кто-то громко икает. На этот раз высовываюсь из-за своего адвоката и вижу, как метрах в пятнадцати от нас из-за дерева выглядывает задница, прикрытая широким, темным пуховиком и торчат худые ноги в больших ботинках. Есеня. Похоже, блюет. — Опять, наверное, с перепоя, — бурчит под нос один из следаков, и меня подталкивают в спину. Двигаюсь дальше. Класс. О моей любимой ходят легенды. Очень приятно. Видимо, поэтому ко мне и не подходит. — Вот здесь, — киваю спокойно, узнав дерево. Крона намного ниже, но угол наклона очень похож. Зафиксировано. Располагаемся. Мужики курят. Потом меня снова снимают, но план уже не крупный, а общий, чтобы было видно и фонарь и дерево. — Обвиняемый, Корнев. Поясните, что это за место, куда мы прибыли? Что здесь произошло? — говорит один из оперативников. — Здесь произошла наша стычка с Сорокиным, которая переросла в драку, — чеканю хорошо знакомый, выученный текст. Я так к нему привык, что иногда сам верю, что это было на самом деле. — Расскажите про обстоятельства произошедшего. — Я шел по парку, он догнал меня, попросил сигарету. Я ответил, что не курю и ему не советую. Он сказал, что советов у меня не просил, я тоже что-то ему ответил. Сначала сцепились языками, потом я его ударил. А он — меня. Удар у меня крепкий. Видимо, переборщил. — Укажите рукой направление вашего движения. — Оттуда сюда, — я машу в сторону начала тропы, по которой мы пришли. Вижу, что Есеня все еще держится за дерево. — Сколько было времени? — спрашивает следователь. — Час или два ночи… — Куда вы шли в это время? — Просто гулял. — Вы разглядели его лицо? Ночь. Нет освещения. Вы уверены, что в тот день вы подрались именно с гражданином Сорокиным, а не с кем либо ещё? Охуеть. Какая же ты хитрая баба, Есеня… — Уверен… — Сколько ударов вы ему нанесли? — Сложно сказать… — Покажите, как вы наносили удары. Покажите, в каком положении находился Сорокин. Передо мной возникает набитая тряпичная кукла, почти с человеческий рост, которую всю дорогу носила с собой какая-то девочка. Я вздыхаю и собираюсь ударить манекен. Но за спиной раздаются новые звуки, ещё громче и звонче предыдущих. На этот раз оборачиваются почти все. — Продолжайте, продолжайте… — меня подгоняют. Несколько раз бью куклу в челюсть, наобум. Несколько раз в лоб — зная, что на нем был след от печатки. Есеню продолжает полоскать. Я останавливаюсь. — Всё? Четыре удара? — У вас там человеку плохо, — говорю недовольно. — Обвиняемый Корнев, не отвлекайтесь. Вспомните примерное количество ударов, которые вы наносили. — Блять! — грозно шиплю сквозь зубы, — Не помню! Двадцать, тридцать… — Он упал? — Да. — Покажите положение тела, куда смотрела голова, куда — ноги? — Сюда — голова, сюда — ноги, — я черчу воображаемые рельсы, рука сотрудника болтается в воздухе вслед за моей. Вроде бы так. Фотки были крупным планом и на земле, в прошлый раз об этом меня не спрашивали. — Сорокин подавал признаки жизни? Стонал, хрипел, просил о помощи? — меня продолжает терроризировать монотонный мужской голос. — Наверное, — бегло говорю я, и продолжаю слушать, как Есеня заходится в припадке, — Что-то бормотал, шевелился. — Что вы сделали дальше? — Ничего. Обошел его и пошел дальше. — На какую улицу вы вышли по этой тропинке? Бляяя. Вот оно им надо? Под руководством Черненко мы потрясающе отсняли нужный материал за пятнадцать минут и разошлись с миром. — Ну я не помню, — прикладываю свободную руку к груди, говорю с нескрываемым отчаянием, — Я же не местный. Передвигаюсь по навигатору, для меня многие улицы выглядят одинаковыми. — А у вас есть вопросы, Семён Сергеевич? — Да, — кивает мужик, — Покажите… — Слушайте, она у вас там сейчас умрет, — не выдерживаю я, смотрю на него как удав на кролика. Группа опять оборачивается на мою алкоголичку. — Есеня Петровна, у вас всё в порядке? Из-за дерева появляется худая кисть, сначала машет ладошкой, потом показывает «класс». Ну какая дура… В груди снова щемит от невозможности подойти к ней, сначала наорать, а потом обнять её. Я и правда цирковой, привязанный цепью медведь, вынужденный кататься перед публикой на велосипеде. Бегло отвечаю ещё на несколько каверзных вопросов, на которые не могу дать точного ответа. А потом мы собираемся и всей дружной компанией возвращаемся назад. Толпа разговаривает громче, чувствуется общее облегчение от сделанного дела. Есеня опять где-то мотается, вижу её лишь урывками, а внутри все так же кипит. На парковке, где стоит автозак и другие машины, наши ряды заметно редеют. Мужики снова останавливаются на перекур. Меня пока не пакуют, оставляют постоять и насладиться белым светом. Мой сопровождающий смеется, рассказывает парню в форме, что в выходной ездил на рыбалку и поймал воооо такую щуку. Теперь в воздухе дергается моя рука. Есеня наконец-то подходит ближе, останавливается совсем рядом. Смотрит на меня подозрительно грустно из-под своей странной шапки, и ничего не говорит. Как тут поговорить? Я внимательно рассматриваю её лицо, россыпь родинок, уставшие глаза и потрескавшиеся губы, а потом замечаю, как резко дергается её горло. Есеня на секунду прикладывает ладонь к губам, давит в себе рвотный позыв, прикрывает глаза, делает несколько глубоких вдохов и выдохов, и возвращает руку в карман. Ресницы вибрируют, зрачки становятся влажными и взволнованными. Я видел её разной. Она точно трезвая и не с похмелья. Тааак… Пугающая мысль проносится в моей голове шальной пулей. Я подозрительно свожу брови, не отводя от неё удивленного взгляда, приподнимаю их вверх, морщу нос и спускаюсь глазами ниже. Под увлекательный треп о рыбалке, смотрю на её широкую куртку в районе живота, потом — снова в глаза. Есеня довольно сильно закусывает нижнюю губу, втягивая её внутрь, и едва заметно кивает. Охереть… Замираю, как вкопанный. Чувства проносятся как щелчки при смене кадров. Удивление. Смущение. Шок. Радость. Трепет. Страх. Восторг. Паника. Гудит в ушах, будто кто-то рядом со мной выстрелил в воздух. Я даже не понимаю, что именно сейчас чувствую. Ощущения слишком быстро сменяют друг друга. Она знает, что я понял. Как жаль, что я совсем ничего не могу ей сказать. Не могу обнять её. Поцеловать. Сказать, что это просто потрясающая новость, и я очень счастлив. Вижу, как Есеню потряхивает, вижу, что ей страшно. Закрываю глаза, переминаюсь с ноги на ногу на месте, скованный болтливым амбалом, разворачиваю корпус, насколько это возможно, и отворачиваю голову от чужих людей. — Я тебя люблю, — говорю беззвучно, одними губами. Очень спешно и скомкано, будто я что-то украл. — И я тебя, — так же быстро и бесшумно отвечает Есеня, несколько раз взволнованно мотает головой и тоже отворачивается, чтобы не сверкать перед людьми выступившими слезами. ---------- Глава 32 Глава 32 Есеня Пять утра. Я лежу на влажной подушке и пустым взглядом смотрю в потолок. Беззвучные слёзы тонкими струйками стекают по моему уху и теряются в волосах и шее. В воздухе пахнет самым неприятным запахом — больницей. Даже запах СИЗО не кажется мне таким противным, а в последнее время — и вовсе навевает только приятные воспоминания. Всё случилось очень быстро и незаметно. У меня ничего не болело, не кружилось и не тянуло. Я легла спать пораньше, даже не трогала телефон. А потом внезапно почувствовала под собой странную влагу. Провела пальцами — кровь. Пульс мгновенно подскочил под сотню, меня сковал тихий, немой ужас, с каждой секундой переходящий в довольно громкую истерику. Трясущимися руками набрала Скорую Помощь. Думала сразу отошьют, но нет — забрали. Привезли в больницу, где сонный дежурный врач осмотрел меня, вздохнул и отправил меня в процедурную, где такая же сонная медсестра поставила мне какой-то укол и дала таблетку. Меня определили в битком забитую палату, с единственной свободной кроватью, и сказали ждать утра. Больше никакой информации, ждем обход. Этим утром у меня было назначено довольно много важных бумажных дел, которые горят по срокам. И по Корневу, и по взяточнику. Там ещё и по Шуйко пришло куча всего, а я ещё ничем не занималась. Но все эти проблемы отходят на второй план, потому что мне очень страшно. Мне никто ничего не объяснил — уже всё совсем плохо или это можно исправить витаминами и постельным режимом. Вчера перед тем, как лечь спать я думала об этой беременности. Почему-то долго размышляла, хочу ли я этого ребенка. Во-первых, я в принципе никогда не хотела детей. Не потому что не люблю их, потому что мне страшно приводить их в этот мир. Во-вторых, надо помнить о том, кто его папа. Как к личности, к Корневу нет никаких претензий, вопросы — только к месту его нахождения. У меня высокий шанс стать матерью-одиночкой, родившей от пожизненно заключенного. Не знаю, что пугает больше: реакция моей семьи или поездка на длительные свидания с маленьким ребенком, которого нужно познакомить с папой. Отличное место для малыша. Мне кажется, Корнев обрадовался. Лицо было очень смешным, немного испуганным, но таким взволнованным, трогательным и живым. Глаза блестели, сказал, что любит меня. Мне так хотелось крепко его обнять и рассказать обо всем подробно. Сейчас понимаю, что он мне так и не написал, сначала было не до этого, а теперь я крепко сжимаю в руке телефон и надеюсь, что он просто на радостях опять избил какого-нибудь уголовника и сидит в ШИЗО. Или нашлась его нычка. Других оправданий у меня для него нет. Наверное, мне не стоило сомневаться, хочу ли я ребенка. Возможно, за такие мысли меня наказал бог, хоть я в него и не верю. Но сейчас готова поверить во что угодно. Я в больнице четвертый день. Из хорошего — ХГЧ растет, кровило из-за эрозии шейки матки. Из плохого — у меня повышенный тонус и судя по показателям я продолжаю умирать. Хотя вроде бы много сплю, исправно пью лекарства и ем три раза в день. Видимо, не так быстро и не так легко исправить то, что разрушалось годами. Врач — очень жесткая женщина, чем-то похожа на меня, такая же худая и уставшая. Я её немного побаиваюсь и каждый раз с замиранием сердца реагирую на её приход в палату. Боюсь, что скажет что-нибудь неутешительное. Меня автоматически поставили на учет с диагнозом: угроза прерывания беременности, и попросили принести ксерокопии документов будущего отца, а так же его флюорографию и анализы на ВИЧ. Обхохочешься… Допустим, ксерокопии я возьму из дела, но справки нужны со свежей датой. На малолетку, которая не знает от кого беременна, я вроде не похожа, а ещё я заполняла свои данные, и в больнице знают, кем я работаю. О работе вообще не хочется думать. Там меня прокляли до седьмого колена. Прав был Корнев, кому нужны мои жертвы? Если бы не он — уволилась бы одним днем, сразу после больничного. Не знаю, что там у него сейчас происходит, мне никто не звонит, а сама я не спрашиваю — мне же нельзя расстраиваться. Но сердце ноет и ноет. Вчера приезжал Пакет, привез мне одежду и продукты. Очень знатно охуел, приблизительно как мама с братом, которые у меня были позавчера. Я не сказала им от кого беременна, но их очень шокировал сам факт. Очевидно, что у меня никого нет. Хоть нанимай смазливого эскортника, чтобы меня не донимали расспросами, которые снова будут меня расстраивать. Следующим утром поднимаюсь на этаж выше с талоном УЗИ. Сначала долго сижу в очереди пузатых, потом захожу в темный кабинет. Врач — мужчина. Слава богу! Честно говоря, я так привыкла к мужскому коллективу, что в обществе женщин чувствую себя некомфортно. А здесь они просто повсюду. Кто-то перекатывается неповоротливым бегемотиком, кто-то тихо ревет в подушку, ожидая выскабливания, кто-то, как и я — спит и блюет. Мне кажется селить в одну палату тех, кто лежит с каким-нибудь пустяком, для подстраховки и тех, кому не удалось сохранить беременность — ужасная ошибка, но я наблюдаю за всем с философским спокойствием, как часть большого, похожего механизма, понимающая как это работает. Ох и сорвет меня, в конце концов… Я молча опускаюсь на кушетку, задираю футболку вверх, обнажая живот, но врач качает головой и просит снять бельё, беря в руки очень неоднозначную штуку. Когда он натягивает на неё резинку, мои широко распахнутые глаза не моргают. Ладно. Я снова не дышу и очень нервничаю. Меня раздражает, что во мне ковыряются этим датчиком. Пальцы судорожно сжимают жеваный край футболки, зубы скрипят. В пол глаза кошусь на монитор: серое мерцание, белые тени, пятна, похожие на снег и помехи, как на старом телевизоре. Но врач что-то видит — щурится, меняет угол датчика. — Вот он, — наконец говорит доктор, и разворачивает экран ближе ко мне, — Видите? Я киваю, хотя ничего не понимаю. Похоже на фасоль, плавающую в маленьком, темном пузыре. — Сейчас я включу звук, — спокойно говорит он. Кликает по кнопке. И вдруг из динамика доносится глухой, неровный стук. Быстрый, как дождь по крыше. Тук-тук-тук-тук-тук. Я замираю и окончательно перестаю дышать. Этот стук проникает в меня, будто бьётся где-то внутри груди, под рёбрами, не в животе, а в сердце. Глаза начинают наполняться слезами. От умиления, облегчения и чувства вины одновременно. — Размер соответствует шести акушерским неделям. Патологий пока не вижу, сердцебиение тоже соответствует сроку. Я долго и протяжно выдыхаю. Врач извлекает из меня датчик, гасит экран, сбрасывает с прибора резинку, снимает перчатки и отправляет их в мусорное ведро у кушетки. — Скажи следующей, чтобы заходила, — говорит вскользь, разворачиваясь на стуле к компьютеру. А я медлю и не могу пошевелиться, мягко ощупывая рукой живот. Пытаясь уловить маленькое доказательство того, что внутри меня кто-то жив, несмотря ни на что. К вечеру немного успокаиваюсь. Стресс всё ещё со мной, но теперь я тревожусь не за ребенка, а за то, какой буду матерью. И что делать с заключенным отцом. Что он там без меня наподписывал? Я очень боюсь, что пока меня нет, Болдин даст негласное распоряжение, не подшивать к делу доказательства невиновности Корнева, учитывая его стабильные признательные показания. Второй раз я такое не разворочу. Да и когда мне теперь? Мне бы это доделать… Дверь в палату скрипит. Вечерний обход. Я жду своей очереди, разглядывая пугающую меня Сидоренко. Она спрашивает есть ли у меня жалобы, я отрицательно киваю, и она собирается уходить. — Подскажите, а когда меня выпишут? — говорю вдогонку, доктор останавливается и возвращается ко мне. — А я не могу ненадолго съездить на работу и сразу вернуться? — быстро говорю я, — Просто это очень важно. Вопрос жизни и смерти. — Можешь, почему нет? — она равнодушно жмет плечами, — Пиши отказ от госпитализации и можешь ехать домой. Я снова выдыхаю с облегчением, а потом ловлю на себе злобный, язвительный взгляд. — Ты молодая, родишь ещё. Сейчас и в сорок, и пятьдесят рожают… Я тут же расстроено цокаю, скольжу рукой вниз по животу и напряженно хмурюсь. — Я что с тобой шутки шучу, Веллер? — хмыкает врач, — То, что ты вообще забеременела — чудо… Да прям, чудо. Можно сказать — легко и вообще ничего для этого не делая. — Вот бывают энциклопедичные беременности — хоть сейчас в учебник. Вот это — ты! — продолжает Сидоренко, — Только не в радостном ключе. Все что можно собрать в анамнезе — ты собрала. Если тебе ребенка не жалко, ты лучше решай этот вопрос сразу, не жди, когда он ребенком станет, потом будет тяжелее… Каждое ее слово больно ударяется звоном в голове и сердце. — Если хочешь, я подпишу тебе показания для прерывания, они у тебя есть. — Я не собираюсь ничего прерывать, — отвечаю обижено, — Я просто хотела съездить на пару часов на работу. — Тебе нельзя работать. Особенно, в органах. Тебе нужно девять месяцев лежать, слушать пение птичек, звук водопада и жевать яблоки. И то нет никакой гарантии, что ты не будешь к нам кататься по среди ночи. Но ничего, ещё раз или два приедешь — и посмотрим, будешь ли проситься на работу. Только потом не плачь, и не говори, что я тебя не предупреждала. — Я поняла, — говорю мрачно, отвожу взгляд в сторону и подтягиваю одеяло повыше. Это очень злой, жестокий и несправедливый выбор. Как и весь этот мир. Я не хочу его делать. Я не хочу выбирать. Я разворотила большое осиное гнездо, привлекла к ответственности людей, подставила коллег, а в итоге должна всё это бросить. Пустить всё на самотёк и ждать, когда проблема разрешится без моего участия. Без участия самого заинтересованного в этом лица. А ещё я чувствую, что предаю Корнева, хотя, скорее всего, он сказал бы, что это не так. Теперь внутри ноёт только сильнее, я умоляю себя не нервничать, а как? Я же не робот, чтобы отключить в себе все чувства и настроиться на новую программу. В итоге, опять, сама того не желая, подвергаю опасности маленькое сердце, которое сегодня слышала. Под подушкой вибрирует телефон. Лицо освещает горящий экран. СМС в вотсап, с незнакомого номера: «Ты в больнице?» Быстро печатаю: «Да», и отправляю телефон назад. Понятия не имею, кто это. Кто угодно. Кто-то с работы. «Как ты себя чувствуешь?» — приходит следом. «Нормально», — печатаю в ответ. Меня раздражают эти сплетники. Никакого чувства такта, лишь бы был повод почесать языками. Однажды ко мне в коридоре подошла девчонка из канцелярии, которую я видела буквально пару раз, сказала, что конечно очень сильно извиняется, но хочет задать вопрос. Правда ли я героиновая наркоманка? Сильно извиняется. Очень сильно. «Что с ребенком?» Сердце сразу схватывается тревогой, в желудке что-то подскакивает, брови мрачно хмурятся. Я прикусываю губу, которая всё никак не заживёт. Знает только Пакет, не думаю, что мои родные уже успели об этом растрезвонить. Хвастаться нечем. Остается только Сергей. Есеня: Откуда у тебя другой телефон? Корнев: Замотивированный человек умеет крутиться. Ты мне не ответила. Просто скажи, всё плохо или терпимо? Есеня: Сегодня слышала, как бьется сердце. Пока похож на фасоль… Чувствую, как к горлу снова подкатывает. Но на этот раз не тошнота, а комок слез. Корнев: Фу-у-у-ух… Я очень переживал… Есеня: Как твои дела? Что у вас сейчас происходит? Корнев: Ты серьезно? 😡 Есеня: Я не могу об этом не думать. Корнев: Можешь! Зачем нервничать? Все будет хорошо. Мы уже обсуждали, что как бы не сложились дальнейшие обстоятельства — мы будем видеться. Я же не умер. И не планирую. Есеня: Я не могу это контролировать … Корнев: Зая… Давай я сам разберусь со своими проблемами, ладно? А ты побудешь слабой женщиной. Есеня: Ты в своих проблемах разбираешься так, что потом в них не может разобраться целый следственный комитет! Корнев: Всё будет хорошо! Ко мне второй день приходят Тюрин и Хромуля. Мы вроде нашли общий язык. Ищем варианты. По Татьяне — я подпишу то, что ты хочешь. Фу-у-у-ух… Хоть капельку легче. Есеня: И по всем остальным тоже! Корнев: Не думай об этом. Я говорил тебе, что взрослые мужики как-нибудь сами без тебя разберутся. Ага! Разберутся! Ох уж эти, взрослые мужики! Ходил бы сейчас из угла в угол в Белом Лебеде, и искал у себя новые точки. А так — уже отец фасолинки. Есеня: Ты не сказал мне, ты рад? Корнев: Конечно же, рад. Я переживаю не меньше тебя. И не могу тебе ничем помочь…. Есеня, пожалуйста, будь умницей, забей на моё дело, сейчас у тебя есть дело намного важнее. Самое важное в твоей жизни… И в моей тоже. Не смотря на то, что я на тебя наорал, я благодарен тебе за всё, что ты для меня сделала. Но давай, дальше я сам. Мне становится ещё немного легче. Я запускаю руку под футболку, глажу теплую кожу. Есеня: Я знаю, что ты мастер придумывать складный бред. Делай что хочешь — но у фасоли должен быть отец! Корнев: Слушаюсь, гражданин Зая! 🫡 ---------- Глава 33 Глава 33 Есеня Стою на крыльце больницы, смотрю как в вечернем небе, в свете фонаря, медленно спускаются вниз пушистые снежинки. Надо же, как быстро теперь темнеет. Не замечала. В руке сжимаю большой пакет, он лёгкий — внутри только одежда, посуда и зарядка для телефона. Под мышкой почти пустая сумка. Глубоко вдыхаю прохладный воздух, медленно растягивая его по легким. Наконец-то я на свободе! Краем глаза вижу, как с дороги заворачивает темная Приора, сбавляет скорость, медленно останавливается у крыльца. Осторожно спускаюсь, дергаю за ручку пассажирской двери. Вместо того, чтобы поздороваться с Лёхой, выпученными глазами смотрю на большой букет цветов, лежащий на пустом сиденье. — Это тебе твой парень передал, — говорит Лёха, с легкой ноткой язвы. — Спасибо… — бурчу под нос. Кидаю пакет на коврик, усаживаюсь на сиденье, устроив букет на коленях, вдыхаю запах ярких, разноцветных бутонов. Кстати, мне дарили цветы буквально пару раз в жизни, на работе. Дома не принято, а мужикам из отдела я сказала, что намного больше обрадуюсь бутылке вискаря. Приятный запах немного пьянит, я поворачиваю голову на молчаливого Лёху. Вижу, что он чувствует себя неловко. Блин, мужик, ты счастливчик, что со мной не связался, даже не представляешь, как тебе повезло! — Ну как там дела? — спрашиваю негромко. — Нормально вроде… — отвечает невозмутимо, но совершенно неинформативно. — Это ты передал Сергею телефон? — Не-а. Хромуля, — вздыхает Лёха, — Я же теперь неблагонадежный. Я сосредоточенно смотрю, как он крутит руль, плотно сжимая кожаную оплетку. Ничего не спрашиваю, жду когда сам расскажет. — Косяки вешают на меня … — говорит грустно. — Почему на тебя? А Черненко? — морщусь я. — А кто улики собирал? — ехидно цокает Лёха, — Официально Черненко дает команду — я делаю, что принес — то принес. Да, ладно, всё правильно. Чьи косяки-то, если не наши с Серегой? Его-то за что? Отмахивается, вздыхает. — И что будет? — Ну ничего. Обойдемся малой кровью, уволят по статье и всё… — Блин, Лёха, ну прости… — тяну грустно. — Нормально. Я тоже, честно говоря уже задолбался. В частную практику пойду. И график лучше и зарплата. Уже кое-что предложили. Это все равно лучше, чем Серега в тюрьме. А так, хоть хороший для него шанс. Кстати, хочешь прикол? Я тихонько киваю. — Черненко под шумок от вас лыжи намылил. Последние недели дорабатывает… Знаешь, куда идёт? — Лёха берет многозначительную паузу, — В прокуратуру! — Да ладно? — глаза ползут вверх. Это какой-то сюр, я клянусь. Одного по статье, второго — в прокуратуру. Вот не зря Рома всю жизнь перед всеми лебезит и со всеми «васькается». Обсуждать со мной ход дела Корнева — под строжайшим запретом. Все причастные молчат как партизаны, даже Пакетик. Хоть бери и звони Михайлову. Как и предполагалось, Лёха не балует меня новостями. Я знаю, что следствие будет идти долго и нудно. Но Сергею здесь будет намного лучше, чем в Белом Лебеде. И мы можем переписываться. Наглость Корнева вышла на какой-то запредельный уровень, вслед за смсками, я стала получать голосовые сообщения и даже кружочки в телеграмм. Похоже, без меня от стал каким-то криминальным авторитетом и больше не боится, что его сдадут сокамерники. Официально я все ещё веду его дело, на днях нужно ехать и писать рапорт об увольнении, надо успеть заскочить к нему в СИЗО, предварительно сняв с карты тринадцать тысяч. Потом не пустят даже за бабки. Москва стоит в пробке. Мы тоже стоим. Больничный режим приучил засыпать меня в любое время дня и ночи. Я приваливаюсь головой к стеклу и прикрываю глаза. Мысленно прикидываю, какого числа мне в следующий раз нужно прийти в больницу и какие анализы нужно сдать накануне. Показатели немного улучшились, надо что-то делать с низкой свертываемостью крови, аритмией, инсулинорезистентностью и сужением сосудов головного мозга. Фасолинка, в отличии от меня, в порядке. Мама говорит, ребенок тянет из меня силы, которых и так нет. Она не произносит это вслух, но я чувствую, как она недовольна. Поэтому я и не хочу особо ничего им рассказывать и даже ехать в гости. Тем более, сегодня у меня новоселье — с корабля на бал. В следующий раз открываю глаза, когда Лёха паркует тачку. Мы стоим около небольшого деревянного темно-серого дома, с белыми резными ставнями, высоким крыльцом и чудаковатыми белоснежными перилами. Сбоку светит одинокий фонарь. Вокруг — лысые, высокие березы. Вау. Молча выбираюсь из машины, сжимая в руках цветы и осматриваюсь. Снег ярко искрится крапинками, не слышно ни шума машин, ни шума людей, будто я попала в сказку. Вслед за мной из машины выходит Лёха, захватив с собой мой пакет с вещами. Он поднимается на крыльцо, щелкает ключами, входит в дом, и в окнах тут же загорается мягкий свет. Я медленно поднимаюсь за ним. Внутри дом оказывается гораздо просторнее, чем казался снаружи. Большая прихожая с потертой, но чистой ковровой дорожкой ведёт вглубь жилища. Первая комната, куда мы попадаем, оказывается гостиной. В углу стоит массивный деревянный шкаф, заполненный книгами от пола до потолка. Старые корешки томов потёрты, но каждая книга аккуратно расставлена по полкам. На стенах висят пожелтевшие фотографии в деревянных рамках, а в центре комнаты — уютный диван с вышитыми подушечками. Слева виднеется дверь в кухню, справа — ещё одна дверь, вероятно, в спальню. Мебель в комнате выглядит старинной, но тщательно ухоженной: ни пылинки, ни соринки. На окнах — занавески с цветочным узором. Лёха ставит мой пакет на небольшой столик у дивана и зачем-то включает ещё и торшер. Мягкий свет лампы падает на деревянный пол. Я не могу оторвать взгляд от этого уголка спокойствия и умиротворения, так непохожего на городскую суету. — С новосельем, — говорит Лёха, — Тебе бы сюда собаку какую-нибудь завести. Посмотреть по объявлениям? — Ага, — киваю я, и всё ещё верчу головой по сторонам, разглядывая новые владения. — Лучше, наверное, взрослую… — Лёха говорит сам с собой, — Щенку будет тяжело первую зиму на улице. — Тут так чисто… — бормочу я, мне казалось меня встретит какой-нибудь старинный разгром. — Мы тут прибрались немного… С твоей лучшей подругой Эльзой… — добавляет со смешком, — Она до сих пор трясется от твоего имени… — Это твоя девушка? — Да не, подруга детства, в одном доме живем. — Спасибо вам, — я провожу рукой по поверхности дивана, потом трогаю шторы. — Я наверно поеду. Дом топится котлом, сама ничего не трогай, там уже все выставлено. В холодильнике есть кое-что из продуктов, но в принципе, сюда и доставка ездит, только ожидание от двух часов. В спальне, в шкафу Серёгины вещи. А с этими… — Лёха кивает на полку с вазочками и шкатулками, — Что хочешь делай. Они от бывших хозяев остались. Мы не трогали. — Хорошо, — отвечаю я. Для начала, я буду это очень долго и внимательно рассматривать. Но пока мне всё нравится и ничего не хочется трогать. По внутренним ощущениям мне очень подходит этот дом. Надеюсь, он и правда станет моим домом. * * * Сегодня мой последний день в следственном комитете. Вещи собраны, Пакет расстроен, Хромуля пожелал удачи и куда-то свинтил, а больше я никого не видела — все работают, носятся по кабинетам. Ставлю подпись на рапорте об увольнении с завтрашнего числа, на завиток росписи падает соленная капля. Я осторожно прикладываю на неё указательный палец, снимая влагу, и медленно протягиваю Болдину бумагу. Я думала о нём слишком плохо, по лицу видно, что ему жаль. Только не понятно, меня — как следователя, или меня — как женщину. Молчу. Смотрю в сторону, рассматриваю замеревший метроном на его столе. И Болдин молчит, смотрит в сторону, и разглядывает сейф в углу кабинета. Меня не заставляют отрабатывать положенный месяц, не знаю когда увидимся в следующий раз, и увидимся ли вообще. Все зависит от обстоятельств, и от того, чем закончится дело Корнева. — Ну я пойду … — прерываю молчание, медленно поднимаюсь. Александр Иванович сдержано кивает и поднимается следом за мной, обходит стол, чтобы проводить меня к двери. Это приятно. Я замираю на пороге. Оборачиваюсь. Сосредоточенно смотрю в его лицо, не скрывая тяжести этого расставания. Каким бы не был — всё равно люблю, за эти годы я видела его намного чаще, чем отца или деда, и испытываю к нему похожие, родственные чувства. Не хотела плакать, а не выходит. Подаюсь вперед, сгибаюсь и тюкаюсь носом в его плечо. Из груди вырывается короткий, нервный всхлип. Болдин укладывает правую ладонь на мой затылок, левой успокаивающе хлопает по лопатке. Я хрюкаю ещё раз. — Ч-ч-ч, — шепчет тихо, — Нельзя тебе. Прекрасно! Похоже, все уже в курсе. Пакет растрепал? Или дед рассказал Болдину? — Не могу я его просто так выпустить, — гулко говорит Болдин, — Не в сказке живём. Но два эпизода точно снять можно… — Угу, — единственное, что получается из себя выдавить. Всхлип выходит жалобным, Болдин стискивает меня крепче. Еду в СИЗО. Здесь я обещала проставиться, помимо тринадцати тысяч везу с собой несколько тортов: безе с кремом, чтобы не таскать тяжести. Для Корнева тоже есть маленький тортик, скорее, большая пироженка, чтобы отметить моё новоселье. И домашняя еда: жаркое с говядиной и картошкой. — Есеня, привет! — широко улыбается Михайлов, — Корнева тебе вести? В груди разливается волна тепла. Я хмыкаю, но тоже улыбаюсь. Непривычно, что я делаю это в последний раз. — Веди, — говорю хитро, собираюсь спросить про дополнительные опции, но не успеваю. — Сан Ваныч сказал, у вас опять какие-то оперативные мероприятия намечаются? Отстегнуть что ли? — произносит как-то слишком мягко, и как будто даже не разочаровано. И не спросишь ведь, это очередная брехня, которую не проверить или правда. Но в любом случае, это существенная экономия для потенциальной матери-одиночки. И я просто благодарно машу головой. Одно дежавю накладывается на другое. Я снова в серых, казенных стенах с гудящей лампой, снова смотрю на ясные глаза, разглядывающие меня через решетку, дверь в аквариум открывается все с тем же едва уловимым скрипом. Нельзя ничего загадывать. Я думала опять буду плакать, жутко расстроюсь, начну ныть, что мне страшно и я не знаю, когда увижу его в следующий раз, и все ещё думаю, чем закончится эта заваруха. А вместо этого — широко улыбаюсь и жду когда Корнев ко мне подойдет. Сначала на меня опускаются его руки, потом — губы. В этот раз он притягивает меня значительно аккуратнее. Гул под потолком разбавляют влажные звуки поцелуев, потом я висну на его шее и замираю, стараясь запомнить этот момент. Чувствую как под мой свитер пробирается теплая ладонь. Сергей очень осторожно проводит по коже ниже пупка, почти без нажима. — Как вы себя чувствуете? — говорит тепло. Это очень забавно звучит. Как мы себя чувствуем… — Хорошо, — шепчу я, и с улыбкой наблюдаю за тем, как Корнев внимательно рассматривает мой живот. Он выглядит абсолютно точно так же, как в прошлый раз. Он даже не собирается в ближайшее время расти. — Мне нравятся твои щеки, — произносит со смехом. — Какие щеки!? — пищу обижено и щипаю его в плечо. — Человеческие. Ты выглядишь заметно отдохнувшей. Ещё чуть-чуть и будешь румяной. — Ага, как в сказке «Морозко»! — язвительно киваю я. Он опускает свитер, прижимает меня к себе, задерживаясь губами на моей ключице. — Я принесла тебе фотку фасоли! — говорю с гордостью, отодвигаюсь и лезу в задний карман джинс за крошечным снимком с аппарата УЗИ. — Не называй моего ребенка — фасоль! — произносит возмущенно. — А что такого? — я дергаю плечами, — Мне кажется, он будет музыкантом. Фа- соль… Последнюю фразу пропеваю, даю ему в руки бумажный снимок. — Главное, чтобы не ментом, и не волонтером… — добавляет Корнев и тщательно вглядывается в темное нечто. Наблюдать за этим ещё забавнее, чем слышать фразу: «Как вы себя чувствуете?». — По-моему, на деда моего похож, — улыбается Сергей и убирает снимок в карман, я даже не пытаюсь спорить. Я вновь стиснута в некрепких, нежных объятиях. На этот раз молчим. Но мне не стоится спокойно и внутри прямо зудит. Я набираюсь смелости, делаю глубокий вдох. — Расскажи, какие у вас новости? Как обстоят дела? — пытаюсь говорить максимально спокойно, не выдавая в голосе волнения. — Нет, нет и нет! — Корнев меня обрывает. — Ну… — подстанываю я. — Мы не говорим об этих вещах, — произносит уверенно и безапелляционно, так что снова не получается спорить, — Мы не обсуждаем твое здоровье. Мы не обсуждаем прогнозы. Мы не обсуждаем следствие. Мы будем расстраиваться или радоваться только тогда, когда это произойдет. А сегодня у нас обычный, хороший день, каких будет ещё много, вне зависимости от того, как будут развиваться события. — Умеешь ты успокоить… — я трусь об него щекой, — Ты уверен, что всё будет хорошо? Думаю, что он ни в чем не уверен, но если согласится с этим вслух, захочется в это поверить. — Конечно, уверен, — врет Сергей, — Фасольке нужен отец, а тебе муж. Тем более, в доме столько снега чистить… — А кого ты больше хочешь, сына или дочь? — М-м-м, не знаю, — тихо отвечает Сергей, — А ты? — И я не знаю… — Ах да, — Корнев осторожно меня отодвигает, смотрит с очень хитрым прищуром и улыбается. Потом опускается на одно колено, от нервов — сразу начинаю смеяться, в общем-то, как и он. Он берет мою руку, заглядывает в мои глаза, — Ты будешь моей женой? — Да, — говорю коротко, с улыбкой. Я ждала какую-нибудь шутку про гражданина следователя или гражданина заю, но их не было. Но совсем без приколов не обходится. Корнев достает из кармана что-то маленькое, очень хлюпкое и серебряное — бумажное кольцо, свернутое из фольги сигаретной пачки. Он надевает его на мой палец, поднимается, целует в губы, а я снова смеюсь. — Формальности соблюдены. Прости, но меня ужасно бесило, что ты оказалась расторопнее, — он ещё раз меня чмокает, — Лёха привезет тебе нормальное кольцо. Я сам выбирал в интернете, но не могу пронести сюда. Не хочу посвящать твоих коллег. — Мне и это нравится! — я буквально висну на нем, не скрывая абсолютного счастья. — Что у нас на обед? — Жаркое и тортик! — Скорее давай сюда! ---------- Эпилог Эпилог Сергей Корнев Я столько времени не ощущал свободы, мне казалось, что остальной мир замер вместе со мной. Но нет. Он изменился, стал другим. Появились новые здания, новые развилки на дорогах, изменился внешний облик города — он стал ещё чище и краше. Мода стала ещё дурнее, я долго и с интересом разглядывал идущую по улице молодежь. Чувствовал себя дедом. Мне казалось, что предыдущая версия их штанов — просто шире некуда. Оказывается — есть. Подмосковье изменилось не так сильно. Лёха высадил меня у дороги, на повороте к посёлку. Захотелось прогуляться, подышать воздухом и насладиться пением птиц. Я иду по небольшой улице, вокруг аккуратные домики, заборы цвета свежей зелени, пластиковые окна, таблички «продаётся». Люди суетятся: кто-то везёт тележку с рассадой, кто-то курит на крыльце, пацаны на опушке пинают футбольный мяч. Поражаюсь этой нормальности. Я впервые за много лет чувствую запах дыма и не думаю, что это горит матрас. Шаги даются странно — ноги тяжёлые, будто ещё не поверили, что можно идти куда угодно. Я ловлю себя на том, что иду медленно. Не тороплюсь. Хочу растянуть это чувство — каждый вдох и каждый звук. Прохожу мимо детской площадки — качели, песочница, свеже покрашенная лавочка. Краска ярко-жёлтая, блестит под солнцем. Я дохожу до поворота, где виден небольшой пруд, на воде плавает пластиковая бутылка, а рядом сидит старик в резиновых сапогах, ловит рыбу. Он оборачивается, кивает. Здоровается. Я здороваюсь с ним в ответ. Интересно, по мне видно, что я зэк? Официальный и неофициальный убийца, несмотря на то, что с меня действительно сняли часть эпизодов, хотя я проходил в суде по каждому, в той или иной степени. Первой разрешилось дело Татьяны Шуйко. Оно было очень долгим и нервным. Общественный резонанс всё-таки поднялся. Как и хотела Есеня, я изменил показания, что Шуйко налетела на Кравченко в порыве ярости, после того, как я поделился с ней своими подозрениями по поводу причастности соседа к пропаже её дочери. В итоге, это даже сыграло ей на руку. Ей много раз меняли квалификацию статьи, в итоге каким-то чудом Шуйко получила облегченную версию — убийство в состоянии аффекта, и всего два года. Недавно созванивались — уже вышла, говорит — Ванька в полном порядке, и Таня вроде ни на кого из нас не злится. Общественный резонанс помог мне с другим эпизодом. Пресса отчитывалась о ходе следствия. Тело Дарьи Шуйко было найдено, вина Кравченко доказана. И тогда в следственный комитет пришла Королёва, которая тоже захотела, чтобы тело её дочери нашли. Как же я обосрался, потому что это полностью противоречило показаниям, которые я уже успел поменять. Королёвой повезло не так, как Шуйко, шумиху не поднимали, она получила шесть лет, но тело Кристины Королёвой так же было найдено. Я получил новую статью за то, что не сообщил об известном мне преступлении и штраф — сто кусков, но по делу прошел свидетелем. Убийство Сорокина с меня тоже сняли, ввиду отсутствия доказательств. Новые показания гласили, что я просто попутал день, когда подрался в парке, непонятно с кем. Смерть Сорокина так и осталась висяком. Самое смешное, что с меня не удалось убрать четвертый эпизод. Случайная мокруха, которую я ждал как шанс попасть под следствие, рассчитывал, просто пройти подозреваемым, но в итоге тоже пожалел женщину, убившую сожителя. Вот и дождался. После долгих разбирательств мне дали девять лет. Звучит странно, но мы с Есеней чуть не умерли от счастья. С учетом того, что четыре — я уже отсидел. Почти половина срока. Меня отправили в колонию общего режима, где у меня началась совсем другая жизнь. Если бы я знал, что срок будет настолько маленьким, я не стал бы скандалить с сокамерниками в СИЗО, но я получил много ненужных отметок в деле, и это мешало подать заявление на условно-досрочное освобождение. Зато в колонии, я вёл себя как шелковый, и в итоге вместо девяти лет отсидел чуть меньше семи. Мы с Есеней ни разу не виделись с тех пор, как она оставила мне снимок УЗИ, а я сделал ей предложение. Мы до сих пор не женаты, но надеюсь, что скоро это исправим. Пока я находился под следствием, ей нужно было беречь себя, а потом я решил, что нечего ей мотаться по зонам. Да и куда деть Машу? Маше один год и девять месяцев. Знал бы кто, что я чувствовал во время Есениной беременности. То одно, то другое, пол года на сохранении. Этот период был намного страшнее всех разбирательств. Я старался успокаивать её с самым спокойным лицом, а самого ужасно куматозило. Но ничего, прошли и это. Главное, что родилась здоровой. Есеню тоже плавно отпустило. Конечно, её семья узнала, кто является отцом ребенка. Радости было мало, предвкушаю знакомство с будущими родственниками. Как порядочный папка–зэк, возвращаюсь домой с подарками. Маше купил куклу, Есене — кольцо и сережки. Даже не смотря на свежесть майского дня и новую одежду, ощущаю от себя стойкий запах сырости, который успел въесться под кожу. Надеюсь, однажды отмоюсь. Вообще от всего. Наш дом самый дальний в посёлке, стоит вдалеке от всех, у березовой рощи. Природа здесь особенно красивая, и птицы щебечут ещё громче. Трава радует глаз сочным, спелым зеленым цветом. Вижу вдалеке знакомый дом — и сердце начинает биться чаще. Прибавляю шаг. Почему-то я представлял себе, что мои девчонки будут встречать меня около забора, но чем ближе я подхожу, тем отчетливой вижу, что на улице никого нет. Калитка скрипит в такт скрипу в груди. Участок выглядит иначе: появились огороженные клумбы, пока почти пустые после зимы. Слева от дома натыканы тонкие, молодые стволы, с пробивающимися почками. Похоже, Есеня всё-таки насажала яблонь, но деревьями они станут только через несколько лет. Ближе к крыльцу стоит маленькая детская горка, пластиковая, совсем низкая. Рядом крошечное оранжевое ведро, возле него рассыпаны игрушечные лопатки и грабли. От этой картины в груди щемит особенно сильно. Я осторожно поднимаюсь на крыльцо, опускаю стальную ручку вниз. В нос тут же бьет ароматный запах домашней еды. Но меня по-прежнему никто не встречает. — Есть кто дома? — спрашиваю немного взволнованно. Из-за дверного косяка выглядывает голова. На светлых волосах накручены непонятные большие, круглые липучки, испуганные голубые глаза ошарашено хлопают ресницами. Глаза выглядят немного странно, потому что накрашен только один. — Ты почему так рано? — спрашивает растерянно, — Мы думали, ты приедешь только через час. Есеня выбирается в коридор. В руках — тушь для ресниц, на теле — моя старая футболка. Мы оба замираем и смотрим друг на друга, всё ещё не делая шаг навстречу. Я улыбаюсь. Она тоже. Просто стоим и рассматриваем друг друга. Внезапно из-за её спины проносится небольшой ураган, почти врезается в меня, но успевает затормозить вовремя, остановившись буквально в тридцати сантиметрах. Пятится, внимательно смотрит на меня снизу вверх. Глаза удивленные, круглые. Зеленые, как у меня. Конечно же, я видел много её фотографий, но сейчас Маша кажется мне совсем другой. Я осторожно опускаюсь на корточки, протягиваю к ней руки, слегка улыбаюсь, но улыбка больше тревожная, чем радостная. Она совсем не знает меня, может испугаться. Наверное, не стоило сразу пытаться её потрогать. В коридоре стоит удивительная тишина. Маша растеряно медлит, продолжая меня изучать, но на Есеню не оборачивается. А потом делает первый шаг навстречу. И второй. Я чувствую, как мои плечи некрепко обхватывают маленькие руки, а пушистая голова касается моей шеи. Горло дергается спазмом, я крепче прижимаю Машу к себе, вдыхаю запах её волос. От неё пахнет чем-то чистым и уже любимым. Такая крошечная. Тёплая. Моя. Замираю на несколько мгновений. Как же долго я ждал этой встречи. Поднимаю глаза на Есеню. Плачет. По одной щеке сползает черная полоска краски. Почему-то я и не сомневался, что она встретит меня в каком-нибудь долбанутом виде. Маша отодвигает от меня голову, внимательно рассматривает, я вижу как её зрачки быстро бегают по моему лицу. — Ты кто? — говорит очень забавно, и я начинаю смеяться. Достойная дочь своих родителей. Вся в мать. Сначала обнимается, а только потом разбираетсякто это. — Папа, — поизношу мягко. Это очень непривычно звучит. Хотя я чувствую себя отцом, но я никогда не произносил это вслух. — Папа? — переспрашивает подозрительно, хотя я уверен, Есеня тоже показывала ей мои фотографии и рассказывала обо мне. Мы даже как-то болтали по видео связи, но она будто меня не узнаёт или не помнит. Маша строит ещё более подозрительную гримасу и о чем-то думает. — Это мама, — она оборачивается назад, тычет в Есеню пальцем. Знакомит. Потом снова поворачивается ко мне и прикладывает к груди маленькую ладонь. — Я — Мася. — Я знаю, — улыбаюсь и ещё раз прижимаю её к груди, опускаю на неё голову, чмокаю куда-то в район крохотного уха, — Корнева Мария Сергеевна. Мы не могли вписать меня в свидетельство о рождении. Теоретически — могли, но фактически никаких свиданий, где я мог бы стать потенциальным отцом у меня не было. Но это же Есеня. Она могла дать ребенку любое отчество, но фамилию — только свою. Поэтому она просто пошла и поменяла её. Стала Корневой, значит и Маша — тоже. Поднимаюсь во весь рост, обхватываю Машу одной рукой, второй — тянусь к Есене. Я ужасно по ней соскучился и почти забыл ощущения от её касаний. Зато сейчас вспомнил. При ребенке целоваться не особо комфортно, но мы это делаем, Маша крутится, пытается с меня спрыгнуть. Отпускаю её, обнимаю Есеню двумя руками, стараюсь прижать как можно ближе, чтобы почувствовать не только кожей. Слышу как за спиной шуршит мой пакет. Полицейские корни дают о себе знать — Маша проводит обыск, молча изымает коробку с куклой и уносится прочь. Она совсем маленькая, ещё не понимает значимость этого момента. Как минимум для меня и её мамы. Мы с Есеней молча прижимаемся друг к другу, она еле слышно мурчит что-то приятное, потом я отодвигаюсь, провожу рукой по её щеке, рассматриваю изменившееся лицо, которое стало намного краше, губы зажили, синяков под глазами больше нет. Мне хочется сказать ей так много. И я знаю, что ей тоже хочется. Но не сейчас. Вечером или ночью. Я знаю, что она чувствует что-то похожее. Поэтому я глажу её ещё раз, широко улыбаюсь и произношу нашу стандартную фразу, которая в своё время спасла нас от кучи вопросов, ответов на которые, до поры до времени лучше не знать, что бы не сойти с ума. — А что у нас на обед? Конец ----------