АдвокатЪ – 4
Саша Фишер, Валерий Гуров

Лучший адвокат своего времени умирает сразу после громкого оправдательного приговора в суде — и приходит в себя в теле забитого письмоводителя в Российской империи.

Здесь его зовут Аркашкой, пинают как прислугу, а за его спиной уже делят его деньги и судьбу. Но голова, хватка и ремесло остались при нём. Он начнёт с почти мёртвых дел, от которых все отказались, и очень скоро весь город узнает, что самый опасный человек в нём — адвокат.

====================

Глава 1

Глава 1
Гостиная подворья на Марьином спуске
В гостиной еще витал горьковатый запах папиросного дыма, смешанный с запахом воска и сырости, просачивающейся с реки. Тишина после ухода Сычева казалась оглушительной, неестественной, словно воздух сгустился в студень. Морозов не оборачивался. Он стоял, опершись о каминную полку, и смотрел на угасающие угли. Отблески пламени играли на его массивной нижней челюсти, которую он машинально потирал ладонью.
Дарья Павловна не двигалась. Она чувствовала, как в комнате нарастает чужое, темное напряжение, исходящее от Морозова, словно жар от печи. Наконец он выпрямился, одернул жилет, взял со стола тяжелое пресс-папье из малахита, подержал на весу и с глухим стуком поставил обратно.
— Дарья, — голос его прозвучал глухо, без обычной металлической уверенности. — Подойди.
Она повиновалась, плавно, как тень, скользнув по ковру. Остановилась у стола, оправив складку на платье, и встретила его взгляд прямо, без тени кокетства.
Он резко обернулся и впился глазами в ее лицо:
— Скажи мне правду. Ты тоже считаешь, что я зарвался? Что я, как тот дурак Полозов, рублю сплеча и тащу всё, что плохо лежит, не думая о завтрашнем дне? — Он приблизился почти вплотную, так что Дарья ощутила запах водки, пота и дорогого одеколона. — Считаешь меня убийцей без нужды?
Дарья Павловна не отшатнулась. Она медленно, кончиками пальцев поправила булавку в его галстуке, чуть сместившуюся в сторону.
— Я считаю тебя тем, кто доводит дело до конца, — произнесла она низким, бархатным голосом, в котором не дрогнула ни одна нота. — Здесь, среди этих волжских купчишек и мздоимцев, на плаву остаются только те, кто не брезгует работой. Ты сделал то, что должен был.
Морозов хмыкнул, но взгляд его смягчился. Он накрыл ее руку своей широкой, как лопата, ладонью, чуть сжав запястье.
— Я не сомневался в тебе. Но мне нужно было это услышать, — он отпустил ее и снова прошелся по комнате, заложив руки за спину. — Сычев — другое дело. Этот хлыщ с бухгалтерской душой считает, что можно ограбить казну на миллион в белых перчатках. Он боится крови. А страх, Даша, делает людей непредсказуемыми. Ты видела его лицо? Он готов сорваться. А сорвется он — сорвется всё дело.
— Бумаги у него в голове, — кивнула Дарья Павловна, присаживаясь на ручку кресла. — Без его связей в департаменте, без знания шифров и подписей чиновников мы не получим и ломаного гроша. Субсидия утонет в бюрократическом болоте. Сергей Аполлонович не вытянет это в одиночку, он слишком стар и боится даже собственной тени. А мой «петербургский гость» — он умеет лишь пускать пыль в глаза, но не вязать баланс.
— Вот именно, — Морозов скрипнул зубами. — Именно поэтому я не скрутил ему шею прямо здесь, хотя руки чесались. Он нам нужен. Но нужен — послушный. Ручной. Чтобы не таращился на меня, как гимназистка на мясника.
Он остановился напротив Дарьи. В свете лампы его лицо, лишенное растительности, казалось вырезанным из грубого камня.
— Ты помнишь Кутяпова?
Тонкие, красиво очерченные брови Дарьи Павловны чуть сдвинулись к переносице, выдавая легкую тень брезгливости.
— Продажного нотариуса? С его бандой головорезов? Помню. Неприятный человек.
— Именно так. Неприятный, — согласился Морозов. — От него за версту разит покойниками. Но у него есть то, чего нет у нас с тобой и у нашего чистоплюя Сычева: десяток отпетых головорезов, готовых на всё за полтину серебра.
Дарья Павловна вскинула голову, понимая, куда он клонит.
— Ты хочешь натравить шавок Кутяпова на Сычева? Это может выйти из-под контроля. Если они перестараются…
— Не перестарались же в прошлый раз, — холодно перебил Морозов. — Объяснишь им задачу. Они не должны и пальцем его тронуть. Они должны лишь… создать атмосферу. Пугнуть так, чтобы у Сычева душа ушла в пятки. Чтобы он понял, что без моей защиты он — труп, который уже переходит улицу. Он должен сам прибежать ко мне. Сам! За помощью, за советом. Тогда он станет шелковым. Тогда мы приставим к нему людей Кутяпова, якобы для его же охраны. И он будет сидеть тихо, делать, что велено, и трястись.
Морозов усмехнулся, и в этой усмешке было нечто волчье.
— Пара тумаков в темном переулке, обыск на квартире, угроза поджога — Кутяпов это умеет. Сычев человек манерный, книжный, он физической боли боится больше смерти. Напугаем — договоримся.
Дарья задумалась. План был хорош, хотя и опасен. Кутяпову нельзя доверять, но другого выхода, кажется, не было. Нужно было накинуть узду на Сычева до того, как ледоход вскроет Волгу, а вместе с ней — их общие тайны.
— Хорошо, — произнесла она. — Я поеду к нему завтра утром. Что еще передать этому… Кутяпову?
Морозов взял со стола исписанный листок бумаги, смял его в комок и швырнул в камин.
— Есть еще одно дело. Пока ты будешь у него, укажешь, чтобы его люди в дом протоиерейши, что на Малой Соборной. Там сидит наш «малолетний».
— Сергей Аполлонович не справляется? — догадалась она.
— Сопляк стал слишком вольно себя вести, возомнил себя барином раньше времени. Пусть головорезы Кутяпова объяснят ему доходчиво, что значит сидеть смирно. Поговорят по душам… без членовредительства, но крепко. Ты проследи, чтобы мальчишку не изувечили, он нужен нам в целом виде для подписания наследственных прав. Но страх должен быть животный.
Дарья Павловна поправила прическу и плавно встала.
— Ты знаешь, как говорят в народе, Всеволод Саввич? «Волков бояться — в лес не ходить». Если уж связались с Кутяповым, надо идти до конца. Я всё устрою. Сычев присмиреет, мальчишка онемеет от ужаса.
Морозов подошел к ней, взял за плечи и заглянул в бездонные черные глаза.
— Я знаю, что могу на тебя рассчитывать. Ты одна стоишь десятка Сычевых и сотни Кутяповых.
Она улыбнулась уголками губ. Улыбка вышла холодной.
— Береженого Бог бережет, Всеволод Саввич. Я не подведу. Скоро лед тронется, а вместе с ним — наши дела. Сычев и пикнуть не успеет, как мы будем уже на пути в Москву с субсидией в кармане.
Морозов вернулся к столу, плеснул себе еще водки в стакан, но пить не стал. Он смотрел за окно, где спала скованная льдом река.
* * *
Когда я вошел, то обратил внимание, что в палате стало чуть «живее» с медицинской точки зрения. Повязка на голове Александра Сергеевича была уже не такой массивной — только аккуратный чепец из бинтов, оставлявший открытым лоб. Но взгляд его был мрачнее сегодняшнего хмурого неба. Рядом на тумбочке стоял нетронутый больничный кисель, подернувшийся пленкой.
— А, это вы, Аркадий… — глухо произнес он, не поворачивая головы. — Проходите. Только поздравлять меня нынче не с чем.
Стараясь не шуметь, я присел на скрипучий венский стул и водрузил на край кровати небольшой сверток, перевязанный бечевкой. От свертка шел умопомрачительный запах печеного теста.
— Анна Захаровна кланяться велела, — негромко сказал я, развязывая узел. — Говорит: «Для поправки сил самое оно. Не казенным же сухарями давиться». Просила передать, что молится о вашем здравии.
Александр Сергеевич скосил глаза на сверток. В его взгляде мелькнуло что-то живое, но тут же погасло. Он тяжело вздохнул и отвернулся к стене, где на обоях расплывалось сырое пятно, похожее на карту Австралии.
— Пирожки… Спасибо, конечно. И Анне Захаровне — земной поклон. Только аппетита нет. Второй день кусок в горло не лезет. Вы уж простите.
Он помолчал и вдруг с неожиданной злостью ударил кулаком по одеялу — слабо, но от души.
— Все кончено, Николай Алексеич. Все прахом идет.
Он приподнялся на локтях. Его глаза лихорадочно заблестели на осунувшемся лице.
— Вчера этот… следователь… заходил. Я ему: «Розыск-то ведете? Свидетелей опрашивали? Дела-то мои пропавшие где?» А он мне, знаете, что ответил? «Не извольте беспокоиться, мы свое дело делаем. Но вы уж сами посудите: ночь, фонарей нет. Следов никаких. Таких преступников, — говорит, — не ловят. Сами протрезвеют и забудут, что натворили».
Александр Сергеевич скривился и передразнил следователя:
— «Не извольте беспокоиться»! Болван! Им бы только на Волге браконьеров пугать, а не преступления расследовать. Это не пьяный мастеровой, это кто-то знал, куда я иду и с чем. А теперь — ищи ветра в поле. Никто ничего делать не будет.
Он перевел дух и продолжил еще горше:
— Но следователь — это ладно, это, положим, полбеды. А вот Сергей Аполлонович…
Имя опекуна было произнесено со смесью обиды и страха.
— Был он у меня позавчера. Один на один. И разговор вышел… — Александр Сергеевич замялся, подбирая слово, — прескверный. Он как вошел — сразу вижу, что не с соболезнованиями. Сел вот сюда, где вы сейчас сидите. Посмотрел на меня долго так, вздохнул и говорит: «Ну-с, батенька, наделали вы дел. То, что вас по голове тюкнули — это, конечно, прискорбно, но для дел наших катастрофа. Пока вы тут прохлаждаетесь, сроки горят, а бумаг ваших я днем с огнем не сыщу. Хорошо еще, если без последствий обойдется. Но я вам прямо скажу: вернетесь — разговор будет особый. Контора у меня не богадельня, а коммерческое предприятие. Риски учитывайте».
Александр Сергеевич замолчал, уставившись на свои руки, бессильно лежащие поверх одеяла.
— Вот так вот, — тихо подытожил он. — Считайте — уволен. За то, что меня же по голове ударили. А куда я пойду? Кому я такой нужен — с дырой в черепе и провалом в памяти? Да и в городе сейчас… Вы же сами знаете: без протекции никуда. Сергей Аполлонович, если захочет, такое слово замолвит, что меня ни в одну контору не возьмут. А не захочет — так и вовсе сгнию здесь, в уезде…
Он стиснул пальцами край одеяла и, наконец, посмотрел прямо на меня.
Я подался вперед и сжал рукой пальцы Александра Сергеевича.
— Послушайте, — сказал я уверенно. — Вы все верно говорите. Кроме одного, что все пропало.
Александр Сергеевич горько усмехнулся:
— А что же не пропало? Просветите, сделайте милость.
— Не пропало то, о чем мы с вами толковали еще до этого несчастья. Помните? — сказал я.
Александр Сергеевич нахмурился, силясь вспомнить, но, видимо, этот разговор в памяти сохранился, потому что он не попал под удар.
— Своя контора? — тихо спросил он.
— Именно, — кивнул я.
Александр Сергеевич долго молчал. Потом в его глазах что-то дрогнуло. Он медленно произнес:
— Но я думал… Это все мечты. Мы ведь планировали, что нашим первым клиентом станет Кузнецов, и где он сейчас? А теперь, когда меня Сергей Аполлонович погонит, кто со мной дело иметь захочет? Я теперь — «тот самый, которого по голове стукнули и который бумаги потерял».
— Именно поэтому, — перебил я его, — медлить больше нельзя. Пока Сергей Аполлонович думает, что вы сломлены и ни на что не годны, у нас есть время подготовиться. И первые клиенты у нас будут.
Александр Сергеевич удивленно поднял бровь.
— Какие еще клиенты?
— Уже не терпится взяться за работу? — усмехнулся я. — Анна Захаровна, моя квартирная хозяйка собирается судиться с одним хитрым типом, который пытается землю у нее оттяпать. Только она не наша бойкая вдова Прасковья Андреевна, бумажных дел до смерти боится. И хороший поверенный ей точно понадобится. Доктор сказал, что вы быстро поправляетесь. Может быть, дело пойдет еще быстрее, если вы будете знать, что вас ждет работа там, на воле?
В комнате повисла тишина. Дождь за окном вдруг перестал, и сквозь тучи пробился робкий солнечный луч, упав на бинты Александра Сергеевича и на пирожки, так и лежащие на кровати.
Он медленно протянул руку, взял один пирожок и, не глядя, откусил. Жевал он долго, задумчиво. Потом усмехнулся, на этот раз без горечи.
— А знаете, Аркадий Ильич, — сказал он с набитым ртом, — а пирожки-то с капустой. И очень даже недурны. Пожалуй, я еще один съем… А потом вы мне подробно расскажете про вашу Анну Захаровну. План, стало быть, в силе?
И он впервые за много дней улыбнулся по-настоящему.
Сквер на высоком волжском берегу был пуст и пропитан сыростью насквозь. Ветер пробирал до костей, заставляя ежиться и глубже втягивать голову в плечи. Я стоял возле мокрой скамейки и ждал Сычева. Он появился со стороны чугунных ворот неожиданно, словно вынырнул из самого ветра. Походка у него была странная. Стремительная, чуть вертлявая, как всегда. Но он словно все время хотел оглянуться за спину.
Его взгляд метнулся сначала в сторону оврага, потом обратно, к пустой аллее, словно он ожидал увидеть там кого-то, кого видеть ему вовсе не хотелось.
— Что ж, Аркадий Ильич, — заговорил он, увлекая меня под локоть к скамейке. Пальцы у него были холодные. — План ваш, признаю, хорош. В суете перед чествованием никому нет дела до курьера. Все думают лишь о том, как бы бланманже не осело.
Он достал из-за пазухи пакет — плотный, из желтоватой бумаги, перетянутый грубой бечевой и залитый в нескольких местах массивными сургучными кляксами. Сычев повертел им у меня перед носом с явным удовольствием фокусника, достающего из рукава заранее припрятанного кролика.
— Филантропическое общество «Ревнителей трезвости и общежительных наук» чествует Льва Игнатьевича Горяинова, — сказал он и и ткнул ногтем в самую крупную печать. Я наклонился, вглядываясь, и едва сдержал смешок. На сургуче было оттиснуто нечто совершенно нелепое — античная лира, обвитая змеей, а над ней корона, похожая скорее на детскую мазню, чем на геральдический символ.
— Что за герб? — спросил я.
— Экслибрис, — ответил Сычев. Он быстро, нервно облизнул губы. — Печатку резал один знакомый гравер из ссыльных. Лира — искусство, змея — мудрость, а корона — умеренность. Лакеи в геральдике не сильны. Для них что лира, что двуглавый орел — все едино.
Он вздрогнул, когда откуда-то с пристаней донесся далекий собачий лай. Было странно видеть Сычева… вот таким. Он даже не волновался, он чего-то боялся. Что было на него категорически не похоже. Переживает за свою маленькую авантюру с поддельным конвертом, Сычев? Не смешите меня…
— Значит так, — сказал он, снова спрятав конверт за пазуху. — Когда мы войдем, ваша задача будет помалкивать и смотреть в оба. Пока я буду разговаривать, смотрите, не проявляет ли к нам кто излишнего внимания. Понятно?
— Да, — кивнул я.
— В гостиной есть одно местечко за буфетом, — продолжил Сычев. — Спрячетесь там. Если все пойдет по плану, то когда я передам вам бумаги, вам нужно будет внимательнейшим образом прочитать. И сложить точно как и было. Понятно?
— Да, — кивнул я. Сычев снова быстро оглянулся.
— Сделать это нужно будет очень быстро, едва ли у вас будет даже четверть часа, — сказал он. — Нужно будет прочитать и запомнить. И после, когда мы выйдем, пересказать все мне. Особенно обращать внимание на… Нет-нет, ни на что конкретно. Считайте, что все содержимое бумаг важно. Понятно?
— Да, — в третий раз кивнул я.
— Вот и прекрасно, — Сычев попытался рассмеяться, но смех вышел нервным и неестественным.
— Вы боитесь, господин Сычев, — сказал я. — На этом приеме нас ждет что-то опасное, о чем вы мне не говорите?
— Не твое дело! — резко сорвался Сычев, но быстро овладел собой. — Прошу прощения, у меня вчера был тяжелый день. Просто… нервы. Дело тонкое. Никакой опасности нас там не ждет, уверяю вас. Разве что умереть от обжорства. Ну что, вы готовы?
— Конечно, господин Сычев, — я снова кивнул. Что-то с ним определенно было не так. Возможно, у него случился неприятный разговор с Морозовым, и у этого разговора были последствия, которые я и наблюдаю сейчас на его лице. А может это было и нечто иное. В любом случае, я не собирался отказываться от этой затеи, если мне нужно убедить его в том, что мне можно доверять.
Однако совет «смотреть в оба» я намерен был исполнять по-своему.
Он поднял воротник и быстрым шагом двинулся в сторону управы. Я двинулся следом, приотстав на пару шагов, как и полагалось бессловесному письмоводителю. Я оглянулся. Из-за посеревшей от дождя статуи показалась вихрастая макушка Митяя. Тот показал мне большой палец. Мол, все слышал, я тут.
Подъезд к управе был ярко освещен. Вдоль широкого гранитного крыльца, по обе стороны от массивных дубовых дверей, горели керосиновые фонари на чугунных столбах. Над дверьми, крест-накрест перетянутый алой лентой, висел огромный венок из лавровых листьев и еловых лап, перевитых бумажными цветами. С каждой стороны у дверей застыли по два городовых в парадных шинелях, с бляхами, начищенными до солнечного блеска, в белых перчатках. Они стояли навытяжку, провожая взглядами каждого поднимающегося по ступеням гостя, и вид у них был такой, словно они ожидали, что к крыльцу вот-вот подкатит карета с самим государем-императором.
Сычев остановился у афишной тумбы и с тенью былой расслабленности подпер ее плечом. Гости прибывали один за другим, кто-то в пролетках, кто-то пешим ходом. Каждый поднимался по ступеням неторопливо, с чувством собственной значимости, и исчезал в ярко освещенном проеме, предварительно кивнув швейцару — дородному детине в ливрее с галунами, который стоял на верхней ступени, чуть расставив ноги.
К четверти девятого поток гостей иссяк. Городовые чуть расслабились, даже взялись переговариваться. Швейцар присел на приступочку и закурил.
— Пора, — сказал Сычев.
Мы вышли из-за тумбы и быстрым шагом двинулись к крыльцу.

----------

Глава 2

Глава 2
Швейцар встал в дверях, загораживая их собой. Это был детина саженного роста, в темно-зеленой ливрее с медными пуговицами, которые на его груди натянулись так, что казалось, вот-вот отскочат. Лицо широкое, малоподвижное, с вислыми усами и набрякшими веками. Он неспешно перевел на нас маленькие, заплывшие глаза и опустил поперек прохода ручищу в белой перчатке.
— Ваши приглашения, господа?
Голос у него был низкий, с хрипотцой, но не злой, а скорее ленивый, как у человека, который уверен, что никто без позволения через него не пройдет.
Сычев, к которому вернулась его самоуверенность, не сбавляя шага, остановился вплотную к его груди и поднял на него взгляд с видом человека, которому смертельно скучно от всего этого порядка. Он чуть склонил голову и мягко, но внятно произнес:
— Канцелярия губернского филантропического общества. К его высокородию Горяинову Льву Игнатьевичу. Срочный пакет, требующий личного вручения.
И он чуть приподнял конверт. Свет фонаря упал на печати, и они тускло блеснули. Если не разглядывать, что за герб на них оттиснут, то выглядел весь этот антураж весьма солидно.
Швейцар нахмурил кустистые брови. Ручища не опустилась. Он покосился на конверт, потом на меня и проговорил с сомнением:
— Прием уже начался. Их высокородие изволят быть в зале. Не положено беспокоить. Оставьте пакет, передадим.
— Не положено, — согласился Сычев скучающе, — когда пакет от просителя. А это от общества, председатель коего лично шлет уверение в почтении и ждет расписку в получении собственноручную. Ты, братец, хочешь, чтобы господин Горяинов узнал, что его корреспонденция легла на подоконник у швейцара? — он понизил голос, но не до шепота, а до доверительной, почти интимной ноты. — Скажут, швейцар в управе своевольничает, задерживает казенные бумаги. А ведь ты у городского головы не первый год?
Швейцар моргнул, и в его лице что-то дрогнуло. Он представил, должно быть, как его, отставного фельдфебеля, отчитывают перед всей управой за то, что не пропустил человека с печатями. Он переступил с ноги на ногу, шумно выдохнул носом и, наконец, медленно, словно через силу, опустил руку.
— Письмоводитель со мной, — добавил Сычев уже на ходу, не оборачиваясь, и толкнул дверь.
В залу мы вошли в тот самый миг, когда кто-то ударил в ладоши и накрыл бокал ладонью, чтобы не звенел.
Торжество было в разгаре. Зала губернского присутствия, обычно холодная и пустая, теперь гудела, как улей. Вдоль стен, оклеенных темно-малиновыми обоями с выцветшими золотыми полосами, стояли венские стулья, набранные со всего города, и на них сидели дамы в темных шелках и старомодных чепцах. Мужчины толпились у длинного стола, накрытого белой, не слишком свежей скатертью, на которой высились блюда с заливной стерлядью, расстегаями и целая горка селедки, утыканная луковыми перьями. Посредине, в серебряной миске, дымился глинтвейн, и его пряный, винный запах мешался с ароматом помады, одеколона, нафталина и нагретых тел, толкавшихся в тесноте.
Керосиновые лампы под матовыми абажурами горели вполнакала, и оттого лица у всех были желтоватые, теплые, как на плохом дагерротипе. Пахло топленым маслом, табачным дымом, уксусной заправкой и чуть-чуть — мокрыми шинелями, что сохли в передней.
Сычев скользнул вдоль стены, увлекая меня за портьеру у печи. Отсюда зала была как на ладони.
Гости были заняты делом, ради которого только и устраиваются такие приемы в глуши: ели, пили, разглядывали друг друга и обсуждали чужие дела. Кружок у окна, где стоял судья с багровым лицом и бакенбардами, хохотал над какой-то историей. Дородный купец с медалью на шее доказывал что-то исправнику, тыкая пальцем в блюдо с балыком. Две барышни в кисейных воротничках обмахивались веерами и стреляли глазами в сторону молодого чиновника в мундире, который делал вид, что поглощен чтением чужой звездной карты, висевшей на стене.
Но среди всех сразу выделялся он — сам Лев Игнатович Горяинов. Он стоял под портретом какого-то давно забытого губернатора, прямой, как жердь, в черном сюртуке, сидевшем на нем не по моде, а по-походному, как мундир ученой экспедиции. Бакенбарды его были приглажены, но все равно топорщились у висков. Он держал тарелку с куском пирога, к которому не прикоснулся, и смотрел поверх голов с видом человека, в уме решающего какую-то сложную задачу о рычагах и звездном времени. Рядом с ним суетился городской голова, краснолицый, потный, с цепочкой на круглом животе, и все пытался заговорить, но Горяинов лишь рассеянно кивал, не отрывая глаз от люстры.
— Не глазей по сторонам, — шепнул Сычев, — у тебя лицо провинциального зеваки. Запомни, мы здесь по делу. Конверт — только пропуск. Смотри, где стоит Горяинов, и запоминай, кто с ним заговорит в ближайшие четверть часа.
Сычев уже отделился от меня и неспешно, в своей разболтанной, но точной манере, двинулся через залу к Горяинову, лавируя между гостями. Я видел, как он на ходу одернул манжету и переложил конверт из левой руки в правую, прижав его к бедру. Вид у него был самый невинный: человек, исполняющий скучное поручение.
И тут я заметил третьего.
Это был господин лет сорока пяти, в сюртуке табачного цвета, с портфелем, зажатым под мышкой, и с таким же, как у Сычева, конвертом — только потоньше, серо-голубым, без печатей. Он подошел к Горяинову одновременно с Сычевым с другой стороны. Началась немая сцена: оба поклонились, оба протянули пакеты. Горяинов, державший тарелку с нетронутым пирогом, посмотрел сначала на одного, потом на другого, и на его лице появилось выражение человека, которого оторвали от важных вычислений.
Я понял, что должен слышать. Если Сычев собирается меня подставить, я должен знать, что именно он плетет. Я скользнул вдоль стены, пригибаясь у высоких спинок стульев, и замер за спиной у двух толстых дам, оживленно обсуждавших рецепт маринованных груздей. Их чепцы заслоняли меня от Сычева, а голоса прятали мое приближение. С этого места до Горяинова было шагов шесть, и я слышал каждое слово.
— … весьма польщен вниманием, — говорил Горяинов, наконец поставив тарелку на подоконник, — но я, право, не давал повода к столь торжественной корреспонденции. И от кого, вы говорите?
Первым заговорил табачный господин. У него был голос с пришепетыванием и манера держать голову набок, как у приказчика.
— Лев Игнатьевич, я представляю торговый дом «Братья Штоль и Ко» из Риги, но по поручению, так сказать, германских технических контор. Мы наслышаны о вашем собрании механических редкостей и осмелились предложить вам новейшие каталоги. В конверте — проспекты и гравюры с описанием усовершенствованных моделей: самопишущий барометр, аппарат для записи колебаний почвы, а также электрическая машина с возможностью беспроводной передачи сигнала на малые расстояния. То, что в Европе именуют последним словом науки. Ежели изволите заинтересоваться, оригиналы могут быть доставлены сюда нарочным в течение двух недель.
Горяинов взял серо-голубой конверт двумя пальцами, как берут музейную бабочку, и, не заглядывая внутрь, сунул его в боковой карман сюртука.
— Посмотрим, — проронил он, и я впервые услышал в его голосе живую нотку. — Германская механика, говорите? Нынче все помешались на электричестве, но воображения у них маловато. Знаете ли вы, что в моей усадьбе стоит голландский планетарий, который я сам переделал под модель движения кометы тысяча восемьсот восемьдесят второго года? Вот там — механика. А то, что нынче шлют из Берлина, — просто жестяные игрушки.
Табачный господин заулыбался, но как-то криво, будто его уличили в подделке. Сычев же, напротив, слушал с видом живейшего участия, чуть склонив голову, и конверт его все еще был в руке, прижат к груди, как орденская колодка.
— Вы совершенно правы, Лев Игнатьевич, — вставил он с той особой, обволакивающей интонацией, которая у него появлялась, когда он хотел залезть человеку в душу без мыла. — Нынешняя наука слишком торопится. Ей бы вашу основательность. Я, собственно, не смею отвлекать вас техническими пустяками, но губернское филантропическое общество, коему я имею честь служить в должности… э-э… особого корреспондента, умоляло передать вам лично сей пакет.
Горяинов кивнул, уже не вслушиваясь, взял и этот конверт, сунул его в тот же карман, что и первый, и вдруг оживился, потому что к ним подошел городской голова, таща за рукав какого-то благообразного старца с лорнетом.
— А вот, Лев Игнатьевич, наш уездный светила медицины, господин Арнольди! — забасил голова, вытирая платком лоб. — Он тут спорит, что никакой кометы в этом году не будет, а будет, прости господи, мор и засуха. Рассуди!
Горяинов повернулся к врачу, и лицо его разгорелось по-настоящему. Забыв про оба конверта, про Сычева, про табачного господина, он вступил в спор с лорнетом, и голос его зазвучал громко, почти торжественно:
— Комета, коллега, будет! Потому что я ее видел. Своим собственным телескопом в ночь на третье апреля. Орбита просчитана, и хвост ее заденет наше небо аккурат к Николину дню. Вот вам и мор!
Вокруг начал собираться кружок. Дамы ахали, чиновники скептически качали головами, кто-то засмеялся, кто-то зааплодировал. В этом гомоне табачный господин попытался еще что-то сказать про свои проспекты, но его оттерли в сторону. Сычев же стоял рядом с Горяиновым и тоже смотрел на него с выражением восхищенного внимания, но я видел, что взгляд его бегает.
Рука Сычева, затянутая в светлую перчатку, медленно скользнула вдоль борта сюртука Горяинова. Я не заметил, как она оказалась у кармана. Может быть, Горяинов в пылу спора сделал резкий жест, и пола откинулась. А может, Сычев просто воспользовался общей сутолокой. Но в какой-то миг его пальцы нырнули в карман Горяинова и вынырнули обратно, зажав серо-голубой уголок. Чужой конверт. Тот, что был от табачного господина.
Сычев сделал полшага назад, опустил руку, и конверт мгновенно исчез за отворотом его пальто. Он не оглянулся, не покраснел, не изменился в лице. Только переступил с ноги на ногу, поправил трость и снова обратился к спору, вставляя какую-то льстивую фразу о комете и провидении.
Сычев между тем уже смеялся какой-то шутке городского головы, хлопая Горяинова по плечу, как старого знакомого. Табачный господин, так и не добившись внимания, отступил в толпу, озираясь с растерянным видом. А Горяинов, увлеченный своим небесным пророчеством, даже не заметил, что его только что обокрали. Оба конверта теперь были у Сычева? Нет, его собственный остался в кармане Горяинова, а чужой — у Сычева. Но что это меняло? Он подменил их? Или просто украл один, чтобы позже подсунуть фальшивку?
Я вернулся на свое место, к портьере, чтобы Сычев не заметил, что я смотрел в оба чуть более внимательно, чем он того хотел. Итак, вот и появились бумаги, которые мне нужно будет «изучить». Могут ли они быть для меня опасными? О, еще как! Я мог, не сходя с места назвать штук пять вариантов развития событий, в которых меня сцапали с некими бумагами в уголке у буфета и отправили прямиком в тюрьму, невзирая на несовершеннолетие.
Значит я не стану брать бумаги у Сычева. Тот подал мне знак, указывая глазами в сторону буфета, где между массивной резной стеной и подоконником темнела ниша, в которой действительно очень удобно укрыться. Теперь мне нужно избежать выполнения задания, не вызвав у Сычева подозрений.
И тут взгляд мой упал на ковер. Тяжелый, с вытертым ворсом, он морщился у ножки высокого дубового буфета, а край его загибался, образуя коварную складку. Чуть дальше стоял круглый столик красного дерева, на котором лакей только что водрузил поднос с бокалами для глинтвейна. Бокалы были тонкие, со следами пара, и стояли так тесно, что звенели от каждого шага.
Я понял, что делать.
Я сделал вид, что засмотрелся на какую-то даму с высокой прической, и не заметил складки. Нога моя зацепилась за ковер, я пошатнулся, взмахнул руками и со всего маху повалился на пол, зацепив столик. Поднос взлетел, бокалы посыпались на пол с душераздирающим звоном, глинтвейн плеснул на скатерть, на мою манжету, на подол какой-то проходящей мимо барыни. Она взвизгнула, отскочила, кто-то ахнул. В зале мгновенно стало тихо.
Я растянулся на полу среди осколков и замер, изображая ужас и растерянность. В следующую секунду чьи-то железные пальцы сгребли меня за шиворот и рывком поставили на ноги. Это был уже знакомый мне швейцар, только теперь он не выглядел сонным. Он держал меня, как щенка, и тихо, но внятно произнес:
— А ну-ка, сударь, извольте объясниться.
Гости отхлынули, образовав вокруг нас неровный круг. Лица вытянулись, дамы прижимали платки к губам, мужчины хмурились. Глинтвейн впитывался в скатерть багровым пятном, осколки хрустели под ногами. Городской голова уже продирался сквозь толпу, его лицо было пунцовым, как балык на столе.
— Что за безобразие! Кто таков? Как вошел?
Я видел краем глаза, как Сычев отступил на шаг, затерялся среди зевак. Лицо его на мгновение дернулось — нет, не страхом, а злостью.
— Я… я прошу прощения, — пробормотал я, стараясь, чтобы голос дрожал ровно настолько, насколько нужно, — я оступился… искал одного господина…
— Какого господина? — рявкнул швейцар, встряхнув меня. — Ты как сюда попал, щенок?
Я опустил глаза, будто мне стыдно, и заговорил быстрее, сбивчиво:
— Меня наняли… на улице. Господин… я его не знаю, право слово. Сказал, что ему нужен письмоводитель на один вечер. Мы принесли сюда письмо… к господину Горяинову. А потом я отстал, меня оттерли, и вот… я его потерял. Я искал его, оступился и упал. Простите великодушно, я не хотел ничего разбить.
Я говорил и не смотрел на Сычева, но знал, где он стоит. Чуть позади, за спиной высокого чиновника с бакенбардами. Я знал, что он слышит каждое слово.
Швейцар, не выпуская моего воротника, посмотрел на городского голову. Тот побагровел еще сильнее и прошипел:
— Проверьте, приглашен ли он.
Тем временем Горяинов, стоявший все это время в стороне с видом человека, которого отвлекли от важных размышлений, вдруг сказал громко, ни к кому не обращаясь:
— Ах, оставьте мальчишку. У него, видно, и впрямь сбилось с ног. Падает — значит, жив.
Это было так неожиданно, что вокруг послышались смешки. Голова заколебался. Швейцар, все еще держа меня, вопросительно посмотрел на хозяина. Тот махнул рукой:
— Выведите его вон. И чтобы духу не было.
И вдруг сквозь гул толпы раздался голос — высокий, дребезжащий, но с властной ноткой человека, привыкшего, чтобы перед ним расступались:
— Стойте! Куда вы тащите этого юношу? Немедленно остановитесь!
Рука швейцара на моем вороте ослабла. Я обернулся. Из глубины залы, раздвигая гостей, к нам пробирался высокий старик в дворянском мундире с золотым шитьем, но застегнутом криво, через одну петлю, отчего правая пола топорщилась. Лицо у него было длинное, с ввалившимися щеками и седыми, торчащими в стороны бакенбардами. Глаза светлые, выцветшие, но горели они нездоровым, лихорадочным блеском.
— Позвольте, позвольте, — забормотал он, и толпа затихла, предвкушая новое развлечение. — Это же… да, да! Аркадий Ильич! Сын Ильи Аркадьевича Голенева! Голубчик мой! Ты ли это?
Я кивнул, хотя мне лицо этого человека было совершенно незнакомо. Он всплеснул руками, едва не заехав локтем в живот какому-то чиновнику.
— Господа! — воззвал он, оборачиваясь к зале, и голос его сорвался на петушиную ноту. — Это сын покойного Ильи Голенева! Присяжного поверенного! Того самого! Человека, который спас мое имение от сущих проходимцев! А вы его — вон! В шею! Да за такое ваш голова перед всем уездом краснеть должен!
Он схватил меня за рукав и, не обращая внимания на растерянное лицо городского головы, потащил обратно в залу, к столу. Швейцар, оставшийся у двери, только развел руками. Гости расступились, и я, как под конвоем, но уже почетным, проследовал за ним.
— Вы, должно быть, меня не помните, юноша! — дребезжал мне в ухо мой провожатый. — Да и я в последний раз видел вас еще до гимназии, когда вы были пухлощеким, но очень серьезным мальчиком. Но сейчас вы стали удивительно похожи на своего отца. Особенно в этом сюртуке. Вы же знаете, что ваш отец выступал в суде непременно в зеленом? Ах да, я Ветренников, Платон Ильич. Уездный предводитель дворянства.
Он довел меня до стола, сунул мне в руку бокал с глинтвейном, который кто-то успел наполнить заново, и принялся накладывать на мою тарелку все подряд — печенье, расстегай, кусок заливной рыбы. При этом он беспрерывно говорил, перескакивая с одного на другое:
— Отец твой, покойник, святая душа, вытащил меня из такой передряги, из какой только Господь и может вытащить! Я, понимаешь ли, купил имение под Сосновкой, а там, оказывается, давно сидели проходимцы, подделали купчую, наклеили фальшивую печать, хотели меня пустить по миру. И что ты думаешь? Твой отец, тогда еще молодой поверенный, явился в суд с лупой! С лупой, голубчик мой! И доказал, что печать на купчей поддельная, потому что у настоящей гербовой печати, видишь ли, орел держит скипетр в правой лапе, а у фальшивой — в левой! Это же надо такое разглядеть!
Вокруг уже начал собираться кружочек: дамы вытягивали шеи, чиновники важно кивали, кто-то качал головой. Веретенников, воодушевленный вниманием, продолжал:
— А потом эти мерзавцы подкупили писаря, чтобы тот подменил дело! Да только твой отец, упокой Господь его душу, переписал все бумаги заранее и спрятал копии за иконой в своей конторе! За иконой! Представляете? Оттого и говорят, что правда за святыми образами прячется! И ведь нашел, нашел он их, когда писарь уже потирал руки! Так и спас меня от разорения.
Он все говорил, размахивая вилкой, и кусочки заливного разлетались в стороны. Гости делали вид, что слушают, но многие переглядывались с улыбками.
Кто-то из толпы, дородный купец с золотой цепью на животе, важно произнес:
— Голенев? Как же, как же. Это тот самый Голенев, что вел дело о фальшивых векселях у купца Селиванова? Помню, шуму было на всю губернию.
— Именно! — вскричал Веретенников, тыча в купца пальцем. — Именно тот! Илья Аркадьевич! А это его сын, Аркадий Ильич. Я его еще мальчонкой на коленях держал! Он, помнится, все с часами моими играл, хотел разобрать, шельмец! — старик вдруг подмигнул мне, и в его безумных глазах мелькнуло что-то похожее на нежность. — Весь в отца. Тот тоже во всем докапывался до винтика.
Вокруг заулыбались. Городской голова, все это время стоявший рядом с кислой миной, наконец выдавил:
— Ну, раз Платон Ильич ручается, то, конечно, никакого злого умысла в падении вашем не было. Ступайте, юноша, но впредь будьте осторожнее.
Он отступил, явно недовольный, но не решавшийся спорить с предводителем дворянства.
Я посмотрел в то место, где раньше видел Сычева. Его не было. Он либо покинул зал вовсе, либо все еще где-то здесь, просто получше спрятался. Что ж, тем лучше.
Я впервые оказался среди людей, которые знали моего отца.
Те самые, от которых меня держали в изоляции. И сейчас у меня есть возможность если не свести с ними близкое знакомство, то по крайней мере просто обменяться контактами.
Сычев все видел. Я упал. Не сказал про него ни слова. А потом меня заграбастал Ветренников и принялся лить мне в уши свои бесконечные истории.
Да. Примерно так я и скажу Сычеву, когда представится такая возможность.
Я все еще стоял с бокалом в руке и слушал Веретенникова, который уже перешел к истории о том, как его дед ловил в Волге осетров на голый крючок, когда сквозь гомон праздника пробился новый звук. Это был тяжелый, мерный топот нескольких пар сапог, поднимающихся по каменным ступеням крыльца.
Кто-то продолжал смеяться, кто-то тянулся за расстегаем. Но звук нарастал, приближался, и вдруг двери, те самые, что стерег швейцар, распахнулись с такой силой, что створки ударились о стены. На пороге, на фоне черного проема, выросли фигуры в синих мундирах.
Впереди офицер, молодой, с бледным лицом, с тонкими усиками и блестящими петлицами. За ним трое или четверо нижних чинов с шашками наголо, с револьверами в кобурах, с такими лицами, будто их сюда послали брать не гостей, а по меньшей мере бомбистов. Они вошли, не снимая фуражек, и остановились, перекрыв выход. В зале сделалось тихо, как на кладбище. Слышно было только, как где-то на столе, покачнувшись, упал бокал и разбился.
— Всем оставаться на местах! — голос офицера был негромкий, но слышно было во всем зале. — Господа, прошу сохранять спокойствие. Поступило донесение, что среди присутствующих могут находиться лица, причастные к противоправительственной деятельности. Террористы и революционеры. Прошу всех не двигаться. Это в ваших же интересах.
От автора:
Погладь кота трижды за смену, иначе тебя сожрут. Из-за долгов я устроился в Проклятый Магазин 24/7 Щупальца на потолке?Плевать, главное заправить генераторhttps://author.today/reader/632883

----------

Глава 3

Глава 3
Последние слова он произнес с нажимом, обводя залу холодным взглядом. На мгновение все замерли, как в детской игре «замри». А потом зала взорвалась.
Дамы вскрикнули, кто-то из пожилых барынь судорожно схватился за грудь, и ее сосед, отставной полковник, начал багроветь, хватая ртом воздух. Мужчины загомонили, кто-то вскочил со стула, опрокинув его с грохотом. Городской голова сделал шаг вперед, его круглое лицо из багрового стало серым, как прошлогодний снег, и он залепетал:
— Помилуйте, господа! Какие террористы? Здесь же все свои! Дворяне, купечество, уважаемые люди! Это какое-то недоразумение!
Офицер не удостоил его ответом. Он сделал знак своим людям, и те рассредоточились: двое встали у дверей, один — у окна, заслонив собой вид на темную Волгу, еще один начал медленно обходить залу, всматриваясь в лица гостей. Шашки висели у них на боку, но рукояти были отстегнуты.
Веретенников, стоявший рядом, наконец захлопнул рот и с неожиданной для его тщедушной фигуры злостью шагнул вперед.
— Это черт знает что такое! — закричал он, и его седые бакенбарды затряслись. — Я — предводитель дворянства! Уездный предводитель! Вы не имеете права! Это оскорбление всему сословию!
Офицер повернул к нему голову, и на его лице не дрогнул ни один мускул.
— Ваше благородие, — произнес он с ледяной вежливостью, — прошу вас сесть. Донесение анонимное, но по закону мы обязаны его проверить. Чем быстрее мы закончим, тем быстрее вы вернетесь к вашему… ужину.
В толпе начался ропот. Мужчины шептались, дамы плакали. Кто-то из купцов, тот самый, с золотой цепью, попытался протестовать, но жандарм у двери так звякнул шашкой, что купец мгновенно сел. Горяинов, все это время стоявший у окна, не двинулся с места. Он смотрел на жандармов с выражением брезгливого любопытства, как на экзотических насекомых, которых случайно занесло в его кабинет. Его правая рука машинально поглаживала карман сюртука, и я вдруг похолодел от мысли: а если сейчас он обнаружит пропажу? Если он хватится чужого конверта? Что будет тогда?
Офицер тем временем прошел в центр залы, остановился у накрытого стола, на котором посреди закусок красовался нетронутый осетр, и произнес, обращаясь уже к городскому голове:
— Прошу вас, господин голова, предоставить список приглашенных. И укажите, кто из присутствующих не является вашим гостем.
Голова замер. Список приглашенных, конечно, существовал где-то в канцелярии, но кто его составлял? В этом провинциальном хаосе совали приглашения кому попало, через знакомых и знакомых знакомых. Я видел, как его губы беззвучно зашевелились, а пот покатился по лбу. Он обернулся к своему письмоводителю, но тот испуганно замотал головой.
— Список… список… — пролепетал голова, — он в канцелярии, заперт. Сейчас, сию минуту…
Офицер кивнул одному из жандармов, и тот вышел, чтобы, видимо, найти канцеляриста. В зале воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая только всхлипываниями и тихими перешептываниями.
Веретенников вдруг взял меня за локоть и притянул к себе, загородив собой.
— Держись подле меня, — прошептал он, не поворачивая головы. — Я им скажу, что ты мой секретарь. Понял? Кивай и не вздумай ничего сочинять. Я все улажу.
Жандармы продолжали обход. Один из них, тот, что стоял у окна, вдруг наклонился и поднял с пола конверт. Серо-голубой, с уголком, торчащим из-за отворота. Тот самый. Я узнал его сразу, хотя видел мельком, из-за спин гостей. Тот самый конверт, что вручил Горяинову табачный господин с германскими проспектами. Тот самый, что Сычев ловко вытащил из кармана увлекшегося спором помещика.
Жандарм распрямился, держа конверт двумя пальцами, как дохлую крысу. Он поднес его к лицу, осмотрел, потом громко спросил:
— Чье это?
Гости, занятые собственными страхами, не сразу обратили внимание. Но Горяинов, стоявший неподалеку, обернулся, и я увидел, как его рука машинально дернулась к карману сюртука, похлопала по нему, скользнула внутрь и вышла пустой. Лицо его вытянулось, брови сошлись на переносице.
— Позвольте, — произнес он, и в его голосе впервые послышалась растерянность, — это, кажется, мой конверт. Мне его передали. Как он оказался на полу?
Офицер, стоявший у стола, резко повернулся.
— Что за конверт? Кто передал?
Горяинов огляделся, словно ища глазами того самого господина в табачном сюртуке. Тот как раз стоял в углу с выражением легкомысленной досады на лице. Взгляд Горяинова уперся в него.
— Вот этот господин, — сказал он, указывая на инженера. — Он подошел ко мне с конвертом, говорил что-то о германских технических новинках. Я взял конверт, но не вскрывал.
Еще несколько человек закивали. Табачный господин побледнел, как полотно, и замахал руками.
— Я! Да! Я передавал! Но там были только проспекты, каталоги, чертежи! Клянусь вам, господа, это какое-то недоразумение! Я честный коммерсант, представитель торгового дома «Братья Штоль и Ко»! У меня документы, патенты! Я ничего такого…
Офицер уже не слушал. Он взял конверт из рук жандарма, поднес к свету и вытряхнул на стол бумаги. Их было немного: несколько сложенных листов с типографскими гравюрами, а под ними — исписанный мелким почерком лист, который развернулся при падении. Офицер взял его, пробежал глазами, и его лицо, до того бесстрастное, дрогнуло. Он перевел взгляд на инженера, и я увидел, как пальцы его второй руки сжались в кулак.
— Господа, — произнес он тихо, но отчетливо, — прошу всех оставаться на местах. Это уже не просто проверка.
Он повернул лист к свету и начал читать вслух, но не все, а отдельные фразы, выхватывая их, как из разверстой раны:
— «Схема передвижения кареты…», «пункт наблюдения — Вознесенская площадь…», «исполнитель — человек средних лет, с рыжими усами…», «запасной план — загородный тракт…». И здесь же чертеж, господа. Не машины. Чертеж пути и обозначенные места. Покушение. На особу.
В зале сделалось так тихо, что было слышно, как трещит свеча у иконы в углу. Потом кто-то ахнул, дама вскрикнула, мужчины зашумели. Голова схватился за грудь, его лицо стало серым, как мел. А инженер, белый как смерть, бросился вперед, но тут же был перехвачен двумя жандармами, которые вывернули ему руки за спину с такой силой, что он вскрикнул.
— Это не мое! — закричал он, извиваясь. — Там были только проспекты! Меня подставили! Этот конверт кто-то подменил! Я не писал никаких планов! Я честный человек! Господа, умоляю!
Но его уже никто не слушал. Офицер сделал знак, и на запястьях инженера защелкнулись наручники — грубое железо на фоне его приличного сюртука. Он продолжал кричать, но голос его тонул в поднявшемся гаме. Дамы плакали, мужчины возбужденно обсуждали, кто-то крестился, а Горяинов стоял неподвижно, глядя на арестованного с выражением брезгливого недоумения.
Я представил, как бы развивались события, если бы я повел себя именно так, как мне командовал Сычев. В момент, когда в залу ворвались жандармы, я бы сидел за буфетом, уткнувшись носом в бумаги. Вот эти самые, которые только что цитировал во всеуслышание жандарм. Заезжий инженер или очень хороший актер, или он действительно тут совершенно ни при чем.
Жандармы уже тащили инженера к выходу. Он упирался, кричал, что он ничего не знает, что его подставили, что в его портфеле есть документы, подтверждающие его личность.
Офицер повернулся к гостям и громко объявил:
— Господа, прошу предъявить документы. У кого нет при себе паспорта или иного удостоверения личности, прошу отойти вправо, к окну.
По зале пронесся вздох. Мужчины полезли во внутренние карманы, дамы засуетились, разыскивая ридикюли. Кто-то из молодых чиновников побледнел, у него, видно, не было с собой ничего, кроме визитных карточек.
Веретенников шагнул вперед, заслонил меня и обратился к офицеру:
— Этот молодой человек — мой секретарь, Аркадий Голенев. Я лично ручаюсь за него. Его отец был известным присяжным поверенным, царствие ему небесное. Юноша помогает мне с бумагами. Прошу не отвлекать его проверками.
Офицер посмотрел на Веретенникова, потом на меня.
— Ваше благородие, — произнес он медленно, — я не могу делать исключений. Но раз вы ручаетесь, я готов поверить. Однако молодого человека придется вписать в протокол. И он должен оставаться на месте до окончания проверки.
Городской голова, обретя наконец дар речи, бросился к нему, залепетал что-то о том, что это ужасная ошибка, что он ручается за всех присутствующих. Офицер холодно отстранил его:
— Разберемся. Все, у кого есть сведения о задержанном, обязаны явиться в жандармское управление для дачи показаний. И не пытайтесь покинуть город.
Из-за двери все еще раздавались крики инженера. Который явно пострадал вообще ни за что, просто оказался не в то время и не в том месте. Как раз в тот момент, когда Сычев решил от меня избавиться. Сейчас было особенно некогда обдумывать его логику. Я лихорадочно перебирал варианты, как я могу помочь бедняге. Просто броситься вслед и закричать, что я видел, как Сычев вытащил конверт, а потом скрылся? В зале его не было, похоже, он улизнул за несколько минут до появления жандармов. Значит мои показания будут восприняты как пустые слова. А то и как попытка выгородить сообщника, списав вину на какого-то мифического человека, которого здесь уже нет.
Тогда что⁈
Портфель! Инженер что-то кричал про портфель!
Восстановил в памяти момент, когда Сычев и этот табачный господин направились к Горяинову. Он шел из дальнего угла, где стояли два кресла и резной столик на гнутых ножках. Взгляд мой метнулся туда.
Вот он! Дорогой кожаный портфель с блестящими латунными пряжками.
Я метнулся в ту сторону, проигнорировав предостерегающий жест предводителя дворянства.
— Ваше благородие! — воскликнул я, нагоняя жандармского офицера. — Это портфель того господина. Может… гм… помочь следствию!
— Да? — жандарм остановился, его взгляд задержался на мне. — Благодарю вас, юноша.
Он забрал из моих рук портфель, а потом еще раз оглядел притихших гостей. Кажется, в этот момент все даже дышать забыли.
Он ушел, и за ним, звякнув шпорами, ушли остальные. Двери захлопнулись. В зале наступила тишина, тяжелая, как вода на глубине. Пахло глинтвейном, страхом и чем-то кислым, кажется, пролитым уксусом.
Я выбрался из управы в одиннадцатом часу, когда гости, перепуганные и притихшие, начали расходиться. Веретенников, все еще возбужденный, предлагал подвезти меня в своем экипаже, но я отказался — мне нужно было побыть одному, чтобы подумать. Он сунул мне визитную карточку, велел заходить запросто, «как к отцу родному», и укатил в ночь, оставив меня на мокром, блестящем от фонарей крыльце.
Я шел по пустым улицам, сунув руки в карманы.
Итак, все выглядит так, что Сычев решил одним махом от меня избавиться. Если бы я сейчас попался в руки жандармам, то под прицел попал бы и Сергей Аполлонович как мой все еще опекун.
Что это может значить? Что среди «кукловодов» произошел наконец-то раскол, и Сычев решил перечеркнуть как бы случайно все их планы на большой куш?
Это вероятный сценарий.
Но пока что это домыслы.
Я видел буквально следующее:
Сычев воспользовался предлогом, чтобы передать Горяинову конверт.
Сычев украл другой конверт.
Потом конверт нашелся, но в нем вместо рекламных технических фантиков оказался убийственный компромат. С которым и взяли того «табачного господина».
Причем взяли его не с ним в руках, а когда Горяинов на него указал. А про Сычева, заметим, который тоже передавал ему конверт, он не сказал ни слова.
И удивительно вовремя появились жандармы, которым поступил анонимный донос.
— Аркадий, стой! — сзади раздался топот, меня нагнал запыхавшийся Митяй, про которого я со всей этой суетой подзабыл. — Ты куда?
— Извини, Митяй, задумался, — мы остановились на перекрестке. — С этими жандармами из головы вылетело, что я тебя попросил последить за управой. Что ты видел?
— Известно что, — хмыкнул Митяй, швыряя в лужу под фонарем камешек. — Сначала там вокруг народец мыкался, в ожидании, что может нальют на халяву, а когда жандармы появились, все прыснули кто куда.
— А Сычев? — спросил я. — Ты видел, как он из управы выбрался?
— Не… — мотнул головой Митяй. — Через главный вход не выходил. Но из управы скрыться — дело нехитрое. Там, говорят, даже подземный ход до самых Покровских ворот есть.
Сычев, Сычев… Я обдумывал, как мне себя повести с ним дальше.
Понятно, что целью сегодняшнего визита в управу было не только сбросить меня с доски шахматной партии «кукловодов». Его интерес к Горяинову я видел до нашего с ним разговора.
Нет, эта партия определенно еще не закончена.
Все выводы — это как вилами по воде.
Все это могло быть простым стечением обстоятельств. Допустим, этот табачный господин — какой-нибудь промышленный шпион на самом деле. И Сычеву действительно было нужно узнать, что там за «товар» он привез эксцентричному любителю механики и привидений.
С другой стороны, жандармов он мог вызвать только заранее…
Митяй шагал рядом, не мешая мне размышлять. Но когда мы свернули на Малую Соборную, он ухватил меня за рукав и дернул в тень.
— Что? — шепотом спросил я.
— Смотри! — он указал пальцем в сторону моего флигеля, белевшего среди голых веток. На фоне стены четко маячила темная фигура. — Кажется, у тебя гости?
Пригнувшись, мы переместились ближе к забору. Неизвестный присел, сквозь щели в заборе было видно, как вспыхнула спичка.
— Да куда запропастился этот гаденыш? — раздался в тишине громкий шепот. — Час поздний, давно уже в постели должен быть.
— Придет, — отозвался тот, кто сидел.
— Продрог уже весь, сидеть тут… — пробурчал тот, кого было не видно.
— Что с псиной? — спросил сидевший.
— В сарае запер, — ответил первый. — Кость грызет.
— Надо было того… — сидевший засмеялся. — Шум поднимет.
— Ну нет! — почти вслух отозвался первый. — Еще я невинную животину не губил! Собачки — они, брат, лучше людей.
Мы с Митяем переглянулись. В темноте было видно, как блеснули его глаза.
— Иди за городовым, — прошептал я. — Скажи, что грабители в дом протоиерейши забрались.
— А ты? — спросил Митяй.
— А я в балаган, к Мейеру, — ответил я. — Там меня нагонишь. Если получится, выясни, что это за люди.
Раз Сычев решил меня подставить, значит не верит теперь в «большой куш». Или в то, что ему от этого самого «куша» что-то достанется. И напоследок решил сделать так, чтобы и компаньоны ничего не получили.
Потому что если бы я угодил в лапы политического сыска, дело о моем наследстве повисло бы в воздухе. А то и вовсе имении бы реквизировали, а Морозову показали бы козью морду.
Это все, конечно же, были домыслы.
Но если это и вправду так, то это означает, что Сычев в скором времени выгребет все свои «заначки» и скроется из города. Значит надо это пресечь.
Одну из «заначек» я знал — это шантаж Мейера. В этом деле у меня было, прямо скажем, маловато доказательств. Но я и не для суда материалы собираю.
Достаточно устроить очную ставку Лизы и Мейера и полюбопытствовать у «нимфы», что это за заказные письма она Сычеву шлет.
Вечернее представление в балагане братьев Шнипперсон подходило к концу. Из-за брезентовых стен доносились жидкие аплодисменты. Публика, пришедшая на «Сусанну и неправедных судей», расходилась, ворча на постные времена и скудную программу. Внутри, в крошечной каморке, служившей Мейеру кабинетом, горела одна-единственная керосиновая лампа.
Я вошел без стука. Мейер поднял глаза от конторской книги.
— Вы просили держать вас в курсе, — сказал я тихо, плотно закрывая за собой дверь. — Курс таков, что дальше молчать нельзя. Прошу вас, Рудольф Карлович, позовите сюда Лизу. Немедленно.
Мейер хотел было возразить, но что-то в моем тоне заставило его подняться. Он крикнул в темноту:
— Лиза! Лизавета! Живо ко мне!
Минуты две спустя в каморку впорхнула она, еще в сценическом наряде «Сусанны», с наскоро накинутой на плечи кашемировой шалью, с ярким румянцем на щеках. Увидев меня, она чуть замедлила шаг, но быстро овладела собой и вызывающе вздернула подбородок.
— Какая приятная встреча! — произнесла она с театральной усмешкой. — Пришли проверить, не горю ли я опять без пожарного сертификата?
Мейер жестом велел ей сесть на сундук с костюмами. Сам опустился на табурет, подпер голову рукой.
— Говорите, Аркадий Ильич, — сказал он глухо.
Я не стал ходить вокруг да около. Он посмотрел прямо на Лизу, и в моем голосе не было ни насмешки, ни угрозы, только холодная констатация факта.
— Сударыня, я знаю о ваших тайных встречах с господином Сычевым. Знаю, что встречались вы ночью, у сарая с декорациями. Знаю, что он передал вам ключ. И знаю, что письмо с требованием пятисот рублей — дело ваших с ним рук. Вы не жертва, Лизавета. Вы соучастница.
На мгновение в каморке стало так тихо, что слышно было, как за стенами балагана капает с брезента вода. Потом Лиза вскочила, и лицо ее исказилось яростью. Шаль соскользнула на пол, обнажив белые плечи с блестками сценической пыли.
— Что⁈ — закричала она, наступая на меня. — Да как вы смеете⁈ Рудольф Карлович, не слушайте его! Это клевета! Это он подослан! Никакого Сычева я не знаю! Никаких писем не видела! Он врет, все врет, чтобы вам в доверие влезть и денег с вас содрать!
Она метнулась к Мейеру, схватила его за рукав, заговорила быстро, захлебываясь:
— Рудольф Карлович, миленький, ну вы же меня знаете! Сколько лет я у вас, сколько лет верой и правдой! Да, характер мой не сахар, но чтобы против вас… чтобы с каким-то проходимцем… Да ни в жисть! Это он, — она резко обернулась ко мне и ткнула в меня пальцем, — он сам с Сычевым в сговоре! Они вас запутать хотят, а потом обчистить! Гоните его в шею!
Мейер молчал. В его глазах метались сомнение и страх. Он смотрел то на истеричную Лизу, то на меняо. Наконец произнес устало:
— Аркадий Ильич, это серьезное обвинение. Чем вы можете его подтвердить? Или мне прикажете верить на слово?
Я положил на стол синий листок.
— Вот адрес: «Сычеву до востребования». Почерк женский. Почерк вашей Лизы. Найдено в мусорной куче за балаганом. Мой человек видел вашу встречу с Сычевым в ночь после представления. И слышал слова, которые вы сказали ему на прощание: «Только чтобы без крови». Вам этого мало?
Лиза побледнела, но не сдалась.
— Мало! Ничего это не доказывает! Подумаешь, бумажка! Да мало ли чьих объедков валяется за балаганом? Может, сама мадам Клара ее подбросила, чтобы меня оговорить! Она меня ненавидит! А свидетель ваш… да кто он? Пьяный сторож? Взял полтинник и наболтал чего не надо!
Я слегка наклонил голову и сказал тихо, но отчетливо:
— Лизавета, выслушайте меня. Я понимаю, почему вы это затеяли. Вам тошно здесь. Вы устали. Но Сычев — не тот человек, с которым можно играть. Он мошенник, и мошенник страшный. Когда вы нужны ему, он ласков, обещает золотые горы. Но как только дело дойдет до денег, он заберет все и исчезнет. Бросит вас. Он не собирается делить с вами ни денег, ни жизнь. Вы для него лишь инструмент, не более. Он бы скрылся с пятьюстами рублями, а вам оставил бы только виселицу на шею. Или хуже.
Я не повысил голоса, не сделал ни шага. Лиза замерла. Ярость схлынула, оставив на лице лишь бледность и какое-то судорожное, нездоровое спокойствие. Она медленно опустилась обратно на сундук, не спуская с меня глаз. В зрачках ее плясали тени от лампы.
— Что вы понимаете… — прошептала она, и голос ее сорвался. — Что вы, такой чистенький, можете понять…
И тут ее прорвало. Она вскочила снова, но теперь не к Мейеру, а к самой двери, словно хотела убежать, но вместо этого резко обернулась и выкрикнула в лицо нам обоим:
— Да! Да! Да! Я встречалась с Сычевым! Я написала письмо! Я хотела вытянуть из Мейера эти проклятые пятьсот рублей! Но не для того, чтобы бежать с этим петербургским упырем! Нет! Я не дура! Я его с первого дня раскусила! Это я хотела его обмануть! Понимаете вы это⁈ Я хотела забрать деньги и бросить его, как он собирался бросить меня!
Она уже не кричала, а выплевывала слова, задыхаясь, размазывая слезы по нарумяненным щекам. Керосиновая лампа дрожала от ее метаний, и по стенам плясали уродливые тени.
— Мне надоело! Надоело светить своими голыми прелестями перед пьяными купцами! Надоело изображать Сусанну, которая дрожит перед старцами, а на самом деле трясется от холода и отвращения! Надоело, что эта старая карга Клара запирает меня на ключ, как курицу! Надоел Мейер со своими потными ручонками и пустыми обещаниями! Я хочу спокойной жизни, понимаете⁈ Просто спокойной! Чтобы ни староверов, ни полиции, ни кредиторов! Я хотела начать всё сначала! А для этого нужны деньги! И я решила взять их у того, кто их тратит на безделушки и лампы! А Сычев… Сычев думал, что я его пешка. Пусть! Я бы его обвела, я бы его бросила у первой же пристани, я бы…
Она осеклась, схватившись рукой за грудь, и замерла, переводя дыхание. В наступившей тишине было слышно только ее всхлипывание и далекий лай собак на окраине. Мейер смотрел на нее так, словно видел впервые.
Хитрово тоже молчал. Он дал ей выплакаться, а потом спросил совсем тихо:
— Где Сычев сейчас?
Лиза, не поднимая глаз, мотнула головой:
— Не знаю. Клянусь, не знаю. Он назначил встречу на завтра. У старой мельницы, — она горько усмехнулась и подняла наконец взгляд. — Но теперь уже все равно. Теперь вы оба знаете.
Внезапно она рассмеялась.
— Вот и сыграла Сусанна свою последнюю сцену, — сказала она и, запахнув шаль, села обратно на сундук, глядя в темный угол. — Аплодисментов не будет.
Мейер сидел не шевелясь, только желваки ходили под кожей. Он смотрел на Лизу, тяжелым взглядом. Наконец он провёл ладонью по лицу, ссутулился и проговорил хрипло:
— Лиза… Лиза, дьявол тебя раздери. Ну почему ты мне не сказала? Хоть бы полсловом обмолвилась. Я ведь не изверг. Я не держал бы тебя. Устала — уезжай. Мучилась, разве я не видел? Все хотел как лучше, а выходит, что я сам тебя в это омут толкнул.
Он вдруг резко поднялся, опрокинув табурет, и ударил кулаком по шаткому столу так, что лампа замигала.
— Но обманывать меня! Сычевым, этим ухмыляющимся мертвецом, мне в спину нож втыкать! Этого я простить не могу. Скольких я пережил, скольким помог. А ты туда же. Пятьсот рублей… Да разве в них счастье? Разве я бы тебе не дал? Но ты не попросила. Ты украла. Из моего страха. Из моего доверия.
Лиза сидела, низко опустив голову, и лишь плечи ее вздрагивали. Она не оправдывалась. Все было сказано.
В этот момент я сделал шаг вперёд и заговорил:
— Рудольф Карлович, позвольте. Вы оба забываете о главном. Ничего ещё не потеряно. Совершенное — не приговор. Особенно для актрисы, которая только что сыграла самую честную сцену в своей жизни.

----------

Nota bene

Nota bene
Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: АдвокатЪ – 4

----------