Предатель. Ты меня не сломаешь
Юлия  Обручева

Пошатываясь после гемодиализа, готовая в любой момент не удержаться на ногах я поднимаюсь на второй этаж. И замираю от неожиданности.
Дверь в нашу спальню приоткрыта.
— Скажи еще раз, что ты не любишь ее, скажи, — долетает из нее настойчивый шепот.
Столбенею и не верю своим ушам.
Это не может быть Лиля. Это было бы слишком. И тем не менее, это ее голос.
— Не люблю, — отвечает ей мужчина. — Давно уже не люблю.
Этот голос я тоже узнаю из миллиона. И сейчас его низкие бархатистые нотки рвут мое сердце на части.
В глазах темнеет, но слух обостряется до предела, словно компенсируя мою слабость.
— Если не любишь Маринку, тогда кого же ты любишь? — игривые нотки в голосе сестры солью осыпаются на зияющую рану.
— Тебя, солнце мое. Только тебя, — шепот Сергея, моего мужа, бьет меня под дых.

====================

Глава 1

Глава 1
Марина
Жгут на руке ослабили целых полчаса назад, но вена все еще пульсирует, отдаваясь тупой, тянущей болью в самое плечо.
Я чувствую этот ритм — тук-тук-тук — как будто внутри меня тикает таймер обратного отсчета.
На самом деле так и есть. Таймер запущен и он безжалостно отсчитывает отведенное мне время, которого внезапно оказалось слишком мало.
Такси подвозит меня к воротам, через несколько минут я тихо вхожу в дом. Не потому что хочу подкрасться, а просто потому что у меня нет сил громко топать или хлопнуть дверью.
После четырех часов гемодиализа я не человек, я — выжатая тряпка, пропитанная запахом больничных антисептиков.
В прихожей тянет сладкими цветочными духами Лили — теми самыми, что я подарила ей на день рождения. Первый день рождения, который она встретила здоровой благодаря мне. Вернее благодаря почке, которую я ей отдала.
Я чувствую этот запах еще с порога, и во рту сразу появляется горечь. Сердце колет. А я чувствую не радость, а досаду, что сестра снова пришла ко мне в гости. И сразу обжигая нервные окончания по коже растекается жгучий стыд.
Так нельзя, мы ведь семья.
Мы с Лилей всегда были лучшими подругами, двумя половинками одного целого. Делились секретами, первой косметикой, планами на жизнь. Она умела не драматизировать и поддержать, а если надо, то и сохранить секрет.
Сразу после операции сестра изменилась. Сначала это были мелочи. Она стала требовательной. В ее голосе появились капризные, визгливые нотки.
— Марин, ты же меня спасла. Ты же хочешь, чтобы я была счастлива? — говорила она всякий раз, когда присмотрела у меня очередную обновку.
И я по-привычке уступала.
Почувствовав свою власть надо мной Лиля стала стала еще активнее вторгаться в мою жизнь. Критиковала мои шторы, мою еду, мою прическу. Брала вещи без спроса.
— Тебе это все равно не идет. Ты же теперь бледная, а мне к лицу, — бросала она, вертясь перед зеркалом в моем новом платье.
Я глотала обиду. Уговаривала себя, что это от стресса, что нужно дать ей время. Я ведь отдала ей часть себя, и неужели теперь пожалею кофточку?
Но чем больше я уступала, тем увереннее она забирала. Моя жертва стала для нее не даром, а правом собственности на меня.
И теперь мне до спазма в груди, до остановки дыхания не хватает моей сестры, той прежней Лили.
Стряхиваю наваждение, отбрасываю горькие мысли. Делаю несколько неуверенных шагов, и хочу позвать мужа.
— Сережа, я дома, мне плохо, помоги мне лечь, — произношу, но слова застревают в пересохшем горле.
Пошатываясь, готовая в любой момент не удержаться на ногах я поднимаюсь на второй этаж. И замираю от неожиданности.
Дверь в нашу спальню приоткрыта.
— Скажи еще раз, что ты не любишь ее, скажи, — долетает из нее настойчивый шепот.
Столбенею и не верю своим ушам.
Это не может быть Лиля. Это было бы слишком. И тем не менее, это ее голос.
— Не люблю, — отвечает ей мужчина. — Давно уже не люблю.
Этот голос я тоже узнаю из миллиона. И сейчас его низкие бархатистые нотки рвут мое сердце на части.
Здоровой рукой я хватаюсь за стену, потому что ноги становятся ватными.
В глазах темнеет, но слух обостряется до предела, словно компенсируя мою слабость.
— Если не любишь Маринку, тогда кого же ты любишь? — игривые нотки в голосе сестры солью осыпаются на зияющую рану.
— Тебя, солнце мое. Только тебя, — шепот Сергея бьет меня под дых.
Отклеиваюсь от стены. Изо всех сил сжимаю виски и мотаю головой, в надежде стряхнуть наваждение.
Потому что я уверена, что сошла с ума, и это галлюцинация. Уремическая интоксикация. Бред. Иначе просто быть не может.
Я делаю шаг к двери в спальню. Потом еще один. Пол под ногами кажется зыбким, как болото.
Толкаю дверь кончиками пальцев. Она поддается бесшумно.
Мой муж и моя сестра не видят меня. Они слишком заняты друг другом.
Сережа нависает над ней, целуя шею, а Лиля… Моя младшая сестренка, которой уже исполнилось тридцать, и которую я вытащила с того света, сейчас выглядит воплощением жизни.
Ее кожа розовеет от удовольствия, глаза блестят.
Она здорова и полна сил.
Моя почка работает идеально, очищая ее кровь и давая ей энергию, чтобы спать с моим мужем.
Взгляд цепляется за серповидный шрам на ее боку. Тонкая белая полоска, почти незаметная теперь. След моего дара.
Перевожу взгляд на свои руки. Серая, пергаментная кожа. Синяки от уколов.
Я — ходячий труп, подключенный к аппарату гемодиализа три раза в неделю, потому что моя единственная оставшаяся почка не справилась. Внезапная инфекция сожрала ее за считанные дни после операции, оставив меня инвалидом.
Я подарила сестре жизнь, а себе оставила жалкое существование.
И самое противное, что я все равно ни о чем не жалею.
Вернее, не жалела до этого момента.
— Ты такой горячий… — стонет сестра, выгибаясь навстречу его рукам.
— А ты такая живая, Лилька. С тобой я дышу полной грудью, — шепчет он.
С ней он дышит. А со мной, получается, задыхается?
От запаха лекарств? От вида моей отечности?
Хочу закричать, разбить что-нибудь, вышвырнуть их вон. Но вместо крика из горла вырывается только жалкий, сдавленный всхлип.
Сережа замирает.
Медленно, словно в страшном сне, он поворачивает голову. Его глаза встречаются с моими.
В них нет любви. На секунду в них вспыхивает испуг, который тут же сменяется чем-то худшим. Раздражением.
— Марин? — он не пытается прикрыться, лишь лениво натягивает простыню на бедра Лили. — Ты же должна была быть на процедурах до восьми.
— Врач отпустил пораньше, — мой голос кажется мне мертвым. — Давление упало.
Лиля приподнимается на локтях. Ее щеки пылают румянцем, который должен был быть моим. Она смотрит на меня не с раскаянием, а с вызовом.
— Ну вот, — вздыхает сестра, откидывая волосы назад. — Я же говорила, что надо было подпереть дверь стулом.
Она окидывает меня оценивающим взглядом и неторопливо, не скрывая превосходства выдыхает.
— Вечно ты все портишь, Маринка. Даже умереть спокойно не можешь, чтобы не мешать другим жить.

----------

Глава 2

Глава 2
Марина
Слова сестры не просто ранят. Они высасывают воздух из комнаты, оставляя вакуум, в котором звенит тишина.
— Умереть спокойно? — переспрашиваю я. Губы не слушаются, они словно заморожены. — Лиля, я отдала тебе свою почку, чтобы ты жила. А не чтобы ты...
— Ой, только не надо снова включать этот режим святой мученицы, — морщится Лиля, словно от зубной боли.
Она потягивается, демонстративно откидывая одеяло, и я вижу свое тело. Точнее, его здоровую, улучшенную версию.
Гладкая кожа, ни одного синяка, упругая грудь.
Никаких катетеров, никаких шрамов, кроме того, что прочерчен сбоку от живота.
— Ты сделала выбор, Марин. Тебя никто за руку в операционную не тянул. Это был твой подарок мне. А подарки назад не требуют и проценты с них не стригут.
Я перевожу взгляд на Сережу.
Он наконец встает с кровати. Абсолютно нагой, он не испытывает ни капли стыда.
Проходит мимо меня к шкафу, достает домашние брюки и начинает неспешно одеваться, будто я — предмет мебели, тумбочка, которая вдруг начала разговаривать.
— Сережа... — мой голос ломается. — Как ты мог? Мы же боролись вместе. Ты говорил, что мы прорвемся.
Муж застегивает молнию и наконец смотрит на меня холодным, оценивающим взглядом.
Так смотрят на сломанную бытовую технику, ремонт которой стоит дороже, чем покупка новой.
— Мы боролись, когда был шанс, что ты останешься нормальной, — ровно произносит он, и его спокойствия мне становится не по себе. — А теперь посмотри на себя, Марина. Ты не живешь, ты доживаешь.
Словно марионетка я кошусь на свои руки, на ноги и вдруг понимаю, что мне невыносимо больно от обуви, сжимающей отечные ступни.
Стараясь не замечать презрительный взгляд Лили, снимаю кроссовки перед ними.
— Я устал от бесконечных диализов, врачей и счетов за лекарства. А от тошнотворного запаха хлорки, который въелся в квартиру, я давно хочу блевать.
Муж бросает на меня высокомерный взгляд.
— Я все еще молодой мужчина. И мне нужна здоровая женщина.
— Никто не знал, что так будет. Я заболела, спасая ее! — я тычу пальцем в сторону кровати, где Лиля с любопытством наблюдает за нами, наматывая локон на палец.
— Это твои проблемы, — пожимает плечами Сережа, приглаживая волосы перед зеркалом. — Ты хотела быть героиней? Поздравляю, ты ею стала. Медаль тебе не дадут, зато у тебя есть гемодиализ. А у Лили есть я. По-моему, честный обмен. Ты спасла ей жизнь, так дай ей теперь этой жизнью насладиться. Или ты хочешь, чтобы она сидела возле твоей койки и кисла?
От его цинизма, от этой чудовищной, вывернутой наизнанку логики у меня перехватывает дыхание. И по телу бежит мелкая дрожь.
— То есть я теперь обуза? — шепчу я.
— Ты груз Марина, — подает голос Лиля. — Который тянет всех нас на дно.
Она встает и подходит к Сергею, обвивает его спину руками, прижимаясь щекой к его лопаткам. Смотрит на меня из-за его плеча с торжествующей улыбкой победительницы.
— Сергей устал от твоей болезни. Он имеет право на счастье. И знаешь... С моей стороны это даже благородно. Я заменяю ему тебя. Ведь у нас общие гены. Считай, что ты все еще спишь с ним. Через меня.
К горлу подступает желчь.
Меня мутит.
Фистула на руке гудит, напоминая, что мне нельзя волноваться. Что скачок давления может меня убить. И они это знают.
Что, если они на это и рассчитывают?
— Убирайтесь, — хриплю я. — Убирайтесь из моего дома.
Сергей коротко и зло усмехается.
— Твоего дома? — он обводит комнату взглядом. — Марин, давай без истерик. Дом в ипотеке, платят за него твои родители. И они на моей стороне.
Он засовывает руки в карманы домашних брюк и неожиданно выглядит совсем по-деловому.
— Так что давай договоримся: ты сейчас идешь в ванную, смываешь с себя этот больничный дух, потом стелешь себе постель в комнате для гостей и мы спокойно живем дальше. Мы с Лилей — здесь, ты — там. Помогаешь по хозяйству, пока можешь. Тебе все равно идти некуда.
— Ты предлагаешь мне... жить с вами? Обслуживать вас? — едкие слезы льются из глаз.
— Я предлагаю тебе крышу над головой, — отрезает муж, и я вижу,что он теряет терпение.
Его лицо искажается брезгливостью.
— И не реви. Терпеть не могу, когда ты ноешь. У тебя лицо сразу пятнами идет. Лиля, скажи ей.
Сестра отлипает от его спины, подходит ко мне почти вплотную. От нее пахнет запахом Сергея и теми самыми цветочными духами.
— Марин, ну будь реалисткой, — говорит она тоном воспитательницы в детском саду. — Кому ты нужна такая? Полуживая, отечная, проблемная. Сережа святой человек, что не вышвырнул тебя на улицу. Будь благодарна.
Лиля на миг замолкает.
— А теперь закрой дверь с той стороны. У нас еще есть дела.
Она подмигивает моему все еще мужу, и тот, ухмыльнувшись, снова начинает расстегивать брюки.
Я пячусь назад. Спотыкаюсь о порог.
Спину неприятно тянет, и моя рука инстинктивно прижимается к боку, где когда-то была почка. Конечно, я понимаю, что там пусто, но фантомной боли это не отменяет.
Я закрываю дверь, проваливаюсь в полумрак коридора, прислоняюсь к стене. И сползаю по ней на пол.
И только сейчас понимаю, что все это время сжимала в кулаке ключи. Ключи от дома, который больше мне не принадлежит.

----------

Глава 3

Глава 3
Марина
Я сползаю по стене, пока не касаюсь ягодицами холодного ламината.
Колени подтягиваю к груди, насколько позволяют силы, и с силой вжимаю ладони в уши.
Но стены дома словно картонные. Или это мое воображение дорисовывает то, что не могут заглушить руки?
Скрип. Ритмичный, настойчивый скрип пружин матраса, который мы выбирали вместе полгода назад.
Смех. Заливистый, счастливый смех Лили, который ввинчивается в мой мозг, как сверло.
Я сижу так целую вечность. Минуты растягиваются в вечность.
Перед глазами плывут цветные круги — давление снова скачет. Фистула на руке гудит.
Мне нужно встать и уйти, но тело отказывается подчиняться.
Наконец, звуки за дверью стихают, сменяясь тихим бормотанием и шумом воды в душе. Это становится последней каплей. Они смывают с себя остатки страсти, а я чувствую себя так, будто меня окунули в канализацию.
Слабыми пальцами достаю телефон. Экран расплывается. Нахожу в контактах маму, и нажимаю на вызов.
Гудок. Второй.
— Алло? Мариночка? — голос мамы обеспокоенный, но теплый.
Она и папа — единственное, что у меня осталось.
— Мам... — хрипло выдыхаю я.
— Господи, дочка, что с твоим голосом? Тебе плохо после диализа? — она тараторит, захлебываясь волнением. — Я сейчас приеду. Слышишь? Я уже одеваюсь. Выходи на улицу, подыши воздухом, я скоро буду.
Не помню, как одеваюсь и выхожу во двор. По инерции иду на улицу, там прохожу мимо соседки напротив, которая провожает меня жалостливым взглядом.
В ушах, несмотря на шум улицы, все еще стоит скрип кровати и смех Лили. Эта карусель звуков вертится в голове, вызывая тошноту.
Мамина машина, влетает во двор через десять минут. Они с отцом живут в соседнем поселке. Мама выскакивает из салона, не глуша мотор, и спешит ко мне. Ее пальто расстегнуто, шарф сбился.
— Девочка моя, — она прижимает меня к себе. — Что случилось? Как ты?
— Мама, мне больно, — шепчу я ей в плечо.
— Тише, тише, — она гладит меня по спине, потом чуть отстраняет и вглядывается в лицо. — Ну вот, не так уж все и плохо. Синяки под глазами меньше стали, правда. Ты неплохо выглядишь, Марина. И цвет лица стал живее.
Смотрю на нее ошарашенно. Живее?
Да я желто-серая, как старый пергамент. Но мама всегда видит то, что хочет видеть.
— Мы ищем донора, дочка, ищем, — продолжает она скороговоркой, уводя меня к лавочке. — Папа всех знакомых обзвонил. Но ты же сама понимаешь... Такая редкая группа крови, резус этот проклятый и антигены странные. Досталась же вам с сестрой такая особенность. Это очень непросто найти донора.
Она садится рядом, берет мои ледяные руки в свои горячие ладони. Я склоняю голову и стараюсь не заплакать.
— Ничего, Мариша. Это испытание. Нам всем послано испытание свыше. Господь не дает креста не по силам. Мы должны это преодолеть, понимаешь? Смирение и терпение — вот наш путь.
Я слушаю ее привычную мантру, но в голове бьется одна мысль. Одна страшная догадка.
— А обман Лили — это тоже испытание? — перебиваю я, разрезая поток ее слов.
Смотрю маме прямо в глаза, и вижу, как ее зрачки расширяются.
Мама ахает, прикрывая рот ладонью.
— Откуда ты знаешь?
Мир качается. Земля опять уходит из-под ног.
В груди, там, где сердце, взрывается сверхновая.
Мама знала, что мой муж спит с моей сестрой, пока я лежу под аппаратом искусственной почки.
— Ты знала... — киваю я.
Мне становится невыносимо больно, словно меня режут без наркоза.
Предательство мужа было ножом в спину. Предательство сестры — выстрелом в упор. Но предательство матери — это как если бы у меня вырвали позвоночник.
Мама суетится, ее глаза бегают. Она сжимает мои руки сильнее, почти до боли.
— Мариночка, послушай... В жизни ничего не происходит просто так. Все неспроста. Мы должны подчиниться судьбе, — ее голос становится елейным, убеждающим, тем самым тоном, которым она в детстве заставляла меня пить горькую микстуру. — Лиля... она ведь тоже страдает, видя тебя такой. Им с Сережей тяжело. А жизнь берет свое.
— Мама! Что ты несешь? — шепчу я, чувствуя, как по щекам текут горячие слезы.
— Удары судьбы надо принимать с благодарностью, дочка, — продолжает мама, не слыша меня, словно читает проповедь.
В ее глазах загорается фанатичный огонек высшей мудрости.
— Во всем надо искать хорошее. Ведь все происходит с тобой с высшей целью. Сережа — мужчина, ему нужно тепло, а ты сейчас... ты сейчас проходишь очищение через болезнь. И благодаря той боли, через которую ты прошла, ты познаешь истинную суть смирения... Лиля просто помогает сохранить семью, чтобы он не ушел к чужой...
В ушах снова нарастает гул. Я не могу поверить, что это говорит моя мама.
— ПРЕКРАТИ!!! — кричу я.
Крик раздирает горло. Он вырывается из самых глубин, из той черной дыры, в которую они все меня столкнули. Я вырываю руки из ее ладоней, словно обожглась.
— Замолчи! Просто замолчи!
Мама отшатывается, глядя на меня с испугом и осуждением. А я сижу, хватая ртом воздух, и понимаю, что я осталась совсем одна.

----------

Глава 4

Глава 4
Сергей
Я стою у окна, заложив руки за голову, и прислушиваюсь.
Тяжелые и прерывистые шаги Марины в коридоре давно затихли. В комнате воцарилась благословенная тишина.
Интересно, что она предпримет когда осознает увиденное?
Закатит истерику?
Побежит жаловаться родителям?
Это глупо. У нее на это просто нет физического ресурса.
Перевожу взгляд на Лилю. Довольная она валяется на измятых простынях.
Теща думает, что я без памяти влюблен в ее младшую дочь. Наивная женщина. Она сама умоляла меня не бросать Мариночку в такой тяжелый период, чтобы не добить ее окончательно.
Я разыграл целую драму: хмурился, вздыхал, тер виски и, наконец, «сдался». Сделал им всем огромное одолжение, оставшись в этом склепе, пропахшем лекарствами.
На самом деле я просто вовремя сменил одну деталь механизма на другую.
Потому что семья Короленко — это золотая жила, и я не собираюсь из нее вылетать.
Марина была умной, сильной, вела бизнес вместе с отцом, но теперь она — отработанный материал. Мой брак с ней скоро закончится свидетельством о смерти, и если бы я не подсуетился с Лилей, то тесть выставил бы меня за дверь на следующий же день после похорон.
А теперь я незаменим.
Лиля, конечно, круглая дура по сравнению с сестрой, но в этом и прелесть.
Ею манипулировать одно удовольствие. Одно слово, один взгляд, и она верит во все, что я скажу.
Тесть с тещей заглядывают мне в рот, дают лишние выходные, разрешили нанять помощника в отдел, лишь бы я не бросал их младшенькую.
В итоге я катаюсь как сыр в масле. И дальше, когда тесть подпишет на меня генеральную доверенность для управления своей империей, будет вообще отлично.
Главное, чтобы Марина не начала вставлять палки в колеса.
Но я об этом позабочусь. У нее не будет сил пить мою кровь или портить мне репутацию.
Нужно заскочить к ее лечащему врачу, занести конверт. Глядишь, гемодиализ перестанет давать эффект. Разум затуманится, наступит апатия. Это будет милосердно, разве нет? Тихий уход в забытье.
Внизу, во дворе, хлопает дверь машины. Я узнаю этот звук.
— Твоя мать приехала, — бросаю я через плечо, наблюдая, как машина тещи замирает около окна. — Пошла утешать нашу мученицу.
Лиля лениво потягивается, ее тонкие пальцы перебирают край одеяла.
— Ой, ну мама как всегда со своим смирением, — она фыркает и закатывает глаза. — Главное, чтобы не отец. А то он в последнее время какой-то совсем мрачный, смотрит так, будто все понимает, но боится признаться. Пусть лучше мама Марине мозги промывает, у нее это отлично получается.
Я усмехаюсь. Да, теща мой лучший союзник. Она так боится скандала и греха, что сама закнет Марине рот своими проповедями.
— Иди в душ, солнце, — говорю я, чувствуя прилив спокойствия. — Скоро нам предстоит непростой разговор.
Лиля подходит ко мне со спины.
Я чувствую жар ее тела еще до того, как она касается меня. Ее руки, тонкие, цепкие, обвивают мою талию, скользят по животу, забираясь под резинку брюк.
Она прижимается всем телом, трется щекой о лопатки, как избалованная кошка, которая знает, что ей все дозволено.
Всего на долю секунды меня передергивает. Внутри поднимается глухая, черная волна раздражения.
Я только что выстроил план, я думаю о стратегии, а Лиля лезет со своей липкой нежностью.
Мне хочется стряхнуть ее, отшвырнуть на кровать и рявкнуть, чтобы знала свое место. Но у меня очень крепкие нервы. Я разворачиваюсь в ее объятиях медленно, с ленцой, натягивая на губы ту самую полуулыбку, от которой у нее подкашиваются колени.
— Ты видел ее лицо? — мурлычет Лиля, заглядывая мне в глаза. В ее взгляде нет ни капли жалости, только злорадство. — Как у побитой собаки.
— Она сама выбрала свою судьбу, — отвечаю я, убирая прядь волос с ее лица.
И не могу отделаться от мысли, что в Лили я ошибся.
Я думал, что она просто глупая кукла, а она, оказывается, та еще гадюка.
— Вот именно! — восклицает Лиля, и ее пальцы с силой впиваются в мои плечи. — Думаешь, она меня спасала? Как бы не так. Она свое эго тешила. Хотела, чтобы мы все вокруг нее на цыпочках ходили и благодарили до гробовой доски.
Смотрю на нее с новым интересом. Надо же. Я недооценил ее. Я думал, мне придется долго обрабатывать Лилю, чтобы заглушить ее совесть, но совести у нее, похоже, не больше, чем у меня.
Лиля не просто приняла ситуацию, она переписала историю у себя в голове так, чтобы чувствовать себя правой.
Это удобно.
Но это и опасно.
Если она так легко топчет сестру, которая отдала ей почку, то со мной она церемониться тем более не станет, если я вдруг оступлюсь.
С ней надо держать ухо востро. Эта дурочка может больно укусить.
— Ты абсолютно права, маленькая, — мой голос льется сладким сиропом, пока я фиксирую в уме новый уровень угрозы. — Марина всегда любила драматизировать. Ей нравится страдать. Видишь, как она упивается своей болезнью? Она даже не пытается быть женщиной.
— Да она и женщиной-то никогда не была нормальной, — фыркает Лиля, прижимаясь бедрами теснее. — Вечно в своих отчетах, в бизнесе, вся такая серьезная. А мужику нужен огонь, правда, Сереж?
— Правда, — я целую ее в висок, подавляя желание вытереть губы.
От нее пахнет слишком приторно.
— Ты — огонь, Лиля.
Лиля хихикает, и этот звук похож на скрежет стекла. Она отстраняется чуть-чуть, проводит ладонью по своему плоскому животу, туда, где шрам от операции уже почти побелел.
— Знаешь, что самое смешное? — ее глаза сужаются, превращаясь в щелочки. — Она ведь так мечтала родить тебе сына. Помнишь? Все эти клиники, анализы, графики овуляции... Она мне все уши прожужжала: «Мы с Сережей хотим малыша, мы готовим детскую».
Она делает паузу, наслаждаясь моментом, смакуя каждое слово, как деликатес.
— А родишь мне ты, — заканчиваю я за нее, понимая, к чему она ведет.
— Да! — она смеется, запрокидывая голову. Смех звонкий, жестокий, торжествующий. — Представляешь, какая ирония?
Меня пробирает холод. Это даже для меня слишком... изощренно. Лиля не просто паразитирует, она этим наслаждается.
Она чувствует себя победительницей, отобравшей у слабой самки все: здоровье, мужа, будущее потомство.
— Мы сделаем лучшего ребенка, — говорю я, сжимая ее талию так сильно, что она ойкает, но тут же льнет ко мне снова. — Красивого, здорового. Наследника империи Короленко.
— Нашего наследника, — поправляет она шепотом, кусая меня за мочку уха. — А Маринка... ну, она может стать крестной. Если доживет.
Смотрю поверх ее головы в окно. Там, внизу, Марина, наверное, рыдает на плече у матери. А здесь, в ее спальне, ее сестра планирует, как окончательно стереть Марину из истории этой семьи.
Я думал, что я здесь главный хищник. Но, кажется, я завел себе пиранью.
Что ж... пираньи полезны, пока ты кормишь их чужим мясом. Главное — не опускать в воду свою руку.
— Если доживет, — эхом отзываюсь я и накрываю ее губы своими, чтобы заткнуть этот бесконечный, ядовитый поток слов.

----------

Глава 5

Глава 5
Марина
Мама смотрит на меня огромными глазами, а потом кивает, словно все поняла. И тянет меня на кухню.
Открывает шкафчик, гремит посудой.
— Вот, выпей, — она ставит передо мной стакан с мутной, резко пахнущей валерьянкой жидкостью. — Ты же знаешь, тебе нельзя нервничать, Мариночка.
Я смотрю на дрожащую гладь воды в стакане.
— Пей, кому говорю, — настойчиво повторяет она, поднося стакан к моим губам, как маленькой. — Ну что теперь слезы лить? Поздно плакать, дочка. Слезами горю не поможешь.
Я делаю глоток. Горечь обжигает горло, но она ничто по сравнению с той отравой, которую вливает мне в уши мама.
— Надо смириться, — продолжает мама, присаживаясь напротив и заглядывая мне в глаза своим водянистым, все понимающим взглядом. — Жить ту жизнь, которая есть. Другой у нас не будет.
Жить ту жизнь, которая есть?
Я хочу рассмеяться ей в лицо, но сил нет даже на улыбку. Эта жизнь — не моя. Это жалкий огрызок, черновик, который скомкали и бросили в урну.
Я ведь мечтала совсем о другом. Я видела себя мамой.
Помню, как мы с Сережей, еще в самом начале, выбирали имена. Я хотела девочку. Хотела заплетать ей косички, покупать платья, водить на танцы.
Я хотела быть любимой женой, хранительницей очага, а не обузой с инвалидностью первой группы.
Но я не успела.
Сначала пришла беда к Лиле. Волчанка. Страшное, хищное слово, которое ворвалось в наш дом и начало пожирать мою сестру изнутри. Когда врачи наконец поставили диагноз, было поздно — ее почки отказали. Она угасала на глазах.
Мы искали донора. Мы подняли все связи, продали часть активов, влезли в долги.
Но наша проклятая редкая группа крови с отрицательным резусом ставила крест на каждой надежде. Один за другим потенциальные доноры отсеивались. Лиля умирала.
Я не думала ни секунды.
— Возьмите мою, — сказала я врачу тогда, в холодном коридоре клиники. — Мы сестры. Я подойду.
Я молилась, чтобы подошла. Я так хотела ее спасти. И я подошла.
У нас оказалась идеальная совместимость. Я ложилась на операционный стол счастливой, уверенной, что дарю жизнь родному человеку.
Кто же знал, что я ложусь, чтобы отдать свою жизнь целиком?
Что это было мне так и не сказали.
Возможно, просто роковая случайность.
А может, врачебная ошибка, грязный инструмент или слабый иммунитет?
Никто так и не дал внятного ответа. Инфекция, занесенная во время операции, набросилась на мою единственную оставшуюся почку, как голодный зверь. Сепсис. Реанимация. Месяцы кошмара.
Лиля расцвела, получив мой орган. А я вышла из больницы руиной. Вторая почка сморщилась и умерла.
Теперь я прикована к аппарату искусственной почки. Три раза в неделю я лежу под гудящей машиной, пока из меня выкачивают кровь, очищают ее и заливают обратно. Я живу от диализа до диализа.
О детях врачи сказали забыть сразу. Мой организм не выдержит и месяца беременности.
— Мам, — тихо говорю я, отставляя стакан. — Я ведь хотела детей. Я хотела семью.
Мама вздыхает, поправляя салфетку на столе.
— Ну, хотела... Мало ли чего мы хотим, Мариша. Значит, не судьба. Значит, твоя миссия в другом. Ты сестру спасла. Это подвиг. А дети... Лиля вот родит, будешь нянчить.
Меня словно током бьет. Нянчить детей, рожденных моим мужем от моей сестры?
У меня внутри еще теплится крохотная, почти призрачная надежда. Что однажды раздастся звонок, и мне скажут: «Нашелся донор».
Что случится чудо, и для моей редкой крови найдется пара. Но я знаю статистику. Шанс исчезающе мал. Люди ждут годами и умирают в очереди.
Я смотрю на маму. Она сидит передо мной, спокойная, по-житейски мудрая. Она думает, что утешает меня.
— Ты, главное, не злись на них, — доверительно шепчет она, кивая на стену. — Злоба, она разъедает. Прими это как данность. Сереже нужен наследник, а Лилечке нужно женское счастье. А тебе... тебе нужен покой. Мы с папой тебя не бросим, будешь жить с нами, если здесь невмоготу станет.
Ее слова падают камнями. Это не утешение, а безразличие к моей боли. Для них я уже умерла.
Им просто удобно, чтобы я молчала. Чтобы я смирилась и доживала свой век тихо, не мешая их младшей, любимой дочери строить счастье на костях моей судьбы.
— Вы меня не слышите, — шепчу я, чувствуя, как по лицу снова текут соленые слезы. — Вы просто хотите, чтобы я не мешала.
— Ну что ты выдумываешь, глупенькая, — мама гладит меня по руке, и это прикосновение обжигает холодом. — Допивай капли. Тебе надо поспать.
И я понимаю, что я совсем одна в этом полном людей доме.

----------

Глава 6

Глава 6
Лиля
Сережа хотел закончить наши нежности и подготовиться к разговору с моими родителями. Но я решила, что это лишнее.
Мама и папа все прекрасно понимают и зря он волнуется, что они воспримут наши отношения в штыки.
Поэтому я снова увлекла его в постель. И второй раунд мне понравился даже больше, чем первый.
Теперь, отдышавшись и чуть отдохнув, я провожу кончиками пальцев по его груди, очерчивая каждую мышцу, каждый изгиб.
Сергей лежит с закрытыми глазами, его дыхание ровное и спокойное.
Мой. Теперь он окончательно и бесповоротно мой.
За стеной слышен шум воды. И гудение пылесоса, и тихий голос мамы.
Прислушиваюсь к нему и улыбаюсь, вспоминая, как мы с сестрой росли.
Марина всегда была гордостью семьи. Золотая медалистка, папина надежда, «мозг» в юбке. Она сидела с отцом над отчетами, пока я красила ногти и листала журналы.
Я видела, как горели глаза отца, когда Марина предлагала очередную бизнес-идею. А на меня смотрели как на милый, но бесполезный цветок.
Лилечка, ты у нас для красоты, всегда говорила мама.
Как же я ненавидела это ее снисхождение.
И я научилась притворяться. Играть роль любящей, восторженной сестренки, которая смотрит на умную Марину снизу вверх.
«Ты такая молодец, Мариш!», — говорила я ей время от времени.
«Как у тебя это получается?» — восторженно ахала глядя на ее проекты.
Я знала, что лесть — лучший способ усыпить бдительность и заставить полюбить меня. Марина таяла. Она верила, что я искренне восхищаюсь ею. Она и подумать не могла, что каждый ее успех — это царапина на моем самолюбии.
А потом пришла болезнь.
Волчанка стала моим проклятием, но она же стала моим козырем.
Впервые в жизни в фокус в нашей семье сместился. Папа перестал говорить о бизнесе, мама забыла о Марининых успехах.
Все завертелось вокруг меня.
Я увидела страх в их глазах. И любовь. Острую, болезненную любовь, которой мне так не хватало.
И я быстро поняла правила игры. Чем хуже мне было, тем больше меня любили.
И я играла.
Я не просто болела — я страдала показательно.
Я делала большие, полные слез глаза, когда Марина приходила ко мне в палату здоровая, румяная, после очередных переговоров.
Я видела, как ее съедает вина за то, что она живет, а я угасаю.
Я взращивала эту вину в ней, как садовник растит редкий цветок.
Я шептала ей: «Как жаль, что я не увижу, как растут твои дети...», «Ты проживешь жизнь за нас двоих, сестренка...».
Я знала, что она не выдержит. У Марины всегда был комплекс спасателя. Я просто нажала на нужную кнопку, и она сама предложила мне почку. Мне даже просить не пришлось.
— О чем думаешь, котенок? — хриплый голос Сережи вырывает меня из воспоминаний. Он приоткрыл один глаз и смотрит на меня с ленивой усмешкой.
— О справедливости, — мурлычу я, наклоняясь к его лицу. — О том, как все встало на свои места.
Сергей перехватывает мою руку и целует ладонь.
Я смотрю на него и чувствую торжество.
Марина думала, что у нее все схвачено. Бизнес с папой, идеальный муж...
Я помню их свадьбу. Я смотрела на Сережу и думала: «Слишком хорош для этой зануды». Он ведь красивый, яркий, и тоже хищник, как и я.
Ему нужен драйв, нужна игра, а не постное лицо Марины и разговоры о логистике.
Я решила, что заберу его. Не сразу. Постепенно.
Сначала просто флирт, случайные прикосновения, взгляды на семейных ужинах.
Я видела, как он реагирует. Марина была слишком занята работой и своим здоровьем, чтобы заметить искры между нами.
Из искры разгорелось пламя. И теперь я забрала у нее все.
Ее здоровье теперь мое — ее почка работает как часы, даря мне ту энергию, которой у нее больше нет.
Ее родители теперь больше мои, чем ее — ведь я «хрупкая», я роду им будущего внука, меня надо беречь.
И ее муж... Самый сладкий трофей.
— О чем ты задумалась? — шепчет Сережа, запуская руку в мои волосы.
— Почему спрашиваешь? — улыбаюсь вдыхая терпкий запах его кожи.
— Ты такая красивая, и выглядишь хитрой, прямо как лисичка, — обжигает он горячим дыханием и я приподнимаю бровь. Неужели снова готов на подвиг?
— Я не хитрая, наоборот, я слишком простая для своей семьи, — я касаюсь губами его шеи.
— Для меня ты самая-самая, солнце, — он притягивает меня к себе, и я чувствую его силу.
Кладу голову ему на плечо и слушаю, как за стеной стихает вода. По рваным шагам догадываюсь, что это Марина вышла из душа. Сейчас она поплетется на кухню пить свои таблетки. А я лежу в теплой постели с мужчиной, которого она любила больше жизни.
Я победила, сестренка.
Ты отдала мне часть себя, чтобы я жила. И я живу. Твоей жизнью. И она мне чертовски нравится.

----------

Глава 7

Глава 7
Марина
Чемодан раскрытой пастью лежит на полу. Я швыряю в него вещи как попало: свитера вперемешку с нижним бельем, упаковки лекарств, зарядки.
Руки трясутся так, что я дважды роняю флакон с антисептиком.
Мне плевать. Главное — уйти. Вырваться из этого склепа, где даже стены кричат о предательстве.
— Марина, остановись! Что ты делаешь? — мама влетает в комнату, хватает меня за руку, которой я пытаюсь застегнуть молнию. Ее глаза полны паники. — Куда ты пойдешь на ночь глядя?
— К вам, — огрызаюсь я, не глядя на нее. — Или в гостиницу. Под мост. Куда угодно, лишь бы не видеть их рожи.
— Опомнись! — она дергает меня сильнее, разворачивая к себе. — Какая гостиница? У тебя послезавтра диализ в восемь утра! Тебе нужно набраться сил и отдохнуть к этому времени.
Я замираю. В ее словах есть железная логика.
Мой организм сейчас — это хрустальная ваза, которая треснула. Любая лишняя нагрузка может стать последней.
— Мне все равно, — шепчу я, но уже не так уверенно. — Я не могу здесь дышать, мам. Ты понимаешь? Они там... вместе. В моей спальне. А я должна спать за стенкой?
Мама меняется в лице. Паника сменяется выражением мученической мольбы. Она гладит меня по плечу, заглядывает в глаза тем самым взглядом, которому я никогда не могла отказать.
— Мариночка, доченька... Это твой дом. Ты не должна никуда уходить. Это они пусть... ладно, не будем об этом. Послушай меня. Я прошу тебя не только ради себя.
Мама переводит дыхание, скорбно смотрит мне в глаза:
— Я прошу ради Лили.
У меня отвисает челюсть. Воздух со свистом покидает легкие.
— Ради Лили? — переспрашиваю я, чувствуя, как внутри закипает истерический смех. — Ты просишь меня остаться ради той, которая только что растоптала мою жизнь?
— Она безответственная, Мариш! Ты же знаешь ее! — мама начинает тараторить, сжимая мои холодные пальцы в своих горячих ладонях. — Ей всего тридцать. Ветер в голове. Ей нельзя забывать принимать таблетки. Раньше я контролировала, чтобы она не пропускала прием.
Мама делает паузу, чтобы перевести дух, и наносит решающий удар:
— У нее сейчас иммунитет на нуле. Сережа за этим следить не будет, он мужик, ему не до этого. А ты во всем этом разбираешься. Кто, если не ты, проследит за ней?
Я смотрю на маму и не верю своим ушам.
Мир окончательно сошел с ума. Она предлагает мне стать сиделкой для любовницы моего мужа.
Она предлагает мне беречь здоровье сестры, чтобы та могла спокойно вынашивать ребенка от моего мужчины.
— Ты хочешь, чтобы я следила, как она пьет таблетки, чтобы моя почка в ней работала исправно и давала ей силы спать с моим мужем? — чеканю я каждое слово.
Мама морщится, словно я сказала непристойность.
— Я хочу, чтобы твоя жертва не была напрасной, Марина! — восклицает она со слезами на глазах. — Если почка откажет, Лилю снова ждет диализ, а потом она умрет. Ты этого хочешь? После всего, что ты для нее сделала?
Мама тяжело, с надрывом вздыхает.
— Ты отдала ей орган, так помоги ей его сохранить! Будь мудрее, будь старшей сестрой. Ну пожалуйста… Пока Лилька жила с нами, я ее контролировала. Но я не смогу ездить сюда по два раза в день, у отца давление...
Мама щурится пытаясь скрыть слезы, но они ручьем льются из глаз.
И я понимаю, что она до смерти боится за Лилю. За свою любимую, непутевую младшую дочь.
А за меня она тревожится? За мою душу, которую сейчас выворачивают наизнанку?
— Кто, если не ты... — всхлипывает мама.
Смотрю на полусобранный чемодан. На свои слабые руки с синими венами.
Я знаю этот взгляд матери. Она не выпустит меня отсюда. Она ляжет костьми, но заставит меня служить семье.
В груди печет так сильно, что кажется, сердце вот-вот остановится. Но я киваю. Медленно, обреченно, как приговоренный на эшафоте.
— Хорошо, — мой голос звучит глухо, словно из-под воды. — Я останусь и прослежу за ее лекарствами, как следила раньше. Когда она жила с вами.
Мама бросается мне на шею, обнимает, душит своей любовью.
— Спасибо, родная! Я знала, что у тебя золотое сердце. Ты святая, Мариночка, просто святая.
Я стою, опустив руки, и смотрю в стену. Я не святая, мама. Я просто тряпка, о которую вы все так удобно вытираете ноги.
Я останусь.
Я буду следить, чтобы Лиля жила. Но кто проследит за тем, чтобы я не умерла от боли?

----------

Глава 8

Глава 8
Лиля
Телефон звонит резко. Сергей морщится, и тянется к тумбочке.
— Да… — отвечает он нехотя.
Я вижу, как он сначала слушает вполуха, почти равнодушно. Потом его брови медленно сходятся, плечи напрягаются, взгляд становится стеклянным. Понимаю, что он уже не со мной.
— Подожди… что значит сейчас?.. — его голос срывается на шепот. — Нет, я понял.
Повисает тишина.
Он завершает разговор, но пальцы все еще сжимают телефон. Я приподнимаюсь на локтях.
— Сереж?..
Он смотрит на меня так, словно пытается запомнить. Выражение лица уже чужое. Только в глазах мелькает паника, которую он не дает мне увидеть до конца.
— Мне нужно уйти, — говорит он слишком спокойно.
Его мнимое спокойствие мне не нравится.
— Что случилось?
— Потом объясню.
Он наклоняется, торопливо целует меня. Его губы холодные. На секунду он задерживается, будто хочет что-то сказать, и не говорит. Просто встает, хватает сумку, и через мгновение хлопает дверь спальни.
Я еще чувствую тепло его поцелуя, когда в коридоре раздается тихий, уверенный стук каблуков.
Дверь в комнату открывается без стука, и я злюсь. Проходной двор, а не спальня.
Мама входит так, будто все это время стояла за дверью и ждала именно этой секунды.
Она останавливается у кровати и пристально смотрит на меня.
— Ушел? — спрашивает она.
Я медлю.
— Да… ему срочно позвонили.
Ее губы едва заметно изгибаются. Не улыбка. Скорее, подтверждение собственных ожиданий.
— Дочка, нам надо серьезно поговорить, — произносит она.
У меня холодеют пальцы. Сердце начинает биться быстрее.
— О чем?
Мама не отвечает сразу. Она подходит ближе, садится на край кровати — слишком близко, так что я чувствую запах ее духов. Простоватый цветочный, без намека на мою любимую сладость.
Я встаю, беру одежду и торопливо одеваюсь.
Мама тоже встает, подходит ко мне и поправляет воротник моей блузки, словно мне пять лет и я собралась в детский сад.
Ее руки теплые, но меня от них знобит. В ее голосе звучит та самая просительная, ноющая интонация, от которой у меня сводит зубы.
— Лилечка, ну имей совесть, — шепчет она, косясь на закрытую дверь, за которой только что скрылся Сергей. — Не висни ты на Сереже при ней. Ну зачем ты ее дразнишь? Ей и так больно.
Я привычно киваю. Делаю вид, что я послушная дочь, которая просто оступилась по большой любви.
— Я понимаю, мам, — говорю я, опустив глаза в пол. — Просто мы так любим друг друга, что не можем сдержаться.
— Сдерживайтесь, — строго говорит мама. — Вы же в ее доме. Будь терпимее, дочка. Марина сейчас на грани. Ты же помнишь, через что она прошла ради тебя? Она пожертвовала собой, своим здоровьем. Если бы не она, мы бы сейчас не разговаривали. Ты должна быть ей благодарна по гроб жизни.
Эти слова взрываются у меня в голове, как петарда.
Благодарна? Опять? Снова эта песня о Святой Марине?
Сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони, но лицо держу. На нем — маска смирения. А внутри меня бушует пожар.
Я думала, что победила.
Думала, что когда заболела, стала самой слабой и несчастной, родители наконец-то переключились на меня. Что я стала главной.
Ведь меня так жалели, надо мной так тряслись!
Но я ошиблась.
Я вижу это в маминых глазах. В них нет того обожания, которое я хочу видеть.
Там тревога... за Марину.
Даже сейчас, когда я могу подарить им внука, она все равно любит ее больше.
В спальню возвращается Сережа. Он расслаблен, руки в карманах, на губах легкая улыбка. Он не видит бури, которая сейчас разнесет меня изнутри.
Мама тут же переключается на него.
— Сережа, — она берет его за руку, заглядывая в глаза снизу вверх. — Я тебя очень прошу. Не обижайте Марину. Ей сейчас нужен покой. Мы с отцом надеемся на твою порядочность. Пожалуйста, будь с ней мягче. Терпимее.
Я затаила дыхание. Сейчас он ей скажет. Скажет, что Марина нас достала.
Но Сережа лишь сокрушенно качает головой. Его лицо принимает выражение глубокой скорби и понимания.
— Ну что вы, Анна Петровна, — его голос бархатный, успокаивающий. — Конечно. Я все понимаю. Мы с Лилей будем вести себя тише воды, ниже травы. Марине нужен уход, и мы все сделаем. Не волнуйтесь.
Он даже слегка кланяется ей.
Лицемер.
Гениальный лицемер.
Мама выдыхает с облегчением. Она гладит его по рукаву, потом снова смотрит на меня.
— Вот и умницы. Ладно, я побежала, отец ждет. Лиля, не забудь принять лекарства и выпить витамины.
Как только за ней закрывается дверь, я срываюсь с места. Хватаю диванную подушку и со всей силы швыряю ее в стену, рядом с головой Сергея.
— Ты слышал?! — шиплю я, и мой голос срывается на визг. — Ты слышал, что она несла? Будь благодарна! Будь терпимее!
Сережа ловит подушку на отскоке и спокойно кладет ее на место.
— Лиль, успокойся. Это просто слова.
— Нет, это не просто слова! — меня трясет. — Они все равно любят ее больше! Снова носятся с ней, как с писаной торбой! А я?! Я что, на курорте была, пока подыхала от волчанки?! Почему меня никто не жалеет так, как ее?!
Подхожу к нему вплотную, тыча пальцем ему в грудь.
— Я этого не потерплю, Сережа. Я не буду жить в тени это святой инвалидки в собственном доме. Если они думают, что я буду кланяться ей в ноги за эту чертову почку, они ошибаются.
— Тише, — он перехватывает мою руку, но я вырываюсь.
— Я отомщу ей, — шепчу я, и слезы злости наконец брызжут из глаз. — Я сделаю так, чтобы они поняли, что дочь у них одна. Я! И внук у них будет только от меня! Я вытравлю ее отсюда, Сережа. Чего бы мне это ни стоило. Как она смеет быть любимой, когда у нее ничего не осталось?!
Сережа смотрит на меня, и в его глазах я вижу не страх, а одобрение. Ему нравится моя ярость.
— Вот это уже разговор, — усмехается он. — Только давай без истерик при маме. Мы свое возьмем, Лилечка. Мы все возьмем.

----------

Глава 9

Глава 9
Марина
Каждый день этого проклятого месяца похож на пытку раскаленным железом.
Я живу в тумане. Вязком, сером тумане, который пахнет приторными духами Лили.
Мне стремительно становится хуже.
Раньше на следующий день после диализа я чувствовала прилив сил, могла ходить, даже улыбаться. Сейчас я выползаю из центра диализа уже разбитой. Меня тошнит постоянно. Кожа зудит так, что хочется содрать ее ногтями до мяса. Ноги отекли, превратились в бесформенные колоды.
Врач хмурится, глядя на анализы.
— Странно, Марина Викторовна, очень странно. Креатинин растет, мочевина зашкаливает. Вы точно соблюдаете диету? Принимаете препараты?
Я киваю. Конечно, я принимаю лекарства.
Возможно, все дело в моей сестре и муже.
Они даже не пытаются скрываться.
Я захожу на кухню выпить воды, и натыкаюсь на них. Лиля сидит у него на коленях, кормит его виноградом, смеется, запрокидывая голову. Сергей что-то шепчет ей на ухо, и его рука скользит под ее халат.
Они замирают, когда видят меня. Но в их глазах нет стыда. Только досада.
Словно я — назойливая муха.
— Марин, ну постучала бы, — лениво тянет Лиля, не слезая с его колен.
Я разворачиваюсь и ухожу, не выпив воды. В горле ком.
Понимаю, что я не могу так больше.
К черту мамины просьбы. К черту обещания присмотреть за сестрой.
Жить так слишком унизительно. Я должна снять хоть какую-то конуру и съехать, лишь бы не видеть их.
С этой мыслью я бреду по коридору к своей комнате. Но проходя мимо кабинета отца, который теперь полностью оккупировал Сергей, я слышу голос мужа из-за приоткрытой двери.
— Да не парься ты, Ильюха, — голос Сергея звучит тихо, но уверенно. — Дед ничего не заметит. Он сейчас вообще не в себе от горя.
Я прижимаюсь к стене, стараясь не дышать. Сердце колотится в висках.
О ком он? Об отце?
— Короче, слушай сюда. Заказ на поставку арматуры перекинь на мою фирму-прокладку. Да, на ту самую, которую мы в прошлом месяце открыли. Оформим как субподряд. Маржа осядет у нас, а Короленко получит крохи.
Меня бросает в жар. Он говорит об одном из самых крупных контрактов отца! Это миллионы. Это репутация, которую папа строил десятилетиями.
— Да брось, — смеется Сергей в трубку. — Маринка? Ой, не смеши. Она овощ. Ей сейчас не до дебета с кредитом, ей бы до туалета дойти. Она ничего не поймет. А дед подпишет все, что я ему подсуну. Он мне доверяет как сыну.
Минута тишины, во время которой я слышу бормотание собеседника мужа.
— Да, на днях генеральная доверенность будет у меня в кармане, — смеется Сергей. — Уломал старого хрыча, осталось свозить его к нотариусу.
Снова бормотание собеседника.
— Не боись, не передумает. Я его так обработал, что он спешит вручить в мои руки свою империю.
Я закрываю рот рукой, чтобы не закричать.
Сергей нагло и цинично обворовывает моего отца, пользуясь тем, что я больна, а папа стареет и теряет хватку.
Отец ведь правда сдал за последний год. Он верит Сергею безоговорочно.
Осторожно заглядываю в щель между дверью и косяком.
Сергей сидит в папином кресле, закинув ноги на стол. Рубашка расстегнута на две верхние пуговицы, рукава закатаны, обнажая сильные, загорелые предплечья. Солнечный луч падает на его профиль, подсвечивая волевой подбородок, густые ресницы, чувственные губы, которые сейчас кривятся в ухмылке.
Господи, какой же он красивый.
Даже сейчас, слыша, как он продает мою семью, я не могу оторвать от него взгляда.
Внутри, сквозь ненависть и страх за отца, поднимается тягучая, болезненная волна. Я помню эти руки на своем теле. Помню этот голос, шепчущий мне слова любви.
А еще я понимаю, что во всем, что случилось есть моя вина. Я стала слишком скучной, и слишком больной.
«Красивые мужики — они все такие», — проносится в голове предательская мысль. — Им нужны здоровые, веселые. Им нужен праздник. А я стала проблемой».
Сергей смеется чему-то, что ему ответили в трубку, и этот низкий, бархатный смех вибрирует у меня в груди, вызывая почти физическую боль.
— Ладно, бывай. Вечером перетрем детали. И смотри, чтобы комар носа не подточил.
Он кладет трубку и потягивается, играя мышцами.
На ватных ногах я отступаю в тень коридора.
Я должна рассказать отцу.
Я обязана.
Но... поверит ли он мне?
Ведь я действительно напоминаю овощ. Вдруг папа решит, что это бред от интоксикации?
Тут в глубине души, в самом темном ее углу, вспыхивает еще один страх.
Если я расскажу, и мне поверят, то Сергея я больше никогда не увижу.
Я презираю себя за эту мысль. Презираю, но не могу думать ни о чем другом.

----------

Глава 10

Глава 10
Марина
Так и не приняв решения рассказать отцу о подслушанном разговоре или подождать, я иду спать.
Только ночь не приносит облегчения. Она липкая, душная и бесконечная. Я лежу, уставившись в потолок, и смотрю как в свете от проезжающих машин пляшут тени.
А каждый раз, когда я закрываю глаза, я слышу голос Сергея.
«Дед ничего не заметит...»
«Я его обработал так, что он спешит вручить в мои руки свою империю».
А потом этот голос меняется, становится бархатным, интимным, тем самым, который шептал мне «люблю» в нашей спальне.
Я ненавижу себя за то, что мое тело все еще помнит его прикосновения.
Я ненавижу себя за то, что даже зная правду, я ищу для него оправдания.
Может, он не хотел? Может, его заставили?
Бред. Сладкий, ядовитый бред больного мозга.
К утру моя подушка мокрая от пота. Меня трясет.
Зубы выбивают дробь, хотя в комнате жарко. Кожа чешется так нестерпимо, что я расчесываю предплечья до красных полос.
Это все из-за фосфора. Он копится в крови, потому что диализ не справляется. Или я не справляюсь.
Я встаю, шатаясь, как пьяная.
Зеркало в ванной показывает мне призрака: желтоватая кожа, запавшие глаза с черными кругами, спутанные волосы. Красавица Марина. Папина гордость.
Такси везет меня в клинику сквозь утренний туман. Город просыпается, люди бегут на работу, покупают кофе, смеются.
А я еду, чтобы аппарат еще на три дня продлил мое жалкое существование.
Меня мутит. Каждый поворот машины отзывается спазмом в желудке.
В отделении диализа стоит привычный запах спирта, хлорки и специфический, сладковатый аромат крови. Я падаю в кресло, привычно подставляя руку с фистулой.
— Марина Викторовна? — незнакомый голос заставляет меня открыть глаза.
Надо мной стоит не наш привычный Петр Иванович, а молодой мужчина. Высокий, с цепким, колючим взглядом поверх очков.
На бейджике написано: «Андрей Николаевич, нефролог».
— Где Петр Иванович? — хриплю я. Я не люблю перемены. Перемены в моей жизни всегда к худшему.
— В отпуске. Я его замещаю, — мужчина не улыбается.
Он листает мою карту, хмурясь все сильнее. Его брови сдвигаются к переносице, образуя жесткую складку.
— Так... Короленко Марина. Тридцать пять лет. Стаж диализа меньше года.
Врач поднимает на меня глаза. Они у него странного цвета — серые, как сталь, и очень внимательные.
Он смотрит не сквозь меня, как остальные. Он смотрит на меня. И от этого взгляда мне становится неуютно.
— Что-то не так? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри нарастает тревога.
— Все не так, — отрезает он, захлопывая папку. — Марина Викторовна, почему у вас такие анализы? Креатинин зашкаливает, калий на пределе, гемоглобин ниже плинтуса. Вы выглядите так, будто вы на диализе лет десять, причем на плохом диализе. А у вас — лучший аппарат в городе.
— Я... я не знаю, — лепечу я. — Мне плохо. Постоянно.
Он подтаскивает стул и садится напротив, почти вплотную.
— Давайте начистоту. Вы соблюдаете водно-питьевой режим?
— Да. Пятьсот миллилитров в сутки плюс диурез. Я считаю каждый глоток.
— Диету держите? Соленое, копченое, фосфорсодержащее?
— Я ем только то, что можно. Отварное, пресное. Меня от другой еды просто вывернет.
— Лекарства? — он сверлит меня взглядом. — Фосфатбиндеры, гипотензивные, кальций? Все принимаете по схеме? Не пропускаете?
— Клянусь, — я прижимаю руку к груди. — Я ни одной таблетки не пропустила.
Андрей Николаевич молчит. Он смотрит на меня долго, оценивающе, словно пытается поймать на лжи. Потом качает головой и снова открывает карту.
— Странно. Очень странно. Понимаете, Марина... Глядя на эти цифры и на ваш внешний вид, складывается впечатление, что вы забили на свое здоровье. Что вы пустились во все тяжкие: пьете, едите соленья банками и выбрасываете таблетки в унитаз.
Он снимает очки и смотрит на меня близорукими глазами.
— Ваш организм молодой, ресурс должен быть. А вы угасаете. Почему?
Я смотрю на него, и вдруг из горла вырывается сухой смешок.
— Во все тяжкие? — переспрашиваю я, и губы растягиваются в кривой улыбке. — Доктор... Вы не поверите. Я даже здоровой во все тяжкие не пускалась. Я была отличницей. Правильной девочкой. А сейчас у меня уже нет сил на такие подвиги.
Он не смеется и продолжает смотреть на меня своим пристальным взглядом, и в глубине его глаз я вижу не осуждение, а что-то другое. Подозрение?
— Значит, говорите, вы все таблетки пьете, — медленно произносит он, постукивая ручкой по столу. — Я подумаю, в чем может быть проблема.
Он резко встает.
— Ладно. Подключайтесь. Но я закажу развернутый анализ крови. Прямо сейчас. И, Марина Викторовна... — он задерживается на секунду. — Принесите мне в следующий раз свои лекарства. Просто хочу проверить дозировки. Договорились?
Я ошарашенно киваю. Впервые за все это время кому-то стало не все равно, почему я умираю.
Аппарат начинает гудеть, кровь бежит по трубкам, а я закрываю глаза и думаю: «Зачем ему мои лекарства?»

----------

Глава 11

Глава 11
Марина
Возвращаюсь домой, ключ скрежещет в замке. Этот звук отдается в висках тупой пульсацией.
После диализа я чувствую себя выпотрошенной рыбой. В голове шумит, ноги едва держат, а рука ноет под повязкой. Я мечтаю только об одном: добраться до кровати и провалиться в темноту.
Дверь распахивается раньше, чем я успеваю толкнуть ее плечом.
На пороге стоит Сергей.
Я вздрагиваю, инстинктивно сжимаясь.
Я ожидала увидеть пустой коридор или услышать смех Лили из гостиной.
Но здесь Сергей. Он чисто выбрит, пахнет свежестью и тем самым одеколоном, который я дарила ему на нашу последнюю годовщину.
— Пришла? — его голос мягкий, обволакивающий. — Давай помогу.
Он шагает ко мне, и я не успеваю отстраниться. Его руки ловко стягивают с моих плеч тяжелую зимнюю куртку.
Он делает это бережно, словно я — хрустальная статуэтка. Его пальцы на секунду задерживаются на моих плечах, и от этого прикосновения меня прошибает током.
— Устала? — он вешает куртку на крючок и поворачивается ко мне.
В его карих глазах плещется искренняя забота.
— Может, чаю сделать? С мятой, как ты любишь? Или плед принести? Тебе надо согреться, ты вся дрожишь.
Я стою, прислонившись к стене, и хлопаю глазами.
Что это? Очередная игра? Издевка?
Или он репетирует роль перед приходом моих родителей?
— Не надо, — хриплю я.
— Мариш, ну зачем ты так? — он делает шаг ко мне, протягивая руку, чтобы поправить выбившуюся прядь у меня на лбу.
— Не трогай меня! — я дергаюсь назад, ударяясь затылком о стену. — Отойди! Просто отойди от меня!
Я рычу, как загнанный зверь. Мой голос дрожит от ненависти и... от страха. Страха, что я сейчас расплачусь.
Сергей замирает. Его лицо принимает обиженное выражение. Он медленно опускает руку.
— Зря ты так, — тихо говорит он, качая головой. — Зря ты на меня злишься. Я ведь не желаю тебе зла. Я хочу, чтобы у нас были нормальные отношения. Человеческие.
— Человеческие? — я задыхаюсь от возмущения. — Ты спишь с моей сестрой в моей постели! Ты ждешь, пока я сдохну! О каких отношениях ты говоришь?!
— Не говори глупостей, — он морщится, словно от зубной боли. — Никто не ждет твоей смерти. Мы семья. Сложная, запутанная, но семья. И я...
Он делает паузу, глядя мне прямо в глаза. Глубоко, проникновенно.
— Я по-прежнему тебя люблю, Марин.
Я ахаю. Воздух застревает в горле колючим комом.
Я смотрю на него и не верю. Как? Как у него поворачивается язык говорить такое?
Да еще так искренне.
Если бы я не слышала вчера, как он называет меня овощем, если бы я не знала, как он продает папин бизнес... я бы поверила.
Господи, какая-то жалкая часть меня хочет в это поверить прямо сейчас.
Но я качаю головой, отступая на шаг. Еще на шаг.
— Ты... — шепчу я. — Ты чудовище.
— Я обыкновенный мужчина, — он пожимает плечами, делая вид, что не слышал оскорбления. — Я запутался. Да, с Лилей... так вышло. Она здорова, она полна жизни, она родит мне ребенка. Но ты — моя жена. Ты родная. Я не хочу тебя терять. Я хочу заботиться о тебе. Разве это плохо?
— Не ври мне! — кричу я, и слезы наконец брызжут из глаз. — Я не дурочка, Сережа! Я не идиотка! Ты меня не обманешь!
— Да в чем я тебя обманываю? — он разводит руками, изображая искреннее недоумение. — В том, что встречаю тебя? Я просто пытаюсь наладить мосты, а ты сжигаешь их.
— Ты пытаешься усыпить мою бдительность! — выплевываю я ему в лицо. — Ты хочешь, чтобы я сидела тихо и не мешала тебе развлекаться с Лилей и обкрадывать нас!
На секунду в его глазах мелькает испуг, но он тут же гасит его улыбкой. Снисходительной и жалеющей.
— Марин, у тебя истерика. Это все токсины. Тебе надо поспать.
Он снова тянется ко мне, пытаясь обнять.
— Пусти!
Я отталкиваю его.
Мои слабые руки упираются в его грудь — твердую, теплую грудь, к которой я так любила прижиматься по ночам.
Меня пронзает острая, невыносимая боль. Не от болезни. А от того, что этот человек, который стоит передо мной и нагло врет мне в глаза — тот, кого я люблю.
— Я тебя ненавижу, — шепчу я, глядя на его рубашку. — Ненавижу твою ложь. Ненавижу твою псевдозаботу. Оставь меня в покое. Просто дай мне дожить то, что мне осталось, без твоего лицемерия.
— Как знаешь, — его голос мгновенно холодеет.
Маска заботливого мужа сползает, обнажая равнодушную скуку.
— Я хотел как лучше. Хотел, чтобы тебе было легче. Но если тебе нравится играть в жертву и мученицу, то пожалуйста. Не буду тебе мешать.
Сергей разворачивается и уходит вглубь дома, насвистывая какой-то веселый мотив.
А я сползаю по стене на пол в прихожей, зажимая рот рукой, чтобы не зарыдать в голос.
Потому что самое страшное не то, что он врет. А то, что я до смерти хочу, чтобы его слова были правдой.

----------

Глава 12

Глава 12
Сергей
Насвистывая попсовую песенку иду в глубь дома. И чувствую, как внутри закипает глухое раздражение.
Черт. Все пошло не по плану.
Я ведь рассчитывал на ее слабость, на этот извечный женский инстинкт — искать защиты у сильного плеча, даже если это плечо ее только что предало.
Но Марина... она не просто злится. Она пылает ненавистью.
Это опасно. Очень опасно.
Злость на свою невнимательность поднимается к горлу. И как я мог вчера так опростоволоситься? Потерял бдительность и в результате Марина подслушала мой разговор.
Знать бы, как много она слышала.
С размаха ударяю кулаком о стену и морщусь от острой боли. Думал, что с нашим браком покончено, но теперь опять все меняется. Я должен убедить Марину, что люблю и ее тоже.
Иначе с нее станется вывалить все услышанное родителям. И если ее маман та еще дура, то отец ни разу не идиот.
Тесть, конечно, стареет, но за бизнес он мне глотку перегрызет, прежде чем я успею вывести активы.
И тут я понимаю, что сделал не так.
Мне нужно было ее приручить. Показать, что я жертва обстоятельств.
Мне надо было сказать иначе.
«Так сложилось, Мариш, любовь не выбирают, но ты все равно мне дороже всех».
Но я провалился. Она меня отшила так резко, что у меня до сих пор горит лицо, будто от пощечины.
Злюсь на себя за то, как топорно получилось.
Я привык, что женщины тают от одного моего взгляда.
В моей жизни их было много, и все они смотрели на меня снизу вверх. Я никогда никого не любил — это лишнее, любовь мешает соображать.
Я позволял им любить себя. А тут настоящая ненависть. Это так непривычно, что меня даже слегка знобит.
Вспоминаю Марину, как она стояла в коридоре.
Глаза у нее сверкали... чертовски красиво. Она и сейчас хороша. Даже с этой болезненной бледностью и тенями под глазами, в ней больше породы и огня, чем в десятке таких, как Лиля.
Жаль. Действительно жаль, что она так опростоволосилась.
Мы могли бы жить долго и счастливо, править этой империей Короленко вместе, если бы не ее фанатичная любовь к сестренке.
Сама ведь подставилась. Сама отдала почку, сама открыла дорогу Лиле.
А Лиля... Лиля тоже себе на уме. Я вижу, как она поглядывает на счета, как требует внимания. Она — хищник помельче меня, но зубы у нее тоже острые.
Я отлипаю от стены, смотрю куда забрел и иду в кабинет. Захлопываю за собой дверь и даже поворачиваю ключ в замке.
Хватит с меня неожиданностей.
И начинаю мерить шагами кабинет.
Пальцы непроизвольно барабанят по крышке стола. Нервы натянуты как струны.
Что делать дальше?
Если Марина не купилась на любовь, значит, нужно менять тактику. Мягкость не сработала — попробуем изоляцию.
Нужно сделать так, чтобы ее словам больше никто не верил. Нужно убедить тещу, что у Марины на фоне болезни начались галлюцинации, паранойя, и агрессия.
Токсины хлынули в кровь, бред в голову. Да, это единственный путь.
В груди неприятно колет. Я не привык проигрывать. И я не позволю умирающей женщине разрушить мою идеальную жизнь. Нужно действовать быстрее.
Прямо сейчас поговорить с тещей.
Выхожу из кабинета, и прислушиваюсь. В доме стоит тишина.
Нахожу Анну Петровну на кухне. Она протирает и без того чистую столешницу, ее движения суетливы, выдают тревогу.
Отличный момент. Самое время заронить в ней сомнения.
Я вхожу, тяжело опускаюсь на стул и роняю голову на руки. Издаю глубокий, полный страдания вздох.
— Сереженька? — теща тут же оборачивается. В ее голосе испуг. — Что случилось? Ты чего такой бледный?
Я медлю пару секунд, якобы собираясь с силами. Поднимаю на нее глаза — в них должна быть смесь боли, растерянности и бесконечной преданности.
— Анна Петровна... я просто не знаю, что делать, — мой голос ломается. — Я в тупике. Я так стараюсь, так хочу, чтобы ей было легче, а она...
— Кто? Марина? — она присаживается рядом, кладет свою пухлую ладонь на мою руку. — Обидела тебя?
— Если бы просто обидела, — я горько усмехаюсь, отводя взгляд. — Мне кажется... мне страшно это говорить, но мне кажется, болезнь бьет не только по почкам. Она бьет по голове.
Теща ахает, прижимая руку к губам.
— Что ты такое говоришь?
— Интоксикация, — шепотом произносу я страшное слово. — Я читал, что при таких запущенных случаях, когда диализ плохо переносится... токсины отравляют мозг. Начинается паранойя. Агрессия. Галлюцинации.
Я вижу, как расширяются глаза Анны Петровны. Она глотает наживку.
— Сегодня я пришел к ней, хотел помочь раздеться, чаю предложить. А она... — я делаю паузу, чтобы голос дрогнул. — Она набросилась на меня. Кричала, что я чудовище, что я жду ее смерти. Что я ее обманываю, обкрадываю... Анна Петровна, вы же знаете, как я к ней отношусь! Я же пылинки с нее сдуваю!
— Знаю, Сереженька, знаю! — скорбным тоном говорит теща. У нее на глазах появляются слезы. — Ты у нас тоже святой человек, столько терпишь.
— Дело не во мне, — я сжимаю ее руку, заглядывая в глаза с мольбой. — Я стерплю. Я мужик. Но она и про вас говорила... странное. Что вы ее предали. Что вы сговорились. Это бред, понимаете? Чистой воды бред преследования.
Анна Петровна бледнеет.
— Господи... бедная девочка... Неужели у нее и вправду рассудок мутится?
— Боюсь, что так, — киваю я скорбно. — И самое страшное, что она может это наговорить чего угодно. Отцу, врачам, знакомым. Придумает, что мы ее травим, или что я бизнес хочу отжать. Люди же могут поверить. Это же позор какой будет. И для Виктора Викторовича удар.
— Ох, Сережа, ты прав, — теща начинает нервно теребить фартук. — Отцу нельзя волноваться. Что же делать?
— Нам нужно быть снисходительными, — мягко наставляю я. — Не принимать ее слова всерьез. Если она начнет обвинять, кричать, жаловаться — просто соглашаться и успокаивать. Как с душевнобольной. Понимаете? Не спорьте с ней. И главное — не верьте ни единому слову. Это говорит не наша Марина, это говорит ее болезнь.
— Ты прав, сынок, — она всхлипывает. — Какой ты мудрый. Как хорошо, что ты у нас есть. Я бы с ума сошла.
Я встаю и обнимаю ее за плечи. Она тыкается мне в грудь мокрым носом, и я глажу ее по седым волосам.
— Ну, ну, не плачьте, мама. Мы справимся. Главное — мы вместе. И мы должны беречь Марину от самой себя.
Поверх ее головы я смотрю в темное окно. Губы сами собой растягиваются в ухмылку.
Старая дура. Проглотила все, не поперхнувшись.
Теперь, что бы Марина ни сказала — это будет воспринято как бред сумасшедшей. Интоксикация мозга. Надо же, как удачно я это придумал.
Теперь Марина окажется в полной изоляции. В собственном доме, в кругу любящей семьи, которая будет смотреть на нее как на умалишенную.
Я чувствую, как напряжение отпускает. Дело сделано.
Шах и мат, любимая женушка.

----------

Глава 13

Глава 13
Марина
Проходит еще несколько дней.
Я физически ощущаю, как изменилась атмосфера в доме: мама смотрит на меня теперь не просто с жалостью, а с боязливой осторожностью, словно я бомба замедленного действия.
Сергей, видимо, отлично поработал, убеждая ее в моем безумии.
Поэтому, когда снова приходит время ехать на диализ, из дома я сбегаю почти с радостью.
Больничные стены сейчас кажутся мне роднее, чем своя комната, в которой я чувствую себя лишней.
В кабинете врача я сажусь на самый краешек стула. В руке судорожно сжимаю пакет с лекарствами. Пальцы сводит от напряжения, но я не решаюсь поставить его на стол.
Меня парализует дилемма. Если не случилось ошибки и я принимаю правильные дозировки лекарств, значит, Сергей прав.
Значит, я действительно сошла с ума, превратилась в злобную истеричку, придумывающую врагов.
А если нет... Тогда появляется большое поле для размышлений как случилось что лекарства не в той дозировке или вовсе не те.
Оба варианта мне не нравятся.
— Марина Викторовна? — голос Андрея Николаевича вырывает меня из оцепенения. Он звучит мягко, бархатно, без той строгости, что была в первую встречу.
Я вздрагиваю. Он не заполняет медкарту, не смотрит в монитор.
Он смотрит только на меня, и в его серых глазах — абсолютное внимание.
— Вы принесли ваши лекарства?
Я киваю, не в силах разжать челюсти. Медленно протягиваю руку и кладу на стол пакет. Флаконы ударяются о столешницу с сухим, пластмассовым звуком.
— Вот, — выдыхаю я, голос дрожит и срывается. — Утренние и вечерние. Я сама их покупала и сама раскладываю в таблетнице на неделю.
Андрей берет флакон, открывает его. Достает белую капсулу, крутит ее на свету, и хмурится. Потом достает другую, изучая маркировку.
Я сижу, обхватив себя руками за плечи, пытаясь унять предательский озноб, который бьет меня изнутри.
— Доктор... Андрей... — шепчу я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Скажите честно... у меня едет крыша? Муж утверждает, что у меня интоксикация мозга. Что я агрессивная, что у меня паранойя... Может, он прав? Может, я просто неблагодарная тварь, которая от бессилия кидается на близких?
Слезы, которые я держала в себе все эти дни, вдруг прорывают плотину. Я больше не могу сдерживаться.
Я закрываю лицо ладонями, стыдясь своей слабости, и всхлипываю, как ребенок. Нельзя реветь в кабинете нефролога, нельзя... но я больше не могу.
Скрип стула. Шаги. И вдруг я чувствую тепло.
Андрей садится на кушетку рядом со мной, и настойчиво отводит руки от моего мокрого лица.
— Марина, посмотри на меня, — просит он.
Я смотрю сквозь пелену слез. Его лицо совсем близко. Я вижу каждую черточку, вижу не жалость, а искреннюю тревогу.
— Ты не сумасшедшая, Марина, — твердо говорит он, глядя мне прямо в душу. — Ты измученная, напуганная женщина, которая борется за жизнь. То, что ты чувствуешь — это не паранойя. Это инстинкт самосохранения. Твой организм кричит тебе об опасности, и ты его слышишь.
— Но если там обычные лекарства... — всхлипываю я.
— Даже если так, — перебивает он, — то, что происходит у тебя дома, то, как ты себя там чувствуешь — это ненормально. Человек не должен быть загнанным зверем в собственной семье.
Он берет мои ледяные ладони в свои — большие и горячие. Этот жест, такой простой и человеческий, рушит мою оборону окончательно. Меня начинает трясти.
— Мне так страшно, — признаюсь я шепотом, цепляясь за его пальцы, как утопающий. — Мне кажется, я одна против всех. Они ждут, когда я умру. Я мешаю им быть счастливыми.
— Ты не одна, — Андрей сжимает мои руки крепче, словно переливая в меня свою уверенность. — Слышишь? Теперь ты не одна. Прямо сейчас я отправлю все эти лекарства в лабораторию. Сделаем полный спектральный анализ. Мы во всем разберемся. Я тебе обещаю.
Он достает из кармана халата белоснежный платок, пахнущий мужским парфюмом, и вкладывает мне в ладонь.
— Вытри слезы. Тебе нельзя плакать.
Я вытираю глаза, чувствуя себя полной идиоткой, размазывающей тушь перед врачом. Но почему-то мне становится легче.
— Спасибо, — шепчу я.
Андрей ободряюще улыбается.
— Не за что. А теперь давай-ка проверим давление. И я налью тебе чаю. Настоящего, а не той бурды, что в автомате в коридоре.
Он встает, и мне вдруг становится холодно без его рук. Но внутри, где-то под ребрами, вместо липкого черного ужаса загорается робкая надежда, что мы найдем решение этого странного ребуса.

----------

Глава 14

Глава 14
Марина
Прошло три дня, которые тянулись как три года.
И вот я снова сижу в кабинете Андрея.
Здесь ничего не изменилось: тот же плакат с анатомией почки на стене, тот же запах стерильности, тот же гул компьютера.
Изменился только воздух. Он стал густым, тяжелым, словно перед грозой.
Андрей не смотрит на меня. Он изучает распечатанный бланк с синей печатью лаборатории.
Его брови сдвинуты так сильно, что между ними залегла глубокая складка. Он молчит уже минуту, и эта минута вытягивает из меня последние жилы.
— Андрей Николаевич? — мой голос звучит жалко. — Не молчите, пожалуйста. Скажите как есть. Я сошла с ума? Там все чисто?
Он наконец поднимает голову. В его глазах я вижу такую смесь ярости и сочувствия, что мне хочется вжаться в спинку стула. Он медленно пододвигает ко мне листок.
— Ты не сошла с ума, Марина, — чеканит он каждое слово. — Ты была абсолютно права.
Я смотрю на пляшущие буквы. Химические формулы, цифры...
— Что это значит? — я не понимаю. Мозг отказывается понимать.
— Это значит, — Андрей подается вперед, опираясь локтями на стол, — что в капсулах, которые ты мне принесла, нет даже миллиграмма действующего вещества.
Земля уходит из-под ног. Кабинет начинает вращаться.
— А что там? — шепчу я.
— Мел. Крахмал. Сахарная пудра. Обычные наполнители. Пустышки, Марина. Плацебо.
Я хватаю ртом воздух, но он не проходит в легкие.
Пустышки.
Значит, каждый раз, когда я принимала таблетку, мерзавец, который подменил мне лекарства знал, что я приближаюсь к могиле.
И этот мерзавец, конечно, Сергей.
Меня берет злость от того, что я хотела поверить в его заботливую улыбку. Даже в неловкую помощь несколько дней назад.
А он просто медленно и цинично убивал меня, день за днем.
Страшное, ледяное подозрение, которое я гнала от себя, теперь стало фактом.
— Этого не может быть... — я трясу головой, пытаясь найти хоть какую-то лазейку, хоть какое-то оправдание этому кошмару. — Андрей, послушайте... А может... может, это ошибка? Может, в аптеке? Знаете, бывают же поддельные партии? Контрафакт? Я покупала лекарства в разных аптеках, может мне просто не повезло?
Я цепляюсь за эту мысль как за соломинку. Пусть это будет жадность фармацевтов. Пусть это будет преступная халатность завода. Что угодно, только не мой муж.
Андрей с сочувствием смотрит на меня. Он качает головой, разрушая мою последнюю надежду.
— Я тоже сначала так подумал. Мы проверили оболочку капсул. Это не заводской брак, Марина. Капсулы вскрывали вручную. Очень аккуратно, но следы микроповреждений на стыках есть. Кто-то высыпал лекарство и засыпал туда порошок. А потом закрыл обратно.
Он делает паузу, давая мне осознать услышанное.
— В аптеке таким не занимаются. Это делали дома. Целенаправленно. Чтобы ты умерла от естественных причин, от отказа органов, и ни у кого не возникло вопросов.
Слезы от его слов больше не текут из глаз.
Внутри меня выжженная пустыня.
Я сижу, глядя на свои руки — те самые руки, которые обнимали убийцу.
— Значит, он хотел меня убить, — произношу я ровным, мертвым голосом. — Не просто бросить. Не просто ограбить. Убить.
Андрей накрывает мою ладонь своей. Его рука горячая, живая.
— Мы этого не допустим, — жестко говорит он. — Теперь у нас есть доказательства. И я тебя в обиду не дам.
Я смотрю на его пальцы, сжимающие мою ладонь.
— В обиду не дашь? — я повторяю его слова, пробуя их на вкус. Они пресные.
И осторожно, чтобы не обидеть забираю руку. Потому что сейчас мне не нужны новые отношения. Мне бы старые завершить.
А еще мне нужна свобода и пространство. Я поднимаюсь со стула, и направляюсь к выходу.
— Марина, ты куда? Сядь, — Андрей тоже вскакивает, его лицо искажается от тревоги. — Я сейчас позвоню знакомому в следственный комитет. Мы составим заявление, приложим результаты экспертизы. Тебе нельзя сейчас...
— Я еду домой, Андрей.
Мой голос звучит так ровно, что я сама себя пугаю.
— С ума сошла? К нему?! — он делает шаг ко мне, пытаясь преградить путь, но я обхожу стол с другой стороны. — Это опасно!
Я останавливаюсь у самой двери и оборачиваюсь. Смотрю на плакат с почкой, на Андрея в его белом халате, на пачку документов.
— Муж ничего не поймет. Он увидит ту же Марину, которую видел вчера. Слабую. Послушную. Умирающую.
— Марина, остановись! Давай дождемся...
— Мне нужно забрать вещи, — перебиваю я его, уже взявшись за ручку двери. — И мне нужно посмотреть ему в глаза. Понимаешь? Пока он еще не знает, что я все знаю.
— Я тебя не пущу! — Андрей делает рывок в мою сторону, но я уже открываю дверь.
Коридор больницы встречает меня шумом и запахом лекарств. Я оборачиваюсь через плечо, встречаясь с его ошарашенным взглядом.
Я выхожу из клиники, и холодный воздух бьет мне в лицо, окончательно освежая.
— Марина, это безумие! — Андрей догоняет меня уже около такси.
Он хватает меня за плечо, разворачивая к себе. Его лицо искажено тревогой.
— Ты не должна туда возвращаться. Это не игра в детектива, это твоя жизнь. Позволь мне вызвать полицию. Давай поднимем шум, я дам показания как врач!
Я смотрю на его сильные, честные руки и на мгновение хочу просто прижаться к его плечу и позволить ему все решить.
Но внутри меня, где-то под слоем болезни и боли, просыпается та, прежняя Марина. Та, что в двадцать пять лет выгрызала контракты у акул бизнеса, та, которую отец называл своей правой рукой.
— И что ты им скажешь, Андрей? — я мягко, но твердо убираю его руку. — Что в капсулах мел? Сергей скажет, что это ошибка аптеки. Или что я сама их подменила, чтобы оговорить его. Ты бы слышал, что он наплел моей матери!
Мой голос снова дрожит от слез.
— Я для всех теперь психически нестабильный инвалид с бредом преследования. Мое слово против его слова.
— Но оставаться там...
— Я остаюсь ради отца, — перебиваю я. — Сергей оказался обычным вором. А еще он готовит доверенность, пользуясь тем, что папа раздавлен моей болезнью. Если я сейчас уйду или подниму шум, это ничего не даст. Я должна поймать его за руку именно на бизнесе, когда он провернет часть своих махинаций. Чтобы были неопровержимые факты, и тогда его не спасет никакая легенда о сумасшедшей жене.
Андрей смотрит на меня долго, тяжело вздыхает и достает из кармана несколько блистеров.
— Вот твои лекарства. Настоящие. Принимай их строго по часам. И носи с собой всегда, не оставляй в тумбочке. Если почувствуешь хоть малейшую слабость — звони мне. В любое время. Поняла?
— Поняла, — я забираю лекарство. Его пальцы на секунду задерживаются на моих, и я спешу отнять руку.
Дома я надеваю маску. Это самая сложная роль в моей жизни.
— Ох, Мариш, совсем на тебе лица нет, — мама всплескивает руками, когда я, пошатываясь, на этот раз нарочно, вхожу на кухню. — Диализ вымотал?
— Хуже, мам, — я опускаюсь на стул, прикрывая глаза. — Голова кружится, и тошнота... кажется, лекарства совсем не помогают. Наоборот, только тяжелее после них.
Сергей, сидящий за столом с ноутбуком, на секунду замирает. Я чувствую его пристальный взгляд.
— Может, дозировку сменить? — подает он голос, и в его тоне столько притворной заботы, что меня едва не выворачивает по-настоящему. — Давай завтра я поговорю с врачом.
— Да, Сереженька, поговори, — подхватывает мама, поглаживая меня по плечу. — Слава богу, что ты у нас есть. Что бы мы делали? Другой бы давно сбежал от такой беды, а ты... золото, а не муж. Просто святой человек.
В груди у меня закипает горькая, жгучая обида.
Мне хочется вскочить, схватить ее за плечи и прокричать: «Мама, очнись! Твой "золотой" зять подсунул мне мел и ждет моей смерти!»
Слова уже жгут язык.
Я смотрю на маму, на ее добрые, измученные заботой глаза, и понимаю: она не поверит.
Сергей слишком глубоко пустил корни. Она примет мою правду за тот самый бред преследования, о котором он ее предупреждал.
— Да, мам, — тихо говорю я, опуская голову, чтобы скрыть блеск в глазах. — Сергей очень... старается.
Я встаю и медленно иду в свою комнату. На душе горько и одиноко, но в кармане у меня настоящие лекарства, и есть понимание что делать дальше.
А еще вера в то, что я справлюсь и поймаю его.
Даже если для этого придется снова стать той Мариной, которой я была рядом с отцом — холодной, расчетливой и опасной.

----------

Глава 15

Глава 15
Лиля
Я стою у окна в гостиной, притаившись за тяжелой портьерой. Сердце частит, выстукивая дробь за грудиной. Внимательно слежу за тем, как к воротам медленно подкатывает синяя машина с шашечками.
Марина выходит, кутаясь в свое пальто, которое теперь висит на ней, как на вешалке. Каждое движение у нее медленное, тягучее, словно она пробирается сквозь толщу воды.
Хлопает дверца такси. Двигатель взвывает, и машина скрывается за поворотом.
Дома никого. Родители уехали по делам, Сергей в офисе заботится о бизнесе. Я одна.
Я прохожу по коридору. Останавливаюсь у двери в ее комнату. Касаюсь ручки.
Один поворот, и я внутри. Здесь пахнет ее духами и лекарствами.
Этот запах раздражает меня, он кажется мне запахом незаслуженного превосходства.
Открываю шкаф. Вешалки тихо звякают. Я провожу рукой по шелку, кашемиру, тонкой шерсти. Каждое платье подобрано со вкусом, идеально.
Я роюсь в стопках свитеров, бесцеремонно ворошу их, ища... сама не знаю что. Компромат?
Или просто хочу пропитать ее вещи своим присутствием?
Натешившись, я так же методично складываю все обратно. Осторожно, педантично, чтобы ни одна складка не выдала моего визита. Она ведь у нас такая внимательная, наша Марина.
Опускаюсь на корточки перед комодом. Нижний ящик поддается с тихим шорохом.
Здесь лежит белье. Я запускаю руки в это облако нежности и вытягиваю бежевый комплект. Тончайшее, почти невесомое кружево. Оно выглядит так дорого, так изысканно.
Я верчу его в руках, поднося к свету.
Рассматриваю каждый узелок, каждую ниточку. Представляю, как она надевала это для Сергея.
Как он касался этого кружева своими пальцами. Внутри меня ворочается черная зависть. Желчь подступает к самому горлу.
Марина всегда была «первым сортом». Всегда лучшее всегда доставалось только ей. Образование, карьера, муж…
И сейчас, даже когда она разваливается на части, она умудряется хранить это проклятое достоинство в каждой тряпке.
Лицо мое искажается. Чувствую, как губы сводит судорогой.
Я собираю слюну и с силой, злобно харкаю прямо в центр этой нежной бежевой чашечки. Пятно медленно расплывается по кружеву, оскверняя его.
— Тварь... — шепчу я, и мой голос дрожит от клокочущей ненависти.
Со всей дури сминаю белье в комок, сжимаю кулак так, что боль пробирает мышцы. Хочется разорвать его в клочья, превратить в труху. Но нельзя. Рано.
Небрежно запихиваю скомканный комок обратно в ящик, в самый угол, под ворох шелковых чулок.
— Ненавижу тебя, — бормочу я, глядя на закрытый комод. — Ненавижу твою правильность, твою жертвенность, твою почку, которой ты теперь упрекаешь меня. Думаешь, ты святая? Нет. Ты просто препятствие для меня.
Я выпрямляюсь, поправляя волосы перед ее зеркалом. Мои глаза в отражении блестят недобрым, торжествующим светом.
Скоро все это — и этот дом, и этот шкаф, и этот мужчина — будет принадлежать мне по праву. А ты, сестренка, останешься лишь неприятным воспоминанием. Грязным пятном на моей идеальной жизни.
Выхожу из комнаты, плотно прикрыв дверь. Нужно успеть заварить себе чай до возвращения матери. Быть милой, заботливой Лилечкой — это так утомительно, но оно того стоит.

----------

Глава 16

Глава 16
Марина
Я возвращаюсь с диализа совершенно разбитой.
Настоящие лекарства, которые дал Андрей, начали работать — туман в голове понемногу рассеивается, но тело все еще слабое, оно болит после каждой процедуры, словно меня пропустили через центрифугу.
В доме подозрительно тихо.
Мама ушла в магазин, Лиля затихла в своей комнате.
Захожу в спальню, мечтая только об одном: сменить одежду и лечь. В костях — знобящая сырость, хочется надеть что-то мягкое, чистое.
Открываю нижний ящик комода.
Мой взгляд падает на стопку белья. Я всегда раскладываю его по цветам, аккуратно, край к краю. Но сейчас... что-то не так.
Сверху лежит бежевый кружевной комплект, который я обычно храню в самом низу, для особых случаев. Он смят в некрасивый, неопрятный ком.
Нахмурившись протягиваю руку.
Может, я сама в спешке так бросила?
Нет. Я никогда так не делаю.
Достаю белье, расправляю его... и замираю.
В самом центре чашечки растеклось липкое, подсохшее пятно.
Оно мутное. Омерзительное.
На тонком, дорогом кружеве оно выглядит как клеймо. Как плевок прямо в душу.
Меня обдает жаром. Тошнота подкатывает к горлу, но не от болезни.
От брезгливости.
Я стою посреди комнаты, сжимая в руках оскверненную ткань.
Пальцы дрожат. Передо мной встает картина: Лиля.
Вижу ее тонкие губы, и завистливые глаза, какими она смотрела несколько дней назад, после того, как показала свое истинное лицо.
Я кожей чувствую ее присутствие здесь, в моей комнате.
Она рылась в моих вещах. Трогала мое тело через эту одежду.
И это она оставила мне этот «подарок».
Больше просто некому.
И это не просто хулиганство.
Это манифест, что она больше не боится.
Как животное она метит территорию.
Потому что хочет, чтобы я знала: в этом доме больше нет ничего моего. Ни вещей, ни мужа, ни уважения. Она плюет на мою жизнь.
Я комкаю белье и швыряю его в мусорную корзину. Меня трясет так, что я вынуждена опереться о комод.
Больно.
Как же больно. Не от предательства Сергея — к его подлости я уже начала привыкать, как к хронической боли.
Больно от того, что моя маленькая сестра, которой я читала сказки, которой отдала часть своего тела, теперь испытывает ко мне такую концентрированную, животную ненависть.
За что? За то, что я все еще жива?
Смотрю на свое отражение в зеркале. И вижу бледную тень прежней Марины Короленко.
«Ты не овощ, — шепчу я себе, стирая злую слезу. — Ты не овощ».
Я не пойду к ней выяснять отношения.
Я не буду кричать.
Она только этого и ждет — чтобы я сорвалась, чтобы Сергей снова сказал маме: «Смотри, у нее опять приступ паранойи».
Медленно закрываю ящик.
Внутри меня что-то окончательно каменеет.
Та маленькая Марина, которая любила сестренку, только что окончательно умерла вместе с тем бежевым комплектом в мусорном ведре. Осталась только та, которая будет защищать себя и своего отца до последнего вздоха.

----------

Глава 17

Глава 17
Марина
Я сижу на краю кровати, глядя на пустую мусорную корзину, куда только что выбросила испорченное Лилей белье. Внутри холодно и пусто. Дома я одна, но чувство одиночества сейчас острее, чем когда-либо.
Мне нужен союзник.
Не врач, который спасет мое тело, а кто-то, кто поможет спасти дело всей жизни моего отца. Кто-то, кто знает изнанку строительного бизнеса лучше,чем я и кому я могу доверять.
Пальцы сами собой открывают мессенджер в телефоне. Я пролистываю длинный список контактов: партнеры, подрядчики, юристы... Половина из них уже, наверное, куплена Сергеем или поверит его сказкам о моей невменяемости.
И тут я вижу знакомое имя. Михаил Воронцов.
Миша. Мой одноклассник.
Несуразный, долговязый парень с вечно взъерошенными волосами, который в одиннадцатом классе таскал мой портфель и краснел, когда я просила у него списать физику.
Я помню его робкий, полный обожания взгляд на выпускном. Он так и не решился пригласить меня на танец, а я... я тогда вообще не думала о мальчиках.
В моей голове были только рейтинги вузов, проходные баллы и амбиции доказать отцу, что я достойна стать его преемницей. Любовь казалась мне глупой тратой времени.
Сейчас Миша — владелец крепкой, хотя и не гигантской, строительной фирмы. Папа иногда отдавал ему субподряды на сложные участки, потому что знал: Воронцов не халтурит и сроки не срывает.
Миша — профи. Он знает этот рынок от и до, знает всех поставщиков, все схемы и все уловки.
Мне неловко. Безумно неловко писать ему спустя столько лет молчания, да еще и в таком уязвимом положении.
Что он подумает? Что бывшая одноклассница и дочь одного из его бизнес партнеров, которая когда-то не замечала его чувств, теперь приползла просить помощи, потому что ее собственная жизнь летит в тартарары?
Я кусаю губы, стираю набранный текст, пишу снова.
"Миша, привет. Это Марина Короленко. Извини, что пишу так неожиданно. Мне очень нужен совет профессионала по одному сложному рабочему вопросу. Ты не мог бы уделить мне полчаса? Это не телефонный разговор. Буду очень благодарна, если найдешь окно в графике."
Я перечитываю сообщение. Сухо, по-деловому. Как раз то, что нужно. Никаких намеков на личную драму.
Нажимаю "Отправить".
Сердце предательски замирает. Две серые галочки мгновенно становятся синими. Он прочитал.
Я отбрасываю телефон на подушку, словно он раскаленный. Вдруг он вообще не ответит? Вдруг он обижен? Или злорадствует?
Экран вспыхивает. Одно новое сообщение.
Я тянусь к телефону дрожащей рукой.
"Привет, Марина. Рад слышать. Полчаса найду. Где и когда тебе удобно?"
Я выдыхаю так резко, что начинает кружиться голова. Никаких лишних вопросов. Никаких подколок. Только четкий, деловой ответ.
"Завтра в 11:00. В "Кофейном дереве" на Садовой. Сможешь?" - быстро печатаю я.
"Буду. До завтра."
Я блокирую экран и прижимаю телефон к груди. Впервые за эти адские недели я чувствую, что у меня появляется реальный шанс дать отпор.
Скоро Сергей повезет отца к нотариусу, думая, что я лежу в ничем не могу ему помешать. Но нет.
Как бы ни так.
Я распутаю клубок его финансовых махинаций.

----------

Глава 18

Глава 18
Марина
Утро дается тяжело.
Настоящие таблетки, которые я пью тайком, сдерживают интоксикацию, но тело все равно предательски ноет, напоминая о болезни. Я стою перед зеркалом в ванной, крепко вцепившись пальцами в край раковины, и смотрю на свое отражение. Серая кожа, заострившиеся скулы, тени под глазами.
Но сегодня мне нельзя быть слабой.
Я открываю косметичку.
В ход идет плотный тональный крем, чтобы скрыть болезненную бледность. Немного персиковых румян на скулы — искусственный румянец лучше мертвенной серости.
Тушь делает взгляд выразительнее, жестче.
Я укладываю волосы, надеваю свой любимый кашемировый костюм мягкого песочного цвета, который скрывает излишнюю худобу, и накидываю на плечи пальто.
Колокольчик на двери «Кофейного дерева» приветливо звенит, впуская меня в теплое помещение. Здесь пахнет свежемолотой арабикой, корицей и спокойствием.
Я окидываю взглядом зал и сразу замечаю его.
Миша сидит за угловым столиком у окна.
За эти годы мы изредка пересекались на профильных выставках или в коридорах отцовского офиса — дежурные кивки, вежливые улыбки, не более.
Но сейчас я смотрю на него по-новому.
Он сильно изменился со школьных времен: раздался в плечах, возмужал. В его позе чувствуется уверенность человека, который сам построил свой бизнес.
Миша замечает меня, тут же откладывает телефон и порывисто встает.
— Марина. Привет, — его голос звучит густо и спокойно.
Он улыбается. И в этой улыбке нет ни капли снисходительности, ни фальшивой жалости, ни скрытого расчета. Только искренняя, светлая радость от встречи и та самая мальчишеская теплота в глазах, которую я помню еще со школы.
— Привет, Миша. Спасибо, что пришел, — я улыбаюсь в ответ, и впервые за долгое время моя улыбка получается настоящей, не вымученной.
Я сажусь в кресло напротив, и вдруг где-то под ребрами вспыхивает острая, почти невыносимая боль. Это не почки. Это сожаление. Оно колет прямо в сердце.
Как я могла выбрать не того?
Смотрю на его сильные руки, на открытое лицо и мысленно проклинаю себя.
Такой парень был в меня влюблен. Он смотрел на меня с обожанием, а я... я была слепой, амбициозной дурочкой.
Мне казалось, что любовь — это для слабых, что главное — это красный диплом, карьера, контракты.
А потом в моей жизни появился Сергей — лощеный, красноречивый, идеальный с виду. И я купилась на эту глянцевую обертку, пропустив мимо настоящего, надежного человека. Я совершенно ничего не понимала в этой жизни.
А сейчас... сейчас слишком поздно. Поздно для сожалений и поздно для романтики.
Кому я теперь нужна? Больная, изломанная женщина, преданная собственным мужем и сестрой.
Подошедший официант спасает меня от тяжелых мыслей.
Миша заказывает двойной эспрессо, я прошу зеленый чай с жасмином — кофе мне категорически нельзя.
Первые несколько минут мы болтаем о пустяках, сбрасывая неловкость.
— Ты отлично выглядишь, — говорит Миша, отпивая кофе. — Все такая же строгая и стильная. Как дела у Виктора Петровича? Я слышал, он в последнее время немного отошел от операционки?
Я крепко сжимаю обеими руками горячую чашку с чаем. Пустяки закончились. Пора переходить к делу.

----------

Глава 19

Глава 19
Марина
Я делаю маленький глоток зеленого чая, собираясь с мыслями. Чашка согревает озябшие пальцы, но внутри все равно дрожит тугая струна напряжения.
— Миша... я, собственно, по делу, — начинаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Отец действительно почти отошел от дел. Сейчас всем управляет Сергей. И... у меня есть сомнения насчет одного субподрядчика. Ты не мог бы по своим каналам проверить компанию «Монолит-Строй»? Я случайно услышала разговор мужа с их директором, неким Ильей. И мне показалось, что там... не все чисто. Сметы завышены, а материалы идут левые.
Миша слушает меня очень внимательно. Никаких усмешек, никакого снисхождения. Он достает телефон, делает короткую пометку в блокноте и кивает.
— «Монолит-Строй». Понял. Дай мне пару часов, я пробью их по базам и через своих ребят на объектах. Если они гонят брак или отмывают деньги, я это найду.
— Спасибо, — я с облегчением выдыхаю. Первая часть плана запущена.
Михаил откладывает телефон и скрещивает руки на столе. Его взгляд становится другим — цепким, глубоким и неожиданно мягким.
Он смотрит на меня так пристально, что мне кажется, слой моего идеального тонального крема сейчас просто осыплется, обнажив желтую, больную кожу.
— С подрядчиком я разберусь, Марин, — негромко произносит он. — А теперь скажи честно: как ты?
Его вопрос звучит так просто, но бьет в самую болевую точку.
— Нормально, — по привычке вру я, пытаясь улыбнуться. — Просто немного устала. А ты как? Как семья? Я слышала, ты женился пару лет назад?
Тень пробегает по его лицу:
— Женился. И развелся год назад. Мы оказались слишком разными. Я все время на стройках, в проектах, а ей хотелось праздника. Она уехала жить к морю, открыла там студию йоги. Так что я сейчас один. Живу работой.
— Понятно, — тихо отзываюсь я. — А я вот... не развелась.
Я смотрю на плавающую в чашке чаинку.
— Из-за родителей не развелась, — продолжаю я, и голос предательски дрожит. — И еще потому что...
«Потому что я все равно скоро умру», — вертится на языке.
Какая разница, замужем я или нет, если мне осталось немного? Но слова застревают в горле. Я не хочу его жалости. Я не хочу видеть, как в его теплых глазах появится тот самый скорбный, похоронный ужас, с которым на меня смотрит собственная мать. Я замолкаю и отворачиваюсь к окну.
Но Миша не обычный собеседник. Он мгновенно считывает мою тревогу. И вдруг протягивает руку через стол. Накрывает мои ледяные пальцы своей большой, горячей ладонью.
— Марина, — его голос звучит твердо, но так бережно, что у меня перехватывает дыхание. — Что происходит? Я же вижу, что ты на грани. Дело не только в подрядчике, да? Тебе плохо. И ты почему-то пытаешься справиться с этим в одиночку.
Его тепло пробивает мою броню. Всю мою железную выдержку, всю гордость, всю злость. Я поднимаю на него глаза, полные непролитых слез, и плотина рушится.
— Меня убивают, Миша, — шепчу я, и эти страшные слова впервые звучат вслух не в кабинете врача. — Мой собственный муж меня убивает.
Его пальцы вздрагивают, но он не отпускает мою руку. Наоборот, сжимает крепче.
— Рассказывай. Все. С самого начала.
И я рассказываю.
Слова льются сплошным потоком, я уже не могу остановиться. Я рассказываю про отказавшую почку и тяжелый диализ. Про сложность поиска донорской почки. Про Лилю, с которой Сергей спит в нашей постели. Про испорченное кружевное белье, выброшенное сегодня утром в мусорное ведро. Про маму, которую Сергей убедил в моем сумасшествии.
И, наконец, про самое страшное — про капсулы, набитые мелом и сахарной пудрой.
Миша слушает, не перебивая. Его лицо каменеет. Желваки ходят ходуном, а глаза темнеют от ярости.
Когда я замолкаю, над нашим столиком повисает звенящая тишина.
— Тварь, — наконец хрипло выдыхает он. — Какая же расчетливая, хладнокровная тварь.
Он отпускает мою руку, но только для того, чтобы достать телефон.
— Значит так, Марина. Больше ты в этой битве не одна, — его тон становится абсолютно деловым, жестким и собранным. — Забудь про неловкость. Я подниму все свои связи в ОБЭП и налоговой. Мы найдем счета, через которые Сергей выводит деньги твоего отца. Мы его прижмем.
Я смотрю на Мишу и чувствую, как с моих плеч спадает огромная, неподъемная глыба. Он мне поверил сразу, без оговорок и сомнений.
В груди снова болезненно колет — как же глупо я распорядилась своей жизнью когда-то.
Но сейчас этот человек сидит напротив меня, готовый защитить от любой напасти, и мне становится по-настоящему тепло.

----------

Глава 20

Глава 20
Марина
— Что ты дальше собираешься делать? — настороженно смотрит на меня Миша. — Где остановишься?
— Вернусь домой, — пожимаю я плечами.
Миша молчит несколько секунд, переваривая услышанное. Я вижу, как напрягается линия его челюсти, как снова темнеют глаза. А потом он резко, одним движением отодвигает от себя пустую чашку из-под кофе. Звук фарфора, царапнувшего по стеклу столика, звучит неожиданно громко.
— Значит так, — серьезно, почти пугающе, произносит он. — Ты туда не вернешься.
Я вздрагиваю, выныривая из своего оцепенения.
— В смысле не вернусь? Миша, ты не понимаешь, мне нужно доиграть роль... Сергей скоро отвезет отца к нотариусу…
— Это ты не понимаешь! — он впервые повышает голос, подаваясь вперед. Люди за соседним столиком оборачиваются, но Мише плевать. Он смотрит на меня в упор. — Марина, ты пытаешься играть в шахматы с маньяком. Он подменил тебе лекарства. Ты это понимаешь? Это не корпоративный шпионаж, это покушение на убийство. Я не отпущу тебя обратно. Точка.
— Но как же фирма? Как папа? — я пытаюсь протестовать, но чувствую, как дрожат мои губы.
— Фирму мы спасем, — Миша достает бумажник, бросает на стол крупную купюру и встает. — Я прямо сейчас позвоню безопаснику твоего отца — Иваныча я знаю тысячу лет, он Сергею никогда не доверял. Мы перехватим их до нотариуса. А ты сейчас едешь со мной.
Он протягивает мне руку. Ту самую руку, которую я когда-то в школе не замечала. Широкую, надежную, теплую.
И я сдаюсь.
Вся моя выдержка, вся моя броня рассыпается в пыль от этого властного, но такого заботливого тона. Я вкладываю свои ледяные пальцы в его ладонь и позволяю увести себя.
Мы выходим из кафе на промозглую улицу. Ветер бросает в лицо колючий снег, но я почти не чувствую холода.
Миша открывает передо мной пассажирскую дверь своего массивного черного внедорожника, помогает сесть и бережно захлопывает дверь.
В салоне пахнет дорогой кожей, морозной свежестью и легким древесным парфюмом. Мотор мерно урчит, печка гонит теплый воздух мне в ноги. Я откидываюсь на спинку сиденья и прикрываю глаза.
— Едем ко мне в загородный комплекс, — говорит Миша, садясь за руль и выруливая на проспект. — Там закрытая территория, охрана на въезде. Сергей тебя там в жизни не найдет. А вот маме твоей надо позвонить. Придумать правдоподобное объяснение где ты. Сможешь?
Я киваю, глядя, как за окном мелькают серые городские многоэтажки, сменяясь заснеженными обочинами трассы. Мы уезжаем прочь от моего ядовитого дома, от лживого мужа, от предательницы-сестры.
С каждым километром, который отдаляет меня от города, я физически ощущаю, как спадает невыносимое напряжение.
Мышцы, которые месяцами были сжаты в комок от страха и боли, вдруг расслабляются. Меня накрывает такая чудовищная усталость, что я не могу пошевелить ни рукой, ни ногой.
Мне даже не верится, что больше мне не нужно быть сильной, чтобы выжить. Кто-то другой взял штурвал в свои руки.
Квартира Миши находится на верхнем этаже малоэтажного дома, затерянного в сосновом лесу.
Здесь очень тихо. Огромные панорамные окна выходят на заснеженные кроны деревьев. Просторная гостиная в темных, спокойных тонах, минимум мебели, камин у стены.
Это абсолютно мужское, чистое, безопасное пространство. Здесь нет ни Лили, ни ее едких духов, ни фальшивой заботы Сергея.
Миша помогает мне снять пальто.
— Иди в спальню, ложись, — мягко командует он. — Я сейчас сделаю тебе нормальный чай и начну звонить своим людям. У тебя с собой те лекарства, что дал врач?
— Да, — шепчу я, доставая из сумочки заветный блистер.
— Умница. Принимай их по графику. Ни о чем не думай. Я никому не дам тебя в обиду.
Я смотрю на него, стоящего посреди гостиной с телефоном в руке. Сильного, решительного, и такого настоящего.
Изможденная болезнью, преданная самыми близкими людьми, прямо сейчас я чувствую невыразимую благодарность к судьбе за то, что этот человек не забыл меня.
Я иду в спальню, ложусь поверх застеленной кровати, вдыхая запах чистого белья. Слезы облегчения катятся по вискам, впитываясь в подушку. За дверью слышен уверенный, низкий голос Миши, отдающего четкие приказы по телефону.
Закрываю глаза, и проваливаюсь в глубокий, спокойный сон без страха не проснуться.

----------

Глава 21

Глава 21
Сергей
Я меряю шагами гостиную, и каждый мой шаг отдается в висках тяжелым молотом.
Часы на стене тикают невыносимо громко.
Два часа ночи. Три. Половина четвертого.
Марины нет.
Этого просто не может быть.
Марина — эта покорная, полуживая тень, которая едва доползала от кровати до ванной, — не вернулась домой.
Мой идеально выверенный механизм дал сбой, и этот скрежет ломающихся шестеренок сводит меня с ума.
Где она? В какую канаву она могла свалиться с ее-то анализами?
— Сереж... ну хватит уже ходить, у меня голова кружится, — Лиля сползает с дивана, кутаясь в шелковый халат.
Она сонная, расслабленная и абсолютно не понимает серьезности момента.
— Ну заночевала где-то, может, в больнице оставили. Нам же лучше. Не будем видеть ее рожу.
Я резко останавливаюсь и поворачиваюсь к ней. Внутри все клокочет от ярости.
— Заткнись, Лиля! — рычу я так, что она вздрагивает и вжимает голову в плечи. — Ты ничего не понимаешь!
— Да чего ты орешь на меня? — ее лицо мгновенно кривится, глаза наливаются слезами. — Я-то тут при чем? Ты сам сказал, что она уже не соображает ничего!
— Пошла вон! — я указываю пальцем на дверь. — Вон отсюда!
Лиля всхлипывает про неблагодарного хама, хлопает дверью и уходит в гостевую.
Дура. Какая же она беспросветная дура.
Как я мог надеяться, что с ней будет проще,чем с Мариной?
С дураками всегда сложнее. Это правило я усвоил давным давно, и вот, пренебрег им на свою голову.
Я не могу сидеть на месте. Мне нужно знать, что происходит.
Выхожу из комнаты и почти бегом направляюсь к спальне тещи. Громко и настойчиво стучу в гостевую комнату, в которой она ночует, когда останавливается у нас.
Анна Петровна выходит через минуту, на ходу набрасывая кофту поверх халата. Она выглядит заспанной, но подозрительно спокойной.
— Сереженька? Что случилось? Почему ты не спишь?
— Где Марина, Анна Петровна? — я стараюсь контролировать голос, но он все равно срывается на хрип. — Ее нет в комнате. Ее телефон недоступен. Вы понимаете, что в ее состоянии это смертельно опасно?
Теща моргает, поправляет очки и вдруг слабо улыбается.
— Ах, ты про это... Мариша прислала мне сообщение пару часов назад. Написала, что заехала к подруге, побудет у нее пару дней. Хочет, говорит, проветриться, сменить обстановку.
У меня внутри все холодеет, а потом вспыхивает багровым пламенем.
— К какой подруге?! — ору я, забыв, что в соседней комнате спит тесть. — У нее нет никаких подруг! С тех пор как мы поженились, она ни с кем не общалась, я лично следил, чтобы ее окружение было... достойным!
Анна Петровна отшатывается от моего крика, ее лицо бледнеет, но в глазах появляется странное упрямство.
— Ну зачем ты так, Сережа... Мало ли, из старых, школьных или из университета. Она взрослая женщина. Ей полезно выйти из дома, а то она совсем зачахла в четырех стенах. Ей нужен свежий воздух.
— Свежий воздух?! — я хватаюсь за голову, чувствуя, как пульсирует жилка на лбу. — Она на диализе! Ей нужны лекарства, которые врач прописал! У какой именно подруги она? Имя? Адрес?!
— Марина не написала, — теща поджимает губы. — Сказала, что хочет покоя. Не кричи на меня, Сережа. Я утром у нее спрошу, когда она проснется. Иди спать.
Теща закрывает дверь прямо перед моим носом.
Я стою в пустом коридоре, сжимая кулаки. Потому что понимаю, или теща или жена врет.
У Марины нет подруг.
Я выжег ее социальное поле каленым железом за эти годы. Она не могла просто уехать проветриться.
Это бунт.
Возвращаюсь в кабинет и хватаю телефон.
Сердце ухает в груди, когда я набираю номер Ильюхи.
— Все идет по одному месту, — без приветствия говорю я. — Мне нужно как можно скорее получить доверенность.
— Серый, не кипишуй, все будет нормуль, — сонно бормочет приятель. — Завтра все сделаем. Обещаю.
И кладет трубку.
А я продолжаю метаться по дому.
Если Марина сейчас у отца или у юристов — мне конец.
Завтрашний визит к нотариусу должен состояться любой ценой, даже если мне придется тащить старика в нотариальную контору на аркане.
Где ты, Марина? Куда ты спряталась, дрянь такая?
Чувствую, как липкий страх начинает просачиваться сквозь мою ярость.
Моя жизнь дала трещину, и из этой трещины несет могильным холодом. Ну, или бедностью. Что одно и то же.
В таком состоянии досыпать я не ложусь. Впрочем, за окном уже встает солнце. Пока я метался по дому от очередного финта, который выкинула женушка, наступило утро.
Подхожу к окну. Яркие солнечные лучи окончательно будят меня. И я понимаю, что у меня нет времени на панику. Действовать надо быстро.
Если Марина, скажем так, очнулась, значит, первый удар будет нацелен на отца. Виктор Викторович — мой главный актив и моя главная угроза.
То, что теща гостит у нас, мне только на руку.
Я сажусь в машину и мчусь домой к свекру. Это десять минут в пути, они пролетают как одно мгновение.
Помощница открывает мне дверь. И я стремительным шагом иду в одно единственное место, где может сейчас быть старый хрыч.
Без стука вхожу в его кабинет.
Дед сидит в кресле у окна, смотрит на заснеженный сад. Перед ним — раскрытая шахматная доска.
Он выглядит потерянным, его снедает тревога за дочь, и это его состояние мне снова на руку.
— Виктор Викторович, — я вхожу мягко, закрывая за собой дверь на защелку. — У меня плохие новости.
Дед вздрагивает, поворачивает ко мне осунувшееся лицо.
— Что? Марина? Ей хуже?
— Хуже, — я тяжело вздыхаю и сажусь напротив. — У нее начался острый психоз. Она обвинила всех нас в заговоре. И ушла ночью из дома. Я боюсь, что ее могут использовать конкуренты. Теперь звонят какие-то люди, представляются адвокатами... Папа, вы же понимаете, в таком состоянии она может подписать что угодно.
Вижу, как у тестя начинают дрожать руки. Старик слаб.
— Что же делать, Сережа? Нужно ее найти!
— Я уже ищу. Мои люди на ногах. Но сейчас главное — обезопасить вас и компанию. Вы должны быть вне зоны доступа, пока я не улажу этот скандал. Никаких звонков, никаких встреч.
Я протягиваю руку и как бы невзначай забираю его мобильный телефон, лежащий на столе.
— Я заберу это, Виктор Викторович. Вам нельзя нервничать, а сейчас начнут обрывать телефоны журналисты и эти лже-адвокаты. Я поставлю его на зарядку у себя.
— Но как же... — он пытается возразить, но я перебиваю его, мягко надавливая на плечо.
— Это для вашего блага. И для блага Марины. Я сейчас вызову охрану, они встанут у дверей дома. Никого не впускать и не выпускать. Это карантин, папа. Информационный карантин.
Выхожу из кабинета и запираю его на ключ снаружи. Сердце колотится в горле.
Иду в прихожую, нахожу домашний радиотелефон и просто вырываю шнур из розетки. Перерезаю его кухонными ножницами и швыряю в мусорное ведро.
Достаю телефон, набираю номер.
— Лиля! — командую я. — Слушай меня внимательно!
Она отзывается обиженным голосом, и я представляю, что ее глаза опухли от слез. Ну и ладно. Сама запрыгнула на меня, пусть теперь не жалуется.
— Чего тебе?
— Заткнись и слушай. Не подпускай мать к телефону. Если кто-то придет, тоже ее не выпускай. Скажи, что ей плохо, что она спит под лекарствами. Если увижу ее с телефоном в руках, нам конец. Поняла?
Лиля ахает то ли от нарисованных мной перспектив, то ли напуганная моей внезапной жестокостью. Она видит, что маска доброго зятя слетела с меня окончательно.
Сбрасываю наш разговор, и вызываю по телефону охранников как дома тестя, так и своего дома с Мариной.
— Никаких визитов. Никаких курьеров. Если появится Марина Викторовна — немедленно заблокируйте ее в машине и вызовите меня. Если потребуется можно применить силу. Она невменяема.
Иду в гостиную, сажусь на диван и смотрю на часы. Десять утра. До назначенного нотариусом времени осталось несколько часов.
Если я не смогу привезти туда тестя, я вызову нотариуса сюда. Своего, проверенного нотариуса, который подпишет бумаги, даже если Виктор Викторович будет в полуобмороке.
Теперь, когда я контролирую каждый вдох в этом доме, это должно сработать.
Где бы ты ни была, Марина, ты не сможешь достучаться до отца.
Но все равно мне надо быть готовым ко всему.
Достаю из ящика стола тяжелый кастет и верчу его в руках.

----------

Глава 22

Глава 22
Лиля
Я стою в коридоре, прислонившись спиной к холодным обоям, и мелко дрожу. В ушах до сих пор звенит рык Сергея: «Пошла вон!»
Как он смеет? Я же ради него терплю все это! Прячусь по углам, как приживалка, жду, пока он закончит играть в благородного мужа. А он обращается со мной, как с дворовой девкой.
К горлу подступает удушливый, горький ком обиды. Мне нужно, чтобы кто-то меня пожалел. Чтобы кто-то сказал, что я ни в чем не виновата, что я просто хочу счастья.
Я толкаю дверь на кухню.
Мама сидит за столом, обхватив ладонями чашку с остывшим чаем. Она выглядит постаревшей лет на десять: седые пряди выбились из прически, под глазами залегли темные тени. В воздухе тяжело пахнет корвалолом.
— Мам... — всхлипываю я, бросаясь к ней.
Я падаю на стул рядом, утыкаюсь лицом в ее теплое, мягкое плечо и начинаю рыдать. Искренне, навзрыд, жалея саму себя.
— Лилечка, девочка моя, ну что ты, что ты... — мама тут же отставляет чашку, обнимает меня, начинает гладить по волосам. Ее руки дрожат. — Испугалась Сережу? Он сейчас сам не свой, кричит... У него такой стресс, отец сильно сдал, компания на нем, Мариночка пропала.
— Мне так тяжело, мам! — вою я, цепляясь за ее кофту. — Я больше не могу в этом дурдоме! Почему я должна все это терпеть? Моя молодость проходит в этом склепе? Я тоже живая, я хочу жить!
Мама тяжело вздыхает, целует меня в макушку. В ее голосе звучит бесконечная усталость.
— Я понимаю, доченька. Мы все измучены. Но ты потерпи, родная. Пожалуйста. Тебе ли жаловаться? У тебя есть здоровье, впереди вся жизнь. А у Марины... ты же понимаешь. Мы должны думать о ее чувствах. Задвинуть свои обиды подальше и молиться, чтобы она нашлась. Ты и так кругом виновата перед ней, Лиля.
Я замираю. Слезы мгновенно высыхают, словно их выжгло паяльной лампой.
— Что? — я медленно поднимаю голову и смотрю в мамино лицо. — Что ты сказала?
— Я говорю, что ты должна быть благодарной, — мягко, но с укором продолжает мама, не замечая, как меняется мой взгляд. — Если бы не она, если бы не ее почка тогда... тебя бы с нами не было. Она пожертвовала своим здоровьем ради тебя, а теперь сама на диализе. Это твой долг, Лиля — терпеть все и быть рядом.
Внутри меня что-то с оглушительным треском лопается. Словно гнойник, который зрел годами, наконец-то прорвало.
— ХВАТИТ! — визжу я так, что мама вздрагивает и вжимается в спинку стула.
Я вскакиваю на ноги, отшвыривая свой стул. Он с грохотом падает на кафельный пол.
— Лиля! Ты с ума сошла?! — ахает мать, прижимая руки к груди.
— Это вы все сошли с ума со своей святой Мариной! — ору я, чувствуя, как лицо искажается от бешенства.
Я машу руками, мне не хватает воздуха.
— Я ненавижу ее! Ненавижу ее жертвенность! Думаешь, я просила ее об этом?! Думаешь, я хотела быть ей обязанной по гроб жизни?!
Да я вру. Я Марину подталкивала к этому жесту. Но что мне еще оставалось?
Я хватаю со стола сахарницу и со всей силы швыряю ее в стену. Фарфор разлетается на мелкие осколки, белый песок дождем осыпается на пол. Мама вскрикивает и закрывает лицо руками.
— Лиля, замолчи! Как ты смеешь так говорить про сестру!
— Смею! Еще как смею! — я нависаю над столом, брызгая слюной.
Мой голос срывается на хриплый, утробный визг.
— Она купила вас всех! Купила своей почкой! «Ах, Мариночка спасла сестру! Ах, Мариночка тянет бизнес! Ах, какая она идеальная!» Меня тошнит от нее! Она ходит по этому дому и смотрит на меня так, будто я должна ей ноги целовать! Да лучше бы я тогда сдохла, чем всю жизнь быть для вас вторым сортом на ее фоне!
— Господи, что ты несешь... — мама плачет, качая головой. Она смотрит на меня с абсолютным, первобытным ужасом. Как на чудовище.
А мне уже плевать. Тормоза сорваны. Я хочу сделать им всем так же больно, как больно мне.
— Она все у меня забрала! Всю мою жизнь превратила в отработку долга! Но теперь все, мамочка! Сказка кончилась! Ваша идеальная Марина — списанный материал! И скоро вы все поймете, что в этом доме есть только я! Я!
Пинаю упавший стул ногой, разворачиваюсь и вылетаю из кухни. В коридоре я врезаюсь плечом в дверной косяк, но даже не чувствую боли. Грудь ходит ходуном, перед глазами все плывет от ярости.
Пусть смотрит на меня с ужасом. Пусть. Я больше не собираюсь играть роль благодарной младшей сестренки. Я заберу у Марины все, и мне не будет стыдно.

----------

Глава 23

Глава 23
Лиля
Я захлопываю дверь своей комнаты и прислоняюсь к ней спиной. Грудь все еще тяжело вздымается, но дышать вдруг становится удивительно легко. Словно я скинула с плеч бетонную плиту.
Я закрываю глаза и запрокидываю голову, вслушиваясь в тишину дома.
Там, на кухне, все еще плачет мать. Пусть плачет.
Эти звуки больше не вызывают во мне привычного раздражения пополам с фальшивым сочувствием.
Я улыбаюсь. Сначала робко, одними губами, а затем чувствую, как губы растягиваются в широком, почти зверином оскале. Я наконец-то все ей высказала.
Подхожу к зеркалу. Оттуда на меня смотрит не забитая младшая сестра, вечно живущая в тени Марины, а бодрая и яркая женщина.
Смотрю на глаза блестящие лихорадочным, злым огнем, на румянец на щеках и понимаю, что больше я не буду пресмыкаться.
Резкая трель телефона вспарывает тишину спальни, заставляя меня вздрогнуть. На экране высвечивается имя: Сергей.
Желудок по привычке сжимается в ледяной комок.
Рефлекс срабатывает быстрее, чем новая, дерзкая я успевает его подавить. Я смахиваю зеленую кнопку.
— Да? — мой голос звучит тише, чем хотелось бы.
— Лиля, слушай внимательно, — его тон ледяной, рубленый, не терпящий возражений.
Он даже не вспоминает о том, как унизил меня полчаса назад. Я для него — просто удобный инструмент.
— Мать сейчас в истерике. Проследи за ней. Запри ее в доме, напои снотворным, делай что хочешь, но не пускай ее к отцу. Ему сейчас нельзя волноваться, а она со своими воплями о Марине его доканает. Поняла меня? Ни на шаг ее не отпускай от себя.
— Да, Сережа. Конечно, я все сделаю, не волнуйся, — слова вылетают изо рта на автомате. Жалкое, привычное блеяние.
— Отлично. Хоть какая-то от тебя польза, — бросает он и отключается.
Короткие гудки бьют по нервам.
Я медленно опускаю телефон. «Хоть какая-то польза».
Внутри снова вспыхивает ярость, но теперь она другая — холодная, расчетливая, и острая.
С какой стати?
С какой стати он смеет мне приказывать?
Сначала пинает меня, как собаку, а теперь делает из меня тюремщика для собственной матери?
Я для него цепной пес, которому можно кинуть кость в виде сомнительного поручения?
Мои пальцы до хруста сжимают телефон.
«Конечно, Сережа, все сделаю», — передразниваю я саму себя злым шепотом.
Ну уж нет. Хватит. Вы все так долго считали меня пешкой на вашей доске, что даже не заметили, как я дошла до края и стала королевой.
Сергей не хочет, чтобы мать видела отца? Значит, ему есть что скрывать. Значит, ее появление спутает ему все карты.
Швыряю телефон на кровать и усмехаюсь. Я не буду выполнять твой приказ, Сережа. Я сделаю все в точности наоборот.
Я решительно распахиваю дверь и иду обратно на кухню.

----------

Глава 24

Глава 24
Лиля
Я возвращаюсь на кухню. Под подошвой домашней туфли с мерзким, сухим хрустом растирается сахарный песок.
Мама вздрагивает. Она все так же сидит за столом, сжавшись в комок, и смотрит на меня красными, опухшими глазами. В этом взгляде плещется страх. Она ждет, что я снова начну орать и разобью что-то еще.
Но я предельно спокойна. Сергей сумел переключить меня с ненависти к Марине, на ненависть к нему.
— Мам... — я делаю голос ломким, жалобным.
Я падаю на колени прямо в рассыпанный сахар, не обращая внимания на колючие осколки фарфора, впивающиеся в кожу через ткань брюк.
Хватаю ее ледяные, безвольные руки в свои. Она пытается отшатнуться, вырвать ладони, но я держу крепко.
— Мамочка, прости меня. Прости за этот срыв, я сама не своя, у меня просто сдали нервы! — я широко распахиваю глаза, и они покорно наполняются горячими слезами. — Но сейчас не до этого. Мне только что звонил Сережа.
При имени зятя мать замирает. Страх на ее лице сменяется тревогой.
— Что с Мариночкой?! — хрипит она срывающимся голосом.
— Нет, не Марина, — я сглатываю, изображая крайнюю степень паники, и заглядываю ей прямо в зрачки. — Папа.
Мать бледнеет так стремительно, что кажется, ее лицо теряет всю кровь.
— Сережа... он звонил в абсолютном бешенстве, — я начинаю говорить быстро-быстро, задыхаясь от мнимого волнения. — Приказал мне ни под каким видом не выпускать тебя из дома. Велел запереть двери, напоить тебя снотворным... Мам, он категорически запретил пускать тебя к папе! Сказал, что ты все испортишь!
— К папе? Но почему?! — ее губы трясутся, обида на меня окончательно испаряется, уступая место паническому страху за мужа.
— Я не знаю! — я в отчаянии трясу ее руки, впиваясь ногтями в ее кожу. — Мам, что он там с ним делает?! Отец ведь так сдал, вся компания сейчас на Сереже... А если... если папе хуже, а Сережа специально от нас это скрывает, чтобы забрать все?! Зачем ему запирать тебя здесь?!
Я бью точно в цель. Ковыряю самую больную, самую уязвимую точку материнского и женского сердца.
Мама резко вдыхает, словно выброшенная на берег рыба.
Секунду назад она была сломленной, жалкой старухой, а сейчас в ее глазах вспыхивает дикий, сумасшедший огонь. Материнский инстинкт и любовь к мужу сметают все на своем пути.
— Не пустить... не пустить меня к моему мужу?! — шипит она, резко вырывая руки.
Она вскакивает с такой силой, что тяжелый дубовый стул со скрежетом отлетает назад и бьется о гарнитур. Мать хватается за край стола, тяжело дыша, но тут же выпрямляется. Спина становится неестественно прямой.
— Где мои ключи? — ее голос звенит от металлического напряжения.
— Мам, не надо, он меня не простит, если узнает, что я тебя выпустила... — для проформы скулю я, медленно поднимаясь с колен.
— Пусть только попробует! — рявкает она, уже не глядя на меня. — Это мы его не простим, если натворит ерунды.
Она вылетает в коридор, на ходу срывая с вешалки куртку. Я иду следом, прислоняюсь плечом к косяку и молча смотрю, как она дрожащими руками не может попасть в рукав, как суетливо дергает замок входной двери.
Внутри меня все поет от звенящего, чистого восторга.
Хлопает тяжелая металлическая дверь. Щелкает замок.
Воцаряется тишина.
Я остаюсь одна в пустом коридоре. Медленно слизываю с губы соленоватую слезу, которую так старательно выдавила из себя минуту назад, и моя губа дергается в торжествующей усмешке.
Шах и мат, Сережа. Встречай гостей.

----------

Глава 25

Глава 25
Марина
Я открываю глаза и не сразу понимаю, где нахожусь.
В комнате царит полумрак, сквозь неплотно задернутые шторы пробивается мягкий зимний свет. Пахнет свежим постельным бельем и едва уловимо хвоей.
Никакого запаха лекарств. Никакого резкого парфюма Сергея.
Осознание вчерашнего дня накатывает горячей волной.
Я сбежала.
Я оставила мать в одном доме с Сергеем.
От этой мысли страх бьется в горле испуганной птицей. Но удивительное дело — под этим липким страхом разливается густое, прочное чувство абсолютного покоя. Я больше не играю в русскую рулетку со своей жизнью. Я в безопасности.
Я тянусь за телефоном. Восемь утра.
На экране — несколько пропущенных от Сергея, которые я с наслаждением смахиваю в корзину.
Открываю чат с мамой. Пальцы немного трясутся, когда я набираю текст:
«Доброе утро, мама. У меня все хорошо. Я в безопасности, отдыхаю, отсыпаюсь. Пожалуйста, не волнуйся за меня. Я скоро все объясню. Целую крепко».
Отправляю. Сердце болезненно сжимается. Я знаю, что она места себе не находит, знаю, что Сергей сейчас сводит ее с ума своими манипуляциями, но так нужно. Ради нашего же спасения.
Я откидываюсь на подушки и прикидываю план на день.
Сегодня у меня нет диализа — драгоценный выходной для моего измученного тела. Настоящие лекарства лежат на тумбочке, я уже выпила утреннюю дозу.
Значит, сегодня мы с Мишей ждем вестей от его юристов и безопасника отца. Нужно понять, успел ли Сергей добраться до нотариуса.
Тихий скрип двери прерывает мои мысли. На пороге появляется Миша.
Он в простых джинсах и объемном сером свитере крупной вязки. В руках — две дымящиеся кружки. Его волосы чуть влажные после душа, а в глазах — столько искреннего, неподдельного тепла, что я невольно задерживаю дыхание.
Вся моя утренняя тревога, все стратегические планы мгновенно отступают на задний план. Мой фокус сужается до этого человека.
— Проснулась? — он улыбается так, что в уголках его глаз собираются добрые лучики морщинок. — Как спала?
— Как убитая, — честно признаюсь я, садясь в кровати и поправляя волосы. — Впервые за полгода.
Он ставит кружки на прикроватный столик. Пахнет ромашкой и медом.
— Твой зеленый чай, как ты любишь. А кофе я выпью сам, — он садится на край постели. Кровать слегка прогибается под его весом. — Знаешь, нас есть пара часов, пока мои ребята шерстят базы данных. Пойдем гулять. Здесь потрясающий сосновый лес. Тебе нужно проветрить голову и подышать чем-то, кроме больничных коридоров.
Я неуверенно смотрю на свои тонкие руки.
— Миш, я вряд ли смогу долго идти. Я слабая, как котенок.
— А нам и не нужно бежать марафон, — он мягко касается моей ладони. — Я буду рядом. Как только устанешь, повернем назад.
Через двадцать минут мы выходим из подъезда. Вместо моего тонкого пальто Миша предлагает мне свою куртку, непродуваемую, пахнущую морозной свежестью и его древесным парфюмом. Я тону в ней, но мне невероятно уютно.
Лес встречает нас звенящей тишиной. Вековые сосны упираются верхушками в бледно-голубое небо, их лапы тяжело провисают под шапками искрящегося снега. Воздух здесь такой чистый, густой и смолистый, что с непривычки слегка кружится голова.
Мы идем по расчищенной тропинке. Снег хрустит под ботинками. Я делаю глубокий вдох, и мороз обжигает легкие, но это живой, исцеляющий холод.
Мой шаг неуверенный, сапоги скользят на укатанном снегу.
Я оступаюсь, но Миша мгновенно бережно подхватывает меня под локоть. Он не отпускает мою руку, а просто переплетает свои пальцы с моими и прячет наши сцепленные руки в широкий карман своей куртки.
Внутри кармана жарко. Это тепло проникает через кожу прямо в кровь, согревая меня изнутри.
Мы идем медленно, плечо к плечу. Я смотрю на его четкий профиль, на то, как он щурится от зимнего солнца, и в груди расцветает щемящее нежное чувство.
Мне так хорошо с ним. Так просто и понятно.
Не нужно держать лицо, не нужно ждать подвоха, не нужно взвешивать каждое слово. Он просто идет рядом, защищая меня от ветра своим широким плечом, и мир вокруг, который еще вчера казался мне камерой смертников, вдруг становится огромным и прекрасным.
— О чем думаешь? — тихо спрашивает он, поворачивая ко мне голову.
— О том, какая я была дура пятнадцать лет назад, — вырывается у меня прежде, чем я успеваю прикусить язык.
Миша останавливается. Он достает наши руки из кармана, но не отпускает мои пальцы. Поворачивается ко мне всем корпусом, заглядывая прямо в глаза.
— Пятнадцать лет назад мы были детьми, Марин, — его голос звучит бархатно и глубоко, растворяясь в тишине леса. — Всему свое время. Если бы все сложилось иначе тогда, возможно, мы бы не ценили то, что происходит сейчас.
Он свободной рукой осторожно поправляет выбившуюся из-под моей шапки прядь волос, касаясь замерзшей щеки. От этого мимолетного, нежного жеста у меня перехватывает дыхание, а на глаза наворачиваются слезы — не от горя, а от переполняющей меня благодарности.
Я прижимаюсь щекой к его теплой ладони в толстой шерстяной перчатке и закрываю глаза. Впервые за эти страшные месяцы я не хочу думать о смерти, о предательстве, о мести. Я просто хочу стоять здесь, в заснеженном лесу, слушать стук его сердца и знать, что я больше не одна.

----------

Глава 26

Глава 26
Марина
Этот хрупкий, звенящий момент идеальной тишины разлетается вдребезги от резкой трели телефона.
Звук вспарывает морозный воздух, бьет по натянутым нервам, и я невольно вздрагиваю, открывая глаза. Волшебство мгновенно исчезает, смытое холодной реальностью.
Миша тяжело выдыхает, облачко пара срывается с его губ. Он неохотно убирает руку от моего лица и лезет во внутренний карман куртки.
— Да, Слав, — коротко бросает он в трубку.
Имя безопасника отца режет слух. Я замираю, вглядываясь в лицо Миши.
Вся нежность, которая только что плескалась в его глазах, на секунду застывает, а затем сменяется жестким, почти хищным фокусом. Челюсть напрягается, на скулах проступают желваки.
— Понял. Никаких резких движений. Я сейчас буду, — он сбрасывает вызов и прячет телефон.
Мое сердце, только что бившееся ровно и спокойно, срывается в тревожный галоп. Липкий страх, от которого я, казалось, избавилась навсегда в этом лесу, снова скребется где-то под ребрами.
— Что случилось? Сергей? — мой голос предательски дрожит.
Миша снова берет мою руку, но теперь его хватка другая — твердая, бескомпромиссная.
— Возвращаемся в дом, Марин. Холодает, — мягко, но тоном, не терпящим возражений, произносит он.
Мы разворачиваемся. Дорога назад кажется быстрее и напряженнее.
Я едва поспеваю за его широким шагом, сапоги снова скользят по укатанному снегу, но Миша держит меня, не давая скатиться ни в сугроб, ни в панику.
Зимний лес больше не кажется сказочным — теперь это просто декорация, за которой нас ждет реальный мир с его угрозами.
Как только за нами захлопывается тяжелая входная дверь, отрезая нас от холода, Миша помогает мне выпутаться из своей огромной куртки.
В прихожей тепло, пахнет нагретым деревом и спокойствием. Он вешает куртку на крючок, затем поворачивается ко мне и берет мое лицо в ладони. Его пальцы все еще хранят морозную свежесть.
— Послушай меня внимательно, — он смотрит мне прямо в глаза, глубоко и пронзительно. — Слава кое-что раскопал по базам. Сергей действительно засуетился, как мы и предполагали. Мне нужно связаться с юристами, чтобы продумать следующий шаг и перекрыть ему кислород.
Я хочу что-то сказать, спросить про маму, про нотариуса, но слова застревают в горле от подкатившего волнения.
— Я со всем разберусь, — твердо чеканит Миша. В этих словах столько гранитной уверенности, что мой страх послушно отступает, сворачиваясь в клубок. — Тебе нельзя сейчас нервничать. Твоя единственная задача — отдыхать и восстанавливаться. Пообещай мне, что не будешь накручивать себя, пока меня не будет.
Я смотрю на его решительное лицо, на упрямую складку меж бровей. Он не просто обещает. Он действительно готов закрыть меня собой от всего мира.
— Обещаю, — шепчу я, чувствуя, как комок в горле окончательно рассасывается.
Он коротко, успокаивающе целует меня в макушку и быстро уходит из дома, плотно закрывая за собой дверь.
Я остаюсь одна в тихой гостиной. Но это одиночество меня не пугает. Я беру телефон, открываю наш чат с моим сообщением и смотрю на на его фотографию.
И каждой клеточкой своего измученного тела знаю: я ему верю. Он нас вытащит.

----------

Глава 27

Глава 27
Сергей
Я смотрю на циферблат часов.
Секундная стрелка отсекает время мелкими, резкими рывками.
Десять минут до приезда нотариуса.
Всего десять минут, до подписи на генеральной доверенности, когда империя тестя официально перейдет под мой полный контроль.
Я почти физически ощущаю вкус этой власти.
Визг шин за окном вспарывает тишину загородного дома. Затем хлопает тяжелая автомобильная дверь.
Я хмурюсь и подхожу к окну. Какого черта? Нотариус приехал раньше?
Но по дорожке к крыльцу, путаясь в полах распахнутой куртки, бежит теща. Лицо ее бледное, искаженное паникой, волосы растрепаны.
Внутри меня все обрывается, а затем взрывается ослепительной, удушающей яростью. Кровь приливает в голову.
Убью. Клянусь, я придушу эту дрянь Лилю собственными руками!
До чего же она никчемная, жалкая дрянь!
Одно простейшее поручение — напоить мать успокоительным и запереть дверь! И даже с этим эта безмозглая идиотка не справилась!
Тварь. Она мне за это ответит.
Она умолять будет, чтобы я простил ее!
Входная дверь распахивается с таким грохотом, что вздрагивают стены.
— Где он?! — кричит теща с порога.
Ее голос срывается на ультразвук.
— Где мой муж, Сережа?!
Я делаю глубокий вдох, натягивая на лицо маску спокойной снисходительности, и выхожу ей навстречу в холл.
— Анна Петровна, что за истерика? — мой голос звучит холодно и ровно. — Виктор Викторович у себя в кабинете. У него тяжелейший приступ мигрени, он просил его не беспокоить. Лиля должна была вам сказать…
Но она меня даже не слушает. В ее глазах сияет совершенно безумный блеск.
Она отшвыривает меня в сторону с силой, которой я никак не ожидал от стареющей женщины, и бросается к массивным дубовым дверям кабинета.
— Витя! — вопит она, наваливаясь на дверь всем телом. Дергает бронзовую ручку. Раз, другой.
Заперто.
— Открой немедленно! — она оборачивается ко мне, тяжело дыша. Ее трясет. — Открой эту чертову дверь, Сергей!
— Я же сказал, ему нужен покой, ключи у меня, и я не позволю вам… — начинаю я, делая шаг к ней, чтобы оттащить от кабинета.
И тут по ту сторону двери раздается грохот. Как будто кто-то в ярости ударил кулаком по дереву.
— Аня?! — доносится из-за дубовых панелей глухой, сорванный голос тестя. — Аня, это ты?!
Мать замирает. А потом начинает колотить по двери обоими кулаками.
— Витя! Я здесь! Что происходит?!
— Эта мразь заперла меня! — ревет тесть с той стороны, и в его голосе звучит бессильное бешенство человека, который только что понял, что оказался в ловушке.
Слышен лязг дверного замка — он тоже пытается открыть его изнутри.
— Открывай, мерзавец! Иначе я тебя уничтожу!
Мой идеальный план летит в пропасть. Все рушится из-за одной трусливой, бесполезной дряни, которая не смогла удержать мать дома!
Я бросаюсь к теще, чтобы оттащить ее от дверей, заткнуть, убрать с дороги. Но она проворно отскакивает назад, выхватывая из кармана плаща телефон. Ее пальцы лихорадочно бьют по экрану попадая в три известные цифры.
— Что вы делаете? — шиплю я, надвигаясь на нее. — Положите телефон! Вы не понимаете, что творите! Компания на грани…
— Алло! Полиция?! — орет она в трубку, отступая к входной двери.
Слезы текут по ее лицу.
— Срочно приезжайте! Моего мужа держат в заложниках в собственном доме! Зять запер его и…
Я делаю рывок, чтобы выбить аппарат из ее рук.
И в эту самую секунду раздается мелодичный перезвон дверного звонка.
Я замираю. Теща замолкает, прижимая телефон к груди. За дверью кабинета тяжело дышит тесть.
Входная дверь приоткрывается, и на пороге появляется лысеющий мужчина в строгом сером костюме, с кожаным портфелем в руках. Он близоруко щурится, переводя взгляд с разъяренной тещи на меня, затем снова на тещу.
— Добрый день, — растерянно произносит нотариус, поправляя очки. — Сергей Александрович? Я прибыл для подписания доверенности… Надеюсь, я не некстати?
Я стою посреди холла, чувствуя, как холодный пот катится по позвоночнику. Моя челюсть сжата так, что болят зубы. Это конец.

----------

Глава 28

Глава 28
Лиля
Тишина, опустившаяся на дом после ухода матери, звенит в ушах.
Это не просто тишина — это вакуум, в котором наконец-то можно дышать полной грудью.
Я медленно иду по коридору, касаясь пальцами обоев. Это дом Марины.
Идеальный, вылизанный, тоштворно-прекрасный дом моей старшей сестры.
Я захожу в просторную гостиную.
На каминной полке стоит их совместная с Сережей фотография в тяжелой серебряной рамке. Они счастливо улыбаются: успешный бизнесмен и его безупречная жена. Идеальная пара.
Внутри меня поднимается темная, горячая волна протеста. Она зарождается где-то сбоку от живота, там, где тянется уродливый шрам от операции. Там, где пульсирует ее почка, которую я ненавижу так же сильно, как саму Марину.
Я подхожу к камину, беру рамку. Серебро холодит пальцы.
— Идеальная, значит? — шепчу я, глядя в счастливые глаза сестры.
С резким, гортанным криком я швыряю рамку в стену.
Стекло разлетается фонтаном сверкающих брызг. Лицо Марины перечеркивает уродливая рваная трещина, фотография падает на дорогой паркет.
Этого мало. Боже, как же этого мало!
Я хватаю с камина тяжелые бронзовые подсвечники и с размахом бью ими по экрану огромного плазменного телевизора.
Экран жалобно хрустит, покрываясь паутиной мертвых черных пикселей.
Подсвечники летят на пол, оставляя глубокие вмятины в дереве.
Я задыхаюсь. Воздух со свистом вырывается из легких, но я не могу остановиться. Меня трясет от первобытного, пьянящего восторга.
Влетаю в кухню. Гарнитур из темного дуба, итальянский фарфор за стеклянными дверцами — гордость хозяйки дома.
Распахиваю дверцы и начинаю швырять все это великолепие на кафель.
Тарелки, чашки, блюдца взрываются под ногами белой шрапнелью.
Сметаю все со столешниц, скидываю на пол банку с кофе, бутылки с дорогим оливковым маслом.
Темная лужа растекается по белому кафелю, смешиваясь с осколками, а я топчусь по этому месиву, и из моего горла рвется хриплый, безумный смех.
— Получай! Получай свою идеальную жизнь, дрянь! — визжу я, пиная ножкой перевернутый стул так, что тот с треском врезается в холодильник.
Но эпицентр ее жизни не здесь. Я бегу наверх, в ее комнату.
Распахиваю двери гардеробной.
Запах ее духов — легкий, цветочный, невыносимо правильный — бьет в нос.
И я срываюсь с цепи.
С остервенением сдергиваю с вешалок шелковые платья, кашемировые свитера, дизайнерские блузки. Я швыряю их на пол, топчу ногами, рву тонкие ткани голыми руками, ломая ногти.
Бросаюсь к ее туалетному столику. Хватаю флаконы с тяжелым люксовым парфюмом и бью их об огромное зеркало.
Комнату мгновенно заполняет удушливое, приторное облако смешанных ароматов.
По стеклу ползут кривые трещины, искажая мое отражение. Оттуда на меня смотрит растрепанная, задыхающаяся фурия с горящими глазами и перекошенным ртом.
Взгляд падает на открытый тюбик ее любимой алой помады.
Я хватаю его и, упав на колени прямо на ворох ее сброшенной одежды, начинаю лихорадочно, с силой мазать жирным красным цветом ее белоснежное свадебное платье, которое она хранила в чехле.
Красные полосы легко ложатся на кружево, и напоминают кровавые раны.
Истерично всхлипываю, слезы градом катятся по щекам, смешиваясь с потом.
Я уничтожаю ее. Стираю ее присутствие в этом доме, выкорчевываю ее память, ее запах, ее вещи.
Падаю спиной на растерзанные платья и смотрю в потолок, тяжело и хрипло дыша.
Грудь ходит ходуном. Руки в порезах от битого стекла мелко дрожат, а внутри воцаряется звенящая, абсолютная пустота.

----------

Глава 29

Глава 29
Сергей
Мой мир рушится прямо здесь, под аккомпанемент испуганного сопения нотариуса и истерических воплей тещи.
Я стою посреди холла, сжимая кулаки, и чувствую, как липкий, холодный ужас подползает к горлу.
— Вы совершаете ошибку, Анна Петровна! — мой голос дает петуха. — Отмените вызов!
Но поздно. Снаружи, за окном, вспыхивают синие всполохи. Слишком быстро. Они были где-то рядом?
Дверь, которую нотариус так и не закрыл, распахивается настежь. Но вместо полиции на пороге возникают двое.
Один — крепкий, квадратный, с лицом цепного пса, явно наемник или «решала». А вот второй...
Я узнаю его мгновенно.
Миша.
Мишка-неудачник, который в школе таскал за Мариной портфель и смотрел на нее как на божество.
Я не видел его лет пятнадцать, но этот взгляд — собственнический, спокойный и одновременно жалящий — я не спутаю ни с чем.
Он стоит в дверях, одетый в дорогое пальто, и в его осанке нет и тени того затюканного мальчишки.
И тут я понимаю, что это к нему сбежала моя женушка!
Получается, что из-за этого ничтожества мой план идет прахом!
Соперник.
— Ты? — выплевываю я, чувствуя, как на губах выступает пена. — Ты что здесь забыл, падаль? Где Марина?!
Миша делает шаг вперед, игнорируя наставленный на него палец нотариуса.
Его помощник молча оттесняет Анну Петровну от двери кабинета, словно та — пустое место.
— Здравствуй, Сережа, — голос Миши тихий, бархатный, и от этого яростного спокойствия мне хочется вцепиться ему в глотку. — Марина в безопасности. Там, где сама захотела остаться.
— Она моя жена! — ору я, теряя остатки контроля. — Моя! Слышишь?!
— Поздно ты об этом вспомнил, Сергей, — Миша поворачивается к нотариусу, который уже пятится к выходу. — Надеюсь, вы еще ничего не подписали?
Нотариус мотает головой и продолжает пятиться.
— К слову о жене… Марина Викторовна подала на развод, — сообщает мне этот щенок.
И мир окончательно взрывается красным. Развод? Эта дрянь, калека решила меня уничтожить руками своего школьного воздыхателя?
Я вижу красную пелену. Вижу его холеную, правильную физиономию.
Это все из-за него. Если бы не он, я бы дожал тестя, я бы заставил его подписать бумаги.
Слепая ярость заливает голову. Не соображаю, что делаю.
Моя рука выпускает кастет, который я все время сжимал в ладони, и хватает с тумбы тяжелую мраморную статуэтку — какой-то античный бюст, который Марина так любила.
Гортанный рык вырывается из груди.
— Я убью тебя! Слышишь?! Сдохнешь здесь! — я бросаюсь на него, замахиваясь статуэткой.
Я хочу почувствовать, как хрустнет его череп. Хочу стереть эту спокойную улыбку с его лица. Весь мой гнев на Лилю, на тещу, на ускользающую власть — все это концентрируется в одном ударе.
— Сергей Александрович, не надо! — кричит нотариус.
Теща визжит. Тесть с той стороны двери выбивает замок с оглушительным треском.
Миша даже не вздрагивает. Он просто чуть сдвигается в сторону, а его цепной пес молниеносно перехватывает мою руку.
Боль в запястье такая острая, что я роняю мрамор. Статуэтка с грохотом раскалывает плитку у моих ног.
— Тише, — холодно говорит Миша, глядя на меня сверху вниз, пока его помощник заламывает мне руку за спину, впечатывая лицом в холодную стену. — Полиция уже во дворе. У тебя будет много времени, чтобы подумать о своем поведении.
Я бьюсь в захвате, и бессильно хриплю.
— Марина вернется ко мне! — сиплю я. — Слышишь, подонок? Я ее из-под земли достану!
— Не достанешь, — Миша подходит вплотную и шепчет мне на ухо так, чтобы не слышала полиция. — Ты проиграл, Сережа. Все твои махинации всплыли на поверхность.
В этот момент в холл врываются люди в форме.

----------

Глава 30

Глава 30
Сергей
Люди в форме вламываются в холл, заполняя пространство топотом тяжелых ботинок и треском раций. Синие проблесковые маячки режут полумрак через распахнутую входную дверь.
— Всем оставаться на местах! — рявкает старший наряда, оценивая хаос.
Цепной пес Миши тут же разжимает пальцы, отпуская меня, и отступает на шаг, поднимая руки в примирительном жесте.
Я дергаюсь, хватаю ртом воздух, и поправляю сбившийся воротник.
— Товарищи офицеры! — истошно визжит Анна Петровна, бросаясь к полицейским. Слезы размазали тушь по ее впалым щекам. — Слава богу! Этот негодяй, мой зять, он запер моего мужа! Он пытался силой отобрать компанию!
— Какая чушь! — я пытаюсь сделать голос властным, но он предательски хрипит. — Это внутрисемейный конфликт, моя теща не в себе…
Но в этот момент массивная дубовая дверь кабинета с оглушительным треском поддается. Замок вырван «с мясом». На пороге появляется Виктор Викторович. В руках у него ломик.
Тесть тяжело опирается на косяк. Он бледен как полотно, тяжело дышит, держась рукой за грудь, но его глаза мечут молнии.
— Замолчи, мразь! — хрипит он, глядя на меня с такой неприкрытой ненавистью, что я невольно пячусь. — Офицер, я владелец компании. Этот человек насильно удерживал меня, лишил связи и требовал переписать на него все активы. Я пишу заявление.
Нотариус, вжавшийся в угол, мелко и часто кивает.
Мой идеальный мир, моя империя, которую я строил годами, терпя эту унылую семейку, осыпается прахом прямо у меня на глазах.
— Руки за спину, — чеканит полицейский, шагая ко мне.
— Вы не имеете права! Я требую адвоката! Уберите от меня руки! — я срываюсь на истеричный крик, пытаясь оттолкнуть его, но двое патрульных мгновенно заламывают мне руки.
Резкая боль прошивает плечевые суставы. Меня с силой впечатывают лицом в стену — прямо в те самые обои, которые я терпеть не могу.
Щелк. Щелк. Холодный металл наручников намертво стягивает запястья.
Меня грубо разворачивают и толкают к выходу. Я спотыкаюсь о собственные ноги.
И тут, у самых дверей, я обнаруживаю Мишу.
Он стоит, засунув руки в карманы дорогого пальто, и смотрит на меня. В его взгляде нет торжества. Только холодное, брезгливое презрение, как к раздавленному таракану.
Меня накрывает волна испепеляющей ярости. Терять больше нечего.
— Чему ты радуешься, гнида?! — ору я, брызгая слюной.
Охранник дергает меня за скованные руки, но я упираюсь ногами в пол, вытягивая шею в сторону Миши.
— Думаешь, ты победил?! Думаешь, спас свою Марину?! Да она мне даром не нужна!
Миша напрягается. Его челюсть каменеет.
— Заткнись и иди, — цедит один из полицейских, толкая меня в спину.
— Нет, пусть слушает! — надрываюсь я, смеясь диким, лающим смехом. — Ты думаешь, она тебе достанется, рыцарь хренов?! Да она все равно скоро сдохнет! Слышишь меня?! Сдохнет! У нее почки отказывают, она гниет заживо изнутри! Ты получишь только холодный труп!
Лицо Миши мгновенно заливает багровой краской. Его показное спокойствие слетает в секунду. Глаза вспыхивают первобытной, бешеной яростью.
Он делает резкий выпад в мою сторону, его руки сжимаются в кулаки с такой силой, что белеют костяшки. Вздувшиеся вены на его шее пульсируют. Он готов убить меня голыми руками прямо здесь, при полиции.
— Миша, нет! — его помощник бросается наперерез, хватая его за плечи и с силой отталкивая назад. — Не марай руки, он того не стоит! Пусть гниет в тюрьме!
Миша тяжело, со свистом втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, прожигая меня взглядом, полным смертельной ненависти.
— Пошел вон, — хрипло бросает он.
Меня выволакивают на крыльцо. В лицо бьет ледяной ветер. Двор озарен вспышками мигалок. Соседи уже прилипли к окнам своих особняков.
Позор.
Абсолютный, тотальный крах.
И в этот момент у ворот тормозит такси.
Дверца хлопает. Я поднимаю голову, щурясь от слепящего света фар.
По вымощенной камнем дорожке идет Лиля. На нее накинуто чужое, слишком большое для нее пальто, волосы растрепаны, но она не выглядит жалкой.
Конвой на секунду останавливается у патрульной машины, открывая дверцу «обезьянника», и в этот момент мы с ней встречаемся взглядами.
Она останавливается в нескольких метрах от меня. Ее грудь тяжело вздымается. На щеке виднеется грязное пятно, рукав пальто испачкан в чем-то красном — помада? кровь? — но ее глаза... В них нет ни страха, ни привычного подобострастия.
Она смотрит на мои скованные за спиной руки. На то, как полицейский грубо давит мне на затылок, заставляя согнуться перед грязным салоном уазика.
И уголок ее губ медленно, неумолимо ползет вверх в издевательской ухмылке.
Это она!
Она все знала и сдала меня с потрохами. Мелкая, никчемная крыса переиграла нас всех.
Я впиваюсь в нее полным ненависти взглядом, пытаясь вложить в него всю свою злобу, все свое обещание уничтожить ее, если я когда-нибудь выберусь из передряги, в которую угодил.
Но Лиля даже не моргает. Она просто смотрит, как за мной с лязгом захлопывается железная дверь, отрезая меня от моей жизни навсегда.

----------

Глава 31

Глава 31
Марина
Я меряю шагами гостиную, вздрагивая от каждого шороха за окном.
Пальцы до побеления сжимают телефон. В боку пульсирует тупая, тягучая боль — напоминание о моем теле, которое медленно сдает позиции.
Но сейчас мне плевать на здоровье. Все, о чем я могу думать: только бы у Миши все получилось. Только бы Сережа не причинил вреда папе.
Экран телефона внезапно вспыхивает, разрезая полумрак.
Я задыхаюсь, судорожно смахивая уведомление и читаю сообщение от Миши.
«Все хорошо. Разобрались. Сергей в полиции, его увезли. Твои родители в порядке, я с ними. Жди, скоро буду».
Колени мгновенно слабеют. Я оседаю на край дивана, закрываю лицо руками и впервые за эти бесконечные, адские недели плачу.
Это не слезы боли, а слезы чистого, звенящего облегчения. Кошмар закончился.
Спустя полчаса в замке поворачивается ключ.
Я вскакиваю, когда дверь распахивается, впуская в прихожую холодный воздух и Мишу. На его скуле краснеет ссадина, волосы растрепаны, но в глазах — непоколебимая уверенность.
— Миша! — я бросаюсь к нему, не разбирая дороги.
Он подхватывает меня, крепко прижимая к себе. От его пальто пахнет морозом и бензином. Я утыкаюсь носом в его плечо, впитывая это тепло.
— Все, Марин, все, — его голос звучит хрипло, он гладит меня по спине дрожащей рукой. — Он тебя больше не тронет. Он в наручниках, Виктор Викторович напишет заявление. У него там целый букет статей нарисовался.
— Мама? Папа? — я отстраняюсь, заглядывая ему в глаза. Сердце бьется о ребра как сумасшедшее. — Как они? Папе же было плохо! Миша, мне нужно к ним. Немедленно. Пожалуйста.
Он секунду изучает мое бледное лицо, тяжело вздыхает, но кивает:
— Хорошо. Одевайся. Машина внизу.
Дорога до родительского дома пролетает как в тумане. Когда мы въезжаем в знакомые кованые ворота, во дворе еще мигают синие огни оставшейся полицейской машины.
Я выскакиваю из салона, не дожидаясь, пока Миша заглушит двигатель, и бегу по ступенькам крыльца. Двери в дом распахнуты.
В разгромленном холле, среди перевернутой мебели и каких-то осколков, на диване сидит папа. Он держится рукой за грудь, лицо его серое и помятое.
Рядом хлопочет мама, бледная как привидение.
— Папа! Мамочка! — кричу я, бросаясь к ним.
— Мариночка! Девочка моя! — мама вскакивает, с рыданиями падая передо мной на колени.
Она хватает мои руки, покрывая их поцелуями и горячими слезами.
— Господи, живая! Прости меня, доченька! Прости свою дуру-мать! Я была так слепа, я так верила этому ироду! Он нами как куклами крутил, а я сама ему помогала на тебя давить!
— Мам, встань, ну что ты, все позади, — я плачу вместе с ней, пытаясь поднять ее с пола. Папа тяжело поднимается с дивана и обнимает нас обеих.
Сзади раздаются негромкие шаги. В холл входит Миша.
Мама мгновенно замолкает. Она резко выпрямляется, задвигая меня себе за спину, словно волчица, защищающая щенка. Ее заплаканные глаза сужаются, буравя Мишу полным подозрения и недоверия взглядом.
— А ты… — ее голос срывается, но звучит жестко. — Спасибо, конечно, что помог. Но не думай, что мы теперь перед тобой в неоплатном долгу. Один раз я уже опростоволосилась, отдала дочь чужому человеку, поверила в сказки. Больше меня не обманешь!
Миша лишь спокойно кивает, не принимая ее слова на свой счет:
— Я понимаю вас, Анна Петровна. И ничего от вас не требую.
— Аня, уймись, — вдруг подает голос отец, мягко отодвигая маму в сторону.
Папа расправляет плечи. В нем снова просыпается тот самый железный бизнесмен, каким он был до болезни.
Папа подходит к Мише и, глядя ему прямо в глаза, крепко, по-мужски жмет ему руку.
— Спасибо тебе, Михаил. Если бы не ты, этот стервятник пустил бы нас по миру, а Марину свел в могилу. Я ведь всегда знал, что ты толковый парень, еще когда мы с твоей фирмой тот старый логистический центр строили. Хорошо с тобой работалось. Надежно.
Папа вдруг хмурится, на его лице проступает искреннее недоумение:
— Только вот одного понять не могу. Зачем ты от всех наших совместных проектов в последние годы отказывался? Я ведь такие выгодные условия предлагал!
Миша замирает. Его брови ползут вверх.
— Отказывался? Виктор Викторович, мне никто ничего не предлагал.
Повисает тяжелая, звенящая пауза.
— Как не предлагал? — изумляется папа, и его лицо начинает стремительно наливаться кровью. — Я же каждый раз, на каждый крупный объект давал Сергею прямой приказ: звать твою фирму на субподряд! Каждый чертов раз! А он мне отчеты приносил, что ты якобы цены гнешь или занят!
Отец хватается за голову, до него наконец доходит весь масштаб предательства.
— Ах он мерзавец! — ревет папа так, что мама вздрагивает. — Значит, он мои приказы саботировал! Своих людей звал, левые фирмы-однодневки ставил и деньги из компании отмывал, пока я по больницам мотался!
Я смотрю на мужчин, чувствуя, как пазл окончательно складывается в единую, омерзительную картину.
Сергей не просто мучил меня, он годами методично грабил нашу семью.

----------

Глава 32

Глава 32
Лиля
Я стою в тени коридора и смотрю на этот тошнотворный спектакль.
Мамаша валяется в ногах у нашей святоши, папаша корчит из себя прозревшего патриарха, а Марина жмется к своему новому рыцарю.
От этой приторной, фальшивой идиллии меня физически мутит.
Какие же они все жалкие. Идиоты, которые пляшут вокруг одной больной дочери и в упор не замечают меня.
— Как же вы мне все осточертели, — рычу я себе под нос, выходя из тени на свет изуродованного холла.
Они оборачиваются. Мама вздрагивает, отец хмурится. А я смотрю на них с нескрываемым, брезгливым презрением.
И Сережа... Боже, каким же он оказался жалким слабаком.
Я думала, он хищник, думала, он разорвет эту семейку на части, а он позволил запереть себя в клетку, как побитый пес.
Не оправдал моих ожиданий. Никто из них не оправдал.
Я окончательно разочаровалась в людях. Насколько же все они предсказуемые, картонные куклы.
— Я ухожу, — бросаю я ледяным тоном, брезгливо переступая через осколки битого фарфора. — Можете дальше играть в счастливую семью. Я больше не хочу видеть никого из вас. Отныне я живу сама по себе.
Отец делает шаг вперед, его лицо еще сильнее багровеет от возмущения:
— Куда ты пойдешь?! На что ты будешь жить, Лиля? Где ты будешь работать со своим здоровьем и характером?!
— Сама разберусь! — огрызаюсь я, сжимая кулаки. — Без ваших подачек обойдусь!
Разворачиваюсь на каблуках и ухожу, громко хлопнув дверью так, что с косяка сыплется штукатурка.
Проходит несколько дней. Моя новая свободная жизнь пахнет сыростью съемной квартиры и дешевым кофе.
Но и это не так уж плохо. И я боюсь одного: что недолго мне осталось жить вольной жизнью.
Когда звонит телефон и сухой, казенный голос вызывает меня на допрос к следователю, внутри на секунду все обрывается. Но я быстро беру себя в руки.
Я ни в чем не виновата. Я буду все отрицать. С этими мыслями я иду на допрос.
Кабинет следователя угнетает серостью. Майор напротив меня — тучный, усталый мужик с цепким взглядом — перебирает какие-то бумажки.
— Лилия Викторовна, — начинает он монотонно. — У нас к вам вопросы касательно медикаментов вашей сестры. Жизненно важных препаратов, которые она принимала после отказа почки.
Хлопаю ресницами, натягивая на лицо маску невинной, растерянной овцы.
— Я не понимаю, о чем вы. Марина сама следила за своими таблетками. Я к ним вообще не прикасалась.
Следователь тяжело вздыхает, откладывает ручку и смотрит на меня в упор:
— Оставьте этот спектакль. У нас есть результаты экспертизы из лаборатории. В баночке из-под лекарств вашей сестры, которую изъяли из ее вещей... карбонат кальция. То есть, обычный прессованный мел в оболочке. Кто-то целенаправленно подменил таблетки, чтобы вызвать ухудшение состояния. Кто-то хотел ее убить.
Кровь отливает от лица, но я судорожно цепляюсь за свою легенду.
— Так может, она сама это сделала! — восклицаю я, подаваясь вперед. — Вы же не знаете Марину! Она истеричка, она вечно требовала внимания! Наверняка сама выкинула таблетки и насыпала мел, чтобы подставить Сережу!
Майор морщится, его лицо темнеет от недовольства. Он бьет ладонью по столу, припирая меня к стенке.
— Вы меня за идиота держите?!
Мои ладони становятся влажными.
— Тогда, может, это Сережа! — говорю я, чувствуя, как срывается голос. — Это его рук дело! Он ненавидел ее, он хотел отобрать компанию отца! Ему была выгодна ее смерть!
Следователь откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди. В его глазах я вижу абсолютную, пугающую ясность.
— Мы проверили эту версию. Сергей вчера прошел проверку на полиграфе. И детектор лжи однозначно подтвердил: к подмене лекарств он непричастен. Он даже не знал об этом. Зато он очень много рассказал о том, что вы имели свободный доступ к комнате сестры.
Тишина в кабинете становится оглушительной.
Полиграф. Сергей, этот трус, прошел полиграф.
Моя идеальная броня трещит по швам. Внутри закипает темная, ядовитая лава, которую я сдерживала столько лет.
Меня трясет. Я больше не могу и не хочу играть в эти игры.
— Да! — взрываюсь я, вскакивая со стула.
Мой голос срывается на истеричный, утробный визг.
— Да, это я сделала! Я! И я жалею только о том, что Марина не успела сдохнуть!
Следователь даже не вздрагивает, только пододвигает к себе чистый протокол. А меня уже не остановить.
— Вы хоть знаете, каково это?! — ору я, размахивая руками, задыхаясь от слез собственной ярости. — Жить и каждый день видеть этот ходячий упрек?!
Перевожу дыхание и имитируя голос мамы продолжаю кричать:
— Мариночка отдала тебе почку! Мариночка спасла тебе жизнь!
Снова замираю, и отдышавшись,уже с меньшим надрывом выдыхаю:
— Да, это я подтолкнула Марину к тому чтобы она предложила стать мне донором. И я же ненавидела эту ее жертву! Я хотела, чтобы она поскорее умерла, чтобы пытка благодарностью закончилась! Чтобы я могла просто жить, не будучи вечной должницей!
Я оседаю на стул, тяжело дыша. Грудь ходит ходуном. Все сказано.
Майор молча что-то быстро пишет, затем разворачивает лист ко мне и протягивает ручку.
— Читайте показания. Расписывайтесь на каждой странице внизу.
Мои руки трясутся так, что я едва могу вывести свою подпись. Буквы прыгают перед глазами. Я расписываюсь в собственном приговоре.
Следователь забирает бумаги, ставит печать на другом бланке.
— Пока что вы пойдете домой. Вот подписка о невыезде. Если нарушите — сразу отправитесь в СИЗО.
Я тупо смотрю на серый бланк. Горло стягивает сухим спазмом.
— Что... что мне за это будет? — хриплю я, внезапно осознавая весь ужас происходящего.
Следователь смотрит на меня тяжело, без капли сочувствия.
— Ничего хорошего. Часть третья статьи тридцатой и часть первая статьи сто пятой Уголовного кодекса Российской Федерации. Покушение на убийство. Либо статья сто одиннадцатая — умышленное причинение тяжкого вреда здоровью. Учитывая умысел и беспомощное состояние жертвы... готовьтесь к реальному, и очень немалому сроку. Свободны.
Я выхожу из кабинета на ватных ногах. Воздух в коридоре кажется вязким, и мне нечем дышать.

----------

Глава 33

Глава 33
Марина
Я провожу кончиками пальцев по тонкой, едва заметной золотистой линии на дубовой столешнице. Прошел ровно месяц с того дня, как весь мой прежний мир рухнул.
Я делаю глубокий вдох и прислушиваюсь к себе.
Тянущая, изматывающая боль в боку, которая была моим верным спутником последние месяцы, почти исчезла.
Настоящие, не поддельные лекарства делают свое дело — они ощутимо помогают, возвращая мне силы.
Я чувствую себя живой.
Оглядываюсь по сторонам.
Ремонт в доме, который по бумагам все еще принадлежит нам с Сергеем, только что завершился.
Миша совершил настоящее чудо: он нашел потрясающих мастеров-реставраторов и подобрал уникальные материалы, чтобы бережно заретушировать то, что в слепой ярости разбила и растерзала моя сестра.
Когда встал вопрос о восстановлении, я наотрез отказалась делать капитальный ремонт и менять все подчистую.
Я помню, как стояла посреди разгромленной гостиной и говорила Мише:
«Этот дом — как живой организм. Прямо как я. На моем теле есть уродливый шрам, рана от того, что я отдала часть себя. Пусть и у дома останутся его шрамы. Их не нужно стирать, их нужно просто вылечить».
И Миша понял меня с полуслова. И сделал все так, как я хочу.
Тихие шаги за спиной заставляют меня обернуться.
Миша заходит в гостиную.
В лучах закатного солнца, льющегося через окна, его лицо кажется особенно мягким.
Он останавливается напротив, окидывая взглядом обновленную комнату, а затем переводит глаза на меня. В его взгляде столько тепла и абсолютного, безусловного принятия, что у меня перехватывает дыхание.
Он подходит ближе и осторожно берет мои руки в свои. Его ладони горячие и надежные.
— Вот и все, — говорит он тихим, бархатным голосом. — Дом снова в порядке. Как тебе?
— Идеально, — шепчу я, не отрывая от него глаз. — Спасибо тебе. За все, что ты сделал.
Миша делает еще один шаг, сокращая расстояние между нами до минимума. Он мягко обнимает меня за талию, притягивая к себе, и я доверчиво укладываю голову ему на грудь, слушая ровный, спокойный стук его сердца.
Он зарывается лицом в мои волосы, тяжело и прерывисто вздыхая.
— Марина... — его голос дрожит от сдерживаемых эмоций. Он чуть отстраняется, чтобы заглянуть мне прямо в глаза. — Я люблю тебя. Я ждал этого момента долгих пятнадцать лет. Пятнадцать лет я просто хотел стоять вот так, обнимать тебя и знать, что ты моя.
Мои глаза наполняются слезами, но на этот раз они не обжигают горечью. Это слезы чистого, звенящего счастья. Я поднимаю руку и нежно касаюсь его щеки, поглаживая большим пальцем линию скулы.
— Я так счастлива сейчас, Миша, — произношу я, и мой голос срывается от нежности. — Счастлива, как никогда в жизни. Но, мне так грустно от того, что тебе пришлось ждать. Что мы потеряли столько времени, пока я жила в иллюзиях.
Миша перехватывает мою ладонь и прижимается к ней губами, оставляя долгий, согревающий поцелуй. На его губах расцветает мягкая, успокаивающая улыбка.
— Глупая моя, — шепчет он, глядя на меня с бесконечной преданностью. — Время не имеет значения. Я готов был ждать сколько угодно. И готов ждать еще столько, сколько потребуется, пока заживут все твои раны. Главное, что теперь мы вместе.
Я закрываю глаза и снова прижимаюсь к нему, растворяясь в его тепле. Дом вокруг нас молчит, но в этой тишине больше нет страха. В ней есть только любовь.

----------

Глава 34

Глава 34
Марина
Год спустя
Писк кардиомонитора отмеряет новое время. Мое новое время.
Я лежу на белоснежной кровати в палате интенсивной терапии центра трансплантологии.
Тело тяжелое, ноет от свежих хирургических швов, к рукам тянутся прозрачные трубки капельниц, но внутри… внутри меня больше нет той всепоглощающей, разъедающей пустоты угасания.
Там, под повязками, бьется жизнь.
Чужая почка — бесценный дар от неизвестного человека, который ушел, но оставил мне шанс дышать, любить и просто быть.
Я смотрю на бледную кожу своих рук и чувствую невероятную благодарность к этому незнакомцу.
Дверь тихо скрипит, и в палату заглядывает Миша. На нем нелепый одноразовый халат, бахилы и медицинская маска, стянутая на подбородок. В его глазах столько нежности и тревоги, что у меня перехватывает дыхание.
— Привет, — выдыхает он, подходя к кровати на цыпочках, словно боясь меня спугнуть.
— Привет, — мой голос звучит слабо, чуть хрипло, но я улыбаюсь так широко, как только могу.
Миша осторожно, чтобы не задеть провода, садится на край стула и берет мою ладонь в свои большие, теплые руки. Подносит мои пальцы к губам.
— Представляешь, не пустили с цветами, — ворчит он, смешно хмуря брови. — Я полгорода объездил, нашел твои любимые белые пионы, а эта старшая медсестра на посту встала грудью. Говорит: «В отделении трансплантологии строжайший карантин, микробы, пыльца, не положено». Чуть ли не шваброй меня гнала. Пришлось оставить их в ординаторской приемного покоя.
Я тихо смеюсь, и шов отзывается легкой болью, но это счастливая боль.
— Она права, Миш. Мне сейчас нельзя рисковать.
Он наклоняется и очень бережно, невесомо целует меня в лоб, потом в кончик носа.
— Я так счастлив, Марина. Мы справились. Теперь все будет хорошо. Я от тебя ни на шаг не отойду.
В этот момент на тумбочке коротко вибрирует телефон. Экран высвечивает: «Мама». Миша помогает мне дотянуться до аппарата и включает громкую связь.
— Мариночка! Доченька! — голос мамы дрожит от слез, но это слезы безграничного облегчения. На фоне слышно, как папа густым басом говорит: «Ну дай же и мне слово сказать!».
— Я здесь, мам. Я жива, все прошло хорошо, — отвечаю я, чувствуя, как к горлу подступает ком.
— Слава богу! Я говорила с врачом, он сказал, что орган приживается, анализы хорошие! — тараторит мама, всхлипывая. — Девочка наша, мы так тебя любим! Мы все для тебя сделаем, только выздоравливай. Господи, какое счастье... Вот бы и Лиля сейчас порадовалась за тебя. Все-таки родная кровь...
В палате повисает секундная пауза. Лицо Миши мгновенно каменеет. Вся его нежность сменяется глухим раздражением.
— Пусть Лиля радуется, что Марина у нас слишком добрая, — мрачно бросает Миша, глядя на телефон. — Ей бы в ногах валяться и благодарить, что Марина заявление забрала и показания смягчила. Иначе села бы Лиля по статье за покушение на долгие годы. А она вместо благодарности собрала вещи и сбежала в неизвестном направлении. И ни слуху, ни духу.
— Миша, ну не надо сейчас об этом... — тихо вздыхает в трубку папа.
Я слабо сжимаю руку Миши, прося его успокоиться.
— Все в порядке, пап, — говорю я ровным, спокойным голосом. — Миша прав, но я ни о чем не жалею. Это был ее выбор. Лиля — взрослый человек, и она прекрасно понимает, что натворила. Я не хотела ломать ей жизнь окончательно. Но и тянуть ее на себе больше не буду. Она выбрала свой путь, а я — свой.
Я смотрю на Мишу. Его взгляд смягчается, он согласно кивает и снова целует мою ладонь.
— Главное, что сейчас есть мы, — добавляю я, и улыбка снова возвращается на мое лицо. — Вы, Миша и мое новое будущее. Остальное уже не важно.

----------

Глава 35

Глава 35
Сергей
Воздух в зале суда тяжелый, спертый, и пропитанный запахом дешевых сигарет, которым несет от моего конвоира.
Я сижу на жесткой скамье внутри стеклянной клетки. Наручники ледяным металлом впиваются в запястья, напоминая о том, что я больше не хозяин своей жизни.
Поднимаю глаза и сквозь мутное, заляпанное стекло смотрю в зал. Мой взгляд мечется, как загнанная крыса, и спотыкается о них.
Они сидят во втором ряду. Марина и Миша.
Марина выглядит... здоровой. У нее появился румянец, глаза блестят, спина прямая.
На ней элегантное светлое пальто, а на пальце — я замечаю это с маниакальной точностью — блестит новое кольцо. Не мое.
Миша сидит рядом, и держит ее за руку. Его пальцы переплетены с ее пальцами. Он даже не смотрит на меня. Для него я уже пустое место.
Внутри меня вспыхивает слепая, удушающая ярость. Кровь бьет в виски набатом. Я хочу разбить это стекло. Хочу вцепиться в его холеную шею. Это мое! Это все должно было быть моим!
Но следом за яростью накатывает нечто другое. Липкая, холодная волна отчаяния, которая скручивает внутренности в тугой узел. Я опускаю голову, глядя на свои ботинки без шнурков.
Как я мог все это потерять?
***
В ушах монотонно гудит голос прокурора. Он зачитывает обвинительное заключение, жонглируя статьями: мошенничество в особо крупных размерах, подделка документов, незаконное лишение свободы, покушение на убийство. Каждое слово вбивается в мой мозг, как ржавый гвоздь.
Я мысленно перебираю все, что ускользнуло сквозь мои пальцы из-за одной глупой, фатальной ошибки. Из-за того, что я недооценил их всех.
Из-за этой единственной ошибки я потерял все.
Я был в одном шаге от того, чтобы стать единоличным владельцем строительной корпорации тестя. А теперь старик сидит в зале суда, бледный, но непреклонный, и смотрит на меня с брезгливостью. Мои счета арестованы, имущество конфискуют.
Я был уважаемым человеком. Успешный бизнесмен, любящий муж тяжелобольной жены. Теперь я негодяй с первых полос криминальной хроники, который годами травил собственную жену и обкрадывал ее семью.
Марину я никогда не любил ее так, как этот щенок Миша, но она была моим главным активом. Моим билетом в высшую лигу. А теперь она цветет для другого.
И самое страшное, что я потерял свою свободу. Я променял кожаное кресло в кабинете из красного дерева на нары, и небо в клеточку.
И из-за кого?
Из-за Лили.
Из-за этой истеричной, никчемной девки, которая сдала меня с потрохами только потому, что обиделась.
Если бы не она, я бы дожал Марину.
Если бы не она, я бы вышел сухим из воды!
Я с силой сжимаю кулаки. Господи, как же глупо. Я выстроил гениальную, многоходовую шахматную партию, а проиграл потому, что пешка смахнула все фигуры с доски.
— Встать! Суд идет! — резкий голос судебного пристава обрывает мои мысли.
.Зал с грохотом поднимается. Я тоже встаю на непослушных, ватных ногах. В горле пересохло так, что я не могу сглотнуть.
Судья — сухая, женщина с ледяным взглядом поверх очков — начинает зачитывать приговор. Ее голос лишен эмоций. Это голос машины, перемалывающей человеческие судьбы.
«…Признать виновным по всем пунктам обвинения…»
«…Назначить наказание в виде лишения свободы сроком на…»
Я закрываю глаза. Цифра, которую она называет, ошеломляет меня. Двенадцать лет. Двенадцать гребаных лет строгого режима.
В зале поднимается гул. Я слышу, как плачет теща — то ли от облегчения, то ли от пережитого ужаса. Я медленно открываю глаза и смотрю на Марину.
Она не торжествует. В ее взгляде нет ни злорадства, ни радости. Она просто смотрит на меня так, как смотрят на закрытую, прочитанную книгу, которую сейчас выбросят в мусорное ведро.
А потом она поворачивается к Мише, он обнимает ее за плечи, и они первыми идут к выходу из зала. Они уходят в свою счастливую жизнь, навсегда вычеркнув меня из своей.
— Лицом к стене. Руки за спину, — командует конвоир, открывая замок клетки.
Я подчиняюсь. Я раздавлен.
Я сломал свою жизнь собственными руками пока пытался получить то, что мне не принадлежит.
И теперь мне предстоит расплачиваться за это каждый день в бетонной коробке, пока они будут наслаждаться всем тем, что должно было принадлежать мне.

----------

Эпилог

Эпилог
Четыре года спустя
Марина
Летнее солнце заливает зеленую лужайку за нашим домом мягким, золотистым светом. Воздух напоен ароматами свежескошенной травы, цветущих яблонь и сладкой ванили от огромного праздничного торта, который ждет своего часа на веранде.
Я стою с бокалом домашнего лимонада и просто дышу. Дышу полной грудью, без боли, без страха, наслаждаясь каждой секундой этой новой, отвоеванной у судьбы жизни.
На траве, среди разбросанных ярких кубиков и воздушных шаров, сидит наш сын.
Максиму сегодня ровно год.
Он смешно морщит нос, пытаясь поймать пухлыми ручками мыльные пузыри, которые пускает для него Миша.
Мой муж опускается на колени прямо на газон, не заботясь о светлых брюках, подхватывает смеющегося Макса на руки и высоко подбрасывает в воздух. Заливистый детский смех разносится по всему двору, и мое сердце сжимается от щемящей, невероятной нежности.
Чуть поодаль, в тени раскидистого дуба, сидят наши родители.
Мишины мама и папа о чем-то увлеченно и весело беседуют с моим отцом.
Виктор Викторович выглядит посвежевшим и полным сил.
Наш семейный бизнес не просто восстановился — под совместным руководством папы и Миши компания вышла на новый уровень, оставив все долги и кризисы далеко позади. Теперь это честное, прозрачное и крепкое дело.
Ко мне неслышно подходит мама. Она кладет ладонь мне на плечо, и мы вместе смотрим, как Миша сажает Максима себе на плечи и бежит с ним по траве, изображая самолет.
— Какое же это счастье, Мариночка, — тихо говорит мама, и в ее голосе звучат только светлые ноты. Она прижимается щекой к моему виску. — Посмотри на нас всех. Видишь, все хорошо. Наше самое страшное испытание закончилось. Мы выстояли.
Я накрываю ее руку своей и с улыбкой киваю.
— Да, мам. Все позади.
Мама на секунду замолкает, ее взгляд становится немного печальным, устремляясь куда-то вдаль, за высокий забор нашего участка.
— Жаль только, что Лиля так и не одумалась, — со вздохом произносит она. — Я ведь узнавала недавно через знакомых… Работает в каком-то круглосуточном супермаркете на окраине. Тяжелая работа, смены ночные, коробки таскает, выглядит изможденной. Я пыталась передать ей деньги, предложить помощь, но она наотрез отказалась. Даже слушать не стала. Не хочет никого из нас видеть.
Я вздыхаю.
К нам подходит папа. Он обнимает маму за талию и мягко, но твердо произносит:
— Аня, оставь ее.
Мама поднимает на него глаза, полные материнской боли, которая, наверное, никогда до конца не утихнет, но папа качает головой:
— Она сама так решила, Аня. Ей стыдно смотреть нам в глаза, и это понятно. У каждого человека свой крест и своя расплата. Мы не держим на нее зла, Марина ее простила, но навязывать свою помощь мы не будем. Оставьте ее в покое, живите своей жизнью. Она получила ровно то, чего так отчаянно добивалась: независимость и одиночество. Сама разберется.
Мама делает глубокий вдох, кивает и смахивает едва заметную слезинку.
— Ты прав, Витя. Ты, как всегда, прав.
— Эй, о чем шепчетесь? — раздается звонкий голос Миши.
Он подходит к нам, раскрасневшийся, счастливый, с растрепанными волосами. На его руках сидит Макс и тянет ко мне ручки, лепеча что-то на своем, пока еще непонятном, но самом прекрасном языке в мире.
— Идемте резать торт! — смеется Миша, обнимая меня свободной рукой. — Именинник требует сладкого!
Все тени прошлого мгновенно рассеиваются. Папа с мамой смеются и идут к веранде, куда уже подтягиваются родители Миши.
Я забираю у мужа Максима, прижимаю к себе его теплое, пахнущее молоком и солнцем тельце, и смотрю в глаза мужчине, который подарил мне весь этот мир.
— Идем, — улыбаюсь я.
Праздник продолжается. Жизнь продолжается, и теперь в ней царит только любовь.
***
Сергей
Бетонные стены камеры сочатся холодом, но этот холод ничто по сравнению с тем ледяным оцепенением, которое поселилось у меня в груди.
Я сижу на шконке, уставившись в одну точку на стене, где слой масляной краски идет пузырями.
В этой тишине, нарушаемой только лязгом засовов в коридоре, мои мысли — мои самые жестокие палачи.
Господи, каким же я был кретином.
Я перебираю воспоминания, как четки, и каждое обжигает пальцы.
Я вспоминаю Виктора Викторовича.
Он ведь действительно относился ко мне как к сыну.
Он доверял мне не просто свои деньги — он доверил мне свою империю и свою дочь.
Он смотрел на меня с гордостью, когда я закрывал сделки, он хлопал меня по плечу, искренне радуясь моим успехам.
Анна Петровна... она пекла мои любимые пироги, она заботилась обо мне, когда я простужался, она видела во мне защитника их семьи.
А я?
Я смотрел на них и видел только цифры.
Я видел стареющих дураков, которых легко обвести вокруг пальца.
Я улыбался им в лицо, а в это время методично, рубль за рублем, высасывал жизнь из их компании. Я обманывал их с такой легкостью, что сейчас мне тошно от самого себя.
Но самое мерзкое — Марина.
Перед глазами стоит ее бледное, измученное лицо. Она умирала, она таяла на глазах, а я... Я вел себя как последняя скотина.
Я не просто изменял ей — я завел интрижку с ее собственной сестрой в том же доме, где Марина задыхалась от боли.
Мы с Лилей шептались по углам, обменивались грязными взглядами прямо за спиной Марины.
Это было не просто предательство, это было какое-то запредельное кощунство.
Я растоптал ее доверие, я вырвал у нее последнюю опору, когда она больше всего нуждалась в любви.
И все ради чего?
Ради этой змеи.
Лили. Имя, которое теперь вызывает у меня судороги.
Когда я думаю о ней, меня пожирает такая лютая, черная ненависть, что я боюсь захлебнуться ею.
Эта никчемная, завистливая дрянь. Она ведь не просто помогала мне — она подстрекала меня, она капала ядом, она наслаждалась каждым мгновением наших подлостей. И это она, эта трусливая крыса, в итоге сдала меня, чтобы спасти свою шкуру.
Я ненавижу ее за то, что она оказалась такой же гнилой, как и я. Я ненавижу ее за то, что она была зеркалом моих самых низменных качеств.
Сейчас, в этой камере, я понимаю: пути назад нет. Слишком поздно просить прощения, слишком поздно пытаться что-то исправить. Много лет я буду гнить здесь, заживо пережевывая свою вину и свою ярость. Я потерял все: уважение, семью, деньги, солнце над головой.
Я закрываю глаза и вижу Марину и Мишу. Представляю их счастливые лица на том празднике, о котором мне рассказывал адвокат.
Они радуются, они растят ребенка, они любят. А я здесь. В темноте. Один на один со своей ненавистью к Лиле и бесконечным, выжигающим душу сожалением о том, каким подонком я позволил себе стать.
***
Лиля
Гул холодильников в этом дрянном супермаркете выгрызает мне мозг.
Час ночи, или два — я уже не различаю.
Мои руки, которые когда-то знали только маникюр и дорогие кремы, теперь вечно пахнут дешевым хлорированным средством и гнилым луком. Кожа на пальцах трескается, ногти обломаны под корень.
Я швыряю на полку тяжелую коробку с консервами. Металл лязгает, отдаваясь эхом в пустом зале.
— Ненавижу, — шепчу я, и это слово — единственное, что дает мне силы двигаться.
Родители пытались совать мне деньги через каких-то знакомых. Жалкие подачки.
Думают, что купят себе право снова смотреть на меня свысока? Думают, я приползу к ним на коленях, буду плакать и каяться в грехах?
Никогда. Лучше сдохнуть здесь, среди этих рядов с дешевыми макаронами, чем еще раз увидеть их жалостливые, праведные рожи.
Отец думает, что мне стыдно.
Идиот.
Мне не стыдно. Мне просто очень обидно.
Обидно, что мир так несправедлив. Почему Марина сидит в своем вылизанном доме, тискает своего розового младенца и нежится в объятиях этого правильного Миши?
Почему ей — все: и почка, и жизнь, и любовь, и прощение?
Она же палец о палец не ударила! Вся ее заслуга — в том, что она умеет красиво страдать и строить из себя жертву.
А я? Я просто хотела взять то, что причитается мне по праву. Я хотела быть счастливой. Я была смелой, я рисковала. И за это меня вышвырнули на помойку?
Сергей — ничтожество. Трус.
Обвинил меня во всем, лишь бы самому казаться меньше виноватым. Если бы он был настоящим мужчиной, мы бы сейчас владели этой чертовой компанией, а не гнили: он в тюрьме, а я на ночной смене.
Покупатель — какой-то облезлый алкаш — швыряет на ленту банку пива и смотрит на меня мутными глазами.
— Чего так долго, красавица? Шевелись давай.
Я пробиваю товар, едва сдерживаясь, чтобы не запустить этой банкой ему в голову.
Тысячи таких же ничтожеств проходят мимо меня каждый день. Весь этот мир — одна большая помойка, населенная тупыми, предсказуемыми скотами.
Они все смотрят на меня и видят неудачницу.
Но я не виновата.
Это Марина сломала мне жизнь.
Это родители предпочли ее мне.
Это Сергей оказался слабаком.
Это звезды так встали.
Наступает время перерыва в работе и я выхожу на крыльцо склада.
Ночной воздух колючий и злой, как и я. Где-то там, они, наверное, спят в своих чистых постелях. Марина, Миша, их ребенок…
Я вдыхаю холодный воздух и чувствую, как внутри меня, под ребрами, пульсирует чистая, неразбавленная ненависть. Она — мой единственный двигатель.
Я ничего не забыла.
И я ничего не осознала, кроме одного: в этом мире побеждает тот, кто умеет ненавидеть дольше всех.
Я не сломлена. Я просто жду. Даже если ждать придется всю жизнь.

----------