Системный тактик 2
Макс Крынов

Я очнулся в теле пятнадцатилетнего подростка, наследника благородного Дома. Ему готовили путь боевого мага, но парень оказался слишком хилым даже для щадящего испытания.
 Мое новое тело слабое, резерв мал, у меня нет боевого опыта из прошлой жизни.
 Но система открыла мне класс "Тактик".
 Они считают, что самый опасный боец — тот, кто швыряется заклинаниями, как бог? Что ж, придется их разубедить.

====================

Глава 1

Глава 1
Почему я вообще завёл разговор о деньгах? Почему именно деньги, а не тренировки, не книги, не осторожная попытка выпросить у отца наставника получше или лекаря посильнее?
Ответ на это таится в одном важном воспоминании Корбина.
Когда система сообщила о повышении Анализа, а характеристики остались почти прежними, я впервые по-настоящему понял одну простую вещь: основой моего будущего была не Сила, не Выносливость и даже не магический резерв. Основой моего будущего была и будет Тактика. Мой класс, мои выводы, моя способность замечать связи там, где другой увидит набор несвязанных фактов.
Вот только тело от этого не становилось менее важным. Без нормального тела я не доберусь до Арки, не выдержу похода, короткого боя или банального дня, проведенного на ногах. Мозг может сколько угодно строить гениальные схемы, но если носитель мозга валится от усталости после прогулки по дому, схема превращается в красивую бумажку, которой можно подтереться.
Так вот, память Корбина наконец отдала то, что до сих пор лежало где-то глубоко, не привязанное к конкретному событию, а связанное с давним детским желанием стать сильнее: ритуал укрепления основы. Не сказка про то, как слабый мальчик засыпает больным, а просыпается героем, способным гнуть подковы и очаровывать принцесс взглядом. Нет, память подкинула мне гостиную чужого Дома, высокий потолок, запах полированного дерева и разговор взрослых, который Корбин слушал, притворяясь занятым книгой. Чей-то сын прошёл в Сар-Мейне ритуал укрепления перед вступительными испытаниями. Взрослые говорили о нём почти небрежно, говорили «я бы не рискнул» и «слишком дорого». А Корбин тогда слушал и безумно хотел оказаться на месте того счастливчика.
Ритуал был не чудом, а сложной процедурой, в которой специалисты из иного мира — алхимики, десять лекарей и артефакторы — несколько дней готовили тело, проверяли совместимость, натирали кожу специальными составами и давали пациенту редчайшие элексиры, а затем через особый артефактный комплекс приводили организм к допустимому идеалу. Насколько я понял из обрывков детской памяти, ритуал укреплял резерв, улучшал проводимость каналов, повышал устойчивость мышц, ускорял дальнейшее развитие и, возможно, делал еще много полезных вещей, о которых взрослые тогда не упомянули.
Результат зависел от человека. Сильному наследнику он мог дать заметный рывок, слабому — возможность не выглядеть жалкой ошибкой природы на фоне сверстников. Для Корбина и это было бы подарком судьбы.
Он хотел, очень хотел пройти через этот ритуал, как хотел бы каждый слабак, инвалид или человек, который с детства слышит от окружающих ласковое, аккуратное, заботливо завернутое в бархат: «Тебе это нельзя». Он искал упоминания в книгах, ловил разговоры взрослых, однажды даже осторожно спросил Варрена. Лекарь тогда ответил, что ритуал слишком рискован и семье не стоит рассматривать такую возможность. Может, риск и правда был серьезным. Я не собирался объявлять Варрена тупым трусом только потому, что Корбину (а теперь и мне) хотелось получить волшебную процедуру укрепления тела. Но память Корбина, его обиды и недосказанности подсказывали, что другая причина была весомее.
Цена.
Полный ритуал укрепления основы стоил около двенадцати тысяч золотых, причем двенадцать тысяч монет нужно было перенести в другой мир и доставить до места, так как его жители, — вот сюрприз, — не принимали наши расписки, вексели, чеки и благородное слово Дома Даллосов.
Двенадцать тысяч золотых. Это было чересчур дорогое вложение даже для нашей семьи. Нет, Дом мог позволить себе потратить такую сумму, если деньги требовались для разрешения грандиозного кризиса, спасения ключевого актива или покупки, которая потом вернет в десять раз больше. А вот чтобы поправить здоровье наследника, который уже считался слабым, капризным и проблемным… Ну, прежде мать и отец даже не поднимали при мне такой вопрос, так что вывод напрашивался сам. Дом любил меня. Дом жалел меня. Но не собирался вкладывать в меня двенадцать тысяч золотых.
На моем счете лежали четыреста двадцать семь золотых монет. Много для пятнадцатилетнего мальчика, которого кормили, одевали и не выгоняли зарабатывать на хлеб разгрузкой телег. Мало для мальчика, который внезапно решил накопить на ритуал укрепления основы. Примерно четыре процента от необходимой суммы. И еще меньше, если вспомнить, что деньги лучше иметь с запасом.
Я мысленно разложил задачу, пока шел по коридору мимо портретов предков, смотревших на меня с таким снобским и снисходительным выражением, будто каждый из них при жизни лично завоевал половину мира, а вторую половину оставил на детей.
Начальный капитал: четыреста двадцать семь золотых. Цель: двенадцать тысяч золотых (а лучше пятнадцать, чтобы с запасом: как-никак экспедиция за Арку, разрешение провести в Сар-Мейн гражданского, сопровождение, подготовка и прочие милые мелочи тоже стоят денег). Разница… о разнице даже думать грустно.
Можно ли Тактикой, земными знаниями и упорством увеличить состояние в тридцать раз?
Ответа у меня не было. Современный человек любит думать, что, попав в прошлое, немедленно разбогатеет. Изобретёт паровой дви-игатель, наладит производство мы-ыла, откроет банк, будет писать книги по знакомым сюжетам, а через год купит королевство. На деле же я, обычный среднестатистический обыватель, не умел строить паровые двигатели (кстати, в этом мире их строить умеют). Не знал точных рецептов пороха, лекарств или красителей. Не мог по памяти спроектировать ткацкий станок. Даже простое Земное предприятие держалось на тысячах деталей, о которых обычный потребитель никогда не подумает. Мир прошлого не ждет тебя с выстеленной красной дорожкой.
Но у меня были другие знания. Я знал ценность информации!
Этот мир еще не знает слова «шпионаж» в его истинном, промышленном масштабе. Для них (и для всех миров за Арками) шпион — это оборванец у городской стены, считающий количество копий в гарнизоне, или подкупленный слуга, подслушивающий, с кем спит герцог. Политическая возня, не более! В моем мире за один чертеж турбины или формулу процессора транснациональные корпорации стирали в порошок целые отделы, а сверхдержавы вели невидимые кибервойны, выкачивая терабайты данных через океанские кабели. Америка поднимала свою промышленность, копируя британские ткацкие станки! Китай построил свою экономику на тотальном реверс-инжиниринге и хакерских атаках, забирая у Запада все — от чертежей истребителей до селекционных семян! Там, на Земле, интеллектуальную собственность Советского Союза воровали прямо и нагло, патентовали чужое и увеличивали свои состояния в тысячи раз. Там кража чужой интеллектуальной собственности была возведена в абсолют, в ранг государственной стратегии выживания. А здесь кузнец может всю жизнь возиться с хрупким железом, даже не догадываясь, что в соседнем королевстве уже сто лет умеют добавлять в плавку нужный процент углерода. И никто не пошлет туда лазутчика, чтобы просто выкрасть пропорции шихты. Никому и в голову не придет напоить подмастерье и выпытать у него не секреты класса его наставника, а температурный режим обжига глины. Они защищают свои границы, но их технологические секреты лежат практически на поверхности.
Увы, пока мне было не до воровства технологий в других странах и мирах. Оставим это на десерт.
Еще я понимал важность рекламы. Понимал мотивацию людей, организацию труда, систему продаж и ту странную, но неизменно работающую вещь, из-за которой человек желает не только предмет, а ощущение от владения предметом. Я умел замечать привычки. Видел, как слабая подача убивает хорошую идею, а правильная упаковка продаёт посредственную. Знал, что людям важна не только польза, но удобство, статус, чувство причастности и возможность рассказать другим о своем выборе. В моем мире на этом строили империи из пластика, приложений и пропущенного через чужие кишечники «элитного» кофе, килограмм которого стоил больше дешевой студии.
В Эваларме уже существовали банки, типографии, страховые общества, фабрики и развитая торговля. Мне не требовалось изобретать капитализм. Он уже сидел в кабинете отца, пил остывший кофе и через Эдвина объяснял мне, что управляющий, который совсем не ворует, подозрителен. Поэтому возможные пути увеличить капитал выглядели не как блестящие дорожки к богатству, а как список проблем, каждая из которых желала сначала сожрать мое время, затем деньги, а потом еще и репутацию.
Торговля информацией? Не тайнами Дома, разумеется, я пока не сошел с ума. Аналитические отчёты, оценки маршрутов, сравнение экспедиционных записей, прогноз рисков. Хорошее направление, но для него требовалась репутация. Тактика без репутации могут только высмеять, особенно если Тактик выглядит как болезненный мальчишка.
Инвестиции? Вкладывать средства в предприятия, которые недооценены другими? Звучит красиво, но додуматься до этого может только человек, который никогда не видел настоящей бухгалтерии. Без доступа к отчетности и к людям такие вложения превращались в азартную игру, а азартные игры мне никогда не нравились.
Можно заняться улучшением существующего дела: найти предприятие Дома или партнеров, где земные методы учета, рекламы или организации дадут преимущество. Самый реалистичный вариант.
Создание нового продукта на основе Земных?
Хм… Возможно. У отца и типография есть. Можно печатать там макеты, учебные материалы, удобные шаблоны для тактических разборов.
Возможно, создание настольных моделей для лицеев и наставников. До двенадцати тысяч на игрушечных макетах не добраться, но первый доход и опыт получить можно.
Посредничество? Свести тех, кому нужен товар, с теми, у кого он есть, и получить долю? Уже близко к работе Даллосов, но самые вкусные места наверняка уже заняты.
Арочные находки оставались самым быстрым и самым смертельным путем обогащения. За Аркой находили вещи, которые стоили куда больше двенадцати тысяч. Очень редко, разумеется, но бывало. Только сначала надо стать человеком, которого вообще возьмут за Арку, а потом искать редчайшие сокровища и не потребуется: высокий уровень Тактика сам станет источником дохода. Хороший Тактик, отряд которого возвращается живым и с добычей, сумеет заработать и десять тысяч золотых, и двадцать. Но для этого, опять же, нужно попасть за Арку.
Получался замкнутый круг: чтобы развить класс быстро и качественно, нужны учебные кристаллы, инструменты и мастера. Для всего этого требовались деньги. Чтобы заработать большие деньги, пригодился бы развитый класс.
Значит, начинать следовало с тех возможностей, которые не обещали двенадцати тысяч, но могли построить механизм, приносящий ресурсы. Небольшое предприятие. Доля. Услуга. Возможно, улучшение одного из уже существующих активов Дома в обмен на часть прибыли.
С этими мыслями я и дошел до столовой.
Если честно, стоило бы сперва придумать идеальный план, написать его красивым почерком, проверить расчеты, затем торжественно явиться к отцу и заявить, что его сын не бесполезный слабак, а будущий деловой гений. Но жизнь, как обычно, не выдала мне времени на красивую подготовку.
Столовая встретила запахом горячего хлеба, масла и жареных грибов. У окон уже раздвинули шторы, и утренний свет ложился на белую скатерть длинными прямоугольниками. Мира уже пообедала и перебирала письма между глотками фруктового чая. Элина осторожно намазывала варенье на хлеб, стараясь распределить его до самого края, словно от правильности этого действия зависело благополучие семьи.
— Доброе утро, мама, — сказал я, остановившись у стола и чуть склонив голову. — Доброе утро, Элина.
Сестра подняла глаза, улыбнулась, кивнула и тут же вернулась к своему хлебу. Мира посмотрела на меня внимательнее, чем смотрят на просто вошедшего сына. Проверила лицо, походку, плечи, цвет кожи и, кажется, даже посмотрела, дрожат ли у меня руки.
Спустя минуту к нам присоединился отец. Вошел, кивнул нам и молча сел на свое место.
Я некоторое время молча ел. Грибы оказались достойными, хлеб — мягким, масло — настоящим, домашним. Я ел, думал о деньгах и, видимо, слишком плохо изображал нормального сына за семейным столом.
— Корбин, — произнес отец, откладывая нож, — ты уже несколько минут смотришь на пустую тарелку. Что занимает твои мысли?
Мира подняла взгляд от писем. Элина тоже подняла взгляд, причем сестра смотрела куда осторожнее.
— Пытаюсь понять, могу ли увеличить собственный капитал, — ответил я.
— Вот как? И для чего?
Можно было ответить совершенно по-разному. «Для независимости», «чтобы доказать свою полезность», «для обучения». Можно было выдумать что-нибудь безопасное, удобное для всех. Но если уж я собирался жить в этом доме не как больной питомец, которого гладят по голове и не подпускают к дверям, а как человек, имеющий собственные планы, стоит сказать им правду.
— Для ритуала укрепления основы.
Мира поперхнулась чаем. Пальцы, держащие очередное письмо, побелели.
Элина перевела взгляд на мать, потом на отца, затем на меня. В ее глазах появилась растерянность.
Отец не изменился в лице так заметно, но я увидел, как напряглась линия его плеч. Похоже, зря я сообщил семье, что собираюсь копить деньги на рискованную процедуру, которую они, вероятно, уже отклонили как неприемлемую.
— Это слишком опасно, — сказала Мира. Голос у нее был мягкий, но в этой мягкости не было ни грамма уступчивости. — Корбин, детка, такие вещи не обсуждают между ложкой каши и чаем.
— Твоя мать права, — произнес отец и покачал головой. — Ритуал действительно опасен. И очень дорог…
— Я не собираюсь проходить его сейчас. Накопление такого капитала затянется надолго. Возможно, когда-нибудь я все-таки не удержусь и потрачу их на что-нибудь другое. А возможно, когда сумею накопить двенадцать тысяч, вы к тому времени поверите в мою самостоятельность и разрешите провести процедуру. В любом случае я не прошу у вас денег. Я просто сообщаю о своих планах.
Мать это не переубедило. Ни один диалог, никакие правильные слова не могли отменить пятнадцать лет, полных страха за меня.
А вот отец неохотно кивнул, признавая за мной право иметь собственные планы.
— Хорошо, — сказал он.
— Милый! — вмешалась Мира. — Варрен уже рассматривал эту возможность три года назад, и риск признали неприемлемым.
— Для прежнего состояния, — добавил я.
Мать посмотрела на меня с такой болью, что я едва не пожалел о сказанном. Не потому, что был неправ, а потому, что правота иногда бьет по людям хуже откровенной глупости. Нужно будет разобраться в причинах ее чрезмерной опеки. Должен быть мотив глубже обычной материнской тревоги.
— Корбин, милый, твое состояние не стало лучше после срыва.
— Пока не стало.
В столовой повисла тишина. Даже Элина перестала мучить хлеб и теперь смотрела на нас во все глаза.
— Я не собираюсь спорить с медициной, — сказал я уже спокойнее. — Не собираюсь тайно покупать ритуал у шарлатана и ложиться в неизвестный контур. Не собираюсь красть деньги, подделывать разрешения или изображать взрослого мага, которому все можно. Я говорю о цели, для которой мне нужны деньги, и о том, что хочу научиться их зарабатывать.
Говорил я это им, а думал о другом.
Двенадцать тысяч золотых! Смогу ли я преумножить четыре сотни золотых, которых (ха-ха) у меня тоже как бы и нет, используя земные знания и класс Тактика? Не знаю. Возможно, потеряю деньги на первой же попытке. Возможно, выяснится, что местные купцы знают о торговле больше, чем мужчина, который в прошлой жизни рассекал на коляске и даже в институт и колледж не ходил. Но быть слабым мне не нравилось. Я ненавидел это ощущение еще с прошлой жизни. В прежней жизни я научился жить со слабостью, но здесь собирался от неё избавиться всеми возможными способами.
— Я прошу только понять меня, — добавил я. — До ритуала годы, даже если всё пойдет хорошо. За эти годы я либо докажу, что могу принимать решения, либо сам пойму, что процедура не стоит риска.
Мира покачала головой и закрыла глаза на пару секунд. Понятно — со мной она не согласна, и спор отложила.
Отец же снова взял чашку, отпил немного чая и посмотрел на меня с усталой снисходительностью.
— Сколько ты можешь выделить мне для небольших личных вложений из суммы, которая у меня на счету? — спросил я, пока разговор не утонул в материнских страхах.
Отец отрезал кусок хлеба, намазал масло, съел, затем запил чаем. И только потом попросил:
— Определи границы понятия «небольшие вложения».
— Мой капитал — четыреста двадцать семь золотых. Для простоты можно считать четыреста двадцать. Я не собираюсь вкладывать всё. Допустим, сто или сто двадцать.
— Уже разумнее. Сотню, может, и разрешу выделить. Но для чего?
— Так… Мне нужен не банковский процент. Мне нужно нечто, способное заметно увеличить капитал. В идеале превратить сотню золотых в двенадцать тысяч за несколько лет.
Эдвин даже не усмехнулся. Если бы он рассмеялся, можно было бы хотя бы обиду изобразить, а так он просто посмотрел на меня с деловой усталостью человека, которому предлагают купить карту к сокровищам, нарисованную на салфетке.
— С таким подходом я не дам тебе снять со счета и десяток золотых, — сказал отец.
— Ни одного варианта?
— Почему? Есть десятки способов получить шестикратную прибыль. Только почти все они сопровождаются высокой вероятностью потерять весь капитал или нарушить закон, — Эдвин чуть повёл вилкой. — Надежные вложения приносят от трех до шести процентов в год. Хорошие торговые доли — восемь-десять, если год удачный и управляющие не слишком много крадут. Очень прибыльное предприятие может дать пятнадцать или двадцать процентов, но доли в таких предприятиях не продадут незнакомому мальчику только потому, что ему хочется и у него есть деньги.
— Спекуляции?
— Могут удвоить капитал за месяц. Или обнулить его за два дня. Тебе сейчас доступны банковские обязательства и небольшие доли в земельных доходах. Они сохранят деньги, но не сделают тебя богатым.
— А с твоим участием?
— Я могу допустить тебя к одной из семейных инвестиционных долей. Перевозки, типография, страховое общество или мастерские. Но ни одна из них не превратит даже четыреста золотых в десять тысяч.
— Значит, подходящего варианта нет.
— Верно, — спокойно кивнул он, не пытаясь смягчить правду. — Чтобы увеличить капитал хотя бы в шесть раз, ты должен либо создать значительную ценность, либо пойти на чудовищный риск.
— То есть единственный путь — создать своё дело?
— Можно заработать службой, экспедициями, переговорами, удачной находкой, военным контрактом. Но из способов, которые зависят в основном от тебя, — да. Создать новое или значительно улучшить существующее.
Это подвело меня к типографии. Я посмотрел на утреннюю газету, лежавшую рядом с отцовской тарелкой, и раздумывал, что можно с этим сделать.
— Расскажи о нашей типографии, — сказал я.
— Это не наша типография, — поправил отец. — Нам принадлежит три восьмых предприятия Лакнера и сыновей.
— Что они печатают?
— Судебные объявления, лицензии, учебные пособия, отчеты комиссий, городские газеты. Иногда книги.
— Насколько она прибыльна?
— Умеренно. Бумага дорожает, за государственные заказы платят не так много. Газетное направление растёт, и стоило бы сосредоточиться на этом, закупив дополнительные станки, но Лакнер-старший осторожен и не желает расширяться в долг.
— То есть предприятие устойчивое, но не развивается, — подытожил я и постучал пальцем по краю чашки, хотя сразу остановил себя — не стоило приобретать вредную привычку. — Скажи, типография продает только печать или ещё и содержание?
— Что ты имеешь в виду?
— Учебник приносит деньги один раз, когда школа или ученик его покупает, и второго учебника ученику уже не нужно. Газета же продаётся ежедневно. Но можно делать и другие регулярные издания: краткие сводки решений комиссий, изменения правил Арочного квартала, цены на основные грузы, объявления о найме, списки торгов и экспедиций.
— Всё это уже печатают разные листки, — сказал отец.
— Значит, человеку приходится искать сведения в нескольких местах, — сказал я. — А если собрать полезную информацию в одном издании и продавать по подписке?
Эдвин перестал смотреть на меня как на мелкую мушку, отрывающую его от завтрака. Я заметил, как изменилась его осанка, как взгляд стал суше и внимательнее. В глазах появился едва заметный блеск. Теперь он слушал меня, как Распорядитель, и это было приятно.
— Продавать кому?
— Купцам. Мастерским. Страховым обществам. Управляющим Домов. Возможно, наставникам и исследовательским группам. Выпускать не общую газету с городскими сплетнями, а деловой бюллетень.
Я вспоминал рассылки двадцать первого века: отраслевые журналы, рыночные сводки, каталоги, платные обзоры и все те скучные документы, которые люди покупали не потому, что любили читать, а потому, что боялись упустить возможность или наступить на чужие грабли. В Лонбрайдже наверняка уже существовало что-то похожее, пусть иначе названное и хуже оформленное. Мир не обязан быть глупым только потому, что в нем нет смартфонов.
— Что именно будет в первом выпуске? — продолжал спрашивать отец.
Хороший вопрос. Очень хороший, зараза, вопрос. Сказать «полезная информация» мог любой мечтатель с горящими глазами. Назвать конкретные разделы уже сложнее, особенно если ты пока плохо знаешь городские документы и не отличаешь торговую комиссию от комиссии, которая следит, чтобы торговцы не перерезали друг другу горло на площади.
— Допустим, изменения пошлин, — сказал я после короткой паузы. — График открытия Арки по известным направлениям, если он не засекречен. Текущие цены на распространённые иномировые материалы. Объявления о наборе специалистов в исследовательские группы. Списки данных Домам лицензий, которые истекают в ближайший месяц — думаю, эта информация очень пригодится конкурентам этих Домов. Краткие итоги решений торговой комиссии. Возможно, предупреждения страховых обществ об опасных товарах и маршрутах.
Отец дернул плечами.
— Часть этих сведений распространяют сами комиссии.
Остается только порадоваться, что не придется красть данные. Начинать деловую карьеру с воровства у городских комиссий было бы глупо.
— Вероятно, они распространяют эти сведения длинными официальными документами? — спросил я, скрывая довольство.
— Обычно да.
— Которые надо читать полностью, чтобы найти одну нужную строку?
Пауза.
Отец замялся с ответом, а я едва не улыбнулся. Вот оно! Не тайна, не чудо, не гениальное изобретение. Просто экономия времени. Самая недооцененная роскошь этого времени.
— Мы не будем продавать тайную информацию, — добавил я. — Мы продадим людям возможность экономить время. Наш человек будет читать десять документов и превращать их в страницу действительно полезных сведений.
Эдвин чуть наклонил голову.
— И сколько, по-твоему, человек заплатит за то, что может получить бесплатно?
— Столько, во сколько оценит свое ежедневное время.
Он не возразил. Маленькая победа.
Мира смотрела на нас уже иначе. Кажется, разговор о ритуале всё еще стоял у нее поперек горла, но отец с сыном внезапно ушли в такую деловую чащу, где материнский страх не находил опоры. Элина, наоборот, слушала с видом человека, который не понимает половины слов, но чувствует, что при ней происходит что-то взрослое и важное.
— Ещё можно выпускать отдельные справочники, — продолжил я. — Например, перечень мастерских с их специализацией. Или ежегодный каталог лицензированных наставников. За размещенное объявление тоже можно брать деньги.
— Ты сейчас предлагаешь торговцам платить за включение в справочник, который покупают другие торговцы?
— Да.
— А читатели будут доверять такому справочнику, если узнают, что места в нем куплены?
— Поэтому основная запись будет оплачиваться одинаково, а дополнительное объявление будет напечатано жирным шрифтом. Главное, чтобы читатель понимал, где справочная часть, а где реклама.
Отец задержал на мне взгляд со все возрастающим изумлением. Меня это немного веселило. Вчера я был для него проблемным наследником, сегодня превращался в мальчика, который за завтраком рассуждает о монетизации справочников и доверии аудитории. Отличный путь к семейной гармонии.
— Ещё можно предлагать людям подписку на будущие бюллетени, — добавил я. — Оплата вперёд на полгода или год даст типографии деньги на печать следующих выпусков.
Вот это заинтересовало его заметнее.
— Скидка за предоплату?
— Ага. Или дополнительный справочник в конце года, не важно. Важно получить деньги заранее и знать минимальный тираж. Если заранее понятно, что бюллетень купят сто человек, печатать двести уже не так страшно. Если подписчиков десять, значит, идея либо плохая, либо мы не нашли правильных покупателей.
— Остается риск невыполнения обязательств.
— Поэтому начинать с ежемесячного выпуска, а не еженедельного. Месяц даст время собрать сведения, сверстать, проверить ошибки и не опозориться.
Эдвин задумался. Я видел, как он в уме раскладывает идею на составляющие.
— Лакнер жаловался, что газетные формы простаивают по два дня в неделю. Государственные заказы приходят неравномерно. Может, твоя затея и выгорит. Но сперва нужно нанять составителя или поручить нескольким людям собирать данные по своим направлениям. Это, опять же, расходы. А еще расходы пойдут на бумагу, доставку и зарплату работникам.
Все верно. Нужно было платить редактору или составителю, добывать официальные сведения, распечатать пробный выпуск, распространить его, договориться с комиссиями, придумать, как обрабатывать подписки, и не допустить, чтобы первый же номер оказался скучной простыней. Увы, идея не превратится в деньги по щелчку пальцев.
— Какой капитал потребуется на пробный выпуск? — спросил я.
Отец задумался.
— Если использовать свободное время типографии и не покупать новое оборудование, от пятидесяти до ста золотых. Зависит от тиража, бумаги, оплаты составителю и способа распространения.
Это уже было в пределах моего счета.
— Я готов вложить сто.
— Нет. Ты пока не знаешь ни цены бумаги, ни стоимости доставки, ни числа возможных подписчиков. Ты предложил идею и сразу желаешь заплатить за неё сотню золотых. Это глупо
— Я думал, предпринимательство так и работает.
— Так работает быстрое прожигание наследства. Сначала расчёт. Потом пробный лист. Потом разговор с Лакнером. Если и после этого идея не покажется нам неразумной, обсудим вложения.
— И долю прибыли.
— Конечно, — кивнул он мимоходом.
Вот только его «конечно» звучало слишком спокойно. Будто взрослые уже прикидывают, как объяснить ребенку, что его роль была вдохновляющей, а деньги, работа и прибыль — серьезные вещи, к которым детей не допускают.
Так не пойдет.
— Сколько будет положено мне? — спросил я.
— Это будет зависеть от того, кто несёт расходы, кто организует работу и кому принадлежат типография и доступ к сведениям.
— Идея моя.
— Идея сама по себе почти ничего не стоит.
Вот оно, мышление лорда Дома. Стоило увидеть перспективу, и передо мной уже не сурово-заботливый отец, а лорд, который уважает родную кровь, но прибыль считает отдельно.
— Но без идеи прибыли вообще не будет.
— Это ещё предстоит доказать.
Вот теперь разговор стал настоящим. До этого мы обменивались опасениями, надеждами и возможностями. Теперь начались условия.
Мира тихо выдохнула, будто хотела вмешаться, но передумала. Возможно, решила, что лучше уж мы будем торговаться, чем спорить о ритуалах чужого мира.
— Тогда предлагаю следующее. Я готовлю структуру бюллетеня, список разделов, предполагаемых покупателей и модель подписки. Дом предоставляет доступ к несекретным документам и организует встречу с Лакнером. Расходы на пробный выпуск делим поровну. Если издание выходит в прибыль, моя доля — четверть чистой прибыли от нового направления.
Эдвин задумался. Не отверг и не развалил идею безупречной логикой. Уже успех.
— Десять процентов.
— За идею, структуру и половину расходов?
— За идею пятнадцатилетнего мальчика, который будет только стричь купоны, не занимаясь внедрением своей идеи на типографии.
— Двадцать пять. Удачная идея не становится менее удачной от возраста того, кто ее предложил.
— Двенадцать.
— Двадцать, если я участвую в первых трёх выпусках и анализирую результаты продаж.
Отец посмотрел на меня с лёгким раздражением, а я испытал почти детское удовольствие. Раздражение означало, что он воспринимает торг всерьез.
— Пятнадцать процентов чистой прибыли на первый год, — сказал Эдвин. — После я пересмотрю условия. Твои первоначальные расходы вернутся из выручки до распределения прибыли, если направление не окажется убыточным.
Я прикинул. Такое дело — не путь к двенадцати тысячам за год. Даже близко не путь. Но это была первая возможность превратить знания и навыки класса в доход, не рискуя основной частью капитала и не отправляясь за Арку рискнув вернуть в мешке для покойника.
Пятнадцать процентов чистой прибыли — довольно скромно, но для начала пойдет.
— Согласен.
Отец не протянул руку. Лорды Домов, вероятно, не скрепляли предварительные договорённости рукопожатием с собственными детьми. Он просто кивнул.
— До встречи с Лакнером подготовь конкретный документ: аудиторию, содержание, периодичность выпуска, расходы, способ распространения и ожидаемую цену подписки.
— Когда устроим встречу?
— Если проект не окажется пустой фантазией, о которой ты завтра забудешь, встретимся с ним на следующей неделе.
Я кивнул. Теперь у меня был первый проект, первая возможная доля и первая причина смотреть на семейные активы не как на чужую взрослую игру, а как на механизм, в который можно осторожно вставить собственную шестерню.
Мира всё еще смотрела тревожно. Возможно, вечером, когда отец будет занят, мать снова попытается объяснить мне, что риск неприемлем, что мое тело слишком слабое, что Варрен уже всё сказал.
Я доел хлеб с маслом, запил чаем и мысленно начал составлять первый список разделов будущего бюллетеня, прикидывая, как собрать то, что уже существует, очистить от бюрократической шелухи и продать людям.

----------

Глава 2

Глава 2
Отец некоторое время ел, пил чай, явно вернулся мыслями к какому-то из своих утренних документов, но взгляд время от времени снова возвращался ко мне.
— Ты все еще думаешь над чем-то, — наконец заметил Эдвин.
— Я обдумываю, что ещё могла бы печатать типография, — признался я. — Кроме делового бюллетеня.
— Сначала доведи до ума первый проект.
Обидно, но справедливо. К сожалению, здравый смысл не отменял того, что мысль уже зацепилась за типографию и не желала отпускать.
Комиксы. Или, если говорить солиднее, «визуальные истории». Можно было назвать их иллюстрированными романами, последовательными гравюрами, сериями картинок с текстом, учебными сценами, как угодно. В двадцать первом веке картинка давно перестала быть развлечением для детей и неграмотных. История с удачным визуальным образом запоминается лучше, чем голый текст. Реклама, плакаты, комиксы, манга, раскадровки, инфографика, упаковка — все это было одним большим доказательством, что люди любят глазами.
— Это не второй проект, — сказал я. — Пока просто мысли. Я тут подумал о визуальных романах.
Отец наконец поднял голову.
— Ты имеешь в виду комиксы?
Я замер. Внутри что-то неприятно щелкнуло. То самое ощущение, когда уже приготовился принести в дикое прошлое огонь цивилизации, а дикое прошлое лениво спрашивает, не спички ли ты имеешь в виду. Моя будущая империя иллюстрированных историй успела прожить в голове секунды три, после чего получила вилкой под ребра.
— Возможно, — осторожно сказал я. — Что именно ты называешь комиксами?
Элина наконец перестала копировать поведение испуганного зверька и оживилась, будто мы перешли к чему-то действительно важному.
— Последовательность рисунков с короткими подписями и репликами, — объяснил отец. — Иногда целые книги. Их делают в основном в Нарави.
Память Корбина не дала ничего. Ни запаха, ни картинки, ни обрывка разговора, ни детского раздражения от того, что ему не купили такую книгу. Значит, либо формат действительно не прижился в нашем кругу, либо Корбина старательно держали в стороне от вещей, которые считались пустыми развлечениями.
А может, он просто не интересовался ими.
— Что за мир? — спросил я.
— Один из живых миров. Восемь крохотных городов-государств вдоль берега тёплого моря, развитая цветная печать, дешёвая бумага и странная тяга рассказывать истории рисунками.
— И такое пытались продавать здесь?
— Пытались, — ответил отец. — Ввозили приключенческие истории, романтические драмы, несколько юмористических серий. Здесь формат сочли либо детским, либо чрезмерно простым. Знатные семьи не хотели держать подобные книги в гостиных, школы не признавали их учебными, а простолюдинам они казались слишком дорогими по сравнению с обычными печатными историями.
Интересно. То, что товар не прижился, вовсе не означало, что товар плохой. Возможно, его просто неправильно предложили. Не тот жанр, не та аудитория, не та цена, не тот способ продажи. В моем мире люди тоже долго считали некоторые форматы низкими, детскими или глупыми, а потом внезапно обнаруживали, что и на них можно зарабатывать состояния. Комиксы для гостиных знатных семей? Сомнительно. Комиксы для школ? Тоже сомнительно. Но учебные схемы для ремесленников, иллюстрированные инструкции для новичков, наглядные пособия для тактических разборов, серии о правильном поведении за Аркой, дешевые приключенческие листы для подростков — это уже другой разговор.
Но прежде чем я успел начать строить очередной проект, я решил поговорить о том, что царапнуло мое сознание.
— «Ввозили», — повторил я. — А что вообще мы экспортируем и импортируем между мирами?
Эдвин посмотрел на меня так, словно пытался понять, насколько глубок провал в моём образовании и можно ли его списать на откат, болезнь, или здесь виноваты только катастрофически плохие преподаватели.
Элина нахмурилась с искренним недоумением. Неприятненько. Когда даже младшая сестра, которая минуту назад воевала с вареньем, смотрит на тебя как на человека, спросившего, зачем зимой надевают теплую одежду, самооценка получает маленький, но болезненный удар.
— Ты сейчас спрашиваешь о торговле через Арки в целом, а не конкретно о нас? — уточнил отец. — Просишь устроить для тебя урок базовой экономики?
— Да.
Отец взял вилку, наколол кусок гриба и, не поднося его ко рту, использовал как указку. Выглядело это странно, но убедительно.
— Всё. Мы экспортируем и импортируем всё. Вот представь три мира.
Вилка указала на солонку.
— В Келларе добывают белое железо. Оно лёгкое, не ржавеет и хорошо держит магические контуры. Там оно стоит сравнительно дёшево, потому что у них есть месторождения и примитивные способы обработки.
Затем вилка указала на чашку.
— В Сар-Мейне белого железа почти нет, зато их мастера делают из него лучшие хирургические инструменты и тонкие артефакторские пластины. Они готовы платить втрое больше.
Наконец гриб на вилке показал на блюдо с хлебом.
— Но Келлар и Сар-Мейн не имеют прямого прохода друг к другу. У них нет Арок. Из их мира можно попасть только в наш мир, и только в компании нашего Закрепителя.
Он провёл вилкой путь от солонки к себе, затем от себя к чашке. Наколотый на зубчики гриб стал участником лекции о межмировой торговле.
— Мы закупаем белое железо в Келларе на сто золотых. Платим за перевозку, пошлины, охрану и хранение ещё сорок и продаём в Сар-Мейне за двести двадцать. Чистая прибыль после расходов — около восьмидесяти золотых, если никто не украл груз, не погиб в пути и если цены не упали.
— То есть наш мир — посредник.
— По большей части — да. Торговый узел.
Он наконец съел гриб, но тут же наколол следующий.
— В Нарави дешёвая цветная печать, красители, шёлк и морские лекарства. В Гронте — прочные сплавы, механизмы и инструменты. В Сар-Мейне — тонкая артефакторика и медицина. В Таль-Шааре находят кристаллы памяти, артефакты и напитанные некротикой материалы из мёртвых городов. В Аскене выращивают растения, которые используются в лекарственных составах Сар-Мейна, зато им нужны стальные машины из Гронта. И это лишь самые простые примеры, чтобы не превращать завтрак в лекцию.
Поздно, отец. В моей голове уже открылась лекция, причем с билетами, схемами и попыткой понять, где здесь можно заработать. Межмировая торговля оказалась не экзотической добавкой к местной экономике, а позвоночником, на котором держалась значительная часть богатства. Если один мир умеет делать дешёвую бумагу, второй — лекарства, третий — механизмы, четвертый — добывать редкие минералы, а наш мир стоит между ними с ключами от дверей, то деньги через нас текут не ручьем, а рекой.
— А мы что продаём своего? — спросил я.
— Сталь, механизмы, бумагу, какую-то алхимию, оружие. Ткани. Обработанные арочные материалы. И, что важнее, доступ к другим мирам.
Отец указал вилкой уже на меня.
— Торговец из Келлара не может просто отправить своего человека в Сар-Мейн. Он обязан пройти через наш мир. Люди покупают билеты, места в караванах, комнаты в гостиницах при Арке… по баснословным ценам, кстати… Они пользуются нашими складами, открывают счета в наших банках, нанимают наших переводчиков, охранников и поверенных. Иногда они или их груз даже не покидают Арочный квартал: вещи принимают с одной стороны, переоформляют и отправляют через другое окно.
В голове начала складываться схема. Выходило, наш мир не был самым богатым на ресурсы, самым развитым в медицине, самым сильным в механике или самым искусным в артефакторике. Зато он был перекрестком множества путей. Как железнодорожный узел. Порт без моря, через который ежедневно проходят корабли из разных вселенных. Банковская столица, таможня, крепость, рынок и вокзал одновременно. Если смотреть из моей прошлой жизни, это была мечта логистической корпорации и кошмар службы безопасности.
— Значит, если найти товар, который в одном мире дешев, а в другом дорог… — начал я.
— Не беспокойся об этом и не пытайся найти способ обогатиться на банальной разнице цен, — перебил отец. — Всё, что можно найти и подмять под себя таким образом, уже нашли. На этом построено множество состояний.
— Например?
— В Аскене фунт сушёного серебролиста стоит два серебряных. В нашем мире после перевозки он будет стоить около пяти. В Сар-Мейне лекарские дома платят за него четверть золотого, потому что используют в составах против ожогов каналов.
— Огромная разница.
— И огромные потери. Половина сырья портится при неправильной сушке. Аскенские сборщики смешивают сорта, добавляя дрянное к хорошему, чтобы увеличить объем. Сар-мейнские лекари отказываются от излишне плохих партий. Прибыль получит тот, кто умеет обеспечить качество. И вряд ли ты выбьешь для себя лицензию на перевозку серебролиста, там и без тебя тесно.
Отец сделал паузу, словно давал мне время проглотить неприятную часть урока.
На Земле каждый третий мечтал обогатиться, покупая дешево и продавая дорого, а потом выяснялось, что между дешевым и дорогим лежат транспорт, хранение, брак, конкуренты, налоги, мошенники, сезонность, репутация и еще двадцать пунктов, которые почему-то не указывают в детских мечтах о торговле.
— Из Гронта в Келлар выгодно везти насосы для шахт, — продолжил отец. — Из Нарави в Сар-Мейн — красители и тонкую бумагу. Из Таль-Шаара, как и некоторых других мёртвых миров, есть огромный список добычи, которую можно дорого продать почти где угодно. Только в каждом случае кроме цены есть доступ, лицензии, сроки, риски, потери и люди, которые заняли вкусное место раньше тебя.
— А что особенно выгодно везти сейчас?
— Всё, что выгодно возить, уже возят. В основном этим занимаются Вейры.
Справедливо. Если есть очевидная возможность поднять денег, этим уже кто-то занимается.
— То есть у миров нет возможности торговать друг с другом без нас, — подытожил я.
— Верно.
Я отложил ложку. Вопрос возник сам, и чем очевиднее становился ответ, тем страннее было, что Корбин никогда не задавался им всерьез. Может, задавался, но получил в детстве такой же ответ и забыл. А может, когда человек живет внутри системы, он редко спрашивает, почему эта система еще не рухнула под весом собственной ценности.
— Выходит, наш мир — невероятно лакомый кусочек. Если через нас идёт торговля между множеством миров, почему никто не пытается нас захватить?
Элина моргнула. Отец медленно повернул к ней вилку с новым куском гриба, потом обратно ко мне. В этот момент я понял, что вопрос, видимо, был не просто наивным. Он был из тех вопросов, после которых приличный преподаватель истории должен проснуться ночью в холодном поту.
— Ты сейчас серьезно?
— А в чем дело?
— Дело в том, что нас ПЫТАЮТСЯ захватить! Не ежедневно, но достаточно регулярно, чтобы твой вопрос заставил меня задуматься о проверке преподавания истории в лицее.
Элина тихо сказала:
— Даже мне это рассказывал наемный учитель два года назад.
— Спасибо, Элина.
— Я просто говорю…
Отец не улыбался.
— На стороне чужих миров нет Арок, но у них есть ритуалы, которые могут пробить грань. А еще они могут захватить Закрепителя и заставить открыть портал к нам. Иногда с другой стороны приходит целая армия, иногда одна разведывательная группа. Иногда через Арку из-за пространственных аномалий прорываются заражённые существа. Иногда посольская делегация ночью пытается захватить управляющий контур. Иногда всё начинается с купца, который десять лет честно возил бумагу, а на одиннадцатый привозит в тюках разобранные артефактные мортиры.
— Были крупные нападения?
— Сто двенадцать лет назад через Арку Кэрмора прошёл рейд княжества Уль-Тар. Около трёх тысяч бойцов, усиленных боевыми зверьми и переносными артефакторными щитами. Они захватили Арочный квартал за четыре часа.
— Что произошло потом?
— Город закрыл внутренние ворота, дистанционно сменил режим Арки и затопил Арочный квартал перегретым паром из гронтских котлов. После этого в захваченный квартал полетели бомбы с сар-мейнским подавляющим туманом. Из трёх тысяч сбежало домой меньше четырёхсот.
Я представил это слишком живо. Арочный квартал, который нападавшие, вероятно, считали трофеем, превращается в ловушку. Ворота закрыты, улицы заполняет перегретый пар, обваривающий людей. Щиты бесполезны против воздуха, почти невозможно дышать, а потом сверху ложится туман, подавляющий каналы, мышцы, волю или что там он подавлял.
Хороший урок для желающих захватить чужой торговый узел. Плохой урок для тех, кто просто оказался рядом: я почему-то сомневался, что пар отличал жителей нашего мира от иных.
— В портовом городе Элсвик нападение было успешнее, — продолжил отец. — Войска с Орданы вошли под видом торгового каравана, пронесли разобранное оружие в грузах и за одну ночь взяли Арочную башню. Они удерживали квартал одиннадцать дней.
— Значит, всё-таки смогли?
— Полагаю, это можно назвать планом-минимумом. Они не захватили город и не удержали Арку, но за первые сутки успели вывезти банковское золото, нескольких артефакторов и часть городского архива. Могли бы и больше, но силы короны прошли по канализации и отрезали мародеров от Арки. Большая часть захватчиков погибла, но для Элсвика это не стало утешением… В Тервике рейд существ с Кай-Ро вообще не являлся завоеванием в привычном смысле. Они прошли через Арку ночью, заразили часть населения спорами и почти неделю действовали через заражённых людей. Город спасли карантинные печати из Сар-Мейна.
Элина передернула плечами. Мира тоже чуть поморщилась, и я понял, что про Кай-Ро рассказывали даже детям. Споры, зараженные люди, неделя скрытых действий — это звучало не как война, а как эпидемия. На Земле подобные вещи называли биологической угрозой и терроризмом.
— А успешные нападения, кроме Элсвика? — спросил я.
Отец кивнул.
— Ландерн, двадцать восемь лет назад. Нападавшие из Воррима удерживали его почти три месяца и успели построить укрепления. Их не сумели выбить. Пришлось забросать город артефактными бомбами.
Мира одобрительно кивнула. Именно одобрительно; не скорбно, не испуганно, не с тяжелым сожалением. Она кивнула так, как кивают решению, которое было неприятным, но однозначно правильным.
Я вдруг вспомнил, что мягкая, тревожная, чрезмерно заботливая мать всё еще принадлежит к правящему Дому. Получается, в этом мире города иногда приходится забрасывать артефактными бомбами, чтобы не дать чужакам отжать себе Арку.
— Выходит, ни у кого ни разу не вышло захватить Арку надолго? Почему?
— Каждый мир развивается в собственном направлении. Где-то сильнее магия тела. Где-то артефакторика. Где-то механика. Где-то алхимия, биология или работа с разумом. Они умеют противостоять тому, что знают.
Вилка указала на разные блюда.
— А наши города используют всё сразу.
Сначала на металлический подсвечник.
— Гронтские котлы.
На стеклянный кувшин.
— Сар-мейнские подавляющие смеси.
На серебряный нож.
— Келларские сплавы в воротах и контурах. Наши сигнальные сети и главное — наши классы. Ты знал, что у них нет не только Арок, но и Системы как таковой?
Я не знал.
Если Система была только у нашего мира (или у ограниченного числа миров), это меняло очень многое. Получается, классы, уровни, навыки, характеристики — не универсальный закон этой вселенной, а особенность, преимущество, проклятие или инструмент именно нашего мира.
— Нападающий готовится воевать с нашим миром, но на деле сталкивается с технологиями и магией одиннадцати миров одновременно, — подытожил отец.
— А сами они не могут собрать такую же систему?
— Им нечего собирать. Мы торгуем отдельными защитными технологиями, но полной системой — никогда, как раз чтобы первый богатый правитель не купил средства для обхода наших же укреплений. Арочный квартал в любом крупном городе фактически является крепостью. Помню, меня позабавило твое предположение, что во время прорыва из Арки люди забьют собой и повозками дороги и мосты. Во время обычного вторжения горожане это вторжение вообще вряд ли заметят.
Элина посмотрела на меня с прежним недоумением и легкой жалостью.
— Ты правда не знал?
Я отвел взгляд и пожал плечами.
Отец выглядел не слишком довольным.
— Я действительно запрошу программу лицея.
— Не стоит наказывать преподавателей за мои провалы в памяти, — попробовал я отшутиться.
Отец шутку не принял.
— Я ещё не решил, чей это провал.
Мира вмешалась мягко:
— Эдвин, Корбин только недавно пережил тяжёлый откат.
Отец не ответил.
Я мысленно перебирал новую информацию. Наш мир — торговый узел, который держит за горло чужие экономики. Вокруг Арок выросли монополии, лицензии, склады, банки, гостиницы, охранные компании, страховые общества, переводчики, поверенные, таможенные чиновники и целые семейные состояния. Маршруты были товаром не меньшим, чем белое железо или серебролист. Доступ к чему-то был товаром. Скорость была товаром. Безопасность была товаром. Качество информации о том, где что добывают, где это ценится, кто поднял пошлины, у кого гниют товары на складах, где открылась новая шахта, а где лекарские дома резко увеличили закупки — всё это могло стоить не меньше хорошего каравана.
Деловой бюллетень внезапно перестал казаться мелким проектом для типографии. Если собрать в одном месте не только городские объявления, но и цены, изменения пошлин, качество партий, доступность Арочных окон, спрос между мирами, издание может стать Библией для торговцев.
— А какие товары приносили наибольшую прибыль в последние годы? — спросил я. — Не вообще, а конкретные направления.
— Ты всё ещё ищешь товар, который можно купить за медяк в одном мире и продать за золотой в другом?
— Скорее пытаюсь понять масштаб возможностей.
— Тогда начни с неприятного вывода: ничего очевидного ты не придумаешь, — сказал он без издёвки, просто поставив передо мной ещё одно ограничение задачи. — Если товар легко добыть, безопасно перевезти и выгодно продать, торговые Дома уже обнаружили это. Они закупят сырьё до того, как ты узнаёшь о существовании такого товара, арендуют склады возле Арки, заключат договоры с местными добытчиками и выкупят места в караванах на месяцы вперёд.
— Значит, свободных возможностей вообще нет?
— Свободные возможности существуют всегда. Очевидных почти нет.
Отец отрезал кусок омлета, и я поймал себя на том, что внимательно слежу за его вилкой. Помотал головой.
— Возьмём серебролист, о котором я уже говорил. Разница между ценой в Аскене и ценой в Сар-Мейне выглядит огромной. Именно это видит новичок. Торговый Дом увидит, что лучшие районы сбора уже поделены между четырьмя компаниями, что свежий лист нельзя держать рядом с железом, что его сушат только при определённой влажности, что треть собранного относится к дешёвому подвиду, который неопытный покупатель не отличит от лекарственного, и что сар-мейнские палаты снижают закупки в зависимости от сезонов. Три года назад наибольшую прибыль дали гронтские глубинные насосы, — продолжил отец. — В Келларе открыли несколько шахт ниже старого водоносного слоя, и местные механизмы не справлялись.
— Значит, насосы закупали в Гронте и продавали в Келларе.
— Да. Первые две партии принесли почти сорок процентов дохода.
Я невольно выпрямился.
— Вот уже ближе к нужному.
— Третья принесла двенадцать. Четвёртая пошла в убыток, потому что ещё пять Домов увидели те же отчёты и закупили те же насосы. А еще цены в Гронте выросли, Келлар получил достаточно насосов, а затем тамошний мастер разобрал устройство, изучил и сумел наладить выпуск упрощенных копий.
Отец сделал глоток воды.
— Высокая прибыль очень быстро привлечет конкурентов. Ты даже не успеешь привыкнуть к монетам в кармане, как рядом с тобой уже будут три-четыре торговца куда умнее, богаче и злее.
— Можно предложить лучшую цену на товар.
— Тогда ты заработаешь меньше конкурентов, а они временно снизят цену ещё ниже твоей. У тебя закончатся деньги раньше, чем у них.
— Можно повысить качество обслуживания.
— Именно так появились некоторые из нынешних крупных торговых Домов.
Я вернулся к еде, хотя мысли уже были далеки от завтрака. Отец, конечно, был прав. Я смотрел на межмировую торговлю глазами человека, только что обнаружившего существование рынка. Видел огромные разницы цен и воображал, что достаточно провести между ними линию. Но линии уже были проведены, и по ним двигались охраняемые караваны, снаряженные на деньги Домов, которые занимались этим поколениями. На этих линиях сидели банки, страховщики, чиновники, владельцы складов, посредники, мастера…
— Значит, искать неизвестный всем товар бессмысленно? — спросил я.
— Не совсем. Искать-то можно, кто тебе не дает? А еще мир может поменяться. Арка может открыть проходы к двенадцатому миру, новому и неизвестному. Или вдруг появится новое месторождение неизвестного ранее ресурса или способ применения старого и не слишком ценного материала. Но если ты рассчитываешь просто просмотреть список цен и заметить то, чего не увидели сотни купцов, тогда твоя уверенность превосходит твою осведомлённость, скажем так.
Спасибо, отец. Всегда приятно, когда тебя вежливо называют самоуверенным невеждой.
— Что еще может принести новые возможности и прибыль, кроме нового мира?
— Война. Новая технология. Неурожаи, болезни. Изменение пошлин. Ошибка крупного конкурента. Новый способ хранить скоропортящийся груз. Удешевление обработки материала.
Вот это было уже ближе к тому, что я ищу. Не найти товар, которого никто не видел, а раньше других понять или предугадать изменения. Не искать чудесную монету, лежащую посреди дороги, а следить за системой и замечать момент, когда привычные связи перестают работать. Война меняет спрос на оружие, лекарства, транспорт и продовольствие. Неурожай в одном мире увеличивает цену на заменители из другого. Новая технология обрушивает старую маржу и создает новую. Это уже была не торговля в стиле «купил дешево, продал дорого». Это была Тактика.
Отец отложил вилку.
— Ну и напоследок: вряд ли ты обойдёшь Вейров в обычной торговле. У них больше капитала, людей и опыта. С ними куда выгоднее договариваться и пользоваться их связями и ресурсами за процент от прибыли. Либо предложить им способ заработать больше и получить из этого долю.
Еще недавно я думал, что земные знания позволят увидеть очевидную возможность, которую местные пропустили. Сегодня стало ясно: местные не были идиотами, терпеливо ожидающими попаданца с идеей купить дешево и продать дорого. Здесь уже существовали банки, страхование, монополии, промышленный шпионаж, торговые Дома с вековым опытом, арочные крепости, межмировые цепочки поставок и люди, способные превратить завтрак в экзамен по экономике. Моим преимуществом мог стать другой способ собирать, связывать и использовать сведения.
То есть снова Тактика.

----------

Глава 3

Глава 3
— Для составления бюллетеня мне нужен доступ к архивам.
Отец даже бровью не повел.
— Нет, Корбин. Я понимаю, что ты хочешь составить бюллетень с самой передовой информацией, однако доступ сразу к архивам — это примерно как попросить ключ от оружейной, чтобы выбрать нож для завтрака.
Элина тихо фыркнула, тут же сделала вид, что кашляет в салфетку.
Я пожал плечами.
— Хорошо, тогда уточню. Мне не нужны семейные тайны, личные письма, договоры и прочие тайны Дома. Мне нужны сведения, которые позволят сделать бюллетень.
— Это уже не «архивы», а рабочие материалы, — педантично уточнил отец.
— Пусть так.
Эдвин откинулся на спинку стула и несколько секунд внимательно рассматривал меня.
— Начнем с того, что самая передовая информация имеет владельца, — сказал отец наконец. — Иногда это Дом. Иногда банк. Иногда человек, который рисковал жизнью за Аркой. Иногда чиновник, который не должен был ничего рассказывать, но рассказал. Если ты напечатаешь такую информацию, твой бюллетень проживёт ровно до первого судебного иска или вызова на дуэль.
Я нехотя кивнул и пообещал:
— Я научусь отличать закрытые сведения от тех, которые можно использовать. Кроме того, составленный мной бюллетень обязательно пройдет твою цензуру. Я и не думал, будто смогу составить и отдать в печать что-то от имени Даллосов без твоей проверки.
Мира, до этого почти не вмешивавшаяся, сложила письмо, которое читала за завтраком, провела пальцем по сгибу бумаги и посмотрела на мужа.
— Эдвин, если он будет делать это вслепую, пользы точно не выйдет, — сказала она мягко. — Где еще он возьмет данные?
Эдвин взял салфетку, неторопливо вытер пальцы и сказал деловым тоном:
— Коммерческий архив Даллосов для тебя пока закрыт, — произнес он. — Договоры, доли, частные письма управляющих и прочее — не материал для бюллетеня.
Я снова кивнул, а сам припомнил, что за словами «семейный архив» в нашем доме стоял не один красивый зал с полками, как представлялось человеку с бедным воображением, а целую систему запертых залов.
Был Родовой архив. Там хранились родословные, брачные договоры, завещания, старые клятвы, боковые ветви, дневники, описание внутренних конфликтов и такое количество семейной грязи, что туда меня не пустят очень, очень долго.
Экспедиционный архив, пожалуй, был сродни учебному (о нем позже). В экспедиционном хранились отчёты выходов за Арку, карты, сведения о находках, описания гиблых мест, контакты с иномирянами, записи погибших групп (если таковые удавалось достать) и данные о материалах и находках, за которые могли убить даже сотню лет спустя.
Коммерческий архив содержал свои тайны. Утечка оттуда могла стоить и чести, и денег.
В юридическом архиве хранились старые судебные решения, описание земельных споров, наследственные конфликты, обязательства союзников и клиентов.
Хозяйственный архив — вотчина отца, как Распорядителя. Там собраны записи урожаев, переписка с арендаторами. Именно там можно найти столетние отчеты о ремонтах, записи о нанятом двести лет назад слуге. Закупки и расходы тоже были там.
Оставался учебный архив, где хранились копии старых учебных задач, тактические карты, исторические примеры сделок и кризисов. Вот туда меня, наверное, и можно было пустить. Но опять же, разве не там находятся учебные кристаллы? Если там, то отец вряд ли разрешит мне свободно копаться там.
— Понятно, — сказал я после долгого молчания.
— Но я распоряжусь, и тебе выдадут отобранные копии открытых и полуоткрытых материалов за последние два года, — продолжил отец. — Решения торговых комиссий, опубликованные пошлинные изменения, старые ценовые листы, образцы арочных расписаний, общие отчёты страхового общества без имён клиентов и без закрытых сумм…
Вот это уже было чем-то. Не золотой ключ от всех комнат, конечно, но хотя бы связка учебных отмычек.
— Но любые заметки, которые ты сделаешь на основе этих материалов, сначала прочнет назначенный мной человек или я сам.
— Разумеется, — сказал я. — Я даже не думал, что будет иначе.
Отец снова задумался, и на этот раз взгляд его стал острее. Он будто увидел не мою просьбу, а стоящую за ней задачу, разобрал её на детали, выбросил лишнее и собрал обратно в более полезном виде.
— Знаешь, а давай-ка сделаем иначе. Ты не получишь самую передовую информацию. Ты получишь материалы за позапрошлый месяц и раньше, и на их основе соберешь бюллетень на прошлый месяц. Потом мы сверим его с реальными событиями и узнаем, можешь ли ты видеть закономерности и делать прогнозы, или стоит поручить эту задачу кому-нибудь другому.
Я прищурился. Отец все-таки решил проверить меня на тренировочной выборке. Неплохой ход.
Для развития Тактики это будет сродни настоящему бюллетеню. Настоящие деньги от такого разбора, правда, не появятся, зато появится возможность проверить метод, определить собственные ошибки и понять, где я вижу закономерность, а где ошибаюсь.
Я бы до такого, пожалуй, не додумался: составил бы выпуск на следующий месяц, гордо положил бы его на стол и до последнего гадал, попал ли в струю событий.
Элина подняла руку, как на уроке.
— А можно я буду помогать?
Отец посмотрел на неё с легкой осторожностью.
— В чём именно?
— Ну… я могу вырезать какие-нибудь таблицы.
— Из документов? — уточнил отец, и в его голосе появилась опаска человека, услышавшего, как рядом с пороховым складом кто-то от скуки чиркнул кресалом.
— Из каких-нибудь копий, — поспешно сказала Элина.
— Не стоит, — ответил отец.
— Но ведь из копий!
Сестра надулась.
— Элина может помогать с макетом бюллетеня, — вмешался я, пока обида не переросла в семейную драму. — Составлять заголовки, расположение блоков.
Мира мягко улыбнулась.
— Если ты не против, Корбин.
Отец повернулся ко мне.
— Сегодня Марсден найдет необходимые документы и передаст тебе. Там будут копии открытых документов по торговле через Лонбрайджскую Арку за один старый квартал, несколько ценовых листов и краткая сводка того, что произошло позже. Ты попробуешь составить пробный бюллетень так, будто находишься в начале того квартала и не знаешь будущего. А потом сравним с реальностью, и если результат будет хорошим, попробуем сделать прогноз на следующий месяц.
Я поблагодарил отца, откланялся и вышел, пока разговор не оброс дополнительными условиями.
В коридоре было прохладнее, чем в столовой. В комнату я вернулся медленно, хотя особенной усталости не чувствовал.
Почти всю столешницу занимал макет. Я аккуратно перенес его на подоконник. Стол пригодится мне для работы.
Папку принесут позже, а пока можно прикинуть, что именно я хочу получить.
Я открыл пустую тетрадь и вывел сверху: «Деловой бюллетень Лонбрайджа». Почерк я унаследовал от Корбина, как и умение писать пером, так что слова получились выверенными, каллиграфически-аккуратными.
Ниже я расписал задачу для самого себя. Бюллетень не должен был быть свалкой информации, он должен быть емким и понятным. Если после чтения человек не понимал, что купить, куда вложить деньги, чего избегать, где воняет риском, значит я просто переписал чужие бумаги. Такой труд можно было поручить любому усидчивому приказчику, и покупать его точно не будут.
На следующей странице я набросал возможную структуру выпуска. Сначала краткая сводка квартала: три-пять главных изменений. Потом пошлины и решения комиссий — только то, что влияет на сделки, а не всё подряд ради толщины. Далее цены и отклонения, причем не полный список цен по всем позициям Арки (который займет пять-шесть страниц), а заметные изменения и странности, требующие объяснения.
После этого арочные расписания и задержки: где могут возникнуть очереди, дефицит, порча груза или лишние расходы на хранение. Следом риски перевозки и качества: что часто портится, подделывается, задерживается или требует страховки. Потом возможности, но осторожно, без криков о золотой жиле: лучше писать «направление требует проверки», чем заманивать людей в яму, чтобы кто-нибудь, разорившись, сжег типографию. Завершать выпуск должен раздел «Что отслеживать дальше» — список признаков, которые подтвердят или опровергнут выводы.
Я посмотрел на список и задумался. Выглядело слишком новаторски для города, где официальные составители документов, вероятно, любили длинные формулировки, многослойные обращения. Но именно в этом и была ценность: сжать информацию, упорядочить.
Через некоторое время я отложил перо. Без материалов дальше двигаться было некуда, а сидеть над пустой тетрадью, изображая мыслителя, занятие пустое.
Я поднялся, отошел от стола и осторожно размялся. Не тренировался, не пытался заставить тело за час-другой героически победить слабость и получить прирост пары-тройки характеристик, а просто дал мышцам легкую нагрузку. Несколько раз медленно поднял и опустил руки, сделал круговые движения плечами, аккуратно потянул шею, наклонился вперед настолько, насколько позволяла осторожность, потом в стороны. Тело отзывалось слабым сопротивлением.
Стук в дверь раздался, когда я как раз закончил очередной осторожный наклон. Я успел принять пристойный вид и пригладить одежду, чтобы по дому не пошли слухи про странного молодого господина, который зачем-то в одиночестве машет руками у окна.
— Войдите.
Дверь открыл Марсден. Что характерно, не Томас, не служанка и не посыльный. Скорее всего, лакей отце подошел к заданию со всей тщательностью: сам отобрал бумаги или проследил за тем, чтобы из архива ко мне не попало ничего лишнего.
В руках Марсден держал плоскую кожаную папку тёмно-зелёного цвета с завязками. Ее он положил аккурат посередине письменного стола.
— Лорд Эдвин велел передать вам это, господин Корбин.
— Спасибо, Марсден.
— Также Лордом Эдвином велено напомнить, что материалы предназначены только для работы в вашей комнате, — продолжил он тем ровным голосом. — Не нужно создавать копии без разрешения и не стоит обсуждать содержание этих бумаг вне семьи.
— Я понял.
Марсден положил рядом небольшой лист.
— Здесь перечень вложений.
Я мысленно усмехнулся. Разумеется, еще был и перечень. При возвращении папки его сверят, и если исчезнет хоть одна страница, меня ждёт спокойный и не слишком приятный разговор с отцом. Итак, что в этом перечне?
Я взял лист, прочел. В папке лежат копии решений торговой комиссии за старый квартал, три ценовых листа по арочным товарам на начало квартала, сводка изменений пошлин, выписка задержек по Лонбрайджской Арке, обезличенная сводка страховых случаев и запечатанный конверт с кратким описанием итогов квартала.
Прочитав о конверте, я недоуменно посмотрел на Марсдена.
— Я думал, итоги отец оставит у себя.
Марсден едва заметно пожал плечами.
— Лорд Эдвин попросил меня подготовить и его, но предупредил, что конверт следует открыть только после того, как вы составите собственную учебную сводку.
Вот и ещё один тест, даже не очень скрытый. Положить рядом ответ, запечатать его, оставить меня с ним наедине и посмотреть, что победит: желание подсмотреть в «решебник» или работать честно.
Нет, конверт я вскрою только при отце.
Марсден поклонился и вышел, закрыв дверь без лишнего звука.
Я сел за стол, подтянул папку ближе.
Завязки на папке оказались тугими. Я развязал их медленно, открыл папку. Рядом положил стопку с чистыми листами, чернильницу, два пера и тетрадь с намеченной структурой. Конверт я отодвинул, от греха подальше.
Работа началась.

----------

Глава 4

Глава 4
Первые три страницы я прочитал быстро и столь же быстро понял, что обычного чтения мне не хватит. Не потому, что текст был непонятным: текст был тяжеловесным, но не бессмысленным, и после пары строк мозг начинал сам пропускать заковыристые обороты и словесную позолоту. Проблема была в другом. Документы не лежали передо мной как четкий рассказ, где умный человек заранее расставил причины и следствия. Пошлины лежали отдельно, цены отдельно, страховые случаи отдельно. В общем-то логично, но… не знаю. Была слабенькая надежда, что я сумею разобраться с этим без применения навыка.
Обычный пятнадцатилетний парень увидел бы список бумаг, испугался бы их количества и максимум попытался бы красивым почерком переписать краткий конспект. Тридцати пятилетний мужчина (тоже далёкий от торговли, кстати) увидел бы оголтелую бюрократию, несколько очевидных связей и, возможно, сумел бы составить пару смутных идей вроде «растёт цена — значит надо покупать раньше» или «задержки вредят скоропортящемуся товару». В принципе верно, но я выпросил у отца бумаги не для того, чтобы ограничиться банальными фразами.
Будем развивать навыки.
Я активировал Анализ и снова принялся за чтение. Сразу стало легче и куда понятнее. Чернила на странице перестали быть обычными словами, а вытянулись в связи, словно кто-то натянул между строками тонкие нити: даты соединились с ценами, решение комиссии потянуло за собой задержку отправки товара в Арку, страховые случаи вспыхивали маленькими отметками там, где товар портился, терялся, задерживался. Я не видел будущего и не слышал голоса рынка, нашептывающего мне тайны прямо в ухо, но смутно различал, какие решения и события могли тянуть за собой последствия.
Папка действительно была учебной. Не случайной подборкой старых документов, о чём мы договаривались за завтраком, а аккуратно собранной задачей, где кто-то (Марсден, но скорее — сам отец) заранее проследил, чтобы между листами существовала внутренняя механика. Тот, кто собирал эту папку, не выгреб с полки первые попавшиеся копии, не бросил торговый мусор за старый квартал, решив, что юному господину хватит и этого. Нет, этот человек выбрал период, где несколько факторов накладывались друг на друга: изменение пошлины на обработанные сплавы, нестабильное расписание окон Лонбрайджской Арки, рост страховых случаев по скоропортящимся лекарственным растениям и странно ровная цена на келларские обработанные слитки белого железа. Хотя, судя по всем прочим данным, цена на них должна была вести себя как пьяный матрос на скользкой палубе.
Так… Ровная цена там, где должны быть скачки, могла означать стабильные долгосрочные контракты. Или крупный Дом (а то и объединение Домов), который стоял сразу за куплей, продажей и перевозкой ресурса. Или, что тоже возможно, ценовые листы отражали не реальную рыночную цену, а цену для внешних покупателей. Надо разбираться…
И я разбирался. Я успел разобрать примерно четверть папки, прежде чем навык перестал работать. Это не было похоже на щелчок выключателя, просто связи стали бледнее, текст потяжелел, а в глазах появилась сухая резь, словно я слишком долго смотрел на солнце через тонкую бумагу.
Фокус: 14 → 11
Голова осталась ясной, но за глазами возникло лёгкое напряжение, очень похожее на знакомый предвестник мигрени. Я мог бы продолжить сразу, но решил сделать паузу. Встал, прошёл до окна, сделал несколько глотков воды и некоторое время смотрел в сад, где ветерок лениво шевелил листья тисов.
Немного отдохнув и помедитировав на зеленые виды, я вернулся к столу. В этот раз я взялся за ценовые листы.
Анализ снова откликнулся, но в этот раз пошло не так гладко. Цены не хотели складываться в очевидную картину. Они были не честным отражением спроса, как мог бы подумать наивный человек, а следом сделок, страхов, задержек и перестановок в открытых окнах, слухов, чужих договорённостей и тех договорённостей, о которых в папке ничего не было и быть не могло. Мне не хватало целых пластов информации: какой Дом держал склады? Кто заранее выкупил окно для своего каравана? Кто с кем ссорился, кому банк продлил кредит, какие мастерские получили заказы, какие лекарские палаты начали жаловаться на качество сырья… Анализ не мог создать данные из воздуха. Он мог дать прогнозы и искать взаимосвязи, но и у этой способности были границы.
Но несколько линий всё же проявились. Пошлина на обработанные сплавы изменилась так, что выгоднее стало ввозить не готовые келларские пластины, а сырьё, металлические слитки. Это ударило по мелким мастерским, которые раньше делали артефакты из пластин — у них не было своих литейных мастерских и запаса денег на перестройку цепочки, зато помогло крупным, особенно тем, кто имел связь с Касселями.
Я записал первый вывод для бюллетеня: с закупкой готовых келларских пластин следует быть осторожнее, а тем, кто имеет доступ к обработке, стоит проверить возможность покупки сырья; вероятен рост спроса на местную обработку белого железа. Формулировка вышла сухой и осторожной. И сейчас, и потом буду пытаться обойтись без призыва «ВСЕ СРОЧНО ПОКУПАЙТЕ СЛИТКИ».
Вторым пунктом выступили наравийские красители. Они показывали красивый рост цены, такой гладкий и уверенный, что неискушённый человек мог бы решить: вот она, возможность! Бери сейчас, продавай позже. Только вот страховых случаев по красителям не было, что могло бы объяснить рост цены, задержек Арочных окон в Нарави тоже не было, как и пропавших партий. Значит, причина роста цены была не в перевозке и не в потерях. Либо спрос действительно возрастал, либо кто-то искусственно поднимал ожидания, запуская слухи и выкупая партии так, чтобы остальные видели только красивую кривую цены, а не руку, которая эту кривую тянет вверх.
Третьим оказался серебролист. Растение выглядело дешёвым. Даже слишком дешёвым. На первый взгляд есть возможность купить сейчас, выдержать, а потом продать сар-мейнским лекарям, которые, судя по старым листам, брали это сырьё регулярно. Но обезличенная страховая сводка показывала рост отказов в покупке нескольких партий лекарственных растений. Не порчу в пути, не повреждение от влажности, не гибель груза при задержке, а именно отказы покупать партии из-за качества. Разница важная. Если трава сгнила в дороге, можно еще попробовать выбить у страховой возмещение ущерба, но если её отвергли после проверки, виноват либо тот, кто решил, что лекарь не отличит качественный серебролист от дешёвого подвида.
Я записал второй практический вывод: дешёвый серебролист закупать только после проверки надежным специалистом; возможна примесь дешёвого растения или нарушение сушки.
Я анализировал, записывал выводы, строил предположения, зачеркивал их, строил новые и постепенно начал получать удовольствие от этой работы. Бумаги для меня больше не выглядели заковыристыми сводками. За сухими строками я угадывал людей, которые торопились, хитрили, экономили, боялись потерять прибыль, скрывали свои ошибки, пытались обмануть рынок или просто не успевали вовремя перенести груз через Арку. Я учился читать эти данные.
Через полчаса буквы снова начали чуть расплываться. Я остановился и отменил действие навыка.
Фокус: 11 → 8
На этот раз падение фокуса ощущалось заметнее. На тело это почти не влияло: руки не ослабли, спина не ныла, дыхание оставалось ровным. Но в голове будто стало меньше свободного места. Мысли всё ещё работали, однако удерживать несколько цепочек одновременно становилось труднее, словно раньше я раскладывал бумаги на огромном и удобном столе, а теперь кто-то отпилил от него треть.
Я лёг на кровать, не закрывая папку, смотрел в потолок и просто лежал. Ждать пришлось дольше: только через четверть часа напряжение за глазами слегка отпустило, но не исчезло. Зато теперь зрение не расплывалось.
Третий заход, скорее всего, был ошибкой. Я это понимал, но упрямо решил сегодня покончить с делами. Анализ сам себя не прокачает, а если я собираюсь быть Тактиком не по названию, а по делу, придётся со временем привыкать к работе с перегрузом.
Сейчас нужно было связать цены с задержками поставок и страховыми случаями.
Я сел за стол и снова включил навык.
На этот раз Анализ сработал с натяжкой, будто через силу. Связи вспыхнули резко, почти болезненно, и на несколько секунд мне показалось, что я не читаю документы, а смотрю на трехмерную сетку из тонких раскаленных проволочек.
Подождал немного. Хуже не становилось, поэтому я решил, что все-таки поработаю.
Расписание открытия Арочных порталов само по себе казалось довольно обычным. Здесь окно открывалось позже, там переносили доставку груза и потому ждали следующего окна, где-то меняли приоритет отправляющихся караванов, в одном месте комиссия отложила отправку каравана из-за неожиданно лопнувшей оси одной из телег. Казалось бы, сплошная бумажная скука. Но если наложить эти задержки на страховые случаи, можно было высмотреть некоторые закономерности.
Несколько партий скоропортящихся растений задерживались специально. Их ставили после других караванов, после боевых и дипломатических групп. Формально правила не нарушались, особенно если караван стоял в «живой» очереди, без дополнительной оплаты за резервированное окно. Травы теряли в качестве, но на это было плевать всем, кроме владельцев этих трав.
Я записал вывод для бюллетеня: лекарственные растения через Лонбрайджскую Арку в этом квартале требуют оплаченного приоритета или отдельного страхования; дешёвая перевозка может уничтожить всю прибыль.
Следующий вывод оказался неприятным. Один из страховых случаев был обезличен. В остальных хотя бы оставались косвенные признаки: тип груза, направление, причина отказа, сумма, иногда даже такая мелочь, как способ упаковки. Здесь почти пустота. Только дата, сумма и скупая формулировка «несоответствие заявленной природе товара». Для настоящего отчёта это могло означать что угодно: от подмены груза до контрабанды, от ошибки писца до сделки, которую страховое общество не хотело показывать даже в обезличенном виде. Для учебной папки это могло быть ловушкой. Отец хотел посмотреть, замечу ли я отсутствие данных? Или, наоборот, хотел проверить, начну ли я строить выводы на месте, где даже основания для вывода нет?
Я отметил это в черновике отдельно. В публичный бюллетень включать такой факт нельзя: слишком мало данных, слишком много грязных вариантов, слишком легко ткнуть пальцем не туда и получить ответ ударом в зубы. Но если бы я составлял реальный бюллетень, я бы запросил проверку этого случая.
После этого в висках предупреждающе застучало. Я отпустил Анализ и несколько секунд сидел, не двигаясь, потому что любое резкое движение обещало превратить стук в полноценный колокол.
Фокус: 8 → 5
Комната едва заметно кружилась. Руки дрожали не от страха и не от слабости, а от нервного перенапряжения. Обидно, конечно: тело в целом держалось лучше, чем вчера, возросшая Выносливость действительно помогала, но Фокус не был мышцами, его нельзя было размять, растянуть.
Оставалось самое важное: итоговая форма бюллетеня. Нужно было отделить то, что можно «печатать», от того, что стоит показать лишь отцу.
Я выждал почти полчаса. Позвонил в колокольчик и попросил подать обед в комнату. Проглотил еду, почти не ощутив вкуса, посидел, ожидая, пока успокоятся бьющие в висках молоточки.
Фокус не восстановился ни на единицу. Видимо, этот ресурс возвращался только во время сна.
Когда боль поутихла, я в четвёртый раз использовал Анализ, но уже не для документов, а для собственных выводов. Нужно было собрать информацию в итоговые выводы.
Подытожив прочитанное, я отменил Анализ и отложил перо.
Мигрень стала чересчур сильной. Зрение размылось, слова на бумаге начали расползаться, будто решили покинуть строки и жить самостоятельной жизнью. Я закрыл глаза и некоторое время просто сидел, чувствуя, как боль пульсирует где-то глубоко за глазницами.
Фокус: 5 → 2
Текущее состояние: 2/14
Дальше использовать Анализ было опасно. Я не знал, что происходит при нулевом Фокусе, но предпочту пока не выяснять.
Я посидел с закрытыми глазами, дожидаясь, пока боль поутихнет (не дождался).
Результат был отличным. Я действительно проанализировал данные, нашел точки соприкосновения и сделал выводы. Копнул гораздо глубже, чем это мог сделать пятнадцатилетний парень, и глубже, чем смог бы я сам без навыка. Анализ не подарил мне опыт главы торгового Дома, но по открытым данным я увидел больше, чем мог бы без навыка. Если информация в запечатанном конверте подтвердит мои выводы, то следующий выпуск уже вызовет ажиотаж. Народ смекнет, что бюллетень стоит покупать, пойдут заказы, потечет золотишко…
И тут система отреагировала.
Навык «Анализ» повышен.
Уровень навыка: 3.
Я открыл глаза, не сразу поверив увиденному, но строка не исчезала.
Боль в висках на мгновение перестала быть важной. Даже комната, кажется, перестала кружиться, хотя, возможно, эйфория от повышения навыка. Я развил навык не на тренировочных задачках, не на придуманных примерах, а на настоящих торговых документах целого Дома! Да, устаревших. Да, отобранных мне в качестве учебной задачи. Но настоящих.
Навык «Анализ» повышен.
Уровень навыка: 4.
Теперь навык позволяет лучше разбирать структурированные финансово-торговые данные.
Расход Фокуса при анализе документов снижен.
Риск перенапряжения при работе с таблицами и цифрами снижен.
Я выдохнул и поймал себя на глупейшей улыбке. Навык вырос сразу дважды! Если бы голова не болела так мерзко, я бы, наверное, вскочил и начал наворачивать круги по комнате.
Я не первый Тактик в этом мире, разумеется. Наверняка другие тоже качались на чём-то: на военных играх, на семейных уроках, на шахматах и на управлении слугами, на учебных картах, на решении задач наставников. Но какие преимущества были у меня?
Невероятный объём первоклассной информации. Большинство новеньких Тактиков, если они вообще получали нормальное обучение, имели в распоряжении учебные материалы, наставнические примеры и сухие задачи, где все исходные данные заранее разложены по клеточкам. А кто из них имел доступ к архивам целого Дома? Кто имел рядом учебные кристаллы, отца-лорда с колоссальным опытом? Кто, в конце концов, обладал не только телом подростка, но и душой, памятью и знаниями тридцатипятилетнего мужика, который пусть и не был торговым гением, зато успел прожить достаточно, чтобы накопить информацию о мире?
Эйфория продержалась недолго. Её испортила мысль об отце. Он сразу поймёт, что его сын не мог составить такой отчёт за два часа.
Может быть, пятнадцатилетний Корбин и был умнее среднего, может, его учили, может, в нём могли проснуться какие-то способности, но это никак не объяснит ни глубины аналитического подхода, ни скорости решения этой задачи. Я мог попытаться прикинуться трудолюбивым, сослаться на удачу, сказать, что выводы сами бросались в глаза. Но разогнанный возросшим навыком Анализа разум вдруг сказал мне неприятную вещь: отец уже догадался о моем классе. И он ждёт, когда я признаюсь сам.
Я дотянулся до колокольчика. Громкий звук ударил по вискам. Я поморщился.
Томас вошёл спустя минуту.
— Господин Корбин?
— Будь добр, принеси настой от головной боли. И позови Элину, если она свободна.
— Да, господин.
Когда он ушёл, я аккуратно разложил бумаги на две стопки. Первая — публичное. То, что можно напечатать, не указывая пальцем на конкретные Дома, страховые случаи, закрытые договорённости и странные пустоты в документах. Вторая — внутреннее. То, что стоило показать отцу, но нельзя было печатать в бюллетене.
Томас вернулся с чашкой настоя. Горький травяной запах сразу заполнил комнату, и я искренне надеялся, что чем отвратительнее лекарство пахнет, тем сильнее оно действует. Иначе мироздание опять обманывало людей без достаточной художественной причины.
— Леди Элина сейчас придёт.
— Благодарю.
Я медленно выпил настой. Отвратительно вязкая горечь расползлась по языку, по горлу. Боль не ушла, даже не утихла, но я уже знал, что в течение получаса станет легче.
Элина появилась через несколько минут.
— Ну что, уже можно помочь тебе с бумагами?
— Можно, — сказал я. — Но давай договоримся: бюллетень не должен выглядеть, как… — хотел было сказать «приглашение на свадьбу», потом — «страница из девчачьего дневника», но оба примера могли показаться неудачными для этого мира, так что выбрал третий. — Цирковая афиша. Он должен быть аккуратным, понятным и таким, чтобы человек сразу видел главные разделы. Заголовки крупнее. Между блоками — свободное место. Рамки можно, но простые. Без цветов, птичек, завитков и рисованных зверей, пожалуйста.
Элина нахмурилась, оценивая масштаб трагедии.
— А маленькие угловые узоры?
— Если они не помешают мне писать текст.
— Ты скучный, — вынесла она приговор, но чистый лист взяла.
Мы обсудили макет. Вернее, я объяснял, что мне нужно показать читателю. В итоге родилось нечто приемлемое: сверху название, под ним короткая сводка в несколько пунктов, затем три больших блока — «Риски», «Возможности» и «Стоит обратить внимание».
— Вот так можно? — спросила она спустя полчаса, развернув лист ко мне.
Я все это время провел в кресле, ожидая, пока подействует настой, но стоило сестре позвать, посмотрел. Ожидал увидеть декоративную катастрофу, но вынужден был признать: получилось лучше, чем сумел бы сделать я, если бы задался целью сделать завитки и украсить листы. Моя структура была полезной, её лист… оставался читаемым, скажем так.
— Можно. Даже хорошо.
Элина просияла.
Дальше я перенёс свои выводы в форму бюллетеня. Элина сидела рядом, иногда подсказывала, где лучше оставить пустое место, где заголовок слипается с текстом, где предупреждение надо вынести в сторону, чтобы его обязательно заметили. Пришлось признать, что помощь с макетом бюллетеня не пустяк.
Отдельно я составил внутреннюю записку. Её я не стал оформлять красиво. Там были данные для лорда Эдвина, не для печати: подозрение по закрытым договорам на белое железо, осторожная версия о перестройке цепочки гронтских механизмов, замечание о странно обезличенном страховом случае и вывод о том, что дешёвые лекарственные партии могут быть не возможностью, а приманкой для жадных. Писал я суше, чем в бюллетене, потому что отец не нуждался в красивом изложении. Ему нужна была польза. А ещё, возможно, доказательство, что я понимаю разницу между тем, что говорят людям, и тем, что сообщают главе Дома.
Когда бумаги были собраны, я положил сверху запечатанный конверт, рядом — перечень вложений, затем закрыл папку. Подниматься с кресла оказалось неприятно: голова все-таки отозвалась тяжестью. Но откладывать поход к отцу я не стал.
Элина посмотрела на меня внимательнее.
— Ты бледный.
— Это мой новый деловой стиль, — ответил я. — Пойдёшь со мной?
— А мне можно? — спросила она, и в голосе прозвучала надежда, старательно спрятанная под важностью.
— Ты делала макет страницы. Считай, что полноценный участник.
Она заулыбалась, невероятно довольная.
Мы вышли из комнаты и направились к кабинету. Я шёл не слишком быстро, держал папку под мышкой и старался не морщиться на каждом шаге, когда боль в висках напоминала о себе. Элина шагала рядом, украдкой поглядывая на папку с гордым видом художника, чью картину несут на первую выставку.
Марсдена у двери не было. Честно, думал, он здесь живет.
Я аккуратно постучал, дождался мрачного: «Да».
Мы вошли. Отец сидел за столом, с чашкой кофе в руке.
— Уже?
Я положил папку на стол.
— Я составил черновик бюллетеня и внутреннюю записку, сугубо для Дома. Конверт с итогами не вскрывал.
Отец посмотрел на меня чуть внимательнее и указал на кресло. Я сел с облегчением, стараясь не показать, насколько мне неприятно стоять — в голове прямо пульсировала боль. Элина замерла у двери.
Эдвин мимоходом проверил печать на конверте. Убедившись, что она цела, отец взял бюллетень и начал читать.
Читал он быстро. Сначала с едва заметно поджатыми губами, буквально на пару миллиметров, но мне хватило и этого. Выражение было знакомым: с таким взрослый человек смотрит на детскую поделку, сделанную со старанием, и ищет что-нибудь, что можно похвалить. «Папа, смотри, смотри, я составил торговый бюллетень, смотри!».
На середине первой страницы выражение его лица изменилось. Не сильно (Эдвин вообще был малоэмоциональным человеком), но я отметил, что он вернулся на несколько строк выше, перечитал два абзаца, потом замедлился. Уже не просматривал. Проверял.
Элина сияла у двери. Возможно, решила, что отец восхищён рамкой.
Дочитав все листы бюллетеня, Эдвин поднял глаза.
— Это ты составил за два часа?
— Да.
Он ничего не сказал, взял внутреннюю записку и прочёл её уже иначе: без снисходительности, без тени родительского умиления. Потом отец молча взял нож и вскрыл запечатанный конверт. Затем отец разложил бумаги рядом с моими и начал сверку.
Сребролист. В реальности в конце квартала еще две крупные партии дешёвого серебролиста были отвергнуты сар-мейнскими лекарскими палатами. Причина: смешение с низшим подвидом и нарушение сушки.
Мой вывод совпал полностью.
Лекарственные грузы у Арки. Итог: три страховых спора, два отказа по качеству, одна крупная потеря прибыли у мелкого посредника, который сэкономил на очереди и партия пропала.
Совпало.
Пошлины на обработанные сплавы. Крупные мастерские действительно получили преимущество на местной обработке полуфабрикатов.
Совпало снова.
Наравийские красители. Итог квартала показывал, что рост цены был кратким. Его вызвал слух о новом сар-мейнском заказе, который не подтвердился. Те, кто закупил крупные партии на пике цены, потерпели убытки. Как там было, в поговорке? Человек, у которого был опыт, уходит с деньгами, а человек, у которого были деньги, уходит с опытом.
В общем, тоже совпало.
Отец медленно отложил бумагу и молча уставился на меня. Переглядеть его было невозможно, да я и не стал пытаться. Во взгляде родителя не было восторга, не было и обычной родительской радости, которую Элина явно ждала.
А вот Элина всё ещё сияла. Она переводила взгляд с отца на меня и обратно, почти подпрыгивая на месте.
— Ну как? Корбин справился? Справился, да?
Эдвин сложил мои листы ровно, почти педантично.
— Корбин, — сказал он. — Ответь, пожалуйста, как пятнадцатилетний мальчик составил ЭТО за два часа?
Вот он. Мой отчёт отца не потряс. Не так, как хотелось бы Элине.
Под Анализом я не только разобрал документы, но и вспомнил, оценил каждый его взгляд, каждую реплику, каждую паузу за завтраком. Я уже знал, что он знает о моем классе, а сейчас только убедился.
— Я ждал, что ты спросишь, — ответил я честно.
Отец не сказал ни слова.
Я посмотрел на сестру. Она стояла у двери с растерянным лицом, ещё не понимая, почему вместо похвалы и фанфар происходит нечто иное.
— Тебе лучше выйти, — сказал я.
Она вскинулась.
— Но я же помогала!
— Элина.
Я впервые за долгое время произнёс её имя без улыбки и мягкости. Не резко, не зло, но так, чтобы она поняла: спор сейчас неуместен.
Девочка покраснела, дёрнула головой, тряхнув косичками, и вынеслась из кабинета как маленькая комета.
— Марсден проводит тебя в малую гостиную, — сказал отец ей вслед. — И останется рядом.
Дверь закрылась. За ней послышались утихающие шаги Марсдена. В кабинете остались только мы с отцом, папка с учебными документами, вскрытый конверт и слишком хороший отчёт.
Эдвин сцепил пальцы и откинулся на спинку кресла.
— Полагаю, этот разговор давно назрел, — подытожил я.

----------

Глава 5

Глава 5
Я сделал паузу всего на пару секунд, но внутри за это время успел прокрутить маленькое совещание с самим собой.
Признаться — значит отдать отцу то, что я пока считал единственным стоящим козырем в новой жизни.
Не признаться — продолжить играть в прятки с человеком, который уже знает про мой класс. Мое молчание будет выглядеть не осторожностью, а показательным недоверием.
Если я расскажу, отношения с отцом могут стать лучше. Был шанс, что Эдвин перестанет видеть во мне больного мальчика, которого нужно запереть в мягкой комнате, и начнет видеть наследника, которого нужно готовить, собственно, к наследованию. Возможно, я получу доступ к наставникам, документам Дома, задачам Дома и реальному обучению. Возможно, мне объяснят нюансы владения моим классом.
Не рассказать — плохой вариант в любом случае. Отец уже всё понял сам или, как минимум, подобрался достаточно близко, чтобы понять. Продолжу молчать — дам ему повод додумать неприятное самому, а люди, которым не хватает фактов, обычно заменяют их страхами. Бог знает, что он мог надумает: что класс повредил мой разум, что я нахожусь под внешним влиянием, что мной манипулируют, что я могу скрывать навыки, опасные для Дома.
Оставалась Мира. Если отец расскажет ей всё, мать снова начнет беспокоиться (причем слово «беспокоиться» и на десятую часть не описывает проблему). Для Миры мой новый класс станет не достижением, а угрозой, завернутой в красивую бумагу. Но тут уж ничего не поделаешь, класс уже нельзя вернуть, обменять на что-то беззубое, безопасное, кабинетное. Я УЖЕ Тактик. Не ученый, не архивист, не гравер, не домашний аналитик, которого можно посадить в теплой комнате, завалить пергаментами и иногда выводить на прогулку под присмотром слуг.
Я ярко представил лицо матери, когда она узнает, что ее милый Корбин обладает условно-боевым классом. Сначала она побледнеет, потом… не знаю. Думаю, потом она начнет возводить вокруг меня еще более крепкие стены из запретов.
Решившись, я поднял взгляд. Отец сидел за столом неподвижно, никак не выражая своего волнения. Если он вообще, конечно, волновался.
— Я получил класс. В день срыва.
Пальцы отца, сцепленные на столе, сжались чуть сильнее. Ага, все-таки проняло его, волнуется.
— Сразу после того, как коснулся сферы?
— Да. Я потерял сознание, а потом, когда очнулся, увидел окно с выбором класса. Я стал Тактиком.
Эдвин медленно кивнул, выдохнул через нос и пару секунд смотрел куда-то сквозь меня.
— Тактик, — повторил он. — Значит, Тактик… Может, скажешь мне о навыке?
Я помедлил.
Можно было скрыть Метку приоритета и рассказать только об Анализе, который объяснит слишком быстро составленный бюллетень и мою внезапную любовь к настенным картам. Оставить себе один козырь на случай, если глава Дома решит, что наследник наследником, а контроль важнее доверия.
Мысль была интересной, но Метка приоритета не была каким-то уж слишком редким навыком, за доступ к которому будут воины устраивать. К тому же я решил признаться, а мелкое жульничество обесценит мое признание. Хотя бы для меня самого.
— У меня их два. Первый — Анализ, он позволяет видеть взаимосвязи и лучше запоминать информацию. Лучше всего работает со статичными вещами: с твоей картой, с документами, с уже зафиксированными данными. С живыми и меняющимися системами сложнее, но тоже работает.
— Именно так ты прошел учебный кристалл памяти.
— Да.
— Второй навык?
— Метка приоритета. Я могу отметить объект, направление или задачу как приоритетную, после чего мне легче удерживать на этом внимание.
— Это боевой навык?
— Пока не знаю. Я использовал его осторожно и только на себе, в основном во время упражнений и работы с бумагами. Как он может помочь в бою, в управлении людьми или в командовании, я пока не проверял.
Отец встал, прошел к окну, остановился на несколько секунд, потом вернулся к столу, но и там долго не простоял.
Кабинет был не таким уж большим, а Эдвин ходил по нему с видом человека, которому срочно нужно пройти десять тысяч шагов, не выходя за дверь.
Я молчал.
— Есть что еще, чем ты меня сегодня порадуешь? — спросил он наконец. — Я ведь вижу, что ты поменялся.
Вот здесь начиналась часть, где следовало быть осторожным.
— После срыва у меня появились провалы в памяти, — аккуратно сказал я. — Даже не провалы, а… В общем, отдельные пустые места.
— Считаешь, это связано с получением класса?
— Да. Я не знаю почему. Возможно, из-за срыва, возможно, из-за самого появления системы. Где-то убыло, где-то прибыло… — Я коснулся пальцами бумаг на столе и не удержался, чтобы добавить. — И, честно говоря, если цена за мой класс — часть памяти, то за такое она невелика.
Отец не улыбнулся.
— Думаю, тебе не стоит шутить так при своей матери.
— Я не собирался.
Наверное, он действительно был бы прав: потерю памяти нельзя считать мелочью только потому, что взамен тебе дали полезный инструмент. Но слабость, беспомощность и мутная жизнь Корбина до срыва не казались мне сокровищем, за которое стоило держаться обеими руками.
— Почему ты скрывал это?
Вот здесь не стоило лукавить и говорить настоящую причину. «Потому что я уже не Корбин и боялся, что вы это поймете» — эта фраза определенно не улучшит семейные отношения.
— Сначала я сам не понимал, что происходит. Потом не хотел рассказывать, потому что знал, как отреагирует мама. Она и так была на нервах после срыва, после слов Варрена, после всех запретов… В общем, я боялся снова ее расстроить. Ее забота и так слишком уж всеобъемлющая.
— Но ты скрывал не только от нее. От меня тоже.
— Потому что не знал, что ты сделаешь, — пожал я плечами. — И потому что хотел сперва немного разобраться в себе сам.
— Зря ты не сказал раньше, — задумчиво сказал отец. Мы могли бы уже принять меры, сделать хоть что-то…
Я вскинул брови.
— Меры? — изумленно спрашиваю. — Какие меры?
Эдвин сел обратно в кресло, но расслабленнее от этого не стал. Я разговаривал с главой Дома, отец же временно отошел к стене, чтобы не мешать.
— В первую очередь придется проверить, не угрожают ли твои навыки надорванным каналам. Еще я думаю, стоит ввести ограничения на использование Анализа, пока не станет понятно, сколько ты можешь безопасно тратить… Фокуса. У вас же ресурс называется Фокусом? Нужно понять безопасный предел. Потом уже решим, кому можно рассказать о твоем классе, а кому лучше не знать. Решим, как это использовать, как обучать тебя, каких наставников привлекать и какие записи из архива дать тебе для обучения.
Отец помолчал пару секунд, и подытожил:
— Сам по себе класс скорее козырь, чем угроза, так что я рад, что он у тебя появился. В целом обрести класс всегда считалось почетным. На получение сильных классов отбор и занятия длятся годами и десятилетиями. То, что ты получил его до восемнадцати, да еще и без посещения Арки, само по себе чудо.
— Все это, конечно, прекрасно, — сказал я, — только ты не учел мое мнение насчет проверок и ограничений.
Отец посмотрел на меня равнодушно, как преподаватель биологии на очередную из сотен препарируемых лягушек.
— А ты против?
— Да. Я считаю, что класс в первую очередь принадлежит мне. Не Дому, не лекарям. Это часть меня. Я понимаю, что Дом имеет свой интерес и понимаю, что ты отвечаешь за безопасность семьи, за репутацию и за то, чтобы наследник не угробил себя в первую же неделю после получения системы. Но между «имеет интерес» и «распоряжается, как собственностью» есть разница.
— Ты — наследник Дома, — сказал отец еще холоднее. — А я — глава! И пока я глава Дома, именно я решаю, как и что будет.
Вот она, любимая семейная магия: произнеси свой титул правильным тоном, и реальность встать по стойке смирно.
Возможно, раньше это работало. Возможно, Корбин на моем месте опустил бы глаза, сглотнул, пообещал слушаться и потом неделю страдал бы от ощущения, что его снова ни во что не ставят. Я же был другим человеком.
— Давай не будем столь категоричны, — сказал я спокойно. — Я не ставлю под сомнение твой статус главы Дома и не пытаюсь подорвать твой авторитет. Правда не пытаюсь. Но и ты уважай мои границы, отец. Сейчас даже не принимаешь мои слова всерьез, беседуешь со мной как с нервным подростком, который выучил пару умных фраз и теперь козыряет ими перед взрослыми. Для подростка твое заявления о том, что ты знаешь, как лучше, было бы достаточно. Но для меня… — Я покачал головой и закончил немного не так, как хотел, помягче. — Ты уверен, что после каждого такого заявления я буду молча проглатывать любое твое решение?
Лицо отца начало краснеть. Кровь поднималась к скулам, к ушам, к вискам, и я поймал странную мысль, что даже в гневе Эдвин выглядит как разъяренная скульптура.
Я продолжил, легко преодолевая ощущение нервозности, поднимающееся из глубины чужой памяти — Корбин никогда не спорил с отцом и не перечил ему.
— Есть определенные границы, после нарушения которых старый способ перестанет работать. Не потому, что я тебя не уважаю, как раз наоборот. Но если ты сейчас решишь, что мой класс — это ресурс Дома, а я лишь сосуд для этого ресурса, у нас начнутся… разногласия.
— Ты говоришь о границах, потому что мыслишь собой, как личностью, — мрачно сказал отец. — Это естественно для юности. Но я мыслю еще и Домом, как глава семьи. Об ограничениях я заговорил не потому, что хочу тебя ограничить, а потому, что твой класс может изменить расстановку сил. И если раструбить о нем на весь мир, он обязательно привлечет внимание тех, кто захочет купить тебя, использовать тебя, похитить или уничтожить тебя, пока ты не вырос в угрозу для них. Если твои навыки повредят каналы, ты можешь остаться калекой, а это не то, что я желаю своему сыну. Если начнешь развиваться без наставников, одна ошибка может стоить тебе жизни. Я буду идиотом, если позволю тебе самому решать, что и как делать с твоим классом, когда у тебя, напомню, нет ни толики опыта в этом.
Было бы гораздо проще, если бы Эдвин давил только титулом и древними традициями, орал «Есть только мое мнение и неправильное». Тогда я мог бы мысленно записать его в папку «динозавр старой аристократии» и постарался как можно меньше пересекаться с ним. Но он говорил вещи, которые имели некий смысл.
— А еще я тебе напомню, что у наследника Дома есть обязанности. Твоя жизнь с рождения не принадлежит только тебе, как и жизнь твоей матери, и жизнь твоей сестры не принадлежат только им. Это не жестокость, Корбин, это основополагающая константа нашего мира. Это простолюдин может кочевать по миру, меняя имена, как перчатки, а нас такой роскоши нет. Мы прикованы к своему Дому, к своей фамилии, и мы (сначала я, а со временем еще и ты) обязаны принимать на себя ответственность за всех членов Дома.
— Не очень удобная система, — пошутил я и понял, что переборщил. Эдвин побагровел окончательно.
— ТЫ!..
Отец поднялся так резко, что кресло отъехало назад и ударилось о край ковра. Взгляд у него стал таким, будто он действительно хотел ударить меня. Не символически, не воспитательно, а по-настоящему.
Я напрягся, хотя в моем текущем состоянии мог противопоставить ему примерно ничего.
Но Эдвин не ударил. Он остановился на полуслове, посмотрел на меня несколько секунд, потом медленно вдохнул.
Я видел, как в нем что-то сдвигается. Не остывает — нет, до спокойствия было далеко, — но меняет направление. Как вода, которая уже неслась по одному руслу, вдруг уперлась в каменную стену и ищет другой путь.
— Твои провалы в памяти, — неожиданно сказал он ровным голосом. — Ты не помнишь, почему Мира так тебя любит?
Смена темы сбила с толку. Я даже не сразу осознал вопрос: во время спора о власти меньше всего я ожидал услышать про материнскую любовь.
— Нет, — сказал я после короткой паузы.
В памяти Корбина забота была постоянно. Забота и давление. Мягкие руки, тревожный голос, попытки укрыть меня от каждого сквозняка, от каждого намека на риск. Помнил, что Корбин задыхался от материнской опеки и одновременно отчаянно не хотел ее потерять. Но причины Корбин не помнил. Я же считал причиной выверт психики Миры, усиленный болезненностью сына.
Отец устало провел ладонями по лицу.
— Да… класс серьезно изменил тебя… — произнес он медленно. — Увы, мои воспоминания он не убрал, и я действительно продолжаю считать тебя ребенком, хоть твои последние поступки и решения стали гораздо более взвешенными, чем я ожидал. Кажется, еще вчера ты мочился в пеленки, отрыгивал молоко мне на камзол и хватал меня за палец так, будто этот палец — единственная надежная вещь в мире. Помню, как я впервые увидел тебя. Ты был такой маленький и легкий, что я боялся взять тебя на руки. Мне нужно время, чтобы привыкнуть к тому, что ты больше не тот нелюдимый и молчаливый мальчик, который ничего не понимает в жизни.
Это было логично. Эдвин видел Корбина пятнадцать лет подряд. Слышал крики по ночам, наблюдал за первыми шагами, болезнями, страхами, глупостями. Он пятнадцать лет привыкал видеть в сыне ребенка. Нельзя потребовать от человека за неделю изменить восприятие. Вернее, потребовать можно, но толку будет маловато. Я понимаю его.
— Я пони…
— До тебя у нас был ребенок, — одновременно со мной сказал отец.
Я застыл.
— Что?
— У нас была дочь. Она прожила три дня.
В кабинете стало оглушительно тихо. Даже головная боль, до этого настойчиво пульсировавшая в висках, отступила куда-то на задний план. По спине поползли мурашки размером со слона. Хотелось сказать что-нибудь, но все возможные слова выглядели жалкими и неуместными.
«Мне жаль»? А кому не жаль? «Я не знал»? Очевидно, что не знал.
— Мира месяц не вставала с кровати, — продолжал Эдвин. — Почти не разговаривала. Ее кормили с ложки, а она смотрела и смотрела в потолок. Я сидел рядом с ней часами. Говорил с ней, рассказывал о делах, о погоде, о людях, о цветах в саду… о чем угодно, лишь бы говорить с ней. Потом она встала, вернулась к жизни, но в ней тогда что-то сломалось.
Отец говорил медленно и неохотно. Подозреваю, эту историю он уже рассказывал Корбину однажды, а теперь был вынужден повторять.
— Когда родился ты, она решила, что больше не позволит миру забрать ее ребенка. Любой твой кашель становился угрозой. Любая слабость — предвестником потери. Любой риск сразу превращался в личного врага твоей матери. Ты называешь ее заботу всеобъемлющей, и это верно. Но она выросла не из глупости и не из желания управлять тобой, просто одного ребенка она уже потеряла.
Мне стало ужасно стыдно за всю снисходительность и иронию по поводу гиперзаботы Миры.
А еще я теперь окончательно понял: я никогда и ни при каких обстоятельствах не смогу признаться Эдвину и Мире, что второго ребенка они тоже потеряли. Что Корбин, которого Мира спасала от всего мира, уже ушел. Что на его месте совершенно чужой человек. Это их уничтожит. Мира, пережившая смерть дочери, не переживет известие, что сын тоже исчез.
До комнаты я дошел сам, ступая медленной и неровной походкой. В голове билась мысль: я был чудовищно несправедлив к Мире.
Да, ее забота действительно могла быть разрушительной. Если человека всю жизнь оберегать от проблем, при первом настоящем испытании он сломается. Но теперь эта забота была не прихотью глупой женщины, решившей сделать из сына комнатную зверушку.
Смерть собственного ребенка считается одним из самых тяжелых видов утраты. Не должны дети уходить раньше родителей, это противоречит нашей природе, нашей биологии.
У некоторых (и Мира, похоже, в их числе) такая утрата не переходит в спокойную память. Она застревает, гниет, превращается в длительное состояние, где тоска, вина, тревога и злость на себя и на мир мешают жить годами. А если после такой потери и рождается следующий ребенок, он становится доказательством, что мир всё-таки может вернуть что-то живое. И одновременно — постоянным напоминанием, что мир уже однажды забирал.
Родитель начинает видеть опасность не там, где она есть, а там, где она может быть. Кашель — предвестник болезни. Лицей — площадка, где мальчик может сломать шею на тренировке. Арка…
На мысли об Арке я поморщился и сел на край кровати, потому что представить реакцию Миры оказалось весьма просто. Для меня Арка была путем к развитию, к силе. Для нее Арка прозвучит как «мам, я собираюсь добровольно зайти туда, где меня могут убить».
При такой травме Мира не задастся вопросом, обоснован ли ее страх. Как человек, боящийся высоты, не может подойти к панорамному окну на двадцатом этаже, потому что его мозг твердит ему: там смерть. Можно сколько угодно объяснять, что стекло крепкое, что инженеры не идиоты, здание стоит десять лет и никто ни разу не выпадал из окна, но толку не будет.
Я вспомнил, как Мира смотрела на меня после срыва. Не как на подростка, пережившего опасный магический инцидент, а как на чудом не потерянного младенца. Тогда меня это раздражало. Теперь раздражало тоже, но к эмоциям добавилось и понимание ее мотивов.
В этом мире психологов не было. Были лекари тела, лекари каналов, духовники, подруги, священники, наставники, молитвы и советы в духе «потерпи, время лечит».
Я не смогу вылечить Миру. У меня нет нужного образования, знаний и, будем честны, права лезть в ее душу. Но это не значит, что нужно сдаться ее страху. Сострадание не обязано становиться капитуляцией. Можно признавать боль человека и при этом не позволять этой боли управлять его жизнью.
Я лег на кровать, уставился в потолок и поймал себя на мысли, что не знаю имени той девочки, моей сестры, прожившей три дня.
Не знаю даже, было ли у нее имя.
Может, Мира успела назвать ее. Может, Эдвин запретил произносить имя, чтобы жена не тонула в нем снова и снова. Может, Корбин знал и забыл из-за срыва. Память молчала.
Что делать с матерью?
В ближайшее время я точно не буду говорить ей о классе. Нужно обставить разговор и приподнести информацию так, чтобы она услышала не «я когда-нибудь пойду за Арку, где меня убьют», а что-то более радужное и приближенное к реальности.
Я зевнул и почувствовал, как слипаются глаза.
Как хорошо, что мне не обязательно придумывать что-то сейчас. Как приятно отложить этот разговор на потом.

----------

Глава 6

Глава 6
Сквозь неплотно сведённые тяжёлые шторы пробивались лучи солнца. Полоса пересекала ковёр, край кровати и носок моего башмака, который я вчера сбросил на пол, не озаботившись даже тем, чтобы поставить их аккуратно — было не до того.
Судя по всем, утро уже давно перестало быть ранним. В комнате смешались запахи пепла из камина и горького настоя из коры и мяты. На языке до сих пор держался древесный привкус лекарства, словно я выпил его не вчера, а минут десять назад.
Головная боль утихла. Хоть здесь без изменений — за ночь организм достаточно восстановился.
За стенами жил огромный дом. Где-то внизу закрыли дверцу печи, по мостовой прошёл экипаж (дробный грохот колёс по брусчатке на несколько секунд проник сюда, вода в стакане на столике задрожала), затем в коридоре протяжно скрипнула половица. Шаги приблизились неторопливо, без воровской осторожности или хозяйской уверенности. Некто остановился за дверью, после чего раздались два аккуратнных удара костяшками.
— Господин Корбин? — тихо позвал Томас. — Лорд Эдвин просил передать вам записку. И мастер Хорн уже прибыл в дом и попросил узнать, желаете ли вы начать занятия.
Я сел, переждал короткое головокружение и опустил ноги на ковёр.
Холод от ткани добрался до ступней быстрее, чем я дошёл до кресла. На спинке висел тёмно-синий домашний халат — тяжёлый, тёплый, с вышитым серебряной нитью гербом Даллосов. Я накинул его поверх ночной рубашки, затянул пояс и убедился, что теперь выгляжу умеренно прилично.
— Входи, Томас.
Лакей появился не с запиской в обычном смысле. Плотную бумагу сложили вдвое и запечатали тёмно-зелёным воском с оттиском личного перстня отца, будто между спальней и кабинетом пролегали многие километры пути, а не один коридор и лестница. Чтобы исключить любопытство слуг? Информация в записке настолько важна?
— Который час? — спросил я, принимая послание.
— Без четверти одиннадцать, господин Корбин.
Я досадливо поморщился. Обычный человек порадовался бы хорошему сну; я же собирался поговорить с отцом сразу после завтрака, а теперь, как выяснилось, и завтрак пропустил.
Надеюсь, отец удержался и не раскрыл матери мой маленький секрет.
— Завтрак закончился около полутора часов назад, — ответил Томас, предугадывая вопрос. — Леди Мира приказала вас не будить.
Чтобы понять, насколько сон помог восстановиться, я вызвал системное окно. Перед глазами возникли полупрозрачные строки.
Фокус: 10/14
Всего десять единиц из четырнадцати. После полноценной ночи ресурс восстановился не полностью, хотя вчера я рассчитывал проснуться с заполненной шкалой. Либо перегрузка оставила более глубокий след, чем казалось, либо сон возвращает около восьми единиц.
В любом случае стратегия «можно тратить всё, ночью все равно восстановлюсь» только что пошатнулась. Следовало выяснить скорость восстановления (и есть ли шанс это восстановление ускорить).
Я закрыл окно и вернулся к Томасу, который всё это время смотрел в точку над моим плечом с профессиональным выражением лица человека, не замечающего хозяйских странностей.
— Можешь идти. И подай, пожалуйста, завтрак в комнату.
— Да, господин Корбин.
Лакей поклонился и вышел. Дверь закрылась, приглушив звуки коридора, а печать сломалась под моим пальцем с сухим хрустом.
Почерк Эдвина оказался строгим, угловатым и настолько разборчивым, что это даже раздражало.
Корбин.
Мире о твоём классе я пока ничего не сообщил.
Хорн прибыл для обычного занятия. Ему передали, что ты спишь после вчерашних нагрузок.
Когда проснёшься, поешь и зайди ко мне. Прежде чем привлекать лекаря или наставника, мы определим, кому следует знать о классе, какие проверки допустимы и на каких условиях ты продолжишь пользоваться навыками.
Я готов выслушать твои условия. Это не означает, что я соглашусь со всеми.
До нашего разговора не применяй Анализ. Это просьба, не приказ.
Буквы в последней фразе слегка уходили вверх, а нажим на слове «просьба» оказался таким, что перо царапало бумагу. Отцу, вероятно, пришлось приложить немало усилий, чтобы написать эти слова.
Томас вернулся через несколько минут с подносом, на котором помещались омлет с жареными грибами, горячий хлеб, масло и крепкий чай. Мира явно вмешалась в состав завтрака: рядом стояла чашка лёгкого мясного бульона и лежала записка с напоминанием, что настой от головной боли нельзя принимать натощак.
Ел я медленно, тщательно пережевывая, как раз таки потому, что желудок голодным псом бросался на ребра и бурчал. Хватит, я однажды уже поторопился во время еды.
Закончив завтрак, умылся, оделся и выбрал тёмный камзол без лишней вышивки. Руки слушались хорошо, пуговицы не выскальзывали из пальцев (хотя, конечно, жаль, что еще одного повышения характеристик за ночь не произошло). Халат вернулся на спинку кресла, записку Эдвина я поджег и бросил в камин, после чего направился в кабинет отца.
Дом уже окончательно проснулся. Из хозяйственного крыла доносился перестук посуды, а слуги проходили мимо с корзинами белья, связками писем и папками, почтительно уступая дорогу. До кабинета я добрался самостоятельно, но на лестнице всё равно пришлось держаться за перила. Но восстановление было заметным: выносливость больше не заканчивалась после десятка шагов, я не потел, как ботаник в окружении отбитой гопоты. Глядишь, такими темпами до уровня нормального человека за неделю дотяну.
Марсден стоял у отцовской двери. Интересно, смог бы Корбин даже в лучшие дни простоять десять-двенадцать часов, не присев на мягкое креслице? Весьма вряд ли.
Я кивнул лакею, он мне:
— Лорд Эдвин ожидает вас, господин Корбин.
На этот раз Марсден открыл дверь без доклада.
В кабинете было прохладно: окно оставили приоткрытым, и сырой уличный воздух смешивался с запахами кофе, чернил и дорогих сигар. Последними здесь пахло постоянно, хотя я ни разу не видел, чтобы отец курил.
Эдвин сидел за столом, что-то быстро писал на листе бумаги, прижатом бронзовым пресс-папье в форме льва. Еще на столе лежала раскрытая газета, но разглядывать заголовки я не стал.
Стоило мне перешагнуть порог, как отец отложил перо.
— Здравствуй. Пожалуй, стоит продолжить вчерашний разговор.
— Для этого я тебя и позвал.
Эдвин указал на кресло. Когда я сел, он нехотя сказал:
— Пожалуй, вчера я начал с готовых решений. Ты услышал приказ там, где я видел необходимые меры, после чего мы оба сказали несколько вещей, которые разговору не помогли, скажем так.
Отец на мгновение сжал губы. Извинением это не было, но ещё вчера я не поставил бы и медного гроша на то, что Эдвин вообще признает ошибку в выборе подхода. Похоже, семейные чудеса у Даллосов существовали.
— Сегодня поступим иначе. Класс принадлежит прежде всего тебе, ты прав… И решения о нём я не буду принимать без твоего участия… Я согласен учитывать твое мнение, однако должен убедиться, что использование навыков не разрушает твои каналы и не ухудшает состояние тела. Согласись, что это разумно?
Я кивнул и отец продолжил.
— Еще я не против дать тебе обучение, но только скорректированное под твои способности и возможности. Самостоятельные эксперименты могут закончиться чем-то серьезнее головной боли. Вчера я видел достаточно, чтобы не считать это реальной опасностью.
Снова киваю, и отец заканчивает:
— И о твоем классе узнают только те, кому это действительно необходимо. Мире я пока не сообщил. Не потому, что намерен скрывать это от неё вечно, а потому, что сперва нам нужен внятный план того, как это лучше сделать. Теперь твоя очередь. Начнём с первого пункта: кому, кроме нас двоих, ты готов рассказать о классе? Я предлагаю Варрена и Хорна, но готов выслушать твое мнение.
Сегодня отец действительно интересовался моим мнением. Пожалуй, вчерашняя беседа пошла на пользу нашим отношениям. Со мной даже стали считаться.
— Варрен и Хорн — лучший выбор, ты прав. Первый понимает каналы и сможет определить, насколько опасен или безопасен расход Фокуса. Второй отвечает за обучение и может заметить то, что лекарь сочтёт несущественным. Предлагаю пригласить обоих и поговорить вместе, чтобы не пересказывать одну и ту же тайну.
Эдвин коротко кивнул.
— Что насчёт твоей матери?
Скрывать класс от матери дальше означало строить ещё один этаж семейной лжи, причём на фундаменте, который уже потрескивал. Недосказанность обладала неприятным свойством всплывать именно тогда, когда все участники оказывались в одной комнате, а любой честный разговор превращался в сцену из дешёвого ситкома: кто-то случайно произносил лишнее за ужином, ложки замирали на полпути ко рту, затем начинались обвинения, крики, заламывания рук.
— Матери тоже нужно сказать, — произнёс я после короткой паузы. — Возможно даже сегодня. Чем дольше мы молчим, тем сильнее она будет расстроена тем фактом, что мы эту новость скрывали. Я поговорю с ней сегодня и объясню всё сам.
Эдвин несколько секунд смотрел на меня, затем медленно покачал головой.
— В том, что ей следует узнать сегодня, ты прав. В остальном, пожалуй, нет. Вчера ты уже продемонстрировал, насколько хорошо умеешь подбирать слова в сложном семейном разговоре.
Укол попал в цель. Я поморщился и подавил желание напомнить, что второй участник вчерашней беседы тоже не выступал образцом дипломатии; переговоры едва начали двигаться в правильную сторону, и поджигать мост ради красивой ответной реплики было бы глупо.
— Я не собираюсь рассказывать ей о классе так же, как спорил с тобой.
— Очень на это надеюсь. Однако Мира узнает, что ты несколько дней скрывал от неё свой класс, вспомнит твой срыв и, вероятно, тоже решит, что Анализ может негативно повлиять на каналы. Затем вообразит десяток последствий, и… — в голосе Эдвина появилась сухая усталость и отец замолчал.
— Тогда что предлагаешь?
— Говорить будешь ты. Я не стану отнимать у тебя это право, но присутствовать буду тоже. Если разговор пойдёт плохо, я вмешаюсь.
Это было не то, чего я хотел, но, если отбросить желание доказать самостоятельность, предложение Эдвина оказывалось лучше моего. Отец куда лучше знал свою жену, собирался встать на мою сторону и, что важнее всего, не намеревался обсуждать меня за закрытой дверью, чтобы позже поставить перед свершившимся фактом.
— Хорошо. Я расскажу в твоем присутствии.
Отец кивнул и потянулся к колокольчику. Через несколько секунд в дверях появился Марсден.
— Пригласите мастера Хорна, — распорядился Эдвин. — За Варреном отправьте экипаж и передайте, что мне нужна срочная и полностью конфиденциальная консультация.
— Будет исполнено, милорд.
Хорн вошёл первым, минут через пять. От него пахло кожей и оружейным маслом: на удивление приятный запах. На Земле такие духи точно не остались бы без внимания.
Наставник вошел, поздоровался и занял кресло у книжного шкафа.
— Если сейчас снова начнется разговор о прогулках без меры, я заранее признаю поражение, — сообщил он ворчливо. — Заприте мальчика в комнате и выдавайте еду через окошко. Хотя там есть дымоход, так что сперва рекомендую поставить на камин решётку.
— Сегодня речь не о прогулке, — ответил Эдвин. — Пока мы ждём Варрена, а до его приезда я предпочёл бы не начинать.
Хорн посмотрел на меня внимательнее. У него явно появились вопросы ко мне, но задавать их после прямой просьбе хозяина дома он не стал, вместо этого перевёл взгляд на раскрытую газету.
— Тогда хотя бы объясните, почему в утренних новостях ограбление ювелира занимает половину полосы. Они там корону у короля унесли или редактор приходится троюродным племянником владельцу лавки?
— Там новость не столько о драгоценностях, сколько о наглости, — сказал Эдвин и подвинул газету к наставнику. — Трое вошли через двор в момент смены караула, связали приказчика, открыли заднюю дверь изнутри и ушли прежде, чем новый патруль закончил обход квартала.
— Значит, караул был дряным, — цыкнул Хорн. — Хорошие стражники не станут меняется всем составом и тем более не будут ходить по расписанию, которое знает каждый нищий на улице. Если бы у стражников был хороший начальник караула, такой безалаберности не произошло бы.
Я наклонился к листу. К статье прилагалась грубая схема переулка: передний вход выходил на оживлённую улицу, задний — в узкий двор, соседний склад закрывал обзор с поста, а патруль проходил мимо раз в двадцать минут. Всё выглядело настолько удобно для грабителей, что оставалось удивляться, почему они не попросили хозяина заранее упаковать добычу. Тактик внутри меня встрепенулся, нашептывая, что я смогу провернуть то же самое даже с двумя людьми в подчинении, причем вариантов я мог назвать с ходу десяток, включая инсценировку ограбления лавки приказчиком.
— Если заменить караул, новые люди через месяц станут действовать так же, — отозвался я задумчиво. — Как бы им не накручивали хвосты, люди расслабляются и становятся предсказуемыми.
Хорн хмыкнул и постучал пальцем по схеме.
— Допустим, ты, Корбин, владелец лавки. Что ты поменяешь, если денег мало и нанять в пару к приказчику еще и охрану нельзя?
Применить Анализ было бы слишком удобно и слишком просто, именно поэтому я не стал даже тянуться к навыку. Да и просьбу отца игнорировать пока не стоило.
— Разводим по времени смену внутреннего и внешнего постов, — сказал я, рассматривая схему. — Задняя дверь должна быть закрыта, в идеале у приказчика должен быть ключ, который он будет прятать после того, как воспользуется дверью и закроет ее снова. Что еще… маршрут патруля должен меняться ежедневно. Еще я бы поговорил с хозяевами соседних складов, лавок и с живущими по соседству людьми, чтобы сообщали страже, если во дворе появляются чужие. Такие ограбления вряд ли предпринимают сразу увидев ювелирную лавку. Кто-то наблюдал за ней раньше, кто-то просчитывал, когда пройдут патрули стражи. Может, расспрашивал, чья эта лавка, не стоит ли за ней влиятельный Дом.
Хорн перестал улыбаться и перечитал статью, а Эдвин хмыкнул.
— Гравированные артефакты, — предложил я, вспоминая истории о грандиозных рунных печатях из фантастических книжек. — Можно поставить на дверь что-нибудь, что не пропустит вооруженного человека? Или подаст сигнал, если её откроют в неурочное время?
Наставник медленно поднял на тебя взгляд, в котором настороженность уступила место откровенной иронии.
— Ты занятия по артефакторике пропускал?
Эдвин не стал сообщать о моей потере памяти, спокойно объяснил:
— Гравированные артефакты удерживают простейшую структуру и обычно выполняют одну заранее заданную функцию. Один предмет — одна задача: подать звук, вспыхнуть, нагреть пластину или выпустить вложенное заклинание. Чем сложнее условие, тем дороже изготовление и материалы. Не представляю, какого объема должна быть пластина, которая сможет найти у человека оружие. Там тысячи рун чертить нужно будет, наверное. Сигнальные пластины существуют и стоят почти в каждой приличной лавке, и передадут сигнал тревоги, если их активировать. У этого ювелира такая наверняка имелась, как и жезл с боевым заклинанием под прилавком. Однако пластина почему-то не помогла и приказчик не воспользовался жезлом.
— Тогда стоит устраивать учебные тревоги, — предложил я. — Не предупреждать заранее и смотреть, кто действительно замечает сигнал, кто хватается за оружие, а кто продолжает считать, что происходящее его не касается.
— Можно, — согласился Хорн. — Только не слишком часто, иначе через месяц слуги начнут воспринимать тревоги как спектакль. Кроме того, проверки следует обставить так, чтобы не получить настоящий заряд с боевого жезла в лицо
Обсуждение неожиданно заинтересовало всех троих. Хорн рассказал, как однажды взял учебную башню шестью людьми только потому, что защитники привыкли смотреть на лестницу, а не на подъёмник для дров. Эдвин припомнил управляющего, у которого прикормили и украли породистого боевого пса.
Варрена пришлось ждать почти сорок минут, но время не пропало впустую. К его приезду Хорн получил разрешение провести внезапную проверку ночной охраны в принадлежащих нам мастерских, хотя прежне наставник из роли, собственно, наставника ни разу не выходил.
Лекарь появился с тяжёлой сумкой в руке и выражением человека, которого силком дернули от пациента. Раздражение он удержал при себе, коротко поклонился Эдвину, кивнул Хорну и остановил взгляд на мне.
— Сердце, каналы или новый приступ? — спросил Варрен, уже ставя сумку возле кресла.
— Ничего из перечисленного, — ответил отец. — Присаживайтесь, господа.
Лекарь нахмурился сильнее, но занял последнее кресло. Эдвин дождался, пока Марсден уберёт кофейник, затем приказал закрыть дверь и никого не впускать. Управляющий принял распоряжение без единого вопроса, вышел и мягко притворил дверь.
В кабинете наступила тишина, уже не похожая на паузу в обычной беседе. Хорн смотрел настороженно, переводя взгляд с отца на меня; Варрен нетерпеливо постукивал пальцами по колену и, возможно, перебирал в уме болезни, которые знатные люди могут обсуждать под замком.
Эдвин мог начать сам, превратить меня в предмет консультации, однако вместо этого откинулся на спинку кресла и повернулся ко мне.
— Расскажи сам, — произнёс отец.
Вчера такой жест показался бы мелочью. Сегодня я понимал, чего он стоил человеку, привыкшему самостоятельно задавать порядок любых разговоров.

----------

Глава 7

Глава 7
Я рассказал всё по порядку — от срыва и первого появления полупрозрачных строк до предложенного системой выбора классов. Оправдываться не стал — не счел нужным.
— Среди доступных вариантов был Тактик, и я выбрал его, — закончил я. — После этого появились Фокус и навыки. Несколько дней я проверял, что именно они делают и насколько могу доверять их подсказкам. Оказалось, что вполне себе могу.
Эдвин это все уже слышал. Хорн сидел, сложив руки на груди, а Варрен всё сильнее стискивал ручку своей лекарской сумки.
О том, почему я скрывал появление способностей, тоже следовало сказать самому, пока наставник или лекарь не вмешались.
— Я скрывал класс не для того, чтобы играть против семьи, — закончил я. — Сначала я сам не понимал, что произошло, а потом увидел, как все вокруг принимают решения о моём теле, обучении и будущем и предположил, что после признания вместо объяснений получу новые запреты. Тогда это казалось разумной осторожностью. Хотя почему «тогда»? Я все еще считаю, что поступил правильно.
Хорн выслушал меня без удивления и недоверия. На его лице появилось только мрачное удовлетворение человека, чья давно сложившаяся догадка наконец получила подтверждение.
Варрен отреагировал иначе: пальцы лекаря побелели на тёмной коже сумки, а раздражение, которое он сдерживал с момента приезда, только усилилось.
— Тогда объясни мне, Корбин, в чём смысл врачебных осмотров? — спросил он. — В чём смысл вопросов о боли, об усталости и самочувствии, если пациент скрывает от лекаря появление целого класса? Я обследовал тебя после срыва, давал рекомендации, пытался понять причину изменений, а ты позволял мне работать с половиной сведений.
Обвинение было справедливым. Будь Варрен неправ, можно было бы возмутиться и переиграть его в диалоге, но увы, лекарь был прав.
— Потому что я не доверял последствиям, а не вам лично, — ответил я. — Я не знал, где закончится врачебная этика и начнутся новые ограничения. Теперь вы здесь и знаете правду. Я согласился пригласить вас обоих именно потому, что не собираюсь продолжать скрываться.
Раздражение Варрена не исчезло, однако и высказываться он больше не стал. Целитель несколько раз постучал пальцами по сумке, выдохнул через нос и медленно кивнул.
— Хорошо… Если меня пригласили сюда в качестве лекаря, то с этого момента, Корбин, ты сообщаешь мне обо всех последствиях применения навыков класса: боли, тошноте, дрожи, изменениях сна. Буквально обо всем, о любых странностях, даже если симптом покажется незначительным. Если снова решишь утаить половину картины, я не смогу отвечать за твоё лечение. Я просто умою руки, господин Даллос.
Хорн негромко хмыкнул и удобнее устроился в кресле.
— А вот я подозревал, — признался наставник. — Точнее, подозревал до кристалла, а после твердо уверился, что ты необычен. Простой ученик не способен оставить в учебной записи такой четкий и сильный отпечаток.
— И ты ничего не сказал? — Варрен повернулся к нему так резко, что металлические застёжки сумки звякнули.
— Уверенность не становится фактом только потому, что я привык доверять собственному чутью. К тому же это был секрет Корбина, а не мой. Какие вообще ко мне вопросы?
Эдвин бросил на Хорна короткий взгляд, в котором мелькнуло одобрение. Я тоже мысленно добавил наставнику несколько очков. Этот человек при всей его грубости и бестактности заслуживал доверия.
Варрен тяжело вздохнул, достал из сумки тонкий блокнот и раскрыл его на чистой странице.
— Будь добр, назови свои навыки, запас Фокуса и подробно опиши последствия каждого применения. Я должен знать, насколько всё плохо.
— А меня интересуют способы применения, — добавил Хорн. — В последние дни ты показал себя смышлёным малым, поэтому мне любопытно, как именно сумел использовать навыки, пока строил из себя обычного больного мальчишку.
Я посмотрел на отца, но тот спокойно отреагировал на такой интерес к чужому классу. Ну, ладно… Пожалуй, наставник имеет право знать. Лекарь, судя по спокойствию отца, тоже. Хотя будь мое тело в порядке, я никому кроме отца и не сообщил бы о своих способностях.
Я начал с текущих показателей. Первый уровень Тактика давал четырнадцать единиц Фокуса. Анализ успел подняться до четвёртого уровня и при обычном применении забирал единицу, хотя длительная работа требовала больше. Метка приоритета оставалась на втором уровне и обходилась дешевле: одна единица на установку, затем расход мог увеличиться, если я долго удерживал её или переносил с одной цели на другую.
Я рассказал о первых приступах головной боли, усталости и неприятном давлении за глазами, которое появлялось после нескольких последовательных применений. Затем дошёл до вчерашних торговых документов: двенадцать потраченных единиц, расплывающиеся буквы, тошнота, вспышки боли и ощущение, будто череп набили горячей ватой. Ничего приукрашивать не стал.
Отдельно я объяснил, как применял Метку во время упражнений.
— Вчера у меня выросла Выносливость с трёх до четырёх. Сейчас Сила и Выносливость равны четырём, Ловкость — пяти.
Хорн удовлетворённо кивнул, словно прибавку получил он сам, а Варрен сделал короткую запись в блокноте.
— Результаты соответствуют тому, что я наблюдал, — сказал лекарь. — Руку, будь добр.
Инструменты Варрен оставил в сумке. Пальцы легли на мое запястье, и под кожей разлилось тонкое, почти невесомое тепло. Целительская энергия не продавливалась через каналы, как поток из испытательной сферы, а скользила вдоль них осторожным касанием. На несколько секунд возникло неприятное чувство, будто кто-то изнутри перебирает натянутые струны и каждую задевает ровно настолько, чтобы услышать звук.
Потом тепло исчезло. Варрен нахмурился, попросил вторую руку и повторил проверку, на этот раз медленнее. Его сосредоточенное недовольство постепенно сменялось удивлением, что обнадёживало и пугало одновременно: врачи редко удивлялись тому, что полностью укладывалось в норму.
— Свежих повреждений нет, как и следов прогрессирующего разрушения. Каналы по-прежнему узкие и слабые, проводимость крайне низкая, последствия срыва сохраняются, но использование классовых навыков, похоже, не ухудшило их состояние.
— Значит, класс для него безопасен? — спросил Эдвин о главном.
— Я сказал не это. Прямо сейчас я не нахожу критических изменений. Судя по всему, навыки расходуют преимущественно Фокус и нагружают разум, а не проталкивают большие объёмы энергии через основные каналы. Для Корбина это хорошая новость, однако головная боль, тошнота и нарушения зрения доказывают, что перегруз всё равно существует.
Раз мы подняли главную для меня тему, тянуть не имело смысла.
— Пока тело восстанавливается, я хочу развивать класс, — рубанул я. — Нужно рационально использовать время и Фокус, поэтому мне необходим доступ к учебному архиву, картам, учебным разборам и кристаллам памяти.
Эдвин не стал спорить и играть в готового к обсуждению и компромиссам отца.
— Нет, развивать класс ты будешь. Вчера ты довёл себя до сильной головной боли, головокружения и кто знает, до чего еще. Не думаю, что это стоит называть «рациональным использованием ресурсов».
Хорн невесело усмехнулся.
— Хороший Тактик должен уметь управлять людьми. Для начала попробуй справиться с самим собой, Корбин.
Отец подтянул к себе лист, набросал короткий список и протянул мне. Ага… Семь дней испытательного режима, никаких архивов, а материалы для занятий выберут он или Хорн, причём только из открытой учебной части. Коммерческие, родовые и действующие экспедиционные документы в список не входили (не очень-то и хотелось).
— А кристаллы памяти? — спросил я, уже понимая, каким будет ответ.
— Не раньше чем через два дня, — вмешался Варрен. — И только после повторного осмотра. Хорн будет присутствовать, я тоже, а запись… запись выберем учебную, без тяжёлого эмоционального воздействия.
— Пока Варрен не соберёт наблюдения, Фокус нельзя опускать ниже восьми, — продолжил Эдвин. — Одно занятие с применением навыков в день. И ты будешь вести журнал, где укажешь время, задачу, расход Фокуса, боль и остальные последствия. Через семь дней мы вернёмся к вопросу доступа.
Получалось, что доступ я получил, но совсем не тот, которого хотел: вместо свободного доступа к учебному архиву — прошедшие отбор бумаги, один контролируемый кристалл в неопределённом будущем и такой предел расхода, при котором две обычные проверки Анализом завершат дневную тренировку. Лист с условиями лежал передо мной, но эти «разрешения» казались насмешкой. Для того ли я раскрывался?
— Согласен? — спросил отец.
Я посмотрел на него, на Хорна и Варрена, пытаясь подобрать слова, которые не прозвучат жалобой обидевшегося подростка.
— Когда вы шли сюда, никто из вас не считал шаги и не прикидывал, хватит ли сил на обратную дорогу, — медленно сказал я. — Вы просто шагали и думали о каких-то иных делах. Для меня же с момента срыва испытания каждый длинный коридор превращается в борьбу со слабостью. На каждой лестнице я только и думаю, как переставить ногу и не навернуться со ступенек. За обычную прогулку я не пройду больше сотни шагов, и она обязательно закончится дрожью в ногах. Я чувствую себя деревянной марионеткой с плохо натянутыми нитями, понимаете? Нет, не понимаете. Но хотя бы представьте, что вы управляете своим телом с ловкостью годовалого ребенка.
Варрен перестал постукивать карандашом по блокноту. Эдвин и Хорн не отводили взгляда. А я продолжил:
— Я не могу в одночасье побороть свою слабость, более того — даже за неделю я вряд ли стану абсолютно нормальным. Но теперь у меня появилось то, что я МОГУ развивать. Результат применения моих навыков зависит не от ширины каналов и не от того, сколько раз я смогу поднять тренировочный меч. Практически каждое интенсивное занятие повышает мой навык. И теперь вы предлагаете ограничить мое обучение, в котором я, может, впервые в жизни делаю значительные успехи? Это моя отдушина!
Я вызвал показатели и посмотрел на знакомые цифры. Их никто больше не видел, но мне достаточно было знать, что они существуют. Цифры не утешали, не льстили и не говорили, что всё обязательно наладится; они просто показывали результат. Позавчера Выносливость равнялась трём, вчера поднялась до четырёх (не исключено, что благодаря «метке»!), и сегодня лестница уже не отнимала последние силы. Вчера утром Анализ находился на втором уровне, к вечеру дошёл до четвёртого. Вложенные усилия не растворились в усталости и чужих обещаниях, а остались со мной в виде двух новых уровней и единицы характеристики. Черт, я на деле стал сильнее!
Именно за это в прежнем мире любили игры с уровнями, именно поэтому люди здесь ценили собственные классы. Обычная жизнь редко сообщала, что ты стал лучше на одну целую единицу: можно было месяцами учиться, тренироваться и гадать, движешься ли вообще. Система отбрасывала сомнения. Сегодняшние десять единиц Фокуса давали возможности, которых вчера утром ещё не существовало. С такими доказательствами роста трудно было смириться с предложением тратить по шесть единиц Фокуса в день и считать это «полноценным обучением».
— Вчера я потратил почти весь Фокус и намерен тратить его каждый день. Я готов терпеть головную боль, потому что она показывает, что я становлюсь сильнее. Анализ за один день вырос дважды, и ни к какому критическому результату это не привело. Варрен только что подтвердил, что я восстанавливаюсь.
— Я подтвердил отсутствие свежих повреждений, — быстро поправил лекарь. — Это далеко не то же самое, что полная безопасность, Корбин.
— Зато это означает, что запрет строится на ПРЕДПОЛАГАЕМОМ риске, а вот мой прогресс вполне реален. Уверяю вас, господа, — обвел я взглядом всех присутствующих, — если вы отрежете меня от учебных материалов, я найду их сам. Я учитаюсь в сопли. Серьезно, я буду тренироваться и изучать материалы, пока не начну пускать слюни на страницы. Однако тогда вы вообще не узнаете, чем я занимаюсь и сколько Фокуса трачу. Может быть, всё-таки пересмотрим решение?
Хорн прищурился и посмотрел на меня с подозрением, в котором отчётливо проступало уважение.
— Ты сейчас не использовал один из своих маленьких тактических трюков? Уж больно складно заговорил.
Я невольно улыбнулся.
— Не использовал. Однако мой класс иногда просачивается в мысли, даже когда я сознательно не задействую навыки. С момента его получения я изменился.
Никого из присутствующих это не удивило. Хорн, Варрен и Эдвин сами обладали классами и наверняка ни единожды видели, как другие люди вместе со способностями приобретают новые привычки, интересы. Воин начинал оценивать расстояние до противника, Целитель замечал оттенок кожи и дыхание, а Тактик, судя по всему, мог превратить семейный спор в переговоры о доступе к ресурсам.
В кабинете стало тихо. И первым нарушил молчание Хорн: наставник раздраженно засопел и покосился на лист с условиями.
— Он прав в одном, господа: запрет его не остановит, только заставит тренироваться тайком. На это он способен, мы уже это знаем.
Варрен недовольно посмотрел на наставника, но возразить не смог. Эдвин медленно перевёл взгляд с него на меня.
— Угрожать нам нарушением правил было необязательно.
— Боюсь, отец, что это не угроза, а прогноз.
Эдвин явно не оценил последнее уточнение, но после короткой паузы всё же кивнул.
— Хорошо, давайте пересмотрим наше решение.
Следующие полчаса прошли куда тяжелее первого обсуждения. Добиться согласия на изменение плана обучения оказалось проще, когда они уже согласились. Варрен потребовал медицинского предела в занятиях, Хорн защищал возможность нормальной программы, отец последовательно вычёркнул всё, что могло открыть мне доступ к семейным делам.
В итоге ключей от закрытых хранилищ я не получил, зато мне разрешили ежедневно работать в открытой части учебного архива. Теперь не отец выбирал подходящие бумаги: я мог самостоятельно запрашивать карты, учебные разборы, старые отчёты, материалы по классам и завершённым экспедициям и все остальное, что хранилось в архиве. Семейные, коммерческие и действующие экспедиционные записи оставались недоступны. Это немного задевало мое любопытство, но всё равно превосходило прежнее предложение.
Варрен отказался от нижнего предела в восемь единиц и заменил его «контролируемой нагрузкой». Пока наблюдений было мало, нижней границей становились три единицы из четырнадцати. При нарушениях зрения, тошноте, дрожи или резком усилении боли занятие прекращалось независимо от остатка, а попытка скрыть симптом возвращала ограничения без новых переговоров (ну да, ограничат они меня, ага).
Первый кристалл памяти разрешили уже завтра, если сегодняшняя тренировка не покажет ухудшений. Журнал нагрузок оставался обязательным, но теперь служил не для получения разрешения на каждое применение навыка, а для определения настоящих пределов и скорости восстановления. Программу уже завтра составит Хорн, причём я могу участвовать в её подготовке и предлагать собственные задачи.
Эдвин переписал условия начисто, перечитал и положил перо рядом с листом.
— Первое можно провести сегодня, — предложил Хорн. — Начнём с десяти единиц Фокуса и посмотрим, как меняется твое состояние при контролируемом расходе. На выбор предлагаю карты, старые отчёты или любые учебные материалы, кроме кристаллов.
Варрен поднял палец, не позволив мне ответить раньше времени.
— Я остановлю занятие при первых опасных признаках, а не тогда, когда господин будущий великий Тактик согласится признать, что ему плохо.
Эдвин ждал моего решения. Перед глазами всё ещё висела открытая строка состояния.
Текущий Фокус: 10/14
— Я рад, что мы договорились, — кивнул я, старательно скрывая довольство. — Тогда предлагаю начать с Метки приоритета.
Хорн вопросительно поднял бровь, и я объяснил замысел. Навык, направленный на собственное тело, позволял лучше чувствовать положение суставов, напряжение мышц и ошибки движения. Он не прибавит мне Силы или Ловкости, зато поможет использовать всё, что уже имеется, а с моими характеристиками разбрасываться даже малой частью возможностей было непозволительной роскошью.
— Я предлагаю действовать следующим образом: Хорн покажет приём, я отмечу его Меткой, чтобы уловить движение целиком, а затем переношу Метку на себя и попробую повторить. Так мы одновременно проверим расход Фокуса и влияние навыка на мое тело.
Хорн охотно кивнул.
— Наконец-то проверим твой класс на чём-нибудь полезнее бухгалтерских бумаг. Я и не сомневался, что ты придумаешь способ тренировать тело при помощи навыка, который для этого не предназначен.
Я кивнул, хотя в исключительность собственного открытия не поверил. Наверняка кто-нибудь уже применял Метку так же, просто Хорн об этом не слышал. Кроме того, большинству Тактиков подобная хитрость могла быть попросту не нужна: память подсказывала, что среди получивших класс людей встречались чудовища, запоминавшие приём после трёх или четырёх повторений. Я даже припомнил пару восторженных газетных статей о юных бойцах, которые за месяц осваивали то, на что другим требовался год.
А еще в этом мире обычное владение оружием считалось только первой ступенью мастерства. Дальше начинали преобладать повышенные характеристики, усиление удара собственной энергией, позволявшее простым клинком пробивать кирпичную стену, защитные техники и многочисленные боевые способности. На их фоне умение правильно поставить ногу и правильно ударить деревянным мечом выглядело скучной основой, возней в манеже.
— Что ж, предлагаю незамедлительно посетить тренировочный зал, — поднялся я с кресла.

----------

Глава 8

Глава 8
До тренировочного зала мы добрались без спешки. Хорн шёл впереди, слегка замедляясь у лестниц, а Варрен держался рядом со мной.
Зал встретил нас прохладой, запахом дерева и того самого оружейного масла. Свет из высоких окон падал на каменные плиты, исчерченные тренировочными линиями, а у дальней стены ждали набитые соломой манекены и тяжёлый столб из мореного дуба, исполосованный ударами нескольких десятков Даллосов. Вдоль другой стены висели учебные мечи, копья с затупленными наконечниками и щиты с узором из вмятин.
Варрен заглянул в кабинет наставника и вернулся оттуда с широким креслом, которое поставил у стены. Сел, закинул ногу на ногу и приготовился смотреть за нами.
Хорн тем временем выбрал два учебных меча с длинными рукоятями. Более тяжёлый оставил себе, а мне протянул клинок полегче (хотя даже тот сразу оттянул кисть). Я сжал рукоять и почувствовал знакомую неловкость: оружие не было тяжёлым по меркам нормального ученика, но моё тело имело собственное мнение о понятии «тяжелое».
— Тебя несколько лет учили хвату, стойкам, шагам, верхним ударам и простейшим защитам, — начал Хорн. — Однако почти всё время ты оставался на базе. Парную отработку получал редко, до свободного боя доходило ещё реже. Последовательность движений ты знал, но собрать их в одно целое не мог: либо ноги работали отдельно от рук, либо после удара тебе приходилось заново искать равновесие. В общем, ошибок было много.
Он провёл носком сапога поперёк одной из линий, обозначая исходную позицию.
— Нормальное обучение идёт по таким ступеням: стойка и работа ног, затем основные положения оружия, простые удары с восстановлением, работа по неподвижной цели, медленная парная отработка, выбор действия против непредсказуемого ответа и только потом, заметь, свободный бой. Ты годами болтался между первыми четырьмя ступенями и иногда поднимался на пятую, если тело позволяло.
Звучало не слишком обнадёживающе, зато честно. Прежний Корбин знал названия движений и мог выполнить каждое отдельно, но стоило соединить шаг, поворот корпуса и удар, как все шло под откос.
Хорн решил продемонстрировать самый простой цельный приём: верхний диагональный удар с проходящим шагом и возвращением в стойку.
Он поставил левую ногу впереди и равномерно распределил вес между стопами. Клинок поднялся справа над плечом, не заваливаясь за спину. Затем правая нога должна была пройти вперёд и немного в сторону, бёдра и плечи — повернуться вместе, а деревянное лезвие — пересечь воображаемую линию от плеча противника к противоположному боку. После соприкосновения нельзя было падать вслед за оружием: клинок возвращался в готовое положение, а тело сохраняло равновесие и возможность продолжить движение.
— Не пытайся рубить сильно, — предупредил наставник. — Сначала правильная линия, равновесие и готовность двигаться дальше. Удар, после которого противник может спокойно стукнуть тебя по затылку, хорош только в театре.
Хорн занял позицию перед тренировочным столбом. Я сосредоточился на наставнике и наложил Метку.
Фокус: 10 → 9
Остальной зал словно отступил. Каменные плиты, стойки с оружием и кресло Варрена никуда не исчезли, но сделались бледным фоном, тогда как каждая мелочь в положении тела Хорна приобрела значение. Я чувствовал в реальной времени каждую его мышцу.
Движение распалось на детали, но не замедлилось, скорее я перестал терять промежутки между ними. Хорн не замахивался руками: толчок начинался от задней стопы, проходил через поворот бедра и только затем добирался до плеч. Правая нога касалась пола почти одновременно с клинком, причём шаг уходил чуть в сторону, позволяя наставнику атаковать и одновременно покидать линию возможного ответа. Голова оставалась на одной высоте, поэтому корпус не подпрыгивал и не проваливался.
Особенно странно выглядела работа кистями. Обычно ученик хватал меч покрепче, чтобы оружие не вылетело, и «душил» рукоять так, словно Отелло. Хорн держал пальцы свободно и сжимал их только в миг предполагаемого соприкосновения. После удара клинок не завис у пола: инерция выводила его в положение, из которого можно было закрыться или продолжить атаку.
Без Метки я увидел бы быстрый шаг и услышал свист деревянного клинка. Теперь приём напоминал чертёж, который развернули во времени и снабдили пояснениями, причём пояснения появлялись не словами, а уверенностью в том, какая часть движения порождает следующую.
Куцые обрывки памяти о прежних тренировках неожиданно начали сцепляться друг с другом. Раньше Корбин отдельно разучивал защиту от верхнего ответа, обратный диагональный удар и отход с линии, не понимая, почему Хорн каждый раз требует вернуть клинок именно в это положение. Теперь ответ оказался перед глазами: восстановление стойки не завершало приём, а предлагало несколько продолжений. Если противник отвечал сразу, клинок уже находился между ударом и головой; если отступал, проходящий шаг позволял продолжить давление; если смещался в сторону, вес оставался распределён так, чтобы и я сменил направление следующего удара. Я пока не умел выполнить ни одну из этих связок как следует, зато впервые видел не заученный удар, а развилку, на которой можно было выбрать следующий ход.
Я снял Метку с Хорна и направил её на себя.
Фокус: 9 → 8
Стопы, колени, таз, позвоночник, плечи и пальцы внезапно стали частями единого механизма. Если в обычном состоянии я ощущал тело как деревянную куклу, то теперь…
Я принял исходную стойку, поднял тренировочный клинок и начал движение.
Задняя стопа толкнула пол. Бедро начало поворот, плечи последовали за ним, не пытаясь обогнать, а правая нога прошла вперёд и коснулась камня именно тогда, когда клинок пересёк воображаемую линию от плеча противника к противоположному боку. Сильным удар не получился, потому что мои четыре единицы Силы не превратились в восемь от применения навыка. Зато деревянное лезвие коснулось кожаной накладки тренировочного столба под чистым углом и издало короткий сухой удар вместо привычного скользящего недоразумения.
Главное, что после удара я не завалился вперёд (как иногда делал Корбин), колено не ушло внутрь, плечи не поднялись к ушам: клинок четко и быстро вернулся в защитное положение. Тело было готово к следующей атаке. Раньше приём заканчивался, когда меч встречал цель, теперь удар оказался лишь серединой движения.
Хорн молчал. За годы тренировок Корбин выполнял этот удар сотни раз, и память прежнего владельца тела услужливо подсказывала, что настолько чистым и правильным он не получался ни разу.
Наставник подошёл к столбу, провёл большим пальцем по свежей отметине и посмотрел на мою переднюю ногу. Когда-то он чертил для Корбина мелом нужный угол стопы, заставлял выполнять удар по четырём отдельным счётам и привязывал к локтю ленту, чтобы та не позволяла совершить слишком широкий замах.
Теперь Метка за две единицы Фокуса сделала то, чего Хорн добивался годами. Это открытие восхищало наставника и, судя по лицу, немного оскорбляло. Он не торопился хвалить меня, но смотрел на отметину с выражением ремесленника, на глазах которого кто-то со словами «смотри, что могу» выточил из дерева золотой слиток.
Лишь через несколько секунд слабое тело предъявило счёт за успех. Левое бедро задрожало, дыхание участилось, а пальцы заныли.
Навык «Метка приоритета»: значительный прогресс.
Варрен уже поднялся с кресла. Лекарь подошёл, положил пальцы на моё запястье и несколько ударов сердца молча считал пульс.
— Ускорен, но остаётся ровным. Каналы спокойны. Потратил всего две единицы Фокуса?
— Именно, — ответил Хорн вместо меня, продолжая смотреть на столб. — И впервые в жизни он не боролся со своим телом во время удара. Всемилостивые, я… — он хотел сказать что-то, но не смог найти слова и закончил невпопад. — Я не знаю.
Наставник поднял деревянный меч и провёл им по прежней диагонали, уже без шага.
— Теперь давай начнем настоящее обучение. Метка позволила идеально повторить увиденное один раз, но нужно выяснить, сохранило ли тело хотя бы часть движения. Отдохни минуту, затем повтори без навыка, медленно и без цели. Если выйдет хотя бы наполовину так же чисто, как с меткой, значит мы нашли способ перестроить всю твою подготовку.
Текущий Фокус: 8/14
Пока дыхание успокаивалось, я по просьбе Хорна подробно пересказал всё, что увидел и ощутил: толчок задней стопы, поворот бедра, свободный хват, уход с линии, совпадение шага с ударом и, самое главное, восстановление позиции после соприкосновения. Наставник несколько раз уточнил детали, особенно те, которых обычный наблюдатель почти не замечал. Его интересовало, когда именно напрягаются пальцы, насколько разворачивается передняя стопа и в какой момент локти перестают вести клинок, позволяя инерции завершить работу. Похоже, он и сам не знал всех деталей и последовательности (да и нужны ли они ему были?).
— Значит, Метка показывает не только положение тела, но и выделяет последовательность передачи усилия. Это полезнее простого копирования внешней формы: красивую позу можно повторить и без понимания, а вот связать стопу с клинком значительно труднее.
Границы полезности навыка тоже были видны. Метка не укрепляла мышцы, не выбирала подходящий миг для удара и не сообщала, что сделает живой противник. Более того, простое копирование Хорна могло закрепить новую ошибку: наставник был выше, тяжелее и делал шаг, рассчитанный на собственную длину ног. Навык давал мне точную модель, но приспособить её к моему телу и связать с ответами противника всё равно предстояло на обычных тренировках.
В голове уже складывалась схема тренировок. Пока Метка действовала на мне, одно идеальное движение можно было повторить десять или пятнадцать раз, если хватит мышц. Основная активация обходилась в единицу Фокуса, а затем дополнительный расход возникал при переносе и длительном удержании. Если выполнить достаточно правильных повторений, тело рано или поздно запомнит путь и перестанет каждый раз искать его заново.
В крайнем случае можно было выжечь Фокус до нуля, зато вбить упражнение в мышечную память. Для здоровья эта идея годилась примерно так же хорошо, как предложение укреплять череп регулярными ударами о стену, зато польза для развития сомнений почти не вызывала. Варрен, разумеется, находился рядом именно затем, чтобы подобные озарения не успевали превратиться в расписание.
Если без Метки сейчас ничего не получится, каждый приём потребует нескольких этапов: наблюдение, точные повторы под навыком, попытка без него, поиск ошибки и новая серия. Даже в худшем случае я буду развиваться намного быстрее прежнего Корбина, который годами знал правильные движения, но не мог заставить тело им следовать.
Минута закончилась. Я встал на линию без Метки, и разница сразу ударила по уверенности. Никакой карты мышц, никакого ощущения идеально соединённых частей — только память о движении… и слабое тело.
Первое отличие проявилось ещё до удара: шаг получился короче, потому что без подсказки я инстинктивно берёг слабую ногу. Бёдра повернулись чуть позже, а пальцы сжали рукоять раньше необходимого, однако движение не рассыпалось. Стопа толкнула пол, корпус передал усилие плечам, и деревянный клинок прошёл почти по той же диагонали. По столбу я не бил — Хорн приказал повторить без цели, — но остановил оружие точно на продолжении прежней линии.
При восстановлении стойки возникла короткая заминка. Левое колено дрогнуло, клинок вернулся немного ближе к телу, чем следовало, а вес слишком охотно ушёл назад. Равновесие я всё же сохранил и мог сделать следующий шаг, не собирая себя заново по частям.
Хорн обошёл меня сбоку, оценивая положение стоп и плеч.
— Шаг на ладонь короче. Кисти закрепостил слишком рано, после удара чрезмерно увёл вес назад, — перечислил он. — Однако это лучший самостоятельный повтор, который я у тебя видел.
Ловкость: прогресс незначительный.
Даже эта строка вызвала почти неприличное удовольствие. Система не обещала повышения характеристики и не выдала чисел, зато подтвердила, что один правильный удар оставил во мне след. Небольшой, почти незаметный, но вполне настоящий.
Варрен снова проверил пульс и положил ладонь на плечо, прислушиваясь не то к каналам, не то к напряжению мышц.
— Физическая усталость растёт. Ничего опасного, однако десять или пятнадцать повторений подряд он сейчас не выдержит, с Меткой или без неё.
Хорн кивнул.
— Значит, тогда разделим обучение и укрепление. Один точный повтор под Меткой, один или два без неё, затем отдых и новый цикл. Не позволим уставшим мышцам заучивать ошибочные движения, иначе навык поможет нам быстрее закрепить недостатки.
Фокус оставался на восьми единицах из четырнадцати. Ноги уже чувствовали нагрузку, но до настоящего предела было далеко, и останавливаться после первого успеха казалось преступлением.
— Я хочу закрепить удар сейчас, — сказал я. — Буду стараться работать на качество, только правильные повторения. Если упражнение начнёт рассыпаться, или мышцы подведут меня, остановлюсь сам.
Хорн посмотрел на меня, затем на Варрена. Лекарь выглядел столь же недовольным, как и в кабинете отца, не больше.
— Пятнадцать минут отдыха, — решил наставник. — Потом ещё раз наблюдаешь медленное движение, выполняешь повтор под Меткой и один контрольный без неё.
Я сел на скамью, выпил воды и минут десять сидел, позволяя мышцам успокоиться. Дрожь постепенно ушла из бедра, дыхание выровнялось, а ноги, хотя и оставались тяжёлыми, снова могли удерживать правильную стойку. Наверное.
После отдыха Хорн встал на исходную линию и показал тот же удар медленно, останавливаясь в ключевых положениях. Я снова отметил его.
Фокус: 8 → 7
Теперь движение распалось на детали: наставник сознательно дал рассмотреть переходы между ними. Толчок стопы, начало поворота, перенос веса, выход колена, проведение клинка и возвращение в стойку выстроились в слитную цепь.
Я перенёс Метку на себя.
Первый повтор Хорн разбил на отдельные точки. Я проходил движение предельно медленно, задерживаясь в каждом положении, а Метка не позволяла колену отклониться даже на толщину пальца.
Пять повторов подряд получились куда плавнее. Не быстрее, а именно плавнее: отдельные фрагменты приема начали соединяться без малейших пауз, и мне больше не приходилось отдавать бедру, плечам и кистям три разных приказа. Метка держала последовательность целиком, превратив ее в слитное движение. Правда, фокус просел сразу на две единицы.
Фокус: 7 → 5
Затем я отключил навык.
— Не больше трёх раз, — предупредил Варрен. — Если движения станут хуже, остановишься, чтобы не поганить достигнутый результат.
Я намеренно сократил шаг, учитывая усталость. Задняя стопа толкнула слабее, но порядок сохранился: бедро повернулось раньше плеч, клинок прошёл по чистой диагонали, кисти остались свободными до нужного мгновения. Первый повтор потребовал внимания к каждой части, второй вышел увереннее, а на третьем левое колено в конечной позиции начало мелко дрожать. Сам удар при этом сохранил линию, и я сначала восстановил стойку, а уже затем опустил меч. Почти идеально.
Хорн немедленно забрал оружие, не позволив мне решить, что четвёртая попытка тоже никому не повредит.
— Похоже, и в самом деле закрепил, — признал он. — Полностью приём ты вряд ли освоил, но правильный шаблон движения появился. Завтра проверим, сохранился ли он без Метки, а затем перейдём к другим ударам и защитам.
Варрен указал на скамью у стены.
— Сейчас тебе лучше присесть и не тратить последние крохи сил на попытки выглядеть бодрым.
Спорить не имело смысла: ноги уже сами искали ближайшее место, где можно приземлиться и отдохнуть. Я сел, положил ладони на колени и подождал, пока дыхание окончательно выровняется. Головной боли не было, зрение оставалось ясным, а пять единиц Фокуса из четырнадцати означали, что мы остановились в двух шагах от согласованной границы.
Варрен провёл последнюю проверку, записал показатели в блокнот и наконец закрыл его.
— Ты справляешься, ухудшения я не вижу. Сегодня больше никаких занятий с навыками, а вечером сообщишь, если появится боль, тошнота или необычная сонливость. Завтра осмотрю тебя прежде, чем тебе разрешат воспользоваться кристаллом памяти.
Лекарь попрощался с Эдвином через слугу, которого встретил в коридоре, и покинул зал, унеся кресло обратно в кабинет Хорна. Наставник проводил его взглядом, дождался, пока дверь закроется, и повернулся ко мне.
— Могу подобрать какие-нибудь материалы из своей коллекции, если хочешь потратить еще три единицы фокуса с пользой. Есть разборы старых групповых сражений, несколько карт…
— У меня в комнате осталась тетрадь с разбором выхода неопытной команды за арку. Вы приносили её вместе с конспектом о слабом участнике в группе.
Хорн посмотрел на меня с недоумением.
— Тогда зачем было трепать нам нервы, если материалы для обучения у тебя уже есть?
— Потому что я отстоял доступ в учебный архив. Одна тетрадь поможет сегодня, а возможность выбирать материалы пригодится каждый день. Это немного разные вещи, наставник.
Хорн пожал плечами, но возражать не стал. Для человека, который только что предложил перестроить мою многолетнюю подготовку из-за двух удачных ударов, он на удивление легко принимал доводы о долгосрочной пользе.
Я же мысленно уже бродил между архивными полками. Следовало составить перечень доступных материалов и хотя бы понять, в какую сторону развивать Анализ. Пока я применил его к карте, затем к торговым документам и получил два совершенно разных набора связей. Оба пригодятся рано или поздно, но беспорядочная прокачка напоминала попытку выучить ремесло, каждый день меняя мастерскую. Если работать с одним типом сведений достаточно долго, навык начнёт давать больше информации, а выводы станут не только быстрыми, но и последовательными.
Карты учили видеть пространство, отчёты — причины и последствия, торговые документы — движение денег и чужие интересы. Нужно было выбрать направление хотя бы на несколько дней, сравнить результаты и понять, растёт ли Анализ от сложности задачи, количества найденных связей или простого расхода Фокуса.
Если посмотреть с этой стороны, то журнал, который требовал составлять Варрен, неожиданно превращался из средства надзора в полноценный отчёт об испытаниях.
Кроме того, в списке дел оставался настоящий бюллетень — не учебный листок с заранее подготовленным выводом, а материал, который можно отдать в печать и проверить на реальных читателях.
Но увы, и бюллетень, и прокачку в учебном архиве, и даже составление журнала для Варрена нужно было отложить. На первом месте стояла Мира, которой нужно было как можно быстрее рассказать о моем классе.

----------

Глава 9

Глава 9
На скамье я просидел ещё несколько минут, хотя дышал уже ровно и вполне мог подняться. Ноги гудели, особенно левое бедро, в котором после последнего повтора поселилась тяжёлая пульсация, но эта усталость почти радовала. Сегодня я не только вымотался, но и научился проводить удар от стопы до клинка, сохранил движение без Метки и получил подтверждение прогресса. Разница между двумя видами слабости была примерно такой же, как между пустым кошельком после ограбления и после удачной покупки: денег в обоих случаях не осталось, зато во втором хотя бы понятно, на что они ушли.
Хорошо бы после сегодняшней тренировки получить прирост к характеристике, это вообще какой-то сверхнаградой станет.
Надо поговорить с Мирой. Разговор с матерью и без того откладывался дольше, чем следовало… Но начать надо с Эдвина.
Я поднялся и направился к кабинету отца.
Эдвин за это время снова успел уйти в работу. На столе рядом пустыми чашками из-под кофе уже появилась новая папка, которой там не было перед нашим уходом. Эдвин поднял голову, сразу заметил мою осторожную походку, но комментировать её не стал.
— Как прошло занятие?
— Лучше, чем кто-либо из нас ожидал. Мы нашли способ применять Метку приоритета для обучения движениям: сначала я отмечаю Хорна и вижу, как устроен приём, затем переношу навык на себя и повторяю его с правильной последовательностью. Выходит приемлемо.
— Хорошо. Хорн расскажет подробнее, — в его голосе не появилось удивления, хотя перо он всё-таки поместил в подставку. — Варрен уже успел сообщить, что ты не нарушил договорённость и не довёл себя до обморока. Полагаю, что твои навыки действительно безопасны.
Я кивнул, опустился в кресло и вытянул левую ногу чуть вперёд.
— Я хочу сегодня поговорить с мамой, как мы и договаривались, при тебе. Только предлагаю сделать это не здесь.
Эдвин чуть шевельнул бровью.
— И какое место ты считаешь подходящим для семейного разговора, который не следует слышать посторонним?
— Лучше всего подойдёт кондитерский дом Валье. Возьмём отдельный салон, пообедаем и заодно покажемся обществу. После слухов о моём срыве семейный выезд пойдёт Дому на пользу, а мама получит возможность провести время с нами.
Предложение пришло мне в голову ещё по дороге из тренировочного зала, но окончательно сложилось только сейчас. Кондительский дом был достаточно дорогим и закрытым заведением, чтобы в отдельном салоне нам действительно никто не помешал и не подслушал наш разговор. Мира получит выход в свет, а мы проведем сложный разговор проходил вне дома, где сама обстановка легко возвращает мать к тревоге последних дней. Вдобавок окружающие увидят наследника Даллосов живым, одетым и способным передвигаться без лекаря за плечом. Одна поездка решит сразу несколько задач (внутренний Тактик довольно заурчал).
Отец перевёл взгляд на раскрытую папку и с явным сожалением закрыл её.
— Я намеревался поработать до обеда, а после него заняться письмами из Арочного квартала. Дел за последние дни меньше не стало, знаешь ли… Впрочем, ты прав: я давно никуда не выбирался вместе с Мирой, а публичное появление сейчас куда полезнее ещё одного часа, проведенного над бумагами.
Он помолчал и добавил чуть жёстче:
— Надеюсь, ты понимаешь, что о твоем классе мы не заговорим, пока не останемся втроём и пока помещение не проверят. Даже отдельные салоны иногда обладают удивительно хорошей акустикой, знаешь ли.
Эдвин позвонил в небольшой серебряный колокольчик. Марсден появился сразу.
— Распорядись заказать синий салон у Валье, соседние кабинеты также пусть оставят свободными. Проверьте прислугу и отправьте кого-нибудь вперёд осмотреть помещения. Карету подать через полчаса.
— Будет исполнено, милорд, — ответил управляющий, не задав ни одного вопроса о внезапности решения, наличии свободного салона или стоимости удовольствия снять сразу три помещения.
Когда дверь закрылась, отец снова посмотрел на меня.
— Пожалуй, если бы ты не предложил мне выбраться из дома, завтра я бы устроил поездку сам. Слухи уже расходятся по Домам. Одни утверждают, что ты прикован к постели, другие ссылаются на Варрена и уверяют, будто тебе запретили любые занятия до конца сезона. Пусть сплетники увидят своими глазами, что ты выходишь в город.
— А если заодно увидят, как я с трудом выбираюсь из кареты?
Отец дернул плечом.
— Тогда увидят слабого наследника, а не умирающего мальчика, которого семья прячет за закрытыми дверьми… Не пытайся изображать полное здоровье, Корбин, достаточно если ты не упадешь на глазах у публики.
Миру я нашёл в малой гостиной возле окна. Перед ней лежали письма, список домашних расходов и чашка давно остывшего чая. Соседнее кресло занимала брошенная вышивка Элины.
Мать сразу отложила бумаги. Её взгляд привычно прошёл по моему лицу, плечам, рукам и ногам, отмечая усталость после тренировки, более осторожный шаг и, вероятно, десяток признаков близкой смерти, недоступных даже целителю.
— Милый, ты уже закончил с тренировками? Как всё прошло? Варрен не обнаружил ухудшений?
— Ухудшений нет… Я пришёл пригласить тебя на обед, мам.
Мира моргнула и на мгновение посмотрела на меня с недоверием, будто приглашение предназначалось кому-то за её спиной.
— Ты приглашаешь именно меня?
— Я приглашаю тебя и отца. Мы поедем к Валье, отдельный салон уже заказывают. Если ты не против, конечно.
Ее лицо озарила такая искренняя и чистая радость, что мне стало немного неуютно. За последние дни мы действительно почти не проводили времени вместе. Рядом со мной постоянно находились Хорн, Варрен, Эдвин, Элина или кто-нибудь из слуг, а в оставшиеся часы дверь комнаты была закрыта. Мира изо всех сил соблюдала новые границы и не проверяла каждые полчаса, продолжаю ли я дышать, не бьюсь ли в корчах, однако я боялся представить цену этой выдержки.
Память Корбина услужливо добавила, что прежде мать сама предлагала подобные выезды, а он если и соглашался, то с видом мученика, которого вынуждают пожертвовать половиной дня ради чашки шоколада и нескольких пирожных. Теперь приглашение исходило от меня, и Мира радовалась, как ребенок. Обычное приглашение на обед оказалось для неё событием (и, пожалуй, это говорило обо мне не слишком хорошо).
— Разумеется, я поеду, милый! — проворковала она и тут же добавила. — Только ты уверен, что после занятия не слишком устал? Мы можем пообедать дома или попросить Валье прислать всё необходимое сюда.
По тому, как Мира набрала воздух для следующего предложения, я понял, что за первым безопасным вариантом уже выстроились ещё три. Домашний обед мог переместиться в мою комнату, а при достаточном старании мать наверняка убедила бы управляющего Валье доставить вместе с пирожными повара, мебель салона и даже кухню.
— Я хочу выехать в город, мам.
Она осеклась и медленно кивнула.
— Тогда я буду готова через полчаса.
Мира встала, подошла ближе и уже подняла руку (собиралась проверить мой лоб?). В последний момент она вспомнила о наших договорённостях и вместо этого поправила немного сбившийся воротник. Движение получилось привычным, пальцы задержались на ткани всего на мгновение, но я всё равно заметил усилие, с которым она удержалась от дальнейшего осмотра.
— Я рада, что ты чувствуешь себя лучше, Корбин, — тихо произнесла мать.
Томас помог выбрать одежду, подходящую для публичного семейного обеда: тёмный сюртук, серый жилет, чистую рубашку и перчатки. Никакой траурной чёрной тяжести, какую предпочитал прежний Корбин, но и ничего яркого. На лацкане появилась небольшая серебряная булавка с гербом Даллосов.
Самостоятельное одевание после тренировки превратилось бы в отдельную проверку Выносливости, поэтому я не стал отказываться от помощи лакея. Томас застегнул неудобные пуговицы, поправил манжеты и отступил, оценивая результат с профессиональным вниманием.
Из зеркала на меня смотрел худой, бледноватый подросток из старого Дома. Здоровым он пока не выглядел, но и немедленно нести его обратно в постель не требовалось. Серый жилет скрывал излишнюю худобу, сюртук хорошо держал линию плеч, а серебряная булавка напоминала, что у этого болезненного мальчика есть еще и статус.
Родители уже ждали внизу. Эдвин оделся строго и почти буднично (хотя его «будничный» сюртук сидел так, как на Земле сидели вещи, заказанные в дорогущих фирмах и подшитые по фигуре). Мира выбрала синее платье с глубоким декольте, серебряные серьги и небольшую шляпу с тёмными перьями. Рядом с ней отец выглядел ещё сдержаннее, но вместе они выглядели классно и даже гармонично.
Двери особняка открылись. Семейная карета ждала во дворе. Для Корбина она была обычной вещью: он ездил в ней с детства, смотрел в те же окна и, вероятно, обращал на устройство экипажа не больше внимания, чем человек с Земли на салон вызванного такси. Для меня же это была первая настоящая поездка в карете, поэтому приходилось старательно играть равнодушие.
Снаружи экипаж выглядел сдержанно: чёрный лак на всей поверхности кареты, серебряная окантовка и небольшой герб Даллосов на дверце. Ни позолоты, ни статуй предков на крыше, ни кучера в мундире, способном ослепить встречных блеском пуговиц. Роскошь проявлялась иначе — в безупречно подогнанных деталях, в одинаковых тёмно-гнедых лошадях, начищенной упряжи и лакее, который спрыгнул с козел и открыл дверцу прежде, чем мы успели к ней подойти.
Внутри богатство выражалось сильнее. Сиденья были обиты густым тёмно-зелёным бархатом, стены затянуты узорчатым дамастом, под которым чувствовалась мягкая набивка (не удержался, потрогал), а на окнах висели тяжёлые шёлковые занавески. Ручки и крючки сделали из серебрёной бронзы, на полу лежал толстый ковёр, а под ногами уже стояла обитая кожей грелка с горячим кирпичом. Ни одна деталь не кричала о цене, но я уверен, каждая просто стоила больше, чем обычная семья в этом городе могла потратить за год.
Я провёл ладонью по бархату сидения, сделав вид, будто усаживаюсь удобнее, и впервые в полной мере почувствовал масштаб положения, доставшегося вместе с чужим телом.
Дом Даллосов означал не только сорок комнат, архивы, слуг и фамильный герб. Он позволял за полчаса подать экипаж, занять три закрытых салона в одном из лучших заведений города и ни разу не поинтересоваться о ценах. Корбин вырос внутри этой системы и воспринимал её как естественную часть мира, подобно тому, как не замечал воздуха вокруг себя. Я же пока невольно подсчитывал каждое проявление власти и всё отчётливее понимал, что двенадцать тысяч золотых, казавшиеся чудовищной суммой, для Дома были не невозможностью, а задачей. Тяжёлой, опасной для счетов и требующей объяснений, но всё-таки задачей.
Так почему.?
Карета тронулась почти без рывка. Сначала за окном потянулся верхний квартал: высокие серые фасады, чугунные ограды, широкие ступени и деревья за кирпичными стенами. После недавнего дождя камень потемнел, в лужах на брусчатке дрожали отражения домов, а колёса встречных экипажей оставляли длинные мокрые полосы на брусчатке.
Я смотрел во все глаза, стараясь не вертеть головой, хотя рассмотреть желал все и сразу. Лонбрайдж из памяти Корбина достался мне отдельными кусками: дорога до лицея, дома знакомых семей, несколько магазинов и виденный издали Арочный квартал, но только теперь город впервые складывался для меня в единое пространство.
К верхнему кварталу примыкали деловые улицы. Вывески становились крупнее, дома — уже, движение — плотнее, а к запаху мокрого камня добавлялся запах каменного угля, кофе, конского навоза и речной сырости. По тротуарам шагали приказчики с папками, посыльные, женщины с корзинами и рабочие в грубых куртках. Газовые фонари ещё не зажгли, поэтому их чёрные столбы стояли вдоль обочины, похожие на черные спички.
Мира несколько раз называла знакомые здания и однажды спросила, не дует ли мне от окна. Ответил, что всё в порядке.
На перекрёстке экипаж замедлился. Возле стены сидел пьяный мужчина в разорванном пальто, один его башмак был перевязан бечёвкой, а подбородок опустился на грудь так низко, что со стороны нельзя было понять, спит он или потерял сознание. Чуть дальше шли трое матросов — не живописные морские волки из приключенческих книг, а усталые люди с испитыми лицами, красными руками и одеждой, пропитанной солью, дымом и дешёвым пивом. Один кашлял глубоко, с надрывом, и прохожие заранее освобождали ему дорогу.
Увидел мальчишку в слишком большой куртке — он разгружал ящики с повозки. Парень был младше Элины и двигался скупо, экономя силы — взрослый навык, который дети изучают не от хорошей жизни.
Карета Даллосов проехала мимо — тёплая, мягкая, защищённая от дождя, шума и большей части неприятных запахов. Я мог увидеть этих несчастных людей через стекло, посочувствовать им, а затем откинуться на бархатное сиденье и поставить ноги на грелку.
Прежний Корбин родился внутри подобной роскоши и видел главным образом клетку: обязанности члена Дома, оговоренную помолвку, чужие ожидания и расписанную заранее жизнь. Всё это никуда не исчезло, однако малец не видел крепости вокруг своей клетки.
Мне действительно повезло оказаться Корбином Даллосом. И дело было не столько в бархате или горячем кирпиче под ногами, сколько в самой природе моих несчастий. Даже будучи слабым, я все еще мог рассчитывать на семейные деньги и врачебное внимание. Мальчику у повозки такая же дрожь в ногах, как у меня, вероятно, стоила бы заработка, а может, и еды. Осознание своего счастья не делало приятнее семейные ограничения и не отменяло желания спорить за доступ к архиву, тренировкам и отстаивать собственное будущее, зато напоминало, из какой позиции я веду этот торг, и чего я избежал.
Кондитерский дом Валье находился на тихой улице возле театральной площади. На фасаде не было яркой вывески, меню или нарисованных пирожных; только имя «Валье», выведенное золотыми буквами на тёмном стекле. Случайного посетителя сюда, вероятно, не прогонят отсюда палками, но случайные посетители вряд ли вообще осмелятся заглянуть за такую дверь.
У входа дежурили швейцар и двое лакеев. Они узнали герб на карете и бросились к ней ещё до остановки: стоило ей замереть, как один распахнул дверцу, второй установил дополнительную ступеньку.
На противоположной стороне улицы замедлились трое прохожих. Кто-то узнал Эдвина, кто-то заметил Миру, а затем взгляды переместились на меня и задержались чуть дольше. Я выпрямился настолько, насколько позволяли мышцы, спокойно принял руку лакея и перенёс вес на левую ногу.
Черт…
Колено немедленно дрогнуло, мостовая качнулась ближе, а ладонь Эдвина оказалась под моим локтем раньше, чем Мира успела шагнуть вперёд. Отец не схватил меня и не потянул вверх, а лишь незаметно для остальных дал опору, которой хватило, чтобы самому восстановить равновесие и закончить движение. Со стороны это вполне могло выглядеть как обычная помощь при выходе из экипажа; по спокойному выражению лица матери я понял, что именно так случившееся и будет выглядеть во всех пересказах.
Пусть смотрят сколько угодно. Наследник Даллосов не лежал без сознания, не скрываетсяся в семейном доме и не нуждается в лекаре, чтобы пересечь тротуар. Он приехал обедать с родителями, а осторожный шаг после болезни только делал картину правдоподобнее. Слишком бодрая походка могла породить слухи о притворстве, чудесном исцелении или подмене… Хотя они и сейчас могут выдумать что-нибудь интересное.
Внутри кондитерского дома Валье роскошь становилась почти неприличной. Пол выложен белым и серым камнем, стены украшены зеркалами и тонкими наравийскими гравюрами, а под потолком горят артефактные светильники в хрустальных плафонах. В воздухе смешивались запахи шоколада, ванили, кофе и свежей выпечки.
Управляющий встретил нас лично, поклонился Эдвину и сообщил, что синий салон подготовлен, а соседние помещения согласно пожеланию остаются свободными.
Марсден ждал у лестницы. Лакей едва заметно кивнул отцу, подтверждая, что комнаты проверены.
Нас провели через общую гостиную, где за столиками сидели люди высшего света. Некоторых память Корбина узнавала и подбрасывала мне смутные вспышки узнавания: вдова из старого Дома, член торговой комиссии, двое офицеров Арочного квартала… Некоторые люди приветствовали Эдвина, Мира отвечала безупречной светской улыбкой, а я ловил направленные взгляды и вежливо кивал тем, чьи имена успевала подсказать память. Публичная часть выезда работала именно так, как мы рассчитывали. Уже к вечеру по верхнему кварталу разойдётся новость: Корбин Даллос бледен, осторожен в движениях, но ходит! Самостоятельно ходит! И не под себя, а по кондитерским домам!
Синий салон оказался больше малой гостиной в некоторых обычных домах. Стены обтянули синей (вот не ожидал) тканью, в камине горел ровный огонь, у окна стоял диван, а круглый стол покрывала белоснежная скатерть. Серебряные приборы несли герб Валье, фарфор казался невесомым на вид, даже сахар полагалось брать щипцами из резного серебра. Цен в меню не было — в настолько дорогих заведениях на цены не обращали внимания.
Нам подали лёгкий мясной пирог, печёные овощи, свежий хлеб, чай и поднос миниатюрных пирожных, каждое из которых выглядело результатом долгой работы мастера, посвятившего жизнь изготовлению десертов.
Слуга разлил чай и бесшумно удалился. Отец лично проверил дверь, затем прислушался к стене со стороны соседнего кабинета, хотя Марсден уже осмотрел всё до нас. Сам управляющий остался в небольшом «предбаннике» снаружи. Только после этого Эдвин вернулся к столу, и обычный семейный обед окончательно приобрёл вид переговоров, замаскированных выпечкой.
Физическая усталость после тренировки никуда не исчезла, зато дорога дала ногам отдохнуть. Левое бедро продолжало ныть, но уже не дрожало, а Фокус оставался на пяти единицах из четырнадцати. Для разговора с матерью этого должно хватить с избытком (если мне вообще понадобится применять навык).
Мира посмотрела сначала на мужа, затем на меня. Семейный выезд действительно радовал её, однако пустой соседний салон, Марсден за дверью и непривычная серьёзность Эдвина не оставляли сомнений: приехали мы не только ради пирожных.
Мира медленно поставила чашку на блюдце, сохраняя спокойствие, но пальцы, отпустив тонкую ручку, нервно царапнули воздух.
— Собраться здесь предложил Корбин, — сказал отец. — Поэтому и объяснять будет он.
Мать перевела взгляд на меня. В нём уже появилась тревога, но она не закидала меня тысячей вопросов и не потребовала позвать лекаря. За последние дни Мира научилась держать минимальную дистанцию, и теперь настала моя очередь не злоупотреблять ее усилиями.
— Я слушаю тебя, милый.
Я положил ладони на край стола, на мгновение посмотрел на серебряную булавку с гербом Даллосов и начал подбирать слова.

----------

Глава 10

Глава 10
За предыдущие четверть часа Мира успела расслабиться: попробовала мясной пирог, похвалила чай и рассказала, что утром Элина поссорилась с наставницей по вышивке. Вместо положенных по узору белых лилий сестра украсила край салфетки маленьким зубастым драконом, а когда госпожа Лейвен потребовала распороть работу, заявила, что цветы здесь неуместны.
Время и место для признания было выбрано идеально. Однако, когда наступил тот самый момент, признаваться вдруг расхотелось.
Я не стал начинать со слова «Арка», рассказывать о возможном боевом применении навыков или выдавать новость одним предложением. С матерью требовалась другая последовательность: сначала здоровье, затем само событие и лишь потом последствия. По крайней мере, именно такой порядок выглядел разумным, пока я заговорил.
— Мам, сначала самое важное: мне с каждым днём становится лучше. Сегодня Варрен осмотрел меня и не обнаружил новых повреждений каналов, а после занятия провёл ещё одну проверку. Я уверенно восстанавливаюсь, однако… однако после срыва случилось кое-что ещё.
Улыбка Миры выцвела. Она выпрямилась и осторожно спросила:
— И что же именно случилось?
— Это не болезнь и не новое повреждение, — сразу убрал я самое негативное. — Наоборот, новость хорошая.
Я выдержал паузу, позволяя ей подготовиться, и понял, что никакая подготовка не сделает следующую фразу обычной.
— После срыва у меня появилась Система, и я получил класс.
Для любого другого наследника старого Дома известие о классе стало бы поводом открыть лучшее вино и начать подсчитывать новые возможности. Отец того мальчугана с улицы заказал бы шлюх, если бы у него имелись на них деньги. Проблема заключалась разве что в сроках: обычно класс получали более взрослые люди, уже за аркой. Там, по ту сторону перехода, у них перед глазами появлялись окна с выбором классов. Я ещё не прошёл отбор и ни разу не пересекал Арку, но Система почему-то решила не ждать положенного порядка.
Мира несколько мгновений не шевелилась. Только пальцы на ручке чашки сжались сильнее, а с лица медленно ушла краска. Я рассчитывал на потрясение, затем на облегчение и, возможно, на осторожную радость, но последовательность сразу нарушилась: пришло только потрясение. Мать не бросилась обнимать меня, не спросила, насколько редким оказался класс, и даже не посмотрела на Эдвина. Несколько ударов сердца она просто сидела, словно любое движение могло подтвердить, что услышанное действительно произошло.
— Какой класс ты получил.? — спросила она почти шёпотом.
— «Тактик».
Я продолжил прежде, чем название успело породить слишком яркие картины с полями сражений, кровью и знаменами. Объяснил, что Тактик не относится к классам переднего строя и не требует от меня лично размахивать мечом среди противников. Основные способности связаны с анализом сведений, вниманием, планированием, выделением главного и максимально эффективным управлением доступными силами. Навыки не проталкивают через слабые каналы мощные потоки энергии, Варрен уже проверил их воздействие и не обнаружил свежих повреждений. Хорн согласился выстроить постепенную программу занятий, Эдвин открыл мне доступ к учебным материалам, а сегодняшний опыт с Меткой показал, что класс способен помогать даже в восстановлении движений. Я рассказываю всё сам именно потому, что не хочу больше плодить тайны внутри семьи и заставлять её узнавать важные вещи случайно.
Пока что слова выстраивались в правильном порядке. Я заранее выбрал последовательность, убрал всё, что могло напугать мать без необходимости и оставил достаточно подробностей, чтобы признание не выглядело пустой попыткой успокоить. Проблема заключалась в том, что Мира слушала не ученика, получившего полезный класс, не человека с улицы: она слышала сына, который едва не умер, после чего несколько дней скрывал ещё одно последствие срыва испытания.
Страх глушил мои объяснения. Губы Миры выцвели. Чашку мать подняла зачем-то, а потом снова осторожно поставила на блюдце, звякнувшее фарфором. Её взгляд метнулся к Эдвину, задержался на спокойном лице мужа, и в эту секунду мать поняла то, о чём я ещё не успел сказать.
— После срыва, — медленно произнесла она. — Ты получил класс после того, как едва не умер?
— Мира, позволь ему закончить, — начал отец.
— Я разговариваю с сыном, Эдвин.
Голос оставался тихим, но я не представлял, сколько сил ей требовалось, чтобы сохранить это спокойствие. На последнем слове дыхание всё-таки перехватило, и Мира минуту прятала лицо в ладонях и успокаивалась, прежде чем продолжить:
— Ты сказал, что Варрен не обнаружил ничего критического. Он прямо подтвердил, что навыки безопасны и не причиняют тебе боли? И как давно ТЫ знаешь об этом? — Она повернулась к отцу, не дожидаясь моего ответа. — Как давно знаешь ТЫ?
Ответ уже содержался в моём объяснении, однако Мира всё равно задала вопрос. Возможно, она надеялась услышать, что речь идёт о нескольких часах, а не о днях, и семейный порядок был нарушен совсем ненадолго.
— Корбин рассказал мне вчера, — ответил Эдвин. — Хорн и Варрен узнали сегодня утром. Мы не собирались скрывать это от тебя, поэтому мы и беседуем здесь.
— Но от меня он скрывал с самого начала…
На этот раз голос матери дрогнул, зазвенел и истончился. Мира смотрела на меня без злости; в её глазах были страх, боль и растерянность человека, который внезапно обнаружил опасность уже внутри дома, рядом с сыном, пока считал, что защищает его от всего внешнего мира. На ресницах выступили слёзы, однако мать даже не попыталась их вытереть. Она не позвала слуг, не потребовала немедленно возвращаться и не приказала запереть учебный зал. Отдельный салон, присутствие Эдвина и мой осторожный тон удержали разговор от катастрофы, но показать, что класс — это достижение, не смогли.
Мира протянула руку через стол и остановила ладонь на середине, будто не решила, имеет ли право касаться меня после того, как я сам отгородился от неё тайной.
— Корбин, детка, как же так.? Ты же обещал делиться важным, когда я пообещала не контролировать тебя!
Я дотянулся до её руки и сжал холодную ладонь, которая тысячи раз успокаивающе держала мою.
— Скажи мне правду, Корбин! Сколько раз ты уже применял навыки и почему вдруг Варрен решил проверить, не разрушают ли они твои энергоканалы? Тебе было больно?
После прямого вопроса снова заворачивать правду в успокаивающие слова было бы бесполезно и столь же оскорбительно, как сюсюкаться с тяжелобольным.
— Навыки я применял много раз. Анализировал карту, записи, торговые документы и учебный кристалл во время испытания, с которого всё началось. Анализ расходует Фокус: у меня четырнадцать единиц полного запаса, и каждая серьёзная работа забирает часть. При чрезмерной нагрузке начинает болеть голова, становится трудно удерживать мысли, буквы могут расплываться, а руки дрожат.
Мира слушала неподвижно, и её пальцы в моей ладони оставались холодными. Я рассказал о вчерашнем дне без попытки заменить числа общими словами: начал с полным запасом, несколько раз возвращался к документам и остановился только на двух единицах из четырнадцати. К тому времени виски сдавливало болью, мысли расползались, руки дрожали, а строки на странице переставали держать форму. После сна плохое состояние прошло и Варрен не нашёл никакого негативного влияния.
— Значит, ты не остановился даже когда появилась боль… — прошептала мать.
Пожалуй, стоит показать часть своего нового характера.
— Я не считаю, что нужно прекращать любое действие из-за боли или неудобства, — спокойно сказал я. — Если останавливаться после каждой разбитой коленки и ждать полного заживления, далеко не уйдёшь. Иногда приходится терпеть, чтобы получить результат.
— Человек с разбитой коленкой видит кровь и понимает, что произошло, — тихо ответила она. — Ты же продолжал работу, пока переставал видеть буквы. Пожалуйста, не называй это одним и тем же только потому, что в обоих случаях может быть больно.
Сходу подобрать безупречные аргументы не получилось, поэтому я перешёл к сегодняшнему занятию. О Метке говорить было легче: она расходовала значительно меньше Фокуса и пока ни разу не вызывала головной боли. Я рассказал, что сегодня смог точно увидеть движение Хорна, повторить его, а затем частично сохранить без поддержки навыка.
— Я действительно развиваюсь, мама. Не в каком-то отдалённом будущем, когда тело однажды каким-то чудом станет здоровым, а сейчас. Я не стану обещать, что навыки мне никогда не повредят, я не могу посмотреть в будущее, но именно поэтому теперь всё проверяется вместе с Варреном и Хорном. Лекарь при всей своей исключительной… внимательности не сумел обнаружить, что навыки вредят каналам. Если бы нашёл хотя бы один признак, занятие сегодня не состоялось бы.
Слово «мнительность» я предусмотрительно не стал говорить при матери. Называть Варрена чрезмерно подозрительным в разговоре с параноидальной матерью? Ну, такое.
Правда всё равно не успокоила Миру, зато не позволила страху заполнить неизвестность собственными картинами. Теперь она хотя бы боялась того, что действительно происходило, а не десятка способов мгновенной смерти, которые могла придумать за время молчания.
Мать накрыла мою ладонь второй ладонью. Её пальцы всё ещё оставались холодными.
— Ты довёл себя до состояния, когда не мог нормально видеть, а потом проспал почти до одиннадцати. А сегодня ты снова начал пользоваться этим же навыком.
— Сегодня он применял Метку, — уточнил Эдвин. — Она действует иначе, и Варрен контролировал всё занятие.
— Я понимаю разницу, Эдвин.
Мира перевела взгляд на меня и медленно провела большим пальцем по тыльной стороне моей ладони, словно проверяя, что рука ее сына остаётся тёплой и настоящей.
— Я верю, что сейчас ты рассказал правду. Однако я не верю, что ты вовремя остановишься, если рядом никого не будет. Обратное ты доказал вчера.
Возражений у меня нашлось достаточно, но ни одно не меняло главного: вчера я действительно продолжал работу после того, как разумные пределы остались позади. Можно было объяснить это отсутствием данных, первым настоящим ощущением роста или желанием исследовать новый класс, однако красивое название причины не превращало плохое решение в хорошее.
— Я не потребую, чтобы ты отказался от класса, даже если бы подобное вообще было возможно, — продолжила Мира после долгой паузы. Эти слова дались ей тяжелее, чем любой запрет. — Но я хочу сама поговорить с Варреном и видеть журнал нагрузок, который ты пообещал вести. Ещё я прошу тебя пообещать одну вещь: пока лекарь не определит безопасные пределы, не применяй навыки в одиночестве. Пусть рядом находится Хорн, Варрен, отец или хотя бы взрослый человек, который знает, что происходит, и сможет позвать помощь.
Эдвин пока не вмешивался в разговор. Мира не требовала запереть архив, отобрать учебные материалы или каким-то невозможным способом лишить меня класса, поэтому по меркам последних дней предложение выглядело разумным. Слабое место скрывалось в единственном слове: под «навыками» можно было понимать подробный Анализ, секундную Метку и первое испытание какой-нибудь новой способности. Если согласиться без уточнений, любое расхождение позже превратится не в спор о значении слов, а в обвинение в нарушенном обещании.
Мира сильнее сжала мою руку.
— Ты можешь пообещать мне это, Корбин?
Я не ответил сразу, и в её взгляде немедленно появилась знакомая тревога. Для матери пауза сейчас звучала как подготовка к отказу.
— Я не возражаю против временного наблюдения, но сначала нам нужно точно определить, что именно я обещаю.
Мира медленно освободила мою руку и откинулась на спинку кресла.
— Я не пытаюсь найти лазейку, мам. Если сейчас дать обещание, которое каждый из нас понимает по-своему, мы неизбежно поссоримся позже. Для тебя слова «не использовать навыки одному» могут означать любое обращение к классу. Для меня — только опасную нагрузку. Потом я применю Метку, чтобы пройти по лестнице, ты узнаешь об этом и решишь, что я солгал, хотя я буду уверен, что не нарушил договорённость.
Эдвин едва заметно прикрыл глаза, соглашаясь с доводом. Я перечислил остальные подводные камни. Некоторые проявления класса могли возникать сами, без сознательного решения. Новые способности нельзя заранее признать безопасными или опасными, поэтому для них действительно требовалась отдельная проверка. Наконец, у временного ограничения должны существовать временные рамки, иначе мать может попробовать переносить решение о прекращении занятий под присмотром снова и снова, не нарушая ни одной буквы соглашения.
— Я согласен не работать в одиночку с кристаллами и новыми навыками. Согласен до восстановления не проводить подробный Анализ объёмных материалов без Хорна или Варрена, прекращать работу при сильной боли, при нарушении зрения, тошноте или дрожи и не опускать Фокус ниже предела, установленного лекарем. Но я не могу обещать, что вообще не прикоснусь к классу, если рядом нет никого взрослого.
Мира слушала и я видел, как каждое исключение превращалось для нее в ещё одну дверь, через которую опасность могла добраться до ее драгоценного сына.
— Что касается журнала, я не против показывать тебе записи.
По выражению лица матери стало понятно, что перечисление разумных условий не приблизило нас к согласию. Я защищал границы так, словно речь шла об очередном договоре, а Мира продолжала видеть мальчика, который лежал без сознания и мог больше не открыть глаза. Логика работала с последствиями страха, не касаясь его причины.
Если я хотел убедить ее, следовало шагнуть дальше.
— Я понимаю, почему ты боишься за меня, — сказал я осторожно. — Когда я упал во время испытания, ты испугалась не только нового ухудшения. Ты уже однажды пережила то, что ни один родитель не должен переживать, и могла решить, что всё начинается снова.
Память Корбина вернула день, о котором в семье никогда не говорили прямо. Раз в году Мира относила в семейную часовню маленький венок из белых цветов. Однажды совсем юная Элина спросила за обедом, для кого предназначен венок, после чего за столом все замолчали. Ответа девочка тогда не получила, но на следующий год цветов в гостиной уже не увидела: Мира проносила их в обход дома.
Губы матери дрогнули, она закрыла глаза и прижала пальцы свободной руки ко рту. Эдвин замер с чашкой в руке, затем медленно поставил её на стол и слегка подался вперёд, но не прикоснулся к жене, оставляя ей право самой решить, нужна ли сейчас поддержка. По щеке Миры скользнула слеза, которую она не стала вытирать.
— Я знаю, что это не то же самое… — произнесла она после долгой паузы. — Но когда ты рухнул и никто не мог сказать, откроешь ли ты глаза, никакой разницы уже не оставалось!
Несколько секунд в салоне слышался только треск углей в камине. Я почти пожалел, что затронул эту тему во время спора, однако отступать не хотел.
— Я не считаю твою заботу глупой и не хочу отталкивать тебя. Но если каждый твой страх будет обращаться моими запретами, я никогда не научусь жить самостоятельно. Ты можешь защитить меня почти от всего и вместе с тем убережёшь от любой возможности стать сильнее. Мне не нужна свобода, чтобы расти, мам.
Мира шмыгнула носом, вытерла красные глаза.
— Три дня, — сказала она после долгой паузы. — Три дня ты не применяешь активные навыки один, а Варрен осматривает тебя ежедневно. Если после этого он подтвердит, что трои навыки безопасны, ты сможешь использовать их самостоятельно в пределах установленного лекарем запаса Фокуса. Кристаллы, новые навыки и любые опыты всё равно остаются только под наблюдением. Журнал я хочу увидеть.
Компромисс оказался заметно уже моего предложения, но в нём имелись срок и границы вмешательства матери. Для первого разговора это было более чем неплохо.
Мира снова протянула руку через стол.
— Такие условия ты можешь мне обещать?
— Да, это я обещаю.
Несколько секунд мать смотрела мне в глаза, словно проверяла искренность. Затем её пальцы чуть сильнее сжали мою ладонь и отпустили.
— Тогда договорились. По прошествии трех дней мы вернёмся к этому разговору.
Не «я решу» и даже не «мы с отцом решим», а именно «мы вернёмся». Уступка была небольшой и почти незаметной, однако после многолетней привычки Миры окружать сына решениями, как мягкими подушками, это уже кое-что значило.
Эдвин коротко кивнул и потянулся к остывающему чаю.
— Раз мы договорились, предлагаю хотя бы обед не превращать в продолжение семейного совета. Занимать половину кондитерского дома ради спора о формулировках будет уже неприлично даже для Даллосов.
Мира не улыбнулась, но её лицо постепенно расслабилось. Мы пили остывший чай и ели пирожные, к которым никто не притронулся во время разговора. За высокими окнами серый город блестел влажной брусчаткой, по стеклу медленно сползали редкие капли, оставляя длинные прозрачные дорожки. Внизу катились экипажи, прохожие прятали лица под полями шляп, а здесь было тепло и пахло свежей выпечкой, ванилью и крепким чаем.
Я даже попробовал запеченую курицу. Под тонкой золотистой корочкой скрывалось нежное мясо с грибами и сливочным соусом, овощи нарезали одинаковыми ромбами, а зелень уложили так аккуратно, будто перед подачей её выравнивали по линейке. К каждому блюду принесли отдельные приборы, назначение двух разных вилок оставалось загадкой даже для памяти Корбина.
Разговор осторожно вернулся к безопасным темам. Мать заинтересовалась отделкой салона и недовольно заметила, что новые драпировки стали темнее прежних. Эдвин сообщил, что владелец заведения недавно выкупил соседнее здание и собирается расширить кухни, поэтому ткань, вероятно, выбирали уже для обоих помещений. Я слушал их, иногда вставлял реплики и с некоторым удивлением понимал, что Мира действительно способна провести целую четверть часа, не задавая вопросов о моём дыхании, пульсе и самочувствии.

----------

Глава 11

Глава 11
Мысль о матери не отпускала даже после того, как разговор вернулся к отделке салона и достоинствам местного чая. Ее страх при этом никуда не исчез; мать просто прижала его правилами, как ладонью прижимают крышку переполненного сундука. Стоило мне снова потерять сознание, и крышка наверняка сорвется вместе с петлями.
У меня оставалось пять единиц Фокуса, а установленная Варреном нижняя граница проходила на трёх. При помощи класса Тактика можно попробовать найти способ справиться с душевной болью Миры, а не только временно сдержать её страх условиями договора. Трудно было придумать более полезную цель для навыка.
Предупреждать родителей о применении я не стал. Мира как раз повернулась к Эдвину, отвечая на замечание о новых драпировках, и не заметила, что мой взгляд задержался на ней дольше положенного.
Я точно сформулировал цель и молча запустил навык.
Фокус: 5 → 4
Мысли освежились, усталость отступила. Я сразу заметил, что Мира держит руку ближе к краю стола, откуда можно легко дотянуться до моей ладони. Еще рядом с ней лежит нож — навык нарисовал массу движений и вариантов, как могу схватить нож я, а как — мать.
Это все Анализ разбирал уверенно. Он показывал цели, ограничения, показывал, как лучше забарикадировать дверь в салон и предугадывал направление беседы матери и отца.
Но стоило попытаться понять, как избавить её от психологической травмы, навык словно соскользнул. Фокус уже потратился, мозг продолжал работать быстрее, однако за видимыми решениями лежала область, для которой у меня не было ни обозначений, ни правил. Я видел связь нынешнего страха с прежней утратой, но не мог определить, где заканчивается разумная осторожность и начинается тревога, живущая по собственным законам. Не понимал, какие воспоминания возвращаются к матери ночью и почему один мой поступок ее успокаивает, а другой заставляет ожидать худшего.
Тактик мог разбирать поведение человека в известной обстановке, замечать противоречия между словами и действиями и строить несколько вероятных объяснений этому. Однако он не позволял читать мысли, не вытаскивал скрытые воспоминания. За этой границей начиналась работа Эмпатов (таки можно помочь!) или специалистов, которые годами учились задавать правильные вопросы. На Земле такого человека назвали бы психологом, и заменить его ускоренным тактическим мышлением я не мог.
Возможно, после прочтения десятков книг по психологии и психиатрии мой Анализ сумел бы связать знания с наблюдениями и предложить нечто полезное. Но не сейчас. Навык не создавал знания из пустоты. Он мог лучше расположить имеющиеся сведения, найти пропущенную связь и быстрее привести меня к выводу, но не мог создать выводы из воздуха.
Результат заставил меня мысленно усмехнуться. Было бы слишком удобно получить два навыка Тактика и обнаружить, что один из них учит любому движению и приему, а второй решает все остальные задачи. Золотой ключик, одинаково открывающий архив, человеческую душу и устройство Арки, выглядел бы полезно, но даже Система не проявляла такой щедрости. Но проверить всё равно следовало: одна единица Фокуса стоила знания о границе навыка.
Я отключил Анализ и проверил состояние. Голова не болела, буквы на меню сохраняли форму, пальцы не дрожали. До нижнего предела оставалась ещё одна единица, но повторная попытка не даст новых сведений.
Открытая граница своих способностей потянула за собой другие. Анализ не превращат меня в лекаря после одного лечебника, не обнаруживал ложь, если человек умеет идеально держать лицо и может построить безупречный вывод на неверных, но чертовски убедительных сведениях.
Метка подчинялась тому же правилу. Она помогала точнее использовать тело, но не добавляла мышцам силы и не заменяла опыта боя. Оба навыка уменьшали потери между намерением и действием, не создавая того, чего во мне изначально не было. Мне всё равно требовались книги, наставники и чужой опыт, поэтому отвоёванный доступ в учебный архив внезапно стал ещё ценнее.
Мира поймала мой взгляд и вопросительно приподняла брови.
— Почему ты так внимательно меня разглядываешь?
— Размышляю о границах класса, — признался я.
Мира ничего не поняла, но вежливо улыбнулась и кивнула.
Перед уходом я подозвал распорядителя зала и попросил завернуть для Элины что-нибудь из десертов.
Мира посмотрела на меня теплее. Сестра оставалась не одна: в особняке хватало слуг, наставников и охраны, однако мы всё равно уехали без неё, закрылись в отдельном салоне и провели несколько часов там, куда Элину обычно взяли бы с удовольствием. Объяснить причину было сложно, а вернуться с пустыми руками означало лишний раз подчеркнуть, что её исключили намеренно.
К тому же сестра только недавно начала верить, что брат изменился. Если после первого семейного выезда я пройду мимо неё с пустыми руками и усталым лицом, Элина вполне способна решить, что успела мне надоесть или что недавняя доброжелательность была временной. Подобные эмоциональные качели годились бессердечным манипуляторам, которые сначала одаривали человека вниманием, а затем отнимали его ради послушания. Я не собирался превращать обычные отношения с сестрой в способ управления людьми (хотя внутренний Тактик нашептывал, что сестра-разведчица — это идеально).
Распорядитель, отвечавший за подачу блюд, посоветовал взять набор маленьких миндальных пирожных с малиновым кремом: каждое покрыли тонкой розовой глазурью и украсили крошечной сахарной фиалкой. Пирожные уложили в коробку из плотного голубого картона, перевязали серебристой лентой, а затем поместили ещё в один дорожный футляр, чтобы фиалки пережили путь и не превратились в розовую крошку.
— Сначала Элина скажет, что ей вполне достаточно одного пирожного, — заметила Мира, наблюдая за упаковкой.
— Затем съест три, пока будет решать, кому отдать остальные, — ответил Эдвин и неожиданно улыбнулся.
Улыбка выглядела почти неумелой, словно отец давно не пользовался соответствующими мышцами. Мира на мгновение смягчилась, однако не ответила ему тем же и перевела внимание на серебристую ленту.
Разговор в салоне закончился взаимовыгодным соглашением, но обида на мужа, узнавшего о классе раньше неё, никуда не исчезла. Мать обращалась к Эдвину вежливо, ровно и холодно. Со стороны посторонний ничего не заметил бы, мне же после сегодняшнего разговора хватило и обычного наблюдения.
В парадном холле по-прежнему пахло кофе.
Один служитель подал Эдвину перчатки, другой придержал для Миры накидку. Я же стоил, прижимая коробку с пирожными и смотрел на улицу.
За стеклянными дверями стояли три кареты. Лакированный бок экипажа Даллосов блестел под пасмурным светом, а серебряный герб на дверце оставался различим даже сквозь чуть запотевшее стекло и редкие капли дождя.
Швейцар уже потянулся к двери, когда она распахнулась снаружи, впустив порыв холодного воздуха и шумную молодую компанию.
Первым вошёл юноша примерно моего возраста — высокий, длиннорукий, с тёмно-русыми волосами, которые ветер растрепал вопреки явно приложенным усилиям. Дорогой синий камзол сидел на нём хорошо, но верхняя застёжка оказалась расстёгнута, одна перчатка была заткнута за пояс. Голос у него был громкий, почти трубный, совершенно не приспособленный для спокойного диалога.
— Я по-прежнему считаю, что если наставник формулирует условие настолько расплывчато, ученик получает полное право истолковать его в собственную пользу! — громко объявил он через плечо.
Следом вошли три девушки, одинаково незнакомые Корбину. Темноволосая, в сливовом платье и коротком плаще с серебряной вышивкой, слегка улыбалась, а её взгляд рассеянно скользил по зеркалам, лестнице и витринам. Рыжеволосая спутница в тёмно-зелёном дорожном костюме смеялась открыто, не прикрывая рта ладонью вопреки хорошим манерам, и смотрела на юношу внимательно и влюбленно. Третья девушка, светлая, почти пепельная блондинка в кремовом пальто, слушала сдержаннее остальных. Только у неё под мышкой находилась тонкая папка для бумаг.
Все трое были красивы, хорошо одеты и держались в Валье совершенно свободно. Значит, либо принадлежали к семьям подходящего положения, либо сопровождали человека, перед которым двери заведения открывались без всяких вопросов. Впрочем, по качеству одежды и отсутствию малейшей неловкости, первый вариант выглядел вероятнее.
Юноша повернулся, заметил нас, и память Корбина накрыла меня внезапным узнаванием. Ещё мгновение назад передо мной стоял совершенно незнакомый человек, а теперь я знал его походку, голос и несколько сцен, в которых он спорил с наставниками лицея. Передо мной стоял Бренн, один из учеников, которых, по словам Ренна, уже прочили в демонстрационные группы. Умный, наблюдательный, прекрасно схватывающий принципы упражнений и обладающий совершенно невыносимой потребностью проверять каждое правило. Корбин не знал, как Бренн обращается с родителями или людьми, чей авторитет признаёт добровольно, потому что ни разу не встречал его за пределами лицея. Наставнические же распоряжения тот принимал не как руководство или правило, а как приглашение найти в них исключения.
По-настоящему они никогда не враждовали (впрочем, тут неудивительно, Корбин вообще ни с кем не враждовал и не дружил). Бренн не издевался над его слабостью, не отпускал оскорблений и соблюдал положенную вежливость. Просто там, где Корбин предпочитал сначала наблюдать, молчать и записывать выводы в тетрадь, Бренн немедленно вытаскивал любую мысль на всеобщее обсуждение, требовал доказательств, находил исключения и превращал обычный разговор в диспут. Они раз за разом наблюдали друг за другом и, вероятно, оба приходили к ощущению, что собеседник устроен неправильно. Корбин совершенно точно испытывал подобное чувство.
Бренн оборвал фразу на середине шага. Его взгляд быстро скользнул по моему лицу, осанке и руке с голубым футляром, затем перешёл на Эдвина и Миру. Удивление продержалось меньше секунды. После этого юноша выпрямился, ловким движением застегнул камзол до конца и поклонился с безупречной правильностью, заставив спутниц остановиться у него за спиной.
— Лорд Даллос, леди Даллос, позвольте приветствовать вас, — произнёс он, а затем посмотрел прямо на меня. — Рад неожиданной встрече, Корбин.
В голосе не было ни жалости, ни насмешки, только лёгкий интерес, который Бренн пока удерживал в границах приличий. Это не Лиана, которая обстреляла бы меня вопросами и высосала ответы прежде, чем я успел решить, собираюсь ли отвечать. Я поклонился и произнёс ответное приветствие, не выпуская футляра из руки.
Три спутницы Бренна быстро переглянулись. Темноволосая явно узнала фамилию, пепельная перевела внимательный взгляд с меня на Эдвина, а рыжая начала искоса рассматривать наследника Даллосов, о котором в лицее наверняка ходили слухи. Бренн, разумеется, не мог ограничиться приветствием: его спутницы уже остановились, разговор начался, а оставить молодых дам без представления означало поставить в неловкое положение всех присутствующих.
Юноша быстро оценил обстановку и обратился прежде всего к Мире как к старшей замужней женщине и хозяйке Дома по положению.
— Леди Даллос, позволите представить моих спутниц?
— Разумеется, буду рада знакомству, — ответила мать лёгким наклоном головы.
— Леди Авелин Торрен, госпожа Нелла Роуд и госпожа Селия Фарн.
Имена прозвучали отчётливо и в правильной очередности: сначала единственная титулованная девушка, затем остальные. Темноволосая леди Авелин сделала неглубокий, безупречно выверенный реверанс. Рыжеволосая Нелла повторила его живее и едва не подняла взгляд раньше положенного. Светловолосая Селия поклонилась спокойно, почти отстранённо.
— Леди Даллос, лорд Даллос, для нас честь познакомиться с вами, — по очереди произнесли они.
— Надеюсь, Дом Валье не заставит вас ждать, — ответила Мира с мягкой светской улыбкой, в которой невозможно было узнать заплаканную женщину, недавно сжимавшую мою руку за столом. — Сегодня здесь необычно многолюдно.
— Передайте моё почтение вашему отцу, леди Авелин, — добавил Эдвин.
— Обязательно передам, лорд Даллос.
Судя по короткому обмену, отец хорошо знал семью Торренов.
Теперь Бренн повернулся к девушкам. По правилам приличия именно мужчину представляют дамам, даже если он превосходит их положением.
— Леди Авелин, госпожи, позвольте представить Корбина Даллоса, моего товарища по лицею.
Слово «товарищ» прозвучало нейтрально и совершенно правильно. Не друг, не соперник и не болезненный одногруппник, которого неизвестно когда допустят к занятиям.
Я поклонился, девушки ответили реверансами.
— Для меня большая честь познакомиться с вами.
Леди Авелин первой получила право ответить и произнесла положенную любезность. Селия в разговор не вмешалась: скользнула по мне взглядом без застенчивости, но и без особенного интереса, после чего начала рассматривать стеклянную витрину с пирожными. По крайней мере одна из трёх красавиц не считала встречу с наследником Даллосов событием дня и оставалась совершенно равнодушна.
Нелла, напротив, явно любопытствовала. Её взгляд несколько раз задержался на моём лице, затем на голубом футляре и снова на мне. Она будто сопоставляла увиденное со слухами, но расспрашивать о здоровье при родителях не решалась. Авелин смотрела иначе: оценивала не болезненность, а манеры, одежду и то, как рядом со мной держатся родители. Перед ней находился не просто юноша, а представитель Дома, и она рассматривала меня именно в этом качестве, хотя делала это достаточно деликатно.
Бренн вернулся к прерванной теме разговора, не сумев полностью скрыть интерес.
— Рад видеть, что ты уже выходишь в город, Корбин.
В одной фразе поместились и обычное пожелание здоровья, и вопрос о состоянии, и признание того, что новости о моём срыве дошли до лицея.
Я ответил простыми словами, потому что воспитание Корбина прекрасно помнило подобные встречи, а мне оставалось лишь добиться, чтобы выученные движения и реплики выглядели естественно.
— Благодарю, восстановление идёт быстрее, чем ожидалось.
Этикет я не нарушил. Базовые движения вбили в тело с детства: я не перепутал имён, не протянул девушкам руку, не заговорил прежде старших и сохранял осанку, уже успех.
— Фелл не называл срока твоего возвращения, — продолжил Бренн. — Когда ждать тебя в лицее?
Мира едва заметно напряглась. Ещё вчера она наверняка ответила бы вместо меня, сообщив, что мне требуется покой, врачи пока ничего не решили и о возвращении рано даже думать. На этот раз мать промолчала. Эдвин тоже не вмешался, предоставляя мне возможность отвечать за себя.
— Через три дня меня снова осмотрит мастер Варрен, — произнёс я. — Если он не найдёт веских причин задерживать возвращение, появлюсь в начале следующей недели. Во всяком случае, в лицей я вернусь до предварительного отбора.
Последнее предложение прозвучало чуть твёрже, чем следовало бы для ничего не значащей светской беседы. Взгляд Бренна немедленно стал внимательнее. Ещё несколько секунд назад перед ним стоял выздоравливающий одногруппник, которому из приличия полагалось пожелать здоровья, а теперь — человек, публично заявивший, что рассчитывает вернуться к отбору и, возможно, даже собирается в нём участвовать, хотя в лицее его не то, что списали со счёта, его вообще в расчет не принимали.
— Ты рассчитываешь успеть до отбора? — переспросил Бренн, словно проверяя, правильно ли услышал.
— Именно на это я рассчитываю.
Он кивнул, и интерес в его взгляде стал еще заметнее. Зачем-то мельком посмотрел на Эдвина. Возможно, Бренн решил, что отец снова заплатил кому-то в лицее и сыну заранее расчищают дорогу в группу. Возможно, пытался понять отношение лорда Даллоса к моим словам или просто проверил реакцию моего отца.
Нелла перестала разглядывать футляр с десертом, и её улыбка стала шире: похоже, девушка почувствовала намёк на соперничество между нами и сочла его интересным. Авелин перевела взгляд с меня на Бренна. Тема лицейских показов, которой её, судя по выражению лица, уже успели утомить, внезапно приобрела живого участника и сделалась немного менее скучной. Даже Селия отвлеклась от витрины и посмотрела внимательнее.
Эдвин кашлянул в кулак, напоминая, что мы по-прежнему стоим в дверях. Мира взглянула на меня; в её глазах появилась легкая тревога из-за обещанного возвращения, однако при посторонних она не спорила и не демонстрировала опеку.
— Не будем задерживать молодых людей, — произнесла мать. — Было приятно познакомиться, и надеюсь, вы хорошо проведёте время.
Девушки простились в прежней очередности. Авелин — с совершенной учтивостью, Нелла — заметно теплее, чем при представлении, Селия — с коротким внимательным взглядом на меня, которого в начале разговора не было. Бренн отступил, освобождая проход.
— Тогда до следующей недели, Корбин.
— Увидимся в лицее, — кивнул я.
Наши компании разошлись: Бренн и девушки направились в тёплый зал, к запахам шоколада и ванили, а мы вышли под серое небо Лонбриджа.
За спиной почти сразу возобновился разговор — первой что-то спросила Нелла, но тяжёлая дверь закрылась и не позволила разобрать слова.
Футляр с пирожными для Элины остался у меня в руках. До кареты было всего несколько десятков шагов, но швейцар все-равно предупредительно раскрыл над Мирой большой чёрный зонт.
Влажная брусчатка поблёскивала, от реки тянуло сыростью и легкой вонью — тем особенным запахом большого города, где рядом существовали дорогие кондитерские дома, работающие дети и плохо очищенные сточные канавы.
Я шёл сам, не особенно быстро, чтобы не подскользнуться и не упасть. Мира всё время держалась рядом. Её рука дважды едва заметно приподнялась, когда подошва скользнула по мокрому камню, однако мать сдержалась, чтобы не схватить меня за локоть.
Лакей открыл дверцу кареты и опустил ступеньку. Внутри ждали бархатная обивка и мягкие сиденья. Футляр с пирожными я аккуратно поставил на сиденье рядом с собой, чтобы сахарные фиалки не превратились в розовую крошку, после чего устроился сам и наконец позволил ногам расслабиться.
По простейшим меркам первый выход в свет прошёл успешно. Я проехал через половину города, пообедал в одном из лучших заведений Лонбриджа и не упал лицом в тарелку; Мира узнала о классе, не потребовала запереть меня в спальне и позволила самому отвечать Бренну. Общество тоже увидело именно то, что следовало показать: Корбин Даллос жив, ходит самостоятельно и достаточно здоров, чтобы появляться с родителями на публике.
Встреча внесла единственную серьёзную поправку. Теперь в лицей отправится не расплывчатая новость о моём выздоровлении, а вполне конкретное намерение вернуться в начале следующей недели, причём до предварительного отбора. Бренн вряд ли станет разносить дешёвые сплетни, но встречу наверняка упомянет в разговорах с приятелями, а Нелла, Авелин и Селия не обязаны хранить тайну, которой им никто не доверял. К вечеру новость разнесется по городу.
Получается, что я невольно начал небольшую кампанию по изменению собственной репутации. Если через неделю не появлюсь или появлюсь, но не выдержу даже разминки, люди начнут обсуждать это значительно охотнее, чем само возвращение.
Напротив сели родители. Дверца закрылась, отсекая уличный шум, и карета мягко тронулась с места.
Эдвин некоторое время смотрел в окно, затем перевёл взгляд на меня.
— Ты понимаешь, что к вечеру половина твоей группы будет знать о возвращении?
— И о том, что ты будешь участвовать в предварительном отборе, — добавила Мира. В её голосе слышалось беспокойство. — Эту часть ты произнёс особенно уверенно… Но есть и плюс, — добавила она, не глядя на мужа. — По крайней мере, теперь о намерениях нашего сына посторонние узнаю́т одновременно со мной.
Теперь оба родителя ждали моего ответа. Я не спрашивал разрешения назначать срок возвращения, однако ни отец, ни мать не выглядели сердитыми. Эдвин, наверное, оценивал последствия, Мира беспокоилась, но не превращала сказанное в семейную катастрофу. Между ними оставалось напряжение: мать отвечала мужу ровно, не встречаясь с ним взглядом дольше необходимого, а отец делал вид, что не замечает этой осторожной дистанции.
В моих словах действительно присутствовал дополнительный расчёт, совсем небольшой и почти невинный. Дата и намерение теперь произнесены при свидетелях. Если после осмотра меня попытаются оставить дома без веской причины, речь пойдёт уже не только о материнской осторожности: придётся отменять публично обозначенное возвращение, объясняться с наставниками и наносить пусть слабенький, но все-же удар по репутации наследника.
Об этой части рассуждений я, разумеется, сообщать не собирался.
— Я не обещал Бренну, что непременно вернусь, — примирительно сказал я. — Назвал условие: сначала осмотр Варрена, затем решение. Это полностью соответствует нашей договорённости.
— Однако срок ты всё-таки обозначил, — напомнила Мира.
— Сейчас в лицее никто не понимает, вернусь ли я вообще. Одни решили, что я больше не способен учиться, другие — что меня окончательно убрали из группы. Надо было дать им конкретику.
Карета повернула на широкую улицу. Колёса мягко загрохотали на швах между каменными плитами. За окном проплывали серые фасады с узкими окнами, вывески страховых контор, книжных лавок и мастерских артефакторов. Под навесом булочной собирались люди, пережидающие дождь, чуть дальше грузчики перекатывали к складу бочки, а мальчишка-разносчик пробирался между экипажами, прижимая к груди накрытую пачку газет.
— Если будет известно, что я собираюсь вернуться в начале следующей недели, моё отсутствие перестаёт выглядеть окончательным, — объяснил я. — Кроме того, возвращение не означает немедленного возобновления всех упражнений. Можно начать с теории, наблюдения за тренировками и учебных материалов, а допустимую нагрузку определит Варрен.
Последний довод предназначался прежде всего Мире. Возвращение в лицей больше не звучало как немедленный спарринг с деревянным оружием, где вся группа будет пытаться избить милого Корбина.
Мать разгладила пальцами складку на платье, обдумывая услышанное.
— Если Варрен разрешит присутствовать на занятиях, но запретит тренировки, ты согласишься только присутствовать?
— Если ограничения будут обоснованными, соглашусь. Мне важно вернуться к обучению, а не доказать способность истязать себя на глазах у наставников… Кроме того, я думаю, что все получилось как нельзя лучше. Бренн подходит для такой новости лучше остальных: он любит спорить, но выдумывать что-то и разносить эти выдумки не станет.
— А что ты можешь сказать о девушках, которые пришли вместе с Бренном?
— Я их не знаю, однако никакой тайны не было. Даже если они перескажут разговор, ничего опасного не произойдёт.
— Нелла Роуд непременно перескажет, — уверенно произнесла мать. — Я знакома с её тёткой, в их семье новости считают общим достоянием.
Удивительно, мам. Это как судить о тебе по Лиане?
Эдвин тоже посмотрел на жену.
— Ты определила характер её родни по одному имени?
— Я помню людей, с которыми встречаюсь на приёмах, — ответила Мира без улыбки, после чего замолчала и отвернулась к окну, снова напоминая, что договор со мной не означал примирения с Эдвином.
Ох уж эта ревность…
Карета спустилась ближе к реке. Между домами мелькнула полоса тёмной воды, над крышами складов величаво проплыли мачты. На перекрёстке экипаж замедлился, пропуская телегу с мокрыми канатами. А я смотрел в окно и снова думал о встрече.
Да, первый выход прошел успешно, по-максимуму. Я договорился с матерью, мелькнул в обществе и даже купил Элине пирожные.
ОТ АВТОРА:
Закончилась арка самостоятельности, ура! Всего полторы книги, зато теперь родные считают Корбина за личность.
Как вам история? Делитесь впечатлениями в комментариях, задавайте вопросы, жмите сердечко, требуйте сюжетных поворотов, походов в гравировальную комнату, боев и ускоренного действия от этого нудного Крынова. Вы на автор.тудее, здесь можно поговорить с писателем и даже повлиять на сюжет. Когда я был подростком, мог только воображать иные повороты, сидя над библиотечными книгами, о письме к автору и речи не шло. У вас же куда больше возможностей, пользуйтесь

----------

Глава 12

Глава 12
Я проснулся от бледного света, пробивавшегося сквозь щель между шторами, и ещё до того, как открыл глаза, понял: тело болит. Особенно настойчиво о себе напоминали плечи, правое бедро и две полосы мышц вдоль позвоночника, словно Хорн вчера не обучал меня одному удару, а несколько часов использовал в качестве учебного манекена. Однако боль оказалась почти приятной. В ней не было вязкой слабости последних дней, той болезненной пустоты, когда ты даже отжаться не можешь и следишь за собственными ногами, чтобы не дай бог не запнуться.
Я сел на кровати. По сложившейся привычке несколько секунд ждал хотя бы легкого головокружения, но комната оставалась неподвижной, столбик балдахина не поплыл в сторону.
Я опустил ноги и осторожно перенёс вес вперёд. Правая ступня оказалась именно там, куда я собирался её поставить. Когда потянулся за халатом, пальцы с первого раза зацепили ткань, а пояс удалось завязать без долгой борьбы с непослушными концами. Руки по-прежнему двигались медленно, но по сравнению с первым утром я почти сверхчеловек.
Перед глазами возникло полупрозрачное окно.
Физическое восстановление продолжается
Ловкость: 5 → 6
Всего одна единица (причём до нормального тренированного тела пятнадцатилетнего юноши мне по-прежнему оставалось неприлично далеко), и всё же разница ощущалась. Система назвала это Ловкостью и увеличила показатель на пятую часть, но в действительности изменилась не одна скорость рук: подросла координация, чувство собственного тела, ослабла та самая «деревянность». А! Самое главное, что раньше левая половина будто получала приказ на долю мгновения позже правой, теперь же это запаздывание исчезло. Я похлопал в ладоши, попеременно подвигал ногами. Действительно исчезло и легкое онемение, и завышенный «пинг» левой ноги.
Фокус: 14/14
Вот это уже приятно. Вчерашних остатков фокуса и короткого отдыха хватило, чтобы заполнить фокус полностью. Нет неприятного ощущения упущенного ресурса.
Значит, если у меня остается две единицы, я за ночь восполняю восемь. А если четыре — то целых десять! Математика проста, и вдобавок ко второму варианту идет еще и отсутствие головной боли.
До столовой добираться было быстрее и легче. Лестница всё ещё требовала внимания, но ноги больше не походили на деревянные колодки. Я не хватался за перила на каждой ступени: ладонь ложилась на гладкое дерево только когда мне действительно требовалась опора, и так же спокойно отпускала его перед следующим шагом. Томас шёл на полшага позади, готовый подхватить меня при первом неверном движении, однако за весь путь ни разу не приблизил руки.
В столовой уже собралась семья. Элина ела кашу и одновременно разглядывала уцелевшую сахарную фиалку, которую принесла с собой на отдельном блюдце. Судя попредвкушающему лицу сестры, цветок ожидало торжественное съедение.
Вчера, когда мы вернулись, сестра принципиально не собиралась первой спрашивать, где пропадали родители и брат, однако голубую коробку заметила мгновенно. Я назвал пирожные компенсацией пострадавшей стороне, на что Элина с достоинством заявила, что никакой пострадавшей стороной не является. Тогда я предложил: не стоит ли в таком случае отдать десерт слугам? Это заставило Элину быстро пересмотреть юридическую позицию: сестра тут же сказала, что раз пирожные уже принесли в дом, не оценить усилия поваров было бы невежливо.
Настоящей обиды, как я понял, не было. Сестре не понравилось, что семейный выезд прошёл без неё, и несколько раз она испытующе посмотрела на меня, пока развязывала серебристую ленту. Но то, что мы захватили ей презент, она оценила и правильно поняла, что её не забыли.
Мира листала список домашних дел, изредка делая пометки тонким карандашом. Эдвин сидел во главе стола, окружённый утренней корреспонденцией, и цедил такой крепкий чай, что запах заварки перебивал аромат яичницы, поджаренного хлеба и сыра. Слуги уже убрали его пустую тарелку, зато количество вскрытых конвертов успело удвоиться; похоже, вчерашняя поездка сбила отцу весь график и он его старательно нагонял.
— Доброе утро, милый, — произнесла Мира, привычно просканировав меня с головы до ног.
— Доброе утро. Рад видеть вас всех.
Томас отодвинул кресло, я повернулся и сел без обычной борьбы с собственными коленями. Ещё одно маленькое подтверждение того, что единица Ловкости существовала не только в нарисованном перед глазами окне.
Впрочем, именно здесь возникал вопрос, который я до сих пор старательно отодвигал ради более срочных задач: окно сообщило об изменении после того, как я его почувствовал, но что именно произошло первым?
Система могла лишь измерять тело и переводить множество показателей в удобную цифру. В таком случае вчерашняя тренировка, восстановление каналов, нормальная еда и сон действительно улучшили координацию, а невидимый счётчик просто дожидался пересечения очередной границы и обновлял информацию.
Это был бы самый спокойный вариант.
Проблема заключалась в том, что система действовала совершенно иначе. Уровни и артефакты работали совершенно по-другому. Получив балл характеристик за развитие класса, человек мог за несколько минут вложить его в Силу, Ловкость, Выносливость или Интеллект и действительно измениться, не проведя месяцы в тренировочном зале. Артефакты тоже могли добавлять показатели к характеристикам, пока находились при тебе. Обычная физиология такого не могла позволить: мышцы не вырастают по приказу. Я не понимал, как можно надеть эпический браслет с бонусом к силе, поднять вес вдвое тяжелее себя, а затем снять браслет и обойтись без растяжек, разрывов мышц и прочего.
Получалось, цифры не только описывали твои возможности, но и НАВЯЗЫВАЛИ телу и даже миру новые показатели. Это и сбивало с толку — память Корбина говорила мне «ну, как-то так это и работает, просто прими». Как человек иного мира я пытался найти ответы и не находил.
Система могла быть магической надстройкой над всем миром, древним заклинанием запредельной мощи. За ней мог стоять сверхразум, распределяющий способности и следящий за условиями развития (хотя тогда возникал неприятный вопрос о его целях).
Земной опыт предлагал ещё более безумную версию: в каждой травинке, в каждом червяке в этом мире содержались колонии микроскопических наноботов, которые перестраивали ткани при изменении характеристик и передавали сведения о статусе прямо в зрительный нерв. Эта мысль прекрасно объясняла почти всё, пока я не пытался вообразить количество устройств, необходимое для обслуживания каждого человека, каждого артефакта и вообще всего-всего-всего.
Кстати, вот еще вопрос. Физические характеристики хотя бы понятны: вкладываешь единицу, мышцы растут. Но этого нельзя сказать об Интеллекте. Если вложить туда единицу, стану ли я быстрее сопоставлять факты, получу лучшую память или действительно стану умнее? Знаний из пустоты характеристика не создавала: вчера Анализ наглядно показал, что ускоренному мышлению всё равно требуется материал. Но могла ли Система выстроить новые нейронные связи в мозгу, увеличить рабочую память или позволить удерживать больше следствий одновременно? Ведь мышцы она наращивает и кости укрепляет, так почему бы не сделать человека умнее ФИЗИЧЕСКИ?
А если поднять Интеллект достаточно высоко, сохранится ли прежний человек или получится кто-то другой, считающий прежние решения трогательными и глупыми? Я тридцатипятилетний и я в детстве — совершенно разные личности, так-то, у которых из общего только родственники, ДНК и воспоминания лет до семи.
С Харизмой дело обстояло ещё непонятнее. Улучшала ли она голос, выражение лица, чувство момента и способность ясно передавать мысль — или заставляла окружающих считать, что эти изменения есть? В первом случае характеристика оставалась набором полезных социальных навыков, во втором превращалась в мягкое управление чужой волей.
Даже Ловкость оставляла достаточно загадок. Прибавка улучшила не только точность движения, но и ощущение тела; значит, Система могла менять мышцы, нервы, скорость передачи сигнала или сразу итог, не заботясь о промежуточных механизмах. Высокая Выносливость усиливала сердце, иммунитет и регенерацию, либо просто на уровне мировых констант запрещала человеку умирать от того, что должно его убить?
Восприятие обостряло зрение и слух или расширяло способность мозга замечать важное, не захлёбываясь в бесполезных подробностях?
Наконец, почему окна выглядят именно окнами, а смысл надписей понятен интуитивно? Почему выбор классов дается на основе предыдущих достижений, склонностей и поступков? Получается, Система следит за каждым (возможно, с рождения) и знает о каждом весьма многое (может, вплоть до молекулы, до последнего нейрона).
Я помусолил последнюю мысль, но ответа на нее не нашел. А вот что меня интересовало, так это способ стать сильнее. Не важно, могучее ли это заклинание, или наноботы, но если есть возможность поднять уровни и с их помощью изменить себя, сделать сильнее, прочнее и лучше, я должен это использовать.
Пока я гипнотизировал салфетку, раздумывая о метафизическом, яйца успели остывать.
Я намазал хлеб маслом и отложил эти вопросы до встречи с архивом, где хотя бы существовала вероятность найти чужие исследования. В конце концов, люди этого мира пользовались характеристиками не первое поколение; кто-нибудь наверняка задавал те же вопросы, ставил опыты с усиливающими артефактами и пытался выяснить, действительно ли, повышая Интеллект, человек становится умнее. Если подобных работ в открытой части архива не окажется, я хотя бы получу ещё одну причину добиваться доступа в закрытый раздел.
Дальше завтрак пошёл вполне обыденно. Я ел, Мира напомнила Элине об уроке музыки, Элина попыталась доказать, что вчерашнее эмоциональное потрясение должно освобождать от гамм и арпеджио, а Эдвин продолжал читать бумаги, не поднимая головы.
Наконец отец отложил очередной лист и перевёл взгляд на меня.
— Корбин. У меня есть кое-что, способное тебя заинтересовать.
Вот и утренняя повестка, без которой завтрак Даллосов рисковал остаться неполным.
— Мастер Хорн придёт к одиннадцати, — продолжил Эдвин. — Вчера перед уходом он зашёл ко мне и сообщил, что хочет составить для тебя особую программу занятий. Насколько я понял, обычный порядок обучения после твоего… — отец покрутил пальцем, выбирая слова из-за слуг и Элины, — после твоего успеха его больше не устраивает.
Новость была ожидаемой. После удачного применения Метки наставник вряд ли вернется к многолетнему исправлению одной и той же стойки.
Гораздо интереснее звучало слово «программа»: Хорн, похоже, намеревался превратить случайную находку в метод.
— Второе дело касается Вейров.
Эдвин коснулся пальцем одного из распечатанных конвертов. Плотная кремовая бумага, тёмно-зелёная печать с кораблём и весами — память Корбина узнала герб раньше, чем я успел прочитать имя отправителя.
Отец объяснил, что Дом Вейров ответил на наше письмо рано утром. По словам Эдвина, леди Вейр благодарила за сведения о моём состоянии, не настаивала на ближайших официальных визитах и предлагала встретиться после контрольного осмотра Варрена здесь, в узком семейном кругу.
Мира чуть поджала губы.
— Они тянули с ответом и отправили письмо после того, как Корбин появился на публике. Думаешь, они узнали о вчерашнем выезде?
— Разумеется, — ответил Эдвин с вселенским спокойствием. — Торговцы.
Он развернул письмо и прочитал особенно вежливую строку:
— «Мы с облегчением услышали от общих знакомых, что здоровье молодого господина Даллоса позволило ему совершить непродолжительный семейный выезд».
Вейры получили официальное письмо о постельном режиме, а затем независимо узнали, что больной наследник обедал в лучшем кондитерском доме города. Формально семья Марики радовалась моему выздоровлению. Фактически нам сообщали, что новости дошли до них раньше следующего письма и теперь хотелось бы увидеть меня и понять, что именно правда — официальные вести или слухи.
Выходило, Нелла Роуд или кто-то из её спутниц успел поделиться встречей, а дальше слух проделал по городу путь, на который нашей карете потребовалась бы половина дня. Впрочем, именно этого я и ожидал, когда назвал Бренну срок возвращения. Неприятно было лишь обнаружить, что семейство невесты тоже входит в число этих слушателей и получает не только выгодную для меня часть новости, но и повод усомниться в прежних объяснениях Даллосов.
Хотя и это можно обставить с выгодой — они тянули с ответом, и писать им вдогонку нечто вроде «Корбин точно-точно поправляется» было бы унизительно для Даллосов.
— Ничего страшного не произошло, — подтвердил Эдвин. — Между письмом и выездом прошло достаточно времени, у них не появится нежелательных вопросов.
Из вороха бумаги Эдвин выудил второй конверт — небольшой, светло-серый, запечатанный ровной каплей воска. На нём аккуратным женским почерком было написано: «Господину Корбину Даллосу».
— Это от Марики. Конверт никто не вскрывал, — сказала Мира.
Элина немедленно перестала заниматься пустым блюдцем.
— Это от Марики?! А она приедет?
— Возможно, если мы сегодня согласуем визит, — ответила мать.
— Скажите, что она приедет! Она интересная! Вы же не будете разговаривать без меня?
Сестра выразительно посмотрела на меня, как бы говоря, что во второй раз подряд закрыть вопрос пирожными не получится.
Впрочем, визит Вейров не требовал обсуждать происхождение класса, поэтому и причин исключать Элину из нашего круга общения я не видел.
Эдвин протянул конверт за спину. Слуга принял его и перенёс ко мне.
Я посмотрел на имя и неожиданно для себя задумался: действительно ли девушка из Дома Вейров должна называть мужчину другого Дома господином?
Память Корбина нашла ответ без особых затруднений. Надпись на внешнем конверте была не личным обращением, а формулой доставки — подходящей для человека без самостоятельного титула. Я оставался наследником, но ещё не стал главой семьи и потому не являлся «лордом Даллосом». Внутри Марика, уже знакомая и помолвленная со мной, скорее всего обратится просто «Корбин», сохранив уважительное «вы».
Поразительно, сколько правил требовалось, чтобы два подростка могли обменяться несколькими листами бумаги…
— Итак, Вейры предлагают приехать через два дня, после заключения Варрена, — сказал отец. — Ответ нужно дать сегодня.
На скучное утро рассчитывать явно не приходилось. Отец вернулся к своему чаю, Мира наблюдала за мной поверх чашки, а Элина изо всех сил изображала человека, которого совершенно не интересует содержание конверта. Получалось у сестры хуже, чем у Эдвина улыбаться.
— Я согласен на визит, — произнёс я. — К тому времени Варрен успеет провести контрольный осмотр, а скрываться от Вейров после собственного выезда будет довольно странно и не слишком вежливо. К тому же восстановление действительно продолжается: сегодня я стал ловчее на целую единицу.
Эдвин коротко кивнул, приняв и решение, и пояснение. Мира сразу улыбнулась, потому что услышала главное: я восстанавливаюсь. Элина тоже обрадовалась, хотя по её лицу было понятно, что слова о единице она восприняла как не особенно удачную шутку.
Я спокойно закончил завтрак, не вскрывая письмо. Элина держалась почти героически: не спросила, что написала Марика, не попыталась выхватить конверт, но едва не подпрыгнула, когда я ногтем колупнул печать.
— Ты будешь читать его здесь? — всё-таки не выдержала сестра.
Я допил чай, промокнул губы салфеткой и поднялся.
— Касаемо визита, я не вижу причин оставлять тебя за дверью, если Вейры не попросят об обратном.
Элина просияла, но тут же постаралась вернуть лицу равнодушие, чтобы не показать, насколько сильно её занимал ответ. Сестра проводила конверт взглядом, каким обычно смотрят на последнюю карту от спрятанного сокровища, однако за мной не бросилась.
Я вышел из столовой, сжимая бумагу в руке. До прихода Хорна оставалась пара часов. Достаточно времени, чтобы прочесть письмо, а может, и составить ответ.

----------