Сестра Как страшно выбрать Путь, решить не так, как надо. Победы для других – и беды для тебя. Над пропастью в цветах, средь Рая или Ада. Горюя и смеясь, страдая и любя, Идя вперед всю жизнь, сквозь беды и подвохи, Сквозь суету людей и многоцветье дел Меняя, как расклад, проблемы и эпохи, Возьмешь, что пожелал, поймешь, чего хотел, Заплатишь по счетам. Часы пробили полночь, И Смерть коснулась губ малиновки крылом. Вердикт твоим делам пусть вынесут потомки. А нам пора идти, в венце – и под крестом. © Гончарова Г., 2016 © Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016 Пролог Эта комната ничем не порадовала бы любителей мистики. Самый обычный зал. Разве что с большим камином. Ну так каким ему и быть в частном доме, принадлежащем хозяину с хорошим вкусом? Резные дубовые панели, высокие потолки, тяжелые гардины, паркетный пол с подогревом, кресла – и люди в креслах. И пляшет, пляшет на поленьях огонь, как и много тысячелетий назад. Единственным, что не вписывалось в обстановку, был большой экран на стене – и проектор с мощным компьютером. Но и это не удивляло. Мало ли что понадобилось людям? – Грядет эра Водолея. То есть – период перелома эпох. Говорящий оглядел своих собеседников и остался чем-то недоволен. Хотя все слушали его со всем положенным вниманием. С другой стороны, прописные истины все и так знают, вот если бы была поставлена проблема или предложен путь ее решения… Что ж! Сегодня им предстоит обсудить и первое и второе. – Вы все прекрасно знаете, что мир находится в нестабильности. Эгрегор бурлит, ноосфера отвечает чему угодно, только не своему определению, наши аналитики посчитали, что в такой обстановке мы перелом не пройдем. Вот теперь внимание сосредоточилось на мужчине. Всего собравшихся тут было двенадцать, с ним – тринадцать. Все – средних лет, за исключением двух молодых людей. А впрочем, молодых ли? Взгляды и улыбки юности не подделаешь в зрелости. Возраст выдают глаза, а точнее, выглядывающая сквозь них душа. И судя по взглядам, эти двое были не самыми молодыми из присутствующих. – Шон, ты собрал нас, чтобы обсудить проблему, о которой всем известно? Стильная худощавая брюнетка с зелеными глазами обвела собрание взглядом голодной пантеры. Погладила ворона на плече. – Да, Пелагея. Именно об этом. Достаточно одного толчка, чтобы имеющаяся система опрокинулась, заливая мир потоками крови. И не думай, что тебе удастся отсидеться в углу. Ты погибнешь вместе со всеми, просто не в силах жить без подпитки эгрегора. Женщина передернула плечами, но спорить не стала. – Ты хочешь что-то предложить? – Мужчина азиатского вида смотрел серьезно и спокойно. – Да, Миягино-сан. Именно за этим я и собрал наш Совет. Вы позволите краткий экскурс в историю? Собрание молчало. Попробовали бы они не позволить… Мужчина прищелкнул пальцами. В воздухе возникла и развернулась длинная схема, больше всего напоминающая дерево, которому не давали расти прямо, и теперь оно причудливо кривилось в разные стороны. – Итак, схема развития нашего мира в последнюю эру. Первое нарушение гармоничного развития – падение Римской империи. Примерно четырехсотые годы нашей эры. Если бы Рим не пал под натиском Аттилы, мы бы имели другую картину развития. Вторая веха – крещение Руси огнем и мечом. Третья веха – падение Византийской империи. Четвертая веха – дом Романовых. – Россия? – уточнила Пелагея. – Абсолютно точно. Громадная по площади страна. Несмотря на все названия и переделки, империя, которая очень сильно влияет на ноосферу и вносит громадные возмущения. – А другие у нас, значит, в углу тихо сидят и ничего не делают? Англия и Франция? Китай? Япония? Я уж молчу про Америку, в которой вырезали чертову прорву индейцев, что, несомненно, послужило общему благу и стабильности… Пелагея даже возмущалась красиво, по-кошачьи, но на собравшихся это не произвело никакого впечатления. Видели уже, и не раз видели… – Я могу предоставить расчеты, из которых следует, что камнем преткновения в настоящий момент является Россия. Или Русь, как вам будет более удобно ее называть. – Глава собрания смотрел холодно и жестко. – И что вы предлагаете? – поинтересовался еще один из мужчин, блондин скандинавского типа. – Если ничего не предпринимать, то нас ждет третья мировая война. Это все понимают? Понимали. И даже очень хорошо. Принцип « тело есть отражение духа, влияющее на дух » был хорошо им знаком. Любые исторические процессы, происходящие на земле, отражались на ноосфере, любые процессы, происходящие в ноосфере, вызывали на земле катаклизмы – от природных до общечеловеческих. – Но ведь Россия не виновата! – топнула ножкой Пелагея. – Не виновата, – согласился с ней мужчина. – Просто сейчас на ней сходятся все узлы. Это не хорошо или плохо, это – просто жизнь. Так получилось. – И что ты предлагаешь? – Разумеется, исправлять ситуацию. То, что должны были сделать наши предшественники, которые решили жить по принципу «после нас хоть потоп», – резко ответил Шон. – Если бы они не пустили все на самотек еще сто лет назад, если бы вместо Николая на трон взошел Георгий… Вторая из присутствующих на собрании женщин, огненно-рыжая молодая девушка вскинула тонкую черную бровь. – Шон, мы понимаем, что в мире произошли значительные отклонения, но ты не забыл, кто мы? Мы – просто круг тринадцати! Мы не сможем серьезно повлиять на происходящее. Настолько серьезно, как тебе надо. – Джиневра, ты ведь знакома с законом кругов и умножения зла, – резко ответил мужчина. – Или уже забыла историю? У нас перед глазами самый простой пример – династия Романовых. Все ужасаются из-за следствия, но почему-то никто не вспоминает о причинах. Хотя проследить законы воздаяния просто. Повешенный по приказу Михаила сын Марины Мнишек – и вот, триста лет спустя, уничтоженные потомки Романовых. – Ну, Романовых там было… маловато, – нагло усмехнулась Пелагея. Шон обжег ее таким взглядом, что ворон едва не упал с плеча ведьмы. О, этот мужчина по праву был главой Совета. – Мне ли рассказывать тебе о семейных долгах? Приняв на себя имя Романовых, эти люди приняли и долги Романовых. С этим спорить никто не стал. – Не будем говорить об истории, – вмешался Миягино-сан. – Шон, ты предоставишь нам все расчеты после собрания? – Разумеется. В любой момент времени и по первому требованию. Клянусь силой , я не преувеличиваю опасность и не пытаюсь получить что-либо для себя. По комнате пронесся невидимый холодный ветерок. Мужчины и женщины переглянулись. В их среде такие клятвы давались крайне редко и означали, что в случае обмана мужчина готов стать обыкновенным человеком. Эгрегор не прощает тех, кто обманывает его именем, и отлучает от себя, словно перерезая пуповину. А без питательной силы маг – это всего лишь обычный человек, часто весьма преклонного возраста. И жизнь его длится весьма недолго. Первым нарушил молчание смуглый мужчина, при взгляде на которого приходило только одно определение – «индийский йог». Характерные черты лица, смуглая кожа, белые одежды… – Шон, ты собрал нас, чтобы обсудить проблему или предложить путь ее решения? Мужчина усмехнулся. В уголках губ легла горькая складка. – Я хочу предложить путь решения. Мы ограничены во времени, поэтому давайте решим так. Я изложу сейчас, чего я добиваюсь и как мы должны действовать, а потом прошу всех взять перерыв на месяц. Этого времени хватит, чтобы ознакомиться с моими выкладками, подумать, ну, и если все решатся – начать подготовку к осуществлению моего плана. – Начать подготовку – до нашего решения? – Да. Если понадобится, я сделаю все в одиночку. Хотя не знаю, чем мне придется за это заплатить. Шон выглядел смертельно серьезным, и присутствующие тоже отбросили наносное. Склоки, ссоры, скандалы – разве это все так важно перед лицом вечности? Некоторые представляют себе магов сборищем индивидуалистов, которые превыше всего ставят свои материальные блага. Что ж. На низшей ступени так и есть. Но ни один человек, ставящий свои интересы впереди интересов мира, не перейдет на следующую ступень прямого контакта с эгрегором планеты и получения сил от мира. Просто сгорит, оставляя пустую полубезумную оболочку. Эти люди шагнуть сумели. И не просто шагнуть – удерживаться на этой ступени уже несколько десятков – а кое-кто даже сотен – лет. Поэтому хоть и ругался Совет Тринадцати, хоть и производили они своеобразное впечатление, но в критических ситуациях они собирались и действовали как единое целое. Более того – целое с планетой и ее ноосферой. Шон обвел взглядом коллег и начал говорить. – Я не зря сказал о критических или переломных точках… 2015 год Софья Романовна Ромашкина еще раз перечитала лежащую перед ней на столе желтоватую невзрачную бумажку. Виски заломило, и она перевела взгляд на окно. За громадным стеклом синело небо, мягко скользили по нему, словно натирая его до блеска, белые облачка, внизу виднелись верхушки деревьев. Совсем еще юных – вон ту липку она сама сажала, когда въезжали в новый офис. Она не увидит, как это деревце станет взрослым. Женщина потерла лоб, стараясь отогнать даже призрак головной боли, и опять бросила взгляд на бумажку. Той было совсем не место на роскошном столе из цельного дубового массива. Своим неряшливым желтовато-затрапезным видом она нарушала гармонию этого места. В кабинете Софьи Романовны всегда царила чистота, темные панели из натурального дуба, блеск стекла и металла, классика и модерн смешивались в причудливых сочетаниях… Так-то. Тебе еще даже пятидесяти пяти нет. А жизнь уже кончена. Выписка из истории болезни мрачно подтверждала это, лежа поверх миллионного контракта на постройку офисного здания. Софья взяла ее двумя пальцами и спровадила в мусорное ведро. К черту! Не желает она больше ни думать, ни помнить! Хотя как тут забудешь? Самым мерзким недостатком начальницы, по мнению всех работающих на фирме, была ее идеальная память. Она в жизни не пользовалась ежедневниками, но, не глядя в календарь, могла озвучить свое расписание на месяц вперед. Это неизменно повергало в ужас секретарш и заставляло их сомневаться в своей компетентности. Пискнул селектор. – Да? – Софья Романовна, к вам Яблочкин, из бухгалтерии. – Пусть войдет. Появившегося на пороге молодого человека Софья Романовна встретила насмешливой улыбкой и своим фирменным взглядом голодной пираньи в климаксе. Мужчина лет тридцати пяти заерзал, занервничал, совершенно по-детски вытер вспотевшие ладони о двухтысячедолларовые штаны и покраснел, понимая, что начальнице все это видно. Наконец Софье надоела пауза, и она кивнула провинившемуся подчиненному на кресло. – Садись, Алексей Батькович. В ногах правды нет, попробуем нащупать выше… Мужчина рухнул в кресло. Признаки были весьма плохими. Всех, кто работал в фирме, Гарпия – так подчиненные ласково называли начальницу – помнила и в лицо, и по имени-отчеству. И если начинала вот так играть словами… – А теперь расскажи мне, почему вовремя не были проплачены деньги за отделочные работы в здании у Ерохина? Спустя двадцать минут Софья подписала приказ об увольнении, поморщилась… Развелось блатной шушеры! Конечно, Яблочкин-старший будет недоволен, но утрется. Она и так из милости взяла сопляка на стажировку, терпела опоздания, хотя самой себе их никогда не позволяла, но чтобы загулять, прийти с похмелья и перепутать все документы… ей такие работники не нужны. В мусор! Из мусора нагло выглядывала противная бумажка грязновато-желтовато-серого цвета. И диагноз там был весьма неутешительный. Опухоль головного мозга с множественными метастазами. Неоперабельная. Три-четыре месяца, максимум полгода жизни. Обидно… Три месяца спустя Женщина приподнялась на локтях, окинула взглядом палату… да, несомненно, это была палата, только больничным заведениям присущ этот неприятный запах – смесь хлорки, крови и человеческих страданий. Она лежала на кровати, застеленной достаточно чистым бельем, в окно било солнце… Софья поморщилась. – Где я? Голос был отвратительно слабым и неуверенным, но говорить жестче не получалось – мешала пересохшая гортань и запекшиеся губы. – Вы очнулись? С кровати рядом поднялась женщина. – Подождите минуту, я позову медсестру… Софья честно пролежала целых три минуты, показавшиеся ей вечностью, но дольше медсестричка ждать себя не заставила. Девочка лет двадцати напоила Софью из специальной поилки с носиком, сообщила, что врач ушел пообедать, и объяснила ситуацию. Софья находилась в самой обычной бюджетной клинике. В травматологии. Она ехала по делам, вероятно, потеряла сознание за рулем и удачно вписалась в столб. Удачно? Да, это слово здесь наиболее уместно. Никто не пострадал, включая и саму Софью. Машина, конечно, вдребезги, но «Мерседес» – марка надежная. Вытянула. Софья же получила еще и подушкой безопасности по голове, скорее всего у нее сотрясение мозга… – Это когда мозги есть, – хмуро проворчала Софья. Действительно, дохрабрился индюк до супа. Что бы ей стоило взять машину с водителем? Десяток барбосов в гараже фирмы груши кое-чем околачивает, а она вот… Ну нравилось, нравилось Софье самой водить машину, чувствовать силу и мощь покорного ей зверя. У ее машин были имена, были свои характеры, судьбы, свой пол и возраст… – Машина невосстановима? – Простите, я не знаю. Бедный «макс». «Мерседес» звали именно «максом». И кто сказал что машина – это мертвый набор деталей? Сами вы… три дня не умывались! Вот так вот, если бы не сила характера, не было бы у нее «макса». Если бы не нежелание признавать болезнь, то есть тот же характер, был бы он жив-здоров. А теперь чинить… хотя КАСКО все покроет, куда они денутся. Юристы у нее тоже есть, и не из последних. – Ладно. Скоро прибудет врач? – Я скажу ему, чтобы он пришел, как только… – А пока – где мой телефон? – Не знаю. Наверное, в хранилище… – Извольте найти его и принести мне. Софья распоряжалась как дышала. И на медсестричку это тоже подействовало, девочка пискнула нечто согласное и помчалась искать телефон. Софья постановила про себя, что надо бы отблагодарить малышку – и посмотрела в потолок. Руки-ноги на месте, голова болит, мысли путаются… сотрясение мозга? Вполне вероятно. Чем это может ей грозить? Активизацией болезни – тоже несложно догадаться. Не факт, нет. Но опухоли штука такая, не изученная до конца, как бы там ни пыжились медики. За последние три месяца Софья успела пройти обследования еще в двух местах за рубежом, получить консультации у нескольких онкологов и невропатологов и прийти к печальному выводу. Лечить ее могут. А вылечить – нет. Можно колоть ей всякую пакость, облучать гамма- и прочими лучами и даже молиться над ее тушкой. Результат будет один и весьма печальный – смерть. Если лечить – через год, если не лечить, то через шесть-восемь месяцев. Стоят ли четыре месяца жизни того, чтобы ради них страдать, мучиться, терпеть врачей и превращать себя в инвалида? Сложно сказать. Но Софья начала пить таблетки в той мере, которая не мешала ей вести активный образ жизни. Больше медицина ей дать ничего не могла. Нет, предлагали-то много всего. Традиционные и нетрадиционные методы лечения, молитвы, заговоры, пляски с бубном, новейшие исследовательские разработки, стволовые клетки… Предлагались различные варианты, вплоть до святого старца-отшельника и мага – потомственного хилера откуда-то с Гавайев… На Софью это впечатления не произвело. Чего уж там, жизнь была прожита хорошая. Хотя умирать все равно не хотелось. Еще столько сил, столько жизни, столько сделать можно… а придется уйти. Жаль… Компанию жаль, хотя тут она уже позаботилась. Пакет документов подготовлен, с ее стороны все подписи проставлены – фирма отойдет в хорошие руки одного из ее соперников. Софья усмехнулась, вспомнив, как она появилась на пороге кабинета Орлова. Она терпеть не могла этого сноба, который возводил свой род чуть ли не к князьям Орловым и, по слухам, не сильно лгал, но признавала его достоинства. Ей бы да лет на тридцать поменьше – точно б его не упустила. Орлов, в определенных кругах прозванный Князем, не был особенно красив, но порода в нем была, несомненно. Светлые волосы, черные брови, темно-карие глаза, орлиный нос и тяжелый подбородок. Такие лица часто глядят со старинных портретов. – Максим Венедиктович, день добрый. – Софья Романовна, рад вас видеть. Не рад. И Софья это отлично знала. Она у него пару дней назад увела миллионный контракт, просто чтобы победить, чтобы доказать, что она это может. Но воспитание – страшная штука, оно не позволит вышвырнуть в окошко пожилую даму, даже если очень хочется. Вот киллеру проплатить… хотя это уже не нужно, ничего не нужно. – Максим, давайте без церемоний, – Софья тяжело опустилась в кресло. – Я старше вас почти вдвое. – Вы мне льстите, – усмехнулся Орлов. Женщина передернула плечами. Ей – под шестьдесят, ему – за тридцать, нелепо кокетничать… – Я пришла к вам с предложением, от которого вы не сможете отказаться. – Вот как? – Я предлагаю вам слияние наших компаний. – Простите, Софья Романовна, от этого предложения я отказаться… – Не сможете, – спокойно оборвала его Софья. – У меня неоперабельная опухоль мозга. И жить мне осталось недолго. Поэтому я здесь, вместо того, чтобы разорить вас и сожрать. Максим сидел молча несколько минут. Потом поднял на Софью глубокие темные глаза. – Не могу сказать, что мне жаль. Я вам сочувствую, да… – Но я попортила вам слишком много крови, знаю. Это сейчас ненужная лирика. Скоро меня не станет, но моя компания, в которую мы с Владимиром вложили все, из-за которой он жизнью поплатился… я не хочу, чтобы она погибла вместе со мной. Максим опустил ресницы. – Ваши условия? Условия были идеально просты. Софья продавала свою компанию Максиму за крупную сумму денег. Но поскольку компания стоила гораздо дороже, за ней оставались десять процентов акций, которые переходили к ее наследникам. И им же выплачивались определенные суммы на жизнь из дивидендов с компании. Софья осознавала, что просто дарит семьдесят процентов своего дела, но… – Это слишком щедро. – Знаю. Вас это тревожит? Умирающий человек может себе позволить тратить деньги. – Не хочу грабить вашего сына. – Он не имеет к компании никакого отношения. Выгоните вы его после совершения сделки или оставите, не играет никакой роли. Я не доверила бы ему и хомячка, не то что строительную фирму. Впрочем, вы можете дать мне еще одно обещание – и сдержать его. – Какое же? – Когда у меня появятся внуки – вы присмотрите за ними. Если там будет кто-то достойный… помогите ему или ей реализоваться на первых порах. Этого будет достаточно… Сквозь воспоминания пробился посторонний звук. Софья повернула голову, глядя на соседку. – Да? – Может быть, вам помочь… с судном? – Вы сами едва на ногах держитесь, – оценила Софья состояние подруги по несчастью. Женщина улыбнулась. – Да, я тоже та еще растяпа. Небезызвестный Семен Семенович Горбунков рядом со мной – образец ловкости. Представляете, шла домой мимо стройки – и получила по голове кирпичом. – Хорошо, что вы живы остались. – Да, могла умереть. Но ничего страшного, простое сотрясение мозга. – В голубых кукольных глазах плеснулась боль – странно. – Пару дней полежу – и домой выпишут. Софья опустила ресницы. – Мы с вами товарищи по несчастью. Как вас зовут? – Софья Петровна. Романова. Можно Сонечка. – Софья Романовна. Ромашкина. – Значит, еще и тезки. – Вот… – Вернувшаяся медсестричка протягивала Софье сумочку. Женщина взяла ее и едва не застонала от боли. Приподнять голову и то было непосильно. Все же вытащить телефон из сумки ей удалось. И даже пятьдесят долларов из отдельного кармашка. – Возьмите. Это вам за помощь. Девочка попыталась отнекиваться, но Софья и не таких строила. И пока медсестричка решала, куда деть привалившее богатство, набрала номер. – Максим, здравствуйте. Не могли бы вы ввести в действие наш план чуть пораньше? Я сейчас лежу с сотрясением мозга… где? – Вторая травматология… – Во второй травматологии и не смогу позаботиться о фирме. Хотелось бы, чтобы вы пораньше взяли бразды правления в свои руки… – Хорошо, – отозвались в трубке. Орлов отключился. Софья вздохнула. Сначала дождемся врача, потом будем звонить родным. * * * Врач, мягко говоря, не обрадовал. Сотрясение мозга было в наличии. И хорошо бы даме полежать недельку, можно и у них. Мы, конечно, понимаем, что у нас не такие хорошие условия, как в частных клиниках, но недаром же говорят: «полы паркетные, врачи анкетные». А врачи у нас действительно хорошие. И вам, с вашей болезнью – ну да, рентген вам ведь делали, и томограмму, и ЭЭГ, так что мы все видели, – лучше полежать. Хотя бы пару дней и спокойно. Компьютер? Документы?! Простите, вы можете хоть всю больницу купить и меня уволить к чертовой бабушке, но – нельзя! Пару дней, так точно! Софья подумала – и согласилась полежать. Сотрясение мозга штука такая. Комп нельзя, телевизор нельзя, сотовый и тот бы отобрали, но не рискнули жизнью. А лежать дома и думать о своей безнадежности? Лучше уж здесь. Тут и медсестричек погонять можно, и с соседкой посплетничать… здесь она не останется одна. * * * Софья Петровна, она же Соня или Сонечка для семьи, друзей и коллег, с интересом изучала соседку. Любопытная личность, определенно. Уже под шестьдесят, но выглядит лет на десять моложе, истинный возраст выдает кожа на руках и на шее. Подтяжками и пластикой эта дама явно пренебрегает, хотя могла бы себе позволить и не такое. Одна сумочка чего стоит! Пару тысяч долларов, несомненно. Телефон из последних моделей, в котором даже спутниковая связь наверняка есть. А еще такие вещи, заметные каждой женщине, как стрижка, маникюр, педикюр… ухоженность и холеность. Чувствуется, что эта женщина может позволить себе многое – и позволяет. И в то же время… Был в соседке какой-то заметный, ясно видимый надлом. Хотя ей ли кидаться камнями… Сонечка уже совсем было собралась заговорить с новенькой, когда дверь распахнулась и в палату вошли… Это была своеобразная процессия из трех человек. Впереди шел симпатичный мужчина лет тридцати, весьма похожий на пострадавшую… Мать? Возможно. Светло-русые волосы пыльного оттенка, серые глаза, выразительное лицо, но скользит в нем, как медуза под поверхностью воды, какая-то внутренняя вялость, безынициативность. И как радужный взблеск из-под поверхности проскальзывает в безвольном подбородке, в изгибе губ… Стройная фигура уже начинает чуть оплывать в районе талии и бедер, но дорогая одежда удачно маскирует этот недостаток. А деньги на счету замаскируют его еще качественнее. За ним шла дама из разряда «дам, как не дам?». Эту можно было классифицировать без всякой неопределенности. Платье-«презерватив» красного цвета, щедро осветленные волосы, на которые не пожалели перекиси, полкило краски на лице, дорогие и довольно безвкусные украшения на всех доступных местах и даже маленькая татуировка на щиколотке. Изображавшая амурчика, пробивающего стрелой сердце цвета артериальной крови. Третьим шел светловолосый мужчина лет сорока. И вот о нем Софья могла сказать, что это действительно мужчина. Можно даже с большой буквы. Такие не будут сажать даму поперек чумазой лошади и увозить в светлое будущее с тараканами и крысами в фамильной халупе. Такие сначала обеспечат всем необходимым своих родных, а потом уже… нет, потом они тоже не отправятся геройствовать. Ибо незачем. Им и в обычной жизни подвигов хватает. И не они за принцессами ездят, а принцессы за ними, еще и бога благодарят потом за таких спутников жизни. Софья Романовна тоже приоткрыла глаза. И Софья Петровна едва не присвистнула самым вульгарным и простонародным образом. Чтобы вот так преображаться в один миг? Это уметь нужно… Только что женщина на кровати была разбитой и сломленной, усталой и измученной головной болью, она просто разваливалась на части, не в силах взять себя в руки. Сейчас же перед вошедшими предстала железная леди, рядом с которой даже Маргарет Тэтчер выглядела бы бледновато – благо обе выковали себя самостоятельно и силой духа не уступали иным мужчинам. В карих глазах блеснула сталь, улыбка стала откровенно ехидной. – Сынок! Максим. Рада вас видеть, мальчики. Девица была проигнорирована с истинно королевской непринужденностью. Софья Петровна даже позавидовала. Ей так никогда не удавалось. – Мама… Блондин постарался улыбнуться, но удалось ему это из рук вон плохо. – Да, это, безусловно, я. И я пока жива. – Никто в этом и не сомневался. – Второй блондин сделал шаг к кровати, подхватил руку лежащей и запечатлел на широкой, явно рабоче-крестьянской кисти изысканный поцелуй. Действительно поцеловал, а не притворился. – Я всегда был уверен, что вас так просто не убить. – Вы не пытались, Максим. Орлов, а это был именно он, усмехнулся в ответ на попытку пошутить. – Вы так в этом уверены, Софья? – Было бы уверено УВД, – усмехнулась женщина. – Мам, мы тебя отсюда забираем… Софья даже и не подумала сменить позу. Но столько льда проскользнуло в голосе… – Мы?! – Мы с Мариной… – И куда же вы меня забираете? – Д-домой… – Надо полагать, ко мне? Нет уж, сынок, – слова звучали откровенно издевательски. – Уволь меня от общения с твоей… обожэ. Девица вспыхнула. – Софья Романовна, я понимаю, что вам не нравлюсь, но ради Вадюши вы могли бы дать мне шанс. – Любезнейшая, – Софья цедила слова с неприкрытой насмешкой, – я принадлежу к другому полу, отличаюсь натуральной ориентацией и в ваших услугах не нуждаюсь. Девица топнула ногой. Лицо ее, что было заметно даже под слоем макияжа, постепенно сравнивалось цветом с платьем. – Софья Романовна, вы можете издеваться сколько угодно, но… – Сударыня, насколько я помню, вы пришли в мою компанию как специалист по связям с общественностью. Связывались вы с общественностью часто, работали с огоньком и энтузиазмом, причем как вне, так и внутри компании, защитных средств не использовали, а в результате моя компания была вынуждена оплатить порядка восьми счетов из клиники, где лечились пострадавшие сотрудники. Я уж молчу про их жен. Вы хотите сказать, что если я дам вам шанс – вы будете осторожнее? Или перейдете на оральный секс? Девица стала вовсе уж красной и вылетела вон, оглушительно хлопнув дверью. Наверное, только Соня заметила, как тень пробежала по лицу Софьи Романовны. Шум был мучителен для женщины. – Мама! – страдальчески возопил Вадюша. – Я понимаю, что ты не любишь Марину… – Вадим, – оборвала его женщина. – С собранной информацией о твоей псевдодевушке ты можешь ознакомиться в СБ компании. А сейчас покинь меня, будь любезен. Максим, вы останетесь ненадолго? – Как прикажете, Софья Романовна. Вадим, пыхтя, как подходящий к станции паровоз, вылетел вслед за своей дамой. – Униженные и оскорбленные, – усмехнулся Максим. – Вот-вот. Максим, вас не затруднит примерно за четыре дня организовать мне сиделку? Раньше я отсюда все равно не выйду, а потом дома мне нужен будет грамотный специалист. – Одно ваше слово – и я перевезу вас в другую клинику… Губы женщины тронула кривая улыбка. – Максим, я не вижу принципиальной разницы между тем и этим. Что мне могут предоставить там, чего нет здесь? Паркетные полы? Кашу на мейсенском фарфоре? Отнюдь. Капельницы, уколы, обследования – везде одинаковы. Работать я все равно не смогу, а врачи, возможно, здесь и опытнее, чем в платных клиниках. По крайней мере, они сразу определили мою болезнь и не стали это скрывать. – Как пожелаете. Но охрану я поставлю? – Не стану вас отговаривать. Приятно видеть, что вы так печетесь о больной старухе… – Будь я лет на пятнадцать постарше, Софья Романовна, мы бы еще поговорили о нашем возрасте, – прищурился мужчина. Софья пожала плечами. – Вы не возражаете, если я буду иногда звонить и интересоваться процессом смены власти в компании? Лежать бревном довольно скучно… – Буду счастлив, – Орлов изобразил легкий полупоклон. – Разрешите откланяться? – Кланяйтесь. И униженных с собой заберите. Мужчина действительно изобразил легкий поклон – и улетучился из палаты. Две Софьи переглянулись. – Может быть, позвать вам врача? – Не стоит, – Софья Романовна коснулась рукой лба. – Вас не затруднит чуть-чуть со мной побеседовать? Нужно успокоиться… – Хотите, я расскажу вам о своей семье? – Буду очень признательна… Соня коснулась руки соседки. Пульс действительно частил. И она заговорила. Две Софьи оказались еще и почти ровесницами. Но к Сонечке жизнь была благосклонна. Родилась в этом городе, рано вышла замуж – лет в семнадцать – за парня старше ее на четыре года. Скоро они будут справлять сорокалетие брака. Хорошая крепкая семья, он – архитектор от бога, она – портниха, так что даже самые тяжелые годы пережили более-менее спокойно, не голодали и бутылки по помойкам не собирали. За длинным рублем тоже не рвались, просто были всем довольны – и получили свою награду. Домик за городом, роскошный сад на двенадцати сотках, четверо детей, уже шесть внуков – пятеро мальчишек и девочка… Одним словом, сплошное счастье. Единственный минус – Софья последнее время постоянно попадала в мелкие неприятности. А так… счастье оно и есть счастье. Софья Романовна слушала, поддакивала и постепенно успокаивалась. А потом решила рассказать и о себе. Ее судьба оказалась иной. Девочка Софья родилась в деревне с лирическим названием Гадюкино-второе. Да, было и первое – две деревеньки рядом с болотом. И гадюк там было немерено. Видимо, чему-то Софья у них научилась. Кусаться ядовитыми зубами, сбрасывать шкуру, проползать всюду, куда пожелает, и это немало помогло ей в жизни. Шестнадцати лет от роду девочка уехала из родимого села поступать в университет. За спиной оставила выпивающего отца, безуспешно бьющуюся с огородом и хозяйством мать, двух братьев и сестру. И никогда о них не вспоминала. Да и те не искали родственницу. Уехала – так уехала, умерла – так умерла. В городе она благополучно провалилась на выбранный факультет. Еще бы, конкурс на физмат был бешеный. До десяти человек на место. И деревенщине среди них места не было. Впрочем, Софья не расстроилась. Отлично понимая, что возвращаться ей и некуда, и незачем, она начала искать работу и нашла ее. На стройке. Каково это для женщины? Адски и каторжно тяжело. Стройка – мужское дело и мужское место. Но Софья стиснула зубы. Неожиданно для нее самой, ей понравилось… Не ворочать кирпичи и клеить обои, нет. Ей понравилось, как из чертежей на бумаге возникают дворцы. И на следующий год она уже подавала документы в архитектурно-строительный. С большим практическим знанием предмета. Но и поступив, Софья не стала расслабляться. Она продолжала работать, училась, а вскоре и вышла замуж. Избранником ее стал не симпатичный плотник Миша, по которому сохла половина девушек стройки, и не дюжий прораб Виталик, по которому сохла вторая половина, нет. Софья выбрала скучноватого бухгалтера Володю, на которого девушки и не глядели. Невысок, сутуловат, хлипковат, не пьет, на гитаре не играет – кому такой нужен? Да еще и живет с мамой! Фу! Но Софья не прогадала. Супруги создали отличный тандем. Володя жил в мире цифр, а у Софьи обнаружилась недюжинная деловая хватка. Она сколотила несколько бригад, которые подрабатывали в обход закона и порядка, и принялась зарабатывать деньги. Супруги вступили в кооператив, а лет через семь после свадьбы родился и сын. Вадик. Любимый и заранее обласканный. Увы – не матерью. Бабушкой со стороны отца и нянькой. На дворе стояла середина восьмидесятых, нос Софьи ощущал запах жареного – и она твердо понимала, что скоро что-то грянет. А значит – надо действовать, пока есть возможность. Перестройку Софья и Владимир встретили во всеоружии, с неплохими подкожными запасами и желанием дальше делать деньги. И тут проявился талант Володи. В период приватизации мужчина умудрился наложить лапу на лесопилку и на заводик по производству кирпича. Софья прикинула хвост к носу, стряхнула пыль со своего диплома, обзвонила однокурсников, выбрала тех, кто готов был работать и желал зарабатывать – и принялась строить дома. Под заказ, из своего кирпича и своих досок, с полной отделкой и предварительной оплатой, а то как же! Времена стояли шальные, деньги крутились дикие – и Софья делала все, чтобы те не пролетели мимо рук ее мужа. Стройку она знала досконально, а что делать с прибылью – знал Владимир. И супруги принялись постепенно приумножать свое благосостояние. Любовь? Сложный вопрос. Они были союзниками, соратниками, супругами, которые понимали друг друга с полумысли. Вряд ли это то, что поэты изволят описывать в стихах. Это неизмеримо большее – делить на двоих все, вплоть до последней мысли. Тандем разрушился в конце девяностых, когда Володю настигла шальная пуля. Ну, совсем шальной она не была, и Софье потребовалось около двух месяцев, чтобы вычислить заказчика. Точнее ее службе безопасности, в которую уже тогда входило множество профессионалов из отставных милиционеров, да и не только милиционеров. Месть – разрушающее чувство? Как сказать… В данном случае оно было скорее созидающим. Человек, виновный в заказе, прогуливался по стройке, чисто случайно упал в недоделанный подвал, да так неудачно, головой в мешок с цементом. Там и зарыли. Чтобы здание дольше стояло и не падало. Раньше, говорят, кого-нибудь под углом замка зарывали, ну вот и… И Софья принялась строить империю дальше. Сейчас она была владелицей заводов, газет, пароходов, обладательницей счетов, суммы на которых измерялись шестью и семью нулями… Подлянку подкинул родной сыночек. Занятые по уши собственным бизнесом, что Владимир, что Софья ребенком не занимались. Результат оказался печален. Дитятко ходило в художественную школу, считало себя талантливым художником, хотя, по мнению Софьи, талант сына происходил, скорее, от слова «худо». О бизнесе мальчик – которому перевалило за четверть века! – говорить отказывался, а складывая двадцать пять и двадцать шесть, каждый раз получал разные результаты. Софья честно попыталась пристроить сына к делу, в пиар-отдел. Увы, знать бы, где упасть… Там Вадика и захомутала Марина. Да, та самая. Да, связь с общественностью. Да, благополучно выгнанная. Увы, Софья могла выгнать ее из фирмы, но не из постели Вадима. Наглая девица крутила сыном как хотела, но, что печально, не изменяла ему. Не хотела получить пинок под копчик. А сейчас… Сейчас она и вовсе подомнет этого рохлю. Обидно… Софье бы пожить подольше, она бы разобралась. Но времени уже почти не оставалось. – Почему? – не поняла Сонечка. – А я умираю, – Софья не видела смысла скрывать истину. – У меня неоперабельная опухоль мозга. Месяца три-четыре… Собственно, Максим Орловский, ну, вы его видели… – Симпатичный мальчик… – Вот он и станет моим преемником. Не хочу отдавать «Власа» в чужие руки. – Власа? – Моя компания. ВЛАдимир и Софья. Соединили и сократили до ВЛАСа. – Ой… Сонечка вспоминала, где она слышала об этой компании. – У вас же моя внучка стажировку проходит! – Как ее зовут? – Андреева, Лидия… – Ага, Лидия Константиновна. Знаю такую, умная девчушка. Если работы не побоится, лет через пять-семь у меня до начальника отдела дорастет… ох… Уже не у меня. Сонечка смотрела с сочувствием. – Мне так жаль… – Знаете, мне тоже. Но сделать все равно ничего нельзя. Даже если бы придумали методику трансплантации, мне бы это уже не помогло. Мозг-то разрушается… – Никогда бы не сказала, глядя на вас. – Это пока. Вот месяца через три меня уже не будет. Лишь полубезумная старуха, воющая от боли. Чужой человек в моем теле. Совсем иной… хорошо, что я этого уже не увижу. – То есть? – Это ведь буду уже не я. Не совсем я. И это единственное, что утешает. Ну и ВЛАСа я пристроила в хорошие руки. – А сын… – Не пропадет. Завещание составлено не у нас, за бугром, там можно многое оговорить и даже фонд создать. Поживет сыночек на проценты от доходов, а руки в основной капитал не запустит ни он, ни его… бляндинка. – А если… – Он может получить всю сумму, но при одном условии. Что заработает не меньше, чем там есть. – Думаете, это реально? – У меня же получилось, чем он хуже? Или мои внуки? Почему я должна заранее не верить в их таланты? Сонечка улыбнулась. Софья была чертовски своеобразным человеком, но общаться с ней было интересно. Хотя это наверняка потому, что не надо было ничего делить или делать вместе. Разве что лежать в одной палате и развлекать друг друга беседой. И им это вполне удавалось. * * * До вечера собеседницы вполне смогли оценить друг друга. Сонечка была записана Софьей в разряд домашних клушек. Удобных, уютных, жизненно необходимых любому нормальному мужику, если он не ударен плейбоем по одному месту. Такие будут вести дом, рожать и воспитывать детей, виртуозно кроить семейный бюджет и извлекать из любой ситуации максимум выгоды для семьи. Если мужчина женится на такой, он, конечно, может сходить погулять, но вернется всегда. Потому что нигде и никогда ему не будет лучше, спокойнее и уютнее, чем в родном доме. Софья тоже была оценена Сонечкой и получила ярлык некормленой кобры. Но достаточно приличной. Да, врагов Софья и жрала и кусала без разбора, придерживая зубы и жало только в том случае, если промолчать сию минуту было выгоднее, а укусить потом – больнее. Ну и что? Враги тоже не придерживались вегетарианской диеты, а за своих Софья готова была в огонь и в воду. Жаль только, что «своими» она числила исключительно фирму. Сын уже не дотягивал до высоких стандартов разочарованной женщины. – Не знаю, как я смогла бы отказаться от родного ребенка? Что бы он ни натворил… – Сонь, ну ты же умная женщина, – Софья чуть сморщила нос. – Хорошо, когда от твоего сыночка ничего не зависит, кроме его семьи. И то – с детьми и деньгами вы ведь любому своему ребенку поможете, ты сама говоришь, что вы их воспитывали в традициях взаимовыручки… – Естественно! Кто может быть ближе и дороже родных? – Деньги. Даю бесплатный совет, хотя подозреваю, что ты к нему не прислушаешься. Заранее распределите все наследство между детьми и сообщите им о своем решении. А еще объясни, что пересматриваться ничего не будет, хоть они на уши встанут и ногами в воздухе задрыгают. Поняла? Сонечка пожала плечами. Бесплатный совет, увы, потому и бесплатный, что никому на фиг не нужен и очень часто зря. – Может быть, я так и сделаю… Лицо Сонечки помрачнело. – Ты что? – удивилась Софья. И заметила у двери в палату человека. Как он смог прийти, как сумел просочиться так бесшумно, что две чуткие женщины не услышали не то, что шагов, но и скрипа старой двери? – Вам что угодно, любезнейший? Мужчина окинул две кровати равнодушным взглядом мальчика на побегушках. А что, сказали бегать – он и будет бегать, а куда, зачем, для чего – это ему как раз безразлично, думать-то хозяин не приказывал… – Софья Романова… – Я слушаю? Софья просто не расслышала после сотрясения мозга. Чего уж там, Романова – Романовна, отличие всего в одну букву… – Меня просили передать вам эти книги и напомнить, что завтра полнолуние. Софья хотела было как следует расспросить и отчитать зарвавшегося нахала, но… Такие взгляды она кожей чувствовала. Сонечка буквально впилась в нее глазами, умоляя молчать – и женщина не смогла отказать соседке в этой просьбе. – Сгрузите все на тумбочку, сударь. И можете быть свободны. Пусть в жилах Софьи не текло ни капли дворянской крови, это не так важно. В любой династии всегда есть родоначальник, который пробился из низших слоев общества, растолкал локтями сэров и пэров и нагло заявил: «Мне предки не нужны, я сам – великий!» Уж что другое, а распоряжаться обслуживающим персоналом женщина научилась просто виртуозно, властности у нее на троих хватило бы. И мужчина повелся. Сложил все на тумбочку рядом с кроватью, изобразил легкий поклон, пусть одним наклонением головы, но и то неплохо, и вышел вон. Софья помолчала минут пять, чтобы посетитель ушел подальше, а потом скосила глаза на соседку. – Ну, рассказывай? Это что еще за явление хвоста народу? Сонечка вздохнула – и заговорила. – Софья, ты вот взрослый разумный человек… Да уж хотелось бы надеяться , – мысленно прокомментировала Софья, но вслух говорить ничего не стала. Соседка и без того не особенно была адекватна. Оставалось только внимательно слушать. – Я вообще похожа на сумасшедшую? – Вообще не похожа. А надо? – Да ты понимаешь, тут такая идиотская история… Как оказалось, за пару месяцев до сотрясения мозга к Сонечке на улице подошла женщина. Высокая, худощавая, зеленоглазая брюнетка в костюмчике, который стоил не дешевле иного «Мерседеса». – Я не бог весть как разбираюсь в модных фирмах, но такие вещи отличить могу, да и какая женщина не сможет, если сама хоть чуть шьет? – рассказывала Сонечка. Брюнетка назвалась Пелагеей, пожелала заказать шторы на окна и обещала прийти на следующий день, чтобы обсудить заказ. Пришла. Шторы она заказала, а еще часа полтора расспрашивала Сонечку о ее семье, причем делала это так искусно, что та и сама не поняла, как все выложила. А вот когда явилась за заказом… – Софья, вы знаете, что ваша фамилия не случайна? – В каком смысле не случайна? – Вы действительно Романова – по крови. – И что? Сонечка не меняла свою фамилию на фамилию мужа по вполне адекватной причине. Напротив, муж принял фамилию жены, потому что до брака носил звучное имя рода Козловых и уже лет двадцать как устал от шуточек типа «Командир взвода Козлов», «А вас, Козлов, попрошу остаться» и прочей гадости в меру фантазии приятелей. – Софья, вы не поняли. Вы действительно Романова. Одна из потомков русских царей. Сонечка даже пальцем у виска крутить не стала, все и так было понятно по ее глазам. Но Пелагею это не смутило. – Настоящая Романова. – И что с того? – На самом деле вы происходите от Софьи Алексеевны Романовой и ее любимого мужчины Василия Голицына. – Чушь какая-то… Иначе Софья просто не могла среагировать. И Сонечка закивала. – Вот и я так сказала. А эта женщина сообщила, что у Софьи был ребенок. Мальчик. Его якобы вывезли и спасли. – От кого? – Когда Петр Первый пришел к власти, он начал вырезать всех, кто поддерживал Софью… – Ну это и сейчас не редкость. Правда, теперь чаще стреляют или в бетон закатывают, – усмехнулась Софья. – Вот. Якобы они эту ветвь проследили до наших дней – кого удалось. И во мне течет кровь Романовых. – Так они, простите, не монахами жили. Начиная с того же Петра, кстати правда, что он померши от сифилиса? – Не знаю. Вроде как от осложнения, полученного в процессе болезни. Но дело не в этом. Понимаешь, они уже были не Романовы. – А кто? – Ну, там как-то хитро кровь смешалась. Примерно с Екатерины – которая Вторая – там уже и крови настоящей не было, а значит, и концов не найти… – Ага, а твоя якобы настоящая. И чем это грозит? – А дальше начался вовсе уж непотребный бред. Якобы Россия нарушает мировое равновесие. – Можно подумать, мы этого хотели… – Не хотели. Но есть несколько ключевых точек, на которых Россию можно перенаправить на иной путь. – Домкратом? – Почти… ты термин «переселенец» слышала? – Не-а… Софья не лгала. Некогда ей было разбираться в фантастике. Некогда и неохота. – У Рэя Брэдбери был рассказ – там человек раздавил бабочку, и из-за этого куча катаклизмов случилась. – А, что-то такое мне сын рассказывал, – припомнила Софья. – И что? Срочно бежим давить бабочек? – Угадала. Гость из будущего может развернуть историю. И в настоящем времени у нас окажется не Россия, а, например, Русь. Или Руси вообще не окажется… – А от тебя какой вариант требуется? Сонечка опустила глаза. – Как я поняла – второе. – Во-от как? А морда у них не треснет? Патриоткой Софью назвать было сложно, но здесь ее сын, ее компания, могилы ее родных, наконец… Что за наглость? Не нравится вам Россия – так свалите в демократию! Меньше вони – больше места! – Не знаю… А что я могу сделать? Софья фыркнула. Звучало все это сюрреалистично, но чем-то же надо заниматься, пока голова болит? – А что собираются сделать они? – Как я поняла, в ближайшее полнолуние они собираются провести какой-то ритуал и переселить мою душу в тело одного из моих предков. После этого она – то есть я, мы должны будем сделать все, чтобы Россия не сорвалась в очередной кризис. Это вкратце. Для Софьи такие заявления всю жизнь были поводом вызвать психиатра. Бред собачий! – Че-го?! – Вот и я также была в шоке. – Слушай, а тебе не кажется, что с таким вопросом им не к тебе, а к ближайшему психиатру? Сонечка тяжело вздохнула. Опустила глаза. – Я их и послала. А они сказали… Сонь, у меня дети, внуки… – Еще и шантаж? Сонечка, по ним тюрьма плачет. Давай я дам приказ своим эсбэшникам? – Приказ ты дать можешь. А много они сделать успеют? Век же они меня охранять не будут… И моих родных тоже… Софья вздохнула. Задумалась. – Вообще, тут проблема. Понимаешь, проще размотать клубок, чем кого-то охранять. Я могла бы за тебя вписаться, но мне жить осталось пару месяцев, а мой преемник шевелиться не станет, пока не получит полной информации. А тебе это время легче и лучше никак не будет… – Вот именно. – Так что они от тебя требуют? – Чтобы я пришла в полнолуние на ритуал. – И когда это? – Через два дня. Софья прикусила губу. – Значит, ты идешь на какой-то ритуал, с нехилым шансом распроститься с жизнью, и все ради того, чтобы не тронули твоих родных? Комментарии, как говорится, были излишни. Софья вздохнула. – Сонь, а им обязательна – ты?! – Видимо, да. – А если тебя кто-то заменит? Две женщины переглянулись. Медленно, очень медленно возникало понимание. – Софья, ты хочешь… – Ну, как-то да. А что? Мы ведь похожи… Действительно, между женщинами было много общего. Обе среднего роста, обе с чуть оплывшими в период климакса фигурами. Софья более ухоженная, Сонечка более домашняя, у первой дорогая укладка, волосы темно-русого цвета, у второй светло-каштановые, у одной глаза карие, у второй голубые… – Так, ну волосы мы покрасим. Плюс повязка на голову. Лица… вроде неплохо. Ни родинок, ни шрамов, чуток грима нанести – и будем копиями. Может, пару гримерских накладок сделать? – Ты это всерьез? – Более чем. Сейчас своему стиляге позвоню… – Кому? – Стилисту. Сонечка улыбнулась. – И что он сделает? – Виталик? О, в этом плане он волшебник. Чего он только не может сделать с человеком. Надо его в день перед полнолунием пригласить и пусть поработает. – Софья, а зачем тебе это нужно? Софья вздохнула. – Сонь, я ведь умираю. Месяцем больше, месяцем меньше… ну и есть разница? Сонечка вздохнула. – Знаешь, я бы не удивилась, окажись ты истинной Романовой. Это так благородно… – Сонь, я же сказала – я умираю. Покончить с собой у меня духу не хватит. Длить агонию – тоже тошно, так что остается? Только рискнуть собой… – Софья… – Все, завязали. Зачем тебе притащили эту… – Софья пробежала глазами по корешкам книг и поморщилась. Даже три строчки вызвали тошноту, – псевдоисторическую галиматью? – Чтобы после переселения души я бы знала хоть что-то… вот ты много знаешь по истории России? Софья задумалась. Вообще-то ее знания исчерпывались малым. Был Петр Первый, который лез в Европу через окно. Видимо, потому к России до сих пор в Европе так и относились. И Софья их могла понять. К вам бы кто через окно полез – вы бы его сначала табуреткой, а потом в милицию – или поговорить попытались бы? Вот то-то и оно… Была Екатерина, которая гуляла со всеми Орловыми, а потом померла. Был Николай Второй, который про… какал все войны, которые вел. И помер в доме какого-то купца от несварения желудка. Свинцовые пилюли, ага? [1] В принципе, это и все, о чем Софья и сообщила. Сонечка вздохнула. – Вот и я не больше. Позор… – Не то слово, – поддакнула Софья, хотя никакого позора за собой не знала, на то историки есть – пусть у них голова и болит. И вообще, лично она в прошлом не была, так что верить никому не собиралась. Историю всегда пишут победители – и под себя. Генетика – продажная девка капитализма? Уж как историю прогибали и в каких позах – генетике и не снилось. – А если это увенчается успехом? Если… Это правда? Софья покрутила пальцем у виска. – Сонечка, лапочка, одумайся! Если бы все было правдой, эти типы давно бы миром правили! – А если они не могут? Ну, как масоны… Софья фыркнула. – Сонь, править или хотят или не хотят. При наличии таких возможностей, как манипуляция прошлым – и, соответственно, будущим, эти типы должны быть… ну, тут одно из двух. Либо у них мегавозможности. Либо – крыша, которая съехала вместе с фундаментом. – А одно с другим не сочетается? – Не-а… При наличии мегаглупости мегавозможности довольно быстро скатываются до мини-возможностей. Сонечка фыркнула. – Софья, ты невероятная. – Знаю. И она действительно знала. Девяностые годы лишили страну многих талантов, уничтожили половину поколения, но те, кто смог выжить и пробиться из своего слоя в новый определенно были личностями. Хорошими ли, плохими… да тут не определишь. Но – личностями. – А может, тебе все-таки что-то почитать? – Сонь, ну чему это поможет? – Мало ли… – Обещаю. Если попаду в прошлое, буду десятками давить бабочек. Чтоб вымерли все демократы, – усмехнулась Софья. – А если серьезно… у тебя как с теорией относительности? – Плохо. – Вот и у меня тоже. Но варианты я могу прикинуть. Первый – это розыгрыш и мистификация. Второй – местные сатанисты. Третий – это реальность. После того, как один мой знакомый лечил геморрой Кашпировским, прикладывая голый зад к телевизору, можно и не в такое поверить… – Серьезно? – Он же поверил. Правда, пришлось уволить. Мне бухгалтер с таким сдвигом в мозгах не нужен. Сонечка фыркнула. – Вот, если это реальность… – Не верю я в это. А если… там и будем посмотреть. – Может, я тебе хоть расскажу, что сама успела прочитать из истории? Софья вздохнула. Но лежать было еще долго, читать больно… – Рассказывай. * * * Виталик оказался весьма симпатичным молодым человеком с выкрашенными в шесть разных цветов светлыми волосами и гламурными манерами. Которые отставил в угол сразу же после неодобрительного взгляда Софьи. – Понял, уже исправляюсь, простите, въедается… Куда что и делось? Серьезнее стало лицо, строже глаза, собраннее движения – теперь диссонирующим элементом казались разноцветные волосы и гламурная одежда. А так, стилист по серьезности мог бы дать фору какому-нибудь шахматисту. – Знаю. – Софья Романовна, какая задача? – Сделать из нас копии. Точнее из меня – копию Сонечки. – Софья указала на ошарашенную превращением стилиста соседку. И усмехнулась при виде ошеломленного лица. – Сонечка, выдохни. Витя – нормальный парень. Просто сейчас мода на гей-парад. – Ага, у меня и парень есть. – Знаю я твоих парней, – Софья поморщилась, когда стилист принялся избавлять ее от повязки на голове. – Ты представляешь, этот герой подбирает мальчишек после детдома, дает им профессию, учит, выводит в жизнь… оплату берет натурой. Живут в одной квартире и притворяются парой. – Притворяются? Виктор скривился. – Простите… – Сонечка. – Тоже? – Не отвлекайся. – А я все равно не любитель зады повторять, – фыркнул мужчина. – Вот будь вы, Софья Романовна, лет на десять постарше… – Был бы ты, Витя, лет на десять помладше, – привычно отозвалась Софья. – Я б тебя усыновила и не парилась бы с имиджем. – Но вы уверены, что надо портить такие волосы? – Вить, сделай, а? Этого оказалось достаточно, чтобы стилист принялся за дело. И вечером – вечером друг на друга смотрели две копии Сонечки. Одинаковые волосы, одинаковые черты лица, глаза (контактные линзы), улыбки, жесты, даже фигуры… Шок – да и только. Сонечка вульгарно присвистнула, глядя в зеркало. – С ума сойти. – Вот уж не надо. Завтра Витя нас еще навестит с утра и будем готовиться. Кроватями поменяемся на всякий случай… – Как скажешь… Софья вздохнула. Всю жизнь все делали, как говорила она. Исключением был только Володя, любимый муж, но там было другое. И он, и она совместно разрабатывали стратегию, тактику, совместно работали, строили, любили, воевали… они и были одним целым! А иногда хотелось побыть слабой. Иногда… раз в пять-шесть лет. Не чаще. Ну и пусть. Скоро все равно все закончится. Софья не льстила себе и не рисовала радужных перспектив. Скорее всего, Сонечку собираются убить. Кто, зачем – черт их знает. Князю она позвонила, попросила, если что, приглядеть за соседкой по палате и за ее внучкой тоже. Сын? Сына видеть не хотелось. Ее единственный крах. Хуже дефолта и перестройки – из тех-то она вылезла. А вот сын… Обидно до слез, но ведь частая картина, когда у детей только что птичьего молока нет – и мозгов. А вот богатые родители есть. Чадушко привыкло к безнаказанности, оно просто не понимает, что можно жить месяц на три тысячи, можно подкладывать прокладки в дырявые сапоги и лопать одну овсянку, лишь бы пробиться… Что самое печальное – не ради тупого накопления капитала. Если спросить любого, кто пашет на износ в бизнесе, то, скорее всего, ответ будет «чтобы мои дети жили лучше меня». Вот дети и живут – растениями. Лучше родителей, кто б спорил. Но им и в голову не придет, что бриллиантовое колье – не показатель качества жизни, а сороковая шубка или тачка – это, в общем-то, глупо. Ты же их не наденешь одновременно? Да и не надо… Сонечка смотрела с сочувствием. Она все это тоже понимала – и что самое приятное, не было в ней этакой бабской зависти. Вообще не было. У нее-то и дети, и внуки получились отличные. Как же много мы упускаем… Так люди ведь, люди, не боги! * * * А следующим вечером за Софьей пришли. Точнее, за Сонечкой. Софья дружески попрощалась с соседкой, позволила подхватить себя под локоток, закутать в легчайшую и очень теплую шубу – между прочим, норка и качественная, не из кусочков, – осторожно спустить вниз и усадить в здоровущий «Лексус» одной из последних моделей. Точнее Софья не разбиралась, просто знала, что вроде такая форма фар – она из новых. Не дороговат ли розыгрыш получается для сатанистов? На такие бабки можно церковь построить. Да и вообще – из осторожных расспросов становилось ясно, что денег у Сонечки шиш да маленько. Зачем крутить ее в такой комбинации? Дядюшка-миллиардер в Штатах откинулся и внучке пару триллионов оставил? Простите – бред. Это в детективах хорошо, а в реальной жизни никак не катит. На большие деньги всегда есть наследники поближе. Софья откинулась на подушки «Лексуса» и прищуренными глазами – контактные линзы – гадость! – смотрела в окно. Сопровождающие молчали, она тоже молчала. Шестерок она узнавала сразу – сказался нелегкий жизненный опыт, а стало быть, и говорить с ними не о чем. Только очки потеряешь. Вот к хозяину привезут, там и побазарим за жизнь, там и перетрем… Впервые Софья удивленно вскинула брови, когда они остановились перед Залучинской [2] церковью. Залучинская церковь была единственной, в которую Софья ходила, хотя и очень редко, примерно раз в полгода. Единственная, на ремонт которой она перечисляла деньги, а то делала и проще – направляла туда бригады рабочих на недельку-другую с ведома местного батюшки. Нравилось ей здесь. Когда рванула перестройка, Софья попробовала ходить в церковь. Ну, вроде как все ходят, а вдруг что-то в этом есть, какие-то таинства и Бог на небе… Ага, щаз! Разочаровалась она в церкви тогда же, в девяностые, после беспошлинной торговли алкоголем. Бросила ходить по храмам, гоняла из конторы попов и на все вопросы отвечала, что с Богом сама разберется. А вы в наш с ним интим не лезьте, а то в Швецию пошлю… А в Залучинскую церковь Софья вообще попала чисто случайно. Ехала с турбазы, проколола колесо неподалеку и кое-как доползла до села. Местный очаг культуры, то есть пивнушку, она искать не стала, церковь была ближе, и там наверняка нашлось бы хоть два-три мужика. На религиозную ориентацию Софья внимания обращать не собиралась, умели бы колеса менять… Церковь казалась слишком большой для Залучинска, таких и в городе не было. С высоким сводчатым потолком, рассчитанная человек на триста, со старыми иконами и неожиданно свежим воздухом. Софья привыкла к тому, что в церквях не продохнешь, а тут ладан скорее оттенял прохладу и запах старых камней… В церкви был всего один человек – лет тридцати – тридцати пяти, вполне светский, в джинсах и старой рубашке, он протирал тряпочкой что-то блестящее и тихо напевал себе под нос. Софья вполне вежливо поинтересовалась, не найдется ли героя, способного поменять колесо у машины. Мужчина предложил посмотреть. Колесо он поменял, а попутно они разговорились. Оказалось, что это местный батюшка. Ему, кстати, и удалось примирить Софью с верой в Христа, хотя за некоторые высказывания его бы точно попы из своих рядов поперли да еще и ногами бы побили. Он, например, считал, что надо не молиться каждый день, а жить согласно заповедям. Что лучше не делать подлостей, чем за них каяться. Что вера вечна, а патриархи преходящи, да и вообще – если пара подлецов и затесалась, так не все же плохи? Ну и прочее в том же духе. Вот и оказался заслан в Залучинск с населением из восьми бабок да вечно пьяного тракториста Федьки. А ведь церковь там была уникальная, еще восемнадцатого века… реставрировать бы! В завещании, впрочем, Софья отказала батюшке определенную сумму с указанием жить на проценты. А то кто их, патриархов, знает… – Залучинск? – Прошу вас. – Вместо ответа ей помогли выйти из машины. Софья выпрямилась, проигнорировав предложенную руку, и вошла в церковь сама. Каблуки звонко простучали по каменному полу. – Софья, здравствуйте. Мы ждем вас. Петр, за дверь… Провожатого как ветром сдуло, а Софья принялась рассматривать «хозяев». Их было ровно тринадцать. Слева направо помещались черноволосая женщина с вороной на плече, двое мужчин вполне европейского облика, индус, рыжеволосая красотка, явный японец, два китайца, блондин скандинавского типа, двое мальчишек лет восемнадцати на вид, вроде как европеоиды, один тип с примесью явно индейской крови и один альбинос. – Пелагея, добрый вечер, – Софья усмехнулась уже в своем стиле. – Скажите, это у вас ворон или ворона? Не гадит? А то у птиц, вроде как, недержание? Брюнетка подскочила, будто ее шилом в попу ткнули, но ругаться не стала. Судя по сдержанным улыбкам на лицах ее коллег, Софья попала в точку – и начни дама отругиваться, дело затянулось бы надолго. – Софья Петровна, мы рады, что вы себя хорошо чувствуете, – вмешался один из европейцев. – Я тоже рада себя чувствовать… живой, – усмехнулась Софья. Сильно она не боялась. Спустя два часа после ее отъезда Сонечка позвонит в милицию – и поднимется шум на всю область. ВЛАС – градообразующее предприятие, эту компанию по кустам размотают. А она… Так все равно ж умирать… – Вам и дальше ничего не грозит, – пожал плечами альбинос. – Вы просто заснете здесь и проснетесь уже там. И будете жить дальше. На самом деле, вам бы еще многие позавидовали – получить новую жизнь, ничего не давая взамен. – Так-таки и ничего, – усмехнулась Софья. – Давайте посчитаем на пальцах? Я оказываюсь в теле одного из моих далеких предков-Романовых, так? Кивок альбиноса. – Буду в нем жить и радоваться жизни. И чье это будет тело? – Мы сами пока не знаем. На что у нас хватит энергии, то и будет. – А если ни на что не хватит? – Скорее всего, вы умрете. А мы определенно погибнем. Так часто бывает, если браться за дело не по своим силам. Эфир ошибок не прощает. – Эфир? – Это вам ни к чему. – А что – к чему? – Когда вы окажетесь в прошлом… скажите, вы любите свою родину? – Это не тема для обсуждений. Софья чуть скривила губы. Представьте себе, она родилась в то время, когда родину было принято любить и ценить. И уважать, и восхищаться, и знать, что она о тебе позаботится. Пусть потом все рухнуло, но то, что было вбито в детстве, оно и осталось. И Софья глубоко в душе знала, что готова на все ради своей страны. Только вот что она могла сделать? Против лома не попрешь. – Лю-убите, – усмехнулась Пелагея. – Вот и решите, что для нее будет лучше. Власть-то у вас будет. – Власть? – Романовы всегда были при власти – начиная с Михаила. Думайте, что вы сможете сделать – и делайте. Не оглядывайтесь, все равно просчитать вы ничего не сможете. – И никаких спецзаданий? – Сонечка, а как мы сможем проконтролировать их выполнение? – усмехнулся японец. – Тут дело в другом. Будущее – понятие нестабильное. Здесь и сейчас мы не можем видеть развилки, мы осознаем их, только когда поворачивать поздно. Если в результате ваших действий ветка будущего, на которой вы будете находиться, станет более устойчивой, то наша рано или поздно сольется с ней. И мы сможем переступить порог, совместной энергии на это хватит. – А хватит ли вашей энергии, чтобы отправить меня туда, не знаю куда? Софья била наугад и вопросы задавала – лишь бы спросить, но… Сейчас она видела, что дело тут не в кучке придурков, о нет. Одни сережки в ушах рыженькой девушки стоили сумасшедших денег, таким бриллиантам место было в Эрмитаже, а не в частных руках. Все было серьезно, а значит – и отнестись к вопросу надо было по-деловому. – Вполне, – индиец чуть поклонился. – Госпожа София, эта церковь стоит на старом месте силы. Тут когда-то служили древним богам, а потом христиане стали приносить жертвы… мы воспользуемся накопленным. Софья кивнула. – Ладно. Суть я примерно поняла. Посмотреть, в ком я окажусь, а там – не фиг думать, прыгать надо. Люди переглянулись. Судя по всему, она угадала. Инструкций ей не давали потому, что сами не представляли всей цепочки событий. Окажешься там – и валяй, гуляй! Чтоб вас… крышей накрыло! – Тогда давайте, запускайте машинку, – распорядилась Софья. – Нечего тянуть. Компания заулыбалась и расступилась. Софья сглотнула неожиданно вязкую слюну. Посреди церкви стоял старый даже на вид каменный алтарь. Черная плита выглядела бешено древней. – Раздевайтесь и ложитесь. Женщина посмотрела на Пелагею, на остальных… все были смертельно серьезны. – А шубу подстелить можно? – Зачем? – Так камень же, холодно, – огрызнулась Софья. – Вы мне почки и недержание лечить будете? Судя по взглядам, такие мелочи ее уже беспокоить были не должны. Уроды… Софья мрачно скинула шубу прямо на пол, разулась, встала на мех и принялась раздеваться без малейшего стеснения. А что? Пусть им будет стыдно! Последними на пол полетели лифчик и трусы, и женщина направилась к алтарю. Кое-как влезла, заложила руки за голову, закинула ногу на ногу… – Извините… Японец мягко, но непреклонно помог женщине принять позу жертвенной овцы. Привязывать ее не стали, колоть и таблетки предлагать – тоже, это внушало надежды. Ладно. Даже если она что и застудит, все равно это не трагично. Месяца три-четыре… Вся гоп-компания ненадолго исчезла, а потом они появились вновь. Все в белых балахонах, из-под которых торчали босые ноги. Все со свечками в руках. Не церковными, нет. Это были свечи-аристократы, явно сделанные не конвейером, из белого воска… Интересно, они их зажигалкой поджигать будут или трением огонек добудут? Ирония оставалась последним барьером Софьи на пути истерики, и женщина использовала ее по полной программе. Но зажигалка не понадобилась. Альбинос вытянул вперед руки, прищелкнул пальцами – и… Свечи загорелись сами. Софья поежилась. Мужчины и женщины окружили алтарь, вытянули руки вперед – и заговорили. Медленно, мерно, монотонно, в унисон, не замолкая ни на минуту, на каком-то странном языке… Это определенно был язык, просто Софья его не знала. Но… что-то было в этом далекое от шутовства. Они говорили – и Софье казалось, что где-то раскручивается стальная пружина. Где-то в неведомой дали чудовище открывало глаза, присматривалось к ней, пробовало на вкус… страшно… очень страшно. * * * Пелагея нервничала, хотя и не могла понять, что не так. Софья? Да что может эта курица?! Хотя… говорила она странно. И держалась – тоже. Но может, она просто нервничает? В такой момент многие женщины – стервы. Неладное Пелагея почувствовала, когда они начали заклинание. Все было просчитано заранее, и сила, вложенная ими, и сила, полученная от места… но когда заклинание начало раскручиваться – все пошло не так! Пелагея не ощутила момента, когда из ведущих они стали ведомыми. Страшная сила подхватила их, понесла, и остановиться, выйти, разорвать заклинание уже не смог бы никто. Она видела удивленное лицо Джиневры, побелевшие от страха глаза Шона, понимала, что все идет не так – но КАК?! Тело женщины на алтаре начинало светиться. Сначала по нему просто пробегали световые волны, потом Софья засветилась целиком – и от ее тела начало отделяться нечто… прозрачное… душа. Уже никто не мог говорить, Джиневра и Михаил упали на колени – заклинание тянуло силы из своих творцов, и оставалось только молиться, чтобы их хватило. А то ведь и жизнь высосет… Страшно… * * * Софья уже не чувствовала ни боли, ни холода. Что бы с ней ни происходило – это было восхитительно. Она ощущала себя молодой, здоровой, сильной, ее переполняла энергия, хотелось смеяться, летать, петь, но встать она почему-то не могла. Попробовала и вдруг с ужасом поняла, что… отделяется от тела. На алтаре лежала оболочка. Пустая, неинтересная, старая. Софья расхохоталась, глядя на людишек вокруг. Теперь она все понимала, теперь она знала . Они хотели отделить душу от тела и направить в прошлое – у них это получится, хотя и не так, как планировалось. Получилось бы с Сонечкой, но она-то не Романова! Заклинание пошло не так – и теперь оно пило силы из своих творцов, набирая их достаточно, чтобы перебросить Софью – куда?! А, неважно. Будем надеяться, у того тела не будет опухоли в мозгу. А эти тринадцать… а их не жалко! Любой, кто берет на себя ответственность за чужие судьбы, тем более судьбы миров, должен быть готов за это заплатить. И заплатить дорого. Кровью, жизнью, судьбой… Софья знала, что когда заклинание завершит свою работу, эти люди будут стерты из мира. Земля брала свою плату – и плата эта была высока. Жалость? Сострадание? Но от нее уже ничего не зависело. Она, наконец, увидела перед собой светящуюся арку и рванулась вперед что есть силы. И оказалась – в темноте. Вокруг была ночь. Глухая, страшноватая, беспросветная. Софья подалась чуть вперед – и вдруг в темноте начали загораться звездочки. Побледнее и поярче, разных цветов и оттенков, покалывающие острыми лучами и ласкающие взгляд… Софья смотрела на них. Откуда-то она знала, что ей надо выбрать одну из звезд. Коснуться… Но выбор был так велик. Она устала висеть в этой темноте. Попробовала пройти немного вперед – и получилось, хотя ни ног, ни тела она не ощущала. Просто звезды стали ближе. И одна, светло-желтенькая, чем-то ей приглянулась. Совсем маленькая, ярко брызгающая искорками в разные стороны, очень теплая и уютная, чем-то похожая на электрическую лампочку… Софья потянулась к ней. Звездочка не отшатнулась, но дотянуться до нее Софья не могла. Словно пленка облепила, с каждым шагом все сильнее задерживая движения. Кто-то сдался бы, но если Софья что и умела, так это бороться. Она рвалась вперед с упорством кабана, ломящегося сквозь камыши, – и так же поддавалось пространство. Последним усилием она протянула руки, вцепилась в звездочку и ощутила, как по телу разливается огонь. Боль накрыла женщину с головой, заставив забыть обо всем. Кажется, она еще смогла застонать… * * * Джиневра закричала, чувствуя, что в заклинание уходит сама ее сущность – и ей ответили такие же крики. Совет Тринадцати попал в ловушку – и выбраться из нее не представлялось возможным. Первой, как ни странно, упала Пелагея. Вскрикнул под куполом ее ворон, не в силах помочь хозяйке. Они падали один за другим, с почти одинаковым выражением на лицах. Недоумение, злость, ярость, жажда жизни… Увы… За взятые без спроса полномочия приходится платить. А ребенок, дорвавшийся до спичек, вполне может спалить дом. Только вот мама с папой отшлепают, а Земля… Кара настигла тех, кто думал, что может распоряжаться людскими судьбами. Последним ушел Миягино-сан. Он так и не понял, где они ошиблись, но надеялся, что мир не будет слишком жесток к Софье. И это было зачтено. Его душа единственная не была выпита до дна, уйдя на следующий круг перерождения. * * * На следующий день отец Степан, придя в храм, застал там жутковатую картину. Четырнадцать трупов в разных позах – и одну из мертвых женщин он даже знал. Степан снял с алтаря тело Софьи, отнес его в ризную, прикрыл своей рясой и вызвал полицию. За нарушение места преступления ему досталось, но не сильно. Его даже не было в числе подозреваемых – эту ночь он провел в городе, заночевав в семинарии. Расследовали долго, расследовали безрезультатно… и концов в итоге не нашли. Софью Романовну похоронили на Залучинском кладбище. Сонечка, которую больше никто не тронул, с милицией своими подозрениями не делилась, но за могилой Софьи ездила ухаживать, как за родной. Возила ее внучка, та самая, которая стала-таки работать во ВЛАСе, а иногда приезжала и сама по себе. Там, на могиле, она и познакомилась с Вадимом Ромашкиным, который таки нашел в себе силы расстаться с Мариной. Хотя немалую роль в этом сыграл Князь, дав жадной щучке надежду, поматросив и бросив. Семьи Романовых и Ромашкиных все-таки породнились, и Сонечка утешала себя мыслью, что Софье это бы понравилось. Хотя слабое это утешение для тех, у кого ушли в вечность родные и близкие… 1660 год Раньше Софья думала, что знает о боли все. Ан нет. Эта боль была какой-то особенно жестокой. Было полное ощущение, что каждую клеточку тела протыкают раскаленной иголкой, а потом еще солью посыпают. Бо-о-о-о-ольно…. Не выдержав, Софья взвыла волчицей. Увы… взвыла бы. Горло пересохло, и из него вырвался то ли писк, то ли хрип. На лоб легла чья-то ласковая рука. – Тише, тише, Сонюшка, вот, испей… Губ коснулся краешек какой-то посуды, и Софья сделала пару глотков… чего? На воду это было не похоже. Что-то густое, сладковатое, странного вкуса… Боль чуть-чуть попустила. Теперь все воспринималось иначе. Ощущения были, словно все тело отлежала. Разом. Софья вдохнула. Выдохнула. Потом еще раз и еще… стало чуть спокойнее. Женщина сидела рядом и пока молчала. Вдалеке слышались какие-то шумы – пока Софья не старалась их разобрать. Она вспоминала. Что последнее она помнила? Звезды. Темнота. Боль. Негусто, однако. А предпоследнее? А вот это вспоминалось четко. Компания придурков, церковь, алтарь… наверное, ее спасли. А почему так больно? И кто с ней разговаривает? И откуда были звезды? Хотя ответ прост. Наверняка она либо чего-то нанюхалась, либо получила галлюциноген иным путем – сейчас такие методы есть, что и не заметишь, а наркоманом станешь. А болевые ощущения… ну а что тут удивительного? Вот, если бы их не было, было бы странно. Вас бы в шестьдесят… ладно, пятьдесят с хвостиком так потрепали – что бы вы ощущали? Явно не восторг. Софья попробовала открыть глаза. Получилось. А в следующий миг она впала в шок. Вот что она могла ожидать? Правильно – палату реанимации, на худой конец, приличную больницу. С беленым потолком, капельницей и медсестрой. Вместо этого… Софья никогда не была во дворце. Даже посещения родными Эрмитажа и Кремля проходили без нее – неинтересно, некогда, неохота. Но сейчас… Она лежала в небольшой комнатке, полутемной и тесноватой. Обитые чем-то красно-золотым стены, расписной потолок, на котором были изображены солнце и что-то еще непонятное, окна, забранные цветным стеклом, иконы в углу с лампадкой перед ними, сильный запах ладана… Господи… Софья перевела взгляд поближе. Как называется это… в чем она лежит? Если кровать – то подозрительно маленькая и качается почему-то? Рядом с кроватью сидит женщина в наряде, который вызывал у Софьи ассоциации с пушкинскими сказками – там когда-то она видела похожие одежды. И под конец взгляд Софьи опустился до нее самой. Тело под периной определенно принадлежало девочке лет трех-четырех, не больше. Измученный мозг не выдержал слишком крутых поворотов реальности. Софья мягко ушла обратно в глубокий обморок. * * * Второй раз она очнулась, когда было темно. И теперь уже орать не стала. Лежала, думала, благо, тело хоть и ощущалось не своим, онемелым, но сильно уже не болело, так что можно было стиснуть зубы и перетерпеть. Софья смотрела в темноту и думала. Согласно женской логике, либо она переселилась в другое тело – либо не переселилась. Что говорит в пользу первого предположения? Боль. Это определенно. Если б у нее так в реальности болело… хотя, может, и болит – в реальности, в реанимации? А тут она просто глюки ловит? Ой ли… Софья себя знала. Она даже исторических романов не читала, предпочитая отвлекаться детективами. А тут вдруг такие подробности из жизни неясно пока кого? Верилось с трудом. Разум человека может выдать только то, что в нем уже было. Если ты в жизни не видел, допустим, Эрмитажа, так тебя ни в каких галлюцинациях на его посещение и не проймет. Ты просто его не знаешь… Логично? Вроде бы логично. Но галлюцинации отметать нельзя. И все же… Можно обмануть зрение и слух. Можно. Но обоняние? Осязание? Вкусовые ощущения? Откуда? Хотя что она знает о человеческом мозге? Ее собственный разум разрушается опухолью. Вполне допускается гипотеза, что разрушение какой-то группы клеток и вызвало эту картину. Возможно, что и так. А как она будет действовать? Глупый вопрос. Жить она будет, просто жить! И по полной программе получать от этого удовольствие! Что тут можно еще сделать? Просто принять, как аксиому, две истины. Если это бред, надо получить побольше радостей, пока не сдохнет. Если реальность – а время в этом убедиться еще будет, тем более надо жить на полную катушку. Если те идиоты подарили ей вторую жизнь, то глупо выбрасывать подарок в унитаз. Что в этой жизни делать, она еще определится. Возможно, в новой жизни она опять станет строителем. Или выйдет замуж? Или найдет себе еще какое-нибудь занятие. Или… да вариантов масса. Судя по внешности, этому телу года три… ну или чуть больше? Может, и так. Вся жизнь впереди, только радуйся. Хм-м… А вот радоваться рановато. Штирлицу определенно было легче, а вот ты, Сонька, пока об этом теле ничего не знаешь. Хотя нет… «Сонюшка, вот, испей…» Тело зовут Софья. Это хорошо, на имени уже не спалимся. А вот что осталось в мозгу после подселения? Если так прикинуть – душа исчезнуть может, а вот память? Человеческий мозг – это ведь как кассета. Могли эту кассету полностью потереть перед ее заселением? А кто ж его знает… Проверить это можно было только опытным путем. Софья лежала и пыталась вспомнить хоть что-то. Получалось откровенно плохо. Нет, свою-то жизнь она помнила как никогда ярко. Вспоминалось все. Вплоть до школьных уроков ненавистной литературы. Даже стихи, которые она тогда учила, вспоминались объемно и ярко. А вот из воспоминаний девочки Сонюшки… Выплывали лица, имена, шепотки… Когда виски начало не по-детски ломить, Софья плюнула (мысленно) и бросила это гиблое занятие. К чертям свинячьим! Что вы хотите от ребенка до пяти лет? Имя бы свое вспомнил и то слава богу! Есть, конечно, исключения, вундеркинды и прочие радости жизни, но приютившая ее душу девочка, похоже, к таковым не относилась. Софья лежала и составляла план действий. Первым делом надо узнать, где она, какое у нее положение. Потом все возможное о своих родных. Ну а дальше… Сложно планировать, когда ничего не знаешь. Сначала выздоровеем, а там по обстоятельствам. С этим лозунгом Софья и заснула. И ей снились красивые цветные сны. * * * Нас утро встречает прохладой, нам свежестью веет река… Песню Софья помнила. Но в реальности все обстояло иначе. Утро ее встретило болью во всем теле, к тому же ей просто захотелось в туалет, и она заворочалась, пискнула… – Сонюшка… Над Софьей склонилась та же женщина, что и в прошлый раз. Но если тогда было не до удовлетворения любопытства, то сейчас Софья могла здраво рассуждать. Девочка рассматривала ее внимательным серьезным взглядом. Так… одета достаточно богато, хотя пока и неясно, что именно на ней, этакая капуста – сто одежек. Голова покрыта, волос не видно. Лицо умное, живое, темные глаза смотрят ласково… кто бы эта женщина ни была – она явно хорошо относится к девочке. Возраст… от тридцати до сорока пяти. Есть морщины, нету части зубов… хотя хорошие стоматологи и в двадцать первом веке – редкость. А уж раньше-то… Зато лицо набелено чем-то типа известки (мел? белила?) и нарумянено в нужных местах. Брови явно подчернены. А еще… Это было не воспоминание Софьи, нет. Скорее ощущение. Эту женщину хотелось обнять, прижаться, потереться щекой, она ассоциировалась с любовью, заботой, теплом. Мать? Вариантов масса: тетка, нянька, бабушка… а ошибиться и нельзя. Так что никаких обращений… милый Штирлиц, как я тебя понимаю… – Больно… То есть сказать хотелось именно это слово, а получилось «бо-но…». Невнятно, но главное – дошло. Софья впервые попробовала свой голос и едва не чертыхнулась. Половина букв не выговаривается, во рту словно каша… логопеда мне! И упражнения! – Опамятовалась, красавица моя? – Женщина расплылась в улыбке. – Слава боженьке нашему, а мы-то уж молились, молились за тебя, матушка твоя вечор заходила… Ага. Значит, точно не мать. Уже легче. А кто? Она говорила, а руки тем временем подхватывали девочку, усаживали ее на горшок – изукрашенный так, что даже обидно было в него дела делать, – гладили по волосам… Из мягкого, «окающего» потока речи Софья вылавливала крупицы ценных сведений. Несколько дней назад девочка свалилась с горячкой. Кормилицу позвали за ней ухаживать. Доктора уверяли, что девочка выживет, но позавчера ей стало неожиданно худо. Лежала, как мертвая, и даже не пищала… матушка пришла, хотела попрощаться с девочкой, но поскольку она была в тягости, ее к ребенку не пустили. Не дай бог, на нерожденного перекинется. Тут Софья опустила ресницы, соглашаясь со своими мыслями. Действительно, краснуха была бы не в тему. Дети-то ей болеют, а вот беременным женщинам лучше не… Был батюшка, хотел соборовать и причастить ребенка. Но девочка все дышала и дышала, так что начинать он не решился, а ночью Софья пришла в себя и даже кисельку попила… Одним словом, умирание откладывалось. А сегодня с утра девочка пришла в себя, и по этому поводу все очень рады. В радость Софья откровенно не поверила, за отсутствием радующихся. Что-то никто тут с воплями «УРА!!! Она выжила!!!» не бегал и чепчики в воздух не бросал. А и не надо, мы не гордые, но и бедными не будем. Дайте время и знания… Софья закончила свои дела и попросила покушать. Хоть бы и кисельку… Женщина, растрогавшись, унеслась за дверь, а девочка… да-да, именно девочка, кое-как откинула одеяло и оглядела себя. Ребенок и ребенок, что тут скажешь? Косица системы «крысиный хвост» из невыразительно темных волос, ручки-веточки, ножки-палочки. Все. Шрамов вроде как нет, но под одеялом она лежит в рубашке. Кстати – ткань явно дорогая. И с вышивкой, даже чуть с золотыми нитями. Явно она тут не последняя личность. Или… Мысли упорно не складывались. Она из небедной семьи, но незаметно, чтобы вокруг нее народ суетился. Нет, пока еще рано делать выводы, вот соберет информации побольше… В комнату вошла девушка – и внимание Софьи сосредоточилось уже на ней. Одета… кажется, это рубаха и сверху сарафан. Только красивый, вышитый, коса толстенная, в руку… А в руках поднос с посудой. И если Софье не отказали глаза – никакой нержавейки и никеля. Дерево, серебро… все красивое, с любовью сделанное. Девушка подошла и принялась умело кормить ребенка с ложечки. Кстати – ложка была очень красивая, костяная, но слишком крупная… чайных ложечек тут нету, что ли? К концу кормления вернулась и первая женщина, с богато расшитым полотенцем, которым вытерла девочке рот и лицо. После стакана киселя детское тело потянуло в сон – и Софья свернулась клубочком, отпихнув в сторону мешавшую подушку и неразборчиво пробормотав няньке: – Скаську… Нянька поняла и принялась нудить что-то из жития святых, про какую-то тетку, которую то ли зарезали, то ли сожгли… Софье было все равно. Главным было другое. Разговор, слова, обороты… Она старалась впитать сколько успеет, прежде чем провалилась в сон. И последней мыслью было: «Надо учиться говорить по-местному, иначе спалюсь, как туалетная бумага в камине» . * * * Следующие три дня Софья активно выполняла свою программу. Училась, училась и еще раз училась. Тело девочки выздоравливало достаточно медленно – и многого она сделать не могла. Легко ли быть взрослой в теле трехлетки? Отнюдь. Хочешь ты многое, а вот можешь… да ничего ты почти не можешь! Ничего! Даже мелкая моторика пальцев пока еще недостаточно развита, чтобы одеться. Пришлось Софье хитрить. Отсылать няньку за едой и тренировать пальцы, потом выбираться из постели, делать хоть какие-то упражнения… такое ощущение, что ребенка вообще физически не развивали. Растет – и ладно! Жуть! Тело так быстро уставало, что день Софьи сократился до трех-четырех часов, остальное время она попросту спала. А пока не спала, обследовала свою комнату. Познакомилась поближе с доброй теткой. Это оказалась ее кормилица, Марфа. Софья называла ее то Мафа, то Мася, но тетку это не расстраивало. Лишь бы ребенок был жив-здоров. А уж это Софья готова была ей гарантировать. Еще выяснилось, что сейчас сентябрь месяц и у нее недавно были именины. Семнадцатого числа. А спустя пять дней она и слегла. А еще – что матушка, тетушки и сестрички молятся за ее здоровье. Кстати – самой Софье тоже пришлось молиться. Причем каждый день и по нескольку раз. Женщина тут же отметила в уме, что место это религиозное, но молитвы твердила как попугай Кеша. Незнание законов не освобождает от ответственности, а вот знание – как раз наоборот. Будешь обладать знанием – выкрутишься при любых властях и любой погоде. Кодексы, конечно, ребенку никто не даст, но вот молитвенник… Псалтырь. Эта книга появилась в покоях Софьи через день после выздоровления, и девочка сразу же потянула к ней руки. – Осю… То есть – хочу. Разумеется, книга была предоставлена. Кстати, судя по изукрашенному переплету – одного жемчуга было не меньше чем на три тысячи долларов, а еще тонко выделанная кожа, золотые уголки, голубые камушки… Явно дорогая игрушка. И то, что ее так легко дают ребенку, который может и порвать, и что угодно сделать… Но – не стоило с самого начала так поступать с ценной вещью. Софья открыла книгу и уставилась в нее, как баран на новые ворота. И игры в этом почти не было. Кто не верит – открываем книгу на старославянском и читаем от всей души. Бегло так, весело, живенько… одно написание букв доставило Софье несколько часов жестокой головной боли. Но постепенно глаз приноровился выхватывать из нелепицы отдельные буквы, составлять из них слова, а там и складывать их в нечто осмысленное. Перевод пока удавался не очень, но смиряться девочка не собиралась. На самом деле между фразами: « К сублизингу применимо общее правило о субаренде, согласно которому арендатор вправе возобновлять договор субаренды в пределах срока аренды без дополнительного разрешения арендодателя, если последний дал согласие на субаренду, но не оговорил ее предельного срока » и « сесвята ́ я Тро ́ ице, Бо ́ же и Соде ́ телю всего ́ ми ́ ра, поспеши ́ и напра ́ ви се ́ рдце мое ́ , нача ́ ти с ра ́ зумом и конча ́ ти де ́ лы благи ́ ми богодухнове ́ нныя сия ́ кни ́ ги, я ́ же Святы ́ й Дух усты ́ Дави ́ довы отры ́ гну, и ́ хже ны ́ не хощу ́ глаго ́ лати аз, недосто ́ йный, разуме ́ я же свое ́ неве ́ жество, припа ́ дая молю ́ ся Ти, и е ́ же от Тебе ́ по ́ мощи прося ́» [3] имеют много общего. Сначала это может казаться бредом, но потом смысл таки находится. И часто затраченное время впоследствии окупается трижды. А еще Софья старалась успокоиться. И это было совсем не лишним. Легко сказать – я взрослый человек в теле трехлетнего ребенка. Да-да, трехлетнего, теперь Софья это знала, нянька пару раз упомянула ее третьи именины. А вот жить? Говорить внятно ты не можешь. И половину звуков просто не выговариваешь. Моторика пока еще как следует не развита. Да и вообще, судя по усталости, девочка активного образа жизни не вела. Не мышцы, а сопли. Кисель. И это нужно было срочно исправлять. За второй шанс спасибочки, но ведь такое тело болеть будет не переставая. А этим Софья была уже сыта по горло. Кроме того, иногда накатывали дикие головные боли, от которых девочка просто лежала в своей кровати и плакала. Ощущение было такое, словно голову гвоздями пробивали со всех сторон. И не пожалуешься толком. Почему так? Мысль у Софьи была. Разум взрослого, подсаженный в тело трехлетней малышки, пытался развивать привычную активность, а ребенок-то пока к этому не привык! Можно поставить мотор от «Ягуара» на «Запорожец», но привыкать к такому «миксу» придется долго. Ничего, она справится. Всегда справлялась. А еще есть привычки, вкусы, характер. Когда последние тридцать лет ты командуешь людьми, тебя слушаются беспрекословно, твои приказы выполняются, стоит только пискнуть – ты к этому очень быстро привыкаешь. А сейчас твое мнение никого не интересует. Ты – просто живая кукла. Тебя любят, заботятся, тетешкают, тискают, выполняют твои желания в меру разумения – но и только. А вот серьезно слушаться… Софья быстро поняла, что единственный доступный ей метод воздействия сейчас – слезы. Не истерика, нет. Истеричных детей в любые времена сначала шлепают, а потом слушают. А вот именно что тихие горькие слезы… Кстати – это тоже был плюс и немалый, – у этого тела получалось красиво плакать. Раньше Софья в жизни не рыдала еще и потому, что чревато было долгими последствиями. Опухало лицо, надолго краснели глаза, в носу зверски хлюпало еще сутки… В этом теле так не было. И можно плакать вволю, когда ничего не распухает, только слезинки бегут по щекам. И Софья уже этим пару раз воспользовалась – когда требовала Псалтырь и когда нянька застала ее прыгающей на месте и попыталась уложить. Тогда Софья отвоевала себе свернутый в жгут платок – на скакалку – и продолжила занятия. И еще через пару часов, снова и снова. Пока еще плана у нее не было. А что можно планировать из таких мелочей, которые прорываются? Хотя пару раз… Царь-батюшка твой на охоту поехал, царица-матушка глаза проглядела, ожидаючи, в тягости она, сынка родить мечтает… Интересно, у этой девочки правда отец – царь? Выкристаллизовывалось много интересного. Первое – она в России. Или на Руси, один черт. Второе – она достаточно высоко на иерархической лестнице. Если и правда – царевна. Хоть гусей пасти не придется. Третье – информации катастрофически мало, а выкачать ее сложно, в основном из-за сопливого возраста реципиента. Сомневаетесь? Попробуйте придумать ситуацию, в которой вы серьезно и вдумчиво объясняете трехлетнему ребенку политику партии и правительства, о курсе доллара поговорите, да серьезно так, вдумчиво… Не получается? А вдруг поймет? То-то и оно. Будь ты хоть семи пядей во лбу, но пока говорить не научишься, всерьез тебя не примут, да и потом помолчать придется. Судя по языку, по одежде, по письменности – Софья сейчас была где-то глубоко в русской истории. Уж точно до европейского платья, то есть – до Петра. А как тут будут объяснять неожиданную гениальность ребенка? Вариантов два. Или дьявол – или Бог. И лучше второе. Вот если откровение снизошло или Богородица чихнула… А если нет? Инквизиция, которая вроде как сжигала всех или топила? [4] Или просто в монастырь запрут? Ни тот, ни другой вариант Софью не устраивал. Значит, нужно бойко и смело тараторить молитвы. В любой момент и при любой погоде. Учим, девочка, учим, а заодно пытаемся не рехнуться с тоски в условиях жесточайшего информационного голода, пока сидим в карантине. * * * Интересное случилось на четвертый день. В комнату вошла женщина лет тридцати пяти – сорока, богато одетая – поверх того же сарафана, который был явно сшит из более дорогой ткани, чем у Марфы, на ней было нечто вроде длинного красного… Софья даже не знала, как обозвать эту одежду. Потом она уже узнала, что это опашень и душегрея, потом. А пока она просто впитывала весь облик женщины. Явно напоказ богатые здоровущие пуговицы, закрытые волосы, белый платок, круглая шапка на голове, расшитая чем-то вроде жемчуга и отороченная мехом, длинная одежда… А еще лицо, набеленное и нарумяненное так, что Марфа показалась недокрашенной. Косметикой тут явно не пренебрегали. Темные глаза женщины смотрели пристально, накрашенные губы ласково улыбались, но Софья чувствовала под этим что-то… гниловатое. Как будто под зеленым лужком скрывалась глубокая трясина, и не самая лучшая при этом. Ну и возраст. Женщина была явно старше Марфы и смотрела на ту сверху вниз. Поздоровалась, даже чуть поклонилась – Софье, не Марфе. Девочка не преминула отметить этот нюанс, но сама кланяться не стала. Она – ребенок, это первое, она не знает, надо или нет, – это второе. Если она царевна, то вроде как кланяться не должна, нет? Да и тетка бы поправила, так что Софья булькнула нечто вроде «Дасть!», в переводе на русский – здрасьте и опять уткнулась в Псалтырь. Марфа тоже поклонилась, только низко. Тетка оглядела няньку с ног до головы, выдержала паузу и заговорила. Софья тут же насторожила ушки и принялась впитывать, с грустью отмечая, что говорить ей пока еще рано. Филолог бы отметил многое. Обороты, построение предложений, фразеологизмы, неологизмы и прочие «измы». Софья же выделила для себя главное. Плавность и темп. В бытность свою бизнес-леди, Софья говорила абсолютно по-другому. Какие там красивости? Какие там перекаты? Какие там «вокруг» да «около»? Двадцать первый век бешено ускорил темп жизни, и темп речи подстроился под него. « Эй ты, шевелись, подними зад, какого ты икса тут делаешь… ЖИВО!!! » Если сейчас Софья заговорила бы, как привыкла… Были, были в состоянии трехлетки и свои плюсы. С ребенка даже лет пяти-шести можно бы уже спрашивать, требовать, а вот с нее взятки гладки. « Не зня-я-я-я, я иссе ма-а-а-а-енькая… » Какие претензии? Но прислушиваться Софья не забывала. Вежливость – первое оружие вора? А информация – первое оружие любого бизнесмена. * * * Анна Никифоровна Лобанова-Ростовская была довольна. Царевна Софья выздоравливала, медленно, но уверенно. И это было хорошо. Да, царевна – не царевич, но к чему царице лишние переживания сейчас, когда она в тягости? И так царь-батюшка на нее чуть сердит… Наследника долго родить не могла, был царевич Дмитрий, да помер, годика малышу еще не сравнялось. А потом начала рожать, да все дочерей. Пока царевича Алексея родила – двух девок принесла, да потом еще двух. Сейчас опять в тягости, и бабки сказывают, что мальчик должен быть, да только Анне это сомнительно. Мальчики, они от крепкой мужской любви рождаются, а откуда тут взяться любви-то этой? Чай, всем известно, любил Алексей Михайлович девицу, да только не ту, на которой женился. Приглянулась ему Ефимия Всеволжская, дочь помещика Федора. И хороша собой девица была чрезвычайно. Глаза – что васильки, коса – сноп золотой, да вот не приглянулась она царскому воспитателю, всесильному тогда боярину Борису Морозову. Приказал он так затянуть бедной девушке косу, что та упала прямо перед женихом, обвинил в падучей болезни и сослал бедняжку от двора. Уж года три, как умерла она. Царь был безутешен несколько дней, но потом хитрый воспитатель нашел, как его развеять. А там и взошла в верхние хоромы дочь боярина Милославского – Мария Ильинична. Всем хороша – и бела, и румяна, и умна, да вот только не любил ее молодой царь. Вот и не рождались у них дети. А еще шептались в тереме, что знает царица про свой грех перед Ефимией, замаливает его усердно, да только не простила ее оболганная красавица. За боль ее, за муки, будет рожать царица одних девок, недаром в год смерти Ефимии родилась у царицы дочь – царевна Софья. Слухи ходили, что молилась тогда царица, и если бы родился мальчик, знала бы – простили ее. Ан нет. Родилась царевна Софья и за то царица любила ее меньше прочих детей. За свои разбитые надежды. А ведь известно же, что на чужой беде своей радости не построишь… Вот и когда девочка упала в горячке, ухаживала за ней только кормилица да постельница Груня. Но, кажется, девочка выправляется, а это хорошо. Царь-батюшка, хоть и милостив, но деточек своих любит, и ежели покажется ему, что недоглядели за доченькой, лучше бы тут на свет и не родиться. Хорошо, если со двора сгонят, а могут ведь и в монастырь сослать, и вся семья в немилость впадет… Подробно расспросив кормилицу, что да как с девочкой, княгиня решила, что лучше бы продержать малышку еще дней пять в комнате. Мало ли что. Попробовала погладить Софьюшку по головке, но малышка увернулась и топнула ножкой. – Неть! Княгиня так и ахнула. Протянула руку взять девочку за ручку, но удостоилась еще одного злого: – Неть! Кормилица, тоже слегка ошалевшая, опомнилась и быстренько заслонила девочку, объясняя, что Софьюшка, чай, устала, и вообще, спать ей пора, так что… Княгиня хмыкнула, подозревая кормилицу в самом худшем – а именно, в настраивании против нее царского чадушка, но задерживаться не стала и вышла вон. А кормилице на миг показалось, что Софьюшка смотрит княгине вслед острым нехорошим взглядом… Да нет, глупости все это. Какой там взгляд у трехлетнего ребенка? Свет так блеснул, вот и почудилось… И Марфа захлопотала вокруг своей девочки. Софьюшка принимала все заботы с улыбкой, даже пыталась благодарить… Да, видно, почудилось. Просто дети ведь чуют, кто любит их, кто не любит… вот и не пошла малышка к княгине. Бывает такое… * * * Софья понимала, что зря так поступает, но и поделать с собой ничего не могла. Детская реакция была однозначной – тетя хорошая. А вот реакция самой Софьи… нет, тут все было не так просто. Было в княгине второе и третье дно, было… и иметь с ней дело не хотелось. Во всяком случае, подпускать близко к себе. Не всегда хорош тот, кто угощает вас плюшками. Княгиня явно завоевывала детские симпатии, а вот с какой целью она это делала? Чтобы остаться при дворе? Что-то получить для себя? Протолкнуть какую-то идею? Неизвестно… И пока известно не станет – лучше с теткой не связываться. Если бы Софья знала про данайцев, дары приносящих, она бы употребила эту фразу. Но с классикой она также не дружила. А вот Марфа… женщина явно была привязана к Сонечке. И ухаживала за ней со всей душой. Если бы получилось ее оставить при себе личной прислугой? И ту девочку, которая помогала ей ухаживать? Надо бы подумать. Софья отлично знала, что любое дело начинается с двух вещей. Идеи и команды. И если первой у нее еще не было, то вторую она уже начинала подбирать. Свои люди пригодятся везде, чем бы она ни занялась. А она займется, в этом сомнений у Софьи не было, но пока пришлось провести взаперти еще пять дней. Молиться и листать Псалтырь, привыкая к незнакомым буквам и удивляя Марфу своим бережным отношением к священной книге. Заниматься физкультурой и слушать сказки, раскручивая Марфу на рассказы о батюшке и матушке. И собирать информацию. А еще – сожалеть, что ничего не знает по истории родной страны. Так, что-то намоталось по дороге, но мало, мало, мало!!! И радоваться, что она «жаворонок». Будь она «совой» – давно бы загнулась от такого режима. Кто не верит – пусть попробует вставать с первыми петухами и ложиться с закатом. Керосина тут еще не изобрели, а портить зрение при свечах Софья не собиралась. До ближайших окулистов было невесть сколько лет, так что придется себя беречь. А именно – глаза, зубы, волосы, кожу… В этот раз Софья намеревалась жить и радоваться жизни. И лучше начинать следить за собой с детства. * * * Ровно неделя. Ровно одна клятая неделя понадобилась Софье, чтобы серьезно задуматься – как жить? Ее таки выпустили из карантина, и она поняла, что задыхается. Софья просто умирала в душной атмосфере терема. Душной, кстати, в обоих смыслах. И окна, в которые с большим искусством были вставлены мелкие разноцветные стеклышки, почти не открывались – не дай бог кого-то простудить. И сама атмосфера, пронизанная строгим распорядком и миллионами правил, давила на свободолюбивую женщину. И это еще было мягко сказано. Из терема женщинам хода не было. Исключений было два. На кладбище и в церковь. Кстати, домашнюю – не дай бог на улицу выйти! Страшное случится! Метеорит упадет, ворона нападет!.. Так что либо церковь Спаса Нерукотворного, либо церковь Воскресения Словущего, либо Великомученицы Екатерины. На выбор… Привыкшая к тому, что за день можно намотать не один десяток километров по городу, а то и съездить в несколько городов или стран, Софья просто задыхалась в ограниченном пространстве. И ведь остальным ничего не было нужно! Они так жили, еще и радовались… Тосклива была жизнь теремных затворниц. Каждое утро начиналось с молитвы и каждый вечер заканчивался ею же. Всем кагалом – иного слова Софья уже подобрать не могла – бабы направлялись в крестовую или в молельную, причем царицу ставили за специальной занавесью – и молилась она там отдельно от всех. Туда же запихивали и царских детей с няньками. Две молитвы в день были еще развлекушками. Вот в праздничные и выходные дни молились три раза в день и уже не в домашней крестовой, а шли для этого в храм. Опять-таки, царицу, да и детей для этого важного дела отгораживали от народа так, что даже ветер не долетал. Софье казалось, что если бы окружающие могли – они бы запихнули всю царскую семью в коробку и вытряхивали только по торжественным случаям. Шли в раз и навсегда установленном порядке – впереди топала важная боярыня, за ней крайчая, потом четыре девицы-боярышни с восковыми свечами, для освещения пути, за ними – сама царица с посохом в руке, в сопровождении двух боярышень, и одна из девчонок несла над царицей здоровущий солнечник, он же – зонт обыкновенный. Завершала весь этот бутерброд еще одна дворовая боярыня. Это еще не считая всякой мелочи, которую несли следом, типа подножия (царица ж не может на пол встать, только на что-то еще), опахала и еще какой-то гадости – Софья не вникала, что именно еще таскали в церковь без малейшей пользы для дела. А что касается царских детей – им даже не позволяли ходить самостоятельно. Софью все время порывалась носить кормилица, а потом и княгиня Анна, но Софья была неумолима. Слово «Нет» удавалось ей с каждым разом все лучше и лучше. И она решительно не желала, чтобы к ней прикасалась Анна Никифоровна. Пусть, вон, других чадушек таскает… мымра! Сама же девочка… Ноги развивать надо! Почему дети и мерли как мухи – тепличные условия еще никому пользы не приносили. А детей было… Первой и лучшей Софья считала себя. А почему бы и нет? Еще одна переселенка тут вряд ли найдется. Да, нескромно. Но скромной Софья никогда и не была. Была царевна Евдокия – вялая девочка десяти лет, крупная и полная, но медлительная и не слишком подвижная. Была царевна Марфа – копия матери, темноволосая и яркая, чуть более живая и проявляющая интерес к Софье. Был старший брат Алексей – слегка заторможенный шестилетний мальчишка с воспитателем Федором Михайловичем Ртищевым. И старшая сестра Анна. Пятилетка, в которой Софья пока не видела ни талантов, ни задатков. Справедливости ради, не видела она их и в царевне Екатерине, которая родилась годом позже нее и пока еще даже ходить толком не могла. Откуда-то из прежней жизни Софья помнила, что девочки развиваются быстрее мальчиков, так что ей это резко не нравилось. А про царевну Марию, родившуюся в январе 1660 года, рано было и думать. Так, кулек с ушками… лежит и мяукает. Что в ней интересного? Софья положила себе поближе познакомиться со всеми детьми, но пока это плохо удавалось. После молитвы приходили от царя справляться о самочувствии царицы. Как правило, государыня-матушка (Софье приходилось делать над собой явственное усилие, но выбора не предоставляли, мать – значит, мать) отвечала, что здорова и молится о наследнике. Сам царь, конечно, не являлся. Не положено. Отмолившись с утра, трапезничали. Вот что касается стола – тут Софья не могла пожаловаться. Кормили много, вкусно, хотя и не похоже на бессмертного «Ивана Васильевича», но действительно, ни черная, ни красная икра за деликатес не считались. Так что девочка с удовольствием наворачивала их полной ложкой. Но за своим питанием строго следила. Чистить зубы тут было не принято, но Софья полоскала рот и старалась хоть как-то следить за гигиеной. Позавтракав, царица и ее свита отправлялись в светлицу. Шить, вышивать, расшивать, а чем еще бабе заниматься? Немногому жену мне надо научить. Меня любить, молиться, прясть и шить. Не читать же? Не писать, не считать… Женщине вредно много читать – потом она начинает думать. А женщине вредно много думать, потому что потом мужчина не кажется ей властелином мира. Тьфу! Патрррриархат! Хочу к амазонкам! Лучше без трусов на лошадь, чем в тереме в шести одежках! Увы, выбора не предоставлялось. Бабье царство правило бал. Казначеем была женщина, слугами были женщины, мужчин допускали считаные единицы и в таких годах, что женщины их уже не интересовали в принципе. Как дядя Федя – учитель Алексея. Как священники с холодными рыбьими глазами, заискивающие перед царицей и называющие ее государыней-матушкой. Потом шла обедня. После обеда царица отдыхала какое-то время, а потом либо шла в светлицу, либо разбирала челобитные, занималась делами, принимала гостей, разговаривала с другими женщинами… и так изо дня в день, изо дня в день… рехнуться можно! Софья тосковала о свободе! А про любимый и нежно обожаемый «Мерседес» «макс» и вспоминать не хотелось. Слезы на глаза наворачивались. Но кто сказал, что нельзя извернуться и здесь? Машину ей, конечно, не построить. Но не сидеть же постоянно в тереме? * * * Даже если вас съели – у вас есть два выхода. А можно ведь еще и устроить слопавшему язву с прободением… Вариантов оказалось два. Первый и самый легкий – ты, Сонечка, живешь кактусом в тереме и радуешься жизни. Жива – это плюс. В минусе то, что царских дочерей замуж, оказывается, не выдают. В монастырь можно, а вот замуж – никак-с… Ибо все, кто не цари, – те холопы, а за холопа царевну выдавать низзя. Небеса на землю рухнут. А тот скромный факт, что царям Романовым два поколения, никак на дело не влияет, да. Хотя возможно, что цари не роднятся в своей стране еще и поэтому. Бунт в России – незабываем, на Руси и никак иначе! – почти национальная традиция, а если у кого-то из бояр появится возможность претендовать на трон для сы́ночки – деточки царской сестры или тетки… Как говорила Софьина знакомая из Одессы: « И таки шо, вы верите, шо они не потянут руки к короне? Ну-ну… » А на сватовство из Европ рассчитывать не приходится. Вот, к папашиной сестре сватался царевич… Вольдемар, кажется. Споткнулись на религии. Не хотел мужик идти в православие. А девчонку не собирались отдавать католику. В итоге – сопли и слезы плюс расстроенная свадьба и союз. Тетка Ирина до сих пор на всех волком смотрит. И где гарантия, что это не повторится? Или что посватаются к Софье? Неубедительно. Значит, сидим на попе ровно и получаем неудовлетворенность жизнью во всех смыслах. Умственно, духовно и физически. Но – жива. Второй, и наиболее тяжелый, – ты, Сонечка, берешь собственную судьбу в свои руки и начинаешь постепенно ломать устоявшееся мировоззрение. В плюсе тут только перспективы. То есть если бы, да кабы, да еще бы и грибы. Пока у тебя ничего нет, только желание действовать. Что тебя ждет на этом пути – тоже неясно. Знаний истории ноль, возможностей ноль, даже разговаривать пока получается откровенно плохо, так что… обидно, да? Знала бы – попросила бы соседку по палате хоть что-то рассказать. Но кто же мог подумать, что это не бред сивой кобылы? Одним словом, на втором пути в активе только желание. Даже шишки, которые можно огрести, пока еще не просматриваются – за недостатком информации. Все остальное в пассиве. И что же выбрать? Естественно, Софья выбрала второй путь, здраво рассудив, что сесть ровно на попу она всегда успеет. До пяти лет она, по-любому, ребенок, так что может многое – и с нее не спросишь. И надо в этот период успеть… ох, надо. Третий вариант Софья даже не рассматривала. Нет, чисто умозрительно, она могла бы извернуться, сгрести в карман побольше золотишка и удрать. Думаете, не потянула бы? Это вы плохо о ней думаете. Софья и не такое смогла бы. Но! Здесь она царевна. В любом другом месте – просто девчонка. И с ней могут сделать что угодно в рамках сегодняшнего мировоззрения. Это в кино про мушкетеров Мари де Шеврез могла разъезжать по полям и лесам с одной служанкой, а вот в России… Софья сильно подозревала, что до первой же шайки на дорогах ее квест и продлится. Ведьмой она не стала, молниями швыряться не может, автомат Калашникова с ней не переместился, так что – упс. Нет, бежать глупо. В другом месте лучше не будет. А вот улучшить это место – запросто. Ну, не совсем уж, но поработать с этим вопросом можно и нужно. Итак, с чего начинается любая кампания? Наполеон говорил, что для победы ему нужны три вещи. Деньги, деньги и еще раз деньги. За что и поплатился. Софье для победы нужна была информация, информация и еще раз информация. А деньги будут. Добудем… но надо знать . Как можно получить информацию в царском тереме? Наблюдением и ушками на макушке. И вопросами верной кормилице, которая не отходила от девочки. За кормилицу Софье пришлось выдержать первое сражение намного раньше, чем она намечала. Как только малышка выздоровела, и Марфу, и Груню попытались удалить от девочки. Сначала – днем. Официально и под предлогом «дорогие гости, не надоели ли вам хозяева…». Куда там… вцепилась – и в слезы. « Неть, не осю… не усю… » То есть «Нет, не хочу, не пущу»… и даже смертельное оружие « Бяка!! Кака!!! » и пальцем в сторону княгини Анны потыкать… Естественно, номер не прошел. Марфу попытались убрать. И Софья устроила маленький локальный Армагеддон, отлично понимая, что возвращенная Марфа и приближенная Груня будут ей благодарны. А вот те, кого к ней приставят сейчас, будут благодарны только Анне Никифоровне. Когда в ее покои вошли несколько совершенно посторонних девиц, Софья попыталась потребовать Марфу и Груню. Девушки не обратили внимания, продолжая сюсюкать и умывать малышку. И Софья поняла, что надо действовать. Ее слуг явно удалили, а откуда эти? Лобанова-Ростовская подсуетилась? И где они были, когда девочка болела? Нет, ей такие не нужны, ей нужны верные… Сначала-то Софья пыталась понять, кто и где, а вот потом, когда одна из девушек обмолвилась, что может, не стоило так-то, убирать кормилицу от ребенка, не слишком ли Анна Никифоровна… Вот тут Софья взбеленилась по-настоящему. Значит, так? Не хотел ребенок по-хорошему, будет по ее? Не много ли княгиня на себя взяла? Ур-р-р-рою! Какое оружие доступно ребенку? Да самое простое. Софья отказалась одеваться, умываться, идти в церковь, сидела и плакала. Увещевания княгини Анны привели только к словам « Бяка! Злая!!! » в ее сторону. И метко запущенному сафьяновому мячику. Сколько там сил у трехлетнего ребенка? Даже синяка не будет. Но в лицо он таки попал, только бубенчики внутри звякнули. А что, аналог пощечины. В итоге ребенка одели насильно и потащили в церковь. Торжественный выход Софья не испортила, не дали. Хотела было поговорить с матерью, но не подпустили – княгиня явно рассчитывала, что ребенок переключится, забудет обо всем, а там и смирится. Ага, хвост тебе об стенку! Первое сражение Софья проигрывать не собиралась и ехала до церкви на руках у дебелой боярыни, в плане страшной мести общипывая ей воротник и кидая жемчужинки и золотое шитье на пол. Заречешься, зараза, меня руками хватать! А вот в церкви Софья устроила рев. Сначала шумный, чтобы мать внимание обратила еще до начала богослужения. А когда к девочке обернулись четыре женщины, явно главные тут, принялась реветь тише и требовать Марфу и Груню. Естественно, замолчать инцидент уже не получилось. Соня все рассчитала правильно. В любом тереме – не без подводных течений, и не может Анна Никифоровна всем нравиться. Кто-то да не упустит возможность подпустить ей шпильку. Это оказалась симпатичная светловолосая женщина, лет тридцати на вид, которая, явно поняв, чего требует ребенок, приказала Лобановой-Ростовской вернуть девочке кормилицу, а пока привести постельницу, чтобы ребенок не ревел в церкви. Пусть успокаивает. Анна Никифоровна скривилась, как от лимона, но кого-то послала за Груней, явно рассчитывая, что истерика продолжится и можно будет прислужницу потом убрать. Куда там! Стоило Софье увидеть Груню, как девочка тут же усилием воли прекратила слезоразлив, влезла на руки, прижалась, расцвела улыбкой и позволила себя покормить. Девчонке – той еще и пятнадцати не было – тут же повелели остаться при царевне. За столом Софья вела себя замечательно, но только когда Груня была рядом. А стоило появиться Марфе, как вообще засияла ясным солнышком и вцепилась в обеих женщин так, что оторвать бы сразу и не получилось. Остальное прекрасно сделала Марфа. Тетка была умна, просто раньше у нее зацепиться возможности не было. Отработала кормилицей три года – и свободна за ненадобностью. С шубой, с деньгами, с почестями, но уже не при царевне. А тут она принялась работать переводчиком при Софье, объясняя, что девочка-де хочет ее в нянюшки, а Груню в служанки, потому как ухаживали во время болезни, заботились, да и вообще, дети чувствуют, кто их больше любит… Оставили. А Марфа уже повыгоняла из покоев Софьи всех лишних девиц, оставив только ту, проговорившуюся. И то с позволения Софьи. Да, ребенок. Но царевна. И это уже не так мало. А вот теперь, когда есть база, когда можно не ждать предательства в собственной спальне и спокойно тренироваться, читать Псалтырь, все больше осваивая алфавит и развивать доставшееся тело, вот теперь и информацию об окружающем мире можно собирать. И девочка принялась за работу. Спустя еще две недели Софья выделила для себя ключевых обитательниц терема. Царица Мария Ильинична, в девичестве Милославская. Мать. Высокая темноволосая и темноглазая женщина, красивая, статная, спокойная, в очередной раз беременная… Дочь она не любила, это видно было. Уж самой Софье – точно, а значит, и остальным. Но, как часто случается, старалась этого не показать – оттого и разрешала малышке больше, чем остальным. Дарила подарки, делала послабления… Если бы Софья была ребенком, она бы, может, и расстроилась. Как же, мама не любит. Но она ведь взрослая. Она – вообще левый человек в этом теле, а потому… Ну и фиг с тобой, не люби. Переживем, перекусаем. Главное, что девочка была более-менее свободна. Да и подарки были достаточно ценные, чтобы, когда будет нужно, наградить своих людей за верную службу. Хорошо служат те, кому много и вовремя платят. Сестра Марии – Анна. Боярыня Морозова. Тут была некрасивая история; насколько поняла Софья, у ее отца был воспитатель – Борис Морозов. Сам по себе мужик неплохой, только вор и властолюбец. Ну, так у власти все такие, традиция, однако. Так вот, понимая, что любовь монарха преходяща и что царь, став самостоятельным, скоро пошлет воспитателя далеко и надолго, он сделал финт ушами. Подставил царю двух сестер Милославских. Царь выбрал себе Марию, а боярин Морозов женился на Анне и лихо породнился с царем. Впрочем, от опалы это не спасло, народ поднял бунт, и Борис Морозов получил все основания опасаться за свою жизнь. Его чуть не прибили, дом разграбили, еще бы и жену прибили, да та закричала, что сестра царицы, ну и тем спаслась. Повезло… Пришлось царю отправлять воспитателя туда, где он ни властвовать, ни воровать не мог, а именно в монастырь. Не монахом, не на постриг, нет. Просто пожить, чтобы все забылось. А если честно, Софья бы его тоже отставила по причине слабоумия. Это ж надо – жениться на девчонке, на тридцать с хвостом лет тебя моложе, да еще и ревновать и плетью ее бить. Вот как такого назовешь? У Софьи печатных слов не находилось. Ладно еще, когда такая разница в возрасте у жен олигархов с мужьями. Но там-то все ясно, нормальная сделка «товар – деньги». Я тебе молодость и красоту, а также неустанную гимнастику в постели. Ты мне денежку и побольше, побольше… Все законно. В данном случае бедняга Анна послужила просто связью с царем, а вот дальше для девчонки начался откровенный кошмар. Ну, деньги, ну наряды, так ведь в постели-то с боярином можно было только… Псалтырь читать. Сексуально тут девчонок не просвещали, максимум, что можно было услышать: «бери ты меня за руки белые, целуй в уста сахарные» – и то порнография! Обалдеть! Естественно, гармонии не получалось, а мужику хотелось наследника… Увы [5] . Не давалось. В результате Анна ездила к сестре и плакалась ей на свою нелегкую жизнь. А заодно тискала племянников и племянниц. Софья быстро поняла, что к ней можно подластиться и получить подарочки. Тоже плюс. Не из жадности, нет. Но… плохо затевать предприятие, не имея никаких финансовых средств. Хоть бы и спасибо сказать в денежном эквиваленте. Нет, конечно, была у царицы своя казначейша, но вот царских детей она спонсировать не собиралась. Пока… На эту тему у Софьи были свои идеи. В очередной визит царица шуганула всех, собираясь в одиночестве пошептаться с сестрой в горнице, но Софья вцепилась в Анну и пустила слезы. Женщина растрогалась и прижала девочку к себе. – Пусть со мной посидит, Машенька. Маленькая она, не помешает… Царица недоверчиво оглядела чадо, но видя, что громкого рева нет, просто девочка не хочет расставаться с теткой, махнула рукой. – Ладно уж… Вот и сейчас, будучи потискана Анной, Софья устроилась у нее в ногах играть с книгой. То есть она читала, переворачивая страницу, и выглядело это так умилительно, что Анна погладила племянницу по голове. – Как будто и правда читает, ты посмотри, Машенька… – Да, кормилица ее мне сказывала, что Сонюшка книгу со слезами требует, но ни одной странички не порвала, все осторожно, аккуратно так… – Умненькая она у тебя… – Ох, Нюша, да что в этом толку? Хоть и умная, а девка ведь! Так и засохнет… Дите у меня сейчас под сердцем – каждый день молюсь, дал бы мне Боже мальчика. Наследника еще одного. – Ради Алексея? Уголки губ матери опустились. И не царицу в роскошных нарядах и жемчугах видела перед собой сейчас Софья, нет. Обычную женщину, не слишком-то счастливую в браке. Не любимую мужем и потому боящуюся за свое положение, за своих детей… – Ох, Аннушка, сама ты понимаешь,… сыновья мне нужны. Димушка и года не прожил… – Анна, не гневи бога. Алешенька у тебя замечательный. А девочки… дал бы мне бог детей – я бы так благодарна была! Я уж и молюсь, и пощусь, да только грешна я. Знаю, грешна. Не люблю я Бориса Ивановича… – Многое он для нас сделал… – А счастья все равно нет, как и не было… Женщина вытерла слезинку. Только вот рука ее в роскошном рукаве сгибалась не слишком хорошо. Царица заметила это и вскинула брови. Вопрос не прозвучал, в теремах и у стен есть уши, но Софья поняла его без слов. – Бьет? – Лютует… Софья молчала, слушая, как жалуется Анна. О, она бы могла посоветовать многое, но кто прислушается к словам трехлетнего ребенка? Хотя и зря. Вариантов была прорва, начиная с самого простого. Родить мужу ребенка от конюха. Или от свинопаса, ибо лучшего не заслужил. Ничтожество потому как. Бить женщину, если она тебе ничего не сделала, – подло. Увы… Анне это в голову не приходило – и зря. Потом принялась жаловаться Мария – и тут уже дела были поинтереснее. Строго говоря, терем оказался поделен на четыре партии. Первая – партия собственно царицы. И еще три – трех золовок. Анны, Ирины и Татьяны Михайловны. Ирина, старшая сестра царя, и была как раз той самой, которую неудачно не выдали замуж. Естественно, у нее было тайное свидание с принцем Вольдемаром, и так же естественно, что девчонка влюбилась по уши. О своей великой любви она могла говорить без перерыва на сон и еду. Но властолюбия и дури у нее хватало, так что проблем она царице доставляла немало. Анна Михайловна была обычной серенькой овечкой. Конечно, у нее имелись свои присные и свои заскоки, но в остальном – жила как кактус. Смирилась и хоть не пакостила. Постилась, молилась, одним словом – мозг выносила только себе. Самой противной была Татьяна Михайловна. Одаренная художница-портретистка, она была по уши влюблена в патриарха Никона. Тут-то Софья и навострила уши. Никон? Ага… Про него она кое-что знала, кстати, от отца Федора. Тот рассказывал, что большей глупости, чем раскол, церковь и не придумала. Бог един, а они, идиоты, занялись, чем не надо бы. Да какая отцу разница, как ему ребенок крестится? Было бы чадо здорово, да умно, да поступками добродетельно, а остальное – от лукавого. А сколько людей из-за этого погибло? Сколько самосожглось? Сколько… да до сих пор этот раскол аукается. А все потому что Никон тянул в одну сторону, да слишком себя вознес, а в другую потянул потоп… протоп… вот! Протопоп… а как же его? Вот тут Софья и пожалела, что слушала вполуха. Да не до попов было, когда контракты горели и сделки миллионные заключались. Имя у него еще было такое… [6] – А боярыня Феодосия все протопопа Аввакума слушает… Софья едва не взвизгнула: «Бинго!!!» И принялась слушать еще внимательнее. Феодосия Морозова оказалась замужем за братом Бориса Морозова – Глебом. Была она также моложе супруга чуть не на тридцать лет, но ей повезло больше. Хотя бы раз супруг попал в цель, потому как у Феодосии имелся сын Иван. И если Татьяна Михайловна была полностью загружена Никоном, то эта – Аввакумом. Естественно, будучи в оппозиции, Феодосия больше во дворец не ходила, зато давила на жену брата. Анна отпихивалась руками и ногами от всех старообрядческих веяний, но дури (простите, религиозности) у боярыни хватало, так что девчонке доставалось и с этой стороны. Ну, тетка попала… Царица утешала сестру, как могла, но та только вздыхала. Своих детей у них с боярином не было, так что после смерти Бориса Морозова – а тот все чаще хворал и чем больше болел, тем лютее становился, – все состояние должно было перейти сыну Феодосии – Ивану. Так что Анна оставалась еще и почти нищей. Ну ладно, не нищей, да и сестра не даст пропасть, но все-таки… Тоскливо было на душе у царицы. Софья же, перелистнув для вида страницу, сделала себе мысленную пометочку. Это для местных религия есть священная корова. Для нее же… инструмент типа топора. И она будет тесать своего Буратино любыми методами. А почему – нет? Просто – почему?! Есть вера. И аксиома то, что Творец есть. Или кто-то сомневается? Не стоит. Он есть, он существует, вот только что непонятно было Софье – на каком основании кто-то считает, что он и только он знает, как правильно верить? Истинная вера христианство? А может, индуизм? Или ислам? Простите, вот лично Софье Бог на эту тему ничего не сообщал. Поэтому довольно трех простых убеждений. Бог – есть. Не стоит множить в мире горести и злобу. Не делай другим того, чего не желаешь себе. Если подумать, то уже немало. А остальное… да какая Богу разница, какой рукой и в какую сторону ты крестишься, на каком языке молишься и во что одет? Самаритянин оказался добрее левитов… а ведь самаритянин… Поэтому Софья собиралась использовать раскольников в своих целях. В каких? Сложный вопрос. Да хоть бы и из терема вырваться и замуж за границу выйти. А почему нет? А там посмотрим… Без мужа, без семьи Софья в том времени не обошлась и в этом не собиралась. Может же найтись такой, как ее Володька? Который принял ее, как равную, с которым они поделили дело и постель – и работали вместе, весело и с огоньком. И строили, и любили друг друга, и сына родили… в этом времени она своих детей воспитает по полной. Чтобы не были размазнями и слюнтяями! Вот! Но за размышлениями Софья не переставала впитывать информацию. Никона Собор снял. Собор – это вроде Госдумы? Патриарх ждет, что его позовут назад, царевна Татьяна тоже того же ждет, а потому совершенно невыносима. Выедает царице мозг, чтобы та на мужа повлияла, ну и ее сестрам достается. А как царица повлияет? У нее самой номер десятый… Но на обстановку это все равно влияет. А кому разгребать конфликты и проблемы? Да царице. А она еще, как нарочно, рожает одних девок – и муж шипит гадюкой. Софья не удержалась. Подобралась поближе, положила матери руку на колено. – Се бует холосе, мама… Перевод женщинам не потребовался. Мария вздохнула, вытерла слезинку. Хоть и не любила она Софью, но… тут и от ребенка ласковое слово приятно услышать. Вскоре женщины разошлись, а Софья отправилась к себе. Сидела, думала, жалела, что нет бумаги. Ей бы сейчас хоть заметочки написать… все равно никто не поймет, о чем она… Хотя – цыц! Не стоит думать, что тут все идиоты. Она же разобралась со старославянским? Разбирается, во всяком случае. Значит, и на ее записи умники найдутся, невелика проблема. И начнется. Языческие письмена или сатанизм, что тут больше на слуху… нет уж. Тренируй память, мелочь с ушами. * * * Уже ночью, лежа у себя, Софья пыталась вспомнить все, что знала о расколе. Однозначно, был протопоп Аввакум и боярыня Морозова. И ее то ли сожгли, то ли в монастырь заточили – хвост ее помнит. В памяти только картина, где полностью озверевшая тетка воздела вверх два пальца, а вокруг толпа народа. Но вроде как… Софья изо всех сил напрягала память, вспоминая, что говорили на уроках. Было ведь, было… однозначно – судил Морозову царь Алексей Романов. И его еще уговаривали пощадить тетку, мол, баба-дура, но он отмахивался. Мол, хоть она и дура, это понятно, но достала она меня до последней крайности. Вот и пусть огребет. И был этот Алексей отцом Петра, которому и оставил в наследство раскол. Софья кусала губы. А ведь из глубины памяти и кое-что другое выплывало. А именно – роман Толстого «Петр Первый». Читать женщина не любила, но… кто бы нас спрашивал? Пришлось в свое время одолеть, и она помнила, что у Петра были контры со старшей сестрой. Софьей, ептр! Пальцем тыкать надо – или сама догадаешься? Кажется, она наконец определилась, где и когда. Но если кто-то скажет, что это доставило женщине удовольствие, – плюньте ему в наглую рыжую морду. Два раза. Софья смотрела в цветные стеклышки окна – и в голове мерно отщелкивали невидимые костяшки четок. Я – Софья Алексеевна. У меня будет брат Петр, с которым я буду бороться за власть. Он победит и меня убьет. Или заточит в монастырь? Я не помню сейчас, не помню… Помню только, как он рубил боярам бороды и как воровал Меншиков. Но вот что стало со мной в том мире? Что стало со мной в будущем, и как мне поступать, чтобы этого избежать? Не знаю, ничего не знаю, и не спросишь, не прочтешь… Приступ отчаяния длился недолго, слишком уж нехарактерно это состояние было для женщины. Пусть тело детское – разум в нем вовсе не маленький. Вскоре Софья успокоилась, вытерла противные слезы – надоедливая реакция на любой стресс, видимо, это очень эмоциональный ребенок… был, и принялась составлять план действий. Что в плюсе? Она уже родилась, Петр еще не родился. Время на ее стороне. Что в минусе? Отсутствие знаний. Она еще не одну ночь проведет, припоминая все, что знает из истории, но сейчас уже понимает, что прорех в ткани знания больше, чем собственно нитей. Софью прежнюю на трон посадили стрельцы, но она там не усидела. Кажется, так… Петр победил стрельцов потешными полками и разогнал или повесил. А еще… если Софья была у власти – у нее была команда. Разве нет? Обязана была быть. Но про команду ничего не вспоминалось, зато все чаще выплывал толстовский Петр. Кажется, у Софьи был любовник – как-то на «гэ»… и какой-то поп… имен Софья, хоть убивайте, пока не припоминала. Да, память ее идеально подчинялась хозяйке, но не вспомнишь же ты, какого цвета были штаны на ректоре на торжественной линейке? Для тебя это не имело никакого значения – вот память и не озаботилась. Или просто убрала эти сведения так далеко, что придется перерывать весь чердак воспоминаний и растребушить все коробки. Сейчас ей ничего не припоминается, потом, возможно, что-то всплывет. И все же, все же… нет у нее ощущения, что у Софьи было много своих людей. Почему так? Почему? Потому что царевны заперты в тереме и слово «свобода» по отношению к ним можно даже не применять? Потому что Софья-первая была ограничена своим временем? Или были еще какие-то причины? Не знаю, не знаю… Чер-р-р-рт! Девочка вскочила и нервно заходила по комнате. Полы холодили пятки. Хорошо хоть она убрала из своей горницы служанок. Со слезами, со скандалом, но убрала. Теперь никто не сопел над ухом, никто не видел, что царевна ночью вместо сна отжимается, прыгает через самодельную скакалку или ходит по комнате, бормоча себе под нос странные заклинания «еж твою медь», «расплетай», «песец» или что-то в этом духе. Итак, что надо делать? Первое – команда. Свои люди, которые ценнее золота. Вот они с Володей были друг у друга, но они сразу подбирали себе и бригады, и управленцев, по институтам ездили… откуда тут институты? Нет… и не будет еще долго. А уж про женское образование молчим. Старшая сестрица Евдокия… оценила Софья ту коровушку. Десять лет девке, шить умеет, а буквы едва выучила. Читать до сих пор по буквам пробуем. Аз да рцы – ар да буки – арб или абр?.. Не-ет, на родственников полагаться можно, но не нужно. Не тот народ… или тот? Если попробовать обработать кого-то из младших? Алексея, например? Кстати, а тот ли это Алексей? Или уже у ее брата родится сын Петр? Черт его знает… Ладно. Будем исходить из худшего. Но своя команда нужна в любом случае. И… летучий эскадрон? Софья остановилась. Мозги заработали на полную мощность. «Летучий эскадрон» Екатерины Медичи, компания баб, которые в постелях могли выведать любую информацию… пройдет ли это здесь? А почему нет? Только не в той форме, в которой их продвигала Катька. Придворные проститутки на Руси не нужны, а вот женщины, которые желают лучшего для своих детей… ведь голод, бунты, кровь затрагивают всех… на что готова женщина, чтобы обеспечить своей кровиночке сытое будущее, качественное образование и хорошую работу – гарантию сытой и спокойной жизни? Можно не отвечать. А ведь еще можно то же самое и с парнями продвинуть. Жаль, что на Руси нет культа прекрасной дамы. Хотя местные красотки… м-дя… Лицо белим в три слоя, поверх рисуем брови, губы и щеки, зубы вообще зачернить, чтобы лицо белее казалось, – полный абзац. И травятся красотки совершенно самостоятельно. Составляющими данных косметических радостей. Еще и свинцовые расчески, а кое-где и посуда… красотень! Радости времен Медичи и Борджиа – травить никого не надо, сами передохнут… Софья нервно заходила по комнате. Вырисовывалась интересная картина, которую она вполне сможет сложить. Но! На такие радости нужно согласие нескольких человек. И начать надо с братца Лешеньки и его воспитателя. Если получится ломануть этих, то потом можно будет добраться до папы и коллективом выканючить то, что ей нужно. Да-да, именно ей. Не принято тут как-то о финансах и политике думать в возрасте до пяти лет – и нигде не принято. А вот она – думает, да и кто б не думал, в сочетании с перспективой просидеть в заключении в тереме весь остаток жизни? Итак – план действий прост. С завтрашнего дня беремся за братика Лешу и его воспитателя дядю Федю Ртищева. Хм-м, Дядя Федор, Пес и Кот весело идут в народ? А идея… Если получится приручить этих двоих, то и с остальными можно будет попробовать. Хорошо и то, что отец пока в отъезде, лучше на всякий случай подготовить программу полностью. Софья еще не знала, что собой представляет Алексей Михайлович Романов, но лучше ориентироваться на худшее – то есть дубовость и патриархальность. И проводить свою линию развития. А вот как? Ничего, кое-какие наметки есть, с остальным разберемся. Если бы кто-то увидел сейчас девочку, то сильно поразился бы коварной, вовсе не детской ухмылке на нежных розовых губах. Но Софью никто не видел. Вот и не надо, ни к чему это… Рано, пока еще рано… Софья заснула с довольной улыбкой, чтобы проснуться и идти в церковь. * * * Идти – это и значило идти. Примерно половину пути Софья проделывала на своих ногах. Да, не слишком быстро, да Груне приходилось тяжко, потому что девочка то просилась на ручки, то требовала идти самой, ну да ладно, потерпит. Нельзя, чтобы ее везде на руках таскали и тетешкали. Так и ноги атрофируются за ненадобностью. Молитва закончилась, потом возвращение в покои, завтрак, а потом… Чем можно заинтересовать ребенка? Игрой. А маленького? Простой игрой. Алексей сидел на руках у няньки и слушал сказку – что-то ужасно занудное из жизни богатырей. Раз махнет – улочка, отмахнется – переулочек… комитета градостроительства на такого богатыря не было, факт. Они б ему прописали и улочку, и закоулочек… Самая простая игра. Наперстки. Три наперстка кручу, бусину найти хочу… матчасть обеспечила Марфа. Откуда она что взяла – неважно, важно было другое. Заинтересовать… Смешно, но вот эту игру Софья знала. В общаге когда-то научилась, и как в нее разводят – тоже. И играла с Груней, которая неотлучно находилась при царевне, то угадывая, то промахиваясь, но рядом с Алексеем, поглядывая на него краем глаза. И – заинтересовался. Софья едва не взвизгнула от восторга, когда Алексей почти перестал слушать няньку. А потом и выдрался из цепких ручек, и встал рядом. – Тут. Проиграл, естественно. И попробовал еще раз. И еще… Дальше Софья умело чередовала проигрыши и выигрыши, так, что забавы хватило часа на два. Потом взялась учить братца, правда, поддаваясь – и так они продурачились до обеда. Инвентарь – наперстки с бусиной остался у Софьи, так что на следующий день Алексей опять попробовал поиграть с сестренкой. Софья, недолго думая, научила его еще и старинной игре «камень, ножницы, бумага, грифель, пламя и вода…». Отлично получилось, кстати… На очереди были классики и резиночки. «Казаки-разбойники» все-таки пока перебор. А то, что резинок пока нет, – тоже не беда. И тесемками обходились, когда надо было… Софья приручала ребенка и мрачно думала, что это ей наказание свыше. Со своим сыном не возилась? С чужими детьми будешь заниматься! Да не по принципу «продержаться до прихода родителей и спихнуть дитятко», а с чувством, с толком, с расстановкой, чтобы ребенок к тебе привязался и полюбил. Не нравится? Ты бы лучше шесть раз смету на строительство торгового центра пересчитала? А выбора нет… не дают… Пришлось ломать себя через колено и заниматься с мальчишкой. Играть, соревноваться, учить… Одним словом, через неделю царевич был вполне ручным и с удовольствием то сам приходил к сестренке, то отказывался с ней расставаться. Какой главный ключ детей? Интерес. А с Софьей ему было интересно, вот и весь сказ. Былины надоедали, дядька, который пытался учить, – тоже, няньки – злили, а девочка была источником новых забав. Скакалочка. Несложно? А вот вы попробуйте то так, то этак, с перехлестом, с поворотом… это Софья уже могла. Алексей пока не мог, но уступать пигалице? Царица, к счастью, принемогла. Беременность протекала тяжело, оно и неудивительно. Каждый год по ребенку – тут лошадь загнется, не то что женщина, а без нее никто к детям не лез. Анна сидела с сестрой, когда приезжала, царевны Михайловны тоже, к везению девочки, занимались своими делами – они вообще поделили сестер, и Татьяна опекала Марфу, а Ирина – Евдокию. Старших Софья собиралась им оставить, лишь бы не лезли, младшими занималась Анна Никифоровна, а вот они с Алексеем пока осваивали общество друг друга. А потом, постепенно, Софья смогла и переключиться на дядю Федора. Произошло это случайно, ну, как… почти закономерно, что если царевич и царевна много времени проводят вместе, то дядька, позвав учиться одного, наткнется на умоляющие глазки другой. – Дяенька… мона? И глазки кота из Шрека состроить, даром, что ли, у Софьи в свое время такая заставка висела? Нагляделась… с секретаршей-кошатницей. Что предполагал боярин Федор, Софья не знала, хотя и догадывалась. Впрямую царских отпрысков посылать не рекомендуется, даже более того – их надо слушать. Просто мелочь – она глупая и ее можно уболтать, подкупить сладостями, игрушками, погремушками… а если Софья уже не ребенок – она и действует не по-детски. И княгине Лобановой-Ростовской уже нет входа в ее покои, ибо чадушко каждый раз такой рев устраивает, что стены дрожат. А выходит княгиня – и тут же тишь, да гладь, да царевна улыбается солнышком… вот она и не заходит, чтобы не нарваться. И шпионок своих хоть и пытается подсунуть, но очень осторожно. Так что Федор Михайлович собирался взять Софью с собой, а когда ей будет скучно и она поднимет рев или начнет шалить, – выставить ее с полным правом. И впредь уже разводить руками – мала царевна, глупа. Что с ребенка взять, рано ей учиться… щаз… Софья с удовольствием осмотрела классную комнату. Интересные изукрашенные доспехи в углу, карта мира на стене, столик с книгами и удобным стульчиком, несколько полочек, лавку… Туда Софья вмиг и залезла, заслужив первый одобрительный взгляд боярина. Как же – усаживать не пришлось. А вот обучение местной азбуке заставило женщину изрядно загрустить. Каждой буквице соответствовала такая витиеватая картинка, что часто узнать ее потом в тексте было сложно, к каждой букве прилагался какой-либо поучительный стих на тему христианства древних времен… тоска… Азбука Бурцова девочку порадовала гравюрой – изображением ученика, которого пороли розгами. Букварь Ивана Федорова заставил призадуматься – и она взялась за учебу. Да, Псалтырь кое в чем помог ей. Но ведь не во всем, далеко не во всем… Некоторые буквы как оставались ей неизвестны, так и… м-да, надо бы поработать… И Софья принялась вслед за Алексеем достаточно четко произносить буквы, а потом на слух и учебные стишки. Картавила, конечно, безбожно, ну, так никто ж толком не развивал. Это все еще впереди… Сначала мальчишка косился, да и воспитатель тоже, но потом включился соревновательный элемент – и занятия пошли куда как веселее. Два часа промелькнули как один, и когда пришла пора царским чадам полдничать – Софья сама подошла к боярину. – Моня завтья? Есе моня? Колебания боярина были вполне ощутимыми. Но через пару минут он… кивнул! Софья потерла руки – мысленно, исключительно мысленно! – и предложила Алексею: – Напейгонки? Дождалась кивка и выдала уже вполне знакомое Алексею: – Пьиготовись! Собьайся!! Бегом!!! Бегать в длинном платье было неудобно, ну так юбку и подхватить можно. Главное – другое. Чтобы Алексей начал воспринимать ее как подругу, сестру, необходимый элемент декора… да хоть кого, лишь бы не выставили! Потому что в углу классной комнаты Софья увидела очень знакомый предмет. Нечто, похожее на шахматную доску… и вот тут-то начал складываться коварный план. Так получилось – в детстве Софья виртуозно играла в карты. А вот выйдя замуж… Володя карты терпеть не мог. Зато обожал шашки, шахматы, нарды… пришлось им заключить первое супружеское соглашение и начать учиться друг у друга. Карты Володя освоил сразу. И даже начал уважать преферанс, немного. Софье же пришлось куда хуже. Сквозь шахматные премудрости она продиралась, как медведь через кусты – оставляя на каждой иголке лоскутки кожи – времени, и клочья меха – самомнения, но выучилась. Идеальной ее игру назвать было нельзя, но в припадке вдохновения она составила бы проблему даже для опытного шахматиста. Поэтому дня четыре Софья сидела смирно, завоевывая сердце дяди Федора. Ну а заодно и осваивая азбуку, которая с ее помощью намного веселее пошла и у царевича. Чего стоило одно предложение – мол, я букву изображаю, а ты попробуй угадать. А потом наоборот? А еще… Нет, всех игрушек своего времени Софья не помнила. Но вот про кубики с буквами знала. И здесь их не было, а зря. Виселица, эрудит… хорошие ведь игрушки, разве нет? Намек дяде Федору пришлось подавать три раза. Первый – Софья нарисовала каждую букву на отдельном листе бумаги и принялась их двигать и складывать. Потом загрустила – мол, неудобно. Стола не хватает. Вот, были б они поменьше… Дядя Федор, не будь дурак, оценил идею – и помог детям нарисовать поменьше. Расположились уже на ковре с таким густым ворсом, что в нем нога по щиколотку тонула. Но хватило идеи на день-полтора. Потом Софья опять стала страдать, что рвутся… А вот если бы на дереве… Сами-то буквицы из дерева вырезать тяжко, а вот если на дереве, да покрасить… Примерно через пять дней у ребят был полный набор буковок, а потом и второй. Заказать плотнику кубики было несложно, а раскрашивали вместе, перемазавшись в краске по уши. Отмывались потом тоже вместе, в здоровущей царской мыльне. Брызгались, смеялись, кстати, тут было мыло – и Софья научила брата пускать мыльные пузыри через соломинку. За солому спасибо той же Груне. Алексей был в восторге. Федор Ртищев тоже был доволен. Ребенок учится, на уроках дурака не валяет, азбуку осваивает быстро и весело, а что вместе с царевной, так что б и нет? Царь-батюшка небось против не будет, когда узнает. Не дурочкой дочь растет… Кстати, надо б еще и с цифирями такие ж кубики заказать, да побольше… а можно и подарить на именины… Довольна была и Софья. Брат приручался, недалеко то время, когда он вообще без Софьи жить не сможет. Довольна была ее кормилица Марфа. И при деточке, и деточка довольна, и власти над ней почти нет – ребенок на ее защиту соколенком бросается. Чуть что – крики, плач, возмущение, так что притеснять ее и не пытаются. Довольна и Груня. Была постельницей, каких много по терему бегает, стала личной служанкой царевны. Была Груня – стала Аграфена Тихоновна. Справедливости ради, были и недовольные. Например, княгиня Лобанова-Ростовская, которая хоть и не лезла, но шипела гадюкой. Софье на это было начихать два раза. Разберемся. Вот будет создавать проблемы, тогда и перебеседуем. Недовольны были девки, которых княгиня хотела пристроить к Софье, но потерпела поражение на всех фронтах. И Софья понимала, что ей придется как-то это нивелировать, но потом, позднее. Пока еще не та степень недовольства, чтобы дойти до взрыва. Пока надо крепить свои позиции… * * * Эта игра называлась тавлеи . С шахматами она имела общего разве что клеточки, а в остальном… Доска была больше. Не восемь на восемь, а девять на девять – это маленькая и девятнадцать на девятнадцать – большая. Черные и белые фишки, в центре доски находится один Князь-камень. Дальше варианты различны. Для 9х9 его берегут восемь черных защитников, а нападают шестнадцать белых. Для семнадцатиклеточного квадрата число увеличивалось – защитников было уже двадцать четыре, а нападающих сорок восемь. Двигались фишки по принципу ладьи. Исключение составлял Князь, которого надо было вывести из окружения, разгромив превосходящего противника. Естественно, когда Софья проявила интерес к игрушке, боярин Федор покачал головой, мол, не поймешь. И не играют женщины на Руси в шашки-шахматы золоченые… Софья хлопнула ресницами. А как же басня про Василису Микулишну? И принялась ныть с удвоенной силой, пока боярин не сдался. Когда заниматься? А вот вместо послеобеденного сна… ну пожалуйста, пожалуйста, пожа-а-а-а-алуйста… Ртищев только рукой махнул. Ладно. Пару раз с ней сыграть, не поймет да и отвяжется… Потому от первого визита в покои царевны он многого и не ожидал. Уж точно не того, что будет усажен, как дорогой гость, что служанки будут суетиться вокруг, а Софья будет слушать с вниманием, достойным не трехлетнего ребенка, а скорее, боярской думы. А потом еще и повторять за ним. И требовать разъяснений там, где непонятно. А потом еще и играть пробную партию. К концу второго часа с боярина пот ручьями хлестал. С Софьи, впрочем, тоже. Но расстались они взаимно довольные. Софье надо было научиться. Боярину же… Приятно учить, когда тебя понимают, внимательно слушают, оценивают по достоинству… одним словом – на следующий день встреча повторилась. И еще через день, и еще… Нельзя сказать, что Софья стала мастером тавлей. О нет. Но чувствовала она себя более-менее свободно, оставалась практика. А еще – соединение знаний, которые были, с новыми. И вот это дало совершенно неожиданные результаты. Сицилианская защита и французская система, гамбиты Мора и Таля, ферзевый гамбит и Каро-Канн… применимы были, дай бог, процентов двадцать из ее опыта. Но там, где можно было их соединить, – результаты были совершенно невероятные. Боярин удивлялся, ужасался, ахал… и восхищался ученицей. Ему пока позволял выигрывать опыт, но подозрение, что это ненадолго, тоже было. Но ведь ребенок же… Шахматы о возрасте игрока не знали. Они с одинаковой охотой повиновались как руке трехлетней девочки, так и руке боярина, разменявшего шестой десяток. И очень быстро послеобеденная партия стала привычной для Софьи и боярина Федора. А там и для второго царевичева дядьки, Ивана Петровича Пронского. Сначала-то мужчина и слышать не хотел про Софью Алексеевну, но потом, когда Алексей Алексеевич решительно отказался обучаться без сестренки, призадумался. Обычно не возникает такой близкой дружбы между мальчиками и девочками, между шестилетним мальчишкой и трехлетней малявкой. Нет общих точек соприкосновения. Но тут они нашлись. Так что, решив почитать Алексею книгу о пушках, Иван Петрович столкнулся с сопротивлением. Царевич потребовал позвать Софью, после чего повторилось то же, что и с Федором Михайловичем. Сначала – пусть сидит, потом выгоню. Потом – нет, не выгоню, при ней царевич лучше слушает… Хотя о пушках Софье было откровенно неинтересно. Ладно бы хоть оружие было. А то… заряжать ее – и то десять минут. Пушка, мортира, бомбы, гранаты, ядра… Софья мрачно думала, что ей здесь жить. А потому и знать надо, что да как… ну и брата приучать к себе. Так что вопросы сыпались из нее десятками – и она начинала уважать воспитателей царевича. Неглупые, серьезные мужики. Каким бы ни был Алексей Михайлович, но учителей он сыну подобрал правильно. Знания они в голову вложат, потому что сами и пороха понюхали, и кровь проливали. М-да, с таким оружием и Русь ведь выстояла. Гордость берет за своих предков. Эх-х-х, тяжко жить на белом свете, когда тебя не волнует военное дело. А надо. Если не знаешь, чем и как защищаться, то тебя сожрут… Самое забавное началось, когда Иван Петрович ради смеха решил сыграть с Софьей в тавлеи. Умный мужик с самого начала внял предупреждению Федора Михайловича и отнесся к игре серьезно. Но Софье это не помешало разгромить его в длительной и жестокой борьбе. Вторую партию проиграла уже она. В третьей получилась боевая ничья, но игроки остались довольны друг другом. И играли теперь регулярно. Глядя на них, стал интересоваться и царевич Алексей. Получалось у него плохо, но тут главное – упорство и желание, а мальчишка был способный. Софья даже иногда вздыхала. Был бы ее сын таким… или мог бы стать, займись она ребенком, а не бизнесом? А, что толку плакать над пролитым молоком. Теперь она живет здесь – и здесь будет устраиваться. * * * Идиллию Софьи нарушила Татьяна Михайловна. Не со зла, нет. Так получилось. Татьяна Михайловна опекала царевну Марфу, но та была не слишком подвижна и активна. Этакая сонная черепашка. Оно и неудивительно. Софья знала о пользе движения, проветривания, влажной уборки – и у нее в покоях все это исполнялось. А вот другие царевны были обычными детьми. Много может ребенок против компании взрослых, точно знающих, как ему лучше? Да ничего не может. Поэтому Марфа едва знала буквы, читать и не пыталась, кое-как начинала вышивать в светлице, а рисовать… Каля-маля – это лучшее определение ее творчества. Сама Татьяна Михайловна рисовала отлично, будь они в XXI веке, Софья тут же предложила бы ей должность в дизайнерском отделе, но здесь… Замуж – нельзя, гулять – нельзя; нет, оранжерея, конечно, есть, но там ведь напряжение не сбросишь, а куда оно переходит? Мужчины в таком случае бьют морду. Женщины – стервят. И в данном случае… У каждой царевны были свои покои. Небольшие, но личные. Старшие царевны, то есть сестры ныне правящего царя, жили в своих теремах. Личных и индивидуальных. Но в гости к царице приходили. А тут явилась Татьяна Михайловна к царице, напомнить еще раз, мол, царь-батюшка скоро возвращается, так ты походатайствуй перед ним за Никона. Ведь свет земли русской, веры православной в ссылку сослал… Царица, будучи в состоянии нестояния – еще бы, на сносях, плюс перепады погоды и плохое настроение – ответила достаточно резко. Царь-де и сам знает, кого куда посылать и ссылать. Нет, все было вежливо, корректно, но лучше бы уж матом послали, как выразился один из прорабов, вылетая от Софьи после разноса. А теперь картина маслом: женщина после вежливого посыла ко всем чертям вылетает от царицы, идет к крестнице Марфе, но по дороге встречает княгиню Анну Никифоровну. И та начинает «понимать и сочувствовать», как это умеют только очень стервозные бабы. Мол, я вся на вашей стороне, вы завсегда правы, да, ваша крестница, Марфинька, ну такое чудушко, такая лапочка, такая умница… вот царевна Софья – та, конечно, не иначе, как в свою мать, а Марфинька – ангел небесный, добрая, умная, послушная, не то, что Софья, змеюка и гадюка… Естественно, к чести Татьяны Михайловны, она не поверила сразу. Решила проверить. И наткнулась у Софьи на картинку. Сидят маленькая девочка, два бородатых боярина и учат малявку играть в тавлеи. Точнее – со всем усердием разбирают уже сыгранную партию. Тут же кормилица, тут же служанки, а Софья слушает с полным вниманием и прилежанием. Грянул скандал. И о его причине Софье долго догадываться не пришлось, как-никак Анна Никифоровна царевну провожала до покоев племяшки. Одного взгляда хватило. Женщины на Руси не играют. И вообще игрища – от беса, и ни к чему они… одним словом – если бабе надо пар спустить, так она такого кобеля спустит, что собака Баскервилей мопсиком покажется… Бояре сбежали первыми, и Софья их понимала. Вообще, шахматы были запрещены уж лет как сто, но по принципу «сухого закона». Водки нет, но если хочется, то еще как будет. Так же и со скоморохами, хоть Никон их и гонял, но ни музыку, ни народных юмористов извести не мог. В городах-то – да, могли и покритиковать, а в деревнях, в селах – там они ездили и работали. Алексей Михайлович и сам играл, и достаточно неплохо, но объяснять косноязычным лексиконом трехлетней девочки стареющей тетке в приступе озверения, что она не права? Сами попробуйте… Софья выдержала разнос с максимально смиренным видом и вскинулась, только когда Татьяна попробовала наказать ее служанок. Гнать их поганой метлой из терема за допущение такого кощунства в отношении царевны и никак не меньше… Вот тут Софья уперлась и сама пошла на тетку. Гнать? Не дам! Мои слуги – мои слова. Моя вина – мой ответ. Говорила девочка по возможности более коротко, чтобы было понятно, но из ее слов Татьяна отчетливо уяснила главное. Слуги делают то, что им царевна приказывает. Если она виновата – наказывать надо ее. И наказывать будет отец, а не тетка. Вот если царь-батюшка приказать или запретить изволит – тут Софья сразу же подчинится, а у царевны Татьяны тут таких прав нет. Она – не царица. Так что служанок не трогать! Сказано было максимально вежливо и корректно, но симпатий между двумя царевнами не прибавилось. Так что вылетела Татьяна как ошпаренная. Вопрос был сложным. С одной стороны, она – царевна и вроде как старшая. С другой – она только сестра царя, а Софья дочь. Любимая сестра – Ирина, номер Татьяны – последний. Софью, конечно, он тоже не слишком любит, но на Татьяну вообще рассержен за мозговынос насчет Никона. Одним словом – все зависело от того, кто первый накляузничает царю. Выпроводив тетку, Софья уселась на кровати в позу лотоса – не надо про медитацию, просто удобно, да и гибкость так лучше развивать – и принялась размышлять. Тут многое зависело от отца. В каком настроении приедет, что, как… А мы все равно попытаемся все развернуть в свою сторону, в конце концов, пока Сонечка – симпатичный ребенок, а таланты еще ни одному чадушке не мешали. Главное, намекнуть, что все именно от папы, а то ж… А тетке и княгине Анне надо бы гадостей сделать, да побольше, побольше… ничего, свои люди – сочтемся. * * * Софье повезло. Можно сказать – до невероятности. Татьяна Михайловна действительно собралась проучить племяшку – для ее же блага, разумеется, ну куда ребенку в тавлеи играть? Лучше б молиться училась да шелками шить. И с этой целью подстерегала брата, чтобы первой поймать его по возвращении в Москву с охоты. И – нарвалась. Охота не удалась, и это еще мягко сказано. Кроме того, пришло письмо о капитуляции армии Шереметева под Чудновом – войска терпели поражение. Так что во дворец царь вернулся не в лучшем настроении. А тут еще царица недомогает, лежит в попытках сохранить ребенка и ладаном ее так окуривают, что чихать хочется, любимая сестра Ирина тоже недомогает. Правда, по другой причине – простудилась, бедолага, на два вдоха – три чиха. Зато Татьяна брата видеть очень сильно желает. Увидела… на свою голову. Хоть и прозван был в истории царь Тишайшим, но вот беда – к его характеру это особого отношения не имело. Прозвище – и только. А в остальном был Алексей Михайлович достаточно вспыльчив, жесток, но отходчив и как все слабые характером люди винил в своих бедах окружающих, а потому Татьяна пришлась совершенно не ко времени. Нет, сначала-то все было прилично и тихо. Чинный визит в царевнины палаты, не менее чинное чаепитие и похвала новым рисункам. А вот потом Татьяна плавно перешла к племяннице. Мол, Марфинька умница, а вот Софья… ИГРАЕТ В ТАВЛЕИ!!! Естественно, царь не поверил. А кто б на его месте сразу же согласился? И не положено девочкам, и возраст не тот, и вообще… одним словом – царь сестру поднял на смех – и вот тут Татьяна Михайловна допустила ошибку. Принялась сначала убеждать, что Софья не играла с фишками, а именно, что играла с учителями царевича. Что это распущенность во дворце виновата. И вообще – ужас и кошмар. Был бы здесь собинный друг государя, патриарх Никон, никогда б такого позора не было… Зря царь от него отрекся и умных советов более не слушает… И вот тут влипла по полной программе. Потому как разлад со старым другом Никоном давил на душу царя, хотелось и справедливость соблюсти, и, опять же, царское достоинство не уронить, да и кто взамен него патриархом будет, тоже еще вопрос… Царевне было выдано про бабий – читай – куриный! – ум, про недопустимость лезть, куда не надо, и не просят, и не приглашают, про… Одним словом – вспыльчивость у Романовых была фамильная, но поскольку царь всегда прав… Татьяна осталась глотать слезы, а царь решил-таки наведаться и к родному ребенку. Заодно наследника повидать, благо пока он еще жил с матерью… Софья о визите царя узнала почти сразу – Марфа примчалась и заахала, мол, царь-батюшка идет. План сложился мгновенно. И когда дверь распахнулась перед царем, какую же картину он увидел? Софью. В одной рубашонке стоящую на коленях перед иконами и картаво, но очень тщательно выговаривающую слова молитвы. Гнев погас, как и не бывало. Софья это затылком почувствовала. Дверь открывалась резко: явно человек, стоящий за ней, был рассержен. Но такая картина… Софья продолжала проговаривать слова, затылком чувствуя взгляд. Потом произнесла заключительное «аминь» и повернулась. И с воплем «Тятя!!!» бросилась мужчине на шею. Алексей Михайлович Романов подхватил дочь на руки. Поцеловал в нос. – Здравствуй, малышка… Был Романов достаточно высок ростом, голубоглаз, откровенно толстоват, лицо окаймляла подстриженная и ухоженная темно-русая бородка, в уголках глаз прятались морщинки, но цвет лица у него был не слишком здоровым. Печень или почки? Вроде отеков нет, скорее печень… – Тятенька… я скусяла… Отцы и дети в чем-то ужасно одинаковы, сколько бы веков ни прошло и какое бы положение ни занимали первые. Софья была осмотрена со всех сторон и вынесен вердикт: «ты так подросла…» Отец тоже был осмотрен со всех сторон, и ему было нагло заявлено «тятя, я тебя любью»… На том бы встреча и кончилась, но тавлеи… Которые, кстати, не особо спрятанные, лежали на столике в горнице. Естественно, как и любой отец, Алексей Михайлович поинтересовался – умеешь? Софья гордо закивала и принялась расставлять фигурки из мрамора. Потом зажала две в кулачках и вытянула вперед, предлагая отцу выбирать… Ей выпало защищаться. Первая партия прошла с разгромным счетом в пользу Софьи. Естественно, потому что от трехлетнего ребенка такой прыти не ожидаешь – и получаешь по полной программе. Вторую Алексей Михайлович свел вничью. Третью выиграл и посмотрел на девочку уже другими глазами. Талант… Романов был вспыльчив, но отходчив и мог каяться. Сорвался он на Татьяне, и сложись все в покоях дочери иначе, Софье досталось бы тоже по полной программе. Но младшей царевне повезло. Сначала молитва… а учитывая религиозность мужчины, она сыграла роль успокаивающей мантры, потом умиление и любовь… одним словом, вся отходчивость, которой бы пролиться на Татьяну, досталась Софье. – Да ты у меня умница… – Мафа говоить в тятю… Получалось невнятно, но похвала – она любому отцу приятна. Естественно, что все положительные качества у ребенка только от отца. Ну, может, глаза или там уши от матери, а все остальное – от папы, это каждый отец знает… – А кто тебя научил? Говорить пока получалось невнятно, но Софья вкратце рассказала, что училась вместе с Алешенькой и тут же умоляюще сложила ручки. Тятенька, можно мне учиться вместе с братиком, пожалуйста, пожалуйста, пожа-а-а-алуйста. Я буду очень хорошей, буду молиться и поститься, буду кушать кашу и надевать шерстяные носки – опять-таки, список не сильно меняется с течением времени и женские методы тоже. Алексей Михайлович только рукой махнул. Мол, если дитятко просит – ну, поучись пока… скажу я Алешиным учителям, а о братике ты что скажешь? Братик хороший, как папа… А чему тебя еще научили, кроме тавлей? Молитвам? О Боженьке рассказали? А чему бы ты научиться хотела? Языки знать? Чтобы со всяким человеком поговорить можно было? Вроде как и незачем, но если ребенок так уж просит… Одним словом, встреча закончилась в пользу Софьи. Но то, что Татьяна Михайловна затаит злобу и постарается отыграться, Софья даже не подвергала сомнению. А кто бы на ее месте остался благородным? * * * Теперь уроки Алексея Софья посещала со всем возможным правом. И училась прилежно. Глядя на такое старание, за ней тянулся и царевич, а его дядьки только головами качали. Коллективом всегда усваивать материал проще и интереснее, Софья умудрялась помогать брату – и в результате, когда спустя месяц царь решил узнать, как там учатся дети, он оказался приятно изумлен. Нет, он отлично понимал, что детей хвалить принято, что царских детей ругать не станут никогда и даже если царевич носит гордое прозвище «барана», ему так категорично никто ничего не скажет. Но и таких похвал… Дети освоили букварь и занялись чистописанием. Дети бойко считают до ста. Дети интересуются латинским, польским и франкским языками. Почему два последних? Так вдруг воевать придется? Царевич просто гениален, весь в отца. Царевна? Тоже в отца, определенно. Удивительно живой ум, ей бы мальчиком родиться… Алексей Михайлович покачал головой, но спорить не стал. Распорядился попробовать учить других царевен, но благое дело заглохло не развившись. Царевны учиться просто не хотели. А зачем бабе учение? Умела б вышивать да молиться… Разве что младшую сестру Софья пыталась приучить, но получалось плохо. Что поделать, все невеликие педагогические таланты Софьи уходили на брата и на остальных просто ничего не оставалось. Также стоит отметить, что очень тяжело Софье не было. На ней не лежали домашние заботы, ей не надо было работать – хотя это и было непривычно – с нее вообще по малолетству никакого спроса не было. Насколько тяжело для человека четыре-пять часов в день проводить с ребенком, за которым не надо ухаживать, с которым надо просто играть? Не настолько и сложно. Правда, иногда ее настигали приступы страшной головной боли, но она так рассудила, что это просто перегрузка. Все-таки обычно трехлетних детей так не нагружают, а она себя перегружала. Ну и ладно! Прорвемся! Учеба давалась Софье легко. И она могла интересоваться тем, что было важно. С кем граничит Русь? С кем воюет? Мирится? Договаривается? Торгует? Вопросов была прорва, ответов намного меньше. Но вскорости дядьки царевича привыкли, что Софья не совсем обычный ребенок и может понять, о чем с ней разговаривают, и перестали сюсюкать. Теперь ей объясняли внятно. Софья медленно складывала картинку из кусочков – и та была печальна. На данный момент на юге Русь имела Прикавказье и набеги татар. Обстановка на Кавказе, конечно, была не великолепная – вековые традиции? – но по крайней мере войны там не было, а Грузия так и откровенно пыталась присоединиться. Во всяком случае, русский царь именовался еще Иверским и Карталинским, Грузинским и Кабардинским [7] . Хотя толку с того было – чуть. Название звучное – и только-то. На востоке – Сибирь и Китай. Там пока ничего не ясно. На юге – Речь Посполитая и Османская империя. Гадость жуткая. Война за войной – за границы и территорию. Одним словом, звание почетного геморроя Российской империи им можно было присваивать. Одно на двоих, ага… Украина, кстати говоря… Софья честно расспрашивала, что и как, и выяснилась печальная истина. Великой Украины, несмотря на все крики националистов, не имелось. Увы… Правобережная Украина, Левобережная Украина, Запорожская Сечь и Слободская Украина – вот таков полный список. Территория – минимальна, навыки владения оружием – максимальны. Жить-то хочется, а от турок-османов – получать постоянно оплеухи – вовсе даже нет… Воевали? Да, собственно, и воюем. С Речью Посполитой. И ведь наших бьют! Даром, что ли, папаша такой недовольный. Вообще конец 1660 года ознаменовался чередой поражений в русско-польской войне, и царь гневался. Сильно и метко. Подходить к Тишайшему стало попросту опасно. От него доставалось всем, включая царицу и детей. Сестры и не подходили. И под это дело Софья решила провернуть свой личный план. Какая проблема у всех российских государей? Да опереться не на кого. А поддержка нужна. Свои люди нужны, кузница кадров – и как это обеспечить? Только школой. А пробить эту школу можно было только через царя. Только вот никто Софье не дал бы реализовать ее идею, даже отец. Хоть упросись. Инерция мышления. А вот Алексею, наследнику и любимцу… На настройку брата и правильный подбор аргументов, на вложение их в разум царевича и объяснение всей замечательности и восхитительности идеи у Софьи ушло несколько недель. Но в целом женщина не жалела. Брат становился все более ручным и управляемым. Некрасиво? Простите, это не вас собираются запереть на всю жизнь в тереме с перспективой монашества. В такой ситуации своя шкура ближе к телу и дорога хозяину. Хозяйке. И потом, если так посмотреть, а что она плохого делает? Она зла брату желает? Вовсе нет… Она желает добра себе. А попутно продвигает свои цели. Начиналось все с крохотных капелек. И в некоторые игры надо играть втроем, а то и впятером. И вот если бы несколько их было, нельзя ли сестриц учиться заставить? Предложение было отвергнуто царевичем с негодованием. Сестры казались ему безнадежно скучными. То ли дело – Софья! Которая и новую игру придумает, и сказку перескажет, и учиться с ней намного веселее, это и дядьки царские заметили… Они, конечно, удивлялись способностям царевны, но тут уж и Софья не терялась. Подойти, похлопать ресницами, сказать что-то вроде «дядя, позяуйста! Ты так хоосе объясняесь…». И кто и когда не велся на восхваление своих педагогических талантов? Да и что страшного в уме царевны? Чай, не из рода глупцов произошла, прабабка, мать царя Михаила Романова, великая старица Марфа, говорят, вообще недюжинного ума женщина была. Почему б и царевне такой не быть? И учат ведь! Развивают! Недаром говорят – ребенка учат, пока он поперек лавки лежит. Так что Софья прочно заняла место фаворитки царевича. Ей не запрещали проходить в его покои в любое время, учиться вместе с ним, единственное, что запрещалось девочке, – выходить из терема. Церковь и садик – все, что было ей доступно. Мало, слишком мало… Алексей был свободнее в своих передвижениях. Ну да ладно, извернуться можно было всегда. Но пока были проблемы. На улицу – нельзя. Если и разрешат, то так все обставят – не продохнешь от бояр и слуг. Переодеться в мужское платье тоже нельзя. Наказание такое, что потом на попу неделю не сядешь. Ладно, пороть царевну не принято, но шлепать – вполне. И каяться долго придется. Вывод был прост. Выбивать у царя субсидии на создание школы рядом с теремом. Пусть здесь строят, здесь селят – или в том же Коломенском! Софья его не помнила как таковое, но ведь жили они там летом?… Просто тогда она была еще трехлетним ребенком, который и не подозревал, что в него переселится чужая душа. Но об этом – молчок, не то объявят одержимой. Софья постепенно понимала, какую громадную роль тут играет религия и все ее обряды. Доходило до того, что царь клал до тысячи двухсот поклонов в день, во все посты не ел ничего по понедельникам, средам и пятницам, а в Великий и Успенский посты в остальные дни недели ел только раз в день. С точки зрения Софьи, это было ненормально, но кто б ее спрашивал. Детям таких строгих ограничений не устанавливали – и слава богу. У них организм молодой, растущий, вот если только патриарх наложит трехдневный пост на всех – тогда и детей не пожалеют. Но это когда война, беда, чума, мор… Одним словом, если она хотела прижиться в Риме, она должна была стать римлянкой. И девочка послушно ходила в церковь, под руководством царского духовника Лукиана Кириллова вызубрила все молитвы, которые нашла. Мужчина, конечно, был безумно занят, но время для царевны и царевича находить ему пришлось. Софья расспрашивала… хорошо быть трехлетним ребенком. Никто не удивится твоим вопросам: «Почему?», «Зачем?», «Когда?», «Как?». Никто не покрутит пальцем у виска, никто не поймает на нестыковках или странностях поведения… трехлетние дети – они что угодно отколоть могут. Софья до сих пор помнила, как пришла в гости к знакомой. Та продемонстрировала ей свое чадушко, а мальчик бодренько продекламировал поэму о Василии Теркине. «Переправа, переправа, берег левый, берег правый…» Софья и половины не запомнила, а знакомая еще смеялась. Ребенок, мол, радио слушал, а там ее крутили регулярно, дело-то еще в советское время было. Вот и… Ребенку было три года [8] . Наконец, на новогодние праздники Софья пришла к выводу, что пора. Царевич был накручен до нужного уровня, реплики продуманы, к тому же на Рождество Алексей Михайлович размякал душой, как и на все остальные христианские праздники. Торжественное богослужение, пир, вся положенная торжественная часть, а вот потом, когда царь и его семья остались одни… а все равно царем завладели остальные царевны. Пробиться сквозь них у Софьи с Алексеем не вышло бы, даже и пробовать не стали. Вместо этого сели тихонько в уголке, как две сиротинушки, и принялись играть в морской бой. И тактика принесла свои плоды. Алексей Михайлович, обнаружив, что два чадушка – ладно бы Софья, а то ведь наследник! – сидят в уголке и не думают заверять его в своей любви, участвовать в суматохе и просить подарков, сам обратил на них внимание. Подошел, встал рядом, пригляделся… – А что у вас за значки странные? Объяснять Софья и не пыталась. Алексей сам рассказал, что это – морской бой. Вот – поле, на нем надо назвать клетку… правила знают все. Единственное отличие было в том, что цифры здесь писались буквами с титлами. Сначала кажется сложно, но потом, зная счет и арабскими цифрами, и такими, приноравливаешься быстро. Алексей Михайлович вытащил из-за столика Софью, усадил к себе на коленки и попробовал сам разгромить сына. Не получилось. Оно и понятно, царь эту игру увидел первый раз в жизни, а сынок в нее играл уже два месяца и кое-какие хитрости освоил. Тишайший, впрочем, не огорчился. Порадовался за сына, потрепал по волосам, умница, наследник, герой… и перешел к самому важному. – А тебе чего хочется, сынок? А то все кругом просят, просят, а вы с Сонюшкой молчите… Отношение Тишайшего к Софье чуть потеплело за последние месяцы. Когда хвалят твоего ребенка, всегда приятно, хочется расправить грудь и заявить: «Да, чадо все в меня!» И вот тут Алексей выдал такую лихую фразу, что Софья мысленно завопила «ДА!!!!!». И для себя тоже. Она ведь ее вложила в голову брату, она старалась – и посмейте сказать, что она не права в своих стремлениях! – Батюшка, могу ли я что просить, когда на Руси столько детей без отцов и крова… А ведь это она, она вкладывала мысль, что где война, там и кровь, там и безотцовщина… и она же… Алексей Михайлович только вздохнул, услышав такое от ребенка. – Разумен ты, сынок, не по годам. Да только что тут поделаешь? И вот тут наступило время второй заготовки. – Тятенька, а ты можешь ведь собрать их всех, дом для них построить… – Да собрать-то можно… Ага, идея пока проходила по ведомству утопии. А теперь практическая польза. – А потом учить их воинскому делу, чтобы были у тебя, а потом и у меня свои полки, верные да преданные… А вот теперь и Софья могла вставить свои пять копеек. – Тятя, а Алешины полки меня будут защищать? А маму с сестричками? Она, наконец, научилась разговаривать практически не картавя и вовсю этим пользовалась. Хотя иногда непослушное горло еще корежило некоторые звуки. Ну да ладно, разработаем… Алексей Михайлович подумал. Потер лоб. Идея явно заслуживала рассмотрения. Рядом со стрелецкой вольницей, которую ничем не приструнить, идея вырастить своих вояк показалась Алексею Михайловичу любопытной. Стрельцы-то своевольны, как их ни обласкай, а все довольны не бывают. Но требовала обдумывания. Софья и не торопилась. Пусть чуть подумает. Главное – ежа подбросили, теперь надо сделать второй шаг. Какой? Так бизнес-план, разумеется. Ладно, все и идеально посчитать Софья не могла. А вот пофантазировать с Алексеем на тему будущей школы, какая она должна быть, чем там дети должны заниматься, как жить, да еще и дядек Алексея привлечь… Это для мужиков фантазии. А Софья твердо намеревалась обеспечить брату свои войска. А потом и себе тоже, случись что. Как говорил товарищ Сталин: «Ватикан – сильное государство? А сколько у него дивизий?» За дословность цитаты она не ручалась, но… ведь у них сейчас и одной дивизии нету! А если с первым годом набора хорошо пойдет? Там можно и второй, и третий, и вообще – янычар так в Турции и растили, нет? Только там детей забирали насильно, а они возьмут тех, кто крадет на улицах, холодает, голодает, кто лишился родителей… такие за подаренную им сытую и надежную жизнь кому угодно горло перегрызут. Только организовать все правильно. Скажем, десять лет выслуги – собственный дом плюс премия. Она где-то читала, что раньше чуть не по сорок лет служили, или вообще бессрочно, нет, такого нам не надо. Десятка – и хватит. Можно жениться, детей завести, осесть в деревне. А захочешь остаться в войсках – никто препятствий чинить не будет, наоборот, устроить так, чтобы на жалованье можно было семью содержать в достатке… это еще надо обдумать. Тщательно, серьезно, чтобы служить в армии стало престижно, чтобы в эту школу бояре рвались своих детей отдавать… Армия – хребет державы! В любое время! А еще мощный инструмент воздействия на сознание. И на политику. Одним словом, первый вброс информации прошел успешно. Разговор опять свернул на морской бой, Алексей-младший вовремя сообщил отцу, что Русь должна встать на морях вровень с Англией, царь порадовался, Софья добавила, чтобы смягчить – жаль, что девочкам на корабль нельзя… И! Алексей Михайлович пообещал для нее построить кораблик. Не сразу, но как будет время и возможность. Софья тут же замотала головой и указала на брата. – Алеше. А я ему помогать буду! Чем смогу! Выглядело это умилительно, так, что даже мать соизволила посмеяться и ребенка по головке потрепать. Остальные царевны, конечно, надувались лягушками, но Софья пока на них внимания не обращала. Сейчас ей надо пробиться самой, потом она и девчонок протащит! А что?! Была же Анна Ярославна французской королевой! Точно, такая книга у нее на полке стояла! [9] Володя читать любил, в отличие от жены. В мире цифр и букв ему было спокойно. Так что выходили наши девчонки замуж в Европы, и там еще благодарны были за русских королев. Почему бы и сейчас так не поступить? Разбавим кровь разных Бурбонов и Стюартов. И все затихло дней на десять. Потянулись праздники, Софья бесилась от бесполезной траты времени на всякие глупости, но выбора не было. А потом Алексей Михайлович опять пришел в покои царевича, когда Алексей-младший занимался латинским языком. Пока еще неуклюже, медленно, с трудом, но… В свое время Софья поняла, что любой язык – это алфавит, грамматика и словарный запас слов так в тысячу. В обиходе нормальный человек и меньшим пользуется, и все его понимают. Так они с Алексеем и учились. В планах было не меньше пяти языков. А чем тут еще заниматься?! Одним словом, пришел Алексей Михайлович в тот момент, когда дети переводили считалочку – в изначальном варианте – стихи Маршака про Кота и про цифры – на несколько языков. Конечно, спорили и хохотали до слез. Софье повезло с великолепной памятью еще в той жизни, а в этой она еще улучшилась. И вспомнить считалочки и стишки своего детства она могла без особых усилий. Не все подходили к ситуации, но кое-что – идеально. Чуть адаптировать – и вперед. Дядька царевича наблюдал за этим процессом с отеческой улыбкой, подсказывая нужные слова. Первым отца заметила Софья, но поскольку он стоял в тени и никак о себе не извещал, обращать внимания не стала. Потом царевичев дядька, который хотел было поклониться, но был остановлен движением царственной шуйцы. Доперевели считалочку на польский, а там и Алексей-младший заметил, что кто-то лишний есть в классе. И бросился отцу на шею. Софья чуть приотстала, но второй подошла, поцеловала отца в щеку и присела в реверансе, или хотя бы в его подобии. – Тятя, а правда, что в Европах так королей приветствуют? Алексей Михайлович ответил, что, конечно же, правда. И Софья тут же воспользовалась случаем – попросила учителя европейских манер. Алексей Алексеевич присоединился, уже привыкнув, что сестра плохого не посоветует. И царь согласился. Софья готова была прыгать на месте от радости. Да кого б ни дали – все равно лучше, чем ничего! Это не значило, что она полностью за импортные манеры и одежду, нет. Вот эту реформу Петра она считала откровенно неумной. Люди носили то, что подходило по климату и удобству, так сложилось. Во Франции мороз в минус десять – страх божий, у нас – минус тридцать повод погулять. И вообще – Мороз-воевода! А уж про идиотские моды на корсеты и блохоловки – бэ-э-э, гадость!.. Поди, переплющи себе все кишки этим пыточным сооружением – небось при первых же родах загнешься. А парики, этот рассадник вшей? Нет уж, не нужны на Руси такие пакости. Пусть катятся в Евросоюз, их не жалко! А потом царь заговорил о том, о чем хотели и дети. – Тятя, а ты думал, помнишь, я про бездомных детей говорил?… – Помню, сынок. А ты еще что-то измыслил? – Да, тятенька! – Алексей отца не боялся. Это кому другому он грозный государь, а ему любимый отец. – Мы с Сонюшкой тут все думали, как ее лучше обустроить и вот что решили! Проект Софья, недолго думая, нарисовала сама. Ну как – сама? С Алексеем вместе, с постоянным повторением то вопросов, то классического: «Алеша, какой ты умный! Ты молодец, братик! А давай тут вот так, а тут этак? А как ты правильно придумал…» Одним словом, к концу проектирования Алексей был уверен, что все придумал он. А Софья просто помогала. Почти по ГОСТу на листах бумаги была нарисована общага барачного типа, по четыре комнаты на этаже. Два этажа, больше закладывать смысла не было, не терем. Софья могла бы и пятиэтажку посчитать, но зачем? Каждая комната на два десятка человек. Кухня не предусмотрена, на первом этаже столовая, там же и готовить, а заодно от печей обогревать здание. Рядом большая баня. Школа – пока небольшой проект. Классы на сорок человек каждый. Лавки, столы, доски с грифелями. Пока классов немного – всего шесть. И спортивный зал. Большой и маленький. Софья была готова, что первый набор будет небольшим, всего человек сто. Проверить идею, посмотреть, подумать… Но ведь строить надо с запасом! Сто в этом году, сто в следующем, так к шестнадцатилетию у Алешки и тысяча человек наберется. Подготовленных, умных, преданных. А то и поболее. Спортивная площадка, конюшня, подсобное хозяйство в виде курятника и свинарника. – А это вам зачем? Неужто воины будут за свиньями ухаживать? – Будут, тятенька. – Алексей, обсуждавший эту проблему с Софьей, даже и не смутился. – Ежели дисциплину нарушат или честь учебную запятнают. Еще как будут! – Так розгами-то оно вернее будет? Алексей Михайлович явно подшучивал над сыном, но в каждой шутке… – Так одно другому и не мешает, тятенька… Алексей Михайлович собрал листы бумаги. – Дорого это обойдется, сыне… – Тятенька, так лучше мне ничего не дари… нам с Сонюшкой! Лучше в дерюге ходить, но души детские спасти от холода и голода… Софья закивала, с такой надеждой глядя на отца, что Тишайший только вздохнул. Дети, иначе и не скажешь. И ведь не о себе думают, о детях… таких же, которые без отцов-матерей остались. Наследник растет. Опора и надежда. И идея эта очень неплоха. Да и денег не так чтобы много потребуется. – А ты сам бы, сынок, учиться в такой школе хотел? – Так ежели эту школу в Коломенском или где рядом изладить, то лучшего и пожелать бы нельзя! Алексей загорелся сразу же. Еще бы, если Софья эту идею подкидывала планомерно и целенаправленно. Может, потом он и перегорит. А может, и нет, если все пойдет как надо. – Тогда придется тебе там круглый год жить… не тяжело будет? – Так я домой часто приезжать буду, да и… ты же со мной Сонюшку отпустишь? Правда? – В школу?! Идея явно не прижилась. Дети дружно замотали головами. Конечно, не в школу! Просто жить в Коломенском! Алексей Михайлович задумался. – Посмотрим… Теперь оставалось только сжимать кулачки на счастье. Ну и планомерно капать на мозги окружающим. А заодно налаживать контакты и искать кандидатуру на роль надсмотрщика. Чтобы и в авторитете была – и управляема. Идеальным вариантом оказалась царевна Анна Михайловна. Та самая темная лошадка. Она смирилась со всем, не бунтовала, ничего не требовала и тихо жила в своем тереме, угасая день ото дня. А Софье как раз такая и нужна была. Одну ее в Коломенское не отпустят, факт, а вот под присмотром старшей царевны – могут. Вопрос – кого выбрать? Татьяна Михайловна не годилась. Она покамест племяшку не трогала, но пакость подстроить могла, дай только волю. Ой как могла… Ирина Михайловна? Ей и тут неплохо, при брате. Мать, естественно, не поедет. Оставалась царевна Анна. Оставалось решить, как познакомиться поближе. Но Audaces fortuna juvat, как говорил умный дяденька Вергилий. Кто это такой, Софья не помнила, а вот с принципом была согласна полностью. Смелому судьба поможет? Да всегда и с полным нашим удовольствием! * * * После очередного воскресного богослужения Софья и отловила царевну Анну. Специально ждала в коридоре, сбежав от служанок. Бросала мячик об стену, прыгала, а когда появилась царевна Анна, мячик совершенно случайно отскочил не туда, Софья подпрыгнула, но платье оказалось неудобным – и девочка упала. И заплакала, конечно… И сердце женщины не выдержало. Девочку подхватили на руки, слезки вытерли, утешили, а дальше Софья сама отказалась расставаться с доброй тетей. И попросила сказку. Выслушала какую-то ахинею об очередной замученной святой, попила у царевны чаю – и таки получила приглашение заходить. Несколько дней она ходила к Анне Михайловне одна. Приручала, успокаивала, влезала в душу, осторожно, исподволь выясняя, в чем причина изоляции. Все оказалось просто. Анна сама по себе была довольно замкнута. И родилась не самым любимым ребенком. С матерью не сблизилась, с братом – тоже, честно слушалась старших, молилась, вышивала, опять молилась… И безропотно подчинялась этому однообразию. Понимала, что ни семьи, ни детей у нее никогда не будет, тосковала, ездила на богомолья, ждала смерти… Софья ударила именно в то место, где помещалась нерастраченная материнская нежность. И вся любовь пролилась на нее и на царевича Алексея. Хотя на Софью – больше. Девочка специально старалась так устроить и вины за собой не чувствовала. Да, она все делала специально. Да, она лезла в душу, буквально заставляя женщину выйти из спячки и полюбить себя и Алексея. А с другой стороны – разве от этого кому-то стало хуже? Уж точно не ей и не Анне. Тем более что царь-батюшка начал строительство школы неподалеку от Коломенского. Не так чтобы очень далеко от царской резиденции – минут тридцать верхом. Вот и отлично, Алексей сможет ездить туда-сюда, это полезно для здоровья. А для себя… для себя Софья тоже кое-что планировала. Дайте время, дайте только время… Царевич Алексей сначала отнесся к тетке настороженно, но потихоньку принял ее и раскрылся. Теперь часть времени дети проводили в тереме Анны Михайловны. Учились, играли, им было хорошо в своем маленьком мире. А за стенами теремов простирался мир, большой и вовсе не дружелюбный к детям. 1661 год Васька закашлялся и сплюнул наземь комок мокроты. Слава богу, без крови. Хотя зимой чахотка ко многим цепляется, из десяти детей двое ее переживают, а то, на улице жизнь не мед с вареньицем… Да, была у Васьки когда-то и другая жизнь. Жил он с тятенькой и маменькой в деревне, были у него братья и сестренки. Только беда одна не приходит. Во время мора полегли все родные, в землю ушли, как и не было. А он вот остался. Пять лет ему тогда было, всего пять лет. Сейчас уже десятый год потянул, а что он прошел за это время… После мора Ваську взял к себе местный мельник. Взял, считай, за харчи и место на лавке, пожалел сироту. Или себя пожалел? Гонял он мальца в хвост и в гриву, батрачил на него Васька с зари до зари, света белого не видя, да только куда денешься? Что тогда мог мальчишка? Постоянный голод, плюхи, пинки, зуботычины, тяжелая работа, но Васька оказался крепок и силен. И хитер к тому же. Привык и смог уворачиваться от самой тяжелой работы. Привык и смог подглядеть, куда мельник кубышку прячет. А как пошел ему девятый годок, случилось такое, что бежать пришлось без оглядки. Пал у мельника конек, который мешки возил, а в сене обнаружилось несколько стебельков болиголова. Вот только обнаружил их не Васька, а старший сын мельника, Мишка, та еще пакость, соплей перешибить можно, но злобы и спеси на пятерых хватит. И раскричался, что приемыш-де лошадь отравил. А там и до отца с матерью доберется. Мельник и поверил. Васька, который это все подслушивал по старой привычке, едва ноги унести успел. И решил сбежать. Дождался ночи, выкопал мельникову ухоронку и дал деру. Куда? Вестимо, в Москву. Там-то куда как сытнее, чем в деревнях. Да и что ему делать по дорогам? Милостыню просить? Нет уж. Был Васька – и не стало его. Зато в Москве прибавилось одним уличным волчонком. Денег он в первый же месяц лишился – обокрали. Ну да, где уж мальцу против столичного ворья? Поплакал, а потом принялся устраиваться, как мог. Прибился к шайке уличных мальчишек, которые по улицам промышляли, стал помогать, жил с ними, прятался, чтобы не поймали. Кормили, правда, плохо, а то могли и по шее дать, но все ж легче было, чем у мельника. Там-то ему и веревкой доставалось, и кнутом, и мешки ворочать приходилось… На Москве работа была не в пример легче. Пьяных мальчишки раздевали, ежели уснул кто под забором, не дойдя до дома. Не так, чтобы до смерти замерзли, но шапки, сапоги, зимние дохи стягивали. Могли пьяницу и оглушить, наваливались втроем-вчетвером, хватали, что под руку подвернется – это по вечерам. По утрам на рынке промышляли. Васька – нет, у него такого таланту не было, руки к воровству не приспособлены. А вот другие ребята могли и кошелек потырить, и ножку кому подставить… Васька тоже с ними ходил, на побегушках был. Пироги там подхватить, когда торговке кто ногу подставит, заорать «держи вора!!!» и в другой конец рынка кинуться, слепого изобразить али там припадочного… Плохая, конечно, это была жизнь. Несытая, тревожная, опасная. За воровство били кнутом и тому, кто попался на первый раз, отсекали ухо. На второй раз отсекали другое и ссылали в Сибирь. Васька понимал, что рано или поздно его ждет именно это, но и выбраться из воровской жизни не чаял. Некуда. Затянуло его на дно, и возврата не было. Только и оставалось ждать, когда поймают… Поймали Ваську, когда уже зима на убыль шла. Схватили за руку, когда Прошка подставил подножку торговцу пирогами. Все похватали по паре и разбежались, а Ваське не повезло. Налетел прямо на стрельца и съежился, когда на запястье сомкнулись железные пальцы. Не уберегся. Не успел… Но вместо того, чтобы волочь его в башню, а то и на правеж, стрелец потащил его куда-то в другое место. На двор боярина Ивана Федоровича Стрешнева. * * * За зиму Софья по-новому оценила своего отца. С одной стороны – набожность и закостенелость. С другой – выбора у человека не было. Романовы – династия новая, если захотели удержаться, надо показывать, что все идет, как от дедов заповедано. И ломать эти обычаи нельзя. С одной стороны – мягкий и добрый отец. С другой – достаточно жестокий человек, которому под руку в горячке не попадайся… А впрочем, люди по природе своей являются монетками с двумя сторонами. Иначе и не бывает. Софья же оценила другое. Приняв решение, Алексей Михайлович последовательно претворял его в жизнь. И поручил выполнение окольничему Ивану Федоровичу Стрешневу. Софья пару раз видела Стрешнева – и впечатление он произвел хорошее. Темные умные глаза, седые волосы, прямой взгляд, но о своей выгоде всегда подумает. К тому же двоюродный брат царицы Евдокии Лукьяновны, можно сказать – двоюродный дед. Кому, как не ему, потеху для внуков устраивать? И чудо, что проморгал эту потеху Илья Данилович Милославский, дед со стороны матери. Но занят был, старался подгрести под себя иноземный приказ. Стрешнев же использовал полученную возможность на полную катушку. И закипела работа. Неподалеку от Коломенского, в селе Дьяковское, недалеко от окраины строился целый комплекс. Как же обидно было Софье, что нельзя ей выехать на место, посмотреть, пощупать все своими руками. Нельзя. Не по чину… И на том спасибо, что позволил ей царь ехать вместе с Алешей в Коломенское, как только все построят, и разрешил поехать с ними сестрице Анне Михайловне. Но тут еще сыграла роль и репутация царевны. Царь был твердо уверен, что бесчестия она не допустит… и совершенно забывал о силе материнской любви. А царевна полюбила двоих детей со всей силой души. Ради Алешеньки и Сонечки она бы в лепешку расшиблась, не то что в Коломенское переехала. Свою роль сыграло еще и то, что у царицы родился сын. Федор Алексеевич. Микропедиатром Софья не была никогда. Но впервые увидев царевича, смогла только головой покачать. Вялый, дохлый, не шевелится почти… нет, что-то неладно с ребенком. Вроде как не даун, но… А впрочем, это не ее забота. Ей же пока хотелось уехать из Кремля и подальше, подальше… с недавних пор она готова была сесть на голодную диету во дворце и зарасти грязью по уши, лишь бы не употреблять отравленную воду. Специально-то ее никто не травил, конечно. Но Москва недаром была названа Третьим Римом. До Кремля добрался свинцовый водопровод, построенный еще в 1633 году. Некто Христофор Гэллоуэй устроил водоподъемную башню и… свинцовые трубы, чтоб его в свинцовом гробу и похоронили!!! Естественно, дети болели. Естественно, болели все взрослые, которые потребляли эту дрянь. Царское семейство выезжало в Коломенское, царь ходил в походы, так что шансы не отравиться сразу у них были, но… Рассказала об этом Софье, кстати, Анна Михайловна. Водопровод-то был почти ее ровесником, может, года на три помладше. Вот она и решила девочку потешить рассказами о чудесах… Потешила. Софью просто корежило от одной мысли, что она каждый день себя добровольно травит. И ведь никак этого не исправить. Вот что может в данной ситуации сделать трехлетка, даже если она приближается к четырем годам? Заорать: «Не пейте, вы себя травите»?! Ну да, как же, послушали одну такую… Сейчас ей уже было чуть полегче. К ее уму просто привыкли, как привыкают к говорящим попугаям и дрессированным медведям, да и в дружбе с наследником не видели ничего странного. И все равно девочка шла как по минному полю. Если сказать про отравления – надо пояснять, откуда она это узнала. А как?! Как тут поможешь и объяснишь? Нет в этом времени таких знаний, никто не понимает, что свинец откладывается в костях, губит почки, печень, вызывает уродства плода – не из-за него ли таким родился братик Федя? Не из-за того ли болеют остальные? Диверсия, однако. И от того, что по незнанию, – не легче. Софья никак не могла придумать, что сделать с водопроводом, и потому становилось все противнее на душе. Помог случай. * * * Алексей Михайлович был человеком богомольным и попов во всяких видах уважал и ценил. Соответственно, затевая такое дело, как строительство школы для детей, не мог не посоветоваться… а с кем? Никон далеко, да и не факт, что одобрил бы. Если Софья правильно поняла, для Никона власть была и папа, и мама, и подушка любимая. И конечно, он пользовался любым шансом для давления на царя. Дарил богатые подарки, чтобы показать свою состоятельность, говорил о каре божьей к месту и не к месту. Софья невольно порадовалась, что сейчас его сплавили куда подальше. Если б они оказались рядом, обязательно сцепились бы, если это можно так назвать. Просто Никон, как манипулятор, наверняка использовал бы Софью, а девочке в любой жизни это не нравилось. А у кого больше авторитета? То-то… гореть не хотелось. И так начинания любимого наследника, за которым хвостиком ходила младшая сестра, не могли не тревожить. Что предпринял царь-батюшка? Разумеется, повез и первого, и вторую, и заодно сестру Анну в Николо-Угрешский монастырь. Почему туда? А нравилось там мужчине. Алексею Михайловичу было там хорошо, спокойно, уютно, к тому же… А с кем поговорить в Кремле? С местоблюстителем патриаршего престола? Можно, можно… и не тянет. До сих пор больно было Алексею Михайловичу вспоминать Никона. Умные темные глаза, тонкие пальцы, голос, змеей вползающий в душу, – патриарх. Все для веры… или для своей власти? Больно. Потому и не разговаривал больше необходимого с Павлом, потому и не тянуло его в Чудов монастырь… тяжко. Можно бы поговорить с Лукианом Кирилловым, да приболел святой отец. Все мы под богом ходим. И проехаться хотелось, развеяться… Почему бы и не игумен Дионисий? Умный муж, серьезный, Алексей Михайлович давно его знал – почему бы и нет? Глядишь, он чего и подскажет, со стороны-то виднее… Раньше Софья из Москвы не выезжала и сейчас понимала, что так и не хочется. Привыкнув к бешеным скоростям своего века, она чуть с ума не сошла от тряски в карете. Если бы не царевна Анна, которая успокаивала, уговаривала и кое-как приводила в чувство – точно бы впала в истерику и попыталась всех убить. Ей-ей, Софья чувствовала себя, как доктор Лектер. Если его так люди раздражали – понятно, почему он маньяком стал. Сама бы, да кто ж даст… Именно в этом путешествии она оценила по достоинству царевну Анну. А вы попробуйте повыносить целый день ребенка, которого то тошнит, то мутит, то его поить надо, то разговаривать… Софья искренне старалась не срываться, но пару раз у нее это не получалось. Царевна выносила это с похвальной стойкостью, успокаивала девочку, гладила по голове, путь продолжался. Мужчинам было легче. Они ездили верхом, у них была карета, хотя трясло, честно говоря, везде безжалостно. Софья тоже напросилась бы верхом, но – нельзя. Царский выезд – это ведь не три человека. Это порядка четырехсот человек. Хорошо хоть, Николо-Угрешский монастырь находился недалеко, примерно в тридцати километрах от Москвы… в двадцатом веке до него добирались за пару часов. Сейчас же – два дня! [10] Два! Дня! И это еще не торжественный выезд, не всей семьей, без патриаршего письма, просто – на выезд в монастырь, помолиться, мысли в порядок привести! Процессия растянулась так, что Софья только за голову хваталась. Впереди везли – и далеко не на одной тележке, нет, в нескольких возках! – столовую казну и шатерную, вели царских лошадей – на кой черт царю и царевичу штук пятьдесят коней, чтобы проехать тридцать километров, Софье никто не объяснял. А она молчала, боясь сорваться уж вовсе в откровенное издевательство. Ничего, потом Лешке мозги почистим. За конями следовали запасная казна – там первой бы хватило Москву купить – всякая всячина из разряда «а вдруг понадобится», оружие и даже намоленные царским семейством образа! Вот на кой ехать в монастырь со своими образами? Еще бы купаться на речку со своей водой ходили! И в конце этого обоза – естественно, под охраной – ехала телега для вещей, которые будут преподносить царю-батюшке в пути благодарные подданные. Здесь же крутился челобитенный дьяк. А то ж! Чтобы видеть начальство, да не пожаловаться? Не бывать на Руси такому позору! Обязательно кляуз накидают, хорошо хоть в письменном виде. А ведь их принимать надо, останавливаться… и так тащимся со скоростью очень печальной черепахи. И это еще не все. После всего этого склада барахла едет собственно царь. Весь народ, который сопровождал царскую карету, Софья даже отдаленно не знала. Конюшие, бояре, окольничие, стольники, постельники… да леший их разберет! Вся эта масса сверкала самоцветами, лязгала оружием, звенела сбруей коней, выхвалялась друг перед другом… Венец кошмара – царская карета. Этакое здоровущее сооружение, раззолоченное до беспредела. Зато окна едва видны, чтобы никто зловредный царевича не углядел и порчу не наслал. Или от солнца прячутся… А в саму карету запрягли аж восемь лошадей, хотя больше четверки так и так – нерентабельно. Софья понимала, что большие окна в карете – не для отечественной ранней весны, но шипеть не переставала. Сейчас внутри находились два пассажира – сам царь и его наследник. А во второй, не менее сильно раззолоченной карете, ехали Софья и Анна. Кстати, со своими служанками. Нет, служанок разместили в обозе, с остальными слугами – не сама ж эта орава за собой ухаживать будет – но Софья была рада, что ни кормилицу, ни Груню, ни Арину (ту самую девчушку, которую удалось переманить из стана Лобановой-Ростовской) не надо оставлять в Кремле. И потравятся поменьше, и пока ее нет – на них не смогут отыграться. Царевна Анна, кстати, одобряла Софьину заботу о своих людях. Воспринимала ее как игру, но одобряла. Учитывая, что путь аж в тридцать километров занял два дня и предполагал ночевку на природе, было отведено и время на отдых в пути. И Софья по достоинству оценила здоровущие шатры из алой ткани. Уютный и удобный, такой шатер ставился не сразу на землю, а на специальное основание, прогревался переносными жаровнями и разгораживался внутри с помощью занавесей на небольшие комнатки. У царя с царевичем был свой шатер, у дам – свой, но вечером царевич все равно сбежал к сестре. Там их, уже спящими, и нашел Алексей Михайлович. Полюбовался на картину – два ребенка спали, обнявшись, Софья обхватила брата за шею, а тот, словно защищая сестру, придерживал ее за талию. Рядом бдели служанки – и царь решил навестить царевну Анну. Хоть и не любил он сестру, но все ж родная кровь… Царевна поклонилась брату, предложила горячего сбитня, присесть, захлопотала вокруг сама… Алексей Михайлович махнул рукой, мол, хватит, присядь рядом. Хотя ему и было приятно. – Что думаешь, Аннушка? – О чем, государь? – Брат ведь я тебе, Аннушка… Царевна опустила глаза. Да, брат. По вине которого она навсегда останется без семьи, без детей, безжизненная, бесплодная, никому не нужная… Но за тонкой перегородкой сопела Софья – и ругаться как-то не очень хотелось. – Так о чем мне говорить, братец? Алексей Михайлович задумался. А потом мысленно махнул рукой. Не с врагом ведь говорит – с самой тихой и безответной из сестер. – Знаешь ведь, что не просто так мы едем… – Знаю. Алешенька сказал. Разумники они у тебя. – Они? – Они с Софьюшкой неразлучны. Знаешь, братец любимый, смотрю на них – и сердце поет. Любят они друг друга, заботятся, они не одни… – Да разве мы когда одни были? Алексей Михайлович и сам услышал фальшь в своих словах, нахмурился. Царь всегда один, увы… С сестрами душевной близости нет, у него огромный мир, у них узкий. Любовь есть, а вот понимания, помощи, плеча подставленного – нету. То же и с женой. Любовь – она любви рознь. Есть любовь, когда заботишься ты, за все отвечаешь ты, во всем виноват – ты. А есть – когда тебе тоже подставляют плечо и ни в чем не винят, ты ведь не Бог, а человек. Анна сейчас говорила о втором, он – о первом. А окружающие… Приближенных много, а близких… с кровью из сердца рвал и Бориса Морозова, и Никона, понимая, что не его любят и ценят, а ту власть, которую получили через него. И знает, что с любым так будет, но больно же, больно! Один, всегда один. Дети малы, родители ушли, сестры не понимают до конца; кто сказал, что корона – не терновый венец? Анна чуть кивнула, словно соглашаясь с мыслями брата… угадала? – Как и что дальше будет – одному Богу известно, а они уже друг друга понимают, поддерживают… – Учиться хотят. И других детей учить. – Разве плохо это, братец? Алексей Михайлович пожал плечами. – Да не плохо. А не до́лжно им об этом думать. Они мне сказали, что пусть-де они с дерева есть станут, только чтобы другие дети на Руси не голодали. – Они и со мной про то говорили, братец. И сказали, что раз Бог о них позаботился, то они о других должны позаботиться. – А мы о том в их возрасте думали? – Так разве плохо, что понимают они больше нашего? – Под такой ношей и более крепкие плечи гнутся. – Вот и не разлучай их пока, братец. Вдвоем все вынести легче, чем поодиночке. – Алексей просится школу устраивать, Софью за собой тянет, а ведь не бывало такого ранее. Как бы не прокляли… – Да кто решится, братец? – И не по чину это Софье… Анна вдруг упала на колени перед царем. По лицу побежали слезинки. – Братец! Христом-богом прошу! Смилуйся! Как ни грозен бывал Тишайший царь, но перед женскими слезами устоять не сумел. Тем более просили не жена и не сестрица Татьяна, а самая тихая и безропотная Анна. Сердце не каменное… Царь поднял сестрицу с колен, вытер ей слезы… – Знаю, о чем попросить хочешь. – Не в школу ж она рвется, ей рядом с Алешей быть хочется! Я с ней бы поехала, приглядела, чтобы все было по чину… – Посмотрю, что старец скажет, подумаю… Но видела, видела Анна – чуть дрогнул царь. Не за себя ведь просила, за племянницу. Под пыткой бы женщина не призналась, но иногда казалось ей, что Софья – живой веселый огонек. Который горит ясно и ровно. Дунешь – погубишь. И еще она понимала, что у нее так никогда не было. Она жила, как в полусне, с рождения и до того дня, как малышка вцепилась в нее и посмотрела в глаза. Вот у сестрицы Ирины такое было, когда к ней королевич сватался. Загорелась, да потом и потухла, зола осталась. Татьяна сейчас горит, но пламя это дурное, нехорошее. Неправильное. А Софью она погасить не даст. Понадобится – в ноги старцу кинется. Понадобится – на коленях от Москвы до монастыря проползет. Потому что впервые за невесть сколько лет живой себя почувствовала. Живой и счастливой… – Не плачь, сестренка… Алексей Михайлович ласково утирал катившиеся по лицу женщины слезы и думал, что, может, и не стоит рушить детскую дружбу. До Бога высоко, до Дьяковского далеко, авось и можно разрешить маленькую вольность? Пусть дети подольше не расстаются. Эвон они до чего вместе додумались. А он приезжать будет, приглядывать… да и не одних ведь отправит! С сестрицей Анной. Пусть пару лет поразвлекутся, почему нет? Уж ему-то лучше всех остальных известно, сколь богата запретами и ограничениями царская жизнь. * * * Сам монастырь Софье понравился. В той жизни она, конечно, в нем не бывала, с брезгливостью относясь к тем, кто гадил в жизни и ханжествовал в церкви. А иначе и не скажешь. Можно подумать, что покаяние отменяет сделанную гадость! Ан нет! Подлости тебе Бог не простит, что бы там попы ни пели. Она на весь род твой ляжет… Ну да это ушло в прошлое, а сейчас она смотрела на белокаменные здания и думала, что они красивы. Есть у русских чувство стиля и гармонии. И ни одно другое здание так не вписалось бы в эти холмы, в это синее небо… блестят на солнце золотые купола, и невольно хочется улыбнуться. Мир – прекрасен, разве нет? Разумеется, появление женщин в мужском монастыре было обставлено ужасно церемонно, но Софья все стерпела. И коридор из монахов, которые держали нечто вроде тряпок, и перегородку в храме, за которой пришлось прятаться… все ради одной встречи. Игумен Дионисий. Настоятель монастыря. Какой он? Длинные седые волосы и борода, черные брови, высокий лоб, черная ряса, делающая его кусочком монастырского сумрака – и неожиданно яркие и умные серые глаза. Такие… рентгеновские. Первым изобрел рентген русский приказный Иван Пушков. Согласно летописи, он говаривал своей жене Марфе: «Я тебя, стерва, насквозь вижу!» Анекдот всплыл неожиданно, Софья моргнула и весело и искренне улыбнулась игумену. – Доблый день, батюска… Она искренне старалась исправлять картавость, но сейчас не видела смысла стараться. Она – трехлетний ребенок, так ее и воспринимайте. И ответом на ее улыбку стала такая же теплая и сияющая улыбка мужчины. – Добрый день, дитятко. Поздорову ли? Софья кивнула. Мол, жива-здорова, чего и всем желаю. Дальше разговор пошел в русле светской беседы, хотя Софье все время приходилось напоминать себе – ей три года! Не пятьдесят! Цыц! Поинтересовался уроками – перевела все стрелки на Алексея. Поинтересовался верой – честно ответила, что Бог – есть. А остальное… молитвы знаю, чего еще надо? Я женщина, существо априори глупое, вот! Номер не удался. Разговор длился порядка десяти минут, когда игумен кивнул каким-то своим мыслям и поманил Софью к иконам. – Повторяй за мной… Молитвы Софья знала, и эту в том числе. И следующую. Картавила, но старалась… После третьей старец еще раз поглядел на нее. – Вижу, зла в тебе нет. Но есть нечто, мне непонятное. Ты мне ни о чем поведать не желаешь? Софья едва не фыркнула. Так это живо напомнило допрос в прокуратуре, да-да, и такое было в ее практике – отвертелась, хоть и была со всех сторон виновата. Сейчас, так и раскололась… Хотя подходящий вариант у нее был. Такая своеобразная заготовка… – Я болела… Софья коряво и картаво поведала о своем видении. Мол, лежала она в горячке, а потом к ней спустилась тетя. Красивая, вот почти как та, на иконе Божьей Матери, и глаза такие же добрые, только та была в белом платочке, а не в красном, погладила по головке и сказала, что все будет хорошо. А еще сказала что-то непонятное. Что дети ее огорчают, потому что спорят и кровь льют, а она ведь будет хорошей? И будет во всем помогать братику Алешеньке? Я спросила, кто ее дети, а она заплакала и ушла. Я, наверное, ее обидела… Вот так. И никаких вбросов информации, самой мало. К тому же о чем она может рассказать? Историческими анекдотами поделиться? Игумен выслушал с непроницаемым лицом – его бы в покер играть научить, плакали бы все казино Лас-Вегаса! – погладил девочку по голове. – Ну, если тебе так сказали – будь рядом с братиком. Это дело хорошее… а про бездомных детей кто из вас подумал? – Вместе… – Молодцы вы с братиком. Приедешь еще ко мне? Софья активно закивала. Приедет, а то ж! Это из тех приглашений, от которых не получается отказаться. Факт. О чем старец беседовал с братом, она узнала позднее. Расспрашивал про учебу, про саму Софью, про школу, Алексей, отличающийся недюжинным умом для шестилетки, рассказывал все как есть. Да, думали. Да, придумали. Детей жалко потому как. Солдат из них растить? Так почему бы и нет? Им дело в жизни, царю – верные люди, всем хорошо… Почему именно детей с улицы? Не боярских, не стольников-постельников, не дружек, которых царевичу по традиции подсовывают? Так этим ничего не нужно, только за царевича зацепиться. А вот дети с улицы, которые отлично понимают, что жить им год-два осталось… Да и жалко их! Дети же… такие же, только не царевичи. С царевной Анной вообще было просто. Племяшек она любила и ради них готова была на все. Старец это понял за две минуты и еще час утешал женщину. Да, радости материнства тебе не дали, но вот тебе дети, которые любят тебя и которых любишь ты. Заботься! Греха в этом нет. Последним на беседу отправился Алексей Михайлович. И получил напутствие и благословение. Дети, мол, верно все понимают. А что казна пуста, так шуба густа. Правильно они говорят, лучше с дерева есть, чем чужие смерти на совесть принять. Душой вы очерствели, за деревьями леса не видите, за сиюминутными делами – царствия небесного… А я буду рад обоих детей видеть, когда бы ни приехали. После таких заявок Алексей Михайлович решил не спорить – и школа начала строиться. А набором занялся Иван Федорович Стрешнев – мужик умный и с характером. Умеющий и вежливо отсеять ненужных – и разглядеть жемчужины в куче навоза. Вообще, все дети, подобранные на улице, делились на несколько категорий. Первая – достаточно обширная – те, кто имел физические увечья. Кем им быть в войске? Так обозниками. Хороший обоз – это великая вещь! Обозник – он и готовит, и лечит, и добычу сбережет, и за скотиной приглядит, и за орудиями, а стрелять из пушек, кстати, отсутствие ушей или там, одной ноги не мешает, как и писать, как и собирать информацию – тут можно многое придумать. Война – это не только сабли, это еще и снабжение, и если каждый будет грамотно заниматься своим делом – потери в войсках заметно сократятся. Вторая – собственно будущие воины. Ребята, которые оказались на улице случайно, поняли, что им не выжить, и готовы на все, лишь бы вылезти из этой клоаки. Такие за свой шанс зубами держаться будут. На улице у них перспектив – сдохнуть за пару лет, а вот в воинской школе… да, война – это часто смерть, но кто из детей об этом думает? И третья категория. Софья для себя их окрестила волчатами. Самая сложная, самая серьезная. Это те, кто оказался на улице и выжил, чтобы со временем стать московскими ночными татями. Грабителями, убийцами… Что делать с ними – пока никто не представлял. С одной стороны – дети, не убивать ведь их, с другой – переломить их уже вряд ли получится, а в школу взять, так они и там начнут уличные порядки устанавливать… Софья готова была взбелениться от несправедливости жизни. Проект – ее, а ее из терема не выпускают! Сиди на попе и жди, пока Алексей вернется! А потом выслушивай все, что он хотел сказать, утешай, настраивай на нужный лад… Брат, конечно, умен, но ему только шесть лет, всего шесть… скоро семь, но ведь мало! С другой стороны, кто сказал, что, сидя в тереме, нельзя влиять на обстоятельства? Когда Софья узнала о таком разделении на группы – она его горячо одобрила, но вот когда речь зашла о «волчатах» – задумалась. В советские времена и не таких волчат перевоспитывали, но это нужен определенный опыт, силы, знания… она бы справилась? Не факт. Постараться было бы интересно, но заниматься этим некогда. А вот куда и кому на шею перевесить этот камень… идея оказалась неожиданно проста. А заодно – избавляла казну от лишних расходов. И так война с Речью Посполитой высасывала деньги из казны не хуже пылесоса. Алексей Михайлович распорядился чеканить медные деньги, но к хорошему это привести не могло. Надо было повышать не количество оборотных средств, а уровень жизни, товарооборот, занятость, снижать цены, но не чеканить дурацкие медяшки и не приказывать принимать их за серебро. Не говоря уж о том, что казна эти медяки не принимала ни под каким видом. Узнав о таком, Софья только что пальцем у виска не повертела. Козе понятно, что от такого инфляция начнется, а там и до революции недалеко. Или хотя бы до грабежей, разбоя… нет, это не дело. Вон, в Италии в свое время с бумажными деньгами так же доигрались… Но кому об этом скажешь? Отцу? Ага, так он ребенка и послушал! Брату? Мал тот еще для таких материй. Тете Анне? Эх-х-х, вот ведь где засада – знаешь, что делать, знаешь, как делать – и ничего сделать не можешь! Возраста и авторитета не хватает. * * * Алексей Михайлович Романов с некоторого времени, а точнее с поездки к святому старцу, полюбил приходить в гости к сестрице Анне. Царица сейчас все силы и время отдавала ребенку. Федор родился откровенно болезненным [11] . Эх, вот женился бы он на Фимушке, глядишь, и дети были бы другие, и сыновей больше было бы. Хотя ему и так грех жаловаться. Алешенька, наследник любимый, и грамоту и счет осваивает, языки учит прилежно, наставники нахвалиться не могут. О государстве задумался. Самому Алексею в его возрасте и в голову такие мысли не приходили. Как детей учить, свои войска создавать, что ж, пусть попробует. Дело-то нужное… Да и дочери дочерям рознь. При мысли о Софье Алексей Михайлович только вздохнул. Да, дочь его удивила – и это мягко сказано. Как-то никогда он не задумывался, что царевнам и плохо, и больно… знать – знал, но вот когда это его ребенка коснулось – по-другому взглянул. Не хотелось ему запирать девочку в тереме, ой как не хотелось. А лучшим выходом как раз будет отправить ее вместе с сестрицей в Дьяковское. Пусть там живет, даже если что и нарушит, чай не так строго глядеть будут, как если бы в Москве… Опять же и сестрица Татьяна меньше жаловаться на племянницу будет, с глаз долой, из сердца вон. И царица… Он угадал верно. Оба его ребенка были у Анны Михайловны. Все втроем играли в какую-то сложную игру. На полу лежал расстеленным большой лист бумаги, склеенный из нескольких, на нем было начерчено что-то непонятное, а все втроем – и дети и Анна по очереди бросали кости и передвигали фигурки, время от времени то радостно, то разочарованно вскрикивая. – Тятенька!!! Дети заметили его первыми и повисли на шее. Точнее, Алексей допрыгнул повыше, а Софья уцепилась за ногу. Анна Михайловна чинно поднялась и поклонилась. – Поздорову ли, братец милый? Алексей Михайлович чинно поклонился в ответ и кивнул на лист. – А чем это вы тут балуетесь? – Пригласим тятеньку в игру? – предложил всем Алексей. Царь не стал отказываться. Это в думе боярской он царь-батюшка, а дома иногда и просто батюшкой побыть хочется. Любимым и родным. Игра оказалась простой, но веселой. Весь лист изображал неплохо срисованную карту мира, по которой вилась длинная змея красной нити с кружочками, над каждым из которых была изображена своя цифра. Задача проста – обойти весь мир и вернуться домой. Надо было бросать кости и передвигать фишку на определенное число кружочков вперед. А еще можно было попасть в шторм и пропустить ход, упустить караван и вернуться на несколько клеток назад, найти перо жар-птицы и пройти на несколько кружочков вперед, попасть в темницу и найти союзников… Царь и сам не заметил, как увлекся, начал улыбаться, глядя, как его дети бойко считают и читают, как светятся ребячьи лица, а уж когда Анна Михайловна вышла победительницей, и вовсе не смог удержаться от улыбки. И снял с руки перстень с большим лалом. – Ну, раз так – победителю и подарок. Потешила ты меня, сестрица. – А это не я. Это Алешенька с Софьюшкой придумали. – Правда? Дети закивали головами, признаваясь в своей идее. И придумали сами, и рисовали сами, и… интересно же? Правда? Софья усмехалась про себя. Еще б не интересно. Сюда еще «Монополию», но это потом, позднее. Алексей, конечно, большого участия не принимал, но она сделала большую часть и смогла заинтересовать брата. Постепенно разговор зашел и о школе. И о так называемых «волчатах». – …и что с ними делать… и на улицу не выкинешь, и не убьешь… – А вот игумен Дионисий смог бы их воспитать, – протянула Софья. – А монахи? И чего Софья так негативно относилась раньше к царевне Анне? Умная тетка. – А ведь и верно. – Дураком царь точно не был. – Разбросать их по монастырям, по два-три человека – и монахи спасибо скажут, и не в тягость будет… – Тятенька, а там только мальчики? Вопрос попал в болевую точку. Действительно, изредка бродяжили и девочки, хоть и в мужской одежде. А вот что с ними делать… по монастырям тоже? Алексей Михайлович наткнулся на умоляющий взгляд своего ребенка. Покачал головой. Потом покачал головой намного более обреченно. – Сонюшка, патриарх проклянет… – За что это меня будет патриарх проклинать? – вскинула высокую бровь царевна Анна. – Или нельзя мне новых служанок взять? – Так ведь не с улицы же… – Мой грех. – Сдаваться царевна не собиралась. – Отмолю, что должна, а только больший грех – невинную душу на произвол судьбы бросать. – В монастырь… – Так ведь не все ж монашками рождены. Призвание должно быть к такой судьбе… Алексей Михайлович только вздохнул. Алеша молчал, но смотрел так… Не был царь глупцом, и замкнутым на обычаях ретроградом тоже не был. Борис-то Морозов его и в немецкое платье одевал, и повидал Алексей Михайлович много всего, просто – положено так. Правильно это – когда древнее благочестие. Чинно. Вот и приросла маска к лицу, а детские глаза глядят за нее, в душу – неужели ты не позволишь? Мы ведь не для зла, мы хотим сделать что-то доброе, помоги нам… Так оно и решилось… * * * Софья осматривала стоящих перед ней девочек спокойным серьезным взглядом. Разные. Очень они разные. По возрасту – от семи лет до пятнадцати, по росту, по характеру, только вот выражение глаз у них одно. Они умереть готовы, но добычей не станут. Сама отбирала. Тех, кто был сломан, кто искал только мира и покоя, она попросила отправить в монастыри. Поживут там прислужницами, потом для себя сами решат, замуж ли выйти, Богу ли служить… Софье такие не нужны, ей те нужны, кто огнем горит, кто не поддался, не сломался, кто себя ногтями и зубами отстаивал – таких набралось только пятнадцать девчонок. А было больше, намного больше. Отсеялись. А вот те, кто остался… Сначала с ними говорила царевна Анна. Недолго, по делу. Мол, взяли вас служить мне, а служить вы будете царевне Софье. Кто откажется – монастыри всегда открыты. Кто согласен – чтобы ни одного нарекания от царевны не слышала. Иначе – тот же монастырь. Отказавшихся не оказалось. И Софья смотрела на девочек. Если получится – будет у нее своя гвардия. Не самая большая, но видит бог, начинать с чего-то надо. Что женщина знает? А вот что мужу ведомо, о том и знает, а которая и больше. Кто-то из девочек замуж выйдет, кто-то с Софьей останется, но служить все будут, потому что и голод, и холод не забываются. Никогда… И те, кто от них спас, – тоже. Есть неблагодарные твари, но поводок рано или поздно найдется на каждую. – Назовите себя. Как тебя зовут? – остановилась перед самой старшей. – Катерина. – Марфа. – Устинья, – сверкает темными глазами невысокая смуглянка. – Ефросинья. – К этой девочке Софья приглядывается внимательнее. Светленькая, с синими глазами, удивительно красивая… – Авдотья… – Софья… Пятнадцать девочек, пятнадцать историй. О жизни Софья еще расспросит их, всех вместе и каждую по отдельности. Ей еще предстоит превратить эту компанию в команду. А пока она просто кивает на стол, где стоят подносы с различной снедью. – Девочки, угощайтесь. Это для вас принесли… И смотрит, как жадно, едва не давясь, поглощают пищу девчонки. Да, учить их и учить. Работы предстоит много, но главное – чтобы работа оказалась благодарной. Ей нельзя в школу, поэтому она создаст ее на дому. А там… Девочки будут уходить, выходить замуж, она их пристроит, даст приданое… разберемся. А вечером, когда девочки засыпают, она отдается в ласковые руки кормилицы. С утра ей вести все это стадо на молитву, потом завтрак, потом мыльня… пусть привыкают. Чистота – наше все. Хотя с мыльней сейчас сложно. Но… Софья довольно улыбнулась. Случай помог, случай. И на кой черт им свинцовый водопровод? Что нужно для войны? А вот то и надобно. Порох. Пушки. А еще – пули. А это – свинец. Легче легкого было рассказать об этом братику, а потом посетовать. Мол, деревянный водопровод не хуже свинцового, а вот бы свинец заменить да на нужды войны отдать? Алексей, недолго думая, и сказал об этом отцу. Царь-батюшка подумал над этим вопросом… Да, строить выходило дорого, ну так ведь уже построено. Надо только повторить. А деревянные трубы… а почему нет? Если так подумать – ведь можно их изготовить и дерево есть подходящее, корабельное, заменять их постепенно – никто и неудобств не почувствует. Ежели летом, когда царь в Коломенском жить изволит, – вообще великолепно. А пока мастера осматривали водопровод, бак, где копилась за ночь вода – обшит свинцом изнутри!!! – измеряли, прикидывали, как заменить… Софья была довольна. Даже если замена займет не один год – ее пока так и так в Кремле не будет, зато остальные будут меньше страдать и болеть. Эх, ее бы к мастерам! Она бы и про насосы поговорила, и про водонапорную башню, и про… Нельзя. Ничего нельзя. Остается только воспитывать девчонок… пока. * * * Поздно лег спать и царевич Алексей. Был мальчик неглуп и понимал, что их с Софьей затея ему вельми полезна. Именно ему. Он сбегает из терема, где постоянно няньки и мамки, где не дают ступить и шага, где приходится носить безумно роскошные и такие же неудобные одежды, где к нему постоянно пытаются пролезть боярские дети… Софья откровенно таких высмеивала. Посмотри, братик, это Анне Никифоровне боярин Хованский денежку малую сунул, чтобы своего сынка тебе представили. Он человек гордый, год как боярином сделался, а свербит. Хочется ему род свой продвинуть, если не через батюшку, то через тебя. Вдруг да подружишься ты с Андреем Хованским… Откуда она все это знает? Невдомек было мальчику, что Софья расспрашивала, просила узнать кое-что свою кормилицу, прислушивалась к малейшим словам, искала зацепки, а в остальном – излом веков стоял за ней. Стык двадцатого и двадцать первого веков с их жестокостью, звериной хищностью, коварством… Когда в каждом видишь врага, а за спиной не оставляешь никого, потому что предают всегда свои. Всегда те, кому ты доверяешь. У чужих-то шансов на предательство нет. Алексей лежал в постели, смотрел на звезды и мечтал, как он поедет в Дьяковское, как будет жить с Сонюшкой и тетушкой, как будет учиться… конечно, он будет первым, он же царевич! Иначе ему никак нельзя… И папа будет им гордиться… * * * Алексей Михайлович Романов тоже думал о наследнике. И думал, что расставаться с ним не хочется. А с другой стороны – все в воле божьей. Если судьба захочет – и на печи не убережешься, а если все будет в божьей воле, то станет его сынок еще и королем в Речи Посполитой. Если войну им удастся выиграть… И для такого дела никаких денег не жалко. Да и сынок у него, хоть и мал летами, да разумник какой! Про свинец подсказал. А еще… Алексей Алексеевич и знать не знал, что именно ляпнул, когда протянул – мол, раз писать челобитные все равно будут, так почему бы не продавать бумагу для них? С орлом царским, по копейке за лист? Софья подсказала, когда они с братом друг другу письма писали. Точнее, сначала они писали – ради смеха, потом Софья сказала – вот бы специальная бумага была, царская, с орлом, а потом между делом обмолвилась – на ней бы челобитные все и писали. А казна б ее продавала и тем дела поправила. Слово там, слово тут – и царевич Алексей был свято уверен, что он это сам придумал. А его отец это оценил – и высоко. Ребенку – седьмой год, а он о таком думает… неужто смилостивился господь за все его страдания – и станет Алешенька гордостью земли русской, православной? Господи, не за себя прошу, за сына своего… Молитвенный порыв бросает царя на колени перед иконами. Горит лампадка перед киотом, сладко пахнет ладаном, катятся по щекам полного русоволосого человека медленные слезы… * * * Иван Федорович Стрешнев тоже не спал. Он прикидывал свои выгоды. А в последнее время надо было этим озаботиться, ой как надо. Иван Федорович приходился двоюродным братом царице Евдокии Лукьяновне. Но ушла царица – и забыли о его семействе. Место близ трона заняли Милославские. Иван Милославский – хитрый, злобный, хищный, оттирал от царя всех, кто мог как-то повлиять или конкурировать с ним за царские милости. А и то… Бог шельму метит. Уже единожды он едва уберегся во время бунта, хотели было стрельцы и его убить. А Бориска Морозов и того паче… царь за него народ просил, чтобы не разодрали дядьку в клочья… Ворье проклятое. А у него семьи нет, детей нет, не для себя старается – для государства, да только не ценит этого царь-батюшка. Или… ценит, только не так, как хочется ему? Ведь близость к наследнику – она многое дает. Как-никак будущий царь. Сумеет Иван ему угодить – сумеет и в милость войти. А ведь не стар он еще, может и послужить, и пожить… почему нет? И никто за ними в Дьяковское не потащится – побоятся место близ царя утерять. И выскочки Милославские, и Морозов, и… Боярин потер ладони и тоже степенно направился к образам – помолиться. Пусть даст господь ему удачи… 1662 год – А ну, прибавь! Васька, давай, не раскисай, я все вижу!!! Голос казака словно плетью прибавил прыти. Васька рванулся, повис на канате, подтянулся к узлу, к следующему, перелез через стену, упираясь ногами, спрыгнул с другой стороны, больно ушибив пятки, и рванулся напрямик по бревну. Босые ноги держали цепко, не позволяя упасть в грязную лужу. – Есть! Казак посмотрел на песочные часы. – Уложился. И переключил внимание на следующего. Васька перевел дух и растянулся прямо на земле, за что тут же получил пяткой под ребра от соседа Тишки. Не сильно, чуть-чуть, только чтобы внимание к себе привлечь. – А ну встать с земли! Застудишься, на солому ляг! Ишь ты, дежурный – вот и зверствует. А и то – быть дежурным по школе почетно и ответственно. Ежели все сделано как положено, то потом сам царевич тебе благоволение выражает и что-нибудь приятное дарит. Сладость какую, али пирог, али петушков на палочке, и как-то всегда угадывает, кому что больше нравится, а довольный дежурный потом делится с товарищами по отряду. Жаль только, что дежурить удается так редко. Всего-то по три денька в год и приходится на дежурство – и уж тут не оплошай. Васька перевернулся на спину, посмотрел в летнее небо, по которому бежали белые облачка, чуть поежился и поглубже зарылся в копну соломы – ветерок холодил разгоряченное тело. А начиналось-то все как страшно… Тогда, зимой, его приволокли на двор к боярину Стрешневу и недолго думая, заперли в одном из сараев. Там же были и другие дети, человек двадцать, а то и больше. Васька влетел внутрь, едва не расшибив себе нос, и натолкнулся на какого-то паренька. – Тише ты, скаженный, – проворчал тот. Васька кое-как отлепился от мальчишки, и отполз в угол. Страх буквально скручивал тощее тело. Что теперь с ним сделают? Зачем поймали? Железо? Плеть? Клейма? Урал? Ничего такого с ним не происходило – и через несколько часов детское тело взяло свое. Захотелось кушать, пить, да и по нужде… г-хм… Васька направился было в угол, но его перехватили по дороге и показали на большую деревянную колоду, мол, до ветру – туда. А ежели кто в углу нагадит, так тем же и вытрут… Вечером принесли большой горшок с пшенной кашей и принялись раздавать всем ложки и миски с молоком. Кормили всех в присутствии слуг – и любой из мальчишек, кто покушался на чужую порцию, мог тут же получить крепкий подзатыльник, а то и несколько пинков. Васька же и счастью своему не поверил, получив в руки сначала молоко, которое выхлебал за пару секунд, едва не подавившись, а потом в ту же миску плюхнули столько каши, что он едва-едва управился с ней. И сыто икая, свернулся на соломе возле стены. Ежели здесь не бьют, а кормить будут, – жить можно. Может, и не убьют? То же повторилось с утра – и Васька решил заговорить с кем-нибудь из ребят. Выбор его пал на рыжеволосого парня, сидевшего неподалеку. Того звали Митрофаном, был он на пару лет старше Васьки – точнее и сам не знал и бродяжил уже лет пять. Он и рассказал, что собирают их сюда со всей Москвы, зачем – пока никому не известно, но тех, у кого есть физические увечья – уводят и назад они не возвращаются. Васька поневоле перекрестился. А ведь предлагал ему Фимка-юродивый оттяпать ногу – и просить с ним милостыньку на паперти… не согласился Васька – да и слава богу. Что-то с ним бы сейчас сделали? Тогда мальчишкам было и невдомек, что уводят их не на казнь, а просто – по монастырям разошлют. Учить будут… по двое, по трое – приживутся мальчишки не в монастыре, так рядом с ним, женятся, все лучше, чем по дорогам шататься. Сам Митроха сидел тут уже три дня, но сказать мог мало. Кормили от пуза два раза в день, следили строго; тех, кто пытался затеять драку или что-то сотворить с соседями, выводили тут же, и назад они тоже не возвращались. Эва, позавчера попал сюда парень – аж рубаха на плечах лопалась, волчара с улицы. И захотел портами поменяться с одним мальчишкой. Тот и не пискнул, а дворовые углядели. Выволокли, всыпали розог прямо во дворе и куда-то увели. Обратно парняга так и не пришел. Мальчишки уговорились держаться вместе, но страшно было – до крика. О своей судьбе они узнали через пару дней, когда сарай переполнился ребятами. Их принялись выводить по пять человек и вели в жарко натопленную мыльню, где терли чуть ли не докрасна, срезали волосы на теле, изничтожали злых платяных зверей… [12] Тряпье не вернули, раздав каждому порты, рубаху и онучи, а также новенькие валенки. Пусть Васькины все норовили соскочить с ноги – расстаться с ними он не решился бы и за все золото мира. Слишком памятны ему были холода… После этого их опять приводили в сарай, но уже в другой, приказывали садиться на солому вдоль стен и ждать. А потом, когда привели последних, в сарай зашел старик в роскошной шубе. Васька его тогда не знал, потом сказали, что это боярин Стрешнев. Осмотрел всех надменным взором – и заговорил. Негромко, но вполне внятно. Ребята притихли – и каждое слово громом отдавалось в детских ушах. А говорил боярин такое, что и поверить было страшно. А верить хотелось. Царь-батюшка в милости своей не может допустить, чтобы дети голодали и холодали, а потому решил учредить воинскую школу. Руководить ей будет царевич Алексей. Дети там проучатся четыре года, а потом из них будет постепенно составляться полк, личный, самого царевича. Кто хочет учиться – будет. Кто не хочет – отправят в монастырь, там всегда рабочие руки нужны. На улицу не выгонят, но найдут, как к делу приставить. Ребята слушали, кивали… Васька тогда еще удивлялся, зачем босоту с улиц собирать, а потом и понял. Дети стрельцов стрельцами и станут. Дети вояк… их еще собрать надо. Да и попробовать на ком-то сначала, как учить, чему учить… И все равно лучше места, чем воинская школа, не было. Они жили в большом здании, по двадцать человек в большой комнате – и таких комнат было несколько, отделенных друг от друга перегородками. У каждого своя кровать и свой ларь, хотя хранить в нем было особо и нечего. Была установлена очередность – и каждая комната в свой черед все отмывала и отчищала. Раз в неделю все ходили в мыльню, но можно было и чаще. Кроме собственно жилища, которое мастера называли казармой, на территории школы размещалась сама школа – большая изба, уставленная лавками, с грифельной доской и разными замысловатыми приспособлениями. Замоченные в лохани розги, впрочем, там тоже были, но использовались редко. Федор Иванович оказался отличным психологом и выбирал тех, кто действительно мечтал о другой жизни. Вот и учились ребята, зубами вцепляясь во все важное. К тому же, многое было и не в тягость. Учили их счету, письму, чтению, молитвам, учили еще иным языкам, но пока мало, говорили, что сначала свой родной освоить надобно. И – осваивали. Васька сам лично сидел над букварем день и ночь. Книг пока не хватало, по три-четыре на комнату были – и то ладно, и друзья его, Митроха, Тришка и Петруха, учили вместе с ним. Вчетвером и учеба легче спорилась, Васька и не порот был ни разу за неусердие. Вот за неуспевание на спортивной площадке его «награждали» дополнительными занятиями, это верно. Но ведь стоило оно того, стоило, да и не розги это, видели ведь наставники, что старается парнишка, гоняли его, конечно, но не ругались. Зато тот, кто становился лучшим в неделю, честь по чести вел всю компанию в храм, отдавал там команды – хоть и под присмотром учителей – ему выдавалась специальная красная повязка на руку с красиво вышитыми буквицами «ЛУЧШИЙ», а царевич лично дарил копейку. А копейка – это ж деньги, на них можно в Дьяковском чего-нить купить. Жаль, что Васька только один раз лучшим и побыл, а так ему борьба плохо дается, вечно он по ней в последних… Хотя что там покупать, и так все есть. Кормят от пуза, порты сменные с рубахой выдали, обувка тоже есть, так чего еще? Сладостями – и то балуют. Издалека донесся заливистый девичий смех. Васька насторожился. – Из терема вышли… гуляют, – сообщил кто-то. Васька перевернулся на живот, вгляделся… Так и есть. Царевны Анны служанки. То есть царевны Софьи. Кроме школы, спортивной площадки и казармы на территории школы еще помещалось и роскошное здание царевниного терема, ажно в три этажа. Красиво – жуть! Расписное, сияющее, чай, не хуже церкви. Церквушку тоже со временем обещались, но пока ограничились образами, а на воскресную молитву шли в село. Там на учеников поглядывали с интересом… а сами парни поглядывали на девушек из царевниного терема. Царевен они, конечно, еще ни разу не видели, куда там! Не по рылу! Но точно знали, что приехала сюда царевна Анна, а при ней племянники – царевич Алексей и царевна Софья. И будто бы царевич сестренку безумно любит, обо всем с ней разговаривает, а та не по возрасту умна. Вот для царевен и взяли в прислуги девочек из бедноты, таких же, как и они сами, – и те, поверив в свое счастье, расцвели. А и то верно, с улицы взяли в богатые покои, замуж обещают пристроить со временем, приданое дать, это ж мечта… А пока… Пока девочки выходили из терема то поиграть, то к колодцу, то на кухню, пока еще одну общую для всех, то еще куда – и сталкивались с ребятами. Краснели, закрывались платками, но глаза поблескивали задорно и весело… Ваське еще никто не нравился, да и возраст не тот. Вот будет ему лет пятнадцать, тогда можно будет и о женитьбе подумать. А лучше лет двадцать пять. Царевич всем объявил, что те, кто десять лет в войсках прослужит, смогут домом обзавестись. Казна поможет… – Так, а ну встали! Бегом, марш! На канаты! Васька сначала взлетел с земли, а потом понял, о чем идет речь, и вздохнул. Эх-х, не его это – по канатам, как заморский зверь обезьян, лазить. Не его… * * * – Сонюшка, какая же ты умница! – Алешенька, ты сам молодец, если бы ты это не придумал, я бы в жизнь не догадалась! Царевич Алексей довольно улыбнулся. Свою лепту внесла и царевна Анна, погладившая его по светлым вихрам. – Царь растет… Царевна была довольна детьми. Здесь, вдали от Кремля, они стали намного веселее и живее. У Алешеньки прекратились недомогания, Сонюшка росла не по дням, а по часам, оба пили парное молочко и выглядели замечательно. – Анюшка, правда Алешенька здорово придумал? Анна кивнула. Сонечка в свое время сложила ее имя – Анюшка из Аннушки и тетушки – и ей это было по душе. А если обнять девочку и на миг закрыть глаза, можно представить, что это ее дети. А и то, мать не рожает, мать растит… А за Сонечкой и Алешенька так ее называть начал, хорошие они… дети. Алексей улыбнулся. – Действительно, устроить соревнования в школе – и победителю разрешить погулять по ярмарке… денег выдать немного, почему нет? – Согласится ли боярин Стрешнев? – Согласится. – Алексей улыбался. Софья только покачала головой. М-да, наплачутся от него девки в свое время. Но идея соревнований была в тему. Детям нужны и хлеб, и зрелища. А какие? Скоморохи тут под запретом. Театр? Театр актеров требует, пьес, кто их писать будет, если сама Софья откровенно спала в театре? Шекспира сплагиатить, так это помнить надо хоть одну пьесу, а она всю жизнь театр воспринимала как возможность выспаться после работы… Интересно, а драматург хоть родился или умер уже? Надо бы порасспросить осторожно. А пока обойдемся тем, что есть. И так пока в школе все утряслось – семь потов сошло. Самое страшное – ты знаешь, что надо сделать, знаешь, как и где, но ничего не можешь, потому что тебя в расчет не принимают. Но в итоге все удалось. Устроили школу, завезли детей, и встал вопрос с учителями. И вот тут-то приключилась интересная история. Софья отлично знала, что такое промышленный шпионаж, сама во времена оны разбиралась с такими кадрами достаточно жесткими методами, а вот здесь едва не проморгала. Но все складывалось так… обыкновенно. Учителей удалось найти достаточно быстро. Детей собирались учить чтению и письму – тут хватило шести монахов. Не царевичеву же учителю детям грамоту объяснять? Вот еще не хватало… А для азов – хватит. Но это школа. А как насчет физического развития? Дети должны уметь воевать. То есть – начальная строевая подготовка, бег, прыжки, борьба, потом меч, ножи, огнестрел – все, что тут принято. Вплоть до бердышей и копий. Не говоря уж о вольной борьбе! И кто? Тут царь-батюшка опять проявил милость. И выписал для детей казаков – мол, вам ничего не жалко! Не стрельцов, нет. А именно донских казаков, которые с турками резались, что ни три дня. Приехали десять человек, и одним из них оказался – вот тут Софья не то что ушки торчком поставила, она вообще едва не запрыгала от радости – Фролка Разин. Внимание – младший брат Ивана и Степана Разиных. Историю Софья, конечно, видела в белых тапках, был грех, но про Стеньку Разина слышала. Много ли, мало ли, но слышала. И как он бунт поднял, и как казаки за ним пошли… вот только не знала, когда это было. Но ежели сейчас не бунтует, так, может, потом для нее поработает? Софья пока еще ничего не знала, но полезные связи уже собирала в копилку. Да, ей нельзя. А вот царевичу… Алексей получил в подарок казацкую саблю под его рост, обрадовался и два дня только что не спал с этой игрушкой. А для себя Софья заинтересовалась кое-чем другим. Ее оружие – ножи и яды. Царевна с саблей – оксюморон. Другое дело – отравленные шпильки или там нож в сапожке… И вот тут Турция давала теремным затворницам сто очков вперед. Чего только их гаремы стоили… Софья подумала и принялась просить, чтобы их учили турецкому языку. Царевич подумал, почесал затылок и попросил Фрола, чтобы ему прислали с Дона кого-нибудь из пленных турок. А то и парочку, посмышленее. Пусть учат языку. Разин тоже был не лыком шит и про Софью немного разузнал. А потому спустя два месяца в распоряжении Софьи и Алексея оказались два человека. Евнух Али и турецкая красавица Лейла. Оба предназначались какому-то важному паше, оба были перехвачены в одном из рейдов казаками, но в этот раз по просьбе Фрола турок не утопили, а отправили в Дьяковское. И вот тут Софья только что не заплясала от радости. Али оказался греком, до полного отрезания его звали Ибрагимом, и он отлично владел несколькими языками. Турецкий, персидский, греческий, немного латыни, куча стихов, много знаний о мире… одним словом – бери и пользуйся. Почему бы и нет? Даже царевна Анна возражать не стала. С одной стороны – Али, конечно, турок, с другой – он вроде как уже и не мужчина, так что в терем его можно допускать спокойно. В крайнем случае – запирать на ночь. Но Али и царевну скоро сумел убедить, что от него больше пользы, чем вреда. Рассуждал он, как образованный человек. Назад, в Турцию, ему дороги не было, хоть он все царское семейство вырежет ночью, а здесь устраиваться как-то надо. Почему бы и не учителем при молодом царевиче и его сестре? Место не из худших… Лейла тоже сильно не сопротивлялась. Из достоверного источника – Али – стало известно, что паша, к которому она направлялась, был стар и толст. К тому же имел четыре жены, и на взлет по карьерной лестнице сильно рассчитывать не приходилось, хоть тройню роди. Самой Лейле же еще не исполнилось пятнадцати, и провести остаток жизни, ублажая старика, у нее не было никакого желания. Зато было множество талантов. Лейла, как и все дорогие невольницы, знала несколько языков, танцевала, музицировала на нескольких инструментах, умела слагать стихи, могла развлечь господина беседой, да и не только. Про искусство ублажать мужчин и говорить не приходилось – девочке его преподавали всесторонне, разве что без практического применения. Когда налетели казаки, Лейла попрощалась было с жизнью, а потом, когда поняла, что ее отправляют в далекую Московию, где круглый год лежит снег, сильно испугалась. Но рядом был Али, девчонку никто не обижал, а уже на месте с ней смогла найти общий язык Софья. Она объяснила на ломаной пока еще, но внятной латыни, что обижать никто никого не собирается, пусть живет, учит всех, чему ее учили, а потом, приглянется кто, так и замуж выдадим, и приданое дадим… живи – не хочу. Лейла подумала – и согласилась. И принялась за обучение девичьего батальона, как в насмешку именовала девчонок-служанок Софья. Сначала, конечно, были трения. Еще бы, Лейлу учили быть изящной и очаровательной, и уличные девицы, путающиеся в сарафанах и ежеминутно поправляющие то одно, то другое, казались ей неуклюжими коровами. Девушка принималась фыркать, служанки шипели в ответ змеями, и не вмешивайся вовремя Софья – конфликта было бы не миновать, и не единожды. Но спустя некоторое время все сработались. Уличные девчонки как никто другой могли оценить Лейлины способности в манипулировании мужчинами, а Лейла могла их показать. К тому же, поняв, что она сама может выбрать себе мужа и судьбу, девушка заметно оживилась. В гарем ей не очень-то и хотелось, а тут… учи девчонок тому, что сама умеешь, получай денежку за труд, приглядывайся к мужчинам – ну и чего еще желать? Даже лицо закрывать не надо. А уж восточные танцы учили все. Отдельно Софьины «служанки», отдельно – сами Софья с Анной. Девочка убедила. Она не читала лекций про пользу для здоровья, нет. Она просто попросила Анюшку позаниматься вместе – и та не смогла отказать. А когда заметила, что чувствует себя получше – и благодаря тому, что тело чистилось от свинца, и благодаря самим танцам, – то перестала отлынивать и с удовольствием занялась тренировками. На воле, кстати, выяснилось, что царевна Анна – женщина вполне симпатичная. От зловредной косметики избавила Софья, от излишней скованности сама Анна – и оказалось, что у нее голубые глаза, толстенная русая коса и статная фигура, которую даже терем не попортил. Пост, как первая женская диета? В двадцать первом веке за ней бы мужики строем бегали… да и здесь тоже, но ведь не отдадут. А взять в любовницы царевну… Софья, мучая ночами свой мозг, вспомнила, что такое вроде как однажды было. То ли Володя ей рассказывал, то ли сын, но что-то такое было. Какой-то Веников или Голиков – пес его вспомнит, а царевна – родственница Петра Первого [13] . Кажется, так. Вспомнить что-то еще она была решительно не в состоянии, хотя всю школьную алгебру, интегралы, дифференциалы и даже часть таблиц Брадиса выдала бы по первому требованию. Не сохраняется в памяти то, что туда не вкладывали, увы… Одним словом – компания в тереме подбиралась весьма разношерстная – и если бы не Марфа, держать всех в узде было бы сложновато. Но кормилица умудрялась построить любую заупрямившуюся даму, да так, что только перья летели. Софья тоже могла бы, но возраст, возраст… А еще она обзавелась собственным шпионом. Шпиона звали Симеон Полоцкий, и работал он не для Софьи, нет. Товарищ Самуил Емельянович, увы, ни разу не Маршак, а вовсе даже Петровский-Ситнианович, приехал в Москву как раз с тайной миссией – шпионить. По мнению Софьи. А разве нет? Мужчина, по рождению литвин, по обучению иезуит, по жизни – та еще лиса с хвостом, приезжает в Россию и начинает сильно обаять царя. Алексей Михайлович ведь неглуп, вот Симеон и втирается в доверие, читает ему для начала свои стихи, намекает, что это счастье – служить такому благородному государю. Ну-ну… Даже не совсем так. Сначала-то товарищ жил в Полоцке, а потом, когда туда вошли наши войска, понял, что надо подлизываться к победителю – и встретил царя стихами, прославляющими его мудрость и доблесть. Было это еще до рождения самой Софьи. Ну и потом старался из виду не теряться… неясно, на что надеялся товарищ, может, на оставление его царем при своей особе, но пролет у него получился знатный. Царь подумал, вспомнил, что дети – наше будущее, и отослал товарища учить царевича латыни. А уж Софья рассмотрела попа подробнее. С Алексеем у него контакт не получился сразу, когда Самуил предложил удалить с уроков Софью, мол, женщинам латынь ни к чему, им молитвы знать нужно… Алексей тут же надулся и разочаровал Самуила по полной программе, заявив, что ежели на уроках Софьи не будет, то и ему там делать нечего. И вообще – это в Европе принято женщин дурами растить, а у нас мужчины умные, им и пара нужна достойная. Получив отпор, священник не стал настаивать на своем, а покорно согласился проводить уроки для двоих. И вот тут-то у Софьи в сознании тревожной сигнализацией взвыло: «Опасность!!!» Поп был слишком медовым. Как сахарный пряник с медовой начинкой, облитый белым шоколадом и посыпанный сверху сахаром. Слишком приторным. Всем видом показывал, что он обожает детей и готов просиживать с ними сколько понадобится, но проскальзывало в нем что-то такое… «А чему вы собираетесь учить детей?» «Стоит ли царевичу встревать в грубые забавы всякого быдла?» «Царь стоит выше других, и ни одно его решение не может быть неправильным…» Когда Софья собрала воедино и проанализировала все, что ее тревожило, картина получилась печальная. Товарищ мягко отсекал царевича от остальных, пресекал все его попытки побольше узнать о народе, которым Алексей собирался править, убеждал мальчишку в его гениальности и идеальности, ну и информацию качал до кучи. А куча вырастала большая и вонючая… При ином раскладе, не окажись рядом Софьи, остался бы этот тип при дворе и влез бы к царю… да хоть в селезенку. Такие без мыла и через то самое место куда хошь влезут! Но даже если ему обломали все планы, товарищ не растерялся. Дети – наше будущее? Вот и столбим местечко при будущем наследнике. Если оставить его без присмотра, то через пять-шесть лет он станет любимым наставником царевича, а Алешка будет полным гов… человеком нехорошим. Типичным мальчиком-мажором. Такие вот расклады. И как это обозвать, если не агент влияния? Более того, «умник» уверял, что важнее церковной реформы нет ничего и все, кто ей противится, есть враги коварные и подлые. А это, к гадалке не ходи, могло привести к гражданской войне. Что делать с поганцем, Софья представляла. Но вот как… А потом вспомнила про свою заметочку. Протоп, говорите? Аввакум? Оставалось только потереть руки и уговорить царевну Анну. Почему бы и не съездить в Москву одним днем? Царевич с батюшкой и матушкой повидается, Софья, разумеется, тоже. А заодно и еще кое с кем… * * * День у Феодосии Морозовой не заладился. С утра-то все было хорошо. Молитва, она душу умиротворяет. А вот потом… Муж прихварывал и ругался на всех почем свет стоит. Девки как очумели. Подали в пост – рыбное, как будто неизвестно им, что дала она обет – не есть рыбу в посты, а вкушать только каши и пироги постные. Оправдывались потом, что, мол, для боярина готовили да попутали, но – поздно было. Уже укусила пирог, хоть и выплюнула, да тело глупое все равно осквернилось… Сыночек любимый, Иванушка, тако же прибаливал. Да и братец мужа, Борис, чувствовал себя плохо, а Анна Морозова… эх, не благочестива она, не готова душой. Тремя перстами креститься готова, кукишем, не иначе. А ведь известно всем, кто в кукише сидит! Поэтому, когда в ворота застучали, громко и весело, озлилась Феодосия еще больше. Но узнав, кто пожаловал, только глаза распахнула и закричала на дворню, чтобы пошевеливались живее! Царевич Алексей Алексеевич пожаловал, да с ним царевны Анна и Софья! Как не принять гостей дорогих… А в глубине души еще мыслишка крутится. Алексей Алексеевич мальчик еще. А у нее – Иванушка, сынок любимый. Чем не товарищ для государя? А еще ежели рядом они были бы, глядишь, и вернулся бы Алексей Алексеевич в свое время к древнему чину… Теперь принять бы их со всем почтением и смирением… Только напрасно тревожилась Феодосия. Гости дорогие приехали потихоньку и с порога попросили шума не поднимать! Царевна Анна – веселая, красивая, без похабной краски румяная, раскрасневшаяся с дороги, лично отослала всех слуг да дворовых, помогла раздеться племяннику, а Софья подошла к боярыне. – Тетенька, помоги? Говорила малышка пока еще не совсем чисто, но взгляд из-под пухового платка был не по-детски серьезным и умным. Феодосию даже дрожь пробрала, но тут моргнула девочка – и нет ничего. Стоит ребенок лет четырех, улыбается, помощи доверчиво ждет… поблазнилось, не иначе. Феодосия гостей за стол пригласила, за мужа извинилась, мол, болен Глебушка, не по силам ему вниз сойти, да и дохтур не велит больного тревожить… царевна Анна только головой покачала – не тревожь, не надо, мы сами поднимемся, как переговорим. – Да мы и не к боярину, мы к тебе, Феодосьюшка. Мысли выпугнутыми птицами заметались. Узнали что? Или… – Не пугайся так, хорошее дело мы хотим сделать. Ты ведь протопопу Аввакуму дочь духовная? – Воистину. – Феодосия отрицать и не стала. Что правду таить? Да и не боится она за себя отвечать, за веру свою старинную, от предков… – Сейчас протопоп в ссылке, в Сибири. Хотим мы царю в ноги упасть, чтобы вернул его. И просьба у нас есть к протопопу, чтобы приехал царевича наставлять… а еще, коли дочь ты духовная ему, то можно бы и Ванятку отпускать к нам в Дьяково, приглядели бы за мальчиком, да и ты бы к нему наезжала почаще… У Феодосии в душе райские птицы запели. О чем и мечтать не чаяла – все сбывалось, как во сне диковинном. Ни жива, ни мертва встала, хотела царевне в ноги броситься – Алексей Алексеевич вовремя за руку удержал. – Не смей, боярыня! Человеку только пред богом надлежит ниц падать, но не перед другим человеком. Ибо все мы пред ним равны, а друг пред другом выхваляться – гордыня это, грех… Софья только улыбнулась про себя. А ведь ее работа, ее… Она подсказала царевне Анне, она научила Алексея – и ведь интересно получается, когда не ты сама, с шашкой и на лихом коне, как она ранее всю жизнь. Надо бы и искусство интриги осваивать. А и неплохо получается, вон, боярыня прослезилась, к образам бросилась, молитву забормотала. Гости подумали – и присоединились. И крестились, как и сама хозяйка, двумя перстами. От такого у Феодосии еще больше слезы хлынули – и пришлось царевне Анне утешать хозяйку. Хоть и начинался день плохо, да продолжился более чем хорошо. Гости не погнушались и угощением, специально оговорили, что в пост им скоромного не подавать, и к боярину поднялись, утешили Глебушку. Царевич его пригласил приезжать в Дьяково, как будет возможность, а пока заботиться о себе и дохтура слушать. Боярин даже прослезился, какой царевич разумный и говорит по-взрослому. Вот Ванечка, сын любимый, хоть и старше, а все ж дитя во многом… И к Ванечке гости тоже зашли. Алексей не побрезговал, на край кровати больного присел, расспросил, чему мальчик учится, узнал, что иноземным языкам, да чтению, да цифири, задумался и спросил: – А пять умножить на семь, сколько будет? Ванечка минут пять соображал, потом ответил, что тридцать пять. Софья про себя фыркнула. Счету он учится. Десять лет парню, кабы не больше, а по знаниям на уровне пятилетнего ребенка. Зато теперь молитвы все знает. И мать его наверняка постами и праведной жизнью заморила. Нет, надо мальчишку забирать. Опять же, Алексею будет, чем перед отцом оправдываться. Не голь безродная, Иван Морозов в товарищах. Да и бояре примолкнут. Кстати, можно им и идейку подбросить, что вот когда до смирения Феодосии дорастете, тогда и детей начнете в дружки царевичу подсовывать. А то чему они научить могут? Как пятки лизать да воровать? Сами справимся, благодарю покорно. Гости побыли еще немного и откланялись. А Феодосия, проводив их и успокоив домашних – Ванечке пришлось пообещать, что как только он оправится, так и в Дьяково сразу же поедет, – села писать письмо протопопу. И душа ее впервые за долгое время была спокойна. Ежели царевич старой верой не брезгует, может, и не одолеет антихрист Русь-матушку? * * * С двуперстием и троеперстием идея была Софьина. Она вообще последнее время заинтересовалась этим вопросом, а то ж… Раскол в любом деле – штука такая, ненужная, а уж в религии… Это в двадцать первом веке хоть коли религию, хоть не коли, там процент верующих еще меньше процента думающих и действующих. А здесь, когда каждый твердо знает, что Бог есть – ой, е, шире вселенной горе мое… Любой раскол будет аукаться еще не одно десятилетие, а то и столетие. И вы мне скажите, кому это таки выгодно? Однозначно – не России. Нет, теорию Великого Заговора мы пока выводить не будем, информации не хватает. Но подозрения всегда при нас. А вдруг? Кругом враги! Софья даже и не задумалась – не страдает ли она манией преследования. Не страдает. Наслаждается. А боярыня Морозова была необходима. Во-первых, если одна баба упорно держалась против государства несколько лет, значит, грех ее талант расходовать попусту. Она и на службе Отечеству себе врагов найдет и бороться будет уже с ними, а не с родным царем. Во-вторых, важно было, чтобы протопоп не просто приехал, а уже соответственно подготовленный. А тоже – нечего бороться с государством! Бороться данный протопоп будет исключительно с теми, на кого Софья укажет. В крайнем случае – Алешку попросим указкой поводить, а то ж… Если его просто так вызвать, царским указом – наверняка приедет в боевой форме бешеного дикобраза. Как же, официальная власть, утеснители, никонианцы, антихристы… А вот если ему духовная дочь отпишет, да еще покрасивее… Софье очень хотелось, чтобы сладилось. Лучшее, что может быть у бизнесмена, – это его команда. А дальше… дураки собирают подчиненных, умные – соратников. Дело за малым – сделать из протопопа соратника. Справимся? Попробуем… Софья улыбнулась и затеяла в карете игру в «камень, ножницы, бумага…» на троих. Царевна Анна улыбалась, участвуя в детской игре. Да, она уже давно подметила, что Софья умнее, чем старается казаться. И что? Трагедии в этом она не усматривала. Дети бывают разные, если Сонюшка умнее других – так что теперь? А ничего. Молчать, опекать ребенка и помогать в ее замыслах, пока ведь она ничего страшного не совершает, просто вырвалась из терема, Алешу утянула, ее вот – и насколько ж в Дьяково дышится легче. Анна себя впервые за тридцать лет живой почувствовала! Ничего плохого девочка не делает, а что тесно ей в рамках – так и всем тесно. Пусть живет, а Анна постарается хоть бы и ей помочь. Раз уж у нее не вышло расправить крылья, пусть девочка радуется жизни. * * * Алексея Михайловича, то есть родного отца, Софья уже больше месяца не видела, и показался он еще более одутловатым и усталым. Увы… Русско-польская война высасывала из царя все силы, но чем пока помочь – Софья и отдаленно не представляла. А потому предоставила играть первую скрипку Алексею, и мальчишка не подвел. Умничка он! Ей бы такого сына в свое время – они бы и Америку нагнули… и мерзким шепотком в глубине души: « А воспитывать ты не пыталась? Глядишь, и вырос бы не хуже… » Так, не будем о грустном. Пусть Вадик будет счастлив, а она будет все менять здесь. Постепенно, тихой сапой… – А еще мы хотим просить тебя, батюшка! – О чем, сыне? Царь был более чем доволен. Ребенок продемонстрировал нехилое знание математики, бойко потрещал с отцом на латыни и на польском, произнес несколько фраз по-турецки, показал свои прописи – и Алексей Михайлович почувствовал искреннее умиление при виде аккуратных буквиц. У него в этом возрасте так ловко не выходило. Наследник растет, царь… Попутно наследник поблагодарил его за Симеона, мол, такой разумник, эт-то что-то… но иронизировала только Софья, Алексей благодарил вполне серьезно. Девочка считала, что пока не надо разубеждать братца, хватит минимизации воздействия. Вот приедет протопоп – и пусть воюют. Она уж постарается… – Тятенька, разреши, чтобы к нам протопоп Аввакум приехал? Вот тут Алексей Михайлович и опешил, но Алеша смотрел такими ясными чистыми глазами… – Да зачем он тебе, сынок? – Батюшка, раскол нашу землю надвое рвет. А ежели будет главный смутьян при царской школе… – Так чему он научит-то, сынок? – А на то, чтобы учить, у меня Симеон есть. Неужто он протопопа не переубедит? Алексей Михайлович задумался. С одной стороны – нужен ли ему протопоп здесь? С другой стороны – почему бы и нет? Ему мученики за старую веру не нужны, да и Алеша верно сказал – ни к чему раскол. Ежели протопоп страдалец, то тут его многие поддержат. А ежели он при школе состоит и царем обласкан? Не случится ли так, что его как неблагодарного воспримут? А это уж как подать… Царь поцеловал сына в румяную щечку. – Будь по-твоему. Верну я тебе протопопа и прикажу ему в Дьякове находиться неотлучно… – Да ни к чему это, Алешенька, – вмешалась царевна Анна. – Пусть ездит куда пожелает, только сам он никуда уйти не захочет. Царь посмотрел на сестру. И только головой покачал. Анна раньше была словно рисунок водой на белой стене, а сейчас проявились краски, улыбка… из нее жизнь показалась! И сейчас царевна была красавицей, несмотря на свой почтенный возраст [14] . – Ты расцвела, сестрица… пора сватов ждать, не иначе? Спросил шуткой, сам знал, что не так. Анна Михайловна только рассмеялась. – Ох, братец… Если б ты знал, как легко на воле дышится после терема! – Если б знал, давно бы тебя отправил в Дьяково. А то и Танюшу с Ариной. Примете? Софья едва не взвыла в голос. Вот этих двоих им точно не хватало! Но Анна Михайловна засмеялась, покачала головой – и царь даже глаза прикрыл. – Аннушка, как же ты на матушку похожа… – Я родителей частенько вспоминаю, братик. Да и сейчас… Если б не Сонюшка с Алешенькой – до сей поры не жила бы… А как Машенька? Феденька? Девочки как? – Болеют и Марьюшка, и сынок – вздохнул Алексей Михайлович, – вот лето будет, вывезу их в Коломенское, там, на просторе, и оживеют, бог даст… а девочки благополучны. – Все в руке божьей. – Анна перекрестилась, дети подхватили. Софья мысленно смирилась с приездом Ирины и Татьяны и прикинула, что они будут нагрузкой. Как раньше к Дюма шел какой-нибудь Васечкин с культовой повестью «Спасение голодных». Ладно. Если к Дьяково в нагрузку пойдут две тетки вполне рабочего возраста – она на них протопопа натравит. Особенно на Татьяну, то-то радости будет даме! Найдем, чем их занять, никуда не денутся, особенно Ирину Михайловну. Она тетка дельная, лишь бы Анне не мешала… Софья обняла тетку за шею. – Анюша, ты лучшая. Получилось коряво: «Анюся, ты лусяя…», но Анна обняла девочку и опять расцвела улыбкой. Алексей Михайлович головой покачал. – Своих бы тебе… Анна горько улыбнулась. Софья обняла ее покрепче, пусть знает, что не одна. – Своих мне уже не видеть, Алешенька. Ты лучше о дочках поразмысли, неужто им нашу судьбу повторять? Есть же принцы в чужих странах… – Да не православные они… – Муж да спасется женою своей, а жена – мужем своим. Подумай, братец родненький. Сонюшка, вон, какая разумница. Век ли ей в девках куковать? – Ку-ку. Ку-ку. Ку-ку… Алексей Михайлович искренне рассмеялся над Софьей, которая на слово «куковать» смешно растопырила ручки и надула щеки. – Подумаю я, Аннушка. Софья мысленно перевела дух. Вот еще импортных женихов нам не хватало! Пф-ф-ф! Перебьемся! Пусть сначала до бани додумаются, а то рассказывал ей один приятель, что в просвещенной Европе были приняты «туалетные визиты». Он другое слово называл, но суть в том, что посетителей принимали, сидя на ночных горшках [15] . И мы еще на порнуху в XXI веке ругаемся? Нет уж, пусть сначала сами цивилизуются. А вообще – Алексей Михайлович оказался умным товарищем. Свинцовый водопровод уже разбирался, передавался на нужды Отечества и заменялся вполне себе симпатичными трубами из лиственницы. Отчего царь заметил, что вода стала приятнее пахнуть. Софья могла бы добавить, что не только пахнуть, но и пользы будет больше, но пока было нельзя. Начали продавать орленую бумагу для прошений, отчего казне был прибыток. Но… Про медные деньги шептались. Служанки и кормилица пересказывали все Софье – и она понимала, что если так пойдет дальше, то взрыва не избежать. Что бывает во время взрыва? Правильно, отсутствие финансирования бюджетников, к которым сейчас относятся и она, и ее школа. А значит, надо обзаводиться своим производством. Хоть бы каким. Только вот что она может предложить в качестве товара? Лекции по франчайзингу? Архитектурно-планировочное решение застройки пригорода Москвы? Ну-ну… Но то, что пришло ей в голову, было намного проще. Косметика. То, чем пользовались и будут пользоваться миллионы лет все женщины. Не для мужа, так для любовника. К тому же здесь она производилась из мегаядовитых элементов. Свинец, сурьма, карминовая (читай – киноварная) краска – не угодно ли? С таким набором красоты семейству Борджиа можно было и не стараться травить врагов. Сами перемрут. Целуешь жену ежедневно в щечку – получаешь дозу свинцовых белил. В губы – ртути. А ведь эти радости накапливаются в организме… А Софья могла предложить более-менее приличную рецептуру. Откуда? Так в свое время она и косметикой занималась. Не как химик, вовсе нет! Просто торговала и заодно слушала своих работников. Был у них такой Пал Саныч Водолеев, который каждому желающему был готов в красках рассказывать о своей работе. С рецептами, историческими примерами, чуть ли не демонстрациями. Да, срок годности у ее теней, туши и прочих радостей будет минимален. Но… когда это останавливало женщин, желающих быть красивыми? Это был пункт первый. Ну а уж если развернуть рекламную кампанию, красиво оформить, правильно подать – тут у нее конкурентов не будет. Второй – чем может похвалиться любая женщина, даже бизнес-леди? Да кухонная утварь разных видов. Найти нескольких кузнецов, объяснить – и прибыль пополам. А то капусту рубят сечкой в большой кадушке, терок пока еще нет, про пароварки молчим… Кстати – можно бы по поводу цемента с бетоном подумать. А еще узнать, что там с Баку – и застолбить местечко. Бакинская нефть – штука хорошая. Легкие фракции – бензин, тяжелые – асфальт, а дороги в России в любом веке кошмарны. Но это пока было лирикой. С тем же успехом можно было мечтать об освоении Урала. Да не таком, как сейчас, с деревнями, а с шахтами, серьезными и качественными заводами, плавильными печами, кузницами, штамповкой и все это – в промышленных масштабах. Казна пока не потянет. Пока… Сейчас Софья прикидывала и набрасывала бизнес-планы на косметику, утварь и нефть. И единственное, что ее утешало, – это отсутствие курса доллара, индекса Доу Джонса и фондовой биржи. Чтоб им всем полинять два раза! А осуществлять будем чуть позже… но обязательно будем. Пока же – встреча в верхах прошла отлично, Алексей Михайлович был доволен и сыном-умником, и вполне здоровой дочерью, и обещал протопопа. Что еще надо? Между прочим, на Феодосию Морозову Софья не просто так нацелилась. У дамы было такое состояние – братцы Морозовы воровали, как дышали – что грех его было не прибрать к рукам. Ладно, пока еще не у дамы, но шептались, что братья Борис с Глебом долго не протянут, наследник после них Иван, а над ним – мамаша, которая любого подомнет не хуже «Т-34». Если Феодосия будет уверена, что это на благо старой веры, она все до копейки отдаст, а Софье, хоть убейся, нужны были независимые инвесторы. И так слишком много за ней странностей для маленького ребенка. Была и еще одна встреча, но вот тут Софье и Алексею не повезло. Царица была… не в настроении – это не то слово. Федора нельзя было успокоить никакими средствами, болел он каждые два дня, не понос, так золотуха – и в результате Мария выглядела откровенно измотанной. Мамки, няньки, это все хорошо, но ведь царевич. Игрок со скамейки запасных, если что с Алексеем случится, а тут неясно, доживет ли он хоть до года. Муж тоже не радует, поскольку у него своих проблем хватает. Сестра плачется, золовки кусаются, дети – наследник и тот удрал из дворца, и царь ему позволил. Опять же, теремные интриги никто не отменял, но сколько они сил и времени отнимают – врагу бы весь этот курятник подарить. Так что царица и рада бы пообщаться с детьми, но куда там… Софье искренне было жалко симпатичную, но уж очень замотанную женщину, которая выглядела лет на десять старше своего возраста. Морозов, гад, интриги плел, а расплачиваться Марии. Но и сделать для нее царевна пока ничего не могла. Мать? Да, наверное. Но Софья ее как мать не воспринимала. Не было у нее нежных чувств к родителям в том мире, не появилось и в этом. Человека не переделаешь… Месяц спустя Татьяна Михайловна неодобрительно покосилась на деревеньку, появившуюся вдали. Дьяково. Дыра беспросветная. Конечно, именно так она не думала, но мысли были нерадостными. И когда в очередной раз она бросилась братцу в ноги, умоляя его вернуть Никона, у того лопнуло терпение. Татьяна была отлаяна вдоль и поперек – орал самодержец так, что на соборе Василия Блаженного с куполов позолота облетала – и брат ушел, хлопнув дверью. А на следующий день известили царевну, что ехать ей либо в Дьяково, либо в женский монастырь погостить на пару месяцев, пока царь не остынет. Татьяна хотела выбрать монастырь, поближе к тому, куда Никона заточили, но тут уж Ирина за голову схватилась. – Да в своем уме ли ты, сестрица? Тебя ж брат вообще в келье на всю жизнь запрет! Аргумент был признан весомым – и Татьяна для начала выбрала Дьяково. В монастырь-то она всегда успеет, их на Руси много, и никуда сии заведения не денутся. А Дьяково… Царевну еще во многом вело любопытство. Что ж там такое, что сестрицу Анну и калачом обратно не заманишь? А ведь самая тихая, самая скромная… Село, впрочем, радовало глаз новой церковью и ярмаркой за околицей. А неподалеку находилось и то место, куда надлежало ехать ей. За невысокой оградкой – курице перескочить, почти плетень, новенькие терема и какие-то достаточно несуразные здания – казарм царевна ни разу не видела, иначе опознала бы сразу. Четыре здания готовы, еще почти десяток строится. Опять-таки, царевне и в голову не приходило, что это – на вырост. Для следующих поколений учеников. Потому и ограду пока серьезную не делали – вот утвердят окончательно план, тогда можно будет. Ведь следующей осенью будет еще набор – и детей надо будет куда-то селить. Опять же, нужно расширять столовую, нужно организовать мастерские, да и все остальное – почему бы нет? Несколько производств прямо на базе школы, кузницу самую лучшую, потом кузнеца найти, скотный двор расширить… Надо – все. Вот сделать сразу все не получалось, поэтому сначала обошлись жизненным минимумом, а сейчас под чутким руководством царевича Алексея строили и остальное, что ему подсказывала Софья. Татьяна, понятно, об этом не знала и сейчас разглядывала все издали с недовольным видом. Потом разрешила трогаться дальше. И стоило ей сюда ехать? Удивляться всерьез она начала у ворот, когда ее не пустили внутрь. Охрана на полном серьезе скрестила бердыши и поинтересовалась: – Откуда, кто, зачем? – А ну с дороги, холоп! – рявкнул боярин Ртищев. Начальник царской Мастеровой Палаты, Григорий Иванович, прекословия не терпел и, честно говоря, с царской сестрой в поездку не рвался. Но царь приказал – и боярин поехал. Стоящие охранники даже не дрогнули. – Осади, боярин, – примирительно проговорил один из них. – Сейчас царевич в отъезде, приедет, тогда и пропустим. – Да я тебя на конюшне запорю, холоп! – Ртищев и правда замахнулся плетью, но был остановлен повелительным окриком. – А ну, осади! К воротам подлетала процессия из шести всадников. Четверо взрослых и двое ребят лет семи-десяти. Татьяна пригляделась из окошка, не откидывая сильно занавеси – нельзя. Позор какой будет – царской дочери как чернавке в щелку подглядывать… Одного из ребят она узнала, хотя и не сразу. Алешенька, племянник любимый. Но как же он изменился! Вместо бледного благочинного мальчика, которого в Кремле было не видно и не слышно, на коне сидел загорелый крепыш с недобрым прищуром. Конь гарцевал, намекая хозяину, что хорошо бы еще поскакать, но слушался всадника – и если бы Татьяна разбиралась в конских статях, она бы восхитилась вороным аргамаком. Рядом с ним спокойно стоял второй конь соловой масти. Сидевший на нем мальчик лет восьми-десяти Татьяне не был знаком, и неудивительно. Ванечка Морозов вообще редко из дома выходил. Это в Дьякове, избавленный от неустанной опеки властной матери, он начал постепенно осваиваться. Да и отношение здесь было другое. Дома все выглядело так. Лошадка? Да никогда! Она тебя сбросит, ты обязательно убьешься, нельзя, пойдем лучше помолимся о всеобщем благе. Здесь же… Лошадка? Хорошо, завтра подберем тебе конька посмирнее и начнем учиться. Царевич учится – и тебе не зазорно. Сбросит? А мы такого подберем, чтобы не сбросил. Только и обихаживать конька сам будешь. Не умеешь? Научишься. Царевич же научился, а ты чем хуже? Казаки вообще были народом не особо отягощенным чинопочитанием. На Дону с этим было проще, а уж Фролка Разин, у которого было два брата-атамана, тем более прогибаться не умел. Родни-то надо быть достойным… С царем у них бы конфликт случился в первый же час – и свободны. Но с царевичем, которого постоянно настраивала Софья… Непочтительны? Так казаки же люди грубые, их дело турок рубить, а не ножкой по паркету шаркать. Вот, бояре все льстивы, как один, – они тебе больше по нраву? Нет? Тогда потерпи пока, уважение тоже надо заслужить. Чем? А работой… Да нет, турок убивать не нужно, Ибрагим вроде бы ни в чем не виноват, но вот если ты попросишь тебя научить – да, так и будет. Тебя начнут уважать, если ты не сломаешься и не дрогнешь. А учитывая фамильный романовский характер – достаточно упрямый и жесткий, которым Алексея природа наделила в полной мере, мальчишка уперся. Ему хотелось, чтобы его уважали, и он намерен был этого добиваться всеми способами. И упорно учился вместе со всеми, хотя и чуть поодаль. Так же, как и остальные, держал тяжелые палки в вытянутых руках, развивая мышцы, так же отжимался, так же лазил по канату и так же чистил лошадь. И получал от этого искреннее удовольствие. Запретить-то было некому. Учителя слушались царевну Анну, воспитатели царевича качали неодобрительно головами, но будучи мужчинами умными, ничего не запрещали, только поддерживали. Понимали, что положение безвыходное. Царю накляузничаешь – царевич обидится, да так лихо, что ласточкой со двора полетишь. Даже если и не сразу – злопамятность также романовское фамильное качество. А вот если ему потакать – глядишь, наиграется да забудет обо всем, как о старых солдатиках. Ан нет, интерес царевича все больше разгорался. Ему интересно было его маленькое хозяйство, где можно было строить не в учебной комнате, а на приволье, где все было настоящим и серьезным. Так ребенка привлекает не яркий детский доспех, а взрослая сабля, уже попробовавшая крови, – и оттянуть Алексея от его занятий за уши нельзя было. Оставалось только мириться до поры до времени. Если б хоть Алексей Михайлович не одобрял, но его-то увлечение сына как раз порадовало, и о воинских упражнениях он читал с умиленной улыбкой. Сейчас же царевич ездил в деревню – договориться и кое-чего прикупить. Софья настояла. Точнее, с хитрой улыбкой подкинула идею, что ежели не знать, что сколько стоит, воровать обязательно будут, и вот это еще нужно, и то, и другое – что ж, все на казначея скидывать? Сам съездил бы, развеялся, Ванечку с собой взял, на людей посмотрел, себя показал… А там, глядишь, и понравится? И ведь понравилось. Сейчас Алексей возвращался обратно – договаривался со старшим на селе, чтобы купить холстины и из нее сразу в деревне рубах с портами пошить. Да, не царевичево это дело, но Софья планировала постепенно подключить на этот пост Ваньку Морозова. Если воровать не будет, то лучше никого и не найти. А пока пусть посмотрит, что да как… И застал у ворот такие радости жизни. Механизм включился сразу. Его людей бьют! Алексей отлично осознавал происходящее и сильно удивлялся себе. Раньше ему и в голову бы не пришло повысить голос на боярина, но сейчас он не раздумывая дернул Фрола за рукав, а тот уже рявкнул во всю мощь легких. Его людям угрожают! Рука сама потянулась к плети. Именно в этот момент и начал в мальчишке просыпаться царевич. Раньше-то повода не было, он и так знал, что все по его будет, и гнев его был скорее детским, повалиться на пол – и кричать, пока игрушку не дадут. Он ведь ни за кого не отвечал, от него никто не зависел, а сейчас… Кто смеет распоряжаться на моей земле?! Боярин чуть осадил назад. Одно дело – с казаками лаяться, другое – с царевичем. Но дурная кровь требовала выхода. – Государь-царевич… – Я хочу знать, что здесь происходит, – процедил Алексей тоном, которого никак нельзя было ждать от семилетнего мальчишки. Но… Исподволь, изо дня в день рядом с ним была Софья. Рассказывала сказки, играла, учила… и в нужный момент заложенное вышло наружу. Как рефлекс, сработавший быстрее разума. Боярин натолкнулся, как на саблю, на взгляд холодных синих глаз. За царевичем поигрывали плетками казаки, а они одним ударом могли покалечить… и тоже выглядели недружелюбными. Растерянным и испуганным был только Ванечка, но от него-то ничего и не зависело. Алексей ждал, насмешливо разглядывая боярина. Не суетясь, не повторяя вопрос – он в своем праве. Это – его холоп. И Григорий Иванович сдался. Одно дело – собачиться с казаками, другое – с царевичем. Тут и царь не заступится. – Государь-царевич, меня батюшка твой послал… – Моим людям угрожать? Голос мальчика был спокоен, интонация почти ровной. Ни ярости, ни злости. Только легкий интерес – и это было похуже крика. Но Григорий Иванович пока не осознавал всей опасности. А меж тем Алексей действительно разозлился. Кровь… – Не угрожал я, государь-царевич. Холопы твои пропускать меня отказывались… – А почему они должны были мой приказ нарушать? Это моя воля – никого на территорию школы не пропускать. Ты, боярин, решил ее оспорить? Вот тут Ртищев и рухнул в ловушку со всего размаха. – Не спорил я, государь-царевич… – Иван? Алексей – опять-таки с подачи сестры – старался запомнить всех своих людей по именам. Сначала – по подсказке, потом уже осознанно, понимая, что это дает блестящие результаты. Понимая, что они известны самому царевичу, люди поневоле начинали вести себя иначе. Одно дело, когда ты один из многих, серая масса. И другое, когда тебя выделяют и знают. – Обещал, государь, что на конюшне запорет, – сообщил стражник. Алексей вскинул бровь с таким выражением, что Софья бы в ладоши захлопала. – Вот как? Моего человека? Не много ли ты на себя берешь, боярин? Ртищев явственно побледнел, понимая, что дело принимает нехороший оборот, и принялся заметать хвостом. – Государь-царевич, да я ж не со зла! Пошутил я так… – А люди твои тоже пошутили бы? Почто приехал, боярин? Григорий Иванович замешкался на миг, но царевич смотрел холодно и зло, убедить его не представлялось возможным, и боярин выбрал меньшее из зол. – Повелел мне царь-батюшка проводить к тебе в гости государыню-царевну Татьяну. Алексей перевел взгляд на возок, на телеги со всякими разностями… ностальгически вспомнил, как они с Анной и Софьей ездят в Москву – минимум необходимого, чтобы в пути не задерживаться, и кивнул. – Царевна здесь и останется. А ты можешь ехать обратно. Я же еще отпишу батюшке о твоем самоуправстве. – Нет моей вины в наказании за дерзость. – Григорий Иванович держался молодцом. Будь Алексей чуть постарше, мог бы и дрогнуть боярин, но пока… возраст. Однако мальчишка справился на «отлично», Софья могла бы им гордиться. Недаром она цитировала ребенку Уголовный кодекс на тему: «намерение, если оно не осуществилось по не зависящим от преступника обстоятельствам, – это почти что действие, и снисхождения быть не может». Это у Алексея и всплыло. – Есть твоя вина в самодурстве и упрямстве, боярин. Не своей волей тебе Иван дорогу закрывал, а ты прислушаться не захотел. Вот из-за таких, как ты, и гибнут люди православные. Грех на тебе, и большой грех. Если б не случилось рядом меня, попытался бы ты силой свое намерение осуществить, а люди мои тому воспротивились бы, и кровь бы полилась. И это в тяжкое время, когда мы с ляхами воюем… Не хочу я тебя видеть в своем доме, пока не поймешь ты, что пред богом все равны и нет ни казака, ни боярина. Фрол, распорядись тут, чтобы царевна со свитой проехали, а остальные пусть в Москву воротятся. Да проследить направь, чтобы в Дьякове не остановились на ночь. А то больно боярин на руку скор, в его-то года, нет бы на разум… Поехали, Ванюша. Мальчишки проехали мимо казаков, тут же наново скрестивших бердыши, Фрол повернулся к боярину, и как бы ни хотелось Григорию Ивановичу плюнуть на землю и гордо уехать, пришлось ему отделять свою свиту от царевниной, сгружать вещи с повозок… К вечеру, когда все закончилось, он вообще был в самом мрачном настроении. Как-то так получалось, что выходил он кругом не прав. Казак ему ведь слова дурного не сказал, а он лаяться начал. Нет, боярина понять можно, он с дороги, он уставший, он царский ближник, не привыкший к препонам, но… Царя, а не царевича. А ведь следующим на престол должен Алексей Алексеевич сесть. Ой, не забудет он боярину такого промаха, как есть – не забудет. А значит, уезжать никак нельзя, надобно царевича улещивать. Вот только как это сделать, когда внутрь не пускают? Невесело было боярину. Зато в тереме царевны Анны сейчас было весело и интересно. Анне и Софье пришлось выдержать свое сражение. * * * Царевна Татьяна кротостью никогда не отличалась, а уж сейчас, грубо выставленная из Москвы, да после дороги… Сначала она держалась. Когда Алешенька поприветствовал ее и умчался по своим делам. Когда Аннушка, сестрица младшая, вышла гостью встречать, а с ней Софья, племянница… Когда слуги засуетились, устраивая царевну поудобнее и испрашивая, не угодно ли ей чего… Сначала. А вот потом все рухнуло снежным комом. Нечаянно. Царевна выразила желание с дороги кисельку испить – и одна из девушек метнулась на поварню. А кисель-то сразу готов не был, как ни торопи, а время пройдет. Татьяна и так нервничала, а тут еще ждать пришлось, и доброты душевной ей это не прибавило. Принесла девушка киселек, подала, как положено, с поклоном, да то ли недостаточно низко, то ли еще что – топнула царевна ногой. А у девочки рука-то и дрогнула. И киселек, хоть и немного, выплеснулся на богатое платье. И вот тут поднялся лай. Татьяна орала и приказывала выпороть наглую девку, которая попортила ей платье. Девчонка от неожиданности расплакалась. Анна попыталась успокоить сестру, но куда там… Положение выправила Софья, молча показавшая служанке на кувшин с колодезной водой на столе. Та взяла, посмотрела на царевну… Софья вздохнула. Эх, почему ей еще и четырех нет? Сейчас бы окатить истеричку с ног до головы, а потом еще и за косу потаскать, опять же пощечины хорошее средство… Пришлось ограничиться меньшим. И как следует грохнуть кувшин об пол. Получилось громко, душевно так – даром, что глиняный. Все замерли – и Софья воспользовалась паузой. – Девочки – вышли. Анюся, может, тетке валерьянки налить? Татьяна в этот момент напомнила Соне рыбу-сома. Только что усов не хватало, а так все признаки. Щеки толстые, рот открыт и глазами – луп-луп-луп! Девочки удрали быстро и беззвучно – жизнь на улице приучила. Татьяна попыталась что-то сказать, но тут ведь сразу и не поймешь, что ляпнуть надо! – Да ты… – Это не по-хлистиански. Луша не найочно… Получилось картаво и коряво, но Анна поняла и тут же перешла в наступление. – Вот, сестрица, дожили. Дети малые уму-разуму учить будут – и ведь заслуженно. Девочки действительно еще ничего не умеют, их учить надобно, а не розгами сечь за оплошность. Они не по злому умыслу, так уж прости неловкую. Пойдем, я тебя сегодня в своих покоях устрою, а к завтрему и твои комнаты в нужный вид приведут. Не ждали мы тебя, вот и встретить не можем, как подобает. После такого и ругаться было ни к чему – только хамкой себя выставить. Татьяна позволила себя увести, а Софья отправилась искать Лушку. Оплошавшая девочка нашлась внизу, в сенях, где рыдала в полотенце. Еще двое пытались ее успокоить. – Чего сырость развели? В реке воды мало? Сейчас Софья разговаривала, как нормальный человек. Она уже выговаривала все буквы, просто при взрослых старалась не показывать своих талантов. Лушка подняла от полотенца красные глаза. – Не гоните, царевна!!! И бросилась Софье в ноги. Девочка вздрогнула, но осталась на месте. М-да, сложно к такому привыкнуть. В том мире бывало всякое, но в ногах у нее не валялись, а тут это в порядке вещей. Софья вздохнула. – Встань. Не погоню. – Не гневайтесь… Лушка даже не слышала. Софья кивнула двум другим девочкам – Аксинье и Прасковье. – Девочки, поднимите ее. Водруженная на ноги Лушка стояла неровно и пошатывалась, живо напоминая Софье колокольню, которую построили в ее родном городе. Та тоже пошатывалась, поскольку проект делали откровенные халтурщики и с благословения церкви – т.е. денег им не заплатили. – Луша, тебя никто не гонит. Все хорошо. На этот раз дошло, и девочка, уже почти девушка, – пару лет и замуж можно – уставилась на Софью. Чего уж там, девчонки, попавшие из грязи в палаты, дико боялись отсюда вылететь, с ума сходили от страха. Такие шансы два раза не предоставляются. Девчонка утерла сопливый нос рукавом. Софья откровенно поморщилась. – Луша, у тебя носовой платок где? Платок тут же нашелся за рукавом рубахи. – Вот им нос и вытирай. Не крестьянка, чай, царской дочери служишь. – Да, гос-сударыня-царевна… Софья топнула ногой. – Вспоминай! Училась! – Д-да, ва… ше высочество. – Вот. За проступок – наказание. Будешь седьмицу на стол подавать бессменно. Мало ли кто приедет – что ж, у тебя при всех руки так дрожать будут? – Слушаюсь, ваше высочество. – И сегодня еще три страницы из Псалтыря прочтешь. Вот это наказание было посерьезнее. Не спать девчонке до полуночи, а то и больше, но жалости Софья не испытывала. Наказание соответствует проступку – это раз, учиться надо всегда – это два, она и так счастлива, что не выгоняют, – это три. – Да умойся поди. Час тебе отдыха, чтобы себя в порядок привела. Девочки, помогите ей. Софья отпустила всех троих взмахом тонкой руки и развернулась обратно, к царевне Анне. И вот там-то узнала про сегодняшний подвиг Алексея. Четыре человека – две царевны, царевич и его дружок, частенько теперь собирались по вечерам, разговаривали, обсуждали… здесь Софья могла почти не таиться. Почти. Иван Морозов все-таки оставался не то чтобы черным ящиком, но если за себя, Алексея и Анну Софья была спокойна, то Иван мог еще расколоться. Или просто по-детски разболтать то, что ему доверено. Хотя шила в мешке не утаишь и в определенной степени рисковать приходилось. Увы… Но сейчас… Сейчас Софья была безумно горда собой. Это ж надо так воспитать, что за несколько месяцев у ребенка зубки прорезались? Более того, он кусаться начал! Хотя раньше наверняка и головы бы не поднял – скушал бы любой боярский наезд и только понурился. А тут! – Лешенька, ты гений! Я тебя обожаю!!! Софья принялась активно захваливать братца, подключилась царевна Анна, Иван тоже вставил свои пять копеек, за что получил прочувствованный поцелуй в щеку от старшей царевны – мол, умничка, с такими друзьями и враги не страшны, сама Софья в это время тискала брата, хотя тот и отмахивался. Но отмахивался-то он, отмахивался, а приятно ему было, определенно. Во имя принципов дедушки Дурова – хвалите вашего воспитанника, и почаще. Еще ни одно животное не было воспитано палкой. Так что вся четверка была довольна. А чуть позже вечером осталось всего три человека. Анна, Алексей, Софья. И теперь разговор пошел уже иначе. – Как вы думаете, боярин утрется – или?.. У Софьи было слишком мало данных для анализа, у Алексея – тоже, поэтому две пары глаз обратились на Анну. Царевна задумалась… – Либо он поедет братцу жаловаться. – Дети кивнули, давая понять, что братец ясен, уточнять не надо. – Либо обиду проглотит, поймет, что не прав был, и кланяться придет. – А это возможно? Анна пожала плечами. – При дворе быть, да кланяться не научиться? Чай, не холоп его отчитывал – царевич. Может, и так. Софья вздохнула. – А что мы можем сказать, если царь-батюшка огневается? Теперь задумался и Алексей. Общими усилиями были выведены несколько простых правил. Если боярин помчится жаловаться – наехать в ответ. Или даже голубя послать, благо есть несколько штук. Так и так, приехал, хамил, наезжал, охранника выпороть угрожал – это что ж такое творится, если бояре на территории царевича произвол творят? Дальше-то что? Бунт? Уж разберись, царь-батюшка… Если жалоб не будет – на тормозах все равно не спускать. Компромисс, как известно, равен разнице двух компроматов. И лишняя бумажка на боярина не помешает. Намекнуть ему со временем, что так и так, за плохой характер надо хорошо платить. Но тут все зыбко… как карта ляжет. И самый лучший вариант – если боярин поймет, что вчера себя подставил, и придет извиняться. Тогда можно у него аккуратно что-то да попросить. А вот что? И вот тут Софья потерла руки. Она собиралась разводить еще и скот. А почему, собственно, нет? На базе Дьяково, с привлечением местных жителей в качестве пастухов и подпасков, выписать сюда… какие там коровы лучшие в настоящий момент? Голландские? Этот вопрос надо было еще проработать, но выписать обязательно не местную дохлятину, у которой из поколения в поколение отрицательный отбор, а вот именно что молочных коров, завести свое стадо, выписать элитных овец и заняться шерстью. Софья вообще собиралась со временем развернуть все другой стороной. Сколько она сейчас ни смотрела, сколько ни расспрашивала, а вывод был один. России упорно не давали развивать свое производство. Она устраивала всех как сырьевая база, в крайнем случае – перекупщики, но и не более того. А вот производители… А вот не надо вам, медведям, из болота лезть! И неважно, что медведи в болоте не водятся! Сиди и не рыпайся! К примеру, ни к чему вам канаты делать, мы пеньку скупим. И паруса ткать тоже незачем. Лен покупаем по дешевке, а вам продукцию втридорога отдадим… А чтоб вы уж точно не удумали, у любого, кто ситуацию изменить попытается, мы покупать ничего не станем. Пусть на складах сгниет… или вообще сгорит. Со вторым и помочь можно… Одним словом, купцов банкротили весело и со вкусом. А вот ее, если за ней вся мощь государства? Рискнете здоровьем? Несколько раз иностранцев на Москве уже били, чтобы не продавали русским людям табак да водку, можем и повторить… Да-да, Софья искренне удивилась, когда узнала, что водка – дьявольское зелье. А табак вообще мерзость богопротивная. Да какая скотина русский народ представляет вечно пьяным?! В… думающий орган бы им заколотить те учебники! Одним словом – надо развивать промышленность. Строить мануфактуры, а для того наводить справки, где такое есть, что делать с той же шерстью, где выгоднее разводить овец… Англия? Хм-м… Кто нам мешает, тот нам поможет! Кто у нас посол в Англии? Наверняка есть такой, вот и пусть найдет людей, которые разбираются в овцах и в мануфактуре, но из дела вылетели. Капиталисты везде зверюги те еще, наверняка есть какие-то банкроты, вот и пригласить их сюда для организации производства. Тут-то конкурентов пока нет, важна не коммерция, а организация процесса производства. Но при определенном условии. Чтобы обязательно русские рабочие и обязательно учили их… Кстати, под это дело можно ребят из школы потренировать в языках, пусть переводчиками пашут… Идеи были оценены по достоинству. Точнее – выслушаны и приняты к сведению. А в остальном – пусть Софья думает, у нее голова большая. Анна была просто счастлива со своими – пусть она их и не рожала, но… – детьми, а Алексей вовсю играл с новой игрушкой, и ему не было дела ни до чего иного. Ему хватало школы, интересных дел, свободы… да и здоровье на приволье сильно поправилось – чай, каждый день свинцом не травится. Так что… ты решай, Сонюшка, а там поможем… Софья и решила. И объяснив Алексею, чего требовать от боярина и зачем, тоже ушла спать. Встают тут с петухами, а хвостатые сволочи совершенно не понимают, что приличной царевне и до десяти утра иногда поспать хочется. Днем-то спать совершенно некогда… * * * Боярин Ртищев действительно никуда не уехал. Ожидал царевича с раннего утра, за оградой, о чем донесли казаки, и Алексей распорядился пригласить боярина к себе. Благо тот спрашивал, как бы ему царевича еще раз увидеть. Ни к чему его унижать еще больше разборками при слугах. Он и с глазу на глаз сумеет все сказать, а боярин благодарнее будет да податливее, лицо-от он сохранил, чего еще надобно? Ртищев оценил по-своему. И решил, что царевич, посоветовавшись со старшими, собрался пойти на мировую. Ведь обидел он боярина? Обидел, да еще как! И главное – за что?! За казака-охранника, вчерашнего крестьянина, холопа, мразь, на которую плюнуть-то порядочному человеку зазорно! Всем известно, что казаки – те еще нехристи, от турок нахватавшиеся невесть чего… По палатам шел боярин гоголем, в светлицу вплывал жирным лебедем, а увидев происходящее – застыл белой статуей. Красивой такой… Хотя ничего удивительного не происходило. Просто царевич изволил уравнения решать. Сидел за массивным, недавно только сделанным столом, писал перышком… Но если для Софьи решать даже интегралы в уме сложности не составляло, то Алексей пока еще сбивался на самом простом, вроде: «7=15–2Х», и решать приходилось в двух вариантах. Со старыми цифрами, с титлами, красиво выписанными – и с арабскими, которые Софья объяснила Алексею достаточно быстро. В первых она и сама путалась, во вторых же – ничуть. Алексей отложил в сторону свиток с решениями и поднял глаза на боярина. Сам он разговор начинать не собирался, и Григорий Иванович поклонился первым. – Поздорову ли, царевич-государь? – Благодарение Богу, не жалуемся. – Алексей смотрел спокойно, и лишь на дне глаз затаилась насмешка. – Ты меня видеть пожелал, боярин? – Да, государь-царевич. – Вот я перед тобой. Что сказать мне желаешь? Боярин с трудом проглотил все заготовки. Ребенок перед ним был слишком спокоен. Слишком уверен в себе. Слишком… Да будь ты хоть трижды царевич и семи пядей во лбу, а все-таки ребенок интуитивно робеет перед взрослыми, старшими… это вколачивается поколениями. А он… Смотрит так, что это боярину сробеть стоит – да и колени сами собой подкашиваются. И срывается с языка нерешительное: – Н-не изволь гневаться за вчерашнее, государь… – Не у меня тебе прощения просить надо, а у казака моего. Не предо мной ты грешен, а перед ним. Боярина аж придавило. А царевич только головой покачал. – Вижу, не по нутру это тебе. Грех гордыни тебя тяжко придавил, боярин. Ой, тяжко… – Не гневайся, государь! – Мне на тебя гневаться вроде и не за что. Пусть батюшка решает, чего ты достоин. Ему интересно будет, почему ты на царского человека голос поднял, мой приказ нарушить пытался… сам ли или подучил кто… Вот теперь боярин действительно рухнул на колени. Алексей Михайлович – это вам не Алексей Алексеевич. Если сын еще в покое оставит, то отец сошлет куда-нито подальше и не задумается. Это – в лучшем случае. А в худшем – и бояр на дыбе вздергивали, было дело… – Государь! – А с другой стороны – ты моему отцу полезен… Алексей смотрел на человека в дорогой шубе, который потел от страха и нестерпимо вонял на всю горницу. Опять сестренка права. Людьми управлять несложно. Это как маятник. Напугать – отпустить. Напугать – отпустить. И так, пока человек не поймет, чего ты от него хочешь… Но боярин оказался сообразительным. – Я и тебе могу быть полезен, государь. Испытай! Алексей вздохнул. Повертел в пальцах перо. – Что ж… Кто желает служить Отчизне, тому преград нет. Будет у меня для тебя задание, боярин. Есть ли у тебя человек, который по-аглицки говорить умеет? Да хорошо говорить, чтобы поехать в далекую страну и вернуться? Григорий Иванович задумался. А потом кивнул. – Есть у меня такой человек. Отец у него англичанин, вот и Иван по-аглицки разумеет дюже хорошо. – Грамотен ли он? – Да, государь. – Привезешь его ко мне – для одной службы. Сделает он свое дело и к тебе вернется. А я заплачу ему, не обижу. Григорий Иванович почтительно поклонился. Не хотелось ему Ивашку отпускать – дюже толков да сметлив, но государю лучше не прекословить. – На пятый день от сегодняшнего ждать тебя буду, боярин. – Слушаюсь, государь-царевич. – Иди… Боярин было уж и к двери попятился, но что-то заставило царевича вскинуть руку. – Да… говоришь, отец у него англичанин? – Да, царевич… – Отца тоже попроси приехать ко мне. Да вежливо попроси, понял? Синие глаза блеснули так, что боярин аж шарахнулся. Потом поклонился почтительно и получил жест, разрешающий уйти. Вылетел за дверь, перевел дух, но по-настоящему успокоиться смог, только когда за воротами оказался. Волчонок растет, ой, волчонок… Смилуйся, Господи, над рабом твоим Григорием! * * * Алексей проследил, как за боярином закрылась дверь, и заглянул под стол. – Вылезай, можно! – Точно? – Ушел… Сонь, а зачем нам его отец? – Чтобы знать, что в Англии творится. Вдруг нам что полезно будет? Алексей кивнул. Действительно, про Англию они знали только то, что она существует. Что там, кто там, как там – пес его знает. Правда, Софья вполне прилично говорила на английском, но лучше об этом умолчать, потому что вряд ли ее кто-то поймет в Англии. Консалтинги, договоры, лизинги и франчайзинги – за такие злобные заклинания и на костре сжечь могут. Да и диалект двадцать первого века разительно отличался от диалекта семнадцатого. Софья кое-как выползла из-под стола, откинула в сторону бересту с корявыми каракулями и потянулась. – День-то хороший какой! Леша, тебе проехаться не хочется? Алексей посмотрел в окно. Действительно, хотелось. – А мы же заниматься хотели? – Тетка Татьяна не даст. При упоминании старшей родственницы лицо Алексея вытянулось. – Действительно… – А так ты бы поездил, посмотрел, где тут хорошие пастбища… – И Ваньку с собой возьму, нечего ему сидеть в тереме… Софья одарила брата улыбкой. Правильно. Верхом ездить – не нравоучения выслушивать, а они от Татьяны будут наверняка. За что? А просто так. С какой целью бабы закатывают скандалы? Да чтобы утвердить свое главенство где-либо. Или чтобы с ними не связывались. Территорию помечают, вот. И мужикам присутствовать при этом не обязательно. Вовсе даже ни к чему. Вот Анна может при поддержке Софьи сцепиться с милой сестричкой, но посторонним эти разборки видеть не обязательно. Алексей, просияв, умчался. Софья еще раз потянулась и отправилась на занятия. А то как же? Обнаружив, что в этом теле мозг работает на порядок лучше, она стала искать, чем его загрузить. И нашла. Языки. Сейчас было время занятий турецким. Как это выглядело? Спасибо Лейле. Девчонка оказалась умной и серьезной, поняла, что сможет заработать и обеспечить себе теплое место, и стала сама разрабатывать планы уроков, на ходу подхватывая то, что предлагала Софья. На кухне они уже несколько раз были, готовили турецкие блюда. Одевались в турецкие одежды, правда, чтобы никто не увидел. Проводили уроки поэзии, стараясь перевести турецкие вирши на русский. Получалось откровенно коряво, но… а как? О грамматике и сама Лейла имела весьма смутное представление, поэтому хотя бы разговорный турецкий и письменный. Сегодня же намечался урок танцев. И параллельно урок турецкого. Шаг назад, шаг вперед, поворот, верти бедрами, раз-два-три… Сколько можно преподать во время урока танцев? Много… Тем более что Лейла старалась. И девочки тоже. Ровно до тех пор, пока в горницу не явилась проспавшая Татьяна, весьма недовольная этим фактом. – Что тут происходит? Софья обернулась. Что-что, учимся мы тут. – Тетя, доброе утро. Я рада тебя видеть. Девочки, как по команде, развернулись и склонились в поклонах. Лейла изящно опустила голову. Али, наигрывавший на маленькой флейте, оборвал музыку и поклонился на восточный манер. Татьяна хлопнула глазами, но сказать ничего не успела. На помощь подоспела кавалерия в лице царевны Анны. – Сестрица, милая, доброе утро. Как почивалось? Подхватила Татьяну под руку и повлекла за собой. Софья вздохнула и кивнула Лейле. – Занимайтесь. Я скоро вернусь. И направилась вслед за тетками. Девушки проводили ее взглядами, исполненными облегчения. Да, они уважали Софью, но иногда этот ребенок казался им слишком страшным. Умна не по возрасту – был общий вердикт. И взгляд у нее нехороший. Но дальше сплетен в опочивальнях это не шло. Будь Софья хоть и чертихой с рогами – она давала им возможность вырваться из замкнутого круга. Не станет ее – не станет и их, кому они там будут нужны? Так что Софья все рассчитала правильно – девочки за нее кому угодно бы горло перегрызли. И после ее ухода занимались не менее усердно, чем с ней. А Софья тем временем догнала двух царевен. – …зачем это? Грех ведь? – Какой грех в том, что девочки османский язык изучают? – Они же язычники! – И что с того? – Они бы еще по-собачьи лаять научились! – Понадобится – и по-собачьи научимся. Братец наш сколько языков знает? А ведь что франки, что османы… – Франки в господа нашего Иисуса Христа веруют! – А как ты османам об истинной вере расскажешь, если двух слов связать не можешь? Татьяна насупилась. Крыть было нечем, и тут влезла Софья. – Тетя Таня, а правда, что ты хорошо рисуешь? Что было, то было. Татьяна вообще была одаренной личностью – будь она портретисткой, цены бы ее картинам не было. Сейчас же ее талант растрачивался зря – она писала иконы, но женщина ведь иконописцем быть не может – грех это. И глупость, так что слова Софьи упали на благодатную почву. – Хорошо… Софья внутренне усмехнулась. – А ты нас не поучишь? – Кого это – нас? – Девочек, конечно… – Иконы писать? – Да нет, парсуны, цветы, травы – что тебе в голову взбредет! Они ж и не пробовали никогда… – Мне что – заняться нечем? – вознегодовала Татьяна, но как-то очень неубедительно. Мы можем злиться, ругаться, шипеть, фыркать, но когда речь идет о любимом, о твоем деле, занимаясь которым ты чувствуешь, как поет душа… тут сложно остаться злым и равнодушным. Татьяна и не смогла. – Не хватало мне еще всякое отродье учить! Только вот убедительности в ее голосе не хватало. – Так и меня тоже, тетушка… Софья смотрела чуть лукаво, и так же смотрела Анна. Кажется, она поняла план племянницы. Сначала учить девочек, а потом и всех, кого понадобится. А изобразительное искусство, оно никому не лишнее. Анна подмигнула девочке и продолжила уговаривать Татьяну, отмахиваясь от заявлений вроде «грех», «невместно мне» и «не бывало на Руси такого…». Не бывало – станет. И Анна и Софья понимали, что Татьяна согласится. Молиться целый день да склочничать? Этим она и дома в тереме занималась. А тут вот… если есть возможность попробовать что-то еще – разве не стоит этого сделать? Страшная штука – желание реализовать себя. * * * По приезде в Москву Григорий Иванович тут же приказал привести к себе Ивана. Молодой человек явился пред боярские очи и тут же был озадачен – чтоб собираться срочно в Дьяково, к государю-царевичу. Да службу тому сослужить, какую он прикажет. А уж боярин Ивана не забудет, ежели царевич его за это приветит. И деньгами поможет, и хлебом… Иван, которого дома звали Джонни с простой английской фамилией Томсон, переделанной дикими русскими варварами в «Томский», ломаться не стал. Оно как-то на Руси не принято ломаться, когда член царской фамилии приехать повелевает, а то ведь могут и иначе попросить – и головы не сбережешь. Да и отец говорил, что ехать надо. От греха… Помолились, матери все деньги, которые были, оставили и отправились с боярином в путь-дорогу. Отец Ивана, когда-то бывший английским баронетом Ричардом Томсоном, решил, что выхода нет, и они поехали, не зная, чего ожидать. Ехал – боялся, что царевичу от него понадобилось, но встреча превзошла все его ожидания. Сначала пред царевичевы очи допустили боярина Григория. Но ненадолго. Царевич сидел там же и так же смотрел спокойно и серьезно, чуть улыбался. – Поздорову ли, боярин? Григорий Иванович низко поклонился. – Государь-царевич, доставил я тебе англичан. – Благодарю за службу, боярин. Подожди пока, я с ними побеседую… – Повинуюсь, государь-царевич. И спокойный взгляд синих глаз, от которого ноги сами к двери несут. Романовых кровь… * * * Вылетел из кабинета боярин быстро, отдуваясь как тюлень и вытирая пот со лба. И кивнул Ивану с Ричардом – мол, заходите. Те пару шагов сделали внутрь, в поклонах согнулись – и только дверь хлопнула. – Ваше высочество, – заговорил, как привык, Ричард. – Я счастлив лицезреть… – Поднимите головы. – Голос был детским, но властным. Англичане послушались. За столом сидел мальчишка. Самый обычный. Светлые волосы, синие глаза, простая белая рубашка, красный кафтан… необычным было выражение его лица. Спокойное и сосредоточенное. – Как вас звали в Англии? – Ричард Томсон, баронет, ваше высочество. – Джон Томсон, ваше высочество. – Почему вы уехали из Англии, Ричард? И вот тут Софья едва не взвыла под столом. Твою же ж!!! Баронет уехал, когда казнили короля Карла ! Да, Софья забила на историю большой гвоздь, но этот факт, благодаря некоему мсье Дюма, был известен всем! И как его казнили, и как в Англии спустя где-то лет десять-двенадцать реставрировалась монархия, и как оттуда бежали все, кому не лень. Когда казнили Карла? Одиннадцать лет назад. В тысяча шестьсот сорок девятом году [16] . Из прочитанного когда-то Дюма – пересказанного мужем, сыном, просмотренного в кино – Софья смутно помнила, что Кромвель продержался лет десять, а потом опять восстановили монархию. «Кромвель умер?!» Алексей бросил быстрый взгляд вниз и озвучил вопрос, подсказанный сестрой. Англичане переглянулись, поклонились и сообщили, что да – умер. Не желают ли они вернуться домой? Желали бы, ваше высочество, но понимают, что возвращаться некуда. Когда-то у них на родине было богатство. Пришлось бежать. Поместье теперь давно в других руках, и концов не найти. Они с королем не были в изгнании, титулу их и тридцати лет нету, так что цена им там невелика. Здесь же кое-какое имущество, привыкли, вросли… Это в Англии думают, что здесь одни дикари на Руси живут, а вот как окажешься в Москве златоглавой, как приглядишься – совсем иное оказывается… Вросли. Чем занимались? Да всем помаленьку. Дед вот овцами, шерстью, у отца Ричарда своя мануфактура была, надеялись, что Ричард ее унаследует, а тут вот стало возможным купить титул и клочок земли, много денег туда ушло, потом казнь Карла Стюарта… Софья не верила своему счастью. Хотя не верила – недолго. Как ни странно, наверное, это подмечают все, кто что-то делает самостоятельно. Стоит человеку что-то решить и начать да хотя бы просто звонить по объявлениям, как находится все потребное. Лучше всего это выразил Леонид Соловьев в бессмертном «Ходже Насреддине» [17] . Дорогу осилит идущий или хотя бы тот, кто начал делать первые шаги – и тогда она сама уляжется ему под ноги. Вселенная обязательно поможет тому, кто искренне чего-то желает. Многого ожидали бывшие англичане, но предложение Алексея стало для них неожиданностью. Царевич желал разводить овец и заниматься шерстью, устраивать мануфактуру и предлагал Ричарду предварительно посмотреть и посчитать, сколько для этого надо, а Ивану, то есть Джону – отправиться ненадолго на родину, закупить там все потребное и вернуться. А помимо того – навербовать мастеров, которые захотят приехать жить на Руси, работать на царевича – не за спасибо, нет, за хорошие деньги. И если пожелают – пусть едут с семьями. Наверняка ведь найдутся те, что и смогут и захотят… Деньги? Дадим. Казаков с тобой отправим, четыре человека в сопровождение. Семье поможем – ежели пожелаете, можно в Дьяково переехать, почему нет, в Москве-то беспокойно ныне… И не надо отвечать сразу. Времени у вас – до завтра. Обдумать, решить, переговорить – идите. Когда дверь плотно закрылась, Алексей выглянул, приказал казакам никого не впускать – и заглянул под стол. Извлек оттуда сестру и принялся помогать ей – у девочки сильно затекла нога, и теперь она ожесточенно ее массировала, чтобы быстрее восстановился кровоток. А вы посидите минут сорок, двигая только рукой с угольком! – Сонь, а не грех ли это? – О чем ты, братец? – Они короля своего свергли, казнили, а мы будем с ними дело иметь? Софья сморщила нос. – Братик, нам специалисты нужны. Мы овец в жизни не разводили, тем более с мануфактурами не имели дело… – А зачем они нам? – Шерсть – она всегда полезна. А овца – это и шерсть, и мясо, пасется везде, неприхотлива, глуповата, ну да ладно, нам их не за ум любить. А шерсть – это войска, наши ученики, простые люди… Алексей пожал плечами. – Думаешь, от них добру быть? Они на короля руку подняли… – Ричард ее не поднимал, сам бежал, чтобы не убили… а остальные – Бог им судья, братик. Алексей наморщил лоб. – Бог-то Бог… – Алеша, – Софья смотрела ласково и мягко, – в чем виноват Ричард? Он же там лично не был. Он свою семью спасал. А мы сейчас собираемся помочь простым людям. Знаешь ли, страшно жить во времена перемен. Хоть кого расспроси – помнят время семибоярщины, как нечто кошмарное. Помнят Лжедмитриев, Смуту… ты слышал о них? Алексей кивнул. Еще бы ему да не знать, в результате чего Романовы на троне оказались. Рассказывали воспитатели. Только в их изложении это звучало немного иначе – а ведь тоже страшное время было. Жуткое… Может, и права сестрица, давая хоть кому приют на Руси? И все же… – Царское ли это дело – с мануфактурой возиться? – А со школой, Алешенька? Вот как государем будешь – так и бросишь али отдашь кому. А пока – неужто тебе самому не интересно? – Теперь их завтра к себе позвать? – Ага… А чем дальше займемся? – У меня урок через час… – Мне тоже скоро к Лейле надо будет. – Софья перевернула большие песочные часы, – Алеша, сыграем пока в слова? – А давай сыграем… Кто не знает «виселицу» и «эрудита»? И кто сказал, что в них нельзя играть до реформ письменности? Очень даже можно. Во всяком случае, Софья с Алексеем играли с огромным удовольствием. А спустя час получили и согласие от Ричарда и Джона. Не дотерпели англичане до следующего дня – и то сказать, два раза такое предложение не делают. Отец оставался в Дьякове и принимался за предварительные подсчеты. Джон же отправлялся в Англию. Сначала в Швецию, а уж оттуда, водным путем… А Софья еще раз задумалась, что нужен России выход к морю, нужен… Даешь Санкт-Петербург? Или Санкт-Алексий? Только вот столицу там делать не надо, климат ей никогда не нравился… Вот порт-курорт – другое дело. Белые ночи, луна, озон, романтика, но жить рядом с тектоническим разломом – тяжко. А еще надо продумать, что дать Джону с собой, как поступить… Он криво ли, косо ли, а будет первым представителем Руси в Англии за несколько лет, так что опозориться не должен. А еще надо поговорить на эту тему с отцом. * * * Алексей Михайлович, как всегда, был рад видеть и сына, и дочь, и сестру. Татьяна Михайловна не поехала. Во-первых, понимала, что они с братом только поссорятся, во-вторых, ей понравилось остаться старшей на время отъезда. Ну как старшей… номинально. Титул при ней, но главным все равно оставался Фрол Разин. Софья сначала недоумевала – почему казаки? Что, никого поближе найти нельзя было? А вот потом до нее дошло. Бывшие беспризорники были народом своеобразным, и, чтобы справиться с ними, нужны были такие же волки. Казаки как раз такими и были. Но это не главное. Можно, можно было придать Алексею-младшему стрельцов. Но… Стрельцы были слишком неустойчивой опорой. Они уже почувствовали вкус царской крови. Опираясь на их копья, всходили на трон, они уже знали, как бунтовать. А еще были слишком тесно завязаны на свое хозяйство, слишком дорожили имеющимся у них, слишком легко боярам было переманить их на свою сторону… Ох, не просто так Иван Грозный заводил себе опричников. Ему нужна была независимая сила, на которую мог опираться только он. Почему царь поддержал идею сына? Да именно потому, что почуял в ней потенциал. А вот сейчас… Англия Алексею Михайловичу не нравилась. И именно по той самой причине, которую озвучил царевич. Скажем честно – Романовы Рюриковичами не были. Больше всего их родство подходило под определение «нашему плотнику троюродный забор». И власть их была пока еще новенькой, блестящей, как фальшивая монетка. Поэтому и любое покушение на царскую или там, королевскую, власть вызывало у Алексея Михайловича неприязнь – и это еще мягко сказано. – Сын, зачем тебе это нужно? – Хочу овец разводить. – Неужто наши в овцах не разберутся? – А еще, батюшка, англичане корабелы хорошие. Сейчас есть возможность сманить кое-кого… – Невместно нам говорить с людьми, которые своего короля предали и казнили… – А мы и не говорим, так, батюшка? Ты вообще о моем самовольстве не знаешь. – Алексей очаровательно улыбался, но сейчас это почти не действовало на отца. – Ты мой наследник. Соответственно, все, что делаешь ты, делаю и я. Нет моего одобрения. На контакт с Англией и ввоз оттуда овец и овцеводов, а заодно и специалистов Алексея Михайловича уломать не удалось. Зато и хорошая весть была. Протопопа Аввакума нашли, и где-то через месяц он со всем семейством будет в Москве, а оттуда и в Дьякове. Софья порадовалась хотя бы этому. А что до Англии? Не пускаете в лоб? Все нормальные герои, кто идет, – идут в обход. * * * Феодосия Морозова была рада видеть сыночка. – А оздоровел-то как! Окреп! Восхищаться было от чего! Уехавший и приехавший ребенок различались, как ночь и день. Уезжал бледный, заморенный молитвами и постами мальчик, вернулся здоровый крепыш. – Матушка! А как батюшка? После активного тисканья выяснилось, что батюшка болеет, а брат его, Морозов Борис, царский воспитатель, вообще очень, очень плохо себя чувствует. Анна молится за его здоровье, но, видимо, плохо молится, потому как господь не слышит, а боярин еле дышит. А еще отец будет рад видеть сыночка… Глеб Морозов действительно рад был видеть сына. Веселого, красивого, к тому же царевичева друга, что тоже немаловажно. На такой должности, хоть она и не официальна, взлететь можно высоко, так что Глеб все одобрял. И поощрял сына. Почто приехал? Да вот, Алексей решил отца навестить, ну и Ваня решил тоже… Надолго ли? Да нет, завтра, как царевна Анна из Кремля поедет, она обещала и сюда за мной заехать… Это сообщение вызвало панику по дому – и боярыня помчалась готовить все к торжественному приему, оставив сына наедине с отцом, получать мудрые наставления. Так что на следующий день дорогих гостей приняли со всем блеском и радостью. Феодосия чуть ли не в ноги кланялась, дворня выстроилась, Глеб Иванович потребовал, чтобы его вниз перенесли ради такого случая, Иван и рад уж не был, что сказал, почитай все в доме ночь не спали. Царевна Анна все это приняла как должное, поблагодарила и сообщила весть, от которой Феодосия и вовсе солнышком засветилась. Протопоп Аввакум возвращается. И поедет в Дьяково… Это боярыню порадовало. А вот потом Алексей Алексеевич на полном серьезе поинтересовался у боярина, не желает ли тот помочь доброму делу. Какому? Да вот, собираемся на базе Дьяково мануфактуру устроить. Работников, овец и прочее хотим выписать из Англии… не хотите ли в долю? Хотел ли боярин? Да не то слово! Только не сам, а сынок Ванечка! Царевич хочет себе игрушку пополам с Ванюшей? Поддержим! Еще как поддержим! И поможем! А кто-то сомневался? Впрочем, когда перед боярином на стол лег договор, составленный пусть не по всем правилам семнадцатого века, но ничуть не менее закрученный, чем в двадцать первом… По договору, Алексею принадлежало шестьдесят процентов предприятия, Ивану сорок, с первой прибыли выплачивалось все, внесенное им, а потом уже все делилось, согласно распределению долей. Почему так? Потому что основной пакет акций всегда должен принадлежать государству. А вот управление… Софья вообще планировала со временем все это скинуть на Ивана. Глупо же только тащить деньги из бюджета и ничего туда не вкладывать! А то, что бояре Морозовы оттуда лихо потянули, Софья и не сомневалась. Вот и пусть пока… Ивана они сами воспитают, воровать не будет! А если таланты от отца унаследует… ну это мы посмотрим в дальнейшем. Глядишь, еще и министр финансов выйдет неплохой. Проблема была только в одном. Порт у Руси был один, совсем один. Архангельск. Не ближний свет. И рада бы Софья сманить из Англии корабелов, но куда их пока приткнуть? Разве что на Волгу? Но тут тоже надо смотреть… Волга впадает в Каспийское море, но вот насколько она судоходна в это время? Ведь в двадцатом веке там много чего было – каналы, шлюзы… Голова шла кругом от того, сколько надо узнать. А еще… Простите, господа османы, но Крым я у вас оттяпаю. Нравится там, не нравится – это ворота в Россию. А потому – извините-подите. Куда? А вот куда хотите, туда и… Ладно! Строить корабли дело долгое. Сначала для них еще надо лес заготовить, верфи сделать… мало кто знает, что те самые ботики Петра Первого плавали отвратительно, а рассыпались на глазах, ибо сделаны были из сырого дерева. А где у нас лес? А лесопилки? А… Ох, елки! Дело выходило вовсе неподъемным, но начинать-то надо! А с Крымом что-нибудь еще придумаем. Глеб Морозов подумал еще над договором, а потом подписал его. Оставалось собрать Джона Томсона в Англию. * * * Английский овцевод с простым именем Томас Смит посмотрел в окно. Тоскливо вздохнул. Самое страшное – жить во времена перемен, а ему выпали именно такие. И дюжины лет не прошло, как казнили короля Карла, а жизнь с каждым днем все хуже. Кромвель с его «железноголовыми» взял власть, но удержать ее не смог. После смерти Оливера остался наследник – Ричард, но он слаб и глуп, а вот что теперь? Опять вернутся короли? Поговаривают и о таком. Только вот кто вернется? Карл Второй? Копия своего папаши, который тратил жизнь на гулянки и пьянки? Который с подачи дружка Бэкингема, ненавидимого всей Англией, торговал титулами и даже ввел новый – баронет, купить который можно было за тысячу фунтов хоть бы и вчерашнему мусорщику? При Кромвеле можно было спокойно торговать и работать. При Карле же… Лучше не будет. Отощав за границей в изгнании, Карл постарается отожраться на английских хлебах, в том числе и на таких, как он сам… Нет, спокойствия тут больше не будет. К тому же… Томми хорошо работалось при Кромвеле, а Карл, когда придет, начнет задавать простые вопросы. Первый – где взять денег. Второй – почему вы меня не поддержали? И драть будет три шкуры… нет, не верил Томас в королевскую доброту, но и что поделать – не знал. Никак не знал. Оттого и был грустен и задумчив. Кто-то уже уехал из Англии, и Томас подозревал, что ему придется сделать то же самое. Сгрести, сколько в горсть поместится, – и деру. Но куда? В колонии? Вот уж спасибо, туда вся ссыльная шваль стекается, всю дрянь ссылают, индейцы дикие бегают – и он туда поедет? Обойдемся. А куда? Проблема была в том, что нигде его особенно не ждали. Как ни крути, люди – животные стайные и чужаков нигде не жалуют. Куда ни подайся. Он будет приезжим, и только внуки его, быть может, получат шанс на достойную жизнь. Даже и в колониях… но туда точно не хотелось. А куда? За этим тяжким размышлением и застало его письмо. Джон, баронет Томсон. С Джоном они были знакомы давно, очень давно, а точнее – с его отцом, Ричардом. Джонни тогда бегал в коротких штанишках, ну а когда началась вся эта свистопляска – Томсоны уехали. И куда? В Московию, к этим дикарям! Там, говорят, так холодно, что зимой птицы на лету замерзают! Ужас! Но… судя по письму – Джон там не замерз. Просит его принять? Почему бы и нет… * * * Протопоп Аввакум прибыл в Москву со всем семейством, к коему относились жена Анастасия Марковна, а также дети Иван, Агриппина, Прокопий, Корнилий и Аграфена. И отправился прямиком к царю. Точнее, слуги привезли пред царские очи, вот как был – грязным, с дороги, усталым… Алексей Михайлович принял его добром, пожаловал деньгами и шубой с царского плеча – и отослал… к боярыне Морозовой. А уж оттуда в Дьяково. Почему так? А почему бы нет? Сейчас, если протопоп начнет скандалить и ругаться, он уже в глазах всех будет виноват. Его царь добром принял, к детям своим даже допустил, а он, тварь неблагодарная… черный пиар – это изобретение еще каменного века. Вот пока Аввакум был в Сибири, он был мучеником и героем. А сейчас он приближен к царю, а уж как он себя в ответ покажет – большой вопрос. Аввакум, не будучи дураком, тоже это понимал. Но шокировал его разговор с боярыней Феодосией. Та клялась и божилась, что вызвали протопопа по просьбе царевича, что царевич за двуперстие, что он сам не одобряет Никона с его реформами. И вообще – пусть батюшка сам поедет да посмотрит. Когда? Да хоть и завтра. Но лучше через три-четыре денька, как отдохнет. Все-таки путь был тяжким. Вера помогает, да, но детей жалко. Пусть передохну́т? Аввакум согласился. Он-то сам – да, но жену ему было жалко. Любил он свою Анастасию, любил… Может быть, меньше своей веры, но больше всего остального. * * * Дьяково стало для протопопа шоком. К такому он не привык и такого не ожидал. Ни мальчишек, которые бодро гоняли по полосе препятствий, ни царевича, который разминался в сторонке, ожидая своей очереди, ни кучи девушек в тереме, ни ласкового приема от царевны Анны, ни неожиданно умных темных глаз четырехлетней Софьи. Жестких, ярких, изучающих. – Тетя, дядя хороший? Картавая речь настолько не вязалась с этим взглядом, что протопоп даже слегка опешил. Царевна Анна улыбнулась девочке. – Да, дядя хороший. Но он устал с дороги, ему надо в баньку, потом отдохнуть… – А он ужинать с нами будет? – Будет, – приняла решение царевна Анна. – Мы ждем вас сегодня вечером, с семьей, в большой горнице? Аввакум поспешил согласиться, понимая, что происходит что-то неясное. Не ждал он такого, никак не ждал. Ни любопытных, острых взглядов от девочек-служанок, ни жесткого, почти ненавидящего взгляда от встретившегося Симеона Полоцкого, ни неожиданно приветливой улыбки от царевны Татьяны. И тем более кучки девочек с кусками бересты и угольками, которые что-то рисовали под ее руководством, причем Татьяна, даже не сильно ругаясь, подходила к каждой и показывала что-то, что надо исправить… Протопоп, конечно, вернулся бы посмотреть. Но… а как? Не стоит лезть в женские дела, начнешь выяснять – дураком себя выставишь. Единственное, что ему оставалось, – следовать за ключницей в отведенные ему покои и ждать ужина. И пытаться расспросить женщину. Но тут он наткнулся на жесткое противодействие. Царевич? Не мое дело царевича обсуждать, хороший он человек, добрый. Царевны? Не мое это дело – царевен обсуждать. Хорошие они люди. Добрые, ласковые, заботливые. И – все. Весь набор информации. В баньку с дороги пойдете? Хорошо, тогда я сейчас распоряжусь, вы покамест дух переведите с дороги, а я к вам девочку пришлю, как все готово будет. И протопоп с семьей остались в большой горнице. Аввакум огляделся по сторонам, посмотрел на свою любимую Настеньку… – Странно тут все, батюшка… – Очень странно, матушка. Но… Выводы делать было еще рано, сначала надо хотя бы с царевичем увидеться. * * * Софья пыталась изобразить угольком на бересте поставленную Татьяной вазу и размышляла. Получалось у нее откровенно плохо, но зато ей никто не мешал думать. Она подлизывалась к тетке, заодно приглядывала за ней, показывала своим девочкам, что она с ними, не мешала тетке Анне, которая сегодня разболелась – бывает такое у женщин, а заодно прикидывала приоритеты и была весьма довольна первым впечатлением. Протопоп был мужчиной очень… своеобразным. Фанатик? Безусловно. Не просто верующий, а из тех, которые попросят его к кресту кверху ногами приколотить, чтобы Христа не оскорблять. За веру и в огонь, и в воду. Домашний тиран? Нет, тут такого слова просто нет. Тут принято, что в своей семье мужчина на земле – первый после Бога, для него абсолютное послушание домашних – норма жизни и обыденность. Так что с этой стороны все нормально. А умный? Вот это еще предстояло установить, чего он больше хочет – стать мучеником за веру или добиться своего? Первое-то несложно, достаточно предоставить ему идти своим путем. А второе? Софья еще по той жизни помнила староверов – и ведь ничего плохого в них не было! Да, народ своеобразный, да, тяжелый в общении, ну так а вы какими будете на их месте? Зато ни алкоголя, ни табака, ни любви к Европе. Тут определенно есть с чем поработать. И вообще – у России и без того хватает проблем, чтобы еще и междоусобицы начинать раньше времени. Оставалось поговорить еще раз с Алексеем. Брата она настраивала с того момента, как речь впервые зашла о протопопе, и надеялась сейчас на хороший результат. Лешка был замечательным ребенком. Умный, активный, в меру серьезный и творчески развивающий ее идеи. И самое главное – способный свернуть горы, если ему будет интересно. А об этом уже заботилась она, расписывая прелести скотоводства. Сейчас отец ему впервые не дал получить новую игрушку – и он разозлился. И горы свернет, чтобы она у него была. А протопоп… есть в нем харизма, а не только харя, как в двадцать первом веке у многих деятелей, есть! Если правильно стыковать его с братцем – это будет великий тандем. Не хуже, чем Никон в свое время с Алексеем Михайловичем. Но на чем погорел Никон – это на власто- и златолюбии. А у Аввакума семья есть. Если еще через них аккуратно влиять – получится очень неплохая комбинация. Тем более при финансовой поддержке боярыни Морозовой… Взгляд в окно показал, что Алексей и его приятель Ванечка Морозов возвращаются в терем. Усталые, грязные как черти, но довольные. Софья подняла руку, привлекая к себе внимание тетки Татьяны, которая поспешила к ней. – Что, Соня? – Тетя, мне выйти надо? Можно? – Конечно. Пусть тебя… – Не надо меня провожать, я уже взрослая! Я сама справлюсь! Заявлено было так гордо, что девочки невольно заулыбались. Не сдержала смешок и тетка Татьяна. Она была довольна собой. Будучи по натуре довольно властной, она нашла себя в преподавании – а почему бы нет? В душе каждой женщины живет учитель и воспитатель, просто одни готовы заучить всех окружающих, а другие находят, куда его спустить, – и тогда родня вздыхает с облегчением. Татьяна же сейчас получила почти два десятка девчонок, которых надо было научить рисовать, и ключевым словом тут было «научить». Сначала она пыталась сопротивляться, но чем еще заниматься в Дьяково? За неделю ей надоели все занятия – и она попробовала сделать первый шаг. Тем более что Софья нагло лезла и спрашивала, когда тетя Таня с ними позанимается, так что вроде бы и поступаться гордостью не пришлось. Опять же Анна вроде бы и не пыталась давить, но сделала так, что Татьяне было совершенно нечем заняться – только молиться и рисовать. А на фоне жуткой занятости Анны ее безделье выглядело еще более утомительным. На фоне всеобщего почтения, с которым обращались к Анне, ласкового «матушка-царевна» в устах слуг, всеобщей любви и уважения. Одним словом, Татьяна решилась сделать то, о чем ее просили, и сейчас с удивлением обнаруживала, что ей… нравится учить? Особенно двоих девочек, Марфу и Ксению, которым требовался буквально один намек – и под их руками расцветали незаурядные рисунки. Надо отдать Татьяне должное – она была совершенно не завистлива к чужому таланту. – Иди, Соня… Софья выскочила за дверь, промчалась по коридорам, позабыв про всю степенность, и повисла на шее у брата. – Лешенька! Ненадолго оторвалась и так же повисла на шее у Ивана Морозова. – Ванюша! И с удовольствием оглядела результаты трудов своих. Стоят два крепыша, веселые, загорелые, а что чумазые – ну и что? Зато ничем не болеют, какое там свинцовое отравление! У обоих улыбки до ушей, оба рады ее видеть, Ваня аж светится. – Сонюшка, случилось что? – Протопоп Аввакум приехал! Вот! Иван машинально перекрестился. Двумя перстами, как привык. Соня едва не фыркнула. Нет, боярыня Морозова, хоть и из лучших побуждений, совершенно замордовала мальчишку. Сколько еще усилий понадобится, чтобы он стал похож на человека? – Я возок видел… – Ну да. Лешенька, ты не очень занят? – Мы сейчас к Симеону собирались… Софья вцепилась в руку брата. – Лешенька, пожалуйста… подождет Симеон! – Ладно, Сонюшка. Вань, ты один сходишь? – А с вами можно? Софья прикусила губу, а потом кивнула. Почему бы нет? Двое лучше, чем один. Да и Симеон… Товарищ Полоцкий беспокоил ее все больше, напоминая росянку. Большую такую, красивую… Нет, детей-то он любил, безусловно. И талантлив был, стихи сам сочинял, хотя у привыкшей к краткости и конкретности Софьи они вызывали только нервный смешок и желание их спародировать. А вот в остальном… Медленно, исподволь, он старался внушить Алексею чувство собственного превосходства, уверенность в своей непогрешимости. А еще – рассказывал о красотах Европы, о ее просвещенности, о том, как проигрывает рядом с ней Русь… Ребенок это просчитать не смог бы. А вот Софья с позиций циничного века, привыкшего анализировать информацию, собирать ее по крупинкам, искать второе и третье дно – она видела. Но покамест молчала. Она отлично понимала свое положение. Если сейчас Симеон примется стучать на нее царю – как бы мерзко это ни звучало, – она может потерять все. Если царь удалит ее отсюда, все развалится, словно карточный домик, ведь только она знает, как и что надо делать. А ведь может, может… это просто неожиданность заставила отца дать разрешение. И тетка Анна. Но все держится на внешней благопристойности. А вот если пойдут слухи, а Симеон может, Алексей Михайлович им искренне восхищается… ну так ведь его и Морозов воспитывал в прозападном духе. А вот Софье требовался царь, который не будет оглядываться на «высококультурную» Европу, ей нужен был царь, который будет работать. Почему так? Она уже задавалась вопросом, зачем ей это надо. И ответ нашелся достаточно быстро. Здесь у нее площадка для старта и реактивного взлета, в ее распоряжении громадные ресурсы, она может многое, если не споткнется. Где-то в другом месте она очутится за плинтусом и в роли таракана. Отсюда вывод. Алешка должен стать царем, о котором будут говорить с восхищением все русские. А она… а она станет при нем кардиналом Ришелье. Хотя пример и не совсем верен, в конце концов, Ришелье правил вместо Людовика, а она хотела править вместе с Алексеем. И команду надо набирать уже сейчас. – Идем, Ванечка… А следующие два часа прошли в игре. А как еще заставить ребенка сделать то, что тебе надо? Да только играя. Роль протопопа разыгрывали то Софья – уморительно важная в мантии из одеяла, то Ваня, то сам Алексей – и все чаще находились удачные фразы. Под конец все трое досмеялись до колик, но стратегия была разработана – и компания разошлась. Иван и Алексей к себе, мыться и переодеваться, Софья к тетке Татьяне, извиняться за свое отсутствие. А то как же? Хочешь мира? Прогнись в малом и отыграй свое в большом. Татьяна, узнав о том, что Софья по дороге встретила Алексея и Ванечку, простила племянницу. Только погладила ее по темным волосам. – Тяжко тебе будет, маленькая… – Как тебе, да, тетя? Татьяна только вздохнула. Она уже давно не сердилась на малявку. Это в тереме, когда некуда толкнуться, все события раздуваются до размеров слона. А когда у тебя куча дел, когда жизнь горит вокруг яркими красками – да разве тут вспомнишь такую мелочь, как детский скандал? Да и не злопамятна она была… – И мне тоже… – Ты плидесь на узин? – Приду, приду… Софья улетучилась с довольной улыбкой. Сейчас, до ужина, им надо переодеться, а еще… она будет раньше всех у Лешкиных покоев и внутри их. Ей надо отсечь Симеона, который, зараза, трется там так, словно ему медом намазано. Попала она вовремя. Симеон столкнулся с ней в коридоре – и Софья тут же повисла у него на шее с радостным воплем. А то как же! Хочешь помешать человеку – сделай это эффективно. Это в американских боевичках проходят штучки вроде мадагаскарских тараканов в супе и хлопушек в трусах, в обычной жизни это глупости. Надо действовать аккуратно и с умом, а для того – быть как можно ближе к человеку. Софья тут же вцепилась в доброго дядю и потребовала сказку. И вообще – на ручки. А в идеале – и не отлепляться от него весь вечер. Может быть, в душе Симеон и ругался злыми словами, а может, и нет. Царевна ведь, к тому же брат ее любит. Растить прозападников из одного ребенка или из двух разница невелика, дети-то рядом. Тем более ребенок сам идет в сети… ну-ну. Так что девочку перекрестили, благословили и даже взяли на ручки. И принялись рассказывать об очередной святой, о которой Софья слушала вполуха. Раздражали ее эти дамы и господа. Нет, некоторые-то святые, безусловно, полезные и правильные, но! Они – жили и при жизни делали много хорошего и полезного. А вот если человек при жизни просто был благочестив, а потом умер мученической смертью – много таких погибает в каждой войне. Начиная, кстати, с Архимеда. А его не причислили… Софья, конечно, жалела об отсутствии жвачки – закатать товарищу в волосы, чтобы его наголо побрили, но слишком уж мелкая диверсия получается. Хотя… где-то она читала, как мудреца обрили, и стало ясно, что он – плут и сволочь, просто под бородой и чалмой прятался. Гримировался. К Алексею попасть не удалось. Товарищ Полоцкий собирался было вместе с Софьей, но если ребенок требует, верещит и цепляется за тебя, к тому же он царской крови – пришлось плюнуть и смириться. И ужин, как ни странно, прошел спокойно. Протопоп пока помалкивал, пытаясь определить, кто его окружает, жена и дети его тоже молчали, Симеон пытался что-то сказать, но Софья засыпала его вопросами быстрее, чем он успевал открыть рот для ответов. Алексей же на Симеона внимания не обращал. Не повезло товарищу. Если бы он появился в тереме, когда Алексей был там заперт, как в клетке, конечно, ему было бы легко. А тут – поди, приручи мальчишку, который то туда несется, то сюда бежит, да еще и дома его постоянно отвлекают. Вот и сейчас Алексей свободно болтал то с царевной Анной, то с другом Ванюшей, вставляла свои пять копеек и царевна Татьяна – всем было хорошо. Основной спектакль начался вечером. Алексей отложил салфетку (да, Софья предложила ими пользоваться, и царевна Анна ее поддержала) и кивнул протопопу. – Батюшка, вы не уделите мне немного вашего внимания? Симеон было дернулся, но Софья тут же вцепилась в него с какой-то ахинеей, а Аввакум, не обратив на него внимания, тоже вытер рот – и кивнул Алексею. Мол, все для вас, царевич. Ведите… И они отправились в кабинет. Софья дала бы остричь свой крысиный хвостик (зародыш будущей косы) под корень, лишь бы послушать, как все пройдет. Или вообще помочь, как с боярином. Но приходилось сидеть и ждать. Ладно, Лешка ребенок умный, умный, умный, я сказала! * * * В кабинете Алексей опустился в кресло, сделал протопопу приглашающий жест. – Я рад вас видеть. Надеюсь, ваша дорога была не слишком тяжелой? – Не след роптать на Бога за свой крест, – произнес мужчина значительно. Алексей кивнул. И перекрестился – двумя пальцами. Аввакум воззрился на это, как баран на новые ворота. Но сказать ничего не успел. Тут было возможно несколько реакций, и чем угадывать все – проще было направить разговор в нужное русло. – Крест нам посылается по мерке нашей, и наш удел не просто поднять его, но и понять. Вот тут протопоп провис. Понимать кресты ему ранее не предлагали. А Алексей, творчески развивая домашнюю заготовку, выдержал паузу – и продолжил. – Вот, например, тяжкий крест – мученичество принять за веру свою, почетный, великий, – Аввакум едва не принялся кивать при каждом слове, – но ежели при том другие будут ввергнуты в геенну огненную, не ты ли будешь за них в ответе? Недоумение. – Смерть не означает ни победы, ни поражения. И все же долг твой, как пастыря, не просто пострадать за веру свою, но указать правильный путь своей пастве, разве не так? Полное согласие. И опять непонимание, вроде бы смерть – тоже путь, вон, Христа вспомнить – принял же он мученичество за всех людей. А тут-то что к чему? Нет, если бы ребенок беседовал по-детски, Аввакум мог бы пропустить его слова мимо ушей или поспорить. Но то, что он говорил, было созвучно мыслям протопопа. А когда соглашаешься, спорить и ругаться уже ни к чему, когда с тобой согласны – проповедовать тоже не получается, а вот понять, чего от тебя хотят… Так что, здоровый мужик, получается, глупее отрока, недавно из пеленок вылезшего? Даже с учетом богоданности царской власти – все равно неприятно чувствовать себя глупее или несдержаннее мальчишки. – Ежели считаешь ты, что путь твой – терновый венец, я не буду удерживать тебя. Но коли хочешь ты помочь тем, кто без твоего путеводного огня свернет в трясину заблуждений и греха, ежели готов ты служить Богу по-настоящему, нет ли пути достойнее, хотя во много раз труднее он и грязнее? Поразмысли над этим. И вот тут Аввакум окончательно выпал в осадок. Чтобы ребенок так говорил? Летающие свиньи, синие козы и говорящие деревья – полностью альтернативная реальность. Ну НЕ БЫВАЕТ такого! НЕ БЫВАЕТ! А Алексей дружески кивнул мужчине. – Я тебя оставлю покамест. Поразмысли. Живи в тереме, посмотри, что мы делаем и как все делается, но не спеши судить. Я надеюсь, что мы еще поговорим и постараемся вместе найти истину. И вышел. Протопоп его и задержать не пытался – куда там? Он был умен, безусловно и несомненно, но к чему он готовился? Что его будут переубеждать, что будут давить, требовать, преследовать, но вместо этого ему предложили подумать. Согласились с его взглядами и попросили подумать не о себе, но о людях. И кто? Ребенок! Одним словом, бедняге так сильно сбили стереотипы и настройку, что ему предстояло подгружать их вновь – и не обязательно с тем же результатом. Уж об этом Софья собиралась позаботиться. Да, фанатик, да одержимый, но не до конца ведь! И семья у него есть, дети, жена – есть рычаги воздействия. И пожалуйста, не надо про всякие шантажи и прочие грубые методы воздействия! Просто аккуратное перепрограммирование, чтобы из мучеников получились достойные члены общества. Даже священник священнику рознь. Есть герои, которые от церкви водкой торгуют, а есть Феликс Войно-Ясенецкий. И ни один атеист не посмеет назвать последнего недостойным. А царевич тем временем удрал обратно в столовую и на полдороге наткнулся на Софью, которая, прикинув нужное время, оставила порядком обслюнявленного Симеона – не удержалась от мелкой пакости! – и теперь двигалась к брату, поинтересоваться, что и как. – Сонька, ты чудо! Сияющие глаза брата сказали все лучше всяких слов. Если бы он выбился из образа, отошел от канвы – протопопа ему бы удивить не удалось. И не сиял бы он так. Будем расспрашивать, хвалить, гладить и чесать за ушком, а то как же. Ей еще протопопа на священную войну настраивать. Софья вообще злилась от невозможности действовать самостоятельно. Ей бы саблю, да коня, да на линию огня… [18] А вместо этого иногда напоминаешь себе противную паучиху. Фу! * * * – Отрок, поди-ка сюда? Васька как раз одолел страницу из Псалтыря и перевел дух. Учеба ему давалась сейчас легко, но заниматься ему все равно хотелось в одиночестве. Вот и удрал с книжкой за поленницу, чтобы никто не видел. А тут… Мужчина, который его окликнул, был немолод, лет пятидесяти, а то и больше, бородат и волосат, но осанка у него была поистине царская, простая монашеская одежда ниспадала с его плеч подобно дорогой мантии, темные глаза горели двумя угольями. – Слушаю тебя, отче? Васька слез и предстал перед протопоповы очи без особой робости, но и с вежливостью. Это им в школе уже успели вдолбить, царевич лично сказал в первый же день, да и потом повторял. Они – воины, будущие защитники Руси великой. Их долг врага грудью встретить, а долг остальных перед ними – уважать это право, раз уж сами кровь не льют. И ведь верили мальчишки. А как тут не поверить, когда то же и казаки твердили, и о порядках на Дону рассказывали, да и первого же холопа, кто осмелился сплетни заугольные распускать, тут же вышвырнули – остальные мигом приутихли. Васька подумал и чуть склонил голову. – Благослови, отче. И внутренне усмехнулся, когда его перекрестили двумя перстами. Вот оно как… ну, царевичу виднее. Васька шмыгнул носом и тоже перекрестился двоеперстно. Лицо мужчины помягчело. – Что читаешь, отрок? Васька предъявил Псалтырь, который мужчина осторожно взял в руки. – Ты грамоте учен? – Так все мы тут грамоте учены. Воин, который грамоте не знает и за себя постоять не сумеет, его кто хошь вокруг пальца обведет. – Васька повторил слова царевича, и они явно пришлись мужчине по сердцу. – А чему вас тут еще учат? – Боевым хитростям разным, про оружие рассказывают, про разные страны. В игры играть учат, чтобы голова у нас лучше работала. Чтению-письму и счету, языкам иноземным. – А в церковь ходите ли? – Три раза в неделю. – Васька даже удивился такому вопросу. А то как же не ходить? – Все ходим, и царевич, и царевны ходят, только на них и глазом глянуть не удается. А говорят, они красавицы! Аввакум чуть улыбнулся такому детскому рассуждению мальчишки. – А креститесь вы все двумя перстами? – Кто так, а кто и тремя. – Васька еще раз хлюпнул носом, достал платок и утер его. – Царевич тут никого не учит. Говорит, что у кажного… каждого… свой путь к Богу. У мужика стало удивленное лицо, и Васька на миг задумался – правильно ли он об этом говорит. Но тем не менее. – И не заставляют вас ересь никонианскую слушать? Васька даже задумался, что это за ересь. Он-то от раскола был так же далек, как лягушка от квантовой химии – к чему ему? Но потом понял. – Царевич добрый. У нас никого не заставляют, мы сами учимся. Это же нам нужно, не царевичу. – А ты хочешь воином стать? Васька пожал плечами. С некоторых пор он отчетливо понимал, что ему интереснее не война, а учеба. Вот книжки – это да, это интересно… языки, опять же, иноземные ему легко даются, но покамест ему ничего другого не предлагали – значит, будем служить. Опять же, казаки всю жизнь воюют и не жалуются, а ему и вовсе грех ругаться. Чай, не под забором зимой подыхать, а честно голову за Русь-матушку сложить. Протопоп еще долго расспрашивал Ваську то об одном, то о другом, потом Васька узнал, что он и к другим мальчишкам так же подходил. Молчал, слушал… А чего ему надо? Зачем надо? Бог его знает! Лично у Васьки были дела и поинтереснее, чем думать, что там у кого в голове варится! Вот математика – это да-а-а-а…. сила! * * * Вторая беседа с протопопом состоялась еще через неделю – и к ней готовились уже и Алексей и Ванечка. Софья решила, что лучше пустить в атаку обоих мальчишек и все это время вкладывала им в голову свое видение ситуации. Но мальчишки ее радовали. Они развлекались, но проглядывало в них что-то такое, уже не совсем детское. Софья размышляла над этим какое-то время, а потом поняла, как одним прыжком в ледяную воду. В двадцать первом веке хватает тех, кто взрослеет рано. Но хватает и тех, кто вообще не взрослеет. Создали родители тепличные условия чадушке, а потом удивляются – а чего это оно такое тупое да инфантильное выросло? Сплошные пьянки-гулянки на уме! А вот потому и… Чего ему думать головой, когда за него все уже и подумали, и решили, и сделали, и коврик подстелили? Не понимают родители простой истины – они не вечны, а коврик рано или поздно свернут. Вот и она совершила эту ошибку. Но сейчас она сделает все, чтобы ее не повторить. Софья наблюдала за бродящим по школе протопопом, который выглядел откровенно ушибленным и не пытался что-то обличать и воевать, и откровенно усмехалась. Она надавила на нужные клавиши. Умен мужик, что есть – то есть. И вечный бунтарь, знает она эту породу. Танки бы делать из этих людей – в мире не будет державы сильней. Увы, до технологии танков еще лет двести пятьдесят грести лапками. И помочь ей в этом должен как раз протопоп. Софья отлично знала, куда его надо приспособить. Во-первых, у нее тут шляется иностранный засланец. Неважно, что он монах и поэт, говорят, такими делами и Шекспир не брезговал. А значит – с ним надо бороться. Во-вторых, вспоминая лирический пример попа Гапона… Софья собиралась ввести новую касту – армейские священники. А почему нет? Безусловно, они ходят в походы, но сейчас – по призванию души, а вот если по работе? И заодно сформировать из его подопечных медкорпус. Не доросли тут до девочек-медсестер, да и не стоит так ломать стереотипы. А вот монахи, которые лечат раненого и параллельно молятся за него, а если что – то и боевой дух поднять смогут… Почему бы не попробовать? Аввакум – человек идеи; если он начнет что-то делать – он всю душу в это вложит. А вот уговорить его делать – ее задача. А еще… Он отличный мужик, но подпускать его к высшим эшелонам власти нельзя. Никак. Пока не поумнеет хотя бы. Вопрос в том, что раскол Софью никак не устраивал. Она сильно подозревала, что Богу параллельно, как к нему обращаются, но если уж люди из-за этого собачатся, грех не воспользоваться в своих интересах, верно? Если найти нечто среднее… Никон, как Софья уже поняла, перекроил все под греческий канон. А надо ли нам туда? И кто канон-то кроил? Поименно перечислить? Один грек Арсений, который шлялся то в Польше, то еще где и в том числе успел принять и мусульманство – чего стоил! С чего бы товарищу так воспылать к Руси, чтобы тут все правильно и чинно делать? Как Аввакума ни ругай, но он-то за Русь душой болеет. А за кого грек? Ох, не по Сеньке шапку дали! А Никон уперся бараном. Вопрос – что там направили-то? Не надо ли товарищам сделать карательную работу над ошибками? Кто там еще? Епифаний Славинецкий – клинический грекофил и человек, отрешенный от мирского, Арсений Сатановский, который по-гречески и алфавита-то не знал, Данила Птицын – вообще величина неизвестная. Ну и итог? [19] Нельзя, нельзя подпускать таких отрешенных товарищей писать законы и правила. Жить-то им среди людей! И людям жить по их законам. А что там сказано про бумаги и овраги? От благих намерений такого наворотят, что хоть в тот овраг кидайся… Одним словом, Софья не одобряла и понимала, что если они не хотят раскола, то уже им с Алексеем что-то надо делать, а то как же? И поэтому им нужны сторонники в обоих враждующих лагерях. Нечего русским между собой грызться, внешних врагов хоть ложкой ешь! И она не давила на Аввакума, она ждала – и была вознаграждена. Когда протопоп пришел опять в кабинет к царевичу, выглядел он задумчивым, а это при его нраве и характере было серьезно. Не обличать рвется – понять и подумать. – Поздорову ли, государь-царевич? Ванюша? Да, Ваня тоже был в кабинете, хотя в разговор и не лез, стоял за креслом. – Благодарствую, все благополучно. А ты как, Аввакум Петрович? Как жена, детки? – Благодарствую, Анастасия Марковна здорова, дети так же… – Старший твой интересовался, нельзя ли ему вместе с остальными, – вставил свое Иван. – Но государь-царевич покамест ответил, что во всем твоя воля. Это было чистой правдой. Интересовался Иван у одного из казаков, но тот сказал сначала поговорить с отцом, а уж потом… – Благодарствую, государь. Разговор затих. Алексей молчал, ожидая. Сейчас давить было нельзя, пусть сам раскроется. Хотя не так уж много было путей, которыми мог пойти разговор. – Государь-царевич, походил я по школе, с людьми поговорил… уж не прогневайся. Вопрос задать хочу… зачем тебе это все? Вот этот вопрос Софья предполагала – и ответ на него давно был готов. Алексей улыбнулся. – Да на что ж тут гневаться? Твоя правда, не просто так я это затеял. Сам видишь, что в школе моей детей и воевать учат, и грамоте, и прочим наукам. Хочу я, чтобы никто не мог нас вкруг пальца обвести. Вот, как с книгами церковными… ведь перевернули все, что можно, в угоду тем, кому недолго жить осталось. Разве нет? Вот тут Аввакум был полностью согласен. Нашли на кого равняться – на греков, которые уж невесть сколько под турок прогнуты! Тьфу, нехристи! На Византию, которая не то что с головы – она по всему периметру прогнила! И провонять успела! – Не по нраву тебе это, государь? – Отцу моему по нраву, а супротив него я никогда пойти не смогу. Это против всех законов божеских и человеческих. Это Софья обязана была вставить. Дай только людям надежду, только ляпни намек – тут же не донесут, так народ поднимут! Нет уж, бунтовать – так по своей воле, а не по чужой дури! Аввакум приуныл. Сам бунтарь по натуре и человек неистовый, он ожидал того же и от окружающих. Пусть подсознательно, но было же? А тут такое заявление, что отец приговорил… И ведь не поспоришь, против отца идти – мерзко. – А мне вот не по нраву. И поэтому долг мой – вырастить тех, кто сможет отсечь пораженные ветви и сохранить наш канон в истинном благочестии. Вот тут протопопа как плетью стегнули. Выпрямился, посмотрел неверящими глазами. И Алексей добил, мило улыбаясь: – И хотел бы я, чтобы ты их учил, как и детей своих. Легко принять мученический венец, но оставить тех, кто знает, как правильно и как надо, кто разбирается и может осветить дорогу заблудшим, – тоже почетно. Или хотя бы посоветуй мне, кто сможет помочь на этом трудном пути, ежели ты его со мной разделить не захочешь. Аввакум встрепенулся, но Алексей поднял руку. – Не надо. И опять я прошу тебя не отвечать сейчас. Подумай, под силу ли это тебе, с Ванюшей вот поговори, решение ведь это не из легких, оно всю душу вырвет… Мы ведь апостолам благодарны не только за мученическую их смерть, но и за то, что они учили, писали для нас, за собой вели… Подумай. Не спеши. Это тяжкий крест… Не отнесся бы протопоп серьезно к словам обычного мальчишки, никак не отнесся. Но видя пред собой школу, но видя на мальчишке венец царевича… Это определенно придавало авторитета словам Алексея. А учитывая, как Софья спланировала вбросы информации… Шансы удрать на мученический и бунтовской подвиг у него пока оставались. Но уже намного меньше, чем две недели назад. * * * Анастасия Марковна, любимая и любящая жена протопопа, также недолго оставалась вне зоны внимания Софьи. Не прошло и четырех дней, как к ней в гости явилась науськанная Марфа. А кого еще посылать? Царевен? Простите, не по чину. Вот станет приближенной или хотя бы какое-то доверие заслужит, тогда с ней можно и поговорить. А пока: «царевич умный, он лучше знает». Эта присказка и звучала, когда Анастасия пыталась что-либо выяснить. Все всё знали лучше, вот только говорить никто не спешил. Заниматься чем-то? Простите, не велено. Муж весь в раздумьях, ходит темнее тучи, мыслями пока не делится. Что ему такого сказал царевич – бог весть, а только тяжко оно на душу легло. Софья бы добавила, что ломка стереотипов у убежденного бобра-правдоруба даром не проходит. Дети же… Да разве удержишь детей в горнице, когда кругом столько всего интересного? Когда такие же дети бегают и чем-то интересным занимаются, а их никто не принимает? Оставалось только молиться, поскольку даже к вышиванию бедную тетку никто не подпустил. Мол, вы тут гостья, так что сидите сложа ручки. А Анастасия в жизни так не сидела и не представляла, как это может выглядеть. И мысли в голову лезли тяжкие… Поэтому визит Марфы пришелся ко двору. Ушлая кормилица привела с собой девушек, которые сноровисто расставили на столе чай с печеньем, захлопотали, собирая стол, а потом ушли. И Марфа приступила к расспросам. Она была умна и видела, что происходит. Но в том-то и дело, что она изначально была – Софьина, а теперь и подавно. Будет царевна при царевиче и при царском благоволении, будет и у Марфы все хорошо. А нет… так на нет и добра нет. Поэтому, когда царевна Анна попросила Марфу поговорить с женщиной, кормилица все поняла правильно и принялась действовать. – Поздорову ли, матушка Анастасия? – Благодарствую, все благополучно. А… – Марфа я, Кузьмина. Софьюшки нашей, царевны, кормилица. Анастасия робко улыбнулась. Что говорить, что спрашивать – она пока не знала и поэтому все в свои руки взяла Марфа. Разлила душистый чаек, захлопотала… [20] – Тяжко вам, наверное, здесь… – Я не ропщу, крест мой таков. – Господу виднее, кто какой крест поднимет. Женщины перекрестились, причем Анастасия двуперстно, а Марфа – троеперстно и, поймав осуждающий взгляд, покачала головой. – Это здесь привольнее, а в царском-то тереме только попробуй хоть словечко противу Никона сказать али что еще – мигом за ворота вылетишь. А у меня семья, дети… слаб человек. Грешен. – Дети? Разговор тут же зашел на вечную тему. Кто, сколько, кто болел, кто умер, кто остался, у кого какие таланты – эти разговоры не менялись с тех пор, как был придуман институт материнства. И тут уж женщинам ничего не помешало – ни вера, ни статус, ни даже закончившийся чай. Наконец, чуть наговорившись, Марфа перешла к делу. – Я к чему говорю-то… останетесь вы здесь али нет? Не ясно пока? – Как муж скажет… – А то нам бы старших твоих к делу пристроить, что ж они слоняются без дела? Да и им бы читать-писать научиться, чай, негде было? Анастасия Марковна только вздохнула. А вы поживите с мужем-правдолюбом, да еще таким упертым. Тут крутишься с утра до ночи, а он то в подвале, то в ссылке, то еще где, а родня далеко, и денег нет… какое тут учение? Были бы живы-здоровы! – Вот. А тут – ходят они без дела, а это ни к чему. Не поговорила бы ты с мужем, матушка? Покамест вы здесь, пусть детям разрешит поучиться? Он ведь тоже приглядывается, что да как, знает, что ничему плохому мы не научим… Анастасия Марковна вздохнула и согласилась. Поговорить-то можно, язык не отвалится. И к ее удивлению, протопоп дал разрешение, а уж как счастливы были дети, включая и самых маленьких! * * * Аввакум молился. Истово, вкладывая в это нехитрое действие всю душу. – Отче наш, иже еси… В душе протопопа царило нешуточное смятение. Все было не так, все было неправильно, мир рушился у него на глазах, и зацепиться за что-то не удавалось. Никак не удавалось… То, что было раньше, – оно понятно. Никон, друг заклятый, грекам поддался, веру кроить начал – страшно, да обыденно. И царь, который друга своего послушал – и его, протопопа, в ссылку загнал, – тоже все понятно. И воевода, с которым были разногласия, да такие, что и вспоминать страшно, чудом тогда не умер, – тоже. И даже возвращение из ссылки – все, все было понятно. Но то, что происходило сейчас?! Как?! Эта… школа! Царевич собрал с улицы детей, которым идти некуда, заботится о них, учит, да и сам с ними учится! Где такое бывало?! А зачем здесь он?! Аввакум ждал многого, что его будут уговаривать, переубеждать, заставлять… он не ждал спокойных слов мальчишки «подумай… других за собой поведешь – куда?!». Он не знал, чего ждать дальше. Он – не знал. И это было по-настоящему мучительно. Раньше-то все было просто. Черное – белое, друг – враг, вперед и с песней! А сейчас? Разговор с царевичем, да и его нынешнее бытие ввергали мужчину в область полутонов, где все было размыто и не было ориентиров. И как жить в этом мире – он не знал. Молитва успокоения не приносила… Наконец мужчина поднялся с колен и собрался уже было уходить, как… – Тяжко… В дверях стояла девочка. Простая белая рубашка, темные волосы разметались по плечам, взгляд темных глаз непривычно серьезен. Она не спрашивала, она смотрела куда-то вглубь, Аввакум даже не сразу узнал ее. – Государыня Софья? Девочка вздохнула. Прошла в храм, чуть шлепая пятками по доскам, посмотрела на икону Божьей Матери. – Она говорила, что тяжко будет, только я не думала, что так. – Она? – Она хорошая и добрая, просто грустная. И ей больно за нас всех. Правда, страшно, когда дети друг друга понять не могут? Протопоп растерянно кивнул. Страшно? Еще как… Только вот от этого разговора еще страшнее. Не будь они в храме – нечистью бы посчитал царевну. Только вот стоит девочка пред иконой, смотрит, крестится двумя пальцами, как положено – и не развеивается с диким криком, не горит… Святой воды пальчиками касается – и спокойна. – И матери от этого больно. Царь в одну сторону тянет, ты в другую потянешь, а понять друг друга и поговорить вы не можете, никак не можете. И за тобой люди пойти могут, и за ним людей поведут, а потом брат на брата встанет, а радости от этого только врагам прибудет. – Государыня? Темные глаза сверкнули так, что протопопу даже жарко стало. – Никто тебя неволить не будет. Захочешь остаться – останешься. Нет – уйдешь, воля твоя. Только один ты в поле не воин. Здесь же есть у тебя возможность помощников себе вырастить. Тех, кто знамя твое поднимет, кто слово твое далее понесет. Цари не вечны, только Царь небесный пребудет вовеки. Думай, где ты больше пользы принесешь – в ссылке, в которую тебя царь вернет, али рядом с царевичем да и мальчишками, коих воспитать можно, объяснить, научить… Хорошо думай, Аввакум, потому что сейчас за тобой Русь стоит православная. Сам упадешь – не беда, беда, что других за собой потянешь… Речь девочки становилась все бессвязнее, на губах появилась пена. – …сто лет пройдет – за веру старую жечь будут. Двести лет пройдет – те, кто истинно верит, сами гореть будут. Триста лет пройдет – и веры не будет, забудут ее, как и не было. Четыреста лет пройдет – и приидет царствие антихристово, вера как лопата станет, будут ей души вскапывать да золотой урожай собирать, а о спасении тех душ и дела никому не будет… выбирай, отче. Сейчас выбирай, чтобы потом не случилось такого… Глаза девочки расширились, по губам текла пена, она упала на колени, но что-то пыталась еще говорить… – Огонь и кровь за тобой стоят. Куда ни пойдешь – за собой поведешь, только направо люди пойдут зрячими, а налево – слепыми. И кровь польется, алая, православная… НЕТ!!!! Последний крик сотряс детское тело – и Софья упала на пол. Замерла там, как маленький зверек, съежилась. Аввакум опустился рядом на колени, первым делом перекрестил царевну, но той, что крестное знамение, что гром небесный, сейчас были одинаковы. – Нет, нет, нет… Детское тело била крупная дрожь. Аввакум коснулся темных прядей, потом вздохнул и поднял девочку на руки. Взгляд темных глаз был застывшим и невидящим. – Нет, нет, нет… Что же она сейчас видела? Десять минут понадобилось протопопу, чтобы вломиться в царевнины покои, растолкать служанок и сдать девочку им с рук на руки. Сам же он остался за дверью, чтобы спустя двадцать минут услышать от девчонки-служанки: – Горячим вином ее напоили, с травами. Уснула. Аввакум кивнул и пошел к себе. Ни на минуту он не усомнился в словах малолетней провидицы. Бывало такое, бывало – он сам слыхал. Нечистый? Нет, в храм ему доступа нет. Значит, за ним выбор. А вот какой? Но почему-то казалось мужчине, что уйти он отсюда не сможет… * * * На следующий день Софья из светлицы не вышла. А Алексей Алексеевич, навестивший сестренку, сообщил Аввакуму, что все с ней в порядке. Отлежится – успокоится, не в первый раз. На просьбу же о встрече ответил согласием, но ближе к вечеру. Вот после вечерни Аввакум и пошел к молодой царевне. Девочка лежала в постели, водила пальчиком по строчкам Псалтыря. – Читаешь, чадо? – Да, отче. – Как ты чувствуешь себя? – Хорошо, благодарствую. Мне Марфа сказала, что вечор я в храме упала… – А ты не помнишь? Софья покачала головой. – Ты в храм пришла, помолиться, верно, потом меня увидела… Детские глаза были абсолютно прозрачны и невинны. Она просто не помнила. Аввакум бился с ней еще минут десять, но потом махнул рукой и отступился. Действительно, откуда ребенку помнить такое? Да и к лучшему, ежели не помнит. Протопопу надо было серьезно обдумать свои дальнейшие шаги. Так что он попрощался с девочкой, благословил ее напоследок и ушел, думая о своих дальнейших планах. Впрочем, если бы он увидел девочку спустя десять минут, его уверенность в себе точно поколебалась бы. Софья отложила книгу, от души потянулась и вылезла из кровати. А потом спокойно, как была, прошлепала в покои к Алексею. А кому тут ее корить? Слуги? Те смолчат, коли жизнь дорога. Марфа разве что, но кормилица на сегодня отпросилась – и хорошо. Пусть погуляет. – Все в порядке? Царевич тоже не спал, ожидая сестру. – Если он не попросит разрешения остаться – зови меня крокодилой, – ухмыльнулась Софья. – А кто это? – Зверь заморский. Рассказать? – Расскажи… – Ладно. А ты Аввакуму вот что скажи… Софья рассказывала сказку, попутно объясняя Алексею, что надо сделать, и довольно улыбалась. Сыграть эпилептика она не смогла бы. Но чуть мыла в рот – гадость!!! – и чистая правда, сказанная ею, привела товарища в надлежащее состояние. Теперь еще раз объяснить все брату – и у нее появляется первый союзник. Свою гвардию формировать надо. В том числе и идеологическую. А кого лучше взять? Не Симеона же… тьфу-тьфу, не поминаем к ночи! Девочка еще довольнее улыбнулась. Как хорошо, что она еще ребенок! Кто ждет от малявок такого изощренного коварства? Никто. Вот и не ждите. Мы хорошие… * * * К третьему разговору Софья готовилась с момента окончания второго. И готовила брата. Этот разговор либо обеспечит их союзниками, а в перспективе и позволит повернуть все в свое русло, либо… Либо неудача. Чего бы девочка ни отдала, чтобы говорить самой, но, к сожалению, ее место было десятым. Царевны тут права голоса особо не имели, уж тем более в глазах Аввакума. И факт ее провидчества не много изменил. Ребенок-с… И вот настал знаменательный день. Аввакум попросился к царевичу на прием и был назначен на завтрашний день. Вечером Софья еще раз все прорепетировала с Алексеем и еще раз порадовалась за брата. Алексей вовсе не был дураком. Умный, серьезный мальчишка, который отчетливо понимал прелести раскола. Уж что-что, а ужастики Софья рассказывать умела. А что может быть страшнее, чем когда брат на брата, отец на сына? Но на всякий случай под стол она спряталась и была сполна вознаграждена за свои старания. Аввакум вошел в кабинет, как полководец армии – не сломлен и не побежден, но готов обсудить условия перемирия – и с порога наткнулся на доброжелательную улыбку. – Присаживайся, отче. Подобру ли, поздорову? – Благодарствую, царевич, все слава богу. Живем у тебя, как у Христа за пазухой. Алексей опять промолчал – и Аввакум продолжил первым. Софья молча переживала под столом. Была пара развилок, на которых он мог бы свернуть, но… опять же – все предсказуемо. Вопрос в другом – как воспользуется ее наработками Алексей? – Только объясни мне, убогому, чего ты всем этим добиваешься? Уж не прогневайся, царевич, не могу я этого понять… Ну, на этот вопрос Алексей и так бы ответил. – Жил-был один великий полководец. Давно жил, уж кости его истлели. И когда его спросили, что ему надо, он так и ответил. Трава для коней, вода для людей, будущее для детей. Вот я такое будущее и строю. Где дети не будут по подворотням умирать, где будет войско, способное защитить Русь-матушку. Пусть мал я, да начало положено… Аввакум кивнул. – Да, и дети мои тоже учиться начали… – Ежели против ты… – Нет, царевич. По душе мне дела твои, вижу я, что это все от бога. Но о другом поговорить хочу. Ведаешь ведь ты, что Никон, пес смердящий… Алексей вскинул руку. Этот момент Софья тоже предусмотрела. На самом деле у любой беседы не так много развилок, и их можно просчитать. Например, если вы встречаете на улице соседку, о чем пойдет разговор? Погода, здоровье, дети, соседи… где-то так? Но уж точно не об адронном коллайдере, если это не два физика-ядерщика. И уж точно можно было предсказать хулу в адрес хоть какого-то священника. Хоть бы и Никона, которого с некоторых времен Аввакум сильно не любил. И с чего бы это? – Отче, ведь Собор его признал патриархом. А говорят, каков поп, таков и приход… можем ли мы хулить человека за то, что заблуждался он? Один Бог всеведущ, а мы грешные… Вот тут протопопа осекло и сильно. Ведь действительно – патриарх, сами выбирали, сами слушались, а теперь такое… действительно, нехорошо как-то… Нет, протопоп бы и покричал и поругался, но – на что? На то, что Бог всеведущ? Что люди глупые? Что Собор… так и он ведь не последним человеком и был и есть. Да и глупцом себя перед Алексеем выставлять не хотелось. Успел уже протопоп оценить царевича, успел. Хотя и не подозревал, что оценивает его по совокупности с Софьей. – И то верно, государь-царевич. А только и грех великий на нем. Старые книги он править взялся, ересь латинскую в них внес… Протопоп еще перечислил несколько случаев той ереси и замолк, глядя на Алексея. Царевич выслушал, не особо вникая, и кивнул. – Правда твоя, отче. А теперь скажи мне, что с этим делать надобно? Ответ был прост и пространен. То есть слов-то было много, но суть одна и та же. Бороться с проклятой ересью, обличать и клеймить, разносить в пух и прах и еще потоптать ногами. А никониан презренных… Алексей честно дослушал все до конца. Покивал. И уточнил: – Братоубийственную войну развязать хочешь? Смуты нам мало было? Ведь брат на брата пойдет – и нигде не сказано, кто кого одолеет! Аввакум высказался опять. Судя по его словам – добро обязано одолеть зло. Поставить его на колени и жестоко убить, а то как же! Алексей выслушал и покивал. А потом задал простой вопрос. – Скажи мне, протопоп, а учить всех лично ты станешь? Вот, одолеешь ты ересь, а какие книги людям-то дашь? По каким псалтырям и требникам читать будут, по каким канонам служить станут? Упс… Вот об этом товарищ точно не думал. А зачем? Главное, ребята, ломиться вперед, на боевом коне, а что там у коня под копытами – черт его знает. Алексей покивал и добил. – Ведь каждый поп по-своему сейчас обучает. Хоть и неправильно Никон многое делал, а только разве единый образец не нужен? С этим Аввакум и спорить не собирался. Нужен, но правильный. Где взять? А… э… ну, Моисею же Господь послал скрижали? Вот надо на Бога и надеяться, разве нет? Молиться буду – и Бог пошлет мне подходящие книги. Алексей кивнул еще раз. – Отче, так мы и ждать не будем. Я в Москву поеду, отцу в ноги упаду. Скажу, что вера наша древняя и нельзя такое дело наспех делать, пусть еще раз все перепроверят. А только и ты не откажи уж в любезности. Я тебе дам людей, которые латынь да гречь [21] знают. Они для тебя будут книги переводить, а ты людей подберешь и будешь все расхождения записывать, а то как же иначе? Я тебе верю, человек ты честный и искренний, слова не исказишь, потому как кощунство это… Аввакум закивал. Но Алексей опять поднял руку. – Ты подумай, не бросайся головой в воду. Я от тебя многое требую. Ты буквы не исказишь, но что, если войдет она в противоречие с тем, как тебя учили? Всякое бывает, когда святое из уст в уста передается. Поэтому поразмысли, и ежели ты согласен будешь, брошусь я отцу в ноги и умолять буду. Потому как ежели я вымолю у отца это право, а ты меня подведешь… Угрожать он не стал. К чему? Угрозы признак слабости, да и вообще – человек сам себе прекрасно дорисует все самое страшное. Как буку в темном шкафу. Может, это изначально вообще кот был, но страх ему такие рога и копыта подрисует… Аввакум заверил, что не подведет, ни в коем разе, но царевич отослал его и вытащил из-под стола сестру. – Ну что, заяц? Справились? Софья крепко поцеловала брата в щеку и принялась хвалить. А разве не умница? Да еще какой! * * * Давая протопопу время на размышления, она давала его и себе, на натаскивание брата. И на разработку стратегии. Софья собиралась провернуть с никонианами и староверами нечто вроде выборов. Сделать так, чтобы уступки были видны, но значительными они не были. Пока еще новый канон не установился, это можно сделать. Алексей Михайлович далеко не дурак, если ему объяснить, к чему может раскол привести, он поймет. Аввакум сейчас, благодаря своему неистовству, стал знаменем недовольных, и ведь за ним пойдут. А дальше классика. Кровь мучеников – это семя церкви, и пошло. Старообрядцы, еретики… А в конце… Католик с гугенотом опять сошлись в бою? Вот еще… это пусть в просвещенной Европе собачатся, а мы постараемся этого не допустить. А так… Аввакум получит свой кусок мяса – и жирный. Книги и переводчиков. Пусть ловит блох, оно и к лучшему. А как выловит – избрать нового патриарха, да и выпустить их на теологическую дискуссию, при всем честном народе. Пусть раз десять пособачатся, пока всем не надоест, а когда надоест, царь объявит, что благодаря слугам своим нашел истину (под кроватью валялась, со старыми носками) и внесет пару изменений в новый канон. И все будут счастливы, как же, они ведь сами решали… Это как с выборами – козе понятно, что голосование и головынимание ничего не решат. Но народ чувствует себя причастным к чему-то и при деле, хотя все кресла – и президентское и возле президента уже лет на сорок вперед расписаны. Не стоит лишать барана иллюзии выбора бойни. А все изменения Софья планировала проглядеть сама и выбрать нужные – то есть те, которые со временем помогут плодить не просто слуг божьих, а тех, кто будет все силы класть на пользу человечеству. Возвращаясь к тому же архиепископу Луке – ведь потрясающий человек был! Сколько всего сделал! И волки будут сыты, и овцы целы, и патриарху надо будет подкинуть мысль о централизованном обучении всех попов. Хоть и не любила Софья РПЦ, но ведь могут же и они пользу приносить, а не только водкой торговать, как в девяностые? Навозом и тем поля удобряют, неужели для церкви применения не найдем? Одним словом, по расчетам Софьи, жених был готов, осталось уговорить эмира. Сложно? Так царь-то не дурак… наверное… * * * Пары недель Аввакуму хватило для размышлений – и наконец он согласился. Тем временем произошло и кое-что приятное. Софья получила письмо от своего конфидента в Англии. Джон писал, что нашел порядка двухсот человек, которые готовы переехать на Русь, при условии, что их не заставят отказаться от их веры и будут платить деньги. Тут были не просто мануфактурщики, но и корабелы, плотники, моряки… А еще, что приятно, прикупил семян, о которых царевна говорила. Всяких, самых экзотических. Софья попала в нужный момент, когда Кромвеля уже не стало – и все, кто его поддерживал, отчетливо поняли, что ловить больше нечего. Зато когда придет Карл – уж он выспится на всех и за все годы изгнания. Бежать? А куда? В Америку, к дикарям? Желающих было подозрительно мало. А на Русь? Так ведь не к дикарям, а на службу к московскому царевичу. Разница. Одно дело – ехать туда, куда каторжников ссылали, другое – когда тебя честь честью приглашают на службу принцу. Хоть и далеко, и страшно, но судя по виду Джона, медведи там не обязательно всех едят, половину-то точно выплевывают. И платят щедро. Ну и чего еще надо? Люди, когда они в неустроенности и в подвешенности, способны на самые героические поступки. Да, но теперь вопросы возникли у Софьи. Архангельск, млин! По здешним меркам – дальняя даль. Это не двадцать первый век, когда можно сесть в любимого «макса», вжать педаль газа в пол и гнать хоть куда. Плюс самолеты, поезда, пароходы… Планету за несколько суток можно обогнуть! А тут? Лошадка – транспорт экологически чистый, но уж больно… медлительный. А и был бы «макс» – кто ж царевну отпустит одну да черт-те куда? М-да, это дело не пойдет. Отсюда вывод – необходимо кого-то послать в Архангельск, встретить всех, организовать доставку… А куда? Ну, производственников всех сюда. Однозначно. А корабелов? А хоть бы и сюда. Если Софья все правильно помнила, Волга-река была ненамного уже пролива Ла-Манш. Тот был минимальной ширины километров тридцать с хвостиком, а эта – максимальной двадцать шесть. Можно ли установить верфи на Волге? На доступной ее части? Эм-м-м… вопрос философский. Но куда пока девать корабелов? Софья поставила себе еще одну галочку – колонизировать Курилы, Аляску и вообще все, до чего доберется, и всерьез задумалась. Пока еще одна шестая не состоялась и доступы к морям были перекрыты плотно. В то, что ее папаня в ближайшее время разделается с поляками и начнет отвоевывать пару портов для деток, не верилось совершенно. Делаем выводы? Можно оставить товарищей в том же Архангельске, но кто за ними будет приглядывать? С кадрами-то пока швах… Или попробовать провернуть финт ушами? Сделать на пробу несколько ботиков, по типу петровских, чтобы плавали по речкам, а тем временем приглядеть грамотного управляющего, подходящий лес, организовать сырье, а потом уже сплавить эту компанию в Архангельск? Можно и так. По крайней мере, она сама поглядит, кто на что способен, кто больше трепло, а кто деловой человек. Итак, пусть сначала едут сюда, а потом найдем, куда кого послать. И надо подумать, что мы знаем о войне. Софье позарез нужен был выход к морю – и ей очень нравился Крым. Но… отбить можно. А удержать? А политическая ситуация? Девочка мысленно поставила еще пару галочек – и отправилась трясти доступные ей источники информации. Надо, надо обзаводиться своей шпионской сетью. « У нас, в стране, на каждый лье по сто шпионов Ришелье… » [22] Надо перенимать положительный опыт у старших товарищей! И присмотреть кого нужного в Москве… * * * Согласился ли царь на предложение сына относительно Аввакума? Далеко не сразу, с пятого раза и с большим скрипом, но все-таки согласился, что действительно, спешка в святом деле неуместна. И проверить все еще раз можно бы… а почему нет? А пока протопоп занят проверкой, народишко он мутить точно не будет. Все польза… Алексей Михайлович был неглуп, просто в рамках своего века, и все, что выламывалось за его рамки, казалось ему… неправильным. Но Алексей, с подсказок Софьи, постепенно, по одному шагу преодолевал эту преграду. В чем их дело наткнулось на сопротивление – это в том, что касалось англичан. Не хотел Тишайший иметь дела с теми, кто царя… то есть своего короля приговорил – и точка. Поэтому Софья плюнула и подбила Алексея поговорить с Морозовыми. Тех долго уговаривать не пришлось. К тому же Глеб и Борис болели, Феодосия смотрела на протопопа глазами школьницы-фанатки, а методики воздействия были давно отработаны. А потом Софья начала работать с информацией. Как? Да, самой царевне были недоступны многие удовольствия – даже простой выход в народ. Сказки времен Гаруна аль Рашида остались в Багдаде, она бы что-то подобное осуществить не смогла. Да если бы она даже мужскую одежду надеть попробовала – такой визг бы поднялся! Никто бы не понял. Даже европейское платье было для девочки под запретом, но тут-то ладно, черт с ним. Переживем без париков и кринолинов, невелика беда. А вывод был прост. Нельзя самой пойти к людям? Надо послать своих девушек. Им можно сходить на рынок, вот и пусть параллельно посплетничают о том, о сем… А еще Софья прислушивалась к разговорам бояр… и вскоре получила то, что ей было необходимо. Боярина Афанасия Лаврентьевича Ордина-Нащокина. Боярином он стал совсем недавно, был умен, самостоятелен и независим, добивался результата любыми путями, а потому и разонравился царю. Пока царь его еще не отставил, но поговаривали, что это вопрос времени. А Софья о нем услышала потому, что товарищ ратовал за прекращение войны с Польшей – черт с ней, сама загнется – и начало войны со Швецией. А чего они нам выход к морю загораживают? Мы их только так подвинем… Насколько это согласовалось с планами самой Софьи? Да полностью. На Тишайшего она тут повлиять не могла, а вот дать боярину альтернативное направление деятельности – почему нет? Если мужчина умен – а дураки столько времени при дворе и в посольствах не держатся, – он понимает, что его опала дело времени. И не слишком большого. А потому не прошло и пары недель, как боярина пригласили в Дьяково. * * * Афанасий Лаврентьевич оглядел невысокий забор, уделил внимание тренирующимся за оградой детям, немного помедлил. Зачем он понадобился царевичу? Ну, кое-какие наметки были. Ходили среди бояр слухи, что царевич у царя попросил что-то вроде живых кукол. Собрали беспризорников – и он теперь с ними играет во что-то вроде учения. Ну и пусть играет, не жалко. Только вот дети играющими не выглядели. Все тренировались серьезно, сосредоточенно, да и казаки, которые их гоняли, выглядели предельно серьезными. Сама школа тоже… интриговала. Аккуратные здания, странные приспособления – определенно, тут много любопытного. Вплоть до казаков, которые преградили ему дорогу. – Кто, зачем? – Боярин Ордин-Нащокин к царевичу приехал, – Афанасий Лаврентьевич особенно и не возмущался. Умен был, понимал, что, пока ничего не знаешь, и ругаться не стоит. Один из казаков кивнул находившемуся поблизости мальцу – и тот опрометью помчался через двор. Долго боярина ждать не заставили, минут через десять он был впущен на двор, где его с почетом проводили до царевичьего терема и пригласили войти. Царевич ждал в… кабинете? Да, больше всего было похоже именно на кабинет. Большой стол, полки с книгами, кое-какие учебные принадлежности, ничего лишнего. Но ребенок же! Откуда… – Здрав будь, государь-царевич. – И тебе не хворать, боярин. Присаживайся, разговор у нас будет серьезный. Боярин поднял брови, но уселся поудобнее и приготовился к сюрпризам. Они и не замедлили. – Я тоже считаю, что нечего мне в Польше делать. Вот ежели бы в Швеции… Это настолько согласовалось с мыслями самого боярина, что он аж воздухом подавился, слезы на глазах выступили. Кое-как продышался. – Прости, государь. Царевич чуть взмахнул рукой. – Афанасий Лаврентьевич, мало ведь земли у Швеции отвоевать. Корабли нужны. Верфи нужны. Люди нужны. Под каждым словом боярин готов был бы подписаться десять раз. Но… продолжал молчать и слушать. И царевич его не разочаровал. – Мной послан был человек в Англию. Там как раз Кромвель умер, народишко в разброде, а корабелы там добрые. К осени точно в Архангельске будут. И нужна мне помощь… – Жизнь моя – служить моему государю, – привычно откликнулся боярин. – Не хочешь ли ты заняться кораблями да верфями? Мастеров обустроить, дело поставить, да и награду за это получить по заслугам? Афанасий Лаврентьевич обдумал предложение. Хорошо бы, но… – Государь, не отпустит меня отец твой… – Отец мой тобой последнее время недоволен. А потому… пусть все идет, как тому суждено быть. Но человек мне нужен. И подумал я о твоем сыне. Желает ли он грех свой искупить? Вот тут Афанасий Лаврентьевич поставил уши торчком. Сын его, Воин Афанасьевич, умудрился в своей жизни совершить ошибку. Поругался с отцом и удрал за границу, где жил на полном содержании при дворе польского короля. Каких трудов ему тогда стоило все это замять… Потом-то сын одумался, вернулся, раскаялся – и искренне, но пятно уже осталось. Афанасий Лаврентьевич своим умом боярином стал, а вот сыну его многие дороги за юношескую глупость закрыты были. А ведь умен парень! Языки знает… так царевич еще и об этом? Судя по ясным умным глазам – именно об этом. И скромно намекает, что доверит сыну – под отца. Оправдает парень доверие – пойдет выше. Не оправдает – спросит с обоих. – Желает, государь-царевич. – Тогда привози его сюда. Поговорим, определим, что ему делать надобно будет… Справится – награжу, не справится – накажу, поэтому думай, Афанасий Лаврентьевич. Сможет ли он? Сможешь ли ты? Я сейчас на ответе не настаиваю… – Государь, позволь мне домой съездить и с сыном переговорить? Алексей кивнул. Время на размышления Софья тоже предусмотрела. – Ежели решишься – через двадцать дней ждать буду, начиная с этого. Боярин раскланялся и удалился. Софья мысленно поставила себе плюсик. По всему видно – мужик очень умный. Но сколько ж теперь надо Лешку натаскивать, чтобы боярин не просек, кто тут головной, а кто спинной мозг? А, ладно, справимся. Хотя планы Софьи едва не полетели в тартарары из-за Симеона Полоцкого. * * * Дни летели за днями, складываясь в недели и месяцы – и все больше нового разворачивалось в школе, и все больше мрачнел бывший иезуит. Хотя бывают ли они бывшими? Иезуит – это не профессия, это состояние души. Симеон был умен – что есть, то есть. И терпел многое. Но вот когда в школе прочно обосновался Аввакум, когда Алексей принялся отмахиваться от старца, когда царевны – кроме Софьи – и в грош его не ставят… Нет, они его честно выслушают, поговорят, но вот вложить что-то им в голову не получалось. Он рассказывал о красотах Франции, а ему в ответ смеялись, мол, они там все вшивые да блохастые. Он про войну со Швецией, а ему в ответ улыбку. Да на кой нам те шведы – своих болот не хватает? Он к Алексею с рассказами, а тот то на тренировку, то на учебу, то еще куда… Он ему стихи свои, а Алексей смеется – мол, к чему нам такие извороты речи? Былины-то, они красивее [23] . А еще рядом с царевичем постоянно Ванька Морозов. И протопоп теперь рядом трется. А рядом с ним вообще слова сказать не удается – чуть что, тут же про беса орет и про латинян поганых, которые души православные совратить норовят. Да, протопоп прекрасно нашел себе врага без посторонней помощи и боролся с ним не покладая рук. Даже более того, будучи человеком умным, он решил покамест оставаться рядом с наследником и учить его в нужном духе. И к чему тут бывший иезуит? В болото, товарищ! На родину! На фиг! Последнего выражения, Аввакум, конечно, не знал, но принцип оставался прежним. Вопрос встал остро и жестко, и Симеон принялся решать его в традициях века – то есть кляузой. Сначала он написал донос, потом подумал – и отправился в Москву сам. К царю его сразу не допустили, пришлось пару дней подождать и упасть в ноги. И вот тут товарищ оторвался по полной. Царевича он приплетать не стал, как и царевен. А вот распоясавшихся казаков, аввакумовскую ересь и школу, в которой непонятно чему учат неясно кого, обрисовал самыми черными красками. По счастью, Алексей Михайлович сразу не поверил и репрессий предпринимать не стал. А вместо этого решил отправиться на лето в Коломенское, а уж оттуда одним днем, без излишней помпы – в Дьяково. Это было первым везением. Царь отлично понимал, что поднимать скандал в своей семье, да еще с наследником… Нет уж, сор из избы лучше не выносить. Разобраться по-тихому… Симеон довольно потирал ручки. Если все сложится, как ему надо, проект прикроют, а царевич окажется во дворце, где можно будет самому настроить разочарованного ребенка на что угодно. Не учел он двух факторов. Первым был боярин Ордин-Нащокин. Так уж получилось, что Воин Афанасьевич, его сын, был отправлен в Архангельск, и старый лис отлично понимал всю важность этого поручения. Как-никак наследник, будущий царь. Ежели Воин ему в милость войдет, то для всего рода хорошо будет. Займет сынок со временем его место. Опять же, сына женить пора, а кто за него такого пойдет? С клеймом чуть ли не предателя родины своей? Ведь сбегал, как ни крути… Зато если царевич сватом выступит, тут уж никто отказать не посмеет. Так что боярин готов был ковром расстилаться, лишь бы его сыну никто не помешал. Свои выступления при дворе он прекратил полностью. Вместо попыток уговорить царя делать то, что, по его мнению, было выгоднее для страны, он объяснял это Алексею. С картами, договорами и указами. И мальчишка слушал его. Не понимал, переспрашивал, пытался разобраться – и вместе с ним, что самое удивительное, училась и его младшая сестра. Не ожидал такого Ордин-Нащокин от четырехлетнего ребенка, но Софья не только сама тяготела к учебе, она еще и брата тянула за собой что есть сил. И мальчишка старался. Более того, иногда малолетка задавала такие вопросы, что старцу бы впору. Афанасий Лаврентьевич до сих пор помнил ее шуточку про два закона. Мол, чтобы при дворе хорошо жить, надо два закона знать. Первый – царь всегда прав. Второй: если ты решил подумать иначе – смотри закон первый. И это – ребенок?! Впрочем, боярин был достаточно умен, чтобы держать свое мнение при себе. А заодно – приглядываться, прислушиваться, держать нос по ветру… Способности у него были великолепные, вот он сейчас и обратил их на пользу делу. Какому? Да-да, делу укрепления своего влияния на царевича. Не верилось боярину, что никто не решит подластиться к Алексею Алексеевичу, пока есть время и возможность. А ведь они есть. Сейчас, пока царевич еще дитя, пока на него легко надавить, настроить в свою пользу, спровоцировать в той или иной ситуации… То, что он уехал из Кремля, дало громадное преимущество, сейчас до него добраться было труднее. Но летом, когда двор переедет в Коломенское, Алексей окажется в прямой досягаемости. И вот об этом надо с ним поговорить. А еще… Когда при дворе появился Симеон и стал плакаться царю, Афанасий первый догадался, чем это может грозить. И всю ночь его гонец нахлестывал коня, торопясь сообщить царевичу плохое известие. Софья только выругалась и подумала, что надо было накормить иезуита парой ложек мышьяка. А можно и не мышьяка. Самую обыкновенную соль, крупного помола – чтоб сожрал пять столовых ложек и копыта отбросил… Каков умник! Сейчас царь приедет с инспекцией, особенно если неожиданно, найдет недостатки, разгневается – или кто-то что-то не то ляпнет – и понеслась арба по кочкам. Ну погоди ж ты у меня, Самуил, земля круглая, сочтемся… Но пока было не до того. Три царевны схватились за голову и принялись на скорую руку заделывать огрехи и прорехи. Да-да, и Татьяна тоже. На воле ей понравилось намного больше, чем в Кремле, и возвращаться она не имела ни малейшего желания. Зато отписала царевне Ирине с тем же гонцом. И все, включая царевича, поблагодарили боярина Ордина-Нащокина за предупреждение. Теперь у них есть время. А еще… надо бы отписать обратно царю про Симеона. В лучших традициях анонимок. Да, подло, некрасиво, мерзко, но он сам первый начал. А раз так – пусть получает полной ложкой по лбу. * * * Царевна Ирина получила письмо вовремя, иначе и не скажешь. Сестры – что Анна, что Татьяна – в один голос уверяли, что счастливы, довольны жизнью и вообще не могла бы сестрица любимая?.. Ирина могла, да еще как. Умна была царевна, этого не отнять. Самая хитрая из сестер, она стала дороже всех венценосному брату и видела, что примерно тот же процесс происходит в отношениях Алексея-младшего и Софьи. Вот и ладненько. Помешать можно, но не нужно, у каждого должны быть близкие люди. Она вот брата любит, а сейчас, когда две другие сестры уехали, она рядом с ним одна осталась. И в душе, и в разуме… Разве плохо? И влиять на царя могла, хоть и немного. А сестры просили о том, что и ей было выгодно. Сейчас все тихо, спокойно, ни ссор, ни скандалов, вернутся еще две царевны – опять брат на части рваться начнет, опять буча поднимется в тереме… не-ет… пусть остаются, где и хотят. Письмо пришло в утро, а вечером пришел и братец любимый, сел в кресло, взглянул горестно. И поделился, мол, так и так, приехал Симеон, да такое рассказывает, что страшно становится. Не ошибку ли я совершил с Алексеем, дав сыну слишком много воли? Не к беде ли? Не получи Ирина письма, она бы тоже сомневалась, думала, переживала. Она же была спокойна и попыталась, как могла, успокоить брата. Хотя бы простым вопросом – а кто клепал-то? Ах, Симеон? А кто он такой, чтоб царского сына судить? В чем вина Алексея? Не прислушивается? Так и не обязан. Что с ребенком будет, ежели он с детства всяких там слушать привыкнет? Родители у него есть, а остальные – вон пошли. Ты ж, братец любимый, с ним воспитателей отправил, а Симеон – кто? Официально – не пришей кобыле хвост, так-то. Его дело было ребенка латыни учить, а он куда полез? Сам захотел поехать? А с какой целью? Что он вообще на Руси делает? Кто он такой? Латинянин, иезуит… хоть и ученый, а только не вся ученость на пользу идет! Кто его в Виленской академии учил? Да иезуиты и латиняне, в коих православия, что в волке – овечьего! Не слишком ли он старается к власти приблизиться? Можно ли ему доверять, и тем более ребенка? Царя будущего? Ой ли… Алексей Михайлович даже чуть растерялся под натиском сестры и руками развел. Человек, божий, за просвещенность ратует… так просвещенность-то она разная бывает. Ежели на европейский манер, так они там в разврате живут! У нас девицы, чай, в строгости воспитываются, а у них? Голые титьки вывалит и пошла плясать перед мужиками? Не-ет, тут серьезно надо разобраться, почему Симеон сбежал и принес донос. Не с воспитанником попытался справиться, не Аввакума обуздать, а сразу – к царю! Так что воинственный настрой Алексею Михайловичу на несколько дней сбили, а там и письмецо пришло от сына. Мол, так и так, батюшка, старец Симеон, не иначе, недоброе задумал. Они тут с Аввакумом Петровичем ненароком спор затеяли и переругались вдрызг. Вот старец и заявил, что, мол, протопоп наглый еще пожалеет. Не к тебе ли он поехал? Ежели так, все в воле твоей, только сначала прошу тебя, как самого справедливого царя, обе стороны выслушать, а уж мы, как почтительные и любящие дети, любой твой приговор примем. Алексей Михайлович призадумался. Зная по собинному другу Никону, до чего доходили дела в церкви, в благочинность религиозных деятелей он уже лет десять как не верил. Ежели все и правда просто распри между Аввакумом и Симеоном… да и пес бы с ними! Пусть собачатся, ежели им вера позволяет! Главное, что сын вроде бы в ересь не впал и по-прежнему отца любит. И пишет здраво. Надо бы, конечно, съездить, но еще дела добавились. Болела царица, болел младшенький сынок, сильно плох был любимый воспитатель Борис Морозов, плохие вести шли с войны, не хватало денег – ну и? Тут не до разборок, выстоять бы без подпорок. Одним словом, царевна подарила сестрам почти две недели – и ими воспользовались с избытком. Хотя все равно времени не хватало… * * * Когда на утреннее построение пришел царевич, Васька и не удивился. Он всегда так. И приходил, и в начале строя стоял, как бы подчеркивая, что его это ребята и его школа. Необычным другое стало, когда вышел царевич из строя, да и обратился к детям. – Воины земли Русской! Ребята насторожились. – Пришла и к нам беда лихая. Иезуит коварный, старец Симеон, донос царю написал. Что учат вас здесь делам черным, что ничего вы не знаете и не умеете, что школу нашу надо разогнать, а вас отправить откуда пришли. Что?! Словно ветер по лесу пронесся, так зашумели все. Васька стоял, будто пришибленный. На улицу?! Да за что ж?! Иезуиты! Латиняне поганые! Появись негодяй сейчас перед детьми – на клочки бы разорвали! Они ж только-только себя людьми почувствовали! Только воздуха вдохнули, только поняли, что заботятся о них, – и опять все это прахом пойдет? И постепенно мальчишеское гудение стало складываться в простые слова: «Не допустим!» Костьми ляжем, а не попустим негодяю! Этого мига и ждал Алексей Алексеевич, чтобы руку поднять, ко вниманию призвать. – Хотите ли вы, чтобы все осталось по-прежнему? – Да!!! – Тогда слушайте, что сделать нам надобно! И затихло все. Васька вслушивался, словечка стараясь не пропустить. Да он что угодно сделает, лишь бы и дальше учиться, прикажут жабу съесть – сейчас же на болото побежит ловить да пожирнее выбирать! Впрочем, такого царевич не попросил. Но сказанного хватило. Подготовиться к визиту царскому? Верь в нас, государь-царевич! Костьми ляжем, а тебя не подведем! * * * В Дьяково Алексей Михайлович нарочно приехал с малой свитой. Мало ли что вскроется? И только головой покачал, глядя на аккуратные строения, на занимающихся детей… Алексей его чуть ли не в воротах встретил, на шею кинулся. – Тятенька!!! Сына царь любил искренне, а потому растрогался, обнял. – Ну, как ты тут, сыне? – Тятенька, у нас тут столько всего… ты позволишь показать тебе да ближникам твоим? Алексей Михайлович чуть заметно улыбнулся. «Тятя, у меня игрушка эвон какая! Мячик, синенький, да с колокольчиками…» Мальчик вырос. И играет другими игрушками. А хорошее настроение у царя и потом сохранилось. Когда он увидел аккуратные дома. Баню, в которой раз в неделю обязательно мылись все, кто жил в школе, а то и чаще. Саму школу, где дети, сидящие и слушающие учителя, согнулись в низком поклоне при виде государя и стояли так, пока он не разрешил подняться. И ведь учились же! При нем отвечали на всяческие вопросы, а Алексей тут еще ввернул, что Симеон-от не стал их латыни учить, отказался… И храм. Маленький, но красиво расписанный, и счастливая царевна Татьяна: «Братец любимый, посмотри, что мы с девушками учинили специально для тебя, готовились, старались» – показывающая роскошные росписи и вышивки. Он уж и не помнил, когда сестра такой счастливой была. И царевна Анна, потчующая вкусными яствами, и малышка Софья (как же ты выросла за это время!), которая лезла на руки. Все в школе были спокойны и счастливы. А что же Симеон? Этот вопрос царь и задал своему сыну. Алексей только что плечами пожал. – Так не знаю, батюшка. Не по нраву мы ему пришлись, верно? – Это чем же не по нраву? – Симеон – бяка! – радикально вставила Софья. Обижаться или сердиться на ребенка царь посчитал глупостью и потребовал объяснений от царевича. Ну и получил их. На Симеона жаловались все. Анна считала его слишком уж скользким, Алексей считал, что Симеон не умеет заниматься с детьми, Софья вообще считала его бякой, Татьяна морщила нос, мол, Симеон, может, человек и хороший, но… тут-то он к чему? И последней каплей стал протопоп Аввакум. Когда оный выплыл в парадной одежде, величаво благословил всех присутствующих, а потом вдруг отмахнул земной поклон царю и стоял так, пока Алексей Михайлович ему подняться не разрешил, глаза на лоб полезли у всех. – Прости меня, государь… Алексей Михайлович аж онемел от шока. А Аввакум продолжил: – В гордыне своей возомнил я, многогрешный, что знаю все на свете. И Господь наказал меня, как наказывают детей неразумных, а затем и вразумил, послав туда, где могу я принести пользу чадам его. Позволишь ли ты мне остаться и далее рядом с чадами, дабы мог я помочь им избежать моих ошибок и бесовских уловок? И в том же духе еще минут десять! Царь, естественно, сначала опешил, а потом чуть ли не со слезами умиления обнял Аввакума. – И ты прости меня, Аввакум, ежели виноват пред тобой… Одним словом, карать рука не поднялась. Ругаться тоже. Если уж протопоп, который был одной из заноз, здесь в разум пришел… Одним словом, если сто голов смотрят направо, а одна – налево, если сто человек говорят «белое», а один «черное» – кто тут прав, а кто не прав? Алексей Михайлович подумал и решил кляузу пока оставить без последствий. А Симеона пока… а хоть бы и за проект посадить. Он же хотел академию создавать – вот и пусть пишет, какой она должна быть. Опять-таки, вот они, кадры, куются в царевичевой школе! Глядишь, кто из них и дальше пойдет, почему нет? Одним словом, кляуза не прошла, но Софья все равно обеспокоилась. Мало ли кто. Мало ли что… Нужны были союзники. Нужно было… столько всего было необходимо. Глаза боялись. Руки делали. * * * Ближе к концу лета Воин Афанасьевич привез из Архангельска англичан, и вслед за ними пригнали коров и овец. Крестьяне из Дьякова с радостью согласились поработать как на строительстве коровников и загонов, так и на обслуживании стада. Привезли семена, при виде которых Софья восторженно завизжала. Картошка! Помидоры! Баклажаны! Перец красный! Да за такое богатство ничего не жалко! Хоть и не помнила она, как со всем этим возиться, но на пришкольном огородике возделает. А как получит приличный посевной фонд, так и решит, что с ним дальше делать. Приличным царевнам по садику гулять положено? Цветочками заморскими любоваться? К черту цветочки-лепесточки! Картошка! Вот где наше все! Да и остальные овощи… не пробовали на Руси маринованных помидорчиков… а хочется! И баклажанчиков жареных, а лучше фаршированных! А уж как это народу ввести в употребление? Найдется! Например, обозвать картошку – царским овощем и жаловать, как милостью! Не то что лопать начнут! Воровать станут! Передерутся! Клубнями из-под полы торговать примутся! И с остальным ровно то же самое. Царевна Анна, услышав такие заявки, даже головой не покачала. Просто выбрали место – и служанки под руководством Софьи принялись заниматься проращиванием и посевом. И что самое интересное – проектом заинтересовалась Татьяна Михайловна. Дома, в Кремле, не любила она это дело, а здесь прямо не отогнать стало! Так что Софья с легкой душой отдала ей конкретное руководство, а сама просто рассказывала тетке, что и каким быть должно. На некотором расстоянии от школы стала строиться первая фабрика. А Софья задумалась над простым вопросом. Как привлечь инвесторов и капиталы? Что самое печальное, сейчас бояре сидели на своей земле, драли три шкуры с крестьян, производство не развивали, в крайнем случае, просили подачки у царя. Но развития-то не было! Никакого! Как это преодолевалось? Кто вообще строил фабрики, заводы… Порывшись в своей памяти, Софья нашла только одну фамилию – Демидовы, и то спасибо не истории, а историям. Товарищу Бажову с его «Малахитовой шкатулкой». А остальные? Софья принялась расспрашивать Ордина-Нащокина и только головой покачала. В кого из бояр пальцем ни ткни – работать не хотят и не собираются. Дети часто растут неучами, холопы есть – все сделают. А деньги крестьянин добудет. Те еще подати, отмена Юрьева дня, крепостничество… Софья помнила, что его отменили, потом, уже пару веков спустя, и вроде бы осуждали? Ну а ей что делать? Хм-м… если не будет Юрьева дня – она разорится. Где кадры-то брать? Покупать? Простите, это не пять копеек! И даже если кто-то сбежит – их все равно хозяева потребуют обратно и исключений из закона не будет. Что это за царь такой, который на свои законы гвоздь забивает? Но что же делать, что делать? С отцом на эту тему разговаривать бесполезно. Он сам указ и принял, если его теперь кто отменит – это Лешка. Но ему до трона еще далеко, а что сейчас делать? Предложить Сибирь как альтернативу? Выдавать подъемные и требовать отчета? В принципе, сейчас туда больше бегут и ссылают, чем едут добровольно. Надо ли такое на границе с Китаем? Нет, лучше, чтобы туда ехали люди сильные, которые не забыли, как держать топор, – во всех смыслах. И чтобы дом построить, и чтобы себя защитить. Хм-м… а если попробовать? Если у кого-то помещик – зверь, человек куда угодно пожелает уехать. Надо только продумать, как это организовать. Собирать караваны, охранять плюс еще подсчитать, что надо крестьянской семье на первое время. А еще – организовать дорогу… Интересно, а если сейчас начать исправлять хоть одну проблему России? И обязать бояр следить за дорогами в своих вотчинах? Софья сердито тряхнула головой. Так, не надо растекаться мыслью по древу. Сейчас у нее проблема в другом. Она получает первые дивиденды, но чтобы развивать планы дальше, у нее нет ни денег, ни связей, ни-че-го… Если колесо начнет крутиться слишком быстро, оно сломается. Не будем гнать. Получим первую прибыль, получим первых выпускников царевичевой школы, а уж потом… Если сейчас слишком сильно жать на педали, можно потерять и то, что имеется. Надо поговорить с отцом и устроить второй набор в школу. Например, детей из бедных семей, но все-таки не холопов, а более-менее благородных. Служилых, например… И работать, работать, работать, отлаживать механизм, пока все колесики не завертятся и без ее присутствия. Софья печально посмотрела в окно. Хотелось большего. Но если бы она не умела терпеть и ждать… * * * Идея повторного набора вызвала у царя одобрение. А кроме того… Идея была Софьина, исполнение Алексея, применение его величества. А то ж! Реклама – двигатель прогресса, вот. Поэтому с начала лета пошли слухи о престижности царевичевой школы. Упиралось на то, что сам царевич не брезгует, что царевны-де эту школы под своим материнским крылом держат, что Аввакум – и тот благословил, что царский духовник не против… про обиженного Полоцкого молчали, да и кого он интересовал? Самое обидное для Симеона было, что в его Академию, если ее и создадут, придут дети и из царевичевой школы. Даже наверняка придут. Что боярин Морозов сына отдать в школу не постеснялся… и не поскупился. И просто так туда никого не возьмут. Дети с улицы? Так это во искупление тяжких грехов, детские жизни-то спасти правильнее, чем коленки в молитве протереть. Да и опять же, отработать процесс на ком-то надо. Не на боярских же детях… А ведь оказавшись в школе, дитятко и в ближники к царевичу попасть может… Важно ли это? Один этот фактор многое перевешивал. А кто походатайствовать может? А Ордин-Нащокин. Афанасий. Вот ему и пошли кланяться. Пока еще робко, неуверенно, но Софья смотрела вдаль. Эти деньги она вгрохает в своих овец и фабрику. Да и остальные проекты тоже внимания требуют. И финансирования. А то пока даже на школу у царя просить приходится. Пора бы на самообеспечение переходить! Да, не царское это дело, так ведь они пока и не цари с Лешкой. А деньги всем надобны. Надо сказать, большинство проектов Софьи так и остались бы мечтами, но ей повезло. Даже дважды. Боярыня Морозова – Феодосия – была женщиной умной, решительной и… революционеркой. Ей позарез требовалось за что-то и с чем-то бороться. В 1917-м ей цены бы не было, но и сейчас… она с успехом преодолевала обстоятельства. Больной муж, гонения на старую веру… Мужа вылечить не получилось бы, от старости лекарства не придумали. А вот помочь сыну, в том числе распространить слухи про школы, помочь с кузнецами, каменщиками, ткачами… да если уж на то пошло – Софья вообще планировала выкупить людей из тюрем. Не тех, конечно, кто на дорогах разбойничал… а хоть бы и тех тоже! С голодухи куда не полезешь! И использовать их на стройке. И Феодосия готова была помогать царевне. Она чувствовала себя необходимой сыну. А еще… Была у нее такая мыслишка глубоко внутри, была… Софья – сестрица любимая у царевича, а Иванушка к ней тоже привязался. Неужто царевич, случись так, не поспособствует счастью? Софья эти мысли легко просчитывала, но разрушать не торопилась. Время у нее еще есть, лет до шестнадцати – точно. Второе же везение… Ордин-Нащокин-младший. Воин Афанасьевич, помотавшись по заграницам и наевшись презрения к «русским дикарям» полной ложкой, готов был помогать. К тому же, вина за ним была и немалая, а как ее загладить? У царя ему ничего не светило, а у царевича перспективы были достаточно радужными. А еще в Дьякове была царевна Анна Михайловна, на которую мужчина поглядывал с явным интересом. И то сказать, толстенная русая коса, большие синие глаза и статная фигура могли заставить биться быстрее не одно сердце. А себе Софья честно признавалась – окажись Анна Романова в двадцать первом веке – мужиков бы лопатой разгоняли. И дело было даже не столько во внешности, сколько в сияющей улыбке. Женщина почувствовала себя нужной и счастливой, а что еще требуется для привлекательности? Ну и дай бог… Софья была довольна уже тем, что все шло мирно, спокойно, определялось место каждого человека в школе, а остальное – дайте время! Да, мы пойдем медленно, постепенно, но время же еще есть? Правда? * * * Васька, разинув рот, смотрел на въезжающие во двор школы кареты. Да, среди ребят ходили слухи, что будет новый набор, но что, как, кого – никто не знал. А вот… Никто толком ничего не знал, но на территории школы спешно строилась еще одна казарма, расширялась конюшня, спортивная площадка, благо Софья, когда чертила проект школы, закладывала ее «на вырост». В неведении мальчишки оставались недолго. Вечером того же дня перед ними выступил царевич Алексей. Всех построили на учебном поле для игры в мяч – и царевич вышел перед строем. В обычной простой рубашке, в холщовых портах, единственным его отличием от босоногих ребят были аккуратные сапожки. Но и у мальчишек стояли не хуже, разве что не такие расшитые да дорогие… Просто ни к чему сапоги на тренировке, босая-то нога – она цепче и ловчее. – Товарищи мои. Да, товарищи, потому что год мы проучились вместе. – Голос мальчика был звонким, но не дрожал и не сбивался. – Сегодня к нам начали приезжать новые ученики. Прошу вас отнестись к этому серьезно. Вы – первый набор царевичевой школы. Именно глядя на вас, они увидят, чему здесь учат, чего они могут достичь, какими стать. Прошу вас не драть перед ними нос, а помогать, чем возможно. Учить, показывать… к каждому из вас будет прикреплен один новый ученик, к некоторым по двое, и вы будете за них отвечать. Отнеситесь к этому серьезно. И еще… не позволяйте драть перед собой нос. Вы – воины. Будущие защитники государства. В том числе – вы будете защищать и бояр, и князей. Это они вам обязаны, а не вы им, помните об этом. А еще о том, что все люди равны перед богом. И, – на губах мальчишки вдруг проскользнула лукавая усмешка, – что вы знаете и умеете больше, чем боярские и стрелецкие дети, и можете это доказать. И будьте готовы доказывать. Все вы здесь ученики – и они такие же, как и вы. Не забывайте. И что можете попросить у меня суда и помощи – тоже. Васька почувствовал… восхищение. Никогда бы он не смог так сказать. А вот царевич… и сказать, и сделать… сможет ли он когда-нибудь ну не так же, но хоть как-то? До сих пор ведь иногда на уроках риторики запинается. И казацкие ухватки ему не все хорошо даются… А ведь придется кого-то еще учить, показывать… ой, мамоньки! Нипочем ему не справиться! Страшно-то как… Может, хоть не сразу? Увы, судьба, в очередной раз не спросив мальчишку, подкинула ему задачку на следующий же день. Княжеского сына. Михаила Григорьевича Ромодановского. Васька только и сказал, что «ой, мама…». Мальчишка и отдаленно не знал о том, что Софья и царевны расписывали все по людям задолго до приезда новичков. Не знал, что к нему, как и к остальным воспитанникам школы, приглядывались весь год, что собирали все сведения о тех, кто хотел поступить в царевичеву школу. И что они посчитали – справится. Он не знал, но это не отменяло факта. Ему, бывшему босяку, придется учить княжеского сына. А если он не послушается? Опять-таки, о том, что за всеми воспитанниками строго приглядывают и казаки, и слуги, и девушки – и обо всем, даже самом незначительном, доносят царевне Анне, а через нее и Софье, – он тоже не знал. И что ему могут прийти на помощь – тоже. Васька должен был справиться сам. Своего рода переходной экзамен. * * * Княжич оказался невысоким щекастеньким мальчишкой, который тяжелее петушка на палочке явно ничего не поднимал. Мамки-няньки помогали. Васька посмотрел на него, вздохнул – и представился. – Утро доброе, Михаил. А я Василий. Я на первое время приставлен тебе помогать. – Слугой, что ли? Васька тряхнул головой. – Э, нет, слуг тут ни у кого нет. Сами одеваемся-раздеваемся. – Как – нет? А… – Сами по кухне дежурим, посуду моем, кровати застилаем, полы метем… Судя по круглым глазам мальчишки, Васька сказал что-то страшное. М-да, не жил он никогда под мостом. И в канаве не ночевал. И на зиму в трактир не нанимался за крышу в хлеву и объедки. Васька улыбнулся и вдруг почувствовал себя таким сильным и взрослым рядом с этим ребенком. – Да ты не думай, это все не страшно. Раз в неделю-то… Страшно. Наверное… – Зато тут интересно! Грамоте учат… вот ты разумеешь? Мальчишка важно кивнул. – Разумею. – А на латыни? На франкском? Ответом были удивленные глаза. – Научат… Нас вот год уже языкам учат. – А еще чему? – Цифири разной, чтению, письму, церковные книги читают да объясняют, про соседей рассказывают, воинским ухваткам учат, верхом ездить… да все так сразу и не перечислишь… – А ты тут тоже учишься? – А я – первый набор царевичевой школы. – А какого ты рода? Васька чуть поежился, но откуда-то на язык сами собой всплыли слова. – Самого высокого. Нам царевич всем – отец родной, а мать – земля русская, христианская, православная. Лучшего и не надобно. Высшая честь, какая есть, – родину защищать, за то и голову сложить не жалко. После такого заявления Михаил чуть опешил. Обычно-то как. Ты князь? Нет? Значит, букашка. А тут что-то новое, да еще так заявлено. А Васька, не развивая опасную тему, потянул мальчишку за собой. – Пошли, я тебе все здесь покажу. Мне на сегодня увольнительную дали, чтобы я с тобой позанимался, завтра уже с утра гонять начнут… – Княжича? – Так с нами царевич заниматься не брезгует… говорит – науку познавать не зазорно, неучем-от быть куда как стыднее… Пошли? Михаил послушно последовал за своим гидом. Нет, будь он постарше, поопытнее, пожестче – не так сложился бы этот разговор. Но дети очень быстро забывают про социальные границы, если им интересно. А в школе все было ново, непривычно и загадочно. И все выяснить хотелось больше, чем ругаться и ставить себя. Да и не было рядом ни стада холопов, ни мамок-нянек, ни… никого знакомого. И что делать? Особенно ежели отец строго-настрого наставлял ни с кем не ссориться, а с царевичем дружить и всячески ему потворствовать, дабы товарищем стать. Не начинать же с лая да ругани? А потом уже и ругаться не захотелось, насмотревшись на местные порядки да ребят… 1662 год – Сонечка, мы завтра едем в Коломенское. – Зачем? Софья уже не коверкала речь. Как-никак, почти пятилетка, время-то летит. Попала в трехлетнее тело, ближе к четвертому году жизни, теперь ей почти пять. Год прошел, чуть больше, а сколько сделано? – Сонюшка, так братец письмецо прислал. Хочет видеть меня на именины в Коломенском. – Тятя? – уточнила Софья, хотя кто бы еще мог вытащить царевну Анну из Дьякова. Женщина кивнула. – А кто еще едет? – Мы все… – А в школе кто старшим останется? – Танюша согласилась приглядеть. И Аввакум присмотрит за порядком… Софья чуть улыбнулась краешками губ. Эти двое присмотрят, а то ж! И кто бы думал, что они так споются? Татьяна же в Никона была влюблена по самые ушки, а Аввакум – тут вообще отдельная статья. Борец за счастье во всем мире. И чтоб никто от него не ушел обиженным, вот! А гляди ж ты! Татьяна любила людей идеи, поэтому увлечь ее оказалось просто. Переключатель повернули – и она уже смотрит восхищенными глазами на Аввакума, а тот знай себе соловьем разливается про ересь погубительную. А заодно гоняет всех школьников вдоль и поперек, заставляя учить языки, чтобы потом перевести с латыни и греческого старинные религиозные тексты. Софья подозревала, что толку будет чуть, но если человеку хочется… Заодно и мозги ребятам прочистит. Нескольким уже досталось на предмет гордыни, а уж как умел протопоп давить на психику, Софья, ей-ей, восхищалась. И все больше удивлялась, что им удалось повернуть его в свою сторону. Хотя удалось ли? Наверное, все-таки несколько целей совпали. И у них, и у протопопа, такое тоже бывает… – А надолго мы? – Да нет, дня на три, не больше… Софья пожала плечами. Почему бы и не съездить, развеяться, к сестрам присмотреться, к придворным, что кому надо, чего ждать… Ордин-Нащокин, конечно, был полезен, но ведь не полагаться же на один-единственный источник? Глядишь, еще о ком что интересное услышим… Здесь не отмечали день рождения, здесь отмечали именины – и Софья считала, что это – неплохо. И что особенно приятно – не было никаких американизмов. Ни дурацких пирогов, ни свечек, которые Софья терпеть не могла, были поздравления, маленькие подарки, вроде сувенирчиков, тепло и понимание. Но то – она. А то старшая царевна. Ее именины проходили более торжественно. Алексей Михайлович хотел устроить пир, но Анна отговорила его. Сейчас она могла высказывать свое мнение и даже отстаивать его. Приятно… А потому – только свои, только родные. И никакой кучи бояр, ближников, стольников и прочей шушеры. Софья вообще считала, что самый ценный подарок Анне уже преподнес Воин Афанасьевич. Маленькое такое колечко с синим камнем в цвет ее глаз. Скромным сапфиром, размером с ноготь большого пальца. Шила в мешке спрятать не удавалось. Анна влюбилась по уши – и избранник ответил ей взаимностью. Вот до чего-то более серьезного, чем беседы, у них не дошло, это верно. Но и так – почти революция. Хмурился старый Ордин-Нащокин, печально покачивала головой, хоть и молчала, Татьяна, но Анне все было безразлично. Она любила. Софья уже задумывалась, как бы натолкнуть тетку на мысль. Рожать ей надо. Ро-жать! От любимого мужчины. Симеона извели, доносчиков профильтровали и подсовывали им нужную информацию (когда у тебя полон терем девок и все глазасто-ушастые, это сделать несложно), под местными платьями не то что беременность – поросенка скрыть можно. И это еще не самый худший вариант. Вот в платьях европейских дам вообще можно мужика под юбкой спрятать. А что потом? А потом Воин отлично сможет воспитывать любимого сына или дочку – кого там Бог пошлет. А Анна – видеть свое чадушко. А там… время штука такая, глядишь, что и переменится, когда Алексей Алексеевич на престол взойдет. Просто Тишайший еще крепок, протянет долго – и дай ему бог здоровья, но для Анны, когда Лешка царем станет, рожать будет поздно. Как бы ей эту идейку подкинуть? Ладно, дайте время. А пока съездить, именины отметить, а то закрутились со всей этой школой – передохнуть некогда. Софья по праву могла собой гордиться. Да, хотелось бы большего, но и имеющееся радовало. В 1660-м году она попала в тело трехлетнего ребенка. В 1661-м была основана школа. Сейчас, летом 1662-го уже состоялся второй набор, и вчерашние беспризорники бодро натаскивали своих подопечных. Какая там дедовщина? Здесь Софья твердо настраивалась на нечто вроде воинского братства. Больше всего ей нравилась идея с тамплиерами, где в роли Великого Магистра выступает сам царь-батюшка. А почему бы нет? Не гвардию ж заводить, чтобы в ней потом появились Орловы и Потемкины? Но это пока еще дело будущего, а в настоящем радовало достигнутое. И найденные единомышленники, и привезенные англичане, половина из которых уже занялась своим делом, а вторая… да, пожалуй, тоже, просто в полную силу развернуться не получалось из-за отсутствия достаточного количества сырья. Но это вопрос времени. Правда и препон было не меньше, чем хороших вестей. Вот тут-то Софья и принялась ругаться, узнав, что с металлами в стране – швах. А откуда их взять? Это рудники нужны, разведчики, шахтеры, это надо Урал осваивать… Слава богу, она училась в советской школе, а не в перестроечной, а там в учебниках географии и карты были, и названия городов и рек… Более того! Там в учебниках писали полезные вещи, применимые в жизни! [24] И воды лили по минимуму. Так что, вспоминая свое детство, кое-как она могла и припомнить, где добывалась руда в СССР. Так что… даже на Урал не обязательно лезть. Что у нас там поближе? Курская магнитная аномалия. Яковлевское, Михайловское, Лебединское и Стойленское месторождения. Красноярский край. Мурманская область, республика Карелия… Просто, чтобы их разведать и разрабатывать, нужен другой уровень техники. Софья отлично понимала, что будет тяжко, сложно, что даже просто рассказать царю будет проблематично, а потому… Не просто заявить, что мне тут приснилось, – копайте там! Это хорошо для Дяди Федора: «А давайте клад найдем?» Не-ет, надо отправить туда кого-нибудь с картой в зубах, пусть начнет, принесет образцы руды – и вперед, предъявлять царю с заявочкой: так и так, верный человек шел и нашел. Не изволите ли, ваше величество, рудники открывать и шахты раскапывать? Тогда можно рассчитывать на удачу. Недолго думая Софья спросила у Ордина-Нащокина, не может ли он кого посоветовать, и тут же была осчастливлена одним из доверенных людей боярина. Михасем Тыквой, прозванным так за бесподобный цвет волос. Рыжий такой… Софья подумала, вручила – через Лешку и только через Лешку! – мужику карту и предложила поехать, посмотреть… Чьи вотчины, нельзя ли договориться, или лучше потихоньку разведать и доложить царю, а уж он пусть договаривается по-своему? Железо-то нужно позарез. Еще бы и серебро… Софья помнила, что государственная добыча серебра в России началась в XVIII веке или еще позже в Нерчинском округе на рудниках Большой и Малый Култук. Но кому сейчас что скажут красивые слова «Забайкалье» или «Даурия»? Разве что в карту пальцем потыкать? Но ведь и она не идеальна. Вроде бы здесь, а там… на месте смотреть надо. Ей хорошо, она за столиком показывает, а люди поползут через горы и болота. Каково? А геологоразведка – это не самое простое дело. И неудачи, и обманки, и ошибки, и трагические случаи – если бы кто-то написал про будни геологов, это была бы печальная история. Романтикой-то потом сверху покрасили… Одним словом, надо сначала разведать самой, а потом уж подносить царю. Вот тогда будут плюшки и пряники. Поэтому пока Ордин-Нащокин старался осторожно раздобыть информацию, а Софья ждала известий. А заодно воспитывала брата, приручала всех окружающих и постепенно выбивала для себя чуть больше свободы. Кусочек здесь, кусочек там… Да, жизнь царевны может быть обставлена кучей правил и будет весьма и весьма тяжелой. Но всегда можно извернуться при желании и умении. Особенно вдалеке от Кремля. И надо пользоваться моментами общения с отцом, чтобы уверить его в общей красоте и благолепии всего проекта. Ордин-Нащокин ему на мозг и так капает, но последнее время ему мешает некий Матвеев. Вот кем бы заняться… Софья черканула себе пометочку – собрать информацию о Матвееве и усмехнулась. Хищно и зло. Никому она не даст помешать ей. А кто рискнет… Киллеры – это изобретение не одного двадцать первого века. Просто раньше они назывались ассасинами. И Ибрагим о них рассказывал. Найти бы в школу такого специалиста! * * * – Царя! ЦА-РЯ!!! Возможно, там кричали и что-то другое, но для Софьи все сливалось в один грозный и неумолимый призыв. Доминирующим было именно это слово. В кино это выглядело совершенно иначе. В кино не видно белых от безумия глаз, перекошенных лиц, не чувствуется облака энергии, которое витает над толпой, как общий для всех запах безумия. Толпа – это волна. Каждый из них в отдельности – вполне разумная личность, с ними можно договориться, но сейчас – сейчас это просто стихия. И она может все. В толпе ведь никто не виноват и никто ни за что не отвечает… Девочка невольно поежилась. Страшновато было – и это еще мягко говоря. Страшно было всем присутствующим. И черт их дернул приехать в это Коломенское? Словосочетание «Медный бунт» Софье ни о чем не говорило, а уж про его дату она и вовсе не знала. Знала о причинах. А вот не фиг драть серебро, а расплачиваться медью. Конечно, народу это не понравилось. И уж конечно, она не думала, что это застигнет ее в царской летней резиденции. В Коломенское они приехали почти всей семьей. Две царевны, один царевич, несколько сопровождающих… все ради именин! М-да… отметили праздник! Надо было еще вчера уезжать, но кто ж знал! Удачно еще, что Лешка с женщинами, а не с отцом, царица упросила оставить сыночка при ней, дескать, давно не видела. Что творилось в Москве, Софья не знала, но результат был вокруг церкви, из окна видно. И слышно. Человек так… тысячи две-три, может, чуть больше, окружают церковь, волнуются, шумят, кричат… хорошо хоть огнестрела нет. Нынешние пищали – замечательная штука. Ими проще оппонента по голове лупасить, чем попробовать его застрелить. Пока все операции проделаешь, уже и дискуссия закончится. Конечно, нож в умелых руках оружие не хуже, но до рукопашки пока еще не дошло. Крики под окнами раздались еще более громкие. Вскрикнула болезненно царица Мария. Да уж, она бунтов боялась до истерики. Софья же… Простите, но тех, кто пережил девяностые, кто видел, что творилось со страной в то время, напугать сложно. Софья отлично понимала, что это опасно, что она тоже может пострадать, но к чему паниковать и истерить раньше времени? Интересно, есть ли в Москве какие-нибудь полки и как скоро их можно перебросить сюда? С Ординым-Нащокиным не посоветуешься, он в церкви, с остальными. Хоть бы не пострадал… а вот Воин Афанасьевич… Софья переглянулась с братом, и они вместе скользнули в тихий уголок. Идею лететь за помощью Алексей одобрил. Так же согласился, что ему нельзя – ребенка послушают далеко не сразу, будь он хоть трижды царевич, и знает его не так много народа, и мало ли что по дороге случится… А вот Воин Афанасьевич, особенно если ему дать грамоту от царя и запечатать его печатью… есть же такое в кабинете? Наверняка… – Вот вы где… Царевич-государь, пожалуйте к матушке, она волноваться изволит. – Княгиня Лобанова-Ростовская заглянула в угол, где шептались двое детей. Софья бросила быстрый взгляд на Алексея. Если сейчас его к царице, это на полчаса, точно, а у них каждая минута на вес золота. Но… Боги, почему она не воспитывала так своего сына?! Алексей Алексеевич выпрямился, казалось даже, став выше ростом. – Княгиня, подите к матушке и скажите, что я сейчас занят. Я приду через десять минут. Анна Никифоровна так ошалела, что у нее даже рот приоткрылся правильной буквой «О». – Софья, ты идешь со мной. И так напористо двинулся вперед, что княгиня и в себя-то прийти не успела, не то что слово сказать. – Лешка, какой ты молодец! – Я сейчас ищу Воина, а ты пишешь письмо. Сможешь? Софья только фыркнула. Вопрос был смешным. Да, мелкая моторика у нее развивалась слишком медленно, по ее меркам, но писала она уже неплохо. Просто буквы выходили слишком угловатыми и принужденными, что ли… но по здешним меркам – неплохо. Сойдет за душевное волнение во время бунта. Не нагорит ли им от отца? Пусть сначала все выживут, потом разбираться будем! Княгиня догнала их через три минуты. И загородила своей тушей дорогу. – Государь-царевич, матушка приказала… – Поди вон! – рявкнул от души мальчишка, который физически чувствовал, как утекают драгоценные минуты. Там, в церкви, его отец, его друзья, а он тут препирается с какой-то курицей?! – И чтоб я тебя больше не видел, иначе велю со двора гнать нещадно! И добавил несколько слов, почерпнутых у казаков. Софья только присвистнула. Мысленно. Княгиня, которую в жизни матом не обкладывали, тем более царевичи, окаменела, и дети обошли ее с двух сторон. Нет, если бы Лешка орал, топал ногами, кричал, как это делают дети… А он – приказывал. Научился в школе-то, с казаками, с другими детьми… Он вполне по-взрослому изволил гневаться и был способен выполнить свой приказ. Это было видно по тому, как рука его легла на рукоять кинжала, по оледеневшим синим глазам, по недоброй кривой улыбке… романовская кровь. Преследовать их Анна Никифоровна не решилась – от греха. Да и что тут скажешь? Лучше уж пока на глаза царице не попадаться, все равно та в таком душевном раздрае, что и не вспомнит, что кому поручала. А дети тем временем добрались до царского кабинета. Сейчас – удачно пустого и запертого. Хотя запертым он оставался недолго. Такие замки системы «кирпич пудовый, амбарный» Софья еще в двадцатом веке шпилькой открывала. Откуда навыки? Так если кто помнит те замки, которые то ломались, то ключи к ним терялись, то еще что… хоть на стройке, хоть в общаге – этот навык было получить проще простого. Этот замок тоже не устоял перед детским обаянием. Софья тут же ринулась писать записку, а Алексей отправился на поиски Воина Афанасьевича. Долго искать и не пришлось. Мужчина был неподалеку от покоев царевны Анны, здраво рассудив, что на улице он ничем не поможет, а тут, если что, сможет хотя бы увести любимую и спрятать. Или сложить за нее голову. С ним также был десяток казаков. Алексей, недолго думая, вцепился в мужчину и выложил ему свой план. Письмо сейчас будет готово, отвезти его в Москву и пригнать сюда полк на помощь. И чем скорее, тем лучше. Если что – хоть отомстить… Воин колебался недолго. Взял с царевича слово, что тот позаботится о тетке, и через двадцать минут – можно бы и раньше, но пока письмо было написано, пока чернила высохли, пока печать… – уже был на конюшне. Из Коломенского выехать было совершенно невозможно. Толпа не трогала бояр, но любого подозрительного разодрали бы на сорок кусков, просто захмелев от безнаказанности. Поэтому мужчина поменялся одеждой с одним из конюхов, чтобы по дороге не остановили, кое-как продрался через толпу и направился в Дьяково, благо оно было рядом. Там он сообщил о ситуации младшему Разину, получил от него эскорт в виде четырех казаков – и хороших коней – и помчался в Москву что было сил. Сам Разин только ругался и ждал известий. Не с его силами было идти разгонять бунт, ой, не с его. Оставалось только ждать. В письме, врученном Воину, был приказ всем полкам немедленно идти на помощь, в Коломенское. Ну а кто не подчинится… по законам военного времени – и никаких проволочек. Софья и Алексей, отправив гонцов, удрали на верхний этаж, где сейчас никого не было, нашли подходящее окно, из которого открывался хороший вид, влезли на подоконник и принялись разглядывать людей. Вокруг церкви пока еще стояли тонкой прослойкой верные царю люди, но они все прогибались и истончались под натиском толпы. Кровь пока не лилась, слава богу, но все могло перемениться в любой момент. К тому же, глядя на толпу, Софья могла различить не только всякую рвань и пьянь, но и… – А там вроде и стрельцы есть? – Софья смотрела пристально. – Да и одеты пришедшие не то чтобы бедно… – Это плохо… – Чем? – Если это кто-то специально затеял. – Софья прикусила губу. – Отцу опасно выходить из церкви. – Но он выйдет. И попадет к этим… – Тут мы все равно ничего сделать не сможем. Алексей выругался. – Сонь, придумай что-нибудь! Ты умная! Что она могла придумать? – Лешка, тут ничего гениального не придумаешь. Мы пока еще бессильны. У нас здесь нет людей, нет ничего, нас даже никто не послушает… Что могли, мы сделали. Что еще? – А если… – Выйти к ним? – угадала Софья. – Я – царевич. – И что? В такой суматохе, Леша, удобно убивать. Или красть. Не говоря уж о том, что мы пока еще маленькие и грош цена нашим словам. Слушать нас не будут, зато за нами вылетит мать, и такое завертится – сто раз пожалеем о начатом… – Черт! Софья горько вздохнула. – Лешка, мы сейчас можем только наблюдать и ждать. Если все пойдет по худшему сценарию и с отцом что-то случится, именно тебе брать все в свои руки. Мстить, править, наводить порядок… – А если… – А если по лучшему, то нам и делать ничего не придется. Отсюда все видно, посмотрим спектакль. Про представления мальчишка знал. Устроился поудобнее, так, чтобы видно было и толпу, и церковь, где шла служба… – Сонь, с чего это могло начаться? – С того, Леша, что своих денег у нас нет. Чужие монеты закупаем и из них свою перечеканиваем. Не должно так быть… – А что надо делать, чтобы… – Свои рудники устраивать, монету такую чеканить, чтобы ее подделать сложно было, работать много… Софья объясняла, а глаза ее не отрывались от толпы. Специально это или спонтанно? Кто спровоцировал? Зачем? Чего ждать дальше? Как отреагирует ее отец? Останется ли он жив? Вопросы роились взбесившимися пчелами, а ответов все не было и не было… Оставалось только наблюдать. * * * Наконец служба закончилась. Двери храма открылись, и царь первым появился на пороге. Софья поневоле восхитилась Тишайшим. Простите, нужно немаленькое мужество и очень серьезный характер, чтобы выйти к ошалевшей толпе и встать на крыльце храма. Бояре-то описались… Хотя – нет. Афанасия Ордина-Нащокина Софья опознавала за версту. Стоит за царским плечом, гордо стоит, не прячется. Хотя ему что? Он сейчас ни к чему не причастен… Слов Софья разобрать не могла, но видела, что отец что-то говорит, гордо выпрямившись. Видела, как к нему подходят несколько мужчин, выделившихся из толпы. Разговор длился и длился, девочка кусала губы, не обращая внимания на брата, который стискивал ее ладонь до боли… Что же будет, что будет? Но пока все было спокойно. Люди тихонько гудели, как высоковольтная линия, царь пытался увещевать, голос народа то повышался, то понижался, к боярам, кстати, почтения не проявляли. Если царю поднесли что-то вроде петиции даже с поклонами, то боярам доставалось по полной программе. Хотя и не всем, а всех и не было… Софье показалось, прошло не меньше суток, прежде чем толпа более-менее утихомирилась и двинулась в обратный путь. Это все? Или будет продолжение? Она бы поставила на второе. Народные гулянки так легко не заканчиваются. Или в этом времени иначе? Другой менталитет? Она сама спровоцировала бы такое, чтобы убрать своих политических противников. Стрела из толпы или нож под ребро в суматохе – и нет вопросов. Но то – она. А тут? * * * Воин Афанасьевич пришпоривал коня, стремясь быстрее попасть в столицу. А в ушах стучало набатом одно и то же. Анна. Отец. Отец. Анна. Они – там. А он ничего не может сделать. Ни вывести их оттуда, ни даже быть рядом с любимой женщиной. К отцу не прорваться, хотя ему и не должно что-то угрожать. В последнее время он резко сдал свои позиции при дворе Алексея Михайловича и принялся укреплять их при Алексее Алексеевиче. Так что на него руку поднять не должны – осознанно, а случайно? А случайностей в жизни немало. Что же до царевны… Да, терем окружен стрельцами, да, народ туда не пошел, но сколько их? Не больше тысячи вообще всех. А бунтовщиков тысяч пять. И ведь не простые люди, нет! Нескольких он узнал! Шепелевский полк! Агея Шепелева Воин не любил – и было за что. Тварь худородная, но умная, этого не отнять. Можно сказать, мужчины были противоположностями. Шепелев, который лез из грязи в князи, не брезгуя ничем, прилеплялся то к одному, то к другому, собирал компромат по зернышку и строил из себя этакого вояку. И Воин, который в юности был слишком порывистым и нетерпеливым, да и рода древнего… схлестываться мужчинам не приходилось, но друг о друге они слышали. Хорошо, кабы удалось доказать его участие в этом бунте. Полетел бы выскочка далеко и со свистом, факт. Но это потом, потом… а сейчас надо как можно скорее добраться до Москвы и привести помощь! Все-таки повезло ему – служить Алексею Алексеевичу. Если мальчишка сейчас такого разума, что же будет, как он в возраст войдет? Великим государем будет, истинно великим… Конь мчался что есть силы, всадник зорко оглядывался по сторонам… И ему повезло. Действительно, бунт, начавшийся в Москве, не могли оставить без внимания. Навстречу ему мчался всадник, хорошо знакомый Воину. Патрик Гордон, офицер одного из полков… – Осади! – рявкнул Воин. Патрик повиновался и посмотрел на мужчину. Узнал. – Вы из Коломенского? – Да. А вы… полк… – Мой командир – полковник Крофорд. – Что в Москве? – Не знаю. Мятежники направились к вам, в Коломенское. Я хотел прорваться к царю… – Это бесполезно. Там полно народу, вы не пройдете. Но у меня есть приказ. Скачите обратно, поднимайте полки и ведите их в Коломенское. Патрик впился глазами в пергамент. Действительно, это был царский приказ, печать… да и сам он хотел идти туда с полком, просто тупица Крофорд колебался… – Вы поедете со мной? – Да. И мне нужно еще людей… – Из Москвы вышли Матвеевский полк и полк Полтева. И Шепелевский должен быть где-то поблизости… – Вы их не видели? – Нет. – Что ж, либо они, либо… Мужчина хищно ухмыльнулся, снискав молчаливое одобрение казаков. Не то чтобы они были сильно против бунта, им тоже не нравилась ситуация с медью и серебром. Просто царевич был в Коломенском. А его они знали. И его действительно стоило защищать. Алексей Алексеевич не замечал этого, но люди уважали мальчишку. За ум, пытливость, терпение, за отношение к людям… одним словом – за державу драться никто не собирался. А вот за своих родных и близких… Впрочем, людям это чаще всего и свойственно. * * * – ВЫ!!! Ходите невесть где!!! Мать глаза выплакала!!! Алексей с Софьей переглянулись, безмолвно спрашивая друг друга – это еще что за явление хвоста народу? А хвост был впечатляющим. Пухлая темноволосая девочка лет так восьми-десяти гневно топала на них ножками. Ну да, это оно и есть – сестрица Марфа. Закончив все дела с гонцом, дети решили вернуться под присмотр мамок-нянек, чтобы потом к ним не было претензий – и первым делом наткнулись на это чудо в перьях. И в дорогих перьях. Одна душегрея чего стоит – вся жемчугом расшита. А золотая лента в волосах? Кстати – достаточно жидких и редких. Софья даже порадовалась за себя, она-то куда как лучше смотрелась. И румянец на щечках играл, и под платьем гуляли мышцы, а не сальце, как тут. И к чему это обиженное выражение? На обиженных, Марфуша, воду возят… – В чем дело? – надменно поинтересовался Алексей, перехватывая инициативу у сестры. Ему с рук спускалось то, что никогда не сошло бы Софье – и он быстро это понял. И научился пользоваться. – Дети неразумные! Марфа пыталась подражать кому-то из взрослых, но куда там. Алексей, недолго думая, ухватил за руку ближайшую девку. – А ну позвать сюда Лобанову-Ростовскую! И перевел взгляд на Марфу. – Ты, девка безмозглая, решила, что можешь на царевича орать? Тебе кто вообще разрешал голос поднимать? Все-таки мальчишка тоже переволновался и сейчас с удовольствием срывался на сестре. Софья его не останавливала. Зачем? – Твое бабье дело сидеть ровно да молиться громко, а остальное тебя не касаемо. Бодливой корове бог рога не дал! – Государь-царевич? Анна Никифоровна себя долго ждать не заставила, вихрем принеслась. А и то ж… если царевич в покоях, надо об этом первой царице сказать, а то и сына к ней привести… Мальчишка ее опять разочаровал. – Княгиня, возьмите вот это и умойте, что ли? Марфа, действительно слегка испачканная чем-то вроде киселя, надулась. Царевич посмотрел на сестру с презрением. – Невместно царевне себя как девке кухонной держать! Ежели не знаешь, что сказать, – промолчи. А взрослым не подражай, пока ума не нажила. Потом взял Софью за руку и потянул за собой, оставив княгиню с царевной хлопать глазами в легком шоке. Девочка только головой покачала. Взрослеет братик. И это – хорошо. Если так и дальше пойдет – не мальчик вырастет, но муж. Дай-то бог. Алексей тем временем прошел через расступающуюся перед ним толпу мамок и нянек и присел рядом с бессильно лежащей на кровати царицей. Погладил ее по руке. – Маменька, не бойся. Все хорошо будет. Из темных глаз Марии Милославской покатились крупные слезы. Софья незримой опорой стояла рядом с братом и разглядывала свою мать. М-да, первый бунт, во время которого толпа ворвалась в Кремль, сильно ее подкосил. Вот и сейчас… боится. Очень боится. И все же… Ты – царица. Должна держать себя в любой ситуации, что бы там ни происходило. А Мария расклеивается на глазах. Судить – легко. А смогла бы сама Софья держать себя? Хотя… странный вопрос. Она уже здесь. Она уже ведет себя как царевна и не срывается в пропасть истерики. Или она просто не представляет всей опасности бунта? В любом случае – не стоит судить мать. Ей и так тяжело. Лучше подумать, что можно сделать, чтобы помочь ей, и примет ли она помощь. Как-то так… Алексей утешал царицу. Софья, которую никто не осмеливался оттеснить, думала. Больше им ничего не оставалось. Ждать и верить. Молиться? Она бы молилась, если бы умела. Но произносить заученные слова – и вкладывать в молитву душу – вещи безусловно разные. А раз второго не дано, то не паскудь таинство первым… * * * Когда Алексей Михайлович появился в тереме, Алешка первый бросился отцу на шею. – Тятенька!!! Царица лежала без чувств. Софья тихо стушевалась в уголке. Ни к чему ей громкая известность. Вот Лешка – тот да, должен быть на виду. А ей хватит и того, что Ордин-Нащокин жив. Не хотелось бы сейчас лишиться такого полезного кадра… – Как вы тут? Все в порядке? – Все хорошо. Стрельцы входы перекрыли, – отчитался Лешка. И тут же, без перехода, повесил голову. – Тятенька, ты прости меня… я за подмогой послал! – Как? Кого? – Так младшего же Ордина-Нащокина! – Лешка был абсолютно безмятежен и наивен. – Кому ж еще и доверять, если не ему? Старший расцвел в улыбке. Алексей Михайлович потрепал сына по голове. – Все в порядке будет… не волнуйся. – Да я и не волновался. Вот матушке плохо… – Что с ней? – Боится она сильно… Алексей Михайлович кивнул. – Сейчас схожу, успокою… Алексей незаметно переместился в угол, к Софье. – Что теперь? – Только ждать… Долго ждать не пришлось, во всяком случае, новых действующих лиц. Из Дьякова примчался Аввакум и был тут же допущен к царевичу. Кинулся в ноги, поинтересовался, поздорову ли, все ли в порядке, получил утвердительный ответ и расслабился. Отошел в сторонку, тихо поинтересовался у Софьи, все ли в порядке, погладил девочку по голове и заверил, что пока он рядом – ничего плохого не случится. Софья молча выставила мужчине высокую оценку. Ведь волновался, кинулся сюда – и застань он бунт, наверняка попытался бы увещевать людей, вышел бы к народу, проповедовал, не обращая внимания на то, что его могут убить… Кремень, а не человек. На таких русская земля и держится. Интересно, как развиваются события в Москве? Софья не была бы так спокойна, знай она, что вторая группа мятежников собирается идти на подмогу первой. * * * А они собирались. Бунт вспыхнул не просто сам по себе, хотя и давили на людей достаточно сильно, но терпения у народа хватало. И все же во многом в бунте повинны были Милославские. Как царские родственнички, они воровали много и со вкусом, а остальным боярам это почему-то не нравилось. Наверное, потому что к кормушке не подпускали, ай-ай-ай… И одним из вдохновителей, хотя и тайным, был боярин Матвеев. Умен был Артамон Сергеевич, и силен, и хваток, вот только масштабов нужных никак добиться не мог. К царю хоть и вхож был, но на многое не влиял. А хотелось большего, большего… Задумано было просто. Поднять бунт, спровоцировать беспорядки, обвинить в них Милославских, Хитрово, Ртищева и сделать так, чтобы царь удалил их от себя. Раскидать подметные письма, взбаламутить народ, нанять крикунов, чтобы накручивали побольше, прибавить стрельцов и солдат из нескольких полков, командиры которых ему обязаны, – вот и заварится каша. Царь напугается, пуганый уже, удалит врагов Артамоши от двора, а там и его время настанет. Получилось все вполне неплохо. Сначала. Первая волна бунтовщиков докатилась до Коломенского, и крикуны, недолго думая, принялись накручивать вторую. Эти были уже серьезнее, потому в Москве вспыхнули грабежи и погромы. Причем громили купцов, с которых было чем поживиться. И тех, кого громить было выгодно. Так уж вышло, что боярин Матвеев был женат на англичанке Марии Гамильтон, получившей в крещении имя Евдокия. Родом девушка была из Немецкой слободы, но мы же не будем никого подозревать, верно? Например, уважаемых иноземных купцов в том, что они душат конкурентов и целенаправленно устраняют их во время бунта. Это же так… нецивилизованно! Просто фи! В Европах так не поступают, это всем известно и никому не интересно… Сам Артамон Матвеев на всякий случай держал свой полк наготове. Ему надо было напугать царя, но не угробить, нет. Шансов взойти на престол у Артамона не было, устрани Романова – и Милославские тебя просто сожрут. Поэтому его полк и полк Полтева, который был ему кое-чем обязан, медленно двигались в Коломенское, не особо торопясь. И успеть вмешаться, если что пойдет не так – и не лезть, пока царь как следует не напугается. Тонкая такая грань… Изменилось все в одночасье. Всадник на гнедой лошади осадил коня перед первым рядом вояк. – Кто главный!? У меня царская бумага!!! Приказ государя!!! Орал Воин Афанасьевич так, что слышно было за версту. Матвеев ругнулся, но выехал вперед. – Воин… – Матвеев… Мужчины друг друга знали и не любили. Но сейчас… По красивым губам Воина скользнула коварная усмешка. – Матвеев, царь повелел всем полкам идти срочным маршем на Коломенское, бунтовщиков разогнать нещадно, зачинщиков взять в плен! Вот приказ! Да поторапливайтесь! Промедление приравнивается к государственной измене! Матвеев выругался про себя, в три этажа сплетя затейливые конструкции. Как неудачно-то! Орал Ордин-Нащокин так, что слышало его все войско. Если сейчас боярин не послушается царского приказа – это конец. Хоть и не знал Артамон Сергеевич теории вероятностей, согласно которой на сотню даже самых преданных солдат найдется два-три доносчика, но жизнью ее проверял не раз. И понимал, что сейчас придется спешно повиноваться. Успел ли царь напугаться? Разозлиться так точно успел… Матвеев посмотрел на Ордина-Нащокина. – Ты с нами? – Мне еще до Москвы надо, царь приказал… – Сопровождающих? Воин отмахнулся. Мол, свои есть… Матвеев еще раз ругнулся про себя. Несчастный случай тоже устроить не выйдет. Кто-то да уйдет – и царю все станет известно. Казаки – те еще волки вольные, их завалить тоже можно, но это ж готовить надо! С кондачка такие дела не делаются… Придется идти в Коломенское и самому ликвидировать то, что наворотил. И что-то там сейчас еще в Москве? * * * В Москве было веселее. Патрик Гордон таки добрался до полка. И если раньше он оглядывался на полковника Крофорда, то сейчас… Бумага, которую ему показали, гласила вполне четко и понятно – разогнать бунт и прекратить беспорядки. Вот это он и будет делать. Да, именно на таких делах лейтенанты полковниками и становились. А дурак Крофорд… к черту его! Вторая волна бунтовщиков так из Москвы и не вышла. Патрик, примчавшись в расположение полка, показал царское распоряжение – Софья, словно чувствуя, что может понадобиться, написала его в трех экземплярах – и поднял всех по тревоге. Речей мужчина произносить не умел, да и русский язык ему давался сложно, поэтому он ограничился кратким: – Солдаты! Враг в городе! Убивать тех, кто сопротивляется, вязать тех, кто сдается! За Царя-батюшку! За Русь-матушку! Этого хватило за глаза. А что такое регулярная армия против неорганизованной толпы? Это – страшно… Солдаты шли по улицам Москвы, без особых размышлений либо стреляя в бунтовщиков, либо беря их в бердыши, когда те сопротивлялись, если же тати сдавались, их просто связывали и отправляли на площадь до дальнейшего расследования. Бунт заглох, не начавшись как следует. И немало купцов и торгового люда осеняли себя перед крестом, молясь за царя-батюшку, который вовремя… дай Бог ему здоровья! Но до вечера это веселье затянулось. Патрик отправил в Коломенское солдата с докладом и остался наводить порядок. А к темноте и гонец от царя прискакал. Алексей Михайлович благодарил за службу и обещал не оставить милостями. Бунтовщиков покамест велено было загнать в Разбойный приказ, пусть с ними там разбираются. Ну а остальное – как царь-батюшка в Москву пожалует лично… * * * Матвеев Софье не понравился. Слишком уж он выглядел рыцарем в своих сплошных доспехах, даже скорее напоминал идальго, слишком был западником. Протопопу тоже Матвеев по душе не пришелся, но ругаться Аввакум пока не стал – подождем-с… Особенно, когда мужчина спрыгнул с коня и помчался отчитываться царю, мол, так и так. Бунтовщики кто разогнан, кто перебит, кто в плен взят, как твое величество и приказать изволило. Мы тут двумя полками, чего еще изволите? Софьина бы воля – она бы поспрашивала, как так получилось, что полк Матвеева оказался подозрительно рядом с Коломенским? И почему бунтовщиков не перехватили еще на марше? Что они – на цыпочках мимо прокрались? Ладно, можно было бы не перехватывать – так хоть гонца пошли, доложи по всей форме, чтобы царя без штанов… ой, пардон, в церкви не захватывали! А тут… поспел к раздаче плюшек! Артамон раскланялся перед царем, царевичем, бросил злобный взгляд на Ордина-Нащокина, и Софья окончательно уверилась – этого надо гнать от царя. Как? Черт его знает! Придумаем! Не нужен ей такой враг рядом! Нельзя ли его отправить воеводой в Сибирь, в какой-нибудь Учертанароганск? Наверное, можно. Но это ж доказательства нужны, а где их взять? А если… Софья поглядела на своего деда – Илью Милославского. Вот где пройда и дрянь конченая. Как известно, все мы твари божии, но одни – божии, а вторые – твари. Вот это – яркий представитель вторых. Любого за Можай загонит и выгонит, если ему выгодно покажется. Вот нельзя ли ему намекнуть, что Артамон Матвеев под него копает лопатой? Пусть они размерами… ручек померяются? Надо только с Ординым-Нащокиным посоветоваться. А то ведь дедушка такая дрянь, хуже плесени. Один раз заведется – и черта с два выведешь… А Алексей покамест млел от ласковых слов царя, от похвал бояр… ладно. Немного лести ребенку не помешает, а она потом объяснит, кому чего нужно. Главное – не допускать слишком громкого пения медных труб, а то пациента потеряем, не успев начать лечить. Страшная это штука… Сама попадалась после смерти мужа. Правда, тогда Софье повезло. Когда ее повело под сладкие речи, окончательно мозг она не распылила и дала задание не только службе безопасности, но и еще нескольким конторам. Вот из одной ответ и пришел. Ухажер ваш-де альфонс и, в общем, гнида. И частные примеры общего. По результатам и СБ на фирме почистилась. Но красиво пел, подлец! Талантливо! Ладно, это дело прошлого. А в настоящем… что? В настоящем царь раздавал плюшки за подавление бунта. Вкусняшка в виде какой-то золотой бяки досталась Артамону – нет, я таки не удержусь! Был ты Артамон – будешь Артемон! А плетку и ошейник мы тебе еще подберем – после чего оный пудель засиял медным тазиком. Достались плюшки и Патрику Гордону – золотыми червонцами. Да такой суммой, что пекарню купить бы хватило. И подворье на Москве царь ему пожаловал. Патрик засиял, а Софья пометила себе галочкой – заняться. Амбициозные полковники – они завсегда нужны. Похвала досталась Ордину-Нащокину, а ближе к вечеру, как примчался из столицы его сын, так и тому при всех похвалы отлили. И знал я, что ты по юношескому неразумию за границу подавался, и приятно видеть, какой сын у Афанасия вырос, и давно бы так… А вот на вопрос о награде Воин вдруг сделал финт ушами. Упал на колени и взмолился. Так и так, царь-государь, ничего не нужно мне, оставь при царевиче для разных поручений. Тебе служить – награда, твоему сыну – тем более! Софья, которой Алексей пересказал это в красках, только фыркнула. Ну да, где Лешка, там и Анна, а чего еще мужику надо, если у него любоффф!? В чем-то Воин был ей понятен. Натура увлеченная и увлекающаяся, в свое время увлекся заграницей и рванул туда. Сейчас увлекся Анной, но опасности вроде пока нет. Был бы он помоложе – было б страшно, но жизнь ему уже перья повыщипывала, теперь он осторожничает. Вот и ладненько, ей такой дядя нужен, будет у трона, случись что, хоть один порядочный человек. А то на Милославских пробы негде ставить. Фамилия, что ли, такая? Вроде бы дед и Илья, а на язык все равно тянется Жорж… Как бы его приставить к делу? * * * Илья Милославский… Да, приглашать его в школу было не лучшей идеей, потому и разговор велся в доме боярыни Морозовой. Феодосия не возражала. Хотя сейчас она не возразила бы, даже если бы царевич к ней на двор стадо слонов привел. У женщины было все, что нужно для счастья. Почти все. Сын пристроен к царевичу, доволен, счастлив, не чихает и не хворает, уж и забыл, когда болел последний раз. Протопоп, коему она дочь духовная, из Сибири вернулся и также пребывает при царевиче. Муж, правда, болен, а брат мужа и вовсе, кажется, умирать собрался, но все там будем. Так что за них помолиться, а в остальном – порадоваться. И особенно – что в один прекрасный момент на пороге ее дома появились царевич и две царевны. Даже на староверов гонения притихли… а там, глядишь, и царь в разум войдет? Или царевич старую веру вернет? Так что когда Алексей попросил боярыню предоставить кабинет для разговора, та не возражала. Сама слуг гоняла, чтобы все удобнее расставили, сама указывала, сама гонца к Милославскому послала – и тот прибыл… А чего бы и не прибыть? Не на скотный двор зовут, чай, к Морозовым! Илья и ждать себя долго не заставил, часа не прошло, как явился. И искренне удивился, когда Феодосия провела его не к мужу, а в комнату, где за большим столом сидел невысокий мальчишка, хорошо знакомый Илье. Светловолосый, синеглазый, серьезный не по годам – внук его. Алексей Алексеевич Романов, наследник престола. Больше Милославский удивился бы, узнай он о том, что в комнате внуков двое и что вторая внучка прячется под столом. Но… кто б ему рассказал? А Софья предпочитала молчать и разглядывать оппонента через специально оставленные щели. Знакомьтесь, леди! Милославский. Илья Милославский. По отчеству Данилович, по характеру пройда, по жизни – дрянь человечишка, по должности – начальник Иноземного Приказа. Придавить бы и забыть, да вот беда – пока он может быть полезен, мы и не с такими работать будем. Надо. Шикарно характеризует мужика то, как он пролез из грязи в князи. Нет, традиция подкладывать своих дочерей под вышестоящих не двадцатым веком началась и не им закончится. Чтобы вылезти из неизвестности, Илья подложил старшую дочь под царя, а младшую под царского воспитателя. И если у Марии все сложилось не так и плохо – ну, не любит муж, но хоть и не на сорок лет ее старше и плеткой не бьет, то Анне впору в петлю было. По счастью, последнее время Борис Морозов был очень плох, так что… туда и дорога. С Глебом Морозовым у Софьи нормальные отношения сложились, а вот с его братом – ни в какую. Нет, любезен был Бориска до патоки, но в глазах все равно злость читалась. Очень уж закусывало боярина, что жена ему детей не подарила. А вот раньше размножаться надо было! И наверняка там не в Анне дело, а в Борисе. Ну да не до него. Софья подглядывала из-под стола. Интересно, что делать будем, когда помещаться перестанем? Новый стол закажем или брата выучим? А Илья Милославский тем временем смотрел на царевича и думал – зачем Алексей Алексеевич позвал его? Раньше-то интереса не проявлял? Но внешне боярин был само почтение, кланялся много и часто, восхвалял царевича за смекалку и сообразительность… долго Алексей этого терпеть не стал. – Дед, ты знаешь, кто бунт устроил? От обращения Илья слегка ошалел и заткнулся. Его царь-то тестем почти никогда не называл. Илья, да Илья, хорошо хоть к кормушке допустили. А тут царевич. Но выгоду свою старый пройда понял мигом и закланялся. – Никак не знаю… но… – А я вот знаю. И ты убедишься, ежели поищешь немножко. Вот тут Илья ушки на макушке поставил. А зачем ему искать? Или… – Правильно. Ты многим, как кость в горле. Подметные письма расклеивались, и народ подбивали идти бить Милославских. Чуешь, чем ветер пахнет? О, Илья чуял. Алексей усмехнулся. – Поспрашивай своих доверенных. Есть у Артамошки Матвеева подручные Сенька да Епифан. Вот и узнай, почто они к Шепелеву бегали что ни день, да кто бумагу закупал помногу… поспрашивай. Илья только глазами хлопал. Алексей повел рукой. – Государь-царевич… – Ты подумай, узнай, а потом мне сообщи, что надумаешь. Один бунт неудачей закончился, кто сказал, что второму не быть? Или забыл ты про Плещеева? Про Траханиотова? Их ведь ничто не спасло, да и ты царский тесть… Произнесено было удачно. С оттенком легкого сожаления и даже грусти, так, что Илья мигом попомнил разорванных на части помощников, пережитый ранее бунт и даже прохладное отношение царя. Матвеев, значит? Сначала Ордина-Нащокина подсидел, теперь под тестя царского подкапываться вздумал? Ой, не спущу я тебе этого, Артамошка! Не спущу… ежели только подтвердится. Царевич понаблюдал за сменой выражений на лице деда и вежливо предложил ему проверить, а потом уж поделиться своим мнением с Алексеем Алексеевичем. А вдруг он ошибся? Всякое ж бывает! Если что – он тут еще дня три будет, времени хватит… так что – мы вас не задерживаем. Илья еще раз поклонился и ушел. Софья принялась расхваливать брата, заодно сообщая, что только она хвалит его искренне, остальные могут и свои цели преследовать. Снадобье против льстецов надо принимать заранее, по две капли скепсиса в день, в каждое ухо. Алексей слушал, потом они с Софьей принялись обсуждать, что делать дальше, потом разговаривали с Глебом Морозовым, потом играли, потом… А наутро приехал Ордин-Нащокин, довольный, как слон. Прямо-таки лучащийся счастьем и спокойствием. – Все так, государь-царевич! Действительно, Матвеев за бунтом стоял – один из многих. – А еще кто? – Англичанишки! И ляхи проклятые. – Этим-то чего… – Англичанишки, вишь, узнали, что вы мастеров вывезли из страны. Матвеев же их… – Любит и уважает, знаем. А ляхи – тут тем более понятно… – Да, государь-царевич. Если б вы вчера за помощью не послали, могло бы и серьезнее обернуться. – Главное, чтобы Милославский сейчас нашел те же доказательства – и принялся жрать Матвеева, – вздохнул Алексей. Душевной симпатии ни к кому из названных мальчишка не испытывал, да и вообще… волчонок пробовал зубки. – Дай-то бог. Ордин-Нащокин выглядел настолько невинным и благочестивым, что Софья поняла – доказательства будут. Обязательно. А не пора ли ей и здесь свою СБ заводить? Чтобы всю информацию не качать из одного источника? Пора, мой друг, пора… * * * Время шло. Идей у Софьи было много, но проблема в том, что ни одну нельзя было воплотить быстро. Требовалась подготовка, навыки, люди… Требовались металлы? Да, но как их найти? А как искали золото и серебро? Собирали куски руды, проверяли, но опять же! Не просто так геологические экспедиции ходили! Нужно не просто обозначить… вроде этот кусок вон оттуда, а вот тот – ежели держать от первого места на три лаптя правее солнышка и шлепать четыре дня. А то сейчас больше по принципу – нашел, а где нашел… там, на месте. Нужны карты, люди, система доставки… и как? Софья часами просиживала над картой, ужасаясь ее бедности и убогости. Видимо, царь всея Белыя Руси – это из-за количества белых пятен на карте. Ну очень белых. Про масштабную линейку и вообще молчим. Оставался один выход. Формировать артели, обещать награду за интересные образцы, искать ученых, которые определят металл… сама Софья четко знала, что золото растворяется в царской водке, а вот остальная химия была за пределами ее знаний. Вернулся из экспедиции Михась Тыква и доложил, что два участка земли выкупить можно. И железо там вроде как может быть, просто хозяева в Москве, им не до поместий. Софья кивнула. Надо будет выбрать. Да и Михася… хотя этого премировать сильно не стоило. Судя по тому, с каким интересом он приглядывался к ее Дуняше, – дать девушке приданое побогаче да замуж выдать. И направить мужчину заниматься добычей руды. Деньги благо пока были. Ордин-Нащокин по мере сил помог девочке. А еще – познакомил ее с Демидом Антуфьевым. Тут как получилось… Софья, вспоминая все, что она знала о производстве и добыче металла, вспомнила Урал. И – сказки Бажова, которые читала когда-то. А там как раз упоминались Демидовы. А потом речь зашла о хороших специалистах по металлу. И Ордин-Нащокин упомянул Демидку, кузнеца тульского… Софья заинтересовалась и не пожалела. Кузнец был… молодец! Косая сажень в плечах, а мышцы такие… стальные шары перекатываются. Но бог с ними, с мышцами, мозги были золотые. Такие люди наверх и карабкаются, им бы только в начале помочь. Софья подумала, поговорила с Алексеем – и почему нет? Кузнецу было предложено поработать на корону. Точнее – на царевича. Чтобы он с рудой разбирался, где какая, а ему за это приятные плюшки. Помощь в развитии дела. А еще… У кузнеца оказалось три сына – Никита, Григорий и Семен. Вот старшего, Никиту, вполне можно было взять и в царевичеву школу. Кузнец не возражал, Алексей Алексеевич – тоже. Школа потихоньку развивалась и крепла. Мальчишки учились, причем всю программу Софья рассчитала на четыре года. За это время они взрослели, более-менее крепли, получали нужные навыки… первое поколение, конечно, придется учить дольше всего, но овчинка стоила выделки. Второй класс пошел уже из боярских детей, третий и четвертый – Софья планировала взять купеческих и стрелецких, а потом уже принимать с большим разбором. Как обеспечить поступление в твой вуз? Сделай его престижным и недоступным. Софья отлично знала ситуацию в России, которая уже вспоминалась сном. Там образование стало общедоступным, но снизилась его ценность. Здесь так еще долго не будет, здесь любой образованный человек – ценность. И потому Софья вовсе не собиралась отдавать бывших беспризорников в солдаты – слишком грубый расход ценного материала. О нет. Ее дети будут учиться четыре-пять лет, чтобы на выходе получились специалисты, умеющие читать, писать, свободно считать, говорящие на нескольких языках, ну и общая физическая подготовка. Владение оружием, опять же, верховая езда, борьба – да много всего. Трудно? Вовсе нет. Трудно с дубами, у которых мама-папа и они абсолютно не понимают: для чего им учиться? Родители ж все купят, правда? То, что родители не вечны, до них просто не доходит и в результате балованные домашние детки попадают в руки небалованным волчатам. Обычно их судьба складывается достаточно печально. Хотя и для «мажоров» есть методика перевоспитания. После того как сына боярина, несмотря на все протесты родителей, выставили за дверь школы и заявили, что к обучению не гож, потому как глуп, спесив и вообще в папу пошел, ситуация резко поменялась. Слухи-то штука такая, бояре тоже тот еще гадючий клубок, каждый спросить норовил, что – сынок и правда настолько туп? Боярин уж и в ноги царю падал – не помогло. Алексей Алексеевич с подачи Софьи решил высоко держать планку. А то один раз ослабишь, второй, а там и учить нельзя будет, у всех же самомнение… Никому не хотелось опозорить свою семью. Да и наказания штука… неприятная… А люди Ордина-Нащокина старались вовсю, распуская по столице слухи от правдивых, что царевич будет лично принимать участие в судьбе каждого выпускника, до вовсе уж фантастических, что каждому, окончившему царевичеву школу, чуть ли не посольский приказ под начало дадут. Во все подряд люди не верили, но… Этот выезд Софья запланировала давно. Проблема была в другом – где найти столько коней? Да и научить ребят строевому шагу… ну не принято сейчас это было, не пришла еще на Русь настолько жесткая муштра. Хотя… иноземцы в помощь. Тот же Патрик Гордон, с которым достаточно близко сошелся Воин Афанасьевич, стал часто бывать в царевичевой школе – и влекли его сюда не столько порядки и желание нашпионить, сколько прекрасные глаза Лейлы. Которая вскоре и упала в ноги Софье с просьбой. Нельзя ли ей льзя? Софья, разумеется, разрешила – и турчанка принялась окручивать Патрика уже всерьез. Суровый шотландец таял при виде девушки в традиционном сарафане, улыбался и расплывался маслом на горячей сковороде. Вскоре и о свадьбе заговорили. Но уходить от Софьи Лейла даже не собиралась. А зачем, коли муж то на службе, то в Дьякове? Лучше уж она не на подворье жить будет, а у Софьи. А на подворье людей отрядим, чтобы там всегда чисто-сытно было. Софья только посмеивалась, думая, что породила первую эмансипированную женщину Востока. Но почему бы нет? Надо! А пока Патрик с удовольствием отрядил нескольких подчиненных в помощь наставникам. В том числе и шотландца Джона Кеннона, который обладал трубным голосом, мерзким характером – и был неоценим при дрессировке новобранцев. И в итоге… 1663 год «Зеленою весной, под старою сосной… » Мотив сам собой лез на ум. Софья и Анна маялись в возке, не показываясь наружу. Алексей же вел колонну. По итогам второго года обучения лучшим ученикам разрешили повидать царя-батюшку и принести ему клятву на верность. То есть – целовать крест. Алексей Алексеевич, разумеется, командовал парадом. А вчерашние беспризорники… Было их всего три десятка – самых лучших. Из тех, кто и с конем справлялся, и с письмом, и в схватке не плошал… все в красных кафтанах, все в новых сапогах и при новом оружии, все робкие и бледные, но храбрые той отчаянной храбростью, которая во все времена заставляет мальчишек вскидывать голову и шагать навстречу опасности. Все они выстроились в три ряда перед царским крыльцом, все не раз отрепетировали, что и как делать, но когда с крыльца шагнул вперед Алексей Михайлович… Софья прикусила губу, сжала кулачки. Если сейчас все пройдет красиво – люди потянутся. Намного больше, чем было до того. А ее мальчишки приобретут легальность. Можно даже сказать – легитимность. Только бы все прошло хорошо, только бы… * * * Васька отчаянно трусил, но старался этого не показывать. Сидел, гордо развернув плечи, улыбался, а рука, словно обретя свою волю, крепко сжимала рукоять сабли, слишком большой для подростка. Драться он ей бы не смог, но для показухи – самое то. Сидел, смотрел на маковки Кремля, на бесконечно прекрасный в своей яркости собор Василия Блаженного – и сердце сжималось. Он – здесь. А видел бы он себя со стороны лет пять тому назад, когда, как волчонок, жил впроголодь и питался объедками? В жизни бы не поверил! А ведь и такое бывает. Васька был одним из лучших учеников царевичевой школы. Физическая подготовка постепенно начала ему даваться, а там и остальное подтянулось. И, незаметно для себя, стал Васька одним из первых. А то ж… когда все приходится другому объяснять да показывать и за промахи этого человека и с тебя спрашивают – поневоле учиться станешь. А ближе к весне и объявил царевич, что лучшие будут крест целовать самому государю-батюшке! Тут уж Васька и вовсе из кожи вон вылез, лишь бы попасть в число счастливчиков. Да и друзья его – Митроха и Тришка сюда попали. Петруха – тот нет, хоть и не слишком расстроился по этому поводу. Ну не давалась ему цифирь, что ж теперь. Зато из лука он вороне в глаз попадал… А уж как Мишка иззавидовался, даром что княжич… Да, вот так вот, за год мальчишки настолько сдружились, что никто из них и не помнил, кто здесь княжич, а кто грязь деревенская подзаборная… Да и наставники старались, гоняли новичков. Куда тут ругаться – поесть иногда силенок не хватало, кое-кто за столом засыпал. Что ж, по труду и награда. Когда на крыльцо вышел сам царь, Васька аж задохнулся от восторга. Хорошо хоть верхом был. А потом прозвучала знакомая команда. – Спешиться! Руки-ноги двигались без участия головы. Васька спрыгнул на землю, привычно отдал поводья подбежавшему конюху. – Стройся! Равняйсь! Смирно! Три ряда по десять мальчишек застыли в строю. Выпрямленные, серьезные, невероятно трогательные в своей решимости. На глаза царя – Васька видел это сам – на миг даже слезы навернулись. Алексей Михайлович чуть кашлянул. – Ребята… Воины земли Русской! О чем он говорил – Васька бы и в жизни не запомнил. А за спиной словно крылья вырастали. Помнил что-то о будущих защитниках, о том, что вся земля православная на них надеется, что они первые и им будет сложнее всего… А потом все они синхронно, по команде, опустились на одно колено и коснулись губами нательных крестов, повторяя присягу, выученную не далее как вчера. Текст присяги Софья взяла из труда боярина Морозова, да-да, того самого Бориса. И от него польза была. Только переделать чуть… [25] «Я (имя рек) обещаюсь Христом богом нашим служить (титул царя) верно и преданно. Его царского величества государства и земель его врагам, телом и кровью, всегда сопротивление чинить. Командирам повиноваться и приказы их исполнять беспрекословно. Беречь родину свою и товарищей своих. Не отступать и не сдаваться в бою и в строю. Не предавать честь свою и знамя свое. В чем да поможет мне Господь Бог всемогущий. Пусть покарает Он меня и потомков моих до седьмого колена, если я изменю своей клятве…» Васька произносил заученные слова, подносил к губам крест. Говорил ответную речь царь-батюшка: мол, за такими удальцами Русь, как за каменной стеной, а в душе звенели серебряные крылья радости. Он – достоин. Он – один из избранных для высокой чести защищать Родину. И по щекам мальчишки, незамеченными, падая на землю, катились слезы истового восторга. * * * А время шло… Софья была довольна и спокойна. Она занималась братом, занималась своими девушками, школой, геологоразведкой… справедливости ради – не лично. Лично она возилась только с братом и с теткой. А что до остального… Вроде бы обычная жизнь царевны? Молитвы, посты, сплетни в светелке, разве что брат постоянно в гости заходит и все время рядом с сестрой… так разве ж плохо это? Но даже и в светелке можно многое сделать. Софья многое отдала на откуп доверенным лицам – и не пожалела. Когда человек пашет, как проклятый? Да когда чувствует свою личную выгоду. Выгодно ли было Ордину-Нащокину приблизиться к царевичу? Морозовым? Трубецким, Ромодановским, еще нескольким родам? Да еще как! И они готовы были выполнять повеления царевича. А дальше – были бы идеи. И вот их-то у Софьи хватало. Пока им закрыт доступ в моря? Ладненько, перетерпим! Отписать казакам, чтобы пощипали Крым и не давали покоя османам, а англичанам, которые корабелы, дать задание. Почему бы не попробовать скрестить казачьи ладьи с английской наукой судостроения? Чтобы получилось такое судно, на котором гребцов не нужно? При штиле, оно, конечно… м-да. А с другой стороны, штиль – явление на нашей земле редкое… Фрол Разин воспринял это с восторгом и отписал братцу. Степан Разин тоже не возражал. Ну так и… Первые верфи закладывались в районе Новгорода Великого. Потом, уже потом Софья сможет перенести их к морю, но пока лучше и не придумать. Чтобы англичане приспособились работать на русской земле, чтобы вырастили себе помощников, чтобы… Вот с помощниками Софья никакой вольности приказала не допускать. Не сама, конечно. Все идеи были ее, вся озвучка – царевича. Каждый мастер обязан был выучить не меньше трех подмастерьев, да не кое-как, а хорошо. Никого не выучишь? А не пошел бы ты, друг любезный, обратно в Англию? Там как раз Карл Стюарт-младший до трона добрался, такое вытворяет, что сразу становится ясно – в отца пошел, просто за время изгнания чуть пообтесался, но нутро то же. Кутежи, пьянки, гулянки… нет бы чего умного сделать? Кажется, Англия уже о Кромвеле пожалела, но второго короля за сто лет пока так покритиковать не решались. Второго Кромвеля не находилось… помочь, что ли, людям по доброте душевной? Это дело будущего, когда Карлуша окончательно доведет народ и тот задумается. Амнистию-то он сторонникам Кромвеля объявил, но тут было безвыходно – не пересажать же всю страну. Но это на словах. А на деле… На деле, тех, кто особо тесно был связан с предыдущим режимом, очень лихо прижимали… просто не оптом, а в розницу, тишком и вроде бы за дело, так что никто из иммигрантов не рвался обратно на родину. Они уже поняли, что Алексей Алексеевич – не худший вариант, платят хорошо, работу дают, с жильем помогли… да и чего греха таить, русские красавицы английским сто очков вперед давали, не заметив этого. А вера… Протестанты, конечно, вызвали резкое отторжение у Аввакума, но протопоп подумал – и смирился. Надо ж ему на ком-то своих учеников тренировать? Обязательно надо, тем более что пока протестанты переубеждению не поддавались. Аввакум себе набрал уже шестерых ребят из особо верующих и вовсю обучал их верить. Даже не так. Веровать. Мало знать все догмы и тезисы, мало прочитать все книги, надо еще веру в душе иметь. Софье новоявленные «юноши бледные со взором горящим» не слишком нравились, но и давить зародыш воинствующей церкви? Нет, никак нельзя. Церковь должна быть рядом с паствой, и в строю, и в бою… раньше-то было? Еще как было… где-то она читала про монахов, которые в бой шли. А в двадцать первом веке? Ага, загони патриарха в зону боевых действий – сразу будет видно, из чего он сделан. Он же на эту субстанцию со страху изойдет! Нет бы отправиться и увещевать православных не губить друг друга, или там, грешников уговаривать раскаяться. Что поделать. В России двадцать первого века патриарх – чин больше коммерческий, чем религиозный. А Софье очень не хотелось, чтобы это было так и тут… Узнав об Аввакуме – без дятлов жить нельзя на свете, нет… – зашевелился Никон – и Софья с неудовольствием наблюдала за его активностью в Воскресенском монастыре. Ладно бы он просто сидел и страдал, так ведь к нему народ ездит, а как этот тип умеет людей обрабатывать? Он же до сих пор – патриарх, с этим Собором ситуация как с лишением девственности. Пока раскачаются, пока поймут, как и куда… Между прочим, отец уже пару раз заговаривал, что пора бы как-то староверов в рамки ввести. Останавливало его только то, что все они вели себя исключительно миролюбиво – Аввакум убеждать умел. Так что ругаться было и не за что… И в то же время Софья уже начинала задумываться – а как она введет все это в рамки? Тремя пальцами креститься или двумя? Как бы это примирить? Или просто сделать, чтобы были и католики и гугеноты – и пусть живут? Нет, лучше не надо. В это время оппонента слишком легко прибить, а единство нации определяется и единством религии. Эх, оппоненты – попоненты. Увы, ни одно дело не остается безнаказанным, вне зависимости от его пользы. Если друзей Софья определяла достаточно четко, то враги тоже прорезались. По минимуму, но ведь были, были же! Просто старались не проявлять избыточной активности. А может, дотянуться не могли… Матвеев Артамон. На старого-то царя он влиять потихоньку начинал, а вот к Алексею Алексеевичу подобраться никак не мог. Для него оптимальным было бы, вернись Лешка в Кремль, поближе к загребущим ручкам. Там-то он может и что интересненькое подсунуть, и своих людей поближе расставить… В школу ему дотянуться не удавалось. Выявили и пресекли. До сих пор вспомнить приятно. Матвеев, видите ли, решил, что легко найдет общий язык с англичанами, которые в количестве двенадцати персон обретались в школе. Три учителя хороших манер, два оружейника, шестеро мануфактурщиков-овцеводов – то есть отвечающих перед Софьей за производство шерсти, за овечьи стада и прочее производство. Ладно. Перед Алексеем. Но поскольку Софья постоянно была рядом с братом, то и перед ней. Или, учитывая тяжесть распределения груза – только ей. Алешка же действительно обещал вырасти в замечательного мужчину и серьезного правителя, но – позднее, позднее. А пока это был умный, в меру шебутной мальчишка с богатой фантазией и большим желанием двигаться вперед. Ну и в принципе – двигаться. А планы, стратегия, бумаги и прочая скучная чушь – это все падало на плечи Софьи. Девочка задумчиво спрашивала себя – сколько она еще продержится в таком режиме – и не находила ответа. Сейчас она все проводит под марками «Алексей, Анна, Татьяна». А если кто-то обнаружит истину? Ладно, до путешествия из будущего никто не додумается, но объявят еще одержимой. Или бесноватой, или еще кем… увольте! М-да, дальше придется маскироваться намного больше. Время-то идет, и ей уже ближе к пяти… Так вот. Матвеев подослал человека к одному из овцеводов. Все было красиво. И царевич-де, мальчишка, и я умный, и ты ничего плохого не делаешь, просто осведомляешь – сформулировано было красиво. Не учел Матвеев только одного. Парень, на минуточку, по уши влюбился в одну из Софьиных девочек. Хотя Софья его понимала. Машка была очень красивой девчонкой. Толстенная золотая коса при громадных зеленых глазах, стать, улыбка… сама бы влюбилась. Ундина, да и только… да и возраст такой, почти пятнадцать, здесь как раз в это время и выдавали… Естественно, когда встал такой выбор – между посторонним Матвеевым и своей любимой девушкой… парень в ноги бросился царевичу, благо, знал, что Алексей добр и милосерден. И выслушать никогда никого не откажется. Более того, Алексей помнил по именам всех, кто учился и работал в школе. Как? Ну, их помнила Софья, а Алексею просто рассказывала все, что происходило в школе. С анализом, в красках и в подробностях. Вот и запоминалось. Сначала Алексей взъерепенился. Потом призадумался. А потом боярину начали «сливать дезу». А почему бы нет? Шотландцу – приработок на приданое. Машке-то парень тоже нравился, но как за него пойдешь, когда у него пока ни кола своего, ни двора… да, все будет, но со временем. А тут такое дело… Алексей даже пообещал, что крестной матерью у их первенца, коли решат венчаться, кто-то из царевен будет. Так что Софья придумывала, что бы сообщить Матвееву, шотландец рассказывал, Матвеев успокаивался… и заодно – помогал. А почему нет? Софье было глубоко безразлично, кто поднимет то или иное производство, но пусть его поднимут и поставят! А раз так… почему бы не слить Матвееву информацию, что царевич свой флот хочет, так что любой, кто будет поставлять канаты, паруса… да и лес хорошо бы заготавливать? Да, сама Софья не поимеет какой-то доли прибыли, но разве это важно? Это в двадцать первом веке она была бизнес-леди. А сейчас… Сейчас она старалась изо всех сил переключить тип мышления и с ужасом понимала, что вместо разорения конкурентов их же поддерживать и растить придется! Что с ними потом будет – это большой вопрос. Но пока – если можно часть проблемы свалить на кого-то, так мы ее и свалим! Обязательно! Матвеев? Кто нам мешает – тот нам поможет! И да здравствует мудрый тов. Саахов! Второй проблемой для Софьи стал… ее дед! Или скорее вехой? Илья Милославский был как раз тем человеком, который переключил ее с частного на целое. Он-то как раз старался замкнуть на свой клан как можно больше всего, и все равно ему было, страна там не страна… Частное, а не общее. Вот я сопру, оно у меня в углу пылью покрываться будет, но оно мое будет! А что без этой деталюшки вся машина встанет – это все равно, это по фиг… зато – МОЕ! Приказы, торговля, должности при царе… Выбешивало Софью кумовство. То есть если Илья – царский тесть, то он за собой тащит Ивана, Иван – Степана, Степан – Семена, а Семен… сказка про репку, одним словом. И она, в своем порыве, едва не превратилась в такого же Милославского. А не надо… У него – клан, у нее – Русь. Вот этого дед понять никак не мог – и лез. А чего? Мария – Милославская? Значит, зять должен помогать Милославским, дочь должна помогать Милославским, внук должен помогать Милославским, внучка должна… ну, вы поняли. Милославским все кругом должны. Оптом и побольше… И этой чертовой клановой системы придерживались все! Постановить, что ли, что царица должна быть сиротой? Надо намекнуть Алешке, что эта осиная свора все растащит, до чего доберется. И ведь все воровали… Алексей Михайлович, хоть и бесился, но пятьдесят процентов отводил на мздоимство и казнокрадство на каждом проекте. Даже если и не знал таких слов. А где взять тех, кто не ворует? Софья растила, но ведь время нужно, время! Даже на то, чтобы записать сказку о Мальчише-Кибальчише – и пусть простит ее Гайдар, – но ведь идея-то какая! Просто буржуинов переименовать в иноземцев, внести немного правки – и читай! А как еще воспитывается патриотизм? Детскими сказками и песнями. И Софья воспитывала, понимая, что без команды она ничего не потянет. И Алексей, случись что с ней, – тоже. Сейчас она прежней ошибки не совершит. Ее брат будет знать и о целях, и о средствах. Так что, когда Милославский принялся подкатываться к Алексею то с подарками, то еще с чем… палками его гнать было нельзя. А вот перенаправить… До паровозов и рельсов тут додуматься было нереально, да и ни к чему. А вот каналы… О да! Черта ли ссыльных на Урал гнать? Нет, там не ссыльные нужны, а крепкие мужики, которые и ружье держать умеют, и характером удались. А вот здесь… У Софьи возник проект… Что является самым важным фактором? Время! Отсюда вывод. Дороги и каналы. Это строительство, госзаказы, подряды, это бешеные бабки… а еще – трудоустройство. И – решение кое-каких проблем. Софья все раздумывала, как бы намекнуть отцу, что отменять Юрьев день – не лучшая идея, но ведь и приказ свой отменить – не лучше, что это за царь, у которого семь пятниц на неделе? И наконец, ей пришло в голову альтернативное решение. Да, Алексей Михайлович Русь закрепостил. Алексей Алексеевич отменит, но пока… – Редко я тебя вижу, сынок. И Сонюшку… А уж про сестриц и вовсе разговора нет. Совсем вы меня позабыли… Алексей Михайлович вроде бы и жаловался, но улыбка пряталась в густой русой бороде, играла смешинками в синих глазах… и Алексей обнял отца. – Батюшка, так ведь помощников растим. Не бездельничаем. – Вот, ежели б не это… ну погуляй пока. – А что, тятенька… – Хочу я, чтоб ты польским крулем стал… Алексей наморщил нос. – Тятенька, а что нам в той Польше? Нам османы да крымчаки куда как больше мешают. – И до них очередь дойдет… Ага, дойдет, как же, – меланхолично помыслила Софья. Жди… в казне голяк, с металлами швах, после бунта казна медь принялась на серебро заменять, но граждан поимела на этом по полной, заменяя медный рубль на пять копеек серебром. Так что секс власти с народом, причем последний в очень пассивной позиции, имеет глубокие исторические корни. Тьфу! Какая тут, на хрен, война? У себя бы разобраться? – Тятенька, я тут подумал… – Да? – Жаловались мне ребята, что крестьяне-от бегут с мест… – Бегут. Ну да ладно, поймаем… – Тятенька, так ведь не от хорошей жизни бегут… – А что ты предлагаешь? – Тятенька, ежели человек хоть куда бежать готов, то возвращать его – на верную смерть обрекать. – И? Говори, Алешенька… – В казне денег нет… и дорог хороших нет, и каналы бы нам пригодились… – Ну и? – Ежели человек на все готов ради воли – пусть пять лет отработает на строительстве, а потом вольную от государя получит? И пусть селится, где пожелает… Хочет – в городе, хочет – в деревне, а захочет – так и в Сибирь пусть едет, землицу поднимать? – Так ведь и семейные бегут. – А разве семьям дело не найдется? Бабам – стирать надо, людей кормить надо, обшивать надо… еще и не хватит! Алексей Михайлович задумался. – М-да… откуда у тебя и идеи-то такие, сынок? – Так ведь в школе все думаем. Что один придумает, что второй – вот и получается. А я только собираю да склеиваю. – Умница ты у меня, сынок. Но это обдумать надо… – А я могу и посчитать. Что, откуда, как лучше… хочешь? Алексей Михайлович улыбнулся. – Посчитай, сынок. А ты, Софьюшка, чем занимаешься? Софья гордо подала отцу кривовато вышитую цветными шелками рубашку. – Не побрезгуй, батюшка. Вышивала не она, понятно, ей было некогда. Девочки поделились. – Тятенька, а могу я – как Алешенька? – Что именно, Сонюшка? – Вот он ребят учит, так, может, и мне боярских дочерей собрать, учить? Чай, не глупее Европ, а девочки сидят по домам, света белого не видят. Раньше Софья не предложила бы этого. Но сейчас у нее уже был составлен костяк «женского батальона». Найдется и кому приглядеть, и кому в рамки ввести, не одна она заниматься будет. – А я бы приглядела, да и Танюша тоже, чтобы все было чин по чину, – вставила свой полновесный рубль Анна. – А Танюша как? – Просила передать, что молится за тебя ежедневно… Молится, как же. Молиться там все молятся, но Софья сильно подозревала, что Татьяна еще и по сторонам поглядывает, вдохновленная примером Анны. У той-то с Воином все сладилось, не будь Анна царской дочерью, давно б руки ее попросил. Но приходилось таиться и молчать. Софью это тревожило, но выбора не было – не признаваться же, все в монастыре окажутся. Впрочем, результатами беседы с отцом Софья была более чем довольна. Алексей Михайлович обещал подумать и попросил Алешу все подсчитать. Сидеть ей над пергаментом теперь долго, но может быть, хоть пятая часть ее идей выгорит? Она нарочно просила больше, чтобы получить хоть что-то. Да, не повезло ей с полом! Будь она парнем – насколько бы легче было! А так – прячься, конспирируйся и продвигай идеи через других. Неужели так всю жизнь и будет? * * * Следующий год прошел более-менее спокойно, не считая нескольких потрясений. Но были они не очень большие, можно сказать, лично Софьины. Умерли Глеб и Борис Морозовы. Сначала Борис, а затем, в декабре, убрался и Глеб [26] . Реакция близких была разной. Анна Морозова рыдала и стонала как белуга. Царица взяла ее к себе и всячески успокаивала сестру, но Софья подозревала, что больше там не горя, а игры на публику. Было б о ком плакать – не надо о покойных плохо, но ведь та еще сволота был. Ворюга, хапуга, властолюбец… раньше бы убрался – на жене бы меньше синяков осталось. Феодосия же вроде как оплакивала мужа искренне. И то – характер у нее был сильнее, а Глеб умнее, так что сжились. Опять же, ребенка родила… Ванечка ревел несколько дней подряд – царевны Анна и Татьяна отпаивали его успокоительными настойками, казаки сочувственно косились, а Алексей при всякой возможности заверял друга, что он-де не один на свете. И мать у него осталась, и они его не бросят… Софья тоже старалась отвлекать парня, тем более выяснилось, что у мальчишки потрясающие способности к математике. Не голова, а живой компьютер. А потом девочка принялась заниматься с приятелем. Пока еще ей многое было можно, пока еще – дети. Алексею математика так легко не давалась, зато казаки были от него в восторге. Да и Ибрагим… Тавлеи – это было то, что Алексею просто-таки свыше дано. Он был стратегом от Бога. Знал, как пойти, куда ударить, как шагнуть… воин. Но в идеале не просто вояка, а полководец. Софья иногда думала, что их трио складывается весьма неплохо. Она знает, как и что по хозяйству. Алексей – война на нем. Иван – казначейство. Оставалось подобрать кого-нибудь по остальным приказам – и можно перевести дыхание. Потом пусть уже мальчишки подбирают свои команды, а она будет наблюдать, ну и контролировать по мере сил. Пока это еще получается. Хотя мальчишки и не подозревали о строгом контроле. Предложили им? Они и рады заниматься. Тем более – интересно, весело и без постоянного надзора взрослых. А к Софье и прислушаться можно, она ж это придумала… И прислушивались. Пару неприятных минут доставила только Феодосия Морозова, которая намеревалась сама сидеть в трауре и затянуть туда Ивана. То есть мальчишка опять бы год молился и постился, а для детского здоровья это не есть хорошо. Да, каждый случай индивидуален, некоторым посетителям «Макдоналдса» и правда бы строгий пост не помешал – месяца три на пшенке и гречке, но в Ваньке-то и так где душа держится? Даже Алексей, который с детства регулярно травился свинцом в Кремле – сейчас уже, слава богу, водопровод почти разобрали и заменили на лиственничный, оставался только бак, – выглядел крепче и сильнее. А Ванька – просто сдыхоть костлявая. Более того, Феодосия начинала думать о монастыре. Отстоять парня помог протопоп Аввакум, который, узнав о намерении Феодосии запереться и посвятить себя молитвам, вознегодовал от всей души и врезал глаголом: – Не дело ты затеяла, дочь моя, не дело! Муж твой умер – так он теперь у престола небесного пребывает, а ты горевать о том вздумала?! Более того, силы в тебе много и жизни много, а ты собираешься дух свой молитвой да постом давить? Грех! Да еще какой грех! Нет, сказано-то было много чего еще, но все Софья просто не запомнила. Зато по окончании разговора порадовалась, что Аввакум на их стороне. Феодосия не просто раскаялась в своих побуждениях. Она на полном серьезе собралась заняться делом. А что? У Морозовых есть земли и деньги. А у Алексея есть скот, вывезенный из Англии. Пока его было мало – все было неплохо. Но ведь оно плодится! За овцами надо следить, за коровами, скрещивать надо, стричь, шерсть возить обрабатывать… дел – уйма. Так что вот тебе покаяние. Пока все не наладишь – и думать не смей, чтобы от мира затворяться. А сына и вовсе тащить забудь! Он здесь самое лучшее делает, что только можно! Будущему своему государю служит! Так что – цыть, баба! И пошла работать! Трудотерапия – лучшее лекарство от многих горестей и печалей. Сам Аввакум тоже переменился за это время. Неглупый и серьезный мужчина, несмотря на все характеристики. И даже его упор на религию… так простите – протопоп. Работа такая. А чего с Никоном не поделил да упирался… а вы б не уперлись на его месте? Он себе выбрал цель – и все тут. Чисто русская черта – встать и стоять насмерть. Зубами вцепиться и не разжимать их, даже когда тебе голову снесут. Но в войне она – доблесть, а в мирной жизни? Почему-то не поняли. В школе же Аввакум нашел себя в другом. Вырастить целый орден монахов-воинов, это ли не цель? Сделать так, чтобы несли веру православную? Чтобы помнили и верили правильно. Не по канону, нет… Есть такой грех, перевод тут, ошибка там – и вот оно, первое непонимание, второе – и побежала трещина, все ширясь и ширясь. Далеко и ходить не приходится, латиняне-то! Католик с гугенотом… А вот понимать правильно, вот это протопоп и старался вложить в детские головы, тщательно отбирая учеников и стремясь добиться от них не тупой зубрежки, а понимания… А параллельно еще выписал нескольких иноков из монастырей – Алексей Алексеевич в ноги отцу падал, чтобы тот патриарха попросил. Аввакум, хитрюга, не абы кого выписывал. Среда церковная – место узкое, все друг друга знают. Он и выбрал нескольких монахов из тех, кому мирское глубоко безразлично, а вот человеческие болезни… Лекарей он выписал… И в школе прибавился курс прикладной медицины. Кое-что добавила Софья из своего опыта – и пошло-поехало. Аввакумовых ребят обучали по полной программе, остальных – оказывать первую помощь при ранениях. А что? Воин все уметь должен, не только в красной шапке ходить да пищаль таскать! Нет уж! И языки знать, и лазутчика взять, и часового снять, и «языка» добыть, и товарища накормить, и палатку поставить… а вдруг рядом с тобой слуг-то и не окажется? Ремесло у воина такое – многогранное! А кому не нравится – пошел вон. Насильно тут никого учить не будут, других найдем. А вот вы так и пойдете, с позором! Так что скрипели боярские дети зубами, ругались, но учились изо всех сил. А когда учат серьезно, а ты серьезно учишься – тут, поверьте, ни права качать, ни высокомерие проявлять некогда. Да и сил нет. Правильно поставленный учебный процесс длится от восхода до заката, и сил оставляет ровно столько, чтобы хватило умыться на ночь и одеяло натянуть. И в царевичевой школе он был именно что правильным. Второе событие было жутким. Забеременела царевна Анна. Для Софьи-то все было нормально, но она сильно подозревала, что народ не одобрит. Хотя тетка держалась, сколько могла. Живота почти заметно не было, тошнить ее не тошнило, один раз только в обморок упала… Софья догадалась случайно. Когда ее вместе с Воином увидела… вовсе не за чтением старинных книг. Так получилось… Софья промолчала, но за теткой наблюдать стала пристальнее. Хвостатые – они, знаете ли, плавают, а залет всегда получается неожиданно. Потому и залет. Так что в один прекрасный момент, когда они остались одни, Софья абсолютно спокойно поинтересовалась. – Тетя, а скоро мне братика или сестренку ждать? Анна где стояла, там в обморок от такого вопроса и упала. Пришлось приводить в чувство, успокаивать и заверять, что никто ничего не знает. А Анна боялась. Если узнают… грех-то какой! Плод заставят травить, Воина казнят, ее в монастырь запрут… оказалось – седьмой месяц. Чем думали? Ну, это понятно. Что делать? Рожать, конечно. Обратно-то не рассосется. Воин знает? Знает, конечно, волнуется, предлагает ее отсюда увезти, но – куда?! Хотя, наверное, и придется. Софья вздохнула и предложила свой вариант событий. Вроде бы ходила Анна нормально, хоть и поздняя первородка. Доносить ребенка она должна, если что – пусть тут же прячется в покоях, выгоняет всех, зовет ее с Алексеем, а там по ситуации разберемся. Если же нет – месяц еще доходить, а там к Феодосии Морозовой в гости съездить. Поплакать вместе об утрате для государства, помолиться, попоститься – никто и слова дурного не скажет. Здесь Татьяна за всем присмотрит, она-то в курсе? Нет, если и подозревает чего, то молчит. Софья только хмыкнула. Еще бы не подозревать, когда Анна мыльню стала посещать пореже и в гордом одиночестве. А уж париться – и вовсе ни-ни, вредно же… А что молчит – ну, тут тоже неплохо. Значит, умная женщина. Генетика, знаете ли. С Феодосией? Договоримся. И с Аввакумом. Обвенчать вас с Воином, герои! Тайно, но чтобы дитя незаконным не было! Знают двое – знают все? Так и пусть знают, главное, чтобы доказать не могли. Да и то… Аввакум – священнослужитель, ему молчать – чин велит. За блуд, конечно, епитимья, но это больше Воину отольется, он-то дитя не носит. Феодосия тоже промолчит. Кремень-баба. Ну а про Софью и вовсе поминать нечего. Она только рада и вообще – дай вам бог! Рыдала Анна по итогам разговора долго и обильно, но все-таки другой хорошей идеи не было – и она отправилась к Аввакуму на исповедь. Протопоп такой новости не обрадовался, но желание Анны все скрыть понял и поддержал. Узнай сейчас царь – головы полетят, да и его в том числе. А протопоп к ней как-то привык. Притерпелся. Опять же, и дело его загубят, так что молчать – и молчать! С чадом что делать? Воин его себе заберет, кормилицу найдет, воспитывать будет. Скажет – нашел, усыновит. А там – кто его знает, что дальше будет. Зато и род не прервется… Это Аввакум одобрил и с Феодосией сам пообещал поговорить. Хотя Анну песочил достаточно мягко, а вот Воину досталось по полной программе. Софья, конечно, не подслушала, хоть и жаль, но, по данным разведки, мужчина долго ходил по школе с красными ушами и виноватыми глазами. И правильно! Думать надо, а не только любить! И о последствиях любви – в том числе. Потом Аввакум вызвал на беседу и саму Софью но тут уже коса нашла на камень. Софья понимала, что плохого мужчина не желает, что он неглуп, но и решила чуть показать зубки. Она – не абы кто, она – царевна, а здесь это не строчка в паспорте. Тоже мне, Иван Васильевич с его «Очень приятно, царь…». Здесь это приходится каждым жестом подтверждать, каждым словом. И если бы Софья в свое время не командовала и не привыкла держать язык за зубами – ох и плохо бы ей пришлось. Впрочем, беседа с протопопом началась вполне спокойно. С чая и доброй улыбки. Погода, здоровье, природа, леденцы – зубы протопоп заговаривать умел не хуже, чем матерущий дипломат. Но и Софья была не лыком шита. Светскую беседу она поддерживала, а вот стоило ему ненавязчиво перейти к допросу… – Умница ты, Сонюшка. Никто, почитай, и не заметил, а вот ты, девчушка глазастая… Софья промолчала. Хвалят – и пусть хвалят. А за что? Жираф большой, ему видней… – Ждешь братика или сестренку-то? – Жду, отче, – вполне живо ответила Софья. – Матушка, говорят, опять в тягости, молиться за нее буду… Пусть батюшку сыном порадует… – А про тетушку не помолишься? – Я и так что ни день молюсь о своих родных и близких, – удивилась Соня. Шишку вам с елки, а не информацию! Аввакум, не будь дурак, понял, что так они долго будут ходить вокруг да около, и попробовал прощупать почву сам. – И за тетушку Анну? – Разумеется! Как же иначе можно! – А за ребеночка? Софья округлила глаза по пятаку. – Какого ребеночка, отче? Аввакум погрозил девочке пальцем. – Нехорошо это – лгать священнику… – О чем, отче? Софья решила валять дурака до последнего, пусть сам выскажется. Так проще будет. Аввакум и не подвел. Прищурился на малявку, встретил такой же спокойный взгляд темных глаз, дружелюбную улыбку – и даже слегка растерялся. Взрослые люди под его взором немели да метались, а тут – мелочь, от земли не видно! Форма настолько не соответствовала содержанию, что даже страшновато стало. – А хоть бы и про тетку свою. – А в чем я лгу, отче? Сие мне неведомо… – Ты ведь знаешь, что непраздна она… Софья пожала плечами. – Я, отче, ничего не знаю и знать не желаю. Не мое это дело… – Хорошо, царевна, что ты так думаешь, ибо от пустословия может быть тут беда великая. Сама ли ты додумалась или надоумил кто? Софья пожала плечами. – У брата учусь, отче. Все благодаря Алешеньке, если б не он – глупой бы выросла. – Не-ет… ты бы, царевна, точно глупой не была. Аввакум смотрел пристально. Софья – невинными детскими глазенками. Ну да, соплюшка, пятый год на носу – и такие заявления? Софья молчала. Взяла чашку, отпила чаю, думая, что сыворотку правды еще долго не изобретут – и слава богу. Да и наркота… знает она, как хорошо действуют иные препараты. Все расскажешь, вплоть до цвета пеленок. Чего не помнишь – и то выдашь. – Царевна, тетка твоя сказала мне, что ты ей идею подала… Софья вздохнула, но тут уж отпираться было глупо. – Я, отче. – Сама придумала? – Лейла сказку рассказала. У них же, на Востоке, часто такое бывало… – Сказку, говоришь? Софья закивала с самым серьезным видом. Аввакум понимал, что она понимала, что он понимал – и так до бесконечности. Софья признаваться не собиралась, мужчина ее расколоть не мог – патовая ситуация. То есть Аввакум мог бы, но пытать царевен как-то не принято, да и времени у него столько нет, и реакция у девчонки непредсказуема. Так что – покамест все остаются при своих. Разговор окончился на вполне мирной ноте. А через два дня Анна зашла к девочке в комнату, присела рядом на кровать. – Спишь, Софьюшка? – Нет… случилось что? – Вот так вот, не Романова я теперь… – Тетушка, как же я за тебя рада! ОН доволен? Кивок головой. И совершенно ошалелые от счастья глаза. Ладно, будем надеяться, она к утру успокоится, а то с таким лицом и стукачей не надо. Хотя где уж без этих тварей? Надо бы проконтролировать и убедиться, что им ничего не известно. А не то… Софья понимала, случись что – она спокойно приговорит человека к смерти. И рука у нее не дрогнет. Чай, не младенцев безвинных убивать надо – сволочей, которые отлично знают, на что идут. А значит, и не жаль. Но проверить ей это довелось куда как раньше… * * * Малашка довольно потерла руки. За такое дело Милославский ей небось бешеных денег отвалит! Такие новости! Царевна Анна непраздна! Да от кого! От Ордина-Нащокина! Грех-то какой! Царевна, да без венца, нагуляла… ой-ой-ой… Осталась самая малость. Как стемнеет, выбраться из терема, да в деревню, а там напроситься к кому в попутчики до Москвы – и бегом к Илье Милославскому, тестю цареву! Небось он рад-то будет важной весточке! Она и не подозревала, что ее оставили в тереме исключительно с разрешения Софьи, которой проще было иметь под боком известных шпионов, чем искать неизвестное. Захотел Милославский подкупить деревенскую девку – хорошо. Взяла она деньги от него – еще лучше. Принялась шпионить, даже не зная этого слова, – вообще великолепно! Регулярно доносит сведения в деревню, куда раз в десять-пятнадцать дней приезжает незаметный такой человечек, якобы проезжает мимо, разговаривает с девицей и все рассказывает Милославскому. Ну и пусть. Малашка это даже и предательством-то не считала! Она же – симпатичная, умная, красивая, ну разве что немного рябая, но обаятельная. А ее в посудомойки! А какую-то шваль по помойкам набрали да воспитывают, платья у них не платья, туфельки не туфельки, ходят, носы дерут… Твари! Малашке и невдомек было, что за ней постоянно приглядывали. А носы драли специально. И проговаривались в ее присутствии тоже только по уговору и только о нужном. А то как же? Информация обязана быть… и слушал Милославский о занятиях, о том, какой лапочка Алексей Алексеевич, о наглости девок… но с этим-то придраться не получалось! Не к чему! Зато уж сейчас… Она бы век ничего не узнала, но Воин был чуть неосторожен, уговаривая Анну бежать с ним. А Малашка пришла за грязной посудой, так получилось. И подслушала. Дверь скрипнула… – Ц-царевна?! Софья стояла в дверях, разглядывая девку с непонятным выражением. Выглядела девочка не очень убедительно, но за ней возвышался Фрол Разин с нагайкой, и улыбка у него была… оч-чень недобрая. – Далеко ли собралась, девица? – Далеко ли направляешься, красавица? – поддержал Фрол. Малашка дернулась, заметалась и была перехвачена казаками. Софья только вздохнула. М-да, культуру шпионажа тут еще развивать и развивать. Неужели кто-то думал, что она ничего не узнает? Смешно даже подумать. Она-то проходила практику на стройке, в институте, потом в конторе. А сплетни – они процветали всегда и в любой среде. Хотя сейчас и без сплетен обошлись. Просто за служанкой постоянно приглядывала то одна, то другая девушка из Софьиных подопечных. Тренировали навыки. И когда Софье донесли, что кухонная девка, та самая, которая на Милославского работает, чего-то сама не своя, словно ее мешком пришибли, а потом и что она собирается в бега – сложить ее поход на хозяйскую часть терема и визит Воина было несложно. И Софья не ошиблась. Через десять минут девица была крепко увязана и с кляпом во рту вручена Фролу. Что с ней сделают казаки – Софья и знать не хотела. Доносчику первый кнут, а собаке собачья смерть. И то – не оскорбляйте собак, пожалуйста. Они до шпионажа не опускаются. Выловят ли труп из речки, употребят ли девку по назначению всем отрядом и прикопают в ближайшем лесочке… Софью это не волновало. Жестоко? А «стучать» не жестоко? Кинулась бы царевне Анне в ноги, покаялась бы, стала бы двойным агентом – еще и подзаработала бы. А так… Да, неудобно. Теперь Милославский еще кого-нибудь подсунет, определенно. Но сейчас важнее всего время. Как только Анна родит – пусть хоть ушпионятся. А пока… Как и в девяностые, заказывая конкурента, Софья подумала, что защищает свое. Вздохнула и ханжески возвела глаза к небу. Покаяться? Каюсь, Господи. Грешна… Прости и ты меня, как я себе прощаю… Если бы кто-то наблюдал за четырехлетней девочкой, он был бы искренне поражен ее злобной, совершенно не детской ухмылкой. Но это выражение мелькнуло и быстро исчезло. Показалось? Да, наверное… А кухонная девка… а что – девка? Сбежала с любовником. И хватит о ней. 1664 год Спустя два месяца после памятного исчезновения служанки Анна разрешилась от бремени здоровущим крепким мальчишкой. Все прошло как по маслу, за неделю до родов она уехала к Морозовой, для конспирации взяв с собой Софью. Боярыня приняла их вполне радушно. Все-таки царевна, не грешница какая, да и венчана она с Воином, а любви вообще не прикажешь. Женщины всегда такие женщины, происходит это в десятом или двадцатом веке, все они с удовольствием следят за чужими романами. Феодосия Анну не осуждала, чего уж там. Царевнам на Руси приходилось тяжко, и если хоть одна разрешила себе любить, пусть втайне, но искренне, – Бог ей в помощь! Вот уж чего иного, но зависти у Феодосии не было ни грамма. Софья оценила по достоинству. Роды начались на два дня пораньше, чем ожидали – и через шесть часов Анна взяла на руки сына. Воин, крутившийся внизу, бледный от волнения и слегка пьяный – а что с ним было делать – беседой успокаивать? Проще было стопку-другую налить! – целовал ей руки и боялся взять мальчишку. – Он же такой крохотный… я ему больно не сделаю? После уверений Анны, что ничего страшного, он все-таки прижал к себе маленький пищащий комочек и вдруг улыбнулся. Вот за эту улыбку Софья все и простила мужчине. Любит ведь… Что там было в юности, сто лет назад… да разве важно? Важно вот это выражение тихого счастья… запретного счастья. И что? Софья не собиралась отдавать на расправу своих близких. Пусть сначала переступят через нее! Если в процессе переступания этих умников ни за что не схватят и не дернут… С ребенком Анне пришлось расстаться через четыре дня. Афанасий Ордин-Нащокин вообще был тихо счастлив. Он-то и не чаял внуков дождаться, да тем более – таких. А что было особо приятно Софье – интриговать в пользу этого мальчишки никто не будет. Ордин-Нащокин стар, Воин имеет не лучшую репутацию, его никто не поддержит, Анне это и даром не надо, а что касается Алексея Алексеевича – ему этот малыш не соперник. А еще… Злая мыслишка, не без того, но… Случись что – кто будет на скамейке запасных? Софьины единокровные братья? Федор? Так мальчишка до сих пор болеет, то понос, то золотуха, что еще из него вырастет… А больше-то никого и нету… девки одни. А сын царевны это все лучше, чем дочь царя. Дай бог, чтобы с Лешкой было все в порядке, но ведь… чем черт не шутит? Анна собиралась в школу, ребенку нашли кормилицу, Афанасий Лаврентьевич, кажется, даже слегка помолодевший, решил броситься царю в ноги, чтобы усыновить чадушко… жизнь продолжалась. А в школе все было тихо, спокойно и – уютно. Дом, милый дом… Время шло, сменялись сезоны… 1667 год – Царевич! Не было у Фролки Разина такой привычки, в ноги падать, не было. Но вот… валялся – и слезы текли по загорелому лицу. Алексей, недолго думая, спешился и протянул руку казаку. – Поднимайся, Фрол. Что случилось? – Брата моего… Иванку… – Что с ним? – Смертью казнить будут! – Та-ак… История была проста и незатейлива. Воевали. Воевал казак Иван Разин под предводительством князя Юрия Долгорукова, воевал на польской войне, а что там толку? Не война, а пылесос для денег и сил. На зиму, так уж было заведено, казаки возвращались в станицы. А как же, хозяйство что – двадцать лет без пригляда стоять должно, пока царь не навоюется? Это вы кому другому расскажите, а казаки – товарищи хозяйственные. Одним словом, князь приказал воевать, казаки сказали, что зимой не воюют, и подались до дому. Князь, недолго думая, встретил их по дороге и перебил почти всех. Кто разбежался, кто в плен попал. Алексей аж сплюнул со злости. Вот ведь… К-князь! Выслужиться он, что ли, хотел? Эта война уж сколько тянется, сколько тянуться будет… а он православных на своих же натравливает! Чем заняться не нашел? Вроде бы и победы одерживал, но тут-то ему чего не хватило? Что же делать, что делать? Казни допускать нельзя, казаки нужны. Но и воевода там, а он тут. И писать ему… отец одобрит ли? А еще поговорить с Софьей, что она еще посоветует. * * * Софья вообще за голову схватилась. Нет, ну надо же так попасть! Степана Разина она уже успела оценить, хоть и заочно. Мужик умный, тертый – и вообще, про восстание Стеньки Разина даже она слышала, только с чего началось – не знала. А тут ведь могло и оказаться, что – оно. Попер казак в амбицию, когда брата казнили. Ну, пока не казнили, но… Ордин-Нащокин Софью сразу разочаровал. – Нет, царевна, это все бесполезно. Государь никогда не помилует… – Почему?! – Потому как считает Долгорукова полезным и нужным. Он несколько побед одержал… – То-то вы губы кривите? – Да вояка он не слишком хороший. Против плохого противника – сойдет, а так числом больше берет, не умением… – У нас и того нет. Вот ведь… вилы! А вилы правда были серьезные. Отдать на казнь Ивана Разина – получить себе компанию бунтовщиков. Но кому ты это объяснишь? Она-то знает про Разинское восстание, а остальные? Такое даже брату не расскажешь. Софья заперлась в светлице, положила перед собой лист бумаги и принялась размышлять. Что там за история? Да смердит она за такие три версты, что нюхать аж в Москве тошно! Что, война с Польшей первый год идет? Да ни разу! И воюют уже лет больше, чем она на свете живет, и казаки в этой войне участвуют – и главное, что самое-то важное! Они ведь и раньше на зиму домой уходили! И Долгоруков там тоже не первый год, что он – не в курсе? Или ему вот прямо сейчас понадобилось именно это соединение? Настолько, чтобы гоняться по полям и лесам за Иваном Разиным со соратники и уничтожать их? Не верю! Плевать, что не Станиславский, все равно – НЕ ВЕРЮ!!! Так, простите, не за дезертирами гоняются. Даже если казаки и ушли без его разрешения… Вариант с ущемленным самолюбием рассматриваем? Иван Разин заявляет бедному Юрику, что им надо на зимние квартиры. Юрик ему отвечает, что надо бы вот прямо сейчас это сделать – там, город взять, врага зарубить, а потом – вали. И что – казак не согласился бы? Согласился. Казаки тоже не идиоты, а вольница не означает полной анархии. Не первый год воюют, могли бы общий язык найти. Но – нет. Одни сбегают, вторые догоняют… почему? Да, ушли казаки! Да плюнь ты и разотри, без тебя найдется, кому им голову оторвать. Царю отпиши, мол, так и так, Ивана ж с головой выдадут, чтобы станицу не подставлял, дезертир… Но ты на войне, тратишь время и силы, гоняешься за отрядом, который совершенно не решает погоды… Так какого черта?! Не вяжется это настолько, что даже страшно… Или… Софья прикусила губу. Поведение казаков полностью укладывалось в схему только в одном случае. Они не бежали, они – спасались ! Сами, или что-то спасали, или хотели донести… сейчас для выводов информации не хватает. Надо узнать – жив ли Иван Разин – или нет. И если что… обеспечить его явку в Москву для допроса. Впрочем, если она хоть что-то понимает – он не доедет. Ему на голову ворона нагадит со смертельным исходом. И что бы она могла сделать в этой ситуации? Поговорить с отцом. Ладно, не она, Алексей, но почему бы нет? Потому что отец Долгорукову верит больше, чем казакам. Те где-то на Дону и вольница, а этот свой и проверенный. Или… Предают всегда те, кому доверяешь. Мог ли Долгоруков?.. Мог. Без проверки – однозначно мог. Простите, но сколько там той Польши? На карте не видать. А России? Пусть это пока не седьмая часть суши, но неужели у Руси не хватит ресурсов справиться с Польшей? Не хватает… Что я знаю о русско-польской войне? Я ведь живу в этом, несмотря на все попытки отгородить царевен от жизни. Ну, началось это с того, что г. Богдан Хмельницкий предложил турецкому султану Мехмеду Четвертому принять в подданство Малороссию и Запорожье. Патриот, сразу видно! Султан, не будь дурак, согласился. А вот папаше это сильно не понравилось. Так, чихнуть не успеешь, турки на Кремле рассядутся. Не вынесла душа поэта… Тут же приняли в подданство Малороссию, года не прошло. А султану это чего-то не понравилось. В итоге в 1653 году Алексей Михайлович выставил претензии польскому королю, а потом и в 1654 году принялся сосредотачивать войско у границ Польши. Ну да, Прибалтика никому не лишняя. Почему собачиться начали с Польшей, а не с османами? Так Малороссия раньше под Польшей и была… и польскому королю тоже не понравилось, что его не спросили. Вот интересно, а на Турцию он бы тоже так наехал? Это она в XXI веке площадка для отдыха, а сейчас-то сила! И зубастенькая… Но этого мы уже не узнаем. Армия набралась приличная, а командовали ею Трубецкой, Шереметев, Бутурлин, Ромодановский, Черкасский, Трубецкой – и до кучки – гетман Запорожского войска. Богдан Михайлович Хмельницкий. Весьма неоднозначная фигура… Хотя что неоднозначного во флюгере? Политик, еж его редьку… Интересно, хоть когда-нибудь были порядочные политики? Ой, вряд ли… Польские командиры тоже были не лыком шиты. Коронный гетман Польши Чарнецкий, великий гетман литовский Ян Сапега, гетман литовский Януш II Радзивилл, гетман Запорожского войска Выговский – неплохая подборка. Ну и скромный такой хан Мехмед IV Гирей от Крымского ханства. Что до мирного населения – оно вообще не определилось, под кем быть, – и видимо, для сравнения – давало всем. Пару лет повоевали ни шатко ни валко, потом подключилась Швеция, и войну пришлось притормозить. А то влезли, понимаешь, принялись запорожцам на шведскую семью намекать… вдруг бы согласились? Алексею это, понятно, не понравилось, и он наехал на Швецию. Конечно, пока разбирались со Швецией, Малороссия тоже не репу копала. Помер Богдан Хмельницкий, а его преемник, некто Иван Выговский быстренько прогнулся под Польшу и принялся пинать бывших союзников. Впрочем, долго его никто терпеть не стал. Пришибли, а на его место уселся Юрий Хмельницкий – вполне себе родственник. Впрочем, хрен оказался не слаще редьки, и Юрик тоже быстренько переметнулся к полякам. А чего, булаву вручили, можете идти… по делам. Конечно, кто-то его не одобрил, Малороссия раскололась на левобережную – как несложно догадаться, российскую – и правобережную – польскую – части. Только вот России это не помогло, ее-то пинали уже со всех сторон и теснили тоже. И только в прошлом году начались какие-то успехи. Ага… А не тут ли собака порылась? Раньше присылали бездарей, потом пришел Долгоруков, начал побеждать, Польше это оказалось серпом… по территориям, а вот что дальше? Мог ли Долгоруков договориться с польским королем? Почему нет? Могли ли казаки об этом узнать? Шито белыми нитками, но почему бы не принять за гипотезу? Казаки узнают что-то нехорошее. Быстренько собираются и драпают, начихав на все приказы, потому как подчиняться приказам предателя – глупо. Еще и для жизни опасно. Юрик, то ли узнав, что казаки знают, что он знает, направляется в погоню и начинает лупить их в хвост и в гриву. Может быть такое? Д’Артаньян, я допускаю все , – как говорил благородный граф де ла Фер. А как говорил неблагородный Володя – фиг ли мне с тех допусков, если Констанция померла ? Софья поразмышляла еще – и додумалась до самого простого. Попросила Воина Афанасьевича связаться со своими польскими знакомыми и выяснить – что, как, когда… Нужны деньги? Дадим, не проблема. Но главное – информация. Мужчина подумал и согласился. Но вот беда – времени не было. И Софья едва не выла в своей светелке, понимая, что ничего не успеет! Где ты, родной мой двадцать первый век? Самолеты, телефоны, телеграфы… О! Телеграфы! А ведь это она запросто может изобрести! Даже напрягаться не надо, взять самые простые… Софья в детстве очень уважала графа Монте-Кристо. Очень. Алексей был не то чтобы успокоен, но приведен в чувство и отправился к Фролу Разину, успокаивать казака. Мол, разберемся, и обиды не простим, ничего им, гадам! Фрол кивал головой и верил. Убедился уже. Но письмо брату-таки отписал. А Алексей поспешил во дворец, падать отцу в ноги. * * * Неделю спустя Софья готова была ругаться последними словами. Нет, ну край непуганых идиотов! Понятно, почему Россию пинают со всех сторон, – наследственность такая! Долгоруков, чтоб ему всю жизнь острым поносом маяться – таки казнил Ивана Разина! За дезертирство и измену родине… с-скотина! Фрол, узнав об этом, порывался ехать и рубить подлеца, едва остановить удалось, объясняя, что рубить надо умеючи. Она же и останавливала, а Фрол все повторял: « Не мог Ванька предать, не мог, он Русь больше матери любил… » – и плакал. Страшновато это, когда плачут большие сильные мужики. Жутко… Софья смотрела и давала слово, что доберется до Долгорукова и раскопает всю эту историю. Будет она вытащена на свет божий или нет – это уже не важно. Но безнаказанным она это не оставит. Нет уж. А вот Алексей Михайлович… Софья едва удержалась, чтобы не охарактеризовать отца по полной программе. Все, чего добился Лешка – это поглаживание по головке и заявление: «Казаки народ ненадежный, бояре-то они свои, не лезь, не твоего ума это дело…» А все попытки Лешки заметить, что казаки у него в школе, опять-таки были блокированы мягким: «Стрельцов пришлю». Вот только стрельцов, среди которых каждый третий – стукач, а каждый пятый – доносчик, им и не хватало! Едва Лешка от такой радости отпихался. И принес Софье горестное известие. Долгоруков для отца – свой. И царь его просто не отдаст. Правильно он там казаков угробил, неправильно, царя это не интересует. Если благодаря Долгорукову, которого он знает сто лет, он одерживает победы, – отлично! А если кто-то им недоволен – это пардон, лично недовольного половые трудности. Софья в гневе запустила чернильницей в стену, изругала отца на шести языках, включая строительный матерный, и задумалась. А потом принялась наставлять Алексея. * * * Царевич сидел на подоконнике и поджидал Фрола Разина, который с утра уехал по делам, да так до сих пор и не вернулся. На душе было пасмурно и тошнотно. Нет, он и раньше понимал, что его отец слегка… самодур и деспот, но получить настолько явное подтверждение – и в такой неудачный момент? Ох, не ко времени… Сынок, меня не волнует, что там произошло. Пусть Юрий одержит для меня победу – и я ему тысячу холопов прощу. Да и казаки… чем они слабее – тем лучше. А то скоро осильнеют, бунтовать начнут – ненадежный это народец. Ага, ненадежный… а быть-то им надежными с чего? Это дорожка с двусторонним движением. Народ для власти, но ведь и власть для народа. А если люди понимают, что их в любой момент сдадут, как монетку меняле, у них и отношение соответствующее будет, чего ж нет? На Дону казаки друг за друга держатся, иначе там не выжить. А на Руси всяк под себя тянет, всяк в свое гнездо… хорошо хоть сейчас он детей иначе учит… Когда-нибудь ему будут верные помощники. Пусть лет через десять, пусть, пока он и сам невелик и дай Бог батюшке пожить подольше. Только жаль его, вырос под присмотром властолюбца, окружали его казнокрады и подлецы, вот и привык… А ведь страшно представить, что он мог бы сейчас сидеть в Кремле, под присмотром таких вот… Морозовых и Матвеевых. Мог бы. Если бы в свое время за него не взялась Софья… Сонюшка, сестренка любимая… Детская память избирательна. Алексей хорошо помнил детство, помнил нянек и мамок, помнил, как их разогнали, а к нему приставили воспитателей, которых он невзлюбил. Помнил их бегающие глаза и почему-то жадные толстые пальцы в богатых перстнях. И – скуку. Какими же тоскливыми казались ему уроки, какую зевоту нагоняли буквы и цифирь… Тогда он еще не знал, сколько за ними скрыто всего интересного, нужного, важного. Зато сейчас! Леша не обманывал себя, ему еще предстояло работать и работать, учиться и учиться, но первые шаги были сделаны достойно. И главное – он приобрел вкус к жизни. А началось все с маленькой сестренки, которая как-то раз предложила ему поиграть. Хотя это внешне Сонюшка маленькая, разум у нее такой, что иногда он на нее смотрит, как на старшую сестру, а то и маму. И Сонечка его любит, он-то видит. Она, конечно, скрывает, не показывает, но иногда у нее такой взгляд становится, что мальчишка понимает – за него сестра любого порвет. Зубами глотку перегрызет. И этот взгляд ценнее сотни уверений в верности и преданности. Не то, что другие сестры. Дуняшка, Марфуша, Катенька, Машенька… Любит он их всех, а вот огонек горит только в Софье. А остальные это видят, ну и завидуют. Как-никак она с Алексеем всюду, а они в Кремле сидят ровно. И не учатся ничему, да и не надо им… Тетка Татьяна намекала, чтобы привезти сюда царевну Марфу, но Алексей пока тянул. И Софья-то была нарушением традиций. А Марфа ему тут и даром не нужна. Вдруг батюшке в голову взбредет, что Сонюшку тоже надо в Кремле затворить и никуда не выпускать? Ох, не надо… Никому бы не признался Алеша, но своей жизни без Софьи рядом он уже и не мыслил. Привык, что есть кто-то, с кем всегда весело, интересно, кто расскажет, покажет, объяснит, научит, подаст новую идею… он и сам был не лыком шит, но не сравнивать же разум средневекового мальчишки – и разум переселенки, которая в своем веке прошла огонь, воду и триста метров канализации? У Софьи было совсем иное мышление… Алексей воспринимал мир цельным и необъятным. Софья полагала, что его можно разложить на составляющие и структурировать, и пыталась привить этот подход мальчишке. Получалось своеобразно, влияние шло в обе стороны, и если Алексей все чаще мыслил, как мальчишка двадцать первого века, жил все стремительнее, стараясь угнаться за своей сестрой, то Софья все чаще старалась как-то смягчить свой характер, а там маска и постепенно приросла к лицу. Хищница просыпалась, только когда что-то угрожало ее близким. Но об этом Алексей не знал. А и знал бы – ничего бы не поменялось. Любимых людей по мелочам не ругают. Любимых и близких. – Сидишь, ждешь? Рядом на подоконнике устроился Иван Морозов, не спрашивая разрешения. Лешка пихнул его в бок, просто так, без злобы, чтобы дать выход энергии. – Ты как к царевичу подходишь, холоп? – Ох, не велите казнить, вашество, велите миловать! Сами мы не местные, деревня деревней, сопли подолом вытираем. – Ясные глаза друга были веселыми и шальными. – Вот и вытирал бы себе… Алексей тоже улыбался. И как это раньше он без такого друга жил? Ни посмеяться, ни побегать, ни подраться, ни вместе поучиться, посоревноваться, да и Ванька, когда приехал, тем еще мышонком был. Это сейчас мальчишка силы набирает, ну да и он сам не отстает… А все, опять же, Сонюшка. Не вытащила бы она его сюда, не было бы ни школы, ни друга, ни свободы, вкус которой уже почувствовал Алексей… и за свое он готов был драться. Князья? Да хоть бы и с целым миром! И Иван и Софья были – его . Родные, любимые и, что не менее важно, любящие. Он бы убил ради них, но и знал, что может доверить и сестре и другу свою спину. А они, в свою очередь, готовы были уничтожить любого, кто посягнет на Алексея. – А вот и Фрол… Голос друга оборвал мысли Алексея. – Вань, позови его ко мне, а? Иван кивнул. Он отлично понимал, что царевичу предстоит нелегкий разговор. Но вот насколько нелегкий… * * * Скрывать от Фрола Алексей ничего не стал. Не то шило, которое можно в мешок запихать. Честно сказал, что ездил к отцу, требовал разобраться и получил категорический отказ. Фрол потемнел лицом, понимая, что правды тут не найдет, но Алексей поднял руку. – Постой на меня ругаться. Супротив отца я пойти не могу. Но перед иконой, – мальчишка перекрестился на светлый угол, из которого строго взирала Богородица, – клянусь тебе, что разберусь в этом деле и накажу тех, кто виноват. Пусть даже и прогневается на меня отец, только не по совести это! Нельзя так… Фрол только головой покачал. И откуда что взялось у мальчишки? Но ведь не лжет, это видно. Что ж. Поверим. Но… * * * Чем для Софьи был еще мучителен семнадцатый век – это отвратительно низким информационным оборотом. Пока там спишешься, пока то да се – полгода пройдет. Софья, недолго думая, попросила построить в Дьяковском и на территории школы нечто вроде телеграфной башни – уменьшенную копию, из самых первых – и принялась налаживать их работу. А что они представляли, первые-то? Самый первый – вообще мельницу ветряную обыкновенную. Крылья останавливали в нужных положениях – вот тебе и сообщение. Или гелиограф. Тут еще проще, было б небо ясным. Маленькая заминка была за табличкой символов, но разве это проблема, когда у тебя полная школа мальчишек – и все с фантазией, и всем интересно… Дай задание, через три дня собери результат и выбери лучшее. И ведь получилось. Чего другого, а ветряных мельниц по селам хватало, просто никто их так использовать не додумался. Теперь оставалось дело за малым – персонал. А то кто будет все это передавать? Телеграфист должен отвечать трем условиям. Быть грамотным – первое. Быть в авторитете – второе. Жить в том месте, где находится мельница, – третье. И где столько умных набрать? После недельного размышления Софье пришло в голову, что в каждой деревне должен быть поп – ну, в идеале… что они – откажут, если царь-батюшка попросит? Ну, пусть откажут… Сибирь – большая, Соловки – холодные. Только вот попросит ли Алексей Михайлович? С его-то пиететом по отношению к церкви? И нельзя ли его как-нибудь убедить? Или не его? А чего это у нас патриарха до сих пор нет? И.о. – есть, а полноправного – никак-с? И кого изберут? Нельзя ли как-то на это повлиять? Или лучше не лезть в тот гадюшник? Нет, пока еще рано, вот когда Лешка будет на престоле, тогда и займемся вплотную. А пока можно Тишайшему – и в смысле скоростей тоже – простенько объяснить идею. Если заинтересуется – тогда подробности расскажем. А если нет… Как оказалось, отца Софья недооценила. Набожность ему ну ничуть не мешала использовать церковь в своих интересах, иначе бы он столько на престоле и не просидел. А история с Никоном и вообще остатки дурмана из его головы вымела. Да, он уважал своего духовника, да, оставался глубоко верующим человеком и истово отправлял все обряды, но в то же время диссонансом звенело, что не так уж благи все иерархи… ой, далеко не так благи… Софья, если бы пожелала, могла бы объяснить отцу, что с этой проблемой столкнулись многие и в ее веке. Когда веришь в Бога, но видишь, как Его паскудит церковь своими лапами, поневоле начинаешь сомневаться… Не в Боге, нет. Но в том, что между тобой и им нужны такие паскудные посредники. А что до Софьи – она вообще считала, что церковь должна работать. И не приходскими психиатрами-регистраторами, вовсе нет. Пусть еще и пользу приносят. Ей вообще очень хотелось превратить церковь в гибрид просветительской конторы с врачебной практикой. Заодно, кстати, тем, кто согласится, можно из казны доплачивать. По чуть-чуть, но ведь окупится. Ценнее информации ничего нет, за особые новости можно еще и премию… Но для начала надо было устроить демонстрацию для родителя, который пожелал все видеть своими глазами. А представить товар лицом – дело сложное. Надо ведь все сделать так, чтобы оценили… Софья принялась готовить Алексея, тот – свою команду… но пока они этим занимались – приехал Степан Разин. * * * Из-за острова на стрежень… Софья насвистывала эту песню с раннего утра, вот как ей сообщили – так и начала. Ей-ей, сейчас она простила даже тех придурков, которые ее сюда переселили. Познакомиться с самим Стенькой Разиным! Да за такое и умереть не жалко, тем более там она все равно бы через пару месяцев ушла тропой неба. А вот здесь… Эх, где мои шестнадцать лет! Выглядел Стенька так, что хотелось или облизнуться, или ухмыльнуться. Шикарный мужчина, иначе и не скажешь. Мышцы, рост, светлые кудри, синие нахальные глаза, широкая улыбка… не влюбиться невозможно. Бородка подстрижена, рубаха вышита на вороте… не была бы царевной – влюбилась бы, ей-ей… Красавец, картинка! И сам об этом отлично знает, ухмыляется ухарски, взгляды на девчонок бросает… Софья машинально отмечала реакцию своего бабского батальона. Мало ли кто им ухмыляться будет… Вот Груня раскраснелась, романтика полезла, мордочка томная, а у Маши в глазах чертики пляшут, ей Стенька неинтересен как мужчина. Царевна Анна выглянула из укромного места, и в глазах равнодушие. Ну, хорош, но у нее Воин есть. А вот Татьяна едва не облизывается. Сама же Софья… Жаль, что она не сможет присутствовать при разговоре официально. Только как привыкла – под столом. А ведь скоро и там не поместится. И что тогда делать? В парня переодеваться? Ладно, подумаю об этом потом. Алексей принял Степана Разина в своем кабинете. Тот вошел, поклонился – и остался стоять. Просто смотрел. Алексей тоже смотрел. Недолго. Потом улыбнулся, кивнул и спокойно показал на стул напротив. Степан несколько минут колебался, но потом решил-таки сделать первый шаг и присел. Алексей оценил и заговорил первым. – Я не терял никого из близких, поэтому не буду говорить, что понимаю твою боль. Но обещаю, что виновник не останется безнаказанным. Стенька смотрел снисходительно. Мол, мальчишка, что ты можешь сделать. Но сейчас у Алексея был экзамен на зрелость. Софья крепко скрещивала пальцы – для верности и на ногах. И брат ее не подвел. Смотрел все так же безмятежно. – Скоро мне расскажут, что на самом деле произошло. Хватит ли у тебя терпения подождать вестей? Степан сверкнул глазами. Как же! Сопливый мальчишка усомнился в его выдержке! Но Алексей смотрел спокойно. – Ванька предать не мог. Да и не первый год мы воюем! – Знаю. Не знаю только, кто виноват… – Долгоруков, тварь… – Возможно. А может, твоего брата подставил кто-то другой, а Долгоруков просто привел приговор в исполнение, не зная, что стал орудием в руках злодея. Неужели ты никогда с таким не сталкивался? Степан помрачнел. Задумался. Видимо, Алексей попал в точку. – Ты, государь-царевич, правду знать хочешь… а ежели князь виноват? – То он и отвечать будет. На небе – перед Богом, а на земле – перед тобой. Или перед Фролом, ежели ты ему отмщение доверишь. Именно так. Не месть. Отмщение. – Мне отмщение и аз воздам… – Это для неба. Но и на земле правосудие свершаться должно. Такого поворота Стенька явно не ожидал. Но… – А государь знает ли? Алексей опустил глаза. Помолчал. Опять поднял их на собеседника. – Для него князь ценнее казака. А для меня мои люди важнее золота. – Ванька твоим человеком не был. – Фрол мне добрую службу сослужил, да и ты тоже… Мужчины помолчали. И неважно, что один – мальчишка, а у второго кровь за плечами… Сейчас у них общее дело. Общая месть. Общая готовность идти до конца. Это важнее возраста… Они молчат. А потом Степан выдыхает откуда-то изнутри. – Отдай мне убийцу брата, государь! И Алексей медленно опускает веки. Под столом беззвучно выдыхает Софья. Удалось… Господи, спасибо тебе! Верю не верю – СПАСИБО! – Мое слово. Недосказанным остается многое, но главное уже произнесено. Не государь-царевич, нет. Это не оговорка. Государь. * * * Сказать было намного легче, чем сделать. И подождать пришлось, никуда не денешься, покамест разведали, потом донесли… Фрол извелся, Степан письма слал, но брат его же и успокаивал. Видел, что не впустую время уходит, что не лгал ему царевич, что вестей ждет… А тем временем и остальные дела делались. Ордин-Нащокин бросился царю в ноги, умоляя признать внука. Алексей Михайлович сильно рассердился на блуд без благословения, но потом чуть успокоился. Как говорится – а кто не грешен? А если ребенка мужчина признать хочет… а мать где? Нет матери? Жалость какая… Опытный дипломат, Ордин-Нащокин извернулся так, что было непонятно, жива мать или нет, но общее впечатление создавалось в пользу чуть ли не дворовой девки, на которой жениться уж никак невместно. А вот дитя признать – вполне богоугодно. Не должен род пресечься, никак не должен! Так что малыша крестили Романом Ординым-Нащокиным и порадовались. Анна вообще расцвела, все-таки родное чадо… Татьяна не удержалась, конечно, так что Софья однажды стала свидетельницей сестринского разговора «по душам». Она не подслушивала, боже упаси. Она – осведомлялась. А в данном случае – когда все спали, направилась к царевне Анне, поговорить с ней. И… – …в уме ли ты, сестрица? Да на тебя поглядеть – слепому все видно будет. – Я никогда счастлива так не была. Танечка, родная, помолись за меня! – За что молиться? За жизнь вашу в грехе? Помолчи, тетя! Не говори про брак!!! – что есть силы взмолилась про себя Софья. – Господи, помоги!!! То ли день был удачный, то ли молитвы ребенка имели силу, но… – Танюша, пусть ворованный, пусть час, но мой! Мой он! Ведь мы все пустоцветы… а если б ты знала, какое это счастье! Когда любишь, когда любима… – Мне такого не выпало! – Так ведь все от тебя зависит! Ты красавица и умница! Только плечом поведи, глазом мигни! – Я царская дочь, мне что – с конюхами по кустам валяться? А подтекстом – как ты, сестрица… Анна тоже лицом в грязь не ударила. – Когда полюбишь – и конюх для тебя королевичем будет, знаю, что недостойному ты сердце не отдашь. А без любви, хоть бы и королевич заморский, а все будет хуже последнего конюха. Кажется, попала не в бровь, а в глаз. Татьяна пригорюнилась. – Ох, сестрица, а есть ли та любовь… – Есть. Только верь мне. Софья потихоньку отползла от двери. Теперь надо удвоить присмотр за Татьяной. А, ладно. Лишний повод потренировать девчонок. * * * Спустя месяц состоялись испытания самого примитивного гелиографа. Не того, конечно, который использовался для съемок, а самого простого. Металлической пластины, способной передавать световые сигналы. Делалось все очень просто, благо день был ясный. Алексей Михайлович написал записку, потом верховой отнес ее к ребятам у гелиографа – и те принялись сигналить. Алексей Алексеевич, бледный от волнений, принялся расшифровывать примитивную азбуку Морзе. А что тут еще лучше придумаешь? – Точка… тире… еще две точки… Алексей Михайлович смотрел чуть насмешливо, шушукались бояре, Софья, сидящая в возке – а вдруг кто увидит! – вместе с двумя царевнами переживала за брата. Но вскоре лицо мальчишки прояснилось. – Пригодно ли сие изобретение для целей воинских? Алексей Михайлович только головой покачал. Вот именно этот вопрос и был в записке. А сын улыбнулся, широко и открыто. – Не всегда, батюшка, но пригодно. Мы таковыми сигналами многое сказать можем, а враг и не поймет сразу. – Хорошая придумка, сыне… А еще для чего она гожа? – Кораблям можно так же общаться. Сообщения передавать… да мало ли! Не всегда ж можно гонца послать. А тревогу просигналить всяко проще… – А дорога ли придумка? При виде обычной блестящей металлической пластины царь только головой покачал. – Вроде бы и недорого… обдумать надо. Алексей сразу нахмурился. Что это такое – обдумать, он уже знал. Считай, представить на рассмотрение боярской думе, а там и получше проекты потонут без следа. Им-то невыгодно, если своровать не получается! Но и ругаться не стал. – Батюшка, письмо у меня. Донской казак Степан Разин челом тебе бьет. – И чего он желает? – Пишет он, что брата его сказнили смертью лютой – невиновного. – Вот как? И кто? – Воевода твой. Юрий Долгоруков… – Юрия я знаю, сыне. Просто так никого он не казнил бы… – А он и не просто так, батюшка. Позволишь ли рассказать, что мне ведомо? – Позволю, сыне. Только не здесь и не сейчас… Алексей Алексеевич кивнул – мол, подожду. А царь с умилением поглядел на белобрысую макушку сына. Умница растет. Наследник… Государь всея земли православной. * * * Разговор с отцом вышел у Алексея нелегким. Хоть и были рядом Софья, Анна и Татьяна, последнее время начавшая симпатизировать казакам, но основная нагрузка упала на плечи мальчишки. Вечером, поздно, когда удалились все остальные, когда Лешка посмотрел на отца и попросил разрешения тетушкам да сестренке остаться – мол, у меня от них секретов нет, Алексей Михайлович кивнул и пригласил ребенка в свой кабинет. Красивый, весь в золоте… Лешка не мог не оценить, насколько у него удобнее. Золота нет, так оно и не надобно, и оружие дорогое по стенам не развешано, так и на кой оно в кабинете? Перья саблей точить? Зато у него все просто, полки вдоль стен, на них свитки и книги, все по делу, ничего лишнего нет, но нет и ненужного. Стол только великоват, но это на вырост. – Когда-нибудь все твое будет, сынок… – неправильно понял интерес сына Тишайший. – Тятенька, проживи еще сто лет! – тут же отреагировал мальчишка. – Чем позже я шапку Мономахову надену, тем больше поживу спокойно. Тишайший только усмехнулся. Не без того, ой, не без того… – Умен ты, сынок, не по годам. В Кремль обратно не хочешь? – Нет, батюшка. Здесь уж ты бояр гоняй, а я у себя в школе буду тебе помощников растить. – Мне ли? А то и себе? – Земле православной, государь. Ей, родине-матушке, и только ей. А то ведь кого ни возьми, никто Руси не служит, всяк себе урвать пытается. Дедушка мой, Милославский, сколько раз бит был, народом ненавидим, а все хапает, словно на тот свет с собой унести собрался. – Да-а, сынок, мне бы в твои годы так рассуждать. А об Илье ты зря так, он человек полезный… Чего стоило Алексею проглотить ехидное: «Не все то полезно, что в душу полезло», – только он знал. Но проглотил и невинно улыбнулся. – Тятенька, ты бы передал ему, что ежели хочет он что узнать, так пусть у меня и спрашивает, а не подсылов шлет? – А шлет? – А то как же, тятенька. Пытается понять, где с моей школы себе кусок урвать можно. – И где же? – Ему пока то неведомо. – Умен ты, Алешка, умен. Женить тебя скоро будем, вот что… Алексей на минуту даже опешил от такого предложения, хотел возразить, но потом вспомнил Софью. Лучшее, что он мог сейчас сделать… – Это дело важное, тятенька, все обдумать надо. Ты ведь со мной посоветуешься, как время придет? Алексей Михайлович только головой покачал. – Как же иначе, сынок. Тебе жить, но тебе и государством править. Так что выбирать будем… Алешка улыбнулся отцу и перешел к делу. – Батюшка, так что мне казакам ответить? – Скажи, что несправедливых решений Долгоруков не принимает. Ежели решил казнить, значит, за дело. Челобитная так и осталась лежать. – Батюшка, а ежели невиновны казаки? И то мне доподлинно известно? Тишайший нахмурился. – Алешенька, меня эти холопы не волнуют. Мне бы с войной этой разобраться, а ты мне про такие глупости. Да пока Юрий мне сражения выигрывает – пусть хоть всех их перевешает, слова не скажу. Алексей покосился на Софью. Именно это сестренка ему и предсказала, почти дословно. И ведь был, был разговор с отцом, но тогда предварительно, а сейчас все было сказано открытым текстом… ой, плохо. – Тятенька, да разве ж можно так… – Все, Алеша. Не лезь в дела, которые тебе пока не по уму. Юрка предан мне, словно пес, да и сын его, Мишка, добром мне служит. Не касайся того, что тебе не надобно. Лучше расскажи мне, что ты там за игры в мяч придумал в школе своей? Алексей вздохнул и принялся рассказывать, понимая, что настаивать бесполезно. Визгу будет много, пользы мало, а раз так – к чему? А игры? Да все те же. Футбол, баскетбол, волейбол, пионербол, а зимой хоккей. Лучше для мальчишек еще и не придумали ничего. Только названия пришлось давать свои. Ножный мяч, сетка, корзинка, ледобой… Чуть подтолкнуть, сформировать команды – и еще как будут гоняться, а заодно и свою физическую форму подтянут. Уже поздно вечером, в Коломенском, Алексей проскользнул в покои к сестре. – Сонь, ты права была. Отец и слушать не захотел. Софья пожала плечами. Не без того. Казаки были им списаны в расход, она и сама так поступала, только вот сейчас Долгоруков ей и даром не нужен был, а вот казаки – позарез. Вывод напрашивался сам собой. – Подожди. Вот война закончится, приедет он сюда – и перевернется на нашей улице возок с пряниками. – А Степан до той поры подождет? А Фрол? – Куда они денутся. Мы сейчас их единственная надежда, ведь неглупы оба, понимают, что против государства не пойдешь… – Но попытаться могут… – А мы попытаемся их удержать. Софья успокаивала брата, а сама думала, что надо отписать Степану. Он из двоих братьев сильнее, злее и хуже поддается влиянию, ну да ладно. Уломаем. А еще надо поговорить с Ибрагимом. По ядам он специалист, работа такая. И распознать, и вылечить, и сделать. Ей сейчас последнее нужно больше всего. Не резать же ножичком воеводу? Никак нельзя. Но и спускать такие радости жизни она ему не собирается. Тем более, если она все правильно просчитала – через год-полтора он дома и будет, с победой. Или тем, что называется победой. Лешка наконец наговорился и выскользнул за дверь. Софья сидела в позе лотоса и размышляла. Донесения с фронта выдались паршивыми, и другого слова им подобрать было нельзя. Почему были казнены казаки, и что вообще скрывалось за всеми этими радостями? А вот что. Когда Долгоруков прибыл на фронт, он начал всех строить и пинать. Армия зашевелилась и принялась гонять поляков. Одержали несколько побед, и кое-какие вполне убедительные. Ян Казимир Ваза, его величество, отлично понимая, что если так будет и дальше, его просто свергнут, решил сделать ход конем. Договориться с Долгоруковым, чтобы происходили не битвы, а баталии. То есть не сражения, а заранее расписанные стычки. Потом Россия полупобедит-полупроиграет, заключат мир… ну не тянула Речь Посполитая на такую долгую войну, не тянула! И Ян отлично понимал, что еще года три – и его свои же зароют. Дураком означенный король отнюдь не был. Послал гонца договориться с Юриком – общий язык они нашли, а казаками решили пожертвовать, как разменной монеткой. И почему-то Ивану Разину это не понравилось. Да, никто его не оповещал. Но… Юрий Долгоруков, как настоящий князь, не мог приехать на войну без обоза. И оказалась в нем одна очень красивая холопка с приятным голосом. Очень уж любил старый черт, когда та ему по вечерам Библию вслух читала. И только Библию, а то ж! Как вы могли подумать что-то еще, он же до блуда никогда не опустится, правда? Благородному князю невместно! А вот холопке… захотелось девушке, чтобы ее талант чтицы оценил и молодой красивый казак. Ну и… Казак-то оценил, от нее и узнали о планах Юрки. Иван-то надеялся все уладить миром, но куда там! Князь пошел в амбицию, сначала не отпустил их на зимние квартиры, а потом… Потом и история с девицей раскрылась. Долгоруков рогов не простил. Девку отдали обозникам, князю нашли новую чтицу, а казаки попали как кур в ощип. Иван решил бежать. Их и так собирались разменять, так чего терять? Все-таки отношение к казакам было… своеобразное. Вроде бы и православные, а все ж не свои, ой, не свои… Так вроде и предать их не за грех. С бегством же… могло повезти. Могло – не повезти. А если может, то и не везет и не едет. Теперь, по логике вещей, можно было ждать пары побед от Долгорукова, пары побед от Яна Казимира – и предложения перемирия. Там Ежи Любомирский воду хорошо помутил, остальная шляхта поняла, что они здесь тоже не хвост собачий, Вишневецкие, Собеские, еще кое-кто… Одним словом, казаки пошли разменной монеткой, от чужих ушли, а свои их и догнали… Это Софья и объяснила Фролу. Точнее, объяснял Алексей. А вот Степану Софья собиралась писать сама, пусть Лешка подпишет… От размышлений ее отвлекла скрипнувшая дверь. – Кто там? – Сидишь, выскочка? Софья пригляделась к ночной гостье и без особого удивления узнала в ней царевну Марфу. Ну, тут все ясно. Татьяна уехала, ее не берут, одиноко, тоскливо, заняться нечем, мозгов не хватает, зато дури и злости – выше ушей. Да и возраст такой… тринадцать лет, это в двадцать первом веке сопливое детство, а здесь уже вполне себе юность. Замуж выдавать можно, да не выдадут, вот и бесится девка. А вот что с ней делать? Драку устроить? Софья мелковата была для драки. Может, она и справится с незваной гостьей, но шум поднимется, слуги прибегут, Марфе-то что, а Софью могут и в Кремле оставить, если Лешка не отстоит. А может и не получиться. То есть… Если бить – то наверняка. И в горло, чтобы не шумела. Хорошо, что служанок здесь с Софьей нет, стены толстые, а покои на отшибе. Терем царевны Татьяны, который пока еще не заняло бабское царство. А потому… Софья схватила сестру за руку, резко рванула на себя, подставила подножку – и когда та влетела в комнату, крепко приложившись плечом об кровать, захлопнула дверь. – Тебе чего тут надобно? – Ты! – Марфа злобно блеснула глазами. – Ты на меня руку подняла, да я ж тебе! – Да ничего ты мне. – Софья стояла спокойно, но под рубашкой каждая мышца ее тела дрожала от напряжения. Дикого, почти непосильного. Она еще соплюшка, и десяти лет нет, да и мелковата она для своего возраста. А Марфа – крупная, неуклюжая, отъелась на кремлевских харчах… И все же кричать нельзя, а как с ней сладить без крика? Но если кинется – придется бить без всякой жалости. Вынести коленный сустав, оглушить… а вот где она дальше окажется? – Я тоже царская дочь! И угрожать мне не смей. – Я… а я тятеньке скажу! – Скажи, скажи… Так и скажи, пришла с добром, а меня пинком. И не бросалась я вовсе на младшую сестру, и синяков ей поставить не пыталась, и волосья повыдергать, правда? Марфа на миг примолкла, понимая, что ей-то тоже придется оправдываться. Софья у себя в покоях, Марфины же достаточно далеко отсюда. Опять же, Софья еще дитя, а Марфа уже первую кровь уронила, с нее спрос другой. И объясни матушке с батюшкой, для чего ты по терему ночами бегаешь? Ой, стыд-то какой… – Или мне самой людей крикнуть? Скажу, что вошел кто-то, бить меня вздумал, а я и не разглядела… – Как так? – А вот так, – Софья кивнула на свечку в красивом поставце. – Сейчас дуну – и доказывай потом, что она горела. – Гадина ты! – И что? – Софья была спокойна и невинна. – Гады – полезные, а вот ты-то кто? Марфа аж опешила от такого заявления. – Т-ты… – Я. Я хоть Лешку развлекаю, говорю с ним, стараюсь, чтобы братику со мной теплее было, а ты-то для чего на свет родилась? Чем ты занимаешься? Тряпки шелками расшиваешь? Так и без тебя найдется, кому их вышить. По садику гуляешь? Так и это не дело! Марфа аж стушевалась. Ну не могла эта малявка говорить с ней таким уверенным, почти хозяйским тоном, и все-таки говорила. И говорила то, что девчонка и сама о себе уже понимала. Действительно – пустоцвет. Ни добра, ни пользы… одно имя, что царская дочь, а на деле так всю жизнь и проживешь в своей клетке. Потому и завидовала так Софье – она-то не здесь, она там ! А лучше там или хуже – неважно! – А что ты… – Что я могу предложить? Да уж немало! Обсудим? Марфа ошалело кивнула. Софья чуть расслабилась и протянула девчонке руку. – Вставай давай. Нечего на полу валяться! И облегченно перевела дух, когда удалось поднять сестрицу и усадить на кровать. Нет, подвоха не было. А значит – объект к обработке напильничком готов. Вот и… Софья отлично осознавала, что лучшая команда – это семья. Да и союзы с другими странами скреплять надо бы, а кем? Сестер ведь прорва, вот и… Католики там, гугеноты… на то и поп в церкви, чтобы баранов за собой водить. Как объяснит, так и примут. Но для начала надо сделать Марфу такой, чтоб не стыдно было за девчонку. А с чего начать? С промывания мозга. Благо он определенно есть. И мозг, и храбрость, и решительность – если уж она рискнула пробраться в покои к Софье и устроить скандал. Энергии тоже хватает, а значит – перенаправим в нужное русло. Ну, держись, Марфушенька-душенька! Сестры проговорили больше трех часов, а потом так и заснули на одной кровати. По разным углам, но все-таки не пытаясь больше сцепиться. Никому и никогда не рассказывала Марфа, что ей говорила Софья этой ночью. И о своих ощущениях не рассказывала, но казалось ей иногда, что Сонечка старше ее на десятки лет. Пусть ребенок, но как она говорила, как держала себя, как объясняла… тетка Анна, та, что матушкина сестра, ей и в подметки не годилась. У Софьи было чему поучиться. А еще Марфа получила самое ценное в ее положении. Надежду выбраться из мерзкого терема и ради нее готова была на все. Да Софья ничего и не требовала. Сказала просто, что пришлет своих девушек Марфуше в служанки, а та пусть слушается. Учится, читает, что указано, работает над собой, а то ведь посватается королевич, а она квашня квашней… самой же стыдно будет! В свою очередь, Софья собиралась тренировать девушек на кремлевской помойке. Собирать сведения о женской половине терема, шпионить, а заодно развивать и преподавательские таланты. Марфой надо было заниматься всерьез. Лишать пирогов и добавлять знаний. Смогут? Плюс балл. Нет? Минус! А там, благословясь, и до других сестер доберемся. А нечего за пяльцами просиживать! Вышивальщиц по Руси – кого ни спроси. А царевен – считаное число. Надо, надо их к делу приставлять. * * * Степан Разин приехал еще через четыре месяца. И Алексей вновь пригласил его в кабинет. Хотя на этот раз беседа шла легче. Или – сложнее? Мальчишка уж точно по окончании разговора был – хоть выжимай. А Софья еще раз проклинала свое женское тело. Сволочи чародейские! Не могли ее парнем сделать, насколько бы легче было! А с другой стороны – бабы-с… у нее-то ориентация натуральная, а царевич обязан наследника сделать. И как бы это сочеталось? Нет уж, мы и в этом теле попробуем устроиться. Уже устроились. Разговор опять начал Алексей. – Степан, узнал я все о твоем брате. Отписал ли тебе Фрол? – Отписал, государь-царевич. И о царском решении тако же отписал. – Отец мой слово свое сказал и спорить с ним мне невместно. Голубые глаза потухли, как два уголька. Судя по выражению лица, Степан ждал предложения смириться и помолиться. Не дождался. – А потому прошу поверить мне. Есть справедливость на небе, но есть и на земле. И как только приедет Долгоруков в Москву – взмолюсь я небесам, дабы покарали они убийцу не позднее, чем в десятидневный срок. У атамана отвисла челюсть. Лешка смотрел с выражением полной невинности. Он понимал, что именно сейчас сказал, ведь и выбора другого не было. А остальное – Софья пообещала что-нибудь придумать, она и придумает. Обязательно. Единственное, что смог выдавить слегка одуревший от такого поворота атаман, это: – А уверен ли ты, царевич, что ежели государь узнает о молитве, не прогневается он? – Так молиться никому не запрещено. А ежели то, что я узнал – правда, то будет здесь враг твой, года не пройдет. Потому и прошу я тебя поверить мне на это время. Не ехать же мне в Польшу… молиться. Батюшка не отпустит. – Да неужто некому помолиться съездить? – искренне удивился Степан. А в голубых глазах вовсю гуляли веселые искры. Намек был понят. – Так ведь на родимой земле и молитва сильнее… Алексей тоже усмехался. Съездить-то можно, да вернуться будет сложно. А у него пока не так много верных людей, чтобы ими рисковать. Нет уж, не надо… – Хорошо, государь-царевич. Подожду я… твоей молитвы. А помощь не нужна ли тебе в этом деле? – Да пока своими силами надеемся обойтись. – Царевич смотрел уже иначе. Спокойно и серьезно. – Но ежели что – я весточку через Фрола передам? – Да, государь. 1668 год Время шло. Умер Илья Милославский. Софья фыркнула, перекрестилась и забыла. Был человек – и нет его. Зато во главе клана встал Иван Милославский, его четвероюродный племянник – тоже та еще лиса с хвостом. Примерно через год после казни Ивана Разина был наконец заключен мир между Россией и Речью Посполитой и начались переговоры в деревне Андрусово. Армию большей частью отозвали домой. В том числе и Юрия Долгорукова. Ну да, для войны он подходит, а вот в мирное время другие таланты требуются. Лешка присутствовал на торжественной встрече. Царь полководцев захвалил, пожаловал драгоценными подарками и закатил пир горой. Алексею это все было безразлично. Его дело и его жизнь были в школе. Там учили людей, там были несколько опытных производств, там неподалеку разводили овец, а Софья, выписав из заморских стран диковинные овощи, пробовала разводить их на опытном участке, как она назвала это место. Лешка сначала не понимал, почему этот участок называется опытным, но потом решил, что, видимо, там нарабатывается опыт, и успокоился. Здесь же… Софья регулярно рассказывала ему кто и что собой представляет, поэтому смотреть было интересно. Еще забавнее было разговаривать – и видеть, как один из бояр потеет под шубой от страха не понравиться наследнику, второй пытается заискивать, а третий – завоевать расположение подарком. Но это он сейчас разбирается… А вот и искомый человек. Юрий Долгоруков был у царя одним из первых. Земно поклонился, получил в награду несколько деревенек и золото, еще раз поклонился и отошел. Алексей проводил его взглядом. Ну, если вот так посмотреть – что можно сказать о мужчине? Немолод, уж седина на висках. Крепок. Лицо жесткое, даже жестокое. Такой будет гнать полки на врага до победы, не думая, сколько крови придется пролить. Солдаты таких не любят, а это важно. Как Софья говорила? Слуга царю, отец солдатам? Ну, на слугу он тоже не слишком похож. Слишком уж властолюбив. Это в каждом движении, в каждом жесте, слове, улыбке чувствуется. Такому дай власть – он возьмет и еще запросит, а ведь и так комнатный боярин, и так к царю приближен… случись что с отцом, кто опекать царевича будет? Этот подомнет кого хочешь… нужен ли ему такой человек рядом? Он не принадлежит Алексею, скорее постарается, чтоб было наоборот. Вот Ордин-Нащокин уже весь принадлежит царской семье, с потрохами, а этот горд избыточно… не пойдет. И сына он в комнатные стольники пропихнул, все при царе… не пойдет. Интересно, что придумала Софья? * * * К вопросу ликвидации Долгорукова Софья подошла со всей серьезностью. Как-никак, герой, царем обласкан, так что если заподозрят убийство – копать будут по полной и всерьез. И головы полетят, уж ее-то точно. Сидеть в монастыре или бежать оттуда и скитаться невесть где, а также терять все наработки Софье не хотелось. Смерть должна была выглядеть естественной. Более чем. Значит, кинжал отменялся. Несчастный случай? Где ты, родной двадцать первый век. Там это организовывалось легко и с блеском, здесь же специалистов таких не было. Посвящать кого-то? Ой, не надо. Такие дела тихо делаются, чтобы потом никто не подкопался. Идею подсказала прежняя жизнь. Яд и только яд. Какой? Да хотя бы и бледные поганки. Найти легко, собрать несложно, а уж яд из них выделить, имея такого специалиста, как Ибрагим? Вообще не вопрос. Остальное разделили на несколько частей. Поганки со всеми предосторожностями собирал Софьин «женский батальон». Яд готовил Ибрагим, причем молчали и о том, и о другом. А уж спустя несколько недель… Подарков Долгорукову несли много, самых разных и интересных, подлизываясь к временному фавориту царя. Так что эти два проскользнули незамеченными. Роскошная чаша, золотая, с каменьями (от сердца оторвал Степан Разин). Трофей из одного его похода. Софья мужчину понимала, сама восхищалась. Идеальная форма, алые и голубые камни, эмаль… Яд был нанесен на камни на ножке. Из расчета, что чашу будут брать в руки и вертеть. А потом – мало ли. Но этого именно что было мало. И в ход пошла еще и книга. Роскошный том по военной тематике, с гравюрами, на немецком языке – Софья сама восхищалась. Ядом пропитали страницы так, что несколько уголков в разных местах слиплись. Отослали подарки якобы от Матвеева, который как раз был в отъезде. И принялись ждать результата. Софья так никогда и не узнала, что сработало. Чаша ли, книга ли… Ее это никогда и не волновало. Главное, что спустя три дня Юрий Долгоруков скончался в страшных мучениях. Царь приказал провести дознание, но ничего толком не выяснили. Сынок Юрия, Михайла, вопил, что убийц отца найдет, но – вот афронт! Лекари-то считали его смерть вполне естественной. А точнее – по неосторожности. Софья потом узнала, что Юрий грибы любил во всех их видах, вот и свалили всю вину на поваров. Тут ее совесть пригрызла, чего уж там. Неповинных людей было жалко. Она постановила себе узнать, кто пострадал, и помочь. Либо им, либо семьям. Но Алексею ничего не сказала. Ни к чему такое на мальчишку взваливать. Она-то выдержит, она еще и не такое вынесет. Ради чего? А вот ради того. Ради своей страны. Ну и брата тоже. Вульгарно? Пошло? Простите, нет. Долгоруков – мужик сильный, с характером, да еще и герой-победитель в глазах толпы. А Романовы на троне неустойчивы. Тишайший все на здоровье жалуется, оно и понятно. На организм, ослабленный свинцом, посты и молитвы хорошо не подействуют. А случись с ним что? Лешке править. А при нем кто-то вроде опекуна, регента, как ни назови… нет, ни к чему нам такие герои. Умер – и бог с ним. * * * – Хочу в поход пойти… Степан Разин смотрел на царевича с уважением. Как-никак, за брата он отомстил с его помощью. Царевич сказал – царевич сделал. Не отказался от своих слов, не забоялся, что там, как там – неизвестно, а только умер супостат. Туда и дорога. А только одно другого не отменяет. Добыча нужна, деньги нужны, казаки – они ж тоже разные бывают. Есть те, кто крепко на хозяйстве сидит, таким в поход сходить, добычу приволочь уже и не очень-то, родное гнездо обустраивать надо. Если куда и пойдут – недалеко. Но есть и казачья вольница, из тех, у кого ни детей, ни плетей. И война с ляхами закончилась, теперь на Дон бежит куча народу, которым тоже кушать хочется. Вот они-то за Стенькой готовы и в огонь, и в воду. А вот куда бы? Вариантов было много. Персы, османы, ляхи, германцы… Ладно. Ляхов – отметаем. Нового витка войны царь не выдержит. Головы полетят только так. Персы? Да вроде пока торгуем, нет уж. Торговых соседей надо любить и жаловать, и так торговля не идет толком. К нам едут, а вот от нас… да монету – и ту из привозной перечеканиваем, а отзывов о месторождениях все нет и нет. А куда можно еще? Странный вопрос. Крымское ханство. Можно или нет? Азов. Наш любимый выход к Азовскому морю, а там и Черное, и с черкесами поговорить постепенно можно. Выдать царевну за какого-нибудь черкесского принца или еще как-то подвязать их… посмотрим? Что надо для организации всего этого веселого похода? Да как и Наполеону. Деньги, деньги и еще раз деньги. Вожак – есть. Степан тот еще умник, но людей привлекать умеет. Есть в нем то, что называется харизмой. Есть… А если попробовать сделать его, пусть пока не воеводой, но хотя бы придать походу какую-то официальную направленность? А где взять деньги? Да, народ к нему идет, но ведь не с голыми же руками ломиться на стены Азова? Нужно доставить туда казаков, продукты, оружие, обозы… это немало. А в казне после этой войны такой голяк, что казначею украсть нечего. Где взять деньги? Те, кто может их дать, просто не потянут столько. Ну, сотню вооружить, но не более того. И все равно это кусаться будет. Софья едва не плакала от бессилия. У нее даже была одна идея, которая теоретически могла принести казакам победу, могла… Были все ингредиенты, все было, если правильно хранить и правильно применить – мокрое пятно останется на месте любой крепости. Но – деньги, деньги… Ладно, к Азову они доберутся по Дону, на стругах, а если уж точно… Корабли – были. Софья не зря выписывала английских корабелов, не зря они осели на Волге, ох, не зря. Народ это был умный, серьезный и тертый. Понимая, что назад в Англию хода нет и что надо как-то выживать здесь, они расстарались вовсю. Да, педантичны они были до крайности, как и большинство пуритан, да, своей верой они могли кого угодно за Можай загнать, да, на них косились все попы и они образовали нечто вроде английской слободы – ну и пусть! Важно было другое. Корабли – были. В настоящее время восемь штук, но построенных из хорошего леса, не за страх, а за совесть и готовых прослужить еще хоть двести лет. Плюс вооружение. Команда обученная – и качественно. Постройка одного корабля обходилась в дикую сумму, Софья только зубами скрипела, но денег не жалела. Изворачивалась пока… А что делать? Это как бусы – начинаешь с одного шарика, а нитка вытягивается все длиннее и длиннее. И самым проблемным было обучение команд. Сейчас корабли еще кое-как начинали себя окупать, но именно что только начинали. Что такое фрахт, знали все, но вот привычки к нему у русских купцов не было. К тому же, конкурентов в любом времени было принято давить всеми методами. Но если для тех же англичан потеря одного корабля была вовсе не трагична, то для Софьи, у которой на счету была каждая копейка… Единственный вопрос, который пришел в голову не Софье, а Алексею, был прост. А что скажет папа? Софья призадумалась. А и правда – что? Кто у нас сейчас у османов? Ибрагим дал подробную информацию, добавив, что сейчас, конечно, могло что-то и поменяться. Но сведения заставили Софью призадуматься. Ранее османы и правда были силой. А вот с 1600 года у них начались разные мелкие неприятности. То султан душевнобольной, то его янычары свергают, то он от них избавляется… короче – бардак. С другой стороны – Мурад, который правил примерно двадцать лет назад, вроде как опять вставил зубки одряхлевшему льву. И пребольно выкусил ими Багдад и Тавриз. С другой стороны, крымчаки из-под его руки вырвались и теперь воевали с казаками сами по себе. За Мурадом пришел Ибрагим, при котором зубы опять выпали, а сейчас правил его сын Мехмед, мальчишка, которому еще и двадцати не было. Сам по себе он ничего особенного не представлял, но при нем правил великий визирь – Мехмет Кепрюлю. Умный и серьезный противник, он сейчас приводил в порядок хозяйство. А вот как скоро они окажутся в состоянии воевать? Да очень скоро! И Россия опять втянется в войну, но не на своих условиях и кое-как. Надо посоветоваться с отцом. * * * Сказать, что Алексей Михайлович выслушивал детей без удовольствия? Это еще мягко. Не будь Лешка наследником – влетело бы обоим по первое число. И ни черта они не понимают! И не разбираются! И молитвы – хорошо, но на чудо рассчитывать не приходится, так что не надо, вот НЕ НАДО лезть куда не просят! Прокричавшись, царь призадумался и тоже решил, что на Дону многовато народа собирается для мирного решения проблемы, но вот куда их… В Сибирь? Отлови и загони. Им терять нечего, так что легко не дадутся. Может быть, и лучший способ избавиться – сплавить эту вольницу куда подальше, к крымчакам, даже сопроводить по дороге, чтоб не потерялись. И пусть там нервы друг другу треплют. А ежели что – можно откреститься. Не мои то казаки! Не мои – и все тут! После переговоров в деревне Андрусово было решено, что к России вернется Смоленск, все земли, которые были отданы Речи Посполитой еще пятьдесят лет назад – то есть Северская земля с Черниговом и Стародубом, Невель, Дорогобуж, ну и за компанию – Левобережная Малороссия. Киев отходил к России, а Запорожской Сечью собирались управлять совместно. Софья искренне сочувствовала Сечи, но помочь ей ничем не могла. Вот, если повезет, Лешка ее потом назад отвоюет. А сейчас можно было этим прикрыться. Вот, не устроило людей польское самоуправство – и сорвались они в поход! Азов? В тридцать седьмом его казаки не только брали, но и удержали – и ничего! Может, и в этот раз справятся? Хотя и турки так просто не сдадутся. В Азове три ограды: наружная в виде земляного вала со рвом и палисадами, средняя – каменная стена с бастионами, и внутренний каменный замок. В трех верстах выше Азова на обоих берегах Дона турки возвели две каменные башни – «каланчи» и, конечно, установили на них пушки. На северном протоке Дона вообще располагается каменный замок с милым названием «Лютик». Неясно только – от цветочка или от «Лютого зверя»? То есть по Дону к Азову не подойдешь – разнесут. Но ведь можно подойти до определенного места, а там ножками? А припасы, орудия и прочее подвозить по Дону. И подкрепление тоже… Тем более что Разин набрал уже человек около тысячи и останавливаться на достигнутом не собирался. Правда, вот и гарнизон Азова был около шести тысяч человек… Да и турки, хоть и воевали с Веной, но развернуться им было, как почесаться. И поляки тут же подключатся… Нет уж. А вот отправить казаков в Польшу грабить – в те области, которые отошли полякам, – почему бы нет? И им польза, и царю поменьше проблем. Софья подумала и согласилась. Да и царь это одобрил и обещал помочь деньгами и оружием. Оружие. Вот испытания нового оружия пока полностью провалились. Софью очень тянуло испытать полученную взрывчатку, но лучше было не рисковать. Против взрыва нет приема. Порох тут уже знали, но грамотную взрывчатку делать еще не научились. А вот Софья знала – как. Большой ее заслуги тут не было. Просто девяностые – года неспокойные. Любой, кто выживал в это время, приобретал весьма специфические познания. Да и бог бы с ней, со спецификой, достаточно просто прочитать кое-какие места из Жюля Верна, чтобы узнать много интересного. Так что… Вариантов было много. Но вот оформились они, когда Софья услышала о некоем аптекаре Глаубере, который умудрился получить кучу кислот, солей, а среди них и аммиак. Услышав эту фамилию, Софья запрыгала от радости и кинулась к Алексею. Алексей помчался к отцу и кинулся тому в ноги, умоляя пригласить гения на Русь-матушку. Тишайший умилился, приказал одному из бояр – и делегация двинулась в Нидерланды, в маленький городок Китцингер. Алхимик оказался жив, но не слишком здоров. Зато одинок, склочен и слегка обижен на соотечественников. Узнав же о том, что его очень просят пожаловать на Русь, он поломался, но полный пансион, любовь, уважение, неограниченные средства на опыты, а главное – благодарные ученики подкупили сердце гения. Он согласился, и выехали бы раньше, да мужчина приболел, и решили ждать лета. Седьмой десяток, вредное производство, что тут еще скажешь? А тем временем старый алхимик и восьмилетняя девчонка, по разуму бывшая чуть помладше его, списывались. Активно и с большим интересом. К сожалению, все теории химика Софье были глубоко чужды, но вот получение аммиака в промышленных масштабах? Аммиачной селитры? А там еще и легкая «белая» нефть, которую таки нашли и доставили ей. Перегнать сейчас уже несложно, и использовать легкие фракции по назначению. А если перегонять в промышленных масштабах – это Софья отлично знала по строительному прошлому, можно получить мазут, гудрон, керосин… да радоваться надо! Даешь керосинки по теремам?! Стабилизатором можно взять просто протертый в порошок сахар, тоже дело. Дорого, ну да ладно, чтоб соседа зарыть – на все изжоги пойдешь. Оставались корпус и детонатор, а то подобная взрывчатка легко набирала воду, да и окисляться ей было ни к чему. Но и этот вопрос решился. Нельзя запаять в металл? Зато можно в стекло. Благо, нужное стекло тут уже выдувать умели. Вот об этом Софья вообще ничего не знала, кроме старой истории о финикийцах – и единственное, что приходило ей в голову, – промышленный шпионаж. Потом Стеньке были даны еще указания – тащить на Русь всех ученых и все книги, которые они найдут. Мужчина не возражал. Это ж не серебро, да и что на Дону с книгами делать? Лопухи там как-то привычнее… Софья отлично понимала, что со взрывчаткой будет уйма проблем, но надеялась, что такое оружие окажется эффективнее огнестрела. Местного – так точно. Увидев эти «огнестрелы», Софья подавилась слюной и кашляла с полчаса. Ей-ей, этими ужастиками только врага по башке лупить до победного. А стрелять сложно. Вес – восемь кило, дальность – максимум двести метров, а точность – три-четыре. Метра, не сантиметра! Метра! Попадешь, только если цель у тебя на стволе повиснет. Потому и стреляли-то залпом, чтобы скосить побольше. А перезарядка занимала до пяти минут – у обученного товарища! У необученного же – все десять! И? Стрелять невыгодно. А вот взрывать… Софья всерьез задумалась о динамите. Нитроглицерин сделать было несложно. Ладно, сложно, но ей ведь не в промышленных масштабах, а только для внутреннего употребления. А вот кизельгур… хотя диатомиты вообще не редкость. Нобель-то все это творил на российской территории… Одним словом – она пока проводила свои опыты. Медленно, осторожно… заодно и показывая ученикам. Не все, вовсе не все. Нитроглицерин она попробовала получить, с трудом добилась нескольких достаточно грязных капель и решила дальше не вязаться. Вот приедет Глаубер – тогда они вместе поработают. Время пока еще терпело. Да и Степан обещал поделить войско. Да, народу сбегалось много, но вот и беда-то, что большая часть для войны была просто непригодна. Надо было готовиться, это грозило занять несколько месяцев, а пока – работаем. Время шло. Приехал Глаубер и был быстро взят в оборот. Но получить взрывчатку – не проблема. А вот как сделать так, чтобы ее враги не получили? Софья задумалась всерьез и надолго. Уж что-что, а шпионаж – это искусство вечное и бесконечное. Как только узнают, за ней и ее секретами просто охота начнется, а Дьяково – не самый укрепленный пункт страны. И что? В башне жить? Не говоря уж о том, что отец может узнать, и тогда вообще станет нерадостно. А тем временем на сцене появилась еще одна фигура в виде десятилетнего мальчишки с вихрами темных волос и настолько живым характером, что его можно было назвать энерговеником. Но уж никак не Григорием Андреевичем. Строгановым. Софья, будучи абсолютно не в курсе о Строгановых – вот как-то не пересекались их интересы, – вдруг с удивлением узнала, что означенные товарищи сидят на Урале вот уж почти сто десять лет, причем первые земли им были пожалованы еще Иваном Грозным. А с тех пор… Урал – богатая кладовая. И золото, и серебро, и драгоценные камни, и меха… да много чего. А вот люди… На данный момент глав-Строгановым был Дмитрий Андреевич Строганов из младшего поколения Строгановых. Старшими там до сих пор считали первопроходцев. Аникея, его сыновей, внуков… Была у Строгановых такая привычка – вкладывать деньги в царские начинания – и получать за это бонусы для себя. Например, землю. Право именоваться с отчеством. А сейчас… Сейчас Строганов хотел получить людей, а если удастся – приблизиться еще к царскому трону. Где можно пообщаться с царевичем? Да в школе, в его школе, которой оказывает покровительство государь, которая после устроенного представления прочно заняла место если и не элитного, то уж точно весьма полезного учебного заведения. Опять же, здесь и боярские дети, и стрелецкие… почему нет? Дмитрий предложил простую сделку. Его сына берут в школу, а взамен он спонсирует поход Разина к Азову. Удастся его там взять, не удастся – пусть крымчаков по дороге пощиплют, почему нет? Но его сына берут и не выгоняют… Разумеется, все это было изложено вовсе не так. Прибыл он со всем почтением, преподнес царевнам дорогие изумрудные ожерелья, Алексею – саблю, долго кланялся, а кончилось все дело банальным торгом. Софья подумала – и решила отказаться. Лешка едва не взвыл, но потом прислушался к сестре и согласно закивал. У руководителя школы должно быть право и выгонять, и наказывать, иначе же… Да бардак начнется! И этим все сказано! Сравнить только школы начала и конца двадцатого века! Пока образование было ценностью – люди ночами учились! Сутки не спали над книжками! На стульях стоя учили – если засыпаешь, падаешь со стула и тут же просыпаешься. И конец двадцатого? Когда учителя бегают за деточками и уговаривают их поучиться, а те еще и нос воротят, мол, это мне не надо, а вон то не пригодится! И что получается в итоге? Толпа «быстрорастворимых» юристов-экономистов-менеджеров, к которым профи в этой области относятся с известной долей брезгливости? Примерно так. Здесь Софья этого допускать не собиралась. Не хочешь учиться? Пошел вон, тварь неблагодарная! На твое место сотня других найдется. К тому же не стоило давать Строганову шанс почувствовать себя благотворителем. Так что Софья, со стонами и вздохами, задушила личную жабу и уселась за расчеты с карандашом в руках. Что и где она может еще выгадать? Ладно еще – корабли. Самое время испытать их в деле, благо реками родная страна богата, а если что – волок нам в помощь. Механизм отработан. Впрочем, считать ей все это не пришлось. Строганов пожаловал снова, спустя пять дней, и торговля развязалась с новой силой. Сошлись на том, что Гришу берут в школу и учат со всей ответственностью, а он не отлынивает и не бегает от учебы. В свою очередь, за ним приглядывает царевна Татьяна, чтобы никто деточку не обидел, а там уж как пойдет. Сам обособится – сам и дурак. А если решит засунуть фанаберии подальше и примется работать над собой и дружескими отношениями – тут возможны вариации. А самое главное и важное… Строганову тоже не помешали бы вооруженные силы. На Урал бежало много людей, и не все из них были преисполнены благости. Это и Аввакум подтвердил. И пошаливали там оч-чень часто и весело. Софья подумала… А ведь – решение? Ей нужна кузница для обкатки своих кадров. Строганову нужны люди на рудники и заводы. Да и строить надо. А в школе ребята уж по четыре года обучаются, в том числе и оружием владеть. Почему не отправлять их практиковаться именно туда? Где-то же надо нарабатывать реальный опыт? Допустим, двое-трое ее ребят – и десяток казаков. И пусть поработают. * * * Васька просто сидел и смотрел в окно. Это было так непривычно для живого и веселого мальчишки, что Михаил забеспокоился. – Вась, ты чего? Васька посмотрел на паренька, с которым тоже успел сдружиться за последние годы. И все равно, что тот – княжич, зато умница и человек хороший. – Миш, нас на практику отправляют. – Чего? – На Урал едем. Почти на год. – Правда?! А почему?! – Царевич собрал всю нашу группу и объявил, что учили нас на совесть, а теперь хотят, чтоб мы свои силы в поле попробовали. – В поле? – Ну, на Урале. – Да какое ж там поле? – Мы к Строганову едем. Места там лихие, а Дмитрий Строганов обещал следопытов нам дать, чтоб мы следы читать научились. Опять же, горы посмотреть, а если еще и чего интересного найти… – А что интересного на Урале? – Царевич баял, золото там есть и драгоценности. Надо только увидеть и взять… – Что ж никто не увидел? – Не знаю. – Цельный год? А я как же? – А вы на следующий год поедете по Руси-матушке. А еще знаешь что нам царевич сказал? – Что? – Что будет ждать от нас рассказов о каждом дне пути. По ним и решать будет, кто чего стоит. О людях, нами встреченных. А ежели ему наши рассказы пригодятся, награда большая будет… Васька не знал, что идею подала Софья. Выпускники действительно поедут на практику. Но по дороге… Слухи, сплетни, торговля, попутчики… пора составлять и политическую карту страны. Кто на каком месте сидит, с кем связан, сколько ворует – раньше она могла полагаться только на Ордина-Нащокина, сейчас она получала своих людей. И еще невесть сколько их будет потом. Второй выпуск поедет к родителям, третий, четвертый – и информация будет стекаться в школу. А здесь с ней будут работать аналитики. Да-да, были среди детей и такие, которых отправлять куда-то было расточительством. Одна девушка и трое ребят, которые просто созданы были для этой работы. Софья так не видела и не понимала взаимосвязи между людьми и событиями, как они. И неудивительно. Разный тип мышления… Этих она оставляла в школе. Васька об этом не знал, но приказ царевича исполнить собирался как можно лучше. Из кожи вывернется и назад завернется. Кто он был пять лет назад? Васька-нищий, ни цифири, ни грамоты не разумел, не знал, удастся ли день прожить. А сейчас Василий, царевичев воспитанник, один из лучших учеников школы, первый ее выпуск. На него равняться и другие будут, а значит, ему себя ронять никак не след. Царевич ему жизнь подарил – и Васька ему жизнью отслужит. А то как же иначе? * * * Софья еще раз проверила списки. Да, все едут на Урал, но надо помнить, что это – дети. И распределять их в группы по пять-шесть человек с учетом вкусов, пристрастий, знаний, умений, да, еще и дружбу учесть не худо бы… И пусть учатся работать в командах. Уже сейчас она понимала, что если план ее удастся – помощники будут на славу! Какой выпуск – и ни одного неблагодарного! В двадцать первом веке хоть из какого дерьма человека вынь, отмой, а потом начнется… рисование фигвамов! Здесь же… Из глаз этих мальчишек и девчонок смотрела суровая жизнь. Они понимали, что погибли бы через год-два, они были благодарны царевичу за избавление их от страшной участи – и собирались отслужить. И вложенное в них отработают по полной программе, когда Лешка сядет на трон… – Сонь, а, Сонь? Ты занята? – Что случилось, братик? Занята она могла быть для любого, но не для родных. Эту истину она уже усвоила, прогадив – себе можно не лгать – прежнюю семью. В этой жизни повторять такие ошибки не стоит. – Сонь, придумай что-нибудь, а? Мне скучно! – С чего бы вдруг? – искренне удивилась Соня. День у Алексея был расписан до такой степени, что до ветру бегать приходилось по расписанию. Куча учителей, обязанности по школе, тренировки… и вдруг – скучно? – Ребята на Урал уезжают… Софья вздохнула. – Алешенька, милый, так ведь мы – царские дети. Нас если и отпустят, то с таким зоопарком… Что такое зоопарк, мальчишка уже знал, но все равно фыркнул. – Отец и в походы ходил… – Лешенька, я что-нибудь придумаю… обещаю тебе. И придумала. Действительно, мальчишки начали скучать. Вот и пусть прогуляются до Архангельска. Сопровождение у них будет, дорога хорошая, тепло, а как приедут… Корабли строили в Архангельске, матросов натаскивали там же, на верфях, на учебных кораблях – Софья понимала, что флот нужен, но хороший и большой. Из огрызков исторических романов она помнила, что в океанах водятся пираты. Конечно, где потеплее, но ежели наймут… А ведь наймут. Когда Русь выйдет на моря, конкуренты взвоют и примутся ее давить. И корабли должны быть оснащены не только пушками, но и командой, которая способна справиться с любой ситуацией. Кто может научить? А вот именно что беглые англичане, на которых старательно закрывал глаза царь, как бы ни наушничали ему бояре. И иноверцы-де, и православные души развращают… царю было политически безразлично. Своих церквей они не строят, живут слободой, к тому же погонишь их из Архангельска, потом и из Москвы гнать придется… Нет, лучше уж сделать вид, что он просто не знает. Денег у него не просят, делом полезным заняты – ну и чего еще? Пусть царевич развлекается… Боярыня Морозова только за голову схватилась, услышав от сына о предполагаемом маршруте, но потом успокоилась. Все ж таки с царевичем едет, не один. За последнее время эта сумрачная женщина просто расцвела. У нее был любимый и любящий сын, было интересное дело, ее никто не преследовал за веру, что еще надо благопристойной вдове? Разве что нового мужа найти, но это вряд ли. Софья подозревала, что Феодосия сыта по горло браком со стариком и просто не рискнет поверить, что бывает лучше. Тем более не рискнет вверить кому-то свою жизнь и состояние, да и жизнь сына – тоже. Одним словом, Феодосия посоветовалась с царевной Анной, и женщины принялись собирать ребят в дорогу. Алексей Михайлович это решение одобрил. Софья чуть погрустила, но только чуть. Сюрпризы валились один за другим – и Аввакум вдруг заявил, что скоро Собор состоится, нового патриарха будут избирать взамен Никона. Вот он хотел бы съездить… Софья только плечами пожала. – Зачем, отче? – Друзей надо знать, отроковица, – буркнул протопоп, – а врагов и тем паче. – Врагов ли? – Кого бы ни выбрали, другом он нам не будет. – А Никон не вернется? – Нет, государыня царевна, Никону патриархом уже не бывать. Зело зол, да и мирское в нем слишком кипит… Гордыню он свою усмирить не мог, захотел власти и над телами, и над душами человечьими, вот и поплатился. Софья кивнула. Ну да, Алексей Михайлович уже больше пяти лет вел переговоры, рассылал письма и даже собрал в Москве двоих патриархов, а уж более мелких духовных чинов – ситом просеивай. – А стоит ли тогда туда ехать? Аввакум решительно кивнул. За это время он отъелся, принял благообразный вид и был совершенно не похож ни на того, кто метал громы и молнии против никонианской ереси, ни на ссыльного, которому осталось только стиснуть зубы и держаться до конца. Новое появилось в нем за эти годы, и Софья, глядя на мужчину, была довольна. Сейчас из его глаз светилась мудрость. Так часто бывает. Когда пытаешься передать свой опыт детям, да еще рассказываешь, как, и что, и зачем… поневоле начинаешь переосмысливать свой опыт. Передумывать, рассматривать со всех сторон – и так часто тебе не нравится отразившееся в детских глазенках. Дети ведь невинны. Им не объяснишь про грязь, гордость, гордыню, упрямство… и Аввакум видел, что путь, который он выбрал, ведет в тупик. А новый? В том-то и разница, что когда пути не предлагают – стоишь на своем и дерешься до последнего. А вот когда есть он… Когда и для тебя, и для твоих детей есть будущее – то, которое ты сам им построишь, человек способен на чудеса. – Стоит. Смотреть, кто за нас, кто против, с кем союзы заключать, кому следующим патриархом быть… – Следующим? – Кого бы сейчас ни назначили – долго ему не продержаться. Только чтоб успокоилось чуть. А вот кто потом будет… Он не договорил, но Софья поняла. Царю нужен свой патриарх, который, в идеале, примирит две воинствующие группировки. Медленно, постепенно, лет так за сто… она конца этого процесса не увидит, да и пусть! Лишь бы получилось. И не было бы костров, на которых горят иноверцы. А того пуще – не выродилась бы церковь в продажных попов, которые за ключи от машины тебе и дворнягу окрестят, и сортир освятят… Она помнила… Бывало в девяностых и такое, и еще мерзопакостнее бывало… и единственный встретившийся ей приличный поп не искупал громадного количества продажных. Одним словом, все разъехались. Наступили тишина и спокойствие. Ненадолго. * * * Аввакум не рассчитывал на многое, отправляясь в Москву. Но приехал, поселился в доме у Феодосии Морозовой, а наутро отправился в храм, как и всегда привык. Помолиться… Тесен мир религиозный… – Аввакум, да ты ли это!? – Феогност! Тесен мир! Отца Феогноста Аввакум знал давно и в свое время презирал за слишком мирную позицию. Как так! Не хочет человек ничего добиваться, ничего отстаивать, ни за что бороться, служит себе – и служит. Прихожанами уважаем, любим, начальство его ценит – дельные сотрудники без амбиций, даже если такие слова пока и не придуманы – в цене в любые века. Зато вот прихожане своего батюшку ценили. Не ругается, никого не клеймит, просто служит и служит, теплом, заботой, пониманием людские души спасает… – Ты надолго ли в Москву? – Да… – Ох, прости, друже. Служба сейчас начнется. Не задержишься ли? Чаек у меня хороший, да медок липовый есть… Разумеется, Аввакум задержался. И на службе, и ради чая. И, прихлебывая ароматную жидкость, расспрашивал о делах житейских, делах церковных… Вот дураком отец Феогност отродясь не был, но и беды в своем рассказе не видел. И обстоятельно повествовал Аввакуму, что Никон все равно надеется на свое восстановление. Привык он, что царь – друг его. А оно эвон как повернулось… Он-де считал, что не может Собор судить патриарха, а царь написал, что патриарх может быть царю подвластен, потому как царь – блюститель церкви, такое вот дело. И продолжается это долго, и сколько еще будет – неизвестно… Что в Москву сейчас съехались митрополиты – из Новгорода – Питирим, из Казани – Лаврентий, из Ростова – Иона, а к тому ж Феодосий, Павел Крутицкий, архиепископы Филарет Смоленский, Илларион Рязанский, Арсений Псковский, Иоасаф Тверской – а сколько к тому ж архимандритов, игуменов, епископов – и перечислить страшно. И для начала решать будут, что с книгами делать. А то как раскол пошел, так и идет, хорошо хоть не ширится… Аввакум на это только улыбнулся. А потом, зная, что Феогност не выдаст, признался то ли ему, то ли себе… – Бог – он в душе быть должен. Самаритянин, вон, помог в свое время, а праведные мимо проезжали. И кто из них более богу угоден? – Тебя ли я слышу, брат? Аввакум только улыбнулся. Да, если б не царевичева школа – давно б он голову сложил в своем неистовстве. А сейчас вот смотрел и понимал, что плетью обуха не перешибешь, и пытаться не стоит. Зато есть у него возможность пойти в обход и воспитать себе достойных преемников, которые, может быть, и смогут колесо повернуть. – Так все мы… взрослеем. Феогност усмехнулся в ответ. – Знаешь ли, что соратники твои приехали? Аввакум знал про то, что из Соловецкого монастыря привезли старцев, но про остальных… – А что решать должны? – Сначала порешали то, что царь-батюшка задал – о греческих патриархах – признаем ли мы их православными. Далее – правдивы ли книги их, и последнее, верно ли решили при Никоне священные тексты править. – И какой же ответ был? – А ты, чай, не догадываешься? Аввакум привычно кулаки стиснул… Ему-то понятно было, что тексты неверные, да и греки свои, чай, не раз правили – так что теперь, под них подделываться? Но так же и ясно было, что царь сейчас стоит твердо, и сдвинуть его не удастся. А значит – нечего и стучаться, куда не пускают. Вот, подождать немного, царевич-от намного серьезнее к его словам относится и понимает, что и с греками ссориться не с руки, но и веру истинную ломать тоже не след. Не бывает так, чтобы либо черное, либо белое. И ответ они найдут… Только вот искать надо будет вместе, а ежели друзья его старые сейчас в сибирские земли пойдут да под казни и муки – нет, это не дело… Вместе б они куда как больше сделали! Только уговорить их надо… – А далее что? – Друзей твоих убеждают, дабы они веру новую приняли. – И как? – Кто на словах и согласился, душой все равно ее не принял. Великая беда от того быть может, да ты и сам знаешь… Еще бы Аввакуму не знать. – А… – Патриарший иподьякон Федор, да еще священник Лазарь, да дьяк Федор громко объявили, что они-де от веры своей не отрекутся. – И? – Пока их словесно увещевают. А вот что потом будет… Аввакум передернул плечами, на спине кольнули шрамы от плетей и кнутов. Да что там, клочка целого на ней не оставалось когда-то, как и выжил – не знает. Молился, бредил, опять молился… – Мне бы с ними поговорить… – Как бы они и тебя предателем не заклеймили… Аввакум пожал плечами. Вот уж что его не волновало! Он-то правду знал, а слова – ветер. Но вот троих друзей терять не хотелось, а куда их и что с ними… С Феогностом они еще долго сидели. Разговаривали, попивали чаек, обсуждали, кто новым патриархом станет взамен Никона, а наутро пошел Аввакум бросаться царю в ноги. * * * Сильно стараться не пришлось, провели его к Алексею Михайловичу едва ли не сразу, и Аввакум ему в ноги бросился. – Не губи, государь! Помилуй души грешные, неразумные! Подействовало отлично. Алексей Михайлович протопопа своей царской дланью поднял и принялся расспрашивать, о каких душах речь идет. Оказалось – о тех самых упертых старообрядцах. О Лазаре и двух Федорах. Аввакум умолял, настаивал, просил, уверял в их дальнейшем раскаянии… Царь сначала не соглашался, но потом задумался. Нужен ли ему раскол, да такой активный? Отнюдь. И слава богу, Аввакум сидит тихо, ведь если бы он начал народ к бунту скликать да греческие книги обличать – волнений было бы намного больше. Но ведь не лезет никуда, сидит себе уж несколько лет у царевича в Дьякове, как и нет его. Любо-дорого поглядеть. А что за друзей своих просит… только вот куда их? Ведь начнется смута… Но и тут Аввакум знал – куда. Да на Урал! Царевичевы воспитанники туда едут, вот с ними и… Развращать и склонять к старой вере? Да к чему, государь? А и то – пусть попробуют. Известно же, что даже Христа дьявол искушал. Чего и стоит-то вера без искушений? С этим царь согласился. И с Уралом, пожалуй, тоже. Пусть там воюют, если пожелают. Опять же, он выглядит милосердным и кротким. Да и народ мутить ни к чему лишний раз, и без того много бед на страну валится… Когда поедут? Вот, чуть дороги подсохнут – и Бог в помощь… По результатам разговора довольными остались оба собеседника. Оба получали необходимое им. А уж кто останется в выигрыше? Время покажет… Старые друзья Аввакума, конечно, сразу не приняли. Лаялись по-всякому, предателем называли, а он только знай свое повторяет. Мол, подождите, братья, сами поймете да убедитесь. Так оно и получилось, что на Урал в конце весны отправились не только четыре десятка детей из школы царевичевой, но и десяток монахов. Аввакум вызвался проводить их, сколь можно будет, проследить, как устроят на месте да и вернуться. Нельзя сказать, что Софья отпускала его с радостью, но куда деваться? Такой человек, как волна, в горсти не удержишь. И хорошо, что такие люди есть и что он с ними. * * * Васька сидел у речушки с удочкой. Нравилось ему это занятие, а пока было время и возможность… Шел третий месяц их путешествия по Уралу. Стоял август, теплый и уютный, дождей было мало, и можно было ходить босиком без опаски. В тайге ему нравилось. Их всех вместе отправили. Ваську, Митроху, Тришку, да еще двоих ребят из их группы – Мишку да Ероху. Петруху оставили при царевиче, поскольку он с бумагами был дока, а вот в чем другом, стрелять там али саблей махать, ему не давалось. Ровно не под то руки заточены. Зато любой пергамент в руки возьмет и все скоренько обскажет – про что там, от кого, чего ожидать можно… талант. Потому царевич его при себе и оставил. Васька этому не особо завидовал. Ему пергаментами шуршать не нравилось, куда как интереснее было новые места узнавать да разведывать. А еще пробы брать, да в кулечки заворачивать, да надписывать, что и откуда… и называлось это чудным словом «геологоразведка». Так это царевич называл, сами-то ребята по-простому говорили – разведка. Ведь верно же! Надобно знать, что где в земле лежит. Жаль только, что многое они отличить не могут. Но на то есть кто поумнее их. А жаль, что его дальше тому не учили… эх, жаль. Может, как вернется в школу, царевичу в ноги броситься? По нутру ему это дело! И Урал он полюбил всей душой. Строганов свое слово сдержал. Поселили ребят в деревне у одинокого охотника Данилки, заплатили тому немного денег – ну мужчина и принялся таскать ребят по лесу. Мишка с Митрохой тут же к охоте пристрастились и поди-ка, так ловко у них взялось, что спустя месяц бобыль Данила нахвалиться на них не мог. Любого зверя скрадывали, только что на медведя пока не ходили, но Данила все намекал, что и это надо устроить… Тришка – тот заскучал быстро. Потом прибился к местному травнику и у него все время проводил. А вот Васька с Ерохой с радостью мотались по горам и лесам вслед за старателями. Сейчас их взял с собой пожилой старатель Дмитрий – и ребята с радостью познавали новую науку. Какая руда, да где встречается, да как ее распознать, как кайлом работать, как песок промывать… науки было много, и Васька старательно запоминал все, а то и записывал на клочки бересты, чтобы потом рассказать в школе. Хорошо будет туда вернуться… а сюда, на Урал, вернуться будет еще лучше! Нравилось ему здесь… Нравились горы, вздымающиеся прямо в небо, нравились леса и поля, нравилось учиться, нравились даже истории про Великого Полоза, которые рассказывали им старатели… ей-ей, ежели есть Великий Полоз (а после полученных знаний Ванька в том сильно сомневался), вот бы с ним перевидеться! Порасспросить! Сколько интересного он может открыть людям! Замечтавшись, Васька едва не упустил удочку. Чертыхнулся, перехватил удилище поудобнее и поволок из воды здоровущего налима. Как бы не сорвался… Ну же, иди сюда, иди ко мне… Врешь, не уйдешь!!! Наконец Васька выдернул из воды, придавил всем телом бьющуюся на траве рыбу… есть! Здоровущий! – Ероха! Приятель ждать себя не заставил, примчался тут же и присвистнул. – Ишь ты! Какой красавец! – Хватит нам? – Хватит. – Тогда бери, а я сейчас обмоюсь да и приду. Ероха послушно утащил рыбу – сегодня его черед был кашеварить, а Васька отложил в сторону самодельную удочку, наклонился к ручью, обмыл грудь, живот, руки, наклонился умыться – и вздрогнул. Что-то блеснуло на дне. Солнце? Или… Он осторожно зачерпнул горсть песка, одну, вторую, вытряхнул их прямо на свою рубаху… блазнится ему? Он осторожно подхватил рубаху и потащил к месту привала. Вот придет Дмитрий, тогда и порешаем… Но Ваське не мерещилось. То ли Великий Полоз решил явить мальчишке свою милость, то ли молодые глаза больше увидели, но крупинки действительно оказались золотом. Еще три дня Дмитрий и мальчишки потратили, чтобы разведать все досконально, а потом Дмитрий запретил им кому-либо говорить. Золото – оно многих в соблазн вводило. Тут и кровь пойдет, и жадность, а Великий Полоз этого не любит. Придет ночью да уведет золото… Нет. Дан вам приказ от царевича – только царевичу и доложите. Ни Строганову, ни кому другому, а ему и только ему. Васька с Ерохой переглянулись – и согласились. И друзьям говорить не надо. От греха… Повидавшие и голод, и нищету, и злость людскую, мальчишки повзрослели рано. И отлично знали цену людской доброте да жалости. Там, где кошелек с монетами замаячит, любого перешибут. А тут ведь золото… Дмитрий и сам молчать собирался. Свой у него интерес был. Пока царевичу сообщат, да пока тот соберется на Урал своих людей прислать – много времени пройдет. Чай, ему попользоваться хватит. Но только ежели никто про это место не узнает. Бывалый старатель видел, что жила хорошая, и собирался чуток промыслить золото, пока погода стоит. Все равно мальчишек скоро увезут… но повезло мальцу. Хотя давно известно, Полоз к детям благоволит, а этот, к тому же, не жадный вовсе. На золото смотрел – и глаза у него горели, да вот только жадности в них не было, а восторг от удачно сполненного поручения был. От того, что нашел! Да и второй не хуже. Чуток Ваське завидовал, что есть – то есть, ну так зависть – она тоже разная бывает. Вот у него была добрая. Мол, свезло другу, мне бы так. Но не мрачное: лучше б ты, паскуда, утонул, чем такая удача мимо меня прошла. А то ведь всякое бывает… Хорошие ребята… 1669 год В столице тем временем свое разворачивалось. От раскольников да старцев избавились, теперь надо было остальное порешить. Софья, конечно, не знала, что уже пошли расхождения с ее вариантом истории. Неоткуда. А тем не менее, если бы раскольников не убрали, было бы все куда острее. Они бы подчиняться отказались, предали бы их анафеме – и пошло-поехало. А так – пока решили, что никого предавать не станут и осуждать тоже. Более того, что надобно священников обучать так же, как в царевичевой школе детей учат, а ежели священник необученный, то и служить его не допускать. А то многие и читать-то не умеют, молитвы на память бормочут – не дело это. Ой, не дело. А там… одно поколение обучить правильно, второе, самые ярые противники умрут, опять же, дети вырастут, которые будут уже все по новому чину справлять… а пока – пускай их. Аввакум был знаменем, а когда он не то чтобы отказался от борьбы, а скорее, отошел в сторону – народ и растерялся. А вот царь времени не терял. И собирал в Москву всех, кого надобно. Александрийского да Антиохийского патриархов, архиереев из Константинополя и Палестины, Грузии, Сербии и Малороссии. Мало было низложить Никона, важнее было найти ему подходящего преемника. * * * Неспокойно было и на Дону. Степан Разин собирал войско, чтобы отправиться к Строганову. С ним же отпросился из царевичевой школы и Фролка – саблей помахать, кровь разогнать… Отпустили, хоть и со вздохами. Впрочем, Степан, узнав об этом, прислал в школу еще два десятка казаков – сам выбирал, кого поопытнее, кто в воинском деле дока. Пусть детей обучают. Как бы вот так еще исхитриться, чтобы у них на Дону детей грамоте да счету обучали? А то ведь не все и имя свое написать могут, а от учености польза большая, это он сам видел. Ладно. Вот ежели он большую добычу возьмет, тогда можно будет и поговорить о школе – но уже у них, на Дону. Чай, не откажет царевич в учителях? К Алексею Алексеевичу у Степана отношение было сложное. С одной стороны – мальчишка мальчишкой, Фролка рассказывал. С другой же… И решения его, и слова, и дела, за которые отец бы не помиловал, до сих пор о Долгоруковом сожалея… Царю-то он в друзьях ходил, а только не замечал Алексей Михайлович своей слабости. С Борисом Морозовым так было, опосля него с Никоном – была в нем некая слабинка, которую чуяли и на которую давили сильные люди. Может, и верно, что Долгорукова убрали… Только свято место пусто не бывает. И все чаще рядом с троном маячила тень боярина Матвеева… * * * Время шло. Для Софьи оно отмечалось своими вешками. Приехал из Москвы Аввакум – вешка. Тем более что он привез с собой потрясающего человека – батюшку Феогноста. И это было очень удачно. Священники спорили, ссорились и вместе дружно накидывались на тех, кто смел чем-то задеть оппонента. А ведь вроде бы один – за старую веру, второй же новую принял, но могут вместе работать? И это хорошо, потому как царь-батюшка уже не раз намекал, что Аввакум в школе, да рядом с царевичем… а теперь можно и возразить. Ан нет, у нас тут и другие есть… Царица родила мальчика, названного Иваном – вторая вешка. И болеет, болеет… Софья съездила на крестины ребенка и только головой покачала, придя к матери. Лежит в постели… нет, к черноволосой красавице, которую она помнила, это никакого отношения не имело. Вся опухшая, вся… волосы словно посеклись, глаза запали… царь-то счастлив, у него еще один наследник, а вот Мария, бедная… еще одних родов ей не выдержать. Софья смотрела на мать и отчетливо понимала, что так оно и есть. Не выдержать. А она не остановится. Мария всю жизнь прожила под гнетом памяти о касимовской невесте, мужниной нелюбви и теремных гадюк. Ей самое важное доказать, что не зря именно ее царь выбрал! Что только она с ним рядом стоять может, венец носить, что она своего мужа достойна и должна ему детей рожать… И объяснить ей ничего не получится. Анна, неотлучно находящаяся при сестре, тоже смотрела тревожно. С ней-то Софья и попыталась поговорить. Куда там! – Тетя Анечка, поздорову ли? Анна Морозова только вздохнула, глядя на племянницу. Софью она не слишком любила за то, что та была далеко – и непонятна. А еще – дружна с Феодосией Морозовой, и частенько Анна от нее похвальбы в адрес Софьи слышала. И все чаще проскальзывало, что вот-де, попалась бы Ванечке такая жена – так о лучшем и не мечтать бы. Понятное дело, бабьи глупости, а только все равно по сердцу царапает. Почему у кого-то все впереди, а у нее жизнь уже прошла? Почему эта соплюшка что-то меняет, с братом в Дьякове живет, а Анна сама и пискнуть не насмелилась, когда венчали ее с постылым стариком? Хотя кто б ее слушал тогда? Вожжами бы отец отходил – и всех разговоров, он-от счастлив был, что с царем да его воспитателем породнился. Он и сейчас счастлив, а вот ее жизнь загублена, и Машенька болеет, ох, горе горькое… – Поздорову. А ты, Софьюшка? Давненько мы тебя не видели… Шляются тут всякие… – Так Алешенька в отъезде, вот и не могу я уехать свободно. – Софья улыбнулась, отбивая первый выпад. – Дел-то в любом дому полно, тебе ли не знать, тетушка? Зато я полезная, а ты кто? Ни дома, ни детей… Намек Анна отследила, губы в нитку сжала. – И что ж тебя к бедной вдове привело, Софьюшка? – Матушка, – без обиняков объявила Софья, присаживаясь на удобный стул. – Что лекари говорят, сколь серьезна ее болезнь? Кроме тебя никто и знать-то не может. Тятенька в эти дела вникать не будет, у теток спрашивать без толку, а ты матушке ближе всего. Может, нужно чего? Так ты скажи, достанем! Анна только головой покачала. То девчонка зубки показала, то тут же стала спокойной и рассудительной… да какая ж она на самом деле – Софья? Девочка молчала и улыбалась. И Анна вдруг решилась выплеснуть ей то, что и подушке своей не доверяла. – Ох, боюсь я за Машеньку… – За то, что еще одних родов ей не перенести. Чай, и Феденька слабеньким потому родился. Двенадцатый ребенок, шутка ли? – Ей наследника подарить охота… – Алеша есть. Федя, Семенушка, Ванечка вот. Мало ли? – Ей – мало. Софья глазами сверкнула. Мало ей… Илье Милославскому спасибо сказать надобно, чтоб его черти вилами в зад потыкали! Он дочку напутствовал рожать как можно чаще, чтоб мужа к себе привязать, – вот и вышло так. – Тетя, меня она не послушает, так хоть ты с ней поговори! Ведь сведет она себя в могилу, как есть сведет! Может, хоть травницу ей присоветовать? Отвары укрепляющие пусть попьет! Девки рассказали – три дня у нее кровотечение не останавливалось! Загубит она себя! Насчет травницы Софья не зря говорила. У нее их было даже две. Сами прибились к школе, а там и остались. И Анна, и сама Софья с ними говорили – и пришли к выводу, что тетки грамотные. Просто не любили их попы, сильно не любили. Бесовское искусство. Человеку страдать суждено, а они тела лечат, да души калечат… Софье же такие и нужны были. Так что тетки обменивались опытом с Ибрагимом, совместно гоняли и девчонок и мальчишек – и все были довольны, кроме местного священника. Хотя кто его будет слушать, когда у них еще и Феогност появился? Мысли у Софьи были в сторону крововосстанавливающего – ну, тут все понятно. Печенку в товарных дозах, гранатовый сок, список знаком любому донору. А еще… ей очень хотелось мамаше дать противозачаточные – да, были тут и такие, правда, в основном губками пользовались, но все-таки! Помогало иногда! Только глядя на реакцию Анны, она отчетливо понимала – матушка откажется. Насильно такое с человеком не сделаешь, а просить ее – она откажется. Человек такой. Так беседа ничем толковым и не обернулась. Ушла Софья с отчетливым ощущением беды – с ним же и домой вернулась. А ведь умри мать – отец и еще раз жениться может… Не стар еще, да и после избавления от свинцового отравления здоровьем окреп. И куда это завести может? Одни Милославские казне обходятся не дешевле войны с ляхами. Еще одну партию пиявок в казну запустить? Тьфу! Разговор с Марфушей тоже радости не добавил. Сестрица ныла и канючила, не желая учиться. Понятное дело, на попе-то оно сидеть удобнее. И головой думать не надо, и тело упражнять не надо, и вообще – жрать и спать, вот наши радости! Пришлось надавить, сказав сестрице, что тетехой она может быть сколько влезет. Но Софья своих девушек отзовет обратно, и пусть Марфушенька гниет в тереме до старости. Подействовало. Чему царский терем не учит – это пробиваться. То есть учит, но не царских дочерей. Они-то и так на вершине. А вот отличить грязь от правды их и не учат. Печалька… И работать над собой, и к чему-то стремиться, и… да сотня этих «и». Хорошо, когда характер есть! Или вот как она – попаданка. А обычной девочке что делать? Только и остается ждать напутственного пинка. Алексей вернулся незадолго до осенних дождей, решительно испортивших дороги. Спрыгнул с коня загоревший, веселый, крепко обнял тетку, потом сестру… – Сонюшка, какая ж ты большая стала! – На себя посмотри, – отшутилась Софья. – Ишь, вымахал! – Соскучился я… – Я тоже скучала, братик… – Что новенького у вас? – Да покамест ничего. Дети – и те еще с практики не вернулись, так что все тихо-тихо. – А меня не обнимут? Ванечка Морозов еще больше вытянулся за это время, волосы на солнышке выгорели, улыбка широкая… Софья повисла у него на шее, поцеловала в щеку, благо дело в тереме было, только при своих. – Ванечка, какой ты стал! – Какой? – Красивый! Пара лет – и тетушка тебе жену искать начнет! Софья так и не поняла, почему при этих словах Ваня нахмурился. Она пристально посмотрела на Алексея. – Алешенька, а ведь и тебя отец приневолит, хошь не хошь… Надо бы нам заранее данные на девушек собирать да приглядываться. А то окрутят с нелюбимой – всю жизнь маяться будем! Алексей только головой покачал. – Соня, не хочу я жениться слишком рано! Лучше давай придумаем, как отказаться? – Обещаю подумать, – серьезно заверила Софья. – Но и ты обещай посмотреть на девушек, к их семьям приглядеться заранее. Да и Ванечке не мешало бы… – Я сам себе невесту выберу. – Ваня Морозов сверкнул глазами и вышел из комнаты. Софья пожала плечами. – И что я такого сказала? Алешенька, а ты что-нибудь интересное привез? – А то ж! Книг тебе накупил целый воз! Сейчас в терем принесут – глядеть будем, что детям давать, что оставить… Софья радостно закивала. Книги!!! Царевичеву школу мучил жесточайший кадровый голод. Да и пособий катастрофически не хватало. Можно было обходиться двумя-тремя учителями, когда детей была всего одна группа. Даже когда две, в конце концов, много времени занимала физическая подготовка. А вот когда их несколько? Но и эту проблему решил Алексей, привезя из Архангельска нескольких иноземцев. Да и свои кадры подрастали. Было несколько человек в первой группе, которых грешно было отпускать на сторону. Вот как есть – прирожденные учителя. Оставь их при школе – и пусть детей чтению-письму учат, счету, опять же, сразу людей разгрузить можно будет… Софья пока кое-как выворачивалась, перекраивала расписание и люто завидовала школам двадцатого века. У них были учебники! А тут до кошмара доходило! Где сорок учебников взять? А ведь надобно уже не сорок! Пусть бояр можно было заставить обеспечивать детей хотя бы необходимым книжным минимумом, пусть что-то удавалось вытрясти из казны, но мало, мало… Софья дошла уже до того, что в качестве наказания провинившимся назначалось переписывать книги. По две, по три страницы – так и изворачивались. Сейчас у нее появилось еще четверо учителей. Франц Тольмер, молодой немец, или, как их здесь называли, немчин, бежавший из родной страны по причине нежелания становиться монахом и мотающийся по свету. Книжная ученость ценилась не очень, а на мечах он был не обучен. Младший сын захолустного барона, которому даже Дьяково показалось бы роскошным имением, он постранствовал по свету – и наконец судьба свела его в Архангельске с Федором Михайловичем Ртищевым, который, недолго думая, пригласил юношу в царевичеву школу. Латынь и греческий Франц знал в совершенстве, вполне прилично разговаривал по-французски и по-итальянски, был обучен письму на всех этих языках и отлично считал. Даже немного баловался астрологией, а потому Алексей Алексеевич счел его подходящей кандидатурой. Двое англичан – пуритане, которых ничто не держало в родной стране после кончины Кромвеля, оба занимали когда-то мелкие чиновничьи должности, но кто бы их там оставил при Карле? В Архангельске они оказались не к месту, но письмо, чтение, счет – это все знали, а что еще надо детям для начала? Пусть и аглицкий учат, в жизни все пригодится. Первая группа вон, на восьми языках болтает, пишут, правда, на них намного хуже, но это еще впереди. А вот четвертый… Софья что-то смутно припоминала, но откуда она его знала?! Откуда?! Четвертого звали Сильвестр Медведев. По молодости парнишка желал учиться, учиться и еще раз учиться. Был он подьячим в Курске, потом перебрался в Москву и попался на глаза сначала Симеону Полоцкому. А потом Ордину-Нащокину. Вот от него мужчина – уж под тридцатник, и перешел к Софье в школу. Впечатление он производил достаточно приятное. Темные волосы, темные глаза, ухоженная бородка, красивые руки, но самое главное – голос. Глубокий, проникновенный, завораживающий – и недюжинное обаяние, прямо-таки аура, окружающая его… Софья с радостью избавилась бы от него, но… Было поздно. Его увидела тетка Татьяна. Оставалось только чертыхнуться, принять его на должность учителя и следить, следить, следить, чтобы сближение не зашло за все рамки. А в октябре и дети вернулись с практики. * * * – Золото?! Твою же ж мать, золото… Алексей был счастлив. Софья же… Простите, но с золотом ожидалось больше проблем, чем удовольствия. Его надо добывать – то есть рудники, рабочие, охрана… Золото надо как-то обрабатывать, придавать ему форму, его надо перевозить по стране, его надо куда-то сбывать… И как?! Она бы не возражала попробовать самостоятельно, ей и финансирование не помешает, но допустит ли это отец? Вот где вопрос… Вообще, Строгановым разрешалось добывать руды, торговать ими, но они в основном специализировались по галиту. А золото – все ж не соль… А еще, если они сами попробуют его разрабатывать… простите – это не передвижения по стране. Это серьезное самовольство. Софья плюнула и решила, что надо падать царю в ноги. Просить разрешения и соизволения, ну а там, как получится. С тем и прибыли в Кремль. В этот раз – только Алексей и Софья. Татьяна осталась на хозяйстве, Анна решила приглядывать за сестрой, очень уж ей симптомы были знакомы. Медведев… медведь его покусай! Пришлось спешно отправлять мужчину обратно в Кремль – от греха. Женская зависть штука страшная, захочет Татьяна себе сестринского счастья, поведется на речи сладкие и глаза темные, а кому потом расхлебывать? Не доверяла Софья попам. Вот просто не доверяла. Даже Аввакуму и тому не могла открыться до конца. Алексей Михайлович детям был рад. Принял их радушно, обнял, даже Софью расцеловал. Возможно, потому что редко видел. Девочка иллюзий насчет отца не питала. Может, ее и любят, но Алексея всяко любят больше. А она – просто приложение к брату. Она не обижается. В конце концов, этот человек ей отец чисто биологически, а родительской любовью она и в двадцать первом веке сильно отягощена не была. Сначала, как водится, выпили сбитня, закусили сладостями, поболтали о разном. Царь порадовался, какой у него наследник растет, царевич отцом восхитился, пожелал ему удачи с Собором, поблагодарил за все сделанное. И только потом перешли к делам. – Тятенька, на земле нашей золото есть. Вот тут Алексей Михайлович ушки торчком поставил. – Золото? – Да, тятенька. На Урале его нашли, да пока только нам то и ведомо. А вот что дальше с тем знанием делать – тебе решать. Алексей Михайлович прищурился на нарочито покорного сына. – А ты что сделал бы, Алешенька? Это Алексей уже во всех подробностях с сестрой обговорил. – Я бы, тятенька, добывать его начал. Огородил бы место, деревеньку построил да рабочим платил исправно. Опять же, деревеньки там поставил, а чтоб никто их жителей не обижал, охрану бы завел посерьезнее. Добывал бы золото, да на монетный двор его свозил, дабы монету свою чеканить. – А охранять как? – А казаки на что? Полк в такую глушь не пошлешь, да и не с кем там воевать, а разную нечисть гонять казаки как раз подошли бы. И голодными они на Урале не останутся. Сейчас на Дон много народу бежит, а прокормить сами себя не могут… Вот ежели им посулить, что землицу дадут, да пшеницу сеять разрешат, да на обзаведение малую толику выделят… – Нет в казне денег, сынок. – Чтобы золото добывать – и денег нет? Алексей возмутился бы, но вовремя заметил хитрые искорки в синих отцовских глазах. И тоже с улыбкой предложил: – Тятенька, так, может, я малую денежку найду? Только я и людям тогда пообещать должен буду многое. Ведь рудник еще построить надо, деревеньку поставить, это не одного дня дело… – А золото то не на строгановской земле? Алексей замотал головой. – Нет, тятенька. Они о том даже и не знают. – И как потаить удалось? – Случайно получилось. Мальчишки нашли, а охотник, что с ними был, молчать им приказал, потому как за такие открытия кровью платят. – Умный человек… – А потому, тятенька, покамест только мы об этом знаем. А что далее – тебе решать. – Подумать надо, сынок. Алексей не возражал. Пусть отец думает, только… – Тятенька, просьба у меня. Покамест где рудник находится, только я знаю. Пусть так и останется. – А дети, что нашли его? – Не было там детей, тятенька. Охотник нашел, да мне и принес. Помер он намедни, как есть – помер. Алексей Михайлович кивнул. – Своих защитить хочешь? – Да, тятенька. Ведь ежели Строгановы узнают… – Такой куш мимо них… – Закон там размытый, тятенька. А медведи и вовсе законов не знают… неграмотные они. – Ох, сынок… Тишайший от души рассмеялся, представив себе неграмотного медведя. – А ты, Сонюшка, что скажешь? – Как ты, тятенька решишь, так и ладно будет. Недаром же ты государь всей земли православной… Ответ явно понравился. – Сонюшка, а ты ведь красавицей у меня растешь… Софья пожала плечами. О красоте, с ее точки зрения, говорить было рано. Да и не было у нее ничего такого, что здесь красотой считалось. Ни стати, ни косы золотой, ни кожи белой… Смугловатая, с родинками, волос темный, мягкий, глаза тоже темные, большие. Худая как щепка и подвижная как ртуть. Нет, тут просто отец хочет ей что-то ласковое сказать, а как это сделать, и не знает. Вот с обещанием царя подумать дети и отбыли. А думать Алексею Михайловичу было некогда. Второго ноября приехали Антиохийский и Александрийский патриархи. Седьмого же Алексей Михайлович обратился к ним с речью и передал подготовленные к Собору документы. Тоже время и силы… [27] Не говоря уж о том, что ожидали Никона, а уж сколько он нервов у царя истреплет… Приятно ли это – видеть, как бывший друг ради выгоды своей тебя топит и грязью поливает? В конце ноября Никон явился на Собор. Там его принялись обвинять в клевете на царя – а нечего благодетеля грязью поливать, да и вообще нечего на людей клеветать. Обвиняли его и в том, что он незаконно изверг из сана Коломенского епископа Павла, что лез он на земли других областей, устраивая там монастыри, что оставил он своевольно патриарший престол и паству – и, что больше всего порадовало Софью с Аввакумом, – в следовании католическим обычаям!! А нечего перед собой крест носить! Никон как мог отбрехивался, заявляя, что этим судьям вообще судить его невместно. Они-де сами в своих городах не живут. И вообще, пусть его Константинопольский патриарх судит. Но Собор все равно поставил на своем. Никон был лишен сана и сослан в Ферапонтов монастырь. А все монастыри, которые он незаконно подгреб, вернулись законным архиереям. Одобрили почти единогласно. Двое попов оказались против – один митрополит и один архиепископ. Но их просто придавили массой, до кучи наложили на них епитимью и дополнили законом. Вот если четыре патриарха решение принимают – пересмотру оно не подлежит. Нечего! Софья только руки потерла. Главное было произнесено. Следование католикам. А под это дело мно-огое подогнать можно. И аккуратно переделать, когда Лешка на престол взойдет. Медленно, осторожно, так, чтобы и от остального мира не закрыться, и щель между старой и новой верой замазать. Дайте время, а желание уже есть! На Соборе и Патриарха Московского и всея Руси выбрали. Иоасафа Второго. Причем – с откровенной подачи Тишайшего. А уж сколько царю интриговать пришлось – бог весть. Софья, кстати, одобрила. Хоть и в возрасте мужчина и песок из него сыплется вместе с диагнозами, но голова ясная и намерения самые благие. Помирить всех, кого можно. Аввакум вообще был в восторге. С Иоасафом он общий язык найти мог, в отличие от многих. С точки зрения девочки, это что-то говорило о терпении и незлобливости Патриарха. Кроме того, Собор принял пару решений, которые Софье не понравились. Например, поделили светское и духовное. Но в то же время духовники оказались подсудны светским властям. Сначала их отлучали, а потом судили. Оставалось выяснить, не начнется ли тут то же, что и с депутатами. По принципу – с Дона выдачи нет? Но что самое главное – было принято решение о массовом обучении грамоте всех священников. А то понтов много, а знаний мало. Что это за поп, который и Библию-то не читал, потому как читать не умеет? Хуже было другое. Церковь решительно топала на сближение с греками. Но… время пока еще было, не за один же день это сделано будет? Хотя, с точки зрения Софьи, делать этого не стоило. Где Греция, там и Турция, а чего хорошего христиане от мусульман получали? По рогам? Эх-х-х… вломить бы тем, кто раскол на религиозной почве сеет, – да так, чтобы лично у Бога осведомлялись о своей правоте! Бог-то един, а уж как ему молиться – да хоть и головой вниз и на китайском языке – Ему-то какая разница! Миллионы галактик, миллиарды звезд – и кто-то всерьез думает, что Творцу есть дело именно до конкретной этой? Ну-ну… Остальные решения были скорее церковными, поэтому Софья пропустила их мимо ушей. Не царской это дочери дело, как там правильно иконы писать. Пусть иконописцы разбираются, им за это деньги платят. А у нее и так дел хватало. Время шло… * * * После Рождества Алексей Михайлович-таки принял решение по золоту. Идеалом оказался вариант, при котором открывать месторождения было необходимо, но нужно было и сообщать о них государству. А вот кто чего потаит, того бить плетьми и вообще считать изменником родины – это первое. А второе – после доклада царь уже и будет решать, оставить разработку месторождения за человеком или забрать месторождение в пользу государства, а товарищу выплатить нескромную сумму за пользу Отечеству. Ежели человек хочет сам рудник разрабатывать – честь ему и хвала, но не все полезно в частных руках. Тут смотреть надобно. Софья порадовалась и уточнила: а что с их рудником-то будет? И вот тут царь совершил этакий финт ушами. Отлично понимая, что золото из казны начнут тащить лопатами и пользы не добьешься, он решил отдать все права на разработку сыну! Царевичу Алексею Алексеевичу. Пусть-де мальчик зубки пробует. Заодно и казне прибыток. Софья подумала. Получалось, что даже потери по неопытности Алексея все равно оказывались меньше тех, что будут по излишней опытности того же Ивана Милославского. Или Матвеева. Или еще кого… Грустно… Но зато Алексей получал фактически карт-бланш на создание прииска. А это важно. И Софья засела за бизнес-план. А спустя пару недель в Дьяково прибыл ее двоюродный дядя. Иван Богданович Милославский. Пришлось принять. * * * Дядя не впечатлил. Видимо прохвост – это фамильное. Или половым путем передается. Иван Богданович был высок, осанист, симпатичен и производил общее впечатление надежности и порядочности. Потому и не понравился. Софья впечатлениям никогда не доверяла, прекрасно зная, как легко казаться и как тяжко быть. Да и остальное… Полководец-то он хороший, и голова у него светлая, иначе бы его в Челобитный приказ не пустили, но здесь он зачем?! Оказалось – почуял выгоду. Про золото почти никто и не знал, а вот этот – пронюхал. И пришел к царевичу с просьбой. Мол, ты, государь-царевич, разреши мне помочь в освоении рудника. Людишками, деньгами, охраной, опять же… а я в долгу не останусь. Да и многого не попрошу… так, процентик с прибыли. А в знак моих самых честных намерений прошу принять вот эту сабельку драгоценную. И правда – ценная. Камней на рукояти столько, что на пару деревенек хватит. Алексей только присвистнул. Нет, вслух-то, конечно, было сказано, что царевич думать изволит, за подарок благодарствует, но ответ даст ближе к весне. Когда сам поймет, что с рудником делать. Где рудник-от? Да недалече, я сам ездил, но это тайна, тс-с-с… А золото есть, точно, я лично видел… И ведь не лгал. Ездил? Да, в Архангельск. Но кто сказал, что нашел там золото? Не было такого! Сам золото видел? Еще бы! Васька в кисете привез почитай что цельную горсть. Что-то подсказывало Софье, что скоро окрестности Архангельска испытают необычайный прилив народа. Она попросила Ордина-Нащокина навести справки и получила вскоре ответ. Клан, всегда клан и только клан. А место государства – сороковое. Милославские решили подгрести под себя и царевича. Школа им была неинтересна, что с нее получишь! А вот золото… Ну и кого подослать? Да Ивана Милославского! Умен, красив, о войне рассказать умеет, сам воевал – мальчишки на это падки! И Алексей свет Алексеевич заслушается. А уж ежели кто восхитился да похвалил – ну, тут и дальше можно из него веревки вить. Софья понимающе покивала. Не по нраву Милославским, что часть царской семьи не под их контролем. Они ведь только на Марии и держатся, а ее состояние ни для кого не секрет. Умрет она – и пошатнутся Милославские. А ставку на них делать… Можно бы, да нужно ли? Не те они слуги, ой, не те… Где первоначально деньги взять для разработки золота? А найдем. И полетели письма. С деньгами обещала помочь боярыня Морозова, хоть и со своим условием. На Урал сослали друзей Аввакума, и она желала, чтобы те жили в деревнях рядом с рудником. Ну и чтоб заботились о них не за страх, а за совесть. Софья не возражала. Процент с прибыли? Окститесь, дети! Деньга пойдет – вернете потраченное. А она и так за Иванушку благодарна. Какой молодец вырос! Самое забавное, что Феодосии это и правда почти ничего не стоило. Тащили из казны оба брата Морозовы, состояние у них было одно из крупнейших, столько даже Милославские пока не наворовали. А тратить – а куда? Феодосия жила скромно, насколько могла. Ванечка – в школе, Анна Морозова – при царице. И куда тратить? На хорошее дело. Оставалось найти людей, знакомых с горным делом, и обеспечить охрану. Ну и все самое необходимое… Работы – непочатый край. И это пока еще Строгановы не знают. А как начнется дело? Что они предпримут? Урал покамест их вотчиной был, а тут – пусти на шаг, пролезут на тридцать. Ох, сложно… Но сдаваться Софья не собиралась. Покусаемся! * * * Строганов также навестил царевича ближе к весне и принялся жаловаться. Несправедливость-то какая, царевич! Я на своей земле ваших людей принял, а вот они мне о таком – и не сказали! Ай-яй-яй, неблагодарность-то какая! Чернющая! Громаднющая! Алексей Алексеевич покивал и полностью согласился. Неблагодарность. Только вот месторождение не на вашей земле. Его вообще в тайге открыли. Как делить будем, ежели там вся земля пока еще царская? Строганов замялся. Упускать деньгу ему явно не хотелось. Так-то, если б никто не знал, он бы расстарался и этот кусочек себе прирезать. А сейчас – поезд ушел. Но царевич явно был готов делиться. Сторговались достаточно быстро. Золото надо было не только добывать – его надо было еще и обрабатывать. Перевозить, хранить, а с учетом геополитической обстановки это превращалось в ту еще задачу. А потому – охрану собирались делать комплексную. Стрельцы, казаки, люди Строганова… Конечно, рано или поздно кто-то договорится воровать, но скорее поздно, чем рано. Да и тасовать их можно по мере надобности. Все равно прежде, чем разработки дадут результат, пара лет точно пройдет. Все успеют и прикинуть свою выгоду, и смириться… Перевезти людей, обустроить их на новом месте, определить месторождение, выкопать шахту, рядом же устроить заводик для выплавки из руды чего поприличнее, хотя бы и слитков – работа не на год. Минимум – два-три. Тут и разинские сборы пригодились. Пока людей охранять, пока добро, а кое-кто из тех, что на Дон бежали, и порадовался возможности на Урал переехать. Так уж получилось, что ежели царевич этим делом занимается, то они получаются царевичевы люди, и спрос с них другой, и подати другие. Да и люди нужны. Не в шахте работать, так землю пахать, охотиться, рыбу ловить, дома ставить, заводик класть… тем, кто работать хочет, дело завсегда найдется. И даже тем, кому сабля в руках милее лопаты. Места небезопасные, охрана-то нужна, вот там и пригодятся… И побежали годы. * * * – Михайла, воды подай! – Да, дядь Федот! Мишка опрометью бросился за водой. А то ж! Это в школе он царевичев ученик, а в кузнице тульского мастера Федота – Мишка! В крайнем случае, как сейчас, когда тяжелый день за плечами, – Михайла. Как его в кузницу занесло? А вот так вот. Первый выпуск царевичевой школы – он особенный. Детей с улицы взяли, от голода-холода спасли и родни у них никакой, окромя царевича. Вот он, батюшка, здоровья ему да лет долгих, и озаботился устройством судеб выпускников своих. Незадолго до выпуска принялся приглашать к себе то одного, то другого, расспрашивал, у кого к чему душа лежит, а там… Называлось это – распределение. Царевич договорился с мастерами, учеными, приказами по всей Руси-матушке и разослал всюду своих ребят. Где подмастерьями, где писцами, а где и вот так, как его, Мишку. – Понимаешь, Миша, с железками возиться – дело доброе, – Мишка как наяву видел перед собой царевича, его улыбку, синие теплые глаза. – Только ведь добро надо для всех делать. И знание – оно всем доступно должно быть. Вот вы читать-писать умеете, наукам обучены, бою, опять же… но у тебя к военной службе душа не лежит. А у кого из мастеров дети есть – глядишь, у них душа к отцовскому делу не готова. А родители их силой гнут, мол, отцы-деды занимались, а ты не желаешь, неблагодарный? Бывает такое… Мишка закивал. Да, конечно, бывает. Царевича он не боялся. Давно по школе всем известно было, что Алексей Алексеевич не чинится и кого угодно выслушает. А уж если чего дельного услышит – рад будет. И наградит соответственно. А что дельное? Царевич это объяснил так. – Все, что необычным, но важным покажется. Люди могут и не увидеть, а вот у тебя глаза свежие, голова светлая… – А потом куда, государь-царевич? – А ты сначала кузнечное дело как следует освой, а там и поглядим. Будут и у тебя ученики, будет и кузня. Только сперва сам умельцем стань. Вот Мишка и старался – аж искры из глаз летели. Ради такого-то… да он из кожи вывернется и назад завернется! Был – босяк, грязь придорожная, никому не нужная, а таперича эвон что делается! Да ежели государь ему говорит, что надобно мастером стать, а кузня будет… Верил ему Мишка, как Богу. Точно будет. Токмо работай. Мишка подал ковш с водой дядьке Федоту и отступил в сторону. – А чем опосля займемся, мастер? – Эвон, погляди… Федот кивнул на сверток на скамейке. – Принес купец Ванька. Ствол у него, вишь ты, погнулся. – А можно… – Ну погляди. Мастер Федот мог себе позволить быть добрым. Платил ему царевич достаточно щедро и регулярно. А мальчишку взять на пару лет, подучить – да разве ж это в тягость? Мальчишка, по всему видать, умный, глазастый, на работу сметливый и не лентяй. Такого учить в удовольствие. Мишка тем временем развернул, посмотрел… – Дядька Федот, а как это? Тут что же, пулю внутрь загонять не надо? Удивление мальчишки было непритворным. Огненному бою они все учились и помнили, как тяжко было отмерять порох, загонять пулю в ствол, да еще проверь, не осталось ли там заряда, да и тяжело, и долго, и точности никакой – а тут картина явно другая. – А это гишпанцы придумали. Тут посмотри, что есть… Федот, решив сделать крохотный перерыв, опустился на лавку рядом с Мишкой. Отчего б и не рассказать мальцу, что к чему? Ведь добрый кузнец из него может вырасти… * * * – Сонь, ты только посмотри! – Да, Алешенька? – Это Мишка из Тулы прислал! Красота-то какая! Софья осмотрела здоровущий пистоль. Подумала, прислонила тяжеленную дуру к шкафу. – И в чем разница? – Сонь, ты понимаешь… Софья не понимала, но старалась. Как оказалось, оружие могло заряжаться по-разному. Оно было дульнозарядное и казнозарядное. В первом случае все – патрон, порох и прочее, запихивалось именно что в дуло, туда же засыпался порох, все это утрамбовывалось – долго, муторно, неудобно, да к тому же, иногда – читай, часто – по жизненному разгильдяйству, стрелок заряжал ружье дважды. И при выстреле оно уходило в минус за разрывом ствола. Во втором случае все было аккуратнее и удобнее. Не требовалось все запихивать, клалась пуля, а вот порох располагался отдельно. Мишка же, увидев где-то казнозарядное оружие, переделал под него имеющееся. Уж скольких ему усилий это стоило – бог весть, но оружие стояло сейчас рядом и радовало глаз. А что можно еще? Почему оружие называют нарезным? Что-то в стволе внутри… Софья задумалась. Что-то такое вспоминалось, хотя и смутно. Но это она будет лежать перед сном и вспоминать мельчайшие детали из той жизни. А пока ясно одно – такое оружие упускать нельзя. – Напиши Мишке. Пусть знает, что это дело важное и все, что может, про такое оружие разузнает. А почему мы его не применяем? Вроде как воюем, а оно ж удобнее? Алексей пожал плечами. – Сонь, так денег нет на новые пушки, а старые вполне к делу гожи… – Гожи, ни кожи, ни рожи… – Не ворчи. Пошли лучше погуляем на улице… – Пойдем… Софья тряхнула головой, выбралась из-за стола, с любовью взглянула на братика. М-да, куда и делся пухлячок Алешенька из царского терема? Высокий, широкоплечий подросток с ломающимся баском и выгоревшими до светлой соломы волосами. Да и она сама изменилась. Уже не девочка по местным меркам – подросток. Тощая, голенастая, с прыщами на лбу и пристальным взглядом темных глаз. Пока еще гадкий утенок. Ничего, это дело наживное. Зато умная и квашней не расплылась, как сестры. И под платьем не жирок нагулян, а мышцы. Восточные танцы – штука полезная, а Лейла всегда готова поучить девочек чему-нибудь новому. Ну еще бы, ее-то всю жизнь учили… Софья довольно прижмурилась, осознавая, что у нее сейчас в «женском батальоне» – пятьдесят две девицы. Ну, не все так радужно, конечно. Первый набор частично уж и замуж вышел, но не за самых худших мужчин. Одной так даже боярский сынок достался – младший, конечно, но это пустяки. Софья своим девчонкам пропасть с голода не даст. Да и остальные – у кого стрельцы, у кого – мастера, за крестьянина ни одна замуж не вышла. Не из снобизма, нет. Софья и не возражала бы, если бы это был хороший, крепкий хозяин. Ну, вот любовь случилась… ан нет! Вырвавшись со дна жизни, девочки костьми готовы лечь были, лишь бы их туда не вернули. А это значит – место неподалеку от царевны. Софья помнила всех. Те двадцать семь, которые вышли замуж, пара так и вовсе за иноземцев и сейчас писали царевне грамотки из Архангельска. И те двадцать пять, которые сейчас были при ней. Четырнадцать – на обучении. Еще тринадцать – то здесь, то там… То у сестры в Кремле, то у боярыни Морозовой, то еще где… пользы от девушек было немерено. Нет такого секрета, который не выложит мужчина красивой девушке. Им прогуляться, поулыбаться, в храме на службе постоять, на рынке стакан орешков али медовый пряник купить… а Софье потом читать и думать. Неспокойно в стране, ой, неспокойно. Османы опять силы набирают, отец, опять же, здоровьем сдал, а какие его годы? Жить и жить! Мать опять в тягости, как ни уговаривали – хоть кол на голове теши. Софья сначала хотела кого-нибудь из девчонок послать, чтобы травки позаваривали, массажи поделали, хоть бы отеки сняли, а потом съездила сама, поглядела на мать – и передумала. Это папаше сорока еще нет, так скоро будет. А матушке-то сорок пять! И в двадцать первом веке таких в роддомах не любят, потому как бывают осложнения. Не у всех, нет. Но – бывают. Эта беременность давалась Марии Милославской с таким трудом, что без слез смотреть нельзя было. Кожа пожелтела, волосы поредели, пятна пигментные высыпали, отеки – токсикоз во всей красе. Хорошо, если все пройдет нормально. А ежели нет? Она за это время столько врагов в тереме приобрела, что хоть соли да заспиртовывай! Начиная с недоброй памяти Лобановой-Ростовской, которая никуда не делась, и кончая Анной Морозовой. Стоит только крикнуть, что Сонька-де нарочно девок своих прислала, чтобы они царицу спортили, – и оправдывайся потом пред отцом. Он, конечно, поверит ей, а не кликушам, но у нее ведь и возраст такой… не дай бог, решит, что ее в терем надо забрать, ой-ой-ой… Софья уже с ужасом представляла себе, как жить в тереме. Здесь-то она куда как свободнее, вот и сейчас вышли с Алешкой на двор, она плотнее завернулась в соболью шубку, вдохнула морозный воздух. – Алешенька, как душевно-то! – Да, у нас тут уютно, в Дьяково. Сонь, я тут в Москву хочу съездить, ты со мной прокатишься? – А стоит ли? Февральский морозец ощутимо пощипывал щечки, добавляя румянца. – Маменьку повидаешь, сестриц… не хочется? Почитай, уж два месяца там не была? Ну не была. С Рождества и не была, а сейчас уж конец февраля. И не тянуло. Сплетни ей исправно девочки доставляли, а все остальное – к лешему! – А ты хочешь, чтобы я с тобой поехала? – Хочу. Неуютно мне как-то… Софья поглядела на брата. Внимательно так, пристально… – Почему? Сказать можешь? – Нет. Но словно давит что-то… И как тут не поехать? * * * В Кремле Алексей первым делом отправился к отцу, а Софья – к матери. Увидела – и едва не выругалась, забыв про все. А ведь она этих родов не перенесет, – холодно подсказал голосок из глубины души. – Возраст, здоровье, антисанитария… Но дочь Мария рада была видеть. Кивнула на стульчик рядом с кроватью. – Присядь, поговори со мной, Сонюшка… а вы все оставьте нас. Софья послушалась. Взглянула такими глазами на девок и боярынь, что те втрое быстрее к дверям кинулись. Оно и неудивительно – злоба была на некрасивом личике. Бешенство и холодная ярость. В таком состоянии сначала бьют, а уж потом говорят за что. Единственная, кто замешкалась – Анна Морозова, но и на нее Софья смотрела в упор, глаза в глаза, пока та взгляд не отвела и дверью за собой не хлопнула. Мария на дочь смотрела пристально. – Взрослая ты стала, Сонюшка. – Пришлось. Матушка, ты о чем со мной поговорить хотела? – Ты ведь с Алешей время проводишь… – Не без того. – Батюшка уж говорил намедни, что тебя стоит обратно в Кремль позвать. Пади ему в ноги, умоляй не делать этого. Софья чуть не подавилась. – Почему? – Гиблое это место, Сонюшка. Мою жизнь съело, твою сожрет, коли позволишь. Завидовала я тебе. Хоть и ребенок ты, а вот ведь как повернуть сумела. Вырвалась! – Матушка, я и тебя бы забрала к нам в Дьяково, ежели ты позволишь. У нас там тихо, спокойно, соловьи поют… – Соловьи… послушать бы еще раз. Да уж не доведется… – Маменька… – Помолчи, Сонюшка, и послушай. Я за свою глупость заплатила полной мерой. Царицей стать восхотела, дура… Пара годков пройдет – царь Алешеньке супругу подыскивать станет. Ты при нем тогда быть должна. Как хочешь, но должна. – Для чего? – Соня, прошу тебя, не дай с другими сделать то же, что со мной сделали. Ежели найдет себе Алешенька невесту по сердцу… я ведь не слепая. Вижу, как твои девушки вокруг Марфуши вьются, вижу, как они ходят, как слушают… ты рядом с собой людей собираешь. – Голос женщины понизился до хриплого шепота. – Никто другой пока это не приметил, окромя меня. А я молчала, потому что ничего во вред брату ты не сделаешь. А на пользу… сделай так, чтобы он счастлив был. – Сказать легче, – буркнула Софья, не обрадованная материнскими откровениями. Это Мария может полагать, что она тут самая умная, а на поверку как бы еще десятка не оказалось. Интересно, на чем девчонки спалились? – Обещай мне, Сонюшка. И когда у Алеши жена появится – ты ей другом станешь. Не дашь невинную душу губить этими теремами проклятыми! Темные, как у самой Софьи, глаза горели лихорадочным огнем. Почти прозрачные пальцы сомкнулись на запястье железной хваткой. Софью, впрочем, этим впечатлить было сложно. – Постараюсь. – Пообещай! – Я же сказала – постараюсь. Два взгляда скрестились, и Мария поняла, что Софья и так сделает больше сказанного. Чуть ослабила хватку. – Соня, если возможно будет – помоги сестрам. – Кому? Дуньке? Или Катьке с Машкой, которым против меня в уши поют? То в правое, то в левое… – С Марфушей у тебя же получилось… – Так теперь и остальных на меня повесить? Мария отпустила руку дочери, чуть улыбнулась. Она уже поняла, что ворчит Софья больше от осознания предстоящей ей работы. Оно и правильно. – Ежели я умру – не верю я, что у вас мачехи не будет. Погорюет батюшка твой да опять женится. Кто тогда за тебя и сестер встанет? Софья мрачно подумала, что за нее и до сих пор никто не вставал, но промолчала. В чем-то Мария была права, семья – главная ценность. Марфу вон, хоть сейчас замуж выдавай, только вот за кого? Ладно, придумаем… – Не брошу я их. Обещаю. – И последняя моя просьба. – Еще одна? – не удержалась от ехидства Софья. – Слушай! – Мария так сверкнула глазами, что стало ясно – царица. Беременная, больная, умирающая, а все ж таки царица. Софья сверкнула в ответ, но ломаться не стала. Мать все-таки… – Анна. – И что с Анной? – Как меня не станет – и ей тут жизни не будет. Сожрут ее, а то и в монастырь уйти заставят. – И что? – Сонюшка, нельзя ей в монастырь. Она живая, искренняя, не место ей там… Софья мрачно подумала, что мамаша с Аввакумом не общалась. Вот у кого и живости, и искренности на шестерых хватит и еще на десяток останется. – Мне ее к себе забрать? – Забери, ежели Алеша дозволит. Софья кивнула. – Ты с ней сама поговори, матушка. И объясни, что не враг я ей. Сама знаешь. Не любит меня Анна. А в темных глазах отчетливо читалось: «… и ты не любишь…» Мария тоже решила не кривить душой. – И в кого ты такая выросла – бог весть. – Чем удобряли, то и выросло, – буркнула тихо Софья. И уже громко: – Моей вины в том нет, что не плачу да не молюсь. Та молитва хороша, к которой дело приложено. – Женщине тихой и скромной быть надобно… – И выдадут ее замуж за боярина Морозова, на сорок лет старше. Мария опустила глаза. Ну да, не в бровь, а в глаз. И посмотрела на дочь. Раз уж такой разговор. – Ты и про Ефимию знаешь… – Знаю. Вертели другие, платить тебе пришлось… – Виновата я пред тобой. И перед другими детьми. За свое горе, за нелюбовь в глазах мужа, за шепотки за спиной вас виноватила, так и жизнь пролетела. Ты меня прости, ежели сможешь. А нет – так я тебя не виню. Но что я прошу, хоть постарайся сделать. Софья кивнула. Да, любви между нами не будет. Но понимание есть. Сделаю я то, что ты попросила, матушка. Постараюсь. А уж что дальше будет – один Бог знает. Только не говорит… * * * Алексей в это время отчитывался перед отцом. Золото… месторождение, случайно найденное в тайге, оказалось богатым. Сейчас там спешно строились четыре деревеньки. Точнее, уже почти построились и параллельно строилось все необходимое для золотодобычи. Шурфы, драги, у нас тут, чай, не Африка, где вручную намывать можно. Помой-ка песочек при минус двадцати… ледком из речки! Ну и по мелочи. Золото надо было везти желательно не в самородках, а в чем-то еще. Поэтому на месте же строился маленький заводик. Чтобы на месте делать слитки, а уж в Москве из них начеканить монету. Разбойники? Да нет, покамест все тихо. Но пока еще и настоящая добыча не началась. Пока люди добрались, пока отстроились, пока то да се… Степан, конечно, неугомонный, башкир и татар гоняет так, что только пыль из-под копыт, опять же, лихие людишки там шалят часто, но покамест вроде тихо. А и то – воровать-то пока нечего. Разве что людей да скот. Ну, попытались, тут же получили и отступились. Это ведь не войско, это волки. Овец рвать могут, а как на кого позубастее наткнутся… Алексей Михайлович слушал со странным выражением. Потом кивнул. – Взрослый ты, Алешенька. А, чай, в Москву тебе пора возвращаться. – Зачем? Вот уж чего Алеше решительно не хотелось – это обратно в Кремль. Да лучше сразу головой в змеиную яму – гадюки такие милые и добрые существа… – Пора уж тебя женить. Смотрины устраивать, невесту присматривать… Алексей внутренне собрался. Вот на этот случай была у него заготовка, которую они с Софьей и придумали. – Тятенька, ты ведь по Руси смотрины устроить хочешь? Как тебе устроили? Алексей Михайлович кивнул. И наткнулся на взгляд сына. Серьезный, внимательный. – Тятенька, не хочу я еще одних воров у казны. Кого ни выбери – за ней боярский род будет, а значит – клянчить подачки примутся, жена ныть будет, что недовольна, да мало ли способов в доверие да в казну влезть. Не хочу. Непроизнесенным повисло «Ты уже нарвался, теперь и меня хочешь в ту же петлю?!» Но некоторые слова лучше и не произносить, ни к чему. Алексей Михайлович кивнул. – А что ты предлагаешь? – Жениться надо на принцессе иноземной, так, чтобы союз крепить с другими странами. – Так она не православная… – Так и мы, чай, устои меняем. И вообще – жена да спасется мужем своим, – прищурился в ответ Алексей. – Тятенька, что мы – худородные, что ли? У Фердинанда – две дочери, одна вроде как за поляка сговорена, да вторая пока еще свободна. У Филиппа Испанского дочь Мария, ей всего-то четырнадцать лет, поговорить можно. А ежели что, и подождать пару лет, пока еще у кого дочь не родится или не подрастет. Нам куда спешить? Алексей Михайлович задумался. – Опять же. Ты меня королем польским сделать хочешь, я знаю. Так когда они меня лучше примут – с нашей боярышней али с европейской принцессой? Романов-старший кивнул. – Да, пожалуй. – Тятенька, а кто тебе сказал, что женить меня пора? Уж не Милославские ли напели? – Не любы тебе Милославские. – Они не монетки золотые и не девушки красные, чтобы я их любил. Алексей мысленно пометил себе – попросить Ордина-Нащокина, чтобы тот поглядел внимательнее. С кем государь советуется чаще, кто к нему в ближники вошел… ох, не к добру это. Точно, еще один Морозов нашелся на его голову. Через жену-то им вертеть всяко легче будет. А вот не дадим себя женить! Алексей вспомнил упрямый взгляд Софьи и приготовился к дальнейшим гадостям. Они и не замедлили. – И все же пора б тебе в Кремль перебираться. – Приневолить ты меня всегда можешь, тятенька, на то твое право. – Алексей выглядел так расстроенно, что прослезился бы и африканский крокодил. А в ушах звучал голос Софьи. Не спорь, никогда не спорь с отцом. Он сильнее. Но он тебя любит – и на этом можно играть. Не дай ему сломать твою жизнь, как сломали его. – Да разве плохо тебе здесь будет, сынок? Рядом со мной… – Ох, тятенька. Там у меня спокойнее, свободнее, из окна выглянешь – соловьи поют, на коне промчаться можно, а тут что? Ни воли, ни воздуха… сидеть за этими стенами, как зверю в клетке! Только выть и останется. – Что-то я не вою… – Нет, тятенька, – Алексей скользнул на пол, прижался щекой к отцовскому колену. – И тебе здесь плохо. Просто ты сильный, а я пока еще маленький. Меня здесь сломают и в дугу согнут, ты же для меня такого не хочешь? – Такого – не хочу. Кстати, и еще одного ребенка хорошо бы в твою школу взять. Найдется местечко? – Кого, тятенька? – Петю Апраксина. Возьмешь? – Как не взять. Пусть к следующему набору и готовится… – Набору… завел ты, Алешка… Но ворчал царь больше по привычке, по-доброму. Алексей это почувствовал и решил поделиться, чтобы разговор закончился на хорошей ноте. – Тятенька, так и еще дело у меня. – Какое, сынок? – Тятя, а почему мы такое оружие не делаем? Казнозарядный пистолет Алексея Михайловича не привлек. Так, повертел его в руках пару минут и отложил. – Дорого, сынок. Денег в казне нет. Алексей едва не зашипел. Конечно, денег нет! Ежели тучу дармоедов-бояр подкармливать, ежели воруют на всех местах – выпускники ему регулярно грамотки шлют, ежели храмы строить вместо того, чтобы деньги в дело употребить… Алексей и сам не замечал, как менялось его мировоззрение под влиянием Софьи. Храмы строить? Зачем? Ах, душу свою спасать? Ну-ну… А чью-нибудь еще ты спасти не пытался? Там, из нищеты вытащить, от беды спасти, помочь… нет? Ну, тогда хоть всю Русь храмами застрой – дела не будет. Кому ты нужен, гроб повапленный… Царь, конечно, милосерден и помочь готов, но ведь как много тех, кто о помощи не просит, а нуждается в ней и очень сильно? Вслух, понятно, Алексей этого не сказал. Но умильную мордаху состроил. – Тятенька, а можно мне таких для ребят своих понаделать? Деньги я найду… – Ну, наделай… Алексей кивнул, и дальше разговор перешел в более безопасную плоскость. Матушка, сестрицы, прибавление в семействе… Мальчишка поддерживал беседу, а в голове крутилась одна и та же мысль. Кто, кто, КТО?! * * * Софья глазами сверкала не хуже тигрицы. – Женить?! В Кремль забрать?! Этого нам только не хватало!!! Алексей смотрел на нее с улыбкой, царевна Анна – с легкой тревогой. – Сонюшка, да что ж тут плохого… – Анюша, милая, – Софья чуть успокоилась и принялась объяснять тетке, как маленькой. Вот ведь… тоже! Как своих да Воина детей от чужих глаз прятать – это она сразу умная, а как про племянника сообразить – глупеет. Или это просто гормоны по мозгам бьют? Как-никак, третьего ждут… Ну да, за эти годы Ордин-Нащокин еще и внучку признал. Аграфену, Грушеньку… – Нельзя нам в Кремль сейчас, ну никак нельзя. Тут слишком много дел… ведь не просто так Алеша бьется. Он себе помощников готовит, людей, которые везде по стране будут, а кого другого сюда сейчас пусти – все дело нам загубит. Так кого просили пристроить? – Петрушу Апраксина. – Та-ак… Анюша, ты что про него знаешь? Анна покачала головой. Ничего не знала и Татьяна. А вот Ордин-Нащокин порадовал. Софья только головой покачала, слушая биографию семьи Апраксиных. Матвей Васильевич Апраксин ничем особым не отличался. Женился, детей родил… Казалось бы – все чисто? Ан нет. Семейка оказалась не просто так, а под Матвеевым, который благоволил им настолько, что стал крестным отцом Марфы Апраксиной. Так-то. К тому же – царский стольник, ездил в сорок пятом году в Данию… Семейка заслуженная, но служит она больше себе. Особыми талантами мужчина не отличался. Вывод? Могли и сами попросить царя, а мог и Матвеев. Пока особых подозрений не было, но Софья уже отложила в уме заметочку. Петруше Апраксину доверия не будет. Время шло своим чередом. На Урале спешно строились деревеньки, в школе учили детей, Алексей с Софьей собирали сведения о принцессах и прикидывали, как бы уговорить отца, чтобы он понял – выгодную невесту и подождать можно… годков так десять. Софья параллельно прикидывала, кого бы из своих девушек подсунуть брату и Ванечке Морозову. А что? Парни здоровые, у обоих уже усы под носом, да и созревают здесь пораньше. Лучше пусть она подсуетится, чем найдется какая умница с улицы и примется вертеть мальчишками по своему усмотрению. Время шло, проекты наращивали мощность… Все было вполне замечательно до конца февраля. * * * – Соня, нам в Москву срочно надо. – Что случилось? Не было у братца такой привычки – в девичью светелку врываться. Но вот поди ж ты, влетел и сверкал глазами не хуже кота лесного. – Матушка родами плоха… – Подробности? Одеяло полетело в сторону, Софья принялась натягивать платье, не особо стесняясь ни брата, ни Вани Морозова, который верным оруженосцем маячил за царевичевым плечом. – Сам не знаю. Отец гонца прислал, чтоб мы хоть попрощались. А то боится, не успеем… Софья кивнула. – Пять минут мне дай – косу переплести… а, пес с ней! В возке разберу! Кто едет? – Анюша тут решила остаться. Да и Татьяна себя не слишком хорошо чувствует. – Одним словом – тетки не едут. Ну и ладно… Софья натягивала сапожки, а сама лихорадочно размышляла. Да, скорее всего, они останутся без матери. Да и не слишком бы жалко, не так уж они и близки были, но свято место пусто не бывает. Погорюет батюшка пару-тройку лет, да и женится на другой. А вот кто это будет, какая она будет… Ой, е! Шире вселенной горе мое. Одним словом, надо теперь многое менять в своих планах. – Царевна… Одна из девочек протянула Софье дорожный сундучок с самым необходимым. Служанок Софья не терпела. Положено – вот и положите где-нибудь в уголочке, а раздеться-одеться она и сама сможет. Да и косу заплести… ладно! Пусть останется одна служанка, а на остальном девочек будем тренировать. Как за платьем следить, как шить-вышивать, волосы заплетать, за лицами следить, за фигурой… пусть учатся. Кто лучше оценит их усилия, чем подопытный кролик? * * * В Кремле было… молитвенно. Все молились и мельтешили. То есть молился царь, не выходя из собора. Молились все Милославские, не отходя от царя и предчувствуя свое скорое отдаление от него. И так-то царь их терпел ради жены, а сейчас вовсе погонит. А мельтешили бабы по царскому терему. Алексей под руку с Софьей пролетели по нему вихрем, распугивая боярынь и боярышень, как куриное царство. Кто-то попытался их остановить, задержать – легче было ловить молнию. Царевич так рявкнул, что остальные ему дорогу заступать и не осмелились… а в покоях царицы было… Пожар в бардаке во время потопа. И даже дым был – от ладана, которым курили вокруг несчастной. Едва увидев ее, Софья поняла, что дело плохо. Так люди, которые собираются жить долго и счастливо, не выглядят. Заострившийся нос, запавшие глаза, щеки, с которых в единый миг словно стесали всю плоть, пожелтевшая пергаментная кожа… Тетка Анна – Морозова – плакала в углу, под кроватью тихо скулила старуха служанка. Причитали хором какие-то женщины – Софья бы их сейчас одну от другой не отличила. Развелось тут… Алексей опустился на колени у материнского ложа. Взял руку, больше похожую на птичью лапку, коснулся губами. – Мамочка… Бесполезно. Это только в бразильских сериалах героини могли очнуться от горячки. Здесь же… – Что с матушкой? От толпы причитающих отделился невысокий человечек – личный царский лекарь, Лаврентий Блюментрост. – Антонов огонь, ваше высочество. Софья прищурилась. Вообще, в медицине она была не специалист, но… – Давно ли? – Как родила, так и… Ага. Значит – родильная горячка, скорее всего – с осложнениями, плюс инфекция – по нынешним временам – смертельно. – Сколько она уже так лежит? Софью Блюментрост ответом не удостоил, продолжая глядеть на царевича. Тот, уловив непочтение к сестре, прищурился и с расстановкой произнес. – Ты вопрос царевны слышал? – Два дня, ваше высочество… Лекарь даже чуть поклонился. – А что с ребенком? – Царевна Евдокия Алексеевна вечор скончалась. Софья кивнула. Плохо. – Сонечка, ты тут останешься? – Да, я пока тут побуду. А ты к батюшке? – Да… молиться буду. Мы… останемся. Непроизнесенное поняли оба. Пока царица или не оправится, или не преставится. За второе голосов определенно больше. Впрочем, стоило Алексею выйти за дверь, как Софью просто оттерли в сторону, а вокруг царицы опять закружился хоровод из матушек, нянюшек, бабок, боярынь… Софья плюнула и решительно оттеснила Блюментроста в дальний угол. – Герр Блюментрост, уделите мне толику внимания? – Ваше высочество, но царица… – Доктор, а вы можете излечить от антонова огня? Сказано было с такой едкой иронией, что Блюментрост невольно пригляделся к девочке. Худая, с необычно серьезными глазами, темные волосы падают на некрасивое лицо – пока еще гадкий утенок. Что вырастет Бог весть, но разум там уже достойный лебедя. – Ваше высочество, наука… – Не знает таких случаев, не считая чуда Божия. Я поняла. Доктор, вы к нам надолго? – Ваше высочество, я надеюсь… – Я бы хотела, чтобы вы посетили царевичеву школу. Хотя бы ненадолго. – Ваше высочество, позволено ли мне будет узнать – зачем? За суматохой на них пока не обращали внимания, но Софья понимала – это ненадолго. – Разумеется. О вас идет хорошая молва, а нам нужен специалист. Не волнуйтесь, насильно удерживать вас там не будут. Я попрошу брата пригласить вас? – Я буду весьма благодарен, ваше высочество. Софья кивнула и выскользнула из угла, пока никто не заметил, что она спокойно и свободно разговаривает с мужчиной по-латыни. Блюментрост проводил ее удивленными глазами, попытался вспомнить, что говорили о царевне Софье, – и не смог! Говорили о ней в тереме ну очень мало. Да, есть такая. Да, живет с тетками в Дьякове по слабости здоровья – ей свежий воздух нужен. Но и только. Хотя слабости здоровья он у ребенка не заметил, наоборот. В тонких пальцах, на мгновение стиснувших его руку, чувствовалась сила и уверенность, да и в том, как царевна управляла своим телом – не движется так слабый и болезненный человек. Ой, не движется… Кого бы расспросить? Вот про царевича Алексея… А ведь говорила девочка вполне уверенно. О царевиче сплетничали намного больше. Что к сиротам он милостив, что создал специальную школу, чтобы не скитались они по дорогам, что учат там детей письму-счету… но к чему там лекарь? Босяков лечить? Ну так что же, Лаврентий не собирался чиниться. Приблизиться к нынешнему царю ему удалось. А вот к следующему… удастся ли? Надо попробовать. Долго ему размышлять не дали. Царице опять стало хуже. * * * Алексей Алексеевич обвел взглядом свои покои. Хоть и не занимал их никто, хоть и наезжал он сюда наездами, а все одно – тесно, душно… Отец в храме остался, за матушку молится, а Алексея отослал. Не по детским силам несколько дней в храме отстоять. Алексей и не возражал. Да, батюшка, конечно, не по детским, как скажешь… Софья уже приучила братца к тому, что лучшая молитва – делом. Да и Аввакум, уж на что бунтарь по натуре, а что-то не на коленях стоит в церкви, вот уж нет! Детей учит, по домам крестьянским ходит, старается помочь… да, за его, Алексея, счет, но у него не отломится, работы в школе на всех хватит, а для крестьянской семьи приработок – это возможность выжить, а то и прикупить скотинку, птицу… Так что молиться надо иначе. От молитв в церкви матушке ни жарко, ни холодно. А вот ежели б батюшка ей сказал – не надо тебе более рожать, я и тому рад, что уже есть! Двенадцать детей! Пусть даже и не все живы, но ведь все равно много, а она надорвалась! Впрочем, отца виноватить тоже не стоит. Просто самому такой ошибки не совершить. Соня уже успела разъяснить, насколько вредны для женщины частые непрерывные роды… и откуда только сестренка столько знает? Хотя это-то вопрос смешной. Сколь он сестру помнит – она и читает с легкостью, и все прочитанное запоминает, память у нее идеальная, ему бы такую. Нет, он тоже не жалуется, но… иногда ему мало кажется. Соня – та уже на шести языках говорит бегло, а он все еще путается… Хорошая у него сестренка. А когда время придет – надо будет сестер замуж повыдавать, хватит монашек в царской семье плодить. Только вот за кого бы Соню выдать, чтобы она рядом оставалась? Легкий стук в дверь оборвал его размышления. Софья как чуяла. Пришла, на ложе уселась, горсть орехов из блюда утащила. – Что там, братик? – Тятенька молится, бояре тоже туда же… матушка как? – Тебе честно? Алексей мрачно кивнул. Так Софья спрашивала, только когда ожидались неприятные новости. Как-то раз он даже покачал головой в ответ на ее вопрос – и получил радужный ответ, который и не оправдался. Потом он попытался поругаться на Софью, но куда там? Девочка только плечами пожала. Мол, могло так случиться, но вот не вышло. Не обошлось. Если б ты правду хотел знать – я бы тебе все рассказала, и этот вариант не потаила, ты же сам не восхотел. И чего ты от меня требуешь? Сейчас же девочка была мрачна и тосклива. – Она не выживет, Алеша. Можешь начинать готовиться. – Сонь… Брат и сестра смотрели друг на друга внимательно и спокойно. Он – копия отца, только чуть поменьше. Она – так похожая на мать… или на бабку? Великую старицу Марфу? Кто знает… – Алеша, я тебе лгать никогда не лгала и сейчас не стану. Ежели чуда не случится – матушка не поднимется. Сгорит дней за пять-десять. Алексей только головой покачал. – А что потом? – А потом будет плохо. Ты – царевич, наследник, к тому же по крови Милославский. Отец, скорее всего, еще раз женится. Кого он выберет – бог весть… – Отец женится? – Алешенька, так ему сорок только вот исполнится! Чего б и не жениться? – Так… – В любом случае, Милославской его невеста не будет. С ней придет ее клан, Милославских начнут затирать, и они прибегут к тебе. Дадут копейку, попросят рубль… – Гнать будем? – Там посмотрим… В дверь постучали. – Царевич-государь, к тебе друг твой, Иван Морозов… – Впустить немедля! Ваня почти вбежал в комнату. – Как вы тут? Уселся с другой стороны от Софьи, так же, не спрашивая, запустил руку в миску с орехами. – Молимся, – коротко ответил Алексей. – Матушка просила передать, что она также молиться будет. Когда я уходил – лестовку перебирала. – Передашь ей мою благодарность. Алексей смотрел хмуро. А что толку в тех молитвах, ежели матери не будет? Его-то Мария любила, в отличие от Софьи, как-никак наследник, смышленый, красивый, веселый, весь в отца – как оправдание перед той, чье место она заняла. Ванька протянул руки и обнял обоих царских детей, не умея иначе выразить свои чувства. Обладая от природы нежным сердцем, он глубоко сочувствовал и Алексею, и Сонечке, которых судьба лишала родительской любви, тем паче – материнской. Софья на миг коснулась лбом его плеча. Алексей глубоко вздохнул. – Не могу себе представить… Стук в дверь разорвал и тишину и объятия. – Царевич-государь, к вам дядя ваш просит, Иван Милославский… дозволите ли войти? Софья взлетела с ложа, как ракета. – Лешка, ни на что не соглашайся! И мгновенно оказалась с другой стороны ложа. Стянула на себя покрывало, замерла. Иван подумал и полез туда же. Выглядело это достаточно забавно, не иди речь о вещах столь серьезных. Соне надо было послушать, чем будет соблазнять ее брата Милославский – почему бы и не так? Ивану тоже было любопытно, так зачем объявлять себя, чтобы его вежливо выставили? Того паче, пришли вдругорядь, когда его рядом не будет? Иван вошел усталый, но жалко его Алексею не было. Он-то никого б не пожалел и оплакивать не Марию будет, ой, нет. О своем благополучии только что печалится… – Горе у нас, Алешенька, горе, мальчик мой родимый… Иван бы прижал мальчика к своей груди, но мальчишка решительно увернулся. – Да, я согласен, что у всей Руси горе. Но, может быть, оправится еще матушка… – А если нет? Ох, тошно мне, сиротинушке убогому, любимую племянницу у меня господь забирает… Ага, любимую! Софья едва из-под кровати не выскочила. А что ж Анна Морозова? Родила б она чадушко, да получил бы ты доступ к морозовским денежкам – чай, не меньше Марии б любил ее. Видимо, о том же и Алексей подумал, потому что насмешливо утешил родственничка. – Так у вас еще Аннушка остается… Иван сбился с настроя, но опыта у него было больше, а потому вывернулся он быстро. – Так ведь Аннушка-то с нами, а Машенька… ох, горе-то какое… – Горе, – согласился Алексей, понимая, что от этого гостя отделаться можно, только выкинув его в окно. Ежели пролезет. Хотя… если там деньгу положить – еще как пролезет! И в дырку нужника ввинтится! Порода такая… деньголюбивая! А значит, придется терпеть и слушать… Пришлось. Порядка получаса Иван плакался на свою убогость, с чем царевич полностью соглашался, на одиночество – вот тут, простите, и на то, что теперь и заступиться-то за него, сиротинушку, перед царем-батюшкой некому будет. И плавно перешел к тому, что они все-таки родственники, так что не желает ли царевич исполнить свой долг перед родом Милославских? Внучок не желал и не собирался, но и разуверять Ивана было рановато, а потому Алексей покивал головой и сказал, что всенепременно, Милославские могут на него рассчитывать, хотя для него, как для наследника, первее интересы Руси-матушки. Иван тоже покивал и успокоился. Наследник явно был к нему расположен, а остальное… прогнемся – и выдавим что хотим! И не таких, как этот мальчишка, ломали! Алексей выпроводил гостя и посмотрел на друга и сестру, выбирающихся из-под покрывала. – Хорошо устроились? А меня этот старый гад чуть не до смерти заговорил! – Ничего, ты ему добром отплатишь, – утешила Софья. Иван фыркнул. А буквально минут через десять им пришлось опять нырять в укрытие. Потому как к царевичу явился недоброй памяти Симеон Полоцкий. Поклонился, пособолезновал, выслушал ответные слова благодарности от Алексея, чуть-чуть еще поразливался соловьем на тему ужасной потери, которая все ж таки не напрасна, ибо дала такого невероятных достоинств юношу, как Алексей Алексеевич… Лешка знал, что Симеон остался в Москве, при особе царя, что его допускали и к братцу Симеону, и к братцу Федору, и даже к царевнам, хотя те и не проявляли желания учиться. Знал он, и что Симеон желает основать в Москве академию для детей и юношества, но царь пока этой идее хода не дает. Тут Симеону очень лихо перешел дорогу царевич. А зачем нам на Москве две академии? Пусть хоть одна себя окупит… Пришлось старцу смириться и удовольствоваться скромным местом наставника царских детей. Хотя уже и не всех. Марфа последнее время его до себя не допускала – мол, невместно уже, девица, чай, не ребенок… Да, монах. Но мужчина ведь? И монах-то не особо православный, стал-то он таким лет пятнадцать назад… нет, никак нельзя. У нее благочиние взыграло! Справедливости ради, ход был подсказан Софьей, и царевны подозревали, что Симеон в курсе, кто автор идеи. Но и сделать он ничего не мог. Действительно ведь – взрослая девица уже, ей не учиться надо, а молиться и по садику с цветочками расхаживать. Жениха б еще приглядеть… Но пока никто не сватался, и оставалось только молиться. Симеон же пришел с идеей. Поскольку его из Дьякова выставили, туда он и не рвался. И правильно. Уж на что Софья не хотела убивать людей, но Симеону она бы устроила падение на что-нибудь твердое с чего-нибудь высокого. Вот ведь… пролаза! Товарищ предложил тех из детей, кто имеет дальнейшую склонность к учению, направлять в его академию. А чего нет? Дети выходят из царевичевой школы еще юными, лет пятнадцать-шестнадцать, но это все равно еще дети. Сейчас приходится крутиться и их пристраивать, а так они направят свои стопы на дальнейшую учебу и принесут много пользы Руси-матушке. Софья едва не кипела под покрывалом, Иван заметил это и стиснул ее руку, призывая успокоиться. И вовремя, а то ведь вылезла бы – и услышал бы монах о себе много интересного и невежливого. Алексей, следуя старинной мудрости, вежливо покивал, выслушал все предложения и сказал, что подумает. Обязательно обдумает все плюсы и минусы, примет наилучшее для детей решение, ну и для государства тоже, вы ведь понимаете, все на благо Отечества… Симеон также лицемерно покивал – и свалил. Софья выбралась и со злостью сплюнула застрявшее в зубах перышко. – Сукин сын! – Сонечка? – Сестренка, такие выражения! Софья сверкнула глазами. – Лешенька, милый, а ты не понял, чего добивается товарищ? Детей он не получил – уже. Но ведь и подростков тоже обработать можно. Слова – такие хорошие, когда ими играешь, как тебе нравится. А он в этом преуспел. Иезуиты – они вообще многому обучены, где б пакость ни случилась – их уши торчать будут… – Ты уверена? – Нет, – призналась Софья. – Но вот в том, что добра от этого человека ждать не стоит, – определенно. Не с чего ему Русь любить, не с чего в православие переходить, а он перешел. Зачем? Где его выгода? – Зато сейчас он при дворе у царя… – Ванечка, так возле власти – возле смерти… – Да я вроде жив пока? – Так сколько у нас и власти той! Софья фыркнула. Как же ей хотелось свободы и права делать, что ей вздумается! А то ведь ее даже всерьез не принимают! Все переговоры с посторонними – через Алешку, даже и с давними знакомыми – все равно он подтверждает все ее слова! А у нее – ничего! Так Феодосии Морозовой завидовать начнешь! Как-никак – неглупая, самостоятельная, свободная и состоятельная. Пусть она и не распоряжается этим на полную катушку, но ведь и взаперти не сидит! А ежели Софья куда покажется – тут же визг поднимется: царская дочь в люди вышла, вай мэ! Постоянно как по жердочке идешь! Отца боишься, людей стережешься… иногда Софья была благодарна за новую жизнь тем колдунам, а иногда – гвоздями бы их прибить к забору! Жизнь, да в клетке! – Симеон мне книгу свою оставил… – «Жезл правления»? Софья сморщила нос. Писанину сию мужчина написал не так давно, по окончании Собора, но старообрядцам она уже не понравилась, так, что люди прозвали ее «Жезлом кривления». А что до самой Софьи – прочитать она прочитала. И серьезно задумалась. Нельзя ли как-нибудь эту книжечку развернуть так… короче, чтобы Симеона в ереси обвинили и обратно в Полоцк отправили? В конце концов, там и интересных мест хватает. Вон Аввакум взвился, прочитав о непорочном зачатии Девы Марии… ересь? Как подать, а еще кому и когда… Еретические тенденции Софья отложила, чтобы намекнуть кому надо в нужный момент. Они посидели вместе еще около часа. А потом Софья прокралась к себе в комнату, а Алексей и Иван решили заночевать вместе – не впервые. * * * Следующий день для Алексея прошел под знаком молитвы, беседы и размышления. Молитвы – ну тут понятно, за мать. Беседы? К нему шли. Бояре и дворяне словно призраки появлялись и заводили мудрые речи. О державе, о том, как счастлив царь наследником, как им горестно за царицу, как они молятся за ее здоровье… Алексей слушал, кивал и думал, что отец развел совершенно безбожное количество дармоедов, нахлебников и воришек. И о том, что разогнать их можно, а вот заменить – некем. А еще… Романовы – не Рюриковичи. И связь их с прошлой династией более чем эфемерна. Что могли позволить они, не сможет позволить он. Пока не сможет, а вот потом… Главное, чтобы были свои люди. Кадры решают все, а у него кадры уже есть. Школа выпускает не так много, человек по тридцать-сорок в год, ну так это – пока! Надо поговорить с отцом и попробовать открыть еще одну школу. Найти учителей, вон Соня от его имени переписывается с какими-то заграничными учеными, и те вроде как довольны и счастливы. Хвалят «царевича» за ученость и незаурядные дарования. Вот и приглашать их… Пусть едут, пусть учат, пусть работают и что-нибудь изобретают… нужен ли нам Симеон Полоцкий? Да к лешему! Свою академию создадим, лучше прочих! Алексей так задумался, что и боярина Матвеева не заметил. Впрочем, не тот человек был Артамон Сергеевич, чтобы его долго не замечали. Кашлянул, привлекая внимание, поклонился, поприветствовал царевича и заговорил. Вроде бы ничего конкретного не сказал, но… Алексей понял, почему отец приблизил этого человека. Шла от Матвеева та самая внутренняя сила, от которой млеют женщины и которой подчиняются животные, угадав хозяина. Только вот и Алексея согнуть было уже не так просто. Он – царевич, а это – кто? Да слуга его, по большому счету! Не говоря уж о том, что слуга достаточно худородный. Так что взирал Алексей на боярина без всякого почтения, смотря, как Софья научила – в точку между бровями собеседника. И в лицо, и не в глаза, и на нервы действует. И поделом. Матвеева, конечно, этим было не пронять, так, по броне пощекотать, однако неприязненное отношение к себе царевича он чувствовал. Но – опытен был и умен. Не давил, не подлизывался, разговаривал как со взрослым – любой мальчишка бы потек от счастья, хоть на хлеб намазывай. Сочувствовал, вздыхал, надеялся еще побеседовать с таким умным отроком, а то и сына пристроить к нему в школу, когда мальчик чуть подрастет… Алексей тоже кивал, слушал, про школу рассказывать не рвался, планами не делился, так что отошел Артамон Сергеевич не шибко довольный. Подходил и Ордин-Нащокин. Этому Алексей уделил и время, и внимание, выслушал соболезнования – действительно искренние, спросил, как там внуки, выслушал похвалы малышам – такие уж смышленые, такие красавцы, умники какие… в матушку, не иначе! Алексей Михайлович так из церкви и не выходил, моля не забирать у него жену. Время меняет многое. Когда-то он не любил Марию, винил ее за несложившееся счастье с Ефимией, но потом привык, сжился, врос… только вот жене об этом не говорил, а может, и зря. Глядишь, она бы себя так не изводила. Нет, не нужна ему женитьба по любви. Алексей и сам не знал, но Софья постепенно, исподволь, вкладывала ему в голову простую истину, что правители не могут жениться на ком попало. Им надлежит выбрать себе жену для блага страны, а любовь… Любовь – это важно, только вот будет она на стороне. И никак иначе. А чего сейчас об этом думать? Надо помолиться еще за матушку… Впрочем, все было бесполезно. Софья угадала абсолютно точно. Через три дня после смерти новорожденной дочери скончалась и сама Мария Ильинична Милославская.

Царевна Страшишься выбирать, но жизнь тебя заставит, Ответишь за себя — и чудом за других, За тех, кого вчера себе не мог представить, За тех, кто встанет рядом, за близких и родных. Уже нельзя принять ничьи слова на веру, Не знаешь, чем судьба возьмет с тебя долги, Жестокая игра, не знающая правил. Уходят вдаль друзья. Уходят вслед враги. Решенья принимать — жестоко, беспощадно, И самому себе не веря до конца, Сбивая руки в кровь, ты понимаешь в страхе, Что нет, не избежать, тернового венца. © Гончарова Г., 2016 © Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016 1669 год — Наташа, дружок мой, присядь поближе. Надобно тебе волосья получше убрать. Да мой жемчуг сегодня наденешь… — Благодарю вас, тетушка. Евдокия Матвеева оглядела девушку и кивнула. Ну разве не хороша, разве не блестяще красива Наталья во всей своей юности? Волосы черные, словно ночь, глаза крупные, черные, чуть навыкате, но ее это не портит, светлое платье ладно сидит на полной статной фигурке, соблазнительно показывая округлые плечи… Просто восхитительна! Неспроста так прихорашивала бесприданницу Евдокия, ой неспроста… Дело происходило в доме Артамона Матвеева, а женщины были его близкими родственницами. Евдокия, в девичестве Мэри Гамильтон — супругой. Наталья же Кирилловна Нарышкина — воспитанницей. Как дальновидный и умелый политик, Матвеев собирал людей впрок и давненько покровительствовал Кирилле Нарышкину. Но — не просто так. Дочь Кириллы, Наталья, одна из всех его чад, воспитывалась у него в доме и достаточно давно — еще с той минуты, как заметил Артамон Сергеевич в юной девушке, почти девочке, недюжинный характер и холодную расчетливость. Казалось, Наталью не интересует мирское, она любила ходить на кладбище, молиться об усопших, но в то же время… Обладая внутренней силой сам, Матвеев нутром чувствовал то же и в других людях. И будучи в гостях у Кириллы Нарышкина, приглядывался к его детям. Наталья, старшая. Иван, Афанасий, Лев, Мартемьян, малыши еще, несмышленыши — пока в детях не было ничего интересного, как и в их отце, Кирилле, которому и не надо было ничего, кроме его стрельцов, да вкусно покушать, да сладко выспаться. Но Наталья… В том, как она отстраненно держала себя, как наклоняла голову, как пристально смотрела на собеседника — в самую его душу, чувствовалось в ней нечто расчетливое, жесткое… Тогда и попросил он жену побеседовать с юной «черничкой». Наталья была юна, но таиться от Мэри не стала. И тетушка с изумлением услышала, что семья Кирилла небогата, к царю-батюшке не приближена, а стало быть, на достойный брак Наталья рассчитывать не может. Нет, если бы эти слова произнесла ее мать! Мэри не удивилась бы, ибо то была чистая правда. Но — дочь?! Дитя, которому и пятнадцати лет не сравнялось? Наталья не скрывала своих намерений. Ей не хотелось выходить замуж за бедняка и всю жизнь рожать ему детей и высчитывать копейки. Юная девушка собиралась спокойно и расчетливо уйти в монастырь. Она была грамотна, хозяйственна, сознательно создавала себе славу богомолки — и хотела всем этим воспользоваться, чтобы стать игуменьей и обрести самостоятельность — и власть. Не то чтобы ее не манило замужество, но с достойным — и никак иначе! Мэри задумалась — и передала эти слова своему мужу, после чего побеседовать с девушкой пожелал уже сам боярин. И услышал те же самые речи. Решения Артамон Сергеевич принимал быстро и назавтра же говорил с Кириллой Нарышкиным о том, что дочь его надо забирать в столицу. В деревне сей дивный цветок зачахнет без ухода. В Москве же!.. О, в доме у Артамона Сергеевича бывает много людей — и в том числе даже бояре. Несомненно, юная Наталья составит достойную партию! Возражал ли Кирилл? Да он был счастлив, что с его шеи снимают лишний рот и что через дочь он еще более приближается к такому великому человеку, как боярин Матвеев! Возражала ли Наталья? Отнюдь. Девушка была полна решимости распорядиться неожиданной удачей как можно лучше — себе на пользу. И да, она умела быть благодарной. Она отлично понимала, что Матвеев потребует с нее плату за свои милости — ее ли делами, делами ли ее супруга, но собиралась отдать этот долг. А для начала… Наталья училась. Она бегло читала и достаточно сносно говорила на нескольких языках. Ловко научилась носить европейское платье и танцевать. Пела и музицировала. И, разумеется, не забывала молиться. Матвеев был образован — и в его доме водились новейшие книги и пьесы из Европы. В том числе — и из Франции, где на сцене безраздельно царил господин де Мольер. Его комедиями Наталья восхищалась и готова была перечитывать сотню раз. Особенно «Тартюфа». Не бойся грешным быть, но бойся грешным слыть! Если бы у юной Натальи был щит — она бы начертала на нем эти строки. И была благочестива, скромна и подчеркнуто невинна. А через пару лет Артамон Матвеев принялся подыскивать ей жениха. Впрочем, Наталья охотилась на крупную дичь. А если быть точной — на царевича Кахети Ираклия. Сей достойный юноша с детства проживал при царском дворе под именем царевича Николая Давыдовича. Был он на тринадцать лет старше Натальи и, что приятно, — умен, красив, богат, пользовался поддержкой народа Кахети… Наталья даже была в него чуть влюблена. А какими горячими черными глазами он глядел! Какие слова говорил! Увидев юную Наталью в доме Артамона Матвеева — царевич сначала восхитился красотой юной девы. Потом оценил ее ум. А под конец, когда безумно захотел поймать в свои сети эту лакомую добычу — то и ее скромность, с которой девушка отвергала все домогательства. Нет-нет, ни в коем разе! Честь моя — это все, что есть у меня… Ираклий получил жесткий отпор — и воспылал еще больше, но покамест было не до брака. Прелестница все-таки была не самого знатного роду, бедна, к тому же Артамон Матвеев тоже не торопился с обещаниями помощи возможному родственнику. А помощь Ираклию была нужна, очень нужна… Пока на троне в Кахети сидел сын царя Картли — Арчил, пока его поддерживал отец… Нужны были войска, деньги… О, если б на то пошло, с большей радостью Ираклий породнился бы с русским царем, а прелестную Наталью забрал с собой в горы, но… Царю такой «родственничек» тоже был особо не нужен. Алексей Михайлович предпочитал кормить кахетинца обещаниями, которые не шли дальше его двора. Ираклий находился в подвешенном состоянии — какая уж тут жена? Наталья, впрочем, рассчитывала добиться своего, ибо слаще запретного плода — только два запретных плода. Но ей требовалось время. — У нас гости сегодня, тетушка? — Да. Его величество и его высочество, — на иностранный манер назвала царя и царевича Мэри. — И я попрошу тебя подать им легкую закуску. — Как прикажете, тетушка. — Ираклий покамест еще молчит? — Да, тетушка. — Ничего страшного. Подождем чуть… — Мне ведь осьмнадцать лет, тетушка… — В монастырь ты всегда успеешь, — безжалостно отрезала Мэри, зная, что такой тон с Натальей действовал лучше всего. И верно, девица чуть надула малиновые губки и принялась осторожно укладывать в сложную прическу черные пряди. Царь… ну что же, что царь. Старый он уже, да и по жене горюет, вот дядюшка и пригласил его — выступления домашнего театра посмотреть, побеседовать. А что до царевича — Наталья и не видела его ни разу. Не дружен был молодой Алексей Алексеевич с боярином Матвеевым — вот и не бывал у того в доме, как ни приглашал его боярин, как уж ни улещивал. Разве что сегодня… — Тетушка, так дядюшка с царевичем замирился? — Не твоего ума дело, — отрезала Мэри. Наталья пожала плечами. О неприязни Алексея Алексеевича… даже не так — неблаговолении его боярину Матвееву разве что вороны на деревьях не знали. А так вся Москва шепталась, что как царевич на троне окажется, так Матвееву и ехать в ссылку в поместье дальнее. Мэри вспомнила, как муж сжимал кулаки. — Щенок! Сопляк! — Успокойся, любовь моя. Что случилось? — Да царя я к себе пригласил… хотел Алексея Михайловича развеять, чай, после смерти жены он все горюет. И на тот момент сынок его рядом оказался, старшенький. — И? — Так Алексей Михайлович и сына с собой позвал, мол, пойдешь, сынок? Душой развеяться… А этот недоросль смотрит на меня, как на вошь, и издевательски так отвечает — ради батюшкиной воли он и в огонь пойдет, не то что комедии смотреть, когда матушки всего пару месяцев как не стало. — Ох ты Господи! Мэри была умна и отлично понимала, что это значит. Это уже было не просто неприятие. Мальчишка показывал зубки. А учитывая, что обаяние Артамона на щенка не подействовало, да и согнуть царевича не удавалось — все становилось весьма опасно… Придет он к власти — все попомнит. Фактически царевич предлагал Артамону Матвееву не зарываться и придержать свои усилия по пролезанию в царские ближники, а не то ведь… сочтемся. — Хоть и не комедия это вовсе, а библейские сцены о трех юношах в печи огненной. Старец Симеон написал… [28] Мэри это не утешило. О том, как старец Симеон из Дьяково вылетел, тоже вся Москва знала. Увы… * * * — Сонюшка, ну что за… свинство! На матушкиной могиле земля осесть не успела, а Матвеев… Гнида! — Блюдолиз он и властолюбец, — Софья пожала плечами, глядя на братца Алешеньку, — что ты хочешь, ему при царе быть охота, а следующим царем ты быть должен. Вот и подлизывается, старый лис… — Ничего, я его хорошенько осадил сегодня… — А отец не прогневался? — Смутился батюшка, но пойти решил. — Ну и ты сходи. Только помни, что в доме Матвеева тебя опутывать по рукам и ногам будут. — Порвем любые путы! Алексей Алексеевич рассмеялся, передернул плечами — и Софья залюбовалась братом. И когда успел вырасти? Как сейчас помнила шестилетнего рыхлого мальчишку со щеками, из-за которых ушей видно не было! Зато сейчас! Стоит этакий юноша, высокий, подтянутый, стройный, сильный. Вон плечи какие широкие, глаза синие, волосы золотые кольцами по плечам — погибель девичья! И с саблей ловок, и с лошадьми — казаки натаскали. Да и с девками… Софья мыслей на ветер не бросала. Были у нее несколько девушек, которые слабы были на это дело. Да настолько, что замуж их выдать возможным не представлялось — прибьет же любой мужик такую гулящую. Софья сильно подозревала, что это не бешенство матки, а юная дурь. Да и гуляли они ради удовольствия, накотуются — успокоятся. А пока… Не гнать же их от себя? Конечно, нет! Использовать! Только за здоровьем следить — и тщательно. С каждой из четырех девушек Софья провела личную беседу — и каждая понимала, что благополучие ее зависит от царевны. Софья будет и терпеть, и прикрывать, и с детьми поможет, буде те появятся, и лекаря даст, опять же, но… Ежели царевна попросит с кем-то специально закрутить, уж не откажи в любезности! Ни одна из девушек не отказалась. Тем более было оговорено, что подарки, деньги и прочее, чем сочтет нужным одарить полюбовник, — при них и останется. Софье ни гроша медного не надобно. И где еще можно такие райские условия найти? Девушки молиться готовы были на свою благодетельницу. И ежели ради нее потребуется поиграть в перстенек да сваечку с парой бояр… ну так что же? Невеликая цена за благополучие. Так что пару недель назад, оказавшись в Дьяково, Софья переговорила с одной из девушек, Ефросиньей. Было сделано честное предложение, проведен осмотр у лекаря — и Алексей Алексеевич проснулся от нежного поцелуя, на который ответил раньше, чем успел включиться мозг. А потом и включаться было незачем. Основной инстинкт прекрасно сработал вместо разума. Фрося была умна и отлично понимала, что замуж за царевича ей не выйти, а потому и привязывать его к себе ни к чему. Научить всему, что мужчина должен уметь, да и уйти, оставив по себе добрую память. Тогда и ей приданое большое будет, и царевна клялась, что всегда ей поможет, а то и ее детям, да и царевич… Первую женщину обычно не забывают. А если все провести правильно — Алексей Алексеевич ее долго добрым словом вспоминать будет. Кто бы сказал Фроське-карманнице, что она в постели с царевичем окажется… Ведь на улице жила, воровала, потом попалась в руки страже, а те ее привели на двор к боярину Стрешневу. А оттуда — к царевне в услужение. По первости думала она сгрести побольше золотишка в карманы да сбежать, даже и приглядывать начала, что бы взять, а потом, как разобралась, куда попала да чему ее учат… Да она каждое утро молилась и за царевича Алексея, и за сестру его Софью, и за добрую тетку Анну! А бежать?.. Где она еще такие райские условия сыщет? Так что за брата Софья была более-менее спокойна. На чем ломаются мужчины? Деньги? Есть. Власть? Куда уж больше, второе лицо в государстве! Женщины… Теперь и тут соломки подстелили. — Все равно поберегись. Матвеев — та еще гадина. — Зато народ его хвалит. — А это главный показатель, — усмехнулась Софья. Из своего опыта она отлично знала, что больше всего хвалят как раз негодяев, а уж кто… народ ли, СМИ ли… да какая разница? Грамотно организованная пиар-кампания — это практически философский камень. Превращает любое дерьмо в золото! Алексей уселся на край стола и взъерошил сестренке волосы. — Сонька, ты у меня чудо! — Я рада, что ты это осознаешь, — ухмыльнулась Софья, выдергивая из-под братского седалища очередной документ. — Расскажешь, как вернешься? — Ты спать уже будешь… — Растолкаешь ради такого дела. Или вообще спать пока не лягу, с Марфушей пообщаюсь. Лешка, у нас девка на выданье простаивает! — И не абы какая! Царевна, умница, красавица… Что было — то было. Внешностью Марфа пошла в мать — Марию Милославскую, только глаза взяла отцовские, синие. Но все равно, белокожая синеглазая брюнетка с королевской осанкой и плавными движениями производила сокрушительное впечатление. Красавица — и все тут. Даже чуть неправильный прикус не портил девушку, а наоборот, придавал ей дополнительное очарование. — Приглядываем царевича? — И из заморских. Сам понимаешь… Алексей понимал. Пока бояре сильней царя, пока стрельцы себе бунтовать позволяют — лучше внутри страны не родниться и кровь не смешивать. Чтобы не было лишних наследников по женской линии. А вот в другие страны… — Грузия? Картли? Кахетия? Софья чуть сморщила нос. — Алексей Алексеевич, летайте выше! Как насчет Прусского курфюрста? — Фридрих Вильгельм? Он женат. — Зато у него есть сыновья. Карл Эмиль — четырнадцать лет. Опять же Фридрих — тот чуть помоложе, ему сейчас двенадцать лет. — Так Марфе-то… — Семнадцать лет. У батюшки с матушкой как раз такая разница и была. — Они ж лютеране! — Нам ли плеваться — сами на грани раскола ходим… — Отец не одобрит. Софья сверкнула глазами. — А ты сам напиши ему. Вместе напишем о добрососедских отношениях, о дружбе народов, о понимании, ну и намек сделай, что у вас сыновья, у нас дочери, не хотите ли хотите? — А ежели не восхочет? — Так намек же не предложение, нам урону не будет. А коли поймет да подхватит, там и подробности вписать можно. — Сонь, а ты в Пруссию не хочешь? Ты там быстро всех научишь строем ходить. Софья рассмеялась. От души потянулась. — Алешенька, братик милый, чем перед тобой Пруссия провинилась, что ты меня туда заслать хочешь? Алексей от души рассмеялся. Конечно, это было больше шуткой. Мысль о том, чтобы расстаться с Софьей его даже и не посещала. Более того, будучи умным парнем, он понимал, что большую часть его царевичевой ноши тащит именно Софья. Она разбирается со всеми школьными делами, рассказывая ему краткие выжимки и давая советы. Она знает, сколько, кому и чего нужно. Она разбирается с золотодобычей на Урале, зная чуть ли не поименно даже всех крестьян, не то что казаков. И это она читает всю царскую почту, фильтруя ее на полезную и ненужную, а потом и рассказывая ему все, что стоит внимания. Когда-то Алексей еще проверял сестренку, но потом понял, что для Софьи их интересы неразделимы, и успокоился. Ничего во вред ему Сонюшка не сделает, этого довольно. Вот за кого бы так сестренку замуж выдать, чтобы она навсегда рядом осталась? Хоть сам женись, право слово! — Батюшка намекнул, что я могу немецкое платье себе заказать. Сонь, ты не хочешь? Софья замотала головой. — Нет уж. Ни к чему нам немчуре всякой подражать! Это пусть они себе кафтаны заказывают! — Дай время — будут. — Как же, дам я им время! Со мной бы им кто поделился! Софья тряхнула головой и улыбнулась. Время, время… сделано много, а сколько еще предстоит сделать? Но у нее теперь есть кузница кадров, и есть первые подготовленные кадры. А через пару-тройку лет к ней будет стекаться информация со всей страны… Развернемся! — Ладно, пойду я к отцу, вскорости уж выезжать надо… — Будь осторожнее, — Софья поцеловала брата в щеку, с грустью отметив, что если не подрастет — скоро придется стремянку подставлять, вытянулся, что твой тополь. — Обещаю. Софья вернулась за бумаги, но на сердце было неспокойно. Поехать, что ли, к Феодосии Морозовой? Там Ванька должен быть, с ним поболтать… или лучше не провоцировать? Нет уж. Лучше сходить к Марфе. Поговорить с ней, направить на изучение Пруссии… Чем черт не шутит? Отец не разрешит, так ведь царская свадьба не в один миг устраивается, Фридрих умница, каких поискать, намек подхватит, а невеста-перестарок… да это у вас, в Явропах перестарок, а у нас — девка класс, кровь с молоком! Да и незачем девчонку до двадцати лет замуж отдавать. Заодно будет время ей мозг проветрить, чтобы не рожала, как мать, каждый год по ребенку. Дед, сволочь старая, Марию наставлял еще до брака, рожай чаще, этим ты мужа к себе и привяжешь — тетка Анна проговорилась. Вот ведь еще… назола! Обещание Софья дала, но что делать с разочарованной девкой более чем сорока лет от роду, причем крупно разочарованной в жизни — пока не представляла. Особых талантов у тетки не было, замуж ее выдать тоже не светило — кому такое счастье нужно, да и сама она не пошла бы. Так что Анна обосновалась в Дьяково, где сидела в Софьиных покоях, плакала и жаловалась на судьбу. Одна надежда была у Софьи на протопопа Аввакума. Вот уж кто мозги любому промоет и на просушку выставит! Но время, опять же, требуется. Так. Ладно. Пойдем-ка мы к Марфе… * * * Попав к Матвееву, Алексей Алексеевич только мысленно присвистнул. Вот как есть — Явропа. Причем с тем оттенком, который придавала этому слову Софья. Язвительно-издевательским. Ничего русского и нету. Зато стены обтянуты голубой с золотом тканью. Мебель же напротив, обтянута красным бархатом. Позолоченные ножки, резные ручки, гнутые стулья, модные шкапы, картины по стенам. Правда, в красном углу есть икона, но одна и такая скромная, что сразу и не разглядишь. Матвеев ужом вился вокруг царя, громко восхваляя его мудрость и рассказывая, как он счастлив принимать у себя такого великого человека. А на долю Алексея досталась Евдокия Матвеева. Да-да, Артамон Сергеевич не держал жену во внутренних покоях. Но при одном взгляде на нее у Алексея заломило зубы. Было что-то такое, сухое, расчетливое и в ее улыбке, и в ее движениях, хотя и была сия дама достаточно полнотела и безжалостно затянута в корсет. И даже в реверансе, который она исполнила так, чтобы юноша полюбовался на ее грудь в глубоком вырезе. Впрочем, грудь впечатления как раз и не произвела. Алексей вспомнил свою полюбовницу, у которой те же прелести были куда как свежее и приятнее для взгляда — и едва не фыркнул. И даже не подумал, как полагалось, приложиться к ручке хозяйки. Вот еще не хватало! — Ваше высочество, для нас честь принимать вас. Алексей вежливо покивал. Спорить он не собирался. Счастье? Да, оно и есть. И вряд ли вы его часто испытаете. — Мы надеемся, что вам понравится наше скромное представление. Которое? — едва не спросил Алексей. Если речь идет о представлении обнаженного тела в глубоком вырезе, так это зря. Его таким не впечатлишь. — Батюшка пожелал развеяться, а мне предложил сопровождать его, — коротко ответил он. — О, я буду надеяться, что вам понравится в нашем доме, ваше высочество, и вы придете к нам еще не раз. Алексей усмехнулся. А потом с издевкой смерил взглядом всю госпожу Гамильтон-Матвееву. От туфелек, выглядывающих из-под подола, до довольно-таки полных плеч в глубоком вырезе. И усмехнулся. Так, что женщина поняла — ее приравняли к обычной девке, выставляющей напоказ свои прелести в надежде завлечь клиента. Вспыхнула краской, но было поздно. Парень кивнул. — Безусловно. В вашем доме есть множество вещей, вызывающих интерес. Скажите, это амур? И демонстративно принялся разглядывать статуэтку. Алексей и не ошибался, Евдокия Григорьевна отлично понимала, какое впечатление производит на гостей. Не привыкшие к европейскому платью, а более того, к дамам в откровенном наряде по последней французской моде, гости смущались. Опять же, ее молодость и красота служили добрую службу, как и умение поддержать беседу. И тут — такой афронт. Ну откуда ж бедной женщине было знать, что открытыми платьями Алексея не удивить. Лейла по просьбе Софьи показывалась и в более откровенных нарядах. Более того, нечто подобное было сшито всем девушкам — и они прекрасно умели все это носить. К тому же — культура движения. Умеют показать себя гаремные красавицы… и тут Мэри Гамильтон тоже было до них далеко. Одним словом — на безрыбье она была королевой, а при удачной рыбалке — не боле чем камбалой. — Д-да… — после недолгого молчания, чуть заикаясь, пробормотала женщина. Алексей чуть скосил взгляд и довольно отметил красные пятна гнева на щеках и плечах. Вот и ладненько. Выведенный из себя противник прекрасно поддается допросу. — И откуда выписали сие чудо? — Из Венеции, ваше высочество. — Зеркала, я так полагаю, тоже венецианские? — Да, ваше высочество. К такому отношению дама не привыкла. Алексей не собирался с ней любезничать, он вообще воспринимал ее как живой справочник. А привлекательность… кто-то другой посчитал бы ее привлекательной. Алексей же… Ну, так себе. Сойдет для сельской местности. И менять свое мнение он не собирался. — Пойдем, сынок. Посмотрим представление. Домашний театр боярина Матвеева вместо скамеек был оборудован мягчайшими креслами, и Алексей удобно устроился в одном из них, позаботившись, чтобы оказаться подле отца. Да, конечно, рядом уселась рыжая матвеевская супруга, но всегда можно было изобразить внимание к представлению — и не общаться с дамочкой. Само же представление на Алексея впечатления не произвело. Тяжеловесные вирши, библейский сюжет… скоморохи ему нравились куда как больше. Да, по настоянию Никона, из городов их гнали, а вот в деревнях те работали. И в Дьяково тоже. Алексей несколько раз ездил посмотреть на представления, с удовольствием рассказывал о них Софье — и та сожалела, что не сможет пойти сама. Но для царевны сие невместно. Был у них и задел на дальнейшее. Алексей, по настоянию сестры, щедро платил за представления, но после оставался — и расспрашивал скоморохов. Сам. Узнавая, где какие порядки, кто сколько ворует, какая о ком слава идет… Молва по стране пошла быстро, теперь многие скоморохи знали, что ежели есть какие сведения, то государь царевич за них может и монетой пожаловать. А уж что из Дьяково не погонят — так это точно. Аввакум ворчал, но недолго и не сильно. Алексей подозревал, что это благодаря собственным Аввакумовым детям, которые также воспитывались при школе. Да и вообще, априори, все, что делал Никон — для Аввакума было неприятно. Хорошо хоть сейчас поостыл, перестал на все собакой бросаться. Но зубы остались. Ничего, придумаем что-нибудь. Грех между собой грызться, когда столько внешних врагов! А вот царю понравилось. Он смотрел с воодушевлением, благодарил Матвеева, да и потом, в уютных креслах у камина — еще одно аглицкое изобретение — был доволен и многословен. Алексей же… С отцом он соглашался. А вот самого Матвеева разглядывал, как жука на булавочке. Нет, надо, надо будет его давить. Рано или поздно, но надо. Не потому, что Матвеев силен, нет. Это слабые люди боятся тех, кто сильнее. Но потому, что Матвеев преследует только свои интересы и уже пытается подмять под себя царя. Он и Алексея никогда не воспримет как государя, для него царевич — мальчишка. А значит — либо ломать жестко, либо просто убрать. Скрипнула дверь, и в комнату вошла девушка. Поклонилась — то есть присела на иноземный манер, прошуршало по полу белое платье. — Не побрезгуйте, государь… Голос был неплох. Низкий, грудной, чистый. Алексей вскинул глаза. Ну… ничего себе так. Полновата, бледновата, но вполне себе симпатичная девушка. Разве что глаза слишком навыкате, она из-за этого лягушку напоминает. А вот отец смотрит с удовольствием. А девушка замерла и слова сказать не может… да что с ней такое? Алексей недовольно фыркнул — про себя, поднялся, забрал у нее из рук поднос, мимоходом коснувшись ледяных девичьих пальчиков, и поставил на стол. А то еще грохнет… Развели неумех! Вот Лейла такой и на голове носила, еще и девушкам показывала, как в танце не сронить, на колени опуститься, подать красиво… скорее бы в Дьяково! * * * Наталья ждала знака от тетушки, поглядывая в глазок. Как сложила Евдокия веер — подхватила поднос с винами и заедками разными — и лебедушкой поплыла в комнату. Присела в реверансе, произнесла, как учили… а потом подняла глаза — и пропала. Потому что не осталось в комнате никого. Ни дядюшки с тетушкой, ни пожилого полноватого человека с русыми волосами — никого. Потому что сидел в кресле самый прекрасный мужчина из всех, что Наталье видеть довелось. Золотоволосый, синеглазый, с такой улыбкой на устах, что сердце зашлось, в висках кровь забилась, в глазах поплыло все. Прижаться бы к нему, целовать, что сил есть… а пока она ни жива ни мертва стояла, красавец у нее поднос забрал. — А это племянница моя, Наташенька, — услышала она голос дядюшки, только вот опамятоваться так и не смогла. Кажется, что-то говорил пожилой человек, а Наталья отвечала, только вот что — она бы и не вспомнила, потому что сияли перед ней синие очи — и ничто другое значения не имело. На подгибающихся ногах вышла — да и сползла за углом по стеночке. Слуги подхватили, в комнату унесли… И только там Наталья поняла — кого она видела. Ведь в гостях у дядюшки сегодня были государь Алексей Михайлович и царевич Алексей Алексеевич. Ой горюшко девичье… * * * Алексей и не понял, какое впечатление произвел на юную Наталью. Ну девушка. И что? Таких в базарный день на пятачок — пучок. А потому он вернулся домой и улегся спать. И назавтра уже и не вспоминал об этой мелочи. Наталье, конечно, досталось от Мэри Гамильтон за все хорошее, но сильно ее и не ругали. Девица ведь! А тут — царь! Еще бы она не сомлела! Посчитали, что это от впечатлений — и на том успокоились. Беспокойны были двое. Сама Наталья, которая горела, то смеялась, то рыдала, дрожала — и сама не заметила, как по уши влюбилась в царевича. И ничего удивительного в этом не было. У любой, даже самой сильной и властной, жестокой и решительной женщины есть в глубине души воспоминания. И заглянув в них, она тихо скажет — вот тут я могла сломаться. Вот на этом парне… Наталья не стала исключением. Любовь вспыхнула ярко и живо, пожирая все доводы рассудка, как деревянные здания столицы. Нет сомнений: если бы ей дали время, она бы перегорела, передумала, успокоилась — и спустя десять лет, став женой какого-нибудь боярина, вспоминала бы этот день с усмешкой. Но жизнь славится своими злыми шуточками. На третий день Алексей Алексеевич уехал обратно в Дьяково. На пятый — царь пришел в гости к Матвееву и завел разговор. Сначала — ни о чем. Потом — о Наталье. — А кто, боярин, та милая девушка, которая нам прошлый раз вино подавала? — То Наташа, Кириллы Нарышкина дочь. Взял к себе да воспитываю помаленьку. — Отчего ж ты, боярин? Я чай, и отец ее не беден? — Да у него еще семеро мал мала меньше, жена от них и никуда, а что девочке в деревне делать? Ей жениха присматривать нужно, государь. Не век же ей вековать! И так уж шестнадцать было, когда забрал! — Неужто такая красивая девушка — и не сговорена? Быть не может! — Ох, государь, красивая она, это есть, да приданого у девочки нет, а без денег — сам знаешь. — А любовь? Неужто никто не люб ей? Быть такого не может! — Откуда бы, государь? Да и какое у девки соображение? Это мне надо партию искать, а ее дело принять, что скажут. Но девочка она разумная, добрая, хорошей женой кому-то станет. — Кому-то… Знаешь, боярин, сватом у тебя выступить хочу. — Государь? — Есть у меня на примете человек один. Богатый, не старый, правда, вдовец, да и дети у него есть, зато добрый, он и Наташу твою любит. — Ох, государь! Ежели есть у тебя такой на примете — век благодарен буду за девку… — Есть. Да только согласится ли невеста? — Ее дело… — Ему нужно, чтобы и она любила. — Поговорю я с ней, государь. Скажи мне только, о ком ты речь ведешь? Кто счастливец тот? — Сам я жениться хочу, Артамон. Выражение «дубиной по головушке огрели» сюда подходило как нельзя более. Именно как дубиной, именно по головушке… Матвеев просто сидел и глазами хлопал минут пять. Зато потом не сплоховал. Упал на колени, взвыл от радости и принялся царю руки целовать — чуть все камни в перстнях не обгрыз, а уж обслюнявил… С чувством лобызал, от всей широкой души! Еще бы, такие перспективы! Да боярин за них голым бы разделся, медом обмазался и на столб влез, а тут все просто так предлагают! Просто потому что Наташка царю приглянулась! Но это у государя всякие доводы вроде люблю, ценю, жениться хочу, а у Артамона другие колесики прощелкивают. Он окажется еще более приближен к трону. Наталья ему благодарна будет. Лет пять, а то и поболее, его власть будет не меньше царской. А еще? А если Наталья сына царю родит? Может так быть, что тот его наследником сделает? А Дума боярская утвердит? Есть, конечно, Алексей Алексеевич, но для того государь вроде как Польшу приглядел, да и мутный он. А еще… Кирпичи — они в любом времени падают одинаково качественно. Или там ворона нагадит со смертельным исходом. Или стрельцы взбунтуются… кого им Алексей Алексеевич противопоставит? Писаришек своих? Смешно! Остальные царевичи? Царевны? Так это как подать! Можно и Милославских в измене обвинить, да и казнить скопом, а всех, кто от Машки Милославской рожден, в монастыри сослать! Ежели интриговать умеючи… Но это потом, все потом, а пока… — Государь, такая честь! Такое счастье!!! Минут двадцать ушло только на заверения, расшаркивания, раскланивания и умиления. И только потом мужчины перешли к делу. Алексей Михайлович готов был хоть завтра. Вот только траур по царице выждет, хотя бы с полгодика — и сразу честным пирком да за свадебку. А чего тянуть? Не мальчик уже! Хотя Матвеев и уверял, что Наташу это ничуть не смутит. У них вот, с женой разница и того больше — и счастливы! Дочка, сын… чего еще надо? Вот на слове «сын» мечты и грохнулись с размаху о жестокую реальность жизни, как разогнавшийся бегун о стеклянную стену. В кровь и в осколки. Поскольку подумали оба — о царевиче Алексее Алексеевиче. М-да… А ведь не одобрит. И высказать все в лицо не постесняется. Да не в том бы дело, как-никак он — сын, а Алексей Михайлович — отец, поругались да и помирились. Но ведь действительно… Так-то все звучит прекрасно. Полюбил, женился, вдовец… А в реальности? Любить тебе никто и не мешает, но жениться, когда на могиле царицы еще земля не осела — понятное дело, в переносном смысле, кто б дал царицу в землю закопать, в Соборе схоронили, — некрасиво. Неуважение. А хочется. Еще как хочется… Пусть даже верный Артамошка и уверяет, что ежели девка так государю приглянулась, то ни за кого другого она таперича точно не пойдет, но ведь… Хочется. А стыдно. И оба собеседника это понимали, только не говорили. Но про себя Артамон Матвеев клял последними словами наглого мальчишку, из-за которого могла сорваться такая удача. Царь ведь… А ежели перегорит? Уж как касимовскую невесту любил, да забыл, утешился с Марией Милославской. Глядишь, и эту забудет, мало ли кто там еще подвернется? Нет, это дело надо срочно проворачивать, но — как?! Не уговаривать же царевича? Матвеев отчетливо понимал, что нарвется на такую насмешку, что дальше некуда. И то спасибо, ежели насмешку… А еще… — Государь, уж коли ты решил, так не стоит об этом кому третьему знать. Отравят ведь девку! Или еще как попортят! Вот тут Алексей Михайлович был полностью согласен. Могли и отравить, и что угодно, но любовь же! Так что ему предстояло сражение со своим семейством. Матвеев же, проводив государя, заспешил к жене. Обрадовать. * * * Мэри была в диком восторге. Просто пищала и прыгала. Это ж такие перспективы! Хоть и на дикой Руси, но тетка царицы — это много! Очень много! Это — власть! Ведь умная женщина всегда может так управлять мужем, что тот и не поймет, как повинуется ее словам. Тут нахмуриться, там рассмеяться, здесь в спаленку поманить — вот и готовы нужные решения. А ей эти решения ой как были нужны… Клан Гамильтонов был достаточно знаменитым и роднился даже со Стюартами. Но еще при Иване Грозном Томас Гамильтон, паршивая овечка, решил уехать на Русь. Обжился, устроился, Евдокия вот боярыней стала, но связей с родной землей не утратила. И отстаивала ее интересы. Да и Артамон Сергеевич, в бытность свою в Англии, полюбил Туманный Альбион. А теперь у них был шанс приблизиться к трону. Казалось бы, радоваться надо? Радость опекунам подпортила Наталья. Артамон Матвеев хотел обрадовать девушку, но эффект получился совершенно противоположным. Наталья побелела… и с плачем кинулась опекунам в ноги. — Дядюшка! Тетушка! Не отдавайте! Последней служанкой стану, что пожелаете сделаю, у порога спать буду… не отдавайте!!! И что тут было делать? Артамон Матвеев только головой покачал — рехнулась девка от нечаянной радости. Евдокия же осталась рядом с девушкой, но толку было чуть. Вытащить из девчонки удалось не так и много — больше было слез, соплей и воплей. Вот не люб ей царь, она другого любит, а этот — старый, противный и вообще — жуть! Естественно, аргументами это признано не было. Наталья получила пару оплеух и хлебо-водную диету, пока не поумнеет — и осталась одна в своей комнате. И задумалась. Царь желает на ней жениться. А она-то любит его сына! Что можно предпринять в этой ситуации? Можно броситься царю в ноги с мольбами. Поможет? Вряд ли. Скорее наоборот, если царевича и простят — он-то ни сном, ни духом, — то ее, Наталью, или в монастырь запрут, или срочно замуж выдадут, да за такого человека, что собственный отец ангелом небесным покажется. И царевича она в жизни не увидит. Значит, так действовать не стоит. А как? Наталья была далеко не глупа, но все же мир ее был ограничен. И в том числе читала она и романы, где прекрасный юноша и юная девушка любят друг друга без памяти, только вот все против. Но они обязательно находят друг друга и женятся, а все их еще и благословляют. Господин де Мольер обеспечил подобными чувствительными историями не одно поколение мечтательных девиц, да и господин Шекспир расстарался. А то ж! Одни его Ромео и Джульетта чего стоили! А в доме известного англофила Матвеева Наталья могла ознакомиться со множеством книг. Потому вывод был прост. Надо сообщить царевичу о своих чувствах! А уж он, увидев ее еще раз или просто узнав… Ведь он помог ей, и даже ее руки коснулся — разве это не признак чувств?! Наталье и в голову не приходило, что ее просто пожалели, как любую глупую девчонку — и только-то. Привыкнув к Софьиным девочкам, Алексей Алексеевич абсолютно спокойно общался с любой девицей, которая оказывалась рядом, не испытывая ни смущения, ни излишнего возбуждения. Уж последнего точно, после Фросиных усилий. Люди как люди, только с косой. Но поди, убеди влюбленную девицу? Наталья приняла решение переговорить с царевичем, а уж как это было сложно… Что для этого надо сделать? Для начала — смириться. Потом сообщить, что она все-таки была влюблена в кахетинского царевича, и настаивать на встрече с ним, чтобы объяснить свою жестокость, — не она это! Ее заставляют! И не завтра ж ее замуж выдавать будут? Траур по царице самое малое год должен продолжаться! А вот потом, когда ее чуть выпустят из поля зрения — тогда и ударить! Передать записку царевичу, объясниться и сбежать с ним! А потом все будет просто чудесно. Они поженятся, бросятся в ноги царю, тот растрогается и обязательно простит их. А как же иначе? Нет, если бы Наталья подумала здраво, она бы и сама поняла всю безнадежность своей затеи… Но слишком многое тут соединилось! Любовный угар! Ненавистное теперь замужество! Попытка давления со стороны Матвеевых. И женщина, будучи сильной и решительной, начала сопротивляться. Да по-глупому. Но ведь и жизненного опыта у Натальи было не так много. Не тот возраст, не тот образ жизни. Были расчетливость, решительность, ум, характер… но когда женщина влюбляется — все это попадает на службу к сердцу… а в данном органе мозг обнаружен не был. Глупое оно… Так что план был разработан, и Наталья начала претворять его в жизнь. Впрочем, для начала седмицу пришлось посидеть на хлебе и воде. Для убедительности. В жизни б ее опекуны не поверили, что она так легко сдалась. Поняли бы, что она что-то задумала, — и вот тогда попалась бы Наташа, как птица в силки. А так… Наталья мужественно жевала черный хлеб, пила воду и надеялась, что голод ее красоты не попортит. Впрочем, царевич все равно уехал в свое Дьяково, так что планы предстояло осуществлять по его возвращении, а покамест узнавать подробнее. Где, что, как, куда он ходит, чем занимается… Вряд ли судьба будет так любезна, что вновь приведет ее возлюбленного в ненавистный ему дом Матвеева. * * * Алексей же, уехав в свое обожаемое Дьяково, о Наталье и не вспоминал. Больше его раздражало то, что отец повадился вызывать его в Москву чуть ли не каждую неделю, отрывая от важных дел. И ведь не откажешься! И не отболтаешься, и просто в болото отца не пошлешь! Сыновняя непочтительность — штука такая, нехорошая, никогда не узнаешь, кто, как и когда ей воспользуется. А при том гадюшнике в Кремле, который называется Боярской думой… Единственное, чего не мог понять Алексей, — это когда они думают. Орут — да! Склочничают, заслугами считаются, ладно бы своими, а то еще и всех предков, родовитостью, богатствами… и?! Польза-то где от этой говорильни? Конечно, ежели внимательно слушать да примечать, можно выделить, кто с кем, кто кого поддержит, кто из кожи вылезет, чтобы противника утопить, но… сил нет все это слушать! Хорошо хоть Софья, которой он все эти заседания пересказывал в лицах, потом все перетолковывала на свой лад. Но будь воля Алексея — разогнал бы он всех этих негодяев к такой-то матери… А нельзя. Пока никак нельзя. Стрельцы ненадежны, у бояр свои полки есть, опять же иноземцы пес их знает кого поддержат — один Медный бунт вспомнить! Что-то тогда войско царю на помощь не помчалось, теряя по дороге лапти! Пока собрались да пока договорились — их шесть раз убить могли! Ну ничего, погодите, умники боярские, на каждую хитрую морду найдется свой кирпич… Вы у меня научитесь с вечера сапоги чистить, а утром надевать на свежую голову. Что это значит, Алексей не знал, но Софья так часто приговаривала, со злостью глядя на какую-нибудь бумажку. И ведь помогало… Так что царевич был готов каждому боярину свежевычищенные сапоги на макушку натянуть. Лично! Вот езди, сиди рядом с отцом на этих заседаниях, еще и речи о его женитьбе заводят, невест потихоньку подсовывать начинают… Сталина на них нету. Кто это — Софья объяснять отказывалась, но пару раз упомянула, что данный человек правителем был и с казнокрадством и разгильдяйством боролся радикально — направляя таких товарищей или лес валить или к Богу на отчет. Алексей одобрил. Так вот. И даже сам готов был на те же меры. Отца Алексей любил, но отчетливо видел его одиночество. Тоску, неприкаянность, душевную неустроенность… Да-да. Мечтал мужчина о друге, на которого можно было положиться в трудную минуту, а судьба такового не дала. То Морозов, то Никон, теперь вот Матвеев… а опереться не на кого, и чувствует это отец, и понимает, что вокруг трясина, и сделать ничего не может. Жалко его до слез. Как же Алексей был благодарен сестрице! Софья — была. Она была — у него. Она все понимала, ни за что не осуждала и помогала справиться с любыми трудностями. И если он слышал от нее: «Лешка, ты… герой!» — он даже не обижался. Может, и правда где-то косяк случился. Бывает ведь! Это ж не пустой лай! Это объяснение и помощь! А еще у него были Ванька Морозов, на которого можно положиться, тетушки, опять же, Аввакум, Ордин-Нащокин со всем семейством, Морозовы — всем родом, была куча выпускников царевичевой школы, которые за него в огонь и в воду, казаки, которые теперь кормились с его руки… царь-то им хлеб сеять не давал на Дону, чтобы не стали слишком самостоятельными. Да тут давай не давай — налетит крымская саранча, что не пожжет, то пограбит. Вот они и зависели от набегов. А Алексею-то деревни принадлежали. И зерно ему привозили. Да и не только зерно… И отправлялась большая его часть на Дон, в качестве оплаты труда казаков. Сами и охраняли — и горе тем разбойникам, которые налетали на казачий караван. Алексей Михайлович это видел, но предпочитал оставлять заигрывания сына с казаками вне своего внимания. А куда их приспособить? Они ведь тоже не дураки, на смерть не пойдут, а войны пока нет. Отдохнуть стране надо. Приставил их царевич к делу? Вот и ладненько. Заодно — политика! — есть за что его взгреть, коли понадобится. А с чего царь повадился таскать наследника в столицу? Да подход к нему искал. Пытался — лучше поздно, чем никогда — понять, что выросло из сыночка. Вроде бы послушен, покорен, но так ожечь словом умеет, что лучше бы плетью вытянул. Матвеев, вон, сутки с красными ушами ходит, ежели на царевича наткнется. Ни на возраст сопляк не смотрит, ни на заслуги. Отца, правда, мальчишка чтит, но… Приручать его надо. Приручать и ставить под свое крыло окончательно. А то и впрямь женить. Но действительно — лучше ведь на иноземной принцессе, а не на своей какой… тогда и отцовская свадьба легче пройдет? Может и так быть. Но развернуться в этом направлении Алексею Михайловичу не дали. Заболел царевич Симеон. В обед мальчик пожаловался, что животик болит, лекари сбежались, но никто ничего умного сказать так и не смог. Болит, прикоснуться нельзя. Настойка опия боль утишает, но и только-то. А потом все опять возобновляется, мальчишка криком кричит. Царь молится, а сделать-то никто ничего и не может. Будь Софья рядом — она бы сообщила народу об остром аппендиците. А заодно прибавила, что лечение бесполезно. Операция? Ты ее еще проведи в этих условиях! Впрочем, ее и так вызвали. Алексей, в первый же день, вместе с Ибрагимом. Зачем? Да потому, что лекции грека о ядах он слушал внимательно — и сейчас надеялся. Что это просто отрава, что малыша можно будет вылечить… Господи, ну ведь только четыре года ребенку! Всего четыре года! Помилуй его! Софья примчалась во дворец на третий день болезни, и осмотреть ребенка ей даже не дали. Всем и так было ясно, что царевич Симеон уже не жилец. Уже потом, расспросив о симптомах, Софья заподозрила острый аппендицит, перешедший в перитонит. Но потом. Восемнадцатого июня замечательного четырехлетнего мальчишки Симеона, которого Софья про себя называла Семушкой и к которому начинала приглядываться, — не стало. Спустя же пару дней царевна Софья стояла в церкви, смотрела на маленький гробик и грустила. Ведь от такого никто не застрахован. Медицину надо развивать! Медицину! И одного Глаубера, который на ладан дышит, мало для научной базы! Так что она уже поговорила с алхимиком, он уже написал многим своим знакомым в странах Европы, обещая проезд, проживание и достойную оплату их труда на Руси. Кто согласен — пусть отпишет, царевич ему письмо пришлет со своей печатью. А сама Софья думала сейчас о другом. У нас осталось три царевича. Алексей, Федор, Иван. Пять царевен, не считая ее самой. Евдокия, Марфа, Екатерина, Мария и Феодосия. Это хорошо. Если воспитывать детей в нужном ключе — тут хватит и на престол, и на соседние, да и породниться с кем… Но надо и девчонок воспитывать в нужном духе, и мальчишек… Пусть Лешка намекнет отцу, что хорошо бы мелочь постепенно в царевичеву школу на обучение? Федьку — так точно! Десять лет мальчишке скоро стукнет, а он все вялый да квелый, мамки-няньки с рук его не спускают, а вот воспитатели хвалят за светлую головушку. Надо, надо забрать с собой мальчишку. Алексей согласился и решил переговорить с отцом спустя три дня после похорон. Но разговор пошел совсем не в ту сторону, в которую хотелось. Нет, против отправки Федора под крыло старшего брата Алексей Михайлович ничего не имел! Пусть едет. А вот по поводу достаточного количества наследников… Алексей Михайлович отчетливо намекнул, что ему бы надо еще раз жениться, потому как все под богом ходят, а Алексей Алексеевич так ошалел, что даже и не подумал возразить. Царь же, видя, что его идея не встречает сопротивления, порадовался и решил, что сын его сможет понять. Сын не смог. И позднее, оставшись наедине с сестрой, ругался и плевался так, что от крика стены дрожали. Но — тут ведь главное знать, что у царя возникла такая идея. А вот объект… Кто?! Софья дала бы себе косу остричь, лишь бы узнать заранее — на кого повелся ее папаша! И… что делать-то с этой девицей, когда ее найдем? А посмотреть пристальнее. Может, ее и можно потерпеть в качестве мачехи. Хотя лучше не надо! Вот так и пожалеешь о французских нравах, где Людовики гребли под себя всех баб, а женились только на принцессах. Лучше б и папаша понравившуюся дамочку пригреб в фаворитки. Но… Это вечное «но». Кто?! Софья дала задание всем своим людям — выяснить, у кого из бояр бывал Алексей Михайлович и какие там есть молодые девушки. Но — время. А с другой стороны, раньше чем через год батюшка и не дернется жениться, иначе позор! Клятый человеческий фактор! Засвербело! Знала бы — ртутные ванны бы прописала, чтобы настали для царя вечные стрелки на полшестого! Называется — убрали свинцовое отравление. Тьфу! * * * Все разрешилось раньше, чем думала Софья. В один прекрасный день — они пока еще пребывали в Кремле — Алексей вошел к ней и протянул записку. Маленький листочек был обильно полит духами, и в нем затейливой латинской вязью сообщалось, что подательница сего будет ждать государя царевича каждый день на заутрене в Казанском соборе. И жизнь и счастие ее зависит от того, придет ли царевич на встречу. Софья задумалась. Мало ли влюбленных баб по Руси? Много. И все же Алексею стоило сходить. Много-то их много, но ни одна до сих пор на такое не решалась. Эта либо умнее, либо смелее, либо… Одним словом — недостаточно информации для полноценного вывода. С другой стороны — а если это покушение? Думали долго, но в конце концов решили, что Алексею надобно пойти на встречу. Только не одному, а вместе с Ванечкой Морозовым. И кольчугу надеть. А еще — не давать к себе приближаться. Так и порешили. Алексей остался ночевать у боярыни Морозовой, а с утра направился вместе с верным другом в собор. Встал в углу и принялся разглядывать входящих. И — увидел знакомое лицо. Да-да, та самая девица, которая у Матвеева чуть поднос не опрокинула… как же ее звали? Наталья, да… Она тоже увидела царевича и так засияла, что храм могла бы освещать вместо свечек. Даже шагнула к нему, но потом передумала и пошла чуть вперед и левее. Алексей поклясться был готов, что во время службы она чуть сместится так, чтобы они смогли поговорить в одном из сумрачных храмовых углов. — Я с тобой, — непреклонно заявил Иван Морозов. — Я и не спорю, — Алексей кивнул другу. Наталья усердно крестилась, но мысли ее были далеки от благочестия. Действительно, не было бы счастья, да несчастье помогло. Ей бы Алексея Алексеевича не застать, но на похороны брата он остался — и удалось передать через верную служанку, которую еще из дома прихватила с собой, маленькую записочку. А до того Наталья месяц вела себя ангелом небесным. Неделю она поупрямилась, что было, то было. Потом со слезами сообщила Мэри, что любит своего Ираклия, просто жить без него не может. Матвеева взвилась и изругала Наташу по-всякому, говоря, что девка — дура, раз оценить своего счастья не может. Да царицей став, она не то что Ираклия — она кого хочешь получить сможет. А коли сына царю родит, там еще поглядеть надобно будет, кто на престол потом взойдет. Вон, Симеон преставился, так, может, и Алексей… Чего стоило Наташе не вцепиться Мэри Гамильтон в бесстыжие глазоньки — знала только она сама. Но промолчала, поклявшись себе, что ежели она узнает — сама опекунов своих отравит и рука не дрогнет. Ираклия вызвал к себе Матвеев и вежливо отказал мужчине от дома, сообщив, что царевич слишком вскружил голову его воспитаннице. Так что — извините, сударь, приятно было вас видеть, но еще приятнее будет вас не видеть. Примите уверения в совершеннейшем моем благорасположении — и проваливайте. Царевич, конечно, был недоволен, но смирился. Нищим и изгнанникам гордыню проявлять не приходится, тем паче в чужой стране. Наталья поплакала и согласилась на свидание с Алексеем Михайловичем. Надо сказать, при второй встрече она хотя бы на Царя всея Руси посмотрела. И все равно не впечатлилась. Мужчина, росту среднего, полный, борода окладистая, глаза голубые… снять с него кафтан драгоценный — никто и не отличит от купчины московского. А с другой стороны, говорил он ласково, Наталья отвечала разумно, беседовали о Москве, о пьесе, у Матвеева тогда представленной, о театре — Наталья и начала понемногу оттаивать. Вроде как и не такой уж Алексей Михайлович тиран? Ежели она с любимым сбежит — не осудят же ее за это! Царь-то явно доволен остался, потому как на следующий день дядюшка навестил Наташу, подарил дорогие подвески с лалами и сказал, что судьба ее обязательно будет в следующем году устроена. Наталья же воспользовалась случаем и попросила, чтобы милейший и добрейший дядюшка Артамон разрешил ей ходить хоть к вечерне, хоть к заутрене куда-нибудь в храм. А то ведь ежели она царицей станет… Не гулять ей тогда по Москве более. Артамон Матвеев разрешать сначала не собирался, но Наташа начала худеть и дурнеть, а потому он приставил к ней охрану и соглядатаев — и разрешил. За месяц охранникам это надоело хуже горькой редьки. Приходит, молится, кланяется, свечки ставит, после службы еще задерживается — черничка, да и только. Ее б не замуж, а в монастырь. О чем Матвееву и донесли. И постепенно, через месяц-полтора, он и перестал опасаться подвоха. По-прежнему Наталья ходила с охраной, но уже не с тремя служанками, а с одной. И та — доверенная. Так что переглянуться с Алексеем Алексеевичем и потихоньку скользнуть в сторонку, где народу было поменьше, Наталье было несложно. А вот с чего разговор начать — она и не знала. Начал Алексей. — Я помню вас. Вы — воспитанница боярина Матвеева. — Да. Я написала вам письмо. Голос у Натальи был приятным. Густым, звучным, завораживающим — и она отлично об этом знала. И пользовалась. Только вот царевич смотрел по-прежнему настороженно. — И что вы хотите мне поведать, красавица? Много ли надо влюбленной девушке? — Дядюшка решил выдать меня замуж за государя… Алексей едва рот шире ворот не распахнул, хорошо вовремя спохватился. — Артамон Матвеев. Решил выдать вас замуж. За моего отца. Наталья кивнула. Алексей принялся рассуждать дальше, хоть голова у него кругом и шла. Но выручала привычка к логическому мышлению. — Вам это неприятно. Вы хотите замуж за другого, иначе с радостью согласились бы. Так? Опять кивок. — Чем я могу помочь вам? — В своем положении я не могу сопротивляться дядюшке. Он властен в моей судьбе. — Вы хотите, чтобы свадьба расстроилась. — И меня с моим избранником связал священный Гименей. Алексей задумался. — Наталья, я не смогу дать вам ответ сразу. Это все слишком неожиданно. Но хочу заверить вас в своем искреннем расположении. Наталья улыбнулась. Действительно, если бы царевич согласился на ее слова — она бы в нем разочаровалась. Ему же надо обдумать, узнать, навести справки… — Государь, как я смогу увидеться с вами вновь? — Вы часто ходите в этот храм, Наташа? — Д-да… — Я постараюсь прийти сюда. Либо я, либо… посмотрите на моего друга. Он может прийти сюда — и вы можете передать ему все, что хотите сказать мне. Я верю Ивану как самому себе. Наталья чуть опустила ресницы, бросила взгляд на царевича… Алексей смотрел спокойно и серьезно, а у бедной девушки сердце заходилось от радости. Он здесь! Он рядом! Но не бросаться же ему на шею! И бросилась бы, и повисла, если была бы надежда, но пока ее нет — блюсти себя надобно. Честь девичья дороже золота! А значит — приближаться постепенно надо. Вот что было непривычно Наташе. Самой на мужчину охотиться. Раньше-то ее внимания добивались, а Алексей Алексеевич смотрит спокойно, серьезно… Когда-нибудь он станет великим государем. Но дядюшке лучше об этом не знать. Отравят. И возможно — вместе с ней. Слишком сильна Русь, чтобы на ее престоле еще и сильный государь воцарился. * * * Софья в ответ на такие новости зашипела гадюкой. Информацию требовалось проверить, а Алексея — расспросить. — А что ты скажешь об этой Наталье? — Может, она и не лгала. Она неглупа. — Но почему тогда отказывается? Любовь? Только к кому? Для Софьи любовь была terra incognita, земля неизведанная. Теоретически она могла понять, что это и для чего надобно, а практически — идеальный инструмент для шантажа и нервотрепки эта ваша любовь! Но в то же время… Какова вероятность того, что Матвеев не лжет? Кто может знать о происходящем в доме? Слуги, и только они! Вот так и получилось, что Филимон, молодой слуга боярина Матвеева, которого Мэри Гамильтон упорно называла Филиппом, случайно столкнулся на улице с прелестной девушкой. Более того, столкнулся он так неудачно, что та упала, ногу подвернула, корзинку выронила и даже расплакалась. И что должен был сделать в этой ситуации настоящий мужчина? Разумеется, довести бедняжку до дома! А по дороге и чуток посплетничать! Ну кто ж откажется, особенно ежели девушка вздыхает, слезки утирает, глазками в мужчину постреливает и вообще намекает, что не прочь продолжить знакомство? Жила девушка в доме боярыни Морозовой, работала там служанкой и говорила много и охотно. И о том, какая боярыня благочестивая, и какая она разумница, и как у них часто царевич бывает. Ну и как тут не прихвастнуть? Как тут было не похвастаться красавице, что у них-де сам царь бывает! Да часто так! Да подолгу с боярином беседует! И даже ходят слухи, только тс-с-с… Говорят, что царь-то на Наташку Нарышкину, матвеевскую воспитанницу, глаз положил! Хотя там и глянуть не на что! Чернява, лупоглаза, а характером — гадина! Вот как есть — змеюка чешуйчатая! Вечно всем недовольна, вечно перед хозяевами заискивает, а перед теми, кто ниже ее, царицей ходит. Хотя вот как есть — приживалка деревенская. Из милости взятая. Ой да что там говорить! Девку дворовую по щекам отхлестала только за то, что та с ведром упала, да чуток воды на Наташкино платье попало. Кто-то и не заметил бы, а эта — всюду лезет! Другой раз лакею досталось, что дверь не притворил да поклон неправильно отвесил. Третий… Девушка слушала, ахала, охала, поддакивала — и Филимон сам не заметил, как выболтал ей все подряд. Он и не знал, что вечером та же девушка будет стоять перед царевной Софьей, а девочка будет задумчиво крутить в руках карандаш, слушая пересказ сплетен из дома Матвеевых. — Так, Татьяна, придется тебе еще у Феодосии пожить. Филимон, говоришь, глазами ел? — Царевна, да ежели прикажу — он у меня с руки есть будет. — Вот и ладненько. Иди и работай над этим вопросом. Крупицы информации сыпались от слуг, от Ордина-Нащокина, даже от Морозовых, и все яснее складывался портрет умной и хищной девицы, которая ничем не побрезгует ради своей цели. Собственно, даже влюбленность в Алексея отлично сюда вписывалась. Наталья считает себя привлекательной, да она наверняка такая и есть. Царь уже у нее в кармане, но — между нами, девочками, сколько там ему осталось? Год? Десять лет? А что потом ждет Наталью? Тот же монастырь. Однозначно. Вдовые царицы у нас туда и определяются. А ведь ей не хочется. После царского-то престола в монастыре куда как солоней покажется. Это если б она из деревни своей убогой туда ушла — тогда да. Что там репу жевать, что здесь киселем запивать. А после царских палат неуютно там, ой неуютно. Зато Алексей молодой, холостой, симпатичный, да и править должен следующим. И народ его любит, и отзываются о нем уважительно — ну и? Почему бы не побороться за ценный приз? Софья скрипнула зубами, сожалея, что не может сама поговорить с Натальей — уж она бы разобралась, что это за птица. А впрочем… почему не может?! Это она не может пойти к Наталье! Но кто сказал, что Наталья не может прийти к царевне! Надо только как-нибудь так это обставить… И для начала Алексей при отце похвалил матвеевскую постановку. Алексей Михайлович, которому все похвальбы Матвееву — а значит, и его Наташеньке — были медом по сердцу, разулыбался — и тут встряла Софья. И принялась на пару с подученной Марфой жалеть, что им-де ничего и никогда такого не покажут. Алексей принялся утешать сестренку — и умоляюще посмотрел на отца. — Тятенька, нельзя ли Матвеева попросить — пусть его люди один вечер для сестренок сыграют? Надо ли говорить, что идея нашла у царя горячий отклик? Еще более горячий отклик она нашла у Натальи, которую предупредил Иван Морозов. Мол, царевна отца упросила, хочет с тобой повидаться, так что ты, девка, ничему не удивляйся… Какая она — царевна, с которой царевич не расстается? Умная. Так что вы наверняка друг дружку поймете. Наталья не сомневалась в своей способности обвести кого угодно. И после получения приглашения успокаивала дядюшку. Да что там может быть такого? Ну захотелось царевнам представление поглядеть! Да разве плохо? Пусть и ко мне приглядятся. Да пока никто ни о чем и не знает — неоткуда. Но и мне присмотреться надо. Ведь кто-то из детей меня точно в штыки примет! С этим Матвеев был полностью согласен. И все же чувствовал опасность, ощущал ее всем телом, но откуда? Откуда?! Ответа не было. * * * Сама пьеса Софью не заинтересовала совершенно. Что словесные кружева Симеона Полоцкого, похожие на геометрически подстриженный парк — красиво, правильно, безжизненно, что сюжет — оставьте еврейские народные сказки евреям. Важно другое. Царевны должны были прятаться за специальной ширмой, чтобы не увидел их никто посторонний — они там и прятались. И что, если за ширмой оказалось на одну царевну меньше? Остальные-то визжали от восторга и внимания не обратили. А если что — Марфа скажет, что у сестренки животик прихватило. Бывает… А Софья в это время изучающе глядела на Наталью. С ее точки зрения — так себе. Девица, конечно, неплоха, высокая, статная, полноватая, но сейчас это модно, глаза навыкате — щитовидка? — черные, умные. Волосы гладкие черные. Мелкие белые зубки, румяные щеки, но смотрит как на ребенка. Ну да чего и ждать от девчонки. — Ты и есть Наталья, которую за моего отца Матвеев прочит, — первой начала беседу Софья. Раскрыться она не боялась, наоборот. Ей надо было за небольшое — минут пятнадцать — время сломать защиту Натальи и понять, что внутри. А как? А только пробить ее, чтобы наружу все тайное полезло. Иначе никак… — Я, государыня. — Так почему бы и не выйти? Богат, стар, на руках тебя носить будет. Наталья сверкнула глазами, но ответила пока еще кротко. — Не люб он мне, государыня. — Так ведь тебе и другой никто не люб. Ни царевич Ираклий, ни сын боярский, ни купец… сватались к тебе уже, не проще ли в монастырь, да не морочить людям голову? Наталья вспыхнула красными пятнами. Софья усмехнулась. — По моей просьбе все о тебе разузнали. Бегала ты в деревне, сопли подолом вытирала, ни дать ни взять девка-лапотница. Но Матвеева ты не упустила. За кого б ты замуж ни вышла — все одно боярину верна будешь, благодарить весь век, что из нищеты тебя вытащил. А мужа в спину бить станешь? — Не стану. — Знаю я, что не люб тебе никто, а ежели мужа немилого обвести — это и не предательство вовсе, так ведь ты рассуждаешь? — Плохо вы обо мне думаете, государыня! — Я пока о тебе вообще не думала. Мой отец заблуждается — его и беда. Мне ты ничего сделать не сможешь. Поцарствуешь десять лет, да и в монастырь. — Государыня! — Неуж не знаешь, как у нас вдовые царицы заканчивают? У тятеньки моего сыновей хватает, все не перемрут, так что власти тебе не видать. Да и эти десять лет… Думаешь, легко царицей быть? Это кубло змеиное мать мою в могилу свело, оно и тебя зажалит. Мамки, тетки, боярыни, сударыни… Сама в монастырь сбежишь. Еще и умолять будешь, чтобы отпустили. Наталья давно бы сбежала, но двери были снаружи заперты, и ждал там Ванечка Морозов, проводивший девушку к Софье. Оставалось только огрызаться, потому что девчонка за столом была серьезным противником. Она говорила чудовищные вещи и пристально смотрела на Наталью, ожидая реакции. И что ужаснее всего — ведь не лгала. Могло так и случиться, что по ее слову сбудется. И тогда — только в петлю. Что может быть хуже для женщины, чем любить одного, а попасть в руки к нелюбимому? — Матвеев зря боится, за моего отца тебе никто бы замуж выйти не препятствовал. Поменялись бы Милославские на Нарышкиных — только и дела. — Матушка ваша была из Милославских… Софья фыркнула. Тема была болезненной: род Милославских уже начинал искать подходы к ней и к Алексею на предмет материальной выгоды — по рукам бить не успевали. — Это сейчас не важно. Важно другое. Алексей на тебе жениться не может. — Почему?! — Потому что ты — никто. Просто ничтожество с большими титьками, которые были удачно выставлены под носом у моего отца. И вот теперь Софья действительно пробила броню женщины. — Да как ты смеешь! — Не нашлось бы тебя — Матвеев бы любую другую девку подобрал. — Да я… да ты!!! Какое там уважение! Наталья задохнулась от гнева — и боли. А Софья продолжала наносить удары — жестко, безжалостно, расчетливо. — Брак с тобой — пустышка. Мой отец уже совершил эту ошибку, поэтому может ее и повторить. Брат так поступать не должен. Принцесса датская, или французская, возможно, мы поищем в Италии или Испании — но не ты. И никто другой из местных девок. Наталья в гневе сделала шаг. Теперь они с Софьей были совсем рядом. — А вот это не тебе решать! — А что? Будешь добиваться своего? Софья не боялась — и это бесило. На губах девочки играла насмешливая улыбочка — и Наталья, протянув руку, схватила ее за запястье, мечтая раздавить наглую соплячку, которая посмела… Она посмела… — Я! Алексея! Люблю! Ты… дрянь малолетняя!!! — И тебе плевать, что своим замужеством ты ему перекроешь многие ходы? — Я его сделаю счастливым! Наталья и не задумалась. — Ага, — Софья словно не чувствовала впившихся в руку пальцев. Хотя синяки останутся… ну да ладно. Не умеет эта девица кости ломать. Или как в гареме — уязвимые места находить. Там-то это искусство, а здесь… — Значит, Лешка в тебя влюбляется, вы сбегаете — и он навлекает на себя гнев отца. — Погневается — да простит! В ноги кинемся… — А если не дадут? Прочь погонят! И вот тут Наталья заколебалась. Но потом… — Алексей законный наследник. Да и в Польше его коронуют… — А потом?! Огневается отец, Федьку наследником назначит — войной на свою страну пойдете? Софья нарочно подпускала в голос истеричные нотки. Давно известно, что истерика штука заразная, но Соня, еще в бытность свою в двадцатом веке, заметила одну особенность. Пронзительные крики что-то отключают в мозгу у человека, даже если орет не он, а на него. Становится сложнее критически воспринимать действительность, человек начинает дергаться… почему так? Черт его знает! Она не читатель, она писатель! — Не понадобится воевать! Все хорошо будет! Поддержат нас — наверняка! Да уж кто бы спорил. И вас поддержат, и Федора направят, найдется кому подгадить… Софья пристально смотрела на девицу. И — последний удар. Уже нарочито спокойно и насмешливо. — А ведь ты себе врешь, девка. Не будь Алексей царевичем — ты бы в его сторону второй раз и не взглянула. — Гадина ядовитая! Наталья отскочила как ошпаренная. Софья пожала плечами. — Гадина. Только ты учти — я правду сказала. Жениться на тебе Алешка может, да вот что ты дашь-то ему? Наталья задумалась. А ведь и верно. Что? Три огурца да пять поросят? И родственников полчище? — Мой род древний… — Да и что с того? И древнее есть. — Да только не Романовы. — Зато корона на отцовской голове, а не на чужой, — Софья усмехнулась. — Нас скоро хватятся. Иди, подумай над моими словами. Ежели чего хорошего надумаешь — через Алексея передашь. — Ч… что?! Если бы под ногами Натальи разверзлась пропасть — она и то не была бы так удивлена. Софья усмехнулась. — Ему тот храм понравился. Так что… молитесь. И не серчай. Ты себя старалась с лучшей стороны показать, а мне хотелось со всех посмотреть. Ваня! Дверь распахнулась. — Ванечка, ты не проводишь девушку? Иван Морозов кивнул и сделал Наталье приглашающий взмах рукой. Та развернулась — и кораблем поплыла по коридору, кипя от возмущения. Но надолго ее не хватило. — Ну и…! Господи, прости меня, грешную! — Довела? — Иван чуть улыбнулся. — Она это умеет. Наталья развернулась, поглядела возмущенно. — И все это терпят! Да ее в монастырь надо! Как ведьму! На хлеб и воду! Синие глаза холодно сверкнули, но парень промолчал. Развернулся, пошел по коридору. Наталья последовала за ним, вся кипя от ярости. Она все еще была в бешенстве, когда за ней пришел Матвеев — и эта злость сделала ее особенно хорошенькой. Окрасила румянцем щеки, заставила сверкать глаза, сделала голос особенно звонким. Царь был очарован. А Наталья все искала глазами царевича, но он так и не появился. * * * Оно и неудивительно. Троица сидела там же, где получасом раньше Софья беседовала с Натальей. Парни слушали отчет девочки, которая задумчиво вертела в пальцах гусиное перо. — Девка умная. Очень. Но и очень горячая. Для нее края нет — или любовь, или ненависть. Сейчас она тебя любит, сделает все, чтобы ты на ней женился. А вот что будет потом… она на тебя обязательно начнет давить. — Именно давить? — Иван Морозов смотрел спокойно. Софья чуть поморщилась, потерла запястье. — Больно? Синяки уже видели оба. И Алексея едва удержали — Софья просто дверь собой загородила, чтобы тот не вылетел и не помчался отрывать Наталье голову. — Неприятно, но жить буду. Лешка, я не знаю, честно тебе скажу. Она сильная, серьезная, но… — Но? Софья помолчала, вспоминая свои впечатления от Натальи… Все бы в ней хорошо, кроме одного. Она не командный человек. Софья готова была работать в команде, а Наталья — только командовать. Она не потерпит, если будет второй или третьей, она хочет быть и первой и единственной. И рано или поздно на Алешку начнется давление, она будет отрывать его от друзей, постарается оттеснить их… Но она-то не знает, куда идти! Она не знает, к чему может привести ее руководство! И объяснить ей это не получится. Сломать ее? Можно. Но зачем она нужна — сломанная? И так бесхребетных девиц хватает! Зачем тогда тратить время, силы, нервы… проще сразу отсечь ее от Алексея. Хотя это уже и произошло. Рукоприкладство по отношению к маленькой сестренке, любимой Сонюшке, Алексей никому не простит. Даже если она сама виновата. — Для нее многое значат ее желания. И она захочет не только царствовать, но и править. В семье, в государстве, в твоем разуме — соперниц и соперников она не потерпит. — То есть — вас с Иваном. — Где-то так. Но жаль. Ужасно жаль. Она могла бы горы с нами свернуть. — Но скорее увлечется сворачиванием вам шей? — Алексей смотрел серьезно. Привык он к таким разговорам еще с детства. И привык, что сестра ему лгать не станет, даже ради своей выгоды. Софья пожала плечами. — Я вывела ее из себя, но второй раз она этого уже не допустит. Будет готова. Леша, я не знаю, насколько верно мое суждение, но Наталья… она во многом — тиран. — И Матвеев — тоже. — И давить он на нас будет. — Одним словом, — Иван решил подвести черту, — Алеша, если хочешь вечных сражений дома — женись. Сражений не хотелось. Да и любви особой не было, так что Алексей фыркнул. — Нет уж. Мы лучше с Европой породнимся. А эта — пусть ее… — Пусть станет нашей мачехой? Алексей замотал головой. — Соня! С ума сошла?! Царевна фыркнула, показывая свое отношение. — Понимаешь, Алеша, она готова была с тобой сбежать. И войной на свою родину пойти — ее бы это не остановило. Так или иначе, ее бы не остановили ни потоки крови, ни беды Руси-матушки. Но это сейчас все ради тебя. А потом, когда страсть утихнет? Ты учти — к отцу у нее страсти нет, им она с самого начала управлять сможет. И на тебя его натравить, и поссорить вас, и наследником Федора сделать… — И захочет. Страшнее отвергнутой женщины… м-да. Отравить ее, что ли? Софья пожала плечами, глядя на брата. — С одной стороны, нет человека, нет и проблемы. Это несложно. С другой — Матвеев начнет искать виновного. И отец тоже. И могут ведь доискаться. Кто-то что-то увидит… Нет, Алеша. Тебе в немилость попадать никак нельзя. — Так что? «Матушкой» обзаводиться? — Тоже нет… Леша, ты сможешь потянуть время? — Смогу. — Вот и смоги. Сходи, извинись за меня… — Соня! — Скажи, что я от любви к тебе голову теряю, вот меня и сорвало. Ну, навешай девушке лапшу на уши! Ты же можешь! — А тем временем…? — Информация — наше все. Надо сделать так, чтобы отец не просто не женился — чтобы ему и ни на ком другом жениться не захотелось бы. — У тебя есть чудотворная икона, и ты ей будешь молиться? Софья фыркнула на Ванечку, который решил поехидствовать не ко времени. — О нет. Я что-нибудь придумаю. Все равно, ранее, чем через полгода, батюшка жениться никак не изволит. Так что, Алеша, — на тебя вся надежда. Нужно, чтобы она оставалась в тебя влюблена, но пока никуда не сбегала. И отца не отшивала резко. Сможешь? — Я все смогу. Сонь, ты точно что-нибудь придумаешь? Софья крепко обняла брата — и Алексей на миг приник к ее плечу. Смешно сказать — иногда он ее воспринимал не как сестру, нет. Как матушку, которой и не знал толком. — Алешенька, братик мой родной, все для тебя сделаю, чтобы ты счастлив был… — Сонюшка… Софья думала, что судьба — дико ироничная штука. Переместиться в тело ребенка, чтобы воспитывать своего брата, как не воспитывала сына… Алексей попрощался и исчез за дверью. Ваня Морозов ненадолго задержался. Вспыхнула теплая улыбка. — Завидую я Алешке. Мне бы такую сестру. Софья крепко обняла друга за шею. Не положено? Плевать! Никто не видит — и не донесет. А тепло человеческое — оно любому нужно, будь ты хоть царь, хоть нищий. — Ванечка, я и так у тебя есть. И я, и Алеша — ты только позови. И есть, и будем… На миг девочку стиснули крепко-крепко, а потом Ваня выпустил ее, взял за руку. — Убил бы эту дрянь лупоглазую. Теплые губы коснулись синяков на запястье прямо через шитый золотом рукав — и юноша ушел вслед за другом. Софья хлопнула глазами и постановила себе — заняться приятелем. Еще не хватало, чтобы он зверем на Наталью смотрел, а та заметила раньше времени. Нет, все хорошо в свой момент. Итак, как же мы можем заставить царя отказаться от брака и заодно разбить ему сердце? Вариант должен быть идеальным — второй попытки не будет. Жалко ли Софье было отца? Честно говоря — не очень. Это не жизнь, не здоровье, не власть — это просто операция по извлечению межреберного беса. Кому-то и похуже приходилось. Мысль о том, что на старости лет Алексей Михайлович заслужил капельку счастья, Софье тоже в голову не приходила. Ну заслужил. И что? Теперь всю страну похоронить из-за его влюбленности? Перебьется. * * * Следующий месяц все шло как по нотам. Алексей Михайлович еще пару раз встретился с Натальей — и все больше очаровывался умной и скромной девушкой. Алексей Алексеевич также встретился пару раз с Натальей. Но вот очароваться у него не получалось. Он оценил по достоинству и ум, и целеустремленность, но вот получить это сочетание в качестве жены — увольте. Жена должна быть тылом, а не генералом, определенно. Софья собирала сведения — и выяснила, что Матвеев отказал от дома царевичу Кахети — Ираклию. Мол, нечего на его воспитанницу пялиться бесстыже. Хотя по уверениям Филимона — там еще кто на кого пялился. Ну не любили, не любили Наталью Нарышкину. Софья решила собрать сведения и об Ираклии — и полученное весьма ее порадовало. Но пока рано было форсировать события, требовалось время. И время шло. Переехал в Дьяково царевич Федор — и тут же попал под крылышко царевны Анны, у которой вовсю проснулся материнский инстинкт. Своих они больше с Воином не заводили, ограничившись тремя детьми, воспитывать малышей Анна сама не могла, Софья с Алексеем были почти взрослыми, а вот Феденька… И то сказать, хоть и болезненный, ребенок отличался живым умом и любознательностью. И сильно прикипел к… Исааку Ньютону! Да, когда Софья услышала от Глаубера эти имя и фамилию — она своим ушам не поверила. Но тем не менее уточнила — и пришла в восторг. Да, Ньютон. Похоже — тот самый. И что особенно приятно — неуживчивый и не слишком богатый. Раздумья были кратки — в Англию полетело письмо с предложением крупной суммы и всяческих радостей, ежели достопочтенный сэр согласится переехать на Русь и жить при царевичевой школе. А также предложены любые материалы и финансирование любых исследований. На сколько фантазии хватит. Конечно, сначала Исаак не поверил. Но после переписки с Глаубером — а научный мир штука тесная, все локтями толкаются, и больно — все-таки решился попробовать. Сильно он ничего не терял, по Англии гуляла Великая Чума, в Тринити-колледже к нему относились как к серой посредственности — ну и кто ж выдержит? И в конце зимы 1669-го года сэр Исаак вступил на православную землю в Архангельске, с багажом из трех сундуков и одной собаки. Надо сказать, его не обманули ни в чем. Первое, что сделал представитель царевича, — это вручил Исааку деньги на обратную дорогу, ежели тот пожелает, а также деньги на проезд, прокорм и прочее. А потом нанял возки и дал в сопровождение трех усердных и смышленых слуг. Так и получилось, что в конце весны Исаак Ньютон предстал пред царевичем Алексеем, а тот мгновенно препоручил ученого заботам тетушек — и опять сбежал в Москву. Тетушки же, с подачи Софьи, поселили двоих ученых рядом и заказали Ордину-Нащокину все по списку. Ньютон, впервые в жизни получив в свое распоряжение целую лабораторию, да еще и учеников, которые, в отличие от нагловатых студентов, смотрели ему в рот и воспринимали все его слова как высшую мудрость даже чуть растерялся. Но потом принялся заниматься любимой наукой, вовлекая мальчишек в свои опыты и заражая энтузиазмом. С царевичем он познакомился совершенно случайно. Все-таки, как царский сын, Федор пока обучался отдельно — нельзя ж, чтобы он оказался хуже какого-нибудь плотника? Ньютон как раз отдыхал в саду под цветущим деревом, Федор гулял там же — и неудивительно, что они встретились. А там… Слово за слово, разговор, хоть и велся по-латыни, оказался интересен обоим — и на следующий день мужчина и мальчик опять разговорились. Софья, узнав об этом, пожала плечами и приказала не мешать. Да и что плохого в том, что мальчику интересна наука? Ежели, даст бог, с Алексеем все в порядке будет, то царствовать Федору не доведется. Стало быть, надо чем-то его занять, а чем? В церковь? Ну вот не срослось уже у мальчишки. В этом умоленном гадюшнике разбираться — тоже талант нужен. А вот в ученые — дело хорошее… Саму Софью намного больше занимала Нарышкина. Царь влюблялся все больше — и пару раз в кругу семьи уже заводил разговор, что он мужчина еще молодой, а счастья каждому хочется. Алексей, которому уже основательно настучали по лбу и Софья и Иван, поддакивал отцу и даже как-то раз пошутил, что ежели батюшка сам женится, стало быть, ему невесту можно и не искать? Царь явно таял — ведь ему не придется преодолевать противодействие семьи! Может, Марию он до конца и не любил, но с детьми-то привязанность так легко не разорвешь! Тем более — Алексей. Старшенький. Наследник! Радость и гордость! Царю и в голову не приходила мысль о предательстве Натальи. А сама Наталья… Угар начинал проходить, но прекращать игру девушка и не думала. Царевич выглядел куда как более завидной добычей. Достаточно мягкий, чтобы им крутила сестра, а значит, и она сможет. И моложе, симпатичнее… определенно, им надо было заняться! Только вот бежать и венчаться он отказывался. Говорил, что обязательно должен получить отцовское благословение, так что пусть уж Наташенька старается в царских глазах не упасть, а он-де свой случай не упустит. Наталья и рада была стараться. Откажется царевич — остается царь. А тот выглядел вполне очарованным. Так прошло лето. И в школу приехал дорогой гость — удалой казак Степан Разин. Софья ему обрадовалась как родному. Были вещи, для которых годился только он. Но обрадовалась ему не только Софья — девочка подметила, как загорелись глаза у тетки Татьяны. И еще бы им не загореться! Степан — казак в самом расцвете сил, старше ее лет на пять, да и царевне тридцать три года — хоть и не девочка, а все же… Софья-то воспринимала ее не как старуху, коей она считалась в это время, нет! У нее в голове были живы мерки двадцать первого века — вот она и видела вполне себе интересную женщину. Неглупую, яркую, обаятельную, привлекательную, пусть со своими тараканами — но кто из художников или поэтов ими не наделен? Казака радушно встретил Алексей и принялся расспрашивать о житье-бытье. Надо сказать, был он весьма доволен. В чем проблема была на Урале? Да, башкиры, татары и прочие «друзья» шалили — и с крестьянами у них все шалости удавались. Налететь, пограбить, порезать, пожечь… С казаками такие номера не проходили. Они и сами горазды были в набеги ходить — и коса нашла на камень! Да как! Со всего размаху, жалобно лязгнув и потребовав кузнеца. За один налет казаки устраивали пять! Причем не особо разбирались, кто там, из каких деревень — они просто налетали, уводили взамен одной коровы — пять, взамен одной спаленной хижины поджигали десяток, а взамен одного убитого — клали каждого пятого мужчину в деревне. И храбрые ранее налетчики взвыли. А куда кинешься? Кому пожаловаться? Китайцы? Так далеко. Прежде чем они Стеньку угомонят, тот еще невесть сколько деревень переморит. В ноги царю броситься? Так, простите, это Иван Грозный татарам волю давал, а вот Романовы то тут, то там землицу отгрызали для своих нужд… Бунтовать? Это тоже в один миг не делается. Так что выход был только один — отговаривать излишне буйную молодежь от набегов. Тем более что пойманных разбойников — а ловили их достаточно часто — казаки вообще оказались весьма мобильны, — просто вешали за ноги на деревьях. Или разрывали лошадьми. Милосердие? Пусть скажет это слово тот, кто хоть раз рыдал на пепелище, оставшемся от родного дома, и думал, где искать уведенных разбойниками родных — в землице али на рабских рынках? Только он имеет право на милосердие. А остальным лучше промолчать. У них не вырезали семьи. Их дети не умирали от голода и холода. Так что — и письмо от Строганова это подтверждало — на Урале стало достаточно тихо. Впрочем, Алексей Алексеевич не считал действия казаков несправедливыми. Между прочим, его отец, на минутку, царь Казанский, Астраханский, Сибирский — и где?! Или гладко было на бумаге? А как до дела дошло — так начались радости? Кому царь, кому дворняжка? В Москве лает, а у нас и ветер не носит? Вот уж что Алексею Алексеевичу было не нужно — так это излишняя автономия. А то воевод назначаешь — и те сидят на местах, чихнуть боятся. Нет уж. Порядок должен быть. А то, простите, воевать Польшу лезем, а на своей земле разгрести не можем? Одним словом, Степан занимался тем, что ему нравилось. Сам себе начальник, гоняет разные банды, никто на него за это не исполчается, о родном селе также можно не беспокоиться. Не жизнь — малина. Впрочем, у Алексея Алексеевича было и еще о чем поговорить с казаком. И в частности: — Это что, государь? — А ты испробуй? — Вроде пищаль. Только тяжелая, да и сделана непривычно. — А вот снаряды к ней… Действительно, казнозарядные пищали с подачи Софьи изготавливать начали. Только два кузнеца в Дьяково, только для Алексея Алексеевича и в строжайшей тайне. Обходилось это пока безумно дорого — до десяти рублей за пищаль, но Софья считала, что овчинка стоит выделки. Пусть дороже! Пока — пусть! Еще бы вспомнить, как нарезное оружие сделать, так и вообще чудесно будет! Но идею она знала, а остальное — пусть пока хоть вручную пилят, потом разберемся! На хорошее дело денег не жалко! Зато такая пищаль била дальше, точнее, была удобнее в зарядке и транспортировке. Степан ее во дворе пристрелял, плечами пожал — мол, игрушка. Пока ты с такой радостью, кто-то на тебя с луком. А с другой стороны — пищаль-от не одна. Да и луки у татар не самые сильные. Просит царевич взять десяток пищалей на испытание? Просит пристрелять да рассказать, что и как? Со всей нашей дорогой душой! А еще что? А еще есть для казака одно поручение, но ежели государь о том узнает — не сносить головы будет и царевичу, и Степану. Это мужчину не напугало. Двум смертям не бывать, да одной не миновать. Им и за Долгорукова было б головы не сносить, но сошло ведь? Глядишь, и в этот раз гроза мимо пройдет? А что случилось-то? Алексей потер переносицу и изложил проблему. Звучала она так. Царь-государь после смерти жены загрустил да затосковал. Тут боярин Матвеев ему под бок девку гладкую и подсунул. И не то бы беда, что девка матвеевская, а то беда, что царь жениться надумал. А вот это всем без надобности. — Убить, государь? Алексей Алексеевич покачал головой. — Что ты, Степан. К чему нам душегубство? — Тогда что делать надобно, государь царевич? — Девка эта до того, как перед царем хвостом вертеть, царевичу Кахетинскому куры строила. Вот и сладить бы их счастье? — Что делать прикажешь, государь? * * * Софья могла только еще раз повторить за мудрецом — что Бог ни делает, он все делает ВОВРЕМЯ! Недели не прошло с приезда Степана, как Алексей Михайлович объявил детям, что не век ему вдовцом вековать. Желается ему опять невест созвать со всех краев Руси-матушки, да и выбрать себе любушку по сердцу. К Рождеству и начать бы с этим делом! [29] Неизвестно, что он ожидал услышать, но в ответ Алексей Алексеевич только улыбнулся. Вот старшие дочери — те истерику закатили, на колени пали — тятенька, не надо нам мачехи! Вслед за ними и младшие плакать начали. Марфа да Софья переглянулись — и плечами пожали. Мол, ежели пожелаешь, тятенька, — женись. Дело хорошее! Пусть съедутся красавицы в Кремль, да и выберешь себе любушку по сердцу. Но так спокойны были только они — а потому вскоре, не вынеся криков и плача, огневался царь, да вышел и дверью хлопнул. А вечером пришел в гости к сыну. Алексей Алексеевич на тот момент сидел, книжку читал. Отца встретил уважительно, с поклоном, Алексей Михайлович его по плечу потрепал. — Взрослый ты у меня стал, сынок. Совсем мужчина. И не верится уж, что шестнадцатый год тебе. Я в твоем возрасте уж шапку Мономаха принял… — Тяжко было, батюшка? — Да уж нелегко… Не осуждаешь меня, сыне? — За что, тятенька? — За решение мое. Знаю, думаешь ты, что матушку я твою скоро забыл… — Тятенька, неужто ты в жизни своей хоть немного счастья не заслужил? Первый раз тебя любимой лишили, так, может, сейчас кого по сердцу найдешь. — Ты и об этом знаешь? — О касимовской невесте в тереме только ленивый да глупый не болтал. Алексей скромно умолчал, что нормальные люди переболели бы любовью, да и дальше жили без бед и горестей. И уж точно не дали бы жену травить и бесконечными родами мучить — или не женились бы, раз душа не лежит… А то как детей делать — так Машка хороша. А как страдать — не люба она мне! Комедиант греческий! Такого юноша не понимал — и не собирался. А вот отца растрогало. Вздохнул, глаза заблестели. — Эх, сынок. Любил я Фимушку. Любил без меры и памяти… и сейчас полюбил. Никогда не давай тебя с любимой разлучить, никто между вами встать не должен! Алексей мимоходом подумал, как это отличается от того, что понимал он. С любимой тебя разлучить не должны? А ежели твоя любовь всей стране большой тяжестью на плечи падет? Когда глупа твоя девка, да и зла без меры, и не тебя она любит, а власть твою? Уж что-что, а оценить Наталью он мог, ему пышные перси глаза не застили. И видел парень, что для нее власть — главное. Это ее воздух, ее вода, ее душа — рано или поздно она бы все равно сама это осознала, а потом и головы полетели бы. Потому как царствовать и править — вещи разные. — Когда полюблю, тятенька, обязательно твои слова мудрые вспомню. Но покамест свободна душа моя. А вот ты, смотрю, и правда полюбил. Не знаю я ее? Чьего рода сия дева будет? Алексей Михайлович улыбнулся. — Рад я, что понимаешь ты меня. Да и девочки — Марфуша с Сонюшкой — порадовали. Знаешь ты девушку эту — она воспитанница боярина Матвеева. — Уж не Наталья ли? — Да, сынок. Помнишь ты ее? — Кажется, она на представлении для сестренок была? Нет? — Да, Алешенька. — Вроде как помню. А то и нет… — Какая она красавица, сыне! А уж разумница… Царь сел на своего любимого конька — и следующие полчаса царевич слушал, как его отец превозносил достоинства Натальи. Хотя сам тоже мог бы кое-что сказать о добронравии и благочестии означенной персоны. Но — молчал. И лишний раз убеждался, что его сестра худого не посоветует. Софья говорила — молчать и не возражать. Только дело попортим, ежели царю глаза открывать будем! Так и вышло. Изливший весь трепет души царь удалился, а царевич выскользнул в коридор и направился к сестре. Софья еще не спала. Сидела, размышляла о чем-то, крутила в руке дорогой кинжал с каменьями самоцветными. — Красивая игрушка. — Стенька привез. Ты заметил, как он на тетку Татьяну смотрит? — Что, еще один влюбленный на наши головы? — Второй — наш батюшка? — Ну да. Права ты была — Нарышкина это. — А то нет? Завтра, Алешенька, позови к себе боярина Стрешнева да попроси его помочь. — В чем бы? — Лошадник он. А нам бы где кормов на зиму прикупить, своих маловато. Стенька нам татарских жеребят пригнал, умные, конечно, но кормить-то надо! Мы ж на них не рассчитывали! — Просто так и позвать? — Э нет. Не просто так. А вот как придет он, мы с тобой вместе должны быть. — И?.. План был идеально прост. Софья собиралась не только нейтрализовать Наталью, но и натравить всех остальных на Матвеева. Через Ордина-Нащокина уже была пущена сплетня, что царь жениться собирается — и боярское море заволновалось. Милославские таки прорвались к Алексею, и тот подбросил второго ежа, посокрушавшись, что он-де — сын от нелюбимой жены. А вот ежели женится царь еще раз, то и вовсе про них забудет, как и не бывало. Настало время пустить третью сплетню. Они ведь завсегда достовернее, ежели из разных источников. Спустя час царевич уходил значительно спокойнее, чем пришел. — Ох, Сонюшка, что бы я без тебя делал? — Жил бы и горя не знал… Софья чмокнула братца в щеку, уселась на кровать, задумалась… Вошла верная Груня, помогла раздеться, улечься… про молитву Софья и не вспомнила. Куда ей, она делами молится, а без дел, хоть лоб разбей… Сколько уж прошло, как она себя осознала в теле трехлетнего ребенка? Почти десять лет. Что сделано за это время? По большому счету — две вещи. Набирается и готовится кадровый резерв. Создан грамотный механизм его подготовки и интегрирования в жизнь страны. Это плюс. Набирается интеллектуальный резерв. Вот, пищали, опять же. И золото. И еще много чего… один из мальчишек узнал, как добрую сталь варить — отписал. Второй чуть ли не ткацкий станок описывает… Третий пишет, что губернатор казнокрадствует — и подробно расписывает, куда, сколько, кому — это ж радость! Алексей, когда на трон взойдет — своих людей получит. Да и войско мальчишечье, вроде и потешное, а все ж таки свое. И казаки под его рукой. А золото — оно всегда золото. У него есть своя партия, которая хоть и потребует денег, но все же не станет давить. Ему есть кого и на какие места поставить. И все равно, первое, что придется сделать, — это разобраться со стрельцами. Второе — с боярами. Навести у себя порядок, а то распустил всех отец — спасу нет. Кровь? Будет. И простит ли она себя за это? Хотя вопрос глупый. Себя она всегда простит. Вот других — уже вряд ли. А себя, любимую, с полным на то удовольствием. Сейчас вот еще Матвеева окоротить, лучше с летальным исходом… Софья заснула с довольной улыбкой, и снился ей боярин Матвеев. Она на него гневалась и топала ногой, а мужчина пятился назад и падал куда-то в пропасть. * * * Иван Федорович Стрешнев к царевичу шел с радостью. А чего ж не пойти? Умный он, добрый, вины за боярином никакой нет, значит, желает ему царевич поручить что-то. Чего б и не… Но замер мужчина перед дверью кабинета. Слуга словно растворился, а из-за двери донеслись голоса. — …Матвеев зарвался! Девку свою под царя подкладывать! — Алешенька, не горячись так! Может, и неправда это! — Соня, государь мне вчера чуть ли не прямо сказал, что смотр невест объявит, а сам на Нарышкиной женится. Чтобы не спортили ее раньше времени. — Да там портить-от некуда! — Знаю. Гулящая она, да как про то отцу сказать? Боярин кашлянул и дверь толкнул. Потом он обдумает, потом… Царевна с писком метнулась в спальню, а царевич улыбнулся. — Проходи, Иван, рад тебя видеть! — Государь царевич… Иван поклонился, низко, как должно, получил в ответ улыбку… — Поздорову ли, боярин? Разговор затеялся вполне чинный, и сена Иван Федорович продать согласился, и все было хорошо, а все ж таки… Царапало, царапало внутри. Поговаривали уж, что царь жениться вновь захочет, волновались Милославские… а ежели Матвеев ему свою девицу подсунет — это что же будет? И так от этого выскочки худородного возле трона не продохнуть, а тогда он и вовсе на головы сядет! Никак такого допустить нельзя. Надо бы узнать поточнее, да и сказать кой-кому о матвеевских планах… вот ведь паскуда! Из грязи в князи лезет! * * * Когда Матвеев сообщил Наташеньке о планах государевых, та взволновалась. Это что ж — ей теперь в Кремль переехать?! Так она и Алешу не увидит более! Наталья в церковь почти бегом бежала, но царевич там уже ждал. И отпустили когти сердечко девичье. — Государь! — Наташенька! Синие глаза блеснули ласково — и невдомек Наталье было, что в этот миг размышлял царевич не о красе ее девичьей, а о том, как окоротит наглого боярина. — Мне в Кремль ехать надо, в палаты царские! Там отберут девиц… Алешенька, страшно мне! Дядя сказал, что все уж договорено. Для вида нас смотреть будут, а меня выберут! Что делать?! — Ехать и быть спокойной. Все сложится, как нам надобно. Обещаю тебе… — Неужто?! — Найдет себе тятенька другую по сердцу, а тебя отпустит. Наталья хоть и сомневалась, да успокоили ее слова ласковые. Да и… что она теряла?! Хоть бежать, хоть в ноги кинуться — никогда не поздно. Если б знала она, что в это время Софья беседовала со своим дядюшкой Иваном Милославским. Тот, хоть и смотрел на девочку искоса, но слушал внимательно. Как-никак, сейчас ее устами царевич говорил. — Известно мне стало, что государь невесту себе выбрать желает. — А… — И даже известно, кого он выберет. — Кого, государыня царевна? — Кому царевна, а кому племянница, — Софья улыбнулась ласково. — Матушка умерла, больше за Милославских заступаться некому, так ли это? — Ежели племянники родные не заступятся, так и некому, — подтвердил мужчина. — А ежели мачеха будет у племянников? Ночная кукушка, она завсегда дневную перекукует, всем то известно. — Так что ж делать, государыня? — Известно мне, что хотите вы девушку свою представить… — Да. — Этого не будет. — Как? Милославский аж побледнел. Действительно, и девушка была хорошая, на Машу ликом похожа, косы черные, глаза ясные… что ж это?! Софья только головой покачала. — Другая ее заменит. — Как?! — А вы скажете, что она это. Крест целовать будете — не дрогнете. Тогда и сладится все. — Н-но… — И сделать надобно так, чтобы государь ее подольше не видел. Сможете? Милославский задумался. Можно так сделать, можно… — А… Софья взяла со стола колокольчик малый, тряхнула, и… Милославский замер как статуй каменный, бессмысленный. Девица, что вошла в комнату, была… Не идет, а плывет, губы розовые улыбаются, коса — сноп золотой, глаза что небо синее… да и лицо… словно Всеволжская вдруг вернулась. Невдомек ему было, что грамотно подобранная косметика еще и не такое нарисует. Поговорить с Ординым-Нащокиным, еще кое с кем, Лейлу попросить — и готова копия. Мало ведь Наталью убрать. Ее не станет — другая нарисуется, может, и еще хуже. Надо было найти такую, чтобы всю жизнь Софье благодарна была. И Любава для этого подходила как нельзя больше. Софье она благодарна была за избавление от отчима. Вышла матушка замуж второй раз — и как дети пошли, так девочку вовсе в служанку превратили. А деваться-то и некуда было, разве что головой в омут. Но на это сил у малышки не хватало. Заметила ее одна из Софьиных девочек, поговорила с Любушкой, нашла девочку достаточно сообразительной и благодарной — и дала знать Софье. А та подсуетилась, попросила тетку Татьяну съездить да забрать малышку к себе. Хотя малышку… Тринадцать лет ей на тот миг было, сейчас уж шестнадцатый шел. И красота ее только расцветала. А вот характер… Несамостоятельная она оказалась. Забитая. Сломанная. Даже не так… до конца ее не сломали, а вот волю к самостоятельным решениям и силу, чтобы по-своему жизнь повернуть, против течения плыть — навсегда выбили. Софья так и планировала ее замуж выдать, но… когда поняла, что с отцом творится, принялась к девочкам своим приглядываться — и Любушка ей подвернулась. Красавица именно нужного типа. Благодарная Софье. А еще… Даже когда государь умрет, ей никто пропасть не даст. Да, второй раз замуж выйти не получится, но ежели понравится кто — препятствий не будет. И детей пристроят, благо, опыт есть. И поддержат, и помогут… Но для начала надо стать той самой. А как? А вот так. Сердце тогда на новую любовь податливее, когда от старой еще не остыло. Мало просто убрать Наталью — на ее место десяток других найдется, и нигде не сказано, что они умнее али добрее будут. Надобно еще так сделать, чтобы отец женился на хорошей девушке. И это — Любушка. — Знакомься, дядя. Любавушка это. Племянница брата жены соседки тестя. Или еще как… но место ей ты найти должен. — Сонюшка, да как же… — Рода она хорошего, купеческого. Но ежели мы с Алексеем ее приведем — сам понимаешь, не можем мы этого сделать. Это Иван понимал. И внимательно смотрел на девочку, видя в ее глазах спокойствие и уверенность. А ведь она благодарна будет. Ему благодарна за эту помощь. Опять же, и шантаж — дело хорошее. Софья все эти мысли читала так отчетливо, словно Иван у нее над ухом говорил. Но улыбалась и молчала. Ни к чему собеседнику понимать, что читают его, как книгу раскрытую. — Все я сделаю, племянница. Последнее слово Иван так голосом выделил, что не понять было сложно. Я-то сделаю, но и ты мне отплатишь. И получил в ответ улыбку и чуть опущенные ресницы. Понимаю. Отплачу добром. Иван это понял и перешел к деловому обсуждению. — Любушка со мной поедет? И получил в ответ насмешливый взгляд. — Нет, дядюшка. Ты привезешь девицу свою в Кремль, а уж здесь мы ее обменяем на иную. Понял? — Н-но… — Я знаю, на что хватит твоего влияния. — Ты мне не доверяешь, Сонюшка? Мужчина был смерен таким взглядом, что пафос проглотился сам собой. Выражение лица Софьи явственно говорило, что она дядюшке и бульон из-под вареных яиц на ответственное хранение не доверит. Ивану Милославскому! Милый мой, да кто тебе поверит-то?! Впрочем, мужчина и не обиделся. Лизоблюды, они вообще не обидчивые, а то еще от кормушки отлучат. Уточнил несколько важных деталей, переговорил с Любашей — и отправился восвояси. Софья перевела дух. Ей-ей, ощущение — словно в навоз ныряла. Отвыкла она от таких друзей, а тут нате — приветик из двадцать первого века. Сколько таких она помнила… И рефреном вставал вопрос — ну как тут не прибить? * * * К Рождеству все утряслось с царскими невестами. Все они съехались в Кремль, но смотрины Алексей Михайлович пока устраивать не торопился. Ждал всех проверок. Хотя с Наташенькой своей разлюбезной каждый день виделся, Софья это отлично знала. Но пока делать ничего не собиралась. Пусть поглубже увязнет. А тем временем Степан Разин плотно познакомился с Ираклием — и уже сейчас мог сказать, что парень этот горячий, неглупый… Софья не собиралась пускать дело на самотек. Ей требовалось не просто убрать Наталью, но и подальше ее, подальше. Кахети? Да хоть бы и… Лишь бы у царя перед носом не мелькала! И вообще — в Грузию ее! Подальше! Но Наталья была только первым пунктом программы. Вторым шел Матвеев. Травить боярина Софья не собиралась, невыгодно. Да и искать будут. А вот бояр на него спустить… Стрешнев уже сплетни разносил, Ордин-Нащокин, еще с десяток бояр, которым то тут то там словечко шепнули, дворня, в которую слухи впрыскивались, как глюкоза из двадцатиграммового шприца, тоже взбурлила… Одним словом, секрет царя и Матвеева медленно, но верно превращался в «по секрету всему свету». Вопрос стоял иначе. Как будем компрометировать Наталью? Софья честно хотела опоить ее снотворным и запихнуть в одну кровать с Ираклием. Но грузин был не дурак, протащить его бессознательного в терем было нереально, а сознательно? На плаху? Ага, щас! А вот поговорить с Натальей он мог. И — в нужном ключе. Степан, конечно, не сильно годился для настройки царевича, но… о чем двое мужчин будут говорить в трактире? Да о бабах! А ежели аккуратно мысль подкладывать, что все они стервы, и ежели тебя один раз предали, то и второй предадут… Мало выдать Наталью замуж подальше. Нужно еще, чтобы муж, когда с его любимой случится… случай, не слишком переживал, да и искал не слишком-то. Но наконец подготовка была закончена и пришел час «Хэ». Наступало холодное январское утро, восемнадцатое января, 1670 год, через пару недель собирались и официальные смотрины устроить… Над Кремлем занимался рассвет. Софья смотрела в окно. Если сегодня все пойдет хорошо и правильно — она получит управляемого царя и послушную царицу. Даже если Любушка кого и родит — воспитаем в нужном ключе. Если же плохо… Монастырь Софью не пугал. Из него бегают. Да и Алешка ее в беде не оставит. Голову не срубят, а остальное… Пока мы живы — мы можем надеяться и бороться! Дверь комнаты скрипнула, без стука вошел Алексей. Выдернул сестренку из кресла и уселся сам. Софья обняла брата за шею, ткнулась носом в плечо. — Страшно, Алешенька… — Справимся, Сонюшка. Обязаны. Софья вздохнула. Вот сколько раз она слышала такое от мужа? Много, очень много. А потом мужа не стало. Не уберегла. Не защитила. Видит бог, сейчас она бы что угодно сделала, чтобы защитить своих родных. И плевать на порядочность. Пусть она горит в аду, но ее близкие жить будут! А потом пусть судят, кто и как хочет. Но — потом. — Алешенька, ты все помнишь, что мы должны сделать? — Да, Сонюшка. Сегодня вечером… Две головы сдвинулись. Дети тихо зашептались. Хотя… не такие уж и дети? * * * Наталья нервничала, и сильно. Уж два месяца, как живет она в Кремле. Свозят сюда девушек со всех концов земли православной, а дело-то и не движется. Царь-то у нее в кармане, а вот царевич… Алешенька… Имя-то какое сладенькое, словно леденец за щекой… Отец его — нет, не то, а вот Алешенька, чудо синеглазое, с золотыми локонами! А руки какие у него! Небось, как обнимет, к себе прижмет — так и дух зайдется… Красивый он! И ласковый, и умный, жаль только, увидеться с любимым не часто удается. Всего-то разика три и встречались — и то с оглядкой да в темных комнатах. Переговорили да разошлись. И ловила себя Наталья на грешных мыслях. Пасть бы на грудь любимому, устами к устам прижаться… да нельзя. И Алешенька к ней серьезно относится, честь ее до свадьбы бережет. Служанку к ней приставили, так вскорости заменили на другую, а та — Алешенькиной тетки служанка, так что записочки любимому передавать можно невозбранно, главное — имя в них не писать. Да и не надобно имени, когда чувства за каждым словом стоят, из груди рвутся… Жалко только, что Ульянка заболела, вот уже два дня в жару лежит… Наталья в зеркало собой полюбовалась… хороша! И бела, и румяна, и плечи словно мраморные, и косы темные — чем не царица? Сначала, конечно, царевна, а потом уж, как старого царя не станет, так и Алешенька Шапку Мономаха наденет. А она — рядом с ним будет. Поможет, случись что, подскажет… А то сейчас Алешенька не к тем прислушивается, ой не к тем… А особливо сестрицу его надобно будет в монастырь спровадить, Соньку-гадину! Стервь такая, ненавистная… Словно черт принес — дверь скрипнула. И в светлицу проскользнула девочка, при виде которой Наталья тут же встала со стульчика раззолоченного, поклон отмахнула. — Государыня царевна… Софья, а это была именно она, чуть улыбнулась. — Встань, Наташа. Поговорить надобно. Наталья послушно выпрямилась, уставилась в упор на девочку, а той — хоть бы и что. Стоит, глаза в глаза смотрит насмешливо, словно понимает, что ничего ей Наталья не сделает… эх, хворостиной бы тебя, нахалку! — Я бы с тобой вообще не разговаривала, да брат мой что-то в тебе нашел. И отец тоже… не знаешь, почему хороших мужчин к дурным девкам тянет? И глаза темные, насмешливые, жестокие… гадина! Вся в матушку свою! — Потому как к хорошим им тянуться не дают. Ежели и полюбят мужчины такую, обязательно найдется, кому их свадьбу расстроить. Как касимовской невесте… Удар цели не достиг, Софья только улыбнулась насмешливо так, ехидно. А зубки мелкие, белые, как у хищного зверька… — И то верно. Что там с Ефимией вышло — мне неведомо, мала я еще для этого, а вот что с тобой выйдет… — Государыня? Наталья поневоле насторожилась. — Отец желает о помолвке объявить поскорее. Ты за него замуж пойдешь? — Вольна ли я в своей доле? — Хорошо. Так братцу и передам. — Нет!!! — Тогда вы с братом встречаетесь сегодня, в моих покоях. После вечерни. Знаешь, куда идти? — Знаю. Но почему… — Потому что не все слугам доверять можно, а доверенная служанка болеет, — Софья возвела глаза к небу. — И почему Алешке такое непонятливое нравится? Наталья зашипела, но смолчала. Ничего, царевна, вот выйду я за твоего брата замуж — тогда по-иному разговаривать будем! Софья посмотрела на нее и кивнула. — Так-то. После вечерни за тобой моя служанка придет. Наталья поклонилась. Но в голове у нее сейчас крутились сплошь черные мысли. Убила бы наглую девчонку! Как только замуж за Алексея выйдет — тотчас ее в монастырь отправит! Вот ведь дрянь! На следующее же утро после свадьбы и отправит! * * * Софья поставила галочку. Отлично. Наталья приведена в растрепанное состояние. А нам это и нужно. Основной принцип — если хочешь, чтобы человеку самообладание отказало к вечеру — начинай накручивать его с утра. А вечером все должно пройти… хорошо. — Сонюшка, поговорил я со Степаном. Сделано все. Ванечка Морозов появился, словно из-под земли. Софья улыбнулась другу. — Все хорошо прошло? — Замечательно. Вот беда-то, вот огорчение, у Артамошки Матвеева поместье загорелось. Да какое! Рядом с Москвой — дом полыхнул, словно и не было его… Это, наверное, керосин неправильно хранили. Ах не было керосину? Тогда квашеную капусту. Но — неправильно, это определенно. Фролке Разину с ребятами много и не понадобилось. Псам приманку с сонным зельем кинули, людей оглушили, из поместья забрали что поценнее, да в ночи и растворились. Что поценнее — отдали Софье, та заплатила не скупясь. Кто знает, где еще эти побрякушки пригодятся? Матвеева подставлять надо по полной! Фрол потом лично проверил, чтобы ничего и ни у кого не осталось. Конечно, Матвееву доложили спозаранок. И конечно, тот помчался проверять, что, кто, как… Ну, попутного ветра в горбатую спину! Было, было у Софьи желание встретить его по дороге, притопить в ближайшем болоте и забыть мерзавца навеки, да нельзя пока! Государь его любит, ценит, искать виновных начнет — и найдет ведь. Софья не обольщалась — соглядатаев хватало, доносчиков и наушников у папочки тоже много было. Но Дьяково им позволяли. Царь считал, что сын у него должен самостоятельным быть, вот и разрешал мальчишке возиться с игрушками. Надо бы еще распорядиться девочкам… но Софьины воспитанницы свое дело знали. Уж что-что, а «накрутить» человека за день — да запросто! Тут страшную историю рассказать, здесь завизжать, что мышь пробежала, коих Наталья, кстати, боялась и не любила, за волосы дернуть больно или уложить их не так… Методика воздействия на психику в гаремах отработана до тонкости. Пусть такого опыта у девочек еще и не было, но было желание и возможность. Так что к вечеру Наталья себя чувствовала как натянутая струна. А в царских покоях разворачивался спектакль по полной программе. Начал его после ужина Алексей Алексеевич. — Тятенька, дозволь с тобой переговорить? — Неладное что, сынок? — Тятенька, нам бы с глазу на глаз… Рисковали они с Софьей сильно. Но — выбора не было. Никому другому царь не поверил бы. Так что прошли мужчины в царский кабинет и дверь за собой прикрыли. Софья чуть ногти не сгрызла, ожидая конца разговора. Полцарства за жучок! Но подслушать — увы! — не получилось бы. Оставалось только переживать за брата! * * * В царском кабинете Алексей Алексеевич сразу отцу в ноги бросился. — Прости, батюшка! Вели казнить, не вели помиловать! Виноват я перед тобой! Смертно виноват! И минут пять в таком же духе, до слез и соплей. Виноват! Подвел! Делай со мной, что пожелаешь!!! Царь сначала опешил, потом принялся сына успокаивать, а уж потом… Когда Алексей Алексеевич смог говорить, рассказал он такую историю. Не зря он так к Матвееву идти не хотел. В тот вечер, когда они вдвоем с батюшкой были там, Наталья Нарышкина… что-то случилось с девкой. Он-то уехал и забыл, как ни в чем не бывало. А вот спустя месяц, когда на похороны брата приехал — тут ему записочку и принесли. Не ведал он — от кого записка, иначе б не пошел! Но… Оказалось, что видеть его желает Наталья Нарышкина. И что Матвеев ее принуждает за царя выйти замуж… — Принуждает? Вот тут Алексею Михайловичу первую черту по сердцу и провели. Любил он, да. Но ведь взаимности хотелось, а не покорности! Тем паче — по принуждению. — Клялась она, что Матвеев ее заставляет. И что другой ей люб. Алексей Михайлович мрачнел на глазах. Не верить сыну? Да вроде как сын его никогда не обманывал. С другой стороны — межреберный бес нашептывал: «А вдруг все это просто, чтобы ты не женился?» Ребенку не хочется мачеху, так бывает! Но и… — А другой — кто? — Тятенька, позволь мне дальше не рассказывать, а показать тебе все? — Показать? — Наталья же с остальными невестами царскими в Кремле сейчас, коли позовем, так придет? — Сейчас скажу позвать… — Нет, тятенька, нехорошо так будет. Я сейчас Сонюшку попрошу, пусть ее служанки сбегают. — Почему вдруг? — Ежели она знать будет, что ты зовешь — признается ли? — Почему б и не сознаться ей? — Потому что и сама она, и семья ее — полностью от Матвеева зависят. Случись что — он никого не пощадит. Для него ведь честь какая — с тобой, батюшка, породниться… Звучало логично. Но верить все еще не хотелось… ну да ладно. Посмотрим! — Скажи Софьюшке. Но… куда? — А ко мне в покои, батюшка. — К тебе? В покои? — Там место есть, где спрятаться. А Наталья все равно Кремля не знает… ежели ты, тятенька, в другой комнатке за дверцей постоишь так, чтобы слышать все, да тебя не видели? Алексей Михайлович задумался. Алеша ждал. Тут было самое хлипкое место всего плана. Но учитывая мягкий и достаточно своеобразный характер Тишайшего — не сильно они с Софьей и рисковали. Да, отец был гневлив, ревнив и не простил бы, застань он парочку прелюбодеев. Но когда сын кается, когда идут намеки, что он пытался все изменить, но не получилось, когда… Одним словом — мужчине было проще посмотреть самому, чем потом всю жизнь мучиться вопросами. Нет, если бы к нему подошли иначе, если бы надавили, предъявили претензию — моментально бы получили в ответ по полной. Но мягко, ласково… Как говорил великий Саади, ласковым языком можно и слона на волосинке водить, не то что царя на веревочке! В покоях у Алексея было уже все приготовлено. Приоткрытая дверь занавешена занавесью, мебель сдвинута так, чтобы не задеть, поставец со свечами выхватывает из темноты только нужное, чуть приоткрыто окно, чтобы шепот ночи заглушил ненужные звуки… Но на этот раз Софья себя в сторону оттеснить не позволила. Служанку послала, но и сама спряталась — уже привычно, под столом. Что-то подсказывало ей, что Алексей Михайлович ее присутствия не одобрит, но и ждать за дверью? И так все руки искусала, пока прошлый раз ждала, второго насилия над собой она уже не выдержит! Эх-х-х, где мои семнадцать лет — и где мой прежний опыт… Раньше-то Софья могла ждать, сколько понадобится. И выжидать, и терпеть — ради своей цели она что угодно готова была сделать. А сейчас нервы, нервы… Видимо, изначальная владелица этого тела была очень эмоциональна. Софья давила в себе эти выбросы, но прорывалось, никуда не денешься. Но наконец в дверь постучали. Вошедшая Наталья была бледна — и даже на предвзятый Софьин взгляд — ее слегка потряхивало. — Алешенька! — Наташа, прошу, проходи. Наталья вошла, дверь за собой закрыла. — Подобру ли, поздорову ли? — Тяжко мне, Алешенька! Уж немного времени осталось! Не могу я больше! Что делать?! Наталья таки сорвалась. Действительно, сколько можно?! Конец отбора на носу, потом не сбежишь! А за старого царя выходить тоже желания нет, ну не геронтофил она, ни капельки! — Да, совсем чуть осталось — и батюшка невесту назовет. Ты ей быть точно не желаешь? — Алешенька! Да противный он! Старый, толстый, вонючий! Софья под столом расплылась в довольной улыбке. Если мужик такое прощает женщине… это уже не мужик! — Это отец мой! — Прости, Алешенька! Только видеть я его не могу больше! Вроде и смотрит ласково, и говорит приятно, а только не могу я больше! Как представлю, что поцеловать его придется — дурно становится! Давай сбежим! Мне без тебя жизнь не в радость! — Наташа, мы ведь отцу рану нанесем, да какую. — Коли любит тебя — так простит. А коли нет — неуж ты меня старику отдать хочешь? Так сразу скажи, я уж лучше в воду головой! — Не стоит. Алексей Михайлович был великолепен. Спокоен, серьезен, сдержан — и горделив в своем страдании. Станиславский руку бы отдал за такого актера! — Что ж ты, Наташа, сразу мне все не сказала? Не стал бы я тебя неволить. Наталья еще могла выкрутиться одна, но думая, что Алексей теперь будет с ней, что царь просто случайно — у нее не было времени сообразить, что все было подстроено. И потому… — Не вели казнить, государь! — Наталья кинулась царю в ноги, Алексей Михайлович едва отстраниться успел. — Любим мы друг друга! Царь дал ей поваляться пару минут с криками. Больше и не понадобилось, Наталья поняла, что голосит в одиночестве и стихла. Оглянулась. — Мы — это кто? Вот тут Наталья и осознала, что царевич подозрительно спокоен, бросила на него взгляд — неужто… и прочитав там ответ на свой вопрос, едва в голос не завыла. Остолбенела… Не ждала она предательства. Алексей же Алексеевич был спокоен. — Не люба она мне и не была никогда. — А она иначе думала? — Ничего я ей не обещал, батюшка. Ни любви до гроба, ни руки, ни сердца. Сама решила, что люб я ей, сама на шею кинулась, сама с тобой в любовь играла, а мне глазки строила. Есть тут и моя вина — что не покаялся я вовремя перед тобой, да страшно было мне — и сердце тебе разбивать не хотелось. И любое наказание от тебя за то приму. С точки зрения Софьи, звучало подловато, но — какая разница? Им надо было довести Наталью, чтобы из нее полезла вся мерзость — Алексей этим и занимался. — А тут еще кое-что. Человек мой поговорил с царевичем Кахети. — Ираклий… — И тот утверждает, что Наталья и ему в любви клялась. И это только те, о ком мы знаем. А сколько их всего было — Бог весть. — Не было такого! Наталья вскочила с колен. Она была бойцом, она была умна и отважна, но это ее сейчас и подвело. Романов мог пощадить сломленную отчаянием и обманутую, растоптанную и униженную. Но не крикливую девку, вовсе нет. — Поклеп это! Наветы гнусные! — Неправда. Ираклия спросить можно, он лгать не станет. Просто не желал он жениться на бесприданнице, вот ты его и приваживала, чтобы созрел. Софья усмехнулась, глядя на гнев на лице Натальи. Гнев, ярость, ненависть, глаза выпучились, с губ слюна ошметками, пальцы когтями скрючены — того и гляди кинется. Вот и пусть кидается! Лучше — на государя. — Лжу возводите!!! — заверещала Наталья. — Ты сам мне в любви клялся! И записки твои у меня есть! Ага, как же! Размечталась! Софья была уверена в себе на сто процентов. И в своих девочках тоже. Вошли две служанки, да и вышли вон. Подушки там взбить, горшок унести… а записочки? А может, это туалетная бумага такая! — Не писал я ничего, батюшка. И не привечал бы ее, да знать хотелось, насколько глубоко бесстыдство ее зайти может. Наталья выкрикнула несколько грязных ругательств — и медленно осела на пол. Глаза ее дико вращались, на губах показалась пена. Мужчины явно растерялись, иметь дело с бабами в истерическом припадке никому не доводилось. Первым опомнился царь. — Слуги! Передал Наталью с рук на руки слугам и кивнул сыну. — Пойдем, посмотрим, что там за записки. Стоит ли удивляться, что никаких записочек нигде не нашли, хотя в покоях Натальи даже и стены простучали. Зато записочки, которые Наталья Алеше писала, нашлись, хотя и не все. Софья их тщательно отобрала, одну к одной, а уж руку Натальину Алексей Михайлович знал. И то сказать — хоть Наталья имя и не упоминала, но кое-что выцепить оттуда можно было и узнать адресата. Мужчины молчали. Алексей Михайлович был подавлен. Алеша же просто молчал — ему было неприятно все это. И никогда бы он так не поступил, если бы не Софьины уговоры. Да и… Политика — дело грязное. Уж сколько сестра ни говорила, а каждый раз убеждаешься. Или это так мерзко, потому что он подставил девушку? Да, какая ни есть, но она его любила. А он… А все равно! Теперь лишь бы не напрасно! После обыска царь кивнул на свои покои — и медленно пошел к себе. Алексей следовал за ним. Там Алексей Михайлович опустился в кресло — и сломленно закрыл лицо руками. Не было царя — лишь несчастный преданный человек, которому от того плохо и больно. — За что она так, Алеша? Неужто не понял бы? Не простил бы? Алексей огляделся, нашел взглядом кувшин со сбитнем, который стоял на столике у стены. Плеснул в кубок. — Испей, батюшка. Царь глубокими глотками пил сбитень. Дыхание его постепенно выравнивалось. — Несчастный я человек. Все меня предают, воры одни кругом, верить никому нельзя… За что? В чем я провинился?! — Не говори так, батюшка. Матушка тебя любила. Да и мы у тебя есть, мы не предадим. Просто иногда так бывает… — Разогнать всех этих невест по домам… — Не стоит, батюшка. Бояре обидятся. Ты лучше погляди на них — авось и выберешь себе любушку по сердцу? — Я думал, она меня любит… Старый, вонючий… Кубок с силой врезался в стену. — Отправлю ее завтра к Матвееву! И чтобы духу его в Москве не было! Алексей покачал головой. — На смерть девку обрекаешь, батюшка. Что с ней Матвеев сделает? Алексей Михайлович вздохнул. — Думать о ней — и то больно. — Прости меня, батюшка. Виноват я перед тобой. — В чем? В том, что молод да красив? Или что не люба тебе Наташа? Так насильно мил и не будешь… Алексей искренне зауважал своего отца. Многие бы на его месте так поступили? Да почти никто… и гонцу, принесшему дурные вести, досталось бы, и Наталью бы на плаху поволокли, и все же… — Сегодня решить надо, батюшка. И сделать тоже. Иначе Матвеев ее не помилует. Ты же не хочешь ей смерти? — Нет. Пусть счастлива будет… но подальше от меня. — В Кахети? С Ираклием? Алексей Михайлович задумался. — Ираклий давно у меня денег просит, но ежели так — помогу я ему. Людей не дам, а денег пусть возьмет. Обвенчать их сегодня же ночью — и пусть едут. — Ежели согласится он? — А коли нет — так я и Арчилу помочь могу! — Синие глаза сверкнули гневом. — Он бесприданницу не хотел? Так нынче радость у него! Сам царь за девкой безродной приданое дает! Прикажи, чтобы нашли да привели! Алексей так и сделал. И вернулся к отцу. Оставлять мужчину одного ему не хотелось. * * * Софья смотрела на лежащую без сил Наталью. Глаза ее были спокойны и холодны. С таким же выражением она разглядывала бы какое-нибудь животное редкой породы. Пока еще Нарышкина не пришла в себя, но Софья хотела поплотнее забить крышку ее гроба. Слишком Наталья умна, чтобы пускать все на самотек. А жаль. Сложись все иначе — подругами стали бы. Но такая мачеха ей не нужна, такая жена Алексею — тоже. Тем более что и в памяти всплывало нехорошее. Когда-то давно… Петр Первый… книга Толстого… Она уже почти ничего и не помнила, но в начале романа, там точно были Наталья Кирилловна и Матвеев. Алексею она об этом не сказала, но приглядывать за братом собиралась. Ведь если… Хоть убивай — не могла Софья вспомнить подробнее. Как корова языком слизнула. Наталья зашевелилась, глаза приоткрыла. — Ты! — Я, — подтвердила Софья. Чуть улыбнулась. — Я, Наташенька. Или ты думала, что я позволю безродной девке в постель к моему брату да в сердце к отцу влезть? Черные глаза медленно загорались яростью. Софья чуть склонила голову к плечу. — Не нужна нам такая, как ты. Злая да глупая. — Тебе ли судить? — Мне. Не надобен нам Матвеев у трона. И родня твоя также не надобна. — А твоя многим лучше? Софья головой качнула. — Моя родня уже ничего не решает. А вот ты… Наталья скрежетнула зубами. И вдруг спросила: — Что со мной будет? — Монастырь, — Софья не знала, но лгала без зазрения совести. — Ежели батюшка смилуется. А то могут и голову срубить. А пусть помучается, дрянь черноглазая! Сколько из-за нее Софья переживала… от школы отвлекаться, потому что у батюшки весна в причинном месте заиграла, проекты приостанавливать — легко ли? Хоть так отомстить. — Лжешь! Девочка пожала плечами. — За дверью стража. Вздумаешь бежать — пеняй на себя. Развернулась и вышла. Наталья долго не пролежала, заметалась по комнате. Как?! Как могло так получиться?! Почему?! За что?! Вопросов было много, а вот ответов не было. Оставалось только скрипеть зубами в бессильном отчаянии. * * * Ираклия долго искать не пришлось. И нашелся, и пред царские очи предстал, и на вопросы ответил честно. Да, было такое. Знает он матвеевскую воспитанницу. Только вот как царь в тот дом пожаловал — тут же ему от ворот поворот дали. Матвеев и развернул, сказал, чтобы не морочил он девушке голову. Наталья? Да, говорила, что люб он ей. Жениться? Так ведь… э-э-э… бесприданница она, государь… а у меня еще трон не отвоеван… Алексей Михайлович пожал плечами. — Войска не дам, но где найти их — ты знаешь. Ежели на Наталье женишься и с собой ее заберешь — дам я тебе денег. А нанять кого — дело несложное. Ираклий задумался, но не надолго. Наталья ему была по душе, а уж приданое — и вовсе медом растекалось. — Готов служить тебе, государь. — Тогда к свадьбе готовься. — Когда, государь? — Сейчас. Ираклий бросил взгляд на царевича и увидел его выразительный взгляд. Такие любой придворный читает на раз. Молчи, я все тебе расскажу. И согласился. Единственное, что попросил, — это во что другое переодеться, а то ведь из постели вытащили… Алексей Михайлович не отказал. Странная это была свадьба. Ночная торопливая исповедь, мертвенно-бледная невеста с ненавистью в глазах, довольный жених, государь, выглядящий откровенно убитым горем, внешне спокойный царевич, в глазах которого плещется удовлетворение хорошо проделанной работой… Царский духовник, который венчал эту пару, даже и не пытался что-либо сказать. Себе дороже. А царевич успел перекинуться парой слов с Ираклием. Быстро, пока Наталью исповедали. — Что случилось, государь царевич? — Наталья отцу призналась, что не люб он ей. Другой ей по сердцу. — Вот как? А что ж я… — За того человека она замуж выйти никак не может. Но и здесь оставаться… — Матвеев? — Да. Ираклий кивнул. На Матвеева и у него был зуб, Наташа ему нравилась — почему бы и не совместить приятное с еще более приятным? Так вот и получилось. Вскоре после полуночи все было закончено — и все разошлись по своим покоям. Сына Алексей Михайлович тоже отослал. Хотелось побыть одному. Хотелось… Сердце болело. Алексей Алексеевич же не успел войти к себе, как у него на шее повисла Софья, хлопнул по плечу Ваня Морозов. — Алеша, какой ты молодец! — Ты это сделал! — Грязно это… Софья тут же поняла, что на сердце у брата. Усадила его в кресло, опустилась рядом на пол, заглянула в лицо. — Очень грязно, Алешенька. И мерзко. Только я так тебе скажу — мы сейчас большего зла избегли. Женился бы батюшка на Наталье — думаешь, успокоилась бы она? Никогда. Начала бы его против тебя настраивать, для своих детей интриговать. Матвеев помог бы, ему то не в тягость. Бояре бы разделились, а начни ты с ворьем бороться, как желаешь, — все бы на его сторону встали. Смута бы началась, брат на брата войной пошел — ничего нет страшнее. Не кори себя, не ты это начал. Ежели б Наталья отца любила, разве мы бы хоть слово супротив сказали? — Она меня любила… — Любила ли? Или говорила, что любит? Ответа Алексей не знал. Смотрел в окно, вспоминая, как красивая девушка превращалась в раненое животное — и осознавал, что это всегда будет с ним. Предавать, интриговать… да будь он проклят — этот путь государя! Страшно это… Так они втроем рассвет и встретили. Спящими вповалку на широкой кровати, как есть, в одежде. Алексей и Иван переплели руки, Софья маленьким зверьком приткнулась между ними… Дети, всего лишь дети, которые впервые поняли, как это — играть человеческими судьбами. И им было больно. Что-то такое умерло в них в эту ночь… Иллюзии? Возможно. И даже Софья, хоть и рассталась с ними еще давным-давно, все равно переживала. * * * Переживал и Артамон Матвеев. На следующий день он узнал и примчался в Кремль, но к царю его даже не допустили. Он бы кинулся в ноги, он бы все исправил, но — увы! Никто толком ничего не знал. Только что одну из девиц срочно замуж выдали и отослали, а как, за что… Увидеться с Натальей у него тоже не получилось. Ираклий, хоть и влюблен был в Наталью, но управлять ей не позволил. Молчи, женщина. Твое дело мужу улыбаться, а не в дела его лезть! Алексей Алексеевич не отходил от отца, стараясь утешить его в горе. Софья же… Софья о чем-то активно шепталась с Иваном Морозовым. А что Иван разговаривал после этого со Степаном Разиным, которому ходу в Кремль не было… Так что же? Не разговаривать с ним теперь? Алексей Михайлович тоже переговорил с дочерью. Софья не отрицала ничего и не запиралась. Наталья? Было, было… Алексей, когда записочку от нее получил, пришел к сестре, посоветоваться. Почему с ней? А с кем еще? С ней да с тетушками — иного выбора и не было. Не к отцу же с таким пойдешь, сердце разбивать… Почему потом пошел? Так тетушки и уговорили. Лучше один раз все прояснить, чем такие интриги за отцовской спиной плести. Мерзко это… С этим Алексей Михайлович был полностью согласен. Мерзко и гадко. Идти на смотрины ему совершенно не хотелось, но надо было. Так что в назначенный день девушек вывели в залу — и Алексей Михайлович пошел вдоль строя. Лица, лица, лица… Круглые и вытянутые, серьезные и встревоженные, карие, голубые, черные, серые, зеленые глаза, светлые и темные косы бегут по роскошным платьям… Пройти бы, не поднимая глаз, а лучше выгнать всех… И в груди тяжко, и вспоминаются черные очи, и голос грудной слышится, и улыбка нежная… Наташенька, что ж ты так со мной, любовь моя поздняя, нечаянная? Неужто чем виноват перед тобой? Софья бы намекнула батюшке, что не там он вину ищет, да не стоило его добивать. Раз прошел Алексей Михайлович, словно во сне дурном. И два прошел. А на третий раз вдруг выхватил из толпы знакомые синие глаза. Ясные-ясные, словно небо летнее. Только раз он такие глаза видел, только у одной женщины. И коса снопом золотым по платью бежит. А лицо… — Фимушка? И не царь стоял в тот миг перед девушкой, нет. Мальчик шестнадцати лет, которого мечтой поманили, да отобрали ее. Чудо ли это? Или время вдруг назад поплыло? Царь пошатнулся — и если б девушка его под руку не подхватила — на колени упал бы. Перед этой? Перед той, которую предал в юности? Допустил, чтобы обвинили облыжно да с глаз долой услали? Прощения просить, умолять, все бы отдал в этот миг — лишь бы поняла. Лишь бы простила, поверила, что не хотел он зла, просто отстоять ее не сумел! Глуп был, молод, в себе неуверен… И вдруг увидел в синих глазах нечто такое, что разжались когти в груди… Тепло там сияло. Понимание и прощение. А Любава просто пожалела Алексея Михайловича. Как любого обычного, немолодого, усталого мужчину. Как человека. Раненная жизнью сама, она понимала, когда другим больно — и ему тоже так было. Шел, тосковал… Такое у него было в глазах, что страшно становилось. — Меня Любовью крестили, государь… Тихо-тихо, так, что, кроме соседок, и не слышал никто. Да и те отшатнулись, словно испугались чего. — Любушка… Два человека рядом. Понимание? Да, наверное. И это намного больше того, что они надеялись обрести. Алексей Алексеевич смотрит чуть удивленно. Неужели получилось? Сонюшка! Ну и умна ж у него сестрица! * * * В тот же день Любовь Алексеевна Пронская стала официальной царской невестой — и уж к ее охране отнеслись вовсе не так халатно, как когда-то к защите касимовской невесты. Служанки у нее были все свои, от Софьи. Охрана? Алексей Михайлович поставил своих доверенных людей, да и Милославские тоже постарались. Иван Милославский примчался к Софье, падать в ноги и благодарить — царь, узнав, кому именно обязан своим счастьем, поблагодарил мужчину и пожаловал его золотой чашей с червонцами. Да и к царю Иван стал вхож намного чаще. Любавушка по секрету призналась Софье, что ей царя уж-жасно жалко, он ведь такой одинокий — и никто его не понимает. Софья покивала, соглашаясь, что быть одиноким, имея аж десяток детей, троих сестер и всяких около-родственников — это у нас запросто, и посоветовала жалеть его почаще. Сошлись два одиночества! Одному в радость слезы пролить, второй в радость их вытереть… идеальное совпадение! Алексей Михайлович вообще ничего вокруг не видел, пребывая в розовом тумане. Софья даже удивлялась — как так можно? Но потом поняла. Царь любил жалеть себя и любил, когда его жалели. Любава же была наделена этим даром в таком количестве, что хоть сцеживай и в чай подливай. Даже Матвеева, который таки прорвался к царю и упал в ноги, не велел гнать со двора. Просто посмотрел с улыбкой и высказался в духе: «Неисповедимы пути Господни, никогда не угадаешь, где найдешь, где потеряешь». Понятное дело, Матвеева этот расклад не устроил, но тут грянуло еще более страшное. Наталью Нарышкину нашли мертвой. Царь был в шоке, хоть и недолгом. Но злорадство в нем перевесило. Вот, не крутила б хвостом, сидела бы сейчас в Кремле. А так — простите… Что привело к такому печальному концу? А вот что. Ираклий, получив деньги на необходимое — целыми днями мотался по Москве. Ведь нанять людей мало, надо их еще вооружить, одеть, обоз снарядить… Царь тоже чуть сжалился и обещал помочь стрельцами — с легкой руки сына. Лучше — матвеевским полком. Самое то для него… Одним словом — Ираклий был очень занят. А жена оставалась одна. И не в Кремле, нет. Царь не намекал, что хорошо бы кахетинцу оттуда съехать, но мужчина и сам был понятливым. Снял подворье да съехал — временно. Сам царевич, получив деньги, да и поддержку, целыми днями то в полку пропадал, то еще где, а Наталья одна оставалась. Вот и упросила молодого мужа ее хотя бы в церковь отпускать. Ираклий, конечно, согласился. Со служанками, с охраной… только кого это спасло? Никто даже и не понял, как дело случилось. Просто шла молодая женщина, улыбалась солнышку летнему, а потом в единый миг за сердце схватилась да и на снег осела. Служанка кинулась, захлопотала, помстилось ей, что Нарышкиной плохо стало — ан нет. Не плохо… Между ключиц женщины, брошенный с нечеловеческой точностью, торчал короткий арбалетный болт. Вот тут-то толпа и взволновалась — убили! УБИЛИ!!! Охрана искать душегуба бросилась, да только следы на снегу и разыскала, обильно перцем пересыпанные. Собака не прошла чтоб. Ираклий, как узнал, помертвел весь, царю в ноги бросился, на коленях о милости просил. Было что-то такое в Наталье, притягивала она к себе мужчин. Хоть и был на нее Алексей Михайлович обижен, а все ж приказал искать татя. Искать начали по всей Москве — и очень скоро нашли душегуба. Сенька Жало, прозванный так за пристрастие к тонким узким клинкам, сказал, что нанял его какой-то высокий худой тип, вроде как старик, но точнее он не скажет. Вот перстень запомнился, да. Перстень приметный. И сапоги на старике были дорогие — тисненной золотом кожи. Словно и не нашенские… И тут кто-то вспомнил, что Артамон Сергеевич эту моду любит… Слово за слово, слух за сплетню — особенно старались те бояре, которых Матвеев утеснял, будучи подле государя. Да и идея его со свадьбой никому не понравилась. Милославские — те зло уже известное, а вот Матвеев — новое, незнакомое. Ровно что слепень ненасосавшийся. Голодные-то они завсегда злее сытых? Вот и пошел слух за слухом, что Матвеев-де приказал зарезать девку за то, что царя удержать не сумела. Что опаивал он царя зельем заморским, кое ему супруга готовит из лягушачьих кишок да мышиных хвостов, и опаивал он государя, пока тот у него в гостях был. А вот как перестали Матвеева до царя допускать, так и закончилось колдовство черное, злобное. Царь-то аж весь светится от счастья! Матвеев, конечно, отговорился от всего. Перстень-де у него украли, мало ли кто его теперь носит! Сапоги? Так и сапоги дело не сложное, мало ли мастеров на Москве. Пытать царь его не приказывал, хотел побыстрее забыть об этой истории, но ложки нашлись, а осадок остался. И получил мужчина от царя распоряжение — ехать как можно скорее с Ираклием и до полной победы в Кахети обратно не возвращаться. Ну, боярское дело такое, царь приказал — боярин согласился, поклонился и собираться начал. Софья этому только порадовалась, но оказалось — зря. Недели не прошло, как попытались убить царевича Алексея. * * * Алексей и Иван как раз гостили у Феодосии Морозовой. Та была рада видеть сына, а уж царевича и вовсе принимала как самого дорогого гостя. Умна была женщина и понимала, что без мужской руки Ванечка вырос бы и слабым, и болезненным — да и вырос ли? А вот как домой собрались, как поехали по переулочкам московским — тут и вышли на них шестеро татей. Да все с ножами, да рожи тряпками замотаны. — А ну, стой, сопляки! И коней под уздцы хватают. Зря они это. Кони-то у ребят были не парадные, а боевые. Хоть и незаметно это с первого взгляда. На Дону конь — боевой товарищ. Случись что — и на себе вынесет, и в бою поможет, потому и учат их что делать, когда враги под копытами. Ребятам и командовать не пришлось — кони сами на дыбы взвились, троих стоптали, еще одного Алексей саблей достал, в пятого Иван нож кинул, а шестой утечь успел. Ваня закричал, люди прибежали, похватали негодяев да повели. Позднее, в пыточных подвалах уже, разговорились. А покамест негодяев вели в пыточный приказ, а парни ехали домой и представляли, сколько и чего им выслушать придется. И пришлось. Алексей Михайлович взволновался, за голову схватился, приказал Алеше без охраны по городу не ездить. А еще приказал пытать негодяев пока не выдадут, кто их нанял. Царевны распереживались. Сказать, что Софья встревожилась? Это еще было мягко сказано! Братья у нее были, но Алешка-то — один! Уникальный! Сколько в него труда вложено! Встревожился и царь. Сейчас-то он мог быть спокоен и за страну, и за остальных детей. Более того, понимая, что может уйти раньше своей Любушки, переговорил он об этом с Алексеем — и царевич дал отцу крепкое слово. Что бы ни случилось — всегда у его вдовы будет почет, уважение и понимание. Все, что она пожелает. А коли дети у нее родятся — воспитаем. Не бросим, оженим али замуж выдадим… Вопрос — кто?! — терзал Софью почти месяц. И весь этот месяц Алексей неотлучно пробыл в Дьяково, по настоятельной просьбе сестры. Казаки патрулировали окрестности, а крестьяне… да ежели б узнали — КТО, так на клочья порвали бы. Алексей смеялся, но сильно не спорил. Было в нем это качество, редко встречающееся в мальчишках, да и во взрослых мужчинах. Оценить то, что делают ради тебя, — и не препятствовать родным, потому что иначе они сойдут с ума от беспокойства. Но татей мальчишки уходили насмерть. А оставшийся не сказал бы ничего — потому как сам не знал. Старший и заказ принимал, и договаривался, а они даже не знали, на кого лапку задрали. Конечно, негодяя четвертовали, да толку-то с того? Разгадка покушения нашлась неожиданно. В дверь к Лейле поскреблась одна девчушка. — Тетенька, подайте хлебушка? Лейла, находясь на последнем месяце беременности, стала сострадательной — они с Патриком принялись так усердно плодиться, что за эти годы произвели на свет трех рыжих мальчиков и теперь хотели девчушку. А потому сама вынесла девочке ломоть хлеба с мясом. Та вцепилась в них зверьком, а потом огляделась… — Тетенька, на Москве бают, что вы царевне служите? Лейла кивнула. Действительно, про обычай царевен Анны, Татьяны и Софьи подбирать девочек, давать им образование, а там и замуж выдавать — шептались. И одобряли. И кусочек славы падал и на нее, Лейлу. — Верно бают. — Тетенька, а замолвите за меня словечко? Лейла вскинула брови. Она могла бы, но… с чего? Да и девчушка бездомной не выглядела. Голодной, забитой — да. Но не бездомной. Слишком одежа на ней хорошая, сапожки крепкие, платок хоть и ветхий, но есть он. Синяки, конечно, но все ж… — У тебя родных нет? — Нет у меня никого, одинокая я. Женщина вздохнула. И ведь не одна она такая… — Поговорю я о тебе с царевной, слово даю. — А я рассказать могу, кто на царевича нож точит! Лейла вцепилась в девчонку коршуном. — Что?! А ну рассказывай! — Те-е-е-е-етенька! Лейла от души топнула ногой. — А ну молчи! Пошли-ка в дом, сейчас мне все расскажешь, а ежели стоит того твое дело — клянусь, сей же час замолвлю словечко царевне. Но коли лжешь… Сама себя проклянешь! Девочку звали Евдокия, можно — Дуня. И она не лгала, ни в одном слове не лгала. Год назад двенадцатилетняя девочка осталась без отца и матери. Так получилось — болезни не щадят никого. У родителей был трактирчик, маленький, уютный, из тех, куда стекается уйма народу, — и малышка с детства слышала много всякого. Отцу помогала, матери, и родители берегли ее. Единственное и любимое дитятко. Дядька же, унаследовавший трактирчик, ребенка и в грош не ставил. А то ж ему, у него жена, да и своих семеро по лавкам, вот к ним сироту и приставили. Да и в трактире, тут подать, здесь подтереть… Она и делала. Только вот отец трактир держал честь по чести — сброд гонял, а дядька того не мог. Распустил он голь перекатную — и года не прошло, как трактирчик для чистой публики стал пользоваться дурной славой. Принялись там чуть ли не тати сходиться. Но дядька не возражал. Еще и краденое скупать принялся. А недавно… Этого мужика она давно приметила. Матерущий… Глаза желтые, волчьи, на левой руке двух пальцев нет, в рукаве гирька… как вытянет кого… Страшный. Девочка про себя Волком его прозвала и близко к нему старалась не подходить, а тут тетка послала — за соседним столом компания подралась, все на полу оказалось — убрать срочно надо было. Вот Дуня и ползала по полу, собирая заедки да тряпкой возя, когда… — Сколько вы за щенков возьмете? Второй, подсевший к Волку, был другим. Неправильным! Не место ему было в их трактире! Вроде бы и одет он как крестьянин, а все ж таки! Лейла, получившая в православии имя Лии, вцепилась в девочку клещом и добилась-таки! Расспрашивала про руки, про лицо. Про голос — и оказалось, что на руках у него следы от перстней тяжелых, да и сами руки слишком белы. Не бывает таких у крестьян. И запах… Борода-от у мужчины седая, длинная, а запах от нее вкусный. То дорогие благовония, крестьяне таких век не укупят! — Обоих? — Да. Они всегда вместе ездят, так что за каждым бегать и не надо… — Не возьмусь. Хоть кошель золота насыпь. — А ежели два кошеля. Или три? Волк явно заколебался. — Пять кошелей отсыплю, десять, тысячу золотом дам! Уедешь, дело свое начнешь… — Насолил тебе, боярин, царский сын? — Откель знаешь…? — Да кто ж тебя на Москве не знает. Шапку надвинул, так и лицо поменял? Голос сменил, повадки избыл? — Не твое дело! Молчи лучше… — Так мое или не мое? — Коли возьмешься… — Возьмусь. Но заплатишь ты мне половину вперед. — Десятую часть… — Тебе, боярин, уезжать скоро. — Много ты слишком знаешь… — И того больше знаю, и дело твое сполню лучше иных. — Десять дней тебе сроку дам — управишься? — Чего ж нет, ежели в городе они оба. И к Морозовой часто ездят. В Дьяково я бы их не достал, а здесь мое место… И царь своего сыночка не спасет… Вот тут Дуняша едва себя и не выдала, чуть не вскрикнула, да слава богу, отвел! За руку себя до крови укусила, молчать, ни звука, ни слова, только молчать! — Молчи! Обоих под плаху подведешь! — Неуж у тебя, боярин, послать некого? — Ты бы такое кому доверил? — Половину вперед. На чем они сошлись, Дуняша так и не поняла. Собрала осколки да черепки — и на кухню поспешила с самым придурковатым видом. А уже ночью и обмыслила все… Только слепой да глухой в городе не знал, что царевич да Иван Морозов частенько к боярыне Морозовой наведываются! Да и про Дьяково она слышала. Два дня промаялась, а на третий пришел Волк опять в трактир. И взгляд у него был нехороший… А на Москве зашептались, что на царевича ночью тати лихие ножи подняли. И той же ночью Дуня решила бежать хоть бы и к Лейле. Про нее давно вся Москва знала, что вхожа та к царевне, а уж через царевну и государю сказать можно… Как Лейла девчонку ни пытала — не лгала та. Так что вернувшийся домой Патрик Гордон был озадачен, приказал заложить карету и лично сопроводил жену с девочкой до Кремля. Надо ли говорить, что к Софье главную наставницу всего женского батальона, как шутливо называла своих девочек царевна, пропустили невозбранно. И чистенько отмытую Дуняшу тоже. Девочка, как увидела царевну, так поначалу и оробела. Но Софья умела разговорить любого. * * * Спустя два часа Софья задумчиво смотрела в стену. Вот, значит, как… Матвеев, с-собака страшная. С другой стороны, а чего она ожидала? И это он еще не знает точно, кто порешил Нарышкину. Только догадывается… Да, дело было так… Фрол Разин смотрел на Софью спокойно. Привык уже разговаривать с этой девчонкой как со взрослой. Царевич доверял ей, да и сама она — как взглянет иногда, как скажет что — мороз по коже бежит. Опять же Аввакум ее уважает, старшие царевны прислушиваются — необычная эта девчонка, ой необычная. Стало быть, и выслушать ее не грех, да и послушаться. — Фрол, здесь добыча из матвеевских сундуков. — Да, государыня. — То, о чем я тебя хочу попросить, — опасно. Головы полетят, ежели дознаются. Можешь либо отказаться сразу — либо молчать. Всю жизнь молчать. Отказываться Фрол не собирался. Хорошо помнил, как дитем рыдал, когда Иванку несправедливо сказнили смертью лютой. И помнил ночь, когда царевич вызвал его к себе и сообщил, что месть свершилась. С тех пор служил он не за страх, нет. На дыбу пошел бы за своего царевича. Ну и за его сестру. Все равно эти дети все делали, как один, думали, как один, никогда промеж них распри не было… — А государь царевич знает ли? — Знает, просто в Москве он сейчас. А дело делать срочно надо. — Так что надобно, государыня? Услышав все в красках и подробностях, Фрол аж поперхнулся. Ему предлагалось крупно подставить боярина Матвеева — наняв не меньше десятка человек для убийства Натальи Нарышкиной. Вот натуральная матвеевская одежа, вот реквизит — то есть борода седая, вот деньги… — Так ведь и правда убьют девку, государыня?! Софья пожала плечами. Вот уж что ее не волновало. Убьют? Замечательно. Ни к чему ей такие радости, как обиженная женщина за спиной. Ой ни к чему! Тем более Наталья неглупа, два и два уже сложила, начнет супруга против Алексея накручивать — и начнется. Бунт, отделение, отложение… А дивизий пока еще нет. Есть пара полков, в одном из которых, кстати, крутится Патрик Гордон, но покамест соглядатаев там больше, чем необходимо. Да и Алексей Михайлович… нет человека — нет проблемы. По Ефимии он страдал сколько, теперь ежели Наталья вздумает ему писать али в ноги кидаться… Это касимовская невеста гордая была до слез, опозорили девчонку на всю страну, а она даже бороться не стала. А эта не побрезгует. И мужа отравить, и Любаше напакостить… Нет уж, лучше такое исключить. Не убьют? Так хоть напугают — впереди своего визга полетит девка в Кахети и высунуться оттуда побоится. Поймают убийцу — она в силе, поскольку Нарышкина век больше Матвееву не поверит, а без него за спиной, сама по себе, она немного значит. Не поймают? Так все равно бояться будет. Не то чтобы Софья хотела убить Наталью. Как получится. Но и слез проливать по Нарышкиной не собиралась. Кто ж знал, что Фрол так удачно наймет Сеньку Жало? Он сам признавался, что нанял десятка два татей в разных трактирах. И один, вот… Наталью жалко не было. Туда и дорога. А вот получить ответку Софье не понравилось. Хотя что тут удивительного? Матвеев, сильно обидевшись на поломанную карьеру, то ли переговорил с Натальей, то ли еще откуда все выяснил — и тоже нанял татей. Но уже для охоты на Алексея. Ну погоди у меня! Софья задумалась. Как быть? Убивать Матвеева? То бишь нанять для него десяток киллеров? Она может, только смысла в том нет. Не он, так еще кто… Не-ет, это все должно выползти на свет божий. Надо составить план, проработать детали. Судя по Дуняшиному рассказу, этот Волк заказчика признал… значит — Волка и надобно ловить. Да не просто так, ведь не поверит царь обычному татю, а значит, и Матвеева не тронет. А что можно придумать? — Соня, ты тут сидишь? — Что случилось, братик? — Посольство польское в Кремль пожаловало. — И что? — Отец ругается, чуть ли не сызнова воевать хочет! — ЧТО?! * * * Все вышло не так страшно, как поначалу показалось Софье. Просто после войны с Польшей, она же Речь Посполитая, и отречения Яна Казимира на троне уселся Михайло Корибут Вишневецкий. Как Алексей Михайлович ни интриговал — все одно не выбрали Алексея Алексеевича. И вот теперь новоявленный правитель наводил мосты. Прислал посольство, кланялся… одним словом, «ребята, давайте жить дружно». А вот Алексею Михайловичу это не понравилось. Он едва ли не гнать посольство велел, но Алексей Алексеевич сумел тактично вступиться… Софья задумалась. Речь Посполитая… Вообще, дружить с ними выгоднее, чем воевать. И как? А идея была проста… — Алешенька, а Михаил женат? — Нет, Сонюшка… — А у нас Марфинька на выданье… — Ты думаешь… — А почему бы нет? Ты ведь и сам ее знаешь! И верно, восемнадцатилетняя красавица могла кому хочешь вскружить голову. Темные волосы она унаследовала от Марии Милославской, синие глаза от отца, от него же и статную фигуру, а учитывая, что последние несколько лет Софья занималась ею вплотную, результат был… потрясающим. Марфа отлично могла себя подать; благодаря физическим упражнениям она стала сильной и гибкой, говорила на нескольких языках, свободно читала и писала на родном и чуть хуже на латыни и турецком. Польский с ней никто не осваивал, но было б желание… Ребята переглянулись. — Он католик… — Аввакум обоснует… — И отец как на тетку Ирину поглядит, так и… На лицах царевича и царевны возникли абсолютно одинаковые хищные улыбки. Вот сейчас, как никогда, было видно, что они брат и сестра. И мысли у них были одни и те же. Невеста согласится? Кто бы сомневался! Теперь осталось уговорить двух государей. * * * — Тятенька, я подумал тут… сильно ли ты на поляков обижен? Алексей Михайлович пожал плечами. Он был влюблен, счастлив, Любушка умело поддерживала мужа в этом состоянии, а потому даже на поляков он гневался скорее по инерции. — Не то чтобы сильно, сыне, но хотел я тебя на польском престоле увидать… — А ежели не меня? — А и не тебя — этого Вишневецкого пригласили! — Так он ведь не женат. А мы с ним граничим… Синие глаза вспыхнули интересом. — И? — Марфинька в возраст вошла. — Не Дуняша? — Нет, тятенька. Не справится Дуняша, слишком она в стороне от всего держится… Алексей Алексеевич добавил бы еще, что, как и воспитавшая ее тетка Ирина, Дуняша слишком склонна вертеть всеми окружающими, но неумело и по-глупому. — Так жене и не надобно в центре внимания быть. — Тятенька, так Марфинька языки знает, танцевать умеет, опять же политес весь изучила, что при европейских дворах принято, в платье их ходить умеет… — И откуда бы? Сдвинутые брови хмурились, а синие глаза смеялись. Знал он про занятия, донесли. Но и препятствовать не стал, чего уж там! Пусть лучше девка языки учит, чем на незанятую голову чего придумает! — Так мир не без добрых людей, — не дрогнул парень. — И что ты делать хочешь? — Тятенька, я тут узнал, — действительно, Ордин-Нащокин вчера весь вечер бегал и узнавал, — за него Элеонору Австрийскую сватают. А чем мы хуже? Вопрос был актуальным. Леопольда Алексей Михайлович не любил, да и Священную Римскую империю — тоже. Католики… — Предложить ему мирный договор… — Да. Мы его более трогать не будем, а случись что — поможем полками. Для зятя не жалко. — А ежели они Марфиньку потребуют католичкой сделать? Это был самый скользкий момент. Но и его уже обговорили дети. — Тятенька, кто бы там что ни пробормотал: православной Марфинька была — ей и останется. И дети ее православными вырастут. И мы можем потребовать, чтобы Михаил у себя разрешил храмы строить, чего ж нет? Так что душа ее не пострадает. — Ох, Алешка, наплачутся от тебя девки. Кого хочешь обведешь… Алексей Михайлович и не ругался. — А еще муж да спасется женой своею… — А не жена — мужем своим? — Так ежели мужу не повезло католиком родиться? Мы вот реформу делаем, книги переписываем… Намек вышел достаточно толстым, но Алексей Михайлович не обиделся. Идея была неплохая. Не получили престол для сына? Получим его для дочери! А дальше будет видно. Зато Леопольду ноги оттопчем! Мужчина подумал — и кивнул. Почему бы не попробовать?! Память о слезах любимой сестры камнем висела у него на сердце. Неужто он Марфиньку тоже в девках оставит? * * * Царевна Марфа известие восприняла с энтузиазмом и принялась спешно учить польский, для чего переехала под крылышко теток в Дьяково. То, что параллельно она изучала и другие вещи, уже эксклюзивно, от Лейлы, скромно умалчивалось. Зачем царю знать, что гаремные девушки много чего умеют в постели? И нечего тут пищать: «Ой мамочка, стыд-то какой!» Стыд не дым, глаза не выест, зато супруг не будет по бабам бегать. И о кратком курсе от Ибрагима тоже промолчим. К чему царице яды распознавать? Вроде как и не надобно? И о том, что Стеньку Разина озадачили найти еще парочку таких же специалистов — мало ли, пусть с девочкой поедут в ее свите. Ежели что… Молчание — оно завсегда золото. Для всех Марфа просто учила польский язык. Первой царю устроила скандал царевна Ирина, обидевшись за свою Евдокию. Но тут Алексей Михайлович плечами пожал. Мол, я бы и не прочь, да ты на нее погляди? Она ж и слова не поймет! Ей что муж ни скажи, все мимо будет, а Марфинька латынь уверенно изучила, да и польский и французский изучает… Опять же, политес… Ирина ругалась, но крыть было нечем. Сама виновата, надо было ребенка не только молитвам учить, но еще и остальному. Посольство, получив такое предложение, опешило — и Михаилу полетело письмо. Пусть задумается. Алексей был доволен и предлагал Софье так же заняться и остальными сестрами. Та колебалась, но все решил визит тетки Ирины. Однажды та просто вошла без стука в Софьины покои в Кремле. — Ты что ж творишь, племянница?! Софья только глазами захлопала. Творила-то она много всего, но надо выяснить — за что наезд? — Что не так, тетя? — Где это видано, младших поперед старших замуж выдавать?! Тогда все ясно, волна докатилась и сюда. Софья усмехнулась. Ну держись, щучка теремная! — Где это видано — царевен неучами растить?! — Что?! — А вот то! Девке двадцать лет, она ни единого языка не знает, ничего не умеет… — Все она умеет! Шить, вышивать… — Ага. И молиться. И все. Королеве-то другое уметь надобно. Как она послов приветит?! Как придворных окоротит?! Там ведь не наши терема, там другая жизнь. Марфа к ней хоть и не готова, а все ж справится. Дуняша же и двух слов связать не сможет! — Так язык-то изучить… — Вот и пусть сначала изучит, а потом приходит. Подберем мы ей мужа… — Не слишком ли ты много берешь на себя, Сонюшка? Голос царевны стал подозрительно теплым да ласковым, но Софья и плечами не пожала. — Не слишком. Не на Алешу ж эти бабские дрязги сваливать? У него дела государственные, ему разбушевавшийся курятник ни к чему. — А ты, стало быть, утихомирить его сумеешь? — Нет, — Софья впервые отвлеклась от перекладывания бумаг на столе и взглянула тетке в глаза. Жестко и холодно. — Двух-трех на суп пущу, остальные сами утихнут. — А руки не надорвутся? — А я не своими руками. — Не боишься? — Боюсь. Но и портить брату жизнь не дам. — А сестре ее портишь! — Марфиньке? — Дуняше! — Тетя, вопрос уже решен. Вы ко мне пришли, чтобы через меня на Алешу надавить, а через него на отца? Не будет такого. Это все? Царевна Ирина рассматривала племянницу со странным выражением. — М-да… недооценила я тебя. Недооценила… Софья опять уставилась в бумаги. Хлопнула дверь. Кажется, она приобрела себе врага? Или нет? Если Марфу удастся выдать замуж — плевать всем будет на ее особенности. Победителей не судят. Ну а коли нет… Все равно просто так не сдадимся! Вот! * * * А параллельно она допытывалась, кто покушался на Алексея Алексеевича. За таверной установили наблюдение — и нашли там мужчину, которого описала девочка. А с казаками какой разговор? Как вышел Волк из кабака пьяный, так схватили, скрутили — да и повели к царевичу. Никто и не заметил. Метод-от старый, чтобы «языка» взять, казаки им кою сотню лет владеют! Мешок на голову, в мешок табачку али перчика — и не до того человеку будет, чтоб орать. Вдохнуть бы! Так, спутанным, словно колбаса, завернутым в дорогой ковер, с мешком, и доставили пред светлые царевичевы очи. Да не в Кремль, нет. Туда с таким товаром ходу не было, да и стены там шибко глазастые и ушастые. На подворье к боярыне Морозовой. И были абсолютно спокойны. А вот когда боярыне сказали, что сей человек хотел ее дитятко жизни лишить… Хорошо, что казаки народ крепкий, потому как на пару секунд у боярыни такой взгляд стал… ей-ей, кинется! И кинулась бы, зубами б в глотку вцепилась — и о молитвах не помня. Куда там! А в комнате мужчину уже ждали. Софья и Дуняша — за ширмой. Алексей и Иван — за столом. Степан и Фрол Разины — как охрана, чтоб не кинулся. Мешок зацепили, потянули… Софья едва удержалась от присвиста. Действительно, как есть — волчара. Битый, травленый… Смогут ли ребята его сломать? Или и ломать не надо? А ведь ей бы киллер такого уровня пригодился бы. Пусть на Корону поработает? Только как его уговорить? Импровизацией она владела, но вот беда! В этом мире всерьез ее принимали только те, кто с ней столкнулся. А стальные… Нет, сейчас все зависело от ее брата. Сможет? Отлично. Нет? Тоже неплохо, но специалиста будет жаль. — Тот? — спросила Софья у Дуняши одними губами. Девочка закивала. Тот… Настроение у Софьи испортилось. Ладно, посмотрим, что смогут сделать ребята. * * * Алексей Алексеевич Романов смотрел на стоящего перед ним человека. М-да. Даже избитый, связанный, в окружении казаков, тот выглядел… несломленным. И ведь верно. Согнуть его можно — не исключено, что с помощью каленого железа. А вот сломать… его ломала жизнь. Жестоко и через колено. А потому… Вряд ли он сможет что-то страшнее, чем просто убить. А смерть ему не страшна. Так ведь? — Развяжите его. Вот тут в желтых глазах мелькнуло изумление. Алексей же принялся импровизировать. Удивить — значит, победить? Попробуем! Освобожденного пленника подтолкнули к креслу и почти силой заставили в него сесть. — Воды? Вина? Чаю? Неясно, чего ожидал мужчина, но уж точно не светской беседы. Сверкнул глазами, промолчал. — Да ты не бойся, не убьют. — Голос Алексея был спокойным и серьезным. — Пряников насыплют? Али калачей заморских? — зло ухмыльнулся мужчина. — Если попросишь — принесут, — Алексей был спокоен. — Как видишь, к тебе тут относятся не как к татю, а как к гостю. Так что подать прикажешь? — Воды дайте. Вы всех гостей так к себе зовете? Алексей от души фыркнул. — Скорее их так выгонять приходится, — вступил в игру Ваня. — Ты ведь нас знаешь. — Кто ж царевича да не знает? Да и ты, боярин, на Москве известен. — Тогда понимаешь, что нет нам никакого резона тебя убивать или пытать. Завтра на твое место Матвеев еще сотню найдет… Вот это был удар. Ванька рисковал, но выиграл. Как же много он выиграл! По расширившимся зрачкам, по сбою дыхания Алексей видел, что угадал, УГАДАЛ!!! Правы были они с Софьей! Как же правы! Некому сейчас более на него нож точить, а вот Матвеев мог! При удаче он бы высоко взлетел, теперь же падает, а это больно, да и каждый рвануть зубами старается… и кому он той неудачей обязан, даже глупцу ясно. — И то верно, — согласился мужчина с Ванечкой, а взгляд перевел уже на Алексея. — Так чего тебе от меня надо… царевич? Алексей мысленно перевел дух. Победа. Хоть и маленькая, но победа! Когда человек вступает в диалог — он уже открывается для воздействия. А если он соглашается признать твои права… можно считать, что он почти твой. Ты сумеешь его использовать при должной ловкости. — Чтобы ты на меня поработал, а не на Матвеева. Только по доброй воле, сам понимаешь. Иначе все напрасно будет. — И что ж я сделать должен? — Убить меня. — Что?! Вот теперь тать ошалел. По-настоящему. — Убить. Выстрелишь в меня, я упаду, казаки тебя искать начнут, по городу слухи пойдут, что близок я к могиле, Матвееву донесут, царь будет в горе, а ты с боярина деньги получишь… — А ты… — А я на это поглядеть приду. — С казаками да с царем? Алексей ответил совершенно волчьей ухмылкой. Синие глаза скрестились с желтыми. — У меня жизнь одна, у него возможностей много. Рано или поздно меня достанут, проще не бегать, а сразу… И то сказать — я мужчина. А ежели он за моих близких возьмется? — Умен ты, царевич… а кто мне мешает с тебя деньгу срубить да и податься куда подальше? — А зачем? С боярина ты вдвое против обещанного получишь, да и я… Земли кусок хочешь? Свой дом, дети… И вдруг такая тоска промелькнула в хищных глазах, что понял Алексей. Было все это у мужчины, было! Просто лишился он и крова, и близких — и сейчас царевич тронул то, что лучше не ворошить. И потому… — А не то на службе у меня останешься. Степан, найдешь молодцу применение? Разин оскалился. — Чего ж не найти? Дело-то хорошее… — А сейчас отпусти его. — Что?! Вот теперь изумились все, и Разин, и человек, имени которого Алексей так и не спросил. — То. Царевич снял с руки простое малахитовое колечко. Не было такого ранее, не резали кольца целиком из камня, а вот Софья подсказала. Простенькое, обруч зеленый, только на внутренней стороне три буквы. Две «Аз», да одна «Рцы» — невелик труд вырезать. Просто мало кому надобно. — Покажешь казакам, тебя ко мне проводят. Ежели вернуться пожелаешь. — Отпускаешь, значит? — Так волку воля в радость… Мужчина только оскалился. Степан вышел проводить его, Фрол последовал за братом — и никто не видел, как из-за ширмы вылетела маленькая фигурка, повисла на шее у братика, обняла. — Алешка!!! Умница ты мой!!! Родненький, братик, какой же ты молодец!!! А потом то же досталось и Ване Морозову. Мальчишки тоже не удержались — и, подхватив Софью, кружились по комнате, вопили, смеялись… Они справились?! Кажется, да… А далеко, в Китай-городе человек с волчьими глазами смотрел на пламя свечи… * * * Действительно, угадал Алексей. Это сейчас его Волчарой кликали, а когда-то Матвеем звали, а жена — Матюшей… Все у него когда-то было. И отец — купец не из последних, и матушка, и жена, и дочки — двое, солнышки светленькие… Все в один день поменялось. Когда поехали они к жениным родным, а по дороге тати лесные напали. Всех вырезали, детей не пожалев, его мертвым посчитали, на дороге бросили. Как и выжил-то… Случайно, как и все. Старик его выходил, отшельник. Пошел за хворостом, а нашел умирающего. Но не выдал. К себе в хижину принес, обогрел, накормил, вылечил… Никто и не знал, что жив он остался. В Новгород родной вернулся два месяца спустя — глазам не поверил. Дом его продан, сам он мертвым числится, а продавал кто? Да батюшкин же компаньон, с которым неразлейвода были. Даже когда Матвей от его дочери отказался, на Лукерье женился, все равно дружили. И поди ж ты… А дальше и еще интереснее было. Матвей по городу недолго шатался, увидел он одного из тех, кто их в лесу грабил да резал, только кричать «слово и дело» не стал. Сам мерзавца выследил, сам разобрался. И под приставленным к горлу ножом поведал ему подлец, что не просто так ждали людей на дороге, ой не просто. Обиделся тогда Кузьма Валерьяныч на Мотиного отца, вот и нанял лихих людей, чтобы их встретили. Да особо обговорил, чтобы в живых никого не осталось. Матвей, как услышал это, едва ума не лишился. Пил тогда по-черному, чуть не месяц, потом деньги кончились, а боль осталась. И задумал он месть. Нож словно сам в руку лег. А подворье купца Кузьмы дымом пошло. Огнем в единую ночь взялось, так заполыхало со всех восьми концов, что и не потушили, угольки на снегу остались. И хозяин помочь ничем не смог, потому как лежал он со своей женой в обнимку — с перерезанным горлом. Матвей его и будить не стал — ни к чему. Просто ударил. Как бил бы дикий зверь, потерявший семью… И — ушел. А с тех пор — что? Идти по свету? Молиться? В монастырь? Не мог он пойти туда. На него иконы смотрели, а его всего переворачивало. Что ж вы, такие святые, моих родных не защитили? Или меня бы к ним забрали?! Нет?! Так на что вы вообще нужны?! Опять торговать? Или в войско? Нет, сил у него на это не было. Вот и… Да, душегубствовал, но старался вовсе уж беззащитных не трогать. Напрасно царевич беспокоился — Матвей и так не взялся бы его кончить. Дети ведь… его старшенькая на два года младше сейчас была бы… Ушел бы он из Москвы, как и из десятка других городов — и опять закружило бы по свету… Ан нет… Что-то разбередил в нем тихий голос, что-то растревожил… И уйти нельзя было, и оставаться непонятно как… Мужчина хлопнул еще стопку водки, сгреб горсть черной икры с крошеным лучком, закусил… Хорошо пошла… Но и напиться не получалось. И откуда-то он знал, что вернется. Просто потому, что царевич дал ему на минуту то, что мужчина давненько утратил. Смысл жизни. И — что верно, то верно — Матвеев чем-то походил на Кузьму Валерьяныча, давно вроде бы убитого и забытого… Чем? Боярин и купец, богач и мелкая шушера, высокий старик и среднего роста толстячок… Одинаковым было желание идти по трупам к своей цели и устранять неугодных. * * * Когда в окошко к боярыне Морозовой что-то поскреблось — она поначалу подумала, что птица это. И уж потом вскрикнула, шарахнулась от стекла… И в голос не закричала, потому что воздуха не хватило, в груди сперло, ноги словно отнялись, дурно да душно стало. Из темноты смотрели на нее два желтых волчьих глаза на лице, заросшем густой бородой, старый шрам рассекал щеку и лоб, стягивал угол рта в кривую ухмылку. — Не бойся, боярыня. Богом клянусь, не со злом я. И от слов этих, а больше от того, что увидела на дне глаз, вдруг успокоилась боярыня. Кивнула. — Верю. Чего тебе надобно? Кто ты? — Я, боярыня, тот, с кем царевич на днях у тебя говорил… Вот тут Феодосия и вовсе успокоилась. Хоть и не все она знала о царевичевых замыслах да мельком этого мужчину видала. Ну и… — Чего ж ты так, в ночи, равно тать какой, — заворчала она. Мужчина усмехнулся, скользнул в окно, которое для него открыли, глазами сверкнул так, что боярыня вдруг вспомнила, что в рубашке она, да и простоволоса, метнулась платок накинуть. — А я тать и есть, боярыня. И чтобы меня тут днем видели — то ни к чему. Сможешь ты, боярыня, царевичу вот это колечко передать? Зеленый малахит тепло светился на ладони. И Феодосия взяла его кончиками пальцев, при этом коснувшись грубых пальцев чужака и вздрогнув, словно от ожога. — Утром человечка к сыну пошлю. А до того… Несколько минут она поколебалась, а потом рукой махнула. Куда уж хуже! Хорошо еще, что внизу вся прислуга, одна она в тереме… — Пойдем со мной. В покоях Глеба Морозова тихо было и чисто. Никто там с его смерти и не жил. Ванечка свои комнаты любил больше, ей терема хватало, а больше-то и некому было. И родных она сюда не пускала… — Здесь обождешь царевича? — Обожду. Благодарствую, боярыня. — Сейчас шуметь не стану, а утром тебе чего поесть принесу. — Храни тебя Бог. Феодосия привычно перекрестилась двумя пальцами. И подумала, закрывая дверь, что для любимого сына, да и для царевича, она бы еще и не то сделала. Сказали бы — на муку пошла бы — стона не издала, на костер бы взошла — слова не вымолвив… Стольким она царевичу обязана… Любимым сыночком Ванечкой, который красавец стал писаный, хоть сейчас под венец. Помощью в делах — тяжко все же на своих плечах все держать, вдову всяк обмануть может. А вот царевича, который за ее плечом стоит, — уже не станут. Опасаются. Верой — и то. Крестится она сейчас двоеперстно и по сторонам не оглядывается. И знает, что те, кто троеперстно крестится, — глупцы, греками да латинянами обманутые. Вот войдет царевич в силу, поставит рядом с собой Аввакума — иначе дело повернется. Дайте время… Нет смысла с властью лоб в лоб идти, это пусть олени в лесу рогами цепляются, да быки на лугу бодаются. А они осторожно пойдут, в обход. Все равно их верх будет, не бывать Антихристу на земле православной, русской, любимой… Осторожнее быть надобно, умнее, не кричать, а детей растить… Тогда и толк будет. Феодосия решительно направилась в крестовую. Растревожило ей душу, помолиться надобно… * * * Когда Алексей получил колечко, он и сам себе не поверил. Сработало! Они это сделали! Да, это еще не победа, это пока еще первый шаг на пути к ней, но «путь в пятьдесят тысяч ли начинается с одного шага», так ведь? А следующим шагом будет рытье ямы для Матвеева. Алексей даже не сильно задумывался или переживал. Не размышлял, стоит ли ему убирать боярина… Стоит! Десять раз стоит! Пусть остальной курятник накрепко запомнит, что с царевичем связываться не следует. И дорогу ему переходить — тоже. Хочешь быть при царе? Кланяться на две стороны будешь! Не нравится? Выбор есть всегда. Плаха, изгнание, деревня со строгим запретом появляться в Москве. Дело житейское. Кто он такой, чтобы решать за людей? Они и сами найдут, где и как вляпаться. Матвеев сам полез туда, где ему делать нечего. Захотел царя к рукам прибрать? Вот по рукам и получишь! До полного усыхания наглых культяпок! Волк, как они прозвали мужчину, ждал его у боярыни Морозовой. Смотрел насмешливо. — Ну что, царевич, придумал, как боярина будешь на меня ловить? — Придумал, — Алексей успел посоветоваться с сестрой и теперь знал, что надо обговорить одну вещь. Что другое, а это — обязательно. — Чего ты за свою помощь хочешь? — Ничего. — Тогда я сам тебе предложу, а ты скажи, что тебе более по душе. Мужчина заинтересованно прищурился — мол, что ты такого можешь мне предложить, чего у меня нет? Волку хоромы не надобны, да и ошейник не к лицу… — Ты можешь ко мне пойти. Степан тебя взять согласился. — Не хочу. Не мое это… — Еще я хочу на Москве трактир купить. — Зачем царевичу? — А вот чтобы новости знать да в курсе быть, чем люди дышат. Ежели согласишься ты в нем хозяйничать — рад буду. — И к тебе на донос бегать? Алексей качнул головой. — Нет. Тем и ценна твоя помощь, что по пустякам ты тревожиться не будешь. А вот ежели что важное узнаешь — не смолчишь. — Подумаю я. — Подумай. Я людьми, как тряпками, пользоваться не хочу… — Да неужто? А получается… Мужчина и мальчик переглянулись — и на лицах одновременно проскользнула тень улыбки. Алексей взъерошил волосы. — Ладно. Награду мне любую не жалко. Захочешь денег — дам. Помочь в чем — скажешь. — Лучше ты, царевич, скажи, что делать надобно? И Алексей заговорил… * * * Они не ошиблись, это был именно боярин Матвеев. И сейчас, сидя дома, у камина, одного из немногих на Руси, он смотрел на языки огня невидящим взглядом. Когда все рухнуло? Когда?! Ведь так хорошо начиналось… Он становился все ближе и ближе к царю, он вертел им, как кольцом на собственном пальце, он делал что и как хотел — и царь соглашался. Он был неглуп, этот полноватый мужчина с рыжеватой бородой, но мягок и добр, а для царя это недостатки непростительные. Царь был глиной в цепких матвеевских пальцах и не хотел оттуда вырываться. К чему? Все ведь так хорошо… И когда умерла Мария Милославская, Матвеев увидел еще один шанс. Подсунуть царю какую-нибудь девушку — и править уже через нее. И тут опять повезло. Царю приглянулась Наталья Нарышкина. Казалось бы — что еще надо? Бери и иди, честным пирком да за свадебку — ан нет! Наталья, эта идиотка, умудрилась влюбиться в царевича, а тот не оценил девичьих чувств. Матвеева устроило бы, ежели Наталья стала б женой Алексея. Куда еще лучше? Получится два лебедя одной стрелой. Царь на Алексея прогневается, и мальчишка не сможет мешать Матвееву. А Наталья будет крутить молодым мужем, как ее душеньке угодно. И будущий царь тоже окажется у Артамона Сергеевича в кулаке. Не вышло. Как-то так мальчишка повернул, что Наталья во всем виновата оказалась. На улицу ее не погнали, но замуж выдали спешно. А потом и… Матвеев случайно, от одного из своих людей, прознал, что Наталью хотят порешить. Но ни предупреждать, ни оберегать ее не стал. Отыгранная карта, ни к чему. А вот отомстить… Не за Наталью. Не стоила того ни одна баба. За то, что рухнули в прах сложнейшие конструкции, системы выстроенных отношений, годами выношенные планы. Вот за это… Софье повезло, что Матвеев не принимал ее всерьез, не то и ее бы заказали. Дело нехитрое, татей на Москве много… Уединение боярина оборвал робкий стук в дверь и вошедший слуга. Артамон Сергеевич сверкнул на него злыми глазами, но сказать ничего не успел. И кинуть в вошедшего наглеца чем-нибудь тяжелым — тоже. — Боярин, говорят, царевич Алексей умирает. Стреляли в него, лекари бают, до утра не доживет… В слугу так ничего и не полетело. Артамон Сергеевич выпрямился и, сверкнув глазами, потребовал подробности. Вот их было мало. Ехал царевич домой, от боярыни Морозовой, тут стрела и прилетела. Царевич захрипел, согнулся, стрела ему полушубок пробила где сердце, кровью все залито… казаки кинулись, да где там! Татя пока еще не поймали. Царевича в Кремль повезли, а уж выживет ли — одному богу ведомо. Все за него молятся, по церквям молебны служат… Стоит ли говорить, что через десять минут Матвеев уже ехал в Кремль? Но к царю его не пустили. Царь был у сына, молился. Но царский доктор, Блюментрост, в ответ на вопрос Матвеева покачал головой. — Стрела пробила становую жилу, и сердце очень слабое. Я боюсь, что царевич… молитесь. Иного спасения нет. И удрал. Бояре молились, а Артамон Сергеевич с трудом удерживал хищную улыбку, которая так и рвалась на лицо. Поделом тебе, сопляк наглый! В карете он уже улыбки не сдерживал. А возле подворья своего увидел… Мужчина с желтыми глазами стоял у ворот и смотрел. Нагло, хищно… боярин в ответ глаза прикрыл. Мол, придет сегодня, никуда не денется. И он действительно собирался прийти. И расплатиться. А на выходе из трактира схватят желтоглазого верные ему люди — и только нож взблеснет. Ни к чему такие свидетели… * * * Матвей скользнул тенью по улице. Все были уже на месте, ждали только его. Нет, сейчас его не убьют. На него надо еще указать. Игра такая. Его попробуют убить, он попробует уйти. Только вот сегодня на его руках хватает козырей. Боярин уже ждал в трактире. Там сегодня было непривычно тихо. Так, сидела за одним столиком компания вполне привычных людишек — то ли ворье что отмечает, то ли разбойники. Спал в углу, завернувшись в доху, какой-то пьяный, еще один храпел, уткнувшись мордой в стол. Ну и Матвеев… Мужчина подсел к нему, ухмыльнулся. — Доволен ли, боярин? — Доволен. — Что лекари говорят? — Что только молитва поможет. — Яд они уже распознали? — Ты еще и ядом?.. — Боярин, царского сына так легко не убьешь! Мне царапины хватило бы, я ядом болт смазал. Сгорит теперь в два-три дня, если еще не… — Вот твои деньги. Матвеев положил на стол несколько тяжеленьких мешочков, которые приятно звякнули. А в следующий миг… Таверна осветилась ярко-ярко, словно днем. — Как приятно, что тебя так высоко ценят, — голос был молодым, с издевкой. В дверях стоял Алексей Алексеевич, ухмылялся насмешливо. А за его спиной теснились казаки. Да и пьяные… Один скинул доху — и оказался Гришкой Ромодановским. И смотрел он так… Матвеев видел, что не пощадит. Второй поднял голову со стола — и с ужасом понял боярин, что это Стрешнев! Который тоже не любил Матвеева уже давно. Да и пьяные вдруг оборотились вполне трезвыми солдатами, скинули лохмотья с плеч, сверкнули мундиры — и по тому, как вскочили они, как вытянулись, понял Артамон Матвеев, что уйти ему не дадут. Неужели все?! Совсем все?! Прорываться? Да, тогда еще шансы есть… Кошели полетели со стола под ноги солдатам, сам Матвеев схватился за клинок, но ничего сделать уже не успел. Матвей кинулся ему в ноги, спеленал, навалился… И оказалось слишком много всего для боярина. Взвыл Матвеев, на полу дугой выгнулся, пена изо рта пошла… Люди в сторону отскочили, Алексей Алексеевич смотрел на припадок спокойно и холодно. Потом, когда перестало боярина в дугу скручивать, кивнул. — Взять — и в судный приказ его. Пока в Московский, а там и до Володимирского дело дойдет. Да стеречь, чтоб не сбежал или чего над собой не учинил! А сам вместе с боярами отправился к отцу. Алексей Михайлович был не просто грустен — тосклив и печален. Но бояр выслушал честь по чести. Да, были там. Да, слышали все, как платил Матвеев татю за убийство твоего, государь, наследника. Нет, то не помрачение ума, в своем уме он был. Нет, ошибки быть никакой не может. Уж прости нас, государь, что вести черные принесли… Алексей Михайлович простил. И Алексея слушал спокойно — внешне, а в душе буря клокотала. Боль там билась. Волнами накатывала, отступалась, рвалась, закручивалась злыми черными жгутами — в клочья душу полосовала. За что?! Ведь все дал другу! Ан нет! Что Никон, что Морозов, что Матвеев… одного куста волчья ягода, твари гнусные… все им хотелось править поперед царя, все в свою сторону тянули… да за что ж с ним так? Неужто человеческого участия нет на свете?! Алеша на отца поглядел — и не стал затягивать. Отчитался кратенько, да и улизнул. Алексей Михайлович остался один. Сидел, смотрел невидящими глазами на пламя свечи… а спустя минуту дверь отворилась. Тихой тенью скользнула Любушка, у ног опустилась, за руку взяла. — Не рви себе сердце, любый мой. Верь, не одно зло кругом. Вот дети у тебя замечательные, я у тебя есть… Алексей Михайлович смотрел — и постепенно отступали куда-то когти тоски, схватившие сердце. А ведь и верно. Дети у него хорошие. Алешка вообще чудо растет. Ведь понял, что плохо ему сейчас. И наверняка — он сейчас к нему Любушку прислал. Царевны… Марфиньку замуж выдать можно. Вишневецкий, хоть и католик, а все ж рядом Речь Посполитая и Русь. Надобно им плечом к плечу стоять. А там, кто знает, Алешка умница. Может, со временем и подомнет под себя соседей. Уже сейчас такое придумать… Хороший у него сын! А что с Матвеевым… ну так что ж, дело житейское. По трудам тебе, боярин, и награда будет. Дыба да плаха. * * * Софья расцеловала брата, перевела дух. — Вот надо тебе было самому туда лезть? — Так ежели не я, то кто? — А вот некому, да? Некому? Уж скажи честно, что с Матвеевым ты хотел рассчитаться за все его пакости! — А хоть бы и так! Не читай нотаций, Соня! Я тебя не за то люблю! — Что, если ругать начну — так разлюбишь? Ах ты негодяй малолетний! — Софья с удовольствием огрела брата подушкой, выплескивая напряжение. Алексей, недолго думая, ответил ей тем же. Ваня Морозов попытался возмутиться, но тут же его приласкали с обеих сторон, и он включился в битву, закончившуюся геройским разгромом горницы. К тому же одна подушка треснула — и теперь три подростка чувствовали себя чудесами в перьях. Но довольными. — Что с Матвеем делать будем? — первой пришла в себя Софья. — Матвей? Волчара тот? Иван чуть кашлянул, привлекая внимание. — Да, Ванечка? — Мама сказала — ежели пожелает, может у нее оставаться. — Вот как? — Она хоть и решительная, да в доме тяжко без мужчины. Приказчик ей нужен, прежний заболел сильно… — Надо ему предложить, — решил Алексей. — Коли согласится — быть по сему. И к удивлению ребят — Матвей согласился. Трактир ему держать не хотелось, торговать или воевать — тоже, к казакам — не привык он приказам подчиняться, не та натура. А здесь почти свобода. Да и… Феодосия, как ни крути, женщина интересная, яркая… мало ли что у них сладится? Ваня, например, на это очень надеялся. Отлично разбираясь в людях, он слышал легкую дрожь в мамином голосе, когда та говорила о ночном госте. И неспроста была та дрожь, ой неспроста… Не запирать же ей себя на веки вечные? * * * Ох и веселое время — Масленица! Старую зиму провожают, новую весну встречают! Гуляния кругом! Соломенные куклы, колядки, блины, веселье — и та особенная атмосфера праздника. Тем страннее и страшнее была телега, везущая человека на казнь. Медленно, очень медленно проскрипела она колесами к Болоту [30] . Две кумушки переглянулись. Обе краснощекие, симпатичные, веселые, явно купеческие жены али дочери… — Луша, что это? — Ой, Матрена, это, говорят, боярин Матвеев. — Как?! — Да, мне вчера все Семен Игнатьевич, супруг мой, рассказал! Он же у меня подьячий в Московском приказе… — Расскажи, голубушка? Не таи! — Тут дело темное, государево. Помнишь, когда по Москве слух прошел, что Алексея Алексеевича тати убили? Государя нашего, царевича? — Ой, помню! Я потом всю ноченьку не спала, молилась за него! Хороший он! Дай ему Бог… — Вот. А Семенушка мне потом рассказал, что Матвеев этого татя нанял. — За что ж он так?! — Да вот! Опаивал он царя зельями заморскими, девку свою ему подсунуть хотел, колдовку чернявую! — Ужас-то какой! — Вот! А царевич узнал об этом! Да и отца своего отвел… — И? Матрена слушала с горящими глазами. Луша сплетничала увлеченно… — Матвеев тогда и задумал царевича порешить! Да только не удалось ему ничего! Говорят, убивец выстрелил, да только государь наш сыночка отмолил. Лекарь заморский уж и не надеялся, что царевич оживет, а вот государь как узнал, так сразу в храм бросился. И молился там. А наутро и оказалось, что оживел царевич! — Чудо-то какое! — Не иначе, благословение на нем… А убийца тот, как узнал, в ноги государю бросился, во всем покаялся… царь его и отослал в монастырь дальний, ажно на Соловки! — Да что ты! — А Матвеева пытать приказали нещадно, чтобы сообщников выдал… — Назвал он их? — Ой, Мотря! Я уж как Семена Игнатьевича ни пытала, а он все одно — молчит! Говорит, за такое дело государево мы с ним можем оба голов лишиться… — Ой! — Матрена схватилась за щеки. — Неужто ж такие негодяи по земле нашей ходят?! — Ну, одним-то сегодня меньше станет, — Луша говорила вполне рассудительно. — Сама видишь, Матвеева казнить повезли… — Туда и дорога ему, негодяю! — Говорят, что четвертуют его, как татя, культи смолой прижгут, а что останется — на кол посадят! Матрена в ужасе зажмурилась. Лукерья усмехнулась. Пока подруга не видела — можно было. Лукерья-то она, Лукерья, а только не простая бабенка. Одна из воспитанниц царевны Софьи. Сама царевна их с улицы взяла, воспитала, заботилась — и они ей благодарностью ответили. А позднее уж, когда познакомилась Луша с писарем Сенькой, когда полюбила его — отпустила ее царевна. И приданое дала, хватило дом себе прикупить. И Сеньку царевич милостью своей не оставил, тот из простого писаря уже до подьячего дорос… А взамен что? Да мелочи. Вот так с Матреной посплетничать, еще с кумушками — это пустяки. Зато сейчас еще несколько десятков людей ту же сплетню повторяют. Скоро все на Москве знать будут про матвеевское коварство, подхватят, понесут, да еще и разукрасят… Луше для своей благодетельницы такой мелочи не жалко. Ну и еще одно. Ежели увидит она кого, годного в царевнины воспитанницы, — мимо не пройти. Разве то в тягость? Мотря открыла глаза, опять принялась выпытывать — и Лукерья привычно украшала сплетню страшными подробностями, словно на калаче завитушки делала. Да разве это большая цена за счастье? За спокойную жизнь рядом с любимым человеком? За детей, которым в жизни нищеты и голода знать не придется? Дай Бог здоровья и царевне, и царевичу… * * * Михайло Корибут думал не слишком долго. Замириться с Русью через брак? Да о таком только мечтать можно! Согласен? Да!!! Но поторговаться стоит… Вот с той точки зрения весь диалог и велся. Марфа срочно учила все, что может ей понадобиться. Софья к ней заходить боялась — еще задушит благодарностью-то… Это она мелочь, Марфа же девушка статная, и красотой ее бог не обидел. Но сестренку она так и норовит в объятиях стиснуть. Еще бы! Все, что Софья ей в ту ночь за разговором обещала, — все сбывается. С лихвой сбывается! Королевич заморский к ней посватался, да какой! Портрет прислал! Кудри черные, взгляд орлиный, стать опять же… И поди, объясни девочке, что на таких портретиках и козла — орлом нарисуют! Софья иллюзий особых не питала, знала, что Марфе тяжко придется, ну да ладно, справится, никуда не денется. Любой женщине в мужнином дому радости поначалу мало бывает. Поедут с ней четыре девочки в свите, потом вернутся. А то и замуж в Польше выйдут… Там уж что и как сложится — бог весть. Ладно, это дело житейское… Впрочем, Михайло обнаглел до того, что предложил в качестве приданого дать за Марфой часть земель, которые у Польши отвоевали. Или хотя бы, чтобы Россия отказалась от своих прав на управление Запорожской Сечью. Алексей Михайлович разве что в лицо послам не рассмеялся в ответ. Мол, у вас тут османы зубки точат, а вы с нас пытаетесь чего-то стрясти? Нет уж. Наше приданое — не деньги, а полки. Вот их, ежели война начнется, вы и получите. Да и мир на границах. А то вы с османами сцепитесь, но и мы от вас еще кусочки-то поотгрызем! Михайло подумал — и согласился. Лучше договор об оказании военной помощи, чем вовсе ничего. Сам Михайло прибыть за невестой не мог, а потому летом Марфа должна была уехать в Польшу. Девушка старалась, учила язык и работала над собой. Это имело и еще последствия — Софью атаковали сестры. Евдокия не приходила — дулась и ругалась. Зато Катя, Маша и даже восьмилетняя Феодосия просто не давали девочке прохода. А то как же! Вот Марфуша с Соней дружила — и царевич Алексей предложил ей найти жениха. И нашел! А они чем хуже? Софья вздохнула. Что ж… придется учить малявок. Чтобы не позорили высокое звание царевны своей глупостью и безграмотностью… Алексей Михайлович не возражал. Софья собиралась забрать младшеньких в Дьяково… Да и пусть! У него была Любушка, которая уже жила в Кремле, а летом они намеревались и свадебку сыграть. Про Наталью Нарышкину царь и не вспоминал — как приворот упал, ей-ей. Матвеева четвертовали — и тоже забыли, как и не было. Его место при царе прочно занял Иван Милославский, который не забывал поглядывать в сторону Алексея и поддерживал все проекты царевича. Так что все были довольны. Недовольна была разве что Евдокия Гамильтон, которую выслали из страны в Англию, вместе с детьми, дав небольшую сумму на прожитие и позволив забрать свои вещи и драгоценности. И того бы отдавать не стоило, ну да пусть ее… Время текло мирно, в заботах и хлопотах. * * * За всеми этими делами Софья едва не проглядела беспорядок в своем доме. А именно — тетку Татьяну, которая не на шутку увлеклась бравым казаком. А то что ж? Сестрице Анне можно — а ей нельзя? Жизнь-то проходит! Стоит ли говорить, что чувство ее было полностью взаимно? Бравый казак также женат не был. Зазнобы у него были, не без того, а вот жены не случилось. То походы, то бои, то… самомнение. Да-да, любить — так королеву. Разин, хоть этого тезиса и не знал, зато ему следовал. И влюбился в ответ. Алексей Алексеевич подумал. И благословил. Только тайно и тс-с-с-с-с! Вот, с тетки Анны пример возьмите! Живут же, хоть и втайне? Протопоп Аввакум исповедовал обоих влюбленных, подумал, помялся, но пообещал, ежели чувства их до осени не остынут, обвенчать их, как урожай снимут. Татьяна возражать не стала. Аввакума она боялась, уважала и спорить с ним не решалась. Да с ним никто спорить не решался особо. С тех пор, как он принялся не просто стоять насмерть против всего мира, а задумываться — и менять этот мир под себя, он стал совсем другим. Да и дети у него… Софья с радостью отмечала, что двое сыновей собираются по стопам отца, а значит, их ждет поколение воинствующих священников. Неглупых и образованных. Все бы хорошо складывалось, но тут взбунтовалась тетка Анна. Морозова. Она так и жила в Дьяково, поскольку куда ее пристроить, никто решительно не знал. Замуж не выдашь — не тот возраст и не то приданое. Да и характер подкачал — не боец она, нет. Нытик… В монастырь тоже не желает… ну пусть тогда живет. Там ли, здесь ли пригодится… С профпригодностью не решилось, а вот с завистью… Не учла Анна одного — что все в Дьяково были преданы Алексею Алексеевичу. И в один прекрасный вечер ему на стол просто положили письмецо. — Анна Морозова просила в Москву отправить с нарочным, — пояснила одна из Софьиных девочек. — Вот как? И кому же? Письмо было адресовано Ивану Милославскому. Алексей прочитал — и едва в стену кубком не швырнул. Ну надо же! В самых трагических выражениях Анна доносила, что Дьяково погрязло в блуде. Царевич невенчанным живет с кухонной девкой, царевна Анна — с Ординым-Нащокиным, Татьяна блудит с казаком, а царевна Софья явно собирается совратить Ивана Морозова. Или он ее — разница невелика. Одним словом — срам. И надобно быстрее забрать ее отсюда, пока она не осквернилась. А заодно и молодых царевен, коим она готова быть воспитательницей… Племянницы все ж! Авось и удастся выбить из них дурь опасную… Каково? Сказать, что Алексей разозлился? Это еще не те слова. Он взбеленился так, что пришлось втроем держать — удачно прибежавшей Софье, теткам Татьян и Анн. А потом, когда те прочитали письмо… Софья-то восприняла его более-менее спокойно. Дело житейское, неблагодарность — это профилирующее человеческое качество. А вот обе тетушки так взбеленились, что от немедленного ощипывания под ноль Анну Морозову спасло только то, что Ванечка запер дверь — и никто не смог выйти. Пока не успокоились. Но и пускать все на самотек уже было нельзя. Сейчас письмецо перехватить удалось, что потом будет — неизвестно. Врагов много, друзей мало, а как царь отреагирует… Пусть теперь у них есть Любава — пятая колонна в тылу врага, но ведь может и так статься, что царь сначала сделает, а потом уже подумает. Всем хорош Алексей Михайлович, но многое ему просто не объяснишь. С Анной Морозовой надо было что-то делать. В итоге мнения поделились. Татьяна и Анна предлагали вообще либо уронить нахалку с крыши терема, либо отравить. На выбор. Софья была сторонницей более мягкого решения проблемы. Сплавить Анну куда-нибудь в Учертанароганск, пусть сидит там и о жизни думает. Ее поддерживал Иван Морозов. Алексей колебался, потом еще послушал все аргументы и предложил свой план. Отправить Анну на промывание мозгов куда-нибудь в монастырь. Ах, не создана она для монастырской жизни? Вот уж не вопрос… Приспособится. Начнет стучать на товарок настоятельнице, выбьется в лидеры, найдет себя или помрет — ее трудности. В конце концов, ее никто не заставлял пакостить. Потом на обсуждение пригласили протопопа Аввакума. И тот, подумав, предложил свой вариант. Есть у него знакомые в Покровском женском монастыре. Милое местечко, Суздаль, от Москвы не слишком близко, но и не очень далеко, а главное, никто Анну Морозову оттуда лишний раз не выпустит. Настоятельницей там матушка Матрона, тетка очень умная и с серьезным характером. А значит… Стоял еще вопрос — кто должен давать позволение на отправку Анны в монастырь. Но тут подумали все вместе. С одной стороны, она — Морозова. Хоть детей и не родила, но и домой отцу ее не возвращали, как по обычаю принято. Забыли. Некогда этим было заниматься и некому. Так что она обязана была подчиняться Ивану Морозову. На худой конец — царевичу Алексею. А значит — отправляем без лишних экивоков и оглядок. Но сначала… Алексей кивнул Ванечке Морозову. — Позовешь ее сюда? — Прямо сейчас? — А чего тянуть? — Тогда завтра на рассвете и отправим? — Именно. На рассвете, с надежными людьми и сопровождающим письмом. — Да я бы и сам съездил, — прогудел Аввакум. — Давненько я не был там, да и повидать кое-кого надобно бы… Кандидатура сопровождающего была тут же утверждена. И Ваня отправился за теткой. Та уже мирно спала, но подросток был неумолим. Пришлось служанкам распихать сонную госпожу, выслушать о себе много нелестного — и вручить ее с рук на руки племяннику, который, не отвечая на вопросы, провел женщину до кабинета царевича и не слишком вежливо втолкнул внутрь. Кое в чем Анна Морозова угадала — и племянник был дико зол на нее. Ему действительно очень нравилась Софья. Умная, яркая, сильная девочка, с удивительным характером и любовью к брату. И Ваня был бы счастлив, обрати Соня на него внимание как на парня, а не как на друга. Нет, пока говорить об этом было рано, но… Кто тебе, сплетнице гнусной, разрешил в святое грязными лапами лезть?! * * * Анна поняла все сразу, наткнувшись на ненавидящие взгляды, как на мечи. Занервничала, дернулась назад… куда там. — Объяснишься, тетушка? Царевич брезгливо, как дохлую крысу, приподнял письмо за кончик. Анна явно задергалась. — Ты о чем, Алешенька? — А вот об этом. Думать надо, кому и что писать! — Не писала я! То враги подбросили! — Конечно… и они ж тебе предложили написать, что я Соню хочу вместо Марфы за Корибута выдать? — Не было в письме такого! Алексей хищно улыбнулся. Ловушка была из самых простых, но Анна Морозова и так выдающимся умом не отличалась, тем более спросонок. — А все остальное — было? Ну и какого черта, тетушка? Аввакум благочестиво перекрестился, но царевича одергивать не спешил. Анна заметалась, бросила взгляд влево — наткнулась на двух старших царевен, покосилась вправо — там сверкала глазами Софья, протопоп Аввакум сжимал крест с таким видом, словно собирался его вразумляюще приложить к доносчице, — и женщина пошла на прорыв. — А что я — неправду написала?! Блуд у вас тут! Разврат, Содом и Гоморра! И к геенне огненной вы все катитесь, еще и души детские невинные за собой тянете! — Ну да, на улице-то они куда как поближе к вратам райским были, — проворчала себе под нос Софья. Протопоп положил ей руку на плечо. — Не злись, юница. Придет твое время. Софья бросила на него внимательный взгляд. Умный мужчина, ничего не скажешь. — Да неужто? — Алексей Алексеевич прищурился. — И с каких это пор законный брак блудом стал? — Был бы законный — не был бы тайный… — Иногда не все объявлять надобно, — усмехнулась царевна Анна. — Да не тебе меня и судить. Сказывали мне служанки, как ты к Воину притереться пыталась! — И на Стенечку косилась! — рыкнула Татьяна. — Моя б воля — я бы тебе сейчас косы-то проредила, гадюке! — А потому слушай мое решение, — царевич был спокоен. — Сейчас вещи пойдешь собирать, а с рассветом уедешь в монастырь. Посидишь там, помолишься… — Нет!!! — А будешь упорствовать — свяжем и силой повезем. Как умом скорбную, — прогудел Аввакум. — Батюшка, и вы! Заступитесь, нельзя же так! Анна если и не рухнула перед Аввакумом на колени — то только потому, что была серьезная опасность получить в лоб от Софьи. Царевна сжимала кулачки так, что намерения ее были любому ясны. — А доносить на родных да близких — лучше? Лжу писать, неблагодарностью на доброту их отвечать? — Аввакум был и сам не лучше. Его мечта тоже могла бы рухнуть из-за сварливой бабы — так как к ней относиться? Тут никакого благочиния не хватит! — Да на какую доброту! Никому я тут не нужная… — Анна некрасиво распялила рот, словно собираясь рыдать. — А что ты сделала, чтобы нужной быть? — Татьяна шагнула вперед, сестра ее едва удержала, чтобы царевна не кинулась на противницу. — Ты хоть кому что доброе сделала? Чем помочь решила? Нет, ты целыми днями здесь змеей шныряла, разнюхивала да ужалить примерялась! Мерзавка неблагодарная! Уж кто-кто, а Татьяна имела право на подобные слова. Она-то оказалась тут в положении той же Анны. А потом — поди-ка! Девочек учить рисованию начала, втянулась, интересно ей стало, себя нашла, любимого нашла… просто надо было идти вперед, а не в себе замыкаться да врагов искать. Ну а ежели нет — так и не обессудь. Анна Морозова все-таки упала на колени и взвыла волчицей. Жизнь была кончена. Монастырь — это же хуже смерти! Ни мужа, ни детей, ни даже любовника завалящего, ни-че-го… Только вот сочувствия она не дождалась ни от кого из присутствующих. Потом было многое. Поспешные сборы служанками всего ее барахла. Рыдания и истерика Анны, прекращенная путем выливания воды на повинную голову. Утешающие речи протопопа. Ну и перед рассветом — отправка кареты. Одним словом — поспать никому этой ночью не удалось. Софья проводила взглядом карету — и лично подожгла то самое письмо. Посмотрела, как горит плотная бумага, довольно усмехнулась. Может быть, рукописи и не горят. Но к доносам это точно не относится! Прощайте, Анна Морозова! * * * — Сонюшка, сестричка моя любимая! Век тебя помнить буду! Тщеславной Софья никогда не была, но благодарности от Марфы ей были весьма и весьма приятны. А то нет? Сколько им пришлось преодолеть — подумать страшно! Как вопили бояре, как сверкали глазами, как ругались… Пытались ругаться. Сильно-то не выходило, знаете ли. Милославские во всем поддерживали царя, а значит, и все, кто за ними стоял, — тоже. Им-то выгодно было, что их семя и на чужбине прорастет. Фортуна у фаворитов такая — сегодня лежишь, а завтра бежишь. И бежать, случись что, лучше не в неизвестность, а под крылышко к племяннице. Бояре, конечно, пытались поднять лай. Но призрак Матвеева, незримо витающий над их головами — хоть после смерти послужил! — сыграл свою роль. Когда понимаешь, что заговор-то был… одним словом — все матвеевские выкормыши примолкли и не отсвечивали, а на остальных хватило и грозного царского рыка: «Заговор учинить вздумали? Царя учить?!» Да, рычать пришлось не единожды, но в массе своей бояре оказались напуганы и не знали, чего ждать. Церковники тоже попытались поторговаться, вопя, что жених-то не православный!!! Но тут их быстро окоротил патриарх. Иоасаф был не лучшим человеком, но отлично понимал необходимость примирения. А этим крикунам дай волю! На лоскутки все раздерут, чтобы себе носки пошить! Так что… Соловецкого монастыря на всех хватит. Тут же, кстати, выступил и протопоп Аввакум, который одобрил сей брак. И заметил, что на земле православной в своей вере разобраться не можем, а на чужую киваем. Это вообще всем церковникам не понравилось, но крыть было нечем. Новые святые книги, переработанные а-ля грек, оказались камнем, брошенным в воду — и круги шли такие, что захлебнуться недолго. Подводя итоги — единодушия ни у кого не было, потому-то решение и удалось продавить. И конечно, кандидатуру самой Марфы. Царь еще колебался между ней и Евдокией, но когда поставил девушек рядом, когда спрашивать начал… вот тут царевна Ирина и принуждена была промолчать, поскольку сразу видно стало, что не тянет Дуня супротив сестры. И тут уж — шипи, не шипи, а когда у одной образование, а у второй вышивание — ясно, кто выиграет. А Софья скромно гордилась собой. Она всю эту аферу затеяла, она начала готовить из раскормленной девчонки красавицу и умницу, она преуспела… Если Корибут не падет к ногам невесты — Софья готова была съесть шапку Мономаха со всеми ее украшениями. А то ж! Темные волосы заплетены в толстенную — с руку — косу. Синие глаза сияют, на щеках такой румянец, что киноварь отдыхает, на розовых губах улыбка — красавица! И слова иного нет! Это еще ежели не знать, что под длинным платьем скрывается сильное гибкое тело с такими формами… одна грудь размера четвертого! И ноги чуть не от ушей! А в комплекте к тому — полный курс гаремной науки от Лейлы. Марфа хоть и пищала, что стыдно это, но получила от сестры по ушам и больше не выступала. Софья помнила, как она тогда целую лекцию прочитала сестренке. Стыдно? Это когда от мужа дурную болезнь подхватишь, которую он от светской проститутки подцепил. Вот где стыд-то! А когда знаешь, как мужу, да и себе приятное сделать… что тут плохого? Это ж не для всех и не перед всеми! С такой постановкой вопроса Марфа согласилась. И училась не за страх, а за совесть. Софья только поражалась. Освоить польский за полгода? Пусть не идеально, пусть коряво и кое-как, но освоила ведь! Дальше дело разговорной практики! И польский посол, Марциан Огинский, между прочим не абы кто — великий канцлер и та еще акула голодная. Князь, богач, хищник, изрядно погревший руки на Андрусовском договоре… зато как на невесту смотрит? Пусть и под легким покровом, больше напоминающим драгоценную кружевную вуаль, Марфа была безумно хороша. Особенно сейчас, когда волновалась, получала последние наставления… Софья обняла старшую сестру покрепче. — Если что надобно — пиши. Наша ты, хоть куда замуж выйди! Марфа кивнула, крепко поцеловала сестру в последний раз и принялась прощаться с остальными. Потом она выйдет из терема, потом уже ее будут благословлять и патриарх, и отец… потом. Все потом. Софья вытерла слезинку. Привязываешься ведь… Скоро, очень скоро свадебный поезд двинется по Руси православной. Бог в помощь, Марфуша! Софья промокнула вторую слезинку — и почувствовала теплую ручку, коснувшуюся плеча. — Грустно, Сонюшка? Любава оказалась именно там, где надо. — Грустно. Ты-то скоро замуж пойдешь? А, государыня мачеха? Скажи Софья это чуть другим тоном — и вышла бы брань. Но Любовь отлично поняла девочку. В голосе ее смешивалась грусть по уехавшей сестре — и ожидание чего-то нового. И легкая насмешка. Мачеха… Кому другому разве что. А перед Софьей она всегда стоять будет, как в первый день. Когда царевна осмотрела критически заплаканную девчонку, вздохнула — и кивнула служанкам. Распорядилась вымыть, одеть, накормить, учиться пристроить… как давно это было? Когда-то было: «Эй ты, Любка, поворачивайся, живо!!!» А сейчас — «Государыня Любава, не изволите ли…» Разница… — Ты же знаешь, мы по осени… — Знаю. Уже и подарок готовлю, — Софья улыбалась. — Рада я, что у тебя все хорошо. И Алеша за отца рад. — А я как счастлива, Сонюшка! Я словно на цветущем лугу оказалась! — Вот не забывай только, что гадюки тут шипят и ползают, ага? — Да уж… ко мне тут служанок своих приставить пытались, твоих оттереть… Наших. — Вот именно. Наших. Не забывай об этом. — Сонюшка, а что ты с Дуняшей делать хочешь? — Я? — Не скромничай, ладно? Я-то тебя знаю… Софья пожала плечами. Действительно, идея ее, озвучка Алексея Алексеевича, разрешение Алексея Михайловича — и опять ее исполнение. — У нее есть серьезный недостаток. Она считает, что все ей должно в руки даться просто потому, что она царевна. А так не бывает. Марфуша вот с утра до вечера училась, чуть ли не ночью по-польски говорила, а эта… Замуж здесь ее не выдашь — от греха. Замуж там… опозорит всю страну ведь! — А ежели Грузия, Картли, Кахети… — Ираклий? Так он пока от Нарышкиной не отошел. Отец о ней ничего не говорит? — Говорит… редко очень. Ежели к слову приходится, упоминает, что для него это как омут был. Затянуло и не отпускало. А потом, со мной он в себя пришел… — Да, вовремя спохватились. — Думаешь, привораживала его Наташка? Али опаивала чем? Софья хотела было пожать плечами, но потом решила промолчать вообще. Так многозначительнее. Это она не верит ни в птичий крик, ни в сглаз, ни в порчу. Но остальные-то подобной незашоренностью не страдают! Время такое! Любаша получила нужный ей намек и принялась рассказывать, что есть на Москве шептуха. Говорят, очень сильная, что угодно отчитать может. Ежели понадобится — она бы, конечно, к ней сходила, только вот боязно… Софья особенно не слушала. Хороша ты, Любаша. И наша, что тоже хорошо. Я могу тебя понять, ты из моей команды, поэтому я внимательна. Но думала я сейчас о другом. Будут ли у вас с отцом дети? Какие? Сколько? В той реальности, которую она оставила, у Натальи Нарышкиной родился сын Петр. Кто будет в этой? Как будет в этой? Как бы ни было — вперед! И река времени опять потекла вдаль, неся свои волны. * * * Письма от Марфы пришли одним пакетом. Да-да, письма, именно так, во множественном числе. По привычке, девушка вела чуть ли не дневник на разных языках, описывая все, что встретилось ей за день, то или иное событие… Потом листки складывались конвертиком — и клались в специальную шкатулочку. На нем ставилась дата, письмецо запечатывалось сургучом, прикладывался перстенек… Уже потом все они были отправлены Софье. Девочка читала — и словно воочию видела Краков. Старый, красивый, каменный… Вавельский замок, Петропавловский костел, Ягеллонский университет, памятник дракону, Рыночная площадь, Мариацкий костел — и вечно обрывающий мелодию трубач. Каково там сейчас? Софья вздохнула. В той жизни она не раз бывала в Кракове. В той, не в этой. Здесь не прыгнешь в кресло верного «Мерседеса» Макса, не промчишься с ветерком, а уж о том, чтобы пересечь на машине всю Европу из края в край, — и не мечтай. Хотя когда-то она могла это сделать. Могла… А сейчас в Краков въезжала Марфа — и ее встречал молодой король. Сестра писала, что король вполне симпатичный. Неглупый, не злой, портрет его, конечно, улучшил, но не сильно. А еще — что лекарей тут нормальных днем с огнем не сыскать, и повитух — тоже. Не то что инструменты — руки никто мыть не приучен. Явропа-с… Так что, ежели Сонюшка знает травников… Сонюшка знала. Просто не могла решить — что им выгоднее? Королева Речи Посполитой Марфа — или регент и вдова короля Марфа? Решила пока подождать. Сначала пусть сын появится, воспитаем его как надобно, — а это дело сложное, иногда только с одним ребенком из трех и получается. Потом определимся, что нам выгодно с точки зрения мировой политики… спешить покамест некуда. Так что и травников направим, и людей пришлем — пусть учат Явропу руки мыть да отдельные нужники строить. Марфе, которую все уже называли Марией, город понравился. И в то же время… На Москве много чего из дерева. А тут то камень, то халупы, неясно из чего слепленные. И люди такие же разные. Богаты дворяне и ужасны нищие. На Руси не так, ой не так. Все чуждое, незнакомое… Плюс вера иная… Марфа, впрочем, кивала, улыбалась и со всем соглашалась, отлично оставаясь в глубине души православной. Она и детей своих так же воспитает. А то и окрестит втайне. Конечно, русских там сейчас не любили. Ну и что? В лицо гадости Марфе говорить никто не осмеливался. А за спиной… пошипят — успокоятся. Тем более что приехавшие с царевной русские дуэлей не понимали, а по-простому били в морды. А то что за развлечение — острой железякой друг в друга тыкать? Нет уж! Нахамил — получи по-простому. А уж потом, ежели встанешь, да зубы выбитые сломанными пальцами соберешь… Сам же Михайло весьма задир не одобрял. Ему мир с Русью нужен был как воздух, на него османы зубы точили. И ежели что сорвется по вине горячих голов… да пусть эта шляхта сама удавится! А не то он поможет! И, опять же, Марфа отлично научилась быть беспомощной. Глазками хлопала наивно, вид имела самый несчастный и убедительный… ну и у какого мужчины поднимется рука на женщину, которая нуждается в помощи? Не бывало таких! Крохотными шажками Марфа завоевывала двор, начав с канцлера, с которым сильно сдружилась по дороге. А уж когда ей кланялся сам Огинский… кто посмеет выразить свое порицание? До конца своей она там никогда не станет. Но построить местный зверинец ей вполне по силам. Еще Марфа писала, что без интриг — нигде. И хоть и была она коронована под именем Марии, а все ж таки нашлись умницы, которые собирались занять ее место. Ну а что? У короля-солнце фаворитка — по нашему, по-простому, проститутка — государством из королевской постели правит — и ничего, все кланяются. Вот и тут нашлись похожие дамочки. Но Марфа не дремала. Мужа, спасибо урокам Лейлы, она к себе привязывала крепко, хотя и медленно. Но европейские дамы, считая себя просвещенными, знаниями гаремных красавиц не обладали. А зря, очень зря. Михайло вдруг оценил жену, по которой не бегали строем блохи. И чистое постельное белье. И даже специальную пищу, приготовленную так, чтобы у него потом не болел желудок. Как уж Марфе приходилось для этого стараться — сказать страшно. Но мало-помалу она начала строить местную прислугу, а дальше — больше. Слово здесь, пара фраз там… И Михайло Корибут принялся прислушиваться к молодой жене, обнаружив в ней и ум, и сметку, и желание помочь… И к чему тут какие-то фаворитки? Или придворные дамы? Пусть у них даже пудреные парики, да по парикам тем мыши бегают. Впрочем, официальная любовница, некая Марыся, отставку не приняла и начала распускать про Марфу гадкие слухи. А то как же! Столько лет русские цари своих дочек за границы замуж не выдавали, а тут вдруг? Уж не порченая ли Марфа? Али вообще бесплодная?! Тут Софьин «отдел пропаганды» встал на дыбы. Четверо девушек — слабость? Мужчины, вы сильно ошибаетесь. Сплетня — оружие ничуть не хуже еще не изобретенного револьвера. Разница только в том, что револьвер убивает быстрее. Тем более — фрейлины ее величества. Молодые, красивые, разве что не в платьях по последней моде, а в сарафанах, но тут уж… У нас на Руси так принято! И точка! Женщины шипели, а вот мужчинам смеяться не хотелось. Потому что правильно подогнанный сарафан — это вам не мешок из-под картошки. Да и носить одежду уметь надобно. Можно и в роскошном платье коровой быть, можно и в простом сарафане выглядеть так, что мужики штабелями лягут. Можно… Тут ведь важна не одежда, а как она на тебе сидит, как пройтись, как повернуть голову — и еще тысяча мелочей, которые Софьины девочки осваивали с отрочества. И куда там местным дамочкам? Показать сиськи — еще не значит получить мужчину, иначе все стриптизерши отбоя бы от женихов не знали. А еще — сладок запретный плод. Коий перед носом крутится, а рвать себя не дает. Только глазками лукаво постреливает и бедрами так покачивает под сарафаном, что у мужчин сначала слюна выделяется, а потом высыхает от волнения. Так что на одну сплетню Марыси девочки ответили тремя своими. А уж что могли придумать четверо девчонок, которые не боятся ни бога, ни черта? Придумали, да такое, что бедная любовница чуть ли не в тюрьму угодила. Сочинили, что забеременела та девка от Корибута, плод вытравила — к колдунье черной для того ходила. Сатане кланялась, да потом, когда невеста к королю приехала, поняла, что теряет мужчину. Захотела его приворожить, да куда там! Супротив истинной любви-то никакие привороты не властны. Тогда Марфу попытались отравить, да Бог спас! Но не остановилась змеюка подлая, решила порчу наслать. К колдунье ходила, воск в воду лила, иголками в след тыкала… Одним словом, спустя месяц любовнице было велено отправляться в свой замок, к мужу. А то несправедливо как-то. Мужчина дома сидит, а она при дворе собой торгует. Ну и что, что мужу уже семьдесят, а вам, дама, и двадцати пяти нет? Вы ж за него не за двадцатилетнего выходили, он не в единый миг постарел? Вот и катитесь, не мутите воду… Софья вздохнула и решила отправить к сестре еще четырех девочек. Пригодятся. * * * Царская свадьба. Осенью, когда сняли урожай, решили играть свадьбу царя Алексея Михайловича с Любовью Пронской. Софья за этот день едва не взвыла. А уж что чувствовала бедная девчушка? Сначала невесту принялись одевать с раннего утра. Нацепили сорок штук одежек, так, что Любава едва не задохнулась под ними. Уже потом Софья помогла — кое-что просто сняли втихарца, как часть перстней, ослабили ожерелье, а когда принялись волосы затягивать — Софья лично так на служанок зашипела, что те половину лент мигом потеряли подальше. Нечего тут скальп с девчонки снимать! Потом принесли подарки от жениха — сладости, драгоценности, рукоделье… А чтобы женщина не забывала свое место в доме — еще и розгу в комплекте. Софья бы с радостью ее потеряла тоже, да нельзя. Оставалось только ухаживать за бедной невестой. Хоть попить дать, чтобы девчонка не сомлела. Носилась по терему сваха, специально приглашенная в Кремль Иваном Милославским. Суетливая, конечно, но вроде как безобидная. Иван сам заходил пару раз, поглядел на девушку и кивнул. За отсутствием отца, сегодня он должен был отдавать Любаву жениху. Вот уж кто был доволен — род Милославских при царе остается. Наконец девушку повели в крестовую палату. Завертелись плясицы, запели песни… Любаву усадили под образа, и настало время послать к царю — пусть идет за невестой. Алексей Михайлович решил жениться по старому чину — вот и пусть получает. Но первыми в дверь вошли… вплыли клубы ладана. Софья скорее зажала нос. Не переносила она этой вони, чихала по-страшному. В церкви еще как-то терпелось, а вот когда лично ее окуривали — так чихать начинала, что едва голова не отрывалась. Любава, и так бледная, вовсе уж позеленела, и Лейла, приглашенная на торжество, сунула ей под нос склянку с уксусом. — Дыши! Девушка послушно втянула в себя едкие пары. Так-то, а то еще обморока нам на свадьбе не хватало. За клубами ладана в дверь вплыл царский духовник, Лукиан Кириллов, за ним — патриарх и дьячок, который кропил все окружающее святой водой. Потом вошел сам царь. Уж как это получается у иных женихов и невест — бог знает. Но самый страшный крокодил в день своей свадьбы выглядит вполне даже симпатичной ящерицей. Улыбается, сияет, светится… Не так уж и хорош был собой Алексей Михайлович — оплывающий, полноватый, одутловатый. Но столько тепла и любви светилось в его синих глазах — и в ответ ему из-под покрова засияли глаза невесты. Сбывалась для мужчины его давняя мечта, его солнышко светлое, его счастье… Софья даже залюбовалась. Но быстро опомнилась и принялась шарить глазами по лицам бояр. А лица были… не самые однородные. И выражения у них тоже были… Вот Ордин-Нащокин улыбается, Милославский тоже доволен, а вот это что за тип… а, Голицын! И чего мы кривимся, родной? А типчик-то смазливый… бородка подстрижена-уложена, глаза синие, наглые — так и шарят. Невеста-то под покровом, а вот царевна с открытым лицом. Аж впиявился, умник! Будь на месте Софьи любая другая царевна, наверняка бы смутилась. Софья же смерила его насмешливым взглядом. Смазлив, неглуп, но явно по лбу пока не получал. Взгляд синих глаз сменился на заинтересованный. Софья усмехнулась — и обратила внимание на свадьбу. Не стоишь ты, Васек, того, чтобы на тебя дольше двух минут смотреть. А свадьба шла полным ходом. Царю уже откупили место и теперь слуги расставляли блюда. М-да… Уж сколько лет здесь Софья, и понимает, что все вкусно, а как привычного не хватает! Салатика оливье, в котором так удобно выспаться на чужой свадьбе, опять же, колбаски докторской крахмальной… вот уж не думала, что скучать будет — а накатило. Хоть бумагу жуй. У них-то с Володей не так было. Весело, шумно, ребята напились, их на стройку затащили закат показывать с высотки, двое вообще на бульдозере приехали… умники. Тем временем принялись чесать и крутить невесту, то есть менять ей прическу — с девичьего убора на бабий. Покров, правда, оставили. Софья опять принялась разглядывать бояр. Куракин чему-то улыбается. А вот Ромодановский задумчив… Потом, оставшись одна, она перенесет все это на бумагу. Потом сравнит с чужими наблюдениями и потом же решит, за кем надо приглядывать тщательнее. Потом… Тем временем Иван Милославский передал все права на девушку ее мужу, ударив плетью по спине. Софья мельком подумала, что она бы не согласилась на подобную наглость. Она — женщина, а не так вот… Но наконец молодых повели в церковь. Всех, кто встретился, разгоняли с их пути, чтобы не перебежали им дорогу, не навлекли беду… Ни Софья, ни царевны в церковь не отправились. Неприлично это… Оставались в той же палате. Младшие царевны — за занавесью, старших же, в том числе ее, ну и Евдокию заодно, усадили за общий стол — Алексей настоял. А почему нет? Все царевны, кстати, выглядели по-разному. Если Анна и Татьяна были спокойны и чуть задумчивы — им-то такого не досталось, то Ирина Михайловна явно была раздосадована, сверкала глазами. Она и атаковала первая. — Вы, сестрицы, обратно, в Кремль, не собираетесь ли? Сестры переглянулись, качнули головами. Какой там Кремль! Они уж и забыли, когда жили, подчиняясь всем его правилам, хоть писаным, хоть неписаным. Софья вот точно знала, что Татьяна уже давно выбирается из Дьяково на этюды. Сидит на берегу реки, пейзажи пишет… А запри ее в клетку? Да она от тоски помрет! — А ты пригласить хочешь, Аринушка? — Татьяна и ответила первой. Творческая натура, огонь-баба… — То ж не от меня зависит, от братика нашего… — Братику не до нас, у него теперь новая жена. — Не из ваших ли выкормышиц? Недаром ведь Сонькина прислуга от нее не отходит? — Из Милославских, потому Сонюшка о родственнице и заботится. А тебе-то какая в том печаль? — Вы уедете, а нам тут жить… — А ты не задевай всех подряд, и жить будет куда как легче, — посоветовала царевна Анна. — А то властна ты не в меру, иногда кажется, что ты братику нашему не сестра, а жена. Вот это был удар. Ирина Михайловна пошла красными пятнами, прикусила губу… — Давно ли ты, Анька, со мной так разговаривать силу взяла? — Ты бы, Аринушка, не о моей силе задумывалась, а о своей доле. Сама век в девках, так и Дуняшу решила под свой венец постричь? Нельзя так. Девке уж двадцать, а она знает меньше, чем та же Сонюшка. Ни принять кого, ни поговорить, разве что шелками шить умеет, так на то и без нее мастериц хватит. А царевне бы о другом думать след… Дунька вспыхнула маком, но смолчала, переводя взгляд темных глаз с одной тетки на другую. — А то не тебе решать… Ирина Михайловна змеей шипела. Татьяна улыбалась ей так, что было неясно, у кого клыки ядовитей. — Ты молись, Аринушка, чтобы мы обратно не вернулись. А то ведь займемся… решением. Наплачешься тогда, отольются кошке мышкины слезки. Али не помню я, как ты Анну травила, как на меня брату наговаривала? — Не бывало такого! — Да неужто? Вот и пусть не будет. А то не обрадуешься… Ежели мы вдвоем сюда вернемся, так ты радости не испытаешь… Вот это уже правильно, отметила для себя Софья. Пугать ее, пугать и побольше. Сейчас она силу почувствовала без сестер, приближенной к брату себя возомнила. А надо ей напомнить, что номер-то ее десятый. И что ежели ей всерьез заняться — хрупнет, как пирожное-безе. Тогда пакостить она все равно будет, но исподтишка. Тихо-тихо… Да и призадумается, выгодно ли ей гадить тем, кто в Дьяково. Сейчас-то она одна, сама себе хозяйка. А станет их опять трое, да еще младшие царевны подросли… На лестнице зашумели, возвращалась свадьба, щедро осыпаемая льном и коноплей. Теперь уже всех кормили по-настоящему, так, что стол в буквальном смысле слова ломился. Но молодые все равно не ели. Сидели, глядели друг на друга… А вот Голицын поглядывал на молодых царевен. Нехорошо так поглядывал, расчетливо, умно… И все чаще его взгляд останавливался на Софье, все ярче блестели синие глаза… хорош, собака. И прекрасно об этом знает. И пользуется умело — не первый раз? Ой не первый… Кто сказал, что жиголо — это изобретение итальянцев? Царевна меланхолично ковыряла красную икру и думала, что это — обратная сторона затворничества. Есть терем — нет Васечек. Нет терема? И такие Васечки лезут тараканами, надеясь через свои мужские достоинства получить место потеплее… Ну да ладно, ежели что — обеспечим. Самое теплое место у нас, как известно, в печке. Доменной. * * * Наконец молодых проводили в опочивальню, закрыли за ними двери и поставили стражу. Отгонять слишком умных. Ну и от всякой нечисти, наверное… Алексей Михайлович двигался вполне бодренько, сказывались посты и молитвы. Любава чуть пошатывалась от усталости, но тоже шла. Софья с недетским цинизмом рассудила, что не тот у отца возраст, чтобы молодую жену в постели загонять, успеют выспаться — и решила сама также отправиться в постель. Ба-аиньки… У нее-то возраст маленький, она — растущий организм… Софья развернулась и потопала к себе… чтобы почти у дверей наткнуться на Голицына. Вынырнул, как черт из унитаза, царевна едва в него не впечаталась, хотя явно ведь того и добивался… Уже и руки протянул — подхватить, прижать… Софья едва не сплюнула. Вот наглец, а? Без мыла в фавориты лезет! Хорошо — она. Вполне умная, современная — поздневременная? — прошедшая огонь, воду и фаллопиевы трубы сексуальной революции. Чтобы повестись на мужика на пятнадцать лет старше себя… Можно, кто бы спорил! Но не в этом времени! И не ей! — Простите, государыня царевна. И голос какой! Теплый, бархатный… — Бог простит, — неприветливо буркнула Софья. Он же подаст. И поддаст, если очень попросить. Голицын явно ожидал не такого ответа, растерялся на пару минут — и этого времени хватило Софье, чтобы проскользнуть в свои покои. Можно бы, конечно, крикнуть своим, выскочили бы служанки, мгновенно бы беднягу обработали… только к чему? Просто взять на заметку. И точка. Интересно, женат сей кадр — или не женат? Надо навести справки… Кадр оказался женат, хотя пока и бездетно… На Феодосии Долгоруковой. Нет, не Юрьевне. Васильевне. Да не все ли равно? Род-то один… * * * Следующие несколько дней Василий Голицын несколько раз попадался на глаза Софье. И при таких обстоятельствах, что не обратить внимание было нельзя. То в церкви неподалеку встанет и такие взгляды бросает, что чуть полог не дымится. То в переходах попадется вроде бы чисто случайно… В итоге разозлились на него все. Софья — этот гад что, скомпрометировать ее взялся? Алексей — что за новости, как какой-то тип смеет увиваться вокруг моей младшей сестренки?! Иван Морозов — что за наглость, как этот Голицын вообще смеет?! Мало ли, что у него род и древний, и богатый… в глазах троицы юных авантюристов это не давало никаких преимуществ. Ну род. И что? На каждый род найдется свой урод! Хотя собранные сведения были достаточно интересными. Василий был умен, честолюбив, образован… не лезь он без мыла в фавориты — был бы отличный преподаватель для их школы. Или секретарь Алексею Алексеевичу. Или кто еще, для поручений… Алексей Михайлович отдал бы боярина, он бы сейчас и шапку Мономаха отдал не глядя. После свадьбы мужчина пребывал в таком счастливом настроении, что просто парил над землей. Светился и сиял. Софья переговорила с Любавой, но та тоже была довольна и счастлива. Ну да, на сексуальные подвиги девушку тоже не тянуло, есть такие — поздно созревающие. А вот тепло, любовь, забота — это ей Алексей Михайлович давал в громадном объеме. Что и нужно было. С другой стороны, вроде бы Голицын ничего серьезного еще им не сделал? Убирать его превентивно? Так бояр не напасешься! А вдруг его куда к делу пристроить удастся? Да и не за что пока… Ну, клеиться вздумал. Так скоро и на Ивана начнется охота со стороны боярышень. То есть — их родителей. Жених-то каков! Ближний, собинный друг царевича! За такого руками-ногами хватаются, слава богу, Феодосия пока всех разгоняла, твердя, что маловат еще сынок. Хотя здесь куда как раньше женили. Софье уже было четырнадцать, так что ее можно было выдавать замуж. Ну, через год-два так точно… Ну да она — царевна, замуж ее не выдадут, но любовников-то никто не отменял… Софья поморщилась. Любовников не хотелось. Колода, в которой выбирается то валет, то король, — это для тех, кто не нашел своей половинки. А у нее-то было уже, было! Володя, хоть и размылось за давностью лет многое, был ее частью. Одни мысли, одно дело, одна душа, даже одно дыхание. Софья помнила, как его лишилась. Вот это она хорошо помнила. Как окаменела, как хоронила, утешала родных, отдавала приказы, как искала — КТО! И только потом, когда узнала, что муж отомщен, — позволила себе уехать. Спряталась на даче, выхлестала почти две бутылки водки — и вот тут ее пробрало, да так… Выла, билась в истерике, орала дурным голосом… хорошо хоть стояла поздняя осень, соседей почти не было, а ежели кто и был — к ее даче не пришли. Ну и не надо было… Софья тогда дня три провела в состоянии полубезумного пьяного растения. Чудом пришла в себя — и зареклась. Навсегда запретила себе такое. Страшно было… А что самое ужасное, она где-то в глубине души чувствовала нечто подобное к брату, к Ивану Морозову… одна команда. Часть ее самой, ее души… Случись что с ними — сдохнет на могилке. Собакой выть будет, пока не сдохнет. Один раз пережила, второй раз и хрупнуть может, надломиться… Обратная сторона медали. Сильные люди и чувствуют тоже сильно и остро… Утешало только то, что ребята так же относились к ней. Не прошло и пары недель после свадьбы, как Софья уехала с младшими царевнами в Дьяково. В Москве остались — ненадолго — царевич Алексей с другом, а из царевен — Ирина и Евдокия. Они свободно занимали несколько теремов… ну, пусть их. Да, основа всего — правильное воспитание ребенка, Софья в очередной раз в этом убедилась. 1671 год — Сэр Ньютон? Что скажете? — Тсаревна, это нечто! Ваш ресепт… По-русски ученый говорил пока еще не очень хорошо, коверкал слова, но Софья не отставала. Средневековый английский ей тоже горло царапал. Так что осваивали вдвоем. Исаак спрашивал у нее по-русски, она отвечала по-английски, в случае чего оба переходили на латынь. И искали взаимопонимание. И ведь находили… — Ваш рецепт. И сэра Глаубера… — Не скромничайте, тсаревна. Если бы не вы… Сегодня на полигоне испытывали — да, именно его. Динамит. Гений — он гениален во всем. Жестоко, страшно, но факт. Софья знала, что должно быть сделано. А вот сэр Ньютон придумал — как. Используя совместные наработки с Глаубером, они таки получили нитроглицерин. Да, немного и с громадным трудом, но получили! А в нескольких кузнях шли испытания и наработки. Там создавалось казнозарядное и нарезное оружие. Софья отлично понимала, что желающий мира должен готовиться к войне. И она готовилась. Хотя ученым о своих планах не говорила. Казнозарядное оружие и более чистый порох — игрушки Алексея Алексеевича. А ей лично динамит на Урал нужен. Горы взрывать. Ну а что? Нобель вот мечтал о такой карьере для своего детища, почему ей нельзя? Но ежели что — она тоже премию учредит. Ньютоновскую. Или Глауберовскую… Страшно? Цинично? Вы это тем родителям скажите, чьих детей крымчаки в полон уводят, тем детям, чьих родителей у них на глазах вырезают, тем девушкам-полонянкам, которыми на рынках рабских торгуют… Тем, у кого родные дома на глазах горят, а на улицах сел и деревень трупы валяются вповалку… вы скажите. И послушайте, что они вам на это скажут. Если вообще кто-то будет использовать слова. Вот Софьин знакомый десантник после Чечни за некоторые вопросы сначала бил, а уж потом… и осудить его язык не поворачивался. Он там ногу оставил, здоровье, девушка его бросила, а на нищенскую пенсию, знаете ли, которую благодарное государство платит своим героям… Кошку на нее прокормить можно. Если минтаем и без изысков. А то кошачий корм иногда стоит подороже килограмма мяса. Так что парень был иногда несдержан и весьма неполиткорректен в выражении своих эмоций. Зато — профессионал каких поискать. Софья отлично понимала, что воевать рано или поздно придется. Даже если не с турками — так за Крым. То есть все равно с ними. И может, еще с кем-нибудь. Вроде как Петр со шведами цапался… неясно зачем, но было ведь? Во всяком случае, поговорку «огреб, как шведы под Полтавой», Софья помнила. И про Мазепу, с которым надо бы еще разобраться. Но пока о них слышно не было. И в Швеции был вроде как Карл… а ведь мелкий еще… Ну да, сейчас там Карл Одиннадцатый, коему еще и двадцати не сравнялось. То ли ему лет пятнадцать, то ли семнадцать… Софья подумала насчет сестренок. А почему бы нет? Еще одна помолвка — и мы получаем дружественную Швецию. Кто у нас из сестренок годится? Дуньку отбрасываем сразу, остаются у нас Екатерина, Мария и Феодосия. Вот если Катюшку начать готовить к доброму делу? Станет шведской королевой, будет убеждать мужа подарить Руси те болота, в которых Санкт-Петербург стоять должен. Или поменяем на что-то приличное. А лучше — СП создадим со шведами. Построим вместе? Белые ночи — это очень красиво. Только столицу там устраивать не будем. Болото в комплексе с тектоническим разломом — неудачное место. А вот ежели город влюбленных… На болоте? Ну и что, любовь затягивает… Львы, фонтаны — и если удастся пристроить сестренку, назвать город в ее честь. Екатеринбург? Софья усмехнулась, продолжая обдумывать идею. Катенька ее младше на год, там плюс-минус пара месяцев, не важно. То есть с мужем у них будет подходящая разница… так что девочек принялись учить по полной программе, но уже не совсем тем языкам. Латынь — да. Но шведский, датский — вот кто лучше освоит и усвоит, та и будет. А пока… Надо будет изложить свою идею брату, как время будет. Но вряд ли Алешка будет сопротивляться. Кстати, не факт, что и шведы будут против. И надо подумать, куда еще двоих малявок пристроить. В Европы. Они там настолько между собой перероднились, что, глядя на портреты, генетику создать хочется на три века пораньше. Явные признаки вырождения на мордах. Опять же, дочь государя Московского — это вам не какая-нибудь там Ангальт-Цербстская. На этот Цербст плюнуть-то нельзя — соседей забрызгаешь! И что самое приятное — дети девчонок на русский трон никак претендовать не смогут. Они ж не православные. Народ их просто не примет. Для людей сейчас что папуас из Зимбабве, что немчура католическая, али там протестантская — все едино. Посмотреть на зверушку, конечно, забавно, но не давать же ей собой править? Кстати, и отец сопротивляться не будет, пока он счастлив, ему весь мир переженить хочется. Пусть все порадуются! Можно пока заключить помолвку, а там, дальше, будет видно, кого из сестер посылать к Карлу? БУМММ!!! Взрыв отвлек Софью от ее мыслей. Девушка улыбнулась. Крохотный кусочек динамита, совсем крохотный. Но тем не менее… — Мы это сделали? — Да… И на грани сознания… Господи, помоги мне. Я не хочу причинить никому вреда, но и тех, кого люблю, в обиду не дам. * * * — Что случилось, Любушка? Ты меня зачем в Москву вызвала? — Сонюшка! Радость-то какая! Непраздна я! — И года еще не прошло, а ты уже? Ну, папенька! Герой! — Старец Симеон рассчитал возможную дату зачатия и составил гороскоп для ребенка. По его словам — он станет великим правителем и героем, равных которому не будет на земле. — Вот как? — Да, на небе появилась новая звезда. И старец сказал, что наш ребенок родится тридцатого мая… он даже стихи в виде звезды написал, вот они… Софья бросила равнодушный взгляд на лист. Намного больше ее заинтересовала другая информация. — Любава, а правителем чего станет твое дитя — старец не говорил? Любава запнулась. Задумалась. И ахнула, прижимая руки к щекам. — Сонюшка, да неужто?! Радости в ее голосе ни на грош не было, один ужас. Неглупа была девушка и выстроить простейшую цепочку могла. Великим правителем — если Руси, то что случится с Алексеем? С чего вдруг такие предсказания? — Над этим стоит задуматься… — Сонюшка, но ты же не… Выговорить страшные слова Любава не могла, но Софья поняла и так. Ты же ничего не сделаешь моему ребенку, правда? Софья едко фыркнула. — Любава, ты ума, что ли, лишилась, как затяжелела? Именно этот едкий тон и успокоил молодую царицу. Начни Софья сюсюкать, успокаивать — она не поверила бы, а тут — яд в голосе царевны был воистину лечебным — хоть сцеживай. — Сонюшка, так что же… — А вот то. Вариантов тут несколько, — Софья привычно принялась расхаживать по комнате. — У твоего супруга еще пара детей кроме Алешки есть. Федя, Иван… оба мальчишки неглупые. Правда, Федя вот в науку вдарился, а Ванюша больше к церковной премудрости тяготеет, остальное-то ему тяжко по слабости здоровья, но они все ж таки есть. Чтобы твой сын стал на Руси править — нужно всех троих убрать. — Да что ты такое говоришь! — А то ты не знаешь, что татей хватает? — Ох, хватает… — Тем не менее, убрать всех троих будет сложно. А тятенька как к этой новости отнесся? — Сказал, что любому ребенку рад будет. — Насчет царствования? — И земель, дескать, на всех хватит. — Во-от… То есть возможно, имеет место быть пропаганда, направленная на вбивание клина между отцом и сыном. Не нравится Симеону, что Алексей сейчас такую власть забрал… Дальше продолжать не стоило. О нелюбви между старцем и царевичем в Кремле только колокола и не сплетничали. Остальные все знали. Соответственно, старец сообщает о рождении великого правителя, царь умиляется, старший сын обижается, начинает ревновать, и теперь обижается уже царь. Вроде бы и нехитрая интрига, но посеять крапивное семя несложно, а ты поди сорняк потом выполи? — И что же делать теперь? — Тебе? Рожать! — А ежели… — Любавушка, ежели у тебя мальчик родится и ежели родится он тридцатого мая — отлично. Будем ему королевство присматривать. А коли девочка? Или вообще двойня? Любава закивала. Софья усмехнулась. — Единственная у меня к тебе просьба будет… сможешь ли ты батюшку уговорить? — Смогу. — Ты хоть выслушай — о чем я тебя попрошу. — Сонюшка… Любава хотела сказать, что любая просьба, хоть бы и голой по колокольне пробежаться — это слишком малая цена за все, что Софья для нее сделала. Но царевна подняла руку. — Ежели у меня брат будет — я хочу, чтобы его назвали Владимиром. Сможешь? Любава истово закивала. Конечно, сможет! Правда, Симеон что-то уже намекал насчет Петра… но к черту Симеона! Софья сказала — Владимир?! Вот и попробуйте оспорить, что это плохое имя для будущего правителя! А чем он править будет… вот Алексей Алексеевич мог правителем Речи Посполитой оказаться — при живом и здоровом отце. И ее ребенок, может, так же будет… Земля большая, места хватит. Софья же раздумывала над тем, что надо усилить охрану брата. Вроде бы и так бережет его как может, но вдруг она что-то не предусмотрела? С чего вдруг Симеон принялся за такие пророчества? Кукарекнуть захотелось, а там хоть не рассветай? Или есть основания? И коли есть основания — не стоит ли их вытряхнуть из этого слишком умного типа? Или он просто досаду выплескивает, после того как его проект академии опять завернули? А получилось это благодаря Алексею Алексеевичу. Именно он заметил, что академия Симеонова будет шишкой на ровном месте. А то нет? Вот кто из ученых с мировым именем там преподавать станет? Сам Симеон? И что преподавать? Астрологию? А языки? А математику? А… Одним словом — сначала наберите преподавателей… нет-нет, иезуиты не подойдут. И все, кто имел к ним хоть какое-то отношение, — тоже! Вот еще не хватало! И мы обязательно проверим каждого, а как же иначе! Мягко говоря, старцу это не понравилось. Хотя почему его называют старцем — Софья так и не поняла. Родился-то он в 1629 году, так что ему сейчас около сорока, кстати — отец в том же году родился — ровесники? Точно, но один почему-то старец, а второй — молодой и женился. Интересная градация. Обрить гада! Налысо! Какое-то время Софья раздумывала над этим проектом. Потом переключилась на насущные дела и временно выкинула Симеона из головы. Может, и зря. Но как-то не хотелось ей убивать человека просто за то, что он — лизоблюд. Это ж половину бояр прикончить придется! И то — сразу на их места найдутся желающие… Половину Руси? Черт с ним, с Симеоном. Это хотя бы зло известное. А вот в Турции… Была б Софьина воля — черти б побрали султана Мехмета. Там явно назревало что-то нехорошее. И казаки приносили с Дона тревожные вести. Они-то на этом сидели, как на пороховой бочке. И сообщали, что набегов стало меньше, а караванов с оружием больше, одним словом — что-то зреет. Вроде бы война — а вот с кем? Судя по направленности и по городам, в которых постепенно собирались силы, продовольствие, фураж, — в этот раз турки нацелились на поляков. И что делать будем? Коалицию бы… Софья была не настолько самонадеянна… ладно, раньше она Турцию всерьез не воспринимала, как и любой, кто там отдыхал. Увидели б гордые османы, во что превратилась их империя, — из гроба бы встали, чтобы туда потомков загнать. Но сейчас это была серьезная сила, которая могла выставить армию в несколько сотен тысяч человек. И как тут воевать? А вот так. Не числом, а наукой. Иначе и не получится. Ребят Алексея слишком мало, пока еще и двух сотен нету. Да и не все они воины, есть и чиновники, и будущие ученые — и бросать их в мясорубку нельзя ни в коем случае. Казаки? Вот тут уже интереснее. Но и их беречь надобно. Одним словом — даешь взрывчатку — и наплевать на все конвенции! Ей свое отстоять надо, так что не обессудьте. Она к османам в гости первой не лезла. Нет. Может, потом полезла бы из-за Крыма, но это потом, потом… А ежели к ней на порог с войной явились — вот и не обессудьте, ноги вырвем! Все шло тихо, спокойно и как-то буднично. Дети учились, выучившиеся присылали отчеты, шли научные работы под руководством сэра Исаака Ньютона, воспитывались царевны, мечтала о сыне Любаша… кстати, Симеон оченно упрашивал назвать его Петром, но наткнулся на сопротивление и царицы и царя. Первая была согласна только на Владимира. Второй не желал расстраивать жену и пожимал плечами — какая разница, как назвать ребенка? Был бы здоровенький да умненький, а великий царь у нас уже есть… Вот Алексей Алексеевич в возраст войдет — никакого другого не надо будет! Время шло… 1672 год Симеон предсказывал, что царевич родится в мае. В самом конце оного. Софья только фыркала, на пальцах объясняя Любаве, что критические дни прекращаются с первым же месяцем беременности. И вычислить, когда царица затяжелела, — несложно. Прибавляем еще девять месяцев и радуемся жизни. И себе — в роли великого пророка. На такое-то любая повивальная бабка способна. Любава, подумав самостоятельно, согласилась с Софьей — и теперь доморощенному старцу доставалось с двух сторон. А ежели жена на человека фыркает, то и муж поневоле поменьше с ним общаться будет, дабы не раздражать беременную женщину. И вот, двадцать восьмого мая начались роды. Узнав об этом, старец ринулся в церковь и принялся молиться, чтобы роды состоялись тридцатого, потому как именно тогда ребенок станет великим царем. Софье тоже сразу сообщили. В конце мая, числах в двадцатых, она по просьбе мачехи специально переселилась в Кремль, чтобы быть с ней рядом. И теперь смотрела… м-да. Кажется, процессу надо было помогать. За ее спиной косились и переглядывались, но она не обращала внимания. Царевна Софья постепенно становилась силой, с которой надобно считаться. Ты ей сейчас не то скажешь, а она тебе развернется, да в ответ. А то и брату пожалуется. А тот — отцу. Нет уж, лучше ей поперек дороги не вставать. И то сказать — вроде как пигалица, но как держится! Как говорит! Иногда и не скажешь, что ей еще пятнадцати нет… Кто ж ее посмеет выставить? Вроде бы и не место девке на родах, да еще с туркой своей чернявой пришла, а поди, запрети. Когда и царица, матушка, руку к ней тянет, остаться просит… Софья успокаивала Любаву, гладила по голове, отирала пот, поддерживала при схватках — и хмурилась. В родах она разбиралась слабо, из опыта у нее был только роддом, в котором она рожала своего сына, но верная Лейла, глядя на царицу, качала головой. Бедра широкие, а вот сил родовых маловато. Долго рожать будет… Тут Ибрагим надобен. Софья только головой покачала. Ибрагим… кто ж его пустит во время родов к царице? И так не продохнуть было бы от бабок, нянек, мамок, богомолиц и прочей шушеры… царевна принудительно половину повыгоняла. Нагло подходила, спрашивала: «Ты чем тут занимаешься?» и если выяснялось, что полезного труда от дамы не дождаться, — выгоняла оную за дверь. А что? Пусть там молятся! Алексей Михайлович удалился в церковь. Тянулись часы. Лейла мрачнела. И к вечеру первого дня честно сказала Софье: — Надо Ибрагима звать. Сами мы не поможем, а она и не разродиться может… Ибрагим тоже был в Кремле, как и Софья. Но вставал вопрос — как его протащить в мыльню, где рожала Любава. Ответ нашелся быстро. На беднягу навертели кучу тряпок, напялили платок, раскрасили лицо, и Софья лично провела его, объявив, что это известная в Дьяково повивальная бабка. А как еще? Ибрагим посмотрел на мучающуюся царицу, осмотрел ее живот, потом ощупал что-то у нее внутри — и кивнул. — Знаю я, что с ней такое. Меня и тому учили, мой отец лекарем известным был… Ежели б меня тогда эти звери не украли, я бы с ним работать стал. Я ей сейчас дам одну настойку. Будет не так больно. Потом ребенка надо будет поворачивать и вытаскивать. Он крупный — и поперек лег, так она долго не разродится, а все слабеть будет… — Чем эта настойка опасна? — Дите сонным будет… Софья отмахнулась. — Но выживет? — Должен… В голосе Ибрагима звучало сомнение. Софья вздохнула. Вот такой выбор. Ежели Любава сама не разродится — погибнет и она, и ребенок. Плохо. Ежели сама разродится — все равно возможны осложнения. Но тут ее крайней не сделают. А ежели они помогать ей начнут, да вдруг что случится — тут Симеон отыграется… да и плевать! Софья приняла решение достаточно быстро. Любава была ее человеком. Дать девчонке умереть или ждать у моря погоды — не выход. А значит… Ибрагим — он ведь тоже ее. И если она не станет доверять своим людям… да, не на сто процентов, но сейчас он может сделать лучше! Так пусть делает! Софья не знала, что сейчас в церкви, где молился Алексей Михайлович, состоялся разговор между ним и старцем. И разговор достаточно жесткий. Симеон ведь тоже молился… за то, чтобы царица родила тридцатого числа [31] . Естественно, Алексей Михайлович сильно разозлился. — Ты, старец, царице смерти желаешь? Два дня в муках рожать?! — Не желаю я зла ей. Но ежели сын твой, государь, родится тридцатого — воссияет над ним великая звезда… — А мать его умрет в страшных мучениях, так, что ли? Примчавшийся по вызову сестры Алексей Алексеевич также пришел в церковь поддержать отца — и с налету атаковал Симеона. Впрочем, хитрый старец не растерялся. — Не умрет она! Суждена ей будет жизнь долгая… — Ты это на звездах прочел… астролог? — Случайно или нет, Алексей Алексеевич произнес последнее слово так, что получилось «астроолух». Хотя Софья к данной профессии относилась без особого пиетета, повторяя брату, что звездам до людей дела нет. С тем же успехом можно и по урожаю брюквы гадать — уродилась крупнее на третьей грядке, значит, заморозки придут. А если на пятой — так у бабки Маланьи всенепременно кобель на гулянки сбежит. Естественно, мальчишка усвоил отношение сестры — и теперь трепал несчастного старца, да так, что только пух и перья летели. — Государь царевич, звезды… — Говорят тебе, что жена батюшкина умереть должна во время родов? Двое суток мучиться — это ж кто выдержит! — Государь царевич… — Тебя бы на это время под плети положить, да сечь, как у царицы схватки начнутся. Посмотрел бы я на тебя… с-старец. Симеон принял вид несправедливо обиженного, но сказать ничего не успел. Алексей Алексеевич подхватил царя под руку. — Пойдем, батюшка. Я тебе сейчас отвара травяного налью, дабы ты чуть успокоился, настоечки на пустырнике накапаю… И не волнуйся за Любушку, ежели Соня с ней — ничего плохого не случится. — Так ты в сестре уверен… Алексей Михайлович чуть нехотя, но подчинялся сыну, принимал чашку с настоем, смотрел, как сын наливает себе то же самое — и только потом отвечает. — Нет, батюшка. Не все в Сонюшкиных силах, но точно знаю, что для своих родных она в кровь расшибется… — А ежели покажется ей, что новое чадо тебе соперник? Симеон таки подполз — и не утерпел укусить. Видимо, переполнилась чаша терпения. Сверкнул глазами, взмахнул широкими черными рукавами рясы, выпрямился, на посох оперся, чтобы внушительнее вышло. Увы… у Алексея он вызвал ассоциацию только с самцом голубя-сизаря, который важно расхаживает на крыше. Алексей же Михайлович и вовсе на него не взглянул, поскольку сын весь вид загораживал. — Не посчитает ли она жизнь младенца платой за твое благополучие? Вот тут Алексей Михайлович вскинул голову, словно не веря своим ушам, но обрушиться на наглеца — ты в чем царевну упрекать вздумал, борода козлиная?! — не успел. Алексей Алексеевич расхохотался так, что светильники вздрогнули, а бояре, кто слышал — шарахнулись в разные стороны. Весело, заливисто, откинув назад голову… и словно сломал зловещие чары, наползающие на людей. — Да ты в уме ли… астроолух? Чем мне меньшой братец соперником станет?! Ему еще вырасти надо, мне ж семнадцать лет! Не соперник он мне, а помощник, а случись что — так и преемник. И Софья лучше меня о том знает. Да и я… случись со мной что — лучшей сестры, чем Сонюшка, никому бы не пожелал. Она жизнь положит, а из мальчика государя вырастит! Или ты о своем предсказании? Дескать, великим государем чадо сие станет? Судя по кислой мине на преподобном личике… Но Алексей видел и то, как проясняются глаза отца — и рванулся в атаку. Дальше, до конца растоптать негодяя! Чтобы не смел болтать своим языком поганым где попало и кому не надо! — Да ежели и станет — или ты и государство ему предсказал? Глядишь, он в Швеции воссядет, или на троне османов, или вот Крым отвоюем у них… да мало ли что и как случиться может! Не-ет, ты либо из ума выжил такое говорить — либо на царевну зло умышляешь! И все это уверенно, с натиском, звонко, громко… пусть все слышат, пусть знают… — И то верно… — Алексей Михайлович встал рядом с сыном. — Детям своим я как себе верю, никогда меж ними раздора не бывало. А ты меня хочешь заставить в чаде своем усомниться? Не много ли на себя берешь, старец? Да и случись что не так во время родов — все в воле Божией! Ежели Любава пожелала, чтобы Сонюшка рядом была, — значит, доверяет она моей дочери. И та все сделает, чтобы доверие оправдать… — Верно, отец… Алексей Алексеевич положил руку на плечо отца. Поддерживая, показывая, что тот не один. И припечатал Симеона, вовсе уж добивая… — Иди-ка ты отсюда, пока палками не погнали… пророк непризнанный. И там, за стенами Кремля, можешь молиться сколь угодно, чтобы царица мучилась, а царевна семью свою предавала. Да и обо мне помолиться не забудь, а то не дай бог, к братцу привяжусь, вместо того чтобы подушкой младенчика накрыть, — вдруг он угрожать мне вздумает. Младенцы-то, они и описать могут… Симеон сгорбился. Это был проигрыш. Вчистую. Нагнетать обстановку теперь не удастся, к царевичу его точно не подпустят, стоит только царице узнать о его предсказаниях, особенно о первой их части, а о второй и не вспомнят. Да и царь смотрит, как на что-то очень неприятное. Может, Симеона со двора и не погонят, но сейчас лучше уйти. Не просто так. В храм. И молиться у всех напоказ. — Прости ему, Господи, ибо не ведает… — Бог тебя простит, — припечатал напоследок Алексей Алексеевич — и отвернулся, уводя за собой отца, усаживая и приказывая сменить чашу — отвар-де остыл, пока тут некоторые пытались на царицу беду накликать… Симеон плюнул с досады, оттертый засуетившейся челядью и боярами — и ушел молиться в храм. Пусть! Вот через два дня они увидят, да еще как увидят!.. Не успели. Два дня Ибрагиму не понадобилось. Снадобье действовало отлично. Любава чуть расслабилась под его действием, а мужчина осторожно повернул ребенка и принялся его вытягивать. Даже в полусонном состоянии тело царицы стремилось вытолкнуть из себя чадо. — Тужься! Давай, девочка, сильнее! Ну!!! — подбадривала ее Софья. Любава так цеплялась за руки девочки, что на следующий день на них кровавой синью налились следы ногтей. Но разве это было важно? Самым важным было другое. Ибрагим правильно повернул ребенка — и вот показалась головка, плечики, выпачканные в чем-то слизисто-красном, а там и ручки… И наконец Лейла подхватила на руки ребенка, который слабенько замяукал, словно котенок. — Мальчик! Государыня, мальчик! Софья улыбнулась, глядя на чадушко. — А крупный… — Володя, — сквозь полусон прошептала Любава, когда мальчика приложили к груди. Софья смахнула слезинку. Так отозвалось в ней это имя, родное имя, имя ее мужа. Тогда, давно, триста лет тому вперед… Володя… Тебя еще нет, мой любимый, мой муж… А для меня и не будет никогда, не встретимся мы уже, родной мой. Да и не факт, что мне еще кто-то, кроме тебя, нужен… с кем я еще смогу вот так жить на двоих, дышать на двоих, просыпаться от того, что тебя во сне обняли и подгребли поближе… даже если просто сексом заниматься случалось — все равно на ночь ни с кем оставаться не хотелось. Не те… Эх, Володя, как же я тебя не уберегла… Здесь я этой ошибки не допущу! Костьми лягу, но с теми, кого люблю, — ничего не случится. И точка. * * * — Государь, сын у тебя, радость-то какая! Алексей Михайлович пока еще смотрел на повитуху настороженно. А та продолжала разливаться соловьем. — Государыня умаялась, спит теперь. Но здоровенькая, и ребеночек здоров! Хорошенький такой, богатырь настоящий… И вот тут царь расцвел. Хлопнул сына по плечу, бросил повитухе перстень с крупным лалом, с руки стянутый. — Что, сынок, посмотрим на братика?! Алексей Алексеевич подмигнул отцу. — Тятенька, я ж тебе говорил, что все будет хорошо! А ты не верил! Поверил. Когда увидел колыбельку с младенцем, когда вошел к Любаве, когда услышал от повитухи, как царица требовала к себе именно Софью, когда увидел руки дочери — с кровавыми синяками. Именно тогда и рухнули окончательно в пропасть все утверждения старца Симеона. Ежели человек так помогает — не может он зло умышлять. То есть она. Не враги его второму браку ни сын, ни дочери, глупости все это. Наветы и измыслы. И слушать их нечего. Порадоваться за ребенка — и крестить, как Любавушка попросила. Владимиром. Не по святцам это, ну да ладно! Чай, царский сын, не абы чей… прогнутся церковники, ничего с ними не станется. А старец Симеон… А что с ним? Со двора его государь, конечно, не согнал. Но и веры ему уже не было. И доверия тоже. И злись, не злись — ничего он сделать-то и не мог. Или так только казалось? Об этом никто не задумывался. Всем хотелось жить, строить что-то новое, любить, растить детей… А через несколько дней пришло письмо из Речи Посполитой. И донесения посыпались — одно другого страшней да грозней. Турецкое войско выступило в поход. * * * — Что мы имеем? Алексей расхаживал перед картой, на которой сейчас были пририсованы несколько стрелок. — Имеем мы турецкое войско в большом количестве. Тысяч так сто. Там и Селим Гирей, и турки, и казаки с Дорошенко во главе. Хотя последних меньше всего, тысяч пять-шесть, да и того много. И они сейчас движутся через Трансильванию на Каменец-Подольский. Чем им может ответить Михаил? — Судя по письму Марфы — немногим, — пожала плечами Софья. — Есть, конечно, войска под командованием коронного Яна Собесского, но, во-первых, их намного меньше, во-вторых, поляки измучены войной с нами, а в-третьих, если Собесский отобьется — не исключено, что сейм выкрикнет его имя. Из победителей очень легко лепить правителей. — А если не отобьется, все равно достанется Михайле. Царь — он же всегда крайний, — мрачно поддакнул Иван. — А чем мы располагаем? — Поставь, Алешенька, вопрос иначе. Что наш отец пожелает выделить для помощи зятю? Алексей прищурился. — Как насчет полка Гордона? Да и стрельцы зажрались — сидят себе на Москве, опять же, матвеевский полк мы хоть к рукам и прибрали, но слишком это народишко ненадежный, ни к чему их здесь оставлять, пусть на войну идут… — А отец согласится? — На это? Должен… — А на что — не должен? — Софья уже отлично изучила своего братца и знала, когда он недоговаривает. — Хотелось бы мне поехать повоевать… Первой инициативой Софьи было воскликнуть: «Ох… офигел?!» Второй — промолчать, потому что первый вопрос, заданный мужчине, автоматически тянул за собой ответ «Сама дура». Она подумала, покусала губы… — Алешенька, тятенька никогда не согласится. — Это еще почему? — Ну-у… ты наследник… — А он царем в походы ходил, это как? Никак. На отца Софье было начхать, хоть бы его и ядром снесло. А вот на брата, в которого столько всего вложено, — нет. Но не говорить же это вслух? — Алеша, надобно поговорить с отцом. А уж потом решать, кто, что и как… — Но идти на помощь Михайле — надо. — Обязательно. — И сил надобно много… — Воюют не числом, воюют умением и ловушками, — огрызнулась Софья. Где ты, Суворов Александр Васильевич? Алексей прищурился. — Сонь, а ты умением поделишься? Я ведь знаю, чем вы на полигоне занимаетесь. Иван Морозов смотрел выжидательно. Софья вздохнула. — Ребята, а вы понимаете, что турок надо будет разбить основательно? Потому что если вы их просто отбросите — они потом на нас пойдут. Или еще куда. Кепрюлю — визирь хваткий, да и Мехмеду, видать, захотелось поиграть в солдатики. Вот ежели турецкие потери превысят пятьдесят тысяч — это будет правильно. А то потом они и к нам нагрянут, очень даже запросто. Им чего, они с Венецией разобрались, можно и по сторонам поглядеть? А у нас и секретов не будет… — Как это — не будет? — Ванечка, а сколько мы сможем сохранить такое новшество в секрете? — Да сколь угодно, — пожал плечами Ваня Морозов. — Лет десять — так точно. Кто знает все тонкости? — Я, Глаубер, Ньютон, Федя, Сенька и Петька, из наших ребят. Все. — И что мы — шесть человек не убережем? Софья задумалась. С одной стороны, рассекречивать такую новинку, как взрывчатка, ей очень не хотелось. С другой — ежели с братом что случится из-за ее осторожности, она себе век не простит. — И оружие у нас плохое… Но это было уже скорее согласие. Алексей поднялся, потянулся… — Сонь, поеду я в Москву, поговорю с отцом. — Утра дождись, вместе поедем… Ванечка кивнул. Кто бы спорил, втроем поедут. * * * Идею о помощи зятю Алексей Михайлович и сам рассматривал. А вот отправить на войну любимого сына? У-у-у-у… Это, простите, не то. Мы так не договаривались. Но Алексей стоял насмерть. Ему НАДО быть там. И не просто потому, что погулять захотелось, прогуляться он и на Урал может. Нет, причины были более веские. Первая — сестрица Марфа. Увидеться, проверить — не обижает ли кто. Вторая — дружеские отношения с Речью Посполитой. Одно войско — это не то. А вот коли царевич его на помощь приведет, уже иначе расцениваться будет, мигом сейм заткнется. Третья — Ян Собесский. Активный и перспективный. Ежели ему придется делить власть в войске с молодым царевичем — его авторитет по-любому будет не так высок. Пропаганда, знаете ли. Четвертая — авторитет царевича на Руси. Сейчас он хоть и высок, да все ж не то… не нюхал он пороху… Алексей Михайлович упирался долго. Но потом таки махнул рукой. Хочет сынок? Проще согласиться. Да и то сказать — чего ему всю жизнь сидеть за отцовской спиной? Надобно сокола отпускать на волю. А что боязно… а кому не боязно-то? Доля отцовская такая, за детей бояться… Софья все это время работала. А еще работали все, кто был связан с оружием, потому что хотя бы личную охрану царевича стоило вооружить чем надо, а не чем попало. Ладно-ладно, разумеется, личная охрана получала самое лучшее оружие, вот только понятие о лучшем у них совершенно не совпадало. Да и об охране тоже. По определению считалось, что царевичи в атаки не ходят, следовательно, Алексей Алексеевич будет только в тылу. А значит, надо не столько его защищать, сколько поражать окружающих богатством и знатностью. Ладно, еще — лучших лошадей. Это и роскошь и необходимость. А в остальном… Кирасы и кольчуги должны быть парадные, оружие — богато изукрашенное, а кафтаны — нарядные. Софья посмотрела на это дело, вздохнула — и позвала к себе Патрика Гордона. Результатом ее действия явилось соединенное шотландско-казачье подразделение, в обязанности которого и вменялась охрана наследника. Небольшое такое, всего сто двадцать человек. Разумеется, об этом никому не сообщали — к чему? Пусть Алексей Михайлович формирует свою стрелецкую охрану, пусть приставляет бояр… Софья отлично знала брата. Не пройдет и пары недель похода, как он все перемешает по-своему. И при этом никто не будет обижен. Как-то ему это удавалось… впрочем, Софья еще в той жизни поражалась обаятельным ребятам, которые делали что хотели, резали правду-матку в глаза и без ножа — и ведь все им сходило с рук. Ей — нет. Наверное, потому, что она всегда была чертовски серьезна. А вот они жили легко, словно танцующие эльфы. И что удивительно — жили долго и счастливо. Софья вздохнула. Было, было это у ее братика. Очарование истинного политика. Что ж, в кои-то веки досталось тому, кому надобно. Выступать надо было уже через два дня. Софья еще раз побежала глазами по бумагам. Итак. Казаки новым оружием обеспечены. Саперное подразделение с ними отправлено. Собственно, подразделения-то того — три человека. Все — мальчишки, старше двадцати ни одного нет. Ну и пусть! Кто там говорил, что один мальчишка с фаустпатроном ценнее, чем сотни мудрецов, предсказывающих гибель империи? Софья откровенно не помнила, но надеялась, что ее не подведут. Это — на крайний случай. Пушки. Новые, недавно отлитые, два десятка, но зато дальнобойные и невероятно мощные по этому времени. Опробовать. В горячке боя вряд ли кто-то заметит новинку. А к тому ж еще и картечницы… Пищали. Вооружить все новое соединение нарезным оружием не вышло. А что вы хотите, когда все точилось пока еще вручную? Не придумали пока таких станков… вообще станков особо не придумали! Так что пищали достались казакам, а пушки — шотландцам. Не боялась ли Софья промышленного шпионажа? Боялась. Еще как. С другой стороны — важно еще и чем начинять снаряды, да и порох у них подшаманенный… Нельзя опираться на то, что может быть похищено и путем простого разбора — копирования — воссоздано в другом месте. Оружие можно. А вот порох… Нет тут пока грамотной аналитической химии, нет! И микроскопов нет. Софья коснулась лба рукой. М-да. Поспать немного? Можно прямо здесь… Дверь скрипнула. — Ваня? Иван Морозов смотрел на девочку за столом какими-то странными глазами. Но Софья этого не заметила, как и обычно. — Ванечка, что случилось? — Да вот, попрощаться зашел… Софья улыбнулась, вышла из-за стола и устроилась в удобном кресле. Кивнула другу на соседнее. — Посидишь со мной? Хотя бы чуть-чуть? Ваня устроился на соседнем кресле. Потом придвинул его поближе. Вгляделся в девочку. Почти девушка. Четырнадцатый год уже. Хотя по Софье этого не скажешь. Другие к этому возрасту округляются как-то, девушки под сарафан несколько рубах надевают, чтобы смотреться старше, а она — как девчонка. Темные волосы заплетены в недлинную косу, темные глаза смотрят серьезно и устало. — У меня почти все готово. Ванечка, берегите себя, ладно? Иван пожал плечами. Потом протянул руку, несмело взял маленькую ладошку Софьи в свою. — Обещаю. Я все сделаю, чтобы Алеша вернулся живой и здоровый. — Оба вернитесь. Чуть дрогнули тонкие пальцы. Софья смотрела прямо, не кокетничала, она была уверена в том, что говорила. И его жизнь была так же важна для царевны, как и жизнь ее брата. — Обещаю. А ты нас будешь ждать? — Очень. Темные глаза встречаются с голубыми. Ваня улыбается, Софья смотрит грустно и серьезно. И никого не нужно, кроме этой серьезной девчушки с задумчивым нежным личиком. Не был Иван Морозов неопытным юношей, было у него уже все, что может быть с женщиной, чай, двадцать один год уже отсчитал, и все же Софья оставалась для него… загадкой? Тайной? Чем-то трепетным и нежным? Он и сам никогда не знал. Просто понимал, что без этой девушки его жизнь, да и жизнь Алексея была бы совсем иной. Нутряным, глубинным чутьем осознавал, что не было бы у него ни друга, ни матери, ни… да и его самого не было бы. И восхищался. Любовь? Ваня не знал, как это — любить. В пьесах Шекспира — да, читал. Вот не было у него такого, как у Ромео и Джульетты. И он знал, что сможет жить дальше, что бы ни случилось. Да только без Софьи солнце станет черным. Или его вообще не станет… А она? Видит ли она в нем брата, как в Алексее? Иван смотрел на эту пару — долговязый царевич, который наклоняется к своей невысокой сестрице — и та вытирает ему рот платочком, по-матерински приглаживает непослушные вихры, ласково, с любовью целует в щеку… и Алексей к ней ведь именно так и относится. Младшая сестрица? Кой дьявол — младшая? Давно уж Софья заменила царевичу матушку и продолжает ей оставаться. И Ване перепадала часть ее любви, внимания, тепла… материнского? Или все-таки?.. Софья на миг встретилась с ним глазами — и не смогла отвести взгляда. Голубые глаза были тревожными, серьезными, настойчивыми. Они задавали вопрос — и требовали ответа. «Да это же Ванечка Морозов, — шептал ее разум, — почти твой брат, ты о чем думаешь?..» «Братья так не смотрят. Ну ответь же парню!» — настаивала вторая ее часть. И Софья медленно опустила ресницы. То ли соглашаясь, то ли пряча от юноши мысли, которые ему не стоило замечать в девичьем взоре. Иван Морозов. Один из богатейших бояр на Руси, его состояние сравнимо с царским. Мало того, близкий друг ее брата, отлично разбирается в экономике, умен, серьезен… ну и чего еще надо? А замуж ей и так пока не выходить. Да и потом — ежели только тайный брак, как у Анны и Татьяны. Иван, принявший ее капитуляцию за согласие, перевернул девичью ручку и коснулся губами ладони. Отнюдь не нежной, как пишут в романах. Тут и мозоли, и ожоги от химикатов, и чернила… разве это имело значение? Дороже всех красавиц на Москве была для него эта девочка. — Вернись, Ванечка… — Обещаю, Сонюшка… Горит свеча, оплывая белым воском на богатый поставец. Луна медленно совершает свой круг по небосводу. Скоро придет утро нового дня, и этим двоим настанет пора расстаться. Но может быть, она еще полюбуется на эту пару? Луне было интересно… * * * После того приснопамятного разговора с Софьей и Иваном царевич и пошел к отцу. И сначала был послан в… Крым. Но потом Алексей добился того, чтобы его услышали. — Батюшка! Ведь все равно крымчаки к нам придут! А тут мы их упредим! — Надолго ли? А потом османы… — А ежели мы с поляками османов разгромим, так и не явятся. — А вы разгромите? — Батюшка, шансы-то есть! И потом — лучше уж мы сами к ним придем, чем они к нам! Даже коли и не возьмем мы Азов и Керчь — так ущерба им столько нанесем… да и пленных наших освободим. — Дело это, конечно, богоугодное… — Батюшка, а ты послушай… Алексей Михайлович сначала кривился — не мог простить полякам, что не его сына на царство позвали. Потом заинтересовался. А потом и вспылил. Особенно, когда царевич сообщил отцу, что у него вообще-то два десятка кораблей со спаянными командами. И каналы нужны хотя бы для этого. Вот и проект, вот и часть расчетов, остальные он потом сделает, обязательно, вот только вернется, а вот это — шлюз. То есть — вроде бобровой плотины. Алексей Михайлович, конечно, принялся уточнять. Алешка смотрел в пол, корчил из себя святую невинность и блеял, что папенька, вот, из Англии, но я боялся, что вы рассердитесь… Алексей Михайлович и рассердился. Дал сыну подзатыльник и приказал рассказывать подробно. И получил полный отчет. Да, корабли начали закладываться одновременно со школой. Да, есть верфи, которым, конечно, не хватает мощности, но это все преодолимо, при наличии денег. Есть мастера, причем уже не только английские, но и наши, отечественные. Растет смена. Кроме того, есть не только мастера — есть еще и проектировщики. Этими Алексей особенно гордился. А куда девать пожилых корабелов? Которым руки-ноги уже не позволяют быть на верфи, но разум цепкости не утратил? Вот по совету Софьи Алексей и приставил их к делу. Один хорошо знает одно, второй лучше другое, а там полаются — да глядишь, и толк будет? И был! Каждый последующий корабль строился лучше прежнего, потому что мастера готовы были друг друга сгрызть за недоделки. Вот, мастер Джон порты для пушек плохие нарисовал, вот ежели их иначе изладить — лучше будет. А мастер Билл… Идея первого в мире проектного бюро себя оправдала. А что? Пусть рисуют, пусть учатся, пусть других учат, а как еще корабль делать? Только по чертежам. А еще хорошо бы и к кораблям стандартизацию применить, а то что такое? Двух одинаковых шлюпов отродясь не найдешь! Конечно, без эксцессов не обходилось. Но годика через два проектное бюро заработало как надо, а корабли стали получаться лучше прежних. Легкие, мощные, стремительные… Проблемой было провести их из Архангельска к Москве. Но ежели каналы будут, и волоки, и приречные трактиры… Деньги? А война на что? Да мы весь Крым под метелку выгребем! Даже ежели одних коней, так и тех можно увести. А еще люди — главное богатство любой нации! Найдется, что в походе взять и что людям раздать… Алексей Михайлович повздыхал, помялся — и посоветовался с женой. А та, конечно, горячо поддержала идею похода! Надо! И вот результат. Двадцать тысяч ушли на помощь полякам, тридцать — на Крым, еще что-то должен был набрать Степан Разин на Дону, где была прорва народа, недовольных политикой Дорошенко. А то ж! Они — вольные казаки, они того султана видали в таком месте, что и сказать-то страшно. А тут кто-то их хочет прогнуть под османскую длань! Пока альтернативы не было — да, казаки молчали. А вот Степан — он был своим. Он мог и поднять народ, и повести… Одним словом — несколько недель все крутилось, как варево в ведьмином котле. А потом армии выступили в поход — и словно отшептало, все разъехались, даже Софья решила не сидеть на месте, а съездить в Дьяково. А что? Перед ней стояла сложная задача — и легче было ее решить, разбив на сорок-пятьдесят частей. Ну и поручить считать ребятам, а самой контролировать. В столице стало непривычно тихо. * * * — Зеленою весной, под старою сосной… Песню чеканила личная охрана царевича, но уж больно веселый был мотив, да и слова хороши. Уже на третий день похода про Марусю стали распевать все, включая стрельцов. Ограбила Дербенева, конечно, Софья, утешая себя тем, что он еще не родился. Ну а что, потрясающая ведь песня? И настроение поднимает, и в тему… Алексей Алексеевич Романов и Иван Глебович Морозов ехали на войну. Разумеется, не одни. И даже не главнокомандующие. Главным был князь Трубецкой. Его полк, восемь стрелецких приказов, полк Гордона, казаки… в целом набиралась вполне приличная масса. Около двадцати тысяч человек. Впрочем, из всей этой толпы царевич особенно ни на кого не надеялся. Разве что на казаков. Ну и полк Гордона тоже… этих он знал, видел, как они занимаются, как учатся стрелять, как маневр отрабатывают… остальные же? Стрельцы? Для города они еще хороши, а вот в полевой войне толку от них никакого. Полк Трубецкого? Ну, тут царит порядок. Но ведь все равно этого мало. Вот они и идут. Сейчас на Воронеж, а потом к Путивлю. А еще сорок тысяч человек тоже вскоре выступят в поход, да и на Сечь скачет отряд Стеньки Разина. Фрол сейчас остался с царевичем, а Стенька, которого на Сечи ну оч-чень уважают, собирается кинуть клич. И надеется, что за ним пойдут, и многие. Тем паче что и обещания щедрые. Царь обещал всем, кто бежал на Сечь, — прощение, коли они к войску примкнут. Обещает деньги, хлеб, семьям тех, кто пойдет на турок… эту идею подсказал Алексей Алексеевич. Он казаков хоть и ценил, но понимал, что избыток горячих голов в одном месте собирать не стоит. Пусть отправляются в поход, так оно получше будет. Казна заплатит за пролитую кровь — и заплатит щедро. — Сколько-то их не вернется… Алексей Алексеевич не удивился созвучию мыслей друга со своими. — Мы тоже можем не вернуться. Только ты и сам все понимаешь — нельзя венику врозь быть, всяк ломать начнет. Иван понимал. Ежели Русь с поляками плечом к плечу встанет, да и на Сечи народ поднимется — куда как труднее туркам с ними справиться будет. Опять же, коли вернутся они с победой — а на то были причины рассчитывать, можно будет иначе поговорить. Корибут сможет свой сейм к ногтю прижать. Опять же, на Сечи Дорошенко воду мутит. А вот ежели турок теперь побить, да поубедительнее, — не исключено, что всплывет сей гетман где-нибудь в Черном море в виде рыбьего корма. А дальше уж за Степаном Разиным дело станет. А ему сейчас многое надобно, Татьяна все ж царская дочь, не крестьянка какая… Понимает Степан, ЧТО у него на кону стоит, тут уж либо пан — либо пропал. А к тому ж, если турок сейчас разбить — можно будет и с крымчаками по-иному поговорить. Опять же, Венеция, те же венгры, те же румыны — да найдется, кому туркам в спину ударить, только руку протяни. А руку они протянут. И сверкать в той руке будет уральское золото. А еще — изумруды. Как их нашли? А вот так. Шел по тайге охотник, устал, присел передохнуть… и заметил в корнях вывороченного бурей дерева — зеленоватые камушки. И — не потаил. Сгреб в карман да принес в деревню. И расплатился с долгами, отдав их цельную горсть. Слово за слово, дошло до Строганова — и тот распорядился направить туда людей. Копнули. И — нашли… Богатейшее месторождение изумрудов. Охотник-то их просто посчитал чем-то вроде малахита или худоватых аквамаринов… откуда ж ему знать. Конечно, Урал громаден, да в некоторых случаях слухи быстро летают. Донесли Строганову — тот людей и отправил поглядеть, освоить, а ему уж на месте старики сказали, что сие — изумруды. Месторождение было настолько богатым, что изумруды сначала — в буквальном смысле слова — выгребали жменей. Был, был у Строганова соблазн утаить, но потом махнул рукой. Не по благости душевной, этого за ним никогда не водилось. Просто шила в мешке не потаишь, один скажет, второй шепнет… когда б на Урале ни единого царевичева воспитанника не было — оно б и сошло. Могло сойти. Так нет же. Царевич ведь посылает своих воспитанников на Урал, да как — десятками! Платит щедро, за ребятами приглядывают, а те ведь слушают, а потом и донесут. Обязательно. И когда царевич узнает… сын-то строгановский у него в школе обучается. Нет уж. Лучше не рисковать ни собой, ни родными. Отсчитал свою долю — и направил остальное царевичу. Но может быть, из-за того изумруды и не воспринимались адекватно. Софья впервые видела их в таком количестве — просто мешок. Не очень большой, размером с человеческую голову, необработанных камней. И выглядели они… несерьезно. Одно дело — камень в перстне. А вот так, рассыпухой, они смотрелись просто горстью бутылочного стекла. Их даже не обозом отправили — гонцом, хотя и с охраной. Софья обрадовалась, но теперь требовалось посчитать, как их сбыть, дабы цену не сбить. Алексей вспоминал, как сестра сидела с пергаментом в руках и растерянно смотрела на него. — Алешка, это… отлично! Я думала, где денег найти, а это просто наше спасение! Строганова наградить надобно, приедешь — займешься. Процент ему, что ли, увеличить? А изумруды возьмите с собой. Известно же, что для войны надобны деньги, деньги и деньги. Не пригодится — так домой привезешь. Я себе чуть оставлю, чтобы было на что войско снабжать… — Этим отец заняться должен… — Да его бояре-казнокрады. Нет уж. Сама все сделаю. Ежели вы там зимовать будете… Сонюшка, сестренка любимая… Они на войну идут, а она в столице остается — и поклялась, что ни малейшей задержки ни с боеприпасом, ни с продовольствием, ни с одеждой не допустит. Та же война… Сестре Алексей верил. Уж коли она сказала — значит, все будет вовремя. А что ей придется сделать, через кого переступить… разве так это сейчас важно? Для войны на поле боя нужна еще и война в тылу, чтобы порох был, чтобы солдаты не жрали что попало, чтобы… да тысячи этих «чтобы». Их схватка впереди. А Софьина уже началась… — Она справится. И опять Алексей не удивился тому, как угадал его мысли друг. — Господи, помоги нам… Иван перекрестился. Двуперстно. Глядя на него, тот же жест повторил и Алексей. Едущие рядом бояре покосились, но сказать что-либо не осмелились. Куда там?! На наследника тявкать? А кому? Царю? Ну-ну… попробуйте. Алексей Михайлович за своего сына десяток таких по полу размажет, а то и сотню. У него разговор короткий… царь всегда прав. Кто не согласен — может проехаться и высказать свою точку зрения на Соловках. А царевич? А это — будущий царь. Так что простите… Поют рога, развеваются знамена, мерно печатают шаг тысячи ног. Армия движется… * * * Алексей Михайлович не был бы царем, не умей он думать о своей выгоде. В то время, как армия под предводительством царевича двигалась на помощь полякам, вторая армия, под предводительством Григория Григорьевича Ромодановского и Ордина-Нащокина-младшего двигалась на Крым. Да, сорок тысяч человек вполне могли взять Азов, могли и удержать его, но этого было мало, слишком мало. Алексей Михайлович поставил перед своими людьми куда как более сложную задачу. Его целью была не одна крепость, нет. Его целью была Керчь — и он сам не догадывался, что его аккуратно подтолкнули к этой идее. Во время разговора с сыном идея была аккуратно заложена, а потом и проросла ядовитыми цветочками. Если бы Алексей Михайлович узнал все в красках, точно бы взбеленился. Но кто ж ему расскажет о том, как после Марфиного письма трое подростков собрались за одним столом? Сидели один Морозов и двое Романовых, разговаривали, смотрели на карту… Полякам помогать надобно — с этим никто не спорил. Но было и еще одно… Азов. А если брать полностью — Крымское ханство. Как гангренозный палец на здоровом теле. Татары, которые ничего не производили сами и от которых не было никакой пользы, кроме вреда. Налетали на русские земли, угоняли людей в полон, продавали в рабство. Русские цари, еще со времен Ивана Грозного, этот гнойник хотели вычистить, но каждый раз что-то да мешало. А сейчас Софья прикидывала. Да, в Архангельске у них есть корабли. Но сюда они дойти не смогут и не успеют. И вообще — надо бы с отцом поговорить на тему каналов. Волго-Балт. Или Волго-Дон… Уж что-что, а это она знала — курс географии за восьмой класс советской средней школы. Или седьмой? Но сейчас уже все равно поздно. А вот Крым… Надо было брать Азов — определенно. А еще — Керчь. Азов был воротами на Русь, Керчь же закрывала доступ в Черное море. Да еще и расположена была так… удачно. Если что — ее можно укрепить, защитить и удерживать. А османы… Если Алешка их потреплет от всей широкой души, им будет сложнее собрать силы. А вот русским — полегче. А там и корабли можно будет построить, и пушки поставить… К тому же османам не до того будет, ежели их в Польше разгромить. И можно будет развернуться на полуострове во всю мощь. Пока они спохватятся — время пройдет. Да и вообще, лучшая война — это та, которая идет на чужой земле! Почему бы не в Крыму? Алексей к идее сестры отнесся с воодушевлением. А вот Иван Морозов… — Ребята, а где деньги на это взять? — Деньги есть. С рудников капают, к тому же татары много чего награбили, — прикинула Софья. — И как ты предлагаешь это «много чего» взять? Палец Алексея уперся в карту. — Посмотри сюда. Вот — Азов. Сюда мы можем подтянуть войска. Вот Керчь. — Расстояние примерно пятьсот верст [32] . — Софья кое-что помнила еще по поездкам с мужем, а ребята давно не удивлялись ее знаниям… — У нас три точки, которые мы можем и укрепить, и удержать. Азов. Перекоп. Керчь. Если мы их займем… — Османы осадят нас с воды, приведут флот… — Ан нет! Не так уж там глубоко, они брюхами дно прочертят. Софья подумала о морских минах. Может, удастся что-то придумать для дорогих друзей? — Османы могут не успеть среагировать. Я знаю, султан сам собирается в поход, при нем туча Кепрюлю [33] . — А татары? — А этих только что плетями разгонять. Селим Гирей тоже призван в поход, и с ним чуть ли не сорок тысяч войска… Алексей ехидно фыркнул. Ну да, татарское войско. Звучит грозно, визжит громко, бежит быстро и далеко. Легкая татарская конница была идеальна для захвата рабов. И только. Доспехи были, дай бог, у каждого десятого, если не двадцатого, оружие плохое, вот кони хорошие, но толку-то с них в бою? Так что основной ударной силой были и оставались турки, а вот татары — разведчики, патрули, легкая конница… одним словом — приданная сила. — Хорошо. Они уйдут, на хозяйстве останется его брат, Селямет Гирей, тот хоть и калга, но не особо умен. Селим Гирей и сам неглуп, ему интриганы под боком не нужны. — Так. И у войска будет шанс пройти всю степь, через Перекоп, к Керчи и осадить ее. — Взять, — Софья напряженно размышляла. — Взрывчатки у нас хватит на обе крепости. Алеша, ты можешь отправить наших ребят с отрядом, а уж там они все сделают. Научим… — Да они уже умеют. Вот смотри, Федька, Сенька, Петька. Трое их. — Мы с Ваней умеем. — Только у нас не так много динамита, чтобы его распылять. Лучше отдать весь ребятам и поручить дядьке Воину обеспечить их безопасность. Софья прикинула количество взрывчатки. Хватит с избытком и на Азов, и на Керчь, еще и на Перекоп чуток останется. — А что делать с татарами? Иван заговорил совсем не о том, и Софья даже не поняла в первую минуту — о чем он. — С какими татарами? — Соня, мужчины уйдут в поход, в Крыму останутся женщины, дети… — Рабы. Последних обязательно надобно освободить и на Русь доставить. — А татарских женщин и детей? Ек макарек! Софье показалось, что она с разбега налетела носом на стену. Рядом так же тер виски Алексей. — Не подумали… — А они там. Живые, здоровые… резать всех подряд? Софья замотала головой. — Нет! Алексей прищурился. — Они русских людей не жалеют! Иван посмотрел на друга со странным выражением. — Прикажешь младенцев на копья поднимать? Алексей скривился. Кажется, нарисованная картина не вызвала у него энтузиазма. — А куда их тогда? Если в рабство угнать… — Это у нас не принято. Но и убивать… — Вы подумайте, что будет с людьми, которые такое проделают! — не выдержал Иван Морозов. — Они ж хуже нечисти станут! Софья выдохнула. — И то верно. Вообще-то да. Если человек может убить ребенка, да не разово, а массово… Почему так омерзителен фашизм? Да именно потому, что он своей машиной с полубезумным водителем с одинаковой жестокостью перемалывал всех, кто не относился к арийской расе. Плелись коврики из волос, делались сумочки из человеческой кожи, причем особо ценилась детская — мягче и нежнее… Чудовищно. А разве не омерзительно то, о чем они думают сейчас? Софье вспомнились стихи о хане Батые [34] , вот уж воистину, не существует слишком низких колес. Они всегда слишком высокие… — Убивать их нельзя. Но и в Крыму оставлять… — Давайте поделим их на несколько групп, — предложил Алексей. — Для наглядности. И Соня и Иван кивнули. — Женщины. Что делать с ними? — Если среди них есть пленные… — Эти отдельно. А сами жены и матери? — Гнать бы их к чертовой матери, — ругнулась Софья. — Но куда? — А вот туда. На что похож Крым? Ответ Софья знала. Крабьи клешни. — Перекоп и Керчь мы захватим. А этих гнать к османам! На ту сторону! Уметутся. И с собой — что на себе унесут. Софья хлопнула в ладоши. — Лешка! Умничка! — Вторая категория. Пленные. — Освободить и на Русь. — А их тут ждут с распростертыми объятиями, — съязвил Алексей. Иван Морозов покачал головой. — Верно. Им надобно жилье, работа — ни к чему нищету умножать и татей плодить. — И где им это предоставят? — На строительстве каналов, — усмехнулась Софья. — Каналов? Девочка прочертила ногтем по карте. — Ребята, если вот тут и здесь соединить реки — мы сможем проходить через всю Русь на кораблях. От Архангельска до Астрахани. Ну, хотя бы для начала до Азова. Посмотрите. Северная Двина и Онега, как раз через Онежское озеро. А вот тут Волга и Дон совсем рядышком. — Сонь, а ты представляешь, сколько это стоить будет? — Да уж не дороже денег. А прибыль представляете? Прибыль ребята представили — и она грозила стать баснословной. Тут и корабли построят, и что хочешь сделают. Купцы вообще счастливы будут. — Причем каналы надо сделать со шлюзами, чтобы управлять течением воды. — Шлюзы? Софья взялась за перо и бумагу. Идею ребята поняли быстро, в конце концов — простейшие гидротехнические сооружения были еще у бобров. Да, конечно, остается проблема наносов, наводнений, прочих погодных радостей, но! Волок на несколько десятков метров — не проблема, да и корабли можно строить с высокой осадкой… — Сонь, а ежели татарву туда угнать на работы? Софья покривилась. — Ребята, мы с этой идеей проблем получим больше удовольствия. Инородцы и иноверцы в самом центре Руси, к тому же ненавидящие нас и мечтающие о побеге. Да в большом количестве… Иван скривился первым. — Самоубийство. — Именно! — С другой стороны… ежели детей поделить на тех, кто до трех лет — и на тех, кто старше. — До двух лет, — прищурилась Софья, которая начала понимать, что имел в виду Иван. — Думаешь, старше опасно? Софья пожала плечами. Опасно, не опасно… — Собрать мелких и воспитать в своем ключе? Получить нечто вроде янычар у турок? — Почему нет? И они в истинной вере вырастут, не в грехе… Софья подумала, что пес с ней, с религией, но из этих детей могут получиться и разведчики, и диверсанты, и… Одним словом — идея заслуживала внимания. — Превратим школу в ясли? Алексей прищурился на сестру. — Соня, неужели ты с этим не справишься, пока мы будем геройствовать там? — Мне ты предлагаешь погеройствовать здесь. Отлично! — Я в тебя верю. — Самый умный после саксаула, — проворчала Софья, понимая, что уже сдалась. Есть такое слово — надо. — Да. — А детей старше? — Гнать вместе с родителями, — рубанул рукой Алексей. — Как же они будут нас ненавидеть, — шепнула Софья. — Сейчас они нас презирают. Пусть лучше ненавидят, это честнее. — Ваня, ты ли это? Иван Морозов пожал широкими плечами. — Я против самоубийственных идей, но вот ежели мы все поделим на три части, скажем, мужчины — на строительство… — Татарские женщины и старшие дети — к османам. Пойдет. — Маленькие дети и полонянки — ко мне. — Софья смотрела на друга и на брата. — Кто захочет. Кто не захочет — пусть тоже катятся на строительство канала вместе с мужиками. Найдут себе мужей, семьи создадут… — А потом? — А потом устраивать много всего. Волоки, трактиры… уж поверьте мне, ребята, этот канал не одну сотню семей работой обеспечит. Счет на десятки тысяч пойдет. Ребята верили. Да, предстояло еще посчитать кучу всего, но — это к Софье. Иван Морозов тоже с радостью взялся бы за расчеты, но оставить друга одного он не сможет. Поедет с ним к полякам. — А ежели кто остаться захочет? Или на Сечь уйти? — Ну и чего их неволить? — Алексей пожал плечами. — Ежели наши люди — пусть остаются. Поможем. Все равно надобно Крым заселять будет. — Стрельцов туда переселить, — буркнула Софья. — С семьями. А то своими бунтами и самостоятельностью уже поперек горла стоят. И верно — стояли. — Почему нет? Но подсчеты на тебе, сама понимаешь. Софья угрюмо посмотрела на брата. Понимаешь? Еще как понимает! Пахать придется днями и ночами, привлекать всех подряд — вплоть до школьников, но ведь овчинка стоит выделки! Еще как стоит! Софья по привычке запустила пальцы в темные волосы. — Сделаю. Вы только живыми вернитесь? Алексей фыркнул. — Сестричка, я еще как вернусь! И этого товарища приволоку! Давай решать, кого и куда направить? — Вас с Иваном к полякам, это понятно. Отец вам кого-нибудь из воевод придаст, но вы останетесь главной ударной силой. — И мы забираем всю артиллерию. Софья кивнула. — Забирайте. Каких усилий ей стоили эти пушки? Кто бы знал! Пока закупишь сырье, пока втолкуешь преимущества стандартизации, пока… хорошо, хоть самой на производстве пластаться не приходилось и с кузнецами ругаться, царевна все-таки. Но сейчас у них было порядка двух десятков легких пушек-картечниц и столько же тяжелых, дальнобойных. — А Воин и Степан получат всех подрывников. Вам они бесполезны, у ляхов крепости брать не надо будет, там и обычного пороха хватит. — Сонь, имей совесть? — Имела я ту совесть, — привычно огрызнулась девочка. — Где я вам столько взрывчатки наберу? Выступать не сегодня-завтра. Экспериментальную вам отдать? Так кто-нибудь на ней и подорвется? — Соня, ты же запаслива, как хомяк. Царевна зверем поглядела на ухмыляющегося братца. — Самсла ты… крысла! [35] Алексей даже и не подумал сердиться. — Сонюшка… ты же меня любишь. «Люблю. Потому и выложусь», — мрачно подумала Софья, произнеся вслух совсем другое. — Посмотрим, что я смогу сделать. Пушками поделиться не желаешь? — Нет, не желаю. — Жадина. — Степану и казаков хватит с избытком. Чтобы оставшуюся татарву гонять — так и за глаза. Пушки хороши против крепостей… — А наши передвижные картечницы? — Самому мало. Да и народу у меня вдвое меньше будет… Соня вздохнула. Крыть было нечем. — Ладно. Вы свое получите. Алексей подарил сестре улыбку. — Ты у меня чудо, Сонюшка. Вот этот разговор и вспоминала царевна, глядя на уходящие полки. Чудо? Да, наверное. Но чудо здесь — только ее появление. А остальное — своими руками, головой, знаниями, умениями… Дураку хоть бы и три волшебных палочки дай — толку не будет. А она — справится. Обязательно справится, ведь всегда справлялась — и перемещение во времени и пространстве тут ни на что не повлияет. — …Маруся от счастья слезы льет… Песня гремела и звенела. Софья вытирала слезы, глядя вслед войску и в очередной раз прикидывая свой распорядок дня. Уж очень много всего на нее ложится — рук не хватит, не то что головы. Эх, компьютер бы и вычислительный центр! А, все это пустое! — Вернитесь, ребята. Пожалуйста, вернитесь… Царь про это, понятное дело, не знал. Догадывался, конечно, не глупец ведь, понимал, что наследник и свое крутит, — но спорить с ним не собирался. Отросли у волчонка зубки? Так и слава богу, мы их еще навострим и волчонка натаскаем. Отцеубийства или заговора царь не опасался — видел, что к власти его сын вообще не рвется. Да и Алексей сколько раз говорил — чем дольше батюшка править будет, тем лучше. А то ведь государство как колода дубовая, упадет на плечи — взвоешь… Так пусть пока сынок развлечется. На войну сходит, крови попробует, на бумаге-то оно одно, а в жизни вовсе даже иначе выходит. Вот когда сам начнет свои планы осуществлять, тогда и поглядим, как оно выйдет. А помочь? Поможем. Обязательно. Дело ведь богоугодное, как же тут не помочь! Надо! * * * — Страшно мне, Машенька. Придут ли… Михайло Корибут посмотрел на жену. Отвечая его взгляду, Марфа, раскинувшаяся на ложе в одной тонкой рубашке — и ту б не надела, да из окна холодком повеяло, чуть потянулась, изменила положение так, чтобы вышло более соблазнительно, еще раз добрым словом вспомнив науку Лейлы. На Руси такого не было. А в гаремах, когда девиц тысячи, а ей надобно стать одной-единственной, — как только не научишься себя показывать… — Придут, Мишенька. Не думай о плохом. Алешенька — брат мой. А Сонюшка — сестрица любимая. Не оставят они нас в беде. — А царь согласится ли? — Убедят. Спокойная уверенность Марфы была заразительна, словно вирус гриппа, и Михайло поневоле проникался ей. И разглядывал жену. Хороша… Что тут скажешь? Он отчетливо помнил, как встречал ее кортеж. Как пели трубы и как из кареты выскользнуло восхитительное видение в белом платье. Девушка присела в реверансе, опустив глаза, а потом вскинула на него очи — и улыбнулась так, что у мужчины голова закружилась. Было, было в Марфе нечто такое, чего не нашлось во всех дамах его двора. Невинность и чистота. Воспитанная в тереме, в строгих порядках, она твердо знала, что измена — грех, что развратничать нельзя — и придворные дамы, которые свободно спали как с королем, так и с конюхом, на ее фоне казались Михайле теперь попросту… грязными. Да и остальное… Вопреки всем утверждениям о чистоте душевной — дескать, коли есть она, то о телесной чистоте и заботиться незачем, Марфа попросила мужа в качестве свадебного подарка построить ей баню. Стоит ли говорить, что муж согласился, и, несколько раз разделив с женой удовольствие от совместного посещения бани, вдруг заметил, что кожа стала чище, раздражений меньше, да и желудок болеть стал гораздо реже. Ксендзы ворчали, но спорить с королевой не решались, только шептали, мол, дикая страна — дикие нравы… Но показная, даже нарочитая набожность и королевы, и ее свиты затыкала всем рты. А Марфа, хоть и молилась усердно, — делала все так, как ей надобно. И батюшка, находящийся в ее свите, выслушивал молодую королеву — и отпускал ей грехи. А что делать, ежели во имя родины? И постепенно Михайло не просто увлекся молодой женой, нет. Это чувство плавно переходило в любовь. И вот он уже морщится от надушенных прелестниц, четко ощущая за запахом духов вонь давно не мытого тела и вспоминая, насколько приятнее пахнет кожа Марфы. Вот он смотрит на глубокие декольте, выставляющие напоказ то, что мужу одному должно быть ведомо — и сравнивает с ними Марфу, которая умудряется грациозно носить даже закрытые платья. Да и в постели… не было у Михайлы еще такой любовницы — невинной, он головой готов был клясться, что до него к Марфе ни один мужчина не прикасался, такое не сыграешь, и в то же время словно угадывающей его желания. Как-то не приходило мужчине в голову, что на Руси бани были совместные — и Марфа отлично знала, как выглядят голые мужчины. Не было для нее ничего удивительного в мужской наготе. А Лейла довела теоретические знания по ублажению мужчин до совершенства, научив Марфу определять по малейшим признакам, что нужно мужчине. Вот и получился… сплав. И Михайло таял в руках молодой жены. К тому же приятным бонусом к красоте оказался ум. И Михайло с удивлением узнал, что его жена отлично говорит, читает и пишет на четырех языках, что прочла множество книг, что знает греческих философов — и может спокойно поспорить об их учениях, что легко решает математические задачи и даже слагает стихи… Мужской ум в очаровательной женской головке? Софья, фыркнув, сказала бы на это — программа до пятого класса средней школы плюс углубленное изучение языков. Но ее не поняли бы. Тем не менее, Михайле было интересно разговаривать с женой днем — и он сходил с ума от ее тела ночью. Что еще надо мужчине? Он любил, был любим и искренне удивился бы, узнав о мыслях молодой королевы. А Марфа, глядя на мужа, думала о том, что его еще учить и учить, что двор его — сточная канава, которую придется чистить, и сестрица Сонюшка была права, рассказывая, что ее ждет. Но даже так — лучше, чем в постылом тереме. А значит — вперед! Любовь? Нельзя сказать, что Марфа была без ума от мужа, нет. Для этого ее слишком много учили. И женщина четко разграничивала симпатию, страсть, привязанность — и настоящую страстную любовь. Последней у нее еще не было. Будет ли? Бог весть… В любом случае, немытая шляхта, которая не стеснялась отливать прямо на стены залов, не вызывала у королевы никакого душевного трепета. Разве что хотелось приказать взять розги — и пороть, пороть, пороть… Останавливало только то, что подходящие для прутьев деревья в королевстве кончатся раньше, чем непоротые задницы. Увы… Ничего, вот короля воспитаем, детей, опять же… Марфа еще не была уверена, но ей казалось, что связь с луной прервалась. Вот еще месяц подождем, а там и мужа можно будет обрадовать. И отписать Сонюшке на Русь. Пусть пришлет еще и пару повитух. А насчет военной помощи — Марфа и не сомневалась. Это Михайле покамест не ответили, а ей Сонюшка на прощание шепнула, что сестру не бросит в любой беде. Ей опасаться нечего. — Куда собираются нанести удар турки? — Каменец-Подольский. Марфа прищурилась. — Пан Володыевский? Он там комендантом? — Да… Идеальной памяти своей жены Михайло и не удивлялся уже. Умница, что тут еще скажешь? Да, Ежи Володыевский. Умница, молодец, только вот… — А гарнизон велик ли там? Марфа вопрос словно с языка сняла. — Тысяча человек. — Так направь им еще людей! Направь пушки, огненное зелье! Женщина вскочила с кровати и зашагала по комнате. Не была Марфа стратегом, да только это само на язык просилось. Михайло посмотрел мрачно. — И кого я туда направлю? — Собесского. Но с приказом подчиняться коменданту крепости, чтобы его слово было решающим. На сколько-то он задержит турок, а там и Алеша подойдет. Михайло задумался. Ежели направить туда Собесского — оголить границы. Но Русь не ударит, да и подкрепление оттуда придет — хватит заткнуть глотки самым горластым. Он притянул к себе женщину. Михайло и не замечал, что разговаривает с Марфой, не как с безмозглой бабой, нет. Как с другом… но чего тут и удивительного? Не придворная кукла, чай, которые только и знают, что любовников пересчитывать! Другие-то не задерживаются… как король-солнце при дворе бордель развел, так ему подражать и кинулись — а зря, ой как зря. — Я могу ему приказать — да пойдет ли он? — Любый мой, так он ведь коронный гетман! Дело его такое — войско в бой вести! — А подчиняться Володыевскому… — Михайло все еще сомневался, но Марфа смотрела невинно. — Так птица не бывает о двух головах. Он будет Каменец оборонять, кто ж о слабых местах города знает лучше коменданта? Вот ежели б в поле, там — да, там Собесский, а пока в городе… — Нет, Машенька, нельзя так. Пусть Володыевский Собесскому подчиняется… Марфа пожала плечами, вроде как недовольная, хотя в глубине души она торжествовала. Пусть-пусть. Работа такая будет у Собесского — либо победить, либо погибнуть. Коли не удержат они Каменец — все на Собесского спишем, все промахи повесим! Никакая жена под французским королем ему не поможет, как бы ни вертелась, неудачников нигде не любят. Отказаться он тоже не может. Брат на помощь идет, да и… такая плюха по репутации будет! Коронный гетман отказался подчиниться королю и идти на защиту родины! Ха! А когда Алеша придет… ну, тут уж дело пропаганды, чтобы успехи были его, а неудачи — Собесского. А это она знает, как обеспечить, хотя б при польском дворе. Еще как справятся! — Придет ли Алексей? Ты уверена в своем брате? Марфа кивнула. Выдержала взгляд мужа. — Наши судьбы, любимый мой супруг, Богом связаны. Меня брат не бросит, а стало быть, и с тобой плечом к плечу встанет. Верь мне. А ежели не придет — я в твоей власти, хоть голову мне снеси… — Свою бы не потерять тогда… И все же Михайло решил рискнуть. Коли уж на то пошло, его и королем сделали с тем условием, что он Каменец-Подольский укрепит да оснастит. Просто сейм раньше палки в колеса вставлял, а сейчас вот, когда встала за спиной его тень русского государя, попритихли. Да и гарнизон давно пора там было увеличить. Вот, Лончинский от поста того отказался, пришлось Володыевского ставить. А тот хоть и неглуп, и исполнителен, да на что способен музыкант без скрипки? Послать, всенепременно послать туда людей, пушек, зелья огненного! Завтра он отправит к Каменцу Собесского и десять тысяч человек на усиление гарнизона. Хорошо бы поболее, да не набрать сейчас, не даст сейм. Разогнать бы этих говорунов… с-сволочи! Завтра король распорядится усилить Каменец пушками и ядрами, влезет в долги, сделает все возможное и невозможное… и уж коли победят турки — ему не жить. А за свою жизнь и свое счастье стоит побороться? Марфа смотрела пристально, подмечая все — изменившееся дыхание, движения глаз, рук… и четко угадала момент. Коснулась рукой щеки мужа. — Мы справимся. Клянусь тебе, любый мой, мы справимся… И приникла поцелуем к губам мужа. Больше в эту ночь тревожные мысли Михайлу не посещали. * * * Шумно было в древнем граде Каменце. Особенно в доме пана Володыевского. — Я уезжаю! Баська, где ты, негодная девчонка! Иди сюда, мне надо шторы снять! Пани Кристина Володыевская металась вихрем по дому, успевая накричать на слуг, проверить сундуки и распорядиться племянницей. Но мужу она тоже внимание уделила. — Ты тоже собери свои вещи. Мы должны уехать сегодня. — Кристина, ты с ума сошла? — Нет, это ты не понимаешь! Пани Кристина решила на миг перевести дух, остановилась в гостиной у сундуков с добром и внимательно поглядела на мужа. Уже — четвертого мужа, заметим. Пани Кристина себя не обманывала. Она была некрасива, неглупа — и богата. У ее отца, пана Езерковского, было большое поместье и много денег, и именно это и привлекало в ней женихов. Вот и Ежи… Фактически — купленный муж, так что об уважении с ее стороны и речи не шло. Разве что пани чуть сдерживалась, говоря с ним, остальным-то от ее характера и еще поболее доставалось. — К нам сюда идут турки. Говорят, их более ста тысяч. А что у тебя? Пятьдесят человек да шавка Маська?! Бежать отсюда надо! Бежать! — Я отвечаю за оборону Каменца. Кристя, если я сбегу — это измена будет! — Да кто потом разберется, когда ты уехал? Скажи, что за пушками! Или за припасом! — Кристина, я не могу так поступить. Это против чести. — Тогда я одна уеду! — Ты не можешь так поступить. Ты моя жена, а жена да последует… — Нет уж, дорогой! — Пани Кристина уперла руки в бока. — Коли тебе так захотелось — помирай сам, а меня за собой не тяни! Трех мужей я уже схоронила — и четвертого схороню! — Тетя! Пани Кристина резко развернулась и отвесила пощечину племяннице. — А ты вообще молчи, приживалка! Из милости тебя держу, а ты еще рот открывать вздумала?! Кристина размахнулась еще раз, но сильная рука перехватила ее кисть. Ежи толкнул свою жену в кресло. — Значит, так. Я никуда отсюда не уеду. Понадобится — здесь и полягу. А что до тебя… хочешь уехать — катись. Но женой ты мне больше после этого не будешь! — Вдовой буду! — огрызнулась пани Кристина, — все равно ты здесь подохнешь, как пес, под турецкими саблями… — Кристина, я тебе все сказал. Посмеешь уехать — пеняй на себя. Ежи развернулся и вышел из дома. Руки тяжело сжимались и разжимались… ему хотелось просто размазать по стене эту бабу, волей судьбы ставшую его женой… мерзавка! К черту ее! Надо готовиться к войне с турками! Кристина посмотрела вслед мужу. Дурак! Ну и пусть катится к чертям! Она себе и пятого мужа найдет — ничего не случится! А покамест надобно собрать все — и ехать. Выезжать лучше засветло, а то у нее повозки… — Баська! Племянница не ответила, и пани Кристина поспешила по дому ее разыскивать. — Барбара, пся крев! Баська, холера… Племянницу она так и не нашла. И за два часа до заката уехала одна. * * * Как Марфа радовалась потом, что упросила мужа отдать приказ Собесскому не на заседании сейма. И так много воли эти болтуны забрали, лучше приказ отдать, а потом о нем поговорить. Мол, так и так, для вашей же защиты. А то ведь самое лучшее дело заболтают! Опять же, и себя утверждать надо… Вот так и вышло, что на утреннем приеме предстал пред глазами царственной четы Ян Собесский… Марфа разглядывала его внимательно и серьезно. Длинный нос с горбинкой, вислые усы, темные внимательные глаза, редеющие волосы… В годах, уж больше сорока ему, но телом крепок и духом силен. Великий гетман коронный. Из плюсов — умен. Хороший полководец, всего добился умом и горбом. Громадный плюс — великого честолюбия у него нет, так, серединка на половинку. Наверх пробивается, но корона его не манит. Или — не манила? У всякого мужчины, как известно, есть плюсы и есть минусы. И минусом Яна Собесского в глазах Марфы была его жена — Марыся. Она же Мария Казимира Луиза ла Гранж д’Аркьен. И, да простит Марфу Бог, — та еще сучка. Честолюбивая, расчетливая, но просчитывающаяся — иначе не вышла бы сначала за Замойского. Сейчас она метет хвостом перед французским Людовиком, чтобы добыть мужу корону Речи Посполитой. Но этому не бывать. Громадный плюс — они друг друга любят. Для Марфы плюс, понятно, для Собесского-то это уязвимость. Уж неизвестно, как там Марыся, а Собесский от нее без ума. Так что же? Ну, первым делом, подумать. Людовик французский — король-солнышко, как его презрительно называет почему-то Соня, ему тридцать четыре года. Отлично… Что может предложить королю молодая женщина, дабы получить свое? Вот именно. Это самое. Если правильно пустить сплетню, что Марыся ради мужа прыгнула в постель к королю… простит? Сложный вопрос. Клин точно вобьем. А там и еще чего придумаем хорошего… Во всяком случае, держится Собесский вполне почтительно. Кланяется, улыбается, почтителен… Ладно, пока и мы поулыбаемся. Пока… А потом — у Михайлы не должно быть соперников. Он должен быть не одним из. Нет, только единственным. Марфа отлично помнила слова сестры. Странно, насколько Соня ее младше, а говорит такие вещи, которые ей в голову никогда не приходили. «Михаил сейчас король приглашенный. Считай, за него правит сейм, как за нашего деда правили мать с отцом и бояре. Он даже в худшем положении, чем наш дед Михайла. И тебе придется нелегко. Но ежели справишься — и дети, и внуки твои королями будут. Не сможешь? Зови, приедем, заберем тебя. Но ведь выигрыш стоит борьбы? А Париж стоит мессы…» Марфа слушала, как отправляет Собесского с войском ее муж, как напутствует, как шумят паны… Если брат не поможет — никто мне не поможет. Хоть бы он успел… Господи, помоги мне! Михайло тем временем отдавал приказ взять войска и идти на подмогу к Володыевскому. Принять на себя командование — и держаться, хоть бы небо на землю падало! Подкрепление подойдет! Ян Собесский кланялся, но змеиное жало таки не удержал. — Русские к нам идут с большим войском. Как бы в спину не ударили, ваше величество… Михайло на миг растерялся. Ну не привыкли тут доверять русским, не привыкли. И в эту минуту вскочила Марфа. Понимая, что коли сейчас она свое слово не скажет — никто не вступится, а доверие подорвано будет, как бы сейм еще не влез… с-сволочи… — Да как смеешь ты, наглец, честь своей королевы марать грязным языком?! Отлично. Опешили все. Первое правило такого диалога — ошеломить. Второе — развивать успех, пока противник не опомнился. — Называя моего брата предателем, бьющим в спину родную кровь, ты и меня такой считаешь?! Я — жена короля твоего, гетман! И возразить тут не получится. Собесский хоть и собирается с силами, но что скажешь на пламенную женскую речь? Не истерику, нет? Именно речь! Нет, вы не предательница? Я в вашем брате сомневаюсь? Но фраза так построена… И — добить красивым жестом. — Коли брат мой не на подмогу идет — я первая с замковой башни в ров кинусь, потому как не смогу на свете жить предательницей! И опуститься на трон, лицо руками закрыть, словно плачет… Вот так, поди, поспорь с беспомощной женщиной… из-под чуть раздвинутых пальцев Марфа изучала лица людей. Женщины смотрят восхищенно, не без того. Мужчины… кое у кого на лицах недовольство — явно Собесского поддерживали. Запомним, сочтемся… Кто-то смотрит восхищенно. Тоже запомним, свои люди нам надобны. Михаил откашлялся и тоже пошел в атаку. — Гетман, приказ тебе ясен? Так исполняй, а не королевские дела обсуждай. Мои отношения с деверем — мое дело. Я за Алексея Алексеевича ручаюсь, а твое дело турок остановить. При таком раскладе Собесский мог только поклониться и отправиться восвояси. Марфа незаметно выдохнула. И с благодарностью вспомнила сестрицу Сонечку, которая учила ее подобным приемам. Ай да царевна! Ай да сукина дочь! Переиграла! * * * Петька сидел на телеге и зорко оглядывал окрестности. Сейчас его черед дежурить. Трое их тут. Он, а еще Федька и Сенька. Казалось бы, обычные парни. Прислуга при Воине Афанасьевиче. Иного никто о них и не знает. Да и знать не надобно, что на самом деле они — троянские кони. Да, так их царевна Софья прозвала. Сказала, что как троянский конь, они принесут победу не воинской силой, но хитростью. И ведь прижилось. Три троянских конька. А еще — восемь бочонков, тщательно закрытых, промазанных, просмоленных, чтобы вода не попала, но все равно мальчишки их берегут по очереди. Чтобы никто и руки не протянул, не покусился, чтобы, не дай бог, не стащили… Ценнее этих бочек ничего сейчас в обозе нет. Войско идет, мальчишки трясутся на телеге… Мог ли он еще десять лет назад предположить такое? Не-ет… Тогда, десять лет назад, мальчик Петя жил в семье кожемяки и считал себя счастливым. Да вот беда — пришел на Москву очередной мор. В горячке слегли все родные, отец с матушкой, старшие братья и младшенькая сестренка — любимица всей семьи. Чудом выздоровел Петька. А потом добрые соседушки, испугавшись заразы, подожгли и дом, благо, стоял тот на выселках. Так мальчишка и остался на улице — и пропасть бы ему неминуемо, но вмешалась судьба. Подобрали, отмыли, определили в царевичеву школу… И Петька принялся учиться. Голова у него была светлая, а легче всего ему давалась химия, хоть и не знал он того слова. Зато видел, как тятенька с кожей работает, что сыплет, примечал, какие порошки, — и когда узнал, что цельная наука про то есть — пропал. Загорелся так, что впору от взрывчатки отодвигать, дабы не рвануло ненароком. Царевич то приметил и определил Петьку — да еще двоих ребят в ученики к иноземному ученому, алхимиком прозываемому. Старику Ивану. Так-то он Иоганн Рудольф, но уже прижился на Руси, и на ребячье «дядько Иван» не обижался никогда. Даже смеялся — всю жизнь одиноким был, а под старость лет семью обрел. Да большую такую… И знаниями делился щедро. А Петька ночами повторял, как песню — ртуть, гремучий газ, селитра, сера… Откель царевич достал рукописные заметки про элементы — Петька и по сей день не знал, но дядько Иван их оценил весьма высоко. А потом вместе с дядькой Исааком помудрил, да и сделал чудо-взрывчатку. Динамит. Это пороху на подрыв крепости много надобно. А динамита — куда как поменее. Хватит им — с запасом дано. Что Азова стены разрушить, что Керчи — хватит. Только доехать надобно. Затем и сидят в обозе ребята. Стерегут, следят… когда до места доберутся — они ж и устраивать все будут. А кто еще? Они-то знают, как все должно быть, они трудились… Они справятся. А государь царевич пообещал, что коли выполнят они задание да вернутся живыми — он у батюшки обязательно получит разрешение на создание саперной части. Так и назовут их — Троянские кони. И первыми коньками будут они трое. Форму им пошьют свою, знаки отличия повесят, звания присвоят… но для того — сейчас надобно выжить, победить и вернуться. Получится ли? — Сидишь, малец? Воин Афанасьевич своих подопечных проведывал пару раз в день. — Сижу, дядько Воин. — Смотрю, читаешь? Петька кивнул. Читал. Космогонию Рене Декарта. На латыни. Хоть и сложно это было мальчишке, да книга того стоила. Они с собой несколько книжек взяли, не просто ж так, без пищи для ума ехать? Так и думать разучишься. — Интересное что? — А то! Как мир наш устроен… — Это дело хорошее. А остальные двое героев где? — Рядом тут крутятся. Воин Афанасьевич кивнул. — Смотри тут внимательнее… И умчался. Петька вздохнул и опять углубился в книгу. А что ж… Учиться надобно, где б он сейчас без учебы был? Под забором бы сдох давно. А коли уж государь царевич к нему милость проявил — так милости надо быть достойным. И он — будет. Когда-нибудь он своему благодетелю добром отплатит. * * * Пан Ежи Володыевский дураком не был. И отлично понимал, что турки идут. А еще — что он ничего сделать не сможет. С такими-то силами? Ну-ну… А вы с вилкой заместо рогатины на медведя не ходили? Не проткнете, так защекочете, не иначе. Защитников-то раз-два и обчелся. Пара сотен венгерских пехотинцев, пятьдесят солдат от Лощинского, да у него человек двадцать, пятьдесят казаков да сто пятьдесят пехотинцев. Ну, ополченцы есть, только проку с них — мясо пушечное. Краковский епископ Анджей обещал людей прислать, да пришлет ли… Ну так что ж делать — доля такая, здесь умереть. Дом встретил его темнотой и тишиной. Ежи чертыхнулся, запалил трут и при его свете нашел лучину. Кристина вывезла все, что могла, подсвечниками — и теми не побрезговала. Да и пес с ней. Вот уж кого Ежи ни разу не любил, так это свою жену, в девичестве — коли так говорить можно после трех браков! — панну Езерковскую. Женился он на ней поздно, аж в сорок два года, и женился по расчету… А на свадьбе о том и пожалел сразу же. Не сложилась жизнь с Кристиной и сложиться не могла, хоть и желал он все устроить, но увидел на свадьбе Барбару… На своей свадьбе, уже из церкви выходя… Племянницу жены, дочь ее двоюродной сестры от бедного шляхтича из незнатного рода, бесприданницу, зато с такими глазами… Он смотрел в них — и тонул, тонул, и ничего не мог с собой сделать. Слушал ее голос, как песню, приходил домой — и ложился в постель с другой. И особую боль причиняло ему то, что Басенька тоже была под этим кровом. Барбара полностью зависела от милости своей родственницы, а та не спешила милостей оказывать. Что мог небогатый рыцарь? Только посмотреть да вздохнуть. Умер бы скорее, чем оскорбил бы честь девушки, на которую молиться готов был. А теперь Кристина уехала. И черт бы с ней, но единственное, что хорошо, — Бася с ней отправилась. И хорошо — и плохо. Ежели все действительно так, как жена пророчит, — то никогда он больше Басю не увидит. Зато та жива останется. Кристина-то хвост из ловушки вытащит. Но коли он, Ежи, жив останется — ей-богу, запрет жену в монастырь! Черта ли в ней, в такой стерве? И повод будет хороший, никто не упрекнет! К матери, что ли, сходить? Они ведь с сестрицей тоже в крепости остались… [36] Скрипнули ступеньки под чьими-то шагами, скрипнула дверь. — Пан Ежи… вы здесь? Не ожидал мужчина услышать здесь и сейчас этот голос. — Панна Барбара? — Я… Басенька стояла в дверном проеме, держа в руках свечу, смотрела громадными голубыми глазами… — Пан… Ежи, я хотела с вами поговорить… Сердце рыцаря оборвалось и ухнуло куда-то. — Вы… не уехали? — Тетя уехала. А я осталась. — Панна Барбара, это может быть опасно… Вот сейчас она скажет, что передумала, что тоже уезжает… и к лучшему, все к лучшему! Но до последнего будет он помнить ее взгляд. С тем и в землю лечь не страшно… Господи, Пресвятая Дева Мария, спасибо вам, дали в последний раз ее увидеть! — Бася. Называйте меня Басей… пан, я знаю, вы женаты на моей тетке, я бесприданница и некрасива… но я люблю вас. И хочу, чтоб вы об этом знали. Я остаюсь в крепости, чем бы все ни закончилось. Я знаю, я никто, но… не гоните меня, прошу вас! Онемев, глядел на девушку храбрый рыцарь. — Панна Бася… Девушка всхлипнула, прикусила губу… — Я знаю, вы любите мою тетку, но она вас не любит. — Я ее тоже не люблю… — Слова с трудом выдавливались через пересохшее горло. — Панна Бася, если б я знал, если бы вы… если бы я хоть раз увидел вас до венчания — я бы женился только на вас. Я люблю вас, клянусь спасением души… Ежи сделал шаг вперед и упал на одно колено. — Бася… я не знаю, что у нас впереди, но коли отстоим мы крепость — вы уедете со мной? На Русь, во Францию, куда угодно? Поменяем имена… мы еще сможем быть счастливы… — Ежи… И не нужно было другого ответа. Только сияющие ярче звезд голубые глаза. Будь проклята война? Да. И в то же время, ежели б война не стерла границы между двумя людьми, не показала, что важное, а что наносное, — разве признались бы они друг другу? Да никогда… Не было между влюбленными ничего, кроме поцелуя, но и тот стоил для Ежи побольше многих ночей, проведенных с ненужными и постылыми женщинами. А потом они просто сидели рядом, держались за руки — и не могли наглядеться друг на друга, не могли друг другом надышаться… Только когда рассвело и ушла Бася, Ежи смог размышлять и о делах насущных. Турки? Да плевать на них. Главное, что Бася любит его, действительно любит, а он — ее, только крепость до последнего защищать надо. Теперь — до самого последнего, да и он, как представит судьбу своей Басеньки, коли турки в крепость ворвутся, завыть от горя готов. Лучше уж самому себе пулю в лоб. Или мину заложить и подорвать так, чтобы побольше врагов с собой захватить. Кстати — надобно бы… А еще хорошо бы починить плотину, дабы ров был заполнен водой. Стены укрепить — они хоть и толстые, да внутри-то не камни — земля насыпана… Оружие, опять же, хоть какие тренировки. Да, и мать пригласить. Пусть поживет в его доме, чтобы про Басю мерзкие сплетни не пошли. Кристина-то против была, а сейчас… Уехала? Ну и черт с тобой! Мрачные мысли одолели мужчину, и одолевали до той поры, как нашел его вестовой. — Пан комендант, голубиная почта… — Откуда? — Король пишет. Володыевский задрожавшими пальцами развернул клочок пергамента. Всмотрелся в значки… выдохнул раз, еще перечел, помотал головой — и сунул оказавшемуся рядом Васильковскому. — Брежу ли я? Тот тоже пробежал глазами письмо. — Ежи, мы спасены! И было, было от чего утратить разум. Ибо содержало письмо всего несколько строчек. Но в этот миг Ежи не променял бы их ни на что другое. «Направляю подмогу. Десять тысяч войска. Держитесь». Так что домой Володыевский влетел, чуть ли не сияя. Обнял мать, покружил по комнате, отпустил, подхватил на руки Басеньку — та недоуменно смеялась, глядя на счастливое лицо любимого. — Что случилось, родной мой? — Басенька, спасены! Спасены!!! Стоит ли говорить, что в городе о том так и не узнали. Ну, получил письмо, так что ж с того? Что Володыевский, что Васильковский решили молчать. Шпионов турецких покамест еще никто не отменял, их армия идет медленно, да верно, но ведь и ускориться может. И окажутся они неподготовленными. Зато сейчас… что надо? Продовольствие, фураж, боеприпасы, подновить по возможности укрепления… справимся? Спрашиваете! Когда есть надежда — есть и вера, и силы, и воля… Ежи буквально летал по бастионам, заражая своей уверенностью людей. Починить плотину? Согнать туда всех! Вообще всех! Включая женщин и детей, а то как же! Реквизировать по городу все телеги, кареты, подводы, провести строгий учет продовольствия, выслать фуражиров по деревням… дел было невпроворот. Мужчина метался от одной заботы к другой, почти физически ощущая, как тают, уходят драгоценные мгновения, а сделано так мало, мало, мало… Дни улетали так стремительно, что Ежи не отличал одного дня от другого. И все же — все должно быть готово к подходу подкрепления. Чтобы потом замкнуть ворота — и не дать туркам ничего узнать о защитниках города. Где бы еще соколов достать… * * * Ян Собесский смотрел на Каменец-Подольский в дорогую подзорную трубу. Что же мы видим? А видим мы два замка — один рядом с другим. Видим мы глубокий ров, который в любой миг может быть заполнен водой — не бог весть какое препятствие, но все-таки… Новый замок — вообще черт знает что такое, почти никаких укреплений. Куртина, пара полубастионов — и только-то. Старый укреплен получше, да ведь стоит один из замков захватить — и оба полягут. Защищать их чертовски неудобно… У Старого замка минимум пять уязвимых мест. Раньше он был неприступен, а сейчас — поставь батареи и лупи, покуда стены не обрушатся. Словом — стоит в одном месте ворваться туркам, как начнется резня. Но ведь не в поле же их встречать? Ян Собесский нахмурился. А ему надо выиграть именно эту схватку и эту войну. Здесь и на этих стенах. Королева, мерзавка, выхода ему не оставила. Теперь дворянство его в жизни не поддержит… Не то чтобы Собесский сомневался в русских, сейчас им просто невыгодно рвать Речь Посполитую. Но так он бы сразу выставил их негодяями. А сейчас, благодаря русской гадине, все смотрят на него как на труса — и смыть такую славу можно только кровью. Ничего, он справится, обязательно справится. Собесский нахмурился, тронул коня и медленно стал спускаться к городу. * * * Пан Володыевский был весьма и весьма нервен последнее время. Разведка доносила, что турки все ближе и ближе. Уже даже не в месяце — в паре недель пути. И что их — много! Тьма! Одних турок тысяч пятьдесят, кабы не семьдесят. А еще с ними идут татары под предводительством Селим Гирея в количестве чуть ли не сорока тысяч — и казаки под предводительством подлеца Дорошенко, чтоб ему на том свете черти вилами зад отчесали! Предатель веры православной, ради гетманской булавы готов Мехмеду пятки лизать… Мр-разь! Поэтому, когда с холмов запели рога, Володыевский себе сначала не поверил. Но знамена, стяги, хоругви… Свои! Пришли-таки! Родные вы мои!!! У мужчины на полном серьезе сдавило горло спазмом — и он быстро хлебнул вина из кувшина, стоящего в кабинете. Подождал пару секунд, пока отпустит — и начал отдавать распоряжения. Закрыть все ворота. Никого не выпускать. Разослать по округе патрули, чтобы ни одна тварь не проскочила — пока враг не должен знать о пополнении его гарнизона. Пусть это будет сюрпризом! Собесского он принял со всем возможным почетом, попытался уступить ему покои коменданта, но Ян отмахнулся. — Ежи, не надо. Не до того, да и родные у вас тут… Володыевский кивнул. — Мы уж и не верили. — Ты мне расскажи, что сделано. Володыевский принялся перечислять — и лицо Собесского чуть просветлело. Что мог — комендант сделал, остальное надобно будет сделать ему. И — стоять насмерть. Нечего этим тварям Каменец отдавать, потом не отобьешь! Ведь сколько раз говорено было, что город плохо защищен! Ур-роды! С-сейм чер-ртов! — У нас с собой пушки, их надо будет поместить на стены… * * * А в это же самое время Михайло Корибут наконец увидел в лицо своего деверя, Алексея Алексеевича Романова. Встречи по всей форме, правда, организовать не удалось, хватило и того что король навстречу войску выехал. — Ваше высочество… — Ваше величество… Двое мужчин мерили друг друга взглядами, как два кота, встретившихся в одной подворотне. Михайло вынужден был признать, что шурин у него хорош. Не внешне, хотя и это — тоже. Но уверенная посадка в седле, то, как он выдерживает тяжесть кольчуги, движение, которым он поправлял оружие, спокойный синий взгляд… Не паркетный мальчик, не придворный бездельник. Да и мозоли на руках не от безделья набиты, это видно. Конь, опять же, злой, горячий, сразу видно, а стоит не двинется, хотя в сторону королевского коня лиловым глазом косится, так бы и цапнул… но слушается. Вышколен на славу. Алексей тоже мерил взглядом мужа сестры. Ничего себе так зять. По лицу видно, что не дурак. Самодоволен, конечно, но неглуп. Опять же, с конем управляется неплохо, да и вольницу свою держит… Но Алексей здесь гость, ему первым и говорить. — Ваше величество, со мной войско, которое я привел вам на помощь. Располагайте нами по своему усмотрению. Михайло едва заметно выдохнул. В темных глазах засветилось такое облегчение, что Алексей призадумался. А ведь мужчине нелегко пришлось — сдерживать всю эту шляхту… — Дорогой шурин, позвольте пригласить вас во дворец… — Ваше величество, дорогой зять, я буду рад увидеться с сестрой, но завтра же нам надо выступить в поход против мусульманских язычников. — Ваше войско не нуждается в отдыхе? Алексей покачал головой. Грамотно организованное движение — это нечто. А хороший обоз — так и вообще. Особенно централизованное питание, которое наладил в своем полку Патрик Гордон. Великая вещь — походные кухни, которые едут вперед и на месте привала кормят все войско. В порядке строгой очередности. Кто ест, кто разбивает стоянку… Одним словом — это позволяло сильно экономить время. Сначала возникали трения, стрельцы чего-то требовали, ругались, но Алексей, недолго думая, попросту повесил нескольких зачинщиков на ближайших деревьях — и внятно объявил, что кто хочет — пусть проваливает ко всем чертям хоть на Дон, хоть в Сибирь, держать не будут. Не до трусов и предателей сейчас, враг на всю землю наступает… А остальные будут слушаться и командиров — и его. И сами увидят, что так будет лучше. Возможно, в войске и вспыхнул бы бунт, но одно дело под стенами Кремля кричать да толпу подбивать, а другое — когда пара полков в клещи берет и глаза у людей ну оч-чень нехорошие. Так что повиновались, хотя кое-кто и утек. Но Алексей распорядился их не преследовать. А остальные, кто шел, сначала ворчали, а потом оценили новшество — и смирились. Хотя и шипели для приличия, но кто б на то внимание обращал? — Нет. Мы выступим уже завтра на рассвете. — Что ж, поедем. Мария вас уже несколько дней как ждет… — Мария… а, Марфуша? Как она? — Переживает очень. — Ничего. — Случайно или нет, следующая фраза была произнесена четко и громко. — Русские своих в беде не бросают! — Вот и она так говорит, — усмехнулся Михайло. Ответом ему была широкая улыбка юноши. * * * Софья без стука открыла дверь к тетке Ирине. — Тетя, поговорить надобно. В тереме царевнином было шумно и весело. Кривлялись две дурочки, коих царевна держала для развлечения, щебетали о чем-то сенные девушки, в уголке важно восседало несколько бабок. Царевна Ирина на племянницу взглянула внимательно. Они с того раза, почитай, и не разговаривали — ежели встречались, каждая в сторону смотрела. Ну разве что здоровья друг другу желали. Не любила Ирина Сонечку, был грех. Не любила. Чуяла соперницу, которая займет то положение, коего Ирине за всю жизнь добиться не удалось. Не стала она для брата опорой, вовсе нет. И защитой, и поддержкой. Так, подушка, в которую плакать приходят. У Соньки с Алексеем не так, ой не так. Царевич на сестру иногда смотрит как на мать, а та на него постоянно — таким взглядом, что рука к кресту тянется. И не с испуга, не со зла, нет в ее глазах ничего такого. Но… Не в ее годы бы смотреть так на парня на несколько лет старше. Снизу вверх, с уважением — это да. Но Сонька же глядит так, как на дите неразумное, но любимое. Вот и на тетку сейчас смотрит с насмешкой, словно на малолетку какую… И пришла ведь, и никто не шепнул… побоялись. Знают, шавки, кто хозяйка. Ирина скрипнула зубами, но сделала жест рукой. — Оставьте нас все! Сонька и ухом не дернула, глядя, как выбегают за дверь приживалки. Ждала, пока дверь не закроется, потом еще пару минут стояла, дверь приоткрыла, проверила… Ирине вдали топот ног послышался. Подслушивать хотели, мерзавки. А Сонька плотно прикрыла дверь — и направилась прямо к тетке. Встала напротив, усмехнулась. — Тетка Арина, не надоело тебе в тереме гнить? Ирина посмотрела на девочку. Возможностей много было. И возмутиться, и окоротить — не решилась. Она все-таки неглупа была, понимала, что Софья развернется да уйдет. А вот чего Ирина лишится? — Надоело, Соня. А ты что иное предложить можешь? Софья усмехнулась. — Мы перед походом с Алешей поговорили. Арина… я тебя так называть буду? — Называй. — Наши войска на Крым идут. Представляешь, сколько там народу? Нашего, православного, только в рабство угнанного? — Много. — И все они домой вернутся. Ну, мужики — те себе работу найдут, устроятся. — На большой дороге? — Это ты, тетушка, о нас плоховато думаешь. И работа найдется, и как их туда доставить, и чем заплатить. Но то ж мужчины. А женщины? Ирина прижала ладонь к губам. — Господи… — Вижу, понимаешь. Их отсюда в рабство угнали, а куда они вернутся? Хорошо, коли к отцу-матери, а если не примут их? Или деревни той нет уже? Или еще что? Коли дети у них? — И что ты предложить хочешь, Соня? Царевна уж и о неприязни своей забыла — стоит ли о мелких обидах, когда такое… Да и обиды-то там… слезки кошкины. — Это ведь не все еще. Есть план — забрать у татар детей младше двух лет, да у нас православными и вырастить. Окрестить, воспитать, в школе выучить… — Турки такое делают… — С православными. И называют тех детей янычарами. А мы вот в обратную развернем. Казна выдержит. — Брат согласен ли? — Обижаешь, Ирина. Алешка с отцом все обговорил еще до похода. Батюшка хоть зубами и скрипел, но согласился, что надобно. — Ну… а я тут при чем? — А кто этим заниматься должен? У Ирины глаза стали по пятаку. — Ч…т…о?! — А вот то. Ты — царская сестра. Анна сейчас всю школу под своим крылом держит, Татьяна тоже занята, ты одна остаешься. Не Любаву ж тревожить? У нее чадо малолетнее, да и отец не восхочет. А вот ты — самое то, что надобно. Что ума, что силушки у тебя хватает, у отца ты получишь, что захочешь, да и тебе самой… разве не интереснее будет, чем в тереме юбку-то об лавки протирать да по сотому разу одни и те же сказы слушать? — Куда как интереснее. Но… — Еще и но? — Разве ж я справлюсь? — Конечно. Софья спокойно извлекла из кармана пачку бумажных листов. — Вот посмотри. Проект приюта Святой Ирины. — Кого?! — Святой Ирины. А что тебя не устраивает, тетушка? Вот теперь Софья явно ехидничала — и царевна не упустила свой шанс. — А чего ж не Святой Софии? И вдруг увидела на лице девочки искреннюю и светлую улыбку. — Мне Алешка пообещал, когда захватим Константинополь — он в мою честь обратно Святую Софию наименует. А на мелочи я не размениваюсь. Что могла сказать на это царевна? — Ну и нахалка ж ты, племянница! — На том стоим и движемся. Ты не отвлекайся, сюда смотри. Здания построим, это недорого. Все остальное тоже будет, пусть батюшка с боярами поговорит. Ты прикинь, что надобно, а уж потом сядем вместе, составим список, с кого что трясти. С кого шерсть, с кого рыбу… — Дадут? — Не дадут — стрясем шкуру. Судя по лицу Софьи и многозначительной ухмылочке — стрясет. Причем три шкуры, а четвертую еще и отрастить побыстрее потребует. — И подумай, кто тебе надобен из учителей. — Из кого? — Тетка Ирина, ну рассуди сама. Женщины. Кто и с детьми. То есть потребны отдельные помещения для детей — их чему-то учить, хоть бы и грамоте, чтобы не носились целый день, да и самих женщин обучать — они ж отвыкли от нашего уклада. Будем их пристраивать, для начала — можно служанками, а лучше — замуж выдавать. — За кого, Соня?! У царевны голова шла кругом, но племянница и не думала теряться. — Как — за кого? Пленные обратно пойдут — это раз. Воины, опять же… за кого отдать — найдется. Но я с этим не справлюсь, и без того много тяну. — Интересно, что такого ты тянешь? — Ирина, тебе ведь это не интересно. Так что давай — садись и начинай работать. С планом ко мне, от меня — к отцу, а там и работать. Здание уже строится. — Где? — Рядом с Белопесоцким монастырем. — Это ж далеко! — Да вовсе нет. И тебе туда не пешком идти, довезут. Зато монастырь рядом, деревни, опять же, с продуктами полегче, а с рабочей силой подешевле. Да и удобно там, Ока рядом… — Из Кремля уехать… — Так и я здесь не сижу. Зато сама себя хозяйка. Кто тебе возразить посмеет? Ирина задумалась. — Время на размышления у меня есть? — Дней десять. Потом предложу тетке Татьяне. Хоть и не хочется ее отпускать, но она-то уж порядок наведет. Зная сестру, Ирина в этом и не сомневалась. Еще как наведет. — Я подумаю… Ирина и не замечала, как придвигает к себе поближе драгоценные листки. Уходя, Софья усмехалась. Клюнула? Еще как, наживка аж из попы торчит! А пусть! Ей не разорваться, а у тетки Ирины и сил, и времени навалом. Справится, никуда не денется. Да и о людях позаботиться надобно. А еще… Цинично звучит? Тем не менее, власть крепка тогда, когда народ ее любит. И ежели прибавится еще пара тысяч, а то и десятков тысяч человек, на которых власть будет опираться, — тем лучше. Софья помнила Медный бунт. А еще понимала, что для осуществления ее планов людям придется потуже затянуть пояса и крепиться. И мало ли какие найдутся смутьяны? Ей же хотелось, чтобы рядом с каждым смутьяном в какой-то момент появился человек, который рявкнет: «Ах ты… Да я царевичу жизнью обязан! А ты!!!» или «Да моя жена в приюте у самой царевны воспитывалась! А ты!!!» И — в зубы. И никак иначе. Справится ли она? Но если не делать, то чего и спрашивать? * * * Марфа бросилась брату на шею, позабыв про все церемониалы. Расцеловала, всхлипнула… — Алешенька! Я знала, знала, что ты придешь! — Конечно, а как же иначе? — А тут некоторые говорили, что русские нам в спину ударят! Представляешь, какова наглость? Алексей вскинул брови, взглянул на зятя. — Вот как? Михайло усмехнулся. — Несколько лет войны так легко не избыть. — И то верно… Михайло, отдай мне тех говорунов? Пойдут с войском, сами проверят, чтоб мы до турок дошли? Лишь бы не сбежали по дороге? — Договорились. К вечеру будут готовы, завтра с тобой выступят. А покамест — прошу ко мне, переговорим без лишних глаз. Марфа к лишним глазам не причислялась. И восторженно ахнула, когда Алексей достал из кармана небольшой мешочек — и на стол покатились крупные изумруды. Пусть пока и не обработанные. — Бог мой! Алексей протянул мешочек зятю. Михайло непонимающе взял, взвесил на руке, оценил камни… — Это на оружие и припасы. Денег в казне нет, но эти игрушки всеми ценятся, под них можно получить большую сумму… Михайло кивнул. — Да, ростовщики охотно их примут… — Вот и отлично. Мне нужна еще провизия, лошадей надо бы заменить кое-каких… ну а остальное — направляй за нами. Михайло кивнул. Тиски, сдавливающие сердце, чуть приразжались. Есть люди, есть деньги… На эти изумруды можно еще полк снарядить. Даже два… — Передай царю мою благодарность… — Я-то передам. Но он тоже просил передать, что лучшей благодарности, чем счастье дочери, — для него на свете нету. Марфа усмехнулась, так, чтобы мужчины не видели. На лбу у Михайлы крупными буквами было написано: «Какое счастье, что я на ней женился!». От пира в честь царевича Алексей Алексеевич отказался, самых непонятливых шляхтичей пригласил с собой на войну, заявив, что плевал на всех оскорбленных разом. Дуэль? Дуэли — это пошлость, особенно в военное время. Даже — измена государственная, враг к границам идет, а вы защитников отечества убивать вздумали? Вы лучше за родную землю кровь проливайте, а не друг в друга острыми железками тыкайте. Тоже мне — честь нашли! Делом займитесь, р-раздяи! Вышло достаточно убедительно, тем более что казаки в охране весьма недовольно поглядывали по сторонам и поигрывали кнутами. А на следующее утро войско тронулось в поход к Каменцу. Турки? Татары? Враг известный и привычный. Даст Бог — одолеем супостата. * * * Ровно через три дня царевна Ирина дала Софье свое согласие. И тут же получила по полной программе. Двух девушек-порученок для самых важных дел. Деньги. Несколько строительных бригад — бери и отправляйся на место. Стройматериалы подвезут, но только то, чего рядом не найти. И смотри, контролируй… Девушки? А ты прислушивайся, они плохого не посоветуют. Не сможешь справиться? Пиши. Приеду, помогу. Да нет, тетя, я не самоуверенна, просто хорошо знаю, что такое строительство. Помни, что ты царевна, и не давай себя унижать. С тобой еще казаков отправим, для безопасности… да и в монастыре тебе подмога будет. Там сейчас есть такая мать Манефа, вот с ней переговори, она кого хочешь построит. И чтобы я не слышала про неподобающее поведение. Не подобает? Так сиди в тереме, пока не полиняешь! Нет? Тогда действуй. Ты царевна, тебе и карты в руки. Для всех ты на богомолье в монастыре. Почему этот монастырь? Да потому, что Ока рядышком, а там и Дон. Людям удобно будет на кораблях, на плотах прямо до места добираться. Не пешком же через всю Русь топать? То-то же… Действуй, тетя. С тем Ирина и укатила в Белопесоцкий монастырь, попрощавшись с братом. Хотя Алексей Михайлович вроде как и не против был… Ну да, новшество. Но ему-то все преподнесли своеобразно, сказав, что царевна просто помолиться поедет, ну и икону с нее напишут или еще что… Про руководство проектом Софья промолчала, а царь и не спросил. А чего ему? У него жена, ребенок, опять же, бояре что-то вякают, царевич старший в поход отправился… О другом голова болит. Так что Ирина фактически получила карт-бланш на свои действия, хоть такого слова и не знала. Да и не хотелось царю вникать глубоко, был грех. А зачем? Вникать — это потом что-то делать надобно, как-то реагировать. А позиция «трех обезьянок» — она иногда выгоднее. Да, супротив обычая. Но ежели на пользу делу, то, может, и стоит в сторону-то поглядеть? Уж сколько бед царю те обычаи доставляли — и сказать нельзя. Бояр от кормушки оттерли? Тоже неплохо, перетопчутся. Хоть где-то воровать не будут. Сестра к делу приставлена? Так это и вовсе радость, что Аринушка не горюет больше в тереме. Одним словом — со всех сторон хорошо, а стало быть — всех шептунов и наушников — гнать! Можно — палкой. Приют для детей начинал строиться. * * * Ян Собесский тем временем занимался укреплениями. Каменец состоял из Старого и Нового города плюс несколько укреплений. И взять Старый город было сложнее. Вот Новый… Раньше — нет, раньше с ним бы не справились, но пушки и бомбы сильно подорвали доверие к надежности крепостей. Что ж, оставалось собрать ополченцев, расставить на стены своих людей, кого куда — и кое-что провести в Новом городе. Сделать сюрприз людям. Старый-то на каменном основании, да рвом окружен… ров, конечно, можно осушить. Но Новый город взять проще, и из него ударить уже по Старому. Он бы так и сделал — и не стоит считать турок глупее себя. А вот готовиться — стоит. И Ян гонял всех в хвост и гриву, понимая, что не успевает многого, но тем не менее, это надо, надо, обязательно надо сделать. И сделал. Впрочем, одним укреплением стен Ян Собесский не ограничился. Под командованием его были и легкие войска, кавалерия, которой было под силу многое. И в городе от них было мало прока. Собесский, недолго думая, отпустил кавалерию с наказом не давать спуску врагу. Беспокоить и беспокоить его, неустанно и неусыпно, дабы турки и в кусты меньше чем по десятку не ходили… Чай, ляхам на своей земле все углы ведомы, а вот татары здесь чужие. Так пусть летят стрелы, свистят пули, а откуда… прилетела, ударила — и бог весть. Почти тысячу кавалеристов разбили на десять соединений, назначили их командирами самых осторожных и повелели идти и тревожить турецкое войско, день за днем, час за часом, чтобы не ведали они покоя на чужой земле, но в драку не вступать. Отходить, рассыпаться, прятаться — и опять подходить — и уничтожать захватчиков, как бешеных собак. Даже когда встанут они под стенами Каменца, не давать им спуску. В единый отряд не соединяться, потому как тысяче человек двигаться сложнее, а подстеречь и найти их легче. А вот ежели падет Новый город — тогда идти вперед. Кроме того, хитрый Лянцкоронский потребовал несколько старых пушек со стены. Не хотел Собесский сначала их отдавать — пусть и мало толку, но все ж пригодиться могут. А потом, выслушав идею хитроумного Иеронима, улыбнулся и согласился. А ведь может и сработать. И заказ кузнецам сделал срочный. И работали люди день и ночь, пока на руках у пана Володыевского не оказалось все, до последней детальки. А еще уговорились о сигналах флагами и цветными огнями, кои будут подавать из города отрядам, да и друг другу. Люди ушли. Впрочем, не все ушли тревожить турок. Кое-кто остался, чтобы постоянно патрулировать окрестности. Две сотни всадников. Не верили ни Собесский, ни Володыевский в людскую честность — и знали, что коли прознают турки об их приготовлениях — многое насмарку пойдет. Людскими жизнями заплатить придется, а кровь не водица. А потому — смерть всем перебежчикам. Был разработан план — и Собесский, с вдохновением отчаяния, принялся превращать Новый город в смертоносную ловушку. Он укреплял стены снаружи так, чтобы те выглядели грозно, но кое-где специально оставлял едва заметные опытному взгляду бреши. Пусть рвутся там, где ему будет удобнее. А еще… Коли враг прорвется в Новый город — надобно будет ему отрезать дорогу в Старый. Благо есть и порох, и бомбы, сложить все в нужном месте, да и подорвать, когда пора настанет. Четыре человека знали о том плане. Сам Собесский, Володыевский, да еще капитан Ян Букар и Владислав Вонсович. Любой из них четверых, кто уцелеет, в должный миг обязался поджечь заклад — и пусть погребет и их под обломками крепости, но и врагов они с собой на тот свет заберут. Было все заложено таким образом, чтобы при взрыве камни перекрыли дорогу к мосту в Старый город и разбирать их пришлось долго, даже ежели просто взрывать. Мужчины готовились к смерти. И единственное, что огорчало их, — жены не собирались уходить, спасая свои жизни. — Пусть лучше меня рядом с тобой положат, чем без тебя век доживать, — просто высказалась Барбара. О ее любви к пану в городе только слепой и глухой не знал, но и осудить ни у кого язык не поворачивался. О том, что пани Кристина уехала, бросив мужа, да и родных, на произвол судьбы, — тоже знали и осуждали негодяйку. А Бася… Она жила с матерью Ежи Володыевского, ротмистр как мог берег ее репутацию, и все знали, что между ними ничего не было — только любовь. А такому не завидуют. На такое стараются даже не смотреть, как на солнце — тут и ослепнуть можно. К тому же и остальные женщины были согласны с ней. Они отлично знали, что могут потерять и мужей своих, и свободу, и честь, и саму жизнь, но готовы были на любой риск ради любимых. Пусть смерть. Но вечность врозь — страшнее. * * * Воин Афанасьевич смотрел прищуренными глазами на стены Азова. Уж сколько раз его брать пытались. Последний раз тридцать лет назад захватили его казаки, да не удержали, откатиться пришлось. А в этот раз государь отступать не намерен. Не Алексей Михайлович, так Алексей Алексеевич. Не отдадут. И то верно — сколько ж можно! Хватит татарве пить кровь православную! — Смотришь? Воин Алексеевич обернулся. Григорий Григорьевич Ромодановский смотрел на него пристально, серьезно… — Как крепость брать будем? Как обычно брались крепости? Обычно делался подкоп под стену, в него закладывалась мина, причем защитники всячески старались этому помешать, а уж здесь-то… Казаки тут несколько лет просидели, не сдались, татары тоже могут. Эвон, со стен зубы скалят. Ну да есть и на них управа. Еще как есть… Воин посмотрел на боярина Ромодановского. — Нам надобно только под стену подобраться, а там уж взрыв такой будет… — Подкоп сделать? — Нет, боярин. Ни к чему это. Григорий Ромодановский вскинул брови. — Просто бочонок с порохом подкатить? Да здесь их и двух десятков не хватит, ты на стены посмотри! Воин Афанасьевич замотал головой. — Нет. После того, как наш порох рванет — тут телегами заезжать можно будет. Надобно ров закидать… — Да и не только. Пушки нацелить, людей расставить… Воин Афанасьевич кивнул. — Я сейчас спрошу, как быстро все можно будет подготовить, — и вернусь. Григорий ждал, разглядывая стены Азова. Толстые. Основательные. Да еще и полоса укреплений перед ним. Порохом тут не поможешь. Что он — ранее не воевал? Не знал боярин таких слов, как «фугасность» и «бризантность», их вообще во всем мире знала только Софья — и не делилась знаниями. Но динамит был во много раз сильнее пороха. Ежели что… Только Ромодановский об этом не знал — и не верил. Не бывает такого, никак не бывает. Но чего уж спорить? Воин вернулся достаточно быстро. — Поговорил я, боярин. Вот, смотри. Есть тот участок стены между двумя башнями. Ежели ров закидать фашинами, пробежать по ним да под стену подобраться — а там наш порох поджечь, туда можно будет на упряжке заезжать. — Ой ли? Сомневался Ромодановский не напрасно. Прочная каменная стена, да к тому же не одинарная, а двойная — с земляной насыпью между ними — под такую надо подкоп делать и мину закладывать. Но опять же, копать глубоко придется, а турки далеко не идиоты, с таким давно справляться умеют. Не говоря уж о том, что двор Азова внутри повыше основания стен снаружи. Так что в чудо-взрывчатку Ромодановский как-то не верил. — Так что ты делать хочешь? Ордин-Нащокин ухмыльнулся. — Вот смотри. Сейчас приступ объявим, чтобы дорогу себе расчистить. Турки, конечно, нам так просто не уступят, да они нас тут и не ожидали. Не будут они головы класть непонятно за что, тем более что осень скоро. Им время бы протянуть… — И то верно. И? — Сейчас ты сделаешь вид, что уехал. Я якобы штурм начну, потом мы откатимся — главное, чтобы дорога к крепости свободна была. Опять же, стену обстреляем… — Зачем? — Чтобы потом в получившуюся выбоину нашу мину заложить. Ромодановский только головой покачал. — Долго стрелять будешь… — Да нам много не надобно. Ночью, в волчий час все по-тихому потом сделаем. Григорий только рукой махнул. А и ладно! Получится что у Ордина-Нащокина — на двоих успех разделят. Не получится? Так он сам предложил Григорию сделать вид, что своевольство это без его ведома учинено… на Воина гнев царский и падет. Что он теряет? — На приступ? — А чего время зря терять? — Ну тогда командуй. Я пойду, по окрестностям проедусь, к обозу, опять же… — А я командую. Перед рассветом, этой же ночью разбудим всех тихо, построим — и рванем. А там уж и на решительный штурм. — Так ты в этом уверен… — Григорий, ты просто попробуй. Не получится — так мы ничего и не теряем. Получится — будем радоваться. Григорий кивнул. Честно говоря, в чудодейственный порох, который взрывается в несколько раз сильнее, он не особо верил. Но не ругаться же сразу? Пусть сначала Ордин-Нащокин свое чудо-средство попробует, а там можно будет и правильную осаду разворачивать. Вал насыпать, ров засыпать, подкопы вырыть… Глупо, конечно, не успев под стены прийти, штурм затевать, а вдруг что и получится? Уж сегодня от них точно решительных действий не ждут. Вот потом куда как лучше приготовятся. А сегодня… вроде как пришли, получили по носу — и откатились. Безумие, конечно, но… * * * Паша Селим, комендант Азова, смотрел со стены на русских! Смотрел свысока, только что не поплевывал. Давно дозоры о них донесли, ничего нового он не увидел. Явились, не запылились! Время вот неудачное выбрали! Был бы в Крыму сейчас хан — погнали бы они этих русских свиней нагайками на рынки рабские. Так уж повелось, что для татар, да и для турок, испокон веку соседи-русичи были просто источником бесплатной рабочей силы. Ну и светловолосых белокожих красавиц, за которых так дорого давали на турецких рынках. Но опасаться их? Тем более за неприступными бастионами Азова? К сожалению, хана сейчас нет, да и в крепости не так чтобы много войска — около двух тысяч да мирного народа пара тысяч человек. А потому прогнать русских собак не выйдет, но и у них ничего не получится. Одолеть Азов? Глупость какая! Здесь полтысячи храбрых татарских воинов, полторы тысячи янычар, не меньше пяти сотен татарских конников бродят в окрестностях… Рано или поздно они уберутся восвояси, тем более что в гавани стоит несколько десятков кораблей, а эти даже без судов… Да на что они рассчитывают? Как только начнется осада — конница будет трепать их со всех сторон, да и Азов так быстро не сдастся. А там и подкрепление подойдет… Глупцы, как есть глупцы! Не говоря уж о том, что до зимы Азов не взять, а какая осада зимой? Уйдут они отсюда через пару месяцев, как есть уйдут! А что это они делают? Селим смотрел — и не мог понять, что происходит. Русские споро расставляли пушки, разбивали лагерь… они надеются разрушить стену стрельбой? При том, что стена чуть ли не в человеческий рост толщиной, даже и поболее, и ров под ней выкопан, и вал насыпан… Смешно! Русские все-таки глупы! Самое лучшее, что у них есть, — это их женщины. Вот и сейчас глаза паши затуманились, он вспомнил русскую красавицу Лейлу, которая сейчас была его любимой наложницей… определенно, сегодня он пораньше отправится к ней, жаль, что нельзя прямо сейчас… — Что они собираются делать? Чорбаджи янычар смотрел вниз со стены. Селим пожал плечами. — Русские глупы, Арслан-бей. Сейчас они обстреляют стену — и поймут, что она неприступна. — Посмотрим. Не нравится мне их уверенность. А это что? Селим вгляделся внимательнее. М-да, было чему удивляться. Рядом с боярами стояли трое юношей лет пятнадцати. В простых серых кафтанах, с вышитым на груди золотистыми нитками знаком лошади, стояли, смотрели на крепость так, словно оценивали ее, переговаривались между собой и с боярами как с равными. И бояре, вместо того чтобы плетями отходить негодяев, слушают их, кивают, отдают приказы… далековато, не услышать, о чем речь идет. Ничего не понятно. Потом стало еще непонятнее. Один из бояр развернулся и уехал, второй отдал приказ штурмовать, а мальчишки остались стоять, где и стояли. Впрочем, Селим уже на них внимания не обращал — не до того. Русские шли к стенам. Честно говоря, сейчас основной их целью был не Азов, нет. Но надо было набросать в ров всякой дряни, чтоб ночью пройти беспрепятственно, — это первое. Опять же, вал. Не ночью ж его штурмовать, чтобы с шумом да грохотом. Да и под стену надобно дойти, посмотреть, обстрелять… Били барабаны, стреляли пушки, люди шли к стенам… На две башни, кои турки построили на берегу Дона — так называемые каланчи, и на форт Лютик внимания пока никто не обращал. Рано. Ежели Азов падет — эти сами сдадутся. * * * Штурм начался с обстрела. Батареи упорно лупили по стене, вызывая у турок в лучшем случае злорадный хохот. Чтобы ядра попали во внутренний двор крепости, требовалось поднять пушки, а когда это сделать, коли едва подошли? Ни насыпь не насыпали, ни пристрелялись толком, одно слово — русские! Все у них бестолково, все тяп-ляп… Селиму даже и утруждаться не пришлось — так, сбросили на этих свиней пару бревен со стены да несколько камней — они и отхлынули. Потом, правда, опять придвинулись, ну да камней в крепости хватает… И не обратил внимания паша на то, что пушки выбили из стены несколько камней — несколько пушек лупили точно в одно место, а остальные — по всей стене для отвлечения внимания. Не обратил он внимания и на то, что ров в нескольких местах был заложен фашинами, а в одном месте еще и землей как следует засыпан и по насыпи протоптана удобная дорожка. Это все как раз ерунда. Не в десятке ж мест… Да и когда русские под вечер от стен откатились, толком было ничего не углядеть. Потери, конечно, у них были, но небольшие — пара сотен, что ли? У турок и того не было. И уж конечно паша отродясь бы не вспомнил про непонятных мальчишек. Поехал домой да спать лег — завтра предстоял тяжелый день. Явно эти христианские собаки не успокоятся. Даже наложницу к себе не позвал — не до глупой девки. Отдохнуть бы… А тем временем на землю опустилась ночь, и пришел самый темный час волка. Час перед рассветом. * * * Петька смотрел на друзей чуть насмешливо. Идти под стену предстояло именно ему, он вытащил короткую соломинку. Федька и Сенька оставались в безопасности, а вот он — пойдет. И с ним небольшие просмоленные бочонки общим числом шесть штук. Одного боялся их динамит — воды и сырости, а потому требовалось его неусыпно охранять и беречь. От дождя, росы, влаги… Вот мальчишки и трудились всю дорогу. И сейчас, проверив взрывчатку, Петька был уверен — рванет так, что у чертей потолок обвалится. Сегодня, перед рассветом… Оставалось осторожно подхватить детонатор, сделанный в той же царевичевой школе, заправить его внутрь бочонка, а там… один рванет — второй подхватит. Тут главное — правильно заложить и самому удрать успеть… Воин Афанасьевич смотрел на мальчишек… — Петь, может, лучше ты кому объяснишь? — Никак нельзя, дядька Воин, — уже в третий раз ответил мальчишка. — Ежели кто что не так сделает, нам потом на вторую попытку пороха точно не хватит, а долго здесь сидеть мы себе позволить никак не можем… Не могли, то и верно. — Царевич мне голову за вас снимет… Петька чуть потупился. — Дядька Воин, он ведь все поймет. Государь знает… — Мальчишки, — проворчал в очередной раз мужчина. И подумал, что коли б не Алексей Алексеевич — не было б его здесь. Кто б ему еще поверил? А он доверился. И вот теперь царевич верит этим мальчишкам. А его дело — помочь. И в свою очередь, поверить в их дело… — Бред это, — буркнул Григорий Григорьевич, появляясь из темноты. И все же, хоть бред, хоть не бред, а пушки были нацелены, пушкари готовы, люди построены… — Ну, коли ничего не получится, продолжим, как и планировали. Чего уж страшного? А вдруг выйдет? — А вдруг не выйдет… Воин пожал плечами. — Уж коли царевич им верит? — Ладно… Григорий Ромодановский, честно говоря, во всю эту затею с каким-то новым порохом не верил ни разу. Ну о чем тут речь? Не бывает такого, чтобы порох стену снес! Да еще такую! Не бывает! А, ладно! Что они теряют, ежели раз попробуют? — Кто пойдет? — Вот. Петька смотрел чуть смущенно. За его спиной стояли еще два десятка человек. Все как на подбор — здоровые, сильные, ловкие, мальчишка на их фоне просто терялся. — Мальца-то зачем? — Ты не волнуйся за него, Григорий. Он-то как раз главным и будет. Ромодановский зло фыркнул и ушел в темноту. Воин Афанасьевич вздохнул, а потом крепко обнял мальчишку за плечи, перекрестил… — Ну, с богом, конек троянский. Турки даже ничего и не услышали толком. С одной стороны, после дневного штурма, они подвоха и не ожидали. С другой же… Люди были одеты в темное, старались не шуметь, а дорожка была заранее примечена. Пробежаться по ней — милое дело, даже с грузом на плечах. Ну так и груз не то чтобы сильно тяжелый. Все они знали, куда идут, зачем идут, отлично понимали, что могут не вернуться… знать, такова судьба солдатская. У Петьки сердце колотилось где-то глубоко в горле, и он часто сглатывал. Только бы получилось! Только бы… Не думал мальчишка, что может стать героем — или лечь этой ночью под стенами Азова, ни секунды не думал. Другие были у него мысли. И о царевиче, который в них верит. И о чудодейственном снадобье, кое испытывали они на полигоне и хорошо знали его силу. И о православных людях, которые полягут под этими стенами, коли он свой долг выполнить не сумеет. Сейчас он почти ненавидел эту крепость! Запал Петька никому не доверил. У сердца держал, запалов у них три штуки и было-то, случись что — новых взять неоткуда… По фашинам ему тоже пробежать не доверили, дядька Василий подхватил мальчишку на руки и перенес через ров. Взбежать на вал тоже несложно было — груз не тяжел, а турки их даже не услышали. Не ждали они подвоха. Ну не подрывают так стены! Не подрывают! Наглость мальчишек была просто потрясающей. Стены двойные? Отлично! Значит, из наружной надобно хоть пару камней у основания выбить, это пушкари сделать могут. У самой земли, у основания. Несложно? А чего сложного, коли десятком пушек в одно место бить? Поневоле несколько камней да выбьешь! Так оно и вышло — четыре камня выбили, земля высыпалась, хоть и немного, ну да четыре человека с лопатами быстро нишу расширили. Немного, да много и не надо, только чтобы бочоночки поместились. Конечно, завтра турки эту стену с другой стороны укреплять примутся, да только поздно уже. В темноте к тем пушкам другие перетащили, направили на нужный участок, как только взрыв грянет — пушки по тому же участку садить начнут… Коли правильно все сделано будет — насыпь образуется, а уж по ней в Азов попасть — можно. Людей жалко, тем на сон да еду не больше пяти часов отвелось… с другой стороны, они перед этим переходом специально отоспались, отдохнули, остановились в нескольких часах пути от Азова, чтобы люди в себя пришли, а уж потом и… Так что сейчас шансы были. Бочонки старательно укладывали в основание стены. Не так уж глуп был царевич: когда на полигоне динамит испытывали — попросил построить пусть не копию стены, но вот именно так — камни, земля, камни… на ней и испытали. Затем и камней со стены ждали — заложить снаружи, пусть вся сила внутрь пойдет… А что? Не самим же тащить? А тут как хорошо, все уже валяется, камни хоть и не настолько крупные, как хотелось бы, но пара человек поднимет… Петька руководил в основном жестами. Понимали ли его? Вполне. Он с Воином Афанасьевичем пару раз по дороге переговорил — и солдаты потренировались несколько раз на привале. Именно эти. На бочонках с водой для пущей достоверности. Не ронять, уложить, как надобно; пока одни укладывают, остальные подтаскивают примеченные днем камни — и закладывают мину. Лопаты были опять схвачены — и камни принялись присыпать землей, чутко прислушиваясь к шумам на стене. Но там было относительно тихо. Кто-то ходил дозором, но Петька следил строго и когда факельные огни направлялись к их участку стены, давал команду прижаться к земле и замереть. Выручали темные одежды, в которых люди словно сливались с землей — и предрассветный час, в который внимание рассеяно. К тому же… ну кому придет в голову, что ночью, сразу же после неудавшегося штурма — и кто-то решит подрывать стену? Чушь полнейшая, как говорил царевич. Но пусть только сработает! У верхнего бочонка оставили место для запала. Но это — в последнюю очередь. Запал был самым простым. Красный фосфор [37] , бертолетова соль, хоть она так и не называлась, она пока еще никак не называлась и получалась пока в минимальных дозах, серная кислота — и пара минут. После чего следовал взрыв — и пошла цепная реакция. Петька твердо знал — надо отсчитать до ста двадцати и падать. Открыть рот, заткнуть уши, закрыть голову чем-нибудь. Лучше, конечно, окопаться, потому как потом взрыв будет такой, что… Солдаты, которые несли бочонки, уложили их, заложили камнями и уже дали деру из-под Азова. Темная масса нависала над мальчишкой, словно стараясь подавить его, насмехаясь, утверждая его ничтожество. Петька, недолго думая, показал ей похабный жест и принялся устанавливать взрыватель… стоишь? Так ляжешь, гада! И не такие крепости видали, а и те брали! Наверху, на стене, было тихо. И то сказать — никто ведь и не шумел. Двадцать человек — не пятьсот, даже не пятьдесят. Промчались — и нет их в ночи. Хрупнуло под сильными пальцами тонкое стекло, выступила капелька крови — оцарапался-таки, через край рубахи ломать надо было… Петька на пару секунд замешкался, слизнул с пальца выступившую капельку и только тогда рванул прочь. Вслед за ним затопал дядька Василий. Кажется, на стене что-то заметили, но это уже не имело никакого значения. Десять — кислота потекла, скоро она достигнет смеси и пойдет реакция. Через сто десять секунд, а то и раньше тут начнется ад. Двадцать секунд — Петька мухой слетает с вала. Сорок секунд — на стене забегали, что-то делают. Заметили? Вряд ли они что-то поймут, просто решили проверить. Нашумел кто-то… Шестьдесят секунд — Петька мчится по фашинам что есть сил. Ноги вязнут, он оскальзывается, его подхватывает крепкая рука дядьки Василия — и почти выносит из вороха прутьев. Восемьдесят секунд — ров прошли. Сто секунд — они близко, еще так близко к стене, но… Петька отлично помнит, что ему говорили. Десять-двадцать секунд туда-сюда — это вполне нормально. Лучше упасть хоть куда, потому что взрыв — не игрушка. И Петька падает за груду земли, понимая, что это лучше, чем ничего. Рядом с ним стоит дядька Василий, не понимая, в чем дело — и мальчишка подбивает его под колени, уворачиваясь от тяжелого тела и физически ощущая, как утекают последние секунды. Совсем последние. Сто десять. Сто пятнадцать. — Малец, ты чего… Сто двадцать. — Лежи!!! — орет что есть силы Петька, понимая, что если сейчас этот добрый великан встанет на колени или попробует уйти… Сто двадцать пя… Досчитать мальчишка не успевает, только открыть рот и зажать уши. Взрыв гремит так, что с головы Ромодановского сбивает шапку и куда-то уносит. Воин Афанасьевич, заблаговременно зажавший уши, качает головой, благо рот и так открыт, шире некуда. Красиво? Нет. Красиво — это в кино. А вот в жизни это безумно страшно. Петька знает, что взрывов несколько, но для него они сливаются в один. Сверху наваливается тяжелое тело дядьки Василия, вдавливает в землю, преграждает доступ воздуха так, что мальчишка едва может выдохнуть. На полигоне так не гремело, но там и доза была — если тысячная часть от сегодняшней. А сейчас он не пожалел динамита… Страшно, Господи, помилуй мя, грешного… Под стеной встает огненный столп. В стороны летят камни, земля, люди, наверное, кто-то кричит, но что можно услышать за этим?! И когда оседает пыль от взрыва, становится видно иное. Брешь в стене. Даже не брешь, нет. Но внешняя стена разрушена, земля разлетелась, а внутренняя стена частично рухнула — и получился вал, по которому можно даже телегу в крепость завести. Воинов на стенах тоже не видно. Ранены? Оглушены? Растерялись? Да это уже и не важно! Рядом торчат зубья камней, надо только ударить — и стена падет, а с ней и Азов. Такую брешь легко не заделать, даже если сразу же подогнать телеги с камнями. Да и кто этим будет заниматься? Там половину контузило, половину просто передавило, как цыплят… Первым приходит в себя Воин Афанасьевич. — ОГОНЬ!!! Орет он так, что его слышно даже после взрыва. И пушкари открывают огонь по бреши, стремясь еще сильнее обрушить ее края. Вторым приходит в себя Петька — и что есть сил принимается выползать из-под тяжелого тела. — Дядька Василий!!! Очнись!!! Бесполезно! Судя по всему, мужчине досталось по голове кирпичом или чем-то вроде осколка стены. Вполне может быть, разлет был громадный. Петька кое-как обхватывает неподъемное тело за плечи и пытается оттащить его в сторону. Бросить? Спасаться самому? Ему и в голову не приходит подобная мысль! Этот человек его собой закрыл, а он уйдет? Да в царевичевой школе ему никто и руки не подаст… — Петька, цел?! Мальчишку подхватывают, как куклу, перекидывают через плечо… Солдаты, которые ушли чуть раньше — им и досталось меньше, они были дальше. И сейчас вернулись за ними. Двое подхватывают Петьку, двое — Василия — и все мчатся прочь, потому что сейчас начнется приступ — и оказаться на пути у атакующего войска никому не рекомендуется. Сметут. Ночь озаряется светом, но защитникам крепости это уже не поможет. Они ошеломлены, растеряны, они не ждали ничего подобного — а к бреши несутся русские, и остановить их уже нельзя, как нельзя остановить извержение вулкана. Бой оказывается кровавым и коротким, скорее даже резней. Янычары почти все в казармах, те, что были на стене, — оглушены и растеряны, пушкари кто в шоке, кто контужен, да их и мало, никто ж не ждал нападения именно сегодня… Так не воюют! Впрочем, вот это Григория Ромодановского меньше всего заботило. А вот захват Азова за один день! Да это же… Такого еще не было! Никогда такого не было в истории! А где Ордин-Нащокин? Но мужчины нет рядом. Он оставил командование Ромодановскому и бежит куда-то в темноту… встречать?! Ну да. Это — взрывники… Саперы. Как говорил мальчишка, троянские кони. Целы? Мальчишку несут на руках, одного из мужчин тоже… — Все живы? — Дядька Воин, все хорошо! Только дядьку Василия камнем ушибло! Детский голос вспарывает шум разгорающегося боя, словно ножом, и Ромодановский понимает, что с этими все обошлось. Вот и ладно. А сейчас у него есть дело поважнее. До утра Азов должен быть взят. * * * Воин Афанасьевич шел по улицам Азова вместе со своими людьми. Точно так же рубился в строю, точно так же стрелял, пачкал сапоги в крови — под ногами валялось… всякое. Это — война. Вот из какого-то дома вылетела полуголая девица. Мужчина перехватил ее и толкнул обратно. — В дом, сука! Церемониться не стоило — девица явно была татарской или турецкой крови. Черноволосая, черноглазая… Вылетевший вслед за ней мужчина получил саблей поперек шеи — и упал, заливая азовскую пыль горячей кровью. Ничего. Тридцать лет назад тут падали казаки, и христианская кровь навсегда впиталась в камни крепости. Сегодня просто все вернулось на круги своя. Но этот новый порох — чудо. Жаль, пушку разорвет… И мальчишка молодец. И дело сделал, и уцелел — Григорий обещал приглядеть и за мальчишками, и за их грузом. Теперь-то он с них глаз не спустит. А сам Воин с удовольствием вызвался помахать саблей, сбросить напряжение… как-никак, он тоже сомневался. Получится ли, нет… Еще как получилось! Ошеломленные, испуганные, растерянные — мусульмане становились легкой добычей. Да татары всегда ей и были, а янычары… Те, что были на стене, погибли в первые же минуты боя. Остальные же… О каком сопротивлении могла идти речь? Казармы с янычарами просто расстреливали в упор, не особо жалея выбегающих оттуда людей. Любой, кто выходил на улицу, — убивался быстро и жестоко. В пролом втаскивали пушки, завалив ров чем попало, и стреляли, стреляли… В гавани ударил тревожно колокол, но чему это могло помочь? Команд на кораблях не было, они весело проводили время на берегу, и конечно, никаких разговоров о том, чтобы срочно выйти в море, просто не было. От русских не ждали такой стремительности — потому и выигрыш был за ними. Один капитан попробовал-таки вывести свою галеру из гавани, но куда там! Ночью, в темноте, ничего не видя толком, да еще и впопыхах, он просто столкнулся с другой галерой и переломал половину весел. К утру Азов был целиком во власти русских, а Ромодановский и Ордин-Нащокин подсчитывали трофеи. Им досталось восемнадцать галер, две в плохом состоянии — остальные хоть сейчас в море, три десятка легких шлюпов и даже один фрегат. Не говоря уж о казне крепости — весьма неплохой. Были захвачены более тысячи пленных — было бы больше, но опьяневшие от крови воины не щадили никого — и освобождено порядка трех тысяч рабов и рабынь. Пленных загнали в несколько домов и на рабский рынок и теперь переписывали — кто, откуда, чем занимается… За высокопоставленных взять выкуп. За бедноту вроде янычар… Ну не отпускать же? Пусть работают, крепость восстанавливают! Стену надобно заделать, и поскорее! Да и иные задумки есть. Рабов также переписывали. Русичей отправят на Русь — нечего им здесь маяться. Остальных… — да туда же! Для начала! А там денег заработают и пусть себе катятся в свою неметчину или Венецию, откуда они родом, но не за казенный же счет! Ромодановский отложил в сторону перо и посмотрел на Воина Афанасьевича. — Не думал я, что такое возможно. — А то и невозможно, — хитро усмехнулся мужчина. — Вот как? — Конечно! Не бывает такого, чтобы стены на воздух взлетали! Ты ж понимаешь… — И никто ничего не видел. Но разговоры пойдут… — Тех, кто был под стеной, я припугнул, они промолчат. Да и то — их в царевичеву школу скорее всего возьмут. На хозяйство али еще куда. Остальные же знать ничего и дальше не будут. Скажем, что Богу молились… — Богохульствуешь. — Не-а. Разве Бог не даровал нам победу? Ромодановский дернул плечом. — Это-то мы скажем. А мне можешь правду рассказать? Откуда такое чудо? — В царевичевой школе изобрели, — выдал Воин «тайну». Чего уж тут таить, когда все на виду, все на глазах… Кому другому можно бы и солгать, но Ромодановский знать может. Мужик он умный и серьезный. И Русь любит без меры и памяти — иным у него бы и поучиться не грех. — И кто? — Сам точно не знаю. То у царевича спросить надобно, но ученых туда много приглашают. Недавно, эвон, аж из Гамбурга какой-то купец приехал. Вроде как он еще и алхимией занялся и что-то интересное получил… [38] — В кои-то веки они не просто о философии рассуждают, но и дело делают. А мальчишка хорош… — Я ж там постоянно. Ты мне поверь, Григорий, лет через десять таких ребят много будет… — Нам, старикам, останется только в гроб укладываться? Воин фыркнул. — Я бы погодил. Вот ежели Керчь возьмем, тогда и помирать не жалко. — А коли удержим ее — так вдвойне. А ведь можем… — Нас там никто не ждет… — Да я и сам не ждал бы. Мы должны были в Азов упереться, осаждать его, и разве только года через два… Ответом была насмешливая улыбка. Ну да. Какие два года, когда вот они — сидят и до Азовского моря — пешком дойти. Можно ноги в нем помыть, коли такая фантазия промелькнет. — А какие у нас потери? — Человек пятьдесят, не больше. Воин кивнул. — Многовато, конечно, ну да ладно. Выслушаешь, о чем царевич попросил? Григорий кивнул. Теперь-то конечно, выслушает. Как не прислушаться к человеку, который такое может придумать? Хорошего наследника государь вырастил, замечательного просто. — Он просил разбить наших людей на отряды — по сто-двести человек и пустить прочесывать степь. Находят татарское селение — и зачищают. — Это как? — Мужчин, кто за оружие схватится, — убить. Кто не схватится — в плен. Женщин и детей также в плен. — И что с ними делать? — Так с нами и калмыки идут, и башкиры — вот коли им понадобятся эти твари, пусть к себе и забирают. А коли нет — гнать их с полуострова поганой метлой… кто останется. — Останется? Воин чуть покривил губы. — Государь царевич — добрый, да мальчик он еще. Как представил, что селения вырезать придется… — Не видел он селений, в которые эти твари приходили. Как там воронье пирует, не видел. — Молод он. И что? Григорий опустил глаза. Да, молод. И милосердие пока царевичу не в укор. — Молодость — это такой недостаток, который со временем проходит, — усмехнулся Ордин-Нащокин. — А пока… ты ж знаешь, что в каждом селении этих тварей есть по нескольку десятков рабов. — И? — Вот им и поручить решать судьбу своих бывших хозяев. Ромодановский хмыкнул. А почему нет? Именно рабы и разберут, кто плохой, кто хороший, кто жить достоин, а кого придавить бы… — Я сегодня приказ отдам. А нам надобно здесь укрепиться — оставлю тысяч пять, пусть работают… — А остальные? Ромодановский хитро прищурился. — Сколько мы кораблей захватили? — Да немало. И что? — Сейчас по степи идти — глупее не придумаешь. Нет уж, пускай башкиры по ней скачут, татарские стойбища разоряют, ежели отряд небольшой — им и вернуться есть куда, опять же, из-под пала уйти легко. Сам знаешь, коли эта татарва степь запалит… — Да уж знаю. — Вот и смотри. Галеры, фрегат… сможем мы пройти к Керчи, а там высадиться? — По морю?! — А чего ж нет? Казаки вон по Дону ходят, а мы по Азовскому пройдем, осторожненько, вдоль берега… — Заметят. — А мы турецкие флаги поднимем. Сам понимаешь, до Перекопа еще дойти надобно. А вот ежели мы Керчь возьмем да потом туркам в спину и ударим… — А возьмем ли? — Тут вопрос иначе стоит. Сможет ли царевичево зелье и стены Керчи вот так снести? — Надо с мальчишками поговорить. Но думаю, что сможет. — Позвать кого из них, поговорить… Призванный пред светлые боярские очи Сенька особо не мялся. А что — бояре? Он с государем наследником за одним столом сиживал! Корабли? Эм-м-м… вопрос сложный. Но ежели отвести под хранение каюту, а не трюм, ну и конечно, им бдеть беспрестанно, укутать бочонки в просмоленную парусину, завернуть в ткань, чтобы вода уж точно не попала… Тогда шансы довезти зелье неиспорченным — есть. Снесет ли стены? Да ежели побольше положить — так их к Перекопу унесет, в Константинополе у турецкого народу шапки с голов посбивает! Только вот в другом беда. А хватит ли сил? На этом мужчины выставили мальчишку из покоев и принялись считать. Выходило, что все войско не перевезешь, в лучшем случае, набив до отказа корабли и посадив воинов на весла — третью часть. Хватит ли этого? Обычно в Керчи больше трех-четырех тысяч человек и не было. Но там крепкие стены. Там береговые батареи. Там все, чтобы затруднить проход судам. А им-то проходить и не надобно. Им надо сквозануть вдоль берега, высадиться где поближе — и брать ее с суши. Оттуда-то Керчь и не укрепляли сильно. С имеющимся огненное зелье справится, а овладев этими двумя точками, можно будет и иначе с турками поговорить. Да и Крым зачистить от татарвы, и Перекоп взять… Проблема в другом. Можно посадить русских на весла, но среди них нет умелых моряков. Капитан, штурман, боцман — мимо этих на корабле не пройдешь. Хотя, возможно, такие найдутся на галерах, среди рабов, и пожелают поквитаться с турками? Особенно при условии вознаграждения за труды? Мужчины переглянулись. Безумный план на глазах становился все более серьезным. * * * Турецкое войско целиком еще не подошло, но отдельные соединения уже пытались пройти по польской земле. Уже разбиты были несколько отрядов польских татар, уже разнесли в клочья несколько чамбулов — и уже пару раз перехватили казачьи разъезды подлеца Дорошенко, коего Собесский обещал лично на кол посадить, ежели будет судьба благосклонна. Тысяча человек — большая сила, особенно когда они хорошо вооружены и им помогает каждый человек в окрестностях. Соединения то расходились, то сходились опять, рыскали по дорогам, разбивали отдельные отряды, теряя своих и захватывая в плен чужих, а то и поливая кровью правоверных мусульман родную землю… Пощады не просили и не давали, отчетливо понимая, что речь сейчас идет не о простой стычке — каждый убитый противник сейчас — это пусть крохотное, но ослабление вражеского войска. И поляки дрались не за страх, а за совесть. Впрочем, страх тоже присутствовал. Командирами сотен были поставлены доверенные люди Собесского, а Ян отчетливо пообещал повесить каждого пятого из сотни, коли глупость да гордыня им разум затуманят. Слов на ветер он не бросал, а потому люди слушались. И летели, летели донесения в Каменец, а оттуда — королю, в Краков. Ну а то, что по дороге читал их и Алексей Алексеевич — и говорить не стоит. Впервые чуть ли не за сто лет две страны решили стоять плечом к плечу перед лицом более грозной опасности — и мешать королевской воле никто не осмеливался. Русское войско спешило к Каменцу на помощь тем, кого в хвост и в гриву колошматили в недавней войне. Да, бывает и так — распри волков забываются перед лицом медведя. И отступать волки не собирались. Логово с детенышами и самками за спиной… сдохнуть самим, но сомкнув зубы на горле врага. Такие настроения ходили тогда в польском воинстве. * * * Паша Селим смотрел мрачно и зло. А чего ему было радоваться? Сидит он связанный, в крепости, которая еще вчера его была, перед ним сидят русичи — боярин сидит, и рядом с боярином — отрок в простой одеже. И смотрят на него оба так, что рука сама к плети тянется — отходить наглого раба. Только вот не рабы то. И плети нет. И лицо горит с одной стороны. Когда штурм начался, он дома был. Там его и настигли русские, а когда вязать стали — на лестницу Лейла выбежала. Как узнала, что взят Азов, — на шею первому же солдату кинулась, дрянь такая! В ладоши захлопала! Он ли ее не холил, не лелеял?! Любимая наложница, с собой взятая… И что? Кинулась на него эта мерзавка, когда уводили, когтями по лицу так проехалась, что кровь потоком хлынула, едва оттащить успели. Гадюка! Нельзя русичей в плен брать, надо их уничтожать сразу. Даже самые покорные из них — все равно кинуться могут. Дикого барса не приручишь. Ничего, впредь он умнее будет! А как пела. Мерзавка! Что угодно моему господину, в моей жизни и смерти волен только мой господин… Почему-то именно предательство и ненависть покорной еще вчера женщины ранили обиднее всего. Не захват крепости, хотя Селим и понимал, что может не сносить головы, военная удача — вещь хрупкая. Не плен — все равно есть у него деньги на выкуп. А вот это дикое ликование в голубых глазах — свободна! И такая же дикая ненависть, на него обращенная. Ведь ни в чем отказа не было, в жемчуга одевалась, а на родине, небось, сопли подолом вытирала, зимой и летом в лаптях бегала… дрянь! Боярин произнес несколько слов, кивнул мальчишке — мол, переводи — и тот вдруг заговорил по-турецки, да как! Чисто, отчетливо, не знай паша, что перед ним русский сидит — решил бы, что в Стамбуле оказался. Даже говор похож… — Вы ли Селим-паша, комендант Азова? — Я. Отпираться было глупо, молчать — тоже. — Боярин Григорий Григорьевич Ромодановский извещает вас, что отныне вы — русский пленник. — Скажи боярину — я заплачу за свою свободу. Мальчишка послушно перевел. И Селим увидел, как боярин… покачал головой?! Он — отказывается от денег?! Что происходит?! — Пока вы будете пленным в крепости. Позднее, возможно, мы вас обменяем на кого-то из русских, — перевел мальчишка. — Да я… — Паша даже задохнулся от возмущения. Его брат женат на двоюродной сестре великого визиря, он не абы кто в Османской империи, и его — держать в темнице? Как какого-то раба? — Сколько человек было под вашим командованием? — Тысяча янычар. Татарские конники… — Сейчас мы отправимся к сторожевым башням. Не хотим класть людей, поэтому вы прикажете им сдаться. — А коли нет? — А коли железом каленым погреем? Али иголки под ногти загоним? Пытать человека долго можно. Все равно ведь сдадутся, но пользы от этого ни вам, ни им не будет. Так что уговаривайте лучше. Селим угрюмо отвечал на вопросы. Будущее было безрадостным. * * * Степан Разин нервничал. Хоть он такого слова и не знал, да и вообще — казачий атаман — не трепетная девица, а все ж таки не на месте сердце было, ой не на месте. Так уж повелось, что основные вопросы у казаков решались сходкой, на которой право голоса имели только самые уважаемые, самые почтенные казаки. Кто-то уж и правнуков понянчить успел… Старики. Память, честь и совесть станицы. Вот сейчас с ними и предстояло говорить Степану. Не может им всем по душе быть Дорошенко, тем более что он под турецкую руку подался. Ой, не может. Только вот и Москва казакам не по душе. Хлеб сеять не дают, да и вообще — коли к человеку как к собаке относиться, что ж удивляться, что вас за руку цапнут? Границы защищай, а на двор — не ходи, кого получше найдем. Конечно, казакам это не нравилось. И бунты были, и восстания, да и вообще — с Дона выдачи нет. Кто сюда только не бежал. Только вот… С Москвой-то вера одна — православные христиане. А с турками? Долго ли те ждать будут, чтобы из казаков новых янычар понаделать? Ой ли… Да и с Москвой все уже не так просто. Коли б как раньше было — так лучше головой об лед, все едино. А сейчас, когда Алексей Алексеевич потихоньку начинает в свои руки власть прибирать — вольготно казакам стало. Даже не так. Не вольготно, нет. Нет у них такого права — творить, что душеньке угодно. Спросит царевич с любого за безобразия — и строго спросит. Казак там, не казак… Напроказил? Отвечай! Да не просто так, а как на Дону полагается. Девку спортил? Женись. Ограбил кого — или убил, ровно тать ночной? Пожалуй под плети. И не жди пощады. Только вот и клепать на своих людей царевич никому не позволял. Памятен был Стеньке случай, когда пал в ноги царевичу купец. Дочку его, которая с вечерни шла, снасильничали. Кто? Да вроде как трое казаков. Прибежала она в растерзанной рубахе, простоволосая, позор в дом принесла… смилуйся, государь-царевич, выдай татей головой. Кого выдать? Так, на кого дочка укажет. Та и указала. Выстроили перед девкой казаков в ряд, она пальчиком ткнула… Кто другой и разбираться бы не стал. Алексей же Алексеевич принялся сам девице вопросы задавать, потом на место проехал, потом казаков опросил… не было одного из них, Богдашки, на ту пору на Москве, никак он снасильничать не мог. Ошиблась? Али оговорила? Продолжили дознание — и оказалось, что был у девицы мил-дружок. То у них все тишь да гладь была, а потом поняла дурочка, что затяжелела, ну и призналась милому. А тот ее взял — да и избил. Плод-то она скинула, чудом домой доползла, да и наплела с три вороха небылиц. И про казаков наплела. Царевич тогда осерчал. Приказал купцу самому с дочкой своей разбираться, милому дружку — жениться на девке а, кроме того, им совместно поставить казакам полсотни пищалей. За обиду и поклеп. И горе им, коли пищали плохие окажутся. Вот это было правильно и честно. И Степан искренне надеялся убедить станицы перейти под руку Алексея Алексеевича Романова. То есть сначала — под его лично руку, выбрать его гетманом, а уж потом к Романову. А что? Чем он не гетман Правобережной Украины? Опять же, коли Правобережная Украина под него пойдет, там можно и с Левобережной потолковать. А там и до Запорожья очередь дойдет! Гетман всей Украины Степан Разин! Звучит? А ему надобно, еще как надобно! Его Татьяна ждет, а она ведь царская дочь, ее абы за кого не отдадут. Мало ли, что он сейчас атаман? Больше надо! — Степа, старики собираться начали. — Старый друг Остап заглянул в хату. Степан вздохнул, без нужды поправил воротник рубахи, ставший вдруг очень тесным, — и шагнул вперед. Надо старших уважить. Не они его — он их ждать должен. * * * Григорий Ромодановский смотрел на Ордина-Нащокина серьезно. — На, письмо прочти. Я тут государю нашему, Алексею свет Михайловичу отписал, что наш теперь Азов, и крепостцы обе наши… Воин Афанасьевич взял лист дорогого пергамента, пробежал глазами. Да, Ромодановский не солгал ни в чем. Так честно и написал, что ими было предпринято два штурма — и в результате второго удалось проникнуть в Азов. А две крепостцы на берегу Дона, между которыми протягивалась цепь, чтобы там корабли не ходили… Стоило Азов взять, как там турки сами сдались. А куда они? Без помощи, без поддержки, без… да безо всего, отрезанные от любой помощи? Их и просто голодом заморить несложно. И турки это понимали лучше остальных, а потому… Ромодановский честно писал, что Ордин-Нащокин оказал неоценимую помощь, хвалил его всячески, подчеркивал, что без него не справился бы. Что ж, все честно. Так и договаривались, чтобы царевичевых воспитанников не светить лишний раз, государь царевич особливо о том просил. Дочитав, Воин Афанасьевич поднял глаза на боярина. — Благодарствую за ласку, за честь… — Не скоморошествуй. Ромодановский самолично свернул свиток, накапал сургуча, запечатал, потом уложил еще в несколько пакетов — и при Воине Афанасьевиче отдал гонцу. И только потом опять обратил внимание на собеседника. — Можешь ты царевичу отписать? — Могу. О чем? — Зимовать мы здесь будем, на Керчь только весной идти можно, а покамест будем степь от поганых чистить да православных людей из рабства вызволять. Хотелось бы побольше сего зелья чудного, да ко времени. Чтобы шли мы вооруженными. Воин Афанасьевич задумался. — Отпишу, конечно. Только зелья немного, а людей, кои с ним работать обучены, и того менее. — А сколько ни даст — все равно в ножки поклонюсь. Да и ребят его принял бы с удовольствием. — А ведь хорошие ребята, а? — Что есть — то есть. Умные, неболтливые, исполнительные… молодец Алексей Алексеевич. Воин Афанасьевич чуть улыбнулся краешками губ. Молодец? Вот именно. И верных людей у него много будет, ой много. Он — из первых. И дай Бог. * * * Тимофей Васильевич Тургенев, воевода Царицынский, сын боярский, читал грамотку от государя. И только головой качал в изумлении. Государь писал, что поход на Крым начался и, стало быть, пойдут оттуда пленные христиане. А потому Тимофею надлежит построить для них приюты. А еще — разобраться с бумагами, кои ему отдельно доставят. Будем Волгу с Доном каналом соединять. А удобнее всего это начинать из Царицына. Мужчина только головой покачал. Эвон как государь размахнулся! А и то верно! Коли удастся пленных освободить, куда им идти-то? Ни кола, ни двора… на дорогах разбойничать? Нет, это дело нехорошее. А царь их к делу приставит. Опять же, канал между Волгой и Доном — это важно. Это нужно. Это большие деньги принести может, особливо ежели Азов взять удастся. Но государь приказывает так, словно все сделано будет. А ему-то что судить? Глупостью Тимофей не отличался. Скорее наоборот, воевать он не любил, а вот в купеческих делах рассуждал споро. Канал? Это работа, это деньги, это впоследствии много всего выгодного, тем паче тут государь цельный пакет с бумагами приложил… Когда Тимофей в них разобрался, ему оставалось только головой покачать. Тут было проработано все. И длина, и устройство шлюзов, и постройка деревень вдоль канала… А еще на строительстве предусматривалось использование пленных — тех не жалко, не свои же. Тимофей не знал, что Софья предусматривала на строительстве канала еще и использование динамита. А что? На строительстве Панамского канала можно, а тут нельзя? Да без подручных средств тут придется пахать и пахать, не разгибая спины, еще и не одно поколение. Нет уж, ежели все правильно просчитать… А вот это Софья как раз могла сделать. Профессия такая — строитель. Пусть она потом и ушла в бизнес, но вложенные в институте знания не забывала, да и переселение в тело ребенка позволило многое вспомнить и обновить. Воеводе оставалось только качать головой. Но царь приказал… А значит, надо начинать строить жилье для тех, кто прибудет, надо заготавливать продукты, надо прикупать одежду, надо… Да много всего надо. По счастью, царь-батюшка, дай Бог ему здоровья и долгих лет жизни, прислал и денег, и даже расписал, что и сколько может стоить, что понадобится, в каких количествах… Слова «смета» Тимофей не знал. А Софья писала все очень примерно, реального масштаба она пока себе не представляла. Но на первое время сойдет, а потом будем посмотреть, и ежели что… Вообще, строительство — отличная вещь. При условии неусыпного контроля за средствами и результатами, оно позволяет поднять и сельское хозяйство, и промышленность, и торговлю. Дай только время. А время пока было. Чем они хуже турок? Селим, вон, сколько лет назад хотел то же самое сделать, просто силенок не хватило, ну так он и про динамит не знал, и вообще не на своей земле хозяйничал! А Софье и карты в руки. А точнее — ее брату. Царевичу, любимому уже всей землей православной. Чем не пиар-акция? * * * Француз Поль Мелье, марселец, смотрел на сидящего перед ним мужчину. Высокий, лет сорока, глаза ясные, умные, волосы темные, одет, конечно, по-варварски, но, во имя Господа, где в этом кошмаре можно взять нормальную одежду? Кошмар именовался крепостью Азов, а Поль там оказался по воле случая. Родившись в Марселе, Поль с малолетства бредил кораблями, и когда ему исполнилось десять, таки устроился юнгой на галеру. Потом было много всего. И слезы, и трепки, и раны, но к тридцати годам мужчина стал боцманом, и видит Пресвятая Дева Мария, — хорошим боцманом. Хотел бы стать капитаном, да вот беда — для того свой корабль нужен. Или хотя бы дворянский титул. А коли нет у тебя ничего, кроме рук да головы светлой, высоко тебе не подняться. Хоть и думал Поль часто, что способен на большее, да кто ж даст? И ходил он под командованием шевалье д’Лейна, откровенно говоря, дурака и пьяницы, на «Червонной Розе» по Средиземному морю. Не повезло. Турки, будь они прокляты. Налетели аж тремя галерами, взяли на абордаж… и те, кто выжил, позавидовали мертвым. Одно утешение было — что капитана положили в бою, туда ему за ребят и дорога была. Ведь был, был шанс выскочить, так нет же! Полез спьяну! Следующий год Поль провел прикованным к веслу турецкой галеры. Отвратительная пища, тухлая вода, бич надсмотрщика… ему хотелось умереть, но мужчина стискивал зубы. Самоубийство — грех, к тому же… вдруг его освободят или выкупят? Бывало всякое… И его надежда сбылась. Поль плохо представлял себе, что произошло, — он был прикован на галере. Просто среди ночи что-то громыхнуло, поднялось зарево на полнеба — и сгинуло, а потом, ближе к утру пришли русские. Всех расспросили — кто, откуда, чем занимался, переписали, расковали, перевязали раны, накормили и напоили, поселили в опустевшие дома по нескольку человек, чуть ли не десятком, но никто не протестовал. Буянить тоже никто не решался. Русские слыли дикарями, с которыми опасно связываться. Обидно ведь будет потерять жизнь на пороге свободы? Или ежели тебя медведям скормят, или в Сибирь отправят, а там такой холод, что вороны на лету падают… К тому ж и правила поведения им объяснили достаточно быстро. Сидеть и не дергаться. Тогда и жив останешься, и домой вернешься. Одним словом — недавние узники сидели тихо аж два дня. На третий к ним в дом пришли. Молодой человек в странной одежде поинтересовался, есть ли среди спасенных моряки — и не желают ли господа поработать по специальности за хорошие деньги. Конечно, Поль тут же сделал стойку. В родном Марселе его ждала семья. И то, что отец попал на галеры, наверняка сильно ударило по бюджету. А дочкам нужно приданое… Мужчина выслушал Поля, кивнул — и попросил его прийти к полудню на площадь. Там перед моряками и выступил boyarin Romodanovski. Как понял Поль — это нечто вроде графа или герцога, только на Руси. Вот граф и разъяснил, что освобожденных, конечно, отправят домой, но будет это не сразу. Их надобно будет отправить вверх по Дону, затем по Волге до Риги — одним словом, это долго и дорого. Само собой, они ж не звери, чтобы людям не помочь, кто захочет — тех отправим. Но вот чтобы было проще и быстрее, не хотят ли господа помочь своим освободителям за хорошие деньги? В чем? Есть корабли. Гребцами обеспечим. Нужны люди, чтобы провести корабли вдоль побережья. Куда? Военная тайна. Опосля узнаете, но это не так далеко. Сможете? Возьметесь? Хорошо заплатим, поможем на родину вернуться, а кто остаться пожелает — так и тут поможем. Долго Поль не раздумывал. И с подлыми язычниками поквитаться хотелось, и денег за это получить, да и Азовское море — это не Средиземное. К тому ж пойдет эскадра в несколько десятков кораблей, так что с пиратами разберемся. Это, конечно, не прямо сейчас. Для начала надобно Азов за собой удержать, посмотреть, чем у турок война с ляхами кончится, стены укрепить, корабли сюда перегнать — есть они, просто быстро их сюда заполучить не выйдет, опять же, команды сбить… Поль слушал со все возрастающим изумлением. И понимал — в этом году он домой не попадет. Но это-то ладно, он и вовсе не чаял в живых остаться. А вот когда боярин сообщил, что сейчас ребята всех перепишут, кто пожелает остаться, жалованье им платить будут, да еще и часть жалованья постараются передать на родину, надобно только сказать, куда, кому и сколько… Тех, кто не захочет остаться, все равно отправлять домой будут, вот с ними и передадут. Так что пусть господа сами решают. Вот тут изумление Поля достигло пика. Но… а что он терял? Остаться? Попробовать заработать у этих русских? Надо попробовать! И после выступления Поль, не раздумывая, направился к одному из специально установленных на площади столов, за которыми сидели молодые, лет по пятнадцать-шестнадцать, мальчишки. Кстати — отлично говорящие по-латыни, по-аглицки, ну и по-французски тоже. Так что проблем с пониманием у Поля не возникло. А услышав о сумме жалованья, он окончательно решился. Остаемся! Надо ж туркам отплатить за все? Еще как! Тем более — за хорошие деньги и с умными людьми. * * * Равиль смотрел на реку. Молодой татарин был красив, умен, силен и уже имел под своим началом отряд в два десятка воинов. Что ж удивительного, что его послали на разведку? Завтра-послезавтра к Днестру подойдет авангард султанского воинства — и надобно было все проверить. Тихо ли, спокойно ли, нет ли засады… То есть — сейчас мужчинам надо было переправиться через Днестр, проехаться по польской земле и вернуться назад. А — не хотелось. И так тишина стояла, разве что вскрикивала время от времени какая-то ночная птица. Сейчас через реку, вымокнуть, потом еще там искать то, чего нету, потом обратно — опять вымокнуть… не хотелось. Днестр здесь был хоть и не сильно глубоким — пешему человеку по шею, но широким и достаточно коварным. Окатить водой могло только так. Переправляться было необходимо… — Кто-то шевелится? — подал голос один из воинов, вглядываясь в темноту. Мужчины пригляделись… Вшухххх!!! Несколько стрел с наконечниками, обмотанными горящей паклей, прорезали воздух. Одна за другой. И следом — полился настоящий смертельный дождь. Хороший лучник может выпустить до десятка стрел в минуту. А вот хороших доспехов у татар не было. Не так уж и много было бродов, по которым можно переправиться с войском именно на этом направлении. И устроить рядом с ними засады было несложно. Далеко не глупцом был пан Володыевский и понимал, что бить волка надобно, покамест он бежит по лесу, а не тогда, когда зверь уже пытается сомкнуть зубы у тебя на горле. Посадить у каждого брода по десятку хороших лучников, приставить к ним по полусотне воинов для охраны — и готовить действительно серьезные засады, полагаясь на донесения своих шпионов. А что еще оставалось делать? Конечно, первые татарские дозоры пропустили. Но сегодня этого делать было никак нельзя. Оставались считаные часы до подхода турецкого авангарда, а сделать надо было еще очень много. Равиль полег первым — поляки, как и все военные люди, сначала выбивали командующих. Кого-то понесли раненые и обожженные лошади, кто-то попал под стрелы… да не так и много татар было — для умелых лучников на хорошо подготовленной позиции на один зуб. Впрочем, скоро, совсем скоро они должны будут сняться с места и уйти. Здесь начнется иная война. * * * Второго августа султанское войско подошло к берегу Днестра. Теперь их сдерживал только Жванец. Захватить его, разбить Каменец-Подольский, а там идти полным ходом на Бучач и Львов. Казалось, никто и ничто не помешает этому плану… Ан нет. Первый удар ждал турок именно здесь. Тщательно подготовленный Володыевским, Собесским и Лянцкоронским. Переправа… Не то чтобы слишком узок был Днестр в этом месте, зато мелководен и небыстр, что позволяло людям легко переправить лошадей и самим на плотах переправиться без опасения. Сидя на горячем жеребце, взирал на светлую речку сын Мерзифонлу Кара Мустафы паши — паша Мурад. Он желал лично наблюдать за переправой, видя, как неисчислимое войско переходит реку — и земля Польская дрожит под его ногами. Кроме того, попросился он у отца сюда, чтобы показать свой ум и свои таланты. А то как же? Он ведь тоже из семейства Кепрюлю и тоже может стать великим визирем. А для этого надобно прославить себя делами и иметь поддержку янычар. Но начать придется здесь и сейчас, с татарами. А основные силы подойдут позднее. Все-таки сто тысяч — громадное войско и в походе оно растягивается на километры. Не знал паша того, что и за ним наблюдали, давно рассчитав, где будет он переходить, ибо брод этот был хотя и не единственным, но самым удобным из всех, что были в округе. А потом привезти сюда с десяток металлических пушек и пару десятков бронзовых, дешевых, обшитых кожей, которые легко было наклепать, но так же легко они и приходили в негодность, таких, что легко делались еще во время Тридцатилетней войны, замаскировать их в прибрежных кустах и поручить Казимиру Гумецкому, который ждал своего мига с нетерпением… Вот и сейчас мужчина смотрел на юного турка со злорадной усмешкой человека, знающего более, чем тот… и это оправдалось. Он ждал, пока в воду не вошло больше сотни человек, пока не начали грузить на плоты какое-то снаряжение, а вот потом… Их пушки были установлены так, чтобы накрывать и берег, и реку… А еще… В реке густо были натыканы колья. Небольшие, длиной всего лишь с локоть — и не сразу же у берега, а поглубже, там, где течение Днестра скрывало опасность от людей. Но этого хватит с лихвой. Они как раз успели войти почти до кольев, почти, вот туда, еще чуть-чуть… Достаточно!!! Еще немного — и ловушка будет обнаружена, этого нельзя допустить. Казимир сам лично навел дуло пушки на всадника, перекрестился, благочестиво возведя глаза к небу — и кивнул пушкарям. — Огонь! От похода этого ждали турки богатой добычи, светлокожих невольниц, огня, веселья и денег, взятых в захваченных городах. Но вот чего не ожидали они — это того, что с берега шарахнут по ним пушки. Картечью. Скашивая, словно траву, животных, людей на плотах, сея панику и сумятицу. Пушкари стреляли, как заранее договорено. Сначала две пушки, через минуту следующие две, и еще через минуту две… так было время и охладить, и перезарядить, хоть пушкари и с ног сбивались, да такая стрельба позволяла больше уничтожить супостатов. Паша Мурад, командующий переправой, остался жив. Разброс у пушек был весьма велик, так что, как ни ругался Казимир, поминая каких-то чертей — турок остался невредим. А вот про остальных сказать этого было уже нельзя. Алым окрасились воды Днестра в этот день… Сминая и давя друг друга, бросились от берега татары. Те же, кто решил броситься вперед и задавить дерзких негодяев, — напоролись на колья, и их добили следующими выстрелами. Благо давно было оговорено, кто и по каким участкам стреляет, даже пристрелялись разок, пока все чисто было. Татары вообще не отличались храбростью, и неизвестно, от чего они пострадали больше, — от паники, распространившейся по рядам, или от пушек, а батарея вела свой огонь, покамест не кончились снаряды, и было их много. Кто уцелел — бросились от берега, давя своих же, внося беспорядок и сея смятение в рядах турецкого войска… Не меньше тысячи людей полегло под огнем храбрецов. Но вот все реже стреляла батарея, все меньше слышался басовитый пушечный рокот — и опять осмелели османы. А пуще того — паша Мурад. Эти негодяи смеют противиться ЕМУ?! Руке наместника Аллаха на земле?! Да как они вообще смеют?! Ему бы подождать, пока подойдут пушки, пока… но это ведь означало признаться в своей некомпетентности! Попросить помощи… нет, этого он не мог себе позволить. К тому же, татар ему жалко не было. А доложить, что они справились с засадой, — куда как более выгодно для карьеры, чем докладывать, что вот — мы тут сидим и вас ждем. Кровь вскипела в жилах у мальчишки — и вторую атаку он возглавил сам. Опять волна людей нахлынула на берег — и пушки молчали. И опять молчали они, пока не дошли враги до середины Днестра. Ужасен был первый залп, но второй вышел еще страшнее. Пушкари стреляли до тех пор, пока пушки не раскалились в их руках, стреляли, пока две пушки просто не вышли из строя — бронзовые стволы слишком быстро прогорали, стреляли… И опять окрасились воды великой реки алым, и опять понесла она вниз тела людей и лошадей, и опять отхлынули враги. Кто-то умер от меткого выстрела, кого-то унесло вниз по течению… Опять замолчала батарея, стрелявшая до последнего, но теперь не торопились уже завоеватели на переправу, понимая, что и еще раз… К тому же погиб и паша Мурад, который командовал атакой с берега. Казимиру удалось-таки достать его метким залпом — и камешек, ударивший в висок, положил конец блистательной карьере молодого полководца. А третьего раза и не вышло. Вопя и нахлестывая коней, вылетела из-за холмов татарская конница. Это молодой татарский мурза по имени Абузяр, поняв, что здесь переправиться не удастся, отдал приказ своим людям, взял три сотни всадников с собой и переправился выше по течению Днестра, где было неудобно, зато и их никто там не ждал. Шестеро человек унесло вниз по течению, девять лошадей, но оставшиеся, движимые благородным чувством мести, взлетели на коней и помчались на врагов, мечтая разорвать и растерзать их… Сейчас они сомнут дерзких, сейчас растопчут их копытами своих коней, даже не обагряя сабель… Но что это? Всего три человека стоят у пушек и смотрят так, словно это они — победители? Но почему не бегут они, не кричат от ужаса, не умоляют пощадить их жалкие жизни? Абузяру задуматься бы над этим, но молодость не позволила ему усомниться в близкой победе. Он первым подлетел к пушкарям, но сделать ничего не успел. Старик, докуривавший трубку, усмехнулся — и сунул факел в груду заранее приготовленного пороха. Взрыв был страшен. Абузяр погиб на месте, как и еще более сотни татар. А оставшиеся были в таком жалком состоянии, что вряд ли смогли бы сражаться в ближайшее время. Их сильно посекло осколками картечи, коя еще оставалась, да и взорвавшиеся пушки — не подарок. Погибли трое поляков, которые сами пожелали остаться на месте после того, как кончились заряды. Не желая губить людей понапрасну, Лянцкоронский предположил, что турки просто переправятся выше или ниже — и вырежут заставу. Перекрыть весь Днестр поляки не смогли бы, оборонять батарею — тоже возможности не было, так что же оставалось? Да только одно. Пару десятков человек вдоль берега, пару десятков лошадей к пушкарям, как только переправятся — батарею известить, кто захочет уйти — пусть уходят, кто решит остаться… И решили. Остался старый Збышек, остались Янко и Михал. Все трое уже в той поре, когда снег обильно выпадает на волосы и сражаться уже нет сил, но и родную землю, и близких своих отдавать на поругание врагу нельзя… и сердце бьется, как у молодого. А особливо весело было Михалу, у коего о позатом годе дочь умыкнули и продали, говорят, на турецком базаре. Вот за родное дитя и отплатил сейчас старый артиллерист. С лихвой отплатил, взяв вражеских жизней за свою поболее тысячи. Все снаряды, которые оставались, весь порох… рвануло так, что черти в аду уважительно покачали головами — на что только не пойдут эти люди ради своей победы! Опять надобно дыру в крыше замазывать — весь ад с волос штукатурку стряхивает! Заранее был подготовлен заряд, обложены мелким щебнем бочки с порохом, а рассчитать время горения фитиля для опытного пушкаря — задачка пустяковая. В тот день переправа шла очень плохо. Подошли еще части, Днестр перешло не более семи тысяч человек, встали лагерем, кое-как похоронили убитых… настроение у всех было плохим. Еще воевать не начали, а уж такие потери? Что-то дальше будет? * * * А дальше было вот что. Подлесок, лощина, конница, предрассветный час, когда останавливается все, когда особенно темно и кажется, что день никогда не наступит, когда буйствует нечисть, а сон особенно крепок, когда голос говорящего человека разносится далеко вокруг, а потому говорит он очень тихо, но его все равно слышно, когда ночной ветер шепчет о страхе и крови… Но сейчас шептал он совсем о другом. Да кто может понять речи вольного ветра? А потому улетает он из лощины, в которой стоит почти мертвая тишина. Разве что чуть потрескивают факелы да иногда переступит с ноги на ногу, всхрапнув, какая-нибудь лошадь. — Паны ясновельможные! Не для себя прошу — для родины нашей. Пусть не топчет вражеская нога ее землю! Коли нападем мы на супостата, так большой урон нанесем ему сейчас. Зарекутся басурмане приходить к нам, не станут ходить в набеги! Мы еще их змеиное гнездо выжжем. За матерей своих, за сестер, за жен и дочерей! Все ли готовы к бою? Рева не было. Мужчины просто склоняли головы. Володыевский оглядывал их. Сегодня ему вести в бой почти тысячу человек, эту честь он выпросил у Собесского, упирая на то, что в городе покамест все и так идет неплохо, а ему бы хоть ненадолго на простор. Ян не стал спорить, но приказал вернуться. Он уже оценил по достоинству Ежи — как лихого рубаку и хорошего командира, но без сильных амбиций. До последнего глядела Ежи вслед его любовь, его Басенька, но ни плакать, ни уговаривать рыцаря остаться даже и не пыталась. Понимала, что может, и послушается он ее, да горше смерти будет храбрецу подобная доля. И знал Ежи, что как только скроется с ее глаз отряд — пойдет она в костел и станет молиться денно и нощно, чтобы сберегла его Матерь Божия от пуль и сабель. Чтобы сохранила его любовь той, которая стала его дыханием, его сердцем, его верой и небом. Порознь они жить уже никогда не смогут — не живет разрубленное надвое тело… Не столько ради родины шел он на бой, сколько ради любимой женщины, надеясь, что после войны и дети будут у них, и счастье, которого оба так жаждали — и не могли осознать в полной мере, пока родную землю сотрясали войны и невзгоды. — Все ли знают свои задачи? Мужчины закивали. Кое-кто проверил мешки у седел. — Тогда — вперед! Почти тысяча всадников ринулась волной на берег. Турки, усталые после переправы, не успели оказать достойного сопротивления. Не говоря уж о том, чтобы как следует обустроить лагерь. Пока подошли, пока переправились, костеря подлых ляхов на чем свет стоит и чистя переправу от кольев, пока похоронили своих мертвых — не оставлять же, чтобы зараза пошла, тут еще войску идти — да и не ждали они нападения. Просто не ждали. Разве бывает так, чтобы мышь на кошку кидалась? К тому ж, переправились через реку больше татары, которые понадеялись на коней и свое чутье. Но зря… Их топтали, рубили, жгли, молча — и это было страшно. Только сверкали в темноте белые зубы на выпачканных сажей лицах, сверкали сабли да развевались белые шарфы, повязанные на руку, дабы отличать своих от чужих. Турки и татары кричали, бегали, пытались спрятаться в темноте — все было бесполезно. Только в паре мест вспыхнуло сопротивление, но кто мог противиться конникам, которых вел сам Ежи Володыевский? Лихой пан был страшен. Он рубился с седла, как бог, разваливая противников от плеча до пояса, резал турок и татар, как баранов, — и никто не мог противостоять ему. На противоположном берегу увидели, подняли тревогу, но поздно, слишком поздно… да и плоты покамест еще здесь… Огня на них — и смолы! Пусть горят, пусть полыхают! Каждый день — наш! — Огонь!!! И громовой в ночной тиши сигнал, после которого ярко вспыхивают факелы. Ежи знал, что захватить оружие или припасы не удастся. У них только одна возможность — налететь, ударить, пока не заговорили пушки, предусмотрительно выставленные турками на том берегу — и они торопились. И успевали, в последнюю минуту, но успевали… Каждый кавалерист в эту ночь убил самое меньшее по три противника, а иные и поболее десятка. Кого стоптали конями, кого просто сбили с ног — никто не разбирался. Потому что на плоты, на шатры, на мешки летела заранее нарезанная веревка с кусками смолы — и вспыхивала ярким пламенем. И попробуй, потуши! — Все назад!!! Отходим!!! Володыевский кричал что есть силы — и держащийся рядом оруженосец тут же протрубил в рог, подавая сигнал, его подхватили другие рога — и вся масса конников хлынула прочь от потоптанного и поруганного лагеря, дорезая по дороге тех турок, которые попадались под копыта коней. Они успели уйти в последний момент, когда заговорили турецкие пушки. На том берегу поняли, что беречь своих больше не стоит, они все равно погибают — и надо наносить хоть какой урон врагу. Именно потому поджигали в последний момент и только несколько десятков человек. И они тоже ушли без потерь. Напротив, турки нанесли себе большой урон своими же ядрами, не разобравшись, что врагов уже нет и мстить некому… Из переправившихся через Днестр семи тысяч янычар в эту ночь в живых осталось не более полутора-двух тысяч — и то раненых, обожженных, измученных — негодных для боя. И впервые султан задумался, стоит ли ему продолжать поход. Не успев переправиться, он потерял уже почти семь тысяч человек убитыми, пару тысяч ранеными и обожженными — и начал подозревать, что это только начало. Но войско требовало добычи, татары требовали добычи — и ему приходилось двигаться вперед и только вперед. А вдалеке, там, где не могла догнать отряд никакая погоня, у самого Жванецкого замка, пускали по кругу фляги с вином конники, делая по нескольку глотков за храброго пана Володыевского, с которым и в турецкий лагерь — и к чертям в зубы не страшно! Ура пану Володыевскому! * * * — Душенька, счастье-то у нас какое! Любушка поглядела на мужа. Веселый, глаза горят, улыбка до ушей — одно слово, что царь, а так — дитя малое. — Что случилось, радость моя? — Ромодановский Азов взял! — Как?!! Любушка ахнула от восторга. Она-то сейчас не могла, как ранее, ходить в тронный зал да из-за занавесочки все разговоры слушать, не до того ей было. Владимир, хоть и спокойным младенцем был, а все ж чадушко пока не оставишь, и полгодика ему еще не сравнялось. Поневоле рядом будешь. Алексей Михайлович принялся рассказывать. Подробностей Григорий не написал, а отписал только, что Азов взят, что хорошо бы теперь весной и на Керчь пойти, и писал, что для того надобно. — Хорошо-то как! Родной мой, а что теперь будет-то? Алексей Михайлович чуть призадумался. Пожал плечами. — Это во многом от поляков зависит. — Люба смотрела с таким интересом, что муж тут же принялся просвещать ее. Женщина старательно запоминала — для Софьи. Предательством она это не считала, ибо на своей шкуре поняла, что Софья плохого не сделает ни ей, ни мужу. А знать надо — мало ли кто государю в уши напоет? Он и поверит, а люди пострадают. Всем хорош ее Алешенька, да вот ведь беда — мягок он избыточно, к людям добр, иногда и хорошо это, а иногда и беда приключиться может. По словам государя выходило, что коли победят поляки османов, отбросят со своей земли — тут уж надо будет всем миром подниматься — и бить басурман поганых! Да так, чтобы перья летели во все стороны! С Корибутом договариваться, с Римской империей, с Данией, Швецией, Францией… да со всеми! И — бить! Тогда и на Крым пойти можно. Пусть даже не поддержат Русь, войсками не помогут — не страшно сие, найдется, откуда войска взять. С теми же персами поговорить можно… Лишь бы не мешали, а мешать-то и не будут. Не по душе никому османское чванство, да и откусить от них кое-что можно… Ослабевшую акулу рвать будут все и с удовольствием, коли и не разорвут, так ослабят. А вот ежели победят турки… Тогда куда как сложнее будет. Но все равно справимся, одолеем поганых! Просто повоевать придется намного дольше, а народишко и так недоволен. Едва из польской войны вынырнули… Так что покамест отписать Ромодановскому, что все он правильно делает — и пусть продолжает степь щипать, своих выручать, татарские гнезда разорять… поделом им! А дальше… посмотрим. Но готовиться будем к худшему. Любаша слушала, запоминала и думала, что ей повезло. Ее сын не должен узнать тяжесть короны. Дураки думают, что власть — в радость дается. Глупцы! Нет, коли повезет ей — Алексей Алексеевич после отца царем станет, а Володя — при нем, братиком любимым останется. И не надобно малышу той власти, никак не надобно. Ибо иго это из тех, что страшнее тернового венца. * * * А тем временем в крымской степи смотрел на небо пастушок Наиль. Мальчишке и десяти лет не было. И сейчас пас он овец, смотрел на звезды и чувствовал себя несчастным. А с чего тут быть счастливым? Семья бедная, отец его на соседа батрачит, мать с утра до ночи по хозяйству крутится, сам он пасет овец у Рашида, чтобы хоть с голоду не сдохнуть, шатер худой… И что самое плохое — отец даже на войну не идет! Пошел бы — так, глядишь, коня бы пригнал, или деньгу привез, пленника привел, а лучше двух-трех. Вот у соседа целых шесть русских рабов живут, да две женщины, куда как хорошо… Конечно, сам он может с утра до вечера только на диване лежать. Да еще махать плеткой. А что делать, ежели эти ленивые русские твари ничего сделать нормально не могут? Да Аллах для того и предназначил русичей, чтобы они служили рабами для правоверных. Вот когда он, Наиль, станет взрослым, он обязательно станет воином и пойдет в набег! Он докажет свое мужество и приволочет на аркане себе раба. А лучше нескольких, чтобы никогда больше самому не возиться с овцами. Тупые грязные твари, почти как рабы… И обязательно надо себе будет привести рабыню. Видел он такую у Шамиля — высокая, пышная, волосы светлые… жаль, глупа до невозможности, ни одного словечка не понимает, но для женщины это не так плохо. Чем красивее и глупее женщина, тем лучше. Конечно, у него обязательно будет жена. А лучше — четыре жены, как завещал пророк. И штуки три наложниц, не меньше… Размышления мальчишки прервал стук копыт. Кто-то едет? Да, наверное… Наиль лежал на земле, а по ней звуки далеко разносятся. Пастушонок приподнялся на локте, вглядываясь в даль. Но в темноте видно было плохо, а потом что-то вспыхнуло на горизонте. Там, где стояло его селение. Мальчишка подорвался с земли, вскочил, заметался, но из темноты на свет его маленького костерка вылетела стрела, клюнула парнишку в горло — и степная земля окрасилась алым. Так и оборвалась жизнь великого воина… Из темноты выехали несколько фигур, не обращая внимания на разбегающихся овец. — Мальчишка совсем… — Из волчат овцы не вырастают. Сам знаешь, чем позже тревога пойдет… — Знаю. Такие дозоры были разосланы по степи в разные стороны с крепким наказом — уничтожать всех, кто встретится им на пути. В крайнем случае — брать в плен, но лучше, конечно, убивать. Пусть не летит молва от селения к селению, чем позже татарва спохватится, тем лучше будет. Мальчишку, конечно, было жалко, но Ордин-Нащокин, не будь дурак, назначил в эти дозоры тех, кто хоть краем пострадал от набегов. У кого близких увели, дом сожгли… Само собой, эти люди стреляли без размышлений и не оплакивали потом погибших от их руки. А в селении творился ад. Или, как фыркнула бы Софья, — полноценная зачистка местности. Русские войска на территории Крыма не ходили единым кулаком. Примерно десять тысяч человек были разбиты на соединения по триста-четыреста воинов. Двести калмыцких или башкирских конников, сто или двести пешцев. И задание было дано простое. Увидел селение татарское — сровняй его с землей. Отряд в сто человек шел по улице, складывая в кучки всех, кто бросался на воинов с оружием в руках. Этих в плен не брали, не глядя — старик, женщина, ребенок… взял в руки оружие — сдохни. Поднял оружие на русского — тем более сдохни! Если стрелецкие клинки не успевали, из темноты летели стрелы. Каждое селение сначала окружалось конными, а уж потом начиналась работа. Мужчины связывались и укладывались ровными рядами. К ним присоединялись женщины, а там и дети. Малышей до пяти лет относили в отдельные телеги, не особенно разбирая, где дети богачей, где бедняков — ни к чему. Этих детей отвезут на Русь, где и воспитают православными. Это уже распорядился Ордин-Нащокин. Два года? Да, малышня. Но почему бы и не взять чуть постарше? Много ли человек помнят свою жизнь до пяти лет? Пленных освобождали, срывая с них ошейники и цепи. Впрочем, воспринимали это все по-разному. И иногда освобожденные русичи кидались на своих мучителей, да так, что воины и не думали их оттаскивать. В горло вцеплялись едва ли не зубами… А поскольку до конвенций здесь еще не доросли, ратники и не думали останавливать бывших рабов. Они-то не всегда разберутся, а ежели этот человек такая сволочь — может, лучше ему и не жить? Пусть рабы сами сведут счеты со своими мучителями — завоевателям работы меньше. К рассвету все было закончено. Пленные стояли отдельно, кто понурившись, кто ненавидяще сверкая глазами. Рабы споро грузили в телеги все ценное, что можно было найти в селении. Кому еще и знать, что где лежит, как не им? Потом дома подожгут и уйдут. И останется тут только пепел. Скотина? Всю с собой не заберешь, но кое-что можно. И пища, опять же… Пленных допросить, рабам объяснить, что и как, проводить к тракту, а там уж дорога прямая. Пусть идут к Азову. А оттуда их направят дальше. Поднимутся по Дону, кто до Царицына, кто и еще повыше. Туда же и пленных. Но тех сразу примут в Царицыне и определят на строительство канала, нечего зря время терять. Хватит терпеть налеты из степи. Пришла пора поквитаться за разоренные русские селения, за убитых, за тех, кого в рабство увели… Кажется, татары это понимали. И не ждали для себя ничего хорошего. * * * — Как дела, тетушка? Софья смотрела на Ирину чуть насмешливо, даже дерзко, но на этот раз царевна не обиделась. Как дела? Да уж было чем похвалиться. — Первую партию вернувшихся примем легко. Человек пятьсот разместим… — Тетя, мало! Их ведь не пятьсот будет! Их тысячи пойдут! Сколько эти твари на нашей земле разбойничали! Скольких в полон увели! — Ты дослушай, племянница! Человек пятьсот — это только женщин и детей. С монахинями переговорено, по другим монастырям я приказала клич кинуть — будет кому и ухаживать, и успокаивать. Человек пятьсот расселим по домам в деревнях, а в казармах поместим только мужчин. Детям тоже место будет — строятся твои короба… Софья кивнула. Она сама и нарисовала стандартный детский садик на сотню детей. Кухня, столовая, спальни казарменного типа, учебные классы… Да, для мастеров такой проект оказался новостью, но построить они его могли. Пусть пока строилось одно здание — Софья планировала построить их штук пять, чтобы делить детей по возрасту, а из садика направлять сразу в царевичеву школу. Кстати, надо еще одну школу построить, только более военного типа, но это чуть позднее. Сначала садики, а потом у нее еще года три-четыре будет. Зря, конечно, Ордин-Нащокин решил брать детей до пяти лет, но… теперь уж не перерешишь. Не топить же их в речке? — Вот и отлично. — Мужчин, я так понимаю… — Кто захочет по домам — выдадим подъемные, и пусть идут. Кто не захочет — пусть отправляются на Волго-Дон. — Легко ты царской казной распоряжаешься, племянница. Софья только фыркнула. — Тетя, так не царской, неуж ты не знаешь? — Вот как? — Царской казны тут третья часть, остальное из других источников идет. Алеша даром времени не терял, в Дьяково сидя, у него и корабли есть, и золото на Урале добывается, и изумруды недавно нашлись… — А… — А батюшка, конечно, об этом знает. Но сам сказал, что эти деньги не в казну пойдут, а на богоугодное дело. Не было их в казне — нечего и разворовывать. А то, эвон, Милославский, губы раскатал и ручки протянул… Ирина покачала головой. — Родня он тебе… — И что? Коли родня, так тащить надо все, что гвоздями не приколочено? Нет уж, родня отдельно, казна отдельно, не то не напасешься. Это Софья еще умолчала о том, как Иван Милославский пытался влезть в казну царевичевой школы под предлогом родственной помощи. Алексей ему тогда высказал много всего хорошего… Иван, кстати, оказался понятливым и больше руки не тянул, поскольку про государеву казну разговора не было. — Да, Соня, гляжу я на тебя и удивляюсь, откуда что берется? — Тетя, так ты на себя погляди? То сидела смирно, а сейчас? Командуешь, вон, распоряжаешься… Ирина потупила глаза. Ну да. Командовала, распоряжалась — и прекрасно себя чувствовала. Властности у нее хватало, в бабку пошла, просто раньше реализоваться было негде. А сейчас-то… К тому же Софья все устроила хитро. Для всех царевна Ирина на богомолье в монастыре, бояре не шумят, а она тут и за строительством надзирает, и с монахинями договаривается, и по деревням ездит, со старостами разговаривает… не подобает сие царской дочери? Так ведь никто и не запретил. А нет запрета — нет проблемы. А вот когда уже возвращенцы пойдут — тут и говорить что-либо поздно будет. Глядишь, еще и канонизируют тетку. А что? Чем не святая Ирина, помощница тех, кто на родную землю возвращается? Надобно это Аввакуму как-нибудь нашептать. Конечно, царю пытались глаза открыть… но а ежели царь их открывать не хочет? Хорошим фильтром служили и Милославские, и Любава, слаженно нашептывающие царю, что, дескать, бояре, дармоеды, вместо того чтобы зады толстые поднять да делом заняться, напраслину возводят! Вот где сейчас Ромодановский? Ордин-Нащокин? Стрешнев? Косагов? Хитрово? Где?! Все на благо государства работают. А эти… Ух-х-х! Так что Алексей Михайлович пребывал в спокойном расположении духа, не мешая своим родственникам творить добрые дела. Да и то сказать, ведь и верно — добрые! Не на вред же, все на пользу. А что не подобает… Это добро-то творить не подобает?! Пусть люди под заборами мрут или на большую дорогу выходят?! Ну и гады ж вы, товарищи… — А что с женщинами дальше будет? С детьми? — С детьми — тут все понятно. Воспитывать будем. С женщинами… тетя, а ты представляешь, сколько нянек надо на сто детей? А на триста? Ежели у кого родные найдутся и пожелают принять к себе несчастную — порадуемся. А кто одинокий — тех пристраивать будем. И жилье найдется, и работа… кто-то в монастырь захочет — тоже препятствовать не станем. А кто и замуж выйдет. — Да кто их возьмет, племянница?! — Тетя, какого ты плохого мнения о людях. — Ухмылочка у Софьи была откровенно язвительной. — Вот ты представь. Людей освободили. Сначала им к Азову двигаться, потом от Азова вверх по реке домой ехать… мужчинам, женщинам, детям… неужто они за это время и словечком не перемолвятся? Попомни мои слова — кое-кто на строительство каналов семьями поедет. — Ну ты и лиса, племяшка. — Чем удобряли — то и выросло. Ну, поехали, покажешь мне, что и где готово, а то я на денек чудом вырвалась… Ирина ожидала многого. И ругани, и споров, но Софья была на удивление деловита. Критиковала мало, но каждое ее замечание Ирине хотелось записать, да еще себя по лбу стукнуть. Не додуматься до такой мелочи! Впрочем, пара девушек, которых для поручений выделила Софья, ходили за царевной хвостиком и все записывали к себе. Ирина решила просто взять у них вечером заметки. Но наконец осмотр окончился и настало время поговорить и об иных делах. — Племянница, а ежели я Дуняшу сюда заберу? Софья пожала плечами. — Тетя, мне не жалко, но ты можешь гарантировать ее примерное поведение? Что она ни в кого не влюбится, не сбежит, не устроит скандал — и таких «не» я тебе тысячу перечислю? Ирина задумалась. За себя-то она была уверена, а вот Дуня… — Не знаю, Сонюшка. — Тогда подумай, стоит ли. За ее глупость ты отвечать будешь. Хочется тебе обратно в терем? А ведь случись скандал — я тебя отстоять не смогу, я не Алеша, ко мне батюшка так не прислушивается. Может и не помиловать. В терем Ирине Михайловне не хотелось, так что тема была исчерпана. А Софья была довольна теткой. Вот уж действительно — все беды от безделья. А дали Ирине возможность работать, дали развернуться — она и пашет трактором. Семьи нет, детей нет, в монастырь неохота… золотой кадр! Пусть занимается приютами, пусть с детьми возится, полезной себя чувствует, пусть кому и крестной матерью станет… Софья была заранее согласна на многое. Глупость растет на безделье. * * * Собесский был не то чтобы доволен. Для довольства ему не хватало армии в пятьдесят тысяч человек, орудий, припасов — да всего не хватало. Но сейчас они сделали максимум того, что могли сделать. Теперь требовалось сковать турок боем под Жванцом, чтобы они не сразу двинулись на Каменец. Хотя бы ненадолго, хотя бы на чуть-чуть. И вот тут-то Собесский собирался использовать естественную полость под замком. Пусть ворвутся, пусть… Но на такое дело надо было посылать только добровольцев. В Жванце сейчас никого не осталось, все, кто жил в нем, — сбежали в Каменец. Были только два отряда — один под командованием пана Ярмолинского, который сам вызвался возглавлять отчаянных вояк. И стояла там батарея под командованием Киприана Томашевича. Всего-то три десятка пушек. Старых, чуть получше, чем те, которые взорвали на переправе, но все-таки не слишком хороших. Хотя и их Собесский отдавал чуть ли не со слезами. Две сотни добровольцев. Два командира. Знамя, гордо реющее над замком. И понимание того, что никто живым отсюда не уйдет. Но они выиграют время, выиграют чьи-то жизни, оплатив их своими… пусть так. Турки нахлынули на Жванец, подобно мощной приливной волне, — и были встречены картечными залпами со стен. В сложившейся ситуации картечь была лучшим выходом. Изготовить ее было несложно, разлеталась она далеко, калечила и убивала многих, тем более что турецкое войско было огромно — а как известно, страшнее смерти для воина только вид искалеченного, воющего от боли товарища. И понимание — что завтра, даже уже сегодня, это может быть с тобой. А еще — обоз, переполненный ранеными, загнивающие язвы, гангрена — не видели? И не дай бог увидеть, лучше уж честно грудью на меч, чем так мучиться. А еще раненые требуют сил, внимания, лечения… не добивать же всех подряд? Киприан смотрел со стены на наступление врага. На кружащихся под стенами конных татар Селима Гирея, на янычар, отмечал бунчуки, искал глазами хоть кого-то — и не находил. Пушки размеренно стреляли, пока войско не раздалось в стороны и вперед не выехал мужчина на сером в яблоках коне с белым флагом в руке. — Кто комендант крепости? Прищуренными глазами смотрел на него Ярмолинский. Это был Фазыл Ахмед-паша. Да, можно бы снять его одним выстрелом, но сие бесчестьем будет. Да и толку одного пашу убивать — тут другое надобно. — Я, Юрий Ярмолинский, комендант замка! Мужчина выпрямился над воротами замка, глядя гордо и насмешливо. — Чего надобно?! — Я Фазыл Ахмед-паша… Титулы Ярмолинский не слушал. Неинтересно. Да и что может предложить ему этот турок, разодетый, как дорогая девка, и блестящий каменьями в перстнях? Почетную сдачу? Спасибо, не надобно! Да неужели? Ну да, султан, милостью Аллаха, не желает губить храбрых воинов и потому предлагает им открыть ворота крепости. Тогда он разрешит им выйти вместе с оружием и убраться на все четыре стороны. Гневная волна поднялась в груди поляка. — Да неужто, пан, ты сам согласился бы жить бесчестной собакой?! Сказано было увесисто. Паша на миг вспыхнул от гнева, но решил попробовать продолжить уговоры. Опять же, надо дать войску время подойти под стены. Да, они сметут эту крепость с лица земли, но скольких потеряют при этом? Пушки расположены удачно, а обойти ее и идти на Каменец тоже не выйдет. По ним просто будут бить со стен — и скольких они потеряют? Слишком велико их войско, в обход его не поведешь — неудобно, лошади, пушки, обоз… а мимо — конечно, поляки воспользуются случаем. Он бы непременно воспользовался. — Ты сам видишь, ясновельможный пан, что нас здесь больше, чем листьев в лесу. Ты погибнешь без чести и без толка. Мы предлагаем почетную сдачу… Пока предлагаем! Даем вам час на размышление! Ярмолинский кивнул и скрылся за зубцом стены. — Ты им веришь? Киприан стоял рядом. Юрий усмехнулся. — Верить нехристю? Я еще с ума не сошел. — Так что же… — Проверь еще раз все заряды. А потом — скольких положим, те и наши! Мужчины переглянулись — и Киприан поспешил вниз, в пещеру. Да, грех было не воспользоваться тем, что сама природа вложила им в руки. Протестовал, хотя и недолго, один Лянцкоронский, но потом махнул рукой. Коли выживут — краше прежнего замок отстроят. А коли нет… Спустя час флаг был спущен. А Юрий, вроде как скрипя зубами, торговался с пашой, прося забрать с собой пушки и крепостную казну. Разумеется, Фазыл Ахмед-паша отказывал в этой просьбе, говоря, что жизнь — уже многое и что им оставляют личное оружие и дают уйти с миром. Юрий настаивал, переговоры велись все ожесточеннее, а потом наконец Юрий бросил шапку под ноги, делая вид, что согласен на все, сгорел сарай — гори и хата — и распахнул ворота крепости. Люди выходили один за другим, вроде бы задыхающиеся от стыда, сам Юрий вышел первым и встал перед пашой. — Все ли здесь? — Да уж все. Мы можем идти? Фазыл Ахмед-паша кивнул, приказывая своим людям начать обследовать крепость. Но те, забежав внутрь, быстро обнаружили, что никого нет. Зато… Прямо в центре двора, видимо, брошенные в раздражении, лежали мешки с деньгами. И из них высыпалось серебро. Про вход в пещеру рядовые солдаты не знали. Зато… Звон монет, торжествующие крики, возгласы… что еще надо, чтобы человек потерял над собой контроль? Янычары и татары вперемешку ринулись во двор крепости, спеша наполнить карманы дармовым серебром. К шуму и гаму прислушивался Киприан, сидя в своем убежище. Пора? Но знака еще нет… Когда же? * * * Фазыл Ахмед-паша посмотрел на распахнутые ворота. Вот ведь собаки христианские! То он взял бы казну, а теперь ее растащат по карманам — и ведь не тронешь коня, не взмахнешь плеткой. Не годится ему, визирю из знатного рода Кепрюлю, лаяться над добычей, как татарскому шакалу над падалью! Он подождет еще минут десять, а потом въедет в крепость как победитель — и над ней взовьется флаг Османов с тремя полумесяцами на зеленом фоне. Поляки стояли с таким потерянным видом, что визирь невольно усмехнулся, тронул коня… Он действительно въехал в крепость победителем — и вслед за ним въезжал его личный отряд, несколько сотен отборных янычар, цвет войска и его краса. Фазыл Ахмед был уверен, что его молодцы не уступают султанским. Он остановил коня во дворе, прямо посередине, там, где лежала казна, — и огляделся по сторонам. Нет, много проблем ему бы этот замок не доставил, но к чему терять время и жизни правоверных? Странно другое. Почему бросили казну во дворе? И… что это? Что происходит?! Это изумление и стало последним чувством в жизни визиря. А тем временем турки с удивлением наблюдали, как три человека выхватили из-под кафтанов пистолеты. Три выстрела прозвучали один за одним. Дах! Бах! Да-дах!!! Трое воинов упали как подкошенные. И турки схватились за сабли! Убить, уничтожить негодяев! Их выпустили, а они еще и поднимают руку на воинов Аллаха?! В порошок растереть мерзавцев!!! Но прежде, чем кто-то опомнился, тяжело ухнуло в недрах скалы. И на глазах у изумленных турок, замок просто принялся складываться вовнутрь, рушиться, словно песочный домик, сломанный злым мальчишкой, проседать… Никто не успел не то что выехать — поворотить коня. Войско замерло в недоумении — и этим вторично воспользовался пан Володыевский. Звонко запели рога — и на противника ринулась кавалерия. Откуда они взялись? Из-за холма. Рельеф местности был таков, что спрятать много не получалось, но сотни три-четыре — вполне. А остальное уже было оговорено и продумано. Юрий должен был оставить во дворе крепости и пушки, и казну — чтобы крепость не осматривали тщательно. Ну кто будет лазить невесть по каким подвалам, когда вот она — добыча?! А поляки, растерянные и злые, уходят, оставив все победоносному воинству правоверных? А дальше все просто. Уж больно район удачный, грех не воспользоваться. Карст, мел, гипс, пещеры — как раз те породы, которые легко взорвать и легко пройти. Заложить в пещеру под замком заряд побольше, правильно все рассчитать — и замок просто сложится со всеми, кто будет внутри. Что, собственно, и произошло. А то, что Киприан настоял на своем непременном участии… Война рождает мучеников и героев намного чаще, чем хотелось бы их близким. К тому же, именно он, как блестящий артиллерист, как инженер, мог правильно расставить заряды и оценить обстановку. Ведь если бы не получилось… Но все получилось. И теперь пятьсот человек нещадно нахлестывали коней, гоня их на турецкое войско. Ошеломленное. Лишенное военачальника. Впереди мчался пан Володыевский, и ярко блестела над его головой занесенная для удара сабля. Развевались знамена… поляки были неудержимы. Они врубились в турецкие ряды, как раскаленный нож в масло — и так же легко принялись проходить их, нещадно полосуя всех, до кого доберутся. — Уррра-а-а!!! — Матка Боска!!! — Володыевский!!! Слишком много поляков спрятать не удалось бы, поэтому остальные конные части спешили к ним на подмогу. Они еще только появились на горизонте, они летели, стремясь скорее ввязаться в битву… И турки дрогнули. Строй рассыпался, теряя всякое сходство с войсками, конные поворотили лошадей, нещадно нахлестывая их, стремясь добраться до своих, пешие в ужасе давили друг друга… Кое-кто пытался организовать сопротивление, но куда там! Когда войско превращается в стадо — оно затопчет любого. И они топтали друг друга, рвали, едва не зубами, распихивали, стремясь добраться до Днестра, где переправлялось остальное воинство… Там Володыевский их уже не преследовал, хотя и скрипел зубами. Сюда бы пушек — то-то веселье бы пошло. Но — нельзя. Ладно. Итак, авангард разбит, боевой дух османов хорошо подорван, теперь надо собрать своих — и в Каменец. Следующий бой будет уже под его стенами. Не меньше десяти тысяч турок и трех сотен поляков остались в тот день у обрушенного жванецкого замка. Из добровольцев не выжил никто. Они оказались в самой гуще схватки — и дрались отчаянно. Но выхода у них не было. Уже поздно ночью поляки грузили своих на трофейные телеги, попутно добивая уцелевших турок. Не мародерствовали — не до того. Собирали только оружие, ловили коней, грузили ружья, вывезли два десятка трофейных пушек и большое количество пороха и смолы — крепость готовились осаждать и подорвать, коли ее сдавать откажутся. Звезды слабо светили над полем боя, удивляясь людской кровожадности, но поляки работали как безумные. Сегодня они отбросили турок, завтра уже здесь будет остальное войско. И пощады ждать им не придется. Только перед рассветом печальный обоз двинулся к Каменцу. Почти сотня телег, лошади, всадники. Отдельно, завернув в турецкое знамя и перекинув поперек седла, везли храброго пана Ярмолинского. Его, страшно израненного, нашли под грудой турецких тел — он оборонялся до последнего, а когда понял, что одолевают супостаты — поджег фитиль оставленной для себя гранаты и продолжал драться, пока взрыв не лишил его жизни. Теперь он будет покоиться в Каменецкой часовне как герой. А там — и еще кто-то ляжет с ним рядом. Но об этом пан Володыевский сейчас не думал. Он мечтал, как подъедет к Каменцу, как будет махать со стены платочком его Басенька, а потом выбежит навстречу и пойдет рядом, взявшись за стремя, и все равно ей, что так не подобает, — потому что она будет смотреть на него и повторять самые лучшие для всех женщин мира слова. Вернулся. Живой… Больше мужчине ничего и не надо было… * * * Ромодановский смотрел на бумаги и только изредка вздыхал. Тяжела ты, ноша коменданта Азова. Если б кто знал, сколько проблем решать приходится, сколько всего разгребать… Стену чинить, подземные ходы строить, корабли как-то осваивать, опять же, с пленными разбираться, с ручейком освобожденных, который потек из степи, — выпусти башкир на свободную охоту, так они и не такое устроят… А еще есть местное население, которое пока тоже никуда не денешь… Ладно, денем. Просто на все и сразу рук не хватает, опять же, мужиков местных извели, а вот бабы… Во-первых, пора бы им откушать то, чем русских рабынь пичкали. Во-вторых, у него тут тридцать тысяч мужиков. И как им без баб? Никак. Без вина еще туда-сюда, а вот без баб — сложно. Чай, не янычары безбожные, у которых содомский грех, говорят, процветает пышным цветом. Одним словом — рук не хватало, сил не хватало, помощников тоже не хватало… И это несмотря на то что с войском шло тридцать царевичевых воспитанников, которые оказали незаменимую помощь во всех делах. Тут-то Ромодановский и оценил их. Умны, вежливы, не просто делают, что прикажешь, а иногда и лучше делают. Более того, не стесняются и предложить, и свое мнение отстаивать. Грамотны, на нескольких языках разумеют, объясняться могут с кем угодно, а при засилье людей разной крови в стенах Азова это важно. Да, умен царевич, очень умен. Хороших помощников себе растит. Ромодановский отчетливо понимал, что коли б не мальчишки — он и к весне не управился бы. А так — постепенно, потихоньку, полегоньку и дела движутся. И хорошо движутся. К этому моменту уже и стену заделали — пока еще не слишком хорошо, но с каждым днем становилось все лучше и лучше, — и с имеющимися пленными разобрались. Конница без устали шерстила степь — и в Азов тек ручеек пленных. Бывших хозяев под приглядом бывших рабов. Справедливости ради, до Азова доходили далеко не все татары. Нет никого страшнее раба, который получил свободу. Иногда бывало и так, что женщины-рабыни убивали своих бывших хозяев или хозяек. Что ж: как аукнется, так и откликнется. Почему под стены Азова до сих пор не пришла армия татар? Элита татарской армии ушла в поход вместе с Селимом, а оставшийся на хозяйстве Селямет не обладал блестящим умом брата. Зато точно понимал, что проиграет. Под Азовом можно было сидеть долго, но без тяжелых пушек, без турецких янычар все было обречено на неудачу изначально. Конницей крепостей не берут. Вот на отряды, которые громили татарские селения, охоту начали, но пока не особо успешную. Конники против конников — выигрывает тот, кто держится настороже и лучше вооружен. Петька неотлучно находился при боярине Ромодановском, сегодня была очередь троянских коньков. А что? С динамитом — все, более нет его, взрыватели они отдали на хранение дядьке Воину, теперь работать надобно. По поручениям бегать, документы писать, здесь-то грамотность да знание языков и пригодятся. Опять же, вояки из них пока плохие, а подмогнуть все одно надобно. Не привыкли царевичевы воспитанники без дела сидеть! А пока есть время, Петька сидел прямо перед кабинетом Ромодановского и пытался разобраться в книге со сложной арабской вязью. Да, умел царевичев воспитанник читать по-арабски. Ибрагим научил. Петька еще когда понял, что любые знания лишними не бывают, и сейчас восстанавливал в своей голове сложные слова, пытаясь понять, что говорит Меджнун своей возлюбленной Лейле… — Сидишь, читаешь, отрок? Петька вскинул голову. Рядом с ним стоял и пристально глядел в книгу сам боярин Ромодановский. Воевода… — Да, батюшка боярин… — Смотрю, язык-от не русский? — Сие — арабская письменность, государь… — Можешь называть меня дядькой Григорием. Как-никак, ты царевичев воспитанник, так что урона чести моей от этого не будет. — Невместно мне то, батюшка боярин. Все ж ты знатного рода… — А то не знаю я, что вы между собой говорите? — Ромодановский вдруг весело улыбнулся. — Вам ведь царевич вместо отца стал, так что еще кто выше — поглядеть надобно. Разве нет? Петька тоже так считал. В голове мальчишки прочно засела мысль, что выше защитника земли Русской и чина-то нет! Бояре? Ну и что? Хорошо, когда они умные да дельные! А коли просто шум да лай от них идет великий? Нет уж, не по чинам польза для земли православной считается. Но боярина Ромодановского стоило уважать — дельный человек. Так что Петька был предельно вежлив. Боярин же смотрел на мальчишку, словно в первый раз увидел. И что? Сидит отрок, лет ему где-то семнадцать, не более. Худой, как щепка, светлые волосы на солнце выгорели, глаза голубые, лицо серьезное, пальцы тонкие, но с мозолями. Может и перо, и меч держать. Одет очень просто, но добротно. Рубашка из хорошего полотна, кафтанчик теплый, не заплата на заплате, сапожки крепкие, ремень кожаный. На поясе метательные ножи, рядом сабля лежит — только руку протяни. Но главное — глаза. Внимательные, цепкие, умные — но страха в них нет. И преклонения, раболепствования — тоже. Глядит пристально, оценивает собеседника, просчитывает, что от него ждать… Таких на Москве не найдешь. Что ж с ними царевич такое делает? Ответ был прост. Ребятам показали, что с ними может случиться, из грязи вытащили — и научили думать. Главное — думать. — Смотрю, многое вы знаете? — Так надобно, батюшка боярин. Что за радость в глупом человеке? — И то верно. Скажи, отрок, а что ты дальше делать будешь? Петька даже удивился. — Что государь царевич прикажет — то и буду. — А к кому другому на службу пойти у тебя желания нет? Петька замотал головой. — Нет, батюшка боярин. Государь нам честь оказал, негоже нам неблагодарными быть. — Даже так? Но сильно Ромодановский не удивился. Он уже пытался прощупать нескольких ребят, думая, что и сам бы от таких помощников не отказался. Бумаги вести, опять же, вороватая дворня и управляющие — вечная проблема… — И никак иначе, батюшка боярин. — А коли государь вам прикажет к кому другому на службу пойти? — Мы все исполним, как приказано. Петька смотрел честно и искренне. Ромодановский и предположить не мог, что этот разговор был предвиден заранее. Да, такие кадры — редкость. Да, их будут пытаться перевербовать. Но в головы ребятам все время обучения вкладывалась одна и та же мысль. Больше, чем от царевича, они нигде не получат. Даже если вначале им дадут золотой, то расплатиться за него потребуют изумрудом. А царевич их ценит, поощряет… а уж когда государем станет… Так что… Не добившись ничего иного, Ромодановский похлопал парня по плечу и отошел. А в голове у боярина была одна мысль — а царевич-то непрост. Порох этот чудной, помощники, выращенные из бросовых — иначе и не скажешь — детей… Да. Своих внуков тоже стоит в царевичеву школу пристроить. Такое образование, да еще боярское происхождение… они далеко пойдут при новом царе. Великая вещь — образование. * * * В эту ночь султан держал совет с приближенными. Мехмед был неглуп, просто его не столько интересовали государственные дела, сколько охота, гарем, развлечения… он был еще молод — этот тридцатилетний авджи, то есть охотник. Он воевал потому, что ему так подсказал великий визирь… а сейчас визиря не было. Хотя рядом были и другие из старинного рода Кепрюлю. Шел с войском Мерзифонлу Кара Мустафа-паша. И именно на него обратил свой взор султан. — Что скажете, правоверные? Визирь и военачальники переглянулись. Ну что тут скажешь? — Повелитель, подлые ляхи предприняли бесчестное нападение. Они атаковали нас на переправе, они обманом заманили моего брата в Жванец — и взорвали его, а потом напали на наше войско… Султан молчал, но молчание это было опасным, пахнущим ядом и плахой. Наконец он разомкнул губы. — Каковы наши потери? — Около пяти тысяч человек. — Лжешь, собака! Селим Гирей сверкнул глазами, едва удерживаясь, чтобы не схватиться за плеть. Мехмед поднял руку, заставляя союзника замолчать. — Пять тысяч человек? — Н-наших янычар. — И столько же татар! Моих татар! И это только в жванецкой крепости! — Селим Гирей не просто выглядел разъяренным, он и был таким. Именно по татарам пришлись удары Володыевского, а учитывая, что их было в два раза меньше турок, всего сорок тысяч, — потеря пятой части войска серьезно ударит по его авторитету. И это ведь — война еще не началась! Только две первые стычки! Они шли на слабую, разоренную войной страну — и не рассчитывали на такие потери. Еще пять тысяч — и его свои удавят. Дорошенко промолчал, хотя и его потери составили человек пятьсот, не меньше. Но ему ли было открывать рот на военном совете султана? Перебежчиков нигде не любят, хоть и пользуются. — Почему так произошло? Выслушав подробные ответы, султан нахмурился. Он рассчитывал — да и Фазыл Ахмед говорил, что в этом районе у поляков не будет армии, что защищать особенно ляхов некому, что они боятся, как бы им русские в спину не ударили… Ага, страх виден… Либо нашелся кто-то, кто пришел сюда, либо… Неслышной тенью скользнул в шатер слуга, склонился к уху Селим Гирея, шепнул пару слов… — Мои люди задержали перебежчика, — татарин чуть успокоился. — Говорит, специально к нам шел… — Привести. Султан раздумывал недолго. Поворачивать назад? Не выход. Нет, он может, но смеяться над ним будут… пошел за шерстью, а вернулся стриженым. Да и янычары не потерпят… им нужна хотя бы одна убедительная победа. И вот стоит посреди шатра невысокий сутуловатый человечек, смотрит в пол, мямлит, а глаза у собравшихся все больше светлеют. Да, пара тысяч человек есть. Ополчение собрали, Собесский пришел с тысячей, но там конники — этим Володыевский и воспользовался. А так — пушек почти нет, припасов тоже, осаду Каменец не выдержит точно… А он? А какой человеку резон оставаться там, где прокатятся копыта победоносной турецкой армии? Ему еще жить охота. А коли господа его хоть монеткой облагодетельствуют… Господа облагодетельствовали. Чего они не знали — так это того, что мужчина остался в обозе, болтая о чем-то с кашеварами… Таких перебежчиков было двенадцать человек. Они шли на риск вполне осознанно и добровольно, зная, что их могут убить в любой момент — и смерть может оказаться напрасной. Но выбора не было. Турки должны были получить ложную информацию о количестве польских войск. А уж о подмоге и вовсе никто не знал, кроме Собесского, который получил письмо с голубем. И откровенно этому обрадовался. Двадцать тысяч, и те неполные — а все лучше, чем его десять. А уж слава… Потом, после победы, когда выживем, распределим, кому пироги, а кому тумаки. Но для начала надо выжить. Пусть они выбили уже несколько тысяч врагов — их же больше ста тысяч! Ста тысяч… На каждого — по пять человек. А еще пушки, мушкеты… Шансы выжить — минимальны. Но не сдаваться же врагу еще до боя? Ян вздохнул и отправился радовать Ежи Володыевского. Уж кто-кто, а он имеет право знать, тем паче что мужчина умный, толковый и вояка отменный. Он, Володыевский и Лянцкоронский — вот и все командиры. И каждый знает все планы — так, на всякий случай, мало ли кого убьют? Каменец должен выстоять до прихода подмоги. * * * Как же хороша ночь в поле. Поблескивают в небе звезды, ласково перебирает волосы теплый ветерок, шелестит трава и дурманно пахнут смятые ее стебли. Единственная беда — тишину услышать так и не удается. Десятитысячное войско — оно шумит вне зависимости от желания. Люди, лошади, телеги… И вся эта толпа устраивается на ночлег, где-то разговаривают, где-то играют в кости, где-то смеется обозная девка, из тех, что обязательно следуют за любой армией в надежде набить карманы… но это мирный шум. Ни криков, ни ругани — бывает, что кто-то не сдержится, но буяна мигом успокаивают друзья. Тем паче что ничего хмельного царевич не разрешил. Еще в начале похода сказал, что пороть будет нещадно — и слово свое сдержал. Так что ежели кто флягу с вином и припрятал, то отпивали по чуть-чуть, стараясь, чтобы видно не было. Царевича в армии уже зауважали. А то нет? Хоть и молод, а идет вместе со всеми, для себя ничего не требует, в дела армейские вникать не ленится, опять же, снабженцы не решались все подряд воровать, видя, что царевич и по лагерю пройти не брезгует, и из солдатского котла ложку каши зачерпнуть — попробовать, чем кого кормят. Троих повесили, потом откуда-то мигом деньги появились и гнильем кормить солдат перестали. Жить-от всем хочется. Государь царевич удобно устроился лежа на пузе у костра и глядя на пламя. Ему никто не мешал, пока вдалеке не послышался топот, а там из полумрака появился и Григорий Иванович Косагов. Он и Анфим Севастьянович Хитрово официально считались при царевиче воеводами. — Государь царевич, там гонец от Собесского. — К кому? — К государю Михайле… Алексей кивнул. — Ну, проводи его сюда ненадолго, поговорить хочу… Иван Морозов, устроившийся с другой стороны костра, взглянул на друга. — Расспросить, как там? — Нам еще дней десять, кабы не больше идти… хочу знать из первых рук, что мы там застанем. — Турок под стенами, турок в поле… — Лишь бы не турок на стенах Каменца. — Сам знаешь, укрепления там хорошие… — К укреплениям люди нужны, пушки, порох… Вот последнее Алексей Михайлович, не чинясь, выкупал в тех городах, мимо которых они проходили. Задерживаться не желал, а деньги были. За пару изумрудов ему любой градоправитель не то что пару пушек — свою жену готов был продать. У Алексея Михайловича было королевское письмо, которое разрешало ему реквизировать все, что надобно для победы, — заплатим потом, когда турок выкинем, Михайло справедливо рассудил, что семь бед один ответ, да и вообще — кто судит победителей? Коли наша возьмет, потом и разберемся, и заплатим. А коли победят супостаты — все одно платить не придется, выжить — и то вряд ли удастся. Но Алексей старался не злоупотреблять. — У нас все это есть… — Продержатся ли… опять же, письмо надо Михайле отписать. — Да уж. Кто бы сказал еще лет десять назад, что будем ляхов выручать из беды… — Софья. Она и не такое могла бы сказать. Иван Морозов благоразумно промолчал. И правильно сделал, потому что через пару минут в круге колеблющегося света от костра оказался высокий молодой мужчина. — Государь! Десятник Станислав Лаской, послан паном Собесским к его величеству… — Это понятно. Передохни пару минут, коня, опять же, смени — и вперед. Да и мне пока расскажи, что под стенками Каменца творится? — Пока еще не подошли басурмане. — Сколько их? — Разведчики сообщили, что более ста тысяч на нас идет. — Вот как? Алексей и Иван переглянулись. Страшно? Нет, в этом возрасте ребята еще не понимали, что могут умереть. Были вещи пострашнее. Вернуться с поражением, попасть в плен, увидеть разочарование в глазах близких, погубить войско, которое тебе доверилось… — Откуда столько? — Семьдесят тысяч турок, да сорок крымских татар, да еще тысяч пять Дорошенко привел… Фрол Разин, который далеко от царевича вообще не отлучался, скрипнул зубами. Были, были у братьев Разиных свои счеты с Дорошенко, их бы воля — они бы его гетманскую булаву вовсе не по назначению использовали, объясняя человеку всю глубину его заблуждений. Ну, бог даст — еще сочтемся, Петруша… — Много… — Так мы их не считаем, мы их бьем! — Много побили? — Так тысяч пятнадцать, почитай! Про переправу и оборону жванецкого замка ребята выслушали внимательно. Отлично. Значит, их уже не более ста тысяч. Много, конечно, слишком много… ну да ладно! Бог даст — одолеем супостата! — Где их войско сейчас? Гонец потратил почти полчаса, рассказывая о переправе, о том, как бил негодяев пан Володыевский, о том, как взорвали жванецкий замок… Алексей и Иван переглянулись. Была у них пара козырей в рукаве. И, наверное, придется их выложить. Это гонец коня гнал что есть силы, а они в лучшем случае к осаде подоспеют, в худшем же… Им останется только отомстить. До поздней ночи ребята что-то прикидывали, считали на листах бумаги, сверялись с картой, уточняли у поляков, которые шли с армией… * * * Татьяна в небо смотрела с тоской, слезы по щекам не катились — все выплакала. Хоть десять минут, да ее. Да разве звезды здесь такие, как на ее родной сторонушке? Злобные здесь звезды, нехорошие, словно кто сверху издевательски смотрит… Как же она ненавидит это место. На ложе сопит под дорогим шелковым покрывалом ее хозяин, колышется тучное чрево… Хозяин. А она — рабыня. И зовут ее здесь — Тангуль. Как бывает? Жила в деревеньке небольшой, у матушки с батюшкой девочка Танечка, росла, как полевой цветочек, горя не зная. До двенадцати лет росла, а потом налетели вороги черным облаком. Отец полег от вражеской стрелы, мать изнасиловали и бросили умирать в луже крови, братьев в полон угнали… Танечку бы тоже по кругу пустили, да спасла ее внешность. Волосы светлые, глаза голубые, личико миловидное, а невинная рабыня дороже стоит. Так и погнали девочку в степь, а там и хозяин нашелся. Толстый, старый, страшный… ненавистный. Да еще жены его волками смотрят. А скоро и вообще конец придет, ей уже шестнадцать лет, хозяин говорит, что она слишком старой стала. Вот как новую рабыню достанет для своих утех, так ее женам в прислуги отдаст. И тогда… лучше уж сразу умереть. Да нельзя, грех то великий… Хозяина убить? Тоже сразу умереть не дадут, мучить будут, на кол посадят, кнутом исполосуют или вообще лошадями разорвут… страшно. Смерти бояться не стоит, а вот боль Танечку пугала — и сильно. Только вот и то грех, и это грех, и терпения у нее не хватит… Может, действительно лучше хоть одну жизнь за свою взять? Ведь может она достать оружие, давно ее глупой да покорной считают… Рабыня с омерзением посмотрела на толстое чрево, вздымающееся под тонким шелковым покрывалом. Мразь! Нечисть! Тонкие пальцы, украшенные перстнями, сжались в кулаки. Сочтемся… Но… что это? Крики раздались с улицы, выстрелы, шум… Таня вскочила, напряглась, словно кошка. Напал кто? Выглянуть? Нет, лучше уж спрятаться. Ежели напал кто — рубить будут всех, не разбирая. А коли спрятаться… рабыня метнулась к стене шатра, ужом заползла под ковер, уже не глядя, как вылетает наружу хозяин. Шум продолжался долго, крики, стоны, выстрелы — страшная песня налета. Таня сидела в своем укрытии, скорчившись, словно младенец в утробе матери. А потом услышала… — Не возись тут долго. Золото в общий мешок ссыпь — и пошли. — Сейчас, погоди, Фома. Глянь, шарф какой… — Да к чему тебе тот шарф? — Тебе ни к чему. А я Дуньке в подарок возьму, знаешь, как рада будет… Русские?! Родные?! СВОИ!!! Таня почти вылетела из-под ковра — и рыдая, повисла на шее у первого же воина. — Родненькие вы мои!!! Мужчины переглянулись. Глупой девчонке было и невдомек, что ее едва не рубанули саблей, приняв за местную девку, — спасла копна соломенных волос, не бывает таких у татарок. А уж потом… Мужчина, за которого цеплялась Танюшка, мягко отстранил ее. — Ну-ка, девка, вытри слезы. Ты откуда? — Из Опалихи… деревенька так наша звалась… — Давно в рабстве-то? — Да уж четыре года тому… Мужчины переглянулись. — Ага. Ну вот, ты тут одевайся как следует, собирай свои вещи да на улицу выходи. Государь наш, Алексей Алексеевич, войска послал, Азов взяли. Таперича всех, кого освободили, спервоначала туда отправят, а уж опосля домой. — Нет у меня дома, пожгли тогда нехристи нашу деревеньку… Русские слова вспоминались чуть с трудом, почитай, сколько времени она не говорила так. Разве что ночью, на звезды глядя, молитвы шептать осмеливалась — и то тихо-тихо, чтоб не услышали супостаты. — И о том не беспокойся, на улице не останешься, государь милостив. Поедешь в Царицын, там тебе место найдут… ежели замуж по дороге не выскочишь. Так что собирайся, да обувку получше возьми, дорога долгая… Воин был чем-то очень похож на Таниного отца — те же светлые волосы, голубые глаза, добрая улыбка… Мужчины вышли, а Таня заметалась по шатру, лихорадочно собирая вещи. Сапожки бы, да откуда… а можно у хозяйского сына обувку взять, пусть и великовата, да ноги обмотаем тряпками — сойдет. Платье, опять же, и на сменку. И главное — золотые в мешочке. Знала она, где хозяин их зарыл, вот так, на груди скрыть… что еще на родной сторонушке ее ждет? Но нищенствовать она всяко не будет, а там и правда замуж выйдет? И пятнадцати минут не прошло, как она вышла на улицу — и едва в кровь не наступила. Лежал рядом с шатром ее хозяин — и из истыканного саблями брюха уж и кровь не текла, только мухи роились. Таня смотрела долго, с удовольствием, впитывала каждую подробность… А потом плюнула на труп. — Туда тебе и дорога, мразь! Огляделась пристальнее… Трупы валялись повсюду, но плакать по этому поводу Таня не собиралась, она бы и еще парочку добавила с удовольствием. Например, старшую хозяйскую жену, Хатию, которая постоянно отвешивала девушке пощечины за глупость и неумелость, а на самом деле просто ревнуя к мужу. По поселку споро сновали русские и башкиры, увязывая, что поценнее, и грузя на телеги. Теперь им предстоит путь в Азов, а там сдадут все по описи — и барахло, и рабов — и опять на охоту. Кое-что, конечно, пряталось по карманам, но без особого энтузиазма — не первое селение грабили, успели трофеев набрать. Да и знали, что карманы им никто выворачивать не будет. Ежели за что и будет ругаться Ордин-Нащокин, который занимался пленными, так это за обиду, учиненную православным. Но их-то и не обижали. А татары… Пожировали? Хватит! Могли и прирезать, и позабавиться, и татарских женщин прямо на улице разложить да по кругу пустить… а чего, ежели кровь после схватки в жилах кипит? Таня осторожно обходила такие развлечения, крадясь в тени шатров, пока не добралась до телег, где ей и кивнул один из русичей. — Рабыня? Звать как? — Таня, — попробовала женщина свое вернувшееся имя. Никогда она себя больше не позволит называть Тангуль. Никогда! — Иди сюда, Танюшка, с детьми поедешь. — С детьми?! — А то ж, — мужчина улыбался. — Не убивать же малышню, а и оставлять тоже нельзя. Потому государь и распорядился — брать малышей на Русь и растить из них православных воинов. Таня только ахнула. — Из татарвы поганой? — Так турки-то растят — из детей православных своих янычар. Чем мы хуже? Таня пожала плечами. Безумный был разговор, но только для нее, а мужчина-то уже не первый раз и не первой бабе объяснял, смотрел даже чуть устало. — Тебе все равно до Азова ехать — вот и отработай. Пригляди за малышней, сказки им расскажи, нашему языку поучи… справишься? — Дома за малыми ходила… — Ну и здесь походи, для родной земли же стараться будешь. А мы не обидим, я пригляжу. — Спаси тебя Бог, дяденька. А как звать тебя? — Федотом кличут. А прозвище — Оглобля. Таня робко улыбнулась. Мужчина, и верно, чем-то похож был — длинный, весь в рост ушел, зато тощий, как щепка. — Телегу мою запоминай, да вот этих детей… Таня поглядела. Лежали в телеге трое малышей, почти грудных… — Дяденька Федот, так не доедем мы с ними, молоко нужно… — Сейчас поищу им чего. А ты садись пока, обустраивайся, ежели что еще понадобится — скажешь. — А то как же, дяденька Федот. Молоко обязательно, тряпки на пеленки, без них никак, крупа хоть какая — кашу сварить… — Будет. И ушел в темноту. Таня неловко перекинула ногу через бортик телеги, полезла, подумала, что стоило б в шатер возвратиться за подушками. Но это она лучше дядьку Федота попросит, а сама сейчас отсюда ни за что не уйдет. Мало ли что, мало ли кто… Интересно, что с ее бывшими хозяевами? Хотя… какая разница? Она еще расспросит дядьку Федота, она еще много чего сделает, но это — потом. Азов, Царицын… Русь-матушка! Дом родной и любимый… Таня мечтательно зажмурилась. Воля! * * * Софья тоже не скучала в Москве. Не успели ребята уйти в поход — умер патриарх Иоасаф. Выбрал время! Этим мужчиной Софья была более чем довольна. Хоть и выбрали его в качестве буфера, но ведь справлялся! И раскол кое-как придерживал, и негативные настроения в среде духовников давил, как мог. А вот кого теперь? Алексей Михайлович уже жене обмолвился насчет Питирима… с другой стороны — а будет ли толк? Стар уже товарищ, болен, заговаривается… но нет равновесия у церковников. Может, и пусть пока побудет Питирим, а Софье надо было теперь списки поглядеть — и подумать, кто сможет аккуратно и осторожно провести Русь между двумя канонами в тихую заводь. Был вариант с Иоакимом, но что не нравилось Софье — слишком этот товарищ дружил в свое время с Матвеевым. Тут уж одно из двух. Либо товарищ — черная овечка, либо — лизоблюд. И то и другое достаточно плохо. Пообщаться бы с ним… только вот высшие церковные чины с царевнами в непринужденной обстановке не пересекаются. Так что выход один — соглашаться на Питирима и дать Аввакуму задание — приглядеть кого поприличнее. Так, чтобы умел смотреть на два горизонта, а не в одну точку. А в остальном все было тихо-спокойно. Бояре не вякали, Милославские не воровали больше нормы, маленький Володя рос как на дрожжах, Любава была жива-здорова. Даже пакостный старец Симеон — и тот покамест притих, понимая, куда его пошлют с любыми предложениями. Война же, да и отец за сына волнуется… Пришло письмо от Марфы — сестрица благодарила за помощь. Пришло письмо от Михайлы Корибута — тот вообще растекался от счастья. Не рассчитывал мужчина на такое, чего уж там, не верил… Скорее понимал, что пока может один остаться перед турками, а страна-то не выдержит. Да, вот так оно в политике. Все друг другу клянутся в вечной дружбе, а вот как надо руку протянуть… и куда чего девается? Сразу у всех то понос, то золотуха, то лишай, то почесуха… Но Алексей Михайлович зятя не бросил. Писал Ордин-Нащокин, писал и о том, что направит к ней еще мастеров, кое-каких учителей и вообще интересных людей. Благодарил за зелье, интересовался, нельзя ли еще получить… надо было опять озадачить сэра Исаака, чтобы к весне еще пара десятков килограммов зелья была. Но ведь дело-то хорошее! Крым брать надобно! Такая корова нужна самому! А еще Софья переживала за брата. Ну и за сестру тоже. Окажись Марфа в турецком плену — ничего особо страшного ей не грозит. И статус, и характер, и навыки — все есть. Но сколько ж труда даром пропадет? А Алексей? Там такое войско, а ведь он не станет отсиживаться за чужими спинами — и ничего-то она сделать не может. Или может? Здесь — приглядеть за школой. Ну и по мере сил повлиять на политику. А в остальном — делай, что должна, и будь, что будет. Самое главное она сделала для брата. Она дала ему шанс. Но не мало ли? Это она может узнать только по результатам военных действий. * * * Пятнадцатое августа 1672 года… Ян Собесский смотрел со стен на турецкое войско. Сначала появились всадники. Конные татары Селим Гирея. Потом горизонт покрылся черными точками. А потом они приблизились — и стало видно, что все это люди. Хоть и не стоило, но Ян втихорца перекрестился под плащом. Страшновато… Вот сейчас вся эта волна нахлынет, будет биться о стены — и рано или поздно… Но Каменец защищать было удобно. Сам Старый город, который расположен на возвышении, был сейчас как следует укреплен и хорошо оснащен пушками. Новый же город планировалось сдать и садиться в осаду, коли так получится. Были уже подготовлены все возможные ловушки. Была укреплена напольная часть Нового города, но не так чтобы уж сильно. Новые пушки сосредоточили в Старом городе. В Новом же было то, что не жалко будет и врагу сдать — мучайся, гад, с такими трофеями! На и подавись! Ян и не рассчитывал удержать Новый замок. Но и сдавать его без боя не собирался. А потому укрепляли его именно так, как надо было Собесскому. Этим занималась примерно половина его войска. Вторая же половина, под командованием Лянцкоронского, устраивала туркам сюрпризы, используя, где только можно, рельеф местности. А в остальном… Полубастион Святого Михаила отдать Мыслищевскому, Святого Юрия — Гумецкому. И дать каждому по пятьсот человек под командование. Эти справятся. А вот Старый замок… Длинную южную сторону держал Лянцкоронский. Укрепили Папскую и Ласкую башни. Западную же часть поделили между Владиславом Вонсовичем, который закрывал Новую Западную и Денную башни, и майором Квашиборским, которому доверили башню Рожанка. Зазвенели колокола. Это краковский епископ Анджей Тшебинский служил молебен о даровании победы над язычниками. Придя с добровольцами в количестве пятисот человек, он так и остался в Каменце, сказав, что в Кракове и без него найдется кому помолиться. Защитники это оценили… Пока татары перемещались под стенами, создавали массу, то подступали почти вплотную, так и вынуждая сделать хоть один выстрел, то наоборот, горячили коней, отходя от стен. Кричали что-то оскорбительное, пугали… Ян не шевелился. Это все было нормально. Напугать, ошеломить, предложить сдачу… только вот ему отступать некуда. Хорошо его подловил молодой король. Коли отказался бы он сюда идти — тут и голова с плеч, как изменника. Даже если и нет — никто б его более не поддержал и не уважал вовек. Ну да ладно. Будет и на его улице праздник, тут главное — победить. И Ян готов был даже положить здесь все свое войско, лишь бы ушли басурмане… Он прождал так до вечера. Но в этот день ничего более не произошло. Турки подходили всю ночь, устраивались, ставили палатки, жгли костры, время от времени из лагеря долетали шум и крики… К полуночи Ян плюнул, оставил наблюдателей и ушел спать. Чтобы проснуться с утра, глядя в испуганные глаза оруженосца. — Просыпайтесь, ясновельможный пан! Там эти… басурмане! Ихний главный подъехал, белым флагом машет, требует старшего… Ян чертыхнулся, плеснул в лицо выстывшей за ночь воды из стоящего рядом кувшина, побыстрее оделся, накинул плащ, натянул сапоги и направился на стену. Хоть и враги, да вежество соблюдать надобно. Не могли они еще подождать… Султан, конечно, на переговоры не явился — невместно это королю, хоть и нехристю. Зато были под стенами Селим Гирей и был там подлец Дорошенко, при виде которого скрипнул Ян зубами, мысленно обещая, что коли попадется мерзавец ему в руки — получит смерть на колу. А нечего предателей разводить! Не-ет. Коли предал ты своих и к нехристям на службу пошел — смерть твоя такой должна быть, чтобы все остальные сорок раз задумались — и отказались от своих планов. — Я — комендант крепости. Коронный гетман пан Собесский. — Прошу ясновельможного пана спуститься для переговоров! — подал голос Дорошенко. Ну да, крымчаку говорить не с руки, а кому помельче — тоже невместно. Ранг уже не тот, это не Жванец… — Обещаем неприкосновенность… Ян сплюнул вниз со стены. — Чтобы тебе, предателю, поверить — безумцем быть надобно! Дорошенко от оскорбления побагровел, так бы и вцепился в глотку, да вот беда — он здесь был не лучше слуги. — Мое слово! Селим Гирей явно забавлялся. Ян Собесский махнул рукой, чтобы ему поднесли люльку — пара сбитых досок на веревках, на которых можно и со стены спуститься, не открывая ворот. Ну и спустился. Сошлись неподалеку… — Государь… А на Дорошенко ни взгляда. Много вас таких… подлипал турецких, мразей продажных… Кто больше заплатит, тому и продадитесь, подстилки. Обозные девки — те честнее будут, те чужие жизни за свои услуги не берут. — Ясновельможный пан, — по-польски Селим Гирей говорил хорошо. А то ж, почитай, соседи… — В нашем войске более ста тысяч человек. В вашем же и двух тысяч не наберется. Наше войско неисчислимо, как листья на деревьях, как песок в пучинах морских, и ежели вы сопротивляться будете, то погибнете без славы и чести. Ян слушал молча, только в глубине темных глаз разгоралось пламя то ли гнева, то ли удовольствия. Не знал Селим Гирей, что, почитай, десять тысяч человек здесь. Что идут на помощь войска русские… не знал! И выдавать этого поляк не хотел, а потому слушал, чуть усмехаясь, — и только когда татарин предложил сдаться и уйти из крепости, чуть покачал головой. — Пусть не обижается султан — мы не ему присягали. Мы королю верны и стоять в Каменце будем до смерти… — Тех, кто сопротивляться будет, мы не помилуем. Вы будете мертвы — все. Ваши женщины, дети… — Пусть так. Все ж это лучше, чем в турецком плену, — Собесский пожал плечами, развернулся и пошел обратно. Говорить было не о чем. Драться? Да, именно это им и оставалось. * * * Таня на небо смотрела — и куда как ласковее казались ей сейчас степные звезды. Домой она ехала, домой… Да как! В телеге, со всем удобством — только и беды было кашеварить да за детьми малыми приглядывать. Но то не в тягость было. Зато за время пути порасспрашивала Таня обозников о том, что с ней будет и куда везут, — и выходило так, что лучше и не надобно. Поедут они спервоначалу до Азова, потом вверх по Дону на казачьих судах поднимутся, а там и до Царицына рукой подать. А в Белопесоцком монастыре уж и место приготовлено. Да не для монашек вовсе. Коли не захотят женщины — силой никто их заставлять не будет. Передохнут, найдут себе либо мужа по сердцу, либо еще какое дело — и уйдут оттуда. И никто их неволить не станет. Царевна Ирина Михайловна, говорят, все это организует. Дай ей Бог здоровья! Таня спервоначалу побаивалась, что ей копейку дадут, а рубль спросят, но потом поняла кое-что из объяснений мужчин. Отработать она все отработает. Уже начала — о детях заботится, кашеварит, стирать, если что надобно, — стирает — одним словом, женская работа. И там, рядом с монастырем, приют будет, в нем детей несчитаное множество — и всем им забота требуется. Так что пока не найдет она куда уйти — там работать будет. За крышу над головой, за еду и одежду. Ну и какую-то мелочь деньгами, конечно, дадут. Вот это было уже честнее. Таня, хоть и чувствовала у груди узелок заветный с монетками, но все ж сразу уйти не решилась бы. Оглядеться надобно, себя найти… А то и мужа? Детей она хотела. Семью, дом свой… чем она не пара? Коли на то пошло — ее по рукам не пускали, все, кто хотел, — не лапали. Был у нее один хозяин — и все тут. Почти как замужество, кстати говоря. И можно сказать, что она честно овдовела. А почему бы нет? Обоз тащился не слишком быстро, и Таня всласть глядела по сторонам. Степь… Какая она в августе? Золотистая. Пожухлая, пыльная… всегда — ненавистная. Вот это — да. Хотя сейчас уже не настолько. Ненависть стихает быстро, если впереди надежда на лучшее, а позади осознание свершившейся мести. А месть свершилась. За телегами тащились и пленные — их башкиры заставляли идти своими ногами, а если кто-то падал без сил — просто перерезали глотку. И среди них шли младшая жена Таниного хозяина — опозоренная и измученная и его же старший сын. Раненый, сломленный, избитый, но живой. Таня ходила, смотрела — ей не препятствовали. Вот начни она умолять убить мучителей, бросься на них сама — воспротивились бы, нечего чужую собственность портить, они еще в хозяйстве пригодятся. А пока просто ходила и смотрела — да ничего страшного. И младшие дети нашлись тоже — в одной из телег. И Таня думала, что все справедливо. Еще десять дней назад мучили ее — теперь издевались над ее мучителями. И поделом им. Самой мстить как-то и не хотелось. Хотелось смотреть вперед и предвкушать, как из туманной дымки возникнут высокие башни Азова. Русь, милая Русь манила берегами речек, золотыми куполами церквей, малиновым колокольным звоном, песнями соловья… Дом… * * * Турки обустраивали лагерь вокруг крепости. Их становилось все больше и больше. Собесский посмотрел на одного из артиллеристов, которые, припав к своим грозным пушкам, изнывали от желания выстрелить! — Не стрелять без приказания. Пусть думают, что нет у нас дальнобойных пушек… Никто и не стрелял, пока турки разбивали лагерь, пока расставляли палатки… Пушки заговорили, когда войско турецкое отдыхало в шатрах — вот тут и настал для них ад. Ядра срывали палатки, калечили людей, турки с криками носились по лагерю — пока не начинали вновь свистеть ядра. Повезло осажденным не только в этом случае, нет. Разъяренный двумя неудачами — на переправе и со жванецким замком, султан приказал штурмовать сразу — и растереть неверных! В порошок, в пыль, в ничто… И турки ринулись на приступ Нового города под пушечным огнем. Они приставляли к стене лестницы, забрасывали крюки с кошками, они непрерывно стреляли… Ян Собесский был везде. Он был на бастионах, вдохновляя своих людей, он был на стенах, он был на валах, он сражался на куртине — и вот уже голос его разносился по бастиону Святого Юрия. — Картечью бей! Картечью!!! И полякам таки удалось отбить первый приступ, хотя и ценой больших потерь. Турок они не считали, а защитников крепости полегло не менее тысячи. И все же первый штурм они отразили. * * * Поздно ночью Ежи Володыевский смотрел в огонь. Языки пламени танцевали, переплетались… его отряд в крепость не пустили. — Ежи, ты храбрец, но кой толк от кавалерии в крепости? Гибнуть под пушечными ядрами? Нет уж, для тебя будет иное задание. Турок более ста тысяч — и ты должен сделать так, чтобы в округе они себя владыками не чувствовали. Тревожь их, уничтожай, где только можно, нападай на обозы… ты меня понял? Здесь надобно действовать по обстоятельствам, а ты это сможешь. И Собесский был прав. И все же сердце мужчины было не на месте. В крепости оно осталось, в руках у Барбары, которую про себя он называл только Басенькой. Любимая, светлая моя, что ты нашла в неудачливом рыцаре, который прошел столько войн, но не нажил себе ни состояния, ни замка? Но если уж так выпало, что ты тоже меня любишь, я все брошу. Пусть с Кристиной я связан по законам человеческим, но с тобой, с тобой — любимая, я не связан. Я — часть тебя, а ты мое сердце, жизнь, душа сама… Пусть у меня лучше сердце из груди вырвут, чем с тобой расставаться. Ни Каменец не надобен, ни отряд, ни сама жизнь моя… Из задумчивости Ежи вывел его оруженосец Анджей, который сообщил, что тут неподалеку тащится несколько сотен турок, собираясь присоединиться к остальным… Что ж… Не топтать вам, мрази, польскую землю. Вскочили в седла отчаянные воины, засверкали в ночи сабли… К утру парой сотен нехристей меньше стало. А Володыевский распорядился отогнать их телеги в ближайшую деревню да там и раздать. Им с собой обоз не надобен, а вот доброе отношение людское — очень даже. Крестьяне теперь за них и солгут, и помогут, коли что случится, и раненого укроют… Та война уже выиграна, когда весь народ встает. А коли все равно холопам — под кем землю пахать, так можно и не драться уже. Проиграна она. И все же, когда прошла буря схватки, когда пришло время командовать и распоряжаться, — опять перед Ежи встали голубые глаза… Он метался со своим отрядом по окрестностям, резал турецких фуражиров, уничтожал мелкие отряды, убивал разведчиков, но что бы ни делал, чем бы ни занимался — словно небо над головой сияли в его душе ясные глаза панны Басеньки. Мы ведь сражаемся не за абстрактную идею, нет. За своих родных и близких. За тебя, любимая. * * * Примерно то же думал и Ян Собесский. Первый штурм туркам не удался, более того, их откинули даже от Нового замка, хоть куртина и походила теперь более всего на кучу камней, а несколько пушек взорвались… Теперь они будут осаждать Каменец. Рыть подкопы, подводить мины… продержаться бы. Ров заполнен водой. Конечно, турки могут построить плотину выше по течению и отвести воду… а могут и не отвести. Володыевский за стенами крепости, он справится там. Ян же обязан справиться здесь. И встают перед глазами черные очи Марии, Марысеньки, любимой… Она верит в него, она его любит, так что не сможет он сложить здесь свою голову. Победить надобно… Бог весть, подойдут ли русские и когда это будет. А до тех пор — держаться и драться… Он не был бы так спокоен, коли знал бы, что сейчас среди шляхты стремительно распространяется страшный слух. Марфа предложила, а Софьины девушки творчески переработали и запустили слух, что его Марыся сейчас зарабатывает для мужа деньги и отряды во Франции… да-да, кто бы мог подумать! Тем самым способом! Но она ведь не невинная девушка, так что… Да и французский король мужчина в самом соку, и куда моложе ее супруга… а говорят, у короля еще и брат есть, и она и с ним тоже, а то и все втроем, вместе… но тс-с-с-с-с! Разумеется, все это наглое вранье! Никто никогда не поверит! Такая достойная дама… Кругом одни мерзавцы и сплетники, вот! * * * Степан хлопнул стакан горилки, мрачно закусил огурцом. Нельзя сказать, что дела его были плохи, но что не особливо хороши — так точно. С распростертыми объятиями его по станицам не принимали, факт. Но и не гнали ведь. Выслушивали, размышляли. И сейчас стрелки весов колебались. Все поставлено было на карту. Коли вернется Петр из похода, с добычей вернется, с удачей молодецкой — так и останется он гетманом. И тогда Степану воевать придется за это место. А не хотелось бы. Ни к чему. С другой стороны, коли Дорошенко разобьют… вот тут могут казаки и под руку русского царя встать. Тут им прямо сам Бог велел Степана кликнуть гетманом и защиты просить. А то как? Круль польский такой наглости не простит — идти его воевать. И с ответным визитом явиться может. Так что все зависело от поляков. Степан же объехал всех, кого мог, закинул все крючки… Особливо порадовала его встреча с Иваном Сирко. Кошевой атаман войска запорожского Петра Дорошенко терпеть не мог за его продажность — и того хуже, за принятие турецкой власти над собой. Иван-от всю жизнь басурман бил, чтобы теперь какой-то гад перед ними на колени пал? Булавы гетманской за-ради?! Ничтожество! К сему мигу разругались они с Дорошенко окончательно и бил его Иван где мог, бил в хвост и в гриву, мрачно задумываясь, что придется ему сделать то, от чего характерник сам всю жизнь бегал. А именно — самому попытаться взять ту булаву — и будь что будет. А не хотелось. Так что Степан Разин Ивану пришелся как нельзя более к месту. Обещал мужчина порасспрашивать, а как убедится, что Степан действительно может сделать обещанное и впрямь поддерживает его царевич русский… Тут и самому не грех под Степановы знамена встать. И людей за собой привести. А Иван Сирко на Сечи фигура. Даже более чем Дорошенко. Коли договорятся они — остальным места уж не будет. Но — требовалось время. Степану сейчас оставалось только ждать — и думать о своей Татьяне. А что? Любить — так королевну! И надобно Алексею Алексеевичу отписать. Все теперь от него зависит. * * * Поль Мелье принял у служанки чашечку горячего кофе. Коснулся ее края губами, втянул ноздрями горьковатый запах. Конечно, не вино, но во всем городе, во всем Азове и капли никому не нальют. Ромодановский запретил, а то как же! Двадцать тысяч пьяных мужиков — это страшно. Да еще десять тысяч по степи сейчас гуляют. А еще ведь и пленные есть. Вот как эта служанка. Баб боярин не запрещал, понимал, что к чему. А вот вино — нельзя. Ему предстояла сложная задача. Да, теперь он капитан, аккурат на той самой галере, на которой раньше веслами греб. Боцманом его не назначили — сказали, опыта много. Так вот мечта и сбылась, посреди чужого моря, рядом с чужими людьми… И ему надобно подобрать и гребцов, и команду, и оснастить ее… А кому ж еще? Капитан погиб тогда, да и вообще — откуда тут капитаны. А он все-таки много чего умеет… чего уж там, частенько и вместо капитана курс считал, и по звездам шел. А что делать, коли капитан был хоть и дворянином, а тупым как пробка. Купили ему эту должность — он и пользовался. А жить-то хотелось, вот Поль и делал все что мог — сам. Вроде как потихоньку народ подбирался. Да и русские оказались вовсе не так глупы. Зато работали они не за страх, а за совесть, гребли без ругательств и жалоб, потихоньку осваивали паруса… Да и домой он тоже монет отправил, описал все как есть — и один из секретарей боярина (про себя Поль, узнав, что один из титулов боярина «князь», давно называл его принцем) обещал все переправить и сразу же сообщить, как ответ получат. Но письма идут долго. А сам Поль… А что от него толку, коли в кармане — вша на аркане, а ему сразу же, обняв жену, придется в другой рейс идти? Лучше уж денег послать. Да потом и самому с заработком явиться. Куда как лучше… А чем бы сегодня заняться? Вчера он только вернулся, дней пять они ходили по заливу, приноравливаясь и к галере, и друг к другу, а потому… законный отдых на два дня у него был. Так чем бы заняться? Погулять по городу? Но пить-то нельзя. А что, если сходить в хаммам? Бани здесь были, турки знали толк в роскоши. Там же и девки теперь есть… Поль почувствовал, как под штанами напряглась плоть. На служанку он не посягал — не стоит гадить, где живешь. А вот в баню… Сходить? Русские, конечно, дикий народ, всякому известно, что частое мытье способствует заболеваниям. А они почитай каждую неделю в этих банях плещутся. Да и платяных зверей стараются не допускать, а когда он, как привык, облился дорогой ароматизированной водой — из-под полы достал, за жуткие деньги! — начала чихать почитай что вся галера. Дикари, одно слово. Но чесаться как-то тоже… Сходить, что ли? Поль решительно допил кофе и направился в хаммам. Святой отец дома, конечно, говорил, что мытье — грех, но Поль ему потом честь по чести исповедуется. А пока… Бог с ним, с грехом, но какие там женщины! * * * Татарин по имени Рашид ехал по польской земле. Не один ехал, с пятью десятками своих товарищей. Им надобно было продовольствия найти, фураж для коней, ну и себя не забыть. А то как же! Кто для чего пришел, а им и рабы надобны. И золото… а вот и деревенька стоит. Небольшая, на пару десятков дворов, но явно жилая. Люди работают, дымок из печных труб над крышами вьется… Рашид поднял руку. Сейчас по его команде всадники ринутся вперед, с холма. Ударят, кое-кто уже отцеплял от седла и раскручивал арканы… И правильно. Чего убивать глупых рабов? Их надо будет увести с собой. А еще они позабавятся. Наверняка в деревне есть женщины, к тому же можно и поиграть — выбрать пару-тройку людей, и пусть бегут, а они будут ловить и расстреливать… Или кого-нибудь на кол посадить! Почему нет? Эти твари, не знающие Аллаха, так смешно дохнут… собственно, это почти что двуногий скот! А значит, пусть выполняет свое скотское предназначение! Рашид махнул рукой. Отряд сорвался с холма и помчался по полю прямо к крестьянам. Но… почему они так спокойны? Что происходит?! Почему никто не бежит, не прячется… не… Додумать Рашид уже не успел. Татары мчались на крестьян, рассыпаясь кольцом, для охвата большей площади. И это поле… Конь под Рашидом споткнулся и упал на колени, а храбрый татарин перелетел через его голову и грянулся о землю что есть дури. И не он один. Рядом так же падали кони, люди… образовалась безобразная свалка. А рядом с тупыми крестьянами в поле поднялись несколько лучников — и татар накрыло градом стрел. Рашид так и не узнал, что произошло. Падение оказалось для него фатальным — он сломал себе шею. А вот выжившие татары узнали. Пан Володыевский совершенно не собирался позволять всякой нечисти шляться по польской земле, разорять деревни и угонять людей в рабство. Вот еще не хватало! Идея у него была проста. Наделать ловушек из разряда самых простеньких. Бревна, подвешенные в лесу, волчьи ямы, выкопанные на таких вот особенно удобных для нападения местах, вкопанные в землю острые колышки длиной с пару ладоней, ну и конечно, разведка. Почтовые голуби летают куда как быстрее татар, а направить к ним комитет по встрече, не пожалев стрел вместо цветов… Да и сами крестьяне в рабство не хотели, а потому кто снимался с насиженных мест и уходил, а кто и оставался. И были это не люди — кремни! Саблей чиркнешь — искру выбьешь! Партизанское движение набирало обороты. Двух часов не прошло, как убитые татары были раздеты догола, отвезены на телегах и сброшены в карстовый разлом — благо таких хватало. Лошади, которые уцелели, — пойманы и поставлены в конюшни, а те лошади, которых не представлялось возможным вылечить, — просто зарезаны и разделаны на мясо, которое тут же подвесили коптиться. Не пропадать же добру? Ежи Володыевский был доволен. Пара десятков всадников здесь, там, где-то еще… Но вражеские силы-то уменьшатся! Пока он не может дать решительного сражения супостату. Но пакостить ему в меру сил и возможностей… О, это он может! И будет! Даешь партизан! Конечно, Ежи не знал этого слова. Но действовать ему это вовсе не мешало. * * * И потянулись дни осады. Турки подводили под стены Каменца подкопы, чтобы заложить в них бомбы. Осажденные же старались либо закидать противника ручными гранатами, либо обрушить подкоп, пока он не продвинулся далеко… Получалось средне… С одной стороны, Старый город стоял на скальном основании. С другой — турок было намного больше, и они могли себе позволить пожертвовать даже тремя своими за одного защитника. А учитывая татар — так и четырьмя. Подошел к стенам и султан с личной гвардией, но достать его ни у Володыевского, ни у Собесского возможности не было, к великому их сожалению. Слишком хорошо его охраняли… Шел по земле польской и Алексей Алексеевич, видел мрачные взгляды, слышал злые слова… И задумывался. Вот когда отец говорил, что ему бы хорошо на польский престол сесть, когда он слышал, что войско их тот или иной город взяло — это иначе звучало. А на деле… выходило как-то больше на то похоже, как Софья говорила. А сестра учила, что завоевателей всегда ненавидеть будут. Они ведь чужие. И выход тут только один. Сделать так, чтобы люди сами пожелали к тебе прийти. Не мечом, а медленно, постепенно, меняя отношение и мировоззрение — и этот путь начинал Алексею нравиться. Война… Звучит красиво. А видели вы сгоревшие дома? Изрубленные тела? Потухшие глаза людей, которые лишились родных? Алексею этого видеть не хотелось. И мысленно он давал обещание, что на Руси войн не будет. Ежели где и придется с врагом встретиться — то только на его территории… А уж татары… Обязательно надо что-нибудь придумать, чтобы не нападали эти стервятники на Русь-матушку! Да и турки — беда, да не самая страшная. Просто когда война идет — появляется куча людей, которым хотелось бы рыбку в мутной воде половить. Разбойники, тати… а что? Война все спишет! Поди разберись потом — это турки остановили повозку с паненкой, изнасиловали ее, вспороли живот и бросили умирать на дороге или свои, что похуже диких зверей бывают? Так и не узнаешь… Войско Алексея Алексеевича так и шло, пока… * * * — А ну стой! Федька, удалой казак из воинства царевичева, с насмешкой посмотрел на десяток поляков. Рядом бросил руку на рукоять сабли Потап. Бояться они и не думали, успев оценить своих коней — и лошадей польских. У тех тоже неплохи, но их лучше, а главное — свежее. Так что уйдут, коли понадобится. Важно другое — это не басурмане, так что рубить покамест не надо. Подождем… — Ну, стоим. Чего надобно? — Вы кто такие? — А вы кто, чтобы спрашивать? — Пана Володыевского отряд! Федька и Потап переглянулись. Это имя казаки знали. И по войне с ляхами, где отметился данный рыцарь, и царевич упоминал, что пан Володыевский сейчас крепость оборонять должен. Это Федька и спросил. — Разве ж пан не в крепости? Он же комендант в Каменце? Лица поляков тут же посуровели. — Тебе откуда то ведомо? — К пану нас проводите? — Откуда мы знаем, что вы не из тех предателей, которых привел под наши стены Дорошенко? Но, видимо, исказившиеся злобой лица что Федьки, что Потапа послужили хорошим ответом. Оба бы того негодяя зубами загрызли, у обоих свои счеты были… Сечь, она хоть и всех принимает, да условия ставит разные. И помыкаться казакам пришлось в свое время… — Оружие отдайте. Проводим вас к пану, а там уж пускай он решает. — Старший над поляками смотрел хоть и хмуро, но без вражды. Федька подумал, протянул пистоль. — Саблю не отдам. — А и не надо. Ты нашего пана все равно саблей не достанешь… Вот тут бы казак поспорил, но к чему? Им не друг с другом, им по одну сторону биться… А спустя четыре часа… * * * — Ваше высочество… — Ясновельможный пан… Мужчины разглядывали друг друга серьезно и испытующе. Ежи видел перед собой молодого человека, который еще не нюхал пороха, но явно собирался на войну, а не на бал. Ни роскошного обоза, ни дорогой одежды — все самое простое. Разве что оружие дорогое, но и то по рукояти видно, что боевой клинок. Да и пистоль не изукрашена, и у кнута рукоять самая простая, деревянная… Нет, это явно не избалованный мальчик. Да и двигается он плавно, мягко — боец хороший будет, коли выживет. Алексей же видел перед собой невысокого человека средних лет с кошачьими усиками и неожиданно яркими и веселыми глазами. И тоже оценивал его. Как легко Ежи нес на своих плечах тяжесть доспехов и оружия, как держался, как шел, поворачивал голову… Не лидер, нет. Но как исполнитель — незаменим. Будет ли он подчиняться? Посмотрим. — Пан Володыевский, ваше высочество… — Я слышал о вас. Говорят, что кентавры — дети рядом с вами. Ежи усмехнулся. — Я немало русских посек во время войны, ваше высочество. И впился глазами. Коли сейчас царевич разозлится… нет. Только головой покачал. — Мы деремся, османы радуются. А вот это было сказано верно. И Ежи мигом прекратил проверки, решив, что все равно в одной упряжке, чего теперь свариться. — Государь, они сейчас Каменец осаждают. Коли не поможем мы им… — Сколько турок? — Около ста тысяч. Больше было, да тысяч десять мы положили. — А нас десять тысяч, да вас… сколько? — Тысяча. — Мало, слишком мало… — Государь, так подмоги-то больше ждать и не придется, верно ведь? — Верно. Я не к тому, пан, чтобы отступить или, не дай бог, уйти восвояси, оставив басурман здесь хозяйничать. Я к тому, что все надо продумать дважды и трижды, чтобы победить, а не погибнуть без смысла и толка. Вот этот подход для Ежи был прост и понятен. Мужчина кивнул. — Чем я могу служить, ваше высочество? — Есть ли у тебя связь с теми, кто в крепости? И надобно мне знать, сколько турок, кто и где стоит… Ежи кивнул, а потом достал палочку и принялся чертить прямо на земле. — Вот тут крепость. Здесь поле. Здесь — река. Плотина. Здесь стоят татары. Вот казаки… Казаками его высочество особенно заинтересовался. А потом посмотрел на своих. — Справитесь ли… — Ты, государь, объясни, что делать надобно, а мы уж расстараемся, — Фрол Разин чувствовал свою ответственность. Пока Степан на Сечи народ под царскую руку склоняет, ему надобно здесь все исполнять, да не абы как… Алексей усмехнулся. — Казаки Дорошенко… их тысяч пять, так? — Не менее… — И потому они все друг друга не знают, ну, не обязательно знают… — А для басурман мы и вовсе на одно лицо… на один чуб. — И стоят они очень удачно, аккурат рядом с янычарами. На том и сыграть можно… — Государь? Алексей Алексеевич ухмылялся откровенно пакостно. Они уже с Иваном Морозовым обсудили по дороге, кого на чем ловить можно. — Турки. Крымские татары. Казаки-предатели. Пан Ежи, неужто у таких разных людей ни одного повода поссориться не найдется? В голубых глазах пана мелькнуло понимание. — А коли не найдется, так им помочь надобно, государь? — Именно, ясновельможный пан, именно так… Найдутся у меня казаки, найдется и несколько татар, которые в свое время на Русь утекли. А вот кто где стоит, да кто к нам пришел… Ежи закивал. И принялся рассказывать подробно, что знал. План был выработан спустя два часа. Предварительный. Окончательный — только после разведки. И Ежи с восхищением признал, что коли удастся это дело… Так может, будет шанс и в живых остаться? Царевич-то явно умнее Собесского. Ведь никто и Яну не мешал такое придумать? Нет, Собесский тоже молодец, с переправой он придумал талантливо, да и с замком тоже, но до такого полета мысли не дошел. А зря, ой как зря… А еще… На Руси тоже люди живут. Не надобен ли будет государю скромный рубака? Правда, под другим именем… но здесь-то им с Басенькой остаться не получится… Алексей же сейчас думал вновь о сестре, которая еще давно, когда только-только создавалась школа, требовала найти для нее лучших наставников по тактике и стратегии, требовала книги с описанием боев и побед, разбирала вместе с ним каждый случай… знала? Угадала? Ох, Сонюшка, как же мне с тобой повезло, сестренка любимая… Ведь именно ты когда-то объясняла, что врага надобно не числом брать, а умением. И что любой враг — не один человек, а множество, и свои дела у каждого, свои заботы, стало быть, клин вбить легко… знать лишь надо, что, как и куда. Вот мы и вобьем. А когда в товарищах согласья нет, на лад их дело не пойдет. Не смогут лебедь, рак и щука воз тащить, ой, не смогут… [39] Особенно если первому и последней по рыбке показать. Перегрызутся. * * * — И-эх! Что за жизнь пошла! И еще злотый сверху! — И еще дукат! Игра в кости шла азартно. Казаки временно отдыхали, пока турки рыли траншеи. Вот потом. Когда на штурм пойдут, тогда навоюются. А покамест… Петр Дорошенко сидел у себя в палатке, глядя на карту. Эх-х-х… разорвали Украину на части, разорвали. Как бы хорошо было — объединить Правобережную и Левобережную Сечь, под одними знаменами встать — его знаменами! Чай, и татар удалось бы отвадить, и туркам кланяться не пришлось, а сейчас — поневоле прогибаешься. А народишку-от не нравится, народишко от постоянных грабежей стонет, бегут они на Левобережную Сечь, уходят… Полотнище палатки тихо откинулось. — Батько, тут до тебя казак… Петр глянул на своего племяша, которого поставил охранять вход. — Что за казак? — Просит до тебя его допустить, дядя… — Ну, допусти… Заняться пока все равно было нечем, в штаб его не звали, турки вообще к Дорошенко относились хуже, чем к собаке… хоть и прикармливали, а все одно — неверный и предатель. И как же горько было об этом думать! Он же все ради своей земли! Но кто оценит? — Сидишь, глядишь? Голос был знакомым и насмешливым. Петр вскинул голову — и едва удержался от рыка. В простой казачьей одежде, с приклеенной бородой и спущенными на лицо волосами, со шрамом на щеке — перед ним стоял Фрол Разин. — Ах ты… Знали они друг друга давно. И недолюбливали, чего уж там. Степан был для многих казаков героем и орлом. О-го-го, каким командиром, а то ж! А вот сам Петр, хоть и в походы ходил, хоть и гетманом стал, а все ж не то… кто его, народишко, разберет, что ему надобно? Почему одних любят, а других терпят? Нет ответа. Зато зависть есть. И Фрола Петр не любил, как и его братца. — Узнал? Жаль, богатым не буду… — А это тут к чему? — А примета такая. Коли узнаешь человека, так не быть ему при деньгах. Да и не надобны казаку деньги, так? Петр смотрел с удивлением. — Ты что — с ума сошел? Ты тут вообще откуда взялся? Я сейчас прикажу — и тебя на ближайшем дереве вздернут! — И толку тебе с того будет? Ты лучше скажи своему мальчишке, пусть мой мешок сюда принесет. — Зачем? — А коли боишься, так я крест поцеловать могу, что не убивать тебя пришел. В голубых, как у братьев, глазах Фрола играла насмешка. Мужчина демонстративно вытащил из-под рубахи крест, коснулся губами… — Не видать мне удачи воинской, ежели лгу. Нельзя сказать, что это сильно успокоило Петра, но все ж таки… — А почто тогда пожаловал? — Пусть мешок принесут. — Фрол чуть нервничал, но старался не показать виду. Поглядел вокруг, увидел карту… — Прикидываешь, сколько тебе турки после победы землицы отрежут? — Не твое дело. — А это как сказать. Дело не мое, да мой правитель сюда сейчас прийти не сможет. — Хочешь сказать — русский царь здесь? Мысли в голове Дорошенко завертелись юлой. Если да… это шанс! Нет, не так. Это — ШАНС! И тут можно столько потребовать… Фрол ухмыльнулся, покачал головой. — Что он тебе — дурак, в эту заварушку лезть? Да и не по чину ему с тобой беседовать. — А тебе по чину? — А я просто голос. — Чей? — Да хоть бы и разума твоего. Сколько у тебя тут человек? Тысяч пять? Десять? Меньше десятой части от всего войска, так? И сколько тебе выделят? Сначала у султана татары будут, они с ним давно плечо к плечу стоят. А твое место у порога, в куче мусора… Петр вскочил, сжимая нагайку. Фрол успокаивающе махнул рукой. — Прости, коли обидел. Только и сам понимаешь — мы для них все одно неверные. И своими не станем. — А для кого мы свои? Нет у нас ни земли, ни места! Нету!!! Петр, что есть силы полоснул нагайкой по столу, выругался — и только потом заметил, что Фрол смотрит на него с грустью. — Отвел душу? — Чего тебе здесь понадобилось? — Предложение у меня к тебе. От двух государей. — Вот как? — Сам знаешь, Сечь сейчас совместно Русью да Речью Посполитой управляется. А государи те породнились. — Знаю. И? — С турками тебе еще воевать и воевать. А коли примешь предложение Алексея Михайловича, то станешь наместником всей Сечи. — Наместником? — Гетманом. — С чего бы вдруг такие предложения? — Так и от тебя потребуется не меньше. За землицу отслужить придется. — Чем же? — А вот тем. Откуда турки воду берут? — Для коней из речки, для себя — из колодцев. Мешок тяжко бухнулся прямо на карту. — Тут сорок мешочков. Один высыпь в колодец… Что-что, а соединения мышьяка достать было несложно. Софья Алексею с собой на войну три таких мешка дала, не пожалела. На войне, знаете ли, все средства хороши, чтобы выжить да вернуться. И коли представится случай… — Ты мне что предлагаешь?! — А вот то. Сейчас нам с нехристями не сладить, а коли ослабнут они, кто помрет, кто животом маяться злобно будет… сам понимаешь. Петр понимал. Но… — Не по-христиански это… — А это? Фрол запустил руку за пазуху, и на стол высыпалась горсть зеленых камней. Не слишком большая, камней двадцать, не более, но учитывая цену на изумруды — стоили они поболее иного мешка с золотом. Блеснули острые грани. — Это — задаток. Подумай, коли согласишься, у палатки белую ленту привяжи на веревку, да и просто белая тряпка сойдет. Мы узнаем. — Шпионите? — Разведываем. — Ты мне подлость предлагаешь! — Я тебе мечту твою предлагаю. На блюдечке. — Откель знать мне, что не обманешь? — Служил бы я обманщику? Уж поверь мне, все, что государь мне обещал, — все исполнено было. — А коли обманут? В таком ключе разговор длился еще долго. Петру и согласиться хотелось на предложение, и боязно было, и колебался он… Фрол мягко убеждал, не показывая виду, хоть и тянуло его ахнуть несговорчивого гетмана с размаху по черепу. Но — нельзя. Дипломатия это называется, когда перед каждой гнидой прогибаешься, вместо того чтобы шашку вытащить — и от плеча ее до пояса… Но ради Алексея Алексеевича… Сговорились, уж когда светать начало. Фрол оставил изумруды и мешок в палатке и выскользнул в темноту, буркнув на прощание: — Провожать не надобно… Петр остался в раздерганных — иначе и не скажешь — чувствах. Фрол же прошел по лагерю, задержался в паре мест, потом, не привлекая внимания, нырнул в лес — и только его и видели. Только горяча послушного коня, понукая его мчаться быстрее, он позволил себе перевести дух. Удастся ли? Во всяком случае, он свое дело сделал. И этим повернул колесо истории. Только об этом он не знал. Да и не надобно — результата хватит. * * * Второй акт пьесы разыгрался на следующий день, ближе к вечеру. Легко ли внедрить в войско своих казаков? Да уж не так сложно! Пять тысяч! Пять тысяч предателей веры христианской и земли православной пришли с султаном! Даже побольше их было. И знать каждого в лицо? Это просто нереально. Так что совершенно случайно у султана материализовалось подметное письмо. Наверное, ветром принесло. Да так удачно, со стрелой сразу… Султан вышел из шатра, поглядел, но соизволил свиток со стрелы снять и распечатать. И даже прочесть. Ну а там — донос. Так и так, Петруша Дорошенко, коего вы до сих пор милостиво не прибили, — предатель, причем двойной. И ждет только случая, дабы отравить колодцы и смыться. Не верите? Так поищите у него яд! И изумруды, полученные от русского государя. Два раза предлагать не пришлось. Султан и так казакам особо не доверял, а уж теперь… Стоит ли говорить, что гетмана пригласили вежливо, а вот его палатку обыскивали весьма грубо? Обыскали, нашли — и бросили мешок перед султаном, который задал вполне закономерный вопрос: — Что это? Дорошенко побледнел, залопотал что-то… поздно. Если бы он пришел сам и сразу, если бы хоть чуть раньше… История сослагательных наклонений не терпит. Но пока он решал, как оправдаться, снаружи взвился истошный крик. — НЕХРИСТИ ГЕТМАНА УБИВАЮТ!!! И этот крик подхватили люди в разных концах лагеря, схватились за оружие казаки, взметнулись янычары, побелел от ярости султан… Буря могла бы еще не разразиться, все бы объяснилось и утряслось, но кто-то — имени героя история так и не сохранила! — сделал первый выстрел. Казаки и так с трудом терпели турок, те, в свою очередь, недолюбливали предателей, а крымчаки не любили ни тех, ни других. Пока между вожаками трех стай был мир — был и покой, хотя и относительный. А вот как только хворосту подбросили… И выскочить бы сейчас из шатра Петру, и крикнуть бы, что никто его не трогал, но сделал султан жест рукой, который телохранители приняли за команду — и изготовились защищать своего господина, а гетман решил, что сие нападение на него, и схватился за оружие. И тут же упал, обливаясь кровью, под мечами султанских телохранителей. А снаружи кипел бой — и теперь уже никто не смог бы остановить его, даже спустись с неба Богородица, и то головой покачала бы, потому как там, где людьми овладевает безумие — Богу не место. И не место здесь было милосердию и жалости. Казаки пробивались на волю, благо и стояли-то не в середине, а ближе к краю лагеря, но резня… Яростная, бессмысленная, жестокая, опьяняющая кровью и превращающая людей в диких животных… Со стен замка на это с громадным удовольствием смотрели защитники, стараясь по возможности не мешать. То там, то тут вспыхивали стычки, казаки дрались отчаянно — и нескольким отрядам, человек по сто — сто пятьдесят, удалось вырваться и ускользнуть, но их было так мало. Не то три, не то четыре отряда… из более чем пяти тысяч! И то вряд ли удалось бы им, но откуда-то из леса вылетели всадники Володыевского, принялись рвать и резать татар, оказавшихся на острие их удара. Конечно, серьезного боя они не приняли, откатились, как только татары вскочили на коней, но в суматохе и ушла часть казаков. Все окончательно успокоилось только к вечеру — и тогда же султан узнал, что ссора с гетманом стоила ему больше десяти тысяч войска. Причем казаки, не разбирая, косили и турок и крымчаков. За один несчастный день он потерял больше пятнадцати тысяч человек. К тому же не самых худших… Казаки, его люди… Переправа, жванецкий замок, теперь вот здесь — потери стремились к четверти войска, а он ведь даже еще боевых действий не начал! Да и татары постоянно жаловались, что на их разъезды охотятся, как на диких зверей. Скоро меньше чем по сотне-две и в туалет сходить нельзя будет. Свистнет стрела — и кто-то валится с коня. И где искать негодяя? Ляхи тут камень от камня знают, а им как? Каждый день человек по двадцать — да уносит, пан Володыевский даром времени не теряет. А раненые? Поход явно становился слишком затратным. Но уходить, не взяв даже Каменца? Войска все равно оставалось больше семидесяти тысяч, если он сейчас повернет… Бывали в Османской империи моменты, когда и султанов смещали. Впрочем, на следующий день султан уже не был столь уверен, что желает оставаться под Каменцом. Пока стояла шумиха с казаками, кто-то успел отравить четыре колодца. Так что слегло еще несколько тысяч человек, пали лошади — и лекари не были уверены, что люди оправятся от отравления. Соединения мышьяка — они даже в малой дозе весьма токсичны. Одним словом — боевой дух упал ниже низкого, выгоды война не обещала, но не уходить же? Зато были довольны защитники крепости. Ян получил голубя от Володыевского и довольно разгладил усы. Показал письмо Барбаре, которая засветилась счастьем — Ежи жив! И не только жив, но еще и успешно действует. Еще бы парочку таких хитростей — и пусть нехристи друг друга перережут. Увы, сильно на то рассчитывать не приходилось. Селим Гирей был послушен воле османов, так что подставить его было затруднительно. Ему султан доверял, в отличие от Дорошенко, которого бесславно оттащили в лес, даже не позаботившись похоронить. Уже потом, спустя пару дней, убитых казаков захоронили в общих могилах крестьяне, которым заплатил Фрол Разин — и заплатил щедро. Он потерял в этой провокации около сотни людей, но помнил по имени каждого. Он лично просил крестьян, чтобы не бросили тела, он готов был сгрызть себя, но ведь вызывали только добровольцев. И честно предупреждали, что они могут — скорее всего! — не вернуться. Вернулись всего два человека из ста двадцати, которые пошли в лагерь, которые следили за происходящим и которые в нужный момент закричали и набросились на турок, заводя остальных. Они и погибли первыми. И эти-то два не выбрались бы, да сознание потеряли от ударов по голове, а когда пришли в себя — отравили колодцы, которые были рядом, и постарались выбраться. Благо схватка кипела вовсю… Единственное, что утешало Разина, — царевич потребовал имена всех казаков, их записали на отдельном свитке, и он клятвенно пообещал поставить на этом месте памятник, на котором золотом выбиты будут имена всех героев. А кроме того семьям их будет на следующие пятьдесят лет назначена щедрая царская пенсия. Не придется ни голодать, ни побираться… Они шли на смерть и погибли как герои… Осада еще продолжалась, но без прежнего огонька. А спустя неделю, которую Каменец героически продержался, наступило время для второго хода. * * * Селим Гирей отдыхал в обществе любимой наложницы, когда ему принесли письмо. Аккуратный свиток… простенький такой… Мужчина прочитал его, удивленно вскинул брови, а потом кивнул своим татарам: — Гонца ко мне. И через несколько минут любовался спокойным видом Ивана Морозова, который стоял напротив татарского хана и так же изучающе смотрел в ответ. Какой он — Селим Гирей? Сложно сказать. Наверное, главное в его облике — глаза. Черные, яркие, умные, затягивающие, словно водоворот. И властность, ощутимая почти физически. Ваня ощутил, как пересыхает в горле. Смогут ли они? Справится ли он? А потом перед его глазами вдруг встало, как живое, лицо Софьи. И не разумом, нет, каким-то внутренним чутьем понял юноша, что опаснее тот, кто не выставляет напоказ свою силу. Улыбнулся. И успокоился. Селим Гирей же разглядывал стоящего перед ним мужчину. Не юношу, нет, Ивану уже за двадцать. Молодого мужчину. Высокого, с растрепанными русыми волосами, спокойного, удивительно спокойного для того, чья жизнь в чужих руках. Он… улыбается? — Ты дерзок, русич. — Мне встать на колени, государь? — Я могу поставить тебя на колени. Но это ведь тебя не сломит. — Это просто жест уважения, — Софьиными словами ответил Ванечка. — Это не имеет значения, если в жест не вложены истинные чувства. — Вот как? Я могу сделать твои чувства истинными. — Безусловно. Я не так силен, чтобы выдержать пытку. — И все же пришел сюда. Зачем? — Я пришел со словами своего государя. И с его предложением. — Да, я видел. И это — тоже. Селим Гирей коснулся свитка. Ленивым жестом повертел в пальцах выпавший на стол изумруд. — Если позволите, государь… Иван указал подбородком на небольшой кошель на своем поясе. — Это мой государь посылает вам в знак своего уважения. — Вот как? Селим Гирей сделал жест рукой. Один из татар сорвал кошель с пояса юноши и бросил на стол пред повелителем. Открыл по его приказу — и на стол посыпались изумруды. — Твой государь богат… — И щедр. Вы не получите столько здесь. Речь Посполитая изнурена войной с нами. Какую добычу вы соберете здесь? Пара десятков баб, которые страшнее шайтана? Да разве это достойно великого хана, копыта коней которого попирают землю от моря до моря? — Ты красиво говоришь, русич, но что за твоими словами? — Здесь нет ни денег, ни славы, Великий хан, ты просто зря положишь своих воинов. Они уже гибнут ради того, чтобы султан бросил подачку своим янычарам. Разве это правильно? — О том не тебе судить. — Но моему государю? — И что же предлагает мне твой государь? — Уйти обратно. — Вот как? И султану тоже? — Нет, великий хан. Только тебе. — Да неужели? — Мы — соседи. Да, мы будем воевать, и не раз. Только вот это будет другая война, честная схватка. А здесь… отправлены послы в соседние государства, они обещали прийти… — Русичи? — Я же здесь, государь? — Да… — А другое войско моего государя сейчас стоит на границах ханства. Селим Гирей посмотрел бешеными глазами. На миг Ване показалось, что его голова покатится сейчас с плеч, но хан сдержался. — Вот как? — То войско, которое мы направили на помощь ляхам, государь, — не единственное. Но вы оголили границы… никто не будет вас упрекать, если вы уйдете для защиты своих земель. Выбьете с них русичей… только мы будем знать правду. Вилка была простенькой, но от этого не менее колкой. — Почему здесь именно ты? — Я — близкий друг царевича Алексея, государь. — Близкий друг… не ты ли боярин Морозов? — Я, государь. — И что мне мешает оставить тебя заложником? — Ничего, государь. Иван внимательно наблюдал за мужчиной. Действительно, большой расчет был на психологию татар. Они не привыкли воевать без выгоды. А здесь, потеряв несколько тысяч человек в первые же дни войны, ощутимо получив оплеух и не получив денег… Конечно, хан стал задумываться о том, как бы уйти подальше и побыстрее. Он, хоть и был верным союзником Османской империи, но… по принципу «деваться-то некуда»! Соседи ведь! И весьма могущественные! А тут ему предоставили и повод уйти — нападение русичей на его земли и война здесь, которая наверняка затянется. И причину. Уйдя, он получит выгоду. Оставшись — нет. Так стоит ли оставаться? Что ж, надо еще попытать этого русича. Пока — в переносном смысле слова. Никто ведь не сказал, что ему можно верить. Хотя Селим Гирей видел, отчетливо видел, что этот долговязый парень не врет. Не особенно боится, понимает, что ему может здесь грозить смерть, но осознанно идет на этот риск. И — не лжет. Не тот у него возраст, не тот опыт, чтобы провести крымского хана… * * * — Не те ли это изумруды, что у Петра найдены были? — Государь, те изумруды у султана. Да и потом — лжи не было. Петр действительно хотел уйти и отравить колодцы. Он согласился, только выполнить свое дело не успел. — Его выдали… — К нашему большому сожалению, нашелся предатель. Но он умер. — Неужели? В следующие три часа Ванечка почувствовал себя вывернутым наизнанку и завернутым обратно. Селим Гирей был въедлив, умен, жесток… ей-ей, если бы не школа, если бы не обучение — давно бы Ванечка растекся лужицей. А так — он держался. Развязали его на исходе первого часа, тогда же принесли чай и сладости — и парень, удобно расположившись на подушках, как учила Лейла, откусывал кусочек пахлавы и подносил к губам крохотную пиалу. Кажется, его манеры не вызывали у хана отвращения. Хан не возражал бы уйти обратно, но хотел и на елку влезть — и не уколоться. И добыча ему нужна была, и хорошие отношения с султаном, и… Одним словом — все. И неудивительно, что Ванечкиных полномочий просто не хватило. Он развел руками, признаваясь в своем бессилии. Тогда-то Селим Гирей и потребовал разговора с царевичем. Иван серьезно задумался. А потом опять начался жестокий торг. Царевич в турецкую ставку не придет, это бред. Тут Селим Гирей был согласен. Сам он к царевичу отправится? Не-ет, не по чину. Письмами обмениваться? Тоже — всего не напишешь. Ежели только хан возьмет с собой не меньше тысячи человек, царевич приведет столько же, чтобы переговоры прошли в мирной дружеской обстановке… — А потом султан узнает о них? Селим Гирей был слишком умен, чтобы его подставлять. Слишком. И Ваня внес другое предложение. — Государь, почему бы тебе не разделить войско? — Вот как? — У Каменца вы простоите долго. А вам бы сейчас пойти вперед… — Не важно, какой части войска? — Государь, у тебя сорок тысяч человек… — Уже меньше. Намного меньше. — Так у нас-то и того нет. Нам хоть и выгодно было бы уничтожить и тебя, и твоих людей, да лучше умный враг, чем глупый друг. Селим Гирей сверкнул глазами, но согласился. Что есть — то есть. Не станет его — и трон займет его брат Селямет Гирей. Сейчас он калга, но будем честны — Селим выбрал брата именно потому, что все его интриги были на просвет видны. Не досталось братцу блестящего ума Селима, зато и честолюбия, и властолюбия, столь обыденных для семьи Гирей, ему отсыпали полной горстью. — И что вы хотите? — Государь, коли пожелаешь — подпишем с тобой лично мирный договор. О том, что пока ты на нашей земле, пока ты с нее не уйдешь — никто твои войска не тронет. Но и ты в ответ дай слово не разорять города и не губить людей понапрасну. — У меня более тридцати тысяч человек. Им нужна какая-никакая добыча. — Так на обратном пути… Венгрия, Молдавия… Ну и здесь, мы против не будем, коли вы какие-нибудь деревни пощиплете. Но землю не выжигайте… Селим Гирей задумался. Действительно, вот это он мог обеспечить. Допустим, султан оставляет его под Каменцом, а сам идет вперед, на Бучач. Скатертью дорога. Судя по спокойным глазам русича — они готовы. То же и здесь. Пойдет он вперед? Русичи его пропустят, а он сделает крюк и вернется обратно. Еще и поляков в полон наберет. До них-то русичам особого дела нет… тем паче — без нужды жечь и убивать они не будут. Ну и выкуп предлагают хороший. И опять же, войско русское у его границ… кто там будет? — Так казаки и будут. Им не впервые… — Иван чуть пожал плечами. Не просто ж так Стенька на Дон отправился. Действительно собирается там войско… Селим Гирей не знал сказку про веник, но суть происходящего понимал. Русичам нужна победа, и желательно малой кровью. Ему же… Нет, коли б поход оказался легким, он не возражал бы. Но уже погибла пятая часть от его армии. Уже! Еще столько же — и его просто попросят с трона. Ядом или шелковым шнурком, это уже не важно. Попросят. Сбросят. Сейчас же изумруды лежат на столе, свою выгоду он не упустит… почему бы нет? Что толку стоять под Каменцом, покуда подкрепление не подойдет? А простоят они долго, это уже видно… Конечно, они враги с этими русичами. И они и верно сойдутся еще в чистом поле. Но — это будет потом и на его условиях. Да и то сказать — сейчас они слишком сильно зависят от османов. А коли не понравится что Мехмеду? На кого тогда обратится его гнев? — Нет, русич. Я все понимаю, но чего стоит человек, лишенный чести? Я отпущу тебя и даже прикажу проводить со всем почетом, но твоего предложения не приму. Ваня вздохнул. Вообще-то, они и не надеялись. Но попробовать-то стоило? — Что ж. Знай, государь, что мой повелитель будет горд скрестить меч со столь благородным противником. И коли случится так, что удача окажется на нашей стороне — знай, урона твоей чести мы никогда не допустим. Селим Гирей вздохнул. — Я бы и рад. И в свою очередь… С ханской руки легко соскользнуло кольцо. — Возьми. От сабли оно тебя не защитит, но мои люди знают этот знак. Ежели покажешь — обойдутся с тобой со всем почтением. Иван поклонился. — Благодарю, государь. Но моя жизнь тесно связана с жизнью моего господина. Селим Гирей уважительно смотрел на боярина. Молод, да. Но храбр и неглуп. И верен, что дорогого стоит в нашем жестоком и коварном мире. — Все равно возьми кольцо. Судьба изменчива… Ваня поклонился. Низко и уважительно. — Благодарю тебя, государь. — И это… Изумруды посверкивали на парчовой ткани. Иван покачал головой. — Нет, государь. Подарки назад не берут. Прими эту безделицу в знак нашего уважения к твоей мудрости и силе. — Счастлива земля, где рождаются такие сыновья, как ты, Иван. Обмен любезностями длился еще несколько минут, а потом Ваня ушел из шатра. Его провожали двое татар, с которыми он распрощался на опушке леса, протянув кошелек. — Выпейте за мое здоровье, воины. Алексей Алексеевич не особенно расстроился. Хлопнул Ивана по плечу. — Главное, что ты живым вернулся. А с татарами… Ну, коли убедить их не удалось — сам знаешь, что мы сделаем. Ванечка знал. Просто ему не хотелось уничтожать так много людей. Но… выхода нет. Задумался в своем роскошном шатре и Селим Гирей. Да, русичи хотели бы от него избавиться. Но в то же время… Явно они готовы с ним справиться. Султан… ну что — султан? Жить-то хочется. А если он еще тысяч десять человек потеряет — его точно отравят или удавят. Татарин вздохнул. А под утро позвал к себе тысячников и принялся отдавать приказания. Главное он понял — со дня на день состоится решающее сражение, и татарам надо так участвовать в нем, чтобы не понести ощутимых потерь. Можно сказать, что цели-то Ваня добился. К тому же, на следующий день Селим Гирей действительно предложил султану не стоять всей армией под стенами, а выделить часть легкой татарской конницы, чтобы поохотиться на охотников. Его татары под стенами крепости бесполезны. А вот люди разбегаются, города готовятся к осаде, да и ляхи обнаглели! С продовольствием беда, колодцы травят, это все надобно пресекать — вот и выделить из татар тысяч десять и разослать по округе… Мехмед воспринял это именно так, как и было поднесено. Был бы жив Фазыл Ахмед-паша — он бы предостерег своего султана. Но жизнь визиря забрал Жванец, а Кара-Мустафа, который занял его место, и сам был не великого ума и военного таланта. Да и не надобна ему была та Польша, он на Дунай смотрел, на Рейн, там провинцию Османов хотел… Так что спустя пару дней количество татарского войска заметно уменьшилось. Примерно десять тысяч татар сорвались с места и помчались на Бучач. Сначала. А потом постепенно, сделав круг, вышли к Днестру чуть выше Хотина, переправились там и отправились восвояси. Кавалерия пана Ежи провожала негодяев издалека, не ввязываясь в схватки, — ни к чему. Ежели они и правда уходят, то скатертью дорога. За татарами следили до переправы, да и далее послали за ними пару соглядатаев с голубями — мало ли, вдруг сие — хитрая уловка и негодяи вернутся назад, чтобы ударить в спину… нет. Не вернулись. Да, по пути они разграбили порядка полутора десятков деревенек, набрали пленных, но это все равно обошлось полякам дешевле. А Селим Гирей сохранил большую часть войска и свой титул. К сожалению, сказку про веник ему не рассказывали — и он не понял, что, как только веник разобрали на три прута — сломать их стало куда как легче. Пусть один и уцелел, но надолго ли? * * * Судьба турецкого войска была печальна. Аккурат на третье утро после того, как ушли татары, турецкий лагерь проснулся от звонкого пения рогов. И на поляну выехал, размахивая белым флагом, Володыевский. Турки не решались рубить посла, а тот, в сопровождении всего двух человек, ехал так спокойно, словно по лесу прогуливался. Подъехал чуть ли не к султанскому шатру и остановился. Не прошло и десяти минут, как перед ним воздвигся тысячник турецкого воинства, Мустафа-бей. — Приветствую ясновельможного пана… — И я приветствую храброго бибаши… — С чем ты пожаловал в наш лагерь? — Я привез вам предложение о сдаче. — Ты намерен сдаться? — Нет. Мой господин предлагает вам уйти невозбранно, оставив здесь все, что вы награбили. Вот его письмо… Тысячник принял его с широко раскрытыми глазами. — Я передам его великому визирю… — Мне ждать ответа — или приехать потом? Тысячник замялся — и Володыевский понял правильно. — Я вернусь к вечеру. Развернулся и уехал. И никто его не остановил, ведь гонец неприкосновенен. А вот что началось в турецком лагере… Командование собралось на военный совет в султанском шатре. Сказать, что предложение показалось туркам верхом наглости? О, это еще мало! Им предлагали фактически убраться прочь. Письмо было составлено безукоризненно вежливо, спокойно, грамотно, но! Бесила сама наглость. Царевич Московский, Алексей Алексеевич Романов, предлагал султану снять осаду и уйти обратно. При этом оставить здесь все награбленное — и в качестве компенсации — пятьсот тысяч золотом! Не выплаченной туркам, а с турок! В крайнем случае русичи согласны были взять пушками, все равно жванецкий замок восстанавливать надо, вот заодно и… Султан был в бешенстве. Да настолько, что, вернись гонец за посланием, — оказалась бы ответом наглым русичам его голова. Не вернулся. Зато султан взъярился до предела. — Завтра на рассвете начинаем штурм! Я хочу сровнять эту крепость с землей! Завтра же!!! * * * Алексей Алексеевич передвинул на большой карте пару фишек. Задумался. Им повезло, что ушла часть татар. Но и так численность турецкой армии была велика. Коли воевать обычным порядком — так большую часть армии положить придется. А у него десять тысяч. Плюс полторы — конница Володыевского. И у Собесского не больше. Если сила на силу — потери будут громадные. Кроме того, у турок почти сотня пушек… нет, надо что-то иное придумать. Алексей посмотрел на угол палатки. Там стояли скромненько два небольших бочонка, а в них было сложено волшебное вещество, выданное Софьей. Ладно. Самое обыкновенное. Просто раньше никто до того не додумался. И название ведь соответствует реальности. Силен… [40] Только применять надобно осторожнее. А еще есть пушки. Но их мало, всего десятка два. Хороших. Так-то их поболее будет, но остальные — дрянь пушки. Стреляют на малое расстояние, опять же, нагреваются быстро… те, что Софья взять посоветовала — намного удобнее и удачнее. Весят меньше, стреляют дальше, а уж про точность и говорить ни к чему. Эх, им еще бы лет пять, какое бы оружие они привели тогда под стены Каменца! Да турки бы удрали впереди своего визга, им бы Днестра не хватило штаны от испуга отстирать… мечты! И все равно, их слишком мало. Куда ни ткни — все равно мало… — Сидишь? Иван Морозов смотрел весело. — Сижу, думаю… — А мы вот только вернулись. Володыевский оставил сотню за татарами приглядывать, чтобы не задерживались… — А сам он где? — Здесь я, ваше высочество. Позволите? Пан был бодр, как бобр. Словно и не было почти трех дней в седле. Но опять же, не рубиться ведь — просто сопровождать… — Позволю. Точно ушла часть татарвы? — Ушла, государь. Алексей молча кивнул. — Много они по пути напакостили? — вмешался Иван. — Да не так чтобы очень. Тут ведь людей уже днем с огнем поискать, — пожал плечами пан. — Кто поумнее — ушли давно, а дураки… туда им и дорога. «Софья бы точно съязвила про чистку генофонда», — подумалось Ивану. — Ладно, Михайла мне зять, сочтемся, — махнул рукой Алексей Алексеевич. — И воинской силой, и деньгами поможем. Володыевский проглотил слова о том, что раньше б выдали русскую принцессу за их круля — куда как полезнее для стран было бы, нежели воевать — и посмотрел на стол. — Ваше высочество, а это… — А это я планирую, как разбираться с турками. Смотрите. У нас Старый и Новый замки. Старый — на возвышенности, но коли турки Новый захватят, считай, дорожка для них открыта. — А коли переход взорвать? — Перед воротами? Алексей задумался. — Защитники тогда тоже не выберутся… — Ваше высочество, я ж не х… рен собачий, я ж комендант крепости! Есть там тайные ходы! Коли б дошло до того, что басурмане в крепость ворвутся, — сам бы взорвал все к чертовой матери! — А Собесский их знает? Ежи задумчиво кивнул. Алексей усмехнулся. — Тогда наша работа становится интереснее. Нам нужно, чтобы турки ворвались в Новый замок. — Зачем? — Связать их боем. Сейчас, пока не начат штурм, пока они не вымотаны, мы на них напасть можем, а вот выиграть — уже нет. Их больше пятидесяти тысяч, да и орудиями они не обижены. Сколь туда ни ворвись — на нашу долю меньше достанется, опять же, коли мы их лагерь захватим, да пушками саданем… — Можно, ваше высочество. — Еще бы Собесскому пару моих людей… Динамит весьма интересовал Алексея. И идея была проста. Вот захватывают турки Новый замок, тут взрыв, Старый становится недоступен, а в турецкое войско летят динамитные шашки. Разве ж плохо? — Ваше высочество, хоть я тайные ходы и знаю, да слишком это рискованно… Алексей Алексеевич кивнул. Ну, слишком — так не будем. Применение полезной вещи найдется, а светить все козыри перед условными друзьями — тоже не след. Итак — есть ров. Есть река с красивым названием Смотрич. Есть даже лес, но сильно прятаться в нем не выйдет, это вам не тайга. Вот в тайге он бы взялся все турецкое войско сразу потерять. Плюс их войска — мобильность. Коли турки захватят Новый замок, а из Старого по ним шарахнут картечью да ядрами, благо боеприпасов там хватает, сильно не израсходовали… А в это время им пройти вот здесь и ударить… — Пан Володыевский, вы из нас троих единственный, кто на войне был… — Так, может, ваше высочество, еще кого позвать? Алексей кивнул. На совет были приглашены еще и Косагов, Григорий Иванович, и Хитрово, Анфим Севастьянович. И после долгого обсуждения выработался План. * * * После получения ультиматума турецкий султан был разъярен — и это еще слабо сказано. Каменец-Подольский пока еще держался. Это было чудом, это было безумием, но он держался. Татары ушли вперед, казаков перерезали, и пес с ними, с этими христианскими собаками, а он все стоит под этими стенами, и ему вдруг предлагают СДАЧУ!!! ЕМУ!!! Р-р-р-р-р-р-р…. Тут и у самого сдержанного и спокойного мужчины в голове что-то да замкнет. И на рассвете турецкие войска сдвинулись под стены Нового города. Ну кто ж знал, что Собесский, этот сын шайтана, уже получил письмецо от Володыевского. И там предписывалось как следует измотать противника — и отойти на заранее подготовленные позиции в Старый замок. Собесский, впрочем, пошел еще дальше. На стены Нового замка он поставил по тысяче своих людей на бастионы. На равелин же — всех добровольцев, здраво рассудив, что коли человек рвется в драку, мешать ему не след. Зато хороших воинов сбережем. И гарнизон крепости. Первую арию исполнили турецкие пушки, принявшиеся методично долбить Новый замок. Под их прикрытием турецкие саперы принялись прокладывать траншеи и апроши, чтобы взорвать его стену. Ядра летели беспрерывно, благо у атакующих их было много… Но защитники себе такой роскоши позволить не могли. По счастью, маленький Рено, он же Бернар Рено д’Элиснгаре еще не изобрел разрывные ядра, и ущерб был не так велик. А потому Собесский приказал стрелять, только когда были хорошие шансы на попадание, и не расходовать попусту снаряды. Сам он был то на стене, то в городе, воодушевляя горожан, обещая, что их не бросят без помощи, носился вихрем, раздавая указания… А Новый замок держался. Впрочем, к вечеру, защитники чуть сбавили оборону. Ядра так же летели и ночью, турки так же подкапывались под стены, но у защитников были дела поважнее — перенести все из Нового замка в Старый. А заодно… Для грамотного минирования динамит был не надобен. Собесский приказал сделать так, чтобы взорвалось не сразу — и нашлись добровольцы. Четверо поляков решились остаться в траншеях рядом с минами, понимая, что даже похоронить будет нечего, — но разве это было важно? Ядра летели до утра, но ночью Новый замок почти не огрызался. А на рассвете… Султан махнул рукой — и грохот потряс землю. Турки таки заложили мину под стену Нового замка. Аккурат у Папской башни. Взрыв сотряс землю, в стене появился пролом — и в него незамедлительно бросились враги. Со злобой смотрел на это Собесский. Он видел, как турки врываются в замок, как торжествующе кричат, как неудержимый их поток втекает в крепость… Сам султан, к сожалению, туда не полез. — Давай!!! Турки быстро занимали брошенное укрепление, они радовались, они примерялись к воротам Старого замка… Дико, совершенно не в лад затрезвонили колокола, заставляя на миг замереть сражающихся. БУММ! БУМММ!!! БАМММММ!!! Три взрыва тоже слились в один. Собесский не зря ждал, пока в Новый замок набьется малым не десять тысяч человек. А еще… Найти, где турки ведут подкоп, было несложно. Немного внимания, немного умения… Взрыв обрушил до конца Ласкую башню. Второй — Денную башню. Третий же жахнул у ворот, окончательно запирая их изнутри. И в разговор вступили пушки. Не зря они молчали вчера — сейчас хватало и ядер, и пороха — и они нещадно выкашивали тех противников, кои проникли в Новый замок! Но Собесский смотрел не туда… Он смотрел на восход, где звонко и тревожно запели рога… Алексей Алексеевич с удовольствием рванулся бы в первых рядах, но — нельзя. Не потому, что опасно, не потому, что Софья голову оторвет потом, нет. Просто командир не обычный рубака. Ему надобно смотреть на всю ситуацию в целом, командовать и отдавать приказы. А потому… Первым вступил в бой пан Володыевский. Ежи был кавалеристом от бога — и рубакой от него же, а потому ему и было дано задание. Промчаться сквозь турецкий лагерь; стоптать всех, до кого можно дотянуться; захватить батареи, с которых били по стене Старого замка от поля Татариски — и держаться. Пушкарей ему с собой дали, так что их дело будет развернуть пушки и стрелять уже по туркам, а дело Ежи — доставить их туда, вырубить турецких пушкарей и держаться, хоть бы небо на землю падало. И свою задачу маленький вояка выполнил на все сто. Да, народа в турецком лагере было много, но народ-то был… обслуга. Надобно было вести обоз, ухаживать за животными, за бравыми воинами… да о чем тут говорить, ежели на десять янычар полагался один верблюд, а его ведь тоже надо было вести, обихаживать… немного? А теперь возьмите семьдесят тысяч янычар! Семь тысяч верблюдов… Причем весь скот на время осады согнали в одно место, чтобы не мешался. Верблюды, лошади, ослы, мулы… вот они и были размещены на поле, для пущего удобства, а где их еще было помещать — не на товтах же? Ноги ведь переломают… Кавалеристы просто стоптали охрану у временных загонов, а потом все было делом техники. Бросилась наперерез татарская конница, но не столько ее было на этом направлении, чтобы представлять серьезное препятствие для храброго пана. Слабое вооружение, никакая защита — их просто прошли, словно раскаленный нож сквозь масло. Пара ручных гранат совершенно не понравилась животным — и те, взревев, бросились как раз в нужном направлении — удачно отсекая основную массу турецкого войска от батарей. Ежи не обратил внимания на то, что от его кавалеристов отделилось человек пятьдесят — и те погнали животных еще веселее! А что? Поверьте, стоять на пути у бешеного верблюда — не рекомендуется. Если он просто плюется — это хорошо. Но у него и зубы есть. И хотя нет копыт, как у лошади, но тем, кому достанется верблюжий пинок, будет не до биологии… И это уж мы молчим про лошадей, быков, ослов… ей-ей, динамит не нанес бы столько вреда турецкой армии, сколько нанесла их собственная же движущая сила. А Ежи тем временем налетел на батареи. Там, конечно, заметили его, засуетились, прозвучала даже пара выстрелов… поздно. Все поздно. Кто не пробовал развернуть здоровущую пушку, раскаленную, стоящую на неподъемном лафете, да еще когда на тебя что есть силы несутся конники и сверкают занесенные сабли… О, нет. Турки даже и не попытались этого сделать. А Ежи не стал их преследовать. Артиллеристы у него были с собой — держались в арьергарде, и теперь они спрыгивали с коней, бежали к орудиям, спрыгивали с коней, и поляки, поднатужившись, обжигаясь и матерясь, разворачивали тяжелые пушки так, чтобы те смотрели на основную массу турецкого войска, чтобы к тому времени, как те разберутся с обезумевшей скотиной… Они успели. На последних остатках сил, на упрямстве и злости. Кавалеристы опять запрыгнули в седла и исчезли с линии огня, как не бывало. А артиллеристы с громадным удовольствием заложили ядра в пушки. Хорошие, кстати, пушечки, ладненькие… И правый фланг турецкой армии, сосредоточившейся пред воротами, подвергся душевному такому обстрелу. С огоньком! С зажигательными ядрами, в том числе. Да и обычные ядра наделали дел — при такой-то скученности народа! Туркам, понятное дело, это не понравилось, запели трубы, колыхнулось зеленое знамя пророка… одним словом — отвлеклись. И этим снова воспользовались. А не ставь батарей на опушке леса! Просто — не ставь. Вот тут и сработало дьявольское изобретение, которое в том мире сделал Нобель. Да, просто так батарею было не взять. Не подберешься просто так по лесу, нет тут краснокожих могикан, да и таежных следопытов и охотников — тоже. Но много-то людей и не надо. Буффф! Бамммм!!! БУМММ!!! Взрывы прозвучали очень душевно. Всего-то несколько динамитных патронов, а какой эффект! Мишка, один из ребят царевичевой школы, только головой покачал. Да, дело сложное, дело трудное, поди, подберись незамеченным, а потом, да в нужный миг, когда Володыевский в дело уже вступил, когда никому и ни до чего… Какой же умница государь царевич! Половину батареи разворотило, его едва не оглоушило, хорошо хоть мха в уши загодя натолкал, да и руками зажал, а только… М-да, это он удачно попал, в груду боеприпасов! Или не он, а Лариошка? Или Федька? А, не важно! Кидали все вместе, так что и отползать… Парни переглянулись — и по всем правилам охотничьей науки скрылись в лесу. Добивать? Закреплять успех? Это не их ума дело. Вообще — не их дело. * * * Мехмед аж побелел от ярости. Подлые поляки еще и в бой-то не вступили, а что мы имеем? Три батареи потеряны! Одна разворочена в клочья, две другие что есть мочи садят по своим, конечно, их отобьют, но ведь это какие потери! Сами же поляки от души ведут огонь со стен Старого замка. Причем как по Новому замку, так и по турецкому войску. А войско-то большое! А потому и почти каждый выстрел находит свои цели. Много целей… Не слышал султан поговорки — по широкой морде промахнуться сложнее. А и слышал бы… Он хотел взять числом, но сейчас это оборачивалось против него. Большая часть турок сейчас была сосредоточена напротив равелина, кое-кто прикрывал батареи… Где татарская конница?! Словно комариное стадо — она рассеяна везде и нигде! И толку-то от них! Схватиться с конниками? Они пытаются, но для них нет работы во время осады, они просто оказались не готовы. И Володыевский вырезал их, словно комаров бил — методично и спокойно. Защищая подступы к батареям. Ш-шайтан!!! — Отбить батареи! Немедля! Прежде чем Мехмед опустил платок, в дело вступила и пехота. Еще бы, штурмовали-то полтора дня, было время у русских пройти куда надо. Алексей не собирался класть своих ни за понюшку табаку, а потому русские под командованием Косагова сейчас рубились, захватывая батарею, которая стояла за изгибом Смотрича. И рубились отчаянно. Турки, разумеется, сопротивлялись, но в дело вступила личная батарея наследника русского престола. И вот тут Алексей оценил Софьины пушки. Они били дальше, точнее, сильнее… Им турки сопротивлялись недолго. Это была уже четвертая отбитая батарея — и три из них вели огонь по своим. Плюс кучу народа потоптали взбесившиеся твари, со стен расстреливал султанское войско Собесский… чтобы принять правильное решение в такой ситуации надо было быть Александром Васильевичем Суворовым, но уж никак не беспечным охотником. Султан просто растерялся. Растерялся и Кара Мустафа Мерзифонлу… и это оказалось фатальным. Володыевский под прикрытием батарей окончательно отсек правый фланг, бесчинствуя на нем насколько хватало фантазии и благоразумно не подставляясь под пушки, которые вели пока еще огонь по равелину… Еще более благоразумно удирали в сторону Днестра татарские конники под предводительством Селим Гирея, который отчетливо понимал, что дело пахнет жареным, а задержись он здесь — поджарят и его. Жить хану хотелось. Очень. А чего еще ждать от этих непредсказуемых русичей? Неизвестно. Нет уж, лучше он сейчас тактически отступит за Днестр, спасая часть войска, а там — посмотрим… Может, если бы не было того разговора с Иваном Морозовым, он бы попытался стоять до последнего, но… он не мог себе позволить положить все войско. Он вообще больше не мог терять людей! На левом фланге бушевали русские, которые под прикрытием своих орудий отбили у турок их батарею — и опять-таки разворачивали ее против прежних хозяев… не хватало последнего удара. И он последовал. Да, подлый, да, в спину, так простите… вы сюда воевать пришли или про этику побеседовать за пиалой с чаем? Уж точно не последнее… Под барабанный бой полк под командованием Анфима Севастьяновича Хитрово врубился в войско турок с тыла, практически напротив ворот Нового замка. Туда развернулся султан, туда принялись поворачивать батареи… их было так мало! Всего лишь пять тысяч! Сейчас их растопчут и не заметят… поздно. Все было слишком поздно. Защитников Старого замка оставили без внимания — и зря. Ворота Старого замка открывались, и из них выходило войско… — Ур-р-ра-а-а!!! Ян Собесский шел впереди, словно по проторенной дороге. А что? Новый замок — почти развалины, кони ноги поломают, а вот люди — эти пройдут. Эти — где хочешь пройдут. Особенно когда не под огнем. И когда надобно ударить в тыл басурманам! За ними спешно выкатывали пушки, чтобы поддержать своих огнем… Оказавшись меж четырех огней, турки дрогнули. Растерялись. И… побежали!!! Недаром говорят, что лишить человека боевого духа — есть уже половина успеха. Военная фортуна переменилась очень быстро — и теперь уже соединенные польско-русские силы гнали турок обратно, к разрушенному жванецкому замку. К броду! К чертовой матери с чужих земель! Их преследовали долго, почти до ночи, стреляя вслед, добивая отставших и беря в плен тех, кто выглядел побогаче, — паши и мурзы, вельможи и военачальники попали в этот день в руки полякам, чудом удалось удрать султану… Успокоилась погоня только когда стемнело — и Собесский повел свое войско обратно, подсчитывать потери. Володыевский же чуть ли не на коленях умолил отпустить его проводить турок до переправы, чтобы уж точно вернуться не вздумали. Ян махнул рукой и отпустил, лишь бы под пулю не подвернулся… А так — две тысячи конников, даже уже побольше… на бегущих — хватит! С лихвой. И впереди бежал сам великий султан, который не так давно прислал оскорбительное письмо о сдаче. Охраняемый верными янычарами и с одной только мыслью — не удавят ли его теперь? Уже переправившись через Днестр, он остановился подсчитать потери — и оказалось, что в его войске осталось двадцать тысяч воинов. Конечно, еще оставались татары, и было их много, но… разве с ними навоюешь? Селим Гирей к тому же так еще сокрушался о своих людях, которые остались на польских землях и которых теперь уничтожат… он-то явно не собирался продолжать никакого похода. Ноги бы унести! На поле боя поляки собрали больше трех сотен пушек, более десяти тысяч ружей, а прочие трофеи никто так и не сосчитал, хотя подозрительным было то, что в некоторых деревнях появилось большое количество лошадей и ослов. Да и мяса было многовато… Верблюдов не едят? Еще как едят! С голодухи-то! Жители близлежащих деревень были счастливы. Счастлив был и Ян Собесский. Он — победил. Счастлив был царевич Алексей, который тут же отправил письмецо сестрице Марфе. И при дворе начал расходиться слушок, что Собесский-де героически сидел в осаде, пока его не вызволили русские войска. А еще — что Собесский не нашел ничего лучше, как взорвать два замка. И вообще — хорош полководец, у которого жена, ну… это самое… вы же знаете, что французский король у нас берет исключительно натурой, хе-хе, с прекрасных дам… Счастлив был Ванечка. Пока Алексей писал письма, он сидел на подсчете трофеев — и между прочим, первым добрался до султанского шатра, безжалостно сгребая в свои цепкие руки все драгоценное. Ну и конечно, все письма. А то ж! Так что деньги, которые Алексей выплатил татарам, окупились как бы не втрое. С одной одежды султана содрали столько драгоценностей, что можно было горстями мерить. Еще в виде бонуса Ванечке достались три любимые наложницы султана — и парень, злобно ухмыляясь, отправил их в крепость, в покои Собесского. Уж что там произошло — история умалчивает. Но достоверно известно, что с воплями «насилуют!!!» никто из покоев не вылетал. А то ж! Тем более Ванечка впрямую сказал девушкам, что себе их этот полководец вряд ли оставит, но вот ежели они все сделают, как он попросит — он лично их судьбы устроит. Наложницы — все как на подбор, молодые и красивые, не старше семнадцати лет — подумали и радостно согласились. Султан-то сбежал, надо судьбу устраивать… Ванечка же подумал, что Софья будет ему очень благодарна за еще троих наставниц для ее девочек. Ну и за книги. И за дипломатическую переписку… Драгоценности? Смеетесь вы, что ли? Везти такую ерунду такой девушке! * * * Девушка была в этот момент то ли раздосадована, то ли зла, то ли… На столе перед ней лежал стих, выполненный, ради разнообразия, в классической европейской манере, где некая очаровательная мудрая дева сравнивалась стройностью стана с кипарисом, очарованием — с Афродитой, обаянием с Дианой-охотницей… Когда Софье передала это служанка — девушка слегка удивилась. Потом, прочитав, пожала плечами. Это — ей? Лучше б чего интересного принесли. Вот, последнюю комедию Мольера, например. Восхитительное чтиво… кстати, пока драматурга не начали травить, но ежели что — надо намекнуть. Пусть приезжает творить шедевры на Русь. Тут хоть и медведи, да не идиоты… И профессии критика тут пока нет… тоже пометить. Надо сделать так, чтобы критиком имел право быть тот человек, чьи произведения пользуются успехом. А то как в анекдоте. Петь умеешь? Танцевать? Играть на пианино? Везде нет? В критики пойдешь! Интереснее было, кто автор сего спича. Но и эту загадку Софья разгадала достаточно быстро. Поскольку на следующий день появился второй стих. Там царевну сравнивали уже с музой, вдохновляющей автора на творчество. Ну и согласно товарищу Яшке-артиллеристу. Ваши трехдюймовые глазки, прицел пятнадцать, батарея сто двадцать, бац-бац — и мимо! Софья фыркнула и отдала второй свиток девочкам. Пусть отскребут и пользуются, а чего пергаментом разбрасываться, чай — не дешевка… А кто? А товарищ Голицын. Софья только головой покачала. У нее и так при виде Василия Голицына постоянно появлялось желание засвистеть: «Не падайте духом, поручик Голицын…» А он еще и стихами вздумал разбрасываться… И что с ним делать? Был вариант — настучать отцу. Тогда Васечку сразу за ушко да на солнышко. Был второй вариант — настучать казакам. Тогда отцу даже вывешивать нечего будет. Личная казачья охрана молодого царевича к поползновениям в сторону его сестры относилась чрезвычайно негативно. А уж когда стало известно, что Стенька Разин в сторону царевны Татьяны поглядывает, да и та, не так чтобы очень против… В каком-то смысле царская семья — та ее часть, в которой главным был Алексей Алексеевич, — стала для казачьей охраны… родными? Своими? Пожалуй, второе вернее. Одним словом — Василия Голицына ждало неоднократное падение на казачьи кулаки. Софья, как обычно, выбрала третий вариант. А что? Неглуп, науки превзошел, опять же, коли от лишних соблазнов избавить — девочкам будет на ком навыки отрабатывать. Да и поведение в европах преподавать своим людям надобно. А то вдруг да засыплются? В планах Софьи уже был личный шпионский корпус, а для таких дел европейские нравы знать надобно. А то начнет так дама на разведчике блох искать, да не найдет. Ну точно — не европеец! Или вдруг он помыться вздумает! Или отдельный сортир устроит, вместо того чтобы содержимое ночного горшка на улицы выливать! Мало ли на чем засыпаться можно! Тут тонкостей много! И на третий день, осторожно кладя на порог девичьей светелки перевязанный розовой лентой свиток, Василий вдруг ощутил между лопатками неприятный холодок. Такой бывает, если, прокалывая одежду, острие сабли прикасается к коже человека. — Медленно выпрямись. Ты почто царевне подметные письма подкладываешь, тать ночной? Василий тут же проникся благочинием. — Я… э… — Грамотку подобрал и пошел, да не оборачиваясь. — Да вы… я князь!!! — А будешь — труп. Прозвучало так убедительно, что Василий замер. И пошел. Ну не случалось таких моментов в жизни боярина ранее. Не случалось. Европы разные — были, беседы с умными, образованными людьми — также были. А вот такого, чтобы боярина убить угрожали, — не было. Ну, дуэли, так это ж иное, это дело благородное… а тут… А непонятное — пугает. Так что Васька Голицын честь честью дошел до покоев царевича и был препровожден в кабинет, где за столом, заваленным бумагами, сидела царевна Софья. И смотрела оч-чень недобрыми глазами. — Здрав буди, боярин. — Государыня… Поклон вышел более чем учтивым. И с мыслями Василий начал собираться, видя, что сразу не убьют. Но Софья перешла в атаку первой. — Объяснений жду, что значат сии труды. И это также… Мужчина сглотнул, видя, как его грамотку царевне подают на кончике кинжала, а та спокойно распарывает ленточку и пробегает глазами по изящно выписанным строчкам. — Так… твои глаза, твои достоинства… твое дыхание, бог Эол доносит до меня… Поручик, да вы знаток мифологии? Что такое поручик — Василий не знал, но кивнул. Знаток ведь… — Ну и для чего вам потребовалось сие творчество? Василий оказался в дурацком положении. Как-то не шли на ум слова под злыми казачьими взглядами. Но опыт не пропьешь, разговорился. — Царевна, вы, как белый сияющий цветок в полумраке терема… Славословия Софья слушать не захотела, время поджимало. А потому кивнула казаку — и Голицыну слегка двинули по почкам. Не сильно, для понимания. — Васечка, — нежно произнесла царевна, — ежели я пожелаю — ты отсюда никогда уже не выйдешь. И отец мне ничего не скажет, потому как не узнает. Москва-река иногда глубокая, человек только булькнет. Да и камней хватает, и веревок… Василий побледнел — и признание посыпалось уже быстрее. Так и так. Люблю. Жизнь без вас, царевна, не мила. Хотите — казните. Софья задумчиво кивнула и задала вопрос, который испокон веков ненавидят все любовники. — А жена как же? Вот тут Василий и срезался. Да, люблю. Да, обожаю. Но… жена? А что — жена. Там брак по договору, родители все решили, а у него высокие чуйства… — А дети? Ну… детей делал. Так это ж телесное, а духом… Софье очень захотелось кивнуть казакам — и пусть бы товарищ дальше детей исключительно платонически делал, по причине отбитой женилки. Нельзя. Еще в хозяйстве пригодится. — Васечка, а коли я эти грамотки отцу на стол положу? Что он с тобой сделает? Судя по бледному лицу ловеласа — ничего хорошего. — Тогда так и договоримся. Чтобы этого больше не было. Любишь исключительно свою жену и каждый день, не считая праздников и великих постов. Еще раз такую ахинею услышу — очень разгневаюсь. А стишки хорошо кропаешь, молодец. Государь Алексей Алексеевич вернется — попрошу, пусть возьмет тебя ребят науке стихоплетства поучить. Вдруг да пригодится? Судя по лицу — Василий уже ожидал худшего. Софья послала ему еще одну ласково-людоедскую ухмылочку. — Ты не думай, Васечка, я тебя не простила. Шаг влево, шаг вправо, томный взгляд в сторону — и все эти писанки на стол батюшке моему лягут. А уж что он решит… Лицо Василия Голицына было бледным. Софья даже ему посочувствовала, чуть-чуть. Вот и так в жизни бывает. Хочешь обаять девушку, произвести на нее впечатление, а потом через нее повлиять на братца… ну, дело житейское. И на теремную красотку он впечатление произвел бы. На Евдокию, на ту же Татьяну… Только вот ведь беда — их можно бы обработать, да царевич к ним прислушиваться не будет. А царевна Софья… Софья, с ее абсолютно иным житейским опытом, видела в теремном ловеласе, в лучшем случае, полезную в хозяйстве вещь. А уж чтобы влюбиться… Пф-ф-ф-ф-ф-ф! Вот братец с войны приедет — вместе посмеемся, как этот теремной петушок вздумал тут круги наворачивать. — Понадобишься — вызову. Свободен. Казакам и кивка не потребовалось. За шкирятник вытащили Василия из кабинета и царевичевых покоев, с почетом пинком под копчик проводили. Софья вздохнула, поворошила бумаги на столе и подперла щеку рукой. Ох, Алешенька, братец мой родной, как же ты там? Как ни уговаривай себя, а волнуешься, еще как волнуешься… Господи, верни мне его… их с Ванечкой живыми! * * * Как возвращались победители? Триумфально. С пленными, идущими впереди; с пушками, которые тащили за ними; с музыкой… Гордый Собесский ехал бок о бок с русским царевичем и рассыпал по сторонам милостивые взгляды. Алексей Алексеевич выглядел спокойным. Ежи Володыевский, который поехал с ними, — задумчивым. Ему хотелось быть с Басенькой, очень хотелось. И коли уж тут остаться не выйдет, так, может, к Московскому крулю попроситься в подданство? Он уже намекал царевичу и отказа не встретил. Наоборот, Алексей Алексеевич обещал понимание и поддержку. Михайло лично выехал навстречу героям. Троекратно обнял брата жены, при всем народе объявил, что герои будут награждены достойно. Обнял Яна Собесского, поблагодарив за службу, обнял пана Володыевского, в глазах людей сравняв их заслуги… И тут же огорчил маленького рыцаря. — Пан Володыевский, ваша жена при дворе. Басенька смертно побледнела, а пан выпрямился. — Ваше величество, дозволите ли потом с прошением подойти? — Да вы сейчас, пан, просите, чего пожелаете. Разве я могу что пожалеть для победителей? Защитников земли нашей… — Государь, я свою супругу и видеть не хочу. Я ее умолял со мной остаться, так она сказала, что все равно убьют нас, — и уехала. Что ж это за любовь такая? Михайло нахмурился. Но тут уже вмешалась королева, которая ехала рядом с мужем. Выпросила — как-никак, ее брат тоже воевал, и вообще… — Любезный супруг, доверьте это дело мне? Я разберусь и все вам расскажу. Михайло кивнул. А что? Очень удобно. Пан Ежи бросил затравленный взгляд на королеву, но тут же расслабился, потому что Марфа подозвала жестом девушку из своей свиты. — Пани Кристину Володыевскую в мои покои и не выпускать. Пан Ежи, я вас жду вечером. Пан Володыевский тут же расслабился. Все в порядке, безобразного скандала, на которые так горазда его супруга, не будет. А вечером поговорим. В крайнем случае, он русского царевича попросит — пусть на сестру повлияет. Он сможет. — А пока, пан Володыевский, примите от меня сию скромную награду — дарственную на землю и деньги, чтобы восстановить ее… И Ежи пришлось, отставив в сторону все мысли, кланяться, благодарить… Достались почести и Лянцкоронскому, и краковскому епископу Анджею, и кошели с золотом, хотя последнее Ежи и не особенно надобно было. Король уже объявил, что назначает его в обратную комендантом Каменца — и чтобы отстроен был краше прежнего и укреплен лучше, а как справишься, пан, так мы и подумаем, куда тебя повыше продвинуть! Ежи закивал. И подумал, что ему придется вечером отказаться от этой чести. Как-никак — Басенька, тут им жить спокойно не дадут, еще и что с Кристиной порешают… Надобно, наверное, ему отсюда уезжать. Брать Барбару — и в ту же Московию, на службу к русскому царевичу. А что? Такая, как Барбара, — раз в жизни попадается, упустит — дураком будет. Вот Иероним Лянцкоронский вроде как собирался к тем же русичам — посмотреть, погостевать. Вот и он послужить поедет! Чай, рядом живем, да и замирились, воевать более не должны… Да и рубаки эти русичи хорошие! Вот коли против них — тут да, тут выстоять тяжко. А когда они на твоей стороне — так лучших друзей и пожелать нельзя. Сами погибнут, а друга спасут. Видел, видел Ежи на поле, как рубились они бок о бок с поляками, как часто помогали, как вытаскивали раненых, не различая, православный то или католик… вот чему б у них поучиться. Хорошие ребята… И единство промеж них есть. Эвон, королева Мария. Всего лишь сестра, а сколько ему таких панских семей ведомо, где промеж братьев раздоры, промеж сестер, да вздумай кто потом на помощь позвать — век не придут. А тут пришел ведь. И ничего не пожалел для войны. Ни денег, ни людей… Зато у них грызня… Ежи уже чуть по-другому оглядел толпу придворных шляхтичей. К ногтю бы вас всех… умники! Ему и в голову не приходило, что на него внимательно смотрел король. А что? Ежи — вариант хороший. Неглуп, предан — и не лидер. В первые никогда не полезет, это не Собесский. А ему надобно свою шляхту создавать, чтобы сейм королем не крутил, как хвост собакой… И ума-то как в хвосте, ни о чем договориться не могут, а туда же! Ничего! Он их еще согнет в бараний рог! А сейчас объявить, что вечером пир в честь героев-победителей — и позвать командиров на совет. Узнать хоть — что и как было… * * * Фронтовые новости Корибута обрадовали. Дорошенко извели, на Сечи теперь хозяйствует Степан Разин — нарочно ждал, и войско собрал, чтобы всех приближенных прежнего гетмана в единый миг передавить. Так, глядишь, и всю Сечь объединит, под руку Московского царя пойдет — и сам гетманом станет. А то и царем. Этот — сможет. Собесский, конечно, доволен собой. Как же — русские пришли да ушли, а он останется в памяти у всех как полководец, который турок разбил… Не рассчитывай, родной мой. Даже не надейся! Марфа молодец, сплетни по всему дворцу гуляют… Как же ему повезло с женой. А вот тебе — не повезло, Ян. Ты, конечно, любишь ее без памяти, но сможешь ли ты понять и простить, когда вся шляхта будет обсуждать размер и качество твоих рогов? Сможешь ли ты в живых-то остаться? Это в варварской Руси дуэли не приняты, а у нас — очень даже. Дальше шло скучное перечисление трофеев. Казалось бы — скучное, но глаза у Михайлы разгорались все ярче. Русские просили им выделить немного — десятка два пленников, сорок турецких пушек да лошадей и повозки — дотащить до дома. Что-то еще? Да нет, своего хватает. Разве что по простым воинам пройтись — не могут же там все быть бесполезны. Вдруг кого еще захотят из незнатных пленных? Михайло тут же дал зятю согласие. Ежи Володыевский представил его величеству свой план. Мол, хорошо, конечно, что турок нынче отбили, а ну как еще полезут? Нам бы границу укрепить, сигнальные башни поставить, валы насыпать, пушки, опять же, кое-где расставить, чтобы броды прикрывать… Вот подробный список — и что, и как… Король тут же согласился его просмотреть. Судя по усмешке зятя — там без его помощи не обошлось, ну и ладно! Дело полезное! Им сейчас надо бок о бок стоять. Собесский отчитался по потерям и трофеям, а заодно сообщил, что хотел бы получить для лучшей защиты крепостей. Михайло кивнул и попросил все в письменном виде — подумать. Ян обещал предоставить. Потом король отослал всех — и остался пообщаться с зятем. Достал из шкафчика дорогие серебряные кубки, разлил вино… — Алексей, спасибо тебе… Алексей пригубил красную жидкость. — Михайло, ты на моей сестре женат, ты мне братом стал. Братья плечом к плечу стоять должны. Коли дружбы нет, так их поодиночке кто хошь переломает. — Верно ты говоришь… — Я отца попрошу, как приеду. Нам бы договор заключить, чтобы помогать друг другу с басурманами сражаться. — У вас еще крымчаки… — Да, у нас. Селим Гирей не дурак. Он и на елку влез, и не укололся… и войска сберег, насколько смог, и с султаном не рассорился, теперь скажет ему, что татары наткнулись на превосходящие силы — а то и про его разгром услышали — и ушли. — Это он может. Склизкий, как змей… — Он и мудрый, как змей. — Да… с ним сложно сладить будет. — Так и с турками, казалось, сложно. Погоди, пройдет лет пять — мы получше подготовимся. Он нас пока недооценивает, а вот в набеги не ходить не сможет. Ему войско кормить надо, ему пленных брать надо… придет. А как придет, так и не уйдет. — Думаешь? — Уверен. Кто с мечом на Русскую землю пожалует — в ней удобрением и останется. Мы тебе поля удобрили… почитай, тысяч тридцать врагов лежать осталось. Да еще сколько в плену… — Ты денег потратил… много я должен? — Нет. Я свое уже взял с трофеев. Хватит и отцу вернуть, и себя не обидеть. — Тебе точно более не надобно? — Нет, Михайло… тебе нужнее. — Это верно, в казне — тараканов разводить можно, казначею украсть нечего. Стыд и позор… — Ничего, тут главное — не размотать трофеи, а грамотно пристроить. — Да уж… Шляхта сейчас, конечно, начнет свое требовать… — Перебьются! Тебе границы укреплять надобно, пушки покупать опять же. Что б тебе школу не открыть? — Школу? Алексей усмехнулся. — Знаешь, я тогда совсем малявкой был, а свою выгоду понял. У меня сейчас несколько сотен верных мне людей, которые счету, грамоте обучены, наукам разным… Сейчас кто писарем служит, кто еще где… понимаешь, о чем я? Михайло понимал. — А где ты их набирал-то? — Да по первости — взяли тех, кто по углам нищенствовал да милостыню просил. Потом, почуяв свою выгоду — быть моими приближенными, я ведь в этой школе и дневал, и ночевал, — и остальные подтянулись. А ведь хороший учитель — он многое в голову вложить может… — Это не на один год задача… — Так и ты не завтра умирать собираешься. А твоему сыну что останется? Сейм зажравшийся? — Да… сыну… Марфа сказала, что, кажется, непраздна она! Поляки свою королеву называли Марией, но Михайло, из уважения к собеседнику, именовал ее старым православным именем — Марфа. Алексей, судя по глазам — оценил. — Михайло! Поздравляю! Алексей радовался совершенно искренне. Чем раньше у сестрицы появится наследник — тем лучше. Потому что гадюшник тот еще… случись что — этот ребенок на место своего отца сядет. Пусть на русских саблях, но сядет. И впервые Алексей задумался, что у него-то наследника пока нет… а, не важно! Братья есть. А еще уже есть небольшая, но его команда. Люди, которые и его брата воспитают, и помогут, и подскажут. А вот у Михайлы такого пока нет… а жаль. Ему бы пригодилось. Но это мы Марфуше подскажем, и намекнем, и даже людей пришлем. И учителей для школы. А то как же! Грамотно составленная программа — это вещь! Можно такое вложить людям в головы, что им потом и мысль не проглянет на Русь нападать. Будут уверены, что это их лучшие и исконные друзья. А уж врагов — найдем. И земель хватит. Вон, турки Римскую империю чешут, опять же Австрия чего-то в последнее время разгулялась — им Крым надобен… найдем, где подраться! Надо еще намекнуть… — Ян Собесский спит и видит королем стать. — Да то не он видит, то еще его жена крутит… — Крути, не крути, а лиса волком не станет. Михайло обдумал поговорку, согласно кивнул. В общем-то, ежели в человеке нет властолюбия и жестокости, нет желания забраться наверх, — ты в нем эти качества и не прорастишь. — Марфа уже намекала мне, я запомнил… — А не хочешь ли ты сего полководца нам на помощь послать? — Вам на помощь? — Марфушу я знаю. Коли все исполнится, что она пожелает, Яну небо с овчинку покажется, сам на границу запросится. Ежели рассорится он с женой, — тут все в порядке будет, сможешь его приручить. — Да, а вот ежели Мария все равно по-своему вывернет… — Не верю я, что нет у ее рода ни противников, ни завистников… Михайло кивнул. — Хорошо тебе, Алексей. Ты уже третий в своем роду, твою власть никто не оспорит… — Да и твою тоже, но для того все трофеи, все деньги должны на войско пойти. Вот сейчас у каждого пана свой отряд, а так быть не должно. У тебя свои стрельцы быть должны… Мужчины проговорили до вечера, а там и настала пора идти на пир. Вино лилось рекой, шляхта кричала здравицы… Ян Собесский единственный был мрачен. Что-то было не так. Обычно его встречали радостными улыбками, глаза светились дружелюбием, дамы стреляли глазками… что изменилось? Он и сам сказать не мог. Но это было в воздухе, это было в шепотках за его спиной, во взглядах… но что это? Это как воду решетом носить! А к концу пира… — Г-ворят его жена п…ой французского Людовика подкупает! — А он в то время турецкие гаремы!.. — Оп… ик… ыта… набираются для семейной жизни! — А что — хороший опыт… они там, у турок, все опытные, они девок с раннего детства учат мужчин ублажать… Пан Жигмонт был не особо знатен, но его земли граничили с землями Собесского — и разумеется, у пана были претензии. Второй пан, Владислав, был типичным придворным шаркуном, из тех, кто под тяжестью кольчуги только хрупнет, а потому также Собесского не любил. Так Ян бы и внимания не обратил, но его слух, обостренный вином, и чувство подозрительности, раздразненное им же, — соединились. И итог был страшен. Это что — о нем? О его Марии? Это его-то жена… с французским королем?! Господи… Руки действовали быстрее головы. В лица сплетников полетел жареный поросенок, прямо на блюде. — Ах вы!.. и!.. Дуэль состоялась тут же, во дворе замка. Конечно, обоих сплетников он зарубил, хоть и пьян был… но ежели все болтают… А коли Мария и правда?.. Людовик, болтают, молод, красив, умен… уж точно лучше, чем он… А ежели до нее эти сплетни дойдут? Она не перенесет, она такая гордая… Будущее, с утра казавшееся Яну радужным и переливчатым, медленно окрашивалось в темные тона. * * * А тем временем в покоях королевского замка в Кракове… — Ваше величество! — Пани Кристина… Марфа разглядывала склонившуюся перед ней женщину. М-да. Польки, конечно, очень красивые женщины, но эта — исключение. Волосы какие-то соломенные, лицо длинное, глаза слишком блеклые… или это она просто от неприязни? Да, наверное. С другой стороны, трех мужей эта… стервь пережила, значит, охотники находились? На нее или на приданое? Вообще, дама при дворе появилась совсем недавно, вот Марфа на нее внимания и не обращала — не до того. И так волнений хватало. Но кое-что о пани знала. Род Езерковских был хоть и многочислен, но не особенно богат. Но пани Кристина первый раз замуж вышла совсем молоденькой, за пана на сорок лет старше себя. Конечно, она быстро стала вдовой. Второго мужа унесла болезнь, третьего — дуэль, все они оставляли свои состояния пани, так что пан Ежи получил неплохое приданое. Но ведь и жене совесть иметь надобно? — Поднимитесь, пани Кристина. Нам предстоит серьезный разговор. — Ваше величество? Женщина поднялась, но покамест глядела без страха. Марфа сжала кулаки. Часа не прошло, как она поговорила с Ежи Володыевским и с его Барбарой. Поговорила она и с сестрой героя — мать, по слабости здоровья, осталась в Каменце. Все, все в один голос утверждали, что пани Кристина бросила мужа в самую тяжелую минуту. Да и кем, простите, надо быть, чтобы заявить супругу — ты тут все равно помрешь, так что я себя спасать буду?! Просто — кем? — Пани Кристина, что вы можете сказать в свое оправдание? — Ваше величество, я ни в чем не виновна. — Даже в том, что оставили мужа в годину бедствий? — прищурилась Марфа. Кристина подскочила. — Ваше величество, на Каменец шло более ста тысяч войска! Да ежели б Ежи любил меня — он сам меня должен отослать был! Чтобы не подвергать мою жизнь опасности! — И какое бы впечатление это произвело на людей? Пан комендант настолько не верит в победу, что отсылает жену подальше? Сестра и мать пана остались с ним, а вы, давшая клятву во всем ему повиноваться, любить, уважать… — И я готова ее исполнять! Поскольку мой муж жив… — Он не желает более оставаться вашим мужем. — Как?! Вот тут пани Кристина растерялась. Развод?! Но это… невозможно! Они перед Богом венчаны! — Вам, за ваше предательство, придется уйти в монастырь. — Что?! — Пан Володыевский! Ежи шагнул в комнату. Спокойно посмотрел на жену. — Кристина, ты помнишь, что я сказал тебе, когда ты уезжала? Пани Володыевская развернулась к нему, как дуэлянт, сверкали глаза, пальцы конвульсивно сжимались и разжимались, похожие на когти хищной птицы. — Да, я уехала, потому что боялась! За себя и за своего нерожденного ребенка! Твоего ребенка! Ежи побледнел, пошатнулся. К королеве скользнула служанка, что-то шепнула на ухо. — Пани Кристина, лгать нехорошо. Кристина развернулась к королеве. — Не сойти мне с этого места, коли я лгу, ваше величество… — И не сойдете. Потому как крови у вас пришли не далее как позавчера. Были б вы в тягости — этого не случилось бы. Пани Кристина сверкнула глазами. — Ваше величество, да! Я совершила ошибку, оставив мужа! Но я слабая женщина! Я могла бояться! И я могу загладить свой грех молитвой и покаянием! — Вот и загладите. В монастыре, после пострига. — Но я не хочу! — А тогда вас будут судить по обвинению в предательстве. — Ваше величество?! Марфа людоедски улыбалась. — А как это еще назвать? Вы предали своего мужа, а значит, могли предать и страну. И возможно, так и поступили. Иначе как бы вы добрались со значительными ценностями до столицы, когда кругом рыскали татары? Кристина побледнела. — Вас, определенно, нужно допросить со всей строгостью… — Ваше величество! Помилосердствуйте! Марфа покачала головой. — Нет, пани Кристина. Выбор у вас прост. До завтра вы решаете, кто вы теперь — предательница или смиренная инокиня. Подумайте. Королева развернулась и вышла из комнаты, оставляя пана наедине с его женой. Кристина упала на колени. — Ежи! Прости меня, умоляю! Ежи покачал головой. — Я тоже просил тебя. — У тебя есть другая?! Кто эта дрянь?! Ежи усмехнулся. — Кристина, у тебя есть время до завтра. Прощай. Развернулся и вышел. Пани Кристина осталась одна. Глухо стукнул засов. Женщина бросилась к окну — высоко. Разобьется. К двери… но выхода не было. Его вообще не было. Женщина опустилась на кровать. По щекам ее катились горькие слезы. Ну как же так, как так?! * * * Марфа благосклонно смотрела на Барбару. Ей по сердцу была эта девочка, которая готова была за любимым и в огонь, и в воду. Девушка же смотрела на королеву — и не отводила глаз. — Ваше величество, вы можете думать обо мне дурно… — Но я так не думаю. Вот предо мной две женщины. Одна уехала, вторая осталась, хоть и грозила ей опасность. Любовь — такое дело… — Я люблю Ежи, но разве мы сможем быть вместе? Марфа пожала плечами. — Лично я не вижу никаких преград. Почти. Бася вздохнула. Она-то как раз их видела. Там, в Каменце, все было легко и просто. Тетка уехала, бросив Ежи — самого лучшего, доброго, умного, любимого и вообще замечательного. И их ждала неминуемая смерть, и Басе казалось, что она обязана сказать ротмистру о своих чувствах. Пусть он даже ее не любит. Но, может быть, Ежи позволит ей быть рядом? Она не ждала взаимности, и, когда оказалось, что он — тоже любит, растерялась. А потом все стало легко и просто. На них шла громадная армия, разбить которую не было никакой возможности. А значит… Им оставалось только умереть. И она молилась день и ночь, чтобы Господь не позволил ей пережить любимого, ведь самоубийство — это страшный грех. А ее сердце остановится в тот миг, когда Ежи не станет, и жить ей будет незачем. Она бы кинулась вниз со стены Каменца, но вот жить… К жизни она оказалась не готова. В другом мире оставалась жена Ежи, в другом мире был Краков… И сейчас ей предстояло жить — здесь. А как? Она просто растерялась. Марфа смотрела на нее почти с материнской улыбкой. — Бася, вы позволите называть вас так? — Да, ваше величество. — Первая преграда к вашему счастью — пани Кристина. Но я на нее разгневана, ваш муж… да-да, я считаю Ежи вашим мужем и никак иначе — тоже. Так что ей предстоит отправиться в монастырь. Я ведь правильно догадываюсь, их семейная жизнь не была счастливой? Бася покраснела до мучительного свекольного оттенка. Марфа покачала головой. — Если бы пани Кристина вела себя иначе и осталась с мужем — я не стала бы помогать вам. Но теперь уж — что сделано, то сделано. Так что одно из препятствий вполне устранимо. Второе… Клан Езерковских. Бася кивнула. Она тоже об этом думала. Им с Ежи просто не дадут жить спокойно. — Мужу они пока нужны, а потому придется уехать вам. — Ваше величество? — Я поговорю с братом. Ему нужны такие люди, как Ежи. Скажу более, я напишу сестре, принцессе Софье. Если она возьмет вас под свое покровительство, можете считать свою жизнь устроенной. — Благодарю вас, ваше величество! Марфа чуть пожала плечами. — Не стоит. Дайте мне обещание, что вернетесь, когда все утихнет. Да. Вам придется лет десять провести вдали от родины, пока болото успокоится, кто-то умрет, кто-то уедет… но потом вы сможете вернуться домой. У вас есть дом — и он здесь. Помните об этом. Бася упала к ногам королевы. Марфа подняла девушку и вручила с рук на руки удачно зашедшему пану Ежи. Чуть вздохнула. Так она мужа не любила. Не дано? Наверное. Но все равно чуть грустно. Что ж, она поможет этим влюбленным. Грех не посодействовать им, настолько они подходят друг другу, так у них глаза светятся… Кристину, конечно, жалко, но… она поступила не как благородная панна и не как верная жена. Этого достаточно для осуждения. Конечно, расплата слишком жестока, но как знать? Может быть, в монастыре она себя и найдет? Посмотрим… * * * Первой письмо получила Софья. Даже раньше отца — тому писали официально, а ей — нет. Марфа накидала несколько строчек — все живы, все целы, победили, возвращаются!!! И Софья засияла. Живы! Возвращаются!!! Вот так и не понимаешь, насколько тебе дорог и ценен человек, пока перед тобой не встает страшная опасность потерять его. И дай бог, чтобы потом поздно не было. Софья перекрестилась и направилась в церковь, к Аввакуму. — Батюшка, поговорить надо… Аввакум привычно кивнул. Что-что, а исповедаться у девушки привычки не было, так разве что она формально выполняла свой долг. Но говорить с ней было удивительно интересно. Неординарный ум, странные, нелогичные вроде бы суждения, но неожиданно верные решения. И… вера? Религиозной он Софью никогда не назвал бы. Она верила не так, как его духовная дочь, Феодосия Морозова, вовсе нет. Она могла не соблюдать те или иные каноны, могла неуважительно отозваться о ком-то из церковников — могла. И в то же время, где-то глубоко внутри ее было твердое убеждение, что Высшая сила — есть. Бог? Возможно. Но что-то такое точно есть… а уж как к нему прийти — эта дорога у каждого своя. Аввакум собирал эту информацию по кусочкам, складывал свое мнение, как мозаику, — и все чаще убеждался, что оно — верно. Да, еще бы лет десять назад — он бы просто тряс девчонку, пока не выбил бы из ее головы всю дурь. Сейчас же… Он пытался понять. — Что случилось, Сонюшка? — Поляки выгнали басурман. Батюшка… польская церковь к нашей близка… — Та-ак, — мгновенно заинтересовался Аввакум. План Софьи был дерзким до чрезвычайности. Рано или поздно, Михайло дозреет до того же, до чего и они — провести церковную реформу. И хорошо бы, чтобы сделал он это так… это уж церковникам решать, какие каноны и как покромсать можно, но две страны тогда сестрами станут, когда у них общая вера будет. — Ляхов — в православие? — Батюшка, мы ж свои книги изучали — и сколько в них закладочек нашли, кои будут нашу веру по камешку подтачивать? Вот и им бы такое же заложить, чтобы в нужный момент они сами пришли к православию. — Софья, ты понимаешь, что это труд каторжный… — Еще как. Только и выбора у нас нет. Наше православие надо чуть адаптировать, ну, то есть, пригладить, чтобы оно даже ляхам понятно было. А их книги надобно будет так поправить, чтобы они с нашими сочетались. Тогда в нужный момент и слияние легче пройдет. Аввакум в шоке смотрел на девушку, восхищаясь дерзости ее замысла. Да уж, не по воробьям из пушки… — Цель достойная… — А еще Степан пишет с Сечи. Он там сейчас свои порядки устанавливает — и им тоже священники нужны… — Ох, Сонюшка, знал бы я, сколько мне поднять придется — сам бы в Сибирский острог побежал, в ноги б кинулся, чтобы в яму обратно сунули… Но глаза Аввакума светились. Он же борец по натуре, ему такие преграды — только в задор. Софья это отлично понимала — и улыбнулась в ответ. — Не-ет, батюшка, так легко вам отделаться не удастся. Сначала поработать надобно, смену себе вырастить… — Смену… вот от кого мне истинная польза, так это от твоего братца Ванечки. Умен мальчишка не по годам… Софья довольно улыбнулась. — Так ведь не он один у вас… — Истинно так. Денег на образование никто не жалел, так что Аввакум заказывал и получал книги, пергамент с чернилами в любых количествах, все, что требовалось, а потому и учеников, кои решили избрать для себя стезю служения Богу, в царевичевой школе уже набиралось десятка два. Умные, серьезные, с живыми душами — да разве он раньше думал бы о таком? Разве мог бы мечтать? И богослужебные книги, и их исходники они все вместе разбирали и переводили, и натыкались на такое… ей-ей, Аввакум и сам не знал сейчас, какой он толком веры. Православной — и сие точно. А никонианство там, старообрядчество, двуперстие, троеперстие… Он — православный. И точка. А сейчас Софья предлагает расширить границы. Смогут ли они? Справятся ли? Не наломают ли дров? — А вы медленно, осторожно, крохотными шажочками… даже если наши правнуки к этому придут — так нами ж заложено будет, — подсказала Софья. Протопоп пристально посмотрел на девочку. — Сонюшка, я подумаю… Ответом ему была улыбка. Подумает? Значит, уже что-то да сделаем! Дай-то Бог! * * * Алексей с Иваном как раз коротали время за игрой в нарды. Пир все еще шел, но там было уже неинтересно. Все перепились до такой степени, что под столами валялись. Сплетен — и тех уже не узнать было. Первым в свои покои удалились король с королевой, за ними гости… в дверь робко поскреблись. — Пан Володыевский принять просит… — Проси. Нарды были сдвинуты, Алексей улыбнулся, приветствуя по всем правилам рыцаря, вошедшего под руку с Барбарой, Иван тоже поклонился, поцеловал красавице ручку… не была Барбара так уж хороша по тем временам. Ни стати, ни бюста — невысокая, хрупкая, словно веточка, но таким счастьем светились ее глаза, такая нежная улыбка играла на ее губах… она и вправду любила своего рыцаря. — Государь… Польским языком отлично владели все присутствующие — на нем и велась беседа из уважения к паненке. — Рад видеть тебя, Ежи. И поздравляю… твоя невеста — редкая красавица, а о ее мужестве еще легенды сложат. Бася зарделась маковым цветом, присела в полупоклоне. Иван невольно подумал — а что бы, коли Софья надела местное платье — длинное, пышное, расшитое кружевом, с глубоким вырезом? Как она бы выглядела? — Государь, ее величество сказала мне, что переговорила с вами… — Верно, Ежи. Я еще раз предлагаю тебе и твоей жене, — серьезный взгляд на Басю, — ехать к нам, на Русь и служить мне. Полк дам, жалованьем не обижу, жена твоя будет жить в Дьяково вместе с царевнами, и заботиться о ней будут, как о родной. А захотите дом свой поставить — поможем, там, глядишь, и земель пожалуем, если сам остаться захочешь. Ежи поклонился. — Благодарствую, государь. Алексей Алексеевич усмехнулся. Благодарствует? За что? Ежи отличный командир, лихой рубака, просто он не политик, не первый, он ведомый — и отлично это понимает. То есть — ценный кадр. А им ведь еще воевать предстоит. Так что… Невелик труд — пригреть влюбленных. Он за то куда как больше получит. — Государь, у меня есть несколько людей, которые хотели бы поехать на Русь… — Так пусть приходят. Либо ко мне, либо вот — к боярину Морозову. Поговорим, посмотрим, рады будем. Коли они твои друзья, так лучшей рекомендации им и не надобно. И верно — Володыевский подбирал друзей по себе. Храбрых, отлично владеющих оружием, не всегда умных и дальновидных, но в основном — честных и порядочных. Ежи расплылся в улыбке. — А еще, государь, хотелось бы мне попросить… — Слушаю? Алексей улыбался, намекая, что для вас — любой каприз. И то верно, коли б не Володыевский, далась бы так легко победа али нет? — Это я попросила… государь, — Барбара отчаянно краснела, но держалась. — Мы с Ежи обвенчаться хотим, а отца у меня нет. Ежели вы меня к алтарю поведете… без вас погибли бы мы все там, так бы и пропали. Благодаря вам мы с Ежи вместе… Конечно, свадьба будет тайной… Она смешалась и окончательно замолкла. Алексей и Иван переглянулись, с веселой улыбкой, понимая друг друга без слов. А ведь идея неплохая! И свадьба эта вовремя… кто вспомнит о пани Кристине, которая волком выла, отправляясь в монастырь? Михайло лично распорядился, чтобы ее постригли как можно скорее, а Анджей Тшебинский, епископ Краковский, добавил от себя, что сам все проверит. Ему тоже поступок пани Кристины не по душе пришелся. Лично Ежи и горя было мало. Не любя, женился он на приданом, вот и не думал о супруге лишний раз. Случись что с Басенькой, даже захворай она простудой — был бы он куда как более безутешен. Впрочем, и племянница не сильно плакала о своей тетушке, которая мало того, что издевалась над девушкой за ее некрасивость и неумность — так еще и вышла замуж за мужчину, без которого для Баси ни солнца, ни звезд не было. И сейчас нашла Бася, может быть, что и лучший способ заткнуть рты всем сплетникам. Победа, свадьба, пусть тайная, но… распустите после такого гадючьи жала, а? Рано или поздно все тайное явным станет, но ежели один король благословляет, а второй невесту к алтарю ведет… Не распустят, побоятся. Тем более что и замена у них есть — Собесский. Ходит, гуляет среди панов сплетня, что загубил он две невинные души за то, что те правду о его супруге узнали. К тому же, женской мудростью понимала Бася, что здесь они победители, а на Руси еще что будет… да и подарки свадебные тоже к месту придутся. Ей гнездо обустраивать надо, опять же, поддержка русского царевича лишней не будет… Алексей Алексеевич медленно кивнул и склонился к нежной ручке. — Панна, почту за честь передать вас будущему супругу. Бася расцвела улыбкой. — Благодарью вас, госьударь… На русском она говорила плохо, но видно было, что девушка старается, и это растрогало мужчин. — А когда свадьба? — вмешался Иван Морозов. — Так через пять дней, как платье Басеньке дошьют… Ежи скромно умолчал, что через три дня постригут в монашество пани Кристину, и станет он свободным человеком… Парни переглянулись, и Иван скрылся в спальне, чтобы вернуться через пару минут с небольшим таким сафьяновым мешочком. — Так пусть уж платье шьют под эту безделицу… В султанском шатре нашлась и кучка женских драгоценностей. Ваня, конечно, ими не побрезговал — и теперь, с полного согласия своего короля, дарил Барбаре одно из них — роскошное ожерелье-воротник, выполненное в виде соединенных между собой цветков. Неизвестно, кто его делал, но синяя эмаль оттеняла роскошь золотых колокольчиков, бриллианты блестели капельками росы на цветах, сапфиры составляли части лепестков… Бася восхищенно ахнула, Ежи поклонился… Алексей подумал, что отъезд придется отложить дней на пятнадцать… ничего. Переживем. Добрые отношения укреплять надобно. * * * Алексей Михайлович наконец получил известие о победе… и был несказанно горд сыном! Софья простила отцу за это — все, что угодно. Он просто светился. А то как же! Давний враг, страшный враг, а Алексей возвращается домой. Выступить против десятикратно превосходящего войска, а вернуться, потеряв от силы десятую часть своего. Вернуться с победой! Оставался вопрос — чем его награждать. Вот тут Софья и полезла к Любаве. Дело в том, что на Руси не было орденов. Вообще. Они еще не вошли в моду или еще не придумали… но идею Софья подсказала молодой царице. А та скромненько намекнула мужу. Мол, так и так, дорогой, может быть, нам учредить что-то вроде государственного знака отличия для тех, кто побеждает, для военных… Как назвать? Эм-м-м… вопрос, конечно, сложный. Например, в честь былинного богатыря, Ильи Муромца. А что? Святой, богатырь, победитель, землю Русскую защищал, лет тридцать тому назад канонизирован… грех не уважить такую память? Стоит ли говорить, что Алексей Михайлович принял идею «на ура»? Да настолько, что придворные ювелиры с ног сбились. Надо было придумать эскиз, подобрать камни, выполнить в металле… и СРОЧНО!!! А то ведь скоро защитники вернутся, а приличные драгоценности за один день не делаются, это всякий знает. Софья, глядя на это, едва удерживала язык за зубами, так ей хотелось предложить ввести еще и орден Святой Троицы. А что? Илья Муромец, Добрыня Никитич, Алеша Попович… геройствовали вместе? А чего одному тогда почет, а этим двум незачет? Даешь Святую Троицу! Или хотя бы святую триаду! Молчала, стараясь не опошлять момента. Молчала рыбой. Тем более что орден получался интересным. Что может быть символом героя? Портрет? Так кто его знает, какой он при жизни был. А потому для ордена была выбрана… булава. Меч и булава, выложенные бриллиантами, скрещенные вместе на голубом эмалевом медальоне в виде звезды с семью лучами. И красивая, но нарочито простая цепь, чтобы не отвлекала от главного. Все изящно, аккуратно, достаточно заметно… И давать такие ордена далеко не каждому, только тем, кто кровью заработал. Алексею Михайловичу так это дело понравилось, что он распорядился придумать еще штук пять орденов. А что? Ну оч-чень удобно. И наградил, и казне не в убыток. Это Софья, конечно, ехидствовала сама с собой. А Алексей Михайлович о таком не думал. Он просто был счастлив, что сын возвращается. Бояре, конечно, шушукались по углам, но все же не сильно. Как-никак, победитель. Да кого! Османов! Тут поневоле начнешь язычок прикусывать… * * * Письмо пришло за два дня до свадьбы. Михайло ходил весь день задумчивый, а потом-таки поделился с Марфой. — Возьми, радость моя, ты же читаешь на латыни… Читала. Хоть и не слишком хорошо, ну да за последние пару месяцев получше стало. Марфа взяла свиток, поглядела на печать… — Священная Римская империя… та-ак… Леопольд Первый. И что нам пишет император? Вещи были написаны достаточно интересные, так, что Марфа даже скопировала письмо для брата. А что? Важно! Поздравляет с победой над погаными нехристями. М-да, сразу видно, что шпионская сеть у него налажена на славу. И аккуратно интересуется планами русских. А что — Азов они заняли, что далее делать будут? Не известно ли венценосному брату? Да, и говорят, что королева в тягости, возможно, если будет мальчик, не стоит ли им поговорить о помолвке? К тому же, если Польша окажет помощь соседу в священной и праведной войне, империя будет ну очень признательна… Морально. Денег все равно нет. Марфа вздохнула, поглядела на мужа. — Что ты хочешь делать, любимый? — А что тут можно сделать? Сообщу обо всем твоему брату. По крайней мере, один союзник у него будет в войне с турками. Пусть согласуют. — Да, война будет… Марфа и не сомневалась. Любой султан, останется ли Мехмед, придет ли кто-то еще, обязан будет одержать хотя бы одну победу и примерно наказать наглецов, которые покусились на одряхлевшую, но вполне еще мощную Османскую империю. — И я не останусь в стороне, — заверил жену Михайло. — Я слишком благодарен моим родственникам. Марфа улыбнулась. Не «твоему отцу, твоему брату…». Нет. Родственникам. Вот что важно. — А помолвка? Коли у нас сын будет? — Обязательно будет. Но с помолвкой мы подождем. Вдруг ему так же повезет, как мне? Его величество заключил жену в объятия. Марфа уткнулась ему в плечо и тихонько улыбнулась. Конечно, повезет. Она постарается. * * * Свадьба вышла роскошной. Героический жених, бледная от волнения невеста, которую вел к алтарю русский королевич… Да и свой король уже пообещал Володыевскому, что станет крестным отцом его первенца. Такое благоволение! Венчал пару как раз краковский епископ Анджей Тшебинский. А кто еще имел право? Пусть он иногда и чуть хмурился, вспоминая о приличиях, но потом мысленно махал на это рукой. А и то — правильно они делают. Сейчас Володыевский — герой, Бася тоже не просто так, а женщина, которая не покинула его перед лицом опасности, готовясь сложить свою голову рядом с любимым. А потом, схлынет победный угар — и пойдут шипеть… гадюки. Нет уж, пусть сейчас все решено будет. Пусть свадьба и тайная, и присутствуют всего с десяток человек — не важно! Сплетни все равно разойдутся, просто потом, после отъезда героев. И пусть… Торжественно пел орган, сплетались голоса певчих — и никто и рядом не вспоминал, что русский царевич — немного другого вероисповедания. Вот еще, мелочи… Лично Михайло был этим весьма доволен. И глядя на сияющие лица молодых, шепнул жене: — Вот и им бы повезло, как нам с тобой… Марфа послала мужу нежную улыбку. Может, и не любил ее сначала супруг, да сейчас уже о том и не вспомнит. Верно Соня говорила — любовь — это на сорок процентов понимание, на тридцать привычка. А уже остальное — страсть. Понять мужа несложно, привыкание обеспечим — это временем зарабатывается, а что до страсти — вон какими глазами смотрит, что тот кот на сливки… А там и дети пойдут… И ему даже в голову не приходит, что она тоже кое-что меняет. Просто на свой, женский лад. Вот, то же платье невесты… Бася в нем выглядит, как эльф, о которых рассказывала Софья. Легкая, воздушная, жених, вон, смотрит так, словно женщин в жизни не видел. А ведь придумала наряд сама Марфа, удачно сочетав с корсажем — гладкую юбку всего с одной нижней. И небольшой шлейф. А зачем на себя семь слоев ткани накручивать? Вырезы, разрезы, распахи… Вовсе даже незачем. Чем костюм проще — тем лучше. Вот вышивка хороша, да жемчугом по белому… Зато впереди юбка была чуть укорочена, так, что невеста не рисковала наступить на нее, а шлейф можно было перекинуть через руку так, что его никто не оттопчет. Бася, к тому же, хрупкая, ей идет. Повезло Ежи… А к тому же Михайло передал ему подарок к свадьбе. Бумаги на земли рядом с Днестром. Деньги тоже есть… укреплять, защищать, распахивать — и деревни строить. Милое дело. С управляющим они помогут, покамест Ежи будет на Руси… Воины есть, время есть, а уж что дальше будет — только Богу ведомо. Были бы все живы-здоровы, остальное приложится. * * * Степан Разин был весьма доволен. Когда на Правобережную Украину пришло известие о гибели Петра Дорошенко, он не растерялся. Он и так объехал всех, кого можно, убеждая перейти под руку русского царя, а теперь уж развернулся во всю мощь! Турки поганые гетмана убили! Да коварно, предательски… Надобно мстить! И кто бы не был с ним согласен? Украина забурлила, словно кипящий котел. Степана Разина выкрикнули новым гетманом почти единогласно, при условии, что он отомстит за погубленного Петра. А мужчине того и надо было! Конечно, отомстит! Все равно весной Алексей Михайлович будет Крым воевать. Вот он и пойдет! Мстить туркам! Самойлович, конечно, пытался выступить против, намекал, что хорошо бы его и на Правобережной Украине выбрать, дабы под одной рукой объединиться, но тут сыграла свою роль неприязнь Ивана к Руси. Мстить-то надо было! А с кем? Да только с русскими, остальные на османов не пойдут. А значит, и гетман нужен другой, который будет хорошо с русскими ладить. Да и сам Иван только что Демьяна сменил, пока еще булаву он плохо держал. Веры ему пока было маловато, так что, не без поддержки и помощи Ивана Сирко, выкликнули Степана — и Разин был доволен. Он уж и весточку от Фролки получил, порадовался, что жив-здоров братец. А более того порадовался малой весточке от царевны Татьяны. Всего-то пара слов, зато каких. «Верю. Люблю. Жду. Твоя Таня». Что еще нужно, чтобы у мужчины крылья за спиной выросли? Сейчас Степан спешно формировал войско взамен ушедшего с Дорошенко, но особо не свирепствовал. Найдется кому повоевать, а ему свой дом безлюдить неохота. А вот Самойловича надобно бы подставить, заявив, что коли не пойдет он мстить басурманам, значит, и булаву ему зря доверили. Правая рука да левая — они вместе должны быть, обе как одна. А он? На себя одеяло тянет, беды соседей ему не нужны? А еще в гетманы целился! Вот, как-то так… Работы предстояло много, но Степан ее никогда не боялся, а лидером он был от рождения. Кто-то артиллеристом рождается, а кто-то может вести за собой людей. Вот Степану это и было дано. И он еще поведет свои войска на Крым. Обязательно… * * * Триумфальное возвращение Алексея Алексеевича вышло… роскошным. По улицам Москвы провели пленных турок, пронесли брошенные ими знамена, в том числе и зеленое знамя пророка, прошли строем полки, проехали полководцы, улыбаясь на все стороны и уворачиваясь от цветов… Алексей Михайлович ждал сына у ворот Кремля. Алешка спрыгнул с коня, царь крепко обнял его, троекратно расцеловал и перекрестил. — Сынок! — Батюшка… И столько было в этих словах. — Вернулся… надежа, опора, сила моя… — Все в порядке, батя. Справимся… я тебя не подведу… Бояре умиленно сморкались в бороды. Потом Алексей прошел к теткам, сестрам… первым делом — к Софье. И девочка не утерпела, с визгом повиснув у него на шее. — Лешенька!!! Слава Богу!!! Рядом приглашенная в покои боярыня Морозова так же упоенно тискала сына. Потом женщины переглянулись и поменялись. Теперь Софья упоенно тискала Ивана. — Ванечка, спасибо за брата! А то ж! Потом было многое. Награждение орденом. Праздничный пир. Отчет отцу о проделанной работе, о трофеях, о… да обо всем! Царь там, не царь, а любой отец в такой ситуации все из ребенка вытрясет! Когда Алешка оказался у сестры, было уже глубоко за полночь. Но ему и в голову не пришло, что не надо приходить или что Софья может спать… ерунда! Она его обязательно дождется. А разве можно иначе? Так что парень был встречен вихрем сестринской любви. Девочка обхватила его за пояс, крепко прижалась, вдохнула знакомый запах — и только потом соизволила его отпустить. — Живой, родной мой. Живой! — Я же обещал вернуться. — Я так за тебя боялась… — А за Ваньку? — хитро прищурился брат. — За вас обоих. Компотика будешь? И только попивая из большого стакана вкуснющий вишневый компот, Алексей смог наконец расслабиться. Только Софье он мог рассказать о том, как это страшно. Когда ты принимаешь решение идти вперед — и знаешь, что там тебя ждут. Когда посылаешь вперед разведчиков, и они возвращаются. С кровью на руках. Когда разрабатываешь интригу — и делаешь это, чтобы уничтожить наибольшее количество народа… Когда говоришь людям, что тебе нужны добровольцы, которые не вернутся — и шаг вперед делают несколько тысяч человек. А ты уже отбираешь из них тех, кто не один сын в семье, кто не имеет маленьких детей, кто… Ты обрекаешь их на смерть, а возвращаются только двое. Из ста двадцати. И ты помнишь каждое лицо, каждый взгляд глаза в глаза… Помнишь почерневшее лицо Фрола Разина. Он не упрекает. Он — понимает. И вот это еще страшнее. Когда ты строишь планы, куда пойти и куда ударить, и отчетливо осознаешь, что ты не сможешь пойти в первых рядах. Ты будешь в резерве, чтобы показывать, кому и куда идти. А вот эти люди — они пойдут. И полягут, если ты рассчитаешь все неправильно. Им — умирать. А тебе — помнить. И это больно. И страшно. Он говорил и говорил, стремясь выплеснуть хотя бы каплю, хотя бы мизерную долю своих переживаний, а Софья слушала. Она не утешала, она просто слушала и молчала. И держала брата за руку. А на рассвете они заснули, как были — за столом. И Софьины служанки, приоткрыв двери, заглянули внутрь — и встали мертвой стеной перед всеми. Они не собирались никого пускать внутрь. Слишком это… личное. Ругаться ни у кого язык не повернулся. Алексей Михайлович слишком хорошо помнил, как после своего первого похода плакал на груди у воспитателя. А коли брат пошел к сестре… так что в этом худого? На царевну Евдокию, которая попыталась было что-то вякнуть про неприличие, отец венценосный так цыкнул, что та с перепугу забилась в терем и не показывалась до вечерни. Но к тому времени уже и ребята проснулись и вышли. А там и Ванечка приехал, едва вырвавшись от заботливой матери. Да не просто так — с подарками. Еще в дороге ребята выбрали то, что надо было отдать Софье. Кучу книг, бумаг, документов… и при виде ее сияющих глаз поняли, что не прогадали. Ради проверки Ваня подсунул и какую-то побрякушку, но та была небрежно отставлена в сторону и Софья опять занялась бумагами. А потом посмотрела на брата. — Алеша… я сволочь, наверное… — Соня? — Но у меня есть подозрение, что весной нам будет выгодно попробовать оторвать у османов весь Крым. А не один Азов. — Что?! — Ну да! Вот смотри! Османам сейчас глубоко не до нас, они сейчас прикидывают, что делать с султаном. Да и Леопольд, хоть и сволочь, а не дурак. Он теперь им спасу не даст. Кстати, ему можно отписать, а в идеале — и Собесского к нему на помощь послать. Ты б отписал Михайле? — Да он и сам не дурак, и мы это обговаривали! — Вот! А мы можем заняться Крымом. Целиком. Ну ладно, хотя бы той стороной, где Перекоп. — И зачем тебе Перекоп? — А зачем нам под боком слишком умный Селим Гирей? — Сонь, мы его не одолеем! — Лешенька, родной мой, а шансы у нас хорошие. Османы его не поддержат, им бы самим разгрестись, особенно ежели Леопольд им бяки устраивать начнет. Пусть не своими руками, но деньгами-то мы ему помочь теперь можем! На подкупы, на войска, на наемников… А у нас… смотри — в Архангельске на верфях стоят наши корабли. — Их уже сколько? — Больше двух десятков. Да, сейчас они ходят во фрахте у купцов, но ведь мы сколько лет этим занимаемся? Успели и команды подобраться, и опыт приобрели какой-никакой. Пока вы там были — я специально справки наводила. Так вот, если что — пройти к нужному месту они смогут. Где по рекам, где на волоке — опыт есть. А на кораблях можно многое перевезти. — Так. — К тому же на Сечи сейчас Стенька окаянствует… — И как же? — Его гетманом выкрикнули взамен Дорошенко. Народ за ним идет с охотой. А он собирается присягнуть в верности нашему батюшке. А там и тебе, братик. — Сестренка, а денег у нас хватит? — Золото с прииска капает регулярно. Изумруды… — Еще остались. Я не все раздал, да и привез много. — Думаешь, отец поскупится? — Нет, на такое дело — нет. — А тебе бы как душевно было еще пару побед одержать. Бояре вмиг бы хвосты поджали. Да и… сам понимаешь, военные — это каста. — Каста… ах да. Помню… Про Индию Софья тоже рассказывала брату. А что? Знать-то надо. Англы вон вовсю колонизируют до чего доберутся… кстати, надо выяснить, что у нас там с Америкой. И ежели что — помочь индейцам. Как? Да просто. Грабить и топить английские корабли. Нанимать каперов. Приплачивать пиратам, чтобы делали то, что удобно Софье. Вроде как одиссея достопамятного капитана Блада в эти времена происходила? Или чуть позже? Когда ж вы губернаторствовали, сэр Генри Морган? Софья положила себе всенепременно узнать. Да и с испанцами неплохо бы сдружиться. Хотя… бесперспективно. Там на троне Карл, правит его мать — Марианна, причем сам король из Габсбургов, а с теми лучше не родниться. Там ничего хорошего не будет. А вот насчет пиратов надо узнать. Какая у них основная проблема? Да пушки, корабли и место. И если первые две решаемы, то вот стоянка… Тортуга и д’Ожерон? Софья чертыхнулась про себя. Знать бы, знать бы, где падать! Да она бы от книг по истории не отрывалась! — Так вот, Алешенька. Если у тебя будет свое войско… — Я помню. Любое государство сильно своими войсками. И коли народ не будет кормить свою армию, то будет кормить чужую. — Так что тебе придется проследить, чтобы все солдаты получили свою долю за поход… — Сегодня же. Сам все проверю. Софья сжала руку брата. Посмотрела на Ивана. — Ванечка, зная тебя… ты мне потом расскажешь все с цифрами? — Разумеется, Сонюшка! Спохватились ребята вовремя. К трофеям уже попытался протянуть лапки Иван Милославский, заявив, что надобно бы опись составить, а уж потом и награждать… Да и к чему солдатам? Все равно пропьют… Вот тут Алексей и цыкнул на родственничка. Царь даже не вмешивался, слыша, как сынок треплет дядюшку за перья. И такой-то он, и сякой, и разэтакий. И никто его к трофеям рядом не подпустит. Потому как все переписано до него. И коли Алексей чего по описи недосчитается — так сразу казнить будут, не разбираясь. Развелось ворья! Ничего, Болото большое, на всех хватит! Мало того, часть денег Алексей считает совершенно необходимым сразу потратить. И заказать у купцов одежду и оружие. И пусть только кто-то попробует ему возразить! Более того, царевич своих людей посадит все проверять. Сколько поставили, что поставили, какого качества… И ежели что не так… Шкуру спущу и голым в Соловки пущу! И на Соловки тоже! Доедете — разберетесь, как там говорить правильно! Казнокрады! Алексей Михайлович сына не поддерживал. Не потому, что выступление не понравилось, нет. А просто — зачем? Алешка отлично справляется сам, вот пусть и учится управляться с этой оравой. И верно, бояре переглядывались с весьма недовольными лицами. Ну да, опись трофеев не была секретной, опять же, пленные только чего стоили — беи, паши… за них можно было сорвать неплохой куш. А еще Алексей привез и других специалистов. Не все ж только воевали раньше. Там и кожевники были, и скотники, и оружейники с кузнецами, да кого только не было! Оставалось только общий язык найти, а уж на то Ибрагим есть, Лейла… кстати — троих девчонок-турчанок сразу отвезли именно к ней. Патрик и повез, радовать супругу и объяснять, что это не конкурентки, а кадры для школы. А так, дорогая, вот я тебе привез. Шкатулку с драгоценностями! И вообще — надобно еще десятка два пушек заказать, только особенных. А лучше четыре десятка. Или шесть! Эта мысль Алексею пришла в голову, когда они батареи захватывали. Не нужны крупные и тяжелые пушки, которые развернуть — целая трагедия. Нужны — мобильные. Да, против крепостных стен они будут бесполезны. Но против любых войск в поле — это ж спасение! Легкая пушка, на телеге, запряженной двумя лошадьми, заряжается картечью, выстрелила — и деру. А уж как это правильно сделать, как отработать… а посмотрим. Время есть, желание тоже, а вот против татар… У них-то не крепости, у них конница! И мобильные пушки сберегут много жизней. Так что — деньги вкладываем в развитие артиллерии. Вот. К тому же осень уже, дороги раскисли… к Азову надо будет ранней весной выдвигаться. Ромодановский продержится, он умный, да и Воин Афанасьевич не лаптем щи хлебает. Царевну Анну жаль, грустит она без мужа, ну да ничего. Вернется, никуда не денется. Сбережем! А за зиму — готовиться, готовиться и еще раз готовиться. * * * Михайло Корибут смотрел на свою шляхту и довольно улыбался. Так-то, присмирнели! Сейчас, когда турок разбили, когда за его спиной встала грозная тень русского государя — никто вякнуть не смеет. Хотя нет. Затаились. Теперь они по-тихому шипят, но это дело времени. Самых активных шипунов мы выявим и выловим, никуда не денутся. А пока… — Ясновельможные паны, мой любезный тесть, русский государь Алексей Михайлович просит нашей помощи. Слова упали камнем в воду — и круги пошли страшенные. Кто ногами топал, кто саблей звенел, а кое-кто и усы подкручивал, интересуясь вопросом. — Он желает этой весной на Крым идти. И просит у нас помощи ратной силой. Шляхта загудела в три раза громче. Михайло тяжело оперся на подлокотники кресла. — Я решил, что мы ему поможем. Коли удержат они Азов, так пойдут к Перекопу, а нам то выгодно. Все меньше стервятников на нашу землю приходить станет! — Вот коли бы и крымчаков под Каменцом разбили! — вякнул пан Пшетинский [41] . «Коли б у бабушки хрен был, была б она дедушкой», — захотелось сказать Михайле. Но вместо того он усмехнулся. — Ваша правда, пан. Пшетинский, которого обычно в лицо дураком не звали только потому, что саблей он владел преотменно, мигом приосанился, провел по усам — могем! — К пану Володыевскому у меня претензий нет — он крепость оборонял и отстоял Каменец. К русскому царевичу тако же — он пришел ворога с нашей земли выгнать. А вот коли пан Собесский врага не добил — надобно его и домучить. Пан Собесский мрачно вскинул голову. А так-то. Кому плюшки, а кому и другое. Заслуги вроде как и общие, а врагу-то ты уйти дал? Дал… И чхать, что ты в крепости в осаде сидел. Государя оправдания не интересуют. Напортачил — исправляй. — Так что попрошу я пана сказать мне, сколько и чего ему надобно для похода к русичам. А уж за зиму и решим, куда идти, откуда бить… Собесский мрачно кивнул. Видимо, осознал, как его подставляют. Но угрызений совести Михайло не испытывал. Он король новый, приведенный, его власти и трех лет-то нет, чудом удержался. А тут — такая альтернатива бродит. Как прежнего короля выжили, так и его попросят, на Собесского заменят, особливо если он начнет шляхту прижимать. А он начнет. Ему сильное государство хочется, трон сыну передать хочется, так что… Надо выбить всех драконов, потом и змей вытравим… К тому же… Буквально день назад получил Михайло письмо от Франца-Иосифа. Король заново писал, что рад за своего царственного брата — и собирается весной в поход на подлых басурман. И не желает ли брат Михайло… Брат не желал, а потому вежливо отписал, что у него уже уговор с русичами. Что ему даст, если Франц-Иосиф вторгнется к туркам? Нет, тому-то понятно, он много проблем решает. А самому Михайле? Турки к нему теперь лет пять не полезут, кабы не больше. У них ядовитые зубы повыдерганы. Им бы не чужое хватать — свое удержать. А вот татары… Эти могут вернуться, могут. А коли с русичами сцепятся… Михайло только рад был оказать помощь такому богоугодному делу. 1673 год, январь — Смотри, Алешенька. Все заряды будут одинаковыми. По весу, более-менее по форме, да и пушки будут одинаковыми. Мы их по одной мерке лили. — То есть не важно, какой заряд и какая пушка? Грузи да стреляй? — Именно! Преимущества стандартизации и унификации Софья понимала, а когда ей удалось втолковать то же самое Воину Афанасьевичу, который, не удержавшись, примчался из Азова, мужчина просто плешь кузнецам проел. Опять-таки, ежели раньше пушки отливались в одной глиняной форме, просто на изготовление которой уходили месяцы, то сейчас форма стала разборной. Ее сделали в количестве одной штуки. Потом тщательно измерили веревочкой с узлами — и по тем же размерам принялись делать еще два десятка таких же форм. И так для всего. Лафет, цапфа… даже снаряды. Мастера рычали и ругались, но Софья была неумолима — и Воин Афанасьевич жестко принялся строить кузнецов. И странное дело — сам быстро оценил преимущества. Если же деталь отливалась, чуть отходя от формы — ее приходилось доводить вручную. На доведенной разрешали ставить клеймо и за нее платили — и хорошо, и не задерживая деньги. Так что пару месяцев люди поворчали — и успокоились. А что? От них ведь ничего сверхъестественного не требуют, просто клиент всегда прав. А уж если клиент — царевич… Так отлили уже два десятка пушек. А потом и больше будет, недаром Алексей Алексеевич попросил трофейные турецкие. А что? Металл есть, надо просто привести его под нужный стандарт. И работали. Готовились к походу. Пока Турция слаба, пока есть возможность — на Азов! Зря Селим Гирей не подумал о венике, который легко ломать поодиночке. * * * — Ваше величество, умоляю вас, не разлучайте меня с супругом! Вы и сами счастливы с королевой, вы можете понять, насколько тягостна мне будет разлука с Яном. Марфа пристально разглядывала женщину, которая разыгрывала комедию перед троном. Да еще в присутствии кучи придворных, почитай, вся шляхта тут. Мария Казимира Луиза ла Гранж д’Аркьен. Марысенька Яна Собесского. Красива? Да нет, скорее хорошо прорисована. Белила, румяна, все по последней французской моде. Платье в два обхвата, небольшой шлейф. Лицо яркое, умное… Темные волосы — явно парик. Темные глаза, красиво очерченные помадой губы, длинноватый хищный нос. Общее впечатление — стерва. Или даже стервятница? Но впечатление она производит сильное. Вот, Михайло уже поплыл, жалеет бедную девушку… Марфа резко вонзила коготки в ладонь супруга. Им этот поход нужен, как воздух! Здесь Собесский — победитель. Там, в Москве… глядишь, еще и голову сложит. Братик позаботится. А нет — так, может, у него амбиций поубавится, перестанет на корону заглядываться. Да, сплетни оказались хорошим ходом, но жену Ян не выгнал — и теперь сия дама распиналась перед королем. Его величество взглянул на жену. Марфа чуть закатила глазки, намекая, что ей нужен воздух… — Дорогая, тебе плохо? — Да, дорогой. Такая вонь от этих духов… просто с ума сойти! Мария Казимира тут же удостоилась гневного взгляда. И верно, Марфа во время беременности хоть токсикозом и не страдала, но притворялась, что не переносит сильной вони. Так что благородным панам пришлось начинать мыться, хотя бы иногда. И то сказать — Польша, она рядом с Русью, а после победы русских любили. Не везде, нет, но… А на Руси-то моются, баня, опять же… Марысенька же, по французской моде, облилась дорогими духами, прежде чем явиться пред королевские очи. Но если раньше это понравилось бы Михайле, то сейчас он отчетливо вдруг осознал, что этот запах прикрывает вонь немытого тела. И, сверкнув глазами на пани Собесскую, помог жене подойти к окну. Никто и не заметил, как Марфа шепнула мужу на ушко пару слов. Ну, почти никто… Лицо короля прояснилось. Подождав, пока жена придет в себя, он обернулся к пани. — Пани Мария, я не могу послать вместо вашего мужа кого-то другого. Но понимая ваше отчаяние, я дозволяю вам ехать вместе с ним. Марфа захлопала в ладоши. — Ваше величество, как вы мудры. — И уже Марии: — Будете на Москве, не сочтите за труд передать письмецо моей сестрице, Сонюшке? Ну и что оставалось при таком раскладе Марысе? Еще бы пару минут — и она сказала бы, что беременна, придумала бы хоть что-то… но поздно. Король лично увел побледневшую жену. Аудиенция была закончена, а отвергать королевскую милость? Самоубийцей пани отродясь не была. Сдаваться она также не привыкла. * * * На столе в невзрачном бронзовом поставце горела свеча. Чадила, потрескивала, явно не из лучшего воска слеплена… мужчина нахмурился, глядя на это. А всего пару лет назад он был обласкан со всех сторон, его уважали, побаивались… Всего пара лет — и как все изменилось. Легкий стук в дверь прервал его размышления. — Дозволь войти, отче? Симеон кивнул, глядя на мужчину. Молодой, перспективный… К тому же, что важно, — принял монашество здесь, на Руси, умен, хорош собой — то есть возможны разные комбинации. — Входи, Сильвестр. Мужчина чуть поклонился, плотно закрыл за собой дверь. — Зачем вызвал, отче? С Симеоном Полоцким Сильвестр познакомился почти десять лет назад — и быстро стал его учеником и последователем. Хитрому иезуиту не составило труда обработать юношу — и Сильвестр смотрел на мир его глазами. Впрочем, последнее время общались они мало и редко. Сильвестр жил в Молченском монастыре, там принял монашество, но получил записочку от учителя — и примчался. Это хорошо. — Попросить тебя хочу, брат. Сильвестр приосанился. Как же, брат, не абы кто… — Ежели то в моих силах… — В твоих. — Симеон некоторое время ходил вокруг да около, прощупывая собеседника, но потом, видя, что мужчина по-прежнему верит ему, решился. — Хочу тебя попросить съездить в Дьяково. — Так туда же… — Верно. Поговорю я с одним человечком, пусть он тебя государю царевичу представит. А ты уж расстарайся, чтобы приняли тебя, а то и попросили детей учить. Надобно мне знать, что в Дьяково творится. — Зачем, отче? Симеон скорчил рожу больного за отечество. — Там ведь Аввакум, брат. А этот волк… не станет он бараном, никак не станет. И я боюсь за детские души. За душу царевича, царевен… страшно мне. Меня туда не допускают, а вот ежели ты съездишь, ты наверняка разберешься. Сильвестр задумчиво кивнул. Симеон утроил дозу меда и елея — и наконец обработка дала свое. Сильвестр задумчиво согласился, что действительно — нехорошо, чтобы такой вот бунтовщик да раскольник… но ежели он раскаялся — то это хорошо. Симеон кивал, поддакивал, мороча голову монаху, — и наконец решил, что задача выполнена. Ему нужно знать. Потому что иначе он не сможет принять верного решения. Орден иезуитов силен, они могут сделать так, что Алексей Алексеевич не вернется из похода. Но он ли главная опасность? Давно уже казалось Симеону, что кто-то стоит за царевичем, направляет его, подсказывает и подталкивает. Но кто?! Войди он в ближний круг царевича, он бы точно знал! Только кто ж его туда пустит? А знать надо… Развеять или подтвердить его подозрения мог только Сильвестр. * * * О попытке отравления Марфа вспоминала с ужасом. Бог отвел, не иначе. Потом, потом она уже с благодарностью вспомнит о сестрице. И об Ибрагиме, который учил распознавать яды. А тогда… Они с мужем как раз расположились в ее спальне. Смеялись, шутили, муж гладил ее вполне уже выдающийся живот, наслаждаясь тем, как дитя бьет пяткой. — Мальчик будет! — Даже если сразу и не получится — я тебе потом еще детей рожу. Сам знаешь, нас у матери много было… — Нет уж, дорогая. Не больше пяти детей. Не хочу, чтобы ты родами себя состарила раньше времени, да и опасно это. — Все женщины рожают, а мы крепкие. — Все равно я не хочу тобой рисковать. Я тебя люблю. Муж коснулся поцелуем ее живота. Марфа ласково провела рукой по его встрепанным темным волосам. — Я тебя тоже люблю. Как же нам повезло… И то верно, обычно в династических браках супруги только терпят друг друга, украшая фамильные портреты развесистыми рогами. Но Марфа смогла понравиться супругу, заинтересовать его и постепенно приучить к себе. А там недалеко было и до любви, или хотя бы чего-то схожего. Ну а для царевны, которая, наглядевшись на теток, была в ужасе от перспективы провести всю жизнь в тереме, — это замужество вообще было чудом. Так что стерпелось, слюбилось, да и ребенок помог… Михайло искренне гордился красавицей и умницей женой — и не желал никого другого. Пришла служанка, принесла чашку кофе и стакан молока. Да, не стоило бы во время беременности, но к этому напитку Марфа привыкла, живя в Дьяково. Она помнила, как они сидели по вечерам с девушками, как Лейла заваривала кофе, как Софья, хитро улыбаясь, разбавляла свою чашку молоком — и турчанка начинала шипеть и ругаться, как Соня качала головой — мол, привыкла, ничего не могу поделать, и разводила руками… Марфа попробовала. Черный кофе ей не понравился. А вот такой, с сахаром, разведенный молочком… не слишком полезно для ребенка, но хотелось безумно. Женщина влила молоко в чашечку, поднесла ее к губам… и нахмурилась. На поверхности чашечки плавали отчетливые белые хлопья. Молоко свернулось… Когда-то она не обратила бы внимания на это обстоятельство. Выплеснула бы чашку, потребовала новую. Сейчас же замерла. Что-то билось в ее разуме, что-то было такое… — Мари? Муж окликнул женщину, но Марфа подняла руку, прося минуту тишины. И что хорошо было — Михайло смолчал. Понял по изменившемуся лицу жены, что дело серьезное. И наконец Марфа вспомнила. Ибрагим говорил о яде, от которого мгновенно сворачивается молоко. Говорил с брезгливостью, как о грубом нарушении. Марфа помнила его лицо, склоненное над ретортой. — Ваша культура несовершенна. Истинный яд — это поэма, а что можете вы, русские варвары? Грубо влить в молоко яд, от которого оно тут же свернется и скиснет? — Ну, не так уж мы несовершенны, — усмехается Софья. — А как? Страшно сказать — царская дочь не знает ни о ядах, ни о противоядиях… Софья разрешала греку многое, очень многое — и тот платил ей любовью и преданностью. Лишенный возможности иметь семью и детей, мужчина нашел себя в опеке царских детей. Тем паче что его тоже любили, ценили и уважали. А что еще надобно? Марфа стремительно протянула руку, коснулась губами стакана с молоком. Сладкое. Хорошее. Кто бы подсунул королеве кислятину? Наверняка даже парное. А вот в кофе свернулось. От высокой температуры? Ой, вряд ли… Марфа серьезно посмотрела на мужа. — Милый, кажется, меня сейчас хотели отравить. К чести Михайлы, он не стал носиться по дворцу и орать, что казнит всех вместе и каждого в отдельности. Выслушал объяснения, вызвал капитана стражи — и отдал ему чашку, с приказанием проверить на ком-нибудь. Например, на свежепойманной крысе, которых, несмотря ни на какие меры, не удавалось удалить из дворца. Ровно через полчаса королю сообщили, что крыса сдохла. Михайло помрачнел и принялся отдавать приказы. Всех кухонных людей арестовали и принялись трясти. Кофейник и молоко несла одна из Софьиных девочек, так что к ней претензий не было, но вот кухонные… и быстро выяснилось, что отсутствует один из поваров. Но королевская охрана даром хлеб не ела. Копать принялись не за страх, а за совесть — и быстро выяснили, что повар обучался своему ремеслу во Франции, чуть ли не у знаменитого Вателя. Так в деле появился французский след. А после допроса родных повара и его друзей, выяснили, что он обожал посплетничать с французами и в частности — со свежеприехавшими. Клубок разматывался быстро, добротой и миролюбием королевская стража не страдала — и быстро выяснилось, что заказчика у покушения нет. Есть заказчица. Пани Марыся Собесская. Но и это еще был не конец. Его величество Людовик Четырнадцатый добротой никогда не страдал, а вмешиваться в дела соседей любил. Так получилось, что Михайло сел на трон в опережение пана Собесского. Марысе это не понравилось, но это не понравилось и Людовику. Окажись на троне Ян — через Марысю пошла бы большая французская политика. А тут… король подружился с Русью, которая всем приличным европейским державам как кость в горле — развели тут диких скифов, понимаешь… король делает реверансы в сторону Австрии — и собирается вместе с ней и с Русью пощипать османов. А Австрия и Франция не так чтобы большие друзья, да и вообще, разделяй и властвуй. Сейчас Франции выгоднее Турция… Вот и собрались разделить. Потому и травили сначала королеву. Какой государь простит такое по отношению к дочери, сестре? Да никакой. Русь тут же озвереет, потребует ответа, в идеале начнет опять войну с Речью Посполитой, под шумок можно будет скинуть или убить Михайлу, а уж Ян-то тут как тут… Причем, что интересно, Собесский и не подозревал о планах своей жены. А вернее — не хотел подозревать. Слишком многое пришлось бы увидеть мужчине, а Марысю он искренне любил. Да, вот такую, какая есть. Жесткую, жестокую, хищную, властную и честолюбивую. И плевать, что она его не особо любит. И вот тут Михайло завис в раздумьях. Что делать? С исполнителями — там все ясно, веревок и деревьев в стране хватает, не дефицит. А с Марысей? Казнить? Это тогда и Яна с ней, ему ж все равно жизни не будет. Опозорят на всю страну, да и любит он ее… А ему еще идти с турками воевать. И как быть? Выход подсказала Марфа. Рассказать все Яну — и пусть он едет весной воевать и берет женушку с собой. А до той поры объявить ее больной — и под замок. Да не у мужа в поместье, где все свои и замок будет условным. Нет. Даму следовало посадить под замок в поместье Вишневецких. И приставить к ней двух-трех доверенных людей. Да не говорить, что с ней будет, неизвестность и не таких обламывала. Хочет муж ее увидеть — пусть видит, будут приводить ее с повязкой на глазах. Но никакого общения, ничего… И это еще милосердно. За покушение на королеву смертная казнь полагается. Так и порешили. И Михайло вызвал к себе Яна Собесского. * * * — Не верю я, государь! — Я тоже не поверил, что ты можешь быть виновен. Приказал все тщательно проверить, так и выяснилось. Твоя жена, гетман, хотела для тебя корону, вот и интриговала… — Да не нужна мне та корона! И Михайло верил. Да, вот так вот! Ян — неплохой политик, великолепный вояка, но ему совершенно не свойственно честолюбие. Последним, зато в избытке, обладает его супруга. Тварь такая… У Михайлы невольно кулаки сжались. — Знаешь, если б меня травили — я бы понял. А Марфу? А нашего нерожденного ребенка? Ян стоял — и слова сказать не мог. А то ж! Он бы за свою жену… а сейчас как быть? В ноги королю кидаться, умолять, чтобы помиловал? Да он бы сам в жизни… любой, кто на Марысеньку руку бы поднял — Ян не то что руки оторвал бы, на кол бы посадил! Михайло понаблюдал за своим гетманом — и вздохнул. Права была Марфа — казнить сейчас жену — это убить мужа. — Ян, я промолчу об этом случае. Гетман вскинул глаза на своего короля. — Ваше величество? — Слушай меня внимательно. О попытке отравления пока никто не знает. Слухи, конечно, поползут, но тем и ограничится, коли я не подтвержу. Я же… Я не казню пани Собесскую и даже не отправлю в монастырь, в компанию бывшей пани Володыевской. Она останется твоей женой. Ян молча опустился на колени. — Благодарю. Государь… — Но и свободу я ей оставить не могу. А потому до весны она будет жить в поместье Вишневецких под строгим приглядом. Видеться с ней будешь ты да мои доверенные люди. И никак иначе. А весной, когда поедешь на Русь, возьмешь ее с собой. Государыня сестре отпишет — и там за пани пригляд будет. Согласен? — Да, государь. Собесский не рассыпался в благодарностях, Корибут не угрожал, мужчины просто поняли друг друга. А как быть, ежели любишь? — Государь, ты позволишь мне с женой повидаться? Михайло покачал головой. — Не сразу. Сначала ты с теми поговоришь, кто ее отравительницей назвал, сам посмотришь, не лгут ли они. Потом обдумаешь все. А в замок Вишневецких тебе дорога всегда открыта. Ян кивнул. Он понял — король боится, что сейчас его гетман наворотит глупостей по горячности характера. Мог, чего уж там. Еще как мог… — Как скажете, ваше величество. И Михайло понял — это было признание. Собесский действительно считает его своим королем. Дай-то бог. * * * — Ежи, я так счастлива! Мне даже страшно… — Не бойся, звезда моя. Мы теперь никогда не расстанемся. — Пообещай мне! — Клянусь… Бася приникла к груди своего рыцаря. Сейчас они жили в Дьяково, а на Москве им строился дом. Многое Басе казалось странным после польских замков, но… Царевич не солгал — как он обещал, так все и вышло. По приезде пару ночей провели они в Кремле, а потом их позвали к царевичу. И Ежи предложили переехать в Дьяково, временно. Зимой пожить там, поучить воспитанников из царевичевой школы, а к весне для него дом достроят, да и кавалерийский полк сформируют. Только задачи у полка будут уже иные, но это они с Алексеем Алексеевичем за зиму не раз обговорят. И чему надобно людей учить, и каких коней подбирать, и чем новый полк заниматься будет… Ежи подумал — и согласился. Басенька тоже была счастлива. Она видела, как расцветал ее муж, оказавшись необходимым специалистом. Да и она сама… Ни тетушкиных криков, ни унижений, наоборот — все кругом были чрезвычайно милы. Царевны к ней вообще относились как к племяннице. Государыня Анна обещала помочь с платьями по русской моде, государыня Татьяна сказала, что надобно бы хорошую зимнюю одежду, а когда Бася заикнулась о деньгах, женщины только фыркнули. Бася расстроилась — она ж не нищенка теперь. Но выход нашла государыня Софья — любимая сестрица наследника престола русского вообще предложила Басеньке поучиться русскому языку. А самой — поучить детей польскому говору. И ей за то заплатят. Не в унижение, нет. Но как-то же надо вознаградить ее за потраченное время и силы. Маленькому рыцарю хотелось простого человеческого счастья — и оно у него было. Светили звезды, улыбалась рядом любимая жена, уважали и ценили окружающие… чего еще? Разве что ребенка от любимой женщины. Но то уже как Бог даст… Лично Бася собиралась приложить для этого все усилия. * * * Софья смотрела в ночь, в который раз подсчитывая и пересчитывая. Весна. Очень многое решит эта весна. В марте надобно будет поднимать войска и идти далее, на Крым. Менее двух месяцев осталось, а сделать надо так много! И опять с войсками пойдет ее брат. А она будет ждать, глядеть в окно и молиться за них. Да, еще и за Ваню Морозова. Господи, как же тяжко! Это-то лето едва выдержала, сердце кровью обливалось! А дальше лучше не будет! Как другие женщины с ума не сходили? Софья знала ответ. Им было легче, у них была вера. А у Софьи только работа. Ну и ладно! Она справится. Она даст брату взрывчатку, новые пушки, а там, глядишь, и полки нового образца. Эх, почему она в своем мире мало интересовалась армейскими уставами? Даже майора от полковника не отличила бы… а как сейчас бы пригодился устав, погоны… а, ладно! Примерно она знает, что хочет, остальное придумаем! Софья очень надеялась, что оказалась в этом времени и месте не просто так. Она справится. Обязательно справится. Господи, помоги мне! А я помогу своей родине.

ГОСУДАРЫНЯ Ты не просил венца и не просил пощады, Но получил ее — и власть над всей страной. И выше нет тебя. Но ты один пред Богом И платишь верой, счастьем и душой. Корона — это крест. Жестокий, беспощадный, Ты ей отдашь и кровь, и жизнь, семью и честь. Всегда, всегда один. И, не прося пощады, Не склонишь головы. Пусть бед твоих не счесть… Пусть за спиной шипят. Тиран ты или гений, Герой или изгой, властитель, лиходей… Судить уже другим. Потомкам делать выбор. Ты — принимаешь бой. Один — за всех людей. 1613 год Сулейман посмотрел на небо. Звезды мягко подмигивали ему с небосклона. Велик Аллах в милости своей… Дозволив Сулейману родиться сыном султана, Он не пожелал смерти ничтожного. Ребенок мог быть убит, как множество султанских сыновей с незапамятных времен, но старший брат, Мехмед, решил пощадить его жизнь. Хотя… можно ли назвать это жизнью, когда всю ее ты провел в одном и том же месте? И не он один. Здесь же живет его брат Ахмед. Все они — братья великого султана, только от разных женщин. * * * Жить, не выходя за ворота дворца, не видя ничего, кроме одних и тех же стен, не имея даже детей… Нет, наложницы-то у него были, но все они были бесплодны. Специально подбирались. Что ж, значит — это судьба. И все же… какое-то смутное беспокойство грызло Сулеймана с тех пор, как старший брат ушел в поход на поляков. Словно за плечом стояла смутная темная тень и шептала что-то искушающим голосом… Тьфу, шайтан! Не стоит бодрствовать в предрассветный час. Слишком темные мысли приходят в голову в это время. Разве это справедливо, что рожденный чуть раньше становится султаном, а чуть позже — никем? Он жив только волей Аллаха. Ну и еще немного — брата. Но когда Мехмеду это надоест? А верить в его доброту не получается. Особенно сейчас, когда он вернулся из похода с неудачей — и ходит, словно грозовая туча. Темный и страшный… Сулеймана передернуло, словно им опять было по пять-шесть лет, когда старший брат крепко поколотил его за сломанную игрушку. Побои и омерзительное чувство собственной беспомощности запомнились мальчику очень надолго… А если Мехмед решит, что братья ему ни к чему? Удачливый султан может позволить себе соперников, такого не свергнут. Неудачливый же… Как правило, он не может позволить себе даже жизнь. И, словно отвечая темным мыслям, за дверями послышался шум. Сулейман вздрогнул, всем телом повернулся туда… Но сделать ничего не успел. В комнату влетел растрепанный ошалевший евнух. — Мой повелитель! — Что случилось? — Мой повелитель! Бунт!!! — ЧТО?! А вот то. Мехмед действительно вернулся из похода «на щите». И то, что физически он не умер, значило мало. Он потерпел поражение. Он был вынужден возвращаться домой во главе разбитого войска — и этого янычары ему не простили. И не было рядом Фазыл Ахмеда. Не было… Некому было заметить напряжение в войске, некому подсказать — и конец оказался закономерным. Янычары подняли бунт — и результатом его стало падение султана раз… цать на собственную саблю. Что ж. Не первый и не последний случай в империи. На освободившийся трон уселся султан Сулейман. По номеру — второй. И — увы! — далеко не Великолепный. Не Сулейман Кануни. Вовсе даже нет. Но и ему требовалось доказать свое право — делами. Походами, сражениями… Европу ждали новые потрясения. И не только Европу. * * * Милостью Божьей император Священной Римской Империи Леопольд Первый читал письмо. И оно откровенно радовало — свежие вести с поля битвы всегда радуют. Тем более — такие. Османам нанесено серьезное поражение у поляков. Русский царевич Алексей — имена ж у этих варваров! — разбил их войска под Каменцом. Это просто отлично. А вот что с этим делать? Ну, для начала написать Вишневецкому. Узнать точнее, что и как, ну и прощупать почву на предмет союза. Османы сильно обгадились, теперь они начнут искать, где бы отыграться. И в Польшу они не пойдут — добычи мало, а у волка зубы острые. Они пойдут на Европу. А вот куда? Леопольду очень не хотелось встревать в новую войну, намного лучше будет, ежели… И опять же, насолить Франции… С Людовиком у него была откровенная неприязнь, чего уж там. Крит. Некогда венецианский остров, ставший пару лет назад турецким. Хотя кое-какие порты и укрепления у венецианских дожей на нем остались. Вот если им подкинуть денег и войск, негласно, конечно, да поднять там бунт… Что мы получим в этом случае? Турки ринутся на Венецию. Не затопчут, так попинают, что уже неплохо. Священная Римская Империя останется в стороне, а вот Людовик наверняка поможет венецианцам, хотя и скрытно. Ему слишком сильные мусульмане ни к чему, хоть он с ними и дружит. И на это время он оставит в покое Нидерланды, которым может помочь уже Леопольд. Не просто так, конечно, в обмен на некоторые преференции с их стороны… И опять же исподтишка насолить Людовику. Леопольд подумал и направился составлять письмо Михайле Корибуту. Осторожно, полунамеками… впрочем, поляку хватило. И пришедший ответ Леопольд прочитал с не меньшим удовольствием. Точно такое же. Тонкими намеками, которые остались бы неясны, попади письмо не в те руки, его величество Михаил Корибут Вишневецкий сообщал, что Русь этой весной собирается сильно… э-э-э… вызвать недовольство османов. Так что ежели их внимание сначала отвлекут, то потом, когда османы обратят свой гнев на Русь, им можно будет ударить в спину и вырвать себе вкусные кусочки. Надо сказать, что Леопольд был сторонником мира, но для своей страны. А уж коли пришлось жить в такое непростое время… Ну так пусть за его страну воюют другие! Турки, русские… лишь бы не он! Говорите, Крит? Что ж, мы им немножко, да поможем… Тем более, там сейчас все как сухое полено. Только искре проскочить — и вспыхнет. Грех не попользоваться. Решено. Пишем Джованни Пезаро. * * * — Соня, плясать будешь? Софья поглядела на брата такими глазами, что Алексей устыдился. Плясать… Да у сестренки уже не круги под глазами, а глаза над кругами. И что больше — сказать сложно. А что делать? К походу просто так не подготовишься, а ведь вся техническая часть на Сонечке. И не только это. Динамит готовить надо? Со взрывателями? Еще как надо! Но Софья держит все под строгим контролем. Пушки нужны? С нарезными стволами? Казнозарядные пищали нужны? И побольше, побольше! Хорошо хоть там сейчас Ордин-Нащокин надрывается. Воин Афанасьевич и днюет, и ночует в кузнечных мастерских, но и там пригляд нужен. Царевичева школа… Там Алексей все взял на себя — и тут же осознал, что это — кошмар! Чего только одно снабжение стоит? А еще куча писем, которые приходят от выпускников со всех сторон и концов Руси. Софья их как-то систематизирует, составляет картотеку, записывает все и раскладывает по каким-то особым признакам. Но ведь даже прочитать все письма — и то! Сколько времени надобно! Тетка Ирина! Тоже головная боль есть. С приютом она справляется на совесть, но где же без бед? То драки, то склоки, то религиозные скандалы… вот намедни опять писала на священника жалобу. А как быть? Люди из татарского полона возвращаются, к ним подход особенный надобен. А этот ретивый дуралей взял да заявил одной девице, что грешница она, мол, и блудница. И гореть ей адовым пламенем, покамест она вот эти условия не выполнит… Девчонка мало в петлю не полезла. А царевну Ирину, разъяренную не на шутку, едва успели остановить. А то ей-ей, вбила бы в умника немного соображения, чем под руку подвернулось. А это ведь вовсе не к лицу царевне! Да и где видано, чтобы царевна попа по церкви поленом гоняла? Повезло, что сильного скандала не случилось. Но попенка пришлось быстро оттуда отсылать. И с патриархом говорить всерьез. Да, люди возвращаются на родину. Да, духовное утешение и помощь им как никогда нужны! Но думать же надо, кого туда посылать! Не взгальных балбесов, а утешителей! Целителей души , как выражалась сама Софья. А вот и из Царицына грамотки. Куча всего… записи, расчеты… И тоже надобно Софье смотреть. Потому как без нее это строиться не сможет. Каналы… Откуда только сестренка о таком знает? Впрочем, это уже вопрос философский. Все равно ничего не скажет. Но делать-то надобно! Так что пришлось выписывать инженеров в Нидерландах, у Вильгельма. Опять-таки по просьбе Софьи. Якобы там они самые лучшие. Ладно… А есть и еще небольшая кучка всяких дел. Торговля, Строгановы, Урал… Как Софья умудрялась все помнить — Алексей просто не понимал. Вообще. — Что там? — Племянник у нас. — Марфа? — Жива-здорова, довольна по уши… — Как племянника назвали? — Собираются покрестить Георгием, в честь Победоносца. Ну и опять же турок разбили… — Это они разбили. У нас проблем с ними еще будет… Софья прикрыла глаза ладонями, посидела так несколько секунд. Георгий… как же это по-польски? Кажется, так же, как и на русском. Или нет? Уже ничего голова не соображает. — Лешенька, как же я рада. Хоть где-то хорошо… Брат вздохнул, обошел стол и решительно обнял сестру за плечи. — Так, пошли отсюда. — Куда? — Погуляем немного. А то ты уже вся зеленая. — Неправда. Уши розовые. — И немытые. Царевич едва увернулся от меткого пинка, которым собралась его наградить разозленная сестра, и понесся по коридору. — А вот и не догонишь! А вот и не догонишь! — Погоди у меня! — Софья подхватила юбки и пустилась в погоню, забыв о том, что она — царевна и так носиться ей не подобает. И вообще… Сначала братцу по ушам — а потом разберемся! Вот! За поворотом Алексей притормозил и ловко поймал сестренку. Придержал так, чтобы Соня до него не дотянулась. — Развеялась? Или еще погонять? — Зар-раза! — Два уха, два глаза… Завидно? Я-то свои мою! Софья фыркнула, понимая, что брат валяет дурака, чтобы хоть немного ее отвлечь. Но ведь и она не каменная! Детское тело брало свое! Ей бы в куклы играть, а она вот… Да, такой диссонанс. Разум взрослого человека в теле ребенка. И иногда она дурачилась, смеялась и плакала по-детски, безоглядно. Забывая про все. Надо. Иначе сойдешь с ума. На дворе стояла середина марта — скоро Алеше выступать в поход. — Я с ума сойду, пока тебя опять не будет! — А не нас? Алексей хитро прищурился. Со стороны виднее — и в том числе заметно, какими глазами смотрит на его сестренку Ваня Морозов. И одергивать его совсем не хочется. Он… правильный. Да и Софье… не век же в девках вековать? Это разбазаривание ценного ресурса, вот! Опять же он точно знает, что друзья его не предадут, а значит — поженить их, и точка. — Вас. Обоих, — хмуро отозвалась не заметившая ловушки Софья. — Ты, главное, со снабжением разбирайся… — Сам же знаешь — все сделаю. Софья смотрела прямо в глаза брату, для чего ей приходилось чуть задирать голову. Хоть и было ей уже шестнадцать — Алешка ее чуть не на две головы перерос. Эх, где тот мальчишка, с которым они в тавлеи играли? Хоть еще и поигрывают они иногда, а все не по-прежнему. Уже мужчина. Не волчонок, но волк. Пусть пока и не осознающий остроты своих клыков. — Верю. Я никому так не верю, как тебе, сестренка. Софья молчала. А что тут скажешь? Доверие оправдаю? Это и так понятно. В воздухе пахло морозом. Ну да, пришел марток — наденешь семь порток. — Государь. Там у ворот… вот! — Благодарю. Алексей привычно кивнул казаку, принесшему грамотку, развернул свиток. — Сонь, в школу астронома нашли. — Вот как? — Правда, он себя астрологом называет… некто Сильвестр Медведев. Софья потерла лоб. Сильвестр. Медведев. А, ну да! — Он же пытался к нам пролезть! Только пришлось вежливо выпнуть! — Почему? — А им тетка Татьяна чуть не увлеклась. — Но сейчас-то можно его вернуть? Софья задумалась. В принципе… Можно, чего ж нельзя — сейчас Татьяне ни до кого, кроме ее любимого Степана, а уж монах по-любому казаку проиграет. Удаль не та. — Если он грамотный и знающий — так почему бы и нет? — Вроде как знающий. Посмотришь? — А куда ж я денусь? Давай, как обычно! Брат и сестра переглянулись. Прошли те времена, когда Софья сидела под столом у братика. Прошли… сейчас она там банально не помещалась. А потому для царевны была сделана специальная ширма в кабинете у брата — кто не знал, так и не догадывались, что там ширма, а не стена чуть вперед выдвинулась. За ней девушка и обреталась, по мере надобности подсказывая брату. Хотя Алексей и без подсказок отлично справлялся. Умница… * * * Поль смотрел на парнишку, стоящего перед ним. Чистый выговор, улыбка, серьезные глаза… Весь Азов знал, что такое царевичевы воспитанники. И даже чуть опасался их. — Значит, хотите что-то на моем корабле везти? — Хотим. И надобно будет отвести под это две каюты. — А что это — знать мне не надобно? — Многие знания — многие горести. — Выговор юнца был безупречен, ей-ей, не видя собеседника, Поль подумал бы, что перед ним соотечественник из провинции Коньяк, но и только-то. — А чем это может грозить моему кораблю? Парень задумался на миг. — Пожалуй, что ничем. Это не принесет вреда судну. Но груз надобно будет доставить в целости и сохранности. — Чем плох трюм? — Крысами и сыростью. В точку. Что было — то было. — Я обязан подчиняться князю Ромодановскому. — Но ведь лучше, когда человек понимает свою выгоду? — Мальчишка глядел лукаво. — А ежели все будет исполнено хорошо — я обещаю обо всем рассказать царевичу. Полагаю, что его личная благодарность… — Как же… Мальчишка усмехнулся: — Мсье Поль, принцы на Руси и принцы в прекрасной Франции — весьма разные. Когда вы познакомитесь с царевичем, вы сами поймете. — Когда я… что? — Государь обязательно прибудет в Азов. И пожелает проверить, как все готово для перевозки груза. А потому — мне не хотелось бы его разочаровать. А уж как Полю не хотелось! Корабль предстояло вычистить от мачт до трюма, отмыть, переоборудовать пару кают… — Когда это будет? — Полагаю, что достаточно скоро. Через месяц, возможно, два. Как только степь станет проходимой, к нам пожалуют гости. — М-да… — Мсье Поль, я не буду лезть вам под руку. Но мне хотелось бы помочь. Бывший боцман тяжело вздохнул. Да, этот юнец не лез нагло. Но непреклонности в его голосе хватило бы на десяток крепостных таранов. — Что ж, пойдем… помощник. Зовут-то тебя как? — Петр. По-вашему — Пьер, наверное. Петька, а это был именно он, улыбнулся уголками губ. Ни к чему давить, приказывать, ругаться, показывать свое превосходство. Вежливость и только вежливость. Поль Мелье и сам отлично справится, недаром же Ромодановский его хвалит: и корабль у него вычищен, и команда сработалась, да и вообще — ему б не боцманом быть — капитаном. По уму и знаниям достоин, просто для Франции дворянством не вышел. Ну да на Руси оно куда как лучше обстоит. Царевич — по уму судит, не по чинам да званиям. А он, Петька, просто подскажет, как надо перевозить взрывчатку. И ни к чему Полю знать, что перевозят на его корабле. Вовсе даже ни к чему. Он уедет, а им на Руси жить… Долго, конечно, шила им в мешке не потаить, но чем позже соседи о тайном оружии узнают, тем лучше для русских. Но и до конца таить не удастся. Им идти на Керчь, им драться с турками, пусть и одряхлевшими, но все равно зубастыми… Что-то ждет «троянских коньков» впереди? * * * Селим-Гирей смотрел на своего брата Сулеймана. — Значит, у нас теперь новый султан. — Да, брат. Поправлять калгу Селим не стал. — Значит, весной нас ждет поход… куда? — Сейчас взбунтовался Крит. И султан хочет окончательно бросить на колени венецианцев. — Можем ли мы это себе позволить? Селим-Гирей знал ответ, но ему хотелось послушать и брата. И услышал он отражение своих мыслей. Степь стонет. Русские захватили Азов и рассылают отряды во все стороны. Освобождают рабов, вырезают селения, уводят в плен татар… Это обязательно надо прекращать! Или хотя бы осадить Азов. Чтобы русичи оттуда не выбрались! Селим-Гирей понимал это. Только вот объяснить султану не смог бы… Не прийти по его приказу? Это самоубийство. Пойти на Крит за султаном? Но тогда у него будут внутренние проблемы. Селим-Гирей вздохнул — и решился: — Отпиши султану. Мы придем, как только разобьем русских свиней, засевших в его крепости. Или пусть пришлет подмогу. Хан понимал, что султан может прогневаться. Но… разве у него был выбор? Врага нельзя оставлять за спиной. А умного врага вообще нельзя оставлять в живых. * * * — Ванечка, взрослый ты стал. Ваня Морозов с улыбкой смотрел на маму. Взрослый, да. А вот матушка ему теперь совсем иной кажется. И искорки веселые в глазах посверкивают, и во вдовьем уборе кое-что новое появилось. Вроде бы и черный он, и строгий. А все ж есть возможность носить его красиво. Он знает, на девчонках в царевичевой школе еще и не то показывали. — Правильно, матушка. А потому тебе бы еще одного ребенка завести. А лучше двух? — Стара я уже, сынок. — Да неужто и Матвей так думает? Ваня смотрел подчеркнуто невинными глазами. Можно подумать, шило в мешке спрячешь! Да вся дворня знает! И он тоже знает и не осуждает. Отец уж сколько лет тому умер, да и до того лежал… матушке самой сильной стать пришлось, опереться не на кого было. А сейчас она себе чуть волю дала. И то — не по блуду. Просто полюбила. Хотя Аввакум и ругается. Нечего, мол, втайне грешить! Жениться надобно! Но покамест Феодосия тянула с этим решением. — Сейчас не о том речь. — Матушка, хоть и пыталась казаться строгой, но предательский румянец сводил все впечатление на нет. — А о чем, матушка? — Жениться тебе пора. Ваня внутренне подобрался. Да, чего-то подобного он и ждал. Но — не хотел. На всю Русь святую православную была только одна женщина, которую он хотел бы назвать своей женою. Царевна Софья. Только вот пока за него царевну не отдадут. И просить не стоит, только что в ссылке окажешься. А вот как матери об этом сказать?.. — Мам… — Завтра же могу тебе десяток невест показать. И все счастливы с нами породниться будут. — Я… — Ты не хочешь. — Феодосия смотрела серьезно. — Ты, как и я. Я ведь твоего отца любила. Не потому за Матвея замуж не иду, что сладко в грехе жить. Боюсь я, что все между нами — мара, морок туманный. Проснуться боюсь, взглянуть — и разлюбить. Как тогда мужу в глаза смотреть буду? Ваня взял ладонь матушки в свои руки. — Мам… ты ведь счастлива. Ты изнутри светишься. Такое не погасишь… — Боюсь я покамест. Да только и ты тоже светишься, сынок. Особливо как из Дьяково возвращаешься или едешь туда. Там она живет? — Там, — таиться смысла не было. — И кто ж она? Ваня вздохнул. Мать не торопила, но смотрела так, что и без ответа ее оставить не получится. Понимала, что таиться он не станет — хватит. И то сказать — возраст. Других уж давно оженили… но и неволить сына? Нет, так она не поступит. Даже если девочка из безродной семьи — все равно ее примет. — Сонюшка. — Ох… Феодосия даже за сердце схватилась. Заболело вдруг. Никогда ничего такого не было, а тут словно иголкой острой кольнуло. Одна была в Дьяково Сонюшка, лишь одна. Остальных девушек Ваня мог и Софьями, и Соньками величать, а Софьюшкой или Сонюшкой — только одну. Царевну Софью Алексеевну. Да что греха таить — думала Феодосия и о таком повороте. Но… — А она знает ли? — Она меня как брата любит. — Синие глаза сына были грустными. — Ребенок она еще… — Да уж шестнадцать ей минуло! Другие в таком возрасте детей на руках качают! — Она — не другие. Она — единственная… И столько тоски у него было в голосе, что Феодосия поняла — это все. Конец. Ни на ком другом она сына не оженит. Хотя… конец — не венец! Она и сама под венец шла не особенно смышленой… потом поумнела. Может быть, Софья сейчас и не догадывается о Ванечкиных чувствах. И такое может быть. — А она кого еще любит? — Нет, мам. Меня и Алексея. А других людей для нее словно бы и нету. — Это уже лучше, чем ничего. А ты ей о своих чувствах говорил ли? — Так ты не против? Улыбка стала ему ответом. Против? Сынок, да для твоего счастья я землю с небом смешаю! Горы переверну, моря осушу… а тут всего лишь такое! Да, она царевна, да, пока жив Алексей Михайлович — ее за тебя не выдадут. Но потом-то? Неужто Алексей Алексеевич, царем став, другу не поспособствует? — Я хотел вернуться из Крыма и поговорить с ней. Боярыня подумала немного: — Может, оно и правильно. Не грусти, сынок, она тебя уже любит… — Как брата. — Остальных она и так не любит, сам сказал. А ежели любовь есть — она обязательно себя окажет. — Не будешь никого иного мне сватать? — прищурился Ваня. — Не буду. Ни к чему. Феодосия была далеко не глупа. Если сейчас она примется активно женить сына — он ее врагом станет, не простит мечты разрушенной. А вот ежели она чуть подождет… Коли Софья Ванечке от ворот поворот даст — тогда и женить его куда как легче будет. А коли согласится и любовью на любовь ответит — так лучшей невестки и пожелать нельзя. Умна, красива, царского рода… единственный недостаток у нее — тоща больно. Ну да хорошая повитуха с детьми поможет. И мать ласково улыбнулась сыну, показывая без слов: — я довольна твоим выбором, мальчик мой. * * * Софья и не знала, какие грандиозные планы строятся в голове у боярыни. Она разглядывала мужчину, стоящего перед Алексеем, для чего в ширме давно были проделаны специальные отверстия. Сильвестр ей нравился — по внешнему виду. За это время он не сильно изменился, разве что стал осанистее и приучился держать себя достойно. Высокий, на вид лет тридцати, с отличной осанкой, маленьким животиком и ухоженной бородкой. Руки тоже ухоженные, волосы кудрявые, глаза темные, яркие, властные… Звездочет… Первое впечатление — неглуп, коварен, опасен. Второе? Да то же самое. Тогда, несколько лет назад, его сюда направил Алексей Михайлович. Сейчас же с ним беседовал царевич. Наследник престола. — Что ж. Рекомендации у тебя наилучшие. — Братец лениво цедил латинские слова. Сильвестр поклонился — без особого раболепия, но уважительно: — Государь, я счастлив, что вы соизволили обратить на меня свое благосклонное внимание. Ишь ты… Не государь царевич. Государь. Прощупывает? Алешка тоже обратил на это внимание. — Мой отец — государь. Я — лишь царевич. Но я прощаю твою ошибку. — Звезды говорят, что вы будете великим государем. Брат с сестрой совершенно одинаково ухмыльнулись. Нет, ну до чего же все предсказуемо! — Что дальше будет — одному Богу ведомо. А гадания — дело злое и Ему неугодное, — отбрил Алексей. — Сие не гадание, государь! Сие есть точная наука! — Да неужто? — прищурился Алексей. — Ну-ка, погляди сюда? Звездные карты составляли все ученики школы. И читать по ним учились тоже, и звезды распознавать. А что? Дело полезное! На них же не только влюбленные смотрят, по ним еще ориентироваться можно. — Что сие за звезда? — Сие есть Венера, богиня любви, государь царевич. Софья поставила себе галочку. Неглуп, два раза намекать не требуется. Только вот ум — он как нож. Можно хлебушек порезать, можно человека. — А это? — Сие созвездие Козерога, государь. — Ага. А солнцестояние у нас когда? Алексей немного погонял Сильвестра по курсу прикладной астрономии и кивнул. Можно брать. Софья тоже не возражала. Хотя девочкам она все равно поручит понаблюдать. А то и не просто… Какова самая большая проблема любой школы? Да кадры! Найти учеников сейчас можно! Но ты найди для них учителя! Пусть будет Сильвестр. Честно говоря, Софья бы и Василия Голицына к делу приспособила, но Алексей был решительно против. Да и Ваня чего-то разозлился, особенно когда узнал, как вербовали умника. Ничего, они в поход уйдут — там посмотрим. Странные они, мужчины… * * * — Марыся, я должен уезжать через две недели. Ты готова? Мария Луиза зло сверкнула глазами. После того как ее уличили в покушении на жизнь королевы, она жила в фамильном поместье Вишневецких. Муж приезжал к ней время от времени, но в остальном… Тюрьма. Роскошная, но тюрьма. — Разумеется, я готова сменить одну тюрьму на другую. — Ты зря так говоришь, родная. Конечно, зря. Но это понимал Ян. А Марысе, которая привыкла к роскоши, блеску, пышности, простые покои казались нищими и убогими. Ей-то хотелось… но не давалось. Разве это справедливо?! Ян умен, силен, прекрасный полководец…. Он мог бы стать прекрасным королем! А вместо этого — что? Ничего. На троне чем дальше, тем прочнее сидит Вишневецкий! Узурпатор и негодяй! А уж его русская девка… Марыся невольно сжала руки в кулаки. — Ян, неужели ты не понимаешь?! Меня просто убьют там! — А что мешало это сделать здесь? — логично поинтересовался муж. Марыся топнула ножкой. — Здесь я дома у Вишневецкого! Шляхта не простит ему… — Шляхта, родная моя, от него в восторге. Хоть он и не дает им много воли. Кстати — у него родился сын. Очаровательный крепкий мальчик. И королева здорова. — Ты им тоже доволен?! — Он хороший король. Лучше, чем мог бы быть я. Марыся заскрежетала зубами, а Ян еще добил: — Не стоит быть неблагодарной, дорогая. — Я еще и неблагодарна?! Ян, все, что я делала, все ради тебя! — Измена мне с королем Франции — тоже? — Ложь!!! Марыся негодовала, но все отчетливее понимала, что эта сплетня — ноги бы вырвать негодяям, которые ее пустили! — крепко проросла в сознании супруга. Да, доказательств не было. И именно поэтому Марыся была еще жива. Но не было и прежнего доверия. Она бы все исправила. Она бы восстановила его, она бы вновь подчинила мужа, но… О, это гадкое «но»! Она была практически бессильна именно потому, что жила безвылазно в замке Вишневецких. А муж был по уши занят подготовкой войска! И ведь старался не за страх, а за совесть! За ее помилование! А потому и виделись они редко и мало! И как в таких условиях мужу лапшу на уши вешать?! Нереально! Тут нужна медленная и тщательная обработка по методу турецких одалисок, а что может она? У нее нервы постоянно натянуты, она невольно ссорится с мужем, он приезжает еще реже… Она ведь не железная! Ее тут могут просто отравить и сказать, что грибочки попались ядовитые или дичь несвежая! Никаких сил не хватит! — Надеюсь, что ложь. — Ян. Неужели ты не понимаешь? Это все Михайло, он хочет разлучить нас с тобой… — Зачем? Правильным ответом было: «чтобы ты не стал королем». Но не говорить же такое мужу? — Потому что ты единственный, кто может претендовать на престол! Ты имеешь даже больше прав, чем он! И если бы не эта его русская дрянь… — Знаешь, Марыся, если бы кто тебя отравить вздумал — я бы убил негодяя. Мария споткнулась на полуслове. — Король простил тебя. А королева его просила о твоем помиловании. Так что не говори о ней плохо. Я не знаю другой настолько милосердной женщины. Этого Марыся уже вынести не могла: — Ну, так и убирайся к ней! Видеть тебя не хочу!! Негодяй!!! — У тебя две недели на сборы. Что ты выбираешь — ехать на Русь или оставаться здесь? Ян вышел. Мария в гневе запустила в стену вазу. Потом еще одну. И подушку… А потом рухнула на кровать в спальне и разревелась. Ее нагло переигрывали на ее же поле. И развернуть ситуацию в свою пользу не представлялось возможным. Если только на Руси? * * * — Ваше высочество, мой муж ведь не поедет воевать? Бася, отлично прижившаяся в школе, быстро нашла общий язык с Софьей. И иногда они даже гуляли вместе по саду. Царевна усмехнулась: — Бася, милая, зачем он там? — Но ведь Собесский идет…. — А Ежи останется здесь. — А если он будет просить? Софья посмотрела на женщину. Да, вроде как Бася ее старше, а все равно — дитя ведь. — Бася, а ты ему сказала, что непраздна? — Не… что? — Ребенка ждешь? — для ясности Софья заговорила на польском: — Spodziewasz się potomka? — Ваше вы… — Ну, я. Ты же не думала, что в моем доме от меня такое скрыть можно? — Я… не… А кто еще?.. — Царевны. Девушки, думаю, догадываются. Но сказать мужу должна ты. — К-конечно. Бася залилась краской от ушей до выреза на платье, но взгляда не отводила. — Он ведь не уедет? — Пока не родишь — точно никуда его не пошлю. Обещаю. Софье щедрость далась легко. Ежи был в чем-то незаменим. Отличный вояка, способный за месяц сбить из толпы разгильдяев подобие полка — незаменимый кадр для школы. И верхом, и с саблей, и дрессировщик для подростков… Учитывая, что Степан Разин явно перебирался на Украину, а по итогам похода обязан был там окопаться и постараться стать гетманом всея Украины, либо сразу, либо сначала поставить туда Ивана Сирко, а потом стать его преемником, Ежи становился жизненно необходимым. Конечно, кого-то Степан пришлет сюда вместо Фрола, но ведь доверенный человек нужен! И Софья собиралась оставить Ежи на этой должности. Во всяком случае, на следующие лет пять. — Благодарю, ваше высочество. — Бася… — Сонечка, спаси тебя Бог! Бася уже вполне чисто говорила по-русски. И Софья нахально использовала ее в качестве учительницы польского. А что? Опять же манеры знает, при дворе была принята… Кадры — наше все! Из-за куста за женщинами внимательно наблюдал Сильвестр Медведев. Вглядывался, задумчиво навивал на палец локон. Странное это место… Царевны спокойно прогуливаются по саду, делами занимаются… Ему будет о чем доложить учителю. * * * — Сонюшка, прочитай письмецо? Софья приняла грамотку из рук у брата. — Кто? — Вильгельм Оранский. — Нидерланды? — Он штатгальтер… Софья прищурилась. Что-то ей это напоминало… Вильгельм?! Оранский?! Ну же, голова, ну! Какого ж я не учила историю!? Но тут не в истории дело, тут другое… Где же, как же… И вдруг, вспышкой! — Короля Вильгельма? — удивленно переспросил Влад, заметив, что и Питт, и Дайк, и стоявшие позади него пираты стали подходить ближе, охваченные тем же удивлением, что и он. — А кто такой король Вильгельм, ваша светлость? Король какой страны? — Что, что такое? — Лорд Уиллогби, изумлённый этим вопросом, посмотрел на Влада и, помолчав некоторое время, сказал: — Я говорю о его величестве короле Вильгельме Третьем — Вильгельме Оранском, который вместе с королевой Марией уже свыше двух месяцев правит Англией. Воцарилось молчание. Влад не сразу осознал эту довольно ясную информацию. — Вы хотите сказать, ваша светлость, что английский народ восстал и вышвырнул этого мерзавца Якова вместе с его бандой головорезов?.. И потом, еще ярче: И Уиллогби коротко рассказал о них: король Яков бежал во Францию под защиту короля Людовика; по этой причине и по многим другим Англия присоединилась к антифранцузскому союзу и сейчас воюет с Францией; поэтому сегодня утром флагманский корабль голландского адмирала был атакован эскадрой де Ривароля. Очевидно, по пути из Картахены француз встретил какой-то корабль и от него узнал о начавшейся войне… Ну конечно же! Любимая ребенком «Одиссея капитана Блада». И Володя, читающий ее сыну. Соня стоит в дверях, смотрит на своих мужчин и улыбается. Тогда она еще не знала, что их ждет впереди. И все же! Был ли в Англии бунт Монмута?! Надо немедленно разузнать! И память услужливо подбрасывает вторую картинку из фильма. «Одиссея капитана Блада», самое начало. Старый фильм, еще советский, с Ивом Ламбрештом в главной роли. 16 сентября 1685 года Бриджуотер, Англия. Скоро. Совсем скоро… — Сонечка, ты так выглядишь… — Извини. Но… Мне просто кое-что привиделось. — И что же? — Мне показалось, что Вильгельм станет королем Англии. Не сейчас, позднее, но станет. — Та-ак… Алексей и не подумал повертеть пальцем у виска. Если сестре что-то кажется, это не с бухты-барахты. — Тогда надо подумать, что нам выгоднее. Поддержать его — или перебьется? — Чего от нас хочет штатгальтер? — Помощи. У него в стране тяжко. — Я как-то про Нидерланды не думала, а что у него там? — Они сейчас воюют. С Кельном, Францией, Мюнстером… — М-да…. — Думаешь, отобьются? — Вполне. Если Вильгельм потом станет королем Англии — однозначно! А какой помощи он просит? Солдат? Денег? — Скромно намекает, что всего бы и поболее… — Батюшка не одобрит. А у нас и так денег мало. — Соня, а ежели ему помочь хоть чем? Софья задумалась. Судя по всему, Вильгельм, который старше ее на семь лет, парень очень неглупый. Если сейчас, в двадцать три года, выдерживает войну… — А что нам выгоднее? Если сейчас мы его поддержим, он станет королем Англии. Умный, серьезный…. — Англичане нам не враги… — Но и не друзья. Они никому не друзья. А потому… Софья прищурилась. Кельн, говорите? Мюнстер? Франция? А кто у нас голландский резидент? Ван Келлер? Хотя нет, его впутывать не надо. Любой человек желает блага своей стране. Соответственно при его помощи с Вильгельмом ничего не сделаешь. Наоборот. Ежели что узнает — тут же упредит. А узнает? Может… А вот коли мы сейчас Франции поможем… А Кельн с Мюнстером поддержать не надобно? Таким образом мы решаем две проблемы. Устраняем будущего умного английского правителя — ни к чему островитянам такие пряники. Получаем отток инженеров, архитекторов и прочих специалистов из Голландии. Кому ж охота оказаться в горниле гражданской войны? Потренируем своих ребят в охоте на человека. Да, обучали в школе и такому. Хотя и одного-двух из сотни. Но такие специалисты нужны любому государству, а если у человека талант именно к этому делу — грех не воспользоваться. Она не знала, способна ли она изменить историю, но почему бы не попытаться? Кстати, надо бы найти в Англии Монмута — и помочь хорошему человеку. Да и ирландцам чего хорошего сделать? Денег подкинуть али оружия? Пусть на островке своими делами занимаются, ни к чему им на континент лезть. А Вильгельм…. Конечно, его жалко! Кто б спорил! Но… всех не пережалеешь. На лице Софьи расплылась коварная улыбка: — Алешенька, милый, не написать ли нам французскому королю? Ни к чему нам Вильгельму помогать, ой ни к чему… Второй пункт плана она и Алексею не сообщила. О нем будут знать двое — она и исполнитель. * * * Михайло Корибут смотрел на сына, лежащего в вызолоченной колыбели. — Какой же он крохотный! — Ничего, вырастет — в папу будет. — Скорее бы… Марфа ответила улыбкой: — А папа ему обязательно оставит сильную державу. — Все для этого сделает! — Турок уже прогнали, теперь добить их… — И добьем! Скоро уже войско в поход двинется. — Милый, а сколько мы посылаем с Собесским? — Пятнадцать тысяч человек. И восемьдесят пушек. Михайло вздохнул. Мало, конечно. Но ведь и поляки войнами ослаблены. А еще Леопольд пишет. И его понять можно. Коли Турция на русичей отвлечется, так для него самое сладкое время настанет. А все ж таки… Русские Михайле на помощь пришли, а с Леопольда что? Предложение дружбы? Маловато будет! Пусть что-нибудь еще предложит, тогда и поговорим. Марфа поняла состояние мужа. Чуть вздохнула, склонила головку к нему на плечо. — Собесский — полководец от Бога. — Вот и пусть в Крыму доказывает. Благо граница рядом, пусть геройствует. А вот жену его я на это время на Русь отошлю. Марфа опустила ресницы, скрывая злой блеск глаз. К чему было отправлять Марию так далеко? А куда? Отправлять ее в Европу, откуда эта гадюка переберется во Францию? Где так легко плести интриги? Нет уж, увольте. С другой стороны, ежели сейчас с ней что случится в замке у Михайлы — кто окажется крайним? Мария Собесская была для Вишневецких слишком драгоценным заложником. И в то же время… Если б кто-то захотел насмерть рассорить Яна и Михайлу — лучшего шанса век бы не представилось. А потому… Поедет гадюка на Русь, как миленькая. Вон, Иероним Лянцкоронский ее сопроводит. А Ян… Собесскому предстояло выкупать свою жену, рискуя сложить в Крыму голову. Русские собирались идти от Азова. Казаки — с Сечи. И через Сечь же пойдет Ян. Михайло понимал, что ему там сейчас земель не достанется — неудобно расположено. Но… И с татарами посчитаться стоило, и ежели сейчас этот кусок откусить… Допустим, эти земли получит Русь — все одно трофеев у татарвы на всех хватит. А что получит он? А безопасность своей страны вдоль Днепра. Дружественную Сечь. А там — кто знает, что еще ухватить получится? Найдется им еще с кем повоевать… совместно с Алексеем Алексеевичем. Сейчас Михайло — ему, потом молодой русский король поможет… — Мария не сопротивляется? — Пусть бы попробовала… Михайло в очередной раз погладил жену по волосам и подумал, что ему сильно повезло. Красавица, умница… Эх-х-х… как же Яна угораздило так вляпаться? Его жена смотрела невинными глазами и думала о своем. Как же Яна угораздило так вляпаться? Надобно помочь бедняге… Софье она уже отписала — и когда герои с победой вернутся на Русь, прославленного полководца обязательно будет поджидать подходящая дама… Лишь бы вернулся живым. Хотя тут — по-всякому неплохо. * * * Таня смотрела на небо. Уже родное, любимое, православное! Домашнее темное и бархатное небушко с точками звездочек по черному фону. Кровать ее в приюте стояла около окна — и иногда Танюша просыпалась, смотрела на звезды… Уже недолго здесь быть осталось. День или два… Вот приедет Ефимушка… Она и сама не думала, что судьбу свою найдет по дороге домой — ан нет! До Азова ее довезли честь по чести. И дети у нее на руках не умерли. Да и в Азове их разделять не стали. Попросили Таню приглядывать за малышами — и та согласилась. А потом, спустя дня четыре, погрузили их на корабль — и пошли вверх по Дону. Таня на корабле за детьми ходила, ей качка нипочем была. А там Ока. И Белопесоцкий монастырь, где спешными темпами строились дома для тех, кто пожелает рядом поселиться. А что? Землицы дадут, к монастырю припишут — и живи себе спокойно. Вот там она с Ефимом и познакомилась. Он лесом торговал, деревья поставлял на строительство… и приметил Таню. Сначала словом перемолвились, потом Таня про судьбу свою рассказала, а там и Ефим пожалился. У него о том году жена умерла, оставив трех детей малых. Конечно, его мать за ними смотрит, да все ж — не то. Вот и решил, что надо приглядеть новую супругу. Не бедняк, не злой, прокормить супругу сможет, куском хлеба али платком новым не попрекнет… А что в плену была — так это не порок. От сумы да от тюрьмы… К тому ж она себя сберегла, со всеми не ложилась, а один мужчина… Можно считать, что как замужем побывала. Да и не грешила она. По принуждению еще и не то сделаешь! Жить-то хотелось! Вот и соединить бы два одиночества? Таня подумала. Пригляделась… И решила попросить царевну Ирину узнать подробнее о Ефиме. Даже не саму царевну, нет. Для таких дел при ней несколько девушек состояли. И предупреждали всех — не бросаться очертя голову. Люди-от — они разные бывают, дураков везде хватает. Вон, Настасью едва успели из петли вынуть. Вспомнив, как царевна Ирина орала на священника, Таня аж поежилась. Ирину, свет Михайловну, тогда две девушки держали, а царевна надсаживалась — на версту слыхать было. Тебя, недоумка, привезли, чтобы души людские утешать, а ты судить вздумал?! Праведным себя возомнил?! Христос блудницей не побрезговал, а ты, значит, выше всех себя поставил?! Да я патриарху отпишу! Ты свиньям на скотном дворе проповедовать будешь, скотина, пока из себя гордыню не выбьешь!!! И хоть бы кто слово сказал. Другие попы — те молчали, возражать и не думали, куда там! Мелькало у них что-то такое в глазах… а и то ж! Молодой, ретивый, дурачок еще… пусть сейчас получит, чем потом грех на душу возьмет, противоапостольский подвиг совершит, живую душу от Бога отвернет. — Танечка, как здоровье? Рядом на скамеечку присела одна из царевниных помощниц. Ксения. Таня поглядела чуть ли не с завистью. И как это ей удается? Люди ведь все видят, в том числе и что девушки рядом с царевной иногда за весь день не присядут, то там крутятся, то здесь мелькают, то говорят, то записывают — а все ж Ксения свежа и бодра, словно жаворонок. Улыбается, глядит ласково. — Бог милостив, все в порядке. Вот Настасью навестить хотела… — А и сходи. Поговори с бедолажкой, глядишь, ей чуть полегче станет. — Темные глаза Ксении были безмятежными. — Пришла она в себя, плоха, конечно, но отойдет, Бог милостив. А мы приглядим, чтобы ее никто впредь не обидел. — Ведь столько перенесла… — В том-то и дело. — Ксения пожала плечами. — В плену многое можно было вынести — от врагов же! Там душа колючками ощетинивалась, ровно ежик. А здесь-то дома вы успокоились, расслабились — и вдруг сапогом, да в мягкое брюшко, да когда ждешь, что тебя погладят и утешат… Таня поежилась. А и верно ведь… когда не ждешь предательства — оно больнее ранит. — Ты не переживай за нее, царевна милостива. Не бросит девочку на произвол судьбы. — Век Бога за царевну молить буду! — вырвалось у Тани. — Сколько уж она для нас сделала! По лицу Ксении мелькнула тень, но так быстро, что ровно и не было ее. — По просьбе твоей узнали мы про Ефима. — Да?! Таня встрепенулась, впилась в девушку глазами. А та смотрела дружелюбно. — Таня, ты только не огорчайся… Знаешь, от чего у него жена умерла? — Говорил он, что от родов… — Верно. Только не сказал он иного. Что уже через пару недель после родов он супруге похотью своей дышать не давал. — То есть?.. — Коли сдерживал бы он себя и не тешил беса — жива была б его жена. Сам он в могилу ее свел частыми родами. У детей разницы — девять-десять месяцев. Да и третьего… Его жена сестре говорила, что муж ей роздыху не дает, даже пока в тяжести она. Оттого и ребенок родился раньше срока, оттого и роды плохо пошли. Таня и не подумала сомневаться: — Это правда? — К сожалению. Что делать — тебе решать, коли захочешь за него замуж — отговаривать тебя не будем, но лучше уж ты с открытыми глазами выбор делай. — Я надеялась, что он меня любит. Ксения пожала плечами: — Любит ли — не знаю, но то, что ты век ему благодарна будешь, а пожаловаться и некому будет — так это точно. Таня кивнула: — Откажу я ему. Не для того она столько пережила, чтобы из огня да в полымя угодить! Не для того! Ксения ласково приобняла девушку за плечи. — Не думай о плохом. Ты с детьми справляешься — лучше не надобно, место есть, никто тебя отсюда не погонит. Долго ли, коротко ли, но судьбу ты свою встретишь. — Лишь бы мимо она не прошла. — Поверь мне, судьба, она и в сточной канаве найдет. Насчет канавы Таня не поняла, но поверила. Откажет она Ефиму — и пусть его. Придет еще ее суженый. И невдомек ей было, что Ксения вспоминала о своей судьбе. Которая выдернула ее руками царевны Софьи из сточной канавы, где пряталась девчонка, чтобы не снасильничали. Отмыла, отчистила, всему научила — и вот она здесь. Помощница самой царевны Ирины. Ой, не за ту Таня молиться будет. Коли б не царевна Софья, не государь Алексей Алексеевич… не жить бы им обеим! Как есть — не жить. Только вот народ о том не знает, для этих напуганных девчонок благодетель — царевна Ирина. Ничего. Она сегодня за всех помолится. Дай им Бог здоровья и удачи во всех делах! * * * Марфа смотрела с балкона, держала на руках ребенка. Сегодня уходило войско. Уходило на Сечь, а потом и далее. Сражаться с турками, позднее, к осени, они на Русь вернутся, через нее домой пойдут… а как бы за ними полететь хотелось! Русь увидеть, дом родной. Даже сестрицу Дуньку расцеловала бы. Соскучилась. И вроде бы все хорошо, и сын замечательный, и муж ее любит, на руках носить готов, а нет-нет да накатит тоска. И взвоешь волчьим голосом… Скрипнула дверь. — Государыня царица, отдала я письмецо ваше. Марфа улыбнулась. Для этих девочек, приехавших с ней, она не совсем королева. Нет-нет, да оговорятся, назовут, как на Руси привыкли. Не со зла, не от неуважения — привыкли просто. Но поскольку это наедине, да и на русском — не столь страшно. — Вот и ладно. Самой бы на Русь съездить, да кто ж отпустит?.. Девушка по имени Глафира улыбнулась: — Ваше величество, так время дайте! Десять лет назад никто бы с поляками родниться и не подумал. Год назад вы сюда приехали — так на нас шляхта волками глядела. А сейчас? — Они и сейчас что твои волки, просто клыки попрятали, — буркнула Марфа, качая колыбель. Сына она никому не доверяла. Сама кормила — и муж не протестовал, радовался, что жена ребенка любит и сын здоровым вырастет, ставила колыбель в соседней спальне, чтобы услышать ночью, ежели малыш заплачет, лишний раз придворных не подпускала — смотри с расстояния в два метра, а руками и вовсе не тронь… За ребенка Марфа кому угодно бы глаза выцарапала. — Да ведь не только в шляхте дело. Простые люди куда как лучше к нам относиться стали, это важно! Вот увидите — и десяти лет не пройдет, как будем друг к другу в гости ездить! — Твои слова да Богу в уши. — Верьте, государыня. Да и сестра ваша так говорит! — Да, Сонюшка… Сестре-то Марфа письмо и отправляла. Ей не нужна была Марыся Собесская. Сейчас та ее отравить попробовала, а что далее? Детей изведет? Или — того хуже, мужа? Нет уж. Здесь Марфа с этой гадиной ничего сделать не могла. Но на Софью надеялась крепко. * * * — Ваше величество, вам письмо от рюсски тсаревиш…. Правильно произнести сложные слова Кольбер не мог по определению. Людовик Четырнадцатый вскинул брови. — Но почему оно у вас? — Прошу вас, ваше величество, прочитайте. Гонец, который доставил его, ожидает в моем доме. Точнее, тут целых два письма. — Да? — Прошу вас, сир… Людовик хмыкнул и раскрыл сначала то письмо, которое предназначалось Кольберу. Изящный почерк, чистейший французский, отличная бумага… В элегантных выражениях русский царевич восхищался финансовым талантом господина Кольбера. Говорил о том, что без него Франция не достигла бы такого величия. Только незаурядный ум его величества мог распознать такой талант и поставить его на службу отечеству. Сожалел о том, что на Руси не нашлось покамест такого прекрасного человека. И — переходил к делу. Франция ведет войну с Нидерландами. Точнее, поддерживает Кельн и Мюнстер. Русь тоже бы поддержала, но вот беда — возможности не имеет. Может быть, Русь поддержит Францию, а уж те?.. Если господин Кольбер будет так любезен и передаст письмо… Например, можно снизить пошлины для французских купцов, или договориться о закупке французской продукции по взаимовыгодным ценам, или о продаже некоторых русских товаров именно французам, а не голландцам? Одним словом — все останутся довольны. Людовик хмыкнул — и перешел ко второму письму. Вот тут неизвестный дипломат развернулся во всю ширь. Он превозносил Людовика так, что королю даже приятно стало. Восхищался мужеством его величества, его поведением во время Фронды, тем, как король сломал хребет аристократам, стремлением короля к прекрасному… Хвалил Версаль, который недавно начали строить, и уверял, что гений короля останется в веках. И — переходил к делу. Очень вежливо, буквально между строк намекая, что Руси не нужен Вильгельм Оранский. Вообще. Нужен ли он Франции? А то, может быть, обеспечим ему несчастный случай? Ваши специалисты, наше финансирование? Или наоборот. Наши специалисты, наше финансирование, ваша помощь. Потому как Вильгельм умен и хитер. А еще если он женится на дочери английского короля, будет иметь права на английский трон. И нужно ли?.. Мы-то от Англии далеко, а вы? Нужен ли вам сильный и умный правитель на этом проклятом острове? Они ведь вам сколько уж лет враги, просто вы никак сладить с ними не можете… Людовик читал и хмурился. Вообще вопросы были поставлены серьезные. Он не знал, что Софья, Ибрагим, Алексей и Ваня изодрали не один десяток черновиков, прежде чем составили письмо должным образом. Вильгельм уже почти додавил восстание. Он ведь и дальше пойдет и начнет делить с вами колонии… хотите? Людовик не хотел. А вот какая выгода от этого русским? Не то чтобы убрать штатгальтера было сложно — сейчас это не составило бы труда, да и подозрения на него не пали бы, но… Что это за бескорыстная помощь? Ан нет. Не бескорыстная. Английские купцы резко не нравились царевичу. Да и голландцы тоже. Ему надо было торговать самому, а торговлю душили пиратством. А вот ежели на паях с блистательной Францией… Лучше поделиться со львом, чем вырывать объедки из рук шакалов. К тому же… а кто еще, если не Людовик? Свою выгоду получат и французский правитель — и Русь. А то, что Алексей Алексеевич пока только дофин — ну… все мы смертны. Рано или поздно, так или иначе — Алексей Михайлович умрет и царевич сядет на трон. Почему бы не начать дружить заранее? При этом впрямую ничего написано не было. Не упоминалось почти никаких имен, ничего не говорилось открытым текстом… Попади такое письмо в руки даже штатгальтеру — он бы хоть и прогневался, но… это ж не наем ката? Последнее предстояло сделать Людовику. И… почему бы нет? Идеи были высказаны здравые. Так что спишемся, поторгуемся и… согласимся? Людовик пока еще не принял однозначного решения, но склонялся к положительному ответу. Надо, надо соглашаться. И верно — ни к чему ему талантливый соперник. Ни на континенте, ни через пролив. Да и русский дофин не глуп. Отправь он письмо обычным порядком, всем бы стало известно. Но он написал господину Кольберу. Неглупый мальчик… * * * — Садись, сынок. Алексей Михайлович с явным удовольствием глядел на здорового улыбающегося мальчишку. А ведь отличный парень вырос! Всем бы таких! Умный, ловкий, серьезный, самостоятельный, не трусливый — что тоже для государя важно… — Как здоровье, батюшка? Как дела? — Неплохо. Не могу пожаловаться. Разве что тебя редко вижу… — Так я постоянно то в Дьяково, то еще где. Зато младшие пока при тебе. Как Володька? — Растет, улыбается… — А хороший у меня братик получился? — Очень. И Любава второго ждет. — Батюшка, да ты что?! Радость-то какая! Алексей обрадовался так искренне, что царь даже вздохнул. Вот ведь… злые языки, наветники, все бы им яд сцеживать. Нашептывают, наушничают… а мальчишка просто рад… — Чем более Романовых, тем власть наша крепче, — словно прочитал мысли отца Алексей. — Опять же, мало ли что с кем случится… — И думать о таком не смей! Алексей Михайлович перекрестился. Сын пожал плечами. — Тятенька, так ведь на войну идем, не на прогулку… — Знаю, сынок. Эх, и оглянуться не успеваешь, а вы уже взрослые… — Да вот… Батюшка, а что, ежели нам еще кого из сестренок замуж выдать? — Уж не Сонюшку ли? В ответ на отцовскую улыбку Алексей замотал головой не хуже норовистой лошади. — Вот уж нет! В Швеции у нас сейчас Карл, в Курляндии — Фридрих, и оба холосты. — Не согласятся шведы, враги мы с ними. — А датчане? Там сейчас Христиан, у него только-только сын родился. Коли Любаша дочку нам подарит, так лучшего бы и пожелать нельзя? Хм-м… Алексей Михайлович серьезно задумался над этим вопросом. А почему бы нет? Чай, король, не герцог, что и было высказано. Алексей только плечами пожал. — Батюшка, король ли, герцог ли… был бы человек умный да надежный. А как его должность называется — то шелуха от семечек. — Да и кого мы за Фридриха выдать можем? Ежели Софью ты не отдашь? — Так Катюшку! Он ее на восемь лет старше, самое оно! — А не Дуняшу? — Тятенька, ты Дуняшу сам видел. Ее еще воспитывать и воспитывать, чтобы не позорила страну, да нужное нам проводила… — Ишь ты, как размышляешь… — Так что делать, тятенька? Глупый друг опаснее умного врага. — Ладно. Скажи Афанасию, пусть письма пишет… Алексей кивнул. Кому и поручить, как не Ордину-Нащокину. Умен, предан, обхождение знает — чего еще надобно? — Сделаю, батюшка. Алексей был доволен. Да, дома дочек замуж выдать не за кого. А вот за границу… Ну и что, что иноверцы? Муж да спасется женою своей — это раз. В своем бардаке разгребитесь, прежде чем других учить — это два. И вообще, одну уже выдали, остальных легче будет. Это — три. * * * — Пан Лянцкоронский! Проше пана… — Ежи!!! Возмущенный возглас Иеронима дал понять пану Володыевскому, что церемонии можно не разводить, и Ежи радушно улыбнулся. — Как я рад тебя видеть! — И я тебя, дружище! Мужчины скрепили радость встречи крепким рукопожатием. — Царевич вас позднее ждал… — Но тебя ж выслал навстречу? — Ну, так то ж святое. Вы по чужой земле идете, мало ли какие здесь люди… вот, чтоб вас ненароком не обидели… Подтекст был ясен обоим мужчинам. Обидишь две сотни поляков, как же! А вот чтобы они какой дури не учинили и не началась опять распря и был послан пан Володыевский с небольшим — тоже сотни две — отрядом. Встретить, сопроводить со всем почетом… а кому еще можно такое доверить? Так что вскоре оба пана ехали рядом во главе войска, а Ежи рассказывал о своем житье-бытье: — …приняли, как родного. Поселили нас с Басей пока в Дьяково, покои отвели в тереме, но рядом нам свой дом строится. Да и на Москве так же. — Ты так и возвращаться не захочешь… Ежи пожал плечами. — Бушуют Езерковские? — Не то слово! Узнав о заточении Кристины в монастырь, Езерковские кинулись в Краков и упали королю в ноги. Умолять. Еще бы, куда это годится?! Племянницу, красавицу, умницу, практически «черную вдову» вдруг от родного мужа отрывают. Да еще так цинично — чуть ли не по обвинению в государственной измене. А к тому ж… Теряется все ее состояние. Раньше-то Кристина все тащила в семью, все для Езерковских, а сейчас она в монастыре, деньги и земли у ее мужа, а тот уж и вовсе на другой женился! Да на ком! Пригрели змею на груди!!! Конечно, паны взбесились. И сам дядюшка Кристины, и его многочисленная родня — племянники и племянницы. Как же, дохода лишили! И будь Ежи в Кракове — не вылезать бы ему из дуэлей. Да и шляхта заволновалась. Ей-ей, останься Володыевские в Польше — затравили б и его, и Басеньку. Но это ж в Польше! А ехать в Москву, на суровую русскую землю, ради того, чтобы вызвать Ежи на дуэль… Э, нет. Так далеко удаль Езерковских не простиралась. Да и король ответил весьма резко и жестко. Сообщил, что все решения были приняты паном Володыевским с его высочайшего соизволения. И вообще пан Володыевский — народный герой. Он Каменец защищал от поганых захватчиков. А вы в это время чем заниматься изволили? Ах, хозяйством? Ну вот вам мое повеление. Отправляйтесь на хозяйство и без моего дозволения при дворе не показывайтесь, не то в темнице сгною! Наглость какая! Кстати, не вы ли, пан, дочку свою научили мужа бросать да в лицо ему каркать, смерть предсказывать? Это и вовсе изменой родине попахивает… Паны, конечно, отнекивались и пытались настаивать на своем, но уж больно неприглядно выглядел поступок Кристины, тем более в годину бедствий. Пришлось Езерковским отступиться, хотя любви к короне им это не прибавило. Кристина же, постриженная под именем Марии, несла служение в одном из монастырей покамест строго запертая, ибо была уже поймана при попытке побега. Ежи только вздохнул, выслушав эти новости. Вернуться домой с Басенькой им в скором времени точно не грозило. Лет десять ждать придется. Ну и что бы на Москве не отстроиться за это время? Тем более, дети пойдут уже скоро… Иероним искренне поздравил пана с ожидаемым прибавлением. Но на вопрос о Собесском, коего Ежи чрезвычайно уважал, горько вздохнул и выложил Володыевскому все без утайки. Все равно ведь Марыся останется в Дьяково, а значит, нечего и таиться. Пусть лучше Володыевский правду от него услышит, чем потом ему где-то да солгут… Ежи выслушал с непроницаемым лицом, но Лянцкоронский все равно заметил негодование. Видно ж все равно было, не с прямотой Володыевского такое прятать. — Ты тоже считаешь, что она виновата… — Дура она. И мужа под монастырь подвела, — со всей прямотой высказался маленький пан. — Дура. Уж прости, но будь она моей женой — запер бы я ее под замок, чтобы сидела и детей рожала. И не лезла никуда. Лянцкоронскому подумалось, что так в итоге и выйдет: — Как еще к ней в Дьяково отнесутся? Ежи улыбнулся: — Может, как родную и не примут, у русских род — это все, а она женщину их рода отравить пыталась. Но, поверь мне, ни обижать, ни ущерб какой нарочно причинять — тоже не будут. Царевны… знаешь, не будь я женат… — Ежи хитро разгладил ус. — И кто ж тебе по нраву пришелся из царских дочек? — Иероним едва сдержал смех, глядя на попытки ротмистра изобразить из себя храброго покорителя женских сердец. — Все. Что старшие царевны — мудры, добры, рассудительны, к ним, ровно как к матерям, тянутся, что младшие… знаешь, видел я женщин, но таких! Бася вмиг с ними подружилась, учится чему-то, сама царевичевых воспитанников да воспитанниц нашему языку учит… — Женщина? Учит?! — А что такого? Ты погоди, они еще и Марию к делу приставят. Она ж французский знает… — Ну да… — Уж поверь мне, ежели царевны что решат — им никто противостоять не сумеет. Слов у Иеронима не нашлось. Одно изумление. * * * — Отче, здравствуйте. Сильвестр широко улыбался любимому наставнику. Симеон встал ему навстречу: — Сильвестр! Рад видеть тебя! Как дела? Как тебя приняли в Дьяково? — Приняли настороженно, — честно отчитался Сильвестр. — Так что хожу с оглядкой, стараюсь, чтобы меня окончательно приняли. — Как царевич к тебе отнесся? Не обижает? — Нет, отче! Царевич… — Что? — Я для него как шкаф заморский. Да, пожалуй, вот так… Сильвестр развел руками, не в силах сформулировать точнее. Хотя и это определение очень точно отражало суть отношений между ним и царевичем. Алексей Алексеевич просто не интересовался астрономией, но надо же было с чего-то начинать детям? Знать созвездия, ориентироваться по звездам, потом составлять звездные карты, следить за движением планет… Да и сами планеты! Не так давно открыли спутник Сатурна — Рея. Софья вообще планировала рано или поздно устроить в школе обсерваторию. На основании движений небесных тел многое можно и о земле сказать, разве нет? Где обсерватория, там и метеорология…. Одним словом — работать было интересно. А вот остальное… — Это как же? — Полоцкий явно растерялся. Сильвестр задумался, потом постарался выразить точнее то, что сам чувствовал: — Вроде бы и ходит он мимо меня, а вот интереса я в нем никакого не вызываю. Пару раз царевич меня и беседой удостаивал, но не просто так, а по делу какому-то. Записку ему составить, карту начертить… А вот близко к себе он не подпускает. — А гороскоп? Он ведь на войну идет… — Пытался я его заинтересовать. Куда там! Сильвестр поморщился, вспомнив, как отнеслись к его труду. Шикарный гороскоп, обещавший, кстати, победу, хотя и со множеством трудностей, вычерченный на лучшем пергаменте, поданный со всем уважением, не вызвал у царевича ни малейшего интереса. — Звезды? Идите, господин учитель, с ребятами занимайтесь, а то они Скорпиона от Кассиопеи не отличат. Сильвестру было искренне обидно. Он ведь не лгал, он и сам верил в свои писульки и звездульки. — А царевнам? Тоже неинтересно? — Царевне Анне — так точно, Татьяна полистала, но тут к ней Софья пришла… — И? — Никогда я себя таким дураком не чувствовал. Сильвестр поежился, вспоминая темные глаза юной девушки, которые впились в него двумя шильями. — Предвещаем победу? Дело хорошее, дело важное. А почему тетушке? Что, братец уже велел к нему с глупостями не лезть? Оно и правильно. — Сие не глупости, государыня, а точная наука… Сильвестр пытался защищаться, но куда там. Мешало еще то, что царевна Софья не смущалась, не стеснялась, не терялась в присутствии пусть и монаха, но все ж таки мужчины! Невинная ж девушка, сие точно известно, а взгляд — словно наизнанку выворачивает. — Точной наукой, господин учитель, вы в школе займитесь. А ежели я узнаю, что вы тут гороскопы составляете, попрошу протопопа Аввакумм с вами разобраться. Это как раз по его части. — Государыня царевна… — Вон отсюда. Вместе с гороскопом. Сильвестр и сам не понял, как оказался за дверью. Зато отлично ощутил, что подрясник промок от пота. И только потом, переодеваясь в своей комнате, он понял, почему так получилось. Софья смотрела на него так, словно прикидывала, что выгоднее — убить его или в живых оставить? Пока выбор был сделан в пользу жизни, но ведь все может и перемениться. И страшновато было видеть на красивом девичьем лице глаза много повидавшего убийцы. О том он и рассказал наставнику. Симеон послушал, подумал… — А кто из царевен к Алексею Алексеевичу ближе стоит? — Царевна Софья. — Медведев и не колебался. — Самая она для царевича близкая, самая родная, да еще он с Иваном Морозовым, ровно с братом. А царевну они оба готовы на руках носить. — Вот даже как… Опять пауза. И молчание, которое разрывается нехорошим старческим смешком: — Сильвестр, придется тебе кое-что царевичу намекнуть… Сильвестр послушно кивает, выслушав план. — Исполню, отче. Единственное что — не сейчас. Царевич в поход отправляется, не до того ему, все забудется. А вот опосля победы или поражения — тут и будет возможность… — И то верно…. Мужчины проговорили еще долго. Потом Сильвестр ушел, а Симеон остался смотреть в окно и размышлять. О чем? Ну, хотя бы о том, что ему написали. Ведь иезуит всегда останется иезуитом, где бы он ни жил, кем бы ни прикидывался… И, почти как в армии, он обязан был выполнять приказы вышестоящего начальства. Даже самые… жестокие. Но ведь им виднее? Горит на столе свеча. Но кажется, чудится на миг, что дымок над ней скручивается черными петлями злых намерений, готовых сомкнуться на горле противника. Убить, уничтожить тех, кто посмел жить по своим законам, иметь свое мнение, верить своему сердцу… Свободные и сильные люди не нужны паукам в банке. А то ведь и стекло разобьют, и пауков передавят. * * * — Сколько людей у нас будет? Иван Дмитриевич Сирко, [42] один из самых уважаемых казаков, посмотрел на Степана Разина. — Более пяти тысяч человек у нас набралось, восемьдесят две чайки пойдет. — Изрядно. — Да и русские пойдут, разве не так? — И русские. Мы до Азова спустимся, а там — вдоль берега. А за нами русские корабли. — Все на кораблях пойдут? — Так по берегу опасно. Вот ежели Керчь захватить да Перекоп — тогда можно будет и татар гонять. Хотя, может, кто и пойдет. Я сам покамест многого не знаю. — Хорошо ли это? Русские всегда нашей кровью за свое добро платили… Степан сдвинул брови: — Мне ли не знать? Сам я брата потерял, а все ж таки… сволочь — она всякой бывает. И русской, и казацкой. И у нас Дорошенко чего стоил? Всех хотел под султана прогнуть… — И то верно. Степан, я тебя с титешного возраста знаю, еще в люльке помню… Уверен ты в царевиче? Не подведет он? Ведь ежели что — твоя голова первой полетит, не простят казаки… Степан вздохнул: — Верю я ему, дядько. Другому кому не поверил бы, а царевича еще сопляком помню. Воля в нем железная была — и осталась. Он своих разменивать не станет. А ежели пошлет куда — я первым пойду. Потому что верю — то не просто так будет. Хватит уже поганым топтать нашу землю! Живем ведь от набега до набега! От стычки до схватки! Все разрознены, все землю, что одеяло, на себя тянут… Хватит! Что смогу — то делать буду. Иван медленно кивнул. Да уж, когда Дорошенко под султана пошел, разругался с ним атаман смертно — и пошел громить негодяя, так что не понаслышке о междоусобице знал. — Что ж, веришь ты — и я тебе поверю. Но учти, коли что — пощады и тебе не будет. Степан кивнул. А что делать? Сейчас он все поставил на кон, либо пан — либо пропал. И пропадать не хотелось. — Ты ж не просто так зашел, Иван Дмитрич? — Куда как непросто. Ты погляди, что за цидулька до меня пришла. «Цидулька» выглядела очень солидно. Лист пергамента с большой печатью, шелковым шнуром… видел Степан такие. — Дядько, никак тебя османы уважили? — Оне… гниды! Да ты почитай, что пишут! Степан кивнул и развернул свиток: — Красота! Я, султан и владыка Блистательной Порты, сын Ибрагима, брат Солнца и Луны, внук и наместник Бога на земле, властелин царств Македонского, Вавилонского, Иерусалимского, Великого и Малого Египта, царь над царями, властитель над властелинами, несравненный рыцарь, никем не победимый воин, владетель древа жизни, неотступный хранитель гроба Иисуса Христа, попечитель самого Бога, надежда и утешитель мусульман, устрашитель и великий защитник христиан, повелеваю вам, запорожские казаки, сдаться мне добровольно и без всякого сопротивления и меня вашими нападениями не заставлять беспокоиться. Султан турецкий Сулейман II. [43] — Сдаться ему, черту! Не много ль чести? Иван кивнул. — Ишь ты, никем не победимый. Не воевал, вот и не побеждали его, чего тут думать! — И то верно. Отписать ответ да в поход собираться. Иван хищно усмехнулся: — Сам отписывать будешь? Степан покачал головой: — На такое и ответа-то достойного нет. — Тогда отдай сюда. Мы ему отпишем! Ответ писался при участии нескольких бочек горилки, писался настолько душевно, что некоторые выражения пришлось вымарать — боялись, как бы бумага не воспламенилась. Но и оставшихся хватило. И утром письмо полетело обратно, к султану, с заманчивыми предложениями. Казаки, грубый народ, сильно сомневались в происхождении султана и его видовой принадлежности, хотя и не знали таких определений. Зато были уверены, что он не убьет ежа голым задом, а потому не является рыцарем, тем паче — непобедимым. И предлагали ему совершить акт мужеложства со всем Запорожским войском, будучи при этом в пассивной позиции. Одним словом, попытка наладить дипломатические отношения вторично — вдруг да отыщется еще один Дорошенко? — провалилась глубоко и с громким треском. [44] Март 1673 года Софья, ни на что не обращая внимания, висла на шее у брата. — С Богом, Алешенька. Молиться день и ночь буду, только живой вернись. — Еще как вернусь! Не плачь, Сонюшка. Все хорошо будет! — Я и не плачу! Софья действительно не рыдала, считая, что слезы приманивают беду на воина. Пусть у ребят все будет хорошо. Алексей последний раз поцеловал сестренку и вскочил на коня. Соня обняла еще и Ивана. — Вернись, Ванечка. Я за вас обоих равно молиться буду… Иван тоже крепко поцеловал девочку… да скорее уже и девушку. Это Софья за всеми бегами и трудами не замечала, как округляется ее тело и наливается грудь, а вот окружающим это отлично видно было. В том числе и Ивану Морозову, который твердо решил вернуться — и поговорить с Соней. Но это потом, потом… А пока он крепко поцеловал девушку прямо в губы. И тут же, пока Соня не начала задавать неудобные вопросы, выпустил ее из объятий и вскочил на коня. — Ты тоже себя побереги, сестренка, — ухмыльнулся Алексей, разряжая обстановку. И парни тронули коней. Софья стояла красная, что та малина, — и ощущала себя полной дурой. В таком деле ошибиться она не могла. Ваня ее… любит?! Да. Судя по всему — да. А она его? Софья задумалась. И страстной любви, о которой пишут в романах, в себе не обнаружила. Только глубокую и искреннюю нежность. Все бы сделала для этих двух мальчишек. Но вот что делать с этими чувствами? А если Ванька погибнет? Тогда пусть домой не возвращается! Она его сама убьет! * * * Всего на Крым двигалось более сорока тысяч человек. Учитывая уже имеющиеся в Азове тридцать тысяч — сила получалась весьма внушительной. Почти пятнадцать тысяч вел Ян Собесский. Пять, даже почти шесть тысяч собрали казаки. Слишком уж их обозлило письмо турецкого султана. Нашелся умник — вольным запорожцам приказывать! И двадцать две тысячи шло под командованием царевича. А если уж точнее — то командовали войском все те же Хитрово и Косагов. Они организовывали марши, они брали на себя семьдесят процентов работы… Ну а почему нет? К полякам они уже удачно сходили — турки удрали восвояси. Почему бы не повторить второй раз? Да и из этих двадцати двух тысяч, почитай, десять тысяч было легкой конницы. Башкиры, калмыки… те, кто отродясь татар не любил, а вот в седле они держались, как на коне рожденные. И уж пограбить, набрать рабов, трофеев… В серьезном столкновении толку от них было немного. Но им предстояли не битвы. Им надобно было рассеяться летучими отрядами по степи и тревожить кочевья. Да сменить тех, кто зимовал в Азове, ежели те захотят. Серьезных надежд на них Алексей Алексеевич не возлагал. Скорее на пушки, которые со всеми предосторожностями везли в обозе. На взрывчатку, которая хоть и получилась золотой, но и результаты давала бриллиантовые. На страшное зелье, которое с предосторожностями вручила ему Софья. Греческий огонь. Она называла это именно так, хотя и подчеркивала, что с первоначальным огнем сие зелье имеет мало общего. Да-да, Софья добралась до бакинской нефти. В основном благодаря Степану Разину. Для казаков в тех местах ходить было несложно, а уж высадиться, где сказали, да набрать в бочки, чего попросили, — тем более. Степан и поспособствовал, еще пока Алексей Алексеевич в польских землях геройствовал. Получив несколько десятков бочек с нефтяным содержимым, Софья занялась перегонкой. Она знала, что надо сделать, и примерно представляла себе устройство перегонного аппарата — а кто его не знает после знаменитого фильма Гайдая? — а в школе могли довести ее идею до ума. И довели ведь, и даже смогли перегнать нефть, после чего и соорудили снаряды с греческим огнем. А что? Керосин есть, сера, селитра, а самое главное — негашеная известь. При опытах сгорела насмерть оказавшаяся рядом скамейка, получили легкие ожоги и тяжелую взбучку лаборанты, которые плеснули-таки на греческий огонь водичкой — и Софья задалась вопросом безопасности. Огнетушители с углекислым газом рассматривались пока в перспективе, хотя идея была плодотворная. Получить его несложно, кинь карбонат в кислоту — и радуйся. Только получить мало, надо еще направить, надо еще, чтобы давление емкость не разнесло и коррозии не было… Одним словом — огнетушители надо было считать, а вот асбестовые полотнища выглядели более привлекательно, как и ящики с песком. Впрочем, ящики можно было обеспечить уже сейчас, а вот асбест чуть позднее. Хотя заказ Строганову Софья уже сделала. Пусть добирается до Баженовского месторождения. Эх, как же ей иногда не хватало нормальной карты, спутниковой связи и компьютера! Про почту упоминать не будем. Как работала почта во времена оны — и как она работала в XXI веке, сравнивать было страшно. Потому что лошади оказывались круче поездов и самолетов, а сравнение получалось не в пользу Софьиной современности. Или, по некоторым подсчетам, почту могли везти кругаля через Чукотку. Тогда — да! По срокам все сходилось! [45] Плотно запечатанные кувшины были погружены в специальные телеги, причем огонь находился не в смеси, а в виде отдельных составляющих. Слишком далеко его придется везти, слишком много ситуаций может возникнуть… Где он пригодится? Да хотя бы и против турецких кораблей. Галеры жалко, там христиане оказаться могут. А вот парусные турецкие суда — вполне! Бить! Никак нельзя не бить! Опять же Керчь — приморская крепость. Софья вздохнула. Да, греческий огонь — страшная вещь. Оружие массового поражения, не иначе. Но тиражировать она его не даст. Будет хранить секрет, сколько сможет, благо до конца весь процесс знают два-три человека, остальных допускают строго в отведенные места. Разделяй и действуй, иначе и не скажешь. Жестоко? Страшно? Софья привычно — поди, не привыкни за тринадцать лет-то! — перекрестилась на купола церкви. Ее грех — она за все и ответит. Только она. — Степан! Ну, здравствуй! Ромодановский искренне рад был видеть казаков. Особенно — на чайках. В гавани сразу стало как-то тесно и весело. Вот уж воистину — чайки. Мелкие, много, а как нагадить могут! Восторг! — Здравствуй, боярин! Принимай гостей! — Много вас? — Да нет, всего, почитай, пять с половиной тысяч человек! — Та-ак… Ладно. До подхода царевича размещу. — Да ты не думай, боярин, мы в тягость не будем. С собой провизию захватили, опять же часть чаек в море выйдет на разведку… Это Ромодановский одобрил. И фарватер узнавать надобно, и турок погонять… Они-то старались не сильно высовываться — не так много у него здесь кораблей, чтобы рисковать. Хотя и говорили моряки, что команды сработались, что справятся они с галерами, но мало ли… С кого спросят? Как войска везти, ежели что? Нет уж, сидите дома — целее будете. А потому турецкие галеры чувствовали себя в заливе как дома. Да и были, до недавнего времени. Казаки же… Пусть осваивают. Чего греха таить, до конца своими Ромодановский их не считал. Нужны? Да! Полезны? Трижды да! Вот и пусть приносят пользу. Степан, в свою очередь, не возражал погонять турок по заливу. Пять с хвостиком тысяч казаков, рвущихся в бой, — смесь крайне взрывоопасная. И сдерживать их боевой пыл до подхода основных сил будет крайне тяжко, пусть они лучше на турках срываются. — Когда выйдете? Ромодановский и Разин отлично поняли друг друга — и не обиделись. Было б на что! Оба — профессионалы, оба — воины, оба по должности политики, просто в разных местах… — Денька три отдохнем, да и вперед. Поделю чайки на две части, пусть попеременно, по три-пять дней бороздят залив, одни вернутся — вторые уйдут… как раз, пока все отдыхать будут, очередность определим с Иваном Сирко. — Он здесь? Про Ивана Дмитриевича Ромодановский был наслышан. Как же, герой… уж сорок лет герой, между прочим! — А то ж! Такую потеху пропустить он никак не мог! Разин хищно ухмыльнулся. Впереди ждали великие дела. Если им удастся взять Керчь, выбить турок с Перекопа, а татар с полуострова — да за такое золотом в летописи вносят! И он постарается, чтобы его участие не прошло незамеченным. Ромодановский думал примерно о том же, но золотыми буквами в летописях не интересовался. Его больше радовало то золото, что липло к рукам. А липло — немало. Даже с учетом царской и царевичевой доли, с учетом того, что никто не выворачивал карманы ни беженцам, ни башкирам, получалось очень прилично. Оставалось переправить все это до дома… Ну да ладно. Вывернемся! С такими деньгами многое сделать можно! * * * Три царевны под окном… Нет-нет, о рассуждениях речи не было. Сейчас все трое — Татьяна, Анна, Софья, смотрели на Марию Луизу Собесскую. И доброты в их взглядах не было. Никакой. Мало того что эта девица могла разрушить тщательно лелеемые планы по обрусению Польши, так она еще и Марфу отравить хотела. Между прочим, любимую сестру и племянницу. Впрочем, Мария не особо нервничала. Смотрела зло, гордо… Софья в разговор вступать не торопилась, поэтому первой атаковала Татьяна. И старшая, и более нетерпеливая. — Что ж, Мария, не могу сказать, что рады мы тебя видеть, но сейчас ты под нашим кровом. Всего ли тебе довольно? Мария чуть заметно усмехнулась, повела плечом: — Чем же я заслужила такую немилость, ваше высочество? По-русски она не говорила, но царевны неплохо понимали польский — выучили с Марфой. — Попыткой убийства нашей родственницы, — так же спокойно ответствовала Татьяна. — Я невиновна. А коли была бы… — Не стоит крутить, — вступила в игру Анна. — Лучше постарайся подумать над своей жизнью. Королевой тебе уже не стать, как и любой девке, которая свою честь потеряла, но хорошей женой — еще не поздно. — Я своей чести не теряла! — Да неужто? На франкского короля бессилие напало? А заодно и на его брата? Анна с Татьяной откровенно издевались, заставляя Марысю выйти из себя, сжать кулачки. — Это ваша Мария придумала! — Коли б это правдой не было, ты б так и не нервничала! — Это она мою честь сплетнями загубила! — Невелика та честь, которую может сплетня унесть, — фыркнула Татьяна. — Уж какая ни есть — а все побольше вашей. Вся Польша знает, что царевны тут в школе блудят с кем попало! Если Марыся ожидала гнева, то зря. Таня кокетливым жестом поправила волосы. — Почему же с кем попало? Мы себе в мужья негодящих не выбираем и за сладкий кусок не продаемся. Как некоторые, кои с детства на польский престол ладились, да вот не срослось… Софья не особенно следила за разговором. И так понятно, что тетки много не выудят. Разозлят — да. А в остальном… После Версаля-то, который тот еще гадюшник? Если бы ей кто и сказал, что Версалю еще достраиваться и отделываться — она бы только плечами пожала. Какая разница? Версаль, Тюильри или еще где — всегда французский двор был той еще клоакой, причем — и в переносном, и в буквальном смысле. Это непросвещенная Русь штаны меняла да в бане мылась, а шевалье… Откуда их поклоны с изящным размахиванием шляпой? Да просто в Париже ночные горшки на улицу выливали. Не уберегся — ходи с дерьмом-с на голове. А чтобы даму не шокировать видом и запахом, сам поклонись, а шляпу прибери подальше от чувствительного носика. Так что Мария будет стоять до последнего. Но Софье и не ее исповедь важна была. Вот еще… Храм в Дьяково по ее инициативе строился, и потайных мест там было более чем достаточно. Мария будет исповедаться своему духовнику — обязательная принадлежность дамы, как золотая блохоловка и флакон с нюхательными солями — а кто-то да послушает. Может, и она сама, коли не занята будет. Софье надо было оценить саму женщину. И результат был неутешительным. Обидно — до слез. Умная, красивая, властная, честолюбивая — какая была бы находка для команды! Но дама мыслит себя лишь в качестве польской королевы — и никак иначе. Марфу она на этом месте не потерпит. — Жаль, что Михайло тебя собакам не скормил! Хотя псов небось пожалел — потравятся еще от такой суки! Тетка Таня. Да, с таким характером ей на Сечи куда как лучше будет. Софья очень живо представляла себе тетку в роли атаманши. Это она запросто. А вот с такими, как Марыся… Жаль женщину. Но травить ее придется. Либо морально, либо физически. Если Ян Собесский выживет — отравим перед отъездом. Поговорим с Ибрагимом, пусть медленный яд подберет. Если не выживет — и отъезда ждать не будем. Потом Михайле покаемся, что не уберегли… Авось простит? Или даже травить не придется? А ведь идея… Мария тоже ответила и достаточно едко, что таких манер царевна не иначе на псарне набралась. Софья подняла руку, требуя тишины — и впилась глазами в Марию. — Сударыня, вы можете идти в свои покои. Вас проводят. При необходимости — обратитесь к служанкам, они передадут нам ваши пожелания. Ее тон подействовал на взбешенную женщину, как ведро ледяной воды. Мария Казимира Луиза де ла Гранж д’Аркьен, пани Собесская фыркнула и ушла не прощаясь. Дверью тоже не хлопнула. Не рискнула. — Жаль, — подвела итог Софья. Царевны дружно согласились с ней, хотя печалились все о разном. Татьяна — что не казнили негодяйку вовремя. Анна — что не получится у них Марию к себе на службу поставить. Софья — что в очередной раз придется подписывать приговор и еще тратить время и силы. Никто не должен заподозрить неладного. Нет, даже не так. Подозревайте! Но доказательств быть не должно! Это не Наталья Нарышкина, с французами им еще работать придется… А еще… Софья уже мысленно подбирала подходящую кандидатуру. Надо, надо подсунуть Собесскому одну из своих девочек. И под присмотром будет, и потерю жены легче перенесет, а там, глядишь, и второй раз женится. Кто же? Ксения с черными косами и глубокими карими глазами? Но вспыльчива… иногда сама собой не владеет. Мирослава — темная шатенка с синими глазами и невинной улыбкой? Как вариант, но влюбчива… Или это и не грех? Кто может вертеть влюбленным мужчиной? Только влюбленная женщина… Или Ирина? Пухленькая хохотушка, лицом — почти вылитая пани Собесская? Елена? Темноволосая и голубоглазая? Типаж вроде не тот… Надо пока посмотреть на всех четверых, да и пусть учат польский и французский как следует. А там… решим. Будет выбор — будет и дело. * * * Версаль. Хотя работы в резиденции французских королей еще продолжались, но жить там уже было возможно. И Людовик обожал это место. Здесь, именно здесь, он чувствовал себя дома. Не в Париже — слишком памятны были детские годы, Фронда, Мазарини, которого он ненавидел… Нет. Именно не опоганенный воспоминаниями Версаль. И сегодня полувесеннее солнышко, уже яркое, но пока еще холодное, заглядывало в роскошное окно, игриво касалось лучиками позолоты на столе, на стенах… Солнечные зайчики были веселыми и беззаботными. А лица людей, сидящих в кабинете, — очень серьезными. Людовик XIV, которого уже начинали звать «Король-Солнце», внимательно слушал своего интенданта финансов — Жан-Батиста Кольбера. И доклад был нерадостным. Людовику нужны были Нидерланды, с которыми он воевал не один год. Но ни оным Нидерландам, ни Вильгельму Оранскому он не нужен был ни в каком виде. Война высасывала время, силы, а главное — деньги, которых и так не было. Долги Франции составляли бешеные суммы — миллионы и миллионы луидоров. Кольбер справлялся, как мог, заслужив всенародную ненависть, но что он мог сделать? Если бы придворные не воровали, фаворитки — особенно мадам де Монтеспан — не тянули деньги на свои развлечения, словно водоворот, а король не требовал роскоши и пышности — интендант справился бы. Финансистом он был от Бога. Но… Сейчас Кольбер докладывал о сложной ситуации. В Турции сменился султан, но это было половиной беды. Второй половиной было то, что северный медведь показывал зубы. Вильгельм Оранский успешно отбивался и вскоре должен был подавить восстание окончательно. Турок вышибли из Польши и, судя по всему, собирались оторвать от них еще кусок мяса. Людовик слушал задумчиво. Турция была ему выгодна. На море этот союз давал отличные результаты — против испанцев, австрияков… да всех, кто мешал Франции. Но вот помогать ли им в беде? А зачем? Перебьются. Османская империя достаточно сильна. А Франции? Выгодно ли им ослабление турок? О да! Тут уж каждый сам за себя! Пока Османскую империю будут рвать со всех сторон, Франция окажет ей помощь но… в Европе! Например, со Священной Римской Империей. Людовику весьма важна была выгода государства. Пусть турок как следует потреплют — тем больше они будут потом ценить союзника. А разорвать? Нет. Русский медведь не настолько силен, чтобы одолеть Империю! В то же время у него есть общий интерес с Русью. А именно — Вильгельм Оранский. Русь далеко, между ней и Францией есть поляки, так что нападения можно не опасаться. Да и к чему ему та Русь? Она богата, но если удастся оттеснить англичан и голландцев, если через поляков можно будет торговать, на что недвусмысленно намекал русский дофин, то Франция получит куда как больше выгоды. И с молодым Корибутом можно иметь дело. Вильгельм Оранский… Сейчас он мешает политике Франции. Людовик усмехнулся. Жестко, холодно… Если он не может стать другом прекрасной и просвещенной Франции — значит, его не должно быть. Справедливости ради Людовик был не одинок в своих мыслях. Вильгельм тоже задумывался о дружбе с Русью. Но…. Ему было не до того. Слишком много забот было в родном королевстве, слишком тяжело ему приходилось. Куда уж там на стороны глядеть? Остальные же… Медвежонок вылез из берлоги — и никто не обманывался пушистой шкуркой. Его рассматривали и думали, что выгоднее — получить с него мех, натравить на врага или сразу поднять на рогатину. Мнение медвежонка никого не интересовало. Русские варвары… Фу… * * * Остап внимательно оглядывал море. Вроде как и приказ у них был несложный — походить вдоль берега, разведать фарватер, но ведь тут же и турки шляются! Обнаглели, нехристи! Ужо задаст им Иван Сирко! Ух как задаст! Не было на Сечи человека более уважаемого, чем старый воин-характерник. [46] А уж как не любил он турок с тех пор, как в одной из схваток сложил голову его сын Петр! Глотки бы зубами грыз! И в поход пошел доброй волей и с радостью, а с ним и войско Запорожское! Кто ж такого атамана ослушается? Это, почитай, удачу потерять, а что казак без удачи? Сирко, говорят, сам черт не страшен… Остап быстро оглянулся — и перекрестился. И тут же — словно нечистый ему глаза отводил — и заметил! Парус на горизонте! Схватил подзорную трубу, пригляделся… Галера! Да не одна… двое турок идут вдоль берега… — Скидывай мачту!!! Рев Остапа разнесся на несколько чаек окрест, и казаки ринулись работать. А то как же! Они-то из воды выступают на два локтя, так что заметить их сложно. А вот сами — видят. Сейчас парус уберут, и… — Давай вон туда, ребята! Остап махнул рукой, задавая направление. Точного курса не было, но галеры шли на восток, а это вообще чудесно. Теперь до конца дня чайки будут следовать за галерами, держась с солнечной стороны. Поди, разбери, что там, на воде, то ли лодка, то ли блик, парус уже положили… Не заметят нехристи поганые! Не в первый раз то проверено! Да и сам Остап сомнений не испытывал. Две галеры? Восемь чаек? Бить или не бить? Разумеется, бить! Это вам не Шекспир, тут сомнения ни к чему! Да и не так уж много продержаться осталось — всего-то часа два, — а потом и солнце сядет. Только вот галеры тут себя в безопасности чувствуют. Ну оно и понятно. Казаки ж только пришли, вот и не успели поучить лиходеев! На то Иван Сирко с волком и побратался, чтоб у нехристей медвежья болезнь случалась! Естественно, два часа казаки продержались. На галерах было спокойно, никто не суетился, не готовился к бою, не бегал… Где-то за полчаса до захода солнца казаки постарались подгрести поближе, хотя потерять галеру было сложно — на ней зажгли огни. Опять же в ночи по воде звуки далеко разносятся, а понятие «режим тишины» в обиход еще не ввели. Так что казаки, конечно, подкрались поближе, примерно на пару километров — и стали ждать уже все вместе. К галерам они погребли ближе к полуночи. Тихо, страшно, молча… Восемь темных призраков выметнулось из темноты, окружая турецкие корабли. Команда поделилась на две части — одна половина гребла так, что только весла трещали, молча и яростно, а вторая сидела в лодках, разматывая веревки с крючьями, уже готовая к бою… И какой же неожиданностью стало для турок, когда по бортам галеры застучали десятки крюков! Каждая чайка без натуги несла 50–60 человек, поэтому почти сто крючьев впилось в борта что одной, что второй галеры… Словно простучал коротко и сухо смертельный град. Какое там воевать! Проснуться половина не успела! Казаки уже не молчали. Они шумели, они орали, они вырезали всех, кто встретился им на пути. Прижались к веслам и нырнули под скамейки прикованные гребцы, ужасаясь ярости нападающих. Вышел из своей каюты капитан — и тут же упал с чьим-то ножом в горле. Капитана второй галеры все-таки соизволили рубануть саблей. Тем паче, что турки не гасили фонари на галерах… Куда как удобно для казаков, чьи глаза привыкли к темноте — и теперь турки представляли для них роскошные мишени. А вслед за первой партией лезли и гребцы, собираясь поучаствовать в развлечении. В каждой чайке оставался, дай Бог, десяток человек — и весьма этим недовольных! Такое развлечение мимо проходит! Ну да ладно, следующий бой — их! Уже через два часа все было кончено. [47] На галерах практически не осталось живых турок — так, человек пять, в качестве «языков». Сдать на руки Ромодановскому — пусть допрашивает. Просил ведь, ежели получится, кого захватить… ну так для хорошего человека и не жалко! Остальные были грубо обшарены, раздеты — а чего добру пропадать? — и скинуты за борт. Казаки обшаривали трюм, не особо покамест разговаривая с прикованными рабами — потом. Свой карман — он завсегда ближе к телу, чем чужие нервы. Хотя и видели, что рабы дрожали. Как же ж! Про казаков такие слухи ходили, что самим иногда страшно становилось! Здоровы ж эти европейцы брехать! И глотки-то казаки зубами рвут, и режут всех, кого ни попадя, и корабли на дно пускают с прикованными людьми… Разве что новорожденными младенцами казаки не питаются, ну так это еще впереди! Авось придумают! Вот и пусть чутка подрожат! Так что Остап молчал до последнего. И только когда забрезжил рассвет, кивнул Дмитро: — Переведи им. Доведем корабли до Азова — там раскуем их. Получат жизнь и свободу. Дмитро послушно перевел, но радостных воплей не дождался. Не верили. Ну и не надо, что он — убеждать их будет? Сами поймут. Когда все сбудется, тогда и поблагодарят. А пока пусть слушаются и лишних хлопот не добавляют! Ромодановский был весьма рад еще двум галерам — в хозяйстве все пригодится. А турки быстро начали себя чувствовать весьма и весьма неуютно. Казаки не собирались давать им спуску и даже если по нехватке сил не решались идти на абордаж, все равно умудрялись напакостить — подкравшись и от души обстреляв галеру. Вольной турецкой жизни приходил конец. * * * Михайла Юрьевич Долгоруков смотрел на монаха злобными глазками: — Говоришь, ведомо тебе, кто отца моего сгубил? — Ведомо, князь. И ведомо, почему того убийцу не нашли. — Коли узнаю, что лжешь ты мне… — Коли хотел бы солгать — не пришел бы я к тебе сам, князь. Но в то время государь мне доверял, советовался… — А сейчас терпит с трудом. Симеон Полоцкий склонил голову. Это верно, у царицы он впал в немилость, а царь ей во всем потакает, потворствует бабской глупости! Нет бы прислушаться к мудрым словам, тогда б и не пришлось… Ладно. Не о том речь. — Что верно, то верно. Я в монастырь уйти хочу, но до того должен душу облегчить. Грех на мне, знал я об убийстве твоего отца — и не предотвратил. Налитые кровью глаза Михаилы злобно блеснули: — Кто?! — Сам государь. — Лжешь, собака!!! Симеон спокойно, хоть и стоило это немалых усилий, выдержал бешеный взгляд, покачал головой: — К чему лгать мне, князь? Тем более — так? Михайла задумался, а Симеон продолжил плести паутину лжи. Юрия Долгорукова, по его словам, отравили. И приказал то сделать царь, который решил, что после польских побед Юрия на место поставить не удастся. Казнить и не за что, а Романовы куда как худороднее. Вот и взял грех на душу… Кто сделал? По приказу царя — Ордин-Нащокин. Не по норову ему был Юрий Долгоруков. Слишком умен и силен, слишком любим в армии, слишком стрельцы его уважали… Михайла слушал, стискивал кулаки — и видел Симеон, что верят ему, еще как верят! Люди вообще склонны верить в худшее. Тем более, он столько времени пытался доискаться до истины… — Ты-то, князь, при царе безотлучно, а вот отец твой… — Отца я и царю не прощу, — выдохнул мужчина. Симеон внутренне собрался. Не простишь, конечно. Мы все сделаем, чтобы не простил. А поскольку ты к царю приближен, то и сделаешь все необходимое. А вот как сделаешь… Начиналась более жестокая политика. Сильная Русь — а одолев крымчаков, она бы стала куда сильнее — не нужна ордену иезуитов. Слишком опасно для них было православие. * * * — Григорий! Слов нет! Отец в восторге будет! Алексей Алексеевич хвалил от души, уважительно именуя Ромодановского не Гришкой, а Григорием, — и боярин это оценил. Да, такое было у царей в обычае, боярина запросто могли назвать Ивашкой, и кинуть в него чем потяжелее, и царской ручкой за вихры оттаскать… Алексей не стал бы исключением из царственного правила — постаралась Софья. Она и внушила брату когда-то, что бояться люди будут при такой манере, а вот уважения не дождешься. А ежели ты всегда вежество соблюдаешь, то гнев твой куда как страшнее им покажется. Алексей послушался — и не пожалел. Но сейчас речь шла не о простой вежливости, нет! Ромодановского действительно было за что хвалить! За осень и зиму тот крепко поработал над Азовом. Пролом в стене был заделан, насыпи восстановлены, перед крепостью устроена настоящая полоса препятствий — рвы, ямы с кольями, закрытые чем-то вроде легких настилов… если ехать по дороге — все было в порядке. Но когда это осаждающее войско только дорогами и пользовалось? Судя по всему, Григорий спал по два часа в сутки, а остальное время трудился так каторжно, как и на рудниках не заставляют. Азов тоже сиял чистотой и напоминал казарму. Улицы выметены, никаких пьяниц, ни драк, ни скандалов, ни лишнего шума — всяк знает свое место и занимается своим делом. — Я старался, государь! Алексей от души хвалил боярина, видя, как его лицо становится все более спокойным и довольным. А после обеда — короткого, без лишних этикетов, перешел к делу: — Со мной тридцать тысяч человек. Двадцать моих, десять поляков. — Я могу тысяч пятнадцать отпустить, — согласился Ромодановский. — У меня пять тысяч с лихвой, — кивнул Степан. И его, и Фрола, и Ивана Сирко, равно как и Косагова с Хитрово, Ордина-Нащокина-младшего — свой же человек, считай, родственник, дядя — и Ивана Морозова Алексей пожелал видеть за столом. А когда Ромодановский как-то неубедительно запротестовал, махнул рукой: — Мы сейчас в походе, вот и считайте, что у походного костра. Там раскланиваться некогда… Ромодановский едва не фыркнул в ответ. Да уж, видел бы ты, сынок, с каким обозом твой отец в поход ходил! Да как вокруг него стольники-постельничие плясали, как повара павлинов готовили в соусе из соловьиных язычков! А Алексей и правда не видел. Его-то походным премудростям казаки обучали, а у них просто — что на лошади увез, тем и пользуйся. А не увез — оно тебе и не надобно. Так что обед быстро перешел в совещание. Степан и Фрол ждали команды, Сирко поглядывал хитрым глазом, пытаясь составить свое мнение о молодом царевиче, Алексей размышлял: — Сколько народу мы сможем перевезти? — Тысяч двадцать, не более. — Та-ак… На столе развернулась карта, и мужчины пристально вгляделись в нее. — Азов. Наши ворота. — Алексей смотрел серьезно. — Я не обсуждал это ни с кем по пути сюда. И мой отец тоже не писал, потому что надо решать на месте. Это либо авантюра, либо… — Государь? Фрол не выдержал, видя, что царевич колеблется, за что тут же и получил тычок в бок от Ивана Сирко. Молчи, дурак, царевич глаголет… Мысль о том, что царевич не обидится, ему в голову не пришла — не привык атаман к таким царевичам. Собственно, этот был первым и уникальным. — Наше войско здесь. И мы должны выбрать. Либо мы сейчас идем на ногаев и выбиваем их начисто. Черкесы нам не враги, зато с ногайцами не друзья, они нам помогут. — Можно и так, — кивнул Степан. — Это, я так понимаю, не авантюра? Да, государь? — Это — тихо и мирно. Татары туда не полезут, а полезут, так получат со всех сторон, турки нам сильно мешать не будут, а уж потом укрепимся, что-нибудь напротив Керчи воздвигнем… Взгляды мужчин были весьма скептическими. Царевич тоже усмехнулся: — Долго, дорого, неудобно. Это первый путь. Но есть и второй. Алексей помолчал, собираясь с духом. Сейчас он собирался предложить страшную авантюру, после которой турки на них просто рухнут всей империей. А может, и не рухнут. Их уже о том годе потрепали, да и вообще — Османская империя сильно напоминала старого дряхлого льва, который мог страшно достать когтями, но мог при этом и сдохнуть. От дряхлости. — Да. За это время османы придут в себя, татары придут в себя, начнут воевать Азов обратно… Григорий? Взгляд Ромодановского был весьма красноречив: — Из степи идут дурные вести. Селим-Гирей собирает войска, скоро под нашими стенами окажутся татары и турки. — Много ли? — Как я понял, не особенно. Достаточно, чтобы мы не могли делать вылазки в степь, как раньше. Сами же османы сейчас собираются на Крит. Там вспыхнул бунт, в Дубровнике тоже полыхают пожары… одним словом, османы решили додавить венецианцев. Благо с тех есть что содрать, да и по площади куда как выгоднее. — Если мы оставим тысяч двадцать? Отобьетесь? Прокормишь? — Прокормлю, и сорок тысяч прокормлю. И отобьемся. А остальные куда ж пойдут? В синих глазах Алексея блестела шальная искра: — А остальные… мы пойдем водой к Керчи. Сколько на корабли влезет. Остальные — вдоль берега, перекликаясь с кораблями, разоряя все побережье и вырезая татарские поселки. Хватит, пожировали. Керчь надо будет взять. — Государь! Алексей пожал плечами в ответ на шокированный возглас Косагова: — Ее просто не пытались взять. С нашей стороны. Она укреплена с моря, а ежели подойти с суши, высадить десант — не так там все и страшно будет. Переправимся и захватим Тамань. А потом от Керчи пойдем опять вдоль берега. Кафа, Бахчисарай — и Перекоп. Ежели мы захватим эти точки, то отрежем туркам все пути. — Государь, они ж на нас… — Они и так нападут. Но… если мы выполним этот план — нам будет чем с ними торговаться. Отдадим обратно Бахчисарай и Кафу, пусть радуются. Но остальное… нет уж! И начнем выжимать татар с нашего полуострова. Несколько минут все молчали. Потом кашлянул Иван Сирко: — Государь, дозвольте? Алексей кивнул. Мол, дозволяю, говори… — Может, сначала тогда не на Керчь идти? — Желтый, заскорузлый от табака палец характерника заскользил по карте. — Вот здесь, вдоль северного берега, мы можем доплыть до входа в Сиваш. Наши чайки там пройдут. А мы высадимся на берег и тоже пройдем… тут, конечно, «Гнилое море», ну да расстояние невелико. И дойдем, и возьмем, коли прикажешь… Алексей прищурился: — А сколько народу при этом поляжет? — Многовато, государь. Так ведь за свою землицу жизни отдадим, не за чужую… Намек был ясен. Алексей медленно кивнул: — Да, ежели удастся… тут без казаков никуда. Скажем, Засечный полуостров? Тут войск держать придется много, ну да ладно, своя земля, не чужая… Намек был понят правильно. Ежели так получится, что план осуществится — никто казакам препятствий чинить не будет. Пусть обживаются, пусть гонят прочь татар, пусть укрепляются… но под русской дланью. Мягкой, но… не отдельное государство, а провинция в общем составе. Впрочем, при наличии на троне Алексея Алексеевича, казаки не возражали. На Сечи уже все знали, что с молодым царевичем можно дела делать… — Но это часть. Остальные на чайки не влезут… тысяч бы десять прошло? — Меньше, государь. Но остальные войска пройдут на Керчь, как ты и хотел. — Раздробить силы? А продержитесь? Сирко пожал плечами: — Понадобится — мы все там ляжем, зубами вцепимся! Алексей покачал головой: — Нет, так не пойдет. Мне не смерть ваша нужна, а жизнь и служба. Я своих людей не размениваю… — Тогда, государь?.. — План твой хорош, Иван Дмитрич. — Присутствующие даже замерли от неожиданности. Чтобы царевич, да с отчеством, так вот к казаку обращался? Но сам Алексей над этим и на миг не задумывался. Он уже оценил гетмана войска Запорожского и не видел в том ничего для себя зазорного. Этот мужчина больше боев повидал, чем Алексей — месяцев. Есть за что уважать. И сейчас… готов ведь голову сложить… за что?! За Русь, которая ему хоть и не чужая, да и не своя! Понял просто, что так надобно — и идет! — Вы вперед пойдете и Перекоп захватите. С той стороны к нам на помощь поляки идут. Вот они там и останутся, да еще и вылазки совершать будут, чтобы как следует татарву потрепать. А вслед за вами, по берегу, чуть медленнее, чтобы не измотаться, пойдет полк Хитрово. Справишься, боярин? — Приказывайте, государь, — исполню. — А части Косагова пойдут вдоль побережья. Впрочем, с десяток чаек я у вас заберу. А ты, Иван Дмитрия, пройдись в порт, посмотри, какие корабли взамен сгодятся? Потому как не хочу я казаков одних на Перекоп слать… — Не доверяешь, государь? Вопрос вроде был задан с подковыркой. Но это ежели не видеть веселых искорок в глазах Сирко. Алексей и не увидел — опыта пока не хватало. И повелся… — Мне всех своих людей жалко. Понимаю, что иначе нельзя, но чтобы одних казаков на передовую… нехорошо это. Неправильно… Сирко задумчиво кивнул. М-да, когда это русских царей такие вопросы волновали? А этот по чести поступить старается… — Схожу, присмотрю… — Тем паче, стараниями казаков у нас куда как кораблей прибавилось, — буркнул Ромодановский. — Команд не хватает — а они галеры захватывают! — Так неужто ж их обратно туркам гнать? — В глазах Алексея тоже заплясали веселые искры. — Э, нет. Если и отдадим — то пару, не более. Есть такое слово — брандер. Слово знали все присутствующие. И обсуждение деталей продолжалось достаточно долго. Только через три дня были окончательно расписаны все роли — кто, что, куда… И чуть отдохнувшие войска ушли из Азова. Печальным взглядом провожал их Григорий Ромодановский. Как ни рвался он в поход, но его все одно решили оставить на хозяйстве. А кто лучше его знает обстановку? Кто лучше его знает крепость, в которой перезимовал? Впрочем, это-то полбеды, но грусть боярина вызвало еще и отсутствие «троянских коньков». Царевичевы воспитанники уходили вместе с войском. Кто с казаками, кто на кораблях, но уходили. В ноги царевичу падать готовы были, чтобы не оставлял их в тылу, дозволил на нехристей идти… а без них ведь сложнее придется. Эх-х-х… Впрочем, долго грустить боярину не пришлось. И месяца не прошло, как под стены Азова явились долгожданные гости — татарва с турками! * * * Кофе был вкусным, фрукты — свежими, а кресло — мягким. Можно себе позволить расслабиться ненадолго. Секунд на десять. Васька и позволил. Пока в кабинет не вошла та, кого они ждали. Государыня Софья. Тогда он встал и поклонился. Не в пол, просто — уважительно. Наедине от своих тщательного соблюдения этикета не требовалось. Так же поклонилась и девушка, которую вызвали одновременно с ним. Софья чуть склонила в ответ голову, принимая их уважение. Васька смотрел на царевну спокойно. И так же смотрела сидящая рядом с ним девушка. Он ее знал. Рада. Одна из немногих, кого он даже чуть побаивался. Хитрая, умная, что та лисица… — Ребята, у меня для вас задание. Царевна была серьезна и сосредоточенна. Что та стрела, которая уже сорвалась в полет — она вся движется к цели, не отвлекаясь на постороннее. — Слушаем тебя, государыня? Рада пока молчала. Она вообще не любила много говорить — не по делу. Вот если требовалось — тут она могла и священника переговорить, и торговый ряд переругать. Но это — по надобности. А просто так, ради пустой болтовни, от нее никто слова лишнего не слышал. — Вы поедете спешно до Архангельска. Там сядете на корабль, который вам укажет наш человек. Будете представляться семейной парой. Молодой купец поехал торговать — и взял с собой жену, не желая расставаться с любушкой. На корабле вы доплывете до Нидерландов. Я хочу, чтобы вы убили Вильгельма Оранского. Он сейчас в Амстердаме. Заподозрить в этом должны французов. Ванька выслушал с непроницаемым лицом. Да уж, скажи кто мальчишке такое еще лет десять тому назад… А вот случилось же! Сначала-то Васька учился по общей программе. Но потом… Потом наставники заметили у него талант к стрельбе из любого оружия — хоть лук, хоть арбалет, хоть аркебуза. Идеальный глазомер, талант к оружию, а еще — Васька оказался одиночкой. Лучшие результаты он показывал один. Нет, в команде он тоже работал, но как-то незаметно уходил на второй план. А вот если требовались результаты именно от него… вот тут он раскрывался с новой стороны, работая вдохновенно и упорно. Об этом было доложено царевне Софье. Та подумала… И приказала Ваську — и с ним еще шестерых ребят и девушек готовить именно так. Еще и смеялась — мол, подразделение ассасинов. Ребята и не обижались. Охотники, да. Но — на человека. А думаете, это легко? Почему кабаньими головами хвастаются, хотя что может тебе противопоставить кабан или медведь, а вот этим — нет? Ответ прост. Боятся. Человек может обернуть свое умение и против своего учителя. Хотя Васька знал, что никогда ничего во вред государю не сделает. Неблагодарность — грех смертный, такое и на потомков падет… — Мы вдвоем? — просто спросила Рада. — Да. У вас будет поддержка, но работа ложится на ваши плечи. — Если нам кто-то понадобится? — Решайте здесь и сейчас. — Если мы попадемся? — Вы знаете. Смерть — и только смерть. Лучшее, что мог сделать пойманный убийца. Они знали об этом и не обольщались. Вася и Рада переглянулись. Они понимали, что царевна ничего им не сделает, что это приказ, но… Да, они могут отказаться, если это — не по силам. Но… — Мало данных. Софья выложила на стол пачку листов. — Читайте. Тут все, что мы собрали на Вильгельма. Я вас оставлю на три часа, потом хочу получить ответ. Хватит времени? Ребята переглянулись, кивнули… — Да, государыня. Софья перевернула колбу песочных часов и мягко прикрыла за собой дверь. В ответе она и не сомневалась, но хорошо, что ребята думают. Они обязаны справиться. Они — справятся. Она не сомневалась в полученном ответе ни сейчас, ни спустя три часа, выкладывая на стол деньги и оружие. Прости, Вильгельм. Прощай, Вильгельм. * * * Иван Сирко хищным взглядом смотрел вперед. На Перекоп. На крепость. С севера это был большой участок Перекопского вала между двумя круглыми бастионами. В центральной части бастионов на юго-западном и юго-восточном углах крепости располагались круглые многоярусные башни. Две большие — вздымались над самой крепостью, а за ними виднелся палисад с прямоугольными башнями поменьше. С запада, юга и востока крепость защищали рвы и валы с каменной облицовкой и зубчатыми парапетами. В центральной части куртин располагались башенные ворота, углы крепостных валов замыкали небольшие прямоугольные башни. С юга к крепости и к большому Перекопскому валу примыкал прямоугольный форштадт, защищенный рвом и валом с крупными и малыми строениями внутри укрепленной территории и весьма далеко выдвинувшийся за пределы рва и вала. Одним словом — неприступно. Было. Сейчас в крепости — тысячи три янычар. А у него более семи тысяч воинов. И словно мало им такого перевеса, есть и кое-что еще… Иван пристально поглядел на отирающегося рядом с ним паренька. — Говоришь, гореть будет? — Так точно, будет! Ничем не потушат. «Троянский конек» Семен смотрел прямо и открыто. Да уж… греческий огонь водой не зальешь. Сами попробовали, потом таких… лещей от сэра Исаака получили, что неделю ухи красные были. И царевич не заступился, куда там! Ругался на чем свет стоит, объясняя, что это для них же опасно. И нечего свою жизнь так бездарно класть! Коли уж так хочется — разбегайтесь, да башкой об дерево, авось его не попортите! Ребята не обижались, царевича можно было понять. За них же беспокоился. — Ну, тогда показывай, что да как! Показать было несложно. Кувшин удобной формы с ручкой и фитилем, внутри — адская смесь. Специально двух видов делали. Есть те, что для моря — там фитиль и не надобен, на воде само полыхнет. Есть те, что для суши. Вот там — да. Поджечь — и кинуть. Как разобьется — так и разольется, и вспыхнет… А что? Делать несложно, сырья хватает… Иван Сирко оглядел своих ребят. Да и не только своих. Три тысячи казаков, четыре русских… с такими ребятами да не взять тот Перекоп? Они сейчас так турок напугают — те еще год штаны не отстирают! В первых рядах пустим своих казаков, в которых уверен, следом пойдут «огнеметы», а за ними и русские. Но не все. Иван кивнул капитану Семенову, который находился рядом: — Капитан, на тебе задача взять человек с пятьсот — и пошуметь на правом фланге. Орите, стреляйте, на укрепления лезьте, но шибко не подставляйтесь. Пусть думают, что мы там штурм начнем. Капитан кивнул. Попробовал бы он не согласиться! Командует Иван Сирко? Вот он и командует! Царевич приказал. Да и сам атаман… поди, не послушайся такого, рубанет от плеча до пояса… волчара желтоглазый. На рассвете начался штурм Перекопа. На правом фланге русские под командованием капитана устроили зверский шум. Было полное ощущение, что там собираются ворваться в крепость. Иван Сирко наблюдал за турками и, когда те сгрудились на правом фланге якобы для отражения русской атаки, махнул рукой. — Па-ашли!!! Казаки ринулись вперед, словно голодные волки. Серыми страшноватыми тенями мчались они ко рву, который, на их счастье, оказался сухим, перекидывали заранее приготовленные доски, бросали фашины, протягивали друг другу руки… ров был форсирован так быстро, что Семен только что рот открыл. Иван Сирко сжал кулаки. Эх, ему бы сейчас туда, рвануться в первых рядах… да нельзя. Командир не рубит, командир командует. Пушки, хоть и было их не слишком много, вели уверенный огонь по противнику. Да противник был такой… Сотни лет никто на тот Перекоп, как надобно, войной не хаживал, откель же им привыкнуть было? Казаки тем временем форсировали ров и взлетели на насыпь. И уже оттуда принялись швырять во двор крепости глиняные кувшины. И вот тут понесся такой вой, что мальчишка зажал уши, а Иван Сирко, напротив, оскалился, усмехнулся зло и хищно… Жалеть турок? Татар? Смеетесь вы, что ли, над честным казаком? Ударяясь о землю, кувшины разбивались, содержимое их вытекало, разливалось горящими лужами, цепко хватало за ноги, взбиралось по одежде, перепрыгивало на других людей — и скоро во дворе крепости метались несколько живых костров, вызывавших безмерный ужас у обороняющихся… Не так много было тех кувшинов, менее сотни, но эффект был… страшный. Не привыкли турки к такому — вот и защититься не смогли. Страшно… А казаки прыгали вниз — и шла жестокая сеча, в которой не щадили никого. Блестели хищно сабли, лилась кровь на камни… и турки быстро начали отступать к крепости, где и забаррикадировались. Казаки же занимали брошенные укрепления, добивая тех, кто пытался сопротивляться. Наконец турки остались только в одном месте — в крепости. И тут уж переговоры взялся вести атаман. На турецком Иван Сирко говорил вполне неплохо, да и понимал, а потому в толмаче не нуждался. — Эй вы, шакалы, — загремел его голос. — Либо вы выходите и сдаетесь в плен, либо я возьму вашу башню, а всяк, кто поднимет оружие, будет уничтожен. — Ты кто таков будешь, чтобы Арслану-паше условия ставить?! — Казачий атаман Иван Сирко! Судя по молчанию, имя вызвало страх среди обитателей крепости. — Мы здесь долго просидеть можем, — раздался чей-то голос из башни. — Припасов хватит. Иван хищно ухмыльнулся. — А у нас огня хватит. Да такого, в котором и камни горят. Обстреляем, так и стены ваши долго не простоят! Хоть и крепки они, да мы покрепче! — Мы сдадимся, а вы всех перебьете! Иван усмехнулся. Ну все, считай, как только допустили мысль о сдаче — точно сдадутся. Это уже торг, не оборона… И ведь пушки у них есть, хоть бы что попробовали сделать… Тьфу, нехристи! Он ведь бывал здесь, и десяти лет не прошло, а вот довелось вернуться. Да по такому радостному поводу! Давно пора Крым своим сделать! К вечеру были обговорены условия сдачи. Около двух тысяч турок выходят, а казаки честь по чести отпускают их. Но без пушек и огнестрельного оружия. Сабли и кинжалы — пусть оставляют, но не более того. Куда идти? Иван сказал бы — куда, но… не стоило унижать себя руганью. Так что дадим вам корабли — и катитесь себе к чертовой бабушке на потребу! Не поместитесь? Так вы ж пленных гребцов оставите, сами на весла сядете — и будет сплошное благолепие. А иначе никак! Никто вам души христианские не оставит, скажите спасибо, что корабли даем! Конечно, условия были не царские, но вполне приемлемые — и турки согласились на них. Тем паче, что слово и имя Ивана Сирко им хорошо известно было. Равно как и то, что слово свое старый характерник не нарушал никогда. С рассветом начался их исход из крепости. Они выходили из крепости, проходили мимо казаков, которые стояли с оружием на изготовку, грузились на корабли, на которых уже расковали всех гребцов и даже — а чего? не оставлять же! — сняли пушки, потом один из кораблей отплывал — и принимались загружать следующий. Четко, спокойно, без суеты… Когда все турки отчалили, отряд казаков в две сотни человек направился осматривать крепость — мало ли какой сюрприз устроили подлые нехристи? Но все было чисто и тихо. Видимо, турки просто не сочли положение достаточно серьезным. Доходили ведь сюда уже казаки, и Ивана Сирко тут с прошлого раза помнили… и что? Огневается султан — и отдадут все обратно христианские свиньи, еще и кланяться будут! Так чего свое имущество портить? У казаков было иное мнение, но турок они просвещать не торопились. Перебьются. Оставив в крепости полторы тысячи человек и почти тысячу бывших пленных под командованием своего сына Романа — и наказав ему держаться и держать всех в строгости, Иван Сирко отправился к Кафе, которую уже брал. Настало время повторить веселье. Интересно, кто первый доберется до Бахчисарая? Он — или Алексей Алексеевич? Ивану было искренне интересно! В кои-то веки он воевал, будучи уверен в своих победах. Их не пустят по ветру! * * * Григорий Ромодановский смотрел со стены на татарское войско, но тоски не испытывал. Явились? Ну, так здесь и поляжете! Сколько их здесь вприглядку? Тысяч десять турок да двадцать — татар. Много ли? Может, и много, но не когда у тебя пятнадцать тысяч в крепости сидит! И так бы отбиться хватило, чай, отражать — не захватывать, а ведь и кое-какие козыри есть! А еще, судя по символике, здесь сам хан. Ну… тем лучше! Обезглавленное войско — хорошо, обезглавленная страна — еще лучше. А пара сюрпризов у них есть, спасибо царевичу. На татар хватит. Ромодановский ждал. Ждал, пока к стенам не подъехал какой-то татарский мурза, ждал, пока не протрубили трубы, вызывая на переговоры. И только тогда кивнул. Теперь затрубили уже и на стене. Заплескались по ветру знамена. Вперед выехало около десятка татар в раззолоченных одеждах, на горячих красивых конях, с драгоценным оружием… — Эй, русский, с тобой желает поговорить великий хан! Григорий молча ждал, пока не перечислили титулы великого хана и не огласили предложение. Русским вменялось сдать крепость и выйти без оружия, после чего быстро убраться к себе и не показываться тут больше. Все, что есть в крепости, — в ней же и останется. Надо бы их вообще в рабство оборотить за коварные нападения на стойбища, но хан милостив. Так что проваливайте, пока вас палками не погнали! Ромодановский молчал еще несколько минут. А потом издевательски рассмеялся: — А у меня свое предложение! Мой государь предлагает крымскому хану сдаться! Тогда он будет доставлен прямиком к своему владыке-султану. В противном случае мы огнем и мечом пройдем по вашим землям за все века, когда вы разоряли наши земли! И пощады не будет! Закричал что-то угрожающее переводчик. Но Ромодановский не слушал. Неинтересно. — У вас три дня. Потом мы уничтожим ваше войско! Хан что-то промолвил. Тихо, но было видно, что он в ярости. Отлично, этого Григорий и добивался. — Через три дня вас погонят плетками на рабские рынки Кафы!!! Ромодановский сплюнул вниз со стены и ушел. Чего с татарами разговаривать? Их бить надобно! * * * Штурм начался на рассвете. Татары ожесточенно стреляли из пушек. Но кто бы подставлялся? Азов покамест не отвечал, хотя мог, еще как мог. Но — зачем? Все было задумано интереснее. И вот наконец татары бросились на приступ. Вот и ров… сухой? Валяются внизу какие-то деревяшки… к чему? Татары закидывали его фашинами, и вот, уже, еще… Во рву взметнулось пламя. Яростное, бешеное, жестокое, в единый миг охватившее все фашины и тех татар, которые не успели отскочить. Ничего сложного тут не было. Просто продукты перегонки нефти были в большом количестве. Вот их и налили на дно рва чуть загодя. Прикрыли, чтобы не размыло, добавили промасленных тряпок, хвороста… а загорается это все в единый миг! И ведь не потушишь просто так… Почти сотня живых факелов с диким воем каталась по земле, поджигая тех, кто рисковал приблизиться, в воздухе запахло паленым мясом… и вот тут-то вступили пушки Ромодановского. Совсем небольшие, корабельные, большая их часть вообще стреляла картечью, но сила была в другом. Пушки были установлены — и пристреляны именно в тех местах, на которых стояли. И палили они не куда понравится, а четко по квадратам. А что такое картечь?.. Это раненые, убитые, искалеченные люди, это стон и плач, тут и силы большой не надобно. Тем более что, глядя на сгорающих заживо, замерла большая часть татарского войска. Лупи — не хочу. Чем пушкари и воспользовались. Волна татар отхлынула, оставляя на земле убитых и раненых. И с новыми силами пошла на приступ. На этот раз во рву ничего не полыхнуло. Ромодановский подумал, что надобно бы ночью послать туда кого по потайному ходу. Пусть еще земляного маслица зальют, раз уж оно так татарам понравилось. Приветим гостей дорогих! На этот раз пушки лупили с обеих сторон, но у осаждаемых было преимущество. Они знали — как, куда, они били почти вслепую, из-под прикрытия толстых зубчатых стен, им даже не надо было высовываться. Они знали — куда. Татарам же требовалось пристреляться, а при точности их пушек ущерба они много не наносили. Так, в паре мест. Но до стен таки добрались — за что тут же и поплатились. Ой, не просто так ходили всю зиму ладьи, не просто так не останавливались кузницы. Не просто так тратились бешеные деньги… Мало завоевать — ты еще удержи! Наверное, хан весьма удивился, когда его воины, то один, то другой, принялись падать на колени, воя от боли. А объяснялось все очень просто. Деревянные «ежи» с ходу и не увидишь. А вот ежели они заострены, ежели у них металлические наконечники — в ногу вопьются очень даже запросто. Пробьют сапог и нанесут рану. Не опасную? Была б она не опасной! Но там же грязи будет! Считай — ногу человек потерял! Горячка, заражение крови, муки, боль… именно то, что пугает всех воинов больше смерти. Конечно, штурм захлебнулся второй раз. Попробуй подберись к стене не опрометью, а внимательно глядя под ноги, тщательно прикидывая, куда бы наступить, да если еще со стены цинично кидаются камнями и стреляют из пушек Картечью. Хан отдал бы и еще приказ, но, судя по всему, турки не собирались ему повиноваться. А татары… Конница? Почти без доспехов? И штурмовать крепостные стены? Дураком Селим-Гирей не был никогда. Он отдал приказ остановить наступление и принялся подсчитывать потери. Ромодановский тоже подсчитывал их со стены и усмехался. Более тысячи человек убитыми и ранеными. То есть убитыми не более сотни, но остальные-то! Дай бог, половина от ран оправится, а в строю и того не останется. Да и боевой дух упал ниже низкого. Теперь они попробуют штурмовать иначе — копать рвы, подводить мины… так ведь и для этого способы есть! Что ж мы, гостя не приветим? Так отпотчуем, что на своих не уйдет! Слова с делами у Ромодановского не расходились никогда. И в этом случае тоже. Откуда берется вода для питья? В основном из Дона, но из него так просто не попьешь, надо вином либо уксусом разводить. А еще? А из колодцев… Заботливо оставленных по принципу — пейте, не подавитесь! Еще когда их перетравили! Так что уже к утру Ромодановский наблюдал со стены первый результат — дикое количество мающихся болями в желудке лошадей и татар. И думал, что концентрация отравы таки слабовата… Самое время ночью будет для вылазки. * * * — Присядь, старец, побеседуй со мной. Симеон поклонился государю, послушно присел на стульчик из дорогого рыбьего зуба. — Поздорову ли, государь? — Да возраст уж… — Алексей Михайлович чуть смущенно улыбнулся. — Любавушка все ругается, чтобы я берег себя, а как тут обережешься? Когда сынок невесть где? — Хороший у тебя сын, государь. Алексей Михайлович чуть усмехнулся: — Жаль, что вы с ним не ладите. — Не моя вина то, государь. Просто молод еще царевич. — Ну, на то и будем надеяться. — Государь, разумно ли турок тревожить? Самим льву в пасть лезть? Алексей Михайлович пожал плечами под узорным кафтаном — чай, не тронный зал, можно и снять ризы с бармами. — Не мы к ним, так они к нам. А ведь и то верно, что лучше нам войну начать, чем их готовности ждать. Пусть на чужой земле пожары горят, не на православной. — Прав ты, государь. Только боязно мне. — А ты молись поболее, авось и сладится дело. Симеон соглашался, говорил что-то умное и серьезное — и смотрел во все глаза на царя. Вот он — владыка земли Русской. Царь, правитель, и власть его здесь чуть ниже Божьей. И — все. Он ведь и не знает, что его жизнь — в руках Симеона. А вот Симеон знает. Одно движение — и ниточка перетрется окончательно. Сам же он ее и оборвет. Это — власть. Это — наслаждение, которого еще поискать. Воля твоя в человеческой судьбе. Вот государь — и что? Кто ты, червь, пред властью ордена иезуитов? Пусть наша власть тайная, но от этого еще более страшная и неумолимая. Ничтожество… Хотя ты еще и царь — и ты пока не знаешь о своей судьбе. * * * Михайла Юрьевич Долгоруков чуть сдвинул камень в перстне. Еще одна частичка отравы заняла свое место. Крохотная. Совсем незаметная… Кому легче отравить человека, как не доверенному стольнику? Подносишь вино — и пара белых крупинок падает в кувшин. Где без следа и растворяется. Чем хорош этот яд — он медленный. А еще — действует на сердечную жилу, сворачивает и сгущает кровь, заставляет сердце потухнуть… Но есть у него и главное достоинство. Его надобно добавлять несколько недель, может, месяцев — и только тогда он возьмет свое. А ежели сам Михайла отпробует вина из царского кубка, ничего с ним не случится. Ну, сердце чуть быстрее зайдется — так это ж не страшно. Беда может случиться, только когда ежедневно принимаешь этот яд. А царь, с легкой Михайлиной руки, так и поступает. И поделом! Нечего было моего отца… тварь худородная! Кто такие Романовы рядом с нами? Выскочки, нищеброды, ничтожества… Такого и убить не грех. Я ведь за отца… * * * Ян Собесский обходил лагерь. Коронный гетман старался выматываться до такой степени, чтобы рухнуть в жесткую постель и забыться. Думать не хотелось, но мысли злобно лезли в голову. Любовь — это чудо? Безусловно. Но когда ты понимаешь, что ты-то любишь, а вот тебя?.. Тут и начинается мучение. Иногда Ян желал стать угольщиком и жить в хижине, в лесу, лишь бы знать, что любят его. Не титул, не блестящего воина, а просто — человека. Яна… Вот Ежи Володыевскому в этом повезло… Ян вспомнил, как Ежи вошел в Каменец после победы, как Бася стремительно бросилась к нему… она б и стену прошла не заметив, встань та стена на пути! И такое сияло у нее в глазах… ей-ей, так и Мадонна на сына, наверное, не смотрела. Всем было ясно, что для этих двоих друг без друга и жизни не будет. А ему? Марыся, как ты могла?! Травить беременную женщину! А что потом? Ян чувствовал себя премерзко, и даже предстоящая война этого не искупала. Хоть голову на ней сложи, право слово. Да вот и того нельзя. У него еще наследников нет — предки проклянут. А ведь его матери Марыся никогда не нравилась… Он-то в нее влюбился, еще когда она семнадцатилетней выходила замуж за Замойского… по расчету, опять по расчету… Да видел ли он когда истинное лицо своей жены?! — О чем размышляете, пан? Молоденький епископ Станислав, отправленный в этот поход Анджеем Краковским, смотрел сочувственно. Он-то знал причину — Ян исповедался ему, хотя и нельзя сказать, что почувствовал себя намного лучше. Ответа не потребовалось, стоило только увидеть тоскливый взгляд. Епископ вздохнул, дружески положил руку на плечо пана, разгоняя зловещие тени, прогоняя тоску. — Верьте, пан, иногда мы не знаем, что творим, но Господь наш в неизъяснимой мудрости своей ведает многое. Никогда он не сделает того, что будет чадам его во вред… — И войны? И смерти? — Нам не провидеть его мудрость. — Улыбка епископа стала вдруг лукавой. — Но скажу я так, что потомки наши, обозрев словно с высоты птичьего полета, деяния наши, и поймут, и не осудят. А пока взгляните — коли не напали б на нашу землю поганые нехристи — не было б и дружбы с русским царевичем. Бедой проверенной, ибо тогда и познается, кто друг тебе, а кто — простой приятель. И не пришли б мы на эту землю, чтобы освободить ее. А это дело весьма богоугодное… — Так ведь многое оправдать можно, святой отец. — Только Он никогда не ошибается, а мы грешны от рождения. — Мужчина пожал плечами. — Но сказано: не суди и не судим будешь. Так лучше оправдывать, чем судить. И лучше вести такие душеспасительные беседы у веселого огня с чаркой доброго вина, чем бродить в холодной темноте, приманивая тех, кого лучше не поминать к ночи. На лице епископа расцвела лукавая улыбка — и Ян невольно улыбнулся в ответ. Да, рана болела, но если можно ненадолго забыть о ней… Грех не послушать умного человека! — Да неужто вы, епископ, верите в нечисть? — Как мне не верить, когда мы идем на земли, населенные нехристями? Перебрасываясь шутками, мужчины направились к костру. Ян не знал, что перед отъездом епископ имел серьезную беседу с королем — и полностью с ним соглашался. Да, Ян Собесский — краса и гордость польского воинства и вообще польской земли. Но коли вот так жена его подставляет… может, она его и вовсе недостойна? И не следует ли заронить в разум мужчины сии мысли, дабы он не переживал так из-за современной Иезавели, которая собирается примерить на себя лавры то ли не тем помянутых Борджиа, то ли и вовсе — Медичи? И епископ старался не за страх, а за совесть. Богоугодное же дело! Да и благодарность государя и государыни — не лишние, не так ли? * * * Темнота легла на землю. Ночь мягко скользила по степи, накрывая своим плащом и турок, и татар… Ей хотелось успокоить всех живущих, убаюкать, нашептать что-нибудь хорошее… В Азове ее намерения потерпели сокрушительный крах. Около трех сотен человек двигались по подземному ходу. Предводительствовал им Воин Афанасьевич, которого царевич, несмотря ни на что, оставил в Азове. Шел под его предводительством и старший сын Григория — Михаил Ромодановский. А и то — уж двадцать лет парню, пора бы пороху понюхать. Что планировалось в ночной вылазке? Порадовать гостей. Греческим огнем, который несли с собой. Острыми саблями. А еще… Не просто так назначена была вылазка, ой не просто. Прилетел голубь, закурлыкал, а на голубе том было одно лишь слово. Сегодня Кораблям не так сложно было подняться по Дону. Где будут располагать войско? Да не так далеко от реки, иначе не набегаешься! Особенно при отравленных колодцах, при куче скота, при обозе… Вот с воды их и накрыли. Галиоты тем и хороши, что могут нести не только, людей, но и пушки. Заряди их специальными картечными снарядами — и коси. К тому же часть пушек была заряжена специальными ядрами. Софья припомнила из прочитанного, что если на ядре выпилить рисунки и борозды, то оно будет лететь с воем. Попробовали. Оправдалось. И четыре галиота в ночи накрыли весь татарско-турецкий лагерь огнем. Зажигательные снаряды! Картечь! И на закуску — воющие ядра! И на берегу Дона воцарился АД. Животные сходили с ума и носились в ночи, затаптывая всех, кто попал им под копыта. Людям приходилось не лучше. Обожженные, раненные, деморализованные… Под огонь чудом не попал Селим-Гирей. Повезло, что его шатер стоял подальше от берега… И тут с тыла ударили осажденные. Сначала выстрелили из пищалей, потом пошли врукопашную — они-то и знали, и ждали, и все видели на фоне разгоравшихся пожаров, и сами поджигали, что на пути попалось… Рубили, резали, кололи… Воин Афанасьевич внимательно следил за схваткой, оставаясь чуть в отдалении — и подавал команды трубачу. А как еще? Как можно донести до всех приказ командира? Только сигналом трубы. И громко, и турки с татарами не поймут. Он отлично видел, как бежали деморализованные татары, как пытался собрать хоть какой-то ударный кулак Селим-Гирей, как опомнились турки… Довольно! — Труби! В ночи разнесся сигнал отхода. Опять-таки, непросто бежать обратно к подземному ходу. Каждый десяток знал, когда ему уходить. Кто после первого сигнала, кто после второго — еще не хватало давку устроить или врагов за собой привести! Нет уж, у них до последнего должно создаваться мнение, что их тут сейчас всех перережут. А потому отходить надо медленно и организованно. — Второй сигнал! Еще сотня скрывается в темноте, добивая всех, кто на пути попадется. Они ведь шли по четкому маршруту, чтобы не сосредоточиться в одной части лагеря. Ни к чему. — Третий… У каждой сотни был свой противник, свое вооружение, своя задача, благо со стен Азова вражеский лагерь был отлично виден. И если планировалось шестой и седьмой десяток отправить к обозу — им были выданы зажигательные материалы. Смола в больших количествах, факелы… А если кто-то нападал с той стороны, где стояла конница, — тут больше к душе бомбы, сабли… там жечь ничего не надо. Распугать скотину и убивать противника… Сам Ордин-Нащокин отходил с последней сотней. И едва успел скрыться. Помогло то, что корабли прошли сначала одним бортом мимо лагеря и как следует его обстреляли, а потом стали уходить обратно вверх по течению — и обстреляли противника второй раз. Ну и какие тут преследования? Спастись бы! У подземного хода их встречал Ромодановский. — Ну, молодцы! Такой красоты! Такой прелести!.. Найдя взглядом своего потрепанного сына, он вообще расцвел улыбкой и стиснул Воина Афанасьевича в объятиях. — Спасибо! — Одно дело делаем. А что там у поганых? А у поганых было плохо. Боевой дух они потеряли раз и навсегда, тем более что его и изначально-то немного было… Селим-Гирей пока еще удерживал своих людей от бегства, но… надолго ли? Ромодановский готов был поспособствовать. И даже пинка для скорости добавить. * * * Любава встревоженно смотрела на мужа. Что-то как-то он последнее время начал на сердце жаловаться, одышка мучила… Сонюшке, что ли, отписать? Лекаря хорошего нужно, Блюментрост вряд ли справится. Или срок пришел? Не дай Боже! Мужа Любава искренне любила. Скорее, правда, как отца, чем как супруга, но уж как есть. А разве не за что? Добрый, внимательный, заботливый, ласковый, на нее смотрит — аж светится, ну и сама Любава к нему привязалась. Странная, конечно, любовь, да уж какая есть. У других эвон и того не бывает. — Давит мне как-то, Любавушка, — пожаловался муж. Потер грудь напротив сердца. Женщина захлопотала вокруг… — Окошко распахнуть? Или лучше лампадку возжечь? Но Алексей Михайлович молчал. И женщина с ужасом увидела, как бледнеет любимое лицо, как закатываются глаза… — Лекаря!!! Благо за дверью их покоев всегда были и слуги, и пара сенных девушек… Слуга опрометью помчался к Блюментросту. Девушки же рванулись внутрь, осторожно оттеснили царицу, склонились к оседающему на кровать царю и захлопотали, как могли. Расстегнули кафтан, уложили поудобнее, открыли окно, впуская в душноватую атмосферу сырой воздух… Антонина пощупала пульс на шее государя. — Неладно, Поля… ой, неладно… Вторая девушка — тоже из Софьиных, состоящих при молодой царице неотлучно, в три смены — посмотрела встревоженными глазами. — Ты у Ибрагима лучшей была… что неладно? — Сердце… оно словно сдаться надумало. Девушка без стеснения прижалась ухом к царской груди. — Полька, беги! Со всех ног к нашим беги!!! — Что говорить? — Дура ты, что ли?! — рыкнула Антонина. — Я при государыне останусь, она ведь в тягости! А ты скажи девочкам, что с государем неладно, как бы к утру Алексей Алексеевич царем не стал. — Он же… ой! — Сообразила? Дур у Софьи отродясь не водилось. А потому Полька подхватила подол и что есть мочи рванулась из горницы. Срочно! Гонцов! К царевне-матушке, пусть знает, пусть приезжает! К наставнице Лейле, а точнее, к ее супругу — Патрику Гордону. Мало ли что… К Ордину-Нащокину… К Феодосии Морозовой… Пару переходов девушка одолела с лету, да наткнулась на парня. — Далеко ли торопишься, красавица? Михаил Юрьевич, а это был именно он, держал девушку на вытянутых руках. — Пусти, боярин! — Поля сверкнула глазами, но куда там. И ведь не бить же его, бессмысленного! Не ведает он, что на кону стоит! — За поцелуй выпущу… — Пусти, боярин! Государю совсем плохо, лекарь нужен! Выпустил. В лице изменился. — Го-осударю плохо? Ну, беги… И такая интонация у него была… как ни в раздрызге чувств была сейчас Поля, а все ж тон его запомнила, но не оглянулась. Она потом все расскажет. А сейчас — важнее дела есть! А пока добежала — и паниковать перестала. Надо работать … * * * Патрик Гордон внимательно выслушал жену. И кивнул. — Поеду я в полк. К тебе людей пришлю, человек с десяток, ежели что — они знают… Лейла прикусила губу… неужели опять начнется? Бунт, кровь, люди обезумевшие? Но мужа поцеловала крепко. — Береги себя, любимый… Дети тоже подошли обнять отца. Старший, Иан, которого здесь звали Яшкой, посмотрел на отца: — Пап, а можно мне с тобой? — Сейчас пока нет. Но ты останешься защищать маму и младших, — обстоятельно разъяснил Патрик. — Вот, возьми… В маленькие ручки лег совсем большой и настоящий кинжал. Яша вытянулся, сверкнул глазами: — Клянусь! А Патрик уже спешил в полк. * * * Афанасий Ордин-Нащокин выслушал девушку внимательно. И тут же закричал дворне. Собираться, закладывать карету… он обязан быть в Кремле. Мало ли что… Маша схватила боярина за рукав: — Можно мне с вами, обратно? — Там опасно может быть. Афанасий и не думал отмахиваться от девчонки, понял уже, на что способны Софьины воспитанницы. И верно, из рукава Маши скользнул, проблеснул холодной сталью тонкий кинжал. Оружие убийцы, способное и скрыться в рукаве, и вонзиться под ребро, и перехватить горло. Равно опасное и в мужских — и в девичьих руках. — Сейчас везде опасно. Я ведь все равно обратно. Ну да. Ночью, по улице… как и сюда добежала, и ведь не убоялась? И обратно не испугается. Пусть ее тати боятся. — Со мной поедешь. Где карета?! * * * Симеон не был бы до конца Симеоном, ежели бы не придумал, как дело повернуть. Война — это ведь завсегда хорошо, вернется Алексей Алексеевич али нет — никому не известно. А потому и у трона должен быть настоящий князь! А кто? А Иван Андреевич Хованский. Древний род, еще от Гедимина ведет свою родословную… да и сам князь — что надо. В Литве отличился, со стрельцами общий язык нашел, полки за него в огонь и в воду — зато с государем общего языка не нашел, за что и был частенько руган. А еще — глуп, болтлив, самонадеян, переругался со всей высшей знатью. И прозвище говорящее — Тараруй! Болтун, пустозвон… самое то, чтобы проредить кого надобно! Первым делом, конечно, царицу с ее выродком! Ни к чему романовское семя оставлять! А потом… Руки старца сами собой сжались в кулаки. Дьяково! Вот откуда нечисть-то ползет! Вот где инакомыслие! Всех, всех уничтожить, растереть в порошок, забыть, как зовут!!! Попомнят они свою спесь и глупость! Да поздно будет!!! Старец просто не смог принять простую истину. Хоть и говорили ему, что за спиной Алексея никто не стоит, а советуется он разве что с царевной Софьей, но услышать — одно. А вот сердцем принять и поверить… Ну, БАБА же!!! Где уж ей чем-то командовать? Разве что цветочки вышивать! Не знал старец, как генеральши командуют генералами, просто не подумал в силу своего опыта, что за спиной Алексея может стоять его сестра. Вот и не подослал убийц, не подумал, как ее нейтрализовать… К чему? С Хованским было уже переговорено, и не раз, а потому как только весточка прилетела из дворца от Долгорукова, так сразу и направился старец к Ивану Хованскому. Пусть стрельцов поднимает, кричит, что Милославские царя убили!!! Самое то для толпы — от злого семени и следа не останется! * * * Софья даже не особо удивилась, когда по двери ее спаленки загрохотали кулаки. Просто взлетела с кровати и откинула засов. И предстали перед ее глазами две девушки и молодой человек самого неприметного вида. — Что случилось? — Царь… кончается! Молодой человек едва дышал, но был настроен решительно. Софья задохнулась, взялась рукой за горло. Бунт? На миг, лишь на единый миг она стала той взволнованной девчонкой, которая трепетала перед толпой… но это было давно! Тогда ее спасли. Сейчас же… Ей не пять лет! А бунт… Не допущу! Костьми лягу!!! — Рассказывай. Ты кто, откуда… Девчонки, помогите сарафан натянуть! Да не тот летник, охотничий! Софья метнулась за ширму. Парень свекольно побагровел, но приказ был ясен. И он принялся рассказывать. Зовут его Андрейка, он на конюшне служит у государя, помощник конюха… Как в гонцах оказался? Нравится ему одна из служанок государыни, Полина. Красавица, умница, да и он ей, кажется, тоже по сердцу. А потому, когда прибежала она сегодня на конюшню и сказала, что он должен ехать в Дьяково, к царевне, повиновался тотчас. Знал — просто так она не попросит. А не просто… Просила она сказать, что царь-де совсем плох, что смерть в гости ожидать надобно с часу на час, что недоброе у нее предчувствие… что-то черное затевается… Свел коня, так что теперь вся надежда на государыню… Софья кивнула. Уж что-что, а отмазать мальчишку она — отмажет. К себе в Дьяково заберет, а коли не напрасно шум подняли девушки… Глядишь, и конюхом станет при экспериментальном табуне. — Ничего Полина передать мне не просила? — Сказала, что иногда и в ночи малиновка поет. И все. А к чему то, государыня, и не понял я. Зато Софья поняла. Такие фразы у них у всех были. Кодовые, заветные, и использовать их можно было в крайнем случае. Вот, как сейчас, показать, что взаправду все… Малиновкой они в школе Полю и прозвали — пела она звонко и чисто. И Поля знала: коли скажет она эти слова, царевна поймет. И придет. — Звать тебя как? — Андрейка. Воробей. Софья кивнула, появляясь из-за ширмы. Что-то непривычное было в ее облике сейчас, но Андрей так и не понял — что? Да и откуда ему разбираться в дамских модах? А просто сарафан под летником был очень просторный, не стесняющий никаких движений, и сам летник сшит так, что скинуть его Софья могла в единый миг. Рукава короткие, шелк тонкий, по подолу клинья вшиты, чтобы ноги свободно двигались, ни камней лишних, ничего. Вроде бы и простое одеяние, но сам цвет какой… Алый с золотом. Как царская одежа. На голову — венец. Простенький, но царевна ведь. — Сонюшка! Вбежала в светлицу царевна Анна. Софья посмотрела на нее остановившимися глазами: — Тетя, кажется, царь кончается. Тетка схватилась за горло, другой рукой вцепилась в дверной косяк. Софья подошла к ней, встряхнула: — Не время! Тетя, найди мне пана Володыевского! Срочно! Анна закивала и исчезла за дверью. Софья вздохнула и принялась отдавать приказания. Может, и преждевременные, да ведь потом их уже не отдашь. Поздно будет. Погрузить, привезти, отправить гонца… Срочно! Пан Ежи долго ждать себя не заставил. Даже в двери стучать не стал. — Государыня?.. — Ежи, — Софья тоже не церемонилась. — Государь, похоже, умирает. Выдвигай всех, кого можешь, к Москве, ежели бунт поднимется — идите к Кремлю. В бунтовщиков стрелять, давить их, на месте раскатывать, на заборах вешать — ты понял? И чем жестче, тем лучше. Потом все спишется, Богом клянусь, никто тебя тронуть не посмеет. Но что такое бунт — ты сам знаешь. Никому не уцелеть, на месте школы пустошь останется… Ежи кивнул. — А ты, государыня? — А я вперед поскачу. — Одна? — Двоих с собой возьму… — Невместно сие! — Плевать! Софья и сама удивилась, как из нее это вылезло, ан, жива оказалась девчонка закалки девяностых. — Ежи, бунт все спишет. А коли нет… Перед отцом я сама отвечу. Богом клянусь… Пан Володыевский и сомневаться не подумал. Будь на месте Софьи кто иной — не пошел бы. Но царевну он уже успел оценить, еще как успел. Эта ни кричать, ни плакать не станет. А вот выстрелить в лицо может. В упор. И сокрушаться не о жизни человеческой будет, а о том, что ей кровью платье заляпало. И все же не спросить еще раз не мог: — Вы уверены, государыня? И наткнулся на тяжелый взгляд темных глаз. Уверенность? Нет. Сама смерть. — Я сейчас в Москву. Там разберемся. Ежели от меня кто — тебе зеленую ленту покажут и приказ передадут, остальным не верь. — Хорошо, государыня. Ежи сорвался с места. Софья тоже ждать не стала. На конюшню! И пусть коня седлают! Да, пусть и кое-как, но верхом она ездила. Умела — и сейчас продержится в седле, что бы ни случилось. Пусть по-мужски, пусть не подобает, но в карете она черт знает когда в Москву поспеет! Казаки уже седлали для царевны коня, еще пару для ее спутниц — не одной же ехать… Через пять минут на дороге только пыль столбом взметнулась. Царевна, две девицы с ней да десяток казаков — все наметом скакали к Москве, загоняя коней. То самое шестое чувство, не покидавшее Соню в лихие девяностые, било внутри набатом. Успеть! Ус-петь, ус-петь… Только бы успеть!!! * * * Любава сидела возле мужа, стискивая его холодную руку в своих горячих ладонях. Неужели? Как же теперь?.. Мысли скакали испуганными зайцами. Было страшно, тоскливо и очень больно. Неужели этот человек уходит? Рядом мелькали чьи-то лица, кто-то что-то говорил… женщина сосредоточилась. Блюментрост с таким лицом, что смотреть не хочется — тут и горе, и осознание своей беспомощности, и ожидание наказания. А еще Лукиан Кириллов — спрашивает что-то… что?! Не стоит ли государю чин принять? Значит… Любава закивала, как марионетка. И еще крепче вцепилась в родную ладонь. Пока еще теплую… Господи, не забирай его у меня!!! * * * Тем временем Иван Хованский вел свой полк к Москве. А на площади… — Горе! Идет великое горе! Царь наш кончается, а кто на трон сядет!? Алешка, который с басурманами породнился?! Сестру за католика выдал?! Загубит он веру православную, как есть загубит!! Кукишем креститься будем!!! Юродивый бесновался перед собором Василия Блаженного, плюя слюнями во все стороны. Собственно, не такой уж и юродивый, но надо же как-то «зажечь» толпу? Не бунтовать ведь силами одних стрельцов? Хотя и у них шла похожая пропаганда, только там упиралось на то, что Алексей Михайлович древние обычаи чтил, а Алексей Алексеевич глуп и стрельцов обязательно разгонит. Потому как не ценит опору трона и не уважает. Люди подтягивались, слушали… Но ежели у стрельцов остановить крикуна было некому, то здесь… Чавк! Гнилая репа обладает неплохими поражающими свойствами. — Да кого мы слушаем! Этот крикун раньше у Матвеева слугой был! — Голос был звонким и ясным. — Вот он языком своим царевича и поганит, изменник пакостный! Слово и дело государево! Этого оказалось более чем достаточно. Народ начал расползаться, недовольно ворча. Но попасть под руки стрельцам никому не хотелось. Стрельцы же сейчас были заняты. Часть шла за Иваном Хованским, часть слушала и его сына Андрея, который обещал денег, вольности и славу. И уважение к стрелецким нуждам, а то как же! Впрочем, не все. Находились и те, кто по одному, по двое тихонько выходили из толпы — и растворялись в московских переулках. Не все забыли, что такое честь. И сейчас тихо шли туда, где царя не предавали. К полкам Гордона, за город. * * * Ежи Володыевский собирал людей. Свой отряд, да те, кто школу охраняет, да часть учеников, да часть учителей — вот и вышло порядка четырех сотен. Мало, да лучше, чем ничего. — Мы сейчас идем к Москве. Ждать приказа царевны. С царем неладное что-то, как бы худого не умыслили, — говорил пан коротко и по делу. А к чему рассусоливать? — Ничего не бояться, если остановить попробуют — сразу не стрелять, только по моей команде. Оговорка была серьезной. Уж чего другого, а пистолей в школе хватало. Ученики и тренировались с ними, а не с тяжеленными пищалями. И выстрелить еще как могли! — А коли на нас первыми нападут? — Тогда все дозволяю, — решил Ежи. — Стойте! Мы с вами! Царевны Анна и Татьяна решительно спускались с крыльца. Какие там приличия, какие там пологи… Брат умирает! За ними поспешал протопоп Аввакум. Ежи посмотрел на них долгим взглядом. Запер бы где-нибудь, но не запретишь ведь? Хоть и не место царевнам там, где власть меняется! — Возок заложен, — донеслось со стороны конюшни. Царевны направились туда. Анна поглядела на пана: — Пан Ежи, для нашей охраны дозволяем любые действия. Ежи кивнул. Он так и собирался поступить. Пану здесь было вполне неплохо, уютно, и позволять кому-то все разрушить? Ну уж дудки! И вдруг, ухмыльнувшись, он вспомнил слова царевны Софьи. Война все спишет. * * * Для Любавы время остановилось. Шептал что-то духовник, причитал неподалеку Блюментрост… и только когда из уголка рта супруга потекла белая пена, а пальцы конвульсивно сжались, она очнулась. — Алешенька!!! Он уже не слушал и не видел. Голубые глаза были широко распахнуты, но смотрели уже куда-то вдаль. За пределы покоев. — Алешенька!!! Любава закричала, забилась… кто знает, что бы она сделала, но ее мигом перехватили сильные руки верных девиц. — Тихо, государыня! Ну-ка, глотните… Успокоительное Блюментрост по их просьбе сварил заранее. А то ж! Государя уже не откачать — это он видел. А государыня… как бы дитя не потеряла! Так что обезумевшую от горя царицу перехватили и утащили за собой, не переставая вливать горький опийный настой. Вредно, да ладно уж! От одного раза беды не будет. Выругался неслышно, едва шевеля губами, Ордин-Нащокин, черной гадюкой выскользнул из царских покоев Симеон. Михайла выскользнул вслед за ним. — Поднимай народ, пусть кричат Хованского на царство, — шепнул старец. Лицо его заострилось, глаза мертвенно блестели в пламени свечи… Михайла кивнул, хищно ухмыльнулся: — У нас кольчуги под одеждой, ножи есть… Еще как закричат! Патриарх принялся креститься и молиться. Цепочкой потянулись бояре — целовать руки покойного. За этим никто и не заметил, как увели обеспамятевшую царицу. Впрочем, все понимали, что толку от нее сейчас не дождешься. Слаба, от горя себя не помнит… Куда ей что в руки взять? Одно слово — баба! * * * Симеон не был бы иезуитом, если бы не просчитывал многое наперед. Многое, да не все. Избыть Романовых он решил еще до отъезда Алексея Алексеевича в полк — и последовательно проводил свое решение в жизнь. Первое — Алексей Михайлович. Стар, слаб… ну, с ним кончено. И даже замена ему найдена. Второе — Алексей Алексеевич. Вот тут… Было, было несколько людей в войске, которое с ним шло, были они и в войске у поляков, но тут Симеон уже ничего сделать не мог — все решит война. Ежели сам сопляк не убережется — хорошо. Если убережется… ему помогут. Еще как помогут. Но это сейчас от него не зависело. А что зависело? Кремль и Дьяково. Нельзя допустить, чтобы на трон сели Федька или Ванька Романов. Нет, никого из мужчин Романовых остаться не должно. Да и Дьяково — выжечь там все до последней щепочки! Огню предать, всех трупами положить — и царевичей, и царевен — где это видано, чтобы девки из теремов невесть куда сбегали?! Но на то послано уже полсотни верных людей. Окружат незаметно, красного петуха пустят, возьмут в ножи… вот только Володыевский… но и того издали снять можно. Для хорошего лучника — это не беда. Хоть Сильвестр и рассказывал учителю об увиденном, да вот беда — видел он не так много. До конца ему не доверяли, вот и складывалась неполная картинка. Так что Симеон заблуждался, когда полагал, что пяти десятков татей на все хватит. Нет, так бы… ежели ночью, да врасплох застать, да всей кучей навалиться — тогда да. Только вот в Дьяково давно уже никакого «врасплох» не получилось бы. Но о том «старец» не знал. И потому удовлетворенно ставил галочку. Дьяково — то да. Сожжем. Кремль. Вот тут… Как сказал мудрый человек — убивайте всех, Бог узнает своих. Разве что пару царевен оставить. Дуньку, Катьку там или Машку… Надо же придать смене власти легитимность. А царица? Молодой царевич Владимир? Ну… зато он еще нагрешить не успел. Прямиком в рай попадет, так что это почти благодеяние. И вот тут-то надобно самому проконтролировать. Ибо Хованский во многом пустомеля. Еще недоделает чего… Надо, надо быть рядом, когда все начнется. И ежели что… яд всегда при нем. Вот кинжал… с оружием у старца были плохие отношения. Не сподобился. Но и яда хватит. * * * Софья летела к Москве, словно стрела, выпущенная из арбалета. Не становись на пути — пролетит насквозь и даже не застрянет! А разум работал, словно мощный компьютер. Разум перебирал варианты, сравнивал, отбрасывал ненужное. Болезнь? Нет, отец не жаловался. Да и известно было бы. Умысел? Разве что… Просто срок пришел? Последнее очень вероятно. Только откуда такая тревога? Почему так свербит в пальцах и тянет запастись оружием?! Своим предчувствиям Софья доверяла, отлично понимая — это не просто так. Что такое предчувствие? Это те обрывки, которые ты увидел, запомнил, не связал с чем-то, а они вцепились в подсознание. И требуют, приказывают не игнорировать их! Вот и не будем! Слишком мало данных для анализа, слишком… И когда впереди горестно зазвенела колоколами Москва, поняла, что не напрасно. Всадники и не подумали замедлить ход. Куда там остановиться, перекреститься… не до того! Вперед и только вперед! Видимо, этой ночью Бог был на стороне Софьи, потому что, не доехав еще до Москвы, она наткнулась на полк Гордона. Только сначала она даже и не поняла, кто это. Выдвинулась из темноты масса людей, ощетинилась пищалями… Девушка резко осадила коня. Тот захрипел, затанцевал на месте, но сейчас она и с чертом бы справилась. Нежная девичья ручка так дернула узду, что конь мигом присмирел. — Стой! Кто идет!? — Государыня Софья! — крикнул в ответ казак из ее сопровождения. — А вы кто такие?! Пищали опустились. — Государыня! Софья вгляделась. Ей знаком был этот силуэт, этот голос… — Патрик?! Гордон?! Уж на что она не верила в Бога, но тут рука сама дернулась перекреститься. — Господи, спасибо тебе! — Государыня, вы… есть… куда… От шока шотландец забыл половину русских слов. Еще бы, не каждый день такое встречаешь на дороге — чтобы царевна, с крохотной охраной… В просвещенных Европах — и то в диковинку бы, а уж в патриархальной Руси-то! Софья резко выдохнула — и мгновенно собралась: — Вы здесь откуда? — Из дворца прибежали, от государыни, сказали неспокойно на Москве, ну я и решил… Софья выдохнула. Хорошо хоть Любава в уме… хотя сильно на нее рассчитывать не стоит. Сейчас впадет в расстройство чувств — и, кроме рева, от нее ничего не добьешься. Это в ней и не правилось царевне. Она себе в девушки и воспитанницы выбирала тех, кто в стрессовой ситуации собирался и начинал бить лапами, а Любава шла на дно. Ей, конечно, тоже нашлось применение, но… что бы Софья ни дала за умную и решительную царицу здесь и сейчас? И работающую в команде. А не расплата ли это за Нарышкину? Мысль мелькнула и исчезла. — Что именно творится на Москве? — Хованский народ поднимает. Стрельцы, кто верным остался, бегут оттуда, говорят — зазря погибнуть не хочется, а только и Тараруя слушать — себя не уважать. Софья оскалилась так, что шотландец едва не шарахнулся. Сейчас на него сама смерть глядела через темные царевнины глаза. Искала, выбирала жертву, ощупывала души ледяными руками. — Хорош-ш-шо-о-о, — прошипела Софья. — Бунт? Гордон, вы верны моему брату? Патрик молча кивнул. Софья могла бы спросить — верен ли он ей, все равно ответ был бы тот же. За такую жену, как Лейла, за детей, за должность и милость, да просто за уважение… — Кто с оружием встретит — зарубать нещадно. Крикунов стрелять, не вступая в переговоры. Остальное — по моему приказу. Никакого Хованского на Москве не будет. — Глаза царевны горели адским огнем так, что Патрик даже поежился. Откуда ж ему было знать, что сейчас на него смотрит женщина, прошедшая девяностые. Когда каждый день под смертью ходишь, да не под простой, когда родными и близкими рискуешь… что-то в душе ломается. А что-то срастается так, что и не разломишь. Софья решительно направила коня в сторону Москвы, не ведая, что с другой стороны в город входит во главе своего полка Иван Хованский. * * * Софье повезло еще и в том, что она разминулась с татями. Маленький отряд сделал ставку на скорость — и не прогадал. А еще… В Дьяково, как и в любое другое село, вела одна дорога, а вот в Москву — несколько, в зависимости от того, какими воротами надобно было в город въехать. И в то время, как тати двинулись скорым ходом в Дьяково, Софья решила не ломиться напрямую в Москву, а для начала придать себе чуть больше веса. В качестве утяжелителя был выбран полк Гордона, стоящий под Москвой, благо Софья знала где. Туда и направилась. Время она на этом, конечно, потеряет, с дороги свернет, но так на душе спокойнее. Вооруженная сила, да в сочетании с решительностью и правом отдавать приказы — страшная штука. И где-то на последней трети пути Софья разминулась с катами, посланными и по ее душу. А вот пан Володыевский не разминулся. Он и задержался благодаря сборам и царевнам и двигаться с такой скоростью, как Софья, не мог, а потому отставал от нее. А еще… Они ведь шли в Москву, не зная, что их там ожидает. Но отрядом, а потому вперед был выслан авангард. Совсем небольшой, человек десять. Поляки, казаки… А что бывает, когда обоим надо — и в противоположном направлении? Наемники решили, что это кто-то из Дьяково, — и справедливо. Но далее они решили, что это — весь отряд. И напали, не утруждая себя размышлениями. У них-то был приказ! Им надо было дойти и уничтожить. А ежели сейчас пропустить… ведь не получится ни тишины, ни скрытности! Они напали без предупреждения, но в авангарде были не вовсе уж зеленые сопляки. Завязалась жестокая ночная схватка, в которую и врубился Ежи, не сильно разбираясь, кто там обижает его людей. А как он мог поступить иначе? Притом что у него под охраной было несколько членов царской семьи? На его людей напали? Пусть даже по ошибке, но ошибки — они разные бывают. Попробовать остановить схватку и начать мирные переговоры? Поверить, что те, кто в отряде, идут к нему на подмогу? Вот уж чем-чем, а доверчивостью Ежи никогда не страдал. А потому… Ночной бой получился жестоким, кровавым и достаточно коротким. За луки и мушкеты никто схватиться не успел, все решили сабли и кинжалы. А уж ими в его отряде владел каждый, да и людей в отряде было куда как поболее, чем налетчиков. Закипела сеча, за которой с выражением страха на лице наблюдали из кареты прижавшиеся друг к другу царевны Татьяна и Анна. Сабля к сабле, конь к коню, хрип, крики, кое-где взблеск факелов… страшно-то как, ой, маменька! А ежели Соня?.. Она ведь раньше ускакала… Господи, защити и оборони!.. Пану Ежи понадобилось не более сорока минут, чтобы размазать нападающих ровным слоем по дороге, а потом и обыскать их. И появившиеся на свет вещи не порадовали. Факелы, оружие, причем как пищали, так и самострелы, и масло… а зачем им, собственно, масло? Дорога тут только одна, к Дьяково, к школе… и? Что могли делать эти люди? Что они хотели сделать? С маслом и прочей снастью поджигателя? Двери смазывать? Ночью?.. Живых, жаль, почти нет, кто сразу не сдох, тот долго не протянет, ночью пленных брать не получается. Ежели кто и удрал… На одного-двоих можно и внимания не обратить, они в Дьяково нанести вред не смогут. Там и патрули стоят, и секреты… и все равно… Ежи представил, как вот эти тати в ночи подбираются к Дьяково, как летят стрелы с огнем, как безжалостно уничтожают выбежавших в панике людей… и Бася ведь там! Его аж шатнуло от ярости. Сейчас — да, именно сейчас, он готов был убивать. Жестоко и немилосердно. Всех, кто подвернется под руку. Царевна сказала, что война все спишет? Богом клянусь… она еще и не то спишет! Отряд продолжил движение, но теперь уже Ежи нещадно гнал людей, тоже боясь не успеть. Недаром, ой недаром царевна так сорвалась. Боялась чего? Почувствовала что? Все одно — ей решать, ему за спиной стоять, чтобы никто не то что руки не поднял — рта не открыл! И с этим он справится! * * * Патриарх стоял на красном крыльце, чуть пошатываясь от слабости. Возраст, болезни… Народ смотрел на него и волновался. — Православные! Государь наш, Алексей Михайлович умер! Теперь государь наш — Алексей Алексеевич! Чего ожидал старик? Согласия, в крайнем случае легкого ропота… но уж никак не дерзкого свиста и криков. — Не люб! — заорал, надсаживаясь, кто-то. И другие голоса подхватили: — Не люб!!! — Не хотим романовского щенка! Давай настоящего государя!!! Хованского давай!!! Случайные люди, оказавшиеся на площади, начали расползаться, словно тараканы, отлично понимая, что ничем хорошим это не закончится. Патриарх побледнел: — Православные, одумайтесь! Государю его сын наследует… Бесполезно! Будь на его месте Никон, тот же Аввакум — иначе бы было! Те могли увлечь толпу за собой, могли затянуть… Питирим же, хоть и был человеком неплохим, но лидером не был. Не те годы, не та порода… Его перекрикивали, свистели, едва что не закидывали дрянью… и что тут сделаешь? — Хованский люб!!! — Здесь я, православные! На площадь медленно въезжал князь Тараруй. Питирим воззрился на него бараном, глядящим на новые ворота. И потерял инициативу окончательно. Иван Хованский спрыгнул с коня, взлетел на крыльцо к патриарху… — Вот я, православные! Люб ли?! Хорош ли?! Все для вас сделаю, всю жизнь на благо народа служу… Иван Хованский разливался соловьем на жердочке. Люди смотрели, слушали, а что еще Тарарую надобно? Век бы так говорил, тем паче, что и в толпе его поддерживали криками, подбадривали, стрельцы свои тоже кричали — любо! Хованского на царство!.. Питирим медленно бледнел на крыльце, из окон смотрели бояре, хватались за голову преданные Романовым люди… Еще немного, и ситуация окончательно выйдет из-под контроля… — Не дело ты творишь, Иван! Ордин-Нащокин не мог не выйти. Его сын женат на одной из царевен, его внуки наполовину Романовы, если сейчас династия сменится… что тут скажешь? — Алексей Алексеевич хорошим царем будет, а ты сейчас, коли на престол сядешь, в крови по уши замараешься. В детской крови! И никто тебя от нее не отчистит! Но если у Хованского были и помощники, и подстрекатели, то у Ордина-Нащокина был только его опыт. Даже на Милославских сейчас рассчитывать не стоило — разыскать их в Кремле и то было сложно. Помнили они Медный бунт! Над площадью разнесся заливистый свист. — Гнать!!! — В шею!!! — Не любо!!! В боярина полетела грязь, мусор… Афанасий что-то пытался говорить, но куда там! Да и где ему, старику, было управиться с Хованскими. — На копья его!!! Толпа ревела и ворочалась, как опасный дикий зверь. Она еще только просыпалась, эта толпа, только ощущала запах и вкус крови, но уже была опасна. Уже неуправляема… Ордин-Нащокин побледнел. Но уйти он уже не мог. Андрей Хованский, мигом взлетев на крыльцо к отцу, ухватил Ордина-Нащокина за ворот роскошной шубы. — Православные!!! Ловите!!! Но столкнуть мужчину с крыльца он не успел. Выстрел прогремел неожиданно для всех. Во лбу младшего Хованского расцвел алый цветок. Кровь брызнула вокруг вперемешку с мозгами — заднюю часть черепа мужчине просто снесло. Замолк Иван Хованский. Осел, схватившись за сердце, Ордин-Нащокин. И в абсолютной тишине прозвучало злое: — Кто-то еще хочет высказаться? * * * Софья едва пробилась к площади. Помогало то, что она ехала во главе отряда. На царевну в настолько неподобающем виде народ реагировал очень однообразно. Либо пучили глаза и разбегались по домам — разносить сплетни. Либо — пучили глаза, отходили с дороги и потихоньку следовали за отрядом. Но ни в том, ни в другом случае — не мешали. Себе дороже выйдет. И к Кремлю Софья выехала как раз, когда толпа заволновалась. Пара секунд у нее была. А пистоли и пищали ее отряд заряжать начал, стоило им в Москву въехать. Чтобы схватить за рукав ближайшего казака и указать цель, Софье хватило одного слова. — Убить. Мужчина понял ее правильно. Миг — и голова Андрея Хованского разлетелась гнилой тыквой. Все замерли. Софья оценивала обстановку. Так, народ пока не подняли, но смутьянов тут хватит. Хованский… удастся ли? А если нет? Выбора все равно не было. Если сейчас она отступает — ее все равно убьют. И не только ее. Если она принимает бой — ее, может быть, убьют. Но только ее и сейчас. Для остальных она выиграет время. Выбор был очевиден. Толпа молчала в ответ на ее реплику, и Софья тронула коня. Спокойно, словно перед ней не толпа была, а так — поле с ромашками. — Стрелять только по моей команде, — приказала она сквозь зубы. Спутники кивнули. Народ расступался. Пока — молча. Но Софье и того хватило. Она спокойно доехала до красного крыльца, смерила обстановку взглядом. Афанасий вроде как жив. Кажется, сердце прихватило, но разбираться некогда. Потом, если выживем. Хованский приходит в себя. Иван. Андрея и Страшный суд уже не поднимет! Патриарх… не зря она не хотела Питирима. Стоит, трясется, как козел на случке! Ты ж сейчас таким глаголом должен разразиться… а ты?! Говорить с толпой бессмысленно. Надо устранять причину. — Ты, Ивашка, никак бунтовать вздумал? — с изрядной змеиной ласковостью обратилась Софья к Хованскому. И мужчина даже шагнул назад. Смерть, глядящая из темных глаз царевны, знала, что не останется сегодня без поживы. И приговор был утвержден. — Отец мой умер, брат мой отечество защищает, а ты народ взбунтовать решил?! Как мило… Софья шла прямиком на боярина — и тот невольно отодвигался. Люди не видели ее лица, да и видели бы… Кто бы сказал Софье, что она словно на тридцать лет постарела. Что сейчас лицо ее было не девичьим, нет. В этот миг из-под девичьей внешности проглянула ее истинная душа — и это было страшно. Словно смерть-старуха с яростными глазами надвигалась на Хованского. — А ответь мне, Ивашка, своей ли смертью отец мой умер? Али ты его ядом заморским отравил? Софья била наугад, но попала в точку. Иван не травил, но знал. И это отразилось на его лице. Он открыл рот, что-то вякнул, но вот тут Софью понесло. А взбешенная женщина страшнее любого цунами: — Цареубийство, значит? Что, православные, слушаете? Гордитесь собой! На вас на всех грех великий! Этот негодяй батюшку моего убил! Царя вашего богоданного, коего вы сами на царство кричали! — Рот заткни, девка наглая! — вызверился Хованский, понимающий, что если он сейчас не перехватит инициативу… Зря он. Что в руках у Софьи было, тем и полоснула поперек холеной морды. А была камча. Хорошая, крепкая, кожаная плетеная косичка… Такой в умелых руках волка насмерть с седла забить можно. Вот ею и пришлось — поперек гладкой морды. Хованский с воем схватился за лицо. «Глаз ему не спасти», — с каким-то ледяным хладнокровием отметила Софья. — Взять негодяя. В кандалы его! А вот это толпе не понравилось. Пошел ропот, шум… Казаки, приехавшие с Софьей, привычно перехватили пистоли на изготовку. Ежели сейчас кто кинется — умирать придется. Но не просто ж так свою жизнь продавать? — Кто-то возразить пожелает?! Софья развернулась тигрицей. Кажется, сейчас с крыльца кинется. И настолько лицо ее было гневным и яростным, настолько сейчас она… Сейчас не царевна стояла пред толпой, а та самая, почти безумная от ярости женщина из девяностых. Тогда у нее отняли мужа — и она не смогла помочь. Не защитила. Тогда от нее ничего не зависело. Но сейчас ей дали шанс — и она его не упустит. Сейчас за ней стоят ее любимые и родные. Софья не заходилась в бабском крике, она не плакала, не билась в истерике, нет. Даже голос у нее сел, словно где-то глубоко в груди девушки рождалось глухое тихое рычание. — Покамест брат мой Русь православную защищает, я никому не дам тут бунтовать! — Не много ль на себя берешь, девка?! Михайла тоже не удержался. На крыльце ему уже места не было, но чуть поодаль он с удовольствием наблюдал, как Хованский идет к своей цели. А вот сейчас, когда все намеревалось рухнуть… Даже стрельцы не рисковали кричать за своего предводителя. Одно дело — когда его права попираются. Это как-то и надо отстоять! А вот ежели он государя отравил… А тут — извините. Такое не прощается. Второй выстрел разорвал тишину. Михайла оборвал крик и утробно завыл, схватившись за живот. Патрик Гордон не стал ждать команды, понимая, что Софья может и забыться от ярости. — Кто желать… еще ругать… царевен?! Нервничая, Патрик позабыл все русские слова, коверкая их как попало. Но народ понял. Глухо заворчал, но было уже видно — бунт не состоится. За отсутствием лидеров. Один валяется с простреленной головой, другой глаз оплакивает, третий… откачают ли? При отсутствии антибиотиков… ежели только лично Богородица припожалует. Но это вряд ли. Зато воет, хватается за живот, кровью плещет, кишки ползут из раны — оч-чень убедительное зрелище, знаете ли. В любые времена — страшно. Сейчас надо бы сказать им что-то доброе, устыдить… только вот Софья таких слов и чувств не находила. Хотелось пулемет. И жать на гашетку, пока не кончатся патроны. Софья вытащила из-за колонны Питирима. — Ну! Хотя с каким удовольствием она бы и его огрела плетью! Судя по творожной физиономии и трясущимся коленям — под рясой видно было, — на патриарха рассчитывать не приходилось. Помощь пришла, откуда не рассчитывали. — Да что ж вы творите-то, православные?! Едва не разнеся ворота, загоняя коней и людей, Ежи тоже поспел вовремя. А с ним и протопоп Аввакум. Который выбрался из возка — и вовсю пользовался преимуществами роста и голоса. Особенно последнего. Чего уж там — отбитые бока болели безудержно, так что взвыть хотелось. И весьма нехристиански убить всех виновных. — Царя убили мученической смертью, а вы его убийцу отстаиваете? Каина на царство хотите? Как же вам не совестно-то?! Перебить протопопа не рискнул никто. А Аввакум медленно двигался к крыльцу, поддерживаемый под руки двумя царевнами. И — стыдил всех. И ведь действовало. — И как вы можете, и что вы — глупее баранов, что вам первый Тараруй уши-то затоптал, и своей головой думать надобно, Русь и так плачет, а вы еще горя добавляете, а вам горе — супостатам радость, и царевич сейчас православных людей у нехристей отбивает, а вы его в спину ударить хотите… Да, в толпе были и специально нанятые крикуны и подстрекатели. Но казаки уж больно нехорошо поглядывали по сторонам, пистоли явно были готовы к бою, а стать третьим никому не хотелось. Толпа распалась на отдельные личности, не успев сформироваться в голодного хищного монстра. И жить этим личностям хотелось. Очень. А Аввакум, дорвавшийся до народа, продолжал стыдить, проповедовать и отечески увещевать. Софья, понимая, что она тут и даром не нужна, кивнула казакам. — Тараруя в допросные подвалы, крикунов тоже. А сама опустилась на колени рядом с Афанасием. М-да… С таким здоровьем в политике не место, вон, губы синеватые, как бы инфаркт не хватил… — Все в порядке. Лежите и не двигайтесь, сейчас вас перенесем в покои, будем лечить. Иначе дядя Воин мне в жизни не простит… Да, все хорошо. Бунт не состоится. И перекрестилась. Выдохнула. Сама бы тут улеглась, ей-ей… Летела, как сумасшедшая, а ведь опоздай она, растерзай толпа Ордина-Нащокина… она бы в жизни себе не простила. Да и толпа… Как тигр-людоед, эта зверюга становится по-настоящему опасна, отведав крови. Вот тогда могли и в Кремль ринуться, и Милославских повытаскивать, и Любаву растерзать… Могли. Не случилось — и ладно. Пальцы девушки сжались на рукояти камчи. — Они мне за это ответят, — поклялась она, еще не зная кто. — Кровью ответят, до последнего человека. Никому не спущу… За неимением времени слуги переносили Афанасия в покои к самой Софье, звали Блюментроста, а сама Софья медленно шла по коридорам Кремля. И плеть так и была зажата в пальцах. Алешка до осени не вернется. Я здесь практически одна. Я выстою. Богом клянусь — я справлюсь! — Сонюшка!!! Софья вздохнула и крепко обняла за плечи царицу. Та хоть и стояла на ногах, но видно было, что ее чем-то дурманным опоили. И сзади ее поддерживали Софьины девушки, серьезно глядя на царевну — ладно ли? — Любавушка, ты в порядке? Володя как? — Сонюшка, Алеша умер… Софья, насколько могла, мягко отстранила царицу от себя. — Я знаю, маленькая. Мне тоже плохо и больно. — А… там что? — Там все в порядке. Покричали и разошлись. — Софья даже попробовала улыбнуться. Получилось. Правда, глаза оставались заледеневшими, но до того ли было сейчас вдовой царице? — А… — Любавушка, милая, послушай меня. Ты сейчас должна сделать то, чего от тебя хотел бы муж. Больше всего на свете. На заплаканном личике изобразилось внимание. — Ты сейчас идешь к Володеньке и остаешься с ним. Ты не можешь бросить сына. И не можешь потерять ребенка. Ты поняла? — Сонюшка… — Ты же не хочешь предать мужа? Любава замотала головой. — Вот и чудненько. Иди к ребенку и не думай ни о чем плохом. Я здесь, я рядом, а значит, с вами ничего страшного не случится. Все будет хорошо. — А ты… — А я сейчас дела улажу и приду. Любава кивнула. Софья бросила взгляд на девушек за ее спиной и поманила пальцем Феню. — Чуть что — к Блюментросту. Казаков пришлю для охраны и чтобы никто и ничто… Всех в шею гнать, кроме меня и царевен! Феня кивнула. Усмехнулась: — Вовремя вы, государыня. Они б нас растерзали… Своим девушкам Софья такие вольности спускала. — Да и вы не подвели. Умницы, девочки. Благодарю за службу! Признательные взгляды стали ей ответами. Она не говорила о награде, ни к чему. Девочки без того знали, что их не оставят милостями. И Софья продолжила путь. Перед дверью на миг замешкалась, а потом толкнула ее — и вошла. Да, там они и были. Бояре, ближники, даже Милославские вылезли, как только опасность миновала. И Иван кинулся к царевне: — Племянница… Софью так и потянуло повторить подвиг. То есть — камчой бы ему по наглой морде, и посильнее, и пожестче. Нельзя… Здесь и сейчас другая драка будет, не руками. Словами придется. — Почему царицу одну бросили? — волчицей зарычала девушка. — Народ шумит, бунтует, а на крыльцо только Ордин-Нащокин вышел? Только он один не предал? Милославский отшатнулся, упал на колени. — Не вели казнить, государыня! Софью вдруг посетило чувство дежавю. Хоть и не похож был Иван на обаятельного Жоржа! Ей-ей, еще минута — и она бы себя почувствовала Буншей. «Ты что же, сукин сын, самозванец, делаешь? Казенное добро разбазариваешь?» И это помогло ей взять себя в руки. Шла сюда — кипела от гнева, боялась рот открыть — такого бы наговорила, что держись. А сейчас заулыбалась. Чуть отпустило. — Значит, так, бояре. Пока мой брат не вернется — я никому бунтовать не дам. Кто из вас Хованскому споспешествовал, я еще разберусь. Одно обещаю твердо — невинные не пострадают. Ежели кто мне захочет на виновников намекнуть — выслушаю. Кто недруга своего огульно оговорит — казню. И ежели думаете, что я не разберусь… думайте… Государя похоронят, как и положено, в Архангельском соборе. А сейчас все вон отсюда. Пока во всем не разберусь, дворца никому не покидать. А ежели уйдет кто — посчитаю изменником и казню сегодня же. Бояре чуть поворчали, но комнату очистили. Поняли, что сейчас сила не на их стороне. Да и то сказать — если б полыхнуло… Не один ведь раз уже вспыхивало, хорошо всем были памятны последних лет бунты, один Медный чего стоил… Софья подошла к телу отца. Посмотрела грустно. Духовник молился рядом. — Государыня? Софья сделала жест рукой. Мол, не обращай на меня внимания. А сама — смотрела. Как же люди меняются после смерти. Вот он жил, говорил, двигался… а сейчас его — нет. Вообще. И нигде не будет. Но она — есть. И она обязана дождаться брата. Софья перекрестилась, опустилась на колени у тела отца. И вдруг ей пришла в голову простая мысль. Именно сейчас она… может… Может стать императрицей. У нее есть войска, есть верные люди, есть… да много чего есть. Она может и захватить власть, и удержать ее… И править долго. Почти как Елизавета Английская. Братья и сестры ей не помеха. Алексей? Даже если он и вернется… да кто сказал, что на него нет ни яда, ни клинка? Милославские ее поддержат, Стрешневы, Морозовы, да много кто — всех перечислять до завтра достанет. Она может и сесть, и удержаться, и править. Власть. А… зачем? Софья чуть улыбнулась, произнося слова молитвы. Губы действовали сами, независимо от разума. Вот для чего ей эта власть? Власть одинокая, несчастная и ненужная, по большому-то счету? Чтобы жить, как захочется? Так она жить в любом случае не сможет. Над царем столько всего властно — даже Елизавета так и осталась королевой-девственницей, зная, что замужество лишит ее если и не всех прав, то очень многого. Чтобы править? Власть ради власти? Бесплодная власть? Наверное, кто-то скажет, что это наслаждение. Управлять чужими судьбами, чувствовать себя Богом… Как же это жалко… Софья усмехнулась еще раз. Власть ради самой власти бесплодна, как бриллианты в пустыне. Они там просто не нужны. Там другая ценность — вода. А для нее… Она никогда не зарабатывала деньги ради денег, не искала власти ради власти. Она всегда старалась ради чего-то еще. В девяностые — это был азарт, веселье схватки, игра ума, состязание, победа. Но мало того — она боролась за достойную жизнь для своей семьи. Боролась вместе с мужем. Это — иное. Сейчас же… она делала все, чтобы не оказаться в клетке. Воспитывала брата, строила, учила, искала, развивала… но ведь не ради пустой власти? Нет. Ради родных и любимых. Тех, кто таковыми стал за эти годы. Ей один шаг до власти. И эта власть ей просто не нужна. Софья договорила молитву, перекрестилась и поднялась с колен. — Делайте, что должно. — Похороны… — Я все устрою. Софья еще не знала как, но она наведет тут порядок. Все двери перекрыты людьми Гордона и Володыевского, змея не проскользнет — и не выскользнет. А значит, стоит начать с допроса господина Хованского. Хоть узнать, кого еще хватать. * * * Есть ли в Кремле пыточная? Обижаете! Если есть Кремль — есть и пыточная. Факт. В данном случае она была в подвале Тайницкой башни. Вот там и приняли Ивана Хованского с распростертыми объятиями. Туда и заявилась Софья. Палачи… ошалели. Дьячки, которые записывали показания, — тоже. Да и стражники… Своим поступком царевна растоптала все существующие нормы поведения и правила приличия. Но сейчас ей это было безразлично. — Что с Хованским? Палач повел головой в сторону — и Софья увидела. Висит, голубчик, пыточная — так получилось — освещена не слишком хорошо, но на дыбу его уже вздернули, хоть пока и не растянули. Ну да всему свое время. — Готов супостат, государыня, — пискнул один из писцов. Софья удовлетворенно кивнула. Не была она кровожадной, но сколько этот скот наделал, а сколько еще хотел … да его бы на клочья рвать! Медленно! — Занимайтесь. Чтобы все рассказал, от и до. Да не сдох раньше времени. — Исполним, государыня, — прогудел один из палачей — здоровущий, косая сажень в плечах, мужик. — Приказ бы нам… — За приказом дело не станет. Софья самолично присела к столу, повертела в пальцах корявое гусиное перо и быстро набросала пару строчек на пергаменте. Подписала, капнула сверху воском и приложила свой перстень. — Делайте что потребно. Мне нужно знать, кто убил моего отца, кто подбил его на бунт, кто участвовал вместе с ним… — Да, государыня царевна. — Как узнаете — сразу же мне все несите. Я брату отпишу. — Дык… ночь ведь, государыня… — А хоть бы и глухой ночью, — усмехнулась Софья. Хованский что-то мычал сквозь кляп. Софья не поленилась, встала, подошла к нему. М-да, то еще зрелище, морда опухла, один глаз закрыт, второй едва открыть можно — и будет ему еще веселее, это точно. — Что, князь, допрыгался? Советую рассказывать все, как есть, не упрямиться. Моего отца убили, меня убить пытались… так что пощады тебе не будет. Расскажешь все как есть — пойдешь на плаху неизломанный. Солжешь — и до костра своими ногами не дойдешь. А лучше — до кола. Подыхать ты у меня до-олго будешь. И мучительно. И род твой пресеку. Весь. Она не лгала, ни капли не лгала. И, судя по лицу Тараруя, он понял. Не испугался бы Иван Хованский просто так. Но вот несоответствие формы и содержания… Царевна ведь! Ей бы по садику гулять с цветами диковинными, яблочки кушать с золотого блюдца да шелками шить, а она? Таких и в древности-то единицы встречались, а уж сейчас! Темные глаза царевны в полумраке светились красными огоньками. Конечно, это отражался огонь жаровни, на которой калились инструменты, но Хованский сейчас этого не понимал. И чудилось ему в полумраке, что не царевна то, а нечистая сила, от коей не спастись. И потел он так, что от вони ничего не спасало. Страшно. Софья молча развернулась и пошла к выходу. За ней неотступно следовало двое девушек и два охранника. Мало ли кто? Мало ли что? Софье предстояло многое переделать. Узнать, что толпа уже разошлась, и отправить соглядатаев — пусть разведают, что и как. Кто был, кто бунтовал… эти полки потом расформируем и разошлем к чертовой матери! От Сибири до Крыма! Пусть на передовой искупают вину. Приказать Патрику Гордону занять Москву своим полком и патрулировать улицы. Переписать всех стрельцов, которые не предали. Из них отдельный полк создадим, им и на Москве дело найдется. Поставить Ежи Володыевского военным комендантом Кремля. Алексей Алексеевич вернется — тогда сам решит, что и как, а у нее доверия ни к кому нет. Где были охранники, жильцы, рынды и прочая шелупонь, когда тут бунт назревал? Под кроватями прятались? Так в слуги их и разжаловать, пусть и далее пыль вытирают! Повидать патриарха и сухо поставить его в известность, что он не оправдал царского доверия. Пусть теперь хоть на похоронах не опозорится. А пока — шагом марш в храм и настраивать священников. Пусть прихожанам объясняют, что в то время, как государь ведет кровопролитную войну, стараясь, чтобы та к ним в дом не пришла, отдельные подонки развязывают братоубийственную рознь… И с оными подонками надо поступать оч-чень решительно. За это никакого наказания не будет. Слово и дело — и на правеж их! А ежели так не дойдет… В принципе война ж дело ненужное, пока не на твоем огороде — надавить, что не просто так государь воюет, а с нехристями за веру православную. И точка. Повидать Ордина-Нащокина и чертыхнуться. Анна сидела рядом со свекром, и лицо у нее было… опрокинутое. — Что? — Соня, все плохо. Пока… Софья покосилась на Афанасия, который был в сознании и явно их слышал. — Блюментрост? — Запретил Афанасию даже говорить… мол, малейшее усилие… Софья вздохнула. Прикинула… ну да. Сейчас ему порядка шестидесяти восьми лет. Даже для XXI века серьезный возраст, а уж тут… — Значит, так, тетя. Письмо напишешь сама, я гонца пришлю. Отца более нет, брат пока еще не приехал, так что моя власть. Хватит тебе с Воином Афанасьевичем по углам прятаться. Слышите, дядька Афанасий? Анна официально будет опекать своих детей, пока Воин сражается в Крыму. А как вернется — так пусть кидается Алексею Алексеевичу в ноги и просит о свадьбе. Брат разрешит. А коли не… — голос у Софьи все равно дрогнул, но она только сильнее выпрямилась. — Так вот. Коли брат не вернется или что с сыном вашим случится, тетка Анна все равно будет детей опекать, им все имения рода перейдут, никто к ним лапы не протянет, никакие родственники. Так что лучше поправляйтесь. И еще. Я прикажу сегодня ваших мелких в Кремль перевезти. И сама сюда переберусь. И учтите — вы все сделали правильно. Народ разошелся, а если бы не вы, могло бы не хватить времени. Так что вы — герой. Вы сегодня нас всех спасли. Афанасий чуть моргнул ресницами в знак благодарности. Софья видела, что даже это усилие ему дается с громадным трудом. Перенапрягся дедушка. — И Блюментроста не слушайте. Я бы на вашем месте из принципа выздоровела. Еще одно движение ресницами. Софья коснулась пергаментной сухой руки мужчины. Холодная. Да и… Что-то подсказывало Софье, что от этого удара Афанасий уже не оправится. Но ведь умрет он в своей постели! А не под ногами, кулаками и копьями разъяренных стрельцов. Нет уж! Хватит с нее этой вольницы! Анна смотрела серьезно. — Сонюшка, так ведь венчаны мы уже, второй раз же нельзя… — С этим пусть попы разбираются. Тетя, а как ты себе представляешь тайную свадьбу царской дочери? И я об этом объявить должна? Сожрут ведь! Блудом попрекать будут! Анна поднесла руку к горлу. — И то верно… так что ж теперь, Сонюшка? — Сиди покамест с тестем, как оправится, там и думать будем. Но ты учти, что свадьбу будем играть широко и весело. Как говорится, не можешь спрятать — клади на видное место. Софья поцеловала тетку и вышла вон. Хоть обдумать что и как… ага, размечталась! Не Кремль, а двор постоялый, проходной и провозной! — Соня! — Тетка Татьяна. — Все в порядке? Тетка выглядела спокойной и довольной: — Народ слушает Аввакума. — И долго еще он будет метать бисер перед свиньями? — Стыдить он их еще долго будет. А вот устыдятся ли… — Если что — поможем. Тетя, на тебе весь этот бабский зверинец. — Соня? — Любава сейчас всем этим заниматься не сможет. Она в тягости, к тому же нерешительна, сама знаешь. А вот ты можешь всем объяснить, кто тут главный. Занимайся. Вся женская часть Кремля на тебе. — А ты? — А на мне будет мужская часть. — Соня! Ты с ума сошла?! Это же… — Попрание всех традиций. Размазывание моей репутации. Да и как еще меня слушаться будут. Знаю. А кто еще? Мальчишки, что ли? Феденька с Ванечкой? Татьяна прикусила губу. А ведь и верно. Некому. Сопливы еще племянники. Как ни странно признавать, но только у Софьи хватит и сил, и решимости, и… ведь по трупам пойдет, коли надобно. А и… пусть пойдет! С Татьяны хватило ночного боя. Куда только и милосердие делось? — Справишься? Софья усмехнулась. Зло и насмешливо. — До Алешкиного возвращения. А там пусть сам разбирается, ежели кого успеет помиловать. Это она уже решила. Пусть она будет плохой, а Алексей — добрым и хорошим. У нас же вечно так! Человек может быть хорошим только при сравнении. А сама Софья может продержаться до осени, только если будет рубить головы направо и налево. И — продержится. — Вернулись бы, — отвечая ее мыслям, вздохнула Татьяна. Софья сделала два шага вперед. — Тетя, — попросила почти шепотом, только чтобы Татьяна слышала. — Отпиши Степану. Расскажи о ситуации, я тоже Алешке отпишу, надо, будет, как Степан приедет, замуж тебя выдавать. Жизнь не кончается, а тебе семья нужна, дети, дом свой… Татьяна запунцовела так, что алым даже по шее метнулось. — Сонюшка… — Отпиши, тетя. И начинай гонять всю эту бабью свору. Будет что вспомнить замужней женщиной. Татьяна усмехнулась: — Ох и лиса ты… А Софья того и добивалась. Скорбеть не время — потом поплачем. Жизнь продолжается, и ей не плакальщица над братом нужна, а союзница. Что и получится в результате. Софья подмигнула тетушке и решительно направилась распоряжаться насчет похорон. * * * Анфим Севастьянович смотрел на крепость Кинбурн. Да, высокая. Но… Пушечный выстрел в качестве « здравствуйте, к вам гости » вполне подошел. Ядро громыхнуло в стену. По ней забегали, засуетились. Можно бы вступить в бой. Сделать насыпи, размолоть стены в труху. Можно. Только — не стоит. Кинбурн слишком близко к планируемой границе. Эта крепость им самим нужна как русский форпост. И гарнизон тут будет значительный. Ее укреплять, а не разрушать надо. Так что пришлось поднимать белый флаг для переговоров и ехать поближе к стене. Там парламентеров заметили и тоже махнули белым полотнищем — мол, давайте поговорим. Не прошло и получаса, как на стене появился турок. Ферхад-паша, комендант Кинбурна. Хитрово смотрел на него с безразличием опытного мясника, разглядывающего сотого барана. Резать? Пустить на племя? Нагулять жирок? Кажется, турок это почувствовал. По полному, лунообразному лицу под чалмой струился пот. — Почь… чем пожаль… Кажется, это было «почто пожаловали?». Ну-ну… Анфим Севастьянович кивнул толмачу. Кстати — одному из царевичевых воспитанников, именем Филимон. Мальчишка открыл рот и разразился длинным приветствием, которое сам Анфим понял с седьмого на десятое. Кажется, паренек восторгался храбростью и удалью паши, желал ему всего самого наилучшего и призывал на него и его семью благословение пророка. Как-то так. С другой стороны — война ведь не повод хамить противнику? Паша, чуть пришедший в себя после приветствия, тоже открыл рот. И тоже выдал ответную речь не короче. Минут десять они просто переговаривались, обмениваясь любезностями. Воин не торопил парня. Пусть так, если принято… Но наконец они перешли и к делу. И паша поинтересовался, что привело храбрых русских воинов под стены его ничтожной крепости. Юноша перевел это боярину — и мужчина кивнул: — Скажи, что мы пришли с войной. И предлагаем ему почетную сдачу. Мы выпустим его со всеми людьми — и пусть уходит в Очаков. Мы можем взять Кинбурн. Но нам не хочется сначала рушить, а потом восстанавливать крепость и зазря класть людей. Я знаю, их тут тысячи полторы. Нас же более пяти тысяч. Они погибнут без чести и смысла. Филимон послушно перевел туркам сие рассуждение. Паша задумался — и принялся что-то говорить. — Не соглашается. — А ты еще раз скажи, что мы их перебьем. Филимон кивнул. Торговаться его учить не надо было. Уже обучили. Причем — по самому жесткому методу. Голландскому. Так что следующие полчаса под стенами крепости шли переговоры. Турок сначала сомневался, что крепость возьмут, потом прекратил юлить и согласился, что — да, сопротивляться глупо. Но где гарантии? Честное слово Анфима Севастьяновича убеждало мало — турки пока с ним не сталкивались настолько тесно. Хотя лгать мужчина не собирался. Пусть оставляют крепость и уходят с тем, что могут утащить на себе. Казна? Пес с ней. Рабы? Вот рабов извольте оставить. Мы, православные, в этот поход и пошли, чтобы их освободить. Лошади? А к чему вам там лошади? Да и не ваше это, скорее татарское. Так ведь? Вот, а какое вам, паша, дело до татар? Вас еще и похвалят за сохранение гарнизона. Паша в принципе соглашался с этим. И, поломавшись, все-таки согласился сдать Кинбурн. Анфим Севастьянович довольно кивнул: — Молодец, Филимон. Парень довольно усмехнулся. Ну да. Сначала турок требовал, чтобы их не просто выпустили из крепости, но сделали это со всеми рабами, пушками, казной, и вообще — чуть ли не на руках донесли до Очакова. В отместку ему парень требовал, чтобы турки оставили в крепости все. Разве что кроме нательного белья — а то стирать его неохота. И шли сами пешочком… к Очакову. Сошлись на вполне приличном варианте — и со следующего утра началась сдача крепости. Без единого выстрела. Без единой потери. Собственно, и по дороге-то сюда потерь не было. Разве что татары налетали. Но с башкирами шутки были плохи. На всякое действие есть свое противодействие, на вашу легкую конницу — есть другая. Решили на войско налететь? Пока вы доскачете, мы уже луки изготовим и стрелами вас утыкаем. Налетали татары и на обоз — решили пограбить. Ну, по ним и жахнули из пистолей, лучников-то там не было, а обоз комплектовался серьезно. Результат — двадцать дохлых татар, одна сломанная нога у обозного мужика — из телеги неудачно шлепнулся, у двоих раны от стрел. Всегда бы так воевать. Хитрово назначил комендантом крепости капитана Голотвина — и решил с четырьмя тысячами человек идти дальше. А Петру Голотвину и тысячи хватит. Тем более, здесь пятьдесят пушек есть да четыреста рабов, которых никто не пустит просто так шляться по степи… И коней около двух тысяч. А еще в окрестностях нашлось несколько стад коров, голов так в триста. И бараньи стада общим числом более пятнадцати тысяч. Ну и что еще надо, чтобы пересидеть в крепости хоть десять лет? Петру хватит, а ему надо идти вперед. И догонять Алексея Алексеевича. * * * Симеон в ярости бегал по комнате. Ну где же, где все разладилось?! Где и когда полетела под откос колесница хитроумного замысла? Долгоруков убит, все его приспешники теперь так затаятся, что их и тараканы не найдут. Хованские… Андрей — мертв, Иван — в пыточных застенках. И молчать он там точно не станет. Все выложит. И про Симеона, и про Долгорукова… за такое наказание лишь одно — смерть. Вот тут и пожалел «старец», что живет в Кремле. Из города куда как легче удрать было бы. Но это надобно раньше было делать, а не сейчас, когда царевна своей волей закрыла все ворота… Впускают сюда всех. Не выпускают никого. А мог бы, еще как мог! Уже когда бунт проваливался, на крыльце, но ведь его там не было! Царевна Евдокия в него вцепилась не хуже репья! И оставить ее было никак нельзя, она старшему Хованскому предназначалась, так что уцелела бы в любом случае. И те, кто при ней, — также. Был бы он на крыльце, успел бы удрать. Но Симеон оставался во дворце, желая держать руку на пульсе! Все ж таки Хованский не настолько умен, чтобы самому все без ошибок сделать. Был… А как могло бы все хорошо получиться. Царевна… Да, главная беда именно в ней. В Софье. Симеон отлично видел ее лицо, когда стреляли в Хованского, видел, как она наводила порядок, да и потом в Кремле видел ее. Как она шла по коридорам, даже лица не прикрыв, в сопровождении пары девиц и казаков — срамота! Как распоряжалась, как говорила с боярами… Царская дочь, что тут еще скажешь? Волчица. Хищница, стерва… Шестнадцатилетняя соплюшка? Да, в этом возрасте замуж выходят, но… Чтобы его переиграла… вот эта?! Поверить в такое Симеон просто не мог. Но пришлось. А как иначе? Может, в Дьяково кто-то и оставался, но здесь и сейчас была только Софья. Сначала — лишь она. Потом уже появились ее тетки, потом Аввакум… Симеона снова затрясло. Да что ж такое, как все было рассчитано! Никон вносит изменения в канон, переписывая книги. Аввакум начинает ему противостоять, из него было так удобно сделать мученика, расколоть Церковь на две половинки, а далее — кто знает! — свернуть в католичество, а что в результате? Аввакум, так и не став мучеником, становится героем в глазах своих единоверцев. И не бунтует почти десять лет! Только увещевает, мирит… со всей доступной ему кротостью. А кротким он никогда не был. То есть кто-то держал его на цепи. А сейчас, когда патриарх так обгадился, — вылез! И поди ж ты! Тут не то что Русь к католичеству привести — тут ноги б унести! Ох, не любил протопоп иезуитов. Да и смычка появляется вовсе не та — Марфа замуж за Корибута вышла, так что дети ее… Есть шанс, конечно, воспитать их в верном ключе, можно и королеву отравить, да не вышло бы, как сейчас. А сейчас получалось, что ноги б унести. Ладно. Авось да удастся. Симеон быстро собрал самое необходимое — деньги да пару нужных вещиц, сложил все в карман рясы и быстрым шагом направился к выходу из дворца. Авось да не задержат духовное лицо. А уж где и у кого спрятаться в Немецкой слободе — он найдет. * * * Семен и Павел сидели неподалеку от несущих охрану казаков. Собственно, караул на всех воротах выглядел так. Два казака, два стрельца, два солдата из полка Гордона да пара воспитанников царевичевой школы. Здесь — Сенька и Пашка. Сидели, истории травили о царевичевой школе, о своем житье-бытье. — …есть у нас один парень, вот он всякой живности до ужаса боится. Мы однажды приходим на речку, а там лягушек — видимо-невидимо. Ну, наловили десятка два да ночью ему в постель и выпустили! Ох, как же он кричал! — Не выдрали вас? — поинтересовался со смешком один из стрельцов. — Нет, дяденька. Но лягушек мы ловили, и комнату потом мы отмывали… — А надо б выдрать! — Так царевич хуже придумал. Сказал, что ежели мы так лягушек любим, то он от нас работу ждет. Где в природе сия тварь живет, что ест, как размножается, почему квакает… кажный день вместо игр на пруд бегали и наблюдали. Чуть сами не заквакали… Сенька скорчил жалобную рожицу. Мужчины хохотнули. — Да, нас за такие проказы бы по-простому, хворостиной. А тут мудрит царевич, — усмехнулся один из казаков. — На то и царевич, чтоб мудрить, — отозвался солдат. Но мирно, без малейшей подковырки. Сенька облегченно выдохнул. Да, чтобы в одну упряжку свести ужа, ежа и бабочку, надобно много сил и терпения. Не перегрызлись бы — и то ладно. — Стой! Бердыши скрестились пред носом невысокого седобородого человечка в черной рясе. — Полоцкий, — шепнул Пашка. Сенька поверил. Сам-то он больше к воинским делам склонялся, а вот Пашка хотел для себя стезю подьячего выбрать, так что всех и обо всех, кто при царе, знал. Симеон остановился. — Пропустите, мне в город надобно. — Царевна приказала никого не выпускать. — Так я вернусь вскорости. — Царевна приказала, — с каменным лицом повторил стражник. Он бы и пропустил, будь один, но еще почти десяток свидетелей? Не-ет… таких неприятностей никому было не надобно. Так и в допросных подвалах окажешься, за царевной не заржавеет. Уже весь Кремль знал, что Хованского она приказала пытать нещадно. Симеон еще покрутился, да и ушел. Пашка толкнул приятеля: — Я к царевне, а ты здесь будь. Понял? И умчался. Сенька кивнул. Чего ж тут не понять? Ежели кому так выбраться надобно, так ведь не зря? О таком царевне всяко сказать стоит! * * * Известие о Симеоне Полоцком царевна приняла без особой радости. Пашку допустили к ней сразу же, царевна выслушала — и задумчиво покусала кончик пера. — Спасибо, Павел. Я запомню. Я теперь отправляйся обратно на пост. Дмитрий! В комнату заглянул еще один из выпускников царевичевой школы, только старший — лет уже двадцати пяти от роду. — Звали, государыня? — Приказываю Симеона Полоцкого схватить и доставить ко мне. Вежливо. Софья пока сидела в кабинете своего отца. Сидела, разбирала пергаменты, удивлялась количеству кляуз и прошений, но сортировала упрямо. И в том ей помогали двое ребят — Пашкиных ровесников. Это ж прочитать надобно, отложить в нужную кучку, пометить, кто и от кого или на кого, ежели донос… Полоцкий… Софья сдвинула брови. Неужто без этой гадины не обошлось? Хованский покамест молчал — из злости и ненависти. Палачи клялись и божились, что за пару дней его сломают, но сколько его сообщников скрыться успеет? Из Кремля она пока, конечно, никого не выпустит, все посты расставлены, тайные ходы… откуда б Симеону их знать? Хотя при местной вольнице… Только за последний час в кабинет шестеро бояр заявилось, а за дверью царских покоев куда как более толкаются. Неуютно им. Маетно… Ничего, помучаетесь со мной, так Алешку на руках носить будете… Ох, братец, ты только выживи да вернись! Софья отчетливо понимала, что такой бунт не может вспыхнуть сам по себе. Вернулся бы Алешка — головы полетели бы вмиг. Отсюда вывод — что-то да сделано, чтобы он не вернулся. Легко ли на войне несчастный случай подстроить? Очень легко. Для солдата. А вот царя все-таки охраняют. К тому же, ежели там кто и есть — сотовых-то здесь нет, по времени не согласуешь. Даже ежели отца и отравили — все равно точную дату предугадать не могли. Так что в идеале — написать брату. Только вот о чем? Отца отравили, берегись? Неубедительно. Значит, надобно расколоть Тараруя и допросить, а лучше исповедать Долгорукова, пока еще не сдох. Но это она уже распорядилась, к нему Аввакум должен направить кого, а заодно пару ребят спрятать за дверью, пусть подслушают. И таинство исповеди соблюдем, и дело сделаем. И вот тогда писать брату. — Государыня, Долгоруков преставился. — Как… Заглянувшая в дверь девица вздохнула: — Рана серьезнее оказалась, чем думали, ему становой хребет перебило. Как переносить начали, думали вроде и ничего, а кровотечение открылось вмиг. И исповедаться не успел… — Твою же ж… — не сдержалась Софья. Девица запунцовела — не привыкли на Руси к восьмиэтажным сложносочиненным конструкциям. — Свободна. Сходи, погляди, как там Хованский, да скажи, чтоб не уходили ненароком. Больше у нас никого нет. Девица исчезла. Софья рассерженно прикусила кончик пера. Вот о чем тут писать брату? Вызывать его сюда, под удар врага?! А пока еще письмо дойдет? Он же не сидит в одной точке и о себе не сообщает, он где-то в Крыму… А если он уже… Так! Молчать! И нечего о таком думать! Алексей вернется и коронуется, обязательно! Он жив, он проживет еще долго и будет великим государем. Точка. * * * Алексей Алексеевич тем временем смотрел на землю Крыма с корабля. Его часть отряда шла на Керчь морем. Сначала — казачьи чайки, потом все корабли, которые были в гавани у Ромодановского. Рядом удобно устроился Иван Морозов. — Сколько ж нам тут дел предстоит! Алексей кивнул: — Да уж, захватить просто, но надо ж еще удержать, надо обжить… чтобы и духу тут всей этой турецкой нечисти не было! — А татары? Алексей сдвинул брови: — А что с ними? — В степи пахать нельзя, лучше скот водить. — Надо что-нибудь придумать. Найдем, кто, кого… Софья придумает, кого сюда переселить так, чтобы и люди были верные, и выжить здесь смогли. — Как-то она там… — Зная Соню? Она справится! Что бы там ни было! — Две галеры справа по борту!!! Крик вахтенного матроса разнесся по судну. Алексей пригляделся. — Действительно. Обнаглели турки. Как бы там ни сложилось — но в Азовском море их больше ноги не будет! Галеры тоже заметили противника. Но прежде чем они решились сделать что-то — к ним устремилось два десятка чаек. А и то! Чего их отпускать? Чтобы другие галеры привели? До ближайшей турецкой крепости еще плыть и плыть, ни к чему тут нападения. А лучше чаек ничего не придумаешь. Вместе они не то что галеру — фрегат заклюют! А им воевать пока никак нельзя. Взрывчатка на борту, пушки дальнобойные… дойти бы к Керчи по морю, не встревая в серьезные стычки, а уж потом… И это Алексею Алексеевичу таки удалось. Ни турки, ни татары не ждали такой откровенной наглости от русских. Потому, видимо, отряд и прошел невозбранно вплоть до самой крепости Керчь. А девять галер отловленных по пути, — не в счет. На них и чаек хватило. Для казаков это дело было привычное, а остальные смотрели и учились. Когда-нибудь Русь станет великой морской державой, но первые шаги надобно делать уже сейчас. * * * — Государыня, вот он. Симеон Полоцкий здорово напоминал затравленную крысу. Кто другой не увидел бы в нем этого, но Софья, с ее опытом, подмечала и слабо подрагивающие пальцы, и слишком резкие жесты, и даже опасливый взгляд на нее… — Надеюсь, вы никуда не спешите, Самуил Емельянович? Вот теперь старец вздрогнул, услышав свое имя-отчество. Не принято такое было, но в устах царевны… Уж лучше б ругалась — безопаснее было бы. — Государыня… я к вашим услугам. — Тогда, полагаю, вы на меня и не обидитесь. — Софья криво усмехнулась — и кивнула казакам: — Обыскать! Симеон дернулся, но куда там! Обыскивать казаки умели, так что через пять минут на столе выросла горка предметов. Софья принялась перебирать их. — Кинжал. Да интересный какой, почти мизерикордия… — Действительно, тонкое, игольно-острое лезвие было предназначено не для резки мяса. А вот вонзиться между ребер — в самый раз. Потаенное оружие. — А что у нас еще? Деньги, просто отлично. А почему три кошеля? Так, ну тут золото и камни, это понятно. Не нищим убегаем. Здесь серебро и мелочь на мелкие расходы. А тут? Симеон дернулся, но остался на месте. Софья вытряхнула на стол четыре монеты, покрутила в руках, полюбовалась на вырезы. — А у кого двойники? — Государыня? Не понимаю я, о чем вы… — Ничего, палач поможет, — «утешила» Софья. Уж Александра Дюма читывали, и парные монеты секретом не были. У тебя одна — с определенными вырезами, у меня вторая… ключ, пароль, опознавательный знак для своих. Дело житейское, этим многие баловались. Просто подбирается оригинальная монета, можно с эмалью или камушком, делаются вырезы, отверстия, договариваешься до кучи о пароле — азы шпионской азбуки. « Приедет… и или нашпионит, как последний сукин сын …» — вспомнился Софье незабвенный булгаковский Коровьев, он же Фагот. Ах, как же хорошо было работать свите Дьявола! Делай, что пожелаешь, а проблемы людей — это их проблемы. И она б сейчас схватила Симеона, вздернула на дыбу, так нет же! Нельзя покамест, все ж уверены, что он добрый, хороший, чуть ли не святой. А она пока и так… шатко все, очень шатко. Нельзя ей рисковать. — Государыня, нешто виновен я в чем? Симеон смотрел невинно, но царевна не обратила внимания на честный открытый взгляд. Она смотрела дальше. Пара склянок с непонятным содержимым ее заинтересовала больше остального. — Это что? — От сердечной боли, лекарь смешал, — отчитался Симеон. Софья кивнула и отдала оба флакона Дмитрию. — Отвезти Ибрагиму, пусть проверит. — Да, государыня. — А вы, любезнейший, расскажите мне, что у вас за нужда такая в городе объявилась. — Софья смотрела ласково, но от такой ласки морозцем по спине продирало. — Да я к лекарю хотел наведаться в Немецкую слободу, — признался Симеон. — Переволновался я за сегодня, вот и… — Нож взяли, потому что на улицах небезопасно. Монеты — чтобы заплатить за лекарство. Склянки — для сравнения. Чтобы знал, что делать, — Софья рассуждала вслух. — Ладно. А вот это вы как объясните? Два кошеля — большой и совсем крохотный, мягко звякнули под ее рукой. Симеон, впрочем, уже успел найти ответ. — Государыня, я тут немного людям помогаю, вот и сегодня решил. Беспорядки же, наверняка кто-то да пострадал, а я бы деньгами и помог. — Как это мило с вашей стороны. Софья разозлилась всерьез. Этот ухватистый угорь просто выскальзывал из рук. Она носом чуяла, что с ним нечисто, но… что? И как? Можно бросить его рядом с Хованским, пытать, но… нужна или причина, или повод. Под пыткой-то человек в чем хочешь признается. Лучше сейчас не волновать народ. Опять же, у Симеона настолько хорошая репутация, что точно — тварь. Порядочных людей обычно куда как меньше любят. — Я лично попрошу вас никуда не уходить из дворца. — Софья мило улыбнулась. — Да, государыня… Симеон уже понял, что вывернется, и обнаглел: — А ежели мне лекарство понадобится? — А на тот случай я к вам приставлю… Дмитрий, кто у нас в приемной? — Алексашка, государыня. Алешка еще, Любимка… — Отлично! Вот Любима и приставь! — Государыня? Царевичев воспитанник влетел, поклонился. — Тебе вменяется следовать везде за старцем Симеоном, — ласково сообщила Софья, — а ежели плохо ему станет, срочно звать лекаря. Понял? — Да, государыня. Судя по хитрому блеску серых глаз, понял парнишка намного больше. Вот и ладненько, Софью это устроило. Симеона — явно нет, судя по благочестиво-кислому выражению лица, но на всех же не угодишь, верно? — А вот это, — Софья повертела в руках кошелечек со «странными» монетами, — я оставлю у себя. Дмитрий, выдать Самуилу Емельяновичу из казны четыре равные по ценности монеты. Симеон скривился еще больше, но протестовать не решился. Раскланялся — и ушел, сопровождаемый Любимом. Софья проводила его злобной ухмылкой, смахнула в ящик стола кошелек и взялась за бумаги. Как царь умудрялся во всем этом разбираться? Не-ет, надо здесь наводить порядок. Все равно ведь придется. * * * Симеон у себя в покоях в это время клокотал от злости. Да так, что стоять рядом с ним было небезопасно. С-сука! Дрянь, гадина, девка непотребная!!! Вот сейчас он точно знал, кто верховодит в Дьяково. Именно она! Она… То, как царевна держалась, как говорила… не могла так себя вести соплюшка! Его просто провоцируют… и ведь он поддастся! У него нет выбора! Из Кремля его не выпустят, но если не станет царевны Софьи… Остальные — нет. Не то. Слабы, глупы… а вот эта… Симеон прикрыл глаза, вспоминая разговор. Софья смотрела на него, как кошка. Только вот она не играла, она всерьез была настроена его сожрать, как только появится хоть малейший повод. И сожрет. И все вытряхнет. Так что же делать? Да ясно и что, и чьими руками… вот сейчас отошлем мальчишку за лекарем — и займемся. Набросать пару строчек в записке было несложно. Спрятать ее в рукав, чтобы долго не искать, как раз, пока он в свои покои шел, нужного человечка видел — и тот за ним последовал… Симеон достал из шкапа пузырек с зеленоватой настойкой, глотнул, сморщился от мерзкого вкуса… Выветрится быстро. А теперь… Мужчина вскрикнул достаточно громко, чтобы паренек заглянул в комнату, застонал, схватился за сердце и сполз по стеночке. Мальчишка влетел, пощупал пульс, от волнения стучавший с дикой скоростью, взглянул в зрачки Симеону — и помчался за Блюментростом. Ежели Полоцкий помрет раньше допроса, царевна ему голову отвернет. Этого времени Симеону как раз хватило, чтобы выглянуть из покоев и подозвать одного из стрельцов. Письмецо ушло к своему адресату. Есть, есть еще в Кремле и яд, и кинжалы… * * * — Сонюшка, ты спать сегодня собираешься? Царевна поглядела на тетку Анну совершенно шальными глазами. Спать? Когда куча бумаг… — Тетя, тут еще работы… — А ежели ты свалишься, кто ее за тебя выполнит? — А ежели я упущу что? Тетя, бунт сегодня взаправду вспыхнуть мог. — Ежели сегодня не вспыхнул, то до завтра всяко подождет. Я приказала к тебе в покои поужинать принести. Отправляйся спать, Сонюшка… Любого другого Софья послала бы в дальние дали. Но тетку Анну? Которая ее вырастила, любила и вообще — дала возможность вырваться из клетки? На такое окаянство Софья была не способна. А потому встала, потянулась и улыбнулась: — Хорошо, тетушка, уже иду. — И вышла, стуча каблучками. В светелке, которая показалась вдруг такой маленькой, она бросила взгляд на подносы с едой. Каша с медом симпатий не вызывала. Софья ее в Дьяково-то никогда так не ела. Фу! Сахар она в кашу могла положить, но не мед. Лучше уж тогда молочка налить… В Дьяково все знали о ее привычках, но тут она чужая. А остальное? Ветчина выглядела аппетитно, но мясо? На ночь? Равно, как и сыр, яйца… а тут что? Кисель? Фу! Последний продукт Софья ненавидела всеми фибрами души. Сбитень полюбила, квас здесь был выше всяких похвал, а вот кисель… не срослось! Да и кушать особенно не хотелось. Переживания напрочь отбивали у девушки весь аппетит. Вот в прежней жизни Софья могла смести вагон с плюшками, когда нервничала. В этой же… ее реально тошнило от переживаний. Да и вообще — все тяжелое, жирное, сладкое — на ночь? Сейчас бы простоквашки. И ягод. Простых, без всего. В крайнем случае — печеных яблочек. Это Софья съела бы. А остальное… Не хочется — ну и не надо! Поднос был отодвинут в сторону — вдруг ночью нападет жор, и девушка принялась готовиться ко сну. Протерлась влажным полотенцем, подумав, что надо себе будет обеспечить банные процедуры. Надела длинную ночную рубашку, подумала — и переоделась наново. Хоть постоянно она здесь и не жила, но кое-какие вещи были. Например, комплект — рубашка-шаровары, сшитый из тонкого льна. Специально, спать в некоторые моменты жизни. Вот не начались бы они от переживаний… Одежда была выкинута за дверь, слугам. Пусть разберутся. Теперь помолиться и спать… Но почему словно струна звучит внутри? Словно кто-то дергает за нерв? Софья честно пролежала почти час, пытаясь заснуть. Безуспешно. Перевозбужденный событиями разум отказывался расслабляться — и средство было только одно. Работа. Утомить себя до такой степени, чтобы упасть носом в документы и уснуть. Но ежели тетя узнает… А ежели нет? Софья быстро оделась и выскользнула в первую комнату. Там клевали носом две служанки и две ее воспитанницы. Девушка приложила палец к губам. — Так… Марья, пойдешь со мной. Ты, — палец царевны уткнулся в одну из служанок, похожую на царевну телосложением и цветом волос, — как тебя зовут? — Лушка, государыня. — Лукерья, иди в опочивальню, раздевайся и ложись на мое место. Ежели моя тетка заглянет, пусть считает, что это я сплю. Вы двое покараулите. Ясно? Служанки закивали, у воспитанниц в глазах нарисовался вопрос, но Софья тут же его разрешила: — Я хочу еще поработать, а тетя Анна, ежели заглянет, спуску мне не даст. А к чему лежать, бока пролеживать, коли не уснешь? Теперь проявилось и понимание. Лушка послушно направилась в спальню, Марья заняла свое место — на два шага позади Софьи. Оставшиеся девушки всем видом выразили желание послужить на благо родины. И Софья тихонько выглянула из покоев. Ох рано встает охрана… А если точнее — спит на посту. Дремали и стрельцы, и казаки… ну, это и понятно. Такой день любого вымотает, это у нее пропеллер в… копчике. Никто и глаз не приоткрыл, когда две тени скользнули прочь, к покоям царевича. В царские Софья соваться не рискнула, а вот к Алексею Алексеевичу — спокойно. А поработать там тоже было над чем. Вон хоть со Строгановым разобраться или почитать письма от иностранных ученых — о русских условиях становилось известно в Европе. И кто ж не захочет приехать на полное обеспечение, да с большим жалованьем, да всего при одном условии? Заниматься любимой работой, при этом обучая не менее трех учеников, которых оплатят из казны? Так что писали царевичу многие. А еще доносы, челобитные, грамотки от выпускников Школы… Письма в Дьяково переправлять не успевали. Вот сейчас и почитаем, и отсеем… Софья удобно устроилась в большом кресле, кивнула Марье. — Бери себе стопку и начинай. Что я требую — ты знаешь. Грифель слева. Марья кивнула. Чего ж не знать… поработаем. Спать, конечно, хочется, но царевна бодрствует, а значит, и ей надобно. Конечно, государыня поймет, и спать ее отпустит, но… Карьеризм у девушек был в крови, а кому не хватало — в тех Софья его тщательно воспитывала. И оказаться полезной государыне для Марьи было важнее, чем выспаться. Поработаем… * * * Яков Федорович Долгоруков ждал. Да, род Долгоруковых был обширен, силен и богат. А Софья не сообразила сразу приказать схватить их всех. Да и мало ли… Ну, кричал один дурак, так не все же? И обидного ничего не кричал, просто надо было напутать людей… считай, жертва бунта. Софья не знала, кто травил отца, Хованский покамест молчал, вот так и вышло, что Яков Федорович остался на свободе. А поскольку был он также стольником царским… Так в царевнином ужине яд и очутился. Увы — зря. Царевна к нему не притронулась, особливо к каше с медом, в которой была его часть, и к киселю. Служанки бы не удержались, но не рядом же с царевниными воспитанницами! Яков честно ждал несколько часов, понимая, что ежели царевне станет плохо… этот яд не мгновенный, успеют лекаря кликнуть… но все было тихо в Кремле. Спать легла? Во сне умерла? Нет, от такой рези в желудке мертвый вскочит! Значит, не тронула, надо браться за ножи. Беда в другом — наблюдать за царевниными покоями он не мог. Неоткуда. Не та планировка. А потому и ухода Софьи не заметил. Равно как и охранники не заметили легкого снотворного в принесенном им кувшине кваса. Не так, чтобы усыпить глубоко. Но погрузить в дрему, которую сильный человек легко одолеет, — вполне. А там возьмут свое и усталость, и нервы… Потому-то Софье и удалось легко выскользнуть из покоев. И неладного она не заподозрила. Охрана тоже ничего не подозревала до последнего момента. Пока десяток людей не напал на них. Казаки умерли первыми, за ними стрельцы. Вскочили, заметались в покоях служанки, Аксинья, царевнина воспитанница, взметнулась, услышав за дверью голоса, ринулась за занавесь и притихла там мышкой. Дверь просто выломали — и внутрь ворвались тати. Оставшаяся служанка заметалась, закричала, но мужчины быстро расправились с девушкой, ворвались в царевнину опочивальню, сгоряча прирезали вторую — и в недоумении замерли над трупом. Царевны не было. А где она могла быть? Поздно! Аксинья не зря воспитывалась у Софьи. Это сейчас ее проскочили, а спустя пять минут… она взглянула из-за драпировки. Всего два человека, остальные в опочивальне. И девушка скользнула мышкой в выломанную дверь. Подвернулась деревяшка под ногой, на стук обернулись тати… но поздно, слишком поздно. Девушка уже неслась по коридору, крича во все горло: — Убийство!!! Тати на царевну напали!!! Убийство!!! Удар ножа оборвал крик, но поздно, слишком поздно. Уже услышали, уже засуетились, уже бежали люди… и заговорщики растерялись. Им бы смешаться с толпой, им бы крикнуть: ищи татя… Вместо этого Долгоруков приготовился обороняться, чем и подписал себе приговор. Что другое, а воевать стрельцы умели. Татей уверенно загнали в покои, кого ранили, кого посбивали с ног, добавили бердышами, особливо увидев своих же мертвых товарищей… Прибежала царевна Анна — и в ужасе вскрикнула, глядя на тела. Потом превозмогла себя, наклонилась… — Сонюшки тут нет! Толпа — и откуда только их натягивает на место происшествия? — зашумела, бояре переговаривались — мол, царевна-то по ночам где-то шляется, не блудит ли с кем? А с кем? Кто счастливец? Причитали какие-то девки, злобно ругались тати, одним словом — все были при деле. — Что тут происходит? Софья не орала, нет. Но искусство говорить она освоила в полной мере. И говорила так, что ее слышали за версту. Бояре мигом замолкли и расступились, сверля царевну взглядами. Но — нет. Ни беспорядка в одежде, ничего… разве что пара пятен от чернил. Но это-то понятно, ежели ты пишешь что, а во дворце раненой выпью заорут! Тут не то что чернильницу — ведро опрокинешь. Первым, как ни странно, прокашлялся Василий Голицын: — Государыня, тут тати ночные хотели… — На меня покуситься? Софья насмешливо разглядывала всю картину. — Так, татей мне не портить, оставьте палачу! И кто у нас тут? Ба, Долгоруков, радость-то какая. Так… Демьян! — Имя десятника Софья отлично помнила. — Давай, живой ногой к своим — и чтобы сегодня же все Долгоруковы в Разбойном приказе сидели. Вообще все. Жены, дети, девки дворовые… понял? Демьян поклонился — и исчез с царских глаз. Принялись рассасываться и бояре, замешкался один Голицын, но после насмешливого взгляда Софьи стушевался — и бочком, бочком исчез в коридорах. — М-да, не поспала ночь — и пес с ней. — Софья задумчиво откинула назад косу. — Тащим этих умников в пыточную, сейчас разбираться будем. Кто, за что… — и совсем тихо, — кому я еще куда не угодила… * * * На разборки ушла вся ночь. А утром, шатающаяся от усталости Софья, пропустив молитву, заявилась к царской трапезе. Царица, царевны и даже царевич Владимир встретили ее одинаковым выражением напряженного внимания. Софья сделала ребенку козу и устало уселась на свое место. — Завтракать будем? — Соня! Тетка Татьяна сверкнула глазами. Племянница послала ей невинную улыбку. — Без завтрака — не расскажу. Пришлось всем ждать, пока девушка не наполнит тарелку и не проглотит хотя бы пару ложек. А уж потом… — Что я могу рассказать. — Софья смотрела устало, под глазами залегли синие тени. — Имена сейчас перечислять не буду, но государь был убит. — Как?! В едином порыве ахнул весь стол. Да и слуги навострили уши. — Вот так. Его отравил Михайла Долгоруков. Собственно, там почти все семейство в заговоре. Долгоруковы, Хованские, еще кое-кто по мелочи… Отца отравить, Алексея убить, на трон сел бы Хованский. А дальше… смуту все помнят? И помнили, и не радовались. — Это еще не вся интрига. Стоят за ними иезуиты. — Как?! Теперь удивлялась только тетка Анна. — Тетя, милая, мы ведь их сюда не пускаем. Вот и лезут. Один Полоцкий чего стоит… — Святой человек, — нахмурилась царевна Евдокия. Софья только фыркнула на старшую сестру. — Святой? Не будь легковерной, он гад лицемерный… Тьфу! Стихами тут уже заговорила! Он учился у иезуитов — и им же верен и остался. Идея была неплохая. Не пускают? И не надобно, они просто царей на свой лад воспитают… отсюда и академия… Симеону не удались его планы из-за Дьяково. Женщины понимающе закивали. — Но к царю он был приближен. А когда понял, что влияние потерял и его попросят в ближайшее время — решил, что просто надо найти нового царя. — Сонюшка, это же ужасно… Софья пожала плечами, глядя на Любаву: — Ужасно было бы, ежели б мы вчера не успели, а тебя с ребенком бы стрельцы закололи. Вот тогда — да. Ужас. А сегодня уже все в порядке. Конечно, всех заговорщиков мы пока не выловили, но основных уже допрашивают, палачи у нас опытные… — А потом? Софья пожала плечами, отправляя в рот ложку красной икры. Вкусно… Это вам не соевый продукт из неясно чего слепленный. — Дуняша, а что потом? Алешка казнит, как приедет — и все дела. — Алексей? Не ты? Софья пожала плечами. Кое-кого она и сама, конечно. Но основные фигуранты пусть дождутся брата. — Разберемся… * * * Алексей смотрел на стены Керчи. Да, Керчь. Какая она? Величественная. Внушающая уважение. А если уж более приземленно — с очень толстыми стенами и большим количеством пушек. И все они ориентированы на море. Острые скалы вздымаются вверх, словно хищные клыки, — и, продолжая их, вверх возносятся мощные стены. Хороша! Восхитительно хороша… Алексей смотрел на Керчь почти влюбленными глазами. Как-то вот с суши Керчь еще ни разу не брали. Пытались, конечно, но даже не доходили до нужного места. Погуляй-ка по степи, с татарскими отрядами на плечах, да без воды. А они вот дошли. Высадились на берег в одном дне пути — и проделали марш-бросок. И теперь перед ними лежала крепость. Как на ладони. Местность гористая, сложная, пушки тут… Да не нужны тут пушки. Сильно — не нужны. Алексей ждал. В этот раз они с Иваном Морозовым разделились. Иван должен был подойти к Керчи по морю — и открыть огонь. Пусть отвлекутся, пусть дадут им возможность подойти по суше. А дальше… А что может быть дальше? Это раньше были определенные сложности. Толщина стен — четыре-пять метров, пушками их продолбить — с ума сойдешь. К тому же защитники стены тоже дремать не станут и начнут сопротивляться. И потянулась волынка. Копать подземный ход, закладывать мину, потом еще как та стена обрушится… Сейчас же проблем не было. Динамит, как назвала его Софья, мог снести стену без подземного хода. Прикрепил — и удирай. И никаких материальных затрат. Ну, дорогой, конечно, да время и жизни человеческие дороже стоят. Взорвать стену, войти в город — и убивать всех на своем пути. Десять тысяч человек — это много или мало? В Керчи, конечно, ненамного меньше, но у них будет преимущество внезапности, будут еще кое-какие сюрпризы… Главная проблема заключалась в другом. Как пройти к городу, не вызвав тревоги? Все-таки десять тысяч человек — не иголка. Пушек они с собой не взяли, и ни к чему, не в этой местности. Зато с собой у них взрывчатка, ручные гранаты, все, что может пригодиться для войны в городе. Они даже обоз не взяли. Вперед ушли пятьсот человек, которые зачистили округу от татар, а за ними пошло и все войско. С запасом пищи на три дня для каждого. Да, не бог весть что, но вода здесь есть, а значит, ром, сухари, вяленое мясо… Прожить можно. Теперь надо было ждать сигнала. И, словно отвечая мыслям Алексея, с моря донеслись выстрелы. * * * Иван Морозов смотрел на Керчь с моря. И ему она казалась очень неприступной. С другой стороны… У них были пушки нового образца. Это чего-то да стоит. У них был греческий огонь. И им не надо было захватывать город, им надо было продержаться. А если так… В крепости их заметили, забегали, засуетились… И Иван ждать не стал: — Огонь!!! Первая пушка тяжело рявкнула, откатываясь назад. Ядро пролетело с диким воем, ударило в стену, оставило серьезную выбоину, но ведь надо-то больше! И следующий выстрел пушкари скорректировали. Новые дальнобойные пушки позволяли стрелять с хорошего расстояния, на которое не достреливали пушки крепости, так что корабли фактически уничтожали противника, оставаясь безнаказанными. Несколько кораблей, которые были в Павловском заливе, русские даже расстреливать не стали — ими с удовольствием занялись казачьи чайки. Благо — легкие, быстрые, попасть в них сложно, а народу они могут нести много. Сам же Иван приказал прицельно расстреливать пушки Керчи. Захватывать крепость он не собирался, этим займется Алексей Алексеевич. * * * Царевич честно ждал два часа. Только когда отдельное рявканье пушек перешло в сплошную канонаду, он дал отмашку своим людям. Задача была не из сложных. Подойти под стены Керчи, закрепить бомбу, уйти. Ну где же обойдется без «троянских коньков»? В частности — без вездесущего Петьки? Мальчишка снова вызвался пойти во взрывной команде, как бы опасно это ни было. Хотя — опасно ли? Турки сейчас ничего не замечали, часовые отвлеклись, о тщательном патрулировании и речи не шло. Да и не приходило никому в голову, что кто-то может взять Керчь — с суши! Потому-то сейчас все и прошло ладно да гладко. Заложили бомбу, активировали взрыватель, сами успели отойти и укрыться — и тут жахнуло. Да куда как душевнее — в этот раз взрывчатки было еще больше. В стене образовался неплохой такой пролом, в который и пошли строем русские войска. Сопротивление? Помилуйте, о чем речь? И не такой уж большой гарнизон был у Керчи, и сосредоточен он сейчас был на противоположной стене, там, где бесчинствовали пушки Ивана Морозова, да и когда рядом с тобой такое бухает… тут невольно будешь оглушен. Да и летящие осколки камней здоровья не добавят. Так что сопротивления почти не было. — Григорий — налево, Анфим — направо, я прямо, — скомандовал царевич. Войско поделилось на три части — и мужчины направились, куда указано. К казармам, к пороховому складу, к порту… Надо сказать, что турки сражались — те, кто смог и успел. А в остальном… Зачистка — дело привычное. Солдаты шли по улицам, проверяли дома, всех мужчин немедленно либо убивали при попытке сопротивления, либо связывали, так же поступали и с женщинами. С рабов тут же срывали ошейники, кое-кто хватал оружие — и дальше шел за войском. Турки сопротивлялись бы куда как интенсивнее, но Керчь никогда не брали с суши. Неудобно, не подойдешь, не поставишь пушки, чтобы обрушить стену, да и татары — надежные сторожевые псы. Не было ранее взрывчатки подобной мощности, да и возможности у русских не было. А сейчас, при соединении одного и второго, получались замечательные результаты. Столкнулся с организованным сопротивлением Анфим Севастьянович — у казарм. Ну как — организованным? Четыре сотни янычар — и почти тысяча русских? Янычар положили почти всех, оставшихся чуть ногами не затоптали. Хотя и у Хитрово потери составили чуть ли не пятую часть отряда. Зато пороховой склад удалось захватить без проблем — и Косагов твердо решил не отходить оттуда. Не дай бог, какая шельма факел кинет куда не надо! Алексею Алексеевичу пришлось сложнее всех. На стене, обращенной к морю, на тот момент была сосредоточена самая боеспособная часть керченского гарнизона. И приказа «на штурм!!!» русские войска ждать не стали. Они просто ринулись на врага с тыла, вопя что-то бессвязное, сливающееся в единое многоголосое «Ур-р-ра-а-а-а-а!». Стоит отдать должное мужеству турок — они отчаянно сопротивлялись, но куда там! Посопротивляешься тут, когда с моря обстрел ведется уж вовсе нагло, а в гавань один за другим входят корабли, казаки высаживаются на берег и лезут штурмовать равелин, а отогнать-то их и не получается — с другой стороны тоже русские! К вечеру Керчь была взята. Русским досталась богатая добыча — почти тысяча пленных турок и две тысячи освобожденных рабов. И несколько галер, которые так и не успели выйти из гавани. Слишком разленились экипажи. Так что спать в эту ночь завоевателям не пришлось. Работали все, не покладая рук. В городе требовалось навести порядок, заделать стену, устроить ревизию, поставить всюду своих людей, проследить, чтобы никто никого не обижал… Турок в принципе и жалко-то не было, как и пленных татар, но… не уничтожать же рабочую силу?! Ни в коем разе! * * * — Вань, ты тут комендантом останешься? — И отпустить тебя дальше одного? Ни за что! — А что в этом такого страшного? На полуострове уже наших больше, чем чужих. — Лешка, хоть ты и царевич, но это не обсуждается. От несчастного случая никто не убережется, а как я Соне в глаза смотреть буду, ежели с тобой что? А меня и рядом не было? Она ж мне голову отгрызет! — Не отгрызет. Она тебя любит. — Э, нет. Любит она тебя, а меня… Я для нее как брат. — Ой ли? — Алексей весело прищурился. — Вань, ты ее любишь? — Люблю. — Так женись! — И кто мне даст? — Так я и дам. Отец мой не вечен, так что… потом все в твоих руках будет. Да и смерти отца ждать не стоит. Вон, тетка Анна довольна-счастлива, детей прижила. Тетка Татьяна ее путем пойти собирается. Ежели что — неуж твоя матушка ваших детей не примет? — Она-то примет, но мне Сонюшку неволить неохота. — А поговорить с ней ты не пробовал? — А ежели откажет? — Я сам с ней тогда поговорю. — Леш… давай мы сами разберемся? — Год времени даю, потом помогать буду. Понял? Ваня сверкнул на приятеля глазами. Ладно, вот придет время — разберутся. А пока… — Так дальше мы куда идем? — Вы — вдоль берега, мы — по берегу. Кафа, Балаклава, Бахчисарай… а там и с Иваном Сирко встретимся. — Вот кому бы на Сечи быть… Алексей покачал головой: — Вань… воин он от Бога, да вот беда — характерник. Им править нельзя, не тот склад. Он за свою родину стоять счастлив будет, но править — Стенька должен. Да и лет уж Ивану сколько… пусть Степан сначала на него опирается, опосля уже и сам во всю мощь встанет. — Не боишься, что потом отколется? — Нет. Ежели уйдут они от нас — на них мигом хищники найдутся. Да и кровь не водица. Недаром мы за него тетку Татьяну отдавать хотим, привяжет она его крепче любой веревки. — А Иван в пользу сына не начнет?.. — Так и дети у него… все в отца-волка. Им стаю водить, а не землю холить. Нет, Ваня, тут все верно рассчитано. Скажи, поведешь ты флот далее? — Попробую… — А я с войсками по суше пойду. С-степь… — Не нравится тебе тут… — Да и тебе ведь тоже. Домой хочется, на Русь-матушку… Юноши переглянулись, давя тоскливый вздох. Сколь ты земель ни повидай, а все одно, ничего нет на свете краше родины… * * * На родине тем временем скучать не приходилось никому. Софья лично спускалась в пыточную. Выходила белее мела, с черными кругами вокруг глаз, потом долго блевала у себя в покоях, терлась куском ткани, пытаясь убрать мерзостный запах, но ничего не помогало. Он ей всюду чудился. Царская семья смотрела на нее с сочувствием, бояре — с ужасом, Софье все было безразлично. Никто иной не мог сейчас взять в руки все нити и как следует цыкнуть на распоясавшуюся вольницу. Алексея Михайловича Романова хоронили на следующий день после бунта. Молитвы читали и патриарх, и Аввакум, который таки стал народным героем. Софья подозревала, что следующего патриарха они вместе подбирать будут. Аввакума бы избрать, да не пойдет. Вся царская семья — в том числе и спешно привезенные из Дьяково младшие царевичи, и все имеющиеся в наличии царевны — шла за гробом. И рыдали, кстати, от души. Единственное, что Софья позволила сестрам, — это легкие вуали на лица. А в остальном… Отца проводить надобно. А от своего же, русского народа закрываться? Глупость сие несусветная. Да и клетки ломать надобно, иначе так всю жизнь и просидишь, и не чирикнешь. Конечно, Евдокия устроила бунт: — Сонька, ты что?! Вконец с ума спятила?! Софья зевнула, поднялась на кровати… пять утра? Шесть? И кто из них еще спятил?! Вчера ее едва не убили, а сегодня эта дурища скандалы устраивает? — Дунька, ты на себя в зеркало смотрела? Царевна Евдокия замялась. — А… — Бэ! Только что петухи пропели, а ты тут ходишь верещишь? Дала бы мне хоть чуть поспать! По мнению Софьи, она спала не более трех часов. Хорошо хоть молодой организм быстро восстанавливал силы. — Ты распорядилась, чтобы мы готовы были к заутрене?! А потом отца пойдем провожать по Москве?! Софья кивнула. Ну да, вчера распорядилась. И что? — Грех сие! — Отца проводить?! — С незакрытыми лицами на люди! Срамота! — Тьфу! Дурища! Софья едва в сестру подушкой не запустила. Скандалы та закатывать будет, овца нестриженая! И из-за чего?! Можно подумать, ее, как леди Годиву, по Москве на лошади уговаривают проехаться в одной прическе. Так нет же! Тряпок накручено — на шестерых хватит, а если по XXI веку — то и на десяток девчонок. Но понтов! Надо ж показать, что она старшая! — Значит, так — Софья вылезла из-под покрывала и двинулась умываться, все равно больше чем полчаса подремать бы не удалось. — Мы. Все. Идем. За. Отцовским. Гробом. Ясно? Евдокия невольно кивнула. Слова падали увесисто, не хуже бетонных плит. Даже жутковато как-то становилось. И от тона, и от холодных, слегка прищуренных глаз сестры: — Если ты не идешь — значит, ты не Романова! Выбирай сама. — А ежели чей глаз дурной?! Куда тебе еще дурее быть ? — хотелось спросить Софье. Проглотила. И вместо этого вежливо поинтересовалась: — Ты что, сестричка, в сглазы веришь? Так с этим тебе к протопопу Аввакуму, он разберется. И резко хлопнула в ладоши. Девушек долго ждать не пришлось, мигом одна в дверь заглянула. — Проводи сестрицу мою к Аввакуму, — приказала Софья. — А мне чашку кофе и отчет. Дуня, если батюшка скажет, что неприлично мной задуманное — можешь не идти. Евдокия кивнула и отправилась к Аввакуму. Оно и правильно, еще бы минут десять — и Софья б ее пинками выгнала, а сие урон царской чести. Вот ведь… что бывает, когда ребенком не занимаются! Могла бы быть, как Марфа, а так… полная Дунька! С кикой! Отчет был прост. Народ горюет о государе, преступники пока не раскололись, старец Симеон еще два раза пытался выйти из дворца… — Взять и к преступникам, — решила Софья. — Пока не пытать, а там посмотрим. — Старец же… — Они с моим отцом в один год родились. Не рано ли Симеона старцем назвали? Девушка хлопнула ресницами и ушла исполнять приказ. А Софья допила кофе и направилась одеваться. Сегодня будет длинный день. * * * И он таки был длинным. Софья помнила все, как сквозь воду. Отпевание в церкви, сочувствующие лица людей, Любава, которая едва раза три не упала в обморок, но и увести ее не представлялось возможным, заплаканные лица младших… Да, вот так и становятся старшей сестрой — осознав свою ответственность за других. Хоронить Алексея Михайловича предстояло в Архангельском соборе — и вся его семья шла за гробом. Софья вела за руки младших детей — Ивана и Феодосию, и так же поступили царевны Анна и Татьяна. Дети жались к ним, словно осиротевшие птенцы, да так ведь оно и было. Мать, теперь вот отец… Романовы плакали, не стесняясь — и так же плакал народ. Никто не вспоминал о приличиях в этот миг. Алексея Михайловича любили. Софья шла. Разум работал словно бы отдельно от нее… А будут ли так любить Алешку? Что надо для этого сделать? Хотя и так ясно. Белое особенно бело на фоне черных клякс. Неужто мне придется стать такой кляксой? Тяжко… Ладно, ради брата я и не на то пойду. Я — сильная. Я — справлюсь. Плакали, не скрываясь, бояре, рыдали плакальщицы-черницы, плакал народ на улицах… Когда гроб занял свое место, Софья с красного крыльца обратилась к людям: — Люди добрые! Осиротели мы с вами сегодня! Злой рукой отравлен мой батюшка! По обычаю надобно нового царя на царство провозглашать, да только брат мой старший, Алексей Алексеевич, в чужих землях ноне воюет! Как только вернется он, так и шапкой Мономаховой увенчается, а до той поры обещаю, что сберегу для него трон. Никто из супостатов на него не сядет, а порукой в том моя жизнь и мое слово! Царевны Софьи Алексеевны! Ее слушали молча, глядели подозрительно. Софья выдохнула. Ежели сейчас она это не переломит… — Что скажете, люди добрые?! Хотите ли себе в правители Алексея Алексеевича?! — Хотим! Любо! Романова на царство! — взвилось в разных концах площади несколько голосов — и словно стронувшись с места, площадь загудела, заволновалась… Любо! Софья отвесила поясной поклон. — Тогда быть по вашему слову! Как только брат мой с басурманами погаными разберется да домой вернется — сразу же коронован будет! Покамест же его нет, не могу я Русь православную доверить боярам! Вчера только бунт поднять пытались! Ночью меня убить хотели, а ну как далее на братьев моих или сестер покушаться будут? Не позволю! Родные мои еще малы, царица в слезах, по мужу любимому убивается. — Тут Софья даже и не преувеличила. Идущая за гробом Любава так заливалась слезами, что даже плакальщицы поглядывали уважительно. Естественно, народ это заметил. — Я вами править не буду, я лишь брата дождусь. Вот теперь был гул. И был он явно одобрительным. На том Софья развернулась и ушла с крыльца. Предстояло работать, работать и работать… Кадры! Полцарства за кадры, все равно с умными людями я его обратно пригребу!. Так мало было выпусков из школы! Их бы в десять раз больше… да и тогда еще мало было бы! * * * Вильгельм Оранский ехал по главной улице Амстердама. Ветер доносил с моря запах соли и водорослей, оседал на лице мелкими капельками. Как же он любил эту страну! Его дом, его родина, которую чуть не разнесли в клочья по глупости своей и честолюбию подонки де Витты… Нет, Вильгельм ничуть не жалел о том, что отдал их на растерзание толпе, не жалел и что наградил их убийц вместо того, чтобы предать суду… поделом. Много таких тварей! К тварям Вильгельм относил большую часть своего окружения, отлично понимая, что пока они служат не ему, а своим интересам. Ну так что же? Любую тварь можно использовать в нужное время и на своем месте. Вильгельм еще раз глубоко вдохнул соленый воздух. Хорошо… — Господин!!! Под копыта коня бросились несколько нищих. Вильгельм поморщился. Вот ведь расплодилось, но кивнул стражнику — мол, брось им пару медяков. Ничего особенного не случилось, просто на миг он остановился. Задержался. И — стал доступен для выстрела. Загудела негромко тетива арбалета. Глухо свистнул короткий болт. Попасть точно в цель не требовалось. Достаточно было всего лишь царапнуть. Впрочем, убийца справился со своей работой. Вильгельм вскрикнул, схватился за бок, где расплывалось пятно… его тут же закрыли, ощетинились оружием во все стороны, самые рьяные замахнулись на нищих и даже успели зарубить одного. Остальные, со свойственным им крысиным опытом, успели удрать. Убийцу это уже не интересовало. Он ушел, бросив на полу чердака арбалет. Отличное, между прочим, оружие. Высокая точность стрельбы, хорошая пробиваемость — кольчугу пробьет и не задумается, легкий зубчато-реечный взвод… Естественно, на улицу никто не вышел. У убийцы хватило ума подготовиться и уйти по крышам. На одной отклеилась и убралась в карман борода, на второй был стащен с головы парик, на третьей — отклеены брови, которые отправились в потайной карман к уже имеющемуся. Теперь вывернуть плащ наизнанку. Вот так. Нищих нанимал человек в коричневом плаще, с черной бородой и усами, щербатый спереди, лет тридцати на вид, а под гримом оказался молодой мужчина не более двадцати пяти, русоволосый и светлоглазый. Уже потом, на соседней улице, он вышел из дома и быстро смешался с прохожими. Самый обычный человек в плаще серого сукна и широкополой шляпе. Вот только что зубы оттереть от краски на улице не получится, ну это в комнате. Пройдя два квартала до гостиницы «Зеленый заяц», он вошел внутрь и поднялся в свой номер. Сидящая там девушка встретила его вопросительным взглядом. — Ранил, — отчитался парень. — Отлично! Теперь подождать пару дней — и домой. Как раз наше судно отплывет… — А может, пораньше? — Ни к чему. Болты остались? — Да. Я его первым свалил… — Свалил? — Поцарапал. Бок, наверное. Девушка кивнула. Вот что умела Рада, то умела. А именно — готовить яды и противоядия. К этому у нее просто был талант, который и отметил Ибрагим. И царевна распорядилась учить ее как следует. За что девушка век была благодарна. Ну, тут так вот… у кого к чему дар имеется. Рада была той еще авантюристкой, и выйти замуж и потом тоскливо доживать годы за мужем ее вовсе не устраивало. Это и подметила в ней царевна Софья. И предложила другой выход. Поработать на благо короны. Как? Да уж не в постели. По специальности. Яды, языки… мало ли куда поехать надобно, мало ли что узнать придется… Да, полное прикрытие. Свое поместье, несколько деревенек… да, не сразу. За службу и награда будет. Но Рада знала, что царевна не обманет. А коли захочет она спокойной жизни, так ей и в том помогут. И мужа найдут, и детей, коли что, в царевичеву школу пристроят… О своих людях на Руси завсегда позаботятся. А уж такое поручение?.. Сплавать на корабле в Нидерланды, притворяясь супругой русского купца, и приготовить яд? А потом приехать домой и отчитаться? Рада знала, для кого предназначается снадобье, но сожалений по этому поводу не испытывала. Вильгельм Оранский? И? Почему она должна его жалеть?! Кто пожалел девчонку, которая осталась одна на свете после смерти матери? Кто пожалел ее, когда отчим полез под подол?! Кто спас, когда очумевшая от ужаса Радка бросилась бежать на улицу да больше домой и не вернулась? Кто вытащил из сточной канавы? Вылечил, выходил, воспитал, одной из девушек царевны сделал? Вильгельм? Вот уж нет. Преданность девушки принадлежала царевичу и царевне — и точка. Остальное ее не волновало. Попросила бы Софья, так Радка и все Штаты Гелдерланда перетравила бы. — Значит, дня через три все будет кончено. — А коли противоядие? Васька, а это был именно он, посмотрел на девушку. Та покачала головой. — Вот уж нет. Надобно в первые две минуты болт выдернуть, яд отсосать, да рану каленым железом прижечь. А коли то не сделано было — жди похорон. — Царевна довольна будет. — Вот и чудненько. Тогда закупаем все потребное и ждем, как наш корабль отойдет. А то ж! Убийство — убийством, но Софье нужно было много всего из Нидерландов. Кофе, шоколад, пряности, если получится — нанять специалистов, впрочем, на то были посланы другие люди. А Васька и Рада были просто семейной парой. Да, и такое бывает. Женился купчик и жену оставлять ни на минуту не хочет. Или она его. Благо в Нидерландах женщине в дому сидеть необязательно. Васька стер с зубов краску, посмотрелся в зеркало и убрал еще пару морщинок, умело нарисованных утром. Не все так просто было, нет. Вильгельм имел основания опасаться за свою жизнь — и выслеживать его пришлось достаточно долго. И все же Васька за двадцать дней отметил его любимые маршруты, улицы — не так их много было, по которым штатгальтер мог проехать со свитой, удобные дома для засады… Рада пару раз посплетничала, прогуливаясь по улицам Амстердама, Васька поставил несколько десятков кружек вина в тавернах местным пьяницам — и картина сложилась. Да, и такому учили в царевичевой школе. А как быть? Коли для войны ты слишком слаб, для бумажных дел… не то что не пригоден, нет. Просто с Васькой лично царевич говорил. Ну, к чему парню губить себя, занимаясь тем, что ему никак не надобно? У него к иным делам талант. А раз он есть… что ж его не развить? Вот и стали Ваську натаскивать на такое, что он сам удивился. Вначале. А потом подумал чуток. А ведь и то верно, нужны такие, как он, еще как нужны! Это в сказочках правители добрые да чистенькие, а в жизни не получится своего добиться, рук не замарав. Ежели одного врага убить сейчас, так не придется его войско потом уничтожать. Коли б кто тех разбойников, что Ваську родителей лишили, загодя перерезал, да разве плохо было?! Васька б в ножки поклонился! Опять же вот убрали боярина Матвеева — и куда как хорошо? Царь спокоен в своей семье, царевич спокоен, никто не давит, никто отца с сыном друг против друга не настраивает… Иногда смерть — это самый лучший выход. Впрочем, есть и обратная сторона. Конечно, не все проблемы так решать надобно и не всегда. Но на то царевич есть, ему виднее. А Васька… Он учился. У Ибрагима, у Матвея, у доброго десятка наставников… Человек — самая хитрая дичь, и охота на него ведется по особым правилам. Жестоко? Цинично? Васька, дитя своего века, и слов-то таких не знал. А коли и знал, так к себе не применял, вот еще! Вот коли б он для своего удовольствия или за деньгу какую это делал — тут время встревожиться. А он — не просто так, он во благо государства! По приказу государя своего, кому он присягу давал… Нет уж, неправда ваша. Сие не жестокость, сие… чистка леса от волков! Вот! Кстати, убивать Ваське уже приходилось. И именно что лесных разбойников. На них и натаскивали. И было на счету учтивого улыбчивого юноши уже двенадцать убитых. Вильгельму Оранскому грозило стать тринадцатым. Оставалось подождать три дня — и собираться домой. Кое-что уже было закуплено и погружено, другое ждало своей очереди. Домой… на Русь-матушку. Васька коснулся кармана. Там, на чердаке, остались несколько мелких монеток и кусок кружева на гвозде. И то и другое ему заботливо выдала Радка. Французские монетки. И лионское кружево. Да и брошенный арбалет был из Франции. Искать будут не исполнителя — виновного. Пусть найдут… * * * Алексей Алексеевич планировал покинуть Керчь через декаду — как следует отоспавшись и дав роздых войскам. Не успел. Утром шестого дня на горизонте показался турецкий флот. Хотя сильный ли? Нельзя сказать, чтоб слабый — три с лишним десятка галер, галиоты, мелкие фелюги… неприятности доставить может. Но… Иван Морозов бросил взгляд на друга, получил кивок — мол, отпускаю — и помчался в порт. На корабль. Алексей Алексеевич тоже отправился на стену, к пушкарям. И еще — отдал приказ. Сменить флаг! На турецкий! Бесчестье?! Э, нет! Военный маневр! Бесчестье — это своих без малейшей помощи бросить. Понятно ж — коли турки поймут, что Керчь захвачена — они поодаль держаться будут. А коли не поймут — так, может, и удастся кого из нехристей ядрами достать? Алексей Алексеевич и собирался это обеспечить. Турки медленно приближались, часа через три-четыре они будут здесь. Благо, ветер им благоприятствовал, но в меру. То дул, то начинался штиль — и паруса кораблей обвисали. За это время надо было собраться, выйти из-за удобного мыса — и встретить врага. Благо команды искать не пришлось. Отдых — отдыхом, а на корабле люди всегда быть должны. Да и никакого вина или, не дай бог, грабежей в Керчи не было. Алексей Алексеевич туда пришел не за добычей. Он пришел присоединять Керчь к своему царству. Так что на кораблях играли тревогу, канониры готовились к бою, моряки проверяли оружие… — Справимся? — Ваня смотрел на Поля Мелье — и марселец кивнул. — А то ж нет, принц? Справимся! Прикажете выйти им навстречу? — А лучше… — Там маневр осуществить можно, а здесь нас пушками могут прикрыть. — А лучше что? — Лучше б их сюда под пушки подманить, когда они обо всем позабудут, — ухмыльнулся мужчина. Иван кивнул: — Действуй. И русский флот медленно начал выходить из природной Керченской гавани. Турки шли им навстречу, медленно выстраиваясь в линию, русские суда повторяли их маневр. Теперь уже можно было их подсчитать, хоть и в подзорную трубу. Свои силы Ваня знал — десяток галер, шестнадцать мелких кораблей и полсотни чаек. А вот навстречу ему медленно и уверенно выходили… Один, два… Пятнадцать галер, более тридцати галиотов, с десяток всякой мелочи… Так, мелких кораблей у них почти нет. Это хорошо. А остальное? Ваня мог бы сейчас отдать команду — уйти. Он понимал, что это будет правильно. Наверное. Часть флота они здесь точно загубят, но разве можно уйти? Здесь уже пролилась кровь православная, это уже их крепость. Никак ее нельзя оставлять. — Командуйте, принц! Боцман подкрался кошкой, серые глаза смотрели с обветренного лица, Ваня глубоко вздохнул. Командуйте! Да, он тут старший — по титулу. И даже по званию. А по опыту? А опыт — вот он, стоит рядом с неизменной короткой трубочкой во рту. И коли Ваня ему не доверится — дураком будет. Ведь не знает же ничего, а туда же! Нет урона чести в том, чтобы довериться более опытному или сознаться в своем незнании. Есть урон в том, что ты умным себя назовешь, а дураком окажешься. И вот этого Ваня не хотел. — Месье Мелье… — Просто Поль. — Поль… принимай командование над кораблем! А заодно — командуй эскадрой! Ваня смотрел серьезно. А что? Успел он уже оценить боцмана. И на учениях, и пока сюда шли… чего уж! Казаки, кои к иноземцам относились неласково, — и те не брезговали с ним чарку выпить, байки потравить, матросы слушались беспрекословно… Поль прищурился: — В уме ли ты, принц? — Мы ведь этого не умеем ничего… а у тебя опыт есть, в сражениях участвовал, ты сам рассказывал. — Я ж не офицер. Тут кто поумнее нужен, чтоб маневром командовал. Загублю корабли — что делать будем? — Все на мне будет. Тебе приказ написать — или кровью подписаться? Поль глубоко вздохнул. Посмотрел на небо, на море… Отплатить османам хотелось. И Морозова он узнать успел — такой не будет за чужую спину прятаться. Опять же по кораблям преимущество у османов, а вот по орудиям — пожалуй, что и у них… Не по числу, нет. По качеству, дальнобойности, скорострельности… Есть шансы потрепыхаться: — Помни свои слова, принц. — Принимаешь? Синие глаза встречаются с серыми: — Принимаю командование. Идем на сближение! Иван что есть мочи проорал команду, понимая, что сейчас нет времени объяснять всем. Пусть Поль командует под его лицом, там разберемся. Корабли медленно сходились, турки выстроились в кильватер и принялись делиться на две части, обходя русский флот с двух сторон и пытаясь зажать его в клещи. Поль, углядев сей маневр, скомандовал выстраиваться клином, чтобы ударить по центру, прорвать турецкий строй, разметать мелочь, казаки прянули в стороны своими чайками — им-то было куда как легче. Они ударят в спины… Ветер, к сожалению, благоприятствовал туркам, но это не повод отступать! Пусть на русских кораблях матросы не так умелы, но старательности у них хватает. И желания драться — тоже. А иногда это бывает важнее. Вот рявкнула первая пушка, пристреляться. Турки не утерпели первыми, русские ответили — и тут же осознали свое преимущество. Русские пушки достреливали туда, куда не добивали пока турецкие! Этим и воспользовались русские канониры, стреляя, что есть ядер. Пушки окатывали морской водой — и опять стреляли. И воздавали хвалу привезшему орудия царевичу. Так их, нехристей! * * * Командующий турецким флотом Пири-паша был весьма недоволен. А кто бы радовался на его месте? Азовское море — тихий и уютный турецкий кармашек, внезапно ощетинился чужими кораблями. То есть изначально-то это были турецкие корабли, определенно, но сейчас над ними реял белый флаг с косым синим крестом. Пири-паша не знал, что это Андреевский флаг, и уж подавно не догадывался, как, покатываясь со смеху, его рисовала царевна Софья, но что-то внутри нехорошо екнуло. Ну, не был паша великим полководцем, далеко ему было до Хайреддина Барбароссы или даже до знаменитых Пири-реиса, Сейида Али-реиса… что поделать? Да, османский флот был велик и могущественен, но часто на ключевые посты назначали людей уже не по заслугам, а по протекции. А уж в такую глушь, где только и надо-то было казаков гонять, — тем более! И откуда тут взялось такое количество чужаков?! А главное — почему молчат пушки Керчи?! Хотя… да, пока что эти неверные далековато для пушек. Но зачем они здесь? Хотя понятно зачем. Хотят взять крепость… глупцы! Да их отсюда сейчас прогнать — и забыть! Ногами запинать! Рявкнула турецкая пушка, но ядро шлепнулось в воду в пятистах метрах от чужаков. А в следующий миг ответили их пушки. Аллах! Пири-паша был поражен. Ядра летели пусть не всегда точно в цель, но дальность и скорострельность пушек противника превосходили те, что имелись на его кораблях. Они еще не достреливали до противника, а тот уже палил вовсю. Вот начала уходить под воду фелюга, пробитая ядром. Над головой паши бухнуло — и он обнаружил здоровущую дыру в парусе. Ситуация становилась… неприятной. Хорошо, что он шел не в первых рядах, потому что головной корабль уже потерпел урон от этих детей иблиса, на палубе галеры «Жемчужина халифа» черным дымом чадили костры… что у них с ядрами?! Почему никак не потушат огонь?! Что верно, то верно, у турок до сих пор в ходу были каменные ядра, а вот Алексей Алексеевич и Софья не пожалели денег на оружие. В том числе и на обыкновенные бомбы… А еще — книппели, зажигательные ядра, даже обычные кувшины с греческим огнем — пусть ими не выстрелишь из пушки, но… Десяток глиняных ядер, одно зажигательное — и о корабле можно не беспокоиться. Ему будет не до стрельбы, за борт успеть бы попрыгать, пока все не погорят! Великая вещь — брандскугели! Русские выстраивались острым клином, собираясь то ли перекрыть ветер, то ли просто занять более выгодную позицию, то ли… От обилия идей у Пири-паши ум за разум заходил! Ну кто их поймет — этих неверных, не знающих истинного пророка?! Ладно, можно попробовать оттеснить их к Керчи, а там ими займутся береговые батареи. Впрочем, Поль и не намеревался просвещать Пири-пашу. Он собирался сначала как следует расстрелять турецкие корабли, а потом вступить в схватки. Абордаж — штука такая… там выигрывают не более опытные моряки, а более умелые вояки. А уж таких на русских кораблях хватало! Тем временем… * * * Может ли больно ужалить пчела? Вполне. Укус может быть даже смертельным, ежели выбрать нужное место. Например, язык. Или гортань. И этим собирались заняться две казачьих чайки. Когда турецкий флот начал перестраиваться, они, согласно приказу, направились в разные стороны, так, чтобы оказаться за крыльями турецкого построения. Так легче достать корабли. Греческий огонь — штука такая… Скажите, а как поведет себя собака, у которой на хвосте загорится пламя? Флагман узнать было несложно. Знамя, опять же размеры, украшения… но на всякий случай был выбран и еще один корабль. И казаки спокойно и серьезно готовились. Готовились вместе с ними и два «троянских конька», по одному на каждую чайку. Павел и Илья. Казаки чертовски не хотели брать мальчишек в бой, тем более, на брандеры, но выбора не было. Чайки, конечно, было жалко. Но с них давно сняли все оружие, оставили только бочки с дьявольским снадобьем… ладно уж! С турок втрое возьмем! Пока перестреливались большие корабли, на мелочь мало кто обращал внимание. Турецкие фелюги, конечно, пытались подойти поближе, но не дураки ж русские — оставлять брандеры без защиты? Отогнать противника было несложно. Павел смотрел на все громадными глазами. Сейчас им предстояло подойти поближе, в последний миг, за пару минут до столкновения, поджечь мину — и удрать. Успеют ли? Риск, как ни крути — риск. Но и выбора нет. Благо нужный момент не надо было угадывать — надо было просто следить за сигналами. Флаги, вспышки гелиографа… «троянские коньки» умели их читать, а на мачте флагмана сидел такой же мальчишка. Который мог подавать сигналы по эскадре. Пусть у турок было преимущество в людях и кораблях, зато русский флот мог похвалиться согласованностью действий, которая в морском бою стоила дороже. А вот и сигнал! Вспышка — и дубль флагами! Мало ли, не заметят! — Ну, с Богом! Все согласно перекрестились и принялись занимать свои места. Пашка устроился на носу, у взрывчатки. Чайка медленно, бочком обходя уже кипящие схватки — то там, то тут казаки набрасывались на фелюги, а занятые русским флотом турки не могли помочь своим, — поползла к флагману. * * * — Стреляйте по ним, шакальи дети!!! Стреляйте!!! Пири-паша был в бешенстве. Пока они подходили к этим детям шайтана, русские уже успели их обстрелять — и нанести серьезный урон кораблям. Чуть ли не половина галер выбыла из боя еще до его начала — на палубах разгорался огонь, который просто нельзя было потушить водой. Неужто русские свиньи узнали секрет греческого огня?! Секрет, которым и османы не владели? Паша поежился. А если это попадет в его корабль? Конечно, он предусмотрительно держался в центре линии, но мало ли?.. Не стоит ли выйти из боя? Русские, впрочем, таких стремлений не проявляли. Вот начали сближаться два корабля, с русского полетели веревки с абордажными крюками, притягивая их вплотную… Пири-паша был занят. Так занят, что брандер увидел минуты за две до столкновения. Сначала турки даже не поняли, что это такое. А потом, при виде мальчишки с факелом на носу корабля, при виде сосредоточенных лиц казаков… Вот тут Пири-паше стало страшно. — В сторону!!! В сторону, дети шакалов!!! Это были последние его слова, не считая грязной ругани. Налегли на весла рабы, засвистели бичи надсмотрщиков, но — поздно. Чайка, идя под ветер, развила неплохую скорость — и врезалась в незащищенный флагманский бок ровно за пару секунд до взрыва. Грохнуло так, что на миг все даже прекратили перестрелку. Флагман турецкого флота горел свечкой, через борта в воду сыпались турки — кто успел, конечно, в строю возникло замешательство — и тут с другой стороны донесся такой же взрыв. Конечно, ничего сверхъестественного в этом совпадении не было, просто флажковая азбука, которую отлично знали все «троянские коньки» — два на брандерах и третий в «люльке» на мачте русского флагмана. Один просигналил, два прочитали — и вот она, синхронность, плюс-минус пара минут. Турки… оторопели. Иного слова и подобрать было нельзя. Вот они вели перестрелку с противником, никоим образом их не превосходящим, а вот уже убит командир, взорваны брандерами два корабля… А если там есть еще брандеры? Строй рассыпался, словно по карточному домику ногтем щелкнули. Русские корабли еще пытались преследовать противника, но разве их догонишь против ветра? Страх за свою шкуру — лучший ускоритель всех времен и народов. Иван Морозов смотрел с мостика корабля — и не верил себе. Неужели — все?! Кое-где еще кипела схватка, еще дрались на нескольких кораблях, но рядом уже крутились казачьи чайки, забрасывали крючья, лезли через борт на турецкие суда… — Победа? — спросил он у Поля, который все это время стоял рядом. И получил утвердительный кивок головой: — Победа, принц! А в следующий миг Иван просто крепко обнял боцмана. Снял с руки перстень с рубином, протянул… — Спасибо, друг. За нами не забудется! Поль усмехнулся, но перстень взял. Примерил на мизинец — остальные пальцы не подходили, кивнул. Впрочем, если он надеялся, что этим благодарность и закончится, — зря. Этим же вечером Поля Мелье не стало. Был Поль Мелье, а стал русский дворянин Павел Мельин. Царевич Алексей Алексеевич написал ему жалованную грамоту на две деревеньки и обещал еще денег, как домой вернутся. Принимайте награды и командование Азовским флотом, адмирал Мельин. * * * Бояре смотрели ошалелыми глазами, иначе и не скажешь. Не бывало еще такого на Руси православной. Чтобы собрали Боярскую думу, да в тронный зал вошел не царь, а царевна, да как… Софья шла молча. Ничего нового в царевне не прибавилось: ни дорогих украшений, ни изукрашенной одежды — простое черное платье. Два кольца на тонких пальцах да — новшество — тонкий венец на непокрытой голове. Темная коса змеится по платью, а голова не опущена, глаза скользят, словно бы ненароком, по боярским лицам, губы стиснуты и выражение лица у нее… такое… Не подобает такого порядочной-то девице. И… что это у нее в руке? Плеть, не иначе. Не та ли, которой Тараруя?.. Впрочем, осудить царевну не рискнул никто. Ибо шли за ней рука об руку патриарх Питирим и протопоп Аввакум — и глядели так, что пропадала всякая охота спорить. Стало быть, патриарху хорошо, а тебе, боярин, неладно? Не многовато ли на себя берешь? Софья шла молча. Да, знать бы им, толстомясым, сколько она усилий приложила, убеждая обоих священников. Убедила. Из шкуры вывернулась. Хотя протопоп и так ее поддерживал, видя, что не во зло сие. Просто иначе никак с ней не управиться, с боярской-то вольницей. Да и бунт, едва не вспыхнувший, был хорошим аргументом. Для Питирима же иные доводы нашлись, тому Софья больше на чувство вины давила. Когда брата чуть не свергли — молчал? Вот и сейчас молчи! Алексей ведь вернется и все припомнит… И с этим спорить никто не решался. Любому, кто усомнился бы в возвращении по осени царевича, Софья бы глаза выцарапала. Свита? Рынды, сенные девушки, боярыни… никого. Вся свита за дверью осталась. Родные хотели пойти с Софьей, но она запретила. Ни к чему сейчас, в следующий раз тогда… Вот и трон… неужто? Нет, на это Софья не пошла. Могла бы, но не сочла нужным. Заранее все продумала. Уселась на ступеньки, ведущие к трону — и бояре чуть да перевели дух. Все ж таки не окончательно мир с ума сошел, не командует еще девка государством! Из-под темной одежды показался носок башмачка, коса на пол спустилась, церковники места по обе стороны от царевны заняли, как бы показывая, что верой крепко́ государство. — Что скажете, мужи честные? — Софья смотрела прямо. И первым — кто б сомневался? — выскочил Милославский: — Государыня… позволь узнать, что значит сие? Не бывало на Руси подобного! Что верно — то верно. Но Софья и не собиралась править. — Неуж не ясно тебе, дядюшка? Отец мой умер, брат мой далеко, остальные в нашей семье не в силах справиться с горем. А потому, покамест Алеша не вернется, править буду я. Вот тут Боярская дума взволновалась. Зашумела, загомонила… одно дело — ответа требовать, это царевна еще может, но чтобы так? — А не тяжко ль будет сие? — поднялся боярин Шереметев. Софья взглянула на него темными глазами. Петр Васильевич, умный мужчина, в годах уже, ну да ладно. Вот Милославских недолюбливает и вполне взаимно. А стало быть — и ее. — Коли бояре помогут мне, как это пристало слугам отечества, — тяжко не будет. А коли нет… Пальцы Софьи выразительно легли на плеть, стиснули рукоять… к чести Шереметева, он не испугался: — Не к лицу бы царевне и речи такие, и поведение… — Не к лицу бы боярам вечор под кроватями прятаться да друг на друга наушничать, — съязвила Софья. — А коли поступили, как подлые люди, так и разговор с вами иной будет, и спрос тако же… — Не много ль берешь на себя, девка?! Софья прищурилась на мужчину. Нехорошо так, серьезно: — Князь Голицын, надо же… Нет, не много беру. Ты же до сих пор не повешен, хотя Тараруй тебя упорно оговаривает. Князя оказалось не так легко запугать: — Повешен? А за что это? За наветы пустые?! Верный я слуга царю, а вот тебе б, царевна, сидеть у себя в светлице, а не ходить простоволосой, как девка непотребная… Софья недобро усмехнулась, трижды в ладоши хлопнула — и дверь распахнулась. На золотом подносе внесли бумажные листы, поставили у ног царевны с поклонами. — Вот показания Тараруя. Известно ему, что государя, отца моего, хитрым ядом травили — и делал это стольник его, Долгоруков Мишка. А ты, Алешка, ему способствовал в том, и не единожды. Кто захочет — читайте, копий наделано более чем достаточно. Софья недаром назначила это собрание на полдень. Хованский действительно начал колоться, так что доказательства у нее были. Голицын побледнел: — Сие гнусный оговор, государыня. Угу. Уже государыня. Повинуясь кивку Софьи, служанки принялись с поклонами подавать боярам листки допросов с нужными выписками. Как угроза дыбы и плахи повышает вежливость! — А вот мы и посмотрим, оговор или нет. Домашних твоих опросим, дом обыщем, очную ставку устроим… Не всех змей я еще выловила, не всех… Голос Софьи сорвался на шипение, глаза горели, она чуть подалась вперед — и как-то ей это удавалось? Сидя на ступеньках трона, в простом черном платье, с мраморно-бледным лицом — она была похожа на тварь из тех, что не упоминают к ночи. И впечатление это только усиливали священники в простых же черных рясах. Три пятна тьмы среди позолоты и ярких солнечных тонов, которые так любил Алексей Михайлович, били по глазам, привлекали к себе внимание… на что и было рассчитано. — Стража! Стрельцы, из оставшихся верными, ждать себя не заставили — и в палате осталось на пять человек меньше, чем пришло. Голицын, Соковнин, Лопухин, Одоевский, Троекуров — все было проделано так быстро и ловко, что никто и пискнуть не успел. — А теперь поговорим серьезно. Софья взяла с другого — и когда успели заменить? — подноса свиток бумаги, встряхнула… — Прочтите, бояре, указы — и будем их в жизнь проводить. Вот теперь, когда они были приведены в должное состояние, Софья могла работать спокойно. Теперь можно было обсудить письма к иноземным правителям с предложениями брака, теперь можно было сообщить, что надобно направить рудознатцев под Липецк — Софья отлично помнила, какое там было металлургическое производство, теперь можно было положить проект приказа о том, что ни один человек на государеву службу без образования более не попадет… Можно потребовать, чтобы не только сыновьям, но и дочерям учителей нанимали. Нечего на Руси дур плодить, всякому известно, что от глупой жены умных детей не дождаться. Уж сколько это Софья в своем времени видела! Теперь можно будет поговорить и о налогообложении, и о приказах, и о крепостях на границе, и о пушках, и о кораблях с каналами, и о всяком прочем… Конечно, пугать их придется все то время, пока Алешки тут не будет, но не срывать же брата? Софья отлично знала: дойди к нему письмо о смерти отца — он быстрее ветра помчится в Москву. А — нельзя. И войско бросать нельзя, и войну на этом этапе — тоже, и одному ехать опасно — нет уж! Он — там. Она — здесь. И победа будет за ними. * * * Только в пять часов вечера Софья оказалась в своей горнице. Ненадолго, конечно, сейчас надобно идти к семье… Царевна вошла в комнату, скинула с ног туфли… вот почему так бывает? Хоть и из тончайшей кожи их шьют, и точно по мерке, но ежели туфля новая — то хоть где-то да натрет. Это, наверное, в любом веке так. Тайный заговор тапочек против людей. Девушки захлопотали вокруг, молча, но уверенно. Стерли с лица Софьи полкило косметики, наложенной с расчетом произвести впечатление, расплели косу, принялись массировать виски. Царевна несколько минут сидела, откинувшись назад, потом нарушила молчание: — Ну, кто что увидел? Благо потайных отверстий в тронном зале на десяток девушек хватало. Вперебой, впрочем, не заговорили, начали по старшинству. — Патриарх, хоть и молчал, но не по нутру ему все это. Он на бояр так смотрел, словно умолял прекратить… — Воротынский явно смотрел одобрительно. — Милославский выгоду искать будет… Софья внимательно слушала, сравнивала со своими наблюдениями. Ну да, сегодняшнее выступление было постановочным. Отсюда и черное платье, и лицо, ставшее чуть ли не мертвенно-белым, и подведенные глаза, и подчеркнутые губы — нарочитый стиль, нивелирующий личность, но создающий ведьму. Отсюда и непокрытая голова — с образом не вязалось. Зато коса и венец куда как лучше смотрелись по контрасту со спокойным лицом. Другое дело, что зализывать волосы пришлось без всякой жалости, так, что теперь в висках ломило. И арест… Сложно было схватить мерзавцев с утра? Да ничуть. Но — не так страшно. А вот сейчас… когда только что этот человек сидел рядом с тобой, а теперь его нет — он в пыточном приказе и может оттуда не выйти, несмотря ни на боярство, ни на княжеский титул… и это ведь главные . А есть, как и в любом заговоре, мелкая шушера, и ею тоже предстоит заниматься. Сорняки не по крупности пропалывают, а в принципе. Иначе через два дня опять грядка не тем заколосится. Пусть ее назовут кровавой царевной, пусть. Но Алешка получит благодарных ему бояр. — К вам, царевна, царевич Федор. Софья кивнула девушке: — Проси. А вы выйдите пока. Рокировка была произведена мгновенно — и вот стоит мальчишка, смотрит ей прямо в глаза. — Что случилось, братик? — Соня… ты править хочешь? У Софьи глаза стали квадратными: — Федя, ты с ума сошел? На кой черт мне этот хомут?! Брат мгновенно успокоился, словно с плеч тяжесть скинул. — Вот и я подумал, что тебе это не надобно. Но спросить должен был… после сегодняшнего. Софья кивнула на кресло: — Садись, поговорим. Почему ты решил, что мне нужна власть? — Ты сегодня пошла одна. Никого не позвала с собой… — Так было надо. Если бы со мной пошли ты или Ванечка — это можно было бы потом счесть… нет, не как бунт против брата, но… вас могли бы попробовать на прочность. А вы ведь этого не хотите. У вас свои призвания. Наука, церковь… — А Любава? — С ее слезами? Она замечательная девочка, и нашему отцу повезло, но она — не воин. А я сегодня сражалась, разве что не оружием. — Про теток и сестер не спрашиваю. Понимаю, — усмехнулся подросток. — А раз понимаешь — должен и другое понять. Сейчас все мы будем… ждать. А ожидание — тягостная штука. И к тебе будут искать подходы. — О чем я должен сообщать тебе. Верно? — Абсолютно. — Хорошо, что ты можешь копаться в этой грязи. Я бы с ума сошел. — Феденька, а куда мне деться? Грош цена государству, где без государя все разваливается на глазах. Нам еще эту постройку крепить и крепить… — Своей кровью, — мрачно закончил подросток. — И детей, и внуков… Тебя через пару лет надо будет женить. У Жуана Браганского есть дочь, на год или около того младше тебя… — Соня, ты это всерьез? — Вполне. Мы можем взять неплохое приданое за девочкой, да и сами найдем, что дать взамен. — А… я не хочу жениться! Я еще слишком молод! — Речь пойдет и не об этом. Пусть невеста приедет к нам, поживет с нами, поглядим на ее воспитание, а там… либо ты, либо Ванечка. — А почему не Алексей? — Не знаю. На его выбор. Но для королевы… не знаю. Надо подумать, но вообще-то короля надобно повыгоднее продавать. — Он тебе что — мясо на рынке? Федя был искренне возмущен. Софья усмехнулась краешком губ. Эх, братик… — Не мясо, но все мы товар на брачном рынке. И ты не представляешь, Федя, насколько ценный. Старый род, в родстве с Рюриковичами, не связанный до сей поры ни с кем… громадная территория, богатство, чистая кровь… — Чистая кровь? — Они в Европах так между собой перероднились, что в каждом втором браке уроды рождаются. А у нас пока родства с ними нет… — А надобно ли при таком раскладе нам свою кровь их кровями портить? — Так и мы ж не лыком шиты, плохих не возьмем. — А Алексей одобрит? Софья пожала плечами: — Не знаю. Но неужто сложно посмотреть на принцессу? Чай, кусок не отвалится? — Ох, Соня… хитрюга ты! Софья усмехнулась: — Федь, я ведь не для себя. Мне оно сто лет не надобно, я и вовсе замуж не хочу. И власть мне не нужна. А вот чтобы моя страна, мой дом, моя родина были сильными и выстояли и тысячелетия простояли… — А по силам ли ты дерево рубишь? Софья покачала головой: — Нет, Федя. Одной мне оно не по силам. А вот ежели все мы, Романовы, навалимся — тогда справимся. Но только все. Подумай над этим… — Я подумаю. Куда ты теперь? — К палачам, узнать, что новенького. К патриарху. — До ужина успеешь? — Постараюсь. Софья поцеловала брата в щеку, и Федя ушел. А девушка принялась собираться. Опять в этот бой с головой, и сердце трепещет в груди… * * * Каждый день, как в бой. Каждый. И нет нам покоя. Гори, но живи… так может, так и стоит жить?! В огне — и отдавая всю себя без остатка? Нет ответа… * * * В Нидерландах царило отчаяние. Несколько дней назад умер Вильгельм Оранский. Умер от горячки, вызванной раной. Стрелявшего так и не нашли, но настроение в Нидерландах было то еще. Проклятые французы! Они, точно они! А кому еще это было выгодно?! Мерзавцы! Все этот гнусный Людовик Четырнадцатый! Негодяй, мерзавец!!! Нидерланды мечтали о мести. Но вот проблема — кто должен был мстить? Вильгельм был последним в своем роду, после его смерти династия Оранских обрывалась. Права на трон имели Нассау-Диленбургские, Нассау-Зиген, но последний был слишком стар и бездетен. Нассау-Диленбургские? Тоже не выход. А есть ведь еще и принцесса Луиза, вышедшая замуж за Фридриха Гогенцоллерна. Но… как-то вот последнего не хотелось. Слишком уж он был… великим. Возможно, кто-то из его детей? А пока править будут Штаты?! Нидерланды бурлили, словно кипящий котел. А войска противника бесчинствовали на суше и на море. В одной из морских битв погиб великий де Рюйтер, после чего положение на море у Нидерландов стало уж вовсе грустным. Впрочем, Васька с Радой успели выбраться. И ничуть не сожалели о сделанном. Был приказ? Был. Выполнен? Да. Софья осталась довольна. Весточку из Нидерландов она получила достаточно быстро и теперь потирала руки. Надобно отправить туда людей для вербовки — скоро начнется отток мозгов в соседние страны. Те, кто поумнее, побегут только так. Почему бы и не на Русь? Голландцы прекрасные мореходы, инженеры… А у нее верфи, корабли, шлюзы, канал, дороги, дамбы… все надо строить, надо торговать, надо… Жестоко? Нет уж. Жестокость — это когда получаешь удовольствие. А для нее сейчас есть экономическая целесообразность. Пусть она будет проклята, но Русь на ноги встанет! И начнет — при ней. И никто, никогда не сможет угрожать ей на суше или на море. Не будет Вильгельма Оранского — не будет сильных Нидерландов и сильной Англии. Зато свои куски урвут Кельн и Мюнстер. И она. А то, что подозрение пало на Францию… ну что ж. Судьба такая… Не все Людовику радости, надо немножко гадости. Даже если он догадается, кто ему так напакостил, все равно доказательств не будет. К тому же ее ребята привезли чай, кофе, пряности — для Школы все подойдет. И — да, десятка два луковиц тюльпанов. Нидерланды переживали тот самый тюльпановый бум. Софья только фыркнула. Подумаешь… Но тюльпаны распорядилась высадить в царской оранжерее. И как следует наградить ребят. Заслужили. Еще как заслужили! Есть в этом какая-то циничная справедливость. Вильгельм наградил убийц де Виттов, она награждает его убийц…. Да, теперь у Якова есть непристроенная дочь. Принцесса Мария… но надобно ли на Руси такое добро? Нет. Свататься к ней Софья не собиралась. Тем более — для Алексея, единственного, кто подходил по возрасту. Перебьются. Пусть вон за испанского Карла ее замуж выдают! Его все равно не жалко. С Францией он породнился, теперь еще и с Англией… Впрочем, король Яков и не подыскивал супруга для дочери на Руси. Он прикидывал, кто может послужить заменой Вильгельма Оранского, и выжидал. Не в его же стране война? Можно и посмотреть, чем дело кончится. * * * Крым агонизировал. Точнее, агонизировало вольное татарское житье-бытье. Их чесали с трех сторон, лупили без малейшей жалости и милосердия, поджигали стойбища, освобождали рабов, угоняли в плен тех, кто вчера еще мнил себя господином… По землям Крыма двигались три войска. Первое — вдоль побережья, царевича Алексея Алексеевича. Параллельно с флотом, продвигаясь к Бахчисараю, вырезая все на своем пути, время от времени принимая бой с некрупными силами противника — не было у турок в этом районе серьезного флота. Вроде как и ни к чему. Кто ж будет боевой корабль держать в болотце на заднем дворе? Османы и не держали. Чорбаскары, Кафа, Судак… города ложились им под ноги. Угроза с воды, угроза с суши… повоевать всерьез пришлось только в Кафе. Да и то сказать — в Кафе были крупнейшие рабские рынки, а потому обычное предложение о сдаче — вон отсюда с тем, что на себе унесете, было встречено без энтузиазма. Рабов же на себе не унесешь, а какая прибыль теряется! Нет, так дело не пойдет! После отказа Алексей Алексеевич взбеленился — и приказал штурмовать. Пусть крепки были стены Кафы — одиннадцать метров в высоту, два в ширину, но это был не город воинов. Отнюдь. Торговцы, и только они заполняли улицы. В гавани стояли десятки, едва ли не сотни купеческих кораблей… и по ним без всякой жалости прошелся пушками адмирал Мельин. А сражаться? А чтобы сражаться, надо сначала выйти из порта, развернуться к врагу… да кто ж дал бы им этот шанс?! Ежели сначала на горизонте появился флот, а уж потом… Сейчас захваченных кораблей хватало для перевозки войска — чем и пользовался Алексей Алексеевич. Разве плохо? Часть войска идет по суше, часть на кораблях, раненые только на корабле, да и провиант перевозить удобнее, и воду… Да, вода. Вот где была главная проблема. Зная от Софьи, что не так страшен поход, как его последствия, Алексей особое внимание уделял гигиене. Воду — только кипятить, в крайнем случае мешать с вином, уксусом, брусничным, клюквенным соком. За нарушение приказа — палкой по хребту, все безболезненнее выйдет. Продукты хранить со всеми предосторожностями, ничего гнилого в пищу не класть, нужники устраивать не рядом с палатками, а чуть поодаль — сразу десяток на все войско… Что-что, а элементарные азы гигиены Софья брату вбила в голову накрепко — и потому удалось избежать в войсках приступов кишечных инфекций. Что у русских, что у казаков… Кто сказал, что война — это с саблей на лихом коне? Это для гусар так было! А для полководца — это всегда тяжкий каторжный труд, иначе и не скажешь. Куча мелких дел, которыми приходится заниматься, вплоть до донесений о заболевшей лошади. Казалось бы — подумаешь, лошадь заболела! Авось не сдохнет… А если? От болезни еще ни одного коня не застраховали. Вообще пока страховых компаний не было. Пара эпидемий — и останешься ты без войска. Легкой конницей были башкиры, казахи, и без них куда как тяжелее станет отбиваться от татарских налетов. Да, не привыкла татарва воевать. Вот налеты, прийти, пограбить, пожечь — это их, это влегкую. А вот когда война приходит к ним… Главное богатство кочевого народа — это его стада. И как их спрятать в степи? Да никак. А по следам стада легко найти и стойбище. А зачистка… Жестоко? Гуманисты тоже еще не родились, а те, кто родился, тщательно маскировались, ибо жестокий век не признавал никаких доводов в пользу человеколюбия. И даже попытки татар поджечь степь не давали результата. Хорошо поджигать, когда врагу спасаться некуда. А ежели рядом корабли? И есть где переждать опасность? Алексей, впрочем, не расслаблялся. И Кафа показала, что он прав. Сначала город приготовился к сопротивлению. Сначала… Войско, как и положено, подошло к стенам города. Алексей Алексеевич пожелал говорить с командиром гарнизона — и на стену явился Юсуф-паша. Кстати — дальний родич прославленных Кепрюлю, мужчина умный и серьезный. Абы кто в таком городе наместником султана не станет, просто не сможет все это держать в узде. И вежливо поинтересовался: чего желает русский царевич? Царевич желал город. Турки могли погрузиться на галеры и проваливать к себе, татарам предлагалось остаться. Да, и рабов тоже оставить. С собой можете взять то, что унесете на себе. Да, городская казна тоже остается. Расходы на войну надо как-то окупать. Юсуф-паша в самых обходительных выражениях уточнил, отдает ли русский царевич себе отчет в происходящем. У него десятитысячный гарнизон, у него почти сотня кораблей, в городе есть и провизия, и колодцы. К тому же должен подойти флот Пири-паши… Ах, уже не должен? Жаль, очень жаль. Но ведь он не один, этот флот! Османы такого не простят! Нет, ни за что не простят! Алексей Алексеевич так же вежливо разъяснил, что Османы ему не указ. Ибо они — далеко. И у них свои войны. С Венецией, Персией, Австрией, опять же на море турок теснят, на чем свет стоит — одним словом, товарищи раньше надорвутся, чем сюда примчатся. Тем более так скоро, как того требует ситуация. Юсуф-паша вежливо напомнил, что стены Кафы крепки и могущественны. Более десяти метров в высоту… и царевич рискует долго просидеть под теми стенами. Царевич пожал плечами. У него хватит отрядов, чтобы блокировать выход из Кафы — и сделать ее ловушкой. Сам он пойдет дальше, а вот вы останетесь здесь. Без подкрепления, без помощи, без продовольствия… ах да, и без кораблей! Потому что последние просто сожгут. Да и насчет стен — еще вопрос, так ли они неприступны. Наука — великая штука. Или шутка… одним словом — в Керчи и Азове тоже думали, что их стены прочны, но пали ведь… Юсуф-паша опечалился. И сделал то, что и должен был сделать умный человек. Попросил время на размышление. * * * Поль Мелье сидел на палубе корабля, посасывал трубочку, в которой не было табака, и размышлял о жизни. Вот ведь она как оборачивается-то! Вырос на кораблях, прошел путь от юнги до боцмана, бывал ранен, попадал в плен — и в последний раз думал уже, что жизнь кончена. Ан нет. Павел Мельин, изволите ли видеть… Закурить, что ли? Или просто табачку пожевать? Мода на курение пошла не так давно, но моряки к ней пристрастились быстро. В том числе и Поль. В плену у турок такой возможности, конечно, не было. А вот на Руси… А на Руси не любили табак, считая его диавольским зельем . Ну, Поль и не стал его употреблять. А иногда хотелось, очень хотелось. Но… Русский дворянин. Обычный мальчишка из Марселя. Русский адмирал. Обычный боцман на французском корабле. Франция, милая любимая родина… вернуться туда? Когда-то доведется? А вернуться обязательно надо, хотя бы чтоб семью забрать… Да, именно так! Забрать семью и попробовать поехать на Русь. Царевич уже обещал, что адмиральского места Поля не лишат, но желательно в таком случае было бы, чтобы он принял русское подданство. Хорошо бы еще и веру, но тут уж — по желанию. Вот на этом месте Поль в свое время споткнулся. Он-то был добрым католиком и не имел никакого намерения менять веру отцов, но тут уже широту души проявил государь. Поль, Бог един. А то, что придумали люди, пусть для них и остается. Мой зять — католик, а моя сестра никогда не забудет веру предков, но они счастливы. Разве этого мало? Проявляйте уважение к обычаям страны, где вы будете жить, — и этого будет довольно. Так, может, стоит съездить на родину, перевезти сюда родителей, жену, детей… им здесь наверняка будет хорошо… — Адмирал, слышите? Не просто так Поль предавался размышлениям, ой не просто. Обговорив все с царевичем и с Иваном Морозовым, они были более чем уверены, что часть турецких кораблей постарается под покровом ночи выскользнуть из гавани. И — ждали. Так оно и вышло. Шесть галер и несколько фелюг попытались сквозануть в темноту… А зря. Казачьим чайкам они были на один зуб, но требовались не просто казаки с их абордажем, о нет! Требовалось напугать! А потому… Казаки просто обнаружили беглецов и подали сигнал, а уж Поль распоряжался дальше. И именно он скомандовал — огонь! И следил, как по правому борту расползаются два громадных костра. Стреляли-то сначала «греческим огнем», а потом зажигательными снарядами. Так что… Две галеры горели свечками, кто успел — прыгали за борт, оттуда доносились истошные крики рабов… Еще четыре окружили и брали на абордаж. Эти выжили, те умерли… почему? Как говорят сами турки — кисмет . Из мелких суденышек не ушло ни одно. Да и те четыре галеры не сильно сопротивлялись. Зрелище ужасной гибели идущих впереди парализовало турок и — как надеялся Поль — тех, кто смотрел с высоких стен Кафы. И — да, на следующий день переговоры прошли гораздо более продуктивно для русских. Юсуф-паша представил себе, что могут наделать в его гавани «греческий огонь» и новые пушки русских, которые достреливали туда, куда не доставали турецкие, ужаснулся — и согласился на капитуляцию. Через десять дней Кафа перешла в руки русских. * * * Софья смотрела в стену остановившимися глазами. Вот так вот, дорогуша. Этого хотела? Получи и распишись! Ты в своей жизни много чего делала, а списки на казнь утверждать как-то не доводилось. А надо… Придется… Хованский, наконец, разговорился, начали каяться и Долгоруковы, но истинное удовольствие Софья получила, читая признания старца «Полоцкого». Все верно, куда не пускают, туда и лезут. Вот протестанты как-то на Москве были — в Немецкой слободе, а вот католиков… они тоже были! Но иезуитов не было! А хотелось. Идея была неплоха — воспитать царское потомство в культуре Запада. Воплощение подкачало — и тогда, как это уже не раз бывало, они решили пойти через кровь. Да, не раз. Не первый раз случались странные и необъяснимые смерти государей, их жен, их матерей, вспыхивали необъяснимые бунты, предавали и били в спину самые, казалось бы, верные… Сейчас она встала на пути этой силы. Именно она. Софья прислушалась к себе. Да нет, гордости не ощущалось, ощущалось желание… танцевать! Да, именно так! Встать с кресла, пройтись по кабинету в вальсе… видит Бог, если она будет жива — она обязательно научит всех танцевать вальс! Великий, бессмертный вальс — и его король да будет бессмертен вовеки! Ничего удивительного в ее реакции не было — организм, получивший сильный стресс, защищался всеми средствами. Переключал разум… но ненадолго, совсем ненадолго. Софья в любой из своих жизней была воительницей — и большей радости, чем схватка с достойным противником, для нее просто не существовало. Да, в этой битве победительницей она не выйдет, но иногда ничья — более чем достойный результат. Только представить себе — орден иезуитов, который, говорят, и в XXI веке отлично себя чувствует, и одна-единственная соплюшка против них. А ведь они сейчас в силе, сожрут и облизнутся… Софья чуть поежилась. Пусть попробуют! Не будем слишком самонадеянны, но на ее стороне играет расстояние — и обычаи. И то и другое не даст иезуитам спокойно шляться ни по Москве, ни по Руси. Тем более, Симеон, оказавшийся недостаточно крепким, чтобы выдержать пытку, и достаточно сильным, чтобы не сдохнуть — берег себя, нечисть иезуитская, небось следил за здоровьем! — закладывал всех, кого мог вспомнить. Два десятка иноземцев, которые весьма уютно чувствовали себя в Немецкой слободе. Софья подержала лист кончиками пальцев, быстро поставила росчерк и печать. Арестовать их поручим Патрику Гордону — это его территория. Бояр будет арестовывать… м-да… а хоть бы и Ежи Володыевский! Он сейчас здесь, он знатный шляхтич, так что урона чести тут нет никакого. А вот остальное… У него нет преклонения перед боярами, он не привык с детства шапку гнуть. Скажут — тащить и не пущать, так он и сделает. А кто сопротивляться будет, так и в зубы можно… Бояр? Так не царя ведь! За такие выходки Алексей Михайлович об них бы посох обломал! А она девушка хрупкая, нервная, она посохом не может. Придется уж по-простому… Второй росчерк занял свое место. Далее… Стрелецкие полки надо расформировывать — и переделывать в другие. Разослать по дорогам аналог «летучих отрядов» — чистить страну от татей и шишей. Расплодились, понимаешь! Стрельцам объяснить. Что они себе так прощение зарабатывают, самих татей — на строительство, там и так татары, лишняя сотня сволочей погоды не сделает. А еще… Вот последний список был самым неприятным. Но — необходимым. Примерно двести человек, которые в той или иной мере знали, что и как будет, которые мутили народ и подбивали стрельцов… Двести. Человек. А ведь они не на елке выросли. У них есть семьи, жены, дети, которые останутся без кормильца… И брать таких детей в царевичеву школу — губительно. Самой волка растить, который тебе в глотку вцепится? Но и… Как же быть, как быть? Помиловать? Народ не поймет. Да и потом, они ведь опять начнут бунтовать, думая, что мягкость — признак слабости. Только доделывать придется Алексею, а она это брату не оставит. Пусть у него будет поменьше таких кровавых приказов. Казнить, нельзя помиловать. Запятая была проставлена. Но все-таки девушка взяла перо и принялась чертить дальше. Значит, так. Казнить. Имущество на Москве отобрать в казну. Это однозначно. Жен и детей… куда? Что-то мелькало в голове у Софьи, кажется, Петр Первый когда-то вешал стрельцов чуть ли не тысячами? Но что случалось с их родными потом? Она не помнила… Итак. Женам предоставлялся выбор. Либо их принимает обратно их семья — еще одна проверка на вшивость. Ведь ежели стрельчиха в замужестве, позабыв про родню, вела себя не по-божески, кто ее обратно примет? Причем родные стрельчих должны были прийти к царевне и подать челобитную. Поставим для такого случая ящик или кого из учеников посадим, пусть учатся… Это первый вариант. Второй же… Монастырь. Безоговорочный. А дети? Опять-таки ничего лучше Софья не могла придумать. Значит, будем расформировывать семьи. Младших детей — к царевне Ирине, в ясли. Старших же… Мальчикам дать возможность искупить свою вину на службе короне. Девочкам дать приданое и выдать замуж. А до тех пор распределить их по одному человеку, по разным семьям. По разным городам, по деревням… Да, ненавидеть будут. Но и выбора у нее нет. Самый простой вариант — на Соловки или на все четыре стороны, но это — убийство. А тут… Софья выдохнула — и решительно завершила лист своей росписью. Поставила печать. На Алешку она такое не взвалит. Она-то — огонь и воды прошедшая баба, которая в XXI веке перестройку видала, путчи, демократов и прочую шушеру — и то ей тошно и гнусно. А мальчишка? Пусть хоть как потом назовут, переживу. * * * Второе войско под командованием Яна Собесского двигалось навстречу царевичу Алексею. Они шли по берегу Азовского моря мимо Миуса и Молочной, к Арабатской косе, затем по косе до устья Салгира, и в глубь Крыма. Мужчине было тяжело воевать с татарами, но ведь ему многого и не требовалось. Вода была, а ему надо было всего лишь разорять их поселения — и с этим он справлялся, бесчинствуя между Кадскими и Молочными водами. Что было богатством кочевников? Скот. А потому войско Яна не испытывало нужды в пище. Вода также была, с налетами татар справлялись силами польских гусар. Легкая конница, вооруженная копьями, саблями, кончарами, успешно гоняла таких же легковооруженных татар, не подпуская их на достаточное для выстрела из лука расстояние, патрулировала окрестности вокруг войска — и отлично справлялась со своими обязанностями. Благо пока для коней вдоволь было и еды и воды. Самой большой неприятностью для Яна становились кишечные инфекции, от коих страдали люди. Но потом, мешая воду с вином, постепенно преодолели и это. Третье войско под командованием Ивана Сирко шло от Перекопа вдоль берега. Оставив в крепости для ее защиты изрядную долю своего войска, они, тем не менее, не испытывали нужды в людях, полагая, что воюют не числом, а умением. Пусть не родился еще тот полководец, который это произнес, — эта истина была ведома всем, просто мало кто мог применить ее на деле. Стычки, налеты, подожженные татарские селения, освобожденные рабы, которых отправляли в крепости… Агония была очевидна всем, и в том числе — Селим-Гирею. Татары вообще вояками не были, чего уж там! Шакалили при турецком войске, стараясь урвать кусок добычи и не подставить шкуру под пинок, но быстро теряли боевой дух и стремились удрать в сторону, пограбить, поозоровать на чужой земле. А уж тут… Бесплодное сидение под Азовом могло продолжаться сколь угодно долго, тем паче что русичи не давали заскучать гостям, то совершая вылазки, то травя колодцы. И это начало давать свои результаты. Мало того, по реке совершали рейды корабли, наплевательски обстреливая татар, которые выли со злости, но поделать не могли ничего. Разве что обстрелять в ответ? Но у русских пушек было преимущество в дальнобойности. Хоть небольшое, но его хватало, чтобы оставаться безнаказанными. Селим-Гирей пожелал вступить в переговоры с Ромодановским. На этот счет Григорию были оставлены не только инструкции, но и Воин Афанасьевич. Это случилось очень просто. На шестьдесят второй день осады, в полдень, к Азову подъехал татарин с белым флагом и сообщил, что хан, великий и солнцеподобный, могучий и грозный и т. д. и т. п., желает поговорить с презренными врагами, проявляя к ним невиданную до той поры милость. Враги в свою презренность не поверили, но поговорить согласились. Видимо, поняв, что три дня были явным преуменьшением — тут на годы бы считать, крымский хан решил попробовать еще раз предложить сдачу. И ровно через два часа Селим-Гирей подъехал к мосту, на который ради такого случая со стены спустили Григория Ромодановского, Воина Афанасьевича и еще пятерых воинов — случись что, они дадут полководцам время уйти. Но хан не собирался мошенничать, да и со стены за ним наблюдали. Первым, как и полагалось вежливому человеку, заговорил Ромодановский: — Мое приветствие и почтение блистательному хану, чья слава дошла до всех концов Руси! По-турецки он говорил не слишком бегло, но достаточно чисто — нахватаешься тут. Селим-Гирей кивнул толмачу и медленно заговорил. — Великий хан, — титулы Ромодановский привычно пропустил, — приветствует достойных противников. К сожалению, сердце его омрачила печаль, потому что ваши братья разбойничают на его земле… На это мог ответить любой русич — и Ромодановский не стал исключением: — Сотни лет подданные хана угоняют наших людей, словно скот, грабят, режут, насилуют… мы пришли за своими людьми — и не уйдем без них. — Если вы будете продолжать бесчинствовать на чужой земле, султан уничтожит вас. Ромодановский усмехнулся, привычно огладил бороду: — Коли султан пожелает уничтожить нас… так мы уничтожим султана. Селим-Гирей гнева не сдержал, рука сама к сабле потянулась, но потом опамятовался. Бесчестье — на переговорах руку поднимать. Небрежным жестом отослал подальше и толмача, и охрану. Видя такое дело, и Ромодановский кивнул своим людям. При нем остался один Ордин-Нащокин. — Что хочет русский царь, чтобы уйти с моей земли? По-русски Селим-Гирей говорил достаточно понятно. Картавил, конечно, глотал окончания слов, но Ромодановский его понимал. И даже смотрел с сочувствием. А как тут правду скажешь? Но и лгать не стоило, все равно это уже ничего не поменяет: — Мы пришли навсегда. И не уйдем. Селим-Гирей потемнел лицом. Сбывались худшие опасения. Не набег, нет. Завоевание . И… он был умен, этот крымский хан, которого современники уже не назовут «Мудрым». — Вы умрете. — За нами придут другие. Селим-Гирей смотрел на него и понимал, что иначе — никак. Эти люди готовы стоять до последнего — и готовы здесь умереть. Он может уничтожить их, но вслед придут другие. А его земля стонет под копытами коней захватчиков. И есть только один выход — захватить мятежную крепость, сровнять ее с землей — и идти, догонять русичей уже в Крыму. Тогда есть возможность победить. — Мне жаль. Вы умрете. Ромодановский усмехнулся: — На все воля Божья. На том и кончились мирные переговоры. Мужчины разошлись в разные стороны, Селим-Гирей поскакал к своим войскам, а Воин Афанасьевич тронул Ромодановского за плечо. — Григорий… дозволь… Ромодановский внимательно слушал его, пока поднимали их на стену на веревках, слушал на стене… и наконец — кивнул. — Бесчестно сие… — Грех на мне будет. — И вдруг выплыло оттуда, из вечеров в царевичевой школе, из споров и разговоров: — В войне изначально чести нет, так что не стоит и горевать о ее утрате. Ромодановский был не согласен, но и не спорил. Селим-Гирей, конечно, обратил внимание на то, что что-то вспыхивает яркими искрами на башне Азова… но что? И для чего? Гелиограф работал. Почтовых голубей перехватили бы, сокола, гонца тоже, а вот гелиограф, отчетливо видный на сотню километров окрест — благо день был ясным, — ни перехватить, ни расшифровать не получилось. Воину Афанасьевичу того и надо было. * * * Приступ начался с рассветом. Татары лезли на стены, словно бешеные муравьи, подтаскивали пушки, стремились завалить русских числом, но Ромодановский пока держался. И держался, видит бог, неплохо. На татарские пушки отвечали пушки русские, подкопы закидывались ручными гранатами, а лезть на стены… Ну, лезь. Посмотрим еще, как долезешь. Селим-Гирей командовал с пригорка. Выбора у него не было. Уничтожить врага здесь, вернуть себе Азов — либо сровнять непокорную крепость с землей — и идти обратно, в Крым. Впервые он узнал, каково это — когда земля горит под ногами. Твоя, родная земля. Впервые не татары ушли в набег на чужую землю, а кто-то пришел к ним. И степная трава щедро поливалась татарской кровью. Азов не сдавался. Казаки тут четыре года сидели, а Ромодановский вообще намеревался навсегда крепость Руси оставить — и потому пушки палили в ответ, проделывая широкие борозды в рядах нападающих и снижая их боевой дух. Этот день так и закончился вничью — разве что убитых татар было в несколько раз больше. Русских-то защищали стены Азова, а татарам надо было туда влезть. Самое интересное началось ночью. Да, у реки теперь были выставлены караулы. Да, корабли не могли спуститься вниз, не попав под обстрел. Но кто решил, что они не могли подняться? Каланчинский остров потому так и назывался, что — остров. Окруженный с одной стороны Доном, с другой — рекой Каланчой. Ну что поделать, ежели татары были сухопутными. Всадники, кочевники — беды они теперь ждали от Дона, его и стерегли. А то, что можно пройти и по другой реке, дойти до нужного места и высадить десант… Даже не особо скрываясь, средь бела дня. Татары, между прочим, это направление даже не патрулировали. Ждали ворогов с казачьей стороны, с верховьев Дона, но никак не со стороны моря. Чем русичи и воспользовались. Еще ранней весной, когда Алексей Алексеевич раздавал новинки, привезенные из Дьяково, и указания, все обговорено было не по разу и сейчас претворялось в жизнь. На коней? Кстати — захваченных у татар. А откуда… А вот оттуда. Крепость Лютик, что стояла на Мертвом Донце. Ромодановский не стал сосредотачивать все свои силы в Азове. Часть людей ушла на кораблях, а потом просто подождали, пока татарское войско пройдет мимо Лютика. Захватывать готовились Азов, туда и ушло все войско. А Лютик — что? И крепость небольшая, и гарнизона там нет… ну и не тронули. Оставили человек двести татар — и ушли вперед. Конечно, эти двести человек помехой не стали. Вообще. Русичи просто высадились на берег, вырезали их в одну прекрасную ночь и позаботились, чтобы никто не ушел. А получив сигнал от Азова, приготовились. В условленном месте ждали люди, ждали кони… далеко ли расстояние? Далеко, да делать нечего. Для бешеной собаки семь верст не крюк, для людей пять верст — мелочь. Прошагать — и обрушиться. Бить там, где не ждут, и тогда, когда не ждут, — вот главное правило победоносной войны. Бить безжалостно и наотмашь. Казачьи чайки причалили там, где было наиболее узкое место между Каланчой и Доном, высадили десант, вытащили кораблики на берег и отправились следом. К Дону. Переправиться, пользуясь заготовленными заранее плотами, переправить коней — и вперед. Только вперед. * * * На стене Азова в эту ночь не спали. Казалось бы, день был тяжелый, но… — Придут ли? — Должны прийти. Ромодановский сомневался, чего уж там. Не верил он все же до конца в придумки царевичевых воспитанников. Хотя Софья бы сильно оскорбилась за гелиограф. Воин Афанасьевич хоть и не оскорблялся, но был уверен: — Эту игрушку в хороший день за сотню верст видать. Кому надо — и увидели, и услышали… — Да знаков не подали. — Нечего татарву на них наводить. — Коли не придут, так мы не более трех дней тут выстоим. Хан ровно как озверел… — Кто б на его месте не озверел? На его землю в первый раз война пришла… — Поделом шакалу… — Пойду я готовиться. — С Богом. Воин Афанасьевич усмехнулся и отправился вниз. К своим людям. Когда все начнется, они ударят татарам в спину. Тут уж либо пан, либо пропал — сегодня все решится. Селим-Гирей назад не повернет, им же отступать некуда. Сейчас многое решится. Воин Афанасьевич смутно понимал, что сегодня ночью творится история , но до размышлений ли о судьбах человечества? Лишний раз проверить зажигательные бомбы, гранаты, пушки — и приготовиться. * * * Не спал и Селим-Гирей, тоскливо было на душе у крымского хана. Где он ошибся? Как попустил? Вроде бы все правильно, султан позвал — татары пошли. Но… Пока они гуляли в польских землях, захватили их родной, личный, можно сказать, Азов. И отдавать назад не собирались. Тоже ничего удивительного, он из рук в руки переходил чаще, чем кубик в нардах. Но… То, что творилось на его землях… Селим-Гирей шкурой чувствовал неладное. Русичи в этот раз пришли не баранами, а волками. И уходить не собирались. Они резали, рвали, жгли… мог бы хан — взвыл бы. Это неправильно ! Это в корне, жестоко неправильно! Так не должно быть! И не радовали хана ни послушные наложницы, ни сладости, ни драгоценности. Тяжко было у мужчины на душе… Потому и бился он сейчас за Азов, понимал, что ежели выбьет он отсюда русичей, то остальным перекроет выход из Крыма — и устроит кровавую баню. А коли нет… Неужели — конец? Неужто он будет последним крымским ханом? Размышления оборвал шум снаружи. Штурм?! Но КАК?! А дальше размышлять было некогда. Все вокруг закрутилось в бешеной горячке боя. * * * Бить неожиданно, бить сильно, бить всем вместе — вот основные правила маленькой победоносной войны. Почему маленькой? Так в большую она переродиться и не успеет, коли все правильно сделать. Ромодановский, хоть правил для себя и не формулировал — сие баловство одно, — да сделал все правильно. Когда ночью в татарский тыл ударили конница и картечницы, перевезенные на телегах, шум поднялся знатный — и русские, которые вышли подземным ходом, не стали мешкать. Под стенами никого не было, татарский же лагерь атаковали с двух сторон. Что такое ночная атака? Ну, для начала — это сумятица. Да, были часовые, но они полегли первыми. Казаки, между прочим, тоже не лаптем щи хлебали, по тяжелой жизни на Дону снимать часовых становилось почти искусством. А потом… Да, сила татарского войска — это его конница, но она же и слабость. Кони, между прочим, боятся огня, шума, криков боли… вот это им русские войска и обеспечили. И сколько ни говори, что лошадь — милое, умное, обаятельное животное, которое никогда не бросит своего хозяина… Это верно. С другой стороны — это милое животное, вставая на дыбы и лупя копытами по воздуху, любому способно обеспечить тяжелые травмы. К тому же при штурме крепости конница не нужна, коням по лагерю свободно бродить тоже никто не позволит, так что все они содержались в одном месте. Вот по этому месту и пришелся первый удар русских. Снять часовых, факелами, саблями, волчьими шкурами, воплями и картечью придать коням нужное направление — и пусть бегут. Разве что еще десятка два всадников с ними пустить, чтобы с пути не сбились. И вся эта конная масса налетела на татарский лагерь. Конь никогда не наступит на спящего человека? Безусловно! Но ведь и людям несвойственно топтать и калечить друг дружку. И однако же, в толпе, в возбуждении, в истерике… Больше всего нападающим было жалко коней. Ночь наполнилась криками боли и ярости, конским ржанием, а потом и предсмертными хрипами. Потому что за конями шли люди. И уж они не знали ни пощады, ни сострадания. Татарский лагерь брали в клещи, нещадно вырезая всех, кто попадался на пути. Пленные? О них никто не думал. Здесь и сейчас решалось, быть Крыму татарским или русским. Именно здесь и именно сейчас. * * * Селим-Гирей смог-таки совершить чудо. Сбить в отряд своих телохранителей, какую-то часть войска — его шатер не попал под обезумевший табун, — и теперь хан сам взялся за саблю. И был воистину смертоносен. Любой, кто налетал на ханский отряд, ложился навзничь, чтобы уже никогда не подняться. Но о серьезном сопротивлении хан сейчас не думал. Ему надо было прорваться к краю поляны, уйти, чтобы вернуться потом с новыми силами. Вернуться, отомстить… Распахивались ворота Азова — и оттуда шло войско. Русские не бежали, они словно на крыльях летели, слышались громкие крики… Они торопились вцепиться в горло исконным врагам. О, если бы ему ночью не ударили в спину, если б они осмелились выйти днем — он встретил бы их! Они бы кровью умылись, они бы все здесь полегли, но сейчас в темноте, когда стрелы не находят свою цель и стреляют только пушки… Да и пушки какие-то странные. Не те, турецкие, что стояли на стенах крепости, вовсе не те. Легкие, удобные для перетаскивания, для мобильной стрельбы… откуда?! До чего еще додумались эти дети шакала?! Враги находились и в темноте. Кто-то же ударил ему в спину, и это были не корабли, нет. На Дону были дозоры… Но кто?! Как?! Откуда?! Эти вопросы стали последними в жизни Селим-Гирея. Перед лицом что-то полыхнуло — и мир исчез в ослепительной вспышке. Обнаружив очаг сопротивления, русские, не мудрствуя лукаво, забросали его гранатами. Боеприпасы восстановить можно. Жизни вернуть нельзя. А потому взрывчатки не жалели. Двух десятков гранат хватило, чтобы очаг сопротивления превратился в толпу охваченных страхом бегущих людей. И рассвет Ромодановский встретил уже за стенами Азова, обходя бывший лагерь и оглядывая пленных. Их было не так много, не более пары тысяч из всего войска. Потери татар были страшными. Кони, картечь, взрывчатка… — А главный их где? Воин Афанасьевич, морщась, повел головой в сторону реки. Двигаться ему было не слишком удобно — ночью он получил сильную рану в плечо, и рука двигалась с большим трудом. Ромодановский уже приказал ему отдыхать, но отослать насильно не решился. Посмотреть на труды рук своих, на свою победу — это привилегия каждого воина. Некоторые, говорят, ради такого и из гроба вставали. Ромодановский пригляделся. И верно, на берегу реки лежало несколько тел и одно из них… — Точно ли он? — Он. До последнего дрался, говорят… Опознали его… Ромодановский кивнул. Уважительно. — Надо будет его похоронить. — И где же? — Так, чтобы всем видно было. Чтобы все знали… Ромодановский смотрел на тело, потом подошел поближе… Смерть не пощадила крымского хана. Разорвавшаяся неподалеку граната сделала свое дело — и мужчину сильно посекло осколками. И все же его можно было опознать. Не по богатой одежде, нет. Но по чему-то такому, сложноуловимому, чем наделены только истинные правители… Мужчины подошли. Сняли шапки, отдавая последние почести мертвому. Если бы все сложилось чуть иначе, он стоял бы над их телами. Кто знает, как поступил бы Селим-Гирей. Но русские не стали отступать от правил чести, даже в отношении врага. — Пусть эти басурмане хоронят своих мертвых в одной могиле, — разомкнул губы Ромодановский, — а его… К вечеру под стеной Азова вырос курган. Под ним, к вящему удивлению татар, которые не преминули бы скормить труп врага собакам, покоился Селим-Гирей. В вершину кургана воткнули копье. Потом, уже несколько лет спустя, здесь поставят обелиск. Белую стелу, словно вонзающуюся в небо. И на ее четырех сторонах будет выбито одно и то же — на русском, турецком и латыни. Здесь лежит последний хан Крыма. Селим из рода Гирей. Да пребудет его душа в мире и покое. Будут проходить годы, сливаясь в десятилетия, будут поливать дожди и щебетать птицы, будут зеленеть поля и смеяться дети. Обелиск будет стоять, напоминая о достойном враге. Пусть побежденном враге, но Селим-Гирея стоило уважать. Он умер, да. Но умер — сопротивляясь до последнего. Умер — непобежденным. Тот, кто не имеет уважения к достойному врагу, и сам его не заслуживает. * * * — Что ты с ними делать будешь? — Казнить. Есть варианты? Софья выглядела так, что краше в гроб кладут. Ей-ей, для детского — ну пусть уже почти девического — тела бунт оказался тяжелой нагрузкой. И круги под глазами, и запавшие щеки, и землисто-серый цвет лица, и сурово сжатые губы… — Но… — Федя, Богом прошу… На этот стон брат не мог не откликнуться. А что оставалось Софье? Триста четыре человека. Триста. Четыре. Человека. Пока еще живых, но ее волей… Ее, черт возьми, волей!!! И самое страшное… — Налить тебе твоей заморской гадости? — Налей. Кофейник стоял тут же, укутанный в шерстяной шарф, чтобы не остыл. Рядом примостился кувшинчик с молоком. Царевич Федор ругнулся сквозь зубы, но сестре плеснул в небольшую чашечку кофе, щедро разбавил молоком. Предосторожность была нелишней — цвет у кофе был, что тот деготь. Два глотка — и сердце зайдется в бешеном беге. — Это который кофейник по счету? — Пока еще первый. — Да неужели? Ты спала-то сегодня сколько, а, сестрица? Софья задумалась. Кажется, часа четыре. Или даже пять? Она точно помнила, что много. Раньше она себе и того не позволяла, просто сморило — и наглые девчонки решили ее не будить. Розог бы им за это всыпать по тому месту, которым думали! Поганки! — Сонь, я насчет завтра. — Слушаю. И настолько тоскливыми были ее глаза — хоть волком вой. На Болоте готовились плахи. Двадцать штук. Точились топоры, палачи потирали руки… Триста четыре. Человека. Из них более пятидесяти русских стрельцов. Православных, черт их дери! А ведь еще и… В Немецкой слободе выцепили почти десяток резидентов от ордена иезуитов. Народ поднял шум, но авторитет Патрика Гордона был непререкаем. Его, кстати, как истинного шотландца, страдания иезуитов не трогали. Пусть он был и католиком, но достаточно своеобразным. Слишком уж доставалось Шотландии, чтобы люди там покорно слушали священников. Москву лихорадило. Старец Симеон оказался человеком не слишком стойким морально. Что сдохнет — Софья не боялась. Не настолько уж он стар, это первое, и второе — такие не дохнут. Такие живеют, жиреют и наглеют на глазах. Но не на дыбе. Жестоко? Нет, жестокостью было бы отдать его царской семье. Царевны, как узнали, кто отравил брата, покушался на них и планировал их смерти, слегка озверели. Разорвали бы на сотню маленьких симеончиков, не иначе. Препарировали бы не хуже студентов биофака. Причиной покушения оказались иезуиты. Еще бы! Русь, понимаешь ли! Они тут всю Европу накрыли, в мусульманские страны загребущие лапки протянули, а тут вроде как христиане — и упс! А у нас тут православие, проваливайте, откуда пришли! А страна-то богатейшая! А хотелка-то жжет! План был прост. Сначала посеять рознь в самом народе, для чего надобно подсунуть Никону харо-ошую идею! Конечно, святые книги надо унифицировать, кто б спорил, но кем и как?! Впрочем, потом Никон попер в дурь и половину сделать не успел, но заделки остались. Новая вера с «троеперстным кукишем», старая «истинная» вера… чуть не хватило до драки! Из Аввакума начали лепить героя и мученика, кстати, Симеон этому поспособствовать не успел, но хотел. Вмешалась Софья. В Дьяково до Аввакума было не добраться, а подбирать кого другого на его место… Он-то добирался до кого угодно из своей паствы! Так что… Пришлось временно прекратить работу над религией и начать обработку царской семьи. И снова споткнуться на Софье. То есть тогда-то Симеон думал, что на царевиче Алексее, но это — прошлое. Сейчас он знал, кого ненавидеть. Зубами б глотку перегрыз, только дай дотянуться. Но кто же даст? А еще те, кто по доброй воле работал на иезуитов, те, кто подбивал стрельцов на бунт, те, кто мутил народ… одним словом — завтра с жизнью должны были расстаться триста четыре человека — и Софья знала о каждом. О каждом читала, спускалась в допросные подвалы, в глаза им глядела, протоколы допроса кое-где наизусть выучила… Легко ли подписывать приговоры?! Софья вообще не знала, как живут политики в XXI веке. Или когда отправляешь на верную смерть во всякие Ираки и Ираны толпу мальчишек — ты не понимаешь, что стоит за твоим росчерком пера? Статистика — это ведь не живой человек, статистике не больно, она не плачет под стенами Кремля женскими и детскими голосами… Пощади, царевна… пощади, голубушка, век за тебя Бога молить будем… Софья тряхнула головой. Выйти за стены Кремля не представлялось возможным. Стрельчихи, притащив с собой детей, просто караулили ее — и избавиться от них не мог никто. Не плетьми же разгонять… Или стоило бы? — Ты и правда собираешься их казнить? — Да. — И присутствовать на казни? Темные глаза были непроницаемыми. Федя вдруг подумал, что Софья совершенно не похожа на отца. У всех у них так или иначе проявлялась романовская кровь. Или голубизна глаз, или светлые волосы — Алексей так вообще был копией отца. Да, было что-то и от Милославских, но Софья не походила ни на кого. Темные — не черные, скорее коричневатые, словно соболиная шкурка, — волосы, темные глаза — тоже между карим и черным… И когда они светлели, как сейчас, казалось, что в них танцует алое пламя. Ясное умное лицо, серьезное и задумчивое. Красивое? А вот это сложно было определить. Софья была слишком личностью, чтобы просто быть красивой или смазливой. — Собираюсь. — Смотреть, как казнят триста человек… — Триста четыре человека. И? — Соня, ты же душу свою навсегда загубишь. Темные глаза еще чуть посветлели: — Ты не поверишь, Федя, но я это знаю. А разве у меня есть выбор? Если сейчас я отпущу тех, кто хотел нас всех вырезать, они ведь вернутся. С саблями вернутся — и ты одним из первых на них повиснешь. А когда Лешка вернется? Я должна эту ношу на его плечи перевалить? Самой чистенькой остаться, а ты, братец, пожалуйста, кричи по ночам от кошмаров, кусай подушку, проклинай себя… это я брату отдать должна?! Федор даже на шаг отступил. Оправданий он ожидал, объяснений, но чтобы его же и атаковали? — Сонь, ну прости… — Ты за них просить пришел? Поди вон к царевне Анне! Она уж который день у Афанасия сидит, молится… Они его хотели с крыльца скинуть, чтобы толпа разорвала. Не успели, так это не их вина, это их Патрик остановил! Ежи со всех ног сюда летел, земли не чуял… Ты за них просить будешь? Царевич посмотрел на Софью. — Соня, а как ты потом с этим жить будешь? — Выживу. — Соня… — Феденька… — Софья смотрела такими злыми глазами, что царевич даже назад шарахнулся. — Почему бы тебе не пойти сейчас в пыточную и не послушать, что должны были сделать с тобой, Катенькой, Машей, Ванечкой, Володей? А вот как послушаешь, почитаешь — так и… — Но ведь есть же кто-то, кто был обманут?! — Немного, но есть. И что? — И завтра ты их тоже казнишь? — А на кой черт мне те, кто своим умом жить не может? Бороды отрастили, а с мозгами проблема?! Не выращиваются?! — Тебя народ проклянет. — Так то меня, не тебя ж… — Соня… Софья вздохнула. Потерла лоб. И верно, кое-кого она бы помиловала. Пинка под копчик — и проваливай, дурак, но не в Москве же их оставлять?! Нет уж, кто на власть покушался, исчезнуть должен! Обязан! — А сослать их нельзя? — Царевич словно мысль прочел. — Можно-то можно, да сложно. Знают кто, знают что… Я сейчас не могу быть милосердной, Федя, иначе при следующем бунте нас просто сметут. Эти же и придут с копьями… — А ежели… Идею Софья выслушала со вниманием. Покачала головой, но потом смягчилась: — Хочешь? Сам и пробуй. Сейчас прикину… но учти, многих я тебе не отдам. Сейчас выберу тех, кто сможет пользу принести. Кто за тридевять земель пойдет и их освоит. Да не слишком запачкался. Чтобы пахать, быки нужны, то верно. — Иногда мне кажется, что ты не человек. — Федор даже поежился. Софья смерила его насмешливым взглядом: — Болван ты, братец. На то я и такая, чтобы ты в людскую доброту верил. Оно куда как легко за спиной у старших и сильных. А ты вот в жизни попробуй… И Федор подумал, что она в чем-то права. Легко быть добрым за чужой счет. А вот так, как сестре? А Алексею, когда приедет? Нет уж! Никогда и ни за что не хотел бы он себе короны. Не вынесет. Сломается. * * * Болотная площадь бурлила. От народу было черно и темно. Сновали разносчики, продавая пироги, покрикивали продавцы кваса и сбитня, скользили в толпе карманники… На площади возвышались два десятка эшафотов — и палачи ждали. Ухмылялись. Туман лениво скользил между людьми, касался лиц холодными пальцами, словно злорадствовал… Отдельной группой собрались родственники казнимых — все, как один, в простых белых рубахах… еще хоть раз попробовать умолить царевну. Да, именно царевну. — Ой, Луша, ужас-то какой… Лукерья прищурилась на подругу: — Мотря, не след бы тебе сюда идти. Непраздна ведь… — Да срок-то ранний. А событие какое! Говорят, царевна смертью лютой приказала тысячу людей сказнить! — Пару сотен, не более. Да и не просто людей — тех, кто бунтовать задумал. — Так бунта ж не было… — Так это потому, что царевна вовремя в Москву успела. Лукерья говорила хорошие и правильные слова, а пальцы нервно перебирали кончик косы. М-да… вот ежели бунт начался бы, ежели остановить его не удалось бы, тогда — да! Тогда все бы царевну поняли. А сейчас… Народ шептался — и шептался нехорошо. Все чаще слышалось «кровавая царевна». И переломить это мнение никак не получалось. Луша честно донесла о том в Кремль, девочкам, но… Что-то сделает царевна? Что тут вообще можно сделать? Хотя это же государыня Софья! Она обязательно что-нибудь придумает. Но вот толпа заволновалась: — Едет! Едет!!! И верно, к Болоту двигался легкий открытый возок, в котором сидела царевна Софья. Без платка, с простым золотым венцом на голове, в алом платье, она смотрела прямо пред собой, холодно и надменно. Темная коса змеей стекала по яркому шелку. Венец поблескивал алыми камнями. За ней ехали конники, шли обережные стрельцы… Других Романовых в возке не было. — Милославское семя, — прошипел кто-то в толпе. Царевна спокойно вышла из возка, который остановился рядом с самой высокой платформой, простучала каблучками сафьяновых сапожек по ступенькам, развернулась к народу. — Слышите ли меня, люди добрые?! Голос был звонким и отчетливым. И народ замер, стараясь не потерять ни единого слова. Тем временем всадники окружали помост. — Сегодня за попытку бунтовать, за умышление на жизнь царской семьи будут казнены триста четыре человека. Для каждого будет оглашена вина его и приговор. Судите сами, сколь справедливо это. И замолчала, опустилась в заранее приготовленное кресло, положила руки на подлокотники и замерла ледяной статуей. Стрельчихи качнулись вперед, в ноги броситься, умолять, но замерли, потому что на площадь принялись въезжать телеги. Одна, две… пятнадцать, двадцать… и в каждой — люди. Все простоволосые, также в белых рубахах, в цепях, со свечами в руках — Софья не собиралась давать кому-то возможность сбежать. Палачи приготовились. Родные и близкие бросились к своим, осеклись, натолкнувшись на охрану… Стражники потащили на помосты людей из первой телеги… но почему-то за них никто не вступился?! И то верно — Софья подобрала людей так, что в первых двух телегах сидели люди из Иноземной слободы, а за них просить никто не пришел. Патрик Гордон несколько дней проводил там большую разъяснительную работу, объясняя, что иезуитские шпионы — это, собственно, вовсе не добрые протестанты. И заступаться за них — себе дороже. Тем временем по знаку Ежи Володыевского охрана у телег чуть раздалась, пропуская родных к стрельцам. Там начались крики и стоны. Софья терпеливо ждала — и ее терпение было вознаграждено. — Сестрица, прошу тебя о милосердии! — Невместно царевне жестокосердие проявлять… Откуда они появились — никто и не заметил. Высокий седовласый мужчина с гордой осанкой, с окладистой бородой, в простой черной рясе — и рядом с ним отрок в белой одежде. Ладный кафтанчик, светлые волосы… да что у них может быть общего? Это Софья знала, с каким рвением царевич учился, как внимательно слушал Аввакума — ему б точно священником быть! Глядишь, и патриархом еще станет. На площади наступила тишина. Софья выпрямилась: — Ведомо ли вам, за кого просите?! За татей, зло умышлявших! Чудом не совершили его, да хотели! Всех Романовых хотели извести, покамест брат мой с татаровьями злобными воюет! Стало так тихо, что Софья едва не рассмеялась. Беден этот мир на зрелища — ни телевизора, ни даже театра толкового… Станиславский ее бы вмиг со сцены смел. Насчет своего актерского таланту Софья не обманывалась. А тут… даже детям рты заткнули! — За людей прошу! Православных людей, с толку сбившихся, злыми латинянами обманутых! — Сестрица, не карай их за глупость-то! — А коли б кровь пролилась? Твоя кровь, Феденька?! Роли были расписаны заранее и даже слегка отрепетированы у нее в кабинете. Аввакум напирал на нехристианский поступок, Федор — на милосердие, Софья упиралась, отказывая потому, что «они же еще раз придут». «Они ж не помилуют!» И — да. Таланта у Софьи не было. А у зрителей не было опыта парламентских дебатов. А потому… Поддерживать накал страстей Софье пришлось минут пятнадцать. Потом какая-то кликуша не выдержала, выскочила из толпы стрелецкой родни, бухнулась в ноги царевне и заголосила так, словно ей в попу вилами тыкали: — Царевна, заступница наша, не попусти, век за тебя Бога молить будем, один он у нас!! Кормилец!!! Пропадем ведь, голодные да холодные… Софье того и надобно было. Истерика одной бабы будто спустила с цепи всех родственников казнимых, которые присутствовали на площади, — и те все падали на колени рядом с царевичем и Аввакумом, глядели то на них, то на Софью, как на последнюю надежду, рыдали, стонали, умоляли, размазывали сопли… Софья наблюдала острым взглядом — и, дав народу выкричаться, подняла руку. Все умолкли — и в этой тишине все увидели, как протопоп Аввакум опускается на колени, а рядом с ним царевич Федор. — Коли казнишь их, царевна, руби и мою седую голову, ибо они стадо, а мы — пастыри духовные и моей вины в том бунте более, чем их! — И моей! — Царевич Федор бухнулся в грязь рядом с учителем и наставником. — Мы должны были того не допускать, сестрица… — А те, кто отца нашего отравил? — Так ведь не стрельцы же! Их самих злые люди с пути истинного сбили… Софья глубоко вздохнула. Задумалась на пару минут, еще нагнетая обстановку. И наконец… — Ладно же, батюшка! Ради тебя, ради просьбы брата моего, коего эти тати на копья поднять хотели, — пусть и не хотели, но могли же! — слушайте мое решение! Слушали. Муха пролетит — услышали бы. — Стрельцы. Приговор мой будет таков вам — вы отправитесь в изгнание. Возьмете с собой семьи, кто поехать с вами захочет, подворья ваши в казну отойдут, а вы поедете туда, куда я скажу. И жить будете там, где я скажу. Тогда живыми останетесь. Иначе… Либо смерть — либо постриг. Вот тут Софья и поняла, что такое — народное ликование. Смело восторгом! Залило восхищением. Кровавая царевна? Милосердная! А уж что обрушилось на Аввакума и Федора… Когда те поднялись с колен, народ на них уставился, ровно на святых. Софья усмехнулась про себя. М-да, не знаете вы, что такое PR-технологии — и, даст Бог, никогда не узнаете. А она сейчас цинично размышляла, что в казне прибыло — и очень неплохо. Это первое. Осваивать земли на границе с Китаем надо — это второе. И эти — освоят, коли жить захотят. Конечно, голых и босых их не отправят, но сейчас, вот как есть, вывезут за город. Там подержат в монастыре недельку, пока не соберут все потребное — и проваливайте. Вместе с семьями. И третье, самое приятное. Она сейчас помиловала человек пятьдесят. Остальных никак нельзя, а эти были выбраны, как самые неповинные. По принципу — все пошли, и я пошел. Я рядом стоял. Командир приказал. Но власть уже не будет кровавой. Такие поступки, как милостыньку подавать. Бросит царь грошик — никто и не вспомнит, что он налоги повысил. Общественное мнение формировать надобно, а то как же! Власть должны ценить и любить, а не бояться. Тот же Петр, Софья точно помнила, головы рубил, да бунты постоянно были. То один давил, то второй… и надо ли нам такое добро? Нет уж. Будем зарабатывать братишкам популярность. Аввакум царевне поклонился, собирался было с площади уйти, но… куда там! — Благослови, батюшка! — Благослови, царевич! Софья с ехидной ухмылкой посмотрела на брата. А что? Что может быть лучше патриарха из царской семьи? Вот только надо бы решить, как быть с целибатом. Софья еще в той жизни его не понимала и не принимала — ни к чему такие извращения. Ей-ей, пусть хоть сперму бы тогда сдавали, если естественным путем размножаться не хотят! Генофонд ведь пропадает! А тут как? А тут и не сдашь. Увы… Да и Федька… Было что-то такое сейчас в мальчишке. Может, и правда его сделать патриархом? Идеализм проходит — и быстро. А наивность? Так у него ж пока щенячий возраст, вот через годик начнем его вводить в курс дела, тогда попроще будет. Постепенно вся эта шелуха с него и пообтрясется. Но это потом. А пока… Софья подозвала Ежи и тихо распорядилась. С площади двинулись телеги с тщательно отобранными стрельцами, толпа заволновалась, зашумела… А тем временем, пока счастливые родственники обнимали почти воскресших стрельцов, палачи по кивку царевны принялись за свою работу. Софья досидела до последнего. Досмотрела. Вымучила из себя. И все же… с жизнью сегодня расстались не три сотни человек, поменее. Чуть более двух сотен. По ее воле. Правда — враги. Шпионы, двойные агенты, завербованные ими перебежчики, кое-кто из Долгоруковых, кого уже выпотрошили, да и те же стрельцы — та часть, которая приняла близко к душе посулы изменников… Малоприятная публика. Софья внимательно прислушивалась к себе, когда ехала обратно. Изменилось ли что-то? Нет. Примет ли она еще раз такое решение? Однозначно. Для защиты своей семьи все средства хороши. Эх, где-то та семья сейчас? * * * «Та семья», а точнее, Алексей Алексеевич Романов и Иван Морозов, сейчас находилась под Бахчисараем вместе с примкнувшим к ним Яном Собесским. Он таки дошел, хоть и потерял почти двадцать процентов войска. И ладно бы — в боях! Причинами послужили не татары, а кишечные инфекции, буквально косившие народ. Пока не догадались мешать воду с вином или, на край, с уксусом, полегла чуть ли не половина войска. Алексей только фыркал — правда, про себя. Ему-то Софья давно рассказала, что к чему и чем опасны кишечные инфекции. А заодно — и как их избежать. И откуда только она все это знает? Умная у него сестренка… Собственно, под Бахчисараем они еще не стояли. Столица Крымского ханства была окружена равниной, а та — холмами. Вот к этим холмам и подошли оба войска. Казаков пока еще не было, но скоро, скоро уже… Никогда Иван Сирко себя ждать не заставлял, да и Степан Разин старался, зарабатывал славу. — Что делать будем? Алексей пожал плечами: — Татары не дураки. Хоть и не готовились они тут обороняться, но укрепления на холмах у них есть. Да и дорога отвратительная. — Если пойдем по ней — нас просто перестреляют. — Могут, — согласился Ян Собесский. — И что вы предлагаете? — Пока я послал разведку. Они вернутся, доложат, кто и где стоит, — и будем решать. Ян одобрительно кивнул: — Вы мудры, ваше высочество. Другой бы пошел в атаку… — Мне не нужна воинская слава. Мне нужны мои люди. Живые и здоровые. — Мало кто так рассуждает. Царевич пожал плечами. Лесть ему была приятна, но в то же время… Льстят? Подумай, чего хочет добиться этот человек. Мы с тобой — царские дети, то есть даже будь мы последними болванами, нам бы льстили… Голосок Софьи всплывал в памяти, тревожил, не давал расслабиться. — Скоро подойдут казаки. — Государь, а что потом будет с этой землей? После окончания войны? — Будет Алексей Михайлович, царь крымский. В числе прочего. Юноша выразился более чем понятно. Глаза Яна сверкнули веселыми искорками. — У вас большие планы, государь. — Надеюсь, у меня хватит на них времени. * * * Разведчики вернулись к утру, доложив диспозицию. Напуганные бесчинствами русских, татарские войска собрали всех, кого могли. Сейчас под Бахчисараем находилось не менее десятка тысяч татар. Утешало другое — не то войско, чтобы его сильно бояться. Да и место не то, хотя они могут доставить серьезные неприятности, поскольку засели так, чтобы простреливать дорогу. Опять же их главное оружие, легкая конница, в холмах не слишком полезно. И все же русские не могут позволить себе платить двумя-тремя людьми за каждого татарина. Слишком им жирно будет. Так что же делать? Выход подсказали подошедшие спустя считаные часы казаки, точнее, Иван Сирко. — Государь, — старый характерник был весел и бодр, словно и не было у него за спиной походов, боев, длительных переходов по степи, — так, может, скрытно пройти да им в спину и ударить? Алексей задумался: — Скрытно? Но сколько пройдет? Человек десять? Мало… Иван Сирко пригладил густые седые усы, усмехнулся загадочно: — Что вы, государь, пару сотен я в обход провести берусь, не в первый раз. — По одной дороге? Под прицелом у татар? Казак смотрел спокойно и внимательно: — Ты мне, государь, поверь, чай, не впервые оно. Был бы я помоложе, я бы и больше провел, а сейчас только пару сотен. Не увидят они нас. Нас — не увидят . И так это было сказано, что мигом вспомнились ходящие по Сечи байки — и про тайные способности Ивана Сирко, и про желтый глаз, и про оборот волком… да много о чем сплетничали. Алексей решительно тряхнул головой. А и поверить — что он теряет? — Ежели ночью, а мы с утра начнем штурм? — А мы как раз ударим в спину… Мужчины переглянулись. Алексей кивнул: — Кого возьмете? — Своих, государь. Уж не обессудь, а только казакам скрываться, к врагу подкрадываясь, куда как привычнее. Твои-то так не умеют, а уж ляхи — и тем паче. — Коли понадобится, так мои люди казакам не уступят, — обиделся Ян Собесский. Казачий атаман усмехнулся, заставляя всех почувствовать себя мальчишками. — Коли мне отряд вести, так мне и людей подбирать. Не то — не обессудьте — за результат не поручусь. В синих глазах заплясали искорки: — А ежели я с вами еще пару своих людей отправлю? — И кого же, государь? — А Степан не говорил о таких? Их еще «троянскими коньками» кличут? Алексей с удовольствием пронаблюдал за пониманием на лице атамана. — Говорил, государь. И что ж эти дети сделать должны будут? — А вот это мы сейчас и обговорим. Чего уж там, гранаты еще оставались. И грех было их не использовать на такое хорошее дело. * * * Федька осторожно шел за рослым казаком, стараясь даже ногу ставить след в след. Так, на всякий случай. Мешок за спиной чуть оттягивал плечи, но сильной усталости пока не ощущалось. Гранаты поделили им на двоих — ему и Даньке, и сейчас друг тоже шел где-то среди казаков. Когда царевичево войско начнет штурм, они должны будут атаковать татар с тыла. Шуметь, кричать, убивать — глаза у страха велики, а храбрость у татар, наоборот, весьма мала. В жизни им тут воевать не приходилось. Так что должны они дрогнуть, а уж ежели гранаты добавить… Точнее, сначала гранаты, а потом атака. Чтоб своих не задеть даже по случаю. Удастся ли? Должно. Государь знает, как лучше сделать. И сейчас он подчинил их Ивану Сирко. Мальчишка невольно поежился. А все ж страшновато… и рука сама перекреститься тянется. Вот идут они, а старик впереди — и ведь не видят их татары. А еще… поблазнилось тогда Федьке али нет? Вроде как у атамана глаза горели желтыми волчьими огнями… Или так отсвет факела лег? Все же ночью, в холмах, плохо верится в обыденность. Воют где-то далеко волки, шуршит под ногами трава, обвивая щиколотки, вскрикивает какая-то степная птица… Рука так перекреститься и тянется. Ишь ты, нечистая… И не поговоришь ни с кем, не успокоишься… шуметь нельзя, разговаривать нельзя, все железо войлоком обернули, чтобы не блеснуло да не брякнула… А вокруг что-то серое, так и вихрится — и кажется Федьке, что они идут, будто под пологом из паутины. Словно тень какая накрывает их, застит степь, гасит звезды. А старый атаман то тут, то там — он один словно в нескольких местах разом. И голос у него спокойный: — Идите, ребятушки, они никого не увидят. А как не увидят, когда идут они прямо по дороге? Вниз поглядеть хоть одному — и вот они, как на ладони! А атаман смотрит куда-то в темноту, и чудится Федьке на миг, что глаза его горят страшноватым желтым светом, и вытягиваются зрачки, заостряются клыки под седыми усами… миг — и встанет на лапы здоровенный седой волк, вскинет голову и завоет. И, отвечая его взгляду, волчий вой раздается совсем рядом, совсем близко: — Не увидят они нас. А кого? Федька боится задать этот вопрос, но атаман чуть усмехается. — Волков в холмах много… И опять пропадает в тумане. А туман страшноватый, серый, липкий, влажный — не степной туман, и видится в нем что-то страшное, чудятся чьи-то голоса, наречие чуждое, словно рядом татары, вот только руку протяни, чтобы коснуться. Горят неподалеку огоньки костров… Страшно… И мертвенный холод пробирает чуть ли не до костей, когда липкое влажное щупальце забирается под одежду, внутрь… Мальчишка передергивается, стискивает зубы… да, много говорят о таких людях, и сам он слышал… вот, значит, как оно бывает. Лишь бы душу потом не попросили те, кого не принято поминать к ночи. И опять хочется перекреститься, но Федька уже не поднимает руки. А вдруг тот, кого к ночи не называют, огневается — и снимет защиту? И увидят их сейчас татары? Все здесь полягут… Ничего. И не с таким справлялись — и сейчас справятся. И все же, когда туман рассеивается, над головой опять светят степные звезды, а Иван Сирко взмахивает рукой: «Дошли, ребята! Привал!» — Федька переводит дыхание. Смотрит на атамана. И кажется ему — или клыки никуда не делись? И глаза у старого характерника горят желтыми волчьими огнями? Ну да ладно, сейчас и перекреститься можно. — Вы оставайтесь, я пройдусь поодаль, огляжусь. Иван Сирко исчезает прежде, чем кто-то хоть слово произносит, — и совсем рядом раздается громкий волчий вой. Федька встряхивается всем телом, и один из казаков хлопает его по плечу. — Сробел, малый? Оно и понятно… Любопытство и гонор оказываются сильнее страха: — И ничего я не сробел. А вот это… что было? Они ж нас должны были увидеть! Мы рядом шли! Казак ухмыляется. — А вот это… Знаешь, как нашего атамана татары с турками называют? — Урус-шайтан. — Именно. И не зря. — А… — А остальное — не твоего ума дело. Федька насупился. Можно подумать, он совсем глупый. И так ясно, что врагам глаза отвели! Слыхал он о таком, просто тогда людей меньше было, но одному-двоим глаза отвести — несложно. Деды говорили… Но не хотят говорить? И не надо. Он тоже помолчит. Теперь оставалось только ждать. * * * На рассвете русские и поляки принялись собираться. Сегодня их ждало сражение за Бахчисарай. Там была столица ханства, а на высотах, впереди, их ждал Селямет-Гирей, калга и младший брат Селим-Гирея. Впрочем, блистательного ума старшего брата, говорят, ему Аллах не отпустил. Алексей посмотрел на выстроившиеся полки, на решительные лица людей… — Да благословит нас Бог, воины! И первым, подавая пример, опустился на колени. Молитва была короткой, а потом войско быстрым маршем двинулось в сторону расщелины между холмами. Сегодня и решится, чьей власти быть на земле крымской. Татары встретили русских пушечным огнем. Первые ряды дрогнули, но не отступили. Падали, но шли вперед, упрямо, в «мертвую зону», куда уже не достреливали пушки. И все же… Алексей находился сейчас в арьергарде. Он с радостью шел бы впереди, но кто ж ему разрешит? Наследник! Царевич! Оставалось только ждать, сжимая кулаки, и смотреть, как падают люди. Его люди. Православные. Где же Сирко?! * * * Федька даже чуток придремал, едва ли не в обнимку с Данькой, когда сильная рука встряхнула его за плечо: — Вставай… «конек». Бой начался. Сна как ни в одном глазу не бывало. Над мальчишками склонялся Иван Сирко. А глаза у него были желтые-желтые, волчьи, умные и хищные. — Пора. Федька подскочил, вытянулся, зная, что рядом так же вытянулся во фрунт Данька. — Разрешите приступать? — Разрешаю. Эти ваши игрушки далеко ли летят? — Как добросим, воевода. — А взрываются скоро ли? — Погорят, покамест до десяти сосчитаешь, а потом жахнут так, что чертям в аду жарко станет. Федька был уверен, что атаман все знает. Просто дает им время прийти в себя. Мало ли… — Сейчас пойдете, куда я скажу, а с вами пойдут Петро и Оглобля. Они ваши штучки куда как дальше докинут. — А… — Мешкать они не будут, просто силы у вас пока детские. Обидно будет зазря такую мощь потратить. Еще бы не обидно. Федька кивнул: — Разрешите начинать? Желтые глаза одобрительно сощурились: — Начинайте. * * * Селямет-Гирей смотрел вперед. В душе калги бушевал вихрь гнева. Наглые твари! Сволочи! Шакалы православные, не знающие Аллаха и истинной веры! Да как посмели они?! Селим-Гирей ушел в поход — и, как это часто бывало, его брат остался за старшего. И вот тут… В столицу начали приходить плохие известия. Русские появились в Крыму. То здесь, то там… Спасшихся было немного. Тех, кто смог добраться до столицы и сообщить обо всем государю, — еще меньше. К тому же Селямет-Гирей был не настолько умен, как брат, — вот и не принял все всерьез. Забеспокоился он пару недель назад, когда прилетел голубь из Кафы. Город был захвачен. И все чаще в Бахчисарае объявлялись беженцы… Сначала Селямет не беспокоился. Ну, набег — бывает. Приходили сюда уже и казаки, и русские, да только убрались несолоно хлебавши. Селим же как раз под Азовом, вот возьмет он крепость — и пройдется победоносным маршем, захватывая неверных и превращая их в своих рабов, ибо на что они еще могут сгодиться? Только в меру своих сил и умения служить правоверным. Но… Все складывалось не так хорошо. Селим молчал, а вскоре пришло и известие пострашнее. Русские шли к Бакчэ-Сараю. Шли уверенно, не останавливаясь и с понятными намерениями. И с другой стороны двигались поляки. Это было уже серьезно. Потрепать их стрелами издали не удавалось — у них была своя кавалерия, и посылать людей было бессмысленно. Все заканчивалось долгой погоней по степи. А вот защищать… Бакчэ-Сарай был окружен холмами — и в город вела дорога, петляющая между ними. Вот ежели занять позицию на холмах… что кал га и сделал. Поставил пушки, расположил людей, устроил штаб… штурм не стал для него неожиданностью. А вот… * * * — Как только я гранату передам, так и бросай. Сразу же. Казак, носящий говорящее прозвище Оглобля, кивнул. Весь нескладный, длинный, с руками чуть ли не ниже колен… понял ли? А коли нет, так их всех сейчас тут разнесет. Федька чиркнул кремнем, высек искру на трут — и быстро понес тлеющую тряпку к фитилю, пропитанная маслом веревка вспыхнула мгновенно. Граната перешла в руки Оглобли, тот, не мешкая, размахнулся — и швырнул ее что есть сил. Федька проводил ее взглядом. А ведь хорошо пошла… Стартовав на холме, в тылу врага — Иван Сирко выбрал идеальную позицию, татары отсюда были видны как на ладони, граната финишировала аккурат посреди большого их скопления. БАБАХ!!! Грохот донесся даже сюда. И сразу же… ШАРАРАХ!!! Данька тоже не мешкал. Мальчишки переглянулись — и протянули к труту по второй гранате. Их всего десятка полтора, так что поспешать будем, пусть ни одна не пропадет… * * * Не заметить удар в спину татарам было бы сложно. Гранаты грохотали так, что эхо на день пути вокруг разносилось. Да и татары, которые только что стреляли, глумились над атакующими и были вполне в себе уверены, вдруг замешкались. И вот тут русичи своего не упустили. Рванулись наперегонки с поляками, словно крылья на ногах выросли. Расстояние до холмов преодолели в несколько секунд, полезли вверх, словно за ними черти гнались… И стоило замолкнуть гранатам, как откуда-то, за спиной у татар раздался грозный волчий вой. А потом и… — За Русь-матушку!!! Ур-р-ра-а-а-а-а!!! Казаки Ивана Сирко шли в бой. Они понимали, что, ежели татары сейчас на них развернутся, — не уцелеет ни один. Но их вел батюшка-атаман, впервые они бились за свою землю, впервые у них была поддержка и помощь… Разве не стоит оно того, чтобы голову сложить? Тысячу раз стоит! Они и не колебались. Не колебались и «троянские коньки», которые, отбросав гранаты, ринулись вслед за Оглоблей и Петро. Не оставаться ж им в стороне, когда тут такое. Казаки попытались было цыкнуть на ребят, но сразу же смолкли. Потому что сабли у мальчишек в руках были как раз под их рост, и кинжалы во второй руке тоже, и глаза такие… Можно их остановить. Так ведь не простят потом. Ни им, ни себе. Бывает бесчестье, которое пострашнее ножа режет. Авось да и уцелеют. Казаки переглянулись и положили себе приглядывать за мальцами. И отдались бою. * * * Федька уверенно отводил удары, как учили. Сил у него мало, да и ростом он не вышел, зато юркости и ловкости на десятерых хватит. Так и получается. Удар спустить либо по сабле, либо по кинжалу, отклонить в сторону, а другой рукой ударить. Бить ногами, подсекать врага, едва ли не на колени падать, когда надобно друга прикрывать — это не благородное фехтование. Это — бой, то есть свалка стенка на стенку, и здесь все против всех и все за всех. Остаться на месте? Ожидать конца боя?! Да никогда! Не для того царевич их с улицы забрал, чтобы они труса праздновали… Удар, еще удар, рядом падает татарин с распяленным в диком крике ртом, Федька не замечает, что кричит и сам, выплескивая буйное хмельное безумие боя. Сабля справа. Уклониться, парировать, ударить, слева его прикрыл казак, и еще удар, и еще… Прилетевшей откуда-то слева стрелы Федька не заметил. Просто что-то клюнуло в плечо, заставляя упасть на колени. Больно… Конец?.. * * * Селямет-Гирей так и не понял, когда ситуация переломилась. Когда что-то страшно загрохотало? Да вроде как нет, тогда он еще смог организовать сопротивление. И татары все равно поливали нападавших стрелами. Когда раздался волчий вой и им ударили в спину? Вроде как тоже нет… Когда… Да. Вот именно тогда, когда спереди ударили пушки, а один из холмов захватили и принялись безжалостно вырезать всех, кто был на нем, спихивая вниз мертвые тела. Вот тогда и дрогнуло его войско. Тогда и побежало. — Куда, шакалы трусливые?! Повешу!!! — бесновался калга, понимая, что рядом с ним остается все меньше людей. — Не повесишь. Голос был ледяным. Селямет обернулся. На холме, неподалеку от него, стоял самый страшный кошмар любого татарина. Казачий атаман Иван Сирко. Нечисть желтоглазая, урус-шайтан … Как он попал сюда, почему никто его не остановил?! Но стоит вот, и с сабли катятся на землю алые капли. — Не повесишь, — повторил атаман. — Ты сегодня здесь ляжешь. Селямет завизжал от злости, видя, как последние из его людей, глядя на урус-шайтана, пятятся все быстрее, а потом и бегом бегут с холма — и прыгнул вперед, занося меч. Сдаться?! Не бывало такого позора в роду Гиреев!!! Иван отразил его удар, сам напал, в желтых глазах горели опасные огни, лишая силы и удачи Селямет-Гирея. Страх сковывал калгу, вползал змеей в душу, и закончилось все вполне предсказуемо. Росчерком широкой казацкой сабли, перерубившей шею татарина — и с ней весь окружающий мир. Иван вытер саблю об одежду поверженного врага, усмехнулся… Не бывать тебе больше в Крыму хозяином! Не бывать! И принялся спускаться с холма, чтобы принять участие в еще не закончившейся битве. Этим же вечером русские вошли в Бакчэ-Сарай, который отныне будет именоваться Бахчисараем. Они отдохнут здесь пару дней, а потом отправят отряд в Султан-Сарай. Надо же зачищать Крым до конца! Обязательно надо! Впрочем, сильно им стараться не придется. Татары, испуганные настолько, что некоторых можно было бы найти просто по запаху, бежали прочь, не разбирая дорог. Им было страшно… Те, кто любит ходить пакостить в чужие земли, не бывают готовы к войне на своей земле. Но она приходит. Неожиданно и неотвратимо. Судьба всегда требует расплаты. Не с родителей — так с детей, с внуков… и часто забирает проценты. Селямет-Гирею памятник не ставили. Единственное, что сделал для него Алексей Алексеевич, — это приказал похоронить в отдельной могиле. Хватит с него и того, что над телом издеваться не будут, как они над телами православных. На стене не вывесят, в ров не выбросят, из черепа чашу не сделают. А могли бы, еще как могли… Эх, скорее бы тут все закончилось… Хоть и красив Бахчисарай, хоть и приятно побеждать, а все ж домой хочется… * * * В Москве пока еще продолжалось следствие — и казни. Хованский, сломавшись, потащил за собой многих и многих. Софья только за голову хваталась: сколь же прогнило все при батюшке! Друзей он сердечных подбирал! Молился по четыре раза в день! Посты держал! Да твою же ж перетак!!! Ты сначала в государстве все наладь, а потом хоть умолись! Нет, было и кое-что умное. Например, он комплектовал полки нового образца. Софья твердо решила последовать его примеру. Стрелецкие полки поделили на две части. Провинившиеся — расформировывали. И компоновали из них нечто новое. Устав Софья помнила плохо, но был уже принят устав, написанный ее отцом. Почистить, подредактировать — и радоваться. Вот Косагову, кстати, эти мужские игрушки и поручить. Умный товарищ… Ну и самой проверять. А то иногда такие перлы встречаются! Чего стоит только фраза, над которой издевался ее знакомый майор. Кто знамю присягнул единожды, у оного и до смерти стоять должен! Сказано-то верно. Но коряво настолько, что в среде военных шли постоянные издевки с сексуальным подтекстом. [48] Что, сложно было сказать, что верность воинская единожды отдается, и воин, клятву преступивший, хуже пса поганого? Более того, что убить изменника родине — дело богоугодное? Ну ладно, над последней фразой надо подумать. Как говорится, незнание закона не освобождает от ответственности, а вот его знание и умение с ним работать — вполне. Софья и собиралась. Чуть реорганизовать работу приказов, поставить своих людей если и не на ключевые посты, то рядом, отписать, кстати, в Данию, Швецию, да и тому же Леопольду. А что? Мужик, мы тебе помогли с османами? А ты помоги нам с заключением удачных браков! Естественно, не без выгоды для себя. Тем более что и Катерина, и Марья были вполне симпатичными девчушками и обещали вырасти настоящими красавицами. Марья была копией матери. Катерина походила на отца. Учить их, конечно, надо было нещадно, но Париж стоил мессы. Париж… Нет, с Людовиком Четырнадцатым Софья контакты налаживать и не собиралась. И даже рядом. Слишком данный человек авторитарен, хитер, искушен в интригах. Хотя, если придется, она с кем угодно сцепится. Но по-хорошему стравить бы их с Англией в очередной столетней войне и заняться своими делами — да ведь не поддадутся. Ничего, мы найдем, как и где извернуться. Уже начали. Софья усмехнулась, вспомнив о стрельцах, ее волей отправленных в ссылку. Куда? На Амур! Шилка, Нерчинск, а далее Камчатка и Аляска! Осваивать, заселять, обрабатывать… А что? Народ крепкий, хозяева справные, оружие в руках держать умеют, а то что это такое? Сибирь же! А всей колонизации — казаки да Ерофей Хабаров! Так дело не пойдет! Это лес, это природные богатства, это вся таблица Менделеева, это… вообще к чему такие богатства дарить Китаю? Историю Софья знала от слова «никак», но даже в ее памяти осталось, что колонизация Сибири была проблемной как раз из-за китайцев. В той жизни. А еще она удивлялась — куда смотрит правительство? Имея под боком такую… засаду, как перенаселенный Китай и ненаселенная Сибирь? Или они надеются удрать, когда заварушка начнется? Да наверняка, только вот не понимают, что все равно до конца жизни останутся вторым сортом. То ты был министр одной шестой земного шара, а то ты рантье второго сорта, который никому даром не нужен. Доживаешь свой век на помойке истории куском гнилого мяса. Жестоко? Цинично? А Софья вообще-то была воспитана в то время, когда Россия была и одной шестой, и великой державой. И замашки, и отношение у нее были соответствующие. Ну а кому не нравится — никого ж не неволят! Сейчас на Руси даже толковых паспортов нет… о! Кстати! Перепись населения — дело важное. Надо. Далее… Никакого закрепощения крестьян в этой истории не будет. Нечего Руси с такими колодками на ногах делать! Покамест восстановим Юрьев день. Это первое. Вторым пунктом его размножим до двух дней в году. Пока. Потом увеличим, но все ж постепенно. А еще можно будет в плане освоения Сибири, ежели не понравилось тебе у твоего боярина, а бежать некуда — отправляйся за государственный кошт. Будешь черносошным крестьянином. Правда, с оговоркой. Долги за тебя казна выплатит, а уж ты за них расплатишься. Медленно, постепенно, что-то вроде беспроцентного кредита лет на десять. Как? Придумаем, продумаем. Если на то пошло, царевичева школа — это готовый аналитический отдел, ребята там что хочешь посчитают! Лишь бы интересно было. А интерес она обеспечит. — Сонь, пора. В кабинет заглянул царевич Иван. Царевна кивнула, встала из-за стола. — Волосья поправь, выбились. Софья нахмурилась, но волосы поправила: — Так лучше? В работе она ни на что внимания не обращала. Ванечка кивнул: — Пойдет. — Тогда сопроводите сестру, царевич. Недалече. Всего лишь в Грановитую палату. Бояре ждали. Софья привычно уселась на стульчик подле трона, оглядела их. Уже не такие, как в первый раз, вовсе нет. Присмиревшие, поумневшие… Какое там про девок наглых ляпнуть?! Голову бы сохранить — и бороду! Рядом стояли Иван и Федор, сидела на маленьком стульчике царица с сыном на руках — на трон ни один Романов не посягал. Это седалище дождется Алексея. Как и царские ризы, и бармы, и шапка Мономаха. Софья ни на что не посягала. Не правительница, нет. Всего лишь местоблюстительница. А пока… Пока мы начнем медленно и печально разбираться с барщиной. Софья отлично понимала, что это сложно, долго и противно, но деваться было некуда. Это ж кандалы для всей Руси. Пока у нее власть — она разберется. А вернется брат — смягчит самые ее крутые указы и окажется хорошим и пушистым. — Здравы будьте, бояре. — Софья улыбнулась. Впрочем, ее улыбка никого не обманула: бояре видели за розовыми девичьими губками волчий оскал клыков в три ряда — и заранее передергивались. — Нам сегодня о многом поговорить надобно. Упс… С места поднимался Никита Иванович Одоевский. Та-ак… Богат, неглуп, к тому же не был замешан в заговоре. И что ж ты скажешь? Софья твердо знала, что начинать давить бояр надо сейчас, после бунта, чтобы потом лишней крови не было. Так что… скажи мне хоть слово против! Я ж из тебя чучело набью… во всех смыслах! — Царевна, а к чему торопиться разговоры пустые разговаривать? Вот государь вернется — тогда и пусть он страной управляет, мы ему слова поперек не скажем. Пальцы Софьи медленно сжались на рукоятке плети. Ах ты ж гадина ядовитая! Два предложения — а столько «ежей»! Во-первых, сам вопрос. Вякнул бы ты такое поперек батюшкиного слова — летел бы в деревню вперед своего визга. Во-вторых, пустые разговоры. То есть все, что она скажет, — заранее чушь. В-третьих, возвращение государя. То есть он тут царь, она — букашка. Софья впилась глазами в лицо чуть побледневшего князя. — Значит, пустые. Разговоры. Разговаривать. Стража!!! Долго звать не пришлось, мигом влетели. Софья на боярина только кивнула. — Взять — и в пыточную. А там и поспрашивать на предмет причастности к бунту. Достала из поясного кошеля, который носила вместо сумочки, пергамент, чиркнула два слова в приказе — она таких штуки три с собой носила, мало ли что когда понадобится. Одоевского скрутили в единый миг. Только что стоял, бороду оглаживал — и вот уже на коленях воет, а стрельцы ему руки крутят. Бояре как стояли, так и онемели. Не ожидали, оно и понятно. Аресты прошли, виновных нашли — и вдруг! Громом с ясного неба! Князя сноровисто вытащили вон. Софья смотрела холодно, чуть улыбалась. — Есть еще заговорщики? Вякнуть бояре не решились. Оно и понятно. Кремль же, стрельцов полно, сейчас любого в пыточную отволокут, а уж признание… Это Аввакум держался до последнего, большинство из присутствующих такой стойкостью похвалиться не могли — не с чего. — Тогда предлагаю вам обсудить дополнения к уложению моего батюшки. Мудр он был, да кое-что просто не успел. Сие его же указы, кои я у него на столе нашла, да только сказать о том не успела — князь поспешил их моими измышлениями обозвать. На лицах бояр проявилось некое облегчение — и Любава наклонила голову: — За царевну порукой мое слово. Мой супруг покойный, — рука быстро сотворила крестное знамение, — и вправду… думал… Всхлип оборвал ее речь. Царевич Иван чуть приобнял царицу за плечи: — Все в порядке, Любушка… Женщина поднесла к глазам белый платочек. Не рукавом же утираться! Софья за такое ругала нещадно! — А когда государь вернется, вы, бояре, так ему и отчитаетесь, — опять повела речь Софья. — Мол, бунт был, да мы к нему никак не причастны, мы на благо государства работаем. Вот, погляди, государь… Бояре переглядывались с видимой опаской, а Софья тем временем достала стопку пергаментов. — А начнем мы со сроков розыска беглых крестьян… Три часа спустя Софья входила в свой кабинет довольная и счастливая. Начало было положено, и начало неплохое. Первым пунктом был принят Юрьев день. То есть ей хотелось шесть дней, боярам — ни одного, в итоге сошлись на трех днях, когда крестьянин волен был уйти от своего хозяина. А ежели хозяин зело лютует и неправомочные расправы над людьми учиняет, то может крестьянин и ранее челом царю бить. Но ежели он лжу возведет… Одним словом — будем постепенно возвращать порядье, пусть крестьянин сам определяется, на кого работать желает. На хозяина ли, на государство… Что сделала Софья — и жестко, это ввела запрет на переход крестьян от мелких землевладельцев к более крупным, а то так и до обнищания мелкого дворянства недалеко, а там и до бунтов. А вот в черносошные крестьяне — можно, в Сибирь — можно… Казна за тебя выплатит, а ты казне отработаешь. К более мелкому или равному по территории землевладельцу — можно. А ежели хозяин негодящий, то нечего с ним и вязаться. Салтычих и прочих нам только не хватало. Вторым пунктом шел розыск беглых крестьян. А именно — десять лет. Потом — довольно. Ежели человека за такой срок не нашли, так его и потом искать не стоит. Ни к чему. Вот с третьим пунктом пока не определились. Софья с радостью заменила бы барщину на оброк, но вот размеры? Одно было ясно — если крестьянина заставить обрабатывать, например, пять десятин своей земли и пять десятин хозяйской, да еще по мелочам прислуживать… это ж какое его обнищание будет! Не пойдет! Так что третий вопрос до конца не решили, но обещали подумать и собраться завтра же. Софья насмешливо потирала руки. Дайте время, дайте только время… Ах да, Одоевский… Этого выспросят как следует, конфискуют что-нибудь ценное и удалят из Москвы. Пусть себе едет в дальнюю деревню, раны залечивать. Обнаглел сильно. * * * Алексей Алексеевич Романов тем временем писал письмо. И таки — да! Турецкому султану! Правда, в отличие от казаков он был исключительно вежлив. Куртуазен и даже слегка прогибался, как сказала бы Софья. Ну, так что поделать? Надо! Сие есть высокое искусство дипломатии. Алексей, содрав все султанские титулы — из того самого письма султана запорожцам, таки да! — перечислял их и хвалил султана. Сожалел, что из-за тяжких ошибок они с его предшественником оказались в таких разногласиях, и выражал надежду, что те обязательно будут исправлены. Даже не просто так! ОБЯЗАТЕЛЬНО!!! Да, ему пришлось вторгнуться в Крымское ханство. Но ему угрожали. Предупреждали! И даже дали денег на войну. Кто? Эм-м-м… есть тут такие в Европе. Которые светят, но не греют. Испания и Франция. Дословно он, конечно, не писал, но между строк читалось отчетливо. И про Людовика-Солнышко, и про Габсбургов, кои раскатали фамильную губу. И скромный намек, мол, я бы и не решился, где уж нам, медведям, но тут на меня надавили, чтобы натурально поживиться на вашем несчастье. И предлагал мир. Лучше — вечный. Что вы получаете из Крыма? Рабов? Ну… тут уж — извините. А вот все остальное, например знаменитая розовая соль, — все останется доступным. Опять же мощь Османской империи неоспорима, но ведь и Русь не малое королевство. Так что, может быть, не сва́риться, на радость всяким там? Зачем вам это захолустье, фактически Азовское болото с лягушками? Все равно все выходы к морю будут у вас. А мы сможем торговать напрямую. Зерно, меха, золото, изумруды, руда, дерево — Русь богата. От нас больше выгоды, чем от немытых крымчаков, которые если в спину и не ударят, так сбегут уж наверняка! И все это обильно пересыпать витиеватостями, красивостями и уверениями в своем немалом уважении. И приложить к письму что-нибудь хорошее. Только не изумруды. Может, меха? Их здесь тоже хватает — и хороших, сам бы не побрезговал. Надобно с Ваней посоветоваться. А попутно… Тамань-атамань. Почему-то так называла ее Софья. И улыбалась загадочно. Да, туда пойдут войска. Можно даже без него, там для военных действий Ивана Сирко с лихвой хватит. То-то он развернется во всю ширь и мощь! И ту часть Крыма тоже надо зачищать. Тамань, Темрюк… нет, на Сухум-Кале мы не покушаемся. Но там же все равно Адыге, Кабарда — вот и чудненько. Черкесы с одной стороны, мы с другой — и вторая часть Крыма наша будет. Можно даже в Сухум-Кале вторгнуться — чуть-чуть, чтобы, когда османы ответят, было что уступать. Не Бахчисарай же им отдавать и не владения на полуострове? Нет уж. Уплыло — так уплыло. А вот там — пусть. Пососедствуем какое-то время. Закончим войну, отдадим лишнее — и османские владения больше не трогать. Пока. Да, такое махонькое слово, всего четыре буквы, а сколько смысла! Нет, покамест бодаться с османами ни к чему. Вот потом, позднее… Может быть, даже его дети, ежели это не сильно разорит страну. А сейчас — обезопасить себя от удара в спину — и смотреть в Сибирь. Опять же, Балтика… Слишком многое нужно сделать, чтобы можно было тратить время на войны. А потому царевич сидел и писал письмо. И даже не думал о том, что скажет отец. Победителей не судят. А победа должна быть окончательной. То есть такой, чтобы не тянулась война на двадцать лет. Вот как его отец с поляками разбирался — это ж не война, а волынка! Сколько времени, нервов, сил, жизней, да и денег тоже! И что — окупилось?! Ни чуточки! Он не должен повторять ошибки своего отца. * * * Письмо, в котором сообщалось, что Алексей Михайлович умер, отправилось по следам войска русского. Крым хоть и большой, да все ж войско не иголка, найти царевича можно. И ездить там сейчас уже не так опасно — проредили татарскую саранчу… Так что Ромодановский снарядил отряд из двух десятков человек, приложив и свое письмо о том, что под стенами Азова случилось. Найдут царевича, никуда не денутся. А Воина Афанасьевича отпустил домой. Когда мужчина узнал, что его отец при смерти — его бы и цепи не удержали. Хоть успеть, хоть попрощаться… сколько ж батюшка из-за его юной дури претерпел! Ромодановский, также будучи в курсе, теперь оставался в Азове и ждал царевича. Впрочем, теперь он был куда как спокойнее за свое будущее. Все-таки Алексей Михайлович — человек своеобразный. А Алексей Алексеевич куда как лучше. Самое тяжкое время — смену власти Ромодановский готовился принять, как должное. Ему ничего не угрожало, может, даже еще и наградят, а там — как Бог даст. Время шло. * * * — Государыня, ваше приказание выполнено. Васька тянулся в струночку перед царевной Софьей, краешком глаза поглядывая на стоящую рядом Раду. — Вильгельм Оранский мертв? — Когда мы уезжали, как раз порт закрыли. Траур объявили. Софья кивнула: — Подробности? Да вы садитесь, кофе себе налейте, фрукты вон… или чего другого приказать? — Молочка бы, государыня? — Ничего страшного в своей просьбе Васька не видел. — Вроде бы и вкусное молочко на чужбине, а все ж не то. Мы как приехали, государыня, Рада в гостинице поселилась, а я по городу принялся ходить. Вильгельм — тут повезло мне — лишь по паре улиц и ездил. Вскорости я там дом нашел, комнатенку малую в нем снял, посмотрел, как уйти можно — все, как учили меня, так и сделал. И… оставалось только рычаг спустить. Софья кивнула: — На русских точно подозрений не пало ли? — Нет, государыня. Я на том месте обрывок кружева французского оставил: да еще мелочь какую, словно бы из кармана та высыпалась. А слуги скажут, что в той комнате католический монах жил. — Даже так? Васька кивнул: — Под рясой-то фигура куда как лучше прячется. Вот я и… стянул штучку с монастырского двора. Креститься по-католически дело нехитрое, молитвы на латыни бормотать, особливо когда в замочную скважину подглядывают, тоже. Вот и вышло, что жил в комнатке какой-то мутноватый француз. Даже не жил, так, появлялся. Соответственно когда узнают… — Французов будут бить, — усмехнулась Рада, — я тоже не сидела сложа руки, я слухи распускала, где могла. — Посмотрим. Дождемся вестей, — кивнула Софья, — а вы двое — молодцы. И награда по делам будет. Ребята и не сомневались, что их не обидят. А Софья планировала наградить их сейчас — не чрезмерно, чтобы не почивали на лаврах, — и использовать и дальше. Сработались ведь! Так что мальчишке — домик в Дьяково, девчушке — должность при царевне с окладом, и пусть еще поработают. Вильгельма больше нет? Вот и чудненько, вот и ладненько. Зато других «нехороших людей» хватает. Бесчеловечно? Простите, но ассасины — это не ее изобретение, это до нее постарались. Так что… идите вы со своей моралью — в церковь. А Софью сейчас интересовало, как бы подтолкнуть весы в свою сторону. Ведь она не для себя старается, а для своей страны. Так что обвиняйте, обсуждайте… собаки лают — караван идет. * * * Сулейман, милостью Аллаха наместник пророка на земле, султан Османской империи, молился. А что ему еще оставалось делать? Да, можно вытащить из башни младшего брата свергнутого султана, но вот ведь беда! Ума, решительности, напористости ты в него не вложишь! Королей не просто рожают, их воспитывают . Будь на дворе мирное время, Сулейман бы, возможно, и справился. Но Кипр полыхал, Австрия кусала за все места, до которых могла добраться, зашевелилась Венгрия, а к тому же русские вторглись в Крым и взяли Перекоп. А ведь вассалы, как ни крути. С другой стороны… толку ли ему в тех татарах? В войне от них пользы нет, в мире… да тоже не особенно! И вообще ему янычар с лихвой хватает! С их требовательностью, раздерганностью и манерой менять султанов. Еще и крымчаков тут… Пришедшее от русского царевича письмо тоже не порадовало. С одной стороны… как бы да. Крымчаки его изрядно должны были разозлить. Как человек неглупый и справедливый, Сулейман понимал, что от постоянных набегов кто хочешь озвереет. Сам давно бы… сколько ж можно тигра за хвост дергать? С другой стороны… часть-то крепостей была его! Турецкая! Хоть бы и та же Керчь! С другой стороны, Алексей Алексеевич предлагал хорошее возмещение деньгами либо землями, готов был вернуть нажитое, не возражал против торговли, да и то сказать — татары от него страдали жестоко. А вот турок он старался не трогать. Ежели кто и погибал, то только по своей глупости. А воевать не хотелось. Выражаясь современным языком, а за кого подписываться-то? За татар, кои сами себе на уме? На которых положиться толком нельзя? Шуму и гаму от них много, а толку мало. Не конница, а утробище, только массу создавать и годится, а из любого боя они доблестно первыми сбегут. К тому же — Крым. Воевать там откровенно неудобно. Пытались уже, и не раз. Далеко, холодно, а уж о том, чтобы на Русь пойти, Сулейман думал с содроганием. Войско — и достаточное, надо будет перевезти, высадить, снабжать, а ему предстоит маршировать по степи, которую весьма оперативно зачищают от татар. Помощи ждать не придется, зато налетов — сколь угодно… Сулейман отлично понимал, что русичи постараются его еще и не пустить на родную землю. Идти через Польшу, как пытался Мехмед? Вот он и попытался, только результаты не радовали. Проблем от этой войны предвиделось намного больше, чем удовольствия. А тут еще Священная Римская Империя, тут еще Франция, которая вроде и не враг, а все не так, тут англичане, которые с удовольствием топят их корабли… Война была решительно невыгодна. Но и спускать такую наглость? И Сулейман взялся за письмо, втайне надеясь, что выход найдется. Такой, чтобы ему не пришлось поднимать войско и направляться в сторону, которая уже стоила трона и головы его брату. * * * — Посольские грамоты от шаха Сулеймана Сефи? Как интересно… Софья повертела бумаги в тонких пальцах. Про Сулеймана Сефи она ничего хорошего сказать не могла. Если его отец, Аббас II, был приличным человеком, то про сына такого сказать было нельзя. С отцом и воевали и торговали. Сыну, кроме Корана и гарема, отродясь ничего нужно не было. И тут вдруг — письмо? Шелком-то они торгуют, да и не только им, но тут уж скорее по инерции. А что может быть нужно от нее послу? Аббас Сефи? В смысле… из рода Сефевидов?! Младший брат? — Что ты хочешь сказать, Ибрагим? Грек чуть усмехнулся: — Известно, что я твое доверенное лицо, государыня. А потому ко мне пришел человек… — И? — Аббас Сефевид желает встречи с тобой. Лично. — И тайно. — Софья могла бы и не уточнять, карие глаза грека чуть блеснули. — Надеюсь, ты не остался без премии за этот разговор? — Никак нет, государыня. — Ладно. Но почему вдруг встреча — со мной? Вряд ли он высоко ставит женщину? — О нет, государыня. Он знает, что ты имеешь влияние. Как и его мать, сиятельная Накихат-ханум. — Ага… Мужчина и девушка молчали. Они понимали друг друга и без слов. Ибрагим знал, насколько влиятельна Софья — и часть информации, безусловно, стекла к персам и от него. Но наказан он за это не будет. Если уж на то пошло — у них вообще вон совет евнухов правит. И ничего, живут пока… Только жить им не так уж и долго, при таком раскладе. Шах болен, причем ладно бы чем наследным или заразным. Алкоголизмом! А с этой болячкой править не получится. — Чего он хочет? Ты ведь догадываешься. — Он может потревожить турок. Может помочь нам выиграть эту войну. — Но?.. — Взамен он хочет власти. — Чем мы должны будем ему помочь? — Войско. Деньги. Возможно, что-то еще. Государыня? Софья чуть наклонила голову: — Сегодня. Вечером. Ты понял? Ибрагим склонился в поклоне. И позволил себе легкую улыбку: — Они не ждут такой скорости. У них бы дело тянулось месяцами. Ответом ему была не менее насмешливая гримаска: — Знать надобно, кого покупать. И учти — налог на взятку у нас двадцать процентов. Сдашь в казну Школы. Ибрагим низко поклонился царевне. * * * Алексею Алексеевичу спасла жизнь старая привычка, привитая еще Софьей и еще в Кремле. Никогда не есть и не пить ничего, не попробовав, не обнюхав, не проверив… а уж доверять кому-то? Последнее дело! И — да. Нажираться на ночь — вредно. Потом сны плохие снятся. А потому, обнаружив перед отходом ко сну у своей кровати поднос с восточными сладостями, царевич не запустил в них руку и не принялся жевать. Он просто отставил их на подоконник и принялся раздеваться. Улегся, уснул — и отлично проспал всю ночь, чтобы утром обнаружить на подоконнике дохлую мышь. Хоть и считалась кошка у мусульман священным животным, хоть и жили их во дворце Бахчисарая стада и ряды, а все одно — никакое кошачье войско не справлялось с воинством мышиным. Серые хвостатики пробирались в комнаты, тащили сладости, грызли… эта — догрызть не успела. Тут же и сдохла. Алексей обеспокоился, ринулся на поиски Вани Морозова, но тот был жив-здоров. Сладости нашли и у него в покоях, но не отравленные, а вполне свежие и хорошие. Кстати — он их тоже не ел, беря пример с друга. Воспитывались-то оба в Дьяково. Вывод был печален. Алексея хотели отравить. А кто? За что? Виновного так и не нашли. Хотели казнить поваров, но ограничились просто заменой и их, и слуг — и успокоились. Алексею и невдомек было, что благодарить надобно Симеона Полоцкого. Он ведь сказал своим людям добраться до царевича, а как? На корабль попасть было сложно, не настолько уж они были приближены к царевичу. В бою? Так Алексей Алексеевич старался поступать, как учили. Командир — не впереди войска с саблей наголо, командир делает выводы, двигает людей, присылает подкрепления, оценивает обстановку… Да и люди с ним всегда рядом. И как? Опять не получается. На привале? Не отравишь — он же не отдельно питается, а вместе со всеми и из солдатского котла не брезгует. Хоть весь обоз трави! Палатку охраняют — не проберешься, да и делит он ее с Морозовым. Сразу обоих не убьешь — считай и сам не уйдешь. А умирать за идею наймитам Полоцкого не хотелось. Хотелось жить-поживать и деньгу наживать — или хотя бы тратить в свое удовольствие. Вот и представился первый случай добраться до мальчишки только в Бахчисарае. И тот криво вышел. Теперь царевич еще осторожнее стал, просто так не подберешься. Задачу усложняло еще то, что от Симеона не было никаких известий, а друг о друге его наемники не знали — ни к чему. Но и долго так продолжаться не могло… Впрочем, пока все было тихо. Класть голову за великое дело иезуитов никто не собирался. * * * В Москве тоже покамест было тихо. Бояре молчали, понимая, что против Софьи можно выгрести. Можно. Прогнуться перед Милославскими, заставить их разобраться с дерзкой девкой. Но вот против всех Романовых? Поддержанных Церковью? Э, нет. Это уже другая ситуация. Тут может и отдача замучить. Да и не так много царевна пока требует. Да, какие-то изменения вносятся, но сильно на исконные боярские вольности она не посягает. Юрьев день? Так то и раньше было. Был один, ну, будет два, невелика трагедия. Есть и против того свои меры. Морильные пруды закладывать будут? Бывает… флот Руси нужен, от этого никуда не денешься. А ежели до Азова ходить можно будет и торговать… так это дело выгодное. Кто поумнее из бояр, тот и сам бы не прочь поучаствовать. Пока купцы не оттеснили, потому как эти выжиги своей выгоды не упустят. Типографии? Так тоже дело хорошее. Царевна поговаривает, что тем, кто типографию свою иметь будет, вроде как по деньгам льгота выйдет. Дороги мостить и строить? Так надобно же! Тем более, она не требует, чтобы сейчас ей взяли и выложили деньги на стол, покамест просто уточняется, куда строить, кому, как лучше… Почему б и не обсудить? Детей отдавать в царевичеву школу? Со всей нашей радостью! Видим уже, чем то оборачивается. Эвон, когда Иван Морозов туда ушел, был сопляк сопляком, а сейчас царевичу первый друг. У Ромодановского сынок там побывал, у Строганова… Чай, не дураки ж они? Там и знакомства выгодные завязать можно, и должностишку потом для сынка куда как легче получить будет. Это дело хорошее… Народ тоже не сильно роптал. Все нововведения Софьи касались пока только бояр, а тех и так не любили. Не за что. Умер Афанасий Ордин-Нащокин, всего пару дней не дожив до приезда сына. Тихо, спокойно, во сне. Просто сердце отказало. Анна рыдала в голос, Софья и сама была грустна. Почему-то уходят хорошие люди, а вот такая падаль, как Милославский… Который, кстати, попытался подкатиться под шумок с проскрипционными списками, намекая, что в этом-де списке те, кто на Романовых умышляет, а в этом тоже тати, но не такие отпетые, как в первом. Получил резкий отказ и первое предупреждение и принялся прогибаться еще сильнее. Однозначно интриги плел, но… ладно. Софья сильно подозревала, что Милославские пока для нее зло неизбежное. Вот когда они смогут вырастить детей бояр в понимании того, что их долг и обязанность — служить родине, тогда можно будет и почистить ряды. А пока пусть крикливая родня служит противовесом для таких же крикливых оппонентов. Кстати — слить боярам информацию. Чисто случайно, про списки Милославского. Пусть пока с ним повоюют! Софья таки встретилась с персами. Тихо и тайно. Аббас Сефевид произвел на нее двоякое впечатление. С одной стороны — мальчишка. Ему всего-то лет двадцать пять, он младший сын. Кстати, родной брат Сулеймана Сефи. Но… Алкоголь? Наркотики? Ни за что! Даже не зная таких слов, мальчишка решительно отказался от всего, что могло дурманить разум. Единственное, что он себе позволял, — это женщин. И — «игрушечных солдатиков». Своего рода «потешные полки», которые разыгрывали сражения для повелителя. Софья невольно вспомнила неродившегося Петра. А ведь и верно?.. Но с царевной, которая не стала закрывать лицо, Аббас держался иначе. Понимал, что от нее многое зависит — и смотрел не как на девушку. Мужчина, только с косой. Софья занесла ему это в плюс. Умный парень. Что ему требовалось сейчас? Он готов был спровоцировать беспорядки у османов, благо Сефевиды с ними воевали всегда. И продавить это решение он мог. Знал, как и кому. И да, сейчас Персия могла откусить свой вкусный кусочек, как и Леопольд. Они это сделают так, чтобы выгодно было и им, и Руси. Но потом… Потом Аббас опять вернется к своим игрушкам. А вот этого ему не хочется. Парень и так чудом не вырос развращенным и слабым. Чудом, иначе и не скажешь. Просто старшего сына воспитывали наследником — то есть так, чтобы он никому не мешал, а вот младшего упустили из вида. К тому же мать, видя, что творят с ее детьми, рискнула вмешаться. Исподтишка, почти незаметно. Но когда ребенок не принимал близко к сердцу советы матери? Такие, как вылить вино и притвориться, что выпил. Такие, как корчи от ароматного дымка гашиша… Такие, как не доверять никому. Он справился. Но надо было или делать следующий шаг — или уходить. Вот он и выбрал первое. Ему был близок по духу Алексей Алексеевич, он наводил справки и хотел с ним и поторговаться. Но раз уж так сложилось — пусть на его месте будет царевна. Она сама подчеркивает, что ее решения — это решения всей семьи, ну и наоборот тоже. Сейчас помощь окажут персы. А потом… Аббасу нужны будут войска. Ему надо захватить власть и удержать ее. И Персия будет верным союзником Руси. Софья подумала и согласилась. Первый шаг было делать не ей, но от таких предложений не отказываются. И слово она собиралась сдержать. Более того, Аббас просил, когда он станет шахом, скрепить договор браком. Только вот кого отдавать за парня? От такого предположения — царевну! да за мусульманина! — мог взвиться кто угодно. А лишний боярский визг сейчас ни к чему. Да и аполитично получается — то мы с мусульманами воюем, то царевну замуж выдаем в Персию… поди, объясни каждому крикуну, что там — другие мусульмане? Решение нашел сам Аббас. Он отлично понимал, что царевну за него не выдадут — хотя Дуньку бы Софья с удовольствием в гарем сплавила. Но может быть, когда у него появится дочь? А на Руси свободный царевич? Идея понравилась обеим сторонам. А пока подойдет и договор о намерениях. Подписанный сторонами — и, что приятно, выполнимый. Что бы хотела получить Русь. Что бы хотел Аббас. Пошлины, купцы, посольства, ученые… да, и это тоже! Учителя в царевичеву школу — и никак иначе! Мы тоже можем поделиться, но дело-то нужное! С вами же дружить будем! Аббас был согласен. Софья была не против. Этот мальчишка далеко пойдет, если его не убьют в самом начале. Надо бы ему подкинуть пару девушек в гарем. Пусть охраняют, заодно послушают, кто там, чем там, кого… ну и тренировка будет. В таком гадюшнике, как гарем, выживать — дорогого стоит. А если парнишка с кем-то из них сойдется — тем лучше. В преданности своих людей Софья не сомневалась, потому что и сама готова была за них и в огонь и в воду. А как родится у Аббаса дочь… Да уж. Девушке из высшего общества сложно избежать одиночества. У нее такая… Евдокия. За кого бы ее пристроить — Софья до сих пор не представляла. Ни ума, ни желания учиться, попа шире плеч и гонор длиннее косы. Вот куда ее — такую? Мужа ей приискать надобно бы, но где? На Руси? Чтобы ее детей потом в заговоре использовали? Ой, не стоит. А за границей такое добро и даром никому не надобно. * * * Приехал Воин Афанасьевич, привезя с собой радостные вести. Софья принимала его при всей Думе, так же при всех выразила соболезнования и так же заявила, что подумает, как его наградить. Как же не вовремя умер мудрый Афанасий! С другой стороны… ровно через два дня Воин Афанасьевич получил пост своего отца. И — царевну Анну в жены. Тут тоже возникла проблема. Объявить на весь мир, что они уже женаты — это опозорить царскую семью. Потом всех царевен в блуде подозревать будут. Это не подойдет. Обвенчать их второй раз? Вот тут костьми легли и Питирим. И Аввакум. Можно сказать, плечом к плечу встали, вопя, что не допустят таких поруганий церковных обрядов. Софья даже затосковала об РПЦ. Вот те — за бабло хоть шесть раз бы козла с козой окрутили! Прогнулись бы перед властью в любой позе! А тут — нет! Искренне веруют. Тьфу! Впрочем, долго Софья не плевалась. Нельзя пойти в лоб? Так мы и в обход пути найдем. Она кратенько переговорила с Аввакумом, с Воином Афанасьевичем, с Анной — и собрала заседание Боярской думы. Где и объявила, что так и так, вот Воин, достойный и полезный человек, женить его надобно бы… Бояре, конечно, согласились. Тут же личные интересы — у кого дочь, у кого внучка, да и не одна. Но пока они приглядывались — Софья сообщила, что жену она выбрала для Воина сама. Лично. И их даже уже обвенчали. Буквально вот-вот, на днях… недавно. Кого? Царевну Анну Михайловну. Когда поняли, кого выдали замуж за Ордина-Нащокина, у бояр начался культурный шок. Но… Алексей Алексеевич был далеко, Софья близко, войска за нее горой, часть бояр ее тоже поддерживала, хоть Милославский и намекал, что можно бы и его… и ему… Ворчал Питирим, заявляя, что не стоило бы так поступать-то, супротив обычаев. Но в открытый конфликт не вступал. Софья, откровенно разозлившись, потребовала у него найти документ, где сказано, что царевен нельзя выдавать замуж. Такового не оказалось, и царевна Анна стала просто Анной Михайловной Ординой-Нащокиной. Про то, что венчание состоялось недавно — несколько лет назад, Софья молчала, а никто и не спрашивал. Царевна Анна пискнула было, что нельзя так-то, со лжи начинать, но тут же получила от племянницы резкую отповедь. Нехорошо? А царскую семью позорить лучше? Коли объявить сейчас, что царевна Анна уж сколько лет замужем, позору будет на всю Европу. Тоже мне, царь, который за своими сестрами уследить не может. Да и какой тут грех? Что там наши жизни пред ликом Божьим? Годом больше, годом меньше — пустяк для вечности. Отпущение грехов? Вот иди, и пусть тебе их отпускают. А потом — к мужу! Софья, впрочем, приказала подготовить рескрипт, по которому дети царевны, вышедшей замуж за обычного боярина, лишались права наследования престола. Так, на всякий случай. И озаботилась тем, чтобы четко прописать правила престолонаследования. Кто может занимать трон, на каких условиях… И ни в коем разе — незамужняя женщина или женщина, которая вышла замуж за кого-то ниже себя по статусу. Только ровня. Допустим, если бы самой Софье потребовалось наследовать трон, она могла бы это осуществить. Но должна была бы выйти замуж за принца. Любого, пусть импортного, но принца. А вот ежели вышла бы замуж за боярина… Редькой вам по всей морде, а не передачу власти! Хватит с нее Хованского, который планировал сам жениться на ком-нибудь из царевен Романовых и сына женить. Козлы! Алешка приедет — пусть подписывает. Пусть только попробует не подписать. Софья твердо решила сделать ставку на королевскую кровь и наследование четко по мужской линии. И никакого лествичного права. Даже остатков не надобно. Оговорить, в каких случаях царя можно отстранять от престола, — это обязательно. Потому как дурак на троне хуже чумы в короне. Еще триста лет тому вперед Софью ужасно бесили размазанные сопли вокруг канонизации последнего из Романовых. Простите, а за что канонизировать?! И кого?! Неудачливого полководца? Царя, который прогадил все, что мог, даже коронацию превратив в братскую могилу?! Дурака, который подставил не только семью, но и страну под удар своей нерешительностью? А как насчет тех, кто пострадал безвинно? Фрейлины, приближенные, да тот же доктор Боткин, те же слуги… почему их не причислили к лику святых? Ведь заслужили! Еще как заслужили! Но — нет? А между тем… Софья все чаще задумывалась, что это замкнулся круг. Ведь Михаил Романов приказал когда-то убить ребенка. Малыша, сына Марины Мнишек, который ничем не мог ему повредить. Ведь дите ж еще… И все равно малыша повесили. Хотя могли бы просто сделать вид . Найти подходящий труп, выставить на площади… А ребенка? Поручи его доверенному человеку, увези куда подалее, сдай в обитель, продай в рабство в Турцию, вырасти при дворе, как холопа, чтобы на глазах был, жени на крестьянке, чтобы прав на трон не имел… да что угодно, но не иди на такую откровенную подлость! Ведь платить за тебя будут твои дети, внуки, правнуки… и не надо говорить, что в Николае Втором, может, и крови-то уже от Михаила Романова не осталось, после всех Екатерин и Елизавет. Принял на себя имя — прими и все грехи этого имени. Вовсе уж стоит промолчать про то, что народ это видел — и никто даже не вякнул! Добрые, милосердные люди! И кому придется расплачиваться конкретно за этот грех? Софья пока не знала. Но была уверена, что на ее брата это лечь не должно. Только вот что она может сделать? Разберемся. Пока же… Дела наваливались неотвратимой лавиной. Софья плюнула — и своей волей направила на практику выпускников царевичевой школы во все приказы. От Посольского до Разбойного. Пусть смотрят, учатся, прикидывают, кого можно поменять. Принялся жаловаться Питирим. Мол, и стар он, и дряхл, и возраст, и простатит, и вообще… царевна вздохнула и принялась прикидывать, кто … Она помнила, что Петр Первый учредил Светлейший Синод, но ей-то к чему такие радости? Пусть остается патриарх! С одним вороном проще договориться, чем с целой стаей. Да и то сказать — демократия была хороша только в Афинах, где все друг друга знали, а результаты выборов, может, и не подтасовывали. Безусловно, Синод был выгоден, если выбивать у Церкви опору из-под ног. Но Софья предпочла бы, чтобы вера стала опорой государству. Просто планку снижать не надо, а то докатимся, как в девяностые, до торговли водкой под благословение. Надо было выбирать, кто заменит Питирима. И это должен быть человек достаточно молодой, умный, но не слишком амбициозный, чтобы не стал давить на государя, как тот же Никон. Но и не замалчивать свое мнение, чтобы Алексей… мало ли что! Софья отлично понимала, что она не вечна. Что-то с ней случится — и Алексей останется… с кем? С командой. Которая поймет, поддержит и поможет. И хороший священник там не последнее дело. Аввакум? Нет, его не примут. Он слишком свят для дел чиновных и сановных. А вот кто? * * * Первому покушению Алексей значения не придал. На вражеской земле все-таки находятся. Если б тут никто не покушался — странно было бы. Хотя Ваня и возмущался, требуя разобраться, а не гнать всех слуг подряд. Второе покушение уже заставило насторожиться обоих. Когда Алексей проезжал по улицам Бахчисарая… Обычный день, все хорошо, все спокойно, скоро войска уходят, остается только небольшая их часть для поддержания порядка, Алексей Алексеевич решил проехаться по городу от скуки… и так получилось. Что-то напугало коня, он дернулся в сторону, едва не вставая на дыбы, — и в этот миг рядом с головой царевича свистнула стрела. Сначала просто никто не поверил, что вот так, нагло средь бела дня… и момент, в который можно было бы поймать убийцу, был попросту упущен. Стреляли с крыши одного из домов, но кто? Когда туда добрались казаки — там было уже пусто. Кто? За что? И ведь стрела была явно не татарской, нет. И не из татарского лука выпущена. Кто-то из своих? Но кто? И почему?! Алексей приказал заняться расследованием и стал осторожнее. А потом пришло письмо от Ромодановского с вложенным письмом от Софьи. Ромодановский был краток. Государь, холоп твой Гришка челом тебе бьет. Приходили под стены Азова татары, да все тут легли. Селим-Гирей как пришел, так и остался. Войско их разбито и остатки рассеяны. Ждем твоих дальнейших указаний, а покамест молимся за тебя. Печать, подпись. Алексей усмехнулся. Григорий явно нарывался на медаль и хороший пост. И почему бы нет? Ежели на пару лет его еще оставить комендантом Азова, а за то… Хотя к чему — за то? Просто не слишком сильно его контролировать — у него и так к рукам много чего прилипнет. Но тут уж… Воровать будут всегда, это закон жизни. Тут главное, чтобы воровали умеренно. Софья рассказывала ему байку, как выбрали в селе вороватого старосту. Ну тот, конечно, в свой карман, но и село развернулось во всю ширь. А людям воровство все одно не по нраву. Выбрали другого. Тот, дурак ретивый, чуть барина своего до обнищания не довел. Кинулись люди к первому, а тот им и отказ дал. Нет уж, говорит, я-то вас, как тех овец, голодом не морил, с сытых же больше шерсти будет. А вы поступили по-бараньи, вот и расплачивайтесь теперь. Так что воровать будут. И при Ромодановском надобно оставить людей, которые будут доносить, что, как, где, сколько… Но Григорий хорош тем, что не зарывается, не забывает свое место и растит жирных овец. А что пишет Сонюшка? Это письмо Алексей читать один не стал, позвал друга, и они с Иваном вместе вскрыли письмо от сестры. Хотя кому сестра, а кому и любовь… Милый мой братец, родной мой Алешенька. Подобру ли ты, поздорову? Молюсь за тебя ежедневно. Молюсь и за Ванечку Морозова. Верю, что все с вами будет хорошо, что обниму вас вскоре обоих крепко-крепко. Берегите себя, ежели вас не станет, то и мое сердце биться не будет. Теперь о новостях. Лучше, Алешенька, я тебе это напишу, нежели кто другой. В ночь на двадцать девятое июня умер наш с тобой батюшка, государь Алексей Михайлович. Ты теперь царь земли Русской. Но самое страшное впереди. Батюшка умер не своей смертью, он был отравлен иезуитами. Не зря мы с тобой не доверяли Полоцкому — он стоял за этими делами. А потому береги свою жизнь — он признался, что отправил в войске нескольких убийц. Прилагаю их имена, но может быть, что их и более. Хованский пытался поднять бунт, но сейчас уже все окончено. Мы все встали, как один. Сейчас я ожидаю твоего возвращения и готовлюсь к повенчанию тебя на царство. Федя и Ванечка также шлют тебе приветы и надеются вскоре увидеться. Тетушки и сестрички обнимают тебя крепко. Не знаю, чего потребует от тебя война, но верю — ты сделаешь так, как лучше будет нашей родине. Я продержусь до твоего возвращения сколько понадобится, обещаю. Ежели бы я была одна, бояре могли бы взбунтоваться, но сейчас они напуганы, а рядом со мной вся семья. Кроме этого, я говорю всем, что мои решения должны быть тобой утверждены, как приедешь, так что готовься — будут жаловаться. Афанасий Ордин-Нащокин плох, не знаю, сколько проживет. Все-таки Симеон забрал одну жертву. Афанасий до последнего пытался успокоить толпу, так что я решила, как только появится Воин — выдам за него тетку и будь, что будет. Он заслужил. В остальном же — верь, я не одна сейчас за тобой стою, все Романовы за мной, и Милославские нас поддерживают, Стрешневы, Морозовы… много кто за нас. Мы справимся. Береги себя, родной мой. И приезжайте, как только сможете. Жду и тебя, и Ванечку, тысячу раз обнимаю вас и целую. Твоя сестрица Соня. Алексей закончил читать письмо, посмотрел на Ивана Морозова: — Вань… К чести друга — тот все понял мгновенно: — Тебе надо ехать. И дай сюда списки. — Лист с именами перекочевал из одних рук в другие. — Сейчас я этим займусь. Возьмем без суеты, допросим, а назавтра ты и уедешь. — Я? — Я останусь. Здесь будем и я, и Ян — этого хватит. У него опыт, а я буду наши интересы блюсти. — Ванька, что бы я без тебя делал? — Да то же самое. — Иван махнул рукой. — Сейчас будем тебя собирать — и махнешь домой с отрядом. Думаю, пару сотен казаков… — Вань, мне пятьдесят человек хватит. Но тут Иван полыхнул глазами, на миг став ужасно похожим на свою мать. — Государь, хочешь — казни, а только меньше, чем двести человек — не соглашусь! Крым до конца не зачищен, татары бродит… Алешка, ты сам пойми! Ну как я могу?! Я ж тут изведусь! Алексей Алексеевич махнул рукой: — Ладно. Переговоры на тебе, я домой… ох, черт! Ведь знал же, что отец зря к себе эту гниду подпустил! Знал!!! — Надо было его еще тогда удавить, — зло процедил Иван. Мужчины переглянулись. Да, иезуитов они теперь никогда не простят. * * * Купеческий караван медленно тащился по лесной дороге. Всхрапывали лошади, покрикивали возницы, переговаривались охранники… Все было тихо, мирно и спокойно. Тимофей сидел на облучке, крепко сжимая в мозолистых руках вожжи. Смирная лошадка Плюшка перебирала копытами. Хорошо… Хорошо, что удалось наняться к купцу Севастьянову — тот и на охрану не скупится, и с деньгами не обманывает. Хорошо, что скоро их путешествие подойдет к концу — уж дня три до Москвы осталось. И домой. А дома жена любимая, детки… и это тоже хорошо. И спокойно… Было, ой было. Это только в детских сказках тати выскакивают на дорогу с воплем «Кошелек или жизнь!». В жизни они просто выскакивают, повалив по паре деревьев — спереди и сзади каравана, чтобы лошади не смогли никуда деться. Лошади-то смогли бы, да телеги с товарами куда? Да еще сначала стреляют, стремясь если и не попасть, так напугать людей… Тимофею повезло — он уцелел при обстреле, но тут же скатился под телегу. А что? Не герой он, вовсе даже не герой. Его дело — телегу вести, а сражаться — дело охранников. Лучшее, что он может сделать, — это спрятаться и не мешать. Бой разворачивался явно не в пользу купца. У разбойников оказалось почти двойное преимущество в численности — и это явно была не обычная банда из голодных мужиков, а крепко спаянная ватага, где каждый знал свое место… Клинки сверкали, люди падали… и перевес был в пользу татей. Тимофей уже успел попрощаться с жизнью, когда над лесной дорогой пронесся лихой разбойничий свист. Только вот свистели не разбойники. В бой вступила третья сила. Отряд в два десятка конных всадников, с разлету перемахнув бревна, принялся резать, рубить и кромсать татей. Тимофей испуганно крестился под телегой. Кричали люди, ржали и хрипели кони, звенело железо… Все было кончено примерно через двадцать минут. Больше двух десятков татей было зарублено, остальные обезоружены, избиты и повязаны веревками. Тимофей понял, что можно вылезать. Всадники спешивались, оглядывались по сторонам, двое из них, совсем мальчишки еще, принялись помогать охране. Откуда-то появились большие берестяные короба, а из них свертки ткани, мази и какие-то зелья, с помощью которых парнишки и занялись ранами. — Благодарствую, спасители! Анфим Севастьянов тоже уцелел в схватке, хотя и получил несколько ударов. Один глаз у него заплыл, из носа явно текла кровь, темной струйкой сбегая по усам к светлой бороде и теряясь в ней, но выглядел мужчина чуть спокойнее, здраво рассудив, что враг татей — его друг. Ему ответил молодой мужчина, лет двадцати пяти, в простом кафтане зеленого цвета: — Не нас благодари — государя. Он распорядился. — А откель вы такие… добры молодцы? Анфим выспрашивал осторожно, чтобы не нарваться, но командир улыбнулся, разгладил усы…. — Царские мы! Тимофей облегченно перевел дух. Слава те, Боженька! Сподобил прислать служивых людей на помощь! — А как же… — Царевна повелела ездить по дорогам и чистить их от разбойничьих шаек. Пойманных — на строительство канала али дорог. А вас мы до деревни проводим. Тут она недалеко, к вечеру доберемся… Тимофей еще раз перекрестился. Потом уже он расспросит одного из воинов, как царевна их сюда направила. И услышит, что на Москве чуть бунта не случилось. Стрельцов уйму казнили, а они вот смогли вымолить прощение, но при условии. Были временно расформированы на десятки и отправлены вот так вот, по дорогам, под приглядом. Ловить татей и тем зарабатывать себе прощение. Выслушав это, Тимофей поставил себе обязательно помолиться вечером за царевну. А еще — сходить и поставить свечку в церкви за ее здоровье, как до Москвы доедут. Вот ведь как жизнь-то оборачивается? Не приказала б она, глядишь, и в живых его б не было. Так вот, все, что Бог ни делает, все к лучшему… И неисповедим промысел Его… * * * — Государыня! Дозвольте! Софья поглядела на Василия Голицына. Поговорить? Конечно, она едва на ногах стояла от усталости, но… благодарной она тоже быть могла. Василий Голицын, получив от нее профилактическую взбучку, преисполнился если и не уважения, то… Так часто бывает в жизни, но, к сожалению, не все женщины об этом помнят. Тех, кого они подчинили своей воле, мужчины забывают на второй же день после победы. Тех же, кто остался для них загадкой, вещью в себе или просто повел себя как-то нелогично, не так, как ожидалось, могут помнить долгие годы. Добейся Голицын своего — мигом бы принялся вертеть Софьей на свой вкус, не слишком заботясь о ее чувствах. Получив резкий отпор — он принялся уважать женщину. И сейчас поддерживал ее, как только мог. Не раз девушки доносили Софье, что Голицын громче всех кричит в ее защиту; а поскольку рода он был не худого, к нему прислушивались. — Дозволяю. Софья прошла прямо в кабинет, уселась за стол, кивнула Голицыну. — Государыня… Софья молчала. Василий замялся на миг. Почему-то он чувствовал себя дураком под взглядом этих умных темных глаз. Соблазнить ее пытался… идиот! — Вы помните, как я… Софья кивнула: — Надеюсь, ты не за этим пришел? — вроде бы и чуть шутливый, тон ее сомнений не оставлял. Скажет Василий что-то о любви, и собирать его будут по частям. Нашел, когда дурью маяться. — Нет. Но это послужило поводом… Слово за слово, Василий рассказывал, как к нему пришел человек. И предложил… да, вот именно то самое. Голицын вроде как должен быть на Софью обижен, но притом от него вреда не ждут… — Как интересно. И?.. — К тому ж для женщин я… — Как сыр для крысы. И то мне известно, — Софья сопроводила свои слова усмешкой, от которой опытный ловелас вздрогнул всем телом. Ему предложили соблазнить царевну Софью. Или хотя бы всячески демонстрировать. Свою любовь и преданность. А потом… Да, потом именно то самое. Софья повертела в пальцах нож для бумаги: — Как мило. Либо я опозорена и неизвестные получают рычаг давления, либо я слушаюсь любовника… я так понимаю, что ты ведь, когда хотел меня соблазнить, похваливался своей удалью? Василий пристально смотрел на царевну. В женщинах — что есть, то есть, он разбирался отлично, а потому… — Так ведь удаль молодцу не в укор, государыня? По губам женщины скользнула улыбка. Мол, принято, ты не враг, но и не зарывайся. — Так тебя и не укоряют. Ладно же… Пойдешь к этим добрым людям и скажешь им, что… Софья начинала свою игру. Голицыну она верила, хотя, конечно проверить придется. Но лгать ему сейчас невыгодно и не нужно, поддерживая Софью, он больше получит. А вот у его покупателей земля под ногами горит, их агентуру она крепенько проредила, а те, что остались, ни влияния, ни даже права голоса не имеют. Пусть покупают любовника в мешке. Она же посмотрит, что им продать в довесок. Но хорош, гад! Она могла понять ту царевну Софью, которая влюбилась в мужчину без памяти, могла… Чего одна улыбка стоит — этакий синеглазый очаровашка, пахнущий духами, надо полагать, с приличными способностями по мужской части, а улыбка нежная и почти беспомощная. Сочетание материнского инстинкта и инстинкта размножения укладывает женщин не хуже пулеметной очереди. Инструктаж продлился недолго. Но уходил Василий вполне окрыленным. Любовь? Помилуйте! Этим благоволение такой женщины, как Софья, не заслужить. А вот правильный подход к делу… * * * Иван Сирко смотрел на море. Азовское море. Родное. Да неужто его мечта при жизни осуществится?! Ничего так не хотел казак, как видеть Сечь спокойной и счастливой. Чтобы не страдала она от постоянных набегов, не уводили в полон людей, не жгли села — и вот! Выжжен самый страшный гадюшник! Крым методично и спокойно зачищается от татар. Ему же предстоит совместно с поляками повторить это на другой стороне Керченского пролива. Взять Тамань, пройти огнем и мечом по берегу — благо кораблей им с лихвой достанет для переправы. И при этом стараться, чтобы турки оставались более-менее целы. Ежели кто под саблю подвернется — разговор другой. Но ведь им еще придется с Сулейманом разговаривать, и лучше бы иметь предмет для торга. — Царевич сейчас домой едет… Степан Разин встал рядом. Иван дружелюбно кивнул ему. — Он парень хваткий, справится. — Да там и сестра чего стоит. Мог бы и не торопиться. — Не скажи. Баба все ж таки… — Эх, батько Иван, не видал ты той бабы. — Степан широко улыбнулся. — Уж поверь мне, даже в Татьяне моей больше бабского, чем царского. А вот в царевне Софье вовсе не так. — Посмотрю — тогда и поверю. Думаешь, отдадут за тебя Татьяну? Степан пригладил усы. Выглядел он при этом, что тот котище, сметаны нажравшийся. — Царевич мне в том поклялся. Крым должен быть частью Руси, то верно. Но и править здесь будет сложно, а потому… — Казаков попросят. Понимаю. — Попросят. А могли бы и приказать. Да, сложно будет. Но Перекоп мы укрепим, не так, как было, намного лучше станет. Крепости оснастим, чтобы ни с моря, ни с суши не подобрались, сторожевые маяки поставим, патрули пустим… царевич обещал, что все деньги, кои здесь заполучили, сюда ж и пойдут. На развитие Крыма. — Обещает он много… — Так ведь и выполняет, разве нет? Иван Сирко пожал плечами. Сколько лет его предавали, так что поверить в порядочного царевича было покамест выше его сил. — Поживем — увидим. — Это верно. Но еще царевич сказал, что к зиме нас в Москву ждет. — Нас? — Меня, да и тебя, батько Иван. — И зачем же? — Так награждать. Посмотрим… Два казака глядели на море. Что-то будет? Неизвестно, но шанс им дали. И как будет жить казачество в дальнейшем, зависело от того, как они его используют. А если учесть, что и Иван, и Степан любили свой народ, жизнь готовы были положить ради казаков… Они зубами уцепятся, государь. Только не обмани. * * * — Сонечка, ты поосторожнее. Софья с удивлением посмотрела на тетку Татьяну. — Тетя? Что — поосторожнее? Вроде бы и так с охраной ходит, и так стережется и бережется… и не зря. Не так давно кухарка ей в котел яду сыпанула, за любовь свою мстила. То, что Долгоруков ее просто трахал, да не женился бы, дуре и в голову не приходило. Могли б и все потравиться, да запах у мышьяка такой, что его лишь чесноком забить можно. Софья его вмиг почуяла, и никто есть не стал, кается теперь та дура в пыточном приказе, да поздно. — Женщина ты уже, кровь кипит, да все же не стоило бы… Софья замотала головой: — Тетя, либо говори прямо, либо прости. Не соображаю уже ничего, к вечеру, как чумная. Татьяна тяжко вздохнула: — Я о Голицыне. — Ф-фу-у-у-у-у… Я-то уж думала… Тетка аж присела от такой реакции. Татьяна-то ожидала чего угодно другого — оправданий, объяснений, смущения, но чтобы вот так? — Сонюшка? — Тетя, ты подумала, что он мой амант? С теткой Татьяной Софье легко было тем, что можно было правду-матку в лоб рубить. Собственно, иного старшая царевна и не принимала, за то и страдала многократно. — Разве нет? Всюду он с тобой… Софья усмехнулась: — И как? Многие так думают? — Шепчутся. Но негромко и не вслух. За пределы Кремля то вроде как не выходит… — Отлично! Значит, вся столица в курсе. — Софья потерла ладони, улыбнулась широко и весело. — Тетя, ты никак подумала, что я не удержалась? И хочу, как ты, как тетка Анна, любви хочу? — Да… — Так ведь разница есть, и немалая. Что Степан, что Воин не женаты. А этот герой женат, давно да счастливо. Мне его жену крысьим ядом травить? — Так ведь сердцу-то не прикажешь, Сонюшка. Просто не стоило бы его с собой так-то таскать, то в Дьяково, то сюда… ведь мотается за тобой… — Так мне того и надобно. Пусть сплетничают, пусть говорят. — Честь девичья… — При мне и останется, хоть перед всей столицей к бабкам войду, и никто из них меня потом не осудит. Хоть на любой иконе поклянусь, хоть Алешиным здоровьем, что ни с одним мужчиной не было у меня… Татьяна кивнула. Поверила. — Так зачем тогда?.. — Тетя, то, что я скажу, между нами и остаться должно. Обещаешь? Татьяна молча потянула из-под платья крест, губами прикоснулась. — Чтоб мне Степана в жизни не увидеть, коли предам клятву. — Хорошо. Василий красив, молод, умен, ярок… вот то и использовали некие тати. Вышли на него и предложили царевну соблазнить, чтобы через него мной и управлять. Вот мы в любовь и играем. Он изображает, что всюду за мной, я — что нигде без него… поняла? — Так схватить их?! — Этих схватим — новых подошлют. Не ко мне, так к Дуньке. Или малышкам, или… да много вариантов. Лучше уж знать, где змея ползает, чем ловить ее, гадину, каждый раз. — Ох и хитра ты, Сонюшка. — Станешь тут. Так что ты меня защищай, тетушка, да так, чтобы все еще больше уверились. Понимаешь? Татьяна понимала. Еще как… — Все сделаю, племяшка. Пока тут я… Улыбка была ей ответом: — Эх, тетя, вот выдадим вас всех замуж — и с кем я останусь? — С мужем? — невинно предположила тетка. Обняла племянницу и удрала за дверь. Софья тяжко вздохнула. С мужем. Да где такого героя найти, чтоб ее выдержал? Илья Муромец помер, Иосиф Виссарионович не родился… Смех — смехом, а женщины у власти счастливыми не бывают. Цена такая… И она готова заплатить ее. Не для власти. Для брата. * * * Алексей Алексеевич в это время поторапливал коня. Горячий жеребец поблескивал лиловым глазом, скалил зубы, но копыта мерно ударяли в землю. Отец, о-тец, о-тец… Мысли Алексея крутились вокруг одного и того же. Ну как же так?! Как они не предугадали, не предвидели?! Они не всеведущи, но кого это утешит?! В таких случаях?! А ежели б Соня не справилась? Хотя — нет. Вот тут он мог быть спокоен. Ежели вожжи оказались в руках у его сестренки, она справится. Она дождется и потом все обставит как лучше для него. К чести Алексея — ни на единую секунду он не усомнился в Софье. Не подумал, что ей нужна власть, не допустил даже мысли, что она может играть в свою пользу. Наоборот — был спокоен хотя бы за Москву, зная, что, пока там Софья — бунта не случится. Она любой пожар потушит. Коли понадобится — кровью. Жестоко? Тебя повесят, а ты не бунтуй. Порядок быть должен во всем. * * * Софья злобно смотрела на Питирима: — Отлично. Можешь уходить, но кто станет патриархом? — А… есть несколько человек. Вот Иоаким, например, чем не патриарх? Иоакима Софья знала. Чиновник, властолюбец… вопрос в другом. — Наверное, тем, что он неблагодарный человек? А еще властолюбец. И баран упертый. И с Матвеевым был в близкой дружбе. Но последнее не суть важно, у свиней не бывает друзей. А человек, который начал свою карьеру под Никоном и благодаря Никону высоко поднялся, а теперь его поливает на всех углах… э, нет. Таких мы к себе не приблизим. — Государыня! — Отче. — Софья смотрела устало, под глазами синели круги. — Никон все дал Иоакиму, а тот полощет его на всех углах. Ежели и Алексей ему все даст, а тот потом тако же поступит? [49] — Он пока еще молод, но умен. Поверьте, с ним не будет хлопот. Молод? За полтинник товарищу. А по здешним меркам это чуть ли не вдвое считать надо! Нет уж… Софья сморщила нос. Питирим вздохнул: — Государыня, все ж таки это дела церковные… — Э, нет. Иначе б ты, отче, не ко мне пришел, а сразу бы патриарха выбрал и на покой отправился? Разве нет? Разве да. Только вот у Питирима выбора не было. Он тогда, у Кремля, проштрафился по полной, теперь ему только и оставалось, что грехи замаливать. И не отчитывался бы, да уж больно крутенько Софья взялась, а полки ее поддерживали. Да и то сказать — хотела бы она на трон вместо брата сесть, тут бы бояре, конечно, взбунтовались. Так нет же. На троне лежит Мономахова шапка, а сама Софья, за спиной которой постоянно либо Федор, либо Иван, либо вдовствующая царица с ребенком, садится упорно на его ступеньки. А царь — Алексей Алексеевич, так всюду и говорится, и пишется. — Может, мне Иоакима пригласить? — Ну, пригласи. Побеседуем. На беседу также пригласили Аввакума и царевича Федора. Но… Как ни старался Иоаким произвести хорошее впечатление, как ни лебезил, как ни прогибался перед каждым, мнение совпало у всех троих. Сразу и жестко. Тут и Питирим не помог. Оставшись наедине с братом и священником, Софья высказалась коротко: — Глист скользкий. Аввакум хоть про глистов и не знал, но кивнул. Федор покачал головой, но в целом был согласен: — Двурушник он. И всегда таковым был! Блюдолиз и подхалим. — Вот и мне так кажется. — Сонь, святой ведь человек… По ушам царевич получил с двух сторон. — Святые люди, царевич, Богу служат, а не перед властью преклоняются. А для него завет один — преклонись перед высшим и подгадь низшему. — Вот перед тобой человек, который Богу служит, — его и в ссылке не сломили, — припечатала Софья. — Батюшка, а вы не хотите на себя сей груз взвалить? Не хотел. Да еще как не хотел! По лицу Аввакума было видно, что отпихиваться будет, как кот — четырьмя конечностями, а потом еще заорет и примется царапаться. Даже и убеждать не стоило. — Ладно. Тогда все равно на вас вся работа. Если никого лучше не найдете — поставим этого, хоть и на время. Но хотелось бы кого-то более широкого. Чтобы примирили наконец этот раскол… Аввакум сверкнул глазами: — Нечего тут примирять! Искоренить никонианскую ересь — и точка! Но потом сам не выдержал грозного тона и улыбнулся: — Извини, царевна. Но не готов я эту тяжесть тащить, сама мой норов знаешь… — Знаю. Подумаешь, будет у нас пара ушибленных святых отцов, — проворчала Софья. — Правда, батюшка, присмотрели бы вы парочку кандидатов поумнее? Сами понимаете, Никон так ткань рванул сдурьма, что теперь не одним поколением зашивать придется. Аввакум понимал. Но лезть в гадючье кубло не хотел. И Софья тоже его понимала. Так что спустя две недели ей представили симпатичного молодого человека. Ну как — молодого? Лет тридцати с хвостиком. Симпатичного, с каштановой бородкой и серьезным взглядом карих глаз. — Добра и здоровья, государыня. — И тебе того же. — Софья смотрела внимательно. — Отче… — Аввакум говорил со мной, но не уверен я, что смогу справиться. И что мы с царевичем общий язык найдем. Софья поставила ушки торчком. Вот как? Серьезный мужик. И за себя привык отвечать, это видно. Софья потерла переносицу. — А расскажите о себе, батюшка? Откуда вы родом? Андриан, в миру Андрей, оказался из Москвы, из достаточно зажиточной семьи. Просто чувствовал человек призвание Богу молиться — вот и пошел. Вполне успешно поднимался по карьерной лестнице, не поддерживал ни Никона, ни Аввакума, был спокоен и достаточно серьезен — и искренне удивился, когда на него вышел Аввакум. Патриархом?! В его-то возрасте?! Нереально… Да и то сказать — мужчина твердо был убежден, что есть власть от царя, а есть и от Церкви. И собирался, если что, свою власть защищать. Но в то же время — и Софья видела в нем это, он был достаточно мягок, чтобы не нарываться на скандалы и не спорить. И не выставляться, как это делал тот же Никон… Может быть… очень может что и быть… С Андрианом она проговорила часа два, расспрашивая обо всем — от отношения его к латинянам до пристрастий в еде. И подметила интересную особенность. Все иноземное ему не особо нравилось — и он искренне считал, что Русь надобно охранять от лишней заразы. И в то же время — спокойно говорил с Софьей, хотя царевне не полагалось бы. Это искренне заинтересовало женщину, но к концу разговора она, кажется, поняла, что к чему. Не обладая избыточной взгальностью, склочностью или честолюбием, Андриан был человеком твердых убеждений. И в то же время мог понимать и чужие. Мало того, видя, что они не ко злу, он и не протестовал. Да, не принято? А бунт — его как, принять полегче будет? Так что Софья поставила себе галочку, порадовалась и решила поговорить с Алексеем, как только тот вернется. Пусть у брата будет свой патриарх. А пока… А что мы можем для Церкви сделать? И чем она может нас отдарить? Вот смотрите, часть священников у нас до сих пор неграмотна. Так, может, курсы повышения квалификации организовать? Собирать их в монастыре, учить, объяснять? А за то обязать их хоть часть деревенских детей обучить грамоте да счету? С книгами поможем, деньжат на хорошее дело подкинем? Вы подумайте, как это должно правильно выглядеть, а то позорище ж! Безграмотный поп! Вот оттого и пишут: жил-был поп, толоконный лоб… [50] Андриан согласился с ее мнением и откланялся. Договорились встретиться дней через пять — Софья решила и еще к нему приглядеться. А то на словах-то все хороши, а вот как будет выглядеть, когда он эти слова в реальный план переведет? Да подсчитает что, и как, и сколько? Начальником быть — это ведь не только распоряжения отдавать, это еще и подчиненных организовать, и считать не хуже иного бухгалтера — в это время так точно. А через три дня пришло письмо, да от кого не ждали. Прорезался патриарх Никон! * * * Бывший патриарх отбывал свое наказание-ссылку в Ферапонтовом монастыре под Вологдой, примерно километрах в пятистах от столицы. И сейчас писал царевичу. Софья вскрыла письмо без всякого укора совести — самой интересно, да и когда еще Алексей приедет? Опять же Никон — личность весьма своеобразная и тяжелая. Если уж он батюшке мозг выносил на раз-два, то может и на Алешке попробовать — ему-то что? И верно. В письме Никон сожалел о смерти Алексея Михайловича и просил снисхождения к своей убогой судьбе. Дескать, и плохо ему тут, и тошно, да и вообще, молодой государь, отличаясь широкой душой и чистым сердцем… А подтекстом — был не прав, исправлюсь, дозволишь ли в Москву приехать, государь? Софья злобно усмехнулась и наложила резолюцию. Без изменений. То есть где был — там и сиди, а к человеку не лезь. Много вас тут таких умных, после драки кулаками помахать! Ты бы в свое время не рвался сплеча все перекраивать — и у людей бы поменее проблем было. И ради интереса показала сие письмо Аввакуму. Аввакум зашипел так, что обзавидовались бы все гадюки Руси Великой. — Ш-ш-што?! С-с-с-с-снова? Софья вздохнула: — Батюшка, а вы не хотите туда съездить? — Куда? — А вот в гости к Никону. Верю я, что вы зла не допустите и с бесом злорадства управитесь. Сюда, в Москву, я его допускать не желаю, но человека-то жалко. Стар, ослаб — и живи на северах? Там и для здоровых климат не всегда подходящий? А вы бы разобрались, куда его поселить, чтобы он воду не мутил. — А заодно? — Батюшка? — Софья смотрела поразительно невинно. — Сонюшка, я ж тебя не первый год знаю. Коли для Никона — так ты бы лишний раз порог не перешагнула, не станешь ты так о нем заботиться. На губах царевны расцвела ответная улыбка. И то верно — не станет. — Я с вами пару ребят пошлю, пусть посмотрят, что, где, как по монастырям… — То есть? — Грамотны ли, всего ли в достатке, чем занимаются… Аввакум перевел для себя правильно — что можно получить с конкретного монастыря и к какому делу их приспособить, но возражать не стал. Что-то о нем в свое время никто не позаботился… Софья отлично осознавала свою слабость, а именно — она плохо представляла, как живут низы. Поскольку смычки с ними у верхов не было никогда. Какой бы царь ни выезжал, куда бы ни выезжал, зачем бы — все равно на его пути строились потемкинские деревни. Как к приезду президента кладут асфальт по центральным улицам и красят там дома, а на окраинах крысаки строем ходят. И — как? Как быть? Как строить программы? Что финансировать и в каких количествах? Нет уж. Софья собиралась создавать нормальную систему оповещения. И в частности — ПГБ. А чего? Так и назовем — Приказ государственной безопасности. Начальником… да вот хотя б и Ромодановский — только Федор Юрьевич. Семья хорошая, ребенок у него в царевичевой школе учится, способ контроля отработан — через близких-то всегда надавить можно. Не считая избыточной заносчивости — очень умный кадр, к нему Софьины дворцовые девушки давно приглядывались. Любого будет хватать, тащить и не пущать, невзирая на чины, верен, аки собака, неглуп, въедлив… в остальном — научится. Не боги горшки обжигают! Вызвать его на беседу — и ежели покажет себя умным, то и создавать приказ. Только фильтровать надобно серьезное от пустякового. Когда декабристы по углам шушукались — это одно, тут надобно знать — и действовать. Пусть эвон в Сибири митингуют, а еще лучше — в Японии, самураям объясняют, что за равенство. А когда дурак в кабаке нажрался да орал, что плевал он на царя, ну, тут лучше Александровой методики и не придумать. Пинка под копчик — и передать, что царь на тебя тоже плевал. [51] Потихоньку Софья забирала нити управления в свои руки. И все чаще приходила ей на ум мысль, что отец умер очень удачно. Здоровым, при памяти — и не успев навредить ее замыслам. Сама б она не решилась. И рука не поднялась бы, все ж таки любил он ее, как родной отец, и открылось бы рано или поздно. Это вам не Наташку Нарышкину уничтожать во всех смыслах, им на роду только отцеубийства не хватало к уже имеющемуся. А, ладно, не до тонких материй сейчас. Вот приведем все рычаги-колесики неповоротливой государственной машины в рабочее состояние — тогда и переживать будем. А пока — работать. Брат еще не приехал! * * * Григорий Ромодановский царевича встретил, как родного. Не о торжественности речь, просто Алексею Алексеевичу были рады. И в пышности приема сквозило живое тепло, кое ни за какие деньги не купишь. Алексей рассказывал, что они успели сделать, что еще оставалось взять, Ромодановский отчитывался по своей части. Поток крымских рабов, коих приловчились сплавлять в Персию, пока не уменьшался. Поток русских, кои в плену были у татар, — тоже. И надо сказать, что плачевное состояние одних было примерно равно плачевному состоянию других. Бывшие рабы почему-то напрочь забывали про «подставь вторую щеку и будет тебе счастье». Их тоже лечили, одевали, переправляли на Русь. Часть татарских пленных трудилась на строительстве укреплений крепости Азов. Сами разрушили — сами и восстанавливайте, и укрепляйте. А то турки еще придут… не будет ли войны с ними, государь? Тут Алексей и сам не знал. Как повезет. Мехмеда — пусть на том свете гурии будут ему фуриями — знали, примерно представляли, чего от него ждать. Сулеймана же… Да кто его знает? Как повезет. Может и согласиться на предложенное, может и упереться — тогда надобно воевать будет. И тогда на переднем крае битвы окажутся сначала полки Собесского и казачьи полки в Крыму, а потом и Ромодановский. И тут укрепления весьма полезны будут. А заодно — тактика партизанского движения. Есть такое слово — «герилья», Софья рассказывала. Как повезет. А на следующее утро царевич выехал из ворот Азова в сторону Руси. Домой, как можно скорее домой. Сестренка должна справиться, и все же — лучше самому поскорее оказаться дома. * * * Султан Сулейман получил письмо от русского государя в самое сладкое послеобеденное время, когда всем хочется сотворить молитву и отдохнуть, воздух плавится от жары, а на песок больно смотреть — так он играет в лучах солнца. Султан и не смотрел, лежал в саду; вкушал виноград, слушал журчание фонтана… и письмо ему открывать не хотелось. Придется ведь что-то делать! Решать! Воевать?! Спаси Аллах! Ничего такого Сулейману вовсе не хотелось. Да и как тут воевать? Самому? Вот уж в чем султан не обманывался, так это в своих воинских талантах. В их полном отсутствии. Ему и шахматы-то плохо давались! А посылать какого-нибудь пашу? Чтобы янычары его полюбили, как родного? А султана потом… поменяли? Они уже это сделали не так давно, что им стоит повторить? Нет уж, в ближайшее время ему бы без войн обойтись! Особенно на два фронта! Тут со Священной Римской Империей не знаешь, что делать, на Крите опять бунтуют, персы активизировались и нападают, пытаясь отгрызть себе кусок… А все эти русские собаки! Самое лучшее, что у них есть, — это рабыни. Рабы из них плохие. Живут в неволе очень мало, бунтуют, а вот рабыни хорошие. Если, конечно, обученные и смирившиеся со своей участью. Даже любимая жена султана Сулеймана Кануни Хасеки Хуррем была родом из этой загадочной страны. Но свиток пришлось развернуть. И вчитаться, прогнав покамест всех, кроме глухонемых евнухов. Впрочем, по мере чтения лицо мужчины светлело. И было от чего. Война если и не отменялась, так откладывалась. Русский царевич в самых изысканных выражениях извинялся перед султаном, что вынужден был… но чаша терпения народного переполнилась. Дескать, крымские собаки так себя вели, что у народа терпение лопнуло напрочь и все дружно потребовали возмездия. Пришлось идти мстить, не то он сам бы слетел с трона. Конечно, впрямую ничего такого не писалось, но… понятно же! Знал бы султан, скольких бессонных ночей и испорченных черновиков стоило Алексею с Иваном это письмо! Чай, не казачий ответ, с тем-то быстрее управились! А тут и прогнись в нужной позе, и так, чтобы урона чести царской не вышло. Одним словом — поход был направлен против крымчаков, а ваши крепости, государь, попали под горячую руку. Подданные ваши почти и не пострадали, разве что рабов христианских вернуть заставили — но тут и понятно. Далее следовало самое неприятное. Возвращать крепости Алексей Алексеевич не собирался, это было видно. Но предлагал дружить домами — то есть пусть турки возвращаются, живут, где и раньше, дома вернем, в торговле ущемлять не будем, молиться не помешаем, при условии что и они будут те же правила соблюдать… А крымчаки… Нет уж. Два льва могут договориться между собой, но о чем им говорить с шакалами? Сулейман крепко призадумался. Да, конечно, можно идти воевать наглецов. Но… Этих «но» уже столько перечислено, что с ума сойти можно! Нет, воевать не стоит, но и дружить… тут надо крепенько подумать, что стребовать с русского наглеца, а то еще забудется… Опять же и янычарам много чего надобно, особенно денег… Может, отправить туда часть янычарского войска? Пусть полягут — и ему спокойнее будет, и этому нахалу опять же зубы показать… Или не отправлять? Ну не может он сейчас себе позволить неудач в войне, не может. Свергнут же! А жить-то хочется… Значит, будем торговаться. Пусть возвращает захваченные крепости по берегу, Перекоп, опять же Керчь, а там посмотрим… * * * — Государыня, донесение! Софья даже не шелохнулась. Из-за каждого донесения дергаться — заикой станешь. Тут работы невпроворот, а она волноваться будет? Да системе прокачки царских нервов индийские йоги позавидуют! Им за жизнь столько стрессов не испытать, сколько ей за неделю! — Что случилось? — Государь к нам скачет!!! Вот теперь подскочила и Софья: — Что?! Когда?! Откуда?! — Голубиная почта пришла, говорят, что батюшка наш уже из Тулы выехал, к нам летит! Софья широко перекрестилась на ближайшую икону. — Наконец-то! Слава тебе, господи! Живой!!! И как была, упала молиться на колени. Имидж, знаете ли. Живешь в Риме — иди в баню. Девушки переглянулись и оставили ее одну. А Софья, тут же бросив бить поклоны, скорчилась на полу. Устала… Кто бы знал, как она устала от злобных боярских глаз, от шепотков за спиной, от постоянной готовности показывать клыки, от публичности… Да просто — устала. Вот Лешка приедет — и она часть обязанностей честно отдаст ему. Пусть сам с боярами бодается… бар-раны! Хотя нет. Козлы, козлищи и козлодои! Но до того надобно еще один спектакль разыграть, чтобы никто и никогда, и даже не подумал… Софья еще раз глубоко вздохнула и отправилась распоряжаться. Молитве время, делу — жизнь. * * * Григорий Ромодановский ехал, не торопясь. Надобно сегодня «загон» навестить, почитай, уж дней десять не был. Да и просто проехаться, промяться полезно. Загоном именовали несколько бараков, в которых содержались пленные татары. Перед тем как отправить их на Русь, на строительство канала али еще куда, их выдерживали в течение трех дней, заставляли вымыться в бане, сбривали все волосы на голове, давали новую одежду. Разве что в зад не заглядывали. Да и не только с татарами то проделывали, с пленными русскими — тоже. Два барака было для татар, два для полонян, для мужчин и женщин отдельно. Высокая изгородь, баня рядом, своя кухня, колодец… Ромодановский сначала понять не мог, к чему такие предосторожности, но потом один из «троянских коньков» объяснил. Мол-де, кто их знает, чем они в своих степях немытых болеют? Ни к чему сие на Русь тащить. Чудит, конечно, царевич, но спорить с ним Ромодановский не собирался — его дело, царское. Устал он с этим Азовом, что та собака. А куда деваться? Надобно — вот и делает. Хорошо хоть в Азов прибыло еще четверо царевичевых воспитанников — или уже царских? — и они тянули на себе кучку дел. Хоть высыпаться иногда удавалось. Или пообедать не на бегу. Нет, можно бы и иначе, только вот Гришка Ромодановский отродясь не халтурил и спустя рукава никакое дело не делал. А вообще — странно. Из загона уже второй день ни вестей, ничего не было. Отчего? Птица — и та не прилетала, вот и решил Григорий сам проехаться. Налет? Али бунт? Только не ожидал Ромодановский, что, когда он подъедет к частоколу, тот его встретит запертыми воротами. Но все тихо было, дымок курился, съестным пахло. Но почему… Заколотить в ворота никто не успел. Из-за частокола взвился высокий мальчишеский голос: — Батюшка боярин, там вы? — Митька, ты что творишь?! Царевичевых воспитанников Ромодановский уже по голосам опознавал. Всего-то четверо их, как тут не разобраться? А уж сколько они на себе тянут… — Беда, батюшка боярин. Тут, кажись, чума. Ромодановский себя не видел в этот момент. Но с трудом удержался, чтобы не поворотить коня и не дать ему шпор. Чума. Черная смерть. Болезнь сия и города выкашивала. И вот она… рядом! Господи, помилуй!!! — Ми… тька… — Батюшка боярин, я думаю, что это она, но рисковать не стоит. Пока я не буду уверен в обратном, никто отсюда не выйдет. Ворота мы изнутри заперли, а ты направишь людей, чтобы снаружи подперли. Чтобы никто не вышел раньше, чем опасность минует. По мнению Ромодановского, стоило бы обложить всю загородку соломой да поджечь. Но… там же не только татарва была, там и свои, православные, и мальчишка… — Ты… останешься? Голос дрогнул, изломался: — Да, батюшка боярин. — Митька говорил спокойно и твердо, никогда раньше Григорий такого голоса у ребенка не слышал. Да и какой там ребенок?! Почитай, не каждый взрослый на такое решение способен. — Может… — Это с воздухом передается, Ибрагим говорил. А если я уже заражен? В Азов смерть принести? Григорий аж пошатнулся. С воздухом?! Господи всемилостивый… — Так что не приближайтесь никто к частоколу. Припасы и прочее нам надобно через забор перекидывать, лучше с наветренной стороны. Со мной тут людей достаточно, справимся. — А коли перерезать эту степную саранчу? — Так болезнь-то останется. С кровью, воздухом, теми же крысами да блохами. А потому не надобно. Хорошо, что оно не рядом с городом. Батюшка боярин, на коленях прошу… послушай меня! Ведь все ляжем, ежели что не так… И таким голос стал у мальчишки, что Ромодановский только головой покачал. — Не по-божески это! — Бог простит! Мне, боярин, придется остаться тут. А пока все, кто в городе, должны в бане париться хотя бы раз в день, траву душистую жечь да при первых намеках на болезнь в домах своих запираться и носа на улицу не казать. Платок на двери вывесить — и ждать, пока к ним лекари придут. А кто не делает так — рубить нещадно! Иначе все тут ляжем. Ромодановский вздохнул. — Ты как будто больше знаешь? Откуда? Или вас и лечить учат? — Нет, боярин. Не учат. Только нескольких, кто к сему делу талант имеет и призвание. Но рассказывать — рассказывали. Лично царский грек, Ибрагим. Приходил к нам, объяснял, что делать надобно, а уж когда нас сюда послали — вдвойне. — Неужто знал кто заранее? — Не знал, боярин, а предугадал. Что чума, что оспа приходят туда, где людей много, грязи…. — Вот о чем речь… Ладно. Остальные ребята знают, что делать надобно? — Должны знать. Скажи им, пусть карантин вводят. — Кара… — Карантин. Они поймут, батюшка боярин. Спаси тебя Бог. — Митя… А что тут можно было сказать? Мальчишка сейчас их всех спасал. Даже ежели то и не чума… Только в последнее Ромодановский мало верил. Понял уже, что царевичевы воспитанники знают, о чем говорят. — Я к вам добровольцев направлю. — Батюшка боярин. Ты лучше погляди, кто тут был за последние дней десять. И пусть они по домам сидят… ведь ежели вырвется зараза на волю… Ромодановский понимал. И ему было страшно. Он не пугался врага, он храбро дрался, но тут — иное. Невидимая смерть, которая выбирает жертву, а как — не понять. Не гибель страшна, жутко, когда ты беспомощен. Обратно, в город, Ромодановский ехал словно убитый. Прокатился… если б не мальчишка, мог бы и сам войти. И — прошло бы мимо? Бог весть. В загон отправились два десятка добровольцев с оружием. Они понесли с собой мешки с провизией — и ворота закрылись за ними. И — завалили камнями. Через месяц их разберут. Или — нет. Если кто-то выживет, Богу то угодно будет. Если же нет… Обложат соломой и подожгут. На солнце высохло хорошо, только полыхнет. Страшно? А лучше всех тут положить? Следующие десять дней улицы Азова были тихи и недвижны. Только патрули проходили. Все понимали, насколько это опасно. А потому любой, кто чувствовал себя нездоровым, тут же изолировался. За городскую стену. В бывший татарский лагерь. Это действительно была чума. И повезло только в одном. В городе случаев заразы не обнаружилось, хотя мальчишки, не жалея ног и времени, ходили по домам, проверяли каждого. И отказ от проверки означал смерть на месте. Драконовские меры? Может, Ромодановский и дрогнул бы, да жить хотелось. И он решил довериться мальчишкам. Сопляки?! Ну так доказали ж уже, что полезны! Не раз доказали! И им тоже жить охота. А что еще сделать можно? Царевичу сообщить? Да пока то письмо долетит… Хоть его-то пусть Бог помилует! Успел он вовремя уехать от заразы! Страшное настало время для Азова. * * * Алексей Алексеевич въезжал в Москву триумфально. Конечно, не с бухты-барахты. В пяти днях от столицы его таки нашли Софьины посланцы и передали письмо, прочитав которое царевич долго ворчал. Но потом махнул рукой. Пусть сестричка делает, что пожелает, если она считает, что так лучше будет… ведь для него старается. Так что спустя два часа после рассвета он въезжал в Москву. Ехал рядом эскорт, гарцевал конь, развевались знамена, пели трубы… Красиво. Народ сбегался со всех сторон и восхищенно смотрел на царевича. Красивого, загорелого, улыбающегося, в белом с золотом кафтане — кто бы знал, что парадную одежду ему доставил гонец от сестры вместе с письмом, что спал он этой ночью часа два, что сейчас ему предстояло венчаться на царство, а это значит, что и сестра спала не более того. Люди кричали здравицы, забрасывали Алексея цветами — Софья подсуетилась. Праздничное настроение создавалось на глазах, особенно когда сопровождающие Алексея вояки открыли мешки и принялись в ответ бросать в толпу мелкими монетками. Романовы ждали государя там же, где пытался утихомирить толпу Питирим — на красном крыльце. Алексей подъехал, спешился на глазах у всего народа — и тут… Царевна Софья шагнула с крыльца и перед всей Москвой встала на колени в грязь, на золотой подушке протягивая Алексею плеть с золоченой рукоятью. — Прости меня, брат, коли виновата в чем. Все, что смогли, для тебя сберегли, владей отныне нами всеми и будь, государь, властен в жизни и смерти нашей. Алексей знал, что она так поступит, но сейчас оставалось только молчать. Софья выводила из-под удара в первую очередь его самого. Он — царь, остальные, царевны ли, царевичи ли, теперь будут только его подданными. Все решения, которые принимала Софья, теперь приняты для него и ради него. Не по ее воле, а потому, что она все делала для брата. То есть использовать ее в заговоре уже не выйдет. Она полностью в его власти. Хоть казни сию секунду — никто поперек и слова не скажет. Алексей вздохнул, протянул руки, отшвырнул в сторону плетку и поднял сестру. — Спасибо тебе, Сонюшка. И крепко обнял девушку. Именно сейчас, глядя в сияющие глаза сестры, он избавился от последних сомнений. Софья сама его учила думать — и не раз по пути домой ему в голову приходили неприятные мысли. Могла… Ведь могла. Нет, травить отца Софья не стала бы. Но вот узнать и воспользоваться — вполне. И как он сможет доверять ей, зная, что, приговорив отца ради его интересов… однажды она приговорит и его — ради интересов государства? К счастью — этого не случилось. Здесь и сейчас он с пронзительной ясностью понял, что Софья так не поступила и никогда не поступит. И что ближе человека у него по-прежнему нет. Ему достаточно было взглянуть сестре в глаза, чтобы понять, насколько она рада и насколько тяжело ей дались эти несколько месяцев. И круги под глазами, и запавшие щеки, и резко обтянувшиеся кожей щеки, и руки-веточки… — Алешенька… родной мой. Братик… Вернулся. Больше Софья сказать не успела. Налетели, закружили, затормошили. Первыми повисли у него на шее Федя с Ванечкой, потом и сестры — и не один человек в толпе вытирал слезы умиления. Этого государя его семья любила без меры. Даже вдовая царица Любава, которая подошла в свой черед и коснулась лба юноши благословляющим поцелуем. Ну а потом с крыльца спустился Воин Афанасьевич Ордин-Нащокин, торжественно держа перед собой на расшитой золотом подушке царский венец, вслед за ним шел Иван Милославский, подобным же образом неся державу, и прочие бояре. Естественно, знаки царского достоинства Софья доверила только самым близким, но и остальные были вполне довольны и своими местами, и ролями. Окольничьи и стольники были готовы расчищать государю путь к Успенскому собору, где уже ждал Питирим, но этого не понадобилось. Народ расступался сам. Люди кланялись, кто-то протягивал детей для благословения. Напротив среднего окна Грановитой палаты царские регалии приняли два архиерея, а из Южных дверей вышел Питирим, которого Софья обожгла злым взглядом, принял святой крест и бармы и внес их в храм. Алексей встал на центральном месте, патриарх начал молебен во славу Богоматери… Хотя Питирим и поглядывал неодобрительно, вся царская семья — братья, сестры, тетки, вдовствующая царица с детьми, стояли сейчас на чертежном месте, там, где ранее, во время коронации Алексея Михайловича, стояли ассистенты, бояре и стряпчие. Хоть и было это против правил — никогда ранее царская семья на коронации не присутствовала, да кто бы возразил царевне? Жить хотелось… Софья оглядывала людей, подмечая выражения на их лицах. В основном все были исполнены благоговения — царь венчается на царство. Даже если кто-то и против — сейчас слова не скажут. Потом будут молчать, втихую гадить будут… Патриарх читал уже молебен во славу Петра Митрополита. Потом будет во славу преподобного Сергия. Софья стояла молча. Более десяти лет тому назад она появилась в этом мире в теле трехлетнего ребенка. Она ничего не знала, не умела, она была растерянна и одинока. Сейчас у нее есть брат, который сегодня становится полновластным правителем Великой Руси. Есть команда. Есть люди, которые готовы за нее в огонь и в воду… Есть родные и близкие. Есть семья . Софья перебирала в уме то, что сделано, и то, что следовало сделать. Иван Милославский тем временем, приняв от кого-то белый ручник, опоясал царя по порфире, под пазухи. Этот явно наслаждался своей ролью. Род Милославских сейчас укреплял свое влияние. Певчие пели так, что сердце заходилось. Софья взглянула на купол собора — и вдруг с пронзительной ясностью поняла, что работа, настоящая работа, еще только начинается. Сентябрь 1673 года Григорий Ромодановский писал письмо. Бежало перо по пергаменту, выводя все царские титулы. Мужчина спешил сообщить, что в Азове все благополучно — и рассказать, что дальше них чума не ушла. М-да… жуткие дни были. Ромодановский знал, что до старости от этих воспоминаний дрожать будет. Спасло и его, и город одно простое обстоятельство. Татары содержались за городской стеной, а вояки, которые сменились с дежурства, жили не в казармах. На дому у одного купца стояли. Там всех и изолировали, да Бог миловал. Они ж лично не входили, больного не осматривали. Вот и уцелели. Да еще пристрастились к турецким баням. Как ни хороша родимая парная, но хаммам… Это не рассказать словами, такое чудо пробовать надобно! Так что — повезло. Да еще как повезло! Обошлись малой кровью. Умерло шестьдесят человек, большей частью — пленные. А татарву не жалко. Сами принесли болезнь, сами от нее и погибли. Жалко было погибших солдат. Впрочем, было и нечто хорошее. Чума, словно испугавшись детской отваги, пощадила юного Дмитрия, который оставался в бараках до конца эпидемии. Он не заболел. Но… Ромодановский помнил, как разметали в стороны камни — и как показались из-за ворот люди. И с ними мальчишка. Только вот… Был он русый, а стал седой. В неполные пятнадцать лет. И глаза такие… Страшно это. Что ему пришлось пережить, что передумать, что увидеть… Ромодановский и думать про то не хотел, осознавая, что сам бы… Смог бы он так-то в пятнадцать лет? На коне на врага — то одно. А вот так вот… Нет. Он сильно подозревал, что не смог бы. Распознать, действовать, как взрослый человек, принять страшное решение и спасать остальных ценой своей жизни… И как за такое благодарить? Григорий тогда только и смог, что обнять мальчишку. А тот в его руках шатался, легче тростинки, глаза запали, щеки стесало — повзрослел в один месяц. Тогда Григорий и принял решение, за которое ему до сей поры не стыдно. И перед предками встанет, когда его черед придет — и тогда не стыдно будет! Вечером пришел в покои к парнишке, сел рядом. — Митя, поговорить нам надобно бы. — Слушаю тебя, боярин-батюшка. Григорий помолчал немного, а потом решился: — Не знаю, как благодарить тебя. Надумал тут, да вот как ты отнесешься. — Мне благодарности не надобно, я долг свой исполнял. — Вот и я хочу… Митя, я стар уже, была б у меня дочь — выдал бы за тебя, не задумался. А так… могу тебя только сыном назвать, коли согласишься. Будешь — Дмитрий Григорьевич Ромодановский. Вот такого Митя точно не ожидал. Глазами хлопнул. — А… Э… — Ты сразу не отвечай, не надо. Подумай. Но Митя уже обрел дар речи: — Ни к чему то, боярин-батюшка. Слишком честь высока. — Для меня? То верно, любой род таким сыном гордиться будет. А я вот, старый… Мальчишка замотал головой: — Да нет же. Ты боярин, а я сирота без роду-племени, родителей не помню, побирался, воровал… Кабы не государь царевич — давно б под забором сдох. — Понимаю. Только не важно все это. Мало ли что у кого в жизни было? Я тут людей порасспрашивал, они рассказали. Ты всех спас, а благодарить-то и нечем, грешно за жизнь золотом отдариваться. И ладно б за свою, мне и так недолго осталось. Лет пять протяну ли? Ты ведь чуму далее не пустил. Вот что важно-то! Митя покраснел. — Да ничего я такого… Ребята бы тоже… — Мне виднее. Одним словом — думай. Коли согласишься — сыном мне станешь. И никто тебя прошлым попрекнуть не насмелится. Царевичу в ноги упаду, чтобы согласился. — Я ведь все равно… — Знаю, о чем сказать хочешь. Что первым для тебя царевичевы дела будут. Так я ж и не против! Все мы ему служим так или иначе. Но боярином ты более пользы принести сможешь. Род у нас старый, денег на все хватит… подумай, Митя. Не предательство сие, я от тебя ничего супротив царевича требовать не буду. Пусть Бог меня покарает, если лгу. Ромодановский перекрестился, глядя на икону. И что-то такое мелькнуло в мальчишеских глазах. — Я подумаю… батюшка боярин. Григорий на то очень надеялся. Чем дальше, тем выгоднее казался ему душевный порыв. Или он просто подбирал себе оправдания, не желая показаться сентиментальным стариком? Одно другому не мешает. Сейчас мальчишка жил при нем, как родной сын. И Григорий точно знал, что коли царевич позволит… Будет в роду Ромодановских еще один сын. Дмитрий Григорьевич. А что? Такую кровь никому не грех в род принять, он от того только сильнее будет! Почему-то казалось Григорию, что Дмитрий за наследство и власть интриговать не станет, ему другое интереснее. Но… такие сыновья в любой род нужны. Была б у него дочь — и минутки б не задумался, выдал ее за Митю замуж. Но — нету, только два сына. Вот и пусть трое будет. Должны понять Андрюшка с Мишкой, Андрей так уже понял. А Мишка… Поговорим. Поймет. Скользит по бумаге перо. Все благополучно, государь, миновала нас черная смерть. Справились. Ноябрь 1673 года — Государыня царевна, выполнен ваш приказ. Софья смотрела на Василия Голицына не без симпатии. Ведь умный мужик, и пользы может много принести — на своем месте. И приносит. — Это хорошо. Беседовал ты с нашими «друзьями»? — Да, государыня. Но им откуда-то ведомо, что в Дьяково происходит. Пеняли мне за Марию, сказали, что так вы ко мне и интерес потерять можете… Софья прищурилась: — Та-ак… а ведь в тайне держали. Все-таки дятел — птица вечная. К чему тут дятлы, Василий не понял, но спорить не решился. — Государыня? — Все равно тебе с ней скоро рвать. Пропадешь чуть пораньше. — Как скажешь, государыня. — Они только на это намекали? Про остальное молчали? — Очень им хочется, чтобы государь к французской принцессе посватался. Софья кивнула: — И намекают, что на Руси выхода к северным морям нету… Софья кивнула. — Ну, нету. Так это дело времени. Скажешь им, что царевна тебя слушает, а там, глядишь, и брата убедит. Да и насчет французской принцессы подумает. — Как прикажете, государыня. — А еще — почитай. Софья положила перед Голицыным на стол несколько писем. Ничего особо важного в них не было, но все же… — Потом перескажешь. Пусть думают… Да, пусть… Софья действительно подбрасывала Голицыну информацию. Не самую важную, но достаточно, чтобы убедить его «покупателей» в приближенности боярина. Вот и сейчас Голицын читал письмо Никона, пару строчек Аввакума, в которых протопоп сообщал, что живется опальному патриарху вовсе даже неплохо — физически. Вот в остальном… Тишь и глушь. И никакой власти. А тянет… — И скажешь, что царевич колеблется — звать Никона обратно али нет. Понял? — Да, государыня. Больше Софья на синеглазого красавца внимания не обращала. Хорош, да не тот. И вообще, ей никакого блуда не надобно. Честь беречь смолоду стоит! Ее куда как более интересовало письмо от Ромодановского. Вот там была важная информация. А Голицын… Ну что — Голицын?! И без него проблем по уши. * * * — Чума?! Алексей побледнел, ровно мел. Софья смотрела спокойно и серьезно. — Да, Алешенька. Но сам видишь, все сделали правильно. Не пошла дальше зараза черная. — Да уж! Чего Ромодановский ждал?! — Пару месяцев, чтобы убедиться, что миновала опасность. — А ты уверена, что она миновала? — Вполне. Иначе бы уже началось. Гонцы те же… — Верно. Сонь, неужели никаких средств от этой напасти нету? Алексей даже не задумывался, задавая этот вопрос. Как-то привык он, что сестра знает многое. И не умолчит, ежели ее спросить. — Вообще есть… хотя и сомнительное. — Какое же? — Ну, от чумы мы пока ничего придумать не можем, кроме карантинных мер. Ребята все правильно сделали. Огонь, банька, насекомых да крыс повывели, далеко заразу не пустили. Это хорошо. — Кто придумал? — Да там вообще история получилась. Мы же туда ребят отправляли в помощь Ромодановскому. Вот один из них, Митя… — Светленький такой? Певун? Алексей отлично помнил своих ребят. Года за три — так точно. — Теперь седой. — Как?! Заболел?! — Нет. Его очередь была прибывших переписывать, он и обратил внимание, что несколько человек вроде как больны. Сунулся, посмотрел, а там… — Чума? — Да. Сразу же понял, он ведь и тут к лекарской науке тяготел. — И?! — Так он же царевичев воспитанник, а это статус, хоть и маленький. Тут же приказал закрыть все двери, никому не выходить, сам тоже никуда не ушел. Приказал, чтобы загородку снаружи заколотили, еду им через стену перекидывали с наветренной стороны, если кто хочет добровольцем пойти — пусть идут… и — ждать. А сам там остался. — Какой молодец! — Не то слово. — Софья потеребила ленту в косе. — Там много чего было, он написал. И умирали у него на руках, и убить его пытались, и вырваться… спал с кинжалом в руке, по очереди со своей охраной и добровольцами, пошли ж туда некоторые этих татар лечить… Тогда и поседел. — Сколько он там пробыл? — Месяц для верности. — Его наградить надобно. — Надобно. Вот Ромодановский пишет, что готов его усыновить. — Что?! — Григорий далеко не дурак, понимает, что коли б зараза дальше пошла, Азов бы выкосило. Да и не факт, что Русь бы обошло. Так что Митька столько людей спас… Может, и самого Григория — чуме ж все равно, кого губить. — Потому он так и проникся? — Да и к тебе подлизаться не прочь. Твой же воспитанник. Если Ромодановский его усыновит, как бы на ступеньку ближе станет. — Можно ли ему такое разрешить? — Была б дочь у него, так ведь два сына… распри начаться могут. И в то же время нам бы полезно было. Все ж на наших ребят косо поглядывают, а Ромодановский — фигура не последняя. — И что делать? — Митька действительно людей спас. Наградить его надо, по справедливости — быть бы ему дворянином, нет? — Да. — Почему бы и не Ромодановским, коли Григорий сам пожелал? — Согласен. Но то ж не все твои придумки? — Нет, конечно. Жалуем Митьке пару деревень, пусть будет боярином с вотчиной. И у Ромодановского дети спокойны, и Митька награжден, и опять же новое дворянство. Да за такую заслугу дарованное, что ее быстро не перебить…. — Лиса ты, Сонюшка… Софья довольно прищурилась. Ну, лиса. И что? Зато умная. Ей позарез надобно новое дворянство сформировать. Да не как Петр, из тех, кто с ним пил-гулял. Нет. Конечно, он и умных много кого наверх вывел… Меншикова Софья, кстати, помнила. Надобно будет найти его — и приспособить к делу. Ежели ты вор — воруй у того, у кого надобно! Вот! Но не о том сейчас речь. Митька будет хорошим новым дворянином. Умничка. Сумел же разобраться, жизни не пожалеть, чуму на землю Русскую не пустить… Попугать бояр — и продвинуть сей указ. Никуда не денутся. А там… вторая ласточка, третья… глядишь — и прекратят шипеть на худородных. Федор Ромодановский за дело взялся рьяно, и это за царский интерес. А за свою семью он вообще всех порвет на части и скажет, что так и было. Собрать Ромодановских, поговорить с ними келейно, тайно. Коли согласятся все — собрать бояр. Поговорить уже и с боярами. И — продвигать указ. Быть на земле Русской истинному дворянству. Быть! Декабрь 1673 года — Ванечка! — Лешка! Сонюшка! Какие там цари и государи, какие там бояре?! Было просто трое ребят, которые бросились друг другу в объятия, да так и замерли. Все-таки почти полгода длилась их разлука. И многое же было сделано за эти полгода. После повенчания Алексея на царство бояре тут же кинулись ему в ноги с жалобами на сестрицу. И много-де Софья на себя взяла, и вообще… Алексей пообещал разобраться. Честно спустился в подвалы, выслушал Хованского, которого к этому времени палачи сломали до требуемого состояния, выслушал Полоцкого… И подтвердил все, что сделала Софья. Отца он прощать никому не собирался. А дальше началась тяжелая и муторная работа. Каторжный безответный труд — иначе и не назовешь. Подбор нового патриарха — пока одобрили Андриана, но будем еще смотреть. Пусть пока крутится при Питириме, опыт перенимает, учится в этом гадюшнике ориентироваться. Трудные переговоры с Турцией. На переговорах с Персией решено-таки было, что, ежели родится у Аббаса дочь, найдем ей принца на Руси, тут и породнимся. А покамест договор о торговле, взаимопомощи, обучении отроков… Конечно, бояре ворчали. Раньше-то дела так не делались — слишком быстро государь договорился с этими нехристями. Но чего тянуть-то? Чванство свое показать? Величавость соблюсти? Нет уж! Нет у нас времени на такие глупости. У нас война до сих пор идет! К тому же персы активно принялись кусать османов, а Руси того и надобно было. Переписка со Священной Римской Империей — тут оказался на высоте Михайло Корибут. Уговорами, поклонами, чуть ли не мольбами, к которым было приложено изрядное количество «борзых щенков» от шурина, он таки сподвиг Леопольда не прекращать подпитывать борьбу против турок. А воевать на три фронта Османская империя сейчас не могла, да и не хотела. Сулейман был достаточно умен и осторожен. Но и прощать русским такую наглость? Э, нет… Переписка Ивана Морозова с Османским двором продолжалась чуть ли не до ноября — и нельзя сказать, чтобы в ней проиграли русские. Найденный компромисс не устраивал ни одну из сторон, но лучшего пока не предполагалось. Турки по-прежнему имели относительно свободный доступ в Крым. По-прежнему получали из него товары, такие, как, например, редкостная розовая соль, скот… Более того, дань, которую ранее русичи платили крымчакам, теперь выплачивали непосредственно турецкому султану. Почему бы нет? Расход этот в казне уже заложен, Сулейману деньги лишними не будут, а Русь хотя бы начинает жить относительно спокойно. Более того, крепости Керчь, Тамань и прочие таки построены турками. А потому… Тамань пришлось вернуть, хоть это и не нравилось казакам. Остальные же… Не дождетесь! Русичи были готовы даже выплатить за них определенные суммы. Алексей, правда, пока не знал, где их взять, но оно того стоило. Хватит держать постоянный оборонный пояс от татарских набегов, хватит нести урон от этих зверей… Сулейман кривил губы, но соглашался. Конечно, турецким купцам, как и прежде, торговать не запрещали. Приводить корабли. Получать и давать справедливую цену за свой товар, строить мечети, молиться Аллаху. Но рядом будут стоять и христианские церкви. Православные. И Питириму предстояло решить, кого туда посылать, где Церковь будет брать деньги, чтобы их строить, кто будет в них служить. Должны, обязаны люди уметь находить общий язык. Не разжигать рознь по религиозному признаку, а наоборот. Понимать, что Бог един, а мы вот, глупцы, молимся ему, кто как умеет и понимает. Конечно, Питирим возроптал. Конечно, в Церкви начались возмущения — как это так?! Мы?! К язычникам и нехристям?! Разъяснения были проведены царем очень быстро и качественно. Сие не уступка туркам, никак нет. Сие военная хитрость. Вера православная — единственно правильная и искренняя, так ведь? Тут духовенство ничего не возразило, они в этом были глубоко уверены. А значит, надобно ее свет повсюду нести. Да, и в Крыму тоже. Глядишь, кто из турок и обратится. А нет… так опасности для вас особо и нету, при вас войско будет. Заодно потренируетесь, а то воплей от вас много слышно, а вот как православие людям нести — куда и что девается? Это подход неправильный. Эвон иезуиты везде без мыла лезут, даже в темное место. Так что готовьте добровольцев. Да проследите, чтобы они хоть читать умели, а то позорище! Вот, кстати. Выяснить, как у попов с образованием, и организовать курсы повышения квалификации. Конечно, предвиделось множество трудностей, все-таки воевать — воевали… Но! С татарами. Коих и трепали в хвост и в гриву. Не с турками. Лично с Османской империей Русь уже давненько не схлестывалась, ненависти не было. А вот с персами торговали — почему б так же не торговать с турками? Конечно, перегибы еще будут с обеих сторон, конечно, каждый постарается урвать свою выгоду, но это — дайте время. Руси просто надобно было передохнуть от войн. А там посмотрим, кто в итоге окажется в выигрыше. Лично Софью Турция устраивала только в виде курорта. А лучше — русской провинции. Пусть не сейчас, пусть при ее детях или внуках — для того и работаем, чтобы наши потомки лучше нас жили! Чего им давать не собирались, так это рабов. Вот тут Иван Морозов уперся намертво. Никаких православных христиан в рабстве не будет. Более того, любой христианин, который ступит на землю Крыма, будет выкуплен русским государем и немедля освобожден вне зависимости от желаний его владельца. Султан этим был весьма и весьма недоволен. К христианам относилась весьма значительная часть мусульманских рабов — так что ж теперь? Всех освобождать? Пусть даже за деньги, кому ж охота будет лишиться любимого раба или рабыни только потому, что этих тварей не научили покорности? Иван тоже уперся. Сошлись на том, что раб может быть выкуплен при условии, что его хозяин не против. А дальше уж… при определенной сумме любой будет не против. И еще султан потребовал, чтобы русских военных кораблей в заливе не появлялось. Иван тут же согласился. Не появятся! Без вопросов! Казачьи чайки? Да помилуйте, разве ж это корабль? Фелюга — и та больше! А еще… торговые-то корабли появляться могут. Это первое. А уж сделать из торгового корабля военный… тут надо с адмиралом Мельиным поговорить. Умный человек, хоть и француз… ох, умный. Кстати — сейчас он отправлялся к себе домой, во Францию, здраво рассудив, что зимой ни корабли никто строить не будет, ни верфи, а он как раз успеет до дома добраться да и с семьей вернуться. Посуху оно, конечно, дольше, но ведь не холоп едет! Адмирал Павел Мельин, самим царевичем титулом и поместьями жалованный, деньгами не обиженный. Так что договорились до весьма хороших результатов. Граница Руси теперь пролегала по морю. Часть ее. Она шла вдоль Кавказских гор по Тереку и Кубани, через Тамань по берегу Азова до Перекопа. К большому удовольствию горских племен, кстати. И Софья уже предвидела, что надобно будет там держать казачьи отряды. Потому как новых соседей обязательно на зуб попробуют. К тому же совместными усилиями — чуток войска размахнулись — были заняты земли за Перекопом вплоть до устья Днепра. И уходить оттуда никому не хотелось, ни русским, ни полякам. С чего бы? Очень уж удобная граница. Что-то подсказывало царевне, что в ближайшие годы они будут сидеть тихо, но лет через двадцать… там ведь не одна река, там еще и Южный Бут течет. А если уж по-доброму, у них бы и все до Днестра оттяпать, да не дадут. Пока что и османы слабоваты, да и русичи с поляками не то чтобы уж очень сильны. Если их сейчас оттяпать, то не для себя, для поляков, но Михайло сам не хочет. Не потянет он сейчас войну, ему бы сейм к общему знаменателю привести. Ничего. Они чуток подождут. И помолятся, чтобы у турок сильный правитель не объявился. А Иван вернулся домой. В сопровождении, кстати, части польского войска. Небольшой части, во главе с Яном Собесским. И тот весьма тоскует по жене. Софья сделала невинное лицо. — Что?! Надеюсь, ты ее не отравила?! — Ваня! Ты какого обо мне мнения?! — Софья возмущалась вполне искренне. — Тогда — что?! — Эм-м-м… Скорее — кто. — И кто?! — Василий Голицын. — Но — КАК?! Царевна потупилась. — Так получилось… я не виновата. Парни не поверили. И справедливо. Софья отчетливо понимала, что такая жена, как пани Собесская, любого мужа свернет с пути истинного. Убить? Можно, но сложно. А вот помочь пани пойти налево? А почему нет? Она одинока, ей тут плохо, тошно, больно и страшно. А тут Василий Голицын, весь такой, что растакой, в европейском платье, туалетными водами благоухает, по-французски разговаривает, обаятельный, гад! Как тут устоять? И вот не надо сверкать глазами, не надо. Любая сволочь на своем месте полезна. Василий вот оказался превосходным осеменителем — Мария уж, поди, на третьем месяце. — Как?! — Соня, ну ты… Чего было больше в голосах парней — потрясения или восхищения, бог весть. Софья пожала плечами. — Вообще-то я ее не заставляла, в койку насильно не укладывала. Это был ее выбор — и что, она не знала, что от таких вещей дети родятся? Зато Василию теперь предложения делают! Он полезный товарищ, шпион в тылу меня. — Соня? — Ну да. Ему платят, чтобы он шпионил за мной и все сообщал. А то и соблазнил. — КАК?! — Так вот. А вы думали, что всех иезуитов выловили? И всех шпионов? — А почему мы их до сих пор не выловили? — Потому как новых напустят. Их еще надо будет выявить, и кто знает, что они вынюхают. А этих мы уже знаем и им можно вешать лапшу через Голицына, — обстоятельно разъяснила Софья. Парни переглянулись с уважением к уму девушки. — Сонь, а как ты умудрилась Голицына свести с Марией? — Ну, вот так. Василий Голицын получил свободный доступ в царевичеву школу, да не просто так. И не просто так они столкнулись с Марией Собесской во время прогулки. Ох, не просто. А там… Слово за слово, вот и дело сделалось. А через пару месяцев у гордой пани и живот расти начал, девушки следили. Вот тут-то Мария и поняла, что ее загнали, как волчицу, за красные флажки. А куда деваться-то? Раньше такие проблемы решались просто — травками или как-то еще… ан нет. Сейчас возможности не было. За Марией строго следили, не давая причинить себе вред. Но и ребенку — тоже! А Василий Голицын куда-то исчез. Конечно, женщина поняла, как ее подставили. И потребовала встречи с царевной Софьей — она уже поняла, кто и что решает в Дьяково. Софья до сих пор вспоминала тот разговор с удовольствием. Мария сверкала глазами не хуже пантеры. И разговор начала именно она: — Ваше высочество, это невыносимо! Я тут, словно в темнице… — Вы тут вместо темницы, — поправила Софья, — потому что пытались отравить мою сестру. — Но неужели мне даже нельзя верхом проехаться? И почему мне запретили баню?! — Потому что мы должны сдать вас на руки мужу целой и невредимой. А подобные упражнения могут быть вредны… в вашем состоянии. Софья тоже предпочла не церемониться. К чему? И времени нет, и… с кем миндальничать-то?! Да эту стерву надо бы с хлоркой выстирать и с ней же высушить! Мария так засверкала глазами, что Софья помечтала об ее использовании вместо гелиографа. — Так ты знаешь!!! Ты все знаешь!!! — Я не знаю, где найти аммиачную селитру, — поправила Софья. — К сожалению. А про беременность мне отлично известно. — Это ты! Ты все подстроила!!! — Лично уложила тебя в постель к Голицыну? — перестала церемониться Софья. — Стянула с него штаны и тебя за ноги держала?! Нет?! Так на что ж ты жалуешься? Вроде как никто на Ваську не плакался, все покамест довольны? Мария побледнела, отчетливо понимая, что мужа ей придется встречать… м-да. Мужчины, конечно, бывают доверчивыми, но пока еще ни одного не удалось убедить в пятимесячной беременности. — Гадина!!! Софья коснулась колокольчика. Внимательно посмотрела на влетевших слуг. — Беречь и стеречь. Чтобы ни волос с головы не упал, ни ребенок не выпал. Ясно? Ясно было всем. А Мария Собесская относилась к тем женщинам, у которых беременность была заметна уже на раннем сроке. Так что… — Басю она пыталась подговорить, — вспомнила Софья. — Та, конечно, не согласилась. — А твои девушки? — А что она может им предложить? Побрякушки? — И то верно. — Иван смотрел с уважением. Ну да. Что значат пусть драгоценные, но камушки, рядом с будущим ?! При царевне, при власти, при семье и детях, а она ведь не обманывает, те, кто старше, уже это получили. Они дурочками будут, ежели разменивать такие перспективы станут. Они и не стали. Обо всем было доложено Софье. После чего драгоценности у Марии Луизы изъяли — под замок. Приедет муж — отдадим, нам чужого не надобно. Все ж таки золото, мало ли кто поведется? У апостолов отбор и того строже был, но поди ж ты! — Собесский-то с вами? — Я с ним, — усмехнулся Иван. — Сонь, если б ты его видела! — Чего его видеть, и так ясно, что любит. — Софья вздохнула. — Злое это дело, любовь. То переживаешь за человека, то из-за человека. У меня вот вас двое, так и то душа изболелась… — Я же говорил, что тебя она тоже любит, — подмигнул другу Алексей. — А что — были сомнения? Софья переводила взгляд с одной загадочно ухмыляющейся морды на другую. — Мужские секреты? — Именно, сестренка. Софья пожала плечами. Пусть хоть усекретятся, лишь бы были живы и здоровы. Вот. * * * Если бы Софья видела Яна Собесского, она б ему искренне посочувствовала. Горящие глаза, светящееся лицо, улыбка… Он летел к Марии, словно на крыльях. Держал в кармане драгоценный жемчуг, белый, черный, розовый, Марыся его очень любила, и светился он на ее нежной коже… Обнять, поцеловать, сказать, что все у них будет хорошо, что Крым от татарвы почистили, так что приказ короля выполнен, а там уж… Пусть им нельзя будет появляться какое-то время в свете, пусть! Дома посидят! А потом король и окончательно их простит, Михайло отходчив… Вот и Дьяково, стены школы… Только почему так странно смотрят казаки? Почему шепчутся девушки? Что с Марысенькой?! То самое… Ян все понял сразу. Дураком он никогда не был — и отчетливо увидел и маленький животик, и налившуюся грудь, и чуть отекшее уже лицо… все было видно. Даже и то, что на столе стояло блюдо с кислой капустой, кою Марысенька потребляла много и часто. А учитывая, что у них более полугода ничего не было… Упало из руки, раскатилось по полу драгоценное жемчужное ожерелье. Глухо простучало жемчужным дождем, хрустнуло под сапогами несбывшимися надеждами… — Ян!!! Но этого крика он уже и не услышал. Только дверь захлопнулась. И никто, кроме девушек, не видел, как воет от боли и горечи женщина, потерявшая в жизни самое ценное для нее — власть. Ян шел, не видя ничего перед собой. Отлетел кто-то с дороги… коня у крыльца не оказалось — и он пошел напрямик через сад, сбивая цветы, топча траву… куда? Самому бы знать! Утопиться? И того не хотелось… Ничего не хотелось. Вот так вот, любимая женщина. Отравительница. Предательница. Изменщица. Ты ради нее в огонь и в воду, на турецкие пушки и сабли, а она?! В себя Ян пришел, сидя у речушки, в которой даже топиться было жалко — такой она была неглубокой. Разве что на дно лечь и зубами за песочек держаться — а не то комедия будет. В горле что-то сухо клокотало. Тошно было так, что словами не передать. Тошно, больно, горько… Чья-то тонкая рука появилась из-за спины, поставила перед Яном на траву корзинку, мужчина обернулся. — Ты кто? — Елена. Девушка принялась выставлять на траву кувшинчик с чем-то спиртным, кубок, выложила порезанные мясо, сыр, хлеб, зелень. — Испей, боярин. — Уйди… Видеть никого не хотелось. Девушка кивнула: — Выпьешь — в тот же миг уйду. — Тебе-то какое до меня дело?! Ян вскочил на ноги. Стоя он был чуть ли не на голову выше девушки. Совсем юная, невысокая, с темно-каштановыми волосами, заплетенными в косу, и ярко-голубыми, славянскими глазами, она была очень красива. И смотрела прямо на него. Не кокетничая, не флиртуя, не играя. — Прошу тебя. — Яд там, что ли? — Никак нет, боярин. Просто тебе больно сейчас, а это поможет в самый острый миг. Потом, конечно, не надобно уже, но сейчас стоило бы. — Что бы ты понимала?! Что ты вообще можешь понимать в моей жизни?! Девушка не отступала и не боялась. Просто смотрела прямо в глаза. Марыся так никогда не делала. Играла, кокетничала, прикрывала глаза густыми ресницами… Марысенька… По сердцу опять резануло болью. За что?! Господи, да за что ж так?! * * * — Мне и не надобно в твоей жизни разбираться, боярин. То не моего ума дело. А вот что плохо тебе — сразу видно. И вид у нее был такой решительный, что Ян отчетливо понял, что девушка не уйдет и не отступит. Можно кричать на нее, угрожать, даже ударить, а вот прогнать не получится. Так почему бы и нет? Он не глядя выплеснул себе в рот рюмку чего-то крепкого, резкой болью обжегшего пищевод, прожевал торопливо подсунутый кусок мяса — и притянул к себе девушку. Раз уж сама пришла. Она не сопротивлялась. Собственно, на то и была ставка. Потом уже будут и слезинки, и кровь на обрывках платья — кстати, без обмана, потом будут разговоры, а сейчас… Это называется замещение. Ян сейчас с кровью отрывает от себя кусок души — и если что-то дать ему взамен… думаете, не прирастет? Еще как! Если в такой момент подвернется женщина да умно себя поведет — легко станет заменой той, которая обманула и предала. Насколько уж этих чувств хватит — неизвестно. Но возможность — есть. * * * — Сонюшка, ты уверена? — Алешенька, а как еще? Сейчас мы с распаханной земли налог берем, а это неправильно. Нам надобно, чтобы крестьяне больше землицы распахивали, чтобы прирастала страна, чтобы ширилась, а они ж не будут! Больше земли поднимут — больше возьмут с них. — Думаешь, ежели брать тягло с человека… — А что бы не попробовать? Мужчина, старше шестнадцати лет. Вот сколько таких в семье — за столько и налог брать. А баб не трогать, они землю не пашут. — Так врать же будут. — А на то перепись населения произвести. — И кто этим будет заниматься? — Попы в приходах. На кой они еще нужны, такие умные? — Попы? — Пусть перепишут все семьи, где сколько душ, да те сведения патриарху и отправят. А мы уж людей посадим, сведем все воедино и подсчитаем, сколько денег надобно, с какого селения, сколько боярину, сколько государю… — Бояре недовольны будут… — А у нас еще Хованский не добит. Софья смотрела с нехорошим прищуром. — Страхом править будем. — Нет, бунты давить постоянно будем, — Софья встретила взгляд брата, не поморщившись, — на то у отца постоянно время было, не у нас. Нам же страну обустраивать надо, а не разбираться с чужим ущемленным самомнением. — Умеешь же ты… припечатать. — Умею. Так что? Пугать — или давить? — Ну, если вопрос именно так ставится? Софья вздохнула. Грустно и тяжко. — К сожалению, братик, в нашем отечестве он иначе и не ставится. Никогда. * * * — Я так понимаю, ты домой не собираешься? Ян Собесский смотрел на пана Володыевского. Ежи пожал плечами: — А зачем? Мне и тут неплохо, а уж Басеньке и вовсе радость. — Рожать-то скоро будете? — Так уже… Мальчик у меня, Михайло Иероним. И столько отцовской гордости, столько нежного и трепетного счастья было в этих словах маленького рыцаря, который наконец обрел тихое семейное счастье… — Повезло тебе… Мужчины помолчали. Потом Ежи таки уточнил: — А ты это точно? Со своей? — Куда уж точнее. Видеть ее больше не могу… гадина! — Но все ж католичка, не православная. А ты ее тут оставляешь… — Ваш царевич мне обещал, что она будет после родов пострижена. Вот и пусть… не жалко. — У вас ведь ребенок… Ян вздохнул. — Знаешь, Якубу лучше будет без такой матери. Да и мал он еще, для него няньки сейчас куда как важнее… — Уверен, что не пожалеешь потом? — Не знаю, ничего не знаю. Ты бы своей простил? Ежи честно попытался представить, что Басенька ему изменила. Не получилось. То есть — вообще никак. Ни представить, ни подумать… — Она так никогда не сделает. — Вот и я так думал. — Не-ет… ты, Ян, не путай. — Ежи покачал головой. — У вас иное с ней получилось. Бася без меня жить не могла и не может, мы с ней как одно целое. А твоя Марыся? То она за другого замуж выходит. То во Францию одна едет — от любви ли это? Или просто она решила, что ты для нее партия хорошая? Корону надеть возмечтала? — Не хочу я об этом думать. — Ну и не думай. Забудь. Не было у тебя такой жены. Как умерла — и все тут. А с Эленой [52] ты что делать будешь? Ян вздохнул. А что тут сделаешь? Если эта девочка — единственная, кто может хоть ненадолго растопить лед в груди? И рядом с ней становится чуть легче? — С собой позову. Поедет, как думаешь? — Нет. Такого ответа Ян не ждал. — Почему? — Потому, что она из девушек царевны. Вроде как личная фрейлина. И только государыня Софья ее отпустить может. Ты с ней не разговаривал? — С Эленой или с государыней? — А пожалуй, что и с обеими? — Нет покамест. — Вот посмотришь, что тебе скажут. — Думаешь, государыня ее не отпустит? Ежи пожал плечами: — Знаешь, я тут уж сколько времени, а все одно вижу. Царевна Софья, хоть и молода возрастом, да о своих девушках заботится, что о дочерях родных. Любить им не препятствует, но и блудить не дает. Отпустит ли она с тобой Элену — бог весть. Никогда не знаешь, что у нее на уме. — Я ж не брошу ее… — А все одно — пусть не бросишь, но и не женишься. Ты ее для блуда с собой зовешь, а вот представь — тебе жениться надобно будет. Как Элена себя почувствует? — Любить-то я только ее буду. Да и к чему мне жениться, у меня Якуб есть? — У вас же еще два ребенка с Марией в младенчестве умерли. Ян нахмурился: — Ну… — И Элена дитя понести может, что делать тогда будешь? Вопрос оказывался куда как серьезнее, чем казалось вначале пану Собесскому. Это не просто так полюбить, это еще надо искать для девушки место в мире… а ведь ее еще могут и не отпустить. А, плевать! — вдруг с пьяной удалью решил ясновельможный пан. — Увезу! Уговорю, украду, хоть как — да увезу! Моя она! И все тут! И налил еще по одной. * * * Софья стояла рядом с братом. За руку его не держала, но очень хотелось. И все же это Алеша должен был выдержать без нее. Сам сильный. И умный. А стояли они сейчас перед железной клеткой, в которой сидел… да, кто бы узнал сейчас благочестивого старца в этом заросшем, грязном, окровавленном существе без обоих ушей и носа? Кто бы мог подумать, что лицо старца может быть настолько злобным и полным ненависти? А глаза, которые вечно сияли добротой, — гореть таким гневом? И проклятия из его уст вырывались вовсе не христианские. Алексей смотрел на мужчину. А ведь сложись все иначе… — Зачем ты отца отравил? Ответом ему была хриплая ругань. Софья коснулась руки брата. — Не стоит, Алешенька. Ему это все уже безразлично. Это уже не человек. — И что с ним теперь делать? — Казнить, наверное. А что еще? — Больше он ничего не знает? — Гарантирую, — Софья усмехнулась. — Палачи у нас хорошие, таким не соврешь. Да и проверяли… — Соня, а ведь он мог быть нашим воспитателем… — Мог. И возможно, был бы неплохим учителем. Только вот никогда ему не было по пути ни с Русью, ни с русскими… — А с Хованским что? — Примерно то же. Смотреть пойдешь? — Нет. Казнь через три дня назначим? — Как скажешь. Алексей понимал, почему Софья не расправилась с ними принародно еще тогда, после бунта. И сведения бы не вытряхнули, и организаторов лучше было ему казнить… — Спасибо, сестренка. — Не благодари. Я тебя просто люблю. Они вышли из пыточной, не замечая, что вслед им смотрят злобные, ненавидящие глаза старца. У него многое отняли, но язык был цел. И он мог, мог еще нанести последний удар! * * * — Сонечка, смотри, что у нас просят. — И что же? — искренне заинтересовалась Софья. — Царевич Ираклий, помнишь такого? Девушка резко помрачнела. Еще бы не помнить. Наталью Нарышкину она век не забудет. Немножко ведь, на самую чуточку судьбу опередили. И нет уже никакого Петра. И не будет никогда! Но… — Помню. Чего ему надобно? — Мы Марфушу замуж отдали… так он же теперь царь Картли, стал с нашей поддержкой. — И? — Вот, жену ищет. — А что, после Натальи он еще не оженился? — Почитай? Софья пробежала глазами письмо от царя. Однако ж… На свитке пергамента Ираклий уверял в своих самых верноподданнических чувствах, прогибался, хотя и в меру, и сетовал, что предлагают ему местных красавиц, да лучше русских женщин, краше да умнее все одно нет. И ежели у государя есть сестра… Намек был легким, едва уловимым, но был ведь. Софья только фыркнула: — Не по чину… — А Дуняша? — приостановил ее брат. Ребята переглянулись. Евдокия? А почему нет? Возраст для Ираклия весьма и весьма подходящий. Образование? Да того Картли на карте днем с фонарем поискать, да и не найти. С кем там политику творить? Умная царица им не особенно-то и нужна. Почему бы и не Дуняша? Опять же не будет дома сидеть да яд копить. Хуже нет, чем баба без мужика. Ладно, если она свою энергию в дело пускает, а если все в истерики, как у Дуньки… Опять же это в Европах она всего лишь сестра какого-то там русского государя. А в Хартли она — сестра самого русского государя. Разница. — Согласится? Софья фыркнула вторично: — Нет. Сначала она покобенится и нервы нам потреплет. А уж потом… — Язва ты, Сонюшка. — То есть ты признаешь, что я угадала? — С абсолютной точностью. Предлагаю отписать Ираклию, что, ежели пожелает — пусть приезжает за невестой. — Думаешь, он на Дуняшку и рассчитывал? — Не на тебя же? И девчушки малы еще. Софья шкодно улыбнулась: — Да. Мы еще маленькие и глупенькие. Так что Дуня, и только Дуня. И побыстрее! Алексей не возражал: — Ты с ней поговоришь? — С громадным удовольствием. Царь всея Руси ласково взъерошил сестренке волосы. — Ты-то когда в возраст войдешь? — Я из него уже вышла. — Чужие браки устраиваешь, а о своем не думаешь? — Да где ж найти такого мужа, который все терпеть будет? Мои отлучки, наши совещания?.. — А дома сидеть да детей растить? Не изволишь? Софья зашипела так, что Алексей облегченно выдохнул. Не желает, и слава богу. Что бы он сейчас без сестры делал — бог весть. Вешался бы. И все же… надо, надо подумать и об устройстве ее судьбы. — Ладно. На казнь поедешь? — Поеду. Не хотелось Софье, да выбора не было. Приехавший Алексей первым делом утвердил оставленные ему смертные приговоры главных организаторов. Мелочь переловила и передавила без лишнего шума сама Софья, а вот Хованского, Долгоруковых, Полоцкого… Этих выпотрошили, как рыб, — и собирались теперь поджарить на сковородке. Да, и в буквальном смысле тоже. Им предстояла пытка каленым железом на глазах у всех, а затем — кол. И пусть подыхают медленно и позорно. Толпа уже собиралась с утра, шумела, словно морской прибой, волновалась… — Едут, едут… Алексей Алексеевич с сестрой Софьей рядом, бояре, стрельцы, казаки — небольшая процессия заняла места напротив помоста, как были, верхом. И наконец, на Болото въехала телега. Люди, затаив дыхание, смотрели на тех, кто так и не стал ими править. После пыток, в белых рубахах, приговоренные выглядели откровенно жалко. Ровно до той поры, как их повлекли на помост. Там-то и очнулся старец Симеон. И пока палачи занимались Хованским… — Проклинаю!!! Будьте вы прокляты до седьмого колена, пусть дети ваши никогда не узнают счастья, пусть претерпевают такие же муки… Голос ввинчивался во внезапно затихшую толпу, словно дрель в стену. Все замерло, не мешая Симеону кликушествовать и пророчествовать, обещая глад, мор, болезни тем, кто пойдет… — Молчать! Софье понадобилось ровно две минуты — спрыгнуть с коня, кошкой взлететь на помост, чертова юбка помешала, а то бы и быстрее. И сейчас она стояла прямо напротив старца. — Молчи, гнида! Одного кивка палачам хватило — скрутили, заткнули рот. Софья развернулась к площади, на которой только начал приходить в себя ее брат. И что-то такое мелькнуло на его лице. Нет, Алешка проклят не будет! Богом клянусь, этот груз на его плечи не ляжет… Сверкнул холодной сталью извлеченный из ножен кинжал. Софья, на виду у всей площади, полоснула себя по ладони. Больно было — жуть. На помост закапала кровь. — Я, Софья Алексеевна Романова, принимаю твое проклятие, старец. — Слова падали камнями. — Пусть оно падет на мою голову, но и ты услышь мой ответ. Я весь орден твой пресеку. Не бывать иезуитам не только на Руси православной, но и нигде более. Кровью своей клянусь, не я, так мои потомки, коих ты проклял, закончат это дело. Тонкие пальцы сжались в кулак, и словно природа вступила в сговор с царевной! На помост упал алый солнечный луч. В его отблесках Софья казалась облитой кровью с ног до головы. И алое платье, и черные, с алым отблеском, волосы… — Кровавая царевна, кровавая… про́клятая царевна, — полетело по толпе. Софья оскалилась, поднесла кинжал ко рту и слизнула с него кровь. И жест этот вышел таким жутким, что даже палачи шарахнулись. Никто не знал, что в душе Софья перевела дыхание. Кажется, получилось. Поверили. Все-таки суеверий в это время хватает. Если бы она позволила Алешке и дальше раздумывать, кто знает, до чего бы договорился рясоносный гад. Вот ведь… царя травить мы желаем, а за поступки свои отвечать — комплексы начинаются? Ай-яй-яй… Не хватало последнего эффектного жеста. Кинжал с хрустом полетел вниз, воткнулся в доски под ногами старца. — Когда сдохнет — забить ему этот нож в сердце вместо кола осинового и так похоронить. Палач низко поклонился. Софья сбежала вниз, с помощью брата вскочила на коня, сжала мимоходом руку Алексея, мол, потом все объясню. Молчи… Она оставалась неподвижна, пока пытали Хованского, Полоцкого, Долгорукова, пока прижигали их каленым железом, пока вырывали языки. Даже не дернулась перевязать руку, с которой на землю капала кровь, пропитывала поводья, лошадь косилась, прядала ушами, но стояла ровно — казачья выучка. А уж как люди косились… Только когда приговоренные заняли свое место на колах и процессия двинулась в обратный путь, она позволила себе перевести дыхание и чуть расслабить лицо. И уже в покоях разревелась, жалко и беспомощно упираясь кулачками в грудь брату. — Успела, Алешка, едва успела… Парень гладил ее по волосам: — Все хорошо, малышка. Все хорошо… — Что случилось?! Что произошло на площади?! Тетки крепко обняли Софью с другой стороны. Девушка всхлипывала, но потом потихоньку замолкла. — Симеон, сука такая, пытался меня проклясть, — хмуро пояснил Алексей. — А Соня взяла проклятье на себя. — Соня!!! — Да не успел он ничего толком сделать, — фыркнула царевна, высвобождаясь из объятий и принимаясь вытирать распухший нос. Истерика схлынула, уступив место привычному ехидству: — Я ему всю малину обломала. — Но пытался… — Надо будет за слухами последить. Как бы теперь не пошло, что это я его прокляла, — обеспокоилась Софья. — А ты проклятья не боишься? Алексей смотрел на сестру с нежностью. Ведь ради него, только ради него… Тетки были явно в ужасе. Проклятье ж! — Лешка! Неужели я не рассказывала тебе сказку о великом белом шамане? Алексей покачал головой. — А… в далекой жаркой стране жили черные люди. И жил в деревне великий черный шаман. Это как у нас колдун. Все его боялись, и все ему подчинялись. А если он хотел покарать человека, он клал тому на порог дохлую змею, и человек умирал через три дня. А потом приехал в эту деревню белый человек. И стал гулять хозяином, делать что пожелает, и даже дал пинка великому черному шаману. — И что дальше? — Анна поняла, что утешать девушку не требуется, скорее наоборот. — А дальше великий черный шаман положил белому человеку на порог дохлую змею и стал ждать. А тот не умер. Ни через день, ни через три, ни через месяц. И даже после еще трех дохлых змей — не умер. Поняли тогда глупые люди, что в их деревню приехал великий белый шаман, и пришли ему поклониться. Так и сказали: о великий белый шаман, мы поняли, что ты более могущественный. Ты не поддался колдовству нашего шамана! И сказал, почесав затылок, новоявленный великий белый шаман… Софья нарочно задержала паузу, поглядывая на брата и теток веселыми глазами. — И что он сказал?! — не выдержала Татьяна. — А я и не знал, что на меня порчу наслали! — Что?! — А то! Не знал он, что должен помереть, вот и не помер. И чхать ему было на порчу, колдовство и прочую ерунду. Мне — тоже. Пусть Симеон хоть упроклинается, я-то — не католичка. Но к Ибрагиму надо сходить, руку перевязать. Вреда не будет. И Софья с самым невинным видом принялась заправлять в косу выбившиеся пряди. Алексей подумал пару минут. Переглянулся с тетушками. И — захохотал так, что потолок вздрогнул. — Ну, Соня! Слов нет! Отражение сестрицы весело подмигнуло ему из зеркала. * * * — Ванечка! Феодосия Морозова была взволнованна, да еще как! Иван подскочил на месте, только ложка звякнула — он как раз обедал. — Случилось что, матушка?! — Да! Сегодня царь наш на казни был… — Ну да. Хованский, Полоцкий… Сам Иван не поехал. Он буквально час назад вернулся из Дьяково и собирался через пару часов во дворец. Казнь — казнью, а про поляков забывать не след. — Полоцкий едва царя не проклял! — ЧТО?! Ивана аж подбросило. Нет, вот ведь тварь! — КАК?! — Его когда на помост возвели, он начал проклинать, такое говорил, ужасы пророчил, кричал, что Русь погибнет в огне и водах. Ежели за Романовыми пойдет… — И?! — Твоя Соня на помост взлетела, да на себя проклятье и приняла. — Она жива? Цела? — Говорят, что она себе вену вскрыла и кровь пила. И что ее клятву небеса приняли… Иван молча отбросил в сторону ложку: — Мне надо во дворец. — Я уже приказала коня оседлать. — Спасибо, мам… Иван вылетел из столовой. Феодосия только головой ему вслед покачала. Да уж, любит ее мальчик царевну, это видно. И… пусть она себе такой невестки и не хотела бы, но верность и сообразительность Софьи, ее преданность вызывали уважение. Она ведь ради брата на такое пошла. А ради любимого мужа и детей? * * * Иван влетел в Кремль, едва не снеся по дороге ворота. Ну, Соня!!! О ее любви к брату он отлично знал, но чтобы ТАК?! Кем она себя возомнила?! Убью!!! В покои его пропустили беспрекословно. Еще бы! Свой, почти родной, почти Романов. Даже Софьины девушки не подумали заступить ему дорогу. Иван влетел в светелку, как серфингист, — на гребне волны праведного гнева. — Соня!!! — Ванечка?! Что слу… Договорить Софья не успела. Ее вздернули со стула, встряхнули и заорали едва не в ухо. — Безмозглая девчонка!!! Ты хоть понимаешь, что творишь?! Я чуть со страху не сдох!!! — Да что случилось?! — Что?! А кто сегодня перед всем народом вены на себе резал?! Софья покосилась на забинтованную ладонь. — А… э… Иван крепко стиснул ее, прижал к себе: — Сонечка… любимая моя… родная, я так за тебя испугался… И что оставалось делать царевне? Только поднять забинтованную руку и коснуться лица мужчины. — Ванечка… все хорошо. А в следующий миг ее еще крепче сжали в объятиях — и поцеловали. После чего единственной связной мыслью у Софьи осталось — и где научился?! В себя они пришли не скоро, минут через пятнадцать. Соня обнаружила себя на руках у Ивана, а самого Ивана сидящим на лавке около окна. — Сонюшка, родная моя… любимая… И что было отвечать? Соня прислушалась к себе. Любит ли она Ивана? Да, определенно. Любит ли Иван ее? Тоже — да. И что им теперь делать? — Ты за меня замуж пойдешь? Алексей разрешит, я знаю… Софья тряхнула головой: — Ванечка, ты не торопишься ли? — Нет, Сонюшка. Я еще медлю слишком… — Ванечка, — Соня смотрела серьезно, — а ты понимаешь, что боярыней Морозовой я никогда не буду? Я всегда сначала останусь Софьей Романовой. И интересы брата и государства для меня будут на первом месте. Детей рожу, но Алешку не брошу. И его делами заниматься не перестану. — И не надобно. Думаешь, мама рада будет, коли ее отстранить? Софья вспомнила боярыню Феодосию. Нет, определенно не рада. — Вот она и будет заниматься домом, внуками, делами. А я по-прежнему буду брату помогать. Так что, ежели не можешь принять этого… лучше не надобно и начинать. Потом нам с тобой больнее будет. Иван вздохнул. — Соня, мы с Алешкой уже говорили. Я остаюсь при нем, ты — тоже… Ну и? Все равно помогать ему придется, один он этот груз не потянет. Ежели захочешь, вообще тайно обвенчаемся… — Я подумаю, что будет лучше для нашей политики. Сам понимаешь. Иван рассмеялся: — Понимаю. Я буду делить тебя с государством, с братом, с кучей дел… но я ведь и не хочу, чтобы ты менялась. Если ты сядешь в тереме и начнешь вышивать, не говоря со мной ни о чем, кроме ниток и иголок, я тоже тебя не разлюблю. Но это ведь не ты будешь… — Не я, — согласилась Софья. — Не меняйся, прошу тебя. Никогда не меняйся. — А что-то ты скажешь, когда дети пойдут? — Надеюсь, что то же самое… Софья смотрела в оконное стекло. Что-то вставало впереди? Неужели небеса сжалились над ней? Она может быть счастлива еще раз? Рядом с человеком, который будет любить ее такой, какая она есть, не мешать заниматься любимым делом, более того, работать с ней в одной команде. Сверх того, Иван уже друг Алексея, то есть конфликта не выйдет. Но братцу и вправду надобно невесту приглядывать. По здешним меркам уж года два как пора, отец в его возрасте уже женат был и детей делал… И жена нужна либо умная, либо… есть ведь и такие женщины, которым ничего не надо, кроме своей семьи и детей. Может, и им такая нужна? Чтобы она детьми занималась а они — делами государства? Ох, как бы тут опять ошибку не сделать. Вот занималась Ванюшей свекровь — и выросло… художественное нечто. Здесь она такой ошибки не должна совершить. — Ох, Ванечка… * * * К идее замужества сестры Алексей отнесся двояко. Ему и хотелось, чтобы Соня была счастлива, — и не хотелось ее отпускать. Он привык, что всегда есть кому подставить плечо, помочь, поддержать — и отказываться не хотел. Так что… — Надобно будет Совет организовать. Как у Ивана Четвертого был, вот, чтобы вы туда входили, Аввакум, Андриан, коли патриархом станет… — Иван Сирко, — подсказала Софья. — Он от Бога воин, — задумчиво согласился Алексей. — Но тогда уж и дядька Воин… — А еще — Ромодановский. Строганов, как специалист по Уралу. — Специалист… в свой карман. Ворует ведь, сволочь такая, — фыркнула Софья. — А на то и Ромодановский. Пока Григорий в Азове, Федора позовем. Ты ведь ему создание ПГБ доверяешь? — Алексей наполовину подшучивал над сестрой, наполовину спрашивал серьезно. — Предан, аки пес, — псом и будет. Умный мужчина, очень умный. А излишняя жестокость… на то и плетка у царя, чтобы псина лишний раз клыки не скалила. — Мельин, — вспомнил Ваня. — И верно. Как вернется — быть ему главным советником по морскому делу. — Ньютон…. — Патрик Гордон, как специалист по иноземной слободе, — утверждающе кивнул Алексей. — Ибрагим — лучше его в ядах и интригах никто из нас не разберется, — подсказала Софья. Ближний крут царя начинал формироваться. И Софья с тревогой следила за этим процессом. Самая страшная штука — медные трубы славы. Если Алешка сейчас устоит, если справится, если она правильно его воспитала… вот ведь! Тогда они выстоят. А если нет? Что ж. Тогда ей прямая дорога на колокольню и головой вниз. Ежели по ее вине Русь так с колен и не поднимется… * * * Поль Мелье прибыл в родной Марсель холодным февральским утром. Ветер бил в лицо, заставляя прикрыть глаза, не смотреть на родной город, но адмирал не то что в плащ не закутался, так еще и шапку снял да усмехнулся. Разве ж это зимы? Вот на Руси… Да, именно там. Иногда ему казалось, что с ним тролли пошутили. Но потом мужчина касался туго набитого кошелька, маленького мешочка с драгоценностями на груди, медали, жалованной грамоты… Взгляд его падал на кольцо с крупным сапфиром, которое вручил государь, пошутив насчет фамильного перстня, мол, адмиралу — морской камень, и Поль опять верил. Хотя уже Павел. А, какая разница! То же имя, тот же человек… А вот от Франции он отвык. Отвык от ароматов помойки, коими встречали его города, отвык от запахов немытых тел и душных парфюмов, отвык не мыться в горячо натопленной бане, а просто протираться полотенцем… Хорошо хоть молиться не отвык. Вот и родной домик. Поль перемахнул через забор и что есть сил забарабанил в дверь. — Открывайте! И сам вдруг себе удивился. Слово вырвалось… на русском языке! И нарочно не захочешь, а получится. А впрочем, хоть на китайском говори, а его уже признали: — Сыночек!!! — Поль!!! — ПАПА!!! Родным потребовалось две минуты, чтобы высыпать на улицу, как были, кто в платье, кто в одной нижней рубашке, повиснуть на шее, обнять, зацеловать… Вернулся!!! Да разве это не счастье, когда твой родной человек возвращается домой? Поль смеялся, обнимал детей, щедрой рукой раздавал подарки. На плечи матери и отца опустились меха, у жены на шее блеснуло дорогое — королеве впору такое носить — сапфировое ожерелье, дети запрыгали вокруг, получая в свой черед гостинцы с далекой Руси… Часа два прошло, не менее, прежде чем они смогли говорить нормально. И тут Поль объявил, что им надобно собираться. — Дом продаем и едем на Русь. Там у меня деревни жалованы, дворянство… Мать ахнула, жена едва не упала в обморок. Дети пока были слишком малы, чтобы понять, старшая дочь убежала к подругам похвастаться вернувшимся отцом и привезенными подарками. — Дворянство? Да кто ж… — Русский государь, Алексей Алексеевич. Я у него адмирал Мельин — и дворянство мне теперь положено. И дом на Москве строится. — Дом?! — Палаты, как положено. Там и жить будете, я-то в море уйду. А в Азов я вас не возьму, покамест опасно там слишком, только закончили Крым от татарвы чистить… Сначала Полю не поверили. Потом, когда посмотрели еще раз на подарки… да и был повод поверить. Когда с полгода тому назад приехал от него мужчина с письмом и деньгами. А в письме было прописано, что Поль Мелье сейчас на службе у русского государя. Тогда половина улицы сбежалась, а уж сейчас-то! Половина города, не иначе. И Поль не скупился. Сообщил всем, что отправляется в ближайший кабачок и будет там кутить до вечера. Так-то. Деньги? Да если б Поль захотел, он бы этот кабачок себе прикупил, как… да, вот именно — как корзинку кабачков на ярмарке! Хватит и на переезд, и на обустройство, и государь его милостями не оставит. Что и было сообщено друзьям и знакомым. И не только им — в кабачок набилась куча посторонних людей, но Поль даже и не подумал никого гнать. Наливай всем — и точка! Кабатчик был доволен, знакомые тоже… правда, расспрашивали Поля много. Он и рассказал. Как плыли, попали в плен к туркам. Думал уже — с жизнью простится, но отбили его русичи. Так к ним и угодил, у них и служить стал. А чего ж не служить, с такими-то пряниками? Тут-то Поля и принялись расспрашивать о Руси. Про турок многие знали, всем было известно, что это за гнусные нехристи. Можно ли там жить? Еще как можно. А вся та глупость, кою рассказывают, — она и есть глупость. Ходят ли там медведи по улицам? Ну, сами не ходят. А вот со скоморохами, это вроде как комедианты у нас — тогда да, бывает такое. Ученые звери называются. Так это и у нас собак обучают, разве нет? Морозы такие, что на лету птица падает? Нет, при нем не падали. Говорят, в Сибири — да, там бывает. А на Москве редко. Да и то. Люди-то живут. Вера? Вот этот вопрос был самым животрепещущим для многих. Как же! Дикие варвары, язычники! Может, и не христиане вовсе, а если и христиане, то не добрые католики, а какие-то странные, чуть ли не гугеноты?! И как к ним ехать? Вдруг заставят по-своему молиться, а это ж верная погибель душе?! Страшно… Вот эти заявления Поль отверг сразу же. Никого русский царь молиться не заставляет. Ни насильно, ни как-то еще. Сам он православной веры, то есть тоже христианин, только немного странное это христианство. Папу они не признают и молитвы у них чудные, но его, Поля, никто не уговаривал перейти в чужую веру. Это не безбожные язычники турки, которые могут принять выкрестов, нет. Царевич при нем сказал, что предавший веру — предаст любого. Тут закивали все собравшиеся, а Поль продолжил говорить, что есть на Москве Иноземная слобода и есть там протестантская церквушка. А ежели что — царевич и католический храм разрешит поставить. Коли найдется священник, который пожелает туда поехать. Условие только одно будет — не чинить раздора промеж подданных его величества и не сеять смуту. Приехал молиться — молись, а в политику не лезь. Преследования иноверцев? Выкапывание из могил и выбрасывание на свалку или там сжигание трупов иноверцев — гугенотов ли, католиков — на кострах, всевозможные унижения и притеснения? Налоги за иную веру? Нантский эдикт? Есть ли его аналоги на Руси? Что вы! Торгуйте, верьте — дело ваше. Специально притеснять вас никто не будет. Ну а сволочей… этих-то при любой вере бить будут. Не исключено, что и ногами. Как говорит его высочество — сволочь ни веры, ни национальности не имеет. Иноземцев били? Били! И правильно! На Руси нельзя ни травы никотианы, ни крепкого вина. Не пьют там такое. А те, коих били, все это русичам продавали. Считай, людей с пути истинного сворачивали. За то царь и осерчал. Бывает. Разговаривал с его высочеством? Да, лично! Между прочим, это не наши аристократы, перед коими выплясывать надобно! Алексей Алексеевич и сам на мачту слазить не ленится, и морем живо интересуется, да и вообще парнишка хороший. Коли не знает, так и приказывать не будет, спервоначалу совета спросит. Не бывает таких? Так и сам бы не поверил, коли б не видел! Так видел же! Полю тоже не поверили бы. Но… Все знали, что его семье привезли деньги от отца, да и все остальное выглядело более чем убедительно. Не роскошная, но добротная и хорошая одежда, дорогое кольцо с сапфиром, украшающее руку мужчины, грамоты от русского царевича, куча денег, которыми Поль сорил совершенно свободно… Кто-то слушал. А кто-то и прислушивался. И спустя два дня к Полю пожаловали гости. Глава общины гугенотов Пьер Боннэ вместе с пастором Жаном Лелюком. Поль хоть и был добрым католиком, но гостей принял радушно. Католичество-то католичеством, но гугенотов в Марселе тоже хватало. Ты его сегодня облаешь, а он завтра тебе тоже гадость сделает. Вера — это дело священников, а Полю, который в море проводил много времени, с соседями надо было жить дружно. Он и жил. Так что гости были проведены в дом, усажены за стол, и жена Поля выставила на стол бутылку хорошего вина. Некоторое время разговор не завязывался, но потом, после обмена мнениями о погоде, зимних штормах, улове рыбы и подлых турках, гости таки перешли к важной для них теме. — Ты и верно уезжаешь? — принялся прощупывать почву Пьер. — Уезжаю, дом вот уже продал почти, осталось мебель продать. Я бы оставил, все равно там все новое будет, но женщины… — Поль пожал широкими плечами. Чего ему стоило уговорить мать переехать на Русь?! Но не оставлять же старуху одну? Конечно, государь его деньгами не обидит, он матери помогать сможет, да все одно сердце изболится. Так что ехать — вместе. — Ты так уверен, что тебя там примут… — Так я ж не лгал, — Поль и не подумал горячиться. — Деревни мне жалованы, о том грамота государева есть. Жилье будет. Жалованьем государь не обидит, да и премиями . — Премиями?! — После боя с турецкими кораблями мне кошель с драгоценностями пожаловали. Матросов — и тех наградили, государь лично каждому награду вручал и благодарил за службу. — Не бывает такого. — Бывает. И потом мы еще сражались. За успешные действия царевич награждает. — А неудачи были? Поль кивнул, вспоминая, как в шторм потерял два корабля. Как в сражении еще потерял десяток из-за того, что не вовремя подал команду о маневре… — Бывали. — И — как? — Государь отругал по-всякому, сказал, что заставит меня лично о гибели людей их родным сообщать. — И?.. — Что? Палками меня не били, под килем не протягивали, только лучше б уж так, чем он… тошно бывает, когда понимаешь, что ребятам жить да жить, а из-за меня… Сам себя казню. Гугеноты переглянулись. — А креститься в свою веру он тебе не предлагал? — Нет… Ни мне, ни детям того не предложат, разве что кто сам захочет. — А принц только тебя приглашал… или еще кого другого? Поль усмехнулся. Ну да, о том с ним тоже говорили. — Ежели кто еще поехать захочет, препятствий не будет. Только за свой счет. Хотя и исключения есть. — И какие же? — Моряки, корабелы, ученые… те, кто могут и хотят работать. Эти люди могут приехать. Им оплатят дорогу, помогут перевезти семью, но условия будут очень жесткими. — Какими же? — Государь сказал так. Ежели кто пожелает жить на его земле, он обязан будет говорить на его языке, не ставить себя выше других подданных и не вызывать беспорядки. А еще — выучить не менее десятка учеников из русских. Сие будет и в договоре прописано. Жилье, жалованье — все будет. Но и эти условия — тоже. — А что за договор? — Так вот… Поль полез в свой сундучок и вытащил оттуда пергамент. — Государь мне специально таковой дал. Мало ли что. Мало ли кто . Мужчины переглянулись. Ни для кого не было секретом, что чем дальше, тем хуже приходилось во Франции гугенотам. И все чаще они думали об отъезде. Но куда? На острова к пиратам? В колонии к дикарям? Как-то вот жить хотелось, да и там тоже гугенотов прижимали, не так, так этак. В Англию? Вот уж благодарствуйте, сами туда отправляйтесь. А куда еще? И быстро выяснялось, что ехать-то особо и некуда. Вдали от моря моряк и рыбак не выживет. А выходы к морю есть далеко не у всех стран, вот и выходит — где можно верить, там нельзя жить. А тут обнаруживалась страна, в которую можно было уехать. Море? Есть. И защита есть. Ну, конечно, турки, не без того, но это — зло неизбежное на любом море. Специально притеснять не будут, так, может, и поговорить о том можно? Понятное дело, что абы кого не зовут, ну так кому неумехи нужны? Слух пополз. И на Русь Поль Мелье отбывал не только с семьей. С ним ехали еще два десятка мастеров, нанятых им на свой страх и риск. Он лично, из своих средств, оставил деньги их семьям, оплатил им проезд… И надеялся, что правильно понял своего государя. Если умному, серьезному, талантливому человеку надо куда-то уезжать, так почему не в ту страну, где он принесет пользу?! * * * — Ваше величество, позвольте представить. Моя невеста, Элена. Михаил с сомнением поглядел на пана Собесского. Благо разговор происходил не в присутствии всех придворных. Нет, тайная аудиенция. — Рад видеть при дворе такую очаровательную даму. Милая Элена… — Ваше величество… Девушка, присевшая в реверансе, была просто очаровательна. Одни большие голубые глаза чего стоили. Наивные, как у котенка. И вся она производила впечатление такой нежной красотки, которую хочется укрыть, защитить… Понятно, что Собесскому понравилось! — Пани, вы русская… — Да, ваше величество. По-польски Элена говорила очень правильно. Чисто, четко выговаривая окончания слов — это и выдавало в ней пока иностранку. Через пару-тройку месяцев никто и не скажет. — Моя жена тоже русская. Полагаю, вы найдете общие темы… Мария послала мужу улыбку — и кивнула Элене на маленький балкончик. — Дорогой, мы чуть подышим свежим воздухом? — Да, милая. В последнее время королеву опять начинало подташнивать — и Марфа подозревала, что второго ребенка долго ждать не придется. Но потом точно надо на пару лет сделать перерыв, ни к чему каждый год рожать. Хватит ей маминой судьбы. Стоило женщинам оказаться на балкончике, как Елена неуловимо изменилась: — Здрава будь, государыня царевна. — И тебе здоровья… — Сестрица твоя, Сонюшка, велела кланяться земно, спрашивала, не требуется ли тебе чего, просила передать, что всегда с тобой родные берега пребудут. Марфа выдохнула. И широко, весело улыбнулась: — Так ты одна из Софьиных воспитанниц? — Да, государыня. — И как же… — Мария Собесская, — глаза Елены блестели огоньками, — так уж получилось, прижила внебрачного ребенка от Васьки Голицына. Так она утверждает. А кто уж там на деле был… конюх али вообще псарь — никому не ведомо. — И Ян… — Не желает видеть ни ее, ни ребенка. Мария будет в монастырь пострижена, а дите на воспитание отдано в хорошую семью. — Не кричала Мария, что ее снасильничали? — В Дьяково-то?! Ян попытался было расспросить, но государыня так и отрезала. Мол, они за здоровьем женщины следить должны были, а не за ее нравственностью. Все, что происходило, — по доброму согласию было. — Не рвался он никого убить? — А кого? Разве что Марию… Царевна ему так и ответствовала, что коли сучка не захочет, так и кобель не вскочит. — И ты… — Когда он меня попросил с ним отпустить, царевна согласие дала. Но сказала, что это на год. Коли мы за это время не решим судьбы связать, так она меня домой потребует. Нечего блуд плодить. Мария про себя подумала, что идея-то великолепная. Игрушку тебе вроде как и дали, но — попробовать. А так — не твоя она, есть ей куда уйти. Такое на мужчин действует. — И ты… Глаза Елены были серьезными. — Царевна другую для него хотела, но потом меня по результатам обучения взяли. — Обучения? — Языки, манеры, верховая езда… да много всего. Я в своей группе лучшая, вот царевна и решила, что плохих ей на такой должности не надобно. — Ты не пожалеешь потом? Марфа смотрела в шоке. Да, она и сама понимала, что мужа надо к себе привязать, но чтобы вот так, расчетливо и спокойно… Но ответ Елены был прост и правдив: — Ян очень добрый, умный, только счастья у него раньше в жизни не было. Я ни о чем не жалею, тем более что царевна, случись что, мужа мне найдет. И хорошего. — И не жаль будет? — Яна? Очень. Но коли прикажут — уйду. Верю, что царевна ему зла не пожелает. — Кажется, он больше получил, чем рассчитывал. Но ты ж понимаешь… — Коли женится он на мне, дорога к трону ему навек закрыта будет. Понимаю. Да только ему то и не надобно. Ему войска в походы водить — и чтобы дома кто-то любящий ждал. Коли получится у меня — добро. Нет? Царевна еще кого искать будет. — Но вроде бы… невеста? — Ежели король не отговорит. — Не отговорит. — Марфа смотрела серьезно. — Не позволю. * * * Алексей Алексеевич поднял голову от свитка: — Ну что ж, боярин. Рад видеть тебя. Одоевский смотрел нагло-испуганно: — Рад служить тебе, государь. Как отцу твоему служил, верно и честно. Аудиенция была предоставлена приватно. Вроде бы как и неплохо, опосля ссылки-то, но мало ли? Сонька-то у трона так и вьется, кто ее знает, чего она хвостом накрутит? С царевной вот у Никиты Одоевского не сложилось, до сих пор ему те слова на совете аукались… — Служить-то рад… а что ж с сестрой моей спорить решил? — Государь! — Никита Иванович выглядел ну вовсе даже невинным младенцем. Не было б бороды, так и не отличить… — Я ж… и предки мои… — Вот ради них только, — обрезал его Алексей. — Боярин, я решил, что такой ум и опыт пропадать в дальних поместьях не должны, верно? Боярин молча поклонился. Тут уж не поспоришь. — А потому пошлю я тебя с важной миссией. Поедешь послом в Англию. — Государь?! — Да. Там у короля Якова две дочери есть, Мария да Анна. Вот и хочется мне, чтобы ты пожил в Англии, дом там прикупил, посольство завел, ко двору стал вхож, да и поглядел на девушек. Что там за красавицы, чего они стоят, свататься нам к Якову али нет? Такое дело абы кому не доверишь, а ты муж верный и честный, худого не сделаешь… Никита Иванович аж расцвел розой! Да уж! Это не опала, это!.. Такое доверие! Как бы не невесту государю приглядеть! А выгода-то какая… — Государь! Все сполню! Жизнь положу, а только приказ твой выполню! — Это хорошо, боярин. Вот и задача тебе. В Посольский приказ пойдешь, там уж всем о твоем назначении известно. Подберут тебе людей… — Э… — Знаю я, что сказать ты хочешь, у тебя и своя дворня есть, верно? Говори смело, боярин, я за дело не наказываю. — И то верно, государь. — Вот смотри, Никита, дворню тебе с собой взять потребно, спору нет. Но кто из них с англами говорить сможет? Ведь язык-то у них не родной? Хоть одно б слово из десятка поняли? А еще многое есть, кроме твоей миссии. Вот потому я и посылаю с тобой десятка два доверенных людей. Никита Иванович чуть приуныл. Так это что ж — его ширмой сделать хотят? Государь словно бы мысли прочел, головой покачал: — Не о том ты думаешь. Я вот хотел бы, чтобы ты с собой кого из родных взял. Дочки, внучки, кто там? Женщине оно ж завсегда легче с другой женщиной сойтись, посмотреть, чем та дышит, чего ждать от них. Сам пойми, боярин, у них, например, хорошим считается, коли у женщины любовники после свадьбы есть, а у нас как такое непотребство допустить? У них по дамам чуть ли не вши бегают, а нам к чему вшивая царица потребна? Одоевский закивал, вновь преисполняясь важности. И то верно, кто ж, окромя него, справиться может? — А коли не подойдет никто, государь? — Я тебя и за то ругать не буду. Тухлая рыбка нам без надобности, сам понимаешь. Так-то я тебя отправлю дружеские отношения наводить, торговлю налаживать, может, людишек наших туда поучиться отправить, или их ученых к нам пригласить, а втайне… Одоевский закивал. Вот теперь он все понял. Да, ему доверяют. Но и своих людей государь с ним пошлет и для проверки, и для своих целей… — Государь, а когда выезжать надобно? — Чем скорее, тем лучше. Думаю, месяца довольно будет на сборы? — Да, государь! — И приказываю тебе, боярин, лишний раз о своей миссии не распространяться. Сам понимаешь, шпионов много, а на каждый роток не накинешь платок… Одоевский поспешно заверил царя, что молчать будет, как рыба окунь! Упорно! Пусть хоть пытают каленым железом! И внучку с собой возьмет, а то и не одну, и сына, и люди государевы при нем в целости и сохранности будут… Он был доволен и счастлив. Его послали в Англию! Доверили важное дело! Да какое… — А еще зайди к царевне Софье. Вот это Никите Ивановичу понравилось куда как меньше. И, видя его замешательство, государь усмехнулся: — Коли ты с собой внучек брать восхотел, так она к ним пару служанок приставит. Умных да опытных. Не обижайся, боярин, да только наши мамки-няньки лишь в своих теремах опытны. А девушке, сам понимаешь, честь беречь надобно. А ее служанки вельми хорошо в обычаях той страны разбираются… Одоевский кивнул. Радости, конечно, у него поубавилось, но… Потерпит! Ради такого дела да таких перспектив? Еще как стерпит! И Софьиных девиц, и государевых людей… дело-то житейское. — Благодарствуем, государь. Алексей отпустил боярина и усмехнулся ему вслед. А то ж! Доволен? Счастлив? И ладненько! Конечно, крутить он в свою пользу будет, и приворовывать чуток, и принцесс приукрашивать, чтобы в доверие к государю войти, но на то с ним верных людей и посылают. Найдется, кому его проверить. И уж вовсе не стоило знать боярину, что в течение месяца подобный разговор — разве что со сменой стран и государей, состоялся еще с восемью боярами. И все были весьма польщены таким доверием… Вот и ладненько. Пусть на благо государства поработают, а то лишь знают — в Думе посохами по полу лупить да бородами мести! Без них проблем хватает. Ох и хлопотное дело сие — управление государством! * * * Михайло, кстати, и не думал отговаривать Яна от женитьбы. Наоборот, видел на своем примере, что зла тут быть не должно. Ну, русская. Ему ли жаловаться? Он с Марией такое счастье обрел, на кое и не надеялся. Незнатного рода? Тут уж как поглядеть. Все мы от Адама и Евы, рода древнее еще и не придумано. И зная шурина — девочка хотя бы дворянка. Пусть и из захудалых. Расспросил про крымчаков, поблагодарил за службу… Ян первый заговорил о личном: — Государь, жениться хочу. — На Элене? — Да. — Мария… — Уже в монастыре. Как ребенок родится, так через три месяца ее и постригут. — Михайло пожал плечами… — Не буду говорить, что мне ее жаль. Марию я бы никогда не простил, терпел бы ради тебя — и только. Но если уж ты эти путы сбросил… Почему-то мне кажется, что Элена тебя не предаст. Русские женщины — добрые, умные и верные. Я по своей жене сужу… Улыбка у Яна была грустной: — Неужто я так много желал, государь? Жену, любовь, дом, детей… — Марии хотелось большего. Не думай о том, лучше порадуйся, что не оказался на всю жизнь связан с лживой и коварной женщиной. — Пока мне еще больно. — Тогда не торопись с Эленой. У вас вся жизнь впереди. — Мы пока и не торопимся. Но она моя невеста. И я хочу, чтобы к ней относились соответствующе. — Я поговорю с женой. Она займется придворными. — Благодарю. Мужчины неплохо понимали друг друга. Им обоим не хотелось власти, но Михайле она свалилась на плечи. А Ян… да он был счастлив своим местом гетмана! Его дело — воевать за свою родину, и воевать отлично! Заниматься любимым делом. А дома его будут ждать жена и дети. Мало? Поверьте, это очень много. * * * — Отче, — Алексей смотрел холодно и твердо. Голубые глаза как льдом выморозило. — Не должно быть в Православной церкви людей, кои грамоте не разумеют! Питирим смотрел грустно. Ну, бывает. Не все в грамоте крепки, кто и молитвы на память заучивал. — Главное, что в вере они тверды, государь. Отговорка была хорошей, только вот почему-то государя не устроила: — А в грамоте? Прочитать иные писульки не можем! И это те, кто свет нести должен. — Свет веры, государь. — Отче, как можно говорить о Священном Писании, когда писать не умеешь? Так дело не пойдет. Деньги найдете на хорошее дело. Я знаю, сколько и чего принадлежит Церкви. Чтобы через десять дней у меня на столе лежал подробный отчет. Сколько у нас безграмотных попов, которые таких же безграмотных людей воспитывают? Что вы намерены сделать, чтобы им помочь? Либо вызывайте в монастыри и обучайте, чтобы они хоть Псалтырь могли прочесть, либо кого-то в помощь направляйте на время, дело ваше. Но спустя два года я хочу, чтобы при каждом храме были люди, способные обучить крестьянских детей хотя бы основам счета и грамоты. — Тяжко сие будет, государь. Питирим не то чтобы сопротивлялся — он просто не понимал . И в этом непонимании был опасен. К чему крестьянам грамота? Да ни к чему, им пахать и сеять надобно. К чему всех попов обучать? Рано или поздно то само произойдет. А пока… Молиться — молятся, верить — веруют, ну и что еще надобно? Алексей вздохнул. Провел рукой по лбу, убирая непослушную золотистую прядь. И тихо заговорил: — Пойми, отче, я ведь не просто так гневаюсь. Из-за безграмотности да глупости многие беды проистечь могут. Скажут человеку, что написано красное, он и поверит. А там вовсе даже синее. Ты знаешь, что началось, когда Никон церковные книги править стал, сам видишь. Трещина ширится, остановить ее сложно, сумеем ли — не знаю. А отчего? — Потому что некоторые по недомыслию своему… — Во-от. А отчего сие недомыслие? Да от безграмотности. Кого книги править приглашали? Да иноземщину! Своих мудрых людей не нашли? Али языка не знали? Вам веру православную во все концы мира нести, а вы? Да у турок последний мулла — и тот грамотен. Стыдно, отче… Питирим только головой покачал: — Стар я уже для твоих нововведений, государь. Стар, немощен… На покой мне пора. Алексей пожал плечами: — Удерживать не буду. Но года два еще постарайся продержаться. А там и Андриан сможет в силу войти, вожжи из рук твоих принять. Сам понимаешь, царь с Храмом воедино стоять должны. — Э, нет, государь. — Питирим понимал, что может поплатиться за этот разговор, но и удержаться не мог. — Ты не воедино с Храмом стоять хочешь, ты желаешь, чтобы Храм то говорил, что тебе угодно. А это вовсе даже другое. Так ты и вовсе Церковь подомнешь, а ведь это неправильно. Мы для того и созданы, чтобы… — …между людьми и Богом быть? Отче, я сейчас, может, резко выскажусь, только и ты меня пойми. Да, ваше место между людьми и Богом. И я за то, чтобы Православная церковь века стояла, чтобы воссияла, чтобы никому и в голову не пришло, что Бога, может, и нет, или иной он какой-то… — Богохульство… Питирим едва шевелил белыми губами. Алеша покачал головой: — Есть ведь нехристи, есть. Сам знаешь. А чего иезуиты стоят? Тот же Симеон? Мало тебе? Мало не было. — А ведь священник Старцем прозывался… И? Неужто не позорит он это слово? Крыть было нечем. Еще как позорит. — А вы должны так себя поставить, чтобы никому, ни католику, ни гугеноту, даже последнему богохульнику, в голову не пришло такое подумать. Чтобы каждый человек был уверен, что слово православного священника — оно дороже алмаза. Только вот дело это не одного дня. И даже не десяти лет. Внуки наши до того доживут ли? Питирим слушал, а глаза оставались сомневающимися. — Понимаю, ты пока не веришь мне — и верно то. Власть и не таких, как я, ломала. Сумею ли удержаться? — Сумеешь ли, нет ли, выше тебя, государь, все равно никого нет на Руси. — Бог есть. И совесть. Сумею ли пред ними ответить, когда рядом с отцом лягу? И на миг проглянуло такое… Не государь сидел перед Питиримом, нет. Не полновластный правитель земли Русской. Просто юноша, на которого свалилось небо — и сейчас он пытался его удержать. И найти хоть где-то помощь, потому что никому, никому не дано выдержать под тяжестью свода — в одиночку. Объяснить, заставить понять, просто сделать… Отзовитесь же! Вы же умные, мудрые, взрослые… неужели не ясно, что это — необходимо?! Как крик в темноте! Кричи не кричи… Питирим поклонился еще раз, пряча под приспущенными веками свое понимание. — Стар я уже, государь. Слаб. Но прав ты, надобно нам грамотными быть. Авось и смогу чем помочь. Десять дней, говоришь? Алексей кивнул. И молча пронаблюдал за уходящим патриархом. Да уж. Объясните хоть кто-нибудь, где отец умудрялся находить время на посты и молитвы? Тут выспаться бы! Так и на то времени иногда нет. Если б не сестра, не Иван, не… Был бы один — вовсе упал бы. Алексею и в голову не приходило, что отец был другим государем. Хорошим человеком, но достаточно слабым и управляемым. И правил не он, а фактически за него. Потому и бардак был. А Алексей сейчас пытался делать свои первые шаги. Он понимал, что будут проблемы, что его возненавидят, но… — Ушел патриарх? Софья скользнула в комнату, отбросила назад темную косу. Алексей окинул сестренку взглядом. Черное простое платье, тонкий венец на темных волосах, да и платье… вроде как и русский фасон, а и что-то европейское в нем есть. И юбка длинная, и рукава, а все ж так сделано в некоторых местах… — Нововведения? — Я и твоим гардеробом озаботилась. Ты у нас должен быть государем-солнышком, сам понимаешь. — А ты, значит… — Про́клятая царевна. Так тому и быть. — Никогда не смогу к твоим шуточкам привыкнуть. Это не игрушки, с проклятиями. — Алешка, было бы из-за чего переживать. Симеон проклинал тех, кто к власти придет. А моим детям власть не нужна. И мне-то она ни к чему, сам знаешь. Так что если никто из моих потомков править не будет, то и проблем не возникнет. — А ты уже и потомками озаботилась? — Почему бы нет? Ваня мне предложение сделал — и я его приму, коли ты против не будешь. — Станешь боярыней, из дворца уедешь… В голосе Алексея невольно проскользнула тоска. Софья ехидно фыркнула, понимая, о чем думает сейчас братик. Одиночество… — Вот еще. Я с тобой о том поговорить и хотела. — О чем? Тетка Анна к своему мужу переезжает, тетка Татьяна своего орла казачьего ждет, Катенька с персиянками не расстается, коих Аббас прислал… Улетаете? — Улетают. Они. Так что… приютишь нас с Иваном? — То есть? — Чтобы нам рядом быть. Не против? Никуда я не уеду, Иван ко мне переедет, в Кремль. Конечно, и у Морозовых у нас покои будут, но мы там редко бывать станем. — А Феодосия? — Не думаю, что она против будет. Внуков вон ей отдадим, пусть возится. Она дураков не воспитает, да и Матвей не даст. Алексей встал из-за стола и крепко обнял сестру. — Ох, Сонюшка. Как же я рад, что ты у меня есть. — И буду. Выйду я там замуж, не выйду, все одно я тебя никогда не оставлю. Ты понял? Софья смотрела брату прямо в глаза, впивалась зрачками в зрачки, стремясь передать то, что знала с момента появления в этом мире. Ее место — именно здесь, рядом с ним. Он никогда не будет одинок. Она его не оставит. И в какой-то миг напряжение спало, словно лопнула гигантская струна. Алексей поверил. Муж там, жена, дети… да, это будет. Но кровная связь… Они родные по крови . Ближе и дороже у них никого не будет. Семьи будут, дети будут, они будут любить своих домочадцев… но иногда они будут вот так, просто стоять рядом и ощущать связь, которая прочнее любого каната. Она не истончится от времени, не оборвется по глупости или недомыслию. Кровь — не водица, и ничем ее не разбавить. — Сонюшка… справимся ли? И тонкая ладонь ложится на плечо, поддерживая и защищая, как в детстве. Он не один. — Должны, Алешенька. Брат и сестра стоят у окна. Над Москвой златоглавой восходит красноватое по зимнему времени солнышко, посверкивает снег, поднимаются дымки над крышами… Родина… Какие слова ни подбери, все одно мало будет. Сердце, душа, вера, сила — все в этом слове. Русь-матушка. Родная, вечно любимая… все для тебя отдать и быть благодарным за эту жертву. А как иначе? Иначе — ты не царь. Иначе и быть не должно. Март, 1674 год — Никогда не думал, что такое увижу. Иван Сирко стоял в первых рядах и наблюдал, как венчаются донской казак Степан Разин и царевна Татьяна Михайловна. — Чудеса в решете? — Царевна Софья, стоявшая рядом, усмехнулась. Казак покосился на нее. Он-то хотел забиться в угол собора и не высовываться, но куда там! Приехать не успели, как чудеса начались! Государь принял их сам. На крыльцо вышел ради такого случая, обнял Ивана, Степана, Фрола, повесил им на шею по драгоценной звезде на голубой ленте и при всех объявил, что назначает Степана Разина воеводой в Крым. А Фрол и Иван будут его ближниками и во всем помощниками. Нет, он понимает, что Иван — гетман Украинский, но ведь одно другому не мешает? Сейчас Украине и воевать-то не с кем! Ляхи не полезут, а татары… вот и займись! Ты, как гетман, обязан с ними бороться. Крыть было нечем. Не положено так-то? Надобно туда боярина подостойнее? А где те бояре были, когда царевич на татар ходил? В Москве сидели да под столы прятались, когда Хованский чуть народ не взбунтовал? Вот и сидите себе, сидите. По трудам и награда будет. Опосля назначат воеводу в каждый город — Керчь, Бахчисарай, Кафу и прочие, но это уже по весне, чтобы сразу к новым местам и отбыли. И выбирать будут не по древности рода, а вовсе даже по знаниям. Толку-то там от спесивца, коли он турецкий язык не знает? В шубе ходить да шапку носить? Так сваришься. Жарко там… Боярам, мягко говоря, это не нравилось, но пока молчали. Трупы на кольях, которые еще не убрали с Болота — Алексей — точнее, Софья — приказал оставить их до весны, пока не завоняют, — были весьма убедительны. — Не думал я, что такое возможно. — Пока вы герои, надо этим пользоваться. И казак, и царевна разговаривали почти одними губами. Иначе в соборе было и нельзя, не нарушать же торжественность момента. А венчаемые были чудо как хороши. Тетке сейчас никто бы больше двадцати пяти не дал, Степан казался чуть ли не Георгием Победоносцем в белом, шитом золотом кафтане. И оба сияли, что твои солнышки. Так что даже Питирим хоть и против был, но уже и не хмурился. А сколько визга поначалу было? Ладно еще Ордин-Нащокин, этот — свой. Боярин, русский, привычный. Тут понятно. Но — казак?! Фактически крестьянин беглый, чуть ли не каторжник без роду и племени?! Ну, то есть так выглядело для боярской клики. Но тут уж ход конем сделал Алексей. Заявил на очередном заседании Боярской думы, что ежели все они его слуги, то как смеют ставить себя выше или ниже других слуг? О том ему судить надобно. Кто-то из них пошел Крым воевать? Нет? Тогда пункт первый — сидеть, и второй — не тявкать. А если кому хочется, вот Федор Юрьевич Ромодановский. Ему о своих проблемах и рассказывайте. Бегом! И еще бегомее! В конце концов, казаки — это военная сила, и сейчас эта сила стоит на рубежах с Турцией. А бояре сейчас что полезного делают? А?! Но и то едва не вспыхнул бунт. Были, были предпосылки, но тут уж расстаралась Софья. Во-первых, по столице пошла информационная война. Девушки, хоть и не знали такого слова, отлично разносили кучку сплетен, а народ щедро добавлял от себя. Бояр скопом подозревали чуть ли не в измене родине и убийстве прежнего государя. И сокрушались, что Алексей Алексеевич слишком еще молод. Вот и крутят свои делишки всякие там… Поскольку бояр действительно не слишком любили за спесь и наглость, сплетни прижились. А еще… Не доверяя только сплетням, Софья чистила стрелецкие полки все время до возвращения Алексея. И Москва была окружена преданными ей войсками. К тому же народ поддерживал царевича. Раньше войны дорого обходились Руси. Зато сейчас — и выиграли, и прибыль получили, и людей вернули на родину из татарского плена… так что сильно народу бунтовать и не хотелось. Да и любовь… Это Софья, с ее позиции женщины XXI века, относилась к любви своеобразно. Даже цинично в чем-то… да, может, любовь и есть, только кому она мешала подставлять, предавать и обижать? А все остальные… Здесь, в этой Руси, точно знали, что Бог есть, что любовь — это важно, что после смерти все добрые люди попадут в рай… смейся не смейся, но ведь знали же! А кроме того… Беженцы — это проблема любой страны, что есть, то есть. Их надо размещать, кормить, найти им работу — и желательно не за счет коренного населения. Софья справилась с этим за счет постройки канала — и кстати, она не считала это таким уж страшным проектом. Во Франции же копали Лангедокский канал — и ничего. И даже были шансы его успешно закончить! Кстати, Софья уже поговорила с Патриком Гордоном про Англию и Шотландию. Почему бы и не сманить на Русь несколько десятков, а то и сотен инженеров, архитекторов, ученых? Куда? Пока в Дьяково, а там уже найдется куда. Нидерланды обеспечивали ее таким количеством строителей, что хватало и на канал, и на дороги, и на школы. Да и не только строителей. Много кто бежал оттуда, понимая, что война — неудачное время для умного человека. Из Италии выписаны были несколько мастеров по стеклу. Теперь еще островом заняться. Специалисты ценны и нужны, глуп тот, кто этого не понимает. Казалось бы, что в тех ученых? Сидят себе в своих НИИ — и сидят. Ан нет! Рано или поздно, так или иначе, наука шагнет вперед. И сделает она это не только благодаря озарениям гения, нет — еще и скромному труду таких вот ученых, которые будут собирать и накапливать знания. И это надобно обеспечить. Хотя НИИ с их мерзкими и мелкими интрижками… Должен быть один центр — и куча мелких дочерних научных комплексов, ориентированных на свой круг проблем. Но это она уж не повезет. Пусть кому надо, тот и возится. А кому надо? В кабинете у Софьи на столе уже третий день лежал проект скромного английского ученого Исаака Ньютона, который предлагал создать Университет. То есть как он назвал это — Академию. И согласиться стоило бы. Только вот бюджет… не резиновый, сволочь такая! С другой стороны, из Крыма получили очень много — во-первых. Во-вторых, в этом году налоги пришли все и вовремя. Ну ладно, до идеала было далеко и ползком, но по крайней мере те провинции, кои раньше разорялись татарвой, теперь и сеяли, и собирали урожай в полнейшем душевном спокойствии. Так что дефицита бюджета не возникло, был даже определенный избыток, который требовалось вкладывать. К тому же эта благотворительность — занятие неблагодарное. А вот каналы, мосты, дороги — наоборот! Все построенное способствует торговле и потом на Руси останется. Надобно только контролировать, сколько куда уходит — и жестко! А то сопрут все, что угодно, выстроят тот же мост вместо лиственницы из осинок — и скажут, что так и было. А насчет Университета — почему бы и не попробовать? А еще — отправлены были письма во Францию, Швецию, Данию, Испанию и Священную Римскую Империю. А скоро туда отправится и посольство русского царя. Сейчас набирались подарки, причем весьма своеобразные. Меха, драгоценности, прирученные звери… То, что покажет отличие Руси и ее самобытность. Задания послам ставились вполне определенные. Первое — королевская фамилия и ее настроение. Если есть возможность породниться или подружиться, ее нельзя упускать. Русь стара, да Романовы молоды. Второе — сманить столько мастеров и ученых, сколько можно. Контракты были типовыми. Дорога до Руси, щедрое содержание, питание и проживание за счет казны, но взамен работать там, где укажут, и, более того, брать хотя бы по одному ученику в год. И никак иначе. Третье… Ну что тут скажешь? Работа у послов такая. Шпионь всегда, шпионь везде… Руси пора обзаводиться своей агентурой в других государствах. Причем если главой посольства назначался именитый боярин, то при нем, как правило, отправлялись несколько ребят из царевичевой школы. Вот на них и ложился основной отбор кандидатов на переезд. Но каждому свое. Пусть боярин блистает при дворе, пусть показывает мощь Руси-матушки, пусть топит окружающих в словесной патоке — это они запросто, Софья уже на своем опыте убедилась, что заболтать бояре могут хоть кого! А ребята при нем будут скромно делать свое дело. Ну, кому придет в голову обратить внимание на лакеев? Кому они вообще сдались? А они будут работать. Спокойно, методично… Господи, ну дай ты нам хотя бы лет пять ни с кем не воевать, а!! — Вряд ли. Иван Сирко смотрел желтыми глазами. Хищными, умными… — Я вслух начала разговаривать? — Говорят же, что я колдун… Софья ни на минуту не поверила. Скорее она себя выдала или мимикой, или губами пошевелила. — Степан мне о характерниках рассказывал. При чем тут колдовство? — Не боитесь, государыня? — А вы волком обернитесь! Тогда испугаюсь. Нет, не боялась. Тоже мне, страхозавр нашелся! Волком он бегает! Да в девяностые с тебя бы шкурку спустили и голым в Африку пустили! — Прямо в церкви? — Можете у меня под окошком повыть. Обещаю тяжелыми предметами не кидаться. Иван усмехался. А и верно, не похожа царевна на обычных женщин. Даже жена его — и та до конца не приняла, побаивалась, а эта знай посмеивается. Не зло, не обидно, просто улыбается краешками губ, как-то очень просто и по-дружески. — Что теперь с Крымом будет, царевна? Софья пожала плечами. — Ну, что. Степан с супругой в Бахчисарай поедут, там красиво. Вы на Сечи останетесь? — Ты ведь хочешь, государыня, чтобы Сечь по руку русского царя пришла? — А что, не придете? Так выбор невелик, либо к нам, либо к полякам. С этим спорить было сложно. Иван поморщился: — Думаешь, не бывать Сечи независимой? — Для того слишком многое нужно. Вы не привыкли сеять, жать, торговать… вы привыкли воевать. И в Крыму у вас будет раздолье. А всем остальным вас будет обеспечивать Русь. Пройдет еще много времени, прежде чем Крым станет местом, где можно укрепиться и зажить самостоятельным государством. — Не боишься, что мы, как татарва, станем? — Боюсь. — А что взамен предложить хочешь? Ведь предложишь рано или поздно… — Можем вечером про то поговорить? Государь рад будет… — Ты мне хоть словом намекни, чтобы я обдумывать начал? Хоть краем… Софья подумала секунду. Да что ж и не намекнуть? — Казачество условно на две части делится. Те, у кого жены, дети, им дома ставить, семьи поднимать — этим в Крыму уютно будет. Табуны разведете, часть землицы распашете, каналы проложим, где можно будет… — И вторая. Молодая, горячая… голозадая. Софья кивнула: — Именно. И я хочу предложить им по морю походить, где я скажу. Добычу обещаю богатую, разве что море похолоднее будет… — И где ж то? — Там, где Амур-река вливается в море. На границе с землей, носящей имя Китай. Или империя Мин. — Далеко. Я про то слышал. Но я так понимаю, ты людей не обидишь? — Государю трупы не нужны. А вот верные слуги без награды не останутся, сам видишь. — Да уж сложно не видеть. Приду я вечером, государыня. — Я слугу пошлю, мы с государем в кабинете ждать будем. Иван Сирко поклонился. Софья спокойно смотрела ему вслед. Не то чтобы она боялась бунта в Крыму. С турками у казаков генетическая неприязнь, а значит, нужно дружить с противоположной стороной. К тому же корабли будут в ее руках, Азов будет только русским… если что — она любой бунт кровью зальет. Не хотелось бы, но — разберется. Проблема в том, что казаки могут договориться с поляками, а самые отчаянные еще и мешать торговле. А вот это уже ни к чему. Эту возможность она и хотела исключить, перебрасывая казаков за Урал. Ну и достигнуть еще кое-каких целей, как и всегда в политике. Степана и Татьяну тем временем выводили из церкви. Невеста светилась так, что видно сквозь фату было. Да и Степан был хорош. А уж как народ радовался! Сейчас, на их глазах, совершалась сказка — богатырь, победивший подлых татар, получал в награду прекрасную царевну и… ладно, насчет полцарства — перебьется. Хватит ему и Крыма! Пусть покамест правит, а Софья будет медленно, осторожно сшивать ниточками то, что давно бы следовало. Чтобы Сечь, Крым, Русь — все стало единым целым, одним царством. Чтобы никакой скотине не пришла в будущем мысль то полотно рвануть! Софья посмотрела на Ивана Сирко уже более хищно. Оценивающе, холодно… авторитет ведь, да какой! Коли поможет… — Сколь там моей жизни осталось. — Иван смотрел в ответ грустно. — Но вижу я, что зла в тебе нет, и помогу, чем смогу. Только вот крови еще пролить много придется. — Ничего. Про́клятой царевне можно. — Так ведь нет на тебе проклятия… — И мне то ведомо. Но никто не мешает пользоваться народными страхами в своих целях? — Сонечка, ты идешь? Иван Морозов словно из воздуха соткался рядом. Царевна кивнула: — Да… идем? Возражений не было. * * * — Соня, ты уверена, что это надобно делать именно сейчас? — Надо. И — да, я уверена. На Сечи и в Крыму казаков хватит. Да и Ромодановский там, и войска хватает. А тут — мы ж не воюем! — Но мы помогаем! Софья пожала плечами. Ну и что? Грех не помочь соседу! Особенно такому, который может тебе создать проблемы! — Тебе жалко? — А что нам это даст? — Мастеров по шелку, по бумаге, по боевым искусствам — в Китае много знают, грех этим не воспользоваться. К тому ж нам Сибирь заселять надобно. Вот и будем то делать, пока никто не мешает. — А кто помешать может? — Маньчжуры. — Подробнее! Софья задумчиво взяла очиненный уголек, коснулась расстеленной на столе карты. Кривой, корявой, но карты ж! — Вот это — Амур-река. Края там богатые. Лес, зверь, золото, все и не перечислить. А вот это — Китай. И коли мы сейчас на Амуре закрепляться начнем… тебе с той стороны татарва надобна? — Мне ее и так хватило с лихвой. Так что там у нас? Софья вздохнула. Поглядела на брата. Лешка у нее, конечно, молодец, но слишком уж он порывист. Слишком активен… Огонь и ветер! Сейчас гвардию под себя переделывает — и весь в военных делах. А рутину кому тянуть? Не стратег он все ж таки, тактик. Но на то при нем она есть. — Вот смотри, после войны примерно лет десять назад, ну, чуть поболее, Китай к югу от реки Янцзы разделился на три части. Большую часть себе захапали маньчжуры. Там провинции Хунань, Цзянси и Чжецзян, а также кусок Гуйчжоу и Гуанси… — Звучит препохабно. Как ты все это выговариваешь? Софья хотела зашипеть на брата, но по искоркам в голубых глазах поняла, что ее просто поддразнивают. — Лешка, будь серьезнее! — Соня, будь проще — и тебя можно будет слушать без заворота ушей! — Твои б надрать! — мечтательно-ехидно протянула девушка. Алексей тут же принял строгий вид: — Эй-эй, это покушение на царя! Между прочим, богоданного и все остальное. Что там патриарх говорил? — Который? — Андриан, разумеется. Питирим меня уже не интересует. Ну да, месяца не прошло, как сменился патриарх, а Церковь уже начала чувствовать его тяжелую лапку. А то ж! Андриан отлично понимал, кому обязан своим избранием, и постепенно, уверенно, серьезно проводил политику, выгодную Алексею Алексеевичу. Повышал уровень грамотности, поговаривал об открытии при монастырях школ… Софья против не была. Вот в своем времени ей дико не нравились монастырские школы, но кто учителя? Такие же чинуши от Церкви? Пфе! Им не то что ребенка, им таксу на ответственную передержку не доверишь! Но здесь-то, где сильна вера ! Истинная, искренняя, где любой человек даже не верит — верует всей душой? Может, пусть так оно и остается? А веру надо воспитывать. Чтобы любой, кто полезет, тут же получал отпор. Извините, но в чужой храм со своими молитвами не ходят. С другой стороны, надо и веру отделять от фанатизма. И раскол постепенно сглаживать. Каторжный труд, как бы не на несколько десятков поколений. Ахнули одним махом, расхлебывай теперь! И Андриан это понимал. И действовал соответственно. — Что царь — он своим людям отец, и все его дела от Бога. — Это хорошо, это правильно. Так что там с Китаем? Софья усмехнулась: — А что с ним может быть? — Кто там чего не поделил? И что там за провинции Ху… тьфу! Так вот и осквернишься… — Переживешь. — Так вот, маньчжуры сейчас активно доедают остатки империи Мин. И реально от нее остались три осколочка. Гэн Цзиньчжун в Фуцзянь, Шан Кэси в Гуандуне и У Саньгуй в Юньнане. У Саньгуй уже воюет, к нему присоединился Гэн. У него войско примерно тысяч сто пятьдесят… — Сколько?! — Столько, Алешенька. Столько. Но он воюет на два фронта. С маньчжурами — и с Чжэн Цзином. — И может проиграть? — Еще как. — А ты что предлагаешь? Софья усмехнулась: — Шан Кэси стар. Его сын мог бы вступить в войну, но отец удерживает. А зря… С другой стороны, старикам свойственна осторожность, но если мы пообещаем свою поддержку и помощь… на Урале льются неплохие пушки, например, опять же взрывчатка… — Поделимся секретом? — Нет. Изделиями. Может быть, он и вступит в войну. И это увеличит шансы Гэна. — А еще? — Умничка. Посольство поедет к Чжэн Цзину. Сейчас он одинок, а мы ему пообещаем многое. Торговлю, помощь… они же пиратством живут! — И? — Пусть пиратствуют где надо и с нашей помощью. Софья смотрела лукаво. Алексей не выдержал и поцеловал ее в кончик носа. — Сестренка, я тебя обожаю. Ты просто лиса. — Стараемся. Все для тебя, братик. Надобно еще с Ваней поговорить, чтобы все просчитал, все ж таки много денег потребуется. — Ну, ты ведь начала с Европой торговать? Софья довольно улыбнулась: — Алешенька, пусть от них хоть какая польза будет. Считаем? — Считаем! Михайло Корибут, с легкой руки Марфы, да и Яна Собесского, создал ее товарам режим наибольшего благоприятствования. Теперь возить товары через Польшу русские купцы могли почти невозбранно. А если кто из панов пытался срубить деньгу поборами… Попытка не пытка, правда, товарищ Собесский? Сначала пошли караваны государственные. Но потом купцы, почесав затылки, поняли, что безопасность их обеспечат, а торговать с Европой можно — и выгодно. И принялись присоединяться. Но сливки Софья снять успела. Причем она сделала ставку на элиту. Собственно, в любом времени ценно было что? Что-то недоступное другим, дорогое, качественное… Что мы можем дать? А вот то! Красная и белая рыба. Икра. И пушнина. Причем продавать требовалось не тупо меха, а изделия из последних, так дороже будет. А на икру и рыбу Софья изначально вздула цены так, что даже ее совесть чуть пискнула. Ненадолго. Попищит — и перестанет. Причем на вооружение был взят принцип «Apple». Нечего уговаривать человека, что ему нужна твоя продукция. Гораздо лучше сделать вид: — мол, ты что — дурак? Тебе такое предложили, а ты всякую гадость покупаешь? Не, ну если дурак — твои трудности. Дураком быть никому не хотелось. Тем более что продукты были вкусны, правильно готовились и хранились, а еще… тс-с-с! Говорят, что красная икра очищает кровь в венах, а черная увеличивает мужскую силу! И золото потихоньку потекло. Торговля резко оживилась. К чему продавать перекупщикам, когда можно и самим отвезти? А потом вернуться с товаром, распродать его, закупить поболее своего — и опять отвезти… Оживилось производство. Пока на такое решались только самые смелые, но, видя полученные прибыли… Да и поляки не обделяли себя. Хоть и не давали им драть пошлины с проходящих по их землям, но зато предлагали — построй корчму! Приют! И бери деньгу! Тебе прибыток, казне доход… нет денег на «построить»? Казна поможет, а как с ней расплатишься, так и тебе в карман золотишко закапает! Как правило, все соглашались. Недовольны были паны, по землям которых не проходили торговые пути, но тех быстро успокоил Ян Собесский. Пока не проходят? Так сами торговать начните! Между прочим, когда караваны пойдут регулярно, много всего потребуется. Хотя бы продукты! Увы… кое-кого пришлось учить очень жестко. А что делать? Софья озаботилась безопасностью от разбойников у себя, Михайло у себя — и купцы вздохнули спокойнее. Тем более, что оба государя, не сговариваясь, отправляли татей на работу. У Михайлы была прорва дел на границе — там один Каменец можно было еще лет десять восстанавливать, а с дармовой разбойничьей силушкой оно куда как ловчее выходило. Хоть на зарплате сэкономить. Правда, те, кто разводил татей; так легко не отделались. И после того, как на дубу повисло целых два пана, пусть и из незначительных, но все же, сейм поднял визг. Ага, как же! Визжать они могли до войны. Тогда да, за ними была сила. И Михайло еще не заматерел, и с Яном у него разногласия были. Зато сейчас? Король — победитель, люди готовы его чуть ли не на руках носить, а если в Каменце али окрестностях заикнешься, что государь плох, можно и в морду получить. Для них-то Михайло — спаситель! Под турками никому быть не хотелось! Да и Ян Собесский! Раньше у него жена была, которой на трон хотелось. А сейчас что? Привез себе какую-то девку с Руси, она вокруг него змеей обвилась, шипит, нашептывает… стерва! Но это и вообще лучше вслух не произносить. Четверо панов жизнью поплатились, остальные быстро змеиные языки прикусили, да и жен замолчать заставили. Поняли, что есть темы, коих лучше не трогать. И королева подобные разговоры сильно не одобряла, а уж Михайло… Прикажет — и сиди, пан ясновельможный, годика три у себя в поместье. Запросто. Он-то на королеву надышаться не может, даром что тоже русская. Зато детей родила! Первого мальчишку, здоровенького да крепкого, второго тоже мальчика… король аж светится. Одним словом, недовольство хоть и было, но хорошо замаскированное. Так, что найти было сложно. А Михайло занимался укреплением королевской власти. В том числе и… несчастными случаями. Увы… Позволить себе прямо осудить некоторых панов он просто не мог. Слишком сильные кланы за ними стояли, слишком много у них было власти. Обязательно воспротивились бы. Но вот стравить их друг с другом? Вполне! Например, два пана поссорились из-за прекрасной панны, подрались на дуэли и один убил второго. Ничего, казалось бы, страшного, бывает. Но вот если потом победителя находят со стрелой в спине или кинжалом в горле, да еще все указывает на месть со стороны родственников убитого, да еще сплетнями чуть подогреть… и как тут не сцепиться? Паны дерутся, король вытирает слезинку платочком и грустно замечает, что надобно бы навести порядок. Нельзя ж так, чтобы благородная дуэль перерастала в подлую месть. А потому… Кого в монастырь, кого в дальнее поместье, кого оженить или там замуж выдать! И ведь все согласны! Защищают-то невиновных, а коли человек проштрафился, да еще так? Тут никто в благородные защитники не полезет, себе дороже получится… Примерно то же самое происходило на Руси. Жестоко? Бесчеловечно? Ну, это еще как посмотреть. По мнению Софьи, одна вовремя прибитая сволочь избавляла множество хороших людей от кучи неприятностей. Вот и… Самые умные кое-что понимали, только вот кто и что мог сделать? Суть власти — сила и деньги. Первое — было. Второе — прирастало. А дружба Руси и Польши сулила смутьянам множество проблем. Ведь коли и удастся Михайлу Корибута одолеть, так шурин его не спустит. То есть спустит, но шкуру. В Европе, кстати, тоже было неспокойно. После трагической гибели Вильгельма Оранского Кельн, Мюнстер, Испания и Франция с остервенением накинулись на потерявшие правителя Нидерланды, выдирая из них жирные куски. Особенно лютовала Испания, которую уже несколько раз шугали из Нидерландов. Второго такого таланта, как Вильгельм, не нашлось. И сейчас за освободившийся трон соперничали Гогенцоллерны, Габсбурги и Бурбоны. Остальных в расчет не брали. Впрочем, французам это не помешало оттяпать себе Брюгге и Гент, вне зависимости от исхода войны. Яков, хоть и пытался помогать Нидерландам, но что он мог сделать? Сыновей у него не было, а посадить туда дочь? Смешно! Генеральные штаты же… нет, свою страну любили все, но свой карман дороже сердцу. А потому речь сейчас шла о том, кто даст больше и кому продаться выгоднее. Все отлично понимали, что после смерти Вильгельма Оранского другой фигуры подобного масштаба просто не имеется. Некому взять власть, некому встать во главе… хотя Франция… Убили-то его проклятые французы… В представлении Генеральных штатов это означало, что Людовику придется заплатить намного больше, чем остальным кандидатам. В представлении обычных голландцев — что оный Людовик, хоть и трижды «Король-Солнце», но светить спокойно ему не дадут. Из бунтов не вылезет. В представлении Софьи… Пока в Европах заварушка, им не до Руси. Так что есть время решить проблему с Китаем и как следует освоить Сечь. Если повезет — закрепиться на Амуре так, чтобы не свернули, и конкретно навтыкать маньчжурам. Чтобы не думали, что на Русь можно приходить незваными. Опять же Япония… Чем ругаться с ними за Курилы всю дорогу, лучше сразу натравить на Них Чжэн Цзина? Пусть пиратствует всласть? Если князья докажут свою независимость маньчжурам, а они докажут с ее помощью, то куда-то ж человеку надобно будет направить свою энергию? Пусть направит ее так, чтобы было выгодно Руси. А они помогут… почему нет? Конечно, надобно быть очень осторожными, чтобы в итоге все против них не обернулись… но вряд ли. Сидит себе Русь смирно — и пусть сидит. Воюет? А с кем? С турками? Так они всему христианскому миру поперек шерсти. С Китаем? И кому какое до них дело? Это далеко и неправда! Главное, что Русь не лезет в дела остального цивилизованного мира и не мешает делить Нидерланды. Конечно, эмиссары русского царя вывозят оттуда людей, но сколько тех вывезенных? И кому они интересны во время войны? Ах да! Еще Русь торгует! Тут — да, можно бы встревожиться. Но ведь Русь поставляла на европейский рынок то, чего нельзя было найти. Изящные шубы и палантины из мехов, муфты и шапочки — Софья тряхнула стариной и вспомнила фасоны XXI века — мигом оценили дамы. Рыбку и икорку — мужчины. А остальное… мед, воск, пеньку… вообще-то ранее это через Архангельск скупали англичане и голландцы. А сейчас все достается европейцам, львиная доля оседала во Франции и Испании — и кто будет этим недоволен? Все равно выходит дешевле, чем покупать то же самое у голландцев. Так что пусть сидит… Философия «гром не грянет, мужик не перекрестится» была свойственна и цивилизованной Европе. * * * — Какой же ты у меня красавец стал, Ванечка! Феодосия с гордостью смотрела на сына. А как таким не гордиться? Красив, умен, царский ближник, доверенный друг, да и царевна за него не просто так согласилась выйти. Хотя последнее… — Ванечка, ты ее сильно любишь? — Сонечку? Мам, это не любовь. — Сын смотрел голубыми глазами, улыбался. — Любовь — это что-то другое. А я точно знаю, что коли в моей жизни ее не будет, то и жизнь-то не надобна станет. Феодосия приложила руку к щеке. И, наверное, впервые пожалела о том дне, когда на ее пороге появились царские дети со своей теткой. — Ох, Ванечка. Сын, словно прочитав ее сомнения, улыбнулся: — Мам, не надо бояться. Я в Сонечке больше, чем в себе, уверен. И в Алешке тоже. Феодосия покивала. А ночью, поговорив с Матюшей, который так и оставался при ней, решилась идти к царевне. Софья приняла ее сразу — и минуты ждать не заставила. А Феодосия только что глаза раскрыла от удивления. Девичья светелка? И что там должно быть? Ну, девушки — свита быть обязана. Мамки, няньки, казначейша, пожилые женщины обязательно. Пяльцы, прялки, рукоделие, может, священные книги, музыкальные инструменты, птицы заморские, забавы разные… ага! Как же! Покои Софьи больше напоминали мужские комнаты. Светлые стены, легкая незнакомая мебель, зеркало на стене — и только-то. Ни игр, ни сладостей, ни рукоделия. Девушки есть, но… странные. Вроде бы и разговоры девичьи, и хихи-хаха, а все одно от них мороз по коже пробирает. То ли двигаются они не так, то ли смотрят… но миг, поворот головы — и вот уже перед тобой очаровательная резвушка-хохотушка, в которой серьезности и на версту не отыщешь. Сама царевна сидит за здоровущим столом, заваленным кучей бумаг. Но Феодосии она навстречу встала, чуть голову склонила, как перед старшей, улыбнулась радушно: — Добро пожаловать, матушка боярыня. Феодосия чуть расслабилась. Софья явно была настроена на разговор. Об этом свидетельствовали и добродушная улыбка, и приглашающий жест к маленькому столику с восточными сладостями и фруктами, и даже то, что Софья, выглянув в переднюю к девушкам, строго приказала: — Меня не беспокоить. И плотно прикрыла дверь. Какое-то время разговор катился по светским рельсам, которые всегда одинаковы. Погода, озимые, урожай, турки, самочувствие… наконец, прощупав друг друга и убедившись, что диалог состоится, собеседницы перешли к главному. Начала Феодосия: — Царевна, сын мой о другой жене и не мечтает. — И с Алешей все уже обговорено. Он также не против. — А ты, царевна? Феодосия смотрела внимательно, жестко, пристально. Нет страшнее зверя, чем мать, защищающая свое дитя. Пусть пока опасность еще не возникла, но кое-что Феодосия могла предугадать. Но Софья встретила взгляд, не дрогнув. Звон незримых шпаг поплыл по комнате. — Я? Я Ивана люблю. И не предам. Этого довольно? — Нет. Как будет выглядеть ваша жизнь? — Жить будем здесь, в Кремле. Алеша согласен, Ванечка не против… — То есть хозяином в своем доме он не будет. — А сейчас он там — хозяин? Софья попала не в бровь, а в глаз. И правда, боярыня с ней встречалась не так много, чтобы составить верное впечатление. Но женщина Феодосия властная, дай волю — мигом под себя прогнет. Молись, постись, не работай, а в тягости сиди дома. Декрет до трех лет… оно Софье надо? — Все ему принадлежит, и все для него делается. — А Тиша как же? И Маруся? Боярыня мертвенно побледнела. Тишу она родила два года назад, от Матвея, Марусю пять лет тому. Счастлив мужчина был до потери сознания. А дети воспитывались втихорца. Матвей их и признал, и усыновил — и кому какое дело? Пожениться они не могли, но и удержаться — тоже. Оставалось грешить — и каяться. — Ты… знаешь? — Знаю. Глупо таиться было. Ваня же знает… — Он рассказал? — Нет. Я сама узнала. Феодосия была смертно бледна, только на щеках горели яркие пятна румянца. — Ты… — Боярыня, сойдемся на том, что мы обе любим Ваню. И вреда ему не причиним. Тебе хочется со мной за хозяйство воевать? Я ведь в тереме не сяду, вышивать не обучусь. А тебе каково будет туда вернуться? Феодосия это понимала, но наглость… Она даже приподнялась на стуле… что хотела — и сама не знала. То ли броситься на наглую девчонку, то ли разрыдаться… — Сидеть! — голос царевны был ледяным. — Ты ко мне пришла, не я к тебе. Ваня давно уж взрослый, сам решать может. Он решил, и я решила. Ты хоть и боярыня, да я — Романова. Во мне царская кровь, такая же и во внуках твоих будет. — Внуках… — Феодосия почти выплюнула эти слова. Именно здесь и именно сейчас она осознала, что потеряла сына. Пусть это было сделано гораздо раньше, в тот день, когда она отпустила своего светленького мальчика в Дьяково, но осозналось — в этот миг. И было больно. — И я надеюсь, что бабушка примет в них участие. — А она их будет видеть? — Дети будут жить вместе с родителями. — Софья мило улыбнулась. — В Кремле. Но бабушке завсегда будут рады. Феодосия вцепилась ногтями в ладони. Вот ведь как… тут хоть волком вой, хоть на колени бросься… но ничего ты уже не изменишь. И твой самый замечательный, любимый и любящий сын достается этой… гадине! — Ненавижу! Вырвалось само, сквозь стиснутые зубы, чуть ли не воем. Потому что Феодосия поняла одно — и четко. Все, все было просчитано заранее. И Матвей, и дети, и приручение Вани — все! Хотя она была о Софье слишком хорошего мнения. Девушка просто предоставила возможности. А вот воспользоваться — или нет, как и когда, все выбирала сама Феодосия. Но сейчас винила в своем выборе девушку, не понимая, что должна быть ей даже благодарна. Нет хуже, чем замкнутая семья из двух человек. Мать и сын, мать и дочь, реже отец и сын… как правило, такие дети очень несчастны. Софья помогла разорвать эту цепь, но обрывки больно хлестнули. И страшнее всего для Феодосии оказалось то, что царевна смотрела… с пониманием? Не жалела, не злорадствовала… Понимала. Боярыня встала, поклонилась… Ее сил хватило, чтобы невозмутимо пройти по Кремлю и забраться в возок. И только дома она дала себе волю. С криками, слезами, битьем утвари… Дрянь. Какая же дрянь!!! Софья тоже не была в восхищении. Она считала Феодосию умнее, а тут такая… бабская реакция. Ладно! Тогда тем более надобно жить в Кремле! Ей еще войн в доме не хватало! Иван… Ванечка. Софья вздохнула. Вот так положа руку на сердце… любит ли она так же, как он? Безумно, безудержно… Вряд ли. У нее есть брат — и есть ее страна. Вот тут она готова и на костер взойти. А остальное… Но обманывать мужа она не станет. Будет ему верна, родит детей… и в этот раз воспитает их как следует! Хватит на граблях выплясывать! Девушка сделала несколько кругов по кабинету, разгоняя резкими движениями досаду — и опять уселась за работу. Вот подойдем к преграде, там и прыгать будем. А пока — и переживать нечего. Все одно за ней победа будет. Ночная кукушка — она завсегда убедительнее… Май, 1674 год Поль Мелье, а точнее, русский дворянин Павел Мельин смотрел на свой дом. Да, не ждал он такого, никак не ждал. Каменные хоромы в два этажа, обширное подворье, несколько слуг, которые тут же выстроились и согнулись в поклонах… — Доволен, адмирал? Григорий Ромодановский смотрел весело. Он отлично понимал, что без флота у моря делать нечего. А стало быть, коли согласен Поль, то есть уже Павел, стать русским подданным — так и отлично! Кто только Руси не служил, всякому место нашлось! А потому дом Павлу готовился аккурат с того времени, как он еще во Францию отъезжал. И не только ему… С Павлом приехало еще два десятка французов, но тем такой роскоши не досталось. Не заслужили покамест. И дома им достались один на две-три семьи, сами потом отстроитесь. И со слугами, конечно, вопрос. Но тут уж по справедливости. Сначала докажи, что ты полезен, потом поговорим и о награде. — Еще как доволен, боярин. Поль смотрел, как его семья осваивает новый дом. Дети с радостным визгом носились по комнатам. Мать и отец не верили, что это — им, жена оглядывала все уже хозяйским взором, приглядываясь к слугам. А он… Он был горд хорошей такой, чисто мужской гордостью, которая брала свое начало еще из древних времен! Как же! Кормилец. Добытчик! И пещеру нашел, и мамонта убил… Поль об этом так не думал, да разве в том дело? Сейчас ему было просто приятно. И Ромодановский смотрел, как светловолосый мальчишка показывает дом его семье, бойко тараторя по-французски, знакомит со слугами… Видимо, один из царевичевых ребят. — Ну, тогда сегодня принимай хозяйство, а завтра, благословясь, и в порт. Да и на верфи… — Тут со мной люди приехали… — И? — Жан-Люк корабел отменный, почитай, у них вся семья в том. Из поколения в поколение передается, Пьер штурман не из последних, Жано боцманом ходил, пока не покалечили… — А здесь он, калечный… — Обучить людей может. Поверь, боярин, не последних людей взял, лишними не окажутся. — Ну… коли так, пусть завтра тоже на верфи приходят. Сегодня их кое-как разместили, а завтра посмотрим, кого к какому делу пристроить. К тебе сегодня парнишка заглянет, расскажешь ему? — Как прикажешь, боярин. Ромодановский усмехнулся. Прикажешь… Он-то на суше, да Поль на море. Им вместе работать надобно, чтобы лучше было. Сам Ромодановский отродясь кораблей не строил, позарез мастера надобны. И коли Павел понимает, что им плечом к плечу стоять, — лучшего и просить нельзя. — Приказывать нам обоим государь будет, а он уже распорядился. Флот строить, моряков обучать, пусть по Азовскому морю плавают, опыта набираются, с турками торгуют… — Будем обучать. Пусть сначала в лужице поплавают, потом и в море выйдем! Никто со штурвалом в руках не рождался, справимся! — Царь обещал еще голландских мастеров вскоре прислать… — Это дело! Голландцы ребята хорошие… — Хорошие-то хорошие. Но они сюда от войны пришли. Предупреди своих людей, случись что — карать буду без пощады. — Так и ты своих предупреди, — парировал Поль. — Они уже знают. Ни им снисхождения не будет, ни твоим, сам понимаешь. Здесь все пока еще хрупко, не ровен час рассыплется — царь с нас головы снимет. Царь… да уж, Мельину сложно было представить белобрысого мальчишку в роли царя. Но — у каждого свой крест. — Тяжко ему теперь… Ромодановский понял, взглянул остро: — Бог не спрашивает, но каждому дает по его силам. Мельин перекрестился — и вдруг понял, что воспринимает Ромодановского почти как своего, как католика. А что? Богу-то виднее… Да и то сказать, среди приехавших и протестанты есть… так что ж теперь? Коли и плотники, и корабелы отменные? Но поговорить он еще раз со всеми поговорит. Да, и еще… — С нами пастор Симон приехал. Ему бы с тобой поговорить, боярин… Ромодановский чуть нахмурился, но на такой случай уже были ему даны инструкции — и жесткие. А потому… — Это не со мной беседовать надобно. С батюшкой Михаилом. — Боярин? — Ну да. Пусть завтра приходит в церковь — и обсуждают, как лучше. Где помещение найти, как службы организовать… — Но… не против ты?.. — Павел, — Ромодановский смотрел серьезно, — никто вас от веры отрешать не собирается. Со мной государь говорил, объяснил, что христиане всегда других христиан поймут. Никто никому препятствий чинить не станет. Но! Коли увижу я, что твой пастор к розни призывает, клин между людьми вбить пытается — повешу безжалостно! Не за веру, но за принесенные распри. Не до них нам сейчас. Так и людям объявлю, мол, смутьян. И католический падре также добром принят будет. Но коли глупости вроде ваших, французских, начнутся, уж не обессудь. Варварство какое — мертвым спокойно лежать не давать из-за того, что вы псалмы читаете по-латыни, а они по-французски. Мы вот, православные, точно знаем, что вы заблуждаетесь, так ведь силком вас в храм не тащим. Павел хотел было возмутиться, но понял, что последние слова явно были шуткой. — Ну, боярин… — Так уж давненько боярин… Ум-от не шапкой определяется. Так завтра, после заутрени ждать буду, тогда все и обсудим? Корабли, матросы… с дороги сложно. Сходи покамест в баньку, чай, уж часа три как протапливают. — Приду, боярин. Ромодановский раскланялся да и пошел со двора. Вслед за ним ушел и паренек, и стражники… и Павел остался один на один со своим новым домом. Сбил шапку на затылок, оглядел высокие окна, трепещущие в них занавеси… дворец! Такой дворянину впору! Хотя он и есть сейчас… И кивнул родным: — Пойдемте пока, я вам баньку покажу. Самое лучшее, что у турок есть… Сияющие глаза жены, детей, родителей были ему наградой. Эх… так вот и нехристей поблагодаришь. Не возьми они его в плен на галеры, не выручили б его русичи, не стал бы он адмиралом! Обязательно им благодарность вынесет! Ядрами, и побольше, побольше… как тут говорят — для сердечного дружка… И свечку сходит поставит. Обязательно. 1675 год — Сонечка, ты уверена? — Алешенька, вроде как время удобное. Покамест ни с кем не воюем… Алексей плутовато усмехнулся. Ну да. Воевали не они, воевали за них , а это намного приятнее. Тайными путями в три княжества шли оружие, боеприпасы, деньги… Посольство было отправлено чуть ли не год назад, причем тайно. Никакой известности, караванов, пышности — чуть ли не ночью пробирались в три княжества. По земле, по воде… И — да. Пообещали свою поддержку. Князья, конечно, понимали, что это не из добрых чувств к ним, но, если тебе протягивают руку помощи, грех не принять! Обычаи у маньчжуров своеобразные, попади они в плен, им сильно повезет, коли умрут. Сразу. А то ведь можно и несколько дней помирать. Мечтать о смерти — и не получить ее. Еще как можно. Получив же поддержку, князья сильно оживились и принялись теснить маньчжуров. Благо у тех тоже положение было не бог весть какое. Они воевали с монголами, народу все надоело, так что… Не было, вот не было нового Чжу Юаньчжана, династия Цин пока еще не была сильна. Собственно, они были даже младше Романовых, а значит, те, кто их сверг, не считались бы даже цареубийцами. На что и рассчитывал У Саньгуй. У него была самая большая армия, самая сильная поддержка… если он сейчас отделится… Если его поддержат двое других князей — они отделятся вместе. А если поддержит и Русь — они смогут закрепить свою независимость. Так что У Саньгуй объявил о создании империи Чжоу и принял имя Чжоу-ди. Драться он собирался до конца, отчетливо понимая, что пощады не будет. Да и двое других князей — тоже. Сейчас, когда появился реальный шанс на выигрыш — война пошла всерьез, только перья от обеих сторон летели. Софья потирала руки, Строганов ругался, но оружие и золото в три княжества шли регулярно и обильно. Неудобно? Это еще мягко сказано! Княжества находились решительно не с той стороны, с которой нужно было русским. Но… Чжэн Цзин тоже не одобрял маньчжуров. А суда у него были, и судов было много. Так что задачей поставщиков было сплавить контрабанду до устья Амура, а уж там передать ее на нужные корабли. Морской запрет? Если есть надежда — плевать было островитянам на любые запреты! Три раза! А для кораблей противника был и греческий огонь. Да, его тоже поставляли, и пиратам уже случалось применять его. Сохранение тайны обеспечивалось самым надежным способом — живых не оставалось. Попадись та или иная сторона в руки маньчжурам… На такой случай у всех был с собой яд. Так оно легче будет. С другой стороны, и Строганов не оставался внакладе. Шелк, бумага, рис… из Китая шел стабильный поток товаров. А таможенные пошлины на них Софья разрешила не платить, так что прибыль была громадной. Строганов и себя не обидел, и с казной смог поделиться. В Европе тоже было весело. Нидерланды все-таки решили делить на Верхние, или Испанские, и Нижние, береговые. Нижние тоже делились на несколько частей, самый большой кусок отходил Франции, но Людовику от этого легче не становилось. Он с этими землями приобретал себе такую головную боль… с мятежами, восстаниями, дружеской помощью Англии повстанцам. Но и не отказываться ведь?! Теперь русские поглядывали в сторону Османской империи. Спору нет, соглашение с ними хорошее, но без трений нигде не обходится. То там, то здесь, то турки пробуют на прочность казаков, то казаки — турок. И случаются… несчастья, почти как в анекдотах. Шел по улице, споткнулся, девять раз упал на саблю. Да так неудачно, все горлом и горлом! То Сулейман шлет раздраженную ноту, а Алексей отписывается. То Алексей пишет в негодовании, мол, что за наглость, а Сулейман разводит руками. И Софья прикидывала уже, чем бы таким занять османов, чтобы им не до русских было? Венгрия? Трансильвания? Почему бы и нет, надо только лидера им найти, а уж подстрекать долго не придется. Эх, вот так и пожалеешь, что Дракула — не вампир. Как душевно было бы, если бы он сейчас быстренько восстал из гроба и сцепился с турками! Можно даже ночной порой, кто бы был против? И последнее — занять чем-нибудь шведов и датчан. Не воевать же с ними за питерские болота? Сейчас решительно неудачное для этого время. Нельзя ли устроить так, чтобы они сами друг друга перерезали? Софья собиралась об этом внимательно подумать. С картой, кошельком и коварством. Да и много другого они сделали за этот год. Например, приняли указ, по которому никому не воспрещалось искать залежи руд или ценных металлов рядом со своим поселением. Если же человек находил что-то интересное, он сообщал местному священнику. Тот отписывал патриарху, и обо всем становилось известно государю. Соответственно по результатам на место выезжала комиссия — смех один, два выпускника царевичевой школы, кто ближе окажется, — брались образцы, исследовались в Дьяково — и если это оказывалось что-то стоящее, — нашедший месторождение щедро вознаграждался. Крестьянин выкупался у боярина и получал свое подворье, купец получал грамоту на беспошлинную торговлю на пять лет… вот в таком духе. Препятствовать поиску было нельзя. А кто надумает… плетьми бить нещадно и ссылать в Сибирь! Бояре одобрили. И месторождения руд — дело хорошее, особливо ежели на их землях, и казна за то награждает — еще приятнее. А еще приятнее, что часть месторождений могут им же и разрабатывать доверить. Алексей Алексеевич на это очень ясно намекнул. Конечно, поток заявок был пока невелик, но море начинается с ручья, не так ли? И Софья надеялась на лучшее. По ее наущению Алексей внес и еще одно предложение боярам! Если крестьянин был доведен до такой степени, что хоть в воду головой, лишь бы не оставаться у барина, он мог прийти к местному попу. Тот же, зная, кто действительно в безнадежных условиях, а кто просто лентяй и жалобщик, мог отправить заявку наверх. Такая семья обязывалась отработать десять лет на благо государя. То есть — поехать, куда скажут, поселиться там, распахивать землю и хозяйствовать. Десять лет с них шел повышенный налог, пока не отработают потраченное на них, а потом обычный, государев. А по сравнению с тем, что драли иные бояре, это не так уж было и много. Боярину же, от которого ушли люди, из казны выдавалось возмещение. Конечно, тут были возможны перегибы. Да что там — возможны! Они просто — были! Но Софья планировала, во-первых, начать подкоп под крепостное право, во-вторых, заселить Урал. Рано или поздно, так или иначе — Сибирь должна быть освоена. Да и Аляской неплохо бы заняться. Кстати, если уж там американцы золота намыли, почему бы это не сделать сейчас? Надо только правильно снарядить старателей и экспедиции. И тоже — осваивать и заселять! А помещикам — призадуматься. Если уж от них люди готовы в Сибирь удрать… Конечно, просто так никого не отправляли. Софья понимала, что колонизация неподготовленными крестьянами Сибири кончится, как у колонистов на острове Роанок. То есть потом и трупов не найдут. Значит, надобно сначала крестьянам объяснить, как хозяйствовать, инструмент справить, одежду, утварь — это не на час дело. И куда? Выход нашелся быстро. Дьяково и Коломенское уже кипели и бурлили. Третьим назначили село Ростокино. Почему его? Так монастырское. Отбирать его никто не стал, честь по чести выкупили у Церкви, сделали казенным и разбили экспериментальное хозяйство. А именно: пробовали, как лучше сажать, сеять, отбирали семена, высаживали картофель, помидоры, неведомые ранее баклажаны… не репой единой жив человек! Хозяйствовали там как голландцы во главе с ученым Дирком ван Хорном, так и ребята из царевичевой школы. Причем никого не заставляли насильно разбираться с картошкой, боже упаси! Из истории своего времени Софья знала, что главное — создать дефицит, а потому уверенно вела разговор о том, что нечего ее давать всякой черни! Перебьются без картошки! Этот овощ для государя, в крайнем случае — для бояр, а крестьяне пусть репой обходятся! И точка! В крайнем случае — тыквой, которая тоже не особо была распространена на Руси. Так что поля охраняли, нарушителям выдавали тяпку и приказывали отработать на картошке… одним словом, окрестные деревни примерно уже представляли, что это такое, с чем его едят и как высеивают. А там — лиха беда начало! И сопрут, и высадят, и слопают… еще и над соседями потешаться будут, мол, вы, деревня, царского овоща не едали, а вот мы! И постепенно картошка пойдет по Руси. Но это — одна сторона медали. А второй стороной было то, что в Ростокино отправлялись на передержку крестьяне, которые ехали в Сибирь. На несколько месяцев. Учились хозяйствовать, получали семена, одежду-утварь, которой не хватало, объединялись в крепкие ватаги — и, когда дороги становились подходящими, выезжали на место уже подготовленными. — А? За мыслями Софья и не заметила, что Алексей ее о чем-то спрашивает. — Венчаться будете на Покров? — Лучше — да. — Ваня… хотя что я спрашиваю? Счастлив? Софья кивнула, серьезно глядя на брата. Больше всего она боялась ревности в отношениях. Чего уж там, все мужчины — собственники. Ванька будет сердиться, что она не полностью принадлежит семье, Алешка — что Соня теперь не целиком его… и как? Софья потому и тянула, что работала с обоими парнями. Медленно, исподволь, намеками, шутками, байками приучая обоих к тому, что ничего со свадьбой не изменится. Жила она в Кремле — и будет. Разве что вместе с мужем. Работали они с Ванькой вместе? Так и продолжится. Разве что фамилия будет одна на двоих и спать будут вместе. И никакой ревности или соперничества, даже подсознательного. Она потому и решилась сейчас венчаться, что оба парня были внутренне готовы. А еще — мир и покой, как раз у нее будет время все углы сгладить. — Доволен. Лешка, ты точно не против? — Сестренка, я же тебя люблю… мне хочется, чтобы ты счастлива была! — Еще больше? Так я с того счастья лопну. — А вдруг — вытянешь? — Ох, Алешка… если хочешь — не будем. Ты же знаешь, дороже и ближе тебя у меня никого не будет, хоть я гарем заведу! Алексей покачал головой: — Соня… это надо. Ты же меня все равно не оставишь, так и переживать не о чем. Зато Ванька на делах сосредоточится, а то он на всех счетах твой профиль рисует. — Ужас какой! А почему я не видела? — Час рисует, час стирает, час делами занимается. Давай, выходи за него замуж, а то мне казначей нужен на полный рабочий день, а не урывками. Софья только усмехнулась. Нахватался… А Алексей перешел к тому, что его волновало. — Голицына тогда куда? — При мне и останется. И будет по-прежнему сливать информацию. — Но… — Скажем, что ты меня чуть ли не силком замуж выдаешь. А у меня любоффф! — А поверят? — Так мы и через Медведева ее сольем. И через Гришку с Танькой тоже… Алексей был похож в этот момент на шкодного котяру. — Ну, ты и… зараза! — Попрошу не оскорблять, — надулась Софья. — Это не оскорбление, это восхищение. Зараза. И спасения от тебя нет, особливо нашим врагам. — Так для них-то это привычно! Понимаешь, в Европах ведь женщина считается неполноценная, коли мужа своего любит. Им любовники надобны, да лучше не один. А уж коли девка с королем легла… — Я помню. Вот ведь… убогие. — Потому там сифилис и гуляет. Сам знаешь. И нас-то они во многом по себе судят. — Ну да. — Алексей покивал своим мыслям. — Видят, что мы дружить стараемся, опять же батюшка нам тут сильно помог… Софья торопливо перекрестилась. Помог ли им Алексей Михайлович? Вопрос сложный, до сих пор его дела разгребали. Иногда такое выплывало, что Софье хотелось ему на могилу плюнуть, но тут уж даже Алешка не поймет. С другой стороны, он к Европе тяготел сильно, его манера в европейском платье дома ходить, детей на иностранный манер учить сейчас очень пригодилась. Считалось, что русские варвары пытаются быть похожи на цивилизованные страны, хотя бы царская семья. И верно, Софья дома ходила в платье, похожем на европейские, разве что без пышных юбок, Любава не ушла в монастырь, а жила во дворце, царевны повыходили замуж — европеизация. — Ванечка, кстати, ничуть не против. Только просит, чтобы Голицын ему под руку не попадался. А то мало ли… — Я думаю, с этим проблем не возникнет. Тем более что он на Любаву поглядывает. — Вот ведь… кот блудливый! Сонь, если что — я ему ведь все оторву, не помилую. — Да он и сам это понимает. И я предупредила. Но Любаве полезно почувствовать себя молодой красивой женщиной, а не царской вдовой. — Да уж, она, кроме детей, по-моему, ничего и не видит. — А ей рано. Ей же и двадцати пяти нет, вон, Татьяна в тридцать с хвостиком ребенка ждет. Алексей кивнул. Тетки, словно сговорившись, затяжелели одновременно. Отставала только тетка Ирина, но той вроде как уже было не до мужчин. А вот с детскими домами и приютами она развернулась на полную катушку, так, что чуть ли не в каждой семье детей в ее честь называли. Любава же после смерти мужа просто замкнулась на детях — Володеньке и маленькой Наташеньке, от которых и не отходила. Софья пока не спорила, пусть придет девчонка в себя, все ж мужа потеряла. Может, и не сильно любимого, но любящего и заботливого. У нее же и без того дел хватало. В частности — шпионы. В Дьяково их было восемь штук. Один — Сильвестр Медведев, двоих слуг подкупили, позабыв про русский характер, — те в ноги царевичу кинулись, умоляли не казнить… Алексей и не казнил. Приказал деньги брать, а доносить то, что он скажет. Еще четверо было приезжих. Выявленных. Но тех вскорости разобьют по градам и весям — и пусть шпионят где-нибудь в Тамбове. Милое дело! — Ладно. Но ты поглядывай… — Лешка, ты же знаешь… — Ох, Сонечка, что бы я один делал… Алексей не обольщался. Процентов пятьдесят его дел тянула на себе Софья. Не зарываясь, не требуя ничего для себя, спокойно и вдумчиво объясняя ему, что к чему, по первой же просьбе… Еще бы он не задумывался о браке сестры, понимая, что если сейчас это на него свалится… — Пока я жива, один ты не будешь. Клянусь. Произнесено это было так, что Алексей просто молча поцеловал маленькую ручку в чернилах. Она ведь обещание сдержит. И… Глаза у Софьи вдруг заблестели. Весело, озорно… — Лешка, в твоих интересах выдать меня замуж, чтобы я успела подготовить смену из своих детей. Да и тебе жениться бы, чтобы наследники были. Ну, Соня! * * * Иван Борисович Троекуров степенно поклонился его величеству и отступил назад, к стене зала. Стар он, что уж там, тяжко ему постоянно на балах этих крутиться. А надобно… Более-то нигде столько нужного не узнаешь, как здесь, в этом вертепе разврата! Тоже скажете, галантные отношения! Да о какой галантности речь, идет, когда ночные горшки опорожняют у дверей дворца? А его величество… подойти к нему боярин мог, только забив ноздри полосками смоченной духами ткани. Лучше уж дышать всем ртом, как рыба, чем такую вонь терпеть! И то — иногда ничего не спасало! Бал был в разгаре. То и дело кто-то из дам или кавалеров уединялся то у подоконников, то за ширмами, непринужденно испражняясь на мраморные полы… вот ведь! В Кремле бы кто так сделать попробовал! Да нашли бы негодяя — им бы полы и вытерли! А тут — в порядке вещей! Время от времени парочки удалялись в темноту альковов — и оттуда доносились характерные звуки. Боярин терпел. И все больше понимал, что мудр государь не по годам. Да, поехать сюда надобно. Посмотреть на принцесс надобно. И понять лишний раз, что не подходят они. Дочери маркизы де Монтеспан? Нет уж! Что сама маркиза резко не нравилась мудрому боярину — шлюха в павлиньих перьях, что ее дети. Разряженные, разукрашенные, отлично осознающие свою значимость и гордящиеся своим ублюдочным происхождением. Грубо? Ну так правда же! При живой жене девку свою перед людьми выставлять, детей от нее плодить и еще их на трон проталкивать? На Русь Святую? Э, нет! Кому другому такое счастье подарите, а мы с доплатой не возьмем! Более серьезно посол приглядывался к Марии Генриетте, старшей дочери принца Орлеанского. Младшая была еще слишком молода. А вот старшая входила в возраст и была мила и обаятельна. Но… нравы французского двора подействовали и на нее. Принцесса была неумна, вовсе нет. Она была хитра, но ум — это ведь нечто другое? Может, потом она и станет мудрой. А может, и нет? К тому же ее Людовик прочил в жены Карлу Испанскому. Расстроить сей брак было бы несложно, но — к чему? Получить в свой дом французскую вертихвостку, которая уже сейчас вовсю строила глазки мужчинам, кокетничала, разбивала сердца? Нет уж! Лучше на Руси девушку хорошую найти! Людовик Четырнадцатый уже и так и этак пытался обрабатывать посла, но боярин искусно выскальзывал из рук. Да, конечно. Государю отписал. Государь размышляет. Да, дофины прелестны. Но их происхождение… Но я убеждаю государя, а то как же! Троекуров вежливо отклонил приглашение очередной великосветской шлюхи уединиться. Только сифилиса ему и не хватало! А уж эта-то дурная болячка тут свирепствует постоянно! Тьфу! Вертеп разврата! Иван Борисович тяжко вздохнул, достал платок и утер пот со лба. Эх, по возвращении домой опять все стирать да в бане мыться. Свинарник, одно слово. Нет уж! Никаких французских принцесс на Руси не будет! Если только Анна Мария Орлеанская, при условии что девочка уедет уже сейчас и будет воспитываться в Кремле. Но на это Людовик не пойдет, ему нужен инструмент влияния, способный проводить его политику. Девочка же мала… Ничего. Зато мы отсюда мастеров побольше сманим. Тех же гугенотов — талантливы ведь! Людовик в чем-то умный, да где-то и дурак дураком… Иван Борисович вежливо отказал очередной шлюхе, вот ведь, знают, что человек недоступен — и лезут, словно им медом намазано, и принялся ждать своего времени. Король желал его видеть для беседы. И верно. Людовик в очередной раз намекал на старшую дочь Атенаис де Монтеспан, хмурил брови, заявлял, что «Мы недовольны промедлением»… Иван Борисович кланялся, вздыхал, заверял в своем вечном почтении… Ничего. Найдется и на Людовика управа. * * * — Венчаются раб божий Иван и раба божия Софья… Софья терпела. Уборы весом в мегатонну, обряды, идиотское поведение окружающих…. Можно подумать, у нее был выбор! Наконец она решилась выйти замуж за Ванечку — пока это позволяла политическая обстановка. Бояре сейчас ломали копья по поводу отъезда царевны Евдокии в Картли. Все-таки выдавать царевну за малозначительного царька, который тут при дворе несколько лет обтирался, один кафтан пять лет носил, это точно был перебор! С их точки зрения. А вот Алексей был полностью — за! Это брак Софьи ему не до конца нравился. Хотя бояре тоже поворчали. И чего это Морозов, почему ему такая честь? Но — уже недолго. Ну, честь. Так ведь есть за что! Царский ближник, друг наилюбимейший, чего еще ждать? Вот то, что покои молодым были отведены в Кремле, их зацепило куда как поболее. И чтобы утихомирить хотя бы самых противных ревнителей традиций, свадьбу играли по старым обычаям. Софья парилась под фатой и думала, что ей надо памятник за мужество поставить. И звезду героя. Но наконец-то их увели из церкви — и дышать стало чуть полегче. Потом было пиршество, и Алексей сидел рядом. И шептался с Иваном. Софья прислушалась. Ан нет. Она слишком плохо подумала о своих мальчишках. Никаких мужских советов тут и рядом не было. Алексей искренне надеялся, что друзья его не покинут, а Иван успокаивал, объясняя, что Софья никогда брата не оставит, а он теперь крепче каната привязан. Ранее он хоть жениться мог на ком другом — и жена б могла на их дружбу повлиять. А сейчас — все. Узы крепче стального каната. Да, канаты… Софья невольно задумалась о том, что постепенно на Руси начинал строиться свой флот. Пока — в Азове. Были заложены верфи, были заложены корабли… да, пока лес был не очень хорошим, но начинать же надо с чего-то? Пусть технологию хотя бы тут отработают. Потом, потом будем строить боевые корабли. И ставить на них хорошие пушки. Не галеры, фрегаты! А вот пушки Софью раздражали. Поди, введи по всей стране стандартизацию и унификацию! Когда даже метрической системы покамест нет, локоть и аршин у всех гуляют туда-сюда, про версту молчим… где ты, Палата мер и весов?! Не говоря уж о том, что надежных пушек сделать не удавалось. Рано или поздно, так или иначе — они прогорали, взрывались… почему?! Софья подозревала, что их знаний и умений было просто недостаточно для хорошего литья. Хотя ее ребята разъехались по разным странам, занимаясь тем, что позднее назовут промышленным шпионажем. Пока удалось узнать секрет производства шелка, спасибо Франции, сманить множество специалистов из Нидерландов и даже найти многозарядный пистоль! И это — в своей родной стране! Софья разве что ядом не начинала плеваться! За двести лет до покорения Америки и великого уравнителя Кольта Первуша Исаев сделал многозарядный пистоль для ее отца. За что получил монетку — и пистоль был заброшен к лешьей матери! Плохо так об отце думать — но придурок! Узнав о револьвере, Софья распорядилась найти мастера — и нашла целую семью Исаевых. Оружейников невесть в каком поколении, талантов и даже гениев. Правда, подобного Первуше среди них не было, но зато были его знания, его наставления… Как замена — сойдет! Так что сейчас активно разрабатывались проекты многозарядных пистолей — и уже были пойманы два шпиона. Французских. Слишком тут Людовик разгулялся. Надо будет парочку шпионов спровадить на Соловки, пусть проветрятся. Хотя ему сейчас весело и душевно. От Нидерландов он себе такой кус отгрыз, что любо-дорого поглядеть. Кто будет править там, до сих пор не решено, и пока место покойного Вильгельма занимает его кузен Карл. Нассау-Зиген, или, как на Руси говорят, нашего плотника троюродный забор. Ну, так и остальные были не ближе! Правда, со здоровьем у него не очень. В сражениях он участвует, мечом машет, а вот жениться уже не получится. По причине состояния нестояния. Жениться, да… Ванечка смотрел на невесту сияющими глазами — и за этот взгляд Софья заранее прощала ему все. И трудности, которые возникнут, и отвлечение ее от дел государственных, и даже тоскливую, что та волчица, Феодосию. Он счастлив. Может, и у нее будет хоть капля счастья? И оно таки было. Когда ушли все лишние, когда молодые остались одни в опочивальне и Иван робко положил руки на плечи девушке, когда губы соприкоснулись с губами, деля на двоих одно дыхание… Что такое счастье? У всех оно свое, но в эту ночь Софья нашла еще одну составную частичку мозаики. 1676 год Казачьи чайки весело бежали по воде. Самые молодые, самые смелые, веселые, отчаянные и отважные. Те, кому нечего было терять, ушли в поход. И дело у них было серьезное. Год назад они ушли в эти места. Обосновались, переговорили со Строгановым, получили проводников и людей — и обосновались на Амуре-реке, там, где от него отходит Сунгари. Свалили деревьев, построили острог, принялись охотиться и запасаться на зиму. Первая стычка ждать себя не заставила. Китайцы оказались не худшими воинами, умели держать в руках оружие, но и казаки были не в крапиве найдены. И пушки у них были, и огненное зелье — крепко получив несколько раз по рукам, китайцы присмирели, а там и зима легла. Трещали морозы, усыпал землю глубокий снег — и если б не помогали местные людишки, тяжко бы пришлось казакам. Но помогали ведь! Не задаром — за все было уплачено полновесными монетами. Кто-то ворчал, стоит ли, может, все можно и мечом взять, но тут уж атаман запретил, и строго. Государь-де сказал — никаких распрей. Более того, местным надо помогать, их защищать надобно… Так что — все по доброй воле. Никакого насилия ни в торговле, ни в личном… мало ли какому парню какая девка понравится? Сложно, конечно, было — и окажись атаманом кто другой, не Иван Сирко, не миновать бы бед. Но старый гетман среди казаков пользовался непререкаемым авторитетом. А уж после Крыма — и тем более. А как лед сошел — казаки отправились вниз по реке. До устья Амура. Задание было простое — гонять китайские корабли, ежели то не корабли княжеств. С последними торговать. А вот врагов… Топить, топить и еще раз топить. Трофеи — ваши, все, что с бою возьмете, — тоже ваше, сможете домой отослать, на Сечь, али казне продать, али еще что придумаете, но — ни один китайский корабль в море себя спокойно чувствовать не должен. А то развели тут… маньчжуров. Этот вид охоты казакам был знаком, приятен и выгоден. Так что… Иван Сирко встретился с послом У Саньгуя, обговорил систему знаков «свой-чужой» — и Охотское море живо стало напоминать картину неизвестного художника «пчелы в атаке». Казаки были неуловимы, они налетами грабили, убивали, пускали китайские джонки на дно — и исчезали. Тактика привычная. И как ни бесился император, но даже выяснить, кто это такие и откуда они взялись, — не удавалось. В море стало опасно. Блокаду с трех княжеств пришлось снимать, чем и воспользовались мятежники. Весы борьбы между династией Мин и династией Цин опять закачались, выходя из равновесия. Победа маньчжуров отдалялась на неопределенный срок. А казаки поглядывали на Сахалин, прикидывая, не устроить ли там базу? Сначала временную, потом постоянную? Союзники поддерживали! Еще бы! Именно военные силы извне спаяли и скрепили Тройственный союз. Ну и браки тоже… И У Саньгуй готов был помочь русским обосноваться под боком! Пусть! Много они не просят, так у него много и нет. А коли маньчжуры победят — и того не будет. * * * — Что скажешь, сестренка? — Что надо ждать гадостей. — Все же хорошо. Что опять не так? — Не знаю, Ванечка. Но уверена — долго такое благолепие продолжаться не может. Трое ребят сильно повзрослели за два года, прошедших после венчания на царство. Алексей обзавелся морщинками в уголках рта и сильно раздался в плечах, Иван больше не выглядел долговязой жердью, нарастив хоть какое-то мясцо на кости, Софья чуть округлилась и теперь больше походила на девушку, чем на подростка. Семейная жизнь шла ей на пользу, хотя от детей она покамест стереглась, отвар пила. Не до того еще. Примерно полгода тому назад они отправили Евдокию в Картли, за что Ираклий был весьма благодарен. Дуняша тоже. И буквально на днях получили весточку из Персии. Там — вот ужас-то, вот трагедия! — буквально полгода назад шахом стал Аббас Сефевид. Чисто случайно, после совершенно неожиданной смерти старшего брата. У того сердце не выдержало. Попойки, понимаете ли, многодневные празднества — и в один из дней он просто не проснулся. Тихо умер во сне. А уж что там было и что подсыпали мужчине, Софья не знала да и знать не хотела. Ей было достаточно того, что в Персии на троне окажется умный и решительный товарищ. А где своего ума не хватит — девушки займут. Личные. Софьины, подобранные на должности наложниц-наушниц-телохранительниц. После Сулеймана, конечно, остались дети, но разве они могли занимать престол? В разгаре были конфликты с османами, требовалась сильная и твердая рука, опять же русские войска стояли на границах, делая вид, что не прочь откусить кусочек от соседа… ну и… Совет евнухов был, конечно, против, не одобрял этого выбора и главный визирь, но другого-то варианта не предоставлялось. За Аббаса была армия, у него были деньги, за ним шел народ, которому надоели бесконечные гулянки правителя на их, между прочим, деньги. Всем хотелось спокойствия и безопасности, Аббас мог это дать — или хотя бы делал вид, так что долго решать не пришлось. Визирь понял, что его просто разорвут на части — и сдался. Аббас же решительно разогнал всех евнухов, раздал большую часть гарема, отправил куда подальше родственников и принялся заниматься государственными делами. Кстати, с детьми своего брата он поступил порядочнее, чем в свое время Михаил Романов, а точнее, его отец-патриарх. Никого казнить не стали, но жить и сыну и дочерям до смерти предстояло взаперти, под присмотром доверенных людей. Жестоко? Ну, дочерей брата можно потом и замуж выдать. Сына же… Смотря каким вырастет. Своих-то пока не было, но это и понятно. Раньше боялся рисковать, ребенок — это ж какой рычаг давления. А сейчас и жена есть, и возможность. Теперь требовалось пристроить Марью и подыскивать невест мальчишкам. А вот со вторым в Европе был решительный непорядок. Просто решительная недостача приличных невест! У Леопольда была дочь Мария Анна и вроде как подходила по возрасту, но сам император не хотел ее отдавать ни за кого. Кроме Алексея. А тому, понятное дело, не хотелось жениться абы на ком. Сначала бы посмотреть… Да и здоровьем слаба невеста. Еще сколько проживет-то? Карл шведский детьми пока не обзавелся — сам еще сопляк совсем. В Дании пока была Ульрика Элеонора, но ту пытались просватать как раз за Карла — оно и понятно, Дании и Швеции было выгодно дружить домами. Если только влезать нагло и перебивать сватовство? Попробовать можно, но стоит ли? Софья ждала информацию от своих людей. Карл испанский… Но там такая родословная, что ей-ей, легче пристрелить что женихов, что невест. Софья помнила, что кроме фамильной губы Габсбурги отличались таким же фамильным безумием. И к чему это нам на Русь тащить? Своих юродивых хватает. Нет уж, никаких больных! В Португалии была принцесса де Бейру, но девчушке было шесть лет — это первое. А второе — она пока была единственной наследницей. Так что Педро не готов был отдать ее на сторону. Хотя заметочку себе Софья сделала — и в Португалии также собиралась основать русское посольство. Посмотреть, что там вырастет. Про династию Браганса плохих разговоров не ходило, к тому же девчонку воспитывали как правительницу, то есть хотя бы читать научат… Надобно приглядеться. В Англии у Якова были Мария и Анна, но они не подходили. Яков был не лучшим человеком и не лучшим правителем. Марию ранее прочили за Вильгельма, но после его смерти девчонка осталась не у дел. Можно бы и подумать и для кого-нибудь из мальчишек сговорить англичанку, но Яков хотел только короля. И его резко не устраивало православие предполагаемого зятя. А тут уж простите. Менять веру, чтобы жениться? Не слишком ли жирно вам будет, Яша? Нам и так раскол до сих пор, как еж в неудобном месте, а вы еще добавить хотите? Нет уж. Королева нужна такая, чтобы приняла веру мужа и не вякала. А если еще и в команде работать сможет — цены ей не будет. У Людовика Четырнадцатого была незаконная дочь от маркизы де Монтеспан, и «Король-Солнце» был бы не против ее пристроить, но… Нет уж. Такого нам не надобно. Была б дочь законная, а не внебрачная… И так слишком многое ломалось на Руси, чтобы еще и так традициями пренебрегать! Не по-христиански это так-то, свой блуд на народ выносить, да еще и размахивать им, как флагом. Нельзя… Если в просвещенной Франции такое было и в порядке вещей, то на Руси народ просто плевался. Равно как и не надобно французских принцесс от его брата Филиппа Орлеанского. Вроде бы и неплохие девчушки, да вот беда — одна уже взрослая и Людовик активно сговаривает ее за Карла испанского. Вторая же — соплюшка. Анна Мария Орлеанская. Нет, можно бы, кто бы спорил! Но… Софья считала, что за невестой должно быть достойное приданое — это первое. Приличная родословная — это второе. Потому как папаша ее, Филипп Орлеанский, прославился на всю страну теми наклонностями, за которые когда-то покритикованы были Содом с Гоморрою. Нехорошо… Хоть и женил его Людовик, хоть и делал он детей, а все ж нехорошо. Ну и третье. Политику Европы сейчас определяла Франция. А Софья не считала, что они с Алешкой смогут противостоять на равных Людовику. Не тот опыт, не те навыки. Мигом тут попросят, здесь прогнут, там почешут… не успеешь оглянуться, как хвост собакой завертит. Не из благих же побуждений короли дочек замуж выдают — из расчета укрепления государства. Хотя Людовик активно шел на сближение. «Король-Солнце» был далеко не глуп и понимал, что Русь сама собой не рассосется. Был при французском дворе и русский посол, боярин Иван Борисович Троекуров, мужчина умный и основательный, сорока лет от роду. Софья на него нахвалиться не могла. Хоть и писал на родину посол о диких французских нравах, о том, что его величество смердит аки зверь дикий, что придворные дамы принимают гостей, чуть ли не на ночном горшке сидя, да деваться было некуда. Европейскую политику сейчас диктовал Луи XIV, так что приходилось приспосабливаться к нему. К тому ж за время пребывания во Франции посол умудрился сманить на Русь больше трех сотен мастеров в самых разных областях деятельности — от архитекторов до ученых, от работников типографии до моряков. И это за четыре года! Мало того, в посольство Софья десятками отправляла ребят из царевичевой и иных школ. Пусть учатся. Правда, каждый — своему. Самое большое количество кораблей и моряков было сейчас во Франции, Англии, Испании… Так что ж не перенять полезный опыт? Ребят учили языкам, читать-писать-считать, основам морской науки, а потом отправляли на прохождение практики. Казна содержала их, платила жалованье, кормила-одевала, но отчет спрашивался строго. Ибо — нечего гулять по иностранщине за казенный кошт! Софья отлично помнила фильм с Высоцким в главной роли. Ага, тот самый «Арап Петра Великого». И помнила, как там кучка недорослей, отучившись в Европах сколько-то лет, потом о корабле знала только то, что оный на море не тонет. Вроде как. И пришлось Петру их гонять палкой… ну и смысл? Деньги потрачены, специалистов ноль, разве что палку жалко. Нет, не пойдет. Потратил рубль в кабаке — отчитайся. И знай, что второго тебе на то же не дадут, ибо сие — развлечение бесовское. А то ж! Винопитие для католиков хорошо, а мы, православные, знаем, что вино разум губит и в свинское состояние человека повергает. Да и табак, трава никотиана, ни к чему хорошему не приводит. Вспомните, кто пускает дым изо рта! К Антихристу прийти хотите? Добьетесь… Эта пропаганда постоянно велась во всех школах, в основном за счет того, что преподавали-то там — попы. После того как год назад ушел от власти Питирим и пришел Андриан, он начал проводить и другую реформу. Было официально объявлено, что церковные книги переводить надобно, только не иноземными специалистами, а нашими. А для того — учиться требуется. И людишек учить. И начинать с того, что каждое воскресенье, после проповеди, дети обязаны оставаться в храме и местный священник должен их учить грамоте, счету и письму, сколько сам разумеет. Да, выучатся немногие, но пряничек был вывешен достаточно сладкий. Раз в год списки лучших учеников будут отправляться патриарху. Ну, не лично, но на это дело посадят два десятка монахов. Ребенок, чему выучен… и по итогам лучших будут брать на обучение и полный пансион в царевичеву школу, коих насчитывалось уже шесть штук. Самая основная и базовая была в Дьяково. Неподалеку, в Коломенском, строили Университет, названный так с подачи Софьи. Еще пять школ рассредоточились ровным кольцом вокруг Москвы. И каждая была ориентирована на свое направление. Софья прикинула и решила обучать детей по-разному. Ну кто-то же к военной службе лежит более, кто-то к чиновной, кто-то море во сне видит, кто-то от Бога лекарь, а кому-то новое знание всего дороже… Первые два года детей надобно учить одинаково — чтение, письмо, счет в больших объемах, языки, физподготовка, а вот потом по склонностям и делили. И обучали уже предметно, со стажировками в нужных приказах, на ладьях, в «потешных полках». Что было уж вовсе невиданным делом на Руси. Но… Ворчать-то ворчали, да не сильно. Не такой уж большой процент обучаемых был по стране, не так уж много денег на это тратилось. А вот отдача была неплохой. Первой ее оценили священники. По стране увеличилось количество типографий и соответственно количество рабочих рук. Приезжие мастера принялись строить лесопилки, водяные мельницы, кто-то отправился работать на строительстве канала… Да, канал. Софья отлично понимала, что это вызовет сложности, но чтобы такие? Деньги туда уходили весело и со свистом, но не бросать же? Вот во Франции такая проблема решается, почему бы и им не решить? К тому же у нее было преимущество XXI века. Она знала, как сделать лучше. Ведь что такое шлюз? Да гидротехническое сооружение. Водохранилище? Канал? Все именно это. А Софья АСФ кончала не просто так, она хорошо разбиралась в строительстве, и фирма их не только дома строила. Коммуникации тоже прокладывать доводилось и даже шлюзы ремонтировать. Полезная штука. Так что проблемы канала решались достаточно оперативно. Проектные — его лично, финансовые — в соавторстве с Ваней. Что, собственно, нужно людям? Жилье. Так его можно строить и рядом с каналом, а то ж! И удобно будет, и когда его запустят, там должен будет кто-то жить. Так что на каждом шлюзе — а их уже было двенадцать штук — в первую очередь строилось нечто вроде деревеньки из пяти домов. И определялось, кому они достанутся. Такая вот программа, жилье в массы. Стоимость канала это увеличивало ненамного, часть зарплаты можно было выплачивать как раз жильем, часть — продуктами… Кабала? Да как сказать! После пяти лет работы русский человек мог получить свой дом, подзаработать денег, а то, что без дальнейшего заработка он не останется, так это факт. К тому же — ключевое слово «русский». А на строительство и татар нагнали. Крым-то чистили? Чистили! Вот и… куда их еще девать было? Пусть пользу приносят. Сильно повезло еще, что на строительстве не вспыхнуло никаких эпидемий, а могло, еще как могло! Хотя везение — вопрос сомнительный. После письма Ромодановского сильно встревожился Алексей. Еще бы! Разумеется, боярина поблагодарили за службу, а потом поговорили и с Митькой. И предложили ему, раз боярин так пожелал — принять фамилию. А землю ему лично казна даст. Ее сейчас освободилось много, осваивать надобно. То, что раньше из-за татарских набегов заброшено было, теперь оживать начнет. Этим решением были довольны все. И сыновья Ромодановского, которые все ж таки не прониклись, как отец, и сам Григорий… Вот Митька фырчал, но ему убедительно доказали, что не хочешь — не занимайся. Братья займутся, а ты проверяй. А ежели лекарем хочешь стать — учись. Это куда как приятнее делать, когда о куске хлеба думать не надобно. Впрочем, награждение было не просто так. Софья отлично понимала, что такое чума в это время. Ни антибиотиков, ни грамотных медиков… если бы Митька ее не распознал, если бы не бросился отдавать приказы, если бы татары принесли ее на Русь… Тысячи полегли бы и десятки тысяч. Страшно. Так что награда была справедливой — это первое. И стимулировала царевичевых, теперь уже царских воспитанников, на совершение такого же подвига. Это второе. Хотя воспитанники и так были готовы за царя в огонь и в воду. * * * Сэр Исаак Ньютон любовался каменным теремом, который рос с каждым днем. Пока рядом с ним были деревянные корпуса. Но и каменное здание царевна обещала. Университет. — Красивое место. Томас Савари смотрел одобрительно. Недавно ему пришлось уезжать из Франции, а научный мир ведь узок! И Исаак пригласил к себе французских коллег. Денис Папен, Абрахам де Муавр, Денис Лорд — и это были далеко еще не все имена. «Король-Солнце» активно прижимал гугенотов, те сопротивлялись, но самые умные видели, что битва уже проиграна. А раз так… Надо уезжать. Почему бы и не на Русь? Здесь строится Университет, здесь полный пансион, жилье, финансирование — только работай. И — учи. Кого? Да уж есть кого! Ребят хватает, да и каких ребят! Умные, смышленые, с такими работать — одно удовольствие! А царевичи? Исаак как-то больше общается с царевичем Иваном, Алексей наезжает редко. Зато деньги выделяет регулярно, хотя отчет и требует. Но это уже не вопрос Исаака. Царевич выделил ему пятерых ребят, которые занимались исключительно счетами и отчетностью, так ненавистной сердцу истинного творца. Постепенно Университет заполнялся кадрами. — Добрый день, сэр Исаак. Улыбка у царевны Софьи была очаровательная. И вся она была такая… просто милая молодая дама в платье полуевропейского покроя. Темные волосы заплетены в длинную косу, платье без пышной юбки, никакой краски на лице — и все же было в этом что-то очень естественное и непринужденное. Вот и Томас заулыбался. Умеет же царевна расположить к себе людей! — Государыня, — по-русски ученый уже говорил как на родном языке, лишь иногда допуская ошибки, — мы рады видеть вас. — Тем более что я с хорошими новостями. Мы скоро усилим Университет великолепным ученым. Антонио ван Левенгуком. — Левенгук… Ньютон нахмурился. Савари отреагировал быстрее: — Этот шлифовальщик стекол? Царевна смотрела невинно. — Полагаю, что хорошо сделанное стекло тоже важно. Тем более, он привезет с собой микроскопы, а это важно для медицинского направления. Да и для натуралистов было бы удобнее наблюдать звезды в хороший телескоп? — Интересно, что ему пообещал государь? — Чуть побольше, чем лавку. — Лукавства в голосе царевны прибавилось. — К тому же на Руси никто не будет сомневаться в его уме, не так ли, господа? Господа наперебой заверили Софью, что ради такой очаровательной женщины они и медведя в свои ряды примут. Софья покачала головой и сообщила, что принято решение о строительстве обсерватории. Чтобы удобнее было наблюдать движения небесных тел. А потому, сэр Исаак, вы обсудите, какая она должна быть, а уж мы исполним. Исаак обещал. И, провожая царевну, улыбался своим мыслям. — Обычно женщины на Руси не так свободны, — заметил Томас. — Я бы сказал, что государыня скорее напоминает француженку. — Поверьте, друг мой, это впечатление весьма ошибочно. Нравы здесь весьма строгие и о галантности наших, да и ваших придворных дам не может идти и речи. Более того, любая дама, которая осмелится появиться на улице в европейском платье, вызовет… непонимание. — Но царевна… Томас задумался — и кивнул. И верно, общее впечатление строгости сохранялось, даже несмотря на улыбку и дружеское обращение. — Сейчас она уже боярыня Морозова. — Боярыня? — Да, недавно государь отдал ее в жены своему ближайшему другу. Но так он привязан к ним обоим, что разрешил жить во дворце. — Не боится ли он? Все-таки… власть — сильное искушение? А он доверяет сестре, приблизил к себе… Сэр Исаак пожал плечами. Он отлично понимал опасения своего друга. Тому совершенно не хотелось бежать и с Руси. Он тут уже освоился, устроился, учеников завел, друзей, дом строит… и опять уезжать? А если начнется бунт, смена власти и прочее, так поступить просто придется. — Не думаю, что царевич поступает опрометчиво. Около года назад вышел указ, который определяет порядок престолонаследия. И по женской линии его теперь наследовать нельзя. — Когда это останавливало заговорщиков? — А царевну Софью и не останавливает указ. Ее останавливает любовь к брату. Это было после турецкого похода… Сэр Ньютон рассказывал о встрече брата и сестры, а собеседник слушал с заметным удивлением. Для него еще многое было в новинку. Но… ему уже нравилась эта загадочная страна. Нравились ученики… и если не придется отсюда уезжать — так тем лучше! * * * А Софья тем временем направилась в Кремль. Муж обнаружился именно там, где она и думала, — в царском кабинете. Почему-то удобно мальчишкам было работать вместе — и все тут! Наверное, это обуславливалось их характерами. Порывистый и легкий на подъем Алексей, лидер и энтузиаст, отлично дополнялся Ванечкой — немного более медлительным и очень спокойным. К тому же в силу характера Ваня совершенно не желал быть первым. А вот роль друга и советника его весьма устраивала. И на юного государя он действовал, как доза успокоительного. Вот что с кабинетом делать — Соня не знала. Разве что обеспечить мальчишек еще десятком полок? И соседнее помещение присоединить? Невозможно ж! Кругом бумага! — …уже воруют и сажают! Его величество привычно расхаживал по кабинету. — Кого воруют? — с порога не удержалась Соня. Алексей остановился, обернулся и послал сестре улыбку: — Картошку. Кукурузу. Фасоль и бобы. Помидоры тоже бы воровали, да вот беда — не даем. — Бессовестные люди, — ухмыльнулась Софья. — Народ же к царскому столу приобщиться хочет! — Когда поумнеют, тогда и приобщатся, — отрезал Алексей, — а то налопаются сейчас не того — и потравятся. Кукуруза и фасоль появились относительно недавно, в результате дружеских отношений с Португалией. Туда послом был отправлен боярин Куракин, Федор Федорович, мужчина умный и серьезный. Авось да разглядит все потребное. Да и в остальные страны были направлены послы. Правда, в самые важные — Испанию, Англию, Францию, Швецию, Священную Римскую Империю, Данию, Персию, Турцию. Софья преследовала несколько целей сразу. Уменьшить концентрацию бояр на единицу отечества — все равно добрых две трети тут ничего не делали, разве что склочничали, сварились в Думе и места при царе делили. К тому же, пока их нет, вотчинами будут управлять либо сыновья, либо управляющие, а с ними может быть и легче, чем с матерущими боярами. Создать себе точки опоры в разных странах. Для чего? Шпионить, вестимо. А что, им можно, а нам нельзя? Собирать всю возможную информацию о стране, о ее значимых людях, правителях, настроении… А еще… Надо ж не просто шпионить. Вот как удачно прошло с Вильгельмом Оранским — был Вилли, и не стало Вилли. Ну и правильно, к чему нам сильная Англия? Перебьются! Ну так мало ли кто, мало ли где… Чтобы Русь жила спокойно, остальные должны воевать. В частности — Швеция и Дания. Часть Европы делом заняли — и вторую займем. Поляки пока опасности не представляют, они сейчас поклевывают турок, но все равно что-то там в Румынии плохое зреет. Надо приглядываться и контролировать. В Крыму тоже спокойно. Вот Тамань отдать пришлось, ну так для того и занимали. Зато все необходимое получили — и сейчас притираемся. Везем туда зерно. Соль, лес, меха… да много чего возим. И оттуда тоже. Сулейман более-менее доволен, если в первых письмах между строк читалось «На — и подавись, тварь!», то в последних «Ладно, хоть ты и тварь, но полезная». А чем войска занять, без того найдется. Софья сейчас подумывала, как бы стравить Леопольда с османами накрепко. А что? Мы тебе помогли, а ты в ответ? Нет, Софья отлично понимала, что любой правитель — тварь неблагодарная, работа у него такая, но надобно ж и головой думать! Ты сейчас с нами разругаешься, мы тебе бяку сделаем. А разругаться… Не-ет, ругаться мы не будем, мы просто напакостим. Тебя просили как человека — прислали к тебе посла, так помоги. Посоветуй… ведь полно девок по Европам сидит, да и парни найдутся. Вам же самим новая кровь надобна, все вон перевыродились! Каждый третий, чай, если и не дурак, так идиот. Не ругательно, генетически. Но Леопольд кривил губы, обращался с послами кое-как… ладно, что-то Софья готова была списать на спесь боярскую, но что-то же и не спишешь? Русь — это вам не заштатное германское княжество, чтобы нам в супруги для принцев секонд-хенд предлагать или вообще — евродисконт. Этих понятий Софья никому не объясняла, но ругалась. То предложат какую-то княжну из такой зачуханности… ну вроде как Соньку Ангальт-Цербстскую, ту же будущую Екатерину. Ладно, там хоть девка была что надо, и то — вопрос. Историю победители пишут. Нужна ли такая жена на Руси? Ежели какая там девка — неясно, а вот княжество под микроскопом не разглядишь! К лешему! Пусть по соседству роднятся! Да, и вторых браков нам тоже не надобно, своим же братьям, не кому-то там… А бояре… вот в брачных делах их спесь играла Софье весьма и весьма на руку. Гордые порученным делом, они весьма придирчиво отбирали кандидатуры. Но Леопольд-то подсовывал некондицию! Да еще с таким видом, словно его девок все похватать должны были и порадоваться! Никто другой себе такого не позволял, а значит… Софья уже прикидывала, что сделать с обнаглевшим котярой. Тапкой его по морде! Тапкой! И никаких «ребята, давайте жить дружно!». Сначала докажи, что ты хороший! А сами покамест разбираемся с маньчжурами. Обойдемся мы без династии Мин! Софья довольно усмехнулась, вспомнив о приятном сюрпризе для китайцев. — Соня, вернись на землю! Братец пощелкал у нее перед носом пальцами. Софья в ответ лязгнула зубами. — Укушу! — И получишь в ответ! — Эй, свою жену только я пороть буду. — Ванька откровенно посмеивался. — Кому жена, кому сестра, — но ворчал Алексей больше по вредности. Софья взирала на обоих с умилением. Сколько ж ей усилий стоило сгладить мужскую ревность? Но потом все утряслось, и сейчас ребята вполне добродушно подкалывали друг друга, перебрасывая ее, словно мячик. Еще бы Феодосия не шипела… но свекровь… Видимо, это закон равновесия, в той жизни повезло, в этой — наоборот. Что Феодосия, что ее сестрица шипели гадюками, но Софья не обращала внимания. Идите вы… дамы! — Тут нам из Китая грамотка. У Саньгуй предлагает породниться. — Да? Я Машку туда не отдам. Не то чтобы Софья была против брака, но отдавать соплюшку в район боевых действий? — А и не надо. У него есть сестра. Любимая, обожаемая и прочее. Зовут — У Шан. Вот он и предлагает скрепить узы. Можно не первой женой, но обязательно — женой и в царскую семью. — А лет соплюшке сколько? — Двенадцать. Софья потерла лоб: — М-да… воспитать мы ее воспитаем, но тебе вроде как ни к чему такое родство? Тебе найдем кого покруче? — А эту кому? — Ванька мелок… Федьке? — Почему бы нет? Поговорю, пусть женится. Хотя ему в церковь хочется… — Какая церковь, когда тут родине надобно? — Софья искренне удивилась подобным заявлениям. — Пусть женится, а уж потом, лет в сорок… Алексей кивнул: — Да, пожалуй, отпишу. Мы согласны, пусть невеста едет на Русь. — А я еще займусь вопросами приданого. Я на мелочь не согласна, так что пусть отдают нам хороший кусок земли. Официально, со всеми бумажками… — Так он же им не принадлежит… — Так та земля пока никому особенно не принадлежит. Но коли У Саньгуй выиграет свою независимость, они до-олгонько с маньчжурами грызться будут. Тут и мы поможем, чем сможем. А когда они на ту землицу посмотрят — может, то и не при нашей жизни случится, но будет же! Так вот, там и занято все нашими людьми будет, и грамотка будет. А кто, чего… Мужчины переглянулись и расцвели улыбками: — Жадная Соня. — Да! Софья поцеловала в щеку одного, второго: — Да, мальчики! Я жадная и вредная! А еще твердо помню, что всякое чужое есть мое, родное и государственное! И вам забывать не дам! Что там с армейской реформой? И ребята переключились на обсуждение количества полков, выправление устава, сроков службы, обмундирования, снабжения и прочих радостей. Пока еще было время. Пока на Руси было относительно спокойно. Но уже собиралась гроза. И — грянула. * * * — Соня? Царевна была нешуточно встревожена: — Нам пишет Михайло. — Что у него случилось? Мужчины отвлеклись от воинских упражнений и подошли к царевне. Та помахала листком: — Турки двинулись с места. Их почти восемьдесят тысяч. — И куда они пошли? В Крым? Алексей напрягся. О сборе армии у турок он знал, они активно готовились, везли в Крым огневой припас, но… Столько войска там нет. Потери громадными будут. — Нет. Там сейчас ничем не разживешься, а им нужна добыча. — А куда? Софья нежно улыбнулась: — Маленькая птичка принесла на хвосте султану Сулейману, что Леопольд помогал нам во время войны. Бунт на Крите, налеты… это все его рук дела. И Сулейман обиделся. — И? — Они идут к Вене. Леопольд в панике, просит помощи у Михайлы, у нас… — Будем собирать войско? Софья пожала плечами в ответ на слова мужа. Молодец Ванечка, финансист от Бога, да вот ни разу не стратег. Не его это — воинские дела, ой не его. Это — Алешкино. И верно, братец встрепенулся: — Да ты что! Воевать за этого… спесивого павлина?! И сам не стану, и Михайле не дам! — Нам надобно подумать, что мы можем получить у турок в том же Крыму, — задумчиво произнесла Софья. — За… невмешательство. И что может получить Михайло? Возможно, земли между Днепром и Дунаем? Кусок Валахии? Союзник тогда хорош, когда у него своих проблем хватает. Земли он получит, но тут же главное — удержать их? Волной накатывала на Европу турецкая рать. И это нападение надобно было использовать во благо Руси. Чем Софья и собиралась заняться. Справятся ли они втроем? Алексей, она, Ванечка? Обязаны. Сделают! Будущее терялось в густом тумане.

Тень за троном Корона ранит лоб, и кровь течет по коже. Терновые шипы, впиваясь в кожу лба, Забыться не дадут. Ведь роскошь мимолетна, А жизнь всегда права, и власть всегда мертва. Венец на голове – награда или кара? Кому – предел мечты, кому – кошмар и ад. В грязи, в войне, в крови, где счастье – это мара, И никому не рад, и ничему не рад. Душа кричит в тисках, но кто ее услышит? Ты примешь этот груз, останешься собой. Отдашь взамен любовь, надежду, счастье, веру, И в никуда уйдешь с поднятой головой. 1677 год Софья прищурилась, решительно заскользила пером по бумаге. Нравится ли, не нравится – иногда приходится сотрудничать с врагами и лгать друзьям. Хотя какие друзья в политике? В гадюшнике их куда как больше… Своими поступками она подставляет Михайло. Ну и Марфу, конечно. С другой стороны – кому еще нужна сильная Польша? Полякам? Безусловно! А Софья предпочла бы видеть ее частью России – в будущем. Сателлитом, другом, союзником – но в составе одной страны. Веник – он только в связке сильный, а прутья по одному легко переломаешь. Там, в двадцатом веке, она искренне удивлялась: как люди этого не понимают? Их детям ведь жить в слабой стране. А это – грустно. Бродячую собаку каждый пнет, а поди обидь собачью стаю? Отдача замучает. И сейчас Софья писала Гуссейну-паше. Великому визирю султана Сулеймана. Не под своим именем, конечно. Писал якобы царь Алексей Алексеевич. И он потом даже прочитает это письмо, как и Ваня. Вот от них Софья ничего не таила. Ну… почти. Софья договаривалась о будущем. Торговать, воевать… Никто ж не думает, что Руси дадут жить спокойно? Это сейчас в Европе небольшие волнения. Людовик бузит, с испанцами Нидерланды делит, а вот как поделит – так и посмотрит повнимательнее по сторонам, так и ручки еще куда-нибудь протянет. Он из тех людей, кто имеющимся не удовлетворяется, ему все больше и больше нужно. А еще у нее есть планы на кое-кого из европейских монархов. И это тоже не останется незамеченным. Софье вовсе не хотелось, чтобы ее – или брата, или мужа – постигла судьба Елены Глинской. Яд. Уберечься можно, но проще сделать так, чтобы травили не тебя, а для тебя. Или создать такую обстановку, когда европейцам не до травли будет – хвост бы из капкана вытащить. У Гуссейна-паши, напротив, имелись свои интересы. Пальцы царевны на миг тронули Коран. В золотом узорном переплете, изукрашенном камнями. Кто сказал, что в эти времена шифров не знали? Вот закончит письмо, еще раз перепишет, с братом поговорит и примется шифровать. Один из самых простых и в то же время убийственных способов шифра – книжный. Выбираешь букву, строку, страницу и пишешь три числа. Просто? Так это в двадцать первом веке было бы просто. Там компьютеры водятся и программы. А здесь и сейчас – расшифровать почти невозможно. Нужна та самая книга, которая побывала в руках кодировщика. Или ее точная копия. В эпоху рукописных книг? Ха! Хотя у Софьи и у Гуссейна-паши такие книги были. Коран, конечно. Богохульство? Да никогда! Неужто Аллах оскорбится на своих детей за ма-аленькую военную хитрость? Гуссейн-паша заверял, что существуют только две копии, и Софья ему верила. Но даже если больше – так что же? В турок, которые договорятся с Леопольдом или Людовиком и пойдут вместе на Русь, верилось плохо. То есть вообще никак. Гуссейн-паша был весьма и весьма неглуп. Ему хотелось остаться визирем. На султанское место не метил, слишком ступенька скользкая. Для этого нужны победы, а вот с ними у Османов – небогато. Сначала Польша. Ну, за ту султан Мехмед расплатился. Потом Крым – там турки хоть и не участвовали, и Софья все сделала, чтобы никто лишний раз не пострадал, но… все ж таки плевок на самолюбие. Сколько лет Крым был татарским, а тут верных псов разогнали. Русские, конечно, право имели. И силу, что в политике почти одно и то же. Но у Гуссейна-то янычары! У него народное недовольство! У него нехватка денег… Короче, паше позарез нужна война. И – победоносная. А куда идти? Не на Русь же! Далеко, холодно и пока до богатых городов доберешься – все склянешь. Стало быть, надо идти в Европу. И вот тут Гуссейну нужны все союзники, которых только можно разыскать. Русский царь? Почему бы нет? Им-то доступно куда как больше, чем мусульманам в Европе. А потому сначала полунамеками, а потом с помощью специального шифра согласовывались важные вещи. Куда идти, кто пойдет, что делать будем… И за изящными строчками на пергаменте Софья видела хищника. Хитрого и жестокого паука, который и выпил бы ее, да вот беда – не дотянется. А потому можно муху взять и в союзники. Пусть загонит для него других мух! А потом, когда-нибудь потом… Софья не возражала. На это «потом» у нее были свои планы. А сможет ли она переиграть визиря, зависит от простого фактора. Вырастить преемников. Это ведь не на одно поколение, это больше чем на сотню лет! И в Османской империи с этим делом плохо, каждый последующий султан у них тряпичнее предыдущего. Или так не говорят? Но что делать, если Селим Первый был Великим, а нынешнего можно назвать в лучшем случае гаремным? Раньше собака вертела хвостом, то бишь султан гаремом, а теперь хвост собакой – и кухарка управляет государством. Вот Софье и надо сделать так, чтобы на Руси ни хвостов, ни собак на троне не случалось. Пусть звучит легко, да только турки уже с этим не справились. А пока… Пусть османы и русские пройдут пару лет в одной упряжке, потерпим. Итак… Священная Римская Империя. Вена. Софья злобно ухмыльнулась. Вена, говорите? А мы проверим, насколько смертелен для вашей империи удар в вену. Вот! * * * – Сколько турок?! Леопольд был бледен как никогда. – Около ста двадцати тысяч, ваше величество. – Мне доносили лишь о восьмидесяти?! – Ваше величество, как оказалось, это не все части. Есть еще моряки под предводительством паши Мезоморте. И венгры… – Венгры?! – Да, ваше величество. Вы же знаете… О, Леопольд знал. Священная Римская Империя просто мечтала развалиться на отдельные составляющие. То есть Венгрия мечтала, а Австрии этого решительно не хотелось. Ишь ты, свободу им… А не перебьются? Давить и давить негодяев! Чем и занимался Леопольд, а до того и остальные императоры. В итоге государство не вылезало из бунтов и заговоров. – Твари! – Да, ваше величество. Но дошли слухи… – Слухи?! – Ваше величество, наши люди сообщили, что Сулейман обещал Текели свою поддержку. А еще его поддержат… – Знаю! Это все? – Да, ваше величество. – Как скоро они будут здесь? – Движутся достаточно медленно, трудности со снабжением, но думаю, месяца через три придут под наши стены. – Пошел вон! Секретарь мгновенно повиновался. Оставшись один, Леопольд плеснул вина в кубок, медленно выцедил и вдруг швырнул драгоценную вещицу в стену. Несколько капель выплеснулись на обивку, кубок покатился, зазвенел, но никто не прибежал на шум. Оно и понятно: когда правитель в гневе, лучше под горячую руку не попадаться. Сто. Двадцать. Тысяч. Даже одних людей – это много. Очень много. У него и половины не наберется, да и та рассеяна по стране. И не всем можно верить. И вооружены османы очень неплохо, уж не хуже его войск. А есть еще и флот. И Мезоморте… Проклятая тварь! Отступник, место которого на костре. Некогда венецианский дворянин, сейчас же – принявший мусульманство выродок, алжирский бей, который уничтожает христиан с особым удовольствием! Сын дьявола! Так вот и понимаешь, что Святая Инквизиция – это полезно. Сожгли бы мерзавца – и хлопот бы не было. Но… Леопольд был далеко не глуп. Осознавал, что флотоводцев, подобных Мезоморте, у него просто нет. Никто справиться не сможет. Разве что задавить числом. Но… где взять то число? Чтобы оно было, надо как следует всыпать османам на берегу, а тут… Деньги есть, но наемники – не совсем то. Нужны союзники. Львы, а не шакалы. На губах Леопольда зазмеилась улыбка. Союзники? Он помог русским и полякам с Критом. Пусть они отплатят ему сейчас! Пришлют войска, орудия, помощь, пока еще есть время. Но пришлют ли? А на кого еще можно рассчитывать? Франция? Испания? Англия? Им не до того. Старина Роули глуп, как тот самый королевский жеребец. Его братец не лучше, Людовик себе на уме, к тому же на короткой ноге с Турцией. Да и испанцы… сейчас они все делят, раздирают на части Нидерланды. И раздерут-таки… Но войска оттуда не уберут. И ему не помогут. Своя рубашка ближе к телу. Португальцы? У них неплохой флот. Можно попробовать. Найдется, что предложить взамен. Чуть успокоившись, его величество позвал секретаря и принялся диктовать письма. Потом их отправят со срочными гонцами, чтобы к адресатам они попали не через месяц, а как можно скорее. И пусть только попробуют не ответить! Особенно положительно! * * * – Все-таки стоит ли ему помогать? Алексей сомневался – и тому были причины. Уж сколько Леопольд тянул кота за хвост… ей-ей, самое терпеливое животное взбунтовалось бы. А русские к таковым не принадлежали. Хотя письмо было вполне определенным. Полупросьба-полутребование о помощи. Жить котику хотелось – и с целой шкуркой. – Помогать-то стоит, но опосредованно, – задумчиво произнесла Софья. Она, как обычно, грызла кончик пера. Задумалась, смотрела в окно. – Казна новой войны не выдержит, имеющееся бы разгрести. – Ваня был категоричен. – Если полезем – обязательно потом ответ схлопочем. В Крыму, например. Нет, Соня, не сдался нам этот паразит, нечего ему помогать… – А я считаю, мальчики, что вы не правы, – Софья сплюнула кусок пера и посмотрела серьезнее. – Надо просто затребовать с него подходящую цену за помощь. – И какую же? – Невесту. Федю женим, остался Ванятка и девочки. Теперь надо Ваньке невесту найти, пока та свободна. Еще свободна. – Ага, много он нам помог? – Э, нет. Сейчас мы будем требовать с него определенную девушку. Даже еще не девушку, Алеша. – Не понял? – Я смотрю на все королевские дома Европы и не вижу никого, достойного нашей семьи. Пожалуй, кроме одного варианта. Но ей сейчас восемь лет. – Соня, а почему не младенец? – Лешка, а что тебя не устраивает? Сейчас замуж выдают рано, надо бы, кстати, принять указ, чтобы не раньше пятнадцати! Какое количество девчонок от ранних родов гибнет – уму непостижимо! – Ты не растекайся мыслью… – Ладно, буду краткой. Есть одна невеста, которая мне пока что нравится. И как невеста, и как приданое. А что мала… нам ли жаловаться? Ванька тоже не старик. – Ванька, Федя… А про меня ты подумала? – А ты еще не нагулялся, великий государь? Думаешь, я ни про кого не знаю? Про Татьяну, Ирину, Марусю… Братец смущаться и не подумал. – И что? Кто-то мной недоволен? – Все довольны, – усмехнулась Софья. – С детьми бережешься? – А то ж. Мои дети появятся только в законном браке. А вот с кем… – Ульрика-Элеонора Датская. – Это кто? – Милая умная девочка. Не слишком красива, ну да с лица воду не пить. Зато здорова. Датская принцесса. Она вообще-то с Карлом Шведским помолвлена, но у них пока войны… можем перехватить. – Думаешь, стоит? Перо подверглось очередному обгрызанию. – Не знаю, Алешенька. Понимаешь, у тебя должны быть дети. И лучше – скорее. У батюшки к этому времени уже были… Мы все смертны, и надобно наследников воспитывать и учить. Других нет, разве что на той же Изабелле тебя женить, но это ж сколько ждать придется! А Ульрика хотя бы не дура. Ей, между прочим, с Леопольдом помолвку предлагали. – И? – Поменять Карла на Леопольда. Отказалась. – Приедет – и начнет тут интриги крутить… – Окоротим, – пообещала Соня. – А хоть портрет ее есть? Хоть что-то? – Алеша, что-то есть, но… Лист бумаги, выложенный на стол, воображение не потрясал. Самым выдающимся на портрете девушки был нос. – Там, между прочим, и свободный принц есть. Георг Датский. – Та-ак… – Предлагаю обменяться. Они нам Ульрику, мы им Катеньку. – Думаешь? – Чего тут думать? О приданом сговоримся… Вы более-менее в одном возрасте, сумеешь произвести впечатление – получишь девчонку. А с Катериной я поработаю. Пошлем посольство? – Что собой представляет этот Георг? – Пустое место. Тень отца. Ум там весь достался его старшему брату Кристиану. – И ты хочешь такого Катюшке? – Умной жене хватит. Справится. – И у нас останутся – кто? – Марья. Феодосия. Володя. Наташа. – Ах да, еще Ванечка. Так кого ты для него выбрала? – Изабеллу Луизу де Бейру. – Кто такая? – Дочь Педру. Португальский король из династии Браганса. – Сонь, вроде бы ее с Савойским пытаются сговорить? – Иван знал, о ком идет речь, но как хорошую партию не рассматривал. – Разберемся. Если Леопольд влезет – договориться сможем. – Думаешь? – Они с Савойским кузены. К тому же, если Виктор на ней женится, станет консортом, пока у малышки не появится брат. А его родителям это не нравится. – Кому б понравилось. Погоди, так она одна – наследница? – Пока да. Но у Педру молодая жена, так что можно рассчитывать на появление наследника. Пусть старается лучше. – Соня, не то чтобы я был против, но неужели никого больше найти нельзя? Софья вздохнула. Потерла лоб рукой и печально посмотрела на брата. – Боюсь, милый братец, что это – окончательные варианты. Европейки нам не подходят, особенно взрослые. Для них нормально не мыться, собирать вшей на возлюбленном, гадить где попало, хоть в углу дворца, заводить любовников… Между прочим, считается очень немодным, если муж и жена любят друг друга. Просто вульгарным. Вот стадо любовников и отряд любовниц – это элегантно. И венерические заболевания – тоже. – Спасибо. Я понял. Алексея аж передернуло. – Дания все-таки рядом, не настолько они там дикие. А Изабелла… пусть Белла. Неглупа, по моим данным. Ее развивают, все-таки предстоит стать королевой, пока нет братьев. С ней занимаются, ее воспитывают. И в то же время – она еще молода. Если выписать сюда – будет хорошая жена для Ванюшки. – Будет ли хорошая жена у меня? – Лешенька, не знаю. Но если Ульрика-Элеонора тебя полюбит… Мы сможем привить ей элементарное. Да хотя бы чистоплотность. Сможем! Я очень надеюсь сделать из нее еще одну опору для трона. Алексей кивнул. Что-что, а за чистоту Софья боролась львицей. До того дошло, что в трактирах и кабаках стали предлагать таз с водой – руки вымыть! В самых дорогих трактирах в эту воду еще и для запаха что-либо добавляли. Модно! Этак омыть руки, сесть за стол, встать из-за стола, вновь омыть руки – все не о штаны вытирать! – Полюбит ли? – А ты постарайся. Мы поможем, чем сможем, но ведь и ты не в огороде найден? О твоих талантах я от девушек наслышана… – Ох и лиса ты, Соня. – Алешенька, так ведь тут все просто. Чтобы девушка в такого, как ты, влюбилась – ни ума, ни таланта не надобно. Ты в зеркало-то погляди: красавец, умница, государь… чего еще? – Не знаю. Соня, а если так получится, что не срастется? – Ты, Ванечка, Володя. Неуж не подберем пары? Да и на этих двоих свет клином не сошелся. На крайний случай есть еще пара вариантов, но больно они… Спиной ты к такой жене повернуться не сможешь. – Логично. Ладно, будем договариваться с Леопольдом. Он подписывает для нас договор, Изабелла выезжает к нам, а войска выступают к ним? – Примерно так. – Это по Ваниной жене. А я… – А ты едешь свататься. То есть сначала зашлем послов, и быстро. А потом и сам съездишь. Чай, не переломимся. – Бояре вой поднимут. Не по чину… – Побольше повоют – поменьше поболеют. Управимся. Софья перевела дух. Осторожно так. Алешка вроде бы ничего не заподозрил – и слава богу. Но… она действительно собиралась сама подобрать ему жену. Правильную . Семья – это упряжка из двух лошадей, и тянуть они должны в одну сторону. Вот как они с Ванечкой. Ему интересны финансы, ей – политика, а если в одну упряжку впрягли коня и трепетную лань, дело кончится сдохшим от перенапряга конем и радостно ускакавшей к иным жеребцам ланью. О чем не худо бы и мужчинам помнить. Ей не нужно, чтобы Алешка отвлекался на проблемы в семье. А вот если жена брата возьмет на себя что-то из разрастающихся обязанностей – хорошо. Ульрика-Элеонора не красотка, но не глупа, по отзывам людей. А это – главное. А еще – не честолюбива. То есть вообще. Не дал ей Бог когтей и клыков, не в отца пошла. Если что – пусть Алексей ей хоть детей сделает. Ну и по землям там посмотрим, что с приданым. И Ване была бы невеста на славу. Куракин очень положительно о фамилии Браганса отзывался. Опять же, про эту династию Софья как-то слышала. На экскурсии, в Лиссабоне. И что приятно – фамильной шизофренией или лошадиной, простите, габсбургской губой они не отягощены. Уже много! Жаль, что больше не слушала, а стоило тогда не хлопать ушами! Но знать бы, где падать! Софья вообще считала, что истории в школах уделяется недопустимо малое время. Теперь… Раньше-то она на математику налегала, физику, химию, языки учила… Хотя это и сейчас пригодилось. – А что получит Михайло? Ему же предстоит участвовать? Софья тряхнула головой, отвлекаясь от посторонних мыслей. – Конечно получит. Как раз откусит у турок кусок земли по Днестру. Он-то с турками мира не заключал, те просто вымелись, разбитые. Вот и сквитается. Наши и его войска под командованием Яна Собесского отправятся на помощь, но не все, далеко не все. Кое-кто пойдет в другую сторону. Под командованием пана Лянцкоронского. – Ежи уже просился его отпустить? – Просился. – Отпустишь? – Бася уже отпустила, – пожала плечами Софья. – Понимает, что долго ротмистр при ней не высидит. Орла в клетке не удержишь, так что пусть съездит. С Яном. – Не к полякам? – На родину ему пока нельзя. Езерковские до сих пор бесятся, Марфа мне отписала. – Давно писала-то? – заинтересовался Ванечка. – Только про Езерковских? Софья кивнула на стол, заваленный бумагами. – Потом возьмешь, почитаешь. У вас переписка серьезная, деловая, а у нас что? Сплетни бабские… – Соня, уши надеру, – пригрозил Алексей. Царевна пожала плечами с невинным видом. – Ну ладно… оно и пришло-то с час назад, я просто сказать не успела. Марфа пишет, что дети живы-здоровы, что муж доволен и счастлив, что паны шипят, но терпят. Их, конечно, слегка прижали, но им же и способы заработка предоставляют. Казна даже помогает самым бедным. С тем чтобы они лет за десять ссуду выплатили и дальше только налоги отдавали. Так что пока вроде не бунтуют, плюс еще методика пауков в банке действует. Несколько десятков панов сейчас междоусобицами заняты, им не до короля. – Это хорошо. А еще? – Езерковские до сих пор недовольны, недавно одним меньше стало. Вздумал, дурак, Елену задеть. Высказался, что не стоило бы подстилок в приличное-то общество тащить… – Дура-ак… – согласно протянул Ваня. – Собесский его, конечно, нашинковал что твою капусту. За любимую женщину-от, почти жену… – Жену? – Ян поговаривает о женитьбе. Правда, пока, после Марии, не решается еще… – Тьфу, стерва, – сплюнул Алексей. Видел он пани Собесскую. Хороша, конечно, Маша, да и слава богу, что не наша. Софья усмехнулась. Да уж. Сколько труда стоило свести Марию с Голицыным. Хорошо хоть мужчина опытным «бабоукладчиком» оказался: такого наплел, что дама не только уши – что угодно развесила. Софья бы и сама… Хотя нет. Для ее века Голицын квалификацией не вышел. А вот для Марии в самый раз оказалось. Целый спектакль тогда в Дьяково разыграли. С восхищенными охами, вздохами, цветами, попыткой побега и, разумеется, с вознаграждением верного рыцаря. Тем самым способом. Мало того – пришлось ему даму брюхатить, что тоже составило определенную проблему: Мария ведь ребенка не хотела. Но в итоге все удалось. Подменили ей все противозачаточные на витаминки – и получили приплод. Сейчас ребенок, которого назвали Константином, воспитывался в подходящей приемной семье, а сама Мария Луиза под именем сестры Прасковьи обживала отдаленный сибирский монастырь. Там ей и предстояло оставаться до смерти, хоть и с минимальным комфортом. Пусть на прополку овощей ее не погонят, но и за стены не выпустят. Ори, не ори… Конечно, Мария была католичкой, а монастырь – православным, но Софье на это было наплевать. Не впервые монастыри использовались как тюрьмы для высокопоставленных дам, ой не впервые. А куда еще? В ссылках бегут, в монастыре же… алгоритм отработан. Имени – и то за стенами не узнают. Постриг Мария не приняла, но чтобы замаливать грехи, его и не требовалось. Не отправлять же ее обратно в Польшу, где она может сбежать, еще и мстить начать? Ни к чему такие развлечения. Ни Яну, ни Михайле. Сибирь – это надежно, а главное – далеко. Вины за собой Софья не чувствовала. Пусть потом с нее за это спросят. – Будем надеяться, следующая пани Собесская будет уже наша. – Тебе, сестренка, дай волю, ты всей Европой таким образом управлять будешь. Софья фыркнула: – Таким – не буду. У них там сифилис гуляет, и вши стадами бродят, а мы – народ чистоплотный. И порядочный. Ладно, давайте прикинем, что можно дать с собой войскам, какие новинки? – Да никаких, – пожал плечами Алексей. – Почему? – удивилась Соня. – Жалко. – Эм-м-м… Софье тоже было жалко. А людей не жальче? Алексей понял ее правильно. – Соня, а зачем? Брать крепости нам там не надо, только обороняться, а в обороне динамит так уж не нужен. – Тоже верно. – И греческий огонь на суше ни к чему, а на море не мы воевать будем. – Да какая там война на море? У них же морских границ нет? У Священной Римской? – И что? Это кому-то мешает высаживать войска на берег? Перевозить фураж, оружие? Не мешало. Никогда. – Так что… отдавать греческий огонь в другие руки не будем, а сами не воюем – вот и не надо. Ни к чему раскрывать секреты. – Думаешь, никто еще не знает? – Думаю, мало кого интересует, что тут у нас происходит. Дикая Русь и все такое. Но нам это лишь на пользу. Нечего светить свои военные новинки в Европе. Софья понимала. И все же, все же… – Хоть пушки им дать нормальные? – Пушки, пищали, тут я согласен. Но ни динамит, ни греческий огонь. И своих ребят туда посылать не позволю! – Алеша… – Соня. Я сказал – нет. Софья вздохнула. Ну и ладно. Вообще-то она и не собиралась, но… Брату сегодня и так досталось с женитьбой, теперь ему надо показать, кто тут главный. И разумеется – он. А говорить, что она давно уже распорядилась отобрать оружие, а химические новинки в Европу отправлять так и так не станет, – ни к чему. Молчу, молчу… * * * Эдмунд Галлей бросил на стойку несколько медных монет. Трактирщик посмотрел на них презрительным взглядом, но потом сгреб медяки в ладонь и молча налил эля. Юноше было откровенно грустно и тоскливо. Ну да, он опубликовал свою работу об орбитах планет и описал в ней неравенство Юпитера и Сатурна. И ведь он прав! У одной планеты скорость все время увеличивалась, у второй уменьшалась… Но почему вдруг работа вызвала такую негативную реакцию?! Над ним смеялись… пусть не в лицо, но за спиной – да! Мол, как это так?! Ежели одна планета все время ускоряется, а вторая замедляется, то почему они еще летают по тем же орбитам? Почему одна из них не рухнула на землю, а вторая не улетела? Он знал, кто именно смеется, ему любезно пересказывали шуточки, в травле участвовали, казалось, все, от студентов до профессоров. И особенно усердствовал мистер Джон Флемстид. Еще бы, первый королевский астроном, молитвенник на тонких ножках! Пастор, брюзга и зануда, который не терпел конкуренции. А Галлей знал, что он более умен и талантлив! Но – увы. Он бы отстаивал свои теории, но его попросту не слышали! Не слушали! Даже отец прислал письмо, в котором сообщил, что своим поведением Эдмунд позорит семью! И пока не займется делом – не получит больше ни пенса! Легко ли это услышать в неполные двадцать один год?! Ох тяжко… А он-то надеялся, если работа будет принята благосклонно, попробовать заинтересовать Королевское Общество своим проектом, хотел съездить на остров Святой Елены… Но куда уж там. – Вы позволите, господин? Эдмунд мрачно поднял глаза от кружки. Рядом с его столом стоял молодой человек, пожалуй, чуть постарше Эдмунда. Располагающее лицо, светлые волосы, голубые глаза, улыбка такая… хорошая. Да и одет достаточно дорого, это сын торговца мог определить. Дорогая шерсть, покрой камзола, великолепное оружие, неброская отделка плаща и шляпы – вроде бы ничего вычурного или бросающегося в глаза, но в таком виде и к королю пожаловать можно. Разве что парика нет. И украшений. Странно, ну да мало ли у кого какие привычки. – Присаживайтесь, сэр. Мужчины какое-то время сидели молча, приглядывались друг к другу, но первым молчание нарушил незнакомец. – Я заказал обед. Не соблаговолите составить мне компанию, господин Галлей? – Позвольте? – удивился Эдмунд. – Но мы не знакомы… – Это верно, мы не представлены, но все же я вас знаю. И, увидев, не смог не подойти. Разве я могу не выразить свое восхищение вашим талантом астронома? – Простите, господин… – Джон Свамп, к вашим услугам. – Джон… Свамп? – Это очень приблизительный перевод моей фамилии. На родине меня зовут Иван Болотин , но в Англии мое имя можно произнести именно так. – Ивь… ан Боль… оть… ин… – Эдмунд попробовал произнести непривычное имя и внутренне поморщился. Язык сломаешь! Юноша весело улыбнулся. – Чтобы избежать таких проблем, можете называть меня Джоном. Должен сказать, у вас потрясающие знания. И я специально приезжал в Оксфорд за вашей книгой. Господин Исак очень просил привезти в университет экземпляр. А лучше – несколько. – Господин Исак? Университет? Голова у Эдмунда пошла кругом. Джон достал экземпляр его книги. – Исак Ньютон, разумеется. Ректор Университета Государева. – Государева? – Государя Алексея Алексеевича Романова. Русского царя. Эдмунд кивнул. Да, теперь все стало на свои места. И верно… Ходили слухи, что на Руси создали Университет, но просвещенные люди над этим больше подсмеивались. Ну на что способны эти варвары? У них же там вечные морозы, холода… Какая там наука? Но вот сидит Джон, держит его книгу и что-то говорит. Не доведенное до конца исследование? Углубить и расширить выводы? И кое-что обобщить? Ну-ка… Минут через десять Галлей был уже увлечен настолько, что едва не принялся писать вином, случайно обмакнув перо в кубок вместо чернильницы. А спустя еще два часа договорился с новым другом до того, что собрался отправляться на Русь. К черту ли ту Святую Елену?! Стоял остров – и еще постоит, не потонет! Зато на Руси он сможет пообщаться с господином Исаком, да и другие ученые, которых называл Джон, также были известны и интересны… Съездить ли на Русь?! Конечно съездить! Тем более русский король оплачивает все расходы, взамен прося господина Галлея только прочитать курс лекций по астрономии в Университете. И – да: обязательно изложить свою теорию о движении планет. Кто ж откажется? Ваня смотрел на пьяненького англичанина чуть насмешливо. Вот ведь что хмельное с человеком делает, даже с самым лучшим. И верно, хорошо царевич у них в школе сделал. Хоть раз – да каждый из учеников должен был напиться впьянь, до свинского состояния. Посмотреть на себя такого и понять, где мера и почему пить не стоит. Никто и не пил. Разве что вот так, когда надобно… и то Иван умудрялся половину под стол лить. Вот и еще один человек присоединится к Университету. Царевна Софья очень хотела его видеть. Даже настаивала, говоря, что он умница, и если его не загубят, то Галлей станет великим астрономом. Вот Ваня и подсуетился. Натравить людей на Галлея было несложно – никто не любит молодых, ранних и умных. Это не Русь, тут талантливых давят ровно клопов. Ну а потом доверительный разговор, чуть внимания, много алкоголя – и контракт подписан. Эдмунд Галлей обязался приехать на Русь и прочитать курс лекций. А уж уезжать он и сам не захочет. Никто еще не захотел. Даже несмотря на то что на Руси не было театров и не устраивали балов, ученые не стремились обратно в Европу. Большинству из них нужно спокойно работать – и у них имелось все необходимое. Место, деньги, помощники… Любая, даже самая безумная идея могла воплотиться. Что еще надо настоящему фанатику науки? И где в Европе можно найти место, в котором можно работать спокойно, не отвлекаясь на дрязги? Где твои лекции слушают с восторгом? Не уедет. Никто еще по доброй воле с Руси не уезжал. * * * – Соня, кто такой Имре Текели? Софья задумалась. В мозгу зашелестели незримые листы картотеки, собранной за долгие годы и неустанно пополняемой. Венгрия – Леопольд – Текели – Дракула – Ракоци… – Да, был такой. Сын Штефана Текели, венгра, который бунтовал против Леопольда. Вроде как бежал в Трансильванию, чтобы не отсекли ненужное. Пытается стать достойным преемником Ракоци, но куда ему. А что случилось, Алешенька? – Читай. Грамотка тут пришла… Софья ловко поймала пергаментный свиток со здоровущей печатью, развернула, вчиталась. Латынь она отлично знала, как и любой образованный человек. Выучила. Пришлось. В самых вежливых и изящных выражениях господин Текели сообщал, что вот он, мечтая о независимости Великой Венгрии… так, ну, бла-бла-бла пропустим… одним словом, человек мечтает о власти и славе. А – шиш. Кусок авторитета, хоть и незначительный, он себе отгрыз, как говорится, на энтузазизьме . Опять же, куруцей на свою сторону привлекает. А куда потом? Как говорится, для войны нужны три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги. Где деньги, Зин? В Трансильвании, которую со времен Дракулы обдирали так, что, ей-ей, вампиры казались бы благом? В Венгрии, кою обдирали Священноримские правители? В Румынии? Что-то подсказывало Софье, что, выбирая между вампирами и сборщиками налогов, народ выбрал бы первых. Гемоглобин-то восстановим, а вот денег – нет! Вообще нет. Нигде нет. Короче – кризис экономики. Эх, и тут от них не скрыться… И что там дальше? Ну, может, конечно, гражданин Имре прогнуться под великую Турцию. Принять мусульманство и даже обрезание сделать – вдруг денюжку дадут? Но народ будет недоволен. То есть растопчут в мгновение ока. Танком переедут. Слоном боевым перейдут. Вот почему в Трансильвании не любят турок? Странный вопрос… А может и прогнуться под Русь-матушку. Но нужен ли этот кусок на Руси? У Софьи руки чесались замахнуться на великую державу и вообще сваять Советский Союз, назвав его другим именем. Что поделать – она росла и жила в то время, когда СССР был великой империей, а при словах «русские идут» правители остальных держав начинали вздрагивать и мелко креститься. Но сейчас ей не потянуть. Ни ей, ни Лешке, ни Руси, что самое важное. А вот Михайле Трансильвания очень удачно придется. Отгрызть бы Молдавию – это хотя бы реально… Но всю Венгрию? Трансильвания идет в комплекте с Венгрией, а той независимости еще долго не добиться. Сил не хватит, зато вот гордости – с лихвой. И получается грустно. Отколоться от Австрии – можно. Но Леопольд тут же пригонит обратно. Палкой, для пущей доходчивости. Найти кого-то достаточно сильного? Поляки сильны, но венгры искренне считают, что они более родовиты. Может, так оно и есть. Кстати, историю Венгрии Софья не знала вообще, да и не важно это было. Не лягут они под поляков. А вот как насчет братской помощи? Или вассалитета? Хочется им независимости? Пусть Имре будет независимым, пусть! Но под покровительством Великой Польши! А что? У них и границы общие, и из Крыма можно снабжение наладить, опять же, русские в войне если и будут участвовать – то только под польским флагом. Софья совсем по-детски хихикнула, вспомнив про боевых летчиков Ли Си Цинов и Ван Ю Шинов. А что? Будут бравые поляки Иванов, Петров и Сидоров под командованием пана Володыевского. Как вы яхту назовете, так ее и в политике примут. Паны, опять же, будут заинтересованы, а то нельзя все время повышать давление в котле. Рано или поздно может сорвать крышку, а еще одной войны на Руси не надобно. Пусть лучше Польша пока остается дружественным государством, а потом, если повезет, объединятся две страны. Только вот с браками – не надо. Сыты по горло коронованными идиотами и прочей генетической швалью. Не-ет, и при своей жизни она родословную портить не даст, и потомкам завещает. Пусть на все изжоги идут, пусть хоть детей от жен подменяют на детей от любовниц, но на троне не должно быть генетически дефектных царей. Надо бы еще основы генетики изложить сэру Исаку – кто там у него сейчас этим занимается? Много Софья рассказать не могла, но ведь сейчас и это малое неизвестно. И вообще, главное знать, куда копать, а как копать, какой лопатой… Она знает что . Ученые найдут – как . Но это потом, потом. А покамест… Надобно узнать точнее, что там происходит. Софья решительно принялась строчить указания осведомителям. * * * Илона Зриньи смотрела в будущее с тоской. Да еще с какой. Легко, ой как легко жить, когда тебе пятнадцать, когда ты весела и беззаботна. Легко жить и под крылом сильного и умного мужа, любить его, рожать детей и каждый день молить Бога, чтобы дал еще денек. Хоть один, потому что Ференц был Ракоци. До последней капли крови, до мозга костей… и рано или поздно его должны были убить. Как ее отца, как деда… Она понимала это, понимал и Ференц – и вместо того, чтобы позволить жене превратиться в нежную и трепетную лилию, растил злую колючку. Пусть – роза. Но с шипами, а не с цветами. Легко умереть вместе с тем, кого любишь. А вот сохранить все, что есть у него, преумножить, передать детям… Она – сможет? Были, были у нее сомнения. Иногда и самая сильная женщина может позволить себе минуту слабости, плача навзрыд там, где ее никто не увидит, кроме птиц. На западной башне замка. Ференц, ох, Ферек… зачем, за что, как же так… Вопроса «кто?» она не задавала. Ни на минуту не задавала с тех пор, как у мужа начались боли и они заподозрили яд. Леопольд, кто же еще?! Габсбурги, будьте вы прокляты!!! Род Ракоци древний и сильный, и Илона подозревала, что мужа отравили не просто так. Если бы Ферек скликал народ под свои знамена – встали бы и стар и млад. А кто еще кроме него? Некому… И Ферека нет. Из горла непроизвольно вырвалось рыдание. Теперь надо отнять у нее сына, сделать из него марионетку – и она будет плясать под ниточки императора… Не отдам!!! Руки сжались в кулаки. Людям не отдам, смерти не отдам… Женщина кусала подушку, чтобы младенец не слышал ее рыданий. А выть хотелось… Я справлюсь. Я выдержу… Кто бы мог подумать, что в этой красивой черноволосой женщине будет столько внутренней силы? Все, что есть у нее, жизнь, честь и душу, отдала бы Илона за свободу родной страны. Кровь позволила по капле выцедить. Отец, мать, деды и прадеды мечтали о свободе. Свободе от Римской Империи, от Габсбургов… за что и платили кровью. Даже не за дела, за мечты. Леопольд, а до него и множество других императоров, ревниво охранял свои владения, выжигая даже намек на крамолу. Ни один заговор пока еще не увенчался успехом, ни один… Все погибали. Прадеды и прабабки, деды, отец, мать, теперь вот муж… скосит ли ее неумолимая коса? Илона подозревала, что да. Но пока она еще жива! Она будет, видит бог, она станет бороться до последнего! Пусть не она увидит свободную Венгрию, пусть ее дети и внуки, но они доживут! Свобода будет гореть у них в крови, равно как и у нее. Свобода… В зал Илона спустится спокойная. Как и всегда после смерти мужа, в траурном уборе. Займется делами, будет говорить, улыбаться, выслушивать людей с их бедами, проверять отчеты управляющих, разгонять воронье, слетевшееся в замок… Родственники, родственники… и откуда только эти твари выползают?! Где они были, когда Ферек пытался найти помощь?! Где они были, когда он умирал от яда?! Где?! Зато сейчас выползли из нор, жала выпустили, зашипели, что те гадюки… Помогут они… Ага, помогут, как же! Илона боялась. За себя, за младенца, за дочь… за свою землю и своих людей. А помощи ждать неоткуда. И двигалась неодолимой волной турецкая армия, и… что же будет?! Страшно. * * * – Ваше высочество! – Сеньорита Изабелла! Голоса гувернанток разносились по саду, буквально раздирая воздух. Девочка поморщилась, но из укрытия не вылезла. Нет уж! Надоели! Опять будут танцами мучить! А неохота… она бы лучше сейчас поиграла с любимой собачкой. Вот кстати… – Кики… Подзывать малыша приходилось шепотом. Услышат еще… Но песик почему-то не шел. – Ваше высочество… Шепот был также очень тихим. Изабелла обернулась и увидела девушку. Та тоже пряталась за кустами, держа на руках предателя Кики. Крохотный песик породы бишон фризе, которого почесывали за ушками, выглядел абсолютно счастливым. Девочка прищурилась, вспоминая. Где же она ее видела? Нет, не упомнить… Дворец короля хоть и не был проходным двором, но запомнить всех просто нет возможности. – Сеньорита… – Меня зовут Анита, я кузина русского посла. Идемте, ваше высочество, а то сейчас эта стая чаек до нас доберется. – Куда? – Спрячемся от них? Белле того и хотелось, так что, пригибаясь и оглядываясь, она последовала за девушкой. Несколько минут плутаний в саду – и они вышли к симпатичной беседке, заросшей виноградом так, что и входа не видно было. – Ваше высочество? Изабелла первой скользнула внутрь. Тихо, спокойно, а главное – ни одной фрейлины. Девушка, войдя вслед за принцессой, вручила ей Кики – и осталась стоять у входа. Изабелла подумала, а потом указала на подушку. – Присаживайтесь, сеньорита Анита. – Благодарю, ваше высочество. Та ловко скользнула на подушки. – Расскажите о Руси? Правда, что там постоянно темнота и холода? Говорят, там такие морозы, что птицы на лету замерзают? Анита улыбнулась: – Что вы, ваше высочество! У нас есть и зима, и лето… Через два часа они выбрались из беседки, чтобы разойтись в разные стороны. И вновь встретиться немного позднее. Изабелла хвасталась своим Кики, и Анита рассказала, что на Руси разводят и дрессируют хорьков. Даже сказала, что у нее с собой есть питомец. И – самое главное – обещала принести его и показать! А если принцессе понравится – то и подарить. Поскольку фрейлины наверняка не дали бы спокойно поиграть с экзотической зверушкой, конечно, первая встреча должна была состояться подальше от этого… престарелого курятника, как ехидно выразилась новая знакомая. Да и послушать еще о Руси хотелось. Да, конечно, Изабелла в жизни там не побывает, но… интересно же! Анита, она же Анна Перышкина, одна из Софьиных воспитанниц, только усмехалась. У нее было другое мнение на этот счет. Не побывает? Ой не зарекайся… Царевна Софья уже прислала записочку, так что Изабеллу надо потихоньку заинтересовать Русью. Пусть та станет для девочки страной сказок. Тогда и поездка пройдет спокойнее, да и начальная обработка… А вообще – насколько ж умна царевна! Глядя на девочку, Анна понимала, что из нее получится хорошая королева. Неглупая, любопытная, ясноглазая – от такой хорошие дети будут. А если ее еще мыться приучить да к здоровой пище… Хорек, между прочим, был одним из дюжины, которую привезли с собой – и был специально приучен не жрать тухлятину, как ни маскируй. Скоро Изабелла начнет отказываться от плохой воды и пищи, мотивируя тем, что такое даже Рикки не ест! А вы человека накормить хотите? Еще хорек был умен, спал на подушке рядом с человеком, ластился, чтобы его погладили, без устали играл с бумажкой и отлично ловил крыс и мышей. Скоро, очень скоро экзотическая игрушка займет свое место рядом с принцессой. А дальше – больше. Сложен только первый шаг. Сколько времени пришлось выслеживать девочку! Больше месяца! Но что такое удача? Это – труд. Девяносто процентов труда, и уж десять можно оставить на стечение обстоятельств. Так говорила царевна, и Анна принимала эту истину всей душой. Давно ли она была воровкой и пряталась по подворотням? Сейчас она доверенное лицо царевны, и прятаться приходится уже во дворцах. Роскошное платье, драгоценности, кружева и золото… Но работа-то привычная! Стоит ли упоминать, что на следующий день принцесса потихоньку удрала в беседку, откуда и вернулась с роскошным хорьком на плече. Конечно, Кики ревновал, но недолго. Хорек, существо чрезвычайно активное и любопытное, быстро научился играть с собачкой – и теперь они служили неиссякаемым источником забав для всех фрейлин принцессы, да и для нее самой. А Анита все рассказывала и рассказывала девочке о Руси. И все больше любопытства было в глазах Изабеллы. Софья была бы довольна. * * * Получив письмо от польского короля, Леопольд изволил огневаться. Как?! Эти варвары… эти однодневки… этот схизматик ему еще и условия ставит?! Справедливости ради условия ставил русский царь, но все-таки! Он император Священной Римской Империи, его поддерживает Папа Римский, он один из самых… И турки стоят у него на пороге. Одному не отбиться. Польша? Придут они или не придут – вопрос. Но коли он сейчас русскому царю откажет – можно не сомневаться, что поляки дома останутся. А зачем им воевать идти? У них сейчас и дома весело и интересно. В Польше было… сложное настроение, иначе и не скажешь. Паны – та еще вольница, укротить которую пока еще не мог ни один король. Михайло не стал бы исключением: или отравили бы, или зарезали, или еще чего… Но звезды решили для разнообразия сложиться очень удачно. Сначала тягостная война с Русью, в которой много кого вырезали. Потом победная война с Турцией, в ходе которой Михайло приобрел верные войска, а паны на полгодика так и вовсе прижухли – народ бы их на части порвал за государя. Мало того – еще и успешный поход в Крым, в который отправилась часть недовольных, и далеко не все вернулись. Да и Ян Собесский короля поддерживал. Тоже… сила. А противовеса этим двоим пока не находилось. Может, и нашелся бы кто, да на то время надобно. А еще деньги и вдохновитель. И пока… К тому же, как опытный интриган, Леопольд мог распознать схожую работу – и видел, как словно исподволь стравливаются панские кланы, как ссорятся соседи, как корона съедает то одного, то другого, оставаясь вроде ни при чем… В другое время он бы помог с огромным удовольствием, да еще себе кусочек отгрыз от поляков, немаленький такой. Только вот сейчас, при смычке Польши с Русью, если его вмешательство обнаружат – это станет самоубийством. И так много кто на него зубы точит. Но не отдавать же этому варвару принцессу? Да и Педру… Безусловно, ему договориться куда как легче, но… Эти варвары!!! И массивная золотая чернильница таки полетела в стену, пятная дорогую, с золотым же тиснением алую кожу обивки. Впрочем, перебесившись, Леопольд стал соображать намного лучше. И вызванный им секретарь послушно застрочил письмо под диктовку господина. Невесту хотите? Так вы сами от нее откажетесь! А пока – милости ждем на помощь! * * * Ульрика вышивала. Сие занятие приличное и принцессе подобающее. Щебетали дамы, рассказывали какие-то истории – она не слушала. Она размышляла о своем. Карл… Высокий стройный юноша с грустным собачьим взором, коего она видела два раза в жизни. Ее нареченный. Жених… Король Швеции, Готов и Вендов. Один раз она видела его, когда брат отдавал ее руку Карлу. Второй раз – тем же вечером на балу. Карл пригласил ее на танец, кружил, говорил заученные комплименты, а глаза были… равнодушными. Увы. Ульрика отлично понимала, что она – не красавица. Но разве мало другого? Доброй души? Сердца? Порядочности и преданности? Неужели блестящие глаза и высокая грудь той же Мари (принцесса с легкой неприязнью покосилась на фрейлину, но тут же устыдилась: Мари ведь не виновата ни в своей красоте, ни в некрасивости Ульрики) в глазах мужчин перевешивают все остальное? Ульрика понимала, что ее брак будет политическим – и готова была отдать свою руку и свою преданность мужу. Но… Сможет ли? Карл сейчас – враг. Швеция воюет с Данией. А что делать ей, как быть? Предавать брата или жениха? Ульрика не знала. Тем более что брата она любила, а жениха – нет. И вряд ли Карл сможет завоевать ее любовь. Верность – да. Но сердце ее навек останется пустым и холодным. И думать об этом больно. – Оставьте нас. Кристиан незамеченным вошел в покои, жестом остановил сестру, которая намеревалась склониться в реверансе. – Сиди, сестра. Я пришел поговорить. Дамы поспешно выходили из комнаты. Ульрика не глядя могла бы сказать, у кого из них что-то было с братом. Кто стрелял глазками, кто смотрел с надеждой. Наконец за последней плотно закрылась дверь, и Кристиан даже проверил ее. Вернулся к сестре, и только тогда она заговорила: – Да, мой дорогой брат? – Сегодня я получил письмо от русского государя. Нам обещана помощь в войне со Швецией, если мы отдадим ему руку нашей принцессы. Ульрика замерла, словно заяц в тени филина. – Но… – Да. Я так решил. Ульрика сжала руки. – Но брат мой… Кристиан покровительственно улыбнулся, погладил ее по судорожно сжатым пальцам. «Ах, сестренка, власть вымораживает все лучшее в человеке, но я не настолько еще король, чтобы пожертвовать тобой». – Сидите и слушайте, сестра. Русь недалеко, я не отдаю вас замуж в совершенно чужую страну. Русский государь молод, кажется, он всего на пару лет старше вас. Карл же младше вас на четыре года. Это не имеет значения в политике, но мне хотелось бы счастья для сестры. А для себя – поддержки могущественного соседа, в союзе с которым можно оторвать хоро-оший кусок от Швеции. – Или вы будете утверждать, что любите Карла? Ульрика пожала плечами. Посмотрела в лицо брату и высказалась честно, как и всегда: – Нет, брат мой. Мне он безразличен. – Я так и думал, что все эти слезы о верности клятвам и вашей любви – не более чем предлог для отказа Леопольду. Ульрика усмехнулась: – Верно, брат. И все же… Не стоит меня за это осуждать? – Поверь, сестра, если бы мне было выгодно… но Леопольд стар, он далеко и слава его… м-да. Ладно, не будем о грустном. Кроме того, Георгу предлагают русскую принцессу в жены. Катрин… ее имя Катрин. – Ваше величество, возможно, у вас есть портреты? Портреты были. С одного улыбался красавец, равного которому Ульрика еще не видела. Веселая улыбка, шапка золотых кудрей, шальные синие глаза… И сердце кольнула холодная иголочка. Она-то самая обычная. Разве ему такая нужна? Рядом с ним должна быть другая, совсем другая. Высокая, черноволосая, с сияющими глазами. А она – что она? Никакая… – А второй? На втором портрете, миниатюре размером с ладошку, была нарисована также красавица. Светловолосая, синеглазая, с обворожительной улыбкой. – Принцесса Катерина. Иголочка кольнула еще раз. Брат и сестра были похожи даже на портрете, значит, сильно живописец не приврал. Приукрасить-то – обычное дело. Но не здесь. Ульрика не знала, что Софья распорядилась писать портреты с натуры, не льстя и не приукрашивая, и одного художника даже выгнали за излишнюю льстивость. Лучше не очаровываться, чем разочароваться. Не приняла она во внимание и законы генетики. Близкородственное скрещивание царских династий, браки с двоюродными и троюродными сестрами давали печальную картину. Узкие плечи, нездоровые лица… Романовы пока еще не испортили себе ни внешность, ни наследственность, выбирая в жены не тех, кого надо, а тех, кто молод, здоров и красив. Что Алексей Михайлович в молодости был красавцем, что жена его до смерти все взгляды приковывала. Смешно сказать, но больше всего, наверное, не повезло царевне Софье, у которой черты родителей соединились в нечто достаточно неприметное. А вот остальные дети унаследовали выразительные черты матери и краски отца. Глаза, кудри… – Но ты же… – Георг женится на англичанке, как и планировали. Это брак выгодный, не стоит упускать. А вот тебя можно и выдать замуж. Мир скрепим, договор подпишем. – И как… Голос изменил девушке, дрогнул, сорвался. – Я отпишу, что согласен. И предварительно обговорим… всякое. А через три месяца… – Это же так мало! – Почему же? Тряпок тебе не хватит? Так на Руси иная мода, твои платья там и на занавески не сгодятся. Ульрика поникла. И верно, иная. И жизнь там иная, и требовать от нее будут иного, и языка она не знает, и… брату это глубоко безразлично! Он уже все решил! А ей остается только подчиняться – даже через слезы. Брат чуть приобнял сестру за плечи. – Не падай духом, малышка. Я обещал отцу позаботиться о тебе, и я это сделаю. Алексей Алексеевич неплохой человек и государь. Он уже выиграл несколько войн. К тому же он рано остался без родителей, как и мы с тобой. А у Карла, если помнишь, сейчас заправляют мать и канцлер. Вряд ли ты найдешь с ними общий язык. Да и наша с ними война не прибавит тебе популярности. Ульрика помнила. Карл был пока еще несовершеннолетним. Но… Страшно. А кому бы не было, на ее-то месте? Ошибешься в выборе – и конец, это ведь не лошадь на ярмарке, это на всю жизнь. А тут даже не ты – за тебя все уже решили и выбрали. – Правду ли говорят, что на Руси женщинам из терема выходить нельзя? Только в церковь да на кладбище? – А ты об этом с будущим мужем переговори. Верю, он умный человек и достойный. Ульрика поникла головой. Брат-то верил. А как быть ей? Хотя что от нее сейчас зависит? Она может только соглашаться с его решением… * * * – Приветствую вас, герр Пфальц. У стоящего на пороге было приятное, но незапоминающееся лицо, светлые волосы, светлые глаза. Вежливая улыбка – и прекрасные манеры. И все же… Людвиг Пфальц оглядел мужчину пристальнее. – Я тоже рад вас видеть, герр… – Визель. Якоб Визель, к вашим услугам. – Вы… – Я из Нидерландов. Мой родной город Амстердам. Людвиг чуть успокоился. Это все объясняло: и легкий, едва уловимый акцент, и внешность, и налет чего-то чуждого. Под тяжкой лапой Людовика Нидерланды стонали – и люди бежали оттуда. В том числе и в Вену. – Сочувствую вам. Эти французы… Мужчина поддержал разговор, посетовал, что стало совершенно невозможно ни жить, ни торговать из-за этой войны, рассказал, как чума забрала жизнь его жены, а он с сыновьями вынужден был уехать. Людвиг кивал, поддакивал и все больше расслаблялся. И чего он вначале нервничал? Хороший же человек пришел! Хотя времена нынче тяжелые… Постепенно на столе появились и бутылка вина, и кое-какая закуска, и мужчины наконец перешли к делу. – Добрые люди рассказали, что вы хотите уехать, но не можете найти покупателя на дом. А я покинул родину не с пустыми руками… – Мой дом дорого стоит. Что верно, то верно. Людвиг давно хотел перебраться к детям поближе, но и продать родовое гнездо… Не за маленькие же деньги продавать уютный особнячок в Вене? Конечно, соседи шипят, что дом старый, что стоит вплотную к стене, в таком закоулке, что не каждый увидит, что крышу давно перекрывать пора, что… Это они точно из злобы да зависти. Вот и ждал герр Пфальц своего покупателя. Который поймет и оценит. А заодно даст настоящую цену за родовое гнездо Пфальцев. И – дождался. Вся запрошенная сумма была выплачена чистым золотом и в тот же день положена в банк. А вскоре и застучали по мостовой копыта коня, увозящего своего хозяина от ворот города. Ни на секунду не пришло ему в голову, что мужчина сей – не тот, за кого себя выдает. Отчего ж не тот? Человек хороший, уважительный… русский? Да что вы! Известно же, что там дикие варвары живут, они и нормальной одежды-то не носят, какие-то шубы и шапки! Конечно, он не русский. Покупатель же… Якоб Визель, он же Яков Вилкин, был более чем доволен. Домик отвечал всем требованиям. И стоит рядом со стеной, и место удобное, и подвал глубокий – впрочем, есть еще время и углубить его, и сделать из домика настоящую мину. У самого, правда, таких талантов не было, ну да и не надобно. Зато с ним два парня из царевичевых воспитанников, они все сделают как надобно. Его же дело маленькое: сопровождать, договариваться. Всем ребята хороши, да вот возраст не тот. А Яков – мужчина уж в возрасте, Ординым-Нащокиным не один десяток лет прослужил. При взгляде на него любой поймет, что не вертопрах перед ним, человек солидный, с положением. И к языкам Яков зело способен, за то еще старым боярином отмечен. А сейчас и царь попросил Яшку лично ему послужить. Так неужто ж мужчина откажется? Купить дом, пожить в нем, подготовить все надобное… Скоро, очень скоро на Вену обрушатся турецкие войска. Надо душевно встретить гостей! * * * Письмо Алексей Алексеевич получил. И довольно потер руки. Кристиан соглашался без раздумий. У него сейчас шла война со Швецией. Так вот, Алексей Алексеевич обещал помочь людьми, оружием – и вообще выступить в сторону Финляндии. Софья ворчала, конечно, денег в казне не было, проекты требовали все больше и больше. Но… У страны должно быть несколько выходов к морю. Один они уже отвоевали, но далеко не пройдут. Там на страже своих интересов стоит Османская империя и в ближайшие лет десять ее не свалить, а выход к морю нужен уже сейчас, а не когда падет колосс на глиняных ногах. Если они получат в свое распоряжение Ревель и Нарву – считай, дорога к финнам будет открыта. Флот Швеции? Ха! Да эти даже с датчанами воевать на море не могли по причине его отсутствия. Так что устроиться, закрепиться, построить военные городки – и медленно продвигаться на полуостров. Швеция, в отличие от Руси, не может позволить себе войну на два фронта. Хотя и Русь сейчас не воюет. Нет их в Европе. И – точка. Не докажете. Разве что Катерину вежливо отклоняли: мол, уже другую посватали. Но и тут Алексей особой беды не видел. Найдется, куда сестру пристроить. Тут проблем не предвиделось. Хуже обстояло дело с женой для Ванечки. Леопольд, как говаривала сестренка, «скрипя сердцем» соглашался выступить посредником. И для начала требовал денег. Много. А лучше – побольше, побольше… Это-то они предвидели. Небольшой аванс уже готов, а в остальном – утром принцесса, вечером остаток денег. И никак иначе. Не то чтобы на Изабелле свет клином сошелся, но уж больно она была удобна. Симпатичная – портрет прислали уже давно. Этакая черноволосая и черноглазая малышка с тонким носиком, которая обещала вырасти красавицей. Неглупая – по отзывам из того же посольства. Остальное – воспитуемо. Можно жениться и внутри страны? Можно, кто б спорил. Но он ведь первый, кто вот так роднится. Первый из Романовых. И должен соответствовать. Должен поставить высокую планку, чтобы потом дети не подбирали абы кого. За себя он уверен. Братьям тоже подобрал – не из последних. Не по уму, так хоть по титулу и политическому весу. Но это – он. А какие у него будут потомки? Сложный вопрос. Что Ульрика, что Шан, что Изабелла хороши еще тем, что за ними не стоит клан, не будет кучи родственников вокруг трона, как до сих пор вьются те же Милославские, клянчат деньги, что-то требуют… И ведь уверены, что он – должен! Причем всем им и по гроб жизни! Прислушиваться к советам, оделять милостями, награждать чинами и должностями… Нет уж! Обойдетесь, родненькие. Открыто вас задрать не дам, но от двора постепенно отлучу. Там оставлю пару-тройку самых безобидных. А таких, как дядька Илья, дед Иван… В Крым бы их, к татарам! Так нет же, туда не лезли. Ни один Милославский с ним в поход не пошел, а как победу одержал, так набежали саранчой. Чуть ли не Бахчисарай им подавай в личное владение. Софья подсказала, как отбиться. Согласиться – и тут же сообщить, что они туда и переедут. На пожизненное пребывание. И вообще, если у вас земля здесь, зачем вам земля там? Чтобы где-то дела косо шли? Управляющий?! Нет-нет, только личное участие! Только хозяйский пригляд! Либо от всего отказываетесь тут и переезжаете в Крым, либо не тянуть лапки к землям – и останетесь при своих. Поскольку беседа была приватной – подействовало отлично. И все же, все же… Не успокоятся. До сих пор ищут подходы к Ванечке, к Феде, даже к Любаве, чтобы через нее влиять на Володю. Алексей отлично сознавал, что царь-реформатор никому не нужен. Хорошо памятен был ему разговор с сестрой. Они тогда сидели поздно ночью, после казни Хованского, и Алексей смотрел в стену остановившимися глазами, а Софья просто держала его за руку. Была рядом, как всегда, с раннего детства, и одним присутствием разгоняла по углам черные тени. И понимал Алексей – никуда она не уйдет. Они уже вместе… – Соня, как же тяжко… – У тебя всегда есть выбор, братик. – Да неужто? – Ты можешь царствовать, а можешь править. Разъяснений не требовалось. Чем это друг от друга отличается, Алексей знал. Можно проводить время в молитвах, постах, охотах и прочих развлечениях. И довериться советникам, да хоть бы и той же Соне. Она справится. А можно взвалить на себя небо – и надеяться, что не дрогнут руки. Или что рядом встанет кто-то еще. Одно Алексей знал точно: Софья всегда будет на его стороне, что бы он ни выбрал. – Могу. – И если решишься править – будь готов к худшему. При жизни будут ненавидеть и травить, а после смерти могут и проклясть. – Только так? – Не стану врать. Не знаю точно, но подозреваю, что так. Народ не любит, когда что-то меняется. Даже если это к их выгоде. Польза-то там, в будущем, а меняться надо уже здесь и сейчас. Так что… Тебя будут ненавидеть, пытаться убить, подложить кого-нибудь в постель, разбить наш союз… – Соня, как же мне жалко иногда, что ты – моя сестра. Ей-ей, будь мы хоть чуть дальше – женился б не глядя! – Ты бы меня и не узнал никогда, – усмехнулась Софья. – Кто бы меня к царевичу подпустил? Нет уж. Мы тебе принцессу найдем, не менее. Хочешь? Алексей не знал. А чего он хочет? Что ему нужно? Впрягаться ли в этот воз? Рисковать ли? А впрочем, знал он уже ответ, изначально знал… – Ты будешь со мной? – Всегда. – На Ваньке казна, на мне армия, на тебе дипломаты и бояре… потянем? – Найдем и других коней. – Тогда с утра же… И на лице сестры расцвела улыбка. – Лешка… с Богом! Они справляются, но как же тяжело. И женитьба… Так прописано. Царь не может жениться по любви. Никак. Да и царевна… – Соня, а если бы Ваня был другим? Пил, гулял… – Был бы бесполезен для нас? – Ну… да. Ты бы тогда?.. – Алексей не договорил, но ведь и так все понятно. – Алешенька, братик, не знаю. Наверное, нет. Не можем мы себе того позволить. Корона слишком дорого берет с любого из нас. – И ты бы смогла отказаться? От любимого человека? – Это было бы очень больно, Алешенька. Но это обратная сторона власти. Нам много дано, но с нас много и спросится. И, глядя в сумерки, Алексей Алексеевич Романов порадовался, что не любил. Так, как пишут в пьесах, – не любил. Ему было хорошо, приятно, весело, но так, чтобы умереть без любви, – Бог миловал, не иначе. Что ж, Ульрика так Ульрика. Даже если он не сможет влюбиться в эту девушку, по крайней мере будет ей верен. Будет беречь как свою жену, уважать, разделять совместные обеды и ужины, делать детей… Она не поймет, что чего-то не хватает, он не допустит. А значит… Перо быстро бежало по пергаменту. Приказ в казначейство. И – список. Драгоценности, меха, кое-что из крымских трофеев… надо произвести впечатление на Кристиана? Надо! * * * Впрочем, не везде к идеям русских варваров отнеслись благосклонно. Сказать, что Педру не понравилась идея сватовства русского царя? А сколько там было печатных слов? Лучше уж промолчать. Поскольку печатными были только предлоги. Но и извернуться не получалось. Виктор Савойский (скотина – и вся семья его такая!!!) писал, что опасно болен и считает необходимым освободить принцессу от данного слова. Кой там консорт? Он, бедолажечка, рукой-ногой шевельнуть не может, его всего корежит, опасается, как бы навек парализованным не остаться. И как тут губить жизнь невинному ребенку? Никак, правильно. Понятное дело, сам Виктор тут ни при чем. Крутила его мать, умная и хваткая дама, но результат-то один! Можно бы послать ко двору Людовика, переговорить там. Интересы у Франции и Португалии примерно в одних и тех же областях. Да вот беда, у Людовика пока один сын. И консортом его не отдадут. А принимать какую-то шушеру? Софья несправедлива к королевским дворам. Там тоже рассматривали внебрачных детей короля как второй сорт. Да, не брак, но и предлагать им брак тоже никому не хотелось. Ублюдок – он и есть ублюдок, а уж как там это красиво называется… С другой стороны – брат русского государя был не намного лучше. Здоровый, симпатичный, неглупый. Большой плюс. Плюс и то, что коли ему еще детей не даст Бог, царь обещал брата своего отпустить. Пусть Белла правит, а Ивиан (ну хоть имя нормальное – Жуан) будет при ней принцем-консортом. Но и минусов сколько! Даже если так прикинуть, где Португалия, а где Русь? Месяца полтора плыть в Архангельск, чуть меньше, недели три, при хорошей погоде – через владения турок, а уж те своего не упустят. Торговать – неудобно, воевать еще неудобнее, влиять на ребенка – можешь и не мечтать. И как жить? Грустно… С другой стороны, это если принцессу отдавать на Русь. А если предложить им прислать принца – сюда? Хм-м… Вот при таком раскладе идея выглядела более аппетитной. Во-первых, принц Жуан – младший брат русского государя, так что могут и отпустить. Известно же, чем меньше братьев рядом с троном, тем он устойчивее. Во-вторых, с ним может прибыть личная гвардия. Это тоже хорошо, усилим свою – русскими. Как ни относись к этим варварам – драться они умеют! И перекупить их не удастся, русский государь об этом позаботится. Наверняка. Торговать неудобно? Ничего, купцы справятся. Зато лен, пенька, смола, дерево… да много чего полезного и все по сниженным ценам, как своим и родным. Это ведь правильно! – Глаза Педру довольно замаслились. Выгода… В-третьих, военная поддержка. Цейлон отвоевывать надо, персюков гонять, турок… да найдется кого! Русская армия, его корабли – развернемся! А еще есть и турецкое воинство общим числом сто двадцать тысяч человек – и набрали же где-то! – которое сейчас мерным шагом движется к границам Австрии. И у Педру были сильные подозрения, что португальцам отсидеться в стороне не удастся. Леопольд начнет вопиять, Папа Римский начнет давить – и помогать придется. А у него и так негусто… Если русские могут прийти на помощь – пусть придут, а за принцессу еще поторгуемся. Принцесса опасно больна! Так и отпишем. Пусть сначала помогут, а уж там посмотрим, выдавать Беллу за русского принца или нет. И на каких условиях… * * * – Перевертыш! Алексей своих чувств и не скрывал, да и Ваня был не менее категоричен. – Чтоб ему… С учетом последних событий на политической арене картина получалась не совсем красивая. Господин Текели слегка пококетничал, уверяя русского государя в своей готовности прогнуться. Даже сильно пококетничал. Потому что здесь и сейчас перед Софьей лежали известия о передвижении турецких войск – и двигаться они могли только – ТОЛЬКО! – через Венгрию. А значит… лукавите, Имре? Ой лукавите. Софья размышляла. – Нужен ли нам этот флюгер? С одной стороны, русским он пока ничего не обещал, как и они ему. С другой… симптомы политической болезни – налицо. Крутиться оный Текели будет ужом на сковородке, а хорошо ли это для русских? – Без шакалов воняет, – огрызнулся Алексей. – Сонь, ты же понимаешь, что он сейчас будет балансировать между нами, Леопольдом и турками, пока кто-то не сорвется. – А если он?.. – Что? Поясни, – попросил Иван. Напрасно Софья боялась, что муж начнет ограничивать ее свободу. Куда там! Хочешь сидеть до ночи с бумагами – сиди, дорогая. Хочешь мастерские – поехали, место посмотрим. Хочешь… что хочешь – то и сделаем. При этом подкаблучником Ваня не был, это она бы увидела. Просто ее любили – и позволяли, к громадному удовольствию и ее, и Алексея, заниматься тем, что женщине нравится. Шипела, конечно, свекровь, но в Кремль ей бегать было некогда, а Софья и Ваня, переоборудовав для себя покои, наслаждались семейным уютом. Почти семейным. – Чтобы начинать такую игру, надо быть очень самонадеянным. Серьезной поддержки у него нет, он сейчас либо пан – либо пропал. Победит Турция – он наместник в Венгрии, а там и кусок Австрии прихватит. Победит Леопольд – Имре таких люлей получит, что на лошади везти придется. А куда везти? – Думаешь, к нам подастся? – Или в Колонии. Но до нас ближе, и шансов больше. Вдруг да посочувствуем? – Накормим, спать уложим, денег дадим, войсками поможем, – ухмыльнулся Алексей. – Вы абсолютно правы, государь. – Сонька, нарвешься… Титулования в обычное время братец не переносил, за этим ему с избытком бояр хватало. Дай волю – всего патокой зальют. Софья это знала, но брата иногда провоцировала. Для проверки. – Уже боюсь. – Софья получила легкий братский щелчок в лоб и ухмыльнулась: – Если сотрудничать с Текели – надо подумать, как его ухватить, чтобы не увернулся. – За самое ценное не выйдет? Софья отрицательно покачала головой: – Никаким образом. Вот смотри – там сейчас война начнется. Мясорубка. Ты туда кого отдать хочешь? Катюшку? Манюню? Феодосию? Наталью? Кем рискнем? Алексей покачал головой. – Не справятся. Ни девочки не потянут, ни я. Не настолько я король, чтобы хладнокровно сестру – на погибель… – Именно. И малявки еще сопливы, и Имре… между прочим, обаятельный и привлекательный мужчина в самом расцвете сил. Кого бы мы ни послали – есть опасность… эээ… – Да ладно, Сонь. Я понял, – Алексей махнул рукой. – Кто кем там вертеть будет – непонятно, а нам нужно накрепко. – А вот накрепко и не выйдет. Жены нет, детей нет, родителей нет, зацепить его нечем… Если компромат искать – все равно ведь сорвется. – И нужен ли нам такой ненадежный союзник? – А что, есть выбор? – Иван иллюзий не питал, работать иногда приходится с такой дрянью… Ни выбора, ни лишних денег в казне не было. В немалую копеечку влетали посольства, стройки, производства и наука. Впрочем, Софья денег на это не жалела, прекрасно понимая, что все в стране останется. Но здесь и сейчас она могла предложить альтернативу. – Недавно умер Ференц Ракоци. – Ракоци? – Да. Это старинный род. Между прочим, их владения – чуть ли не восьмая часть Венгрии. Чувствуете? – Подробности? – Боролся за независимость. Умер. Был женат на Илоне Зриньи. Оставил двоих детей: дочь Юлиану и сына Ференца. А сейчас наш общий друг Леопольд тянет к детям свои когтистые лапки. – Что предлагаешь? – Списаться с их матерью. Она далеко не дура, уж поверьте мне, ребята. – Хочешь предложить ей… – Хочу. На что пойдет женщина, чтобы обеспечить престолонаследие для своего сына? Вы лично как думаете? – Смотря какая женщина, – ухмыльнулся Ванечка. – Ты – да. А вот Любава… – Я – тоже нет, – фыркнула Софья. – На то Алешка есть, пусть его дети с короной всю жизнь маются. – Спасибо, сестренка. – А наши будут за троном стоять. Поддержкой и опорой. И никак иначе. Это Софья тоже подчеркивала при каждом возможном случае. Не нужна ей та корона. И даром не нать, и с доплатой не нать! Алешке ее – и все дела! – Итак, Илона Зриньи?.. – Ваня поспешил разрушить торжественность момента. – Или Елена, ежели по-нашему. Очень умная женщина, очень хваткая, полагаю, она поймет свою выгоду. – На таких условиях можно помочь и Имре Текели. Пусть работает. А в нужный момент просто подменить изрядно запачканного князя – на своего? Ты это имеешь в виду? Софья, все это время глядящая в глаза Алексею, медленно опустила веки. Именно так. Какой же ты вырос… братик. * * * Сулейман небрежным жестом отпустил наложницу и вытянулся на кровати. Тонкий шелк простыней приятно холодил разгоряченную кожу, ледяная вода в стоящем рядом кувшине дарила блаженную прохладу горлу. Да… скоро войско уйдет в поход. А он вздохнет с облегчением. Все-таки янычары – это… С одной стороны – великолепные воины, умные, сильные, хищные. С другой – войску нужна война. Победоносная. Мехмед проиграл – и где он теперь? Если Сулейман проиграет – он точно узнает, куда попадают после смерти султаны. А ведь ему тоже придется идти в поход. Придется переносить тяготы и лишения походной жизни, вести войска… страшновато. Что ж, пока есть время – он будет наслаждаться всем предложенным. От гарема до роскошной одежды. Почему бы нет? В походе такого уже не будет. Крохотное облегчение Сулейман чувствовал при мысли о Гуссейн-паше. Кепрюлю Амджазаде Хаджи Гуссейн-паша не так давно стал великим визирем, но уже успел зарекомендовать себя как умный и осторожный человек. И сам на рожон не полезет, и другим не даст. Оно и к лучшему. Вообще бы воевать не полезли, но положение такое, что, не одержав пару-тройку побед, султан мог легко расстаться с головой. И на кого нападать? Русские? Имело бы место. Но… что они пока получат, разнеся Крым вдребезги и пополам? Русские там даже обосноваться не успели! Ни рабынь не будет, ни богатой добычи. А вот зубы у казаков очень острые. К тому же… Неудачное это место – Крым. Для боевых действий неудачное. Султан отлично понимал, что захватить полуостров он сможет, а вот удержать – нет. Да и не совсем то ему было нужно. Татар почти нет, кто там будет жить? Служить заслоном между ним и русскими? Нет, это не то. А вот показать зубы дряхлеющей Европе… Стоило, еще как стоило. Провоцировали – получите! Сулейман в любом случае собирался остаться в выигрыше. Избавиться в походе от части крикунов, а уж потом, медленно, не спеша, реформировать армию, флот, разобраться со взяточничеством… Да много было планов. Скоро, очень скоро сто двадцать тысяч воинов выдвинутся в поход. Через Белград – на Дьер и Вену. * * * Феодосия Морозова была грустна. Не радовала ее жизнь, совсем не радовала. Забыла женщина, как волосы на себе рвала после смерти мужа, как над Ванечкой тряслась – вырос сынок. И еще двое подрастают от Матюши, от любимого. Муж управляющим у нее стал, делами ведает, денег Бог послал – за сто лет не потратить, младшие детки здоровы, в грехе они с супругом не живут – тайно венчаны, сын и словечка против не сказал, а все ж беда. Нет, не такой жены она хотела для сыночка. Царевна Софья. Что может любая мать сказать о своей невестке? Что та забрала у нее сына. Точка. И ведь верно – забрала. Вот не женился бы Ванечка на царской сестрице, нашел бы себе кого другого… Феодосия на миг представила, как бы это выглядело. Сынок по-прежнему оставался бы царевым ближником, но возвращался бы по вечерам домой, не ночевал в Кремле, не мотался, может быть, по всей стране за государем или за его сестрицей, а приходил бы, мать целовал. Другая бы ему уж и деток родила, а царевна ровно до ста лет жить собирается! Ни словом, ни звуком! Дела брата ей важнее, чем семья! Сын об этом с гордостью говорит, а мать-то слушает с ужасом! Ни вышивать, ни домом заниматься, ни детей рожать – царевна то в Дьяково, то в Новгород, то в Суздаль, то еще куда… Государь приказывает – она и едет! И Ванечка с ней! Разве ж это нормально для женщины?! И сын с этим мирится, ничего неладного не видит! Присушила она его, как есть присушила. – О Ванечке думаешь, сердце мое? Матюша вошел тихо-тихо, ровно котяра громадный, подкрался сзади, руки на плечи положил, у Феодосии так сердечко трепетом и зашлось! А ведь не молодка уже! – Да, родной мой. – А ты не беспокойся за него, мальчик счастлив. – Да разве ж будет он счастлив? С этой… – Царевной? Феодосия прикусила губу, чтобы не сказать лишнего, но муж понял. И покачал головой. – Ты и сама знаешь, что напраслину на нее возводишь. Она за твоего сына и убьет, и умрет… – А за брата и того раньше. – Не за брата, за государя земли Русской. Как и нам надлежит. Только для нас мелкие домашние дела важнее, а Софья все без остатка брату отдает. И Ваня тоже все отдаст ради служения государю. Разве плохо то? – Я его почти не вижу! – Вырос мальчик, сердце мое. Вырос. Не ревнуй, у тебя младшие есть. А ему пора уж крылья расправлять и свое гнездо вить. – Вот и вил бы… здесь! Разве ж плохо? Терем пустой! – Неуж вы бы с Софьей под одной крышей ужились? – Матвей подсмеивался, но так беззлобно, что женщина и не подумала обидеться. – Нет. Наверное, нет. – Терем бы по бревнышку раскатали, знаю я тебя. И царевну знаю – кремень. Не ужились бы вы, огня было бы… А Ваня сгорел бы в нем, что пук соломы. Вы бы душу ему надвое разорвали. – Я?! Своему сыну?! Никогда! – Отпусти его, родная. Отпусти. Мальчик вырос. Матвей не спорил, просто шептал, а Феодосия все сильнее осознавала, что он прав. И отпустить придется. Может, и не идеальная жена Софья, да ведь любит ее сынок. И она его тоже любит… Ваня, считай, третий человек в государстве сейчас. Государь к сестре прислушивается да к Ивану! А все же… Нет! Нет идеальной невестки для свекрови! Матвей понял чувства супруги по подрагиванию ноздрей, по сдвинутым бровям, но больше спорить не стал. Феодосия не глупа. Может, Софью она и не полюбит, но гордыню смирит. А где осознание, там и понимание. Где понимание, там и мир будет. Дайте лишь время. * * * Император всея Римской Империи Леопольд Первый писал письмо. Скользило перо по дорогому пергаменту, не по бумаге. Хотя и стоило бы… Кому писать! Этой твари, которая мутит венгров, подбивает их на беспорядки, даже сумела отколоть кусок его личной территории… этому Текели! Да будь его, Леопольда, воля, болтался бы тот в петле! И самое ему там место было бы! Но не сейчас… Не когда к границам его страны идет турецкое войско. Громадное! И… Леопольду было страшно. Он уже не вспоминал, что такое же, даже больше и страшнее, войско двигалось на Польшу – ну так ничего, отбились… но кого волнуют эти варвары? Пусть только попробуют не прийти на помощь! Негодяи… Он вежливо писал, что Австрия, конечно, может признать суверенитет – и даже даровать Имре княжеский титул, но… пусть тот подтвердит свою преданность – делом. Например, первым встанет воевать с турками. Не пропустит их через свои земли. В конце концов, Вашварский мир еще не окончился! Так что… подлость сие! И бесчестие падает не только на головы турок, но и на головы их пособников. Союзные войска еще не пришли, так что Леопольд хватался за соломинку – и отчетливо понимал, что могут ведь и не успеть. И вряд ли его что-то спасет. Германские княжества? Венеция? Он писал всем – и отчетливо понимал, что может, еще как может проиграть. А в политике проигрыш не прощается. * * * – Ежи! – Ян! Ясновельможные паны крепко обнялись, не обращая внимания на разницу в состояниях. Подумаешь – один чуть ли не богаче короля, а второй вынужден жить на Руси, потому что дома ему сейчас будет… тяжко. Главное – воинская дружба, а она их соединила накрепко узами симпатии и взаимного доверия. – Как дела, друже? – Пока не жалуюсь. – Ян усмехнулся. – Мы с Еленой недавно повенчались. – Да что ты! Радость-то какая… – Только это втайне. В королевской часовне, свидетелями их величества были… Елена непраздна. – Ян, так это ж замечательно! – То верно, да мы на войну уходим. Случись со мной что – она пани Собесской останется, не русской девкой. Сам понимаешь. – Шипят наши гады? То есть паны? – Шипят. Ян поморщился, что не укрылось от взгляда Ежи. – И у меня Бася тож… второго ждем. – Ну, поздравляю! Как только ты решился ее оставить… – Она сейчас в Дьяково, не в Кремле. А там царевна Анна всем нынче заправляет. Царевна Софья теперь рядом с братом днюет и ночует, тяжко государю. А вот другие царевны поразъехались. Царевна Анна в Дьяково, царевна Татьяна в Крыму с мужем… – Вот уж где дело невиданное! Царевна да простой казак, чуть ли не вор… – Э, нет. Род Разиных – тоже древний. Да и то сказать – необычно уж то было, что царевны замуж повыходили. А коли дала та стена трещину, так уж и не важно, речная ли вода льется, озерная ли… все одно пить можно. Что Ордин-Нащокин, что Разин многое для Руси сделали. Вот и награду получили по заслугам. – Да… – Но и тебе ж грех жаловаться? Государь тебя не обижает, вести доходят… – Скромничать не стану. И верно, войско на мне, границы, крепости ставим, Иероним тебе приветы передает… – Лянцкоронский? Как он там? – В Каменце комендантствует. Говорит, краше прежнего город отстроили. Не жалеешь, что уехать пришлось? – С Басей? Да хоть небо на землю падай! Никогда не пожалею! Без нее дышать нечем, да и незачем! – Да, сейчас я тебя понимаю. Знаешь, я бы тоже с Еленой уехал куда-нибудь, ан нельзя. Сына надо растить, врагов воевать… – Панов приструнять. – Разбойников гонять. Мужчины переглянулись и весело расхохотались, отлично понимая, что иногда грань между этими двумя весьма условна. И паны, бывало, на дорогах колобродили. Отсмеявшись, Ежи стал серьезным. – Я тебе привел двадцать тысяч войска. Бери и владей. – У тебя двадцать да у меня пятнадцать… – А турок? – Сто двадцать. Тысяч. Не менее двухсот пушек, почти сорок тысяч лошадей, десять тысяч верблюдов, по пятнадцать тысяч волов и мулов… – Справимся, – Ежи и не сомневался. И не таких видали, а и тех бивали, как говорят на Руси. – Должны. Обязаны. С тобой государь говорил? Ежи чуть опустил ресницы. Говорил. Да еще как говорил. – Нам нужна не просто победа. Нам нужно… – Да. Хотя добиться этого будет втрое тяжелее. Победить бы куда как проще было… Ежи кивнул. Проще, да вот надобно государям иное. А значит – сделаем! Воину не обязательно быть хорошим политиком, но коли уж ты войска водишь – должен уметь многое. В том числе и понимать, к чему приведут победа или поражение. О чем промолчали? О том, что победа-то не нужна была ни Руси, ни Польше. К чему? Пока турки с австрийцами сцепились, русские могут получше укрепиться и задержаться в Крыму. А поляки – оттяпать себе хоро-оший такой кусок земель, и что важно, удержать их. Не одни, так вторые за помощь расплатятся. Или контрибуцией отдадут. Война должна пойти взатяг. Леопольду сие невыгодно? А кто он, Леопольд? Сват, брат? С ним детей не крестить, Бог миловал. А от тирании Габсбургов половина Европы стонет. Там, Бог даст, и французы помогут. Только вот Австрии или Турции? Европа медленно превращалась в кипящий котел, и паны готовы были поспособствовать. Опять же, к своей выгоде. Между прочим, где война – там трофеи. Где трофеи – там бунтов поменее, а в Польше это важно. Хоть и любят там Михайлу, хоть и гордятся, а все одно, спесивых дураков не перевести. Вот и пусть они хоть все на войне полягут. Дурак с возу – волки сдохли! * * * – Вот ведь наглость! – Лешенька, это Папа. То есть самый мощный человечище всея Европы. Глыба, я бы сказала. Софью ситуация откровенно забавляла, а мальчишки злились. – Да будь он хоть папой, хоть мамой! Каз-зел! Софья умилилась интонации, с которой Иван произнес это слово. Вот уж стоит ли ужасаться или смеяться, но кое-какие привычки вылезли здесь. Из двадцать первого века вылезли. Но ведь и правда – козел! Его святейшество непорочное, Папа Римский Иннокентий, порядковым номером одиннадцатый, потерял и рамки, и совесть. Хотя вроде бы и Папой стал совсем недавно? И что обидно-то – мужик неплохой. Суровый, серьезный, разогнавший всяких родственничков и знакомых, прихлебателей и лизоблюдов. И начавший постепенно закручивать гайки для кардиналов. Софья одобряла эту его инициативу. А вот другую… Кеша, в миру вообще Бенедикт Одескальки, еще до своего избрания конфликтовал с Людовиком Французским. И сейчас Король-Солнце пошатывал под ним трон. Ой пошатывал. Подумаешь – Папа. Да у нас французские короли таких вертели, как хотели. И не раз вертели! Ты его отлучишь, а он с войском в гости – и копьем к пузу в качестве аргумента. Случалось, знаете ли. А то, что пару-тройку сотен лет тому назад, так это не важно. Старые традиции – хорошая штука! Всегда вспомнить можно [53] . Опять же, даже вспоминать иногда ни к чему. Турки поработают. А мы либо их поддержим, либо вам ножку подставим – как удобнее будет. Поспособствуем. Так что Бенедикт в чем-то даже обрадовался. Вроде бы ситуация сложная. Русский царь при посредстве императора Священной Римской Империи сватается к дочери португальского короля для своего брата. Совет да любовь? Ну да… Так невеста-то католичка. А царь… а он – кто? Православный? Неубедительно. Это почти что и не христианин. Псалмы читают на варварском языке, реформы какие-то проводят, да и к тому же… Софья не зря старалась. Слухи о ее проклятии поползли что та квашня. Липкие, раздувающиеся, самые разные… Царевна прокляла иезуитов… Полоцкий проклял царевну… Царевна весь орден пообещала раздавить, и царь ее в том поддержал… Правды там было маловато, ну так откуда ей взяться в слухах и сплетнях? Зато подробностей… чуть ли не до того, что царевна кровь у Симеона из горла пила. Софья только посмеивалась. Пусть боятся, меньше проблем будет. Хотя основная часть и не боялась. Подумаешь там, дохлый иезуит? А чего это он на эшафоте оказался? Царя убил? Аа… простите, такое и в цивилизованной Европе не одобряется. Там такого, неодобренного, много. Мытье, учение, цареубийство… Те слухи доползли до Папы Римского. И сейчас Иннокентий требовал от царевича, во-первых, удалить от себя сестру-ведьму. Во-вторых, пустить на Русь иезуитов. Это – для начала, потом еще что-нибудь попросить можно. А то ведь принцесса пока хворает… – Соня, ты к этому недостаточно серьезно относишься, – Алеша смотрел задумчиво. – Они ведь… и правда тебя ведьмой считают. – И пусть считают. В Европу я не поеду, а на Руси меня не достанут. А вот ответить стоит. Знаешь что, братец… а давай-ка мы напишем ответ Кеше? – Выкладывай! – Иван отлично знал жену и понимал, что такое шкодное выражение лица означает большие неприятности для ее противников. – Маркиза де Монтеспан. Ля Вуазен. Аббат Гибур. – И?! – Черная месса. – Что?! – Как?! Софья усмехнулась, мысленно поблагодарив «Анжелику». К чему тут история, когда эту книгу, наверное, половина России читала, а вторая – фильм смотрела? – Эта компания служит черные мессы. И проводит их аббат Гибур. Маркиза молится о том, чтобы удержать короля, а чтобы лучше получилось, приносит в жертву младенцев. Человеческих. Она пронаблюдала за выражением отвращения на лицах брата и мужа. Ну да, это вам не двадцать первый век, где «толерантность» и «узаконенность», здесь за такое сожгут, будь ты хоть трижды королем. На части разорвут. – Проходит это дело под чутким руководством Катрин Монвуазен. Или ля Вуазен, как-то так. Можем написать Папе и поинтересоваться, чем ему не угодила я. Тем, что пресекла бесчинства такого же «аббата»? – Соня, но откуда?.. Алексей лишний раз убедился в гениальности сестры. Царевна невинно пожала плечами: – Алешенька, ну мы ж не просто так посольства рассылаем? – Но узнать такое ?! – Мы вкладывали дикие суммы в обучение наших людей. Вот тебе и отдача. Софья даже сильно не лгала. Умолчала лишь о том, что сама дала задание своим ребятам. Указала, кто, что, как… им оставалось только добыть доказательства – эх! Где ты, фотоаппарат?! Хотя над его аналогом работали в Университете. Камера-обскура, нитрат серебра, кто не баловался фотоделом в Советском Союзе? У Софьи в общаге таких «любителей» десятка два было, они даже у коменданта чулан отвоевали, чтобы фотки проявлять! Сэр (пусть король английский его титулом и не пожаловал, но Алексей давно возвел ученого в дворянство, а Софья, чтобы польстить, обращалась по титулу его родины) Ньютон воспринял идею с восторгом, как и дряхлый уже Глаубер… Пусть пока получался театр теней, но профили-то были узнаваемы?! Дайте время, мы такое фотодело развернем! И доказательства были. Показания свидетелей, пара писем… все хранилось у Софьи в отдельном ящичке. Снять копии – и отправлять. Пусть Кеша подумает над тем, что у него в Европах творится. А Симеона… а вот на это его и спишем. До Руси далековато, то ли он украл, то ли у него украли, но шуба-то была! А что до иезуитов – да не пускать их сюда, и точка! – Не пускать – нельзя. Софья потерла лоб. – Можно. Но лишь с принцессой. Вот Изабелла приедет – тогда и иезуитов милости просим. А нет, так у нас народ дикий. Мы не католики, мы не гугеноты, мы православные, мы и в морду дать могем. Оглоблей, например. – Злая ты, Соня, – муж явно шутил. Но все-таки… – И как ты с ней уживаешься? – Алексей тоже принял озадаченный вид. Царевна зашипела гадюкой. – Что? Не нравится?! Вот уйду от вас – и уеду к Людовику! Шикарный мужчина! Отобью его у маркизы, отмою за полгодика – и будет мне счастье. Да какое! Вшивое, блохастое… мечта женщины! – Да давай я тебе здесь блох со вшами насобираю, – от доброй души предложил братик. – Или тебе заграничные нужны? – Уууу… злыдни. Так пишем? – Пишем! * * * Илона Зриньи молча смотрела на мужчину напротив. А Имре, наоборот, излагал свои соображения. То есть они у них были одни на двоих. У него есть люди. У Илоны – земли и деньги. Ему нужно преумножить, ей – сохранить. У него нет детей, у нее двое, и если она сейчас не выйдет замуж, то может получить в придачу к детям опекуна. Или их вообще могут отнять. Официально она подданная Леопольда, а как тот относится к дочери Зриньи, родственнице Франкопанов и жене Ракоци… ну, для него хуже только сочетание «жена Вельзевула, родственница Люцифера и дочь Сатаны». И то – вряд ли. Сейчас Леопольд занят войной с Турцией. Да, пока гром еще не грянул, но недобрый ветер уже веет над Священной Римской Империей. Туркам надо больше времени, чтобы собраться и прийти, потому что их – громадье. Более ста тысяч. И в этой круговерти у них есть шанс на успешный заговор. Сбросить с себя ярмо ненавистного австрийца… В чем состоит его предложение? Илона выходит за него замуж. И они объединяют силы, средства… То, что ей сорок лет, а он на четырнадцать лет моложе, как раз не страшно. Подумаешь, проблема? Им же не любиться, а сражаться вместе. Хотя даже сейчас вы весьма привлекательны… нет? Ну, нет так нет. Храните верность умершему мужу, госпожа, принуждать вас никто не будет. Мне не вы нужны, а свобода моей страны. Ну и корона в перспективе. Поможете? Илона честно попросила время на размышления, и Имре Текели отбыл восвояси. Ненадолго, на месяц, не более. Впрочем, Илона не обольщалась, это только первая ласточка. И самая хищная. Любовь? Да о чем вы говорите?! Когда в политике было место для этого чувства?! Но и соглашаться?.. Выживет ли Ферек при таком предприимчивом отчиме? Все-таки наследник Ракоци, единственный, прямой… и не умрет ли через некоторое время сама Илона? У нее ведь дочь. Стоит Юлиане вырасти до подходящего возраста – и ее матери можно устраивать случайное падение. С лестницы, например. Страшно. Очень страшно. А еще родня давит, а еще… да много чего – еще. Хорошо хоть свекровь убралась вслед за мужем, эта стервь сейчас бы всех с ума свела. Не любила Илона свою родственницу, Софию Батори, и вполне взаимно. Какое бы решение приняла вдова – непонятно, ибо на второй неделе ее размышлений в ворота замка тихонько постучался бродячий менестрель. И был впущен. Даже задержался на несколько дней. Пел, показывал фокусы, рассказывал интересные истории, слегка, не переходя определенных границ, тискал служанку, сумел рассмешить даже Илону, вытащив из уха коменданта замка Паланок роскошную алую розу. А на третий день Илона столкнулась с ним на башне. В своем любимом месте, где сидела ночами, размышляя о дальнейшей судьбе. Что она думала в тот миг? Враг? Подослали? Убийца?! Мысль взметнулась, накрывая волной паники, Илона схватилась за кинжал, но тут же услышала тихий голос: – Прошу вас, госпожа, я безоружен. Я послан к вам от русского царя. Вот, возьмите? Илона покачала головой – и тогда менестрель принялся расшнуровывать ворот рубахи. Как-то вывернул ее, подпорол – и на холодные каменные плиты пола лег конверт из тонкой кожи. – Письмо и доказательство внутри. Я удаляюсь, госпожа. Илона отступила от выхода – и темная тень исчезла. И только тогда женщина осознала, что говорили на латыни. И как?! Она готова была поклясться, что ее собеседник получил блестящее образование! Это была не простонародная мусорная латынь – нет! Он говорил так, словно учился где-нибудь в колледже. Иезуиты? Илона осторожно взяла конверт платком. Вскрывать его сама она не будет, попросит служанку. Мало ли… * * * Конверт оказался без подвоха. Более того, когда его открыли, из конверта выпало несколько десятков неграненых изумрудов и лист пергамента. И печать. Большая, которую не подделать. Печать русского государя, его герб… Илона взяла лист в руки, бросила взгляд на текст. Латынь. С одной стороны. С другой же… русский? Илона знала девять языков: венгерский, немецкий, хорватский, словацкий, польский, сербский, французский, изучила древнегреческий и латынь, но русский? Так, немного, пару-тройку слов. Но и этого хватило. Что ж, посмотрим, что ей пишут? Первые две строчки она пропустила. Как и полагалось, они были посвящены восхвалениям госпожи замка Паланок, ее красоте и мужеству. Важное начиналось потом. Алексей Алексеевич писал то, что елеем проливалось на измученную душу матери и вдовы. Осторожно, полунамеками, так, чтобы посторонние мало что поняли. Не называя имен, он писал, что только род Ракоци достоин править Венгрией. И лучше иметь на границе хорошего друга, чем подлого императора. А потому именно сейчас у Илоны удобный момент. Сама она не победит. Но наверняка есть мужчины, готовые геройствовать во славу ее прекрасных глаз? А уж в остальном… дать денег, войско, оказать поддержку именно сейчас… да, условие будет простым. Когда на трон сядет законный король Венгрии из рода, овеянного вековой славой, будет подписан мир с Русью. И кое-какие земли отойдут к полякам. Не так много, кстати говоря, Илона и больше бы отдала. Да и в знак мира надо заключить брачный договор. Между кем из ее детей и кем из русских царевен или царевичей – надо еще подумать, но все же обязательно. Разумеется, это только предварительный проект. Парень, который принес письмо – один из вернейших царских слуг, так что просьба не обижать его. Все остальное он расскажет, коли спросите. Илона долго сидела, задумавшись. А потом… – Позови ко мне менестреля. Служанка пискнула и умчалась за дверь. Чтобы вернуться через несколько минут с менестрелем, который тут же принялся кланяться и спрашивать, сыграть ли что прекрасной госпоже? Веселое, али грустное, али… Илона задумалась, потом попросила спеть что-нибудь печальное, и менестрель завел старинную венгерскую песню. А она приглядывалась. Вот ведь… и не скажешь, что не венгр! Все, все в нем просто кричит о выходце из простого народа, получившем капельку лоска, но, в общем-то, простоватом и неуклюжем парне. Обильно смазанные воском усы, завитые локоны, горячие темные глаза, рубаха вроде бы и из недешевой материи, но в пятнах и кое-где залатана, запах чеснока, бараньего жира и дешевого благовония, а сапоги не особо хорошие, дрянь сапоги… Совсем не таким он был на башне. Откуда что взялось? Как ему это удается? Песня следовала за песней, потом Илона жестом отпустила служанок и приказала певцу пройти в ее кабинет. За вознаграждением. Что тот и сделал. И даже в кабинете не вышел из роли, пока Илона не бросила резким жестом на стол письмо. Глухо застучали, посыпались изумруды, собранные небрежной рукой. – Как твое настоящее имя? – Прокопий, сын Аввакума. – Мне это ни о чем не говорит. – Государь хотел послать кого иного, но лучше меня не нашлось, госпожа. Менестрель разительно изменился. Ничего он не делал, не стирал краску, не принимал поз, не произносил выспренных речей, просто чуть шевельнулся, поменялось выражение лица – и вмиг перед Илоной оказался если и не вельможа, то определенно дворянин. Человек благородного происхождения. – Какого вы рода? – Мой отец служит Богу, а сейчас является одним из приближенных государя Русского. – Он князь? – Он просто служит Богу. Прокопий подозревал, что легко не получится. Но и выбора не было. Специалистов его уровня пока человек десять – и все заняты, потому он и отправился в путь. Спешил как мог, менял коней, и только в пяти днях пути от замка Паланок позволил себе измениться. Исчез польский пан, едущий по своим спешным делам, вместо него появился бродячий певец, коих тысячи и десятки тысяч. И прошел в замок как один из множества, не привлек ничьего внимания, поговорил с боярыней, передал письмо… осталось рассказать то, что объяснил ему государь. Да, вот так вот тоже случается. Отец всю жизнь посвятил Богу. Сын же… Оказавшись в Дьяково, дети протопопа принялись учиться. И на Прокопия быстро обратили внимание, а то как же? Ум, память, отличное физическое развитие, а главное – способность к перевоплощению. Когда устраивали шуточные постановки, представления или нечто подобное, он первым оказывался. Добавьте к этому непреклонный характер, любовь к родине и фамильное неистовство – что удивляться, что это многообещающее сочетание Софья принялась готовить как разведчика? Немного их было, человек десять, ну так ведь не количеством берут, а умением! Имелось у Прокопия и еще одно достойное внимания качество. – Священник… католик? – Православный. – А если я сейчас прикажу заковать вас в цепи и пытать? Илона спрашивала почти всерьез. Слишком страшно было поверить, слишком неустойчиво было ее положение, слишком… Мужчина пожал плечами: – Воля ваша. – Не боитесь? – Не то чтобы… вы позволите? Илона вскинула брови, глядя, как мужчина достает из-за воротника обычную иголку, разве что длинную, хищно отблескивающую металлом, а затем снимает с пояса флягу. Протирает и иглу, и ладонь чем-то бесцветным – и глубоко всаживает острие в руку. Так, что кончик поблескивает металлом через кровь. Игла просто пробивает ладонь. – Вы… – Да, госпожа? И при этом мужчина оставался абсолютно спокоен. Не изменился в лице, ничего, просто улыбался… – Вам не больно? – Нас учили терпеть боль, госпожа. Вообще-то полностью враньем это не было. Просто у Прокопия повышен болевой порог, вот и все. Кстати, как и у его отца. Он мог и не такое стерпеть, но не раскрывать же фамильный секрет? К тому же в даре были и плюсы, и минусы. Да, Прокопий мог стерпеть боль – и боль серьезную. Но мог и не заметить опасности, пока не станет слишком поздно, и запустить болезнь. Умереть от горячки или истечь кровью, кто знает? – Вот даже как… И много таких… – Простите, госпожа, сие дело государево. Илона медленно кивнула. И вдруг перешла на французский: – Как я могу быть уверена, что вы не шпион иезуитов? – Вам мало этого? – короткий кивок на письмо, ответ последовал на великолепном французском, парижский диалект. – Тогда я ничем не могу доказать, что я – русский. Разве что найдется православный священник… – Отче наш? – теперь Илона говорила по-русски. И собеседник продолжил говорить, подхватив ее слова. Уже на русском. Привычно перекрестился в нужном месте, закончил молитву и посмотрел на княгиню. – Я могу кровью и жизнью поклясться, что не подсыл, что иезуитов люблю не более вашего с тех пор, как они убили нашего государя… – Вот как? – Государь Алексей Михайлович погиб от подлого яда… – Я слышала, но… Теперь разговор велся на немецком, но собеседник словно бы и не замечал смены языков. Был по-прежнему вежлив, улыбался. И рассказывал. И Илона видела – не лжет. Да, Прокопий тоже был там. Именно он влетел на площадь вместе с отрядом Ежи Володыевского, не мог ведь он пропустить такое?! Именно он убил одного из крикунов – и видел все. И как говорила царевна Софья, и остальное… – До меня доходили слухи… К концу второго часа беседы Илона поняла – ей действительно не лгут. Просто прислать официальное посольство – это нарушить хрупкое равновесие и дать возможность вмешаться врагам. А так… Да ничего и не было. И никого не было. Наутро Прокопий ушел из замка. Письмо княгини Ракоци было надежно спрятано так, что пришлось бы всю одежду распустить по ниточке, чтобы найти его. Он доставит на Русь ответ. А на словах передаст, что Илона Зриньи согласна. Утопающий и за гадюку схватится, а предложение русского царя… Даже если в нем и содержится яд – так выбора все равно нет. Не Леопольд же? Фу… * * * Китайская принцесса была премиленькой. Ничего не скажешь. Этакая статуэточка: гладкие черные волосы, крохотная ножка, раскосые глаза, набеленное лицо… Федя смотрел ошалелыми глазами, пока Алексей не наступил ему на ногу. Только тогда очнулся. И потянулось… Ритуальные речи, расшаркивания, заверения в своей нежнейшей и крепчайшей дружбе, согласование времени свадьбы… У Шан все это время стреляла глазками в Федора, но молчала. Софья так и не решила, нравится китаянке парень или нет. Разный тип лиц, разная мимика, даже недолгий общежитский опыт не помог. Но намного больше Соне не понравились другие взгляды. На Алексея. Да, царь. Да, хорош собой, на троне, весь в золоте и вообще – величие прет. Но казалось Соне, что взгляды юной китаянки далеки от восхищенных. Скорее, они… расчетливые? Алексей Алексеевич наконец предложил отправить принцессу со евнухи и служанки на женскую половину Кремля – и пусть отдохнут с дороги. Там все устроено для них… Софья дала девочке прийти в себя примерно три часа, а потом появилась на пороге. За это время она уже успела выслушать доклад от своих девушек. Малявка капризничала, кричала на прислугу и одну из служанок даже стукнула. Не русских, нет, исключительно своих, но – симптомчики… Избалованная стервочка? Возможно. А работать все равно придется. И жениться, и в постель ложиться… будем надеяться, перерастет. Или – нет? Но тогда… Софья мысленно пожала плечами. Смерть женщины родами, особенно если не первыми-вторыми, а пятыми-шестыми, удивления не вызовет. А до той поры… Софья скользнула в комнату и прищурилась на малявку. Та сидела перед зеркалом, а евнух ей расчесывал волосы. Девочка заметила новое лицо почти сразу и недовольно чирикнула на китайском. Переводчик был не нужен; зная о визите малышки, Софья позаботилась о языке. – Говорите ли вы по-русски, государыня? Сама Софья могла сказать примерно с десяток предложений на китайском. Например, это. Могла кое-что понять, но разговаривать свободно? Нет, не могла. – Почему… ты… не поклон?! Малявка с трудом подбирала слова, но от сердца у Софьи чуть отлегло. Если девчушка пытается учить язык новой родины, это уже неплохо? Хотя бы неглупа и понимает, что жить-то ей здесь? Можно будет наладить контакт? – Мое имя Софья. Я царевна. Ну, по-китайски вышло «принцесса», но для У Шан подошло. Малявка опустила голову. – Царевна? Ты… жена царь? – Мой брат – русский государь. Я пришла помочь. – Помочь чем? Диалог выходил пока корявым, но Софья уже ставила малышке плюсы. Да, на нижестоящих та отыграется, безусловно. Но на равных зубки не покажет. Хотя бы пока не разберется. Плохое качество для руководителя, много спеси. Но ей и не нужна У Шан в качестве руководителя. Она – гарант договора. И если окажется достаточно умна, чтобы видеть скрытое, проживет долго. – Размещение. Слуги. Одежда. – У меня все есть. Благода… дарить… – Русская одежда. – Софья провела руками по своей юбке, словно демонстрируя наряд. У Шан невольно заинтересовалась. Да, это не китайский халат-ханьфу, а ведь носить придется. И как она будет выглядеть в подобном наряде? – Посмо… треть? – Примерить? На «примерить» малявка тоже согласилась. А Софья смогла наблюдать, как та общается с портными. Настроение колебалось с отметки «ниже плинтуса» до отметки «подвал». Так, навскидку, она понимала, что У Шан достаточно хитра, чтобы преклоняться перед высшими, но на низших… Живет, живет в Китае принцип курятника. И гласит: подсиди высшего, спихни ближнего, нагадь на низшего. Вот девчонка сейчас его и применяет. И будет пресмыкаться перед Софьей, пока не появится шанс ударить царевну в спину. Запросто. Да уж, свинью они Федьке подложили… * * * Софья не ошибалась. У Шан проводила царевну жестким и холодным взглядом, благо видеть это та уже не могла. Царевна. Сестра государя и сестра ее будущего мужа. Имеет влияние, определенно. Китайские гаремы – отличная школа жизни. Среди евнухов, которые преследовали свои цели, среди братьев и сестер от наложниц, в атмосфере постоянного соперничества и вражды вырастали ядовитые цветы. У Шан была одним из них. Отравленная сладким ядом, который лился в уши с младенчества, она мечтала лишь об одном, жаждала и алкала власти всей душой, ибо этого хотели окружающие ее. Кто правит в Китае? Отнюдь не император. В большинстве случаев власть принадлежала гаремным евнухам, как бы ни печально это звучало. Они правили через жен, наложниц, возлюбленных, устраняли неугодных и возвышали тех, кто необходим. У Шан с детства знала, что ей придется бороться против чужих, куда бы она ни попала. Потому что а кто – ее? Брат, мать, несколько доверенных евнухов… Все. Остальные – враги. Их надо либо уничтожить, либо подчинить, либо сломать и сделать своими инструментами. А в борьбе хороши все средства. От слов до яда и кинжала. И то, что ей пришлось отправляться на Русь, ничего не поменяло в отношении девочки к жизни. Более того – она была оскорблена. Она – сестра императора! И достойна не меньшего! Даже более того, она должна была бы стать женой самого императора русских, а вместо этого ей предлагают брата? Младшего? Всего лишь? Это уже оскорбление! Конечно, они все страшные, круглоглазые, противные, с шерстью на теле, но тяжесть короны помогла бы вынести тяжесть брака. Она стала бы хорошей императрицей, определенно. Над ухом склонился приближенный евнух, зашептал, что ему удалось узнать. А вот это интересно, и очень даже… Император не женат. Невеста есть, но детей пока нет. И если У Шан родит раньше, чем у императора появятся дети… Кто знает, как повернется? К тому же, если у него никого не родится, ее муж станет следующим императором после брата. Тоже очень неплохо. По губам малышки скользнула злая усмешечка. Тут есть на что рассчитывать. Надо посмотреть на мужа – насколько он управляем? Выйти замуж, обжиться, приглядеть союзников, найти рычаги воздействия, а потом начинать свою игру. Рожать она сможет где-то через год, к тому времени муж должен есть у нее с руки. У нее! Не у родных! У Шан сможет этого добиться, еще как сможет! А потом… Ну, кто сказал, что жены братьев – вечны? Или что императрица сможет родить мужу наследника? Или что долго проживет сам император? Мы еще посмотрим, еще подумаем, что принесет больше выгоды. Но У Шан должна стать императрицей. Тсаритсей , как говорят в этом варварском месте. Кто и достоин, если не она? * * * Нельзя сказать, что устремления У Шан стали загадкой для Софьи. Деталей она не знала, но о примерном ходе мыслей догадывалась, о чем и побеседовала с Алексеем. Незамедлительно, ибо в таких делах промедление – не просто смерть. Она еще долгая и мучительная. И гибель всего сделанного. – Лешенька, эта малышка может стать… проблемной. – В чем? К таким заявлениям Алексей легкомысленно не относился. Семья – это сила. Это твоя кровь, твой тыл, люди, которые закроют твою спину. Все, что может внести в семью разлад, должно выпалываться немедленно. Это не Дуняшка, которая сейчас обживает Картли. Это жена царевича. Следующего в линии престолонаследия. И случись что… да, именно так. Понятно, кто может стать царицей. Умирать, в том числе и бездетным, Алексей не планировал, но отец ведь тоже не планировал, нет? Ульрика-Элеонора еще не приехала, они еще не поженились, детей пока нет… – Она неглупа, но спесива до крайности. Горда, жестока, свято уверена, что первый после Бога – ее брат, а вторая – она. И ей нужен не Федя. Ей нужна власть. – Да ей лет-то… – Лешенька, а сколько? Двенадцать? Через год она станет женщиной, еще через два – матерью, у восточных женщин это быстро. И не захочет трона для своих детей? И власти той, кто стоит за троном, – для себя? Ее так воспитали. Мы ставим на первое место нашу родину, наш народ, а У Шан? Себя, и только себя. Рефреном прозвучало – вспомни Османов. У них закат империи начался с того же самого. Великолепная Роксолана, власть… и каковы потомки? – Хм-м-м… Что ты предлагаешь? – Воспитать не удастся. Вряд ли. – По возрасту? – По сложившимся убеждениям. Человек никогда не откажется от идеи, что он стоит над всеми. Слишком приятно это выглядит и звучит. Я, конечно, попытаюсь, но без серьезной ломки тут ничего не получится. – Попробуй, Сонечка. А пока – твои предложения? – Противозачаточные средства. В обязательном рационе. – На кухне распорядишься? – Да. Начнем с этого – и продолжим, помолясь. Евнухов вернуть на родину, объяснив, что у нас они остаться могут, но только в монастыре. И подальше, где-нибудь в районе Архангельска. Еще скопцов в Кремле нам не хватало! Ее служанок отправить куда-нибудь, окружить девчонку своими людьми. Чтобы не плела интриг. Письма вскрывать, сам понимаешь… – Не жестко? Ты вообще малышку не переоцениваешь? Соплячка ведь, а ты словно к войне готовишься? Софья задавила ехидное фырканье усилием воли. Милый братик, я вообще в три года с тобой работать начала. Да, я случай особый, но меня, в отличие от У Шан, не мотивировали так жестко на власть. А для нее это – воздух. – Лешенька, а сколько нам было, когда Долгоруков… Напоминание подействовало. Алексей медленно кивнул. – Да, Соня. Действуй. Феде скажем? – Поговорить с ним надо. Но не до конца. Все-таки это его жена… будет. – Найди ему кого-нибудь? Софья уже перебрала в уме картотеку. Федю она, конечно, тоже девственником не оставила, еще год назад им заинтересовалась милая девушка Федора, но раньше у девушек не было задания привязать царевича к себе. Наоборот, многое оставляли для жены. Сейчас же… Она знает, кто ему нравится, какой тип женщин. Вот и пусть у него будут и жена, и любовница. Две семьи. Одна явная, а вторая тайная. И дети будут сначала в тайной семье. Цинично? А наплевать. Особенной любовью к своему семейству Софья так и не прониклась. Ради Алексея она бы кого угодно зубами загрызла, ради своего обожаемого Ванечки Морозова – тоже, но и только. Остальные Романовы рассматривались как удобный и удачный ресурс. Их можно было холить, лелеять, ценить, учить… любить? В рамках симпатии. Жив – хорошо. Умрет – жалко. Не больше и не меньше. Инструмент для использования, и чем меньше они об этом подозревают, тем для них же лучше. Иногда Софья задумывалась, чудовище она или нет. Но чаще приходила к выводу, что чудовище – штука полезная. Главное, чтобы кормили вовремя и натравливали на кого надо. А остальное – к попам. Они любой грех отпустят, работа такая. Так что Алексей Алексеевич получил нежную улыбку. – Какой же ты умный, Алешенька. Я завтра же займусь. Судя по улыбке брата, он тоже так считал. Конечно умный. Глупые цари в соборе лежат. Ровненько… * * * Илона говорила и улыбалась. Спокойно и загадочно, словно древняя икона. Имре Текели ушам своим не верил. – Да, я выйду за вас замуж, Имре. Это будет взаимовыгодный договор. Вы получаете мою полную поддержку в том случае, если сами поддержите русского государя. Хотя вы и так хотели это сделать. – Д-да. – Наша земля должна быть свободной. Мои прадеды всю жизнь для этого отдали, отец голову сложил, мать… – Илона махнула рукой. Не было на земле венгерской того, кто не осведомлен о доблести рода Зринских, но напомнить стоило, ох как стоило. Не Имре ей честь оказывает – она ему руку протягивает. С такой женой, как она, с поддержкой родов Ракоци, Батори, Зриньи… горы свернуть можно. Вот и пусть сворачивает их… Для ее сына. Ради маленького Ферека Илона убьет, украдет, головой в петлю влезет. И – да. Более детей у нее не будет. О чем ее будущему мужу, будь он хоть листовым золотом покрыт в три слоя, знать не обязательно. Первым был у нее Ференц Ракоци – единственным в сердце и останется. А еще Имре не знал о том, что обдумывала Илона. Русский государь намекнул, что лучшие узы – брачные. И у него есть и брат подходящего возраста, и сестра. Равно его устроят и Ференц, и Юлиана, когда войдут в возраст. Но лет пять у княгини есть подумать. Илона собиралась серьезно подумать. Отдать дочь на Русь? Возможно. Сыну невесту взять? Правитель, которого русский государь поддерживает, – это сила. Вот Михайло Корибут женился на сестре русского государя, так Алексей Алексеевич ему и войну выиграть помог, и потом, когда Крым воевать пригласил, поляки без добычи не остались. Домой довольные вернулись, телеги добра привезли. Ферек или Юлиана? Юлиана или Ферек? И то и другое было одинаково привлекательно. Но это потом, потом… Хоть и была Илона женщиной, но сейчас надобно было стать в первую очередь княгиней. – Сулейман идет на нашу землю с громадным войском. Что вы хотите сделать? – Поеду к нему. Поклонюсь в ноги. – Мы пропустим его через наши земли. – Да. Я помогу провизией, помогу людьми, коли понадобится, но взамен – когда они завоюют эти земли, пусть признают наше право! Это наша земля! И она должна быть свободна! Достаточно нас угнетали императоры! Илона только вздохнула про себя. Мальчишка, какой же мальчишка… Пусть так! Сколько раз она видела эти же огни в глазах своего мужа? Сколько раз молилась, протирая коленями пол в часовне? Спасти, сохранить… Не уберегла. Постараемся уберечь этого. Пусть живет Имре, чтобы смог жить Ферек. Илона и не знала, сколь хороша была в этот момент. Тяжелые черные косы, синие тени под темными громадными глазами, нежные губы – и не скажешь, что четвертый десяток разменяла эта красивая и потрясающе сильная женщина. И Имре сейчас смотрел на нее не только как на союзника. Не было у Текели недостатка в женщинах. Пальцами щелкни – любая прибежит. Но не эта. И ворочалось в глубине души нечто новое… Не только союзника он видел в Илоне. Еще и красавицу, которую хотел бы видеть рядом. Своей видеть. Черные волосы, разметавшиеся по своей подушке, рукой гладить, губы нежные целовать, в глазах огонь зрить… Только вот кто он, а кто она? Пусть он Текели, да ее-то кровь благородней и древнее. И все же… Почему бы и не попытаться? Он ни к чему ее принуждать не будет, не насильник. Но рано или поздно она к нему сама придет. Он подождет. Он терпеливый… * * * Татьяна встала перед иконой на колени, перекрестилась быстро, двоеперстно, как привыкла. Хотя кто б ее за то ругал? Добрые девушки в приюте так и объяснили: Бог-то остался, а вот как молиться ему… ну, пока решаем, как правильно, да единый канон вводим – вот отсюда и потрясения. А ты, главное, верь. Ему-то, поди, все равно, сколь часто кланяются, он нас все равно любит. Все мы дети и внуки его, все от его крови, от Адама и Евы – неуж он на нашу глупость разгневается? Татьяна и верила, что не разгневается. Освободили ж ее из плена? И от плохого брака отговорили. И мужа нашли хорошего… Вот и благодарила она сейчас Бога за все. И искренне просила здоровья для царской семьи. А для кого ж еще? Кабы не пошел Алексей Алексеевич войной на Крым! Кабы не подумала добрая царевна Ирина о тех, кто возвращаться будет! Кабы не учила царевна Софья девушек, чтобы они помогали… Кабы не затеял государь-батюшка строить Канал… так случайно она и с Кириллом познакомилась. Только-только тогда от боли сердечной отошла. Ефима от нее прогнали. Таня аж поежилась, вспомнив, как гневался тот, когда отказала она. А потом улыбнулась краешками губ. Пусть и неприятно вспоминать, но и… есть за что собой гордиться! После памятного разговора с Ксенией пришла она к той второй раз через два дня. Подумав. И решила отказать Ефиму, да боялась. Плен – он ведь даром не проходит… привыкаешь бояться. Тогда-то Ксения и предложила: мол, ты с ним говори, а я рядом спрячусь. Верь мне, одну не оставлю. Таня и поговорила. Честно спросила про жену, про детей… и где по молчанию, где по взгляду поняла – верно все. Не лгали ей. Не она Ефиму нужна, не Танюшка со светлыми косами, а пара крепких рук да детородное чрево. И как жить тогда? В плену быстро приучаешься видеть, что у кого на уме, малейший наклон головы подмечаешь, малейшую тень в глазах – от того и жизнь твоя зависит. Ефим, конечно, бушевал. Ногами топал, ругался грязно, объяснял, что никто ее более не возьмет, он и то ей милость оказал, но тут уж Таня тоже озлилась. И объяснила, что Христос блудницей не побрезговал. А она не блудница, да и Ефим не Христос. Вот! Кто знает, что бы сделал озленный мужчина, не прибудь на подмогу Ксения. Ровно мимо проходила, дверью стукнула, обернувшегося крикуна гневным взглядом обожгла, да таким, что мигом заледенел жених неудавшийся. Спросила, надобен ли Тане более этот разговор, – и увела. А Ефиму холодно заметила, дескать, любой, кто оскорбляет женщину, лишний раз доказывает, что он не мужчина. Больше Таня Ефима не видела – и век бы не видеть! А спустя месяц заторопилась из монастыря куда-то и ее подружка Ксения. Вот тогда Таня и набралась храбрости. Попросилась с ней, хоть бы и служанкой, а Ксения возьми да и согласись. Таня не знала, что это решение обдумывали несколько царевниных девушек. И что согласились все. Надо было брать таких Танюшек в новую для них жизнь, надо приучать к людям. А пока серьезных заданий от царевны не предвиделось, можно и потренироваться. На кого чаще всего внимания не обращают? Да на слуг. Кого не стесняются, не видят, о ком не задумываются? Царевна своим девушкам сотни раз о том говорила – и Ксения такой ошибки не совершала. Татьяна была ее глазами, ее голосом и разглашала только то, что выгодно было Ксении. К тому ж девушка была красива и неглупа. Рано или поздно Ксюша отпустит ее замуж. И ее муж, семья будут благодарны государю. Мало? Так это капля в море. Здесь капля, там брызги, и наберется уже озеро. А из озер выходят реки, чтобы прийти к морю. Не бывать на Руси тем, кто царем недоволен. Не бывать бунтам! Это их дом, они тут живут… кому понравится, когда бардак в доме? Ну да это дела государственные, а для Танюшки важнее, что Ксению отправили на Канал. Съездить да кому-то письмецо передать. Вот, пока ехали, и разговорилась Таня с веселым парнем. Кирилл так и объяснил. Он хоть и из купеческих детей, да младший из восьми. Либо на побегушках у братьев быть, либо свое дело начинать, а только не приспособлен он к торговле. Думал, куда податься, и решил. Почему бы и не Канал? Отработает здесь три года, дом получит, на землю осядет – и сделает то, что хотел. Постоялый двор откроет. И – да, коли Танюшка согласится с ним быть, лучшего ему и не надобно будет. Ксения об этих планах быстро узнала. Переговорила с Кириллом, подумала – и пообещала Тане поговорить еще кое с кем. Пусть сразу строится. Она ему грамотку от царя добудет. Но заезжать в гости будет. И коли узнает, что Танюшку в чем обижают… Кирилл даже не обиделся тогда. Только рассмеялся. Мол, чаще заезжайте, а то детишкам крестная мама понадобится. Вот тогда и поняла Таня, что улыбнулось над ней солнышко. И молилась сейчас за всех и сразу. А когда перекрестилась последний раз, повернула голову и обнаружила чуть позади себя Ксению, которая тоже молилась. И крестилась пусть тремя пальцами, да разве важно то? Важна душа человеческая да вера в Бога. Остальное же от Лукавого. Заговорили подруги только на выходе из церкви. – Ну как, готова? Завтра уже замужней вечер встретишь. – Ох, Ксюшенька, волнуюсь я… – А не надобно волноваться. Кирилл знает все, это не Ефим. Да, у него ни кола ни двора, ну так поможем, чем можем. Главное, что любит он тебя – и вот такую как есть принял. И обижать не будет, у меня глаз наметан. – А коли не разрешат ему… – Разрешат. Постоялый двор держать дело сложное, не каждому под силу. А вот он справится. Деньгами на первых порах поможем, потом отдаст… – Ксюша… ведь есть у меня деньги. Рука подруги крепко сжала плечо Татьяны. – Забудь о том. Поняла? Таня кивнула. Ксения жестко смотрела ей в глаза. – Это – твое. На крайний случай, на черный день, на детей… коли твой мужчина тебя обеспечить не сможет – не надобен такой. И знать ему о твоих деньгах ни к чему. Не для того ты из Крыма их везла, берегла, прятала… Таня аж задохнулась от удивления. – Ты знала?! Ксения лишь пожала плечами: – И что? – И меня не выгнали?! Не отняли деньги, не сказали устраивать свою жизнь самой, не… таких «не» набиралось очень много. А выходило так, что Тане позволили иметь свои тайны – и даже не сочли нужным указать на ложь. – Танечка, ты свободный человек. Почему ты должна делиться с теми, кто пока не заслужил твоего доверия? Мы же не родные, вот и не лезли в чужую душу. Ты должна была решить, кто мы тебе. Таня несколько минут молчала. А потом крепко-крепко обняла Ксению. – Родная ты мне. Сестра… Ксения успокаивала девушку, гладя по светлым косам. И вовсе даже она не плакала. Ни капельки. Все у этой Танечки будет хорошо. Поженятся они с Кириллом, трактир держать будут, детей нарожают. А она к ним будет заезжать, крестной матерью деткам станет – и каждый раз об одном и том же думать будет. Сколько по Руси таких Танечек?! Сколько тех, кому войны жизнь изуродовали?! Плен, издевательства… Вот так и поймешь, что никакую цену заплатить не жалко, лишь бы не было на Руси более такого зла. * * * Педру смотрел на письмо русского государя. И невольно сравнивал его с письмом Виктора Савойского. И как-то… Пусть первый и православный, то есть почти нехристь, пусть второй и католик. Первый за тридевять земель отсюда, второй рядом… И что?! А все равно сравнение не в пользу Виктора! От того пока еще никакой пользы, кроме отговорок, не было. А русский государь прямым текстом писал, что на Руси есть то, что необходимо Педру. Дерево для строительства кораблей, лен, пенька… можно строить корабли прямо там, на месте. А вот матросов не хватает. Но ежели они породнятся, то это можно будет решить келейно? Одно величество строит корабли, второе (пусть пока еще не величество, но не важно, на ком корона, важно, у кого власть) предоставляет команды плюс обучает русских моряков. У Португалии есть колонии, а у Руси – средства, которые помогут их удержать. Да и помолвка пока не брак. Пусть Иван приедет в Португалию, познакомится с будущим тестем? А потом Изабелла на Русь, познакомится с родней. Где они будут жить? Ежели в Португалии, то вот тут его величество настаивает на своих людях в окружении обоих. Слишком часты эпидемии, и ему совершенно не хочется терять близких. Если на Руси… тут и вовсе говорить не о чем. Сам себе Педру мог признаться: предложения крайне привлекательны. Опасно, конечно, но… может, рискнуть? Согласиться? А с Леопольда тоже потребовать… да уж найдется, что именно. Пусть Португалия и независима уж сколько лет, а все одно – династия Браганса… нет! Не второго сорта! Но ей-ей, не посмел бы Савойский такие номера с Эскуриалом откалывать! Может, и согласиться? А мальчишка пусть приедет. Посмотрим на него, подумаем… глядишь, ежели он в католичество перейдет… ну, это надо с падре поговорить. Да! Иезуиты! Орден, который мало кто одобрял, но отрицать их силу не стоило. Надо поговорить с падре Мигелем. Про кровавую русскую царевну только глухой не слышал – и то догадывался. И Педру вовсе не хотелось спровоцировать виток войны, ежели мальчишку тут отравят или еще что. Надо, надо поговорить, и коли Святой Престол не против, так может, и… А Леопольд пусть поработает. Педру зловредно ухмыльнулся. Почему-то в Португалии очень не любили Священную Римскую Империю. Странно, с чего бы это? * * * – Ваня, ты не хочешь съездить в Португалию? Мальчишка с изумлением поглядел на брата. – Зачем? – За невестой. – Что?! – Вот, погляди на портрет! Иван Алексеевич послушно оглядел миниатюру. Ну… что тут скажешь? Если художник польстил – девчонка симпатичная. Если нет – она просто красавица. Алексей Алексеевич угадал мысли брата. – Это наш человек рисовал. Так что не приукрашено. – Красивая. – Вот. К тому же принцесса. Наследница Португальская. – Так сам бы на ней и женился! Ну, сначала мальчишка обязательно отпихиваться будет, чай не щенок – принцесса. Но были у Алексея аргументы, были. – Вань, ты подумай. Куда я с Руси? Мне ее не отдадут, им консорт нужен. – Приживал, в смысле? Не поеду. – Балбес. Ты что думаешь – я бы так с братом поступил? – Если государственная необходимость диктует – еще как! С первого взгляда крыть было нечем. Но Алексей улыбнулся – и выложил на стол еще один портрет. – А это моя невеста. Ульрика-Элеонора понравилась Ивану куда как меньше. – Ну и… цапля. И верно, мосластая, длинноносая… – А выхода у меня нет. Приедет – женюсь. Тебе же принцессу предлагают, а ты кобенишься. Да симпатичную, неглупую, может, и королеву в перспективе. Не вы, так ваши дети в Португалии сесть могут. – Да не хочу я никуда ехать! Я на Руси жить хочу, наукой заниматься, Лешка, ты хоть знаешь, что мы тут с сэром Исаком придумали? – Узнаю, когда доделаете. – А до той поры тебя ничего не интересует? – Благо Руси. Тебя оно не интересует? Нравится быть царевичем? Вкусно есть, мягко спать, заниматься наукой, делать что захочешь? Так изволь отрабатывать. Не просто так тебе все дано, в нагрузку еще и венец приложен. Пусть царевичев, так я от тебя и не требую, сколько от себя! – Требуешь… Только бы приживала из меня сделать! В синих романовских глазах стояли слезы, но жестокий Алексей только брату по лбу и постучал. – Ванька, что за чушь ты несешь? Консорт – не приживалка. Ты таким же правителем будешь. – Только ночным. – Научили тебя думать на свою голову. – Прикажешь горшком притвориться? – Нет, подумать в другую сторону. Португалия нам как союзник жизненно необходима. – Прямо уж? – У них есть то, что нужно нам. Моряки, колонии, опыт, связи. – У нас их мало? – Столько мы пока не наработали. – Лешка, а может… – Вань, уши надеру. Как в детстве. Иван пожал плечами, понимая, что слезами и соплями толку не добьешься, надо приводить логические доводы, а их-то и не было. Угроза была серьезная, но… – Чего ты от меня хочешь? – Помолвки с Изабеллой. Едешь в Португалию, производишь хорошее впечатление, уговариваешь девчонку и ее отца. Мне нужно, чтобы вы жили на два дома. И здесь – и там. – А мое мнение тебя не интересует? – Более чем интересует. На тебя будет возложена еще одна обязанность. Сейчас многие ученые подвергаются гонениям из-за своей веры. На Руси же… – Ты хочешь… – Чтобы ты их приглашал к нам. Жить, работать, учить других. Сможешь? – Да. – Это не так просто. Надо ведь разобраться, кто действительно знает и желает заниматься наукой, а кто… лжеученый. Правда сможешь? Ваня пожал плечами. Сможет ли? – Надо попробовать. – Вот так к этому и относись. Ты едешь не ради девчонки, а ради науки. Ну и заодно уж… – Лешка, хорошо, что ты – государь. – Поменяемся? И местами, и невестами? Ответ Ивана был точно не научным. Зато – от всей души. * * * – Какими силами мы располагаем? Алексей посмотрел на сестру. – Так. Ну, казаки у нас сейчас в Сибири. Двадцать тысяч мы отправили на помощь Леопольду. Еще двадцать тысяч сейчас в Крыму. Значит, где-то еще тысяч пятнадцать-двадцать можно выдернуть без ущерба для Руси. – С чем я останусь на Москве? – Тысяч пять тут будет. Стрельцов я всех заберу с собой, бунтовать будет некому. – Обрадовал. Ты ж и Ваню заберешь. А мне тогда спать вовсе не придется. – Соня, ты же знаешь… Знала. Слишком хорошо парни дополняли друг друга. Горячий и подвижный Алексей – и спокойный рассудительный Ванечка. И хотела бы оставить мужа дома, да не выйдет. Сам не останется. Друзья… Замысел у Алексея Алексеевича был прост. Сейчас Дания сражается со Швецией. Ну и почему бы не помочь хорошему делу? Коли с одной стороны датчане ударят, а с другой Русь подключится – не сносить шведам головы. У него, у Алексея, оправдание – он невесту себе отвоевывает, мировая общественность поймет и одобрит. А он себе под шумок оторвет выход к морю. А то и финнов потеснит – и неплохо так потеснит. Что он теряет? Деньги и еще раз деньги. В некоторые проекты они просто водой уходили. Но пока… пока Софье удавалось сводить бюджет даже с прибылью. Очень помогли две победоносные войны. Если сейчас будет третья… Да не в третьей дело! А в том, что на три стороны! Ладно, казаки на Амуре больше развлекаются, чем серьезно воюют. Для снабжения им и Строганова с лихвой хватает – и тот не жадничает. Ему ж трофеи несут… Да и в Крыму тоже все налаживается, там сейчас ни нападений, ни бунтов ждать не придется. От кого бы? Когда все турки под Вену ушли? Но с одной стороны они идут на помощь Леопольду. А вторая часть войск идет совершенно в другую сторону. – Лешка, если вы там завязнете или не победите – мы точно прогорим. Денег решительно нет. – Война должна быть молниеносной? – Да. Не осаждайте крепости по году, не стойте по месяцу в городах. Дойти, победить и вернуться. – Другого ты не мыслишь? – поддразнил жену Иван, – а вдруг не мы, а нас? – Если рискнете проиграть – отдам вас в плен. Пусть кормят, пока бюджет не восполним. – Злюка. Софья показала брату язык. Пусть не по-царски, зато от всей души. – Кстати, ты почто Соковнина обидела, змеюка подколодная? Софья прищурилась. В глазах вспыхнули злые огоньки. – Хватило совести жаловаться? – А то ж! Софья насмешливо фыркнула. Оный Соковнин, Федор Прокофьевич, давно у нее как бельмо на глазу был. После Матвеева. Щуку-то съели, да зубы остались. Если его брат, Алексей Прокофьевич, отторжения не вызывал – пусть не гений, но и не подлец, – то Федор… – А кто пытался Володеньке в дядьки какого-то полоумного пьянчужку пристроить? Он что думал – Любава без защиты и помощи останется? Или просто дураком хотел мальчика вырастить? – Что там за пьянчужка? – Некто Никита Зотов. Дьяк, пьянь безмозглая… – Может, не знал он? – Весь мир знал, а он не знал? Да ко мне Адриан быстрее молнии прилетел, лишь бы я не прогневалась! – О как! – подивился Иван. В эти дела он даже не вникал. – А ты? – А я его вызвала и строго объяснила, что коли еще раз он хоть на десять метров к Любаве подойдет… – Им займется Ромодановский, на предмет связей с почившим Матвеевым и почившим же Хованским. Мало ли, вдруг не все заговоры раскрылись? А это явный заговор – вырастить ребенка тупым! А вдруг что? Отправишь его за границу, так там вши со смеху передохнут! – Он мне тут клялся и божился, что невиновен. Алексей явно посмеивался. Его устраивала ситуация, при которой Софья была страшной и злой, и вообще – чуть ли не штатным кремлевским чудовищем, а он – милым и добрым царем. Хотя, как отлично знал Иван, жалости у брата с сестрой на обоих чайной ложечкой не зачерпнуть было. – Вот и прекрасно. Пусть бы Ромодановскому доказал, – фыркнула Софья без особого настроения. – Тому докажешь, как же! Если Григорий Ромодановский отлично себя чувствовал в Крыму, то его родственник Федор Юрьевич нашел себя в Москве. И люди дрожали от его фамилии, зная, что страшнее врага не было и не будет у тех, кто на законную власть умышляет. При этом Федор был умен, хитер, понимал, где надобно остановиться, но если уж его спускали с цепи… – Кстати, а что у нас с Любавой? – Пока еще в трауре, но я думаю, это на полгода-год, – отчиталась Софья. – Она молодая здоровая женщина, так что надобно кого-нибудь приглядеть, чтобы не было скандала в благородном семействе. Алексей кивнул. Ну да. Хочешь хорошую команду – следи за всеми факторами. В том числе и за удовлетворенностью всех ее членов. Женщина без мужчины дуреет и звереет, мужчина без женщины бросается на первую же попавшуюся девку. Вот чтобы этого не произошло, надо работать. Пока получалось неплохо. – И кого ты хочешь для Любавы? – Да Ваську Голицына. А что? Ваня зашипел не хуже кота. – Вот еще! Соня фыркнула. Почему-то ее муж не любил Василия Голицына. А что она может сделать? Сказано же – любовник! Вот и притворяемся. Так ведь ничего больше и не было, кроме притворства! – Почему нет? Разыграем как по нотам. Получил у меня отставку, с болью в сердце переметнулся ко вдовствующей царице – что еще надобно? Он женат, она вдова… а как мужик он неплох, девочки хвалят. Опять же, остается в царской семье, через кого-то другого сливать информацию не придется. – А ты у нас останешься без штатного любовника? Непорядок, – нахмурился Алексей. Иван показал ему кулак. Государь обозрел представленное и фыркнул. – Неубедительно. – Поживу годик без любовников. Кстати, лучше пусть Васечка подсуетится, чем Сильвестр. – Кто? – Медведев, мальчики, Медведев. Что Алексей, что Ваня вспомнили монаха не сразу. – А что с ним не так? – Да лезет он всюду без мыла. Особенно туда, куда не пускают, – поморщилась Софья. И верно, оный монашек пытался пролезть в эксклюзивные наставники то к Катьке, то к Машке, то к Феодосии – зачем?! Вился вокруг Любавы, словно пытаясь зацепиться при дворе… не влюбился же? Смешно! – Да тут таких десять на дюжину, – хохотнул Иван. – Таких, да других. Сам понимаешь, бояре наши к власти тянутся, а все ж понимают, что царевна в жены им не достанется. А этот… Такое ощущение, что ему без любовницы царских кровей жизнь не мила. – А к тебе не… – Дражайший супруг, ко мне даже Васечка Голицын при всем его геройстве – не, – съязвила Софья. – Как он признался на конюшне в доверительной беседе с одной из своих любовниц, от моего взгляда у него только волосы дыбом встают, а остальное – опускается. – Плеть по нему плачет, – рыкнул Алексей. – Нет уж. Пусть Любаву обхаживает. А вот Медведев… – Да сдай ты его Ромодановскому – и вся недолга! Софья подумала… – Может, все-таки в фиктивные любовники? – Слишком умен, чтобы мы его удержали на цепи, – не согласился Иван. – Ученик Полоцкого, как-никак. Мы можем сильно подставить кого-то из своих людей, попытавшись использовать его. – Да, проще взять, все вытряхнуть, а потом в расход, – согласился Алексей. – Приказ подписать? – Пиши… Софье того и надо было. На Медведева у нее уже с полгода клыки отросли, но пусть брат считает, что решение принял он. Так-то… * * * Ульрика-Элеонора рассматривала милые девичьи безделушки. Ее детство, ее радости. Любимый некогда перламутровый гребень, медальон с прядью маминых волос, резная миниатюра из кости, засушенная роза (об этом даже не думать), тетрадка со стихами… Взять с собой? Почему бы и нет. Она знала, что происходит с покоями уехавших принцесс. Конечно, никого сюда не поселят, но… они словно бы умрут. Она и раньше это видела. Когда из покоев уходит человек, из них словно бы душа уходит. Что-то, что делает солнечный свет теплым, заставляет занавеси приветственно шевелиться, а фарфоровые фигурки улыбаться. – Рика? Ульрика радостно обернулась навстречу брату. Георга она любила. Пусть он был мягким и уступчивым, пусть. Но зато он был теплым и домашним. И любил сестру. Разве этого мало? Для королевской семьи так и с избытком. – Братик! Посидишь со мной? Георг послушно опустился на софу. – Кристиан словно с ума сошел. За Карла он тебя так быстро не выдавал замуж! – Это верно. Но этот брак выгоден нашей стране. – И все же вы могли бы хоть познакомиться. А не так, словно наспех! Куда нам торопиться? Ульрика вздохнула. Милый братик… Любит, переживает, заботится… а все ж выбора нет. И не было никогда. Судьба любой принцессы – быть сговоренной с наибольшей выгодой для страны, она это с детства знала. Вот и… – Ты ведь будешь сопровождать меня к жениху? – Обязательно, малышка. И Кристиан тоже будет. – Он еще не знает, будет или нет. Все же у нас война… Георг взмахнул рукой: – Война, налоги, деньги, законы… как же все это… Рика, я тебе искренне желаю, чтобы твой муж не был таким занудой! – Спасибо, братик. Что-то подсказывало Ульрике, что – увы. Пожелание не сбудется. * * * Папа Римский Иннокентий, в миру некогда Бенедикт Одескальки, русского гонца не задержал. Наоборот. Отношения между Святым Престолом и Русью были сложными издавна. Но… На словах, больше на словах. Русь далеко, так что в гости в Рим никто не приходил, войска не приводил, ничего сильно не требовал, соответственно, и обид не было. От той же Франции куда как больше гадостей ждать можно, да она и ближе. Конечно, далекая страна Русь – поле непаханое для священников, но там же холодно! И медведи! И далеко… Причин много. Так что когда Иннокентий получил первое письмо, он поступил по старому принципу. Проси больше, чтобы получить хоть что-то. Что согласен дать русский государь в обмен на невесту для своего брата? Славословия пропустим и обязательную часть тоже. А вот и собственно известия. Итак? Письмо шарахнуло по глазам почти с первых строчек. Да так, что свиток спланировал на стол из внезапно ослабевших пальцев. Русский государь соглашался, что у него напряженные отношения с орденом иезуитов. И сожалел, что Его Святейшество введен в заблуждение. Сестра – ведьма? Да никогда и ни за что! Просто так получилось, что когда иезуит Симеон Полоцкий (воистину пятно на белой рясе этого достойного ордена) отравил государя, в столице была только она. А потому пришлось ей и власть брать в свои руки, и судить, и казнить… бедная девушка, у нее не было выбора. Но если это преступление – так казнить за него надо было кучу народа. В Англии была королева, которая вообще сама правила и никто ее за то ведьмой не объявлял. И Анна Австрийская была регентом после смерти мужа, если искать ближе. И ничего, не ведьма. А что Полоцкого казнили – будь ты хоть трижды иезуит, а царя травить нельзя, никак нельзя. Поэтому… если Ваше Святейшество пожелает – можно отправить иезуитов на Русь. Но за их целостность русский государь отвечать не будет. Люди злы, сначала раздерут на сорок кусочков, а потом спросят, как звать. Да и… а чего – мы? У Людовика XIV при дворе вообще черные мессы проводятся – и кем?! Его метрессой, почти женой, маркизой де Монтеспан, о том вся Франция знает. И ничего, все терпят! Хотя там и младенцев в жертву приносят, и кровь детскую пьют, а уж что с козами проделывают – сказать страшно. А там иезуитов что блох на собаке. И чем они занимаются? Мы на Руси знаем, что творится, а они у себя под носом не видят? Так что простите, Ваше Святейшество. Мы, конечно, согласны на многое, но… народ-с. Не поймет ведь. Никак не поймет. Может, вы сначала с этой проблемой разберетесь? А потом и поговорим об отправке миссионеров на Русь? Или там о переходе в католичество? Мы, может, и не католики, зато и черных месс у нас не проводят. И ведьм не ловят – потому как нету. Несколько минут Иннокентий просто тупо перечитывал письмо. Фамилии врезались в глаза – и отмахнуться от них было нельзя. Катрин Монвуазен. Аббат (АББАТ!!!) Гибур. Папа вздохнул и вызвал секретаря. С этим делом надо было разбираться – и жестко. Если русский государь не солгал (а он не идиот – лгать Святому Престолу), последствия будут ужасны. Но пусть этот вулкан извергнется под чутким Папским руководством, чем всех потом зальет лавой возмущения и негодования. Есть, есть еще время отмежеваться от этого ужаса и жестоко осудить причастных! * * * Соня сидела на подоконнике и смотрела в окно. Было тоскливо. Завтра брат уезжает. И муж уезжает. А на ее плечи опять гранитной плитой свалится власть. Тяжкая, кровавая, ненужная… Горела б она ясным пламенем! А надо, надо… Теплые руки обняли за плечи, губы коснулись шеи. – Сонюшка? Софья со вздохом прислонилась к груди мужа. – Тоскливо мне, Ванечка. Все понимаю, что вы идете воевать, а я остаюсь на хозяйстве, знаю, что судьба такая, а все ж… – Мне без тебя тоже жизнь не в радость. Софья вздохнула. И за что ей выпало такое счастье? Ваня умен, красив, любит ее, не возражает против ее участия в государственных делах и даже сам помогает по мере сил. Разве мало? Иногда она себя даже свиньей ощущала. Потому что не могла ответить ему чувствами той же силы и накала. Боялась… Чего уж там – дьявольски боялась потерять и его, и Алексея. И прятала все в себе. Как раньше, в Древней Греции уродовали слишком совершенные творения, чтобы Боги не позавидовали. Вот и сейчас… Пусть Боги подумают, что ее чувства не столь сильны. Пусть Алеша и Ванечка в очередной раз вернутся домой! – Любимый мой… – Мать сегодня рыдала, вернуться живым упрашивала. Грустит, что детей у нас нет. По губам Софьи скользнула злобная усмешка, благо муж не видел. Ваня скромно умолчал про некрасивые Феодосьины намеки на ее, Софьи, бесплодие. Хотя вот уж чего не было… Предохранялась – это было и есть. И будет, а то ж! Первые дети нового поколения Романовых должны появиться у Алексея. Марфа и Дунька, которая уже была в тягости, не в зачет. И бабы, и невесть где, и мужья у них не русские. Права их детей на престол если и будут рассматриваться, то в последнюю очередь. Разве что вырастет один из потомков – и пройдется по миру новым Наполеоном. Но такому подчиняться не зазорно, умный человек был, хоть и с бзиками насчет одеколона. Эх, хорошо все-таки, что у русских своеобразное отношение к Франции. Когда у Софьи еще в той жизни деньги появились, она первым делом не в Турцию поехала. Во Францию. И Володя водил жену по Лувру, Версалю, рассказывал, показывал… Вспомнить сейчас его истории труда не составляло. Софья убрала ухмылку и повернулась к мужу. Поцеловала. – Ванечка, обещаю. Будут у нас дети. Вот Алешка женится, и будем мы с его женой ходить, пузами трясти. Потом еще и вместе воспитывать, чтобы как мы Алешкина опора, так и наши дети были его детям поддержкой. – А если раньше получатся? – На то воля Божья, – Софья улыбнулась. – Ты знаешь, детей я хочу. Двоих. Или троих… – Сонь, хотя бы штук пять! – А рожать кому? Мне примера матери хватило! – Ну, не два ж десятка рожать? А пять – хорошее, красивое число. – Я подумаю, – не стала спорить Софья. – Особенно если ты постараешься. Намек был понят. Софью сгребли в охапку и унесли на кровать. Стараться. Ну и правильно, с мужем надо прощаться как следует. Пусть увозит с собой не ее тоску, а приятные воспоминания. Ох, Ванечка… * * * Томас фон Вирнинген сидел в редакции газеты. Редакция – это, конечно, слово громкое, но свой домик у газеты был – и не такой уж маленький. Добротный, почти в центре Гамбурга, каменный… Да-да, сидел и грустил. С аппетитами Людовика, знаете ли! Это раньше он к ганзейскому союзу руки не протягивал. А сейчас… чует сердце Томаса, как только сожрут Нидерланды, так и до них руки дойдут. И конец вольностям и свободам. Эх-х… Если бы был жив Вильгельм! И все же газета продолжала выходить, пусть не каждый день, но пока он еще жив, будет жить и его детище! Скрипнула дверь. – Вы позволите? Томас внимательно посмотрел на вошедшего. Молодой, явно дворянин из небогатых… Шевалье? Возможно. Француз? Да, похоже на то. И что ему тут нужно? – Господин фон Вирнинген, я пришел к вам с новостью. Это мгновенно заставило газетчика насторожить ушки, встрепенуться, словно полковая лошадь на звук боевой трубы. Новости? Где, где, где новости?! Мужчина без спроса присел, огляделся – и с самым заговорщическим видом поинтересовался: – Вы слышали о черных мессах? Томас дернулся, словно его ткнули шилом. Огляделся. Нет, рядом никого нет, никто не услышит. Но… – Вы сумасшедший? Мужчина придвинулся поближе. – Я бежал из Франции из-за того, что узнал. За мной охотятся, меня хотят убить. И я решил рассказать обо всем. Когда эта тайна выплывет наружу, полетят головы. – Чьи? Томас, сам не зная об этом, был газетчиком до мозга костей – то есть за новость он готов был продать те самые кости. И даже сам бы извлек их. А тут – такое?! – Приближенных к его величеству. Королю-Солнцу. Томас схватил перо и пергамент. – Говорите же! – Его величество, возможно, и не знает, что его метресса, мадам де Монтеспан, в надежде вернуть его любовь… Томас писал и в глубине души понимал, что перед ним сидит его бессмертие. Тот, кто напишет об этом… Это будет словно наводнение! Оно захлестнет всю Европу. А Нидерланды получат передышку в войне. Людовику точно будет не до них. Да и ганзейский союз сможет выторговать себе еще время, почему бы нет? Кровавые обряды, жертвоприношения, тайны Лувра… – Вы понимаете, что если это ложь… – Это не ложь. Расследование уже ведется, но ла Рейни не может добраться до всех. А я… я случайно… Моя любовница служила у Монвуазен, и я однажды перепил и уснул. А потом проснулся не вовремя и услышал. Томас слушал – и словно вживую перед его глазами вставала комната и спящий мужчина. И женщина, сговаривающаяся о покупке младенца. Мужчина понял, что дело нечисто, и начал следить. Да, вначале он думал, чем бы поживиться. Но потом – о, потом ему просто захотелось жить. Но было поздно. Его заметили. Пришлось спешно бежать из Франции, жить под чужим именем, но вчера его опять попытались отравить. И он решился… – Вам нужны деньги? Укрытие? – Деньги – я не отказался бы. Укрытие – нет. Меня будут искать рядом с вами, а потому я сегодня же сяду на корабль – и будь что будет. – Могу посоветовать корабль… – Советуйте. После ухода мужчины Томас потер руки и бросился к наборщикам. Писать статью?! Да такое сразу набирать надо! И в выпуск! Пока остановить не успели! * * * Сильвестр Медведев взял перо, повертел его в руках. Отложил в сторону и выдохнул. Не шло ничего в голову. Последнее время ему было неуютно в Дьяково. А какие надежды он питал когда-то! Более десяти лет назад его, молодого еще парня, пригласили для обучения царевича Алексея… Как трепетал он тогда, встречаясь с самим Симеоном Полоцким! И какой горечью отозвалась в нем неудача. Не гож. Симеон до сих пор не знал, что это решение приняла царевна Софья. Когда ее тетка Татьяна увлеклась смазливым монахом, Соня решила удалить того от двора – и не многое потеряла. Подумаешь – счастье? Да таких красноречивых да смазливых по миру хоть пучками вяжи. Позднее, намного позднее Сильвестра пристроил ко двору Симеон Полоцкий. Он же помог Сильвестру попасть к царевичу Алексею. И как же больно было Сильвестру лишиться учителя. Как разрывалось сердце от тоски и горечи! Ни на минуту, ни на секунду не поверил астролог, что учитель виновен. Его могли оболгать, обмануть – да что угодно! Но чтобы он сам отравил государя?! Никогда! Бред! И конечно, когда после казни Симеона его нашли иезуиты, Сильвестр не ответил отказом. Он мстил? Просто сводил счеты? Он и сам не знал, но, рассказывая о том, чему бывал свидетелем, пытаясь подобраться поближе к царской семье, по капле вливая яд то в одни, то в другие уши, утолял грызущее чувство ненависти внутри себя. Не поняли? Не оценили?! Так другие нашлись! И побольше вас заплатят. И вы – заплатите. Но все же… Последнее время Сильвестр нюхом чувствовал – не то. Вроде и улыбались ему, как прежде, и запретов не было, и вдовствующая царица его принимала ласково, но что-то в глубине души просто кричало: БЕГИ!!! Видимо, он устал. Отдохнуть бы… На богомолье, что ли, съездить? Сеть он раскинул хорошую, широкую, какое-то время и без него поработают, а он вернется, соберет все сведения да и понесет своим хозяевам в клювике. Поделом вам, твари романовские! Скрипнула дверь. Сильвестр обернулся – и вежливо улыбнулся. Встал, склонился в полупоклоне. В его покои быстрым резким шагом вошла царевна Софья. Да не одна, а еще с четырьмя казаками. – Государыня? Всем видом он словно спрашивал, чем может быть полезен. Но в ответ получил ледяную улыбку. – Твоя служба закончена, Медведев. На плечах сомкнулись жесткие цепкие руки – не стряхнешь, не вырвешься. Софья прошлась по его покоям, словно по своим. Усмехнулась, отбросила носком сапожка ковер с пола. – Этого к Ромодановскому, а мне достать все из тайника. И здесь есть еще один тайник, в спальне. Его тоже вытряхнуть, но осторожно. Мало ли – иезуитская шкура. Сильвестр забился в руках у казаков. Двое держали его, один ощупывал тайник, второй направился в спальню. Сильвестр понимал, что надо бы оправдываться, спорить, просить… язык не поворачивался под взглядом темных глаз. Царевна знала все. Явно знала. Но откуда?! Как?! Видимо, такое изумление было на его лице, что царевна соизволила… поиздеваться над противником? – Я давно все знаю. Но раньше ты не хотел сбежать и был удобен. Я столько информации через тебя слила – приятно припомнить. – Ухмылка на губах царевны была змеиной, иначе не скажешь. – Но сейчас ты перешел границы дозволенного. Любава была последней каплей. И Сильвестр с ужасом понял, что он… что его… – Ты знала?! – Конечно. А ты думал, что ученику подлеца Полоцкого позволено остаться без пригляда? – Красивые губки сжались в брезгливой гримасе. – Не смей так! – задохнулся от ненависти Сильвестр. Софья передернула плечами. – К Ромодановскому. Казаки поволокли астролога по лестнице, не обращая внимания ни на крики, ни на попытки вырваться. Софья продолжила обследовать его покои. Пошпионил? Пора и на дыбе повисеть. Поговорку про кататься и саночки еще никто не отменял. * * * Его величество Людовик XIV, христианнейший Король-Солнце был недоволен. Даже не так. Его величество был настолько недоволен, что, ей-ей, желание провалиться под землю испытывали даже деревья в парке. Увы: придворные о таком счастье даже мечтать не могли и только молились, чтобы гроза прошла мимо. А она грянула. Да какая! С воем и грохотом! Какая тварь слила в мир информацию о черных мессах – бог весть, но ухватились за нее и руками и ногами. Германские княжества – потому что терпеть не могли Людовика; англичане – по причине вечной нелюбви к французам; голландцы – ну, те понятно; Испания – еще бы! А ведь казалось: сколько раз воевали… французы с испанцами, испанцы – с французами… Почти родными стали – и так полоскать грязное белье французского двора. Какое низкое испанское коварство! Неизвестно, сколько в грязной волне сплетен было правды, а сколько лжи, но… Ла Рейни потирал руки. Катрин Монвуазен едва удалось спасти от разъяренной толпы, заточив в Бастилию, а вот особой стойкостью дама не отличалась, вмиг заложив всех. И кого знала, и кого не знала. И имена звучали такие… Герцог де Вивонн и его жена, племянница покойного кардинала Мазарини (кардинала!!!), графиня де Суассон, маршал Люксембург и самое страшное. Мадам де Монтеспан. Да-да, Атенаис де Монтеспан, официальная метресса короля и мать его детей! Королева злорадно ухмылялась, предусмотрительно отвернувшись к стене. Атенаис бросилась в ноги королю, но… О, это страшное слово из двух букв, которое искорежило больше судеб, чем все остальные слова. Если бы как-то удалось замять это дело! Затоптать костер! Успокоить народ! Бесполезно! Газеты, памфлеты, сплетни… Парижане остановили карету маршала Люксембургского и едва не разорвали его на клочки – сумел удрать. А слугам его так не посчастливилось. Кто-то умело нагнетал истерику. Что во Франции, что в остальных странах. Кричали о Дьяволе, о детских жертвоприношениях, о том, что подобное марает трон, что тот, кто это прикрывает, как бы не сам соучастник… Король бесновался, но имена-то появлялись! И иногда верный ла Рейни не знал того, о чем писали газеты и сплетничали люди! Полиция сбилась с ног, но… Накрыли пару типографий – и только. Что могли сказать мастера? Пришел мужчина, дал текст, дал денег… Внешность? Да вроде как из крестьян. В одном случае темный, во втором светлый, то с усами, то с бородкой, то гладко выбритый… найти эту гадину (гадов?!) не представлялось возможным. Даже узнать, кого искать! Да и… Людовик, конечно, гневался, орал, топал ногами и швырялся кубками, но Николя ла Рейни не выгонял. Понимал, что лучше никого не найти. А тот… Почему-то королевскому цепному псу не нравились ни отравители, ни черные мессы. И его бы воля – он бы весь этот гадюшник вычистил. Огнем и каленым железом. Так что сплетников искали. Ну… как приказали. Приказали – искать, вот искать и будут. А найти начальство не приказывало, никак нет. И Lettres de cachet [54] тут никак не помогут. Кого вписывать-то будем? Людовик гневался. Европа тихо злорадствовала. Папа Римский писал, что не может оставить своим вниманием такой кошмар, что преступления французского двора вопиют к небу, а потому к Людовику направлены доверенные люди, кои и будут бороться с нечистью! Сатанист – это ж… хуже твари и не будет! И не было! Если церковь кое-как могла пощадить вольнодумца или еретика – да, и такое случалось, – то сатанистов жгли всегда и везде. Без разговоров. И надо сказать, на Руси это полностью одобряли. Атенаис де Монтеспан также рыдала и вопияла, целуя туфли короля и умоляя о пощаде. Она ж это не просто так, она из любви! Просто хотела, чтобы король не лишал ее своего внимания, а он был так холоден, так недоступен и жестокосерден… Доступный и мягкосердечный Людовик посоветовал, пока еще есть возможность, срочно постричься в монахини. Каша заваривалась такая, что, возможно, и он не сможет спасти фаворитку. Памятна Фронда, ой памятна. Детские впечатления были настолько сильны, что Людовик никогда не забывал оглядываться на народ. И сейчас видел – ярость ищет выхода. А потому – да. Пришлось и смирить гнев, ответив Папе, что присылайте ваших людей, и… Вот куда бы отправить Атенаис? В глушь? В поместье? Так ведь не доедет. После того как толпа разнесла в клочья и подожгла дом маркизы, самым безопасным местом для нее стал Лувр. И лучше – у короля под кроватью. Люди бесились, обвиняя маркизу в том, что та приносила в жертву их детей, – и остановить толпу было невозможно. Конечно, одна идея Людовику в голову пришла. Но тут же была вырублена на корню. Его величеству подумалось выдать одну из дочерей маркизы замуж на Русь, а маркиза пусть съездит с ней… годика на два. Ладно, ради такого он даже приданое даст… неплохое. Даже породнится с этими варварами. На что не пойдешь ради любимой женщины… насколько это возможно для короля любимой? Иван Борисович Троекуров только ухмыльнулся, когда Людовик его вызвал. Кланялся, конечно, со всей почтительностью, но когда речь зашла о браке… – Уж простите, ваше величество, но я на себя такую ношу не возьму. У нас на Руси сатанистов зело не любят. Раздерут на тысячу клочьев и дофину, и мать ее – ага, вот именно, мать ее, – и всех защитников, – никто и помешать не успеет. А мы потом виноваты останемся? Никак такое нельзя делать! Мне государь голову снимет! И стоял на том что твой баран. Нет, нельзя, убьют и глазом не моргнут. Людовик, конечно, взбеленился, но что он мог сделать с русским послом? Единственное – выставить из Франции. С заявлением – мы очень недовольны. И видеть вас больше не желаем. Напугал ежика голым афедроном. Ну недоволен – твои трудности. Видеть не желаешь? И не увидишь. Троекурову эта ля белль Франс давно уж поперек всех мест встала. Так что выгоняешь – и ладненько. Домой поедем. А кто и останется… Троекуров, правда, всех подробностей не знал. Но был уверен, что вот этот скандал с черными мессами спровоцировали царевичевы воспитанники. Которые хоть и приехали с посольством, но уже давно «как бы отбыли» домой. А на самом деле расселились по Парижу и окрестностям и принялись заниматься своими прямыми обязанностями. Сбор информации, вброс новостей, вербовка нужных людей… да много чего интересного! Иван Борисович и половины не знал. И – не лез. Сие дело царское, а наше – конверт принять, конверт отдать – и тут же забыть. Меньше знаешь – дольше жив. Так что собраться – и домой! Русь-матушка, родина любимая, как же боярин соскучился! Домой… * * * Покачиваясь в беседке на спине слона (между прочим, подарок, требующий беспрестанной заботы и ухода), султан Сулейман держал совет с Гуссейном-пашой. Ну не дано ему было лихо ездить верхом. Не учили такому в заточении, а потом и поздно было учиться. Оттого и предпочитал султан паланкин или беседку. Позади остался Белград и войско держало путь на Буду и Пешт. Благо пока они еще принадлежали Османам! Оттуда можно будет осмотреться, пополнить запасы – и ударить. Куда? По Вене, разумеется. Сердцу Австрии. Кто овладеет Веной – овладеет и Священной Римской Империей. И Габсбурги будут сломлены. Хотя нет – это уже мечты. Этих одной Веной не возьмешь, но вот влияния и сил у них значительно поубавится. И хорошо. В то же время Сулейману стало известно, что на помощь Леопольду пришли войска под командованием Яна Собесского. Да, того самого Собесского, который разбил уже Мехмеда, который отстоял Польшу, который… У которого серьезный боевой опыт. А вот сам Сулейман… Султан нервничал и злился, Гуссейн-паша успокаивал господина, заверяя, что все будет хорошо, что возьмут они эту Вену… Не успокаивало. Больше сотни лет османы обламывали клыки о стены Вены. А сейчас… сейчас от успеха зависела судьба Сулеймана. Сама жизнь его! Янычарам было не впервой менять неугодного султана. К тому же многое не на его стороне. Скорость? Невозможно передвигаться быстро с таким количеством человек. Снабжение? Хоть и наладили его кое-как по рекам, по Дунаю, в подражание Сулейману Великолепному, а все одно – иногда не хватало самого необходимого. Хотя организовано все достаточно грамотно. Суда, разведка, охрана… теряли не больше одного корабля из десятка. Но и того жалко было! Не приходилось ждать и подкрепления. Мало того – как бы русские не ударили в спину там, в Крыму! Хотя Гуссейн-паша и уверял господина, что не ударят, спокоен Сулейман не был. А зря. Если бы мог увидеть русского государя – быстро поменял бы мнение. * * * – Кристиан сначала хотел, чтобы я приехал за невестой, но потом передумал. – Ну да. За невестой и Воин Афанасьевич съездит. Да и царевна Анна рада будет проехаться, а тебе надобно войско вести. Ваня Морозов сладко зевнул. Выспаться пока не получалось. Самое тяжелое время – начало похода. Это потом все пойдет как по маслу, но в самом начале, когда только повернулись шестеренки, со скрипом и скрежетом двигая тяжелую машину войны… – Вот и пусть она меня дома подождет. Заодно Соня к ней приглядится, хоть отмоет… – Да ладно тебе, не все ж они там недомытые… – Тебе легко говорить. У тебя – Соня, а у меня кто будет? Ты портрет Ульрики видел? Такой нос Бог семерым нес… – Злой ты… Вдруг там душа прекрасна? – В постели душа не видна, там на другое смотрят. А мне даже изменять ей нельзя будет. Хотя бы до рождения троих-четверых детей. – Это корона. – Чтоб ее черти побрали, – ругнулся Алексей. И тут же перекрестился, покачал головой. На самом деле он так не думал, но ведь легче от этого не будет? Корона часто заменяет монарху и красоту жены, и доброту матери. Да и вообще – все родственные отношения меняются на этот золотой венец. Но… не хотелось ведь! Хочется-то жить, любить, радоваться! А даже невесту самостоятельно выбрать нельзя. Грустные размышления оборвал Ваня: – Давай еще раз поглядим карту? – Давай. Сейчас мы направляемся к Нотебургу. – Он же Орешек. – Именно. Вообще это наш город был, так что пора шведам отдать его обратно. Попользовался – свободен. Ваня поддержал друга залихватским кивком. – Потом нас ждет Нарва. – Ревель и Рига. А когда захватим Лифляндию и Эстляндию, можно будет уже и на Выборг пойти. – И пусть Карл разрывается, воюя на два фронта. Алексей отбросил с лица золотую прядь. – Пусть повоюет. У меня, знаешь ли, мечта: присоединить к нам финнов. – Не слишком ли велик кусок будет? – В самый раз. Пока в Европе свары – нам милое дело вперед идти. Ваня пожал плечами: – Присоединить мало, надобно еще удержать. Отстроиться, закрепиться… где там города можно строить? – У финнов. Или напротив Ревеля… не знаю пока. Нам этот выход в море как воздух нужен. А шведы… перебьются! – Если атакуем и все сделаем быстро – шансы у нас весьма неплохие. Есть динамит, есть греческий огонь… – Для Карла это окажется сюрпризом. Лишь бы у него такового для нас не оказалось. Лицо Алексея заострилось. Сейчас он казался лет на десять старше своего возраста. Война! Кто ее считает веселой? Разве только тот, кто там не бывал. Отговаривать друга Иван и не собирался. Софья быстро приучила их к своему мировоззрению. Если Руси что-то нужно, оно ей и должно принадлежать. А чье оно было до того… Крым же взяли! Избавили Русь от такого гнойника, что страшно сказать! Хватит с нас татарских набегов и прочих пакостей от «добрых соседей». Натерпелись. Сколько русского ни зли, а конец веревочке будет, да такой, что вы ж на ней, гады, и повеситесь! Теперь надо приобрести выход к северным морям. Как долго можно гнобить торговлю на Руси? Перекупать у купцов задешево, продавать втридорога… перебьются шведы, ой как перебьются! Попили русской кровушки? Хватит! Армии медленно передвигались по карте. Кто победит, было пока неизвестно, но в одном не сомневались государи. Лик Европы необратимо изменится. Лето 1677 года Воин Афанасьевич честь по чести приветствовал датского принца Георга, раскланялся, проговорил все, что по чину надобно, – и с поклоном выслушал ответную речь. Да, вот так вот. Датчане сопровождали принцессу до границы, а уж тут, на Руси, он ее обязан встретить да приветить, покамест государь воюет. А кому ж еще? Царевнам невместно, царевичи все заняты, Федор в Соловецкий монастырь отпросился съездить, Иван в Португалию собирается, Володя дите пока… А он все ж таки государев дядька, причем в самом прямом смысле, на тетке государевой женат, дети подрастают… Жаль, отец его сорванцов не видит, вот уж кто счастлив был бы. Приятные мысли о жене оборвались, когда в комнату вошла принцесса. Воин Афанасьевич хоть и был опытным придворным, а все ж порадовался, что борода, да шапка высокая, да золота много – на первый-то миг оно от лица отвлекает. А на лице том читалась, наверное, жалость. Ульрика-Элеонора была откровенно некрасива. Костлява, длинноноса, тоща что та жердь… Единственно красивым в ее внешности были глаза. Огромные, ясные, искристые, глубокого темно-серого цвета, они сияли собственным светом доброй души и казались почти черными. И по тому, как говорила она, как двигалась, улыбалась, Воин Афанасьевич распознал в ней умного человека. А вот сильного ли? Будет, будет еще время присмотреться, но покамест впечатления сильной и несгибаемой она не производила. Мягкая, добрая, ранимая, очень уязвимая, несмотря на то что росла во дворцах. Бывает же такое чудо! А может, оно и к лучшему? Меньше скандалов в семье будет? Тут он мог только пожать плечами. Алексей Алексеевич умен, да ведь спать ему с этой девушкой. Со всей ее некрасивостью. И как? А коли любовница у него заведется? Да еще и детей принесет? Ох, не хотелось бы. Ни к чему на Руси новые бунты. А ведь всем известно, что за своего ребенка любая баба – зверь. Что хочешь сделает и глотку перегрызет. А эта… Ни единой крамольной мысли не отражалось на лице Воина Афанасьевича, когда тот дарил драгоценные подарки, приглашал дорогих гостей на Русь, извинялся, что государь-де в походе, потому как договоренности с вашим же братом, да-с, его величеством Кристианом, призывают его под знамена… Уж не обессудьте, гости дорогие, не побрезгуйте нашим гостеприимством… Все эти игры были хорошо знакомы участникам и шли словно по маслу. Все знали свое место и свои роли в пьесе. Ульрика также разглядывала боярина. И грустно вздыхала про себя. Не понравилась. Да, глупой принцессу никто не назвал бы. Она знала, что очень хороши у нее руки и плечи, что у нее густые волосы… Но все равно, не будь она королевской дочерью и сестрой, мало бы кто обратил на нее внимание. Она привыкла и смирилась, будучи неглупой. Но все равно – царапало по сердцу… А как-то ее еще будущий муж примет? Жениться – одно, а любить? Будет ли у нее хоть иллюзия семьи? Доверия, уважения? Ульрике было страшновато. Один Георг был доволен. Ему уже пообещали охоту, подарили сокола, и сейчас они с боярином обсуждали какую-то особо прочную сталь, из которой лили на Руси пистоли. Мужские игрушки. * * * – Сколько им осталось? – Дней десять пути. Ежи Володыевский был спокоен. Ну, турки. И что? Видывали, еще и не таких видывали! И колошматили их в хвост и в гриву, да так, что бежали, тапки теряя! Пяти лет не прошло, как били они это войско на границе Польши. Ян Собесский тоже был спокоен. Чай, на чужой земле воюет, не на своей. А вот кого снедала тревога, так это Леопольда. Император расхаживал по кабинету как тигр в клетке, блестя глазами. – Их много, слишком много! Вы справитесь? – На то Божья воля, ваше величество. А то чья же? Ежи спрятал в усах усмешку. Божья воля, то верно, а озвучил ее государь Алексей Алексеевич. – Бить будем, постараемся выбить отсюда, но войск у нас мало, ой мало. Леопольд недовольно сморщил нос. Мало?! И что?! Он и так предоставил всех, кого только можно! Целых десять тысяч человек! Ополченцев еще пять тысяч. Немного, конечно, но и сами они пришли не большим числом. А Польшу обороняли – и того не было! – Я приказал рушить дома за чертой города. Вену они взять не должны, но под стенами могут простоять долго. И чем дольше, тем лучше. До зимы, например. Поляки переглянулись. Да, если турки не возьмут Вену до зимы, у них начнутся бо-ольшие проблемы. Поди прокорми такую армию да фураж достань! – Народ послушался. Они верят вам, государь. – Да, мой народ верит мне. Но есть и те, кто не выдержит тягот осады. – Примерно тысяч шестьдесят, – кивнул герцог Мельфи. Раймондо Монтекукколи, назначенный недавно военным комендантом Вены, подходил к делу серьезно. Пушки были проверены и пристреляны, пушкарей гоняли в хвост и в гриву, склады спешно заполнялись… – Я временно переберусь в Линц вместе с беженцами. Леопольд объявил о своем решении и ожидаемо увидел на лицах военных облегчение. Все-таки воевать лучше, когда никто высокопоставленный над душой не стоит. Пусть едет. Леопольд считал так же. Трусом император не был. Просто искренне полагал, что его жизнь намного ценнее, чем жизни и обычных горожан, и поляков, и русских… Да и вообще – кого можно сравнить с ним? Он император! А эти… быдло и есть быдло. Бабы таких еще не одну сотню нарожают, а вот он… Император – и этим все сказано. Единственный, уникальный и незаменимый, вот! Не ожидают же они, что император подвергнет свою жизнь опасности, словно простой солдат? А если с ним что-то случится, кому тогда командовать? Кто тогда будет принимать решения, на чьи плечи ляжет тяжесть Империи? У него даже детей покамест нет, дочери не в счет! Жена хоть и беременна, но будет ли сын? И вообще – сделать ребенка мало, надо его еще вырастить императором. А это – время, силы, и, конечно, он должен оставаться в живых! Так что самому Леопольду его решение казалось весьма осознанным и взвешенным. А уж что там кто будет о нем думать… Солнце не волнует, о чем размышляют червяки. * * * – Сколько ж можно?! Сидим тут, что в клетке! Девушка, которая расхаживала по комнате, была красива. Синие глаза, темные волосы… Впрочем, две другие ей не уступали. Романовская кровь. Три царевны – Катерина, девятнадцати лет от роду, Мария, семнадцати, и Феодосия, пятнадцати, были хорошими подругами. Сдружились на почве неприязни к старшей своей сестре Софье и были верными союзницами. Понимали, что она сейчас больше брата властна в их судьбе, не любили, злились, завидовали – много чего было. И свобода ее, и супруг – Иван Морозов, и характер, и любовь брата… Стерва, одно слово! Гадина! И что самое печальное – умная. Это девочки уже могли оценить и понимали, что Софья заслуживает уважения. От понимания становилось еще горше. – Кать, а что тебя не устраивает? – Мария была более разумна, чем сестра. Вот Катюшка отличалась более импульсивным характером, а Феодосия свой пока вообще еще не проявляла: мала. – Мы не просто так сидим! Нас учат, к замужеству готовят… – Вот! А если я замуж не хочу?! – А кто тебе мешает? Иди в монастырь, чай двери не закроют. Катя топнула ножкой в дорогом сафьяновом башмачке. Жемчуга на нем было нашито столько, что три семьи год кормить хватило бы. – Машка, ты не понимаешь? Я хочу замуж, но за того, кого сама выберу! А не Сонька! Не Алешка! Вот! Мария прищурилась. Катерина была самой неистовой из сестер; Феодосия – самой внушаемой и податливой, Мария же предпочитала слушать и помалкивать. Или подзуживать, как сейчас. – Кать, а мы сумеем правильно выбрать? – А что мы – глупее Соньки? Она вот вышла замуж за своего боярина – и живет с ним, не жалуется. Да и тетки… Катерина не подозревала, что мысли эти были аккуратно вложены в красивую головку неким Сильвестром Медведевым, и возмущалась вполне искренне. Сестры переглянулись. – Ну… прислушивается-то Алеша не к нам, а к ней. – Это несправедливо! Гадко! – Кать, а что ты в делах государственных понимаешь-то? – Феодосия не насмешничала, но серьезность была хуже крапивы. И то сказать, учили их на совесть, а вот в текущие дела все ж не посвящали. – Да уж научилась бы, чай, не хуже Соньки, – буркнула царевна, но, видя, что сестры ее не поддерживают, с размаху упала в кресло. – Да пес бы с ними, с делами государственными! Но почему и в сердечных делах воли нам нет? – А ты забыла, что тетка Анна рассказывала? Что раньше царевнам вообще одна дорога была. В монастырь – и все. Или сиди век девкой, в тереме чахни! – Ты еще вспомни, что при Адаме с Евой было, – сморщила нос Катерина. – Отсталые мы. Вот в Европах царевны и на балах танцуют, и на охоту выезжают! А мы сидим, что те сомы под корягой, мхом покрываемся. Сначала здесь, а потом у мужа в тереме… – А то и мужа б у тебя не было. Мария вполне логично отвечала сестре, но безуспешно. Переубедить царевну Екатерину так и не удалось. Та была твердо уверена, что царевны обязаны выходить замуж по любви. Или хотя бы, как в просвещенной Европе, иметь аманта [55] . Это же модно ! Жаль только, что Софья – как собака на сене. Ей можно, а остальным царевнам нельзя! Где справедливость?! Полоцкий хоть и поплатился жизнью за свою наглость, но трудился не зря. * * * – Мой повелитель, Перх… порф… Перхтолсдорфе. Сулейман прищурился на стены города. Ну… так себе. Перед его войском смотрится и вовсе неутешительно. Янычарам – на два часа штурма, и горожане это отлично понимают. – Прикажи объявить, что если они сдадут город – мы их не тронем. А если нет… я сровняю его с землей, а жителей обращу в рабство. Гуссейн-паша почтительно поклонился и ускакал. Спустя пять минут заиграли трубы, забили барабаны, к воротам города поскакали всадники. Ну а там – все понятно. Бургомистр на стене уверял, что стены города высоки, а боевой дух народа крепок как никогда. Сломался на третьем обещании лично его после взятия города растянуть промеж четырех кольев, вспороть живот и насыпать в рану крупной соли. Потому как жизнь одного даже янычара в сто раз ценнее жизни всякой христианской собаки! Проняло несчастного чуть ли не до мокрых штанов. Так, что почти вымаливал обещание безопасности. И ключи от города сам вынес, на золотом подносе. И кланялся поминутно, и дрожал… А потел и вонял так, что едва лошади не шарахались. Сулейман милостиво принял ключи, чувствуя даже какое-то удовольствие. Так-то! Кто бы ожидал от бывшего узника? Янычарам строго-настрого запретили идти в город. Туда был отправлен личный отряд Гассана-паши, и Сулейман признал это мудрым. Чего уж там – вольница янычарская, она хороша. Сильная, дикая, хищная. Но это как пантеру на сворке водить. Рано или поздно, тебя ли, кого другого, а грызанет. А они сюда пришли надолго. Сулейману очень хотелось верить, что надолго. Взять Вену, оторвать себе кусок Австрии… ну там дальше – как получится. А для этого нельзя оставлять в тылу пожары и ненависть. Их должны… пусть не поддерживать, как не поддерживают их те же валахи, но руку и плеть хозяина они знать обязаны. Это Сулейман обговорил с визирем в первую очередь. Когда сменяется господин – крестьянин продолжает пахать. А когда его начинают жечь, резать, грабить – крестьянин либо бежит, либо оскаливает зубы ровно та крыса и вцепляется в ногу. Сулеймана это не устраивало. Ему не нужна была вымершая земля. Подданные – вот кто принесет золото. А для этого их надо беречь. С зарезанной овцы шерсти не получишь. Войска Сулеймана простояли под Перхтолсдорфе еще несколько дней, согласовывая все и утрясая. Была, конечно, и пара скользких моментов, когда десяток янычар решили погулять по городу, как они это обычно делали – с весельем, грабежом, насилием. А что? Их же город! Сдался? Терпи! Впрочем, ничем хорошим для буянов это не закончилось. Гуссейн-паша, недолго думая, распорядился повесить негодяев за ноги на воротах. Не из сострадания к жителям города, отнюдь. Но турки пришли сюда основательно. И уходить не собирались. К чему восстанавливать против себя мирное население? Сулейман полностью согласился с решением своего визиря. Янычары хоть и были недовольны, но впереди лежала Вена. Что рядом с ней этот убогий городок? Стоит ли нарушать приказы не из-за богатой добычи, а просто – чтобы их нарушить? Два дня спустя Сулейман назначил пашу Селима комендантом города, оставил в нем небольшой отряд янычар и отправился дальше. Его ждала Вена. * * * – Государыня, извольте прочитать? На стол Софье, которую никому и в голову не приходило называть боярыней, легла небольшая стопка бумаг. Сравнительно небольшая рядом с тем, что уже его загромождало. – Федор Юрьевич, это что? Вопрос был далеко не праздным, учитывая, сколько еще надо было сегодня сделать. – Да пришел тут ко мне один человечишка, Никитка Татищев… – С тех пор, как Ромодановский обрел власть, прошло уже достаточно времени. Он успел изучить характер царевны и был уверен, что сначала его хотя бы выслушают, а уж потом будут карать и миловать. И не особенно торопился, рассказывая обстоятельно. – Бросился в ноги, умолять стал. По его мнению, надобно нам на Исети железоделательный завод ставить. – Исеть, – Софья прищурилась, вспоминая школьную географию. Ну да, в ее времени на Исети стоял Екатеринбург, а здесь и сейчас… Петра же нет, значит, и Екатерины не будет, и кто ее там валяет по обозам – не важно. А вот город бы построить хорошо. Только вот Софья убей не помнила, с чего началось его строительство. С завода? – Знаю я такую речку. Что за завод? – Крупный. Четыре домны хочет поставить, сорок молотов, клянется, что до двухсот тысяч пудов железа выдать сможет, ежели в год. Да и разного: сталь, проволоку, жесть… [56] Софья прищурилась с явным сомнением. – А не больно ли приятные условия? – Клянется, что все сделано будет. Голову в заклад ставить готов… – Толку-то с его головы, – поморщилась царевна. – А это, я так понимаю, сколько чего нужно и что он сможет выдать? Ромодановский кивнул, глядя, как тонкая женская рука разворачивает бумаги. – Та-ак… Руда рядом, лес рядом, вода есть, движущая сила обеспечена. – Софья задумчиво крутила кончик косы. – Да и цены получатся неплохие. Казне вроде как должна быть выгода, да и себя Никита не забыл… Коли пуд железа казне обойдется в двадцать копеек, так все равно оно сорок стоит, а в Архангельске так и все шестьдесят. Но тут еще доставка, хотя по реке оно всяко легче. Волоки построить, дороги улучшить… вот что, Федор Юрьевич… Ты мне эти бумаги оставь, я еще подумаю над ними. – Слушаюсь, государыня. – С братом посоветуюсь, как он решит… Ромодановский привычно спрятал улыбку в густой бороде. Будучи в царском «ближнем круге», он знал, как это будет выглядеть. Царевна отдаст бумаги мужу, тот посчитает, выгодно сие или нет, потом государю доложат, и коли он одобрит – быть заводу. Людей подберут, чтобы приглядели за Никиткой. Может, и сам он этим займется, да и развернется строительство. А что? Смотрел он сию записку, дело там изложено. И неглупо, и толково, и вообще… Стоит ли по чужбинам железо прикупать, коли его на месте сделать можно? Богата Русь, а вот руки рабочие приложить и некому… Ромодановский как в воду глядел. Спустя две недели Никита Татищев был удостоен аудиенции у государя, пожалован деньгами, людьми – и отправлен в Сибирь. Строить завод, разведывать дальше месторождения и умножать богатство земли Русской. Если человек хочет работать – кто ж ему препятствия строить будет? Быть заводу на реке Исеть, а с него потихоньку и строительство города началось. Только вот не Екатеринбурга. Иван-города. * * * – Мерзавцы! Негодяи! Леопольд, узнав о сдаче Перхтолсдорфе, потерял самообладание. Метался по кабинету, швырялся разными предметами. Секретарь от страха залез под стол, да так и сидел там. Леопольд не думал о том, что сам сбежал в Линц от турецкой угрозы. О том, что Перхтолсдорфе турецкие войска смели бы, ровно траву косой. О том, что жертва их была бы бесполезна – врага бы и на неделю не задержали, и на чуть не ослабили. Не те силы, не те таланты… А жизни лишились бы все горожане. Это ему в голову не приходило, нет. А что пришло? Предатели, сволочи, клятвопреступники! Если турецкие войска удастся отбить, градоправителю придется весьма и весьма солоно. Чужие не повесят, так свои обезглавят. Но удастся ли? Леопольд потому и бесился, что понимал: его императорство висит на волоске. * * * – Будет очень сложно. Все ли готово? – Практически все. Алексей и Иван сидели над картами. Нотебург. Крепость, которая когда-то звалась Орешком и принадлежала русским. Крепость, которую было чертовски трудно взять. Ну да ничего, попользовался вражина землей русской, пора и честь знать. А за аренду с него взять – кровью возьмем. Крепость стояла на острове, в истоке Невы. То есть даже подобраться, даже переправиться… – Что пишет Ерофей? Ерофей, один из царевичевых воспитанников, еще когда был отправлен с важной миссией. Надобно было обеспечить достаточное количество кораблей на реке Неве. А как иначе? Шведы там как у себя дома. Переправляться, когда эти стервятники рядом кружат? Самоубийство. Зато у Алексея имелось достаточное количество кораблей в Азове. Как больших, так и мелких, вроде турецких фелюг или казачьих чаек. Вот последние-то и были потребны на холодной реке. Но как их доставить? Казалось нереально, пока не стали считать над картой. План оформился в слова, подсчеты, письма – благо кампания планировалась заранее, за год, время было. Как и любое важное дело. Например, выбор царицы. Не впопыхах же таким заниматься? Единственным достойным решением признали Большой Волок [57] . Проложить его из Белого моря до Онежского озера – воистину каторжный труд. Но люди были, деньги были, а потому строительство началось за два месяца до выхода Алексея с войском из Москвы. Строили двумя группами, обе по пять тысяч человек, продвигались навстречу друг другу. Северный участок – протяженностью в девяносто четыре версты. Кроме дороги строились временная пристань на мысе Вардегорский Белого моря и сухопутный участок до деревни Вожмосалма на берегу Выгозера. Южный участок – чуть поболее восьмидесяти верст. И все это время Ерофей отчитывался государю. Шведы волноваться не должны. Ну куда пойдет Алексей Алексеевич с его полностью сухопутными войсками? Ан нет, и войска были не такими уж сухопутными, и планы – оч-чень крупными. Скоро, очень скоро начнется переброска кораблей в Онежское озеро. Тут главное подгадать так, чтобы никто не успел ничего предпринять. Шведы-от там почитай сто лет сидят, опыта у них всяко побольше. – Волок готов. Так что отпишу – пусть перебрасывает потихоньку корабли. Иван усмехнулся: – Помнишь, как мы это задумали? Алексей помнил. Как сманивали англичан, как строили верфи – сопливым мальчишкой был тогда. Век бы ничего такого не придумал… но придумал же?! Сейчас и не упомнить, как идея возникла, а вот поди ж ты, где взялась. – Команды у нас тоже хорошие, подготовленные. Если возьмем Орешек – будет у него водный гарнизон. Всю Неву до устья вычистим. – Шведы тоже не лаптем щи хлебают. – Кристиан намедни отписал, что они шведов бьют в хвост и гриву, только перья летят. Те отступают, не до нас им будет. – Дай бог. Ваня посмотрел на стол. – Ну что – пишем Ерофею? Скрипит перо по пергаменту. Медленно, неотвратимо… Чаши весов раскачиваются все быстрее и быстрее. * * * – Дон Хуан? Софья размышляла над пергаментом. Было время, было и желание. По Испании она мало чего помнила из той, прошлой жизни. Разве что бои быков. Но еще отчетливо помнила, что Габсбурги закончились на каком-то Карле. И вроде бы как во времена того самого Людовика. Тот это оный Карл или нет? В пользу того самого говорили печальные донесения шпионов. В свои двенадцать лет ребенок был развит, дай бог, лет на пять. И это еще очень, очень много. Наследственный сифилис – это вам не фунт изюма, особенно в отсутствие антибиотиков. Там и размягчение мозга, и эпилепсия, и дистрофия… папа уже того-с. Мама, в отсутствие папы, еще одного наследника не сделает. Размножится ли этот конкретный? Не факт. Но… А что она теряет? Если это – последний Габсбург, значит, она кругом права. Если же нет… в худшем случае они приобретут талантливого полководца и умного мужчину. Дона Хуана Хосе Австрийского. Единственного признанного бастарда короля Филиппа Четвертого. Так-то ублюдков король нарожал весьма и весьма много, штук тридцать, что ли, но этого и признал, и выделил из всех, и даже даровал титул Князя морей. Есть ли возможность заманить его на Русь? Есть. Не добром, так волоком, вот уж такие мелочи Софью совершенно не смущали. Цель? Получение здорового (ну хотя бы относительно здорового) потомства с кровью Габсбургов. И желательно без сифилиса. А даст двоих-троих детей в законном браке – и может проваливать обратно в Испанию. Вот тут Софья даже и не задумывалась. Захочет человек остаться – к делу приспособим. Нет? Пусть проваливает ко всем чертям, в рай еще никого за уши не тянули! – Сидишь, малышка? Тетка Анна скользнула в кабинет. Софья подняла усталые глаза и послала ей нежную улыбку. Мало кому она разрешала такие вольности. Но царевне Анне? Этой можно все. Не билась бы тогда царевна за двоих малышей, не быть и Софье в живых. – Думаю, тетушка. – О чем же? – Да есть тут один носитель королевской крови. Вот хорошо его к нам на Русь заполучить, да чтобы он тут свое семя и оставил. – А что потом? – Потом, тетушка… брат его младший, что ныне на троне испанском – одно слово, что законный, все остальное и плевка не стоит. Десять лет проживет – уже чудом будет. А у нас и наследник готов! – По себе ли дерево рубить будем, Сонюшка? Блеснули в полуулыбке-полуоскале белые зубы. И в этот миг Софья вдруг очень напомнила тетке… Степана Разина! Ей-ей, не знала бы, что не родня, точно в его отцовство поверила. У него такой же хищный вид иногда бывал. И откуда что вылезло? – А что нам той Европы? Ее за десять лет так потреплют, что дай дороги. А мы осильнеем, закрепимся, поддержку получим. И в нужный момент карту-то на стол и выложим. Испания – страна сильная, у них и колонии, и корабли, и много чего хорошего. Нам еще сотню лет до того расти… что б и не попользоваться? – На чужом-то горе? – Не я безумных королей на трон сажала, не мне и ответ держать. – А сколь старшему брату лет-то? И на ком ты его женить хочешь? – А вот лет ему почти пятьдесят. – А сможет ли… – Любовницы довольны. Авось и жена довольна останется. – Тогда и жена ему нужна хоть и молодая, да не слишком. И чтоб плодовитая, чтобы сразу рожать могла… – Где ж я ему такую царевну возьму? – Софья скривила губы. – Так и о Дуньке пожалеешь. – Она мне недавно отписывала. Счастлива, дочь у нее родилась, теперь следующего хотят. Дочку Тамарой крестили. – Отлично. Я про Катюшку думала, да мала она. Девятнадцать лет – и пятьдесят? Про Машку и речи нет… Тетя, кто у нас еще из царских родственниц? – Думать надобно, Сонюшка. Из Милославских кого приискать? – Перебьются, пиявицы ненасытные. Хотя невеста полбеды, жениха бы сюда вытащить. Да и сестренки… надобно посмотреть, если которой власть важнее окажется, так и замужеству быть. Анна пожала плечами: – Может, и стоит тогда попробовать. А сможем ли? – Чтобы я – да не смогла? – Ох и самоуверенна ты, Сонюшка. А я ведь с тобой о другом поговорить хотела. – О чем же, тетушка? – Да о семье твоей. Сколь ты Ивана вокруг пальчика-то водить будешь? – Я надеюсь, ты мне сейчас не про любовника скажешь? Анна фыркнула. Об отношениях Софьи и Голицына она была отлично осведомлена. Как и о том, что окажись Васька в одной постели с Софьей – венцом его карьеры стало бы креститься и молиться. А на большее ловелас вряд ли был бы способен. Запугала его Софья до дрожи в коленках. – Нет. О другом тебе скажу. Детей вам надобно. – Надобно, тетя. Да нельзя пока. – Вот как? А почему ж? – Чтобы у Алешки первыми дети родились. Им править. – А твои тут при чем? По женской линии трон не перейдет, сама знаешь. Да и ты уж не царевна, а боярыня Морозова. – Знаю. Но тут другое. Мы с Иваном во дворце живем, мы все время при Алеше, у власти. Нам она не нужна, правил бы братик счастливо… а дети мои такое испытание выдержат? Анна задумалась. И верно, Софью уже звали Про́клятой царевной. А еще – царской тенью. Вспоминали великую старицу Марфу, кою и монастырь от власти не отвратил. И ежели ее дети… – Ты братоубийства боишься? Сказала – и словно оледенела. Страшное то дело, но Софья-то какова?! Нет еще детей, а она в них уже усомнилась? – Боюсь, тетя. – Софью это и не пугало ничуть. – Алексей силен. Федя слабее, Ванечка, считай, не наш уже, Володя пока место чистое, что еще напишем на нем? Какие у нас дети получатся? Бог весть. А я хочу, чтобы старшими в выводке были Алешкины. Чтобы верховодили, чтобы команду себе собирал его сын, как когда-то Алеша меня нашел с Ванечкой… – Не далеко ли ты загадываешь? – Нет, тетя, – и вот тут темные глаза блеснули сталью, холодом, стужей от них по комнате повеяло. – Мало править. Мало царствовать. Мало царство свое крепить, надобно его еще в достойные руки передать. Которые все твое нажитое и сохранят, и преумножат. Купцы – и то о сем пекутся. А ведь на нас не лавка с ситцем, от нас судьбы людские зависят. Не угадаем – кровь прольется. Али тебе Смута не памятна? – Страшный ты человек, Соня. Царевна закрыла лицо руками, вздохнула – и словно постарела за тот миг на десять лет. Не девчонка сидела перед Анной Михайловной, ровесница. Или и того старше? – Пусть страшный, тетя. Пусть потом осудят, пусть грязью закидают – все равно все сделаю, чтобы Русь стояла. Понадобится – сама под кого угодно лягу. Понадобится – казню, куплю, войной пойду… перед Богом я сама отвечу. А уж с детьми-то подождать пару лет – дело и вовсе не сложное. – Травы пьешь? – И это тоже. И дни считаю, чтобы опасные пропустить. И уксусом пользуюсь. В гареме таких тайн много, ты же с Лейлой сама говорила, знаешь. – Знаю. – Страшно мне, тетя. Словно по ниточке над пропастью, да с грузом за плечами. Очень страшно. Что могла сделать царевна Анна? Только одно. Подойти и обнять племянницу. Крепко-крепко, как обнимала ее в детстве. И зашептать что-то глупое и ласковое. О том, что все будет хорошо, и справится со всем умничка Сонюшка, и всех плохих мы прогоним, а всем хорошим будет хорошо, и лето будет теплое, и дети будут бегать по траве босиком, и роза в цветнике зацвела… И проклятая царевна плакала, словно ребенок, выплескивая в истерике и тоску, и усталость, и страх. Завтра она будет сильной. Завтра. Сегодня же… спаси тебя Бог, тетушка Анна. Тетушка? Или – мама? * * * – Ну, каков улов, адмирал? – Две галеры, боярин! Павел Мельин недавно пришвартовался у пристани и был радостно встречен Ромодановским. Русские уже заполонили Азовское море, чувствовали себя в нем спокойно и свободно. Да и Черное постепенно осваивали. Пусть пока и ходили вдоль берега, чтобы чуть что – нырнуть под защиту своих пушек, пусть не слишком опытны были команды, но это ж нарабатывается. Зато все корабли оснащены пушками и имеют четкий наказ туркам в плен не сдаваться. Да и не собирались. Сколько порассказали бывшие галерные рабы – русские теперь зубами глотки турецкие готовы рвать были, лишь бы не попасть в полон. Да и не надо тех сражений. Научиться бы, сработаться, чай, дело новое, незнакомое… А вот турки иногда пробовали русские кораблики на зуб. По зубам же и получали, ну а официально… Был кораблик – да утоп. Неизбежные на море случайности, как тут еще скажешь? А нечего на торговцев нападать! – А народу там сколько? – Да с сотню турок. Пристроишь? – Как не пристроить! Дорога известная! На Русь, на Канал, а про выкуп забудьте. Сами-то вы не слишком милосердны к христианам были, вот теперь вам те слезки и отольются. – Есть ли с Руси новости? – А то ж! Государь наш шведов воевать отправился. – Шведов… – С этими Поль Мелье не сталкивался, но… – От нас чего надобно? – Чего надобно, того я пошлю. Деньгами, сам понимаешь. Война их в три горла жрет. – А корабли? – Пока вы туда дойдете, аккурат война кончится. Давно уж боярин и адмирал перешли «на ты», оценив друг друга по достоинству. – Ты все равно государю отпиши. Коли понадобится, все мы как один… – Отписал уж. Вояки… – А ворчишь чего? – Да Митька тоже просился в войско, едва отговорил… Поль мудро промолчал о том, что боярин и гордится приемным сыном, и боится за него – сам грешен. – Хороший сын у тебя, боярин. – Знаю. А вот ты покамест не знаешь, что он в твой дом зачастил… – И зачем? – Да уж не ради латыни. Дочь твоя ему нравится… – Вот даже как? Ну… Дело, конечно, молодое, но ты учти, что за блуд я ему… – То он и сам понимает. Не знаю, чем уж у них закончится, но глядишь… и посватаемся? Поль ухмыльнулся: – Рад буду, боярин. Вот так и врастают в чужую землю. Корнями крепятся, семьями, детьми, внуками, для коих русский уже родным будет. Два-три поколения – и окончательно обрусеют Мельины. * * * Двадцать второго июня турки подошли к Вене. Со стен на них спокойно смотрели комендант города герцог Мельфи и пан Володыевский. Яна не было. У него войска-то – сплошь кавалерия, а от таких за стенами толку чуть. Пришлось отойти подальше. Ударят, когда момент придет. – Много их… – И не таких видали, а и тех бивали, – на русский лад пожал плечами Ежи. Маленький рыцарь чувствовал себя спокойным. Вот в Каменце – там да, там другое дело. За спиной была Бася, земля родная, там костьми лечь стоило. А тут что? Политические интересы? Ну-ну… Да сожри турки ту Вену три раза и все три поперек, у Ежи не заболит. Затрубили трубы, и вперед выехал турок в расшитых золотом одеждах. Помахал белым флагом, вызывая на переговоры. Герцог вздохнул и направился к воротам. Обязанности… Хотя что там будет, наперед знал. Предложат сдаться, дело житейское. Он, конечно, предложение отвергнет, потому как его император за такое повесит, словно последнего вора. А потом… Потом останется только молиться Богу и почаще заряжать пушки. Ежи остался на стене. Сощуренными глазами оглядывал окрестности. Постройки вокруг Вены снесли, чтобы облегчить работу ее защитникам. Попробуют турки волной накатиться – и расстреливать их будут что ту волну. Безжалостно и каждой пулей в цель. Только и они не дураки. Апроши рыть будут, траншеи ладить, редуты… Могут, конечно, ринуться на приступ, чай, их двести тысяч тут будет. И взять крепость могли бы при таком раскладе. Да только это им несвойственно. Тогда ж, почитай, каждый пятый в землю ляжет. Куда им, собакам… Внизу что-то отвечал комендант Вены. Потом парламентер развернулся и поскакал обратно. Осада началась. * * * Приходилось ли вам приговаривать к казни свою любовницу? Мать своих детей? Просто любимую женщину? Нет? Тогда не понять вам страданий Короля-Солнца. А у него было оч-чень плохое предчувствие. Посланцы от Папы Римского прибыли более двух недель назад и торчали у короля, как гвоздь в неудобьсказуемом месте. Им-то что? Сказано – искать и хватать, вот они и будут. Допрашивать с применением истинно христианских методов (дыба, вода, огонь), увещевать (вода, огонь, дыба), доискиваться правды… Под эти поиски попало уже человек двадцать придворных, в том числе и герцог де Вивонн. А где герцог, там и его сестра. Атенаис пока не трогали, но Людовик почти кожей ощущал свое бессилие. Рано или поздно, так или иначе… не будут ее покрывать. Не те людишки! А скандал разгорелся шумный! Его имя полощут на всю Европу, особенно голландцы стараются, словно не понимают, что Нидерландам будет только лучше под его милостивым владычеством! Ежели так дальше пойдет, второй Фронды не миновать. Кто-то людишек подогревает, но кто? Зачем?! Мысли были печальными. – Мой друг, вы позволите? В комнату скользнула темная тень. Франсуаза Скаррон, маркиза де Ментенон. Она одна из первых согласилась побеседовать с посланниками Папы, она настаивала, что дети все равно невинны, в чем бы там ни подозревали их мать, она защищала малышек словно львица – и Людовик был ей благодарен. А еще она была достаточно симпатична. И – умна. С ней можно было поговорить обо всем. Она кожей чуяла королевское настроение, и все чаще Людовик задумывался: где были его глаза? Рядом такая женщина, а он соблазнился на золотые кудри Атенаис. Или та его правда приворожила? – Мы рады видеть вас, Франсуаза. Его величество благосклонно кивнул. Маркиза присела в глубоком реверансе, чуть улыбнулась. Короля невольно царапнуло простое закрытое платье, убранные в узел волосы – ничего общего с веселой легкомысленной Атенаис. И все же… Франсуаза была красива. Темные волосы, темные глаза, нежная мраморная кожа – недаром когда-то ее прозвали «прекрасной индианкой». А когда к красоте добавляются ум и внутренняя сила, женщину можно опасаться. Или просто – опасаться за свое сердце? – Что-то не так с детьми? – Ваше величество, я боюсь за них. Толпы осаждают мой дом. Пусть малышей сейчас там нет, но… это страшно. Люди кидаются грязью, кричат такое, что страшно повторить… – Я пошлю войска, чтобы разогнать этих тварей. – Гнев людской так просто не остудить, ваше величество. Они требуют маркизу де Монтеспан – и рано или поздно ее получат. Людовик и сам это отлично знал. Но… – Маркиза, вы понимаете, сколько значила для меня Атенаис. Франсуаза не позволила себе улыбнуться, хотя отметила это важное «значила». Людовик уже отрекся от своей любовницы. На расправу он ее не выдаст, но… – Народ настроен к ней очень… холодно. Вы сами помните Лекюера… Помнил ли Людовик? Да, он не забыл священника, который отказался дать мадам де Монтеспан отпущение грехов. Еще и высказался в весьма нелицеприятных выражениях. Конечно, Великолепная Атенаис бросилась жаловаться возлюбленному, священника строго наказали, а толку? Как люди ее не любили, так и продолжали, а теперь вообще возненавидели. – Я не могу отдать ее на расправу, маркиза. – Но этого и не надо, ваше величество. Есть ведь решение, которое устроит все стороны? И я не верю, что вы, с вашим блестящим умом, до сих пор его не приняли. Хотя, конечно, это безумно тяжело. Я вам так сочувствую, сир, просто безумно… Судя по бараньему взгляду короля, решения он в упор не видел. Но не признаваться же? – Какое бы решение я ни принял, маркиза все равно будет мертва… Хоть суди сам, хоть отдай святошам – результат один. – Ваше величество, но «мертва» и «мертва для мира» – это все-таки вещи разные? И дети смогут ее навещать, и вы проявите свое милосердие. А монастырь можно выбрать… подходящий? Франсуаза смотрела невинно. А до Людовика доходило. И то верно, монахиня – уже не человек. И позором на ее детей это не ляжет! Не будет Атенаис, будет сестра… Мария, например. Где-нибудь в глуши, там, где птица лишний раз не пролетает? И на него уже позор не падет, он не станет закрывать королевским именем чернокнижницу. И… Какая же умница Франсуаза. Не зря он ей детей доверил! – Вы правы, маркиза. И монастырь уже выбран. Франсуаза присела в реверансе. – Я и не сомневаюсь в вашей мудрости, сир. Так я могу объяснить это детям? Что их мама, в ужасе от подозрений, решила очистить свое имя единственным возможным путем и уйти от мира, чтобы на них не пало пятно подозрений? – Да, разумеется. – Благодарю вас, сир! Вы так добры… Людовик галантно распрощался с дамой и вернулся к делам. Но сейчас ему было уже намного спокойнее. Скандал, конечно, разразится, но королевскую фамилию не затронет, а это уже отлично! Умничка мадам де Ментенон. Надо будет чаще с ней общаться. И как он ее раньше не заметил? Франсуаза тоже была довольна. Ей удалось натолкнуть короля на хорошую мысль и устранить с дороги одно из главных препятствий. Она была так близко от трона, так близко от Людовика! Казалось, руку протяни! А вот воспользоваться властью не могла. Атенаис порвала бы горло любому, заподозрив в покушении на ее право или место. Сейчас же… Интересно, какой монастырь выберет для любовницы его величество? Франсуаза оценила бы иронию, знай она, что Людовик подумывает о парижском монастыре кармелиток, в котором уже жила его бывшая любовница Луиза де Лавальер. А что? Короля дамы уже делили, в соседних покоях уже жили, теперь будут делить иного жениха. Вечного. Королю, хоть он и звался Милосердным, был свойствен легкий моральный садизм. Увы… * * * Осада Вены проходила спокойно и даже как-то буднично. Турки подкапывались под стены, сверху их обстреливали, но методы противодействия были давно известны, так что сильного ущерба нехристям нанести не удавалось. Так, потрепать нервы. Для обеих сторон в осаде были и свои плюсы – и свои минусы. Плюс для австрийцев – выигранное время, невзятый город, недокорм в турецкой армии, да и союзники могут подойти в любой момент. Минусы? Так у них тоже нервы не железные, людей намного меньше, и припасов решительно не хватает. Продлись осада полгода – сапоги варить придется. Плюс для турок – минимальный расход людей, все-таки регулярной армии оставалось не так и много, поражение в Польше янычарам на пользу не пошло. Минус – то же время. Поди прокорми такую толпень? А еще животные… фураж никто не отменял. Сложная ситуация. Но пока обе стороны тянули время. Тем временем собиралось Воинство Священной Лиги. Священная Римская Империя отжалела аж сорок тысяч войска. Венецианская республика на пару с Мальтой – двадцать. Поляки были представлены Яном Собесским. Слали письма и к русским, но царь отговаривался. Мол, мы как только, так и сразу… а брачный договор уже подписан? Ах, нет еще? Ну, тогда извините. Утром деньги – вечером стулья. Намеки, что так договор никогда и не подпишут, русских тоже не пугали: люди целее будут. Тем более что Алексей Алексеевич ушел в поход, а царевна Софья торговаться умела. В ее фирме без частичной предоплаты не работали, и триста лет, отмотанных назад, на ее мнение никак не повлияли. Знаем мы таких… котов Леопольдов. Сначала попользуется, а потом лапками разведет: «Денег нету, ребята, давайте жить дружно?» И что? Заказывать его киллеру? Всех не перестреляешь. Так что император, скрежеща зубами, писал в Эскуриал и в Португалию. Дело двигалось, но с таким скрипом… Турки двигались намного быстрее. Ян выступил бы под стены Вены, если бы ему не ударили в спину. Дело в том, что турецкая армия была громадна. Двести тысяч – это много, очень много. И всей толпой идти не могла. Была растянута-рассеяна вдоль коммуникаций. Но несколько отрядов, в которые, кстати, входили и остатки татарской конницы, мечтающие поквитаться за польский и крымский разгромы, шли достаточно быстро. А еще были валахи, венгры и молдаване под командованием Имре Текели. Им идти было куда как ближе. Габсбургов они терпеть не могли, а потому согласились на предложение турецкого султана. Сулейман спешил к Вене, а войска Имре продвигались тихо, вдоль польских границ. И в нужный момент – ударили. Легкие, мобильные, конные и оружные. Мало того что они ударили – еще, вот кошмар-то, вот беспорядок, начались опять волнения в Чехии. Еще не высохла там кровь, пролитая во время Тридцатилетней войны. Чего уж говорить – в начале века там было более двух с половиной миллионов людей. Сейчас – не более восьмисот тысяч. И оставшиеся не хотели поквитаться? За свою свободу? За навязанных на шею иезуитов? Да там стоило только спичку поднести – и полыхнуло. Имре и поднес. И в тылу у Леопольда вспыхнула самая страшная война – партизанская. Войска Имре передвигались по землям Чехии невозбранно, их встречали с радостью, а провожали с грустью. Тем более дисциплину Текели установил железную. И то сказать – не было у него в войске наемников с большой дороги, коим бы пограбить и потешиться. Люди Ракоци, люди Зринских, люди самого Текели, валахи – все, кто сам натерпелся от Габсбургов. Солдат Леопольда давили, травили, выцеливали из дубрав и рощ – одним словом, им в спину стрелял каждый куст. А потому необходимая помощь к осажденной Вене просто не пришла. Леопольд вынужден был бросить часть союзных войск под командованием Яна Собесского на усмирение бунтующей провинции – иначе рисковал остаться аккурат с одной Веной. Ян не возражал, ему вовсе не хотелось класть своих людей за чужие интересы. А вот погоняться за негодяями, которые мутят народ? О, это сколько угодно! Так и получилось, что под стены Вены вышло совместное австрийско-венецианское войско под командованием графа Эрнста фон Шатермберга. Но птицы летят быстрее, чем идут войска. * * * – Готовы ли царские покои? Софья носилась по Кремлю ураганом. Вот-вот должна приехать Ульрика-Элеонора, а у них еще тут крокодил не ловился! – Да все готово, Сонюшка. Успокойся. Тетка Анна, которая надзирала за приготовлениями, смотрела ласково. – Да я и не беспокоилась. Соня немножко лгала. На правах свекрови ее сегодня уже помучила боярыня Морозова, выговаривала за бесплодие. Не брюхата ли ты, невестушка? Нет? А коли что с Ванечкой случится, род без наследника по твоей вине останется… может, ты и вообще бесплодна? Долго Софья слушать ее не стала, но осадочек никуда не делся. У Шан опять же… Да, девушка полностью покорна и мила, но… гадюки – они тоже тихие и милые. И тенденция в поведении малявки была весьма неприятна. Пять истерик за последние двенадцать дней. Можно понять девчонку – осталась без служанок и евнухов, которых вежливо отослали на родину… Ну как – отослали? Уехать они точно уехали. А вот куда доедут? В зависимости от политической ориентации данного персонажа. Вот евнухов точно надо передавить, большую часть, а служанок можно и оставить. Поживут в Дьяково, а там и к делу пристроим. Язык преподавать или еще что полезное… Замуж выдадим. У Шан оказалась окружена русскими и принялась действовать. Слезы, крики, скандалы… Все прекращалось в присутствии Федора. Братец гладил невесту по голове и чувствовал себя большим и сильным рыцарем. А как еще, если девушка (пусть девочка, но надолго ли) бросается тебе со слезами на шею, лепечет что-то благодарное, затихает в твоих руках… Так и озлишься, что воспитывала в братьях ответственность. Любовница пока помогала отвлечь Федю, но У Шан настроилась на долговременную осаду. Активно изучала язык, интересовалась христианской верой, перенимала обычаи – так что боярыни были в восторге. Тетки радовались – мол, помощница будет. А Софья видела другое. Долговременную интригу. Не привыкать этой девочке, она среди таких росла. Она будет выжидать и год, и два, и пять лет – и ударит. Рано или поздно, но в уязвимое место. У вас паранойя? Это еще не значит, что за вами никто не следит. Возможно, Софья преувеличивала возможности малявки, но все, все в ней кричало о том, что в царскую семью вползла змея. И избавиться сейчас от нее нет никакой возможности, нужна хотя бы пара наследников. Что остается? Терпеть и ждать. И искать противовесы. В виде Ульрики-Элеоноры. Еще не приехавшая принцесса уже обречена на дружбу с Софьей. Хороша ли она, плоха ли – царская семья должна быть безупречна. Приятно и то, что на стороне Софьи играет время. У Шан пока рожать детей не может, а вот Ульрика – вполне. И воспитывать своих детей надо в нужном духе. Да и у китаянки детей заберут сразу после рождения. Конечно, девушка будет сопротивляться, кто бы спорил. Но… традиция. Такая приятная и нужная штука! Или даже без традиций – отправить их с Федей куда-нибудь по делам, а ребенка оставить с кормилицами. Не тащить же малыша в дальние дали без всяких условий? Ладно. Время что-нибудь придумать еще есть. Эх, сложно это. Так что Софья готовилась к приему очередной невестки и просчитывала последствия. Вариантов было много. Ульрика окажется еще одной У Шан, Ульрика окажется неким вариантом Любавы, Ульрика окажется редкостной стервой… Царевне заранее было грустно, а доставалось окружающим. * * * – Мой повелитель, позволено ли будет мне… Сулейман раздраженно махнул рукой. Гуссейн-паша тут же отбросил льстивый тон и заговорил деловито и серьезно. – На подкрепление выступило около пятидесяти тысяч человек. Чуть поболее, но все равно много. И скоро они будут здесь. Тогда исход боя станет… сомнительным. Сулейман кивнул. Глупцом он не был, книг тоже прочитал достаточно, а потому понимал: как только придет войско, они окажутся в печальном положении. Бить их будут и из города, и за городом. Его братец так и попал – в Каменце. А тут вот сам Сулейман может оказаться в ловушке. И что делать? – Дозволено ли будет скудоумному… – Гуссейн! – Мой повелитель, я бы советовал сейчас собрать войска в единый кулак и пойти на штурм. У нас достаточно людей и пушек, мы возьмем город в два дня. – А сколько при этом потеряем? – Не менее четверти. – Вот видишь… – Неужели моему повелителю так угодны янычары? Угодны ли? Спору нет, сила они хорошая. Но неуправляемая настолько, что Сулейман бы их кому хочешь сбыл. Еще и приплатил бы. А тут… В глазах мужчины мелькнуло понимание. – Ты предлагаешь… – Мой повелитель, я не смею… Глаза Сулеймана стали холодными, и Гуссейн-паша поклонился. Да, именно это он и предлагает. Начать обстрел, под прикрытием послать на стены янычар, пусть полягут одни, но по их телам пройдут другие. Вена богата, добыча будет королевской. К тому же – будем честны – повелителю ведь не угодно двигаться далее и воевать всю жизнь? Австрии вполне хватит, можно будет даже дать кусочки свободы тем, кто изнывал под игом Леопольда. Пусть верят в своих богов, пусть ставят храмы… Опять же, можно назначить род Текели вассальным правителем и выдать ему ярлык… Мозаика складывалась легко. Дело было за последним кусочком – взять Вену. Потери будут громадными? Так что ж! Пусть будут. Или – не громадными? Последние слова визиря медом пролились на сердце султана. – Правда ли это? – Я готов отвечать своей седой головой, мой повелитель. Если завтра не… я сам выпью яд! Сулейман решился. – Завтра с утра начнется штурм. Гуссейн-паша поклонился, пряча в глазах хитрые искорки. * * * И штурм начался. Более всего Вена походила на шестиконечную звезду. С одной стороны в крепость втекал ручей Вин, с другой ее прикрывал дунайский канал, но оттуда нападений и не было. К чему? Куда как удобнее обстрелять крепость с той стороны, где ручей не мешал поближе подтащить пушки. А вот приступ начался, наоборот, со стороны ручья. Переправиться через него не так сложно, но укрепления там поменьше. Толщина стен Вены вообще кое-где доходила до двух метров. Шансы были, и очень хорошие. Герцог Мельфи метался по стене, стараясь разорваться, но быть везде. Под обстрелом, чтобы подбодрить людей, с той стороны, где турки словно сумасшедшие лезли на стену… На них скидывали бревна, лили кипяток, слышались крики и стоны раненых и умирающих, но останавливаться ни одна из сторон не собиралась. Приказ султана был прост и понятен: умри, но не отступи. Да и некуда отступать-то! Сзади янычар поддерживал пушечный огонь, так что дезертиров могли просто пристрелить свои. Пушек у турецкого войска хватало, так что двусторонняя атака была весьма и весьма неприятна. Отвлечешься с одной стороны – там под прикрытием пушек подберутся да взорвут ее. Отвлечешься с другой – так там или взорвут, или залезут… Ежи Володыевский меланхолично отметил, что атака идет по всем правилам, и понадеялся, что уцелеет. Будь что будет, но от пуль прятаться он не станет. Иначе Басе в глаза посмотреть не сможет. Но этого и не потребовалось. Про домик у стены, купленный чуть ли не полгода назад, Ежи не знал. И про планы государя – тоже. Кто б ему доверился, зная почти болезненную порядочность шляхтича? А вот покупателям только и осталось, что углубить подвал домика, доведя его почти до стены, заложить в подкоп побольше черного пороха, добавив для верности еще и динамита, – и в нужный момент поджечь фитиль. Какой момент нужный? Так все согласовано с Гуссейном-пашой. Недаром переписывались Алексей Алексеевич и великий визирь Гуссейн-паша. Не султан, нет, ни к чему султану входить в такие мелочи. А вот Гуссейн-паша интересовался, и сильно. Взятием Крыма. Сведениями, полученными от бежавших татар… И приходил к выводу, что есть у русских какое-то оружие. Что-то такое – точно есть. Что? Да кто ж такие секреты раскрывает? Но, дав полунамеками понять, что войска Великого султана будут искать себе новую цель не на Руси, Гуссейн-паша получил понимание и одобрение со стороны царя. Переписка завязалась оживленнее, и паша намекнул, что, может быть, русских тоже позовут воевать супостата. Алексей Алексеевич ответил в том смысле, что обязательно позовут, но кто там супостатом будет – еще больший вопрос. Слово за слово, письмо за грамотку – так и завязалась гроздь союзничества. Гуссейну-паше не нужна была Русь. Далеко и холодно. А вот Австрия, Венеция… самый раз! Алексей Алексеевич сначала сомневался, но Софья заметила, что в политике врагов нет. Союзников тоже. Есть инструменты и есть те, кто их использует. Не хочешь стать первым? Учись быть вторым. Понятное дело, что Гуссейн-паша собирается нашими руками решить какие-то свои проблемы. Работа у человека такая. Визирем вообще жить несладко. С одной стороны – вечно недовольный народ, с другой – такой же султан. И хорошо, если султан хоть неглупый. А то… Так что переписка продолжилась к обоюдному удовольствию, и уже под Веной Гуссейн-паша получил письмо от одного из «троянских коньков». Мол, вы штурм начните, а мы для вас вот эти ворота-то и откроем. Выкуп? Наши отряды отпустите без выкупа, сами понимаете. Остальных хоть с кашей ешьте. Жестоко? А вот не нравились почему-то русским подданные Леопольда. Смотрят, как на тварь, слова сквозь зубы цедят, свято уверены, что «рюсски отшень глюп…». Ну так и не обессудьте, сами напросились. Взрыв? Ну и взрыв, и что? На войне всякое бывает, может, это турки постарались. Это у них надобно спрашивать. А коли не верите, ищите чудаковатого голландца Якоба Визеля, пусть отчитывается. Найти не можете? Бывает. И «Якоб Визель», и его «сыновья», сменив внешность и переодевшись, направились в другой дом, также купленный на царские деньги. Только тот уж никто не подорвет. Тяжко это было. Даже царевичевым воспитанникам – тяжко. Почитай, год прожить в чужой стране, говорить, как они, думать, как они, двойной жизнью жить, предательство готовить… Хотя это кому предательство, а кому и триумф. Леопольду они ничем не обязаны, а вот государь их из сточной канавы достал, отмыл, выучил – так что ж они, добром за добро ему не отплатят? Мысль о том, что они предают христианский город в руки мусульман, то есть нехристей, мужчин тоже не посещала. Что нехристи, что католики. Разве Якоб иногда переживал по этому поводу, но стоило ему пройтись по улицам Вены – и турки начинали казаться меньшим злом. Не дай бог Москве такой стать! Так что один из «троянских коньков» поджег фитиль – и ушел. Кто там будет обращать внимание на мальчишку на улицах города? Особенно когда войско что есть сил отбивает штурм турецких янычар, а те лезут словно обезумевшие… А через пятнадцать минут и громыхнуло. Да как! Часть стены просто осыпалась наружу – и в образовавшийся пролом через пару минут хлынула волна турок. Не янычары, нет. Один из отборных полков, который жалко бросать на стены. Это не тупое пушечное мясо, сюда Гуссейн-паша чуть ли не лично каждого человечка подбирал. Вот их и поставил ждать, пока стена рухнет от взрыва. Остальное было делом техники: расширить пролом, ворваться внутрь и начать резню. Жестокую и беспощадную. С этой минуты итог боя был предрешен. Ни одна крепость не выдержит предательства. * * * Сулейман въезжал в Вену победителем. Не важно, что победа была предрешена заранее и обеспечена предательством. Важно другое: Вена лежит у ног покорной одалиской. Да, при штурме полегло более тридцати тысяч человек. Но янычар не так жалко. – Кто командовал обороной? – Герцог Мельфи, мой повелитель. Герцога, увы, живым взять не удалось. Сопротивлялся до последнего, чуть ли не зубами глотки рвал, а потом захрипел, за сердце схватился… Убить смогли бы, а вот откачать – не было специалистов, не ходят лекари на штурм крепостей. Ежи Володыевского одолели хитростью. И самого лихого фехтовальщика можно окружить да сеть набросить. Теперь маленький рыцарь сверкал глазами, а Гуссейн-паша сортировал пленников. Кого – на выкуп. Кого – на рабские рынки. Кого – вообще гнать за стену. Последнее – стариков, крестьян, которых по причине страхолюдства не удалось бы и слепому продать… Ежи, кстати, о готовящемся предательстве не знал, и сообщать ему никто не собирался. Слишком непредсказуемой могла быть его реакция. Вплоть до отъезда в родимые края. А к чему лишаться такого кадра? А потому… Уже ночь пала, когда к загону с пленниками пришел Гуссейн-паша. Вену отдали на ночь янычарам – и сейчас оттуда доносились крики и хохот. Там резали, грабили, насиловали, а воины могли только сжимать кулаки. Но что они сделают? Они проиграли. Бежать из рабского загона можно, но кому ты поможешь? Свою бы шкуру спасти… Тем неожиданней для Ежи было то, что его вытащили из загона и повели к шатру великого визиря. Султан праздновал, а Гуссейн-паша работал. Там вежливо показали саблю и объяснили, что при малейшей попытке напасть неверный лишится головы с помощью этого полезного предмета. Ежи в ответ образно послал своих охранников в пеший эротический тур, был оборван затрещиной и впихнут в шатер с напутствием: «язык отрежу». Языка было жалко. Но и кланяться Ежи не собирался. Впрочем, визирь и не требовал. Кивнул слугам, так что Ежи быстро усадили на ковер и подвинули поближе чашу с вином, чтобы шляхтич мог дотянуться связанными руками. – Пейте, ясновельможный пан. Я рад, что вы живы. Ежи так удивился, что послушно поднес чашу к губам. И верно – вино. Гуссейн-паша наблюдал за ним с легкой улыбкой. – Правоверные это не пьют, но вам сейчас надо. Вы целы? – Да, вполне. Зачем вы меня позвали сюда? – Вы служите русскому государю. А мы ему не враги. – Зато моей родине вы враги! Никогда не забуду, как горел Каменец! – Ежи сверкнул глазами. – Это хотел сделать султан Мехмед, за что и поплатился. Жизнью. Разве этого мало? Ежи задрал голову, намекая, что вообще-то да! Мало! Вот коли бы всех султанов перевешать, да лучше с визирями… Гуссейн-паша наблюдал за мужчиной с легкой улыбкой. Воин, что тут скажешь? Не политик, не дипломат – воин. И хорош на своем месте, просто не надо его нагружать излишними сложностями жизни. – Вы сейчас пойдете и разыщете по загонам всех своих людей. А через несколько дней мы вас отпустим с условием никогда не возвращаться на эту землю. – Что?! Ежи был искренне удивлен. Как так?! Так не бывает! Ему и в голову не приходило, что Гуссейн-паша сейчас отрабатывает полученный аванс. Вену взял? Оплати! – Мы вернем вам коней и оружие. Но вы уедете на родину. Здесь не ваша война. Вот эти слова отозвались в Ежи медным колоколом. Что верно, то верно. Не их. Где были все эти австрияки, когда на польскую землю враг пришел? Ни один не помог, ни одного не коснулось – и голову не повернули! Подумаешь – поляки. Пусть их воюют, лишь бы до нас не добрались! И не пришел бы Ежи сюда воевать, кабы не приказ государя. Надобно было кого послать на подмогу – почему бы и не Ежи. – Я дам вам фирман повелителя, с которым вы пройдете мимо наших войск. – Султан приказал… – Да. Он тоже не хочет ссориться с русским львом. Два великих государя легче договорятся между собой, чем с трусливым шакалом, который бросил людей и сбежал, пряча свою вонючую шкуру. Ваш государь воевал сам – и султан оценил его храбрость. Ежи тонул в восточной патоке, но главное понял. Их отпускают. Можно ехать домой и жаловаться государю. Алексей Алексеевич поймет. А коли нет – повинную голову и меч не сечет. Но… повинную ли? – Вы нас просто отпускаете? – Не просто так, нет. Вы погостите у нас около месяца. Этого будет достаточно, чтобы передать письмо вашему государю и получить ответ. – Ах, вот оно как… за выкуп, значит? Гуссейн-паша спрятал улыбку. Ни к чему Ежи Володыевскому знать о переговорах между ним и русским государем. Султану – Вену. Русскому – его людей. Но – репутация . Русские не могут позволить себе ввязываться в свары с Австрией, никак не могут. А потому Гуссейном-пашой уже пущен слух, что крепость в нужный момент взорвали его люди. Что русский государь выкупит свои войска из плена за дорогую цену. Султан знает, этого достаточно. Конечно, никакого выкупа не будет. Но привезти его – привезут. Слухи пойдут, что и требуется. И Ежи уедет домой, к своей семье… о чем это он? – Мой друг остается здесь. Я не могу его бросить. – Пан Собесский. О, он блистательный воин. Но вы ошибаетесь. Скоро он тоже вернется на родину. Ежи не верил, но и крыть было нечем. Тем более визирь непрозрачно намекал, что рыцарь в ответе за своих людей, что присягу он не приносил Леопольду и служить ему не обязан, что коли он тут голову сложит во имя неясно чего – русский государь не одобрит. И вообще… Коли так, отправьте гонца, пусть принесет вам ответ государя? На последнее Ежи, конечно, не согласился. И провести ночь в шатре визиря – тоже. Отправился обратно в наспех устроенные загоны. Утром он пойдет искать своих людей. Если этим нехристям можно верить. Можно ли? * * * – А ну навались! – Еще раз! – Ух, е… Государева дорога была сбита в рекордные сроки и полностью оправдывала не родившуюся еще поговорку про дороги и дураков. Да и как не оправдать? Пройти из Архангельска Белым морем в Онежскую губу, оттуда волоком в Выгозеро, потом в Онежское озеро, да и по Свири в Ладогу… Тут люди нужны, и люди – особые. Те, кто с деревом, с кораблем отродясь знается. Но даже с такими – каторга. Строили наспех, кое-как. Дерево сырое, тащить тяжко, то одно, то другое ломается, несколько десятков человек уже эту дорогу полили своей кровью. Пара смертельно, остальные – так, по мелочи. Государевы деньги тут не утешают. Они хоть и обещаны уже, но здоровье-то кто вернет? Корабли разобрали на части – и тащат. Кое-где едва ли не на руках. Люди идут сами. Кто-то падает, кто-то матерится, но идут. Потому что Орешек разгрызать надобно. Эти две крепости – Нотебург и Ниеншанц – как кость в горле на реке Неве. И надобно это сейчас делать, покамест войска шведские связаны войной с Кристианом. Там и флот сейчас, а на Неве – так, остаточки. Если ударить в спину, можно много людских жизней сберечь. Подло? В войне сие слово неуместно. Десанты на наш берег высаживать, да селения русские разорять – не подло? А шведы частенько этим грешили, пользуясь тем, что не до них русским государям. Вот за это Алексей отца очень корил, хоть вслух и не высказывался. Соня знала… Толку, что Алексей Михайлович сына хотел королем польским сделать? Тоже – король! Морда чистая, а зад в навозе! Польшу воюем, а чтобы оборотиться да посмотреть, кто твои тылы разоряет, да о людях позаботиться… На юге сейчас хоть жить начали, а то существовали от набега до набега. Теперь вот еще шведов вразумить и финнов – и можно будет жить спокойно. Вот уж каких планов себе не ставил Алексей Алексеевич, так это постоянно воевать. Колоссы – они часто на глиняных ногах стоят. А ему нужно крепкое государство, кое он в наследство детям и оставит. Пусть не сильно Русь землями прирастет, да те, что он примучит, крепко за его руку держаться будут. С тем он войско на Нотебург и вел. – Государь, дозволишь ли пред твои светлые очи гонца допустить? Иван поблескивал голубыми глазами весело и хитро. Алексей сдвинул брови. – Ванька… откуда гонец? – А с Ладожского озера. – И ты молчишь? – Докладываю, вон гонец. Иван кивнул в сторону запыленного парня, который кое-как держался в седле. Алексей Алексеевич сделал царственный жест кистью, разрешая допустить. Тем более что, приглядевшись, узнал одного из своих «воспитанников». Как же его зовут… Антип? Да, кажется, Антип. Обстановка была походная, так что останавливать войско, чтобы соблюсти приличия, Алексей Алексеевич не стал. Принял пакет, не слезая с коня, распечатал и быстро проглядел несколько строчек, наспех нацарапанных на пергаменте. – Отлично! Молодец, Антип! Парень аж расцвел, рассыпавшись в благодарностях. Как же! Государь его имя помнит! – На словах Ерофей ничего передать не просил? – Государь, лодок собрали достаточное количество, корабли будут на реке дней через пятнадцать. Лестницы заготовлены, фашины навязаны. Все будет исполнено по вашему приказу. Дней через пятнадцать… Алексей прикинул, где будет его войско, и кивнул. Должны успеть, причем почти одновременно. А это важно. В «корабельной команде» воинов почти нет. Мастера – да. Моряки – да! Но на земле они воевать не обучены. Вот на море – там довелось и походить, и чужие корабли попугать. Чай, уже десять лет его личному флоту, хватило за это время приключений. А шведы не дураки. Понимают, что как только русские корабли коснутся вод Невы – им можно топиться всем составом. А потому попробуют устроить диверсию. Поджечь суда, порубить или угнать в плен людей. Вот чтобы этого не произошло, нужно его войско. – Шведы пока не волнуются? Все ж таки волок – не игрушка. Строить его тяжко, и шум стоит большой. А места те не безлюдные. Охотники, рыбаки… Достаточно одного, кто заметит и донесет, и будет их ждать теплая встреча. – Ероха… ох, то есть Ерофей просил передать, что троих пришлось убить. Охотники. Хотели было живьем взять, да те не дались. А уйти дать никак нельзя было. – Молодцы. Благодарю за службу, Антип. Ты сегодня поешь, отоспись, а через день опять тебя пошлю с письмом. – Повинуюсь, государь! Алексей Алексеевич похлопал парня по плечу и повернулся к Ивану: – Что скажешь? – Натиск, напор, согласованность – и мы победим. – Ванька улыбался задорно и весело. – И вообще, Бог за нас – так кто против нас? Алексей вздохнул. Да, за нас. Но… на Бога надейся, а пушки отливай. И думай, как расставить. А то ведь стены Орешка они не пробьют, да и… Чертова крепость стоит на острове! Что заметно усложняет штурм. Ничего. Они с Иваном еще не раз посидят с картой, они прикинут, как лучше. Главное, ядер хватит. А то у него появилась интересная идея, которую он и собирался проверить вечером. Главное богатство – люди, их беречь надо. А ядра… Соберем потом! * * * Слово, хоть и нехристь, Гуссейн-паша сдержал. На следующий день Ежи уже отбирал своих людей по загонам. Впрочем, сразу их не отпустили. У султана было много забот и без некоего пана Володыевского. Принять трофеи, подсчитать, укрепить стены Вены… Вообще ситуация складывалась сложная. Вену султан взял, но чтобы идти дальше, сил не хватало. Большая часть регулярной янычарской армии была просто выбита в войнах. Часть – в Польше, часть уже здесь. И еще б полегли, да взрыв помог: осажденные просто руки опустили. Что толку спихивать янычар со стены, когда в другом месте они строем входят? Тем не менее от янычар осталась едва ли половина. С этими силами можно удержать Вену, но идти дальше? А куда? Навстречу войскам Лиги? Или попробовать взять Линц? Захватить Леопольда? Извините, дураков нет. У них конница, и много, а у султана ее маловато. Опять же, они здесь дома, а турки пока еще нет. Разобьют как пить дать. А это не нужно ни Гуссейну-паше, ни султану. К тому же… Захват Вены – это уже не война, это политика. Если европейцы не начнут отвоевывать ее обратно, Гуссейн-паша даст себе бороду сбрить. Всю Европу поднимут – ну, кого смогут. И в это тяжелое время нечего здесь делать ни султану, ни его верному визирю. Так что… Комендантом Вены останется Сары Сулейман-паша. Ишь, выдумал? А то Гуссейн не знает, кто метит на его место и заигрывает с янычарами? Все знает старый волк из семьи Кепрюлю. У Сулеймана-паши еще зубки не выросли – на старших скалиться. Пусть держит город что есть сил. Под его командованием остается и войско. Все его победы будут победами султана и его верного визиря, а поражения – поражениями глупого Сулеймана-паши, который саблю-то не знает, с какого конца в руки брать. А тем временем, избавив Османскую империю от смутьянов, можно сделать многое. Реорганизовать чиновников. Перешерстить армию – где это видано, что должности за деньги покупаются? Это у нечестивых христианских собак так принято, а османы себе такого позволить не могут! Тем более султану там и монетки не перепадает. Сформировать новые корпуса, которые не будут бунтовать, как янычары. Опасно? Кто б спорил. Гуссейн-паша подозревал, что не умрет своей смертью. Но… Власть всем нужна для разных целей. Кто-то наслаждается ею, как дорогим вином – и как люди, пьющие эту отраву, запрещенную Аллахом, они больны. Власть, как вино, разъедает и подтачивает разум человека. Кто-то стремится к власти ради богатства, которое она приносит с собой. Но и это не нужно Гуссейну-паше, семья Кепрюлю и так богата. Ему власть нужна ради родной страны. Он видел, что, если так пойдет и дальше, Турция рухнет на колени под натиском Европы, – и не хотел родине этой судьбы. Пусть его проклянут при жизни! Потомки поймут и восславят его после смерти! А потому – русский отряд отделить и потихоньку, когда султан направится домой, освободить. Дать фирман и пусть убираются. И отписать русскому государю. Два льва должны дружить, чтобы их не заели шакалы. Можно бы и Людовику отписать тоже – хоть и коварен сей христианский король, а только происходящее и ему выгодно. Чем дольше затянется война, тем спокойнее в Турции, тем громче шум в Европе. А он под этот шум себе что-то из германских княжеств приберет, он может. Но поделится. Пусть только попробует не поделиться. Гуссейн-паша планировал длительные интриги и усмехался. Ему повезло вдвойне – с двумя государями. Один хочет жить и не мешает своему верному визирю тянуть страну из ямы. Второй хочет, чтобы жила его страна – и в это время их цели совпадают. Русь сейчас османам не угроза и долго угрозой не будет. А там – кто знает? * * * – Государь. Посол Руси в далекой Португалии, боярин Федор Федорович Куракин, склонился в низком поклоне. Европейское платье и завитые парики он не носил, но высокая шапка тоже мела пол не хуже мушкетерской шляпы с перьями. А что ж и не поклониться? Ежели миссия его, кажется, успехом увенчивается? Педру смотрел вполне благосклонно. За время пребывания Куракина при его дворе он уже убедился, что мужчина сей умный и обстоятельный. И даже пару раз соблаговолил побеседовать с русским послом. Умен, очень себе на уме, с характером. Сам в европейское платье одевается, и жену с дочерьми ко двору вывозил, но никакой излишней галантности им не дозволял. Ни множества кавалеров, ни любовников, хоть поползновения и были. Но как-то… рассосалось. Может быть, потому, что и посол, и вся его семья были весьма остры на язык, хотя и безукоризненно вежливы? Таких задеть – что на ежа усесться: иголки потом долго вытаскивать будешь. Да и случай был, когда один маркиз решил дочку посла в темный уголок утащить… разумеется, с самыми благородными намерениями! Он бы потом женился, честь по чести, в чем и клялся, когда из него кинжал вытаскивали. Ибо девушка на протянутую к ее персям руку ответила ударом. Не смертельным, но три месяца маркиз провалялся бревнышком. Скандал был, но не сильный. И посол, и его дочь настаивали, что на Руси так и поступают с насильниками. Ах, это галантное ухаживание было? Когда тебя затаскивают в темный угол и лапать начинают? Простите, не разобралась. Глупая девка, что тут скажешь! С тех пор ни одной попытки, кстати, не было. Политес посол знал, разве что за дамами не ухаживал, блюдя верность жене, ну и привычки у него были странные. Чего только стоила одна баня! Ладно еще знаменитые римские термы. А это? Педру доносили: строение крохотное, жар адский, выдержать его невозможно, а русские знай вениками себя нахлестывают. Плоть умерщвляют? Не иначе. И все же… – Вы поедете на родину, князь. И повезете мой ответ вашему государю. Куракин опять низко поклонился. – Я согласен выдать Изабеллу Луизу за вашего царевича Жуана. Здесь изложены мои условия. И вы можете с ними ознакомиться. Как ни выдержан был Куракин, а внутри медные трубы запели радостно! Победа! ПОБЕДА!!! На свадьбу согласился – и на их условия согласится. Тут главное барьер сломать, а там уж… Глубокий поклон, чтобы король не заметил хищного блеска глаз. – Дозволено ли будет мне, государь, сделать это сей же час? – Даже сию минуту. Вы можете взять наши предложения и удалиться. Что Федор и сделал, кланяясь, расхваливая на все лады мудрость его высочества и всячески изображая восторг. Хотя и изображать сильно не приходилось. Победа… Восторг его чуть поумерился дома, в белокаменном здании посольства. Победа-то, да, она победа. Но поторговаться еще придется. Плюсы – помолвка будет заключена в ближайшее время, а брак – когда невесте стукнет пятнадцать лет. Минус – Ивану придется жить здесь. Он будет объявлен консортом, что неплохо. Но придется перейти в католичество. Приданое? Ну, тут вопросы скорее имущественные, чем территориальные. Общих-то территорий нет. Русские будут поставлять лес, пеньку и прочее по хорошим (для португальцев) ценам, но у русских купцов будет право беспошлинной торговли в португальских колониях. К тому же военная поддержка Португалии против внешних врагов… Одним словом, в этом виде договор был невыгоден для Руси. Ничего. Поправим. Самое главное-то уже сделано! Они уже согласились на брак принцессы с православным! А там, с Божьей помощью, и по условиям их чуток подвинем. Государь будет доволен. * * * Теплым летним днем, уже за полдень, кортеж принцессы Ульрики-Элеоноры Датской вступал в Москву Златоглавую. Вступал покамест тихо и спокойно. Не к лицу устраивать пышные торжества в городе, когда государь вдали воюет, так и беду накликать можно. А потому – тихо приехала, тихо проехала в Кремль, никто, кроме вездесущих уличных мальчишек, и не заметил… Зато заметила царевна Софья. Встречали принцессу всей царской семьей. Почти всей – потому что вот горе-то, вот беда, У Шан вынуждена поехать в монастырь, в паломничество. А вы как думали? Помолвка еще не свадьба, а свадьба может быть только с православной. А как ею стать? А вот так вот! Пожить в монастыре, правила изучить, веру христианскую душой принять… Тут высокое происхождение не подмога, скорее – помеха. К Богу-то в паланкине не въедешь. Федор хотел было поехать с невестой, но удалось остановить. Протопоп Аввакум – не только движущая сила, факт. Он еще и тормозящая, когда надобно. Федора удалось притормозить вопросом – ты, отрок, под стенками женского монастыря лагерем встанешь али как? Сестру одну на государстве бросишь? Второй аргумент был не очень убедителен. Федор давно понял, что Софья не только с государством – с упряжкой чертей справится, коли надо будет. Но и первый… стоило только представить себе всеобщий смех – и ехать с У Шан уже расхотелось. А потому Ульрику-Элеонору встречала небольшая делегация. Царские тетки – Анна и Ирина, которая временно приехала сюда из Новгорода. Царские братья – Федор, Иван и Владимир. Царские сестры – Софья, Мария, Катерина, Феодосия. Маленькую Наташеньку таскать во двор не стали – нечего ребенка мучить. Любава тоже осталась с дочерью. Ну и куда ж без бояр, стольников, постельничьих и прочей дворцовой шушеры? Проще, кажется, тараканов вывести, чем этих прихлебателей. Вроде бы и не жалует Алексей чинами да золотом за то, что ему вовремя на глаза попались, а все одно – старые привычки так не искоренишь. Софья пристально вглядывалась в окно кареты. Какая она – Ульрика? Что удастся сделать с ее помощью? Что можно сделать из нее? Оружие? Орудие? Союзницу? Врага? Сама Софья предусмотрительно вперед не лезла – в этот раз. Пусть Воин Афанасьевич представляет датчан, пусть Федя их принимает по всей форме – она покамест со стороны посмотрит. Как царская сестра. Софья знала, что у датчан наверняка есть о ней сведения. Но… Немного игры жизнь не испортит. Да и церемония приветствия на царевича рассчитана, не на царевну. Пусть бояре грызутся, пусть Федя себя взрослым лишний раз почувствует, а она просто посмотрит. И посмотрела. Георг Софье не показался. Никак. Одутловатое, несмотря на молодость, лицо, пышный парик, избыточно красные губы – и только-то. А в остальном – самое выдающееся на его лице – нос. Больше там ничего нет. Ни ума, ни решительности, ни отваги… просто – ничего. Скука и пресыщенность. И священная уверенность в том, что ему все должны. Просто по праву рождения. М-да, такого и в Англию отдать не жалко, пусть наглам кровь портит. Кажется, о том же подумала и Катерина, потому что больно ткнула Софью кулачком в бок. Хорошо хоть, незаметно. – И ты мне это предлагала? – Цыц, малявка. Зато он дрессируется легко. – Им ворон пугать можно! – Тобой тоже, так что не обольщайся, – срезала Софья сестру. – И помолчи, а то неприлично. Катенька засопела, но Софья отлично знала, что вечером в ее покои вломятся сестрички со скандалом. И если его повернуть в нужную сторону… Чем хорош у Катерины характер – коли ей намекнуть на несовершенство, она в лепешку разобьется, а доведет все до идеала. Вот и ладненько, а то кто-то последнее время к булочкам пристрастился, а о танцах забывать начал. А это женскому здоровью не на пользу. А Машка за старшей вьюном тянется. В результате следующий месяц девчушки будут делом заняты. Эх, сговаривать их надо… Наконец из кареты вышла Ульрика-Элеонора. Софья проглотила матерное выражение и подумала, что брак будет счастливым, но без любовниц не обойдемся. Никак. Не красавица? Ну, мягко говоря. Даже бояре притихли. Нос длинный, волосы непонятного цвета – под париком не разглядишь, белила-румяна в комплекте… авось там оспин нет? Зубы… нет, зубы вроде как все целы. Платье… Да уж, Петра за эти абажуры с рюшечками, кои он на Русь притащил, стоило всеми венерическими заразить, какие Европа знала. Корсет, кринолин, грудь наружу, зад назад, обручи топорщатся, руки голые, зато оборки всю грязь метут… Надо будет девчонку лекарям показать. Софья отлично помнила экскурсии в музей, еще в средней школе. И как объясняли, убыток аристократии наступил еще и от естественных причин. Мамаши утягивали себя корсетом так, что внутренние органы вообще функционировали наполовину. А что родится от такой больной? У которой сколиоз, лордоз, кифоз и черт его знает, что еще? Кишечник переплющен, печень в легкие ушла, матка, наоборот, в малый таз съехала и чудом наружу не вывалилась? Неаппетитно? А зато чистая правда [58] . И помолчите, ради бога, за экологически чистую косметику на основе сурьмы, ртути и свинца! Там же отравы – не на одного ребенка, а на взвод солдат! И все наверчено на несчастной соплюшке. Отмывать, переодевать, осматривать… выбора нет. А то вон бояре как косятся. Кто помладше – те еще более-менее, а старики сейчас плюнут, да и рявкнут – мол, срамота! Нет уж, лучше нормальный сарафан, чем вот это. Постепенно очередь дошла и до представлений. И по тому, как на нее посмотрели Георг и Ульрика, Софья чуть перевела дух. Георгу явно все было безразлично. Подумаешь там, русская царевна. Разве что на Катеньку посмотрел внимательнее, знал планы русских. Но – прости. Прозевал царевну, будешь жить с английской жа… то есть, конечно же, леди. А вот Ульрика вгляделась серьезно. Словно что-то искала в лице Софьи. И царевна не стала разочаровывать девушку – улыбнулась. На лице Ульрики дрогнули, чуть расслабляясь, уголки сжатых в улыбке губ, и Софья перевела дух. Неглупа. Слава богу – не дурочка! Узнала, куда едет и кто какую роль играет. И явно настроена на мирные переговоры. Ф-ф-ф-фу-у-у-у-у-у, камень с плеч. Ладно. Сейчас небольшой прием в честь приезда будущей царицы, скромный пир, где можно присмотреться к гостям повнимательнее – и отдыхать. А уж потом… Софья знала, что завтра с утра она придет в покои Ульрики-Элеоноры. Для Георга уже составлено богатое меню из праздников и развлечений, охот и поездок, а вот с девочкой надо серьезно работать. Не оставлять же ее в таком виде? Да Алешке все устрицы мира не помогут! * * * Сам Алексей в этот момент о невесте не думал. Они с Иваном сидели над картой Нотебурга, который упорно именовали Орешком. А что? Кем был построен, тем и будет жить! – Что у нас есть? – Остров. На котором пушки не установишь, – Ваня привычно играл роль «адвоката дьявола», подвергая все слова друга жестокой критике. Невместно сие? А как еще хорошие идеи-то отточить? – Но рядом у нас есть еще островки. Да и река тут узка. Новыми – дострелим. – А стен не пробьем. Разве что с кораблей стрелять? – Корабли нам и так понадобятся, для перевозки людей. Да и не те у нас пушки. Нет, Вань, корабли тут не выход. Батарею надобно на островках располагать, и оттуда уже стрелять. – А стены как? Подрывать? Шведы на это смотреть коровьими глазами не будут. Они раньше заряд взорвут, чем ты его заложишь. – Нет. Я о другом думал. Вот смотри, коли правильно пушки установить, то все ядра будут попадать прямиком в крепость. – Та-ак… а сможем? – Не первый раз воюем, опыт есть. И надобно не с дурика лупить, а целиться по башням. – Ну-ка, подробнее? – У нас семь башен. Наугольная, Погребная. Пасторская, Воротная, Королевская, Колокольная, Княжая. Вот и надобно нам стрелять до упора, сосредотачивая огонь на них. Часа по два-три на каждой. – Так рухнут же… Лешка! Ты гений! – Я знаю, – улыбка царя была откровенно кошачьей. – Если правильно поставить пушки – лупить будем прицельно по башням, но даже если кто не дострелит или перестрелит, ядра все равно будут попадать в крепость. А если повезет – развалим им верхний боевой ход, да и часть артиллерии угробим! – А еще лишим защиты стрелков и завалим оставшиеся внизу пушки! Пусть выходят и чистят амбразуры сколь им влезет! – У нас-то пушки дальше добивают. Отстреливаться они будут, ну да потерпим. Недолго. – Батареи придется ночью перевозить и ночью собирать. – И за одну ночь мы не успеем. – Кораблями отвлекать шведов будем, пусть ядра тратят. Переговоры начнем. – Думаешь, сдадутся? – Сам царь в это не верил. Ну вот ни на капельку Невской воды. – Думаю, захотят время потянуть, нет? Понадеются, что им из Выборга на помощь придут али с Нарвы. – Потому нам стоять долго и нельзя. Захватили, гарнизон оставили – и вперед! Ниеншанц мне тоже надобен! А потом шведы утрутся. Две крепости мои, на реке корабли – мои, пока они прежнее влияние восстановят – много водички утечет. – Нам бы потом тут еще пару крепостей отстроить. – Будут деньги – будет стройка. Сам знаешь, мы в эту войну вложились… – И не только в эту. Ване ли не знать, когда половина счетных листов через его руки проходила. И больше бы повисло, но Софья придала в помощь царевичевых воспитанников, и дело двигалось все легче. Иван такого слова не знал, но для царя он был и личным бухгалтером, и ревизором, жестко проверяя все траты и находя воров. А сам воровать… Он не воровал. Ему это было просто неинтересно, да и не нужно. К чему? И так богат – за семь жизней не потратить. Да и Соня не одобрит. – Сколь там гарнизона? – Человек семьсот. И пушек в достатке. – Справимся. – Еще как. И пойдем дальше воевать шведов. Мне нужна Русь, на которой люди будут жить, а не выживать от набега к набегу. Моим детям ею править… вы-то скоро озаботитесь? – Сам сначала оженись, а потом уж чужих детей считай, – отшутился Иван. – Куда я денусь… Надо. Царский венец, шапка Мономаха. Почему я не родился крестьянином? Вопрос был чисто риторическим, так что Иван предпочел вернуться к карте и потыкать грифелем. – Сюда будешь пушки ставить? – Вот сюда и сюда… Обсуждение затянулось до поздней ночи, но друзья принимали это как должное. Там, где чужими жизнями будет оплачена любая твоя ошибка, – никакого времени на планирование не жалко. Люди – вот главный ресурс. Остальное – мелочи. * * * Людовик с отвращением смотрел на Великолепную Атенаис. Да, в кои-то веки он не хотел эту женщину. Сейчас она его… бесила одним своим существованием! Своей гордостью, заносчивостью, да просто тем, что подставила его! И даже не раскаивается, это-то он видит! Изображает скорбь, и талантливо изображает, но не раскаивается. – Сир, я счастлива… – Прекратите, маркиза, – оборвал король. Атенаис изумленно замолчала. Никогда еще Луи не говорил с ней так. Смотрел раздраженно-досадливо, словно на… мелкое насекомое, которое осмелилось осквернить его корону. – Сегодня к нам прибыл папский легат. Он требует выдать вас. Атенаис не смогла справиться с собой. Ахнула, поднесла руку к горлу. Жемчугов на этом горле хватило бы корабль построить. Может, даже и не один. – Сир… – Я сказал ему, что это невозможно. – Благодарю вас, сир! Вот теперь Атенаис искренне упала высокородному возлюбленному в ноги. Чего ей хотелось меньше всего – так это оказаться в жадных руках папского легата. Знала, чем кончится. Допросят, выпотрошат как рыбу – и она будет гнить в какой-нибудь темнице, где у тюремщика и соломы не допросишься. Как она могла быть такой неосмотрительной?! Но ля Вуазен обещала… и может быть, даже сдержала обещание? Ведь король ее не отдает? Может, она ему еще дорога?! Огонь любви еще не погас в сердце монарха?! Увы, подняв голову, Атенаис увидела тот же безразличный взгляд. – Мы не отдадим мать своих детей в руки Папы Римского, – произнес Людовик. – Но мы отдадим ее в руки Бога. ЧТО?! Женщина замерла. Не ослышалась ли?! Но как… – Сегодня вы будете сопровождены в один из монастырей, настоятельница которого абсолютно предана короне. Там вы будете жить в уединенной келье, а впоследствии примете постриг. – Ваше величество!!! Смилуйтесь!!! Вопль, вырвавшийся из груди Атенаис, слышали, наверное, в Гаскони. Он растрогал бы даже крокодила, но у того было сердце. У короля же – только власть. – Вы знаете нашу волю, маркиза. Атенаис еще пыталась цепляться за ноги любовника, умолять, что-то лепетать, но… Бесполезно. Вошедшие в кабинет люди ла Рейни подхватили ее, словно тюк с грязным бельем, и поволокли к закрытой карете. Карьера Великолепной Атенаис закончилась полным провалом. Сам же Людовик, не в силах оставаться бесстрастным, вышел из кабинета и пошел по галерее. Куда? Зачем? Королю все-таки было больно. Ради власти он сегодня вырвал с корнем из сердца дорогую ему женщину – и внутри словно рана истекала кровью. Больно… И все же он будет улыбаться. Будет задавать балы и никому не покажет своей слабости. А рана… рана зарастет, как всегда. Сердца иногда разбиваются и болят. Но слава богу, стучать они не перестают! Людовик Четырнадцатый стоял и смотрел на парк Версаля. И в душе его разливалось умиротворение. Атенаис будет жива, пусть даже и не рядом с ним. А он… – Анжелика! – раздался чей-то веселый голос. – Вас зовет герцогиня Елизавета! – Иду! Людовик чуть внимательнее вгляделся в обладательницу ангельского голоса. Юна и невероятно прелестна. Блондинка, очень светлая, с громадными голубыми глазами… у кузины Лизелотты водятся такие птички? Пожалуй, надо навестить ее. Атенаис… да. Больно. Но сердце тогда и податливее на новую любовь, когда еще не остыло от старой. Не так ли? * * * Ульрика провела ночь плохо. Кровать была не такой, перина недостаточно пышной, в окна проникал свет, от лампадки пахло… одним словом – новое место во всей красе. И – нервы. Как-то принцессу еще примут на Руси? А жить здесь. Детей рожать, детей растить… Страшно. Фрейлины сказать по этому поводу ничего не могли. Даже не знали, оставят их здесь или прикажут убираться домой. Возможны оба варианта. Так что девушки переживали за себя. А поутру, когда Ульрика проснулась и как раз собиралась заняться туалетом, в спальню постучали. И вошла одна из русских девушек. – Государыня Софья принять просит. На датском она говорила как на родном – безупречно. Всего четыре слова, но у Ульрики сердце захолонуло. – Проси. Поправила пеньюар, встала – и поклонилась той, которую за глаза называли «тень за троном». Кристиан рассказывал, что русский государь прислушивается к сестре и она при его дворе на особом положении. Предупреждал Ульрику не ссориться – и принцесса вняла словам. Вчера она плохо разглядела царевну и ждала этакой… бой-бабы? Или ледяной принцессы? Кого-то жестокого, подавляющего, холодного… А вместо этого на пороге комнаты возникла невысокая темноволосая женщина в простом платье, улыбнулась и ответила поклоном на ее приветствие. – Рада видеть вас, сестра. Вы позволите называть вас так, Ульрика? Ведь скоро нам предстоит стать сестрами. Ее датский был не безупречен, но вполне хорош. Ульрика уставилась на Софью, как баран на новые ворота. И это – женщина, которой пугают? Про́клятая царевна?! Да она и на царевну-то не похожа! Слишком молода и хороша собой, слишком улыбчива, слишком… Не похожа! – Да, разумеется. Я буду счастлива… сестра? – Меня можно называть сестрой, можно – Соней. Родные меня так называют, – сообщила девушка. И это она вскрыла горло иезуиту и пила его кровь? Невозможно поверить! – Со-ония… – попробовала Ульрика на вкус новое имя. – Я позволила себе побеспокоить вас с утра пораньше, чтобы предложить кое-что новое. – Софья взяла Ульрику за руку, вполне естественно усадила на кушетку у окна (чисто автоматически – лицом к свету). – Я вчера подумала, сестра, что у вас нет русской одежды, а ваша не совсем подходит к нашим обычаям… – О да! Ульрика кивнула. Она тоже заметила, как кривились вчера бояре. Старались не показывать, но смотрели… как на девку продажную! Разные моды, разные народы… что вы хотите, если во Франции, например, вырез должен открывать грудь чуть ли не до сосков, а тут выйдешь так на улицу – потом не отмоешься. Срамота. – И я хотела тебе предложить побеседовать с нашими швеями. Ульрика едва не расплакалась от облегчения. Она-то ждала, что ей придется добиваться, требовать, просить, а ей сейчас предлагали помощь. Вряд ли бескорыстно. Но… не стоит плевать в протянутую ладонь, не так ли? – Я буду очень признательна, Сония. – Я позову девушек? – Да, пожалуйста! Что Софья и сделала. А сама наблюдала за примеркой, оценивала, делала выводы… где еще можно и распознать женщину, как не в магазине? Ну, в это время – у портного? Есть ли у нее вкус, транжира она или нет, умеет ли себя подать, насколько кокетлива, насколько настроена кружить головы мужчинам и многое другое. Пока Ульрике были выставлены средние оценки. Вроде бы вкус есть, но подать себя не умеет. Не транжира, но и не скряга, все в меру. Со слугами вежлива, но без панибратства. Но внешность! Длинный нос, конечно… челкой его, что ли, попробовать замаскировать? Или прической попышнее? Фигурка-то вроде как ничего, есть и талия, и остальные места вполне округлые… Надо подать брату невесту так, чтобы он хоть годик после свадьбы налево не бегал. * * * Брат в это время был занят. Штурмовал Орешек. Часть пушек была установлена на кораблях, часть перевезли на островки – и с утра ударили что есть ядер. Лезть на остров никто не собирался. Под шведские-то пушки? Еще не хватало! Нет уж, сначала своими пройдемся… И на Нотебург обрушился огненный ад. Откуда? Да отовсюду. Алексей Алексеевич, совместно с ближниками, нашел почти идеальное решение. Были взяты несколько судов. С них убрали все, что мешало: мачты, весла, лишний такелаж, зато само судно обильно закрыли мокрыми кожами. Установили пушки с одной стороны, а с другой, чтобы не было крена, уложили балласт. Более того, вдоль борта с пушками устроили еще одну переборку, и промежуток между ними забили глиной, смешанной с камнями. Получилась этакая разновидность естественной брони, очень удобно. Сами по себе, конечно, эти суда идти не могли, но их буксировали более мелкие суденышки. Довели до места, поставили на якорь – и ушли. И стреляйте сколько угодно. Чем и занялись русские, дав понять шведам, что их время ушло. Ядра летели, казалось, со всех сторон, пушкари не жалели пороха, причем, по приказу государя, не били просто по крепости – куда полетит, туда и попадет. Нет! Били четко по башням. Сначала по Погребной и Наугольной, потом – по Воротной и Княжей… Каждая башня оказывалась в перекрестье огня – и последствия были разными. Например, прясло между Наугольной и Воротной башней попросту обрушилось, погребая под собой часть шведских пушек, так, что с этой стороны крепость стала практически безопасна. Между Наугольной и Погребной башней было чуть получше, но верхнюю площадку разнесли и там. И разносили со всех сторон. Шведы бы вытащили пушки, они бы разобрали завалы, но под непрерывным, неумолчным огнем? Самоубийц в крепости не имелось. И такая обработка продолжалась почти шесть часов, в течение которых русские только палили, даже и не думая подводить корабли и высаживать десант. Еще не хватало! Ядра мастера отольют, а людей не вернешь! Когда стих огонь на одном из участков стены, шведы таки попробовали что-то сделать. То ли разобрать завал, то ли пострелять по врагу… еще пары залпов хватило, чтобы вразумить самых воинственных. На штурм русские войска пошли примерно в три часа дня. * * * – Смотри, Петь, как их! А вот еще бы туда же! – Думаешь, рухнет? – Ставлю грош, что рухнет. – Два, что выдержит. – Принято. Мужчины в любом возрасте – мальчишки. А если приходится ждать своего момента, а твои товарищи в это время дерутся… ладно, пусть не дерутся, а просто обстреливают крепость, но все-таки! И как тут усидеть спокойно? Вот и бились об заклад двое приятелей-стрельцов, Петр да Ерофей, ожидая, пока настанет их время. Идти на лодках и кораблях на штурм, крепость брать… кто тут лучше стрельцов будет? И Петр, и Ерофей были как раз из тех, кто в приснопамятном бунте участия не принимал. Надо сказать, не по политической позиции, а просто – у Петра именины были, ну они с Ерофеем и загуляли немного. А как проспались – так им и дурно стало. Пока они по кабакам гуляли, иезуиты царя отравили да еще людишек на бунт подбили. Парням не нагорело, даже полк их не расформировали, но… неприятно. И не украл, и не украли, но была там какая-то история. Вроде как и не виноваты, а и правыми до конца не оказались. Ну да ладно, на войне много чего сглаживается. Опять же, Алексей Алексеевич себя зарекомендовал как хороший полководец, из тех, что людей бережет… Вот мужики и не злились. Наоборот – драться собирались не за страх, а за совесть. Государь сказал, что первым десяти, кто в крепость ворвется, медаль именную пожалует и деньгами не обидит. Да и на пушки людей не гнал. Так – воевать можно. Так – правильно. Но наконец отгремели выстрелы – и стало непривычно тихо. Поднялась и опустилась рука с красным платком. На штурм! Крепость молчала. Молчала, пока гребли к ней так, что весла трещали, молчала, когда высаживались, – то ли не могли поверить, что обстрел кончился, то ли храбрость по штанам собирали… Впрочем, последнее предположение не оправдалось. Потому что шаг, другой, третий – и тут из крепости ударили ружейные выстрелы. Охнул, хватаясь за плечо, Ерофей. Из-под пальцев проступило красное… Петр выругался черными словами и бросился вперед. Ах вы, твари! В наших стрелять?! Да мы вас сейчас как слизь по камням размажем! И размазывали, и рвались вперед, через завалы, рискуя сломать ноги, под огнем, не кланяясь пулям – на штурм! Это русская крепость! Ее русский князь Юрий ставил! И они пришли обратно, и не уйдут… И шведы дрогнули. Эти выстрелы были последней попыткой сопротивления, о большем не помышлял уже никто. Ни камни на людей сбрасывать, ни кипяток лить – не с чего было это делать. Просто – не с чего. Массированный артиллерийский огонь привел крепость в небоеспособное состояние, лишив большинства площадок для стрелков, да и самих стрелков – тоже. Чудом уцелевший комендант попробовал поднять выживших в атаку, но… Страшная это штука – кинжальный артиллерийский огонь. Пусть полноценным огнем Софья это не назвала бы, скорее, его прадедушкой, но люди-то в это время и того не знали! И не видели ранее! Так что боевого духа у гарнизона не осталось. Вообще. А уж когда русские ответили на их выстрелы – своими… Петр ударил одного шведа прикладом, сбил с ног другого, выхватил саблю и полоснул третьего, отбрасывая бесполезную сейчас пищаль. И – врукопашную, чуть ли не зубами в глотку врагу вцепиться, выгрызть победу… Покр-рошу, твар-ри! В число десяти первых он не попал – увлекся дракой. Но и так государь их отряд отметил, похвалил и пообещал деньгами пожаловать по возвращении домой. Ну и сейчас чуточку малую из полковой казны выдадут. Ерофей оставался в Нотебурге, которому отныне и навечно зваться Орешком. Как и все, кто был ранен, кому требовались покой и уход. Пусть отдыхают да шведов гоняют. Из-за них крепость разрушить пришлось – вот пусть пленные теперь завалы разбирают, крепость восстанавливают, чинят, что могут… А войска государя Алексея Алексеевича отправляются брать Ниеншанц. * * * – Турки взяли Вену!!! Взяли! Вену!!! Илона всегда была красива. Но сейчас, когда свершилась, пусть частично, ее месть – сейчас она была невероятна. Она просто сияла изнутри, как драгоценный черный бриллиант. Да так, что даже ее люди замирали восхищенно и провожали госпожу глазами. Как же она была счастлива! Хоть кто-то отомстил за нее проклятым Габсбургам! Имре писал быстро, но самое главное в письме было. Илона поняла так, что турки уходить не будут, а будут держать город сколь смогут. Леопольд пока сбежал в Линц и сидит там. Вот бы на него нашлась какая-нибудь благородная рука. Вроде той, что оборвала жизнь Эдуарда Второго в замке Беркли или Генриха Четвертого на улице Ферронри. Илона понимала, что это вряд ли осуществимо, но помечтать-то можно? Леопольду, значит, убивать ее супруга разрешено, а ей и подумать – грех? Нет уж, пусть монахи о том плачутся, а она к святым себя не причисляет! Получив удар по левой щеке, правую подставлять не будет! А теперь надобно прикинуть как лучше. Отправлять или нет детей на Русь? Хотя сына можно и при себе оставить. А вот дочь, как залог мирных намерений… она поймет. Она очень умная девочка. Да и безопаснее там, на Руси, ей будет. И кровь, если что, уцелеет. Леопольду пока будет не до них – и можно попробовать отделиться в исконных границах. Можно… Только вот придется полякам присягать. Или османам? Илона была неглупа и отчетливо понимала, что долго османы Вену не удержат. Год-два, безусловно, они там простоят. А пять лет? Десять? Нет. Их вышибут на исходные позиции. Сейчас Папа Римский начнет шум, все поднимутся – и турки уйдут. А она останется. И Имре – тоже. Если они будут пособниками турок – о, тут хорошего для себя ждать не придется. Как бы еще не пришлось бежать куда-нибудь в Стамбул. А вот если они отложились на том основании, что император их защитить не может, а польский король смог, так что простите – теперь они его вассалы… Можно попробовать. С поляками, за которыми стоит Русь, Леопольд ссориться не будет. Польские войска и сейчас принимают участие в войне, на стороне Леопольда. Но… Илона знала, кто такой Ян Собесский. Да пожелай он – турки давно б с австрийской земли вылетели! С польской же удирали вперед своего визга? Да еще как, трофеев на две армии хватило! И в Крыму он себя проявил! Да и до того еще Ферек собирал о нем информацию, и выходило так, что Ян – гений войны. А тут поскромничать решил? Не лезет вперед, не стремится выгнать врага, не наносит внезапных ударов в уязвимые места? Просто охраняет Леопольда и следит, чтобы никто лишний раз не пострадал? На него это не похоже! Значит, у него есть приказ – не лезть лишний раз. Не участвовать в войне Михайло Корибут не может, но и участвовать не хочет. Надо писать русскому государю, потому что это только кажется, что год-два – длительное время. Оглянуться не успеешь, как пролетят. Илона быстро прошлась по замку, зашла в часовню и плотно притворила за собой двери. А потом упала на колени перед Девой Марией. – Пресвятая Богородица… Кому еще молиться матери, как не ей? Защити и оборони моих детей, помоги принять правильное решение, направь меня на истинный путь. Илоне было страшно, но женщина знала – она шагнет вперед. А что будет дальше? Помоги мне, Дева Мария… * * * Людовик ожидал многого, но не такого. Папский легат был встревожен, хоть и скрывал это по мере сил. Но от Людовика не скроешь. О маркизе вообще почти не говорили. А вот о чем… Турки взяли Вену. И теперь святое дело каждого христианина – выкинуть их обратно с австрийской земли. Разумеется, его величество тоже пошлет свои войска. Людовик задумался. С одной стороны – не было у него лишних войск. Те, что есть, заняты в Нидерландах. Хоть он себе кусок и оторвал, да пережевывать его еще долго придется. Не понравилось почему-то голландцам становиться французами, и бунты шли чуть ли не раз в месяц. То один город, то другой, то замок полыхнет, то отряд пропадет… А теперь ему надо идти воевать с турками? Да горел бы тот Леопольд синим пламенем! Пусть с него шкурку сдерут – не жалко! Лично сам Людовик под шумок откусил бы себе еще германских земель или что-то потребовал у Леопольда за помощь. А тут… Помощь с него требуют, а оплатой будет служить плохая память Папы относительно каких-то грешков маркизы? Э, нет. Так дело не пойдет. Атенаис, конечно, мать его детей, но и мать плохая, и королю она уже поднадоела, и вообще, если за каждую бабу государством жертвовать – никакой Франции не напасешься. Так что Людовик заверил легата в своем самом дружеском расположении к Леопольду и сообщил, что будет собирать войска. Разумеется! Как только, так сразу! И всенепременно! Папой клянусь! Римским! У него сейчас все, кто есть, – все заняты. Вот он и прикажет подсобрать полк по дальним гарнизонам, сбить тысяч так пять человек в единую силу, вымуштровать – и тогда отправить на помощь Леопольду. Не отправлять же абы кого? Это даже оскорбительно! Нет! Он готовить солдат будет! Король выпроводил гостя и подумал, что искусство вечно. Кто скажет, что эти строки неверны? И не важно, что здесь и сейчас речь идет не о нелюбимом женихе, а о благе государства! Смириться надо вам для вида, но тянуть. Кто время выиграл, все выиграл в итоге… [59] И приказал вызвать ла Рейни. Великолепная Атенаис заболела от тоски и умерла. Как же, разлучили с любимым. Или сначала умерла, а потом заболела. Есть люди, которые исполнят и такой приказ. А тяжесть на сердце? Переживем. Забыть маркизу де Монтеспан поможет очаровательная Мария-Анжелика де Скорай де Руссиль. Прощайте, Великолепная Атенаис. * * * Ежи Володыевский чувствовал себя не пленником, но гостем у турок. Непривычное ощущение. С него взяли честное слово, что он не станет бежать и не причинит первым вреда – и практически отпустили на свободу. Отвели шатер, дали слуг, разрешили гулять по городу и лагерю. Гуссейн-паша (к султану Ежи, естественно, не допустили, не по чину), приказал отделить всех людей пана Володыевского и сообщил, что отправил письмо русскому государю. Вот придет ответ – и поедете на родину. Мы с русским государем не воюем, нам делить нечего. Понимаем, что в стороне он остаться не мог, а потому потребуем выкуп. Его выплатят – и отправляйтесь. Про вовремя взорванную стену Ежи, конечно, не знал. Никто не знал, даже турки. Думали разное: от удачного подкопа и мины до агентов визиря в городе. А вот что это были люди русского государя… Гуссейну-паше ни к чему было делиться славой, а Алексею Алексеевичу, напротив, такая слава и даром не нужна. На том и сговорились. В Линце тоже были люди русского государя, но туда Гуссейн идти сам не хотел. Не надо широко рот открывать, не прожуешь кусок-то. Надо, надо возвращаться домой, устраивать реформы, чтобы Османская империя еще тысячу лет стояла! Жаль только, что его султану до русского государя далеко. Хоть Сулейман и старается, и умен, а все же… Иногда Гуссейну-паше было грустно. Толковый султан да умный визирь – каких дел бы они наворотили! Всю Европу подмяли бы! А так… Час – дело сделать, да три – султана убедить, да объяснить, да постоянно лизоблюдов пропалывать, чтобы никто другой на Сулеймана не повлиял… Тяжко. Конечно, пан Володыевский об этом не знал. Да и ни к чему ему было. Он русскому государю служил честь по чести, и ему тяжело было бы принять вот такую, подлую и тайную войну. А все ж и без нее никуда не денешься. Чтобы жили такие, как Ежи, должны быть и такие, как Софья, кто не боится замарать руки в крови и грязи. Быть – обязаны. А вот знать о них благородным людям вовсе и ни к чему. И душа болеть не будет. Так что Ежи ждал отправки на Русь. Как-то там Басенька без него? Как дети? Есть, есть в жизни нечто такое, за что голову сложить не жалко. Но это – защищая семью. А вот так, на чужбине, невесть за чьи интересы… Нет уж! Потому и не было у турок проблем с храбрым паном, потому Ежи и не собирался бежать и пробиваться к войскам Леопольда. Ни к чему такие геройства во имя чужой мошны. Не родину защищаем! * * * – Садись и слушай. Завтра вы отправитесь в Португалию. Иван послушно опустился в кресло. Посмотрел на сестру. – Сонь, ты думаешь, меня мало учили? – Ванечка… – Софья прищурилась так, что царевич мигом притих. Вспомнил, как сестра ему в детстве беспощадно драла уши. Не за шалости – за глупость. Шалить-то ты можешь сколь хочешь, а вот жизнью рисковать не смей! Ни своей, ни чужой. А то выдумал – сам, без Глаубера, в лабораторию пролезть! Спасибо, жив остался! – Ты реши, кто ты. Царевич или дурак? Сейчас речь о серьезных делах пойдет, не о том, чему тебя учили. Язык, да этикет, да прочие кунштюки скоморошеские – это одно. То, что наставники говорили, – другое. А есть еще и третий слой. О коем никому, кроме нашей семьи, и знать не надобно. – А вся ли семья о нем знает? – прищурился в ответ царевич. Софья взгляд отводить и не подумала. – Ровно столько, сколько нужно. Все ниточки – в руках одного Алексея. – И моя – тоже? – Ты не марионетка. А там, куда попадешь, – из тебя попробуют ее сделать. Там ты будешь в сложном положении. Принц-консорт. С одной стороны – страна наша богата. С другой – далеко и в политических играх Европы не участвует. С одной стороны – принц. С другой – всего лишь при королеве. Разумеется, тебя начнут провоцировать, подначивать и всячески перетягивать на свою сторону. Ты это понимаешь? – Не дурак. – Ньютон тебя хвалит, да вот беда: ум академический и хитрость житейская – суть вещи разные. А потому… Ты понимаешь, что тебя постараются убить? – Зачем? – Потому что ночной король может со временем стать и дневным. Потому что ты будешь влиять на Изабеллу в пользу Руси, а кому это нужно? – А я буду влиять? – Надеюсь, ты этот вопрос задал из чувства противоречия? Потому что если по глупости… – Софья нахмурилась. Привычно покусала грифель. Иван вздохнул. Ему не нравилась вся эта затея. Ему не хотелось ехать. Да видел он всю эту Португалию, и эту Изабеллу, и вообще… страшно сказать – где! Но… Ульрику он тоже видел. И портрет Изабеллы. Так что понимал: ему еще повезло. Могла бы оказаться такая каракатица, что и сказать страшно. А жениться пришлось бы. Отказаться, заупрямиться, поругаться Ивану и в голову не приходило: уж ответственность-то перед своей страной Софья братьям привила. И понимание, что власть дается не для гулянок и воровства, – тоже. – Извини, Сонь. Просто… тяжко. – Мне тоже, Ванечка. Но мы должны справиться, чтобы Русь еще десять тысяч лет стояла. Ты же понимаешь… Иван кивнул. Все он понимал, просто… хорошо, когда в книжках о подвигах читаешь. А когда от тебя жить требуют? А это ведь тоже подвиг – и не разовый. Не так, как в бою, но иногда намного сложнее. – Что я должен знать? И что делать? Софья облегченно выдохнула. И положила перед братом небольшой свиток. – Читай здесь. И учи. Это шифр. Кодовые слова, фразы, знаки – будешь домой письма писать или получать из дома, проверять станешь. Людей я тебе тоже дам, но до конца ни на кого полагаться нельзя. Мало ли что в дороге случится. Так что будем… учиться. Очень хотелось сказать – делать из тебя шпиона. Промолчала. Пусть Ваня и будет именно что шпионом, но к чему брату такие неблагозвучные ярлыки? Сам разберется со временем. А того, что Иван начнет работать против Руси, Софья не боялась. Пусть Педру умен, да вот дураков при его дворе никак не меньше, чем во всех остальных местах. Ивана никогда не примут до конца. Своим он не будет. Даже дети его – и то будут ли своими? А значит – Русь, и только Русь. И каждый раз, приезжая на родину, Иван будет чувствовать себя царевичем. Софья позаботится. А там… А там и Изабеллу удастся на Русь перевезти, кто знает? Поживем, посмотрим… А пока – учи, Ванечка. Коли ты царевич, так не будь дураком. * * * Ниеншанц. Алексей считал, что ударили они как нельзя более вовремя. Из Швеции доходили вести, что король собирается укреплять крепость, строить стены, копать еще один ров – и тогда все было бы куда как сложнее. Но пока шла война с Данией, Карлу было не до захолустной крепостицы. Вот и чудненько. Если Орешек стоял на острове, то Ниеншанц удобно устроился на слиянии Охты и Невы. И простреливал обе реки. Так что атаковать его с кораблей было занятием гиблым. Только по суше. С другой стороны, разрушать его и не собирались. Так что массированный обстрел, наподобие того, которому подвергли Орешек, был не нужен. Хватит и внезапности. Из Орешка никто не ушел, так что войска Алексея Алексеевича появились под стенами крепости совершенно неожиданно. Пятьсот человек под командованием воеводы Андрея Языкова прошли вдоль берега Невы, затаились, дождались, пока часть гарнизона, и без того некрупного, окажется за стенами, занятая обычными делами, – и тогда атаковали. Сначала выстрелили из ружей, чтобы положить побольше врагов, а потом бросились на штурм, стараясь производить побольше шума. Шведы были настолько ошеломлены, что даже не оказали сильного сопротивления. И русские беспрепятственно принялись зачищать пространство под крепостью. Вот в ворота ворваться не успели – жаль. Нашелся кто-то умный, захлопнул, и внутри крепости что есть силы зазвонил-забился колокол. Языков махнул рукой, приказывая отступить. Ратники быстро дорезали всех драгун, кои подвернулись под руку, – и отступили, таща за собой пленных. Женщин, детей… Дома, в которых жили семьи шведов, частично находились вне крепости. Ну и… Андрей Максимович не собирался шантажировать шведов заложниками, это было против всех правил чести, но… лишний козырь на руках? Пусть полежит, авось не залежится. Из крепости ударили ружья и пушки – и Языков порадовался, что вовремя дал команду. Не ушли бы – куда как больше русских полегло бы. А сейчас – отступили, залегли на хорошем расстоянии и ждали. Ждали, пока крепость не прекратит стрелять и шведы не будут готовы к переговорам. А чтобы быстрее дошло – выставить несколько женщин и детей. Жестоко? Но ведь убивать или насиловать их никто не собирается. Пусть постоят, пусть их родные в крепости подумают, что их ждет. Языков понимал, что его силами крепость не возьмешь. И стены велики, и пушек у него десять штук, а в Ниеншанце семьдесят пять, кабы не поболее, и… не надобно ему ту крепость брать. Ошеломить, осадить и задержать до подхода основного корпуса. Ну а если удастся захватить? Тогда благоволение ему от государя, слава и почет. А то куда это годится? Отец воевал, а сын покамест еще ничем прославиться не успел. Исправляться надобно. С такими мыслями Языков и прождал пару часов, пока не прекратилась ленивая перестрелка с обеих сторон и над крепостью не метнулся белый платок приглашением на переговоры. После некоторых согласований под стенами Ниеншанца встретились двое – русский дворянин Языков и шведский комендант Александр Пересветов-Мурат. Бывший русский человек, ныне швед во втором поколении… Надо ли говорить, что Языков смотрел на коменданта не то чтобы с отвращением, но, безусловно, с легкой неприязнью. Перебежчиков нигде не любили, а отец Александра именно им и был. Что уж подвигло боярского сына из Ростова перейти на сторону шведов? Неизвестно, но, учитывая, что королева Кристина внесла его лично в дворянский матрикул, какие-то заслуги у него были. Наверное. Первым начал Языков. Они пришли, им и говорить. – Я хочу предложить вам сдачу в плен. – Нет. – Тогда вы обречены. Нас много, стоит нам начать осаду по всем правилам… – Начинайте. Но поступите, как честный человек. Отпустите женщин и детей. Языков криво усмехнулся: – Сыну предателя говорить мне о чести? Пощечина вышла на славу. На скулах коменданта заалели алые пятна. – Придержи язык, щенок, или я тебе его вырву. – Я тебе эти слова напомню, когда войду в Ниеншанц. Андрей, в отличие от коменданта, головы не терял. На сдачу он и не рассчитывал – экая глупость! Понятно же, что комендант будет выслуживаться что есть сил. Сдать крепость для него смерти подобно. Русские хоть и оценят, да не наградят, а к шведам тогда лучше и не соваться. Так что… Только бой. Но… – Пока я жив, вы, собаки, в крепость не войдете. – Мы не шведы, мы глотки молча рвем. – Верните заложников. – Нет. Им не причинят вреда, но и отпустить их туда, где опасно и стреляют, я не могу. Приказ государя – невинные пострадать не должны. По возможности. Взгляд Пересветова-Мурата был полон презрения. – Верить вам… Языков возвысил голос так, что его было слышно и на стенах. – Слово русского дворянина, не предателя, что вреда я им не причиню! Если кто решит присоединиться к своей семье – препятствовать не будем, отпустим на все четыре стороны! Но и в крепость безвинных на смерть не верну! На том и разошлись. И началась осада. У Языкова и верно не было с собой пушек, достаточных для разрушения стен. Зато были люди, которые перекрыли все выходы из крепости. И шанцевый инструмент, так что русские принялись копать окопы и траншеи. Пересветов-Мурат попытался отправить голубя – застрелили. Гонцов перехватили. И спокойно и упорно сооружали валы для батарей. Шведы видели это из крепости, но противодействовать не могли. Их было меньше, к тому же русские, отступая, рушили все, что под руку подвернется. Идти по открытой местности? Заметили бы и убили. Через шесть дней валы для батарей были готовы. А там и подкрепление подоспело. Корабли с пушками спустились вниз по Неве, причалили вне досягаемости шведов и принялись выгружать орудия. Языков еще раз предложил коменданту крепости почетную сдачу, опять получил отказ и разрешил начать обстрел. Тем более вести были хорошие. Орешек взят, теперь, коли он успеет расколоть Ниеншанц до подхода основных сил, государь будет весьма доволен. И Андрей Максимович приказал начинать обстрел. Надо сказать, тут еще вмешалась судьба. Может, шведы и потрепыхались бы подольше, но Языкову неоправданно повезло. Одно из ядер уже на второй день обстрела попало в пороховой погреб крепости – и громыхнуло так, что даже пушки подпрыгнули. А спустя какое-то время над Ниеншанцем заколыхался белый флаг. И снова те же, и снова там же, но на этот раз Языков лучился самодовольством, а вот комендант крепости был белым от ярости. – Я хочу обсудить условия сдачи. – Без условий, – отрезал Языков. – Выходите и сдаетесь на милость победителя. Дальше вашу судьбу решит государь. – Я могу остаться в плену. Но отпустите моих людей. – Нет. – Мы можем продолжать сопротивление. – Не можете. Сколько у вас там осталось пороха? На два выстрела? На три? – Вам хватит. – А мы не пойдем на штурм. Я прикажу стрелять и стрелять, пока не размолочу вашу стену в ошметки. А сколько при этом останется от гарнизона – плевать. Государь меня ругать за это не станет. – Отпустите хотя бы женщин и детей. Пересветов-Мурат смотрел на русского и понимал, что торга не будет. Да и жизнь у него вряд ли останется после сдачи. Этот человек не лжет, он и правда будет уничтожать. А он… Он может погибнуть в бою. А может, и не в бою. Гарнизон – это живые люди, и после таких известий они его просто на штыки поднимут. Запросто. – Тех, кого мы взяли? Отпустим. Но когда подойдет основной корпус, и они уже не будут представлять опасности. – Я переговорю со своими людьми. Что их будет ждать в плену? – Работа. Крепость укреплять надобно. Вежливые слова, спокойные лица – и глаза. У Языкова – презрительные и жестокие. У Пересветова-Мурата – полные ненависти. Ровно через шесть часов после этого разговора крепость Ниеншанц выбросила белый флаг. Шведских воинов выводили, связывали и переписывали. Завтра же их приставят к работе. Копать рвы, укреплять стены… в Ниеншанце отныне стоит русский гарнизон. А называться крепость будет… Алексей Алексеевич приговорил – Желудем. А что, тоже орешек, тоже грызть потребно. А Бог не выдаст – шведская свинья не съест. Впереди лежал Выборг. * * * – Турки взяли Вену. – Сонюшка, да ты что?! Соня весело улыбнулась: – Божий промысел, тетушка. Что тут скажешь? – Нехристи! Ужасно! – выдохнула Ульрика-Элеонора. Софья улыбнулась девушке: – Конечно, неприятно. Но для меня это значит, что турки не будут разорять наши рубежи. Своя страна мне важнее, чем проблемы Священной Римской Империи. – А если они пойдут вперед? – Феодосии было искренне любопытно. – Вряд ли. Сил не хватит. – А что мы теперь будем делать? – Ждать пана Ежи из плена и государя с войны. Ульрика чуть покраснела. Да уж, ждать государя… что-то он еще скажет? С другой стороны, пусть девочка и не красотка, но Софья с Лейлой уже успели над ней неплохо поработать. Сарафан подчеркивал и грудь, и бедра, волосы, отмытые от пудры, оказались пепельно-русыми, нос, конечно, никуда не делся, но правильно выщипанные брови зрительно чуть изменили форму глаз, и он стал казаться не таким огромным. А так – девочка неплохая. Мягкая, тихая, неглупая… золото будет, а не жена. А лицо… ну что, ночью все кошки серы, только гладить надо уметь. Брат Ульрики пропадал то на охотах, то на выездах, а девушка кочевала по Кремлю. От Софьи – к Любаве, Анне, Катерине с Марьей и Феодосией, общалась, училась русскому языку, ну и ее изучали. Пока впечатления были положительными. Ульрика усердно занималась русским, изучала православие, старалась всем понравиться. Но что еще Алексей скажет? – Бася рада будет, – сбила Софью с мысли Анна. – Да уж, этим двоим расставаться – хуже ножа. Рика, мы тебя обязательно познакомим. Пани Барбара Володыевская – замечательный человек. Умница, каких поискать. Надо вообще тебя свозить в Дьяково. Алексей там любит бывать, вот и тебе заранее покажем, что к чему. Ульрика ответила благодарным взглядом. Вообще в семье русского государя она чувствовала себя очень комфортно. Ждала иголок, неприязни, насмешек, а получила живое участие и дружескую помощь. Сестренки у него вообще были замечательные. Умные, веселые, красивые. Тетушки отличались заботой. Царевна Ирина, правда, резковата. Но, узнав, сколько она делает для людей, вернувшихся из плена, Ульрика мгновенно простила ей жесткость характера. Тем паче царевна не хотела ее задеть, просто отвечала, как привыкла. Да и царевна Софья оказалась вовсе не страшной. И почему Кристиан отказался от Катеньки для Георга? Зря… Ульрика не возражала бы еще ближе породниться. Хорошие они, теплые, душевные… – Там, наверное, много людей в плен к туркам попадет, – произнесла тетка Анна. Они сегодня с мужем присутствовали на обеде. – Они не русские люди, – Софья пожала плечами. – Их судьба в воле их правителя. – А сколько прекрасного будет уничтожено. Скольких мастеров уведут в плен… Царевна Софья прищурилась: – А и верно. В темноволосой голове незримо для окружающих завертелись колесики. Надо бы отписать визирю. Он мужик умный. Пусть мастерами поделится? Конечно, на Руси и так неплохо, но почему бы не перевезти еще пару-тройку десятков? Или сотен? Отпишем Ежи, пусть выкупает там, кого можно, и везет домой. В хозяйстве все пригодится. * * * Дон Хуан осмотрел письмо. Прочитал, пожал плечами, перечитал еще раз. Если Вы хотите узнать, кто виновен в покушениях на Вашу жизнь, приходите сегодня после захода солнца в дом купца Ортини. Можете взять с собой стражу. Доброжелатель. Интересное письмо… А еще интереснее, откуда этот неизвестный узнал о покушениях? Хуан Хосе как-то объявлений в газеты не давал. А покушения были. Уже два. Один раз ему пыталась подлить яд любовница. Второй раз натравили шайку бандитов, которых в Италии называют «брави». Девку он чудом поймал за руку, а бандиты… Хуан, между прочим, не просто так получил титул «Князь морей». Он отлично знал, с какой стороны браться за шпагу. Недооценили. Решили, что раз ему уже почти пятьдесят, он ни на что и не годен! Ан нет! Мужчина потянулся, как никогда ощущая каждую клеточку своего тела. Он еще многим двадцатилетним фору даст! Любовница могла бы подтвердить… хотя сейчас она никому и ничего не подтвердит. А не надо подливать в вино всякую пакость. Особенно стоя напротив окна. Но – кто?! Дон Хуан был еще и любопытен, как кот. И, разумеется, собирался сходить, поинтересоваться. А стражу можно с собой взять, окружить дом. Лишним не будет. Арестовать неизвестных всегда успеется. Так что вечером дон Хуан уже стучал молоточком в дверь. И открыли ему практически сразу. – Проходите, сеньор. Госпожа ждет вас. Служанка скользнула куда-то в тень, и благородный дон тут же забыл о ней. А зря. Милая девушка, профессионально улыбнувшись и окинув взглядом улицу, уже знала, сколько людей пришло с гостем, где спряталась часть из них, да и сам гость… Реши она убить его – уже лежал бы трупом. Дон Хуан прошел в гостиную и вежливо поклонился. – Сеньора… Женщина развернулась от окна. Ну, что тут сказать. Не во вкусе благородного дона. Слишком высокая, худая, со впалыми щеками и темными волосами. Густые брови и твердый подбородок дополняют картину. Одета очень просто – так могла бы одеться небогатая горожанка. Но руки… Руки – единственное, что выбивается из образа. Идеально белые, холеные, а камни перстней на тонких пальцах стоят столько, что хватит три таких дома купить. – Дон Хуан Хосе, я рада видеть вас под этим скромным кровом. Не желаете ли вина? Фруктов? Не бойтесь, у меня нет желания травить вас. Я могу первой сделать глоток из вашего бокала. Женщина не улыбалась, она была совершенно серьезна. – Я пришел сюда не пить вино, сеньора. Я пришел сюда из-за письма… – А я могу назвать вам имя человека, который стоит за вашими… невзгодами. Но могу ли я просить потом о милости? – Какой, сеньора? Дон Хуан не позволил усмешке скользнуть по губам. Неужели все так просто? Деньги и еще раз деньги? – Отнюдь не о деньгах. Мужчина дернулся, как будто укушенный. – Сеньора?! – Вы же думали об этом? Я не нуждаюсь в деньгах. В любой момент к моим услугам казна одного из богатейших домов. Женщина подняла руку, демонстрируя кольца. – Моя госпожа щедра к тем, кто верно служит ей. – Ваша госпожа? – Это и будет той милостью, о которой я прошу. Когда вы услышите имя – вы смирите ярость и дослушаете меня до конца. И обещайте подумать над ее предложением. – Чьим? – Я всего лишь голос, благородный дон. Тень, отражение… меня нет здесь, как и вас скоро не будет. Вы ведь мечтаете о власти. Дон Хуан прищурился. – Сеньора? Рука словно сама легла на кинжал. Женщина словно и не заметила опасности. – Сколько вы продержитесь, благородный дон? Вы одиноки. Смерть подстережет вас в глотке воды или на клинке убийцы. И даже дети не оплачут вашу могилу. Не обидно ли вам будет за своего отца? Этого ли он от вас хотел, когда признавал вас, Князь морей? – Это бессмысленный разговор, сеньора. – Марианна. – Простите? – Вы хотели имя? Вам объяснить, какая Марианна? Или – как мать должна реагировать на угрозу своему сыну? – Что вы об этом знаете?! – То же, что могли бы узнать и вы, дон Хуан. Ваш отец совершил ошибку, женившись на своей племяннице, но его можно понять. Умер единственный законный сын, нужен был наследник. – Карлос… – Болен. Неизлечимо. И здорового потомства не даст, на ком ни жени. Сейчас женщина была страшна. Она говорила с таким ледяным равнодушием, что у Хуана мурашки по спине побежали. – Что вы можете об этом знать? – То, что приказала узнать моя госпожа. Эскуриал вовсе не закрытый котел, варево можно и помешать, и рассмотреть. У вашего сводного брата эпилепсия, у него множество наследственных болезней, он не развивается и править не сможет. Ему сейчас шестнадцать лет, но по уму – не больше семи. – Он вырастет. – Не лгите себе. – Не много ли вы на себя берете, сеньора?! Дона Хуана стоило бояться, но странная женщина даже и не пошевелилась. Подняла темную бровь, чуть улыбнулась, словно видела перед собой не разъяренного мужчину, а милого котика, потягивающегося на диване. – Вы уже говорили с его матерью. Вы хотите стать его регентом и править за племянника единовластно, потому что сейчас это занимает много времени. Да и кто, если не вы? Любимец народа, герой, полководец… Сколько пройдет времени, прежде чем бедняжку Карла запрут в монастыре? И народ выкрикнет ваше имя? – Я так не поступлю! – Госпожа… Марианна вам никогда не поверит. Она ощутила вкус власти – и вы ей тут не нужны. Кем ей легче править – сыном или вами? – Она не способна править. Как женщина… – О, тут вы правы. В большинстве своем женщины править не способны. А вот устранить неугодного родственничка или намекнуть об этом фаворитам… Кто сейчас в ее постели? Де Валенсуэла? – Вы хорошо осведомлены. – Да. А потому, если вы станете регентом, вы долго не проживете. Два года назад это началось благодаря уму вашего сводного брата, и закончится теперь только с вашей смертью. Валенсуэла не простит, да и ваша мачеха – тоже. – Мне не нужно их прощение. – А что вам нужно? Сильная Испания? Королевство, которое не раздерут на части? Между прочим, у французского Людовика есть все шансы пережить вашего брата. И он своего не упустит. – Довольно! – Вот и еще один ваш враг. Зачем ему – вы? Такой умный и сильный, способный поднять Испанию с колен? К чему? – Клянусь, вы служанка самого дьявола! – О нет. Так далеко моя госпожа не властна. – Так кто же она? Дон Хуан задавал вопрос, чтобы выиграть время, хотя… знал. Уже – знал. Марианна… Ненавижу. – Женщина, от имени которой я предлагаю вам решение проблемы. Вы уедете из Испании, поживете несколько лет в другой стране, женитесь, наконец обзаведетесь детьми – это ведь тоже важно. И вернетесь. Когда ваш брат умрет. – Так что вы мне предлагаете и на каких условиях? – Условий не ставится. Вы просто соглашаетесь и уезжаете. – Оставив свою страну на власть взбалмошной женщины? – Почему такой уж взбалмошной? Ее величество неглупа, вполне способна справиться со знатью. А вот вы… Вы провоцируете недовольных одним своим присутствием. Продолжая разговаривать, женщина взяла одну из бутылок, стоящих на столе, и протянула дону Хуану. – Откройте, прошу вас. Бутылка и верно не открывалась уже давно. Затвердевший сургуч, паутина – такое не подделаешь. Дон Хуан повиновался – и вино наполнило бокал. Женщина подняла его, спокойно отпила пару глотков. – Не хотите? Жаль… Дон Хуан взял со стола второй кубок, наполнил и выпил в несколько глотков. Ему тоже дорого обошелся этот разговор. – Сеньора… мне тоже жаль. Можете не говорить, кто ваша госпожа. Меня это не волнует. Я не брошу свою родину. – Вас убьют. – Возможно. – Это будет бесполезная смерть. Бесцельная. – Я постараюсь, чтобы она таковой не стала. – Мне жаль. – Женщина смотрела загадочно и надменно, как кошка. – Простите, что приходится действовать такими методами. – Что?! – Я бы предпочла, чтобы вы ушли со мной добровольно. Не бойтесь, это не яд. Мужчина вскочил, но странная слабость, быстро охватывая тело, распространилась к ногам. Последним усилием он выхватил шпагу и повалился вперед. Женщина усмехнулась краешками губ. Взяла в руки его кубок, повертела… – Наивный… Мог бы и подумать, что не обязательно травить вино, если есть бокал. Пары капель настойки хватило. Нанести заранее, чтобы высохла и не была заметна. Цвет и вкус вина она сильно не поменяла, а вот свалить с ног – свалила. Женщина метнулась к двери в комнату. – Вася!!! Ровно через минуту в гостиную влетел молодой парень. – Груз готов. – Отлично. Не согласился? – Я с самого начала говорила, что он на это не пойдет. – Ничего, потом еще благодарить будет. Парень взвалил на плечи тушку благородного дона и потащил в соседнюю комнату. Гримировать, переодевать и вообще – укладывать в гроб. А как его еще вывезти из города? Ничего, и вывезем, и на Русь довезем, а там уж пусть государь с ним сам разговаривает. Авось найдут общий язык. Жалко ведь мужика. Прикончат его тут… Женщина подошла к зеркалу, достала тонкое полотно и принялась осторожно снимать грим с лица. Если она правильно поняла свою царевну, дон Хуан поедет на Русь. И будет там жить. Она тоже вернется домой рано или поздно, и лучше, чтобы Князь морей ее просто не узнал. Вроде бы разговор прошел нормально. Теперь, если правильно повести себя в дальнейшем, дон Хуан будет свято уверен, что на него покушалась королева Марианна. Еще и мстить пойдет… А мы поможем. Впалые щеки волшебным путем превращались в обычные, улетела в угол накладка темных волос, высвободив обычные русые пряди, стерлись черные брови, показав светло-коричневые, как и должно быть при таких волосах… И что самое приятное – даже не солжем. Все равно бы его убрали. И именно ее величество. Мы просто предупредили удар. Да, и надо подкинуть куда-нибудь труп в одежде дона Хуана. Только выбрать не слишком похожий, чтобы народ не поверил. Так, на будущее. * * * Алексей Алексеевич отчетливо понимал, что долго везение не продлится. Нужно идти вперед – и БЫСТРО! Эстляндия должна лежать у его ног. То есть Нарва, Дерпт, Феллин, Виттенштейн, Везенберг – это основное. А еще – Выборг и Кексхольм. Так что никуда не денешься, надо драться. Особенно пока Карл не опомнился. Принцип один и тот же: внезапность, скорость, ярость. Пока враг еще там почесывается, мы уже тут победили. Уже и укрепления строим. И строили. Краше прежних крепости встанут. – Итак, мы сейчас здесь, – кончик пера уперся в точку на карте. – Теперь надобно довести дело до конца. Иван усмехнулся. Все было обдумано заранее, все было очень серьезно. Под руководством английских корабелов в Архангельске не только купеческие лоханки строились. Хотя назвать это лоханками? Хорошее дерево, просушенное, все пригнано, подогнано – такие корабли долго служить будут, десятилетиями. Стоило, конечно, дорого. Алексей помнил, как ругалась Софья, заказывая то одно, то другое, а сейчас вот оценил. И слова сестрички, что потом мы этот флот с огнем искать будем, а он – будет. И что строить на века надобно. Не настолько страна богата, чтобы позволить себе говнострой. Грубо, да правдиво. И сейчас по Государевой дороге уже без спешки перетаскивали остальные корабли. Не пять штук, а несколько десятков. С избытком хватит. Погрузить войска – и отправить к Нарве. Взять ее, пока шведы не опомнились. Кристиан пишет, что у них со шведами вялотекущие стычки. Датчане стоят под Мальме, шведы под Ландскруне. Карл рвется вперед, а значит, время дорого. Удастся ли взять Нарву до подхода подкрепления? Алексей Алексеевич не знал, но собирался проверить. Сейчас комендантом Нарвы был Герворт фон Фонкен. Что ж, посмотрим, насколько он сможет противостоять русским. А еще… Нотебург и Ниеншанц брали без применения динамита и кое-каких технических новинок русской промышленности. А вот Нарву… Просто так ее не возьмешь. Бастионы, толстые стены, двухтысячный гарнизон, пушки числом более сотни, причем не старья, как во взятых крепостях, а новенькие. Нарва – это вам не заштатная крепостица на краю света, это, почитай, ключ ко всей Эстляндии. Если ее взять, да укрепиться… Хотя больших планов Алексей Алексеевич не строил. Ему вполне хватит куска побережья до Ревеля включительно. Ну и Дерпт. Это от Швеции. И кусок Карелии. Хватит. Получить, укрепить, отстоять – и жить без войн. Раньше… ему нравились войны. До первого умирающего. Когда Алексей увидел, как разлетаются кусками разорванные тела, как плещет кровь, что делают ядра, выкашивая ряды солдат… К чертям такую войну! Любая война должна идти с минимумом потерь с русской стороны. А потому – отвоевать выходы к морю и успокоиться. Карлу не понравится? К чертям того Карла! В буквальном смысле слова! Посмотрим еще, кто ему будет наследовать, а там… война – штука сложная, на ней и убить могут. Что касается своей смерти… Алексей знал, что может сложить голову так же легко, как и любой солдат. Но в сестру верил. Софья и Русь удержит, и Федора, коли понадобится. Никуда братец не денется, будет прыгать через веревочку как миленький. Так что за свое государство он спокоен. – Часть войска пойдет пешком. Часть поплывет на кораблях. Думаешь, хватит нам этого полка под Нарвой? – Думаешь, не хватит? Справимся. Иван кивнул. Он и не сомневался, но… Слишком уж неравны силы. А Алексей… тот свято верил, что все получится. До осени не так далеко, и на зимние квартиры русская армия уже должна встать в Нарве и Дерпте. Остальное – в следующем году. Сложно? Это все для будущих поколений. Соседи должны уяснить, что с русскими связываться нельзя . Никогда. Ни при каких условиях. «Русский солдат» должен стать синонимом «непобедимого воина». Сначала – так. А время мира положим на то, чтобы Русь стали уважать и в Европе. – Вань, мы вернемся с победой. Я знаю. – Да, я тоже знаю… но домой уже хочется. – По Соне соскучился? – Можно подумать, ты по ней не скучаешь? Мужчинам иногда до боли не хватало третьей в их компании. Чтобы Соня встала рядом, откинула за плечо мешающую косу, покусала кончик пера и что-нибудь сказала. И все стало просто и понятно. Сестра ли, жена ли… часть души и сердца. И без нее оно втрое хуже бьется. И писем – мало. * * * – Соня, как ты думаешь, я понравлюсь Алексею? – Шанс у тебя есть. Ты миловидна. Будешь следить за собой – вдвое лучше станет, – Софья отвлеклась от мыслей об Австрии и посмотрела на Ульрику. Ну, ничего так. Ни помады, ни белил, ни прочей вредной химии. Румянец на щеках, глаза чуть подкрашены… Сойдет. Алексей, конечно, та еще привереда, но годика на два его хватит, а там… сделает Ульрике пару-тройку ребятишек, она и не заметит, что муж иногда налево гуляет. Здоровый левак укрепляет брак. – Страшно мне. – Ульрика, успокойся. Помолвку расторгать уже никто не будет, поженитесь вы в любом случае. Дальше все от тебя зависит. Ну а мы поможем, чем сможем. – Вы другие. Совсем другие. Я такого при дворе никогда и не видывала… Софья фыркнула про себя. Знала б ты, лапа, сколько я тут прополкой занималась, прежде чем что-то получаться начало! Одни Милославские чего стоят! Эх, недаром Гайдай дал Жоржу эту фамилию! Как в воду глядел великий режиссер. Вслух этого Ульрике сказано не было, Соня перевела разговор на другую тему. – Ты имя себе еще не выбрала? Девушке были предоставлены святцы, и последнее время она сидела, выбирала, кем ей креститься в православие. – Выбрала. Ульяна. – Ульяна Иоанновна. Красиво получится. Думаю, дней через десять тебя и покрестим? – Ты все-таки хочешь, чтобы Ваня? А то, может, Федор? Он старше… Софья пожала плечами: – Уля, поверь, у меня есть на то причины. Иван будет в Португалии, а нам нужны тесные связи. Если тебе он крестный отец, это важно. А Федя… есть у меня мнение, что рано или поздно он себя церкви посвятит. Будет у нас еще один Патриарх из Романовых. – А жена? Софья пожала плечами: – Кто знает, как сложится. Просто у меня такое предчувствие, а я им привыкла доверять. Даже если и не посвятит – Софье откровенно не нравилось, как Федя смотрел на У Шан. Решительно. Как на икону. А там разве что из-под халата чертячьего хвоста не хватает. Ох, не к добру… Успокоив Ульрику – девчонка должна быть свято уверена, что Софья и за нее, и для нее, и вообще ангел небесный, – Софья вернулась к своим делам. Так, письмецо из монастыря. Место хорошее, там что хочешь наружу вытянут, перетряхнут и обратно вложат. У Шан она раскусила правильно. Тянет соплячку к власти, тянет. И Федьку она тянуть будет. Так что роды или двое, а потом – прости, деточка. Я буду долго плакать. Там посмотрим, что лучше. То ли яда подсыпать, то ли какое медицинское светило на роды пригласить. На них слой грязи такой, что заражения крови долго ждать не придется. Блюментроста вон год пинала, прежде чем тот приучился руки мыть да спиртом протирать. По местным меркам – революционе де профессиональ. Не бывало на Руси такого компота, как говорил один поручик. А вот теперь – стало. Но то Блюментрост, он умный. А скажи его европейским коллегам такую ересь? Париками закидают! Так что посмотрим. Письмецо от Илоны Зриньи. Ответ уже и отписан, и отправлен. Вассалами Руси им пока становиться нельзя. И далековато, и общих границ нет. Польше тоже ссориться не стоит. Но вот присягнуть лично Михайле Корибуту … Лучше для гордых венгров и не придумаешь. Конечно, потом Леопольд сильно изобидится, но так то потом, потом. А уж поберечься Михайло сумеет, не первый год замужем, да и на троне не первый… Так что отписываем еще и Марфе, чтобы берегла супруга, он ближайшие лет двадцать живой нужен. А там поглядим, на кого вассалитет перекинуть. О, великий и мудрый Ходжа Насреддин, который сказал про ишака и падишаха! Да славится имя твое во веки веков! Отдельно письмецо. Дон Хуан, как легко догадаться, не согласился и теперь едет на Русь грузом 400. А как его еще обозначать? Пленный и ценный. А тут его еще обрабатывать… Надо Катьке свистнуть – пусть готовится. А вот куда Машку пристраивать? Хм-м… А ведь идея… Мир со Швецией заключать надо, вот и выдать ее за Карлушу? Вместо Ульрики? У того, конечно, мать – гадюка, но и Машка кому хочешь три литра яда на макушку сцедит и дальше пойдет. Софьина школа! Попробовать протолкнуть идею? Надо намекнуть Алексею, чтобы побольше захватил. Лучше и то, что им не надо. А потом в качестве извинений и Машкиного приданого отдал обратно. На губах Софьи заиграла коварная улыбка. А что? Соседи орусячены, иначе и не скажешь. У Михайлы – русская, в Картли – русская, датчанка есть, китаянка есть, надо теперь еще шведов для полного комплекта. А там поглядим. Кровные узы – они завсегда сильные. Вообще Софья историю помнила отвратительно. Но то, что сейчас Карлуша Одиннадцатый, а Петр воевал с Двенадцатым… Уж это-то и дети знают. Вопрос! Что случилось с этим Карлом и долго ли он прожил? А то ведь можно и войска ввести для помощи вдове, а там… Мирная интеграция – она завсегда полезнее. Списочки составим, кого посадим, кого потравим – и будут шведы русскими подданными. А фамилии и язык… Да они еще сами попросятся русскими стать! Недаром же большинство национальностей отвечает на вопрос «кто?». Кто ? Швед, датчанин, немец… Какой? Русский. Наводит на размышления, верно? Не важно, кто ты. Важно – какой. Обдумаем план? * * * – Милая, радость у нас! – Вот как? Марфа искренне удивилась. Какая радость вдруг случилась? – Я письмецо получил. Фамилия Ракоци тебе ведь знакома? – Ференц Ракоци еще мал, чтобы письма писать. Мать его Илона отписать решилась? – Умничка ты у меня. Михайло посмотрел на жену с искренней любовью. И красавица: после четырех родов не располнела ни на грамм, кожа по-прежнему бархатистая, волосы черные, глаза – утонуть можно, и умница. Вот с кем бы он так еще поговорил? Советника завел? Или любовницу? Нет уж, лучше гадюк завести, те, может, и не покусают. – Решилась, да еще как. Предлагает мне личный вассалитет. – Ох! Понятное дело, для Марфы сие не новость, Софья еще когда отписала. Но изумление было сыграно на «отлично». – Соглашаться будешь? – А и соглашусь. Леопольд, конечно, взбесится, но я туда Яна потихоньку отошлю, пусть новые границы защищает. – Там и свой герой, кажется, есть. Текели? – Есть такой. Илона Зриньи за него замуж собирается. – Сильная связка получится. – Но полезная. И мы территорией прирастем, и им защита. А там видно будет. Может, и сыну моему присягу принесут. О русских они очень хорошего мнения, а ты, дорогая моя супруга… – Постараемся их не разочаровать? К тому ж у Илоны вроде как и дети есть. И наши… – Надобно это бы обдумать. Муж и жена обменялись нежными улыбками. А после того как Михайло ушел, Марфа быстро набросала записочку Софье. Она не сомневалась, что у той на детей Ракоци есть свои планы. И не хотела ни сорвать их, ни перебежать сестре дорожку. Ни к чему ей такие кошмары. Да и потом… У нее с Михайлой уже и мальчики есть, и девочки. Как сестра скажет – полезный брачный ресурс. А у Илоны двое детей. Может, поделить их? Одного ребенка на Русь, второго – им? Стерпится – слюбится, потом дети пойдут… Политика в действии. * * * Царевна Софья Алексеевна в это время гостила в Университете, беседовала с Исаком Ньютоном. И рассказывала ему то, что сама помнила о генетике и наследственности. Горох с желтыми цветами, горох с зелеными цветами, цвет глаз, генетические нарушения, близкородственные скрещивания… Исак слушал очень внимательно, даже и не думая поинтересоваться, а откуда государыня царевна такие вещи знает? Понимал уже, что отговорятся ему старой Ивановой либереей , легендарной библиотекой Ивана Грозного, которую никто не видел, и есть подозрения, что никто и не увидит. Уж больно удачно списывать на нее все новые знания. Кое-что он даже записывал, размышлял, задавал вопросы. И самый простой: – Государыня, а для чего вы это рассказываете? – А для того, сэр Исак, чтобы в Университете было и это направление. Вы в курсе, что творится сейчас в Испании? Знаете о трагедии короля Карлоса? Знал. Об этом только ленивый не знал. – Я хочу, чтобы в Университете был факультет… пусть несколько человек… которые будут заниматься только этим. Есть же и такие, кто внимателен? Умен, прилежен, но не способен на полет фантазии? Есть наверняка. Ньютон кивнул, соглашаясь. В науке без таких никак нельзя. Кто-то должен парить в вышине, а кто-то – прилежно регистрировать следы крыльев. – И пусть ведут Книги, – Софья произнесла это так, что стало ясно – не про обычные книжки говорит. – Хочу, чтобы для каждого государства были составлены справочники. Кто на ком женился, кто с кем породнился, велись родословные, составлялись генеалогические древа… Сие возможно? – Это каторжная и громадная работа. – Знаю. Но если ее проделать сейчас, наши потомки смогут избежать многих ошибок. Исак Ньютон подумал. А потом уважительно попросил: – Царевна, а нельзя ли еще раз объяснить про гены и хромосомы? Софья вздохнула. Можно. Что помнит – все объяснит. И не надо говорить про прогрессорство. Она просто изложит материал на уровне седьмого класса средней школы, а уж как его потом применят… Ее имя даже упоминаться не будет, открытие будет принадлежать Исаку Ньютону. И точка. Но генетика необходима. * * * Дон Хуан был не просто в ярости. Убил бы! Зубами бы разорвал, загрыз заживо! Марианна, сучка… Это был еще один из самых приличных эпитетов, коими он награждал свою родственницу. Похитители вежливо объяснили, что раз уж он не согласен уехать куда-нибудь к чертовой матери, то… Рисковать народными волнениями и убивать его мачеха не стала. Просто заплатила, чтобы его увезли. Например, в колонии. И везли. То опаивая, то перегружая из сундука в сундук… Благородный дон пробовал сопротивляться – его просто оглушили. Отказывался от еды – кормили насильно, через воронку. Грамотное похищение – оно тем и отличается от бездарного, что во втором случае можно сбежать. А в первом – лежи и не рыпайся. При этом о его здоровье заботились. Даже конечности массировали, чтобы те не затекли, и одежду меняли, но… Сууууука! Впрочем, вой не вой, сделать дон Хуан не мог ничего. Так что до побережья его доставили совершенно невозбранно, погрузили на корабль – и поплыли. Ругайся не ругайся… Трюм – место такое. Приковали за ногу цепью – и хоть озверей. Дон Хуан и зверел сколько мог. Но ему вежливо объяснили, что греха на душу ее величество брать не хочет, а потому – жить будешь. Но ты этому не обрадуешься. Так что он постарался с максимальной пользой провести время: придумывал новые способы казни для мачехи. Очень мешало одно. Убить хотелось парой сотен разных способов, а на деле получится лишь единожды. Так что надо приложить фантазию. * * * – Ваше величество, мы настаиваем… Людовик Четырнадцатый тяжко вздохнул. Вытер слезы. – Оставьте меня, я в печали. Папский легат сверкнул глазами. – Если ничего не предпринять, турецкая зараза… – Да-да, мы обязательно… Я должен прийти в себя. У меня умерла любимая женщина, почти жена, мать моих детей… Легат проглотил едкие слова о черных мессах и о том, что если бы маркиза (ну очень своевременно) не умерла, королю пришлось бы ее казнить. И интересно, не его ли люди постарались? Вслух он, конечно, такого не сказал – не идиот же. Но принялся давить как мог. Увы, закончилось тем, что его величество вытер слезы платком и отправился к себе – меланхолить. Это – официально. Неофициально – общаться с турецким послом и уточнять, что входит во взаимовыгодное соглашение? Потому как ему совершенно неохота воевать с турками. А если его еще ласково попросят… да еще и подарок дадут… Например, пошлины понизят или что-нибудь еще предоставят… Как тут не воспользоваться случаем? Леопольд ему кто? Да никто. Даже хуже – конкурент за влияние и территории. Так что помогать ему… пусть сидит в Линце и радуется, что его величество туркам не пособляет! Свою выгоду Людовик видел четко. Знал, что войска ему понадобятся, и не собирался класть их за веру. Нет у него оравы дураков, которую спихнуть бы и порадоваться – уехали! Кончилась эпоха Крестовых походов, кон-чи-лась. Так что нечего! Его величество страдать изволит! Да еще как! Весь в тоске, весь в печали… Хорошо хоть, Анжелика де Скорай де Руссиль отвлекает. Глупа, конечно, как пробка, но в постели – великолепна! А для бесед и мадам де Ментенон есть. В постель ее не хочется, но вот пообщаться – приятно. Пригласить для беседы? Да, наверное… И скорбеть. Читать доклады ла Рейни, отчеты о допросах – и страдать. Страдания очищают и возвышают душу, к тому же его величеству так к лицу траур… Анжелика оценит. * * * Когда Ежи позвали к Гуссейну-паше, он обрадовался. Ну наконец-то. Надоели уже эти турки, слов нет. Да и вообще, тут, в Европе, войска собираются, а попасть на чужую войну Ежи вовсе не хотелось. Сидит он в плену – вот и ладненько. Потом на Русь поедет. Домой, к Басе. Гуссейн-паша был любезен и обаятелен. Угостил Ежи кофе со сладостями, похвалил еще раз русского государя, который сейчас воюет, и сообщил, что гонец прибыл. Ежи хоть завтра может отправляться со своим отрядом на родину. Да, и вот еще письма. Две штуки. Одно – от жены, Басеньки. Второе – от государя. Если храброму воину еще что-то понадобится, пусть только намекнет. Ежи поблагодарил и отправился к себе. Читать. Записку от Баси он прочел быстро, зато раз десять. Мало ли что все и с ней, и с детьми в порядке! Зато как приятно читать эти строчки и касаться губами пергамента, коего касалась ее ручка! Записку от государя – один раз. И задумался. А потом попросил проводить его к визирю. И вместо объяснений протянул письмо. Гуссейн-паша прочитал (словно догадываясь, что разговор примет такой оборот, государь писал по-латыни), подумал. – Да, пожалуй, я могу это разрешить. Ваш государь прислал достаточно денег для выкупа сотни, а то и больше рабов. Так что выбирайте, и я отправлю их с вами на Русь. Ну, была бы честь предложена. А кто нужен в Дьяково – Ежи знал. Остается выбрать и предложить людям угон в рабство к туркам заменить поездкой на Русь. Лет на пять, до отработки выкупа. Можно – с семьей. И обрадовать своих людей. Дня через три-четыре они поедут на Русь. Домой… * * * – Скотина такая! Тварь! – Когда бы грязные ругательства не сыпались с королевских уст, все было бы вполне обычно. Но сейчас Кристиан был в гневе. Доверь идиоту! Зигфрид фон Бибов сделал все, что мог. Он прорвался внутрь крепости и удержался бы! Но подмога не пришла вовремя, и героя просто изрубили в куски! Это ж надо – осаждали Мальме, а взять не взяли! И все из-за этих… г-героев! Один инициативу вовремя не проявил, второй подкрепления не подвел – и что в итоге? Потеряно время, силы, инициатива, шведы воспрянули духом… А ведь стоило только взять Мальме – и считай, войне конец! Не взяли. Теперь остается только отходить к Ландскруне и закрепляться там в надежде, что удастся отстоять город. Но тут были у Кристиана кое-какие идеи, почерпнутые, кстати, из переписки с русским королем. И укрепятся, и постоят… На два фронта шведы войну вести не смогут, никак не смогут. Поэтому датчанам надо просто немножко продержаться. – Можешь убираться, Руссенштайн! Генералом тебе больше не быть! Кристиан в ярости швырнул в генерала свою шляпу и вышел из палатки. Холодный воздух чуть умерил ему злости. Отобьются. Они сильнее шведов, и позиция у них лучше, ее только правильно использовать надо. Он справится. Должен. А там и от русских весточка придет, Бог даст… * * * – Русские?! Карл Одиннадцатый не принимал их всерьез, чего уж там. Давно не принимал. – Захвачены Нотебург и Ниеншанц. Русские войска скорым маршем движутся к Нарве и Дерпту. Рутгер фон Ашеберг смотрел с сочувствием. – Черт! Юный король выругался, не стесняясь полководцев. И это в такой момент! Когда вот-вот надо будет идти сражаться… Ландскруне. Ладно! Здесь и сейчас надо разбить датчан, а уж потом идти вперед. Можно и на русских. Но не оставлять же за спиной Кристиана? Карл задумался. Он был талантлив, этот юный король. Неглуп, серьезен… Не его вина, что его образованием занимались от случая к случаю. Даже если здесь и сейчас он разобьет датчан – это мало что изменит. На суше они достаточно сильны, война продлится еще минимум год, а то и два. Они в любой момент могут перебросить подкрепление в Сконе. И русские… Воевать на два фронта он не сможет. Физически, финансово… И ресурсов нет, и аристократы… черти б их драли! Значит, надо сесть за стол переговоров. Не хотелось? Да еще как! А если сначала победить, а потом уже попробовать поговорить с Кристианом? Должен ведь тот понять, они даже с его сестрой были помолвлены… Кстати, расторжение помолвки у Карла сильных эмоций не вызвало, разве что кроме сочувствия к русскому государю. Какова там Ульрика-Элеонора в душе – еще вопрос. А вот портрет… За такое имеет смысл еще и поблагодарить русского государя. В Карле боролись два желания. Либо он вступает в схватку, побеждает или проигрывает – и идет на переговоры, либо сейчас посылает гонца. Победило первое. Все-таки Карл был еще очень молод. * * * Утро четырнадцатого июля тысяча шестьсот семьдесят седьмого года выдалось теплым и ясным. Полководцев это радовало – далеко видно. Солдат… А кого интересуют солдаты? Две армии выстраивались под Ландскруне. Карл делил свою армию на четыре части и собирался начать наступление. Кристиану предложили отвести армию с холмов и сесть в засаду, однако он чуть ли не пальцем у виска повертел. Засада? В несколько тысяч человек? Да помилуйте, что за бред? Засада на то и засада, что никто ее не видит до последнего момента. Найдите же идиота, который не заметит несколько тысяч датчан?! Они протаскаются по холмам, потеряют удобную позицию… А вот что Кристиан одобрил – так это расставить небольшие секреты на две-три пушки. Наконец зарокотали барабаны. Армия шведов двинулась вперед. Но датчане-то стояли на холмах! Атаковать вверх по склону – это вам не по равнине бегать. Особенно под артиллерийским огнем. Армия Кристиана палила и из пушек, и из ружей. Разброс, конечно, был велик, но практически каждая пуля и каждое ядро находили свою цель. При такой-то плотности мишеней! Конечно, надолго бы шведов это не задержало. Сильнее смутило другое. Сложно ли найти воду? Да нет, колодцев везде хватает. Теперь представьте, что вы лезете на холм, который вообще-то глинистый, а тут вам – воду под ноги. Скользко. И лезть становится намного сложнее. А с холмов, сверху вниз, поливают пулями, бьют пиками, забрасывают камнями… Карл в бешенстве сжал подзорную трубу. – Отступить! В обход! Идея тоже была неплоха: обойти холмы, на которых закрепились датчане, и атаковать со стороны долины. Авось на две стороны воевать тем будет сложнее? Успеха идея не получила. Теперь заговорили спрятанные заблаговременно секреты. Стреляли с обеих сторон, но в кого легче попасть? В шведов, которым, хочешь не хочешь, надо идти вперед и не кланяться пулям? В датчан, у которых было время и укрепиться, и окопаться, и щиты поставить? Отчаявшись, Карл сам попробовал возглавить атаку. Верхом на коне, с саблей наголо… Из-за холмов ему навстречу вылетела датская кавалерия. Едва отбился. К четырем часам вечера шведы откатились на исходные позиции и принялись подсчитывать ущерб. Больше всего досталось ополчению, чуть ли не половина полегла. Но там и понятно: ни опыта, ни сноровки. В остальном же… Атаковать еще и завтра? С тем же результатом? Не было у шведов подкрепления, а вот к датчанам оно подойти могло. Карл, при всей своей взбалмошности, дураком никогда не был. А потому просчитал риски и направил посла к Кристиану. * * * Война – это кто кого перестреляет? Возможно. Но! До перестрелки надобно еще дойти и закрепиться на позициях. Алексею хорошо было памятно давнее, детское. Организованные им учения для своих ребят. УЖАС! То люди, то телеги, то лошади, то снабжение… В походах он такого уже не допускал, урок оказался очень действенным. Обоз – важная составляющая победы. Это оружие, боеприпасы, питание да просто сухая одежда… Сейчас войска быстрым маршем двигались к Нарве. Им предстояло с налету взять город, не размениваясь на окопы и обстрелы. Нарва – это вам не Орешек. Там и пушек поболе, и людей, и комендант куда как серьезнее. Фон Фонкен себя зарекомендовал как бравый служака и воин хороший, его голыми руками не возьмешь. А мы и не голыми… Динамита у Алексея хватило бы и на Нарву, и на Ревель. Еще и осталось бы. Сейчас эти несколько телег двигались в середине обоза, под тщательным присмотром «троянских коньков». Бог даст – справятся! * * * Сары Сулейман-паша смотрел вслед уходящему султану. А и верно, не будет же Великий султан сидеть в той Вене? Ее захватили, теперь надобно удержать. Тяжко? Ну, коли турки до зимы продержатся, легче будет. Там и австрияки уйдут на зимние квартиры. Опять же, французы помогать не намерены, поляки… Там как будет, так и будет, но вроде бы они сейчас другим заняты. А к стенам Вены идет войско под командованием Эрнста Рюдигера фон Шатермберга. Отобьются ли? Почитай, тысяч десять народу, пушек поболее сотни – Леопольд сильно перепугался… Ну и пусть. Сары Сулейман и сам не дурак. Отобьется. Надобно только по округе провизии запасти да фуража побольше… Крестьяне? Да пес с ними, с христианскими собаками! Кого волнуют их жалкие жизнешки? Уж точно не доблестных янычар! Пусть хоть все передохнут – не жалко. * * * Кристиан внимательно выслушал посла. – Мой венценосный брат предлагает переговоры? – Да, ваше величество. – Мне нужно подумать… Шведский посол поклонился, стараясь по возможности сохранить достоинство. Воевать на два фронта шведы и верно не в состоянии. Договариваться – только это и остается. Чего потребует Кристиан? Что делать с русскими? Хотя… договориться бы с датчанами, а уж русских собак они со своей земли вышибут, не в первый раз! Посол не знал, что между Кристианом и Алексеем существует переписка. Не знал об их договоренностях, планах, замыслах… Общих, уже общих. Русский царь теперь Кристиану не только естественный союзник, но и родственник. Карла ждут неприятные сюрпризы… * * * Дон Хуан хоть и был в бешенстве, а к происходящему на палубе прислушивался чутко. Мало ли… И момент нападения на корабль не пропустил. Да и сложно было пропустить: стрельба из пушек и в трюме оглушала, кораблик содрогался, дон молился только об одном: выжить. С нападающими он объясниться сможет, но как же обидно будет сдохнуть подобно трюмной крысе! Ему повезло. Когда перестрелка прекратилась, крышка трюма поднялась, и в нее просунулась басурманская рожа. Простите – турецкая. Это не утешило. Признаваться, кто он, – теперь равноценно гибели. Поэтому, когда дона Хуана доставили к командиру небольшой турецкой эскадры из шести галер, он назвался именем близкого друга, маркиза Мануэля Алькансара, и пообещал за себя большой выкуп. Турок покивал, пообещал подумать, и дон Хуан сменил один трюм на другой. На галере, принадлежащей Селиму-паше. По крайней мере, к галерному веслу не приковали – и то хлеб. Откуда ж было знать, что все это – лишь часть хитроумного плана? Что на абордаж корабль, конечно, брали, но – понарошку. И лежащие в крови трупы после его перегрузки спокойно встали и пошли отмываться. И с турецким пашой была договоренность. Деньги на руки и право беспошлинной торговли на три года. А он доставит дона Хуана туда, где от него будет польза: в Крым. А уж из Крыма его перевезут на Русь. В результате сей комбинации для дона Хуана русские окажутся спасителями и освободителями. А уж уговорить его принести пользу… Куда он денется с Руси-матушки? Обошелся сей план, конечно, дороже чугунного моста, но, по мнению Софьи, на такое денег жалко не было. Дружественная Испания? Берем! Уж больно перспективы хороши! Тут и многоходовые комбинации крутить начнешь, и заплатишь сколько надо. Лишь бы не узнал сам подопытный, а то обидится, расстроится… Встреча кораблей состоялась в районе Сицилии, а сейчас галеры шли в Стамбул. Оттуда уже в Крым. Не страшно, тем удобнее. Как раз дон Хуан попадет на Русь к зиме, так что до весны остаться придется… * * * Карл нервничал. Кристиан тянул время, выдвигал какие-то немыслимые требования, как мог тормозил переговоры! Шведам-то нужно скоренько договориться – и бодрым маршем отправляться выкидывать русских из Эстляндии. Ан нет! И уйти не удастся, могут ударить в спину. И переговоры абы кому не доверишь – Карл доверял только себе. И время, время… Сейчас Карл бы с радостью женился – хоть завтра! Лишь бы определиться с договором. Но Кристиан выжидал неведомо чего, требовал кусок земли чуть ли не до Стокгольма, настаивал на контрибуциях, на море бесчинствовали его корабли, губя любую торговлю… Не война, но и не мир… не пойми что! Если бы Карл Одиннадцатый играл в шахматы, он сказал бы: патовая ситуация. А уж сколько ей длиться… * * * – Какой великолепный бастион! – Иван Морозов смотрел на Нарву чуть иронично. – Восхитительный просто. Алексей это убеждение разделял. Ему Нарва тоже нравилась. Этакий цветик-шестицветик с бастионами. – Вот его и… Обоим очень нравился бастион под гордым названием «Королевский вал». Как бы с намеком. – Ремонта потом будет… – Ничего, свое отстраивать, не чужое. – Лишь бы Карл не появился не вовремя… – Съезди к Фонкену, предложи почетную сдачу. Иван пожал плечами: – Так не согласится же. – Пусть не соглашается. Предложить мы обязаны. Впрочем, угадал Иван до точности. Герворт фон Фонкен чувствовал себя неуязвимым за Нарвскими бастионами и пушками, а потому и ответил невежливо. Предложив глупым русским варварам убираться обратно в свои леса и болота. Иван в ответ лаяться, конечно, не стал, не мужское это дело. Прикинул, как лучше штурмовать, и уехал обратно. Ночь русское войско провело спокойно. Утром принялись готовить окопы для якобы обороны от Карла, примерно в двух верстах к западу от реки Наровы. Шведы наблюдали со стен, кричали что-то оскорбительное, но русским было не до них. Пользуясь постройкой как предлогом, русские осмотрели каждый метр нарвских стен, прикинули количество пушек, местечки, где ремонтировали стены, где нет… И остановились-таки не на Королевском бастионе, а на заделанных воротах Виру. Их хоть и заложили камнями, но не так давно, и кладка там потоньше. И ночью… * * * – Осторожнее, индюк неуклюжий! – Сам гусак! Шепот был почти неслышен, ребята голов от травы лишний раз не поднимали. Но как не обругать «ползуна» спереди, который случайно попал тебе сапогом по плечу? Трудно. И проползти неувиденными и неуслышанными, и протащить с собой взрывчатку. Но опыт уже есть. Это не Азов брать, сейчас-то рука набита. Шестеро «троянских коньков» тащили три бочонка с динамитом. Скромненькие такие, но их с лихвой хватит, чтобы ворота Виру улетели на другую сторону крепости. А там уж… Войска-то давно готовы. Они в большинстве своем днем отдыхали, проверяли оружие, а видимость бурной деятельности изображали обозники. А что? Надеть мундиры – и кто их там со стен отличит? Солдаты – не солдаты… Найти место, облюбованное еще днем, было несложно. И найти, и бочонки положить, и на фитиль искорку высечь – со стены даже и не услышали. Было что-то? Али нет? Поблазнилось? И то сказать – тревожно. Русские отступать не привыкли, а умирать шведам не хотелось. Понятное дело, дезертировать никто не собирался, но жить-то хочется, это естественно! Алексей Алексеевич стоял вместе с остальными генералами и полковниками. Он сам в крепость не полезет, его дело не саблей махать, а полками командовать. – Скорее бы… Иван до боли вглядывался в темень… да разве что увидишь? Словно благоволя русским, ночь так сгустила полог, что в трех метрах от себя разглядеть ничего не удавалось. Только гадать можно. Сейчас ребятам пятьсот метров до крепости. А сейчас вот триста. А может, они уже под стенами. Отче наш, иже еси на небеси… помоги им, Господи, если не на тебя, то на кого и надеяться… И все равно. Ждали не ждали, а оказалось неожиданностью. Когда под стеной крепости встал столб огня и земли. Когда рванул по ушам жуткий грохот. Когда послышались слабые крики раненых… Затрубили рога, забили барабаны – и русские бросились вперед. И над шведской землей разнесся клич, который будет вселять ужас в сердца противника! – За Русь! За царя! Ур-р-раа!!! Шведы не успели ничего. Ни собраться, ни ударить из пушек, ни попытаться отразить атаку. КАК?! Никто не ждал, не бывало такого в военном деле! Осада ведется совершенно иначе! Копаются рвы, закладываются мины… Защитники крепости пытаются то ли взорвать подкоп, то ли засыпать… В любом случае не меньше месяца! Не рассчитаны шведские крепости на русский динамит, который уже и доработан, и улучшен. Слишком наглым получился захват. Стену проломило так, что по получившейся насыпи можно было не только взобраться в крепость, но и спуститься… Что русские и сделали. Кровь потекла по улицам Нарвы в эту ночь. Русские старались не убивать всех. Отбросить, оглушить, взять в плен… Царю не нужны лишние смерти, но иногда вспыхивали ожесточенные схватки. Одна разгорелась у центральной башни, там, где находился комендант. – Подлецы! Негодяи! Мерзавцы!!! Герворт фон Фонкен был прекрасным фехтовальщиком. Один на один его живым бы не взяли, но против сети нет приема. Набросили, сбили с ног и потащили к государю, как диковинную рыбу. А что? Комендант – личность полезная, много чего знать может… Не убивать же сразу? Пусть государь сам решает! К утру крепость Нарва полностью перешла под контроль русских. Остатки шведского гарнизона увязывали и переписывали, горожан не трогали, при условии, что те не лезли на улицы. Их черед еще настанет. Потери шведов в эту ночь составили триста двадцать человек убитыми, около ста пятидесяти было ранено. Потери русских – восемь человек и двенадцать подвернутых ног: так торопились в крепость, что в ров сверзились. * * * Фон Фонкен был в ярости. Мягко говоря. Плевался, вращал глазами, орал, ругался и вообще вел себя как дикий лесной человек, а вовсе даже не благородный. Алексей и Иван посмотрели на это дело, плюнули да и пошли осматривать свои новые владения. А комендант пусть посидит, поскучает, подумает. Опять же, более пригоден для обработки будет. Что сказать? Динамит – великая вещь! Взрывчатки, конечно, не пожалели. В дыру в стене могли пройти трое, не особо толкаясь при этом. – Глаубер – гений, – Иван только головой покачал. – Еще раз убеждаюсь, что лишние знания лишними не бывают. И лишние ученые тоже. Был он у себя на родине никем и ничем, а тут – расцвел! Такой талант! – Софья, кстати, говорит, что этим веществом хорошо для разработки рудников пользоваться. – Умница она у нас… Мужчины переглянулись, охваченные одним и тем же теплым чувством. Умница. И – у них. В этом-то никто не сомневался. Вместе с крепостью русским досталось больше сотни пушек, хотя половина из них и старые, большой запас ядер и пороха, неплохие оружейные склады, опять же, казна крепости… Вполне приличная сумма. – Местных обдирать будем? Ваня спрашивал вполне по-деловому, в духе времени. Контрибуция – священное слово! – Не стоит. Динамит, считай, уже окупили. На премии тоже хватит и еще останется. А грабеж… нет, нужно, чтобы они нас принимали как добрых господ, а не злых хозяев. Ваня кивнул: – Пусть так. Куда далее? – Ревель и Дерпт. Ну и что там по пути будет – мелкие эти городки. – Если они еще сопротивляться будут. Ответом была веселая ухмылка. – На Ревель у нас динамита хватит. А Дерпт… – Кстати, думаю, шведы нам кого-нибудь пошлют навстречу. Что говорит разведка? – Встретим, – беззаботно отмахнулся Алексей. – Разведка говорит, что Карл сейчас занят датчанами у Мальме или где-то в тех местах. А здесь… Делагарди? – Да, пожалуй. Магнус? – И его скромный такой корпус в тысячу пятьсот человек. – Может доставить хлопоты. – Разобьем. Разведка донесет, если он двинется вперед. А пока нам самим идти ему навстречу. Дерпт в руки не прыгнет. – До осени мы должны освоить Остляндию. – Не споткнуться бы… – Да, завязнуть не хочется. Итак, три дня на отдых – и ускоренным маршем вперед. На Ревель! * * * К моменту возвращения государя фон Фонкен уже достиг нужной степени промаринованности. Неизвестность – она неплохо ломает. Поди побеспокойся и о своей судьбе, и о судьбе своей семьи… Поседеешь к вечеру. Фон Фонкен не поседел, но уважения прибавил. Алексей с Иваном уселись напротив, прищурились. Первым взял слово боярин Морозов. А что? Государю невместно. – Поговорим? – Что с моей семьей? – Да ничего. Сидят дома, под замком. Караул приставлен на тот случай, если они захотят кому навредить… – Они? – Комендант, – глаза Ивана были усталыми, – если ваш сын решит на кого-нибудь напасть, солдаты не будут разбираться. Просто прибьют. А потому – охрана обязательна. – Что с нами будет? – Отпустим за выкуп, когда договоримся с Карлом. – Когда он придет сюда и разобьет вас? – Вы так в этом уверены? – И никакие дьявольские хитрости вам не помогут! Я не знаю, что вы сделали со стеной, но против армии чернокнижие бессильно! Алексей и Иван переглянулись и звонко расхохотались. – Чернокнижники! – Потрясающе! Фон Фонкен понял, что ляпнул что-то не то, и обиженно засопел. Ладно бы – испугались, отрицать начали, ругаться… Но потешаются! Что он – комедиант на ярмарке?! – Комендант, – наконец просмеялся Иван Морозов, – вы о греческом огне слышали? – Секрет его утерян – и давно… – Так на Руси его не теряли. Напротив: нашли, восстановили да улучшили. Легенда была именно такой. Не раскрывать же истинное происхождение динамита? Ни в коем случае! Пусть ищут рецепты огня! Фон Фонкен задумался. Кивнул. – Понятно… И все равно – вы победили обманом! – А лучше было бы, если бы мы предприняли штурм? Положили тысячу своих людей, тысячу ваших? Ну, ваших нам и сейчас не слишком жалко, а русских солдат и так мало. Каждый ценен, каждый важен. – Иван Морозов даже и не подумал сердиться. Как смеялась Софья, правда всегда побеждает. Кто победил, тот и прав. А значит, они правы. Остальное – личные проблемы бывшего коменданта. Впрочем, тот и сам понял, что глупость сморозил. – Делагарди вас порвет в клочья! – Попытается. Безусловно. Вы подали ему весточку? – Еще вчера шесть голубей отправил. Мужчины переглянулись. – А мы сколько перехватили? – Четырех. – Сокольничьих выругать, чтобы запомнили. Расслабились тут, – ругнулся Алексей. – Привыкли по охотам скакать! – Значит, – продолжил Иван, – сейчас Делагарди знает, что мы подошли к Нарве и окапываемся под ней. Фон Фонкен помедлил, но кивнул. Чего уж теперь… – Отлично. Пока он получит донесение о нашей победе, пока соберется, пока выступит… – Мы можем подобрать место, где его бить. Алексей задумался над картой. Иван привычно принялся просматривать документы, относящиеся к хозяйству крепости, расспрашивая коменданта о бытовых вопросах. Казна, склады, гарнизон, купцы, дела крепости, что надо ремонтировать, что простоит, запасы, провизия, боеприпасы… Комендант отвечал, понимая, что с ним сейчас еще по-хорошему. А могли и на дыбу кинуть, и ремней из спины нарезать. По-простому, по-походному. Алексей думал над картой. И когда коменданта увели, наконец усмехнулся. – Кажется, я нашел отличное место для встречи с Делагарди. – Какое? – Вот тут, неподалеку от Ревеля, есть отличная местность. Холмы, болото… – Хочешь его туда заманить? – Почему бы и нет? Нужна победа малой кровью – и быстро. Меня еще дома невеста ждет… – Которую ты у Карла отбил. – Не исключаю, что он за это будет благодарен. – Может, ему замену предложить? Алексей задумался. – Катька? Или Машка? Почему нет… Надо Соне отписать. – Я напишу. Иван не знал о планах Софьи, иначе точно бы сказал что-нибудь про мужа и жену – одну сатану. Но надо ж пристраивать девчонок? Надо! Не за бояр – за королей, между прочим. А что не по великой любви – пусть еще спасибо скажут, что пристроили. При Алексее Михайловиче такое и вообразить нельзя было. * * * – Ванечка, ты понял. Пиши. – Понял я все, Сонюшка. Обещаю… Провожали царевича всем миром. Научным. Университет, то есть его зародыш, собрался в полном составе. Сэр Исак (сейчас уже, кстати, боярин, царем Алексеем Алексеевичем жалованный) не мог сдержать слез. Даже ехидный Галлей смотрел куда-то в сторону и старался слишком откровенно не шмыгать носом. Про теток, мамок, нянек, сестер и говорить-то не стоило. Пусть не навсегда, пусть вернется, а все равно – другая страна, другой мир… Сохранит ли мальчишка себя? Веру, душу, преданность родине? И тех, кто поопытнее, ломали. Софья, конечно, подстраховалась почти дюжиной людей в свите брата (знал он только о четырех), ну так ведь и играть не против глупцов. Один Педру чего стоит! Но выбор сделан, подарки погружены, предварительные договоренности подписаны, бояре проинструктированы, священники тоже… крестины не грех, пусть даже в католичество. Все равно Ваня останется православным, сколько бы над ним ни махали библиями католики. Вот иезуитов поберечься стоит, но и то – не веры, а интриг. А еще как там с доном Хуаном? Из Испании пришла весточка, что дело сделано, но когда он окажется в Крыму? И окажется ли? Доверься туркам… Но теперь уж будь что будет. Выживет – неплохо. Умрет? От этого ничего не изменится. Доплывет до Крыма? Воспользуемся. Не доплывет? Тоже воспользуемся. Если вернется в Испанию, найдется кому ему на уши присесть, сам же восстание и поднимет. Софья понимала, что планов должно быть несколько. Тогда, и только тогда они увенчаются успехом. Не один, так другой, не третий – так четвертый. И каждый надо быть готовой осуществлять. Время? Силы? Нервы на подготовку? Плевать! Зато она получит все, что нужно. Последний раз обнять брата, еще раз напомнить про своих людей – и только пыль столбом. Софья не заметила, что крестит ему вслед дорогу привычным благословляющим жестом. Сколько ни играй чужими жизнями, а все же любишь, привязываешься, привыкаешь заботиться, чувствуешь себя ответственной… Как сложно принять, что твой младший братик уже вырос! * * * Пели рога, развевались знамена… Султан Сулейман, наместник Аллаха на земле и Меч Ислама, уходил из Вены. Очень уж удобно получалось. Шатермберг пока еще не подошел, был занят. Вот беда-то, вот горе, половина войска с поносом свалилась. Жестоким. А не надо абы где припасы закупать! Не просто ж так русские обещали Гуссейну-паше помощь, ой не просто. Продал купец несколько десятков мешков муки, например. Или крупы. А что там еще и посторонняя примесь имеется – да кто вычищать-перебирать будет? Сварили кашу – и жри, солдат! Точнее и сам Гуссейн-паша не знал, но воевать с русскими не собирался. Сила – это не страшно, сильных много. Но когда к силе прилагается еще и коварство – вот в этом случае свернут в сторону даже львы. С русскими выгодно не воевать, а торговать. И он – будет. Да, русские захватили Крым, но, правду говоря, что толку от татар? Только рабы? А в остальном – больше жрали да требовали, чем дела делали. Русские, конечно, рабами не торгуют, но – русскими! А сколько на свете других стран? Не только на его век хватит. Крым простить можно, тем более что купцам турецким там и почет, и уважение. Товары везут, кое-какие деньги платят, соль розовую к столу султана поставили вовремя, чего от татар в жизни добиться не удавалось… посмотрим, как дальше будет. Но Веной русские уже часть своего долга оплатили. Государь Алексей Алексеевич так и намекнул – мол, и взять поможем, и удержать, главное, сами не оплошайте. Ну, удержать – дело такое, сложное. Но самых бессовестных смутьянов Гуссейн-паша здесь оставил. Пусть на австрияков поорут, авось полегчает. Да и… раз взятое – это уже почти твое, родное и кровное. Можно и тайники устроить, и тайные ходы… много чего можно. Опять же, с Австрии уже больше рабов получили, чем с Крыма за пять лет. Нет, все не так плохо, вовсе даже хорошо. А дома он развернется. Уходили домой и русские. Ежи Володыевский вез на Русь более двухсот человек разных специальностей. Ткачи, стеклодувы, краснодеревщики… всех и не перечислить. А поскольку выкупал он не только мастеров, но и членов их семей, народу набралось изрядно. Но люди соглашались. Лучше отработать свой долг на Руси и вернуться домой, чем жить в рабстве у турок. На Руси-то, говорят, христиане живут, только странные. Справа налево крестятся, как неучи какие… Маленькому рыцарю хотелось поскорее вернуться домой. Да, ему нравилась война. Лететь вперед на коне, побеждать, рубить врага… Но и дом манил к себе. Жена, дети, школа, в которой он занимал почетное место наставника… Старость? Скорее, зрелость. * * * Софья быстро проглядывала корреспонденцию, когда к ней постучался Федор. – У Шан вернулась. И чего ее в этом монастыре до зимы за ногу не привязали ? – с раздражением подумала Софья. Хотя такую привяжешь… – Ты ее встретил? – Да. – А от меня что надо? – Соня, пока Алешки нет, ты ведь главная… – Это громко сказано. – Мы просто хотели пожениться пораньше. Софья почувствовала себя так, словно все зубы разом заболели. Вот ведь… с-стерва. Приехать не успела, а уже за свое. – А креститься кто будет? – Она хоть завтра готова. – А имя? – Сказала, что ей имя Мария нравится. – Нравится – пусть крестится, только лучше не Марией, а то от Маш не продохнуть. Пусть другое выберет, чтобы путаницы не было, пусть принимает нашу веру, обычаи… Федя, тут я не возражаю. А вот со свадьбой придется подождать. – Почему? – Какая свадьба, когда Алешка воюет? Ты что – хочешь жениться без брата? – А какая разница? Жить-то нам? И Шан рада будет, ей без меня жизнь не в жизнь… – Фе-дя… Когда Софья говорила таким тоном, брат понимал, что лучше помолчать. Уши ему еще были дороги. – Я не против вашей свадьбы, если ты без сантиментов объяснишь, почему ее выгодно устроить сейчас. Когда царь воюет, и мы все вынуждены экономить. Летом, хотя свадьбы лучше справлять осенью. Да и Алешка обрадуется, если ты его дождешься. Итак? – Ну… Шан плачет… – Поплачет – успокоится. Федя, ты не знаешь, что в некоторые периоды девушки в принципе крикливы и плаксивы? Теперь смутился уже братец. – Н-ну… знаю. – Вот. Объясни девочке, что стоит немного потерпеть. Не за конюха замуж идет – за царевича. – Шан боится… Она здесь совсем одна. – И она серьезно считает, что после брака станет своей и родной? Федя, милый, это долгий и тяжелый труд. – Она тебе не нравится? – Если бы она мне не нравилась – я бы нашла способ расстроить вашу свадьбу. Как договорились, так и переговорили бы. Уж поверь – У Саньгуй не в том положении, чтобы от нашей помощи отказываться. Даже если я его сестру с кашей сварю и съем. Федя невольно хихикнул: – Ты можешь. – Могу. А потому не провоцируйте. Свадьба – осенью, когда вернется Алешка. Федь, уж ты-то понимать должен. Проектов масса, война обходится дорого, закатывать две свадьбы – никакого бюджета не хватит. А так сольем ваши венчания в одно, хоть как-то, да сэкономим. – Корыстная и расчетливая женщина. Софья показала брату язык, и Федор удрал за дверь. А царевна разозленно топнула ногой. Чего боится У Шан? Да того же самого! Сложно ли просчитать?! Если сейчас что на войне случается с Алешкой, кто ж ее за государя замуж выдаст? Найдут кого попроще. А если она уже будет Федькиной женой… О, тут будущая государыня сможет развернуться. Что же с ней делать? Отравить? Или куда-нибудь отослать? Посмотрим… жизнь карты выложит, а Софьино дело – ими воспользоваться наилучшим образом. А пока – вызвать девчонок и прочесать поперек шерсти! Почему так плохо занимаются Федором? Он в принципе должен сейчас не думать о невесте! У него должна быть любовь, а он?! Чем они там занимаются, косами груши околачивают?! Увы… вместо девушек пришел Василий Голицын. Нельзя сказать, что Софья отнеслась к нему дружелюбно, но тот уже не пугался ее злого взгляда. Понятно ж все: устала царевна что та тягловая лошадь, вот и злится. – Что нового? – Не знаю как сказать, государыня. Софья смотрела молча. Узнает – объяснит. – Понимаете, с тех пор, как вы Медведева взяли, они словно… не знаю, как объяснить. Давит как перед грозой! Софья задумалась, потом кивнула: – Кажется, понимаю. Что-то назревает, но что – ты сказать не можешь. – Очень вы им не по нраву. – Именно я? Не государь? – Государя женить можно. Или еще что. А вы… Софья кивнула. И верно, иезуитам ее любить не за что. Давила и давить будет. Ни к чему нам на Руси иноземные пауки, свой бы гадюшник разогнать чуток. – А еще я там англичанина видел. – Какого? Кого?! Софья резко насторожилась. И по отдельности врагам ее любить не за что, а уж объединившись… – Не видел, скорее, слышал. Я подъезжал как раз, а он отъезжал. Из возка крикнул трогать, да по-англицки. – Вот как… Усилим пригляд. Авось и выловим супостата. – За новости благодарствую. Это все? – Да, государыня. Софья чуть усмехнулась. Василию она денег не платила, Голицыны не из бедных. А вот подарками баловала. И сейчас выложила на стол крупный изумруд, хоть в перстень, хоть в серьгу. Василий принял его с поклоном. Эта игра устраивала обоих. Понятно же, что шпионить благородному боярину невместно. И плату принимать от женщины – тоже. А так – подарок и подарок. А что не из дешевых – так не крестьянка ж дарит, царевна. В знак милости… Голицын ушел, а Софья крепко задумалась. Ну, с иезуитами там все понятно. Им и Ванечкина помолвка – что тот еж поперек шерсти, и ее действия, и то, что на Русь не пускают. А англичанам она где ноги отдавила? Что Георгу вместо англичанки русскую предложила? Так не согласились ведь… Или все проще? У шведов любовь с Людовиком, у англичан – с Данией. Но и те, и другие преследуют свои интересы. На море датчане не хуже англичан, а то и получше будут. Кому выгодна война между двумя странами? Долгая, затяжная… Да обоим, что Франции, что Англии. Второй так даже выгоднее загнать Данию по максимуму. Сейчас Вильгельма нет, Нидерланды им не конкурент, а вот датчане могут заполнить нишу. С русской помощью Кристиан может и шведов разгромить, и в торговлю влезть… откажутся русские купцы торговать с кем-то кроме датчан – у англичан целый пласт отвалится. Софья уже думала над этим вопросом. А вычислить, кто за Алексеем стоит… разве это сложно? Она бы вычислила, так что не стоит недооценивать местные спецслужбы. Надо ждать покушения? Она и так всегда начеку. Справится. Должна. Ей еще так много надо сделать… * * * Магнус Делагарди русских всерьез не принял. Не привык. Ну что там может быть серьезного? Пришли, постоят под стенами Нарвы, потом он подойдет со своим корпусом, разгромит – и закажет впредь являться. Хотя эти русские тупые, может сразу и не дойти… Надо будет кого-нибудь высокопоставленного в плен взять. Например, русского царя. А что? Хорошая добыча… за такое можно и министром сделаться. Да и пожалует король много чего. Магнус предавался мечтам целых двенадцать дней. А потом прискакал гонец. – Не может быть!!! Нарва была захвачена русскими. За одну ночь! Звучало это полным бредом, но измученные глаза гонца не давали отмахнуться. – Но там же укрепления, стены… Магнус сам не верил своим словам. За одну ночь?! Даже с учетом того, что ремонт в Нарве только планировали [60] , – это было невероятным. Не такой уж там беззащитный город. КАК?! Гонец не мог поведать ничего вразумительного. Якобы русские заложили мину или что-то такое под стену. Но – за одну ночь?! Да что там за мина должна быть?! Этого гонец, понятное дело, не знал. Делагарди задумался. Мина, бомба… простите, такого не бывает. Вот во что он готов был поверить более – так это в… предательство! Точно! Наверняка у русских собак был сообщник в крепости, который и впустил их! А стену потом подорвали, чтобы никто не догадался об их подлости и трусости! Магнус порадовался своей сообразительности. Итак, русские взяли Нарву и теперь движутся к Дерпту? Надеются, что и там поможет предательство? Ха! Надо выкинуть негодяев из Швеции! Полторы тысячи солдат хватит? Должно хватить. Плюс пушки, плюс кавалерия… Через два дня корпус Магнуса Делагарди выступил в поход. * * * Софья потянулась, отпила еще воды. Кофе хотелось по-страшному. До судорог в мышцах. И то верно – устала. Уж полночь на дворе, а она все сидит за бумагами. А как вы хотели? Мало войну выиграть, важно при этом мир не проиграть. А потому Алексей совершает подвиги на полях сражений, а она – среди писем и бумаг. Эх, как же не хватает Ванечки с его чутьем на финансовые аферы! Пусть он не знает, как это называется, но воровство нюхом чует. Скорее бы мальчишки вернулись. Кофе? Опять не уснешь, и сердце биться будет… это ж не суррогат из пакетиков, здесь все натуральное… Софья поборолась с собой еще пару минут и проиграла. Звякнул колокольчик, возникла на пороге кабинета служанка. – Чашку кофе мне принеси и перекусить чего… Та понятливо испарилась, а Софья оглядела фронт работ. Донесения, доносы, справки, просьбы, требования… от умных до откровенно глупых. Жалоба на дочь окольничьего Свиньина, дескать, в полнолуние на свинье летала и голыми грудями трясла, не иначе волховала, а от дочери окольничьего Суханова из-за того жених ушел. Дескать, дурна ему девка стала. Как есть парня попортили! И это Свиньина, ух, чтоб ей! Письмо из Архангельска – скоро еще один корабль на воду спустят. От Строганова – опять будет торговаться. Хорошо, на Урале теперь и царевичевы воспитанники есть, все не без пригляда самодурствует. От… – Можно, Сонюшка? В комнату скользнула царевна Екатерина, зябко переступила ногами в шитых шелком башмачках. – Можно, чего ж нельзя. Что случилось? – Да вроде как все в порядке… Соня, а что с моим женихом? Что с доном Хуаном? Скорее всего, едет. – Думаю, к зиме тут будет. Хочешь быть испанской королевой? Катерина вздохнула: – Сонь, а если я другого люблю? Софья прищурилась. – Любишь – или если? Царевна подумала, потупилась. – Пока – если. Просто… старый жених-то! Старше батюшки! Соня пожала плечами: – И что? Твое дело от него пару детей родить, а потом пусть хоть помирает. – Сама бы так попробовала! – с неожиданной злобой выпалила Катерина. – Легко тебе говорить, за молодым-то мужем! – Можешь и вовсе без мужа. Машка согласится, заменить тебя несложно, на край еще и Феодосия есть. А ты сиди, пока плесенью не покроешься. – Ты-то не покрылась, – прищурилась Катерина. Софья равнодушно смотрела на сестру. Оправдываться здесь и сейчас было равносильно поражению, как и петь о долге перед родиной. Этот разговор часами вести можно будет. Она об одном, Катерина о втором, а в результате – пустота. – Так то я, а то ты. Тебе уже сколько, девятнадцать? И так перестарок. Еще пару лет просидишь в тереме – и ни один мужчина не позарится. – Тетка Анна замуж вышла. И тетка Татьяна. – Не за царевичей. Титул мы потом даровали. И Степан теперь боярин Разин, с владениями в Крыму, и Ордин-Нащокин род хоть и древний, но если б не старый Афанасий, Анне б такого счастья не видать. И Ване Алексей думает титул князя даровать. Софья не кривила душой. Народ хорошо запомнил, как пытался сдержать бунт старый Ордин-Нащокин и чего ему это стоило. Жизнью заплатил. А Степан… Тоже проблем не возникло. Молодые после свадьбы в Крыму обосновались. Не на глазах – потому и тихо, а то б бояре каждый раз копья ломали. Кстати, и от Степана письмо есть в этой куче, прочесть надобно… Хоть проглядеть, ответ уж завтра надиктуем. – Так и мне царевич не надобен. Нет, это точно неспроста. – Катька, не крути хвостом. Кто? – Да нет пока никого! Врала откровенно топорно. Сейчас ее расколоть или потом задание девочкам дать? Но ведь не докладывали ни о ком… значит, кто-то из своих. Стрельцы, бояре, стольники, у кого есть доступ во дворец… Кто решил таким образом с царской семьей породниться? Интересно-то как… Ладно, сейчас, в первом часу ночи, Софья точно ее допросить не сможет. Завтра – дело другое. – С чего ты сегодня поговорить решила? – А коли завтра уже поздно будет? Я ж не знаю… Сонюшка, ну не выдавай меня за этого старого дона замуж! Ну миленькая! – А что в том плохого? Королевой станешь! – Я за любимого замуж хочу! Не абы за кого! Ты-то вот за Ваньку замуж вышла! – От Вани пользы больше, чем от трех королей. – Вдруг и от моего мужа тоже будет?! – Ты его сначала найди, а потом говори. – Можно подумать, ты согласишься! Ты же всех под свою гребенку ровняешь! – И кому от этого хуже? Мальчишки женятся, Евдокия замуж вышла, Марфа… думаешь, будь батюшка жив, ты смогла бы из терема выйти? Да никогда! Так и засохла бы бездетной! – И все равно – несправедливо. – Катя, я делаю больше вас всех, вместе взятых. Потому мне и привилегий больше. Нравится тебе это, не нравится – я полезнее дома. А ты будешь полезнее в Испании. – Сонь, ну не хочу я за старика! – Пока на него ни одна любовница не пожаловалась. И вообще – вопрос не в возрасте, а в умении. – А я не хочу! Не выйду я за него! Не выйду! Машку предложи! Вот! Царевна топнула ножкой, подчеркивая серьезность своих слов. Софья смотрела вполне равнодушно. Тоже мне… гордая и непреклонная нашлась. – Кать, а за кого соберешься? Не маленькая, понимать должна, что коли мы младшую сестру предлагаем, старшая должна быть уже сговорена. Или в монастырь захотелось? – Скажи, что я сговорена! Что такого?! – Врать неохота. – Да ты всегда врешь! – И где я тебе соврала? – Не мне! Но… – А на чужие сплетни нечего и оглядываться, – отбрила Софья. Оххх, а вот и ОН! Кофе! Небольшой кофейник, маленькие чашечки из прозрачного фарфора – две штуки, на обеих царевен, рядом на отдельном блюдце сахар, молоко в молочнике, на подносике – несколько булочек, которые так одуряюще пахнут сдобой, ванилью и миндальным орехом, что рот сам слюной наполнился. И видимо, не только у Софьи. И слова сказать не успела, не то что остановить. А служанка, как назло, поставила поднос ближе к сестре… Катерина потянулась к кофейнику. – Можно? – Разумеется. Софья искренне рассчитывала, что когда в дело пойдет желудочный сок, голова начнет работать лучше. И у сестры тоже. Да и выспросить у нее, кто это там такой активный, тоже надобно. А за кофейком, да с плюшками… Катерина тем временем коснулась губами чашки, а потом протянула руку за сдобой и впилась зубами в булочку. – Вкус… но… И вдруг схватилась за горло, оседая на пол, разинула рот, словно пытаясь не то закричать, не то вдохнуть, но ничего, ничего не получалось. Софья вскрикнула, отшатнулась на миг, потом бросилась к сестре, упала рядом на колени и замерла в растерянности. Не была Софья реаниматологом, даже не предполагала, что в таких случаях делать. Кричать? Даже и на то воздуха не хватило, словно весь он в единый миг сгустился в легких, оборачиваясь густой стеклянной массой. Катерина корчилась на полу. Софья слишком хорошо знала эти признаки. Видела, как бледнеет лицо, как уходит жизнь из глубоких синих глаз, как запрокидывается девичья головка и медленно падает на пол из разжавшихся пальцев изящная чашечка. И только когда раздался звон осколков, Софья закричала. Бросилась к сестре, коснулась шеи, нащупывая дыхание, поднесла к ее губам полированный нож для разрезания писем – все напрасно. Что бы ни добавили в кофе – действовало оно практически мгновенно. – Государыня!!! На крик вбежала служанка и замерла. Примчались стражники… Софья усилием воли взяла себя в руки. Она оплачет свою сестру. Потом, все потом. Сначала она прольет кровь убийц на ее могилу. * * * Расследование затянулось до утра. Прибыл Ромодановский, но и без него Софья справлялась. Начали со служанки. Но та-то явно была невиновна. Подсыпь она яд в кофе – уже убегала бы за тридевять земель от дворца. Виновна там, невиновна, а кого первого трясти будут? Девчонка держалась стойко даже под взглядом Ромодановского. Твердила, что просто пришла на кухню и дождалась кофе. А, да. Еще немного полюбезничала с поваром. Но кому ж с того плохо? И хоть каленым железом ее жгите! Расследование переместилось на кухню. И вот там обнаружилось нечто интересное. Кофе-то был безвреден. А вот булочки – с добавкой. Цианидом. А что? Крупинки и крупинки, посыпали ими и посыпали, еще и размололи специально, главное, что на сахар похоже… Тут Софья сама подставилась. Сахар на Руси был продуктом весьма ценным и дорогостоящим, обычно его заменяли медом, но она пару раз позволила себе плюшки и пончики с сахарной пудрой. Ну и… понравилось. Что Ване, что Алешке… Пристрастились, герои. Она и сама иногда, вот как сейчас… почувствовала бы она? Или нет? Цианид действует почти мгновенно, запах легко списать на орехи, которыми усыпана булочка, к тому же ночь, она устала, запах кофе сильный, перебивает все остальные… Могла сейчас и она лежать рядом с Катериной. Точнее – просто она. Лежать. Но – кто?! У Шан? Не успела вернуться – и уже? Софья посмаковала эту версию и откинула в сторону как бредовую. Как бы она так исхитрилась? Невозможно! Тут союзники нужны… А еще куда-то делся повар. Один из. Младший. Виноват – или его просто подставил истинный виновник? В любом случае Софью волновал заказчик, а не исполнитель. Вот заказчик – да, когда она до него доберется, эта мразь кровью заплачет. А она – дура! Расслабилась! Ох рано. Видимо, долгоиграющим ядом ее травить не решились, понимали, что и она распознать сумеет, и яд может не подействовать… А цианид – это да. Это сейчас он неизвестный и заморский… Кстати, а ведь след. Ромодановский получил описание яда. На Руси им не баловались, тут больше природные токсины в ходу, например, бледные поганки. Тоже крепкая вещь! Хоть и не цианид, а потом не откачаешь. Задумано отлично. За полночь засиживается из царской семьи она одна, периодически пьет кофе – и да! Любит плюшки! Какое счастье, что сюда не пришла еще индустрия скелет-моделей! Здесь-то считают, что лучше качаться на волнах любви, чем биться о кости. Потому она себе иногда и позволяет мелкие ночные радости-сладости, потому и повара знают, что можно прислать что-нибудь вкусненькое… А если бы Лешка не уехал и они полуночничали вместе? Или с Ванечкой? Руки сжались в кулаки. Она найдет того, кто задумал покушение. И травить его будет не цианидом. Катерину жалко до слез. И сестра, и умничка, и… Софья вспомнила, как мать просила ее беречь младших. Перед смертью просила… Не справилась. Пусть в одном случае, а не во всех, но – не справилась! Остается только принять к сведению, ввести должность дегустатора и отомстить за Катьку. Да так, чтобы потом все с опаской перешептывались и оглядывались. Про́клятая царевна, говорите? Будет вам проклятье! Фараоны позавидуют! Кстати, а кто Катеньке голову морочил? Надо бы разобраться, а то еще есть Марья, есть Феодосия, да и Любава вон мелкую воспитывает… И не связаны ли эти две вещи друг с другом? Скажем, Софью травят, под шумок Катерина выходит замуж за кого пожелает, а там и до трона недалеко? А ведь этот расклад вполне возможен, особенно пока Алексей на войне! Вот Ромодановский допросит всю челядь, а потом будем думать. Вместе с ним думать. Умный же мужик, ему бы в роли Шерлока Холмса цены не было. Не кровь ему подавай, а дело и только дело. Справится. Найдет злоумышленника и на части порвет. Софья вздохнула. Поспать? Куда там спать! Сейчас мелким надо объяснять, что случилось, потом о похоронах распоряжаться… Хотя нет. Последнее свалим на Аввакума, чтобы без дела не ходил, а сама… Взять, что ли, Машку за косу и обыскать Катины покои? Вдруг что интересное найдется? * * * Дон Хуан потерял представление о времени. В трюме не было ни солнца, ни звезд – ничего, кроме поганого ведра и цепей на стене. Время словно остановилось. Молиться? Хоть и верил Хуан в Бога, как всякий испанец, но молиться предпочитал со шпагой в руках. Такая молитва Богом лучше услышана будет. А потому оставалась ненависть. И – планы мести. Ненавидел дон свою мачеху. А вот месть… Она будет. И будет сладка. Марианна пошла на это ради власти? Тогда он отберет то, что она ценит больше всего. Корону и власть. Пусть официально правит Карл. Но… Врать ли себе? При виде сводного брата, непропорционального, уродливого, с большой головой и вытянутым телом, первое, что думалось, – дурная кровь. Только вот – чья? Не отца же… Марианны. Ее, гадюки… Еще бы она не боялась! Случись что с Карлом – и дон Хуан имеет все права на корону! Он и его дети. А детей-то нету… Почему, почему он до сих пор не женился? То родину защищал, то по морям шатался… нет бы жениться и детей завести! Троих или четверых? Пока отец был жив, никто б и слова дурного не сказал. Он хоть и бастард, да признанный! Но все что-то доказывал – кому?! Если вырвется на свободу – обязательно женится! И детей сделает! Штук пять! * * * Когда поздно ночью в Софьину спальню поскреблась одна из доверенных девушек, царевна не разозлилась. Сама их учила, не за страх, а за совесть, так что по пустяку не побеспокоят. А серьезное что… – Что случилось? Выслушала доклад и принялась одеваться. Переплела косу, накинула серебром шитый летник и выскочила из опочивальни, спеша туда, где ее помощь нужна была. К царевне Феодосии. С первого взгляда стало понятно, что не напрасно ее позвали, ой не напрасно. Феодосия была в истерике. Правда, по полу не каталась, косу не рвала, но сидела ровно каменная. Только слезы текли и текли. А сесть рядом, обнять, утешить, никто и не решился. Не по чину. Царевна ж! Хорошо хоть услышали да за Софьей сбегали. Она вздохнула. Присела на кровать рядом с сестренкой, обняла, погладила по худым лопаткам, выступающим под тонкой тканью ночной рубашки. – Тише, Федосьюшка, тише, маленькая моя, все будет хорошо, все пройдет, боль уйдет… Софья шептала что-то ласковое, как некогда ей тетка Анна, и с горечью думала, что даже этого толком не умеет! Не дано! Интриги плести, в бумагах разбираться, людьми командовать – да, тут она может. А сестренке-то сейчас не команды, ей просто материнская ласка нужна. Ох, матушка… Что ж ты наделала в попытке привязать к себе отца? Была б ты жива, и не рыдала бы сестрица сейчас так отчаянно, словно у нее душа разрывается. Не меньше часа прошло, прежде чем стихли последние, сухие уже всхлипы. Софья принялась ласково расспрашивать сестренку. А оказалось все просто. Феодосия винила себя в смерти Катерины. А то как же? Это ведь они с Машей соглашались во всем со старшей сестрицей, они накрутили себя до небес, они подбили ее идти к Софье, а там уж… Софья только головой покачала. Вот как объяснить малышке, что нет тут ее вины? Ребенок ведь еще! Пусть в этом возрасте на Руси уже женят, а все равно ведь малявка! [61] Тут ведь не годами измеряется, нет. Тут опыт важен, характер, опять же, сколько человек в жизни пережил. А Федоська что пережила? Смерть родителей? Так матушку она, почитай, толком и не помнит, а отца не знает. Пожалуй, Софья еще и поболее младшими занималась, чем родители. Еще-то что? А ничего больше. Тепличное во многом растение, теремная девушка, да и характер у нее отцовский. Мягкий, трепетный. Машка вот – та другая. Та в дедов-прадедов пошла, не согнешь! Феодосия – словно игрушка плюшевая, всяк ей голову оторвет. Недаром же Феодосия ревет сейчас у нее на плечае, а Машка спит, сопя в две дырочки. Может, и поплачет когда, только никто о том не узнает. Кремень-девка выросла, в отличие от младшенькой. Софья утешала сестренку, а сама с горечью думала, что ее в расклады включать нельзя. Найти ей хорошего мужа, чтобы прожила малявка жизнь словно за каменной стеной и не заморачивалась сложными вопросами правления и престолонаследия. Чтобы не травил ее никто и не гонял… Надо. Недаром она матери обещала о маленьких позаботиться. Катеньку не уберегла, так хоть этой жизнь не поломать. Вот что ей стоило больше внимания девочкам уделять? Тогда бы и подлец Полоцкий к ним в души не пролез, и Катя жива была бы… правда, тогда Софья сейчас лежала бы в гробу, а что творилось бы в Москве? Она передернулась от представившейся картины. А кто возьмет власть, если ее здесь не будет? Федя? Нет, не способен. Даже не так. Взять власть он способен, а вот вернуть ее брату – нет. И не допустить розни в семье – тоже. Неглупый, добрый, хороший… но слишком им легко вертеть будут. И настрополят, и науськают, и все, что они с Алешей и Ванечкой уже сделали, по бревнышку размечут. За У Шан следить буду. Она у меня лишний раз головой не поведет. И за Федором тоже. Чтобы рядом с Москвой его не было. Вот ведь… Сестру утешаю, а сама о чем думаю? Чудовище, как есть чудовище. Только и выбора нет. Если не я, то кто-то другой подумает. И не так, как я, – сначала о государстве, а потом о себе, а наоборот. Сначала о своем кармане помыслят, потом о государстве, да еще свою шерсть с государственной перепутают, не задумаются. Так что лучше я. Для меня-то многое виднее, с моим опытом… А кто останется после меня? Детей надо воспитывать с рождения. И смену себе заранее приглядывать. Обязательно. В сопливом возрасте начинать, пока малышня поперек лавки лежит. И начну. Второй раз ошибок не повторю и Алешке их совершить не дам. Господи, помоги мне! * * * Москва погрузилась в траур. Добрую царевну Екатерину любили. Вся семья Романовых шла за гробом. Плакали, чуть ли не волосы на себе рвали. Ульрика не знала, как быть, идти или ограничиться соболезнованиями, но Софья лично явилась к ней с траурным платьем в руках. – Ты часть нашей семьи, ты должна. Лучших слов девушка давно не слышала. Она уже поняла, что для Софьи долг – главная движущая сила. Долг перед семьей, страной… И если она признала Ульрику частью семьи – о, это дорогого стоит! – Да, разумеется. Но кто мог… – Пока неизвестно. Софья чуть кривила душой. Да, отравителя еще не нашли. Но про возлюбленного Катерины уже узнали. Князь Петр Григорьевич Львов, изволите ли жаловать. Ничего не скажешь, симпатичный, лет тридцати, неглупый, иначе не взят был бы сначала стряпчим, а потом и стольником, но… Чего гаду не хватало?! Власти? Денег? Голицыну позавидовал? Сейчас с этим вопросом подробно так разбирался Ромодановский. Вдумчиво… Начав с иголок под ногти на ногах и неспешно продвигаясь выше по организму. Так, чтобы клочка целой шкуры не осталось. Жалела ли Софья мужчину? Да ни минуты! Не лез бы куда не надо – и остался бы цел. А Катя – жива. Если бы она не нервничала, если бы не пришла к сестре… Софья ненавидела это «если». Слишком плохая замена тем, кого не спасли. Плакали все. И бояре, и простой народ, и царевны… Единственный плюс, который Софья нашла в этой истории, – отложенная свадьба с У Шан. Теперь точно никаких поползновений до осени. Алексею она лично сообщит о своей оплошности. Найдет негодяев – и сообщит. Казнить их сама тоже не будет. Агентура по Москве зашевелилась, выползали из своих канав воры, прислушивались на папертях нищие, навострили ушки купцы… Софья готова была наградить любого, кто прольет свет на смерть сестры. Через два дня после похорон разрешилась и эта тайна. * * * – Государыня, у меня новости есть. О вашей сестре. Была бы Софья кошкой – у нее бы хвост дыбом встал от такой новости. Но… – Какие? Василий Голицын был бледен и взволнован. Насколько могла судить Софья – непритворно. – Мне кажется, к этому приложил руку английский посол. – Вот как? Почему? – Я недавно был в Немецкой слободе… Софья поощрила его кивком. Ну, Немецкая слобода, знаем, плавали. Боярин туда регулярно являлся с отчетом. И Медведев бегал… Пока еще было чем. Софья подозревала, что и Голицына уже раскрыли, пора уводить из-под удара, но пока медлила. Не сказать, что она хорошо организовала работу с агентурой, но за ней-то – опыт двадцатого века с его промышленным шпионажем и наработками, а за соперниками… Ну, их опыту на три века меньше. – И есть у меня там одна девушка… – Только одна? Василий, разве можно так обижать девушек? – мягко поддразнила Софья. А что делать, если этот поганец на баб действует, как валерьянка на кошек? Ее девушки – и те ведутся. Пусть не все, но многие. Улыбка была ответом царевне. – Вы ведь хотели Катеньку с Георгом сговорить… – Та-ак? – Вот девушка о том и обмолвилась. Софья насторожила ушки. Она-то хотела, но откуда девица из Немецкой слободы так осведомлена о ее политике? Кристиан перед ней точно не отчитывался, здесь тоже узнать неоткуда. Вывод?.. Кто-то об этом говорил. И недавно, иначе бы стерлось в памяти, заслонилось. – И? – Она убирается в домике одного англичанина. А тот служит Московской компании. Вот теперь Софье и зашипеть захотелось. Вот откуда ноги растут? Вырвем! С корнем! Что такое Московская компания? Ну, если политкорректно – зародыш колониальной торговли. Если честно – наглая английская обдираловка русских купцов. Это дело постарался прикрыть еще Алексей Михайлович, когда в Англии Карла обезглавили. И неплохо так прикрыл, остаточки хоть англичанам и попадали, но по сравнению с тем, что было, – капля в море. Потом уже, когда на престол взошел второй Карлуша, приезжал лорд Карлейл, пытался наладить отношения. Естественно, получил отлуп и разобиделся. Да настолько, что от пристального изучения Сибири его спас только добрый характер Алексея Михайловича. Тоже выдумал, ответные подарки возвращать и нос перед царем драть… Быдло английское. Хоть и лорд, а быдло. Ну и не до него просто было. Шестьдесят третий год. Только что Медный бунт отгремел, тут финансовую систему тянуть надо, а не на идиотов обижаться… А она не помнит – почему? Хотя странный вопрос. Ее тогда интересовали Алешка и Дьяково. Или наоборот – Дьяково и Алешка. А Московскую компанию она зря из вида упустила, додавить надо бы… – Подробности? – Да почти нет. Только поговаривают, что у представителя сей компании в гостях недавно интересный человек побывал. – И кто же? Улыбка у Василия была такая… как у кота, который сожрал все сливки, поимел всех кошек и твердо знает, что его за это похвалят. – Некто Эдвард Говард, скромный английский купец. – Говард? – Государыня, вы, может, не в курсе, но Карлейлы-то – Говарды. И наследника Карлейла так и зовут. Эдвард Говард… Софья посмотрела на Голицына. – Василий… если это правда… слов нет! – А вы проверьте, государыня. – Наглец ухмылялся, но Софья не злилась. За такое – не жалко. Доказать, конечно, ничего не удастся, тут и говорить не о чем. Но… картинка-то получается непротиворечивая! Англы, узнав о матримониальных планах Софьи, начинают сильно обижаться. У них самих две девицы на выданье. К тому же на Русь ни одна не сгодилась. А хотелось, ой как хотелось. Это в той истории. Московская компания жива лишь потому, что на нее не обращают внимания, Алексей Алексеевич успешно воюет уже третью войну, его сестра крепко держит в руках вожжи… а отрави ее сейчас? Софья представила, что ее нет. Кто возьмет все в свои руки? Федька, и к гадалке не ходи. А У Шан… Софья быстро черканула пару строчек Ромодановскому. Срочно проверить все Федькино окружение. Если откуда и могла стечь информация о сестре, о ее делах, привычках, вкусах – то от него. Девчонки в изоляции, Ванька уехал, Любава тоже с кем попало откровенничать не будет, к тетушкам не подберешься, свекровь вообще не вариант. Сам того не желая, брат мог что-то и сболтнуть… Аввакум постоянно пеняет, что Федька зла в людях не видит… Дохлопался ушами… б-братец! В злой умысел или желание Федора свет Алексеевича сесть на трон Софья и на минуту не поверила. Глупости. Ему этот трон как ежику эпилятор – даром сто лет не сдался. Парень и помыслить не может, чтобы брата предать. А с другой стороны – он не может, так кто еще найдется? Идеалисты опасны. Брата Федя не предаст, а вот для блага родины или семьи много чего сделать может. Это как бомба с часовым механизмом – никогда не знаешь, где рванет. Софья медленно сняла дорогое кольцо с рубином, протянула Голицыну. – Если правдой окажется… клянусь – не забуду. – Вы меня и так своими милостями не забываете, государыня. – А все же милости много не бывает. Так что подумай – чего желаешь? – Подумаю, – Васька ухмылялся. – Позволите идти? – К Ромодановскому зайди, записку ему передай да все, что мне обсказал, – ему расскажи подробно. Улыбка померкла. И почему Федора Ромодановского так не любят? Милейшей же души человек! Ему только кота Матроскина не хватает, и будет вылитый дядя Федор! – Слушаюсь, государыня. Софья кивнула, лихорадочно набрасывая план. Англичане? Ну… что сказать? Не первый раз островитяне пытаются вершить континентальную политику, ой не первый. Но по рукам получат в первый. Если это они – с корнем все грабушки повырывает! Им сильная Русь невыгодна, они ее давили и давить будут, но раньше ответить было некому. А сейчас – есть. И ответ будет страшным, в духе этого века. К черту гуманизм! Поднявшему меч… она его вот туда и вколотит! По листу пергамента побежала первая строка. Черная, тяжелая, как мысли самой царевны. Карлейлы? Вся семья и весь род. Жалости Софья испытывать не собиралась. Надо хорошо вколотить в головы всех нерусских простую истину. Поднявший руку на русского обязан умереть. Быстро и мучительно. А коли это член царской семьи… ладно. Медленно и мучительно. А то навострились… нет уж. Вы мне еще за Елену Глинскую ответите, за Ивана Грозного с его детьми, за Смуту, а уж про некоего Артура Ди, который крутился возле деда, вообще помолчим. Софья не исключала, что если бы Алешка не оказался в Дьяково, и его бы отравили. Да и у Матвеева жена была англичанкой… не многовато ли совпадений? Впрочем, отвечать любезностью на любезность и травить Карла или Якова Софья не собиралась. Сами подохнут. Еще и страну до ручки доведут… О нет. Получат от всей широкой русской души исполнители – это первое. Идеолог – наверняка не Карл, у того мозгов что у жеребца. И – торговля. Самое нежное, уязвимое и чувствительное место англичан – их кошелек. Вот туда и будем бить. Жестоко. И ногами. Надо написать проект письма в Португалию – это первое. И… дон Хуан… вы попали! Черта с два вы теперь вырветесь из цепких женских лапок. Кристиан же пусть женит Георга на англичанке, такого короля Англии в самый раз подсунуть. Тряпка и есть. А мы… А нам пора запустить в Англию оружие массового поражения. Миледи Винтер. * * * Этот проект Софья готовила уже пять лет. В Дьяково, в строгом секрете, среди своих девушек. Туда и отправилась. Уселась в кресло в своем кабинете, вздохнула мечтательно… Как же хорошо! Вернуться бы в те дни до смерти отца, в тишину и спокойствие, когда самым страшным вопросом было, где взять денег на свои авантюры. Но не вернешь, ничего не вернешь… – Вызовите Марию. Долго ждать не пришлось. Девушка, которая вошла в кабинет, была… нет, не просто красива. Нечто воздушное, хрупкое и нереальное. Громадные голубые глаза, длиннющие, до пояса, платиновые волосы, белоснежная кожа, тонкие черты лица… и при этом – абсолютное отсутствие моральных принципов. Девушка из сточной канавы во всей своей красе. Там Машка и родилась, и воспитывалась аж до восьми лет. Потом мать убили, и малявка оказалась перед сложным выбором: продавать себя или воровать. Попробовала воровать, получилось, но плохо. Продавать себя не пробовала, видела результат, жить хотелось. А однажды ее заприметила Софья. Просто шла к заутрене вместе с царевичами – и наткнулась на недетский взгляд голубых глаз. Очень недетский. В сточной канаве рано взрослеют. Она забрала девчонку, привезла в Дьяково, отмыла и учила вот уже шесть лет. За что и получила горячую благодарность подзаборницы. А еще… У Машки обнаружились авантюрный характер, полное неуважение авторитетов и стремление к власти. Грех не воспользоваться. – Государыня?.. Голубые глаза смотрели серьезно и внимательно. Софья кивнула на кресло напротив. – Располагайся, разговор будет… неприятный. – Честное слово, это не я, – тут же отперлась нахалка. – Честное слово – не о том, – передразнила Софья. И получила в ответ дерзкую улыбку. – А о чем тогда? – О твоем будущем. – Слушаю внимательно. – Очень внимательно, Маша. Сейчас тебе придется выбирать. Или ты остаешься на Руси и рано или поздно мы найдем тебе хорошего мужа… Нет? Судя по сморщенному носу – точно нет. – Зато это тихая и спокойная жизнь. Тебе не придется рисковать, спать с разными мужчинами, опасаться яда… – Уже интересно. – Нахалка малолетняя, – проворчала Софья, отлично зная, что девчонка не обидится. – Есть второй вариант. Можешь поехать в Англию. – А там меня кто ждет? – Английский король. – Старина Роули? – Наводила справки? – Уж это-то нам рассказывают, – обиделась девчонка. – А делать что надо? – Там сейчас Карл. Потом будет Яков. Твоя задача – крутить ими обоими так, чтобы они чихнуть лишний раз не смели. Понадобится – спать с обоими. Нет – морочить головы. Но чтоб оба тебя обожали до позеленения. – Задачка не из легких. – А легкую тебе предлагать и не стоит. Оскорбительно. Довольная улыбка была ответом Софье. – Ты – первая среди сверстниц. У тебя лучше всего развито логическое мышление, ты умна, опасна, знаешь языки и не склонна к тихой жизни. Потому я и говорю с тобой. Твоей задачей будет сделать так, чтобы все деньги из английской казны уходили только на тебя. Не на армии, флот, колонии, войны и прочие глупости. На твои прихоти, твои наряды, твои украшения, твои развлечения… А фантазия у тебя богатая, я знаю. Ты много чего придумаешь. Можно должности продавать, можно праздники устраивать, можно что-то бесполезное строить вроде Версаля. В голубых глазах загорелся хищный огонек. Клюнула девочка. – Я не стану тебя просить шпионить. На то будут другие люди, уж поверь. Ты просто должна размотать на мертвые и ненужные проекты всю английскую казну. Чем дольше – тем лучше. Ясно? – Более чем. С этим я справлюсь. – Самоуверенность – не порок, но большое свинство. – А не свинство сидеть на своем островке, который ногтем накрыть можно, и ко всем лезть с указаниями? – Хм-м… вот и займи короля, чтобы не лез. Ага? – Будет исполнено, государыня. – Легенду тебе подготовят. А пока… привыкай к новому имени. Отныне ты Анна Мария де Бейль, миледи Винтер. – Леди Зима? – Снегурочка. Скажешь, тебе не идет? – Привыкну, государыня. – Практикуйся в английском и французском. Легенда будет примерно такой: ты из Нидерландов, протестантка, дворянка, отец был французом… ну, это ты потом все прочитаешь и выучишь. Карл очень падок на красивых женщин, вот и постарайся, чтобы он не просто обратил на тебя внимание, но и прикипел. – Я девушка? – По-моему, до сих пор – да? – Да. – Вот и отлично. Умничка, что не размотала себя на кого попало. Девственность – тоже товар. Найдем мы тебе престарелую тетушку, которая вывезет тебя ко двору. И начинай рыдать по погибшим от рук подлых французов или там испанцев, и конкретно коварного Людовика родителям. Из глаз Марии выкатились две слезинки. Скользнули по мраморным щечкам, потом еще две… и хоть бы нос покраснел! Нет! Рыдала бывшая беспризорница так, что хоть сейчас на большой экран! Красиво, элегантно, изящно… Станиславский сам бы рыдал с ней в обнимку от счастья. – Ну и последний пряничек. Задание продлится ровно столько, сколько ты сама пожелаешь. Потом вернешься на Русь с другим именем и другой историей жизни. Полагаю, боярыня Мария – это звучит. – А если не захочу возвращаться? – Значит, и там поможем. Русские своих не бросают. Романовы – тоже. И в голубых глазах медленно зажигаются огоньки глубокой признательности. Своих… Этими словами царевна причисляет девчонку к своим людям. А что это значит для бывшей девчонки из канавы… да все! Спокойствие, защищенность, уверенность в будущем. За такое и душу продать не страшно. Держись, Англия! На свет появилась миледи Винтер – и в этот раз шкуркой Бэкингема тебе не отделаться! * * * Роковая для Магнуса Делагарди встреча двух войск произошла на равнине, недалеко от Везенберга. Алексей Алексеевич двигался в сторону Ревеля, так что два войска столкнулись у озера Сурро. Везенберг сдался без боя – оно и понятно, там населения-то не намного больше, чем войска у русского царя. Так что задерживаться Алексей там не стал. А вот разведчиков вперед выслал. Те и донесли, что Магнус с войском уже в пяти днях… трех днях… Грех было не приготовиться к встрече. Алексей так и поступил – на свой лад. Два войска «столкнулись на марше», якобы обнаружив друг друга примерно за день пути. И – остановились. Алексей Алексеевич у озера, Магнус – наготове, собираясь напасть. Логично было бы русскому государю пойти вперед. Но… зачем? У озера Алексей Алексеевич уже устроился, оборудовал пару «сюрпризов» и покидать выгодную позицию не собирался. Магнусу его надо выгнать? Милости просим! А мы подождем, посмотрим… Или лучше спровоцировать? Провоцировать Магнуса не понадобилось. Фаворит давно ощущал тревожные покачивания мягкого креслица, и сейчас, когда у него появился такой шанс отличиться, попер в засаду что тот кабан через камыши. То есть сначала-то он прислал гонца… С предложением сдаться. Достаточно наглым, с точки зрения Алексея и Ивана. Они тут более чем с десятитысячным войском, с орудиями, уже сколько захватили, сколько отбили, а им, как каким соплякам, предлагают сдаваться? Так и быть, обещают обращаться со всем уважением и вернуть за выкуп? Хамство какое! С другой стороны… ну хамство. Но – спровоцированное. Просто Алексей Алексеевич позаботился с помощью своей разведки, чтобы до Магнуса дошла нужная информация. Что у русского государя намного меньше войск, чем в реальности. Раз так в десять. И получилось ведь! Правда, пришлось разделить войско и самому выступить в качестве приманки, но овчинка стоила выделки. Магнус видел самое простое. У него больше пушек, больше людей, больше кавалерии – надо бить! Ну и побьем! Пришлось ответить на ультиматум… невежливо. До высокого искусства, с которым запорожцы составляли письмо султану, Алексей с Иваном не поднялись. Так, по-простому ответили, что ежели господин Делагарди сдастся – они его вернут после окончания войны. Без всякого выкупа, ибо грех требовать деньги с женщины. Ну а решит воевать – пусть пеняет на себя. Поедет на Русь, изучать язык и обычаи. В частности – этикет и манеры. Естественно, получив такой ответ, Магнус обиделся. И ранним августовским утром двинулся вперед. Может, кого-то другого он и застал бы врасплох, но не Алексея, для которого разведка уже давно стала ближе отца родного. Так что войска Делагарди встретили в полном строю. У озера – примерно двести стрелков. То, что у озера они не просто так и за их спинами спрятаны тщательно замаскированные пушки и парочка сюрпризов для лошадей, Делагарди не понял. Далее – пушки. И как-то многовато? Хотя… старые, мелкокалиберные… Серьезного вреда от них быть не должно. Знал бы Делагарди, что вот это старье Алексей Алексеевич специально притащил из Нарвы, чтобы замаскировать хорошие и скорострельные орудия… Потом стоит пехотное каре, кавалерия… как-то ее подозрительно мало? Может, удрали? Всем известно, что русские трусливы! Немного пушек – и русский стяг. То есть государь находится неподалеку от кавалерии. У Магнуса аж слюнки потекли. Да, захватить в плен русского государя, это ж… это такое… И войне конец – и милостям начало! И побольше, побольше милостей! Подумать о том, что русские не особо трусливы, да и вроде как людей у них побольше было, и куда девалась кавалерия – не подумал. Хотя потому кавалерии и мало осталось, что большая часть пошла в обход, намереваясь в нужный момент ударить шведам в спину. И Делагарди приказал наступать. Если русские так глупы, что даже войска расставить нормально не могут, кто ж им лекарь? Грех вражьей глупостью не воспользоваться! Бить в каре – опасно, можно потерять много народа. А вот если ударить вдоль озера по стрелкам… Ну да, пока до них пехота не добежит, потери будут. Но сколько будет тех потерь? Ничего, рискнуть можно. Сейчас мы опрокинем стрелков, захватим артиллеристов – и считай, война выиграна. Магнус окинул взглядом свое войско. Ближе к озеру оказалась пехота, за ней – артиллерия. Кавалерия переместилась в арьергард – и отлично! В самый раз! И отдал команду. В атаку! Гулко запели рога, и армия шведов двинулась на русских стрелков. * * * – Он что – идиот? – Алексей оглянулся на друга, не веря своим глазам. Иван развел руками. Согласно данным разведки – неглупый тип, а вот такие поступки? Ох не от ума это сделано, не от ума. С другой стороны, не работай русские над улучшением своего оружия вот уже больше десяти лет, мог бы план и удасться. А сейчас – простите. Стрелки даже команды не стали дожидаться. Первые ряды привычно припали на колено. – Готовьсь! Цельсь! ОГОНЬ!!! И приближающихся шведов накрыло залповым огнем. Стрелять по команде русские умели. Немало времени в войсках отдали ради согласованности движений. А что такое залповый огонь? Это двигался ты, двигался, вроде бы и на врага, и в толпе, а потом вдруг просвистели пули – и оказываешься ты один, в чистом поле. А рядом корчатся на залитой кровью траве товарищи. И отчетливо понимается, что ты – следующий. Какой тут, к черту, боевой дух? Пехота заколебалась, но Магнусу было не до них. Он сосредоточил внимание на артиллерии, приказывая пушкарям накрыть огнем укрепления русских в центре войска. Увы… Шведы просто не достреливали до русских редутов. А с того расстояния, с которого они могли попасть, уже до них добивали русские пушки. Алексей Алексеевич приказал их развернуть и слегка передвинуть – и пушкари принялись развлекаться. Шведские пушки оказались весьма неустойчивы к обстрелу. Артиллерийский огонь просто выкашивал шведов. Магнус не верил глазами своим. Бой еще не начался, а он уже несет потери! И в пехоте, которая… Ч-черт!!! Пехотинцы просто колебались! А где натиск?! Где ярость?! Они по-прежнему надвигались на врага, но так неуверенно, что враг успел бы и пообедать за это время! – Вперед!!! Вперед, свиньи!!! – заорал он. Пехота послушно ускорилась. Магнус бросил бешеный взгляд на русские пушки и махнул рукой, отдавая приказ кавалерии. У русских ее нет – вот и отлично! Налететь, смять… Кавалерия до врага доскакать не успела. Кого Алексею было жалко до слез, так это коней, но что ж поделать? Надо было просто выждать, пока они подлетят достаточно близко. Старые, нарвские еще пушчонки и верно много вреда не причинили. А вот новые, замаскированные – уже интереснее. Да и сюрприз для шведов не подвел. Конь – благородное и прекрасное животное. Но если над его головой с шумом и грохотом разрывается петарда, а потом еще осыпает жгучими искрами… Все-таки лошади плохо относятся к пиротехнике. А в Дьяково таких немало наделали… Что страшного? Где взрывчатка, там и фейерверк, там и бенгальский огонь, а кони к таким вещам непривычны. Это не пушки, это что-то жуткое… Примерно половина кавалерии была выведена из строя. Какое там скакать? Всадники занимались важным делом: успокоить коней и не свалиться под копыта. А пока они пытались это сделать… Пехотное каре чуть раздвинулось. – Картечью… пли!!! Беглый огонь… Не бог весть какая идея, но… почему раньше до нее никто не додумался? Вот они втроем еще в Дьяково? Стрельба велась не одновременно, а так, чтобы не давать ни минуты передышки врагу. Не вразнобой, нет. По очереди. Есть ситуации, когда полезен огонь залповый. А вот в этом случае пушки стреляли друг за другом, беспрерывно, так, чтобы к моменту, когда выстрелит последняя, была уже готова к залпу первая. Пушкари сбивались с ног на тренировках, а Алексей сорвал когда-то голос, пока не объяснил, чего хочет. Но – получилось. И сейчас кавалерию просто выкашивали. Магнус растерялся. Ядра летели… Да, собственно, летели они с таким диким и жутким воем, что часть его пехотинцев просто развернулась и, вопя что-то про демонов, помчалась назад. О том, что это просто акустическая атака, а именно бороздки на поверхности ядер, никто не догадался. Делагарди попробовал ударить во фланг пехотой, но и тут – не судьба. Русские-то стояли тут уже сутки! Успели и приспособиться, и… твари, негодяи, мерзавцы!!! Вывести часть пехотинцев из строя, еще до начала честного боя! А ничего особо сложного и не требовалось. Даже глубоких ям копать не надо. Заостренные колышки – шикарная штука. Пехота же… Кто их железными сапогами обеспечит? А кожаную подошву такие колышки пробивают на раз. Впиваются в ногу – и считай, одним бойцом меньше. И делается-то просто. Один взмах лопатой, снять дерн, установить колышек, вернуть дерн на место. Почва у озера подходила идеально – достаточно заросшая, не слишком мягкая, но и не настолько твердая, чтобы сложно было установить колья. Так что торжественный марш шведской пехоты начал прерываться. То один, то другой пехотинец с воплем валился навзничь. Магнус не сразу и разобрался, что происходит. Но… не отступать же? Может, и не отступил бы. А может, и отступил, если бы было куда. Но кто ж даст время и выбор? В тыл шведам ударила русская кавалерия. Та самая недостающая часть. И шведы дрогнули. Враг был везде, враг был повсюду. Договорился с демонами, не иначе. Страх сковывал по рукам и ногам, страх вынуждал бросать оружие. Сражение не заняло и часа. В руки русских попали около пятисот военнопленных во главе с Делагарди, полковая казна, знамена, орудия… Но главное – Эстляндия оставалась без прикрытия. Иди и бери. Чем Алексей и собирался заняться. Ревель впереди. Опять же, Рига, острова… В хозяйстве все пригодится. А кампанию надо закончить до осени. * * * Эдвард Говард был доволен. Поручение выполнено, к тому же… Месть – благородное и священное чувство. А месть за отца – тем более. Да, лорду Карлейлу не досталась путевка в Сибирь, но ведь и остальное – тоже! Из-за наглого русского отец впал в немилость у короля! Этого было достаточно, чтобы обидеться. И когда Эдварду предложили съездить на Русь и кое-что сделать… Ну, дело-то житейское. Приехал, нашпионил, порошочек кому надо подсунул… Жаль, Софью отравить не удалось. Но ведь не все еще потеряно? Повар, который яд подсунул, уже ничего никому не скажет, потому как со дна Москвы-реки говорить затруднительно. А яд еще остался. Найдется и другой человечек, обязательно найдется. С этими мыслями Эдвард и вернулся домой. То есть в дом, хозяин которого приютил лорда на время выполнения важной миссии. Дверь открыла хорошенькая служаночка, присела, улыбнулась, приняла шляпу. – Чаю мне принеси в малую гостиную. – Слушаюсь, господин. В гостиной – тихо и уютно. Потрескивали поленья в камине. Эдвард уселся в кресло и предался размышлениям. Конечно, жаль другую царевну, да все одно – крапьивное сьемя , как говорят на Руси. Чем русских меньше, тем цивилизованным людям лучше. Приятные мысли прервал стук в дверь. Вошла девушка, мило улыбнулась. – Чай для господина. А хорошенькая. Раньше он ее и не видел. – Неси. И полюбовался покачиванием бедер под сарафаном. Варвары, конечно, эти русские, но до чего ж красивые у них женщины! И мода такая… Что не видно, то всегда угадать можно! Горничная вернулась, поставила перед мужчиной поднос, на миг мелькнула в вырезе рубашки белоснежная кожа груди. Ну и что, что варварка? Он же с ней не детей делать собирается? А сам процесс… – Тебя как зовут, крошка? – Кэти, сэр. По-английски девушка говорила с явственным акцентом, но это только красило ее глубокий грудной голос. – Кэти… красивое имя. И ты красивая. Эдвард отпил пару глотков. Поморщился, положил сахара, добавил молока. Все-таки сам по себе чай чуть горчит… И, подняв голову, наткнулся на взгляд служанки. Ох! Так не смотрят скромные горничные. Так смотрят на свою добычу большие хищные звери. Уверенно, спокойно, с легкой долей равнодушия. В мозгу мелькнула страшная догадка. Яд?! Но сознание уже затуманивалось. Он не видел, как горничная метнулась к окну, как взмахнула платком, потом открыла дверь и помогла перегрузить бесчувственного англичанина на крепкие плечи слуг, а уж те дотащили его до кареты. Сцена была обыденная и удивления не вызвала. Русские-то вино старались не пить, а вот в Немецкой слободе бывало и такое, что благородные господа нарезамшись до бесчувствия… А теперь домой едет, тоже ничего странного. Эдвард старался скрываться и на улице лишний раз не показывался, вот никто и не удивился. Никто не удивился и тому, что все спали. Скромная служанка, проникнув в дом, подсыпала снотворного щедрой рукой. А вот Эдварду дать не удалось, он недавно вернулся и не успел поужинать вместе со всеми. Но когда людей государыни Софьи трудности останавливали? * * * Пробуждение лорда и графского наследника, между прочим, было очень неприятным. Голова разламывается, в горле сушь, подташнивает, да еще и руки-ноги болят. Впрочем, последние – по причине… Дыбы?! Да. Именно на этом гуманном приспособлении Эдвард себя и обнаружил. И тут же попробовал возмутиться. – Что происходит?! Я – лорд… Удар получился знатным, только зубы лязгнули. Откуда он взялся, этот громила в кожаном фартуке, который небрежно съездил милорду в челюсть? – Молчи, холоп, покуда государыня говорить не позволит. – Да я… Второй удар, под ложечку, выбил из милорда остатки снотворного вместе с желчью. А пока он хрипел и прокашливался, в поле его зрения вступила женщина. – Очнулся? – Как есть очухался, государыня. В разум пришел. – Я смотрю, сразу возмущаться начал… Эдвард заледенел. Слишком хорошо ему было известно, кого могут назвать государыней в пыточной камере. Только одну женщину на Руси. Про́клятую царевну. – Прикажете, государыня, его от наглости железом полечить али веревку подтянуть? Так это мы быстро… – Палач явно не лебезил и не заискивал. Эти двое общались так, будто уже работали вместе . И сейчас два хищника обсуждали, как удобнее жрать его, Эдварда, тушку. С какого конца, как свежевать… – Надо подумать. Иголки под ногти у тебя остались? – Так я их с прошлого разу и не прокалил… – А это не страшно. Он и некаленым рад будет, – царевна усмехнулась. – Ну что, графенок? Поговоришь со мной добром, али железом спрашивать будем? Английский у нее был, кстати, очень хорош. Только с легким таким горловым рычанием. Эдвард понимал, что все плохо, но это же не повод сдаться? – Меня будут искать! Мой король… – С радостью тебя похоронит. Вот беда-то, гулял англичанин по нашим улицам да татям попался. А уж что они с добрыми людьми делают – и сказать-то страшно. Мало не на части режут. А то и на части, чтобы убедиться, что пойманный ничего ценного не проглотил. – Вы… – Я, мальчик. И ты. Только я твоих родных не травила… Пока. Спектакль удался на славу, хотя не больно-то и спектаклем был. И с палачом Софья уже работала, и насчет иголок не шутила, и готова была сама применить их к тому, кто лишил ее сестры. Тварь! Просто не хотелось на будущем трупе слишком явных следов пыток оставлять. Его ж еще обратно подбрасывать. Поэтому, и только поэтому (ну и потому, что исполнитель – лицо не главное, главное – заказчик) Софья решила потратить свое время. Да и репутация – великая вещь. Грех не попользоваться, если о ней столько жутких слухов ходит! И, глядя в безжалостные темные глаза, лорд и будущий граф начал колоться, как сухое полено. До всяких конвенций оставалось еще несколько веков, о добродушии и милосердии эта женщина определенно не слышала, да и то сказать, убей кто его сестру… Эдвард уверился, что выбор у него между быстрой и медленной смертью – и только. То, что выбора нет, он не понимал. А еще не понимал, что Софья многое знает о политике Англии. Так что Томас Осборн, граф Дэнби, тоже не прошел мимо ее внимания. Как и герцог Лодердейл. Спустя четыре дня тело Эдварда подбросили в Немецкую слободу. Чем очень сильно расстроили бедного представителя Московской компании. Ибо в таком виде… Без пальцев как на руках, так и на ногах, со вспоротым животом и следами ожогов… Определенно, он мучился перед смертью, но… это дикая Русь. Попался разбойникам – вот и получил. Говорили ж не ходить при золотых украшениях! Или хотя бы с охраной… Ох, горе-то какое! * * * Спустя две недели Софья вызвала протопопа Аввакума. И святому отцу досталось вдоль и поперек. «Текло» действительно от Феди. Точнее – из его окружения, от сочувствующих Медведеву и Полоцкому. Все-таки Полоцкий был той еще змеюкой в сиропе. Пока докопаешься до истины – всласть сахара нахлебаешься. Вот кое-кто и хлебнул лишнего. Он же духовников обрабатывал, тех, кто имеет власть над умами и душами. И ведь не со зла, нет! Просто поделились пару раз с друзьями, те – еще раз, ну и… дошло что не надо куда не следует. Аввакум краснел, бледнел, багровел – и клялся, что он их всех! Библией по башке до полного просветления! Софья с чистой душой спихнула ему список сочувствующих и попросила, чтобы им нашли дела поважнее, чем сплетничать. А то ведь языки без костей – они для бабушек у колодца хороши. А священникам такое и не к лицу. Зная протопопа и зная его дружбу с Патриархом – найдут. Еще как найдут! Федор так об этом разговоре и не узнал. Он вообще был сильно занят. Молился за душу невинно убиенной Екатерины. У Шан бесилась, но что можно было сделать? Смерть сестры – это вам не кошка сдохла. Какие уж тут свадьбы… Теперь оставалось учить Машку испанскому, а Феодосию, покамест, шведскому языку. Или немецкому тоже? Софья сильно подумывала насчет Курляндии… Алексей и так оторвал от шведов что им надобно, а отправлять сестру туда, где русских будут ненавидеть всеми фибрами души, – стоит ли? Уж точно не Феодосию, слишком добрая она девочка. Присмиревшие сестренки покорно учились. Пришло письмо от Илоны Зриньи. Чисто теоретически она согласилась на браки, только надо решить, кого и с кем. Либо Наталья отправлялась в Венгрию, а дочь Илоны – в Польшу. Либо – наоборот: Ферек женится на полячке, а Юлиана едет на Русь. К Владимиру. Софья решила обдумать оба варианта на досуге. Если все получится, будут у нее в меру сильная и зависимая Польша, сильная и зависимая Венгрия, ну и злая и завистливая Европа. Ну и пусть… Начнем все равно с дона Хуана. У нас, в Испании… [62] Куда вы денетесь? Будет и «у нас», и «в Испании». * * * Когда началась перестрелка, дон Хуан насторожился. Когда послышался шум боя – едва не взвыл. Да что ж такое?! Куда этих турок опять понесло?! Опять его кто-то перезахватывает?! Сколько можно?! Теперь опять излагай легенду, ищи общий язык, договаривайся… И не факт, что к веслу не прикуют! Твою ж… Ругаться в Испании тоже умели. Когда крышка трюма открылась, он всмотрелся. Свои? Нет? Спрыгнувший в трюм человек меньше всего походил на европейца. Не лицом, нет. Но одежда, прическа… Широкие штаны, бритая голова с клоком волос на темени, сабля в руке, с которой кровь капает. – А тут кто? Язык тоже был незнаком. Дон Хуан попытался развести руками и ответить по-испански. – Простите, не понимаю… Его понимать и не собирались. Отцепили и потащили наверх. На палубе в лужах крови то там, то здесь валялись турки. Приятное зрелище. А вокруг галеры кружили мелкие кораблики. Вот на один из них и переправили благородного дона. – Кто таков?! – Простите, не понимаю… Высокий русоволосый мужчина с короткой бородкой прищурился. И заговорил по-французски: – Qui est-ce? [63] Вот этот язык дон Хуан понимал. Хотя акцент был такой, что страшно и сказать, понять друг друга было можно. – Маркиз Мануэль Алькансар. Испанский дворянин, был захвачен в плен. – Степан Разин. Русский князь. Что ж, считайте себя моим гостем, дон Мануэль. Дон Хуан поклонился. Как смог, цепи мешали. Князь Стефан нахмурился. – Снять кандалы. У меня на корабле в цепях не ходят. И перевел для дона Хуана: – Идите за моим человеком, с вас снимут цепи, дадут поесть и переодеться. Потом поговорим. Надо еще сжечь… Кивок на галеру был более чем выразительным. Дон Хуан кивнул и последовал за одним из людей князя в трюм, где его быстро лишили кандалов, достали из сундука одежду, похожую на ту, в которой все здесь ходили, и повели в каюту. Принесли бочку с водой и мыло. – Купаться… Потом лекарь. Сопровождающий по-французски почти не говорил, но понятно и без перевода. Дон Хуан потер запястья со следами цепей и чуть не со слезами погрузился в воду. Хоть и не привыкли в Европах мыться, но есть предел и европейскому терпению. Приятным было и зрелище дыма в окне. Там горела турецкая галера… Наверное. Ждать, пока она догорит, князь не стал, и кораблики быстро уходили с добычей. Дон Хуан не был бы так спокоен, знай он, что все это лишь инсценировка. Казачьи «чайки» встретили в условленном месте галеру, от души постреляли, пооскорбляли друг друга, потом перегрузили товары, просто турки их спустили в трюм, а казаки специально выставили на палубу, вроде трофея, заплатили за доставку дона Хуана, часть турок спряталась, вторая разлеглась на палубе, обильно политая овечьей кровью, – и вывели пленника. А горела на плоту за бортом солома, обильно пропитанная греческим огнем. Дымит хорошо, дым черный… да и кто там разглядывать будет? Когда свобода, лекарь, обед… Вот после обеда и настанет время для разговора. * * * Дон Хуан и не помнил, когда себя так великолепно чувствовал. После обеда не удивился, когда за ним пришли. Удивлен был, когда увидел каюту капитана. Ей-ей, клетушка для канарейки иногда больше. Ни золота, ни бархата… Дорогой секстант, карта на стене и портрет потрясающе красивой синеглазой женщины в странной одежде – вот и все украшения. Да ни один испанский гранд не согласился бы так жить! Но дворянин ведь! Русский князь – один из высших титулов… Кажется. Стефан предложил гостю устраиваться на единственном кресле, сам разлил по бокалам рубиновое вино, протянул один дону Хуану и принялся расспрашивать. Кое-как, на французском, дон Хуан рассказывал «свою» историю. Испанский гранд, попал в плен к подлым турецким собакам, нельзя ли его как-то доставить домой? Он заплатит. Золотом. Но князь Разин только покачал головой. – Дон Мануэль, мы бы с радостью, но дальше уже турецкие воды. Мы стараемся туда не ходить. – Но… – Вы сами понимаете, обострение русско-турецких отношений… Дон Хуан понимал. Да и нет гарантии, что удастся добраться домой. До Испании далеко, и воды там очень неспокойные. – Как же мне тогда… – Полагаю, маркиз, что у нас есть другие пути. Скоро будем в Азове. Там я передам вас с рук на руки коменданту города. А уж боярин Ромодановский отправит вас в Москву. Ну и из Москвы вам всяко проще будет домой добраться. Через поляков, например. Дон Хуан задумался. Что ж… – Я с радостью заплачу. – Ни слова более, дон Мануэль. Вы мой гость. На Руси от века не бывало, чтобы плату за спасение с человека требовать! Дон Хуан молча поклонился, прижав руку к сердцу. Русские – дикари? Какие-то они подозрительно порядочные для дикости. * * * После разгрома Делагарди никто не мешал Алексею наводить свои порядки в Эстляндии. Ревель русские войска даже брать не стали, просто блокировали. Взяли бы, конечно, если бы захотели, но кому он нужен, когда там бушует чума? Нет уж! Разбирайтесь со своими болячками сами! А мы окружим город двойным кольцом, кордонами, кострами, построим побольше бань и будем ждать, пока перемрут самые стойкие [64] . Больше месяца город не продержался. А Алексей Алексеевич тем временем шел маршем по Эстляндии. Городки и деревушки сдавались одна за другой. Из Дании приходили письма. Кристиан удерживать Карла просто не мог. Короленок рвался в бой так, что аж корона нагревалась, из ушей пар валил. Он был согласен на любые условия Дании, справедливо полагая, что с соседями и потом повоевать можно, а вот откушенная Эстляндия – это да. Это тяжко… Да и куда потом пойдет русский царь? Хорошо, если домой. А если в Финляндию? А может, еще как может. Карл бы на его месте точно пошел. И что самое печальное – помощи шведам ждать неоткуда. Вообще. Французы заняты, испанцам не до них, у англичан свои дела и заботы… Все заняты дележкой Нидерландов. А шведы и в ней поучаствовать не смогут. Кошмар! Кристиан предлагал устроить трехсторонние мирные переговоры. И даже готов был выступить примиряющей силой… за скромный процент территории. Алексей не возражал. Но – пусть переговоры начнутся не раньше осени. А то он не успеет взять все, что требовалось. Хотя съедать Швецию он не планировал. Пока что присоединить ее сложно, но надо, надо оставить задел на будущее. Карл не вечен, мало ли какая случайность? Почему нет? Дайте время. А пока соединим две страны тонкими, но прочными ниточками. Именно в Эстляндии Алексея настигло письмо Софьи. Большой официальный отчет о происходящем в стране. Софья себя не пощадила. Честно отписала про смерть сестры, про раскрытый заговор, про участие англичан в покушении, про свой ответ островитянам… Мужчины восприняли это почти одинаково. И бросить бы все, поехать домой, просто чтобы убедиться, что с любимой, с сестренкой все в порядке… Но нельзя. Война – ревнивая любовница и соперниц не потерпит. Что ж. Опасность на время избыта, а потом они сами добавят покушавшимся на Сонюшку. Так добавят, что те родной английский забудут! Катерину жалко, ни за что пострадала девушка. Официальный отчет был сух и логичен. Но еще в письмо были вложены две коротенькие записочки: для мужа и для брата. Ждем, любим, целуем, молимся. Возвращайтесь живыми! Впрочем, если бы кто-то прочел их – в жизни не поверили бы, что пишет Про́клятая царевна. Столько тепла, столько любви и тревоги… Хорошо, когда тебя любят и ждут. Из крупных городов Алексею оставалось взять Ригу. Высадить десант на островах – и можно отправляться на переговоры. * * * Дон Хуан осваивал русский язык. Хотя бы просто объясниться, спросить, где он находится, как называется тот или иной предмет. Было сложно, но он очень старался. По его представлениям, на Руси он застревал до следующего года. И надо как-то прожить все это время. Князь Разин, правда, уверял, что проблем не возникнет. Русские рады оказать попавшему в беду маркизу небольшую услугу, но… бескорыстие? Уж позвольте не поверить. Азов понравился с первого взгляда. Белый город у моря. Красиво… Пристань с кораблями – и дворец правителя. То есть сейчас – русского наместника. Туда-то и отправились мужчины, высадившись на берег. Князя Разина явно знали. Ему махали, выкрикивали что-то приветственное, он шутил в ответ, и люди смеялись. – Вас здесь любят, князь. – Мы защищаем людей. Они это знают. – У нас в Испании не так… – У нас тоже бывало по-разному. Но я – князь. И государь меня любит. Я женат на его тетке… Степан скромно умолчал, что стал примером для тысяч казаков. А еще – поводом для тысяч сказок, которые рассказывались по всей стране. А разве не было повода? Храбрый воин за свои заслуги пред отечеством получил титул и царевну в жены. И это не где-то, это здесь, рядом… это и с тобой может быть! Лишь будь достоин! Во многом его популярности и Софья поспособствовала. Уж очень история незаурядная получалась. Ждать приема у боярина Ромодановского долго не пришлось. Похожий на медведя мужчина крепко сжал руку Степана, спросил, князь ответил, пояснил, кивнув на гостя… Ромодановский что-то крикнул в дверь. Не прошло и пяти минут, как на пороге появился невысокий юноша в простой одежде. Вопросительно глянул, получил ответ и вежливо поклонился дону Хуану. – Мы рады приветствовать вас в Азове, маркиз. Вот этот юнец говорил по-испански так, что, ей-ей, мог родиться где-нибудь под Севильей! – Вы – переводчик? – Я сын князя Ромодановского. Дмитрий. Можете так и называть. – Князя? – По-испански титул звучал как «prince». Боярин опять что-то рыкнул, но на сына смотрел с любовью и уважением, это дон Хуан видел, и опять царапнуло по сердцу. А ведь и у меня мог быть сын сейчас. Ему бы столько же было… наверное . Если бы я вечно не давил в себе все, кроме долга. – Пойдемте, дон Мануэль. Я помогу вам устроиться и расскажу, где что. Полагаю, для начала вас надо отвести в баню? – Почему бы нет? Что такое баня, благородный дон знал. А мавританские бани в Гранаде посещал не единожды, заметив, что после этого чувствует себя намного лучше. – Баня, новая одежда, достойная вашего титула, а еще отец хотел бы видеть вас через четыре часа на ужине. – Передайте, что я буду весьма признателен, дон Димитри… – Мое имя звучит на вашем языке как Деметрио. – Дон Деметрио. Надеюсь, я еще увижусь с князем Разиным? – Разумеется! Отец его так легко не отпустит, они хорошие друзья. – Тогда не будем задерживаться. Дон Хуан вежливо поклонился, Деметрио что-то сказал и так же вежливо пригласил гостя на выход. – Отец попросил меня побыть при вас в качестве переводчика, но если мое общество будет стеснять – скажите об этом. – Я не ждал, что кто-то говорит по-испански здесь… – В стране варваров, не так ли? – В глазах Деметрио плясали веселые искорки. – Честное слово, все не так страшно, как о нас рассказывают. И язык у нас человеческий, и людей мы не едим… – Я никогда так и не думал, – чуточку смутился дон Хуан. Он вообще о Руси не думал, не нужно было как-то… – А язык ваш я изучал в царевичевой школе. Столько трудов лекарей есть на вашем языке… – Лекарей? – Да, мы все изучали лекарское дело. Может, я – более подробно. Деметрио казался вполне дружелюбным. Он искренне не понимал, чему удивляется благородный дон, но… – Царевичева школа? В следующие полчаса дон Хуан был ошеломлен потоком информации, который на него вылился. Царевичева школа! А ведь какое великолепное решение! Сразу снимается вопрос интриг, предательства, на которые так богаты чиновники, некомпетентности… Собрать ребят и воспитывать так, как тебе нужно! Великолепно! – Наверное, вам было трудно? – В жизни часто бывает тяжело, но никто из нас не жалеет. Родители дали нам жизнь, а государь – возможность прожить ее достойно. – Слова, достойные дворянина. По губам юноши скользнула улыбка. – Из ваших уст, дон Мануэль, это высокая похвала. Я наслышан об испанских обычаях… И почему дон Хуан не почувствовал себя польщенным? * * * Ложился спать благородный дон в состоянии легкого ошеломления. Не ждал он такого, никак не ждал. Отлично знал, чего можно ждать от «цивилизованных» англичан, французов, голландцев. Но гостеприимство русских? Обещание помощи, причем безвозмездной? Вот ведь что удивительно – этим людям от него ничего не нужно! Вообще! Они слишком далеки друг от друга. Все, что он может предложить, им просто ни к чему. Что можно предложить тому же дону Стефано, у которого власть, громадный кусок земли и жена-царевна? Еще и дети, и счастлив ведь! Или боярину Ромодановскому, который правит почти самовластно, родные приближены к царю, да и сам он – лицо не последнее в государстве? Его сыну? А это вообще не смешно. Ради интереса дон Хуан попробовал прощупать юного Деметрио. Получилось, да. И заставило чувствовать себя еще более ущербным. В то время как испанское дворянство плело интриги, напоминая паучатник, этот юноша не мыслил себя без служения государю и отечеству. Это-то королевский бастард видел отчетливо, сам страдал от той же напасти. Но разница между ним и этим мальчишкой имелась – и существенная. Деметрио не предавали. Ни отец, ни мачеха, ни… да никто! Он вручил свою судьбу государю – и с тех пор ни разу не пожалел. Хотя по некоторым оговоркам дон Хуан понимал, что мальчишке бывало адски сложно, что ему и жизнью рисковать приходилось – и все равно. За поступок следовали похвала и награда. И юноша старался не за страх, а за совесть. Он любил свою страну и своего государя. И с восторгом отзывался даже о его семье. Каково?! И это в то время, когда сам дон Хуан, кроме черных ругательств, ничего о Марианне сказать не мог? Да и вообще… сплетни о королевской жизни ходили такие, что лошади краснели и смущенно фыркали. А тут – тишина? Царица не блудит, царевны не меняют любовников, царевичи проводят время в трудах на благо родины? Это вместо того, чтобы интриговать в свою пользу?! Такого не бывает! А если бывает – надо подробно рассмотреть то чудо, которым это случилось. Идея Софьи сработала на все сто процентов. Дон Хуан ехал в Москву не просто за помощью. Он поедет туда еще и ведомый своим любопытством. А дальше… дело техники. Благородный испанец еще не знал, что его судьбу решили варвары с края мира. И спрашивать его никто не собирался даже из вежливости. Следующий пункт – Москва. * * * Примерно это высказал и Иван Морозов. – Скорее бы! Пообщаться с Карлушей – да и домой! Алексей ответил понимающей улыбкой. Ревель, Рига – Ливонию полностью контролировали русские войска. И выводить их оттуда никто не собирался. К тому же русские, недолго думая, высадили с кораблей десант на острова, где взяв крепости, а где блокировав их. Да там и было-то тех Моонзундских островов… Пришлось до кучи Даго и Эйзель прихватить, а то даже плавать неловко было. Например, Готланд русские не трогали… пока. Пусть его Кристиан воюет. Ну а коли не справится… Тем более Кристиан прислал письмо, в котором уже и сам просил о переговорах. Карл не сдался, нет. Но отлично понимал, что войну ему сейчас и здесь просто не потянуть. А потому… Сейчас подписать мирный договор, а потом собрать силы – и расплатиться с врагами стократ. Ну… дело житейское, вполне обыденные планы. Алексей это тоже понимал, а потому каждую выигранную минуту собирался использовать для укрепления власти на берегах Балтики, для постройки флота, крепостей, для защиты… Пяти лет за глаза хватит. Планы уже разработаны, подробные, вплоть до того, сколько пушек и людей нужно в каждой крепости. Переговоры должны проводиться как раз на Готланде, почти на нейтральной территории. В замке Висборг. Но территория – это хорошо, а флот – лучше. Поэтому Алексей Алексеевич распорядился, чтобы его корабли далеко не отходили. Мало ли как пойдут переговоры… Это на словах все благородные, а как поймут, что могут расстаться с хоро-ошим куском территории… Да и не могут, а расстанутся. Людовику сейчас не до шведов, он сейчас Нидерланды делит и больше заинтересован, чтобы свеи туда не сунулись. Австрия при деле – им бы от турок отпихаться. Польша – союзник. Дания – тоже. В общем, в замке Висборг намечался самый беззастенчивый рэкет. Карлу собирались предложить на выбор: либо отдать добровольно и получить хоть что-то, либо получить еще раз поперек коронованного… лица и отдать все – а тоже добровольно! У нас на Руси даже собаки перец добровольно лижут! Алексей хмыкнул, вспомнив смешную историю, которую рассказывала Софья, поделился воспоминанием с Иваном. И натолкнулся на тоскливый взгляд. – Алеша, если б ты Соне братом не был… Она тебя куда как поболее меня любит. – Ерунда! Она нас обоих любит, но по-разному. Иван пожал плечами, но ничего говорить не стал. Домой бы. Скорее… * * * Время шло. А потому в один прекрасный миг к русскому посольству в Португалии подкатило несколько десятков карет. Из одной выпрыгнул мальчишка двенадцати лет. Встряхнулся, оглядел каменный домище и решительно направился внутрь, где его с поклонами встретил боярин Куракин. – Государь царевич! То, что параллельно мальчишку встречала пара десятков шпионов, посол знал, но к чему такие подробности? Понятное дело, Педру обязан посмотреть на кандидата, составить мнение… Не козу продает! Дочь замуж отдает. Пока – единственную наследницу. А вот бы она единственной и осталась? Хотя для такого король еще слишком молод, успеет наклепать. А что делать боярину? Как оказалось – есть что. Иван отдал несколько свитков и коротко пояснил: – От моего брата. Важно. Ознакомьтесь, пожалуйста. Чем боярин и занялся, пока царевич мылся в бане с дороги и ужинал. И не пожалел. На нескольких свитках мелким острым почерком были подробно расписаны условия брачного договора. Что, как, сколько, какие территории, за что надо торговаться до последнего, что лучше уступить… Насчет предложить взамен и договариваться – боярин только похмыкивал в усы. Что тут скажешь? Если он своего добьется, у Руси появится очень хорошая перспектива в ближайшие годы, а он точно получит государеву благосклонность. Но если нет… Добьется, куда денется. Боярин взялся за перо и со всем пиететом отписал королю, что так и так, жених прибыл, не желаете ли повидать? И отправил с посыльным. Ответ пришел очень быстро. Его величество (ладно, пока еще не официальное, но сколько там тому Афонсу осталось? Двор так уже и привык именовать Педру королем) будет рад увидеть русского принца завтра к обеду. Так что надобно готовиться. Местную одежду для мальчика заказать, побеседовать – мало ли что… Но боярин зря волновался. Сундуки мальчика и так ломились от одежды по последней моде, в этикете он тоже разбирался на совесть, оставалось отоспаться с дороги – и можно на прием. * * * Изабелла смотрела с интересом. Правда, за столом ее сегодня не будет. Если парень произведет на отца хорошее впечатление, если они договорятся – тогда, и только тогда их познакомят. Даже то, что ей разрешили подглядывать, – уже из ряда вон. Но Педру любил свою дочку. Сама Белла была заинтригована. Русь… Далекая сказочная страна, где водятся ручные хорьки (рука привычно погладила хорька, названного Рикки), где добывают драгоценные камни и растут вековые леса. Где зимой вода замерзает в лед, а когда начинается метель, можно ничего не увидеть в шаге от себя. Где… Анита постаралась на совесть, рассказывая девочке о Руси, и Изабелла часто думала о чудесной стране, сожалея, что никогда там не побывает. Хотя кто знает? Если у отца еще родится сын, то у нее будет братик, и она сможет… если позволит муж? Виктора Савойского, кстати, Изабелла в этом качестве никогда не видела. Политический там брак или нет – женщины не прощают пренебрежения. Явись пред светлы очи женишок – мигом бы своих лишился. Выцарапали бы. Кстати, русский принц Изабелле с первого взгляда понравился. Невысокий, чуть выше ее, мальчик со светлыми волосами и, похоже, голубыми глазами, с приятным умным лицом, одетый в роскошный синий камзол. Мечта девичья. Будет, через пару лет. Изабелла невольно подумала, что они будут хорошо смотреться рядом. А остальное? Принц безупречно раскланялся, поприветствовал ее отца на весьма неплохом португальском языке, тут же добавив себе ценности в глазах Беллы. Не каждый будет вот так… Она лично учила и французский, и испанский. Мало ли кто станет ее мужем? Русский тоже учила, просто из любопытства. Интересно, смогут ли они поговорить с принцем? Пока Иван разговаривал с ее отцом и вполне справлялся. Вежливо отвечал на вопросы, улыбался, похвалил прекрасную страну, одобрительно высказался о политике ее мудрого правителя… И перешли к торгу. Тут уже говорил князь Куракин. И торговался не за страх, а за совесть. По результатам были достигнуты предварительные договоренности: помолвка заключается, но будущие супруги пока остаются при своих вероисповеданиях. В дальнейшем, если будет необходимо, царевич примет католичество. А вот торговые вопросы обговаривались куда как тщательнее. Русских интересовали португальские колонии, но – отстраненно. Своих они заводить не собирались, а вот помочь португальцам вернуть то, что с начала века откусывали у них голландцы, – со всем удовольствием. Благо Нидерландам сейчас не до войны, сами на ладан дышат. И если эти колонии пойдут в приданое принцессе, а русские торговцы будут иметь там равные права с португальцами – вообще великолепно. На таких условиях Педру был согласен. И даже согласен отдать в ведение Руси острова Маврикий и Родригес. Прибавить Сокотру, если русские помогут вытеснить голландцев с Цейлона и Явы. Хорошие острова, но их пока еще отвоюй… Если союзники берут это на себя?.. Брали. По принципу – с вас корабли, с нас материалы для постройки. Доставим по хорошей цене, поможем с военными. А ваше дело – обеспечить моряков. Ну и… на русских судах приняты свои порядки. Вот коли их соблюдать будете – точно договоримся. Педру это казалось странным. Ну какая разница, чем кормить матросов? Классический рацион – галеты и солонина! К чему там еще какая-то кваченайа капусьта ? Или клиукьва ? Или что пить матросам? Ром, это же понятно! Вода есть, в бочках… К чему обговаривать, что бочки обязательно будут дубовыми, например? Но русский посол настаивал. И буквально требовал соблюдения этих условий! Ей-ей, он к вере так не придирался. Педру это казалось странным, но это же русские! Они по определению варвары, они в банях моются! Зато когда он увидел цены на канаты, на лес… едва не прослезился! Чего уж там, лесов в Португалии было… маловато. И те, что были, для постройки кораблей годились мало. Можно возить лес из колоний. Но… Когда ты находишься под пятой Испании – сильно не покрутишься. Это сейчас у Педру появился реальный шанс выдернуть лапы из капкана и больше туда не попадать. Сама по себе Португалия невелика, сил отстоять свое не хватит. Постоянные испанские, английские и французские войны вообще стояли поперек шерсти. А вот в союзе с русскими… О, эти свое отстаивать могут! Стоит только посмотреть на последние войны! Педру вообще радовался победам русского царя. Турки ему друзьями не были, татары – тоже, а показанные новым родственником зубки давали понять, что он и свое защитит, и чужое без внимания не оставит. Очень, очень полезное качество в политике. Да и брат у него неглуп. Больше молчит, слушает, на прямые вопросы отвечает осторожно… Хорошая партия будет для Беллы. Обговаривали и пиратов, и дележку трофеев, и участие в войнах – Педру с удовольствием пообещал не поддерживать врагов людей русских! А то как же! Ни турок, если что, ни шведов, ни… англичан? Этих – с особым удовольствием! Конечно, Педру юлил и торговался, но боярин все равно был доволен. Он выторговал ровно столько, сколько надо. Остальное – дело времени и принца-консорта. * * * Кого видел перед собой Алексей Алексеевич, глядя на Карла Одиннадцатого? Мальчишку. Высокий лоб, высокий парик, смешные усики над верхней губой, похожие на двух червячков, выпуклые темные глаза… Лицо человека неглупого, но избалованного и капризного. Слабовольного? Нет, вряд ли. По глазам видно: парень и неглуп, и силен. Но даже орел в детстве – яйцо, не больше. Этот пока – орленок, а вот вырастет ли? Воспитывался-то властной матерью, которая вовсе не хотела допускать его к управлению государством. И сейчас не хочет, да вот беда – некому больше. Ее аристократия особенно не приемлет, Делагарди себя скомпрометировал дальше некуда, еще и в плен угодил, а кого тогда? А больше и некому и некого. Да и сам Карл вырос с полным осознанием своего «Хочу» и великого «Я». А вот «должен»… Король должен править страной, но еще… король должен своей стране. И отдает он этот долг всей своей жизнью. Женитьбой на нелюбимой женщине, постоянным тяжким трудом, решениями, от которых потом коробит потомков и историков, – такая работа. А у Карла этого нет. Он храбрый, неглупый, но мальчишка, которому должна его страна. Должна повиноваться, покоряться, принимать его решения… Ну-ну. Алексей подумал, что мог бы стать таким. Не стал. Повезло. Спасибо сестренке, которая все время была рядом. И как ей удавалось? Сейчас-то он понимал, что Софья всю жизнь умудрялась осаживать его самодовольство, его амбиции, его… да все то, что кипело и бурлило в Карле! Только у него такой сестры не было, а то бы Швеция сейчас диктовала Руси мирные условия. Карл смотрел с негодованием и не мог его скрыть. Нет, не мог. Не от Алексея Алексеевича. Интересно, кого видит Карл? Алексей был бы польщен, знай он, что Карл смотрит даже с легкой завистью. К внешности – что уж там, русские цари брали в жены красивых женщин, так что мужчина обладал внешностью былинного богатыря, этакого Добрыни Никитича. Золотые волосы кольцами, которые грех прятать под парик, синие глаза, широкие плечи, легкая улыбка на губах – красавец. А вот о себе Карл этого сказать не мог. И немного, чуть по-детски, завидовал. Но ладно бы внешность! Так еще и полководец! И талантливый, и умный… И как?! Даже невесту у Карла – и то этот русский перехватил! С полного согласия, между прочим, Кристиана. Ууууу, предатель! Кристиан чуть поклонился на обе стороны. – Мои венценосные братья, предлагаю сесть за стол переговоров. Говорили все на датском. На шведском принципиально не собирался говорить Алексей, русского не знал Карл, а потому – нейтральный язык. Больше на переговорах никого не было. Англичане… не то чтобы не пытались. Но… короля там не было, а допускать кого-то менее знатного – урон царской чести. Хотя… нельзя сказать, что английский посол не настаивал. Но чем он мог повлиять на переговоры? Французы тоже были заняты, им не до окраины мира. Так что помешать драть на части Швецию никто не мог. Карл это понимал – и лучше ему не становилось. Понимал, что будет сопротивляться, спорить, но сила не на его стороне. Отнюдь не на его. Первым переговоры начал Кристиан, на правах старшего. – Мы собрались здесь, потому что никто не хочет продолжать тяжелую и кровопролитную войну. Она изматывает наши страны, разоряет казну… Алексей и Карл вежливо слушали, но взгляды обоих прямо-таки горели. У одного – торжеством, спрятанным под густыми светлыми ресницами, у второго – яростью побежденного. Но – куда деваться? Соседи не пособят, а Русь с Данией просто раздерут Швецию, тут и флот не поможет. По земле-то корабли не ходят, а войска будут бесчинствовать именно там. Карл взвился, когда Кристиан начал перечислять условия мирного договора. По этому договору Дании отходили все провинции, которые Швеция отторгла по Роскильскому мирному договору. Как бонус Дания получала еще и Готланд с Эландом. А Швеция теперь платила за прохождение ее судов через пролив Эресунн. Мягко говоря, Карлу это не нравилось. Но… Условия русского государя ему не понравились еще больше. Ни Ингрию, ни Ливонию никто возвращать не собирался. Кроме того, русский государь требовал разоружения шведского флота и сокращения его численности. Разгорелся скандал, в результате которого Карл вылетел из зала, хлопнув дверью. Только вот беда – уйти-то некуда. И это отлично понимали все трое. Назавтра переговоры продолжились. И еще почти десять дней. Вымотались все. Но… Для своих же стран торговались, не для чужих! Так что наконец Готландский мирный договор был подписан. Дания получала все, что хотела, – территориально. В конце концов, это ее провинции и были каких-то двадцать лет назад. А вот за проход через пролив шведские суда платить не будут. Это уже перебор. Русские получали Ингрию и Ливонию – полностью. Рига отходила им просто так, по мирному договору. Остальное – Алексей не настаивал. И даже Моонзундские острова отдал – иначе Карл не соглашался вообще ничего заключать. Отдать-то отдал. Но настоял на строительстве на островах крепостей с совместным гарнизоном. Русские, датчане, шведы – чтобы никто себя спокойно не чувствовал. Дайте время – сами прибегут. Шведский флот, конечно, никто разоружать не собирался. Но… Что касается Алексея Алексеевича – он и требовал больше, чем надо, чтобы получить нужное. Да пусть не разоружает! Невелика трагедия! Греческий огонь – он и в Балтийском море гореть будет, и в Азовском… К следующей весне в залив столько кораблей запустим, что он в суп с фрикадельками превратится, всем шведам тесно станет. В море побоятся выйти! В Архангельске их уже строят… Контрибуции? Нет, вот этого не досталось. Хотя пленных во главе с Делагарди Карл бы выкупил, скрипя зубами. Впрочем, Алексей предложил простить ему этот выкуп. И – породниться. А что? У вас теперь невесты нет, зато у нас сестра есть. Заключим мирный брачный договор? И война вам подешевле обойдется. А сестра – красивая… И верно – что Мария, что Феодосия пошли в мать. Это Софья выпадала из семейства, казалась в нем подкинутым кукушонком со своими резкими чертами и темными глазами. А вот остальные Романовы либо синеглазы и светловолосы в отца, либо синеглазы же и темноволосы – в мать. Красивы. Карл желанием жениться не горел, шведы Русь теперь очень не любили, так что отговорился помолвкой с англичанкой. Алексей не настаивал. А пленные… да и черт с ними, с пленными! Сами виноваты! Карл просто махнул на них рукой. В казне и так шаром покати, а он еще всяких болванов во главе с Делагарди выкупать будет?! Не будет. Не хочет. Алексей тоже понимал, о чем думает несостоявшийся родственничек, но лишь усмехался про себя. Не знаешь ты Марию. И Феодосию тоже не знаешь. Жаль, конечно, что ты отказался, но, может, оно и к лучшему? Девочки – ресурс ценный, была бы честь предложена, а от убытка Бог избавил. Тратить сестер на тебя, болвана? Вот еще! Найдется, с кем их сосватать. Например, в Курляндию… Это, конечно, не Соня, у той бы кто хочешь через два дня приучился через обруч прыгать и тявкать по команде, но девочки тоже очень неплохи. Полгода, месяцев десять – и ты сам не заметишь, как влюбишься. И будешь делать все, что нужно жене. И мать тут не помеха. Кристиан был откровенно доволен. Мог бы – точно бы обнял Алексея. Знал, знал, кому сестру отдавать! Может, он теперь в истории останется, как Кристиан Вернувший Земли? А почему нет? На двенадцатый день все было завершено, подписано, заверено и опечатано государственными печатями в трех экземплярах. Хотя никто не гарантировал, что через пару лет не начнется очередная война. И войска двинулись домой. Карл со злости заслал Делагарди комендантом аж в Кируну, чтобы лишний раз мерзавца не видеть, а то так руки казнить его чешутся, аж свербит! Кристиан приглашал любезного зятя погостить, но Алексею хотелось в Москву. Впрочем, он тоже пригласил в ответ Кристиана, заранее зная, что получит отказ. Но переписываться они договорились. Мало ли что, мало ли как… Надо, надо грызть Карла следующие… дцать лет до полного проедания всей Швеции. Чтобы не расслаблялся. А то дай таким спокойствие и экономическую стабильность – через год войну получишь. Да еще французы подстрекать будут, этим вообще договор поперек горла. Англичане… У тех всегда свои интересы. Не отравили бы… Нет уж, спокойствия Карлу не увидать. Алексей еще не знал, что он точно сделает, но… Что угодно! Шпионаж, подкупы, доносы, убийства – лишь бы шведы были заняты внутренними проблемами и не пытались вернуть свежеоткушенные русские земли! Кристиана Алексей предупредил, а сам надеялся не оплошать в нужный момент. Софья почему-то была уверена, что этот конкретный Карл долго не протянет. А в сестру Алексей верил [65] . * * * Уже поздно вечером Алексей и Иван, как всегда, обсуждали прошедший день. – Как тебе Карл показался? – Не знаю. Сначала смотришь – мальчишка. Но в глазах нехорошее посверкивает, да еще как. При грамотном советчике далеко пойдет [66] . – Значит, нужно сделать так, чтобы советчик не появился. – Надо поговорить с Соней, это по ее части. – На сестру Алексей надеялся крепко. – Да, не хотелось бы тут следующим летом воевать… – А придется, скорее всего. – В будущее царь тоже предпочитал заглядывать без розовых очков. – Вот смотри, сейчас Карл бросится к Людовику, тот либо войсками поможет, либо еще чего – и полыхнет… – А если не поможет? – Думаю, тогда лет пять у нас будет. Чтобы шведы собрали армию, нормально вооружили, построили флот взамен того, которому досталось от датчан, ну и от нас немного… Потом повоюем, мы ведь тоже не лыком шиты, тоже подготовимся, еще раз-другой наваляем Карлу, и можно окончательно присоединять эти земли. Еще и кусок Финляндии отгрызть. В дополнение к имеющемуся. – М-да… если Соне удастся повлиять на Людовика – чудом будет. – Больше надо в жену верить, – подколол друга Алексей. – Она у тебя – чудо и есть. Иван спорить и не собирался. Вместо этого достал лист пергамента, придавил на столе… – Давай посмотрим, на что еще можем рассчитывать в самом худшем случае? Сколько можно отдать, сколько удержать? И мужчины склонились над картой. Кто сказал про праздник в честь победы? Это солдатам можно по рублю выдать и по рюмке выпить, а у царя – работа! * * * Думаете, царь домой возвращается – это так просто? Ох не просто. Даже наоборот – сложно. Тоскливо и тяжко. Особенно тем, кто встречает. Организовать-то встречу надо? Надо. И войско кормить, и награждать, и отправлять по домам – хорошо хоть не все возвращаются. Нет, это не оговорка, именно что хорошо. Потому что примерно половина войска осталась гарнизонами по шведским крепостям. А то ж! Захватить мало, ты еще удержи, окопайся, устройся, не дай бывшим хозяевам вернуть себе все это добро… а Карл попытается. Софья хоть про разговор брата и не знала, а действия Людовика просчитывала с точностью до миллиметра. Чего уж там, сама бы ухватилась за повод обрезать кое-кому шустрому ноги – по самые уши. А что делать? Физически устранить Людовика? Черт его знает, получится или нет. Если кто не в курсе – данного короля всей Фрондой угробить не смогли. И в быту он тот еще параноик. Это уж потомки его расписали: этикет придумал, праздники закатывал… Ну было! Только ни один из потомков этому этикету следовать не смог. Сложновато-с для франко-королевских мозгов оказалось. Угробить можно попробовать. Но и вляпаться тоже можно. Ла Рейни, между прочим, не лаптем щи хлебает. Если хоть малейший след останется… даже в деле о ядах он подозревал уши русских. Только бездоказательно. А там они ведь только информацию слили, сами не действовали. Сначала устранить слишком умного Николя? Так половину Франции перебить придется. Не пойдет. Да и вообще, война – это не кто кого перестреляет, это кто кого передумает. Людовик не должен влезть в русско-шведские дела? Сказано! А чем его можно отвлечь? Педру сейчас в эту заварушку не полезет, португальцев не приплетешь. Испанцы? Годом бы позже. Дона Хуана еще обработать надобно, сейчас он за Русь не впишется. То есть не Испания – тоже. А кто? Чем сейчас занят Людовик? Да Нидерландами! После смерти Вилли народ там живет весело и интересно. М-да, и убрала – проблемы, и оставила бы – вдвое. А если… Колесики в разуме Софьи завертелись почти физически ощутимо. А ведь можно, черт возьми, еще как можно! Нет Вильгельма?! Так мы его создадим! Оному Вилли было бы сейчас… да, он родился в пятидесятом году. Двадцать шесть – двадцать семь лет. Для внебрачного ребенка маловато. Но для брата? Которого сделал, допустим, его отец, Вильгельм Второй. Как раз казнили Карла Первого, мужчина чуть охладел к жене, но бросить ее не смог, потому что та была в тягости… а вот сына на стороне сделал? Можно попробовать? Только сына надо подобрать от коренной голландки, хорошей родословной – и уже помершей. Это, кстати, не проблема. Внебрачный деть – обыденность жизни, тем более любовников тут менять принято часто, а вот противозачаточные средства по Европе – зародышевые. Итак, ребенок рожден от Вильгельма Второго и какой-нибудь Софии или Августины, там разберемся. Отдан на воспитание в чужую семью, и вот, только перед смертью, приемный отец раскрыл ему тайну рождения. А соболезнующие дали денег на священную борьбу с французскими захватчиками… Много денег. Что нужно? Несколько писем, медальоны родителей, какие-нибудь побрякушки… Не проблема! В Нидерландах у Софьи дураков нет, мигом подберут и борца за независимость, и соответствующий антураж. А народ… А народ пойдет как миленький. Бегом побежит! Недаром, вон, в Англии полыхнуло (то есть скоро уже полыхнет, и десяти лет не пройдет) восстание Монмута, который уверит всех в своем королевском происхождении… Ох, господин Сабатини, спасибо вам за Питера Блада. Книгу, фильм, а главное – даты. Кстати – Монмута тоже надо будет поддержать, наглость заслуживает награды. Может помешать только Нассау-Зиген, но… Это – не Людовик. Этому несварение желудка устроить проще простого. Или, по возрасту, сердечно-поганочный приступ. И объявить, кстати, что дядя знал, но молчал по просьбе Вильгельма Второго. Чтобы трон не позорить. Как-то так. План складывался на глазах, и Софья довольно потерла руки. Если Нидерланды полыхнут – Людовику станет не до шведов. Сейчас начать организовывать, зимой как раз поднять знамя, по весне начать бить… Надо только устроить так, чтобы не класть в боях своих людей. Слишком дорого Софье дались парнишки и девчата из царевичевых школ, чтобы вот так ими разбрасываться. Да гори они огнем, те Нидерланды, свои люди дороже! И Софья вдруг отчетливо поняла, что план может сработать. И полыхнет. А ведь там тоже люди. Чьи-то жизни, судьбы, близкие… Не боишься ответить за свои решения? Софья боялась. Но знала, что все равно пойдет вперед. Черт бы побрал эту правительскую мораль. Знаешь, что мразь, понимаешь, что поступаешь мерзко, – и ничего менять все равно не станешь. Ибо – дорога правителя. Судьба. * * * Дон Хуан пребывал в шоке. Да кой дурак обозвал русских – варварами?! Этих людей можно было назвать как угодно – своеобразными, интересными, необычными, язычниками – даже! – но не варварами. Потому что все, все вступало в противоречие с этим названием. Широкие дороги, засыпанные чем-то вроде мелкого камня. Не размывает по весне или по осени? Нет, укладывали на специальное основание, предусматривали канавы, водоотводы, учитывали особенности местности. Делается по принципу римских дорог. Дорого ли обходится государству? Ну… средне. Тут сказывается война с крымским ханством, благодаря которой значительная часть рабочей силы попросту бесплатна. Не жалеть же мерзавцев, которые русских людей в рабство угоняли? Вот пусть на своих шкурах теперь плетей отпробуют. Так что каменоломни работают, а уж обеспечить доставку и укладку… Можно, еще как можно. И строительство тоже. Уже силами местных бояр и дворян. Не воруют? Пытались, как же без того. Но у государя Алексея Алексеевича не забалуешь. Один воевода от великого ума попробовал дорогу кое-как сделать, а камни присвоить. Так донесли ж. Нагрянули люди из Москвы и заставили несчастного под плетями все переделывать. Имущество в казну, самого, как вора, бить, да не нещадно – ишь ты, хитренький! Что от мертвого пользы? А ровно настолько, чтобы неба невзвидел, – и на работу! До сих пор, говорят, дороги мостит, коли еще не помер. Кто донес? Есть у государя глаза и уши по всей Руси, не без того. Он еще когда был царевичем это начал, а сейчас углубляет и расширяет. Ученость у людей повышает, по приходам детей чтению и счету учат, чтобы последний лапоть хоть чуть, а грамоте разумел. Дорого ли? Да нет, дешево. Священники ведь так и так паству наставлять должны. Вот и наставляют. В том, что пастве пригодится. А там и Библию дети сами прочтут, все польза. Дон Хуан вспоминал падре Мигеля – личного духовника, – пытался представить, как гордый иезуит учит крестьянских детей грамоте… Нет! Не получалось! Хоть убивайте – не складывалось. Деметрио смотрел на его мучения с усмешкой, а потом подкидывал рюсски поговьорки . Что-то вроде: «Каков поп, таков и приход». Или: «Одна ложка дегтя бочку меда портит». Приходилось долго объяснять смысл фразы, потом разбирать непонятные слова, а потом только восхититься столь краткой и четкой мудростью. Русский язык дон Хуан учить начал, сначала понимая, что надо как-то говорить с русским государем. И лучше бы хоть какое вежество соблюсти. А потом и любопытно стало. Красивый оказался язык, певучий, нежный – и чем-то схожий с испанским. На это, впрочем, у Деметрио тоже нашелся ответ. – Так все мы от Адама и Евы, чего ж удивительного, что языки схожи? Странные мысли у мальчишки, иногда более подходящие для столетнего старца, но разговаривать с ним интересно. Не зря боярин предложил дону Хуану своего сына в сопровождающие, мол, так проще. И поговорить с кем, и на вопросы мальчик ответит… Хотя какой там мальчик! Мужчина! Женить скоро надо, вон как с дочкой Мельина друг на друга поглядывают, скоро занавески тушить придется. Тоже ведь… загадка! Французский моряк Поль Мелье – и вдруг русский адмирал Павел Мельин! Как?! Дон Хуан просто в ум взять не мог, как так получилось! Да в Испании никогда бы… и в других цивилизованных странах… Вчерашнего каторжника, висельника – и в дворяне? На такое разве что англичане способны, но то вообще мерзкий народишко! Пирата – в дворяне и губернаторы! Тут о них и все сказано! За деньги, сразу ясно – небось столько в Панаме награбил, что пятерых пиратов хватило бы от виселицы откупить! В испанских городах… С-сволочи! [67] А тут как? Прояснилось достаточно быстро, сам Мельин и рассказал. Был рабом на галерах. Когда освободили, решил отработать проезд до дома, не милостыню ж просить? Тут помог, там помог, а моряком был от бога, иначе и не скажешь. И что тут сделаешь, когда капитан – благородный офицер, который в морском деле ни уха, ни рыла. А плыть надо? Корабль-то жалко! Научился, благо грамоте разумел. Да и так поглядеть – не все флотоводцы дворянами были! Знаменитый де Рюйтер вообще из крестьянской семьи, дед у него землю пахал, а внук в адмиралы выбился! Чем Павел-то хуже? Вот и стал в какой-то миг капитаном корабля. И других учил. Русские благодарными оказались, не только денег дали, но и предложили повоевать остаться. Остался. А уж как бои провел с турками погаными, тут государь предложение и сделал. Оставайся, мол, Павел, дворянство дадим, дом дадим, флот муштровать будешь! Грех не согласиться! Вот еще бы де Рюйтера переманить, да не выйдет! Он свою страну не бросит, не тот человек. Хотя будь во Франции такая беда – Поль тоже б туда рванулся. А дети его уже Русь родиной почитают. Внуки вообще русскими будут… не исключено, что и Ромодановскими. А чем плохо-то? Вера? Так есть тут и для католиков храм, и для протестантов. Единственное условие – никакой розни! Любого, кто посмеет… Случай был – трое католиков решили поглумиться над трупом гугенота, как привыкли. Из могилы выкопать, по городу проволочь… Схватили сразу. Судили по всей строгости закона. Наказали – и поркой, и каторжными работами на десять лет. Да не за веру, нет! Хоть изверься – не жалко. А за осквернение могил – раз! За разжигание розни – два. За разнесение заразы, ибо известно, что мертвые тела и нечистоты для нее первейшая радость – три. Как ни негодовали отдельные личности, а пришлось добрым молодцам законы через задние ворота превосходить. Ни родители не помогли, ни друзья. Был и другой случай. Кабатчик, перебравшись, вздумал крепким вином людей спаивать, а кого потом и грабить. Тоже на галеры попал. И за грабеж, и за то, что людям здоровье рушил. Нет на Руси таких привычек, как винопитие или никотиана… Последнее – так особенно. Ежели кого с трубкой никотианы увидят – уж побьют точно. А могут и чего похуже придумать. Но это – крайности. А так на Руси жить можно, да еще как неплохо жить! Сподобьтесь, господин, по городу погулять, сами убедитесь. Тут и о калеках заботятся! Либо к делу приставляют, либо в специальные дома селят – известно ж, что от сумы и от тюрьмы не зарекайся. Дону Хуану оставалось только качать головой. И смотреть на красивых женщин, крепких мужчин, уютные, устроенные деревеньки, чистые трактирчики (государь приказал за каждого платяного зверя трактирщика не штрафовать, но коли у него такое поймают – все присутствующие ночь ночевать и кушать бесплатно будут), густые леса и могучие реки. Красива и велика Русь. Воевать? А вот этого благородному дону хотелось все меньше и меньше. И с каждым днем он все чаще думал, что хорошо бы иметь Русь… да в союзниках. Ему нашлось бы что предложить, а им… Интересно, что может предложить Русь? Дон Хуан не знал. Но не сомневался, что если предложение сделают, отказывать он попросту не захочет. * * * – Триумфальное возвращение – есть! Памятников никаких не надобно, нам еще со шведами грызться и грызться. Надобно медали начеканить, чтобы на всех хватило. Дальше… Алеша прислал списки – там раненых и увечных, то есть к строевой негодных – сорок два человека. Им – пенсию или работу. У нас как раз и места есть подходящие. Дома – обязательно. Погибших – почти триста человек. Семьям пенсии. Если есть сыновья или дочери – приглядеться. Нам для Дьяково всегда кадры нужны. Секретарь кивнул, поспешно записывая за царевной. – Утешение? – А как же. Церковь Софья припахала бы в обязательном порядке. А то ж! Памятны долбаные афгано-чеченские кампании… Эх, взять бы тех, кто их затеял, и по всей местной строгости! Через колесование! Но даже если оставить в стороне мясорубку… Вот вернулся паренек с войны. Пенсия – копейки, делать ничего не умеет, квартиру – и ту от государства не получишь… Спивались, скалывались, в криминал уходили… Да много чего было в те годы. Софья видела. И собиралась всячески этого избегать. Что главное в войне? Боевой дух! Вот если человек знает, что случись беда – и он не пропадет, что семья его на улице нищей не останется – это ж лев будет! Рыкающий! Любого врага порвет! Вот Софья и проводила это все в дело. Медленно, постепенно… После польской кампании, конечно, возможностей много не было, а все ж что смогли – для семей погибших сделали. И деньгами помогли, и детей на казенный кошт взяли, кое-кто уж школу заканчивает. После крымской кампании – тоже. Там, конечно, не до гласности было, едва с бунтом справились, но о людях позаботились. А это важнее шумихи. В этот раз можно и покрасоваться на весь мир. Раненых наградить при всех, вдовам и сиротам со всем почетом грамоты вручить на получение пенсии, людей своих проинструктировать – и пусть несут вести по Руси. Это ж понятно – копейку сейчас вложишь, потом она рубль принесет, да не один! Но такие проекты с детьми, с калеками – они долгосрочные, они для царя. А для временщиков вроде демократов – это ни о чем. Сами скороспелки-однодневки, где уж о людях думать! Сожрать бы, сколько успел, – да и в суп. То же и с науками, с Университетом. Пусть он деньги жрет, пусть не все результаты годятся в дело – так дайте время! Все когда-нибудь окупится. Найдется свой Ломоносов. И до Галилея астрономы писали: «Основываясь на имеющемся, можно предположить, что земля вертится вокруг солнца. Хотя – бред сие…» Так ведь основываясь на имеющемся ! А если ничего нет? Как в том старом фильме? Сел, задумался, открыл? А думать-то о чем, когда базы нет? Тьфу! Софья потрясла головой, выгоняя остатки идиотских мыслей. Нашла когда вспоминать и о чем. Тут забот невпроворот… Из Венгрии пришло письмо – Илона Зриньи (фамилию мужа та не взяла) согласилась на брак. Ференца Ракоци собирались женить на маленькой Наталье, а маленькую Юлиану выдать замуж за наследника польского престола. Михайло не возражал. Конечно, ему хотелось бы обоих детей Илоны пригрести под свою руку, но – перебьется. В политике так не бывает. Софья подумала, что все складывается неплохо. Сестер почти всех пристроила, остался маленький братик Володя, найти ему невесту – и можно лет на десять вздохнуть спокойно. Политика – это и браки в том числе. Кого, куда, с кем родниться… Да кто знает – не женись в свое время Николай Второй на Гессенской мухе с наследственной гемофилией, может, и человеком бы стал? Страну не угробил? Но Алиса на Екатерину не тянула. В дверь кабинета поскреблись. – Да? – Боярыня Морозова принять просит. Софья едва не застонала вслух, вцепившись в конец косы. Ну твою ж редьку медом! Вот как приличные женщины перерождаются в неприличных свекровей? Кто объяснит? До брака была просто прелесть, а не тетка, сейчас же… уши отгрызть готова! И ведь не пошлешь ее вежливо. Ч-черт! – Проси. Секретарь понятливо вылетел за дверь. Боярыня вплыла лебедью, темные глаза блеснули искрами. Софья вежливо встала и даже чуть склонила голову. Первой. Все-таки невестка. Младшая по возрасту, но – царевна. И венец в темных волосах явственно напоминал об этом. Пришлось Феодосии скрипнуть зубками, но тоже поклониться. – Поздорову ли, невестушка? – Благодарствую, – пропела в ответ Софья. – А вы как поживаете? Подобру ли? Все ли ладно? – Да не жалуюсь. Матюша дела ведет, я за детьми смотрю… Ага, так Софья и поверила. Чтоб боярыня Морозова в дела не лезла? Да скорее крокодилы полетят! За разговорами о здоровье и обязательными раскланиваниями прошло аж десять минут – ритуал. Никуда не денешься, обязанность. А еще – возможность оценить собеседника. Его настрой, благожелательность, расположенность к беседе. Не просто так ведутся светские разговоры, ох не просто. Наконец Феодосия перешла к главному. – Ванечка скоро возвращается… Софья вздохнула. И как в воду бросилась. – Да. Надо бы мне молебен посетить, чтобы Бог нам детей даровал, да поскорее… Феодосия даже рот от изумления открыла. Вот те на! Она-то думала, придется на невестку давить, уговаривать, а тут – получи! Проломилась в открытую дверь! – Это хорошо, что ты задумалась. Очень хорошо. Чай, не девочка уже. Софья едва не фыркнула про себя. У нее-то представления были «из оттуда», не местные. Двадцать лет! Понятно, не девочка, а только и рожать… В двадцать первом веке она бы с этим делом еще лет пять потянула. – Алеша скоро женится, Бог даст – и у него с Улей дети родятся, вместе вырастим. – Софья называла царскую невесту на русский лад, пусть привыкают. – С царскими детьми?! Соня! Софья смотрела на Феодосию спокойно. – И что тут такого? Ваши внуки тоже царской крови будут, боярыня. Не все, но будут. Почему бы им и не расти вот как мы с Алешей? Подмогой царям… Феодосия расплылась в улыбке. Поняла и оценила идею. Канцлер Морозов – или Морозова, каково? Это – в веках, это не забудут, это к чести семьи… – Ульяна тоже не возражает. – Дети не возгордятся ли? – Постараемся, чтобы не возгордились. Тут на вас вся надежда. Вы нам в совете и помощи не откажете, правда? Феодосия заверила, что не откажет, а то как же. И была обрадована еще одной новостью. Алексей решил, что его сестре быть замужем всего лишь за боярином невместно. Вот за князем Морозовым – дело другое. Так что готовится проект приказа, приедет государь – подпишет. А вы, боярыня, подумайте насчет младших детей. Почему бы и их в Дьяково не пристроить? Может, тоже в люди выбьются? Вы-то им многое дадите, а все ж… Проводив боярыню, Софья подумала, что разговор со свекровью обошелся малой кровью. А рожать все равно надо. Сначала Уле, а потом и ей. Да, и последняя проблема – У Шан. Но… переживаемая. Софья собиралась отправить Федю наместником. Аж на побережье Балтики! А что? В Крыму хорошо устроились казаки. Там лезть не надо. В Сибири Строганову мешать ни к чему – и так разворачивается во всю ширь интеллекта. Рудники открывает, дерево гонит, пушнину… Федя там – лишний элемент. А вот в Риге или Ревеле – в самый раз. До Китая далеко, рассчитывать У Шан не на кого, пусть хоть вся в интригах запутается, словно паук – в паутине! Обвенчать их, чтобы вписать две свадьбы как одну (бюджет не казенный!), и пусть Федя отправляется к месту жительства. Для начала – в Выборг. И – без жены. А та приедет по весне, как царевич обустроится. Лишняя гарантия, что раньше времени не залетит. Да и… Лифляндия – место, где отложиться не удастся еще долго. Шведы – они с русскими тихие и милые. А коли Федя решит (по настоянию жены) объявить себя самодержцем – схряпают мальчишку за милую душу. Сам царевич, правда, пока ничего не знает, ну так дело житейское. Вот Алексей приедет – и сообщим. А Софья – что? Вовсе даже она ни при чем. Она хорошая… наверное. Ладно! Свекровь спихнули? Вернемся к нашим баранам! Там дон Хуан скоро быть должен, аккурат через три-четыре недели, Алексей как раз через пару месяцев подойдет, так что есть время бравому испанцу познакомиться с невестой. Все-таки лучше Марья. Эта постарше. А Феодосию – в Курляндию. Но языки пусть обе учат, на всякий случай. И оба – и обе. Да, шведы… Мало того, что она собирается провернуть с Людовиком, мало! Есть еще такое хорошее слово – диверсант! Вот она и обеспечит шведам промышленную диверсию. На верфях, на складах, в казармах… Заодно ребятам практика! А шведам станет весело и интересно жить. Составим план, снабдим взрывчаткой – и пусть едут в гости. Надо, надо помочь шведам в их священной войне с русскими. Как можем – так и поможем! * * * Якоб фон Кетлер, великий герцог Курляндии, письмо от русского государя развернул с опаской. Умен был. Знал, что от могущественных соседей лучше держаться подальше. Но ничего крамольного лист пергамента не нес. Просто предлагалось заключить союз. Какой? Вестимо, брачный. Между царевной Феодосией и одним из сыновей Якоба. Фон Кетлер задумался. Такие предложения вообще-то принимать опасно. Сейчас ты сына с ней обвенчаешь, а потом в результате совершенно несчастного случая (перелетной мушкетной пули, падения куска черепицы) трон унаследует именно что родственница русского государя. Может? Да как в зеркало поглядеться! С другой стороны, и польза великая от этого брака. Торговля, помощь, защита… Опять же, русская царевна – это не какая-то там Луиза Бранденбургская. Тут можно столько всего сделать! И экспедиции в Австралию отправить, и канал между Лиелупе и Даугавой достроить… Нет, соглашаться, соглашаться! Но надо подумать, кого из сыновей обвенчать, что потребовать, что дать взамен. Старшего отдавать не след. Второй тоже не подойдет – слишком близко к трону. Фердинанд или Александр? Александр? Хоть и четвертый сын, а неглуп, в меру амбициозен… Зато трона ему точно не видать. Стоит подумать? Стоит. * * * – Дуня, слыхала? Говорят, государь наш возвращается. Да с победой! Где и поговорить бабам, как не у колодца? Симпатичная молодка в сарафане синего сукна улыбнулась. Весело, задорно. – А то ж! Говорят еще, что свеев он посек – несчетно! Теперь дань платить нам будут! – Наши б вернулись, – вздохнула еще одна молодка в волчьей душегрее. Дуня быстро перекрестилась на старый манер, двумя пальцами. – Бог даст, смилуется над нашими мужчинами. Но говорят, государь будет каждый месяц деньгу платить тем, кто кормильца лишился. А детей на казенное содержание брать. – Да неужто? – Мне муж рассказывал, а он своими ушами слышал, как то в Кремле обсуждали. Аккурат когда масло туда отвозил… – И что говорили? – Царевна говорила, что те, кто жизнь за родину сложил, достойны памяти, а их семьи бедствовать не должны… вроде так? – наморщила лоб Дуня, гордая своим успехом. Разумеется, все тут же принялись обсуждать ее слова, а коварная молодка наполнила ведра, перекинула коромысло через плечо да и домой пошла. На розовых губах играла веселая улыбка. А что? Чистая ж правда! Коли царевна сказала – так и сделают, никуда не денутся. Дуня «царевниной девушкой» не была. Не годилась. Слишком тихая и домашняя. Так что вышла замуж за мелкого купца, детей рожала и была счастлива. Но разве ж откажешь подружкам, когда те забегают и просят рассказать людям новости? Никак не откажешь. Да и не хочется. Невелика плата за счастливую жизнь. * * * Король Карл был в ярости. И орал так, что стены дворца дрожали. На мать. Ее величество Гедвигу Элеонору. Вообще Карлу это было несвойственно, но уж больно зол он был. Безумно зол. – По вашей вине, матушка!!! Кто, кто рекомендовал этого паркетного шаркуна Делагарди?! Гедвига не оправдывалась. Стояла гордо, только ноздри раздувались. Ну да, Магнус был ее кандидатурой. Но кто ж знал об этих русских мерзавцах?! Которые прошлись частым гребнем по побережью и затронули Финляндию?! Кто был готов с ними драться?! – Вы тоже не победили, сын мой. В стену полетела здоровущая ваза. – Ваш риксдаг…!!! Ваши фавориты…!!! Короли не ругаются. Наверное. Так что большую часть речи Карла стоило пропустить хотя бы из соображений дипломатии. Наконец он выплеснул ярость и смог нормально разговаривать. – Мы вынуждены уступить Руси. Дании. Бранденбург – и тот!!! Чертов Фридрих! Рюген! Штральзунд! А еще, дорогая матушка, можете готовиться ко встрече с невесткой! – Что?! – То! К нам приедет английская принцесса! Мне придется на ней жениться! И оказывать все почести, соответствующие титулу! Нравится?! Не нравилось. Совсем не нравилось. Какой матери понравится женить сына? С другой стороны – принцесса еще не королева. Да и стань она королевой – в чужой стране, среди чужих людей – это не более чем пленница. А далее… Кто знает? Сколько женщин умирает родами… Это весьма утешало и мать, и сына. Пусть для укрепления связей Карлу придется жениться на принцессе Марии – перетерпит. Не первый брак по расчету среди королей. А там… что еще впереди будет? Так что, помирившись, мать и сын принялись вырабатывать совместный план. Изыскание средств на войну, ремонт и строительство флота, привлечение союзников… Даже подбор придворных дам для королевы. Чтобы ей жизнь медом не казалась. Шведам предстояло много работы, прежде чем они смогут еще раз повоевать с Русью. Хватит ли им года? Должно хватить! Они обязаны справиться! То, что у русских свои планы, им в голову не приходило. Сентябрь 1676 года – Государь в походе. Но я могу представить вас государыне. – Ее величеству? – Нет. Государыне Софье. Дон Хуан не спросил, кто это. За время пути Деметрио много рассказал о русском дворе, а дон Хуан, в свою очередь, рассказывал об испанском. Юноша тщательно запоминал, а потом и записывал. Еще царевне отчитываться… – Буду очень признателен. – Тогда я в Кремль, а как приеду – расскажу. Дона Хуана разместили в московском доме Ромодановских, и теперь он разглядывал обстановку. Да, Москва – странный город. И в первую очередь – чистый. Никто не выливал нечистоты из окон, никто не кричал поберечься, под заборами не валялась разная дохлятина… Крыс – и тех почти не было! Ладно еще русская баня! Дон Хуан привык и даже начал находить удовольствие в парной и венике. А уж ржаной квас был точно выше всяких похвал. То, что русские блюли чистоту тела, было странно, но это можно понять. Вот принято раз в неделю ходить в баню – и ходят. И платяные звери не заводятся, чесаться не приходится лишний раз. Но как они умудрились блюсти чистоту в городах?! Непонятно… Объяснил Деметрио. Царевич Алексей сначала завел такой порядок в Дьяково. Потом уж, когда царем стал, принялся распространять на все города. За выброшенную тухлятину – плети. За мусор – штраф и убирать его. А вылитые на улицу нечистоты могут вытереть наглецом, который их вылил. Очень даже запросто. Зато люди меньше болеют. Известно же, что где нечистоты – там мухи. А где эти твари – там зараза. И эпидемий Москва уже лет пять как не видала. Испания может этим похвалиться? Испания не могла. Увы… Деметрио вернулся к вечеру и сообщил, что государыня примет дона Мануэля завтра же. Сразу после обедни Деметрио привезет его в Кремль и подождет, пока благородный дон не соизволит отправиться обратно. Не уронит ли чести царевны свидание наедине с мужчиной? Деметрио только усмехнулся. Не такова царевна Софья, чтобы о ее чести грязными языками судили. Да и не такова честь у наших русских женщин, чтобы их подобное запятнать могло. Дон Хуан пожал плечами, мол, ваши обычаи – вам виднее, и принялся собираться во дворец. Правда, придворного наряда у него просто не было. И парика. Даже пудры и мушек. Но Деметрио заверил, что царевна будет разговаривать с человеком, а не с его нарядом, как бы странно это ни звучало. Ее высочеству безразличны одежда и положение человека, ей важны душа и разум. Дон Хуан пожал плечами и задумался уже над другим вопросом. Если ее высочество так проницательна – удастся ли ее обмануть? Он почувствовал бы себя полным идиотом, если бы знал о планах, которые строились в разуме Софьи. А если бы знал, кто стоит за похищением, покушением и прочими радостями, кому он обязан путешествием на турецкой галере… Не исключено, что встреча закончилась бы смертью одной очень самонадеянной царевны. Но чего человек не знает, то не повредит окружающим. Так что с утра дон Хуан, облаченный по-русски в праздничную рубаху и кафтан из лучшего сукна, шел по коридорам дворца вслед за сопровождающим. Софья, против обыкновения, задерживалась. Обычно она была более пунктуальна, но в этот раз ее отловил патриарх, которому позарез требовалось решить один ма-аленький, но очень важный вопросик. Отказать не получилось, так что дон Хуан ненадолго задержался в коридоре. И тут появилась она . Много красивых женщин видел на Руси дон Хуан, но эта!.. Эта была прекраснее остальных во сто крат. Золото волос, синева громадных глаз, фигура, которую не прятал даже убогий сарафан… Появись такая в Эскуриале – и мужчины пропали бы для мира. Только бы видеть эту пленительную фею, дышать с ней одним воздухом… Женщина проплыла мимо, едва касаясь ногами пола, даже не повернув головы. Дон был так поражен, что и поклониться не сообразил, потом уже понял, когда краешек черного платья скрылся за поворотом. Только тогда дон Хуан смог перевести дух. – Деметрио, кто это?! – Вдовствующая царица. Которая зашла к царевне на минутку, не застала ее и направлялась в свои покои. Дома, в Кремле, в покоях, отведенных для царской семьи, Любава позволяла себе ходить без части вдовьего наряда. Не покрывала голову, например. А что носила черное… Черный цвет ей был безумно к лицу. В черном она казалась хрупкой фарфоровой статуэткой. И, судя по лицу, дон Хуан проникся. – Ты говорил, что она вдова, да. Но… Деметрио пригляделся – и чертыхнулся про себя. Нет, ну надо же так попасть! Лицо у дона было такое… Словно Любава его по голове поленом огрела, да не единожды. Вот что это?! Кажется, он знал. И в то же время не хотел знать. Дмитрий был немного посвящен в планы царевны касаемо дона Хуана. И если его предположения верны, одной из царевен точно придется искать другого мужа. * * * Долго Софью ждать не пришлось. Застучали каблучки – и пред очи дона Хуана явилась вторая дама. И вот тут испанец напрягся. Ей-ей, такого он никогда не испытывал, даже во время боя. Из темных глаз юной еще женщины смотрело что-то очень холодное и расчетливое. Чувствовалось, что для нее все – вплоть до самого испанца и даже Папы Римского – только пешки в большой игре. Ее игре и по ее правилам. А пешку можно и смахнуть с доски. Куда и улетучился любовный туман? – Дон Мануэль? – Маркиз Мануэль Алькансар, к услугам вашего высочества. Поклон по всем правилам испанского придворного этикета. Хотя без шляпы и неудобно. В ответ царевна вдруг присела в реверансе. Так уж был сшит ее сарафан, что трудностей не возникало. – Дон Мануэль, Деметрио рассказал мне о ваших затруднениях. Смею надеяться, что смогу помочь вам, пока моего брата нет в столице. Дон Хуан молча поклонился. – Прошу вас пройти ко мне для беседы. Жест изящной кистью довершил приглашение, и испанец повиновался. Какая она – эта царевна? Не слишком высокая, достаточно крепкого телосложения, ничем не похожа на хрупкую придворную даму. Темные волосы заплетены в косу, на лбу – узенький венец как знак власти. Лицо… жесткое, спокойное, ничего не выражающее. Глаза – и те сейчас спокойны. Та сущность показалась и спряталась, словно и не было. Платье… Русская мода, что тут скажешь? При испанском дворе это смотрелось бы нищетой. Ни нижних юбок, ни корсета, ни воротников, ни золотого шитья… Ничего из того, что так любят испанские дамы. Темно-синяя ткань сарафана, чуть более светлая ткань рубахи, из-под подола носки шелковых туфелек – и все. Никаких украшений. Диадема – да. И два кольца на руке. Одно простое, на безымянном пальце, обручальное. Здесь еще не было этого обычая, но Софья не удержалась. Заказала парные для себя и мужа. Чай, не мини-юбки, нареканий не вызовет. Второе – с большим рубином, ограненным в форме сердца. Подарок брата. Алексей бы засыпал сестру бриллиантами, но, зная, что она не любит драгоценности, не стал настаивать. Правда, против громадного, с ноготь большого пальца, рубина оттенка голубиной крови Софья устоять не смогла. Носила не снимая. Кабинет был так же необычен, как и его хозяйка. Все легкое, достаточно изящное, аккуратное, из светлого дерева, без всякой позолоты и завитушек. Единственное украшение – резьба. Каждый предмет на своем месте. Два стола завалены бумагами, на стене растянуты несколько карт, рядом с большим окном – глобус, в углу – единственный предмет, не относящийся к работе. Нечто вроде подставки, на которой в беспорядке расположились несколько ваз с цветами. Красиво. – Прошу вас, маркиз. Кресло мягко обхватило благородное седалище, чуть прогнулось и приняло наиболее удобную форму. Конский волос – неплохая набивка. Софья уселась напротив. – С вашего позволения, маркиз, я не стану тратить время на ненужные церемонии. Если желаете – налейте себе вина, мне не надо, мне сегодня еще работать. То, что написал боярин Ромодановский, – верно? Маркиз Мануэль Алькансар, был в турецком плену, желает добраться на родину? – Абсолютно верно, ваше высочество. – Похвальное намерение. Позвольте спросить прямо: как звучит ваше настоящее имя? Дон Хуан резко выдохнул. Женщина смотрела с легкой иронией. Не дождавшись ответа, чуть ли не на ощупь взяла со стола одно из писем и протянула ему. – Можете прочитать. Мой человек в Эскуриале пишет, что маркиз – на месте. И никуда не пропадал. Письмо выпало из рук испанца. Софья фыркнула. – Это от Крыма до Рима далеко. А от Москвы куда как ближе. – При чем тут Рим? – К слову пришлось. Итак, благородный дон, кто же вы? Дон Хуан задумался. Царевна наблюдала за ним с легкой иронией. Она точно была в курсе его размышлений. Солгать? Можно. Только ведь наведет справки. А единожды солгавшему дважды на слово не верят. И не помогают. Сказать правду? А чем он рискует? Что его попытаются использовать в своих интересах? Ну-ну… Пока все делается в его интересах. Хотя… – Как давно вы об этом знаете? – Я узнала вскоре после вашего выезда из Крыма. Софья не лгала. Узнав про «Мануэля Алькансара», она и правда решила навести справки о маркизе. Хоть и доверяла своим людям, да вдруг не того украли? И – да. Именно тогда по времени. Мужчина же не уточнял, о чем именно она знает. А раз так – извините. Каков вопрос – таков ответ. Дон Хуан подумал еще пару минут. Вздохнул и признался. – Мое настоящее имя – дон Хуан Хосе Австрийский. Царевна медленно прикрыла глаза. Помолчала пару минут, выдохнула и кивнула. – Насколько я помню, вы внебрачный сын его величества от сеньориты Марии Кальдерон? – Память вас не подводит, принцесса. Испанским языком, кстати, царевна владела вполне прилично. Да, она говорила с акцентом, видно, что тщательно подбирает слова и делает паузы, но фразы строились очень грамотно. Как у дамы из высшего света. – Дайте доказать, что меня не подводит не только память. Ваша мачеха имеет какое-нибудь отношение к вашему… путешествию? Рука дона Хуана непроизвольно сжалась в кулак – и это не укрылось от внимания Софьи. – Значит, да. Вы хотите знать о моих планах? Я равно окажу помощь и маркизу – и наследнику престола. – Я не наследник. – Ваш брат – пустота. Он не может иметь детей, не способен править страной. Хотите отдать страну Людовику? Вы теряете колонии в Новом Свете, вас нагло грабят англичане и французы… Если так пойдет дальше – от Испании не останется и плевка на карте. Руки мужчины невольно сжались в кулаки. – Не будь вы женщиной… – Думаете, Руси – лучше? – Софья смотрела в упор, глаза были ледяными. – У нас вообще нет колоний, мы воспринимаемся как провинция с дикими медведями, Европа делает все, чтобы мы остались в изоляции. Вас превратят в ноль, а нас – в место, откуда будут возить лес и пеньку, расплачиваясь бусиками за золото. Что лучше? Судя по мрачному взгляду – оба варианта были хуже. – Поэтому я здраво смотрю на проблему. Я не могу позволить себе закрывать глаза на беды, иначе они утроятся. Я верну вас домой – и что вы будете делать? – Служить своей стране. – Как раньше? Второй раз вас убьют с гарантией. Не продавая туркам. – Меня не… не важно. Что вы предлагаете? – Вы не хотите становиться королем? – Отец… – Понятно. А о вашем сыне он что-нибудь говорил? Дон Хуан вздохнул. Дети… да, дети. Больная тема. То некогда, то дама не та, то еще что-то… а семью хотелось. И детей… Он вспомнил синие глаза вдовствующей королевы и невольно вздохнул. Какая же она красивая… – Тогда стоит ли размышлять? Найдите себе жену, заведите детей и начинайте бороться за титул регента. – Вы предлагаете убить королеву? – особого внутреннего протеста это у дона Хуана не вызвало, но хоть потрепыхаться для приличия. – А у вас монастырей мало? – Карл ее любит… – Любить мать хорошо и правильно, но почему это должно оборачиваться гибелью вашей страны? – Вы слишком давите, ваше высочество. – Знаю. Впрочем, дон Хуан… ваше высочество, Князь морей, у нас еще будет время поговорить. Я надеюсь, вы задержитесь до весны, посмотрите, что творится без вас в вашей же стране, подумаете… – Может, вы и невесту мне здесь подберете, ваше высочество? – Если пожелаете. Вам удобно в доме Ромодановских, принц? – Вполне. – Если вас что-то не устроит – скажите Дмитрию. Я оставлю его при вас для разных поручений. Хотя мальчишка наверняка обидится, вы же ему врали… Мужчина невольно вспыхнул: – А вы жестоки, принцесса. Ответом было равнодушное пожатие плечами. Да, жестока, да, знаю, да, мне плевать на это ценное мнение. – Я знаю, дон Хуан, что вы не привыкли быть в долгу. Возможно, вы окажете мне помощь? Взамен нашего согласия переправить вас в Испанию? – Какую помощь? – Ничего особенно тяжкого для вас или унизительного. Если мой брат, когда вернется, пожелает побеседовать с вами о политике французов и англичан в колониях, вы пойдете ему навстречу? – Но у Руси нет колоний… – Это не значит, что их не будет. – Надеюсь, не испанские? – В войну мы не полезем. Но то, что будет валяться на дороге, подберем без угрызений совести. Сказано было предельно четко и ясно. Дон Хуан вздохнул. Больше всего ему хотелось оказаться дома и напиться. И верно ведь – яма без просвета. Но где его взять? И что может он? Служить руке, которая тебя казнит? А не хочется, ох как не хочется… Поднять бунт? Заточить Марианну куда подальше, в монастырь, взять власть и править от имени Карлоса? Но силы, силы… Софья чуть улыбнулась. Благородный дон явно поплыл. Задумался, сразу видно, так что примет он ее предложения. Никуда не денется! – Ваше высочество, хочу предложить отдохнуть в царских садах. Думаю, вам там понравится. А потом захотите – придете поговорить, захотите – поедете домой. Дмитрия я предупрежу о любом исходе. Дон Хуан механически кивнул. В голове бурлила полная каша. Что делать? Кто сказал, что этот вопрос неактуален в семнадцатом веке? Да он был актуален еще когда Земля пустовала, а Святой Дух носился над водами и думал «Что делать?»! Впрочем, проще он от этого не становится. * * * Его величество Карл Второй страдал с утра похмельем. Ну да, жестокая птичка «перепел» не облетала головы английских королей, тем более в Англии был виски. Это вам не разведенное вино, это – градус! А может, не стоило после виски пить портвейн? Сейчас вспоминалось уже с трудом. Вечер-то удался, а вот утро… Карлу больше всего хотелось казнить надоедливых просителей, но – обязанности короля, никуда не денешься. Вот и сиди куклой на троне, мечтай о холодном вине… Хорошо братцу! Тот небось уже по дворцу гуляет, развлекается… А это у нас кто?! Это «кто» было баронессой Рейвенфилд, из мелкопоместных дворян. После смерти супруга баронесса крутилась при дворе. Слыла образцом нравственности, была остра на язык, к тому же достаточно богата, чтобы держать себя на должном уровне. Но не она сейчас интересовала Карла. Куда там баронессе! Чуть позади за ее плечом стояла девушка. И – без преувеличения – очаровательная. Белокурые локоны оттенка лунного света, громадные синие глаза, пунцовые от волнения щечки, алые губки – так бы и поцеловал… Картинка? Нет! Ожившая мечта Старины Роули, иначе и не скажешь. Нейл Гвин, последняя любовница монарха, тут же показалась ему вульгарной и неинтересной. Да разве можно их сравнить? Это… очарование и рыжую девицу из простонародья? Даже подумать смешно! Платье на девушке было тоже достаточно простым, хоть и сшитым по всем придворным канонам. Но как оно подчеркивало тонюсенькую – пальцами обхватить – талию, как показывало грудь… После такого не то что перепел улетучится, королю на троне сидеть-то неудобно стало. А что там вещает баронесса? Да!!! Оказывается, девушка – ее племянница, какая-то родня со стороны четвероюродной сестры мужа, сейчас осталась без родителей. И баронесса желает представить мисс Анну Марию де Бейль, леди Винтер, ко двору. Подстрочником – удачно выдать замуж, благо хоть и малое, но приданое у девчонки есть. Был ли согласен король? ДА!!! Разумеется, юная леди Анна будет представлена ко двору. Возможно, для нее даже найдется место фрейлины у кого-нибудь из принцесс, еще бы оно не нашлось. А в остальном – все в руках баронессы. Та ведь участвует в придворной жизни, вот и… Кстати, и юная леди вполне благосклонно смотрела на короля. Даже не так. Что там – благосклонно?! Восторженно, наивно, восхищенно… Это так приятно! Богом себя ощущаешь! Так что, лишившись нежного взгляда синих глаз, король даже почувствовал себя немножко обделенным. Озабоченно переглядывались придворные. На всех королевских любовниц уже были сделаны ставки, расписаны ходы, никому не хотелось лишаться места или дохода из-за смены фаворитки… Что это за девица? Срочно, срочно навести справки! А дальше? А посмотрим, что будет дальше. Что выгоднее: договориться или отравить? Хотя второе сейчас сложно. Из-за той бури, которая поднялась на континенте, король перестраховывается трижды. Заставляет пробовать каждое блюдо, подозревает всех в злом умысле… Информации не хватает! Откуда баронесса взяла эту девчонку? И ведь не скажешь, что не понимает результата своих действий. Скалится вон, словно голодная барракуда! Но эту трогать – себе дороже. Те, кто попробовал, вынуждены были несколько лет в деревне просидеть. Язык у баронессы – что то жало… При английском дворе никто и не догадывался, что баронесса также была русской. Просто с бароном в свое время заключили договор: деньги в обмен на имя. Полученные «сбережения» барон тратил с таким размахом, что и трех лет не прожил, а его вдова потихоньку обжилась в Англии, став совершенно обыденной деталью пейзажа. Ну и шпионила помаленьку и по-крупному, когда что удавалось. Дело житейское. Спецслужбы (а такие были во все времена) на нее внимания особо не обращали, но если затея с миледи Винтер пройдет… Вполне возможно, баронессе придется покинуть Англию. Но баронесса об этом не сожалела. На родине ее ждут неплохое поместье, деньги, тихая жизнь… Разве плохо?! Да и надоела эта Англия. Сама Анна оглядывала зал и короля из-под опущенных ресниц. Чтобы никто не видел холодного блеска глаз. Король казался потрепанным и потасканным. Но играть с ним в древнейшую игру не роскошь, а жизненная необходимость. Понадобится – и такого соблазним, если он еще что-то может. Судя по перегару, там давно уже все в вине утонуло… Двор тоже впечатления не производил. Кавалеры – облезлые, дамы – страшные, под косметикой – оспины, под париками – вши. Зубов громадная недостача, зато вонь – хоть воздух ножом отрезай. В отхожем месте – и то так не смердит! На нее косятся злобно, так бы и сожрали. Подавятся! Выполнить задание царевны будет несложно. На фоне этого курятника она выглядит райской птицей, так что уложить короля – дело трех дней. Он уже на все согласен, чего там! А вот удержать? Быстро дается – дешево ценится, это любая женщина знает. Так что Старине Роули придется за ней побегать. Ой придется. А есть ли у нас тут герцог Лодердейл? Нет, пока не явился пред светлы очи. Ну ничего, дружок. Никуда ты не денешься от справедливого возмездия. Или думаешь, островок станет помехой? За царевну Екатерину тебя вообще бы на кол посадить, но придется ограничиться гуманной местью. Убить без пыток. Тело леди Анны послушно приседало в реверансе, восторженно глядело на монарха, бормотало, заикаясь от восторга, положенные слова… Разум был ясен и холоден. Кто сказал, что изобретение Екатерины Медичи должно быть заброшено за древностью лет? Летучий эскадрон вновь готов к действиям, хотя и не на благо Франции. Но тут уж французы сами себе враги. Кто мешал Людовику вспомнить прабабкин опыт? Уже дома женщины позволили себе обменяться понимающими взглядами. И принялись готовить платья для следующего выхода ко двору. У Карла не будет возможности устоять! * * * – Твою мать! Мать твою! Тьфу! Софья не выбирала выражений наедине с собой. – Ну надо же так вляпаться?! Любоф-ф-ф!!! После доклада Дмитрия ей чуть дурно не стало. Значитца, у его величества (пусть дон Хуан пока высочество, это дело времени) случилось обострение чувства! Увидел Любаву, всю такую очаровательную, и влюбился! Теперь через Дмитрия пытается навести справки, а то и увидеться. И как тут быть? Да просто. Спросить саму Любаву, чего она хочет. Потому что если любовь у нас только со стороны дона Хуана – это одно. А вот если любят оба… Ох, елки! Накрывается медным тазом план Софьи насчет Испании. Любава туда точно не поедет, у нее дети, да еще мелкие. То есть дон Хуан остается на Руси. А что ему делать на Руси – вот вопрос? Алексей и сам отлично справится со всеми делами, ему помогать не надо. Опять же, серьезного флота нет, с тем, который есть, отлично справляется Поль Мелье, да и Испанию без присмотра не оставишь. Сейчас бы Хуан очень там пригодился. Явился, запер в монастырь Марианну, сколотил свою клику, честно проправил до смерти Карлоса за его спиной, а там, глядишь, и сына на трон посадил. Но для этого что необходимо? Сын от знатной жены. Сам-то герой – бастард, кровь у него, считай, грязная по испанским меркам. Жена, которая будет держать всех в кулаке и водить строем. Испания там, не Испания, а если королева сказала «лежать», то всем лежать. Иначе ее просто этикетом затопчут от доброты душевной. Любава этого просто не сможет сделать. И результат будет печален. Кажется, кто-то из испанских королей угорел, потому что просить передвинуть жаровню было против этикета? [68] Любава бы тоже угорела. А Машка? О, та бы пнула жаровню, потом пнула придворных, построила бы всех, до кого можно дорваться… Боевой характер у сестренки в наличии! Да и честолюбия – ложкой ешь! Итак, минусы Любавы? Дети, характер, незнатное происхождение. Плюс – один, но жирный. Ее дети от дона Хуана родней Романовым ни с какого бока не будут. А значит, и тех вариантов скрещивания, которые привели к появлению на престоле жертвы инбридинга [69] , не будет тоже. Но объяснить это испанским грандам? Минусы Машки – две штуки. Дон Хуан ее не любит. Гулять вряд ли будет, не тот возраст, чтобы распыляться, но и счастья в семейной жизни сестренка не дождется. Хотя… полтинник мужику, какое там счастье! Здесь это – как в России семьдесят! Спасибо, что еще что-то стоит, и не на полшестого. И второй минус уже сказан. Родственница. Ну и что ты делать будешь? Варианты были, но Софья решила так: подождать немножко. За зиму дон Хуан никуда не денется, будет время все повернуть в нужное русло. Просто Любава – она тот тип, на который любой испанец поведется. Волосы, глаза… Машка же… Ладно! Научить можно любую. Но вполне возможно, ситуация и сама рассосется. Когда возникает желание преодолевать препятствия? Да когда есть запреты! А если их нет? Кушайте, не обляпайтесь? Не случится ли так, что оба нагуляются – и успокоятся? Вот Любаву чисто по-человечески жалко. Хоть и царица, а счастья у девчонки в жизни, считай, и не было… И мужика нормального тоже. Но где его найти? Хм-м… а это идея! Искать, срочно искать! Не подставного Васечку Голицына, а серьезного кобелину, который будет делать царицу счастливой три раза за ночь, а иногда и шесть раз. Благо других способностей от него и не потребуется, брака – тоже. Царицы, особенно вдовствующие, замуж не выходят. Только в монастырь. Или все-таки подставить ей Васечку? Нет, не хотелось бы. Как вольный герой-любовник он полезнее будет. Софья многое ломала из старых обычаев, но грань старалась не пересекать. Допустимо простое платье, но недопустим, например, разрез на юбке. Или вырез на бюсте. Допустимо выдать замуж царевну. Было, было такое дело, у мужа на полке когда-то стояла «Анна Ярославна – королева Франции», как-то так. Но царицу? Софья такого не помнила. Бояре озвереют. Патриарх хоть и ручной, но тут может и бунт начаться. Либо надо тут, на Руси, «убивать» Любаву, а там, в Испании, выдавать замуж под новым именем. Либо еще что… Да проще не заморачиваться! И поговорить, кстати, с самой Любавой, чтобы не воспринимала испанского мачо слишком серьезно. Нечего себе и сердце рвать. Погулять-то они могут, вместе побыть, только тайно. А вот на всю жизнь… Не получится. * * * А приятно, когда тебя встречают как героя. Алексей Алексеевич, впрочем, поражений пока и не знал, Бог даст – и не узнает. Планирование, подготовка, вооружение, снабжение… не просто ж он так на войну ходил! Сколько в свое время пришлось трактатов прочитать, сколько выучить! А результат – вот он. Идут, поют… Живые солдаты, спасенные жизни, соответственно, прирастет население в стране, они ж сейчас до баб дорвутся… А что? Не только ж население Швеции увеличивать? Эх, надо было с Карла еще и за это потребовать. Как Соня скажет – за улучшение породы. М-да… а он свою породу портить собирается. Но жена – дело такое, серьезное. – Думаешь, в следующем году воевать будем? – Уверен, что нет, – отозвался Алексей. – Карл не смирится. – Да и плевать. Войска мы проредили, флот – датчане, к тому же на Моонзундских островах тоже закладочки остались… Мужчины переглянулись и засмеялись. А что, просто так уходить из крепости? И отдавать ее? Не-ет. Умных много! А потому в нужные места тайно заложены пороховые заряды. Решит Алексей опять их штурмом взять – достаточно ночью фитиль поджечь. Заходи через новые ворота! И опять Карлу весело и интересно. Справедливости ради такие закладки были установлены по всем взятым крепостям. Знали о них только десять человек, которые сейчас ехали на родину. Ни коменданты, ни кто-то еще. Чего человек не знает, то он и не выдаст, верно? – Дали б нам лет пять мира… – А это надо уже на твою жену надеяться. Но я в Соню верю, теперь она такое придумает, что никому не до войны с нами будет! – Тебя жена к сестре не приревнует? Алексей пожал плечами: – Дело жены – рожать детей, воспитывать, строить придворных… При чем тут Соня? На ней внешняя политика, и сестрица с ней отлично справляется. – Я вас – и то иногда ревную. – Ты умный, сам все понимаешь. – А где сказано, что твоя будущая жена – умная? Алексей помрачнел: – Будем надеяться на лучшее. С внешностью еще можно смириться, а вот с умом… – Всегда можно завести любовницу. – Сначала надо завести детей. – Я бы тоже не возражал… Лет пять бы нам мира, как раз бы успели. – Будет. Я уверен, что будет. Октябрь 1676 года Как встречала героев Москва? Цветами. Пусть уже осень – не важно! Софья приказала ободрать всю царскую оранжерею, в ход пошли разноцветные осенние листья, гроздья рябины, и все это сейчас летело под копыта коней. Кто-то кричал «Ура!», кто-то плакал, звенели колокола, все было торжественно и красиво. Алексей Алексеевич – воплощение победоносного государя. Сияла кольчуга, сияли символы царской власти. Войска чеканили шаг, неся шведские знамена. Царская семья ждала на крыльце Кремля. Алексей спешился и, как в прошлый раз, принялся целовать родных. Но в этот раз было и дополнение. Ульрика тоже стояла на крыльце. Алексей мягко отстранил царевну Феодосию и подошел к невесте. Вгляделся – пауза заняла не более секунды – и протянул ей руку. Ульрика опустила глаза, а потом медленно вложила свою руку в его ладонь. – Все готово для свадьбы, – шепнула Софья, появляясь рядом. – Можно завтра же… – Если невеста согласна? Слова были тихими, так что их не слышал никто, кроме Софьи, Ульрики и самого Алексея. – Да… И Ульрику можно было понять. Лицом Алексей Алексеевич был куда как красивее бедняги Карла. Да и остальное… Софья не зря трудилась эти несколько месяцев. Ульрика готова была под венец хоть сейчас. Царевна кивнула и исчезла. А Алексей Алексеевич на глазах у всей столицы поцеловал в лоб свою невесту. Большего себе позволить не мог, да и не надо было. Лицо Ульрики сияло такой любовью, такое доверие светилось в ее глазах – сейчас ее даже нос не портил. Именно в эту минуту Алексей принял решение не огорчать жену. Нельзя причинять боль тому, кто настолько беспомощен. Подло это. Звенели колокола. Впереди еще предстояли торжественные речи, на которых Ульрике, как будущей царице, надо было присутствовать рядом с Алексеем. На этом настояла Софья. Хватит с них затворничества. Подождите, придет время, еще и короновать цариц будем, и свою Шапку для них заведем. Пусть не Мономаха, но… Даешь публичность женщинам Руси? Хотя бы в небольших размерах. * * * Протокольная встреча отгремела, все разошлись по домам. И пришло время встречи настоящей. Бояре пируют, верные люди следят за ними, ибо на пиру можно многое о людях узнать, а Алексей, Иван и Софья уединились в кабинете. И только там позволили себе сбросить маски. Софья первая повисла на шее сразу у обоих, не зная, кого обнять сначала – брата или мужа. Оба родные и любимые. – Вернулись!!! Господи, спасибо тебе!!! И слезы закапали. Вернулись!!! Живые, здоровые, вот они, стоят рядом, и можно до них дотронуться, живые!!! Все остальное – не важно! Мужчины переглянулись с каким-то глубинным пониманием, мол, все равно – женщина, и наперебой кинулись утешать плачущую царевну. Но прошло минут десять, прежде чем Софья смогла нормально говорить. И тут же покаялась: – Подвела я тебя, Алешенька. – Катя? Алексей Алексеевич знал единственную причину, по которой Софья могла считать себя виноватой. Сам он, кстати, сестру не ругал даже в мыслях. Да, не уберегла. А как тут убережешь? Не она же англичанам яд в руки вкладывала, не она учила травить неугодных! Наоборот, оберегала родных что есть силы. Сил не хватило? Как это ни печально, но бывает, и Софья это понимала. Только вот виноватой себя чувствовать не переставала. – Катя. Задурили девчонке голову, вот она и хотела замуж выйти за Петрушу Львова. – Что за птица? – Да так, среднего полета. Это все матвеевские последыши, чтоб ты знал. Щуку съели, да зубы остались, – Софья странно усмехнулась. – И сейчас остались? – Сейчас выбиты, да ведь время штука такая… Пройдет – новые щурята народятся. – Вот и ладненько. Не будет щук – уху сварить не из чего будет, – здраво рассудил Алексей. – Что со Львовыми сейчас? – Осваивают Сибирь. Кто жив остался. – В Сибирь больше никого ссылать не будем. Софья кивнула: – Согласна. Финляндия, Рига, Ревель… – Именно. Туда и поедут. И не зря. Для шведов сейчас любой, кто русский, – враг. А любишь ты царя или нет – их вообще не интересует. Главное – русский. Там-то все бунтовщики мигом научатся родину любить. – Не кори себя за Катю. Ведь не она целью была – ты. Сама чудом убереглась, – тихо произнес Ваня, обхватывая жену за плечи. Софья откинула голову и улыбнулась. Вот ведь… В корень зрит муж любимый. Только правда от чувства вины не избавляет. Не уберегла. – А что у меня за невеста? – перевел разговор Алексей, видя, что на лице Софьи опять собираются облачка. – Ты с ней уже разговаривала, оценить успела – что она собой представляет? – Очень порядочная девочка, даже удивительно, что принцесса, – Софья ехидно улыбнулась. – Я уж думала, таких сейчас не водится. Добрая, умненькая, но очень… тонкокожая. Так что поосторожнее с ней. Там, где я и головы не поверну, она долго от раны оправляться будет. Алексей поморщился: – Оранжерейный цветок? – Да, можно и так сказать. Не обижай ее, ладно? Она этого не заслуживает. – И не собирался. – И цветник свой временно придержи. Пусть не пахнут слишком сильно… Ты понимаешь? Алексей Алексеевич кивнул. И задал другой вопрос: – Две свадьбы вместе? Не рано ли для китаянки? Софья передернула плечами: – Я бы и вообще ее домой отослала, но ведь не получится! Ты не представляешь, как эта зараза влезла Федьке в душу! – Все так серьезно? – Более чем… – Софья помолчала несколько минут и решилась: – Алеша, если бы случилось так, что ты… не вернулся… мне пришлось бы или срочно женить Федьку на другой, или травить его. Чтобы не допустить… этой к власти. К чести Алексея, мысль, что Софье нужна власть и только, а У Шан она попросту приревновала к этой субстанции, он даже не отметал. Она просто не возникла. Сколько уж за эти годы он убеждался, что Соне власть нужна лишь как инструмент. На его благо, на благо Руси. – М-да… Тогда зачем? Давай уберем ее по-тихому? – Нет. Пусть выходит замуж. И пусть привязывает к себе Федора. Ты сможешь отправить его к финнам? – Вполне. Более того, будем создавать там княжество Финское и Угорское, вот и пусть закладывает основы. Он юноша умный, хваткий. Справится – получит земли во владение… Соня усмехнулась: – Алешенька, ты гений. Отличное место! И У Шан с интригами не размахнуться, и держаться за Русь они зубами будут, а то Карл их слопает, и когда есть дело – дури места нет… Ты чудо, братик! Алексей гордо улыбнулся: – На том стоим! Решение было принято. * * * Царская свадьба праздновалась с размахом. С бо-ольшим размахом. Тем более – две свадьбы. У Шан, крещенная под именем Авдотьи, выходила замуж за царевича Федора. Ульрика Элеонора, ныне Ульяна, венчалась с государем всея Руси Алексеем Алексеевичем. Обе невесты были очаровательны, хотя Софья позаботилась об У Шан на свой лад. Подобрала одежду, которая придавала девушке болезненный вид, драгоценности похуже – сделала все, чтобы бояре, глядя на У Шан, покачивали головой. Некачественную невесту китайцы подсунули, рядом с молодой царицей она смотрится как гадкий утенок рядом с прекрасным лебедем. А Ульрика сегодня была прекрасна. Умело подчеркнутое косметикой лицо, красивое платье, украшения, но главное – сияние влюбленности. Так, что каждый, кто смотрел на эту пару, видел: царица будет мужа любить и почитать. А от любви и дети хорошие родятся. – Она Алешу любит… Софья, невидимая за занавесью, прислонилась головой к плечу мужа. – Она не его пока любит, Ванечка, а то, что ей о нем рассказывали. Свое представление о царе. Если Алексей ее не разочарует, у них эта любовь на долгие года сохранится, ее на двоих хватит. Ну а коли сломает девочке красивую сказку… – Тебе ее не жалко будет? – Жалко, – покривила душой Софья. – Она неглупая, хорошая, они могут быть счастливы вместе. Хотя и не так, как мы. – А ты со мной счастлива, Соня? – Я бы себе другой судьбы и не желала, – честно призналась царевна. – Ты – лучшее в моей жизни. И сейчас она не лгала. Иван видел, какая она, видел без прикрас, знал, на что она может пойти, – и все равно продолжал любить. Разве этого мало? Даже слишком много. Софья на такое не рассчитывала. – Я бы без тебя жить не мог… – И я. И… Ванечка, я от тебя ребенка хочу. Сияющие глаза мужа стали лучшей наградой царевне, и на миг она даже почувствовала укол совести. Все-таки легко манипулировать любящими. Такими, как Ванечка, Уля, как Любава… м-да, тоже проблемка. – Сонюшка, ты на себя слишком много берешь. – Он тебе понравился или нет? – Он… хороший. – Любава, подумай. Можешь принять его, можешь оттолкнуть. Не скрою, мне был бы выгоднее первый вариант, при котором у вас завяжутся… отношения. – А Маша? – От нее кусок не отвалится. А дон Хуан спокойно перегуляет свое увлечение, женится и уедет поднимать Испанию. Или ты поймешь, что он тебе нужен… тогда уже иначе решать придется. – Какие тут решения могут быть? Я детей не оставлю… – Рано или поздно они оставят тебя. Поэтому думай… – Соня… ты не боишься, что заиграешься? Судьба не любит тех, кто решает за нее. Рано или поздно ты за это серьезно поплатишься. – Знаю. Но и выбора у меня нет. Подумай, Любава. Я тебе помогу, но решать ты сама будешь. Разговор был очень неприятным. И – не последним. Наверняка. Но… нельзя ничего делать против желания Любавы. Здесь и сейчас – нельзя. Софье только партизанской войны в своем доме не хватало. На дела-то времени нет, еще их на разборки с обиженной женщиной тратить. Нет уж! Если поговорить правильно, каждого человека можно убедить. И он сделает то, что тебе нужно. – Уйдем пораньше? – шепнул Ваня. – Молодых проводим – и уйдем, – вздохнула Софья. Она бы тоже с большей радостью провела время с мужем, чем тратить его на церемонии. Но – надо. Ваня качнул головой, но спорить не стал. И Софья подумала, что именно за это любит мужа. Он знает, что такое необходимость . Наконец молодых еще раз осыпали зерном и хмелем для плодородия и принялись провожать. Софья на прощание чуть сжала ледяную от волнения руку Ульрики, подмигнула Алексею – и двери опочивальни закрылись. Впрочем, видя на следующее утро сияющую от счастья Улю, Софья подумала, что не ошиблась в брате. Молодец, Алешка. Вот и еще один человек в их команду. На Ульяну тоже ляжет важная часть работы. Дети. Они все ими будут заниматься, но большую часть времени малыши проводят с матерью. И возможно, ее малышей тоже придется доверить Ульяне. А счастливая жена не станет настраивать малышей против отца или делать еще какие-нибудь гадости. * * * Свадьба – свадьбой, но дела никто не отменял. А потому на следующий же день, в послеобеденное время, вся компания собралась в кабинете у Алексея. Алексей, Софья, Иван, Аввакум, Воин Афанасьевич, Ромодановский – самый ближний круг. Потом, уже потом сюда позовут и патриарха, и Разина, если тот окажется в Москве, и Ивана Сирко, который упорно собирается умереть в седле… Это – потом. Сейчас же… Первое слово, разумеется, держал государь. – Со Швецией мы повоевали вполне успешно. Думаю, следующую войну надо ожидать лет через пять, раньше Карл не оправится. Но и тогда… мы можем попробовать избежать этой войны, если будем плодотворно сотрудничать с датчанами. – Сие хорошо было бы, – прогудел Аввакум. – Война – всегда врагу на потребу. – А еще – наша казна в ближайшее время никакой войны не выдержит. – Иван с утра уже успел проглядеть кое-какие отчеты. – Даже успешные походы – это все равно громадная нагрузка, а у нас куча проектов. Таких, как государевы дороги, как постепенный перевод крестьян в вольные люди, как освоение Сибири и Зауралья, флот, Университет… Алексей поднял руку: – Вань, я понял. Денег нет. – Абсолютно точно подмечено. Нет, не было, не будет. И так гадюками изворачиваемся. – Тогда будем обеспечивать мир. – На это тоже нужны деньги. Но меньше, – мягко заметила Софья. – Насколько? – Чем воевать со Швецией, намного выгоднее устраивать там диверсии. Люди уже направлены, если все будет хорошо и правильно, гарантирую: флот свой они в ближайшее пятилетие не восстановят. Да и в армии… Вы воевали успешно, потому что заботились о людях. А они до сих пор солдат палками гоняют и тухлятиной кормят. Интенданты так воруют, что у генералов ночные горшки стащить готовы. Мы это исключили – и выиграли. А у них… О, я постараюсь это еще и развить! – Удастся? – Потом покажу отчеты. Кроме того, шведы не полезут в драку, если их не поддержат англичане или французы, а тем сейчас некогда. – И что там такого случится, государыня? – Ромодановский мог позволить себе легкие вольности, как-никак они с Софьей давно вместе работали. – У Вильгельма Оранского был внебрачный сын. Вы знаете? Его вырастили верные люди, потом сообщили о его правах… Все доказательства есть. Гарантирую подлинность. – И он будет бороться за дело своего отца? – При правильном подходе Людовику этой борьбы лет на десять хватит, а там посмотрим. – А в Англии? – Там и воевать не надо. Там король – неудачный, братец его не лучше, они сами все развалят. С нашей скромной помощью… Зато прославятся прекрасными дворцами и парками. Обязательно! Софья чуть улыбнулась. Леди Винтер еще не так английскую казну разорит! А почему это во Франции есть свой Версаль, а в Англии – нет?! Даешь Англосаль! Или Дворец Великого Карла! – У нас с Англией и еще есть счеты, так? Алексей смотрел серьезно – и царевна чуть развела руками: – Да. За Катерину они мне кровью ответят. Но тут – прости, Алешенька. Я даже не могла подумать, что меня решат отравить так… нагло! По-английски! И не могла предположить, что яд достанется сестренке. Принесло ее поговорить не ко времени! – Привыкли, с-суки, – процедил Иван. Покушения на жену он спускать не собирался. Чуяло сердце… – Отвыкнут. Некому будет. Лодердейл мне за это кровью ответит, как и исполнители, как и… Ладно! Карла трогать не будем, он там все равно ничего не решал, да и не стоит лишаться такого ценного союзника. Мы так Англии отродясь не навредим, как этот с-сынок короля-мученика. А вот остальных… – Ты понимаешь, что яд мог бы достаться тебе? – Я усилила меры безопасности. Федор Юрьевич оказал мне в том неоценимую помощь. Ромодановский бросил благодарный взгляд на царевну. Признавать чужие заслуги она никогда не стеснялась. И хвалить, и благодарить, и награждать… Хорошо служить умному господину. – Подумай, что мы еще хорошего можем сделать Англии? – Флот. У нас сейчас на руках сильный козырь, который называется дон Хуан. Если окрутить его с Машкой и отправить на завоевание Испании – он там всех построит. Даже если будет регентом. Ему удастся. Опасный мужчина. Очень умный, очень преданный своей стране, вот только чуть прямодушен. Но это его бы с Марьей свести, той яда и хитрости на троих хватит. – Однако? – Наш идальго по уши влюбился в Любаву. Отреагировали все по-разному. От тихого свиста (Иван) – до решительного «Нет!» (Ромодановский). Софья прищурилась, прикидывая в уме. А ведь – может? Или не может? – Нам это выгодно? – спокойно уточнил Алексей. – Решительно нет. Любава… Не та кандидатура, которая сможет со всем справиться. Тем более – с ролью королевы-матери. Ролью регента, если хотите. А об этом тоже надо задуматься. Сколько осталось нашему дону? Десять лет? При удаче – двадцать? Больше-то вряд ли, кровь не позволит. – У него проблемы с кровью? – Ужасные. По отцовской линии получить нормального потомка нереально. Если бы не мать – наш идальго вымер бы еще в младенчестве… – А Машины дети? – Там есть хорошие шансы на здоровых детей. Как и с Любавой. – Основы генетики Софья давно изложила в Университете и теперь ученые активно вгрызались в науку. – Но Любава – никто. Копни – и обнаружишь ее худородность. И характер. А вот Марья… – Я тебя понял. Что будем делать, чтобы свести их с Марьей? – Любава и сама не горит желанием уехать в Испанию. Просто давить на них обоих сейчас – это гарантированно получить с обеих сторон попытку сопротивления. Помните английского драматурга Шекспира? Так вот, не запрещай родители Ромео встречаться с Джульеттой – они бы друг другу надоели за месяц и разбежались. И ни проблем, ни смертей. К тому же в Европе это распространено. Должны иметься дама сердца, жена и любовница. Вот пусть дамой сердца будет Любава, а две другие функции возьмет на себя Марья. В крайнем случае, любовницу найдем из своих. Лейла целый змеюшник дрессирует. – Добрая ты, Сонюшка, – Алексей беззлобно подтрунивал над сестрой. – Страсть быстро проходит и оставляет угольки и пепел. Долго горит только правильно разожженный костер. – Ладно. Ты сможешь это сделать? – Постараюсь. Так вот англичане сейчас главенствуют на море, несмотря ни на какого короля. А испанцы терпят поражение за поражением. Англичане оплачивают услуги каперов, возведя пиратство чуть ли не в ранг добродетели, а у испанцев за всю историю был один-единственный капер – и тот быстро помер. – И ты предлагаешь?.. – Разумеется, наших людей. Корабли. Совместные действия. Но для этого дону Хуану придется кое-чем поступиться. – А если не согласится? – Нам хватит пока и того, что мы уже получили. Будем развиваться постепенно. Хотя в союзе с Испанией это было бы намного легче. – Так и порешим. Испания на тебе. Что у нас еще хорошего? – Взгляд государя остановился на Аввакуме, и протопоп поднялся с места. – Не могу пожаловаться, государь. Кое-где народ еще ворчит. Кто на старый лад крестится, кто на новый, а все одно: ни шума, ни бунта. Тут, как государыня и говорила, ежели б насильно всех под одну гребенку стригли, запрещали да наказывали – втрое б охотнее людишки бунтовали. А когда запрета нет, вроде и шуметь не из-за чего. Опять же, грамотность растет. Церковные школы открываются, дети учатся… Есть чему порадоваться. – Отсутствие бунта – это хорошо. Федор Юрьевич? Конечно, обращение по имени-отчеству было честью для боярина, но в ближнем кругу Алексей так и поступал. Это вон Милославские – Ванька, Илюшка. Голицын – Васька, а коли человек умен да полезен, что ж ему и уважение не показать? Пусть и не стар Федор Ромодановский, всего-то на четвертый десяток пошел, а все ж ему приятно. – Спокойно все, государь. Народишко не бунтует, по кабакам, правда, говорят, что хватит бы войн, ну так их же все равно быть не должно в ближайшее время? – Пока – не должно. Пусть люди отдохнут. – По англичанам мы с государыней кое-что сделали, по полякам, французам… Я расскажу вкратце? Алексей кивнул и следующие полчаса выслушивал сжатое изложение интриг, которые плела его сестра руками главы Тайной Канцелярии. Надо отдать должное Ромодановскому: мужчина был умный, с жестокостью не перебарщивал и лишнюю кровь не лил. Что и требовалось. Совет закончился примерно через час, и все разошлись по своим делам. А Алеша вернулся в свои покои. К жене. Пусть не красавица. Но все ж… им жить вместе. А потому – букет цветов, коробка сладостей и улыбка. – Уля, ты просто чудо. Не успел оставить тебя, а уже соскучился. Эти государственные дела… И видя, как расцвела жена, понял: все правильно. Главное для женщины – внимание и забота, вот он их и будет выказывать. И поболее, поболее. Да и детей делать надо. Займемся? Ульрика чуть покраснела, когда супруг увлек ее на кушетку, но возражать не стала. Вот и правильно, все равно никто лишний сюда не войдет, дверь закрыта, а ханжество в святом деле получения наследников вовсе и ни к чему. * * * Надо сказать, Софья тоже времени не теряла. Кто сказал, что кабинет – это скучное место, в котором только дела обсуждаются? Главное – дверь запереть. А сплетни… И что? Она же с собственным мужем занимается любовью на столе, не с чужим! И смотрит в сияющие счастьем глаза, и ласково перебирает его волосы… она соскучилась, черт возьми! Она не железная! – Ванечка… – Соня, я думал, с ума сойду. Это… – Это стоит ухмылок секретаря, – Софья тоже лукаво улыбнулась. – И пусть. Все равно сплетни не пойдут! – Головы оторву, если что! – Договорились! Как хорошо, что ты дома… На языке вертелось то самое «вы», но Софья не стала упоминать Алексея. Все-таки Ваня чуть ревнует ее к близости с братом. Как ни объясняй, что родная кровь ближе всего, как ни успокаивай… – Сонюшка, я о тебе каждый день думал. Чуть с ума не сошел, когда про покушение узнал… Это Алешка как железный, а я бы и домой кинулся. – Алешке не легче было. Только ты меня больше любишь, а он в меня больше верит. – Софья чуть кривила душой, но Иван был слишком счастлив, чтобы ловить ее на нестыковках. – Я в тебя тоже верю. – А я хочу от тебя ребенка… Счастливые глаза мужа были хорошим ответом. И не так важно, что беременность может выбить из колеи, что токсикоз века не разбирает, что рожать в местных условиях бывает страшновато… Выживем! Все выживают… кто не умирает. – Ванечка, ты уехал, а я думала, что хочу… Вот такого же, как ты, мальчишку, светловолосого, голубоглазого… – А я бы девочку хотел. И чтобы она пошла вся в мать. – Тогда придется сделать двоих. Ты не против? – Обещаю постараться! Сегодня же! – Только уже не на столе, ладно? А то спина затекает… И, кажется, мне куда-то чернильница впилась. – Но не пролилась же? – Единственное, что утешает, – фыркнула Софья. Как же легко сделать счастливыми тех, кто любит. Почему люди так не поступают? Странные эти люди… Хотя была бы она умнее, не будь у нее опыта той, другой жизни? Ей ведь все заново подарили, вот она и старается не совершать тех же ошибок, что раньше. Нет, наверное. Не была бы. Легко судить людей с высоты опыта, но кто сказал, что ее опыт верен для всех и сразу? Ладно, это потом. А сейчас хоть косу переплести, что ли… * * * При взгляде на русского государя дона Хуана одолел новый приступ тоски. И было с чего. Карлос, бедный малыш… ему бы хоть десятую часть такого здоровья, обаяния, красоты! А этот мужчина смотрит весело и дружелюбно. – Рад видеть вас на Руси, дон Хуан. Хотя и предпочел бы, чтобы это случилось при более благоприятных обстоятельствах. Вот когда поблагодаришь сестру за выученные в детстве языки. Учил-то он больше итальянский, но и испанский затронуть довелось. Испанец поклонился и тоже заговорил по-русски. – Ваше величество, я счастлив, что вы соизволили уделить мне ваше бесценное время. Фраза вышла откровенно корявой, акцент был – хоть ножом режь, но учил ведь, старался! Как такое не поощрить? Вечер был задуман как чисто семейный. Алексей с женой, Софья с супругом, ну и дона Хуана пригласили. Без спутницы, зато с Дмитрием в качестве переводчика. Мало ли… Приглашать Марью или Любаву посчитали нецелесообразным. Всему свое время, и сватовству – тоже. – Я тоже рад видеть вас. Неспешная светская беседа – к чему она? Разговоры о погоде, природе, о русских и испанских обычаях, в сущности, ни о чем. Но в то же время… Ничто иное не позволяет так прощупать собеседника, определить его настроение, готов он к сотрудничеству или нет, его душевное состояние… спрашивать в лоб? Зачем? Будет еще время атаковать. Дон Хуан и верно сначала чувствовал себя чуть скованно, как и Ульрика, но потом (усилиями четырех человек) и тот, и другая расслабились – и беседа потекла легко и непринужденно. Самое серьезное началось уже потом, после ужина. Когда подали чай с разными закусками и заедками, и все перебрались из-за стола в уютную гостиную. Дон Хуан чуть косился на Дмитрия, но юноша вел себя безукоризненно, словно каждый день с принцами да королями обедал. Непринужденные манеры, великолепная осанка, улыбка, первым в разговор не лез, вмешивался, только если дон Хуан не справлялся (поди вырази свою мысль правильно, когда люди плохо знают испанский, а ты – русский! Тут и латынь не поможет), отвечал, когда к нему обращались – но и только. Не слуга, нет. Но… кто? Все прояснил Иван Морозов, подметив недоумевающие взгляды и переглянувшись с царем. – Деметрио – наш друг и воспитанник. Почти брат. Как и все, кто учился в царевичевой школе. Все мы русские люди, и все работаем на благо Руси. Хоть царь, хоть псарь. А это… объединяет. Дмитрий чуть склонил голову. И тоже дополнил: – Каждый из воспитанников в свое время остался сиротой. Почти каждый. И мы твердо знаем, что наша мать – это Русь. А вместо отца у нас Алексей Алексеевич. Он дал нам новую жизнь, и мы с радостью отдаем ее на благо родины. Пафосно это, кстати, не звучало. Скорее – убежденно. Юноша верил в сказанное, и от этого его слова были неотразимы. – Хотел бы я, чтобы так говорили и в Испании, – вздохнул дон Хуан. – Так кто же вам мешает? Открывайте приюты под покровительством короны, с воспитателями поможем, – Софья решила попробовать начать атаку. – Единственным нашим условием будет невмешательство инквизиции. Наши люди – православные и такими останутся, но обращать в свою веру они никого не будут. Просто учить письму, счету, естественным наукам. А в ваши школы нужны грамотные католические священники. Не фанатики, а истинно верующие и идущие к свету. Думаю, в Испании таких много. Дон Хуан только улыбнулся. Горько и кривовато. – У меня другая ситуация. Вы знаете, ваше высочество. Софья пожала плечами: – Кроме возраста у вас с Алексеем нет разницы. Вы наследник – и он был наследником, когда мы открыли первую школу. – Я не наследник. Я… труп. – Физически – нет. А политически – все зависит от вас, – Софья отступать не собиралась. А ответить ей резко не мог уже благородный дон. Не та женщина, не то место… – Политически… Вы не все знаете. Я бастард, пусть признанный, но в глазах наших вельмож я навсегда останусь… не вполне… – Высокого происхождения, – подсказал Дмитрий. – Да, можно и так сказать. – Осетрины второго сорта не бывает, – усмехнулась Софья. Выплыло ж вот. – Либо она свежая – либо тухлая. Сейчас ваша аристократия объедается тухлой рыбкой по уши. Думаю, к вашему возвращению они будут в тихом восторге от королевы-матери и сменяют ее хоть на кого. Лишь бы мозги были. – Вы мне предлагаете поднять бунт? – Нет! – Нам это невыгодно, – спокойно вмешался Алексей Алексеевич. – Более того, если у вашего брата появится сын, будет намного лучше. Законные права на престол, подходящая невеста – и любящий дядюшка, который сумеет воспитать мальчика. Разве нет? По губам дона Хуана скользнула горькая усмешка. – Вы в это не верите? – Не стану вам лгать. Не верю. Дон Хуан горько усмехнулся. А как бы хотел верить! Пока не поговорил с учеными из Университета, пока не посмотрел на опыты, не полистал отчеты, не посидел над ними ночами, осознавая, что вон она – гибель его династии, в чернильных кляксах на хрупких пергаментах… Русский паренек Алексей Лобанов сейчас проводил опыты по выращиванию гороха. Софья тысячу лет назад забыла про законы Менделя, а вот пришлось вспомнить. И пробовать подтверждать их практикой. Горох с зелеными и желтыми горошинами, с красными и белыми цветками… Пусть здесь не слышали про генотип и фенотип, это не страшно. Свои термины изобретут – и за наследственностью следить будут. Еще как будут. И дон Хуан потихоньку поверил. И пожалел брата. Что же натворил отец в погоне за сохранением родовых владений?! Как он мог?! Пусть не знал, не догадывался, но все равно – больно. Видеть маленького Карлоса, такого беспомощного, чего уж там, уродливого, с отклонениями… И понимать, что это они, они сами! Не кто-то другой – они! – Ваша сестра, ваше величество, уже предлагала мне этот выход. Но… – Вы дали кому-то слово? Обдумав всесторонне поведение дона Хуана, Софья решила, что это может быть только клятва. Иного решения нет. Не самоубийца ж он, те до полтинника не доживают! – Отцу. Перед смертью он взял с меня клятву, что я никогда не буду претендовать на трон Габсбургов. И я обещал. – Для себя или для своих детей? – прищурился Иван Морозов. – Я дал клятву. Дон Хуан пожал плечами. Про детей сказано не было просто по причине их отсутствия. Двенадцать лет назад он и не думал о браке. – Вот и отлично. Не претендуйте. Но поднимите Испанию с колен и дайте ей наследника, потому что ваш брат этого сделать не сможет. Ни с француженкой, ни с кем-то другим. – У вас, русских, все слишком просто. – Напротив, это вы все усложняете. Вам надо почистить Эскуриал, завести свою команду, вот как Алексей, родить сына, а когда настанет момент, передать бразды правления ему. – Династический брак с ублюдком? Никто из королей не пойдет на это, а кого-то ниже мне не простят. – Я пойду, – Алексей Алексеевич смотрел холодно и спокойно. – У меня две незамужние сестры. Марье семнадцать лет, Феодосии пятнадцать. Полагаю, что кровь дома Романовых достаточно чиста для самых закоренелых ревнителей традиций. Тут крыть было нечем. Конечно, Русь – дикая страна на краю света, но по территории и богатству… поплевывал Алексей Алексеевич на всех грандов сверху. И готов был это подтвердить военными победами. Над османами, шведами… В Европе о нем уже говорили. – Мне почти пятьдесят, а вашей сестре семнадцать. Я не смогу сделать ее счастливой. А подтекстом – она пожалуется тебе, начнутся разборки… да как ни обзови, а от семьи, где постоянный раздор, – толку не будет. Нигде . – Можно быть счастливым и в договорном браке. – Царица очаровательно покраснела, видимо, ожидая, что ее сейчас одернут за вырвавшееся из самого сердца, но все вокруг просто расцвели улыбками, а государь вообще поцеловал руку жены, заставив ее зарумяниться еще сильнее. – Мария умна и честолюбива. Она поймет все правильно и исполнит свой долг. Так же, подтекстом, – у нее будет время погулять. После твоей смерти . Дон Хуан не обиделся. Этому вообще не место в политике. Обиды – для слабых, а он – испанский идальго, принц страны, которая несколько сотен лет держала в кулаке Европу. Это сейчас… вот так. Но рыба тухнет с головы. Сейчас ему и в голову не приходили мысли о Любаве. Любовь? Какая, к черту, любовь там, где решается судьба страны?! Дон был неглуп. Одно покушение не увенчалось успехом, так второе удастся. Третье, четвертое… кто знает, сколько исполнителей у Марианны. И, вернувшись, он будет один. А вот если русский государь поможет… О, это совсем другая картина. Это вам не бастард с неясно какими правами. Тут и Марианниных клевретов можно потеснить. Но цена? Дон Хуан не заметил взглядов, которыми обменялись Иван, Софья и Алексей. Если человек начал обдумывать перспективы, значит, он почти согласен! Он почти наш! Зато взгляды заметила Ульяна. И тоже задумалась. Ненадолго. Ума у нее было не отнять. Эти трое вместе уже лет двадцать, а она пришла – и ей сразу такую же степень близости? Нет, так не бывает даже в романах. А если и бывает, то плохо заканчивается. Но рано или поздно ее тоже включат в этот круг! Она будет стараться, она очень-очень будет стараться! Вот! – Как вы себе представляете наш союз? У Софьи камень с плеч свалился. Все, клиент готов к диалогу. Правильно они дали ему все обдумать. Помариновали, потомили в собственном соку – все лучше, чем давить напропалую. Теперь дон Хуан свято уверен, что приносит себя в жертву ради страны… тут и любовь не помешает. Наоборот… Эх, Мольера не уберегли, а какую пьесу он мог бы написать на эту тему! Несчастная любовь, самопожертвование… Почти «Юнона и Авось»! Черт побери! Нет, удержаться Софья решительно не могла. « Я тебя никогда не увижу. Я тебя никогда не забуду… » Пусть эта песня родится на триста лет раньше! А Вознесенский с Рыбниковым еще что-нибудь придумают, они же гении! И потом, какой пиар-ход! Главное, Машку бессердечной разлучницей не выставить! Ну ничего, на то есть таланты! Года не пройдет после отъезда дона Хуана, а эта пьеса шквалом прокатится по всем сценам Европы! Кто недооценит театр?! В век, когда только зарождаются газеты, нет ни радио, ни телевизора, это весьма мощное оружие! И это вам не святые с их муками! Оно – здесь, рядом с вами. Только вот как назвать? «Любовь и родина»? «Любовь и долг»? А почему нет? Плевать на пафос, сейчас он в моде! Спустя еще два часа четверо заговорщиков (Ульрику тоже пришлось пригласить, невежливо же) собрались у Алексея в кабинете. – Фу-у-у… гора с плеч. – Я думала – сорвется. – Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда? Да, Соня? Ульрика молчала. Пока она еще не своя, но ее уже пустили в тесную компанию. Это – хорошее начало, теперь все зависит только от нее. Так что молчать – и слушать. Царевна лично налила ей чего-то красного, плеснула себе. – Мальчики, вино? – Квас. – Сбитень. Софья разлила по бокалам требуемые напитки, подмигнула Ульрике. – Привыкайте, царица. Вино вам теперь не стоит, если хотите здорового наследника. Так что пока – вишневый взвар. Это вкусно. Ульрика знала. Ей вишня нравилась, и забота тоже была приятна. Софья как бы показывала, что ее могут принять. Это – много. Четыре бокала соприкоснулись с легким звоном. – За сотрудничество с благородным доном! – За дружбу Испании и Руси. – За пятилетний мир. – И детей побольше, – пискнула Ульрика, от которой явно ждали тоста. И, кажется, не опозорилась, судя по улыбкам. Софья одобрительно улыбнулась и осушила бокал. Да, Испания. Дон Хуан был за дружбу. Выглядело это так. На Руси хватает ресурсов, корабли, матросы, войска, да и сырье тоже. В Испании сейчас большие проблемы. Поэтому дон Хуан таки женится на Машке и отправится наводить порядок. С командой из проверенных людей сколотит свою коалицию, упрячет Марианну в монастырь… Хотя, может, проще ее отравить? Надо дать Ибрагиму заказ на медленный яд. Вы забыли о Борджиа? Так мы напомним! Софья не была сторонницей силового решения, но к кому кинется лишенный властной матушки наследник? Да к старшему любимому брату. И если когда этим заниматься – то только сейчас. И – ей. Ни Алексею, ни кому другому… Софья ненавидела приговаривать людей, которые ей ничего не сделали, но один раз уже поступила именно так. И не пожалела. Без Вилли Оранского история развивалась куда как интереснее. Что будет без Марианны? Посмотрим. * * * – Федор Юрьевич, извольте объясниться. Глаза Софьи были ледяными, и Ромодановский невольно поежился. Ох не к добру… – Государыня? – Вы не понимаете? – Я и рад бы… – Любава. Слово упало камнем. Тяжелым таким, увесистым… Ромодановский поежился, но запираться было глупо и бессмысленно. – Да, государыня. Люба она мне. Вопреки его ожиданиям, Софья не разозлилась. Но посмотрела очень внимательно. – Она об этом знает? – Я бы никогда не осмелился… – Сказать – да. А остальное? Софья отлично знала, как можно дать понять объекту своей любви о чувствах. Взгляды, улыбки, даже цветы… Ромодановский опустил голову. – Ну… – Федор Юрьевич, не надо мяться. Вы не мальчик, да и невместно боярину. А то, что вы женаты? Ромодановский пожал плечами. Мол, какие проблемы? Жена в деревне, то брюхата, то после родов, сам он в Москве безотлучно, а царицы все равно замуж не выходят. Скандала не будет, а все остальное – разве важно? Софья покачала головой, но правоту боярина признала. – Ладно. Федор Юрьевич, поговорите с Любавой. Если она отвечает на ваши чувства, я буду только рада. А еще вам надо найти подходящую семью для своих детей. – Детей?! – Если вы с Любавой… Дети у вас могут быть. Разве нет? – Усыновлю, – выдохнул боярин, настроенный на разнос, а вместо этого получивший карт-бланш. – Я напомню. Больше Софья к этому разговору не возвращалась, но счастливые глаза Любавы и довольная улыбка на лице Ромодановского были красноречивее любых разговоров. Какой там испанский гранд? Слабы они супротив наших русских богатырей! Оставалось разобраться с другим влюбленным. * * * Дон Хуан честно раздумывал половину зимы и даже умудрился несколько раз увидеть Любаву в Кремле. Но – увы. Вдовствующая царица смотрела на него… с таким безразличием! Что он, что стенка… Идальго понимал это вполне отчетливо, чай не мальчик. И постепенно проходил любовный угар первых дней, когда он и в прорубь бы бросился ради прекрасных синих глаз. Оставалось странное чувство. Тоска? Да, наверное, тоска по несбывшемуся. Ведь могло бы, могло… или нет? А когда он услышал от Деметрио столичную сплетню (собственно, дальше дона Хуана сплетня и не ушла, но ему об этом знать было не обязательно), мол, у царицы есть амант (кто – неизвестно), благородный дон потерял последнюю надежду. И согласился на планы царевны Софьи. * * * Зимний сад. Красивые цветы – и красивая девушка рядом. Темные волосы, синие глаза, тонкий нос, прямая спина… Королева. Царевна Мария. Дон Хуан смотрел на нее с удовольствием. Может, и будет он горевать о Любаве, но из песни слова не выкинешь. С Машей он сможет быть… довольным жизнью. Красивая девушка. – Ваше высочество… – Государыня… О чем бы говорили люди, если бы не было погоды? Во всяком случае, для начала разговора подошло. Дон Хуан посетовал на суровость русской зимы, Мария сказала, что эта зима еще мягкая, вот бывает так, что птицы на лету замерзают, дон Хуан ответил, что в Испании такого не бывает, Маша вздохнула, что никогда не видела Испанию – и предложение прозвучало. Руки и трона. И Мария согласилась. На том бы все и кончить, но идальго понадобилось расставить точки над «i». – Государыня, должен сказать… Я пока не люблю вас. И не уверен, что смогу полюбить, поэтому не предлагаю вам сердца. Но моя рука и моя честь всегда будут у вас. Я не оскорблю вас, не изменю, не обижу. Это все, что я могу предложить. Маша кивнула. И заговорила сама, осторожно подбирая слова на испанском. – Ваша честность радует меня. Я благодарна за нее. Верьте, я тоже пока не люблю вас, но постараюсь быть хорошей женой. Не предам, не обману, не ударю в спину, рожу вам здоровых детей и воспитаю их. Помогу в любых начинаниях. Это мой долг. А любовь… Я царская дочь. Мне говорили, что любви в моей жизни может и не быть. Дон Хуан склонился над тонкой рукой девушки. – Так вы согласны? – Да, ваше высочество. – Вам будет тяжело, государыня. – Вам тоже, ваше высочество. Но я уже поняла на примере своей семьи, что вместе можно преодолеть все, что угодно. Говорили ведь вам о венике, который легко сломать по прутикам? – О да. – Надеюсь, мы будем прочной связкой. Второй поцелуй руки вышел куда горячее первого. Синие глаза встретились с черными, и пакт был заключен. – Я тоже на это надеюсь, Мария. Пусть она не Любава, но она встанет за его спиной и вырастит его детей. Разве этого мало? У девушки сильный характер и крепкая родня, это важно. Да, вместе они справятся. Так что весной протопоп Аввакум обвенчал еще одну пару. Тихо-тихо царевна Мария выходила замуж за дона Хуана Хосе де Астурия. 1679 год – Ryska varelse!!! – Skar dem!!! – Lamna!!! [70] Шум, гам, крики… Что такое бунт в городе? Это страшно. Именно таковой вспыхнул в Риге. А и было от чего. Русским городом Рига не была никогда. Ганзейским портом – была, вольным городом – была, польским городом тоже, с 1622 года – так и шведским, но не русским. Понятно, что русских там единицы, да и отношение к ним… своеобразное. А как можно относиться к тем, на ком безбожно наживаешься, покупая задешево товары и перепродавая втридорога? С опаской, с неприязнью, с пренебрежением… А тут – такое! Русские завоевали Ригу, привели солдат и принялись насаждать свои порядки. Первым делом поставили несколько православных церквей. Организовали за городом какие-то площадки для обучения солдат, начали строить нечто вроде школы для детей, посещать которую было пусть не обязательно, но… Школа все одно не пустовала. Всегда найдутся люди, которые захотят приспособиться к новой власти и примутся мести хвостами. Нашлись такие и в Риге. Но это бы ладно! И не такое переживали. А вот другое… То, что русские привели свои корабли, и русские купцы, вместо того чтобы, как от века заведено, перепродать свои товары и уехать, принялись отправлять пеньку, лес и прочее сами?! Поставили свои склады, кое-кто и лавки завести собрался?! Разве ж можно такое спускать?! Никак нельзя! Ради прибыли купцы готовы на все. А придавить конкурентов? Да милое дело! Так что собрались десятка два почтенных купцов, подумали о жизни, скинулись деньгами на хорошее дело – и замелькали по городу то там, то здесь люди с бегающими глазами. Ходили по кабакам, поили народ, задавали неприятные вопросы про русских. Например: «Доколе мы будем терпеть этих варваров?», или «Богаты ли у них дома? Сколь там на человека придется, коли пограбить?», или «Какого цвета у русских кровь?». Хорошие вопросы, жесткие… Там крикнули, здесь подхватили – и понеслось. Бей русских! Att döda ryska! [71] Чего не учли купцы – это того, что царевич Федор Алексеевич мягкостью нрава не страдал. Романовская кровь, этим все сказано. И того, что когда договариваются несколько человек, один предатель среди них завсегда найдется. Уж какой у апостолов срогий отбор был, так и там Иуда влез! А тут-то сам Бог велел прогнуться перед новой властью. Донос был получен, царевич прочел его и отреагировал как надо и вовремя. Не так уж и много русских пострадало – человек двадцать. А потом на кораблях подошли войска, совершенно случайно оказавшиеся неподалеку на учениях, и по улицам Риги полилась уже шведская и немецкая кровь. Виновных вешали без суда и следствия, не слушая криков и не глядя на предлагаемые откупы. Любой, кто поднимет бунт против русского государя – смерти повинен! Не нравится тебе – уходи с этой земли прочь. А коли не ушел – так исполняй его законы. Бунт был подавлен, о чем Федор и отписал старшему брату. А то ж! Нельзя допускать беспорядков на вверенной территории. У него жена нервничает. Первая беременность У Шан окончилась выкидышем, но китаянка так хотела подарить мужу наследника! Естественно, царевичу было не до разбирательств. Подавить бунт так, чтобы никто впредь не посмел и носа высунуть, – и обратно, к жене. Так-то. * * * – Курляндия. Так далеко… Софья пожала плечами: – Далеко. Но Испания не ближе. И Португалия. Радуйся, что вообще замуж выходишь, а не пустоцветом жизнь проживешь. Феодосия скорчила гримаску. На мордашке появилось обиженное выражение. – Страна чужая, вера не наша, муж не любит… – Все от тебя зависит. Захочешь – полюбит, – Софья принялась отвечать с конца. – От веры ты все равно не отрекаешься. Даже если и сходишь в чужую церковь, Патриарх тебе уже отпустил этот грех. И еще не раз отпустит. И священник православный в твоей свите будет. А страна чужая… Ты уверена, что ею не будут править твои дети? Или внуки? Рано или поздно? Феодосия посмотрела на сестру. Все-таки она была Романова до мозга костей, и кровь в ее жилах так же отравлена навек ядом власти. – Ты хочешь сказать?.. – Я тебе ничего не говорила и не скажу. Но все зависит от тебя. Сумеешь мужа очаровать и привязать – сумеешь и править через него, и детей у тебя никто не отнимет. Образ мы тебе слепили подходящий, этакая очаровательная глупышка, которую сложно принять всерьез, опасаться тебя сначала не будут, а потом и поздно окажется. Наши люди с тобой тоже поедут… – А если их из дворца удалят? – Из города все одно не выгонят, найдется способ с тобой связаться. Но думаю, пару доверенных служанок тебе оставить разрешат, а там посмотрим. Феодосия кивнула. Страшно ехать в Курляндию, страшно выходить замуж за сына старого герцога, страшно строить отношения с новой родней… Выбора все равно не было. Она справится! 1680 год Герцог Курляндский в упор рассматривал стоящую перед ним девушку. А ведь порода, иначе и не скажешь. Царевна. Другие под его взглядом смущались, начинали переступать с ноги на ногу, кусать губы, мять в руках платье, так или иначе выказывали свое смущение. А эта стоит, смотрит отстраненным взглядом, чуть улыбается – и совершенно не похоже, чтобы смущалась. Молчит, словно так и надо, руки неподвижны… Просто захотелось ей постоять и подумать, вот и все. Кто же ее так выучил? А хороша, чертовка! Волосы светлые, глаза большие, синие, тонкое лицо, мечтательная улыбка, и все это только подчеркивает весьма простой наряд. Простенькое светлое платье, казалось бы, совершенно не царского вида, но накинутый на плечи плащ исправляет впечатление. Роскошный бархат, соболя… Да и драгоценности в ушах и на пальчиках царевны посверкивают такие… Якоб с грустью подумал, что у него в сокровищнице подобных сапфиров и не видывали. А Феодосия действительно не смущалась. Софья давным-давно рассказала ей об этих приемах, и дрессировка была жесткая. Смущаться? Да она бы и сутки так простояла, не задумалась. И так же, только из-под ресниц, разглядывала стоящего перед ней мужчину. Высокий, крепкий, не жирный, скорее плотный, на голове парик, на правой руке всего два перстня, по местным меркам – нищета, белоснежный воротник, шитая золотом перевязь, темный камзол. Стоящий за его спиной молодой человек был одет гораздо роскошнее, но чувствовалось, кто тут главный. Якоб Кетлер был Мужчиной. Именно так, с большой буквы. Умным, сильным, властным. Его сыну и десятой доли отцовского разума не досталось. Во всяком случае, старшему. С Александром, Софья говорила, дело обстояло чуть получше. Феодосия вежливо продолжала улыбаться, не спеша нарушать тишину. Да, она собирается войти в эту семью, но она – русская царевна. Если девушка с самого начала себя не поставит, потом ей будет куда как сложнее. Строго говоря, она выше своего свекра по рангу. Ну что такое Курляндия? Так, в угол карты высморкались, и не найдешь ее толком. А Русь? То-то же… Многое требовать она не будет, но и на уступки не пойдет. Перебьются. Видимо, удовлетворившись результатом осмотра, герцог протянул руки Феодосии. – Добро пожаловать, невестушка. Феодосия ответила ему невиннейшей улыбкой и заговорила в ответ. Благодарна за гостеприимство, счастлива войти в вашу семью, искренне надеюсь быть достойной столь благородного семейства… Все вежливо, все спокойно – и у Якоба начал потихоньку стихать неприятный свербеж в груди. Вдруг да напрасно он паникует? Ну к чему русским Курляндия? Знал бы мысли Феодосии – точно убил бы. А девушка с невинным видом размышляла, что герцог, при всей его силе, стар. И болен, по лицу видно. Александр чуть ли не последний в линии наследования, так что надо срочно рожать ему сына и позаботиться об устранении двух старших братьев. Интересно, сложно ли это сделать? И царевна от души улыбнулась свекру, выказывая свою симпатию. Поработаем! 1681 год – Папа!!! – Мама!!! Радостный детский визг разорвал весенний щебет сада. Птицы – и те шарахнулись. Трое мелких детей бросились вперед и повисли на родителях. Двое близнецов-мальчиков – на Иване и Софье. Мальчик лет трех – на Алексее. Ульрика, держа на руках маленькую Ангелину, подарила супругу нежную улыбку. – Родной мой… Его величество, не спуская с рук сына, поцеловал супругу в щечку. – Все в порядке? – Геля чуть капризничает. Зубки режутся… – Так. А эти друзья? – Учатся. Александра от книжек не оттянешь, весь в отца. Алексей улыбнулся. – А языки как? – Ох, как мы с ними разговаривать будем? То на русском, то на французском, то на испанском – на всех щебечут! – Ты еще про датский забыла, родная… Ульрика улыбнулась мужу. Ну да, на обучении языкам и чтению чуть ли не с колыбели настаивала Софья. Пусть в игровой форме, пусть шутя, но – обязательно! И, как ни странно, дети учились! Трое старших уже читали, пусть и вслух, по слогам, но читали! В три года! [72] Роли распределились достаточно легко. И Ульрика, и Софья забеременели почти одновременно, хотя Уля родила Александра на два месяца раньше золовки, зато – одного. Софья же порадовала мужа близнецами, Данилкой и Кирюшкой. Еще через два года Ульрика родила маленькую Гелю, а Софья пока выжидала. Первые роды дались ей не тяжело, но слишком часто рожать тоже ни к чему. Это она и Ульрике говорила. Пусть теперь передохнет, а годика через три посмотрим. Второй наследник тоже быть должен, так, на всякий случай. Мало ли что с первым случится… Молодая царица неплохо вписалась в семью. В политику не лезла, но советы давала. И – неглупые. Старалась интересоваться делами мужа, а то как же! Дети – это хорошо, но одними детьми никого к себе не привяжешь. Должны быть еще и общие интересы. Как-то естественно определилось, что Ульрика стала заниматься детьми. Это ведь важно, кому попало их не доверишь, придворные из них такое вырастить могут, что потом смотреть будет страшно. – Что нового? – Боюсь, скоро Алешке опять придется повоевать. – Софья опустилась на одну из скамеечек. – Как?! Ульрика побледнела. Уж что-что, а отпускать любимого мужа на войну? Какой женщине такое по нраву? – Швеция, – пояснила Софья. – Карл зашевелился. И успокаивающе улыбнулась. За четыре года утекло много воды. Сложная обстановка была в Европе. Австрийцы с переменным успехом осаждали Вену, добившись, что народ оттуда бежал во всех направлениях. Турки сопротивлялись, и вполне успешно. У Леопольда сил не хватало, а помогать ему никто не рвался. Папа Римский плевался ядом, но… Ватикан – сильное государство? А сколько у него дивизий? Иосиф Виссарионович был прав в любом веке. Авторитет, не подкрепленный военной силой, стоит недорого. Ты отлучением пригрозишь, а тебе – дружеским визитом с пушками. Не прошли еще те времена, когда Пап Римских пинками с трона сгоняли. Хотя Бенедикт был слишком умен для прямых угроз. И понимал, что всем – не до него. Во Франции Людовик, разобравшись с делом о ядах, построил свой двор, но передохнуть не успел. Объявившийся наследник Вильгельма Оранского, тоже Вильгельм, взбунтовал Нидерланды. Да так, что деньги туда полетели широким потоком. А вот Кольберу, единственному, кто их умудрялся добывать для монарха, было плохо и духовно – и физически. Постоянные ссоры с Лувуа подрывали его здоровье, так что отставка была не за горами. Софья одно время рассматривала возможность его приглашения на Русь, но потом отказалась. От греха… Так что сейчас Луи был занят по уши. Восстание пока не подавили, неуловимый, словно реактивная вша, наследник возникал то там, то здесь – и Нидерланды полыхали! Карл пытался добиться помощи, но куда там! Ему не помогла даже женитьба на английской принцессе Марии, дочери Якова. Женись не женись, а денег в английской казне попросту нет. Да по здравому размышлению Софья решила не выдавать Феодосию за этого героя. Швецию надо было давить – и серьезно, несколько столетий, пропалывая аристократию что ту морковку. А пока – нет уж! Отдавать сестру на растерзание… можно! Только вот ничего бы это не дало! Даже если убить Карла и его мамашу, ту еще гидру лернейскую, оставался риксдаг. А там пока еще всех не перевешали. Ладно. Составим план и лет за сто – сто пятьдесят додавим. Не мы – так внуки. Все лучше, чем то, во что Швеция превратится в двадцать первом веке. Знал бы Карл, что знала Софья, – лично б в состав Руси рванулся вступать! Чего только одна сексуальная толерантность стоила… бэ-э-э… Софье как-то было параллельно. По большому счету, с сексом – как с вином. Кому-то красное, кому-то белое, а у кого-то и вовсе язва. Но почему это надо выносить на всеобщее обозрение, да еще и привилегий для себя требовать на основании своих пристрастий? Не пинают – уже скажи спасибо! Хотя могли бы. В той же Библии секс идет средством для продолжения рода, а остальное – блуд. А за блуд там что-то увлекательное предусмотрено, с участием чертей и сковородок… Зато с Данией была нежная дружба. Сестру Кристиан любил и, видя, что Ульрика счастлива, готов был поддержать ее супруга. Так что строились корабли, обучались матросы, осваивалась Балтика… Вот Санкт-Алексбург не строился. Вместо этого Софья решила возвести небольшой замок на острове Котлин – и хватит. Город там ни к чему, слишком климат гнусный. А вот крепость – пригодится. Берег высокий, залить – не зальет, пушек поставим побольше – и облизнитесь, вражины. Опять же, Петруша под свое строительство сколько тысяч пленных шведов уложил? У нас столько нету. И людей жалко. Да и вообще – зачем?! Зачем строить новый город, если уже есть завоеванный? Рига. Ее даже переименовывать не стали. А вот перестраивать… Постепенно в город потянулись русские купцы, принялись конкурировать со шведскими – тем, разумеется, такое дело не понравилось, и в городе вспыхнул бунт. Попытался вспыхнуть. И потух, обильно залитый потоками шведской крови. Федя был безжалостен, да и как поступить иначе? Допустишь хоть малейшую слабину – и тут же все полотно треснет, разлетится на ниточки, потом не соберешь… Справедливости ради русские купцы охотно перехватили дела шведских, не особо вопия о гуманности. Кто-то сбежал, кто-то погиб, кого-то отправили на Русь в цепях, а в Риге все чаще начала звучать русская речь. Пройдет век, второй… когда-нибудь она окончательно обрусеет. Карл возмущался, но кто бы его слушал? Это уже не его территория, а у недовольных всегда имеется возможность уехать. Нет? Бунтовать решил? Ну так и пеняй на себя! Шведы, конечно, вредили по мелочи. То корабль потопят, то на крепость налетят, ну так ответно бить не запретишь. Софья и так оторвалась на диверсиях. Наверное, американцы в Ираке столько не гадили, сколько ее люди в Швеции. Диверсанты с радостью охватили своим вниманием металлургическую промышленность Швеции и ее же рудники. Такой полигон для отработки навыков! Такой простор для фантазии! Так что Карл сейчас не знал, за что хвататься. То ли диверсантов ловить и давить, то ли русским пакостить, то ли свою аристократию приструнивать. На все ж деньги нужны, а откуда их взять? Не дают, нет, никак не дают… Англия… О, в Англии было весело и интересно. Денег не стало вообще, их тянуло из казны пылесосом. То есть их вытягивал оттуда и из подданных его величество Карл. При незаметном и скромном содействии своей последней лебединой (лябедь, тьфу!) песни. Той самой. Леди Винтер и верно стала любимицей народа Англии. Скромная, набожная, к тому же протестантка – что еще надо для счастья? Ах, простите маленькое пятнышко на светлом образе – королевская фаворитка, за которую активно соперничают Карл и Яков. И чего это стоит девчонке – удерживать обоих, крутить интриги, не отталкивать никого, но и не выделять… Софья была просто горда собой. Куда там Екатерине Медичи! И кстати, Англии от Машки тоже сплошная польза, ибо Карл решил построить дворец в честь своего невинно казненного отца. Да не какой-то там, а чтоб круче Версаля! Выписали архитекторов из Италии, мрамор, лес… Стройка уже обошлась в три раза дороже, чем расходы на содержание флота. И это – в текущем году. А дальше-то будет еще интереснее! Еще живее и веселее! Помимо национального развлечения «католик с гугенотом опять сошлись в бою», там назревало нечто более любопытное. Кажется, народ собирался бунтовать. А еще… Софья подумывала, не поддержать ли Монмута. Все-таки у того были и наглость, и харизма, и возможности. Но нужно ли ей такое счастье? Машка пока вроде неплохо справляется… Вот если поддержать Ирландию и Шотландию, а заодно отколоть Уэльс, чтобы те немножко ударили англичанам в спину – это можно, это нужно. А что будет с Англией? Да пусть остров хоть на части раздерут и сожрут друг друга! Лишь бы в континентальные дела не лезли. Софью больше интересовали английские колонии. Вот Турция – там все сложно. Гуссейн-паша принялся активно реформировать устаревший бюрократический аппарат и создавать новые армейские корпуса. В итоге ни сезона без бунта не обходилось! Называется – отойди в сторону и дай врагу самоуничтожиться. Казаки даже заскучали! Просто отвратительно! Ни тебе набегов, ни тебе походов… Лови изредка турецкие корабли – и те почти не сопротивляются! Все вояки заняты! Кто бунтует, кто усмиряет! Людовик вообще без присмотра остался. Союзы, обязательства… Куда там! Свои б проблемы разгрести! Софья уже всерьез рассматривала вопрос переброски казаков в теплые дали, например – Индийский океан. Остров Родригес и Сейшельские острова пока ничьи, остров Сокотра – турецкий, Маврикий – голландский… Формально-то португальские, но сил отстоять их у Педру нет, так что договориться с ним вполне реально. И установить на островах совместный русско-португальский протекторат. А казаки будут развлекаться походами к туркам и арабам. Чтобы те не расслаблялись больше меры. А что? У нас тоже колонии есть, штук несколько. Почему бы ребятам и не объяснить местным флибустьерам, кто в этом пруду самый зубастый карасик? По кличке пиранья? Испания поможет, если что! Ой как поможет! Дон Хуан тогда все-таки принял правильное решение. Любовь – это замечательно, но кровь ублюдка надо смешивать с благородной, а не с дворовой. Состоялось тягостное объяснение с Машкой. Ну как тягостное… Для благородного кабальеро – весьма и весьма, а самой Маше разве что не улыбаться было сложно. Кабальеро, потупив глазки, объяснял невинной девушке, что просит у нее руку и взамен предлагает свою. Сердца отдать не может, оно уже принадлежит другой, а вот рука, титул, верность и куча проблем – это вам будет в комплекте. Хоть солите с груздями. Машка, так же опустив ресницы, чтобы не видно было торжествующего блеска глаз, отвечала, что она все-все понимает. Скромно не упоминая, что именно. Она, ей-ей, не собиралась становиться на пути Любавиного счастья, но и не встала! С чего бы? Счастье – оно ведь у всех разное. И Любава просто не хотела выбираться из своей золотой клетки. Привыкла, спокойно, уютно, дети рядом, родные близко… Чего еще надо? Такая вот жизнь. Домашняя, сонная и спокойная. А ехать в Испанию, строить там новую, дрессировать придворных… э, нет. Перебор. Так что Любава отговорилась детьми. А Маша для себя посчитала в уме. Дон Хуан ее старше на тридцать с хвостиком. И время, чтобы погулять, у нее еще будет. И для любви – тоже. Но лучше ж, когда ты – испанская королева-мать, а не русская царевна? Куда как лучше… Так что пара обвенчалась и уехала сначала в Архангельск, а потом и на новую родину. В Испании в это время творился бардак. Править Марианна хотела, но ты поди сумей! С этим была напряженка. К тому же кто-то шептался, что Князя морей убили по ее указке, настраивал против нее народ, а сын… сына и настраивать не надо. Он и так старшего брата обожал всей своей недоразвитой тушкой. К тому же… Дон Хуан не просто так пятьдесят лет своей жизни прожил. Имелись друзья, сторонники, сотоварищи, которым инициатива «Марианны» не понравилась. А уж когда они узнали о злоключениях своего лидера… Особенно старалась Анна Франциска де Борха-и-Дориа, в браке графиня Лемос. Дама была вице-королевой Перу, управляла нехилым куском территории без оглядки на мужа и имела здоровенный зуб на Эскуриал. После нашествий, иначе и не скажешь, пиратов, во главе с небезызвестным Морганом, чтоб ему… Софья мельком подумала, что у дамы к дону Хуану отнюдь не платонические чувства, но беспокоиться об этом не стоило. Слишком уж оная дама набожна и честна. Хорошие качества. Так что когда дон Хуан с молодой женой высадился в Гранаде, почва для возвращения героя была подготовлена. И для донны Марианны монастырь нашелся. Хороший, католический, а главное – с высокими стенами и сговорчивыми сестрами. Которые не собирались ни выпускать дамочку, ни передавать весточки с воли. Жестоко, да. Но не убили ж! И даже родной сын слова против не сказал. Так что дон Хуан был регентом Испании при его величестве короле Карлосе Втором, а его жена успела уже родить горячему испанцу сына. Интересно, что они сейчас поделывают? * * * Ее высочество принцесса Мария в данный момент вытирала краешком платка умело подкрашенный глаз. Я тебя никогда не забуду. Я тебя никогда не увижу… Привет из далекой Руси, от сестрицы, не иначе. История любви его величества Хуана к русской принцессе Аманде обошла уже половину мира. Персонажи были легко узнаваемы, а вот историю подчистили. В ней имелись и коварная злодейка, которая покушалась на своего пасынка, и пираты, и принцесса, нашедшая на берегу раненого героя, но – увы! Принцесса оказалась замужем, и влюбленным пришлось расстаться. Он женился на другой, но… Я тебя никогда не увижу. Я тебя никогда не забуду… Рядом раздался всхлип. Проняло даже стальную донну Эстефанию, которую Машка про себя именовала Степанидой. То-то же! А как ворчала, а как шипела, мол, это простонародное зрелище, да еще и песни какие-то подозрительные… не баллады, не канцоны! Зато сейчас сидит, сопли за мантильей прячет! Так тебя! Сколько же трудов пришлось приложить Марии, чтобы просто выжить! Вот просто – выжить в этой Испании, будь она неладна! Здесь регламентировали каждое движение, каждый чих и пук благородных сеньоров и сеньорит. Доходило до смешного. Например. Дворцы делились на женскую и мужскую часть, и если после захода солнца кто-то из мужчин, кроме короля, оставался на женской половине – все, смертная казнь. Регламентировалось все. Как есть, как молиться, ходить в туалет… Вплоть до формы ночной вазы. Разве что в кровать к ним с доном Хуаном не лезли свечку подержать. И Маша понимала, почему так тревожились за нее старшие брат и сестра. Окажись она чуть слабее, чуть безвольнее – ее бы уничтожили. Статс-дама, властная и стервозная донна Эстефания, попросту пыталась сломать юную женщину. Маша с неудовольствием вспомнила, как ее пытались третировать, как неодобрительно смотрели, как шипели в спину… Зря, все зря! Маша не собиралась ни молиться в отведенное время, ни вышивать, ни проводить целые часы в обществе своих дам. Размечтались! Это когда не знаешь другой жизни или скован по рукам и ногам. А она – сестра русского государя! Она таких дам на завтрак без соли слопает! Первым делом дамам досталось за вырезы на платьях. Потом – за неуместное украшательство. За сплетни, за любовные интрижки, за ханжество. Одну Машка просто выгнала из фрейлин, заявив, что в ее свите не место особе, которая по ночам задирает юбки перед всеми желающими, а днем разбивает лоб в храме, надеясь кого-то обмануть. Либо не греши, либо пошла вон. Тяжело? О да. Было адски, каторжно тяжко. Утешало лишь одно – она не королева. Она лишь супруга регента. Королева появилась два года назад, кстати – тезка Маши. Только Мария-Луиза, французская принцесса. Муж наивно надеялся на наследника от любимого братца, Маша не спорила, но была твердо уверена в словах Софьи. Раз та сказала – бесплоден, значит, хоть кабачками его обложи, а детей не будет. Вот француженке было тяжко. До нее даже дотрагиваться не имели права. Искоренялось все. Ей-ей, Маше иногда казалось, что испанцам не нужны король и королева. Посадите пару кукол в кресла – и пусть правят! А что? Денег не просят, приказов не отдают, этикетные – насквозь! Но все верно. Работал и тянул на себе весь воз ее супруг. Ну и соратники. Кое-кого Маша знала еще по временам царевичевой школы, по рассказам Софьи. Шпионы? Да, благородный дон отлично понимал ситуацию. Ну шпионы. Так от своих же, родных испанских дураков, вреда куда как больше, чем от заграничных врагов. А уж с Русью ругаться… Дон Хуан отлично видел, что Русь – его естественный союзник, особенно против Людовика. Собственно, что пока сдерживало французского монарха, так это Нидерланды и отсутствие детей у Карла. Как ни старалась очаровательная француженка – увы! Поцелуи, ласки, сказки – пожалуйста. А вот сам процесс… Королю это было не дано. Так что пока наследником испанского престола официально считался их маленький Мигель. Мигель Хорхе Франциск, наследный принц Испании. И Маша знала, что опять в тягости. Просто пока молчала. Еще месяц-полтора у нее есть, потом опять надо будет гонять лекарей, ругаться с придворными дамами и беречься убийц. Было, все было. И отравить пытались, и наемников подсылали… Если б не охрана, да не простая, а из русских, проверенных людей, давно бы ни ее, ни мужа не было. Сейчас-то чуть полегче, но в самом начале… Маша вспомнила, поежилась… и бросила цветок на сцену. Там как раз закончился спектакль, раскланивались актеры, зрители утирали слезинки, а кое-кто, менее благородный, шмыгал во весь нос. Донна Эстефания еще раз всхлипнула, покосилась на Марию и промолчала. То-то же. А года два назад – так точно б ляпнула нечто вроде: «варвары» или «поверить не могу, что эти медведи способны на такое…». И испанские гранды дрессировке поддаются, главное – правильно подойти к делу. Но сколько ж еще предстоит работать! Сколько труда потребовалось Маше, чтобы у нее не отняли сына! По счастью, супруг был полностью на ее стороне. Насмотрелся на младшего братика Карлоса, потом на Руси добавил впечатлений – и первого лекаря вообще через окно выкинул. Жив тот остался, но спорить уже не мог. Со сломанной в шести местах челюстью это вообще сложно. Так что… Маша могла оставить ребенка часа на два-три под присмотром нянек и проверенных людей, но потом возвращалась – и горе тем, кто ее ослушался. На нахальную русскую смотрели косо, но что могли сделать придворные, если король к ней благоволил? Да и Мигелито, вопреки всем воплям и прогнозам, рос здоровым крепким мальчишкой, копией отца в детстве, свободно болтал то на русском, то на испанском, пытался читать и обещал в будущем разбить не одно девичье сердечко. Глаза ему, кстати, романовские достались. Ярко-голубые, как и у матери. Но сразу Маше попасть к сыну не удалось. Пришлось идти к мужу. – Что случилось? – Вести из Англии. Умер Карл Стюарт. Наследником объявлен его брат Яков [73] . – И что теперь будет? Лицо дона Хуана осветила улыбка. – А теперь, дорогая супруга, мы будем писать твоему брату. Настало время расквитаться с подлыми англичанишками за все их происки. И вернуть себе хотя бы часть награбленного. Маша кивнула: – Я в вашем распоряжении, мой супруг и повелитель. Дон Хуан кивнул, притягивая чернильницу. Такие письма пишут сами, не доверяя секретарям. А Маша нужна, чтобы перевести его на русский язык и переписать. Все же он не сделал тогда ошибки. И пусть до сих пор перед глазами стоит синеглазая фея, в волосах которой запуталось солнце, пусть любить Аманду он будет до конца жизни, но… Это – не счастье, как пишут о нем поэты, но и несчастьем назвать нельзя. У него есть… Да практически все, что нужно. Он плакал о судьбе Испании, не в силах ничего изменить? Вот ему и помощь, и деньги, и титул регента: меняй! У него не было детей? Теперь есть. И еще будут, он пока не настолько стар. Не было жены? Да, это не Аманда, и никогда ею не будет. Но Мария умная и сильная. Случись что с ним – вырастит Мигелито достойным. Разве мало? Верьте, у кого-то и того не было и не будет. Да, хотелось бы большего, но тогда… Ах, он мог бы. Мог остаться на Руси, жениться, навсегда забыть про долг, про обещания, данные отцу. И был бы счастлив? Нет. Никогда. Рано или поздно он бы проклял и себя – и свою слабость. И Аманда не помогла бы. Он возненавидел бы все. Себя, ее, детей, саму Русь, Испанию… Чувство долга хуже кислоты. Разъест любую душу. И, выбирая между долгом и любовью, Князь морей выбрал долг. И надеялся только на одно. Может, потом, после смерти… хотя бы там его душа встретится с ее душой? Я тебя никогда не увижу. Я тебя никогда не забуду… Как поэт мог так понять его чувства? Так сказать? Так искренне, сильно, точно… Дон терпеть не мог эту пьесу. И все же… она как нож, прижигающий рану. Больно, страшно – и очищает. Он встряхнул головой. Супруга стояла рядом, молчала… Он видел, что она понимает. Но промолчит и на этот раз, и в следующий – и дон Хуан был благодарен ей за это. Не возлюбленная, нет. Соратница. Совсем как ее сестра, даже улыбка похожа. И это – хорошо. Перо мягко побежало по бумаге. Друг мой и брат, я получил сегодня неожиданное известие… * * * Анна Мария де Бейль вытерла слезинку со щеки. Король Карл умер. Да здравствует король Яков! Ах, бедный, слабый Старина Роули. Несчастный ты католик… Болван и тряпка, если уж называть вещи своими именами. Сама Анна всячески подчеркивала свою приверженность англиканской церкви, одевалась подчеркнуто скромно, не носила роскошных драгоценностей, но тут ведь важно не что надеть, а как! И простенькие платья сидели на ней идеально, подчеркивая фигуру так, что красоткам с декольте и бриллиантами оставалось только шипеть вслед. Зато ее не ненавидели. Между прочим, и по Лондону ездить можно было спокойно, и даже ходить, коли придет такое желание. Никто не кидался в нее гнильем, не орал «папистская шлюха» или еще что-нибудь такое же приятное, не пытался растерзать, как Нейл Гвин… [74] О, бедная Нейли Гвин. Актрисулька умерла год назад. Карл утешился Анной и не вспомнил про свою любовницу. А вот не надо, не надо договариваться с Луизой Керуаль и пытаться травить новую фаворитку. Вот и пришлось леди Винтер ответить «апельсиновой девушке» любезностью за любезность. Хотела отравить? Ну так приятного аппетита, дорогуша! Кушай грибочки, не обляпайся! Порошок из бледных поганок – это не вульгарный мышьяк, чесноком не воняет. И поди распознай его в блюде! В гибели Нейл обвинили Луизу Керуаль, еще одну надоевшую Карлу любовницу, и до эшафота француженка не доехала. По дороге камнями закидали. Анна честно погрустила два дня, посокрушалась о своем коварстве и сосредоточилась на главном. Надо было стать фавориткой и Карла – и Якова. Видит бог, это удалось во многом благодаря натуре мужчин. Пусть братья, но Яков мечтал о том, что есть у Карла, а старший невольно подогревал эту зависть. Сейчас, конечно, станет сложнее. Но Анна продержится сколько надо. И… По красивым губам скользнула коварная улыбка. Она, в общем-то, дешево обходится Англии. Ей не дарят замков и не жалуют титулы, у нее нет незаконных детей… Все, чего она просит, – в Англии и останется. Например, мост через Темзу, такой большой, что под ним может пройти корабль. Без него Лондон существовать просто не сможет! А то, что он обойдется дороже золотого… Ну, это уже детали. Зато там будут две громадные башни, куча фигур, статуй, ширина чуть не пятнадцать метров, а длина – двести пятьдесят. И главными статуями станут статуи Карла Первого и его жены Генриетты-Марии. Разве не замечательное начинание? Или здание театра. Настолько монументальное, что Тауэр рядом с ним не смотрится. Зато красиво! И выступить в нем будет громадной честью! Или дворец! Да чтобы не хуже Версаля! Деньги, правда, высасывает полностью, но это – мелочи жизни. Главное – след в веках останется! А деньги – прах. В этом уже убедились несколько десятков тысяч англичан. А не надо вступать в разные непроверенные компании и оплачивать поиски алмазов на Берегу Скелетов, добычу жемчуга на островах Океании и прочую чушь! Что вы хотите? Вложить пенни и заработать фунт? Это возможно, но неправильно сформулировано. Если сто дураков вложат пенни, умный заработает не один фунт, так-то. – Леди Винтер, вы сегодня очаровательны… Анна машинально ответила на приветствие графа Шефтсбери. «Кабальное» министерство давно распалось после мучительной смерти герцога Лодердейла, но Энтони Эшли был одним из его огрызков. Пока – непотопляемым. А герцог Лодердейл… Да, ужасная трагедия! В один из туманных дней оного герцога нашли в его доме. В таком виде, что страшно смотреть. Неизвестные поглумились над беднягой так, что опознать было трудно. Похоже, кожу с герцога по лоскутку обдирали тупым ножом. Выкололи глаза, переломали кости… Страшное убийство всколыхнуло весь Лондон. Негодяев так и не отыскали. А леди Анна не торопилась никого просвещать. Месть – это хотя бы честно. Вот зачем подсылать убийц к государыне Софье? Да еще и государыню Екатерину травить? А не делал бы людям гадости – и жив бы остался. И так случится с каждым, кто протянет гнусные лапы к русскому человеку. * * * Иван Сирко взмахнул саблей. На миг казакам показалось, что впустую. Но потом кисти рук упали на землю, а по степи понесся дикий вой. – Прижечь! А как очухается – пинками гнать! Чтобы впредь неповадно было! Хоть и шел старому казаку восьмой десяток, а все одно рука не дрогнула. И приговор это вынести не помешало. А то ж! Всех путей не перекроешь. Весь Крым пока не заселен, плотно форпостами не обставлен, а потому случаются иногда налеты татарских шаек. Из тех, кто в Грузию да Армению удрал. Оно и понятно, сразу всех не выведешь, остатки пропалывать приходится. Воевать по-честному – это не для таких «героев», а вот налететь, пошакалить и удрать обратно – самое татарское поведение. Вот и приходится старому казаку объезжать границы да за такими негодяями гоняться. А хорошо здесь… Особенно когда из Сибири воротишься. Не оставил бы старый казак тех краев, да климат, лекари сказали, уж больно неподходящий. Ему где теплее надо бы пожить, тогда и суставы прибаливать к непогоде перестанут, и рука, держащая саблю, не дрогнет. Пришлось вернуться в Крым, и сразу же дело нашлось. Тогда, пять лет назад, еще не верил Иван, что и верно – их Крым станет, казачий. Но слово свое государь сдержал. Люди с Сечи пришли, расселились, кто из пленных остался, кто просто так приехал – и получилась этакая смесь из разных народов и племен. Не обходилось и без трудностей, недавно сам на корабли несколько семей грузил… Решили, понимаешь, что можно на православной земле законы собственные устанавливать. Нет уж, раз ты тут – так ходи в церковь, Богу молись как положено, с батюшкой, опять же, словом перемолвись, детей на учебу отдай, сыновей потом – обязательно в учение, чтобы саблей владеть умели. А то как же? Казачья станица – это тебе не холопская деревенька, здесь каждый мужчина – воин, защитник. А тут приехали, черт их разберет, откуда, вроде как из Голландии, беженцы, поселились, и начали требовать неясно чего. Детей они в школу не отдадут, им Закона Божьего хватит. Да не православного закона, а невесть какого, о таком ни католики, ни протестанты не ведают. Что-то уж вовсе непонятное. Сыновей казакам на выучку тоже не отдадут – вот еще! Мы к вам приехали, так что вы нас защищать должны. А мы так поживем. Батюшка с ними поговорить пытался, хороший поп, отец Федор. Иван его лично знает, так чуть не побили божьего человека. Бурчат что-то по-своему, глазами косятся… А суть одна. У нас свой бог, у нас свои дела – и не лезь в них. Вот куда это годится? Ты среди людей живешь, на чужую землю приехал, и ее ж законы соблюдать отказываешься? Точно отказываешься? Ну, тут разговор с ними короткий и оказался. За шкирку – и на корабль. И куда подальше, в Турцию. Авось Бог милостив, не даст пропасть! И умолитесь там на здоровье. На Сечи, да и в Крыму, разные люди живут. Со своими богами. И католики, и протестанты, и православные… и вроде как в горло друг другу не вцепляются. Лет сто пройдет – все православными будут. Правда, и расселяли иноземцев – государь особливо просил – не более двух-трех семей на село. Переженятся потихоньку, кровь обновят, перемелются на русский лад… Только потрудиться для этого придется очень много, может, и дети его конца не увидят, разве что внуки. Но ради своей земли – стоит. Иван поправил перевязь, чуть сбившуюся на сторону, оглянулся на своих людей. – Что с этой падалью? – Сомлел. – Ну и бросьте, где валяется. Если Бог милостив – выживет, нет – сдохнет. Жалости к грабителям Иван и на грош не проявлял, вот еще! Со злом пришел – на своих двоих не уйдешь. Из десятка бандитов в живых осталось трое, но даже ложку ко рту им уже не поднести. Безруким-то… – И поехали. Меня Мазепа видеть хотел. Приехал, разговора просит. * * * Иван Степанович Мазепа был из тех людей, которых Сирко не переваривал. Вот посмотришь – и пригож, и хорош, и обаятелен, и гетманом абы кого не поставят, но! Убивайте – не лежала душа у старого характерника к этому человеку. Черт его знает почему, а только ощущение, что на болоте с гадюками. Противно и тошно. Но выбирать не приходится. Насколько помнил Иван, Мазепа раньше состоял при Дорошенко, но как пошел тот под турецкую руку, Мазепа вмиг откололся от предателя, прибежал к царю и был за то жалован еще Алексеем Михайловичем. А Алексей Алексеевич, видимо, проморгал угодливого мерзавца. Хотя почему – мерзавца? Ничем плохим Мазепа славен покамест не был, на своем месте был полезен, а что характернику не нравился… чутье к делу не пришьешь. Так что и шести часов не прошло, когда Иван осадил коня у своего дома и полюбовался на Мазепину свиту. Ох и разряжены, что те девки восточные. Камней налепили, дорогое оружие нацепили… С-соплячье! Еще и по сторонам зыркают, мол, что это такое? Атаман, а в хате живет. Не во дворце. Да предлагали Ивану дворец, предлагали. Не захотел. Поздно ему уж переучиваться, да и ни к чему. Атаман – он со своими людьми жить должен, чай, не султан турецкий. Мазепа ждал в хате, мирно попивая чаек с плюшками. Кухарка Ганна улыбалась гостю, но тоже как-то натянуто. Иван-то видел, а вот Мазепа то ли предпочел не замечать, то ли… – Поздорову, батько Иван. – При виде хозяина Мазепа встал и поклонился. Уважительно. – И тебе, Иван Степаныч, подобру. А с добром ли? Желтые глаза Сирко впились в гостя двумя клинками. – А тебе решать, батько… – Ну, рассказывай. В изложении Мазепы было так. В Турции что-то, да назревает. И может так быть, что скоро опять придется кровавить клинки. Иван согласно кивнул. Да… Турция. Тот еще прыщ на ровном месте. Османская империя, чтоб ей! Но сильны, отрицать нельзя. Даже с султаном Сулейманом. Его недавно из Вены выбили. Это Иван тоже слышал. Знал. Как же, турки ее, почитай, три с лишним года удерживали. Сколько там народу полегло – подумать тошно, но хоть не своих, и то хлеб. Наконец туркам просто перекрыли все пути поступления провизии и боеприпасов и взяли измором. Леопольд то ли торжествовал, то ли плакал. Казна пуста, город чуть ли не на куски разнесли – и гарантии, что набег не повторится, попросту нет. К тому же за это время турки усилились. Реформировали армию, часть бюрократического аппарата – и стали опасны. И куда они пойдут? Опять в Европу? Ой ли… А вот сюда – могут. Понимают, что есть чем поживиться… Иван Сирко выслушал гетмана и молча кивнул. – Государю отписывать надобно. – И опять на пули турецкие идти? – Так ведь за свою землю, не за чужую… – За свою ли? Царь нас сюда посадил, царь и согнать может. И будь на месте Ивана Сирко кто из его детей, тут бы разговору и конец. Молоды были, вспыльчивы. А вот старый характерник… Невелик труд – выхватить шашку да рубануть от плеча до пояса. Это можно, это легко. Только и Мазепа не дурак, и его можно не положить, и сам здесь упадешь, и… главное-то иное! Неспроста ж он такие речи заводит! Ох неспроста. А потому… – Может. Только и выбора у нас нет. На Сечи мы не жили – выживали, а тут хоть дети спокойно расти могут. – А мы, казаки вольные, царю служим что те шавки! Только хвостом не виляем! – Ты, Иван Степанович, мне не это говори. Что, другой царь есть? Коли дело сказать можешь – вот о том побеседуем. А коли нет выбора, так приходится и хвостом вилять, никуда не денешься. Разве что на живодерню. Мазепа немного помялся, а потом, видя, что старый характерник не хватается за саблю, принялся излагать свою мысль. Очень осторожно, аккуратно, окольными путями. Татары в Крыму сколько держались? И сами себе хозяева были! Ну так теперь казакам надо их путь повторить! Послать… подумать русского государя и отделиться от Руси! Турки помогут, ежели им помочь в обратную. И будут у казаков и корабли, и люди, и города. Кто согласен – пусть остается, работает тут, живет. Кто не согласен… Сабля – она острая. Хороший аргумент в переговорах. Иван слушал, покусывая длинный ус. Думал. Потом прищурился на Мазепу: – А мне тут где место? – Как же без тебя, батько Иван? За мной люди пойдут. Но не так много, как хотелось бы. А ты… Суть заговора окончательно стала ясна. Оно и понятно, Мазепа популярностью не пользуется, ему знамя нужно. А кто лучше Сирко? Разин? Так тому не с руки, он на царской сестре женат, с Романовыми тесно завязан. А вот Иван Сирко всю жизнь был воином и бунтарем… За ним пошли бы. Да и стар он, долго власть не продержит, такие Мазепы вмиг выпавшее подхватят и, его именем прикрываясь, столько наворотят… – Ты, Ваня, малый не дурак, – Иван Сирко с трудом проглотил «но и дурак немалый». – А только с султаном поговорить надобно, сам понимаешь. Что ж мы, глупее утки? Нам хлебушек показали, а мы и крякать? Кто сказал, что нам его еще и бросят? – Переговорить-то несложно… – Вот ты сначала переговори, бумаги какие получи… Фирман, кажись? – Да, батько. – Да осторожно, сам понимаешь. Узнает об этом русский государь – голов не снесем. Ни ты, ни я, ни дети наши. Вот слова о детях Мазепу окончательно и убедили. Он покрутил носом. – А я уж, грешным делом, думал, батько Иван, что ты меня… – Думаешь, волку на сворке ходить легко? А только и выбора нету. Коли сорвемся – головы поотрывают. Дальше беседа пошла уже намного легче. Под чаек с горилкой да под ватрушки с творогом. Уезжал Мазепа довольный и спокойный. Поверил. И не таких старый характерник вокруг пальца обводил, а только нехорошее дело затевается. Ох нехорошее… А что делать? А грамотку писать царю. * * * Как хороша, как красива ночная степь! Только тот, кто бывал там, может передать всю ее торжественность, всю необъятность, всю загадочность. Небосвод – опрокинутым куполом, громадные загадочные звезды, льющие холодный свет на землю, трепетный шепот ветра, отчаянный запах трав. Дурманящий, кружащий голову. И – ночная песня. Песня волка. Песня стаи. Глухие и звонкие голоса переплетаются, взлетают к небу, приветствуя царицу-ночь. Хор выводит согласованную торжественную мелодию, то вплетая новые голоса, то выпуская на волю старые… И люди тут вовсе ни к чему. Но куда спрячешься от этих отвратительных двуногих? Скоро в логово к порядочным волкам залезут! – Скачи, Митька, сразу до Азова. А там проси своих – только своих, запомни! – переправить тебя к государю. Или к государыне Софье, вот уж толковая баба, ей бы атаманшей быть… – Что на словах передать, батько Иван? – Передай, что я постараюсь всех вызнать, да и ударю. Коли дурное обо мне услышат, пусть не верят. Я государю крест целовал и от слова своего не отойду. Но другой отошел – и коли дать ему развернуться, много крови прольется на нашей земле. – Я передам. Очередная волчья рулада взвивается к небесам. Митька передергивает плечами. Иван словно и не замечает ничего. – Дай проверю. Пистоль, порох, пули – все на месте? Все здесь. – Вода, сухари, мясо… – Все взял. – Коней не жалей. Я тебе лучших дал, да и ты не тяжел. Бог милостив, не загонишь. А и загонишь – пес с ними, известия важнее… Дмитрий, он же Митька, кивнул. Он-то понимал, Иван Сирко дал ему прочитать письмо к государю, а после лично зашил его в шапку мальчишки. Благо в Крыму царевичевых воспитанников хватает, уследить за ними возможности нет, но именно этому приглянулась девчушка из села, в котором жил старый казак. Вот и пробирался Митька огородами к своей зазнобе, когда на его плече сомкнулись сильные пальцы. – Поговорим, конек? Атаману в Крыму не отказывают. Ясноглазая Оксана была забыта через полчаса разговора, а Митька готовился что есть силы лететь в Азов. Тут уж не до гулянок. Коли Мазепа так нагло явился к атаману – точно имелись у него кинжалы за пазухой. Кто еще с ним, сколько их – бог весть, а значит, и верить никому нельзя. Митька и не собирался. Ему сейчас лететь по ночной степи, под волчий вой… бррр… Иван Сирко словно прочел мысли юнца. – А ты не бойся, не тронут тебя волки. – Жаль, они о том не знают. – Я о том знаю – и тебе довольно. Глаза атамана блеснули желтым. И выглядело это так… Тут любые сплетни попомнишь. И про его братание с волками, и про то, что рожден он с зубами был, а выкормлен волчьей кровью… Страшно. А, плевать! Предательство страшнее волка, тот честно нападает, а эти из засады горло рвут. Так что Митька еще раз все проверил и взлетел в седло. К царю, как можно более спешно – к царю. * * * – Дорогая маркиза, благодарю вас за сына. Людовик XIV склонился над фавориткой и коснулся губами ее лба. – Это я благодарна вам, мой повелитель, – прошептала мадемуазель де Скорай де Руссиль. Очаровательная Анжелика по-прежнему была фавориткой Людовика. И знать не знала, что на Руси ее прозвали «Маркизой ангелов». Удержаться было выше человеческих сил. Людовик, Анжелика, только графа не хватало, но кто сказал, что его еще не будет? В перспективе? Людовик-то уже немолод, а женщина должна устраивать свою жизнь… Даже у мадам де Монтеспан был супруг, а очаровательная Анжелика чем хуже? И ее выдадут… Людовик вообще поступил как бизнесмен двадцатого века и поделил полномочия. Анжелику он любил в плотском смысле и во всех позах, а Франсуазу Скаррон вызывал для бесед. Одна для души, вторая для тела – чего еще надо? Обе терпеть друг друга не могут, но кого и когда волновали чувства фавориток? Людовику – так точно было все равно. Он и этого сына собирался подсунуть Франсуазе, поскольку количество мозгов в голове Анжелики стремилось к нулю. Такая приятная розовая пустота… Но – сын. Значит, он еще о-го-го, мужчина! Людовик довольно улыбнулся. Здесь и сейчас жизнь его радовала. Версаль строился, фаворитка родила, политика… так. Не будем в такой хороший день о политике! Потому что она-то и не радовала. Турок закономерно выбили из Вены, так что хотя бы Папа Римский отцепится. Ненадолго. Тут еще много всего. И Нидерланды, и Испания… вот где плохо-то! От мужа эта курица никак не родит, а от любовника… Да если б все было так просто! Но все эти дуэньи да придворные дамы к испанской королеве и святого духа не пропустят. Вмиг на подушки ощиплют! Нет, любовник исключен. А Испанию прибрать к рукам хочется! Но там же еще этот… бастард! И обойти дона Хуана не получается! Могла бы сыграть свою роль Турция, но в ней своих проблем хватает. Если турки куда и пойдут – только к русским. В Европу им ход сейчас заказан. А вот что будет дальше – неизвестно. За эти несколько лет беспорядков отделились от Австрии и Хорватия, и венгры перешли под уютное польское крылышко, под шумок прихватив с собой Трансильванию. И им там вовсе даже неплохо живется. Помолвки заключают, с-сволочи! Людовик аж оставшимися зубами скрипнул, как вспомнил! Значит, его дочки незаконные! А выдать русскую царевну за испанского ублюдка… Что ж он-то ему племянницу не предложил, их ведь две?! Не подрассчитал. Думал, убьют! И с Текели русские породнились… Вот ведь, вроде на мировую арену и не лезут, а уши торчат. Не там, так здесь чувствуется: русские руку приложили! Подозрения не есть уверенность, и потому Людовик пристального внимания на Русь не обращал. Где там тот Крым! Где там те шведы! Сидят русские себе в глуши – и сидят, в Европу не лезут. Или – лезут? Сейчас, к гадалке не ходи, Леопольд будет воевать с Турцией. Как же, такая плюха по репутации! А вот когда это закончится, постарается вернуть отпавшие кусочки территории, а те возвращаться вовсе и не захотят. Им-то к чему? Они этой независимости сто лет добиваются, кабы не больше, они ее получили – и просто так не расстанутся. То есть поляки им помогут войсками, а там Ян Собесский… Эх, тоже упущенная возможность. Могли ведь через его жену влиять, но развелся, гад! И женился на другой, какой-то русской… Опять! Опять русские! Он-то счастлив, но на интересы La belle France ему теперь плевать. С горы Арарат. Папа Римский поддержит Леопольда, будет требовать помощи и от остальных, а к чему это Людовику? Нет уж, ему ослабление давнего врага только выгодно. Англия? А что в Англии? Умер Карл, пришел Яков. И как бы ни любил Людовик своих родственников через принцессу Генриетту, но помогать островитянам не собирался. Попросят помощи – получат. Может быть. А может и не быть. Денег, например. Мы еще посмотрим, что нам будет на тот момент выгоднее: поддержать Англию, или оказать помощь ее врагам, или отщипнуть кусок английских колоний… Людовик хищно улыбнулся. По справедливости, Франция должна быть первой из мировых держав. И самой богатой. Так что… нет, не будет он поддерживать Леопольда. Лучше выделит деньги на армию и флот. Тот больше в хозяйстве пригодится. * * * – Соня, ты уверена, что стоит поддерживать этого Монмута? – Его – не стоит, – согласилась Софья, покачивая носком туфельки. – Да и не так у нас много денег и сил, чтобы их отдавать такому… наглецу. – Клоун? – Смазливый сопляк. Особенно ничего не представляет, но обаятелен – не отнимешь. Потому и легко находит сторонников. Это у него в отца. – Которого? – уточнил Ваня. – Карла. Он – его сын. – Люси Уолтер спала со многими. – Карл – отец Монмута, – спокойно повторила Софья. – Я знаю. И скромно умолчала, что знала-то это из своего, двадцать первого века. Когда провели генетическую экспертизу и доказали родство Джеймса со Стюартами. Мужчины переглянулись. Софья обычно отвечала за свои знания, что есть – то есть. – И что ты хочешь? – Людовик не поддержит Монмута, ему выгодна смута в Англии, но к Якову и Карлу он неплохо относится. Так что в драку не полезет. Но Монмут и сам справится. – Думаешь? – Уверена. А мы пока поддержим кого поинтереснее. Есть ведь и уэльсцы, и шотландцы, и ирландцы… Давно их островок со всех четырех концов не полыхал. А пока им будет весело и не скучно, Хуан под шумок захватит большую часть их колоний. – А мы с этого что получим? – прищурился Алексей. – Перспективу. Думаю, Князь морей поделиться не откажется. Сначала в малом, а потом и в большом. Ну что такое? Держава громадная, а колоний – шиш?! Я так не согласна. Прирастать надо, мальчики, прирастать! Ни Алексей, ни Иван и не спорили. Дело нужное. А если еще и чужими руками, ну, почти чужими… – Мы обеспечим беспорядки в Англии, а дон Хуан прижмет их на море. Почему бы нет… А Людовик? – С ним мы пока ничего поделать не сможем. Надо будет делиться, – Софья развела руками. Думала она об устранении Людовика, думала. Остановило одно – невыгодно. Кто сказал, что с его наследником договориться легче? Парень ведь неглуп, просто сейчас отцом придавлен до состояния тряпочки под плинтусом. А если выберется? Да крылышки расправит? Сколько она ни напрягала память, но так и не вспомнила, какой из Людовиков был казнен на гильотине. Шестнадцатый? Восемнадцатый? Она не помнила. Вот мушкетеры точно геройствовали при Тринадцатом, а потом? Сын у Короля-Солнца вышел непонятным, факт. Но почему, как, насколько… Может, потому и не удавалось в нем разобраться, что привык жить под отцом и оказался неспособен к самостоятельности? Кстати, при таком pere лучше самостоятельность и не проявлять – целее будешь. – Соня, а денег у нас хватит? – Это к Ивану. – Умеренно, но должно хватить. Правда, про театр извольте забыть. Софья невольно вздохнула. Театр ей хотелось. Большой, красивый, каменный… Сейчас было время и на искусство. А вот денег – не было. – Ванечка, а может… – Соня, или театр – или дороги. Выбирай. – Сложный выбор. – Отложим театр лет на пять – ничего с ним не будет. – Алексей почтения к Терпсихоре и Мельпомене не испытывал. – Турки еще… – Да, турки меня беспокоят. У них сейчас выбора нет, только воевать. – Гуссейн-паша человек умный, но для своей страны, – поддержал Иван. – А если его устранить? – Алексей серьезно задумался над вопросом. – А кто придет на его место? Что нам вообще выгоднее – Османская империя под боком, как противовес Европе, или она же, распавшаяся на множество голодных шакалов? – Если подыхающий лев не будет кусать нас за бок, можно и потерпеть. – А еще – мы пока слишком слабы. Если османы сейчас распадутся, кто протянет руки к их землям? Мы не сможем получить все, что хочется. – А что хочется? – Константинополь, – Софья смотрела удивленно. – Святая София зовет. Мальчики, вы так не думаете? – Пусть не мы, но наши дети и внуки. – Глаза Алексея блестели. – Для них и работаем, – подвел итог Иван. – Давайте? Детский час? – Да, думаю, Уля уже заждалась. – Ты там, главное, с Аришей поосторожнее, – Софья не смогла удержаться. Брата она любила и искренне хотела, чтобы у него в семье все было хорошо. – Обещаю. Что поделать, Алексей был нормальным здоровым мужчиной. И любовницы у него были, и бывали, и одна – вполне действующая. Просто раньше он их не сильно прятал – удаль молодцу не в укор. А сейчас… Да, с тех пор, как в их круг оказалась допущена еще и Ульрика, пришлось стать осторожнее. Но… выбора не было. Царица – это не ширма, не кукла из терема, которая сидит и вышивает целыми днями, регулярно рожая наследников. Это – вторая половинка государя Российского. И она должна соответствовать, а достигнуть этого можно только совместными усилиями Алексея и Софьи. Но – только в том случае, если Ульрика не станет ревновать мужа к сестре, работе, делам, государству… Пришлось ввести жесткие условия. Например, Алексею – два раза в день захаживать к жене, раз в четыре дня обязательно дарить цветы или сладости… Софья тоже старалась показать, что она просто помощница брата в государственных делах. Вот Ульрика еще поможет – и она вообще от дел отойдет. Потом, познакомившись и с Софьей и с делами поближе, Ульрика поняла, что другого человека, который будет так же бесстрастно, как Софья, копаться в навозной куче, Алексею не найти. Более того, что Софья не ищет выгоды для себя и действует просто из любви к брату. Такое в нашем мире встречается крайне редко. Стоит ценить, особенно на фоне бестолкового Георга. Ну и Софья всячески подчеркивала, что у нее свое место, а вот у Ульрики… о, тут все намного важнее и серьезнее. Софья-то не родит Алексею детей, не сможет их воспитать настоящими наследниками престола, не… Даже если Ульрика и подозревала, что это немножко спектакль, она была достаточно умна, чтобы аккуратно подыгрывать авторам и получать удовольствие от своего положения. А что? Муж молод, красив, жену любит, детьми занимается – обязательно! Вот и сейчас все трое пойдут к детям. Поиграть, поцеловать на ночь, рассказать сказку… Детьми надо заниматься – это Софья поняла на своем горьком опыте. Только тогда есть шанс вырастить из них правителей, серых кардиналов, полководцев, музыкантов – да кого угодно! Но развивать и воспитывать их надо, пока они помещаются поперек лавки. Вот и займемся. Все подождет, кроме детей. * * * – Людовик денег не даст. Гедвига Элеонора вздохнула, глядя в окно. – На тестя тоже рассчитывать не стоит? – Королевские увлечения дорого обходятся Англии. Даже флот… даже флот он не даст! Пусть я женат на одной из его дочерей – Якову они безразличны! Обе! – Лучше англичанка, чем датчанка. Сыновей у Якова нет, так что после его смерти права на престол могут перейти вашим детям. – Детей у нас тоже пока нет. – Это вы плохо стараетесь. Я поговорю с Марией. Вот русский государь женился – и ребенок появился неприлично быстро после свадьбы! Гедвига скривила тонкие губы. На самом-то деле сын у Алексея появился почти через десять месяцев, но уж больно хотелось уколоть врага. Пусть даже тот об этом никогда и не узнает. Есть ли для матери более страшный враг, чем женщина, которая предпочла ее сыну другого мужчину? Ульрика и знать не знала о чувствах своей несостоявшейся свекрови, но это не мешало Гедвиге злиться. Справедливости ради доставалось и Марии. Любая женщина, покусившаяся на ее ненаглядное чадо, автоматически становилась врагом для вдовствующей королевы. А ведь покушение было не только на сына, нет! Еще и на статус! Мария – и та начинала уже роптать, потому что Гедвига вела себя так же, как когда была супругой Карла Десятого. Исполняла обязанности королевы, унижала невестку своим поведением… Было на что злиться. Было. Дочь Якова пока терпела, но напряжение копилось и готовилось прорваться. Карл задумчиво кивнул. – Все равно на два фронта мы воевать не сможем. Либо Русь, но тут же в войну вступят и пруссаки, и ганноверцы, либо Англия. В первом случае нас, скорее всего, опять разобьют. Во втором же… есть возможность добиться для наших детей права на престол. Или… даже для нас? – Н-но… – Здесь есть риксдаг. Есть ты, есть Юлленшерна – вы справитесь. Но с английским флотом, с их армией, мы могли бы поспорить и с этими наглыми варварами… Да уж, наглости русским не занимать. Осваивали завоеванные территории, строили крепости, по заливу гордо плавали их корабли… И не было никакой возможности воспрепятствовать захватчикам! – Если у вас появятся дети раньше, чем у Анны. Если одного из них потом отдать Англии. Слишком много «если»! – Гедвига топнула ножкой. – Я не хочу, чтобы ты уезжал! – Я тоже, мама. Но есть предложения, от которых грех отказываться [75] . Спорить было сложно, но очень хотелось. Гедвига раздраженно захлопнула веер. Этим же вечером она попытается отыграться на невестке, а в ответ Мария устроит скандал и заявит, что если свекровь не понимает своего положения, то… кроме Дроттнингхольма существует множество мест, куда может удалиться вдовствующая королева. И – подальше. Карл не примет сторону матери в этом скандале, но и жену не поддержит, за что Мария сильно на него обидится. Так что в ближайшее время появления на свет Карла Двенадцатого ожидать не стоит. * * * – Какими силами мы располагаем? Гуссейн-паша знал все на память, но в свиток все-таки заглянул. – Двадцать шесть галеонов. Пятьдесят две галеры. Восемнадцать шебек и шестьдесят одно вспомогательное судно. – Хватит ли этого, чтобы огнем пройтись по берегам Крыма? – Если не вмешаются русские. Их флот тоже строится и не бездействует. – Их флоту пять лет, а нашему… Мы сильнее на море. Гуссейн-паша мудро не стал противоречить повелителю. Может, и сильнее. Но в Крыму-то они тоже были сильнее! И татары! А чем закончилось? Воевать с русскими сложно и неудобно. Слишком опасный и непредсказуемый противник. А придется. Вену пришлось оставить – не было возможности удержать. Теперь нужна хотя бы маленькая, но победа. И русские в Крыму подходят для этого как нельзя лучше. Еще не успели укрепиться, не набрали силы, не настолько опытны в морских битвах… – Как прикажет мой повелитель. Во имя Аллаха наши воины разгромят неверных. Сулейман ответил снисходительной улыбкой. По-своему он был даже привязан к визирю. Ценил его ум, опыт, знания – и менять не собирался, что бы ни нашептывали в уши то жены, то придворные. – Я верю в это, Гуссейн. Наш флот готов? – Месяц-полтора – и все будет готово. – И мы вернем Крым, как и должно. Гуссейн-паша мудро держал соображения при себе. Может, они и разгромят русских в Крыму. Но только с помощью маленькой хитрости, которую некогда описал Гомер в своем произведении. И судя по донесениям, дешево она не обойдется. Не стоит недооценивать казаков. Как-то же они сдерживали татар, проходили по Крыму огнем и мечом, брали Азов… Впрочем, предатели есть везде. И это хорошо. * * * – Что у нас есть? Павел, что ты можешь выставить? Что Павел Мельин, некогда Поль Мелье, что Григорий Ромодановский, давно сдружившись, не обращали внимания на чины и звания. Важно ли, что один – боярин, а второй – бывший раб с галер? Да нет… Оба Руси служат, оба на своем месте хороши, да и приемный сын Григория недавно обвенчался с дочкой Павла, так что, почитай, – свои, родные. Чего тут церемониться? – Восемнадцать фрегатов, двадцать два брига, одиннадцать бригантин, девятнадцать галер. «Чайки» – те без счета. Есть пара десятков вспомогательных суден, но все упирается в другую проблему. – Какую? – Экипажи, – просто объяснил Мельин. – Чтобы появился сыгранный, хороший экипаж, нужно несколько лет. А у нас новичков полно. Как они себя под обстрелом покажут, тебе сейчас сам Бог не поведает. – А как бы ни показывали, придется стоять насмерть. Григорий Ромодановский себя не переоценивал. Полководцем ему не быть, но на то Разин есть. У Степана сие хорошо получается – на суше! А на море? Шпионы доносят неладное. Турки готовят и снаряжают флот. И по некоторым намекам… сюда он пойдет! Сюда! В Крым! Не ради татар, нет. Но люди тут уже расселились, обосновались, есть что пограбить, есть кого захватить, а то и вовсе пожечь. С турок станется… нехристи поганые! – Ты понимаешь, Григорий, что такие экипажи могут и корабли палом пустить по глупости, и сами погибнуть? И не помогут, и разве что навредят. На них рассчитывать будут, а они ничего в нужный момент и не сделают? – А что – есть выбор? Павел Мельин пожал плечами. Спорить он и не собирался. Да, придется. И стоять, и драться, и не отступать – турецкий флот коснется берегов Крыма только после того, как будет уничтожен флот русский. – На что из арсенала… троянских коней мы можем рассчитывать? – На складах есть то взрывающееся зелье. И есть греческий огонь. Хотя и немного. – Отдашь? – Отдам. Для защиты они не так хороши, а нам крепости не штурмовать. Павел кивнул: – Зато на море пригодятся. А еще… Знаешь, надо будет команды создать. Мне тут идея в голову пришла… Григорий молчал, пока Павел задумчиво смотрел в стену. Спугнуть мысль намного легче, чем кажется, а если она дельная – это обидно. Но когда на лице Павла заиграла шальная улыбка, не выдержал. – Ну? – Брандеры. Из «чаек» выйдут неплохие брандеры, все равно выбора у нас нет. – Ага. И тебе нужны этакие горячие головы… – Холодные. И чем холоднее – тем лучше. Чтобы и сами не пропали, и других не подвели. Тут горячиться ни к чему, тут сто раз отмерить нужно и пять раз отрезать. – Десять раз отмерить – один отрезать, – привычно поправил Григорий. За время жизни на Руси появилась у Павла такая привычка – калечить русские поговорки. – Пусть один. Но резануть от души, – охотно согласился Павел. – Чтобы впредь неповадно было… Тут Григорий был полностью согласен с родственником. Надо сделать так, чтобы турецкий флот серьезно пострадал. Так, чтобы турки не смогли продолжать войну, сочтя, что понесли недопустимые потери. Чтобы убрались, поджав хвосты… Удастся ли? – Я отдам все приказы. Сколько потребуется времени, чтобы подготовить флот? – Около месяца. И надо выйти из залива, мы тут как кошки в мешке. – Действуй… Павел кивнул. Мысли уже были далеко. Там, где на синей глади расправляли паруса корабли. Бой. Да, и только победоносный! Другого выхода нет. * * * Софью Алексеевну разбирал истерический смех. Мало кто видел ее в таком состоянии, но… – О-ох… Мазепа! Слов нет! МАЗЕПА!!! Брат и муж с удивлением смотрели на нее, но что делать – даже не представляли. Софья глянула на них и протянула руку к кувшину с водой. Кое-как ее удалось напоить. – Вы просто не понимаете… Мазепа! Черт! Слишком сильным оказалось потрясение для Софьи. В той жизни она была не последней в школе, и потому… – Зачем он шапкой дорожит? Затем, что в ней донос зашит, Донос на гетмана-злодея… Последняя строчка пушкинской «Полтавы» – « Царю Петру от Кочубея » – так и не прозвучала. Софья вовремя заткнулась. Поди объясни, что это за Петр и откуда взялся. И жил ли уже Мазепа с Кочубеевой дочерью? И вообще – рядом ли с ним Кочубей? Кто это, Софья, хоть убивай, не помнила, и про дочь-то рассказывал когда-то Володя, как про занимательный факт. Вот, мол, на что способны оскорбленные отцы. – Соня, ты стихи пишешь? – искренне удивился супруг. Софья кое-как замотала головой. – Нет! Это другое… Алексей на стихи не разменивался. Тут не в стихах дело. – Мазепа, значит? Да что он вообще такое? – Один из множества атаманов на Сечи, сейчас в Крыму. – Софья уже достаточно пришла в себя, чтобы дать справку. Пошуршала бумагами на столе и уже более уверенно продолжила: – Иван Степанович – человек обыкновенной биографии. Отец – поляк из не особенно знатных. Мать – ныне монашка. Учился у иезуитов, был принят при польском дворе. В шестьдесят пятом году стал подчашим Черниговским. Через пару лет женился и активно прислуживал Дорошенко. Очень активно. Вовремя успел переметнуться к Степану, где и дорос до атамана. А дальше – все. Расти некуда. – А если сдать Крым туркам, как пишет Иван… Разъяснений не требовалось. Все трое понимали, что худшая тварь, которая может завестись в доме, – не таракан, а диверсант. Не орать же на весь Крым, что Мазепа предатель? Софья, кстати, в этом и не сомневалась. Видимо, еще из той жизни… Но что делать? Попробовать казнить? А кто сказал, что другие лучше? Что нет запасного варианта? Она бы на месте Гуссейна-паши троих таких подобрала. Минимум. Чтобы наверняка. Просто Мазепа оказался самым наглым. Перетягивать на свою сторону Сирко! Это ж вообще ума не иметь нужно! Или наоборот? При одной мысли Софья похолодела. А вдруг… Согласится Иван – хорошо. А если нет… что бы предусмотрела она? Да просто его ликвидацию. Возраст уже. Кто у нас застрахован от сердечных приступов? А если уж вовсе допустить самое страшное… Мазепу могут продвинуть вместо Ивана. У казаков же вольница, Степан вроде как ничего про Мазепу не говорил, но по донесениям… Софья попробовала вспомнить. Да вроде бы Степан неплохо относится к Мазепе. В меру равнодушно, в меру спокойно. А мог он – продаться? И мог Мазепа прийти не сам, а от Степана? Самое мерзкое, что допускать приходилось – все. Хотя… не стоит уж вовсе давать воли паранойе. Степану не было бы нужды подсылать Мазепу к Сирко. Это глупо, а глупцом атаман никогда не был. Да и к чему ему? Он и получил все, что хотел. Землю, жену-царевну, детей… уже трое у них. Татьяна счастлива, Степан счастлив, и рисковать этим ради возможного союза с турками? Вряд ли. Степан не дурак, ой не дурак. Ладно. Степану можно верить. А кому – нельзя? Сам по себе такой умный Мазепа? Из грязи в князи? А ведь мог, мог… Софья отчетливо помнила, что Петр наградил товарища орденом Иуды. Или собирался? Но уж точно не за добрые дела. Или вы хотите меня уверить, что человек прожил на свете семьдесят лет и только на восьмом десятке решился попробовать? А не предать ли нам Петра? Ох, неубедительно… Если кто подлец – так он с самого начала. В школе такие дети вдохновенно закладывают одноклассников, потом в институте стучат в деканат, а в зрелом возрасте пишут операм. Опер велел про всех писать. Итак, мог ли Мазепа стать предателем сам по себе? Мог. Хотя и сомнительно. Мог ли Гуссейн-паша принять его во внимание? Да то же самое. Может, и мог. Хотя… Сколько вторых мечтало стать первыми? И вообще, кто там до перестройки Ельцина знал? А поди ж ты, пр-резидент! Так что шансы были. И не такие, как Мазепа, атаманами становились, а у этого конкретного нельзя отнять обаяния. Ну и связей, не без того. – Что делать с этой тварью? Алексей, как всегда, зрил в корень, пока сестра предавалась размышлениям. – Позволим начать действовать и выловим всех. – Софья даже не сомневалась. – А если не выловим? – Будет плохо. Но и ждать предательства изо дня в день, из года в год? Слишком накладно и нервно. – Может, прижухнут, если мы Мазепу приговорим с особой жестокостью? Софья пожала плечами: – Алеша, а ты уверен, что получится? Мне кажется, у нас против казачьей фантазия бедновата. После недолгого обсуждения приняли именно Софьин вариант. А и верно, орден Иуды – это Петр от злобы и бессилия. Казнить можно, но сколько казнокрадов перевешали, и что? Все равно воруют! Так что и мучительная смерть не вариант. Только длительная и кропотливая профилактическая работа, иначе никак. Главное – чтобы свои уцелели. * * * – Вечер добрый, батько атаман. Мазепа кланялся, как и положено, а в глазах горело что-то такое… Торжество подлеца, как окрестил про себя этот свет Иван Сирко. – И тебе не хворать. Почто пожаловал? – Время, батько. Время. И то верно, с первого разговора, почитай, месяца два прошло. Но Иван все еще был жив. Почему? Ну… имелась у него одна версия. Кто сейчас распоряжается? Да именно что он! А Мазепа кто? Серая скотинка! Приказы отдавать Сирко будет, его, как предателя, и вспомнят. А Мазепа потом убьет его, займет место – и будет еще утирать лицемерную слезинку. Может такое быть? Иван-то знал, что не может. Он верил государю, знал Алексея Алексеевича лично, поэтому был уверен: его предателем и подлецом не посчитают. Ближний круг, этим все сказано. Но Мазепа этого не знает! Представить себе не может! Да кому сказать, что казак Сирко с царем за одним столом сиживал, не поверят ведь! Иван и не говорил… – И что ты делать хочешь? – Батько, сюда турецкий флот идет. Вот как они наших разобьют, надобно, чтобы никто им высадиться не мешал. – Это можно. А разобьют ли? – Должны. У них силища – раз в пять кораблей больше русских! Так что потопят они Мельина и глазом не моргнут. А там уж и наше время настанет… – Какие крепости надобны? Мазепа достал из кармана карту и расстелил на столе. Сирко смотрел пристально. – Да, хорошо задумано. Надобно в эти крепости своих людей вести… готовься. Тоже пойдешь. Мазепа кивнул. О нем можно было сказать многое, об этом невысоком худощавом человеке со светлыми волосами и длинными висячими усами на польский манер, но вот трусом его назвать никто бы не осмелился. В битву шел наравне со всеми, и в седле не плошал, и с саблей управлялся на редкость ловко… когда отвертеться не удавалось. Будь ты хоть трижды умным да хитрым лисом, а все ж на Сечи и когти, и зубы время от времени показывать надо. Так что мог Мазепа саблей помахать, мог. Просто… к чему? – Коли все получится – наш Крым будет! Наш! Иван Сирко не фыркнул, пусть и хотелось. Наш… Дали тебе турки! И добавили! Был русской собакой, станешь мусульманской. Только вот шавка – она везде шавка. И то – подобное сравнение собак оскорбляет. Иван тоже не сидел на месте эти полтора месяца. Тайно, втихорца, готовился, разведывал, узнавал… Если все получится, как задумал он, – вряд ли живым уйти удастся. А и пусть! Жена ушла, дети выросли и тоже улетели из гнезда, жаль, волчьей крови в них мало. Нет в них того, что дано Ивану. Может, во внуках когда проснется? Он уже не увидит. Не успеет. Жаль? Нет. Лучшей судьбы себе и пожелать нельзя. * * * В середине лета 1681 года турецкая эскадра, до того курсировавшая неподалеку от Синопа, взяла курс на Керчь. Пять фрегатов, двенадцать линейных кораблей, пятьдесят галер и около пятидесяти вспомогательных суденышек вроде шебек. Это предварительный список. Позднее добавилось еще восемь галер. Увы, Мельин не мог похвастаться тем же. Он располагал только прежними силами – и потому особенно тщательно выбирал место встречи. Вблизи берега, чтобы спрятать брандеры. Но такое, чтобы случись что – паруса не потеряли ветра. Это у турок галеры, им все равно. Рабы гребут! Ветер там, не ветер… А вот русским потеря ветра может дорого обойтись. Очень дорого. Павел понимал: пропускать турок в Азовское море никак нельзя. Придется встретить их неподалеку от крепости Керчь. Там решится, быть победе или не быть. И если флот разобьют, крепость сможет сопротивляться еще несколько дней. Выгадают время. Не хуже Павла это понимал и Мазепа, назначивший себе именно Керчь. Ключевое место. Кто встанет там – получит особые заслуги. Это фактически ключ – один из – к Крыму. Командовал турецким флотом капудан-паша Мезоморте. А кому еще султан мог доверить такой флот и такой поход? Только самому лучшему, самому проверенному… Все шло неплохо, попутный ветер, казалось, благоприятствовал турецким кораблям, подталкивая их и раздувая паруса. Корабли шли вроде бы беспорядочно, пока не закричали впередсмотрящие. Русский флот ждал. Как такое может быть? Мезоморте не раздумывал об этом. Да, султан был уверен, что серьезного сопротивления не будет. А это – какое? Хм-м… Пересчитав корабли врага, Мезоморте позволил себе чуть расслабиться. Нельзя сказать, что русских много. Силы примерно равны, но у него больше людей, это видно даже сейчас. И наверняка его матросы опытнее. Сколько тому русскому флоту? Впрочем… – Просигнальте, – распорядился бей. – Пусть сдаются. Драться действительно не хотелось. Пусть русские получат возможность перейти на сторону сильного. Всегда можно принять мусульманство, Аллах милостив. Они обретут новые имена, кто-то, может, даже титулы, земли… И думать забудут о своей варварской родине. Ему это было хорошо знакомо. Но в ответ… В ответ прилетело плевком презрительное: «Убирайтесь – или умрите!». Ах так?! Вы сами выбрали для себя эту участь, христианские собаки! Больше Мезоморте не колебался. – Разворачиваем корабли в линию! Передавай мою команду! Турецкий флот медленно разворачивался в две дугообразные линии, чтобы корабли переднего ряда не мешали стрелять задним. Мелкие суда толпились позади – их время наступит, когда надо будет вылавливать из воды русских матросов. Не бросать же тонуть удобных галерных рабов? Русский флот ждал. Чего? Вот об этом паша и не подумал. А и подумал бы – что это могло изменить? * * * Корабли медленно маневрировали друг относительно друга. И русские, и турки старались занять наиболее выгодную позицию, но постоянно меняющийся ветер мешал обеим сторонам. Приходилось двигаться вдоль береговой линии, ожидая, пока он хотя бы чуть установится и можно будет сражаться. Мезоморте тоже не торопился выпускать вперед галеры. Известно, что у русских есть какие-то дальнобойные пушки (выкрасть секрет изготовления пока не удалось, но Гуссейн-паша не терял надежды), поэтому посылать своих солдат на верную смерть? Послал бы, но ведь не на бессмысленную же! О нет. Галеры пригодятся – но на своем месте и в свое время. А пока… Ждем определенности. Так же ждал и Мельин. Турок было больше чуть не вдвое, а потому рисковать не хотелось. К тому же… Они шли вдоль берега – и Мельин собирался загнать турок на скалы. Если ветер будет удачным и все получится… Полдень. Без изменений. Пять часов вечера… – Впереди мели и скалы. Мельин взглянул на адъютанта. Одного из «троянских коньков» на практике. – Да. – Будем сражаться ночью? Или завтра? – Если Мезоморте не решит иначе. А вдруг? Место было выбрано не случайно. Не случайно Мельин оттеснял сюда турок, зная фарватер. Буквально в двадцати минутах хода щерились из воды темные каменные клыки. – Вам надо попробовать поспать. Мельин и сам понимал, что двое суток на ногах-то продержится. Но! А сможет ли командовать? Он ведь не матрос, чье дело ванты тянуть, он – адмирал, эти люди все на его совести. Все, кто погибнет. А в следующий миг… – Э, нет. Спать мы сегодня будем победителями или побежденными. Ветер, словно по заказу, подул с нужной стороны. Надолго ли? Не важно! Этого хватит, чтобы прижать противника к берегу – и пусть он сам себя рифами гробит! Мезоморте двигался вперед, то ли забыв про камни, то ли стараясь уйти, чтобы не атаковали при невыгодном ему ветре, то ли просто о них не зная. Грех не воспользоваться! А потому… – Передай приказ. Разбиваемся на три части согласно плану. Идем на них, жмем к скалам. Адъютант кивнул. А в следующий миг на мачтах русского флота поочередно заплескались флаги, засверкали вогнутые металлические зеркала, передавая приказ. Что другое, а без знания азбуки Морзе (простите, государевой тайной речи) на флот было не попасть. Мельин подозревал, что и у турок уже есть знатоки, но ты поди переведи в горячке боя, да с русского языка, да правильно… Ему – и то давалось тяжело. Мезоморте правильно оценил ситуацию. Пес с ним, с ветром. Если сейчас их прижмут к суше – проблем будет куда как поболее. И принял бой. Над морем гулко рявкнула первая пушка. Турецкая. Надо же попробовать пристреляться? Ответом ей стало такое же утробное ворчание русской артиллерии. Русских кораблей было меньше, но они старались прижать турок к отмели, а в идеале – и выкинуть турецкие корабли на берег. Мезоморте покусал губы. Да, дальнобойность у русских лучше. Так что либо его будут расстреливать с расстояния, либо… – Брандеры!!! Небольшие кораблики, залитые маслом и ждущие только щелчка, чтобы вспыхнуть, двинулись вперед. – Брандеры!!! Рык Мельина был слышен по всему кораблю. – «Чайки»!!! Сигнал «чайкам»!!! Другого метода борьбы сейчас было не придумать. Расстрелять? Но при сильном ветре всегда есть опасность промазать. И подпустить брандер на опасное расстояние. Нет уж… «Чайки» выметнулись из-за тяжелых тушек фрегатов и хищными горностаями закружили вокруг брандеров. Послышались частые выстрелы. Один из капитанов брандера не выдержал и поджег его раньше времени. «Чайки» разлетелись, и теперь подгоняемый ветром огненный остров совсем не мирно дрейфовал в сторону турецкого флота. Мусульманам пришлось расстреливать кораблик из пушек. Хуже того, один из турецких фрегатов, «Мескен-и-Гази», таки свильнул в сторону берега – и вдруг замер, словно вода вмиг обернулась льдом. Ни вперед, ни назад. Скалы! Остальные корабли шарахнулись подальше от страшного места. Мезоморте грязно выругался и принялся отдавать приказы. Два мелких кораблика бросились на помощь. Снять хотя бы экипаж с тонущего фрегата – уж больно хорошо налетел! Остальные, заподозрив, что их не просто так гнали вдоль берега, принялись маневрировать. Если бы сейчас турецкому флоту удалось пройти за кормой флота русского, он мог бы, в свою очередь, зайти с наветренной стороны и получить пространство для маневра. Но кто бы дал? Русские всеми силами старались предотвратить такое развитие событий, нещадно обстреливали турок, и достаточно скоро бой разделился на дуэли. Нехватка русских кораблей отлично компенсировалась «чайками». Вот уж воистину – хищницы. «Чайки» нагло налетали и на крупные корабли, и на мелкие, мешали обстрелу, забрасывали на палубы бутыли с «греческим огнем», те разбивались и вспыхивали веселыми язычками пламени, казаки лезли на абордаж… «Морской волк», флагман Мельина, постепенно сближался с флагманом Мезоморте. Адмиралы собирались разобраться между собой, как и положено рыцарям. Один на один – и честный бой. Насколько честный? Ну… как получится, но лучше, если эта сволочь сдохнет. Тут мысли адмиралов полностью совпадали. «Рука Аллаха» и «Морской волк» медленно сближались. Два фрегата, примерно равные по количеству пушек, но не равные по их мощности. – Цельтесь по корпусу! – рявкнул Мельин. И русские первые плюнули ядрами. Но и у Мезоморте не было выбора. Сейчас он старался подойти поближе. Пусть выиграть пушками не получится – можно пойти на абордаж! Людей у него определенно больше, а гибель адмирала – часто и гибель его эскадры. Под ударами русских пушек корабль Мезоморте вздрогнул и чуть замедлил продвижение. Турок постарался развернуться носом к противнику, чтобы получить меньше пробоин, и ему это удалось. Против русского адмирала играло то, что кораблей у него было изначально меньше. Пусть они сильнее, но – численность! Даже казачьи «чайки» не спасали положения. Турки просто пытались задавить русских количеством – и морякам приходилось туго. Чуть повыше ватерлинии флагмана Мезоморте уже зияла пробоина, но турки сбросили в воду все носовые пушки и не сбавили хода. Мезоморте бесновался на мостике, мешая французские ругательства с турецкими. Здесь и сейчас он вспомнил о своей родине. Команда турецкого флагмана работала с отчаянием обреченных: спущены паруса, обрублены веревки, поддерживавшие реи, выстроен на корме авангард абордажного отряда… Корабли были все ближе и ближе. Турки стреляли из всех оставшихся пушек, русские, маневрируя, отвечали им тем же… Когда на палубу «Морского волка» забросили абордажные крючья, флагман уже собирался тонуть. Буквально на последнем издыхании два корабля оказались пришвартованными друг к другу – и на палубах разверзся ад. Палили и те, и другие. Из пистолетов, мушкетов… И тут преимущество было у русских. Софья, памятуя про великого уравнителя Кольта, всячески финансировала изобретение скорострелов. И их поступление в войска – тоже. Пусть до Азова добралось не так много – на турок хватило с избытком. Но и турки были не худшими стрелками. Что-то толкнуло Мельина в плечо – и на мундире проступило влажное пятно. Но позвать лекаря сейчас? Невозможно! Адмирал не может получить рану во время боя! Потом – хоть умри, но сейчас, когда вовсю идет перестрелка… Хорошо, что мундиры черные. Кровь не так заметна. Мельин выпрямился и продолжил отдавать приказы. Турки ринулись на абордаж, навстречу им блеснули русские сабли. Применять здесь и сейчас греческий огонь было безумием. Вспыхнут оба корабля. Оставалась рукопашная. * * * Роман Сирко стряхнул с сабли капли крови. Серебристая сталь дрогнула в руке, словно живая, покачнулась, выбирая добычу. Да, и такое бывает. Вот Петра любила земля, а Романа позвало море. Не река, нет. Море. Настоящее, громадное, переливчато-изумрудное, изменчивое и манящее. Увидел один раз – и заболел. Понял, что лучше не бывает. Начал ходить по Азовскому морю на своей «чайке», команду сбил… Отец не препятствовал. Смеялся, что еще посмотрит, какие волки зубастее: морские али сухопутные. Да пусть смеется. Все одно они с Петром братья, так что раздору меж ними не бывать! Казаки дорубали последних турок и поглядывали на капитана. Кого дальше резать? А то что это такое? Хоть судно и было раза в два больше «чайки», а все одно – бараны турецкие! Оглядевшись, Роман заметил, что флагман сцепился с турком и басурмане лезут на абордаж. Тут точно помощь лишней не станет! * * * Мезоморте шел на абордаж во главе своих людей. Резал, рубил, колол… Вокруг падали друзья и враги, но он словно заговоренный пробивался на квартердек, где стоял Мельин. Павел с радостью спустился бы ему навстречу, но… Рана, проклятая рана! Он чувствовал, как намокает мундир, как утекает кровь, а с ней и силы… Ничего! Выстоит! Обязан! Бой продолжался, разбившись на множество схваток, и русские пока выигрывали. Не всегда Бог на стороне большой армии. Иногда он за тех, кто вооружен лучше. В нескольких местах русские взорвали свои брандеры, и несколько реквизированных турецких торговцев решили, что лучше – подальше. Выбирались снасти, снова плескались на ветру приспущенные было для боя паруса… Торговцы разворачивались и уходили. Таких даже «чайки» не преследовали. Что-то на французском орал Мезоморте, да так, что перекрывал даже шум схватки. Мельин вслушался. Турок приглашал адмирала спуститься и решить, как подобает мужчинам. Капитанам. Один на один. Спору нет, раньше бы Павел спустился. Но сейчас? Когда он ранен? Когда не может бросить командование эскадрой? Невозможно! Тем более русские вполне успешно отбивали атаку, не вытесняя покамест турок со своего корабля – многовато, – но и не пропуская к квартердеку. С другой стороны к кораблю пришвартовались казаки на «чайке» и тоже полезли на борт. Это и переломило ход сражения. Турки попятились, что привело в бешенство Мезоморте. – А ну стойте, шакалы!!! Сам адмирал отступать и не думал. И сдаваться – тоже! Либо победа – либо смерть. Но тут… Перед ним на палубу спрыгнул парень в казачьей одежде, оскалился. Хищно, недобро, по-волчьи… – Поговорим? И хоть был тот вопрос задан по-русски, Мезоморте все равно его понял. И тоже оскалился. – А то ж… Двое мужчин кружили друг напротив друга. На квартердеке замер Павел, нащупывая пистолет. Если Мезоморте начнет одолевать… да, он не пристрелил бы врага в гуще схватки – мог бы просто не попасть. Но вот так, когда все замерли и дерутся двое – запросто. Ах, неблагородно? О каком благородстве может идти речь с такими, как Мезоморте? Ренегат, предатель, вероотступник… Да за пулю в такого десять грехов снимется! Роман двигался легко и весело. Столкнулись сабля и ятаган, прозвенели, скользнули, высекая искры… – Ублюдок! Шлюхин сын, – бросил на пробу Мезоморте. Противника он уже оценил и теперь старался вывести из себя. Ну и заодно разозлиться сильнее. По лицу Романа проскользнула улыбка. Языков он не знал, но догадывался, что доброго слова ждать не стоит. Сжал зубы, качнулся вперед. Удар, отвод, опять удар… и вскоре Мезоморте начала одолевать паника. Парень смотрел желтоватыми волчьими глазами, усмехался, молчал – и нападал. Да так… Казалось, любое движение Мезоморте он предугадывает заранее. Шайтан! Впрочем, есть еще и клинок в рукаве. Говорят, добрая сталь и на дьявола подействует. Шаг, удар, уход, перекат – и нож летит прямо в горло противнику. Мезоморте уже видел, как расходится под острой сталью кожа, как хлещет кровь из горла… Зазвенел по палубе отбитый кинжал. Роман оскалился и шагнул вперед. Все, игры кончились, пощады не будет. Шаг, другой, третий… Русский методично гнал Мезоморте к мачте. И только там позволил себе стремительный и беспощадный выпад. Жестокий удар пришпилил вражеского адмирала к мачте, словно бабочку к картонке. Позднее окажется, что это событие стало для турок решающим. А пока Мельин с довольной улыбкой посмотрел на испускающего дух Мезоморте – и пошатнулся. Последнее, что он запомнил из дня сражения, – чей-то тревожный возглас: – Лекаря!!! * * * Иван Степанович Мазепа чувствовал себя… не очень хорошо. Что-то давило, свербело, саднило под ложечкой. Так, что к вечеру он решил плюнуть на все и напиться. Не успел. Скользнула за окном серая тень, постучалась в хату и обернулась Иваном Сирко на пороге. – Поздорову ли, Иван? – И тебе не хворать, батько. Что случилось? – Да горе у нас, Иван. Горе-то какое… Мазепа вскинул голову. Голос старого атамана совершенно не походил на голос горюющего. – Что случилось? – Турецкий флот затонул. Почти весь, спаслись единицы. – К-как?! – А вот так. Встретили их честь по чести, даже в пролив войти не дали, Ромка мне весточку прислал. – Это же… – Да. Предать тебе никого не удастся. Некому за это платить. Мазепа поднял голову. Посмотрел на старого характерника. И – понял. – Т-ты… – Неужто думал, в моем роду предатели родятся? Хотя странный вопрос. Думал, конечно. Сам предавал и полагал, что и другие тоже хотели бы, да не могут. Лжец видит везде вранье, предатель – предательство. – Это все ты… – Я, конечно. И на людей своих можешь не рассчитывать – помощи не будет. Уже всех повязали. Мазепа затравленно огляделся. А ведь старик здесь один… я бы услышал… В следующий миг блеснула сталь. – Пропусти, не то убью! Иван показал в ответ клыки. Обнажил саблю. – Попробуй… Зазвенела, сталкиваясь, сталь. Мазепа был моложе и сильнее. Иван – опытнее и лучше учен. Но молодость брала верх. Мазепа кое-как вытеснил старика из хаты во двор. Удар, еще удар. Оглядеться вокруг… Лошадь! Это – шанс! Мезоморте с кинжалом не повезло. А вот Мазепа лучше выбрал время. И Иван Сирко осел на землю, окропив ее кровью из пробитого плеча. Целил предатель в горло, да промахнулся. Добивать противника Мазепа не стал. Прыгнул в седло, и лошадь чуть ли не свечкой взвилась с места. Иван Сирко смотрел ему вслед. Ухмылялся. И глаза у него были совершенно желтыми, хищными. Волчьими. * * * Как хороша ночная степь! Уже нет жары, даже чуть прохладно. Перекатывается под ветром трава, оживают ночные бабочки, выползают из глубоких нор звери, выходя на охоту… А звезды? А невероятная по своей красоте и внушительности полнобокая луна? Всем этим приятно полюбоваться, когда ты просто едешь по делам, зная, что в безопасности. Хорошо показать эту красоту девушке. Но если ты беглец… О, сколько ужасов таит в себе ночная степная жизнь! Каждый крик кажется погоней, каждый шум – преследованием. И чудится, что на твой след уже встали. И погнать бы коня галопом, да нельзя – загонишь. И вообще останешься беспомощным. Конь в степи – это жизнь. Так что Мазепа волей-неволей остановился на отдых. Расседлал коня, вытер, разжег костерок, понимая, что если решат найти – и так найдут. Проклятье! Все ведь было продумано! Такой план! Но турки даже не смогли высадиться с кораблей, Ивану Сирко в этом верить можно. А люди Мазепы… ведь сам, сам дал ему возможность! Но казалось бы – что может быть лучше независимости от османов и от русских? Под умелой рукой, конечно! Да, под его рукой! Это же будет его хозяйство, а свою выгоду Мазепа чувствовал всегда! Крым процветал бы под его управлением, он знает… Или Иван хотел посадить на власть одного из своих сыновей? Но они не такие… им словно власть и не нужна. Один вообще в море удрал – смешно! – Ау-у-у-у-у-у-у-у-у! Волки выли в темноте. Мазепа невольно поежился. Какие-то ноты они взяли… страшноватые. И стая приближалась. Он не испугался бы и дюжины. Но… в честной схватке. Лицом к лицу. А сейчас… Они загоняли добычу. Его. Это была охота на человека. Что ж, так просто он не сдастся. У него есть лошадь и оружие. Поздно! Конь, дико заржав, рванулся так, что повод не выдержал. Миг – и он скрылся в темноте. А через минуту оттуда послышался крик. Высокий, тонкий, почти детский… Мазепа знал, что это. Так кричит загнанное животное, на холку которого вспрыгивает безжалостный голодный хищник. Они уже рядом? Он вскочил, выхватил саблю. Волки появлялись словно из ниоткуда. Вначале загорались глаза. Желтые, зеленые, беспощадные. А потом – потом из темноты начали выступать серые тени. Скользили, переливались… а рядом ни дерева, к которому можно прислониться спиной, ни… И впереди скользил здоровущий седой волк с желтыми глазами. И смотрел так, что сразу вспомнились Мазепе истории про оборотней и про то, что Иван Сирко… Кажется ему, или волк и верно прихрамывает на переднюю лапу?! Мазепа так и не понял, когда вожак метнулся вперед. Кажется, пару раз еще успел взмахнуть саблей. А потом… Потом волчьи зубы впились в руку, кто-то прыгнул ему на плечи, повалил… И последним, что Иван Степанович видел в своей жизни, были волчьи клыки. Желтые и кривые, со стекающей по ним кровью. * * * Героев встречали всем Азовом. Гонцы оповестили о победе русского флота, и Ромодановский готовил торжественную встречу. С фейерверком, залпами пушек, делегацией на причале во главе с самим Ромодановским – и потребовались грандиозные усилия, чтобы удержать Павла на носилках. Лекарь орал, что если адмирал решит пойти своими ногами – он ни за что не отвечает! И так кровопотеря слишком велика! Куда еще?! Пусть идет! Сначала на встречу, потом на погост! С лекарями спорить сложно, особенно когда они из числа государевых воспитанников, так что Мельин поругался, но на берег выехал на носилках. И первыми – торжество там или нет – к его носилкам кинулись родные и близкие. Разрыдалась жена, схватил за руку сын… – Да не умираю я! Не повезло немного! – Ваш муж – герой, – Роман Сирко незаметно оказался рядом. – Только благодаря ему выиграно сражение. – Ты лучше расскажи, как Мезоморте к мачте пришпилил, – ругнулся Мельин. – Втроем отдирали… – Это я случайно. – За такие случайности и награда должна быть достойной! – На шею казака опустился орден, а в руке оказалась небольшая грамотка. Ибо что толку в награде, если к ней ничего не приложить? Нет уж. Орден – для славы и памяти. Но для души и тела тоже хорошо бы что-то иметь. Деньги там или кусок земли, который можно передать потомкам… Титул, на худой конец. И у Романа все еще впереди. Хотя больше всего сын Ивана Сирко мечтал о том, чтобы когда-нибудь тоже стать адмиралом. Водить в бой не одну «чайку», а всю эскадру, пугать турок, топить вражеские корабли. Море – оно не отпускает своих возлюбленных. Что ж. Его время еще придет. * * * – Что у нас хорошего? Софья посмотрела на брата Алешу. Подумала. – Можно, начну с плохих новостей? – А что у нас плохого? – насторожился государь всея Руси. – У Феди жена умерла. – У Шан? – Роды. Ребенок родился, а вот мать от родильной горячки и того-с… Преставилась на третий день. Федя пьет. По крайней мере пил, когда письмо писали. – Соня, ты тут точно ни при чем? Алексей прищурился на сестру. У Шан ее давно раздражала как тот камешек в сапоге, так что могла, еще как могла… – Могу поклясться, что я к ее смерти непричастна. Ну… Разве что как и ты. Может, рожай она здесь, исход был бы другим. Или рожай не от Феди… Алексей кивнул. Поверил. Впрочем, Софья и не лгала. Зачем? Да и китаянку она не убивала. Не травила, не подсылала убийц, не… Хотя и понимала, что Федя все больше попадает под влияние жены и скоро может наступить тот момент, когда он взбунтуется против Алексея. Может ведь и такое быть. Предают почему-то только родные и близкие, у чужих это не получается. Так что Федя был назначен в Финляндию. Туда, где требовался присмотр, а вот закрепиться было сложно и вряд ли возможно вообще. Хотя, останься У Шан в живых, она бы точно что-то да придумала. Не успела. Роды – процесс серьезный. Почему так высока детская смертность? И материнская тоже? А так вот. Потому что и в голову не приходило европейским медикам вымыть руки перед осмотром. Как на лошади проехался, в заднице почесал и кусок мяса сожрал, так и в пациентку полез. Теми же лапами, без салфеток и стерильности. И долго ли тут ждать заражения крови? Особенно после родов? Софья над этим долго размышляла, а потом поняла, что основы гигиены надо прививать через церковь. Да, именно так. Как католики считают, что мыться грех, ибо при этом смывается вода святого крещения, так православные должны считать, что войти к кому-то в дом и не вымыть при этом рук – плохо. Что в грязных руках черт сидит, или что грязь телесная свидетельствует о грязи душевной – это пусть попы учат. Патриарх на пару с Аввакумом обещали подумать. А еще Софья старалась нейтрализовать повитух и прочую знахарскую заразу. Ввела медицинский курс в Университете, готова была из казны финансировать обучение священников хотя бы азам лечебного дела… И тут церковь пошла ей навстречу. Как сказал Патриарх: «Мы лечим души, но ежели при этом можно излечить и тело – почему бы нет?» Может, это противоречило Библии и догмату о том, что болезни посылает Бог. Но тогда чего ж он дал людям разум? Да чтобы те могли найти еще и способ лечения! Ибо что толку в неразумной и больной пастве? Кто ж будет держать больное стадо? Или доить больную корову? Это глупо, а церковь глупостью не отличалась. Иногда Софья и сама себе поражалась, как ей легко удается находить общий язык со священниками – здесь. И как тяжело было там! В двадцать первом веке! Хотя что тут удивительного? Здесь – верили. А там? А там… Пока церковь была гонима и отвергнута, семьдесят лет коммунизма, туда шли только подвижники. Те, кто верил и готов был служить. Через муки и страдания. А когда вера стала модой… Бэ-э-э… Ты за сколько баксов свечу поставил? За сто? Ну и лох, мои грехи на триста потянули! И пусть кто-то посмеет сказать, что это не мерзко. Здесь такого отродясь не было. Если верили, то всей душой, не признавая полумер, верили искренне и неистово. И Софья намеревалась приложить все усилия, чтобы и не стало никогда здесь дельцов от христианства. Чтобы вера оставалась верой и не превращалась в модную религию. Но это проект долгосрочный. А У Шан… Роды у китаянки принимало четверо докторов. И все европейцы! Избежать при таких условиях заражения крови было бы чудом. – А что у нас на Востоке? – Чуть-чуть воюем, чуть-чуть прирастаем землями и обживаемся. Медленно, постепенно, обживаясь, укрепляясь и строя остроги. А как еще? Лет через триста те края должны быть заселены на совесть. Так, чтобы и в голову никому не пришло зариться на них. Например, китайцам, которые что саранча. Только пусти! Софья знала, как после них остается только выжженная земля, – и не хотела здесь повторения. Благо пока Поднебесной было не до Руси. Это в ее родном мире к этому времени уже завершилось противостояние династии Мин и династии Цин в пользу последней. А здесь осколочки отлично сопротивлялись. С русским-то оружием, с Божьей и казачьей помощью… Пусть – агония! Лишь бы лет на сто хватило, а там поздно будет на нашу Сибирь губы раскатывать! Поленом закатаем! – Проблем нет? – Постольку поскольку. Серьезных точно нет. А что? Шахты на Урале строятся, Демидовых не будет, так Строгановы своего не упустят, а что надо делиться с государством, они уже поняли. Пары уроков хватило. А остальное… Ну, местные племена то клятвы верности приносят, то стрелы из-за кустов пускают. Но то дело вполне житейское. Бытовое, можно сказать. – Что у нас еще нового? – Ваня пишет. Они с Беллой нашли общий язык, теперь он просит ей в подарок штук пять живых белок. – У нее пока брата не появилось? – Пока – нет. Но все еще возможно. – Феодосия? – У нее сложнее. Тесть при смерти, после него на трон должен сесть Фридрих Казимир, но это та еще пакость. Безмозглая, чванная и обожающая пьянки и гулянки. – А ее муж какой в очереди? – Четвертый сын. – Маша? – Опять ждет ребенка. – Молодцы они с Михайлой. – Да кто б спорил. Илона Зриньи, кстати, тоже в тягости. – Все-таки молодец Текели! – Да уж. Имре Текели за это время развернулся. Как польский вассал, он укреплял границы, строил крепости, покупал оружие… И какая кому разница, что часть денег шла с Руси? Но не просто так. Помогать по доброте душевной Софье претило. В принципе. Сегодня ты им поможешь, а завтра тебя же за это грязью польют. Люди – существа неблагодарные. Знаем, проходили, еще после развала Советского Союза. Нет уж. В этой жизни она бескорыстно помогать не будет. И появляются в Венгрии аристократы с подозрительно русскими именами, или просто часть венгров роднится с русскими, с поляками. А то ж! Поможем по-братски. Но для того сначала породнимся! Да, это не гарантия мира. Но лучше, чем ничего. И уж точно она не станет помогать чужим людям в ущерб своему народу. Сначала Русь, потом все остальное. – Кстати, опять денег просит. – Не дадим, – отреагировал Алексей. – На свое не хватает. – Да, скорее всего, не дадим. Я еще спрошу Ивана, но вряд ли он тоже что-то выкроит. – Я думал, кстати, что он сейчас у тебя? – Нет. К матери поехал. Внуков повез. Феодосия хоть и смягчилась за последнее время, но Софья все равно предпочитала видеться с ней пореже. Лучше – по большим христианским праздникам. На Рождество и Пасху. И – хватит. – А мне Георг отписал. В гости напрашивается. – Ну так проси. Уля будет счастлива. – Уже отписал. Пусть приезжает. Он хоть и шалопай, но человек хороший. – Кстати – без жены. – И это неплохо. Надо посмотреть, у тебя там никто из девочек не хочет? – Я поговорю. Софья чуть улыбнулась. Миром правят не деньги и не сила. Миром правит информация. В том веке или в этом – выиграют не большие батальоны, а те, у кого больше знаний. Вот их мы и будем собирать. Из обмолвок, писем, оговорок, официальных документов… И из чужих постелей – в том числе! В политике ангелов не бывает. * * * Татьяна редко видела мужа таким расстроенным. Но сейчас Степан сидел, повесив голову, а в глазах стыла почти волчья тоска. Женщина молча присела на пол у ног мужа, взяла за руку, стиснула – и не отпускала, пока наконец Степан не соизволил вынырнуть из болота своей тоски. – Что случилось? – Иван Сирко умер. – Как?! Старого казака царевна знала и уважала. И – побаивалась. Было в нем нечто такое… хищное, звериное, безжалостное. И как племянники с ним общий язык находили? А вот поди ж ты! Что Алексей, что Софья души в характернике не чаяли. Да и Степан тоже. А уж как его казаки уважали… – Вот так. Заходят к нему, а в доме никого. Конь весь в мыле, глаза дикие, копытами по воздуху садит… Подойти никому не давал, словно на нем черти всю ночь катались. – А он ? – Нашли его потом. В степи. Лежит. В небо смотрит, и лицо… Степан даже замялся. Ну как объяснить жене такие вещи? Радость на лице мертвеца, хищный оскал волка, настигнувшего добычу, – и даже струйку крови, стекающую изо рта? – И кто теперь вместо него будет? – Старший его. Петр. Казаки как один его имя выкрикнули. – Теперь ему в Москву надобно? – Обязательно. Я бы и сам, пожалуй, съездил, да не могу сейчас Крым оставить. Татьяна кивнула. Турки, надеявшиеся на маленькую победоносную войну, были отброшены резко и жестко. Флот разбит, а предатели, готовые поддержать их, – вырезаны. Не без участия Ивана Сирко, кстати. И было в этом что-то… – Он до конца хранил Крым. – Да. Все уже согласились, что его могила должна быть здесь. В степи. Поставим крест… – Лучше часовню… – Он был бы доволен. Степан кивнул. А перед глазами все стоял волчий оскал на лице мертвеца. И как тут скажешь Татьяне, что тело Мазепы, изрядно поглоданное волками, нашли неподалеку? Как объяснишь? Лично атаман Разин, да и почти все казаки были свято уверены, что Иван Сирко перекидывался в волка и бегал ночами в серой шкуре. И сейчас тоже… погнался за предателем. Горло-то ему порвал, а вот на оборот сил не хватило. И расплатился характерник жизнью. И Степану было жутко… * * * Белки были красивыми. Изабелла – тоже. Иван смотрел на невесту с удовольствием, а та восторгалась симпатичными пушистыми зверьками. – Жуан, а покормить их можно? – Орешков насыпать. Можно. – А это мальчики или девочки? – И те – и другие, брат написал. – И у них могут быть дети? – Еще как могут, бельчонок. В Португалии русское прозвище звучало странновато, но Изабелла привыкла. И даже начала учить русский язык. Иван жил здесь уже несколько лет – и мог смело сказать, что не зря. Изабелла его любила, да и он сам привязался к симпатичной черноглазой девчушке. Так что мальчик поцеловал подруге руку и принялся показывать, как кормить белок. Они и не подозревали, что из окна дворца за ними наблюдает отец Изабеллы. Педру тоже оценил вероятного зятя, и будь Изабелла чуть постарше, заключил бы брак немедля. Плюсов добавляло и отношение русского царя к брату, а значит – и к его тестю. Отказов в своих просьбах Педру не знал. Правда, он и не зарывался, говоря только о самом необходимом. О дереве для флота, о людях, о поставках продуктов… В обмен на Русь шли товары из колоний. Да, колонии. Очень медленно, но процесс тронулся. Португалия вернула Аргуин и остров Святой Елены, присоединила Бисау, потеснив англичан, следующими должны стать Малакка и Тимор. Разумеется, на всех островах имелись и русские фактории. И торговали эти северяне ничуть не хуже, чем сами португальцы. Хотя Педру в претензии не был, справедливо решив, что лучше поделиться частью, чем гордо не вернуть ни монетки из утраченного. А еще… Был у русских один проект, с которым они не могли справиться без участия Испании и Португалии. Так что Педру, хочешь не хочешь, приходилось работать с доном Хуаном. И – работал. А что? Мужчина умный. Это вам не истеричка Марианна или слабоумный Карлос, это Князь морей. К тому же почти родственник. Через русских. Педру иногда думал, что если и не даст Бог ему сына – да пусть! Белла не пропадет с таким консортом, если парень хоть чуть в брата пошел. Русского государя начинали бояться в Европе. Как медведя, который вроде бы и спит – а тронь! Живым не уйдешь! Опасен, непредсказуем, страшен в своей мести… И при том – Русь процветает! Одержали несколько побед и успокоились. Никуда не лезут, разве что чуть прирастают колониями, но не самыми выгодными. Кто-то думал, что это от слабости или глупости. Педру же считал, что неспроста. Русский государь неглуп и понимает, что двумя руками сорок кубков не удержишь. Поэтому наводит порядок у себя дома. Но если русские решат что-то присоединить или завоевать… Педру был рад, что они – друзья. А еще – что у русских крепкие родственные связи. Гарантия, что Португалия не пострадает от русских цепких рук. И сам Жуан – паренек умный. Склонности к интригам не проявляет, в политику не лезет, делами государства вроде бы и не интересуется, весь в науке. Ученых разыскал, собрал свой «научный дом», опыты там какие-то проводят, да так, что иногда полстолицы на вонь жалуется. Но это – внешне. А приглядишься – и такие зубки блеснут на милом лице, что волк позавидует. То Жуан охарактеризует Изабелле кого-нибудь из придворных так, что сам Педру диву дается. То словно бы ненароком выдаст расклад по событиям в Австрии. То… да мало ли случаев? Ох, неглуп этот мальчишка, еще как неглуп. Казалось бы, пятнадцать лет, самое такое время, кровь играет… Да себя стоит вспомнить! Ведь от каждого шороха юбок загорался! И этот мог бы, тем более Белла еще мала, двенадцать недавно исполнилось. Мог бы и покрутить на стороне – ан нет! Ни одна из придворных дам, которые охотились за русским принцем, успеха не имела. Наоборот, Жуан может так их обсмеять вместе с Беллой, что дамы красными месяц ходят. Блюдет верность. Или достаточно осторожен, чтобы хранить похождения в самой глубокой тайне? Возможно и то, и другое. И Педру не знал, что ему нравится больше. Умный паренек. В брата пошел, точно. Брат, да… Ах, если бы план русского государя удался! Большего при жизни и пожелать нельзя! Конечно, работать придется, и детям он ту еще каторгу в наследство оставит, но коли все будет правильно сделано – быть Португалии вровень с Испанией! И – в ведущих мировых державах. Уж он постарается! А Иван и Изабелла, не подозревая о мыслях короля, кормили белок орешками и весело обсуждали, какие опыты можно еще провести. Интересно же! Вот например, недавно прислали с Руси последний альманах Университета и там – уйма всего увлекательного! Правда ли, что в капле воды можно увидеть мелких существ, которые там живут? Если смотреть в специальное увеличивающее стекло? И почему они там живут? А как действуют на людей? Обязательно надо самим посмотреть! Вот только линзы изготовят – и вперед! И можно даже опыты на мышах проводить. Одних, например, поить водой с этими, мелкими, а вторых – чистой водой. И посмотреть, что будет! Педру знал, что Белла тоже интересуется наукой, в подражание жениху – и не запрещал развлекаться родной кровиночке. Не мужчинами же! Полезным делом занята! Пусть учится! * * * Царевич Федор чувствовал себя омерзительно. И состояние не улучшилось, когда его куда-то поволокли, а потом сунули головой в бадью с ледяной колодезной водой. Царевич попытался орать и дергаться, но куда там! Пара затрещин – и опять купание! И еще раз! И еще! Не обращая внимания на вопли о смертной казни для негодяев, требования и ругательства. Наконец его соизволили отпустить – и Федор воззрился на протопопа Аввакума. За прошедшее время святой отец заматерел, но не жиром от привольной и сладкой жизни, а могутной медвежьей силой. И раньше была, да в плохих условиях не раскроешься. А сейчас… Понятное дело – двадцатилетний юнец не смог противостоять! Батюшка иногда и Степана Разина укладывал, на руках с ним побарываясь! – Опамятовал, сыне? Федор мрачно кивнул, мечтая вернуться в свои покои и нажраться еще раз. Да так, чтобы и поленом хмель не вытряхнули. Шан мертва. Ее больше нет. Вообще нигде нет. Там, на небе – да, и она сейчас смотрит на него и ребенка, но это – там! А она нужна здесь! Он любил, в конце концов! Любил, понимаете?! Почему судьба так жестока?! За что ему это – потерять любимую жену?! За что?! Аввакум смотрел понимающе. – Вытрись вот. Весь кафтан водой заляпал… Хотя оно и к лучшему. И пошли, переоденешься. Споры явно не предполагались. Да и не возражал Федор против переодевания. Самому тошно было от вонючей одежды и потного немытого тела. Слишком глубоко въелось… Так что царевич безропотно проследовал в свои покои, где были видны следы многодневного пьянства, ополоснулся в лохани на скорую руку, переоделся и вышел к протопопу. Аввакум оглядел его весьма скептически. – Хоро-ош… Федор ощетинился ежом. А то он сам не знает, что растрепан, бледен, красноглаз и перегаром от него разит так, что капуста сама собой сквашивается! И что?! – Ты на меня волком не смотри, сынок. Стар я уже для этого. Присядь, поговорим. – А что, у меня есть выбор? – Можешь меня, старика, и вовсе палкой на улицу выгнать – слова худого не скажу. Ага, ему и не надобно. Такой одной левой приложит – на стене мокрое место останется. А вот что Федору потом скажут брат и сестры? М-да, лучше не думать. – Слушаю тебя, отче. В конце концов рано или поздно он уйдет, и никто не будет мешать царевичу сделать что пожелает. Например – напиться, уснуть и хотя бы во сне увидеть жену. Эх, Шан, жемчужина моя любимая… Аввакум эти мысли читал вполне отчетливо. И ему они резко не нравились. Не так богато царевичами государство русское, чтобы ими раскидываться, словно пьяными свиньями. Так что… Либо ему здесь оставаться, либо Федора в Москву везти и там разум вправлять, коли уж раньше не сделали… Но куда везти? С грудным-то дитем? Аввакум вздохнул, понимая, что до Дьяково он еще долго не доберется, и принялся за работу. – А ты присядь, сынок. Горе у тебя… большое горе. Я и сам сына похоронил, врагу такого не пожелаешь. И ты жену свою любил, вижу. Вот не стыдно тебе перед ее памятью? Ребенок брошен, а муж свиньей в блевотной луже валяется? Понятное дело, это было только начало обработки. Ну так дайте время! Сильно, конечно, парня смерть подкосила. Ну да ничего. Пастырское слово – оно и не с таким горем справлялось. Аввакум говорил. Федор мрачно слушал. Жизнь – продолжалась. * * * В Англии жизнь так и вовсе била ключом. – Ваше высочество, все готово. Джеймс Скотт, герцог Монмут, поправил на широких плечах темный простой плащ. Да, именно простой и темный. Не подражая ни отцу, ни дяде, Джеймс делал ставку на протестантов, а у тех пышность была не в чести. – Пойдемте, Джон. Мой народ ждет. Джеймс высадился в Лайме в конце лета 1681 года. При нем было более трех тысяч людей, два десятка пушек и самое главное, что нужно для войны: испанское и португальское золото! Ключ, открывающий любые двери. Да, и так бывает. Прижил его величество Карл сына от Люси Уолтерс, вроде как даже в законном браке, только тайном. Признал сына, титул дал, но что титул, когда манит Англия?! Яков сделал ставку на католиков. Джеймс – на протестантов. А еще… Однажды вечером в его дом постучался человек. Вручил верительные письма от государей и предложил помощь в святом деле. Чего он хотел? Пусть Джеймс займет трон своего отца. А они помогут. Разумеется, не просто так, за помощь и поддержку придется отдать часть английских колоний. Но ведь они и так… своеобразно принадлежат англичанам. Ни для кого не секрет, что в Новом Свете и свои законы, и свои порядки. На законы Света Старого там часто хотели… чихать. Это если вежливо. Вам, ваше величество (пусть будущее, это как раз не важно), еще в своей стране порядок наводить, вам с колониями возиться некогда будет, там пираты расплодятся так, что никому жизни не будет. А мы поможем. Наведем порядок, подбросим денежку, а там и торговля наладится. Да и – это уже додумывал сам Джеймс – кто мешает потом отвоевать все колонии обратно? Каперство еще никто не отменял. А вообще, поможете – спасибо. Денег подкинете – дважды спасибо. Но дружба – дружбой, а колонии врозь. Хотя… Может, кое-что и приданым взять можно? Сам Джеймс был женат, но у него уже пятеро детей! Хватит на все брачные союзы! И на главной площади Лайма впервые прозвучали слова короля Джеймса: – Народ мой… Говорил он красиво. О загнивании церкви католической, о притеснении протестантов, о том, что король погряз в ненужной роскоши и одаривает шлюх, вместо того чтобы заботиться о своем отечестве. Король Яков обвинялся в тирании, в отравлении отца Джеймса, короля Карла, якобы не поделив с ним любовницу, в извращении традиционных английских законов и стремлении отдать Англию под власть злобных католиков вообще и Папы Римского в частности. Разумеется, доброму гугеноту стерпеть такое никак нельзя, и Джеймс собирается выступить против тирана. Титул и награду самому Монмуту после победы определят « Мудрость, Справедливость и Власть законно избранного и свободно действующего парламента страны» [76] . На голубом с золотом знамени Монмута было начертано: «Нет страха иного, чем перед Богом». Но если заглянуть в душу храброго герцога… Нет, не Бога он сейчас боялся, а поражения. Потому что смерть его будет медленной и жестокой. Удушение не до смерти, четвертование и колесование. А то и сожжение… Нет! Он обязательно победит! А еще – он скромно упоминал о том, что в армию освободителей пока можно вступить. Есть вакантные места. Ну а поскольку у Джеймса имелись обаяние, незаурядный ум и главное – подходящая политическая платформа, в одном Лайме в его армию записалось более сотни человек. И еще два раза по столько же присоединилось из близлежащих деревенек и городков. Кромвелианцы, сектанты, крестьяне, ремесленники, подмастерья… Весьма неоднородная масса. Но как смазка для меча – сгодится! Цинично? Ну уж как есть! Положим, новобранцы тоже не горели желанием умереть именно за некоего Д. Монмута, считая его воплощением многих нехороших качеств. Драться и умирать они собирались именно за возвращение доброй старой Англии, в идеале – времен королевы Бесс. При ней-то такой бардак никак твориться не мог! Но и Монмуту было плевать, за какую идею станет драться вся эта шваль. Главное – пусть сражаются. На день и ночь они остаются в Лайме, а утром двинутся на столицу. Враг будет разбит, и победа будет за ними! Джеймс не был до конца уверен в себе, но надежды-то были! К тому же в Шотландии действовал граф Аргайл, обещая взбунтовать страну, а если ударить с нескольких концов… они же обязательно победят! Ну, почти… * * * Примерно в это время в Ирландии… – Деньги. Корабль с оружием прибудет завтра. Я выполнил обещанное, мой лорд. Лорд Финн О’Конахи сверкнул голубыми глазами. – Да. Ты дал нам надежду, человек. И мы обязаны тебе. Когда Монмут схватится с тираном, мы поднимем восстание. И Ирландия опять будет свободна от английских захватчиков! Мужчина в темном плаще почтительно поклонился. Со старым О’Конахи можно иметь дело. А еще с О’Мэлли, Финнеганами, О’Доннелами и множеством других ирландских лордов. А как иначе? Государь Алексей Алексеевич поставил перед своими людьми задачу. Англия должна вскипеть – и вариться до-олго. А значит, костер надо поджигать с нескольких сторон. Иван, которого здесь называли Джоном, занимался, в числе многих «троянских коньков», Ирландией. Почему ирландцы раньше бунтовали неудачно? Да в них просто денег не вкладывали! А дали людям средства, помогли оружием, и главное теперь – удержать их, чтобы раньше времени не начали резать англичан! А кому по нраву спесивые твари, жиреющие на твоей крови? Король им отдает твои земли, выживает лордов, душит ирландцев непомерными налогами… Смириться можно, только имея в жилах рыбью кровь! А у жителей Ирландии она отродясь таковой не была! Страна готовилась полыхнуть – и отделиться. Иван точно знал, что русские есть и в окружении графа Аргайла. И что Испания и Португалия помогли оружием и золотом, а Русь – людьми. Потому что испанский и португальский короли знали, что надо сделать, а русский государь знал, как это надо сделать, чтобы добиться цели. В случае победы Монмута Англия распадется на собственно Англию, Ирландию и Шотландию. Возможно, отделится Уэльс. Если повезет. А вернуть их под свою руку Монмут не сможет. Уж точно не сразу и с большими потерями. Останется только подбрасывать дрова, а остальное ирландцы и шотландцы сами сделают. Слишком долго в них взращивали ненависть, чтобы они смирились. Слишком страшно… Хотя Иван иногда даже поражался этим людям. Умные, сильные, яркие – и такие беспомощные! Всегда ведь есть несколько выходов из ситуации, а они сидят, ругают короля и не знают, куда двинуться. Ничего, поможем! У каждого клана даже есть свой план передвижений. Кто пойдет, куда пойдет, зачем… Да, многое они испортят. Но многое и будет сделано, усугубляя сумятицу и неразбериху. Впрочем, есть план и на случай провала Монмута. Эвакуация «коньков». Своими людьми русский государь жертвовать не собирался. Слишком ценный материал. Это лордов с ледями хоть соли и ешь, а чтобы одного «троянского конька» вырастить, нужно не меньше десяти лет и уйма труда. * * * Граф Аргайл вел повстанцев на берега Шотландии. У него был отряд поменьше, чем у Монмута, всего лишь пятьсот человек. Но к чему больше? Шотландия тоже готова к бунту, он знал это лучше других. Со времен Якова Стюарта из несчастной страны выкачивают все, что можно! Сами шотландцы считаются людьми чуть ли не второго сорта. Стюарты, кстати, исконно шотландцы, забывают и про веру предков, и про свои корни, сев на английский трон. Пора с этим покончить! Монмут хочет стать королем Англии? А Арчибальд Кэмпбелл, девятый граф Аргайл, хотел править Шотландией! Вот! И надеялся, что его поддержат! Виги, которых поддерживал он, пресвитериане… Правда, шотландцы равно не выносили и англичан и католиков, но, может, англичан-католиков они будут ненавидеть вдвойне? Да и потом, вот если бы он высадился с голым задом и пытался вербовать народ в Шотландии – да, он был бы обречен на поражение. Определенно. Но у него есть войско, пушки, золото – к нему обязательно присоединятся сторонники! Люди вообще любят становиться на сторону сильного. А что им пообещать – он знает. * * * – Дорогой, стоит ли так волноваться? Леди Винтер заботливо подала королю кубок с хорошим вином и вытерла платочком потное чело. Посмотрела на батистовый лоскуток – и украдкой швырнула в угол. Она этим вытираться точно побрезгует! Фу! – Этот щенок возомнил себя львом! Я ему вырву зубы! – Конечно! Неужели кто-то может в этом сомневаться? – Какой-то ублюдок, поганая тварь… – Да он вообще не сын бедного Карла… – Сын, – вздохнул Яков, – к сожалению. – Но не законный же! Яков промолчал. Леди Винтер подлила ему еще вина. Выходит, что-то у Монмута есть? Какие-то права? Люси и правда была женой Карла? Анна де Бейль не удивилась бы. Зная, насколько легко крутить обоими коронованными братцами, странно было, что такой Монмут только один. Можно бы и десятка ждать! – Ах, это безразлично! Подумай, кто его может поддержать? Всякий сброд! А ты такой умный, такой отважный, ты их легко разобьешь… Песня сирены лилась в уши Якова. А обратно выливались интересные сведения. Очень скоро Анна узнала, что против Монмута пошлют Джона Черчилля и графа Фэвершема. И если первый еще молод, то Фэвершем всерьез беспокоил Анну. Слишком жесткий противник. Надо бы передать весточку своим. Пусть примут меры. А пока… Анна с любовью поглядела на своего короля и любовника. Да-да, именно с любовью. Нельзя ведь играть роль, ею надо жить, любить, в нее надо врасти… Она и вросла. И обожала Якова. Пока не придет иного приказа. – Любовь моя, я всегда была уверена в твоей мудрости! Ты просто великолепен! Конечно, Фэвершем легко разобьет эту шваль… И самое приятное, для Анны в этом нет ничего опасного. В случае смерти Якова она уедет из Англии, а на родине давно ждут и поместье, и титул, и удачное замужество, если она пожелает. И никто никогда и не вспомнит рядом с ней об Англии. А если выиграет… Ну, тогда как государыня Софья прикажет. Анне нравилась придворная жизнь, ее развлекали балы и приемы, радовали драгоценности, но больше всего нравились интриги. И – управлять людьми. Она подозревала, что после своей миссии в Англии уже не сможет оставаться на Руси. Но государыня, конечно, пойдет ей навстречу! Она мудрая, она поймет. А пока… Фэвершем, говорите? Черчилль, говорите? Что ж, посмотрим. Александр Македонский талантливее вас обоих – и то помер. А уж вы-то… * * * Софья об Англии пока не думала. Ей хватило и мужа с братом, и их переживаний. Второго она уже убедила в совпадениях, а вот муж… Иван все-таки был сыном Феодосии Морозовой и ушел от матери достаточно поздно. Основа у него не та, что у Алексея. Братом она сама занималась, так что ко всем чудесам Алешка относился достаточно скептически. А вот Иван… Что один, кстати, что второй. Один верит во все сказки, а второй так помереть умудрился, что точно в легенду попадет! Вот о смерти Ивана Сирко царевна сейчас и толковала мужу. – Звучит, безусловно, страшновато. Но все вполне объяснимо. – Да неужели? Хотел бы я услышать – как? Софья пожала плечами. Петр Сирко, приехавший на Москву с докладом, произвел на нее самое лучшее впечатление. Определенно, он унаследовал от отца такие замечательные черты, как решительность, ум, характер. Да просто Иван, только помолодевший лет на тридцать-сорок. – Ваня, ну подумай сам. Мазепа вырвался, Иван, безусловно, пустился за ним вдогонку. И сердце не выдержало. Возраст-то какой! Уж почитай восьмой десяток завершил, девятый на подходе! А ярость? А азарт? Тут и кого помоложе скрутить могло, удивительно ли, что у Сирко сердце не выдержало? – А конь? – Если седок умирает прямо в седле? Ну… коня тут понять можно. Ошалеешь и взбесишься. Тут и чертей приплетут, а на деле-то все куда как проще. – И кровь на губах у Ивана? – Может, он при падении язык прикусил. Да и с улыбкой все не так ясно. Бывают гримасы… Иван пожал плечами. Может, и так. Но… – Ты же не будешь разрушать легенду? – Смеешься? Я ее еще и поддержу! Софья уже обдумывала проект храма. Над могилой Ивана Сирко обязан стоять храм. Большой, красивый… И замуровать тело, чтобы не добрались никакие стервятники! Вот уж кого царевна на дух не выносила, так это мародеров и осквернителей могил. Мрази – и этим все сказано. А чем они себя оправдывают – не важно. Археологи ли это, коммунисты ли, простые мародеры – гадость! Хотя ей бы хотелось волка. Памятник в виде волка, одинокого, закинувшего морду к луне, из серого камня… пусть надолго затянется, но память должна остаться на века. Чтобы над могилой характерника стоял зверь и тоскливо выл лунными ночами. Волков в Крыму хватает, антураж обеспечат. Но – нельзя. Церковь взбунтуется. Ничего. Она что-нибудь придумает с храмом. Или волки там на фресках будут, или еще что – надо поговорить с Аввакумом, когда тот вернется, пусть подскажет, что не вызовет раздражения у церкви. Зато какая легенда! Спорим – найдутся и свидетели-очевидцы, которые видели в степи какого-нибудь необычного волка? Сплетни пойдут, мол, выл перед налетом турок (эти ведь не успокоятся) или перед нападением пиратов. Умер, чтобы до скончания веков хранить свою землю. Пары лет не пройдет… Людям только дай прикоснуться к чему-то необычному. Да и можно ли упрекать их за это? Она ведь и сама… Скажи кому – не поверят! Может, это у нее сейчас предсмертный бред? А она, вылетев головой вперед из «Макса», доживает последние минуты на обочине автострады? По спине пробежал холодок, и Софья тряхнула головой, отгоняя страшноватые мысли. Пусть бред! Но ведь и его прожить надо с толком! – Обними меня, Ванечка. Что-то мне холодно… Иван Морозов притянул жену и поцеловал в ухо. Кому-то она «проклятая царевна», кому-то «серый кардинал» и «тень за троном». А он всегда будет видеть в ней вот эту девчонку. Где-то глубоко внутри, там, куда нет доступа посторонним, Софья все-таки позволяет себе быть слабой. Просто прижаться, обнять и забыть обо всем. Потому что они вместе. – Хочу, чтобы наша дочь была похожа на тебя. – Надо над этим серьезно поработать. Кто сказал? Кто ответил? Сейчас для семьи боярина Морозова это было совершенно не важно. Такая она, любовь. * * * Вторым пунктом на пути Монмута оказался Таунтон. О, там Джеймса приняли с восторгом. Осыпали цветами, встретили салютом, а еще – преподнесли ему знамя. Да какое! Местные красавицы из школы благородных девиц сшили его, используя свои нижние юбки! Но Монмут принял знамя с благодарностью. Это ведь было признание народа! И собрался объявить о низложении Якова. Едва удержали. И то пришлось сказать, что не хвалятся собой, не одержав ни одной победы. Вот этот довод Монмут понял. То, что коронацией он оттолкнул бы от себя кучу республиканцев, ему и в голову не приходило. В сознании аристократа было намертво пропечатано, что чернь должна служить ему, – и он не допускал иного. Да и пример Людовика толкал на пышные лозунги. Как же! Король-Солнце уже более двадцати лет самый популярный монарх Европы! Советники едва удержали Монмута, объяснив, что короноваться надо не таким образом, а как приличный человек. В Лондоне, короной древних королей, по полному обряду… А пока рано. Джеймс протестовал, но недолго. И покорился. Очень хорош оказался довод, что бунтовщика одной с собой крови Яков может и простить в случае неудачи, а вот самопровозглашенного короля точно уничтожит. Монмут разгромил пораженческие настроения, но от идеи отказался. Таунтон – это еще не вся Англия. А на следующий день произошла и первая стычка у деревни Бриджпорт. Кавалерия под предводительством лорда Грея (точнее будет сказать – в его присутствии) разгромила отряд милиции и обратила англичан в бегство. Лорд Грей искренне пытался помешать этому своим неумелым руководством, но скромный английский сержант Джон Смит вовремя перехватил командование – и милиция была разбита. Сторонникам Монмута достались трофеи со стороны побежденных и награды от герцога. Джон Смит, в частности, стал капитаном. Тем временем королевская армия выступила в сторону Таунтона. От него до столицы – около ста пятидесяти миль. Джеймс решил не ждать врага, а пойти навстречу и разгромить. И не так утомительно, и до Лондона все потом ближе идти будет. Так что армия повстанцев выступила из Таунтона на север, намереваясь по дороге бить королевские войска и милицию, чтобы те не собрались под знаменами Фэвершема. С миру по нитке, а у них и у самих численность не так велика. Народишко-то сбежался, но сражаться? Косами? Серпами? Молотками? Тьфу! Да разбежится тут половина при первом же пушечном залпе! Монмут трезво смотрел на свою армию, а потому понимал: наслаждаться величием некогда. Надо уменьшать численность врага. Этим он и собирался заняться. * * * В это же время шотландцы уменьшали численность его собственной армии. Джеймс немного не принял в расчет, что Яков хоть и король, но Стюарт же! Клан! Шотландский! Связанный много с кем родственными узами! А потому… Граф успел высадиться в Данбаре. Объявить его территорией Джеймса Монмута. Кликнуть на помощь свой клан. И даже пройти по Шотландии примерно десять километров вместе со своим войском наемников. А потом… В Шотландии есть еще кланы Стюартов, Гамильтонов, Гордонов… И Арчибальд Кэмпбелл, девятый граф Аргайл, достаточно быстро нашел свой конец. Аккурат когда столкнулся на дороге с засадой. Клан Гордонов не стал разбираться, чего там хочет Кэмпбелл. Они просто собрали кавалерию и атаковали. В холмах есть много удачных мест для засады, и местным жителям они были хорошо известны. Наемников для начала обстреляли, чуть ли не засыпав стрелами, а потом ударили им в левый фланг. Можно выстоять? Можно. Если дерешься за идею. Или хотя бы за крепкие деньги. А так… Когда со стрелой в горле упал Арчибальд Кэмпбелл, граф Аргайл, наемники, решив, что погибать за Монмута – это уж слишком, просто разбежались. Клан Аргайла оказался в буквальном смысле слова у разбитого корыта. Пришли, похоронили графа и пошли по своим делам. Попытка поднять восстание в Шотландии провалилась, не успев начаться. А вот в Англии дела обстояли не так радужно для Стюартов. * * * В Таунтоне Монмут пробыл ровно два дня. А потом решительным маршем направился туда, куда подсказывало честолюбие. На Лондон. Через Бриджуотер на Бат и Ньюбери. А там… А там – кто знает? Королевские войска тоже не дремали. Бриджуотер честно пытался сопротивляться, выставив на стены аж двести человек и две пушки. Да еще отряд милиции числом пятьдесят человек. Увы… Для армии Монмута это были семечки. Повстанцы смели их, даже не сильно заметив, потеряли двадцать два человека убитыми и около сотни ранеными, но через два часа ожесточенной схватки Бриджуотер пал к ногам победителя. И тут Монмут показал себя с лучшей стороны. Громогласно объявил, что у горожан не было выбора. Они-де присягали Якову и обязаны были сражаться за его дело. Но теперь Бриджуотер его – по праву короля и завоевателя. Карать он никого не будет, но требует присяги на верность. И – пусть заботятся о раненых. После такого заявления даже те, кто не одобрял Монмута, стали задумываться. А Джеймс тем временем двинулся на Бат. Очень крупным городом Бат называть не стоило, так, среднее что-то. Не Бристоль, второй по величине город страны, но и не захолустье вроде Лайма. Монмут собирался захватить Бат и уже оттуда послать гонцов в Бристоль, предлагая людям сдаться на милость законного правителя . Устраивать шествия? Парады? Красоваться перед людьми? Некогда, это все некогда, это потом… Кто бы знал, каких усилий такие действия Джеймса стоили его советнику. Да, именно советнику. Кто такой этот молодчик в простой черной одежде, не знал никто. Голландец, определенно. Питер ван Хорн – и только-то. Протестант, что приятно. Вежлив, неглуп, расчетлив… Почему Джеймс приблизил его к себе, советуется и прислушивается? Вот этого не знал никто. А тем временем… – С Бриджуотером получилось отлично. Если мы так же возьмем Бат… – Люди устали и им нужно отдохнуть. – В петле отдохнут. – Питер! – Ваша светлость, я давно Питер. Не забывайте, стоит нам проиграть – и нас всех повесят. Хотя вас – нет, вам отрубят голову. А до того, наверное… что там положено делать с предателями? Колесование? Четвертование? – Я не предатель! – Якову вы этого не докажете. Или думаете, что он вас помилует? Джеймс Монмут так не думал. – Ваша светлость, покорнейше прошу вас прислушаться к моим словам. Отряды королевской милиции подтягиваются к Бату и могут перекрыть дорогу. – Мы их разобьем! Мы уже одержали несколько побед… – Это пока еще не настоящие победы… Маленькие городки, крохотные отряды… Джеймс кривился, но делал, как велено. Оно и понятно. Кто платит – тот и музыку заказывает, а платили за все хозяева голландца. Кто? Джеймс думал, что знает. Французы, вестимо, которым никогда не нравились англичане. А потому Людовик, благосклонно поглядывая в сторону Якова, другой рукой сыпал золото в карманы бунтовщиков. То, что из этого дела торчат русские уши, ему и в голову не приходило. Да какие интересы могут быть у этих варваров с окраины мира? Варвары тоже вежливо молчали и не торопились просвещать Монмута о том, что даже его штаны куплены на русское золото. Пусть выполняет свою задачу, играет роль вымпела и символа, разоряет Англию. А много знать ему ни к чему. Определенно. * * * Армия его величества Якова выступала из Лондона. Звенели шпоры, сияли доспехи, звонко пели трубы и барабаны, развевались знамена – все было картинно красиво. Руководил армией граф Фэвершем. Яков смотрел им вслед. Не королевское это дело – за бунтовщиками гоняться. А еще… Жить ему хотелось. И очень. А потому Яков заранее готовился к бегству. Выгребал что поменьше и поценнее из королевской казны, прикидывал, куда, когда и на чем бежать – памятны ему были детские скитания. Ой памятны. Одолеют Монмута? Отлично, орденов людям понавесим! Не одолеют? А при чем тут его величество? Его тут и вовсе не было! Он во Франции, вдохновляет народ на борьбу с узурпатором! Вот! Этими планами король и поделился с леди Винтер. Анна де Бейль выслушала его, подумала и покачала головой. Мол, кто ты на континенте, любовь моя? Да ноль без палочки, приживал при Людовике. А надо не так! Надо оставаться в Англии и драться за свой народ и свой трон! Через пролив это определенно неудобно. А вот из Шотландии – милое дело! Там тебя любят, ценят, поддержат… Не бастарда же от дешевой шлюхи им поддерживать? Яков подумал и согласился. Видимо, владела миледи какими-то новейшими методами убеждения. А сама Анна в это время подбивала статистику. Уэльс точно полыхнет. Отложиться не отложится, но проблем добавит. Шотландия? Ну, горцы народ своеобразный, им важно, что один из них на троне Англии, так что тут половина на половину. Может, и сыграет национальная гордость, а может, и притопят Якова в милом озере Лох-Несс, о котором говорила государыня Софья. Ирландия? О, вот уж что полыхнет, так это она! И полыхнет, и отложится, и плевать горячим ирландским парням, кто там на английском троне. И в это время… Пока Англия будет разбираться со своими внутренними делами, Русь спокойно подгребет ее колонии. Опять же, каперство изведем, гадость какая – пираты. Тати разбойные, коих за ноги вешать потребно, чтобы мучились подольше, а им титулы жалуют! Тьфу! Нет, надо островок разбить на части, а пока части будут собачиться, подгрести под себя Шетландские и Оркнейские острова, Исландию и Гебридские острова. Тогда Русь сможет контролировать проливы и урезать английский флот по своей мерке. Миледи примерно знала о планах государыни. Очень примерно, но этого хватало, чтобы планировать дальнейшие действия. А как иначе? У нее же нет возможности связываться с государыней каждый раз, когда нужны инструкции, вот и приходится многое делать на свой страх и риск, ориентируясь на главную цель… Маша знала, что ни в один учебник истории не попадет. И добрым словом ее вряд ли помянут. И что? Не будь царевны, загнулась бы еще в детстве, в сточной канаве. А сейчас королями вертит. Стоит благодарности. Определенно стоит. А потому Яков прикидывал, куда бежать, а миледи – куда бить. Она планировала удар – и этот удар будет нанесен в свое время. * * * В Бате Джеймса Монмута ждал первый неприятный сюрприз. А именно – расстрел гонца, что по всем законам войны считалось невероятной подлостью. Стены Бата были достаточно высоки, а мэр готов к обороне. Поэтому Монмут решил сначала послать парламентера и предложить жителям почетную сдачу. Послал… на свою голову. Ровно через двадцать минут из города выпустили лошадь, к хвосту которой привязали то, что осталось от гонца. Расстрелянного. – М-да, будем считать это отрицательным ответом, – пробормотал «Питер». Монмут злобно выругался и приказал штурмовать город. Сначала все свелось к перестрелке. Со стен стреляли в нападающих, нападающие не оставались в долгу. Потом под стены удалось прикатить пушки и установить за небольшой насыпью. Тут дело уже пошло лучше. Монмут приказал пушкарям сосредоточить усилия на одном участке стены и принялся долбить по нему из всех орудий. Это горожанам не понравилось, и они попробовали перетащить орудия по стене, чтобы достать пушки Монмута. Не вышло. Под непрерывным огнем это вообще плохо получается. Обстрел велся до темноты, потом Монмут прекратил его, чтобы дать отдохнуть людям. И отправил еще одного гонца. Который вежливо (не приближаясь на расстояние выстрела) объявил, что за вероломство король Джеймс Монмут, конечно, обиделся на город, но губить невинные души ему не хочется. А потому – кто передумает, милости просим в его лагерь. А остальных… Остальных он сотрет с лица земли. Понятное дело, если кто из наглецов, расстрелявших его гонца, захочет переметнуться – так этого не надо. Пусть вешаются сами. Призыв подействовал. Под утро армия Монмута пополнилась двумя десятками беженцев, которых тут же и привели к герцогу. И один из них, не будь дурак, указал потайной ход, по которому сбежал. Остальное было делом техники. Заложить в этот ход изрядное количество пороха и подорвать. И – на штурм. Бат был взят с налета. Мэра города и еще нескольких из городского магистрата повесили прямо на воротах. Монмут произнес торжественную речь, из которой следовало, что это – не за верность присяге! Вовсе нет! Сражались вы за Якова – умнички, детишки, так и надо, может, и за меня так сражаться будете! А вот чужих гонцов вешать – не комильфо. В приличном обществе так не поступают! За то и покарал отдельных личностей. Народ оценил речь по достоинству, поаплодировал и разошелся. Монмут же распорядился устроить своих раненых, передохнул ночь – и войска выдвинулись к Лондону. Джеймса беспокоили что Черчилль, что Фэвершем – и у него были основания. Оба считались отличными полководцами, умными и хваткими, а насчет себя Монмут иллюзий не питал. Не дано… Но деваться некуда. * * * – Кто устроил вот это… в Англии? Людовик гневался. Не то чтобы он был сильно против, под шумок и у него появлялись интересные возможности, но… Такие подарки, как бунт, и бунт успешный, короли делают себе сами. Или это конфетка с гвоздями. Попроси Монмут денег у Людовика – он бы дал. Пусть с болью душевной, поскольку неплохо относился к Стюартам вообще и Якову в частности, но дал бы. А тут как? Не просил, а получил? Ох, непорядок. Лувуа разводил руками. Ну да, одно дело заниматься прогибательством при короле и жрать Кольбера, другое – выполнять его работу. Серьезную и требующую не просто знаний – чутья. Вот Кольбер мог. Как моряки по крику чайки могут предсказать грядущий шторм, так он, по движению малейших финансовых потоков, указывал автора. Кто, откуда, как… Лувуа этого было не дано, как свинье – крыльев. А Кольбер… Опала, болезнь, отравление, чего уж там… В настоящий момент бывший министр находился в своем поместье, и доктора только руками разводили. Какое там состояние? Да нестояния. На ногах. Тут речь уже шла о сроке жизни – полгода или, если очень повезет, год [77] . Что забавно, тут Софья была и вовсе не при делах. Не травила, не портила жизнь человеку, не лезла в интриги, справедливо полагая, что не с ее опытом. Информация – это одно, а вот плести нечто свое при дворе Людовика Четырнадцатого? Нет, не пойдет. Выловит в момент и сильно обидится. Травился Кольбер вполне самостоятельно, подцепив от одной из придворных дам нехорошую болезнь и лечась ртутью. В опалу попал тоже сам, вычитывая королю за избыток расходов. Да и вообще, добросовестным служакам в любом веке не везет. – Вроде бы это Нидерланды. Деньги идут оттуда. Людовик с сомнением покачал головой. Верилось плохо. Откуда в Нидерландах деньги? Там сейчас с хлеба на воду перебиваются! Да и ни к чему им, англичане их естественные союзники… Разве что Яков католик, а вот Джеймс – протестант. – Это наверняка испанцы, сир! – Глаза Франсуазы Скаррон были самой красивой ее чертой. Большие, яркие, умные, угольно-черные… Да, Людовик допускал ее на такие совещания – иногда. Вот как сейчас. И… – Может, и так. Им это точно выгодно… – Прикажите проверить, сир! Больше просто некому! Аргумент хоть и звучал нелепо, но был очень точным. А кому еще в Европе так выгодно падение Англии, если не Испании? Второго такого врага и не найти, пожалуй. Лувуа поклонился. Почему бы и не проверить? Окажется Франсуаза права – он ничего не потеряет. Скажет глупость – будет возможность ее подсидеть. – Как прикажет ваше величество. – Мое величество приказывает узнать. Если это Хуан… Ух! Людовик стиснул кулак, отлично понимая, что пока ничего Князю морей сделать не сможет. При нем Карлос – как за каменной стеной. Не станет дона Хуана – и черт его знает, кто придет следом. А ребенок Марии должен получить всю Испанию после отца. Когда же безмозглая девчонка забеременеет? Но пока у Карлоса не появилось наследника, а у дона Хуана уже двое. Один – здоровый и крепкий мальчишка – и второй на подходе. Время играло против Людовика, а тут еще этот бунт, который неясно чем закончится… Кто?! Кто стоит за сценой?! Людовик пока не знал, но собирался найти и вычислить врага. И поступить… решительно. В паутине есть место лишь для одного паука, двоим будет тесновато. * * * Восстание набирало обороты. Англии не нравились ни Старина Роули, ни Яков, так что мнения разделились примерно сорок на шестьдесят. Пусть не в пользу Монмута, который вообще был темной лошадкой. Но он был красив, неглуп, приятно говорил о справедливости, а народ любит, когда ему вешают лапшу на уши. Так что англичане толком и не оборонялись. Так, налетели пару раз небольшие отряды, каждый человек на сто, получили не особенно прицельные залпы из мушкетов и тучу камней и быстренько решили, что им тут делать нечего. Вот королевская армия подойдет… И она подошла. Две армии – повстанцев, которая к тому времени подросла примерно на десять тысяч человек, и регулярная английская королевская армия числом в восемь тысяч человек – встретились неподалеку от Ньюберри. Английская армия была сильна кавалерией, армия повстанцев была в полтора раза больше, но это не то превосходство, которым стоило гордиться. Повстанцы чуть ли не с косами и цепами – и вместо оружия? Монмут понимал, что это пока лишь смазка для мечей, но не протестовал. Хотят они отдать жизнь за родину? Отлично! Все его людей больше останется. Позицию они заняли отличную, неподалеку от реки, мост снесли, любому врагу до них придется добираться вброд, пушки выкатили… Оставалось ждать. И все же Монмут переживал. А вот его советник был спокоен. Все от него зависящее он сделал, теперь только надеяться на друзей. * * * Роялисты появились спустя день после повстанцев и встали лагерем на другом берегу реки Кеннет. Фэрфакс не собирался бросать своих людей в бой, пока те не отдохнут. А потому – палатки, укрепления, лагерь, пушки… Чтобы, глядя на это, Монмут начал нервничать. В прошлый раз при Ньюберри победили войска Кромвеля. В этот раз повстанцам не повезет. Во всяком случае, Фэрфакс так и думал, приглашая Черчилля на военный совет. Ну и еще с пяток полковников и генералов. Как проходят такие советы? Карта, кубки, вино, нехитрая закуска, споры, ругательства. Раньше, во всяком случае, именно так. А в этот раз… Да и в этот раз примерно так же. Ели, пили, спорили, сходясь на одном и том же – что завтра надо на штурм, использовать кавалерию и бить самозванца в хвост и гриву. Как вдруг… Первым яд подействовал на самого молодого. Джон Черчилль захрипел, схватился за горло, повалился на пол. Остальные в ужасе смотрели на него. Потом поняли, бросились искать лекаря, но поздно, поздно… В единый миг армия короля осталась без командования. А слуга, подсыпавший яд в вино, удалился в темноту, хитро улыбаясь. Ну, отравил он своего господина. И что? Бог простит честного протестанта. А увесистые кошели с золотом немало в том помогут. Хватит и слуге, и его семье… Искать? Искать, может, и будут. А может, и нет. Ну кто обращает внимание на слуг? Это ж вечные подай-принеси, пошел вон, не мешайся! А что у них есть воля, разум, чувства… Это касается кого-то из благородных? Когда, например, лорд и граф прижимает к стене смазливую служаночку и не слушает ее лепета, что она честная жена? А она-то и впрямь – честная. И каково при этом ее мужу? И ведь не поднимешь руку, не ударишь супостата! Остается только терпеть и смиряться! Тут и червяк бы зло затаил. Только вот укусить червяку нечем. А процесс превращения его в полноценную змею прошел, когда на него вышли сторонники Монмута. И предложили много денег за пустяковую услугу. И даже помощь в переезде из страны. Мэри с детьми уже была во Франции. Он тоже не задержится. Где Ньюберри, там и Бат, а оттуда – в Бристоль и на корабль. И прощай, Англия. * * * В это же время другой человек, поглядев на трупы, неторопливо раскурил трубку и, пока все бегали и переживали, вытряхнул по-простому из нее горячие угольки на край одного из шатров. Долго пожара ждать не пришлось. Полыхнуло весело, активно и ярко. Что и стало сигналом для Монмута. А сам поджигатель по-английски растворился в истории. К чему известность? Он – скромный герой неизвестной войны. Джеймс Монмут, получив сигнал и напутствие от своего советника, ждать не стал. Первыми на штурм ринулись повстанцы из новоприбывших. Прямо через заранее разведанный брод, с ревом и воплями. Мягко говоря, королевская армия растерялась. Ну, толпа. Но… командир убит, командовать некому, а армия без головы – та же обезглавленная гадюка. Туловище еще извивается, а вот укусить… Если бы нашелся кто-то решительный, крикнул бы, взял все в свои руки! Но откуда? Дефицит был в армии Якова на умных и решительных. Ибо «подчиненный должен вид иметь лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать начальство» [78] . Так что в сторону ополченцев ядра не полетели. Не успели. Было сделано несколько десятков выстрелов, потом добровольцы переправились-таки через реку и началась жуткая в своей бессмысленности и беспощадности резня. Тем временем Джеймс Монмут повел кавалерию в обход. Надолго ли хватит ополченцев против регулярных войск? Нет. Ненадолго. Но если войскам ударят в спину… Что и произошло. С одного фланга ударила пехота, с другого сцепилась с королевской кавалерией конница – и к утру армия Якова просто перестала существовать. Монмут был горд и счастлив. И даже мысли о не вполне честной победе не омрачали его разум. Честь? Да плевать! Поверьте, историки напишут… Они покрасят в белый цвет самую черную грязь, лишь бы та победила. А Монмут видел себя победителем… * * * – Государыня, письмо из Англии. Софья быстро вскрыла трубочку голубиной почты. Проглядела. И расплылась в улыбке. – Ах, как хорошо! Теперь можно заслать еще больше агентов в Англию для вербовки. Можно вместе с испанцами и португальцами как следует начинать осваивать колонии. Можно… Монмут, разбив королевские войска, победным маршем идет на столицу! Яков в панике! Великолепно! Секретарь опять поскребся в дверь. – Государыня… Второе письмо было уже обычным. Только по краю свиток оторочен красной каймой. Срочно! Софья сорвала ленту, пробежала глазами и чертыхнулась. – Нет, ну как неудачно! Вот уж воистину, все прибыли уравновешены убылями. Они и… того-с. На пятьдесят третьем году жизни скончалась царевна Ирина. Сердце [79] . Софья вздохнула. Нет, ну как она так? Молодая ж еще… Теперь все переживать будут, тетка Анна и тетка Татьяна – те особенно. Сестра… Не утратишь – не сохранишь. А жалко. Ладно. Будем строить два храма. Первый – для Ивана Сирко, Защитника Крымского. Второй – для царевны Ирины. Заступницы невинных женщин, как-нибудь так. Церковь придумает. Святость, мощи и прочее. Пусть канонизируют… Хорошая она была. Пусть первую часть жизни и провела сидя сиднем в тереме, зато вторую – с лихвой искупила первую. Скольким помогла, скольким новую жизнь подарила! Вот когда считать человека святым? Когда он принял мученическую смерть за веру? Здесь и сейчас этим никого не удивишь, это не подвиг, а печальная обыденность. Просто не про всех пишут. Или вот так, как Ирину? Когда работала, помогала, пахала не покладая рук… Может, второе – вернее? Софья вздохнула. Давно ли она была крошкой, а царевна Ирина смотрела на нее сверху вниз? Кажется, не прошло и пяти лет, а сколько пролетело? Кажется, так давно… так странно… Оглядываешься и видишь ребенка, который играл с отцом в тавлеи, учил и воспитывал брата, пытался найти выход из терема… И повторяешь за д’Артаньяном. Молодость, молодость. Ах, как давно это было… Всего лишь триста лет вперед. Сейчас же… Надо приглядываться к детям. Кто-то должен остаться вместо нее, и готовить ребенка надо с детства. Время слишком быстро летит. Слишком… * * * Теперь армию Монмута встречали цветами в каждом городе. Если бы не советники, до Лондона Джеймс дошел бы через полгода. Но злобный Питер ван Хорн жестко пресекал все попытки «сына Карла Второго» напиться, отдохнуть и расслабиться. И тем более – насладиться заслуженными почестями. Нет уж. Пока не коронуют – никаких торжеств. Да и потом первый год – точно. Пуританский образ жизни. Втихорца – хоть угуляйся. Но не напоказ. А если серьезно – Питер подозревал, что и не на что будет. Яков уже один раз поскитался, думаете, второй раз к бегству не подготовится? Да он из казны все выгребет, что сможет! А что не сможет – то спрячет. Не выйдет у Джеймса Монмута веселого правления? И пусть. Зато не проиграет. Может, даже на трон сядет. Что будет с Англией? А вот это Питера (Петра Васильевича Кроткого) вообще не волновало. Что-то Англия в заботе о сопредельных странах замечена не была, скорее – в хищническом желании то порвать, то урвать. Вот и не жалуйтесь, когда вам чужие слезки отольются. Второе сражение, решившее судьбу Англии, состоялось под Лондоном. Примерно пятнадцатитысячная армия повстанцев против двадцати тысяч королевской регулярной армии. И тут уж на яд уповать не приходилось. Так что… Питер заранее подготовил для себя и Монмута пути отхода. Коней, деньги, сопровождение. Знай он, что то же самое сделал Яков, посмеялся бы. И еще больше, когда узнал, что вместе с казной король вывез из Лондона и Анну де Бейль. Любовь-с… Две армии сошлись с утра. Первыми атаковали солдаты Якова. Начался обстрел, в сторону ополченцев полетели ядра. Те ответили выстрелами. Пушек у них было намного меньше, зато боевого духа хватало. Кавалерия Якова ударила в бок армии Монмута, и неизвестно, чем бы все закончилось, если бы не предательство. Ну, или… что потом напишут летописцы? Что ван Батон вонзил клинок предательства в спину своему королю? Или что он перешел на сторону законного правителя? В самый неподходящий момент полк ван Батона ударил во фланг войскам Якова. Увидев, что ему грозит поражение, его величество Яков развернулся и доблестно ретировался, оставив свои войска сражаться. Монмут смял остатки сопротивления и вступил в Лондон. Где и короновался спустя два месяца. Яков бежал в Шотландию и принялся организовывать там второй фронт. Испанцы с португальцами перекрестились и усилили освоение колоний. Заодно подкинули денег Ирландии, которая тоже отделилась под шумок. Добрые ж католики, грех не помочь! Уэльс бунтовал, но пока не отделялся. Впрочем, Монмуту от этого было не легче. В казне мышь повесилась от отчаяния, денег нет, а взять их можно только с народа. Повышать налоги? Это бунт… Так что Джеймс сделал гениальный в своей простоте ход. Он честно рассказал все народу. Мол, так и так, Яков, гад, удрал со всей казной, так что сейчас даже казначею украсть нечего. А потому – в стране пуританский режим. Ни балов, ни праздников. И популярность себе поднял, и войска Якова теперь лупили в хвост и в гриву. Какое там возвращение? Людовик очень сочувствовал и даже помогал деньгами, но – увы. Судя по настрою простого народа, в ближайшие лет десять Якову Стюарту соваться в Англию не следовало. Раздерут в клочья. 1682 год. Зима – Ох-х-х-х!!! Софья смеялась так, что слезы текли из глаз. Она кое-как вытирала их, потом бросала взгляд на письмо на столе и принималась опять смеяться. – Что случилось? Иван напоил жену водой, отвел к окну, чтобы подышала, но ответ смог получить только минут через десять. – Он женился! – Кто? – Яков!!! – На ком? – На Анне Марии де Бейль, леди Винтер! – На КОМ?! Иван был в курсе части планов любимой жены. Во все не вникал, справедливо полагая, что у него и так проблем хватает, но о леди Винтер знал. – ДА!!! – почти взвыла Софья. – Именно!!! – Но… – Это в Англии Анна де Бейль – официальная метресса. А в Шотландии на таких жестче смотрят. Ну и посмотрели. Она поплакалась Якову, ну тот и женился. Еще и чтобы кланы не провоцировать, а то он мужчина холостой… Ох-х-х! Английская королева! Из сточной канавы! – И чем это теперь грозит? – Да ничем. Пусть правит сколько хочет. После смерти Якова у нее все равно власти останется с овечий хвост и придется из Шотландии куда-то удирать. Домой… – А если ребенок будет? – Значит, в Англии еще долго порядка не будет. – Ты и на это готова пойти? Пожертвовать невинным ребенком? Софья вздохнула. Иногда ее муж был ну очень сентиментален, в ущерб делу. А зря. Даже в Библии сказано: грех твой падет на потомков твоих до седьмого колена. А уж нагрешили Стюарты – от души. Но мужа расстраивать не хотелось, так что слова стоило подбирать очень осторожно. – Конечно не готова. Но если Маша решит родить от Якова – это будет ее, и только ее решение. Не мое и не твое. Ее и ответ. – Ты ей приказывать не будешь? – Нет конечно. Она взрослый человек и сама решит, как лучше. Захочет – пусть остается просто вдовствующей королевой, захочет – пусть будет с ребенком. Она умненькая, а я ей помогу в любом случае. Софья умолчала о том, что и сама не знала, как лучше. В данном случае стоило проработать оба варианта – с ребенком и без оного. И в крайнем случае – родить даже и не от Якова. Найдется, уж наверное, подходящий шотландец? А пока все складывается не так и плохо. Англия нейтрализована и деморализована, во Франции своих забот хватает, Нидерланды вообще рвут на части, в Турции султану самому бы отбиться, Испания и Португалия в союзниках… Что делать? Да срочно позаботиться об Индии. Перехватить голландские колонии, проторить дорожку на Гоа, наладить дружеские отношения… Африка? Торговцам «черным деревом» она уже помешать не сможет, слишком сложно. Но сделать так, чтобы английские завоеватели не уничтожили уникальную культуру, чтобы в Индии не было восстания сипаев и прочей гадости… Это она сможет! Сделает! Сибирь осваивается. Хабаров, Дежнёв, Поярков – эти фамилии много что говорили любому коммунисту. И сейчас кое-кто из этих титанов еще окаянствовал на Урале. Пусть, дело полезное. А там и на Аляску дорожку проторим, и на Чукотку замахнемся, и вообще – Америка зовет! Французы там уже есть, англичане есть, а русских нет? Непорядок! Было бы время для спокойной и методичной работы… Софья посмотрела на мужа: – Ванечка, нам бы лет десять мира… – Думаешь, будет? – Не знаю. Будем над этим серьезно работать. – А над увеличением семьи? – А над этим – еще тщательнее. * * * Сказать оказалось проще, чем сделать. Софья на своем опыте поняла, что разжечь войну намного легче, чем затушить пламя. Австрия успокаиваться не собиралась ни под каким предлогом. Турок выбили из Вены, но теперь надо идти дальше, в гости к османам, и уже оттяпать что-нибудь у них. Требования международной политики обязывали показать клыки. А выстоят ли турки? Сулейман был вынужден отправить в отставку Гуссейна-пашу. Пришедший на его место Селим-паша, может, и неглуп, но жаден сверх меры, и договориться с ним можно только за очень большие деньги. По мнению Софьи, он столько не стоил, даже если его продать на органы. Проще подождать, пока советчик не надоест и самому Сулейману, а там посмотрим. В любом случае Австрия воевать будет. Венгрия? Эту сейчас в войну и палкой не загонишь. Добившись своего – то есть хиленькой независимости, – венгры так задрали нос, что скоро небо проткнут. Имре Текели вообще отдавал все время укреплению границ, строительству крепостей, ну и жене. Недавно у них родилась дочь Жужанна, которую любящий отец готов был носить на руках, так что Алексею пришло письмо с предложением брака. Мало ли… У вас в царской семье есть мальчики, у меня есть девочка, надо укреплять родственные связи. Уже укрепили? Ференц на Наталье женится? Ну и пусть еще один брак будет, больше не меньше. Семья хорошая, генетика отличная – что еще надо? То мы Наташу отдадим туда, а то получим себе и сюда девочку. Почему бы нет? Москва большая, места хватит. Конечно, о женитьбе царского первенца пока речи не идет, а потом… Если девочка пойдет в мать? В Великолепную Илону Зриньи? В годы давние Илона Зриньи стяг свободы поднимала тут… Слова венгерского поэта Шандора Петефи были хорошо памятны Софье. Великая вещь – советское образование. Кровь не спрячешь, это отличная партия для многих. Так что ответим предварительным согласием и подождем лет до десяти. А там и помолвку заключать можно. Нидерланды неспокойны и бунтовать продолжат еще до-олго. Но зато Людовику будет чем заняться. Пусть воюет. Англия воюет. А вот удастся ли Руси остаться в стороне? Нет, никак не удастся. Швеция. Под боком очень активный Карл, который к тому же женится на англичанке. Так что войне быть. Вот как только, так и сразу. Но они будут готовы. Надо просто при каждом явлении шведов на Русь отгрызать у них кусочки территории. Хотя бы и финской. И строить флот, держать в готовности армию, делать деньги… Поляки – и те отправляют армию на помощь Леопольду. Ян Собесский отписал, пожаловался. Он-де так свою жену в глаза раз в год видеть будет. Она, конечно, ему не изменит и не бросит, но… И детям отец нужен, а не герой, погибший в боях за родину. Тем более – чужую. Что мог ответить Алексей? Да ничего! Сам с трудом выкраивал время для детей. Хорошо хоть, Ульрика оказалась милой, умной и понимающей. Предстояло весьма и весьма сложное время. И вот в этот момент Софья поняла, что беременна. А через девять месяцев на свет появилась и милая дочурка, которую нарекли Еленой. Благо малышка и правда была светленькой, как тот одуванчик. Светлые волосы, синие глаза, очаровательная улыбка – даже в младенчестве. Красавица… Сама Феодосия Морозова смягчилась, глядя на внучку. И обожала девочку до безумия. Время шло. Люди воевали, а дети росли. 1683 год – Кольбер умер. – Жалость какая. – Иван искренне жалел о талантливом человеке, так что Софья тоже опустила глазки долу. Иногда проще притвориться, чем объясняться. Кому талант, а кому – враг. Да еще какая вражина! Умный и талантливый человек на службе врага – хуже чумы. – Зато Людовик с подачи Лувуа уже умудрился… Он хочет отменить Нантский эдикт [80] . – Что?! Софья обернулась к брату: – А вот именно то! Канцлер – Летелье, военный министр – Лувуа, ну и спелись! Раскатали губки на гугенотов! Те не бедствуют, ну и… кто перешел в католичество – останутся, кто нет – тех давить будут! Гнобить, отбирать нажитое, гнать из королевства… – Бред какой! Софья фыркнула. Знал бы ты, милый братик, что у нас на Руси могло натвориться, если бы допустили церковный раскол! Как люди заживо горели, причем – сами! Не с легкой руки святой инквизиции, а просто – чтобы не становиться ближе к Антихристу, как-то так… – Кому бред, кому вред. А нам надо подумать, как это использовать в своих интересах. – Звать их на Русь? Софья пожала плечами. Честно говоря, уже особо и не хотелось. С легкой руки царевны Ирины повысилась рождаемость, а благодаря церкви упала и смертность. И всего-то надо было пошептаться с Патриархом, чтобы тот издал указ. Мол, кто из лекарей, знахарей, ворожей не омывшись лечит – так точно с черными мыслями. А вот коли лекарь чистенький да с чистыми руками – это явно от Бога. Указом это назвать было сложно, но слова Патриарха быстро разошлись по монастырям, приходам, даже по самым отдаленным деревням. А что еще нужно? Семьдесят процентов любой болячки – это грязь. Опять же, кошек благословили, даже Патриарх себе пару завел. Ругался на царевну, но завезли – и стал мужчина котовладельцем. А где кошки – нет мышей и крыс, нет чумы… Мелочь, а приятно! Какое там ведьмино животное? Окститесь, люди добрые, это в непросвещенной Европе ведьм на костры таскают, а у нас тут – Русь! Государство православное, а значит, мудрое и доброе. Коли лекарка никому вреда не причиняет, за что ж ее жечь-то? За то, что кошку завела, потому как мышей боится? Ай-ай-ай, как нехорошо звучит… Совсем не по-православному. Стыдно! Более того, Патриарх, как мужчина мудрый и не особо самостоятельный, отдал негласное распоряжение собирать рецепты у таких знахарок. Софья лично планировала – пусть не сразу, не сейчас, но на базах монастырей обязаны быть больницы! Врачуете душу? Ну так и тело целить тоже надо уметь! А то поверьте, когда почечуй обостряется, человеку не до молитвы становится. Факт. Но гугеноты все равно на Руси особо не нужны. Сколько Софья о них знала – народ очень упертый. Могут запросто не поделить с кем-то веру, ну и начнется… – Можно, но в малых количествах. – А в больших? Соня, ты что придумала? Софья коварно улыбнулась. В Англии полыхала гражданская война. Яков был весьма плох. Анна Мария писала, что на фоне стресса там вечные стрелки на полшестого и о детях даже мечтать нельзя. Разве что продолжить династию Стюартов от кого-нибудь из шотландцев. Но этого не хотела уже Софья, ни к чему. Пусть будет, как суждено. Принцесса Анна вышла замуж за Георга, и Софья не сомневалась, кого пригласят на английский трон после смерти Якова. Или – на Шотландский? Монмут пока сидел крепко. Пуритане так соскучились по временам Кромвеля, что человек, говорящий им то же самое, пользовался большим успехом. Беда в другом. В отличие от Кромвеля, Монмут был всего лишь попугаем. Повторить мог, а сделать – нет. Но запас прочности у Англии пока еще имелся. Яков активно писал Людовику, прося помощи, Король-Солнце колебался, не зная, как будет лучше. А тем временем медленно составлялась коалиция. Испания, Португалия, Нидерланды, Русь – всем хотелось колоний. Но вот как оттереть Францию? Можно ли поднять бунт? Варфоломеевская ночь уже была, почему нельзя организовать серию ночей? Чтобы Людовику жизнь медом не показалась? Помочь оружием, деньгами?.. Над этим стоило подумать предметно. Сколько гугенотов во Франции? Много, очень много! И помогать им, кстати, будет не она! Вот еще! Помогать будет Монмут! Никуда не денется! Правильно организованная пропаганда – великая вещь. Братья английские гугеноты, в то время как космические корабли бороздят просторы большого театра, наши братья – французские гугеноты подвергаются угрозам и гонениям. И только так! Поможем в борьбе за правое дело! Кто чем, кстати. Тут можно и на Якова наехать, мол, католик несчастный, не может братьям по вере помочь, да как не стыдно! Ну не верила Софья, не верила, что отмена такого эдикта, как Нантский, может пройти безболезненно! Скажите, факела не нашлось, вот и не полыхнуло на всю страну. Но сейчас-то есть она! И она поможет… Хотя не так уж Людовик и виноват, если честно. С одной стороны, ему на мозг капает Летелье, с другой – Франсуаза Скаррон, клиническая, чтобы не сказать матерно, католичка. Точных данных не предоставляют, вот и получается черт-те что. Она-то свои сводки получает со всей страны! Каждый – каждый! – царский воспитанник что-то да отпишет! Вон уже, двадцать человек сидят на систематизации и составлении отчетов, и то ребятам рук не хватает. А как иначе? Правильная и точная статистика – первый друг любого короля. Хочешь строить нормальную страну – сделай все, чтобы у тебя не случалось «Потемкинских деревень», кои и в двадцатом веке были велики и изобильны. Какая разница – строят к приезду царицы избы или кладут асфальт к визиту президента? Да никакой! Вон, в родной области Софьи мэр был такой, что после него тараканы с голодухи вешались. Но сводки подавал наверх – зачитаешься! Поэма Пушкина! И кот на дубе том поет! Тьфу! Надо, надо помочь прекрасной Франции. Нельзя же так со своими-то гражданами! * * * – Надо изыскать средства. Людовик смотрел строго. Да уж, Лувуа – это не Кольбер, и рядом даже не стоял. Вот Кольбер на такое заявление только кланялся – и изыскивал. А этот… Эх, рано он отстранил старого министра. Но теперь уж не вернешь. Умер так умер. Вообще, этот год выдался богатым на смерти. Скончалась супруга его величества – тихая и милая Мария-Терезия. Людовик горевал искренне. Ну, не любил он жену. Но та родила ему детей, не доставляла хлопот, не обращала внимания на любовниц, не лезла в государственные дела и не интриговала в пользу родной страны. Чем не идеальная королева? А теперь… Анжелика – очаровательное украшение его зрелости. Франсуаза – друг и наперсница. Но… Чтобы держать любовниц в кулаке, нужна жена, это знает каждый мужчина. А что начнется сейчас? Да интриговать будут красотки. В меру своих сил и умения оттирать друг друга, соперничать за его благосклонность, а это не всегда хорошо. Так могут заиграться, что про короля позабудут. Ничего. Всегда можно завести еще одну любовницу, при дворе много очаровательных девушек. – Ваше величество, я постараюсь. – Постарайся, – темные глаза Людовика полыхнули гневом. Лувуа, кланяясь, исчез за дверью. Людовик смотрел задумчиво. Яков опять прислал письмо с просьбой о помощи – и его величество желал помочь. А почему нет? Он хорошо относился к Якову, благо родственник достаточно управляем и слабоволен. А еще лучше – к перспективе междоусобицы в Англии. Если уж Софье пришла в голову мысль о колониях – кто сказал, что она не пришла Людовику? Дружба – дружбой, а кое-какие английские острова и Людовику не помешают. Разумеется, подаренные в благодарность! А как же иначе, нельзя ведь грабить родственника? Людовик бы искренне удивился, узнав, что мысль о переделе пришла не только в его голову. Увы, если тебе сорок лет поют про твою гениальность и исключительность – нетрудно и поверить. Только вот, в отличие от Софьи, он делиться не собирался. С кем? Зачем? Испания? Португалия? Пф-ф… Перебьются! * * * – Жоао… Изабелла плакала на груди жениха, не стесняясь чужих глаз. За этот год в королевской семье было две смерти. Ладно еще, когда скончался Афонсу Шестой. Помер – и помер, все равно от него ни вреда, ни пользы. Сидел себе, напивался в хлам и ждал конца. Ну и дождался. Педру благополучно короновался, даже не устраивая пышных церемоний. Все равно он этой страной правил уж сколько лет, и все забыли о трагедии. Бесполезный человечишка был, хоть и король, стоит ли о таком горевать? А вот вторая смерть… Скончалась Мария-Франциска, мать Изабеллы. Иван о ней не горевал. Ну ничуточки, если быть честным. Мария-Франциска, как ни крути, была француженкой, интриганкой и весьма властной дамой. В придачу к этому она была удивительно красива, что немало помогало ей морочить людям головы, а на Ивана посматривала с большим подозрением. Классический синдром вредной тещи. Ваня старался изо всех сил завоевать ее расположение, но получалось плоховато. А теперь – все. Нет ее. И бог бы с ней, да Белку жалко. Так что Иван гладил густые черные волосы невесты и думал, что будет дальше. Педру, безусловно, женится. Может, выдержит пару лет траура, жену он все-таки любил. И любил сильно, если отбил у брата. А потом… И женится, и детей нарожать может. Вот второе и было бы некстати. Но на все воля Божья. А вообще – надо написать Соне. Сестер, конечно, всех пристроили, но, может, она кого еще посоветует? Потому что если второй женой будет француженка – плоховато. И англичанка – тоже. Испанку бы, но там дефицит принцесс, да и не каждый решится породниться с Габсбургами… Надо подумать. Белла рыдала, и Иван зашептал ей на ухо какую-то глупость. О том, что мама сейчас на небесах, с ангелами, что она смотрит на свою Белочку и печалится за нее, что смерть – это не страшно, это на секунду и как сон, а потом мы вновь просыпаемся для жизни вечной… Только вот когда и кого это утешало? Изабелла рыдала в голос, Иван утешал девушку, а Педру смотрел на обнявшуюся парочку и думал, что сделал неплохой выбор. Даже если он второй раз не женится или наследник не получится, на консорта можно положиться. Беллу он любит и не обидит. Это видно. * * * – Я – старшая! Принцесса Мария нервно расхаживала по комнате. То есть уже королева. Только – шведская. Супруг поглядывал на нее с иронией. – Я понимаю, тебе хотелось бы усесться на трон отца, но Джеймс Монмут, боюсь, пришел надолго. – Он не сын дядюшки! Он вообще неясно, чей выродок! – вспыхнула молодая королева. – Это не доказано. И у него сила, его поддерживает народ… – Карл, мы обязаны помочь отцу! Ты должен послать войска! – Оголить границы? Оставить свою страну без защиты? Это когда от Швеции мечтают оторвать кусочки и Дания, и Русь? Невозможно. – Но ты же такой умный! Такой талантливый! Ну придумай что-нибудь, пожалуйста! Отец один не выстоит, а Англия – это и мое наследство! И твое – тоже! – Риксдаг никогда такое наследство не одобрит. – Ты и так постоянно оглядываешься на них! – сверкнула глазами Мария. – А тебе бы это тоже не мешало делать. – Гедвига Элеонора проскользнула в комнату неслышно, словно тень. – Мы не можем сейчас позволить себе ввязаться в проблемы твоего отца. У нас фактически война с Русью – и эти шакалы только и ждут, когда мы ослабим защиту! А ты хочешь, чтобы мы влезли в драку, которая нам ничего не принесет? Карл кивнул, воодушевленный поддержкой матери. – Да, Мария. Мама абсолютно права. – Мама! Риксдаг! Да кто угодно – лишь бы не я! Почему?! – Хотя бы потому, что ты до сих пор не подарила короне наследника, – Гедвига Элеонора презрительно сощурилась. – Вы тоже не сразу родили, – прищурилась в ответ Мария. Карл поморщился. Жена и мать конфликтовали, начиная с медового месяца. И уступать никто не желал. Мария пошла в отца и дядю, да и вообще – кровь Стюартов… Иногда она оказывалась очень кстати, например в постели. Но чаще всего, вот как сейчас… – Ошибаешься, милочка. Мой сын появился на свет меньше чем через год после свадьбы, – с достоинством сообщила свекровь. А вы уже несколько лет вместе! Ох, гнилая у вас кровь… Мария зарделась и вылетела из комнаты. Карл покачал головой. – Мама, ну зачем? – Милый, так это ведь правда. – Гедвига Элеонора подошла к сыну, взъерошила ему волосы, ласково обняла за плечи. – Самое главное, что нужно Швеции, – наследник. А Мария – гнилое деревце, не иначе. Если еще пару лет не родит, надо будет от нее избавляться. – Мама, я этих слов не слышал. – Разумеется, милый. Да, ваш сын будет иметь права и на английский престол – если родится и если сможет его отвоевать. Но до этого еще так далеко… – Ты думаешь, нам не стоит вмешиваться в эту свару? – Ты и сам так думаешь. Пусть островитяне колошматят друг друга – какое нам до этого дело? Кто бы ни победил – мы будем только в выигрыше. – Мама, ты у меня самая умная. И очаровательная. – Льстец. – Гедвига наградила сына улыбкой. И с раздражением подумала, что невестка и правда становится слишком наглой. Убивать пора. Если не родит в ближайшее время – так точно [81] . * * * – Федя, ты долго будешь дурака валять? Софья не собиралась церемониться с братом. Ну потерял ты жену! И что? Уж больше года прошло – это первое. И работу на благо страны никто не отменял – это второе. А вы как думали? Корона – это крест. И не только для царя, но и для его ближних. Федька мог бы поступить как приличный человек. Включиться в работу, как она в свое время, помочь брату… Вместо этого означенный товарищ строит из себя гибрид между монахом и Гамлетом. Весь такой страдающе-молящийся принц. Впечатление-то производит, кто бы спорил! Особенно когда в народ запущены соответствующие слухи. Ах, как он любил жену! Да в царской семье все такие, однолюбы. А батюшка их, говорят, женился два раза? Ну так то женился, а то любил. Зато погляди, как остальные его дети? Царь свою жену только что не на руках носит, царевна на мужа не надышится, да и старшие царевны… Между прочим – не просто так распускалось. Софья была уверена, что основа любого государства – крепкая и правильная семья. А не так – дорогой, дай я у тебя рога померяю. Не растут? Кальция не хватает… Нет уж. Никакой сексуальной свободы. Может, и будут у Алексея любовницы, но настолько тайные, что даже Ромодановский об этом не узнает. А он-то почти все знает, должность такая. Крепкая семья, брак по расчету, но дети – по любви. Странно звучит? Так самые крепкие браки – те, которые заключаются с открытыми глазами. Между прочим, вот Ромео и Джульетта. Любовь фейерверком. И что? Оба умерли. Не наш метод. – Соня, что тебе надо? – Чтобы ты выполз из своих покоев и делом занялся. – И какое дело ты мне нашла? – Полезное. Поедешь на Урал. – Тебе Строганова там мало? – Мало. Там найдено железо, медь, так что мы собираемся закладывать там заводы. И лучше – под твоим чутким присмотром. – А мой сын? – Ты его и так видишь раз в месяц… – Ты не понимаешь. Шан… – Все я понимаю! Но она мертва, а ты пока жив. Так что – вперед! И с песней! Я же от тебя не жениться требую, а просто присматривать за строительством завода! – А могла бы и потребовать? – Вполне. Если это нужно в интересах династии. – Ты стала жестокой, Соня. – Ошибаешься, Феденька. Я такой и была. Слово «стала» тут неуместно. – Мне там делать нечего, я в этом ничего не понимаю. – С тобой будут знающие люди. Помогут. Сломать брата удалось достаточно быстро. Помогло еще и то, что протопоп Аввакум, вытащивший Федьку из пьянства буквально за уши, сильно напирал на долг перед державой и Божью кару за небрежение. Мол, тебе крест дан, а ты налакался, да в кусты его? Или сам в кусты? Нехорошо, за такое вместо креста и вилы получить можно… После смерти и в плохом месте. Вообще Федька последнее время сильно склонялся к монастырской стезе. Молился, постился, и все как-то истово. Но ведь не определился ж пока? Значит – используем. Софья убивала сразу двух зайцев. Уж простите, но Федя сейчас – самое слабое звено. Если сопьется – плохо, в царской семье алкоголиков и бездельников быть не должно. Но это полбеды. А если ему что-нибудь предложат? Он ведь следующий после Алешки. Хороший брат, замечательный человечек, но – мягковат. Такое тоже бывает. Вот и удалим его подальше от соблазнов. Даже если иностранные агенты и полезут ради него в Сибирь, на Урал… Ну, дело вкуса. Закон – тайга, прокурор – медведь, и приятного аппетита, косолапик. Туда пока еще доберешься да найдешь кого надо… Нет, это вам не Москва, где шпионы себя вольготно чувствуют. Слишком вольготно. Ничего, укротим. * * * – Кража?! Как такое может быть? Алексей Алексеевич и верно был в шоке. Случай был совершенно нерядовой. Кража – в царевичевой школе! Да это… это… Слов нет! Никогда такого не было, первый случай! – Узнали, кто? – Никак нет, ваше величество. Алексей покачал головой, глядя на Воина Афанасьевича. – Ай-ай-ай… И что же теперь делать? – Всех допросили, государь, занятия остановили, ждем твоих распоряжений. А какие тут могут быть распоряжения? Вот уж чего Алексей не знал, а потому… Серебряно прозвонил колокольчик. – Пусть ко мне зайдут царевна Софья и боярин Ромодановский. Секретарь поклонился и исчез. Алексей кивнул дядюшке на кресло. – Ты присаживайся пока, расскажи, как тетка, как дети? – Замечательно. Мальцы уж взрослые совсем, так я хотел тебя просить отправить их куда-нибудь послужить Руси… – Крым подойдет? – Почему бы нет? Турки там сейчас как – лютуют? – Налетают иногда… – Это плохо. Мне бы хотелось, чтобы они пороху понюхали. Ну что может вырасти из мальчишки, если он с врагом глаза в глаза не переведался? – Не боишься отпускать? – Боюсь. И Аня боится. Только вот опаснее, коли они глупыми боярскими детьми вырастут. – Уже не вырастут, не те у них родители. – Спасибо, государь, на добром слове. Алексей смотрел на Воина Афанасьевича. Да уж… За пятьдесят перевалило. Уж и волосы сединой выбелило, но спина все еще прямая, тут годы не согнули. – Что случилось, государь? При посторонних Софья строго следила за собой. Хотя все равно иногда оговаривалась, называя Алексея братиком. Ну, бывает… Ромодановский поклонился, молча перемещаясь в угол комнаты. – Рассказывай, дядюшка… Воин Афанасьевич послушно принялся рассказывать. Школа работала как обычно, ничего беды не предвещало. А потом один из детей боярских, Михайла, шум поднял. У него подарок отца пропал – кольцо с лалом драгоценным. Мальчишка его оставил в шкатулке, потому как неудобно на занятиях да с украшениями… – А что вообще он делал в школе с украшениями? – нахмурилась Софья. Воин развел руками: – Так день рождения у него был. Отец приехал, подарками засыпал, для всего класса стол накрыл, ну, как принято – и колечко подарил. На выходных Мишка все бы отцу отдал, в школе такое ни к чему, но… – Понятно, – кивнула Софья. – И опять же, десять лет мальчику исполнилось. Дата… – Да, дата хорошая… кольцо в шкатулке лежало? – Именно. Софья коварно улыбнулась: – А где та шкатулка? – В спальне мальчишек. Я ее запер, чтобы никто ни к чему не прикасался – и в Москву. Софья довольно улыбнулась. Ну да, она сама так составляла устав школы. – Там никто ни к чему не прикасался? – Нет. Я распорядился. Детей перевели в другую спальню, у комнаты охрана. – Тогда все просто, – Софья улыбнулась. – Осталось только решить вопрос: нам съездить в Дьяково или лучше все привезти сюда? – Нам, разумеется. Заодно и проветримся, – пожал плечами Алексей. В отличие от отца, он в поездку год не собирался. Быстрый конь, отряд сопровождения… Кареты? Ближники? Подушки-одеялки? Тьфу на вас! Может, еще и в нужник со свитой ходить? Софья честно предупредила мужа и, получив благословение, отправилась вместе с братом. Кони споро несли их к Дьяково. Брат и сестра молчали. Воспоминания захватывали в плен. Когда-то они были всего лишь царскими детьми, были свободны… Хотя – нет! Не были. Никогда они не были свободны от своего креста. Вот и школа. Купола, терема, все красиво, как на картинке. А дальше – просто. Осмотреть шкатулку. Красивая, из полированного дерева – и на ней отчетливо выделяются отпечатки пальцев. Нанести на них угольную пыль и собрать группу. – Пусть вор признается сам, – произнес Алексей Алексеевич. Молчание. Двадцать две пары глаз настороженно смотрят на царя. – Последний раз говорю: если вор признается, казнить его не будут. Если не признается – все в моей воле. Но воровства в этой школе не будет. Софья тем временем осторожно наносила на шкатулку угольную пыль. Конечно, без скотча сложно, но и так можно кое-что увидеть. Отпечатки пальцев владельца уже есть, оставалось сравнить. Долго, муторно, неудобно… Только вот остальные способы результата не дадут. Не пытать же детей? И выгонять весь класс тоже не стоит… Пока Алексей Алексеевич пытался воздействовать на совесть учеников, Софья еще раз пошепталась с Ромодановским. И они тоже вошли в комнату, где проводилось дознание. – Государь, дозволь слово молвить? Алексей кивнул, глядя на сестру. – Не сознался тать? – Молчит. – Можно переходить к дознанию, государь? – Да. – Тогда… Сейчас все по очереди пройдут в ту комнату. – Дети с ужасом уставились на Софью, и царевна подняла руку. – Пытать вас и причинять вред никто не будет. У вас просто возьмут отпечатки пальцев. Ответом были круглые глаза детей. – Вам этого еще не рассказывали, но узоры на пальцах у каждого человека индивидуальны, именно поэтому в Китае вместо подписи часто ставят отпечаток пальца. Когда тать лез в шкатулку, он оставил на ней отпечатки. Вот чьи окажутся, тот и ответит. Или – те… Ответом было молчание. Дети верили царевне, но… кто? А если шкатулку несколько человек потрогало? – Предупреждая ваши вопросы, отпечатки пальцев сохраняются последние. И не думаю, что наш ворюга был в перчатках… Показалось Софье – или в глазах одного из мальчишек мелькнул страх? Но и Ромодановский сделал шаг вперед. И Алексей впился глазами в паренька, и Воин Афанасьевич… – Ты! С тебя и начнем! – Ей-ей, ничего я не брал, – заныл мальчишка, но государь был неумолим. – А что тогда нервничаешь? Сейчас отпечатки возьмем, сравним – и если ты к шкатулке не прикасался, то отпустим. – А коли нет, – прогудел Ромодановский, – то пожалуй ко мне, в Разбойный приказ. Там у меня спрашивать-от умеют! Плеточками, щипцами, железом каленым… Методика «злой-добрый следователь» не дала сбоев и в семнадцатом веке. И через пять минут воришка уже каялся, сваливая все на беса, бедность и любимого папеньку, которому денюжка нужна, а то бы он ни в жисть! Да никогда бы… – Звать его как? – тихо спросила Софья. – Алексашка. Данилы Меньшикова сын. – Александр Меньшиков? – Да, – не понял удивления царевны Воин Афанасьевич. – А кто его родители? – Отец в царских конюшнях работает, мужик крепкий, хозяйственный, вот и порадел сыну. В ноги мне бросился, просил за мальчишку, а тот… – Гнилое семя, – фыркнула Софья. Ромодановский тем временем дожал мальчишку и вызнал, где спрятан перстень. Посланный слуга там его и нашел – в одной из щелей между бревнами, законопаченный мхом. Кольцо действительно было дорогим. Массивная оправа, алый камень… – Что с сопляком делать? Трое мужчин и женщина переглянулись. И чуть ли не единогласно вынесли вердикт. – Пороть – и юнгой на флот. Пусть там научат… линька́ми. И пороть – перед всей школой, чтобы знали, что не будет в ней воровства. И прощать такое не станут. Ни на первый, ни на единственный раз. Был бы боярский ребенок – все равно бы пороли и на флот. Потому что один сопляк такое дело загубить мог… Софья смотрела и думала, что жизнь складывается очень причудливо. Не будет Александр в этом мире товарищем Петра. И министром не будет, и главным вором всея эпохи, и Екатерину не подберет где-то в обозе… А что будет? Лучше ли? Хуже? Нет ответа. Но вперед идти надо.

Крылья Руси Падают мысли, падают листья Желтым осенним грустным дождем Мы не приходим, мы не уходим, мы ничего не ждем Кружатся люди, кружатся лица В вихре сомнений болит голова Правы, неправы, имели право – сила всегда права Верят чужие, верят родные, В страшную сказку ночью поверь Мы так решили. Мы заслужили. Мы – приоткрыли дверь. Кровь проливали. Жизнь отдавали. Ноги до кости сбивали в пути. Право и слава. Крест и отрава. Мы – не смогли уйти. Глава 1 1684 год Бунт – это всегда неприятно. А если в детских воспоминаниях у тебя числится Фронда – вдвойне противнее. Так что Людовик метался по дворцу, как дикий зверь. – Твари! Сволочи! Справедливости ради, христианнейший король-солнце употреблял и другие слова, но историки их не сохранили. А зря – фольклор бы сильно обогатился. – Ваше величество, Ла-рошель, Ним, Монтобан, Кастр, Юнеза… В Лувуа полетела чернильница, но канцлер уклонился со сноровкой опытного придворного. – Пошел вон… и…! Лувуа послушно вылетел за дверь. Когда король в таком настроении – тут не титулов и земель, головы лишиться можно. И, в общем-то, за дело. При поддержке Англии (Монмут, сволочь) и Нидерландов (добьют когда-нибудь этого потомка Вилли Оранского от неизвестной шлюхи – или нет!?) французские гугеноты встали на дыбы. Народ это был крепкий, основательный и обиду спускать не склонный. Если бы выбора не было – они бы, конечно, сдались и уехали куда-нибудь, но тут нашла коса на камень. Просто так с государством бороться нельзя. С государственной машиной должно бороться государство. А в данном случае их вступило в борьбу аж три штуки. Нидерланды и Англия – даже демонстративно, им Людовик был, что та кость – поперек всего пищеварительного тракта. Дания помогала потихоньку, не светясь, но и не сильно скрываясь. Примерно так же вела себя Испания. Конечно, католицизм там был в приоритете (чтобы не сказать – в авторитете) и святая инквизиция немножко не одобряла королевскую инициативу, но дон Хуан – это вам не Карлос, с ним поспорить не удавалось, да и вообще – грабить братьев-католиков не комильфо, а французы так гадили испанцам в колониях, что ей-ей, все христианские чувства испарялись. Русь? Ну, про Русь вообще никто не думал. Но Софья денег не жалела. На хорошее-то дело?! На беспорядки у врага!? Тут сколько хочешь отвалишь, лишь бы подольше и побольше! Тем более, что под шумок продолжался отгрыз (а иначе и не скажешь) колоний от Англии. Русь уже ухватила себе Барбадос и вовсю там обустраивалась. Корабли испанские, солдаты – казаки, пушки – русские, кому не нравится – удавитесь. Сочетание просто убийственное. Но лучшее оружие и лучшие солдаты гарантировали безопасность земель. А корабли… Пока у Софьи их было мало. Хватало на торговлю в Архангельске, на патрулирование Финского залива и на Крым. Строились еще, конечно, строились. Но мало же построить как следует! Надо собрать команду, обучить, экипировать – много чего надо. Так что деньги вкладывались во флот чуть ли не пятой частью всего бюджета, ну а параллельно – финансировались такие хорошие вещи, как бунты и восстания у соседей. Пусть разгребаются у себя и не лезут в чужие дела. Людовик пока был не в курсе русского участия, но ему и так хватало. Все города, в которых был избыток гугенотов – полыхнули пучком соломы. Варфоломеевская ночь!? Да гугеноты за нее с лихвой расплатились только за последний месяц! Католиков сбрасывали со стен, вздевали на вилы, жгли живьем и проделывали еще кучу неаппетитных вещей, которые мог подсказать только воспаленный разум истинного фанатика. И Людовик ничего не мог сделать! Вообще ничего! Только брать каждый город и усмирять. Но… Для войны нужны три вещи – деньги, деньги и еще раз деньги. Кто-то приписывал эту фразу Людовику 12-му, кто-то маршалу Тривульцио, но менее правдивой она от этого не становилась. А вот деньги… Кольбер мирно почил в своем имении, а где их взять – не сказал. А Лувуа – сволочь, сволочь, сволочь… Гнев опять взбурлил в крови Людовика. Сир, гугенотов осталось мало, все, кто хотел – стали католиками, вы примете великое решение, за которое вас будут благословлять потомки… Гррррр! – Сир, вы печальны, – маркиза де Ментенон появилась из-за портьеры. После того, как из кабинета вылетел Лувуа, она решила подождать немного и попытать удачи. Людовик ответил ей взглядом тигра-людоеда, которого повели к стоматологу, но маркизу это не испугало. Как управлять венценосным любовником, она знала. Не учла лишь одного – в какой-то момент любой мужчина становится неуправляемым. И у Людовика этот момент был связан именно с бунтом. Фронда… Детские страхи, наложенные на взрослую ярость – смесь взрывоопасная. – Могу ли я чем-либо помочь вам, сир? – Поди прочь, – рыкнул Людовик. Не помогло. Маркиза наоборот, прошла внутрь и стояла совсем рядом с венценосным любовником. Положила ему руку на плечо, вздохнула. – Сир, это временные трудности. Но подумайте, сколько человек будут счастливы вашим решением? Это богоугодное дело, которое, без сомнения… – Счастливы!? – Вепрем заревел Людовик. – Все будут довольны!? Богоугодное дело!? У меня страна полыхает, а ты… Маркизе бы промолчать, уйти, скрыться с королевских глаз долой, но… – Вы же понимаете, что ни одно великое решение не обходится без потрясений. Но народ будет благословлять вас… А вот этого ей говорить и не стоило. Людовик еще от Лувуа не остыл. – Маркиза, – вроде бы тихий голос короля заставил мадам де Ментенон съежиться, – я нахожу, что пребывание при дворе плохо влияет на ваш рассудок. А потому – чтобы через час вы уже сидели в карете, и та неслась во весь опор к крепости Ниор. Вам все понятно? Франсуаза задрожала, как осиновый лист. Этого короля она еще не знала. Галантный с женщинами, Людовик старался не показывать им свою темную сторону. А она была, еще как была… – Сир… – … и … и немедленно!!! – взревел его величество. Мадам Скаррон опрометью вылетела из кабинета. И, кстати, уложилась в час. Жить захочешь – еще не так уложишься. Оставаться навсегда в крепости она не планировала, но судьба в лице Великолепной Анжелики решила иначе. Маркиза де Фонтанж не была особенно умна. Но с мужчинами обращаться умела на уровне инстинкта, а потому пока Людовик бушевал – она пряталась по углам, не рискуя получить трепку. Она вышла, когда его величество успокоился – и стала активно интриговать против мадам де Ментенон. Взяла к себе детей Атенаис де Монтеспан, которые сильно порадовались смене строгости на свободный дворцовый режим, окружила любовника заботой – и Людовик решил, что не так уж ему и нужна Франсуаза. Нет, он ее может и вернет, но потом, потом… Франсуаза сидела в крепости Ниор, Анжелика блистала при дворе, а время шло… * * * – Соня, да он страшный! И дурак, к тому же! Боярыня Морозова даже не подняла глаза на сестру, которая расхаживала по комнате. – Феся, милая, а где ты среди королей красавцев видела? Все они страшные, потому что столетиями на кузинах женились. – И дурак, сама же говорила! – Вот видишь, одно достоинство у него уже есть. А то и несколько, – Софья аккуратно поставила перо в поставец, понимая, что покоя ей не видать, и посмотрела на сестру. М-да… Красавица. Черные волосы, гладкие, как смоль, толстенная коса, малым не до колен, громадные синие глаза, ресницы на полщеки… Двадцать лет? Да что вы! Не больше пятнадцати! А то и меньше! Если б не фигурка, в определенных местах просто рвущая сарафан, Феодосия казалась бы девочкой, настолько молодо она выглядела. Мраморная кожа, легкий румянец на щечках… хороша! Слов нет, насколько она хороша! Софья невольно смягчилась. При всем своем окаянстве, малышку Фесю она любила – насколько вообще могла. – Подумай сама, маленькая. Ты – сестра русского государя, абы за кого тебя замуж не выдашь. А тут – наследник великого курфюрста, прусский герцог. Первый раз уже был женат, что с женщинами делать – знает, дурной болезни нет, лекари проверили, зато есть дочь. Проявишь заботу к малышке… – Малышке! – Девочке четыре годика, самое время стать ей мамой, – отрезала Софья. – Настоящей, заботливой. Сможешь это сделать – так тебя и ее отец полюбит, уж поверь моему опыту. А там и своих родишь, ты сможешь. Феодосия возмущенно топнула ножкой. – Соня, я уезжать не хочу. – Значит, в монастырь. – Соня!!! – Феся, а как ты хотела? – Софья не издевалась над сестрой, она искренне сочувствовала девушке, но что тут можно изменить? В пределах родной страны жениться могут только цари и царевичи, девчонок тут замуж не выдашь. Она – исключение, и то… до сих пор! Всегда и везде! Царевна Софья! Сколь свекровка зубами не скрипела, а – царевна. – На Руси ты замуж не выйдешь, а тут вполне приличный вариант. Наследник, на пять лет тебя старше, симпатичный, податливый – лепи, что хочешь! – Да не хочу я! – А тогда, – жестко отрезала Софья, – тебе следовало родиться в другой семье. Царская кровь накладывает определенные обязательства, ты об этом знала. Всегда знала. Феодосия хлюпнула носом, но сестру не разжалобила. – Соня… – Собирайся в дорогу, – устало сказала Софья. – И не дури. Влюбить в себя парня ты сможешь, а остальное… пока он будет развлекаться, ты будешь править. И людьми, и страной – справишься. Чего ты хочешь? Великих страстей? Они проходят, остается лишь пепел. Любовных утех? А то ты сама не видишь, чем все эти «любови» кончаются. – У вас-то с Ваней не так! – У нас не так, потому что мы с детства вместе, – поправила Соня. – А у тебя будет иначе. И не надо бояться. Ты справишься… Еще полчаса она уговаривала сестру, а когда за Феодосией закрылась дверь, облегченно перевела дух. Да уж! Знала бы сестренка, какие интриги плелись ради ее брака! Как пришлось срочно скомпрометировать Софию Шарлотту Ганноверскую, сколько пришлось заплатить внебрачному сыну Людовика и как капали на мозг мальчишке, внушая, что не все ж его братцу! А ты-то чем хуже? Тем, что родился не от той женщины? Но ты же достоин! Не меньше достоин!* * Луи-Огюст де Бурбон, герцог Мэнский, внебрачный сын Людовика XIV от мадам де Монтеспан. На два года младше Софии Шарлотты, но по тем временам такие мелочи не учитывались, прим. авт. В итоге, герцог Мэн соблазнил Софию Шарлотту, женился, и активно делал ей ребенка. Людовик Четырнадцатый, кстати, против не был. Не один сын, так другой, все равно в его казну прибыток. А прусский курфюрст, то есть его наследник, остался без невесты, да еще с оскорблением от Франции, вот тут-то и подвернулась Феодосия. И Русь роднится еще с Пруссией, а это хорошо, это очень даже неплохо, это большие перспективы в будущем. Софья здраво оценивала сестру. Конечно, Феодосия поломается, покапризничает, но согласится и поедет. И постепенно заберет себе всю власть в герцогстве, она сможет. Так вот и будем прирастать, то друзьями, то союзниками… * * * – Да, Имре? Имре Текели посмотрел на жену. За время их брака красота Илоны не увяла. Впрочем, она была из тех женщин, что и в девяносто будут приковывать к себе внимание. Осанка, тяжелые косы, громадные глаза, правильные черты лица – как есть, королева. Да она и в самом деле – королева, просто пока не коронована. Ракоци и Зриньи в Венгрии – это как бы не повыше императорского титула. – Мне пришло письмо от Леопольда. – Что ему нужно? – Вену они отбили, у себя порядок хоть как-то навели и сейчас он хочет пойти против турок. Мы должны беспрепятственно пропустить его войска через свою территорию, помочь оружием, людьми и вообще – принять участие, как его вассалы. – Но мы не его вассалы! – Вот это я и отвечу. Пусть пишет Михайле, если король согласится, так мы поможем… – Но мы же тоже отпишем? Имре улыбнулся. – Разумеется, любовь моя. Родственные отношения с двумя государями давали надежду. Ввязываться с драку с Турцией? Из-за ненавистного Леопольда?! Да гори он ясным пламенем! Пусть разбирается сам. К тому же, сей император всю жизнь действовал по принципу: «дайте попить, а то так кушать хочется, что переночевать негде…». Нет уж. Пусть разбирается сам. А Венгрия будет держать нейтралитет. Пропустит его войска, но пропустит и турецкие войска, и поддерживать никого не будет. Надоели! Людям нужна спокойная жизнь, а не война за чужие интересы! Вот! * * * – Дорогая супруга, благодарю вас за дочь. – Мой возлюбленный муж, я счастлива исполнить свой долг перед вашим родом.. От слов за версту тянуло пафосом, но куда деваться? Испания… Его высочество дон Хуан благодарил свою жену за подаренного ребенка именно так. И за первого, и за второго, и за дочку… да, за несколько лет Мария родила ему троих детей. Теперь можно и отдохнуть. Сын – наследник, сын – запасной и дочка на закуску. Теперь если рожать, то года через два, чтобы тело успело отдохнуть. Все-таки беременность, даже если ее легко переносишь, плохо сказывается на организме. Она его изнашивает. И сейчас измученная Мария просто выполняла ритуал. Она знала, что после мужа в комнате окажутся Карлос и его супруга – Мария-Луиза. И та будет смотреть ненавидящими глазами. Увы… Дон Хуан в свои года был куда как больше мужчиной, чем его младший брат. Мария знала достоверно, что ни один половой акт с участием Карлоса не был доведен до конца, хотя супруга старалась! Искренне старалась! А толку? Карлос физически не мог ничего, хоть ему всю «Камасутру» по листику скорми, как цинично выразилась сестрица Соня! Сделать ребенка от кого-то еще у ее величества возможности тоже не было, разве что Хуан постарался бы, но дражайший супруг и в мыслях не имел наставлять рога нежно любимому и всячески опекаемому братику. Что вы, как можно-с!? Да и сама Мария позаботилась. Какой лучший способ от загулов супруга? Да сделай ты так, чтобы у него на других сил не осталось! Не умеешь? Учись! И сама удовольствие получишь, и насчет мужа спокойна будешь. Скандалы – это не метод, любовью надо и только любовью! Лаской и нежностью. Карлос старшую сестру (пусть Мария была примерно его ровесницей, но замужем за старшим братом – значит, старшая сестра) поцеловал в щеку. И подарил гарнитур с рубинами. Мария поблагодарила вполне искренне. Она привязалась к этому уродцу. Карлос, несмотря на все его недостатки – то есть дурную кровь, беду с разумом и телом и дворцовое воспитание (только сейчас Мария понимала, что сделала для нее сестра и как уродуют во дворцах тела и души власть имущих) был милым и добрым парнем. Даже скорее мальчиком. Ума-то Бог недодал… Глуп он не был, но наивен – да! Мария иногда поражалась, какими заковыристыми путями идут мысли в этой несчастной голове. – Милая сестрица… Протокольные фразы – и искренняя приязнь в глазах, на которую она и отвечала таким же теплом, заботой, участием. Не жалостью, вот жалости у нее не было, недаром говорят, что дети и животные не обманываются. Карлос чувствовал отношение женщины к себе, и в ответ дарил Марии искреннюю симпатию. Дон Хуан видел, как жена относится к его несчастному братишке, без брезгливости, без отвращения, с сестринской заботой – так сможет не всякая женщина, и он искренне уважал Марию за эти чувства. – Ваше величество…. Мария отвечала вежливыми заковыристыми фразами, с трудом (после родов-то!) подбирая слова, но в ее глазах было настоящее тепло, которого так мало получал бедный испанский мальчик. И Карлос улыбался в ответ. А вот Мария-Луиза так и сожрала бы! Ну и шут с ней, пусть злобится. Главное, чтобы не укусила. * * * – Что случилось? Павел Мельин смотрел на боцмана, отмечая и каменное выражение лица, и злые глаза, и стиснутые губы. Ох, непростое что-то сталось. Но что? Петр Игренев сплюнул за борт, избегая попасть на чисто выскобленную палубу – за такое могли и корабль драить заставить от носа до кормы. Боцман ты там, не боцман… – Да юнга этот… – Меншиков? – тут же вспомнил Павел. – Он, стервец! – Что натворил этот щенок? Неприязнь Павла была оправдана. Ну не любят люди «протекционистов». Нигде и ни в какое время! А Меншиков попал на флагман именно что по протекции. Выгнанный за воровство из царевичевой школы, он вообще-то должен был отправиться куда-нибудь на галеру на веки вечные – пусть не гребцом, но юнгой там немногим лучше. Вместо этого царевна Софья лично попросила Павла приглядеть за парнем. Мол, коли исправится – хорошо, ну а если нет – пусть суд ваш будет короток и справедлив, слова не скажу. Уж чем этот сопляк заинтересовал царевну? Но Мельин честно приглядывал за мальчишкой, и друга приставил, ну и что? Трех месяцев не прошло… – Ворует он. У команды крысятничает…. – Не оговор? – Нет. У Мишки браслет пропал, с боя взятый, уж он убивался. Деньги пропадали, а тут… Павел кивнул. Ну да, деньги – дело такое, на них же не напишешь, где чьи. А вот браслет – вещь памятная, трофейная… Турки последнее время сторожились и старались не задевать русских, но стычки иногда происходили. И трофеи, конечно, были. Поль у команды по карманам не шарил, справедливо рассудив, что от медяков казна не обеднеет, а матросам приятно будет. Что с боя взято, то свято. Ну и… Браслет – и браслет, что в этом такого? В браслете-то ничего, но в его пропаже! Петр, не поднимая шума, и принялся обыскивать корабль, рассудив, что посреди моря спрятать уворованное особенно некуда, а умному человеку все тайнички завсегда откроются. И – нашел в небольшом тайничке. Тот, кто его оборудовал, явно был новичком, не подумав, что свой-то корабль и капитан и боцман до досточки знают. А как иначе? Ты ж ему жизнь доверяешь, хоть в шторм, хоть в бой – и платить обязан любовью и верностью. Пусть береговые смеются, но для моряка корабль – это как жена, любовь, дом… Одним словом, боцман проследил за тайничком – и увидел Меншикова. А в тайнике добавилось монет. Так что делать-то с мерзавцем? А что тут сделаешь? Снисходительность проявлять – только мерзавцев плодить. А потому Алексашка был выпорот кнутом без всякой жалости и выкинут в лодку. А ту оттолкнули от корабля. Коли верно, что оно не тонет – может, и выплывет. Да и не звери моряки, бурдюк с водой и несколько сухарей негодяю оставили. Скатертью дорога, а на Русь не возвращайся. Кто увидит – ноги выдернет. * * * – Чума! Жуан, мне страшно! – Белла, нам надо уехать. Иван смотрел серьезно и строго. Принцесса всхлипнула, вытерла слезы и посмотрела на почти мужа. – Куда, Жуан? – Из города – обязательно. И подальше, пока эпидемия не пройдет. – Почему же? – Потому что если мы тут останемся – шанс заболеть очень велик. Я не хочу рисковать твоей жизнью, ты мне слишком дорога. – Ты знаешь, отчего болеют чумой? Педру в этот раз не подслушивал, просто шел к дочери. Но после слов Ивана решил прояснить ситуацию. Чума набирала размах, вспыхивая пожарами по городам и деревням, косила косой людей, заставляя церковников молиться за грешные души – напрасно! Все было напрасно. Но если на Руси знают, как это остановить… – Знаю. На Руси то давно известно. – И отчего же? – тут уж не вмешаться в разговор молодых было невозможно, но Иван смущаться и не подумал. Личный духовник его величества, отец Фернанду* смотрел строго, только Ивана взглядами было не напугать. * автор не уверен, что это был именно отец Фернанду, но без личного духовника тогда дело не обходилось, прим. авт. – От грязи и крыс, святой отец. – Вот как? Расскажи подробнее, сын мой. Иван согласно кивнул, предлагая слушателям устроиться поудобнее, вино, фрукты…. Педру был весьма и весьма неглуп, поэтому и духовника он себе подобрал соответствующего. Не архиепископа, не кардинала, а просто – обычного монаха, не карьериста, но очень умного и образованного человека. Верующего истово, но с широким кругозором. А такие люди Ване всегда нравились. Бог есть? Безусловно! И спасибо ему за все! Но главное, что он сделал для человека – это дал ему жизнь и разум. А коли у тебя не хватает ума применить второе, чтобы сберечь первое – кто ж тебе виноват? Даже родители тебя всю жизнь за ручку не проводят. А потому Иван и рассказал, как мог. Чума? Крысы, насекомые, грязь, нечистоты, плохая вода, воздушно-капельный путь передачи заразы в том числе… Методы борьбы? Маски, подобные лекарским – безусловно. Костюм чумного доктора – идея неплохая. Но и остальное должно соответствовать. Не построишь корабль с помощью одного топора, так и тут – от одного метода много пользы не будет, комплекс нужен. Бани, омовения, обязательное кипячение воды, изведение крыс, вшей, блох… Ваня говорил долго. И когда закончил, удостоился пристального взгляда монаха. – Так делают на Руси? – Нам легче. У нас, почитай, каждую зиму морозы, вот болезнь и не выживает. А у вас ей самое раздолье. Не говорю, что выживут все, но если делать, как я рассказал – число погибших уменьшится. – М-да, – Педру был задумчив. – Это большие деньги, но… я найду их. А вот вы… – Отошлите Беллу из города? Я могу остаться, но её жизнью я рисковать не согласен. Педру усмехнулся. – Отошлю. В удаленный замок в горах. А ты, Жуан, оставайся, если хочешь. Думаю, твои советы будут ценны… Иван поклонился. Конечно, за себя он тоже боялся. Оспа – дело другое, от нее он был привит. А вот чума… Но семи смертям не бывать, а одной не миновать. Белла должна быть в безопасности, а он – мужчина. Он справится. Педру, глядевший на будущего зятя, одобрительно покачал головой. А ведь молодец парень. Неглуп, не труслив… м-да. Королевская кровь. * * * Контроль – это хорошо. Но вот полноценным его сделать никогда еще не удавалось. А потому… Мой любезный дядюшка! Перо летало по бумаге, времени у женщины было очень мало, а написать требовалось так, чтобы было понятно, но не давало точных указаний на адресата или отправителя, буде оно попадет не в те руки. Спешу сообщить, что на этот раз двор порадовался дочери Короля Морей. А король не может порадовать свою жену тем же сокровищем. Если все продолжится так же, брак их останется бесплоден. Кого же назначит наследником Карлос? У небезызвестного Вам князя есть еще и сыновья, и король задумывается… Задумайтесь над этим и Вы. С молитвой о Вашем здоровье. Преданная Вам племянница. Письмо, больше похожее на записочку, сворачивается в тугую трубочку и прячется в рукав. Потом его передадут одной из свитских дам – и оно полетит в la belle France*, где его и прочтут. И сделают выводы! * прекрасную Францию, прим. авт. А вот последствия… Пишущая отчетливо осознает, что эти строки могут грозить смертью женщине, которой она недавно желала счастья в связи с рождением дочери. Ну, так что же? Почему эта стерва уже изведала радость материнства трижды, а она…? Неважно, это неважно! Какое бы решение не принял его величество, женщину это не касается. Она просто подсказывает и направляет. Отчитывается. А остальное от нее не зависит! Вот. * * * – Алеша, поздравляю! Уля, милая, ты чудо! Сын – просто богатырь! Ульрика ответила улыбкой. Да уж, если бы сейчас ей дали выбор – выходить замуж в Швецию или на Русь, она бы и минуты не колебалась. И письма, которые она писала брату, были искренне пронизаны счастьем. Муж, любимый и любящий, замечательные дети, большая семья, в которой никто не держит в кармане нож, в которой приняли ее как родную, нашли ее собственное место, на котором она – именно она! – незаменима, разве этого мало? Да это безумно много! – Сонечка, а от вас мы еще детей дождемся? Софья пожала плечами. – Как получится. Не то, чтобы она специально избегала зачатия, но после дочери пока не беременела. И не жалела об этом. Дела отнимали столько времени… они втроем, с Алексеем и Иваном едва тянули этот неподъемный воз! И не факт, что с течением времени станет легче! Хорошо хоть Уля умничка, отлично включилась в цепочку и воспитывает всех детей в нужном ключе. В результате, Александр, старший сын Алексея, был твердо уверен, что ему надо учиться и учиться, чтобы стать хорошим правителем. У Ангелины проявились незаурядные актерские способности – хитрая лисичка могла очаровать кого угодно. Софья считала, что это полезно. Выйдет замуж – так особо оценит. Второй сын Алексея – Михаил, чуть ли не с рождения тянулся к кораблям и всему водоплавающему. Вот пройдет царевичеву школу – и добро пожаловать на флот. Да и ее собственные дети не отставали. Правда, склонностей к войне не было ни у одного, но вот математические способности мальчишки унаследовали в полном объеме, уже сейчас решая в уме задачки и перемножая трехзначные числа. Ну и ладненько, будет кому Ваню заменить, когда тот на покой уйдет. А вот кто заменит ее? Пока в молодой поросли Софья не видела никого подходящего. Тут нужен особый склад ума, сочетание холодной расчетливости с жестокостью, при этом человек должен применять оба качества без наслаждения, просто по необходимости и математическими способностями. Плюс импровизация… Но время еще есть. Может, что-то подобное получится из Ангелины. Или из ее собственной дочери, которая уже сейчас обожает тавлеи, или из этого малыша… – Как назовете? – Дмитрием, – пожал плечами Алексей. Ну, почему бы и не Дмитрием. Хорошее имя, царское. Были уже на Руси такие царевичи… * * * – В монастырь? Женский? Банщиком? Софья не собиралась церемониться с братом. Федор надулся, как крыс на рис. – Соня, твои шутки неуместны. – Федя, неуместно твое поведение. Какой монастырь, когда у тебя ребенок? Ты на кого его оставишь? – На тебя. Соня, милая, ты же понимаешь, что мне жизнь не в радость… – Да мало ли кому она не куда! Живут же люди, а ты с жиру бесишься! – Соня… Протопоп Аввакум вошел в комнату как раз вовремя, помешав сестрице оторвать любезному братику голову. Ну надо же – монастырь! Вместо работы на благо общества и лично Руси! Мало ли у кого жена умирает!? Так все ж потом живут! И ничего, нормально! Работают, детей растят… а этот – то в алкоголизм, то еще куда. Что за наглость?! – Сонечка, отпусти его. Аввакум был неотразимо убедителен. Но не для царевны. – Нас не так много, чтобы принцами разбрасываться. Дети когда еще в возраст войдут, а Федя уже сейчас помочь может. – Пусть примет послушание, а там и постриг. Тяжело ему в миру, я же вижу… – А кому сейчас легко, отче? – Софья топнула ножкой в дорогой туфельке. – Федя, хоть звезд с неба и не хватает, а все ж его присутствие в тех или иных местах полезно! – У него другое призвание… – У всей царской семьи одно призвание – родине служить. Иного и быть не может. Софья уперлась бараном, Аввакум настаивал, Федя просил… одним словом, через два часа обе договаривающиеся стороны пришли к консенсусу. Еще десять лет Федя добросовестно пашет на благо родины и брата. Потом – хоть в монастырь, хоть куда. Сейчас ему тоже никто не мешает готовиться к постригу, но так, чтобы это делу не мешало. Лучше бы, конечно, еще раз жениться и детей нарожать, но тут Софья настаивать не будет. Имеющегося воспитаем, а там – кто знает? Может, еще и передумаешь? Федор передумывать не собирался, но об этом собиралась позаботиться Софья. Надо бы наведаться в школу, есть там такая Марфуша Апраксина – красавица, аж глаз не отвести. Попала к царевне после смерти отца, семья бедная, в долгах, как в шелках, но боярыня ведь, не кошка безродная! В жены царевичу сгодится, ежели что… Вот и подумаем, как их правильно подвести друг к другу. Девочка хорошая, умненькая, правильная… хватит горевать по почившей китаянке! По ней даже родной брат не горюет, а муж никак в себя прийти не может! Софья ее вообще-то хотела выдать замуж за другого человека, но чего не сделаешь для родного брата? * * * Мария кормила дочь. Сыновья играли у окна. Фрейлины были безжалостно выставлены за дверь. Ворчите, не ворчите – мне все равно. Пусть здесь Испания, но я – русская! И попробуйте только мне возразить! Мигом со двора выгоню! А потому дети проводят много времени при матери, которая учит их говорить, в том числе и по-русски, рассказывает сказки своей родины, поет песни, учит играм… Дверь скрипнула. – Дорогой! Мария улыбнулась супругу. Дон Хуан выглядел уставшим и осунувшимся – и она еще раз подумала, что правильно нарожала детей. Так вот стукнет супруга инфаркт, а у нее наследники останутся. Законные – и единственные из Габсбургов, кто будет иметь права на престол после смерти Карлоса. – Налить тебе вина? – Корми ребенка, я сам. Супруг удобно разместился в кресле, потянулся… – Куда бы сбежать от этих государственных дел? – У меня так брат всегда говорит, – улыбнулась Мария, – так ведь все равно не сбежите, потому как это – ваш долг. – Да, ему надо написать… Разговор шел своим чередом. Русь, политика, Франция, война с турками, Испания, колонии… Потом муж ушел к себе, а она осталась. Все равно супружеские отношения им пока не грозили – слишком мало времени прошло после родов. Дети играли у окна, смеялись, шутили, она уже собиралась спать… Мария так и не поняла, в какой момент насторожилась. Но… будь она кошкой – у нее бы вся шерсть распушилась и спина выгнулась. Потом уже, вспоминая, она поняла – шаги. Ее насторожили именно шаги. Быстрые, уверенные, ничего общего с тем, как ходят во дворцах. Тем более – на женской половине дворца. Мария схватила детей, быстро впихнула их в гардеробную, сунула старшему дочку. – Что бы ни было – не вылезайте, пока я вас не позову. Или отец. Поняли? Во дворцах взрослеют быстро. Мальчишки кивнули, прячась в платьях матери. Они не выйдут, а она… Господи, помоги! Не за себя прошу, но переступив через мой труп, они пройдут к моим детям… Только после моей смерти! За дверью послышался лязг металла… охрана дорого продавала свою жизнь. Мария рысью метнулась по комнате. Когда-то ее учили защищаться тем, что есть под рукой. И умирать, как овца на бойне она не собиралась. Сверкнул нож, распарывая неудобные юбки, остатки ужина еще не унесли – и слава Богу! Первый вошедший поскользнулся на жирной подливке и умело разложенных фруктах – и достаточно неудачно упал навзничь. Сейчас бы и добить, но… Шестеро… Мария трезво оценивала свои шансы. Ей не справиться. Но один временно выбыл из строя. Она хотя бы выиграет время, потому что ее смерть – это и гибель детей. Но если она протянет время – может прийти помощь. Главное поднять шум, позвать на помощь. Это нападающие надеются убить ее и уйти. Она уйти не надеется. Ей – некуда. За своего ребенка любая женщина кинется зверем. Мария же, загнанная в угол, была вдвойне опасна. Лица мужчин были закрыты масками, в руках – кинжалы. Это хорошо, значит, им надо подойти поближе, а она должна держать дистанцию. И еще хорошо, что в ее комнате было оружие. Хоть какое-то… Грохнул пистоль. Пятеро. И еще один выстрел. Вот сейчас Мария и оценила подарок сестры. Спасибо тебе, мастер, придумавший многоствольный пистоль! Жаль, что стволов всего четыре, а нападающих шесть. Жаль, что давно не практиковалась, говорила же Соня… Спасибо тебе, сестрица… И еще выстрел. Трое оставшихся бросились вперед – и четвертый выстрел пропал втуне. Мария отбросила пистоль и выхватила саблю. Небольшую, как раз по руке, богато изукрашенную, выглядящую игрушкой. Но это вполне боевое оружие… В головы нападающим полетел тяжелый серебряный канделябр. Свечи в полете тоже вылетели, сбивая бросок. Все-таки горящая свеча – это всегда неприятно, особенно когда она летит тебе в голову. И второй туда же! Еще минута выигрыша. Мария прекрасно понимала, что не справится. Погибнет, наверняка. Но пока она жива – к ее детям не подойдет ни одна тварь! Впрочем, вид принцессы в одном корсете и чулках на миг ошеломил нападающих – и Марии удалось нанести удар. А вот потом удача ее покинула. Звякнули, сталкиваясь, клинки. Раз, другой, правое плечо пронзила резкая боль, рука повисла плетью. Мария упала на колени. Звякнула выпущенная из рук сабля. – Проклинаю! Сверкнула шпага, но женщина уклонилась. Рана в плечо чертовски болезненна, но сознания она не лишает. А благородства в женщине отродясь не водилось. Ты слабее мужчины? Ну, так и будь слабой! Умоляй, плачь, лишь бы тебя подпустили поближе. А там – вцепляйся врагу в горло хоть зубами, все средства хороши для победы. Блеснул кинжал, пущенный в полет умелой рукой. Неважно, что левой, она все равно попала, хотя и не туда, куда целилась. Не в живот. В пах. Впрочем, врагу от этого легче не стало. И тут везение нападающих закончилось. Грянули выстрелы. Мария упала навзничь, понимая, что пуля – дура, а на пороге комнаты возникла ее личная охрана. Девушки от царевны Софьи, в количестве двух штук. – Государыня? Вы как? Успели! Помощь – пришла! – Ранена, – огрызнулась Мария. – Помогите подняться и проверьте, все ли сдохли. Этим девушки и занялись. Одна подняла Марию и потащила почти волоком на кровать. – Сейчас перевяжу плечо, а чуть позже обработаем. Вторая прошлась по комнате. Добавила одному подобранным клинком в горло, а второму – рукоятью в голову. Допросить сгодится. – Отличная работа, государыня. Мария улыбнулась. Приятно все-таки… она ничего не забыла из полученных уроков. А как ругалась, как возмущалась… зачем это может понадобиться, на нее никто покушаться не будет… Как насмешливо улыбалась тогда сестра. Как же! Не будут! Не зарекайся, вот и не будут! – Мария, ты жива!? О, а вот и любящий супруг. И тоже весь в крови. – Да. Дон Хуан подошел к кровати – и аж переменился в лице. – Ты ранена! Боже! – Все в порядке, девочки окажут мне помощь, – успокоила супруга Мария. – Ты не ранен? – Нет. – А меня вот едва не достали. Кстати… дети, вылезайте! Выгонит она к чертовой матери всех горничных, в гардеробной – хоть брюкву сажай! И где они так перемазаться успели? Зато вылезли целы-невредимы, только грязные по уши. – Ну и поросята! Отмывать вас…. Хуан заулыбался, понимая, что если супруга шутит, то жить точно будет. – Кто на нас покушался? – А вот это нам предстоит узнать. У тебя все мертвы? – Государыня одного ранила. Может, и не сразу сдохнет, в Турции такие годами живут, – вмешалась одна из девушек. Одернуть ее никто и не подумал – форс-мажор. Князь Морей оценил рану и уважительно покачал головой. – Дорогая, напомни мне тебя не сердить? – Я в живот целилась, просто промахнулась, – обиделась Мария. Но на душе у нее было спокойно. Она жива, муж жив, дети целы… ну а кто покушался и кто за этим стоит… Разберемся и ноги переломаем, чтобы стоять было не на чем! А лучше – и некому! * * * – Кто посмел!? Какая…!? Гнев Алексея был непритворным. И – неудивительно. Если бы Мария с детьми сейчас погибли, дело обернулось бы куда как невесело для Руси. Вот считайте – дону Хуану сейчас пятьдесят пять годочков. Очень почтенный возраст для этого времени-места, недаром Мария так с детьми торопилась. Если сейчас что с ней случается – не факт, что и с благородным доном все будет в порядке. И дети… в чьи руки они попадут? Кто вырастит из них свое подобие? Карлос, который до двадцати лет и читать-то не умел? Вот спасибо! – Я выясню, – Софья тоже была зла. – Выясни, – Алексей сверкал глазами. – И чтобы эта тварь своими кишками подавилась! – Подавится. Когда Соня говорила таким тоном, ее начинали бояться даже безмозглые мухи. Потому что она была убийственно серьезна. До убийства. Сегодня Маша, завтра Ваня, послезавтра – кто?! Нет уж, вы у меня на всю жизнь запомните, европейские, что лучший способ самоубийства – это посягнуть на одного из членов русской царской фамилии. Вас от слова «русские» еще корчить и крючить будет! Вы еще сами с доносами прибегать будете, ежели кто худое на русского замыслит. Потому что каждый, живущий на Руси должен знать – за ним стоит государство . Его обида – это обида государства. Покусился на русского – получи. С избытком. Вот она и отсыплет. Надо начинать вырабатывать условный рефлекс у всяких подлецов, надо! Здесь – и сейчас! – Маша прислала письмо. И приложила копию допроса убийц. – А скольких удалось допросить? – Двоих. Один уцелел у нее, второй и дона Хуана. – Больше взять не могли? – Алешка, окстись! Машка одна оказалась против шести! Хорошо хоть отбилась! – Да уж мне не надо рассказывать, на что твои девочки способны. Софья скромно потупилась. А что? Женщина, конечно, пол слабый, но недаром же д´Артаньян от миледи Винтер без штанов сбежал? Когда разозлил хрупкую женщину?* * в платье служанки Кэти, прим. авт. И не подумал, что он там герой, гвардеец и прочее – шкура бы уцелела! То же самое и здесь. Если умеешь защищаться… почему чаще всего проигрывает человек, на которого напали? Софья это из опыта двадцать первого века знала. У порядочного человека как стопор – он не может причинить зло другим. А вот у отморозка такого нет. Поэтому своих людей Софья учила бить первыми. Потом грехи отмолим! Лезет к тебе отморозок – пни его так, чтобы коленную чашечку из титанового сплава заказывал! Ступню шпилькой пробей и скажи, что случайно каблуком наступила! Глаза выдави! Да много чего! А не хлопай ресничками, ожидая, пока тебя изнасилуют или искалечат! – Алешка, я узнаю – кто… – Заранее даю добро на самый жесткий ответ. Софья кивнула. Хотя пока она не могла ничего выудить из протоколов допросов. Мало ли, что покушались именно эти! Важно, не в чьей руке кинжал, а кто заказал и оплатил. А этого испанец и сам не знал. Придется отправлять туда кого-нибудь ради дознания (если негодяев еще не сожгут к тому времени), раскапывать самые важные документы – банковские, беседовать с людьми… Но она дознается – кто. И этот кто-то заплачет кровью. * * * – Ваше величество, спешу сообщить, что ваша супруга в тягости. Его величество Карл Одиннадцатый расцвел улыбкой. Стянул с руки дорогое кольцо и протянул лекарю. – Отличная новость. Просто отличная. – Наследник появится через семь месяцев, если Бог будет милостив. – Вы же будете наблюдать королеву, Густав? – Как прикажет ваше величество. – Считайте, что я уже приказал. Осталось обрадовать мать этим известием. Впрочем, Гедвига Элеонора не обрадовалась. – И пяти лет не прошло! Посмотрим, что она еще выродит! – Мама! – Я не доверяю этой английской девке! – Это моя жена. И она ждет моего ребенка, – чуть надавил голосом Карл. Гедвига тут же перестроилась и сахарно заулыбалась. – Разумеется, мальчик мой. И мы все сделаем, чтобы он появился на свет крепким и здоровым! Такая радость! Тем более, что у Анны до сей поры только дочки рождались… – И у Якова – тоже. Хотя с молодой женой… – Кто бы признал эту безродную девку! – Мама! Спору нет, Гедвига была мила, умна и очаровательна, но… если человек ей не нравился, она упорно красила его в самые черные тона. А невестка ей решительно не нравилась. – Между прочим, у русского царя уже трое! – И что? – Если бы ты женился на Ульрике Элеоноре… – Она бы не нравилась тебе точно так же. – Карл рассмеялся и приобнял мать за плечи. – Мама, милая, я все понимаю. Ты у меня самая лучшая, но иногда… Гедвига покачала головой. Да, они с сыном отлично понимали друг друга. И потому…. – Русские должны нам за все заплатить! – Обязаны. Но пока еще рано. Еще года три придется ждать, не меньше. О, три года Гедвига готова была подождать. Она бы и больше подождала, лишь бы сквитаться с обидчиками. Русь! Эта страна становилась для женщины просто символом ненависти. Невеста сына, которая вышла замуж на Русь и сейчас плодовита в браке, немалый кусок территории, союз с Данией… тут было, за что ненавидеть. И она отомстит! Страшно отомстит! Они вернут себе все утраченное, а русские еще горько пожалеют о своей наглости. * * * – В чем дело, Аглая? Когда государыня Софья говорила таким тоном, девочки искренне старались слиться со стеной. На них не ругались, не повышали голоса, не бранились. Но вот это осознание, что ты не оправдала оказанного тебе доверия… Вот что жгло хуже крапивы! – Государыня, я виновата… – Шан уже мертва. Неужели так сложно вытеснить ее из человеческой памяти? – Да, государыня. Аглая могла бы сказать многое. И что она, хоть и подхватила Федора на взлете отчаяния, все равно осталась лишь заменой, и что хуже нет – сражаться с памятью умершей, потому что мертвый всегда идеален, и что… Могла бы. Не сказала, потому что Софья и сама это понимала. Читала сейчас по ее лицу – и задумчиво перебирала пальцами косу. – Твой вердикт? – Отпустите его, государыня. Благочестивый отшельник или монах будет вам более полезен, чем достаточно бездарный управитель на месте. Софья покачала головой. – Настолько бездарный? Ну да, Федя и тяготел больше то к науке, то к религии… вот Ваня, в отличие от брата, весь был в учебе, а Федя… слишком он был отвлечен от мира, чтобы копаться в его делах – и не всегда чистыми руками. – Ему это просто не дано. Он хороший, но слабый. Вот как проверяющий, может быть, но управлять ему сложно. Он слишком добрый и мягкий для этого. Ругаться на девушку не стоило – Софья всегда требовала от своих людей честности. Не нравится – не кушай, но прятать голову в песок и утверждать, что этот человек самый лучший, просто потому, что это – он? Нет уж, не стоит. – А его сын? Из маленького Юрия получится что-то хорошее? – Сложно сказать, государыня. Задатки пока неплохие. Он хорошо учится, интересуется всем новым, но возраст мал. – Подлость в любом возрасте видна… – Это – нет. Не злой, не подлый. Но вот что выйдет? – Как воспитывать будем. Спасибо, Глашенька. Девушка улыбнулась. – Рада служить, государыня. – Если Федя уйдет в монастырь, как хочет, тебе нужно будет новое дело. – Все в вашей власти, государыня. – Не устала пока? От моей-то работы? – Бог даст, еще лет пять бы покрутиться, а потом и замуж можно, – лукаво улыбнулась девушка. – Покрутишься, – задумчиво пообещала Софья. – Работы у нас много. Аглая бросила взгляд на стол царевны, где лежала и ее докладная записка по Федору. Ну и по Юрию Федоровичу. Что нужно, что не нужно, что любят, к чему тянутся… – Разрешите идти, государыня? – Пока – разрешаю… Познакомить Федора с первой московской красавицей Софья все равно собиралась. Так, на всякий случай. Получится – хорошо. Нет? Ну… пусть идет Богу служить. Здесь и сейчас – это и неплохо. 1687 год Шотландия оделась в траур. Умирал его величество Яков Стюарт. От чего? Якобы, от водянки, а уж что там и как точно? Бог знает… Может быть, сказалось бегство из Англии, может, то, что мужчина «жег свою свечу с двух концов», а может, и отравили чем? Правды было не доискаться. Яков умирал, не оставляя законного наследника. Дочери были, а вот сына, которому можно бы оставить трон…* * в реальной истории это произошло в 1701 году во Франции, но начиная уже с 1690 года Яков не играл особой роли в жизни Англии. Вильгельм Оранский, которого пригласили на замену, не давал. Прим. авт. В трауре была его супруга, в девичестве леди Винтер, а ныне ее величество Анна Стюарт. В трауре были его дочери – Мария и Анна… Справедливости ради, были и довольные. Например, Джеймс Монмут, которому Яков оставался бельмом на глазу. Протестанты, которым было все равно, кто из них двоих помрет – Яков ли, Джеймс ли, они любому обрадуются. А вот Шотландия… Шотландии грозил клановый передел. Или – беспредел. Приглашать кого-то со стороны на трон Стюартов шотландцы не хотели. И государство не то, и силы не те, и вообще… вот если бы кто пришел, из потомков Якова, отвоевал Англию, опять соединил ее с Шотландией… А кто? Шведам не до того. Датчане? Георг? Тот сам по себе ни на что способен не был, разве что брат займется. Но Кристиан вовсе не хотел воевать за чужие интересы. Ему приятнее было отгрызать себе кусочки от английских колоний и богатеть на поставках оружия и продовольствия. Пригласят – придем. А так… Лезть в чужую свару? Вот еще не хватало… Анна де Бейль скользнула в спальню к мужу, выставила за дверь доктора, присела рядом на кровать… М-да, как меняются люди. Яков сгорел буквально в полгода от какой-то внутренней хвори. Ничего не мог есть, иссыхал на глазах, не удерживал в себе даже вино… Но в ответ на нежное пожатие руки, муж открыл глаза. – Энни… – Я здесь, любовь моя. Улыбка леди Винтер была очаровательной. Никто бы и не догадался, что под сердцем она носит ребенка, о котором не собирается говорить даже умирающему супругу. Под местными платьями – хоть поросенка прячь, не то, что месячную беременность. – Я скоро умру. – Ты поправишься. Обязательно поправишься. Анна не верила в это, но не говорить же умирающему правду? Ты умрешь, а я уеду. И увезу с собой кровь Стюартов. Куда? А посмотрим, куда будет выгоднее. Здесь я точно не останусь, здесь у меня нет таких союзников. Меня просто уничтожат, а ребенка воспитают под свой клан. А потому… смотря, что прикажет государыня Софья. Франция? Возможно. Или Испания, или… короче, помер бы ты быстрее, муженек, чтобы я сбежать успела. Она и не сказала. Слушала Якова, который, искренне любя молодую жену, инструктировал ее, куда поехать, на кого можно положиться, на кого нельзя, кто поможет с деньгами, на какие имена и в каких банках открыты для нее счета… она это уже знала. Но почему бы и не послушать о хорошем? А вот про ребенка она не скажет. Благо, муж с ней давно не спит. Да-да. Именно так. А кто спит? Ну, клан Стюартов большой. Подобрать подходящего парня, похожего внешне на короля, оказалось несложно. И бедняга даже толком не понял, с кем встречался. Он-то, наивный горец, думал, что Мэри – служанка. Переспали пару раз, да и уехал себе. Но ей хватило… Леди Винтер не затевалась бы с ребенком вообще, но царевна прислала письмо. А раз так… Поиграем. – Ты поправишься, любовь моя. Я так хочу, чтобы ты выздоровел, хочу от тебя сына… * * * – Вот оно как? – недобрая ухмылка озарила лицо Алексея. – Сонь, ты точно уверена? – Головой отвечаю, – сестра скалила зубы. – Думаешь, легко было найти концы? – Думаю, что тяжко. – Потому и искали, чуть не два года. Но покушений на свою семью я спускать не собираюсь. А жена регента Испании была ее сестрой. Этого достаточно. Да, наконец-то запутанная цепочка размоталась до конца. И оказалось… На одном ее конце была ее величество испанская королева Мария-Луиза. На другом – будущий Людовик XV, ныне великий дофин. Мало кто знал, но еще до замужества, Мария-Луиза обожала своего кузена. Да и он тоже был не прочь. До главного у них не дошло, но… Сказать, что молодая принцесса была недовольна своим замужеством? Это все равно, что промолчать! Сплошные ограниченной, негодный и больной муж, ни семьи настоящей, ни детей… Она бы вытерпела все! Но рядом оказалась Машка! Красивая, умная, обаятельная, живущая так, как хотелось бы самой королеве. И зависть взыграла так… Да за меньшее ненавидят и убивают! Одна из камеристок Марии-Луизы писала своему дяде, тот пересылал письма племяннику и уже племянник отдавал их Людовику-младшему. А тот распорядился… В итоге, Мария спать теперь не ложится без пистолета под подушкой, детей от себя не отпускает, хоть покушений больше и не было. Дон Хуан вообще охраной весь дворец заставил. А ларчик просто открывался… – Что ты хочешь с ним сделать? – С Людовиком? Убить. – Людовик-Солнце нам этого не спустит. – Если узнает. – Соня, это громадный риск. – Да, я знаю. Ты даешь добро на адекватный ответ? – Да. Но не рискуй лишний раз. – Братик, если бы мы узнали и ударили сразу – да, Людовик мог бы заподозрить неладное. Но сейчас, чуть ли не два года спустя… я постараюсь сделать так, что подозрение падет на гугенотов. – Да, еще и эти… Последние остатки мятежей додавливались Людовиком по всей Франции. Гугенотов было не так много, чтобы доставить королю серьезные неприятности, но несколько относительно спокойных лет у Европы получились. К тому же самые умные успели за это время перевести капиталы и производства за границу, нанеся при этом мощный удар по экономике Франции, а кое-кто и удрал поближе к своим деньгам. На Русь – в том числе. Так что скоро уже должны были открыться первые мануфактуры… Софья довольно потирала руки. Пусть работают. Проживут здесь поколение, два, кто женится, кто замуж выйдет, дети при монастырях поучатся – и не таких ассимилировали! Приехали гугенотами, станут православными, были французами, обрусеют за милую душу, еще и оскорбляться будут, если их в иноземцы запишут! – Я справлюсь. Вот уж в чем Алексей не сомневался. Справится, еще как справится. И все же, все же… – Если Людовик узнает – это будет война не на жизнь, а на смерть. – Не узнает. И Алексей поверил сестре. Пусть никто не узнает, а сто лет спустя его осудят потомки, прочитавшие в архиве о жестоком приказе, но… не оставлять же наглое покушение безнаказанным? – А жена Карлоса? – для проформы уточнил он, не сомневаясь, что если Софья уничтожит Людовика, то уж подстрекательницу – тем более. Ан нет. Царевна покачала головой. – Он ее любит. – И что? На губах Софьи возникла ехидная улыбка. – Братец, она уже наказана! Куда еще-то? Алексей подумал о жизни Марии-Луизы – и согласился. Пожалуй, что и верно. Больше – некуда. – Ладно. Даю добро. Действуй. Софья чуть улыбнулась. Ни к чему брату знать, что акция уже готовится. Он здесь главный, а она будет просто исполнять его распоряжения. И не будет она подсылать никаких наемников с кинжалами, вот еще! Ядом обойдется! * * * Луиза Амалия шла по коридору, умело покачивая бедрами. Личная и любимая фрейлина ее величества королевы Испании пребывала в прекрасном настроении. Что нужно для счастья? Молодость, красота, милость королевы и знатный идальго в женихах. Живи и радуйся. Но вот первого ей сделать и не дали. От стены отделилась такая же женская тень. Это в кино человек может увидеть своего убийцу, начать орать, сопротивляться, а в жизни, если операция подготовлена правильно – так не бывает. Кинжал вонзился Луизе под левую лопатку, безошибочно нашарив сердце. Женщина осела на пол, даже не захрипев. Чисто сработано. Шум? Тревога? Это когда работают непрофессионалы, а из рук царевны таких не выходило. Тем более – в заграничные командировки. Выдергивать орудие труда убийца не стала. Мило улыбнулась – и отправилась дальше по тому же коридору. Ну кто заподозрит одну фрейлину в убийстве другой? Тем более, таком циничном и жестоком убийстве? Это работа для итальянских брави, а не для хрупкой русской дворянки. А ты не пиши писем… дяде. * * * Карл Одиннадцатый довольными глазами смотрел на мать. – Ну что ж, все готово для наступления. – Наконец-то! С чего мы начнем? – С моря, мама. Одержим победу на море – и сможем продолжать на суше … – Эти наглые русские! Гедвига шипела не зря. За прошедшее время русские оч-чень неплохо укрепились на всем завоеванном пространстве. Настроили крепостей, завезли оружие, поставили свои гарнизоны, лихо проредили шпионов… да что там! Эти негодяи даже церкви свои понаставили – и теперь смущали добропорядочных лютеран и протестантов своей православной схизмой. И ведь соблазнялись отдельные нестойкие личности! И было тех личностей куда как больше, чем хотелось бы добрым пасторам. Отвратительно! Даже попытки взбунтовать народ ничего не дали. Бунты подавлялись жестоко, быстро и кроваво. Выжившие ссылались куда-то далеко, на север, в какую-то Сибирь,* которую Гедвига даже не представляла, а на освободившееся место заселялись русские люди. И уж эти-то служили своей короне не за страх, а за совесть. Такими темпами, скоро на завоеванных землях и шведов не останется. * конечно, Сибирь не на севере, но откуда это знать шведской королеве? Варварская страна – и все тут. Прим. авт. Шведам приходилось терпеть и смиряться. Единственное, где они могли поспорить с Русью – это на море. А с датчанами можно поговорить и на суше. Но кроме этого… – Яков умирает. Ты не хочешь предложить шотландцам своего второго ребенка? Первый сын у Карла таки появился. Тоже Карл, только Двенадцатый по порядковому номеру. Слабый и хилый мальчик неотлучно находился при матери, которая по такому поводу даже прекратила грызться со свекровью. Не до старухи, сын бы выжил! И сейчас ее величество Мария Шведская опять была в тягости. – Пожалуй, что стоит. От той девки он никого не прижил, так что… – Думаю, ему недолго осталось. Карл молитвенно возвел глаза к небу. – Что ж, попробуем. И тогда подождем с наступлением. У Англии хороший флот, нам он окажется не лишним… Гедвига посмотрела на сына. Ну что еще надо? Красавец, умница, талантливый полководец… чудо! Еще бы внук в него пошел, а не в дуру-невестку… * * * Людовик Великий Дофин… Ну, что тут скажешь? Тень отца. Но в то же время тень достаточно умная и храбрая. Тень образованная, любящая искусство и охоту, отлично проявляющая себя на поле боя… просто от Людовика Четырнадцатого так сияло, что никто другой не мог с ним сравниться. С супругой дофин особенно счастлив не был, изменяя ей если и не так откровенно, как его отец, то достаточно спокойно. Виктория Баварская грустила, тосковала, болела и, по мнению многих, была откровенной вяленой рыбой, совершенно не способной удержать супруга. Что бы они сами делали на месте девушки, злопыхатели не задумывались. Мало того, что Людовик ее не любил, по разговорам, он искренне, детской любовью, любил свою кузину Марию-Луизу, ставшую нынче женой испанского короля. Или был привязан к девушке? Впрочем, детские воспоминания – они самые крепкие. Так что ничего супруге тут не светило, проживи они вместе хоть двадцать лет. Просто изменять ей бы стали чаще. Тот день у Людовика ничем не отличался от остальных. С утра назначена была охота! Одно из тех занятий, которое Людовик искренне любил. Придворные кавалеры и дамы, егеря, собаки, флаги развеваются, рога трубят, кони бьют копытами… ах, какое это красивое зрелище! Тем более, что в лесу ждут несколько волков… Одного из них Людовик даже добыл собственноручно! Так что вечером Великий Дофин был в замечательном и чудесном настроении. Вечером был бал. Музыка, танцы, дофин искренне веселился, приглашая то одну, то другую даму. А уж потом отправился в спальню… Кстати – не один. С любовницей, мадам Резен. Вот ее-то криком и был разбужен двор. Истошным, диким, нечеловеческим. А кому понравится – проснуться в одной постели с трупом? Великий дофин утра не увидел, поскольку был безнадежно мертв. Ах, рано, рано во Франции забыли «дело о ядах», рано похоронили милые традиции родов Медичи и Борджиа. А вот на Руси ими не побрезговали, грех ведь – не перенять полезный опыт. И восточные традиции, опять же… Людовика не травили, Людовика мирно усыпили, чтобы не вздумал проснуться раньше времени, и испортить убийце всю обедню. И его метресса тоже спала, как сурок, а в двух шагах от нее… Так казнили Равальяка. Хотя… Равальяка казнили постепенно, а Людовика – нет. Его убили одним ударом в сердце, а потом отсекли ему правую руку, как цареубийце Равальяку. Четвертовать его, правда, не стали, слишком грязно и долго, да и шумно, кстати. Человека разрубить на части не так просто. Но дофину вспороли живот, вырезали сердце, и разрубили оное на четыре части. Как символ. Вот это метресса и увидела в одной кровати с собой. И орала так, что дворец сбежался. Поддержать и поорать. Людовик был в шоке, но дознаться ничего не мог. И ничего, и никого… Софья бы с удовольствием устроила дофину какую-нибудь пакость похлеще, вроде несчастного самоубийства шестью кинжалами сразу, с оглашением на всю Францию, но – не стоило. Людовик XIV – это вам не абы кто. Такую пощечину он проглотит, выбора нет. Сам понимает, мальчик его не в куколки заигрался, задумал убить женщину, мать будущего короля, да и возможно, будущего короля Испании, тоже. Вот и получил. Но хоть умер мирно, во сне. Король-Солнце рвал, метал, искал, подозревал, но доказать не смог ничего. А в политике без доказательств не кусают. Или кусают не сразу. Так что утерся, получил, кстати, соболезнования из Испании, и стал править дальше. Хотя мадам Режан выслали из Парижа и даже из Франции – чтобы глаза безутешному отцу не мозолила. Горе-то какое! Бедная Франция. Следующим наследником стал его сын – также Людовик, герцог Бургундский.* * В реальности Людовик великий дофин не правил ни единого дня, равно, как и его сын. Наследником Людовика XIV – Людовиком XV стал его правнук, после того, как половина семьи монарха вымерла от болезней и несчастных случаев еще при жизни короля-солнца. Сам дофин сильно ничем не прославился, так что и его смерть на исторические процессы вряд ли повлияет. Прим. авт. * * * Алексей тронул поводья, и послушный конь прибавил шаг. Выбраться сейчас за город, да и пустить его в галоп! Чтобы ветер бил в лицо, чтобы сладко и остро пахло травой, чтобы небо и облака неслись с тобой в одной карусели, стирая все происшедшее. Бешенство туманило голову, сдавливало клещами грудь, застилало глаза кровавой пеленой, требовало мести и боли. Чужой боли. Крови и смерти тех, кто поднял руку на его сестру. Пусть и свершилось уже, и кровью заплатили те, кто посмел, и время прошло, а все одно – накатывало. И приступ бешенства стискивал сердце когтистыми чугунными лапами. Больно… Памятно, ох как памятно было мужчине его возвращение из шведского похода. И смерть Катеньки, и отчаянные глаза Софьи, которая держалась на людях каменной статуей, а потом рыдала у него на груди, повторяя безостановочно одно и то же «прости, не уберегла, прости…». А он стоял, гладил ее по волосам и понимал, что своими бы руками… Не просто убивал бы – медленно, мучительно, кнутом бы забивал до смерти, посыпая раны солью, на кол сажал, огнем жег – и рука бы не дрогнула. Потому что это – святое. Это – его семья. Тот светлый и чистый уголок детства, который есть в душе каждого человека. У кого-то он исчезает, когда уходят родители, кто-то прощается с ним, когда рождается первый ребенок, но Алексею повезло. Его опорой была Софья, и она всегда была рядом. А если бы – ее? Если бы покушение удалось, если бы его встретила та же Катька, воя над телом Сонечки? Да встретила бы – или нет? А ведь единственная, кто способен удержать страну, кто не станет интриговать в свою пользу, не пожелает потянуть на себя одеяло, не станет воровать – это его сестра. Именно благодаря ей он до сих пор может воевать сам, может позволить себе не вникать в какие-то дела, может… может оставаться человеком, а не царем. А случись что с Софьей… Рядом с ним будут люди, будут сестры, любовницы, только вот свет погаснет, и он останется в темноте. Навсегда в темноте. – Стой же ты, окаянная!!! Задумавшись, Алексей и не заметил возок, расписанный красными цветами и диковинными птицами. Лошадь, запряженная в него, оказалась молодой, горячей и бестолковой, чего-то испугалась – и принялась биться, пытаясь встать на дыбы, запутывая упряжку, рядом метался кучер, пытаясь ее успокоить, но лошадь уже вошла в раж. Что ж, это было ничем не хуже. Алексей спрыгнул с коня, жестом останавливая охрану, и сильной рукой перехватил поводья. – Кончай шалить, волчье мясо! Вот теперь лошадь повиновалась. И то сказать, государь был на голову повыше кучера, и точно – сильнее. Животное, дрожа, замерло на месте, и Алексей потрепал ее по морде. – Хорошая девочка, хорошая… А в следующий миг едва не ослеп. Бывает же в жизни такое… Идешь ты по улице, и сто раз по ней проходил, но в этот раз тебе навстречу идет человек – и все, как удар молнии. И ты понимаешь, что ближе и дороже у тебя уже не будет. Или раскланиваешься с гостями, и тут тебе представляют незнакомца, и вокруг все останавливается. А вы смотрите друг на друга, и понимаете, что вы не просто знакомы, вы осколки одной души. Или… Да, и так вот бывает. С задурившей лошадью на дороге и выглянувшей из окошка девушкой. Незнакомка была хороша, как ангел, какими их представляли художники. Громадные голубые глаза на бледном лице, словно выточенном из лучшего мрамора. Высокий лоб, с выбившимися каштановыми прядками, тонкий прямой носик, алые губки, которые так и целовать бы, пока не станут темно-вишневыми, а потом и всю ее зацеловать, тонкая бледная рука, коснувшаяся занавески… Алексей не мог сказать, что любил жену, но уважал ее, понимал, жалел, привык к ее внешности, только рядом с этой девушкой любая показалась бы уродливой, не то, что Уля. Даже Любава, с ее слишком яркими красками… Любава была эмалью по золоту, девушка – тонким фарфором с чуть намеченным рисунком, потрясающе красивой и утонченной… И она тоже замерла у своего окошка, придерживая занавесь. Голубые глаза встретились с синими – и молния, таки, грянула. До боли, до искр в очах… Что бы сделал или сказал государь, он не знал и сам, но вовремя на плечо опустилась тяжелая рука. – Государь, дозволите помочь? Дмитрий Рытов, один из выпускников царевичевой школы, понял, что происходит. Этому их тоже учили. И поняв, решил оборвать нити прежде, чем они протянутся накрепко, врастут, оставят по себе неизбывную тоску… Не стоило бы даже дотрагиваться до государя, никогда б себе Митя такого не позволил, разве что в учебных поединках, да и заговаривать первым… Столько всего Митя нарушил своим поступком, что хоть сам на Соловки уезжай, но… не след государю такое на людях являть. Сплетни поползут, слухи, а – нельзя. Никак нельзя. Пусть государь хоть сказнит, а только неправильно это, когда он столбом верстовым застывает средь дороги и смотрит на девицу. Кстати, с точки зрения Дмитрия не слишком и примечательную. Симпатичненькая, конечно, но не красавица. Так себе, слишком бледная и какая-то… не от мира сего? Словно о чем-то своем думает. Алексей вздрогнул, словно разбуженный, вздрогнула и девушка, а в следующий миг государь сам отвернулся, хлопнул Дмитрия по плечу. – Да. Помоги тут, чем надобно. А мы поедем, пожалуй… Кавалькада сорвалась с места, а Дмитрий остался у возка, Посмотрел еще раз на девушку, которая глядела вслед уезжавшему царю тоскливыми глазами, подумал… Надо обязательно сказать государыне Софье. * * * – Любпытно. Весьма любопытно. И Алексей… заинтересовался? – Да царевна. Уж сколько лет не царевна, а вовсе даже Софья Алексеевна, боярыня Морозова, ан нет! Все одно – царевна и царевна. Умирать, видимо, и то царевной будет. – Точно не было подстроено? – Никто не знал, что государю прогуляться захочется. Софья кивнула, но решила-таки озадачить Ромодановского. Так спокойнее будет. А покамест – стянула дорогое серебряное зарукавье, протянула Дмитрию. – Благодарю. Возьми, не побрезгуй? Дмитрий кивнул, поклонился в благодарность. Это не подачка, нет. Такими вещами жалуют с царского плеча, и в семье такое хранится, и из поколения в поколение передается, чтобы помнили. Чтобы знали. – Что там за девушка? – Марфа Заборовская. Софья быстро пролистала картотеку в своем разуме – словно десятки файлов перемотались в один момент… – Апраксина? Красота столицы русской? – Да, государыня. – Ах, вот оно что… Софья прикусила губу. Видела, видела она эту Марфу. Даже специально интересовалась. И вот беда – попалась эта зараза на глаза Алексею. Угораздило ее… Так получается, что сильных мужчин часто тянет к слабым женщинам, чтобы казаться рядом с ними еще сильнее. Или чтобы оберегать, защищать, реализовать свои инстинкты хищника… Вариантов много, но в том-то и дело, что эта игра хороша до определенного предела. Тигр может охотиться на антилопу, только вот потом ее надо сожрать, а не создать с ней семью. А если создать, то кто получится в итоге? Какими будут их дети? Рогатыми тиграми? Антилопами с полосками? В любом случае – несуразная химера. Просто потому, что сильным мужчинам нужны сильные женщины, только от такой можно ждать сильных и умных детей. А не нежные лилии, которых придется оберегать всю жизнь. Дети-то тоже получатся лилиями… даже если и тигровыми, зубов у таких цветов не будет. А Марфу Софья помнила. Милая, нежная, очаровательная… липучка. Феде бы такую, не Алешке! Будь она другой, Софья дала бы брату развлечься. Покувыркались бы месяца два, потом вышла бы Марфуша замуж, да и долой из столицы и из сердца. А такие прикипают, врастают, привязываются и привязывают. Если с ней так поступить, последствия могут быть самыми непредсказуемыми, вплоть до самоубийства. Софья еще по той жизни помнила, как влип один ее товарищ. Всякое бывает, переспали, что ж теперь, жениться? Так эта дура работала в его компании. На заседании совета акционеров она просто подала себе кофе с мышьяком, выпила и заявила, мол, сейчас сдохнет на глазах у любимого, на его руках, чтобы помнить его глаза, чтобы он помнил… ну и прочие подобные глупости. Жаль, не знала, что мышьяк мгновенно не действует. Откачали и устроили по блату в психушку. Но опозорился товарищ на всю Россию! А здесь куда? В монастырь? И то, там-то девяностые, никому никакого дела не было до истеричной дуры, но сплетничали несколько лет, напропалую, мужик, наверное, на узел завязал, чтобы второй раз так не попасться, а тут нравы другие! Не то время, чтобы ходить и блудить! Уля будет переживать по-страшному, шила в мешке не утаишь. Семья трещину даст, команда распадаться начнет, репутация царя будет подорвана. И что останется? Проблемы, сплошные проблемы… Надо переговорить с Алексеем, посмотрим, что он скажет. Софья раздумывала, как начать этот разговор, но не пришлось – брат пришел к ней первым. – Соня, надо посоветоваться. * * * В изложении Алексея история была почти такой же. Но… брат не знал, что ему делать. Хотелось, очень хотелось, но пока еще царь перебарывал в нем человека. И Софья оценила. Коснулась рукава братика, приобняла за плечи. – Алеша, нельзя тебе с ней. Не здесь, не сейчас, ты же понимаешь? Уля тебе никогда не простит. Не сможет… Ты столько строил свою семью, чтобы потом все потерять ради сомнительной девицы? Алексей весь аж вскинулся – и это был плохой признак, очень плохой. – Соня, ты не понимаешь. Она такая, она… настоящая. Соня крепко обняла брата за плечи, удерживая здесь и сейчас, чтобы не наделал глупостей. – Понимаю, Алешенька. Может быть, именно я и понимаю. Но – нельзя. Ты царь, своей волей ты можешь послать меня к чертям, забыть мои слова и поступить, как хочешь. Можешь заткнуть меня, упрятать Улю в монастырь, можешь привести в терем эту плаксу, приказать детям принять ее, как мать… можешь? И Алексей опустил плечи. – Сонь… это так гадко звучит. – Именно. А делать это – еще гаже получится. Уля тебе доверяет. А эта? – Она такая нежная, хрупкая… – Алешенька, ты просто влюблен. Но и дон Хуан любил нашу Любушку. И – отказался. Ради своей страны он сделал тяжкий выбор, и принял свой крест. И они счастливы с Машей, насколько могут и умеют. Думаешь, с Любавой ему было бы лучше? Алексей покачал головой. – Соня, я не могу выбрать. Но и видеть ее не хочу. И… хочу. Что делать? Соня взъерошила братцу волосы. – Поезжай-ка ты с детьми и Улей в Дьяково? На пару месяцев. Или куда в паломничество? Хочешь? – Не хочу, – отозвался Алексей, – но поеду. – А я тут решу вопрос. – Ты не причинишь ей вреда? – Алешка! – Софья возмутилась уж вовсе ненаиграно. – За что, за то, что она тебе понравилась? Совесть поимей! Алексей ткнулся лицом в простое темное платье Софьи, ощущая, как тонкие пальцы с парой колец – от него, да от Ивана, перебирают волосы совсем по-матерински, ласково, уютно. Да. Хорошо, что она рядом. И сможет понять, и поддержать, и помочь… Всей правды он Софье так и не сказал. Женщина чем-то зацепила его. Было в Марфе нечто… тонкое, возвышенное, нежное. Ее хотелось поднять на руки, прижать к себе и защитить от всего мира. Унести на поляну с цветами и остаться рядом с ней навечно. Только вот… Сейчас он безжалостно давил в себе эти мысли, рассказывая все сестре. Понимал – она сейчас встревожится, найдет Марфу и действительно займется ее судьбой. И будет у той дом, дети, супруг… Про царя она и думать забудет. А вот Алексей сейчас отлично понимал дона Хуана. Это могла быть любовь. Могла быть страсть. И ее надо было раздавить каблуком, потому что есть Ульрика, дети, государство… Будь оно все… нет! Не смей договаривать! Даже думать о таком не смей, Алешка! Он – царь. И это его ярмо. И долг, и честь, и люди на него рассчитывают. Никогда он не поставит даже возможность любви выше всего этого. Так уж воспитали. А сердце все равно иногда щемит, стоит только вспомнить грустный взгляд громадных голубых глаз. * * * Сердце щемило и в Дьяково, но постепенно встреча на дороге куда-то уходила, заслонялась впечатлениями из жизни. Вот смеются дети, вот Уле сплели венок из ромашек, и в она в нем выглядит красавицей, потому что счастлива, а счастье красит женщину, вот царевичи в лесу нашли ежика и просят его оставить… Голубые глаза словно померкли, отошли на задний план… Он будет, будет еще вспомниать их, но – потом. Все потом. Он справится, он сильный. И уж тем более не волновало Алексея, происходящее в Москве. Он не знал, что на следующий же день Софья навестила дом Заборовских, потребовала к себе Марфу, выспросила у нее все, что могла, отметила ту же болячку – начальные признаки влюбленности в государя, плохо, очень плохо, надо пресекать, а спустя неделю нашла девушке жениха. Который, вот совпадение-то, отправлялся к новому месту службы – в Крым. Подальше от Алексея! Чтобы ни ногой в столицу! Говорят, Азов стал очень милым местом, вот там пусть и сидят! Точка! Нельзя им этого, вовсе даже нельзя. Будь Марфа другой, но ведь эту липучку потом ничем не отдерешь. Да и Заборовские род обильный, уцепятся, никакие Милославские их не отдерут. Нет, так не пойдет. Не затем они тридцать лет работают, чтобы из-за непонятной девицы все прахом пустить! Она этого не допустит! А боль… Природа власти такова, что ради нее приходится рвать на куски не только чужие сердца, но и свое. Успокоятся и Марфа, и Алексей, никуда не денутся. Нет у них такого выбора. И права на любовь тоже нет. Пусть кто хочет – осуждает, а Софья выбор сделала. Да и Алексей тоже, иначе не рассказал бы ей все, не уехал… благодарен он за это не будет, и хотелось бы ему, но – нельзя. И этим все сказано. * * * – Мария, милая, ты не могла бы навестить Марию-Луизу? Маша с интересом посмотрела на супруга. – Что случилось? – Она уже третий день бьется в истерике. Хм-м… это было серьезно. Более чем, учитывая, что испанский двор – место своеобразное. Но если королеву не могут привести в чувство даже ее придворные дамы!? Хотя о причинах Мария догадывалась. – Ладно, я схожу. А что говорит Карлос? – Племянник сам в недоумении… Маша усмехнулась, вспоминая, как она удивлялась этому «дядя – племянник» между братьями. Потом поняла. Этикет-с… Невежливо при живой-то королеве говорить о незаконном королевском сыне, вот и называли вежливо – племянником. Опять же, когда один брат старше другого на четверть века – отношения братскими уже не будут. А будут именно такими – опека с одной стороны и уважение с другой. Это в лучшем случае. Маша покивала и решила сходить, навестить «племянницу». Хотя будет ли толк? При всем внешнем обаянии, красоте и доброте, Мария-Луиза была достаточно сложным человеком. Не бывает простодушных принцесс, тем более – французских. Притворялась она виртуозно, а уж что творилось у нее в душе? Вот и сейчас она попросту рыдала. Не кричала, не пыталась кого-то обвинить или рассказать, что ее расстроило – рыдала. В три ручья. Маша честно попыталась ее утешить, но – как!? Как успокоить женщину, которая просто изображает слезоразлив? А из-за чего? А неизвестно! То ли хомячок сдох, то ли пуговица отлетела… догадка у Маши была. Но утешать женщину, которая мечтала о ее смерти? И смерти ее детей? Мол, не страшно, что умер Людовик, все равно вы на небесах встретитесь. Так, что ли? Неубедительно. Так и не вышло приличного утешения. Дон Хуан искренне расстроился – Карлоса он любил и хотел, чтобы у короля все было в порядке. А какой тут порядок? Но потом рассудил, что слез в любой женщине не больше ведра, выплачется – успокоится и вообще, истерики лучше лечить пощечинами, а не поглаживаниями – и махнул рукой. И верно. Спустя неделю Мария-Луиза успокоилась. Но вот прежнего огня и живости в ней не осталось. Теперь это был лишь слепок той Марии-Луизы. Оно и понятно. Насколько уж там была любовь со стороны дофина – неизвестно, но принцесса явно его любила. А может, и он тоже? Бросился ведь Людовик ей на помощь! Или это просто сработали воспоминания о счастливых детских днях? Даже если и так… Детство – важный кусочек нашей жизни. Легкий, счастливый, беззаботный, и теряя кого-то из той, счастливой поры, мы теряем часть себя. И это – больно. Очень больно. Сочувствовала ли ей Маша? О, нет. Слишком памятны ей были те секунды, когда она не знала, где спрятать детей. И думала, что умрет сама, но выиграть бы время… и все это по милости позавидовавшей чужому счастью стервозы?! Хватит с нее и того, что не злорадствовала. * * * – Что случилось? Алексей не любил, когда их работу прерывали. Он, Иван, Софья… время от времени им требовалось поработать вместе. И бояре давно уже знали – не стоит лезть в этот момент к государю. Но… Видимо, что-то такое было у Федора Ромодановского, что он рискнул царской немилостью. – Яков умер. Иван присвистнул. Софья потерла руки. – Подробности? – Все сложно. Яков умер, а его вдова бежала из страны. Софья усмехнулась. Она лично давала Анне добро на такое решение, но… – Подробности? – Говорят, что короля отравили. Имена называют самые разные, а уж кто там, что там… – Пусть сами разбираются. Главное, чтобы долго заняты были. – Монмут счастлив. Уже сделал шотландцам предложение вассалитета, но пока его никто не оценил. – А почему бежала вдова? – заинтересовался Иван. – Говорят, она беременна. – От Якова? – улыбаясь, уточнил Алексей. Ромодановский только руками развел. – Зачат-то ребенок точно был при жизни Якова. А дальше… все в руках божьих! Софья тоже улыбнулась. – Где вдова – неясно. Но в Шотландии она была бы игрушкой. А на континенте… там возможны комбинации и варианты. – Тебе – да вдруг неясно? – усомнился государь. – Может быть, – Софья накрутила на палец кончик косы, – она объявится во Франции? Кто знает… Людовику надо чем-то заниматься. И если родится мальчик, и если родится девочка… – Соня, ты – чудовище! – высказался Иван. Но звучало это так восхищенно, что никто не поверил. Сколько времени собачатся англичане и французы? И тут Людовику в руки сваливается – ЭТО! И в общем-то все правильно. В Испании без него разберутся, а вот в Англии и Шотландии… Какой простор для комбинаций! Сколько вариантов! Например, война за Шотландское наследство! С кем? О, тут тоже хватает претендентов! Швеция, Дания, Монмут… восхитительно! А ведь Людовик – католик, считай, ирландцы его уже полюбят, а вот протестанты – не примут. К тому же, он не сам по себе придет, а как опекун законного короля. Последнего Стюарта! Как много интересного может получиться! Ромодановский ушел. Алексей посмотрел ему вслед. – Как там у него с Любавой? – Великолепно. Душа в душу, разве что без детей. Но это им жить не мешает. У нее есть Володя с Наташей, у него жена рожает чуть ли не каждые два года – разве плохо? И никакой ревности! Человек на работе, в Кремле, все всё понимают. А чем он тут занимается между работой – его личное дело. – И все же, дона Хуана мне жаль, – вздохнул Ваня, – там была такая любовь. Софья подошла к мужу, приобняла его за плечи. – Не стоит жалеть. Это не любовь, это страсть. Огонь, в котором сгоришь – и пепла не останется. А вырастет ли что-то на кострище – Бог весть. Любава не подходила князю морей. Слишком уж она мягкая, добрая, нежная… да и воспитание у нее другое, и дон Хуан не смог бы ставить ее интересы на первое место. Знаешь, Маша сейчас пишет, что привязалась к мужу, а он – к ней, и разница в возрасте им не мешает. Можно упоенно восхищаться котенком, но рано или поздно, тебе потребуется партнер, а не плюшевая игрушка. Любить можно разных, а вот строить будущее надо с равными тебе по силе духа, уму, характеру, иначе потом пожалеешь. – Как мы с тобой? – Хотя бы. Вот у Алеши чуть иная ситуация, но Уля удачно дополняет его. – Я воюю и делаю детей. Она их воспитывает. Глаза Алексея затуманились. По возвращении из Дьяково он не спрашивал о Марфе, но сейчас настал момент. – Говорят, на Москве новая красавица объявилась? – Так это естественно. Старые замуж выходят, пока окончательно не устарели, новые появляются, – Софья пожала плечами. – Дело житейское. – Заборовская? – Да, и она тоже. Давно уж, пару месяцев тому… Алексей сник и вздохнул. – Да, это жизнь… – Зато девушка счастлива. Говорят, замуж выходила, аж светилась от счастья. И то сказать, супруга ей Софья подобрала хорошего в меру доброго, неглупого и красивого. Справится. Несбывшееся – оно только первое время жжет, потом привыкаешь. Ну и ничего серьезного между Марфой и царем не было, подумаешь, взгляд на дороге. А то, что Алексей тосковал несколько месяцев… Так ведь государь же, не сопляк какой безмозглый. Ушел с головой в работу, отвлекся, да и успокоился потихоньку. Перебесился. Уля – и та не заметила. * * * – Шведы скоро нападут. – Как скоро? Адмирал Александр Яузов, выпускник царевичевой школы и один из любимых учеников Мельина, смотрел на гонца прищуренными глазами. – Думаю, у вас есть не больше десяти дней, прежде, чем их флот окажется у Риги. – Твою ж! Ярость адмирала была почти физически ощутима. – А чем вы занимались раньше!? Почему я узнаю об этом только сейчас!? Что можно успеть за десять дней!? Повеситься!? Гонец, он же сокурсник, он же шпион, он же Дмитрий Берестов, грустно усмехнулся. – Санька, Карл тоже не дурак. Я чудом вырвался. Все порты закрыты, все отслеживается… – Голуби? – Сокола. – Черррт! Десять дней? – Я не знаю, что ты будешь делать. Но они идут. Яузов и сам не знал, что именно делать. Но… – Рига? Это – точно? – Да. Они хотят пройти вдоль побережья, сначала разорят крепости, а потом за ними пойдут солдаты. Уже на галерах, не торопясь, не ожидая сопротивления… Слова, которыми Яузов охарактеризовал шведов, в истории не сохранились. Пергамент было жалко. – М-да, задал ты мне задачку. Помощь придет, но когда? А драться – ему, умирать – ему… Ну и пусть. Когда-то царевич подобрал мальчишку в придорожной канаве. Саньку отмыли, дали ему фамилию, обучили, устроили в жизни… сейчас его пора отдавать долги. Смерть? Жалко, конечно. И жену жалко, и детей… крохи еще совсем. Но царь милостив, сколько уж народу полегло, а все одно, ни вдов, ни сирот на Руси не бросают. Кого в школу пристроят, кого еще куда, вспомоществование платят за погибшего кормильца… Так! Не умирай раньше смерти, Санька! Он – справится. Обязательно справится. Рига? Острова рядом? Карта была неподалеку. Медленно, очень медленно, на ней появлялись линии, какие-то прикидки, наброски… шанс есть? Да. Не у него, у Риги. У Руси. Он-то, скорее всего, тут и поляжет. Важно ли это? Если он заберет с собой шведский флот – нет. На лице Саньки Яузова появилась откровенно волчья ухмылка. Он – справится, еще как справится! Он уже знает – как. Глава 2 – Ваше величество, прошу о милости!!! Нельзя сказать, что Людовик растаял сразу, но… была, была у него слабость к красивым дамам. А склонившаяся перед ним женщина была воздушным и неземным созданием. Белокурые волосы, голубые глаза, шитое серебром черное платье, придающее ей вид фарфоровой куклы, и не скажешь, что беременна. Такой уж у нее вид… непорочный. – Встаньте, сестра моя. Прошу вас… Людовик лично подвел даму к креслу, усадил в него и даже предложил вина. Тонкие пальцы сомкнулись на прозрачной ножке бокала – и сами показались едва ли не стеклянными. Совершенство из лунного света и фарфора, иначе и не скажешь. – Ваше величество, мой муж мертв. Из голубых глаз выкатились две слезинки, скользнули – и пропали в складках кружевного платочка. Как и не было… – Примите мои соболезнования, ваше величество. Когда Людовику доложили, что его умоляет об аудиенции вдова Якова Стюарта, он сначала и не поверил. Шутки шутить изволите, она сейчас в Шотландии! Кто б ее оттуда выпустил, теряя такой ценный козырь!? Оказалось – и спрашивать не стала. Сама сбежала, переправилась через пролив, добралась до города Парижа – и заявилась в дом к Лувуа. А у того еще с прошлого раза холка болела, поэтому о появлении жены Якова он предпочел доложить сразу, не нарываясь. Людовик удивился – и приказал организовать тайную встречу в Лувре. И сейчас смотрел на юную женщину в черном. Выглядела она… м-да, его величество понимал английского короля. В таких влюбляются насмерть. Сочетание нежности и чувственности, хрупкости и очарования… – Ваше величество, я умоляю вас о милости. Мой муж умер, но я жду его ребенка! Людовик только глазами хлопнул. Поверил? Ну… вопрос сложный. Все знали, что Яков лежит и болеет. Но все также знали, что его жена ночует рядом с мужем. По ночам из супружеской спальни изгонялись все слуги, ее величество сама ухаживала за больным, словно ангел милосердия, ее ставили в пример другим… Могло у них один раз что-то получиться? А кто ж его теперь разберет! В любом случае, ребенок, зачатый при жизни Якова (к тому же рядом с его женой ни одного постороннего мужчины не было, разведка доносила, что ее величество буквально на шаг от мужа не отходит), станет его наследником. Если это – мальчик. А если девочка, так там все наследование сейчас по женской линии! Нет у Якова наследника-мужчины, и у Карла не было… вспомнив и о своей потере, Людовик на миг пригорюнился. Но у него-то уже были внуки… если будет девочка, возможны варианты. Помолвка, например. Анна де Бейль (она же Маша) изучала его величество из-под опущенных ресниц. Ну… что тут скажешь? Жестокий и коварный сукин сын! И палец ему в рот не клади – мигом в желудке обнаружишься. Но выбора-то нет! Она может вернуться домой, на Русь, и государыня ее примет. Но… Неинтересно! Маша уже привыкла жить на острие ножа, она стала адреналиновой наркоманкой, хоть и не знала этих слов, сталкиваясь с противником, подобным Людовику, она расцветала. И отказаться от такой игры? Пусть ставка – ее жизнь! Но разве интересно играть на что-то другое? Ребенок? О, вот за ребенка она не волновалась. Ее чадушко сейчас будет нужно всем, кроме родственников. Но сколько влияния у Монмута во Франции? Или у дочек Якова? Да мало, крохи… Не им с Людовиком тягаться! Принято думать, что каждая женщина в первую очередь – мать. Увы, Маша пока в себе ничего подобного не ощущала. Может, после родов? А пока… Пока ее грызла досада, что ребенок может испортить фигуру. Это ведь тоже – оружие! А еще надо родить его здоровым, то есть соблюсти кучу условий, которые вообще отвратительно трудно совместить со светской жизнью. А со здравым смыслом? Дай Бог, у одной из ста женщин не сносит разум во время беременности! А остальные сильно зависят от своего тела. И вот они – скандалы, ссоры, истерики… крестьянка может позволить себе орать на мужа! Пока по лбу не получит. А вот Маша не могла потерять контроль ни на минуту. И как тут быть? Поневоле разозлишься. Пока что беременность воспринималась ей, как суровая необходимость, а что будет потом… видно будет! – Разумеется, ваше величество, вы можете рассчитывать на мою помощь. Машка опустила невинные (бесстыжие?) глаза. – Простите, что я вот так, сир… Я боялась. Муж умер, я – англичанка и своей мне для горцев никогда не стать. Но и игрушкой в руках глав шотландских кланов я быть не хочу. Я не могу рисковать самым ценным, что оставил мне муж. Не могу рисковать моим ребенком… По итогам разговора Людовик решил поселить ее величество с немногими верными слугами в Сен-Жерменский дворец. И под рукой, и не на виду… Разумеется, деньгами он поможет, содержание из казны выделит… появляться при дворе? Ах нет-нет, сир, я – вдова. Мое дело – родить ребенка и плакать о моем несчастном муже. Вы будете навещать нас? О, сир, вы ТАК великодушны! Это был тот редкий случай в политике, когда все остались довольны. Судьба вплетала в полотно новые фигуры – и Бог весть, что из этого могло получиться. * * * Шведские корабли шли к Риге. Да, если начинать – то оттуда. Вел их риксадмирал Отто Густав Стенбок. Ему надо будет ударить по Риге, взять город, а потом пройти вдоль побережья, разоряя русские укрепления и уничтожая их корабли. Что ж, у него более чем достойный флот. Десять фрегатов, почти тридцать линейных кораблей, шесть бомбардирских кораблей, гребные суда – кто сможет противостоять ему? Как оказалось – русские. Неожиданности у Стенбока начались почти сразу же. Ну, кто мог знать, что у русских так поставлена разведка? О флоте узнали как бы еще не до его выхода из гавани. И о месте назначения – тоже. А потому… Нет, не вышел ему навстречу флот. И не прислали вызов на честный бой – о какой чести может идти речь? Шведский флот – один из сильнейших на Балтике, а русские не настолько давно принялись осваивать Финский залив, и чувствуют себя на кораблях не очень уверенно. Репутация, может, и не все, но очень многое в этом мире. Потому – только хитростью. И никак иначе. Показалось Стенбоку, что один раз на горизонте мелькнул парус – и все. Это уже потом оказалось, что не показалось. Есть такое слово – диверсия. Это бывает, когда под покровом ночи несколько брандеров врезаются в середину твоего строя – и взрываются, заливая окружающие корабли жидким огнем. Одним ударом флот лишился чуть ли не четверти кораблей и всего боевого духа сразу. Естественно, были вахтенные, но… в такой толчее? Что там можно услышать? Что увидеть? Русские использовали подлую уловку – черные корабли, черные паруса, увидеть что-то было совершенно невозможно. И это оказалось только началом. Русские не собирались вступать в бой, они просто применили тактику изматывания. Несколько ночей, несколько брандеров, и в итоге, к Риге подошло уже шесть фрегатов, двадцать линейных, пять бомбардирских кораблей, а число гребных судов уменьшилось чуть ли не вдвое – кстати, и за счет дезертирства! Мерзавцы, одно слово! Русский флот встретил врага у Риги. Даже не совсем у нее – рядом с островом Эзель. Пропускать врага к городу никто не собирался – еще не хватало! Пусть русских было не так много, всего штук десять линейных кораблей и семь фрегатов – больше собрать просто не удалось за короткий срок, ну и мелкие суда, но были же! И стоять они собирались до последнего. Вот тут-то Стенбок и обрадовался. Сейчас он разберется с наглыми русскими тварями! Ну-ну, не он первый, не он последний. Все же, шведы оказались в более удобной позиции. Стенбок поставил фрегаты полукружием, а шхерботы во вторую линию. И решил ударить в пролив. Сейчас он сомнет этих наглых русских, как бумагу! У русских же было свое мнение. Удирать никто не собирался. Корабли принялись сближаться – то есть шведские суда шли на русские. Но первые выстрелы прогремели от русских. Более дальнобойные пушки давали им преимущество, которым русские и пользовались. Стреляли много и часто. Но шведов это не остановило. Они шли вперед и вперед. Маневрировали, уклонялись, но шли, под безжалостным огнем противника. Не прошло и часа, как корабли сблизились достаточно для абордажных атак – и началась безжалостная резня. Шведов было больше, но русские стояли насмерть, стреляли, резали, кололи, шли на таран, мелкие суда, уже на грани гибели, объятые пламенем, врезались в борта линкоров, предпочитая положить всех, но не сдаваться. Шведский фрегат «Элефант», на борту которого находился адмирал, сцепился с одним из фрегатов. Хотелось бы помериться силами с русским адмиралом, но в битве не выбирают, кого судьба принесла, того и убиваешь. Свалка, одна на всех. И все же адмирал пока не вмешивался в драку на палубе. Отто был полностью поглощен разворачивающейся перед ним картиной. Вот ушел в морскую пучину один русский фрегат, вот второй, объятый пламенем, внезапно стронулся с места – на шведском корабле слишком поздно поняли, что собираются делать русские – и не успели отклониться в сторону, когда корабль врезался в противника, словно таран. Прогремел взрыв. Отто покачал головой. Как ни крути, но русских было за что уважать. Жизнь – ничто, родина все. Он-то видел, что с взорвавшегося корабля никто не ушел живым. Клубы дыма застилали поле боя. И никто не увидел, как из-за острова вынырнуло несколько остроносых хищных кораблей. Казачьи чайки? Нет. Не то. Похоже, сильно похоже, но эти были чуть меньше, с немного другими обводами, позволяющими им развивать еще большую скорость… а еще – с Андреевским стягом, который реял над каждым кораблем. Та часть флота, которую русский адмирал Яузов отправил заранее в засаду. Остров Эзель… Он ведь не один… там есть еще и Даго, и Моон… есть, где спрятаться. Была опасность не подойти вовремя, но кто не рискует? Яузов строго-настрого приказал не рисковать. Даже если увидят, что его корабль погиб, а сам адмирал ушел на дно со своим кораблем – неважно! Ударить надо, когда шведы соберутся в кучу и потеряют бдительность. Все сразу они в пролив не войдут, задача русского флота задержать их. А задача брандеров… А это были именно они. Быстрые, хищные, и что самое приятное – до краев набитые взрывчаткой, греческим огнем, порохом, смолой – всем, что нашлось за те несколько дней, которые были у русских на подготовку. Нашлось. И сейчас… Моряки знали, что идут на смерть. По пять человек на каждом корабле, больше для управления и не надо. Поставить паруса, двинуться на врага… Подходящий момент, чтобы умереть? Нет. Тот самый миг, чтобы остаться навечно в памяти потомков. Каждого, каждого Яузов знал в лицо, каждого отбирал сам – и все шли на смерть добровольно. Семьям героев была обещана помощь, но их вело сейчас не это. Семьям героев… Вот именно, семьям. Когда твоя семья живет в Риге, а первый удар нацелен именно туда… что ты сделаешь, чтобы он не нашел своей цели? Государь милостив, не оставит сирот своей заботой. Русские не имели права пропустить врага к людям – они его и не пропустили. Отто Густав слишком поздно заметил скользящие по воде хищные тени. Когда они уже были в пределах слышимости. На свободной воде брандеры и перехватили бы, и расстреляли издали, но здесь и сейчас, в безумии схватки… нет! Шансов у шведов не было. На носу одного из кораблей стоял старый моряк и что-то кричал. Что? Риксадмирал так и не понял. А потом корабли врезались в строй врага. Пять взрывов прогремели практически одновременно. От красы и гордости шведского флота «Элефанта», остался только мусор на воде. Стоящие рядом корабли загорелись. И шведы дрогнули. Есть вещи, которые были сильнее их понятия. Ну как, как можно вот так, глупо и безрассудно отдавать свою жизнь?! Это же ненормально! Неправильно! Хотя все эти русские безумны… Лишенные командования, шокированные и испуганные, шведы дрогнули. Ей-ей, эти русские… они все ненормальные! Страшно это – когда понимаешь, что враг не ценит свою жизнь. И отдаст ее с радостью, только вот в обмен на твою. Медленно-медленно над кораблями начали спускаться шведские флаги. Александр Яузов, правда, этого уже не увидел. Шальные пули не щадят никого, в том числе и адмиралов. Только вот русских, в отличие от шведов, это не остановило. Что им делать и так знал каждый моряк, стоять – и драться. И не моги уйти с поля боя! А адмирал… Адмиралов может быть много, а родная земля – одна. И как защищать ее – каждый знать должен. До последней капли крови так, чтобы ни один мерзавец на нее ногой не ступил. А кто посмеет – там и зарыть его. Вместе с ногами. На острове Эзель Яузова и похоронили. Поставили храм, вокруг которого спустя всего-то лет десять стихийно выросла сначала деревенька, а потом и небольшой городок – Яузовка. И поверье появилось – чтобы у адмирала была удача в битве, обязательно надо после производства в чин приехать – и свечку поставить в часовне. Стоит она, сияет над морем золотыми куполами, звенит колоколами – вечная слава героям. Да не забудут потомки тех, кто отдал жизнь ради их появления на свет. Вечная память. 1688 год – Сын! Я поздравляю вас, ваше величество. Машка пустила слезинку. Честно говоря, и стараться-то сильно не пришлось, так она вымоталась за время родов! – Благодарю вас, сир. Как бы я хотела, чтобы мой несчастный муж мог увидеть малыша. – Как вы назовете его? – Мы с мужем обсуждали этот вопрос. Разумеется, Карл. – Карл Стюарт. Да, Карл Третий. Когда Людовику сообщили, что у королевы Анны начались роды, тот помчался в Сен-Жермен быстрее лани. Политика! Мальчик был крепок, здоров и вполне симпатичен. Правда, пока неясно на кого похож, но это – потом. Потом проглядим галерею портретов, потом найдем подходящего предка, потом скажем громкие слова о крови Стюартов. Главное – мальчик. Можно сразу поискать ему невесту, заключить помолвку, а там и шотландцам намекнуть, что есть, есть у них законный король. Да и Монмута придержать за воротник не помешает, ишь, разошелся. Католичество его в Англии не устраивает, протестантское гнездо развел! Убивать пора! После некоторых событий у Людовика на протестантов был не зуб, а клыки в три ряда. Людовик отечески поцеловал в лоб измученную королеву. – Отдыхайте, мадам. Вы выполнили свой долг перед Англией. И не удержался от чисто мужского взгляда. Даже сейчас, измученная и с темными кругами под глазами, вдова Якова была безумно хороша. И умна, что немаловажно. Франсуазу Людовик удалил сам, с Анжеликой, увы и ах, можно было говорить только о детях и прическах, а Анна была невероятно умна. И все больше привлекала его величество. Людовик приезжал в Сен-Жермен выпить вина с любезной хозяйкой, поболтать о том, о сем – и уезжал отдохнувший и освеженный. К тому же, у Анны был идеальный вкус и чутье на все прекрасное, а его величество как раз строил Версаль. Она потеряла мужа, он – сына, он – мужчина и король, а она – вдовствующая королева и очаровательная, надо сказать, женщина… Из этого многое могло получиться. Сама же Мария пока просто жила и наслаждалась жизнью. Собирала информацию, передавала ее Софье – беременным женщинам не стоит активно лезть в политику. Она еще успеет наверстать упущенное. * * * – М-да, дети… Алексей Алексеевич сейчас тоже в растерянности смотрел на малышню. – Так смотря чьи дети, – Софья усмехалась. Время идет, дети растут – и естественно, у них проявляются определенные склонности. За своими Софья наблюдала очень внимательно – и радовалась. Малышня имела ярко выраженные математические способности, во всяком случае, Данил и Кирилл. Оттащить их от интересной задачки было невозможно. Александру же были интереснее шахматы и шашки. Но его и развивали, как стратега. Ему придется стоять во главе государства, а потому… Алексей не повторял ошибок других королей. Сын часто присутствовал в его рабочем кабинете, слушал споры, наблюдал, как отец выносит решения. Учиться надо на чужих ошибках! На практике! Ангелина радовала Ульрику своей внешностью – малышка получилась копией отца, ничего не взяв от матери. А вот кокетливости и очарования у нее на трех человек хватило бы. Замуж выдать – милое дело. Кому-то очень повезет с малышкой. Вовсе не такой была родная Софьина дочь. Елена предпочитала молчать, много читала, не любила играть со сверстниками. И часто задавала весьма неудобные вопросы. Привязанность? Вот этого у нее вовсе не было. Мать и отца она любила, братьев терпела, всех остальных… исключение делалось разве что для Александра. Софья до сих пор помнила тот разговор несколько месяцев назад. Она как раз укладывала малышку спать, когда… – Мам, а у тебя еще будут дети? – Не знаю. Если Бог даст. – А у дяди Алеши? – Обязательно будут. – А кто после дяди Алеши сядет на трон? Саша? Кривить душой Софья не собиралась. – Саша. Ты против? – По-моему, он глуповатый. Софья невольно фыркнула. Ага, глуповатый! Знать в своем возрасте несколько языков, читать, писать, отлично играть в стратегические игры… просто Елена была пристрастна. Ей многое давалось намного легче, и Софья иногда жалела дочь. Родись та в двадцать первом веке – мигом бы сделала карьеру, у девчонки не голова, а сложный компьютер. Здесь же максимум, чего она достигнет – это роли серого кардинала, как и сама Софья. Если пожелает. – Мальчики взрослеют позже, чем девочки, это закон жизни. Это естественно… – А после смерти дяди мы все будем зависеть от Саши? Софья чуть рот не открыла. Но… – Ты правильно понимаешь. Но он будет царем. – А почему – он? – Потому что он – первенец. – Но другие дядины дети могут быть умнее, или лучше… – Понимаешь, малыш, порядок наследования определен жестко – и это правильно. Вот если бы у Саши была неизлечимая болезнь, или если бы он запятнал себя бесчестным поступком – тогда его могли бы лишить короны. Но лучше так не поступать. Помнишь, я рассказывала вам про Смутное время? – Помню. – Вот. Тогда погибло много людей, потому что кто-то решил как ты. Что другие будут умнее, или лучше, или достойнее… Царь определяется Богом. А то, что можем сделать мы… Саша ведь неглупый мальчик, верно? Дочь наморщила нос, и Софья ласково пригладила ей темные пряди волос. – А кто-то на его месте может быть намного хуже. Вот у нас есть дядя Алеша – он хороший? – Да! – А если бы на его месте был дядя Федя? – Нет! Сказано было абсолютно искренне. Царевича Федора, который хоть и не стал пока монахом, но и в государственные дела лезть не хотел, Елена не понимала. Хотя и признавала, что на своем месте «свадебного генерал-ревизора» царевич, безусловно, полезен. – Понимаешь? – Да. Мам, а если бы и правда был дядя Федя? – Я постаралась бы помочь ему, как могу и как умею. – А ты была бы лучше на троне… – Нет, малышка. Женщины править не должны. Только помогать правителям, потому что рано или поздно ты полюбишь, захочешь свою семью, дом, детей… – Наверное, – ребенок явно сомневался, но раз мама сказала – значит так и будет. – А если ты будешь править – этого никогда не будет. – А тетя Уля? – Страной все равно правит ее муж. Но дядю Алешу готовили править с детства, а твоего мужа? Ты же за брата замуж не выйдешь, верно? – Не выйду. Я вообще туда не хочу… – И на троне окажется неподготовленный царь. А женщине придется выбирать между его решениями, которые могут быть вредны для страны – и своей любовью. Помнишь, я вам рассказывала про королеву-девственницу. Такова цена за успешное правление. А ведь она хотела любить… – Это, наверное, больно. – Очень. Поэтому не стоит тянуться к короне. Это не награда, а ярмо. Думаешь, дяде Алеше легко? – Нет. Ты ему помогаешь… – А ты можешь так же помогать Саше. Если он разрешит. – А что для этого надо сделать? – Стать ему хорошим и верным другом. Если сможешь… – Смогу. – Ну-ну… Тот разговор, видимо, врезался в память малышке. Потому что сейчас Алексей Алексеевич наблюдал за компанией царевичей, царевен и племянников – и только головой качал. Очень четкое разделение получалось. Александр с прилипшей к нему Еленой – и Данил и Кирилл, которые вились вокруг Ангелины. – Крутят ими малявки, как хотят! – Они женщины, братик. И потом… да пусть крутят! Знаешь, Елена мне напоминает меня саму. Она умненькая и очень властная. Если ей такой муж как Ванечка не попадется, до конца дней в старых девах просидит. Вот и пусть брату помогает. – Это ты-то властная? – А что – незаметно? Брат, как и в детстве, несильно дернул сестру за косу. – Хотела б ты, Соня, давно б сама правила. Думаешь, я не понимаю? Но ты меня любишь, а Елена – Саньку? – Дай время. – Было б у нас это время… Малышня, наконец заметив родителей, с радостным визгом повисла на ком придется – и в очередной раз Софья подумала, что это – шаг вперед и к лучшему. Вспомнила Алексея Михайловича, тихонько вздохнула… Эх, Тишайший… Ты своих детей тоже любил, но как-то иначе, наверное. У тебя так на шее не повисеть было, не поплакаться, не пожаловаться, не открыться. Сейчас Соня точно знала, что с любой бедой дети придут к ним. Не просить о разрешении, нет! А просто – рассказать. Довериться! Вот оно – то слово. Тишайший своих детей тоже любил, но вот доверия между ними никогда не было. Не понял бы, не принял, не смог… А они – смогли. Но что вырастет из этих зерен? Будем воспитывать. Иначе и не скажешь. * * * – Мерзавцы! Карл был в ярости – и его можно было понять. Не утешал даже второй ребенок – и тоже мальчик. Нет, вы только подумайте! Он тратит бешеные деньги, время, силы на то, чтобы добиться доверия шотландцев, а Людовик предлагает им свою кандидатуру! Законного сына последнего Стюарта! Ну и что будут делать вожди горских кланов!? Да попросту работать на обе стороны! Датчане-то в это не лезут, сидят тихо, только колонии себе откусывают, по кусочку то здесь, то там, а вот он – полез. Мало оказалось реформ! Хотя и реформы… м-да… Как русским удается их проводить без народных смут?! И где они берут на это деньги!? Приказы потихоньку реформируют, какой-то табель о рангах ввели, приравняли военные и статские чины, с налоговой системой мудрят, дороги строят… и ведь всё спокойно! Как!? Карл не мог знать, что сейчас примерно треть разных чинов занимали уже выкормыши Алексея и царевичевой школы. Вот и проходило гладко. Знали, кто чем дышит, кто чего хочет, кого припугнуть можно, кого поддержать. Больше всего сейчас эта система напоминала паутину. Безродные дети за свое будущее готовы были кого хочешь загрызть – и грызли. У него-то такого не было! Был риксдаг, в котором грести под себя и топить врага считалось хорошим тоном, так аристократы и действовали. Там, где Карл, образно говоря, выгребал против течения на реке с порогами, Алексей спокойно шел вброд. Дорога-то известна! А с Шотландией! Деньги туда шли, шло оружие, а толку – ноль! Кланы разделились примерно напополам и принялись воевать между собой. И хоть бы окончательно друг друга перерезали! – Еще и этот ублюдок! Сына Якова почему-то вызывал особое негодование. И признавать его законным Карл отказывался, что есть силы мутя воду. Папа Римский, кстати, тоже колебался, но тут неясно чего было больше – политики или нелюбви к Людовику. Тот-то активно поддерживал малыша и его мать, злые языки шептались, что и по ночам в том числе. Так что Анжелика де Фотанж может остаться без венценосного покровителя. С другой стороны, зачат малыш еще при жизни отца, внешне, вроде как похож, свечку над его матерью никто не держал, а что она в свое время, говорят, и с Карлом и с Яковом… А где свидетели? Насплетничать-то чего хочешь можно! И все-таки наследование по мужской линии идет, чай, корона не сифилис, через баб не передастся… Вот это Карла и бесило. Мать, единственная, кто мог видеть сына в припадке ярости, положила ему руку на плечо. – Милый, подумай, ты уверен, что нам нужна эта Шотландия? Кажется, свара растянется надолго… – Уступить Людовику!? – Ему и уступить незазорно! – Мам, если мы получим Шотландию – то получим и Англию. Ты сама видишь, как укрепляются русские… На море мы их переиграть не смогли, на суше – тем более не сможем. А вот если за нами будут еще и английские ресурсы – пусть не я, пусть мой сын или внук, мы поговорим с подлыми московитами на равных. Гедвига только вздохнула. Этот разговор повторялся уже не раз. С одной стороны – Карл был прав. С другой… Не оказалось бы лекарство злее болезни! – А если предложить Людовику помолвку? Будет же у вас с Марией дочь, рано или поздно? Карл хмыкнул. Учитывая его фавориток – скорее, поздно, чем рано. Но будет, надо. Вот жена оправится от родов – и можно будет опять навещать ее спальню. – Не думаю, что он на это пойдет. – Родство дальнее… – А выгода? – Выгоды у нас для него нет. Ты же знаешь Людовика. М-да, если Швеция не откусит этот кусок – рассчитывать ей не на что. С одной стороны давят датчане, с другой русские, и связываться с этими мерзавцами никто не хочет! Яузовым детей пугают! Так-то… Оставалось ждать и интриговать. 1690 год Софья отложила перо. Потянулась от всей души. А хорошо… Бумаг на столе не убавлялось, но настроение было радужным. Осваивается земелька-то! Осваивается! Строился и развивался Троицк в Оренбургском крае, при впадении Увельки в реку Уй, не дожидаясь г-на Неплюева, активно развивалась переселенческая программа. Крестьяне получали подъемные, командировочные, получали земельные наделы, освобождались на десять лет от налогов – и вгрызались в пашню так, что та урожай сам-трое давала! А чтобы не тревожили земледельцев ногайцы и киргизы, башкиры и калмыки, ударными темпами строилась Уйская пограничная линия. Так-то, Соня помнила, она строилась при Екатерине… Даешь пятилетку на пятьдесят лет раньше? Строились пограничные крепости, засеки, кордоны, сторожевые башни… и не стоит кривить душой, строились они не только для обороны. Софья смотрела в будущее. Да, пока у Руси не хватит сил на экспансию, но со временем, и не с таким уж далеким, она с удовольствием сделает эту черту основой для наступления на соседние государства. Как там Пушкин писал? И тунгуз, ныне дикий, и друг степей калмык? * * А.С. Пушкин, Я памятник себе воздвиг нерукотворный, прим. авт. Вот-вот. Никуда вы, товарищи, не денетесь, от мягких лапок ласковой Руси. И вступите, и цивилизуетесь, и еще упрашивать будете, чтобы вас присоединили. Пока граница стоит на этой черте. А потом – кто сказал, что ее нельзя отодвинуть? Можно! Нужно! Уже были построены Верхне-Уйская крепость и Степная крепость, строились Каракульская и Крутоярская – Софья, не мудрствуя лукаво, использовала те же названия, убирая лишних Петра и Павла. Пусть заселяет народ междуречье Миасса и Уя. Пусть строятся, детишек рожают. Туда, кстати, можно и часть переселенцев из других государств отправлять. И пусть ставят сразу каменные дома, коли получится. Понятно, что хибар поналепить легче, но и о безопасности ж думать надо! Полыхзнет зимой солома или дерево, и выскочишь, в чем был. А камень – хоть стены, да останутся… Опять же, Троицк находится на одном из главных караванных путей, там и ярмарку бы организовать, а где ярмарка, там и гулянка, и пьянка (не забыть, добавить казнь похлеще за спаивание народов севера, с-сволочи, повадятся «огненную воду» на шкурки менять, и зверя изведут, и людей), там и пожары нередки… Лучше сразу сделать на века, потом меньше тратиться придется. См. сказочку про трех поросят. Домик поросенка обязан быть крепостью! Точка! И крепости бы хорошие ставить, но там уж как получится. Вот, Белозерская крепость стоит себе, Утяцкая слобода, Бакланская крепость… последнюю, кстати, укрепить бы. Там же Тобол рядом, да и Поповский исток, а значит то наводнения, то подтопления – это она, как строитель, хорошо понимала. Или вообще ее перенести? Надо сделать так, чтобы крестьяне селились без опаски, то есть провести черту от Ялуторовской до Утяцкой слободы, и продолжить ее, пожалуй, на Воскресенский городок. Потом можно будет что-то и подвинуть при ненадобности, но сейчас – строить! И войска там держать в достаточном количестве. В каждом городке, в каждой крепости, в каждом остроге… люди знать должны, что за них вступятся! И словом, и делом, и огнем, и сталью. А то что это такое? Колонизация… Людей по сотням пересчитать можно… не пойдет так! Никак не пойдет! Софья пометила на листке выделить деньги, завтра с Ваней посоветуется, или даже сегодня, если мальчишки еще не спят. Но скорее всего, они ее поддержат. Ване вот, тяжко. Поди, найди деньги на все их, с Алешкой, идеи! * * * – Сука!!! Сейчас никто не назвал бы Анжелику де Фотанж – красивой. Исказившееся лицо, оскаленные зубы, стиснутые кулачки. И верно – она фаворитка, только вот… Эта английская сука!!! Его величество медленно, но верно склонялся к вдовствующей королеве Анне. Вот ведь… Тащить ее в постель внаглую он не мог – королева. Пусть не урожденная, но и не сельская девка. А по доброй воле… Анна с удовольствием беседовала с королем, блистала на праздниках, очаровывала всех не только красотой, но и умом… и вот тут Анжелика проигрывала ей вчистую. Она не боялась маркизы де Ментенон – старуха! Но рядом с английской королевой чувствовала себя то неуклюжей, то глупой… – Ненавижу!!! О, ненавижу!!! Откричавшись и разбив несколько ваз, Анжелика попыталась подумать. Ненависть – это хорошо. Но… как же быть? Как вернуть расположение короля? Ведь все чаще он просто не обращает внимания на свою фаворитку, отворачиваются чувствующие это придворные… забеременеть!? Но король все реже посещает ее в последнее время! Забеременеть от кого-нибудь другого?! Нет! Настолько глупой Анжелика не была. Устранить соперницу? А вот это… возможно ли? Но есть и кинжалы, и яды, и не всех отравителей извел ла Рейни, а уж избавившись от опасной королевской прихоти, она сможет вернуть себе расположение его величества! Попадется?! Такая мысль не приходила в очаровательную головку Анжелики. Там вообще было не слишком много места. Приняв решение, маркиза уселась перед зеркалом и принялась поправлять краску на лице. Эта английская дрянь даже почти не красится… так немодно! И что государь в ней нашел!? А где можно найти яд? * * * – Мерзавцы и негодяи. Леопольд Австрийский был не в духе. Хотя он в нем и не был последние лет десять, кабы не больше. Вот как турки Вену взяли – так и хрупнуло что-то, надломилось – и не починишь, не удержишь… Конечно, Вену он себе вернул. А вот Венгрию… Эти Ракоци! Зриньи!! Текели!!! Ох, как же он ненавидел! Из его рук вырвали то, что он привык считать своим, что принадлежало еще его предкам – и возвращать не собирались. Ни на минуту. Поляки могли защитить то, что считали своим, Леопольд сполна оценил талант Яна Собесского, когда они шли по следам турок и далее… военный гений! Полководец от Бога! Просто сейчас он сражается на стороне Леопольда, потому что так приказал король, а потом – прикажут, и будет он сражаться против Леопольда. И победит, потому что сам император – плохой полководец. Его сила в другом, в интригах, он словно паук сплетает тончайшие нити человеческих судеб в одно ему ведомое полотно. А вот войска водить… Но как вернуть свои территории? Вообще, был один вариант. У Текели и Илоны Зриньи была общая дочь – Жужанна. А несколько лет назад его третья жена, Элеонора, подарила ему сына, Карла. Вот если бы они оказались помолвлены, да что-то потом случилось со старшими детьми Илоны… это могло бы быть интересно! Тут был бы простор для игры. Попробовать отписать Илоне? Или попросту выкрасть малышку? Венгры ведут сейчас переговоры с русскими и вроде как пытаются сговорить девочку за кого-то из сыновей государя, но тот не слишком согласен… Леопольд придвинул к себе лист. Сначала попробуем мирным путем. А потом уж можно и насильно. Да и русские… Император был нглуп, весьма неглуп и подозревал, что русские ко многому причастны. Доказательств не было, ну так ему и не надо. Русские, русские… Что можно придумать для воздействия на них? А ведь можно, еще как можно! Им хочется в Европу, хочется признания, наверняка хочется новых земель, а кто бы стал возражать? Честолюбие и жадность – вот те струны, дергая за которые, можно управлять любым человеком. И почему бы не попробовать управлять с помощью того, кому сам Бог велел? По лицу императора расплылась едкая усмешка. Второй лист пергамента лег на стол – и на бумаге разбежались строчки. Ваше святейшество…* * Ваше святейшество – обращение к Папе римскому, прим. авт. * * * – А хорошо здесь. Только вот жарко слишком, – недавно прибывший выпускник царевичевой школы Александр обмахнулся веером. Дамская безделушка, говорите? Так ему и не кокетничать, а в жару веер весьма пригодится может. Особенно когда к климату еще не привык. – Перетерпим. Зато для Руси тут полезного много, – Федька, то есть уже Федор Тимофеевич, к жаре уже успел привыкнуть. Да и одет был куда как проще собеседника – в белую рубаху и белые же полотняные штаны. Может, и не роскошно, зато удобно и практично. Остров Ява действительно славился своим жарким климатом. А еще – действующими вулканами. Но русские готовы были это терпеть. Зато здесь выращивался отменный кофе, а местные жители… А что – местные жители? Если бы русские поступали с ними, как те же англичане или французы, если бы считали, что мусульманин не человек, потому что кожа у него другого цвета и он не знает про Христа, если бы принудительно насаждали свою веру и утверждали свою власть… Так никто не поступал. Хотя исподтишка русские прекрасно стравливали между собой фанатиков-сантриев, и почти что язычников абанганов. И пользовались результатами. Но это же втихорца, а внешне русские были само уважение. В мечети хоть и не шли, но и христианство свое не выпячивали. Пока… Ост-Индская компания начала колонизацию острова, и даже успела сильно попортить репутацию всем европейцам, но после известных событий в Нидерландах голландцы растерялись, а русские не упустили своего шанса. Прибыв на остров, русские принялись вытеснять с него голландцев. Вежливо, аккуратно, исключительно добровольно. Вы же уйдете сами, правда? Мы верим в ваше благоразумие! И процесс этот продолжался и по сей день, с участием местных фанатично-мусульманских жителей. Можно сказать, что мешали русским и фанатики, и голландцы, оставалось аккуратно стравить их – и пусть взаимоаннигилируются. Самые непонятливые голландцы просто исчезали в море. От неизбежных на море случайностей, так-то. Шторм налетит, али пираты, али еще чего – на все Божья воля. И Он ее проявил вполне отчетливо. Торговля у голландцев не шла, плантации, уже разбитые ими, предлагали перекупить… одним словом – оставалось только ругаться и убираться. И ведь никто представителей Ост-Индской компании не жалел. Те еще акулы, твари хищные… Ничего, постепенно справятся, никуда не денутся. Федька иногда думал, что под Азовом было легче. Ну что там надо было делать? Дошел, взорвал, завоевал! Красота! А тут? Партизанская война во всей красе! Причем – с обеих сторон. И если б не было у Федора за плечами обучения в царевичевой школе, если б не побывал он в свое время в Крыму – смог бы он грамотно обороняться? Наступать? Давить конкурентов? Гонять пиратов? Последние так особо зверствовали, нападая на русские корабли, словно те медом обмазали. Приходилось и на вооружение куда как поболее тратить, и конвой снаряжать, ну да не страшно. Государь не скупился, справедливо полагая, что жизнь одного его подданного ценнее, чем десяток ружей или пуд пороха. Может, и смог бы Федор все сам организовать, но куда как тяжелее пришлось бы. И потери были бы куда как больше, а этого допустить никак нельзя. Свои ж люди. Православные. Да если и не совсем свои, как те же испанцы – так что же? Они ж не виноваты, что пока истинную веру не приняли! Это батюшка Митрофан особливо объяснял когда-то мальчишкам. Все знают, что православная вера – она самая верная, правильная и честная. Но как быть, если человеку того в детстве не объяснили, да еще запутать постарались? Тащить в рай за уши? Ох, не поможет, только озлобит больше. С врагами – и то так поступать нельзя, а уж с друзьями или с теми, кто ими стать должен – вдвое осторожнее надо быть! Показывать надо неразумным, как правильно! И жить, и верить… – Пряности – разве много? Александр пока еще в курс дела полностью не вошел, а потому Федя не видел ничего странного в его вопросе. Как не читай доклады, как не расспрашивай очевидцев, а все одно – лучше своего впечатления, на месте полученного, ничего нет. – Да тут не только они. Каучук, например. Конечно, ждать нам еще лет десять, пока урожай достойный будет, но деревья высажены. Александр кивнул. Да уж, каучук! И как в царевичевой школе додумались его с серой проваривать? Ох, непонятно! Но сделали. И испытания идут полным шагом. Педру дал русским разрешение и на добычу каучука в Бразилии, и на вывоз саженцев, и скоро, уже очень скоро во флот поступят непромокаемые плащи, сапоги и прочее разное, без чего обходиться можно, но нужно ли? Государю для своих людей ничего не жалко! А что самое приятное – каучука в Бразилии много и никого кроме русских он особо не интересует. Вот и скупают за копейки! И становятся монополистами. Постепенно, шаг за шагом… – А местные не пошаливают? Федя расплылся в улыбке. – Да как сказать… Мальчишки – они завсегда есть и будут, себя-то вспомни? Мужчины переглянулись и дружно хмыкнули, припоминая кое-какие свои подвиги во времена оны. – И пошаливают, конечно, и стянуть чего не откажутся, и всяко бывает. Но в основном – беззлобно. Мы-то тут своими становимся, на то и упор делаем. А между своими какие счеты? Недавно, вот, Тимка… помнишь его? Он на год старше тебя был… – Рыжий? – Нет, тот, который без одного зуба. – А, помню. Он тоже тут? – Государь нас сюда почитай двадцать человек послал. Так вот, завязалось у него с одной девушкой из местных. Красавица – глаз не оторвать. Туда-сюда, дошло до серьезного, жениться надо. А вера-то разная! А девушка-то – дочь местного деревенского старосты, хорошо хоть из абанган… так что ты думаешь? Два раза их венчали. Сначала им отец Питирим соизволение дал на местный обряд, они в мечеть ходили. А уж потом к нам отправились. Отпущение грехов получили, невесту окрестили Катериной – да и обвенчали их по-честному. Как у православных и полагается. – А местные не возражали? – Нет. Отец Питирим вообще говорит, что мусульмане, хоть народ и заблудший, да за их доброту и терпимость им многое господь простит. Потому как нет ничего хуже… – Злобы да глупости, – продолжил Александр. И друзья весело рассмеялись. Это им в царевичевой школе повторять не уставали – и ведь давало результаты! – А я к тебе надолго, года на три-четыре, как государь повелел. – Это хорошо. Знаешь, нас тут хоть и двадцать человек, а все мало. Так что ты у меня поедешь в султанат Бантен. Есть там такой город – Богор. Людей я дам, устроишься там, представительство откроешь, торговать начнешь… – Это как скажешь. – Скажу. Ты в городе пока не был? – Нет еще, я сразу с корабля – и к тебе. – Ну тогда я сейчас распоряжусь, переоденешься – да поедем. Покажу тебе местных, расскажу, как к кому обращаться, кому кланяться, кому наоборот, можно и пинка дать, на обратном пути заедем на плантации – дел хватит. С месяц, пока не освоишься, побудешь здесь, а потом – в самостоятельное плавание. – А переодеваться зачем? Русские европейской моды не придерживались. Штаны, сапоги, рубаха и кафтан – удобно, аккуратно, натянуть можно в единый миг – что еще надо? Было б чисто да без платяных зверей! – А затем, что у тебя одежка плотновата для местной жары. Спаришься. Так что послушай более старшего и опытного. Александр встал из кресла и отвесил глубокий поклон. – Благодарствуйте, дяденька за науку. – Вот-вот, – Федор ухмыльнулся вовсе уж озорно и хлопнул в ладоши. Вошедший слуга склонился в поклоне, как-то странно, на взгляд Александра сложив руки. Федор произнес несколько слов, слуга ответил ему на том же местном щебечущем наречии и исчез. А представитель русского государя кивнул другу. – Иди, переодевайся. Сейчас все в комнату принесут. – Благодарствую. Федор проводил сотоварища долгим взглядом. Вот и еще один в их компанию. И это правильно. Чем больше их на острове будет, тем лучше. Только здесь понял Федя всю ценность полученной выучки. Ох, не просто так их школили в царевичевой школе. Учили ведь не только наукам, но и терпимости, пониманию, как обращаться с людьми, находить свой подход к каждому… Потому что за любой наукой, за любым делом стоят люди. И если не поставить их под свое начало – ничего не сдвинется. Голландцы произвели на яванцев не самое хорошее впечатление. А вот русские… Дайте нам время освоиться. Уже и храмы стоят православные, пока всего два, но и то неплохо, за три-то года, и местные к русским хорошо относятся, и поработать на русских считается удачей, и султаны русских куда как больше ост-индцев жалуют. А все потому, что русские к ним относятся как к людям, а голландцы – как к источнику денег. И только-то. А кому такое понравится? Да никому! Подождите, развернемся… лет через двадцать вы остров не узнаете! Это будет не просто колония, как у других государей! Это будет подлинно русская территория, жители которых сами государю Алексею Алексеевичу присягнут и под чужую руку не попросятся, еще и любого захватчика сами выгонят. Но труда вложить придется… Вот Сашка сейчас переоденется – и поедут они в город. Поговорят по дороге, заодно и первый урок яванского языка другу даст. Покажет местные десы*, расскажет о сословном делении… * деревни, прим. авт. Колонизировать новые земли надо так, чтобы люди сами к Руси тянулись. И уходить не хотели. С Божьей помощью, им это обязательно удастся. * * * – Мне кажется, королева умирает. Услышав это от супруга, Маша даже плечами не повела. Ну и ей так казалось, и что? По всем признакам у королевы был «острый живот».* Маша об этой болезни знала, но так же знала, что она неизлечима. На Руси лекари изучали эту болезнь, пытаясь найти причину, но… тут ведь резать надо! И на Руси-то через раз получалось, а тут вообще никто и ничего не умел. * аппендицит. Есть версия, что первую аппендэктомию провели аж в 1735 году, так что… прим. авт. – Карлос будет неутешен. Он ее так любит… – Да уж, – дон Хуан провел рукой по седым волосам, вздохнул. – Ты побудешь с ним, когда… – Да, разумеется. Я сейчас же пойду к нему. Маша могла позволить себе великодушие, тем более, что наследником престола официально, с папской буллой и печатями, был назначен ее старший сын. Конечно, пока у Карлоса не появится своих детей, ну так… – Спасибо. Короткий поцелуй в щеку – все, что супруги позволяли себе не за дверями спальни. И частенько Маша вспоминала сестру. Когда-то она злилась на Соню, потому что та не дала ей наделать глупостей? Смешно… Пусть между ними с мужем нет великой любви, но зато есть понимание, нежность и терпение. Они – союзники, друзья, две лошади, бегущие в одной упряжке – и это неплохо. Это куда как побольше того, что могли получить в браке большинство аристократов. – Как маленький? Маша коснулась живота. Да, она решила родить еще одного – в запас. Пусть будет. – Толкается. Ты уже написал Людовику? – Как бы он не решил, что мы специально его племянницу извели… Маша неаристократически хмыкнула. Извели, как же! Да хотели бы – давно бы! Карлоса пожалели, вот и вся разгадка! Он-то к этой стерве всей душой прикипел, вот и терпели… Хотя было и кому, и за что! Нет, вины русских тут не было ни краешком. В покоях королевы было душно, сильно пахло благовониями и ладаном, Карлос сидел у постели жены и держал ее за руку. На вошедшую Марию посмотрели оба. Только вот выражение лиц было разным. У Карлоса – даже радостным, пришел человек, который его поддержит. А вот Мария-Луиза… Убила бы! Если бы не умирала, так точно убила бы. А испанская королева и правда доживала последние часы. Было что-то такое в ее лице: ввалившиеся глаза, покрытые белым налетом губы, резко запавшие щеки… за последние несколько лет королева растолстела мало не вдвое, но приближающаяся кончина словно сострогала все лишнее с ее лица – и наделила его юностью. Ах, как быстро и безжалостно летит время! Маша села рядом с Карлосом, положила ему руку на плечо… нарушение этикета? О, да, и какое! Способное повергнуть в обморок половину испанского двора. Вторая побежала бы за инквизиторами. Раньше. Еще пять лет назад. Но с тех пор многое изменилось. Дон Хуан, наглядевшись на русские порядки, крепко прижал святошам хвост. Аутодафе? Ведьмы? Еретики? Замечательно. Только после многократного разбора дел. И без пыток, а то так ведь и самих борцов проверить можно! Дня не пройдет – и сознаются, и раскаются! В чем угодно, не то, что в ведьмовстве! Инквизиторы шипели гадюками, но сильно не спорили. При доне Хуане страна хоть с колен подниматься начала, это все понимали. Активная торговля с Русью, взаимопомощь, колонии, которые чистили «на троих» – Русь, Испания и Португалия… Раньше-то корабль и из порта выйти не мог – тут же пираты налетали! А денег в казне нет! А кушать хочется! Тут и начнешь бросаться на еретиков, чтобы церковное имущество увеличить. Придворные тоже ругались, но с Машей спорить было сложно. Авторитетов для нее не было, прогибаться она ни перед кем не собиралась – вторая по значимости дама в государстве, а заставить… а как? Дикая московитка – и все тут! А раз дикая – поберегись, не то ведь и по морде получить можно! Мы, московиты, люди простые, у нас до сих пор медведи по улицам ходят, где уж нам этикетам обучаться? Не превзошли мы сию науку и не собираемся… Мария-Луиза чуть шевельнула губами. – Ваше величество, оставьте нас на пару минут, прошу вас? Карлос с сомнением посмотрел на жену, на Машу, но раз уж просят… Хлопнула дверь. И ненавидящий взгляд стал живым, острым, не одурманенным опием. – Сука! Отпираться Маша и не подумала. – Я на твоих детей не охотилась. – Нет у меня детей. И не будет уже никогда. Помру – и все. – Я в этом не виновата. – Да неужели? Маша передернула плечами. – Могу здоровьем детей поклясться – я не виновна в твоей смерти. – А в его ? – Чьей? – Луи. Моего Луи? Умирающему не лгут. Но… а вдруг да не умрет? – Дофина? Нет. Я не отдавала такого приказа. – Но знаешь, кто его отдал? Маша склонилась пониже, глаза блеснули. – Ты думаешь, что покушение на русскую царевну должно было сойти ему с рук? Судя по взгляду Марии-Луизы – да! Именно так она и думала! Франция – центропуп вселенной, Людовик – король-солнце и этим все сказано. Его сын – тоже что-то почти божественное. В переводе – они могут делать гадости кому и сколько угодно, но ответить им – не моги! Жаль, что русские были иного мнения. – Стерва! Ненавижу тебя! – Так своему Луи и скажешь, когда в аду увидитесь. Но Карлушу мне не расстраивай! Поняла? – И что ты мне сделаешь? – Намекаю – у тебя сестра есть. Племянники, у Луи там сын бегает… так что никаких злобных воплей. Все исключительно пристойно. Он-то тебя любит, хотя и неясно за что! – Любит! Ха! Ха! – Умирающая то ли рассмеялась, то ли закашлялась, из глаз покатились слезы. – Любит!? Да он не знает, что это такое! – Уж как умеет и как может, – оборвала ее Мария. – Ты мне все сказала? – НЕНАВИЖУ!!! Шепот был настолько искренним… За что? Да за все! За мужа, детей, здоровье, жизнь… за то, что Мария приняла решение сама, а Марию-Луизу использовали, как разменную пешку в королевской игре. За то, что одна была умна и сильна, а второй не оставалось ничего, кроме ненависти и тоски. Больно… Мария пожала плечами. И позвала Карлоса. Пусть побудет с женой остаток времени. Любить он не умеет? Нет уж, простите. Это в постели у него – ноль навечно, а душа-то живая. Любящая, чистая, искренняя… и плевка в эту душу он не заслужил. Он его и не получил. Максимум, который позволила себе Мария-Луиза – это коротенькое: – Никто не будет вас любить так, как любила я, сир… И испанский двор погрузился в траур. Но новую супругу Карлосу подыскивать уже начали, а то как же! Престолонаследие обязывает! Маша предлагала не мучить девчонок, все равно толку не будет, но тут муж был непреклонен. А вдруг?! А божественное чудо? А надежда? Нельзя ж так лишить народ Испании и Карлоса персонально уверенности в его величестве! С точки зрения Маши, Карлосу стоило сейчас уйти в монастырь и спокойно умереть там через полгодика от горя и тоски по жене, как год назад умерла его мать. От тоски, остро связанной с пищевым отравлением поганками. Но дон Хуан на это пойти не мог. Благородство-с… * * * – А почему умер мой отец? Имя «Людовик» определенно нравилось французским монархам. А то! Великий дофин – Людовик, его сын – тоже Людовик, только раньше он был герцог Бургундский, а сейчас стал дофином вместо отца – и его первенца тоже назовут Людовиком. Традиция…* * вот этот правнук Луи 14-го и станет Людовиком 15-м, прим. авт. Вот сейчас маленький Луи, внук великого короля-солнца, смотрел на воспитателя – и не ответить было нельзя. Да и восемь лет мальчику, понимает уже… – Никто не знает, мой принц. Достоверно – никто ничего не знает. – Вот как? Мальчишка, определенно, разозлился. – А если не достоверно? Что вы можете мне сказать? Это – мой отец! Мэтр Фенелон чуть помялся, но рассказывать принялся. Конечно, смерть Дофина была ужасна, и Людовик-Солнце рыл землю носом, пытаясь найти негодяев, но – увы. Не мог он никого найти, не смог… А потом поползли слухи. Ну как – поползли, в Нидерландах так и впрямую об этом говорили, даже в газетах печатали. Якобы Великий дофин решил покуситься на испанскую принцессу. То есть – жену испанского регента, русскую тсаревну Марию. И русские этого не стерпели. Почему русские? Дон Хуан даже не знал об этих планах мести, он оказался слишком благороден. А вот русские медведи… Кто сказал, что медведь – милое и добродушное животное? Да это одна из самых опасных и непредсказуемых тварей! И ты никогда не узнаешь, что он с тобой сделает. Удерет ли, задерет ли… Киплинг еще не написал свое знаменитое « не доверяйте медведю, что ходит на двух ногах… », но мэтр Фенелон уже предостерегал маленького Луи. Слишком уж опасны эти существа. Пусть он и маркиз, но это же не означает, что он глуп или безрассудно храбр! – А почему мой дед не отомстил? – Потому что известно стало не так давно. Сплетни, слухи… это всего лишь разговоры. А достоверно ничего не известно. – Я бы отомстил за отца. – Месть разрушает, ваше высочество… Только вот хоть и был маркиз де ла Мот-Фенелон хорошим учителем, хоть и написал «Приключения Телемака», которые были с восторгом восприняты обществом, а убедить ученика не смог. Никак. Семена были посеяны. Нарочно ли? Нечаянно? Уже неважно. Они взойдут. * * * Маша, она же Анна де Бейль, она же вдовствующая английская королева, готовилась ко сну. Убрала с лица краску, распустила волосы, помассировала уставшую от пышной прически кожу головы. Анжелика просто не замечала, как красится соперница. Очень аккуратно, совсем чуть-чуть, подчеркивая то, что дано природой. И то сказать – натуральная блондинка при черных бровях и ресницах в искусственной краске нуждалась мало. Так, морщинки замаскировать, а губки подчеркнуть. И здоровее будет! Она-то видела, как с этой местной свинцовой пудрой быстро увядали женщины, как травились белилами и киноварью, как почти что убивали себя… но кто ж им расскажет? Это не занятия у царевны Софьи, где Ибрагим подробно рассказывал, какой компонент красок на что влияет, как именно, как нейтрализовать этот яд… Ладно! Сейчас она примет ванну – и пойдет посмотреть на сына. Нельзя сказать, что рождение ребенка вызвало у Маши острый приступ материнских чувств. Мать-ехидна, мать-авантюристка, и этим все сказано. Малыш Карл был ухожен, присмотрен верными людьми и уже внесен в планы французского государя, это было важно, потому что обеспечивало малышу безопасность. Но вот инстинкта схватить кровиночку в зубы и спрятать где поглубже – этого у Маши не было. Наоборот. Не наигралась, видимо. Недаром же говорят, что первый ребенок – последняя кукла. Хотя с полчасика в день она малышу уделяла. Приходила, играла, гладила по головке, приносила сладости… сладости? Да, надо бы приказать служанке… В комнату внесли деревянную ванну, лакеи принялись носить ведрами воду… Наконец Маша осталась одна. Принимать ванну в присутствии слуг она все-таки не любила. Горячая вода приятно обняла тело… да уж! Зато «любимый» не моется, с ним рядом постоишь – так потом блевать охота. Маша поморщилась. Да уж, русские дикари! А ничего, что его величество Людовик ванну принимал два раза в жизни? И воняет от него… его обнять-то страшно, хочется сначала откопать, а потом поплакать! И вот это – монарх! Да еще его милое развлечение – портить воздух при всем народе! Пффф! Да чтоб на Руси так государь-батюшка сделал?! Позорище! А деваться некуда. Не так давно Маша получила указание от царевны. Не приказ, нет. Царевна вежливо осведомлялась, не надоела ли Марии просвещенная Европа, и если не надоела, предлагала ей вплотную заняться Людовиком. Есть такая штука – морганатический брак… А в ее случае даже не очень и морганатический. Если Анна де Бейль оказалась хороша для одного короля, кто сказал, что она плоха для другого? Но жить с Людовиком? Ложиться с ним в одну кровать? Оххх… Впрочем, время подумать еще было. Маша отлично понимала, что если она пожелает – царевна вытащит ее отсюда. Несчастный случай на охоте, горе, слезы, похороны, а сама Маша уже через пару месяцев окажется на Руси. Может, даже ребенка оставлять не придется, он пока еще мелкий и подменить малыша будет несложно. Можно. А хочется? А ведь не хотелось, еще как не хотелось! Интереснее было остаться в Европе и играть дальше, запутывая кошачьей лапкой клубки интриг! А еще… Вот щелчок был бы всем этим дворянам по носу! Русская девчонка чуть ли не из сточной канавы – королева Франции! Ха! А на Русь можно вернуться и после смерти Людовика. Ему сорок семь лет, ей – в два раза меньше, будем надеяться, она переживет супруга. Маша потянулась к кофе, который ей принесли. Пару глотков – можно. Эти минуты – ее и только ее. Крепкий черный кофе, совсем маленькая чашечка, но так приятно. Этот запах будил память о занятиях с девушками, когда Ибрагим заваривал крепкий черный кофе и начинал рассказывать что-нибудь интересное из истории и нравов гаремов. Глоток, другой, чашка вернулась на место. Еще несколько минут блаженства. И еще пара глотков. Погадать, что ли? Кофейная гуща вылилась на блюдечко. Маша вгляделась в черные разводы – и внезапно похолодела. А откуда на дне такой осадок!? Женщина принюхалась – и чашка полетела в стену. Ее вдовствующее величество опрометью вылетело из ванны и сунуло два пальца в рот. Кофе почти сразу вылетел назад, но не весь! К сожалению – не весь! На истошный звон колокольчика прибежали слуги и тут же заметались вокруг Маши, слушая короткие указания. Спустя четыре часа злая как черт женщина вытянулась в постели, размышляя – кто посмел!? Кофе с мышьяком, наглость какая! Узнает кто – голову оторвет и скажет, что так и было! Это ж надо! Два часа тошноты, промывание желудка, молоко со взбитыми яйцами на закуску (гадость жуткая, но выхода не было) и минимум неделю теперь соблюдать особый режим питания. Маша знала, что трое доверенных слуг сейчас носятся по всему дворцу, выясняя, кто подсыпал яд, а потом дойдет и до автора затеи. И она обязательно наябедничает Людовику! Чтоб другим неповадно было! Пусть этого негодяя казнят! А кто-то другой мог бы и не понять. Растворили мышьяк в горячем кофе, он и так горький, запах тоже не почувствуешь, все знают, что она любит выпить чашечку вот так, в ванной… задумано было отлично! И осуши она чашку в один прием – могла бы ничего и не понять. Но кофе начал остывать, яд выпал в осадок… Да уж! Без той школы, которую она прошла у царевны, без полученных знаний давно бы ее в живых-то не было. Есть за что быть благодарной. Нет, ну кто посмел!? * * * – Ты почитай, почитай! Вот ведь… Папа! Алексей перебросил сестре письмо с большой печатью. Софья послушно поймала его и развернула. Могла бы и раньше его прочесть, но не стала – все равно брат все расскажет. – Папа… ох ты ёж твоё ж! Удержаться было сложно. Папа Римский в письме весьма витиевато сообщал, что Русь – государство великое, но увы – не европейское. Потому как не знает света истинной веры. Нет-нет, он все понимает и не настаивает, чтобы русский государь срочно переходил в католичество, но ведь общий язык с другими странами искать как-то надо? А потому не примет ли русский государь у себя папских легатов? Всего несколько человек? И исключительно на добровольной основе? Нет-нет, никаких иезуитов, мы помним про господина Полоцкого, но вы же понимаете, в семье не без урода, его позиция никак не может отражать нашу… Опять же, и его величество Леопольд рад был бы прислать посольство… В наше просвещенное время, вы, как умный и великодушный государь – ну и еще страница такой болтовни. А по-простому, поди, откажи! – А мы можем ему отказать? – Алексею явно не хотелось пускать на Русь кого попало. Хотя почему – кого попало!? Отборных шпионов и как бы не диверсантов! Софья всерьез задумалась над этим вопросом. – А стоит ли отказывать? Обидится… – Нам на его обиду, – фыркнул братец. – Это верно. Только вот… не мы к ним лезем. Они к нам. Много ли вреда они смогут нанести под приглядом? – Так и пользы от них не будет! – Будет, Алеша. Мы не можем замыкаться в себе. И считать, что мы – избранные Богом, и кичиться своей правотой тоже. Нам надо развиваться, врастать в другие страны, перенимать у них самое лучшее… вот как шелк, как бумагу – ведь выделывают теперь все это у нас? Мануфактуры строятся, люди работу получают, а все почему? Потому что из Франции побежали гугеноты. – Сонь, как ты думаешь, они только шпионы? – Безусловно, шпионы. Но думаю, у них есть и другие причины сюда приехать. И хотелось бы их узнать. – Ты склоняешься к тому, чтобы принять их? – Да, Алеша. Ты против? – Мне это не нравится. – Мне тоже. Но и ссориться неохота. Вот если они сделают что-то, что нам не понравится… – А они сделают? В темных глазах Софьи промелькнула искорка. – Как прикажет мой государь. – Соня! – Предлагаю согласиться, помариновать их в Архангельске – все равно у нас карантин обязателен, собрать о них все сведения – и спустить с цепи Ромодановского. И принять – примем, в грязь лицом не ударим. И узнать больше того, что мы захотим, они не смогут. – Хм-м… Почему бы нет? Тогда сядь, отпиши в Рим, а мне покажешь. Соня кивнула. – Как скажешь, Алеша. Брат и сестра обменялись понимающими улыбками. Рим так Рим! И бояться тут нечего! Просто когда понимают, что русских не сломить силой – начинают войну иного рода. Информационную, дипломатическую… Письмо, которое лежало сейчас на столе и было таким объявлением войны. И Софья с Алексеем принимали вызов. Хотите принести на Русь свою культуру? Прогнуть нас под свою гребенку? Ну-ну! Мы еще посмотрим, кто выиграет в этой схватке. * * * Де ла Рейни мух ртом не ловил. С преступниками у него получалось куда как лучше, да и урожай был побольше. И кому, как не ему, отдал приказ его величество, узнав про покушение на свою любовницу? Да ведь не просто любовницу! Королеву Англии! Тут политика-с… Одно дело – травить соперницу, это все понимают, это нормально. А если тут английские корни? И отравить хотели мать английского принца? А там и самого малыша? Гнев Людовика, умело подогреваемый иссиня-бледной Анной де Бейль, был страшен. Французские придворные жалели только о том, что они не змеи. Как хорошо бы сейчас заползти куда в щель – да и спрятаться. И не выползать месяц. Все слуги ее вдовствующего величества были допрошены с пристрастием, кроме трех самых доверенных (с пристрастием – означало и дыбу, и пытки водой и прочие милые радости в застенках Бастилии) и наконец сознался один из поварят. И что получил, и от кого получил – ла Рейни подхватил ниточку и принялся рыть. И – остановился. Говорят же, что в жизни все повторяется дважды, но один раз трагедией, а второй – фарсом. В тот раз король пощадил мадам де Монтеспан. А герцогиню де Фонтанж? А вот тут – извините. И детей у нее было куда как поменьше, всего двое от короля, и надоесть она Людовику успела хуже зубной боли. Глупа ведь… В постели хороша, но и только. И сам Людовик, скажем честно, уже не был таким сатиром, как в молодости, потихоньку снижая постельную активность и задумываясь о душе. Приговор был жестоким и страшным. Плаха и топор. Анжелика бросилась в ноги возлюбленному, умоляя о милости. Не получилось. Памятно королю было дело о ядах, ой как памятно. И как шатался трон – тоже. Какое там милосердие? Зарыл бы! Собственноручно! Повезло ли герцогине – сказать сложно, потому что ее недотравленное величество решила, что лучше быть милосердной. Немного. И тоже упала в ноги королю, прося о милосердии к дурочке. Людовик рыкнул, сверкнул глазами, топнул ногой… потом посмотрел на иссиня-бледную интриганку и чуть смягчился. Ладно уж… пускай живет. В одном из дальних монастырей, где-нибудь в Оверни или еще где подальше… Милосердие выходило сомнительным. Никто и не сомневался, что Анжелика де Фонтанж не проживет там слишком долго, скоропостижно скончавшись от какой-нибудь чахотки или несварения желудка. Монастыри – они вообще очень вредны для опальных королевских фавориток, и мадам де Монтеспан тому пример. Но вслух все восхваляли доброго короля и милосердную вдовствующую королеву. Анна де Бейль постепенно приобретала все большее влияние на Людовика и собиралась его использовать исключительно в своих целях. Франция? Англия? Русь и только Русь. * * * Его величество Джеймс Стюарт благосклонно взирал на жену и детей. Нельзя сказать, что он сильно любил свою Энни, но все же… Они столько лет вместе, у них четверо детей, и еще троих прибрал к себе Господь, они отлично понимают друг друга. А женщины… Почему бы и нет? У короля могут быть фаворитки, все равно ни одна из них не встанет на место королевы. Да, король и королева… И до сих пор Джеймс не мог поверить в свое счастье. Пусть трон весьма зыбок, пусть казна не особенно наполнена, пусть по стране возникают мятежи, а Уэльс – это вообще осиное гнездо, но он воссел на трон своих предков. Теперь надо удержаться и передать его сыну. Получится ли? Зыбко, все так зыбко… Джеймс Монмут был по-житейски неглуп и понимал, что на трон его практически возвели . Подготовили почву, подтолкнули, а то и еще чего… Кто стоит за этим? Он не знал. Голландцы? Да, безусловно, там и их руки. Испанцы? Тоже возможно. Во всяком случае, несколько колоний у него уже откусили, а что он может сделать?! И хочет ли что-то сделать? Честно говоря, не очень. Джеймса устраивала роль короля. И вообще – на его век хватит, а дети… разберутся, куда они денутся! О нем что-то родной отец не позаботился! Его величество отбросил неприятную мысль в сторону и пригласил жену на танец. Энни вспыхнула и заулыбалась. Да, фаворитка будет ждать Джеймса в спальне, но на людях… о, здесь и сейчас – он примерный семьянин! Никакой череды любовниц, как у отца с дядюшкой, никаких ценных подарков за счет казны… титул – можно. Или замуж выдать повыгоднее, но эти милости короне ничего не стоят. А золото или земли – нет уж! Самим мало! Джеймс улыбался, танцевал с супругой, потом смотрел фейерверк и чувствовал себя счастливым. Видела бы мама… но Люси Уолтер умерла, когда он был еще малышом. Джеймс и не знал, что рядом с ним нарывом медленно зреет заговор… * * * – Что скажете, Чарльз? – Что у меня не меньше прав на престол, чем у этого выскочки, Джон. Да и у вас тоже… Кроме Монмута у Карла было еще тринадцать внебрачных детей. Признанных и произведенных им в графы и герцоги. И с точки зрения закона, имеющих такое же право на престол, как и Монмут. А почему – нет? У них матери и познатнее были. Что мать-герцогиня Чарльза Леннокса, что графиня Кастлмейн у Джорджа Фицроя. И что? Более знатные матери, более высокие титулы, должности при дворе – и все закончилось в единый миг! Когда стало ясно, что Монмут побеждает, братья собрали все маленькое и ценное, что помещалось в седельных сумках – и рванули к границе с Шотландией. И правильно сделали. Те, кто не успел, сейчас обживали Тауэр. Казнить единокровных родственников Джеймс все-таки не мог, но всем было ясно, что Тауэр – это та же смерть. Просто чуть замедленная и отсроченная. Кто там будет проверять, скончался ли граф Плимут от болезни легких, или эта чахотка разгуливала на двух ногах и подливала яд в пищу? Кому пожаловаться? Только Богу в храме, но вот беда – не ответит. И гром небесный, чтобы покарать мерзавца Джеймса не пошлет! Вот и бежали братья туда, где их не должны были выдать. В Шотландское Нагорье. Но и здесь… а кому они были там нужны? Ладно еще Яков! При нем они были племянниками, о них как-то заботились, их ценили, а потом? У шотландцев было полно своих проблем. После побега королевы Анны, да еще с ребенком Якова под сердцем, горцы просто кипели, что тот ведьмин котел. Настроения различались от «как она могла, мерзавка!?» до «и поделом вам, а то размечтались…». А уж когда королева обнаружилась при французском дворе… Это давало простор для комбинаций и предположений. В том числе, были и лэрды, которые хотели послать к Людовику посольство и умолять его вмешаться. Свергнуть мерзавца Монмута и посадить малыша Карла (имя ребенка чуть примирило шотландцев с побегом его матери) на трон его предков. Чарлз и Джон к этой группе не принадлежали. Свергнуть Монмута было бы неплохо, но вот посадить на трон Карла? Э, нет. Им самим хотелось бы править. И если уж трон один раз был взят «на шпагу», грех не повторить это второй раз! Но надо найти помощь, деньги, наемников… Как не предоставить шанс хорошему человеку? * * * – Соня, ты уверена, что нам нужна смута в Англии? – Более чем. Софья теребила конец косы, сидя в кресле, чуть щурилась на яркий свет из окна, но глаз не отводила. Если царю угодно сидеть на подоконнике и вести интеллектуальную беседу с сестрой именно оттуда? – Деньги мы найдем, – Иван был спокоен и невозмутим. – А причины все же поясни? – Их несколько. Первая – колонии. Чем дольше смута в Англии, тем выгоднее нам. Сами знаете, Индия. Я вам рассказывала… Рассказывала. И у мужчин давненько руки чесались. Дели, Мадрас, Бомбей… нужна ли там Англия? Да помилуйте! Ничего хорошего и толкового англичане туда не принесут. Будут уничтожать уникальную культуру, даже не понимая, что именно теряют и хищнически выдирать из тела Индии то, что копилось столетиями. Уже выдирают. А, между прочим, там шикарные месторождения селитры. Может, они и русским пригодятся? И хлопок есть! Даешь хлопковые маечки на триста лет раньше? Пора прекращать этот процесс и доказывать, что не все бледнолицые одинаково плохи. И не надо путать индейцев и индийцев. Хотя, в данном случае – можно. Что в Индии, что в Америке Англия с ее пуританским подходом добра никому не принесла. – Принимаю. Еще что? – Пока Англия занята внутренними делами, она не лезет во внешние. К тому же, на престол есть права у многих. У Карла Шведского с супругой, у Георга Датского – также через супругу, у сына Анны де Бейль… – Еще б он был сыном короля, – фыркнул Алексей. – Непринципиально. Главное, что его таковым считает Людовик и будет отстаивать права малыша. А это дело богоугодное. – Ага, считает. С твоей легкой руки… – С руки Анны. Кстати, вполне возможно, что малыш действительно Стюарт. Эти шотландские кланы так перероднились между собой, что родословную и представить нельзя. А еще, кстати, Карл наплодил кучу детей, и кое-кто из них уже готовится сбросить Монмута с трона. – А получится? – прищурился Иван. – С нашей и Божьей помощью – вполне. Надо ли нам это? Конечно, надо! Англия тонет в смуте, под шумок распадаясь на десяток мелких островных королевств, которые будут воевать друг с другом, мы отгрызаем себе колонии, Людовик смотрит на остров вместо континента… – Он и так смотрит только в декольте своей метрессы. – Возможно, будущей жены, – Софья пожала плечами. Историю она знала отвратительно, но уж «Маркизу Ангелов» и Франсуазу Скаррон, которая вышла замуж за короля, стыдно было не помнить. Почему бы Анне де Бейль и не повторить ее подвиг? К тому же Анна моложе, красивее и намного умнее. Пусть подталкивает Людовика к браку, то, что удалось одной стерве, другая всегда осилит. – Думаешь, ей удастся? – глаза Алексея загорелись веселыми искорками. – Я бы не стала отрицать такую возможность. – И чьи интересы будет продвигать королева Франции? – Разумеется, свои. Ну и наши… немножко. Софья уже раздумывала над этой ситуацией и пришла к выводу, что ей выгодно продолжение политики Ментенон. Пусть Анна тоже травит гугенотов. Народ они умный, крепкий, сильный, а если еще побегут в нужном направлении – в Нидерланды, например, чтобы Людовику окончательно там увязнуть, в колонии, на Русь… Англия? Раньше – да. Но сейчас, если поджечь островок со всех восьми концов, туда ни один умный человек не поедет и семью не повезет. – Вернемся к Англии, – Алексей решил не отвлекаться на Людовика. – Значит, помогаем англичанам. Кто там бунтовать вздумает, кстати? – Старшие дети Карла. Герцог Ричмонд и герцог Нортумберленд. – Оба сразу? – Как ни странно, братья довольно-таки дружны. Что они предпримут, дорвавшись до трона, я не знаю, но посмотреть будет любопытно. То ли поделят территории, отдав Ричмонду Англию, а Нортумберленду Уэльс, то ли подерутся. И вообще, пусть будет с запасом. Одного убьют, второй останется… – Думаешь, убьют? – Тянуть руки к короне занятие сложное и неприятное. Могут и укоротить на голову. Монмут только-только распробовал власть – и отдавать ее не захочет. Пусть братцы вцепляются друг другу в глотки, пусть лорды поддерживают их… гражданская война – самая страшная из всех. – Жалко их… Софья бросила взгляд на мужа. Потом встала из кресла, подошла к Ивану, который удобно устроился за письменным столом лично государя всея Руси, и чмокнула его в макушку. – Тебе дай волю – ты всех зажалеешь. Насмерть. – Соня! – Ванечка, милый, мне тоже простых людей жалко. Но свою страну я люблю больше, чем чужую. Аргумент был принят. – После того, что вспыхнет на острове, им еще долго не до нас будет. И укрепиться успеем, и с Турцией разобраться, и Сибирь под себя подмять. – Нас не поймут. – Пусть осуждают. Неважно. Лишь бы жили… И стояла перед глазами Софьи та самая гражданская война. Когда по вине Николая Второго, чтоб ему черти в зад вилами триста лет тыкали, полыхнула гражданская война. И брат пошел на брата, отец на сына… а кто оплатил эти развлечения?! Кто подкидывал деньги на революционеров?! Кто поставлял оружие?! В этом мире еще не прозвучало высказывание про капитал и триста процентов прибыли, но Софья его помнила. Сама такой была когда-то. И это было страшно. * * Нет такого преступления, на который бы не пошел капитал ради 300 процентов прибыли. К. Маркс. А до него – T. Дж. Даннинг. Прим. авт. Софья не оправдывала себя, нет. За то, что она уже натворила и еще натворит, ей и триста лет с вилами в заду мало будет. Но… она гадила в других странах, уничтожала людей, стравливала их между собой, подличала и сводничала не ради прибыли. Вот на деньги ей было сейчас глубоко наплевать. Ивану было интересно их зарабатывать, возиться с инвестициями и прибылями – отлично. А ей всего-навсего надо было, чтобы стояла Русь. Сильная, красивая, с золотыми куполами церквей, в которые люди идут не грехи замаливать, а просто – помолиться, не как рабы, а как дети Божьи, с людьми, которых будут интересовать не триста сортов помады и двести – колбасы, а далекие звезды, с теми, кто построит до них лестницу и долетит до далей Оберона. * Ю. Визбор. «Да будет старт», прим. авт. Неужели это не стоит ее жизни? Или жизни ее детей? И жизни, и смерти, и посмертия – пусть. Она уже согласилась, когда легла на тот алтарь. Иногда Софья задумывалась, что же станет с теми, кто отправил ее сюда? Если они родятся другими или вообще не родятся? Изменение ли это истории ее родного мира, или просто иная ветвь на дереве вероятности? Впрочем, это неважно. Мы живем «здесь и сейчас», чтобы у наших детей было «там и потом». Вот и будем жить! Софья блеснула глазами на брата. – Алешка, ты одобряешь? – Ты же знаешь, что да. Пусть будет смута в Англии, а в это время вы с испанцами и португальцами… Алексей не договорил. Не было смысла проговаривать все в сотый раз. Все трое знали, что надо делать и как. – Да. Меня вот Леопольд беспокоит… – Да неужели? – Папа Римский его любит и ценит. Да, еще и эта… зубная боль! Бенедикт Одескальки, известный более под именем Папы Иннокентия XI недавно помер и его место занял Александр VIII, в миру некогда Пьетро Витто Оттобони. Но тут все было достаточно сложно. Не то, что диким русским варварам – последнему чукче было ясно, что долго сей достойный человек не протянет. Ибо родился аж в десятом году и на настоящий момент насчитывал восемьдесят полновесных лет. Тут уже не белую шапку примерять, а с червячками вести философские беседы о том, где земля мягче. Просто духовенство, как обычно, не могло договориться – и копило силы для следующего рывка. А вот кто будет следующим… о, тут у Софьи были подозрения. Сильнее всего мутил воду Антонио Пиньятелли дель Растрелло. Сей достойный воспитанник иезуитов был хитер, изворотлив и достаточно… нечистоплотен. А еще – отметился и в Италии, и в Польше, и принимал Русь всерьез. Очень всерьез. Софья уже задумывалась о его устранении, но потом махнула рукой. Овчинка выделки не стоила. Одну тварь придавишь, десять других вылезет и не факт, что лучше. Этот хотя бы умен. Очень умен – и это его главный плюс. С ним всегда можно будет договориться ко взаимной выгоде. А еще он умеет принимать жесткие решения и не боится крови. – Мне казалось, что положительнее он относится к французам. Людовик найдет, что предложить Риму. – У Людовика нет выбора. Сколько он воду мутит – ему поддержка Рима нужна как воздух – Иван смотрел в корень. – Нам она тоже нужна, – Алексей привычно спорил с другом. Софья кивнула. Как ни крути, но им еще работать с Испанией. И если у кого в памяти быки и матадоры – так это зря. Сейчас Испания – это, прежде всего, религиозность и инквизиция. Кстати, в последней и Антонио дель Растрелло отметиться успел. Со всеми вытекающими последствиями. Придется обложить всех папских прихвостней со всех сторон – и мило улыбаться. Даже если те будут пытаться откровенно делать гадости. А будут? Кто ж знает… Зависит от того, что посулили Папе и Людовик и Леопольд… вот чего им неймется? Хотя ответ Софья знала. Ни одному из этих монархов не нужна сильная Русь. Так что палки в колеса ставить будут. Но вообще… позиции церкви в Испании очень сильны. И в их случае это шестьдесят процентов успеха любого дела. Раньше им не противодействовали. Если Папа будет, пусть негласно, но против русских инициатив и дружбы с Русью – считай, дело замедлится. Не остановится, нет. Но насколько ж будет тяжелее! А если «за» – о, тут многие прикусят раздвоенные язычки. Есть ради чего прогнуться. Хотя бы немного. Или сделать вид? Но… – Меня беспокоит то, что вместе с папскими легатами едут и Леопольдовы слуги. Посольство… Троица переглянулась. М-да, рыльце у них было в пушку по самый затылок, скажем честно. Без их скромной помощи турки так и завязли бы у Вены до прихода австрийских войск. Но знает ли об этом Леопольд? И чем это может грозить? Был только один способ выяснить. А именно – принять посольства и поговорить по-дипломатически. С вывертами, с поиском вторых и третьих смыслов, с… Ох и тяжко жить на свете королю. И царю не легче. А кому сейчас легко? * * * – Один – один. Двое детей переглянулись. Тавлеи у русских правителей в покоях были, несмотря ни на какие запреты. И научить детей играть в эту игру было делом чести. Да и мышление она хорошо развивает. Да и польза была немалая. – Третья – решающая? – предложила девочка. – А давай. Время еще есть? Быстрый взгляд на песочные часы – и девочка кивнула. – Немного. Потом надо идти на фехтование. И столько тоски прозвучало в ее голосе… – Алён, бросила б ты это дело? Фехтование, стрельба… тебе вышивать надо, к замужеству готовиться! Ответом его высочеству стало выразительное шипение и злой блеск темных глаз. – Сашка, не нарывайся! Двоюродные брат и сестра ладили между собой лучше всех остальных детей в своем поколении, но споров и ссор это не отменяло. И Александр мог потягать сестричку за косу, и Елена иногда, разозлившись, устраивала шкоды, вроде запущенного в подушку мышонка, но – дружили. Елена хвостом таскалась за двоюродным братом, а тот вначале принимал восхищение и любовь малышки как должное, а потом… Как-то оно так получилось, что Елена стала частью его мира. Пусть небольшой, но важной. И ему было неуютно без темных глаз сестренки. Как так? Старожилы Кремля могли бы многое рассказать на эту тему. О том, как повторяется история, и по этим же коридорам ходили двое детей – светленький царевич Алексей и рядом с ним темноволосая малышка Сонюшка. – А если подумать? – Не хочу я замуж. Вообще. – Ты еще маленькая, чтобы судить. Вон, твоя мама тоже, говорят, не хотела. Но вышла же? – Вот если такой, как папа найдется… – на губах девочки вдруг скользнула улыбка. – Сашенька, я ведь и приглядываюсь. Вот ты ворчишь, что у меня забавы не женские, а где вас, мальчишек еще увидишь да разглядишь? На фехтовании – в том числе. Сразу видно, кто серьезно подходит к делу, кто ленится, кто красуется, кто на что горазд… – О как! – Даже если потом и не пригодится, а знания я все равно приобрету. Знаешь, как мама говорит? – Знаю. Лишние знания лишними не бывают. Подхватив вредную поговорку от Софьи, ее поминали все жители Кремля. От поварят до царевичей. Языки болтали, а руки действовали. И фишки уже расставить успели, и вперед двинуться… Елена прищурилась на доску. Да, вот сейчас она пойдет в атаку и пропустит одну удачную возможность. Пусть Саша за нее ухватится. Надо дать ему возможность выиграть. Все-таки в их связке он должен быть ведущим, а она – тенью за плечом брата. Как мама и дядя. Если она хочет добиться той же власти, что и мама, братец должен быть свято уверен в своем превосходстве. Ну и пусть. Елене решительно не хотелось быть просто женой и матерью. Не понимала она этого. Сиди в тереме, носы детям вытирай… а жить как? И когда? Кому-то для счастья больше и не надо, чем за счетами следить да дворню гонять, а ей вот хочется. Не так, как в Европах, нет. Там, говорят, бабы до полного бесстыдства докатились, чуть ли не мужиками переодеваются да по полям скачут, амантов меняют, что те перчатки… неправильно это. Не по-людски. А вот стоять за плечом у брата, как ее мама… И Софья в последнее время отличала девочку. Давала ей читать то договора, то законы, то устав армии (хотя к чему бы последнее малышке?!), спрашивала, что Елена поняла, как бы девочка поступила – и та старалась. Объясняла, отвечала, думала… Все дети Софье были дороги, но старшие мальчики больше тяготели к миру цифр и науки и проводили больше времени в Университете. А вот дочь – в ней Софья видела продолжение себя. И надеялась не разочароваться. Пока Елена повторяла ее путь. Приручала брата, училась, работала над собой. А вот что будет? Бог ведает… * * * В Архангельске посольство задержалось ненадолго, уже через три дня выехав в Москву. Пока не зарядили дожди, пока хороши дороги… Да, дороги. Это было первым, что поразило кардинала Руффо, первым, о чем он напишет в своих мемуарах. Дороги, построенные по типу Римских, даже лучше, потому что шире, прочнее, на них легко может разъехаться четыре телеги – зачем!? В Европе таких не было, а здесь – вот? На этот вопрос легко ответил тот же переводчик. Так и так, дороги строят по приказу государя Алексея Алексеевича. Именно такие. Зачем? Царю виднее. Но эти дороги обеспечивают людям работу и заработок. Бывает ведь так, что не в силах терпеть, бежит от своей жизни человек. Или оказывается на дне жизни? Вот таких и отправляют на строительство дорог. Кормят, поят, платят деньгу – и не такую уж маленькую. После пяти лет на строительстве дорог спокойно можно купить себе домик. Есть и другой вариант – когда человек совершил какое-либо преступление не из особо тяжких. Что его – в остроге держать? Или уродовать? Нет уж, приятель, принеси-ка пользу государству. И опять – на дорожные работы. Таким платят сущие гроши, но в течение установленного срока они все равно получают деньги. А потом – на свободный выбор. Хочешь – останься, еще поработай, как вольнонаемный, хочешь – уходи… Чаще остаются. Женятся, семьями обзаводятся… Побеги? Бунты? А зачем? Людей не притесняют, не бьют, просто не заработал – денег не получишь. Преступники? Ну, действительно опасных туда не направляют, а всякая шелупонь на серьезное сопротивление не способна. Опять же, трактиры… Второе, что поразило кардинала – трактиры. Бывал он в таких в Европе. Грязь, мыши, крысы, тараканы, солома несвежая под ногами валяется, а чем кормят… ей-ей, иногда начинаешь верить в печальную судьбу пропавших путников. Те трактиры, которые стояли вдоль государевой дороги были совершенно иными. Золотистые срубы, с добротно покрытой крышей, яркие вывески, а внутри! Кардинал был неглуп и понимал, что телесная чистота не обязательно от дьявола, но чтобы вот так? Скобленые дощатые полы, чистая, пальцем проведи – заскрипит посуда, добела оттертые столешницы и даже салфетки! Салфетки!!! Коих иногда и у баронов победнее на столах не было! Кардинал специально просил останавливаться то в одном трактире, то в другом, но различий нигде не было! Строились по одному приказу, по одним чертежам, добротно и аккуратно, хозяева платили налог короне, обязались содержать лошадей для государевых нужд, кормить бесплатно гонцов (только гонцов, остальных, будь там хоть трижды боярин, могли и попросить), да и сами хозяева… С одним кардинал даже умудрился побеседовать. А дело было так. Они как раз решили остановиться пообедать. Слуга, поднесший им воду для омовения рук, случайно споткнулся, и жидкость плеснула на пол. А хозяин рявкнул на него – по-французски! Тут же извинился перед господами за неуклюжесть деревенского дурачка, пригласил проходить и располагаться, но кардинала уже заело любопытство. И он пригласил хозяина отобедать с ними. Тот глянул на толмача – и отказываться не стал. Звали хозяина Пьер Летелье, был он французом, причем православным и жил на Руси уж лет двадцать. Приехал сюда еще при Алексее Михайловиче, послужить в полку – и служил честно, пулям не кланялся. Женился тут, окрестился, стал православным, даже деньжат прикопил. Участвовал в компании со шведами, там и ногу потерял, хорошо хоть чуть повыше колена. Так бы спасти попытались, да сустав раздробило. Ногу ему отняли и Пьер, которого на Руси быстро переименовали в Петра, задумался, как жить дальше. Воевать-то он умел, а остальное? Надолго ли сэкономленных денег хватит? Милостыню просить не хотелось, а тут в их лазарет явились ребята из государевой школы. Из Дьяково! Вот тут кардинал и насторожился. Про этих государевых воспитанников ходило много слухов, но что они делают – не знал никто. По словам Пьера выходило, что молодые, лет тринадцати-четырнадцати, ребята составляли списки, имя, прозвище, где служил, за что пострадал, расспрашивали, что делать человек далее будет… Пьера тогда тоже расспросили. Он и ответил честно, мол, служил, лет уж пятнадцать как, а теперь что и делать – неясно. А спустя месяц к нему и пришли. И предложили поехать сюда, трактиром заведовать. Трактир этот его собственный. Сначала-то он побаивался, а потом, когда прибыл, осмотрелся, продал свое подворье, да и выкупил у казны трактир. И ему с семьей тут места хватает, и тихо тут, и буянить никто не буянит – в охране-то у него такие же отставные вояки! Пару раз шиши налететь пробовали, так им досталось, что по сию пору, небось, в остроге чешутся. Когда в трактире с десяток крепких мужиков, да каждый знает с какого конца за оружие браться… так-то охрана здесь постоянно не живет. Тут деревенька рядом, там кое-кто из отставников уже себе и жен приглядел, уж и дети пошли. Живи да радуйся. Продовольствие казна поставляет хорошее, цены умеренные, один раз, было, привезли ему кислое вино, так он знал, кому словечко шепнуть – месяца не прошло, на хорошее заменили. Еще и деньги возвернули, подрядчик-де оказался вороватым. И что людям надо? Ведь дали ж возможность заработать, так захотелось умнику не две копейки с гривенника получить, а пятак. Вот и погорел, что та свечка. А так – жить и работать можно. И хорошо жить. Чистота? Да, это обязательное условие государево. За грязь и свинство и оштрафовать могут. Поднимут подати в три раза, а это уж тяжело покажется. Есть список, который исполнять надобно – вот Пьер и старается. Например, нужной домик сделал на заднем дворе, облегчаться можно только там, будь ты хоть и боярин, а за свинство и ответить можно. Тем же рублем. Рукомойство обязательное. Чистота – раз в неделю, хочешь, не хочешь, вся таверна должна быть со щелоком выскоблена. Ежели кто из государевых людей избяного зверя таракана увидит, али крысу какую – Пьер немалый штраф заплатит. Готовить только свежее, тухлятиной людей не кормить. Коней содержать… ну, это уж было оговорено. Спервоначалу тяжко было, потом Пьер привык – и понял, так-то оно лучше. В чистоте и дети меньше болеют, и животные… Да и те, кто останавливаются, мало ли что с собой принесут. Вон, у двери веничек. Считай, сейчас сухо, а осенью-зимой кто войдет обязательно грязь обметет, а то и сапоги обмоет, чтобы навоз не нести в дом. Кто заезжает? Да почитай все, кто по дороге ездит. Поначалу-то народ повздыхал о государевом начинании, приготовился пояса затянуть потуже, а потом, как поняли, что с них деньги драть не будут, да как пользу от дороги поняли… Ой, не зря государь ее такой широкой сделать приказал! Поначалу тут мало народа ездило, а сейчас в трактире только успевай поворачиваться. Пока всех обслужишь – к вечеру с ног валишься, вот и приходится деревенских нанимать. Дворяне? Купцы? Тут государь различий не делает. Вот, почитай месяц назад заехали в трактир трое молодчиков, выпили хорошенько, куражиться начали, к девкам приставать, за косы ловить… Девки в визг, те за оружие – ну, пришлось успокоить. Потом оказалось что один из них купеческий сын, так его отец приезжал со стражей, Пьеру кланялся, чтобы тот деньги принял. Пьер не отказался, сейчас вот еще пару пристроек сделает. Семья-то растет… Да, так вот. Наказали недоросля не плетями, а рублем. Да на строительство дорог на три месяца отправили – пусть на людей посмотрит. Купец хоть и охал, а все ж на пользу то пойдет. Почему Пьеру деньги отдавал? А кому? Кто пострадал от бестолкового сопляка, тому и деньги пошли. Все в дело… нет, в казну там тоже штраф уплачен, иначе никак. Но в таких случаях на Руси и пострадавшему платят. Ну, в этом для кардинала ничего удивительного не было, такое встречалось. А вот то, что католик веру свою предал… нехорошо это перед Богом. Что кардинал и высказал, думая, что Пьер смутится, или как-то начнет оправдываться, но старый вояка только плечами пожал. Православие? Так его ж никто не принуждал, он сам для себя выбрал перейти в другую веру. На Руси это дело такое: будь хоть мусульманином, только другим свою веру не навязывай. Но, конечно, на Руси к православному и доверия больше, и опять же, детей обязательно окрестить надобно, и в учение они пойдут к попу – тоже православным быть лучше, и жена у Пьера русская – так все одно к одному и сложилось. Да и един Бог. А уж как ему молиться, на то богословы есть. Пьер вот точно знает, что главное – сволочью не быть, тогда Он тебя хоть откуда услышит. Вот это кардиналу резко не понравилось. – Бог-то един, чадо, но предать веру родителей своих, в которой они растили тебя… – Вот-вот, растили, – Пьер только усмехнулся. – Кюре, как сейчас помню, о громе небесном, да о еретиках покричать горазд был, особливо как напивался по выходным – так на всю округу звон шел. А чтобы реально пользу принести – этого от него не дождаться было! Купил должность, да и сидел, как сыч, только что глазами хлопал.* А поп наш, батюшка Алексий, даром, что православный, а по домам ходит. По субботам-воскресеньям детей счету-грамоте учит, опять же, при Храме лазарет есть, крохотный совсем, да нам хватает. И случись что – позвать его можно, в ранах он разбирается. Говорит, чтобы Богу молиться – не только вера нужна. Богу и дела угодны. Патриарх так и распорядился, говорят, чтобы в церковь можно было и с телесной – и с душевной хворью прийти. * в те времена торговля церковными должностями уже запрещалась, но так просто коррупцию из церкви было не вытравить, прим. авт. – Болезни нам Богом посланы во испытание… – мягко намекнул кардинал. – Это верно, – Пьер усмехнулся. – Только вот как разобрать, что где? Батюшка рассказывал, как дьявол строил козни против Иова. Неужто помочь несчастному – будет супротив воли божьей? Для кардинала не составило бы труда ответить, но в богословский диспут имеет смысл ввязываться с равным, а не с невежественным воякой. Да и не за обедом, а потому Томазо перевел разговор на другое. Мягко выспросил у Пьера много ли таких, как он, делает ли государь различия между инородцами и русскими… нет? И карает и награждает равно милостиво? Хорошо. Есть ли пути, кои закрыты для католиков, а открыты только для православных? Нет? И при царе есть советники из поляков, и воеводы есть разные, и адмирал, между прочим, француз – Павел Мельин, а в Университете там и вообще никого о вере не спрашивают… Кардиналу было о чем поразмыслить в дороге. Евгению Савойскому – тоже. Он ведь хотел править… как умудрился это все продумать русский государь?! А сделать!? Это же громадная работа! Каторжная! Кою одному человеку в жизни не потянуть! Сопровождающие посольство ученики царевичевой школы могли бы объяснить сей феномен, который гласил – сначала вырасти себе помощников, а потом берись за дела. Тогда они тебе и удадутся. Пусть и сейчас встречается и местничество, и казнокрадство, и злоупотребления, но когда воспитанников царевичевой школы много, когда они повсюду, кто-нибудь обязательно да заметит. И подаст докладную государю. А там уж дело будет рассмотрено – и колесо завертится. Вот и стараются лишний раз не злоупотреблять, потому как раньше можно было откупиться взятку дать, запугать кого, а сейчас – не знаешь и кому, и кого… Одного-то купишь, второго запугаешь, а третьего и не заметишь. И займется тобой князь Ромодановский. Он таких любит, ох, любит! В пыточном приказе. * * * – Ну что, нас можно поздравить? Софья была довольна по уши. Алексей, который сидел над бумагами, посмотрел на нее с неудовольствием. Тут еще работать и работать, а сестра аж сияет. И Ванька удрал по делам! Ух! – С чем? – С тем, что ныне есть Анна де Бейль, королева французская. Алексей едва мимо стула не уселся. – Твоя девочка? То есть – наша? – Именно. Можно сказать, карьера у нее состоялась, не каждой удается за свою жизнь аж с двумя королями обвенчаться. – А вроде бы… – Брак морганатический, так что пышного празднества не было и не будет. И вообще пока все держится в тайне. – Это возможно при французском дворе? – Вряд ли. Если она уже переехала в Версаль и заняла покои неподалеку от короля – сам понимаешь, разоблачение только вопрос времени. Анна пишет, что их венчал Арле де Шанваллон в присутствии личного королевского духовника, отца де Лашеза. – Свидетели отличные. – Кой там свидетели! Людовик ей даже предложение сделал через отца де Лашеза! Представляешь? Алексей помотал головой. – Подожди. Ты хочешь сказать, что не сам его величество явился с предложением, а его духовник… – Абсолютно верно. – А что Анна? – Просила передать королю, что все во Франции – в его власти. Ну и она тоже. – А ничего, что она – вдовствующая королева Англии? – Мужа она никогда не забудет и любить станет вечно, но жизнь-то продолжается! – У меня нет слов. – Их найдут французские придворные, когда поймут, как их обставили, – коварно улыбнулась Софья. – Не отравят нашу девочку? – Пытались. Сам знаешь, не получилось. Мы ее хорошо выучили. – Не скромничай, Соня. Ты выучила. – В твоей школе, на твои деньги, твоими учителями… Алеша, ты себя слышал? – Мне бы в жизни в голову не пришло учить таким образом девушек. Так что это – твой праздник и твоя победа. Софья широко улыбнулась. – Наша, Алешенька! Наша! И было от чего радоваться. Получая рычаг влияния на Людовика, Софья получала возможность влиять и на политику Европы. Она отлично помнила, как мадам де Ментенон стала королевой. Та была допущена на заседания Государственного совета, более того, на Совете она могла сидеть в присутствии не только министров – много их перебывало, но и самого монарха. И Людовик к ней прислушивался. Правда, бывали и разногласия, но в какой семье их не бывало? – Анна точно с ним справится? – Я уверена в нашей девочке. Оставалось как-нибудь поладить с Леопольдом. – Кстати, ты знаешь, кто к нам едет? – Кто? – Ваня и Белла. Алексей расцвел улыбкой. Ваньку он любил, да и на его невесту полюбовался бы. – Замечательно! – Обещали к зиме быть. – Поди, замерзнут? У нас тут не Португалия. Софья беззаботно махнула рукой. – Молодых любовь греет. – Скоро свадебку играть будем? – Да уж через год-другой и будем. Жаль, что нам побывать не удастся. – Тебе бы хотелось поездить по миру? Софья тряхнула длинной косой. Вопреки всем обычаям, прическу она не меняла, выйдя замуж – еще ей кику носить не хватало или венец. Вы их видели? Взвешивали в руках? Такое на голову наденешь, так к вечеру к палачу кинешься, болеть будет так, что только топора и не хватит. Поездить по миру? Не говорить же братику, что она и ездила, и видела, и вообще… Любила когда-то Софья Романовна туризм. – Алеша, нам это все равно недоступно. Мы к Руси цепями прикованы, хорошо хоть ты вырвался, в Крыму побывал, в Польше, пока отец жив был, в Швеции, опять же… – Наступит ли время, когда мы будем по всему миру ездить – и не тратить на это месяцы? – Наступит. Только работать ради этого много придется. – Вот уж чего русские никогда не боялись! – фыркнул Алексей. Напугала! Работать! А то сейчас они ничего не делают, разве что семечки лузгают! Ха! – У Феди там как дела? – Начинает получать удовольствие от жизни. Сразу надо было его в путешествия разогнать! – Вот даже как? – глаза Алексея смеялись. – Если получится, может, нам его потом в Померанию определить? Западную отвоюем у шведов, восточную выкупим у Пруссии – и пусть сидит наместником? Годика через два-три в самый раз будет, как раз перебесится. – В монахи больше не рвется?? – Даже о Юрике вспомнил, представляешь? Малыша к нему и отправили, конечно, с хорошими воспитателями, но пусть при папаше будет. Авось, забудет, как от мира бегать. – И воспитательницами? – Разумеется! – глаза Софьи смеялись. С Апраксиной не получилось, так мы и других красоток для Феди найдем! Перебьются монастыри! Вот! Алексей согласно тряхнул головой. – Кстати, мне тут из Венгрии отписали. – Не хочется никому опять под власть Австрии. – Ох как не хочется. – А мы и не отдадим. Это наше, кровное, Ферек-младший на Наталье женится – и вообще родня будет. – Вот и давай прикинем, что сделать, чтобы не отдавать. А то уже кружат… стервятники. Две головы, светлая и темная, склонились над листом бумаги. Пока он был белым и чистым. Потом покроется пометками, схемами, кружочками и загогулинами, которые будут понятны только троим – Алексею, Ивану и Софье. Даже если Иван не принимал участия в сегодняшнем разговоре – так и что с того? Все равно он все узнает. Глядишь, еще и советом поможет. Алексей покосился на сестру. М-да. Надо и сыну внушить, и внукам завещать передать. Коли хочешь долго и успешно править – не плоди вокруг себя дураков. И умных людей не бойся. Главное, чтобы преданными были… Где только таких взять? * * * Чем дольше двигалось посольство по Руси, тем больше изумлялись принц и кардинал. Варвары? Да, безусловно! Но дороги! Города, в которых почти не было нищих и через которые можно было проезжать, не зажимая нос! Более того, города, в которых было строго запрещено выливать нечистоты на улицу, и не раздавались то и дело крики: «Поберегись!!!». За такое могли и плетей всыпать. Кардинал поверил бы, что для них это все устроили специально, чтобы произвести впечатление, но с каждым днем его уверенность таяла, словно ложка меда в горячем вине. Столько – не устроишь. А их чистоплотность? А лекари? Когда один из слуг кардинала, неловко споткнувшись на мостовой, рассадил себе ногу, так, что кровь хлестала, как из зарезанной свиньи, кто оказал ему помощь? Вмиг нашли лекаря, который – вот ведь ужас! – перед тем, как приступить к работе, тщательно вымыл руки грубым мылом, а потом так же тщательно промыл рану и только потом наложил какую-то мазь и забинтовал. Дал скатку бинтов, залитую воском, и строго-настрого приказал перед каждой перевязкой мыть руки и протирать их крепким вином. Зачем? Кардинал попытался расспросить толмача – и получил вежливый ответ. «Государево распоряжение». Да и сам толмач. Кардинал уже понял, что часть их сопровождающих – государевы воспитанники, но как ни пытался он их разговорить, как ни расспрашивал про Дьяково – все было бесполезно. По изворотливости его собеседники могли дать фору всему ордену иезуитов. Очень вежливо, очень корректно, очень безразлично они отвечали на любые вопросы так, что он не мог сложить целостную картину. В крайнем случае – притворялись, что не поняли вопроса, или их призывают дела, а допрашивать и давить кардинал опасался. Странное это место – Русь. Принцу тоже пришлось нелегко. Вначале. Потом он сошелся с боярином, который, как и сам принц, обожал охоту – и тут боярин обронил, что после охоты очень душевно в баньку сходить… А вот про баню Евгений только что слышал. Бывать не доводилось. Боярин только головой покачал – и пообещал гостю невиданные впечатления. В первом же городе, где они остановятся. * * * Для принца Евгения наступило время потрясений. Вы были в настоящей русской бане? А вот принц решился попробовать. Сначала было жарко, дурно, странно с непривычки, но потом… Это ощущение, когда проходятся по телу веником! Когда выходишь из парной и бросаешься в холодную воду, когда делаешь глоток ледяного кваса и расслаблено возлежишь на лавке… Сначала – странно. Но потом, на следующее утро! Евгений чувствовал себя так хорошо, как уже давно не приходилось, наверное, с начала путешествия и укоризненный взгляд кардинала, мол, непотребство творишь, чадо, уже не слишком его трогал. Непотребство? Грех сладок, а человек падок! Определенно, русские знали толк в удовольствиях. Евгений подумал, что эта баня, наверное, по подобию тех самых знаменитых римских терм. Может, и римляне дураками не были? В своем замке он обязательно устроит нечто подобное. Выпишет мастеров с Руси – и пусть работают. А как хорошо это расслабляет после охоты! Псовой, да с соколами, ах, какое чудесное чувство! Правда, был и минус. Или плюс? После бани погибли жестокой смертью все платяные звери, проживающие на принце. Что блохи, что вши не перенесли тягот парной – или снадобья, которым обильно натирались мужчины? Принц, правда, не подозревал, зачем, но и не протестовал, а боярин объяснять не стал, опасаясь вызвать дипломатический скандал. И вообще, блохастый принц на Руси – это почти подрыв авторитета царствующего дома. Хватит и блохастого кардинала. Там-то все ясно – не православный, значит – сам дурак. И со вшами. Вот. Когда зарядили дожди, посольство было уже в Москве. Им отвели подворье и попросили подождать, как только государь сможет, так сразу их и примет. Пришлось ждать. * * * – Ты уверена в своем брате? Михаил нервничал, иначе в жизни не задал бы Марфе такого вопроса. Женщина только улыбнулась. – Любимый, мой брат никогда нас не подведет. – И все же… Папа Римский может многое. – Мы же схизматики, что для нас тот Папа Римский. – Мария… Женщина пожала плечами. Мужа она любила и ценила, Михайла тоже платил ей взаимностью, но иногда… Понятное дело, что в политике друзей не бывает, но кто будет более выгоден русскому царю? Его шурин – или какой-то там Папа, хоть бы и Римский? Да и отдавать Венгрию не хотелось. Венгры сейчас принесли вассальную присягу Михайле, но сам по себе польский государь не удержит эту страну. Только с поддержкой русского царя. А посольство туда отправлено. И от Леопольда – тоже. Понятно же, о чем они будут говорить… Михайла нервничал. Уже усилены были караулы во дворце, тщательно проверялась вся еда – мало ли! Не застрелят, так отравят! Нервозности немало способствовали и грозные письма от Папы Римского. Впрямую в них угроз, конечно, не было, но подтекст прослеживался четко. Михайле надлежало вернуть Венгрию законному владельцу и послать войска в поддержку Леопольда. Тот собрался идти воевать турок, вот и… Ни первого, ни второго полякам решительно не хотелось, да и не нужно было. И венгры самим пригодятся, тем более, они народ благодарный и благородный, и помолвка уже заключена, так, что они с Ракоци, почитай, родственники, и вообще – сдались ему те турки? Раз сунулись, получили на орехи, второй подумают. Вопрос стоял – как сделать так, чтобы и ничего не делать и ничего за это не было? По совету жены и с разрешения шурина, Михайла сослался на русского царя с коим у него союзный договор – и теперь сидел, как на иголках. Неприятно зависеть от чужого решения, зато так безопаснее. Марфа только посмеивалась про себя. Пусть и католик, но что-то Михайла мало доверялся святости Папы Римского, справедливо подозревая, что для того свой кошелек ближе к телу, чем чужая жизнь. А что? Папе ведь уже отпустили все грехи. Вообще все. Значит – твори, что пожелаешь, ничто тебя не остановит, кроме твоей совести. Иного ли ее у власть имущих? Разумеется, к власти приходят только самые честные! И самые порядочные! Марфа усмехнулась своим мыслям, обняла мужа и постаралась успокоить его самым старым из известных женщинам способов. На какое-то время помогло. Далее – оставалось ждать письма от Софьи. * * * – Сначала примем принца, потом кардинала. Тем более, что второй просил о частной аудиенции. В составе посольства их примут обоих, а вот частным образом… Ох, знал Алексей, что Папа Римский свою игру крутит. Но участвовать-то придется! Кстати, Евгений Савойский ему понравился. Было видно, что человек он военный и крутить не любит. Представ пред царские очи, Евгений поклонился, произнес все положенные по церемониалу речи – и вручил государю послание от его величества императора Леопольда. Алексей Алексеевич милостиво пообещал ознакомиться и как можно скорее дать ответ. Кардинал вручил свои верительные грамоты и так же был награжден милостивой улыбкой. Сначала они втроем, с Софьей и Иваном, прочтут письма, потом подумают, что ответить и что требуется, а потом уж пригласят заинтересованных лиц на частную аудиенцию. Не обсуждать же государственную политику, считай, при всех? Боярах, стражниках, слугах…. это неправильно. Глава 3 Илона Ракоци, сейчас уже Илона Текели, стояла на башне. Впрочем, разве важны фамилии? Это ее дети будут Ракоци и Текели, а в ее жилах навсегда будет течь только кровь древнего рода Зриньи. И видит Бог, она оказалась достойна своих предков! Ветер трепал платье, играл густыми черными локонами… Муж ушел в поход, она осталась ждать с детьми, таков удел женщины. Мужчины воюют, а она… ах, если бы она родилась мальчиком! Впрочем, что жалеть о несбыточном? Им с Имре и так удалось больше, чем ее отцу и мужу! В Венгрии будет, обязательно будет король из рода Ракоци! И пусть его жена будет русской – неважно! Перетерпим! – Государыня! Илона обернулась на тихий голос. – Антонин? Своих людей она знала и в лицо, и по именам. Всех, до самого последнего стражника и писаря, а Антонин был далеко не из последних. Начальник канцелярии… хотя Илоне он не слишком нравился. Не нравились его глаза, похожие на навозных жуков, прилизанные с помощью воска усы, слишком навязчивый запах духов… – Что случилось, Антонин? И так хороша была она в этот миг, горделивая, на фоне звездного неба, так величественна – и в то же время так по-женски беззащитна, осиянная звездным светом, что Антонин не выдержал. Упал на колени, целуя подол платья своей королевы и страстно признаваясь в любви. Да, именно так. Он полюбил эту женщину, стоило только ему увидеть, как она стоит на башне и встречает гостей. Как, очаровательная, пригубляет из одного кубка с Имре, как смеется, запрокидывая голову, как нежно относится к своим детям, полюбил без меры и без памяти. И – без взаимности. Речь Антонина лилась сплошным потоком, он описывал свои чувства, сулил звезды с неба, умолял, просил, клялся… Илона молчала. Сначала она была ошеломлена наглостью мужчины, потом же…. Любовь никогда не оставляет женщину равнодушной. Пусть ей не нужен этот мужчина, но и оскорблять она его не хотела, слишком хорошо зная цену и обиде, и обиженной верности. Наконец Антонин замолчал – и Илона чуть коснулась его плеча. – Встань, Антонин. – Моя королева… – Я уже немолода. Я замужем. У меня трое детей. Судя по горящим глазам – это Антонина не остановило. В следующий миг Илону стиснули в объятиях, а к губам прижались жадные губы, напомнившие женщине двух жирных слизняков. В тишине башни пушечным выстрелом прозвенела пощечина. Антонин отшатнулся на миг, тут же дернулся вперед – схватить ее, объяснить, что она неправильно все поняла, но только с ним Илона может быть счастлива. Только он сможет дать ей – весь мир. Поздно. – Не смей никогда ко мне прикасаться. Убью. Перед глазами мужчины сверкнуло лезвие кинжала. Держала его Илона очень умело – и в ход пустила бы, не раздумывая. Илона ушла, оставляя за собой мужчину, чья любовь медленно перерастала в ненависть под звездным светом. Ишь ты, какая! По-хорошему не хочешь!!? Так ты еще умолять меня будешь!!! * * * – И что у нас тут? Первым было вскрыто письмо от Леопольда. М-да, изворачивался венценосный коллега, что тот уж на сковородке. Писал, что Венгрия вообще-то исконно его владение и поддерживать смутьянов и бунтовщиков нехорошо, а то ведь и с русским государем такое может случиться. А помолвки… ну, вместо уже заключенных, Леопольд может поспособствовать… ведь и брат русского государя с невестой счастлив в Португалии? Найдутся и другие женихи с невестами! Так что не надо поддерживать поляков и венгров. Вместо этого можно употребить русские войска с большей пользой – воевать турок. Это дело богоугодное, нужное и важное. Для всех. Алексей только фыркнул. – Он думает, мы тут идиоты? – Варвары. И что? – Обидно, знаешь ли… – Алеша, пусть нас считают идиотами, и недооценивают. В могилках раскаются! – А кто их туда укладывать будет? По могилкам? – поинтересовался Иван. Софья задумалась. Леопольда трогать… да можно! Но сложно и есть опасность засветиться! Такого ей точно не простят! – Сам помрет рано или поздно. – И что нам делать, если поздно? – Тянуть время, – Софья пожала плечами, – а заодно заняться Эженом. Он, говорят, хороший полководец, хоть и молод. Приглядеться, познакомить его с паном Володыевским, с Воином Афанасьевичем, а то и вовсе в Крым убедить съездить. Чтобы посмотрел, как у нас там набеги пышным цветом цветут. – Леопольд, по-моему, на то и рассчитывает. Что я ему дам войска – и пойдет Эжен на османов через Крым, Молдавию и Валахию, аккурат на соединение с Леопольдом. А по дороге и Венграм плохо придется. Моими руками, между прочим! – Ну, рассчитывать-то не грех. А в остальном – до весны ему никуда не деться, а там посмотрим. – Думаешь, до весны его удастся обработать? – Посмотрим, стоит ли он того, и сможем ли мы предложить ему больше. Может, проще завербовать, чтобы работал и на нас, и на них. Софья не стала говорить, что молодой человек явно честолюбив. А честолюбие – это такая струнка, на которой можно сыграть любую мелодию. Вообще любую. Только пообещай ему власть. А дать ли ее… ну, как повезет. Эжен не первым будет, кто останется служить на Руси. А что не русский… Да тьфу на ту национальную принадлежность! Багратиону скажите, что он не русский, Пушкину, Беллинсгаузену, Крузенштерну, Далю… каких только корней у них не было, а родина – Русь! И точка! Неважно, что они еще не родились, Софья-то о них знала! И скажи неизвестный самоубийца этим людям, что они – не русские… Ха! Софья даже пожалела бы таких экспериментаторов. Недолго. – Это то, на что он рассчитывает. А обещает он что? Ваня, как всегда, зрил в корень. Царь – не карась, да и тот на голый крючок не клюнет. – Обещают нам… ну, что нам обещают? – Алексей еще раз пробежал глазами письмо, чтобы точно ничего не упустить. – Выгодные браки для детей. Это первое. Трофеи от похода на турок. Ну и земли, если завоюем. – Неубедительно. – Так Леопольд же! Что он сейчас нам может дать, кроме обещаний? Под ним самим трон шатается! Софья передернула плечами. Поддерживать Леопольда не хотелось, оставалось тянуть время. Раньше весны все равно никто никуда не пойдет, а там – видно будет. – А Папа Римский? – А у этого все намного интереснее. Ты же в курсе, что к нам за последнее время сбежала куча народа? Софья фыркнула. Ей ли не быть в курсе? Сколько она ради этого пахала, сколько агентов рассылала, сколько умов вербовала… – Во-от… Католики – в том числе. Ну и гугеноты. И Папа Римский пеняет, что это – нехорошо. – Что они бегают? – Что они без храмов. Софья фыркнула. – Да прямо уж без храмов? На каждом шагу храмы стоят. – Не католические же… – Ну, тогда несправедливо получается. Католикам мы храмы строить разрешаем, а гугенотам – нет? Или Папа за всех радеет? – Нет, только за католиков. Просит, чтобы я разрешил, да и намекает, что Леопольду помочь – дело важное и нужное. – Пффф… Давай отпишем, что это неполиткорректно. – Что? Софья чертыхнулась про себя. Вот ведь… иногда расслабишься – и вылезает эта чертова память! Как наслушаешься ахинеи, еще в двадцать первом веке… – Ну, то есть неправильно. Мы – православные христиане, соответственно, если разрешать строить свои храмы католикам, то и гугенотов уважить надо, и мечети хорошо бы поставить, и капища… а что? Старым богам же до сих пор кое-кто поклоняется. – Сонь, имей совесть. – Но принцип-то именно такой. Если не давать никому – то никому и нельзя. Если одному разрешить – то и всем можно. Так что… никак мы не можем разрешить строительство чужих храмов на православной земле. Сам понять должен. – А он и понимает. Но намекает, что Ванька у нас тоже вроде как католиком считается… Софья хрустнула суставами пальцев. Намекает, ага… Вы не согласитесь, так я вашему братику жизнь попорчу, знаем, плавали. И ведь может попортить. Если Белла будет короноваться, если что-то и как-то… Папа Римский – серьезная величина. И просто так ему отказывать нельзя. Но и соглашаться – тоже. Русь – православная. Точка. Не то, чтобы Софья в свое время видела много разницы между разными ветвями религии – ее это вообще не интересовало, чай, не курс доллара и не индекс Доу-Джонса, но здесь и сейчас это было более чем серьезно. Речь ведь не о храме, нет. А о точке… вот именно, что точке! И шпионы там собираться будут, и заговоры плестись, и иезуиты подтянутся, и вообще – Папе дай палец, так Ватикан руку по плечо отжует! А вывернуться как? Оставалось только вздохнуть. – Давайте потянем время? Все-таки у нас не корову просят… И Алексей, и Иван были согласны. Подождем немного, до весны все равно ни войны, ни поездок не предвидится, а там… кто знает? Найдем и как поторговаться, и что запросить! Найдем! Да, и оповестить союзников. Если не удастся ничего сделать ни с принцем, ни с кардиналом… а кто сказал, что с ними не может ничего случиться потом ?! Шел командир, впереди войска, а тут раздался выстрел, пуля просвистела, и командир, как скошенный, упал… Где-нибудь в Крыму, чтобы войску далеко ходить не пришлось, или уже на землях Венгрии, или Хорватии… да смотря, как пойдут войска. Жаль мальчишку, талантливый парень, но своя шкурка ближе к телу. * * * Антонин мрачно наливался пивом в корчме. Сука! Вот ведь… он бы для нее, а она… Стерва, гадина… с-старуха!!! Увы, обругать Илону не получалось. Стоило прикрыть веки – и вот она вновь стоит перед глазами. Тонкая, гордая, изящная, невыразимо красивая на фоне звездного неба, как ни убеждай себя, что это самообман – но любишь! Или уже ненавидишь? Антонин и сам не знал ответа. Любовь, да еще отвергнутая, давала простор для предположений, то стискивая когтистой лапкой сердце, то радостно плеская вина в костер ненависти. А ведь он и дальше будет служить в Мукачево, видеть ее каждый день, а потом приедет ее муж… Антонин аж взвыл, представляя, как они будут ложиться вместе в постель, как Имре… да чем он лучше него!? Никогда этот Текели не любил и не будет так любить Илону, как он, Антонин! Никто не будет! За печальными размышлениями, Антонин и не заметил, как к нему за стол скользнул неприметный такой человечек. – Позвольте, господин, составить вам компанию? Антонин поднял мутные от хмеля глаза. – А ты кто такой? – Ваш друг, господин. Только друг… – Нет у меня друзей. Вот… – Конечно, есть. Как-то незаметно на столе появился кувшин с вином, наполнились кубки, разговор пошел свободнее, сначала о друзьях, потом о женщинах – и как тут было не пожаловаться такому внимательному и умному собеседнику? Надо, надо пожаловаться! Слово за слово, кубок за кубком, Антонин выложил все. И про любовь, и про пощечину – и встретил сочувствие и понимание. И… предложение помощи? Ну да. Хочешь ты эту стерву? Так возьми! Есть одна вещь, ради которой любая женщина украдет, убьет, сделает что угодно – ее ребенок. В обмен на сына или дочь, Илона Зриньи пойдет куда угодно. С этим Антонин был согласен. Как Илона любила своих детей… Сердце бы из своей груди вырвать позволила раньше, чем дать волоску с их головы упасть. Любила без меры и без памяти… а ведь и правда… Антонин спал на столе – и в пьяном сне ему виделось, как Илона раскаивается, глядя на него. Она была так неправа, отвергнув его любовь, она была… А «друг» тихо растворился в ночи, кивнув кабатчику. Словно его здесь и не было. И если бы кто-то заглянул ему под одежду, увидел бы там католический крестик. Илона была протестанткой. Естественно, она поддерживала свою религию, прижимая самых наглых священников, католическая церковь теряла свое влияние на землях Венгрии… А иезуитам это было поперек горла. Наглую женщину предстояло проучить так, чтобы другим впредь неповадно было! * * * – Госпожа… Илона смотрела на Прокопия Аввакумовича с легкой улыбкой. – Письмо от государя русского? Ответом ей стал низкий поклон. Илона быстро сломала печать на конверте, вчиталась, потом медленно положила письмо на стол, потерла виски, словно внезапно у нее заболела голова. Еще раз взяла письмо и прочитала. Уже внимательно, каждое слово. Подняла глаза на Прокопия. – Государь велел мне что-то передать на словах? – Да. Что политика диктует подлые решения, но своих он никогда не предавал и не предаст. – А свои ли мы? – А разве нет, госпожа? – улыбка мужчины была в нужной мере тонкой и понимающей. Но не панибратской, ни в коем случае не наглой… Просто сошлись двое умных людей. – Ваш сын с русской царевной помолвлен, дочь – с польским королевичем, считай, три страны рядом стоят. Грех им вместе-то не быть! Конечно, свои вы для государя. А вот те – кивок в сторону, в которой, Илона знала, располагалась Австрия, – нет. Просто надо подумать, как бы так сделать, чтобы на себе вины не иметь. Илона перевела дух. Кажется, все не так страшно, как она возомнила. Ну, Леопольд. И что? А вот то. Казненный отец. Убитый брат. Погибший от руки Леопольда (плевать, что не сам травил, приказ-то он отдавал!) муж. И – дети, ее дети… Про Имре Илона сейчас и не подумала – предводитель куруцев сам был зубастым и хищным. И кто кого еще сожрет, если дойдет до дела. – Что хочет делать русский государь? Илона отчетливо понимала, что если дать Евгению Савойскому военную силу, то… куда будет направлен первый удар? На турок ли? Или на ее земли?! Вполне возможно, что второе, особенно с подачи иезуитов… – Тянуть время. Но возможны… проблемы. Это Илона понимала. – Я буду настороже. Обещаю. Она сегодня же напишет Имре. И русскому государю. И… – Вы побудете здесь еще пару дней? – Да, госпожа. – И я бы хотела, чтобы вы составили мне компанию. Расскажите мне о русской царевне Наталье? Прокопий повиновался с готовностью. А почему бы и не рассказать? Малышка была очаровательна. Золото волос, синева глаз, добрый и покладистый материнский характер, отличное образование… да уж найдется, что рассказать! Так и вышло, что к обеду Илона спустилась в сопровождении Прокопия, не замечая потемневших от ярости глаз Антонина. Значит, ему нельзя, а какой-то бродячий фигляр, шут, скоморох, тварь презренная и низкая… ему – можно!? Месть! Кровная месть!!! * * * Ярость Антонина была так сильна, что долго ждать он не мог. Не прошло и четырех часов… Илона как раз была на кухне, когда к ней примчалась испуганная служанка. – Госпожа!!! Дети!!! Илона побелела, словно мел – и метнулась в детскую, где ее и ожидало страшное зрелище. Ее дети, все трое, стонали от боли, хватаясь за животы. Ферека рвало, малышка Жужанна билась в припадке, изо рта у нее шла пена… – Боже… Кто бы осудил несчастную мать? На миг, только лишь миг, Илона потеряла над собой контроль, колени подкосились, по замку понесся вой раненой волчицы… Резкая пощечина оборвала ее крик. Стражники бросились к Прокопию – и тут же разлетелись в разные стороны, а мужчина уже склонился над детьми. Коснулся лица Юлианы, оттянул ей веко, зачем-то поводил рукой перед лицом… – Не трогать! – остановила стражников Илона. Пощечина оказала воистину волшебное действие. Женщина понимала, что детей отравили, но каким ядом? Что, как… она не знала. Лекарь? А можно ли ему доверять? И где этот негодяй!? А вот посланник русского государя, который сейчас так уверенно что-то спрашивает у Ферека, поворачивая тому голову набок, чтобы мальчик не захлебнулся рвотой… – Воды сюда! И чай покрепче! Служанку вихрем снесло по лестнице. А Прокопий уже доставал из кармана какой-то пакетик. – Мало, черт побери, слишком мало! Ну, ничего… Бог милостив… – и на слугу, который придерживал бьющуюся в судорогах Жужанну. – Зубы ей разожми, идиот! Еще не хватало, чтобы ребенок язык себе откусил! Да голову набок поверни, а то захлебнется, не ровен час! – Что… Илона не знала, что спросить первым. Что это? Что с детьми? Что делает Прокопий? Но мужчина понял. – Это цикута. Нас учили. Если успеем вовремя – выживут. Молитесь, Бог милостив. Илона не стала падать на колени и взывать к иконам. Села рядом с Фереком, погладила его по кудрявым волосам. – Спасите моих детей… И столько было в этих словах… Если не будет их, так и Илоне жить незачем. Прокопий ловко перехватил из рук служанки кувшин с водой, сделал глоток, прислушался к ощущениям. – Чисто… Пей! Ферека Илона поила сама. Юлиана, слава Богу, была в сознании – и пила воду большими глотками. – Затошнит – блюйте! Прокопий пытался напоить Жужанну, но девочка была самой маленькой, плюс припадок – большая часть воды выливалась наружу. Все же мужчина не сдавался. Спустя десять минут и громадное количество выпитой и изблеванной воды, он осторожно развернул пакетик из провощенной бумаги. – Дайте детям. Илона приняла из рук посланника какие-то странные кусочки черного цвета. – Что это? – Это внутрь. Съесть. Впитает яд, если он там остался. Илона протянула несколько кусочков Юлиане, Фереку, осторожно придерживая, чтобы проглотили. На Руси уже умели изготавливать активированный уголь. Да и несложно это – прокалить в нужной посуде, да без воздуха, а потом хранить как можно герметичнее, воском залить, чтобы не попортился… Дети кривились, но ели. Запивали водой, скрипели зубами, да уж, не шоколад, но – надо. Потом настал черед горячего крепкого чая, благо, он был у Илоны. Спустя шесть часов стало ясно, что опасность миновала. Для Ферека и Юлианы. А малышка Жужанна… Илона не молилась, сил не было. Она видела, что Прокопий делал все возможное для девочки. Но Ферек и Юлиана были старше, доза яда получилась меньше, а вот малышка… Справится ли ее организм? Этого сказать не мог никто. Потянулись часы… старшие дети отказались куда-нибудь уходить и просили оставить их рядом с сестрой – Илона разрешила. Она потом подумает, откуда взялся яд. Потом, потом… Впрочем, за нее уже подумал капитан замковой стражи, Андрей Радич. И к вечеру… – Госпожа… Илона подняла глаза на капитана. – Это не подождет? – Этот… уверяет, что у него есть противоядие. Капитан держал за шкирку Антонина Облонского. По штанам писаря расплывалось мокрое пятно – Андрей был страшен в эту минуту. – Противоядие?! Илона взлетела с колен птицей. Схватила пузырек из темного стекла, бросилась к Жужанне… сильная ладонь Прокопия как-то так перехватила кисть женщины, что пузырек оказался у него в руке. – Противоядие, говоришь? А как по мне, – мужчина принюхался к содержимому, лизнул краешек флакона и тут же быстро сплюнул, – та же цикута. – Яд!? Лицо Илоны стало таким… куда там несчастной Горгоне Медузе! Та лишь окаменяла взглядом. Эта же способна была и испепелять. – В пыточную его! Да следить, чтобы не сдох раньше времени! Вот уж это приказание Андрей исполнил с радостью. В замке любили и госпожу, и ее детей, а малышка Жужанна вообще была светлым солнышком, которое обожали все – вплоть до собак на заднем дворе… И отравителя не ждало ничего хорошего.* * в реальности Антонин Облонский во время осады замка Мукачево, отравил колодец с питьевой водой, чтобы заставить Илону сдаться – и замок пал. Причина, впрочем, та же. Любовь-с безответная. Прим. авт. * * * «Солнышко» закатилось под утро. Илона до последнего держала дочь за руку, плакала, умоляла не уходить, но тонкие пальчики в ее ладони неумолимо холодели, повергая женщину в отчаяние. Они сделали все, что смогли, но этого оказалось мало, мало… За плечи женщину обнимал Прокопий, которого как-то враз признали все обитатели замка. Никому бы не спустили, а ему… ему сейчас все было можно. Все понимали, что кабы не этот менестрель, пришлось бы им троих отпевать. – Ей не было больно, – шепнул он, – закрывая малышке глаза. – Говорят, этим ядом отравился Сократ. Это просто… холодно. И все же, по щеке мужчины тоже сбежала слезинка. Присутствующие сделали вид, что ничего не было – страшно было смотреть, как плачет сильный мужчина. И «не заметили», как он перекрестил тело малышки на православный лад и зашептал молитву на русском языке. Нет, никак не заметили… Илона слушала с каменным лицом, а когда Прокопий закончил, коснулась его плеча. – Цикута? В дверях чуть кашлянул Андрей Радич. – Антонин сознался, госпожа… История была проста. Писарь получил возможность стать героем в глазах своей госпожи… или отомстить? Он и сам не знал, чего желал более. Отрава была подлита им в кувшин со сладким ягодным взваром, который давали детям, а противоядие он собирался дать спустя час, когда Илона испытала бы настоящее отчаяние. Тем больше она ценила бы спасителя детей. Но подвернулся мерзкий менестрель… Да и противоядие было тем же ядом, так что дети умерли бы на месте. А разгневанная Илона, или слуги тут же свернули бы подонку шею. И – обрубили последнюю возможность узнать истинного виновника. Сейчас же… Андрей уже побывал в том кабаке, уже допросил всех, кого мог – и достаточно быстро нашел «друга». Жил сей достойный человек при католическом монастыре и был австрийцем. Коренным, из Вены… За яд стоило сказать большое спасибо Леопольду, благо, императору не впервые было травить неугодных людей. Ой, не впервые… Признания всех замешанных в это дело, были записаны, засвидетельствованы – и Прокопий собрался на Русь. Отвезти их государю. Эти свитки меняли многое в мировой политике, очень многое. Илона не плакала на могиле дочери, как и спешно примчавшийся Имре. Они уже знали, что потом планировали сделать с ними. Политика – это грязь? Кто бы спорил. После смерти детей, Илона или отравилась бы, или кинулась вниз головой с башни замка – тут уж как повезет. Имре ненадолго пережил бы жену. И не таких в спину убивали. С этой секунды не было у Австрии более страшного врага. Более непримиримого и ненавидящего. Есть вещи, которые не стоит делать, потому что их не смогут простить. Ни человеку, сотворившему зло, ни его потомкам. * * * Узнав о случившемся, Софья только головой покачала. Ну надо ж так подставиться? Хотя идея была неплохая, исполнение подкачало. Лишись Венгрия сейчас своего знамени – Зриньи, Ракоци, Текели – там начнется бардак. Передел территорий, определенно, склоки между знатью, в это время очень удобно ввести «миротворческую дружескую помощь» и так прогнуть под себя страну, чтобы там и пикнуть не посмели. Не повезло Леопольду. Хотя его ли это слуга, или кто-то из местных решил интриговать, или… Да это уже неважно! Не за то бьют, что украл, а за то, что попался. Софье решительно не хотелось влезать в войну с турками на стороне Вены. Алексею тоже туда не хотелось – и повод был просто отличным. Сообщения полетели по всем странам, по газетам, по рыночным площадям… А Алексей Алексеевич пригласил к себе его высочество Эжена Савойского. И вежливо высказался на эту тему. Все понятно, политика, жестокость, коварство… Но покушение на членов моей семьи? Одной рукой Леопольд просит у меня помощи, а второй – покушается на мою семью? Робкие возражения Эжена, что на минутку, Ракоци пока еще не семья, были отметены взмахом царственной длани. Ну, не семья. Но помолвка-то уже! Подписи стоят, печати висят… сам факт пока не состоялся? Так и жених, и невеста маловаты еще, но как только – так сразу же! И вообще, где гарантия, что Леопольд потом такое и с русским государем не провернет? Нет гарантии. А еще… Есть вещи, которые Алексей Алексеевич Романов делать не будет. Хватит ему и греха предков, который искупать еще пару веков придется. Какой? Да сын Марины Мнишек и Лжедмитрия. Дед Алексея, Михаил Романов, отдал приказ о его казни. Маленького ребенка! Почти как Жужанна Текели… Хватит! Лично Алексей не готов взвалить такое на потомков. Эжен кивал и поддакивал. Ну… он бы смог, он подозревал, что и русскому государю было бы все равно, сколько там детей перемрет, но… Эжен был неглуп. И отчетливо понимал, что Алексею Алексеевичу здесь и сейчас эта война не нужна. Хотя зачем приглашали именно его – непонятно. Но обидно. Дочь Леопольда ему теперь не достанется, император прогневается – и мало озаботит Леопольда тот факт, что не Эжен провалил порученную миссию. Но Алексей Алексеевич не торопился отсылать посла обратно. Вместо этого он смотрел, думал, а потом поинтересовался: – Скажите, Эжен, а как вы видите свое будущее? Как его видел Савойский? С удачным браком побороться за кусок земли, что тут непонятного. Правда, сейчас это будет намного сложнее, но – вдруг? Алексей выслушал принца, подумал, а потом сделал ему простое такое предложение. Нет, не русской царевны в жены. И не службы на благо Руси. Своих талантов хватает. Но и от этого предложения Евгений отказаться не смог. Ты хочешь корону? Ты можешь ее отвоевать с нашей помощью. Когда Карлос умрет, скорее всего, не оставив детей, начнется война за испанское наследство. И ты можешь в ней поучаствовать. Есть Бельгия. Есть Люксембург. Хочешь? Хотел ли Евгений? Да, и желательно прямо сейчас. Но отчетливо понимал, что земли в Европе поделены. Что стать наместником где-нибудь в Венгрии ему сейчас точно не удастся. И что синица в руках покамест лучше журавля в небе. Намного лучше. Это – работа на перспективу, но русские обещают хоть что-то. Сдержат ли они свое слово – Бог весть, но здесь и сейчас… за десять лет много воды утечет. Может, у них и будет возможность как-то повлиять на ситуацию, все-таки, Испания, Португалия… не просто ж так там находятся члены русской королевской семьи? И все же, все же… – Я понимаю, зачем это нужно мне, государь. Но зачем это нужно вам? Алексей Алексеевич посмотрел на Евгения. И принц словно впервые увидел темные тени под синими глазами, морщины на высоком лбу, усталую складку в уголках рта… – Я уверен, что война начнется. Посмотри, Эжен, вот карта… Мужчины прошли к макету Европы, искусно вырезанному из дерева, раскрашенному, с обозначением границ, гор, рек… мастера постарались. Мужчины склонились над макетом. Алексей взял лежащую рядом указку. – Эти земли… Людовик на них зарится давно и всерьез. Но если он получит и то, и другое… не много ли будет королю-солнце? О, вот Людовика Эжен не любил. Ни капельки. За французским королем числился долг еще за мать, между прочим… – Испанцам их не удержать. А нам будет выгоднее лояльное государство, а не сателлит Людовика. К тому же моя сестра сейчас в Пруссии, вторая – в Испании, а я обязан поддержать родных. Это Эжен понимал. Но… гарантии? Алексей Алексеевич только рассмеялся. Гарантии? А что они сейчас могут гарантировать друг другу? Это – дележка шкуры неубитого медведя, так-то. А зверик пока еще жив и достаточно опасен. Вот пять-шесть лет спустя, или сколько там еще Карлос протянет… вообще, после смерти любимой жены он сильно сдал – там да, речь пойдет и о гарантиях, и о многом другом. А пока – что они могут дать друг другу? Эжен может быть безусловно лоялен к Руси. Шпионить? Простите, принц, вы себя переоцениваете. Или думаете, у Руси шпионов нет? Некому заняться? Еще как есть. Но в какой-то момент вы можете высказаться в пользу Руси, а можете и во вред ей. Вот второго и хотелось бы избежать. С другой стороны, Русь тоже может или поддержать… или не поддержать вас в нужный момент. Деньгами, войском, да и просто связями. Хотите – поработаем вместе. Не хотите – воля ваша, до весны у вас еще есть время решиться или отказаться. Неволить никто не будет. Да, и предлагать выгодный брак, или кучу денег и кусок земли – тоже. Сначала докажите, что вы на что-то способны. От государя Евгений ушел сильно озадаченным. Ему было над чем подумать. * * * – Какой ужас! Луи, любовь моя, ведь это они могли сделать с любым ребенком! И с нашим, если Бог пошлет нам сына! Людовик и Анна прогуливались в Марли. Придворные взирали завистливыми глазами, не смея приблизиться. – С нашими детьми этого не случится, мадам. Я сумею защитить их, обещаю. – О, я верю вам, Луи. Но мне страшно… я так боюсь за малыша Карла… – Он в полной безопасности, как будут и наши дети, Мадам. – О, я верю вам, Луи, верю. Если Вы не сможете защитить детей, то кто сможет это сделать? – У нас будет ребенок, Мадам? – Я буду молиться о чуде. – Мы обязательно помолимся вместе, – Людовик многозначительно улыбался. – Сегодня же вечером. Анна мысленно скривилась, но улыбка е была по-прежнему очаровательной. – Я так счастлива с вами, Луи. В Англии я никогда не была в безопасности до конца. А вы, словно солнце, согреваете меня своим теплом – и я расцветаю под лучами вашего внимания. – Я сделаю все, чтобы вы чувствовали себя в безопасности, дорогая мадам. – Я так счастлива рядом с вами, Луи, что мне совестно, ведь я знаю, что в моей родной несчастной Англии опять назревают беспорядки. Людовик усмехнулся. – Да, что-то такое там собирается. Монмут оказался достаточно бездарным правителем. Пока рядом с ним были умные советники, он еще как-то сдерживался, а последнее время… Словно он забыл, что казна пуста, что страна разорена, что Смутное время – оно не обязательно бывает на Руси, что у него хватает соперников… Пуритане начинали роптать. Пока еще тихо, но французское золото и французское оружие творило чудеса. Скоро, очень скоро, Англия полыхнет. Людовик отчетливо понимал, что Карл пока еще слишком мал, но воевать начать можно уже сейчас. Равно, как и растить из мальчишки хорошего профранцузского правителя. Когда малыш вырастет и захочет вернуть себе трон, ему должна достаться страна, у которой не останется сил для сопротивления. А в идеале, чтобы Англия стала верным вассалом Франции. Ее сателлитом, тенью, отражением – хватит этих войн, которые выматывают уже не одно поколение французских королей! – Это ведь вы, Луи? Правда? Людовик снисходительно улыбнулся любимой женщине и получил новую порцию восхвалений. Анна привычно восхищалась, ахала и хлопала глазами, а сама прикидывала, что надо бы побывать на ближайшем заседании Государственного совета, благо Людовик даровал ей право сидеть даже в присутствии монарха. Хотя как вдовствующая королева она все равно имеет право… Но надо быть очень осторожной. И так принцы и принцессы крови смотрят на нее крайне неодобрительно, особенно внук Людовика. Впрочем, ей есть куда отступать. Анна улыбнулась королю, который взирал на нее с умилением, но видела она сейчас не Людовика. Словно живые, перед глазами плыли золотые купола церквей, белые стволы берез, синие реки… Русь. Любимая и родная. Пока недосягаемая, но если Анна пожелает… Это помогло. Улыбка женщины стала просто ослепительной. – О, Луи… И Людовик Четырнадцатый улыбнулся в ответ. Он ни минуты не жалел о своем тайном браке. Рядом с Анной он чувствовал себя таким молодым… * * * – Карлос, тебе надо жениться вторично. – Разве в этом есть смысл, дорогой брат? – Смысл есть всегда, – Мария улыбнулась юноше. – Семья – это прекрасно. – После моей милой Марии Луизы… – Но нельзя же горевать вечно? К тому же, ты должен иметь детей… – Ох, Хуан… разве твоих малышей нам недостаточно? Наш род будет продолжен – это уже чудесно. – Ты же знаешь – они дети бастарда. – Да, но и русской принцессы, это немаловажно. – Людовика это не остановит. Да и никого другого. Карлос, ты должен попытаться. Король Испании печально опустил плечи. – Хуан, лекари не дают мне надежды… – А ты меньше слушай эти клистирные трубки. Лучше посмотри сюда? Девушка на портрете была очаровательна. Высокая, с молочно-белой кожей и рыжеватыми волосами. С первого взгляда. А потом становились видны и капризные губы, и злые глаза… художник приукрасил все, что мог, но отразить на портрете добрую душу ему не удалось. За отсутствием доброты в оной душе. – Кто это? – Мария-Анна Пфальц-Нейбургская. Карлос поник головой, словно цветок маргаритки. Мария посмотрела с сочувствием. Обязанность короля – жениться и размножаться. Но как быть, если первое ты не хочешь, а второе не можешь? Бедный Карлос. Дон Хуан это тоже понимал, но политика требовала. Так что вскоре договор о браке был подписан. * * * Нельзя сказать, что кардинал Руффо вышел от его величества довольным и счастливым. Скорее, наоборот. А так хорошо все начиналось! Визит в Кремль был тайным – секретарь государя объяснил кардиналу, что если обставлять все официально, то церемоний будет много, а вот поговорить-то и не дадут. Кардинал согласился – и вечером за ним приехал возок, который и заскользил по улицам Москвы. А красиво тут все-таки… Кремль тоже был красив. Не так, как Рим или Париж, которые кардинал любил всей душой, но достаточно, чтобы привлекать внимание. Этот странный сплав византийской роскоши и делового аскетизма! Стены, обитые тисненной золотом кожей – и в то же время очень простой рабочий стол государя и шкафы для бумаг без всяких завитушек и позолоты. Роскошные ковры – и простенькая чернильница из серебра. Да и сам Алексей Алексеевич производил странное впечатление. Здесь и сейчас, в своем кабинете, было видно, что он молод, но устал. Безумно устал от тяжести короны. Впрочем, короны на нем как раз и не было. И пышных одежд – тоже. Штаны, кафтан, рубаха – кардинал знал, во что одеваются русские. Поражала простота одежд его величества. Ни золота, ни драгоценных камней, ни кружев, ни перьев – ничего! Дорогая ткань, темная вышивка по воротнику и манжетам – и все. Как бы кардинальская ряса не выглядела роскошнее наряда короля. Уж украшений на кардинале точно было больше – русский государь не надел даже корону, показывая, что все неофициально. Этакая милая, почти семейная беседа. – Вы не возражаете, кардинал, если при нашем разговоре будет присутствовать моя сестра? Вопрос был чисто риторическим. Да и то, после Франции, где Людовика повсюду сопровождала его новая фаворитка, после Испании… что удивительного? Разве что – не жена. Но о роли царевны Софьи ходило много сплетен. Кардинал поклонился. – Ваше величество, ваша воля – закон. Ваше высочество… И, будучи мужчиной, склонился над изящно протянутой ему рукой царевны. Какая она – Софья? Тридцать с лишним лет – возраст старости для женщины в Европе, это так. Но царевне никто не дал бы ее возраста. Стройная фигура, простая темная одежда, впрочем, целомудренно закрывающая все, что нужно – ни вырезов, ни украшений, пара колец на руках и венец на темных волосах. И то – скорее показатель статуса. Гладкое лицо, темные брови вразлет, яркие темные глаза – брат и сестра не слишком похожи друг на друга, если первый может быть олицетворением мужской красоты, то вторая даже не пытается себя чем-то украсить, и в то же время… Поставь их рядом – и почувствуешь породу. В повороте головы, в движениях рук, в улыбках – эти двое одной крови. И иначе тут не скажешь. – Мы обдумали предложение Святого Престола. И склонны пойти на некоторые уступки, – Алексей Алексеевич скромно умолчал, что сначала хотел гнать кардинала чуть ли не палкой – много таких умных! Кардинал насторожился. После развернувшегося скандала в Венгрии, он ничего хорошего не ожидал. Миссия, которая могла стать для него ступенькой вверх, грозила обернуться хорошим таким ледяным катком, по которому он и скатился бы вниз. А не хотелось… Зря он, что ли, ехал к этим варварам? Но если… Итог оказался куда как лучше, чем рассчитывал кардинал. Католическим храмам на Руси – быть. Правда, их будет не так много, они будут открыты только в строго определенных местах и, конечно, в них должны будут служить только благонадежные люди. Малейшее подстрекательство, крохотный намек на рознь… ну, вы же помните, как закончил свою жизнь Симеон Полоцкий? Кардинал помнил. И бросил осторожный взгляд на царевну – не обидится ли? А то по Европе такие слухи о ней ходят после того случая – чуть ли она не кровь несчастного пила, или проклятие насылала… Царевна безмятежно улыбалась. Неожиданно для кардинала, она оказалась очаровательной собеседницей. В меру ироничной, умной, образованной… Чудовище? Если кто-то боится умных женщин – безусловно! Страшные существа! А слух о том, что страной управляет царевна и вовсе к концу визита показался кардиналу нелепым. Как и любой священник, достигший определенных высот, он неплохо разбирался в людях. И мог определить, что главный в этой паре – государь. Царевна же покорно следовала за братом, исполняя его волю. Безусловно, она могла советовать, подсказывать, но решение оставалось за Алексеем Алексеевичем. А условие было простым. Хотите? Открывайте миссии на Руси. И мы обещаем, что их не тронут, не будут громить, будут относиться уважительно… пока вы будете обеспечивать то же самое для наших миссий. Вы хотите проповедовать католичество в Москве? Тогда разрешите и православным появляться в Риме. Ну, не обязательно Рим. Мадрид, Париж, Вена… Нельзя сказать, что это порадовало кардинала, но определенно, было лучше, чем ничего. Хоть так-то… * * * Когда за визитером закрылась дверь, Алексей и Софья переглянулись. – Как ты думаешь – согласятся? – Уверена. Поломаются, но – придут. Они к нам, мы к ним, только вот от нас всяко пользы больше будет. Потому что наши люди будут лечить, учить, помогать… – А безопасность им гарантирует Святой престол. – Именно. – Да и ты… – Перестану выглядеть в глазах католиков чудовищем? Это вряд ли. Но хотя бы убедятся, что я не ведьма. – Слухи распускать не перестанут? – Уверена. Но верхушка будет знать «правду», а больше нам и не нужно. Может, до отъезда, я еще пару раз побеседую с кардиналом – пусть уверится в своих предположениях. Алексей одарил сестру улыбкой. – Делай, как знаешь. Софья кивнула. Она вообще собиралась создать нечто вроде Святейшего Синода. Не совсем то, что создал Петр, не нужно им такое под боком, но некий церковный орган, который будет ведать храмами – запросто! Пусть решают, где можно ставить храмы, где нельзя, сколько за это взять, с кого взять… с иноземцев, например! Брать, брать и еще раз брать! И кстати, финансировать на эти деньги строительство православных храмов за рубежом. Не на свои ж строиться? Дорого это. А тут как удачно. Хочешь костел? Плати, гад! И местечко мы тебе хорошее выберем, в болотистой низинке, чтобы у тебя по ночам в кровати лягушки с карасями плавали, а музыка сопровождалась комариным аккомпанементом. А захочешь перенести костел или новый построить – опять плати! Втрое! И взятки, взятки не забудь! А то Ваня плачется, что в казне на войну не хватает… Надо драть с иноземцев, надо! Особенно в преддверии решительного штурма Швеции. Настоящая вялотекущая война, наполовину из партизан, наполовину из пограничных стычек, плюс куча мелких пакостей надоела Руси хуже зубной боли. Надо было договариваться с Кристианом – и решительно рвать Швецию на запчасти. Да так, чтобы Карл потом сидел где-нибудь – и чихнуть боялся. Фиг вам, а не Полтава! Найдет Пушкин про что написать, если родится в этом мире! Алексею придется уехать, чтобы окончательно додавить Карла, это минимум полгода. Минимум! С ним поедет, кстати, и Иван Морозов. Все это время страной будет править его «группа поддержки». Регентом при царевиче будет Ульрика, это естественно. Но реальная власть будет у Софьи, Ромодановского, Аввакума, Ордина-Нащокина, который, хоть и постарел, но ни остроты ума, ни хватки не потерял… Понравится ли это Папе? Понравится. Ему вообще понравятся любые гадости для лютеран, как-никак на его монополию покушаются. А тут как хорошо, два некатолика рвут друг друга на радость Престолу. Но куда больше ему бы понравилось, если бы Русь оказала поддержку Леопольду и пошла гонять турок. Без прибыли и толка для себя. Нет уж. От турок они что могли оторвали, на ближайшие лет десять – хватит. Пусть Разин и Мельин поддерживают равновесие в Крыму, чтобы мусульмане там не разгулялись, а Алексею надо разобраться с севером. Присоединить еще земли, сколько удастся, закрепиться на море, и вообще – зачем Карлу флот? Перебьется без флота! Кристиан это очень одобрял, прусский курфюрст тоже готов был помочь, чем может… втроем они порвут Карла на тряпки. А вот чтобы в столице было тихо… Нет, Софья не боялась. Но и рисковать не хотела. Сейчас она выводила из-под удара свою семью. Она – просто сестра. Нет смысла угрожать ее близким. – Уля опять беременна. – Алешка, это же замечательно! – Вы-то с Ваней не думаете? Еще парочку? – Троих – мало? – Нас у матери побольше было. – И умерла она родами, – помрачнела Софья. – Нет, Алеша. Мне троих хватит. Ребята умные, Аленка за мной тянется – что еще надо? – Ну… Ваня бы порадовался? Софья махнула рукой. Рожать ей больше не хотелось. Главное ж не нарожать, главное – воспитать! И почему она в той жизни не понимала этой истины? * * * Какой может быть реакция родителей, потерявших ребенка? Да разной. Можно плакать, молиться, пребывать в депрессии и даже биться головой об стену, если последней не жалко – на выбор. Еще как можно. Но это когда родители – обычные люди. А когда они – правители? Да еще из семьи Зриньи и Текели? А вот тут – простите. Титул обязывает, и еще как обязывает. Там, где обычный человек может пойти на поводу у своих чувств, правитель обязан держать лицо и просчитывать каждый шаг, потому как малейшая неосторожность дорого обойдется его стране. Илона это понимала. Сквозь горе, боль, тоску… да, и Прокопий Аввакумович тут тоже добавил свои пять копеек, убеждая сначала связаться с русским государем. А уж потом решать как мстить и когда. Венгрия взбурлила, словно котел с ведьминым варевом. И как не хотелось Имре броситься вперед в порыве мести и горя, пришлось успокаивать народ. Илона потемнела от горя. Она держалась, она по-прежнему была ласкова и милостива, она даже улыбалась на виду у людей, но в черных волосах проскользнули первые ниточки седины. А чего ей стоило удержать мужа и детей… Да, и детей тоже. Фереку не понравилось, что его хотели отравить. А характером сын пошел в отца. Да и в нее саму… Каково это – терять дочь? Илона пережила это трижды. Она умирала тогда, с каждым из своих детей умирала, и то, что два раза этого не произошло… а легче ли?! Есть ли разница – руки ты лишишься, ноги… ты все равно уже не целый. Тебе все равно больно и ты истекаешь кровью. А приходится держать голову повыше и никому, ни словом, ни жестом не дать понять, что за ад у тебя внутри. Если бы все ее дети умерли, она бы умерла тоже. Смерть стала бы для нее милосердием. Но и так… Малышка Жужанна, такая добрая, ласковая, чистая… Илона страстно желала мести! И так же страстно молилась за Леопольда… чтоб он сдох, скотина! В мучениях! Или чтоб дети его так же… Нехорошо такого желать? А делать такое? Чужих детей травить можно?! Вот и не надо тогда говорить…. Пусть тот, кто пережил подобное горе, говорит про подставленную вторую щеку. А лучше, чтобы никто такого не переживал. Илона ждала весточки от русского государя. * * * Английский адмирал Эдвард Рассел без особой приязни смотрел на сидящего перед ним человека. Бастард, да… Ублюдок его величества Карла, упокой господь светлую душу короля несчастной Англии. Чарлз Леннокс, первый герцог Ричмонд. Неглуп, опасен, мечтает занять место своего отца. И все же, это лучше, чем Монмут. Или нет? Эдварду предстояло решить… или решиться? Пять минут назад ему было сделано предложение, от которого было сложно отказаться. Только вот и согласиться было не проще. Предложение поддержать Чарлза Леннокса в его притязаниях на трон. Зачем Англии Монмут, когда есть такой умный и замечательный Чарли? Кстати – старший, более высокородный и вообще лапочка и душка? И главное – готовый платить за оказанную ему услугу? Эдвард был неглуп, талантлив и добивался в жизни всего сам. И в адмиралы его произвели не за красивые глаза – последних-то ему и не досталось. Внешность у мужчины была самой обычной, а вот талант флотоводца – незаурядным. Но когда это можно было оставаться на высокой должности, не будучи политиком? Когда к власти пришел Монмут, Эдвард объявил сразу, что дело флота – море. Не ввязываться в то, что творится на суше, а охранять берега Англии. Не нравится? Не смотри! Но финансирование советую из казны выделять, а то ведь флот… он такой. Раз не дашь денег, два, а потом он на самообеспечение перейдет. Корабль захватит и забудет отчитаться, или чисто случайно груз до места не довезет… Монмут внял предупреждению. Нельзя сказать, что выделялось много и регулярно, но деньги шли. Сейчас же Эдварду предлагали ввязаться в авантюру. Шансы на успех? Ну, если он ее поддержит – шансов будет куда как больше. А если нет… Честно говоря – не хотелось. Капитально. Сейчас одного поддержишь, потом второй явится – у Карла внебрачных детей, что тех поганок, и в глазах Эдварда все они были примерно равны. Флот вам не шлюха, под каждого кто заплатит ложиться. Но и отказать? От выстрела в спину никто еще не уберегся. Или ножа. А что будет с флотом? Что будет с Англией? За себя Эдвард был спокоен, а вот кто может стать его преемником? Киллигрю? Делаваль? Шовелл? Те еще твари, честно говоря. Никому из них он бы и старых подштанников не доверил. Но что же делать, что делать… И тут Эдварда осенило. – Ваше высочество, я был бы счастлив поддержать вас, но есть одно препятствие. – Какое же, адмирал? Чарлз чуть расслабился. Препятствие? Так на то они и существуют, чтобы их преодолевать! – Его высочество Карл Третий. Сын его величества Якова. Лицо Чарлза было неописуемым. Просто иллюстрация к картине «съешь лимон». Причем кусанули оный фрукт всей пастью и больными зубами. – Еще неизвестно, сын ли он моему дяде… – Он был зачат в законном браке, рожден через несколько месяцев после его смерти и ни у кого нет сомнений относительно его происхождения. К тому же Людовик Четырнадцатый подал прошение Папе, чтобы признать малыша королем Англии, Шотландии и Ирландии. Как мы будем выглядеть, когда Папа его одобрит? – Может и не одобрить… Судя по тону, в такую возможность Чарлзу не верилось. Король-солнце своего добивался всегда – и намерения прослеживались четко. Сначала объявить мальчишку королем, потом воспитать под себя, а потом и… Нет, с Францией ему не потягаться. Но… – Мало ли в мире происходит несчастных случаев… – Ваше высочество, если Богу будет угодно оборвать ниточку жизни бедного малыша – на то Его воля. А я… как это будет выглядеть, если его признают законным королем? Мы станем мятежниками. И печально вздохнуть. Да, именно так. И «ваше высочество», хотя ублюдок, он и есть бастард, и «мы», и искренняя грусть в глазах… Сейчас Эдвард ничего и не теряет. Если у Англии появится законный король, хотя и признанный католиками – он просто будет соблюдать нейтралитет. Флот – он кому хочешь пригодится. Если Чарлз будет предпринимать все усилия, чтобы уничтожить мальчишку… ну, тоже не так плохо. Пауки в банке будут жрать друг друга, пока не останется сильнейший. Вот и пусть жрут, а Эдвард полюбуется. Главное оказаться с правильной стороны банки – там, где не достанут. То, что он подставляет почти младенца… А у него мать есть. И отчим. И вообще… что еще может хорошего получиться из короля, воспитанного исконными врагами? Хотя мать Карла Второго тоже была француженкой. Ну… На все воля Божья. Нельзя сказать, что Чарлз был доволен таким исходом разговора, но главное Эдварду донести удалось. Флот, разумеется, на его стороне. Но сначала докажи, что ты можешь править. Детоубийство? Пфффф…. какое грубое и гнусное слово. Несчастный случай – и только-то. И не первый в истории, кстати. Так что… Подождем, помолимся. Главное, что теперь Эдвард может пока не опасаться за свою жизнь и флот, а остальное… На все воля Божия. То, что беседа вельмож может стать достоянием посторонних ушей, им и в голову не пришло. Но стала. Уши… они же такие. И из стен растут, и из потолка, и слышат, что им не надо. Тут слуги, там матросы, здесь камердинер… вот и складывается у неприметного человечка полная картинка происходящего. И ой как она ему не нравится. Или нравится? Смотря что будет выгоднее для Руси. Стоит ли упоминать, что весточка тут же отправилась с почтой через пролив, а оттуда, с голубями и гонцами и на Русь-матушку? О таком афронте государь знать должен, иначе в жизни нерасторопных не простит! * * * – Ванька! Вырос-то как! Ну да, в этом парне чуть ли не на полголовы выше старшего брата и не узнать было уезжавшего мальчишку. Крепкий, загорелый, волосы выгорели чуть ли не в белизну… И рядом – прехорошенькая девушка. Громадные черные глаза, черные косы, робкая улыбка – Изабелла была очаровательна. – Здравь… здравстьвуйтье… Акцент у нее тоже получался премиленьким. Алексей Алексеевич не удержался – и расцеловал красавицу в обе щеки. – Добро пожаловать, сестренка! – Так-так, – Иван извлек невесту из рук братика. – Ты вообще женат! – И что с того? Белла – твоя невеста, значит – моя сестра. Так что не ревнуй. – Вот еще! – Так, иди-ка сюда! – Софья поспешно заключила младшего братца в объятия и крепко расцеловала. Пока чего не ляпнул. – Эка вымахал! Каланча! – Сонечка! Старшую сестру Иван обнял так, что у той ребра хрустнули. От всей души. – Полегче, медведь! Раздавишь! Лучше невестой похвастайся! Изабелла единогласно понравилась всей семье. Милая, неглупая, обаятельная – и искренне любящая своего жениха. Что еще надо? Свадьбу! И поскорее! А еще детишек, штук десять! – А мне сказали, что с тобой целый кортеж приехал? – поддразнила Софья. – Что, без свиты никуда? Иван прищурился в ответ. – Да пес бы с ней, со свитой! Со мной столько интересных людей! В Университете оценят! Винченцо Вивиани! Ян Сваммердам! Вильгельм Хомберг! Софья этих имен отродясь не знала, но, надо полагать, баранов Ванька на Русь не потащил бы! – Замечательно! Но раньше, чем через десять дней ты в Университет не попадешь! Иначе мы тебя точно не увидим. Ваня надулся, но было видно, что в синих глазах проскакивают веселые искорки. – Вредная ты, сестренка! – Я – что? Мы тебя еще со всеми племянниками не познакомили! А уж они… Софья посмеивалась, отгоняя мысль, что… а хорошо бы Белла стала правительницей, а Ванька – консортом, а? А то Педру женился второй раз на Марии-Софии Пфальц-Нойбургской – и та вроде как была в тягости… ну к чему им еще наследники престола? К чести Софьи, мысли «помочь» бедняжке с родами у нее не возникло. Воля Божья – это хорошо, но и пределы жестокости у нее тоже есть. Пусть все идет, как идет. А брат с невестой побудут пока на Руси. Ведь несколько лет не виделись! * * * Прими все усилия для охраны сына. Англия не оставит его в покое. Анна знала этот почерк. Эту бумагу с тонкими сиреневыми прожилками, этот запах духов… Хочешь что-то скрыть? Положи на видное место. Записочка, переданная украдкой, всегда вызывает подозрения, если это не любовное письмо. Или сонет. Или мадригал. Вот последний и был начертан на листке изящными буквами. Воспевалась красота Анны, ее глаза, приносились соболезнования Англии, которая лишилась своего главного украшения… А точки над некоторыми словами – это просто капельки чернил. Наверное, с пера стекло. Бывает. Анна мило запунцовела, бросила мадригал в камин и обмахнулась веером. – Нет, это слишком плохо написано. Я не знаю от кого это, но пусть сей милый человек оттачивает свое искусство стихосложения. А сама Анна этой же ночью выберется из дворца, чтобы получить более подробные инструкции. Или хотя бы информацию. Что же произошло такого, что англичане зашевелились? Что!? * * * Ответ Анна узнала той же ночью. И про беседу адмирала с принцем, и про итоги ее… И выругалась. Не то, чтобы она была сумасшедшей мамашей, нет. Но убивать ее ребенка?! Да вы хоть знаете, каково это?! Сначала сделать его так, чтобы никто не заподозрил измены! Потом носить девять месяцев, а лодыжки отекают, и спина болит просто безбожно, и выспаться не всегда удается, потому что твои внутренности – это полигон для отработки пинков, да и нервы не в порядке, потому что во время беременности ни у одной женщины они не в порядке. А ей-то надо было быть нее просто бабой – королевой. То есть – даже истерику не закатишь! А роды? Между прочим – больно! Очень больно! Так, что второго в ближайшее время и рожать-то не хочется, хотя и надо бы, пока Людовик не впал в полное бессилие. И так-то раз через три удается. Эх, спасибо тебе, Ибрагим! Настоечки у тебя чудеса творят, и мази с притираниями, тут главное – подать правильно. Но это – другой вопрос. А главное сейчас – ее ребенок!? Твари, сволочи, негодяи! Их бы рожать заставить, а до того чугунное ядро привязать к пузу, и пусть ходят так цельный год! Ее ребенка! Гррррр!!! Вслух Анна этого не высказала, но, возвращаясь со встречи с агентом, кипела возмущением. И ведь Людовику не пожалуешься – тут же возникнет вопрос, откуда дровишки? То есть сведения? Ему-то пока ничего подобного не доносили. А, впрочем, впервые ли ей рассчитывать лишь на себя и доверенных людей? При ней есть двое слуг и служанка, все – ее однокашники, из царевичевой школы, просто выпуском кто постарше, кто помладше, это уже само по себе грозная сила. Она справится. Они справятся. А английский адмирал Рассел ей еще ответит! Шкурой ответит, тварь такая! Ее ребенка подставлять!? Голубиной кротостью Софьины воспитанницы отродясь не страдали. И всепрощением – тоже. Уничтожу, мразсссссь! * * * Кристиан Датский читал письмо русского государя с громадным удовольствием. – Дорогой? Супруге Кристиана позволялось многое. И спокойно входить в его кабинет без доклада, и отрывать мужа от любых дел, да что там! Шарлотта Амалия даже веру не поменяла! В отличие от всех остальных датских королев. – Вы так увлечены этим письмом… Кристиан подарил жене улыбку. – О да. – Я могу узнать…? Вопрос был понятен: «Что же там такого, в этом письме?!». И Кристиан не разочаровал супругу. – Если Бог даст, весной мы начинаем новую войну. – Мы? – Мы, русские вместе с нами, ну и еще найдутся союзники. – Войну? А с кем? – Мы должны окончательно раздавить Швецию. Вот уж кому Шарлотта Амалия не сочувствовала, так это Карлу. – Удастся ли? – Безусловно! Я хочу оставить Фредерику сильную страну. – А Франция? Людовик не вмешается? – Мой брат пишет, что Людовику будет, чем заняться. И я склонен ему верить. Супруга спорить не стала. А почему бы и нет? Пусть муж додавливает Швецию на пару с русскими, дело хорошее. Только бы никто не помешал. * * * – Что будем делать с Леопольдом? – А что мы с ним сейчас можем сделать? Софья задумчиво теребила кончик косы. Вот что тут сделаешь? И венгров на короткий поводок не посадишь, слишком свободолюбивый народ. И спускать подобное Леопольду нельзя. И… убивать его сейчас и невыгодно и не получится. Месть – блюдо, которое подают холодным, но как объяснить это родителям, которые потеряли ребенка. За себя Софья в такой ситуации не отвечала бы. – Надо подождать. Немного. – А потом? – Иван серьезно смотрел на жену. – Или падишах умрет, или ишак сдохнет, – пожала плечами супруга. – Можем ускорить свадьбы, – пожал плечами Алексей. – Пусть осуществление будет потом, но на основании брака мы сможем поддержать венгров. Пусть защищают границы, пусть готовятся к вторжению… – К ним – или их? – Неважно. Пусть наращивают мощности, Леопольд сейчас и не пискнет. А через пару-тройку лет и правда посмотрим. Нам пока в ту заварушку лезть не с руки, шведов бы разбить… Софья кивнула. Да, брат все решил правильно. Кроме одного. Если Леопольду спустить такое на тормозах – обнаглеет ведь. А кто бы не обнаглел? А потому… Можно, конечно, спошлить и отравить кого-нибудь из близких Леопольда грибами. Это скучно, и невыгодно. А можно… Можно так насолить самому Леопольдику, что он заречется гадости людям делать. Венгрию мы уже оторвали? Так погоди, гад! Мы тебе в Австрию порвем на составляющие! Ты не будешь последним в роду, но ты будешь императором, при котором Австрия начала разваливаться на части, и это тебе будет больнее любого яда. * * * Идея с грибами оригинальностью не блистала и пришла в несколько голов одновременно. Уж больно удобно… Только кто-то эти грибочки знает или на вкус, или на запах… Ну не пришло англичанам в голову, что при маленьком Карле состоят не просто слуги, но такие, которые могут легко определить пусть не любой яд, но большую их часть. Вот и не разорились внебрачные принцы на нечто дорогое и редкое. И – попали. Отравителя схватить не удалось, но и затея не сложилась. Карл остался жив и здоров, а вот у приставленных к нему слуг нервы еще повибрируют. А то ж! Когда служанка пробует на вкус детское питье, морщится, сплевывает и требует немедля подать сюда повара! И выяснить, как в кубок малыша попала отрава! А потом дворец наводняется людьми ла Рейни и те принимаются всех опрашивать, да как! Дело о ядах вспоминается очень быстро… Когда Анне сообщили, что ее ребенка пытались отравить, она тут же пожаловалась Людовику. Его величество отреагировал немедленно (Бог бы с ним с ребенком, но куда деть великие планы!?) и в лучшем стиле разбуженного медведя. Сначала убить, потом разобраться. Убивать было некого. Никто рядом с Лувром не стоял с табличкой «отравитель» на шее, а поведать о своей осведомленности Анна не могла. Пришлось искать кому выгодно. Прикинули, нашли – и Людовик сделал единственное, что мог. Направил жалобу Папе. Получилось очень качественно. Чарлз Леннокс был отлучен от церкви специальным указом. И плевать, что он не католик, все равно неприятно. Да и корона ему уже не светила. Править-то не одними протестантами, а лавры Генриха Пятого ему тоже не светили. Куда уж там Ватикан воевать – бежать надо, пока из Англии не попросили с применением подручных средств. После истории с Текели, такие номера вызывали возмущение у всей общественности. А уж от души оно там, или просто потому, что так надо – неважно! Агенты Софьи постарались на славу, устроив истерику по всем газетам Европы. Чуть ли не месяц муссировался вопрос – не собирается ли Леопольд, по примеру некой графини Батори, омолаживаться в крови младенцев? А что, убивать детей он уже начал, так может, продолжит хотя бы с пользой для себя? Чего добру пропадать? Теперь добавилась истерика и по поводу Леннокса. Газетчикам что, они и в глаза живодером назовут. Главное – от такого и королю не отмыться, а если ты даже не король… пффф! Малыш Карл был утвержден Папой, как законный король Англии, Шотландии и Ирландии – это порадовало уже Людовика. Теперь, на волне народной истерии, можно было попробовать и атаковать. Должны же англичане желать возвращения законного короля? Да еще такого… Не учли одного – Чарлз запаниковал. Более того, запаниковал и Джордж Фицрой, справедливо опасаясь, что ведра помоев и на него хватит. А там уж… То ли он убил, то ли по его приказу убили, но история-то была? Деньги у него были, желание тоже, а потому… В Англии вспыхнуло народное восстание, наполовину проплаченное, а наполовину спровоцированное, кстати, и агентами Софьи. * * * Сэр Эдвард Рассел вежливо повел рукой в сторону столика с напитками. – Прошу вас. Вина? Лувуа, которого Людовик Четырнадцатый, на что-то разозлившись, отправил послом к англичанину, вежливо кивнул. Он-то отлично знал, что от этих переговоров зависит его дальнейшее благосостояние, а то и жизнь… – Буду вам очень признателен, сэр. Мужчины обменивались улыбками, хотя Рассел с удовольствием утопил бы и Лувуа, и корабль с белым флагом, на котором тот прибыл. В свою очередь, Лувуа искренне желал всей Англии участи Содома и Гоморры, но – дипломатия. Приходится улыбаться самым омерзительным людям! Но вот вино было разлито по кубкам, Лувуа неискренне (ну какое может быть вино в Англии? У них и нормальных-то виноградников нет…) похвалил тонкий вкус и букет, Рассел заметил, что во Франции великолепные вина – бордо, например… Слово за слово, мужчины подбирались к своей цели. И наконец… – Его величество, Людовик Четырнадцатый хотел бы, чтобы эти смуты прекратились. – Поверьте, маркиз, мы желаем этого не меньше. Англия страдает… – В то время, как у нее есть законный король. – Карл Второй умер. Яков – тоже. – Но есть сын Якова. Законный. – И признанный Папой Римским. Где-то это было бы плюсом. В протестантской же Англии… Может, и признают. Но нервов потреплют… – Карл Третий пока еще младенец. – У него есть мать. – Это верно, что ваш король женился на ней? Отрицать было сложно. И женился, и влюбился, и вертит им эта стерва, которую Лувуа недолюбливал. Отравил бы, да руки коротки. – Вы прекрасно осведомлены, сэр Рассел. – Что вы. Мое дело – плавать по морям. Ну и защищать берега родной страны от врагов. Намек был понят. – Врагов – безусловно. А союзников, которые хотят возвратить на трон законного короля? Рассел прищурился. – Который будет жить и воспитываться здесь, в Англии? – С определенного возраста – безусловно. Но ребенку нужна мать. – А его матери нужен муж. А мужу… А мужу отродясь не нужна была свободная и независимая Англия. Эдвард отлично понимал, что ему предлагают. Если сейчас он пропустит французский флот к берегам Англии – ему, конечно, перепадут определенные выгоды. Но… это ведь предательство. Если же нет… Хотя что значит – если?! Разумеется, нет! Даже если он тут и ляжет. Это и было доведено до сведения Лувуа в самой изысканной форме. Правда, понимания и одобрения не получило. – Подумайте еще, сэр Эдвард. Это ведь ничего не изменит… – Пусть не изменит. Но моя честь останется при мне. Никто не назовет меня предателем. – Честь важна и в жизни и в смерти, – вежливо то ли согласился, то ли намекнул Лувуа. – Но это и не предательство… Не помогло. Ни уговоры, ни угрозы, ни подкуп – ничего. Эдвард собирался стоять на своем до конца и клялся потопить любой французский корабль, который подойдет к берегам Англии и попытается высадить солдат. Увы… Лувуа был вынужден убраться несолоно хлебавши. Конечно, отрицательный результат – это тоже результат, но оценит ли это его величество? Не оценил. Так, что в скором времени маркизу пришлось убираться из столицы в свое поместье и сидеть там, не показывая носа. Спасибо еще, что не в Бастилию. * * * Бунт – это всегда страшно. Когда крики, огонь, люди бегут по улицам – и в глазах у них кровь. И на оружии кровь, и на ботинках тоже кровь, и лица у них совсем уже не человеческие… Это озверелое бешенство, когда толпа подзаводится друг от друга, когда никто и ни в чем не виноват, когда безумие передается по воздуху, словно чума, и оно страшнее всякой чумы, потому что от болезни можно выздороветь, а как ты будешь потом жить с этим днем на совести? С кровью на руках? Кровью твоих братьев и сестер, тех, кто с тобой одной крови, одной веры, одного языка, просто оказался не в том месте и не в то время? Англия полыхнула стогом сена. Монмут срочно (не забыв захватить все драгоценности, которые были) удрал из Хэмптон-корта, в котором пребывал со своей семьей – и даже не подумал объявляться. Выйти к народу? Успокоить? Объяснить? Шутить изволите, господа хорошие. Раздерут же на тысячу кусочков и фамилии не спросят! Лондон в очередной раз вспыхнул спичкой. Единственный, кто мог его усмирить, обладая реальной властью – сэр Эдвард Рассел, но выводить моряков на улицы он не спешил, предпочитая подождать. Пусть сначала появится победитель, а уж потом… единственная реальная сила Британии – флот. А вы предлагаете его бросить в эту свару? Обезумевшие люди вламывались в дома, вытаскивали хозяев, кого-то убивали, кого-то насиловали, выбрасывали мебель из окон, в огонь летели драгоценные картины и шторы… Никто не знал, переживет ли он этот день. * * * Джеймс Монмут посмотрел на жену. Анна сидела бледная, прижимая к себе детей, губы ее дрожали. На миг королю захотелось отвесить пощечину этой тупой корове. Просто потому, что руки чесались, а она еще смотрит! Остановили испуганные детские глазенки. – Д-дорогой? Нам еще долго ехать? – Если все пойдет как надо – через пару часов мы будем в Дувре. Сядем на корабль и покинем берега Англии. – А п-потом? – А это не твое дело! Сиди молча, дура! – взорвался Джеймс, барабаня по крыше кареты. На улице моросил мелкий и противный дождь, но лучше уж под дождем, чем с этой… Джеймс вскочил в седло – и небольшой караван из трех карет и десятка всадников тронулся в путь. Мысли, обуревающие монарха, были чернее ночи. Как, ну как так получилось?! Где допущена ошибка?! Все ведь было хорошо, он выгнал Якова из страны, уселся на трон отца… и не усидел. Джеймс отчетливо понимал, что попади он сейчас в руки мятежников – и за его жизнь крысиного хвоста не дадут. Но почему!? Почему так получилось!? Некому было объяснить Джеймсу, что на престоле в разоренной стране должна оказаться личность, а не… павлин в короне. А он, увы, не был годен ни на что серьезное. Результат не замедлил сказаться. Недовольство, поддержанное сыновьями Карла (казнить надо было негодяев при первой же возможности, а он сплоховал!) переросло в бунт – и унять его Джеймс не мог. Боялся. И – бежал сейчас из Англии. А сможет ли он вернуться? Для себя Джеймс ответ знал. Не сможет. Единожды сбежавший – кто тебя второй раз примет? Впрочем, в чем-то Джеймсу повезло. Он не погиб от рук разъяренной толпы, он успел добраться до Дувра и погрузиться на корабль, он даже смог приказать капитанам примерно десятка кораблей выйти в море, и те его послушались. Ночью небольшая флотилия взяла курс на остров Мэн. Самое удивительное, что корабли не погибли и по дороге. Судьба была благосклонна к Джеймсу Монмуту, но что значило тихое и скромное существование колониста, когда позади была Корона Англии? А ведь к ней можно было бы и вернуться… или нет? Монмут не смирился, но поддержать его было некому. Капитаны кораблей недолго оставались верны изгнаннику, и справедливо решили, что в пиратах заработают больше. Удержать их Джеймс не смог, так что акватория пополнилась очередными флибустьерами, а остров Мэн – очередным пьяницей. Когда в одну из ночей под причалом обнаружили изрядно побитого жизнью утопленника, никто и разбираться не стал, от чего он там помер. Ясно же – винища нажрался, с причала сковырнулся, да и утонул. Не первый, чай, не последний. Супруга Джеймса, будучи не просто изнеженной аристократкой, но дочерью шотландского графа, быстро разобралась в ситуации, и отписала отцу. Граф Баклю порадовался, что дочка уцелела, написал в ответ, и прислал ей денег на спокойную жизнь. Второй раз замуж Анна не вышла, но прожила еще около двадцати лет спокойно и счастливо, вместе с детьми, успела дождаться внуков и даже пару правнуков. А что фамилия их была не Монмут, а Монт… И что? Не фамилия красит человека, а человек фамилию! Да, господа Монты. Зато жить будут долго, счастливо, и пес с ней, с той английской короной. * * * – Как должно выглядеть наступление на Швецию? Алексей, Иван, Воин Алексеевич и даже занесенный лихим ветром в Москву Петр Сирко прорабатывали план наступления. Причем последний искренне желал, что не может поучаствовать. Но – Крым. Который хоть и почистили, но что татары, что тараканы, только отвернись, вмиг расплодятся! А потом еще, в перспективе и расширяться надо! Там же Кавказ под боком, который надо колонизировать. Строить церкви, засылать миссионеров, потихоньку осваивать новые горские племена – и кому это делать, как не казакам? Они-то с горцами друг друга куда как лучше поймут. Вон, Ираклий пишет, просит не то, чтобы помощи, а так, намекает, что у него-то государство христианское, а вот у соседей – нет. А христианство – великая вещь и надо бы его донести до несведущих. Ну, огнем и мечом ли – это вопрос, а вот церкви строить, лечить, учить – это можно, еще как можно. Чтобы слово «священник» стало синонимом человека умного, образованного – и да! Приносящего людям конкретную пользу. О Боге-то и мулла толковать может, а человека вылечить? Помолиться? Неубедительно. Но на это нужны деньги, деньги и еще раз деньги. Ну и свои люди. Алексей вообще думал отправить на Кавказ Володю, когда тот чуть подрастет. Но пока – Швеция. Алексей хотел действовать из Финляндии. Даны ударят по шведам со своей стороны, тут подключатся и пруссаки, которые весьма благодарны русским за такую хорошую и плодовитую (два сына уже есть, ждем третьего ребенка) царевну, а он пройдет по Финляндии – и плавно направится на Стокгольм. Воин Алексеевич одобрял, Иван прикидывал, что это будет долго, муторно и затратно. А это – плохо. Трофеи, конечно, будут, но окупят ли они войну? Петр, в свою очередь, отстаивал вариант, при котором Алексей Алексеевич может ударить из Сконе. А потом уж и на столицу. А что? Рига наша, корабли есть, переправить войско всяко можно! Шведский флот сейчас и тазик с бельем не остановит, так им досталось! Это, конечно, было интереснее. Но со стороны Сконе удобнее было действовать данам. Если Кристиан высадится у Мальме, захватит его и пойдет через Карлскрону, Кальмар и Норчепинг – даже не обязательно захватывать Стокгольм. Пусть отвлечет на себя внимание, оттянет силы. А там временем Алексей пройдет из Финляндии… – Финляндия большая. Пока ты ее будешь захватывать – неудобно, долго… проще сначала отрубить гидре голову, а туловище само сдохнет, – высказался Иван. – А если переправиться через залив где-нибудь в районе Умео? – предложил Воин Алексеевич. Высадить войска, взять город – и сделать из него базу. Переправляться туда, а потом, вдоль побережья, на Стокгольм. И чтобы флот нас поддерживал? – В принципе, можно, – задумался государь. А что? В Крыму воевали по тому же принципу – отчего здесь нельзя? К тому же часть остатков шведского флота оттянут на себя даны, а уж территории потом поделить… да разберутся! Не подерутся! И пойти, захватывая шведские города. Вдоль побережья – Хернесанд, Сундсвааль, Худиксвааль, Седерхамн… Это – реально. Но! – Крым – там другой климат. А здесь? Когда обрушатся холода, когда нас застанет зима? – Перезимуем в каком-либо из захваченных городов, – пожал плечами Иван. – Залив зимой не особо судоходен, но… – Зимой тоже можно воевать, – пожал плечами Петр. – Даже если снег – так на что нам лыжи? Алексей опасался другого. Морской климат, влажность, холод, соль – люди, непривычные к такому, быстро начнут болеть, а на что пригодно сопливое войско? Засморкать врага до смерти? – Это если мы там надолго задержимся, – заметил Воин Алексеевич. – А я не считаю, что эту войну надо затягивать на долгие годы. По весне выступить, осенью перезимовать и еще год – чтобы добить шведского зверя окончательно. – Отцу моему ты бы это сказал, – буркнул Алексей. – то-то он с Польшей чаял быстро управиться! – Уж прости, государь, а только отец твой счастлив был бы твоей удачей воинской. Ему-то она так не улыбалась, – дипломатично выразился Воин Алексеевич. Алексей покачал головой, показывая, что ответ принят. – Проблема в снабжении. Это первое. И второе – если мы встанем на зимние квартиры на вражеской территории, думаете, они не начнут действовать против нас? Начнут. Может, слова «партизаны» в этом веке и не знали, но профессия-то была! И пакостили на совесть, по велению души, как и их далекие потомки… Большое войско будет лакомым кусочком, а сие не есть хорошо. – Если придумаем, как решить эти вопросы – можно действительно выступать в поход, как снег сойдет, через Орешек до Ништадта… – Государь, а если… Глаза Петра загорелись шальным огнем, палец с обкусанным кое-как ногтем уперся в карту. – Аландские острова. Если пройти через них – и сразу на Стокгольм? – Карл их укрепил так, что не пробьешься. – А вот такого быть не может! – Петр стукнул кулаком по столу. – Отец еще говорил, что нет такой крепости, кою бы не взяли казаки! Да и то – остров ведь! Высадиться всегда можно! – Высадиться можно, но обойти их намного проще, – махнул рукой государь. – Блокировать, и на столицу. Алексей подумал о своих «закладках». Нашли – или не нашли? Если нет – план не настолько уж безумен. Но готовиться надо к другому. Да, пройти до Ништадта, возможно, часть войска отправить через Финляндию, чтобы оттянуть туда часть сил Карла, а может, и самого Карла. Можно даже самому туда отправиться. А в это время особый отряд ударит по Аландским островам, а там уже… у кого острова – у того Стокгольм. И отдавать его Данам не стоит – обожрутся и обнаглеют. Вот юг Швеции им отдать – милое дело, а может, и кусок запада. Швеция пусть остается, но сильно урезанной – до центральных областей со Стокгольмом и Свеаланда, ладно уж! Себе бы Алексей забрал Финляндию, ну и Аландские острова с Готландом и Эландом. А если получится, можно и остров Борнхольм с северной Норвегией под себя пригрести, чтобы обеспечить свободный выход в Атлантику. Их даже завоевывать необязательно, можно просто взять в аренду. А еще, когда со шведами будет покончено на их территории, надо бы приглядеться внимательно к Рюгену, Волину и Узеду. Пригрести под себя острова – и все! Отныне и навеки Балтика будет русской. Вот только сможет ли Алексей и забрать острова, и удержать? Даны-то тоже не дураки, им такое усиление Руси не слишком выгодно. Ну да ладно, договоримся… И с Пруссией договоримся о Восточной Померании, предложим им взамен Бремен с Верденом, они и согласятся, никуда не денутся, поменяются по-родственному, и у Швеции пригребем Западную Померанию в свою пользу… Дайте время и силы! И деньги тоже, пожалуйста. Постепенно, план начинал вырабатываться. * * * Как известно, бунт не бывает без вожака, а если его не было с самого начала, то он определяется потом. Определился он и в Англии. Правда – не короновался. Чарлз Фицрой, герцог Саутгемптон ничем особенно не выделялся, разве что был сыном покойного Карла II. Но тот наплодил столько сыновей, что еще три штуки были в запасе – и это не считая дочерей. Нельзя также сказать, что Чарлз рвался к власти, или хотел на трон, нет. Просто больше оказалось некому. Монмут исчез, и о его судьбе никто ничего не знал. Леннокс и Фицрой-старший, который герцог Нортумберленд, скомпрометировали себя покушением на брата. И ладно бы удавшимся! Победителей не судят, а тут – ни украсть, ни попасться! Братоубийства не одобрял никто, а потому незадачливые претенденты бежали из Англии и сейчас обретались в Нидерландах. Чарлз же решительно отказался садиться на трон и объявил себя лордом-протектором Англии. До тех пор, пока не объявится законный король. Людовик Четырнадцатый тут же написал ему, заявляя, что король – есть, нужно признание его подданными. Чарлз ответил, что младенец, которому и трех лет не исполнилось, королем быть не может, его мать – тем более, потому как ее интересы нынче далеки от Англии, а потому – извините. Давайте назначим регента. Он, к примеру, готов! Всей грудью встанет на защиту интересов и родной Англии, и малолетнего короля! Присылайте малыша на родину, можно и вместе с матерью. Решение получило горячее одобрение английской знати. Им-то Людовик тоже был не нужен. А вот сам король-солнце обиделся, что его дураком считают. И принялся готовиться к весне. Воевать? Разумеется, воевать! А как же иначе? Франции наконец-то представилась возможность отплатить Англии и за Столетнюю войну, и за Жанну д´Арк, и за… да если все обиды перечислять – тут и года не хватит. Лишенная единого правителя, раздираемая противоречиями, Англия представлялась Людовику легкой добычей. Весной он это проверит. * * * – Здравствуй, Прокопий. Илона протянула обе руки менестрелю. Гость изящным жестом поцеловал тонкие пальцы и был одарен улыбкой. – Я рада тебя видеть. И женщина не лгала. После того, как Прокопий спас ее детей – она бы что угодно для него сделала. – А я к вам с вестями, госпожа. На этот раз у Прокопия было целых два письма. И от русского государя, и от польского. Два согласия на свадьбы и предложение сыграть их в ближайшее время. Ферек женится на царевне Наталье, его сестра выйдет замуж за наследника государства Польского, а для этого Юлиана должна уже начинать собираться. А Наталья… Да, в Москве уже собирают девушку, а заодно на свадьбу приедет ее старший брат. Нет, не русский государь, просто – царевич Владимир Алексеевич, вот он будет обговаривать подробности союза, что получит каждая из сторон, и – да! Как будем мстить. Илона улыбнулась в ответ. И лучше бы Леопольду не видеть эту улыбку – мигом бы объявил женщину ведьмой и приказал сжечь. – Мстить. Да, мстить… Скольких усилий стоило Илоне удерживать Имре от мести? Да и сама она… зубами бы загрызла мерзавца, который распорядился судьбой ее ребенка, хотел уничтожить всех трех детей! Но – нельзя. Пока – нельзя. Какое приятное слово – пока . Впрочем, письмо от русского государя более ничем не порадовало. Месть откладывалась минимум на два года, а то и больше. Илона даже ногой от досады топнула. – Так долго! – А вам что нужно, госпожа? Убить Леопольда – дело нехитрое, все возможно. Да только сын у него есть, наследовать есть кому… это – неинтересно. Мертвый человек не страдает. А вот живой… – А чего хочет русский государь? – Чтобы еще при жизни Леопольда Австрия начала разваливаться на клочки. Чтобы ее рвали со всех сторон, а Леопольд ничего не мог сделать. – И это возможно? – Да, госпожа. Если правильно подойти к делу. Илона кивнула. Задумалась. Но… а что она теряла? Месть? Она будет свершена. Просто отложена. Вот удастся ли удержать Имре? – Месть подают к столу холодной. Женщина посмотрела на собеседника. На письмо. В окно. И отбросила назад прядь темных волос. – Что ж, будем готовиться к свадьбе. Имре сопроводит Юлиану в Польшу, я полагаю. – А заодно побеседует кое с кем… чтобы не бросался в бой очертя голову. Улыбка на губах менестреля была достаточно тонкой – и Илона кивнула. – Пожалуй. А мы будем готовиться к прибытию невесты. – Я думаю, вам понравится царевна Наталья. Илона вспомнила свою свекровь, Софию Батори, поежилась… вот ведь! И понимала старая ведьма, что Зриньи и Ракоци должны держаться вместе, но не гадить не могла! Никогда Илона так с невесткой не поступит! – Если она похожа на брата – я уверена, что понравится. Какая она? – Очень своеобразная девочка. Очень умная, начитанная, знает десяток языков, свободно читает и пишет на них… Илона кивнула. Это было интересно. – Вы расскажете о ней Фереку? – Почту за честь, госпожа. Нельзя сказать, что Ферек проникся радостью от предстоящего события, но увидев миниатюру, хотя бы призадумался. Царевна Наталья была копией матери, даже чуть улучшенной. Ярко-синие Романовские глаза, золотые волосы, умное вдохновенное лицо – даже если поделить надвое, все равно получалась очень милая девочка. А ведь миниатюра ничего не приукрашивала. * * * Илоне досталась ужасная свекровь, это верно. А Фереку грозила кошмарная теща. Софья выдерживала настоящие бои. – Не отпущу! Ни за что! – Любава, это не в нашей власти! – В твоей! Она же дитя еще! – Твое дитя уже так по сторонам глазками стреляет, что скоро ковры дымиться начнут! Ты ее до старости при себе держать будешь!? Шестнадцать лет девке! – Соня! – И как хочешь, но этим летом Володя отправится в Крым. Ты парня уже вконец замучила. – У тебя нет сердца! – Зато глаза есть! Мальчишка то в Дьяково сидит безвылазно, то поручения у меня выпрашивает, лишь бы в Кремле не оседать надолго… Любава, очнись! Дети выросли, пора отпускать их от своей юбки! – Ты не говорила бы так, будь это твои дети. Софья невесело рассмеялась. – Мои дети… Она прошла через то же, что и Любава еще лет триста тому вперед. И как же ей не хотелось выпускать сына из дому! Не отдала в армию, не отпустила в Москву, в институт, не…, не…, не… Вот и вырос мальчишка глупым и избалованным. Сейчас она такой ошибки не повторит. Уже не повторила. Про мальчишек и про Аленку можно было сказать многое, но они были – самостоятельные. Случись что с ней, с Иваном – они выживут. В любом гадючнике. И хорошо, что Наталья с десяти лет воспитывалась, как одна из ее девочек, да и Володя жил в Дьяково, приезжая домой только на лето. Любава испортила бы их своей заботой. Да она и пыталась, но дети, глядя на хорошие примеры, тянулись за старшими. – А если ее там отравят!? Ракоци едва спасли! Наташенька будет мишенью! – Ничего. Я с ней людей пошлю. Девочка она умная, так что справится. – У тебя нет сердца, Соня! Софья честно выслушивала истерику еще часа полтора. А потом, когда Любава всласть настрадалась, удрала прочь. И приказала передать Ромодановскому, чтобы уделил внимание любовнице. Он, конечно, и так его уделит, но… Если Любава будет так закатывать истерики до отъезда детей – Софья сама убьется! На радость врагам! * * * Европа дымилась. Почему-то так всегда – где чума, там и пожары. Мертвые люди, мертвые животные, мертвые… Это страшно. И чумные лекари, которые бродили из дома в дом – тоже были страшными. И тележки, на которые сгружали трупы, чтобы или захоронить – или сжечь, и беспомощные глаза людей, которые не знали, за кем из них придет завтра зараза, и даже колокольный звон. Все несло оттенок обреченности. Молись, не молись – тебя не услышат, не ответят, не пощадят… Кто-то топил страх в вине, надеясь не увидеть или хотя бы не понять смертей. Кто-то молился. Кто-то заперся дома в надежде, что смерть не преодолеет дверей. Болезнь не щадила никого – ни бедного, ни богатого. Пришла она и в роскошный дворец Педру, забирая с собой то, что он ценил более всего – жену и новорожденного сына. Мария-Франциска Нойбургская скончалась, не прожив и двадцати пяти лет. Его величество был неутешен, хотя от чего более? Утраты жены? Сына? Педру и сам себе не признался бы, но второе ранило сильнее. Сын, наследник, продолжатель династии, малыш Жуан…. Что ж, у него еще есть Белла, но она сейчас далеко – и это хорошо. Пусть подождут с возвращением до конца лета, чтобы зараза наверняка ушла из Португалии. Это Педру и отписал дочери. Пусть побудут на Руси, так оно безопаснее. * * * – Ну что, братец, готов к подвигам? Алексей с легкой иронией смотрел на младшего брата. А ведь хорош вымахал – та еще погибель девичья! Высок, строен, широкоплеч, золотые кудри лежат волной, а взгляд синих глаз спокойный и уверенный. Есть от чего потерять голову. Добавим еще, что это – царевич, и девушек можно штабелями складывать. Скирдовать, в снопы вязать… впрочем, была и отдельная когорта, на которую царевич просто не действовал – Софьины девушки. Та, которая теряла голову, могла вылететь за дверь, а этого не хотелось ни одной. – Хоть головой в огонь за-ради блага земли Русской, – ответствовал Владимир. И даже улыбнулся, нахаленок. Брата Алексей любил – насколько мог. Тут и большая разница в возрасте, когда Владимир родился, Алексею уже шестнадцать исполнилось. А потом еще столько свалилось на юношеские плечи – куда уж тут с братом возиться, выспаться бы! – Ну, головой в огонь я от тебя не потребую. А вот в Венгрию поедешь. – Наташку повезу? – Ее, а то кого ж. Владимир даже не удивился. Что-что, а следить за политической обстановкой в Дьяково учили. – А мать что? – Что-что, буянит. Тебе ли не знать? Требует оставить тебя в Москве, а Наталью не выдавать замуж. В крайнем случае – пусть живут с мужем в Кремле. Ее бы воля – она бы всех сюда загнала и заперла. Володя вздохнул. – Но ты же не передумаешь? Алексей покачал головой. Нет, не передумает. Как не передумывал и раньше. – Посмотрим, как ты справишься, малыш. Если все получится, дам тебе еще поручение. Пора становиться Романовым не только на словах, но и на деле. Володя кивнул. Это он понимал. Фамилия не определяет человека, а памяти предков надо быть достойным. Хвалиться их славой, ничего не представляя из себя – удел человека слабого и глупого. – Что мне надо знать об этой поездке? – Многое. И я, и Софья, и Ромодановский – мы все еще не раз поговорим с тобой. Весна будет яркой, а зима… у нас осталось очень мало времени. * * * – Помощи ждать неоткуда. Леопольд произнес это просто так, сам для себя. А и правда – кто ему поможет? Германские княжества? Смешно даже думать об этом! Помочь-то они помогли бы, но не безвозмездно! Все эти курфюрсты, князьки, герцоги, все это лоскутное одеяло – солдат-то они дадут, но сколько за них запросят? Пока с каждым договоришься, да пока расплатишься! А казна и так дно показывает! Турки, твари, выгребли все, что могли, скоро на новые штаны не хватит, не то, что на наем войск. Поляки не придут. Корибут высказался как нельзя более точно. После покушения на детей, которое осуждают все благородные люди… Вот уж воистину – нет хуже дурака, чем дурак с инициативой! Да не нужна была Леопольду смерть тех щенков! Дважды и трижды не нужна! Илона – да! Имре – трижды да!!! Он бы их в гробу увидел и порадовался. А это соплячье… Лучше бы их родители сдохли, а он бы забрал детей и воспитывал в нужном духе. Он сумел бы это проделать! Так нет же! Вместо того, чтобы отравить женщину, этот недоумок решил ударить по больному, по ее детям. Вот и результат! Детей выходили! Умника поймали – и он вовсю поет про приказания императора! Илона жива-здорова и полна планов мести, это уж наверняка. Венгры стали навек врагами, а поскольку они сейчас под крылышком у Корибута, а тот является зятем русского государя… В общем тут на помощь рассчитывать не стоит. Французы тоже не придут. Итальянцы? А сколько там этих итальянцев? Даже если и дадут пару отрядов – погоды они не сделают. Испания и Португалия? Примерно то же самое. Но и воевать турок необходимо. Иначе они вконец обнаглеют… Один раз они уже взяли Вену – и кто сказал, что они не попробуют повторить? А война – это тяжелое и разорительное мероприятие. И лучше его делить на двоих-троих… как же быть, как быть? Вот если бы Текели и правда не стало… или не стало польского короля… Второе даже лучше, потому что оборвется ниточка, которая связывает венгров с поляками… может, попробовать? Леопольда можно было назвать как угодно – подлецом, мерзавцем, иезуитом, но только не глупцом. Откинувшись на спинку кресла, он строил план будущей интриги, которая вернет Венгрию под его владычество. * * * Времени и верно, оставалось мало. Надо было готовить войско – это первое. Так что и Алексей, и Воин Алексеевич целыми днями пропадали в казармах. Постаревший, но не утративший прыти Патрик Гордон едва не на коленях упрашивал Алексея взять его в поход. Алексей пока думал. Софья, конечно, нуждается в опоре, но рядом с ней остаются и Воин Алексеевич, и Ежи Володыевский, сильно обрусевший за эти годы, и сама она в грязь лицом не ударит. А Патрик… Было у него что-то личное к шведам, было. Но мужчина молчал, а Алексей не настаивал. Леййла тоже не удерживала мужа. Софья предложила ей помощь, но женщина только головой покачала. – Ему надо. Если я сейчас встану на его пути, он мне потом никогда не простит… Не спросить Софья не могла. – А если не вернется? – Это его путь. Этого Софья не понимала, но и спорить не могла. Да и не хотела она спорить. Если Патрик решил умереть на поле боя, а его жена не против – что ж, так тому и быть. Эта дорога не хуже остальных, и кто сказал, что умирать в постели, в окружении суетящихся докторов и рыдающих близких – приятнее? Ей не понять, но не ей тогда и судить. Надо было собирать невесту в дорогу. И тут откровенно вредила Любава. То есть она старалась помочь, но слезливая бабская натура брала свое – и царица-мать срывалась на горестное: «как же ты там в чужой-то стране, без меня-а-а-а-а…». Невесту это не радовало, так что сборы проходили в весьма нервной обстановке. Софья уж раздумывала, не попросить ли Ромодановского о личной услуге? Лучше уж беременная царица, чем впавшая в слезоразлив. Но сейчас было не до того. Надо было в очередной раз прошерстить бояр, которые были недовольны отъездом царевны из страны – и под это дело еще раз воспитать в них патриотизм. Все-таки ей оставаться на хозяйстве. Да и повод хороший. Она – стерва и гадина, гнобит благородное сословие, а добрый государь потом приедет, погрозит сестрице пальцем и всех помилует. Как говорится, ни один добрый дядюшка Сталин не может без злого Берии. Надо было внимательно следить за Немецкой слободой и за посольствами – шпионы не просто активизировались, они носились, как в зад укушенные. Еще бы, столько всего в воздухе носится! Но то московский воздух. А вот чтобы не перенеслось во Францию или там, Австрию – надо было проследить. Надо было начинать готовить царевича Федора. Погоревал, помолился – пора работать! Если его действительно отправлять наместником к шведам, ему кучу всего еще знать надо. Надо, надо, надо… Софья просто падала вечером и выключалась, словно перегоревшая лампочка. Иван тоже сидел, не разгибая спины. Он собирался на войну, но казначейство тоже просто так не оставишь. А потому – все расписать помощникам, выдать порцию воспитательных подзатыльников, пообещать еще столько же по возвращении, приставить наблюдателей и тех, кто будет наблюдать за наблюдателями, а то дай людям волю – все разворуют. К тому же, кто-то должен организовать снабжение. Мало ли, если они на год задержатся… Оставлять жену и детей ему не хотелось, но куда деваться? Подходил к концу 1689 год и все готовились отмечать Рождество. А весной армии стронутся с места – и лик мира необратимо изменится. Глава 4 1690 год – Зеленою весной, под старою сосной… Софья насвистывала песенку, глядя из окна вслед войску. Сегодня уходили последние полки. Уже три дня, как она попрощалась с братом, поцеловала мужа и попросила беречь себя. Мальчики обещали, но Бога ради, когда это удавалось сдерживать подобные обещания – на войне? На сердце было тревожно и тоскливо, но Софья скорее удавилась бы, чем показала свое настроение окружающим. Она – регент при наследнике. Есть еще и Ульрика, но Уля в жизни не полезет в государственные дела, а ей, Софье, надо быть сильной и спокойной. – Вернуся я к тебе, раскрасавица… – Государыня… Ромодановский подошел так тихо, словно у него в роду кошки были. – Князь? – на лице Софьи была вежливая улыбка. А вот в глазах князя-кесаря (он-таки получил этот титул) светилась тревога. – Государыня, это… личный вопрос. – Мой или ваш кабинет? – Это всего два слова. Любава в тягости. Софья кивнула. – Вы? – Я. Ну да, кто ж еще рискнет соперничать с главой такого приказа? Потом ни рожек, ни ножек не найдут. – Она против? – Нет. Но ей страшно. Царевна усмехнулась. – Так успокойте ее? Объясните, что никто ее ребенка не заберет. Подберем подходящую роженицу, сочиним легенду – и будет чадушко при ней. Да хоть бы она на богомолье поехала, а на обратном пути ей младенца подкинули. Наследовать трон, конечно, не будет, но и от Любавы ему денег достанется, и вырастет в роскоши и замуж выйдет, или, там, женится, как положено. Федор Юрьевич перевел дыхание. Сомневался все-таки, ну, дело житейское. Мало кто обрадуется внебрачному прибавлению. – Успокою. Не гневаетесь, государыня? – Наоборот. Хорошо, что так получилось. Володя уехал, Наташа – тоже, Любава оставалась вовсе уж без дела, пусть ребенком займется. А сплетни… на Востоке длинный язык укорачивают с головой. Вот не худо бы и здесь такую традицию ввести. * * * Во Франции тоже было оживленно. Людовик готовился к войне с Англией. После усмирения бунтов, нормального правления там так и не было. Был парламент, была палата лордов и палата общин – и только-то. Сыновья Карла себя дискредитировали, да так, что при одном упоминании любого сына у англичан изжога открывалась. Хватит! Один бежал, второй и третий – братоубийцы, какие там остальные – и подумать страшно! Были, правда, еще дочери Якова… Но кто из них достоин занять трон? Мария? Анна? Тут-то и возникал сложный вопрос. Мария замужем за Карлом Шведским, Анна за Георгом Датским, а эти две страны собирались сцепиться. И кого приглашать на трон Англии? Извините, в чужих сварах участвовать англичане не нанимались, своими уже сыты по горло. Лучшим вариантом тут было подождать и посмотреть, кто победит. А уж потом… Так что шансы у Людовика были – и очень неплохие. Сын Якова, законный, мать – королева, причем теперь уже дважды, войска есть, а вот Англия сильно ослаблена. Почему бы и не попробовать? Главное препятствие представлял английский флот, но что – у французов своего флота нет? Есть, и еще как. Маркиз Сеньелэ, кстати, сын Кольбера, всю душу в него вложил. И адмирал был подходящий – де Турвилль. В то время, как в Англии… Сэр Эдвард Рассел мог рвать и метать, мог делать, что угодно, но – где взять деньги? Только сильная страна может позволить себе сильный флот, а у него… П-парламент! Продовольствие поставляется такое, что его не всякая собака есть будет, канаты гнилые, корабли не чинятся, а моряки, не получая денег, начинают потихоньку разбегаться. Нескольких дезертиров поймали и повесили, но, положа руку на сердце, сэр Эдвард понимал, что обещаниями сыт не будешь. Семью кормить надо… Сейчас у Рассела было порядка пятидесяти – шестидесяти боеспособных кораблей, но, опять же – это полбеды! А пушки? Снаряды? На эскадру приходилось порядка трех с половиной тысяч орудий. А у французов пушек было побольше, ох, побольше. Кроме того, кто сказал, что это были русские пушки? К русскому оружию сэр Эдвард относился весьма уважительно. Многое можно сказать про этих варваров, но пушки они лить умеют. Скорострельные, дальнобойные – три штуки на всю эскадру, установлены на корабле-флагмане. Ст о ят – чуть ли не по весу золотом, но ведь они того стоят! А остальные? Пятьдесят на пятьдесят? Ага, как же! Скажите, десять на девяносто! Десять процентов пушек хороших и девяносто такого барахла, что врагу б его подарить диверсии ради – да не возьмет! А у французов? Чего только стоит фрегат «Солей-Руаяль»! Сто десять пушек! Свеженький, недавно с верфей, да и французских адмиралов идиотами не назовешь… Очень мало бы утешило Эдварда Рассела сообщение о том, что кормят французов не намного лучше, а порох, который им поставили, большей частью состоит из угля – и потому нужно его побольше. Да и нагар с него…. Его же выделили! И стрелять пушки будут! Вот… К тому же, там, где англичане делали ставку на калибр пушек, французы ставили более мелкие орудия, но и более скорострельные. И на два английских выстрела могли ответить своими тремя. Сэр Эдвард понимал, что в начале июня французский флот выйдет в море. И что битве – быть. Кто победит? Неважно. Свой долг он выполнит и будет стоять до последнего, что бы ни случилось. * * * – А вырос-то как! И как на батюшку похож! Польская королева, не стесняясь, тискала приехавшего брата. И верно, из всех Романовых, Володя был больше всего похож на отца. Те же мягкие черты лица, чуточку беспомощное выражение, добрая улыбка, лет двадцать пройдет – и не отличишь их… Своей доли восхищения удостоилась и Наташа – и пришла очередь кузенов. Сын, сын, три дочери и еще один сын – польская королевская чета времени не теряла, преумножая число юных Корибутов. Поцелуи, объятия, слезы, письма… В том числе и несколько официальных, переданных Михайле. Свадьба польского королевича и княжны из рода Ракоци должна была состояться в Польше, а Наташе предстояло ехать в Венгрию. И глядя на юную царевну, Михаил не мог не подумать, что Ференцу повезло. Красавица, умница, если она хоть чуть похожа на его, Михайлы, жену – лучшего и не надо. Сколько лет они с Марией вместе, а Михайла на других женщин и не смотрел. К чему? Мария любила его, была умна, красива, подарила ему детей, к тому же, жену он искренне полюбил. Женился по расчету, а получилось – счастье. Вот и сыну бы так повезло! Хотя мать у Юлианы умничка, может, и дочь окажется не глупее. Вот прибудут венгры – посмотрим. А пока можно и племянников порасспрашивать. Что на Руси делается, как, когда… Сильный сосед – это хорошо. А такой, который с тобой плечом к плечу стоит – так и еще лучше. * * * – И даже если невеста тебе не понравится, или ты разочаруешься – все равно улыбайся. И будь милым. Ты понял? Ферек кивнул. Да понял, понял он все. И вообще – русская царевна им необходима. И союзник, и поддержка, и укрепление связей, да и лучше уж русская царевна, чем какая-нибудь германская или итальянская княжна. Их там столько бегает – что тараканов в бедняцкой хижине. А толку? Эта-то уж точно родовитая. – Юлиана, это и тебя касается. Губ не кривить, рож не строить, ученость не показывать. Мужчины не любят умных женщин. – Но папа же на тебе женился? – Это был такой же политический брак. И потом, – по губам Илоны скользнула лукавая улыбка, – я его не пугала. Старалась не испугать с самого начала. Уже потом он разобрался… В Краков они въезжали тайно. Без шума, гама, торжеств и цветов – его величество прислал письмо, а Илона и не возражала. Ни к чему. Вряд ли Леопольд ограничится одним покушением. А дети… ее дети, последняя надежда Венгрии! Они должны жить! Должны выйти замуж, жениться, родить и воспитать истинными венграми своих детей, добиться, чтобы их страна стала сильной и свободной… Имре оставался дома. Ему вовсе не хотелось участвовать в торжествах, гулять на чужой свадьбе, да и вообще – веселиться. Горе пока еще гнуло его к земле. Илону тоже, но… Илона могла все стерпеть, что бы ей ни выпало на пути, а вот Имре – горячий, вспыльчивый, гордый, никогда не терпел того, что ему не по нраву. Ох, Жужанна, доченька… Видимо, чем-то Илона себя выдала, потому что Ферек положил ей руку на плечо. – Мам, я обещаю, я обязательно отомщу за нее! Клянусь! – Вместо ответа Илона растрепала смоляную макушку сына. Будь оно проклято, ну почему ее малыш вынужден так рано повзрослеть!? Почему!? И сколько еще потребует от него этот жестокий мир? Чем он заплатит за право носить имя Ракоци? Илона не знала. Она бы всю кровь отдала по капле, лишь бы ноша ее сына оказалась чуть полегче, но… кто бы взял? Дьявол не приходит подписывать договора кровью, даже когда смертные на это заранее согласны. А еще… Как-то она уживется с невесткой? Как-то невестка уживется с Фереком? Будет ли счастлива Юлиана? Известно же, что жена – это больше половины удачи мужа. Достанет ли удачи на ее сына? Господи, помоги! Пресвятая Богородица, ты же тоже мать… Но небо безмолвствовало в ответ. * * * Французский флот вышел в море в середине мая 1690 года. Английский флот… О, что бы только не отдал сейчас сэр Эдвард за помощь ну хоть откуда-то! Хоть Дания, хоть Голландия, хоть бы кто… Не дождешься. Все заняты своими делами, никому нет дела до несчастной Англии. И чем они прогневали Бога? Сэр Эдвард честь честью отстоял службу, помолился за победу – и английский флот также вышел в море. Два флота сошлись двадцать второго мая в проливе Ла-Манш, неподалеку от мыса Бичи-Хэд. В эскадре Рассела было пятьдесят семь линейных кораблей, двадцать фрегатов, почти три тысячи семьсот орудий и двадцать тысяч человек. Французский флот, увы, превосходил англичан количеством. Семьдесят линейных кораблей, шесть фрегатов, сорок два брандера – и более четырех с половиной тысяч орудий. Более новых и лучших, чем у англичан. К тому же – почти тридцать тысяч человек. Авангардом французов командовал Шато-Рено, авангардом англичан – Торрингтон. И это стало решающим в битве при Бичи-Хэд. Увы, решительностью Торрингтон и в лучшие свои дни не отличался. У сэра Рассела мнение было вполне определенным – атаковать. И немедленно. Торрингтон же замешкался, ввиду превосходства сил противника – и это сыграло на руку де Турвиллю. Пусть северо-восточный ветер сопутствовал англичанам – у французов оказалось достаточно времени, чтобы подойти поближе. Шато Рено отважно приблизился к английскому флоту на дистанцию пистолетного выстрела и открыл огонь. Торрингтон, растерявшись, подал команду открыть ответный огонь не сразу и французы успели перезарядить орудия. – ОГОНЬ!!! Ядра выли и свистели над морем. Эдвард Рассел буквально рычал от гнева, выводя вперед свои корабли. Торрингтон, идиот Торрингтон! Но кто же знал!? Вообще, разведка у англичан была поставлена неплохо, но как ты проследишь за флотом – в море? Как угадаешь, куда он пойдет? Рядовым морякам такие вещи не сообщают, да и как прислать весточку с борта корабля? В ответ на действия англичан, французы, дождавшись, пока те выстроятся в линию (это не драка один на один, где главным является маневр, в данном случае маневрировать было негде, просто держать строй и стрелять, пока хватит боеприпасов), ответили своим огнем – и выпустили брандеры. Благо, у французов они были. Англичане принялись их расстреливать, но меткость канониров той эпохи была такова, что в цель они попадали большей частью случайно. Да еще ветер, неспокойная вода… Штук восемь брандеров и правда, взорвались, не доплыв. Зато остальные три десятка достигли английской линии. Кто-то взорвался, кто-то честь по чести, загорелся, забросив абордажные крюки на подвернувшийся корабль врага… Строй англичан дрогнул и принялся распадаться. Сэр Рассел пытался навести порядок, но куда там! Один из брандеров вообще очень удачно поджег корабль Торрингтона, а в результате весь авангард потерял командующего. Арьегард был пока загорожен основной частью флота, но кое-кто уже, подумав, пустился наутек, справедливо полагая, что сэру Расселу будет не до них, а потом – разберутся. Если будет кому разбираться. А дела англичан ухудшались. Де Турвилль приказал Шато-Рено продолжать обстрел, а сам двинулся вперед, чтобы обойти противника с наветренной стороны и взять «в два огня». Рассел понимал, что с ним хотят сделать, но… Брандеры сыграли свою роль. Аваннгард горел, приближаться к ним было просто опасно – и французы собирались ударить именно в этот разрыв. Рассел угадал верно – превосходство в артиллерии также сыграло свою роль. Двенадцати и восемнадцатифунтовые орудия наносили громадный ущерб такелажу, на палубы английских кораблей летели книппели и брандскугели, и перестрелка продолжалась около трех часов. Эдвард Рассел стоял насмерть, но французы, окружив-таки его флот с боков, стреляли, словно заведенные. Поражение было неизбежно и Рассел думал уже о том, чтобы сохранить хотя бы часть флота, но потом на помощь англичанам пришла погода. Ветер, который так умело использовали французы, стих в одночасье. Начался полный штиль – и тут французы приуныли. Галер которые могли передвигаться на веслах, у них с собой не было. Впрочем, у англичан их не было тоже, но за них был начавшийся отлив, которым воспользовался Рассел. Корабли англичан начали постепенно отходить, пользуясь шлюпками. Их буксировали к течению, французы пытались преследовать их, пользуясь тем же приемом, но шлюпка – это не корабль. Тут надо грести, а за высоким бортом не спрячешься, так что англичане принялись вполне успешно отстреливаться. Де Турвилль махнул рукой и принялся наводить порядок в эскадре. Никуда англичане не денутся, наступит прилив – и можно будет их догнать. Или ветер подует… * * * Ветер не подул. Словно издеваясь, погода дала англичанам фору в три дня. Впрочем, это их особенно не спасло. Из семидесяти с лишним кораблей Рассела уцелело не больше тридцати, погибло около десяти тысяч человек. Раассел знал, что не меньше десятка кораблей французы просто захватили – и спустя пару месяцев английские пушки станут стрелять по англичанам. А что? Потратят время на ремонт и переименование – и добро пожаловать в открытое море. Впрочем, отпущенное ему время Рассел использовал с толком. Снял все флаги и буйки в устье Темзы, чтобы враг помучился, если решит высаживать десант, поднял на ноги отряды милиции и приказал строить баррикады. Англичане намек поняли – и из Лондона начался отток людей. Купцы вывозили добро, дворяне кто уезжал, кто готовился к обороне… и волновались англичане не зря. Де Турвилль потерял всего десяток кораблей, плюс изначально предназначенные на убой брандеры. Но люди, кроме полутора тысяч человек (из них около двухсот раненых), были целы и на ногах. Де Турвилль отлично понимал также, что другого шанса не будет. Если сейчас он попробует войти в Темзу… Может – получится, может нет, но это будет оправдано. И потом, он уже разбил английский флот. Он уже победитель. Захват Лондона, если получится, вознесет его на пьедестал. Если же нет – адмирал почти ничего не теряет, ну, кроме славы. Но жил он без нее и проживет, а вот возможность дать хорошего пинка англичанам – овчинка определенно стоила выделки. Оставалось найти лоцмана. И… * * * Как известно, кто ищет – тот обрящет, а потому, когда к де Турвиллю привели бедно одетого парня с растрепанными соломенными волосами, он сильно не удивился. – Ты хочешь помочь? – Да, ваша милость, – парень выглядел этаким смекалистым крестьянином, весьма себе на уме, так что доверять ему де Турвилль не собирался. – Как тебя зовут? – Лукас Мор, ваша милость. – Люк, значит…. – Как будет угодно вашей милости. А глаза серые, ясные, умные. Не бегают из стороны в сторону, нет в них этакой угодливости, отличающей тех, кто пресмыкается перед вышестоящими. Даже дерзкие немного глаза. Но ведь сам пришел? И отлично понимает, что в случае предательства судьба его ждет незавидная, в лучшем случае утопят или пристрелят. Так отчего…? Это граф и спросил. И получил поразивший его ответ. – Так ведь вы, ваша милость, все равно никуда не денетесь. Начнете искать, допрашивать, рано или поздно кто-то да согласится, не за деньги – так под пыткой. Вот я и подумал – почему бы не мне? Только за денежку, а не за плетку… Звучало логично, но для крестьянина? Де Турвилля так и потянуло взяться за ту самую плетку и немного вытряхнуть правду из крестьянина. Но тот словно почуял. – А еще, ваша милость, в Лондоне сейчас мой отец. И вот тут-то глаза парня полыхнули настоящей, неподдельной злобой, так, что адмирал мигом заинтересовался. – Твой отец…? Вместо ответа парень грязно выругался. История была стара, как мир. Младший сын лорда, служанка, ребенок… правда, в этот раз ребенку повезло больше. Его мать не выгнали из дома, она не пошла по рукам, малыш не родился в сточной канаве – нет. Просто его мать оставили в имении, но выдали замуж за рыбака, который колотил ее семь раз в неделю, а по праздникам – и два раза в день, просто чтобы не забывала своего места. Ну и мальчишке тоже доставалось, да так, что кожа на заднице зажить не успевала. Так что любовью к родственникам мальчишка не проникся. Сбежал из дома, стал сначала юнгой на корабле, потом матросом, ходил и по Темзе, знал фарватер… Деньги ему сейчас были не лишние. Купить домик, забрать мать к себе, жениться, а если повезет, то и на жизнь останется, чтобы пару лет в море не ходить. Разве плохо? А побочно – месть. Вот эти соображения адмирал понял и принял. И решил рискнуть. Пусть Лукас проведет их по Темзе, а там уж они разберутся. Он даже честно расплатится, почему нет? Когда у человека только корысть – это плохо. А вот когда к ней примешиваются еще и личные мотивы – добровольный лоцман и не скрывал, что очень хочет оказаться в Лондоне во время сражения, и под шумок изничтожить своего настоящего отца. А не получится убить – так хоть дом пограбить. Другого случая насолить и остаться безнаказанным у него точно не будет. Адмирал еще раз подумал, выдал парню задаток и приказал запереть его покрепче и стеречь получше. А дня через два… Де Трувилль не был бы таким спокойным, если бы узнал о выпавшем из биографии предателя эпизоде. Так-то все верно. И по Темзе ходил, и отец – сволочь, и мать забрать хотелось, но… Деньги на это уже были. Большая часть. И еще определенная сумма ожидала Лукаса после возвращения. Да, и так бывает. Пришли люди, заплатили деньги и предложили помочь французам. А что с лягушатников возьмешь – то и так твое будет. Кто, зачем – в такие подробности Лукас не вдавался. И про Русь отродясь не задумывался. Какая там царевна Софья? Он и имени-то такого не знал, и ведать не ведал. А для нее все укладывалось в строку. Французы сейчас крепко сцепятся с англичанами, и это – надолго. Очень надолго. И те, и другие – народ крепкий, полыхнет Англия, что тот пук соломы и гореть будет долго. А лучше бы и сто лет! Или вообще пусть на рекорд идут! Столетняя война была? Даешь двухсотлетнюю! Лишь бы Людовику было не до Европы! * * * Европе тоже не было дела до Англии, там были свои проблемы и заботы. Женился его величество Карлос Второй. Мария-Анна Пфальц-Нейбургская была неглупа, красива, но стервозна до крайности, что и отметила жена Короля морей. Сразу же, стоило только рыженькой немке вылезти из экипажа. Церемония венчания должна была состояться в Вальядолидо. Разумеется, брачный договор был заключен раньше, но именно здесь венценосные супруги должны были впервые увидеть друг друга. Хотя… Мария смотрела на Карла, который был тосклив и отрешен – и думала, что лучше быы супруг не маялся дурью. Иначе-то его затею и не назовешь. Карлос весь в воспоминаниях по усопшей супруге, а рыженькая… На Руси, кстати, рыжих недолюбливали. Сестра объясняла, что это предрассудки, но… иногда и они в точку попадают! Другая женщина, может, и отогрела бы Карла, заставила забыть о Марии-Луизе, сумела бы отвлечь… не эта! Эта слишком занята собой, слишком эгоистична, жестока, сттервозна – в первоначальном понимании этого слова. Падальщица, иначе и не скажешь. С сильным в драку не полезет, но Карлоса постарается подмять и затоптать, он-то слабее супруги. Мария сжала руку племянника. Тихо-тихо, чтобы никто не видел и не слышал. – Как ты, братик? Иногда она позволяла себе такие вольности в обращении. Сейчас это возымело действие. Карл пришел в себя, посмотрел на свою жену, потом перевел взгляд на жену сводного брата. – Плохо. Она…. не та. Злая, глупая… И что тут скажешь? Дурачок? Ну, в чем-то – да! Физическое развитие никакое, интеллектуальное… писать – и то толком не умеет, но ведь разбирается в людях! И неплохо разбирается! Сказалась жизнь придворная! А каким мог бы быть Карлос, если бы его развивали с детства? Воспитывали? Вкладывали ума, а не пресмыкались перед наследником престола? Уж точно неглупым парнем. Но – принц. Так что половина его наставников точно думала не о том, как научить, а о том, что получить от своего поста. Какие выгоды, преференции, ну и упустили мальчишку. – Может, вы сможете подружиться? Увы, надо же было так совпасть, чтобы в этот момент Мария Анна нашла взглядом Карлоса. И такое отразилось на ее лице… Брезгливость, надменность, презрение – и она даже не дала себе труда это скрыть. Хотя, казалось бы… Кто ты такая есть? Младшая дочь, не особо богатая, строго говоря, некоторые церковные крысы состоятельнее будут, из достоинств – смазливая мордашка, да сестра – императрица Элеонора, жена Леопольда, а в остальном – ноль. Гольный. И вот, попадаешь ты в чужую страну – и даже не даешь себе труда улыбаться тем, от кого теперь будет зависеть твоя жизнь или хотя бы уровень ее комфорта? Шикарно! И ведь Карлос заметил. И в ответ взглянул на Машу такими глазами… ей-ей, это был взгляд спаниеля, которого злой хозяин выгоняет зимой на мороз, а собака и протестовать не может. – Ох и наплачемся мы с ней, – подумала Маша вслух. Тихо-тихо, так, чтобы услышал только Карлос. – Почему Хуан выбрал ее? – Политика… Вопрос был риторическим, ответ тоже. Леопольд подсуетился, Рим помог, ну и результат… – Если бы на ее месте была такая, как ты… Комплимент был приятен. Мария вздохнула. – Надо встречать невесту, братик. Держись. И вышла из комнаты. Еще через четыре часа Мария-Анна Пфальц-Нейбургская стала королевой Испании. Карлос был мрачен и холоден, не обращал никакого внимания на невесту и все внимание уделял шикарно накрытому столу. Брат пытался призвать его к порядку, но потом посмотрел на невестку, на жену – и передумал. Потом будет время для убеждений. Потом. А сейчас надо дать мальчишке время свыкнуться с мыслью о втором браке. Может, хоть что получится? Забегая вперед – не получилось. Ни в эту конкретную брачную ночь, ни в другие. До смерти Карлоса Марии-Анне, которая получила в браке имя Марианны, чтобы не путать с принцессой Марией, суждено было оставаться девственницей. А наутро милая дама закатила первый семейный скандал бедолаге Карлосу. Увы – безуспешный. Карлос попросту сбежал от ее истерики, зато на вопли пришла Мария, выставила за дверь всех придворных дам, смерила взглядом «сестренку» и попросила не омрачать светлый образ испанской королевы манерами рыбной торговки. Марианна попыталась поскандалить и с ней, но куда там немецкой княжне было до русской царевны? Пара качественных оплеух быстро привела дамочку в чувство. По лицу Мария не била, чтобы следов не осталось, но на человеческом теле и так болевых точек хватает, их просто знать надо. Марианна попыталась достойно ответить, но запуталась в юбках и чуть сама себе не разбила нос об неудачно подвернувшийся стол. А Мария вежливо попрощалась и отправилась к Карлосу. Утешать беднягу. Да уж… И как тут размножаться? С такой женой и здоровый мужик всяких сил лишится, а уж бедняга Карл и пальцем к ней притронуться не сможет. Заварили они с Хуаном кашу… остается только молиться, чтобы Хуан не преставился раньше Карлоса, а то с этой стервой будет куда как сложнее сладить. Королева, мать ее… * * * – Когда-то вы теперь приедете… Соня крепко расцеловала Ваньку, обняла на прощание Беллу. – Здесь вас всегда будут ждать, что бы ни случилось. – Спасибо, сестренка. – Спьасибо, – тщательно выговорила Белла. За зиму она сильно прогрессировала в русском, но легкий акцент оставался. Хотя это ее делало только более очаровательной. Кремль пустел. Ушли на войну мужчины, уехали Володя с Наташей, отправилась на богомолье Любава – решила заранее приспосабливаться, а то давно никуда не выезжала, отправились в Дьяково дети… – Ваня, ты помнишь про наш уговор. Иван кивнул. Помнит – и сделает. С ними в Португалию поедут десятка два Софьиных людей, которых она почему-то называла «охотники за головами». Чьими? Ученых! Там, в Европе, кипят войны, гибнут люди, а на Руси – тишь да гладь. Относительно, конечно, но ведь и приглашать их будут не в Крым, а в Москву. В Университет. Ребята из царевичевой школы поездят по Европе. Каждый должен отобрать не меньше десяти ученых – и убедить их поехать на Русь. Как? Как угодно. Заинтересуй, предложи грант, укради любимую собачку и пошли ее на Русь, чтобы ученый за ней поехал – твои трудности. И чем выше качество ученых, тем большую награду ты получишь. Софья не могла сама заниматься наукой, но развивать Университет стоило. А при чем тут Ваня? Ребята – не ученые, они охотники за головами. А как понять, кто лучше, кто хуже, кем стоит заниматься, кем не стоит? Вот тут Иван и может помочь в сложных случаях. Обещал. А потом заскрипели колеса карет, взметнулась пыль под копытами коней – и вот уже и нет никого на площади перед Кремлем. Не понимают жители двадцать первого века своего счастья, никак не понимают. С поездами, самолетами, машинами… А вот поездили бы в карете, когда путешествие из Петербурга в Москву мало не неделю – и это по царской дороге, а не как сейчас. Сейчас-то и побольше будет. Это вам не «Красная стрела». И Софья отчетливо понимала, что может никогда больше и не увидеть брата, Белочку, тем более – их детей… тоскливо. Боже, как же от этого тоскливо. Как птице в клетке! Что ж. Зато она не заперта в тереме, как царевны до нее, хоть тут она судьбу переломила. И дороги строятся. Так что не стоит унывать, государыня. За работу. * * * Отправлялась на войну и датская армия. Кристиан был доволен и воодушевлен. На хозяйстве оставался Георг, но в кои-то веки не проявлял недовольства. – Если у нас все получится, ты можешь сесть на трон Англии, – втолковывал ему брат. И верно, по жене. Но… – Французы? – Людовик своего не упустит, это верно. Но это надолго, а если что – думаешь, кого предпочтут англичане? Протестанта, который женат на дочери их покойного короля – или ставленника французского короля? Ответ был ясен. Так что Георг оставался дома с превеликим удовольствием и надеждой. А Кристан, во главе армии из сорока тысяч солдат собирался вторгнуться в Швецию из Хельсинборга, как и обычно. И постепенно пойти маршем по Сконе. Алексей Алексеевич ударит с другой стороны, из Финляндии, а воевать на два фронта шведы не смогут, нет у них ни сил, ни денег. Так и до Стокгольма дойдем… Карл, конечно, будет сопротивляться, но помощи ему ждать неоткуда, платить за нее тоже нечем – пока никто в Европе не спохватится, есть шанс поделить Швецию, как согласовано. Чтобы и Дании отошел хороший кусок, и Руси, ну и союзникам досталось. И глупо будет его упустить. Датская армия насчитывала почти двадцать тысяч человек. Несколько десятков пушек, кавалерия… Им предстояло переправиться через пролив, но кораблей хватало. А вот шведские суда после разгрома русским флотом особой опасности не представляли. Карл остервенело строил новый флот, но это ж не просто лоханки? Флот – это и пушки, и матросы, а вот последних как раз был недобор. Чтобы умных и опытных. Раньше такими на шведских кораблях были все, сейчас же, в лучшем случае, каждый пятый. Да и сами корабли… Из сырого дерева, потому что в стране бардак, на верфях, что ни день, пожары, а откуда доски-то везти? Из Европы? Из Колоний? Второе и то вероятнее, но дерево-то золотым получится. Одним словом, в победе своего флота Кристиан и не сомневался – и собирался запустить его в залив. Пусть крейсирует вдоль шведских берегов. А к тому же… Аландские острова. Взяв их, можно спокойно идти на Стокгольм. Прошлый раз они их захватывали, да отдали. В этот раз они такой ошибки не совершат. Не бывать больше Швеции. Натерпелись! Довольно! * * * Илона ожидала многого. Но такого сердечного приема… Ей-ей, можно было подумать, что она – королева Франции. Или Испании. Кто-то очень важный и нужный. Потому что столько радушия… Илона прекрасно понимала, что поляки нужны ей больше, чем она им. Польше – что? Стояла и стоять будет, тем более, большую часть шляхты Михайла отправил воевать вместе с Собесским – и оттуда много кто не вернулся, оставшиеся паны сидели ровно и неустанно славили мудрого правителя, да и поддержка Руси кое-что значила. Польша-то выстоит. А вот они без поддержки Руси и поляков быстро превратятся в тот же придаток Австрии, каким и являлись несколько веков. Вассалитет был нужен больше венграм. И свадьбы эти – тоже. Какое там – отказаться? Илона так и настраивала и Ферека, и Юлиану – даже если вам кто-то не понравится, стисните зубы и терпите! Терпите, балбесы! Жить хотите? Тогда и на корове женишься, и за черта замуж выйдешь! Жужанны вам мало? Думаете, вас Леопольд пожалеет? Не думали, отчетливо понимая, что жалости им от Австрии не дождаться. Но готовы были к худшему. Что примут их… ну, не как нищих просителей, но как бедных родственников, и что за спиной будут фыркать… Ан нет. И сердечная улыбка Михайлы Корибута, и радушие королевы Марии, и роскошный прием – все оказалось неожиданным. Но приятным. И шляхта не перемигивалась за спиной, обсуждая венгров, нет. Муж рассказывал, как встретили его при дворе короля-солнце. Так вот, там к нему относились, как к человеку откровенно второго сорта. В лицо не смеялись, а то бы часть придворной швали точно не выжила, но за глаза говорили многое, Ферек знал… Здесь же… было полное ощущение, что Михайла жестко построил своих подданных. И пообещал самые страшные кары, если кто-то чем-то обидит гостей. Предоставленные покои, слуги, даже наряды (мало ли, вдруг что-то с дороги не годно, а тут и подогнать можно…) были выше всяких похвал. Все было устроено так, что Илона ощущала себя дорогой гостьей – и это было приятно. Она, кстати, не ошиблась. Когда шляхта принялась судачить о роде Зриньи, да и о Ракоци, Михайла таки стукнул по столу кулаком. Да уж… это не пятнадцать лет назад, когда он был больше декоративной фигурой, сейчас его позиции заметно укрепились. – Илона Зриньи – мать вашей будущей королевы. Этого оказалось больше, чем достаточно. Умные поняли и прикусили языки, тем, кто чуть поглупее – растолковали, а самых тупых пришлось временно устранить. Или не совсем временно, как повезет. Михайла отлично осознавал, что у Польши большое будущее, но только если не помешает непомерное самолюбие и самолюбование шляхты. И боролся с ним, что есть сил. Успешно боролся. Так что смерить Илону, которая в трауре, кстати, выглядела покрасивее половины придворных паночек, презрительным или даже непочтительным взглядом, никто не осмелился. Но первое знакомство детей все равно прошло без свидетелей. Просто в покои Илоны явилась ее величество. – Княгиня, я рада, что мы наконец-то познакомились. Илона улыбнулась в ответ, чуть поклонилась, все-таки она считается чуть ниже по статусу, да и не время нос задирать, но… – Нет-нет, что вы! Прошу вас, мы же обе – матери! Черные глаза встретились с синими. Как много можно сказать парой взглядов? Как много можно выразить с помощью одежды, манер, даже улыбки… Илона увидела, что Мария готова к разговору, более того, настроена очень дружелюбно. Только сделай шаг навстречу – и отношения перейдут в категорию родственных. Об этом говорило все. И нарочито простое платье с минимумом украшений, чтобы собеседница не чувствовала себя ущемленной, и улыбка, и главное – выражение лица и тон. Мария недвусмысленно давала понять что они – союзники. Потому и пришла сначала одна, чтобы не было лишней церемониальности. Мария же видела женщину, которой сейчас приходилось очень нелегко. Смерть дочери, угроза другим детям, гордость, характер – адская смесь, которая бурлила в душе Илоны. Но княгиня Ракоци держалась, пока держалась. Внутри у нежной лилии был стальной стебель. Если они будут союзниками, а полякам в этом был прямой резон – их страны заметно усилятся. А разругаются… Австрия близко. Леопольд не дремлет… (Мария понимала, что император опасен, но не могла удержаться от улыбки, вспоминая кота из сказок Софьи. Да уж, этот не предложит жить дружно, тем более мышам). – Да. И моей дочери предстоит остаться у вас… – Клянусь, я ее не обижу! Я понимаю, что Ежи надо жениться, а Юлиана просто очаровательна. Видимо, в мать. Илона чуть расслабилась. Да, очаровательна. И Юлиана, и Ферек взяли лучшее от нее с мужем. И лица, и характеры… – Кстати, Ежи сейчас прогуливается по саду. Может быть… Илона поняла с полуслова. – Пожалуй, моим детям тоже не помешает подышать свежим воздухом. Дети нашлись достаточно быстро – и были отправлены в сад. Пусть знакомятся. И пусть только посмеют губы покривить! Голову оторвет! Лично! Мария тем временем усадила Илону рядом с собой на диван, приказал принести кофе, который (вот странность!) разбавила молоком, сладости – и потихоньку завязала беседу о самом главном. О детях. Ежи и Ферек, Наталья и Юлиана, привычки и вкусы, смешные истории из детства, примерно на десятой минуте Илона расслабилась, а к концу первого часа они с польской королевой уже были подругами. Обе – матери, что тут еще скажешь? * * * Тем временем молодежь гуляла по саду. Ференц вел сестру под руку, пока не услышал звуки музыки. Струны гитары плакали, стонали, перебор был незнакомым, но приятным. – Посмотрим? На скамейке у пруда оказалось трое подростков, не старше их. Юноша с золотыми волосами перебирал струны гитары, что-то напевая на незнакомом, но приятном языке. Двое – девушка помладше, такая же светловолосая, и черноволосый парень – слушали, а девушка еще и подпевала. Гостей заметил черноволосый парень – и махнул рукой, приглашая присоединиться. Встал, освобождая место на скамье для Юлианы, помог девочке устроиться, расстелил на траве плащ, уселся и приглашающе махнул рукой Ференцу. – Располагайтесь. Ференц не заставил себя упрашивать, уже догадываясь, с кем их свела судьба. – А на каком языке эта песня? – На русском. Моем родном. По уговору ему ответила светловолосая девочка. Ференц пристально вгляделся в знакомое по портрету лицо. Что тут скажешь? Художник не преувеличил. Наоборот, он не смог передать обаяния этой юной красавицы. Дерзкой улыбки, упрямства в глазах, характера… когда она чуть подрастет – дворяне с ума сойдут. Ферек знал от матери, как отец гонял от супруги самых непонятливых наглецов. Кажется, ему предстоит то же самое? Но печальной эта перспектива мальчишке не казалась. Сейчас, глядя в синие глаза, он понимал, что его невеста очаровательна. И если она еще и умна… – А о чем она? Девочка лукаво прищурилась. – О том, что век воина недолог – и потому славен. Его участь смерть, и ему не стоит обещать вечную любовь юной деве, но он останется в веках. Я могу попробовать перевести, но… на какой язык? – А вы владеете венгерским? Сейчас они говорили по-польски, и Ферек отмечал, что у девушки даже акцента нет. Словно это ее родной язык. – Пока еще плохо, – призналась девушка, – я учила его и продолжаю изучать, но мне сложно… – Отчего же? – По-настоящему язык можно выучить, только разговаривая на нем. С теми, для кого он родной. А на Руси таких мало. Вот польский изучить мне было легче… – Буду рад вам помочь. – Правда? Как хорошо! Кокетливая улыбка, легкое прикосновение руки… Владимир, который наблюдал за сестрой, только усмехнулся про себя. Беспощадное очарование, так-то. Но хороша, чертенок? Ежи повезло не меньше. В Юлиане не было такой мягкости, как в Наталье (во многом напускной, уж он-то знал, что сестрица пошла больше не в мягкую мать, а в тетку Софью), зато чувствовалась порода. Тонкая линия носа, высокий лоб, громадные черные глаза, длинная шея… когда она научится пользоваться своими преимуществами – будет не хуже матери. А та по праву считается самой очаровательной женщиной Венгрии. – Попробуй спеть на польском, Наташа. А я помогу музыкой. Гитара… На Русь она попала вместе с Николя Маттейсом, который концертировал, как скрипач, но нашел себя и как преподаватель. Вот театр на Руси особым успехом не пользовался – патриарх был против, а музыка… да что ж в ней плохого? Красиво, возвышенно… Николя настолько понравилось на Руси, что он так и остался в Кремле в числе прочего обучая талантливых детей игре на музыкальных инструментах. Невместно царевичу? Ха, попробовал бы кто-то это вслух произнести! Как повторяла постоянно тетка Софья – знания неуместными не бывают ! Владимир умел неплохо играть и на скрипке, но гитара нравилась ему куда как больше. И сейчас помогала знакомству. В два голоса были спеты несколько песен, потом завязалась беседа, а когда старший брат потихоньку улизнул из сада, дело, считай, было сделано. Молодежь разговаривала о всякой ерунде, но можно было уже четко сказать, что они станут… ну, хотя бы друзьями. А это – немало. * * * – Что мы будем делать, сынок? Гордая королева Гедвига сейчас выглядела… жалко. Руки подрагивали, перебирая пластины веера из слоновой кости, глаза бегали, голос чуть срывался – угроза была более чем серьезной. Датчане и шведы грызлись постоянно, в этом не было ничего удивительного, но если со стороны финнов еще ударит Русь – могут и не выдержать. Флот сильно потрепан, в казне пусть, войск мало, нет, против двух таких хищников Швеции не устоять. – Разумеется, мы будем драться, – для Карла этот вопрос и не возникал. Помирать, как овца на бойне, он не собирался. – Я попросил Марию написать сестре, но толку с того… – Конечно, что может решить мямля Георг? – Гедвига скривила губы. – Кристиан на него и не оглядывается! А Мария… хорошо хоть сына родила. Жаль, что одного. Второй беременностью у Марии родилась дочь, а третьей пока не наступало, несмотря на все старания супруга. Маленький Карл Двенадцатый сейчас бегал по дворцу и беззаботно играл в солдатики, даже не догадываясь о войнах и бедах, которые может ему оставить в наследство отец. – Вот именно, что мямля, – Карл хищно усмехнулся. – Георг сам по себе ни на что не способен, даром, что королевской крови. Кристиан – правитель, а этот – так, при нем! – Нам это может помочь? – Может, мама. Если ты справишься здесь. Гедцига вскинула голову. – Не путай меня со своей супругой, сынок! Что я должна буду делать? – До русских я не доберусь, но отколоть от них данов – могу. Как ты думаешь, что сделает Кристиан, узнав, что мои войска высадились в Копенгагене? – А мы… сможем? – У нас нет выбора. Это единственный шанс. Если даны отойдут, русских мы выбьем. – А сил хватит? – Не знаю. Но Георг – это не Кристиан. Он может дрогнуть, растеряться – это наше единственное спасение. – Нас никто не поддержит? – Некому. Эти мерзавцы идеально рассчитали время. Франция и Англия сцепились так, что пух и перья во все стороны. Людовик разве что на словах поддержит, да потом втрое запросит. Австрия воюет с турками, остальные в драку с Русью попросту не полезут. Незачем. – Что если поляки поддержат Русь? – Могут. Но это допустимый риск. В любом случае, воевать сразу со всеми мы не сможем. Сначала надо выбить из войны данов, а потом – взяться за второго противника. – Я буду молиться, сынок. – Молитесь, матушка. Молитвы нам очень понадобятся. Сказано это было не в шутку. За последнее время боевой дух шведской армии значительно упал. Во многом ее удаль была построена на фатализме. Умер – так угодно Богу. Победили? Богу так угодно! Идем в атаку? Господи, на все Твоя воля! Протестантские пасторы старались от души, да вот беда – это хорошо работало, только когда войска одерживали победы. А когда проигрыш идет за проигрышем, сколько на врага рода человеческого не кивай, все одно – недовольство нарастает, люди нервничают… Карлу срочно нужна была победа. Хоть какая, хоть самая маленькая. Но короли на мелочи не размениваются, так что выход был один – брать Копенгаген. * * * Русское войско шло к границам Финляндии. В отличие от своего датского коллеги, Алексей Алексеевич не поскупился. Почти сорок тысяч человек, сотня кораблей… Но первым нанес удар Кристиан. Высадившись в Хельсинборге, он пошел маршем через Смоланд. Навстречу ему выступило войско Карла, но – не все. Чтобы какое-то время сдержать датчан – хватит. А вот победить… У Карла был только один выход – вывести данов из войны, а потом уже, один на один, драться с русскими. И он – попытался. Ранним майским утром шведы погрузились на корабли – и те двинулись в Зунд. Для такого мизерного пути не нужны были ни очень опытные моряки, ни хорошие корабли, а потому все прошло без проблем. Попутный ветер словно помогал шведским кораблям, а потому, спустя короткое время на горизонте появился Копенгаген. Корабли Карла медленно шли по проливу, обстреливая столицу. И надо сказать, что Георг храбрости не проявил. Увы… Будучи весьма неглупым человеком, Кристиан все же совершил одну ошибку. Он не ожидал, что атакованная кошками крыса кинется на противника и вцепится ему в морду – вот и не приготовился. Адмиралом Георг был просто по названию, а человеком, да и военным… Одним словом, пока шведы обстреливали город, несчастный свалился с тяжелейшим приступом астмы. Остатки датского флота попросту растерялись, и выйти в море не смогли. Карл не верил в свою удачу. Он ожидал… да хоть бы чего, но такое!? Шведская эскадра встала на якорь у Гумлебека, примерно в семи милях от датской столицы. Именно в этом месте датчане попытались организовать сопротивление. Собрали народное ополчение, подтянули остатки войск, которые были в городе, артиллерию, но – не главнокомандующего. Шведский десант насчитывал четыре тысячи человек, но этого хватило. Потому что в первых рядах пошел сам Карл. Ему не помешали ни приступы морской болезни, ни опасность. Сейчас речь шла о его королевстве – и он готов был на все. Нетерпение его было настолько велико, что примерно в ста шагах от берега он прыгнул в воду и пошел к берегу с обнаженной шпагой наперевес. Датчане встретили гостей градом мушкетных пуль, но Карл не собирался им кланяться. Вслед за ним в воду выпрыгивали солдаты и шли к берегу. Датчане честно пытались сопротивляться, но силы были неравны – и после недолгого боя они дрогнули. Побежали, бросая ружья и оставляя шведам трофеи. Карл же, для поддержания боевого духа армии, приказал отслужить службу и сам в первых рядах восславил Бога. А потом приказал начать возводить редуты вокруг Копенгагена. Датский флот так и не решился приблизиться на расстояние выстрела, но были и другие. Карл не обратил внимание на крохотный шлюп, который выскользнул из гавани и, прижимаясь к берегу, канул в туман. Не остановили его и шведские корабли – орел за воробьями не охотится. А тем временем… * * * – Что делать? Принцесса Анна была куда как решительнее своего супруга. И ее решимости на шестерых хватило бы. Но… женщина! Будь оно все проклято – женщина! И никто ее слушать не будет! Королева тоже не знала. Две женщины попросту растерялись, поняв, что вместо сильного плеча им подставили… гнилую тыкву. И не обопрешься, и не поможет ничем… Может, они и придумали бы план, но судьба помогает тем, кто помогает сам себе. – Ваше величество, ваше высочество, – голос был тихим, но женщины сейчас и на шепот бы обернулись, Тем более, этого человека они знали. Конрад фон Ревентлов. Политик, полковник, весьма неглупый человек, что тоже приятно. Почему он остался в Дании? Не остался, нет. Задержался ненадолго, по случаю рождения сына. Если бы все пошло, как полагается, он бы тоже вскоре отбыл к войскам. Но… – Да, граф? – опомнилась первой ее величество Шарлотта. – Мы можем закрыть ворота, выступить перед горожанами, организовать осаду – и ждать, пока подойдет помощь. Анна подумала недолго. Георга она любила, что есть – то есть. Но в то же время отлично видела, что муж не является полководцем. Он храбрый вояка, но не командир. Сражаться будет, а повести за собой народ не сможет. – А где комендант? – По моим данным, он организовывает делегацию к шведам, с целью уговорить их не разрушать город. – Что!? – взвилась ее величество. – То есть – это капитуляция. – Расстрелять мерзавца, – голос Шарлотты Амалии был ледяным. – Я подпишу приказ. Анна, ты поддержишь меня? Я сдаваться не собираюсь, тем более – без боя. Анна сжала кулачки. Да никогда! И ни за что! Кровь Стюартов была сильна в принцессе. Она пела, она приказывала не сдаваться врагу, не попытавшись даже поднять руку для сопротивления. Муж не справится с задачей? Королева возьмет все в свои руки. Анна поможет по мере сил. А граф исполнит их волю! – Лотта, я с тобой. Приказывай. Шарлотта Амалия вздохнула. На миг сжала пальцы на веере так, что хрупкие пластинки из резной кости треснули. Безделушка улетела в угол, а королева чуть склонила голову, впилась глазами в графа… – Конрад, вы сможете организовать то, о чем сказали? – Да, ваше высочество. – Тогда действуйте. Сейчас Георг подпишет указ о назначении вас военным комендантом города – и делайте, что нужно. Если понадобится стрелять и вешать – вешайте и стреляйте. – Как прикажете, ваше величество. Ваше высочество… – Анна, займешься? Анна согласно кивнула. Займется, да еще как! Поставить росчерк Георг способен, а документ они сейчас составят. Кристиан обязательно придет им на помощь, надо только продержаться! Пусть мужчины бежали с поля боя! Женщины сдаваться не собирались. За Шарлоттой Амалией были ее дети, за которых она бы кому угодно зубами глотку перегрызла, а Анна… сдаваться супругу сестры? Вот еще не хватало! Не прошло и часа, как в городе запели трубы, новый комендант принялся формировать ополчение, а на виселицах закачались тела бежавших с поля боя. Каждого двадцатого повесили, остальным дали возможность заслужить себе прощение в бою. Но первым повесили коменданта города. А нечего врагу идти кланяться, нечего! * * * Свадьба – это всегда красиво. А когда их две, да обе – королевские… Шляхта гуляла, иначе и не скажешь. Гуляла вся Польша. Венчались Ежи Корибут с Юлианой Ракоци, и Ференц Ракоци с русской царевной Натальей, и пары были настолько восхитительны, что даже те, кто не любил Михайлу – утирали слезы умиления. Прехорошенькая Наталья в нежно-голубом платье, Юлиана в розовом, разом повзрослевшие юноши, умиленно глядящие родители… Потом все это повторится в Венгрии, но свадьба – всегда свадьба. – Ты-то когда женишься? – польская королева незаметно ущипнула братца за руку. – Как только, так сразу же и женюсь. Вот надо мне тоже такую красавицу найти, как княгиня… Владимир поцеловал руку Илоне, которая улыбнулась одними краешками губ. – Приезжайте к нам, Володя. У нас много красавиц… – Красота – это еще не все. Моя жена должна быть мне и другом, и поддержкой, и детей моих вырастить, случись что. Так, как вы, княгиня… Илона кивнула. Она понимала, чего хочет Владимир, только найдет ли? Ее детям повезло, она видела. Она уже успела по достоинству оценить и Наталью, которая после огранки обещала затмить свою свекровь, что по уму, что по твердости характера, и польского королевича, который со временем превзойдет отца. Юлиане повезло, ее не дадут в обиду. А вот что ждет Наталью в Венгрии? Девочка не обольщалась. Чужая страна, чужая земля, народ, обычаи… свекровь, вроде бы, настроена положительно, но… Что там будет, как там будет… Несколько доверенных людей у нее есть, но это такая малость! А с другой стороны, она – сесттра государя всея земли Русской! Она справится, обязательно справится! * * * – Осада? – Карл кусал губы. – Дьявол! Неудачно? Еще как неудачно! Главная его беда – время. Если осада затянется надолго – датчане опомнятся, ударят, в свою очередь, по столице Швеции, и устоит ли она? Пиррова победа. С другой стороны, его столица укреплена куда как лучше, готова ко всему, да и мать не оплошает. А датчане… Карл скривил губы, вспоминая, как бежали из-под огня эти трусы. Ничтожества, иначе и не скажешь! Его шведы так никогда не поступили бы… О том, что Кристиан попросту забрал из города все боеспособные войска, оставив там одно городское бюргерское ополчение, да и пушки тоже забрал, какие поприличнее, Карл знал, но в расчет не принимал. Все равно это не шведы, вот! Может, предложить им сдаться? Он даже большую контрибуцию не попросит, хотя деньги нужны позарез! Но главное-то тут не деньги! Хотя тысяч сто талеров, а лучше сто пятьдесят он бы взял. Или пусть отпишут Кристиану, что его столицу осадили, а его семье грозит опасность. Пусть мчится обратно! Карла устроили бы оба варианта. Ему не нужна была война на два фронта, ему нужен был мир. А русские… потом он разберется и с ними! Его величество подумал – и принялся сочинять письмо к датской королеве. Шарлотта-Амалия женщина неглупая, она и организовала сопротивление, Георг тут не при чем. Губы Карла скривились в презрительной усмешке. Да уж, мужчина! То он сваливается с приступом астмы, когда нужно вести войска вперед, то резко заболевает не пойми чем – шпионы донесли. Ничтожество! Пустое место. Оборону города организуют две женщины – его жена и невестка, ну и при них фон Ревентлов. Это, кстати, противник посерьезнее, бабы – они только бабы. А вот граф может доставить неприятности, во всяком случае тех, кто пытался дезертировать, он уже развесил на солнышке. Хорошо хоть датский флот удалось заблокировать и разоружить, но… Сколько у него еще времени? Неделя? Две? Карл обмакнул перо в чернила и принялся писать, уверяя королеву в своем совершеннейшем почтении и уважении. И рассказывая, что лично он не имеет ничего ни против Дании, ни против Кристиана и мечтает только о мирном договоре, ежели его не вынудят пойти на какие-нибудь страшные меры… Но если уж вынудят, то не пугайтесь. Камня на камне от Копенгагена не оставлю. И начну с отданного мне на растерзание флота. Были корабли датские – станут корабли шведские. Вот на этом месте Карлу стало кисло. Станут-то станут… если просто матросов хватит довести их до нужного места. Эти русские негодяи! О, он мог бы штурмовать город, но как это воспримет Кристиан? Хорошо, если не упрется, а если решит отомстить во что бы то ни стало? Это же штурм! Тут возможны любые случайности, вплоть до гибели королевской семьи. Перо мягко скользило по бумаге. Карл набрасывал черновики, рвал их, опять подбирал слова – ему позарез нужно было принудить Данию к миру. * * * Русский флот бороздил просторы финского залива. Вел эскадру преемник погибшего Яузова – адмирал Апраксин. Несмотря на молодые года, Федор Матвеевич также оказался достойным учеником Мельина, а что молод – так это пройдет с годами. Главное у него было – умение не отступать и не сдаваться, моряки его уважали, в военном деле он разбирался, так чего еще? Только воевать… В том числе – и захватывать мелкие корабли. Пусть сами они не способны причинить ущерб флоту, но ведь могут доложить где, кого, сколько видели – и навести врага. Так что… Адмирал уже хотел приказать догнать кораблик, но тот сам направился к русскому флоту. Брандер? Глупо. В любом случае, подпускать его близко к фрегатам никто не собирался, наперерез кораблю метнулись две казачьих чайки (куда без этих неугомонных?) и тот послушно спустил паруса, лег в дрейф и позволил казакам высадиться у себя на палубе. Чтобы спустя полчаса адмирал схватился за голову. Карл атаковал первым? Напал на Копенгаген?! Вот… с-сволочь! Апраксину предстояло принять тяжелое решение. Либо он идет на выручку Кристиану и сцепляется со шведским флотом. Либо остается в заливе и действует согласно утвержденного плана… Послать половину флота на выручку? Мало. Не пойти вообще? Нельзя. Если Дания сейчас сдастся, а Кристиан может, все мы люди, все мы ради своих близких костьми ляжем, и что сейчас чувствует бедолага, даже представить страшно, Русь останется один на один со Швецией, а там и еще кто-то может подключиться. Русь многим что та кость в горле, ни проглотить, ни выплюнуть. Идти? А что скажет государь? Ох и сложный это выбор, особенно когда тебе только-только тридцать исполнилось, а на тебя смотрят люди чуть не вдвое старше… Или – отсутствие выбора? Федор Матвеевич подумал еще. Датчане сейчас союзники. Может, они бы не сделали этого для русских, но то на их совести. А веник связкой силен, позволят они союз разорвать – всех Карл поодиночке переломает! Апраксин вздохнул – и отдал приказ по эскадре. Русский флот шел к Зунду. * * * – Может быть, стоит пойти на переговоры? Шарлотта посмотрела на деверя, как солдат на вошь. О, простите, учитывая королевский титул – вошь была из золотой блохоловки, но все-таки! – Я не ослышалась? Письмо Карла лежало посреди стола – и четверо людей в комнате смотрели на него с разными выражениями лиц. Георг колебался, это было видно. Ну а что ему? Брат простит, Карл не тронет, а остальное… а что он мог сделать? Шарлотта была в гневе. Для нее это письмо было оскорблением – и вопрос стоял иначе. Что делать с Карлом? Уж точно не сдаваться, но – что? Анна была растеряна. С одной стороны – муж. Сейчас покажешь характер, так потом семейная жизнь не заладится. А не покажешь – и как его не показать? Кровь не водица. Она – дочь Якова Стюарта, а не абы кого! Вот! Ну а Ревентлов… для него вообще вопрос о сдаче не стоял. Кого сделают крайним? Уж точно не королевскую семью. Именно Конраду придется отвечать, если Карл возьмет столицу, так что сдаваться он не собирался. И готов был убеждать в этом королеву. – Лотта… – Георг, – имя прозвучало, словно скрежет ножа по стеклу. – Ты всерьез предлагаешь мне – предать? – Это не предательство! – взвился мужчина. – Подумай сама! Мы в осаде уже десять дней, подвозов продовольствия нет, Карл никого не пропускает к городу, скоро вспыхнут бунты…. – Нам нужно продержаться еще чуть-чуть. Нам обязательно придут на помощь. – Кто, русские? У них своих забот хватает! – Я верю, что нас не оставят одних, в беде. Ты ездил на Русь, они бросают своих в трудном положении? – Своих – нет. И тех, о чьей беде знают. Вслух это сказано не было, повисло в воздухе, но вполне отчетливо. – Сколько мы сможем еще продержаться, Конрад? – Сколько понадобится, ваше высочество, – Ревентлов смотрел на Анну спокойными глазами. – Сколько прикажете. – А если рассчитывать на худшее? – Еще недели две, – королеве Конрад лгать не собирался. – Может, даже чуть меньше, но за десять дней ручаюсь. – Тогда мы будем держаться, – решила Шарлотта. – Письма уже разосланы, голуби улетели, остается ждать и молиться. – Карл каждое утро и каждый вечер выходит к службе, стоит на коленях, молится… Шарлотта топнула ногой. – Ах так? На следующее утро в главном соборе Копенгагена преклоняла колени вся датская королевская семья. Сдать город? Перед возмущением Шарлотты и при отсутствии поддержки со стороны жены, Георг стушевался. Не стал настаивать на своем, просто сделал, как всегда – положился на судьбу и тех, кто сильнее. Вникала во все тонкости… Шарлотта же… Она молилась в соборе, сама обходила стены, составляя компанию графу. Даже если ей придется сдать город – это будет после боя. Она не станет стыдиться! Она сделает все возможное! И судьба вновь помогла смелым и упорным. Через шесть дней, когда надежда уже угасала, а Конрад с каждым днем становился все мрачнее и мрачнее, с моря послышались выстрелы пушек. Шведский флот сцепился с противником. И на мачтах пришедших кораблей были белые флаги с синими крестами. Русские… пришли? * * * – Они все-таки пришли! Королева Шарлотта схватила фон Ревентлова за руку так, что на коже графа остались лунки от ногтей. Впрочем, граф не обратил на это внимания. На него сейчас можно было и потолок обрушить – ему не было дела ни до чего, кроме кораблей в проливе под белыми флагами, которые выстраивались в позицию напротив шведского флота. – Да! Русские! В шведском лагере играла труба, тревога пронизывала пространство, ее величество видела со стен города, как бегали солдаты… – Конрад! Надо пробиться к флоту! – К русским? – Нет же! К нашему! Хоть какая-то польза будет! Конрад кивнул. И верно, пусть пока датский флот заперт в гавани, но разоружать его не стали. Карл не дурак, он отлично понимал, что если придется уходить – почему бы не усилить свой флот за счет датских кораблей? А вот успеет ли он это сделать сейчас? – Вы позволите мне, ваше величество? – Я буду молиться за вас, Конрад. Мужчина и женщина обменялись понимающими взглядами. Сейчас Конрад спустится вниз и соберет отряд, который возглавит. А когда начнется бой – ударит шведам в спину. Постарается пробраться на корабли и поддержать своих (неважно, что русские, важно – СВОИ!) пушечным огнем. Плохо ли, бедно ли… да хоть как-то. Задача для смертников, особенно если шведы победят. А они могут. Тогда и город останется без защиты, и люди погибнут зря. Но русские… Один раз они уже разбили шведов на море? Может, и сейчас повезет? В любом случае выбора у Ревентлова не было. Русские могут победить – если их поддержат в нужный момент. А если нет… какая разница – где и как погибать? Длить агонию в осажденном городе? Жалкая и бессмысленная смерть. Уж лучше вперед, со шпагой в руке и будь, что будет. * * * – ваше величество, русские! Карл и сам это видел. Все видели. Молебен прервался на полуслове, голос пастора дрогнул. С-сволочи! Явились-таки, откуда не ждали! С моря! – Коня! Его величество прыгнул в седло, как был, растрепанным, простоволосым, после службы, и помчался к берегу. Сейчас его место на флагмане эскадры, на мостике… Проиграют они или победят – основное сражение развернется на море. И его место именно там. Датчане? Карл и не вспомнил об осажденном городе. Не до того было. * * * Апраксин с удовольствием осматривал корабли шведов, прикидывая, как красиво они будут гореть. А что? Шведы уже дальше Дании не удерут. Их просто надо прижать и расстреливать, не забывая, что они прекрасно будут отстреливаться в ответ. Собственно, это они и делали. Тоже выстраивались в боевые порядки. Пытались вывести вперед фрегаты – ну, оно и понятно, у них все тяжелые корабли, все орудия были нацелены на берег, оттуда ждали атаки, там готовились защищаться. С моря опасность пришла неожиданно. Поэтому Карлу срочно требовалось развернуть свои ряды… Пусть это неблагородно, но давать ему возможность отразить атаку Апраксин не собирался. К черту рыцарство, бей, пока противник не опомнился. – Огонь! – скомандовал Федор Матвеевич. Первое ядро упало в воду неподалеку от шведских кораблей. Отлично. Следующее уже долетит. – Порох зря не тратить, бить наверняка! Вперед!! За родину, за царя!!! Шведы пытались огрызаться. Вперед вырвался небольшой кораблик, который был тут же расстрелян в десяток стволов и полыхнул так, что сомнений не осталось – брандер. Либо, планировали его под датский флот, да не пригодился. Бесполезно. Русские корабли расстреливали шведов как в тире. Вперед шли брандеры, подрывая шведские корабли, во все стороны летели горящие обломки дерева. Впрочем, шведы тоже не стояли на месте. Карл-таки умудрился вывести в первую линию фрегаты – и они отвечали огнем на огонь, впрочем, значительно проигрывая русским по скорострельности и дальности огненного боя. Злись, не злись… Сам Карл метался по мостику не хуже тигра. Маневры? Простите, Зундский пролив не настолько удобен, да и позиция… Шведы не могли себе позволить маневров – кто бы их выпустил, а русские не собирались крутиться, чтобы удобно прижатый враг не задергался раньше времени. Один из брандеров Карла таки прорвался к русской эскадре, но этого было мало. Два корабля горели, не в силах расцепиться, но у шведов-то горело уже шесть штук! Они проигрывали, безнадежно проигрывали… – Ваше величество, нам надо уходить. Карл с удивлением посмотрел на своего адмирала. – Что? – Мы не выстоим. А если вы попадете в плен… – Вы хотите сказать мне, что мои солдаты не справятся с врагом? – Карл начал гордо, а вот продолжил… Он и сам отлично видел, что не справятся. Но… уйти сейчас? Бросить людей? Флот? На верную погибель?! Адмирал словно прочитал его мысли. – Ваше величество, мы останемся здесь, прикрывая вас. Уходите, сейчас же! Ваш плен – это будет конец всему… Карл это понимал. И все же, все же… Очередное ядро свистнуло над головой, проделав убедительную дыру в парусе и помогая принять решение. – Хорошо… Принимайте командование, адмирал, нам действительно нужно временно отступить. * * * Ревентлов наблюдал за действиями союзников с восторгом. А поделом! Если еще и Карла прикончат – вообще будет великолепно! Несколько кораблей помельче, спасаясь, уходили в разные стороны – русские их не преследовали, сосредоточив внимание на флагмане, фрегатах… оно и правильно. Он и сам бы так поступил. Сделать эта мелочь ничего не сможет, так что тратить на них силы и время… сами нарвутся. А вот чем может помочь он? Да только выждать нужного момента и ударить. Что он и сделает. Ждать пришлось недолго… В шведский лагерь Ревентлов ворвался совершенно неожиданно, как волк в овчарню. Датчане, пользуясь тем, что все отвлеклись на сражение, сумели подобраться близко – и бросились в атаку. Они не кричали, не провозглашали лозунгов, они просто резали, кололи, рубили, стреляли… за короля и отечество? Э, нет. За город, в котором остались их родные, близкие, те, кто погибнут, если внутрь войдут шведы. За Копенгаген стоило сложить головы. И шведы дрогнули. Оставшись без командования, отвлекшись на происходящее на море, застигнутые врасплох – они побежали. Отряд Ревентлова преследовал их по пятам, поджигая все, на что взгляд упадет. Забрать трофеи все равно не представлялось возможным, а так, кто бы ни победил – жизнь шведов осложнится до предела. Без палаток, одежды, обуви, боеприпасов… наверное единственное, что не поджег Конрад – это войсковая казна. Но там было не так и много. Уволокут. Отдать приказание – и продолжать преследование. А удачно все срастается! Короли любят тех, кто побеждает… Ревентлов действительно победил. Спасти ему удалось даже часть датского флота. Когда шведы бросились наутек, они открыли и проход к кораблям, и Ревентлов послал на их палубы своих людей с простым приказом – заминировать и оборонять до последнего. Если шведы попробуют захватить корабли – взорвать их. Пусть лучше никому не достанутся, чем будут под шведскими флагами на своих нападать! Но… Мины не понадобились. В пылу сражения шведам оказалось не до датских кораблей, да и столько матросов у них не было. А тех, кто послан был на нескольких баркасах поджечь флот датчан, неосмотрительно оставленный без присмотра, встретили залпы пушек – и шведы ретировались. Конечно, датский флот был не в лучшем состоянии, со многих кораблей сняли орудия, но лучше что-то, чем вообще ничего. Ревентлов готов был благословлять судьбу, которая заставила его задержаться. Как удачно! Эта война приблизит его к трону и уж он-то своего не упустит. * * * В это время Карл Одиннадцатый в бессильной злобе скрипел зубами, стоя на палубе легкой шхуны. Кораблик уносил его к Швеции. Черти б побрали этих русских! Второй раз, уже второй раз они разрушают его планы! Ну, ничего. Сочтемся! И было, было от чего ему злиться. Из флота, дождавшись темноты, смогло уйти не более пятой части, и та была весьма потрепанна, большая часть шведского войска попала в плен, а та, которая не попала, тоже там вскорости окажется. Одно дело – продавать завоевателю продукты, когда он силен и могуч. А когда тут прячутся ошметки армии… Их же ловить и добивать будут по всей территории. Фактически, эти негодяи разрушили великолепный план по принуждению датчан к миру. Теперь остается только воевать. Карл знал, что надо делать и как, но все упиралось в одно и то же. Деньги, деньги, еще раз деньги. После того, как проредили шведский флот, с торговлей стало куда как хуже. Русские купцы стали торговать напрямую, минуя шведское купечество, которое не один век наживалось на перепродаже их товаров в другие страны. А помощи ждать и неоткуда… Но сдаваться Карл все равно не собирался. Драться он будет до последнего. * * * Сами русские, то есть Алексей Алексеевич на этот момент воевал в Финляндии. Пройдя Карелию, он направлялся к Улеаборгу. В планах числилось до осени пройти до Торнео, а потом по Турне-Эльве. В принципе, и этот кусок территории вполне устроил бы русского государя. Достаточно большой, чтобы было чем заняться, но не настолько, чтобы от Швеции вовсе уж ничего не осталось. Иван Морозов поддерживал друга. Жирный кусок оторвет себе Дания, но стоит ли разорять Швецию до конца? И делить между ними и датчанами? Не слишком ли будет жирно Кристиану? Так, спустя лет пятьдесят, уже его наследники столкнутся с весьма усиленной Данией, а не хочется. Но если оставить Швецию в виде небольшого кусочка территории, особенно под боком у Дании? Пусть воюют, меньше внимания будут уделять Руси. Что раздражало – это партизанская война. Больших городов на финской территории было не так много, в основном деревушки, каждую осаждать не будешь. Пройти насквозь, объявить их поданными русского царя – и идти дальше. Только вот шведов это не устраивало. Они были весьма не рады явлению русского войска на их земли – и сопротивлялись всеми способами. На финских землях бесчинствовали шведские отряды, которые нападали на обозы, отстающих, устраивали засады, да и вообще, пакостили, как могли. Уничтожались обозы, калечились люди… Методы борьбы были просты – ловить и уничтожать. За донос – премия, за укрывание отрядов – смерть, но пока еще всех переловишь и перевешаешь! – Беда в том, что мы здесь чужие, – Ване Морозову это тоже не нравилось. – С этим мы пока ничего не сделаем. Так что будем ловить и уничтожать. И тех, кто воюет, и тех, кто их поддерживает. – Жечь деревни? Уводить скот, забирать продовольствие… я понимаю, что надо, но людей жалко. Ведь и невиновные погибнут… Нас тут возненавидят. – Нас и так любить не будут, хоть ты золотом облепись. Фуражиры деньги предлагают за провиант, так им либо гнилье подсовывают, либо плачутся, что ай-ай-ай, ничего у нас нет. – А ты и так отдал приказ не зверствовать… – Так ведь это наша земля… будет. – Покамест наша земля – это Крым. Сибирь осваиваем. А здесь… я боюсь, что есть только один выход. Запугать их всех до мокрых штанов и дать понять, что шведы им не помогут. – А получится? – Смотря что и как будем делать. В очередной раз финансисты оказались жестче военных. Меры, которые предпринял Алексей Алексеевич, были жестокими и беспрецедентными по тому времени, но число партизан они сразу снизили. Резко. Чуть ли не втрое. * * * Партизанский налет случился в ту же ночь – и в этот раз удалось захватить двоих нападавших – мужчину лет двадцати пяти и семнадцатилетнего щенка. Еще троих положили на месте. Сказать, что Алексею Алексеевичу не нравился его приказ – это еще мало, но выбора не было. Пойманных финнов допросили с применением каленого железа (на войне, как на войне), узнали имена партизан, деревню, в которой они жили – и выделив отдельный отряд, привезли их туда. Маленькая деревушка Суомаа* никогда не видела ничего подобного. * название придумано автором, прим. авт. Русские солдаты прошли по домам, расспросили людей и согнали всех на площадь. Финны пытались «не понимать», но штык у спины действовал не хуже универсального переводчика, так что семьи партизан определились быстро. На глазах у всей деревни, солдаты попросту выкинули из этих домов всех живых, включая домашнюю скотину – и запалили курные домишки. Потом подождали, пока те догорят – и зачитали царский указ. Так и так, за покушение на солдата русской армии, эти двое приговариваются к повешению. Их дома – сжечь. Все оружие, найденное в деревне – конфисковать. Если еще раз кто-то из этой деревни посмеет стрелять в русского солдата – они вернутся и повесят каждого десятого. Если попробуют снабжать подобных «стрелков» оружием ли, одеждой, или не донесут о них русским – поплатятся домами. Будет сожжен каждый пятый дом в деревне. Виселицу поставили напротив дома деревенского старосты – и на ней закачались пять тел. Три уже мертвых, двое – их удавливали медленно, чтобы померли не от сломанной шеи, а от удушья. Жестоко? Но лучше напугать сразу, чем мучиться потом. Повторять жестокий урок пришлось несколько раз. Было сожжено порядка двадцати деревень, повешено больше тысячи человек, но потом финны чуть успокоились. Они по-прежнему ненавидели русских, по-прежнему сопротивлялись, но уже не так активно. Никому не хотелось поплатиться – ладно бы своими жизнями, но жизнями родных и близких? Кнут и железо были вполне эффективными методиками дознания, отмолчаться не удавалось никому, и русские узнавали об очередном гнезде партизан. Кто-то пробовал со всей семьей уходить в леса. Тоже зря. Русские ориентировались в них не хуже финнов, так что беглецов находили – и вешали. Иногда целыми семьями, иногда финкам «везло» – их забирали в обоз, для дальнейшего «употребления» и вовсе не в качестве кухарок. Медленно, но верно Алексей Алексеевич прочесывал Финляндию, пригибая ее под себя. А что ему самому эти методы не нравились… кому ж такое доставит удовольствие? Но свои войска ему были и ближе, и дороже, чем чухонские крестьяне. Понадобится – так и всех перевешает. Страх отлично действует там, где не помогает доброе слово. * * * – Еще раз такое повторится – отправитесь в монастырь. Составите там компанию своей свекрови. Королева Испании надменно вскинула голову, обожгла стоящего перед ней мужчину гневным взглядом громадных зеленых глаз, раскрыла и закрыла веер… Не подействовало. Дон Хуан и не таких видывал. И единственное, что ему хотелось сделать с противной рыжей немкой – это выпороть мерзавку. Ну, надо же! Взяли чуть ли не с помойки – а она тут концерты закатывает! Вместо того, чтобы попытаться найти общий язык с мужем, принялась скандалить и интриговать. А вчера закатила бедняге Карлосу такую истерику, что несчастный прибежал прятаться к старшему брату. Да, вот так вот. В гневе женщина была… страшна? Нет, скорее омерзительна. Кричала, топала ногами, швырялась вещами – и требовала. И ладно бы – платьев и драгоценностей! Нет, ей нужно было, чтобы Карлос внес в число наследников ее племянника! Тоже Карла, второго сына Леопольда и Элеоноры Пфальц-Нейбургской. И лучше – впереди детей дона Хуана. Аргументировала она это просто. Дон Хуан – сам ублюдок, и дети у него будут не лучше, и рождены невесть от кого… да где вообще та Русь?! Там одни дикари живут и жили! А мы – просвещенная Европа! Нечего тут всякую шваль приваживать, когда можно кого-то из своих взять! Естественно, бедолага Карлос не вынес такого напора. Но и вносить «племянничка» в список наследников не собирался – вот еще! Он, конечно, Габсбург по одной из линий, но… Карлос второй умел любить и привязываться к людям. Старшего брата он любил, к Маше был привязан, а своих племянников от старшего брата просто обожал, хоть и не мог проявить этого на людях. Ну и кровь-то одна! Да, он не смог продлить свой род, но дон Хуан сделал так, что Карлосу не стыдно будет предстать перед предками. Все-таки их кровь останется в детях, смешанная с благородной царской кровью. Да, Романовы – не самая старая династия. Но зато территория у них такая, что Леопольду только облизнуться остается. И военная мощь. И кровь хорошая, по Маше сразу видно. За несколько лет приручить испанский двор – это достижение. А вот Анна-Мария, получившая имя Марианны, снискала только всеобщую ненависть. Маша была высокомерна? О, нет. Все познается в сравнении. Русская царевна не давала забыть о своем статусе, но с ней всегда можно было договориться, она никогда не повышала голоса на нижестоящих, была мила и любезна, не закатывала скандалов и истерик, родила детей… Ее всегда можно было попросить о помощи, а ее отношение к мужу было неизменно почтительным. И рядом – Марианна Пфальц-Нейбургская. Которая приехать не успела, а уже начала давить на мужа. Испанский двор оценил обеих. И принялся травить немку в меру своих сил, а сил было много. – Да как вы смеете! – Я – смею, – спокойно ответствовал дон Хуан. – Вы, сударыня, не выполнили ничего из того, что от вас требовалось. Вы не жена, не мать – и не королева. – Я – королева Испании! – Тогда вам стоило бы заботиться об Испании, а не о своих… бедных родственниках. Удар попал не в бровь, а в глаз. Именно – бедных. Испания, хоть и переживала сейчас не лучшие времена, но все равно была богаче родни Марианны на несколько порядков. И это раздражало женщину. Что там, у нее не было даже украшений, приличествующих королеве, а драгоценности ее предшественницы Карл давать второй жене отказался. Он слишком любил Марию-Луизу, чтобы теперь… Не говоря уж о сестре русского государя, которая нагло щеголяла то драгоценными изумрудами, то сапфирами, то рубинами, размером чуть ли не с перепелиное яйцо…* * в те времена не всегда умели отличать полудрагоценные камни от драгоценных, поэтому часть рубинов или сапфиров, например, оказывалась впоследствии шпинелью, твердость по шкале Мооса это позволяла, прим. авт. Как это так, у кого-то было, а у нее – не было!? Да и дон Хуан любил и баловал супругу. Карлос – и тот благоволил противной девке с густо-синими глазами, черными волосами и матовой белой кожей! Внешность – еще один повод позавидовать и разозлиться. Увы, веснушки не пощадили благородную даму. Как ни прячься, но на жарком испанском солнце они высыпали горстями! – Вы… отвратительны! – Я не бриллиант, чтобы вы меня любили, – спокойно отбрил дон Хуан. – И заботиться обязан об Испании, а не о вашей многочисленной и голодной родне. Вы меня хорошо поняли, сударыня? Даже само обращение уже было оскорблением, но что могла сделать Марианна? – Ненавижу!!! – Еще один раз Карлос мне пожалуется на супругу – и вы отправитесь в монастырь. Дон Хуан вышел, а Марианна упала на кушетку, заливаясь слезами злости и ненависти. Негодяй, мерзавец, подлец!!! О, он мне за все, за все заплатит!!! Кровью заплатит!!! А не он – так его дети! Как это должно выглядеть, Марианна не представляла. Но тут главное желать, а случай обязательно представится. * * * Апраксина чествовали, как героя. Ее величество Шарлотта лично принимала его во дворце, не слушая никаких отговорок. А Федор Матвеевич старался отказаться. И некогда, и ему надо идти обратно, и даже – он человек военный, у него и придворного-то платья с собой нет… Бесполезно. Фон Ревентлов чуть ли не в ультимативной форме потребовал явления адмирала Апраксина пред светлы очи. – Вы не понимаете, друг мой. Мы уже утратили надежду, ваш приход был подобен чуду. А потому… А потому – прием у ее величества Матвею был обеспечен. Королева оказалась симпатичной моложавой женщиной с очаровательной улыбкой и пышными золотистыми волосами, Анна Стюарт, про которую Матвей так же был наслышан – симпатичной леди с приятным тихим голосом. Георг… Да, Матвей знал, что относится к нему предвзято. Но услышав от Конрада историю про то, как его высочество предлагал сдать столицу… А как к нему относиться? Сам Матвей держался бы до последнего, а потом сжег бы город вместе с собой, но не отдал врагу! А этот… одно название, что королевская кровь! И в кого только пошел? Кристиан – неглупый, решительный, отважный, царица Ульрика тоже женщина весьма неглупая, просто ей нет необходимости геройствовать, а этот… Не удался братец. Впрочем, внешне Матвей этого не показывал. Мило улыбался, обсуждал то войну, то охоту, флиртовал с дамами – и в результате оказался в постели у симпатичной графини, муж которой был на войне. Почему бы и не улучшить людям породу? К обоюдному удовольствию? А потом опять в море. Война еще не закончилась. * * * – Сонечка, как же я за них волнуюсь…. Софья Алексеевна посмотрела на царицу Ульяну, в девичестве Ульрику-Элеонору. Давно ли вечерние посиделки вошли у них в обычай? Да очень недавно. Просто Уля повадилась в кабинет к Соне, посидеть с вышиванием, помолчать вместе – и царевна потихоньку привыкла. С разговорами Уля первая не лезла, но обсудить с ней можно было многое. Да и легче так… Недаром раньше, еще во время второй мирровой, женщины собирались в избы-читальни, хоть как-то поговорить, поддержать друг друга, побыть вместе… Так и призрак беды отступает перед многолюдством. Любава к ним, кстати, не присоединялась. Вдовствующая царица была полностью поглощена своей беременностью. Дети были в Дьяково, родные разъехались… – Все с ними будет хорошо, Улечка. Они победят и вернутся. Алексей сейчас в Финляндии, Ванечка с ним, они друг за другом присмотрят… – Мне бы твою уверенность, Сонечка. Софья улыбнулась. Уверенность? Да откуда бы ей взяться!!? Просто привыкла она, что сильная, что никому и никогда не показывает своих эмоций. Вот и сейчас – улыбается, хотя иногда волком завыть хочется. Самое страшное, когда от тебя ничего не зависит. Ты можешь поддерживать порядок в Москве, благо, твоими же стараниями и с помощью Ромодановского это не так сложно, можешь следить за финансами, приглядывать за школой, воспитывать детей, но одного ты не можешь. Просто снять трубку и позвонить. Узнать как там ребята, услышать голос… черт! Знала бы – учила бы физику! А то всей памяти – фамилии Попова и Белла, и те еще лет двести не родятся. Не понимала она в двадцатом веке, насколько это здорово – телефон. А сейчас – гонцы, голуби… Письма идут, кажется, вечность. И пишешь в ответ, как в никуда, потому что не знаешь, жив ли будет адресат, когда его найдет твоя весточка. Случись что с ребятами – она и не узнает до последнего. – Я их с детства знаю, Улечка. Они умные и сильные, они обязательно справятся. А что она еще может сказать царице? Подруге, которая стала ей почти сестрой? – А что потом они с Финляндией делать будут? – Я думаю, надо туда Федю отправить. Наместником… приставить к нему умных людей – и пусть справляется. Ульрика покачала головой. – Федя… он как Георг. На этот раз настало время качать головой уже Софье. – Нет, Уля. Георг просто хороший вояка, но не король, а вот Федю очень сильно сломала У Шан. Его жена. – Я ее никогда не видела. – И не стоит об этом жалеть. Она была… большой дрянью. Очень хотела власти и шла к ней любыми путями. Ей нужен был покорный и податливый Федор, а вот Алексей – не нужен, понимаешь? – Федя наследовал бы престол? – А правила его жена. То, что это не удалось – дело случая. Только вот Федя ее любил. Сильно любил, крепче себя самого, вот и сломался после ее смерти. Софья скромно умолчала о своей причастности к данному событию, о том, как пыталась подсунуть Феде любовниц… тут китаянка ее переиграла, а в итоге все равно ушла в небытие. И не жалко, так-то. – Хорошо, что этого не случилось… – Если бы Алеша умер, ты, скорее всего, вышла бы замуж за Карла, была сейчас королевой Швеции…. – Не дай Бог! – А вдруг понравилось бы? – Софья поддразнивала совершенно беззлобно, и Уля это понимала, потому что улыбнулась в ответ. – Карл-то? Ты его портрет видела? – Видела. – А я его вживую видела. Я точно не была бы счастлива с ним. Я ведь ему не нужна, да и с Кристианом он бы продолжал воевать, меня бы за это невзлюбили… Сейчас он женат на англичанке – и я от души желаю им счастья. – Особого счастья там нет, – пожала плечами Софья. – Впрочем, в Англии его пока вообще нет. – Почему? – Потому что там резвится Людовик. Король-солнышко. – То есть? – Адмирал де Турвилль сейчас занимается Лондоном. Прошел по Темзе, разнес Лондонский мост, обстрелял несколько зданий и заявил, что если они не признают малыша Карла… – И признают? – Парламент сейчас заседает. Что они решат – я не знаю, но дело-то не в том, что Карл – сын Якова. Это неплохо. А вот его мать второй раз замужем, за Людовиком. И регентом будет официально она, а реально… – Людовик решил подмять Англию? – Англия тоже не монолит. Между прочим, Ирландия, кажется, собирается поддержать Людовика. Там католиков много, им серьезно доставалось в последние лет сто – поэтому она что сухое сено, только спичку поднеси. А вот Шотландия – за малыша Карла, но без Людовика. Уэльс против всех, так что результат еще долго не определится. – А ты бы на кого поставила? – На Людовика. Но не сразу, далеко не сразу. Такой груз даже ему в один год не поднять. – А лет за пять? – Может. Он действительно великий король… – А о его дворце ходят легенды. Версаль… вот бы посмотреть. Софья видела его еще в той жизни – впечатление, конечно, сильное. Здесь и сейчас – тем более, что уровень развития сейчас и уровень развития двадцатого века оч-чень различны. Здесь и сейчас ни экскаваторов, ни подъемных кранов, а ведь делают! Да такое! – Хочешь, я расскажу тебе про Версаль? – А откуда… – Работа такая. Мне много пишут… так рассказывать? – Конечно! Ульрику-то Софья отвлекла от мрачных мыслей, а вот у нее самой они из головы не шли. Как ни крути, а ребятам придется остаться зимовать в Финляндии. Не управятся они за это время, никак не управятся. Встанут на зимние квартиры – и вряд ли наведаются домой. На Алешу это совершенно не похоже будет – бросить войско и уехать. Так что тянуть ей этот воз еще долго. Но воз-то не беда, она и не то вытянет. А вот разлука… Полцарства за мерседеса по кличке «Макс»! И дорогу под колесами, и… Алешенька, Ванечка, пожалуйста, возвращайтесь живыми! * * * Война в Швеции шла с переменным успехом. Кристиан с налета взял Гетеборг, но застрял в районе озера Веттерн. Навстречу ему вышли наспех сформированные отряды добровольцев под командованием Карла – и началась позиционная война. Понадеявшись, что русские, не имея достаточного количества провианта (часть складов Карлу удалось сжечь) застрянут в лесах Финляндии до зимы, а там и зазимуют и их можно будет ослабить, Карл решил сосредоточиться на тех, кто был ближе – на датчанах. А поскольку талант полководца у него был – армия Кристиана быстро забуксовала в своем продвижении. Выбить их со шведской территории не получалось, но и у Кристиана не выходило ни дать решающее сражение, ни пойти прямиком на Стокгольм. Карл решил применить тактику малых отрядов, поэтому Кристиану приходилось солоно. Пусть сил у датчан и было больше, но попробуй побороться с роем мошкары? Будь ты хоть трижды богатырь, а закусают! Попутно Карл писал Кристиану, предлагая решить дело миром, за кусок территории. Но то ли предлагал покамест маловато, то ли несостоявшийся братец обиделся за попытку взятия Копенгагена – на переговоры Кристиан не шел. Даже и не собирался. Пусть война затянется до зимы – ничего страшного. Все воюют, а у него тут и дом рядом… Съездит, жену навестит… Карл был абсолютно прав в своих предположениях. Кристиану сообщили про попытку принуждения датчан к миру – и достаточно быстро. Известия от королевы ему привез фон Ревентлов, Кристиан прочитал и содрогнулся от ужаса. А ведь если бы в руках у Карла оказалась его семья – он бы на все условия согласился. И отошел бы обратно, и территорию вернул, и… Да что прикажут тут и сделаешь! А братец… Ох и достанется ж ему на орехи! * * * – Очаровательный ребенок! По правде говоря, Софья пока не видела в малышке ничего очаровательного, но Любава расплылась в улыбке. – Ох, Сонюшка… – Как ее будут звать? – Машенька. Мария, в честь царицы Марии. Моей матери, – промелькнула мысль у Софьи. Впрочем, умиления она все равно не испытала. – Разумеется, малышка не станет царевной. Царской воспитанницей – да, а там… выдадим замуж за кого поближе и получше, так что внуков ты понянчить сможешь. Малышка, хоть и родилась немного недоношенной, была крепкой и улыбчивой. – Я все равно боюсь, что прознают… Софья вздохнула. А ведь Любава старше нее, но до сих пор – такое дитя! Или это опыт двойной жизни говорит за нее? – Главное – не что знают, а что говорят. Воспитывай малышку и не думай ни о чем, с остальным я разберусь. Уже разобралась. Всем известно, что пока царица ездила на богомолье, к дверям монастыря подкинули ребенка. Ну, а Любава, известная своей добротой и мягкосердечием, решила взять малышку на воспитание. Москва утирает слезки умиления, Русь сморкается в платочки. Вот что значит правильно подать материал. – Спасибо тебе, Сонюшка. Софья погладила мачеху по длинной золотистой косе. – Все будет хорошо. Обещаю. И уже про себя – главное, что ты успокоишься насчет Натальи и Володи, а то у меня на них свои планы. Рожай, воспитывай, спи с Ромодановским, переживай о своей греховности, только под ногами не мешайся! Тем более, на всех представителей династии Романовых у Софьи были свои планы, в том числе и на Владимира. И Любава… помешать она не могла, а вот перемотать нервы скандалами – запросто. И не объяснишь ей, что материнским чувствам в политике не место. * * * – Хорошо, но мало. У Петра и Романа Сирко была одна проблема на двоих. Отец-то… Крым брал, предателей гнал, памятник такой стоит, что завидки берут, по миру о нем легенды ходят. Да, отец. А они что – хуже? Они должны так прожить, чтобы ими гордиться можно было. А иначе это не жизнь, это вроде как у лопуха под забором. Вроде и неплохо ему, а и гордиться тут нечем. Так что в кои-то веки встретившиеся два брата сели, как положено помянули родителя – и принялись думать, чем бы таким его превзойти. Первым идею подал Роман Сирко. Крым – хорошо, но баз у флота должно быть больше. К тому же это сейчас на троне Сулейман, они с Леопольдом сцепились намертво, а как расцепятся? Не обратит ли тогда султан свой державный взор на утерянные территории? Они бы точно обратили. И не проще ли начать закрепляться сейчас, а то и атаковать самим, чем потом расхлебывать последствия? Петр это одобрил – и братья принялись размышлять над картой. Желательна была база в районе черноморского побережья Кавказа. Но… это же не русская пока территория? А кто мешает? Стоят ведь на берегах моря и Сухум, и Батуми, и хорошо стоят, уж сколько веков! Устроиться на побережье, закрепиться, города построить, флот пригнать, а потом потихоньку продвигаться на Северный Кавказ. А то непорядок! Территория громадная, а из родни царской в Закавказье один Ираклий, который хоть русского царя и поддержит, да маловато его, как ни крути. И не совсем он там. А такие места пропадают! С севера Русь, с юга Турция, на западе Черное море, на востоке Каспий… прибрать, что ли? А то ведь турки обязательно полезут, рано или поздно. В Закавказье от них уже не продохнуть, но скоро они и дальше поползут! Татар у них отняли, а им и рабы нужны, и слуги, и девиц они красть горазды… А вот если эту территорию сделать своей, да понаставить там крепостей, да чтобы флот ходил вдоль берегов… пока турки отвоюют да сунутся, казаки уж там вовсю усядутся. Разве плохо? И государь поддержит, наверняка. А уж Ромодановский с радостью войсками поможет. Налететь внаглую, да занять место, пока никто другой не подсуетился? План, конечно, был авантюрный, но… почему бы нет? Так что братья Сирко составили докладную – и отправили ее в Москву. А сами принялись осторожно прощупывать что флот, что армию. Так вот государь одобрение выразит, а у них уж все и готово, только выступить осталось! Вот это – дело по казачьей руке! И лишний раз думается, что веник связкой крепок. То сидели они на Дону, знай от турок да татар отбивались. А сейчас, при мудром-то государе, который понял, как и где казаков использовать, развернулись от души! Уже не они отбиваются, а от них, а это намного приятнее. Ждем ответа, государь-батюшка. * * * – Как свадьба прошла? Софья прищурилась на Володю, но братец и ухом не повел. А хороший парень вырос! – Нормально. Княгиня Ракоци – она… потрясающая! – Понравилась? Судя по внезапно порозовевшим ушам – еще как! Оно и неудивительно, таких мальчишек Илона могла одним движением ресниц укладывать. Потрясающее сочетание – красивая, умная и сильная женщина, особенно в эту эпоху. Про себя-то Софья так сказать не могла, красоты ей Бог не додал – ну и ладно. Не внешностью единой… – Наталья как? – Когда уезжал – они со свекровью вовсю сплетничали. Мужем довольна, говорит, парень неглупый, остальное приложится. – У сестры как дела? – Довольна, счастлива, поцелуи тебе передает. Говорит, что Юлиана очень милая девочка, побольше бы таких. Опять же, с княгиней они подружились. Софья цинично подумала, что для Илоны Зриньи такая тесная дружба – единственный способ отстоять свою страну. Стоит только венграм расслабиться, как Австрия тут же захочет вернуть их обратно. Тут не то, что с невесткой – с чертом целоваться будешь. Понятно же, что Леопольд никого не помилует, ни Илону, ни детей… – Авось и впредь не раздружатся. Ты-то себе никакую панночку не нашел? А то польки – женщины красивые… Владимир только головой покачал. – Соня… – Да уж сколько лет Соня. Кстати, ты к матери заглядывал? – Конечно! Сонь, а ее воспитанница – это то, о чем я думаю? – Ага, – Софья и не собиралась врать. – Твоя сестренка от Ромодановского. Ты против? Володя только плечами пожал. – Да нет. Может, им еще одного ребенка сделать? Все мне меньше достанется? – Замучили заботой? – Есть немного. Софья покосилась за окно, где светили желтой листвой деревья. Надвигалась осень, и похоже, что ее брат и муж зазимуют в Финляндии. Но ей тут тоже скучать не придется. – А ты письмецо почитай? Глядишь, что интересное найдешь? Володя поймал перекинутую ему казачью грамотку и вчитался. Присвистнул. – Соня, это… – Идея-то хорошая. Да работы там не на поколение и не на два. А еще – нужен будет кто-то из Романовых. Не хочешь по весне в поход? – Я? На Кавказ? – А что такого? – Софья отлично помнила, сколько проблем было с этим регионом в ее время. А сейчас глядишь, и получится все антирусские настроения под корень выполоть. Главное ведь что в любой работе? Да вовремя начать! Потому как сорняки полют, пока они мелкие, колорадского жука травят до поедания картошки, а дороги чинят летом, пока тепло (российские коммунальщики не в счет, они о смене сезонов не задумываются принципиально). Вот если сейчас начать, пока Турция свой взгляд не обратила… – А сил у нас хватит? – А вот ты и посидишь зимой, подумаешь. Начинать-то в любом случае надо сейчас, а как уж сложится… – Сонь, я ж не умею ни армии водить, ни… – А тебе это никто и не доверит. Там Ромодановский есть, Мельин, братья Сирко – тоже черти отчаянные, прекрасно справятся. Ты пойдешь вместо знамени – первое, и учиться – второе. Главное, не лезь поперек знающих людей, а смотри и учись. А там, кто знает. Ты не задумывался, что царевичей много, а трон один? Ага, в точку. Уши стали вовсе уж багровыми, но отрицать Володя ничего не стал. – Я знаю, что младший сын, что… – Тебя отлично можно использовать в заговорах. – Дед пытался. – Да? Вообще-то про попытки Милославских подлезть хоть к кому из царской семьи Софья знала. Но и услышать историю в изложении Володи не отказалась. Хотя что тут слушать? Классическое обхаживание мальчишки с тем, чтобы он поспособствовал, или попросил, или матери идею подкинул, а та уж Алексею… Давно те попытки прекратились. Даже до последних дураков дошло, что не подействует, а Милославские глупцами не были. Оставили им определенную нишу в память о Марии, ну, иногда по рукам стучали, чтобы не зарывались – и хватит с них. – Вот и поедешь. Алексей пока еще с войны вернется, да и некогда ему будет. – Не боишься, что я там закреплюсь и отложусь? – Ага, – Софья ухмыльнулась с таким ехидством, что Владимир понял – вопрос глупый. – Боюсь. Хоть ты там гнездо свей и яйца отложи, под боком-то у турок! Им Романовская кровь давненько поперек горла, мяукнуть о независимости и свободе не успеешь, как слопают. – Злая ты… – Не я злая, жизнь тяжелая. Так что готовься, братик, изучай языки, читай умные книжки, разговаривай со специалистами… и радуйся, что едешь в район Кавказа. – То есть? – Любава задумалась, что тебя тоже женить надо. – Я согласен на Кавказ! Глава 5 – Придется нам тут зимовать. Ивану этого делать явно не хотелось, но и выбора никто не предоставлял. Не помчишься же из Финляндии обратно на Русь? Осталось только печально вздохнуть. – Карл, с-скотина… Его величество Карл Одиннадцатый воевал, как мог, а мог он очень немало. Затянувшаяся война с датчанами, летучие отряды, направленные против русских, проблемы со снабжением, организованные им же – как ни стерегись, а до конца не убережешься, не охранять же каждый обоз целой армией, все это немало затрудняло продвижение русских. Опять же, залив скует льдом, флот тоже встанет на прикол до весны… – Ладно. Встанем на зимние квартиры… Софья пишет, что у нее все в порядке. Подождут нас, ничего страшного. А к той осени, Бог даст, и завершим. – Зимние квартиры – хорошо, время терять – плохо, – мрачно проворчал Иван. – Что ты предлагаешь? По снегу ни мы, ни Карл не повоюем. – А что я могу предложить? Будем сидеть, на снег глядеть… – Да уж. На лыжах тут не походишь. И на коньках не покатаешься… На лыжах… Мужчины переглянулись. – А ведь может и получиться… – протянул Алексей, заражаясь идеей. Безумие? Все гениальное сначала кажется безумным! – А орудия как? – Ваня по своей привычке тут же принялся осаживать друга. – Разберем – и на санки их! Зато можно будет пройти по заливу, он же все равно льдом покроется. – А где мы столько санок, лыж и прочего возьмем? – У местного населения прикупим! За хорошую цену нам их столько натащат, да и сделают! Может, не совсем ладно получится, зато Карл нас ждать не будет! – Пройдем – и ударим ему в спину? – Даже если датчане нас не поддержат, у него-то тут в основном кавалерия. Лошади по снегу не пройдут, а мы – можем! Прежде, чем он поймет, что происходит, мы и до Аландских островов дойдем. – Так ежели получится, мы к середине лета дома будем? – Должно получиться! Алексей Алексеевич смотрел твердо. Ему тоже хотелось домой, к жене, детям, сестре… Война нужна, но Господи, как же тоскливо в разлуке! – Ладно, – сдался Иван. – Давай попробуем набросать план, а там посмотрим. – Нет у тебя никакого полета фантазии… нет бы восхититься царской мудростью, – привычно подколол приятель – и услышал в ответ фырканье. – Высокий полет мысли возможен только после тщательного подсчета. А то… долетаешься тут. Ответ тоже был привычным, так что друзья уселись за подсчеты и планирование. Кого, сколько, какие отряды, как снабжать, куда идти… Война – это кто кого передумает… * * * – Мы письмо от государя получили. Петр Сирко посмотрел на Григория Ромодановского ну очень пристально. – Государя? – Государыни Софьи. Она считает, что стоит идти на Кавказ. Мысль дюже хорошая… Петр выдохнул. Чего уж там, что Софья Алексеевна человек в государстве не последний и без ее одобрения поход не состоялся бы, понимали даже казачьи лошади. – И… когда? – А вот она и пишет, что по весне пришлет порох, да пушки, да приедет царевич Владимир… – А царевич к чему? – Для переговоров и прочего, что по дипломатической части надо будет. Петр подумал – и кивнул. Логично. Все-таки… а кто он такой? Пока – казачий атаман, сын Ивана Сирко, но и только. На переговорах это звучать не будет. А вот царевич Владимир… – Он же неопытный… – А ему воевать и не требуется. Пойдет с войском, государыня вот пишет, что поучиться ему не мешает, а командовать все равно вы с братом будете. Ты на суше, он на море, Мельин, опять же, в поход рвется, седина в бороду… Кстати… Митька! Дмитрия Ромодановского Петр знал, давно и с лучшей стороны. Побольше б таких ребят. – Тоже, вот. Прислали ему с десяток ребят на обучение, теперь рвется пойти с войском, чтобы они опыта набрались. – Какого опыта? Ромодановский только хмыкнул. – Так сколько к нам болезней оттуда ползет? Вот Митька и рвется ребят поучить. Тебе ж лекари при войске лишними не будут? – Не будут. Главное, чтобы он вперед под пули не полез… – Не полезет. Ума хватит, ну и ты приглядишь. Приглядишь ведь? Петр кивнул еще раз. Дмитрия Ромодановского он знал. Пусть мальчишка и боярич, да усыновленный. Неглупый парень, серьезный, знает с какой стороны за саблю хвататься, по-глупому подставляться не будет… – Беру. Пригляжу. Ромодановский перевел дух. – Вот и ладно. А теперь давай думать, сколько и чего тебе надобно? Государыня отписала, приказала, чтобы мы все посчитали, а чего не хватит, так то она пришлет. Мужчины переглянулись. Ну, женщина. И что? Она ж не сама править рвется, она все делает за братом и для брата, а это вовсе даже другая картина мира получается. Все на благо, не во вред, а раз так – надо прислушиваться. И выполнять приказы. Походу на Кавказ – быть. * * * – Рад видеть вас, Август. Леопольд смотрел с улыбкой доброго дядюшки. Особых родственных связей у Габсбургов с Веттинами не было, но это же не повод не дружить? Даже наоборот… Август, уже успешно прозванный Сильным за свои таланты и способности, смотрел без особой приязни, но и без вражды. А ты поди, повраждуй, когда Саксония входит в состав Священной Римской империи. Уже давненько входит… и до этого времени не привлекала особого внимания Леопольда. А сейчас почему вдруг? – Ваше величество… На верноподданнические расшаркивания Августа и милостивые улыбки со стороны Леопольда ушло около получаса. А потом, сочтя, что он уделил достаточно времени на отвлеченное, Леопольд перешел к делу. – Август, как вы отнесетесь к тому, чтобы стать королем Польши? Как? А кто бы отказался. Только вот… – В Польше есть король. – Это верно, – улыбка Леопольда была достаточно тонкой и в то же время наивной. – Но жизнь – такая сложная штука, все в воле божьей и мы в его деснице, и короли, и императоры… Намек был понят. Отказываться Август и не подумал. А почему – нет? После того, как его брат стал курфюстом Саксонии, у юноши окончательно исчезли все границы. Разве он не достоин лучшего!? Достоин! Это сама жизнь подтвердила! А значит – вперед! Август Сильный, король Польши… звучит! Леопольд смотрел на это с легкой ухмылкой, но та успешно пряталась на самом дне глаз. Глупый ребенок, безмозглый, управляемый, податливый – что еще нужно, чтобы обеспечить Леопольду стену между ним и этой загадочной Русью? И получить обратно Венгрию. Понятное дело, Корибут ее добром не отдаст, уж после этой свадьбы – вдвойне. А значит – нужно менять польского короля, устраивать там смуту, а под шумок… да и вообще? К чему Священной Римской Империи сильные государства рядом? Вот еще! Больше смуты – Леопольду лучше. Август подходил по всем параметрам, союзники среди шляхты тоже были, оставалось убрать Корибута с семейством и поднять смуту. А под шумок протолкнуть на польский престол своего ставленника. Да, опасно. Но если получится… Этим действием Леопольд мог окупить все свои потери. И в войне с Турцией, и вернуть Венгрию… и Ракоци не помешают! И русские не вмешаются, формально они тут никто. А фактически… Ради такого куша Леопольд и с турками готов был договориться. Пусть займут русских в Крыму, а там разберемся. Одним словом – королю Августу – быть. * * * Принц Франсуа-Луи Конти ничем особым не выделялся. Таких при французском дворе, с точки зрения Анны, дюжина бегала. Мальчишка, как мальчишка, младший сын Армана де Бурбона и Анны, племянницы кардинала Мазарини, симпатичный, неглупый, со склонностью к военной карьере, но и поспособнее есть… одним словом – серая скотинка. И все же, именно он чем-то заинтересовал Людовика. Чем? Такие вещи Анна предпочитала узнавать сразу. Ну, не в Англию же его отправят? Там и так есть кому и чем заняться. С легкой руки Людовика на землях Туманного Альбиона развернулась настоящая мясорубка. Смешались в кучу сторонники малыша Карла, Монмута, королевских внебрачных сыновей, парламента и прочего. И никто, никто не собирался уступать. – Милый Луи, вы собираетесь отослать от двора малыша Конти? Определенные вольности Анна себе позволяла. Людовик, разнежившийся рядом с супругой, лениво приоткрыл глаза. – Конти? О, нет. Он мне пригодится здесь, хотя, возможно, в скором времени ему придется уехать в Польшу. – Польшу? Зачем вам эти дикие варвары, сир? Анна не играла, она была искренне удивлена. Раньше Польша лежала вне интересов французов, с чего вдруг сейчас…? – До меня дошли некоторые сведения… Анна слушала – и с трудом удерживала на лице маску безразличия. Да, только ради этой информации ей стоило попасть в постель Людовика. С тех пор, как люди изобрели заговоры, появились и те, кто действовал в своих интересах. До Людовика дошла информация, что его коллега и венценосный братец Леопольд готовит в Польше переворот. И собирается посадить на трон, который, казалось бы, прочно заняли Корибуты, своего ставленника. Людовик не возражал ни по одному пункту, кроме последнего. Почему-то он полагал, что его ставленник на польском троне будет смотреться куда как органичнее. Так что… Позволить Леопольду сделать всю грязную работу, а потом вывернуть перед людьми всю подноготную дела и снять сливочки – это было вполне в духе Людовика. Он разглагольствовал, а Анна думала, как поступить. С одной стороны – она сейчас королева Франции. Пусть не совсем официальная, пусть ее положение достаточно зыбко, но брак-то настоящий! И как королеве Франции ей это выгодно. Смута в Польше, беспорядок в Австрии, под шумок Франция себе еще жирный кусок территории прихватит, Людовик и своего не упустит и чужое не забудет. С другой стороны… Какая она, к чертям, королева?! Анна прекрасно понимала, кто ее сюда привел и на кого она работает. Ну, смолчит она сейчас, а дальше-то что? Если кто думает, что государыня Софья не узнает обо всем из другого источника, или что она потом простит… Анна чуть поежилась и даже накинула на себя кружевную простыню, хотя мороз был не внешним, нет. Изморозь пробежала от воспоминания о холодных темных глазах царевны. Эта – не помилует. И Людовик не спасет, рано или поздно предательница будет мертва. Как? А, неважно. Анна подозревала, что никакая подготовка ей не поможет. И своим людям она ничего не сможет предложить такого, чтобы они остались рядом с ней. Кто однажды предал, и во второй раз не побрезгует… Софья ее даже убивать не будет, просто если на свет появится истинная биография Анны де Бейль… Жена Цезаря обязана быть вне подозрений. Жена Людовика? Она обязана быть еще чище! Момент слабости прошел, и Анна улыбнулась супругу. – О, Луи, вы такой умный! Произнесенные нежным женским голоском слова, сползающая простыня, очаровательная улыбка… стоит ли говорить, что о политике больше речь не заходила? Этот разговор у Людовика еще три раза из головы вылетит. А Анна сообщит, кому надо – и скоро, очень скоро, письмецо полетит на Русь. Пусть государыня решает, как тут поступить. Анна же… Когда-нибудь она вернется домой… Женщина не лгала себе. Она просто не понимала, что вернуться – не удастся. Она уже вросла в эту жизнь, уже пустила корни, здесь ее сын, возможно, будут и еще дети и внуки – как их бросишь? И все же… а вдруг? Пусть она сейчас королева Франции, но до последней капли крови, до последнего вздоха она останется русской. А слабость? Не было никакой слабости. * * * Зима… Как же Софья любила это время. Именно здесь и сейчас. Белое покрывало на крышах Москвы, розоватое небо, голубоватые дымки из труб, золотые купола храмов, кокетливо поблескивающие из-под снежных шапок… И санки. Проехаться под звон бубенцов, по городу, выехать в лес, покататься там, доехать до Дьяково – и ненадолго вернуться в детство. И не надо ни о чем думать, можно просто погулять по лесу, а потом вернуться домой, выпить горячего чая, посидеть с детьми… А еще – лыжи, коньки, небольшой прудик, залитый специально для царской семьи, детский счастливый визг, снеговики и снежки… Жаль, что это бывает так редко. Но сегодня – получилось. И Соня с удовольствием наблюдала, как носятся наперегонки дети, как скользит по льду Ульрика, как выписывает небрежные фигуры Володя… – Это ведь и есть твое счастье, правда? Постаревшая за последнее время, но еще бодрая тетка Анна, с улыбкой смотрела на племянницу. Недавно она женила сына и теперь ожидала внуков. – Еще Алеша и Ваня. Софья улыбнулась, глядя на детей. Тетка анна тоже смотрела. – Саша будет хорошим правителем после Алексея. А кто заменит тебя? Ты уже думала? – Алёнка проявляет отличные способности. Думаю, что при соответствующем воспитании из нее получится отличный серый кардинал. – Серый кардинал… а семья? Дети? Кардиналам их не положено, не так ли? – Мне это не помешало, не помешает и ей. Царевна Анна не знала про отца Жозефа, который когда-то состоял при кардинале Ришелье, а Софья не собиралась проводить экскурс в историю. Хотя сходство и прослеживалось, даже в том, что Франсуа Леклер дю Трамбле был намного более беспринципен, чем его патрон. Во имя великой идеи! – Не равняй себя и дочь, Соня. Ты всегда была необычным ребенком… Софья улыбнулась. Присела рядом с укутанной в бобровую шубу теткой. – Это было так заметно? – Не сразу, но я увидела. И была рада, что мы живем в Дьяково, подальше от внимательных глаз. – А Аленка? Что ты о ней думаешь? – Умная девочка. И честолюбивая. Не захочет ли она полной власти? Вот тут Софья была уверена. – Нет. Не захочет. Ей не нужно царствовать, ей нужно править, а в нашей стране это может делать только мужчина. Она же будет стоять за спиной у Александра. – А когда у него появится жена? Дети? Ночная кукушка, знаешь ли… – Мы с Ульрикой нашли общий язык, разве нет? Софья умолчала о еще одном обстоятельстве. Жена… У Шан тоже была женой. И где она сейчас? – Будем надеяться на лучшее, – тетка Анна смотрела вдаль, чуть прищурившись. Что она там видела? О чем думала? – Пока все не так и плохо? Софья умолчала о том, что она старалась приучать детей к системе. Пусть привыкают, что в одиночку править не получится. Кто-то должен быть рядом, чтобы правитель не наломал дров, кто-то верный и неглупый, но не желающий сидеть на троне. Она подобрала себе преемницу, когда-нибудь так поступит и Аленка. – Все замечательно, Соня. Знаешь, я иногда думаю, что если завтра умру – это не страшно. Благодаря тебе я жила и живу полной жизнью, стала женой и матерью, люблю и любима… разве мало? Я не зря была на этой земле. И Танюшка, и Ирина… – И чего ты об этом заговорила? – Софья ворчала, отмечая и морщинки на лице тетки, и ее грустную улыбку… шестьдесят лет здесь – это как восемьдесят – там. А то и под сотню. – Не знаю. Но это правильно. Я буду молиться, чтобы у тебя все получилось. – Помолись, тетушка. Нам нужны твои молитвы. А муж как? – Возраст, Соня, возраст. Но знаешь, с этими мелкими его совершенно не чувствуешь. Когда то одно, то другое… да и ежи ему хорошо помогает, и дети тянутся, кстати говоря… ты же не хочешь его отстранить? Софья возмущенно фыркнула. – К чему? Он со своими обязанностями справляется, так стоит ли огород городить? – Иногда я думаю, что если бы не ты, мы и не встретились бы. И его бы в живых не было, и меня уже… Софья взмахнула рукой. – Тетя, довольно! Такой чудесный день – и вдруг столько серьезности? Так нельзя! Запрещаю! И вообще – помчалась я кататься дальше, а то уши мерзнут! – Государыня, срочное письмо… Софья прошипела что-то невнятное сквозь зубы и приняла свиток. Развернула, пробежала глазами. Царевна Анна наблюдала за изменениями на лице племянницы. Вот минуту назад это была абсолютно счастливая женщина, жена, мать, которая ни о чем, кроме детей и не думала. А сейчас…. Сошлись на переносице тонкие брови, сверкнули глаза, сжались губы – кровавая царевна выглянула во всей красе. – Соня? – Этого я не спущу, – прошипела женщина не хуже трех гадюк. – Много на себя берет этот мерзавец! – Сонюшка? Письмо смялось под тонкими пальцами, блеснуло рубином кольцо – и показалось Анне каплей крови. – Все в порядке, тетушка. Все хорошо. – Алеша? Ванечка? – И с ними тоже. Это другое… политика, будь она неладна! – Да неужели? – поддразнила Анна племянницу. Софья бросила взгляд на детей. – Алёна! Царевна Анна покачала головой. – Девочку-то зачем от игр отрывать? – Тетя, а как еще ее учить прикажешь? – Пусть бы хоть погуляла, подурачилась… – Она хочет править. И если захочет когда-нибудь занять мое место, пусть знает все заранее. Не будет у нее никаких беззаботных минут, ее в любой момент могут оторвать от семьи и заставить заниматься делами. И – будет заниматься, как миленькая, потому что иначе и семьи у нее не будет, и страны. А не нравится – я никого не держу. – Мам? Боярышня Елена улыбалась. Потом перевела взгляд на мать, на письмо в ее руке – и помрачнела. – Что-то серьезное? – Да. Елена оглянулась на хохочущих друзей, на мать, опять на друзей… – Мне с тобой? – Как сама захочешь. – Минуту? Софья кивнула – и наблюдала, как Елена, подъехав к смеющимся друзьям, что-то говорит им, те кивают, а девочка опять направляется к матери. – Я готова. Софья переглянулась с Анной – и тетушка согласно опустила веки. Да, девочка неглупа. Не сбежать к матери и потом задрать нос – вот, мол, вы тут в игрушки играете, а я уже делами занимаюсь. Нет. Наверняка… – А ребятам ты что сказала? – Что переоденусь и вернусь. Ты ругаешься, у меня ноги мокрые… Софья коснулась плеча дочери. – Умничка. Идем? – Да, мам… Елена отлично понимала, что пользы от нее будет мало. Но начинать надо с азбуки, а не с греческих текстов. Вот она и будет учиться у матери. Хорошо учиться, чтобы та потом ей гордилась. Царевна Анна оглянулась по сторонам и быстро перекрестила девочек. Пресвятая Богородица, помоги им, защити, спаси и сохрани… Она уже не слышала разговора между матерью и дочерью. – От кого письмо, мам? – Читай. И скажешь, что ты о нем думаешь. В письме было донесение от ее величества Анны де Бейль, ныне королевы Франции. Про Людовика, Леопольда и Польшу. Елена прочитала, нахмурилась. – Стервятники. Твари. – Верно. Еще что скажешь? – Что Европе не нужна сильная Польша? Безусловно. Им и сильная Русь не нужна. – А нам что делать в связи с этим? – Узнать все подробнее. Предупредить дядю Михаила и тетю Марфу. – Так. А еще? – Подготовить ответный ход. Чтобы никто и не задумывался посягнуть на то, что принадлежит русским. – Польша нам не принадлежит. – Но она наш союзник. А своих надо защищать, верно? – Верно. А нам нужна сильная Польша? Елена задумалась. – Зависит от обстоятельств. С одной стороны, они сейчас стоят между нами и Европой. Это плюс. С другой – можем ли мы их съесть и не подавиться? Мне кажется – нет? – Софья качнула головой. Все правильно, хватит, навоевались с поляками, отцу спасибо. Сейчас и так проблем хватает. – С третьей, если нельзя их присоединить, лучше пусть там у власти будут наши родственники, чем абы кто? – Еще какие варианты? – Конечно, нам интереснее присоединить Польшу, но это со временем, только со временем. Сейчас мы не сможем этого сделать безболезненно, значит, надо готовиться, а пока выглядеть их друзьями. В политике ведь нет постоянных союзников, а есть только постоянные интересы? Софья кивнула. Ну, мыслить логически ребенок учится. И начинает понимать, в каком… «розовом масле» постоянно возится мама. Теперь надо еще подумать самой. И в одном-то Елена точно права. Спускать такое Леопольду нельзя. Туркам, что ли, помочь по-дружески? Надо подумать… * * * – Алешка, это безумие. – Пусть. Но выбора у нас нет. Сейчас Карл и Кристиан держат друг друга за горло. Либо мы ударим, либо… Вань, ты все сам понимаешь. Ты вообще к жене хочешь? Хотел. Так что… Идея была из разряда самоубийственных и безумных, но когда это останавливало русских? Тем более – нет плохих идей, есть плохая организация. Зима выдалась холодная, лед на Балтике был толстым и крепким, и вот по этому-то льду Алексей Алексеевич собирался пройти почти сто верст, поближе к Стокгольму. И ударить в тыл армии Карла. Продумано было все возможное. От продуктов – на льду ведь не разведешь костер, а потому требовалась жирная пища, чтобы люди не перемерзли и не голодали, и валенок с меховыми шапками, до лыжных салазок. Аландские острова звали и манили. Сейчас там не ждут врага, шведский флот встал на якорь, русский тоже пришвартован, кто в Риге, кто в Копенгагене. Опасность, впрочем, была, и немалая. Погода. При южном ветре лед мог взломаться и встать дыбом, торосами. Тогда пришлось бы бросить пушки, которые встали русской казне не в один рубль, пришлось бы возвращаться назад, губя боевой дух армии. Но Алексей Алексеевич собирался пойти с войском. И если солдаты повернут назад, то только после его смерти. Алексей не настолько сильно боялся рисковать своей жизнью, как его отец. Алексей Михайлович воевал, да, но никогда не лез в первые ряды, всегда находился подальше от поля боя. Алексей Алексеевич мог позволить себе пойти с войском. Он тоже собирался не драться, а командовать, но, случись что – и у него есть наследник. И Соня удержит власть до его совершеннолетия. Она Александра не бросит. Его отговаривали. Но… Я не могу требовать от своих людей того, что не сделаю сам. Алексей не знал, что эти его слова станут историческими. Более того, станут путеводными для всех царей земли Русской. Он просто сказал то, что думал. И пошел с войском, в простой одежде, так же, питаться с ними солдатской едой, так же штурмовать Большой Аланд, потому что иначе нельзя. Так его научили. Ты требуешь верности? Тогда будь верен сам. Честности? Тогда не стоит лгать. Храбрости? Готовности отдать жизнь за свою страну? Докажи, что сам на это способен, а уж потом поговорим. Так-то. Спустя триста лет русские цари будут повторять эту фразу, противопоставляя ее наглости политиков. Требовать от человека можно только то, что ты готов сделать сам. И иначе никак. Иначе ты не царь, а дрянь. Иван Морозов шел вместе с другом. Давным-давно один мальчишка признал другого старшим, давным-давно принес клятву верности – и изменять ей не собирался. Что бы ни случилось. Так что вскоре после Рождества Христова, войско вступило на лед Балтики. Если кто считает, что это была ровная и гладкая ледяная дорожка – о, нет. Отнюдь. На Балтике нередки шторма и бури, волны взламывают лед, опять застывают причудливыми монолитами, по сути, лед залива – это хаос, это ледяные торосы, трещины, полыньи… Навсегда запомнит Алексей эти несколько дней. Несмотря на всю осторожность – сначала лед проверялся специальными шестами, потом уже шли люди, все равно жертв избежать не удалось. Хотя и не особенно серьезных. Сломанные руки и ноги, обморожения, носы, уши, пальцы, кое-где – ноги, хоть и предупреждали всех! Всем сказали, но «умники» всегда найдутся. Всем солдатам было выдано спиртное для «погреться», оно и понятно. Впьянь не напивался никто, но прикладывались часто, а водка – она такая. Крепкая. Поневоле ноги будут вензеля писать. Навсегда Алексей с Иваном запомнили этот поход. Особенно опасно было на подходе к островам – прибрежный лед не такой, как морской, вовсе не такой. Кто-то умудрился все же провалиться, и хотя их вытащили, все равно солдаты потом болели и умирали… А иногда и вытащить не удавалось. Ледяная вода делала свое дело быстрее сабли или пули. Кто-то и вскрикнуть не успевал – холод сковывал тело, сдавливал грудь, убивал крик… Армия шла. Медленно, но неуклонно приближаясь к Швеции. Больше сотни человек поплатились жизнью в этом походе. Кто-то отморозил руки, пальцы… Как можно спать на льду? Хорошо в двадцатом веке – пенопласт, термоковрики и прочие радости. А тут? Лапник, который несли с собой, звериные шкуры – и все. Страшно? Да. Но выбора тоже не было. И люди шли вперед и вперед. От одного острова к другому, через снег, лед, через мат и стиснутые зубы. Второй день выдался намного тяжелее первого. Кто-то обморозился, кто-то устал, но люди не ворчали. Молча помогали друг другу, растирали обмороженные участки водкой, наносили на них гусиный жир, заготовленный в большом количестве – и шли вперед. Снег, метель, торосы, через которые приходилось прорубать путь, дикая усталость… Вторая ночь выдалась еще тяжелее первой, хотя бы потому, что люди уже устали. Но выбора не было. Алексей всем видом демонстрировал непоколебимую уверенность. Только Иван видел, что государь искренне сомневается в успехе своей затеи и безумно боится, что снегопад перейдет в сильный шторм. Безумно обидно будет умереть в шаге от цели. Но мужчина держался молодцом, и стыдно было бы иначе, после тренировок в Дьяково и после всех походов. И глядя на него, держалась и вся армия. А утром третьего дня на горизонте замаячил Большой Аланд. Крепость охранял примерно семитысячный шведский гарнизон, но могло ли это остановить русских? Могли ли остановить их шведы, которые просто не ожидали нападения по льду? Они даже укрепления занять толком не успели. Началась ожесточенная резня. Алексей Алексеевич сам бы с удовольствием принял в ней участие, хоть согреться, но Иван удержал. Два часа хватило Аланду, чтобы пасть в руки русских. Шведы потеряли более двух тысяч человек убитыми и около полутора тысяч раненными, русские – около тысячи убитыми и больше трех тысяч человек страдали от ран и обморожений. Но отдыхать было некогда. Заняв крепость на Большом Аланде, государь принялся распоряжаться. Тех, кто болен или ранен, оставляли ее гарнизоном. Им предстояло пройтись по всем островам и привести их к полной покорности. Не одна ведь крепость! Есть и деревушки, и мелкие крепостцы – и все их надобно прочесать частым гребнем. Прошлый раз они Аланд вернули Карлу, в этот раз так уж не будет. Те, кто боеспособен, а это было более пяти тысяч человек, перейдут залив по льду – к городку Грисслегамн. Аккурат в паре переходов от Стокгольма. Захватить город – и идти на столицу Швеции. И никак иначе. Вперед и только вперед! Карл пытался нанести удар по Копенгагену? Не получилось? Так ты и не русский, ты швед! А мы – русские. У нас – получится. * * * – Может, останешься? – Вань… – Я сам поведу войско. Алешка, пойми, это же не из трусости предложено… тебя сейчас никто не посмеет назвать трусом, даже если ты не пойдешь через пролив! – И не из храбрости отвечено. Я не брошу своих людей. Да и… переговоры вести придется, сам понимаешь. Иван понимал. Если удастся захватить Стокгольм, в руках Алексея окажется шведская королевская семья. И тут уж можно будет торговаться и договариваться с Карлом. – Потомки назовут нас безумцами. – Потомки будут нами гордиться. Ночь русские войска потратили на отдых – и на следующий день выступили к Стокгольму. Стоит ли говорить, что Грисслегамн пал, даже не попытавшись оказать сопротивления? Когда на берегу, словно из льда и снега, появились русские солдаты, бургомистр так растерялся, что и не подумал оказать сопротивление. Он был занят. Молился. Увы, русские оказались пострашнее всякой нечисти и не развеялись ни от креста, ни от святой воды. Правда, и грабить не стали. Просто разоружили гарнизон, заточили всех, за неимением лучшего, в казармы и объявили, что отныне город находится под властью русского государя. А кто не согласен – вперед, на лед. Несогласных не оказалось. Так что Алексей объявил двухдневный отдых. Отоспаться, подлечиться – и вперед. На Стокгольм. * * * Нельзя сказать, что Диего Сармиенто де Вальядарес наводил ужас на Марию. Но… любить его точно было не за что. Великий инквизитор – такая должность… своеобразная. Нельзя сказать, что там все сплошь и рядом были фанатиками, нет. Фанатики – это рядовые, которых к власти и на километр подпускать нельзя. В верхи обычно выбивались властолюбцы и карьеристы, это было нормально и правильно. Но… де Вальядарес был искренне верующим. А что хуже – еще неизвестно. Карьерист, конечно, сволочь, но он хотя бы предсказуем. А вот что можно ждать от человека, который желает только добра? Диего Сармиенто де Вальядарес тоже смотрел на женщину без особой приязни. Нейтралитет – и только. Не была б она женой Короля морей, сестрой русского государя – он бы… Мария отчетливо понимала, что инакомыслия и иноверия при испанском дворе Диего не потерпел бы. Просто руки коротковаты. Да и не замарала она себя ни в чем чай, не маркиза де Монтеспан… – Ваше высочество, почему нет? – Потому что это… характеризует нас не с лучшей стороны. Европа и так косится. Я не возражал, когда вы отлучили епископа Картахены, я не лез в ваши распри с Папой, я на многое закрывал глаза. Но рано или поздно этот разговор должен был состояться. Лицо великого инквизитора покривилось. И повод-то был! Хотя и не самый серьезный, с точки зрения Марии. Подумаешь, захотелось человеку аутодафе устроить! Вот, в прошлый же раз устраивал – и ничего, все горели, как миленькие! А в этот раз в честь королевской свадьбы захотелось, а дон Хуан не дает. – Его величество… – Предложил решить этот вопрос со мной. И я говорю – нет. – Ваше высочество, это дело веры! – Не сейчас. Здесь и сейчас это политика. Святой отец, вы понимаете, что занимаетесь совершенно не тем и не там? – Мы чистим нашу землю от скверны… – Много же в ней скверны, коли вы ее более двухсот лет чистите – и до сих пор успеха не добились. Дон Хуан раньше и не подумал бы о таком, но после визита на Русь… воистину, эта страна обладала странным действием на людей. Она заставляла думать, приглядываться, замечать нечто новое в том, что было знакомо с детства. Неужто не знал дон Хуан, что при том же Диего де Арсе-и-Рейносо на кострах было сожжено около десяти тысяч человек? Знал. И что? Им не нашлось бы лучшего применения? Вот и сейчас… Инквизитор пожелтел до цвета лимона. – Ваше высочество, вы защищаете еретиков? – Нет. Но я решаю, где испанцы принесут больше пользы. Поймите меня правильно, дон Диего, – глаза Короля Морей были усталыми, под ними залегли синие круги. И в юном-то возрасте власть тяжела, а в его лета? – Я не сомневаюсь в правоте матери нашей, святой инквизиции. Более того, неужели я отменил хоть один приговор? Я не вступился за Мигуэдя д´Эстебана, я не мешал вам. Но сейчас назрела необходимость… чуть изменить привычный порядок вещей. И мне хотелось бы заручиться вашей поддержкой и помощью. – Вы гладко говорите, ваше высочество… – А вы пока не понимаете меня, святой отец. Подумайте сами, чем вы занимаетесь? Аутодафе для… кто у нас там? – дон Хуан навскидку вытащил пергамент из стопки таких же листов. – О, бог мой! Соседка Хуанита донесла на соседку Карменситу, что Карменсита ворует у нее красоту. А заодно летает на метле на шабаш… Святой отец, неужели не ясно, что одна просто завидует другой? – Ваше высочество… – Я не закончил, святой отец. Выслушайте меня, и если я неправ… неужели нашей матери-церкви нет иного дела, как разбирать дрязги двух дур? Инквизитора перекосило еще сильнее. – Пусть им мужья ума добавят, а вы подумайте о другом! У Людовика во Франции смертный ужас творится! Черные мессы служатся, отравителей сотнями ловят… думаете, у нас чище? Перекошенность инквизитора медленно сходила «на нет» Дон Хуан усмехнулся про себя, и добавил: – Просто вы охотитесь на комаров, а ягуары охотятся в это время на простых людей. Святой отец, я прошу, чтобы инквизиция занялась достойными ее делами! Дон Диего слушал и невольно кивал. Мария тоже слушала, привычно восторгаясь мужем. Сейчас они одним ударом убивали двух зайцев. Даже больше, чем двух. Первое – всякая человечья мелочь отправится в колонии, вместо костра. Второе – инквизиция займется знатью, и оная знать кинется к дону Хуану. А кто еще сможет их защитить? Не всех, конечно, с большим разбором… Третье – почистим ряды оппозиции, судьба у нее такая, печальная. И всем будет хорошо. Да и инквизиции – тоже, вон, дон Диего уже кивает головой, соглашаясь, что действительно, не след орлам комаров ловить, мы подостойнее цель выберем, ваша правда, ваше высочество. Мария думала еще и о другом. В колониях и мужчин, и женщин не хватает. Французский король просто набивает корабли убийцами, ворами, шлюхами – и вся эта сволочь плывет в Колонии. И они вытеснят испанцев оттуда, это уж наверняка. Так что надо укрепляться, обосновываться и самим гнать оттуда англичан и французов. И вообще! За время правления дона Диего осуждено больше шести тысяч человек, не пора ли … слегка смягчить приговоры? * * Х.А. Льоренте. История Испанской Инквизиции, прим. авт. Дон Диего злился, но больше не спорил. И сложно, и неохота, и… если это официальная политика короля – ругаться не стоит. Он верно сказал – инквизиция дотянется до любого, если захочет… Понимает ли дон Хуан, что и до него – тоже? Да, отчетливо понимает. Но не боится. И смотрит серьезно и внимательно, надеется, что Великий инквизитор примет его точку зрения. Но… что теряет инквизиция? Да в общем-то ничего. Им не запрещали охоту за еретиками, допросы… им вообще ничего не запретили. Просто попросили немного скорректировать свои действия, тем более, в сторону, выгодную для инквизиции, и обещали содействие. – Ваше высочество, но вы не против аутодафе… в принципе? Диего Сармиенто де Вальядарес не сдавался, нет. Скорее выяснял границы дозволенного. Не стоило забывать, что Карлос слаб, что после его смерти наследником назван сын Короля Морей… инквизиция может и побороться. Только вот дураком Великий Инквизитор не был и отчетливо понимал, что кто бы ни победил – проиграет Испания. А свою родину он любил. – Кто я такой, чтобы вмешиваться в дела инквизиции? Разумеется, все в вашей воле, но хотелось бы, чтобы вы услышали мою просьбу? Диего склонил голову. – Я полагаю, что два разумных человека всегда смогут договориться, ваше высочество. Мужчины обменялись улыбками. Когда Великий инквизитор покинул покои короля Морей, Мария тоже вылезла из-за ширмы. Потянулась, разгоняя кровь по жилам. – Он согласен? Дон Хуан кивнул. – Разумеется, аутодафе еще будут, но основную часть людей мне удалось спасти. Пусть жгут по три-четыре человека, а не по сто-сто пятьдесят. Действительно, расточительство. Мария кивнула. Да уж… она скромно умолчала о том, что инквизицию боялись больше короля, что власти у нее уж всяко побольше, что… Да много тут чего было. Инквизиция была сильна и не дону Хуану с ней бороться. Тут король нужен, а не регент – и не марионетка, вроде бедняги Карлоса, которого жена гоняет в хвост и в гриву… может, их сын начнет это дело, но закончить и ему не удастся. И все же… Аутодафе… Мария поморщилась так, чтобы муж не видел. Мерзость это. Измученные пытками люди, которые готовы покаяться хоть в чем. Хотя под пыткой… Да проверь так самих инквизиторов – обнаружишь девяносто пять сатанистов из сотни! Наверняка! А теперь надо похвалить мужа. Пусть не сомневается – он самый умный, самый лучший и вообще, цены ему нет… Мария видела, как сдал ее супруг. И то сказать – ему уж за шестьдесят лет перевалило. А сколько он еще проживет? Пальцы коснулись крохотного православного крестика, висящего глубоко под одеждой. На виду был католический, изящный, с бриллиантами и сапфирами, но вот этот, простенький, подаренный сестрой на счастье, был дороже всех сокровищ мира. Господи, прости меня за грешные мысли, но мой супруг должен пережить Карлоса. Чего бы мне это не стоило. Как я ни хорошо отношусь к Карлосу, но… Он слаб, податлив, безволен, болен… это будет даже не убийство, а милосердие. Пресвятая Богородица, прости мою душу грешную… * * * Гедвига Элеонора и королева Мария Шведская смотрели на русского государя с совершенно разными чувствами. Первую трясло от ненависти, вторую же… Бывают на свете такие красавцы!? И достаются же кому-то!? И кому! Нескладной страшненькой Ульрике! А она вынуждена довольствоваться Карлом! Более того, что самое обидное, русский царь и неглуп, и побеждает, и мать у него умерла, и… так много этих «и»! А она… Очень обидно. Гедвиге же было обидно по другому поводу. Стокгольм сдался без боя. Равно как и Грисслегамн. Просто увидели русских солдат, суровых, обмороженных, с гневно горящими глазами – и сдались! Хоть ворота бы закрыли, попробовали выдержать осаду – нет! Суеверия сыграли со шведами плохую шутку. Если с русскими Бог – кто против них? А без Божьей помощи такого и верно, не сотворишь. Пройти по льду залива! Тут не людьми надо быть, а чем-то… кем-то большим. – Что вы с нами сделаете? – Ваше величество, – два поклона, даже скорее склонения головы, – обещаю, вам ничего не угрожает. Особенно если его величество прекратит эту войну. – Не мы ее начали! – Гедвига вцепилась тонкими пальцами в платочек, который медленно превращался в груду лоскутков. – Вы, русские, первыми вторглись на наши земли! Алексей только плечами пожал. – Ту войну я начал, потому что Швеция закрывала мне море и возможность свободно торговать с Европой на Балтике. Да и земли от устья Невы до устья Двины издревле принадлежали моим предшественникам. Финляндия с Лапландией были прежде владениями русских государей. Мы не жаловались на шведов, почему сейчас вы жалуетесь на нас? Судя по горящим ненавистью глазам вдовствующей королевы – она бы не жаловалась, а попросту убила. Но не могла. Сила была не на ее стороне. – Что теперь с нами будет? – Кусок территории получит Дания, кусок мы. А Швеция все равно останется, просто… меньше. Платочек окончательно помер смертью храбрых. – Не боитесь, ваше величество? Ответом ей была насмешливая улыбка. – Ваше величество, я надеюсь, вы понимаете, что сопротивляться не стоит? И подбивать народ к бунту – тоже? – Мой сын никогда не смирится. И мой внук тоже. Алексей пожал плечами. – У меня тоже есть дети, и, надеюсь, будут внуки. Жизнь покажет, кто из нас был более прав. Ненависть королевы была вполне ощутимой. Но это – ее проблемы. Главное, чтобы Карл подписал капитуляцию. У него с Копенгагеном не получилось. Что ж, получилось у другого. Не стоит давать людям хорошие идеи, они ими и сами воспользоваться могут. А ты, брат мой венценосный, останешься с носом. Так-то… Когда Карлу сообщили о захвате его семьи, долго он не думал. Не понадобилось и рейдов по шведским городам – сам сдался и предложил переговоры. Жену он особо не любил, но мать и сына… * * * Спустя два месяца Швеция окончательно была поделена на три части. Собственно Швеция – остаток и огрызок, состоящий из Свеаланда и Норланда. И никакого флота. Шведские верфи были разорены, корабли уведены на Русь, а шведскому флоту на Балтике и не бывать никогда. Так, мелкие сторожевые лоханки… Дания отгрызла себе весь Гетланд, от Норрчепинга до Бохуслена, и Алексей не возражал. Чего уж там, после пережитого Кристиан имел право на компенсацию. Карл пытался напасть на его родных – и не заслуга шведа, что у него ничего не получилось. Это заслуга русского флота. Впрочем, лишая Швецию такого количества портов, Дания отдавала Карлу кусок Норвегии к югу от Нарвика. Там как раз был очень удобный порт – Будё. Был Къеррингей, что чуть компенсировало Карлу потерю Балтики. Отныне выхода в Балтику у Карла не было, а любой шведский корабль, который там окажется, будет безжалостно утоплен. И никак иначе. Вот по Атлантике – плавай, а в Балтику – ни ногой. Карл скрипел зубами, но соглашался. Кристиану это тоже не слишком нравилось, ведь там-то шведы флот постоят, и опять могут попробовать влезть в Балтику, но Алексей Алексеевич надавил авторитетом, пообещав заодно поддержать «коронованного брата» в диалоге с голштинским герцогом. Себе русские забирали всю Финляндию, большую часть Лапландии, а так же острова. Под шумок Руси отошла и шведская часть Померании, после чего договориться с прусским курфюрстом было уже делом техники. Фридрих получал Бремен и Верден, а русские – восточную Померанию. Фридрих не возражал. Собственно, ему вообще не было дела до таких пошлостей, как война, а курфюрстина Феодосия, которая и правила сейчас страной, не стала спорить с братом. Она-то отлично понимала, что муженек слаб, глуп… и если что, защитой ей будет лишь Русь. Алексей собирался прислать в Померанию царевича Федора в качестве наместника, и постепенно заселять ее русскими. Пусть сживаются, срастаются, чтобы спустя сто лет никому и в голову не пришло, что эти территории можно отжать обратно. Заодно Иван Морозов договорился с Кристианом о выкупе Русью острова Борнхольм, севера Норвегии, Исландии с Фарерскими островами и прав на Шетландские и Оркнейские острова. Нельзя сказать, что Кристиан был от этого в восторге, но министры зудели, что те мухи, деньги требовались, казна показывала дно, и даже война со Швецией не помогла восполнить дефицит бюджета. Так что родственник согласился, и русские довольно потерли руки. Если женщина просит… А царевна Софья просила именно об этом. Зачем? Кто ж знает… Кристиан, правда, намекал, что не худо бы Швеции опять стать датской провинцией, как и раньше, но это не вызвало понимания у Алексея. Ответ был вежливо сформулирован по принципу: «хочешь – делай, но я тебе тут помогать не собираюсь. Вообще». Кристиан подумал, прикинул и понял, что при таком раскладе долго он не выдержит. Погрязнет в мятежах и внутренних войнах. Не Георг же ему помогать будет? Да уж, подложил свинью двести лет назад Густав Ваза…. С другой стороны – сейчас Кристиану Швеция и верно, поперек горла встанет. А вот еще лет через сто – сто пятьдесят… пусть не он сам, пусть внуки-правнуки, но если все правильно спланировать – доделят они с русскими эти земли. Или вообще себе все заберет обратно. Как удачно, что он решил выдать Ульрику замуж за русского государя, а не за Карла! Да и сестра довольна, пишет – аж пергамент сияет. И муж у нее замечательный, и дети лучшие, и русские ее приняли, как родную – что еще надо? Портрет свой прислала – так Кристиан ее сразу и не узнал, такая красотка. Все, что ни делает Бог – все к лучшему. Определенно. * * * – Сволочи! Твари! А вот в Польше у ее величества такой уверенности не было. И у его величества – тоже. Письмо от Софьи пришло сестре, та прочитала и показала мужу. А уж потом… Мягко говоря, Михайла прогневался. Значит, его убить, его страну поделить, чтобы не мешали рвать на части Венгрию, а его детей… а что – в политике кого-то интересуют дети? Разве что как инструмент давления на их родителей, так-то. А потому у пятерых юных Корибутов были хорошие шансы не дожить до старости. Особенно у Ежи – зачем Леопольду законный наследник, да еще такой, которого поддержит Русь, и который имеет все шансы удержать от развала Польшу? Чуть успокоившись, Михайла поглядел на жену. – Что предлагает Софья? За эти годы он успел оценить свояченицу. О, еще как успел! Так что… – Чтобы мы написали письмо императору Леопольду. – Какое именно письмо? – Соня просила написать Леопольду о том, что мы поймали неких негодяев, задумавших покушение. И они-де сваливают все на Леопольда. Мы в это не верим, вот и предупреждаем. Ведь ужас-то какой, такую напраслину возводить на человека! – Мы ведь никого не поймали? – Вряд ли Леопольд поедет проверять наши тюрьмы и виселицы. А там… может, кого и поймаем? Михайла подумал, пожал плечами – и занялся дипломатической перепиской. Почему бы и не написать, в самом-то деле? Главное посла проинструктировать, чтобы отдавал письмо не раньше, чем Август помрет, а то неловко получится. * * * Леопольд с семьей ехал по улицам Вены. Карета мерно стучала колесами по брусчатке, выезд был вполне парадным… Был, пока не громыхнуло… нечто. В первую минуту Леопольд даже не понял, что происходит. Гром? Гроза? Как оказалось – ни то, и ни другое. Просто выстрел, когда его не ожидаешь… Леопольд не ожидал. Гвардейцы сразу прикрыли карету, но несколько из них успели полечь при выстрелах. А когда оставшиеся бросились в дом, из которого стреляли, там уже убийцы и след простыл. Только валяется на полу несколько мушкетов с гравировкой на польском языке. Леопольду перевели, и император аж затрясся от гнева. N ie przyjmuj amortyzatora na czyjeś Не зарься на чужое. Кто посмел?! КТО?! * * * Леопольд ругался не хуже Михайлы, разве что не на польском языке. И было, было отчего. На столе перед ним лежало письмо от польского государя. В котором он выражал свои искренние соболезнования императору, который даже по Вене проехать спокойно не может! А заодно писал, что и ему тоже тяжко… объявились-де, людишки подлые, которые на Леопольда ссылаются… твари, а не люди! И вот объясните – откуда он узнал!? Ладно бы письмо пришло через месяц! Два! Тут все понятно и просто. Но… такой короткий срок!? Считай, намек! Не лезь, куда не надо, а то хуже будет. Намного хуже. И ведь уличить негодяя Корибута не удастся! Получается, что кто-то знал о его планах? И… предупреждает?! Пожалуй, иного толкования у Леопольда и не было. Что ж, о поляках придется забыть. На время, разумеется. Но есть ведь и другие планы! Венгрия, например… Май 1691 года – Кричали женщины «Ура» и в воздух чепчики бросали, – пробормотала Софья. И счастливо улыбнулась. Возвращаются! Ее родные, любимые, единственные… Муж и брат возвращаются домой целые и невредимые! Да разве мало? Кто не ждал, тот не поймет, какое это счастье. Когда вернулись! Живые, невредимые… – Мам? – Аленка коснулась руки матери, вгляделась в ее лицо. – ты в порядке? – Да. – А чего ты тогда плачешь? – Ох, ребенок… – Софья промокнула глаза кончиком платка, – вот когда ты кого-то родного и близкого с войны дождешься – ты меня поймешь. Ну да ладно, Бог даст, хоть в твое время лет десять мира у нас будет. – А Кавказ? Турки? – Там войны будут некрупные, местные, – отмахнулась Софья. – Казакам работы хватит, а царю туда ехать не обязательно. – И папе тоже? Мам, а кого ты больше любишь – папу или дядю Алешу? Софья фыркнула. А ведь неглупый ребенок у нее растет. Подмечает, что вокруг происходит… – Малышка, а какая рука тебе дороже? Правая? Левая? – Обе… поняла. – А раз поняла, значит – что? – Держи понимание при себе. – Умничка. Пойдем? – Ага… Да и то сказать – пора было. Уже слышались сдалеке приветственные кнрики, уже виднелась толпа, уже собрались все остальные… Так что Софья заняла привычное место на Красном крыльце, чтобы через пятнадцать минут повиснуть на шее у спешившегося мужа. Рядом так же, на шее у Алексея висла Ульрика, рыдая в три ручья. Дети не отстали, так что очень торджестувенной встречи не получилось, но народу оно и не надобно было. Главное – понятно. Что в царской семье царят мир и любовь. А остальное – от Лукавого… * * * Пир? Когда это государь, вернувшийся с победой, не закатывал пир на весь мир? Традиция, однако. Так что на площадь были выкачены бочки с вином, жарились коровьи и овечьи туши, а в Кремле устроились пировать бояре. Даже те, без кого прекрасно можно было бы обойтись. Милославские так разве что дворовых слуг с собой не прихватили, пожаловав всем родом, и горделиво оглядываясь по сторонам – вот каков государь нашей-то крови! Впрочем, добрый взгляд и ласковая улыбка Ромодановского изрядно снижали им градус веселья. Алексей восседал во главе стола, глядя на всех своих родных. Господи, как же хорошо дома! Это по молодости кажется, что ничего лучше подвигов да войн нету, а вот когда у тебя три с половиной десятка лет за плечами – понимать начинаешь, что действительно ценно в этом мире. Нет уж. Следующие лет десять – не надобно ему никаких войн! Жить, любить, детей растить… хотя и в войне бывают приятные моменты. И вспоминается, например, Карл Одиннадцатый, с белым от гнева лицом. Вежливый, даже улыбающийся, но кое-что не спрячешь, никак не спрячешь. Мужчины смотрят друг на друга. Переговоры идут на высшем уровне – сразу три короля собрались в одной комнате. Алексей и Кристиан там уже находились, когда им доложили о прибытии Карла – и естественно, не стали морить коллегу под дверью. Надо же проявить хоть какое-то уважение к побежденным. И вот они смотрят друг на друга. Алексей разглядывает соперника, который так им и не стал – и думает, что Ульрике повезло. И ему с женой – тоже. А вот Карл остался с носом… длинным. Нельзя сказать, что он страшен ликом, нет. Он обыкновенный. Каштановые волосы, небольшие усы, сильная фигура, чуть кривоватые ноги наездника – ничего особенного. На улице и не обернешься. Видно, что он неплохой боец, но в то же время… с матушкой Карла Алексей уже ознакомился. Если в этой семье и есть голова, так точно – Гедвиги Элеоноры. Улю эта ведьма съела бы с костями. Карл разглядывает противника – и все более мрачнеет. Так получилось, что ранее государи видели друг друга очень давно, почти десять лет назад, с тех пор успев возмужать, и мужчина понимает, насколько он проигрывает Алексею Алексеевичу. Они примерно ровесники, но… На Руси в жены брали красивых женщин, а не знатных. Опять же, хорошая кровь, не запятнанная близкородственными браками… Карл походил на волка. Алексей – на льва. – Я признаю, вы победили. – Обговорим условия капитуляции? Кристиан аж светится. Вот кто счастлив-то! И за Копенгаген, и за Данию… додавил бы шведа, кабы мог, но тут ему Алексей Алексеевич не помощник. – Более мне ничего не остается. Могу я увидеть своих родных? – Разумеется, ваше величество. Вас проводят… Алексей едва касается колокольчика – и на пороге тут же появляется лакей. Карл стискивает зубы еще сильнее. – Я смотрю, вы уже и прислугу всю поменяли? – Нет нужды менять прислугу, если сменился хозяин, – Алексей тоже не может отказать себе в удовольствии поиздеваться. Сколько лет ему шведы нервы на кулак мотали? А сколько десятилетий на русских наживались? – Что ж, вы победили – и можете распоряжаться в моей столице. – Карл понимает, что проиграл, но не может не принять вызов. – В вашей столице? Боюсь, вас ввели в заблуждение, – Алексей усмехается. – Ваше… величество, Стокгольм останется вашей столицей, если мы договоримся, – на месте многоточия почти повисает в воздухе «пока еще». И уже к слуге. – Проводите его величество к его семье. Разумеется, за встречей наблюдают доверенные люди. И видят, как первой повисает на шее Карла его мать, потом подходят жена и сын. Как он успокаивает родных, а потом опять каменеет лицом – и возвращается. Пусть им не делали зла, пусть. Но… его семья в руках врага. И рядом с русским государем Кристиан, который и науськает, и маслица в огонь плеснет с превеликим удовольствием. За Копенгаген. Карл знал, что не причинил бы вреда семье датчанина, но… война. А на войне случается… всякое. Ему предстоит долго договариваться с обоими хищниками. Он тоже не овечка, но много ли он сможет с перебитыми лапами? И договор получается кабальным, иначе и не скажешь. Это он еще не знает, что агентурой Алексея Алексеевича профильтрована большая часть его придворных. Что уже определено, кого и как грабить – и Кристиан даже немного в курсе дела. Ровно настолько, чтобы не нарушить чужих планов. Шведское дворянство уже условно поделили на две части. Большая – патриоты. Этих предстоит ободрать до нитки. В крайнем случае сделать вид, что они поддерживали русских, пусть их потом бьют, после ухода датско-русской армии. Меньшая же… А вот эти – самые интересные и вкусные. Из их особняков уже демонстративно повыносили кучу ящиков, они уже рвали на себе волосы, криком крича о своем разорении… их немного, всего-то человек десять – и они друг о друге даже не знают. Но работать на русских будут истово. И за страх, и за деньги… А вообще, в Стокгольме взяли много всего интересного. Одно железо чего стоило. Но и по дворцам знати нашлось… да, нашлось… Победоносная война – неплохое средство пополнения бюджета. Но Алексей отлично знал, как легко увлечься в этом случае. Нельзя. Если страна привыкает жить войнами, ее армия превращается в банду. И рано или поздно это плохо закончится. Государство должно быть готово к войне, но настроено на мир. Хотя Иван доволен. Лично он выгреб для Софьи все библиотеки, которые нашел в Стокгольме – и Алексей предвкушал, как будет прыгать от радости сестрица. Книги до сих пор повергают ее в состояние неконтролируемого восторга. Обязательно все проглядит, а что-то отдаст размножать и распространять. Хорошая вещь – печатный станок, да и число грамотных людей выросло… Бояре, вон, своих чадушек в принудительном порядке учить начали. Даже если в Дьяково их пристроить не удается, учителей нанимают, иногда и из числа царевичевых воспитанников. А как быть, если глупому да неученому при дворе показаться стыдно? Задаст государь вопрос – и стой, недоросль, глазами хлопай. Еще и поиздевается, мол, отцы-деды твои верой и правдой служили, а ты чем служить будешь? Глупостью? Так усердный дурак – невелика ценность. Вот и учат, стараются. Дочерям – и тем наставниц нанимают. Алексей скользнул взглядом туда, где сидела Соня. Да, кто бы мог подумать, что игра в тавлеи принесет такие плоды? Видел бы сейчас отец, с его польской войной… Гордился бы? Или позавидовал сыну? Всякое возможно. Алексей приобнял жену, сидящую рядом. Да, новшество. Раньше женщины на такие мероприятия не допускались, но стоило ему жениться, как Ульрика получила законное место рядом с супругом. Да и сестрицу Софью поди, выгони. Ворчат долгобородые, ругаются, а все ж примечают. И понимают, что им то выгодно. И дочерей учить начинают, для чего также нанимают не иноземных мамзелей, а девиц из Дьяково. А то доверь воспитание детей иноземцам? Что они хорошего детям-то дать могут? Одно дело ученые, это люди особенные, им бы наукой заниматься без оглядки на деньги да церковь, а там хоть солнце не свети. А гувернеры? Галантные манеры на Русь нести?! Не бывать такому! Потому-то и театр не особо уважен был, и книги строгую цензуру у патриарха проходили… перебьемся без европейских мод! Насмотрелись, отворотясь не отплюешься. Как же хорошо дома… Алексей перехватил взгляд Софьи – и сестренка подмигнула ему. Мол, не вешай нос! Мы все здесь, мы живы и здоровы, что еще надо?! И Алексей почувствовал тепло и стеснение в груди. Господи, как же он их любит… И обязательно скажет об этом. Но пока – терпим. Протокольное мероприятие, понимать надобно! И слушать славословия, поздравления, здравницы… а Милославских он точно на Урал загонит. Или луче в Крым? Надо подумать, где они меньше украсть смогут. Вот ведь… лупи по рукам, не лупи, а все одно – умудряются. Порода… * * * Спокойно поговорить Алексею, Ивану и Софье удалось только на следующее утро, да они и не торопились. Некуда и незачем. Все дома, все живы-здоровы, а остальное – подождет. Пусть дети всласть потискают вернувшихся родителей, опять же, Ульрика должна быть уверена, что она – самое важное для супруга… Так что в царском кабинете троица заперлась ближе к обеду. Иван вольготно раскинулся в кресле и наблюдал, как государь крепко обнимает сестру. – Спасибо, Сонюшка… И было, было за что благодарить. Тишина, покой, порядок в государстве – разве мало? Очень много. Алексей внимательно выслушал отчет сестры – и задумался. – Сонь, ты уверена, что Леопольда остановит такая мелочь, как выстрелы по гвардейцам? Софья пожала плечами. – Думаю, намек он понять должен. И стреляли по нему . Просто не попали… – Просто? – Согласна, это было сложно. Промахнуться на таком расстоянии… – Он примет это к сведению? – Ну, если не примет – поговорим иначе, – недобро прищурилась женщина, – а ты что предлагаешь? – Устранить его. Нет Леопольда – нет проблемы. Софья всерьез задумалась над этим вопросом. – Вряд ли получится. – Кого-то из родных? – Надо подумать. И подумает. Например, от первого брака у нашего бракованного котика Леопольда дочь, от второго две дочери, но обе померши, а вот от третьего есть два сына. Иосиф и Карл. Вот если Иосиф… черт! Мальчишке лет-то всего ничего! Сопляк! Пятнадцати – и то нет! И она обдумывает возможность его устранения? Хотя… Август был не намного старше. А на Машкиных детей в Испании покушались – они вообще под стол пешком ходили. Если б она не настояла, что царевен обучать надобно, как и остальных девушек – не отбилась бы сестра. Может, и правда помочь Леопольду встать на путь благочестия? Готовили его в священники, вот и молился бы до упора! А он вместо этого интригами балуется… ничего нет хуже, чем религиозный ханжа. И в сторону Испании поглядывает, кстати. Карл-то болен, а Леопольд был на его сестре женат. Дочка сестры, читай племяшка Карла сейчас замужем за Максимилианом Баварским, пусть там и не все ровно в браке, но дети-то есть! И могут создать проблемы детям дона Хуана. Известно же, был бы престол, желающие найдутся. – Подумай с Ромодановским. А я пока отпишу Михайле. Пусть усиливает охрану, пусть удваивает число шпионов, если нужно – своих людей ему пришлем…. – Да, рисковать жизнью родных мы не станем. Но есть еще и Ракоци… – А к Наталье тоже послать людей. – Пошлю, – согласилась Софья, уже прикидывая, что к Ракоци она направит Протопопа Аввакумовича. Илона его знает, доверяет, ценит, а уж после спасения детей – на руках носить готова. Лично. И его рекомендациям поверит обязательно. Единственный, о ком они не подумали, был Имре Текели. Но… Софья как-то полагала, что взрослый самостоятельный мужчина, воин, стратег и тактик может о себе позаботиться. Разве нет? * * * – Вы недовольны, сир? Анна смотрела на супруга глазами невинной лани. Людовик только головой покачал. – Нет, моя дорогая. Все неплохо, но могло быть намного лучше. – Вести из Англии, мой король? – О, да. Война в Англии продолжалась уже больше года. Тяжелая, изматывающая – и не особо результативная. Впрочем, Анна не собиралась объяснять супругу, что англичане народ крепкий. Где сядешь – там и слезешь, и хорошо, коли целым. Эдвард Рассел оказался человеком упорным – и сопротивлялся, как дракон, из шкуры которого хотят понашить туфелек, только вот… Пушки – это хорошо. А финансы – плохо. Воином он был отменным, да не правителем. И против подкупа часть его людей просто не устояла. Даже не совсем подкупа, просто… у каждого есть свои политические убеждения. Кто-то искренне считает, что малыш Карл не может быть хорошим правителем. А кто-то наоборот – например, шотландцы, которые за законного Стюарта, полагая, что кровь крепче любого воспитания Людовика, и ирландцы, как добрые католики. Кто-то поддерживает дочерей Карла. Марии ни до чего – Швеция сейчас в таком загоне, что подумать страшно, а вот Анна Датская, вместе с Георгом, пользуется популярностью у англичан. Особенно у лондонцев, которых разочаровали и незаконные принцы, и Монмут, да и Людовик не вызывал симпатии. Сам Монмут даже не рисковал сунуться обратно и по некоторым данным отплыл в Колонии. Зато Леннокс и Фицрой развернулись на континенте, особенно в Нидерландах. И вовсю кричали, что они не участвовали в заговоре и тем более не хотели травить ребенка – своего двоюродного братика! Это ж преступление! Смертный грех, за который потом не отмоешься, ни одна церковь грехи не отпустит! Вовсе даже Людовик их оболгал! Подтасовал факты и решил опорочить истинных англичан! Вот! В Уэльсе их даже и слушали. И собирались объявить или одного, или второго королем Уэльса. Корнуоллцы, поглядывая на это безобразие, вспоминали, что у них вообще древняя история, а короля нет? Непорядок! Надо тоже завести! Англия медленно, но верно распадалась на составляющие, которые и сопротивления толком не окажут, и на мировую политику сильно влиять не будут. Эдвард бесился, но что он мог поделать? Даже остановить дезертирство у него толком не получалось. Капитаны, привыкнув, что они на кораблях первые после Бога, да еще часто аристократы, с трудом выносили его командование, и часто дезертировали. То есть – уходили и примыкали к войску поддерживаемого претендента. И часто случалось так, что вчерашние друзья встречались в бою. Датский флот, избавившись от угрозы со стороны шведов, тоже отправился к берегам Англии. Так что Людовик отдал приказ своим адмиралам не ввязываться в конфликт. Откусить то, что удастся – и покамест успокоиться. Намного проще потом додавить сопротивление с помощью денег и предателей. Да даже если Анну и коронуют… что-то пока у них с Георгом дети плохо получаются! Есть сын Уильям, но мальчишка настолько болезненный, в отличие от Карла, кстати, что может и до десяти лет не дожить. Да и помочь можно, если что, по-соседски. Он, Людовик, далеко не Фицрой с Ленноксом, если он возьмется за дело, там и концов никто не найдет. – Я верю в вас, сир. Если можно что-то сделать – то только вы на это способны, – подлила елея Анна. – С вашим талантом, вашим незаурядным умом… Людовик расплылся в улыбке. – Вполне возможно, милая, что к нам прибудут послы от Шотландии. Разумеется, я приглашу тебя… думаю, у тебя найдутся знакомые среди лэрдов. Анна кивнула. Знакомства она приобретала старательно, понимая, что деньги можно растратить, а вот связи никуда не денутся. – Я сделаю все, чтобы мой сын занял то место, которое ему принадлежит по праву рождения. О, Луи… вы мудрый и сильный, а Яков… он вам и в подметки не годился! Но Карл не виноват, что его отец оказался слаб и глуп… О том, сколько она сама сделала для подобного результата, Анна скромно промолчала. Она? Да она просто ангел, странно только, что до сих пор жива! И интересно – почему до сих пор жив Людовик? Как противовес Леопольду Австрийскому? Анна не знала о планах государыни Софьи, но если Руси выгодна война между Англией и Францией, значит Анна будет ее развивать. Проливать слезы рядом с Луи, восхищаться его умом, искать союзников в Шотландии и Ирландии… Карла жалко, но ведь ему и не обязательно править? Может, стоит ей родить и бастарда от Людовика? Все-таки дети крепче всего привязывают мужчину к женщине? Да и не бастард это будет, учитывая изх брак, а полноценный претендент на трон Франции… оххх! Матушка двух королей? Это явный перебор. А с другой стороны – очень заманчиво. Очень. Брак у них законный, документы уже не сгорят, они на сохранении в надежном месте. Королевская кровь – это не то, чем стоит раскидываться… Надо, надо подумать. А лучше… Надо написать на Русь. Пусть государыня решает, нужно это или нет. * * * – Думаешь, Володя справится? – Неважно. Братья Сирко, Мельин, Ромодановский – там боле чем удачная команда, – Софья пожала плечами. – Володе приказано не лезть, куда не надо и не отдавать глупых указаний. Справится. Да и пора ему приобретать опыт. – А Любаве – бастардов? Соня, осторожнее надо, ведь белыми нитками шито… Алексей не то, чтобы укорял сестру, но семья государя должна быть чище свежевыпавшего снега. А тут такой афронт… – Зато скандалов меньше будет. А болтать людям не запретишь. – Ох, Соня, крутишь ты нами всеми… Алексей улыбался, но Софья сочла за лучшее развеять такие подозрения сразу. – Нет, Алеша. Крутить можно тем, кем не дорожишь. А я вас люблю – и очень боюсь потерять. И все, что я буду делать – только для вашего блага. Обещаю. Володе же пора вылетать из гнезда. Не век ему оставаться в твоей тени? Вот с Федей я промедлила – и что? Алексей поморщился. Да уж, ничего особенно хорошего. Брата он любит, но сколько ж можно изображать страдающего? Давно надо бы его еще раз женить… – Федьку отправляем в Померанию. Наместником. Пусть там ума набирается. – Хорошая мысль, – согласилась Софья. – А Володя наберется его в Крыму. Кстати, пока никаких войн и не идет. В основном – переговоры. Мы потихоньку закрепляемся на побережье, строим крепости, заключаем договоры… воевать – можно. Но лучше пока не привлекать к себе внимания – и тут Володя незаменим. Не абы кто – брат государя земли Русской. – Если справится – там и осядет. – Не думаю, что он будет против. Он тут грамотку прислал – ему все нравится. Особенно жара. Алексей усмехнулся. – Да уж. Ну пусть наслаждается. А там и жену ему подберем… – Как бы он сам себе ее не подобрал, пока договариваться будет то здесь, то там. Софья как в воду глядела. Осень 1691 года Имре поцеловал спящую жену. Илона что-то прошептала, не открывая глаз – и мужчина легко коснулся ее щеки. Господи, как же он ее любит. Безумно, безудержно, еще тогда, когда она была замужем за Ракоци – любил. И не за красоту, нет. За ум, силу, свет, который излучала эта женщина. Такая нежная с виду – и невероятно крепкая внутри. Как клинок из дамасской стали. Ножны могут быть украшены безумно дорогими камнями, но то, что скрыто внутри, во много раз ценнее любого золота. Пусть Илона была старше на четырнадцать лет. Не столь важно. Больше Имре огорчало, что Бог не дает им детей. Жужанна погибла… при мысли о дочери у мужчины привычно скрипнули зубы. Даст Бог, поплатится подлец Леопольд за свои прегрешения. А если уж вконец милосердным Господь будет – так и от руки Имре. Хотя Текели отлично понимал, что ему сейчас до горла императора не добраться. А хотелось, безумно хотелось… отговорили. Русские и отговорили же. Да, русские… Имре никогда не признался бы даже себе, но он ревновал жену к Прокопию Аввакумовичу. Говори себе, не говори, что Илона любит его, что она его жена, что княгиня просто благодарна русскому за спасение ее детей… Говорить можно. Но внутри все равно противным червячком в яблоке сидит сомнение. А вдруг? Женщины часто любят из благодарности. Вдруг Илона не станет исключением? Хотя пока ничего на это не указывало… Русские прочно обосновались в замке вместе с супругой Ферека. Наталья была очаровательна, это признавал даже Имре. Неглупая, не спесивая, с милой улыбкой скользящая по замку Паланок и всячески подчеркивающая, что главная здесь Илона. А ей самой еще расти и расти до звания хозяйки. Сколько уж в этом было игры – Бог весть, но пока все верили. Илона сначала относилась к девушке насторожено, но потом приняла ее – и учила, как родную. Имре иногда казалось, что Наталья заменила жене уехавшую Юлиану. А может, Илона вспоминала Софию Батори, отношение которой к невестке вошло в легенды, и старалась не повторять ее ошибок? Кто знает… Размышляя, Имре успел одеться, спуститься вниз и даже заседлать коня – сам, не доверяя верного друга конюху. Вот открылись ворота замка, выехал отряд… Имре скакал впереди, на черном коне, весь поглощенный размышлениями. Так они доехали и до Мукачево. Даже успели проехать недолго по улицам города. Совсем недолго… Откуда вылетела пуля, Имре так и не понял. Не успел понять даже, что умирает. Убийцу тоже найти не удалось – ушел, гад. Пока на несколько секунд люди оцепенели, пока бросились к Имре, подняли его с земли… Но пулю всадил метко – сразу насмерть. Где его было искать? Конечно, воины рассеялись по близлежащим домам, но не нашли там никого и ничего. Даже брошенного оружия – убийца забрал его с собой. А как его искать – они не знали. Все-таки воин – немного не та специальность. Разумеется, после такого оставалось только вернуться в Паланок. * * * Когда к ногам Илоны опустили тяжелый сверток в плаще, она не заплакала. Нет. Просто опустилась рядом на колени, откинула угол тяжелой ткани, коснулась лица супруга. Смерть не изменила Имре, его лицо было спокойным и безмятежным, только между бровями пролегла морщинка. Он не успел ничего осознать. Не было ни боли, ни агонии… хотя бы за это спасибо тебе, Господи. Любила ил его Илона? Сложно сказать. Имре подвернулся в нужный момент. Яркий, красивый, молодой, с горячей кровью, одержимый той же идеей, что и она. И Илона не устояла. Любила ли она его? Нет, вряд ли. Любила она Ферека. Да так, что умерла бы на его могиле, если бы не дети. Собакой бы лежала у могильного камня до последнего своего вздоха. С Имре было иначе. Но все же он был ей дорог… Кто? Почему?! Она не оставит это безнаказанным. Рядом на колени опустилась Наталья, перекрестила мертвого на православный манер, как привыкла, принялась шептать молитву. Илона, хоть и была иной веры, не останавливала ее. Пусть так… По щеке Натальи ползла слезинка. Она искренне уважала Имре, привязалась к нему… Ох, а Фереку только пятнадцать… сможет ли он встать во главе страны? Удержит ли? – Вы позволите перенести его в часовню? Голос был тихим, но внятным. Прокопий Аввакумович присутствовал, не вылезая вперед, но уверенно удерживая вожжи. Илона наклонила голову. – Да, прошу вас… я сейчас тоже приду туда. – Мы пойдем молиться, матушка. Наталья поднялась с колен и держалась теперь за руку мужа. Ферек смотрел грустно. Имре не то, чтобы заменил ему отца – заменить Ференца Ракоци было невозможно, но отчим неплохо относился к мальчику, не пытался интриговать за его спиной – или, и того лучше, убить наследника, освобождая место для своих детей… Имре был неплохим человеком. Был. А теперь его больше не было. Илона кивнула управляющему и прошла в свои покои. Распоряжения отдавались быстро. Один раз она уже хоронила мужа, второй раз… нельзя сказать, что он дался легче, нет. Это уж вовсе окаянство. Но сейчас она не была так ослеплена горем и могла действовать разумно и взвешено. Она и сама не замечала, как окаменело ее лицо, резко обозначились морщины – сейчас она выглядела на свои года. Впрочем, на это никто не обращал внимания. Спасибо и на том, что в крике не заходится и с собой покончить не пытается. Второй муж! И оба – от чужой руки! Выдержи-ка такое, не сломавшись! Никто не то, что слова не сказал – дурной мысли не подумал, когда Илона, опустившись в высокое кресло, отдавала приказания холодным, мертвенным тоном. И так понятно – ноги не держат. Наконец она осталась одна, но ненадолго. Дверь приоткрылась. – Вы позволите, княгиня? Илона кивнула. Прокопий опустился на колени перед креслом, в котором она сидела. Заглянул в мертвенные черные глаза, коснулся тонкой руки. – Я разделяю ваше горе… Илона молчала. Разделяешь? Нет ничего бесполезнее соболезнований. И ничего глупее – тоже. Как можно понять человека, у которого вырвали кусок сердца? – С вашего позволения, я займусь поисками убийцы – и узнаю, кто за ним стоит. Илона склонила голову. – Я думаю, мы и так это знаем? – Разумеется, Леопольд. Но лучше убедиться… Илона сверкнула глазами. – Кто же еще?! Ах, Имре, Имре… как же ты не уберегся… Прокопий вздохнул. И ведь знал Текели, отлично знал, но расслабился. На своей земле, среди своих людей – что могло ему угрожать? Вот Илона была постоянно настороже, ей одного раза хватило. Ферек тоже, яд – он так просто не забывается, а Имре расслабился. Глупый… Слезинка словно из ниоткуда скользнула на гладкую щеку. И еще одна…. – Ферек еще молод. Никто кроме вас, княгиня, ему не поможет. Не время плакать, время показать всем правительницу. Княгиню Ракоци. Белый платок коснулся щеки, осторожно убирая предательскую влагу. Илона приняла лоскут полотна из рук мужчины, промокнула глаза. – Я справлюсь. А вы мне поможете, верно? – Я буду рядом, пока буду нужен, княгиня, – Прокопий обещал спокойно, царевна Софья предусматривала и такой вариант. Илона посмотрела на мужчину, стоящего рядом. И ведь будет. Поможет, поддержит, подставит плечо – такой вот человек. Незаметный и незаменимый. – Я хочу, чтобы вы отписали русскому государю. – Обещаю. Отписать Прокопий собирался вовсе даже государыне Софье, но какая разница? Все одно она от брата ничего не утаит. А уж что придумает… Но для начала надо найти убийцу, если тот еще не ушел из Мукачево. Хотя… на его месте, Прокопий и с места бы не тронулся – ни к чему привлекать к себе внимание поспешным отъездом. Это должен быть далеко не дурак – абы кого на такое дело не пошлют… Ладно. Посмотрим, чья выучка крепче. * * * – Сукин сын! – Да, Леопольд явно зарвался, – Иван перефразировал слова жены на более вежливый лад. – Что ты предлагаешь? Алексей предпочитал конкретику – возмущению. Софья топнула ножкой. Блеснуло золотое шитье на черном сафьяновом башмачке. – Жизнь за жизнь. Я могу сейчас это осуществить. Год готовили операцию. – Убить ребенка? – поморщился Иван. – Леопольда это не остановило? Жужанна умерла, остальные чудом выжили. – И чем мы будем лучше него? – Иван чуть покривил губы. Не то, чтобы он отговаривал жену, все равно это бесполезно, но совесть иногда покусывала. – Тем, что первыми мы на него руку не поднимали. Мы отвечаем злом на зло – и только-то. – А если жену? Хотя бы… Софья покачала головой. – Эта у него третья, он и еще четыре раза женится. Самого Леопольда убирать… можно, но намного сложнее. Я не уверена, что мы не обнаружим себя. А лезть в европейскую политику нам не стоит. Рано. – Старший или младший сын? – Посмотрим. Лучше старший, – Софья недобро усмехнулась. Жалко ли ей было ребенка? Это неправильный вопрос. Она на себя уже столько грязи взяла, что литром больше, литром меньше… все одно ей гореть в аду. Значит, и плакать не о чем. Политика. Это не оправдание, нет. Это просто грязь. – Сроки? – уточнил Алексей. Ему идея тоже не нравилась, но предупреждения Леопольд не понял. Потянул руки не в ту сторону – получил выстрел из окна. Не понял предупреждения и таки полез в Венгрию. Теперь надо ответить резко. Если и еще раз не поймет – тогда придется его ликвидировать. Хотя… не ко времени было бы. Ой, не ко времени, учитывая активность Людовика. Да и на турок его преемника натравить не получится… Софья уже обдумывала, как обставить акцию. И что оставить на месте преступления. Она поступит вежливо – и не заставит Леопольда искать исполнителя по всему городу, потом пытать, выбивая информацию… нет уж. Улики будут оставлены так, чтобы их все увидели. Но только Леопольд должен понять – кто и за что стрелял в его сына. Сложно? А простых задач в политике не бывает. Только разной степени сложности и грязности. * * * Что спасло Леопольда? Уж точно не внезапное обострение милосердия у Софьи или кого-то другого. Просто стало не до мести. Скончался Пфальцский курфюрст Филипп Вильгельм. И вот тут-то пошли проблемы…* * в реальной истории курфюрст скончался в 1685 году, но в нашем варианте истории в Европе чуть спокойнее, так что мог и пожить на пару лет подольше. Прим. авт. Политика – дело сложное. И предыдущий курфюрст по имени Карл, по порядковому номеру второй сильно подгадил своим последователям. Его сестра, Лизелотта, была замужем за Филиппом Орлеанским. Да-да, тем самым, братом Людовика, короля-солнце. А поскольку Карл не оставил после себя законного наследника по прямой линии – то есть сына или внука, в крайнем случае брата, Людовик решил, что Пфальц не помешает лично ему. И потребовал сию территорию для Лизелотты. То есть – ее супруга, у них же все имущество должно быть общим, правда? Да и вообще, сестра – это всяко ближе, чем сын кузена. Правда – или нет, но почему-то в Европе этот финт ушами никому не понравился. Людовик и так надоел всем, хуже чесотки, со своим желанием править всем и вся. Он лез в Нидерланды, лез в Англию, а теперь вот и Пфальц ему подавай?! Да имейте ж вы совесть, ваше величество! И не в анатомическом смысле! Первым вызверился как раз Леопольд – и гадить ему тут же стало невыгодно. Мужчина твердо решил поддерживать Виттельсбахов, все-таки не чужие. А вот Людовик… дай ему Пфальц, так он и в другие германские княжества двумя ногами влезет, как уже влез в то же Артуа, Эльзас, Лотарингию… Так что Леопольд срочно начал образовывать коалицию против Людовика. Кому тут что не нравится? А не нравилось многим. Англия, Испания, Нидерланды – особенно последние! Там бы сейчас и черту поклонились, появись тот и пообещай разогнать французов. Надоели они за эти годы хуже горькой редьки своими налетами и «установлением законной власти». Насилием, грабежами, реквизициями и прочими радостями. Папа Римский тоже поддержал коалицию против Людовика, для разминки отлучив от церкви его посла – маркиза де Лавардена. Формальным поводом стала отмена «свободной зоны»*, но так то – формальным! У других-то эту зону давно отменили, а Франция все еще «государство в государстве»? Непорядок. * свободная зона – территория вне юрисдикции папского государства, прим. авт. Наглость какая – устраивать в Риме, под носом у Папы убежище для всяких преступников, да еще страже угрожать, прикрываясь замшелыми договорами! Известно же, что на небе Бог, а в Риме – Папа. И выше никого нет и не будет. Так что маркиз вылетел из Рима впереди собственного визга, а Людовик расстроился. Вот куда это годится? Ты тут Нантские эдикты отменяешь, стараешься выглядеть (быть уже не получится, так хоть видимость создать) добрым католиком, пытаешься наладить отношения с Церковью, а тебя все провоцируют и провоцируют! То твоего ставленника не утвердят, то права малыша Карла откажутся рассматривать (не то, чтобы сильно отказывались, но дело пошло взатяг, да как бы не на годы), а теперь вот еще и это?! Вот как тут сдержишься? Как тут не показать нехорошим людям, что не зря его зовут Король-Солнце? Он ведь не только осветить, но и засветить может! Так что Филиппу Орлеанскому было отдано распоряжение – и войска числом восемьдесят тысяч человек под командованием Монсеньора перешли Рейн.* * в реальной истории это сделали войска под командованием дофина, но у нас такового уже нет, а внук Людовика еще маловат. Прим. авт. Европа отреагировала резким протестом. Папа Римский потребовал передать курфюршество Филиппу Вильгельму Нойбургскому и увести войска обратно. Людовик ответил отказом. Папа Римский пригрозил божьим гневом, но получилось неубедительно. Гнев – потом, а территория вот она, уже здесь и сейчас, так что своих планов Людовик не изменил. Назревала большая Европейская война. * * * – Повесить. Илона уронила это слово, как камень и отвернулась. Взгляды людей обратились на Ференца, но тот и бровью не повел. Сидел, смотрел на суд со спокойствием ледяной статуи. Конечно, ему Имре приходился лишь отчимом, но любовь к Венгрии роднила их больше, чем любые другие связи. Парень лишь чуть опустил ресницы, соглашаясь с материнским распоряжением – и двоих мужчин, измученных настолько, что они едва на ногах стоять могли, поволокли к виселице. После убийства Имре, Прокопий принялся носом землю рыть. Виноват был, конечно, Леопольд. Но ведь это – голова, а к ней еще и руки должны прилагаться, разве нет? Кто-то недовольный, кто-то достаточно подлый, чтобы ударить в спину и достаточно глупый, чтобы верить, что император расплатится за свое задание. Хотя каким идиотом тут надо быть, чтобы в это верить? Понятное дело, что Леопольд с радостью устранит и Текели, и Ракоци, только вот доверять предателю настолько, чтобы сделать его своим наместником в Венгрии… ага, два раза! Вот только помолится – и сразу же! Да кому нужны Иуды? Виселицу – и ту, кстати, из осины сколотили. Символично. Одним словом, русский агент начал рыть. Глубоко и качественно – и быстро нашел заговорщиков. Увы… Посеял эти семена, хоть и сам того не желая, еще дед Ферека – Дьердь Ракоци, который поддержал некоего Константина Щербана в его притязаниях на трон Валахии и Молдавии. Увы, поддержки оказалось недостаточно. Проправив пару лет, Константин таки вылетел с теплого места и затаил обиду. И сильную. Не на турок, благодаря которым распрощался с троном, не на Габсбургов, а вот именно, что на Ракоци. А что такого? Один раз Дьердь помог, второй раз, третий, потом ему, конечно, надоело возиться с бездарем, и этого Константин ему не простил! Мы в ответе за тех, кого приручили! И сын его, Ференц тоже мог бы… Ан нет. Ни тот, ни другой не пожелали тащить Константина на своем горбу, так что мужчина сбежал в Польшу, где и жил спокойно. Родил двоих сыновей от некоей паночки из хорошего рода, признал их, воспитал по своему образу и подобию, а главное – внушил, что Ракоци им должны по гроб жизни. Мальчишки и поверили. Кое-какие связи у Константина оставались, деньгами помогла родня, войска обещал Леопольд, к тому же ему это было так выгодно! Получалось ведь почти прямое предательство Ракоци со стороны поляков! Подданные польского короля убили его же вассала! Красота! Да после такого поляки и венгры отродясь друг другу рук не подадут! Не получилось. Имре хоть и убили, но к Фереку подобраться оказалось значительно сложнее, а русские шпионы рыскали не хуже гончих собак и терять след не собирались. В результате, сыновья Константина были пойманы и приговорены к повешению. Дабы не ссорили две дружественные страны. Попутно на плаху отправилось еще десятка два человек из знати, но роптать никто не решался. За дело получили, ой, за дело. И вид Илоны – прямой, гордой, в черном уборе, царапал по сердцу даже самых жестоких. На лице женщины было написано сдержанное страдание, а в сочетании с ее красотой… Как тут не отомстить за причиненное ей горе? И рядом Ференц и Наталья. Оба во всем блеске юности, он – копия своего отца, она – очаровательная и хрупкая, словно цветок, оба словно созданы, чтобы покорять сердца людей… Прокопий развернулся на славу, применив все, чему его научили в царевичевой школе. Шпионаж, пропаганда, подготовка общественного мнения, даже основы НЛП-программирования… Незнание правильного названия не спасает от применения технологии. Благодаря Людовику, Леопольд ненадолго выпустил Венгрию из-под своего орлиного взгляда, а тут много времени и не требовалось. Были бы силы да золото, но это обеспечили русские. Лишаться такого полигона для отработки навыков!? Ни за что! И пары месяцев не прошло, а венгры были твердо уверены, что никого, кроме Ракоци им и даром не надо. И с доплатой не возьмут! Вот! * * * – Вы обязаны, Карлос!!! Вы более чем обязаны прийти на помощь моему брату!!! Марианна Испанская, в девичестве Пфальц-Нейбургская, просто разрывалась от гневного крика. Королевы себя так вести не должны!? Плевать! Выньте и подайте ей испанскую помощь Пфальцскому курфюршеству! И точка! А то Людовик, человек непорядочный… Карлос отлично понимал, что стоило бы помочь, чай, не чужие люди, родственники. С другой стороны – родственники откровенно бедные, жадные, да и супруга не вызывает ни малейшей симпатии. Скорее – наоборот. В память о первой и любимой жене хочется додавить этот Пфальц. Но… – Ваше величество. Карлос всегда был рад сводному брату. А в этот раз – особенно. Тем более, что тот пришел с женой. Мария (гнусная русская тварь!!!) мило улыбалась – и на ее фоне Марианна казалась особенно неестественной. Парики, краска, мушки – и рядом с тобой сияние естественной красоты. Которую и замажешь – так она прорвется. Обидно же! Мария тут же присела в реверансе – и Марианна с гневом отметила, что Карлос улыбается жене брата. По-дружески и очень ласково. – Хуан, ее величество высказала нам свою просьбу. Выслушайте ее – и если будет возможно, способствуйте. Мария, вы не составите мне компанию? Я хотел бы поглядеть на розы. – Ваше величество, это честь для меня, – молодая женщина еще раз присела. Нет, ну как ей это удается!? Марианна затягивалась в корсет, делала глубокие вырезы и даже клеила мушки на грудь – и все равно так у нее не получалось. Вроде и платье у соперницы скромное, и закрытое чуть ли не до горла, но как-то так оно пошито, что кажется соблазнительнее самого откровенного наряда. Но важно не что носить, а как носить. Марию этому учили, Марианну – нет. Карлос бодренько ретировался куда подальше. Марианна прикусила язычок. Князя морей она боялась, уважала и ненавидела. И – завидовала его супруге. Лучше уж быть за мужем, который старше тебя мало не втрое, чем за таким, как Карлос. Толку-то с возраста ее супруга, если он не мужчина!? Дон Хуан уважительно поклонился, как никогда напомнив королеве ястреба. Сильного, стремительного… Ах, если бы он…. Но намеков дон Хуан не понимал, наедине со свояченицей старался не оставаться, а его супруга с некоторых пор смотрела на королеву весьма недобрым взглядом. – Ваше величество, я готов сделать все, что в моих силах. Вот дону Хуану Марианна истерик не устраивала – не поможет. Ее просто не станут слушать. Так что ее величество коротко изложила ситуацию, требуя поддержки для брата. Дон Хуан задумался. – Возможно. Но что мы от этого получим? – Это мой брат! – Для меня первичны интересы Испании, а не курфюршества. И для вас , ваше величество , тоже. Марианна топнула ножкой. – Неужели вы не вмешаетесь? – Почему же. Я подумаю. Только не на стороне Леопольда. Слишком уж тот любит использовать союзников… Крыть было нечем. Любит, любил и будет любить всех, кто не удерет за пределы досягаемости Леопольда. Марианна задумалась. – Я не знаю. Но… – Молитвы за мое здоровье предлагать точно не стоит, ваше величество, – дон Хуан насмешливо улыбнулся. – Даю вам слово, что подумаю над этим вопросом. И удалился из комнаты. Прямой, сухощавый, с гривой черных волос, которым не требовался парик. Серебро едва затронуло виски Князя Морей. Словно брызги пены осели… Мужчина отлично знал, что как только королева останется одна, она тут же бросится писать брату, Леопольду, да и много кому еще. Все ее письма перлюстрировались, так что опасности не представляли, но мало ли? Пусть пишет, пусть поволнуется, пусть подумает, что ее братец может предложить взамен. А то посадишь такую родню себе на шею – заречешься потом. При дворе и без Марианниной родни паразитов хватает! А еще… стоит отписать на Русь. Была у дона Хуана одна идея, которая сулила немалые барыши, но без помощи русского государя о ней и заговаривать не стоило – не получится. Дон Хуан полагался в политике только на свои решения, но беседовать с русским государем ему было приятно. Двое умных мужчин нашли друг друга – и не собирались прекращать общение. Есть ведь гонцы… Интересно, что скажет об этой ситуации Алексей Алексеевич? А еще… Где-то глубоко в душе у Короля Морей сидело в душе несбывшееся . Он понимал Любаву, не винил женщину за то, что она не променяла своих детей на жизнь с ним, он просто полюбил тогда первый раз в жизни… не сбылось. Вот и царапало до сих пор острыми краешками. Мария, наверное, видела, но молчала, она была действительно умна. С женой ему повезло. Но… хоть узнать, как она там. Хоть из писем о ней услышать. Я тебя никогда не забуду. Я тебя никогда не увижу… Почему дона Хуана одолело лирическое настроение? Он и сам не знал. Старость, наверное. Глава 6 – Почему мы не можем так поступить?! – Турки будут против. Одно дело – пара крепостей, другое – закрепляться здесь всерьез. Мельин сверкнул глазами. Совещание шло в каюте корабля и на нем присутствовали царевич Владимир, сам адмирал, два его ближайших помощника – оба капитаны кораблей, обоих хоть завтра в адмиралы, братья Сирко – Петр и Роман, Дмитрий Ромодановский и двое его помощников из царевичевой школы. – И пусть будут против. Мне Черного моря мало, я на простор хочу, – Мельин посмотрел в окно. После Средиземного моря Азовское и Черное действительно были маловаты, хотя турки встречались и там, и тут. Но пока проливы были в их руках, они могли не волноваться. – А если немного помочь грекам? Вряд ли им нравится жить под турецким владычеством? Владимир пожал плечами. – Попробовать можно, но чем это закончится? Бунтовать для них сейчас равносильно самоубийству. – В Европе назревает война. Так что турки могут перебросить сюда и флот, и армию. – Армию – не могут, – отмахнулся Роман Сирко. – Сейчас у них и внутренних проблем хватает. Гуссейн-паша умер недавно…. – Мир праху. Мужчины немного помолчали. Ни для кого не было секретом, что за большинством (практически – 99 %) решений Сулеймана были приняты его визирем, который – вот странности-то бывают! – заботился о своей стране. А сейчас Гуссейн умер. Кто станет новым визирем и кто будет давать советы, пока было неизвестно. Но сходились все в одном – если такая же сильная фигура и найдется, вряд ли этот некто будет заботиться о Турции в ущерб себе. Такие, как Гуссейн-паша – это исключение, а не правило. – И? – уточнил один из капитанов. – Умер – и что теперь, армия-то боеспособна? – Не совсем. Турки начали реформу армии после ухода из Вены. В итоге боеспособность турецкой армии сильно снизилась. Очень сильно. – Хорошо. Могут флот. – А флот у них сильный. Как только мы начнем закрепляться на берегах, они обязательно пошлют корабли. – Первую волну мы разнесем в щепки, – пожал плечами Мельин. – Но не стоит недооценивать противника. Они хорошие воины. Храбрые и умелые. – То есть рано или поздно они разнесут нас? – уточнил Владимир. – Может случиться и так – и этак, – дипломатично ответил Петр Сирко. Володя подумал немного. Делать – или не делать? Сейчас на их копошение внимания не обращают, но это ненадолго. Что лучше – крепости, которые будут давать отпор – или открытые порты, которые будут использовать и турки? – Почему мы не можем пройти огнем и мечом по Закавказью? – вмешался вдруг Дмитрий Ромодановский. – Я все понимаю, но честное слово – нам не помешает эта территория, а ей не помешаем – мы. – Вот даже как? Дмитрий тряхнул челкой, убирая падающую на глаза прядь. – Если мы хотим здесь закрепляться – надо быть главными. И – строить. Побольше строить, закрепляться, своими становиться! – Сил у нас не хватит, – огрызнулся Мельин. – просто – не хватит сил! – Казаков много, то верно, – Роман Сирко с течением времени становился все больше похож на отца. Даже неспешным говором даже манерой улыбаться, задумчиво глядя вдаль. – А если государя попросить? – Помочь силами? Так он же только со шведами отвоевал – и опять в бой? – А нам тут государь и не надобен, войска нужны, – ухмыльнулся вдруг Мельин. – А так – и сами справимся, чай, не убогие. – Я отпишу брату, – решился царевич Владимир. – Если он решит, что нам надо помочь, если пришлет войска, порох, пушки – что ж. Тогда надо наступать! Против этого варианта никто возражать не стал. * * * – Я благодарна вам, Прокопий. Небольшой уютный кабинет, горящий в камине огонь, мужчина и женщина. Илона отлично знала, как производить впечатление, только вот на этого мужчину ее чары не действовали. И это было даже немного… обидно? Прокопий поклонился. – Я делал то, что приказала мне моя честь. – И ваш государь? – И Алексей Алексеевич. – Я надеюсь, что мы с Русью долго будем идти рука об руку. – Я тоже на это надеюсь, княгиня. – Будете ли вы рядом со мной? – Государь просил меня не отлучаться и оказывать содействие, – обтекаемо ответил Прокопий. Илона облегченно выдохнула. Было в этом мужчине нечто такое… надежное. Прокопий не произносил громких речей, ни в чем не клялся, не бил себя кулаком в грудь, он просто был рядом. Все время рядом. И это было дороже золота и бриллиантов. Молчаливая поддержка, иногда – бумаги, мягко ложащиеся на стол, иногда – золото, а часто просто слова, сказанные в нужный момент. Это дорогого стоило. Не любовь испытывала к этому мужчине Илона, вовсе нет. Скорее… С Ференцем она смотрела на мужа снизу вверх, восхищаясь и обожая. Искренне и истово любя. С Имре – там была страсть, причем как в постели, так и страсть одна на двоих, общая. Мечта о свободе родной страны. Илона привыкла видеть и восхищенные, и ненавидящие взгляды. Но здесь и сейчас… Этот мужчина признавал ее ум, уважал и ценил ее, как человека. Без страсти, без любви – и это было ново и интересно. И Илона, как и любая женщина, стремилась привязать Прокопия к себе. Узами ли любви, дружбы, симпатии – неважно. Будет ниточка – и клубочек намотается. – В Европе назревает война…. – Тем лучше. Леопольду будет не до вас, а мой государь обещал содействие и помощь… – Алексей Алексеевич и так делает для нас многое… – Наталья – его сестра. Коротко и по существу. Сестра. – Мой государь обещал помочь деньгами на строительство укреплений, и пушками. – Великолепно! – Илона искренне обрадовалась, как девочка, получившая в подарок первое бальное платье. Прокопий чуть поклонился. Он пока молчал о том, что русские подумывают ввязаться в Европейскую войну. Хотя и на своих условиях. Боже упаси их посылать войска или рубиться на чьей-либо стороне, вот еще не хватало, но грех не погреть руки на наглости Людовика! А именно – пощипать как следует французские колонии. Если все сделать правильно – ни один французский корабль не будет чувствовать себя в безопасности. А это корабли, деньги, грузы…. Почему бы не помочь своим, особенно за чужой счет? А то Илону поддерживаем, проектов, которые из казны финансируются – тоже куча, Урал осваиваем, в Китае войну финансируем… да много где и много чего! А за чей счет-то? С народа деньгу драть? Так народ не каменный, он и озвереть может! Чего одно правление Алексей Михайловича стоило! Бунташный век, иначе и не скажешь! Это при Алексее Алексеевиче бунтов не было, так он и государь – какие раз в сто лет на свет родятся. Налоги не повышает, даже понижать умудряется, людишки хоть вольно воздохнули при нем, знают, что завтра никаких бед с ними не случится, а если война и идет где, так их не затронет… Вот народишко и спокоен. А во Франции – то не их проблема, а Людовика. Пусть сам разбирается со своими фрондами. Русские точно помогать не станут, еще и разжигать поспособствуют. Вот. Впрочем, это лирика, а поговорить стоило еще и о конкретном. – Княгиня, а когда вы собираетесь короновать Ференца? Илона задумалась. Да, так вот тоже бывает. О главном-то она и забыла. Для нее все было просто – вот сын, он наследует все, что принадлежало отцу. Вот – мертвый муж. Его жалко до слез. И больно. А вот коронация… Из головы вылетело. – А стоит ведь. И как можно скорее. – Стоит, – подтвердил Прокопий. – Одно дело причинить зло князю, другое – сестре русского царя. Не думаю, что на последнее отважится даже Леопольд. Илона хмыкнула. Не отважится? Вот уж точно. Столько отваги у него не будет. Русские, как известно, обид не прощают. Только… – А чем короновать? Прокопий посмотрел недоуменно, потом джо него дошло, и мужчина хлопнул себя по лбу. Ну да! Корона святого Иштвана! Или Стефана, кому как удобнее. И которая сейчас где-то в закромах у Леопольда, а тот ее не отдаст, не-ет… Выкрасть или выкупить? Вариант с коронацией именно старой короной был бы куда как предпочтительнее, да и храниться она должна в родовом замке Ракоци, и почтения к династии было бы куда как больше… – Княнигя, мы все сделаем, чтобы коронация состоялась по древним обычаям, но это не так быстро. С полгода, не меньше. Глаза Илоны вспыхнули двумя черными бриллиантами. – Если это возможно… Если возможно – вернее Ракоци у Романовых союзников не будет! Прокопий усмехнулся. Достойная цена, но и задача достойная. Надо отписать государыне Софье, она обязательно что-нибудь придумает. Короновать ребят, а править будет Илона. Она отлично с этим справляется. А ребята будут гарантом стабильности Венгрии. Во всяком случае – пока. * * * – Что мы имеем? Софья прохаживалась по кабинету, загибая пальцы. – Людовик лезет в Англию – раз. – Англичане в ответ собираются поддержать Леопольда – два, – Иван невозмутимо глядел на жену. – Пусть поддерживают. Англия – центральные области, Карла видеть не хотят. А вот Шотландцам он по нраву. Ирландцы – те бунтари прирожденные. Уэльс пока колеблется. – Думаешь, поддержка так и останется на острове? – Уверена. Флот может принять участие в общем веселье, но мы от этого только выиграем. – Испания собирается поддержать Австрию. – Да там вся Европа, в кого не ткни, собирается дать Людовику укорот. – А получится? – Алексей Алексеевич был задумчив. Жена ему с утра сообщила, что беременна, так что мысли о политике перемежались с гораздо более приятными. Софья посмотрела на брата и покачала головой. Но ругаться не стала. Пусть брат отвлекается, для того, чтобы не наделать глупых ошибок – есть она. – Сложный вопрос. Нам все равно в эту игру лезть не стоит. Пощиплем колонии и корабли – и достаточно. О чем она умолчала – так это о том, что уже начала подбирать людей, которые отправятся в Австрию, Францию, Англию… ей нужна как можно более долгая и затяжная война. Чтобы лет на десять, чтобы Людовик обессилел, чтобы вся Европа была занята борьбой с ним и только с ним. А Русь под шумок себе что-нибудь приберет – это будет правильно. Просто зачем говорить об этом брату – заранее? Вот людей подготовит… Кстати, и Аленку тоже можно привлечь к этому делу. Пусть учится разбираться и командовать. Если так получится, что дочери принимать нити из ее рук – она должна быть готова. У Аленки не будет ее опыта, ее знаний, пусть и обрывочных… пусть у нее будет хотя бы опыт и решимость. А остальное приложится. Алексей Алексеевич кивнул. – Пусть так. Что у нас еще интересного? – Венгрия. Корона Святого Стефана. – Подробности? – насторожился Алексей. Софья кратко пересказала ситуацию со старой короной, увенчанной кривым крестом. Государь задумался. – Можем мы получить ее мирным путем? – Вполне. Леопольду нужна сейчас помощь, он за определенную сумму не то, что корону – жену заложит. Хотя и не нам. – Так подбери кого-нибудь, и пусть едут, – согласился Алексей Алексеевич. – Деньги дадим, любые. Софья кивнула. Это отвечало и ее планам. Денег одной стороне, денег другой стороне – воюйте, господа. Хорошо воюйте, долго, чтобы не лезть в дела Русские. – Отправлю. Кстати, Володя пишет. – О чем? – Они постепенно укрепляются на том берегу. Стоят кое-где крепости, ищут союзников, показывают силу и зубки. – Воюют? – Там же турецкие гарнизоны! Еще б ребята не воевали! И воюют, ит долго еще воевать будут, пока из Турции вместо Османской империи не получится курорт для слабых здоровьем, – Софья зло усмехнулась, вспоминая свое время. Вот ведь, что бывает, если у власти абы кто! Была империя… И нет! – Сам Володя как? – Ему там нравится. Так что имеет смысл подумать о территории для него. Будет какой-нибудь князь Трапезундский… – Посмотрим… Но возражать Алексей не стал. Почему бы – нет? – Последнее письмо, вот, пришло, – Софья показала конверт, который еще не вскрывала. – Прочитай? – предложил Алексей. Сестра кивнула, распечатала письмо и быстро побежала глазами по строчкам. Потом кашлянула, вгляделась внимательнее, уже как-то иначе потерла лоб, поморщилась. – Да уж… Алеша, почитай-ка сам? – Что там такое? Если в двух словах? – Ну, если в двух словах – Владимир предлагает нам сцепиться с Турцией. Из-за проливов. – С ума сошел мальчишка? – Э, нет. Алеша. Он наоборот, не знает, как поступить и просит нас подумать и посчитать. Честно признается, что сам не способен на такое сложное дело. Не знает, чем мы располагаем в точности и не готов решать. А потому полагается на твой опыт. – И куда хочет пробиться сей отрок? – Иван улыбался откровенно насмешливо. Володю он любил, но относился к нему, как добрый дядюшка к малолетнему племяннику – чуть иронично и с улыбкой. – В Анатолию. Устроит там суматоху, и пока турки отвлекутся на него, проливы окажутся беззащитны. Почти… – Турки не обрадуются. – А мы и не медовые пряники, – отрезал государь. – Соня, садись и прикидывай. Хватит ли у нас сил, сколько надо денег, чем это может грозить… Софья кивнула. – Обещаю. Мы подсчитаем все – и решим. Иван кивнул. – Да. А потом уже будем говорить о наших шансах. Но идея была очень заманчивой. * * * Софья повертела в пальцах письмо от дона Хуана. А ведь интересно может получиться… еще как интересно! Пергамент спланировал на карту мира и был нетерпеливо спихнут под стол. Дон Хуан писал, что будет поддерживать Австрию в ее священной войне против наглого Людовика. Пфальц? Так это скорее предлог, чем причина. Но вот что можно с него стребовать, чтобы не обнаглели и не вообразили, что им всегда помогать обязаны? Дону Хуану пришла в голову просто гениальная идея, но одна Испания такой проект просто не потянула бы. А вот на пару с Русью, где есть и мастера, и уже наработан опыт, за двадцать-то лет… Рейн и Дунай. Если выкупить небольшой кусочек земли в Швабии и соединить их каналом… Торговля оживится несказанно. Выкупать будет Пфальцский курфюрст, чтобы никто не насторожился раньше времени. А уж как выкупит – тут пожалуйте, господа испанцы, берите территорию под свой патронаж, чтобы никто лишний на ней не бузил, стройте канал, шлюзы, город, торгуйте…. Да тут купцы в очередь выстроятся! А ведь русским это тоже выгодно. Особенно если Испания аккуратно подберет под себя дельту Рейна. А нам – нам все равно воевать с турками, так что можно отжать у них окончательно дельту Дуная – и контролировать весь водный путь. Хм-м… А ведь золотое дно может получиться. Долгосрочный проект? Дорого? Так ведь и мы не президенты. Цари мы, а значит – надолго. На всю жизнь. Нам быстро наворовать и удрать не надо, это наша страна. Вот и будем прирастать и строить. Надо бы к Ване подойти. Пусть попробует посчитать, во сколько это может обойтись. * * * Война в Европе полыхнула так, что черти задумчиво почесали затылки – и решили придержать смолу с дровами. Людям и так неплохо доставалось. Людовик ввел свои войска в Пфальц – и Булфер без особых усилий занял Шпейер и Кайзерслаутерн. Городаложились под победоносную французскую армию один за другим. Трир, Бонн, Нойштадт, Оппенгейм… Летучие французские отряды «летали» по всей стране, а уж сколько от них было вреда и убытка? Казалось, что французы признают лишь одну тактику – выжженной земли. Они грабили, насиловали, жгли, убивали – все, что только может придумать нездоровый разум, опъяненый кровью. И кровь щедро лилась на поля Пфальца. Курфюрст чуть ли не криком кричал, умоляя о помощи – и его крики были услышаны. Людовик, чей разум затуманили одержанные победы, так и не понял, в какой момент оборона перешла в наступление. Но… Первый удар нанесли в Англии. Там, где Людовик высадил войска и держал часть флота. Совместный голландско-английский флот, под предводительством «сына Вильгельма Оранского» нанес свой удар, выбив французские войска из Лондона. Англичане ликовали. Пошли разговоры о том, что стоит предложить английскую корону сыну Вильгельма Оранского. Пусть незаконный, но пользы от него всяко больше, чем от прямых наследничков. «Сын», понимая, что его родственные связи не выдержат серьезной проверки, благоразумно отказался – и английское общество опять заметалось между бастардами Карла и дочерями Якова. В итоге было принято решение предложить трон принцессе Анне Датской, о чем и полетело письмо Кристиану. Его величество порадовался за брата и невестку – и разумеется, пообещал поддержку. Поскольку Швеция сейчас была нейтрализована лет так на десять, датскому флоту надо было чем-то заниматься. Почему бы и не помочь англичанам? Сэр Эдвард Рассел был тихо счастлив. Французы, поняв, что дело пахнет греческим огнем, готовились принимать бой уже на море. Людовик злился, но что тут поделаешь? Его злость и вполовину не была такой сильной, как у шведов. * * * – Побежденных никто не любит, – ядовито парировала выпад супруга ее величество шведская королева Мария. – Если бы вы, Карл, выиграли войну, но вы даже все битвы проиграть умудрились! Каким чудом его величество сдержался? Он и сам не знал. Но факт остается фактом – супруге не залепили пощечину. Ее величество осталась целой и невредимой. А вот дверью его величество так шандарахнул о косяк, что с потолка кусок лепнины оторвался. Было, было от чего злиться. На минутку, Мария – старшая сестра, Анна – младшая. Только вот пригласить на царство шведов англичане и не подумали. Хотя Карл был готов уступить им сына. Младшего. Ан нет. Анна и Георг Датский! Датчане, на которых после неудавшейся войны у Карла клыки отросли в три ряда! Негодяи! Но что уж на зеркало пенять? Действительно, проигравших никто не любит. Осставалось ругаться – и копить силы для новой войны. И даже это было сложно. Доступ к Балтике Карлу перекрыли полностью, военные шведские суда в заливе просто отлавливались и уничтожались, или того хуже – становились частью вражеских флотилий. Мелочь, конечно, могла ходить и торговать, но что с нее толку? Если Швеция когда и вернет свое прежнее величие, то при детях Карла. Как бы не при его внуках. Хотя Карл был готов над этим работать. Захватить чужую территорию – дело несложное. А вот сможете ли вы ее удержать, господа хорошие? Да и финансирование бунта обходится намного дешевле, чем война. А еще… Карл понимал, что это не по-королевски. Но злоба душила так, что ей-ей, было не до короны. Он ненавидел. До глубины души, до стиснутых зубов и судорог, до боли ненавидел русского государя. И собирался отомстить ему. Кто сказал, что нельзя нанять убийцу? Одной сестры русский государь уже лишился, кстати говоря. Может, в следующий раз убийцам повезет больше – и сестры лишатся русского государя? Почему нет? Только надо все хорошо продумать. Чтобы найти нужного человека, чтобы обеспечить ему… да все! От денег, до путей отхода! Потому как покушаться на коллегу-монарха… Можно! Все в этом ручки запачкали. Только попадаться не рекомендуется. Ибо одно дело – война или случайность, и совсем другое – подлый выстрел из-за угла. Подлость Карла не останавливала, а вот возможность поссориться сразу с Испанией, Португалией, Польшей, Венгрией, Данией… Да, теперь еще и Англией, потому как Георг Датский, да и Анна – в восторге от русских. Этого Карлу не хотелось. Так и от него и от Швеции и пятна на карте не останется. В пыль разотрут. * * * Людовик, наткнувшись на сопротивление, приказал маршалу Юмьеру занять Динан и Юи. Остальные силы он решил бросить в Нидерланды и окончательно додавить сопротивление голландцев. Людовик искренне рассчитывал, что Леопольд будет сильно занят турками, а все силы голландцев сейчас сосредоточены в Англии. Увы. В войну резко вмешалась Испания. Сам дон Хуан, конечно, войска никуда не повел. Просто дал денег курфюрсту – и тот распорядился ими как нельзя лучше, наняв несколько отрядов испанских и немецких наемников. Продвижение французов замедлилось, хотя и ненадолго. За это время к коалиции против Людовика подключились малым не все европейские страны. Впрочем, Людовик привычно проигнорировал общественное недовольство и выставил несколько армий – Булфера, Юмьера и Бюсси. Впрочем, ему это не сильно помогло. Насмотревшись на зверства французских солдат, союзники выбили французов с правого берега Рейна, а заодно разбили корпус Юмьера вблизи Валькура. Маршал попал в плен и был вынужден платить громадный выкуп. Людовик двинул войска в Каталонию и Пиренеи, надеясь, по недавнему примеру Карла шведского вынудить Испанию выйти из союза. За последнее время дон Хуан сильно подправил экономику страны, золото и серебро из колоний лилось в казну пусть и не самым полноводным, но непрерывным ручейком, так что денег у союзников хватало. А вот если отделить Испанию от коалиции, действуя пожестче… Герцог Вандом как раз подходил для этой цели. Достаточно решительный и жестокий, Луи Жозеф вторгся в Каталонию, но натолкнулся на решительный отпор – и застрял. Впрочем, Людовику эта позиционная война сильно не мешала. Стычек хватало в Италии, где маршал Катина сцепился с Виктором Савойским. Людовику не помешало даже то, что Виктор был женат на его племяннице. Французские войска разбили бедного родственника и заняли Савойю и Сузою. Тут-то Виктор и пожалел, что не женился на Изабелле. С Педру договориться было реально. К тому же, он не подставлял родню и не бил в спину. Да и внешность у Изабеллы… Последнее время ее называли самой прекрасной принцессой Европы – и небезосновательно. Поговаривали даже, что если бы не ее неуместная верность супругу, мужчины бы лежали у маленьких ножек штабелями. Но – увы. Изабелла обожала русского принца, а тот готов был носить жену на руках. Вместе с детских лет, они поженились недавно, но Изабелла уже ждала ребенка. Впрочем, ее красоты и обаяния это не умаляло. Виктору оставалось только грустно вздыхать. Может, Савойя и не стала бы частью Португалии, если бы он женился на Изабелле? А сейчас Педру попросту отказался ему помогать, мотивируя это обидой, нанесенной бог весть когда его дочери. Пока Виктор Амадей предавался сожалениям, маршал Катина принялся осаждать Виллафранку и Ниццу. Герцог Савойский вряд ли смог бы противостоять ему, но силы союзников вовремя пришли на помощь и заставили французов отступить за реку По. Европа была занята делом. Все воевали. * * * – Ваше величество, вы великолепны. Георг поцеловал Анне руку – и наткнулся на рассеянный взгляд. Впрочем, ему это только показалось, наверняка. Потому что в следующий момент Анна улыбнулась ему. – Супруг мой, вы также очаровательны сегодня. Георг приосанился и поправил парик. Король Англии! Звучит! Не совсем король, все-таки консорт, но это же лучше, чем какой-то принц Датский? Тем более, с легкой руки Уильяма Шекспира, сие словосочетание стало нарицательным. А потом королем станет его сын. Кстати – тоже Уильям, герцог Глостерский. Впрочем, титул был изрядно подпорчен проблемами. Шотландия так и не признала Анну. Ирландия взбунтовалась, Уэльс колебался, но ее величество была полна решимости. Когда они увидят, что мы – хорошие правители, они опять придут под нашу руку. Как при дяде. При отце. Георг был слабым, мягким, но – не глупцом, вовсе нет. И отлично понимал, что правитель из него… он может красоваться на праздниках – и не более того. Как сказал спустя триста лет один мудрый человек: «Сидеть на троне может, а стоять во главе страны – нет». * * Михаил Иванович Драгомиров сказал о Николае Втором «Сидеть на троне может, стоять у руля государства не способен». Прим. авт. Хватит ли ума и решимости у Анны? У Уильяма? Георг этого не знал, но надеялся. Он не замечал, как отрешенно смотрит на него жена. Анна любила своего супруга. Да, вот такого – слабого, полубеспомощного, бестолкового временами и не способного на многое. Но… Вспоминалось ей другое. Глаза русского адмирала. Решительные, ясные, его голос, улыбка… не любовь, нет, даже не увлечение. В жизни принцесса не легла бы с ним в постель, даже не поцеловала. Анна просто поняла в какой-то момент, как хорошо быть слабой. Когда за тебя заступятся, помогут, поддержат. Все чаще Анна думала, что рядом с ней должен быть такой мужчина. Георгу об этом знать не обязательно, она все равно будет его любить. Но править должны другие. Одна она не справится, она не Елизавета. Что же делать, что делать? Найти рядом с собой мужчин, на которых может положиться слабая женщина. Попросить Кристиана проверить их. И – править. Осторожно, шаг за шагом собирая англию, чтобы Уильяму досталась хорошая страна. Кстати… Анна ужаснулась своей мысли, но… От Георга у нее либо мертворожденные дети, либо дети, которые умирают через год-два. Может, стоит попробовать завести ребенка от кого-то другого? Или даже нескольких детей? Анна мечтала о детях, но пока у нее были пара дочерей, которые ни на что не повлияют, а из мальчиков – один Уильям. А это так мало, слишком мало для престолонаследия. Но предать мужа? А это предательство… А может, стоит попробовать? Например, сэр Эдвард Рассел прекрасный моряк, предан своей стране… * * * – Черт знает что такое! Михайла швырнул донесение в угол, и пергамент завернулся там трубочкой. Марфа подобрала его, поморщилась. – Станислав Лещинский. Откуда они только выползают? Красивые губы кривились, синие глаза недобро блестели. Да, польская шляхта далеко не вся смирилась с урезанием вольностей. А где есть недовольные, там возникают и бунты. – Потоцкие… Старинный и богатый род Потоцких, известный чуть ли не с тех времен, когда и Москвы-то не было, особенно отрицательно относился к политике Михаила. Но раньше, вроде бы, они терпели? Или просто готовились? Собирали силы? – Если вспыхнет бунт – соседи не упустят шанса. – Европе не до нас. – Но Леопольд нам Венгрию не забудет. – Думаешь, он помог? – Уверен. Михайла провел рукой по волосам, в которых уже поселилась седина и улыбнулся жене. – Но ты не беспокойся… – Миша…! Марфа была так хороша, когда возмущалась, что он не мог отказать себе в удовольствии – и поддразнить ее. – Да-да, хрупким женщинам не стоит волноваться. А то вы в обморок падать начнете… Ответом ему было возмущенное шипение. Да, сколько уж лет они вместе, а все равно – оона самая красивая. И умная. И просто – любимая. – Сам по себе Лещинский – просто сопляк. Он ничего из себя не представляет, но знатности у него на троих хватит. А я – первый король из династии Корибутов. Тот, кто скинет меня, будет таким же законным. Ну, по крайней мере, прав у него будет не меньше. Твоему деду повезло, у него получилось удержаться. Повезет ли так моим детям? Я боюсь, что если твой брат их не поддержит, от Польши начнут отгрызать куски после моей смерти. – Алексей поможет. Я знаю. – И все же мне тревожно. – Враги будут всегда. Но хватит ли у них сил? Войск? Денег? – Нет. – Тогда на что они рассчитывают? Михайла задумался. – Сталь? Яд? – Вполне возможно. Но я надеюсь, что ты будешь осторожен? Ради нас всех? – Не волнуйся, я понимаю, что Ежи еще слишком молод для трона. И поберегусь. Марфа кивнула, подумав, что надо бы попросить у сестрички еще людей. Молодец все-таки Соня. Еще тогда сестра поняла, что без специально обученых людей не выжить… – Поберегись. Имре Текели все-таки достали… Марфа умолчала, что Имре был намного моложе и лучше подготовлен, но Михайла сам все понял и покачал головой. – Леопольд сам себе могилу роет. Ему этого не простят, ты же понимаешь. Ни Илона, ни Ферек… – Пусть не простят. Но и не достанут ведь… – Я поберегусь. Время шло. 1693 год – Она не мучилась. Просто закрыла глаза – и все. Софья вытерла слезы. Утром ушла из жизни тетушка Анна.* Ушла, будучи шестидесяти трех лет от роду. Просто заснула – и не проснулась. И Софья думала, что это не худшая смерть. Просто заснуть – и открыть глаза уже там. Где нет ни тревог, ни забот, где ее наверняка встретят брат с сестрой и родители. * В РИ она умерла на год раньше. Прим. авт. Воин Афанасьевич смотрел пустыми глазами. За одну ночь мужчина постарел лет на двадцать – и Софья отчетливо понимала, что без жены он тоже долго здесь не задержится. Они с Анной срослись, сжились, слились настолько, что временами ей казалось – у них одно сердце на двоих. И вот сейчас половинка этого сердца разбилась. Софья смотрела на спокойное бледное лицо, в котором уже не было чего-то неуловимого… Кукла. Просто большая восковая кукла. Уже не та тетушка, которая подхватила на руки маленькую Сонечку – и безоглядно приняла ее сторону. Не та, которая до конца отстаивала ее интересы перед грозным братцем, которая поддерживала, утешала, всегда принимала ее сторону… Любила, черт возьми! Любила… Господи, ну почему они уходят!? Не так давно, года не прошло, от воспаления легких умерла боярыня Морозова, но тогда Софье так тяжело не было. Все же отношения свекровь-невестка никогда идеальными не были, будь ты хоть золотой от ушей до пяток, а все одно – сыночку платиновую нужно! Или бриллиантовую! Тогда Софья утешала мужа, а сейчас, вот, страдала сама. И позарез ей нужно было выплакаться… а она царевна, ей невместно… – Она сейчас там, где всем хорошо, – протопоп Аввакум, на правах и друга и духовника царевны, положил ей руку на плечо. – Царствие небесное… – Вечный покой, – шепотом откликнулась Соня. И – не выдержала. Уткнулась в рясу – и безудержно разрыдалась. Аввакум гладил ее по черным волосам. С другой стороны так же обнимал женщину воин Афанасьевич – и его плечи так же содрогались. Он и не пытался скрывать слез. Иногда они текут сами… Софья вспоминала детство, юность, вчерашний вечер… Как хорошо, что она приехала в Дьяково. Хоть повидались перед… перед… И навсегда в ее памяти останется этот последний вечер – с неспешной беседой, с золотисто-алым закатом, горячим чаем и материнским поцелуем в лоб. – Как же мы без нее… Ох, тетушка… Прошло не меньше часа, прежде, чем Софья успокоилась достаточно, чтобы не срываться в слезы на каждом слове. – Дядя, где… где она хотела лежать? – Со мной. Мы думали, что я уйду раньше и… – Ох, дядя… – У нас в Опочке есть церковь. Старенькая совсем, отец помогал священнику, ну и я тоже… сейчас она каменная. Аннушке там нравилось. Там на кладбище все наши лежат… – Это… – Псковский уезд. Софья кивнула. Как бы ей ни хотелось, чтобы тетушка лежала в Москве, в Архангельском соборе, но если Анна уже все обговорила с мужем… Впрочем, Софья все равно предложила это дядюшке, но Воин Афанасьевич покачал головой. – Не надо, Сонюшка. Пойми меня правильно, я не хочу, чтобы она после смерти… чтобы она лежала вдали от нас, как царевна Романова. Она – моя жена. Софья могла это понять. Не Романова, нет. Ордина-Нащокина. Иван, наверное, попросит о том же, когда придет их черед… – Я прикажу, чтобы ее… вас… отвезли туда. Только задержитесь на пару дней, пожалуйста. Чтобы Алеша и Ваня успели с ней попрощаться. Воин Афанасьевич кивнул. – Конечно, Сонюшка. Я люблю тебя, малышка… И Анечка тебя тоже любит… любила. Следующей ночью не стало и Воина Афанасьевича. Он ушел вслед за женой быстро и решительно, как делал все в этой жизни. Школа в Дьяково осиротела. Гонец обернулся быстро – и у сдвоенного гроба стояли уже трое. Алексей, Софья, Иван. Держались за руки. Никто не плакал, даже Софья уже не рыдала. Она выплакала все слезы ночью – и теперь старалась поддержать брата и мужа. Им сейчас вдвое тяжелее. Она-то хоть рыдать могла, а Алешка стоит весь черный. И Иван… он по матери так не убивался. Все-таки боярыня Феодосия была слишком неистовым человеком, чтобы быть настоящей хорошей матерью. А тетушка Анна стала такой для всех троих… Уходил последний кусочек их детства. Была жива тетка Татьяна, но так далеко, слишком далеко… Да и не было ее по-настоящему в их детстве. Так, где-то в Кремле. – Мальчишки сейчас в Крыму. Пока приедут – их уже увезут. – Ничего. Доедут до дома, – буркнул Иван. Малолетних Ординых-Нащокиных он любил, но сейчас у него не было сил ни на что. Только не плакать. Только не сорваться… – Кто теперь будет заниматься школой? Алексей чувствовал себя свинтусом, но… кто-то же должен думать и об этом? Софья вздохнула. Подошел бы кто-то из братьев Разиных, но разве тех из Крыма выдернешь? Был и Ежи Володыевский, сильно обрусевший за это время, но… Политика, будь она неладна! Все-таки Дьяково – это кузница кадров. И тут много… разного. А еще – Ежи не может быть директором школы. Дело не только и не столько в доверии, сколько в его личных качествах. Он умный, добрый, надежный, но не лидер. Что уж тут поделаешь – он замечательный второй, но не ведущий. Под руководством того же Яна Собесского он чудеса творил, а сам по себе он воин, а не генерал. Это не хорошо и не плохо, это просто есть. – Нужен кто-то надежный. Лучше родной. Ваня, а что там с Матвеем? Ваня подумал. После смерти Феодосии Морозовой ее полюбовник затосковал. А ведь пользы от него может быть много, ой как много. И опыт у него подходящий, и родственные связи, опять же… Да и сводного брата, и сестричку видеть будет постоянно. – Можно попробовать. Только он уже не юноша… Софья фыркнула. – Пусть даже лет пять-десять. Вообще, я хотела бы, чтобы потом это место занял Прокопий. – Сын Аввакума? – Да. Он как раз подойдет, но ему хотелось бы еще поработать «в поле». – Почему бы нет? – согласился Алексей. – тогда… Ваня, ты поговоришь с Матвеем? – Поговорю. Им было безумно больно – и все трое цеплялись друг за друга и за привычные повседневные дела. Жизнь продолжается, и есть привычная работа, и есть решения, которые кроме них никто не примет. Они должны. Этим все сказано. Да и тетушка не поняла бы, погрузись они в глубокое горе и брось все дела. Она их любила. Ох, тетушка… * * * В мире продолжался бардак, иначе и не скажешь. На море победу одерживали попеременно то Англия, то Франция. Конкретного победителя не было, даже несмотря на помощь Дании. Много кораблей Кристиан выделить не мог, а Людовик активно финансировал каперов под началом некоего Жана Бара. Плавать стало попросту небезопасно, один корабль из четырех точно не доходил до места назначения. К тому же порядка не было и в самой Англии. Шотландия таки признала малыша Карла своим правителем, но теперь шотландцы требовали, чтобы ребенка вернули им. Или хотя бы воспитывали в соответствии с шотландским духом. Людовик соглашался допустить к Карлу пару-тройку воспитателей, но кого? Пока что шли горячие споры. Ирландия вообще собиралась провозгласить независимость. Софья потихоньку подкидывала туда деньги и оружие. Ей объединенное королевство и даром нужно не было, да и ирландцев было жалко. Чего они, бедолаги, только не натерпелись от англичан за последние пару веков! Недаром же семьями в Колонии уезжали! В Европе тоже не было порядка. Никакого. Людовик воевал – и даже достаточно успешно, но и сопротивлялись ему все и сразу. Пфальц захватить так и не удалось – французские войска оттуда выбивали с завидной регулярностью. Погнали их и из Испании – с приходом к власти дона Хуана испанцы быстро восстановили прежнюю боеспособность. В Гааге прошел конгресс для всех заинтересованных государств, входящих в Великий Союз – и на нем было решено сопротивляться Франции до конца. Особенно настаивали германские князья. Так бы они еще подумали, но Людовик с его тактикой «уничтожаю все» убил при этом и надежду на переговоры. Какой уж тут мир, когда сидишь и думаешь – станешь ты следующим или нет. Правда, если бы все зависело только от германских князей, Людовик бы там прогуливался уже и вдоль, и поперек. Как ни ненавидели его князьки, между собой им договориться было еще сложнее. Людовик – что? Людовик далеко, а вот сволочь-сосед, это – зло! Мирового масштаба! Софья, посмеиваясь над германскими княжествами, называла их «еврокоммуналкой». Ссоры и склоки там царили, как на коммунальной кухне, нравы у князей были не лучше, чем у соседок Мани и Вали, разве что соль в суп друг другу не сыпали. Но хотели бы. Определенно. Впрочем, с Рейна Людовика выкинули с помощью испанцев и португальцев. А нечего свинячить там, где люди бизнес хотят делать! Землю курфюрст уже выкупил – и строительство уже началось. Канал – штука хорошая. А война… а что – война? Чай, они не золото добывают, а людям надо что-то есть, где-то жить… почему бы и не на строительстве канала? И люди были довольны и благодарны! Не все же могут уйти в разбойники! У кого-то семьи, дети маленькие, их кормить надо! А тут честный способ заработать! Грех не воспользоваться! Людовик отыгрался на севере Италии – там французская армия действовала вполне успешно, перемежая осады с маневрами. Прошлым летом маршалы Вобан и Люксембург захватили Намюр и одержали победу при Стеенкерке. А еще через пару месяцев голландцы попытались вторгнуться во Фландрию, но были разбиты у Неервиндена и смогли только отбить у французов Юи. Зато Виктор Савойский, словно мстя за предыдущие неудачи, разорил французскую область Дофине. Взял Амбрен, пожег все города, до которых дотянулся – и ушел обратно за Альпы. Людовик рвал и метал, но что тут поделаешь? Поговаривали про мирные переговоры, но Людовик их точно пока вести не собирался. Самое время половить рыбку в мутной воде. * * * – Карлос, мне так жаль… Его величество король Испании рыдал, как дитя. И самый ужас состоял в том, что плакал он, сидя на полу и уткнувшись мокрым лицом в юбку Марии. Жены его старшего сводного брата! Увидел бы какой-нибудь ревнитель традиций – тут бы ему и кондрашка пришла… Мария гладила великовозрастного ребенка по голове и думала, что этим должна заниматься его жена. Но дождешься от этой стервы! Умерла королева Марианна.* * в РИ она скончалась на три года позже, но там она была полновластным регентом, а не затворницей в монастыре. Здесь могла и пораньше из-за плохих условий жизни. Прим. авт. Карлос был в трауре. Понимая, что мать его гонит в пропасть, что допускать ее к управлению страной нельзя, равно как и выпускать на волю, он все равно любил ее величество. Мать же… Кстати – и не самая худшая. Про Марианну можно было сказать много нехороших слов, как про правительницу, но сына-то она любила! Так что утешайте мальчика, Мария. Куда ж деваться? Карлос самозабвенно рыдал. Маша гладила его по голове и всячески утешала, дон Хуан организовывал приличные похороны, ее величество Марианна-жена наматывала круги по дворцу, чтобы разыскать супруга и закатить ему еще один скандал (лучше – несколько), придворные сплетничали – все были при деле. – Она меня любила. А я… я просто негодяй! Я не должен был… – Должен, – оборвала его Маша. И в этот момент она была абсолютно похожа на Софью. Выражение лица, тон, сами слова, копия сестры, да и только, – обязан. Когда ты принял корону – ты дал клятву пожертвовать всем – собой, семьей, родными, друзьями – ради блага своей страны. Ее величество была замечательным человеком и хорошей матерью, но она хотела власти. И совершенно для нее не годилась. Ты помнишь – правили фавориты? Хуана… моего мужа едва не убили, просто потому, что он послушал тебя и пытался навести порядок. Тебя отстранили от власти, не давая сделать и шага? Карлос глубоко и прерывисто вздохнул. Как долго плакавший ребенок. – Мария, я все помню. Но это была моя мать! Вместо ответа Маша погладила его по длинным волосам. Черт с ними, со вшами, потом искупаемся лишний раз. – Бедный мальчик. И сказано это было так просто и спокойно, что Карлос действительно почувствовал себя ребенком. Рядом с кем-то более сильным, умным – и очень добрым. Как же хорошо, что есть старший брат. И Мария. Ему так не повезло. Любимая женщина умерла, мать умерла, вторая жена – кому б это счастье спихнуть, да вроде таких врагов и нету. И детей нет. Зато есть племянники. Карлос вздохнул, вытирая слезы. Теплая рука гладила его по волосам. Хорошо, когда есть такие родные. * * * 1693-й год ознаменовался мирными переговорами. Людовику предложили мир, но – напрасно. Король-солнце не сомневался пока в своей победе, да и жена подзуживала. « Вы же не можете сдаться, сир? Рано или поздно они поймут, что вы оказываете им честь – и примут ваше мудрое правление… » Ага, как же. Примут, догонят и опять примут. На Рейне продолжалось бездействие. Чтобы прикупить оптом всех князей у Людовика денег не хватало, а в розницу – смысла не было. Там же такое лоскутное одеяло… Основные силы Людовика по-прежнему находились в Нидерландах, часть войск он попытался ввести в Эльзас, но Баденский маркграф встал стеной – и французы попали в патовую ситуацию. Уйти – король не позволяет, вперед идти – не получается. Голландцы взяли Намюр, а войска Людовика захватили и почти сравняли с землей Брюссель. Обмен любезностями был почти вничью. Но воюя на суше, Людовик упустил из виду море, за что и поплатился. Жестоко поплатился. А вместе с ним – и куча французских каперов. Основной их базой была Тортуга. Милое местечко, которому только «Веселого Роджера», гордо реющего над пристанью не хватало. Пиратов там развелось, как тараканов у нерадивой хозяйки. Но там-то ладно! Они же и в море кишмя кишели! С легкой руки Людовика, выходить в море стало попросту опасно! Страдали англичане, испанцы, португальцы… все, кто не французы. Последние тоже страдали, но намного реже. Пираты прекрасно понимали, кто им платит, и предпочитали не кусать кормящую руку. Только вот Испании это надоело очень быстро. – Мария, я собираюсь покончить с этой ситуацией. Мария посмотрела на супруга. Достигнув преклонного возраста, дон Хуан стал еще импозантнее. Этакий гордый испанский ястреб с благородной сединой на висках. Дамы млели – причем все. От пятнадцати до семидесяти пяти. – С какой именно? Дона Хуана не устраивали именно пираты. Конечно, Генри Моргана среди них уже не было, но тут еще вопрос – что лучше? Один волк или сорок бродячих собак? Отбиться было сложно в обоих случаях. Дону Хуану надоело постоянно гонять вдоль побережий военные корабли, придавать конвой любому судну с важным грузом, выслушивать жалобы на разгулявшихся ладронов – терпение Князя Морей лопнуло окончательно, после того, как Жан Бар захватил один из кораблей с серебром. Чтобы казна несла убытки из-за наглости Людовика? Ну уж – нет! И дон Хуан отписал португальскому королю. А заодно – русскому государю, предлагая объединиться – и прополоть от сорняков Карибское море. У него и у португальцев есть корабли, у русских – воины. Что еще надо? – Думаю, мой брат поддержит эту идею, – согласилась после некоторого раздумья Мария. Дону Хуану хотелось на это надеяться. И письма полетели в разные стороны. * * * – Ваше величество! У вас сын! – Сын! Лицо Георга озарилось радостью. И было, было от чего! Крепкий, здоровый и горластый малыш начал свой путь с того, что обильно описал и придворного медика – и счастливого отца. А орал так, что слушать страшно было. Этот ребенок ничем не похож был на предыдущих болезненных и достаточно хилых детей. – Господь услышал мои молитвы! Анна, любовь моя! Я так благодарен тебе за сына! Георг поцеловал жене руки. Сначала одну, потом вторую. Анна была измучена – сын родился крупным, но это была приятная усталость, смешанная с чувством выполненного долга. – Я счастлива, мой супруг, что исполнила свой долг перед вами и королевством. – Как мы его назовем? – Разумеется, Генрих. Имя было выбрано заранее. В честь… да-да, того самого Генриха Тюдора. Оставалось только надеяться, что этот окажется более счастлив в браках, не женится шесть раз и оставит после себя крепкое и здоровое потомство. Вот она – королевская власть с ее побочными эффектами. Уильям, герцог Глостерский, старший и единственный сын Анны и Георга, крепким здоровьем не отличался. Так что запасной вариант никому не повредит. Мало получить престол! Усесться на трон всяк дурак сумеет! А вот ты сохрани нажитое! Преумножь, передай детям – тогда и посмотрим, чего ты стоишь. Георг еще долго рассыпался в благодарностях, потом косяком пошли придворные, но наконец Анна выгнала всех – и осталась в спальне одна. Не считая спящего в колыбельке ребенка. И тогда произошло нечто странное, что не вошло ни в одну английскую хронику. А может, и вообще нам только показалось. Анна медленно встала, стараясь не нашуметь, подошла к колыбельке, полюбовалась на малыша и поправила кружево вокруг крохотного личика. Непохожего, увы, на Стюартов. Но это и неважно. Подходящие портреты и подходящие лица найти несложно, она с этим справится. – Спи, малыш мой, спи, родной… будем надеяться, что кровь Рассела окажется крепче, чем кровь Георга. Ты вырастешь, Бог даст, станешь королем… Жаль, что ты совсем не похож на меня, больше на отца, ну да ладно, справимся. Герцог никогда не узнает правды, это я обещаю. Разумеется, такого быть не могло. И королева спала в своей кровати, и никто ничего не говорил, и уж конечно, королева Англии может рожать детей только от супруга, и никак иначе. Сон. Просто сон… * * * Обычно коронации венгерских королей происходили в Буде. Ферек туда ехать не собирался. Мукачево, и только Мукачево. Вам что-то не нравится? Можете не приезжать. Но гости ехали и ехали. Чтобы увидеть последнего из Ракоци, чтобы увидеть его супругу, Илону Зриньи, да и знаменитую корону – тоже. Корону Святого Стефана все же удалось выкупить у Леопольда, точнее, он думал, что отдает ее, как гарантию займа одному надежному человеку. Бывают времена, когда и императоры не брезгуют деньги занимать. А ростовщики, будь они хоть трижды титулованными, народ такой… всегда требуют деньги под что-то осязаемое. Императорское слово – хорошо, конечно, но мало, мало… Так вот и оказалась корона в руках ростовщика, а потом и в Мукачево. Ростовщика, конечно, пришлось убирать, из реки выловили его изуродованное тело, а что на Русь вернулся один боярский сын, который путешествовать ездил – кому какое дело? Конечно, Леопольд обо всем быстро узнал, и был в гневе, но… Поздно. Так что Ферека короновали ясным осенним днем. Сверкали золотом листья, сверкали волосы Натальи, сверкала древняя корона, которая отныне будет храниться в Мукачево… Но ярче золота блестели глаза Илоны Зриньи. Сегодня исполнялась ее мечта, места ее мужа, ее предков… на голову ее сына ложилась древняя корона. Значит, она жила не напрасно. Да, теперь и умереть можно. А лучше – жить! Жить долго и увидеть эту же корону на голове своего внука! Илона подняла голову и послала выразительный взгляд Прокопию Аввакумовичу. Этот мужчина не мог встать рядом с ней, как Ференц, как Имре, но сколь много он сделал для ее страны? Любовь в темном взгляде мешалась с чувством благодарности. И ответный взгляд Прокопия был исполнен тепла. Здесь и сейчас мужчина вспоминал долгие дни отцовской ссылки, холод, страх, боль, унижения… стоило ли проходить через это? И глядя в глаза Илоне Зриньи, глядя на коронацию черноволосого юноши, Прокопий отвечал себе – стоило. Благодарю тебя, господи. Ты ведь меня из любого храма услышишь, правда? Всем сердцем спасибо тебе! * * * – Соня, тут шурин помощи просит. – Который шурин? – уточнила Софья. Стараниями отца – сестер у них было много. А лично ее стараниями, незамужних среди них ни одной не осталось. Так что гадать можно было долго и упорно. – Испанский. – Что не так у дона Хуана? – Читай. Письмо пришло Алексею, но чтобы тот не поделился с сестрой? Софья прочитала письмо от испанца с громадным интересом. И с неменьшим – вложенную туда записочку от Машки. Сестра просила прислушаться к просьбе мужа. Это-то понятно, Испания кучу денег получает от Колоний. Оборви эту пуповину – и проблем не оберешься, а там сейчас и так – проблемно. Мало Людовика, который, гад, нагло лезет в Каталонию, так еще и на море беда? Надо помочь. Только вот не без выгоды для себя. Это Софья и высказала брату. Алексей задумался. – Какая может быть выгода у нас? Если мы поможем с чисткой моря от пиратов? – У нас там тоже колонии есть, которые мы получили за Машку – Пинос и Тринидад. – Это я помню, но нас-то пираты особо и не трогают. – А кому охота мучительно самоубиться? – ехидно поинтересовался Иван. Алексей ответил приятелю ухмылкой. Когда русские корабли только-только появились в теплых морях, пираты проявили к ним понятный интерес. Как собака на мусорной куче – сожрать? Пометить? Плюнуть и удрать, поджав хвост? Начали, естественно, с первого варианта. И – натолкнулись на резкое сопротивление от казаков. Привыкнув к тому, что пленных не берут, потому как лучше сразу сдохнуть, чем потом мучиться, казаки резались до последнего. Чаще – до последнего пирата. Выучка, характер, вооружение, мстительность – если казаки узнавали, кто поднял руку на их братьев, пирату проще было быстренько сойти на берег и мчаться в ближайший монастырь. Хотя бы не помрет без исповеди. Карибское море – это та же большая деревня. Рано или поздно проскальзывала информация, кто захватил тот или иной корабль – и начиналась охота. Казаки не брезговали ничем, объединялись по пять-шесть кораблей, гнали пиратов по морю, как волк – шелудивую дворнягу по степи, а настигнув – обходились весьма сурово. А именно – захватывали корабль, обрубали пиратам руки-ноги, прижигали раны и бросали искалеченных людей прямо на палубе. Жестоко? Так и пираты пленников не пряниками кормили, и часто, те, кто попадал к ним в руки, мечтали о смерти. Недаром в Писании сказано что-то про око за око. Зато трех кораблей с подобным содержимым по уши хватило пиратам для усвоения урока. Корабли с русским флагом обходились ими на почтительном расстоянии. Ибо – себе дороже. – Почему бы не помочь дону Хуану? – пожала плечами Софья, – надо бы вернуть западную часть Эспаньолы испанцам, да и то сказать – они уже раз захватывали Тортугу. Стоит повторить!* * Софья имеет в виду испанские нападения 1635 и 1654 годов. Оба раза испанцы вышибали пиратов с Тортуги, но закрепиться там и навсегда извести осиное гнездо им мешала Англия. Прим. авт. – Что ты предлагаешь? – Отдать планы в разработку в Школу. Им интересно, а мы выберем лучшее и по результатам посмотрим, чем помочь испанцам. Людьми ли, кораблями… Алексей нахмурился и кивнул. Да, школа. Ездить в Дьяково было до сих пор болезненно. Кусочек их детства необратимо изменился, а они – они даже не имели возможности погоревать всласть. Просто сидели после того, как тела Воина Афанасьевича и царевны Анны увезли к месту погребения и разговаривали. Вспоминали детство, смешные истории… первой разрыдалась Софья. Она же не машина, не робот, она живой человек, которому больно. Просто она обязана быть сильной, но рядом с мужем, с братом… Она плакала, а мужчины ее утешали. И каждый из троих искренне надеялся, что уйдет первым. Слишком уж это тяжело – терять близких. Тем более – таких, в которых ты врос всеми корнями. Сейчас место директора школы занимал Матвей, которому царь дал титул и земли. Временно. Пока не найдется никого получше. Прокопия рано было отзывать со службы, а царевич Федор осваивался в Померании. После смерти У Шан человек полностью потерял себя. Аввакум вправил ему мозги, Федя перестал топить горе в вине, а потом и вновь почувствовал кус к жизни, даже сыном заниматься начал. Кстати, мальчишка вышел и хороший, и умный – весь в мать, только глаза отцовские, синие, ясные, Романовские. Будет кому Померанией управлять, когда Феде срок придет, жениться-то второй раз царевич явно не собирался, пробавляясь от случая к случаю «девушками». Впрочем, никто и не настаивал. Не хочешь – не женись, меньше наследников, больше порядка. – Отдавай. Какие сроки? – Я думаю, три дня. Награда обычная – стажировка по выбору, – решила Софья. Каждый год воспитанники царевичевой школы разъезжались на практику. По распределению. А трое лучших учеников сами могли выбрать себе место поездки. Поинтереснее. За эту привилегию боролись, ее добивались, выгрызая зубами. Будет справедливо дать шанс и лучшим стратегам. Через три дня планы были готовы. Алексей выбрал пять лучших и отписал шурину, соглашаясь помочь. Увы – налет на Тортугу отложился по техническим причинам. Грех было не воспользоваться удобным случаем и не накормить Людовика его же варевом. * * * – Государь… Мужчина склонился перед Станиславом Лещинским – и юноша покачал головой. – Не надо… – Вы имеете законные права на престол, государь. А потому я всего лишь восстанавливаю справедливость. Посланник императора Леопольда улыбался, видя, что наживка проглочена. Да как! Будь Лещинский рыбой – она бы у него из заднего прохода торчала! Кому в семнадцать лет не хочется надеть на голову корону? Кому не мечтается о грядущих сражениях, о прекрасных дамах, о подвигах? Это потом уже приходит осознание, что за некоторые подвиги лучше брать вперед, звонкой монетой, а то на прекрасных дам может и не хватить. Да и сражения лучше всего вести в своем воображении – целее будешь. Но это – потом, потом. А сейчас Станислав Лещинский был обычным сопляком, сыном коронного подскарбия – читай, королевского казначея. Что самое интересное, его отец, Рафаил Лещинский, был вполне доволен своей участью. Да, он не первое лицо в государстве. И что? Сдалась ему та корона! Его и на своем месте неплохо кормят! Государь его ценит, уважает, землями жалует, а деньги…. Быть при колодце, да не напиться? К чести Лещинского, воровал он весьма умеренно и аккуратно, так что Михайла решил оставить его, как зло меньшее. Кто-то другой точно и тащить начнет больше, и наглеть быстрее, а менять подскарбия каждый год – дурная практика. Это ж денежные дела, не розочки на ткани вышивать, думать надо. Пока новый в курс дела войдет, да пока приспособится… и опять менять? Нет уж! Пусть будет один Лещинский. Тем более, что с ним потом можно поступить, как его величество Людовик 14-й. Очень, очень полезный опыт с министром Фуке, есть чему поучиться. Разница в одном – когда Фуке выгнали, Людовик уже знал, кем его заменит. У Михайлы пока такого аналога не было. Не родился Кольбер на земле Польской. Увы… А вот сынок у Рафала не удался. Или – слишком удался? Честолюбия у Станислава было хоть на троих дели, а вот талантов… Тут лучше всего подошла бы поговорка про рога и некую бодливую корову, только вот сам Станислав этого совершенно не осознавал. Он был твердо уверен, что он – самый умный, хороший, ну и, разумеется, достоин короны. На том и подцепили его эмиссары императора Леопольда. Самым приятным для Станислава было то, что делать ничего не надо было. Просто предоставить себя в качестве знамени. Ну, с визитами поездить, поговорить. А остальное – не его забота. Войска будут, денег дадут… уж что-что, а нагадить соседям Леопольд всегда был готов. Особенно после коронации венгров, особенно полякам – о русских он не думал, предполагая, что тут все же поляки отметились. Стоит ли говорить, что Рафал был совершенно не в курсе планов сына, иначе бы лично выпорол и запер у себя в комнатах – до выветривания из головы опасных глупостей. Он-то знал как опасен может быть его величество. А уж если и русские подключатся… Станислав этого не знал и знать не хотел. Он понимал только, что сейчас его величество Леопольд немного занят, а вот потом… Восстание среди шляхты, благо, недовольных пока еще хватает – раз! Михайлу свергают и под шумок слегка закалывают шпагами. Его женушку – тоже, та еще стерва. Станислав становится королем и народ приветствует его радостными криками. Красота! Увы, никто не предупредил Станислава, что стоит бояться своих желаний. А то ведь сбудутся только не там и не так, как вы хотели. Но это уж дело житейское. Медленно назревал чирей с бунтом. Станислав был бы очень разочарован, обнаружь он, что государь все давно знает. Просто пока сидит тихо, давая заговорщиками возможность сделать хоть какие-то шаги. Не казнить же их за намерения? Пусть сначала попробуют действовать. 1694-й год Зима 1693 года выдалась холодной, весна засушливой, а лето и осень – капитально неурожайными. Labelle France грозила реальная опасность положить зубы на полку. Людовик закупил в Польше громадное количество зерна и загрузил его на ганзейские суда, которые спокойно крейсировали по всем заливам, соблюдая нейтралитет. Разумеется, обо всем этом тут же узнали на Руси – и Софья задумалась. Французов было жаль. Короля-то без утренней плюшки не оставят, так что ее план ударит по простым французам. С другой стороны – бунты, эмиграция, французское безденежье, и как следствие, прекращение войны, или хотя бы ослабление давления Людовика на страны Лиги – уже плюс. А то ведь давит – и откуда только силы берутся? Может где-то и прорваться, а это уже будет плохо. Софье нужна была измотанная войной Европа и измученная Франция, а не Людовик-победитель. Голод мог ослабить Францию как раз настолько, чтобы умерить амбиции Людовика. Прекратить войну его такие мелочи не заставят, не тот человек, но поумерить аппетиты – вполне. В Гамбурге собрали хлебный караван – боле ста судов, груженных зерном, но везти его по суше не было возможности. Война-с… Не доехал бы. По морю? Сами же флибустьеров развели. Караван имел реальную возможность не доплыть, потому как ганзейские там судна или нет, а грабили пираты всех подряд, не глядя на национальность и руководствуясь принципом: «не пойман – не повешен». Те еще твари. Кроме того, на море бесчинствовали англичане и голландцы, отыгрываясь на французах за все хорошее и плохое. Гамбург, в котором стояли суда с зерном, был заблокирован намертво. И тут подвернулся Жан Бар с флотилией из пятнадцати мелких кораблей. Три небольших фрегата и четырех-, десяти- и пятнадцати пушечные шлюпы. Вывести суда из гавани и провести их до Кале и Гавра, охраняя по дороге? Сложная задачка, учитывая, как насолил Людовик всем окружающим. Английская эскадра просто блокировала Гамбург. А вот объединенная испанско-русская курсировала подальше, ожидая удачного момента. Жан Бар договорился с рыбаками о помощи – и в одну из майских ночей порт покинули рыбачьи барки с зажженными бортовыми огнями. Английский флот, видя это, пустился за ними в погоню. Рыбаки, обнаружив это, вскоре затушили огни – и рассеялись в разные стороны, а караван с хлебом тем временем выбрался из гавани. Вслед за ним в открытое море вышел и Жан Бар. Английскую эскадру они обманули и обошли стороной, а вот голландскую так просто миновать не удалось. К утру они столкнулись с флотилией из десяти кораблей, которой командовал адмирал де Вриес. Жан приказал каравану уходить, а сам сцепился с голландцами неподалеку от Текселя. Развернулась абордажная схватка. Флибустьеры дрались отчаянно, но и у голландцев было за что с ними посчитаться. Уступать никто не собирался. Вот этим моментом и воспользовался испанский адмирал Мигель Вальдес, подкараулив караван чуть подальше – за Текселем. Вальдес выстрелил, приказав ложиться в дрейф – и капитан флотилии послушно выполнил приказ. Потому что имел распоряжение от его величества Кристиана. Сдаваться англичанам или голландцам он не собирался. Но оплатить на французские деньги зерно для Испании и частично – для тех, кто сейчас трудился на строительстве канала в Пфальце, показалось Софье неплохой идеей. Не самой же тратиться? Победив голландцев и лично убив адмирала де Вриеса, Жан Бар пустился в погоню за хлебным караваном. Увы… Схватку-то он выиграл, а караван с оплаченным его величеством зерном растворился на морских просторах, словно его никогда и не было. Флот был аккуратно отконвоирован мимо французских берегов в Астурию, откуда зерно и развезли по Испании. Что с воза упало, то пропало. Людовик рвал и метал, но сделать ничего не мог, разве что приказать арестовать Жана Бара. Тот, не будь дурак, не стал швартоваться у французских берегов – и быстро удрал в Колонии, где принялся портить настроение англичанам. Софья потирала руки и планировала поход на Тортугу. * * * Летом того же 1694 года в Кайонскую бухту вошел изрядно потрепанный шлюп. Было видно, что он попал в переплет – в бортах зияли наскоро заделанные дыры, паруса тоже были изрядно потрепаны, мачты уцелели не иначе, как чудом, команда тоже могла похвалиться живописными повязками… Моряки явно вырвались из хорошей переделки – и вряд ли с прибылью. Ничего нового, ничего удивительного, с тех пор, как на море появились эти ужасные русские – случалось и похуже. Многие джентльмены удачи просто не вернулись, попав в руки к этим ужасным варварам. Команда выгрузилась на берег и отправилась пить в таверны – тоже дело житейское. Капитан куда-то ушел? Ну, наверное, к губернатору. Нет? Тогда к друзьям. Одним словом – среднестатистическое судно. Чудеса с ним начались ночью. Оказалось, что на борту у судна есть шлюпки. И что в трюме у него стоят чудом уцелевшие бочки с чем-то… чем? Непонятно. Но самое интересное началось чуть позднее, часа в два-три ночи, когда вахтенные, даже самые стойкие, начинают придремывать. Бочки перегрузили в шлюпки – и те поплыли по глади вод Кайонской бухты. За ними тянулся странный след. Масло? Да, похоже. А что еще это может быть? Несколько раз шлюпки возвращались на корабль, забирая все новые и новые бочки. А потом настал момент, когда они не вернулись. И на борту корабля никого не осталось. Шлюпки причалили к берегу – и их команды принялись ожидать чего-то. Но недолго. Не прошло и пяти минут, как шлюп вдруг… взорвался изнутри! Послышались крики боли – начинка шлюпа, состоящая из мешков с мелкими камнями, полетела в разные стороны, раня кого-то из вахтенных. Но это было бы полбеды, особо пираты жизни товарищей не ценили. А вот то, что вся поверхность Кайонской бухты вдруг вспыхнула огнем! Да не в переносном смысле, а в самом, что ни на есть буквальном! Греческий огонь, погруженный в шлюп в громадных количествах – лишь бы не затонул, прекрасно разливался по воде и не менее прекрасно горел. А с ним – и пиратские корабли, стоящие в гавани. Кому-то досталось меньше, кому-то больше, но среагировать не успел никто. Пираты умели топить корабли, драться, сбывать добычу – и еще много разного хорошего, но вот профессии пожарника никто из них не осваивал. Тем более, спьяну, да спросонок, да наспех… Бухта выгорела очень основательно. Кое-кто попытался увести судна прочь от опасности, но по храбрецам ударили испанские пушки. Скромный флот из тридцати кораблей под командованием того же адмирала Вальдеса, дождался, пока огонь прогорит, вошел в гавань – и ударил по городу из всех орудий. А почему бы нет? Кого там жалеть? Пиратов? Их семьи? Вот уж что испанцам было совершенно не свойственно. К утру город лежал в развалинах, а испанцы высаживались на берег. Им предстояло еще долго чистить остров от остатков пиратов, но это были такие мелочи, по сравнению со сделанным! Тортуга вновь принадлежала испанцам – и они намерены были отстаивать ее хоть от Людовика, хоть от самого дьявола, если тому вздумается явиться в гости. Перебьется! * * * Зима 1694 года так же не принесла военных успехов Людовику, зато в городах начали вспыхивать голодные бунты. Денег в казне не было, к тому же умер Лувуа. И Людовик сдался. Понимая, что военные действия на континенте можно тянуть не то, что годами – десятилетиями, он-таки пошел на мир с Леопольдом. Все вздохнули с облегчением. Впрочем, 1694 год ознаменовался не только прекращением войны. Княгиня Наталья Ракоци родила сына. Тоже Ференца, уже третьего по счету. Илона была счастлива, превратившись в самую любящую бабушку. Ее внук. Продолжение ее и Ференца! Значит, ее род будет жить! Счастливая Илона смотрела на невестку. Наталья улыбалась в ответ. Чувствовала она себя отлично, ребенок родился крепким и здоровым, а это давало шанс на будущее. Алексей предупреждал ее, что Ракоци необходимо минимум трое детей – и она обещала постараться. О побочной стороне она не думала. Старалась не думать. Знала, что на нее охоту не откроют, но ее дети станут мишенью для Леопольда. А значит – нужно предполагать, что кто-то из них погибнет. Да, именно так. Рожать детей, зная, что кого-то из них у тебя отнимут. Уже заранее предполагая, что не все доживут до взрослых лет… Хотя… в Османской империи в гаремах так и рожают. Наложниц много, детей прорва, а султанский трон – один. Какие там добрые обычаи – и какой паучатник – горшок с тарантулами позавидует. Там-то яда всяко меньше. Прокопий Аввакумович тоже поздравил царевну – и пообещал немедля отписать на родину. Государь счастлив будет, хоть и занят сейчас с лихвою. Что у него? Да, пустяк. Война с Турцией. * * * Война разразилась не на пустом месте. Освоение Закавказья проходило спокойно только до поры, до времени. Пока не было толкового великого визиря. После Гуссейна-паши особо ни один не приживался. То проворовывались, то оказывались откровенными дураками, которых гнать стоило половой тряпкой. И – гнали. Иногда со смертельным исходом. Сулейман достаточно прочно сидел на троне, опираясь на реформированную гвардию, остатки янычар бунтовать не рисковали, флот успешно самофинансировался за счет кораблей христиан, купцы торговали, но оставалось еще одно «звено»! Рабы. Раньше непрерывный их поток шел от татар. Крым поставлял Блистательной Порте львиную долю всех рабов, на любой вкус, цвет и размер. Сейчас же благодаря гнусным русским собакам, источник иссяк. А рабы-то требовались. Потому как товар достаточно активно портящийся. Потрошить европейцев? Турки так и делали, но это не удовлетворяло всех их потребностей. А потому усилился их натиск на Закавказье, особенно на Грузию, страдала Персия… Первому это надоело его величеству Ираклию. Царю Картли. А еще у него были возможности это пресечь. Как-никак, его жена – сестра государя московского, сам он жил на Москве долгое время, двое детей его сейчас учились на Руси, в царевичевой школе – и как тут не попросить шурина о ма-аленькой услуге? Алексей Алексеевич тут же согласился – и дал отмашку царевичу Владимиру. А уж тот принялся обустраиваться на местах. Официально – для защиты от турецких набегов. Для этого строились крепости, устанавливались пушки и корабли бороздили пространство Большого Театра (простите, Черного моря). Туркам сие резко не понравилось, и они выразили протест. Русские на протест вежливо ответили, что родственные связи сильнее всего. Как же родне, да не помочь? Так не будет! И предложили уважаемым туркам не бегать в эту сторону. Турки, считающие (и не без оснований) все Закавказье своей личной вотчиной, сильно обиделись и не пожелали сносить обиду. Вместо обиды они снесли одну из построенных крепостей. Тут уже обиделся царевич Владимир – он, понимаешь, строит, а кто-то ломает? А ну брысь из моей песочницы! И на море начали пропадать турецкие корабли. Плыли – и нету. А где пропали, на кого наткнулись? Неизвестность. Ну так на то и море – Черное, что все черным-черно в их судьбе. Султан почему-то (враги наврали, точно!) решил, что в пропаже кораблей виноваты русские – и заявил, что еще раз такое повторится – и он войну объявит. А море есть море… Как будет писаться в сводках – от неизбежных на море случайностей. Так что война грянула. * * * Конец августа. – А хорошо, – заметил Алешка, вытягиваясь во весь немаленький рост прямо на чисто выскобленной палубе из золотистых досок. – А то ж, – согласился второй воспитанник царевичевой школы – Михайла. Он ложиться не стал, резонно полагая, что долго им полежать не дадут. Так уж устроен мир – будь ты хоть семи пядей во лбу, а на корабле, куда попадаешь на практику, сначала все равно: подай-принеси-пошел вон, сопляк – не путайся под ногами! Этого не изменить, пока ты сам не добьешься, чтобы тебя уважали. Это естественно. Вот Алешка – боярский сын, а Мишку к дверям приюта подбросили. Добрая царевна Ирина такие по всей стране устроила – там и поесть можно получить, и переночевать, а коли у девки грех приключился, так она и маленького может под дверь подкинуть. Все лучше, чем выкинуть! Стоит ли грех на душу брать? Вот Мишку и подкинули. Мелкого совсем, двух лет от роду. Это сейчас он вымахал, что та оглобля. Оба парня хотели связать свою жизнь с морем, оба легко подружились, несмотря на разницу в положении – да та и не имела значения в стенах школы. Все одеты в одно и то же, всех учат одинаково, а подзатыльники могут и княжатам доставаться! Что там! Государыня царевна Софья (почему-то никому и в голову не приходило назвать ее боярыней Морозовой) вообще могла любого со двора прогнать – и никто ей возражать не смел. Правда, был только один случай, несколько лет назад, с воровством, но… Мысли Алешки оборвал тычок друга. – Лешка! Корабли!!! Парень подлетел на палубе, вгляделся вдаль… И побелел на глазах, что та мука. – Мишка, давай к капитану. – Что там? – глаза у друга были куда как лучше Мишкиных. – Турецкие галеры. – Черт! Мишка мгновенно исчез с палубы, а Алексей продолжил вглядываться вдаль. Ох, плохо. У них тут стоят их фрегат на двадцать пушек, да два парусных кораблика поменьше, каждый на восемь пушек. А у турок даже сейчас видно – кораблей пятнадцать, никак не меньше. И половина крупнее их судна. Галеры, конечно, но доставить неприятности они могут. Что же делать? Ответ дал капитан Молотов, вылетевший на палубу. – К бою!!! Заиграла боцманская дудка, матросы бросились по местам, на мачте взвились флаги – и такие же флажки взмыли на мачтах двух русских кораблей. Они собирались принять бой. Они могли бы отойти вверх по Днепру, могли бы пропустить турецкий флот – и остаться в живых. Могли. Они принимали бой. * * В реальности в 1787 г. бой с одиннадцатью галерами приняли фрегат «Скорый» и бот «Битюг». Командиры Обольянинов и Кузнецов сдерживали врага в течение трех часов – и заставили турок отступить. Прим. авт. * * * Турки приближались. Нагло, спокойно, самоуверенно. На мачте турецкой галеры взметнулись флаги. Почетная сдача. Мишка стиснул зубы. Посмотрел на капитана. Неужели? Молотов даже не колебался. – Мы принимаем бой! Того, кто попробует бежать или струсит- я сам расстреляю! Пуля труса всегда найдет! Матросы ответили согласными криками. Не все, это верно, но стоит ли тратить время на трусов? – Открыть огонь! Ядро предупреждающе шлепнулось в воду. Пока еще далеко от галер. Пока. Мишка перевел дух. Воспитанный в царевичевой школе, он бы скорее умер, чем сдался. А вот Алексей явно поплыл. Задергался, забегал глазами по сторонам. – Они же нас… Звонкий подзатыльник от боцмана оборвал его на полуслове. – Подбери сопли, селедка! По местам!!! Мальчишки опрометью бросились на орудийную палубу. К пушкам. Им найдется забота. Подносить порох, воду, да много еще чего. А вот на палубе им делать нечего. Малы еще. Алексей оглянулся на друга. – Миш, они же нас… шансов нет. Мишка махнул рукой. – Двум смертям не бывать, одной не миновать! – Если что – надо прыгать за борт и плыть. Авось уцелеем. Мишка только фыркнул. Уцелеем! Да выловят тебя турки из воды! Еще и поиздеваются! Нет уж, коли дойдет до абордажа, то надо будет тут и сдохнуть. Только с собой забрать побольше врага. Высказать это Михаил не успел – корабль застонал, запел, разворачиваясь под ветер. Развернулись и заплескались белые паруса. Так говорили в их школе – и только сейчас он понял, что это значит. У галер было преимущество – они не зависели от ветра. У турок было больше кораблей, больше людей, они не жалели рабов, которые сидели на веслах. У русских было преимущество – в дальнобойности пушек. И сдаваться они не собирались. Корабли маневрировали и стреляли, хрипели раненные люди, лилась кровь, разлеталась картечь… Турки стремились подойти вплотную и пойти на абордаж. Русские корабли перекрывали путь к крепости, но старались не сближаться. В ход шли ядра, шел небольшой запас «греческого огня», бывший на корабле, а потом, когда ядер же почти не осталось, русские подпустили корабль турок поближе – и ударили картечью. Раз, другой, третий! И это окончательно уронило турецкий боевой дух. Картечь просто сметала людей с палуб. И турки дрогнули. Легко драться с теми, кто сражается за свой кошелек, с наемниками, с людьми, которые боятся умереть. Были такие и на русских кораблях, но отступить им не дал бы капитан. Почти четыре часа турецкий флот пытался пройти мимо русских кораблей. Они потеряли две галеры – одна тонула, вторая горела, русские поплатились одним из кораблей и двумя десятками жизней. В том числе и… Вечером, когда турки решили отойти, русские хоронили погибших моряков. В море, разумеется, а где же еще? В море ушел и Алексей. Михаил знал, что промолчит о его смерти. Знал, потому что Алешка умер по собственной трусости. Когда было особенно жарко, когда турки рвались на них, словно собаки на волка, Алексей решил удрать, выбрался на палубу – и тут его накрыло ядром. То, что осталось… Ошметки. Он не расскажет, что один из царевичевых воспитанников едва не предал все, чему его учили. Потом, когда вернется в школу, уже там… Может, свою роль сыграло и то, что Алексей был из благополучной семьи. Ему было куда уйти, было к кому вернуться. А вот Михаилу – некуда. Для него школа была всем. И домом, и школой, и единственным шансом в жизни. Он обязательно расскажет об этом случае наставникам. А сейчас… А что сейчас? Армия ли, флот ли – они должны держаться как можно дольше. Обязаны. Помощь придет, обязательно придет! Ее надо только дождаться! * * * – Справятся ли!? Смогут ли!? Алексей метался по комнате, словно зверь по клетке. Софья наблюдала за ним со спокойствием каменной статуи. Сидела на подоконнике, покачивала ножкой в сафьяновом башмачке, наблюдала за игрой нашитого на сафьян жемчуга. Довольно скоро это надоело венценосному братцу. – Соня! Да что ж ты молчишь! – Да, такого мы не планировали. Тут Сулейман нас переиграл. Но если наши люди не смогут отбиться – грош цена и им и нам, – Софья пожала плечами. Она действительно так считала. Много ли стоит руководитель, который не умеет подобрать людей и делегировать полномочия? Да ничего не стоит. Она сделала все, что могла. В Крым направлено оружие. А защитники… Там есть Ромодановский, Мельин, Разины и Сирко. Хотя последние сейчас в Закавказье. Но если те, кого Алексей (ладно, она через Алексея) не справятся – грош цена и ей и ее планам. Смерть тетушки резко заставила ее почувствовать свою уязвимость. Она уйдет, а Русь останется. И какой она будет, какой ее сделают дети? Что может Софья – так это оставить им сплоченную и согласованную команду. Вот и проверка. И команды и ее лично на профпригодность. – И это все, что ты можешь сказать?! – Алешенька, а что мы можем еще сделать? Выдвигаться туда со всем войском? – Мы не успеем до осени. – Именно. На это турки и рассчитывали, кстати говоря. – Выбить нас из наших укреплений, перезимовать, закрепиться самим, а когда мы по весне подойдем, штурмовать их будет намного сложнее. – Вот. Ты и сам все понимаешь. Злись, не злись – раньше весны мы ничем помочь не сможем. Что отправили – то отправили. Припасов у них хватит с лихвой, корабли есть, армия тоже… что еще? – Я, я должен был быть там! А я не придал значения! Проморгал! – Глупости, Алеша! Софья отбросила назад тяжелую косу, посмотрела внимательно, холодно, жестко. – Ты не можешь быть везде. Физически не можешь. Ты уже повоевал со шведами – мало? Дай повоевать другим, иначе на всю Русь останется только один воевода – ты. Довольно! – Да я… – Я понимаю, что это нелегко. Но сейчас лучшее, что мы можем сделать – готовиться к весне. Зимой отправим им что сможем, а весной – поможешь. Но я думаю, что еще в этом году кое-что определится. – Но война-то одним годом не закончится. Софья только вздохнула. – С Турцией нам еще не один раз воевать. Хватит и на твою долю, и детям еще останется. Уверена. Алексей тряхнул головой и уселся за стол, успокаиваясь. Ну, раз Софья уверена… – Ираклий пишет. – И что ему надо? Евдокию Соня не слишком-то любила. А Ираклий ей вообще напоминал о Наталье Нарышкиной и Матвееве. То, что похоронить бы в глубинах разума, забыть и никогда не вспоминать. – Узнал про турок. Просит защиты и обороны. – И что ты ему отпишешь? – Что разумеется у него все будет. А то как же! И защищу, и обороню… Брат с сестрой переглянулись. Иван Морозов сегодня был занят, так что разговор происходил с глазу на глаз. Некому было съязвить: «и присоединю». Хотя дело обстояло именно так. Если они начнут осваивать Закавказье, то Картли и Кахети под патронаж взять сам Бог велел. В хозяйстве все пригодится. И все чаще Софья задумывалась об одном и том же. Сейчас Русь – многонациональный конгломерат, кое-как скрепленный на живую нитку обычаями и верой. Удержатся ли? Советский союз распался. Изнутри ли его развалили, снаружи ли – непринципиально. С этим, как с бесплодием. Внешние ли признаки тому виной, внутренние ли болезни – результат один и тот же. Детей не дождешься. Если веник развалился – значит, связывали плохо. А вот как получилось у них с Алексеем? Выстоит ли их постройка после их смерти? Часто ведь в истории бывали и великие изобретения, и гениальные правители, но… поколение, максимум – два и пшик. Опять пустота, опять начинай все сначала… Удалось ли им скрепить постройку так, чтобы она века простояла? А ведь ей уже не двадцать лет. Четвертый десяток размениваем. Сколько ей еще отмерено в этой жизни? Десять лет? Двадцать? Тридцать? Хотелось бы пожить подольше, но если завтра она умрет – сделанное ей должно выжить. Наследники и команда, команда и наследники. Справятся? Значит, она живет не напрасно. * * * В Черном море тем временем разворачивались боевые действия. В начале сентября турецкая эскадра атаковала Кинбурн. Фрол Разин смотрел на это, прищурившись. Эх, вот злился он на брата, когда Стенька ушел позвенеть саблями в Закавказье, а выходит, что ему-то тут веселее доля досталась! – Ишь, палят, – проворчал рядом старый приятель Леско Черкашенин.* – Чтоб вас, свиньи поганые, приподняло, да прихлопнуло… * названный брат Степана Разина, прим. авт. Фрол туркам и не того пожелал бы, но лаяться у всех на виду? Не атаманское это дело, ох, не атаманское! – Сколько ж у них орудий? – вслух подумал он. – Пожалуй, сотен пять будет, – Леско щурился на корабли. – Янычар своих хотят высадить. – Так и пускай высаживают, – Фрол усмехнулся. Несложно было понять, что турки будут штурмовать с суши. С моря-то только обстреливать у них и получится, это всякому понятно. А вот на суше… Было несколько удобных мест для высадки десанта. И каждое из этих мест Фрол приказал слегка… обустроить. И не прогадал. Для высадки турки выбрали место примерно в двенадцати верстах от Кинбурна, на песчаной косе. Фрол подумал немного и приказал готовиться к вылазке. Если дать врагам закрепиться – это не есть хорошо. Лучше дождаться, пока они высадят десант – и сразу атаковать. Сбросить их обратно в море, размазать по песку, напоить желтую пыль алой рудой… Турки хоть и неплохие вояки, да трусоваты. Если увидят, что тут до конца стоять намерены – отступят. Никуда не денутся. Шлюпки шли и шли – и в результате на берег высадилось примерно тысяч пять янычар. У Фрола и четверти от того не было, но казаки век числом не воевали, брали умением. Вот и в этот раз… Не успели турки даже начать рыть укрепления, как на них обрушилась волна огня. Залпового. Раз, другой, третий… расстреляв елико возможно больше патронов, Фрол махнул рукой, приказывая идти вперед. Русские бросились вперед, как сумасшедшие. Тем более, что сам атаман Разин возглавил атаку. С саблей наголо, с горящими глазами – он был страшен. Перед казаками был их исконный враг, который пришел на их, действительно их землю и собирался на ней пакостить. И как такого отпустить неубитым? Турки заколебались, но тут командующий турецкой эскадрой заметил, наконец, что его солдат бьют – и теперь солоно пришлось уже русским. Потому что турецкие корабли, приблизившись к берегу, прошлись огнем по русскому войску. Долетело далеко не все, но и этого хватило. Фрол почувствовал, что его тоже зацепило, ну да и черт с ней, с раной! Сначала сбросить турок в море – потом все остальное. В ответ русские артиллеристы развернули пушки – и достойно ответили турецкому флоту. Те приостановились – и Фрол опять повел казаков в атаку. Тут уж не сплоховали турки – и отсекла полководца с небольшой группой преданных ему людей от основной массы казачьего войска. Фрол даже и не подумал пробиваться назад. Им же хуже! Пока рука не устанет – он будет рубить! А коли поляжет – судьба такая! Впрочем, пробившийся к нему с десятком солдат, Леско Черкашин помог другу выбраться из западни. Воодушевленные его подвигом, казаки опять бросились на врага – и опять отступили под огнем неприятеля. И – пошли в атаку в третий раз. Фрол сдаваться и не собирался. Он рубил, колол, бил кинжалом, пока рука не устала, а потом все равно рубил и колол, до того предела, когда красные круги в глазах плывут уже не от ярости, а от усталости. Но не сдаваться же теперь!? Он сбросит мерзавцев в море, только б рыба не передохла, турок нажравшись! И турки дрогнули. Казаки медленно выжимали их с захваченной земли, прижимали к морю, чуть ли не зубами вцеплялись в горло – и турки дрогнули. Побежали, уже не помышляя о том, чтобы закрепиться на косе. Войско во главе с Фролом преследовало их так, что только десятой части янычар удалось погрузиться в шлюпки и отчалить к кораблям. На память казакам осталось несколько сотен трупов, множество раненых и два десятка трофейных знамен. Но это была только первая схватка. Становилось ясно, что до весны больше нападения ожидать не придется. Сулейман не надеялся, что так легко справится с русскими, но если бы удалось? Почему бы нет… Но у него были планы и на весну. Просто сейчас он соберет войско побольше – и будет штурмовать не с наскока. Медленно, расчетливо… Фрол понимал это. И отлично понимал, что оборона ляжет на его плечи. Что ж. Они и не такое вынесут! * * * Зима ознаменовалась мирными переговорами в Европе. Не получив зерна, Людовик был весьма и весьма недоволен. Это Софья потирала руки, понимая, что они сильно сэкономят за чужой счет. Швеция, например, то есть те ее провинции, которые достались русским, в этом зерне весьма нуждалась. После войны-то? На которой всегда и везде страдают крестьяне. То войско по посевам пройдет, то полк в деревне остановится. А есть и еще такое слово «реквизиция». Причем платить ни одна из сторон не собирается. Пусть спасибо скажет, что жив остался. Разумеется, просто так раздавать зерно никто не собирался. Все происходило в обмен на честный труд. Мужчины восстанавливали разрушенные укрепления шведских городов, женщины кашеварили, стирали, да мало ли работ найдется на стройке? Так что постепенно все утрясалось. Хотя бы люди с голоду не умирали. Кстати, эти неумирающие бегом бежали из той части Швеции, которая принадлежала шведам. Там-то караван с зерном не отмечался. Но это – в Швеции. А вот во Франции вспыхнули бунты. Один за одним, один за другим… и Людовик вынужден был запросить мира. Можно воевать, но не тогда же, когда под тобой трон шатается – медленно, но отчетливо! Впрочем, пока мирные переговоры особых результатов не давали, потому что Людовик не собирался уходить просто так – воевали ж! Силы тратил, деньги тратил, а теперь проваливай, несолоно хлебавши? Нет, так дело не пойдет! В свою очередь объединение, которое получило название Аугсбургской Лиги, не собиралось отдавать Людовику чего-то завоеванного. Извините, но тут и свои хозяева есть. И им не хватает! А еще вы лезете с королевским-то рылом! Так что в Европе пока установилось хрупкое равновесие без войны. Но надолго ли? В любом случае, до турок никому дела не было – своих проблем хватало. Что у Людовика, что у всех остальных. Какую-то помощь втайне обратившийся к Людовику турецкий посол таки получил – людьми, деньгами и прочим, но именно, что какую-то. Кое-как, а можно и вовсе никак. Хотя куда им привередничать? * * * Ознаменовалась зима и еще одним событием, на которое мало кто обратил внимание. Да оно почти никого и не касалось, кроме… – Володя просит разрешения на свадьбу. – Вот как? – Софья была искренне удивлена. – Братик что – уже нагулялся? Алексей, который и читал письмо, сидя на столе, небрежно пожал плечами. – Может, и нагулялся. Возраст-то не детский уже. И верно, женить бы пора. – Пора. А на ком? – Он пишет, что это черкешенка, знатного рода. – Красавица, разумеется? – Софья покривила губы. – А что еще требуется от женщины? – подшутил ее супруг, поднимая глаза на Соню – Не ум же! – Да-да, это так печально, когда жена умнее мужа, – поддакнула Софья. – Вот видишь, дорогая, ты сам все прекрасно понимаешь. Царевна фыркнула. – Ну и пусть женится. Ему что в приданое дадут? – Он пишет, что ее отцу принадлежат богатые земли. А это – единственная дочь. – Остальные его дети – что? – Поумирали. Кто от чего. – Сыновья есть? – Есть. – Потом надо будет посмотреть, что там за семейка, – задумалась Софья. – Да, Алеша, ты по медицине проект смотрел? – Смотрел. – И? – Соня, у нас нет столько денег, – вздохнул Иван. – А найти их надо. – Не с неба ж они упадут! Сколько ни молись, а оттуда только один раз упало – и то манна, – огрызнулся Иван. – Только вот что мы с ней делать будем, если допросимся? – Кушать, – Софья тоже не выбирала выражений. – Большой ложкой. Ребята, мы из-за плохой медицины чуть ни не семь из десяти младенцев теряем – каково?! А все знахарки… – Так не все ж они плохи! – Но и хороши далеко не все. Так что хотите, ребята, не хотите, а надо. Муж и брат переглянулись. Силу этого коротенького слова в устах царевны Софьи они отлично знали. Надо? Будет! И даже не надейтесь отвертеться. * * * С женитьбой Владимира получилась такая история, что Софья хохотала до слез. Вот уж и верно – свято место пусто не бывает. В этой истории Степан Разин на Лону не бесчинствовал, потому и знатная персиянка осталась неутопленной. Его заменил Еремей Гвоздь. Сей достойный человек ходил под Мазепой, а когда оного гетмана покритиковали за союз не с теми силами, решил уйти в свободное плавание. Сколотил ватажку и промышлял разбоем там, куда не дотягивались цепкие казачьи руки. В том числе и в Кабарде и у черкесов. Там-то ему и попала в руки знатная черкешенка. По преданиям, род свой ее отец вел чуть ли не от Салтанкула-мурзы, того самого, которого казнил Иван Грозный. Да, вроде бы казнили не только Салтанкула, но и его жену с младенцем, но… младенец же! Шестимесячный! Кто их там друг от друга отличит? Особенно если мать уверяет, что это ее чадо? Вот якобы сего младенца спрятали верные люди, вывезли и вырастили. И получили черкесского князя. Если быть точными – Черкасского. Жили князья, Не тужили, последний сына родил, дочь – которые и попались татям. Вообще, у него было трое сыновей, но один был болен чахоткой, второй собирался в монастырь, а третьего сына, увы, вернуть не удалось, воскрешать из мертвых мог только Христос. А вот дочь… Каким унижением это оказалось для гордой черкесской княжны – сложно судить. Факт тот, что Владимир, разогнав ватагу негодяев, получил девчонку в качестве трофея… и едва успел вынуть из петли. Черкешенка с красивым именем Марджанет не желала жить опозоренной. Ну а Владимир вовсе не хотел видеть висящих в петле красавиц. К тому же романтика, убитые негодяи, освобожденная княжна, царевич… стоит ли удивляться, что два одиночества нашли друг друга? Ну а нескромные владения Черкасских стали наградой Владимиру. Хотя женился он не ради приданного. Он-то, сын русского государя! Безутешный отец получив обратно хотя бы дочь, всем сердцем полюбил и зятя. Он-то смирился, что род его пресекается и все отойдет младшей ветви, а тут такая радость! Владимир тоже порадовался. Теперь, обосновавшись в Закавказье на законных основаниях, он собирался укрепиться, значительно расширить свои владения, заключить договор с шахом Аббасом – и дать Турции по рукам уже на законных основаниях. Теперь-то русские тут не на правах завоевателей! Теперь тут владения русского царевича, а свое этот народ защищал всегда. Глава 7 1695 год, лето В Европе устанавливалось хрупкое равновесие. Пфальц Людовику не отдали, но еще кусок Нидерландов он под шумок присоединил. Да и пара германских княжеств готовы были упасть ему в руки, измотавшись от военных расходов. Что было обидно для Людовика – тот самый кусок земли с каналом ему не достался – и явно не достанется. Испания объявила, что берет это строительство под свою руку, курфюрст радостно согласился с этим – и дельта Рейна была объявлена испанским владением. Тут уж возмутились все остальные, но дон Хуан (вот уж кого черти никак не приберут) сделал вежливое лицо и объявил, что сие даже не его владение. Самому ему не под силу. А вот совместно с русскими… Откуда русские? Так у него жена с Руси. Вот государь московитов и порадел родственничку. Курфюрст согласен? Так он уж давно согласен. И нечего руки тянуть к нашему каналу! Людовик сильно расстроился, как и все остальные. Канал-то сулил бешеные прибыли, форменное золотое дно получается. Но это – потом. Сейчас его еще достраивать, а достраивать никто кроме русских не будет, просто потому, что не умеет… Ладно. Пусть пока строятся, а там, случись что – и новую войну затеять можно. Людовик искренне считал, что все хорошее, лучшее и приносящее деньги должно принадлежать ему – и не собирался оставлять такой лакомый кусочек в чьих-то руках. Чуяло сердце дона Хуана – не миновать им еще войны. Но это потом, потом… а сейчас – Людовику крепко дали по рукам. Леопольд порадовался победе и обратил взгляд на Турцию. И тут выяснилось, что Турция удачно занята войной с Русью. А Польша и Венгрия остались… ну, не практически без присмотра, но! Другого-то случая может и не представиться! И Леопольд с Людовиком потерли руки. Друг с другом они планами не делились, а потому и кандидаты на польский престол у них разошлись. У Леопольда это был Лещинский, у Людовика – Конти. Венгрия? Людовик на такие мелочи не разменивался, да и не хотел еще раз связываться с Леопольдом, понимая, что не потянет сейчас такие военные расходы. А вот Леопольд был недоволен. Ракоци не просто укрепились, они еще и продолжились в Ференце Третьем. Вот ведь… проклятое семя! И не изведешь их! Пробовал – не получилось! Теперь выход один – спровоцировать беспорядки у поляков, а под это дело, пока русские будут заняты там, просто устранить мешающую ему семейку – и посадить в Венгрии кого-нибудь своего. А вот кого? Ракоци, будь они неладны, за это время так пропололи ряды соперников, что шансов найти кого-то нужного в Венгрии просто не было. Да и не надо! У себя найдем! А нужные документы сделать несложно! Надо посмотреть, может остался кто-то из Батори… Но пока – Лещинский. И Леопольд рьяно взялся за дело. * * * – Государь, к нам просит приехать Иоганн Бернулли. Алексей Алексеевич посмотрел на сэра Ньютона. Пожал плечами. – Пусть приезжает. – Он хотел бы жить на Руси и работать с нами. И просил меня… – Составить протекцию и узнать, возможно ли это? Возможно. Про Бернулли Алексей не слышал – ему это было неинтересно, но чем больше умных людей приедет на Русь – тем лучше. – Я сейчас напишу бумагу. Деньги казна выделит, хотя и не очень много. На приезд сюда и первый год хватит, а дальше посмотрим по полезности. Исаак кивнул. Государь его особо не контролировал, деньги выделял на исследования по первой просьбе, но и отчета требовал. Получил деньги? Предоставь полный отчет – на что ты их потратил, какие были проведены опыты, сколько людей нанято… да, и сколько учеников привлечено к твоим опытам? И контролировать тебя будут и твои же коллеги – и люди со стороны. Система строилась так, чтобы избежать злоупотреблений с обеих сторон. Не допустить и бессмысленного разбазаривания средств – и в то же время не ограничивать полет научной мысли. Часто ведь бывает так, что исследование, сам по себе незначительное, но оно есть. И второе, и пятое, и десятое, а накопится их с полсотни – и кто-то обобщит. И скажет, что земля вертится. – Кстати, сэр Исаак, прошу вас посмотреть сии чертежи и сказать – достаточно ли вам будет места? Проект еще одного здания университета Софья чертила сама, вспомнив юность. – Государь? – Расширяться вам надобно. Прирастать отделениями. Вот это – будет в Новгороде. А там и еще где пристроимся, благословясь. – Государь! – Умные люди – основа любого государства. Коли оно на науке экономить будет, так и долго не продержится. Исаак был полностью согласен. Жаль, что в его родной Англии так не думали. – Под силу ли нам это, государь? Война ведь у нас с турками? – Ну и что? Та война еще лет пять протянется. У них сил недостанет нас выбить, а у нас – чтобы с ними за одну битву разобраться. А потому воевать нам еще долго. А жизнь-то продолжается. – Да, государь. Спорить ученый и не собирался. Хочет государь строить Университет – дай-то Бог! Дело сие вельми нужное! Часа полтора прошло, как Исаак ушел с бумагами, а Алексей все стоял у окна, глядя туда, где плескались волны Азовского моря. Как же ему хотелось туда. В Крым! Увидеть, как колышется степная трава под конскими копытами, почувствовать сладковатый запах цветов… Нельзя. Права Соня, во всем права. И ни к чему он там – сейчас все бои идут на море, и полководцев воспитывать надо. Пусть оперятся, пусть взлетят сами. Им воевать, ему править. Куда делась его юность? Взмахнула крылом, поманила голубыми глазами – и исчезла. Нет ее. И любимой женщины тоже нет, и не будет уже. Есть корона, есть семья, есть долг… На плечо легла маленькая ладошка. – Алешенька? Софье не надо было объяснять, в чем тут дело. Одного взгляда хватило. Хандра у брата, чего уж там. И как ее развеять – вопрос. – Держись, Алешенька. – Соня, а ты счастлива? Софья пожала плечами. – Да. – А почему? – Потому что у меня есть все, что надо для счастья. Я жива и здорова. Мои родные и близкие живы и здоровы. У меня есть дело, на которое и жизни не жалко – и я с ним успешно справляюсь. Разве этого мало, Алешенька? – Много. Но достаточно ли для счастья? – Мудрому – достаточно. А дураку и луну с неба достань, все не хватит. – Мудрая ты у меня, Соня. Только почему мне так тоскливо? – Потому что ты мужчина. Тебе бы развеяться, на охоту съездить – нет? – Не хочу. – Тогда давай плюнем на все. Поедем в Дьяково, по лесу погуляем, в речке искупаемся… хочешь? Как в детстве? Алексей улыбнулся сестре. – А семьи? – А мы только Ваню возьмем. Поехали? – Поехали. Ульрике было сказано, что супругу надобно отъехать по ОЧЕНЬ ВАЖНЫМ ДЕЛАМ. Государственным. И никак иначе. Не скажешь ведь правду, что затосковал мужчина? Гулять от жены не хочется, а развеяться надо. Никто бы и не поверил, что эти люди государством управляют. Царь-государь, князь Морозов и княгиня, как в детстве, босоногие, простоволосые, два дня подряд удирали в лес, валяться в утренней росе. Втайне от всех, включая и охрану. А зачем идти к вершине, если ты даже такой малости себе позволить не можешь? Смеялись, собирали ягоду и тут же съедали ее, купались в речке, ловили рыбу на самодельную удочку – и хандра отступала. Они же вместе! Они всегда будут вместе, как бы ни повернулась судьба. Смерть – это всего лишь миг, тот, кто уйдет первым, обязательно дождется остальных. А пока – есть только жизнь. И верхушки сосен на фоне прозрачного неба, и дубы, под которыми так приятно прятаться от летнего дождичка, и тонкие стволики белых берез… Все то, ради чего и жизнь положить не жалко. Не сражаясь, нет. А вот так, день за днем, принимая необходимые решения, вытягивая свою лямку, просто потому, что ты царь, ты должен… Хорошо, что рядом с тобой есть твои близкие. А то бы и хребет с натуги лопнул. * * * – Куда это отец уехал? Александр был заинтригован. Обычно Алексей Алексеевич привлекал его к государственным делам, хотя бы часика на три-четыре в день. Учил, объяснял, почему именно так, а не иначе, а сейчас вот уехал без сына. Куда бы? И зачем? Алена поболтала ногами под широкой юбкой. Брат сейчас сидел за столом, учил шведский язык, а она примостилась на подоконнике с книжкой. И рядом, и не отвлекала, да и удобнее так… – Они в Дьяково поехали. Развеяться. – Они? – Мои родители и твой папа. – Маму не взяли? Александр был чуть обижен за мать. Но… – Не сердись на них. Твой отец и твоя мать любят друг друга, я-то вижу, но сейчас родителям нужнее побыть вместе. Тетя Уля ведь с ними в детстве не была, а они сейчас хотят туда вернуться. Хотя бы на пару дней, понимаешь? Саша задумался – и кивнул. – Да, пожалуй, понимаю. – Вот увидишь – твой отец вернется, привезет маме какую-нибудь игрушку и будет особенно ласков. И она будет довольна. Он ведь не изменяет ей, как в той же Европе водится, просто хочет обо всем забыть. Так бывает… Ревность и недовольство погибли в зародыше. Алена внимательно наблюдала за двоюродным братом. А мама была права – управлять мужчинами можно, и братом в том числе. Хотя управление это другое. Это для своей выгоды, это когда человек не понимает, что с ним делают, а она так с Сашей не поступит. Она брата любит, и все для него сделает. Как сейчас, например, к чему ему переживать по надуманному поводу? Боярышня Морозова улыбнулась наследнику русского престола. – Яблочко будешь? – Пожалуй. Попроси принести. – Вот еще! Пошли лучше, на кухне стащим? – Ленка! – А что – слабо? Совсем наследником стал, да? Яблоки воровать теперь не для нас, мы важные… В девочку полетела маленькая подушечка с кресла, но та уже спрыгнула с подоконника – и подушка вылетела в сад. – Пошли-пошли! Хотя развеешься, а то скоро совсем позеленеешь. – Вредина ты! – И еще какая! Но яблоки таскать с кухни она брата уговорила. И подумала, что лет через десять, а то и двадцать, когда они станут совсем старыми, как мама с папой, Сашка будет править, а она будет при нем… было ли в истории Руси такое, чтобы государь яблоки с кухни таскал? А вдруг? * * * Англия молилась за добрую королеву Анну. Ее величество опять была в тягости. Проведя удачный опыт и получив здорового, крепенького и крикливого мальчугана, ее величество решила повторить опыт. А что? Один ребенок хорошо, а два лучше – это раз! Чего Георг не знает, то ему и не повредит – это два. И вообще, раз у него дети долго не живут… лично ей надоело хоронить своих малышей! Вот! Хорошо бы в этот раз родилась девочка… Георг, кстати, думал, что это его ребенок и вовсю ухаживал за супругой. Приносил цветы, дарил украшения, говорил комплименты – Анна не верила, она отлично знала, что у нее отекают ноги и появляются некрасивые пятна на лице, но было приятно. Но в этот раз он был грустным. – Дорогая, пришло письмо от твоей сестры. Анна помрачнела на глазах. Да, Мэри не повезло так, как ей, и каждое письмо ее величества Марии Шведской было пронизано глубокой грустью. У сестры было уже три ребенка, мальчик и две девочки, в связи с чем ее поедом грызли свекровь, требуя еще одного мальчика. Муж не любил супругу и устраивал скандалы, а чаще просто не замечал. Придворные были непочтительны, страна разорена войной… было от чего затосковать. И в этом-то письме ничего нового не будет, только она расстроится, но прочитать надо, и ответить тоже… Ан нет. Кое-что новое было, от чего Анна расцвела улыбкой. – Мэри собирается приехать в гости. Я пришлю ей приглашение ближе к рождению ребенка. – А ее супруг…, – прощупал почву Георг. – Не против. У него сейчас новая фаворитка, так что Мэри решила временно уехать. – Неужели он настолько… Честно говоря, фаворитки были у всех монархов, Георг и сам был не без греха, но не выставлять же их напоказ? Вот еще не хватало! Не будешь уважать жену – быстро окажешься родственником оленя. – Нет-нет, она не пишет впрямую, кто и что, но, конечно, догадывается. Да и свекровь не устает намекать… Анна поморщилась. А ведь могла она выйти замуж за Карла. Могла и оказаться на проигравшей стороне, и ее бы сейчас пилила Гедвига Элеонора. Могла. Так что сестру она примет и сделает все возможное, чтобы Мэри было хорошо дома. Хотя возможно ли им дружить сейчас? Она – в Дании, Мэри в Швеции, две страны долго воевали, пусть война и окончилась, но ненависть из людских сердец так просто не вытравить. И… едет ли Мэри просто так? Или…? * * * Ее величество как в воду глядела. Действительно, пожив в родном Лондоне примерно с десять дней, поплясав на балах и вволю поулыбавшись галантным кавалерам (Анна подозревала, что улыбками дело не ограничилось, но стоит ли в чужом глазу соломинку искать, когда в своем уже целая лесополоса проросла?) Мэри перешла в атаку. И для начала заявила сестре, что той, как королеве Англии, теперь совсем не по пути с Данией. Анна только пожала плечами. – Мэри, давай не ссориться? Со Швецией мне тем более не по пути. Я не забыла, чьи корабли пришли к Копенгагену. Если бы твоему супругу все удалось… – Ты просто погостила бы у меня. И все. Карл не причинил бы тебе вреда. Ее величество и сама с трудом верила, но – вдруг? Анна и не поверила. Пожала плечами, уже начавшими заплывать жирком и теряющими форму. – Теперь нет смысла об этом говорить. Война окончена. Или…? – Если ты поддержишь Карла, все еще может поменяться. – Для начала, я поссорюсь с мужем. – Но ведь воевать с Данией не обязательно? – Мэри, не считай меня дурой! – Анна отвечала излишне резко, но она и правда злилась. – Ты всерьез думаешь, что Кристиан останется в стороне, когда речь пойдет о союзниках? Что Георг не поймет ничего? Что я разрушу свою семейную жизнь? Да и если бы я была такой дурой – все равно я бы ничего делать не стала. Просто потому, что не могу. Англия сейчас не та, что во времена нашего отца, даже на этом крохотном кусочке, на котором я правлю, не обходится без бунтов и набегов. Мы разобщены – и я молюсь, чтобы никому не пришло в голову нас завоевать. А уж влезать самим… – Просто помочь. Не надо никуда лезть, просто поддержи нас, вот и все. Или хотя бы не поддерживай московитов! – Мэри, ты не видела русских в бою. – А ты? – Я видела. Я не хочу, чтобы они были моими врагами. Я и детям это завещаю. Пусть ссорятся хоть с французами, хоть с испанцами, хоть бы и со шведами, но с Русью воевать не надо! Никогда! Это страшные люди. – И чем они тебя так напугали? – Тем, что они ничего не боятся. – Ничего не боятся только глупцы. – Это верно. И у них, конечно, есть страхи. Но… в бою они другие. Если они решают стоять до последнего, они так и поступают. И стоят, и не кланяются пулям, и неважно – больше их или меньше, чем врага. Они умирать будут, сомкнув зубы у него на горле. Мария покривила губки. – А если врагов будет слишком много? – Они переждут. Отступят, затаятся – и придут, рано или поздно. А не они, так их дети, внуки, правнуки, они не забудут и не простят. И однажды враг услышит «прощай», сказанное русским. – Но хотя бы нейтралитет ты мне можешь обещать? – Не могу, Мэри. Если вы решите опять драться с русскими… хотя два раза у вас уже было – и чем это закончилось? Вы потеряли все, что могли. Так вот, если решитесь – Алексей Алексеевич обратится к Кристиану, тот сообщит Георгу – и мы принуждены будем воевать на их стороне. Я не откажу супругу. Я мечтала бы о нейтралитете, только мне его не дадут. – Ты меня предаешь? – Ты не думала обо мне, когда твой супруг нацелил пушки на Копенгаген. Прозвучало достаточно резко. Анна понимала, что сестра не виновата, но страх остался еще с той поры. Беспомощность так легко не забывается, то страшноватое ощущение, когда другие решают, жить тебе или умереть – и как. – Энни! – Мэри, давай прекратим это разговор. Мы ничего не добьемся, кроме ссоры. Мария Шведская задрала носик и хмыкнула, но послушно заговорила о погоде. Она говорила мужу, что это бесполезно, но Карл настоял? Вот и отлично. А она повидается с сестрой, развлечется… какими глазами смотрел на нее тот молоденький виконт, вот так и понимаешь, что ты еще очень даже привлекательна для мужчин! А недовольство мужа? А ей не привыкать! Пусть хоть с утра до вечера обижается вместе со своей бешеной мамочкой. Она отдыхает от них обоих. Вот! * * * Для Григория Ромодановского лето тоже прошло достаточно спокойно. Согласно утвержденному плану, можно сказать. Поставлялось оружие и боеприпасы, везлись через Азов к казакам, везлись от них военные трофеи, Мельин – тот вообще из моря не вылезал, отправляя на верфи то галеру, то шебеку, то еще что… Прошлое лето для Сулеймана завершилось не то, чтобы разгромом, но собрать силы ему было затруднительно. Собрать, перебросить, да и полководца найти – насчет своих талантов Сулейман не обольщался. Ему до предка, как от Азова до Индии пешком.* * имеется в виду Сулейман Великолепный (Кануни), прим. авт. Тот Сулейман водил войска в атаку. Этот же вынужден был искать полководца, да не всякого. Оставить Топкапы он сам сейчас не мог – не на кого. Визирь слаб, остальные просто стервятники. Значит, с войском он не пойдет. И полководец нужен такой, чтобы воевать умел, а вот сесть на трон не желал. Но где такого найти? Вот ведь сложность… К тому же и диверсии радости не добавляли. Сулейман не был обучен статистике, но что-то подозревал. То там поставят в армию негодное зерно, да настолько негодное, что съев его, целый полк едва в мучениях не помер. То воду в колодце отравят, то лошади погибнут, то на верфях пожар, то на складе с боеприпасами… совпадение? Э, нет. Такие совпадения на двух ногах ходят. А вот как их поймать? О продажности своих чиновников Сулейман догадывался. А значит, пока у шпионов не кончатся деньги, они так и будут находиться среди порядочных людей. И что самое плохое – русским такого же не устроишь. Никак! Некому потому что! Где они-то своих людей нашли? Про царевичеву школу Сулейман слышал, но полагал ее аналогом янычарского корпуса и даже слегка сочувствовал русскому государю – не знаешь ты, бедолага, какой хомут сам для себя гнешь, своими же руками. Да и потомкам твоим расхлебывать достанет! Так что война с Русью грозила перейти в затяжную стадию. Ну и пусть, дело житейское. Это в короткой войне важно, кто победит. А в длинной – кто первый выдохнется, так-то. Хватит ли у Руси сил и средств, чтобы конкурировать с Османской империей? Ой ли… * * * Оспа. Как много в этом слове… В двадцатом веке ничего особенно страшного в нем не видят – прививка и никаких забот. А вот в семнадцатом… Вымирали целые города. Страшно было всем, от нищего до короля. Наверное, на всю Испанию не боялась одна Маша. Ну и ее свита. Дети тоже могли не бояться, хотя и не догадывались. Метод прививки от оспы на Руси разработали давно, просто не обнародовали. К чему? Прививали потихонечку народ при монастырях, благо, коровья оспа часто встречалась, говорили всем, что это благословение и обещали помолиться за здравие. Люди переносили прививку – и практически не болели. Или проходила болезнь не тяжелее насморка.* * вакцинация по типу Дженнера, прим. авт. Даже дон Хуан, хоть и не знал, но мог не бояться оспы. Привили его потихоньку, в бане, посреди процедур и массажа – принц и не заметил царапины на плече. Мало ли где, мало ли как – бывает… Софья не хотела лишиться союзника от разных случайностей. На Руси это было. А вот в Испании эпидемия свирепствовала вовсю. Что самое печальное, жертвой оспы стал и его величество Карлос. Болезнь не пощадила монарха, который свалился, когда эпидемия уже шла на убыль.* * авторский произвол. В РИ Карлос умер в 1700 году, т. е.на пять лет позже и не от оспы, а просто по причине многочисленных генетических дефектов. Прим. авт. Самое печальное, что никто особенно и не горевал по этому взрослому ребенку. Понимали, что оспы его величество не вынесет, что это смертный приговор – и все равно не горевали. У людей Карл ассоциировался с закатом Испанского Золотого века, так что умрет – и Бог с ним. Намного большую тревогу вызвал у тех же придворных дон Хуан, который сидел у постели сводного брата, позабыв про сон и еду. Маша просто силой уводила его оттуда, подменяя супруга, за что и получила прозвище Милосердной. Никто, в том числе и дон Хуан, ведь не знал, что она просто не боялась болезни! А вот супруга Карлоса почему-то не рвалась разделить с ним ложе или поухаживать за больным. Боялась. Трусила, заперлась у себя в покоях, ежедневно окуривала их ароматными травами, молилась, рыдала – и все равно не убереглась. Свалилась с той же болезнью. Выжила, но красивое лицо оказалось непоправимо испорчено оспинами. А вот Карлос… Его величество скончался на пятый день болезни, не приходя в сознание. Испания погрузилась в траур. Наследником был объявлен старший сын дона Хуана, регентом – сам дон Хуан. Все рыдали и страдали – и тут ее величество Мария увидела свой шанс. Заявила, что беременна, и потребовала, чтобы трон наследовал ее ребенок! Вот! Испания замерла в ужасе. Рыжую немку не любили, и если бы дон Хуан вздумал сажать ее на трон хорошим бы это не кончилось. По счастью, мужчина не был обделен здравым смыслом (да и жена поделилась). Он приказал посадить ее величество под замок, приставить к ней одних женщин и распорядился ждать, не оставляя ее одну ни на минуту. Ни днем, ни ночью… пока не родит! Якобы – для услуг и помощи. Или чтобы она с горя с собой не покончила. С какого? Так горе же! Муж умер! А испанская королева и вдова испанского короля, тем более – вдова бездетная это две большие разницы. Пока бездетная. Испанские сеньоры и дуэньи восприняли просьбу его величества очень серьезно – и заняли места на страже у покоев королевы и в ее покоях. Кой мужчина! Голубь бы не пролетел для непорочного оплодотворения! Спустя три месяца стало окончательно ясно, что ее величество не беременна – и дон Хуан с громадным удовольствием отправил ее… нет, не в монастырь. Хотя очень хотелось, для красоты – в тот, где померла мать Карлоса, им к коронованным стервам уже не привыкать. Вместо этого он благородно отправил королеву в Толедский алькасар – некогда резиденцию королей Кастилии и даже назначил ей неплохое содержание. Посылать родственникам что-либо у нее не получится, да и приглядывать за ней будут строго, но это все же не монастырь. Марианна была в ярости, но на регента это уже совершенно не действовало, равно как и ее истерики, крики, скандалы, шантаж и угрозы. Курфюрст Пфальцский ему и так был по гроб жизни обязан, а чем еще они могут угрожать? Разорвать союз? Приятного аппетита Людовику. А в основном для Испании оспа оказалась куда как более заметна, чем смерть короля. Все равно за него, по большому счету, правил дон Хуан, а тот никуда не делся. Пусть теперь правит за сына, пока тот не войдет в возраст. Да и его жена… хоть и русская, а неплохая, вроде как? Период смены власти прошел бы для Испании нормально и спокойно, если бы не Людовик. Надо же было ему отыграться за поражение при Пфальце? Надо! И он заявил свои претензии на трон Испании. Не лично свои, своего внука на том основании, что в его роду были и Анна Австрийская, и Мария-Терезия, а в Испании допускается наследование по женской линии. Все лучше, чем бастард или сын бастарда! Испанцы такому повороту дел не обрадовались – и это мягко сказано. Да, Филипп был не особо хорошим правителем, Карлос тоже, но последние лет пять были вполне терпимы. В отличие от деда, отца и брата, Хуан понимал, что с дохлой овцы ни шерсти не настрижешь, ни мяса не получишь, а потому решил сначала дать народу нагулять хоть какой-то жирок. Товары и серебро из колоний поступали регулярно, пиратов приструнили, пошлины и налоги снизили, инквизиция перестала зверствовать, появились рабочие места – одним словом в Испании стало возможным жить, а не выживать, стиснув зубы. И тут – здрасте вам! О положении дел во Франции испанцы были и наслышаны, и налюбовались на тех, кто сломя голову бежал из под правления Короля-Солнце. Да и скандалов с именем Людовика была уже связано… Испанцы, так уж вышло, были очень набожными, а у Людовика даже фаворитка черные мессы, говорят, служила. Это ж какой там бардак творится?! Нет, не надо нам такого правителя. Это на словах его внук править будет, да на бумажке, а на деле – Луи никого из-под своей мягкой лапки не выпустит. Так что Испания не делилась на два лагеря – тех кто за и против, люди не спорили, не пытались кого-то убедить. Все твердо знали, что Людовик им не нужен. Ни в каком виде. Примерно это и заявил дон Хуан французскому послу. Мол, извините, у нас тут законный государь есть, его величество Мигель, король Испании. На четверть Габсбург, наполовину Романов, благородных царских кровей, так что – извините. Уж всяко это больше, чем у вашего Людовика-Солнце. И посмотреть еще надо, кто тут бастард.* * есть историческая версия, хотя и неподтвержденная, что отцом Людовика 14-го был не Людовик 13-й, а кто-то другой. Как вариант – тот же кардинал Ришелье или Мазарини. Не подтверждено, но – возможно? Прим. авт. Французский посол оскорбился и принялся угрожать. Наткнулся на равнодушие со стороны дона Хуана и отступил. Отписал Людовику. И может быть, даже обошлось бы без войны, может быть… Но жадность определяла бытие. * * * – Будем воевать – или нет? Людовик не советовался со своей супругой, он, скорее, размышлял вслух. Благо, слушать ее величество умела. Ей-ей, он понимал, почему на ней женился Яков. Красивая, даже после вторых родов (да-да, недавно жена подарила Людовику прелестного сына, названного Жаном Филиппом), неглупая, очаровательная, тактичная, а как она умеет слушать! И не только слушать, но и слышать, что немаловажно. Анна соединила в себе черты как Атенаис де Монтеспан, так и Франсуазы Скаррон, взяв от обеих его любовниц самое лучшее. И кроме того – было в ней нечто неуловимое, какая-то загадка, тайна… что-то такое, что Людовик никак не мог разгадать. – С одной стороны – денег сейчас в казне практически нет. С другой – очень лакомый кусочек. Да и недовольные там наверняка найдутся, если поискать, бунты спровоцировать, опять же, Нидерланды – Испания сейчас откусила себе очень неплохой куш, а к чему им столько земель? Надо, надо повоевать. – Стоит ли, сир? Испания не сама по себе, за ними стоит еще и Русь. – Русь? Московия? Пфффф…. Раздражение в голосе Людовика было ненаигранным. Презрение, кстати, тоже. Памятна ему была попытка выдать дочь за русского принца и наглый отказ этих варваров! Как они вообще смели!? Им такую честь оказали, а эти наглецы… Гнев вспыхнул с новой силой. – Они сильны, ваше величество, и опасны. Даже турки опасаются с ними связываться. Анна говорила не просто так, на днях она получила письмо из Москвы. Царевна просила, если это возможно, отменить или отсрочить войну с Испанией. Не ко времени и не к месту. Вот если бы Людовик опять с Австрией сцепился – пожалуйста, а Испанию пока трогать не надо. Габсбурги ее довели до такого состояния, что соперником она еще долго не будет, а союзник хороший. – Плевать на этих московских ублюдков! – разъярился Людовик. – Сестра русского государя – жена дона Хуана. Полагаю, что русский царь не оставит родных без помощи, – раздельно произнесла Анна. До его величества так лучше доходило, когда он был в приступе ярости. – И на их мнимую принцессу мне тоже… и…! – Людовик расхаживал по кабинету и не заметил, как голубым льдом блеснули глаза ее величества. – Эти русские твари и… – дальнейшая речь его величества была достаточно экспрессивна и потому не попала в исторические хроники. Чего ему вовсе не стоило делать, так это говорить гадости о русских в присутствии королевы. Но кто же мог знать? А потому Анна мило улыбнулась супругу, скрывая злость глубоко в душе. – Вы правы, сир. Вы такой умный! Я счастлива находиться рядом с вами… И уже про себя, в мыслях: «Надеюсь, государь тебя так под землю закатает, что всемером не найдут!». Такой вот выверт сознания. Чем дольше Анна была вдалеке от родины, тем дороже становилась ей Русь. Стирались неприятные воспоминания, приукрашивались приятные, среди интриг и грязи французского королевского двора терем Кремля воспринимался чем-то далеким, чистым и родным. И задевать его грязным языком не стоило. Тем паче русскую царскую семью. Что-то Луи о своих людях так не заботился, как Алексей Алексеевич о русских! Анна собиралась жестко поквитаться с супругом. Как минимум, о каждом его чихе, о каждом движении армий будут знать русские. Как максимум? Она даже не предполагала. Но точно знала, что обиду не забудет. Людовик на супругу не смотрел. Он размышлял, что под эту войну надо бы прибрать к рукам канал между Дунаем и Рейном. Довести его до ума смогут и французские инженеры. А ведь золотое дно получится. Надо, надо воевать с Испанией. Сейчас, когда сил для сопротивления они еще не набрали, а взять с них кое-что уже можно – это будет несложная война. Небольшая, но победоносная. Вступиться за них некому, Лига распалась, у всех своих забот полно, а русские… Пусть медведей по улицам гоняют! Вот! * * * – Дон Хуан просит помощи. – Какой? Что там случилось? Алексей и сам мог предположить – что именно и где, но вдруг кто-то в Европе оказался оригинальным? – Людовик объявил войну Испании. – Вот ведь… неугомонный. Алексей Алексеевич выразился резче, но о королях обычно не говорят, что у них шило под хвостом. – Этот неугомонный ввел войска в Италию. Евгений Савойский с его легкой руки вторгся в Миланское герцогство. – Надо воевать, – коротко высказался Алексей. Софья кивнула. И интересы, и родственники – одним словом, надо! – Дон Хуан сам не вытянет, – заметил Иван. – Он многое сделал, но поддержать его особо некому. Педру поможет, но много он сам сделать не в состоянии. Австрия в войну не полезет, германские княжества тоже. Нидерландам самим бы отбиться, да и не любят там что французов, что испанцев. Англия? Не смешно. Кроме как на нас ему рассчитывать не на кого. Нет, может, он и справится, а может, и нет. Лучше ему помочь. – Что мы ему можем дать? – Не ему. Но есть одна идея, – Иван прищурился. – Надо сделать так, чтобы Людовику стало резко не до Нидерландов. – И у тебя есть предложения? – Одно – точно есть. Предложение было такое, что Софья охнула и схватилась за голову. – Ванька! Это ж… Оно не остановится! Оно пойдет и дальше косить людей! – Мы сейчас тоже воевать не можем. Деньгами поможем – факт, но в остальном – некогда. У нас турки. Кстати, и с ними надо бы что-то подобное. – Не получится. Потери будут намного меньше, чем хотелось бы… – Так ты согласна? – А если не получится? – А чем мы рискуем? – Мы – ничем. А вот те, кто будет исполнять, рискуют жизнью. – Они знают, на что идут. Софья посмотрела на мужа. На брата. И мысленно схватилась за голову. Им идея нравилась. Господи, а ведь это ее вина. Во многом – ее. И даже если она сейчас не согласится – все равно ребята сделают, как захотели. Если она не предложит ничего другого, а она попросту не знает, что тут можно предложить! Это она их такими сделала. Им ведь действительно плевать на всех, кто не русский, им не важно, сколько человек умрет в ходе этой войны… – Мальчики, там же и мирные люди! Дети, женщины, старики… – Мы постараемся выбрать момент. И скотину тоже. И вообще – такое уже было в истории. Софья только вздохнула. Да – было. Но… Такое ни один Бог не простит. Есть вещи, которые делать не стоит, но ребята все равно поступят по-своему. Только вот она остановить их не сможет. И самое страшное, что это – Ваня. Ее Ванечка, ее любимый муж. Нет таких преступлений, на которые не пошел бы капитал…? Да, примерно так. Ваня сейчас думает о своей стране – и экономит деньги, время, силы. А в итоге – ей страшно. Господи, ей так страшно… Кто же получился из ее мужа, из ее брата? Какие чудовища живут в их телах? Она старалась воспитать государя и его верного помощника, а что в итоге? И ведь они не осознают, насколько эта идея страшна. Она целесообразна, вот где ужас-то! – Ребята… не надо. Пожалуйста…. – Соня, мы не выдержим и турок, и французов одновременно. Ты же понимаешь, – Алексей смотрел даже и с удивлением. Как это так – сестра не осознает таких простых вещей? – Казна не настолько богата, а потому – придется играть грязно. – Это иначе называется, – глухо сказала Софья. – Неважно. Ты с нами? Впервые брат и сестра настолько пристально вглядывались друг в друга. Впервые настолько ослабла связь между ними. Впервые. Но потом Софья решительно тряхнула головой. – До конца – с вами. И у мужчин просветлели лица. Подумаешь там – приступ сентиментальности напал на женщину. Бывает даже с самыми лучшими, дело житейское. Этим вечером она долго разговаривала с протопопом Аввакумом. Постаревший, но не утративший ни сил ни хватки, священник, принял ее, как родную. Исповедь? Вот уж нет, скорее, обычное чаепитие, с вареньем в блюдечке, с сахаром вприкуску, с уютной вышитой скатертью – и тем страшнее был контраст между этой обыденностью и уютом – и ведущимся за столом разговором. И Софья не могла сказать, что ушла успокоенная. На душе по-прежнему скреб целый отряд тигров. Но… – Ты уверена, царевна, что другого выхода нет? – Есть, наверняка. Но это дольше, сложнее, мы затратим куда больше времени и сил, жизней наших солдат… – И все же, ты бы лучше поискала долгий путь? – Да. – Я попробую убедить государя. Но если мне не удастся? – Я приму его решение. И помогу во всем. – Царевна, ты не боишься на этом пути утратить душу? – Нет. Софья не договорила, но и она, и протопоп знали, как будет звучать остаток фразы. Я давно уже отдала ее. Но есть вещи, которым лучше оставаться недосказанными. К чести протопопа, он пытался. Пытался долго и упорно, почти десять дней, после чего отступился и махнул рукой. Царь считал, что именно этот вариант надо принять. Точка. Спустя десять дней Софья начала действовать. Стиснув зубы – начала. Выбора ей не оставили. * * * Получив от Софьи письмо, ее высочество Мария задумалась. Но сделала, как приказано – и отдала своей фрейлине указания царевны. Она верила – та найдет, как выполнить распоряжение сестры. Только вот результат ее пугал. Сильно… Идея Ивана была чрезвычайно проста. Армию можно остановить другой армией. Или – болезнью. Так поступили монголы, осаждая Кафу, так поступил с индейцами Кортес – ничто не ново под луной.* * 1346 год – монголы, 1518 – Кортес. Увы… сволочи встречались еще в те времена. А еще до них Ганнибал обстреливал крепости противника горшками с начинкой из гадюк. Прим. авт. Все было просто. Испания перенесла оспу. Даже еще не до конца перенесла. Все, что требовалось – это найти десятка два больных людей, заплатить им – и перевезти либо их самих, либо тела поближе к французской армии. Разумеется, соблюдая все предосторожности. Когда вспыхнет эпидемия, Людовику будет не до войны. Мерзко? Да еще как! От предложения коробило не только Софью, но и Марию. Царевна отлично понимала, почему письмо адресовано ей, а не ее мужу – дон Хуан взбесился бы. Для него такой метод ведения войн был неприемлем. А для Софьи… Мария не была суеверна, но она долго молилась за сестру. Интуитивно она понимала то же, что и Софья. Только вот… Будь она проклята, дорога правителя. Когда приходится делать такой выбор и принимать такие решения – чистым остаться не получится. И человеком, наверное, тоже. * * * – Я хочу, чтобы ни один испанский корабль не чувствовал себя в безопасности. И русский тоже. Людовик не собирался щадить врагов. Русские давно стояли ему поперек горла. Полезли помогать испанцам – так пусть получат по заслугам! – Государь, русские пока еще не вступили в войну. – Вступят, – отмахнулся его величество. У него были относительно точные сведения. Увы, Эскуриал профильтровать было сложно, а потому… Слово за слово, весточка долетела до ее величества Марианны, которая грустила в Толедском алькасаре, а оттуда и к Людовику. Конечно, она не любила короля-солнце, но ради того, чтобы насолить дону Хуану, была готова на все. Ответ на распоряжение короля мог быть только один. – Да, сир. Отныне французы будут нападать и на корабли русских. Друг моего врага – мой враг, не так ли? * * * Жан Рошен, капитан брига «Стремительный», прищурился на горизонт. – Русский корабль справа по борту! Кричал впередсмотрящий – и так, что услышали даже на «Лилии». Матросы резко оживились. Русский корабль – это хорошо. Еще месяц назад его величество Луи дал негласное разрешение на охоту за русскими кораблями. Чем уж ему так насолили эти московиты, Жан не вникал, но разрешению обрадовался. Раньше-то перемирие, да и пушек у московитов хватало – вот и обходили их стороной. А сейчас… Он обменялся парой сигналов с «Лилией» – и два корабля полетели за добычей. Ничего нового. Догнать, обстрелять, потом на абордаж, перегрузить в трюмы все самое ценное и затопить корабль. Или взять как приз, если он того стоит и если не сильно пострадал. Действительно, почему они раньше не трогали русские корабли? Даже странно как-то. Голландцев топили, англичан топили, испанцев, венецианцев, а русских – нет. Надо исправить упущение! * * * – Дорогой, мне страшно! Не уходи! Прасковья вцепилась в рукав мужа. Супруг ласково погладил ее по волосам. – Не волнуйся, дорогая. Я не дам вас в обиду. И капитан у нас хороший. Мы сейчас потопим француза – и уйдем. А пока побудь в каюте. – Миша, останься со мной! Пожалуйста! Ты сейчас все равно там ничего не сделаешь! Миша, он же Михаил Григорьевич Ромодановский, покачал головой. Они с супругой плыли на Яву, когда их корабль атаковали два француза. Людовик объявил войну Испании, Людовик же спустил с цепи своих пиратов – и теперь морские просторы были небезопасны. Но русский флаг доселе был неприкосновенен. Так отчего же они сорвались именно сейчас? Хотя о чем может идти речь, когда война? – Сиди смирно! – рявкнул Михаил. Силой отстранил жену и вышел из каюты. Увы… Капитан был еще жив, команда еще сопротивлялась, но в остальном ситуация была печальна. Тут без расспросов становилось ясно – корабль обречен. Он сам? Тоже не исключается. Но жену он обязан был сберечь. Хотя бы попытаться. Прасковья красива, если она попадет в лапы к французам… в лучшем случае ее убьют быстро. В худшем – со всей галантностью пустят по кругу. Такого он Паше не желал. Михаил быстро вернулся в каюту. Сейчас решения стоило принимать быстро. – Иди за мной! Пока продолжался обстрел, но один из кораблей уже приближался. Скоро он пойдет на абордаж – и тогда он не сможет даже спрятать жену. К счастью, на корабле было две шлюпки. Вот в одну из них он и уложил жену, забросав чем попало. Уложил сверху парус. – Лежи тихо. Если нас убьют – ни в коем случае не показывайся. Ты знаешь, куда добираться. Прасковья закивала. Да, и такое бывает. Влюбились друг в друга они еще в царевичевой школе, поженились, детей родили, а сейчас вот… как же хорошо, что хоть дети с дедом и бабушкой остались! А она вот напросилась сопровождать мужа! Черти б побрали Людовика! – Постарайся уцелеть, – только и сказала она, стараясь слиться с деревом. * * * – Государь! Защити! Прошу! Мало кто видел Федора Ромодановского в таком состоянии. Борода торчком, волосы растрепаны, кафтан в пятнах…. – Что случилось? Алексей даже слегка испугался. Но… – Племянник мой! Мишенька! Как явствовало из рассказа – Михаил Ромодановский был отправлен на Яву. Дело житейское, царевичевы воспитанники и не туда ездили. Но по дороге на его корабль напали французские каперы. Михаила убили. Его жена чудом уцелела, она и рассказала, что произошло, и кто в этом виноват. – Как именно? – зачем-то уточнил Алексей. – Михаил сказал ей спрятаться в шлюпке. Там не искали. Перегрузили все самое ценное, пробили дыру в днище – и ушли. Ее носило по волнам примерно четыре дня. Потом ее подобрал испанский корабль. – Французы, значит? – уточнила Софья, входя в кабинет. Ей доложили о явлении Ромодановского, и она поспешила к брату. Мало ли что! – Они, гады, – закивал Ромодановский. – Государыня! Не покинь в беде! – Да уж не покинем. Названия кораблей… – «Стремительный» и «Белая Лилия». – Как мило, – усмехнулась Софья, – ладно. Дадим приказ нашим людям. Князь, вам эти люди живыми нужны – или полевого суда хватит? Ромодановский сверкнул глазами. – Мне нужно, чтобы они помучились! Я им Мишку не прощу! – Это можно и на месте. Софья прищурилась. Задумалась о чем-то… – Есть возможность? Значит, надо сделать все, как можно более мучительно и страшно, – заметил Алексей. – Сделать их примером. – Можно, – протянула Софья. – Князь, это на вашей фантазии. Придумайте что-нибудь пострашнее, а я напишу нашим людям. Пусть претворяют в жизнь. Ромодановский закивал. Это он мог, еще как мог. Дрожать и мелко креститься будут, мерзавцы такие! А уж чтобы напасть на русский корабль!? Надо постараться сделать так, чтобы это им и в голову не пришло, вот! * * * – Чувствую себя последней мразью, – Иван Лапин смотрел вслед удаляющейся по пыльной дороге неказистой телеге. На такую бы даже разбойники не позарились – скорее, на бедность подали бы. Оно и к лучшему, авось, доедет. – А ты не чувствуй, – огрызнулся его приятель, Петр. – Думаешь, мне легко? Или государю? Но видимо, другого выхода нет. – А вдруг есть? Не по-людски это! – А воевать с испанцами сейчас – добро? – огрызнулся Петр. – Страна чуть с колен встала, да в казне все одно шаром покати, едва дыры латать успевают, оспа только что прошла, король умер – им бы лет десять спокойствия, чтобы никто не трогал. А Людовик – сука. – Это-то верно… Но… – И людям этим мы заплатили более, чем достаточно. Их семьям. Они сами согласились. – Деньги – это еще не все. – Но когда они есть – все равно спокойнее. К тому же, мы и сами рискуем. – В Университете сказали, что мы заболеть не должны. Или перенести болячку чуть ли не как насморк. – Ученые люди, оно, конечно, хорошо, – сбился Петр на простонародный говор, – да все одно, риск большой. – И чего ты тогда согласился? – окрысился Иван. Парням не нравилось их дело, но куда деваться? Государь приказал – и возражения не предусматривались. Сап. Совершенно замечательная вещь. Болеют ей, в основном, лошади, но далеко ли уйдет армия без лошадей, мулов, ослов, таща все вооружение и снаряжение на себе? Да и люди прекрасно заражаются сапом. Болезнь эта прекрасно передается контактным путем. Найти несколько сапных лошадей было несложно, в хронической форме эта болезнь может протекать долго, очень долго, а дальше все просто. Обработать корма для лошадей и предложить их интендантам по смешной цене – двумя руками ухватятся. Конечно, сами ребята ничего не предлагали, они нашли людей, которые согласились заработать на войне – и щедро заплатили им. Европа была истощена, и люди хватались за любую возможность помочь семьям. Они оставляли на всякий случай деньги родным и отправлялись в расположение французской армии, везя с собой зараженный овес. Может, ничего и не произойдет. А может… Даже вполне может вспыхнуть эпидемия. В условиях военного лагеря, скученности, тесноты? Будет удивительно, если она не вспыхнет, и не разгорится громадным костром. Это-то Ивану и не нравилось. Он справедливо полагал, что кроме французов заболеет еще уйма посторонних людей. У Петра таких сомнений не было. Это не его страна, не его земля и не его народ. Этим все сказано. Да и государь попросил… Этого достаточно. Телега, и не одна, двигалась по направлению к корпусу маршала Катины. Еще несколько телег двигались по направлению к войскам Савойского. Где-то да сработает. * * * – Что вы сказали?! Людовик был в ярости. Адмирал де Турвиль был бледен, как мраморная колонна, но держался так же стойко. – Да, сир. Именно так. Два корабля, которые были сцеплены между собой. «Белая Лилия» и… – Какая разница?! – На парусе было написано – «За русского князя Ромодановского». И на палубе тоже, и на стене в каюте капитана, чтобы все увидели. А на корабле… Де Турвиля трясло. Он многое видел, но такого… Джек Потрошитель еще не родился, но мог бы поучиться у неизвестных авторов послания. Современная медицина не могла определить до или после смерти поиздевались над телом, но какой резон кромсать трупы? Вот адмирал и предположил, что несчастных пытали еще при жизни. И как пытали! Отрезали головы и сложили пирамидкой. Отдельно на большом блюде выложили носы и уши. Пальцы и половые органы, руки и ноги. Кишки развесили серпантином на мачтах – и птицы порадовались угощению. Возможно, адмиралу было бы легче, узнай он, что это проделывали с мертвыми телами, и что исполнителей приказа не раз стошнило в процессе. А, может, и нет. Людовику точно легче не стало. Подлые московиты нашли, как поквитаться. – Слухи ползут, ваше величество, – выдавил адмирал. Слухи! Людовик не знал, что их распускали сами «подлые московиты», в красках рассказывая по тавернам о предсмертных мучениях несчастных моряков, о коварстве и жестокости русских, которым и Эдвард Тич позавидовал бы… Получалось неплохо, чай, врать – не кирпичи таскать. Софья не могла отказать Ромодановскому, когда тот попросил расквитаться за родственника, да и помнила она мальчишку. Серьезный такой, из второго выпуска царевичевой школы… сколько их будет – таких мальчишек и девчонок, которые пошли ради своей страны на смерть? Много, слишком много. Она еще не знала, что сап собрал свою жертву и среди тех, кто выполнял ее распоряжение. Первым умер Иван. Даже у привитых людей возможен был смертельный исход. Петр не заразился, но легче ему от этого не было. Есть вещи, которые лучше не делать. * * * Сап вспыхнул среди французских войск легко и непринужденно, словно полежавший месяц на солнце валежник от случайной искры. И последствия были такими же ужасными. Одной из жертв стал Виктор Савойский. Одной, хотя и не самой важной. Намного страшнее оказались те, кто дезертировал из войска, в надежде избежать страшной болезни. Сап ушел вместе с ними во Францию. Пожар заболевания накрыл Италию и Францию. Война захлебнулась, не начавшись, а по дорогам поползли проповедники, которые кричали, что война не угодна Богу! Король начал войну – и Господь покарал его! А вот если бы король молился, вместо того, чтобы празднества устраивать и бриллиантами обвешиваться… Пророков ловили и кого-то даже повесили. Бесполезно. Слухи шли вслед за сапом – и были куда опаснее. Людовик злился, но что тут можно было поделать? Воевать становилось попросту опасно – еще одно поражение, и страна полыхнет бунтом. Да таким, что Фронда пряниками покажется. Глупцом Людовик не был. И осознавал, что в этой партии его переиграли, только не понимал пока – кто. Но собирался разобраться и понять. И – отомстить. Спускать такое было не в его обычае. Даже если сап вспыхнул сам (в биологическое оружие Людовик поверить не мог, потому что не знал, как такое возможно), то слухи сами не распускаются. У них есть авторы, а учитывая их обширность и однообразие – автор. Один. Которому это выгодно. А кому бы? Версий было две. Испанцы и московиты, кто ж еще? Оставалось выяснить – кто. Анна знала об этом – и писала на родину. Софья читала донесения и надеялась лишь, что концы достаточно хорошо упрятаны в воду. Хотя даже если бы Людовик вздумал им мстить… Софья честно признавала, что за такое – их повесить мало. И в кои-то веки не оправдывала себя или брата с мужем. Человек – тварь своеобразная, чтобы снять с себя ответственность или избавиться от чувства вины, он что угодно изобретет. Но Софья не могла этого сделать. Фантазии не хватало. Куда ушли лихие ребята, которые рубились с турками под стенами Каменца? Когда их сменили политики? Софья не могла ответить на этот вопрос, и ей было тошно и горько. Наверное, это естественный процесс. Политика вымывает из души порядочность, только вот когда это произошло с ними? И не получится ли так, что Алексей или Иван сочтут целесообразным разменять на военную удачу или кусок земли жизнь кого-то из близких? Того же Владимира, например? От выгодного замужества до выгодного убийства один шаг, но когда Софья попыталась поговорить об этом с ребятами, то встретила непонимание. Что может быть не так? Что ее пугает? Все ведь ради Руси, она должна это понимать! Софья понимала, но не оставляло ощущение чего-то… подлого. 1697 год Швеция была в трауре. Умирал Карл XI. Король уже с год как жаловался на боли в животе, которые не мог облегчить ни один медки. Могли временно заглушить их опием, но не унять вовсе, не избавить от них короля… Софья сначала подозревала отравление, даже отправила своих людей к шведскому двору, чтобы посмотрели короля, а то мало ли кто его травит и зачем? Такие подарки себе надо делать самостоятельно. Потом она получила донесение и успокоилась. Рак – вообще штука сложная, а в те года особенно. Да, именно от рака и умирал сей король. Умирал в особенно обидное время, в апреле месяце, когда природа начинает просыпаться и расцветать, умирал, не имея возможности даже попрощаться. Последние несколько дней боли были настолько сильны, что государя практически все время держали на настойке опия. Настроения во дворце были самые разные. Королева Мария была… замкнута. Радоваться ей не хотелось, все же муж, но и печалиться не получалось. Все же супруг ей достался не из лучших, хоть они детей и прижили – любви не было. А значит, и скорби не будет. Печальны были ее дети, особенно наследник престола, Карл XII. Он искренне любил отца. Рыдала в своих покоях Гедвига Элеонора. Не дай Бог никому пережить своего ребенка. Только вчера он был младенцем умильная мордяха, крохотные пальчики, которые доверчиво сжимаются на твоей руке, кружевные пеленки – и вот уже он взрослый. И даже женился. А потом – эта нелепая смерть! Такая… неправильная! Дети не должны уходить раньше родителей! Не должны! Ей встать бы сейчас, взять себя в руки, попробовать стать регентом при малолетнем государе или хотя бы поддержать его… Не получалось. Самой бы кто помог… Фрейлины вылетели из ее покоев впереди своего визга. Глупые курицы! Дряни! Лицемерные морды, фальшивые волосы, румянец, и такое же бездарное сочувствие! Но дверь все же растворилась, чтобы чуть скрипнув, закрыться за посетителем. – Бабушка… Юный король сам пришел к Гедвиге. Положил руку на плечо, пытаясь утешить, как мог. Скорбь тянется к такой же скорби, а Мария ее выказать не могла. Старалась, но обмануть сына не вышло. – Карл… Как же он похож на отца! Наверное, не меньше получаса бабушка с внуком обильно поливали друг друга слезами, оплакивая… кого? Отца и сына – да, безусловно. Но еще и детство Карла, которое закончится слишком быстро. Спокойствие Гедвиги, которому тоже пришел конец. Хорошо если невестка ее не сошлет куда подальше, а ведь может, еще как может… Любви между ними никогда не наблюдалось, а решительности у Марии хватит. – Нам надо поговорить, – наконец решил внук. Гедвига вскинула брови. От слез белила и румяна на ее лице расползлись и оно представляло собой жутковатую маску, но внука это не пугало. Сам выглядел не лучше. – О чем же? – Сейчас начнется траур по отцу. Я несовершеннолетний, поэтому мне нужен кто-то рядом. Опекун. – Твоя мать… – Отец не доверял ей. Он доверял тебе. Это была высокая оценка для Гедвиги. И правдивая, к тому же. Мария все равно оставалась для народа англичанкой, а для своей семьи – чужой. Как это ни печально. – И что ты хочешь, чтобы я сделала? – Я могу настоять, чтобы меня короновали сразу. Это вполне возможно. – Дворянство нами недовольно, ты знаешь. – Именно. Поэтому, чтобы избежать народных волнений, я хочу, чтобы ты была моим регентом. Ты умна, тебя любит народ, к тому же, мы сможем договориться. Гедвига помотала головой. Черт возьми, а ведь ее кровь! Ее воспитание! Не дуры Мэри, которая отродясь ничего толкового сделать не могла, а именно ее! И каков характер! В момент смерти отца думать о будущем, готовиться к нему… – Нас поддержат? Твоя мать ведь… – Будет против. Но если она будет сильно против – отправится в Англию, к сестре, по решению риксдага. – Ты сам это придумал? – Нет. Отец понимал, что умирает, он разговаривал со мной, мы обсуждали и это, в том числе. Ты ведь согласишься? – Да, конечно. Бедный мой сын, мой несчастный мальчик… – Это ведь русские виноваты, да? Гедвига Элеонора вспомнила царя Алексея Алексеевича. Холодные синие глаза, улыбку Романовых, насмешливый голос, цедящий издевательские слова, бледное от гнева лицо сына… – Да. Это они во всем виноваты. – Отец это тоже понимал. И хотел отомстить, но не успел. И тут Гедвига испугалась. Уж сколько раз они пытались прийти за шерстью, поквитаться с русскими, а уходили… хорошо, если уйти удавалось. – Не надо, мальчик мой! Нет! – Что именно, бабушка? – Мстить не надо! Русские – это страшный противник! Если еще раз воевать с ними – мы все потеряем, вообще все! Они нас уничтожат! – Отец мне это тоже объяснял, – на лице будущего короля мелькнула усмешка. – Русских действительно можно ударить только в спину. И – нет. Я не считаю это позором. Это варвары, дикие люди, которые не знакомы правила чести, они не знают истинной веры, они даже крестятся нелепо – справа налево, а значит, и поступать честно с ними – просто нелепость. Они не поймут, что такое истинное рыцарство. Им не место среди нормальных людей – и я очищу Швецию от этой заразы! Не сразу, но очищу. – Но… – У меня есть план. У нас с отцом. На последних словах голос Карла чуть дрогнул, изломался. Все-таки он был еще ребенком, этот бесстрашный мальчик, но во дворце у детей не бывает долгого детства. Выслушав предложение внука, Гедвига надолго задумалась. Внук не мешал ей, переставляя изящные безделушки на туалетном столике. Наконец Гедвига подняла на него темные глаза. – Это… может получиться. Но ты понимаешь, что если что-то пойдет не так…? – Понимаю. Значит, все должно пойти именно так, как надо. Ты со мной, бабушка? – Да. Гедвига смотрела прямо в глаза внуку. С ним. Все равно у нее больше никого не осталось. Внучки малы, Мэри… ну, тут все ясно. Сын умирает. Внук же дал ей точку опоры – и женщина вновь готова была перевернуть всю землю. Карл, в свою очередь, тоже был доволен. Бабушка была умной и сильной. Где недосмотрит он – увидит и подскажет она. Вместе они справятся с самым сложным планом. И обязательно поквитаются с этими варварами. * * * Карл XI умер 5 апреля 1697 года. Через несколько дней риксдаг короновал Карла XII – и за троном его стояла Гедвига Элеонора. А разозленная королева Мария готовилась к отъезду в Англию. К сестре, благо, Анна согласилась ее принять. Ее попытки повлиять на сына ничего не дали, а потому и ловить в Швеции было нечего. Была она приживалкой при живом муже, теперь будет меньше, чем ничего. Гедвига не даст ей даже подойти к детям, она это понимала. Стоит ли оставаться ради унижений? Определенно, нет. Дочерей жалко, ну да ладно. Переживем. * * * – Позвольте представить, государь, сие трава никотиана есть! Дым ее разум просветляет, дарует наслаждение… Купец Пауль ван Меерн кланялся перед троном государя. Сколько взяток ему пришлось дать, чтобы получить аудиенцию! Скольких подкупить! Все же варвары, эти русские – варвары, а ломят, как в просвещенных странах! Пауль был бы еще больше задет ситуацией, знай он, что все его взятки скрупулезно записывались и передавались на полезные дела. Царевна Софья распорядилась. Ясно же, что неподкупных чиновников не бывает. Пусть тогда берут взятки, но отчисляют процент в казну. И берут не со всех дел, и не со всех людей… Дошло не сразу, но потом дьяки и подьячие разобрались. Вот ежели кто придет кланяться и справедливости просить – с тех ломить грех. За него господь на небе накажет, а Ромодановский на земле. А с заморских гостей, к примеру, али с дворян, которые, обнаглев, барана поделить не в состоянии и родами считаются – тут не грех и кусок шерсти сорвать! Вот и сорвали. – И чего тебе надобно, гость заморский? – Алексей Алексеевич развлекался. – Дозволь, государь, сей травой на Руси Великой торговать? Пауль долго расписывал, какая полезная эта трава, сколько от нее добра может произойти людям и договорился малым не до того, что все европейские государи по утрам испивают трубочку-другую никотианы, уж перед важными совещаниями так точно. Договорился бы. Не дали. Вмешался протопоп Аввакум. Мягко так, ласково. – Дозволишь ли слово молвить, государь? – Разумеется, отче, – тут же согласился Алексей. Это заморский гость не обратил внимания, а государь со своего места видел, как Аввакум скрылся за потайной дверкой – и минут через пять вышел обратно. Интересно, что хочет передать сестрица? Сама Софья старалась присутствовать на таких приемах как можно меньше – разве что понадобится впечатление произвести. А так – ни к чему. И бояре недовольны, и времени отъедает, и этикет, будь он неладен – приходится на себя кучу тряпок наматывать… нет уж! Она из-за занавески послушает, а потом что надо на ушко шепнет. Или просто потом с братом обсудит… Но в этот раз медлить она не стала. Аввакум добродушно улыбнулся, надвигаясь на Пауля всем своим немаленьким ростом. С возрастом протопоп не утратил боевитости, разве что огрузнел, раздался вширь, но это была мощь не пуховой подушки, а, скорее, матерущего медведя. Ох, не стоит у него попадаться на пути… – А чтобы рога отращивать, али хвост чертячий – у тебя травок нет, гостюшка заморский? Дернулись все, включая патриарха. А Аввакум уже гремел на всю залу Кремля. – Что ж вы – не помните, кто дымом дышит, изо рта его пускает, смраден и черен!? Бояре ахнули. А ведь и верно… Лукавый?! Ой, не иначе! Аввакум несколько минут цитировал Священное Писание, перечисляя дымовые привычки Сатаны, а потом вообще предложил голландца отправить на покаяние на Соловки. Ясно же, что мужик не виноват, его бес попутал…. Алексей Алексеевич решил развлекаться до конца – и предложил торговцу самому испробовать свой товар. Вот прямо здесь и сейчас. Пауль бледнел, краснел, потел и чуть ли не писался, но отказаться не посмел. От вонючего дыма расчихалась половина присутствующих. Вторая половина брезгливо сморщила носы, когда понюхали, чем пахнет от торговца. Вывод был прост. Торговца гнать с Руси, чтоб не тащил пакость на землю православную. Товар конфисковать и сжечь, лучше – за пределами Москвы, чтобы не воняло. Компенсацию ему выплатить, хоть и небольшую, все же старался, вез, может, и из лучших побуждений. Траву никотиану на Руси воспретить отныне и навеки. Кто будет дымоглотствовать – брать в батога и выбивать желание Сатане подражать. А потом, когда после батогов отлежится – в монастырь. На год. На трудовое покаяние. А нечего!* * Петр Первый в этом году как раз разрешил торговать табаком на Руси. Прошу прощения у курящих, но все знают, как негативно относятся к этой привычке сттароверы, не говоря уж о реальном вреде для здоровья, прим. авт. * * * – Ты зачем торговца загрызла? – брату и в голову не пришло, что Софья могла ошибиться, он просто ждал объяснений. – Потому что вредная это трава, и люди от нее мрут. У них внутренности становятся как закопченными, понимаешь? Нам строже надо быть с теми, кто попробует Европе подражать. Много у них там плохого, не тащить же сюда всякое…. – Не тащить. Что у нас с политической обстановкой, кстати? – По последним данным, – Софья с радостью выбросила из головы торговца. Указ подпишем, покаяние назначим – и пусть только кто попробует табак на Русь завезти! Показать бы тем умникам пульмонологическое отделение – мигом бы поняли, как здоровье ценить надо! – Не возражаешь, если я начну с того, что поближе? – Соня! – Так. Ну, в Швеции у нас один Карл умер, второй воцарился. По данным разведки – причина смерти естественная, его сын собирается править самостоятельно. Его мать, Мария, в девичестве Стюарт, собирается домой, в Англию. Сильно разругалась с сыном и свекровью. Окончательно, я думаю. Ее сестра собирается выделить вдовствующей королеве симпатичный домик, возможно Виндзор… что-нибудь из королевских замков, одним словом. Кстати – королева Анна ждет уже третьего ребенка. – Да вроде как не третьего? – В том смысле, что троих последних она прижила не от мужа. И получились вполне здоровые, так что нашему Карлуше мало что светит в Лондоне. – А от кого она…? Ты вроде как говорила, но я не брал в мысли… – Есть там такой адмирал, сэр Эдвард Рассел… – Она никого поприличнее не могла найти? Из Стюартов, например? Есть же там какие-то двоюродные, кузены, племянники дяди тестя… – А зачем ей? Внешность у нее самая типичная, у сэра Рассела тоже, так что дети определенно удадутся в мать, в крайнем случае – в деда или бабку по материнской линии. А что не Стюарт – так в ней королевской крови хватит. Зато мужик умный и надежный, мы это ценим. – Тогда Карл может это тоже знать, да и Людовик… – Карл – не может. Уж если даже адмирал не знает… – Это как? – Вот так. Наши люди знают, потому что королеву не выпускали из вида, а случилось важное дело наследникозачинания на маскараде, в платье с чужого плеча и с закрытым лицом… – М-да, английский адмирал – герой. Я бы не решился. Вот так снимешь маску, а там – страшила. Или, того хуже, королева. – И – все. Не мужчина на всю оставшуюся жизнь, – хмыкнула Софья. – Хрупкий вы народ, мужики. Алексей мимоходом взъерошил сестре волосы, на миг сбрасывая груз забот. Кто бы сказал, что можно вот так дурачиться, подшучивать над сестрой – и слышать ответное сердитое шипение. Царь ведь, и года немалые… – А Карлушу тогда куда? – А в Шотландию или Ирландию. У него там уже вполне крепкие позиции. Наша леди Снегурочка – Софья в свое время прозвала так Анну де Бейль, а потом и сообщила об этом Алексею, – все больше прирастает к Людовику. Ей не жалко венценосного супружника, но о его планах она знает все. Даже то, кому он доверит подать левый носок на следующий день. – Пф-ф… – Ты зря смеешься. Людовик гениален. До него интриговали против или за короля, а сейчас воюют из-за права подавать королю носки или трусы. – Ты это уже говорила. – А ты забываешь. А ведь человек – глыба. Жаль, что союзником он не станет, но хоть бы не врагом. Что было – то было. После эпидемии, которая вспыхнула во Франции, Людовик едва удержался. Но смог ведь! А надо было так немного. Всего лишь распустить слухи, что сап наслан за грехи его величества на всю Францию. И пока не перестанет он на чужой каравай роток раскрывать, так и будет несчастная страна мучиться. Не знать покоя и отдыха, задыхаться от налогов и эпидемий. И тут еще что хуже…. Смешно? Французам было не смешно. По отдельности все были людьми адекватными, но толпа… Людовик мог попробовать набрать новое войско взамен переболевшего, мог опять двинуть его на Испанию, но стоило собрать хотя бы полк, как там тут же начинали звучать эти разговоры. И все чаще, все громче… Ла Рейни исправно доносил все его величеству, а Людовик… жить ему хотелось больше, чем наживаться за чужой счет. Как-то тяжко получалось для королевства. Сначала скандал с любовницей и черными мессами – поди, докажи, что ты непричастен. Даже если тебя просто пытались приворожить – ложки-то нашлись, да осадок остался. Неприятная история. Потом несколько неудачных войн… Все сложилось один к одному. Эпидемия, военные неудачи на море и на суше, разгром Людовика Аугсбургской лигой, причем злой Леопольд намекал, что Лига как разобралась, так и обратно соберется, если кое-кто берега потеряет, отсутствие поддержки от Турции, которую безумно выматывали конфликты с Русью, скромные намеки Папы Римского, что Людовик загрыз уже всех своей идеей с расширением территории, еще немного и его от церкви отлучат, опять же повальное бегство гугенотов, после которого выяснилось, что эти негодяи держали в своих руках нескромный кусок французской торговли и французских же денег! А поскольку бежали гугеноты очень организованно и согласованно, и большей частью на Русь, то и капиталы они вывезти успели. Так что экономика Франции шаталась, аки больной зуб, скоро бриллиантовые пряжки с туфель придется срезать и продавать… Людовику пришлось прижать хвост, что не улучшило его характер – и ограничиться действиями в Англии. Эту – ему оставили, потому как континентальной Европе было три раза безразлично, что там на острове происходит. Хоть бы и чудовище из моря вылезло, да всех перекушало. Пока оно не полезет на материк – приятного аппетита. Так что энергия Людовика сосредоточилась на Англии и колониях. Больше Софью беспокоил Леопольд. Избыток набожности вовсе не мешал императору воевать… – Знаешь, у меня такое ощущение, что Польшу они в покое не оставят. – Согласен. Слишком лакомый кусочек, но что мы можем сделать? – Все что могли – уже сделали. Можем еще отписать Марфе и Михайле, что не бросим их детей и поможем их стране, но это – ветер. Они и так это знают. – А Венгрия? – Илона недавно прислала письмо. Она счастлива. Наталья ее одарила вторым внуком, тоже мальчишка – и не намерена останавливаться на достигнутом. Кажется, это получился очень счастливый брак. – И почему же? – Илона по секрету написала мне, что в покоях князя регулярно приходится чинить кровать, которая страдает в процессе… эммм…. – Я понял. Твоя ведь работа? – А хоть бы и моя – кто-то жаловался? Софья подняла брови. Алексей помотал головой. Вот уж на что другое, но на технику любви? Уметь надо заниматься, и этим в том числе. Он точно знал, что Ульрика – и та пошепталась с Софьей, а потом и с Лейлой на эту тему. Интересно, могло ли в его жизни быть иначе? Искренне? Он иногда ловил себя на мысли, что завидует отцу. У Алексея Михайловича были хотя бы иллюзии, а у его сына и этого не осталось. Только тяжелая, грязная и кровавая работа. Вот и о работе, кстати… – Леопольд успокоился? – Нет. Но наши люди провели небольшую диверсию и подставили ему еще одного отпрыска рода Батори. Якобы внебрачного, но по мужской линии приходящегося мужу Илоны чуть ли не троюродным братом. Так что Леопольд сейчас занимается этим кадром, а Прокопий подготавливает почву для исчезновения. Так ведь намного лучше – собрать всех заговорщиков в одном месте – и перебить. А потом повторить для закрепления результата. – Твоя идея или Илоны? – Ее мечты, моя идея, и воплощение Прокопия. – Главное – результат. – Будет. Обещаю. Когда я тебя подводила? – Никогда. А датчане? – Кристиан писал недавно. Жалеет, что приехать не может, прислал сестре свой портрет, кучу всякого барахла и свою любовь. Ульрика не говорила? – Упоминала. Она ему тоже что-то такое хотела отправить… – Меха. И несколько полушубков, какие-то украшения по мелочи. Кристиану хотелось бы повторить поход на шведов, но я думаю – перебьется? – Да еще как. Пусть живут в мире и согласии. Софья задумчиво кивнула. – Долго ли оно продлится? – Ты что-то знаешь? Женщина покачала головой. Нет, не знала. Точнее… Карл XII из ее времени был достаточно умным, сильным и самолюбивым молодым человеком. А еще талантливым военным. Хотя сколько тут правды, а сколько лжи? Но ведь была Полтава, и было много чего еще, и войны были, и Карл был совсем мальчишкой – приближалась уж та пора, которая в ее мире отмечена была русско-шведской войной. Здесь Швеция не та – пообщипали ей перышки, но мало ли? – Не знаю. Крутится что-то такое, а вот что? – Пошли. Ванька сейчас у меня в кабинете, попробуем втроем ухватить твой крутящееся. Алексей привык, что предчувствия сестры сбоев не давали, да и воевать сейчас не хотелось. Лучше уж упреждающие удары. * * * – Тетя Соня, можно тебя на минутку? Александр Алексеевич поразительно напоминал Софья своего отца в этом же возрасте. От матери ему почитай ничего не досталось. Ульрика, кстати, была довольна – мальчишка получился красавец, в папу. В Романовскую породу. Хотя какой там мальчишка – двадцать лет. Взрослый мужик уже, женить скоро надо будет! – Что случилось, Саша? – Да со мной тут пытается один иностранец подружиться. – А почему ты об этом говоришь мне? Пусть им Ромодановский займется. – Дядя Федя-то? Может, и стоило, но Аленка предложила сначала с тобой посоветоваться. Софья оценила. Ай да дочка, молодец. Приручает братца… – Слушаю тебя внимательно, Саша. Мой кабинет для разговора подойдет? – Вполне. – Тогда прошу. И как зовут этого иностранца? – Франц. Софья остолбенела. – Погоди-ка. А его фамилия – Лефорт? – Да. Теть Соня, а ты его знаешь? Софья знала. Да еще как знала… не понимала только, почему в учебниках истории о нем хорошие отзывы. Один всепьянейший собор чего стоил, а ведь с его подачи основан. И Анна Монс тоже… Вот почитать просто книгу Толстого – так дурно ж станет. Ясно, что ругать государя писатель не мог, воспитание не позволяло, но правду написал – от всей души. Просто надо уметь читать не восхваления, а между строк. Петр не просто плевал на все традиции, он рушил моральные устои. И ни к чему хорошему это не приводило. В этом веке девушка, которая живет с мужчиной без венчания, могла проснуться с воротами, вымазанными дегтем, глумление над верой наказывалось не идиотскими процессами в суде, а быстро и качественно – ссылкой в монастырь, или вообще сожжением, а уж растление царского сына… Было оно или не было, но Софья помнила еще со своего времени – предположения, что Лефорт приобщил юного тогда Петра к однополой любви… черрррт! Ну, если и тут то же самое, и если Сашку сейчас пытаются растлить… Софья мысленно пообещала себе, что уроет гадов. Точнее обеспечит им курорт на Соловках – в молитве и посте, лет на сорок, для пущего оздоровления. Или вообще прибьет потихоньку! И принялась выяснять подробности. – А как он к тебе подкатывает? – В друзья набивается. Приглашает в Немецкую слободу, книги дарит, разные диковины… – Ты был у него? – Один раз. Едва от меда отплевался. – Какого меда? – Который мне в уши лили. И такой я, и сякой, и хороший-золотой, и цены мне нет, и государем я буду великим… как еще ничего не слиплось? – Например, уши? – Именно! Теть Соня, нам же рассказывали про подходы к человеку! Все, как по науке. Приручить, прихвалить, прикормить… – Девушку подложить. Не было? – Обижаешь. К нему тут такая заходила, пока я в гостях был, так глазами стреляла, что окоп вырыть захотелось… Александр показал на себе. Судя по всему «такая» с трудом жевала – бюст мешал. – И как зовут сию особу? – Анхен. Вот фамилию не знаю… – Спорим – я знаю. Если это не Анна Монс, то я – княжна Тьмутараканская, – прошипела Софья. – Вот ведь… повыползали! – Тетя, да ты все знаешь. Мы уж и привыкли. – Но своим-то умом пользоваться не отвыкли, а это главное. Значит, не веришь в дружбу? – Со стороны Лефорта? Нет! – А с чьей веришь? – Той же Аленки. Теть Сонь, а вы ее замуж не выдадите? – А надо? Замучила она тебя своей любовью? – Наоборот. Хорошо бы, чтобы она здесь оставалась, неподалеку. – Я ее неволить не буду, так что в твоих интересах подобрать ей супруга поближе к столице. Да и то… сам-то жениться не собираешься? – Чего спрашивать, коли вы все знаете. Отец невесту приглядывает. С подачи Софьи и приглядывал, строго говоря. И выбор был невелик. По германским княжествам шарить никто не собирался, понятно, что девок там будто на грядке, но кому эта свора нужна? У них кроме амбиций и голого зада и нет ничего! А кто оставался? Людвика вычеркнули из списка, у Педру внебрачная дочь Луиза, а это плохо, нам законные нужны, у Леопольда девок вагон, да только кровь у Габсбургов гнилая, нечего всякую пакость на Русь тащить. С Кристианом не породнишься, слишком близкое родство, разве что в Италии кого-то поискать? Хотя если что – и на Руси невесту найдем. Была бы здоровая и умная, а остальное поправимо. Вон, поглядите на Любаву? Идеальная ведь жена получилась. Отличные дети, и в политику не лезет, что еще надо? – Ну, тебя-то всегда спросят, сам знаешь. – Что тут знать или не знать? Надо. Только выбирать с умом будем. Чтобы не дура, а то дети в мать пойдут, чтобы бояре не шумели лишний раз… – Красивая? – Это будет приятно, но ночью все кошки серы. Племянник уклонился от маленькой подушечки, которую запустила в него Софья. – Тетя, ты что? Я же так, умозрительно. – Умопостроительно. Ладно. Саша, спасибо, что сказал. Лефортом я займусь сама. – А я?! Ты не дашь мне поиграться?! Он что – шпион!? – Думаю, что он – хуже. Шпионить – это вряд ли, а вот повлиять на тебя, приучить к чему-нибудь плохому… он непорядочный человек, Саша. – Это я и так понял. – И как же? – Будь он порядочным, он никогда бы мне об этом не сказал. Софья фыркнула. – Ладно. Я сейчас попрошу дядю Федю прийти сюда – и будем разбираться. Если что – ты согласишься поработать живцом? – Конечно! – Лучше даже на пару с Аленкой, ей тоже пора зубки пробовать… – Почему нет? Этот типчик намекал, что мне и моим родным в его доме всегда рады будут… – Еще бы он попробовал не радоваться. Как вы познакомились? – Я к Лейле забегал. – К Лейле? – прищурилась Софья. Племянник даже не подумал покраснеть или смутиться. – Ну, к Фирузи. И что, нельзя? – Можно. Сам же знаешь, что можно, если она не против. Фирузи, одна из воспитанниц Лейлы, недавно попала в поле зрения царевича – и решила пройти с ним курс наук по обольщению мужчины. Парень не возражал, Софья и Лейла – тоже. Ни во что серьезное это не перерастет, а чем мальчишка будет искать кого-то на стороне, еще и с риском подцепить болезнь… нет уж. Тут хотя бы все чисто, аккуратно и красиво. – Ты повидался с девушкой… – И на выходе из дома столкнулся с Лефортом. – Дальше все было делом техники? – Я так понимаю, что да. Я его толкнул, он уронил книгу в грязь… – А мимо книги ты пройти не в состоянии. – Ну да. Слово за слово… – Понятно. Софья постукивала пальцами по столу. Лефорт, Лефорт… плохо то, что о тебе почти ничего не известно. Мне неизвестно. Но есть Ромодановский, которому ты очень даже пригодишься – палачей обучать. Это тебе не времена Алексея Михайловича и не начало царствования, когда нам приходилось скрываться, осторожничать, оглядываться на кого-то. Сейчас страна довольна своим госсударем настолько, насколько это вообще возможно. Даже если тебя средь бела дня на улице схватят – никто и ухом не поведет. Пропадешь, как и не бывало тебя на Руси. Софья отпустила племянника, вызвала Ромодановского и принялась отдавать приказы. * * * Да, бывает и так. Выходишь ты от любовницы, садишься в карету, а потом на лицо тебе падает пахнущая чем-то непонятным тряпка – и ты отключаешься намертво. А когда приходишь в себя… Ох и неприятное это ощущение – очнуться голым, в подземелье, растянутым на дыбе, да еще в присутствии палачей, которые поглядывают на тебя с таким плотоядным интересом, что племя людоедов позавидует. И протестовать ты никак не можешь, потому что рот кляпом занят. А потом из полумрака выходит фигура, при взгляде на которую ты понимаешь – все пропало. И ты сам пропал, и будет ли у тебя будущее – неизвестно. Федор Юрьевич Ромодановский – фигура страшненькая. И начинаются вопросы. А если ответы его чем-то не устраивают… Лефорту было очень больно. * * * – Да нет, государыня, – докладывал через пару дней Ромодановский Софье. – Мне кажется, что за ним никто не стоит. Сам по себе он честолюбец изрядный – вот и хотел пиявкой к будущему государю прилепиться. – Ему точно никто не поручал растлить Александра, или приучать его к европейским обычаям, или… Софья смотрела зло и холодно, но Ромодановский не дрогнул. – Точно. Моим людям не врут. Софья и не сомневалась. Под плетями, под каленым железом… пытки – европейское изобретение? Э, нет. Не только. Такие специалисты были востребованы в любой державе. – Он в товарном виде? Ромодановский пожал плечами. – Суставы вправим, ожоги и раны полечить можно… – Вот и ладненько. Оформите ему ссылку куда-нибудь подальше, в один из монастырей, без права выхода за ворота. А что там с Анхен Монс? – Исключительно его же инициатива. Он сам пользовался ее услугами и был убежден в опытности женщины. Известно ведь, что часто государством правят фаворитки… – Понятно. Выдайте ее замуж. – Замуж, государыня? – Да. Куда-нибудь подальше. Финляндия, Может быть Швеция – та часть, которая теперь наша. Есть у нас кто-нибудь подходящий, чтобы в Москву эта немка не вернулась в ближайшие лет двадцать? – И в пятьдесят не вернется, – Ромодановский уже продумывал варианты. Убить, конечно, было бы надежнее, но вроде как Монсиха еще ничего не сделала? А что дура – так были б все бабы, как государыня Софья, может, и мужики б перевелись на земле. Напугать ее хорошенько, выдать замуж – и пусть катится, да возвращаться не вздумает. Так и сделали. Для Александра Алексеевича же история эта имела простые последствия. Вызвал его государь и повелел – жениться. На ком? А соберем смотрины, там и невесту выберешь. Кого? Найдем. Но лучше, чтобы без клана за ее спиной, а то замучили уже бояре. Одни Милославские чего стоят! Можно, кстати, последовать примеру Владимира – и найти какую-нибудь персиянку или грузинку… Впрочем, по здравому размышлению, пришли к мысли, что связываться не стоит. И вскоре была найдена Мария Алексеевна Ржевская. * * точная дата рождения девушки неизвестна, только род Ржевских, но авторский произвол подвинул ее поближе. Прим. авт. Достаточно красивая, неглупая, неизбалованная – род был не слишком богатым и влиятельным, зато многочисленным. А это давало надежду стравить их с Милославскими – пусть друг другу гадости делают, меньше времени на воровство и кляузы останется. Софья, прочитав фамилию новой царицы, долго хохотала, а потом предложила произвести ее брата Юрия в чин поручика. Ну да и ладно, пусть будет. Плюсом было и то, что девушка не оканчивала Софьиной школы. Просто жила, получила домашнее образование – не слишком плохое по этим временам. Так что пусть выходит замуж, детей рожает, а воспитанием их найдется кому заняться. Мальчиков – в царевичеву школы, в Дьяково, девочек тоже обучать… Главное не допустить таких, как Николай Второй, который в двадцать два года раз и навсегда прекратил свои занятия. А чего учиться, давай жениться – и править! Вот и результат… Или это закономерно? Софья не собиралась над этим задумываться. Жизнь шла своим чередом. Женить надобно племянника, да и самой бы мальчишек женить пора, Аленку замуж выдавать, внуков повидать – чай уж не девочка, сорок лет стукнуло. По здешним временам – более чем солидный возраст. Мать всего на пять лет старше была, когда умирала. Время, Господи, как летит неумолимое время… * * * Император Леопольд был недоволен – и сильно. Казалось бы – в чем проблема? Турок выгнали, Вену отстроили, налоги подняли – все прекрасно? Ан нет. Хотелось-то большего. Была Венгрия – и нет ее. Кусочек-то остался, а большую часть сожрали. И не вернут, чуяло его сердце. Ракоци так за это время размножились – говорят, Илона Зриньи третьего внука ждет, что всех не перебьешь. А если и удастся, все равно скажут, что кто-то выжил. Замучаешься от самозванцев отмахиваться. Да и русский государь за плечом Наталии Ракоци – фигура немаловажная. Хоть и безразличны были Европе те варвары, а все же Леопольд отлично знал, что русский государь своих в беде не бросит. Так что покушаться на его сестру – отдача замучает. Негодяи русские, мерзавцы поляки – все они, они виноваты, а то кто ж еще?! Леопольд размышлял над ситуацией – и тем неприятнее она ему казалась. Страна разорена войной, да турки и теперь не угомонились. Несмотря на то, что у них идут постоянные вялотекущие стычки с русскими, они все равно топят корабли, совершают набеги… саранча проклятая! А Людовик? То, что он чуть попритих, не значит, что окончательно успокоился. Грустно, грустно было Леопольду. И на свой стол он смотрел с плохо скрытым отвращением. Можно подумать, там что-то приятное встретится. Ан нет. – Ваше величество, вам письмо от его величества Мигеля. Мигеля? Ах, ну да, сын Испанского Бастарда. Но род-то продолжен? Габсбурги не вымерли окончательно. А как злобился Людовик… Что же хочет предложить дон Хуан? Леопольд не обольщался насчет автора письма – и так понятно, что не сам король его написал, ему еще до ума сколько бы лет доходить, а вот отец-регент может что-то предложить… полезное. Только что? Леопольд сломал печати и углубился в письмо. По мере прочтения морщины на его лице разглаживались, появлялась улыбка… Как удачно-то! Скоро будет достроен канал между Рейном и Дунаем. Создана система шлюзов, да в общем-то все готово, чтобы по нему прошли первые корабли. Но! Если Леопольд поднимет у себя пошлины, затея окажется бессмысленной – во всяком случае пока. А потому ему предлагают… процент. Небольшой, но приятный. И небольшую скидку для австрийских купцов. Грех не воспользоваться! Перо Леопольда заскользило по бумаге. Такое он секретарю не доверит, сам отпишет. Пока – процент, потом, возможно, доля, а со временем, кто знает? Вот Евгений Савойский в ходе войны получил под свое крыло Бельгию, а Леопольд, с течением времени, может получить тот симпатичный кусочек территории с каналом? Всему свое время. * * * – Людовик прислал нам письмо, Мария. – Что нужно этому гаду? Маша не питала никакой симпатии к Людовику. А с чего бы? Не успел умереть несчастный Карлос, как этот солнечный-подсолнечный гад развязал войну на половину Европы. – Мария… Укоризна получилась не вполне искренней – Людовика дон Хуан тоже не переваривал после войны. Это еще спасибо, все так удачно совпало. Сап вспыхнул, попутно произошло несколько взрывов на пороховых заводах, на море трепали французских каперов в хвост и в гриву, с продовольственными запасами туго, по морю их привезти возможности не было, по суше никто не дал бы, еще пара неурожайных лет – и правил бы Людовик только собой. – Так что ему нужно? – Наша Инезилья. – Что!? Пальцы Марии сомкнулись на стоящем рядом подсвечнике так, словно рядом была чья-то голова в парике, увенчанном короной. Огреть бы, что есть силы! – Наша дочь? – Он предлагает заключить союз между ней и Филиппом Анжуйским. – Филипп Анжуйский? Эта меланхоличная тряпка?! Маша отлично знала, о ком идет речь. И Филипп действительно был застенчив, управляем, слаб, податлив, правда, очень набожен, но стоит ли считать это таким достоинством? Верующим человеком легче управлять с помощью страха Божьего, это верно, но ведь королевская семья!? Случись что с Мигелито – и у Людовика появится шанс, а он своего не упустит. – Зачем нам это нужно? – Они получат во владение Ломбардию. Мария задумалась. Если так – это выгодное вложение. Но – дочь?! – Я думаю, надо поговорить об этом с Инезильей. Дон Хуан не выказал особенного удивления. Он понимал, что на Руси у женщин есть определенная свобода, которой лишены знатные испанки. Не у всех, нет, но в царской семье дело обстояло именно так. Он знал, что допрежь их помолвки с Марией, Алексей Алексеевич разговаривал с сестрой. Знал, что изначально было получено ее согласие, иначе свадьба не состоялась бы. И… обожал дочь. Инес, смуглый синеглазый дьяволенок, как две капли воды похожий на своего отца, была умна, очаровательна, охотно училась и вызывала улыбки на лицах самых отъявленных ревнителей благочестия и благочиния. И выдать ее замуж насильно?! Да пусть Людовик катится ко всем чертям! Еще повоюем, если понадобится! Впрочем Инес отца не разочаровала. Выслушала предложение, сказала, что хочет подумать, даром, что тринадцать лет соплюшке, а через два дня заявила, что согласна. Но свадьба и переезд к жениху – только после семнадцати лет. За это время много воды утечет, она многому научиться сможет, да и кто знает? Может, и Людовик помрет за это время… В любом случае, кровь там не самая плохая, титулы, опять же, хорошие, а дети… А что – дети? Где сказано, что их обязательно надо будет рожать от мужа? Неужели на всю Ломбардию ни одного стоящего мужчины не найдется? Последний довод, впрочем, отцу не приводился, чтобы дона Хуана кондрашка раньше времени не хватила. А то женщины они такие, коварные… Помолвка была заключена – и в Европе воцарился мир. Относительный, плохонький, но все же мир. А сколько предстояло восстанавливать? Много, очень много. На это сейчас и были брошены все усилия их величеств. Силы, время, деньги… И что печально – и первого, и второго и третьего почему-то не хватало. * * * На Руси тоже не собирались тратить ресурсы впустую. Пока в Европах зализывают раны, мы подгребем колонии. Ну зачем французам Канада? И без Америки англичане обойдутся, пусть сидят у себя на островке и не дергаются. Ишь, нашли, куда всех ссылать! Нет уж. Мы так не поступим. Мы поможем индейцам, дадим им ружья, объясним насчет болезней, поддержим знаниями и когда-нибудь это воздастся сторицей. Даешь Америку для коренных американцев! Может, и в этом мире будут резервации, безжалостное истребление целых племен, война между Севером и Югом… может быть. А возможно, и нет? Софья знала, что она не доживет до результата. Даже ее внуки – и те не увидят, что получится. Но действовать все равно стоило. Даже если ее поступки спасут тысячу жизней – может быть, она уже оправдает свое появление в этом мире? А если уж мечтать всерьез – даст Бог, спасением чьих-то жизней она сможет расплатиться за грех первого из Романовых, Михаила? За убийство ни в чем не повинного трехлетнего ребенка ЛжеДмитрия. Она бы и сама расплатилась, да вот беда – нигде по таким счетам задолженности не принимали. Разве что там . Что-то будет ждать ее детей и внуков? Но даже если впереди и будет дом купца Ипатьева… Мы живы. Мы пока еще живы! И будем жить, бороться, любить… будем счастливы, вопреки всему! Жизнь продолжается, а уж что будет впереди? Время покажет! А пока стоит сыграть свадьбы! Государь женил сына, а Софья искала невест для своих мальчишек. Иван от этого дела устранился, заявив, что ищи, не ищи, а если мальчики в него пошли – то сами себе жен выберут. Родители тут разве что помеха. Софья вспомнила Феодосию Морозову, которая была отличной подругой, но ужасной свекровью – и согласилась. Да, иногда родительское давление может только навредить. Так что пусть мальчишки ищут невест, Аленка – жениха, и плодятся. Хотелось бы до смерти внуков повидать… Впрочем, молодые Морозовы пошли в родителей, и спешить никуда не собирались. У них еще столько всего не освоено, они еще мир не повидали, и вообще… отпустите нас с молодым государем? Ему хочется по стране поездить, ну и нас тоже тянет. Посмотреть, как народ живет, на Урал наведаться, в Риге побывать… потом-то, когда (Бог даст еще не скоро) Александр Алексеевич на трон воссядет – так и не поездишь? Родители подумали – и дали добро. Пусть дети посмотрят, как люди на Руси живут. Действительно, успеют еще в Кремле насидеться, а пока пусть учатся. Это ведь тоже опыт… И когда они вырасти успели? Вчера еще трехлетняя девочка играла с отцом в тавлеи, а сегодня уже ее дети думают заводить своих. Куда уходит время? Глава 8 1700 год – У меня все готово, бабушка. А у тебя? Гедвига одарила внука нежной улыбкой.. – И у меня, малыш. Только ей позволялось называть так короля. И только наедине. Она нечасто этим пользовалась, но вот в такие моменты, как этот… – Когда? – Я думаю, примерно через месяц. У государя как раз годовщина коронации. Все растеряются, а ты не упустишь момента, так ведь? – Я сегодня же отбуду к войскам. – Замечательно. Гедвига проводила внука взглядом. Да уж… Он замечательный, ее Карл. Умный, красивый, сильный, отличный воин, но вот беда – честно воевать Швеция сейчас не способна. А потому ей придется взять кое-что на себя. Неприятное, даже в чем-то подлое, но честную схватку Швеция сейчас не выиграет. Значит, остается бить в спину. Жестко, жестоко, неумолимо. И она это сделает. Ради своей страны, ради своего внука, а может, и ради власти, потому что именно она останется править, когда Карл уйдет воевать – Гедвига была готова на многое. И все было готово для осуществления ее плана. Человек найден, он уже уехал в Москву, теперь остается только ждать вестей. Она подождет. * * * Троице-Сергиев монастырь готовился к приему государя заранее. Все начищалось до блеска, мылось, подметалось, заменялось на новое, чай, не каждый день государь приезжает. А что делать? Патриарх очень просил приехать, помолиться, все же почти четверть века прошло с момента коронации Алексея Алексеевича. Вот и отслужить бы молебен во здравие, чтобы еще столько же ему править, да так же успешно, чтобы Русь новыми землями прирастала, ширилась… Все-таки крупнейший монастырь на всей Руси, надобно уважить… Алексей пожал плечами и согласился. Почему бы нет? Отец, вон, то в один монастырь ездил, то в другой, богомолен и праведен был, а ему все недосуг. Правда и то, что при отце страна из бунтов да изматывающих войн не вылезала, а при нем если что и случается, так Руси от того не слишком тяжко. Потому и некогда ему лбом в храме полы протирать. У Бога кроме его рук – других нету. Никто за Алексея не сделает, что д о лжно. И разумеется, ехать на богомолье надо было с семьей. А поскольку царевич с супругой были в отъезде, да и вообще Кремль резко опустел после того, как всех старших Романовых повыдавали замуж и переженили, Алексей подумал – и пригласил с собой на богомолье и ближайших друзей. Князей Морозовых. После войны со Швецией Алексей почти заставил Ивана принять княжеский титул. Чай, правая рука царская, на царской сестре женат, а все еще простой боярин? Несолидно! Иван отмахивался, но потом-таки согласился. Князь… ну, пусть будет князь. Главное, что друг, а остальное не так важно. Софья подумывала остаться в Кремле, но Алексей все же вытащил ее в поездку. В этот раз выезд был организован по всем правилам. Кони в попонах, бояре в высоких шапках и парчовых кафтанах, стрельцы… процессия медленно двигалась по улицам Москвы. Убийца ждал своего момента. У него будет несколько возможностей выстрелить и уйти, может быть – на пути туда, может – обратно. А может, и когда Алексей Алексеевич куда-нибудь поедет. Но в том и беда, что ездит он по своему желанию, так его, почитай, год дожидаться можно. А вот эта поездка запланирована чуть ли не за полгода, грех не воспользоваться. Убийца ждал. Выцеливал белый кафтан государя в мельтешении людей, лошадей, карет… и только когда почуял, что пуля полетит точно в цель, спустил курок. Вот оно… В шуме и гаме выстрела сначала и не услышали. Лежать бы Алексею Алексеевичу на мостовой, но буквально за пару секунд до этого… – Вань, а хорошо бы каменную Москву отстроить? – Что? Отвлекся Иван Морозов, задумался о своем, глядя на жену. Словно и не прожили они вместе эти годы – все так же она была для него хороша и любима. И ехала чуть позади, сидя в легкой открытой карете. – Да, государь? И чуть тронул коня, двигаясь вперед. Вот этого «чуть» и хватило, чтобы оказаться на линии выстрела. Сначала никто и не понял, почему князь Морозов оседает, запрокидываясь назад. Алексей бросил поводья, слетая с коня, подхватывая друга, и понимая, что на его ладонях – кровь!? То есть… покушение!? Кто-то вскрикнул, стрельцы кинулись на шум, поднялась суматоха… ловили убийцу, загомонили люди, но все перекрыл безумный женский крик. И на московской площади воцарилась тишина. Люди молчали, и в полной тишине царевна Софья упала на колени перед своим мужем. В груди князя Морозова алым зияла рана, лилась кровь, и царевна, стоя на коленях, зажимала е, а руки были в крови, и платье… Синие глаза Ивана гасли, он попытался что-то сказать, но уже не смог. Только смотрел до последней секунды на жену. Смотрел, жалея, что не сможет пройти с ней до глубокой старости, потому что любит и не хочет оставлять ее одну. И видел в ее глазах то, что знал всегда. Любовь. Искреннюю, сильную и безудержную. Не ту, о которой пишут поэты и поют менестрели. А другую. Когда человек – часть тебя. Души. Разума, сил, воли – и когда его забирают, остается пустота. А если ее слишком много – человек просто тонет в ней и тоже исчезает. Нельзя же жить в пустоте… И сейчас эта пустота отражалась на лице проклятой царевны. А окружающие молчали – и было в молчании этом понимание. В единый миг она стала своей. Стала близка и понятна людям, стала родной, страдающей… поздно! Для нее все было поздно. Это Алексей Алексеевич распоряжался стражей, это по его указаниям ловили убийцу, а царевна все так же стояла на коленях возле мертвого мужа – и никто не смел прикоснуться даже к краешку ее одежды. Настолько кощунственным казалось людям вторгнуться в это тяжелое, неизбывное горе. Прервал его только Алексей Алексеевич. – Сонечка… вставай, сестренка. Царевна чуть качнула головой. – Нельзя, чтобы Ваня, здесь, вот так… его надо домой. И тебе надо к детям. – Нет… нет… Но к чему относилось это «нет», Алексей разбираться не стал. Мягко поднял сестру с колен – и та остановившимися глазами смотрела, как Ивана перекладывают на носилки, как несут во дворец, словно живого – не закрывая лица, на это хватило ума, как намокает алым покрывало на его груди… На белом кровь – алая… Только когда увели царевну, народ позволил себе… шевельнуться. Иначе и не скажешь. – Горе-то какое… – Бедненькая… – Пр о клятая царевна что тут говорить. Вот и настигл… ой! Оплеуха тоже настигла говоруна быстро и решительно. С той стороны, с которой и предположить нельзя было, от юродивого, из тех, которые всегда трутся около праздников и прочего. – Помолчи, ирод! Пока язык не вырвали. Мужичонка, ляпнувший про проклятье, оглянулся, увидел злые глаза людей – и словно съежился. Есть, есть такое горе, в котором неуместны все старые споры. И когда его видишь… Сейчас каждого по сердцу царапнуло. И любые слова тут были неуместны. * * * Ульрика опустила руки. Софья просто сидела и смотрела в никуда. И ничего не получалось. Никто не мог вывести ее из этого состояния, может быть, дети, так они еще пока прибудут. А она ведь с ума сойдет, если сейчас не заплачет, знала это царица, еще как знала. Только сделать ничего не могла. Царевна просто сидела у гроба мужа, держала его за руку и молчала. И увести ее не представлялось возможным. Разве что оглушить… Царица поднесла руки к вискам. Вышла из залы… – Государыня? Десятки глаз тут же впились в ее лицо. Софья и сама не знала, насколько она дорога людям. И сейчас… к ней не лезли в ее горе, но за дверями – ждали. Верили, надеялись, что сейчас их царевна встряхнется, выйдет, опять начнет отдавать приказания… а она просто сидела и молчала. И столько боли было в этой тишине. Ульрика покачала головой, ловя взгляды. Вопросительные, умоляющие… она же сейчас очнется, правда?! Дерзость, да, но сейчас не до дерзостей было что царице, что людям. Алексей Алексеевич распоряжался, приказывал допросить пойманного и чудом не затоптанного убийцу, отдавал указания Ромодановскому, приказывал боярам, а она это время провела с Софьей – и так страшно было видеть, как ломается, рассыпается в осколки кто-то, подобный Софье. – Не знаю… она так умом тронется, если еще просидит… не знаю… – Разошлись все! Царица всхлипнула и бросилась на шею мужу. – Алешенька! Слава Богу! Может, хоть ты… – Без изменений? – Да. – Уля, последи пожалуйста, чтобы никто не входил, пока не позову. Ульрика закивала головой. Никого не пускать?! Да с радостью! Только сделай хоть что-нибудь, Алешенька! Ты же мой муж, ты царь, ты должен! Страшно это – смотреть, как на твоих глазах ломается и угасает сильный и гордый человек. Очень страшно. Алексей мягко отстранил жену, прошел внутрь – и только дверь хлопнула. Уля оглянулась вокруг – и подавила совершенно детское желание прижаться ухом к двери. – Что, ни у кого дел нет? Я вам сейчас найду работу! Правда, верилось в это плохо. Можно погнать человека, когда он лезет куда-то по досужему, ненужному и мерзковатенькому любопытству. Но вот так? Искренне сочувствующих? Рука не поднималась. Уля вздохнула – и совершенно не по-царски прислушалась к происходящему за дверью. Спаси ее, Алешенька… * * * Алексей оценил все одним взглядом. Кровать. Тело друга под белым покрывалом. И заледеневшую Софью рядом с ним. И не давая себе ни минуты подумать, ни секунды, рванулся в это ледяное безмолвие. Туда, где пребывала сейчас его сестренка, самый дорогой и родной для него человек. Друга не уберег, но сестру он смерти не отдаст! Никому не позволит! – Сонечка! Сильные руки сгребли легкое женское тело, встряхнули, заставляя выпустить руку мертвого мужа, прижали к теплой груди. Алексей уселся на стул так, чтобы Софья могла видеть только его, не Ивана – и посмотрел ей в глаза. – Сонечка! Вернись! Бесполезно. Два карих озера были холодны и мертвы. Только на дне где-то еще теплился разум… но как же до него добраться? Царь размахнулся. От пощечины голова женщины мотнулась вбок, словно тряпичная, на щеке Софьи расцвело алое пятно. – Соня! Ты нужна мне!! Сестренка!!! И еще один удар. Пусть больно, пусть жестоко – это тоже жизнь! Там, в ледяной пустоте не бывает ни боли, ни огня – там вообще ничего нет. Только тьма и холод! Но он не отдаст им сестру! Она вернется! Обязательно вернется, она сильная! Она справится. А Алексей ей просто немножко поможет… От третьего удара Софья упала на колени. Алексей встряхнул ее, что есть силы. – Соня!!! Вернись!!! И дрогнуло что-то в ее глазах. Шевельнулась боль. – Алеша!? – Да! Соня, смотри на меня! Я здесь, я с тобой!!! – Ваня… Еще одна пощечина обрушилась на царевну. Жестоко? Нет, сейчас боль физическая была единственным, что вытаскивало Софью из страданий душевных. И Алексей это понял. Сгреб ее в охапку, прижал к себе. – Я с тобой, сестренка. Я всегда буду рядом, ты меня никогда не потеряешь… – Ваня… – Мы пока еще живы, сестренка. Мы живы! Он не хотел бы, чтобы ты умирала вслед за ним. Ты сама это знаешь. Теплая рука погладила темные, с проблемками седых ниточек, волосы. Одни они остались, одни друг у друга… Есть Уля, но это другое. Дети – только они никогда не поймут родителей до конца. Их было трое, с самого детства, а теперь осталось двое. И Алексею тоже было безумно больно. Но если сейчас он замкнется в себе, если не вытащит сестру – то потеряет и ее тоже. И уж точно не переживет этого. И только сейчас Софья смогла разрыдаться. Закричала, забилась в руках брата, пытаясь вырваться, хоть что-то сделать, дозваться мужа… Она не знала, что за дверью перевели дыхание и царица, и сенные девушки, и стрельцы… Кричит? Значит выживет. Не сгрызет ее горе. А уж кто виновник оного… Лучше б ему самому под землей схорониться, да поглубже, поглубже. Дознается царевна – горло ему зубами перегрызет, не иначе. * * * Софья успокоилась только к утру – и все это время Алексей был рядом. Не успокаивал, нет. В таком горе не успокоишь и не утешишь. Но – был. Обнимал, когда горе рвалось наружу яростными слезами, поил водой, когда рыдания сменились сухими короткими всхлипываниями, прижимал к себе, когда сестра задыхалась от яростного гнева. Наверное, сейчас он и стал по-настоящему старшим братом. Столько лет Софья была рядом с ним, столько поддерживала, подсказывала, направляла, стоило увидеть ее вот такой, слабой, сломавшейся – и испугаться. Острым приступом ледяного холода. Как же я – без нее!? И уколом осознания. А ведь она – и есть его сила. Не было бы рядом с ним сестры, никогда не стал бы он государем. Или стал бы чем-то куда худшим, и Руси такой не было бы… Он знал, что в любой беде, в любом ужасе за его спиной встанет темная тень, положит руку на плечо: «братик, держись, я с тобой, вместе мы справимся!», а сейчас на миг лишился этой уверенности. Почувствовал себя голым, на ярком свету, и каждый может ткнуть пальцем… и – осознал уже свою силу. Софья сделала его сильным, а теперь его очередь. Встать рядом, коснуться ее плеча – и она обязательно услышит. Она не одна. У нее есть он, есть дети, есть Русь. Да, именно так. Ей есть ради кого и ради чего жить! Она обязана справиться, а он просто поможет. Встанет рядом и поддержит в трудную минуту. Только под утро Софья успокоилась. Не до конца, но женщина уже могла разговаривать. Думать, сопоставлять… – Это ведь в тебя стреляли, так? – Да. Алексей был готов ко всему, в том числе и что Софья обвинит его – так ведь тоже бывает! Неважно, что он не виноват, важно, что это была его пуля. Ему предназначенная. Он недооценил сестру. – Ваня был бы счастлив умереть за тебя. Если бы знал – он бы все равно выбрал именно это. – Соня? – У него было мало страхов. Но я знала – больше всего он не хотел пережить нас с тобой. Остаться один. Теперь ему это не грозит. – Я знаю, – Алексей зарылся пальцами в густые волосы, с проблесками седины. – Он ведь подождет нас, правда? – Говорят, – губы Софьи тронула тень улыбки, – там нет времени. На тех дорогах его либо не замечаешь, либо оно идет как-то иначе. Это нам будет тяжело, а он даже не осознает… – Патриарх говорит иначе. Алексей осторожно прощупывал почву, думая, не сошла ли сестра с ума. Слишком уж… своеобразным был этот разговор, рядом с телом мертвого друга. Софья перехватила его взгляд, покачала головой. – Это неважно, Алеша. Как ни назови – те, кто любит, обязательно дождутся нас за чертой. Я это знаю. И, – глаза вспыхнули знакомыми огнями. – Я не хочу уходить, не расквитавшись с теми, кто поднял руку на моего мужа. Что сказал убийца? – Пока не знаю. Софья потерла лоб. – Французы, шведы или англичане. Равновероятно. Я хочу знать – кто. Более того, я хочу, чтобы это знал весь мир. И когда этих людей найдут… или не найдут, я также хочу, чтобы об этом знали. Алексей покачал головой. – А если это вызовет международные осложнения? – Если вызовет – их просто не найдут. Кто бы это ни был. Если не вызовет – найдут. В таком виде, чтобы зареклись. Как с теми пиратами, понимаешь? – Понимаю. Но и ты пойми – нам ведь этого в жизни не простят. – Слухов? Алексей задумался. Да, слухи… это почва зыбкая. То ли он украл, то ли у него украли… Всегда можно будет отпереться, мол, я даже ничего и не знал. И не было меня тут. И моих людей не было. Софья наблюдала за сменой выражений на лице брата почти с болезненным любопытством. Она бы все равно мстила. Жестко и уверенно, только вот с разрешения Алексея или против его воли – это две большие разницы. Она не ошиблась в брате. – Ты же знаешь, что я тебя поддержу. Послушаем, что скажет Ромодановский – и начнем действовать. – Да. Но сначала… мне надо похоронить мужа. Алексей вздохнул. – Соня… я хотел тебе предложить. Я знаю, что у Морозовых есть свое кладбище, но я хотел бы, чтобы Иван, ты, я – мы все были вместе и потом. В Архангельском соборе, если ты не будешь против. Софья покачала головой. – Я думаю, Ване это бы понравилось. – А я думаю, что надо распустить еще один слух. Что князь Морозов принял на себя пулю, которая предназначалась мне – специально. – Жизнь за царя? – Да, именно так. Софья подумала, что надо бы и подходящую оперу написать. Или просто песню. Последнее время ей удалось чуть смягчить непреклонность церкви в отношении светской музыки. Может ведь она быть красивой и без скоморошества, без похабщины. Может. И это важный инструмент влияния на народ, его нельзя упускать из рук. Вот и пусть композиторы отрабатывают свое содержание. – Давай так и сделаем. Я согласна. Что с нашими детьми? Они успеют к похоронам? – Разве что Алёнка. Сыновей ты сама услала набираться опыта. – Пусть так. Софья пробежалась пальцами по растрепанной косе. – Мне надо привести себя в порядок. Я не могу позорить мужа таким видом. И Алексей перевел дух. Сестра точно будет жить. Не станет морить себя голодом, делать какие-либо глупости… Ей тяжело, как и ему. Безумно тяжело. Раньше их было трое, сейчас они словно часть себя потеряли, только вот они выживут. И продержатся оставшиеся им годы. Просто потому, что они принадлежат Руси. Не человеку или семье, а всей стране нужны их знания, опыт, руки, нет у них такого права – поддаваться своему горю и умирать. Даже этого права у них нет, будь оно все проклято. Монарх – это тот, кто живет, дышит, разговаривает, принимает решения всему назло – и он будет жить! И за его спиной так же будет стоять темная тень. Только вот раньше их светом был Ваня, а сейчас его нет. Совсем нет. И от этого безумно тяжело. Но сестре он сказал нечто совсем другое. – Приведи себя в порядок, а я пока поищу Ромодановского. * * * Федор Юрьевич выглядел не лучше Алексея. Бледный, под глазами круги, щеки за одну ночь запали. – Государь, как она? – Жива. Жить будет. Ромодановский перевел дух. Он искренне боялся, что хоронить придется не одного, а двоих. А там и… Выдержит ли государь? Все видели, как эти трое привязаны друг к другу, так что опасность была нешуточная. А остаться сейчас без правителя? Молод еще Александр Алексеевич, слишком молод. Ему бы еще лет десять, опыта поднабраться, зубки наточить. Страну-то он удержит, но слишком тяжко ему будет. – Расспросили мы этого мерзавца. А там и его хозяев взяли. Немецкая слобода, правда, кипит, пришлось туда ночью вломиться, ну да переживут, чай, не баре. – И кто? – Шведы, государь. Сейчас то доподлинно известно, все причастные у нас в подвале соловьями поют. Старуха Гедвига крутит. Карл к войне готовится, да куда ему супротив тебя, государь. Вот и решила ударить, обезглавить, а там надеялась, что ее щенок справится. – Сука, – коротко охарактеризовал шведку Алексей. – Истинно так, государь, – Ромодановский и не спорил. Против факта не попрешь. – Позволишь ли спросить… – Что делать будем? – Софья стояла в дверях кабинета. Спокойная, словно ледяная. Черное платье только подчеркивало мертвенную белизну лица. Словно за ночь ушло с него все живое – и царевна стала выглядеть даже старше своих лет. Резко обозначились морщины, побелели губы, ну да от горя и не хорошеют, так что Ромодановский не испугался. – Да, государыня. – Мстить. Найдем исполнителей – и нанесем Гедвиге ответный визит. Такое нельзя оставлять без последствий. И мужчины молчаливо согласились – никак нельзя. * * * – Мама, ты разрешишь мне? – Да, Алёна. Если ты хочешь. Княжна Морозова, очаровательное, почти эфирное существо с ангельской улыбкой и громадными глазами, пожала плечами. – Разумеется, хочу. Это мой отец. И сказано было так жестко и непреклонно, что Софья только головой покачала. – Сядь. – Да, мама. – Если ты хочешь – поедешь. Но дашь мне слово слушаться старшего в группе. Сама понимаешь, у тебя не слишком много опыта. – Обещаю. – Это будет… грязно. Ты понимаешь? – Да. Ты знаешь, я крови не боюсь. Софья знала. Ни она, ни Александр, ни ее мальчишки – никто не боялся, и в пыточных бывали, и на казнях. Необходимость. – Хорошо. С дядей я поговорю, он тоже разрешит. – Спасибо. Софья несколько минут смотрела на дочь. Сказать? Промолчать? Выбор был более, чем сложным. То, что она хотела сказать, было неприятным. Жестоким, гадким, но справедливым. И, наверное, дочь должна это знать до того, как запятнает руки кровью. – Подожди немного. Нам надо поговорить еще об одной вещи. – Да, мама. Много чего ожидала княжна. Наставлений, поучений, но не этого обреченного: – Ты никогда не задумывалась, что существует справедливость? Что сама судьба восстанавливает равновесие в мире? – Нам рассказывали. А что? Софья не приняла легкого тона. – Мои слова, наверное, прозвучат для тебя нелогично. Но я хочу, чтобы ты сейчас запомнила. Осмыслишь потом, если получится. Елена насторожилась. – Твой отец умер, это верно. И… справедливо. Алексей, он, я… мы во многом перешагнули границу, которая отделяет правителя от подлеца. Руки у нас в крови не по локоть – пожалуй, что мы в ней по уши. – Многие правители так же? – Да. И много среди них счастливых? Елена задумалась. Потом покачала головой. – Нет. – Тогда пойми меня правильно. Александр будет править. Ты, если пожелаешь, стоять за его спиной. Но рано или поздно придется так же платить, как платим сейчас мы с Алексеем. Жизнями и счастьем. – Этого нельзя избежать? – Не знаю. Но подозреваю, что если ты сейчас отправишься мстить, то с этой дорожки уже не сойдешь. Привыкнешь брать кровь за кровь, отвечать ударом на удар… рано или поздно судьба возьмет свое. И ты потеряешь близких. Друга, брата, сына, любимого человека – я не знаю. Только уверена, что это цена за власть. Ты готова на это пойти? Вопрос требовал обдумывания. Елена замолчала, переваривая слова своей матери. И отнеслась к ним предельно серьезно. Сама видела подтверждение, и если уж мать говорит так… – Мама, ты уверена? – В том, что говорю? Да. – Тогда я согласна. – Ради власти? Елена покачала головой. – Нет. Власть не особенно ценна сама по себе. Просто кроме нас – некому. Но Сашку учил отец, меня учила ты, вместе у нас может получиться хорошая команда, особенно с братцами. – Может. – А кто-то другой разрушит все, что вы создавали. И будет плохо всем. И нам, и на Руси… думаешь, за наше бездействие меньше спросится? А вот об этом Софья не подумала. – Не знаю, Алена. Не знаю. А и верно. Судьба жестоко карает за подлости, но пропусти она хоть раз удар – было бы лучше? Тогда погибли бы русские. И спросилось бы за них никак не меньше. Ее ведь сюда и отправили – попытаться развернуть ситуацию. И Софья сделала все, что смогла. – Тогда надо действовать. А хорошо ли, плохо… только хорошо. Русь должна стоять. А если нам при этом станет плохо… мы переживем. Мы справимся, мама, ты нас хорошо воспитала. Княжна крепко обняла свою мать – и вышла. А Софья осталась смотреть в окно. Она хотела как лучше. А что вышло? Она не знала. Но исправлять уже не получится. Так что – в добрый путь, дети. * * * Похороны Ивана Морозова состоялись на следующий день. Царевна шла за гробом, а люди смотрели и сочувствовали. Не все ее любили, но боль царевны была видна невооруженным взглядом. И ее понимали. – Луша, ты видела? Она аж почернела вся, высохла… Марфа ткнула в бок подругу. Лукерья поправила платок. – А ты что думала? Я их как-то с мужем видела – едут рядом в санях, а смотрят только друг на друга. У нее сейчас как половину сердца отрезали – легко ли? – Да уж не из легких. – Знаешь, я бы, случись что с Сеней, с ума сошла. Да и твой Петька… – И то верно. Хоть и дурной он, как выпьет, а люблю я его… – И она тоже… – Ох, бедненькая… – Тут уж никакое богатство не нужно, все отдашь, лишь бы милого вернуть, да оттуда еще никто не возвращался. Марфа сочувственно покивала. – А говорят, он государя собой закрыл, так ли? Что твой Сеня бает? – Правда это. В государя пуля летела, князь ее на себя принял… – Ох ты ж… кто ж те ироды, который на царя нашего руку подняли? – Говорят, немцы, то ли шведы… – Ух, немтыри поганые! – Ничего, государь во всем разберется! – Да их бы сейчас да в батога! Да из Москвы-то повыгонять! – уперла руки в боки Марфа. – А коли там неповинен кто? – остудила ее пыл подруга. – Ты что, хочешь, чтобы на руках у людей невинная кровь повисла? Не хотела Марфа такого, вовсе не хотела. – Выяснит ли? – Наш-то государь? Женщины переглянулись. Действительно, странный вопрос. Узнает, иначе и быть не может. Алексей Алексеевич тоже шел за гробом друга. И царская семья рядом с ним. Это был первый случай на Руси, но никто не удивлялся и не думал осудить государя. Бывают ведь близкие люди, и что с того, что один царь, а второй князь? Есть вещи, которые делать д о лжно, иначе ты даже и человеком себя считать не сможешь. Ульрика плакала, не скрываясь. Плакали и дети, рыдала в голос Любава, текли слезы по щекам протопопа Аввакума, незаметно смахивал капельки с густой бороды Федор Юрьевич, да и сам Алексей нет-нет, да и промокал глаза. Единственные сухие очи были у царевны Софьи, но столько в них было боли! Столько тоски… Никто не знал, что уже готовится группа для отъезда в Швецию. Никто не знал, что уже улетели голуби, неся распоряжения – любой ценой затормозить выступление шведских войск. Карл нужен в своей столице, хотя бы этим летом. Рядом с бабкой! Старая ведьма увидит внука мертвым! Княжна поклялась в этом матери и намеревалась сдержать обещание. * * * Карл Двенадцатый пришпорил коня. Где-то позади остались слуги и придворные, здесь и сейчас были только ветер, лес, бешеная скачка – и впереди волк, которого его величество собирался взять один на один. Горячий жеребец плясал под королем, настроение было пусть не замечательным, но близко к тому…. Да, убить русского государя не удалось, но ведь он не бессмертен! Наймем и еще убийц! Жаль, выступить не удалось – внезапно, во время грозы, в несколько складов ударили молнии. Да как ударили! Нарочно не подгадаешь! Конечно, склады загорелись – и потушить их не удалось. Потом пошли разговоры о Божьем гневе… выход войск отложился по техническим причинам. Но это еще впереди. И тогда он, на сером, в яблоках, коне, в синем плаще, поведет полки в битву! Он вернет себе все территории, потерянные отцом, да еще и отнимет многое у Руси. Он это сделает! Карл не знал, что «знамение господне» чудесно организовывалось русскими агентами. Даже и стараться не пришлось, была бы гроза! А уж незаметно забросить по нескольку кусков железа на крыши складов… охрана обычно бережет их, чтобы не подожгли, не стащили чего, а от таких действий не приучены пока. Не знают они пока науку физику. Конь летел по лесу, волк как сквозь землю провалился, зато… Откуда она взялась – эта девушка в белом платье? Она просто сидела на толстом стволе поваленного дерева, вертела в руках кружевной веер – и казалась совершенно неуместной в этом лесу. Очаровательной, но неправильной, как роскошная оранжерейная роза посреди болота. Карл невольно заинтересовался. Да и сказок он слышал много, про лесных дев, про фей, про прекрасных колдуний… Натянул поводья, конь встал «свечой», но смирился – и опустился на все четыре копыта. А король спрыгнул с седла и пошел к незнакомке. – Откуда вы, прекрасная дама? Девушка – это была совсем молодая девушка, подняла ему навстречу удивительные синие глаза. Улыбнулась так трогательно и робко, с такой затаенной надеждой, что у Карла перехватило сердце. Бывают же такие красавицы! Почему он раньше ее не видел? Чья-то сестра? Племянница? Жена?! Последняя мысль неприятно царапнула по сердцу, и Карл подумал, что не хотелось бы. Хотя, окажись красавица чьей-то женой, это все равно неважно. Фаворитки и женами бывают – и их мужья это прекрасно терпят. Никуда не денутся… Женится он на той, которую выберет вместе с бабушкой, но вот эта красотка определенно побывает в его постели. – Ваше величество…. Получилось полувопросительно-полуутвердительно. – Вы знаете меня, прекрасная госпожа. – Кто же не знает его величество Карла Двенадцатого. Девушка поднялась и изящно присела в реверансе, давая возможность рассмотреть глубокое декольте. – Да… но кто же вы? Девушка отступила на пару шагов. Синие глаза сияли двумя озерами. – Я? Я вам привиделась, ваше величество. – Привиделись? – Да. И в следующий миг в живот Карлу вонзилась молния. Во всяком случае, так ему показалось. Раз! И еще раз! И еще! – Ахххх… Выстрел в живот – это очень больно, считай, все внутренности разворочены. Сразу от шока и то помереть можно. Будь ты хоть трижды королем, но выдержать такое было выше человеческих сил. Карл согнулся пополам, опускаясь на лесной мох. Хотел, было, крикнуть, но дыхание перехватило – и он просто поднял глаза вверх. Над ним парило прекрасное женское лицо. Только сейчас никто не назвал бы его спокойным или мирным, отнюдь. Глаза сверкали, губы сложились в торжествующую улыбку. – Я – княжна Елена Морозова, тварь! Это в мой дом ты принес смерть! Жизнь за жизнь, мое право! Карл хотел встать, хотел ударить в ответ, хотел… пистолеты остались при седле, в ольстрах, кинжал… его еще надо было вытащить из ножен, а это почему-то не получалось, все плыло… А женщина, недолго думая, ухватила поводья его жеребца – и злой конь пошел за ней, как собачка. Пара минут – и она растворилась в лесу. Карл застонал. Боль от живота распространялась выше. А ведь говорила ему бабушка носить кольчугу! Говорила! Хотя и это не помогло бы – не просто так эта девка приглядывалась к нему. Ударила бы иначе, или отравила. Хотя и так… Три раны в живот? Смертельно. Карл отчетливо понимал, что ему предстоит умирать – и долго. Если его найдут, его последние минуты хотя бы пройдут на руках у бабушки и сестер, а если нет… Если он сейчас потеряет сознание, то вполне может умереть даже без покаяния. Боже, какая жуткая смерть! Карл попробовал крикнуть, но боль так скрутила, что прошло не меньше минуты, прежде, чем в глаза прояснилось. Он еще не знал, что ему предстоит умирать долго. Несколько суток мучиться от загнивших кишок, впадать в бред, опять возвращаться в реальность, заставлять родных переживать вместе с ним – этого он еще не знал. Зато Елена Морозова отчетливо это знала. Коня она отпустила, хлопнув по крупу. Ни к чему губить животное. Сама же быстро скинула платье, надела припрятанный неподалеку мужской костюм, убрала рассыпавшиеся из высокой прически волосы, накинула куртку и, став окончательно похожей на юношу, отправилась к своим. Ее уговаривали доверить этот удар кому-нибудь другому. Просили. Она отказалась. Право мести за отца принадлежало ей и только ей. Хотя… На миг, когда в глазах мужчины загорелось восхищение, ей стало жалко Карла. Из песни слова не выкинешь. Просто жалко, как человека, как было бы жалко Саньку, или Димку, или… да кого угодно. А потом вспомнилось восковое лицо отца, мать, постаревшая разом на десять лет… И курок словно сам собой спустился. Как учили – чтобы не сразу умер, чтобы помучился подольше. Ах, сколько же понадобилось времени, чтобы подготовить операцию, подкупить егерей, проследить лежки волков, вывести Карла в нужное место… Операция была не слишком сложной. Волк был заранее присмотрен егерями, лежки и тропинки изучены. За несколько сотен монет золотом два егеря продали и короля, и всю информацию об охоте. Десять минут, не больше. Месяц подготовки и десять минут на операцию. И когда Елена посмотрела в глаза руководителя группы, в ней уже не было сожаления. Только злое азартное веселье. – Сдохнет через пару дней. – Отлично. Теперь займемся старой гадиной. * * * Гедвига поняла сразу, что это конец. Когда во дворец привезли мертвенно-бледного Карла, когда лекари раздели его и уставились на страшные раны в животе, когда смотрели куда угодно, но не на нее… Она была слишком стара, чтобы себя обманывать. Ее сын мертв. Ее внук мертв. Ее род прерывается. Кто будет править несчастной страной – неизвестно, но ей теперь место только приживалкой у родных, или где-нибудь в старом замке, подальше от людей… Это была не смерть, это было хуже. Крушение всей жизни. Следующие два дня Гедвига сидела у постели внука. Карл то приходил в себя, то опять впадал в беспамятство, бредил, звал кого-то, ужасался… А еще… Она знала, кого винить за такую судьбу, только вот… Карл сказал, что его убила княжна Морозова, но никто ему не поверил. Княжна была дома – на свадьбе одного из кузенов, ее видели многие. А даже если и она… В глубине души все признавали, что княжна имеет право на месть. Кровь пролитая вопиет о крови, не так ли сказано в Писании? А ненависть? Гедвига своими руками разорвала бы девчонку, если бы та попалась ей на пути. Только вот не пересекались дорожки. Нет, не пересекались. Во дворец спешно прибыл Фредерик Гессенский. Его собирались женить на старшей дочери Карла одиннадцатого, Гедвиге Марии и после этого короновать их обоих. Гедвигу-старшую это утешало мало. Вся ее любовь была отдана внуку, девочкам доставались лишь крохи внимания – и они это чувствовали. Так что бабушку ждала опала. Не пришлось. Это случилось на третью ночь после смерти Карла. Гедвига, мучившаяся бессонницей, потребовала к себе в опочивальню кувшин с вином и засахаренные фрукты – и тут же получила просимое. Служаночка присела в глубоком реверансе, по приказанию вдовствующей королевы, налила вино в кубок, застыла, согнувшись в глубоком поклоне… Гедвига сделала несколько глотков. Вино вкусно пахло какими-то травами. И поймала взгляд отчаянно синих глаз. Синие глаза у смерти… Это она еще успела подумать. А больше ничего и не успела, потому что служанка, словно сбросила маску. Улыбнулась, показав хищный оскал, приблизилась. – А сейчас ты умрешь. За моего отца. «Она!!!» – успела подумать Гедвига – и на остатках воли потянулась руками к горлу убийцы. Дотянуться, стиснуть в последнем усилии, задушить или хотя бы задержать… она бы закричала, но голос не повиновался, из горла вырвался слабый сип… яды, наследие покойного ныне евнуха Ибрагима, осечек не давали. И Гедвига провалилась во тьму, хватаясь руками за горло, и на всем пути в ад ее сопровождал неотступный синий взор. Тот же взгляд, который проводил к праотцам ее внука. Княжна Елена с брезгливостью посмотрела на тело старухи. Можно бы и не добивать – пусть живет, мучается, сокрушается о внуке каждый день и каждый час… но нет! Если у кого и было мужское сердце в этой династии и мужская воля, так это у Гедвиги Элеоноры. Рано или поздно она бы попробовала снова и снова. А у Елены не так много родни, да и дядюшку жалко. Пусть живет как можно дольше. Им с Санькой еще время нужно на подготовку, чтобы потом править успешно. А они только-только свой Кабинет собирают. Нет уж. Стоило бы помучить старуху подольше, как-никак ее идея была, ну да ладно. Мы же христиане, будем милосердны. А в сложившейся суматохе (королевские похороны, как-никак) еще одна служанка и внимания не привлечет. Гессенский козлик с собой их почитай, десяток привез – и не все только пыль вытирали. Княжна развернулась и навсегда покинула дворец шведского короля. Ее долг был выполнен. А уж чем ей придется заплатить… а разве важно? Она уже согласилась на все. Она оплатит любые счета, которые ей предъявит жизнь, потому что хочет быть достойна своей матери. Женщины, которая все отдала для процветания своей родины. Жизнь, честь, репутацию, семью… Можно гордиться памятью предков, но куда лучше, чтобы они гордились тобой. Она справится. * * * – Вы слышали, дорогая, что произошло в Швеции? Анна, в девичестве де Бейль, а ныне королева Франции, хоть и некоронованная, лукаво посмотрела на мужа. – Нет, сир. Развейте же мое невежество, молю вас? – Эти русские совсем озверели. – Сир?!! Анна так хлопала голубыми глазками, что Людовик подался на лесть. И, как всегда, улыбаясь хорошенькому личику жены, принялся посвящать ее в тонкости международной политики. – По приказу старухи Гедвиги собирались убить русского короля. Не получилось – его заслонил князь Морозов. – Мой сир, какая преданность! Анна распахнула небесно-голубые глаза, усиленно затрепетала ресницами. Бедная царевна, такое горе… Бедный боярин. Анна помнила его по школе – его доброту, улыбку, веселый смех. Он всегда сопровождал государя, был тенью за его плечом, а вот теперь его нет… Да чтоб они провалились, те шведы! – Да, в наше время верные слуги – редкость. Слуги! Да что б ты понимал, чурбан в короне! Это у тебя только ты и слуги. А там все было иначе. И были соратники! Люди, стоящие плечом к плечу! Друзья и родные! А Людовик тем временем продолжал, не подозревая о чувствах, которые обуревали его королеву. – Русские ответили ударом на удар. – И кто же? – Говорят, что это была княжна Морозова. – Кто!? Малышку Анна и вспомнить не сумела бы. Слишком маленькой была Елена, когда Анна уезжала в далекую Англию. – Да, я тоже думаю, что это ложь. Чтобы знатная дама, принцесса, хорошего воспитания, где-то в лесу..?! Невозможно… Анна могла бы напомнить королю о маркизе де Бренвилье, например. Но все же маркиза только травила народ. И делала это не выходя из родного дома. Хотя зная подготовку в государевой школе в Дьяково… Пусть Людовик остается при своем мнении, а она уверена – все правда. Могла княжна еще и не то сотворить, и была бы в своем праве. Это – ее отец! – Да и не видел ее никто, и доказательств нет, мало ли что там могло Карлу в бреду почудиться… – Как вы правы, сир! – Надо будет прощупать. Если это русские – они зарвались. – О, сир! Вы так правы! Но… я могу их понять! За вас, мой любимый, я бы убила, украла, сделала все, что угодно… Произнесено было с неподдельным чувством, аж у самой слезы на глаза навернулись. Людовик принял все за чистую монету и потрепал жену по щечке. – Ангел мой, я ценю ваши чувства… – Сир, вы мой свет, моя жизнь… я так сочувствую той несчастной, которая лишилась мужа. Если бы я лишилась вас, я бы умерла! И не лгала. Умерла бы Анна де Бейль и материализовалась на Руси Аннушка. Или Марьюшка, как больше понравится. Людовик просиял и принялся убеждать жену, что она его еще долго не лишится. О зарвавшихся русских он больше не вспоминал. В конце концов, толку ли ему в той Швеции? В своих делах разобраться бы… Пусть ослабляют друг друга, а он посмотрит, что можно перехватить у обеих стран. Как разумный монарх, он не полезет в чужую драку. * * * Надо сказать, что убийство шведского короля особенного резонанса не вызвало. Вот если бы это коснулось европейских государств, или если бы русские предприняли попытку экспансии – тогда да, а так – сидят они сами по себе, да и пес с ними. И темно что-то в этой истории со шведами. То ли они убили, то ли у них убили… если Карл начал первым, то русские имели право на месть, если не он, то… А, все равно – воевать с Русью сейчас не хотел никто. Тяжело, невыгодно, неудобно – пока доберешься, придется через поляков пройти, через венгров, а там и встретят. Уж как эти три государства друг за друга держатся – глядишь, и в одно сольются. Всем было отлично известно, что веник стоит ломать по прутику. Но сломать этот веник… стоит ли овчинка выделки? Идти далеко, воевать сложно, да еще и не факт, что войну выиграешь. А выиграешь – так захваченные земли не удержишь. Сами же русские спокойно сидели на своей территории и никуда не лезли. К чему? Они и так хороший кусок откусили. Теперь освоить бы. Периодически возникали то ли стычки, то ли локальные войны с турками, пираты пробовали на зуб русские корабли, шведы покусывали границы, но это были такие мелочи по сравнению с выигранными войнами. В остальном же – все складывалось очень удачно для Руси. Теперь надо было развивать производства, поддерживать науку, размножаться и строиться. А дело государя было скорее поддерживать стабильность, чем влезать в новые авантюры. Этим Алексей Алексеевич и собирался заняться. Обеспечивать государству покой. После трагической гибели Ивана Морозова ему не хотелось воевать. Не хотелось никуда идти, не хотелось великих свершений. Как-то резко навалился возраст, вспомнилось, что отец в это время уже, считай, развалиной был… Софья не протестовала. Ей тоже было тоскливо. И как-то незаметно, исподволь, все чаще решения перекладывались на плечи Александра Алексеевича и его команды. Волчата оттачивали зубки, а «старики» играли роль стопора. Не все же проекты надо поддержать, какие и завернуть не грех. Пусть дети учатся, пока живы родители и есть, кому их учить. Пришло их время расправить крылья. 1702 год – Алеша, поздравляю, – Софья коснулась руки брата, потом крепко обняла Ульрику. – Уля, милая, как замечательно! Первый внук! Александр мог бы получить детей и пораньше, но решил дать себе и Марии время. Привыкнуть друг к другу, пожить вместе, стать семьей по-настоящему… А потом уж дети. Первого внука государя Алексея Алексеевича назвали Иваном. Сама Софья пока не могла похвастаться внуками, но Елена собиралась вскоре порадовать мать. Кирюшка с Данькой пока еще просили погулять – и Софья с чистой душой отпустила их в Крым. Пусть помогут Ромодановским. Старый Григорий все еще держал бразды правления в руках, но все чаще ему помогал приемный сын – и Алексей считал, что надо бы дать им владения в Крыму. Дмитрию так точно. Заслужил. Елена же… Неожиданно для многих, она вышла замуж за среднего сына пана Володыевского. Юный Дариуш был настолько влюблен в темноволосую девочку, еще с детства, что не обращал внимания на «маленькие» недостатки княжны. То есть – дружбу с братом и желание заниматься государственными делами. Он даже не возражал взять фамилию жены и перейти в род Морозовых. Почему бы нет? Он родился в Москве, рос в Дьяково, учился там, жить собирался тоже на Руси – и что еще нужно? Его отец поляк, да, но сам Дариуш ощущал себя только русским. Здесь и жизнь строить собирался, на службе государю. Вот старший сын, Бронислав, тот поедет в Польшу. Там есть земли, там его ждет титул, там давно забылись времена войны с турками – и никто уже не будет мстить пану Володыевскому, заточившему жену в монастырь. Примет наследство, да и для сестер там женихи найдутся – приданое у них богатое. Сам Ежи тоже уезжать с Руси и не хотел. Разве что в гости к сыну? Прижились они с Басенькой тут, корнями приросли… поздно. В Польше тоже было стабильно и спокойно, насколько это было возможно в Польше. После того, как Михайла избавился от большей части взгальной шляхты, оставшиеся чутьприсмирели, и не рисковали лезть под карающую королевскую десницу. В Польше учреждались школы по примеру той, что на Руси, в Дьяково, пополнялся Университет в Кракове, постепенно Михайла старался привести остатки шляхты к покорности, хотя и получалось плохо. На помощь ему пришла самая гневная богиня мира – мода. Среди молодых поляков особым шиком стало поучиться на Руси – таким должность при дворе и хорошая карьера были обеспечены. Медленно, постепенно, в сознание знати, как русской, так и польской и венгерской внедрялась простая мысль, что они рождены не ради развлечений, а для служения отечеству. А чтобы служить, надобно знать, как. И учиться, и работать… Это был каторжный труд не на одно поколение правителей, но начать его стоило. * * * – Даниэль Фо? И что ему здесь нужно? – Почему бы не дать ему приют? – А кто он такой? – Алексей Алексеевич смотрел на сына и племянницу не то, чтобы с неодобрением, скорее, с непониманием. – Англичанин. Публицист, писатель, памфлетист… – И к чему нам на Руси такое? – Пап, его в Англии гнобят, – вступил Александр Алексеевич. – К позорному столбу приговорили за памфлет, а он ведь талантлив! – Нам-то что с его таланта? – Он англичанин. Пусть пишет плохо о своей стране или хорошо о Руси. На наши деньги, но прислушиваться к нему будут и в Европах. Алексей Алексеевич пожал плечами. – Ладно. Пусть поживет, а там посмотрим. На Руси пора было выпускать газету. И почему бы не доверить ее рукам человека, имеющего опыт. Приставить к нему русских, конечно, пусть учатся, опять же, материалы помогают отбирать… никакой свободы слова он допускать не собирался. Вот еще! Газета – это и так новаторство, поэтому каждый номер будет подвергаться жестокой цензуре и критике. И никак иначе. Заметки, новости, объявления… Для начала этого довольно. А потом, если дело пойдет хорошо, можно будет и расширить список. Алексей Алексеевич не мог предсказать, что почти двадцать лет спустя, в 1719 году Даниэль, прибавивший к своей фамилии частицу «де» и ставший Даниэлем Дефо будет публиковать в этой газете роман с продолжением. Жизнь и странные, удивительные приключения Робинзона Крузо, моряка из Йорка, описанного им самим. 1705 год – Леопольд умер. Алексей Алексеевич посмотрел на сестру и перекрестился, как добрый христианин. Потом подумал – и добавил уже как король. – Туда и дорога старой сволочи. Это точно? – Абсолютно. – Кто ему наследует? – Его старший сын от третьей жены. Иосиф. Его короновали под именем Иосифа 1-го. Кстати – тот еще правитель будет. Не глупее отца, только более мирно настроен. – Думаешь, Илона может вздохнуть спокойно? – Я бы на ее месте расслабляться не стала. Леопольд до смерти не оставлял мысли о восстановлении своей империи в прежних размерах и присоединении восточной Венгрии обратно, так что в среднем на Ференца покушались два-три раза в год. Просто осадное положение. По счастью (хотя какое там счастье, просто выучка отменная), ни одна попытка пока не увенчалась успехом, но Леопольд был упорен. Будет ли таким же его наследник? Сказать сложно, но вроде как Иосиф человек мирный… – Да ты и на своем никому спуску не даешь, – усмехнулся государь всея Руси. – Сколько у нас за последний год изловлено шпионов? – Ловить их? Вот еще! Через них намного удобнее сливать нужную нам информацию, – Софья пожала плечами. – И твои мальчишки жалуются – мол, мать запрягла, вздохнуть некогда. Как отец только все в одиночку успевал? Скоро забудут, как детей делать… – Забудут эти шалопаи, как же, – Софья фыркнула. Даниил и Кирилл Морозовы уже успели найти себе жен, кстати, из числа «Софьиных девушек» – и активно размножались, подарив Софье по внуку. И останавливаться на этом не собирались. Мысль об Иване она привычно прогнала. Больно? А кто сказал, что боль утихает со временем? Поверьте – врут. Это все так же больно, просто за новыми ранами забываешь о старых. – Внуков в Дьяково когда привезешь? – Тебе там Аленкиной дочки мало? Княжна Елена действительно подарила мужу дочку – Сонюшку-младшую, которая сейчас воспитывалась совместно с внуками Алексея. Что-то из этого получится? – Достаточно. Традиция складывается? – Ты, я, Алексей, Санька и Аленка, а рядом с ними Кирюшка, Данька, Дариуш, теперь вот Соня и Иван… Софья пожала плечами. – Если это на благо Руси? – Иногда я думаю, что бы случилось, будь ты иной? Я иным? Софья промолчала. Она точно знала, что могло бы случиться. Смерть Алексея. Петр Первый. Онемеченная Русь. Демократия и гласность, чтоб их… Но Алексей смотрел пристально, и на лице женщины появилась улыбка. – Мы не знаем, что бы случилось. Но ведь это не такая плохая жизнь, верно, братик? – Верно, сестренка. Алексей и Софья Романовы стояли у окна Кремля и смотрели на Москву. Родную, златоглавую, белокаменную, невыразимо прекрасную в сиянии солнца… Они ни о чем не жалели. 1707 год Это случилось внезапно, как и любая смерть. Михайло Корибут сидел на пиру, слушал здравницы и думал, что уже стар. Шестьдесят семь лет, не шутки. Пора уж престол сыну передавать, Ежи давно готов. Да и Юлиана у него девочка умненькая… Рядом что-то сказала жена, положила руку на его локоть. Михайла повернулся к ней. Марфа… До сих пор красивая, несмотря на сорок (почти сорок, но разве это так важно?) лет вместе, на шестерых детей, на… Что она говорит? Почему он не слышит ее слов? В ушах стремительно нарастал шум, похожий на рев грозы, стены зала поплыли перед глазами – и только одно оставалось неизменным – синие романовские глаза, в которых он тонул, забывая обо всем на свете. Они сияли перед ним, заслоняя весь мир, они светились, и Михайла все хотел сказать жене, как он любит ее, а губы почему-то не слушались. Что-то больно стиснуло грудь – на миг, и тут же ушло, оставив ощущение легкости и невесомости. Михайла поднялся – и пошел на источник света. Такой же ясный, как сияние глаз любимой… – Его величество умер…. Марфа коснулась шейной жилы, уронила пальцы…. Хотя она могла бы этого и не делать. И так видно. Стоит только взглянуть в застывшие темные глаза. Вот и все. Теперь ты уже не королева польская, ты вдова польского короля. А король… – Сын мой… Ежи медленно приблизился. Лицо бледное, глаза – как два темных озера… Марфа закусила губу. Даже здесь, даже сейчас… не завыть, не броситься навзничь на тело супруга, не закричать криком, выдирая косы, как девки по деревням кричали. Даже сейчас – королева. – Король умер. Да здравствует король. Никто не услышал этих слов, кроме юного короля. А Ежи коснулся ледяной руки матери, поддерживая ее, встал рядом с телом отца и хриплым, словно чужим голосом провозгласил на весь зал сбор сейма… * * * Спустя несколько недель Людовик метался по дворцу, словно зверь, и даже Анна не могла его успокоить. – Проклятье! Мерзавец! И было от чего. В Польше было три претендента на престол. Август от Священной Римской Империи, Станислав Лещинский от самого Людовика, и Георгий Корибут. От Руси. Людовик все предусмотрел. Сейм, подкупленных выборных… почти все! Ежи Корибут (варварские имена!) оказался хитрее. Войска были верны ему. И состояли они не из шляхты, а из регулярных частей, над которыми стояли верные лично Корибуту офицеры. Поле, на котором, по старинным традициям, происходил сейм, просто-напросто окружили войсками, а потом Георгий провозгласил свою кандидатуру на роль польского короля единственной и ныне, и присно и во веки веков. Август полез в драку и был убит на месте. Георгий, по всем правилам благородного поединка, просто обезглавил противника. Дал ему обнажить оружие, даже сделать первый выпад… только вот у Августа была не та фехтовальная школа. Георгия же обучали мастера и с Руси, и из Италии, и с Востока… Второго выпада уже не состоялось, претендентом на престол стало меньше. Станислав Лещинский запоздал, и остался жив. Сейм подумал, и вполне единогласно утвердил кандидатуру Георгия Корибута. Ежи великодушно соглашался выслушать и другие мнения, но мертвый Август живописно обагрял кровью травку, солдаты были хмурыми и чем-то недовольными, оружие поблескивало на солнце… Вольностей хотелось. Но жить хотелось еще больше. Русский негодяй! И плевать, что отец – поляк, мать все равно русская! Твари! Вечно они портят жизнь всей просвещенной Европе, прекрасной Франции и лично Людовику. Анна смотрела на эти возмущения вполне философски. Ее как раз все устраивало. А вот когда Людовик Четырнадцатый прекратил метаться, уселся в кресло и принялся размышлять, Анна попыталась подольститься. – Сир? Анна де Бейль с тревогой наблюдала за супругом. Черт его знает, что там за мысли под париком бродят. Но ничего хорошего они полякам не принесут, это точно. Супруг у нее на все готов ради расширения территории. – Не забивайте свою очаровательную головку, дорогая… Как Анна не пыталась выудить у него хоть что-то, все было бесполезно. Людовик молчал, но по обрывкам сведений она поняла, что готовится что-то неприятное. Письмо улетело на Русь, но успеет ли оно вовремя? Вот вопрос. * * * – Мам… не умирай, пожалуйста… Марфа посмотрела на сына спокойными глазами. – Ежи, милый, мне пятьдесят четыре года. Рано или поздно, так или иначе… – Мам… Сын уткнулся головой в подол ее платья. Милый, милый… Сколько бы лет не прошло, а ты все равно видишь перед собой головку, покрытую младенческим пушком, большие глаза – и тонкие пальчики, вцепившиеся в твою руку. Ты – мать, и этим все сказано. Пусть даже у чадушка свои дети подрастают… Пальцы королевы пригладили растрепавшиеся кудри сына. – Георгий Корибут, вам должно править. А я… я еще поживу. Мне еще правнуков увидеть хочется. – Тебе письма. От дяди Алексея, тети Софьи, Илоны, дяди Ивана, дяди Феди…. – Я уже поняла. От всех Романовых, которых только можно перечислить, верно? – Да. – Ну, давай их сюда. Хоть ответы напишу. Марфа встала с кушетки, откинула назад заплетенную косу – после смерти мужа она оделась нарочито просто, траурно. Ни шитья, ни роскоши, ни даже драгоценностей, простенькое темное платье, стянутые черной лентой волосы – она и не знала, что горе смахнуло с ее лица все признаки возраста. В полумраке Краковского дворца она казалась неземным существом… Исхудавшие пальцы – она три дня ничего не ела, кусок в горло не лез, сломали знакомую печать, буква «С» на темном воске изогнулась, словно змея, переплетаясь с буквой «Р». Сестра Софья. А ведь она тоже несколько лет назад… Марфа решительно раскрыла письмо. И побежали перед глазами строчки, написанные ровным четким почерком. Сестра не сочувствовала. Она – понимала . И писала о детях, о том, что жизнь продолжается… «…если сочувствие станет невыносимым – приезжай в гости. Я буду рада тебя видеть. И Алеша тоже. На качелях покачаемся в Кремлевском саду, как раньше…» Марфа медленно сложила письмо. Убрала в стол, посмотрела в окно. Может, и правда съездить? Мужа она похоронила, вот побудет месяц с сыном, чтобы он привык – да и в путь? На хороших лошадях… хоть перед смертью русскую речь услышать. В какой стране ты не живи, а все одно тоска по родине прорывается. Что такого в земле русской, каким ядом она отравлена? Будь ты хоть трижды королевой, но зашелестят рано или поздно за окном березы, пробежит по подолу солнечный зайчик, плеснет знакомой синью река… Родина там. Обязательно надо съездить. * * * Стучат копыта коней, поскрипывают колеса карет, Марфа вспоминает разговор с сыном. – Мам, останься, а? – Милый, я должна съездить. Ты меня просто не поймешь, но там моя родина. Хочу повидаться с братом, сестрой… Не так уж и много мне осталось… – Мама, не говори так!* * в РИ царевна Марфа Алексеевна как раз и умерла в 1707 году. Прим. авт. Ее величество небрежно пожала плечами. – Ты отдашь распоряжения сынок? – Да, конечно. Его величество Георгий готов был на все, лишь бы мама улыбнулась, перестала походить на призрака… Будь ты хоть трижды королем, но терять родителей всегда тяжело. Марфа мирно дремала, когда тишину дороги разорвали выстрелы и крики умирающих. Первым желанием было выскочить из кареты и бежать. Вторым – подумать головой. Бегущая женщина, кто бы ни напал на кортеж, будет только обузой. Своим придется дополнительно защищать ее, а врагам, хватит одного удачного выстрела. Она, увы, не так проворна, как в семнадцать лет. Да и… Оружие! Марфа скользнула рукой в карман на дверце кареты. Рукоятка кинжала пару секунд приятно холодила пальцы, а потом нагрелась от стиснувшей ее ладони. Женщина привычно спрятала лезвие в складках ткани и принялась ждать. Через пару минут дверца распахнулась. – Ваше величество, будьте так любезны… Протянувший ей руку дворянин был смутно знаком женщине. Она напряглась и припомнила. – Ян Яблоновский. Верно? – Польщен, что вы помните меня, ваше величество. Марфа не приняла руки. Выскользнула из кареты, огляделась вокруг. – И зачем вы напали на моих людей? Что происходит? – Мне поручено проводить вас туда, где вам все объяснят. Вы позволите? – Не позволю, – Марфа отстранилась от протянутой руки. – Извольте объяснить все здесь и сейчас. Или потащите меня силой? – Что вы, ваше величество… А глаза – темные, злые, хищные, сомнений не оставляли. Еще как потащит. – Будьте любезны объясниться. Вдруг я пойду с вами по своей воле? Легкая ирония не осталась незамеченной окружающими. Всадники переглядывались. Хоть и схизматичка, но королева оставалась королевой. Да и католичество она давно приняла, и тридцать с лишним лет на троне не могли не сказаться. Большинство из окружающих другой королевы и не помнили, кроме Марфы. Ян скрипнул зубами, но сказать ничего не успел. Всадники раздвинулись, пропуская юношу на гнедом коне. Хотя… нет, не юноша. Ему уже лет двадцать пять – тридцать, но красив. Возраст на нем совсем не сказался. Развевается голубой плащ, блестят зубы, завиваются тщательно уложенные локоны… она его помнит? Марфа покопалась в памяти, но – увы. – Позвольте представиться, ваше величество. Пан Станислав Лещинский. – И что же вам угодно от вдовствующей королевы, ясновельможный пан? Надеюсь, не руку и сердце? Всадники засмеялись. Они чувствовали себя безнаказанными. Сильными, храбрыми, неуязвимыми… ну что может сделать пожилая женщина? Пусть потешится, пока ей позволяют! – Что вы, пани, – в тон ей ответил Станислав. – Намного меньше. Всего лишь пригласить вас в гости. – Так ради этого вы перестреляли мою охрану? – Ради того, чтобы они не мешали вашему уединению в одном милом замке. Как раз у вас будет время оплакать мужа… – Я его и на родине опл а чу, – огрызнулась Марфа. – Верно. Только на родину за вами сын не поедет. Марфа резко выдохнула. – Ах, вот оно что. Ясновельможный пан решил посягнуть на польский престол? А когда ж еще, как не при смене власти? Михайла умер, для Ежи сейчас главное удержаться. А шляхта, недовольная потерей вольностей, может и крикнуть Лещинского, особенно если это будет оплачено. – Кто стоит за вами? – Ваше величество… Марфа резко тряхнула головой. Темная коса с нитками седины метнулась змеей. – Вы же не рассчитываете, что мой брат оставит это без последствий? Значит, вас кто-то поддерживает. Кто вам что обещал? Станислав замялся. Марфа окинула взглядом наемников, прищурилась. – Франция. Я угадала? И обострившимся чутьем поняла – да! Трижды да! – Людовик… неужели вы и правда думаете, что он вас поддержит? Что удержитесь? – Ну, часть-то я точно удержу. Союзников хватит, – раздраженно бросил Станислав. – Да и на брата я бы рассчитывать не стал. У меня найдется, что ему предложить. Вас, например… Марфа вскинула руку к горлу. Вот теперь ей все стало понятно. Сам по себе Станислав не удержится. А вот с заложницей вроде нее… Ежи не рискнет причинить вред матери. Да и… она сильный козырь. Если ей будут шантажировать сына – часть шляхты просто не поймет, если Ежи откажет негодяям. А если согласится… Ее мальчик окажется между двух огней. Да и брат. И как знать, не будет ли выгодно брату развалить и подмять Польшу? А вот этого Марфа допустить уже не могла. Она тут прожила долгие годы, она сроднилась с этой страной, она дышала ее воздухом, в этой земле лежит ее муж… Она русская. Но и полька – тоже. И раздергать эту стану на части, скинуть в мятеж – не даст. – Что ж, – медленно протянула она. – Кажется, у меня нет другого выхода. Только ехать с вами. Вы сильнее…. – Я рад, что вы не будете сопротивляться, – расплылся в улыбке Станислав. – Не буду, разумеется, – Марфа улыбнулась. Они так удачно стоят – достаточно далеко для задуманного. Отбиться ей уже не удастся. Но… – Заберите мои вещи из кареты. И извольте не потерять по дороге сундучок с драгоценностями. Он обтянут красной кожей и стоит под сиденьем. Достаньте сейчас, чтобы я была уверена. Яблонский невольно сделал несколько шагов к карете. Все внимание мужчин приковалось к наемнику, который извлекал сундучок. Ну да, драгоценности там были. Пара ожерелий и штук пять колец. Не в трауре ж их носить…. Пары секунд ей хватило, чтобы поудобнее перехватить кинжал. Странно. Рукоять кинжала теплая, а лезвие ощущается таким холодным…. Софьина школа не подвела. Кинжал вошел ровно туда, куда Марфа и планировала – под левую грудь. И женщина медленно осела навзничь, запрокидываясь назад. Кажется, кто-то кричал, кажется, Яблонский бросился к ней, но было уже поздно, совсем поздно…. А Марфа смотрела в небо и видела там Михайлу. Совсем такого, как тридцать с лишним лет назад. Юного, веселого, улыбающегося. Это видение стирало память о старом мужчине, лежащем в гробу. Разве Михайла мог умереть? Вот же он, живой, настоящий, он протягивает ей руки… Марфа коснулась его пальцев и легко встала. – Откуда ты здесь? – Я тебе все обязательно расскажу, любовь моя. Наконец-то мы вместе… * * * На дороге царило похоронное настроение. Увы, труп вдовствующей королевы не годился для шантажа. Вообще. Можно угрожать, что его не отдадут для погребения, но за такое… За такое потом самого Лещинского погребут за оградой кладбища. И что получилось? Королева мертва. И никому они ничего не докажут. Теперь для всех поляков они будут не борцами с тиранией Корибута, а убийцами старой женщины. И кому докажи, что эта бешеная схизматичка сама себя… Ни одна добрая католичка на такое не способна, она бы об адских муках подумала. А эта…. Гадина! Впрочем, можно просто уехать. Никто не знает о происшедшем на лесной дороге, его люди промолчат, так что он сможет все переиграть. Лещинский еще не знал, что один из сопровождающих Марфы не умер. Ему хватит сил и дождаться помощи, и рассказать о том, что произошло. После такого Станиславу оставалось только бежать во Францию. Ни один поляк не желал ему даже руки подать. Какое уж тут правление? Удрать бы, пока не прибили. Людовик не обрадовался неожиданному гостю, но и гнать не стал. Станислав поселился в Нанси, где готовился к следующему раунду борьбы за трон. Пусть пройдет время, все забудется, успокоится, Ежи покажет себя плохим правителем, разумеется, с непосредственной помощью Людовика… Это, конечно, не польский трон, но Яну Яблонскому и такого не досталось. Не успел вовремя удрать из страны, вот и попался на сабли к нескольким молодым шляхтичам. Его вызвали на дуэль и дрались по очереди. Первого он убил, а второй проколол Яблонского насквозь. Впрочем, долго Лещинскому тоже не пришлось наслаждаться уютом и покоем. Чуть меньше года. Это время понадобилось Софье для того, чтобы выяснить, что произошло, списаться с Ежи, списаться с Анной де Бейль – и направить во Францию несколько человек. А потом Станислава нашли в его постели. Отравленным. Синее лицо и следы рвоты не оставляли сомнений в причинах смерти. Сказала же царевна «Собаке – собачья смерть», вот и обеспечили. И ни минуты не колебались. Марфу любили. За красоту, за доброту, за самопожертвование… Ежи горько оплакивал мать. Тело ее перевезли в Краков и захоронили рядом с супругом. * * * – Мы должны это спустить Людовику? – Нет. Софья зло прищурилась на пламя свечи. Алексей выглядел… недовольным? Это было не то слово. Показали б ему сейчас Людовика – тот бы и слова «Солнце» сказать не успел. Только бы позвонки под пальцами хрупнули. – Я понимаю, что убить его не получится, но что-то же мы можем с ним сделать! – Можем, – Софья потеребила косу. М-да, седины в ней становилось все больше и больше. – не сразу, но можем. А убить проще всего, тут ты неправ. – Так, – заинтересовался Алексей. – А ты что предлагаешь? – По большому счету, он Марфу не убивал. – Он дал денег Лещинскому. И вообще – ты предлагаешь его простить? Софья посмотрела на брата с изумлением. – Ты что? Ни в коем разе! – Тогда что? Соня, не тяни! – Я предлагаю ударить в самое нежное место его величества, – протянула Софья. – В его карман. – И как же? Пиратами? Так он с турками в дружбе, а кто еще ему может так поперек торговли встать… Лицо Софьи стало загадочным. – О, нет, братик. У меня есть идея интереснее. Недавно мне пришло донесение из Шотландии. Там, в окружении герцога Аргайла объявился очень интересный молодой человек по имени Джон Лоу. – И что? Чем интересен этот человек? – Своими предложениями по реформированию торговли и денежной системы Шотландии. – Что в них интересного? – Алексей хоть и не любил финансовые дела, но вдруг? – Все самое интересное у мальчишек. Даньки, Кирилла… – Ты не хочешь пригласить его на Русь? – Что ты, братик. Этот господин из тех, кого не стоит приглашать в свой дом. А вот в чужом он может оказаться весьма и весьма полезен. – Соня, – Алексей посмотрел на хитро улыбающуюся сестру и покачал головой. – Считай, что я заинтригован, что мне интересно, что у тебя открытый лист на все действия. Но объясни, наконец, что это за тип! Софья прошлась по комнате. Подумала пару минут, формулируя свою речь наиболее корректным образом. Все-таки мир еще не дорос до такого способа отъема денег у населения. Или…? В реальной истории Джон Лоу провернул свой финт ушами лет на десять позже, чем здесь. Но там его поддержал король, а здесь мальчика может поддержать она, ну и помочь снять сливочки. Пусть Людовик думает, что все пойдет в его карман, мы сыграем в свою игру. Она отлично помнила, как еще там, в девяностые годы двадцатого века, муж рассказывал ей о финансовых пирамидах. Смеялся над «МММ» ами, «РДС» ами и прочими рекламщиками, говоря, что они всего лишь жалкие подражатели. А источник их вдохновения жил еще во времена Людовика Четырнадцатого. Собственно, тогда и прошла финансовая пирамида номер один. В стране короля-солнца, после его смерти. А тут будет при жизни. – Алеша, есть такое понятие «финансовая пирамида»… Алексей выслушал с большим вниманием. Потом попросил повторить. Уточнил несколько деталей – и пришел в восторг. – Соня, а вам это удастся? – Ему. И только ему. А я… а русских в этом деле вообще не будет. Ни к чему Людовику такие козыри. – Дерзай. Что нужно? Люди, деньги… – Я все найду. Главное у нас уже есть – твое одобрение. – Даже поощрение. За Марфу я этому венценосному солнышку все лучи пообломаю. – Поверь, потеря денег для него страшнее. – Действуй. Верю. Софья послала брату нежную улыбку. Она в себя тоже верила. Но вот как бы сделать так, чтобы Джонни Лоу не кинул компаньонов? Месть – это прекрасно, но если Франция оплатит некоторые русские проекты, будет вообще великолепно. Кирюшка с Данькой пока вдвоем одного Ивана не стоят, и так виртуозно выкраивать деньги то здесь, то там не умеют. Будет им помощь от мамы… * * * Два месяца спустя… Джон Лоу сидел у камина. Мужчине было грустно. Кажется, Шотландия тоже не станет местом для приложения его талантов. А ведь хотелось, еще как хотелось! Обрести дом? Нет, не так. Хотелось власти и денег, а с рождения у него было только второе. Первое же… Благовоспитанный еврейский мальчик быстро понял, что всегда будет существом второго сорта – и ударился в гулянки. Прокутил имение, доставшееся от родителей, растратил деньги и был вынужден зарабатывать на жизнь картами. Прилеплялся то к одному сильному мира сего, то к другому, нигде надолго не задерживался… Хотелось ли? Нет, не особенно. Но от своего замка, титула, денег он не отказался бы… Скрипнула дверь. Джон с удивлением посмотрел на вошедшего слугу. – Что случилось, Джек? – К вам господин Тэрас, сэр. – Господин Тэрас? Кто это? Первый раз слышу, – Джон хотел было отказать неизвестному в приеме, но потом передумал. Любопытство глубоко укоренилось в его характере. Джон физически не мог пройти мимо чего-то интересного… – Пригласи. И с интересом уставился на дверь. Вошедший оказался неприметным мужчиной среднего роста, с темно-русыми волосами, в простой черной одежде и длинном плаще. – Мистер Лоу, рад знакомству. – Мы с вами ведь не встречались раньше, – Лоу не спешил радоваться. Мало ли… случалось в его жизни разное. От родственников «невинных» девиц до карточных должников. – Нет. Ни со мной, ни с кем-то из моих родных… Лоу перевел дух. – Тогда что привело вас ко мне, мистер Тэрас? Тарас Иванько, один из выпускников школы в Дьяково, улыбнулся. – Я прибыл сюда, мистер Лоу, чтобы сделать вам предложение, от которого вы не захотите отказаться. – Да? И что же это? – Это власть и деньги. Очень большие деньги и большая власть. Это так совпадало с недавними мыслями Лоу, что мужчина не удержался. Перекрестился. – Вы… читаете мысли? – Нет. Отнюдь. Просто ваши таланты привлекли внимание некоторой группы людей. И я хочу предложить вам отправиться во Францию. – Может, стаканчик виски? И обсудим? Тарас кивнул, соглашаясь. Да, и стаканчик, и обсудим… Держись, старушка Франция. Войны – полбеды, а вот финансисты… Глава 9 1709 год – Как – нет денег!? Один Джон Лоу сделал больше, чем все французские войны. А именно – умудрился крупно подорвать экономику Франции. Он начал печатать бумажные деньги. Сначала все было хорошо, но потом, не без скромной русской помощи (Испания и Португалия тоже поучаствовали по мере сил), из Франции начало уходить золото. А бумага, не обеспеченная золотым запасом – это грустно. Сначала-то все складывалось более чем приятно. Джон возник при дворе – сначала в свите Филиппа Орлеанского, благо, тот был не столь разборчив по части знакомств, и попасть к нему было несложно. А потом уж и в Лувре. Благодаря своим способностям, Джон быстро стал незаменим, потеснил стареющего Лувуа – и занял место министра финансов. Сначала план с бумажными деньгами Людовику понравился. Еще бы, денег-то не хватало! Но когда цены бешено взлетели! Когда за паршивый пирожок стали платить чуть ли не по пять франков! Когда су и денье стали просто не нужны – на них ничего невозможно стало купить… Когда полновесных золотых луидоров вдруг стало не найти днем с огнем… Одним словом, народ не оценил финансового гения. А, может, виноваты были и русские шпионы… Хотя это уже бред – видеть за каждым углом вражеские происки. Поди еще, столько врагов-то набери! Оголодавший и окончательно озверевший народ разразился целой серией бунтов. Джон понял, что его назначат крайним (и небезосновательно) – и удрал так быстро, что только хвост за углом мелькнул. Где-то в Испании, кажется. Людовик рвал и метал, но найти бывшего министра не представлялось возможным. И деньги – тоже. Софья довольно потирала руки. На ближайшие лет пять, хотя бы, о Франции можно не беспокоиться. Людовику не до внешних дел будет – разобраться бы с тем, что внутри страны творится. А то кошмар – Версаль достраивать не на что! Эх, хорошо, когда никто не пакостит, хоть пять лет передышки для Руси – и то хлеб. А дальше… А кто знает, что будет дальше? Будем живы-здоровы – все приложится! * * * – Не понял?! У меня воруют, а ты еще и не докладываешь?! Государь всея земли Русской в изумлении воззрился на сестру. Софья привычным жестом поправила косу. – Ну да. Юрка проворовался. И что?! – Как – что!? Да это ж как плесень! Начнется с крохотного пятнышка – и весь дом загниет! – возмутился Алексей Алексеевич. Возмущался бы он долго и громко, но наткнулся на взгляд сестры. А в нем светилось легкое лукавство. А значит… – Рассказывай. Что придумала? – Почему сразу придумала? Может, я просто хочу… – Хочешь. Кто бы спорил. Интриганка. – Я тебя тоже люблю, братик, – Софья послала братцу улыбку. – только хотела, чтобы молодая поросль свои зубки попробовала. Алексей сощурился. – И как они должны это сделать? – Я Ленке все чаще передаю дела. Вот и это тоже… передала. Пусть раскапывает, пусть ищет. А как найдет – доложит Саньке. – А он придет ко мне. Скорее всего. – И ты ему предложишь принимать решение самостоятельно. – А если он его примет… неправильно? – Тогда подождем передавать им дела. Алексей Алексеевич вздохнул. Подождем… Возраст-то уже какой! Пятьдесят пять лет ему в этом году сравнялось! Не то, что половина жизни позади – отца пережил. И еще пожить бы. Хотя все тяжелее делается царскими делами заниматься. Все чаще хочется отойти от них – и надо бы. Пока он в силе, да в уме, Саньку натаскать, а самому рядом побыть, плечо подставить… Вот Софья это и делает. – Умничка ты у меня, сестренка. Софья послала брату воздушный поцелуй. – Я стараюсь. * * * И верно, месяца не прошло, когда Александр Алексеевич посмотрел на отца синими глазами – и рубанул сплеча. – Беда у нас, батюшка. – Что, турок войной пошел? Так им, вроде, не до нас? – даже не понял сначала о чем речь, Алексей. – Нет. То не беда. А вот Юрка ворует… – Это который? – Сын дяди Феди… – Ах, вот что беда? А почему, сынок? Дело, вроде как обычное? Воруют у нас, бывает такое… Ты хоть на Милославских взгляни? Ведь все, все, что плохо лежит… – Ну да, тетя Соня еще шутит, что это у них фамильное проклятие такое. Но это-то ладно, они нам никто. А Юрка – он же Романов! Алексей прищурился на сына. Выводы правильные, как насчет обоснования? – Так что с того? – Пап, как – что!? Романовы воровать не должны! – Почему? – Потому что… потому что воровать у государства – это как себя самого обкрадывать. Свою семью, вот! А если человек у своей матери копейки крадет – пропащая это душа. Разве нет? – Верно. Тем более, ему только попросить бы и стоило. Неужто ты не дал бы? Алексанр задумался. – Дал бы. Если бы Юрка попросил у меня денег – дал бы, но в разумных пределах. – В каких? – допытывался любящий родитель, чувствуя себя инквизитором. – Ну… на дело всегда дал бы. А вот на любовниц уже вряд ли. – А сейчас ему на что не хватило? – На баронессу фон Вейден. Катарина фон Вейден, есть там такая. Продажная девица за большие деньги. Алексей подумал, что у Федора и его сына просто нюх на неподходящих девиц. Но ведь свою голову не приставишь? – Хорошо. Юрий ворует. Что делать будешь? – Эммм… Пап, а ты бы что делал? – Я – это я. А скоро меня и не будет, тебе решения принимать придется. Итак? – Есть у меня одна идея… Ровно через месяц Юрий Федорович Романов отправился на три года в монастырь. На послушание. Пусть поживет, поработает на благо обители, ручками что хорошее поделает – кстати, подальше от баб-с. А через три года, если себя хорошо покажет, опять какую-нибудь должность получит, хотя начинать будет с самых низов. Алексей сына одобрил. А Софья улыбалась. Она-то знала, какую опасность для трона представляют родственники. И то, что Алексей не собирался никого щадить и не разводил излишних сантиментов, обнадеживало. Авось, и не будет всех этих дядей Ники, дядей Жоржей, дядей Сэмов и прочей шушеры, которая воровала, подхалимничала, жрала в три глотки за царским столом и пилила госбюджет. А там и без революции обойдется? Последнее время у Софьи была только одна мысль. Господи, сделай так, чтобы мы сами платили за свои прегрешения. Не взваливай их на наших потомков…. 1711 год Время шло. Завершил строительство Версаля Людовик. Турция воевала с Египтом, мамелюки отбивались, что есть сил, и с неплохим результатом. С русскими у турок дело шло ни шатко, ни валко, остальные соседи сопротивлялись туркам по мере сил, выбивая османскому льву остатки и без того дряхлых зубов. В Австрии умер Иосиф I и его место занял младший брат Карл. На Руси же… – Потрясающе! Сэр Исаак, это можно будет производить массово? – Да, государь. Исааку Ньютону исполнилось уже шестьдесят девять лет, но ученый решительно сопротивлялся возрасту. Был по-прежнему активен, бодр, много занимался наукой, а ученики стонали от его темпа. – Соня, ты что думаешь? – Надо изготавливать и активно внедрять на Урале, в Сибири, на рудниках… там, где опасно для людей, их место займут машины. Рано или поздно. Софья высказывалась не просто так. В этот прекрасный осенний день Томас Ньюкомен представлял им свою паровую машину. Ну как – свою? Принцип использования пара уже до него запатентовал Севери, но вот приспособить ее для механической работы, поднимать или откачивать воду – это сделал уже сам Томас. И его идея была оценена на Руси по достоинству. – Я тоже так думаю. Мое благоволение, мастер Томас. Теперь садитесь, описывайте все и предоставляйте документы ко мне в приказ. Будем ставить на поток производство – и применять, – решил государь. Изобретатель засиял, аки красное солнышко. Еще бы! Если на Руси будут применять построенную по его чертежам машину – это очень большие деньги. А там и поместье, и титул, кто знает? Для беглеца из Англии это было достаточно важно. Стабильность, спокойствие… Это и предоставляла Русь тем, кто приезжал на ее землю. Томасу это было очень важно, в Англии-то покоя так и не было. Анна была неплохой правительницей, народ при ней не бунтовал, но страна лишилась большей части колоний, шотландцы постоянно ходили в набеги, ирландцы не желали сидеть тихо, отыгрываясь за прошлые обиды, Уэльс и Корнуолл вроде бы не мешали, но и не помогали, гордо неся звания королевств. Недавно в Шотландии вообще был коронован Карл III – и чего от него ждать, было решительно непонятно. Сын Якова и какой-то авантюристки, воспитанный при дворе Людовика, парень был очень «темной лошадкой». Одно было ясно – Людовик, стоящий за его спиной, полумерами довольствоваться не привык, так что, если не желаешь поиграть в войнушку, надо быстро уносить ноги. Томас и унес. И был рад поработать на благо своей новой родины. Тем паче, у него и невеста была присмотрена, оставалось только домом обзавестись… Будущее, определенно, было приятным. 1715 год Францию лихорадило. Спора нет, это состояние за последние лат двадцать стало для нее привычным и понятным. Но не на этот раз. Умирал Людовик Четырнадцатый. Умирал он плохо и болезненно, несколько дней подряд, от гангрены. Метался в горячке, бредил, гнил заживо – страшная смерть по любым временам. Упал на охоте с лошади, поранил ногу, грязь попала в рану, а поскольку мылся достойный правитель раза два в жизни – никто и не задумался продезинфицировать рану. Запах – и тот не сразу почуяли. Анна тоже не поняла, что происходит, а потом было поздно. Воспаление пошло по ноге к бедру и спасти короля могла только ампутация, на которую Людовик решительно не согласился. Мол, если Богу угодно – я и так выздоровею, а если нет… Одноногого короля не бывает! Анна могла бы ему возразить, что одноногий – зато живой. Но спорить не стала. Роль королевы сильно ее утомила. Пусть даже она была некоронованной владычицей Версаля, но все равно – надоело! Наелась по уши! Власти, блеска, балов… Женщине хотелось домой. Тихо жить где-нибудь в дальнем поместье, с детьми… Хватит и того, что первенец – в Шотландии жизнью рискует. Этих двоих, рожденных от Людовика, она никому не отдаст, тем паче, не останется на милость бастардов супруга. Ни граф Мэнский, ни герцог Тулузский Анне доверия не внушали. Наоборот, ее бы воля – она б обоих в фонтане утопила. А Луи еще малыш… Ну что такое – пять лет? Ему бы в солдатики играть… Хорошо, что у нее две девочки от Людовика. Не сын. Хотя Людовик и пытался до самого последнего времени зачать ей наследника, но Бог не попустил. Анна оглядывала всех присутствующих – и слюна во рту становилась горькой от плохих предчувствий. Муж умирает. Кто будет регентом малыша? Филипп Орлеанский. Это… ходячее честолюбие в кружевах! К тому же страшнейший бабник. Сын кузины Лизелотты не пропускал ни одной юбки, попытавшись задрать ее даже на тетке, за что был нещадно бит Анной. Не повезло парню – честно влепить ему пощечину, а потом расслабиться и получить удовольствие Анна и не подумала. Вместо этого женщина едва не выбила ему коленную чашечку и серьезно попыталась выдавить глаз. Получилось неплохо – впредь Филипп зарекся хватать ее за грудь в темных коридорах дворца. Доживет ли маленький Луи до зрелого возраста с таким-то регентом? И если доживет – то каким?! В одном Анна была уверена – растить будущего великого монарха и конкурента своим амбициям Филипп не станет. А слабый король Францию не удержит. Не сможет. Что тут начнется? Неясно. Но ей с девочками тут не место. – Ваше величество, его величество хочет попрощаться с вами… Лекарь коснулся руки Анны – и та проследовала в покои Людовика. Мужчина пришел в себя. Губы его кривила улыбка, глаза были затуманены опием, а лицо… Стоило увидеть его, чтобы понять – не жилец. Нет, не жилец. Анна привычно опустилась на колени рядом с кроватью, коснулась губами монаршьей руки. – Сир! Какой ужас! Мое сердце рвется на части! Ага, на две. То ли удирать с девочками на Русь – то ли к Карлу. Все же сын… – Нам предстоит разлука, любовь моя. И я лишь могу надеяться, что она не будет слишком длительной… Анна едва удержала ехидное «Конечно, сир. Лет двадцать-тридцать» и нежно улыбнулась. – Любовь моя, если бы не дети – завтра же мы были бы вместе. Я не смогу жить без вас, но я буду существовать в ожидании нашей встречи – ради наших девочек! Только для них! Ответ явно понравился государю. Он коснулся белокурых волос авантюристки. – Я был счастлив с вами, мадам… Анна ответила в том же духе… развернуться не дал лекарь, скормив венценосному пациенту еще одну порцию опиума. Женщина вышла вон – и наткнулась на взгляды. Самые разные. От злобных до вопросительных. И один… Анна плюнула на все и опустилась на колени перед маленьким дофином Вьеннским. – Ваше высочество… – Как себя чувствует дедушка? – Мальчик уже достаточно разбирался в хитросплетениях дворцовой жизни. Понимал, зачем его сюда притащили, и чего ждут все эти одетые в траур люди… – Плохо, ваше высочество. Очень плохо. – Он… умирает? – Да, ваше высочество. Лекари лгут, но я опасаюсь худшего. Он умирает, и вы будете королем… – Я не хочу… Анна вздохнула про себя. Он был таким симпатичным, этот малыш, с его серыми глазами и кудрявыми золотистыми локонами. Таким добрым и ясным, что даже было странно – как это сокровище выросло в ядовитой дворцовой атмосфере. Она огляделась – и разумеется, Филипп Орлеанский был неподалеку. Беседовал с кардиналом Флери. – Монсеньор? – Да, мадам Анна? Филипп был не в худших отношениях с Анной. Женщина была неглупа, не настраивала против него венценосного дядюшку, а пару раз и смягчила его гнев удачной шуткой. Так что… – Вы не отпустите со мной мальчика? Ему здесь не место. Пусть побудет с моими девочками, поиграет пока… – Время ли для игры, мадам? – Это ребенок, монсеньор. Ему не место у постели умирающего. Десять минут уговоров – и Анна забрала малыша с собой. Сегодня она накормит его ужином, уложит спать и расскажет добрую сказку. Ему придется очень нелегко в последующие годы, пусть у мальчика останется память хотя бы об этом вечере. Когда рядом с ним играют и смеются. И он – не наследник, а просто Луи… Самый обычный мальчик. Потом ему не дадут забыть о короне. Потом, все потом. Именно глядя на то, как маленький дофин играет с ее дочерьми, Анна уверилась, что надо уезжать. Инсценировать свою смерть – и уезжать прочь. Или просто бежать к сыну – неважно. Останься она здесь – либо ее заточат в монастырь, либо придумают что похуже. Отравят… хоть и сложно им будет, но могут. Лишь бы она не оказывала на малыша влияния. А она может. Ее любят при дворе, она фигура, ее слово что-то да значит, и потому – она обречена. Выход один – побег вскоре после смерти супруга. Тут главное не протянуть слишком долго… Анна отправила детей спать. А сама позвала доверенную служанку. – Много из наших в Париже сейчас? – Четырнадцать человек. – Людовик умирает. Я хочу уехать отсюда. – Домой? – Наверное, нет. К Карлу. – Хорошо. Я скажу – и пусть готовят побег. Анна кивнула. На Русь хотелось, но лучше к сыну. Сейчас под его рукой Шотландия и Ирландия. А там, кто знает, и Уэльс или Корнуолл приложится? Там тоже безопасно… относительно, но оставить сына? Нет, этого она сделать не сможет. Ох, Русь… Не видеть мне твоих березок еще очень долгое время. * * * Людовик умер первого сентября 1715 года. Торжественные похороны, коронация и передача власти прошли еще в присутствии Анны. А вот потом… Никто и не понял, как опустели покои в Лувре. Еще до того, как Филипп решил отправить ее в Сен-Сир, в монастырскую школу, Анна бежала, захватив с собой детей, все подарки его величества (тянущие на очень круглую сумму, хватило бы еще один Версаль построить) и даже любимую собаку по кличке Жюли. Как? Бог весть! Расспросить слуг пытались даже в Бастилии, но те, кто остались, ничего не знали. А трое, которых недосчитались вместе с их хозяйкой… Их просто не было в Париже. Да и во Франции тоже. Спустя несколько недель, все беглецы объявились в Шотландии. Карл с радостью принял мать, а уж шотландцы-то… Анна сберегла для них короля, королевскую кровь, вырастила короля и вернула его на родину. Людовик мертв, а Карл жив. Это стоило признания. Да и вообще шотландцы умели ценить сильных и решительных женщин, а если они еще и красивы… Анна поняла, что вполне может рассчитывать на третьего мужа, но выбирать не спешила. Лучше быть вдовой двух королей, чем женой шотландского аристократа. И когда маска стала лицом? Об этом ее не предупреждали, не говорили, что новая жизнь будет длиннее старой, что она окажется так же важна, что Анна не сможет вернуться, бросив детей… Мы предполагаем. Бог располагает. Может быть, кто-то из ее дочерей поедет на Русь, как невесты русских царевичей. Может, кто-то из русских царевен станет невестой ее сына, или внуков? Кто знает, кто знает… Как же забавно. Девчонка из грязной канавы – и королевские дома. Ах, государыня Софья, понимаете ли вы всю иронию жизни? Вы сами вытащили меня с помойки, отмыли, выучили, и теперь мои дети могут породниться с вашими. Вы бы смеялись, госпожа, или прогневались? Но что-то подсказывало авантюристке, что Софья сейчас на Руси смеется над возникшей ситуацией. Анна молилась за покойных мужей, и думала, что ее бегство то из Шотландии, то в Шотландию, останется в истории. Интересно только, как его назовут? Что-то о ней напишут? * * * – Людовик умер. Алексей Алексеевич помотал головой. – Серьезно? – Абсолютно. – М-да. Считай, эпоха ушла. Сколько он правил? – Семьдесят два года, – Софья тоже была чуть в шоке. Людовик казался вечным, как закаты и восходы. И возраст ничуть не мешал ему строить придворных, ан поди ж ты! Умер… – Кто теперь на троне? – Людовик Пятнадцатый. Регент – Филипп Орлеанский. – Хм-м… Что у нас есть на него? – Честолюбив. Любит женщин, но власть – больше. Обожает свою мать, хороший охотник. Самолюбие болезненное. – Даже так? – Да. – К нему стоит кого-нибудь подводить? – Вряд ли. Мне кажется, постоянная фаворитка у него не удержится, – пожала плечами Софья. – Слишком избалован. Да и ни к чему – он сам все развалит в припадке честолюбия. – Думаешь? – Почти уверена. – Франция останется без присмотра? – Свои люди у нас там есть, без сведений не останемся. А влияние… Алеша, поверь мне – они сами все развалят. Равного Людовику там нет и не будет. – Да… уходит эпоха. Софья кивнула, внимательно глядя на брата. Спорить было сложно. Титаны уходили. Равных Людовику во Франции уже не найти. В Англии смута и дрязги. В Австрии – сын Леопольда, Карл, достаточно набожный молодой человек, неплохой, но и в подметки не годящийся своему отцу. В Испании – тишина и покой. Дон Хуан еще держится, но Мигелито уже правит за его спиной, и успешно. В Португалии тоже спокойно. Иван и Белла активно занимаются наукой, благо, у Педру есть наследник. Так что пара может позволить себе разъезжать между Португалией и Русью. Но последнее время они не появляются на Руси. Обосновались с детьми на Мадейре и активно занимаются наукой, строя свой Университет. Конкуренты… Турция… Этот зверь еще оставался опасным, но тут главное палкой не тыкать в издыхающего льва, авось и не тяпнет. Да, эпоха проходит. И они – часть той эпохи. Софья совсем не удивилась следующему вопросу. – Не пора ли нам передавать дела молодежи? Что ж. Вовремя уйти со сцены – это тоже высокое искусство. * * * Первого января 1716 года государь всея Малыя и Белыя и Великая и проч., и проч. Руси, Алексей Алексеевич Романов отрекался от престола в пользу сына. На трон воссел Александр Алексеевич Романов. В Успенском соборе Московского Кремля состоялась торжественная церемония, в ходе которой Алексей Алексеевич сложил с себя шапку Мономаха, а потом патриарх венчал на царство Александра Алексеевича. Сын умолял отца остаться в Кремле, но Алексей Алексеевич решил, что не стоит провоцировать людей – и удалился в Дьяково. Должность директора царевичевой школы в очередной раз освободилась – и Алексей собирался вплотную заняться ее делами, находя в этом странное удовольствие. Именно отсюда начался его путь к престолу. Он начал создавать школу в детском возрасте, он будет ей заниматься и сейчас, в старости. Круг замкнулся. Впрочем, и из Дьяково он отлично мог следить за происходящим в столице, узнавать все новости и давать советы сыну. Точно так же, как Софья могла переписываться с дочерью, постепенно передавая ей своих людей и свою должность. Разве что прозвище «Пр о клятая царевна» она передать не могла – да и ни к чему это. Пусть у Аленки будет счастливая жизнь – и ей никогда не придется проходить через то, что прошла ее мать. Вроде бы и рядом – вроде бы и отдельно. Софья чувствовала, что пора отходить от дел. Пятьдесят восемь лет – не шутка по этим временам. И здоровье не то, и сердце временами стало прихватывать, и голова все чаще болит, и… да много чего! В этом веке шестьдесят лет – как в двадцатом вся сотня. И Алешка на здоровье жалуется… Нет уж. Будут они спокойно жить в Дьяково. По вечерам беседовать о делах Кремлевских и школьных, читать письма, пить чай под яблонями, прогуливаться по саду… И она даже в это верит! Вдруг получится?! Попытаться же стоит?! Прогулками, скорее, займутся Алексей с Ульрикой. Любящая жена не собиралась оставаться в Кремле и последовала за Алексеем в деревню. Вот и еще одна измененная судьба на ее счету. А что дальше? Удалось ли ей повернуть колесо? В том мире победил Петр и насильственная европеизация Руси. В этом мире… Бог даст, будет постепенная русификация Европы. Аккуратная, осторожная – и спустя лет двести честью будет породниться с кем-нибудь из русского царского дома, почему нет? И революции не будет. И дурацкой идеи о том, что «отнять и поделить» – тоже. Сколько не пытались, все одно похабщина получилась. И никто не будет смотреть на русских, как на дикарей. И не будет семидесяти лет атеизма и показного православия – тоже. И староверы не будут гореть в своих скитах, чтобы не попасть в лапы к Антихристу… Два года назад умер протопоп Аввакум. Умер достойно и спокойно, отошел во сне, даже не заметив прихода смерти. Софья помнила, как разговаривала с ним, недели за две до того, как … Она тогда исповедалась в очередной раз, получила отпущение грехов – и они беседовали о том, что ждет Русь. Их Русь… Софья, как обычно, пребывала в беспокойстве, то об одном деле, то о другом. Аввакум же наблюдал с улыбкой и успокаивал царевну. Мол, верным путем идешь, чадо. Главное, в себе не сомневаться, а остальное в твоих силах. Неужели предчувствовал? Неужели – она справилась? А если нет? Где она окажется, когда придет ее срок? Или… все это бред, просто предсмертный бред? А она до сих пор умирает на холодном камне в старой церкви, и где-то высоко на стропилах каркает ворон? Софья не могла ответить на свои вопросы. Но вот дожить в мире и спокойствии – вполне могла. Хотя бы – попытаться. А вдруг получится? 1726 год – И снова война. Будет когда-нибудь мир – или нет?! Алексей Алексеевич с улыбкой посмотрел на сестру. – А ты сама-то в это веришь? Софья не верила. Ульрика, мирно плетущая на коклюшках рядом с ними – тоже. Царица больше любила вышивать, да глаза ослабли последнее время – семьдесят лет не шутки. В это время многие и не живут столько. А они жили, еще и делами заниматься умудрялись. Алексей Алексеевич, хоть и насчитал себе уже семьдесят два года, но сдаваться не собирался. Был бодр и крепок, каждое утро начинал с зарядки, а каждый вечер заканчивал длительной прогулкой по школе. Софья и Ульрика часто составляли ему компанию. Так вот и вышло – Алексей занимался делами школьными, Софья курировала обучение девушек, а Ульрике доставались те, кто не был пригоден к тяжелому труду на благо отечества. Не все же годятся в шпионы, разведчики, не все могут жить чужой жизнью… такими и занималась добрая царица. Учила, брала в сенные девушки, выдавала замуж… Сама Софья наблюдала за правлением Александра Алексеевича, держала руку на пульсе – и все чаще убеждалась, что все сделала правильно. Главное ведь не нажить состояние. Это-то как раз не слишком сложно, она-то знает. В перестройку такие лбы деньги из воздуха делали, что ангелы с облаков от шока падали. А вот сохранить нажитое! Передать его наследнику. И чтобы наследник тоже сохранил, преумножил и передал – вот где беда-то! Сколько она видела таких историй, сколько семейных трагедий? В одной и сама поучаствовала, недаром же свою фирму завещала не сыну, который размотал бы ее по ниточке на ветер, а человеку, который смог бы принять ношу – и вынести с достоинством. Вот где беда-то! Ты в делах, в заботах, и вырастить достойного наследника не получается. А то, что выросло… Оххх… Но здесь и сейчас, вроде как все было нормально. Александр справлялся со своей ношей на зависть окружающим – государь спокойно и уверено вел дела, казнил и миловал, судил и решал… Да, казнить тоже пришлось. Не бывает ведь без недовольных. Вот и тесть Александра, Алексей Ржевский, года три тому назад проворовался на своей должности. Пришлось казнить. Александр пощадил бы его, постарался бы, но… Если дать слабину сейчас, показать, что близость к царской семье даст индульгенцию, тут такое начнется… Все растащат, что плохо лежит. А потом и что хорошо – тоже. Пришлось по всем правилам судить, казнить… Маша так и не простила этого мужу. Чего только не было в тереме. Крики, визги, угрозы самоубийства… не подействовало. Хочешь – вешайся, – ответствовал государь и приказал запереть царицу, пока не образумится. Что самое интересное, остальные Ржевские словно и не в обиде были. Они-то не воровали, а царский гнев коснулся только виновного. Украл – ответь. Марию не отправили в монастырь, ее братьев не лишили чинов, хотя Петр Федорович Ромодановский, еще один царский воспитанник, сменивший Федора Ромодановского (вот ведь кровь сказалась – внешность от Любавы, а характер от отца, этакий кремень с ангельским лицом, дочка там совсем не такая была, куда как мягче, в мать) на тяжком посту главы Тайного приказа, побеседовал приватно со всеми. Ржевские прониклись и больше глупостей не делали. Мария дулась на мужа больше года, а потом – увы. Чисто случайно умерла при очередных родах. Теперь пятеро государевых детей воспитывались в Дьяково, а Александр опять ходил в холостяках. И не жаловался. А зачем ему одна официальная царица, если куча молодых-красивых рядом ходит? Может, он и женится через пару лет. А может, и нет. Наследники есть, а остальное и так приложится. Софья потом уточнила у дочери, насколько случайно умерла Мария. И получила невинный взгляд и такой же невинный ответ. Абсолютно случайно. Не поверила. На что уж Елена была искусна во вранье, но обмануть мать ей не удавалось. Тот разговор Софья до сих пор вспоминала с… неприязнью. – Мам… Саша ничего не знает. И не узнает никогда, – Аленка смотрела абсолютной невинностью. Софья едва удержалась, чтобы не отвесить подзатыльник любимому детищу. – Алёна, твой брат – идиот? – Н-нет… – Значит, и догадывается, и знает. Может, все же изволишь рассказать мне правду? Княжна Елена развела руками. И соизволила признаться. – Сашка догадывался. И не впрямую, но разрешение мне дал. Мать только за голову схватилась. – Ален, ты понимаешь, что вы заигрались? – Мам, мы всего лишь сделали, что должны. Обязаны. Машка занималась не детьми, она свою семью пристраивала. И забыла о том, что она теперь не Ржевская, а Романова. Все хорошо в меру! – Воровали? – Брат ее попробовал. Сашка его хотел в монастырь для профилактики, так Машка ему скандал устроила… плоды просвещения! Софья только фыркнула. – И это все причины? – Там и еще были, просто мы не говорили, чтобы тебя не расстраивать. Машка была плохой королевой, плохой матерью… да, и женой тоже плохой. Я же знаю, ни ты, ни тетя Уля, никогда… а эта… стервочка! Проклятая царевна махнула рукой. – Алена, дело не в этом. Ты – тень за троном, а не палач. Понимаешь? – Я не убивала ее. – Но ты отдала приказ, а это немногим лучше. Учти, дочка, если ты заиграешься, в один миг Саша начнет бояться тебя. И все, что сделала я, что сделаешь ты – рухнет. Есть границы, которые нельзя переступать. Дочь слушала, и старалась понять. Софья видела, что урок усвоится, что Елена запомнит. Может, не сейчас, но позднее к ней придет и осознание. Но пока… Софья все равно одобрила, потому как случись что… Если бы приключилась беда с Алешкой, они бы с Ульрикой детей воспитали, вырастили совместно, на трон усадили… одно слово – королевская дочь. Ульрика ведь родилась принцессой, росла и воспитывалась в убеждении, что все для блага государства. Даже если придется ради этого босиком в огонь и грязь золотой ложечкой кушать. Ее так приучили. А вот Маша… Кровь она привнесла хорошую. Дети, как на подбор, были здоровыми, умными, некапризными, симпатичными, и что приятно – их детей опять можно было выдавать замуж за границу. Примерно через поколение. Кровь достаточно разбавится, чтобы не допустить генетических аномалий. А вот в остальном… Мария не смогла превозмочь себя. Ее воспитывали так, что все для семьи, все в семью… это-то неплохо, но теперь ее семьей стало все государство, а к этому она не привыкла. За что и поплатилась. Софья могла только молиться за дочь. Молиться, и желать ей удачи. Елена сама это выбрала, сама встала на тяжкую дорогу тени за королевским троном, сама приняла ответственность… Только вот как она заплатит за свои грехи? И все чаще вспоминался Софье синий взгляд мужа. Ох, Ванечка, Ванечка. Простишь ли ты меня за то, что я сделала с нашей дочкой? Ей бы о цветочках говорить, да вышиванием заниматься, а она чужие судьбы кроит, и сорняки на политической грядке выпалывает . Жестоко, да выбора нет. Никто за Аленку этого не сделает. А еще в школе воспитывалась и маленькая Феодосия – дочка Алены. И очень тянулась к старшему брату Михаилу, названному в честь прадеда. Софья и не сомневалась, что Елена так же поговорила с малышкой, как когда-то говорили с ней самой. Очень уж хитрое выражение бывало иногда на мордашке у девочки… – Турок додавить надобно. Сама понимаешь, не след такое оставлять. – Не след, – согласилась Ульрика. – Саша сам на войну едет? – А кому такое доверить можно? Ничего, проедется, чай, не маленький, в битву не полезет… – Пуля – она ж не разбирает, кого казнить, а кого миловать. Ульрика знала, что станет волноваться за сына. И Алеша тоже, и Соня, хоть они этого и не покажут. Железные… все внутри, все в себе и без стона. Неужели могло быть так, что она вышла бы замуж за Карла? Была бы шведской королевой… страшно подумать даже. Нет, здесь и сейчас ее судьба сложилась идеально. И царица, привычно переплетя коклюшки, потерлась щекой о плечо мужа. Алексей коротко поцеловал ее в лоб. – Соня, ты сама знаешь, шансы победить очень хороши. Именно сейчас… Да, именно сейчас, когда образовалась коалиция из Испании, Португалии, Дании, Руси, когда к ним примкнули Польша и Венгрия, когда даже Италия решила вступить в войну, у них появилась возможность додавить турок. Австрии было не до того, она стремительно распадалась на части – потомки Леопольда просто не могли удержать вожжи в слабых руках. Ручонках. Франция им сейчас тоже не поможет, от Филиппа Орлеанского толку никакого, он бунты разгребать замучился. Досталось ему нехорошее наследство от Людовика и не тем помянутого Джона Лоу. Страна и так осталась без денег, куда тут балы затевать, а мужчине роскоши хотелось. Вот и получил – восемь роскошных бунтов, на пол-страны. Успокоился и прижух, как мышь под веником. А Александр хотел выполнить давнюю мечту русских. Царьград. Освободить его, а там и умирать не жалко, ты уже в истории останешься. Да и не опасно – есть, кому удержать власть, есть кому передать ее наследнику. Поход был объявлен под знаменем возвращения себе Иерусалима. Даже не себе, нет. Всем верующим христианам мира. Там же святая земля, там гроб Господень, и там сидят какие-то турки? Непорядок. Надо их вышибить, надо создать там государство…. какое? Вопрос. Но точно не русское. Русским там не обосноваться и не закрепиться. И далеко, и ни к чему. Лучше вольный город под патронажем Рима и всех христианских государств, надо только подумать, как это лучше преподнести. А они под шумок пригребут себе проливы. Поставят бастионы, переименуют Стамбул в Царьград, как он и должен был быть – и успокоятся. Ликвидировав турецкую угрозу, им больше ничего не будет нужно. Развиваться и прирастать землями русские будут в совершенно другом направлении. А чтобы европейцы не волновались, Александр Алексеевич уже при всех отказался от любых земель. Не нужно ему ничего, ему бы вернуть святыню христианскому миру. А заодно немножко поправить свои дела. Они и так неплохи, но что ж отказываться от лучшего? Забрать себе, наконец, дельту Дуная, да и Суэцкий канал может быть полезен, а это значит – Крит, Родос, Кипр. И именно сейчас, пока все смотрят в другую сторону, можно обосноваться там, закрепиться, чтобы никому и в голову не пришло отвоевывать их у Руси. Папа Римский одобрил это дело и даже попытался под шумок пригрести под свою руку православие, объявил, что заблуждаться каждый может, но сейчас русские встали на путь исправления… Ладно. Скрипнули зубами, но пообещали попомнить. Придет еще их время. Пока же, под благословением Папы, поход быстро принял черты Святого и участие в нем стало очень богоугодным. На Францию стали поглядывать с подозрением, так, что Филипп Орлеанский, скрипнув зубами, тоже выделил целый полк солдат. * в Р.И. он умер на три года раньше. Но тут автор, своим произволом решила немножко продлить ему жизнь. Прим. авт. Почти целый и даже почти укомплектованный. Но и без него военной силы хватало. Скоро, очень скоро войска сдвинутся с места. А тем, кто останется дома, стоит ждать и молиться. Софья видела, что Алексей тоскует по старым временам. Ему бы сейчас да двадцать лет, да на коня, да друга Ваню рядом… он бы! Но Константинополь достанется не ему. Александру. Сын пойдет на войну, зарабатывать себе бессмертие. А Аленка останется дома, работать на благо Руси, пресекать крамолу и вести разъяснительную работу. Может, даже спросят совета у стариков… – Это ты, Соня, прибедняешься, – Алексей был в курсе мыслей сестры. Да и что там – сам так же думал. – Вовсе мы и не старики. Дождемся еще! – Жаль, Сашка никакого щита к вратам Царьграда не прибьет. – Надо ему намекнуть. Пусть возьмет для такого случая. Брат и сестра весело рассмеялись. Пока еще можно шутить. Пока война еще не началась. Но уже скоро, скоро… 1728 год – Уля, Улечка… Не смей умирать, слышишь! Держись! Софья положила руку на плечо брата. Ульрика-Элеонора умирала. Возраст, здоровье, сквозняк – и мерзкая простуда, разом перешедшая в пневмонию. Они и опомниться не успели. Еще вчера праздновали возвращение государя из похода, а сегодня в царскую семью пришло горе. Долго ли простудиться на пиру? Да мигом. И не обратить внимание на свое состояние, и радоваться за сына, который вернулся живым, и улыбаться, и не показывать вида – и свалиться, словно подстреленная птица. Вот и сидел сейчас Алексей у постели жены, звал ее, и понимал – все бесполезно. Софья, Александр, Елена – все они были рядом. Примчались все царские дети, кто смог, но… – Уля… Алексей смотрел, как выцветают родные глаза, как становится восковым лицо, как наползает на него тень смерти, а пальцы его до последнего держали руку жены. Хотелось верить – она чувствовала его рядом. И когда Уля успела стать родной, любимой, частью мужа?! Ушли в историю его увлечения, забылись любовницы, а вот Уля… она всегда была рядом, всегда поддерживала, любила… и стала частью сердца Алексея. Частью его души. И сейчас ему душу рвали по живому. Александр порывисто уткнулся в плечо Аленке. Та погладила двоюродного брата по волосам. – Сашенька… мы справимся, обязательно справимся. Но было уже поздно справляться. Зеркало, поднесенное к бледным губам, не запотевало. И лекарь опустил голову. – Государыня умерла. Ульрика отошла, не приходя в сознание, и Русь погрузилась в траур. Уже не радовала никого победа над турками. Добрую царицу любили в народе. Грустил и Алексей. – Кто из нас следующий будет Сонюшка? Ты, али я? Софья пожала плечами. Об этом она предпочитала не думать. – Кто бы ни был – оставшемуся будет плохо. Очень плохо… Алексей кивнул. Низко опустил голову, и из уголка глаза скатилась слезинка. – Даст Бог, я за Улей отойду. Не хочу один оставаться, не смогу без вас. Больно… И это испугало Софью больше всего остального. Ее брат… Теперь настало ее время утешать и уговаривать. И она обнимала Алексея, как когда-то обнимал ее брат после смерти мужа, тихо шептала на ухо какие-то глупые слова – и не ведала, что тихо заглянувший в дверь Александр, притворил ее за собой и кивнул Алене. – Плачут. – Пусть. Слезами горе вымывается. Саша кивнул. – Это верно. Да, я тебе там двух арапов привез в подарок. Вроде как неглупые ребятишки, авось к чему и пригодятся? – К чему пригодятся? – Строить они хорошо умеют. Ибрагим и Ахмет. Приглядись, понравятся, так и при школе оставим. А нет – другое место найдем. Талант у ребят есть, сам видел. Елена кивнула. – Посмотрю. Надо бы распорядиться о похоронах… – Сделаешь? – Конечно, Саша. Елена понимала – ей будет легче. Тетку она любила, но не так, как Александр, как его отец, как Софья, кстати говоря. Они вросли друг в друга, и сейчас, Бог даст, чтобы дядюшка, да и мать еще пожили. Чтобы не свело их в могилу это горе… Заставлять их заниматься похоронами близкого человека – жестоко. А она справится. А потом будет время и на мальчишек посмотреть, что же в них такого интересного? Ахмет и Ибрагим, говорите?* * по некоторым сведениям, у Ибрагима Ганнибала был еще брат, принявший при крещении имя Алексей. Значительными свершениями не отмечен, Пушкина не родил, а потому и знаменитостью не стал. Прим. авт. Алена цеплялась мыслями хоть за что, лишь бы не думать, что все люди смертны, и родители тоже. Так-то, ты можешь решать судьбы государств, можешь казнить и миловать, но пока живы родители – ты все одно можешь хотя бы на миг стать ребенком. Хоть ненадолго. А уйдут они… и умрет часть тебя. Все. Не думать об этом. Довольно. Алена откинула за спину длинную косу, которую совершенно неосознанно теребила, как и ее мать в свое время, и решительным шагом отправилась на поиски патриарха. Надо работать. А работать было еще над чем. Мать оставила ей хороший задел, но теперь главное – не упустить поводья. Дядя Федя в Померании и его сын, который вернулся из монастыря, вроде как поумневшим. Надо проверять и контролировать, надо регулярно обновлять «дамский батальон», чтобы не было случаев, как с Катариной фон Вейден. Дания процветает, покусывая догнивающую Швецию. Если не сын Кристиана, то уж его внук точно довершит процесс, а это не слишком хорошо. Елена ничуть не жалела убитого ей Карла, туда ему и дорога, за отца-то, и мало еще будет, но Швеция нужна была, как противовес Дании. Пока – нужна. Надо бы подбросить туда денег или оружия… посмотрим. Хорошая вещь – риксдаг. Грузия – Картли, Кахети, и тоже родственники. Дядя Ираклий и тетя Дуняша уже старенькие, царство принял их сын, Давид, и за ним надо приглядывать. Там же, неподалеку, дядя Володя со своей персиянкой, и везде требуется пригляд. И деньги, и военная сила, и оружие, чтобы защищаться от турок и осваивать новые земли. Ничего, постепенно, за три-четыре поколения, они с этим справятся. Тут главное не давить, чтобы не было конфликта религий и поколений, чтобы старики учили детей: «лучше с русскими». Это сложно, но выполнимо, она-то точно знает. В Польше неспокойно. Не всем понравилось решение его величества Георгия, но после смерти матери мужчина активно взялся давить недобитых «любителей вольностей и свобод». Имеет право. Что ж, они помогут кузену. Венгрия. Ференц Ракоци правит мудро и справедливо. Илона Зриньи ушла из жизни на восьмом десятке. Успела увидеть внуков, и даже договориться об их помолвках, успела оставить свой след в истории и в сердцах человеческих. Похоронили ее рядом с первым мужем, как она и просила. Тетка Наталья горько оплакивала свекровь – они с Илоной искренне привязались друг к другу. Сама Елена ее знала только по письмам, но мать рассказывала, что это была редкостная женщина. И умом, и красотой, и силой духа… Ее жизнь прошла не зря. Она могла собой гордиться – при ней произошло то, чего добивалось не одно поколение Ракоци – Венгрия стала свободной. Сейчас Русь, Польша и Венгрия стоят плечом к плечу. Не все еще гладко, и о вере кое-где спорят, и бунты бывают, и рокош иногда объявят, и убийц подсылают… Что ж, на ее век работы хватит и здесь. Европа… Франция постепенно распадается, задыхаясь под гнетом нового Людовика. Увы – даже не тени великого деда, скорее, его… огрызка? Да, это подходящее слово. Людовик Пятнадцатый и в подметки не годится Четырнадцатому. Великий король совершил страшную ошибку – упустил внука. Не занялся, не выучил, как следует, вот и получаем… Сейчас государством управляет кардинал Флери, а это плохо. Нельзя допускать святош к реальной власти, страной управлять – не молитвы читать. Хотя кому плохо, а кому в самый раз. Пока кардинал монастыри от налогов освобождает, шпионы по Франции, как у себя дома разгуливают. Протестантов сманивают в лучшую жизнь, мастеров вывозят, догрызают остатки начинаний Кольбера – приятно! Испания – там все в порядке. Дон Хуан давно умер, тетка Мария пока еще живет и здравствует, дает советы сыну, гоняет внуков… Его величество Мигель правит и царствует – в одном лице. Женился на младшей дочери Кристиана Датского, девочка оказалась замечательная, вся в тетку Ульяну, уже пятерых нарожали! Колонии осваивают, Испания опять становится владычицей на море, совместно с Русью, конечно, но это и неплохо. Его сестра сейчас королевой в Бельгии. Вышла замуж за французского принца, неплохо устроилась. Принц кутит, принцесса правит, благо, от матери многому научилась. Неплохо все и в маленьких немецких княжествах. Феодосия развернулась в своей Пруссии. Давно уже опочил, предавшись очередным излишествам, ее супруг, но поскольку он оставил ей в наследство Пруссию, троих сыновей и четверых дочек, царевна не возражала. Она завела себе фаворита, по странному совпадению, приехавшего с Руси, управляла своим государством, прислушивалась к советам брата, воспитывала сына и постепенно прирезала соседские земли. Колониями обзавелись, хоть и крохотными, а все же, кораблями… Сейчас породниться с ее семьей желали все князьки, а Феодосия придирчиво выбирала достойных. Англия… Англия окончательно рассыпалась на центральную часть во главе с Лондоном и потомками принцессы Анны, Уэльс и Корнуолл, в которых правили бастарды Якова, и Шотландию с неожиданно примкнувшей к ней Ирландией. Там сейчас правил Карл, порядковым номером третий. С его матерью княжна Морозова переписывалась, и очень активно… Да, судьба у бывшей девочки из подворотни сложилась интересно. В последнем письме Анна де Бейль писала, что хочет оставить свои мемуары, конечно, не рассказывая в них о Руси. Официальную версию юности – и неофициальную – зрелости. Почему бы и нет? Вряд ли эти записки увидят свет, но потомки должны знать о своих предках. Иначе слишком легко превратиться в самое страшное бедствие мира – Иванов, не помнящих родства. И предков, и их деяния, и за что ответ держать… Княжна Елена припомнила разговор с кузеном, и грустно вздохнула. Саша как-то спросил, может ли она убить его, если увидит, что его действия несут вред Руси. Елена тогда и не задумалась, ответила, что лучше себя убьет на его глазах, пусть одумается братик, и увидела, какое счастье вспыхнуло в глазах кузена. Правильно, все правильно… А Русь… Родная, искренне и неистово любимая, заснежено-колокольная, искристо-снежная, солнечно-березовая, пахнущая медом, цветами и почему-то елочной хвоей… Русь тоже прирастала землями и союзниками. Строились заводы на Урале, осваивалась переселенцами Сибирь, аккуратно подогревались конфликты в Китае, а пока две династии грызут друг друга, Русь осторожно отгрызала по кусочкам землю в свою пользу. Со временем они и с Китаем сольются, наверное… Соседи же… Когда Елена беседовала с матерью, та высказывала мечту о государстве, в котором будут жить – земляне. Не англичане, французы, русские, шведы и прочая, и прочая, а просто – земляне. И Елена была согласна – замечательная идея. И полететь к звездам – тоже. Когда-нибудь, когда-нибудь… Но чтобы это случилось, надо работать. Надо очень-очень много работать. Елена вспомнила про исписанные мелким бисерным почерком листочки, лежащие у нее в крепко запертом потайном ящике. Там были имена и сведения. Откуда их взяла мать – Елена не знала, но знала, куда идти. Знала вехи, на которые можно опереться, знала, чего стоит бояться, где отпустить поводья, где придержать, что надо выжигать каленым железом, а чему можно и позволить расцвести, на чем можно заработать деньги, и как не допустить, чтобы их заработали на тебе. Откуда это у мамы? Она не знала. И не спрашивала – мать сказала, что ответа не будет. Никогда, смирись, Аленка. Хватит и того, что у тебя есть возможность заглянуть в будущее. И княжна Морозова была благодарна матери. Она будет работать, будет делать все возможное, не щадя ни себя, ни других, она справится… Зачем? Этим вопросом княжна никогда не задавалась. Что значит – зачем? Чтобы ее дети жили, чтобы дарили ей внуков, чтобы видели над собой мирное синее небо, чтобы никогда не плакали матери, чтобы не было на земле очередного Ига… Любая женщина легко ответит на этот вопрос. Правда, не любая согласится отдать всю жизнь на его решение, не любую будут готовить малым не с колыбели, как она сейчас готовит свою дочь. Медленно, исподволь, как ее саму готовила мать. Княжна Елена знала, что у нее никогда не будет свободного времени, что ее ждет работа, грязная, черная, каторжная, но все же она была счастлива. И благодарна своей матери за выбор, за воспитание. Когда-нибудь так же е саму поблагодарит дочь. А если нет… Найдется та, кто встанет за троном, в его тени. Нельзя мужчинам одним править государством. Грозная сила должна уравновешиваться женской хитростью, жестокость – мягкостью, бескомпромиссность – изворотливостью. Но и одна женщина не справится, потому что не знает меры там, где речь идет о любви. И в этом ее сдержит Саша. А вместе они – сила. Каблучки княжны стучали по коридорам Кремля, и казалось, что тени разбегаются по углам от уверенного звона серебряных подковок. И кому-то могло показаться, что грустно смотрят на потомков предки, и поднимают благословляющим жестом руки… Бог в помощь, дети. Делайте, и не оглядывайтесь, а мы встанем за вашей спиной. Это ведь мы вас сделали – такими. Мы – ваше прошлое, а вы – наше будущее. Будьте счастливы, родные… 1729 год – Алешка! Ну как тебя так угораздило! Софья гневно смотрела на брата. – Не… кха! Кха!!! Поберег… кхся!!! Алексей кашлял так, что едва мог дышать. – Бессовестный! – Уж прости, Сонюшка. – Думаешь, я не знаю, что это ты нарочно? Чтобы одному не оставаться?! Алексей кое-как выдавил из себя улыбку. Увы… возраст дал о себе знать. Возраст, потеря любимой жены, усталость… Все навалилось вдруг и сразу, и Алексей почувствовал боль в сердце. Укол, второй… и вот беда. Софья вроде бы держалась, но Алексей понимал – она его надолго не переживет. Из Кремля мчался Александр, надеясь застать отца в живых, бушевала за окном буря, а брат и сестра сидели рядом, смотрели друг другу в глаза – и вспоминали. И в этот миг их мысли, чувства, воспоминания – все было общим. Момент беспредельной ясности. Вот мальчик слушает сказку. А рядом девочка играет в наперстки. Три наперстка кручу, бусину найти хочу… Мальчик соскакивает с рук няньки – и пристраивается рядом. Некоторое время смотрит, а потом тычет пальцем. – Здесь? Под наперстком оказывается пусто. И еще раз. И еще. И сколько радости приносит найденная бусина! Вот они играют в «Путешествие вокруг света». К ним присоединяется государь Алексей Михайлович. Смеется, смотрит теплыми синими глазами, а потом сообщает, что их мечта начинает осуществляться. Школе в Дьяково – быть! Не только для мальчиков, но и для девочек. Вот они забирают Ваню у боярыни Морозовой. Вот возвращаются из польского похода – и Софья повисает у него на шее. Вот отвоевывают Крым… Вот… – Это была хорошая жизнь, верно, Соня? – Замечательная. Софья усилием воли задавила слезы. Закололо сердце, пришлось присесть на край кровати, взять руку брата в свои ладони. – Бог даст, мы еще встретимся, братик. – Мы обязательно встретимся, Соня. Если там есть справедливость – мы будем все вместе. – Скорее бы. Ты еще не ушел, а я уже соскучилась… Алексей отозвался улыбкой на эту немудреную шутку. – Мы с Ваней подождем. Только не задерживайся. – Обещаю… Что-то творилось с этим миром. Он расплывался, расслаивался, воздух словно бы обретал твердость и плотность… Слезы? Боль в груди нарастала, становилась невыносимой. Больше семидесяти лет рядом. Вместе, плечом к плечу, не допуская ссоры… Это уже не два человека. Это одна душа – на двоих. Сердце билось громовыми раскатами. Или это перекатывалась гроза за окном, ударяя в землю короткими злыми молниями? – Говорят, легко уходить во время грозы… Сказала ли это Софья? Или просто показалось, что шевельнулись губы? Реальностью оставалась только рука Алексея, за которую Софья держалась, что есть сил. Рука – и взгляд синих глаз. Она и не ведала, что так же за нее держался Алексей. И все прозрачнее становился ее силуэт, все яснее проступало нечто иное… – Отец! – Мама! Голоса они еще услышали. И даже, кажется, успели улыбнуться на прощание, благословляя своих детей. А потом Софья почувствовала чью-то руку на своем плече – и оглянулась. Они стояли совсем рядом. Держались за руки, улыбались, ждали их… Такие молодые, яркие, искренние… Ульрика – совсем такая, как она приехала когда-то в Москву. Юная, испуганная, чуть неуверенная в себе, но улыбающаяся. Мир не должен знать, что принцесса его боится. А рядом – Ваня, Ванечка… Софья так и не поняла, когда она бросилась на шею мужу. Рядом Алексей так же обнимал Ульрику, не думая ни о чем. И прошло, наверное, немало времени, прежде, чем они позволили себе взглянуть вниз. Там, над их телами плакали Александр и Аленка. Горько, безутешно, жалобно… А здесь… Здесь была абсолютная ясность. Софья смотрела в лица самым своим близким людям, и ждала приговора. Она ведь их использовала. Всех использовала… Она все сделала, чтобы выполнить свою задачу, чтобы стояла Русь, чтобы не было войны, и ради этого она предавала, продавала, убивала, шла по головам и не считалась ни с чем и ни с кем. Сколько уж на ней налипло грязи… Софья понимала, что самым правильным наказанием будет для нее дорога в другой конец. Ребят – в рай, а ей, наверное, место в аду. Самое то… Можно даже в котле не варить, а можно и варить. Пусть только они будут счастливы, они будут … Софья отчаянно ждала грома с небес, света, голоса, да хоть чего-то, но, не дождавшись, позволила себе поднять голову. Не мысль, нет, ощущение громадного, невероятного счастья, пронизавшее каждую ее клеточку. Глупая. Ты ведь – полюбила. И все отдала ради нас. Мы тебя тоже любим. Ты справилась, Сонюшка. Ты – справилась… И ты не думай, мы не уходим, разве ж это видано, чтобы родители бросали детей без присмотра? Мы остаемся рядом с ними. Это – наша награда. Четыре тени бросили прощальный взгляд на землю – и растаяли в солнечной синеве неба. Эпилог 1829 год Кремль, Москва Сто лет, как в тень ушел великий царь. Сто лет, как сердце биться перестало… Поэма читалась и перечитывалась, обсуждалась во дворцах и в крестьянских избах… Пушкина любили. А героя его поэмы, царя Алексея Великого, Алексея Ясно Солнышко, Алексея Русского любили еще больше. И не было избы, где не рассказывали бы о нем сказок. И про его походы, и про справедливое правление, и про то, как он детей вырастил – почитай, сто лет Русь горя не знает… – Александр Сергеевич, рад вас видеть при дворе… Евгений Изотов, шапочный знакомый поэта, возник рядом. Заулыбался, демонстрируя близость к таланту. – Говорят, вашу поэму заказали во Францию? В переводе? – Перевод губит хорошие стихи, – буркнул Пушкин. – Может, вам продолжить эту тему? – не обратил внимания на недовольство поэта Изотов. – Насколько я помню, ваш предок попал на Русь как раз при государе Алексее Алексеевиче Великом? – Его царствование уже завершилось, мой предок даже не был знаком с государем, – отрезал поэт. Изотов смешался, хлопнул глазами, но ненадолго. – Или написать о ком-нибудь еще? Например, царевна Софья, Пр о клятая царевна, чем не тема? – Она не хотела бы, чтобы о ней писали, – шелестнул рядом тихий голос. – Александр Сергеевич, рада вас видеть. По странному стечению обстоятельств, эту женщину звали так же, как и ее прапрабабку. Софьей. Внешне, правда, они были совершенно не похожи. Первая Софья была темноволоса и темноглаза, эта же смотрела на мир громадными карими глазами, а рыжие волосы были небрежно стянуты зеленой лентой. А вот выражение глаз было абсолютно одинаковым. Жестким, холодным, спокойным. И должность та же. Тень за троном государя. Младшая дочь от брака государя Алексея Третьего с княжной Морозовой, полностью унаследовала и прабабкин характер, и прабабкину должность, и даже страх, который вызывала Пр о клятая царевна. Слухи, сплетни… никто не знал, где правда, а где ложь, но боялись искренне – на всякий случай. Изотов резко побледнел – и откланялся, стремясь раствориться в толпе придворных. – Я хотела поблагодарить вас, Александр Сергеевич. Вы отлично справились. Поэма великолепна. Поэт поклонился. – Государь собирается наградить вас. Насколько я знаю, ваш журнал сейчас испытывает определенные трудности, равно как и вы… Второй поклон вышел чуть принужденным, но женщина заметила искорку недовольства и успокоила поэта. – В этом нет ничего удивительного. Властелин Муз не должен опускаться до презренного металла. Это не ваше. Поэтому мы решили помочь вам. – Ваша светлость… – Зайдите ко мне завтра. В Кремль. Вас пропустят. Поэт еще раз поклонился – и не удержался. – Ваша светлость, может быть, вы все-таки позволите написать поэму о вашей прабабушке? – Нет. Это вне обсуждений. – Клянусь, я не выпущу ее без цензуры… – Дело не в этом. Вы почти ничего не знаете о ее жизни, поэтому поэма будет… неверна. – Возможно, вы мне расскажете? – набрался храбрости поэт. – Или мне дадут разрешение поработать в архивах? Софья задумчиво улыбнулась. – И поэма будет называться «Пр о клятая царевна»? – Ваша светлость! Я никогда бы…! – Я подумаю над этим. Женщина скользнула прочь, а поэт нервно вытер пот со лба. Да уж. Впечатление княгиня производила… страшноватое. Если ее прабабушка была такая же… Кошмар! Но поэму он все равно напишет. Такая личность! Только бы позволили… Франция, Версаль – Ваше величество. Корона опустилась на голову мужчины плавно, одним движением. И с колен поднялся уже его величество король Франции. Людовик Девятнадцатый. Франции не повезло. Она познала и Революцию, и тяжелую длань Наполеона, и безвластие, и даже сто дней вернувшегося правителя. В конце концов Наполеон был низвергнут и на трон взошел Людовик Восемнадцатый. Но – увы. Взойти мало, а вот удержаться он не смог, да еще бездетность. А наследовать ему тоже было почти некому. Революция, подогреваемая откуда-то извне, так славно прополола ряды французских принцев и принцесс, что найти прямого потомка Короля-Солнца было попросту невозможно. Плюс еще бездетность короля. А трон надо было передавать по наследству. И тогда Людовику предложили один вариант. У Людовика Четырнадцатого, как известно, были не только законные, но и внебрачные потомки. И две дочери от его второй жены – Анны де Бейль, леди Винтер. Зимней Королевы, как прозвали ее в конце жизни. Потомки девочек жили в Шотландии. И у одной из них был сын достаточно знатного происхождения, рожденный в семье ломбардского принца, то есть прямо происходящий от Короля-Солнца. К тому же помолвленный с русской царевной. Две линии от королей Франции, происхождение, воспитание, связи, что немаловажно… Луис не собирался становиться королем Франции. Но есть предложения, от которых не отказываются. Тем более, что всех так утомила эта война… Да и… Луи вздрогнул, словно кто-то бросил ему сосульку за воротник парадной мантии, и подумал, что жизнь складывается весьма причудливо. Сто лет назад, даже больше, его прабабка бежала из Франции, потому что была королевой и не хотела, чтобы ее дети стали пешками в политической игре. Теперь ее правнук вернулся, чтобы занять трон прадеда. Сможет ли он справиться с целой страной? Франция разорена войной, люди голодны и злы, соседи еще злее… Луи вспомнил портреты прабабки и прадеда, висевшие в Версале. Даже озверелое мужичье не нашло в себе достаточно наглости, чтобы их уничтожить. Надменный профиль Людовика Четырнадцатого, уверенная осанка, трость с бантом. И рядом – прабабка. Светлые волосы взбиты в замысловатую прическу, голова чуть склонена к плечу, на губах играет загадочная улыбка… О чем она думает? Куда стремится? Чего хочет? Художник передал все так четко, что Луи видел в синих глазах давно умершей женщины, глубокую тоску. Но о чем думала бабушка? Кто знает? Могла ли она предвидеть его возвращение? И что бы сказала? Луи вдруг улыбнулся и расправил плечи. Словно во сне, рядом с ним прозвенел бархатистый женский голос. Государство – теперь ты. И ты должен! Вот уж воистину. Его величество вскинул голову, увенчанную короной, и повернулся к выходу из церкви. Да здравствует король!!! Испания, Эскуриал Его величество Хуан Третий сломал печать на письме и быстро пробежал его глазами. Хм-м. Письмо было от русского государя. Ответ на его сватовство к царевне Марине. Положительный ответ. Испанский трон и русский трон роднились достаточно давно, и новый союз может быть вполне удачным. Уж генетически – точно. Больше ста лет прошло с тех пор, как королем стал Мигель Первый, сменилось четыре поколения, можно опять свататься. Хуан бросил взгляд на миниатюру, приложенную к письму. Темноволосая девушка с синими романовскими глазами, надменно вскинула голову, улыбаясь художнику. Пора, пора влить свежую кровь в жилы Габсбургов, чтобы не кончить так, как несчастный прадядя Карлос, истории о котором в королевском семействе передают из уст в уста и обязательно показывают детям портрет несчастного. В Европе все перероднились между собой, а вот на Руси государь может хоть на простолюдинке жениться, коли она в список невест попадет. Там у них кровь здоровая… И прошлый опыт показывает, что родство удачное, Мигелем Первым можно только гордиться, и… Ах,Русь. Я тебя никогда не забуду. Я тебя никогда не увижу… Русским с Эскуриалом породниться тоже не зазорно чай, не последняя страна, не германское княжество какое. Страна громадная, раскинувшаяся на четыре континента. Испания, Сицилия, Неаполь, Сардиния, вице-королевства Новой Испании, Новой Гранады, Перу, Ла-Платы… Во внутренних делах они самостоятельны, но у них общий монарх, общие союзы, враги, друзья… Благодаря мудрым реформам короля Мигеля Первого, Испания не потеряла ни одной колонии, разве что приросла той же Африкой. Но там еще цивилизовать дикие племена и учить, и учить их… И все это Хуан надеялся передать своему сыну от русской царевны. Ибо в детях наше будущее. Русь, Дьяково – Сегодня напишите мне сочинение про Алексея Алексеевича Великого. Учитель прохаживался вдоль столов. – Я хочу знать, сколько вы усвоили из того, что я рассказал. Ученики послушно расправили листы. Заскрипели перья. «Династия Романовых правит и по сей день…» «При Алексее Алексеевиче был присоединен Крым, а его сын, Александр Алексеевич, присоединил проливы и вернул Руси Царьград…» «При Алексее Алексеевиче начали плавать в колонии. Именно тогда русские установили контакт с американскими индейцами. Сейчас ведется активная торговля…» «При Алексее Алексеевиче началось активное заселение Сибири и освоение Урала, которое продолжается и по сей день…» «В своей работе Алексей Алексеевич опирался на помощь сестры Софьи, а также тетушек Ирины, Анны и Татьяны. Это был первый случай нарушения традиций, когда царевен выдавали замуж на Руси…» «При Алексее Алексеевиче был основан Университет…» «При государе резко пресекалось казнокрадство и кумовство…» Дети писали. Кто-то прикусывал в раздумье кончик языка, один мальчик уже испачкал пальцы и даже лицо в чернилах, кто-то вспоминал, кто-то размышлял, несколько ребят строчили, как заведенные, стремясь выплеснуть все на бумагу, прежде, чем прозвенит звонок. Они жили в самой могущественной стране мира. И тем страшнее была ее сила, что Русь ни на кого не нападала первой. Русские не искали расширения территории, они методично осваивали то, что было у них, и только потом шли дальше. Конечно, дети не знали многого, но у них было желание учиться, и было время. И возможность, что самое главное. Школа в Дьяково разрослась, обзавелась филиалами в Польше и Венгрии, которые после нападения Наполеона таки образовали единую коалицию с Русью и не собирались из нее выходить. Понравилось работать вместе. Дети пока об этом не задумывались. Они учились в лучшей на свете школе – имени Алексея Великого. И точно знали, что кто-то из них в этом году поедет в путешествие – награда для трех лучших учеников. Крым, Кавказ, Царьград – они обязательно посетят эти места. И в Царьграде придут в храм Святой Софии, покровительницы русских женщин. Они знают, что там висит совершенно особенная икона. Говорят, что ее нарисовали по заказу Алексея Алексеевича, и Александр Алексеевич, когда завоевал Царьград, приказал повесить ее в Аийя-София. Она срисована с реального человека. С пр о клятой царевны. Так ее называют в других странах. С царевны Софьюшки, как ее называют на Руси. Женщины, которая сама решала свою судьбу, стояла за плечом великого государя, взяла на себя проклятие рода Романовых, чтобы ее брат жил без гнета на душе и совести… Икона смотрит серьезными темными глазами. Она не улыбается, вовсе нет. Но говорят, что тот, кто помолится перед ней, обретает свою судьбу. Много это или мало? Благословение или проклятье? На это могла бы ответить только сама царевна. Но история умалчивает, а портреты молчат, предоставляя решать и оценивать потомкам. Ибо их памятью выносятся суждения. И их памятью Софья признана достойной. Ее не забудут в веках. Сестра, тень за троном, государыня… это все о ней. На нее мечтают походить девочки. Ее ставят в пример другим. Наверное, ее жизнь была прожита не зря. * * * Софья так никогда и не узнала, что Весы качнулись и вновь застыли в равновесии, но уже в другом равновесии. Ее жизнь была оценена, взвешена – и признана достойной. Она исполнила то, для чего ее призвали. А награда… Ее жизнь, ее родные и близкие, ее потомки, ее Русь – они жили, радовались, они были счастливы, они просто – были. Другого счастья ей было и не надобно.