Развод. Ошибка прошлого (СИ)
Элли  Джелли

Моя прощальная вечеринка перед отъездом в новую жизнь закончилась полным безумием — я случайно вышла замуж.
За первого встречного. Пьяная в стельку, но насколько я помню, очень счастливая. В загсе, где работала его тётя.
Исправить ошибку сразу не получилось, а потом закрутилось, завертелось… и я просто забыла об этом.
Прошло семь лет.
Теперь у меня настоящий жених, настоящая свадьба — и одна маленькая формальность: сначала нужно развестись.
Вот только я не помню, с кем. И где его теперь искать — тоже.

====================

Глава 1. До скорого, детка

Глава 1. До скорого, детка
7 лет назад
Грохот баса бил прямо в грудь, клуб казался адом с неоновой подсветкой. Вейпы, духи, перегар, липкий воздух и чужие руки — всё слилось в одно. Но я стояла у бара, как будто это я придумала этот вечер. И этот город. И всех этих людей.
Я знала, как выгляжу. Платье сидит идеально: короткое, дерзкое, обтягивающее. Ярко-красное, почти вызывающее. Это не платье — это месть. Пусть все смотрят. Пусть бывший подавится. Пусть провинция начнёт судачить. Мне плевать. Я улетаю. И никто меня здесь больше не увидит.
— Текилу. Двойную. Без соли, — бросаю бармену, не глядя. Он кивает. Правильно. Сегодня я — королева конца света.
— Эм, — тянет Милка, нависая над моим ухом, — ты уверена? У тебя же завтра самолёт. В одиннадцать утра. Это уже сегодня.
— Тем более. Сегодня — финальный аккорд, — говорю и пью. Горло обжигает, но мне нужно сильнее. Мне хочется забыться, сжечь всё, выдохнуть дымом всю эту жизнь.
— Ну ты даёшь, — хихикает Лиска, накручивая прядь волос. — А если ты завтра проспишь и останешься тут навсегда? Представляешь?
— Тогда я, наверное, просто умру, — отвечаю я, закуривая. — Или начну всё сначала. Опять. Только в более коротком платье.
— Не хочешь всё-таки поговорить с ним? — осторожно спрашивает Милка.
Я резко поворачиваюсь.
— Зачем? Чтобы он снова начал мне объяснять, как ему тяжело? Как он меня «не тянет»? Знаешь, сколько мужиков не тянут? Большинство! Но это не значит, что надо было меня бросать. Работать не пробовал? Жалкий щенок!
— Он просто испугался, — бормочет Лиска, но я не слушаю.
Я злюсь. На Митю. На себя. На город, в котором мне всегда было тесно. Я так долго рвалась вырваться, что теперь даже не понимаю — я бегу отсюда или куда-то. Главное, чтобы было далеко. И чтобы всё было по-настоящему. Без этих тупых «давай останемся друзьями».
— Он просто слабак, — говорю высокомерно. — И слава богу, что сдулся сейчас, а не через год.
— Ну ты и стерва, Эм, — говорит Милка. Но это звучит не как оскорбление, а как тост.
— Я — свободная женщина. Завтра меня ждёт Москва. Карьера. Возможности. Кастинги. Реклама. Мужики покруче Митьки в три раза, — перечисляю я, сама не до конца веря, что всё это правда. Но звучит убедительно. Мне надо, чтобы звучало убедительно.
— Звучит, как будто ты уже звезда, — усмехается Лиска.
— Я ей стану, — отвечаю, выпрямляясь. — Я родилась для большего, чем торговать тушью в «Рив Гош» и сидеть в «Баку» с девочками из своего подъезда.
— Ну, тогда — за новую жизнь! — поднимает стакан Милка.
Мы чокаемся. Пьем. Громко, горько, до дна.
А потом я иду танцевать. Потому что если это действительно прощание, то пусть оно будет громким. Пусть город помнит, как я ушла.
Я двигаюсь, как будто все эти люди массовка в кино, где я в главной роли. Музыка становится моим воздухом, я отпускаю все боли и разочарования, превращая их в каждый изгиб тела. Танец — это не просто движения, это моя свобода, моя месть. Я чувствую, как на меня смотрят, но мне плевать. Я не для них. Я для себя. Я — огонь, который ни с кем не делится. И пока я танцую, я забываю обо всём.
Когда я возвращаюсь к бару, Милка с Лиской уже сидят, болтая о чём-то между собой. Бармен пододвигает мне стакан, и я хватаю его, не думая.
— Ну, ты даёшь! — говорит Лиска с насмешкой, делая глоток из своей бутылки пива. — Весь клуб на тебя смотрел. Уверена, у половины парней отвисли челюсти.
— Мне нет до этого дела! — отвечаю с лёгким укором, но не слишком сильно, потому что часть меня действительно наслаждается вниманием.
Милка смеётся и хватает меня за руку.
— Ты что, не заметила того парня за соседним столиком? — спрашивает она, слегка кидая взгляд в сторону.
Я поворачиваю голову. Парень сидит в компании таких же молодых ребят, но взгляд его прикован ко мне. Его глаза слишком тёмные, слишком серьёзные, чтобы быть случайным взглядом. Он даже не отводит их, а просто смотрит — будто бы изучает, как книгу. Никаких шалостей или фальшивых улыбок, только откровенное внимание.
Я пожимаю плечами.
— Пусть смотрит, — говорю я, хотя что-то внутри меня щемит. Это не обычный взгляд. Это что-то другое. Но я стараюсь не показывать, что это затронуло меня. — Может, он просто любопытный.
Лиска усмехается и поджимает губы.
— Мне кажется, он не просто любопытный. Наверно, ты опять разбила кому-то сердце!
Я наклоняю голову, задерживаюсь на пару секунд, а потом снова отворачиваюсь.
— Что, если он просто пытается понять, что это за стерва с таким взглядом? — говорю я и делаю очередной глоток.
Но внутри что-то всё равно ёкает. Может, я и не обращаю на него внимания, но… зачем он так смотрит?
Краем глаза замечаю, что он встал. Без всяких сомнений, как будто не было ни мгновения раздумий. Просто встал и пошёл ко мне, уверенно, чётко, как если бы я была его целью. Я даже не успела удивиться, потому что его шаги уже звенели в тишине между нами.
Подошёл вплотную. Почти на расстоянии дыхания. Я не отводила глаз, но сжала губы.
— Привет, — сказал он, его голос ровный и низкий. — Ты так внимательно на меня смотришь, понравился?
Он не улыбался, не пытался вести лёгкий разговор. Просто задал вопрос, совершенно идиотский и наглый.
— Я не люблю, когда мужчины так открыто меня разглядывают, — ответила я, но внутри ощущалась странная напряжённость.
Он усмехнулся, будто знал, что я скажу. Его глаза — чёрные, как ночное небо — не отрывались от моих. Какой странный парень. Излишне самоуверенный.
— Потанцуем? — спрашивает он, не давая мне времени на ответ.
Он берёт меня за руку и тянет на танцпол, не спрашивая разрешения. Его уверенность в том, что я пойду за ним, поражает. Я почти теряю равновесие, когда он резко меня вытаскивает из-за бара, но, поймав меня, он держит крепко. Я не даю себе права дрогнуть и показать, что я в легком шоке от такой беспардонности, что бы он там ни думал. Я сдерживаюсь, и в следующий момент оказываюсь в центре танцпола. Его руки уверенно ложатся на мою талию, и я чувствую, как его прикосновения не оставляют мне места для маневра. Он ведёт меня, и его движения чёткие, уверенные, без малейших сомнений.
В этом есть что-то, что меня сразу задевает. В отличие от остальных, которые обычно смущаются или начинают извиняться, он не боится. Он не смотрит на меня как на что-то недосягаемое, он просто ведёт. Его рука на талии лежит так, как будто здесь ее законное место. Я его не боюсь, но эта уверенность в его действиях заставляет меня чувствовать себя немного некомфортно, но одновременно чертовски привлекательно. Его тело сливается с моим в танце, он просто не даёт мне уйти.
Я продолжаю танцевать, не давая ему повода думать, что я очень легкая добыча. Наоборот, я закусила губу и играю в ту же игру — уверенность и спокойствие, и хотя внутри меня что-то бунтует, я продолжаю танцевать, точно зная, что в этот момент я не должна быть просто фигурой для игры.
— Как тебя зовут? — спрашивает он, и я вдруг чувствую, как что-то сжимается в груди. Не потому, что я не хочу отвечать, а потому, что мне не нравится сам вопрос. Я не планировала с кем-то сегодня знакомиться.
— Эмма, — отвечаю, сдерживая лёгкую усмешку.
Он кивает, запоминает, смотрит на меня, все так же настойчиво.
— Саня, — говорит он, и я замедляю движение, когда слышу это имя. Саня. На языке оно звучит как какой-то парень с района, с теми самыми жестами и манерами, как гопник. Я сразу себе представляю, как он держит в руках сигарету, плюет себе под ноги и с кем-то спорит за углом. Саня… Ну и жесть…
Он не замечает мою немую паузу, потому что через секунду его руки уже снова уверенно скользят по моей спине, притягивая меня ближе. Я чувствую его дыхание на своей шее, и что-то внутри меня сжимается. Щемит в груди. Не могу понять, от чего это. От его уверенности? Или от того, что он не ждал ни одного моего отклика, а сразу решил взять меня в свои руки? Или от того, что он не боится меня?
— Ты мне нравишься, Эмма. Ты мне подходишь.
Моё сердце громко бахает о грудную клетку, непроизвольно отвисает челюсть, я даже на мгновенье теряю дар речи.
Это из какой колоды выпал такой борзый валет? Я не знаю, что ему ответить, но кажется, никакого ответа от меня он и не ждет. Он наклоняется чуть ближе, и я чувствую его дыхание на своём ухе.
— Эмма, — шепчет он, голос низкий и тёплый, — Ты случайно не хочешь отсюда сбежать?
Дар речи ко мне возвращается, но не сразу, пару секунд я хмурю брови и обиженно закусываю щеку.
— Зачем? — спрашиваю высокомерно.
Он почти улыбается, будто этот вопрос уже был частью его плана.
— Мы возьмём вина, — отвечает он, — и будем гулять до рассвета. Целоваться. Обниматься. Трогать друг друга. Гладить. Шептать всякие неприличные вещи. И делать другие глупости…
Прежде, я никогда не встречалась с такой откровенной наглостью, на грани с хамством. Он пытается снять меня, как шлюху, и даже не скрывает этого! Шок. Чистый шок. По-хорошему, стоило бы его послать и отвесить жаркую пощечину.
Но я слегка отодвигаюсь, оставаясь в тисках из его рук, и сосредоточенно смотрю в его темные, гипнотизирующие глаза.
— А давай! - отвечаю так вальяжно, как будто это я его снимаю, а не он меня.
Приключений на одну ночь у меня никогда не было. Гребаная порядочность не дала мне вкусить все прелести этой жизни. И что мне это дало? Абсолютно ничего! Завтра начнется моя новая жизнь, в новом городе. А сегодня… Это прекрасный финальный аккорд перед отъездом.
Его глаза на мгновение сверкнули, и он, не раздумывая, крепче сжал мою руку и потянул меня к выходу.

----------

Глава 2. Слишком близко

Глава 2. Слишком близко
Мы допили вторую бутылку. Он прижимает меня к шершавому стволу дерева, и весь мир вокруг будто стирается. Нет ни улиц, ни прохожих, ни прохладного воздуха, только его руки, горячие, уверенные, и губы, от которых у меня буквально кружится голова.
Его поцелуй глубокий, жадный. Он не просит разрешения — он берёт, а я не сопротивляюсь. Хотя должна бы.
Его ладони обхватывают мою талию, скользят ниже, обрисовывая каждую линию моего тела, будто он давно знал, как оно устроено. Я хватаю ртом воздух, но он не даёт мне отстраниться. И я не уверена, что вообще хочу этого.
— Ты сводишь меня с ума, — шепчет он в самое ухо. Его голос низкий, чуть хриплый.
По моей коже пробегает дрожь. Он говорит это не пошло, а так, что внутри всё сжимается от жара. Его рука чуть сильнее сжимает моё бедро, а губы спускаются к шее. Я прикрываю глаза и ненадолго теряю контроль — тот, за который держалась последние пол часа.
— Чёрт… — вырывается у меня. Я не узнаю свой голос. Он уже не острый, не уверенный — он податливый, пьяный от желания.
Он поднимает голову, смотрит прямо в глаза, на полуприцеле.
— Я хочу тебя, — выдыхает он в мои губы.
Сердце срывается с ритма. Это слишком. Слишком нагло. Слишком честно. Слишком близко. И слишком заманчиво, хоть и безумно. Я делаю паузу. Дыхание горячее, грудь поднимается в такт его пальцам, которые всё ещё держат меня крепко. Ветер тянет за подол моего платья, но мне не холодно, напротив — очень жарко.
— Прямо сейчас? — шепчу я, глядя на него снизу вверх. Мой голос слишком податливый и мягкий.
Он берёт меня за руку и тянет вглубь сквера, туда, где редкие фонари не достают до земли, к самому большому дереву, ветви которого настолько густые, что за ними непроглядная тьма. Кора старого клена снова холодит мою спину. Его рука проходит вдоль моего бедра, и я задерживаю дыхание. Пальцы скользят по коже. Он целует меня снова. Глубоко. Медленно. С жаром, от которого подгибаются колени. Его тело прижимается к моему, и я чувствую, как сильно он хочет меня. Всё ещё можно остановиться, но я даже не думаю об этом.
Он касается моего лица, шеи, плеч. Распахивает подол моего платья, как будто разворачивает подарок. И я позволю ему всё. Здесь. Сейчас. В этом городе, с которым прощаюсь.
Всё происходит быстро и одновременно бесконечно долго. Его руки уверенные, точные. Он знает, что делает, но не спешит. Он касается меня так, будто я не просто девушка, а как минимум, какая-нибудь богиня. И это сводит с ума.
Я задыхаюсь, кусаю губу, хватаюсь за его спину и тону в ощущениях, теряя реальность. Нет ни времени, ни места. Только мы. Только сейчас.
Когда всё заканчивается, я не сразу могу дышать. Я опираюсь о дерево, его ладонь на моей талии, лоб прижат к моему. Мы молчим. Только слышен стук сердец — мой и его. Не в унисон, но рядом.
***
Мы идём по ночному городу, шатаясь от вина, поцелуев и какой-то невозможной лёгкости внутри. Одна его рука в кармане, в другой — моя. И я не хочу вырываться. Даже наоборот — крепче сжимаю его пальцы, будто боюсь, что он вдруг исчезнет.
Мы заходим в круглосуточный, покупаем дешёвое вино в пластиковой бутылке. Мы пьем, смеёмся, целуемся на каждом углу. Я таю, растворяюсь, теряю контроль и обретаю что-то другое — тихое, мягкое, совершенно новое. Скорее всего, все дело в дешевом алкоголе, потому что внутри появляется странное чувство, вообще мне не свойственное — необычайная нежность и чувственность. Только что я переспала с парнем, имя которого я забыла. Помню, что что-то совершенно быдляческое. А в груди так скребет, как будто со мной случилась не грязная интрижка, а на меня внезапно обрушилась любовь всей моей жизни.
В какой-то момент я замираю, прижимаюсь к нему щекой. Город спит, ночь пахнет сыростью и чем-то сладким. Я чувствую, как он дышит — спокойно, ровно. Его рука на моей талии, его щетина царапает моё лоб. И впервые за долгое время я не думаю, что будет дальше. Я просто счастлива.
Потом мы сидим на скамейке во дворе какого-то старого дома, на улице светает, город начинает оживать. Я все еще очень хмельная и довольная. А он просто смотрит на меня. Не жадно. Не с голодом в глазах. Просто — внимательно. Будто разглядывает лицо, которое видел во сне.
— Как давно я тебя искал, — говорит он тихо, почти не шевеля губами. — Сам не знал, что ищу, но теперь понял.
Я поворачиваю к нему лицо, и сердце дрожит. Совсем не от холода.
— Странно, что мы вообще встретились, — продолжает он, — в эту ночь, в этом клубе, вот так. Но, может, по-другому бы и не получилось.
Я улыбаюсь. Больше не дерзко, не снисходительно, а искренне. Он не пытается меня впечатлить — он говорит правду. Свою. И я её чувствую всем телом.
— Ты необыкновенный, — шепчу в ответ.
Он обнимает меня за плечи, прячет нос в мои волосы и долго молчит. И эта тишина — лучше любых слов.
— Я хочу запомнить эту ночь надолго, — говорю я и делаю последний глоток вина. Голова кружится сладко, как после тёплой ванны или долгого смеха. Всё кажется чуть-чуть нереальным. Даже он — тёплый, крепкий, родной… почти мой.
Он откидывается на спинку скамейки, зевает и вдруг смотрит на меня с хитрым прищуром:
— А давай поженимся?
Я фыркаю.
— С ума сошёл?
— Немного, — он пожимает плечами. — Я же говорил, что ты сводишь меня с ума. Зачем ждать, если мы все равно однажды поженимся? Давай сейчас, чтобы не отмечать годовщину свадьбы и годовщину знакомства в разные дни!
— Ты серьёзно? — я подозрительно кошусь на него, но губы предательски тянутся в улыбку.
— Абсолютно. У меня тётка в загсе работает. Не придется ждать очереди. Только паспорт покажешь, поставят печать — и вуаля. Ты моя жена.
— Без кольца? Без платья? Без цветов?
— Без цирка, зато с огоньком. Ну? Соглашайся! Я же чувствую, что ты хочешь!
Он вытягивает руку. Прямо, как ребёнок, который зовёт в приключение. Без гарантий, без плана. Только эмоции. Только момент.
Я смотрю на его руку, потом — на него. На этого чёртового, упрямого, брутального парня, которого я знаю всего несколько часов, но рядом с которым мне впервые не страшно быть собой.
— А давай, — говорю я.
— Правда? Я ведь не шучу!
— Да, — произношу уверенно.
Он смеется, еще раз жарко и влажно меня целует. Где-то вдали кричат птицы. Небо становится совсем светлым.
— Тогда погнали, моя «почти жена», — шепчет он, и тянет меня с места.
Я плетусь за ним, на шатких ногах и с идиотской улыбкой. Без плана. Без мыслей. Только с бешеным сердцем и самой безумной авантюрой в моей жизни.
Здание загса встречает нас ясным рассветом. Всё вокруг кажется слегка перекошенным — от недосыпа, вина и какого-то странного счастья. Мне хочется то смеяться, то плакать. Мой будущий муж держит меня за руку и стучит в дверь кулаком.
— Тёть Люд! Это я! Открывай, у меня срочное дело! — орёт он так, будто мы не на официальном гособъекте, а у себя во дворе.
Проходит минута — дверь приоткрывается, и оттуда выглядывает женщина с примятой причёской.
— Ты чего, придурок? Восемь утра! Это ж ты, Саня?.. А, ну ясно. Пьяный. — Она бросает взгляд на меня, прищуривается.
— Это кто у тебя?
Точно, Саня! Как я могла забыть!
— Невеста! — с абсолютно серьёзным лицом говорит он. — Мы жениться хотим. Прямо сейчас. Спонтанно, но по любви!
Женщина фыркает, отступает, впуская нас внутрь.
— Сколько тебе лет, красавица?
— Двадцать два, — автоматически отвечаю я. Голос звучит не моим. Всё как в сне. Я даже не чувствую, как ступаю по полу.
— Ну, хоть совершеннолетняя. — Она зевает. — Паспорт у тебя с собой?
— Всегда в сумочке, — отвечаю, вытаскивая документ. Руки немного дрожат.
Через пятнадцать минут мы сидим в странной комнате с облупленной стеной и букетом пластмассовых цветов на столе. Саня хихикает, будто мы в кабинете у директора. Я кусаю губу, чтобы не рассмеяться вместе с ним.
— Согласны? — спрашивает тётка, не глядя, зачитывая формальность.
— Согласна, — выдыхаю я.
— Согласен, — в тон мне говорит Саня.
Печать с глухим "щёлк" опускается в бумагу. Женщина поднимает глаза и неожиданно мягко улыбается:
— Ну, счастья вам, что ли.
Саня подмигивает:
— Спасибо, тёть Люд. Вы нас только что сделали самыми счастливыми людьми в городе.
Мы вываливаемся из загса в оранжевое утро. Птицы поют, город просыпается, и я — официально — замужем.
Я поворачиваюсь к нему.
— Ну и что теперь?
Он наклоняется ко мне, целует в висок и говорит:
— А теперь — гуляем до упаду.
И тут меня резко пробивает.
— Саня… — останавливаюсь и хватаюсь за пьяную голову. — Блин. Блин-блин-блин! У меня самолёт.
Он моргает, не сразу понимая.
— Что?
— Самолёт! В одиннадцать! У меня рейс, билет, чемодан дома, я вообще... — Я начинаю рыться в сумке. — Сколько времени?!
Он смотрит на часы на загорелой руке.
— Пол девятого.
— Чёрт! — У меня перехватывает дыхание. — Мне надо домой. Срочно. Я даже не собралась!
Вижу в паре домов от нас, у магазина, машину с желтой шашечкой и быстро срываюсь практически на бег, спотыкаясь на каблуках. Саня идёт за мной быстрым шагом.
— Надолго уезжаешь?
Я оглядываюсь, ловлю его взгляд, и вдруг мне не хочется говорить правду. Не хочется финальности.
— Нет, — лгу легко. — Скоро вернусь.
К счастью, добираюсь до такси без переломов.
— В центр! Быстро! — Я открываю дверь и уже почти запрыгиваю, когда Саня хватает меня за руку.
— Ты…
— Я позвоню, — перебиваю я, наклоняюсь, крепко целую его в губы. — Обещаю.
Он расстроено кивает, и я сажусь в машину. Дверь хлопает. Автомобиль трогается с места.
И только спустя минуту я вдруг понимаю: мы не обменялись номерами. Машина несётся к моему старому дому, к чемодану, к билету, к самолёту. А Саня остаётся там — с улицей, утром и моим обещанием. Ну и как теперь его искать?
Я вздыхаю и лезу в сумочку, достаю из нее паспорт и пытаюсь поймать фокус, чтобы разглядеть, что написано на штампе, который мне только что шлепнула неизвестная мне женщина. Бойцов А. А.
Я что, теперь Бойцова? Я вообще брала его фамилию? Его голос до сих пор звенит в ушах. Его руки — на моей талии. Его поцелуи, его дыхание…
Я откидываюсь на спинку сиденья, прикрываю глаза, и тут же перед внутренним взором встаёт его лицо. Глаза. Улыбка.
Водитель бросает на меня короткий взгляд, но ничего не говорит. А я сижу, прилипшая к сиденью, в своей реальности, которая внезапно стала слишком странной, чтобы в неё поверить.

----------

Глава 3. Сюрприз на утро

Глава 3. Сюрприз на утро
— Девушка… Простите, но мы уже снижаемся. Пристегнитесь, пожалуйста.
Я моргнула. Лицо стюардессы нависло надо мной как будто из тумана. Она говорит спокойно, вежливо, но я не сразу понимаю смысл слов. Голова тяжёлая, будто набитая ватой. Во рту пересохло. Всё тело ломит, как после бессонной ночи и… марафона.
Потому что это была бессонная ночь. И да — с марафоном. Безумным, глупым, но… таким красивым.
Я смотрю в окно. Земля приближается — рваные облака, солнце где-то сбоку, город внизу. Самолёт уже уходит на снижение. Я пристёгиваюсь, делаю глубокий вдох — и только тогда меня накрывает.
Боже…
Я резко поворачиваюсь к иллюминатору, будто там можно спрятаться от самой себя. Сердце колотится в груди, как будто пытается вырваться.
Я вышла замуж…
Секунда. Две. Пауза между дыханием. Голова начинает проясняться, и с этим прояснением приходит ужас.
— Что я наделала… — шепчу я, не веря собственному голосу.
Всё было весело, красиво, пьяно и даже по-своему романтично. Но это же была шутка. Игра. Что-то без последствий.
А потом вспоминается: тётя в загсе. Печать. Подписи. Мой паспорт. Его взгляд.«Вы теперь муж и жена».
Меня бросает в жар, потом в холод. Я хватаюсь за подлокотники кресла и сжимаю так сильно, что ноют пальцы.
Он. Как его… Саня. Господи, даже имя звучит как у персонажа из тюремной драмы. У меня теперь фамилия какая? Я не спросила. Я не знаю ни адреса, ни телефона.
— Твою ж мать, — выдыхаю я, закрывая глаза ладонями.
— Всё в порядке? — снова стюардесса. Слишком милая, слишком правильная, как вся моя жизнь, к которой я только что попыталась вернуться. В роли законной жены какого-то брутального придурка из клуба.
— Да, — натянуто улыбаюсь я.
Она кивает, уходит, и я остаюсь наедине со своими мыслями.
Надо срочно это исправить! Срочно! Надо позвонить в ЗАГС и сказать, чтобы срочно все отменяли, потому что я была в невменяемом состоянии!
Жаркий воздух самолёта сменяется прохладным, колючим ветром, как только я выхожу из здания аэропорта. Москва встречает меня серым небом, шумом машин и суетой — кто-то спешит с чемоданом, кто-то орёт в телефон, где-то вдалеке сигналит такси. Всё быстро, громко, нервно.
Я вдыхаю поглубже. Здесь всё по-настоящему. Никаких тебе поцелуев на углу и загсов в пьяном угаре. Только огромный город и моя новая взрослая жизнь.
Нахожу глазами табличку "Такси", перехватываю чемодан и решительно направляюсь вперёд. Мне не хочется думать. Вообще. Просто ехать, заселиться, лечь в кровать и вырубиться. А завтра уже разбираться — с документами и с этим Саней.
— Куда едем? — спрашивает таксист, молодой, в худи, с проводом в ухе и жвачкой.
Называю адрес. Он кивает, вбивает в навигатор. Я захлопываю дверь и откидываюсь на спинку.
Машина трогается. Москва за окном — чужая, но знакомая. Мы проезжаем обочины с хмурыми людьми, шиномонтажки, заправки, рекламные щиты. Потом — многоэтажки, жилые кварталы, серые улицы с вкраплениями кофеен и цветочных палаток.
Я смотрю на всё это и ловлю себя на странном ощущении. Как будто у меня внутри теперь есть два мира. Один — этот, настоящий, с маршрутами, задачами и целью. Другой — тот, ночной, оглушительный, пахнущий табаком и кожей, с поцелуями, громким смехом и словами, от которых у меня подкашивались колени.
Такси замедляется.
— Вам сюда?
— Да, — киваю я, смотрю на невысокое здание с облупленным фасадом и вывеской "Бутик-отель". На фото он казался романтичнее.
Ну да ладно.
Выхожу, забираю чемодан, поднимаюсь по лестнице и вбиваю код от двери.
Москва гудит где-то снаружи, а я захожу внутрь, в новое утро своей странной новой жизни.
Ключ от комнаты лежит в конверте с моей фамилией, аккуратно вложенный в ячейку на стойке самозаселения. Всё по инструкции: прошла по коду, ввела цифры, поднялась на третий этаж. Мини-отель с претензией на уют — старые дощатые полы, стены в «лофтовом» кирпиче и запах кофе с ванилью в коридоре. На сайте он казался милым. В реальности — тесноватый, шумный и чуть-чуть пахнет сыростью. Но это только на первое время, дальше сниму квартиру.
Комната — крошечная. Узкая кровать, тумбочка, зеркало, миниатюрный столик с дешёвой лампой. Чемодан встаёт поперёк входа и уже мешает. Но это неважно. Сейчас — нет.
Я бросаюсь к кровати, падаю лицом вниз и издаю глухой стон.
— Боже, Эмма. Что ты натворила…
Прохладная простынь впитывает остатки моего ужаса. Тело ломит от недосыпа, но разум не даёт отключиться. Вместо сна — кадры. Его руки. Его глаза. Его губы. Его голос:"Ты теперь моя жена."
Я переворачиваюсь на спину, уставившись в потолок.
Хорошо. Спокойно. Главное, не паниковать! Уверена, эта проблема решаема.
Моё лицо искажает гримаса. Я даже не знаю где он живет. Я хватаю телефон, захожу, лихорадочно листаю — фото с вечеринки, пара селфи с девчонками, размытые кадры ночного города, его лицо в полутьме, поцелуй...
И всё. Никаких номеров. Никаких зацепок. Только дикий вечер, похмелье и очень, очень настоящий брак.
Первым делом начинаю поиски в интернете. Ищу его по имени и фамилии, пролистываю миллион страниц, но своего новоиспеченного мужа не узнаю ни на одной из аккаунтов. Я попробовала «Бойцов Александр», «Бойцов Саша», и даже «Бойцов Саня». Тишина, глухой интернетный вакуум. Ни фото, ни совпадений, ни упоминаний в местных новостях. Я щёлкаю по вкладкам, обновляю, снова ищу. Ноль. Как будто его и не было.
А может и правда не было, а? Может, приснилось? Может, алкоголь был паленым? Вот только свежий сиреневый штамп в моем паспорте говорит об обратном.
Телефон звонит.
Я смотрю на экран: Милка
Юрист, подруга, зануда, вечно всё знает. А ещё — единственный человек, которому я могу это рассказать, не опасаясь, что она вызовет психиатрическую бригаду.
— Алло, — говорю я, устало.
— Ну что, прилетела? Как там? Ты где? Ты жива вообще? Мы чуть с ума не сошли! Трубку почему не брала?
— Прилетела. Жива. Лучше бы была не жива. Я случайно замуж вышла…
Пауза. Длинная. Пугающе тихая.
— Что?
— Я сама не поняла, как это вышло. Мы пошли гулять, немного друг другом увлеклись, потом он сказал, что женится на мне, потащил в ЗАГС, а его тётка там работает… в общем, всё было быстро.
— О, Господи! А как же Митя? Это ты назло что ли? Или была настолько пьяная?
— Конечно, пьяная! В стельку! Только давай без нотаций! Делать-то теперь что?
— Свидетельство о браке где?
— Не знаю… Не помню, — начинаю бормотать, а потом вспоминаю, как мой случайный муж складывает вчетверо цветную бумажку и засовывает ее в задний карман джинс, а потом мы опять целуемся, — У него.
— Кто он?
— Саня…
— Эм. Это же шутка? — Милка в ужасе.
— Я не шучу, — я падаю обратно на кровать, — Как мне все отменить или развестись по-быстрому?
— Отменить— уже никак. Чтобы подать на развод, тебе нужно восстановить свидетельство. По месту его выдачи, то есть дома. Получишь дубликат и тут же подашь на развод…
— Вот черт… — я обреченно мотаю головой.
— Будет проще, если это сделает сам Саня и потом отправит тебе свидетельство о разводе. Ты с ним не связывалась?
— Мы не обменялись номерами. Я… забыла.
Молчание.
— Ладно, — вздыхает Милка. — Дыши. Придёшь в себя — будем разбираться. Главное, не впадай в панику.
— Я не в панике, — лгу я. — Я просто в легком ступоре.
— Как только прилетишь домой, мы все исправим!
— Спасибо, Мил, — я тяжело вздыхаю, — Ты права, не надо нервничать. Делов на пару дней. Как только буду в городе, сразу этим займусь.
Я же в любом случае однажды туда поеду. На Новогодние праздники. Или летом. А может Саня тоже уже протрезвел и понял во что мы вляпались, и сам меня найдет. Я есть во всех социальных сетях. Одна с таким именем и фамилией. Надеюсь, он не тупой и додумается до этого.

----------

Глава 4. Я вообще-то замужем

Глава 4. Я вообще-то замужем
Семь лет спустя
— Эй, это же Эмма! Смотрите, Эмма Постовская!
Я оборачиваюсь почти на автомате — улыбка включается, как вспышка: быстрая, выверенная, фотогеничная. Две девчонки лет по двадцать, в пальто из масс-маркета и с глазами, полными восторга, уже тычут в меня телефонами. Рядом — парень, явно их друг, хихикает и тоже суёт камеру.
— Можно селфи?
— Конечно, — говорю я, потому что знаю, как это работает. Я — лицо. Я — образ. Я — та, кто всегда на высоте.
Кликаем пару кадров, я обнимаю их за плечи, посылаю «воздушный поцелуй», и всё. Улыбки гаснут, они уносятся дальше, а я достаю из сумочки свои огромные тёмные очки и надеваю их, как щит. Чтобы спрятаться. Не потому что устала. А потому что… иногда слишком трудно быть собой.
Я иду по Тверской — в бежевых кожаных брюках и дорогом джемпере. На мне пальто цвета слоновой кости, которое я выцепила на распродаже, но подаю его как свежую коллекцию. Потому что я — Эмма.
Модель, блогер, немного актриса, немного певица. Лицо с рекламных постов. Девушка с историей. Успешная. Красивая. Упрямая. У меня два с половиной миллиона подписчиков в Инстаграме. Снялась в эпизоде сериала и получила контракт на рекламу шампуня, который теперь везде. Каждый новый проект и неожиданная встреча подтверждают: мне действительно повезло. Я живу в уютной, стильной квартире с окнами на старый двор, где даже рассвет кажется дорогим. Люблю кофе с ванильным сиропом, сториз с идеальным светом и брендовые сумки, которые покупаю, как другие люди покупают багет. У меня всё как на картинке. Ну или почти. Мама говорит, что я звезда. Подписчики — что икона. А Артём — что я женщина, с которой он хочет прожить жизнь.
Артём — продюсер. Красивый, умный, с хорошей квартирой и машиной, и руками, которые всегда пахнут чем-то очень дорогим. Он немного старше, немного циничнее, и совершенно безоговорочно в меня влюблён. Совсем недавно он сделал мне предложение — в Париже, на крыше, под свет гирлянд и под аккорды джаза, будто из фильма, который я бы точно посмотрела. Я сразу же сказала «да». Невероятная удача встретить своего человека! Да еще и при полном комплекте, в виде денег, связей и амбиций.
По прилету в Москву мы тут же подали заявление. Официально. Через Госуслуги. Но наша заявка почему-то до сих пор не одобрена.
Я захожу домой, в свою светлую, аккуратную, очень «инстаграмную»студию. Кладу телефон на стол, вытаскиваю ноутбук, пока закидываю волосы в пучок. Ногами скидываю каблуки.
Пока греется чайник включаю почту.
"Ваше заявление о вступлении в брак не может быть принято. Вы состоите в действующем браке."
Что?
Я перечитываю. Перечитываю ещё раз. У меня в ушах звенит. Я хватаю ноутбук, залезаю в личный кабинет, которым прежде не пользовалась, и часто моргаю. Всё правда. Где-то в системе — запись. Год: 2018. Фамилия: моя. Статус: "в браке".
Сердце будто сжимается. Потом вспышка.
Ночь. Секс. Свадьба. Саня. Загс. Штамп. Пьяный поцелуй у дверей.
—Блядь… — выдыхаю я.
Потому что это не ошибка. Потому что я правда замужем. До сих пор. В моем паспорте давным- давно нет никакого штампа, я дважды его теряла и делала новый, без этой дурацкой отметины. Я ни разу не возвращалась домой. Я забыла об этом кошмарном инциденте, как только моя жизнь наполнилась чередой ярких событий, успеха и интересных, новых людей. Я была уверена, что этот малознакомый Саня уж точно догадался сходить в ЗАГС и расторгнуть это недоразумение! Может и ходить не нужно было, если там работает его тетка! Но нет… какого-то хрена, я все еще замужем.
Спина холодеет, а пальцы покалывает иголочками. Я часто и тяжело дышу, а потом прикрываю лицо руками. Смартфон вибрирует. Звонок. Артём. Как не вовремя!
Я выдыхаю. Отвечаю с тоскливым лицом.
— Привет, котёнок, — его голос — как латте с утра: тёплый, надёжный, дорогой. — Ты уже дома?
— Дома, — голос срывается чуть выше обычного, но он, как всегда, не замечает.
— Я тут подумал, — продолжает он, — давай на выходные махнём куда-нибудь? Спа, массаж, вино, шампанское в номере... Я нашёл шикарный отель в Сочи. У них и кедровая бочка есть.
Я на секунду прикрываю глаза. В нормальной жизни я бы сказала: «да!» и уже паковала бы чемодан из белья и бьюти-масок. Но теперь…
— Артём… — начинаю я тихо. — Давай лучше на следующих выходных. Мне нужно съездить домой.
— К родителям? Что-то случилось?
— Нет, просто… соскучилась… Поговорила с мамой и так захотелось повидаться… Я уже пообещала ей. Пара дней. И всё. Я быстро.
— Эм, может мне с тобой поехать? Заодно и познакомимся.
— Нет! — вскрикиваю резко, этого никак нельзя допускать!
— Мы ведь только подали заявление, — настаивает Артём, — Хотелось провести время вместе.
— И проведём. Сразу после. Я обещаю, — я задерживаю дыхание. — Мама расстроится, скажет, что не успела сделать генеральную уборку, купить новое платье, записаться в парикмахерскую…
— Хорошо, — говорит он после паузы. — Но я буду по тебе скучать.
Я улыбаюсь. Потому что он и правда хороший. Но моя улыбка тут же съезжает с лица, потому что я вспоминаю, зачем мне нужно туда поехать. И наконец поставить жирную точку, которая из-за моей безалаберности теперь висит тяжелым грузом над моей головой. Главное, ограничиться походом в ЗАГС и не встретить кого-нибудь из знакомых. А еще хуже— Саню…

----------

Глава 5. Жена бандита

Глава 5. Жена бандита
Самолёт идёт на снижение, и я чувствую, как что-то внутри меня тоже опускается. Не желудок — скорее, гордость. Годы, расстояния, контракты, светская жизнь, салоны, бренды — всё это как будто остаётся где-то там, за облаками. А я лечу в никуда.
Внизу — серый, пыльный, прилипший к весне город. Тот самый, из которого я когда-то улетела под утро, на трясущемся такси, с похмельем, с вином в крови и... случайным мужем, которого знала всего несколько часов. Браво, Эмма!
Я, конечно, подготовилась. На мне — бежевый плащ от Max Mara, который выглядит дороже, чем стоит, шелковый платок, идеально уложенные локоны и мейк в стиле «я проснулась такой». Выложила сториз из бизнес-зала с бокалом просекко, подписав:"На пару дней домой. Улыбаемся и машем."
Пусть все думают, что я лечу в гости к бабушке, а не разыскивать какого-то Саню-Хрен-Пойми-Кого из прошлого.
Из аэропорта беру такси и называю адрес гостиницы — самой дорогой в этом городе. Пока я здесь жила— ее не существовало, либо я просто никогда не интересовалась гостиницами. По фотографиям — приличное место. По факту — усталый ремонт из начала двухтысячных, ковры, пропахшие сыростью, и администратор, которая смотрит на меня так, будто я приехала из космоса.
— Постовская Эмма. Забронирован улучшенный номер, — говорю с лёгким столичным акцентом.
— Ага, есть. На третьем этаже. Лифт через холл, но он может не работать.
— Прекрасно, — вздыхаю я и забираю ключ. Обычный, металлический, с круглым брелком.
В номере — кровать с золотым покрывалом, шторы, которые не закрываются, и кран, издающий скрежет вместо воды.
Я стою посреди всего этого великолепия, смотрю в зеркало, выпрямляю спину, поправляю цепочку на шее и матирую нос пудрой.
— Ты справишься, девочка, — говорю себе. — Просто загс. Просто бумажка. Просто развод.
Я не звоню маме. Даже не думаю об этом. Возвращаться домой, в нашу квартиру — последнее, чего бы мне хотелось.
Потому что дома — он. Валерий Палыч. Мамин муж номер два, которого она называет «мой золотой мужчина». Хотя по факту — злобный, ленивый, пузатый тип, который с первого дня ненавидел меня всеми силами. «Твоя малолетка слишком борзая», — говорил он маме при мне. И это был его максимум нежности.
Он вечно учил меня жить, запрещал краситься, выгонял подруг, подслушивал разговоры. И мать, конечно же, таяла: «Ну он просто строгий. Зато надёжный мужчина».
После выпускного я собрала чемодан и поклялась — ни дня под одной крышей с этим упырём. Даже если бы мне пришлось ночевать в подъезде. Но мы с девчонками сняли квартиру и устроились на работу, и больше не приходилось делить жилье с золотым мужчиной. Вот и сейчас: я — в убогом отеле, с облупленными стенами и душем, который хрипит как дед-инвалид, но зато без него. И без мамы, которая давно живёт его мнением.
Такси ждёт у входа. Я сажусь, скрестив ноги, как на фотосессии, и еду в тот самый ЗАГС. Снаружи он почти не изменился. А вот внутри — всё новое: вывеска, стены, молодые лица сотрудников. Нет знакомой тётки с мятой прической.
Я подхожу к окошку.
— Добрый день. Я хочу подать заявление на развод.
— У вас с собой паспорт и свидетельство о браке? — деловито спрашивает девушка за стеклом.
— Паспорт — да. Свидетельство я... восстанавливаю. Утеряно, — говорю. — Но брак зарегистрирован у вас.
— Хорошо. Но чтобы подать заявление, нам нужно присутствие обоих супругов.
Я моргаю.
— Что?
— Если вторая сторона не согласна, или отсутствует, вам нужно подавать заявление в суд. Мы без него заявление не примем.
— Но… — я хватаю воздух ртом. — Мы не живём вместе. Мы вообще... Это была ошибка. Это не… Я даже не знаю, где он!
— К сожалению, с этим я не могу вам помочь, — спокойно говорит она. — Закон есть закон.
Я выхожу на улицу, сажусь на ближайшую лавочку и просто сижу. Минуту. Две. Десять.
Потом разблокирую телефон и вбиваю номер.
— Милка?
— Эмма… Неожиданно… Сколько лет, сколько зим.
— Я в жопе, Мил, — сразу начинаю без глупых прелюдий, — Я в городе. Прилетела наконец-то уладить вопрос с разводом. Мне нужен этот идиот Саня. Срочно. Ты помнишь его? Или есть идеи, где его искать?
— Ох… — тяжело вздыхает Мила, — Я боюсь, это тебе не понравится… Ты же про Саню Бойцова, я же не путаю?
Я моргаю. Она права, мне уже не нравится ее заговорщический тон.
— Да, Бойцов А.А. Только не говори, что теперь это местный батюшка и по закону божьему никакой развод он мне не даст!
— Да нет… не батюшка, — Милка вздыхает еще раз, — Бандос он, местный авторитет.
Тут я смеюсь — нервно, громко, на выдохе.
— Что? Ты серьёзно? Это же не девяностые, Мил. Разве они не вымерли и все еще существуют? Сто лет таких не видела, особенно у нас, в Москве. Максимум — бывший фитнес-тренер, который считает себя инвестором.
— Ну, в Москве, может, и не существуют. А у нас всё по-прежнему. Понятия, движ, крыши, свои районы, свои люди. И Саня — один из тех, кто тут рулит.
— Ты мне еще скажи, что у него пистолет в бардачке и джип на номерах «АУЕ»
— Типа того. Только не джип, а черная «бэха », и не в бардачке, а за поясом.
Я прикрываю глаза рукой.
— Ну охренеть теперь! Я вышла замуж за местного бандита!
— Ты не просто вышла. Ты теперь, считай, мадам Бойцова.
— Спасибо, Мила. Очень утешила. А как мне его теперь найти? Мадам Бойцова в панике!
— Ну… я знаю. Пройдись вечером по городу, мне кажется он сразу сам найдется. А ты где?
— В каком-то убогом отеле. У меня всего пару дней для того, чтобы убить этот вопрос.
— Если твой муж согласен разводиться.. А не захочет убить тебя, за то, что ты тогда слиняла не попрощавшись.
Милка хихикает.
А я уже не смеюсь.
— Слушай, а давай ты со мной? — вдруг говорю. — Мы очень давно не виделись. Заодно и поддержишь меня морально. Вдруг он меня в багажник закинет, а ты свидетельницей станешь.
— Я бы с радостью… — Милка вздыхает. — Но у меня тут ад. У старшего понос, у младшего ветрянка, муж с температурой и характером тёщи.
— Прекрасно…
— Но ты можешь заехать ко мне! Хоть посидим, поболтаем, я чайник поставлю.
— Пожалуй, в другой раз! — отвечаю бегло и мое лицо перекашивает от ужаса.
Я слышу, как она смеётся в трубку. Весело, звонко, как раньше. И становится немного теплее. Но только немного.
— А Лиска? — спрашиваю, цепляясь за последнюю соломинку.
— У неё младший только родился, ещё грудничок. Она вся в молоке и пюре. У неё вообще трое! Думаю, тоже пас.
— Ну замечательно, — бормочу я. — Обложили меня материнством. Все, кроме меня, устроили уютный ад. А я одна, как дура, ищу бандита, чтобы развестись.
— Ну ты ж сама хотела быть особенной, — говорит Мила с усмешкой. — Вот и будь!
Я отключаюсь, глядя на тихую, неторопливую улицу, которая будто замерла и не дышит. С этим всё-таки надо как-то разобраться.
К вечеру я всё-таки решаюсь выйти. Надеваю самое скромное из дорогого — длинное кашемировое пальто, каблуки и минимум косметики. Волосы собираю в низкий хвост. Ничего вызывающего — сегодня я дипломат, а не звезда. Настоящая леди. Мне нужно уговорить человека. Мужчину. Мужчину с уголовным шлейфом.
Обаяние или деньги, — думаю я, глядя в зеркало.Лучше оба. В идеале — быстро, мирно и с улыбкой.
На улице — мартовская слякоть, которую я помню с детства. Всё серое, плоское, промозглое. Люди те же. Машины те же. Даже аптека на углу с тем же выцветшим крестом. Тут не просто ничего не изменилось — тут будто и времени не прошло.
От этой мысли тянет под ложечкой. Я не скучала по этому городу. Никогда. Но теперь он будто смотрит на меня и тихо говорит:Ага, вернулась, красавица?
Я иду медленно, каблуки стучат по асфальту, и я чувствую себя глупо. Потому что не знаю, куда иду. Бродить по городу в поисках собственного мужа — звучит как дешевая комедия. Но мне не смешно.
Первым делом заглядываю в один из ресторанчиков в центре. Он когда-то считался «приличным местом» — с кожаными диванами, кальянами и охраной на входе. Я представляю, как в таких заведениях сидят криминальные авторитеты: расправляют плечи, обсуждают «вопросы», пьют виски и щёлкают пальцами, чтобы официантки метались.
Внутри — пусто. Одинокий мужчина пьёт чай. За стеклом — ветер. Бармен скучает и играет в телефон. Никаких «смотрящих». Никакого Сани.
Выдыхаю и иду дальше.
Второе место — такое же. Даже охраны нет. Только надпись на входе:«Вежливость — наше всё!» Я хмыкаю.
Бродить в одиночку — не так уж и весело. Но я упрямая. Сегодня я хотя бы пойму, где водятся такие, как он.
Я уже собиралась сдаться и поехать обратно в гостиницу, когда заметила их — у подъезда, возле старой парикмахерской. Пацаны. Лет по шестнадцать-девятнадцать, в спортивках, с одинаковыми подстриженными затылками и сигаретами в зубах. Смеются громко, дерзко, пинают бутылку из-под колы.
Я притормаживаю. На фоне этих мальчишек всё детство всплывает в памяти: в городе всегда была иерархия. Младшие таскали сигареты, сторожили и передавали. Кто-то бегал за шавермой, кто-то — раздавал подзатыльники тем, кто «не по понятиям».
Если Саня Бойцов теперь кто-то вроде «смотрящего», то шпана должна знать его лицо. Или хотя бы кличку.
Я выдыхаю и подхожу ближе, не давая себе времени передумать.
— Эй, ребята. — Я улыбаюсь. — Можно вопрос?
Они оборачиваются. Один — с косичкой на затылке, второй — с золотым зубом, третий вообще с пивом в руках. И все в упор пялятся.
— Чё надо, дамочка? — лениво бросает один.
— Саня Бойцов. Знаете, где найти?
Мгновение — тишина. Потом один хихикает, второй скалится.
— А зачем тебе Боец? — спрашивает тот, что с пивом. — Помоложе не интересует? Мы ничем не хуже, обогреем, приласкаем!
— Я его жена, щенок, — отвечаю нагло.
Наступает гробовая тишина. Косичка поперхнулся дымом, а золотой зуб даже сигарету выронил.
— Ты? — переспросил кто-то. — Жена?
Я киваю, чувствуя, как у меня внутри всё сжимается.
— Слушай, если это розыгрыш, то ты красава, — говорит пивной, — но Саня баб не держит. Особенно таких. У него вообще… — он делает неопределённый жест. — Свои приколы.
— Я. Его. Жена, — повторяю, чётко и по слогам. — Я в Москве живу. Мы были без связи, я потеряла телефон и мне срочно нужно его найти.
Парни переглядываются. Интерес уже нешуточный.
— Ладно, может, и найдём. Только ты сначала номерочек оставь, а то вдруг потом и нас поищешь. Мы не гордые, — ухмыляется один.
Я делаю шаг ближе, смотрю в глаза и холодно говорю:
— Я передам Сане, что ты положил на меня глаз, думаю, он будет в восторге!
Они замолкают. В их глазах что-то щёлкает. Видимо, фраза про Саню всё-таки сработала.
— Да в «Ладье» он должен быть, — бурчит один. — Если никакого кипиша нет. Рули туда.
— Спасибо, мальчики, — улыбаюсь я и разворачиваюсь.
Позади слышен свист и «ух ты, баба-жесть!». Но я не оборачиваюсь.

----------

Глава 6. Мадам Бойцова

Глава 6. Мадам Бойцова
Саня Бойцов
Я сижу за привычным столиком у окна. Спина — к стене, взгляд — на вход. Привычка. Не то чтобы я жду кого-то конкретного, просто так спокойнее. Пацаны рядом, мясо дымится, водка в графине холодная. Лютый гоняет официантку за соленьями.
— Ты видел, как Семён вчера с Багровым сцепился? — спрашивает Бубен, налегая на салат. — Там такое шоу было…
— Видел, — хмыкаю. — Дурак он. Сначала суётся, потом спрашивает.
— Ну, Багров, понятно, тот взрывной. А Семён у нас теперь кто — смотрящий по магазинам?
— Если не передумает, будет смотреть снизу вверх. Из-под земли.
Пацаны смеются. Миша, самый молодой, ерзает на месте и постоянно смотрит на часы.
— Торопишься куда-то? — спрашиваю подозрительно.
— Да так… Анька ждет… — отвечает и прячет глаза.
— Подождет, — говорю и тянусь к графину, — На то она и баба, чтобы сидеть дома и мужика ждать. Ты молодой еще, послушай умных людей, бабу сразу нужно ставить на место. Чтобы не лезла никуда. Сказал— дела, значит, дела!
— Да ее поставишь… — нервно бормочет Миша и опять косится на часы.
Бубен злорадно гогочет, Гриня выбирает из тарелки с соленьями патиссоны и закидывает их в рот.
— Так, что, Миха, не давай собой крутить! — произносит сквозь набитый рот Гриня.
— Саня дело говорит, — кивает Лютый, а меня так раздражает понурый вид Михи, которому не терпится поскорее отсюда слинять к своей телке, что хочется дать ему подзатыльник.
— Вот я в жизни перед бабой не лебезил, и тебе не советую! — я хмурю брови.
Смех, одобрительные «вот это правильно» и стук рюмок. Опустошаю стопку, морщусь от горечи и выдыхаю в запястье, по инерции смотрю на входную дверь и мир на секунду замирает. Или не на секунду.
— Саня, ты чё? — Бубен щёлкает пальцами.
Я не отвечаю. Я не верю своим глазам. Забываю, как дышать. Цепенею.
Это она. Эмма.
Стоит у входа, как видение из давно забытого прошлого. В какой-то гламурной хрени, волосы аккуратно уложены, пухлые губы и глаза как лед. Такая же дерзкая, как была. Только теперь старше, ещё красивее, дороже, ярче. Женщина, от которой пахнет большими деньгами, чужими городами и недоступностью.
Мир звенит тишиной.
Это она. Та самая девчонка из клуба. В голове сразу несутся воспоминания. Смех, запах алкоголя, музыка, дрожащие пальцы, её губы на моих, пальцы под одеждой, дыхание в ухо. Потом — улицы, дерево, луна, её голос: «А давай» со смешком.
Ночь, когда я был не в себе.
Когда я поверил в любовь с первого взгляда, в судьбу. Когда повёл её в загс, потому что тронулся башкой. Помню, как увидел ее и у меня стукнул мотор, хотелось увести ее из этого клуба, как можно скорее, и не тянуть время на все эти ненужные хождения заручку, а взять ее сразу. На пьяную голову отчего-то я очень боялся ее потерять.
А потом она просто исчезла, будто ее никогда и не было. Словно это был сон. Я был чертовски пьян, но отлично запомнил ее лицо, голос, запах, касания, и сейчас все эти воспоминания бахнули меня по голове и прошли сквозь тело. Мне казалось, я давно забыл. Но теперь такое ощущение, что это было со мной вчера.
И вот она стоит. Живая. Настоящая. Она тоже смотрит на меня, напряженно, растеряно. Вижу, что узнала, замерла, мнется на месте, а потом расстегивает пальто и садится за пустой стол напротив.
— Ладно, Миха, иди, — говорю впроброс и всё еще таращусь на Эмму, — Давайте, расход, пацаны, завтра добазарим. Я закрою счет.
Пацаны собираются довольно быстро, кидают пару фраз, хлопают по рукам и начинают рассеиваться. Изо всех сил стараюсь больше на нее не пялиться, но краем глаза замечаю, что она все еще сидит.
Когда дверь закрывается за последним из моих парней, я медленно поднимаюсь и подхожу к столику, где сидит Эмма, молча опускаюсь на свободный стул. Она внимательно смотрит на меня, но её взгляд не такой, как раньше. Нет той игривой искры, что была в ночи, когда мы с ней обменялись поцелуями, забыв обо всём на свете. Лишь на мгновение в её глазах мелькает что-то... Но что именно — я не могу понять.
— Ну привет, мадам Бойцова, — говорю вальяжно.
— Здравствуй, Саня, — ее голос звучит высокомерно.
— Долго же ты летала… — тяну холодно, отвожу глаза и цепляю пальцами пластиковую табличку с номером столика.
— Задержалась немного, — ехидно произносит Эмма, — Дела…
Я поднимаю на нее взгляд, сердито рассматриваю ее из-под бровей, щурюсь и закусываю щеки.
— Кстати, о делах, — как ни в чем не бывало продолжает Эмма, но теперь более дружелюбно, с приветливой улыбкой, — Нам с тобой нужно сходить в ЗАГС…
— Опять? — я перебиваю, она хотела сказать что-то еще.
— Я думала, ты все давно уладил, но оказалось, что мы до сих пор женаты. Надо сходить, подписать пару бумаг и исправить это недоразумение. Я узнавала, это быстро.
— Недоразумение? — чувствую, как напрягаются желваки и цежу сквозь зубы, — Помнится, ты говорила, что это лучшая ночь в твоей жизни… Что ты очень хочешь ее запомнить…
— Да, конечно, так и есть! — фальшиво произносит Эмма, — Было очень здорово! Прямо— супер! Молодость, глупость! Но мы ведь не можем так это оставить…
— Мне ничего не мешает, — говорю так же фальшиво, но не так наиграно.
— Санечка, пожалуйста, — Эмма склоняется над столом и опускает на меня свою руку, я сжимаю пластиковый номерок еще сильнее.
Санечка? Санечка, блядь?
— Я слышала ты какой-то очень крутой и опасный дядька, — продолжает Эмма сладеньким голосом, — Я страшно за тебя счастлива! Ну не будь букой, подпиши документы! Я всего на пару дней, мне очень-очень надо! Позвони тетушке, попроси нас развести так же быстро, как мы поженились!
— Она умерла, — произношу спокойным, ледяным тоном.
— Жаль… — показушно вздыхает Эмма, ей вообще не жаль, ни капли. Ее выдает стальной, холодный взгляд стервы.
— Так что, прости. Не смогу туда вернуться, — говорю тоскливо, — Болезненные воспоминания. Психологическая травма. Давай как-нибудь сама.
— Ну, Сань! — Эмма выключает дешевую актрису, — Давай я тебе денег дам!
— Ты? Мне? Денег? - у меня вырывается смешок.
— Просто назови сумму!
— Четыреста миллионов, — я жму плечами.
— Чего? - она округляет глаза.
— Мое последнее слово— триста.
— Да не говни! — Эмма почти срывается и показывает свое истинное лицо, — Через суд мы будем разводиться целую вечность! Я даже не знаю, куда тебе уведомления посылать!
— Я чиркну тебе адрес, — я с наслаждением наблюдаю за ее психованным выражением лица, — Заглядывай! Дел по дому накопилось— куча! Я очень неудачно женился, семь лет нихера не делается…
— Это не смешно!
— А кто смеется, Эмма? — говорю злобно, — Кстати, что успела нажить за это время? Надеюсь, квартира и тачка имеется, надо же знать, что делить. Со мной всё прозрачно— кредиты и долги, но я рад, что ты вернулась, выглядишь, как человек, который потянет половину.
— Ты охренел? — она громко цокает, — Я не буду платить твои долги!
— Будешь, — я улыбаюсь.
— Ты брачный аферист! — она тычет в меня длинным, наманикюренным пальцем.
— Цыц! — резко прерываю ее обиженный писк, смотрю на нее так, что она сразу поджимает плечи и затыкается, — Ты немного попутала, Эмма. Ты не с того начала базар. Думаю, для начала, стоило объясниться, куда ты делась и зачем ты согласилась выходить за меня замуж, если не собиралась возвращаться. Или хотя бы спросить как мои дела…
— Я просто… — Эмма пытается вставить свои робкие пять копеек.
— Молчи, когда я говорю, — заявляю таким тоном, которым обычно общаюсь с мужиками на разборках, — Никаких бумаг подписывать я не буду, подавай в суд по месту моей прописки, посмотрим, насколько сговорчивым окажется судья и на какой срок он сможет растянуть это дело. Убеждать я умею.
— Сань… — вздыхает жалобно, складывает бровки в домик.
— Рад был повидаться, — резво поднимаюсь из-за стола и не оглядываясь иду к двери.
Сердце стучит взволнованно. Давно со мной такого не было. Семь лет и не было.
На улице темно и прохладно, я прыгаю в свою черную бэху, припаркованную у входа, и Виталик сразу подрывается.
— Домой? — спрашивает сонным голосом, быстро трет глаза и включает зажигание.
— Нет, - говорю отстраненно и прикуриваю сигарету, — Сейчас баба одна выйдет, за ней езжай, только сильно не отсвечивай. Надо глянуть, где остановилась.
По странному взгляду Витали вижу, что он немного удивлен, пасти каких-то баб у нас не принято. Но вида не подаю, расслаблено откидываюсь на кресло.
— И завтра давай на своей. Поезди за ней, посмотри, что делает, куда ходит.
— А что за баба? Чья-то шкура? - любопытно спрашивает Виталя.
— Жена моя, — отвечаю равнодушно и внимательно наблюдаю за его лицом. Оно краснеет и бледнеет одновременно, из трясущегося рта вылетает что-то очень похожее на «извините», и он тут же трогается с места, потому что мадам Бойцова уже пружинит каблуками вниз по переулку, а я провожаю взглядом ее спину.
Я скучал по тебе, Эмма. Хотя не знал, что умею.

----------

Глава 7. Концерт по заявкам

Глава 7. Концерт по заявкам
Эмма
Мудак! Урод! Козел! Быдло! От воспоминаний о том, что однажды я спала с этим человеком, хочется помыться и переосмыслить всю свою жизнь.
За двадцать девять лет, мужчин у меня было не так много. Трое.
Митька, мой первый.
Его я готова благодарить всю жизнь. За то, что бросил меня , испугавшись, что дело близится к свадьбе и встречаемся мы очень давно. Благодаря ему, я решила все бросить и переехать в Москву. Чтобы этот козел понял, кого потерял. Я ходила по всевозможным кастингам, стала развивать блог, просилась в коллаборации к более успешным блогерам и светила лицом направо и налево. Лишь бы утереть ему нос. Благодаря, ему я имею все, что имею.
После длительных отношений я взяла давольно длинный перерыв. Мне не хотелось размениваться на случайные смазливые морды и комплименты. И я дождалась своего мужчину. Артём— лучшее, что могло со мной произойти. А под его чутким руководством и протекцией, я стала еще популярнее.
И в промежутках между ними, вот этот— дебил. Одна случайная ночь и ошибка, которая теперь попьет моей кровушки. Нашелся бандит! Как из дешевых фильмов без бюджета, честное слово. Кожанка, из-за которой выглядывает кобура, наглая, надменная морда и речь, от которой волосы встают дыбом.Ты не с того начала базар.
Что я вообще пила в тот вечер? Может, он мне что-то подсыпал? Я не помню, чтобы в ту ночь он так разговаривал. В памяти это осталось моим единственным в жизни сумасшедшим воспоминанием. О безрассудности, о порыве, о страсти, когда вместо мозгов работают гормоны, и ты хочешь поддаться этому моменту. Либо со мной что-то не так, либо память— вещь, которой теперь нельзя доверять. Потому что мне казалось, что тот секс, случайный, спонтанный и распутный— был лучшим в моей жизни.
Сейчас я бы такого не сделала ни за что. Представляю себя и его, и мороз по коже. Бррр… Чудовище из подворотни.Гнилой базар. Молчи, когда я говорю. Деревня! Разговоры по понятиям! Женщина— второй сорт и прислуга. Могу поклясться, что его можно уничтожить одной фразой, спросить, насколько низко в постели спускались его губы, и этот местный криминальный авторитет тут же взорвется от возмущения. Если еще раз его увижу— так и сделаю! Хотя, лучше не рисковать, не удивлюсь, если лупить женщин— для него дело привычное.
Вернувшись в номер, сразу валюсь в кровать. Еще долго психую и ворочаюсь, никак не могу уснуть. За день я сделала одну единственную полезную вещь— восстановила свидетельство о браке и заплатила штраф за то, что вовремя не сменила фамилию. Взяла все таки. Пьяная дура!
Не хочет решать вопрос по-человечески, придется раскошелиться. Завтра же пойду к адвокату, напишу на него доверенность, поручу заниматься этим вопросом и уеду. Пусть высылает мне готовое свидетельство о разводе. А Артему придется наболтать, что хочу устроить свадьбу осенью или зимой, чтобы быть не как все. Уверенная в успехе своей идеи, все таки засыпаю.
Утром я просыпаюсь рано, слишком рано для того, чтобы выспаться, но слишком поздно, чтобы попытаться заснуть. Город за окном будто притаился— такой же серый и знакомый, как в моих воспоминаниях. Семь лет — довольно приличный срок. И всё равно здесь ничего не изменилось.
Я собираюсь тщательно. Волосы в лёгкие локоны, лёгкий тон, немного хайлайтера, много туши, блеск на губы. Надеваю пальто, узкие джинсы, белые кроссовки и кучу бижутерии — «случайный лук», который на деле продуман до мелочей.
Плетусь в кафе, в трех домах от моей гостиницы. Здесь пахнет подгоревшим тостом и старым ковролином. Но я всё равно заказываю блинчики с вареньем и чай с лимоном.
Когда заказ приносят, скрупулезно расставляю приборы, поправляю салфетку, выдвигаю чашку под правильным углом, снимаю на телефон. Несколько кадров сверху, пара сбоку, делаю селфи с надкушенным блинчиком, прищурившись, как будто всё это спонтанно и по-домашнему. Открываю Инстаграм, выкладываю. Надо не забывать, что я все еще на работе и моим подписчикам интересно, как начинается мой день.
Завтрак от любимой мамы.
Сердечко. И смайлик с блином. Пусть думают, что я дома, на кухне у мамы, с видом на сад. А не в облезлом кафе в городе, откуда мечтала уехать навсегда.
Пока жую, наблюдаю за людьми. Кто-то заходит взять кофе с собой, кто-то сидит, листает новости. Один школьник на выходе задерживается, рассматривает меня, но тут же уводит взгляд, как будто боится ошибиться. Приятно. Немного странно, что здесь меня не узнают так, как в Москве. Возможно, стесняются подходить, или не пользуются интернетом. Или просто… меня здесь не знают. И это почему-то жалит сильнее, чем я ожидала.
После завтрака я вызываю такси и еду в центр — в ту самую юридическую контору, которую нашла пока ела блины. Я не хочу разбираться в этих бумагах, бегать по инстанциям, стоять в очередях. Я хочу, чтобы наш случайный брак просто исчез. Быстро, грамотно, без моего участия.
Контора в приличном для здешних мест бизнес-центре. Просторный кабинет, кожаные кресла, кофе из хорошей машины — меня встречает приятный, уверенный в себе мужчина лет сорока с лишним. Адвокат. У него умные глаза и слегка усталая улыбка, он держится деликатно, даже галантно.
Мы обсуждаем ситуацию. Я честно рассказываю, что произошло, не вдаваясь в романтические детали, конечно. Он задаёт пару уточняющих вопросов, кивает, говорит, что такие дела бывают, и он всё уладит. Он забирает мой дубликат и делает скан паспорта, потом берёт мой номер, обещает держать в курсе, и я подписываю договор об оказании услуг. Всё идеально.
Я выхожу на улицу с лёгкой улыбкой. Облегчение. Два квартала — и я свободна. Мысленно планирую, где бы выпить кофе и, может быть, пройтись по магазинам. Но телефон в кармане вибрирует.
— Да? — отвечаю, не глядя на номер.
— Эмма Бойцова? Это Игорь Викторович, адвокат. Вы только что у меня были…
— Вообще-то, Постовская… ну да ладно…
— Простите, но я не смогу взяться за ваше дело.
Я замираю.
— Что?
— Я... скажем так, у нас есть определённые внутренние ограничения. Не могу объяснять, но настоятельно рекомендую вам поискать другого специалиста. Простите за неудобства.
Связь обрывается.
Я стою посреди улицы, держа в руках папку с договором, и вдруг всё кажется каким-то глупым и сюрреалистичным.
Что, чёрт возьми, здесь происходит?
Я злюсь, мёрзну и яростно набираю в поиске:адвокат развод срочно . Городской суд — самое логичное место для охоты. Рядом сразу две конторы, обе с рейтингом выше четырёх. Пять минут на такси и я уже у первого здания.
Офис на втором этаже, поднимаюсь по крутой лестнице. Табличка«Право и порядок» , стеклянная дверь. Захожу внутрь — рецепции нет, но из дальней комнаты выходит молодая секретарша в очках. Вижу по глазам: узнала.
— Здравствуйте, — говорю с профессиональной улыбкой. — Я хотела бы проконсультироваться по вопросу развода.
— Простите, — перебивает она слишком быстро. — Мы сейчас очень загружены. Новых клиентов не берём.
Она смотрит мимо меня. Даже не пытается выслушать.
— Понимаю, но может быть… — смотрю на нее с надеждой.
— Всего хорошего, — холодно отвечает секретарша и проходит мимо меня.
Вываливаюсь на улицу. Ладно. Вторая контора — через дорогу. Здание постарше, обшарпанное, но табличка солидная:«Адвокатская коллегия Федоров и партнёры» . Захожу, толкаю тяжёлую дверь. Тёплый свет, запах кофе. Уже тянусь к ручке внутренней двери, как в коридор выходит мужчина в пиджаке. Смотрит на меня оценивающе, а потом поджимает губы.
— Извините, мы закрыты, — говорит он. — У нас ремонт.
— Вы серьёзно? — вырывается у меня.
— Абсолютно, — он нервно улыбается одними уголками рта, почти извиняюще и закрывает дверь прямо перед моим носом.
Я остаюсь в пустом коридоре, со злостью смотрю на закрытую дверь, потом на экран телефона. На каблуках, в дорогом пальто, с идеально уложенными волосами. И вдруг чувствую себя какой-то глупой.
Что здесь происходит? Почему никто не хочет связываться с моим делом? Я не верю в совпадения. В мистику — может быть. В судьбу — иногда. Но в совпадения — нет.
Я иду по улице в бешенстве. Каблуки цокают по асфальту, в сумке звенят духи — я чуть не разбила их, когда рванула из офиса. Холодно, ветер лезет под пальто, макияж уже не кажется таким идеальным, как утром.
И вот опять. Вижу краем глаза — белая тачка. С тонировкой. Медленно, как черепаха, катится по той же стороне улицы. Уже третий раз за сегодня я замечаю её. До этого думала, что мне просто показалось.
На повороте резко оборачиваюсь. Машина тоже тормозит, будто случайно.
— Ну всё, хватит, — шепчу себе, разворачиваюсь и иду прямо к ней. Сердце бьётся в горле. Глупо, может, и опасно, но я слишком зла, чтобы бояться.
Стук по стеклу. Оно медленно опускается. За рулём — пацан лет двадцати двух, если не младше. Щёки розовые, кепка, жвачка, глазки бегают.
— Ты чего, дебил? — возмущаюсь. — Ты зачем за мной ездишь? Тебе что, делать нечего?
Он прячет глаза, начинает жевать жвачку еще быстрей.
— Ты фанат что ли? — произношу яростно.
— Чей? — отвечает удивленно, с совершенно идиотским выражением лица.
— Понятно, — я вздыхаю, — От Бойцова?
Стекло начинает подниматься, и я чувствую себя еще большей дурой. Я не думаю. Я просто оббегаю машину и дергаю за ручку. Открыто. Сажусь на пассажирское сиденье и хлопаю дверью.
Парень выпучивает глаза:
— Тебе чего надо?!
— Вези меня к Бойцову, — говорю чётко. — Срочно. Мне плевать, кто ты и зачем ты тут, но раз ты следишь за мной, значит, знаешь, где его найти!
Он мнётся, вертит башкой, пальцы мечутся по рулю, как у паникёра.
— Никуда я вас не повезу! Таких распоряжений не было.
— Тогда мы просто посидим здесь вместе, пока я не найду, с кем связаться напрямую. Поверь, я умею делать шоу. Сюда через пять минут сбегутся журналисты.
Он матерится, вытаскивает телефон, отворачивается, чтобы я не слышала, но всё равно слышу:
— …она тут… ну в смысле тут… прямо в тачке сидит, говорит, чтобы к тебе отвез… угу… понял.
Кладёт трубку. Выдыхает. Смотрит на меня.
— Пристегнитесь. Поехали.
Машина плавно трогается с места. У меня бешено колотится сердце. Но я сижу с прямой спиной, глядя в окно, будто именно так всё и должно было быть.
Дорога заняла минут тридцать, мы выехали на самую окраину, почти у выезда, за промзоной.
Мы въезжаем через распахнутые ворота, крашеные свежей синей краской, но облупившиеся по краям. Территория — будто после апокалипсиса: асфальт в трещинах, клочья травы, повсюду пыль, и машины… десятки машин, каждая как после войны — вмятины, облезлая краска, грязь, какие-то наклейки, затонированные стёкла. Бандитский курорт.
Парень заглушает двигатель, выходит первым, хлопает дверью. Я вылезаю следом, стягиваю очки и осматриваюсь.
— Сюда, — коротко кивает он и идёт вперёд, даже не оглядываясь.
Я иду за ним по потрескавшейся бетонной дорожке к массивному зданию. Оно кажется заброшенным: тусклые окна, облупившиеся стены, никакой вывески. Внутри пахнет сыростью и пылью, стены выкрашены в странный зелёный цвет, как в советских учреждениях. Пол под ногами слегка липкий. Пустота и холод.
Парень подводит меня к двери с матовым стеклом, негромко стучит. Ждёт. Потом толкает и открывает.
За столом сидит Саня. Дорогой супруг. В темной толстовке, с серьёзным лицом. Сигарета в пальцах, взгляд устремлён в окно. Он оборачивается и поднимает глаза. Мы смотрим друг на друга.
Без слов. Без дыхания. И у меня впервые за долгое время пересыхает во рту. Пора продемонстрировать все, чему я научилась на курсах.
Я стою у двери и пару секунд вглядываюсь в его лицо — непроницаемое, как бетон. Потом глубоко вдыхаю, делаю шаг вперёд, ещё один. Садиться он не предлагает. Ну и ладно.
— Привет, Сань… — голос срывается, я откашливаюсь, — Я просто пришла… попросить. По-хорошему. Мы с тобой взрослые люди, ну? Я не хочу с тобой никаких разборок, я знаю, что я в них не выиграю!
На глаза тут же наворачиваются слезы, а я специально задерживаю дыхание и осторожно и медленно тяну воздух в нос, широко распахнув глаза и не моргая, помогая глазам становиться еще мокрее. Это секретный прием актеров, которому меня научили на мастер классе.
— Я тебя умоляю. Ты же сильный… — голос предательски дрожит, — сильный, мужественный, великодушный. Ну правда, тебе это ничего не стоит. Это же ниже твоего достоинства — портить жизнь женщине. Мне нужно вернуться домой. Меня ждет работа, у меня контракты, подписчики, съемки…
Плавно перехожу на тихий рёв, слезы катятся по щекам, оставляя за собой влажные дорожки. Но моя косметика и не такое видала, уверена, будет держаться, как прибитая. Я смотрю на него так жалобно и покорно, и изо всех сил изображаю отчаяние.
— Давай не будем ссориться! Давай останемся друг для друга приятным воспоминанием о сумасшедшей юности. Обещаю, я буду помнить тебя всегда! Какой ты — мужественный, брутальный, красивый, справедливый! Я знаю, что ты можешь создать мне проблем, но прошу тебя — не надо!
Он всё так же молчит. Ни слова. Ни жеста. Будто знает, что смотрит спектакль. И молча ждёт, чем он закончится.
— Прости меня за то, что вчера вела себя высокомерно, я просто испугалась… не ожидала… Мне ведь рассказывали, какой ты влиятельный, и с перепугу у меня включилась защитная реакция. Сань, ну пожалуйста, сходи со мной в ЗАГС!
Я останавливаюсь, продолжаю напряженно на него смотреть и хлюпать носом. Слезы живут своей жизнью, все еще катятся, будто им приказано это делать. Господи, я гениальна! Бойцов остается неподвижным, а потом упирается локтями в стол и склоняется над ним чуть ниже.
— Ты закончила? — спрашивает холодно и приподнимает брови вверх.
— Да, — отвечаю тихо, на выдохе и втягиваю в себя сопли.
— Тогда— браво!
Он начинает хлопать. Медленно. Увесисто. Звонко. По небольшому кабинету разносится эхо, а Бойцов растекается в ехидной улыбке и откидывается на кресло. Взгляд мой тут же меняется на агрессивный и сволочной. Я злобно поджимаю губы, плюхаюсь на стул, скрещиваю руки на груди и обиженно пялюсь в окно.
— Веселая ты баба, Эмма. Сижу, работаю, никого не трогаю, а тут целое шоу приехало… — произносит колко.
— Дай мне развод! — бурчу сердито.
— Знаешь, чем мужик отличается от женщины? — серьезно спрашивает Саня, — Мужик никогда не бросает слов на ветер. Сказал — сделал! Это у вас: «передумала, перехотела, изменилось настроение». Я уже сказал тебе: нет. Можешь больше не рыдать. Тебе нужен развод — решай этот вопрос сама.
— Ну как сама? — вскрикиваю возмущенно и сразу ловлю на себе стальной взгляд. Ну да… Это мужло не любит, когда на него поднимают голос. Ну и пусть не любит, я сегодня слишком сильно заведена, — Ты же мне все выходы перекрываешь! Только не могу понять, зачем тебе это нужно? Тебе скучно?
— А еще знаешь, чем отличаются? — невозмутимо произносит Бойцов, — Бабы глупые и невнимательные.
— Полностью с тобой согласна, господин! Бумаги подпиши! — рычу нервно.
— Разговор закончен. Выйди! — диктует командным тоном.
— Знаешь, что, Санечка? — я приподнимаюсь с места и низко нависаю над столом, едва не касаясь его лица, — Ты похоже не понял, с кем связался! Я — блогер! Я — инфлюэнсер! Меня вся Россия знает! Думаешь, я буду перед тобой унижаться? Да я такой вой учиню, тебе мало не покажется! Сейчас вернусь домой и тоже сделаю тебя известным, понял? И разговаривай со мной уважительно, а не как с третьесортным существом! Я — Эмма. Я — селебрити!
— Кто? — давится смешком Саня.
— Звезда, деревенщина! — шиплю яростно.
Мою спесь сбивает резкий рывок, от испуга жмурюсь. Бойцов рывком хватает меня за лицо и впечатывается в меня губами. От неожиданность руки подгибаются, я теряю равновесие, бьюсь животом об стол и чтобы не упасть, хвастаюсь за его предплечья. Моя странная поза не дает мне вырваться, а он держит меня очень крепко и буквально сминает мои губы, будто хочет заткнуть меня этим поцелуем. Захват жёсткий, властный, жаркий. Никакой нежности — только напор, только злость и что-то ещё под кожей, кипящее, как расплавленный металл. Я дергаюсь, пытаюсь вырваться, снова бьюсь животом и чувствую себя неловкой, перевернувшейся черепашкой. А потом он опускает меня и я просто сползаю назад. Сердце колотится, как у пойманного зверя. Я дышу тяжело, рот горит, всё тело дрожит от напряжения. Саня вытирает губы, а потом смотрит на меня крайне злорадно.
— Домой шуруй, звезда! — говорит с насмешкой, — Скажи Витале, чтобы отвез, пакуй вещички и на базу, в родной дом. Адрес и где лежит ключ он знает. Вернусь поздно. Чтобы на столе было первое, второе и третье!
— Ты больной что ли? — отвечаю дрожащим голосом, немного заикаясь.
— Я тебе уже говорил, ты мне подходишь.
С этого момента начинаю злиться еще сильней. Похоже, у Сани не все дома. Он видел себя вообще? Где он и где я! Чокнутый! Я злобно стискиваю челюсти и задом сдаю к двери, не отрывая от него рассерженного взгляда.
— Короче, бумаги ты не подпишешь? — спрашиваю в последний раз.
— Нет, Эмма, — отвечает очень уверенно, — Мы разведемся только когда я этого захочу, а пока — ты моя жена.
Из меня вихрем вырывается дьявольский хохот, уверена, что в моих глазах сейчас пляшут черти, потому что очень хорошо знаю это свое состояние. Я широко улыбаюсь Бойцову, прежде чем схватиться за ручку двери и уйти.
— Поверь, ты очень скоро этого захочешь! — говорю загадочно и делаю шаг в коридор.

----------

Глава 8. Беда дважды

Глава 8. Беда дважды
Саня Бойцов
Эмма появилась в моей жизни второй раз — и снова с ураганом за спиной. Семь лет назад всё закончилось не просто похмельем и браком. Меня тогда чуть не закрыли. Не за неё, конечно, а за еще один сумасшедший вечер — с пьяными драками, поломанными машинами и "увезённой" Гриней дамой. Менты уже дышали в затылок, дело грозилось стать серьёзным, если бы не старшие. Отмазали, вычистили. Сказали только одно: "Ты нам ещё пригодишься, не подставляйся по мелочи".
Я не подставлялся. Семь лет жил правильно. Поднимал своё. Свой район держал в кулаке. Уважение — не любовь, но мне хватало. Знал, кто где ворует, кто кого крышует, кто кому сколько должен и кто когда последний раз дёргался без спроса. Но теперь… всё пошло под откос.
Беда пришла не в лице Эммы, а с её приездом, будто она открыла ей дверь.
Армяне. Началось это тихо, еще до ее появления — бригады, стройки, свои люди. Потом начали вымывать местных. Они работали по-чёрному, брали дешевле, вели себя вежливо, но нагло. А главное — не платили. Ни процента, ни отката, ничего. Не признавали наших правил. И чем дальше, тем шире ползло это пятно: асфальт, кладка, заборы, фасады, подряды. Даже дома свои собираются строить, на продажу. Но сегодня до меня дошла совершенно немыслимая весть — их крышуют чечены. Не наши, не местные. А значит намечается большая беда. Они захотят войти в город официально, заявить свои права и поставить своего смотрящего. На своем веку я с таким не сталкивался, только слышал от старших, в прошлом десятилетии таким промышляли часто — брали в оборот маленький город, потом расширялись и «брали» следующий. Способ простой — завалить того, кто не согласен или мешает: очень принципиального следака, бизнесмена, который не хочет платить или нанимать тех, кого говорят, и местные бригады, которые контролируют, чтобы город жил правильно. Нас, получается. И самое поганое, что мы не знаем«кто» и «когда». Костенко — наш старший, пока наблюдает, призывает к повышенному контролю и бдительности. А я? Я сижу на своей базе и глотаю злость. И тут ещё Эмма. Сама приходит. Сама скандалит. Сама орёт, что звезда, селебляти, и грозится сделать меня известным. И ведь даже не боится. Или боится, но делает вид, что нет.
Дважды вошла в мою жизнь, дважды расшатала всё к чёртовой матери. Первый раз я влюбился, как пацан. Второй — пока не знаю, но предчувствие нехорошее.
Ладья. Вечер. Я снова вхожу в знакомые двери, оглядываясь по сторонам.
Дым вьётся от мясного гриля, но сегодня за столом крайне тихо. Я прихожу последним, как положено. Сажусь на своё место у окна, спина к стене, взгляд — на вход. Пацаны уже здесь: Миха ёрзает, Гриня пьёт в третьей скорости, Лютый молчит, Бубен шарит глазами по залу, будто ждет чего-то.
— Ну, чё, давайте, — говорю и наливаю. — За встречу.
Стекло звякает о стекло. Холодная водка обжигает горло. Никто не улыбается.
— Говори, Миха, — бросаю через плечо.
— Был базар, — мнётся. — Саламовы хотят забрать «квадрат» у рынка. Типа наши ребята обнаглели, поборы лупят, а они с владельцем договорились напрямую. Угрожают, если кто высунется — будут чистить.
— Это где? — спрашивает Лютый, голос хриплый.
— «Кристалл». Весь второй ряд.
— Бля, — бормочет Бубен. — Там же наши стояли лет пять…
— Стояли, — повторяю. — А теперь хотят построить павильон. Армяне бодаются за подряды, а между ними мы — как шпроты в банке. Эти не платят, те делят, нас выжимают.
— Может, наехать? — предлагает Гриня.
— На кого? — смотрю жёстко. — Они кричат, что у них крыша в краевом. Если наедем, встряхнут так, что хребет треснет. Армяне пока руками не махают, но слишком быстро растут.
Молчание. Только вилки цокают о тарелки.
— Саня, — говорит Миха, — если они вместе пойдут, у нас шансов нет.
— Пока вместе не пошли, — я хмурюсь. — Пока каждый сам за себя. Но если объединятся — да, хана.
Гриня тянется к водке, Лютый заглядывает в телефон, щёлкает пальцами официантке.
— И что делать? — спрашивает Бубен. — Ждать?
— Не знаю, — говорю медленно и растираю переносицу, — Надо думать…
Они кивают. Я подношу стопку к губам и в этот момент вспоминаю — у меня в городе теперь ещё и блогерша бегает. С угрозами. Тоже с удовольствием примкнет в другой лагерь — противостояния.
И вот где тонко — там, сука, и рвётся. Потому, что в Ладью снова входит она.
Нарядная и раскрашенная, как кукла. Я вообще никогда не видел, чтобы бабы так вычурно одевались, но ей идет. На мгновение замираю. Эмма поправляет сумочку на плече, широко улыбается и сразу собирает на себе взгляды всего ресторана. Бубен тоже ее сразу заметил, аж привстал. Ну, у него привстал точно. Первой мыслью было — рвануть вперед и запахнуть ее пальто, из под которого виднелись бесконечные ноги в коротких шортах, но вперед рванула Эмма. С той же улыбкой. Легко, вприпрыжку, будто не на своих каблуках, а в тапочках. Прямо к нашему столу.
Пока она протискивалась вдоль парней к моему стулу, стояла звенящая тишина. Но ее прервал звук мощнейшего, жуткого, позорного поцелуя, обрушившегося на мою щеку. Такое ощущение, что Эмма специально присосалась ко мне, как пиявка, издавая звонкий скрежет, а потом она плюхнулась ко мне на колени, обвила мою шею двумя руками и захлопала глазками.
— Мусик, привет! — щебечет сладенько и запах шашлыка тут же перебивается ее сладкими духами.
Пацаны в ступоре. Лютый давится мясом, Миха таращит глаза, Бубен хрипло ржёт, а Гриня роняет патиссон обратно в тарелку. Я издаю глухой, булькающий звук и плотно стискиваю рот.
— Эмма, — говорю ей сквозь зубы. — Ты что здесь делаешь?
— Ничего, — она играет ресницами. — Захотела увидеть своего любимого мужа. Разве нельзя?
— Кого? Мужа? — переспрашивает Миха, хватаясь за графин.
— А бусик не рассказывал, что женат? — она строит удивленное лицо, — Ой… Да и ладно… Я привыкла, что Сашуля очень скрытный!
Пацаны молчат. Только Бубен пытается сдержать хохот. Лютый смотрит на меня жёстко, с вопросом: «Что за цирк, Саня?».
— Я — Эмма, — она улыбается еще шире, по очереди тянется к мужикам, протягивая руку, — Блогер. Певица. Модель. Актриса. Танцовщица. Вайнер. Распаковка. Амбасадор шампуня «Секрет Шелка». Два с половиной миллиона подписчиков в Инстаграм. Вы есть в Инстаграме? Подпишитесь на меня! Эмма Бьюти, без пробела, без нижнего подчеркивания.
Я понимаю, что она делает. Шоу. Нарочно. Назло. И, судя по глазам, ещё и на полной импровизации. Сейчас я сверну ей шею!
— Ты не в себе? — шиплю, прижимая её колени, чтобы не задергались.
Щека, которую она только что чмокнула, горит. Я медленно убираю её руку со своего плеча, держа ее запястье двумя пальцами, но давлю на него довольно крепко, чтобы она сразу понимала, что ей придет конец, когда мы отсюда выйдем.
— Ты что, злишься? — кокетничает она, но я вижу: глаза забегали, испугалась. Правильно.
— Как ты себя ведешь? — говорю уже громче, хрипло, — Домой пиздуй! И без предупреждения больше не заваливайся! И если я еще раз увижу тебя в таком виде…
Эмма продолжает сидеть на моих коленях, но теперь ее руки опущены, как и плечи. Смотрит мне в глаза неотрывно, очень внимательно и кажется будто не дышит, а потом резко меняется в лице: виновато закусывает губу, улыбается глупой улыбкой и хитро щурит глаза.
— Аааа, поняла, ты же на работе… — подмигивает мне и говорит шепотом, но этот шепот прекрасно слышен всем остальным, — Слушаюсь, котик! Иду домой варить борщи!
Эмма наклоняется к моему уху, но не сбавляет шепот ни на децибел. Специально.
— Я карточку забыла. Купи мне тампоны… И пироженки. И не задерживайся, ты обещал покрасить мне корни, мне завтра фотографироваться…
То, как тихо она хрюкнула, слышал уже только я. Взвинченный. Нервный и заведенный до предела. Я схватил Эмму за предплечья, дернул сторону, поднялся из-за стола и потянул ее за собой, под звон задетых тарелок. Она быстро семенила ногами, стучала каблуками по кафелю и радостно пищала: «Пока мальчики, приходите в гости!», когда я волочил ее к выходу. Флер улыбающейся дурочки растворится тут же как мы шагнули за дверь и я оттолкнул ее, в глазах Эммы появилась все та же высокомерная сталь, а потом она улыбнулась мне, очень коварно, но тепло. Выставила ладони вперед и стала пятиться, пока я медленно шел в ее сторону, сжимая кулаки. Знаю, что не смогу ударить, но руки очень чешутся.
— Ты сам виноват, — говорит спокойно, успокаивающе, — Ты не оставил мне выбора! Если бы ты не вредничал, я бы уже была дома и мотала нервы кому-нибудь другому…
От последней фразы вскипает кровь, я склоняю голову набок, судорожно дергаю шеей и ускоряю шаг, сокращая между нами дистанцию, Эмма поворачивается ко мне спиной и практически переходит на бег, оборачиваясь лишь для того, чтобы что-то мне сказать.
— Не вздумай меня трогать!
— Тебе хана! — рычу злобно, но позволяю ей убегать.
— Предупреждаю, что я написала пост, — запыхавшись говорит Эмма, — С нашей красивой историей любви. И закинула его в авто публикацию. Если со мной что-нибудь случится и я не буду переставлять таймер, пост опубликуется. Там есть все твои данные. И номера ваших машин. И адрес базы. Тебя сразу же найдут!
— Ты об этом уже не узнаешь!
Внезапно она останавливается, разворачивается ко мне лицом и снова строит из себя милашку.
— Ну разведись со мной! Ну пожалуйста! — смотрит почти умоляюще, и на этот раз вроде бы искренне, — Я же еще приду. Скажу, что за то, что ты так прекрасно помыл полы и сантехнику, тебя ждет самый лучший секс в твоей жизни!
Я представил, что она и правда это сделает. Лишь на секунду. И просто представил. Посмотрел ей прямо в глаза и Эмма опять побежала. На этот раз я не стал ее догонять. Медленно шел обратно в Ладью. Растерянный, злой и, уверен, красный. Сердце билось, как спущенный с цепи зверь — яростно, не в такт, будто вырывалось наружу. Как мотор старой тачки на перегоне — с надрывом, с гулом, но не останавливаясь. Догнать бы ее и задушить. А еще лучше, утащить в тот самый сквер, за дерево. Это не далеко.
Видимо, судьба решила, что проблем мне в жизни недостаточно, и оборачиваться теперь придется не только остерегаясь чеченов, но и этой женщины.
Я хлопаю дверью, понуро опустив голову возвращаюсь за стол и звуки голосов тут же смолкают. Я знаю, что мужики сейчас обсуждали. Самого несгибаемого и закоренелого холостяка и блогера в коротких шортах.
— Это кто? — Лютый первым прерывает молчание.
Я молчу. Что я ему скажу?
Я и сам не знаю, кто она мне.
Эмма. Которую, как и семь лет назад, я не хочу отпускать.
— Сань, она реально жена твоя? — Бубен смотрит на меня в диком шоке.
Мое молчание закапывает меня еще глубже. Чувствую себя, каким-то слабаком или мямлей.
— Она болеет, ясно? — цежу мрачно, — Лечим.
— А откуда ты вообще ее взял? Когда успел? — продолжает Бубен.
— Да какая тебе нахер разница? — вспыхиваю мгновенно, — Поговорить больше не о чем? Давай лучше думать, как вопросы решать! Нас положить могут со дня на день, а тебе лишь бы языком почесать!
Бубен виновато опускает взгляд, тянется к графину, разливает по рюмкам водку, мы чокаемся и пьем прохладную, горькую жидкость. Я снова выдыхаю в запястье, откидываюсь на стул и думаю только об одном — на этот раз я отделался малой кровью. Какой фокус выкинет Эмма в следующий раз — это загадка. Но я хочу увидеть ее еще раз.

----------

Глава 9. Неизвестная знаменитость

Глава 9. Неизвестная знаменитость
Эмма
Телефон зазвонил, как только я вышла из такси. Мгновенно, будто он следил за мной, подглядывал, ждал момента. Артём.
Я выдохнула, пригладила волосы, и только потом нажала «ответить».
— Эмочка, привет, — голос его, как всегда, уверенный, мягкий, будто у мужчины, который никогда не сомневается, что ему рады. — Ну что, когда вылетаешь?
Я посмотрела на серое небо над головой и почему-то вспомнила глаза Сани, когда он выталкивал меня из ресторана. Эти чёртовы кулаки, сдержанная ярость. Пульс у него, наверное, бился под кожей, как мотор в гоночной машине. И всё равно я не испугалась. Почему?
— Эм? Ты тут?
— А? Да. Да-да, прости.
Я сбилась. Моментально перешла в роль. Голос сделался мягче.
— Артём, я не могу пока прилететь. Мама приболела. У неё давление подскочило, и я не могу просто так уехать. Извини, Тём.
— Что с ней? — его тон сразу стал тревожным. Артём умеет играть в заботу, как я — в идеальную невесту.
— Всё в порядке. Ну, почти. Врач приходил. Сказал покой, никаких стрессов. А ты же знаешь, она у меня эмоциональная. Останусь на пару дней, может, на неделю. Как только станет лучше — сразу домой.
На том конце провода тишина. Я прижала пальцы к виску, изображая волнение, даже если он меня не видит.
— Может, мне все таки стоит приехать?
— Ну что ты! Конечно, нет, — я поспешила перебить. — Для нее это лишняя головная боль и волнение. Она человек провинциальный, простой, а ты — сам понимаешь, глыба! Представь, насколько неловко она себя будет чувствовать, лёжа в постели, не в форме…
— Угу, — произнёс он, но как-то сухо.
— Я по тебе очень скучаю, — я улыбнулась, как будто он это видел. — Ну всё, зай, не волнуйся, скоро вернусь! Люблю тебя!
— Я тебя тоже, — сказал он, и мы отключились.
Я спрятала телефон в сумочку, оглянулась по сторонам. Город, откуда я сбежала, снова втягивал меня в себя, как трясина. И я всё больше понимала — задержусь тут не на пару дней.
Я всё ещё не позвонила маме. Даже не написала. И что самое ужасное — не собиралась. Стыдно? Возможно. Но не настолько, чтобы свербило.
Я просто не хочу её видеть. Не хочу снова заходить в эту душную квартиру, где пахнет борщом, табаком и его одеколоном.
Он везде. Даже когда его нет. Особенно когда его нет.
Он — её золотой мужчина.
Золотой, блядь. Слово-то какое. Так она его называла, когда думала, что я сплю. Гладила ему рубашки и шептала себе под нос: «Вот это мужчина… Вот это мужик…».
А я — я просто проходила мимо. Не мешай, Эмма. Не огрызайся, Эмма. Не нарывайся.
Он мог наорать, швырнуть тарелку, уехать на три дня и не брать трубку — и всё равно оставался золотым. А я… я могла получить пятёрку, сдать сессию, устроиться на работу, пробиться — и всё равно оставалась неудобной.
Я сбежала. И она вздохнула с облегчением.
А потом — когда я стала зарабатывать, когда смогла отправлять ей по тридцать, сорок, пятьдесят и сто тысяч в месяц — она вообще перестала спрашивать, как я. Главное — "деньги приходят".
"Эмочка, спасибо. У нас всё хорошо". "Эмочка, вот бы еще гарнитур обновить". "Эмочка, ты у нас звезда".
"Ты там держись".
Вот и держусь.
Смешно — вернулась в город, и первое, что сделала — пошла искать бывшего мужа, которого почти не помнила.
А к маме — нет. Ни звонка, ни визита.
Значит ли это, что я плохая дочь?Возможно.
Но она ведь и не особо старалась быть матерью, когда я больше всего в ней нуждалась. Так что мы квиты.
Следующий день был мерзко солнечным. Таким, как в Москве обычно бывает в начале сентября — обманчиво ярким, но пронизывающим до костей. Только здесь, в этой провинциальной дыре, всё казалось ещё глуше и злее.
Я поела в каком-то псевдокофейном аду с пластиковыми столиками и облупленным меню. Заказала салат "Цезарь" — он, разумеется, был с капустой и варёной курицей. И кофе, больше похожий на бурду из автомата. Но терпимо. Главное — не упасть в обморок от нервов.
Теперь я просто бродила по улицам.
Какой-то бабушкин ландшафт: низкие дома, полусгнившие заборы, детские площадки времён динозавров. Машины припаркованы хаотично, как попало. Пыль, серость, надписи на гаражах.
И никому, вообще никому, нет до меня дела. Я иду, и думаю: ну вот же, ну посмотрите. Это я. Эмма Постовская.
Выпускница той самой школы, финалистка рекламной кампании для косметической марки, между прочим. Мои сторис репостили глянцы, однажды меня узнали в «Азбуке вкуса» на Фрунзенской.
А здесь — ноль. Пустота. Люди проходят мимо, как будто я просто ещё одна из. Как будто я не звезда, не москвичка, не огонь. А так — очередная шатающаяся по улицам дамочка с маникюром.
Пацаны на лавке даже не обернулись. Одна бабка кивнула — и то, наверное, подумала, что я какая-то подруга её внучки.
Меня никто не узнаёт. И это бесит.
Вот прям до скрежета в зубах.
Я хочу, чтобы на меня глазели, оборачивались, чтобы шептались: «О, это же она!». А тут — ничто.
Воздух. Призрак в родном городе.
Я свернула за угол и увидела свою старую школу. Здание как здание. Жёлтое, облупленное, с грязными окнами. Никакой магии. Когда-то я думала, что вырвусь отсюда и никогда не обернусь. А сейчас стою, как дура, и смотрю, вспоминая беззаботное детство.
***
Пирожное было совершенно не в моём стиле — жирное, липкое, облито шоколадом, с каким-то абрикосовым вареньем внутри. Я бы в жизни не съела такое в Москве. Но сейчас — другое дело. Я стояла на кассе в местном супермаркете с этой сладкой глыбой в руке, как будто собиралась отпраздновать собственное падение. Всё, приехали. Женщина в бегах, врущая жениху, матерящая себя и мир, и заедающая всё это калориями.
Позади в очереди стояли двое парней. Молодые, лет двадцать- двадцать пять, один в кепке, второй в кожанке с капюшоном. Тихо переговаривались. Но я сразу почувствовала — обо мне.
— … Слышь, ну она же. Глянь.
— А я знаю, какая она? Я че, видел?
— Не-не, я тебе говорю! Это ж она… Та самая!
Я стояла как вкопанная, притворяясь, что читаю надпись на ценнике.
— Я тебе базарю, это она. Вот бля буду! Как ее… Ну, эта… Жена Бойца.
Пауза. Шок. Отрицание. Ярость.
Я обернулась.
— ЧЕГО?! — мой голос выстрелил, как пуля.
Они подскочили, будто я им по щам заехала.
— Э… Да ниче, извините, — пробормотал один.
Я схватила своё пирожное, не дожидаясь сдачи, и вылетела из магазина как ураган. Жена Бойца? Серьёзно? Я?
Не модель, не московская штучка, не инфлюенсерка, не "Эмма Постовская", а просто жена какого-то… бойца?
Так вот теперь звучит моя слава?
Так теперь меня узнают в моём родном городе? Где-то в груди раздувался огонь — от ярости, от унижения, от этого липкого пирожного в пальцах.
Я не знала, бросить ли его на асфальт или сожрать прямо на ходу. Пожалуй, сожрать на ходу!
Я хочу домой! В родное место! В мир улыбок, успеха, легкости, путешествий и отредактированных фотографий! Хочу спать на мягкой кровати и питаться вкусной едой. И забыть этот город навсегда!
У меня нет времени действовать осторожно. Надо доконать Саню. Так, чтобы сам предложил подписать бумаги, и обратно я летела уже с заветной бумажкой о разводе. Сегодня я буду играть грязно. На кону — свобода или смерть. Но я рискну. Только доем свое пирожное и пройдусь по местным сувенирным лавкам, в поисках медали «За лучший кунилингус». Награжу любимого. Почетно. При друзьях- бандитах.
***
Я оглядываю свое отражение в плохо отполированное, большое зеркало. Макияж и прическа — блеск, даже щелкнулась до своего блога. На мне короткий твидовый пиджак, те же шорты и удобная обувь — кроссовки. Уверена, опять придется уносить ноги.
У меня нет медали. Только заряженная ярость и боевой настрой. Я бы никогда не добилась успеха, если бы не умела действовать решительно и идти напролом, добиваясь своих целей. Если криминального авторитета Бойцова не окажется в ресторане, я достану его из под земли! Я умею быть сукой и с радостью покажу это Сане. Для храбрости опустошаю бокал недорогого шампанского — лучшего, что здесь водится и спускаюсь к такси. Пока трясусь на заднем сиденье, напряженно смотрю перед собой в спинку переднего сиденья. На секунду становится даже жаль этого несчастного Бойца. Как тяжело, наверно, быть таким зашоренным женоненавистником и круглосуточно изображать из себя жутко крутого и важного. Я давно смекнула — изображай дуру, и люди к тебе потянутся. Но каждый в этой жизни сам выбирает себе роль, и его роль — мне просто отвратительна!
В Ладью захожу совсем не мягкой кошечкой — быстро, уверенно, четко. Сидит мой красавчик. В привычной компании. В его глазах тут же вспыхивает пожар, не успеваю приблизиться достаточно близко, Бойцов тут же рвет с места, так же быстро и уверенно, но еще напористей. От неожиданности замираю на месте, и этой секунды было достаточно для того, чтобы он сгреб меня в охапку и тут же вытолкал за дверь. Я успела только краем глаза зацепиться за мужиков, с которыми он сидел, по-моему, они даже не удивились.
— Да что ты делаешь? — пищу возмущенно и хлопаю его по рукам, спихивая их с себя.
— Что тебе опять надо, Эмма? — Саня смотрит на меня со злостью.
— Да кому ты нужен? Я поужинать пришла!
— Ищи себе другое место, это моя территория.
— Буду ужинать там, где считаю нужным и не собираюсь с тобой советоваться! — я прожигаю его взглядом, — И ничего ты мне не сделаешь!
— Уверена? — говорит ядовито, с легкой улыбкой.
— Уверена! — передразниваю его и строю неприятную гримасу.
— Может я тоже хочу стать блогером, — ехидно произносит Саня, — Посоветуй, что если начать карьеру с того, чтобы заснять, как более успешный блогер получает легкий пендаль? Или просто хорошенечко получает по заднице и обиженно возвращается в гостиницу?
— Не смеши! — отвечаю высокомерно, ни разу не испугавшись.
— Эмма, иди домой! Если ты хочешь опять позорить меня перед пацанами, я тебя совершенно не пожалею и опозорю так, что до конца жизни будешь вспоминать!
— Как? — я скрещиваю руки на груди и встаю в красивую позу, — Ты и представить не можешь, сколько хейта и критики я поймала в своей жизни. У меня иммунитет на дерьмо, льющееся в мой адрес! Я знаю, чего я хочу, а на остальное не обращаю внимания!
— Думаю, я найду, чем тебя зацепить, — уверенно произносит Саня.
— Ошибаешься! — я стою на своем.
— Извините, — рядом с нами, буквально из ниоткуда возникает молодая девушка, она робко топчется в полу метре, но я не обращаю на нее внимания, продолжаю буравить Бойцова яростным взглядом.
— И чтобы ты знал… — я тычу в него пальцем.
— Извините, пожалуйста, — вновь встревает девчонка и мне приходится поворачивать на нее голову.
Она совсем молоденькая, лет шестнадцать- восемнадцать, стеснительно мнется с ноги на ногу и держит в руках телефон. Это чисто моя аудитория. Обычно, я всегда приветлива с людьми, но сейчас недовольно цокаю, и действую на автомате: приседаю на ее уровень, одной рукой прижимаю ее к себе, вторую поднимаю вверх и показываю пальцами приветствие, включаю дежурную улыбку и жду, когда она поднимет камеру. Но она почему- то медлит, и мы так и стоим в этой странной позе. А потом она поворачивает на меня лицо и смотрит очень странно. Выкручивается из моей хватки и пятится в сторону.
— Это не ваша помада упала? — произносит растеряно, указывая на асфальт под моими ногами.
Я опускаю голову. Действительно, моя. Но я не тянусь за ней. Смотрю, как испуганная мной девчонка уходит прочь по вечерней улице, оборачиваясь, а следом мой взгляд натыкается на Саню. Он был прав, он нашел как меня зацепить. От этой улыбки злобной, ехидной гиены, сердце трескается в мелкую сетку. Надо же было так опозориться. Еще и при свидетелях. Еще и при таких.
Он держится. Секунд пять или шесть. А потом сворачивается пополам, пятится и извергает из себя громкое: «Аххахаха». Ржет так, что не может остановиться. Я стою оплеванная и униженная. Я ведь собиралась вернуться в этот город победительницей, а в итоге не могу победить одного несчастного бандита.
От обиды по щекам катятся слезы, на этот раз настоящие. Я обнимаю себя руками, срываюсь с места и оставляю за спиной этот злорадный хохот.
— Эй, ну куда ты так втопила, звезда? — раздается позади меня, — Стой, селеблятя!
Провалиться бы сейчас, и как можно глубже!
— Блогер! Слышишь, блогер? — звучит ближе, а потом он дергает меня за плечо, — Ну ты че так расстраиваешься? У нас люди работают, а не хуйней всякой занимаются. Откуда они тебя должны знать?
Саня становится передо мной и теперь я хмурюсь еще сильней. Я его вспомнила. Только сейчас. Потому что он смотрит на меня так же, как семь лет назад — уверено, но мягко, без напускной показухи. Улыбается так же. Будто, все это дежавю.
Конечно, я запомнила, как он выглядел, он не сильно изменился, стал взрослее и крепче, но в целом был узнаваем. Но с момента моего появления в городе, именно таким я вижу его в первый раз.
Послать бы его сейчас на хер, но обида все еще душит, поэтому вместо мата у меня вырывается тоскливый, обреченный всхлип, а по щекам катится новая порция слез, еще более горьких.
— Господи, ну за что? — громко вздыхает Саня, подается вперед, укладывает ладонь на мой затылок и подталкивает меня навстречу.
Я хлопаюсь лбом в его ключицу, не обнимаю его, но продолжаю подрагивать. От него пахнет мокрой кожей и шипровым одеколоном. Этот запах я тоже помню. Он прижимает меня не крепко, только одной рукой и то за голову, едва заметно поглаживая волосы.
Тем не менее, это надо запомнить. Слезы работают, но только настоящие. Я немного успокаиваюсь, издаю финальный шмыг носом и сдаю назад, освобождаясь от его присутствия и его запаха. Больше не смотрю ему в глаза, гордо задираю вверх подбородок и скрываюсь за углом. Без помады и без чувства собственного достоинства.

----------

Глава 10. По моим правилам

Глава 10. По моим правилам
Саня Бойцов
Вваливаюсь в бэху грузным, пьяным телом. На этот раз Виталя не сонный, он минут двадцать ждал, когда мы с мужиками распрощаемся у дверей закрывающейся Ладьи. Мы висли друг на друге, братались, громко горланили и разбудили пацана.
Он молча заводит двигатель и везет меня домой.
Настроение у меня просто прекрасное. Внутри сидит легкость и алкогольный бес. А стоит еще раз вспомнить, как Эмма фотографировалась со своей фанаткой, тут же появляется улыбка, и не слезает с лица еще минут десять. Я чуть не умер, клянусь! Бедолага! Как тяжело быть блогером, которого никто не знает, а подавать себя при этом, будто минимум — Мерилин Монро. Дура. Я прыскаю тихим смехом в темноту, слегка покачиваю головой и смотрю в темное окно. Сначала весело, потом задумчиво.
Мне жаль, что она не вернулась. Мне жаль, что я просто позволил ей сесть в такси и уехать. На семь лет.
Верчу внутри кармана кожаной куртки флакон ее помады и перевожу бухой взгляд на Виталю.
— Слушай, у тебя на завтра есть задание, — говорю немного заторможенно, — Зарули с утра к технарю, собери кучку пиздюков и раздай по косарю. Составь какое-нибудь дежурство. Пусть по очереди Эмку у гостиницы караулят, пусть повизжат там, попросят сфоткаться, дать автограф…
— А зачем? — удивленно спрашивает Виталя и смотрит на меня так, что становится стыдно.
— Ситуативно или масштабно? — уточняю, еле выговорив.
— Да просто… зачем?
— Потому что, так надо, — говорю, сдерживая подступающую икоту.
Виталя недоверчиво кивает и продолжает следить за дорогой. А я почему-то никак не могу успокоиться.
— И еще … — откашливаюсь в кулак, — Ты в Инстаграме шаришь?
— Ну да…
— Ты мне можешь настроить? Или найти просто. Эмма Бьюти. Без каких-то подчеркиваний, палочек и другой херни.
— Хорошо. Сейчас?
— Нет, сейчас не надо, давай завтра.
Я ведь и херни всякой могу написать по пьяне. Так что, выдержка— наше всё!
— Слушай, Боец, а она что, реально твоя жена? — спрашивает с опаской.
— Реально, — моя икота подступает все ближе.
— А почему вы вместе не живете?
— Скоро б-будем.
— Как так вышло- то вообще? Она же явно приезжая, да и не подходит тебе совсем.
— Это еще почему? — мгновенно начинаю бычить, но Виталя этого не замечает.
— Ну она такая…
— Какая?
— Ну фифа там наряженная. Стерва. Каблуками туда- сюда и смотрит как акула.
— Ты просто не туда смотришь.
— А куда надо смотреть?
— Конкретно, в твоем случае — на дорогу.
Я приоткрываю окно и запускаю в салон свежий воздух, чтобы немного разбавить перегар.
Виталя еще совсем зеленый. Но у меня в его возрасте интуиция была куда лучше. В том клубе Эмма и вела себя как акула, чем и привлекла мое внимание. Не коротким платьем, не длинными ногами, не красивым лицом. Взглядом. Атакующим. Работающим на опережение. Чтобы ударить первой и взять фору, потому что ты не знаешь, с какой силой могут ударить тебя. Я знаю этот взгляд и что за ним прячется. Я тоже так смотрю.
***
Проснулся от того, что башка гудела так, будто внутри взорвали петарду. Глаза открыть было сложно — свет бил по зрачкам, а в ушах стоял гул. Потянулся рукой к тумбочке — нащупал телефон, но даже посмотреть на него не смог.
В комнате кто-то был. Кто-то тихий.
— Саня… — осторожно позвал знакомый голос. — Я минералку налил. И таблетки принес.
Приподнялся, с усилием сел. Виталя стоял рядом, очень бодрый, сразу видно, что не пил вчера. В руке — стакан с пузырьками, на ладони — таблетка.
— Давай.
Он протянул, я взял. Не сказал спасибо — он и так знает, что за такие подгоны уважение. Глотнул, сморщился, провёл ладонью по лицу.
— Что там по чеченцам? — спросил я, полусидя, растирая глаза рукой.
Виталя чуть заметно пожал плечами.
— Тишина пока. Никто не двигается. Базара меньше стало, будто ждут чего-то.
Я кивнул и снова лёг. Холодная минеральная вода немного оживила, но в голове всё ещё гудело.
— Что по Эмме? Людей нашёл?
— Нашёл, Саня, — отозвался он быстро. — Уже с утра у гостиницы дежурили. Подошли, как только она вышла. Потом ещё в кафе к ней подсели. Всё как ты просил.
Я усмехнулся уголком рта.
— И как?
— Довольная была, будто президент. Улыбалась, обнималась с детьми, автографы подписывала. Даже какую-то девку поцеловала…
Я молча рассмеялся — горло пересохло, от этого смех вышел хриплый.
— Хорошо, — пробормотал я, снова проваливаясь в подушку. — Пусть думает, что здесь её знают. Пусть расслабится.
Виталя ничего не сказал, просто кивнул. Он знал, что если я сказал "хорошо", значит, пока действуем по плану.
— Инстаграм мне скачал? — спросил я, не открывая глаз.
— Скачал, настроил, всё как просил, — отозвался Виталя и немного замялся. — Страницу её тоже вбил.
— Ну и?
Он кашлянул в кулак.
— Лучше не смотреть, Саня. Там... такое. — его голос стал виноватым, словно не Инстаграм смотрел, а сам накосячил. — В общем, я все сделал, можно я пойду?
Я открыл один глаз и посмотрел на него. Виталя стоял у двери, явно готовый исчезнуть.
— Иди, — бормочу сонно, — Молодец, Виталик.
В комнате снова стало тихо. Только холодильник за стенкой гудел и сердце билось в висках.Лучше не смотреть, Саня. Там такое. И как теперь заснуть?
Я тянусь к телефону, снимаю блокировку и нажимаю на пестрый значок приложения.
Открыл. Страница была готова, Виталя не соврал. Эмма Бьюти. Какая-то синяя галочка около имени, и правда, два с половиной миллиона подписчиков. Даже, два шестьсот.
Аватарка — лицо с макияжем, волосы волной, надменный взгляд.
Первое фото — она на яхте, в купальнике, загорелая, с бокалом шампанского.
Следующее — фотосессия в каком-то французском ресторане, ножка через ножку, платье с разрезом до бедра.
Потом — пляж, Эмма в белом бикини, раскинулась на лежаке, глаза закрыты, тело как из глянца.
Потом опять — студия, реклама какого-то крема.
А потом… он.
Мужик. Классический: костюм, аккуратная щетина, рубашка на расстёгнутую пуговицу.
Стоит за ней, держит за талию. Она к нему прижата, улыбается. Подпись: «Мы с тобой одно целое».
Я пролистал дальше — фото из Парижа, Эмма на фоне Эйфелевой башни, в комментах сердечки и восторженные визги. Потом кольцо. Блестящее, с камнем. А на фото она, с рукой у лица, в глазах слёзы, и эта сраная подпись:
«Конечно, да!»
У меня сжалось в груди так, будто меня ударили. Реально ударили.
Я уставился в экран. Так вот почему она так торопится с этим разводом. Наклюнулся новый муж. Не такой спонтанный. Я листал, не мог остановиться. Как будто сам себя пытал.
На каждой фотке — её жизнь: красивая, яркая, глянцевая. Меня будто вывернуло изнутри. Я знал, что все эти годы мы жили в разных мирах. Я — в разборках, в улицах, в беспределе. Она — в Парижах, фотостудиях, на яхтах.
Но даже если я притворялся, что мне плевать, что ее побег совсем меня не задел — глубоко внутри я всегда думал, что однажды... Ну, вдруг...
А теперь смотрю — и всё, точка. Не будет «вдруг». Она замуж выходит. На этот раз не по пьяной случайности. Не понимаю, за что я на нее злюсь. Надо бы на себя. Потому что, по-хорошему, должен был забыть. А не сидеть тут, как дурак, сжав телефон в кулаке, чтобы не швырнуть об стену.
Я выключил трубу и отбросил ее на подушку, смотрел в потолок. Хотелось орать. Или разбить что-то. Я выдохнул сквозь зубы и закрыл глаза.
Минуту просто лежал.
А потом резко сел, провёл ладонью по лицу и хрипло выматерился.
— Не, нахрен.
Я вскочил, прошёлся по комнате, остановился у окна, сжал подоконник, будто хотел выломать. Я не понимал, что именно хочу сделать. Но знал одно — с этим положением дел я не согласен.
Я не позволяю у себя на районе парковаться не тем людям. А тут — позволить, чтобы моя женщина, хоть и формальная, выходила за другого?
Похоже мне совсем башню снесло.
Но было уже поздно. Внутри что-то завелось. Медленно, с тихим скрежетом, как старая техника, которая всё ещё работает. И остановить уже нельзя.
Спускаюсь, даже не умывшись, захлопываю за собой дверь и прыгаю с крыльца в два прыжка. Ключи в замке — и тачка уже рычит, оживая. Руль влево, руль вправо, музыка врубается сама собой, но я тут же её глушу. Не до кайфа. Газ в пол и на улицу, по разбитому асфальту, к гостинице. Весь путь как в дыму. Я не чувствую, как переключаю передачи, как обгоняю автобус, как подрезаю какого-то лысого на чёрной «камри». Я злой. Я в бешенстве. И главное — на себя.
Массовку, блядь, я для нее ищу чтобы порадовалась. Чтобы не чувствовала себя дурой. Пиздец, олень…
Замуж она собралась! За хмыря в костюме!
Домой, сука! Борщи варить! Ты уже замужем!
Вваливаюсь в гостиницу, будто переступаю не порог, а границу вражеской территории. Сразу к стойке. Девка за ресепшном поднимает глаза и тут же отводит. Чует.
— Эмма Бойцова у вас? — рычу, опираясь кулаком в стойку, чтоб не вылететь прямо через неё.
— Простите, у нас… У нас… зарегистрирована Эмма Постовская…
— Бойцова она! — рявкаю так, что в холле кто-то оборачивается. — Ключ давай! Второй. Быстро.
— Это запрещено… — бормочет она, но я нависаю, глядя в упор. — Третий этаж. 307. Пожалуйста… — с трясущимися руками шарит по стене, а потом отдаёт ключ с брелком.
Я штурмую лестницу. Ни в какой лифт не пойду, не успокоюсь. Сердце долбит в груди, ладони горячие, будто держал что-то пылающее.
Что, блядь, я делаю?
Неважно. Поздно останавливаться.
У двери торможу. Громко стучу. Кулаком. Раз, второй, третий. Щелчок замка. Дверь открывается — и я замираю.
Эмма открывает мне с ошарашенными глазами, большими, испуганными, круглыми. С хвостиком. В короткой шелковой пижаме, такая… домашняя, мягкая, растерянная.
— Саня?.. — произноси едва слышно.
Я не отвечаю. Просто вдыхаю, заношу руки и закидываю ее на плечо.. Она вскрикивает, бьётся ладонями о мою спину.
— Ты что творишь?! — визжит и дергается.
Проношу ее через весь этаж, по лестницам, мимо телки со стойки, мимо гостей, которые таращатся на нас, будто мы устроили шоу. А мне плевать. Надо было сделать это еще тогда, у такси, семь лет назад. И не давать пьяной бабе принимать решения. Но ничего, теперь все будет по-другому. На этот раз по моим правилам.
Пихаю её на пассажирское сиденье, хлопаю дверью. Сам падаю за руль, завожу мотор — и только тогда смотрю на неё. Она смотрит в ответ. Глаза большие, обиженные. Пижама задирается на бедре, но я стараюсь не смотреть. Не сейчас.
— Ты ебанутый?! — шипит она. — Совсем больной?!
— Захлопнула рот! — рычу гневно и гляжу на нее так, что она и правда сразу же его захлопывает.
Друзья, завтра откроется подписка. Следующая глава в пятницу.

----------

Глава 11. Похищенная

Глава 11. Похищенная
Эмма
В машине темно, только свет фар режет пространство, а Саня сидит рядом, молчаливый и устрашающий. Его руки сжаты на руле, взгляд прикован к дороге — всё это вызывает во мне страх. Я чувствую его злость, как тяжёлую, непроглядную тень, и не понимаю, что случилось. Едем долго, проезжаем весь город, сворачиваем к проселочной дороге, в сторону леса. Все это время сижу помалкивая, вжимаюсь в сиденье, прикрываю себя руками, кожа покрылась мурашками, а мне страшно даже пикнуть.
Мы останавливаемся. Маленький деревянный дом. Современный, из бруса. Он ничем не примечательный, такие обычно сдают для отдыха небольшими компаниями. Но в них обычно уютнее: цветы, газон, бассейн, беседка, а здесь всё кажется каким-то ледяным, жестким и пугающим. В лесной чаще, изолированный от всего мира. Вдали, среди деревьев, только темное, пустое пространство, сжимающее меня с каждой секундой.
— Вылезай, — его голос звучит так грозно, что приходится повиноваться.
Я ступаю на землю. Она холодная и твёрдая, как будто сама земля отказывается меня принимать. Ноги босые, я почти не чувствую их, и еще сильнее сжимаюсь, когда оглядываю местность. Здесь нет ни уюта, ни чего-то знакомого. Это не место для отдыха. Это место, где жизнь идет по своим правилам.
Саня шагает к дому и не оборачивается. Его шаги звучат тяжело, угрожающе. Мне холодно. Очень холодно. Я чувствую, как мороз пробирает меня до костей, но я не могу двинуться с места. Что он собирается делать? Для чего он меня ведет?
Саня уже открывает дверь. Он стоит в проеме и как-то зловеще смотрит на меня, будто ожидая, что я подойду. Но я не могу двинуться. Боязнь сковала меня. Что я могу сделать в этой ситуации? Что, черт возьми, вообще происходит?
— Не тупи. Иди сюда, — его голос жесток и холоден, как железо.
Я иду, ступая по холодной земле. Влажная трава цепляется за ноги, но я не могу шагнуть в сторону. Чувствую себя, как в кошмаре. Он хватает меня за руку, тянет внутрь, и я почти бессознательно иду за ним. В животе что-то ёкает, а пальцы ледяные от страха.
Когда я оказываюсь в доме, становится ещё хуже. Холод проникает сюда, и кажется, что все углы пропитаны этим зловещим напряжением. Комната маленькая, тусклый свет от висящей под потолком лампочки, несколько старых, но аккуратно расставленных предметов мебели. Всё это место выглядит пустым, мертвым, и тишина тут неправильная.
— Что ты собираешься делать? — спрашиваю я, и хотя мой голос звучит гораздо более уверенно, чем я чувствую, в нем всё равно слышится тряска.
Саня поворачивается ко мне. Его взгляд злобный, хищный, и я не могу найти в нем ничего человеческого. Только ярость и контроль. Он знает, что я боюсь. И это ему нравится.
— Добро пожаловать домой, звезда! — его голос тихий, но отчётливо злой.
Я делаю шаг назад, но не успеваю. Он хватает меня за плечи и притягивает к себе. Моё тело замерло, все мышцы сжались, но я не могу пошевелиться. Я не знаю, что он будет делать. Его сила давит на меня, не давая ни шанса вырваться.
— Ты моя жена, Эмма, — шепчет напористо, — И будешь жить здесь.
Он держит меня крепко, почти болезненно. Я чувствую, как горячее дыхание обжигает моё лицо, а сердце гремит в груди, будто вырывается наружу. Саня словно изучает меня, как зверь, поймавший добычу, но не решивший, что с ней делать. Его руки сжимаются на моих плечах, и я не могу вырваться — да и не уверена, что хочу делать резкие движения.
— Страшно? — спрашивает он тихо, слишком тихо, и в этом спокойствии куда больше угрозы, чем в крике.
Я молчу. Горло пересохло. Я не могу найти ни одного слова.
— Вот и правильно, — он кивает, будто сам себе, и внезапно отпускает.
Я отшатываюсь назад, упираясь руками в стену, чувствуя под пальцами шершавое дерево. Он отходит от меня, проходит по комнате, бросает куртку на стул, и будто забывает, что я здесь.
Я медленно двигаюсь вдоль стены, не оборачиваясь дергаю ручку. Закрыто. Меня трясёт, но я стараюсь держаться прямо. Я должна понять, что происходит. Должна вернуть контроль. Хоть какой-то.
— Саня, — начинаю, но он поднимает голос, прерывая меня.
— Тихо. Сначала ты слушаешь. Потом — говоришь.
Он поворачивается ко мне, и теперь в его лице нет ничего угрожающего. Он просто смотрит, прямо, глубоко, как будто хочет докопаться до самой сути. И от этого становится страшнее.
— Я семь лет не знал, где ты, — говорит он. — Семь. Лет. И даже не дождался каких-либо объяснений!
Я глотаю воздух. Его слова вонзаются, как гвозди.
— А ты просто пришла. С понтами. С именем. С предъявой.
Он делает шаг ко мне, и я инстинктивно отступаю. Но он не трогает меня. Просто говорит:
— Думаешь, я тебя отпущу?
Я качаю головой. Не потому что знаю ответ. Потому что не знаю, что сказать. Потому что всё внутри — сплошной ком.
— Ты будешь жить здесь. Со мной. Пока я не решу иначе.
— Саня… — я осторожно делаю шаг вперёд, одергивая вниз пижамные шорты, — Послушай. Мы… мы вообще не знаем друг друга. Это была ошибка. Весёлая ночь. Глупость. Мы чужие люди.
Он застывает, смотрит так, что воздух вокруг становится тяжелей.
— Я просто хочу уехать, — продолжаю я мягко, медленно, будто говорю с безумным. — Вернуться домой. У меня своя жизнь. У тебя — своя. Ну, правда. Это же смешно.
— Смешно? — он тоже делает шаг ко мне. — Ты думаешь, я прикалываюсь?
Расстояние между нами сократилось и это вызывает во мне новый приступ паники, приходится снова пятиться к стене, но он подходит вплотную, нависает. Не трогает, но близость обжигает сильнее, чем любое прикосновение. Он наклоняется, его лицо совсем рядом.
— Добро пожаловать домой, Эмма! — шепчет как маньяк.
Он резко отступает. Резко смеётся, коротко, зло.
— Это похищение, — говорю я, голос срывается. — Это… это ненормально!
Он поворачивается ко мне снова. Медленно. Угрожающе спокойно.
— Можешь вызвать наряд с моего телефона. Жду не дождусь, как ты будешь давать показания, что похищена собственным мужем. Без синяков, побоев, с целыми зубами и лощеной кожей. Не хочу тебя расстраивать, но ты и так производишь впечатление у местных, как баба с приветом!
Мы смотрим друг на друга. И в этом взгляде — страх, упрямство, отчаяние. И что-то ещё. Что-то такое, от чего внутри всё обрывается. Я взрываюсь — внезапно, как будто внутри что-то лопается.
— Псих! Ты чё, совсем ?! — кричу я, голос срывается, и я кидаюсь на него, кулаками — в грудь, по плечам, куда попало. — Отпусти меня! Отпусти, ты больной! Я тебя не знаю, я тебя боюсь, ты ненормальный!
Я вся горю от страха и злости. Слёзы текут по щекам, губы дрожат, в горле першит. Мне страшно, по-настоящему. Я ничего не понимаю. Он будто не слышит. Стоит, смотрит.
— Я сказала, пусти! — кричу я, ногтями царапаю ему кожу. Бьюсь, толкаюсь , дёргаюсь, как травоядный зверек, пытающийся напасть на хищника. Он не сопротивляется. Даже не пытается меня остановить. Просто стоит и терпит.
Его спокойствие сводит с ума.
Я снова бью его, и ещё, пока не чувствую, как руки становятся ватными, а в горле поднимается что-то тяжёлое и горячее. Всё тело дрожит. Я больше не злюсь — мне просто больно. Больно от беспомощности.
Колени подгибаются, и я оседаю на пол. Рыдаю в голос, всхлипываю, как ребёнок. Мне плевать, как это выглядит.
— Я не хочу тут быть… — шепчу я, почти не слыша себя. — Я не хочу… ты не имеешь права…
Я поднимаю голову — он всё так же стоит, не двигается, смотрит на меня. Ни слова. Ни шага. Только сжатая челюсть и какие-то непонятные, страшные глаза.
Он просто даёт мне выгореть.
А я рыдаю. И не знаю, чем всё это закончится.
Бойцов уходит и возвращается с ворохом одежды — простая серая футболка, трико, новые белые носки. Молча бросает на кресло рядом со мной.
— Переоденься. Потом в душ. Потом спать, — говорит он так, будто всё уже решено. Без эмоций. Просто команда. Как будто я не человек, а вещь, которую он когда-то купил и теперь распоряжается.
Я утираю слёзы, смотрю на него снизу вверх, еле дыша.
— А… где я буду спать? — спрашиваю хрипло, почти шёпотом.
Он чуть приподнимает бровь, будто удивлён вопросом:
— Жёны с мужьями спят в одной постели.
И разворачивается к выходу, будто разговор окончен. Как будто это — нормально. Как будто мы и правда… муж и жена.
Я смотрю на его широкую спину, на то, как закрывается за ним дверь — и не понимаю, в каком кошмаре я оказалась.
Я долго стою под душем. Тёплая вода струится по коже, но мне всё равно холодно. Мёрзнут руки, дрожат колени. Намыливаю волосы дважды — просто чтобы занять себя, чтобы оттянуть момент, когда придётся выйти. Я делаю всё медленно, нарочно, будто смогу тут, за занавеской, спрятаться навсегда.
Когда, наконец, выключаю воду, в доме уже темно. Тихо. Только скрип древесины где-то в глубине. Я надеюсь, что он уже лёг.
Надеваю выданную одежду — всё на мне болтается. Ощущаю себя чужой в этом доме, в этой одежде, в этой жизни.
Выскальзываю в коридор на цыпочках. Лес за окном — сплошная чернота. Бежать ночью — безумие. Я слышала, тут бывают волки. Или хуже — люди.
Тихо пробираюсь в гостиную. Замечаю диван, подушки. Укладываюсь, натягиваю на себя плед. Закрываю глаза, но не сплю. В голове один план: встать до рассвета, выйти на кухню, отпереть окно и тихо, очень тихо — уйти. И бежать из этого города куда глаза глядят.
Шорох. Скрип половиц. Я замираю.
Шаги приближаются. Не успеваю даже сесть — он появляется в дверях. Молча. Без единого слова хватает меня, как мешок картошки, и несёт сквозь тёмный коридор. Я бью его кулаками, возмущаюсь, шиплю:
— Отпусти!
Он не отвечает. Только сжимает меня крепче. В спальне бросает на кровать. Не больно, но резко. Сам ложится рядом. Просто ложится. Не трогает. Даже не смотрит.
Сердце колотится, как бешеное. Я лежу, прижавшись к самому краю кровати. Его тепло рядом — как угроза. Я чувствую каждый его вдох, каждую тень движения.
Но он не делает ничего. Просто лежит рядом.
Я лежу, свернувшись калачиком. Спиной к нему. Дышу через нос, медленно, стараясь не издать ни звука. Но слёзы текут и я не могу их остановить. Горло сжимается, и раз в пару минут из меня всё равно вырывается короткий, жалкий всхлип.
— Ты мешаешь мне спать, — говорит он из темноты. Глухо. Почти спокойно. — Что ты там всхлипываешь? Прекрати свой концерт!
Я не отвечаю. Не шевелюсь. Просто стискиваю губы и ладонь, я зажимаю ее крепко, чтобы не выдать себя.
— Я тебе русским языком говорю: спи, — продолжает он. — Эмма! Я ничего с тобой не сделаю.
— Я тебя боюсь, — говорю шепотом.
— Чего ты боишься?
— Что ты меня изнасилуешь, убьешь и закопаешь в лесу, — отвечаю всхлипывая.
— Зато представь, сколько у тебя появится новых подписчиков после этой истории, — произносит совершенно другим тоном, после небольшой паузы.
Действительно. Это будет бомба. Звездный час. Только я об этом уже не узнаю. У меня вырывается новый всхлип, нервный и болючий.
— Ты настолько себе не доверяешь? — спрашивает Бойцов, — Ты однажды уже ушла со мной. И у меня была возможность изнасиловать тебя, убить и закопать в лесу, но все сложилось как-то иначе.
— Я была молодая, пьяная и очень тупая.
— Ты ушла бы с любым? — его голос напрягается.
— Конечно же, не с любым! — говорю возмущенно.
— У тебя было много связей на одну ночь?
— Это тебя вообще не касается! — я вытираю пальцами нос и глотаю слезы.
Внезапно я чувствую шевеление на другом конце кровати и напрягаюсь еще сильней, буквально вжимаюсь в матрас, как маленький, испуганный, колючий ежик. Саня сгребает меня в охапку и подтягивает к себе. Я не пытаюсь брыкаться, лежу и не дышу, скованная стальными тисками его рук, но потом они слегка разжимаются и дают мне чуть больше воздуха.
— Спи, Эмма. Никакого насилия. Никаких убийств. Просто смирись, что мы женаты и неси ответственность за свои поступки.
— Это тоже насилие, — произношу еле слышно.
— Нет, — холодно отвечает Саня, а потом касается губами моего затылка, — Это исправление ошибок молодой, пьяной и очень тупой бабы.
— Ты — псих.
— Возможно, — шепчет он, — Поэтому будь умницей и лучше меня не зли. Может, я вообще разочаруюсь в браке и сам захочу с тобой развестись.
— Я в этом не сомневаюсь, — произношу более позитивно, потому что сейчас у меня появилась надежда, и мой страх потихоньку меня отпускает, — Убери с меня свои руки! Мне противно, что ты меня трогаешь!
— Нет, не противно! Тебе это нравится!
— Нет, не нравится!
— Ты поэтому втягиваешь живот? — он тихо смеется, а потом переходит на еле слышный, бархатный бас, — Спокойной ночи, Эмма. Расслабься. Ничего плохого с тобой здесь не случится.
На то, чтобы успокоиться у меня ушло около получаса. Я все еще лежала в маленьком домике, в лесу, в кровати фиктивного мужа- бандита, прижатая к матрасу тяжестью его навалившегося тела. Саня спал. В комнате пахло легким перегаром и свежим запахом дешевого одеколона. Его руки обвивали мое тело. И как бы я не старалась выкарабкаться и выползти, Бойцов все равно находил меня во сне и опять обнимал. Когда волна паники отступила, я поняла, что это пугает меня не настолько сильно. Возможно, потому что эти руки вели себя сдержано. Возможно, потому что Саня — человек, который явно живет по понятиям. И раз он обещал мне, что насилия не будет, значит он не станет принуждать меня к сексу, бить и убивать.
Его тело было горячим, я чувствовала спиной, как во сне поднимается его грудь. В нем было что-то дикое, животное, неотесанное. С замашками на абсолютное лидерство. Слушаться и не перечить.
Завтра я попробую разжалобить его слезами, уговорами и словами, потому что есть подозрения, что за мной слежка и на пути к аэропорту он выцепит меня еще ни раз, и будет тащить обратно. Если не выйдет, попробую схему номер два — разочаровать Бойца в браке. С этим я точно справлюсь. Лишь бы сбежать, черт с ним, с этим разводом.

----------

Глава 12. Борьба за власть в семье Бойцовых

Глава 12. Борьба за власть в семье Бойцовых
Саня Бойцов
Я чувствую её губы на своих. Горячие, мокрые, настойчивые. Руки на шее, сжимают кожу, впиваются тупой легкой болью. Одной рукой я стискиваю ее талию, другой — бедро. Ее волосы падают на мое лицо, щекочут скулы. Эмма прогибает спину, прижимается ко мне ближе. В груди свербит, ноет, тело сводит от желания. Все какое-то нереальное, медленное и быстрое одновременно. Скольжу по ней руками, сжимаю задницу, вдавливаю в себя, прикусываю ее губу, а Эмма возбуждающе всхлипывает и проходится по мне языком. От этого приглушенного стона сводит челюсть. Я приоткрываю глаза, смотрю на ее лицо всего секунду. Всего одну, а потом Эмма тоже открывает глаза. Полные дикого ужаса.
— Блядь! — визжит, как резаная, поднимает корпус, оставаясь сидеть на мне верхом, со всей дури лупит мне пощечину, спрыгивает, отскакивает в сторону и кубарем валится с кровати, с громким, глухим звуком.
— Урод! — истерично орет с пола, — Ты же мне обещал! Ты сказал, что не будешь меня трогать! Долбанный насильник!
— Ты дура что ли? — я тру пульсирующую щеку. Вот это удар. Настоящая мадам Бойцова. — Я спал. Ты сидела на мне. Кто кого вообще насиловал?
— Заткнись! — продолжает верещать, забыв о том, что когда мы засыпали она тряслась, как испуганная мышь.
Потом Эмма поднимается, угрожающей, марширующей походкой выходит из комнаты, громко хлопая дверью. За окном поднимается солнце. Слышу, как в гостиной скрипит диван, и снова закрываю глаза. Часто дышу. В груди все еще ноет, стояк в штанах не дает мыслить трезво. В этот раз, я за ней не пойду и не потащу ее силой. Сама придет. Теперь выходит стремно, что я пообещал не трогать её. Потому что она хочет, но будет до победного строить из себя звезду, а из меня маньяка, который ее похитил. Ей нельзя давать расслабляться — борзеет в миг.
Кое-как договорился со своим телом, чтобы оно перестало бунтовать, улегся на живот, скомкал подушку и попытался заснуть. Удалось мне это далеко не сразу, но все таки удалось. Мой организм привык к ранним подъемам, вчерашнее утро не в счет, поэтому просыпаюсь через пару часов. Довольно бодрым. Иду в ванну, по пути вижу мелькающую в сторону кухни тень — блогерша тоже проснулась. Надеюсь, сообразит, что нужно приготовить завтрак.
Когда выхожу из душа, понимаю, что — ничего подобного. Эмма сидит за столом с видом светской львицы и пьет кофе без молока. И без сахара. У меня такого не водится. На столе куча крошек, пустой целлофановый мешок и пустая упаковка от колбасной нарезки. Доела последний хлеб и колбасу. И ничего не оставила мне. Награждаю ее недовольным взглядом и тянусь к чайнику, потом понимаю, что надо было заставить ее налить мне кофе, но я сделал это на автомате, по старой, холостяцкой привычке. Помню, что дай этой акуле палец — откусит руку по локоть, поэтому с хмурым, опасным видом заваливаюсь за стол напротив нее и строго и неотрывно гляжу в ее глаза, делая глоток крепкого кофе. Никакого смущения от нашего внезапного пробуждения под утро. Ни у меня. Ни у нее.
— Значит, слушай сюда, — говорю жестко, — Хочу, чтобы ты запомнила правила проживания в этом доме. Утром на столе должен быть завтрак. Я не привередливый: блины, оладьи, бутерброды, яичница. Чередуй. Возвращаюсь я поздно. Дома должен быть порядок и нормальная, сытная еда.
— Ага, щас! — Эмма перебивает меня с таким возмущением, словно я попросил ее собрать к моему приходу мотоцикл, — Круассаны, панкейки, тарталетки, пироги!
— И это ты тоже будешь готовить!
— Пальцем не пошевелю, — говорит надменно, — Я не собираюсь тратить на это свой ресурс!
— Что тратить? — меня аж передергивает.
— Свой ресурс! Свои силы, настроение, жизненную энергию! — произносит важно.
Я делаю глубокий вдох, глубокий выдох, закрываю глаза, хрущу шеей и несколько раз сжимаю и разжимаю пальцы в кулак, под столом.
— Повторяю, — говорю спокойным, уравновешенным тоном, — Домашняя еда. Порядок. Улыбающаяся жена. В свободное время занимайся своей хуйней: делай ногти, ходи по магазинам, сплетничай с другими бабами. У Макса Коновалова тоже ебанутая жена, вы подружитесь.
— Я сказала: нет! — злобно и громко произносит Эмма, — Я не делаю этого в своем доме, это делает помощница. Неужели ты считаешь, что я стану выгребать дерьмо из этой избушки на курьих ножках? Обстирывать тебя и наглаживать твои шмотки, насквозь пропитанные дешевым одеколоном? Жарить тебе какие-то блины?
— Будешь! — ору яростно и со всей силы луплю кулаком по столу. В кружках подпрыгивают ложки и звучит звон.
— Не буду! — Эмма тоже лупит кулаком по столу, не менее сильно и посуда звенит второй раз, — Хоть обстучись!
Она морщится от боли, смотрит на свой кулак, хмурится и переводит взгляд на меня: обиженный, упрямый и очень грозный. Я встаю из-за стола, оставляя свою кружку, стараюсь контролировать себя, чтобы выглядеть, как можно серьезнее, хотя в голове сейчас только одна мысль — я ужасно ее хочу.
— Второй раз не повторяю. Продуктов не много, но я привезу. В морозилке есть стейки. Если я вернусь домой и здесь не будет ужина и порядка, ты увидишь, что происходит, когда мне приходится повторять дважды.
Я разворачиваюсь и выхожу из кухни, перевозбужденным.
— Уже трясусь от ужаса! — ехидно орет мне в спину.
Сейчас затрясешься. Я же знаю, что она ждет когда я выйду, чтобы поскорее отсюда дернуть. Спешно собираюсь и иду на задний двор. Кормлю моих пацанов, глажу по шерсти, чешу за ухом. Потом отстегиваю карабины, чтобы парни немного побегали по территории. У меня большая семья — два буля и стаф, Эмма вздрогнет, как только попытается высунуться. Особенно от Лорда, он выглядит, как вестник смерти. Специально даю им команды, чтобы носились и лаяли, чтобы привлечь ее внимание. Думаю, точно услышала, а как выглянет в окно, вообще не обрадуется.
Перед тем как сесть в машину, подзываю Лорда, опускаюсь на корточки, глажу по голове и смотрю в темные, умные глаза.
— Блогершу не трогайте! — говорю серьезно, верю, что он меня понимает, — Это мама. Она… с приколом… Прости, чувак, но родителей не выбирают.
Лорд смотрит так, будто приказ понял. Высунул язык, задышал спокойнее. Но я надеюсь, Эмма все таки не рискнет выходить.
***
День прошел рутинно. Пара встреч. Все остальное время провел на базе. Заходил на сервер, посмотреть по камерам, что творится дома. Дверь не хлопала, собаки гуляют. Значит звезда, хоть и горячая, но осторожная.
После работы заехал в гостиницу, забрал ее вещи, показал администраторше документ на владение Эммой, чтобы не было лишнего кипиша. Хотя его и так не было. Видимо, узнали и не захотели связываться. Меня уважают и боятся. Все, кроме нее. Думаю у нее один страх — отключение интернета.
Стандартную вечернюю сходку с мужиками в Ладье отменяю. Из гостиницы еду в супермаркет, набиваю полную тележку продуктов, помимо нормальное еды, беру то, что в моем доме встретишь не часто — фрукты, овощи, йогурты, ягоды, молоко, сахар, шоколадки. Вспоминаю, что когда Эмма сидела на моих коленях в ресторане, она просила пирожные. Их тоже беру. Не понимаю, в чем проблема — жить, не выебываясь, и делать минимум, который от тебя хотят. И больше ни о чем не думать. Обо всем остальном буду думать я. Надеюсь, до нее дойдут преимущества такой жизни.
Когда подъезжаю к дому, в груди опять свербит, я нервно покусываю губы и открываю ворота кнопкой. В доме горит свет — уже немного спокойнее. Я достаю из багажника четыре больших пакета, иду к крыльцу и отпираю дверь. Дома играет музыка и пахнет мясом. На лице появляется довольная улыбка. Вот и умница!
Я прохожу в кухню и сразу замираю. Да пиздец… Тут еще хуже, чем было. Я ставлю пакеты на стол и осматриваюсь. Грязная доска, нож, брызги, тарелки, пакетики, грязная сковорода с остатками масла, утренние стаканы все еще стоят на своих местах. Окей… Ну хотя бы готовила… А где мясо? Я подозрительно заглядываю в холодильник. Пустой. Заглядываю в духовку. Первый раз в жизни. Хотя бы здесь кристальная чистота. И пустота. Тогда я залезаю в морозильник. На одинокой полке лежат три замороженных стейка. А было четыре. Она пожарила только один. И съела.
Я киплю. Киплю так, что хочется убить эту непробиваемую дуру.
Хлопаю крышкой морозильной камеры и уверенными, быстрыми шагами покидаю кухню, музыка как нельзя кстати, очень подходит под мой настрой. Хочется утопить, придушить и сбросить ее с моста — одновременно. Торможу довольно быстро, так же быстро, как нахожу ее. Эмма лежит лицом вниз на диване в гостиной, раскинутая, в позе звезды, как ей и полагается. Рядом валяется пустая бутылка виски. Я с психом убавляю музыку и тяну ее за руку — никакой реакции. Трясу сильнее — вообще ноль. Я поднимаю ее запястье вверх, опускаю и оно падает на диван мертвой плетью. Запах дорогих духов, которые держатся на ней вторые сутки, и перегара бьет в нос. Я завожусь еще сильнее. Потому что ничего не могу ей сделать.
Охуенно придумала! Засрала дом еще сильнее, не приготовила мне ужин — не сделала ничего из того, что я просил — и в отключку. Ори на нее, не ори — ей уже насрать. Сука!
Я голодный. Уставший. Злой. Очень злой. И пока даже не знаю, как ее за это наказать. Но к завтрашнему дню придумаю обязательно.

----------

Глава 13. Неуправляемые

Глава 13. Неуправляемые
Эмма
Просыпаюсь с дикой тяжестью в голове. Как будто череп налили свинцом. Всё вокруг плывёт, перед глазами — мутный кисель. Я лежу на диване в гостиной, закутанная в какой-то плед. Пахнет деревом, пылью и чем-то жареным из кухни. Пытаюсь подняться, не выходит — тело ломит, голова ватная, рот сухой, как будто я всю ночь ела песок. В доме тихо. Ни шагов, ни голосов. Только тиканье настенных часов. За окном — лесная тишина. Даже диких зверюшек дикого Бойцова не слышно.
Надеюсь, ему понравился ужин. Не надо благодарности, мне не сложно. Он обещал, что насилия не будет, очень на это надеюсь. Вот что он мне сделает? У него связаны руки. Где-то в глубине души грызет сомнение, что за такие фокусы я могу получить оплеуху, но еще глубже отзывается уверенность, что я ее не получу. Он меня не ударит. Слишком уж сильно хочет. Хотя делает вид, что — нет. Для меня это плохо. Я знаю, что если мужик загорелся — никуда не денется, будет терпеть. Бойцов может оставить свои бандитские, патриархальные замашки где-нибудь в другом месте, если бы мне было нужно — он бы сам жарил на ужин мясо и таскал мне кофе в постель. Тогда бы я вела себя совсем по-другому, чтобы ему самому хотелось это делать. Но мне не нужно. Задача другая — довести его, чтобы выгнал. Чтобы сам отвез меня в ЗАГС, лишь бы избавиться. Думаю, так выйдет даже быстрее, чем если бы я нанимала адвоката. Так что идея хорошая, бежать я не буду.
Единственное, надо прощупать почву и узнать, что Саня имел ввиду, когда говорил, что может мне показать, что бывает, когда ему приходится повторять дважды. В случае чего, есть план «Б».
Делать. Но настолько плохо, чтобы дергался глаз и душа болела от такой рукожопости. Но это может занять больше времени, чем тот план, что я выбрала в качестве основного. Все таки, очень плохо, что он хочет меня. Вспоминаю, как проснулась вчера и в груди образуется колющий, скребущий комок, который тут же отдает в спину, растекается на живот и ниже. Ужасная ситуация. Я — на нем, руки — везде, губы — хватаются жадно. Спать в одной постели никак нельзя, вместе пить — тоже. Самое страшное, что не смотря на весь мой шок, я потом еще долго не могла успокоиться на этом же диване в гостиной. Так и не уснула. Бойцов жуткое быдло и самодур, но в этом что-то есть. Притягательное и сексуальное. Главное, самой же не попасться на свою удочку. Есть во мне одна дурацкая черта — люблю доказывать, что была права, чтобы все было так, как я хочу. Даже если мне не очень то и нужно. Как бы не взяться перевоспитывать этого мужлана.
Но об этом я подумаю позже. Для начала надо выяснить, какие на меня наложили санкции за неповиновение великому и ужасному бандиту всея Руси.
Делаю еще одну попытку открыть глаза. На этот раз удачную. Первое, что вижу — свой телефон. Он лежит прямо рядом, на диване, у моего лица. Я лениво цепляю его пальцами. Бойцов привёз мои вещи.
Снимаю блокировку и сердце бешено стучит. Восемь пропущенных от Артёма. Господи. Быстро пишу ему:
«Всё в порядке. Потеряла телефон в такси. Только забрала. Не переживай.»
Отправила. Следом сонное селфи, прикрывающее половину лица рукой и как минимум десять сердечек.
Открываю инстаграм. Я ничего не выкладывала почти двое суток. У моей аудитории вероятнее всего шок. Крутится кружочек, иконка зависает. Пробую ещё раз.Ошибка. Введите пароль.
Что? Пробую снова.
Неверный пароль. Да как это? Ввожу вручную. Вставляю из сохраненного.Неверный пароль.
Пробую зайти через Фейсбук. Не выходит. Фейсбук тоже просит пароль. Но мой не подходит. Я застываю. Всё тело в холодном поту. Пытаюсь восстановить, но меня выкидывает даже из почты. Прислать на номер. Номер отвязан.
— Нет… — шепчу, нажимая снова и снова, в отчаянии. — Нет, нет, нет…
Паника накатывает, как волна. Горло сжимается. Мой аккаунт. Мои подписчики. Вся моя жизнь.
Я бормочу что-то невнятное, потом визжу, матерюсь, психую. Вновь и вновь стучу пальцами по экрану. Но мои страницы все еще не загружаются.
Мне кажется я даже не дышу, до того жмет сердце, а потом тихо скрипит половица, я вздрагиваю и поворачиваю испуганную голову.
Саня входит в гостиную, будто у нас тут утро в раю. Улыбается. Жутко довольный собой. В одной руке кружка кофе, в другой телефон.
— Доброе утро, жена! Кофе? — говорит и ставит чашку на деревянную проталину в подголовнике дивана. А потом просто садится рядом, — Ты что-то бледная. Плохо спала?
Бойцов поднимает свой телефон на уровне моей головы и звучит щелчок камеры. Он смотрит в экран и улыбается еще шире.
— Красота! — говорит, скалясь, — Красивому человеку и с колтунами — хорошо! И с похмелья! А вот это у тебя, что, сопля прилипла?
Он тянется ко мне рукой, но я по ней луплю. Дышу часто, стараюсь успокоиться, но чувствую, что сейчас взорвусь. Три. Два. Один. Если что, помяните меня, по всем правилам и канонам.
— Ты че, охуел, придурок? — ору, как не в себя, разбрызгивая слюни, — Что ты сделал с моим телефоном? Как вообще? Откуда ты знаешь, как менять пароль? Да кто тебе позволил?
— Тихо- тихо! — счастливо шепчет Саня и придавливает меня к дивану, потому что я пытаюсь драться, прямо лёжа, — Не переживай ты так! Я же говорил, что тоже хочу стать блогером, потренируюсь на твоей странице и заведу свою. Новая фотка у меня уже есть. Посоветуй, как подписать? Вот твои офигеют от того, как ты выглядишь на самом деле.
— Сука! — кричу неистово, — Только попробуй! Я тебя убью, я клянусь! Я выпотрошу твои кишки голыми руками!
— Вау! — восторженно произносит Саня, — Я ждал нового выпуска твоего шоу, но таких страстей не ожидал.
Чувствую, как глаза наливаются кровью. Секунда. Еще секунда. И резкий рывок. Теперь у нас идет бой за телефон бандита, в котором, как я подозреваю хранятся мои новые пароли. Это очень сложно, Саня уворачивается практически от всех моих ударов, выкручивает мои руки и не дает до себя добраться. Но мой Инстаграм — это мой ребенок. А мать — ни за что не оставит свое дитя.
Бой затягивается, мы катаемся по расправленному дивану, я — то под ним, то — на нем. Но не сдаюсь. А потом чувствую себя еще большей дурой, когда Бойцов просто расслабляется и позволяет мне забрать его телефон. Я не слезаю, все еще сижу на нем верхом, часто и истерично дышу, сдуваю с лица волосы и бешено тарабаню пальцами по экрану дешевого андроида. Тут все по-дебильному! Ничего не могу найти! В заметках — пусто. Есть все вкладки моих социальных сетей, но страницы в них не загружены. Чувствую, как по мне ползут его руки, но стараюсь не отвлекаться и не теряю надежду найти хоть что-то, за что можно зацепиться. Саня скользит руками по бедрам и вверх, к талии. Сука! Сейчас разберусь с этим примитивным, железным дерьмом и выбью из него мозги.
Все границы были пройдены, когда я почувствовала под собой что-то твердое и упирающееся. Привет, дружок!
Я смотрю на Саню разъяренным взглядом, сползаю задницей ближе к коленям, прикладываю ладонь к его животу и скольжу ей вниз, до упора. А потом я сжимаю ее так, что Бойцов воет ничуть не тише, чем его шавка, весь вечер ждущая его у забора.
— Урод ! — я швыряю телефон, слезаю с него и сразу же отхожу к стене, — Если ты что-то сделаешь с моим Инстаграмом… если ты выложишь это фото… Я тебя убью и закопаю в лесу!
— А изнасилование будет? — спрашивает все еще морщась от боли.
— Нет! — гавкаю как собака.
Боже… Почему я не удалила это ужасное фото, пока телефон был в моих руках…
Вылетаю из комнаты ураганом. Даже не знаю, куда несусь, от злости за секунду преодолеваю небольшой коридор и оказываюсь около входной двери. Чувствую, надо продышаться. Не понимаю, что делаю, босые ноги ощущают сначала холод прохладных досок, потом голую, сырую землю с ошметками травы. За моей спиной хлопает увесистая железная дверь, я быстро перебираю ногами, но внезапно замираю, не пройдя и середины двора, цепенея от ужаса. На меня несется оно — черное, страшное, жуткое. Глаза — как у Сатаны, темные, яростные, полные ненависти, в воздухе лязгают зубы, а эта тварь летит на меня молнией. Чувствую, еще одну вспышку справа, следом за чудищем вылетают два таких же монстра, громко лают и несутся на меня. Всего пару секунд, не больше трех, и я в кольце. Я съеживаюсь, зажмуриваюсь, втягиваю голову в плечи и ощущаю, как около моих ног хлопают их слюнявые пасти. Они не рвут меня — щелкают челюстями буквально в считанных миллиметрах, буксуют на месте, и заставляют умирать от ужаса.
— Фу, место! Фу! — раздается за спиной. Очень громкое и очень нервное, — Фу, я сказал!
Двое тут же пятятся и послушно садятся, а один, самый бешеный, тот, что вылетел первым, все еще хочет меня загрызть.
Саня будто проходит сквозь меня, хватает его за ошейник и тянет в сторону. По моей спине все еще бегут мурашки.
— Лорд, сука! Место!
Пока Бойцов пытается угомонить этого демона, так и стою, не решаясь даже попятиться. Заледеневшая от ужаса, наблюдаю, как он оттаскивает его от дома, а пёс все еще смотрит на меня со злостью, но уже не так сопротивляется. Двое других просто идут следом. Они скрываются за углом. А я так и стою. Саня возвращается буквально через пол минуты. Босиком. Хмурый и мрачный, идет мимо, к открытой двери.
— Тебя это тоже касается, — бросает через плечо, — Эмма, место.
Я никак не комментирую этот выпад. Слишком напугана. На негнущихся ногах ковыляю к крыльцу. Сама закрываю замок, на три оборота. В относительной безопасности сразу же подкатывают слезы.
— Надо пристрелить эту бешеную шавку! Она неуправляемая! — бормочу трясущимся голосом Бойцову, который не обращая на меня внимания идет в ванну.
— Ты тоже неуправляемая. Тебя тоже пристрелить? — ворчит недовольно через незакрытую дверь.
— Ну ты сравнил! Она чуть меня не загрызла! Она опасная! Две другие хотя бы понимают команды!
— Собака тебя не знает, поэтому бросается. И чтобы ты знала — это мой любимец. Вам придется подружиться. И не тебе говорить по поводу команд. Ты не понимаешь вообще ни одной.
Дерьмо! В этом месте слишком много неуправляемых на один квадратный метр! Я падаю на свой диван, прикрываю лицо руками, снова вспоминаю про свой телефон и плачу еще тоскливее.

----------

Глава 14. Дрессировка

Глава 14. Дрессировка
Саня Бойцов
Эта женщина живет со мной два дня.
Плюсы: я пощупал ее дважды, правда первый раз — немного успешнее.
Минусы: все остальное.
Идея о том, что наказать Эмму можно единственным способом — забрав у нее самое дорогое, что у нее есть —оказалась отличной. Спасибо Витале за помощь в реализации. Сам я вообще не шарю, как это делается. Настолько бурной реакции я не ожидал, готовился просто к истерике, но Эмма меня удивила. К сожалению, неприятно. Неужели я в ней ошибаюсь? Красивых баб вокруг много, красивых и глупых — еще больше. Не хочу понтоваться, но место Эммы оставалось бы вакантным недолго. Но в ней я вижу чуть больше, чем она проецирует. Даже не вижу, чувствую. Но так ли это? Или внутреннему чутью больше нельзя доверять?
Перед тем, как поехать на базу, захожу в гостиную. Везу за собой ее чемодан. Эмма скорбно лежит, сложив руки на груди, и смотрит в потолок. Страдает. Прямо, в гостях у дедушки Ленина. Торможу чемодан у ее головы и говорю холодно:
— Дай мне что-то из своих вещей. Самое ненужное.
— Зачем? — отвечает без эмоций, — Ты еще и фетишист?
— Шевелись! У меня мало времени, — подгоняю ее недовольным тоном, — Нужно, чтобы собаки привыкли к твоему запаху.
Ловлю косой, агрессивный взгляд из-под бровей и готовлюсь выслушать тираду, что Эмма не собирается жертвовать своими дизайнерскими вещами. Но она поднимается, расстегивает молнию, недолго копается и протягивает мне какую-то белую, широкую футболку.
— И кормить их тоже будешь ты, — добавляю перед тем как уйти.
— Нет! — испуганно пищит Эмма.
— Да! Они должны тебя либо любить, либо уважать. Уважать тебя они уже не будут. Во-первых, хозяин — я, во-вторых, ты постоянно орешь и они это слышат. Тебе придется их прикармливать. Я не хочу переживать, что тебя сожрут.
— Какой заботливый! — бурчит Эмма, — Пароль верни!
— Забудь, — говорю уверенно и хладнокровно, но потом меняю тон и продолжают немного мягче, — Ужин. Порядок. Улыбающаяся жена.
— Иди. Нахер. Хорошего. Дня, — передразнивает Эмма и отворачивается к стене.
Еще не ушел, а возвращаться уже страшно. Но я приручил самого безумного пса. Воспитал. Выдрессировал. И ее выдрессирую. Вдруг торможу, оборачиваюсь. Эмма все еще лежит в позе покойника на отпевании.
— Пойдем, — говорю важно, — Проводишь меня до вольера.
— А это зачем?
— Я тебе уже говорил, зачем! Давай, поднимайся!
Рычит, шипит, матерится, но встает. Невероятно артистично изображает брезгливость и идет за мной следом. В коридор. Во двор.
Мы останавливаемся у вольера. Собаки мечутся, Лорд психует. Эмма смотрит на них испуганно. При ней выпускать их я не буду. Но дрессировку нужно начинать с малого. С простых команд.
— Спокойно ребята, это свои, — я протягиваю футболку через решетку, опускаю ее на пол, даю им понюхать, потом оборачиваюсь на Эмму, — Иди сюда.
Я подтягиваю ее за руку и прижимаю к себе. Чувствую, как сразу же напрягается, пытается сдать назад.
— Ты тоже меня обнимай! — не даю ей опомниться, — Давай- давай! В ресторане ты очень резво складывала на меня руки. Собаки должны видеть, что мы с тобой в хороших отношениях. Что ты безопасна: для меня и для них.
Эмма медлит, косится недоверчиво, потом укладывает руку на мой корпус. Из вредности — не обнимает, только едва касается. Смотрит на меня, затем на собак. Собаки тоже смотрят на меня. В их глазах читается: Что за цирк, Саня?
Я вам потом все объясню.
— Теперь целуй меня, — говорю отстраненно.
— Ты че вообще охренел? — она тут же взрывается.
Псы срываются в лай, дергаются в вольере, злобно рычат и показывают, что поднимать голос на хозяина — не позволительно.
— Тихо! — говорю с улыбкой, — Это просто звезда приехала!
Эмма злобно цокает, утыкается носом в мое плечо, слышу, как тихо рычит, но теперь ее рука лежит на мне намного уверенне, а потом она приподнимается на цыпочках, подтягивает ладонь к моему лицу и целует в щеку, довольно надолго задерживая на мне свои губы. Умница! Держи конфетку!
Мои руки тут же скользят по ее талии, я разворачиваюсь к ней и целую в губы, придерживая затылок, чтобы не выкрутилась. Но выкрутилась все равно. Зато больше не орала. Смотрела так, будто готова убить, пятилась к дому и поджигала меня глазами. Но я все равно считаю, что дрессировка идет успешно.
***
Я молил Бога, чтобы чеченцы не объявлялись. Чтобы Саламовы пока не дергались со своим «квадратом» у рынка. Не сегодня. Не завтра. Не на этой неделе. Сейчас вообще никак. Потому что я не могу об этом думать и вникать в суть дел. Моя самая огромная проблема сейчас дома. Неизвестно что задумала. Но дела есть дела. Приходится ездить, встречаться, объяснять, вразумлять и держать контроль над тем, что пока не потеряно. Когда день подходит к концу, решаю больше не рисковать своим желудком — назначаю сходку в Ладье. Но не долгую и без бухла, чисто перетереть, обкашлять вопросы, поужинать и по домам. У мужиков новостей тоже особо нет, чему я очень рад. Все порешаем. Но позже. Мне нужно немного времени.
Домой возвращаюсь сытым. Свет горит. Псы на выгуле. Растерзанного тела нигде не видно. Уже неплохо. Далее по старому маршруту — крыльцо, коридор, кухня. Чуда не произошло — еды нет. Но и новой грязной посуды нет, в ведре валяется куча упаковок от того, что можно было съесть, не готовя. Ну допустим… Ничего не сделала, но хотя бы ничего не испортила. Дальше — в гостиную. И тут все стабильно. Эмма все еще лежит и умирает. Еле сдерживаю улыбку. Ничего не говорю, выхожу молча. Я знаю, что вечер не закончен, наверняка она уже запланировала новое выступление. Что на этот раз: угрозы, слезы и вызывание жалости или неприкрытая лесть — загадка. Но на всякий случай кобуру со стволом беру с собой в ванну, а после душа прячу его так, чтобы случайно не нашла. Всей душой надеюсь, что пока меня не было, Эмма не подобрала код от оружейного сейфа и не вытащила оттуда ружье.
Пока тишина. Я валюсь в кровать, щелкаю телек и жду. Начало выступления затягивается. Начинаю переживать, что Эмма выбрала самую скучную и не интересную серию этого сериала — обиженный игнор. Но примерно через пол часа слышу — крадется. От тихого звука скрипящих половиц, сердце уходит в пятки. Мадам Бойцова появляется в темном дверном проеме, одетая во что-то темное и длинное, похожее на футболку и лосины. Значит, эпизод — получаем пароль, грязно флиртуя тоже можно вычеркивать. Я бы все равно не отдал, но посмотрел бы с удовольствием.
— Поговорим? — спрашивает осторожно и подозрительно спокойно.
— Давай, — отвечаю ровно тем же тоном.
Эмма подходит ближе, присаживается на край кровати, у моих ног. Хочется дернуть ее за руки и усадить поближе, но я убавляю звук телевизора и просто сосредоточенно на нее смотрю.
— Сань… давай по-человечески… Нормально… Ты не будешь строить из себя жутко крутого самца, которому все вокруг должны повиноваться, и я не буду… никого из себя строить.
Я не даю ей реакции. Продолжаю неотрывно смотреть и ждать предложений. Голос ее звучал сдержано, тело расслаблено, в глазах — вопрос…
— Мне нужны мои пароли и срочно, — продолжает Эмма, — Пусть будет по-твоему, я попробую что-то готовить. Но не утром, я определенно не собираюсь ради этого рано вставать. На ужин что-то будет. Предупреждаю, это будет не вкусно. Я пробовала много раз, и моя стряпня не дотягивает даже до уровня привокзальных кафе. А еще постоянная, непонятная проблема с солью. Уборка… Ори, не ори, угрожай — сразу: нет! Твердое, категорическое! Это даже не обсуждается! Я ненавижу это занятие до трясучки, до дрожи в костях, и я приложила очень много усилий, чтобы больше никогда этим не заниматься. Вернуть как было, для меня — шаг назад. А шаги назад я не делаю. Хочешь, чтобы дома было чисто — нанимай помощницу, я сама буду за нее платить. Если тебе нужно гладить одежду, мне нужен отпариватель, так и быть пройдусь им по твоим вещам. Но елозить утюгом я тоже не буду! Как и доставать из машинки твои трусы и носки. Развешивай их сам. Это максимум моей полезности, которую я могу привнести в этот дом.
Эмма останавливается. Замирает. Ждет. Смотрит во все глаза, ожидая, что я что-нибудь ей скажу, но я молчу.
— Ну… — произносит нетерпеливо.
— Что? — говорю тихо.
— Я жду какой-нибудь реакции…
— А я жду когда ты поймешь, что если я что-то сказал, значит так и будет. Абсолютно ничего не изменилось. Ужин. Порядок. Улыбающаяся жена. Не один раз. Всегда. Когда ты к этому привыкнешь, получишь свои пароли назад.
— Слушай, Саня… Мы вроде бы договорились, никого из себя не строить, — глядит на меня устало, — Давай совсем откровенно?
— Давай, — отвечаю равнодушно.
— Мы оба понимаем, что я здесь ненадолго. Что я тебе не жена и никогда ей не буду. Если уж совсем откровенно — хорошо, признаю, какая-то химия между нами есть. Возможно, если бы я была свободна, я бы переспала с тобой еще раз. Или два. Хотя я никогда так не делаю. Возможно, у нас мог возникнуть какой-нибудь короткий, но бурный романчик, когда люди не особо друг с другом разговаривают. Но я не свободна. Ты же уже видел мой Инстаграм, и ты знаешь, для чего мне нужен этот развод. И сейчас все упирается в твою принципиальность и дурацкое желание показать свой стойкий характер…
За минуту Эмма прокатила меня на эмоциональных американских горках, от удовольствия до яркой вспышки гнева, но я сижу на этих качелях с одинаково каменным лицом.
— Я вижу тебя насквозь, Саня… Потому что я такая же. Я всегда иду на принцип и на пролом, лишь бы было по моему. Если мы сейчас продолжим играть в «кто кого уделает», я не сдам ни одной позиции и доведу тебя до ручки. Поэтому и предлагаю компромисс. Потому что своей глупой принципиальностью ты рушишь мою жизнь.
— Вся твоя жизнь это приложение с цветными картинками? Над которым ты трясешься? — не выдерживаю, говорю ядовито, — Понты, лицемерие и показуха? Мнимая успешность? Ничего настоящего? Я же тоже вижу тебя насквозь, Эмма! И тебе тоже не мешало бы заглянуть в себя! Все твои фотки, лайки, комментарии, репосты — только попытка доказать себе, какая ты сильная и крутая. Что тобой кто-то интересуется, восхищается, до тебя кому-то есть дело. На деле — ты слабая, одинокая и неуверенная в себе, жаждущая одобрения и признания, не важно каким способом. У тебя нет любви и настоящей поддержки, только мнимая публика, которая тебе ее заменяет. И мнимый статус звезды и селебрити — который заглушает ощущение, что ты ничего из себя не представляешь.Только все это никогда не принесет тебе настоящего счастья и покоя. Потому что все это не настоящее. Не нужно брать количеством. Лучше иметь одного человека, который будет тебя любить и внутренне давать тебе больше, чем два с половиной миллиона восхищающихся твоей новой сумкой. Ты просто тратишь свое время и силы не туда.
Молчит. Задумалась. Эти безмолвные секунды тянутся целую вечность, а потом она просто поднимает на меня глаза и я снова не могу понять, что происходит у нее внутри.
— Ты прав, — говорит безэмоционально. И в этот раз я не уверен, она и правда соглашается или только хочет, чтобы я так думал, — Только это моя работа. Мои деньги. Моя уверенность в завтрашнем дне. Я потратила очень много сил, чтобы прийти к той точке, на которой сейчас стою. Ее очень сложно удержать и очень легко прошляпить. Это закон жанра — перестанешь мелькать, тебя забывают. Каждый день появляется кто-то интереснее, талантливее, моложе, красивей. Мне и так очень не просто держаться, твоя выходка с паролями может стоить моей карьеры.
— Тебе больше не надо работать.
Эмма поднимает голову под потолок и устало воет. Довольно долго. На этот звук на улице отзываются собаки.
— Это не настоящий брак. Я люблю другого мужчину!
Звучит, как треснувший лоскут ткани. Или плоти. И ощущается так же. Изо всех сил стараюсь держаться, чтобы не показать, что я в адском бешенстве, но эмоции пересиливают. Я все таки приподнимаюсь и дергаю Эмму за руки.
— Это такой тупой блеф! Никого ты не любишь! — рычу сквозь зубы, пока она падает на меня.
Захват. Переворот. Губы в губы. Не сопротивляется. В груди печет. А она такая горячая. Наш поцелуй со вкусом злости и желания. Она выдыхает мне в рот, пытается отстраниться — и тут же возвращается, будто сама себе противоречит. Её тело прижимается ко мне, грудь в грудь, живот к животу. Она тёплая, упругая, я держу её крепко, как свою добычу. Её ногти скользят по моей шее, царапают кожу. Я слышу, как сбивается её дыхание, чувствую, как бешено колотится её сердце. Она либо ударит меня, либо сорвёт с меня одежду. И я уже не против ни того, ни другого.
— Ты обещал ко мне не приставать, — шепчет и параллельно меня целует.
— Я такого не обещал, — приходится тоже прерываться на секунду, — Я обещал, что не сделаю этого насильно.
— Вернешь пароль? — ее ладонь скользит под мою футболку.
— Нет, — отвечаю со смешком и прижимаю ее еще плотнее.
— Пожалуйста… — едва слышно стонет в мой рот, а потом запрокидывает шею, подставляя ее под мои губы.
Ну какая хитрая сука…
Я подхватываю её за бёдра, Эмма цепляется за меня сильнее. Ее ноги обвивают меня и я чувствую, как горячо между нами, даже сквозь одежду. Я впиваюсь губами в её шею, в ключицу, оставляю следы, потому что хочу, чтобы потом она смотрела на себя в зеркало и вспоминала. Эмма дрожит в моих руках, но не от холода. От напряжения, сомнения, от того, что сама не понимает — чего хочет больше: ударить меня или остаться. Она возвращает голову на место, смотрит в упор, губы уже немного опухшие, дыхание рваное.
— Пожалуйста, я прошу тебя, — целует меня и шепчет взволнованно, — Это очень для меня важно. Саш…
Внутри меня словно туман, в голове, в груди, в пальцах, он окутывает меня полностью, в ушах все еще стоит ее тихий, проникновенный голос и я чувствую, как что-то беззвучно ломается.
— Эмма Бьюти. Без тире, без подчеркивания, — бормочу и не верю, что делаю это.
Если она сейчас скажет: «спасибо» и слиняет из этой кровати, я ее просто убью! Я удалю ее Инстаграм раньше, чем она успеет ввести пароль на своем телефоне! Впервые в жизни я делаю кому-то поблажку. Еще и такую. Это даже не поблажка. Это тоже самое, что вернуть ей единственный рычаг давления.
— Спасибо, — шепчет Эмма.
Глухой удар в грудь и я замираю. Застываю на том же моменте, на котором остановился, выжидая — ее смеха или следующей фразы. Кожа под моими пальцами все такая же горячая. Сердце все так же быстро бьется. И мне очень не хочется чтобы Эмма что-нибудь говорила.
Но она все таки не может сдержаться.
— Ты что, от счастья умер, Бойцов? — произносит возмущенно, — Мы продолжим или нет?

----------

Глава 15. Страдания

Глава 15. Страдания
Эмма
Боже мой… Что же я наделала? Перевоспитание бандита Бойцова прошло слишком быстро и слишком успешно. Пароль подошел. Утром он принес мне кофе. Я не просила. Поцеловал в щеку и ушел. Подозреваю, что вытряхивать деньги у несчастных маленьких предпринимателей, махать пушкой, всем угрожать и подтягивать за базар.
Меня дома ждет продюсер. Взрослый, интеллигентный, успешный. В дорогом костюме, с дорогим запахом.
И этот… Сутенерская кожанка и одеколон «Новая заря». В избушке в лесу, с тремя церберами.
Он же от меня теперь не отвяжется…
Эмма, Эмма…
Зато теперь можно сказать с уверенностью, что память меня не подвела: секс с ним и правда шикарный. Была бы я вчера в стельку пьяной, и предложи он еще раз прогуляться до ЗАГСА, кто знает… Но сейчас утро и я трезвая. И хоть мои ноги до сих пор потряхивает, внутри потряхивает меня не меньше. Ну как можно было второй раз на одни и те же грабли?
Я утыкаюсь лицом в подушку и начинаю жалобно скулить, стуча под одеялом голыми ногами. Ну какая дура! И самое обидное — знала бы заранее, чем закончится разговор по душам — сделала бы то же самое…
Чтобы немного себя отвлечь — наверстываю отсутствие контента. Новые фотки загрузить невозможно: плечи, шея и ключица в засосах, бедра и запястья в синяках. Гружу рандомные картинки из интернета с подписями и тупыми разглагольствованиями. Засираю сториз как перед рекламой очередного марафона. Реакция вроде есть, меня немного отпускает. Лайки, огоньки, комменты. Пока профиль активен, будет идти реклама. Новых заказчиков пока нет, но я знаю, они обязательно будут.
Недолго разговариваю с Артёмом. Стыдно — жуть. Выдумываю осложнения у мамы. Прости меня, Господи. Все равно мою душу уже не спасти, однажды я рекламировала выборы мэра Москвы.
Потом иду кормить собак. До чего же сильно они меня пугают! Но сегодня Бойцов оставил их в вольере, видимо посчитал, что на таких ногах мне отсюда не убежать. Я забрасываю через решетку куски мяса , а они так быстро чавкают, что сразу вспоминается, что таким куском мяса могла стать я.
Возвращаюсь в дом с чувством облегчения, оттого что эти звери не выломали клетку и не сожрали меня. Иду в душ, затем сушу волосы и делаю макияж. Аппетита нет, потому что я сильно страдаю. Хоть и выгляжу, как обычно — внутри дыра. Размером примерно с Бойцова. Только успеваю о нем подумать, как хлопает входная дверь, и я подпрыгиваю от неожиданности. Смотрю на часы с кукушкой — всего четыре, это точно не Саня. Не знаю, прятаться или идти в коридор. Все таки выхожу и выдыхаю.
Мы встречаемся взглядами. Бойцов смотрит на меня так же подозрительно, как и я на него. Будто мы оба ждем нападения.
— Почему ты так рано? — спрашиваю с опаской.
— А нельзя? — отвечает почти так же.
— Еды нет, — говорю на всякий случай осторожно.
— Почему-то я не удивлен.
— Я могу пожарить яичницу, если ты постоишь рядом и покажешь, как она должна выглядеть, когда готова, — я иду в сторону кухни, Саня идет за мной, — Потому что сверху она всегда нормальная, а снизу — всегда сюрприз, порвется или уже подгорела.
— Я пообедал, — сухо отвечает Саня.
— Ладно, — бурчу под нос.
Останавливаюсь около деревянного гарнитура, прислоняюсь к нему спиной и наши взгляды снова встречаются. Я не могу смотреть в его глаза долго, приходится отводить, но как только возвращаю свой взгляд — хочется материться. Он смотрит… так… так…
Да почему он так на меня смотрит? С психом разворачиваюсь, задираю голову к потолку, закрываю глаза и опять обиженно подвываю. Выхожу из кухни буквально наощупь.
— Что опять? — несется мне в след.
— Отвяжись от меня, Бойцов, я страдаю!
Я снова на диване, лицом в подушку, но уже без одеяла. Стучу ногами. Беззвучно, комично хнычу, как инфантилка. А половица уже скрипит. Следом за ней — диван. На спину опускается его рука. Закусываю губу еще сильней. Ну за что мне это? За что?
— Хочешь погулять или куда-нибудь съездить? — спрашивает, перебирая мои волосы.
— Нет, — отвечаю скорбно.
— Перевернись, — слегка тянет меня за плечо.
— Нет.
— Эмма… — говорит строже, включая повелителя.
— Нет.
— Давай! — он тянет сильней.
Переворачиваюсь. Укладываюсь на спину. Смотрю на него. Брови опять ползут вниз, на лице кислая мина, полная печали, и надуты губы. Бойцов проводит пальцами по моей щеке и все так же неотрывно глядит в мои глаза. То, что я в них вижу, для меня совершенно ужасно. Почти болезненно. Он взволнован. Насторожен. И даже немного испуган. Он пытается рассмотреть в моих то, что я буду делать дальше. То, как я отношусь к тому, что произошло этой ночью. И я не знаю, насколько хорошо он умеет считывать людей. Вот что в них может быть, если с лица убрать эту страдальческую гримасу? Испуг? От того, что помимо отличного секса была остальная ночь, которую мы провели в обнимку, я лежала у него на плече, а он гладил меня по голове. Покой? О котором он говорил мне накануне. Тишина? Потому что не хотелось разговаривать, чтобы опять не сцепиться. Отвратительно…
Я строю лицо еще жалобней, вздыхаю и выпячиваю губу. Мне кажется, если бы мой преподаватель по актерскому мастерству видел мою моську, изо всех сил старающуюся замаскировать то, что творится в душе, он поставил бы мне «отлично». Плохо, что Саня тоже старается держать лицо под контролем. Но мне всё равно понятно. И мне кажется, и ему со мной все понятно. Он наклоняется и целует меня, так же острожно, как только что на меня смотрел. Совсем не горячо и совсем не страстно. Совершенно не уверенно и не брутально. Мне тоже страшно, Саня. Гораздо страшнее, чем тебе.
Я скольжу пальцами по его щетине, мягко и медленно чмокаю его в губы, упираюсь в него лбом. А потом просто обнимаю его. И от этого чувства внутри опять хочется завыть.
***
Саня спит довольно долго. Часы с кукушкой показывают восемь вечера. Мое тело затекло, хочется подняться. Я аккуратно выскальзываю из-под его руки, встаю на ноги и одеваюсь. Иду в кухню. Минут десять молча смотрю в окно на лес за забором, упираясь локтями в подоконник. Роняю голову на ладони, и в такой позе зависаю еще на десять минут.
Ну как же это вышло? И главное, что теперь с этим делать?
Пока я продолжаю страдать, Саня делает два дела одновременно — спокойно спит и ломает меня. Вот именно в эту секунду.
И дальше будет только хуже, потому что я буду брыкаться до последнего и буду пытаться сломать его.
Я открываю холодильник и рассматриваю полки с продуктами. Душа болит. Тянусь за вакуумной упаковкой фарша. Ставлю на плиту сковороду и наливаю масло. По кухне разносится запах жареного мяса, в кастрюле кипит вода со спагетти. А у меня траур.
Не знаю, что его разбудило, запах или грохот, но Саня входит на кухню. Заспанный и, судя по виду, тоже в плохом настроении. Он молча садится за стол и ждет пока я доделаю ужин. Мы не говорим друг другу ни слова. Ни когда я выкладываю в центр гнезд из спагетти обжаренный фарш, ни когда расставляю тарелки и вилки, ни когда мы беззвучно жуем. А потом наступает сцена вторая. Определяющая. Саня говорит мне короткое: «спасибо» и смотрит на свою пустую тарелку. Смотрит долго. Сосредоточенно. Будто обдумывает очень важный шаг. Ведь это не просто тарелка, это позиция, которую он сейчас займет. Он может отнести ее к раковине, помыть и убрать посуду на место. Тогда это будет означать, что моя взяла. Что он отступается от своих требований: ужин, порядок, улыбающаяся жена. И что будет дальше — покажет время. Либо, он может выйти из-за стола. Тогда я сдаю не только позицию с готовкой. И он знает, что я буду брыкаться, делать назло и всеми путями стараться заставить его бросить свой патриархальный бред.
Саня думает слишком долго. Как будто специально тянет время, а потом наклоняется, целует меня в щеку и так же молча выходит из-за стола. Сука.
Вилки летят в раковину с таким лязгом, что вздрагиваю сама. В след за ними отправляется остальная посуда. Каждое движение — громкое, нервное, дерганое. Горло душит обида. Орудую пенной губкой так, будто пытаюсь проделать в тарелках дыру. Ну держись, Бойцов! Следующая порция будет со стрихнином! Напоследок громко хлопаю дверцей шкафчика, который пришлось для этого открыть, разворачиваюсь и дергаюсь. Саня стоит за моей спиной. Не слышала, как подкрался. От его довольного, самонадеянного вида, киплю еще сильнее. Почти как сегодняшняя кастрюлька. Пытаюсь протиснуться сквозь него, но меня тут же ловят бандитские руки, притягивают к себе, пытаются удержать меня, не смотря на сопротивление, затем Бойцов получает удар в плечо и скручивает меня уже полноценно. Так, что бороться больше не получается.
— Я ненадолго уеду, — он целует меня в губы, а я кусаю его в ответ, — Не бузи. И не скучай. Посмотри пока помощницу в интернете. Только без меня ни с кем не договаривайся. Я хочу сначала изучить анкеты. Я не пускаю в дом случайных людей.
— Ладно, — ворчу все равно обиженно, хотя внутри ликую.
Он отпускает меня, собирается выходить, но останавливается на пороге. И опять смотрит на меня этим своим взглядом.
— Эмма, — почему-то от одного слова произнесенного таким тоном, опять ноет сердце, — Возвращайся в спальню. И разбери свой чемодан.
Мой чемодан стоит у двери в гостиную, практически у самого выхода, намекая, что я готова сбежать отсюда в любую секунду, как только мне дадут команду: «можно». Там не так много вещей, его можно разложить и собрать обратно за пять минут. Но это не просто чемодан. Это тоже позиция. На этот раз моя. И я думаю так же долго, как Боец. А он все стоит в дверном проеме.
Киваю. Смотрю злобно, потом морщу нос и шиплю. Саня широко улыбается мне и выходит.

----------

Глава 16. Просто чувствую

Глава 16. Просто чувствую
Саня Бойцов
— Что она делает? — остолбенело спрашивает Бубен, слегка приоткрыв рот. Остальные пацаны смотрят на Эмму ровно так же.
У меня даже нет никаких комментариев. Хуй знает, что она делает. Сидит в наушниках на подоконнике, смотрит в свой телефон, открывает рот, как будто поет, кривляется, дергает головой и водит руками. Потом молча и очень сосредоточенно пялится в экран, психует, матерится и делает то же самое. Ну может, чуть в другой последовательности. Пошел примерно шестой дубль.
Мужики нагрянули внезапно. С двумя ящиками пива. Типа в гости. Хотя раньше никогда особо не заезжали. Интересно, зачем... Неужели реально чешут языками за моей спиной и приехали посмотреть, правда ли я живу во своей веселой зверушкой.
Теоретически, Эмма должна была тут же метнуться и накрыть поляну, а потом уйти в другую комнату и не мешать нам разговаривать. Переодически возвращаться, чтобы обновить закуски и тарелки. Так должно быть. Это просто аксиома.
Фактически, она первая уселась за стол и стала ждать, когда я разберу пакеты, которые принесли парни, выбрала себе самые вкусные снеки, съела и забралась на подоконник. Снимать сториз и переодически греть уши.
Саламовых обсуждать уже никто не спешит. Мужики наблюдают за происходящим. На столе куча пустых бутылок, которые она должна убрать, но Эмма похоже даже не догадывается, что это ее миссия.
Дожидаюсь, когда она на меня посмотрит, угрожающе хмурюсь, слегка кивая головой на бутылки. Эмма глядит на меня, потом на стол, потом снова на меня, и из нее вырывается беззвучный грудной гогот, приправленный широкой улыбкой. Отправляю ей еще один опасный взгляд. А ей насрать! Снимает дальше! Ну давай же! Не позорь меня! Ты же все прекрасно поняла. За последние три дня мы неплохо научились разговаривать одними глазами.
Эмма оказалась права, из нас вышла пара, которая старается не разговаривать. Не потому, что не о чем поговорить. Я стараюсь лишний раз не открывать рот, чтобы случайно не выдать то, что так и верится на языке — позлорадствовать, что я говорил, что никуда она не денется, будет и готовить, и мыть посуду. И развешивать носки, хотя убеждала меня — что никогда в жизни. О чем молчит Эмма — подумать страшно. Скорее всего хочет сказать: «Слабак ты, Бойцов. И твое слово вообще ничего не стоит. Все равно, в итоге получается так, как я хотела». Я не знаю, почему я ей уступаю. Наверно, потому что мое правило: «порядок, ужин, улыбающаяся жена» работает только так. А если она сейчас пизданет за столом о том, как прошла вчерашняя ночь — а она может, придется пустить себе пулю в лоб, чтобы избавиться от пацанского позора.
И все равно не могу понять, по-настоящему ли это. У нее. Ситуация подвисла в воздухе. Про развод больше не заикается, не пытается сбежать. Но так как разговариваем мы мало — то, что сейчас происходит мы не обсуждаем.
Видимо Эмма сняла удачный дубль, по крайней мере, она одобрительно кивнула, улыбнулась и спрыгнула с подоконника. Проходя мимо посмотрела на меня с таким ехидством, что я тут же напрягаюсь и боюсь, что сейчас что-нибудь выкинет. Но она с громким цоканьем собирает со стола пустые бутылки и со звоном отправляет их в мусорное ведро. Перед тем как скрыться — еще один взгляд, хитрый и властный, как будто это я пошел у нее на поводу, а не она у меня. Бля… Скорее бы уже они свалили, а мы ведь даже базарить еще не начали.
Вижу, что Эмму провожаю не только я. Остальные тоже смотрят ей в спину.
— Сань… может помощь какая нужна? — грустно спрашивает Бубен.
Еле сдерживаюсь, чтобы не заржать, просто мотаю головой. Пусть думают, что она больная на голову. Блаженная. Все лучше, чем знать, какая она на самом деле.
***
Мы сидим на веранде, пьем пиво. Воздух тёплый, влажный, с леса несёт травой и костром. Пацаны гудят, кто-то щёлкает крышкой от бутылки. Эмма где-то в доме, надеюсь, не снимает очередной цирк.
— Я тебе говорю, — бубнит Лютый, — у них конкретная крыша. Не те, что по подворотням бегают, а настоящие. Официальные. Судья, зампрокурора, может, даже кто в мэрии.
— Бля, — вставляет Бубен, — у меня два клиента свалили с офиса. Саламовы предложили им аренду по рублю, но с условием — переходят под них. Те и ушли. Сказали: «Не хотим проблем».
— У Саламова старшего зять какой-то чиновник, — говорит Гриня, — вроде зам главы района. Через него и лоббируют. А менты вообще с ними на шашлыки ездят. Видел фотки.
— Ты видел фотки? — Миха щурится. — Или тебе сказали, что видели?
— Видел, видел, — отмахивается Гриня. — Саламов с майором в обнимку на природе. В футболках с надписями «настоящие мужчины».
— То есть они теперьнастоящие ? — усмехаюсь я. — А мы тогда кто?
— Мы? — Бубен пьёт из горла. — Мы, походу, вымирающий вид.
На секунду наступает тишина. Я чувствую, как она давит. Густая, как смола. Будто все мы понимаем: что-то заканчивается. Настоящая улица уходит в прошлое. И никто уже не будет разруливать по понятиям. Всё теперь — через нотариуса.
Провожаю пацанов до калитки. Лютый долго жмёт руку, смотрит с прищуром. Будто говорит: «Ну чё, держись, брат». Бубен косится на дом, хмыкает. Миха с Гриней молчат, грузные, задумчивые. Тоже чувствуют — шторм на горизонте.
Закрываю за ними ворота, и будто что-то захлопывается внутри. Всё не то. Не так. Пахнет тревогой.
Захожу в дом. Тихо. Только холодильник гудит и часы тикают.
Эмма сидит на полу в зале, обложилась подушками, в футболке до колен и с какой-то резиновой маской на лице. Когда я вхожу, резко вскидывает голову — улыбается.
— Что-то случилось? — видимо, по моей морде понятно, что я не в настроении.
Не отвечаю. Прохожу мимо, стаскиваю с себя футболку, бросаю на стул. Она следит за мной глазами. Потом встает, подходит, встает рядом.
— Это из-за того, что я не стала играть в служанку?
Я молча мотаю головой.
— Какая жалость! А я думала — накажешь! — еще одна широкая улыбка, и Эмма виснет на моей шее.
Я смотрю на неё. Такая... дура. Беззащитная и наглая одновременно. Вчера чуть не разнесла мне психику, сегодня скачет вокруг, как игривый котёнок. Брови поднимает, гримасничает. Эмма видит, что я не настроен ни на секс, ни на беседы. Тяжело вздыхает и обнимает меня. Проводит рукой по моей спине, гладит, медленно, долго. Я все еще в стрессе, но в груди что-то оттаивает. И немного успокаивается. Чуть-чуть. Мы молчим. Только её пальцы водят по моей коже. Тепло и убаюкивающе.
Ночь. В доме тихо. За окном только ветер в соснах и редкие щелчки от старых брусьев. Она дышит неровно. Спина голая, тёплая, прижатая ко мне. Рука сжимает мою ладонь. Воздух тяжёлый, пахнет её кожей, потом, и уже чем-то родным. Я кладу подбородок ей на плечо, скольжу губами по шее. Эмма поворачивается ко мне. В темноте вижу её глаза — блестят. Не говорит ни слова. Просто смотрит. И целует. Медленно. Не как раньше — в пьяном угаре, не в истерике. А будто по-настоящему. Серьёзно. Её губы мягкие, горячие. Мы снова касаемся друг друга, но на этот раз не просто телами. И в этом поцелуе больше, чем в том, что было до него.
— Расскажи мне что-нибудь о себе? — шепчет тихо.
— Что? — отвечаю в пол голоса.
— Не знаю. Что угодно. Когда у тебя день рождения?
— Двадцать пятого июля.
— Лев, — Эмма снова улыбается, — Так и знала. Это снимает с тебя часть вопросов. А у меня восьмого ноября. Я — скорпион.
— Я знаю, дата рождения есть в свидетельстве о браке.
Пара секунд молчания и следующий вопрос задаю уже я.
— Мы совместимы?
— Вообще нет! — со смешком отвечает Эмма.
— Значит, твои гороскопы — полная херня!
— Как скажешь, босс! — говорит, наверное, чтобы меня порадовать, — Расскажи про свою семью.
— Моя семья — это ты, пацаны и собаки, — произношу хрипло.
— А родители? — переспрашивает осторожно.
— Развелись. Мама умерла очень давно, в тридцать лет. Очень много работала и совсем себя загнала. И итоге инсульт. Я жил с бабушкой и теткой. Из ЗАГСА, помнишь?
Эмма кивает.
— Бабушка тоже давненько умерла. От старости. Тетя Люда от болезни.
Эмма смотрит грустно. Про отца не спрашивает. Да я все равно не знаю, что сказать.
— Мои тоже развелись. У меня мама и ее золотой мужчина, но мы…
— Я знаю, я их видел, — я перебиваю.
— Где? Когда? — спрашивает удивленно.
— Я приходил к вам домой. Не помню, когда. Наверно, когда понял, что прошло слишком много времени, а ты так и не приехала. Адрес прописки был в заявлении.
— И что?
— Ничего. Сказали, что ты не приедешь. Номер твой мать не дала. Я свой оставил.
— Первый раз об этом слышу… — произносит шокировано, — Мне ничего не передавали…
— У меня был слегка побитый вид, — улыбаюсь немного нервно.
По спальне снова расползается тишина с примесью моего тяжелого дыхания.
— Эмма, зачем ты это сделала? — спрашиваю и чувствую, как снова жмет в груди. Как тогда, семь лет назад. От обиды и чувства несправедливости, — Ты же могла сказать, что улетаешь на следующее утро. Что не собираешься возвращаться. Зачем надо было соглашаться жениться? Понимаю, что это было странно. Слегка. Но все таки…
Эмма молчит. Молчит долго, опустив голову, но потом опять поднимает на меня глаза.
— Я не могу ответить на этот вопрос. Я просто ни о чем не думала. Мне было классно, и все не казалось слегка странным, как будто так и должно быть. А потом я вспомнила про самолет, переезд, словила панику и впопыхах даже не взяла твой номер. Но я искала тебя в социальных сетях.
— Да я только на прошлой неделе зарегистрировался. Вообще никогда не думал об этом. Надо было позвонить в ЗАГС. Или ты просто протрезвела и передумала? — спрашиваю и снова щемит в груди.
— Тоже не знаю… Естественно, я была в шоке. Но помимо этого у меня была куча других проблем. Я одна, в чужом городе. Денег не много. Нужна работа, квартира. Эти проблемы мне казались намного серьезнее, чем пьяная свадьба.
— Ясно, — говорю сдержано, но обида все еще глушит.
Мы снова замолкаем. Лежим в темноте, каждый со своими мыслями. Мне всё ещё горько от того, как она тогда исчезла, но рядом с ней легче дышится. Наверное, я давно не чувствовал себя таким живым. Настоящим.
Эмма вдруг прижимается ближе.
— Я правда не хотела тебя ранить, — шепчет, почти неслышно.
— С чего ты взяла, что это меня ранило? — очень стараюсь удержать голос ровным.
— Просто чувствую, — она целует меня в нос и трется об мою щеку.
Я не отвечаю. Кладу ладонь ей на спину и медленно провожу вниз.
— Спи, — говорю тихо, — Завтра тяжелый день. Тебе опять придется летать по дому с тряпкой.
— А ты разве никуда не собираешься? — не теряется Эмма.
И по спальне проносится волна двойного громкого хохота.

----------

Глава 17. Выстрел в тишине

Глава 17. Выстрел в тишине
Эмма
Я просыпаюсь от запаха кофе. Он горячий, крепкий, как я люблю, и уже стоит на тумбочке у кровати. На блюдце кружка и пара печенек. Идеально.
Саня стоит рядом, руки на бёдрах, полураздетый, сексуальный. Смотрит на меня так, будто он совершил подвиг.
— Спасибо, — говорю, зевая, притворяясь равнодушной, но внутри всё сжимается от нежности и чувства маленькой победы.
— Это твоя ложка меда перед ложкой дёгтя, — бросает он и садится на край кровати.
Я тянусь, чтобы его поцеловать, потом возвращаюсь обратно, беру кружку и медленно отпиваю. Обжигает. Но приятно. Я смотрю на него из-под ресниц.
Саня молчит, будто чего-то ждёт. Потом вдруг говорит:
— Слушай… Может в лес сгоняем? Постреляем по бутылкам.
— По бутылкам?
— Стрелять умеешь?
— Нет.
— Я тебя научу, — пожимает плечами. — Только не целься мне в голову.
Я улыбаюсь. Это всё так по-детски и по-взрослому одновременно.
— А как же твоя база? Как этот город будет жить без твоего чуткого контроля?
— Сегодня не хочу, — он отмахивается. — Устал.
Я смотрю на него и чувствую, что утро сегодня немного особенное. Не из-за кофе, не из-за стрельбы по бутылкам. А из-за того, как он смотрит на меня. Как на ту, ради которой можно не поехать на базу.
Лес пахнет хвоей и сырой землёй. Тихо, только где-то вдалеке трещит сорока. Я стою на небольшой поляне, кутаюсь в куртку Сани — она мне велика, рукава длинные, пахнет табаком и его дурным одеколоном. Передо мной старая банка из-под газировки, поставленная на пень. В руке — пистолет.
— Не дрожи, — говорит Саня, подходя сзади. Его голос тихий, почти в ухо. — Он чувствует, когда боятся.
— Это не змея, — бурчу я, не оборачиваясь. Пальцы скользят по холодному металлу.
— Это хуже. Змея не стреляет, — усмехается он.
Саня становится за моей спиной, накрывает мои руки своими. Напрягаюсь. Сердце колотится. Ствол холодит.
— Не держи так. Плотнее. Да, вот так. Прицелилась?
— Ага.
— Выдыхай. Медленно. И стреляй только на выдохе.
Я стреляю. Громко. Отдача дергает запястье, от страха зажмуриваюсь. Банка остаётся стоять.
— Мимо, — говорит он спокойно. — Ещё раз.
— У меня глохнет ухо!
— И что? Глохнет — значит, всё правильно. Давай ещё раз. Прицелься. И стреляй как будто в того, кто забрал у тебя пароль от Инстаграма.
Я смеюсь и стреляю снова. Банка взлетает. Пару секунд и она снова падает, глухо ударяясь об землю.
— Есть! — я поворачиваюсь к нему, торжествующая, словно сбила вражеский самолёт.
— Вот, другое дело, — говорит он и вдруг мягко касается моего затылка, убирая выбившуюся прядь за ухо. — А ты боялась.
— И всё-таки ты маньяк.
— Почему?
— Потому что тебе явно нравится, как я держу в руках оружие.
— Мне нравится, как ты держишься, когда перестаёшь притворяться, — говорит он и смотрит так, что внутри всё обрывается.
Я отвожу глаза и снова поднимаю пистолет.
— Хочу ещё! — произношу с азартом.
— Давай. Только после этого выстрела, ты будешь сама ставить банку на место.
— Ага, сейчас! Я сегодня принцесса. А ты — мой оруженосец. А завтра поиграем в какие-нибудь другие ролевые игры! И не забывай, что пистолет у меня!
Он фыркает. Но идёт ставить банку.
И я ловлю себя на мысли, что если бы кто-то пару недель назад сказал мне, что я буду стрелять по консервам под Смоленском, в мужской куртке, рядом с тем, кто называет меня женой… я бы рассмеялась. Но сейчас мне не смешно. Мне хорошо.
Обратно едем по ухабистой просёлочной дороге. Саня за рулём, что-то тихо напевает себе под нос, изредка кидая на меня взгляд — довольный, как будто я сдала экзамен по его личной системе выживания. А я кайфую. Сижу, разглядываю синяк на запястье от отдачи и улыбаюсь, как дура. У меня стало неплохо получаться. Почти не мазала, научилась перезаряжать обойму.
— Ну что, теперь у нас по-настоящему крутая семья, — говорит он, не отрываясь от дороги.
— Я — молодец? — спрашиваю гордо.
— Молодец.
— Теперь поаккуратнее, Бойцов. Я бы на твоем месте не спешила мной командовать!
— О да! — Саня смеется, — Эмма Бьюти — блогер, актриса, певица, танцовщица, распаковщица, уборщица, киллер.
Я тоже хохочу. Действительно классная подпись для шапки профиля. Чувствую, как в кармане вибрирует телефон. Я машинально тянусь к нему, не глядя на экран, всё ещё ржу над отличной шуткой. Подношу его к уху.
— Алло?
— Эммочка… — мамин голос. Тихий, натянутый. — Когда ты вернёшься из магазина?
Я моргаю, не сразу вникая.
— Что?
— Эмма, ты скоро будешь?
— В смысле? — напрягаюсь нешуточно.
— Тут… — она почти шепчет, — Твой Артём. Ты ухаживаешь за мной, оказывается. Он… Он на кухне. Сидит, пьёт кофе. Ждёт тебя.
У меня перехватывает дыхание. Кровь шумит в ушах.
— Хорошо… — выдавливаю. — Я скоро буду.
Сбрасываю звонок. Секунда — и телефон падает мне на колени. Руки леденеют.
Поворачиваюсь к Сане. Он чувствует перемену, уже смотрит на меня, нахмурившись.
— Что случилось? — спрашивает напряженно.
Я пытаюсь что-то сказать, но не могу. Только смотрю. С ужасом. С растерянностью. С тем тупым немым испугом, когда всё рушится в один миг.
— Кто звонил? — его голос тревожный, жёсткий.
Я открываю рот, потом закрываю. Я хватаю телефон, сжимаю его в руках так, что костяшки белеют. Лихорадочно соображаю, как выкрутиться. Саня всё ещё смотрит на меня. Внимательно. В упор. Я знаю этот взгляд — он не поведётся на чушь, но мне нужно попробовать.
— Это мама, — говорю быстро. Голос дрожит, но я стараюсь держаться. — Ей… ей плохо стало. Что-то с сердцем. Просила, чтобы я приехала. Срочно.
Саня прищуривается, изучает моё лицо, а потом коротко и сдержано кивает и возвращается к дороге.

----------

Глава 18. Выстрел в сердце

Глава 18. Выстрел в сердце
Саня Бойцов
Я останавливаюсь у знакомого подъезда, вырубаю зажигание. Эмма уже расстегивает ремень, а я тянусь к дверце.
— Ты куда? — спрашивает с круглыми глазами.
— Я с тобой поднимусь, — говорю твёрдо.
— Не надо, — быстро отвечает она, будто ожидала этого. — Серьёзно. Я сама!
— Эмма, — громко возмущаюсь, — Ты гонишь? У матери приступ, а ты — сама?
— Да она та еще паникерша! А ты с оружием и лицом бандита, — тараторит быстро, а губы дрожат. — Она и так в полуобмороке, а если тебя увидит, вообще с ума сойдет.
Смотрю на неё. Лицо напряжено. Глаза не встречаются с моими. Чувствую, как внутри поднимается глухое раздражение вперемешку с тревогой.
— Я подожду в машине, — говорю тихо.
— Нет, Саня, пожалуйста. Езжай домой. Я тебе позвоню.
Спасибо. Охуенно. Где-то я уже это слышал.
Эмма не ждет пока я скажу еще что-то, вылезает из машины и хлопает дверцей. Поднимается по ступенькам почти бегом. Не оборачивается. А я всё смотрю, как она исчезает за дверью, и чувствую, как под кожей ползёт тошная догадка. Что-то не так. Очень сильно не так.
Я сижу в машине, рука на руле, но с места не трогаюсь. Пара минут и в груди начинает нарастать это знакомое чувство. Тяжёлое. Тупое. Когда знаешь, что тебя обманули. Смотрю на подъезд, потом в зеркало. Молча выдыхаю, выхожу из машины. Поднимаюсь по лестнице, не торопясь. На четвёртом этаже дверь с облезлой табличкой. Я звоню. Тишина. А потом — суета. Громкие шаги. Шорох. Женский голос. Голос Эммы. Дерганый и тревожный, но слов не разобрать. Может реально, я себя накручиваю и внутри случилось что-то плохое и ей некогда мне открыть. Я уже собираюсь вломиться, как дверь открывается.
На пороге стоит женщина — узнаю в ней мать Эммы. Живая, румяная, с бегающими глазами и в халате. Она смотрит на меня, как на доставщика еды, который ошибся адресом. За ее спиной Эмма, на фоне коридора, в котором слишком светло и слишком тесно. Вот уж кто похож на человека с сердечным приступом — так это она. Шальные зрачки, дрожащие губы и лицо, белое как мел.
Делаю шаг вперед. Внутрь. Нагло, без спроса. И сразу все понимаю. В коридоре стоит тип в костюме, как с витрины. Белая рубашка, ровная осанка. Смотрит на меня снисходительно, как будто мы играем в разных лигах и поправляет дорогой болт на запястье.
Я его знаю. Видел. Жених приехал. «Одно целое» Эммы.
В этот момент всё становится на свои места. Почему она вдруг попросила не подниматься. Почему такая странная паника в голосе. Почему эта вся клоунада с "маме плохо".
Я смотрю на неё, а она не может смотреть в глаза. Ни секунды.
— Здрасьте, мама! — говорю вскользь и протискиваюсь мимо тещи.
Обувь не скидываю. Эмма испугано пятится. А ее мать и этот хмырь не понимают, что происходит. Но это моя специальность — объяснять людям, что происходит. Сейчас объясним!
Уверенно иду по квартире, заглядываю в кухню — пусто, за моей спиной мнется удивленная толпа и я иду дальше, в гостиную. Верчу головой, но никакого чемодана не вижу. Значит, остановился в гостинице. Зато на диване, у подголовника лежит небольшой портфель, кожаный и явно дорогой. Вряд ли отчима. Я беру его в руки, разворачиваюсь, дохожу до жениха и со всей силы вдавливаю его ему в грудину.
— Нахуй отсюда!
— Что вообще происходит? — он хлопает глазами.
Бабы визжат, я тесню его к выходу. В этот момент он делает рывок в мою сторону. Тут же встречается лицом с моим кулаком, и бабий визг усиливается минимум в три раза. Эмма бросается на мою руку, что- то кричит, но и этих слов не разбираю на адреналине. Но когда понимаю, что она мешает хорошенечко ему вломить, оборачиваюсь. Смотрю на нее так гневно, что Эмма отпускает руку.
— А ну- как цыц! Заткнулись все! — ору на всю маленькую квартиру.
В коридоре негде развернуться, хотя хочется метаться. Я снова наступаю на жениха, хватаю за грудки, он рыпается, но я тащу его в подъезд.
— Да что ты делаешь, перестань! — Эмма опять на меня налетает и мне хочется втащить оплеуху уже ей. За то, что так яростно защищает свою половинку одного целого.
— Вызовите полицию! — истерично причитает теща, — Помогите! Убивают! Эмма, кто это?
Действительно! Эмма, ты же нас даже не представила!
Я почти дотащил его до лестницы, чтобы пинком спустить его вниз. Но передумал. Разжал руки. Склонился, упираясь ладонями в колени, подышал пару секунд и выпрямился. Надо же как-то объясниться, пока никто не орет.
— Короче, ты! — с ненавистью смотрю на жениха, — На вокзал и домой! Нехуй тебе тут делать! Эмма замужем. Мы долго не общались, но теперь помирились.
Он смотрит на меня так, будто не может поверить.
— Что он несет? — спрашивает запыхавшись.
— А ты — в машину! — я рычу на Эмму.
— В полицию звони! — теща вылезает из-за ее плеча, Эмма плачет, прикрывает ладонью рот.
— А ты — заткнись, ведьма! — я тычу в нее пальцем.
Краем глаза вижу, как жених медленно поднимается по ступенькам. Слава Богу! Я думал, совсем сыкло!
Эхо подъезда прокатывает женские визги с первого по пятый этаж, пока мы с женихом катаемся по полу. Крепкий, сука. Под костюмом было не видно. Но шансов у него нет, просто хочется растянуть удовольствие. Если бы я хотел быстро его вырубить, я бы бил сильно и точно — в челюсть, в корпус, в лицо, но я колочу куда придется. Мне тоже достается немного, я пропустил хороший удар в скулу. Чувствую, как жених хрипит, а бабы близки к ультразвуку, уже собираюсь его отпустить, но внезапно подъезд оглашает новое эхо. Громкое, хлесткое и безнадежное. И сердце замирает и встает. Потому что со мной все в порядке. А звучал выстрел.
— Отошел от него! — слышу грозный голос в спину и резко оборачиваюсь.
Эмма стоит со стволом в руке, он опущен, стреляла в пол. Вытащила, когда на меня кидалась.
Тупица! Хорошо, что все живые.
Рука дрожит. Потом она поднимает его вверх и направляет на меня. Теперь сердце встает по-настоящему. Предательница. Я смотрю на неё. Молча. Несколько секунд. Она сжимает пистолет, так же плотно как свои губы, ее глаза темнеют.
— В машину иди! — ее голос, как сталь.
Так и не двигаюсь. Что делает жених вообще не знаю, может умер от страха.
— Живо. Спустился. В машину. — Эмма плюется яростью.
Опускаю голову с нервной улыбкой. По ступеням ползу наощупь, опускаю ствол и вытягиваю его из ее руки. Разворачиваюсь и иду. Я знаю, что она не стала бы стрелять. Но делать мне здесь больше нечего.
****
Курю у машины, опершись о капот. Уже вторая сигарета, может третья — не считаю. Затягиваюсь глубоко, как будто дым может заполнить ту черную дыру, что разверзлась внутри. Бьёт в грудь, в живот, в голову. Не знаю, что больнее — пуля или это. Когда ты стоишь под её окнами, как последний клоун, а тебя просто сливают.
Жених не вышел. Эмма — тоже. Прошло уже больше двадцати минут. Я всё жду, как идиот. А внутри что-то уже давно кричит: «Всё, брат. Конец. Финита. Прощай, прости».
Я кидаю окурок, достаю новую. Курю нервно, быстро. На щеках стягивается кожа — адреналин до конца не спал. Я злой, как зверь. Униженный, вывернутый наизнанку. Не знаю, зачем ещё стою. Наверное, хочу увидеть, скажет ли она мне что-то или просто закроет за собой дверь и опять забудет, как меня зовут.
И тут хлопает дверь подъезда. Я вскидываю голову.
Эмма летит вниз по ступенькам, как комета. Лицо перекошено, волосы растрёпаны, глаза бешеные. Я не успеваю даже слова вымолвить, как она подлетает и с размаху бьёт меня кулаком в грудь. А потом на меня сыпется целая серия ударов.
— Ты ебанутый? — визжит она и снова бьёт. В плечо, потом в бок. Я пригибаюсь, прикрываюсь, но не уворачиваюсь. — Зачем ты это сделал? Кто тебя просил лезть?
Эмма опять плачет. И продолжает лупить меня кулаками в грудь. С каждым ударом всё слабее. Уже не по-настоящему. Просто из отчаяния.
— Ты все испортил! Ты не имел права! — хрипит она сквозь слёзы, ее кулаки дрожат, и я уже не отталкиваю, а просто стою, — Зачем ты им рассказал? Я тебе не жена! Я тебе ничего не обещала! Я говорила, что у нас может быть короткий, страстный и молчаливый роман!
Я не сразу понимаю, о чём она. Стою, смотрю, дышу, как после бега. Потом доходит. Она не хотела навсегда. Только на время. А потом вернуться.
— Ты превратил это в блядский скандал! В цирк! — кричит в лицо, так громко, что уши звенят.
Но я больше ничего не хочу слушать. Я уже все услышал. Я отступаю на шаг, отхожу в сторону. Стою, как пустая банка, по которой мы сегодня стреляли, и чувствую, как мои внутренности сжимаются до размеров зубочистки. Горечь проникает в меня, как яд.
Я смотрю на неё, на её рыдающее лицо, на её дрожащие руки и понимаю, что успел стать для нее только моментом. Делаю еще один шаг в сторону, трясущейся рукой достаю еще одну сигарету. Последнюю. Прикуриваю. Сажусь в машину. Молча. Вставляю ключ в замок зажигания. Резко вжимаю газ, мой адреналин снова вспыхивает, под оглушающий визг колес и я рву с места. Каждое движение — ярость.
А Эмма остается стоять у подъезда, маленькой точкой в зеркале заднего вида.

----------

Глава 19. Мадмуазель Постовская

Глава 19. Мадмуазель Постовская
Эмма
Я сижу на кухне и изо всех сил стараюсь держать спину ровной. Как будто это помогает удержаться от того, чтобы не разрыдаться прямо в салатницу. Артём держит кусок говядины у лица. У его идеального, ухоженного, теперь чуть помятого лица. Кровь на носу засохла, и я не знаю, что болит у него больше — лицо или чувство собственного достоинства.
Мама пьёт валосердин из стакана и смотрит на меня как на сволочь. А я сижу. Даже дышать боюсь. Я думала, что успею придумать, как повернуть всё вспять. Стереть этот день. Отмотать. Отмазаться. Придумать тысячу оправданий. Но нет.
Из спальни вываливается мамин золотой мужчина. Только сейчас, когда в доме идеальная тишина. Он чешет пузо и щурится, будто в ванной включили свет:
— Это что за шум, а? Кто-то подрался?
— Иди обратно, мой золотой, всё уже закончилось, — говорит мама.
Он смотрит на Артёма с фингалом, потом на маму с пузырьком, потом на меня — и послушно уходит. Покойся с миром, здравый смысл.
Я чувствую, как напряжение растёт. В голове гудит, будто внутри завелась оса.
— Эм, — тихо говорит Артём. — Кто это был? Он говорил правду?
Внутри всё падает. Прямо сквозь пол. Я боюсь поднять на него глаза. Я боюсь услышать себя.
— Что именно? — спрашиваю, хотя знаю, о чём он.
— Ты действительно замужем?
Вот и всё. Слово сказано. Карточный домик посыпался. Я закрываю глаза. Открываю. Киваю. Маленькое, резкое движение. Но оно как выстрел.
— По глупости поженились, а потом я в Москву уехала, — говорю сипло, — Не хотела тебе говорить.
Он долго молчит. Потом встаёт, как будто ему уже тяжело сидеть рядом со мной. Спина напряжена. Рубашка сзади помята.
— И ты решила, что если промолчишь, то всё само рассосётся?
Я не отвечаю. Я уже давно не девочка, но сейчас хочется быть ею. Маленькой. Испуганной. Чтоб кто-то просто пожалел. Сказал, что всё будет хорошо. Но никто не жалеет.
— Я разводиться приехала. Но ты видишь — с кем… С разводом вышла проблема. Он против.
— Надо ментам звонить, — злобно говорит Артём.
— Пф! Перестань! — вырывается обреченное, — Только время тратить! Он бандит местный. Мы до Москвы не успеем доехать, заявление уже где-нибудь потеряется.
— Эмма, Эмма… — вздыхает мать, и судя по всему не собирается выходить, чтобы оставить нас наедине.
— А что по поводу остального? — Артём глядит на меня серьезно, — Вы снова сошлись? Спали?
— Сам то как думаешь? — резко взрываюсь, — Он не адекватный, ты не видишь? Че ты его слушаешь? Следит за мной, ездит следом.
— Дурдом, — злобно шипит Артём и выходит в коридор и только тогда, я роняю лицо в ладони и начинаю беззвучно рыдать, не обращая внимания на маму, которая все еще стоит в кухне.
Бойцов сам все испортил. Одним единственным, неконтролируемым, вспыльчивым поступком. Я не знаю, что именно я бы сказала Артёму, каким способом отправила бы его домой. Но это нельзя было делать так. Саня зря на него злится. Он вообще не причем. Это все я…
Я давно на контракте с продюсерским центром Артема. Мой псевдоним, контент и даже моя страница — собственность центра. Еще одна бумажка подписанная по глупости. Тогда казалось, что это просто формальность. Что он — человек, который в меня верит, который сделает всё правильно, который защитит. Чтобы не думать о рекламе, не думать о налогах. А теперь? Теперь я — бренд. Стратегически упакованный проект с лицом, телом и историей. Всё, что я публикую — имеет заранее подготовленную цель. Даже если кажется, что я просто пью кофе и улыбаюсь в камеру, — на самом деле, я продаю образ. Свой. Его. Нас. Можно подумать, мне нравится дергаться, изображая пятнадцатилетнего тинейджера, или с капризным видом разбирать новые покупки. Это надо! За это мне капают отличные деньги! Можно и потерпеть! Можно было… но что будет теперь… совершенно не ясно. Но сообщать о моей измене, еще и таким способом, то же самое, что дразнить собаку, болеющую бешенством. Теперь у меня связаны руки. Сейчас всё, что я строила семь лет висит на волоске.
— Билеты только на завтра, — недовольно ворчит Артём из коридора, — Вернемся домой и будем решать вопрос с вашей местной мафией и твоим разводом. Слышишь, Эмма?
— Угу, — хлюпаю, уткнувшись в ладони.
***
Номер в гостинице был как с картинки — идеально убранный, в бежево-золотой гамме, пахнущий дорогими духами и чем-то неуловимо стерильным. Артёму удалось найти что-то действительно приличное в этом городе. Тихо, чисто, уютно. И… невыносимо.
Я стою посреди комнаты, как чужая. Как будто это не я здесь, не моё тело, не моя жизнь.
Артём сбрасывает пиджак, кидает его на спинку кресла и подходит ко мне сзади. Его руки — деловые, уверенные, холодные.
— Я так соскучился, Эм. — Его голос низкий, почти нежный. Он гладит меня по плечам.
Я сжимаюсь. Молча.
— Всё нормально, милая, — продолжает он, — Этот псих тебя не тронет. Я обо всем позабочусь.
Он поворачивает меня к себе, берёт за талию, целует в шею. А я не дышу. Потому что дышать рядом с ним сейчас больно.
Он не грубый. Не злой. Просто — чужой.
Совершенно.
Я чувствую его пальцы на своей коже, и меня выворачивает. Раньше это возбуждало — успешность, уверенность, взрослость. Сейчас — вызывает панический ком.
Потому что я помню другие руки.
Шершавые, крепкие, пахнущие табаком.
Я помню, как Саня смотрел на меня — как на богиню. Его личную.
А Артём… Артём сейчас просто исполняет обязательство. Восстанавливает порядок.
Я делаю шаг назад.
— Эм? — он удивляется. — Что такое?
— Не сейчас, — хрипло отвечаю, избегая взгляда.
— Почему? Мы ведь…
— Не сейчас! У меня месячные. И стресс, — срываюсь. Голос дрожит.
Он отступает, поджимает губы, отходит к мини-бару. Я иду в ванную, закрываюсь и включаю воду. Холодную. Пусть стекает по спине, по шее, пусть смывает всё: страх, вину, обман, Саню, Артёма, сториз, лайки, маску. Пусть останусь просто я.
Артём уснул быстро, как всегда. Перевернулся на бок, дернул одеяло, выдохнул шумно и провалился в сон.
Я лежала рядом. На спине. В чужой постели. Ночью стены особенно давят. Особенно в гостиницах. Они все одинаковые: идеально выверенные, но пустые. Я скользнула рукой по простыне — холодной с моей стороны. И в этот момент телефон, забытый под подушкой, мигнул. Вибрация ударила в сердце. Я вздрогнула.
Смс. С незнакомого номера. Один короткий текст:
«Завтра. В девять. У ЗАГСа.»
Сердце остановилось. А потом дернулось, будто меня ударили током.
Я сжала телефон в руке. Приложила ко лбу. В груди шумело, как в подземке. Что это? Решил все таки отпустить меня? Не верится. Думаю, сегодня я не усну, буду прокручивать в голове все, что завтра нужно сказать Бойцу. Это будет очень длинный текст. Главное, увидеться.
***
Такси остановилось как раз напротив входа. Я смотрела на здание, будто в первый раз. Я не вылезала сразу. Прислонилась к холодному стеклу. Машина дышала теплом, а снаружи было пасмурно, серо, как в фильме, где всё кончается плохо. Я улизнула, пока Артём спал. Вчера он неплохо выпил, самолет только вечером, думаю, у меня есть время. Расплатилась, вышла. Под каблуком хрустнул кусок стекла. Подошла ближе к ступеням. Руки дрожали. Не от холода — от того, как сильно я не понимала, что будет дальше. Но все равно шла. Постояла. Сжала ремешок сумки. И тогда увидела его. В чёрной куртке, в джинсах. Сигарета в зубах. Лицо как будто каменное. Несется быстро, уверенно, несгибаемо, на ходу отстреливает в сторону дымящуюся сигарету, и проносится мимо меня. Даже не смотрит. Бросает на ходу холодное : «привет». У меня перехватывает дух и леденеют колени. Мне страшно. Физически страшно. Он распахивает дверь ЗАГСа, и я вхожу за ним, как за приговором. Внутри тихо. Только наши шаги и звонкий голос девушки за стойкой:
— Доброе утро. Чем могу помочь?
Саня подходит к ней вплотную. Говорит чётко, резко, по-деловому:
— Мы хотим развестись. Сегодня.
Я стою чуть сзади. Смотрю на его спину и не могу дышать.
— Сегодня? — переспрашивает недоверчиво. Он кивает.
— Срочно.
— Эм… Понимаете, это не совсем так работает…
Девушка явно теряется.
— Вы должны подать заявление. Потом месяц ожидания. Если нет спора о детях и имуществе…
— Слушай, — он подаётся к ней ближе, голос понижает, делает его холодным, как нож. — Я разведусь с ней сегодня. Это не обсуждается. Это делается! Ты поняла меня, милая? Не расстраивай меня, не надо. Сходи посмотри. Мы наверняка уже писали заявление месяц назад.
Она сглатывает, кивает.
— Минутку. Сейчас уточню, — блеет испуганно.
Он усмехается — криво, без тени радости. А меня просто колотит. Я где-то растеряла все свои подготовленные слова. Свой пыл, спесь и умение держаться в сложных ситуациях. Я снова боюсь его. А Саня совершенно не настроен идти со мной на контакт, расхаживает из стороны в сторону по коридору и всем своим видом источает опасность. Через пару минут девушка возвращается. Кивает нам в сторону одного из кабинета и спешно двигается к нему. Саня — летит, я — плетусь следом.
— Мы можем оформить развод в упрощённом порядке. Если обе стороны согласны.
На стол приземляется Свидетельство о браке. Немного потрепанное, сложенное в четыре раза. Девушка берет его в руки, потом недолго что-то печатает.
— Какую фамилию оставить после развода? — она смотрит на меня, взволнованно вскидывая брови.
— Постовская, — ядовито отвечает Саня, не дав мне вставить слово.
— Подпишите вот здесь.
Перед нами ложатся заполненные бланки. Бойцов уже подписал. Жёстко, с нажимом, будто выцарапал. Я беру ручку. Рука дрожит. Ставлю подпись.
И всё. Через пол минуты в Саниных руках оказывается цветная бумажка.
Свидетельство о расторжении брака.
Саня берёт его, не глядя, с хлопком опускает его передо мной, так ни разу на меня не посмотрев.
— На! — бросает злобно, сквозь зубы. И уходит, а я все еще сижу и смотрю на цветной бланк.
Он развёлся со мной.
А я просто присутствовала. Просто расписалась, как курьер за чужой заказ. Вот как это могло быть. С самого начала. Всего каких-то десять минут. Я ведь этого хотела, правда? Быть свободной. Вырваться. Всё обнулить. Закрыть эту нелепую, спонтанную главу. Вернуться в свою жизнь. Но почему тогда внутри так пусто? И самое ужасное, что я знаю — почему.

----------

Глава 20. Билет в другую сторону

Глава 20. Билет в другую сторону
Эмма
Зал ожидания казался вакуумом. Люди двигались мимо, кто-то смеялся, кто-то бежал к гейту, а я сидела — будто не на скамье, а на краю. Внутри — гул. В голове — Саня. Моя сумасшедшая неделька в избушке в лесу и наши ролевые игры. Бандит и блогер, уборщица и хозяин, кухарка и ресторатор, муж и жена, любовница и любовник. Но на деле — Эмма и Саня. И я знаю, что сейчас ему так же плохо как мне. Я была не готова к тому, что все закончится так быстро.
Я не думала, не строила планы, не прогнозировала, что будет дальше. Я просто жила в избушке. С тремя дурными собаками и с одним дурным бандитом. И пожалуй, мне давно не было так хорошо. А если заглядывать еще глубже — тоска кроет с головой.
— Нам пора, — Артём аккуратно тянет меня за плечо, — Эм, через двадцать минут посадка. Не тяни.
Я поднимаю глаза, и вдруг всё становится кристально ясно. Я не могу. Я не хочу уезжать так. Не поговорив, не объяснившись. Да я вообще не хочу ехать в Москву, я хочу вернуться в лес. Выслушать истерику Бойцова по поводу нашего развода, а потом помириться. Теоретически, ничего страшного не случилось. Ну развелись, подумаешь. Бумажки — это такая мелочь, главное — то, что внутри. Возможно, я совершаю большую ошибку. Гробить свою карьеру ради мужика — ужасная затея. Еще и ради такого. Мы ведь даже ничего друг о друге не знаем. Почти ничего. И все время ссоримся. А еще он хочет меня приструнить и командовать мной. Черт. Я так соскучилась...
— Я не лечу, — говорю тихо.
Он поворачивается ко мне медленно, как в замедленной съёмке.
— Что ты сказала?
— Я остаюсь, — повторяю чуть громче. — Мне нужно здесь остаться.
— Ты с ума сошла? Зачем? — он поднимает голос.
— Потому что мне так хочется. Не хочу домой, не хочу в Москву.
Он смотрит на меня с ненавистью.
— Всё это из-за него, да? Из-за этого дикого? Он говорил правду, да?
Ничего не отвечаю. Перекидываю на плече сумку и поднимаюсь.
— Эмма, — говорит со злостью, — Ты думаешь, я это съем? Думаешь, просто соскочишь? Ты ужасно неблагодарная! Все, что у тебя есть — моя заслуга!
— Правда? — я награждаю его брезгливым взглядом.
— Ты хорошо подумала о последствиях? Ты просто не представляешь, что тебя ждет!
— Представляю, — отвечаю со вздохом, — У меня прекрасная фантазия!
Что тут представлять? Плакал мой Инстаграм. Придется заводить новый. Эмма Китчен. Кулинарный блог в избушке на курьих ножках. Варим обед собакам. Стреляем. Развешиваем носки.
Хочется реветь белугой, но я не могу сесть в этот самолет. И не смогу больше быть с Артёмом. Это ментальное изнасилование.
Первое, что делаю когда выхожу из аэропорта — звоню на номер, с которого мне пришло смс. Недоступен. Жаль. Пока ловлю такси, пробую еще несколько раз. Но на том конце провода тишина и холодный голос робота. У меня есть надежда, что Саня в Ладье, но стол, за которым они обычно сидят — пустой. Счетчик продолжает мотать, водитель плавно становится миллионером, а я еду в домик за городом. За стеклом — серые деревья, грязная земля, дома и машины. Всё чужое и родное, одновременно. Ночь плавно спустилась на город. Водитель несколько раз меня материт, ведь мы наворачиваем уже не первый круг. Адрес я не знаю, а дорогу не помню. Но в конце, концов знакомый проезд все таки находится, и мы подъезжаем к воротам.
Из дома доносится громкая музыка, будит лес и вселяет в меня надежду, что Саня дома. Надеюсь, не со шлюхами.
Таксист получает щедрый транш, сразу меняется в лице и смотрит на меня с любовью. Я выбираюсь из тачки и под утекающий свет, отъезжающей машины подхожу к глухой калитке. Прекрасно! Звонка нет… Несколько раз пытаюсь кричать, но понимаю, что через грохот музыки Саня меня не услышит. Я не смогу добросить камень до окна — слишком далеко. Приходится лезть по воротам. Я цепляюсь носками кроссовок за кованый железный рисунок, пыхчу, матерюсь и карабкаюсь вверх. Вот оно мне надо? Сидела бы сейчас в бизнес классе, пила шампанское и смотрела бы фильм. Нет же! Лезем в избушку, портим обувь от Витмо.
Я слышала, что собаки бегают за забором, на свободном выгуле, но когда я добралась до верхушки, схватилась пальцами за тонкую, холодную перекладину и встретилась с ними глазами, тут же поняла, что идея была паршивой.
— Привет, собачки! — говорю ласково, даже глупо.
Блэк и Джек тут же виляют хвостами и садятся на землю. Узнали, красавчики. А вот Лорд, сука, так и стоит в опасной стойке и пялится на меня как на врага. Он не гавкает, просто смотрит. Будто проецирует мысль, чтобы я валила от сюда.
— Я пришла с миром, — бормочу запыхавшись. Держаться навесу очень сложно, — Пожалуйста, не ешь меня! Я ваша бывшая мать!
Силы совсем покидают пальцы, в живот впивается холодная, грубая сталь. Либо вперед, либо обратно. Страшно до трясучки! Но я же Эмма — блогер, актриса, певица, танцовщица и паркурщица. Укротительница диких собак. Не оставляю себе времени подумать, валюсь внутрь. Глухо, как мешок картошки. Пока морщусь от боли и тру бедро, чувствую, как в руку утыкается мокрый нос. Джек. Подошел понюхать. Аккуратно переворачиваюсь, сажусь задницей на землю и упираюсь спиной в ворота. Смотрю на Лорда. Он все еще держит меня на мушке, готовый растерзать в любую секунду.
— Хороший песик, — говорю испугано, — Я не вкусная. Скорее всего, костлявая.
С минуту просто сижу, потом потихоньку начинаю подниматься, осторожно выпрямляюсь и не свожу глаз с неуправляемого. Хотя, эта такая глупость! Бежать все равно некуда. Робкий шаг вперед и он делает такой же. Не понимаю, что это значит. Можно идти или нельзя? Весь в хозяина!
— Хочешь кушать? — гляжу с надеждой, — Пойдем, поищем что-нибудь вкусное!
Моя спина леденеет, ноги трясутся, но я осторожно иду по двору. Псы следом. Блэк и Джек сразу бегут вперед, демон смерти держит меня на крючке и идет рядом. Добираюсь до крыльца, словно ступаю по раскаленной лаве. Особенно страшно поворачиваться к нему спиной, но я все таки это делаю. Дергаю ручку. Дверь закрыта. Я стучу, но даже сама плохо слышу этот стук. За стеной страдает Михаил Круг. Ну и вкус! Минут десять долблюсь в дверь, но без результата. Расстроенная опускаюсь на крыльцо, смотрю на Лорда уже печально.
— Он там со шлюхами или нет? — спрашиваю капризно.
Лорд тоже садится, прямо напротив. Глядит внимательно. А потом я кое-что вспоминаю.
— Лорд, а где ключ?
Помню, Бойцов отправлял меня домой и говорил, что Виталик знает, где лежит ключ. Значит, он где-то лежит. Забываю о том, что боюсь собаку, поднимаюсь на ноги и оглядываюсь по сторонам. Поднимаю большие камни, трогаю доски, ищу какие-нибудь горшки, ощупываю дверной косяк сверху.
— Лорд, ну где он?
Господи! Я разговариваю с собаками! А потом вообще включаю пантомиму. Верчу руками в воздухе, изображаю, что открываю замок, потом развожу руки в стороны и расстроено качаю головой. Пес смотрит на меня, как на идиотку.
— Ну принеси! Ты же знаешь, где он! Я куплю тебе колбаски… Сервелат, салями, хочешь?
Лорд отвернулся и стал нюхать свою задницу. Похоже, у него тоже есть своя позиция, и он мне ее показал. Я опять падаю на крыльцо и расстроенно хнычу. В окнах темнота, на стуки в стекло Саня тоже не отозвался. Вдруг он там умер от страданий? Может разбить оконное стекло?
— Лорд! Ключ! — делаю последнюю попытку, командным тоном.
Он так резко поднимается на ноги, что я вздрагиваю, а он вытягивается и открывает страшную пасть.
— Ключ! — повторяю строго.
Этот демон несется за дом, я осторожно иду за ним. Вижу, как он останавливается около садовой бочки. Садится, потом встает. Мечется. Начинает скрести лапами. Я подхожу ближе. Ничего не вижу. Приседаю на колени и ощупываю дно бочки. Бинго! На гвоздике болтается связка ключей.
— Ты мой хороший! — счастливо треплю его по голове, и сразу одергиваю руку, понимая, что делаю.
Но Лорд простил мне мою выходку. Стерпел. Только опять посмотрел как на дуру. Говорю же, весь в хозяина! К крыльцу возвращаюсь уверенной походкой, вставляю ключ в замочную скважину и поворачиваю ручку. Открыв дверь, звук буквально сбивает меня с ног. С переливами и перезвонами. В доме все так же темно, но я здесь уже прекрасно ориентируюсь. Кухня — пусто, гостиная — пусто. Заодно вырубаю музыку. Спальня — Джек пот! Сердце сразу же щемит и жалобный писк вырывается сам собой. В свете бьющего в окно фонаря, я хорошо я его вижу. Бойцов лежит на кровати, широко раскинув руки, лицом вниз. В окружении пустых бутылок. Спит, судя по всему, как убитый. Я слышу его громкое, тяжелое дыхание и чувствую убийственный запах алкоголя. Я стягиваю обувь, грязные джинсы и кофту, и забираюсь на кровать в одном белье. Сначала долго смотрю на него, потом осторожно глажу голову. Мне хочется разбудить и обрадовать его, что я вернулась. Подтягиваюсь ближе, обнимаю, закидываю на него ноги, целую. Но Саня не хочет радоваться и не просыпается. Не просыпается даже его часть. Я протяжно вздыхаю, накрываю нас одеялом и прижимаюсь к нему всем телом. Теперь можно сбросить еще одну маску. Комично- истеричную. Расслабиться, вдыхая запах его кожи. Вдохнуть полной грудью.
Я дома.

----------

Глава 21. Плевок в душу и поцелуй в сердце

Глава 21. Плевок в душу и поцелуй в сердце
Саня Бойцов
Мне кажется, я всё.
Чувствую, с минуты на минуту встречусь с усопшими родственниками. Тупая смерть. Столько лет ходить под пулями, чтобы в итоге сдохнуть от похмелья. Зато не достанусь врагу.
Хорошо, что острая интоксикация перебивает все остальные чувства. Я именно так и хотел. Заливал горе. Меня второй раз кинула одна и та же женщина. Первый раз мы были вместе часов девять, второй — чуть больше недели. Наверно поэтому все дается мне тяжелей. А если бы месяц? Что бы тогда? Сдох бы прямо в этом ЗАГСе? Надеюсь, Эмма счастлива. Пусть катится. Подлая, хитрая дрянь.
Впервые меня использовали. Чувствую себя шлюхой. Любовницей, ради которой не ушли от жены. Пиздец. Ну какой же позор. Не для других. Не думаю, что об этом узнают. Для меня. Мой личный плевок в лицо и плевок в душу. И еще один повод быть уверенным, что я жил правильно. Тридцать лет не давал никому собой вертеть, и жил хорошо, а стоило немного расслабиться и пустить все на самотек — получил пулю в сердце.
Пытаюсь пошевелиться. Вообще никак. Полностью не чувствую правую сторону. Может инсульт? Издаю глухой стон, пытаюсь собрать во рту слюни. Хриплю. Внезапно ощущаю влажный поцелуй на губах. Внутри замираю, а дернуться не могу. Откуда баба? Это же хотя бы баба?
Следом еще один поцелуй. Пересравшись, открываю глаза и не могу им поверить. Вместе с шоком, ко мне возвращается умение двигаться и даже говорить.
— Что ты тут делаешь? — говорю хрипло, стараюсь собрать взгляд в уничтожающий.
— Живу, — Эмма улыбается. Как ни в чем не бывало.
Не могу смириться со своей реакцией. Потому что, первое, что испытываю — облегчение. Как будто, сказали, что умер член семьи и ты тоже умираешь, там, на месте. А потом врачи извиняются и говорят, что ошиблись фамилией.
— Соскучился? — она хлопает длинными ресницами и опять меня целует.
— Ты серьезно? — я рычу и пытаюсь сдать назад, но тело всё еще в коматозе, — Встала и пошла отсюда! Я не хочу тебя видеть!
— Бу-бу-бу! — Эмма закатывает глаза, — Значит, слушай сюда, Боец! Я сейчас изо всех сил стараюсь делать вид, что я в порядке, хотя я совсем не в порядке! И делать вид, что я совсем на тебя не злюсь, хотя мне хочется разбить твою голову!
От неожиданности нервно сглатываю. У меня галлюцинации или она хочет выставить виноватым меня?
— Чего ты от меня ждал, когда лупил человека, который не понимает, что происходит? Что я скажу: давай, убей его? Твоя глупая, тестостероновая выходка, стоила мне слишком дорого! Поэтому будь любезен, захлопни свой рот и перестань делать вид, что ты не рад, что я вернулась! Ничего у нас с ним не было. Но ты даже не дал мне возможности как-то заговорить ему зубы и отправить домой. Я на контракте. Была. Расставаясь с женихом, я потеряла не только жениха. Я потеряла свой Инстаграмм и свой псевдоним. Я потеряла рекламодателей. Доход. Репутацию человека, на которого можно положиться. Вместо того, чтобы лететь в самолете домой, в свою привычную, удобную жизнь, сняться в рекламе, а потом полететь в спа-отель в Сочи, я перелезала через заборы на растерзание твоим псам, пол ночи уговаривала Лорда показать мне, где лежит ключ, потому что ты не слышал, что я пришла. И я требую немного уважения к моему подвигу!
Я замираю. Пытаюсь переварить то, что она сейчас сказала. Заборы, ключи, собаки. Реально, как она вошла в дом? Подозрительно смотрю в ее лицо и все еще не двигаюсь. Эмма киснет с каждой секундой, глядит на меня тревожно, обиженно. Губа дрожит, брови хмурятся.
— Пожалей меня, пожалуйста! — говорит скорбно, — Я наделала такой херни и мне очень страшно!
Мне хочется верить, что она жалеет, что сказала мне, что ничего мне не обещала. Что не тормознула меня поцелуями или ударами, и мы развелись. Что мокнула меня головой в дерьмо, заставила нервничать и думать, что я ничего для нее не значу.
Но Эмма открывает рот и я понимаю, что наши мысли совсем не сходятся.
— Я бросила жениха и стабильность ради вспыльчивого самодура со стволом! — жалобно скулит Эмма, — Которого знала пару недель! Который заставляет меня готовить! И хочет, чтобы я прислуживала его друзьям! Я такая несчастная!
Самое обидное, что вой настоящий. Как и слезы, и расстроенное лицо. Она сама утыкается в мое плечо и реально рыдает, горько всхлипывая. Я все еще не знаю, как на это реагировать. Тупо пялюсь в стену.
— Ты реально полезла через забор к собакам без привязи?
— Да, — хнычет понуро, — Я хотела поскорее тебя увидеть и помириться .
Нахожу силы, чтобы обнять ее, хотя бы одной рукой. Эмма плачет, вздрагивает, хлюпает носом, я перевариваю. Мыслей просто миллион. И все они сходятся на том, что мы с ней оба не несем ответственности за свои слова. Говорим одно — делаем другое.
— И зачем же ты всё это сделала, если сейчас такая несчастная? — сиплю в ее волосы.
— Не знаю…
— Может, все таки знаешь?
— Нет! — стонет капризно.
Ясно, не вышло.
Мне никогда никто не говорил, что меня любит. Вообще никто. Ни мама, ни бабушка. Не то, чтобы они меня не любили, знаю, что любили, просто было не принято. Заботились — да, прощали косяки — естественно, гордились — скорее всего. Но какие-то нежности или сюси-пуси… Не помню ни разу. Может, когда был совсем мелким… Да и я им не говорил. Хотя, тоже любил их.
С бабами всегда было прохладно. Серьезных отношений не было, а просто балаболок не попадалось. Я и не думал об этом до этого момента. А сейчас вдруг захотелось услышать.
— Может быть это из-за того, что ты в меня просто влюбилась? — спрашиваю с замиранием сердца.
— Нет, мне просто понравилось жить на свежем воздухе, — Эмма всё ещё ноет.
Собака, блядь… Как отойду, продолжу свою дрессировку. Будет как галчонок из Простоквашино, талдычить не переставая.

----------

Глава 22. Грязные приемы

Глава 22. Грязные приемы
Эмма
Следующее утро мне нравится больше. Не перестаю удивляться тому, какой же он горячий. Не просто тёплый — обжигающий. Его руки на моей коже. Внутри всё сжимается — в животе, в груди, между ног. Он прижимает меня к себе. Целую его, вгрызаюсь в губы, провожу ногтями по плечам. Его мышцы двигаются под ладонями, он дышит тяжело, как зверь на охоте. Я хочу его, до боли, до дрожи, до потери себя. Моя нога ложится ему на бедро, я прижимаюсь сильнее, чувствую, какой он твёрдый, как дрожит его рука, когда сжимает мою грудь. Всё внутри пульсирует, сердце грохочет в ушах. Словно я падаю.
Это наша самая долгая прелюдия. Растянутая в целую вечность. Я уже не в себе от эмоций, от ощущений, от желания. Словно под пытками, но безумно приятными. Он срывает с меня майку, губами проходит по шее, по ключице, груди и ниже. Меня трясёт. Я хочу. Очень. А он все оттягивает этот момент. Я стону, закусываю губу, хватаю его за волосы. Пальцы скользят все ниже и ниже: легко, уверенно. Я извиваюсь, горю, везде где он прикасается. Всё тело натянуто, как струна…
И тут он внезапно останавливается и смотрит мне в глаза.
— Скажи, что ты меня любишь, — говорит глухо, глубоко.
— М? — меня все еще не отпускает, я опускаю ладонь на его голову и подталкиваю ее вниз, чтобы не отвлекался, но он не поддается.
— Скажи, — шепчет, цепляя губами щеку.
Его пальцы под моим бельем. От этого дергаюсь и выгибаюсь. Хватаюсь за простынь. Но он опять останавливается. Сука! Знает, как пошатнуть мою оборону. Он входит в меня пальцами, медленно, мучительно, и разум совсем мутнеет. Но это длится не долго, и я вновь перестаю его чувствовать.
— Эмма… — кусает мои губы.
Я снова ощущаю тепло, он двигается медленно, намеренно, глядя мне в глаза. Я на грани, почти срываюсь.
— Люблю тебя, — сдаюсь в последний момент, шепчу взволнованно.
Он резко впивается в мои губы. Уже не дышит, скорее рычит. Вжимает меня в постель, срывает с меня всё, что ещё осталось. Двигается во мне, будто хочет забиться под кожу, стереть из меня всё чужое. Захватить. Забрать. Он как буря — горячий и грубый. Мы дрожим вместе — сплетённые, мокрые, как будто выжили после пожара.
Нихрена себе. Надо было сказать раньше.
Он лежит на мне, тяжёлый и очень горячий. Я глажу его по затылку и по спине. А потом резко хмурюсь. Такое ощущение, что меня обманули. Я бы даже сказала, очень грязно наебали. Никакого признания в ответ не было. Но заметила я это только сейчас.
Я стискиваю челюсти и грубо спихиваю его с себя.
— Что? — Боец смеется. Улыбка такая открытая и широкая, что хочется его посильнее треснуть, и я хмурюсь еще сильней.
С психом заворачиваюсь в одеяло, скрещиваю руки на груди и обижено пялюсь на дверь.
— А ты думала… — Саня продолжает глумиться, — Тебе придется тоже немного заморочиться! Или много… Попробуй как-нибудь меня удивить!
Удивлю, даже не сомневайся! Немедленно придумаю, как!
Он садится, проводит рукой по моему лицу и всё еще счастливо улыбается. А я все такая же нахохленная, с распухшими губами, с растрёпанными волосами. Бойцов принудительно разворачивает меня к себе, нежно целует в губы, трется об мой нос, целует еще раз.
— Ну, конечно, я тоже тебя люблю, — говорит так, что я даже не узнаю его голос, — Это же и так понятно.
— А тебе было не понятно? — бурчу всё равно недовольно и грозно щурюсь.
— Мне хотелось услышать. И сейчас хочется.
Ну что за грязные приемы, а? Опять эти глаза! И руки, так крепко меня обнимающие … Я глубоко выдыхаю и меняю гнев на милость.
— Люблю тебя, — говорю и неотрывно смотрю в его блестящие темные зрачки.
— Люблю тебя, — повторяет и прижимает меня к себе еще крепче.
Я чувствую тепло. Не от его кожи, не от смятой постели, которой сегодня очень досталось. Горит внутри. Не только в спине, не только в сердце. Повсюду. Как будто это тепло гораздо больше моего тела.
***
Выхожу из ванны в его футболке — длинной и пахнущей шипровым одеколоном. Мой любимый запах. В комнатах Сани не видно, и я иду в кухню. Пахнет картошкой с жареным луком. Моя ж ты умница! Я как раз не в силах готовить. Захожу с легкой улыбкой, сажусь за стол и смотрю на то, как он ест. Полураздетый, немного заспанный, растрепанный. Такой будничный, обычный, как будто ничего не произошло. Но мне кажется, что произошло.
— Будешь? — спрашивает и продолжает аппетитно жевать, — Тебе положить?
Я только качаю головой, стискиваю губы, чтобы не улыбаться через чур широко.Тебе положить?
Ты ж мой страшный бандит!
— Ты поедешь куда-нибудь? — спрашиваю я, — Нужно купить продукты.
— Не собирался. Пока все тихо, может улеглось. Так что, будем доедать то, что есть.
— Там уже ничего нет, — я ворую несколько кусочков из его тарелки прямо пальцами, — Остались только яйца.
— На завтрак хватит. Закажем продукты, когда вернемся, — как-то равнодушно произносит Бойцов.
— Откуда вернемся? Мы куда-то едем?
— Да, — говорит загадочно, — Завтра утром, как выспимся.
— А куда?
— В Сочи. В спа-отель.
Мои глаза удивленно округляются, он цепляется за этот взгляд, и отвечает мне шкодным и ехидным.
— Ты же у нас очень несчастная! — произносит с иронией, — Я же теперь чувствую свою вину!
— Сань… — я умильно выпячиваю губу, укладываю руки на его плечи.
Смотрю на него так, что ему приходится отворачиваться. Я вижу, что он чувствует себя неловко, опять пытается строить из себя самца. Но не борзого, просто уверенного в себе. Даже жует картошку важно. Мне опять хочется смеяться. Ладно, сделаю вид, что я не знаю, что в душе он котик. Пусть будет лев.

----------

Глава 23. Затишье перед бурей

Глава 23. Затишье перед бурей
Саня Бойцов
Бросаю взгляд в зеркало заднего вида и улыбаюсь уголками рта. Эмма спит на заднем сидении моей тачки, накрывшись моей кожаной курткой. Устала трещать. Вымоталась. Дорога домой идет куда быстрее, чем в Сочи. В этот раз мы не останавливаемся через каждые пятьсот километров, чтобы заняться сексом. Просто едем.
Я без ума от нее. От запаха ее кожи, от длинных, мягких, светлых волос, от горячих губ и от хитрого взгляда. Когда она смотрит на меня, сразу хочется согласиться на всё, что она просит. Кроме, жутко откровенных купальников с открытой задницей, которые она уговаривала ей купить. Тут я остался непреклонным, Эмма долго спорила, что это совершенно нормально, но в результате спора ей вообще пришлось щеголять в спортивном и закрытом, почти под самое горло. Иногда, когда Эмма играет ва-банк, она теряет больше, чем было на кону, видеть ее лицо в этот момент — отдельное удовольствие. Хотя, не исключаю, что она делает это специально, прощупывая грани допустимого, чтобы понять осталось ли что-то еще от моего требования молча со всем соглашаться и не перечить. Я не понимаю, что творится — куда делось мое желание подмять ее под себя, укротить, заставить заниматься хозяйством и посадить дома. У нее и так теперь есть помощница, которая дважды в неделю приходит, чтобы выполнить самую грязную работу. Пару раз готовил сам, и то потому, что Эмма слишком хитрая. Сначала выбьет из меня все силы в постели, а потом спит, как убитая, с таким милым видом, а мне жалко ее будить, не смотря на то, что я голодный. Правда, она сказала, что когда мы вернемся домой — так и быть, будет готовить завтрак с вечера и оставлять в холодильнике. Никаких оладьев не планируется, но бутерброды — пожалуйста.
Это был первый отпуск в моей жизни. Короткий — всего три дня, не считая дороги. Но мы провели его отлично. Возможно мне кажется, но Эмма потихоньку успокаивается по поводу своего Инстаграма. До сих пор не могу поверить, что она это сделала. Сначала вымотала мне все нервы, бросила меня, развелась со мной, но в итоге оставила жениха в костюме и полезла мириться, не смотря на собак на территории. Безумная баба!
Эмма не охотно говорит на тему того, что будет дальше с ее блогом, пока доступ к странице ей не закрыт, но к моему удивлению, за те дни, что мы провели в Сочи, она вообще ничего не выкладывала. Возможно, она не хочет бесить бывшего еще больше, возможно, не было времени, ведь мы постоянно были чем-то заняты. Но все эти дни, она была только моей. И я никогда не был так счастлив. А еще я немного ей гордился, ведь там ее узнавали и подходили, чтобы сфотографироваться. Эмма больше не выглядела чудаковатой, люди и правда ее знают. Она очень гордо задирала подбородок, типа, а я говорила тебе, что я звезда. А я опять улыбался. С ней я вообще очень часто улыбаюсь, потому что она очень забавная, у меня не получается долго оставаться сосредоточенным и серьезным. Да и вообще очень хочется расслабиться, хотя сейчас совсем не время. Пусть мы сейчас не женаты, но то, что между нами происходит намного лучше того, что было до того, как мы получили на руки эту долбанную бумажку. Теперь я точно знаю, что Эмма рядом со мной, потому что хочет этого, а не строит какой-то коварный план.
Не знаю, в какой момент я расслабился. Может, когда мы были в джакузи на крыше, у неё в бокале был какой-то розовый лимонад с зонтиком, у меня — пиво, и она сидела на мне. Мокрая, в этом чёртовом спортивном купальнике, который, кстати, на ней всё равно выглядел так, что хотелось остаться там навсегда. Она смеялась, плескалась, а потом легла мне на грудь, уткнувшись носом в шею. Просто лежала и дышала. Без телефонов, без сториз, без поз.
Еще она потащила меня на массаж. Парный. Идея Эммы, конечно. Мы лежали в одном кабинете, под простынями, а она хихикала, потому что я очень психовал, что ей достался массажист мужчина. Хотелось спихнуть с нее его руки, потому что трогать Эмму могу только я. Но по моим глазам он похоже понял, что лучше сваливать, извинился, вышел и вместо него пришла какая-то девушка.
Зато мне очень понравилось в сауне. Горячий воздух, запах эвкалипта, её влажные волосы, глаза, в которых было слишком много всего. Я вжал её в стену, и если нас кто-то и услышал, то сделал вид, что не услышал. Или, может, позавидовал. Мне тогда было всё равно.
Мы вообще мало разговаривали. Но понимали друг друга без слов. В знак благодарности за мини каникулы Эмма устроила романтический вечер, свечи, лепестки, какой-то чертов ароматизированный мусс для тела, который в итоге оказался повсюду. Наверняка, после нас долго отмывали ванну, но это был лучший вечер в моей жизни. Хотя, я и романтика — вещи не совместимые.
А наутро она была тихая. Смотрела в окно, завёрнутая в белый халат, с чашкой кофе в руках, и казалась другой. Спокойной. Настоящей. Такой, какой я её, наверное, никогда не видел, но где-то внутри чувствовал, что Эмма именно такая.
Я подошёл, обнял сзади, прижал губы к её затылку и сказал:
— Если бы ты всегда была такая милая, я бы женился на тебе второй раз.
— Боже упаси, Бойцов, — фыркнула она со смехом, — Я немедленно это исправлю! Это была пробная версия на время отпуска!
Так и закончились выходные. В машине тихо, я все так же переодически на нее смотрю. Спит сбивчиво, губы приоткрыты. Иногда поворачивается и что-то невнятно бормочет — наверное, ругается даже во сне. Я смотрю в зеркало, и сердце ёкает. Мне очень не хочется домой. Впервые за долгое время мне было спокойно. Но, конечно, всё хорошее имеет мерзкую привычку заканчиваться.
Телефон в кармане начинает вибрировать. Я выдохнул, выдернул его одной рукой, не отрывая взгляда от дороги. На экране — Бубен.
Ну вот, началось.
— Алло.
— Саня? Ты где? — голос глухой, зашуганный.
— В дороге. Часа четыре максимум. Что там?
Он молчит. Я сразу напрягаюсь. Это не его стиль — он обычно выпаливает всё с ходу.
— Ну?
— Пизда, Сань… Костенко убили.
В голове будто хлопок. Руль в руках становится холодным, пальцы сжимаются до хруста. Я замираю. Мотор гудит, дорога летит под колёсами, но всё — как будто в ватной тишине.Костенко — это не просто авторитет. Это смотрящий по нашему городу, человек, через которого шли все крупные потоки, решались любые вопросы. Он был неуязвим.
— Где? Когда?
— Вчера ночью. У подъезда. В затылок. Без шума, без следов. Нашли утром, как собаку.
— Кто?
— Пока никто ничего не понял. Но ты сам знаешь, Саня — это уже не просто разборка. Это передел. И если Костенко снесли, то мы — следующие на очереди.
Эмма ворочается на заднем сиденье, что-то сонно бормочет.
Я смотрю в зеркало — как же хорошо было всего минуту назад.
Но всё, теперь закончилось.
Дорога до города показалась бесконечной, но я молчал. Смотрел на асфальт, держал руль двумя руками, не включая музыку. Эмма так и спала на заднем сиденье, свернувшись калачиком, укрывшись моей курткой. Такая беззащитная. Такая нежная. Всё внутри сжималось. Мысли не давали дышать. Кто убрал Костенко? Что теперь будет? На кого опираться? Кто станет следующим? А если уже выбрали?..
Костенко был железным щитом. Пока он был жив, мы жили по понятным правилам. Теперь — как карта ляжет. И что-то мне подсказывало: ляжет она хуёво.
Я не знал, кого коснётся зачистка. Но знал точно — чисто не будет.
Когда мы въехали в город, день близился к обеду. Эмма начала ворочаться. Я подъехал к нашему забору, заглушил двигатель и пошел к дому. Обошел его снаружи, посмотрел внутри. Пока все тихо. Вернулся в машину, забрался на свое сиденье и обернулся.
— Эмма, просыпайся, мы приехали.
Она открыла глаза, сонные и не понимающие. Потянулась, прикрываясь курткой.
— Уже? — говорит зевая.
— Малыш, я очень тороплюсь, — стараюсь ее поторопить, — Я не буду заходить, отправлю Виталика, чтобы привез тебе еды.
— Почему ты не зайдешь?
— Дел по горло. Буду поздно. А может вообще не приеду. Не теряй меня.
— Саш.. — в ее голосе тревога, но я уже вылез, подошёл и открыл ей дверь.
— Только закройся. И сразу отвяжи собак. Пусть во дворе гуляют. Они задолбались столько дней сидеть в клетке.
Она села, прижала куртку к груди. Смотрела снизу вверх, как будто хотела что-то спросить — но не стала.
Я только вздохнул, провёл рукой по её щеке.
— Всё нормально, не волнуйся. Просто будь дома. Хорошо?
Она кивнула.
Пока Эмма шла к вольеру, я не сводил с нее глаз. Она скрылась за углом, а я стоял несколько секунд, слушая, как в глубине двора радостно завизжали собаки.
И только тогда сел обратно за руль и поехал навстречу будущему, которое, похоже, больше не обещало быть спокойным.

----------

Глава 24. Уют и его осколки

Глава 24. Уют и его осколки
Эмма
Я лежу поперёк кровати, с мокрыми волосами, в одном полотенце. На теле ещё осталась приятная свежесть от душа, в комнате пахнет лавандой и деревом. Я скидываю полотенце и заворачиваюсь в одеяло, как в кокон. Мне больше не хочется спать, я просто лежу и думаю. Про нас. Про Саню. Про эти три дня, что мы провели в Сочи.
Не помню, когда в последний раз так здорово проводила время. Мне вообще ничего не хотелось, ни думать о будущем, ни публиковать сториз, ни позировать на каждом углу, как обезьянка, а потом долго редактировать фото. Мне просто хотелось наслаждаться моментом. Жить здесь и сейчас. Мы ели шаурму у моря, валялись в спа, плавали в бассейне, целовались в горячей воде. Я дразнила его, он злился понарошку. А потом снова целовал — уже не понарошку. Я снова и снова вспоминаю, как мы смеялись в хаммаме, как он таскал меня на руках по номеру, как отказывался покупать мне бикини с открытой попой, как кормил меня с рук в каком-то деревенском кафе. Он был немного дикий, временами грубый, но добрый. Заботливый. Настоящий.
Я закрываю глаза и прижимаюсь щекой к прохладной подушке. Я дура. Абсолютно безнадёжная. Потому что в него влюбилась. Глупо это отрицать. По мне же все видно, и по Сане тоже видно.
Я открываю глаза и утыкаюсь взглядом в потолок. Бесцветный, как и всё вокруг. Как же тут все таки неуютно. Скучно, серо, как в берлоге одинокого медведя. И главное — пусто. Без Сани, особенно. Я встаю, закутываясь в одеяло, и медленно бреду по комнате. Ловлю взглядом свою расческу на подоконнике, баночку с кремом, оставленную на тумбочке, бокал с недопитым соком. Единственное живое — я. Всё остальное — как будто сонное. Дом, в котором будто остановилось время.
Мне хочется добавить сюда тепла. Не физически — здесь и так тепло. А по-настоящему. Я бы повесила шторы. Купила плед в крупную клетку. Поставила свечи с запахом ванили. Взяла бы что-нибудь розовое — чисто из вредности. Пусть даже чашку. Или подушку в форме сердца. Не потому что люблю кукольный стиль. А потому что хочется, чтобы здесь что-то напоминало — я дома. Мы дома. Даже если это временно. Даже если всё не продлится долго и опять полетит к чёрту.
Я подхожу к комоду, провожу пальцем по краю. Пыль. Без нас уборщица не приходила. Вытираю пыль футболкой, которую собиралась бросить в стирку. Автоматически, не задумываясь, что я делаю. Я усмехаюсь сама себе и думаю, что, может, с этого и начинается любовь. Когда тебе хочется вытереть пыль и повесить шторы.
Живот предательски урчит, как будто пытается перекричать тишину в доме. Я заглядываю в холодильник — там печально и пусто, как в душе бывшего. Половинка лимона, банка горчицы, два яйца и грустный сыр, который уже пора выбрасывать.
Виталик до сих пор не приехал. Саня не берет трубку.
Сижу пару минут на краю кровати, практически умирая с голода, и грустно вздыхаю. Потом решительно поднимаюсь, хватаю телефон и открываю приложение такси. Если я хочу нормальный ужин, значит, я его себе организую. Сначала хотела поесть в кафе, но теперь думаю, что Саня вернется таким же голодным, надо что-то приготовить.
Через пару минут я уже натягиваю джинсы, собираю волосы в пучок и накидываю куртку. Всё, мисс Постовская отправляется за уютом — свечками, пледом, и, главное, едой. С голодухи я могу купить целую тележку ненужного, но сейчас мне даже это кажется романтичным. Как будто я строю свой маленький мир, пока он где-то там, в своём большом и страшном.
Вхожу в гипермаркет, как в рай для страдающих от нехватки эстетики и еды. Просторный, светлый, пахнет чем-то ванильно-коричным. Идеально. Сразу хватаю корзину на колёсиках — не зря же я сюда ехала, теперь буду хозяйкой по полной.
Первым делом — в отдел с домашним. Нахожу плед цвета топлёного молока, прижимаю его к себе, наслаждаясь его мягкостью. Подушки — конечно! Бежевая с кисточками, зелёная в мелкую клетку. Хочу свечи. Много. Беру с запахом лаванды, ванили, какой-то «вечерней свежести» — не знаю, что это, но звучит уютно. Декоративные камушки — тоже берём. Ловлю себя на мысли, что обустраиваю не просто дом, а наше гнездо. Как бы это ни звучало.
Потом случайно забредаю в отдел с посудой. Тарелки с рельефным краем, как в кино про идеальные завтраки, милые бокалы, кружка с надписью«будь собой, но лучше» . Возьму несколько разных. Бросаю в корзину половину полки, будто у меня свадьба на пятнадцать человек, а не проживание в доме мужика, который даже не знает, вернётся ли сегодня.
Потом перехожу в продуктовый. Мозг как в тумане, но рука целеустремлённая: сыр, салями, авокадо, паста, томаты, оливковое масло, мёд, зелень, шоколад, хлеб, вино. Я будто рисую картину. Хоть Саня и сказал, что возможно не приедет, внутри где-то шевелится надежда, что всё-таки заглянет. А вдруг.
На выходе с пакетами я еле дышу, как будто только что сделала себе счастье. Или иллюзию счастья. Но, чёрт возьми, зато теперь будет красиво. И будет вкусно пахнуть.
Я стояла у плиты, с деревянной ложкой в руке, сосредоточенно помешивая соус. На плите булькала кастрюля, на столе ждали своего часа нарезанные овощи, а в духовке томились кусочки курицы с розмарином. Я отошла от плиты, вытерла руки о полотенце и с удовольствием оглядела комнату. Всё вокруг будто преобразилось. На подоконнике стояли две новые керамические вазы — одна с сухоцветами, вторая просто для красоты, с золотым ободком. На столе — плетёная салфетка и миска с фруктами, хотя половина из них была куплена только потому, что красиво смотрелась. Новые подушки на диване делали комнату уютной, будто в ней теперь можно было жить по-настоящему, а не просто прятаться от мира. Ну вот! Теперь в этом доме появляется и мой характер, а не только брутальный и сердитый мужской.
Мой маленький эстетический оргазм прерывает громкий лай с улицы. Слишком громкий. Очень тревожный. Вздрагиваю, выглядываю в окно. Уже темно и совершенно ничего не видно, по крайней мере с кухни. Резкий хлопок снаружи. Я вздрагиваю, ложка падает из рук и стукается об пол.
— Что за…
Секунда тишины. Потом — визг. Пронзительный, дикий, собачий. Лай. Сначала один, потом сразу несколько голосов — рвущиеся, хриплые, будто с ума сошли. Я замираю, словно всё тело заклинило. Сердце стучит где-то в горле.
Ещё один выстрел. Громче. Ближе. И снова визг. Такой, что мне сразу становится плохо. Он был настолько жуткий, будто рвали кого-то живьём.
Бешено лечу в спальню, хватаю трясущимися руками телефон, прижимаюсь спиной к шкафу и приседаю.
— Возьми трубку… возьми трубку, пожалуйста…
Гудки. Один. Второй. Третий.
И тут — скрежет. Я вздрагиваю. Ручка двери. Кто-то дергает её снаружи.
— Господи… Ну же, Саня… Ответь!..
От ужаса буквально парализует. И тут грохот. Звонкий. Оглушающий. Разбилось стекло. Я задерживаю дыхание и внутри все сжимается, как в капкане. А потом по нашей избушке разливаются звуки: голоса, шаги, мат, и тишина в доме лопается, как тонкое стекло.

----------

Глава 25. Выбор без выбора

Глава 25. Выбор без выбора
Саня Бойцов
Я стою в центре ангара, на базе, ощущая, как горло сжимается от давления. Легко представить, как выглядит мой вид — я уставший, потёртые джинсы, мятая кофта, ещё с утра натянутая на спину, и сигарета, которую я не могу поджечь, потому что руки слишком дрожат. Даже не курю, просто держу. Мужики стоят как будто на ножах. Глаза у всех напряжённые, они делают вид, что в жизни уже видели всякое, но я понимаю, что не все они понимают, что с этим делать. Ни один из нас не может поверить. Я тоже, чёрт возьми, не могу.
Не могу сдержать ту странную тяжесть в груди, которая, похоже, никогда не уйдёт. Это не просто потеря босса или того, кто всё контролировал. Это... почти как потеря отца. Я не могу сказать, что у меня был отец. Я никогда не знал, что это — когда тебя поддерживают не потому, что ты им обязан, а потому, что верят в тебя, потому что ты важен. Но у Костенко была такая способность. Он умел верить. Он умел дать шанс и, что самое важное, доверял.
Когда я только пришёл к нему, я был абсолютно никем. У меня не было никаких связей, вообще ничего. Он взял меня под своё крыло, как брата, как сына. Я помню, как он говорил: «Ты не подведёшь, парень, я это чувствую». Он учил меня тому, как держаться, как не показывать слабости, как видеть возможности там, где их нет, и как строить отношения так, чтобы они всегда играли в твою пользу. У Костенко было чутьё. Он чувствовал, когда кто-то пытается на тебя выйти, и когда стоит взять паузу. И он не боялся рисковать, пока остальные считали, что всё слишком опасно.
Но не это главное. Главное то, что он дал мне веру в себя. Когда я ещё не был тем, кто я есть сейчас. Он не сказал, что мне нужно работать усерднее или быть лучше — он сказал: «Ты уже готов, просто покажи этим людям, что ты способен». И я сделал это. Всё, что я делал, я делал с его благословением, с его уверенностью в том, что я не подведу. Его доверие было, как камень, на котором можно строить.
И как бы я не пытался казаться сильным и независимым, как бы я не отказывался от любых привязанностей, эта привязанность была.
Теперь его нет.
Когда стою здесь, с мужиками, и у меня в голове крутятся эти мысли, это ощущение становится сильнее, чем страх. Костенко не просто ушёл. Он — как человек, который был основой всего, в чём я был уверен. В том, что я могу идти по этому миру и не бояться, что всё рухнет. А теперь всё рушится.Теперь всё будет по-другому.
— Ну и чё теперь? Надо же что-то делать? Надо как-то решать этот вопрос, наказывать, — глухо произносит Костыль, крутя в пальцах зубочистку. — Кто рулить будет?
— Не время об этом, — отзывается кто-то из угла. Но уже поздно: вопрос повис в воздухе, как дым от сигарет, и всем ясно — об этом как раз самое время.
Я молчу. Смотрю в серый, треснувший бетонный пол.
— У нас по понятиям как? — говорит Бубен. — Главного не выбирают. Его время выбирает. И люди. Сам себя никто не ставит.
— И кого время выбрало? — рычит Лютый. — У нас полгорода под Костенко ходило. Кто теперь это потянет?
— Саня, — тихо говорит Гриня. — Он был рядом с Костенычем все эти годы. Он в курсе всех дел. Он не молодой сопляк и не чужой. Он — свой.
— Да он сам ещё пацан, — бурчит кто-то из толпы.
— Пацан? — Бубен подаётся вперёд. — Этот «пацан» народ грузил, когда половина из вас по клубам шлялась. Он через такое прошёл, что вам и не снилось. И если кто-то думает, что может лучше — вставай. Говори. Мы послушаем.
Тишина. Все переглядываются. Никто не встаёт.
— Главное — не сила, — продолжает Бубен. — Главное — уважение. Чтобы за человеком шли. А Саню слушают. И ты сам знаешь, Саня, — он смотрит на меня. — Он тебе доверял. До конца.
Я медленно выпрямляюсь. Внутри всё крутится. Мне бы сейчас уехать. Просто уйти. Но я не могу.
— Я не хочу этого, — тихо говорю. — Я не рвался никуда, сами знаете. Но если я нужен — я буду. Не для себя. А чтобы не пришли шакалы и не растащили всё, что мы строили.
Кто-то хлопает ладонью об ладонь.
— Вот и сказано.
И я понимаю — всё. Назад дороги нет.
В первую очередь думаю об Эмме. Вчера мы валялись в джакузи. Я держал её за бедра, она смеялась, капли стекали по её лицу, по шее, и я думал — вот оно, счастье. Маленькое, тихое, нормальное. Я даже слов таких не знал раньше —счастье . А теперь? Теперь мне жмут руки и говорят: «Ну что, Саня, ты наш новый решала. Веди. Что будем делать, Сань? Сань, как мы будем их искать и наказывать?»
Твою мать. Я не хотел. Костенко был мне как отец. Он за меня вписался, когда все отвернулись. Он меня вытащил с помойки, дал мне улицу, дал имя, дал уважение. Пуля — и всё. Тишина. И на это место теперь ставят меня. Меня…
А я вчера гладил Эмму по спине и думал, какое у неё забавное родимое пятно у лопатки. Думал, как она засыпает, сжав кулак, как ребёнок. И что мне больше ничего не надо. Только она.
А что теперь? Теперь — кровь, страх, передел, кто с кем, кто против, кто сдаст, кто первым нажмёт. А я посреди всего этого. Я хотел жизни. А получил войну.
Чёрт. Я совсем забыл про неё. Я же не отправил Виталика. Мы были в дикой суматохе — звонки, люди, паника. Просто вылетело из головы. А она там одна. Голодная наверно. Я еще и телефон оставил на зарядке в тачке. Надо её вернуть в Москву. Пока всё не улеглось. Пока я сам не пойму, как вырулить. Потому что если что — я себе не прощу. А если кто-нибудь к ней сунется… нет, я даже думать не хочу. Трогать семью — это не по понятиям, так даже лютые черти не поступают. Но если начнётся настоящая заваруха, никто не застрахован. А она не из этого мира, нечего ей делать там, где грязь и кровь.
Я стою, уткнувшись взглядом в одну точку, а в голове как будто кто-то сверлит. Мы только что ударили по рукам, без лишних слов, без лишнего пафоса. Встречаемся завтра. Дальше по обстановке. А пока — бдительность, осторожность, никто не светится, никто не двигает лишнего.
Я киваю, но внутри всё жжёт. Как будто кто-то незримо дёрнул за нити моей жизни и сказал: давай, Саня! Только я не просил. Я просто хотел, чтобы всё утихло, чтобы можно было дышать.
Сажусь в тачку, дверь хлопает с глухим звуком — как будто ставлю точку в одном дне и открываю ворота в совсем другой. Темнее не бывает — и в небе, и внутри. Протираю лицо руками, завожу двигатель, бросаю взгляд на панель. Экран телефона гаснет, но я успеваю увидеть — три пропущенных от Эммы. Сердце ёкает.
— Блядь…
Четвёртый час. Наверно хотела наорать, что осталась без еды. Голосок у неё для скандалов боевой, особенно когда голодная. Но перезванивать не буду. Вдруг уснула. Не хочу будить. Пусть спит, пока может.
Щёлкаю передачу, вывожу машину со стоянки и тихо трогаюсь. Еду. В голове гул. Внутри крутится только одно: надо завтра же купить ей билет и отправить в Москву.
Подъезжаю к дому — и сразу что-то колет. Не так. Всё не так.
У ворот — две машины. Чужие. Одна с затонированными окнами, другая припаркована странно — словно спешили. Или специально ставили так, чтобы было видно всё вокруг. Как на шухере. Торможу резко, под глухой стук сердца. Выхожу из машины, прижимаюсь к капоту, достаю ствол. Металл ледяной, как приговор. Щёлкаю предохранителем. Пальцы дрожат от страха. От злости. От предчувствия.
Подхожу к калитке. Ворота приоткрыты. Я их не оставлял. Никогда.
Свет в доме горит. На кухне, в спальне. Что-то не даёт мне дышать.
Я бегу через двор. Тихо, но быстро. Почти лечу. И вдруг — стоп.
Как будто удар в грудь. Как будто весь воздух разом вышибло. Лорд. Лежит на траве. Мой Лорд. Большой, грозный, сильный. Он не двигается. Глаза открыты.
Кровь растеклась под телом, впитывается в землю. Вонзилась в неё, как в меня.
Я подхожу ближе. Становлюсь на колено. Трогаю его бок. Он уже холодный, твердый. И я не знаю, что больнее — смотреть на него или понимать, что мне надо идти дальше. В дом. Перевожу в сторону глаза полные ярости — еще два силуэта на траве. Блэк и Джек. Лежат, раскинув лапы, как будто уснули. Но это не сон. Это тоже пули. Метко. Хладнокровно.
Я медленно поднимаюсь. В горле горит, будто вдохнул кислоту. В груди будто что-то порвали.
Они знали, куда шли. Знали, что здесь собаки. Что они будут защищать.
А значит — стреляли первыми. Жестко.
Целенаправленно. Я смотрю на дверь. Она закрыта, но рядом выбито окно, стекла разлетелись по траве и доскам. В нем не просто проделали дыру — его вынесли подчистую. Ноги подгибаются.
Внутри всё выворачивает. Я знаю, что должен идти, должен вбежать, посмотреть, кричать, звать её — но тело не двигается.
Как будто если я сейчас войду и увижу, что она… Нет…
Руки трясутся. Стискиваю пистолет так, что костяшки белеют. А сердце будто отбивает похоронный марш. Бух. Бух. Бух. Всё громче, всё ближе. Я делаю шаг к крыльцу. Потом второй. Каждый как падение в бездну. И с каждой секундой всё больше страшно.
Я вхожу в дом как в туман. Всё вокруг расплывается, будто я под водой. Сквозь гул в ушах вдруг доносятся негромкие, веселые, мужские голоса. Ноги сами несут меня туда. Через коридор, мимо кухни, мимо разбитой вазы на полу, по стеклу, по грязи. Подхожу к спальне.
Сердце колотится так, что я чувствую его в горле. И вдруг… Я слышу её. Тихо всхлипывает. Живая.
Меня отпускает. Мир на секунду перестаёт пульсировать и я делаю шаг вперёд.
На полу, в углу, свернувшись в комок, сидит Эмма. Закутанная в одеяло, с залитыми слезами глазами. Вся дрожит. Лицо белое, как мел. Взгляд дикий, не сразу меня узнаёт. Рядом с ней пятеро.
Молодые, худые, напряжённые. Все с оружием. У одного в руках автомат, у другого пистолет, остальные просто стоят, будто ждут приказа. Чеченцы.
Они все поворачиваются ко мне.
Молча.
— Саша, ты почему трубку не берешь? — говорит один из них, с сильным акцентом.
— Бабу отпустите, а потом поговорим, — цежу сквозь зубы. Злобно. Агрессивно. С желанием выпустить всю обойму, как только за Эммой захлопнется дверь.
— Зачем так некрасиво жену называешь? — голос спокойный, даже вежливый, как будто мы здесь просто болтаем. Вот же твари!
— Пистолет положи, а потом будем базарить! — произносит еще один, намного грубее, — Или играть будем?
Я медлю. Смотрю то на него, то на нее. Пиздец. Опускаю оружие на пол, отодвигаю от себя ногой.
— Пусть идёт, — бросает тот, что с автоматом.
— Иди в машину, — хрипло говорю я. Ключ все еще болтается в зажигании. Надеюсь, хватит ума уехать.
Эмма всё ещё смотрит на меня. Глаза полные ужаса, губы дрожат. Она медленно качает головой и не поднимается.
— Эмма! — гляжу на нее, как цербер. Вот только сейчас не хватало ее концертов!
Опять машет головой, вжимается в угол. Делаю решительные шаги вперед, вытаскиваю ее из одеяла и сильно дергаю за руку.
— Я не пойду, — шепчет, пока я тяну ее к двери, — Не оставлю тебя.
Эта дура еще и упирается. Некрепко и не сильно, но пытается задержаться в комнате, с глазами полными ужаса и паники. Эмма вцепляется в мою руку ногтями и пытается меня тормознуть. И тогда я рявкаю. Громко, хрипло, как зверь.
— В МАШИНУ, БЛЯДЬ!
Она вздрагивает всем телом. Пятится, пошатываясь, как пьяная, выходит из комнаты. Хлопает входная дверь.
Беги, пожалуйста! Не смотри на это! Не слушай!
Я жду пару секунд, а потом поворачиваюсь к ним. Один из них — тот, что постарше и стоит чуть впереди — делает шаг ко мне, опуская оружие вниз, но не убирая. Говорит спокойно, будто мы сидим на кухне и пьём чай, а не стоим среди трупов моих псов, с кровью под ногами и страхом в стенах.
— Не обижайся, брат, что так, — разводит руками. — Побазарить надо.
Я молчу. Смотрю, как его пальцы лежат на автомате. Готов в любой момент.
— Вам же сказали — успокойтесь. Примите. Смиритесь. Сами же не хотите. Слышали, смотрящего вашего убили. Новый смотрящий скоро будет. Город кипит, все суетятся. По слухам, ты должен стать. Так?
Я не отвечаю. Он продолжает:
— Мы заранее пришли. Сказать свое слово. Не выёбывайся, Саша.
Он смотрит на меня в упор, и голос вдруг становится холодным:
— Нам похуй, кто выживёт. Мы можем всех перестрелять. Сразу. Если будет надо.
Молчит. Даёт мне переварить. Я стою с каменным лицом, но внутри всё клокочет. Не от страха — от ярости. Псы. Дом. Эмма. Всё это — моя крепость. Моя жизнь.И вот они пришли — вооружённые, с языками из яда, и кидают мне условия.
Он вдруг улыбается, будто ничего не сказал.
— Саша, брат, — говорит тот же чеченец, делая ещё шаг. — Мы ведь не дураки. Знаем, кто ты. Слышали, что мужики за тобой идут. Слышим, как имя твоё звучит. Есть два пути, понял?
Я не отвечаю. Смотрю прямо в глаза. Он усмехается, продолжает:
— Или ты выходишь отсюда ногами вперёд, а следом все твои — в расход. И баба твоя в расход. Или второй вариант. Ты своим людям скажешь: сидим ровно. Никто больше никуда не лезет.
Он делает паузу, поднимает руки ладонями вверх:
— Мы пришли по-человечески. Один раз. Второго не будет.
Я стою. Молча.Сердце грохочет. Глаза жгут. Он делает шаг назад.
— Думай, Саша. Прямо сейчас.
Либо ты нам киваешь — и живёшь. Либо не киваешь — и умираешь.
— Вместе со всеми остальными, — добавляет кто-то сзади.
Тишина. И я знаю, что выбора, по сути, нет. Чеченец пристально смотрит в глаза. Не моргает.
— Сейчас, Саша. Прямо сейчас.
Слышу, как один из них перехватывает оружие поудобнее.
—Ну, — говорит чеченец, — ты же умный. Понимаешь, что семья — это не только кровь. Это все, кого ты готов хоронить.
Он медленно поднимает бровь.
Смотрит в лицо и ждёт.
Я делаю шаг вперёд. Один. Второй.
Смотрю ему прямо в глаза. Тишина такая, что слышно, как щёлкают мои пальцы — я сжимаю кулаки, отпускаю. Снова сжимаю. Медленно.
Я мог умереть с похмелья, когда отмечал свой развод и не достаться врагу, но судьба распорядилась иначе.

----------

Глава 26. Девушка со справкой

Глава 26. Девушка со справкой
Эмма
Я вылетаю из дома, как из горящего ада. Дышать не могу — в груди всё сжалось, будто кто-то вцепился в сердце когтями и не отпускает. Ноги предательски подгибаются, я оступаюсь на гравийной дорожке, падаю — и вдруг вижу впереди себя, в свете фонаря, большое темное тело, лежащее на траве. Из меня вырывается тихий визг, больше похожий на хрип. Я отползаю назад на локтях, как будто могу отмахаться, убежать от этого всего.
На земле лежит Лорд. Лорд, который сегодня еще раз дал погладить себя по голове. Я хватаю себя за рот, в глазах темнеет. Справа ещё два тела. Блэк и Джек. Его собаки. Его семья. Я поднимаюсь и всхлипываю, рвусь к воротам, спотыкаясь, как пьяная. Руки трясутся так, что ручка двери поддается мне не с первого раза. Я бросаюсь в машину, захлопываю дверь, жму на замок. Шесть часов. Шесть часов я провела в одной комнате с людьми, у которых в руках оружие, а в глазах пустота. Они не кричали. Почти не разговаривали. Один смотрел телевизор, другой возился с телефоном, третий курил. Они не тронули меня физически. Но каждую секунду я ждала, что сейчас… сейчас… будет хуже. Что мне прикажут встать. Сесть. Лечь. Что кто-то тронет. Или просто выстрелит, чтобы было тише. Я сидела в углу, как мышь. Не дышала. Не двигалась. Они бросали взгляды — не похотливые, не добрые, не злые. Просто… звериные. Как будто я не человек, а мебель, которая мешает, но не настолько, чтобы её пока убирать. Не могу передать тот ужас, который испытала. Особенно когда Бойцов вернулся. Я знала, что если меня не убили сразу, скорее всего, я им не нужна, им нужен он. Теперь меня отпустили, но что-то мне подсказывает, что Саню не отпустят.
Я всматриваюсь в дверь дома через лобовое, прислушиваюсь к каждому шороху и больше всего боюсь опять услышать выстрелы. Он там. Один против пятерых. Я не знаю, что будет. Но знаю, что если он не выйдет я никогда себе не прощу, что уехала. Я прижимаюсь лбом к рулю и начинаю раскачиваться взад-вперёд, как сумасшедшая.
Не могу дышать, руки трясутся, слипшиеся волосы лезут в глаза, я вся в слезах и соплях. А в голове только одна мысль: его сейчас убьют. Я видела, как они смотрели. Как держали стволы. Как будто всё уже решено.
— Чёрт… чёрт, чёрт, чёрт…
Я шарю по сиденью, нервно дергая ладонью, ищу его телефон. Но его нет. Ну где? Где? Мой остался в доме, когда они ввалились. Была надежда на Санин… Я резко дёргаю на себя крышку бардачка и всё вываливается. Бумаги, пластиковый нож, чек из "Перекрёстка", пачка жвачки. И вдруг чувствую холодный металл под пальцами. Я замираю. Пистолет. Травмат. Чёрный, тяжёлый. Помню, как мы стреляли в лесу, совсем недавно. По бутылкам. Я визжала, когда отдавало в ладонь, а он смеялся и говорил:
—"Не дрожи, Бойцова, прицелься и дыхание задержи."
Я не дрожу. Я рыдаю, сижу в машине и сжимаю в руках этот чёртов пистолет. Блядь! Да меня же тоже убьют! Я не солдат, не убийца, не спасительница. Я просто блогер в бандитской тачке, босая, в шелковой пижаме, с липкими от слёз щеками и без телефона. И я до чёртиков боюсь. Я смотрю на пистолет. Он дрожит в руках. Что я сделаю, если войду с ним в дом? Стрельну? Куда? В кого? Они же тоже начнут стрелять! Мозг мечется как загнанный зверь. Я очень хочу вернуться и помочь ему. Но если я войду — меня пристрелят. Там пятеро с оружием. И я с этой игрушкой в руках. Смешная. Жалкая. Господи, да мы же вместе всего пару недель!
Я прижимаюсь лбом к рулю, глотаю рыдания, почти шепчу:
—Саня, пожалуйста… выйди.
Потом сжимаю рукоять крепче. Всё плывет, дрожит, меня колотит мелкой дрожью. От страха, холода, от отсутствия логики в моих желаниях и моих мыслей. Потом выпрямляюсь. Вытираю рукой слёзы и сопли. Мне очень жутко, но я открываю дверь машины и ставлю босую ногу на сырую землю. Тело сопротивляется, всё внутри сжимается, но я иду.
Медленно. Как в страшном сне.
Двор. Лорд. Я отвожу взгляд. Просто не смотрю. Сжав пистолет в руке, почти как в кино, я поднимаюсь на крыльцо. Пальцы липкие. Голова гудит. Я не знаю, что я сейчас сделаю. Не уверена, что смогу кого-то застрелить, не уверена, что такими руками в кого-то попаду. Надо передать пистолет Сане. Он знает, что с ним делать. Я поднимаю майку, засовываю его за пояс шорт, сзади, прямо к пояснице.
Он тяжёлый, неудобный. Сразу начинает тянуть вниз. Холодный металл жмётся к коже. Шорты сползают. Всё тело напряжено, как струна — если сдвинусь не так, он может рухнуть на пол, и всё кончится в один миг. Я еще раз вытираю слезы, шмыгаю носом, поднимаю подбородок.
И толкаю дверь.Тихо ступаю по полу, почти не дыша. Каждый скрип доски — скрип моего сердца. Стены будто сжимаются. Пахнет потом, табаком и страхом.
Подхожу к коридору, прижимаюсь к стене. Дальше — дверь в спальню. Оттуда слышны голоса. Мужские. Холодные. Ровные.
Я поправляю пистолет. Сердце стучит как сумасшедшее, как будто вот-вот вырвется из горла. Всё внутри кричит:«Беги!»
Но я иду.
Медленно. Невыносимо медленно. Тени на полу колышутся, как от костра.
И вот — я у двери. Я выглядываю из-за косяка. Саня стоит в центре комнаты. Лицо белое. Скулы сжаты. В глазах — что-то нечеловеческое. Вокруг него пятеро. Оружие. Тишина, напряжённая до звона. И тут они поворачивают головы. Видят меня. Но я вижу только его глаза.
Бойцов смотрит на меня, как будто я встала из могилы. Или так, словно меня сейчас расстреляют у него на глазах. Вижу, как он по-настоящему боится.
А я просто стою. В проёме. С голыми ногами, нервно замерев на месте. С пистолетом за спиной. И не знаю, что делать.
— Бля, мужики, погодите, — Саня замирает, опускает голову, растирает лицо дрожащей ладонью, — Сейчас… сейчас… Она у меня со справкой… Не надо… Не трогайте…
Он резко дёргается вперёд, хватает меня за плечи. Его руки жгут. В глазах — паника, отчаяние, злость.
— Уезжай! Немедленно! — орёт так, что у меня закладывает уши. — Уезжай, Эмма, мать твою!
Я вырываюсь, вцепляюсь ему в грудь, как будто это хоть что-то даст. Завожу за спину вторую руку и придерживаю ей пистолет, чтобы не рухнул на пол, жду момента чтобы его передать.
— Вали, слышишь?! Сейчас же!
По моим щекам катятся огромные слезы, я изо всех сил упираюсь ногами в доски и буксую, смотрю на его лицо в агонии, и не могу произнести ни слова.
— УЕЗЖАЙ, БЛЯТЬ!!! — Саня орёт так, будто вырывает себе голос из глотки. Глаза налиты кровью, зубы стиснуты.
Чеченцы стоят в комнате, широко расставив ноги, и молча смотрят на нас. Один даже усмехается. Им, сукам, интересно. Семейная драма в прямом эфире.
Я цепляюсь свободной рукой за косяк, но Саня одним рывком вырывает меня и поднимает в воздух. Молю бога, чтобы пистолет не выпал именно в этот момент. Он пихает меня в коридор. Сколько у меня времени? Секунда? Две? Суетливым движением вытаскиваю пистолет и тут же засовываю его ему за пояс, спереди. Наши пальцы соприкасаются. Я знаю, что он его чувствует, но по-прежнему смотрит только на меня.
— Пожалуйста… — шепчу я, захлёбываясь слезами. — Беги…
Он выпихивает меня на крыльцо с такой силой, что мне не удается удержаться на ногах. Я валюсь под звук хлопнувшей двери. Хрустит замок. Ну почему он просто не побежал? Мы же могли… Ведь был шанс…
Мне хочется вернуться. Кричать. Биться в дверь. Но я не могу. Не имею права. Только сильнее все испорчу.
Плетусь по двору, мимо Лорда. Закусываю губу до крови, чтобы не заорать. Как будто можно было бы взять его с собой, спрятать под пледом и оживить.
Машина. Дрожащими руками открываю заднюю дверь. Залезаю внутрь. Зачем-то закрываюсь изнутри. На автомате хватаю Санину куртку, накрываюсь ею с головой, будто это защитит меня от того, что происходит в доме. От выстрелов, которых я боюсь услышать.
И начинаю плакать. Громко, истерично, в голос, до икоты. Слёзы катятся, будто я внутри себя рвусь на части. Он мог просто убежать. Мог… Но он остался. А мне теперь приходится просто ждать… Звуков выстрелов или того, что произойдет дальше.
Я не знаю, сколько времени прошло. Минуты? Час? Время будто застыло, и всё, что я слышу — это свой собственный сбивчивый, истеричный вдох, закусанные губы, пульс в висках. Я прячусь под курткой, как ребёнок под одеялом, будто если не смотреть — всё исчезнет.
И вдруг слышу шорохи. Сначала один, потом сразу несколько. Скрип калитки. Мужские голоса. Глухие, хриплые, с акцентом. Говорят быстро, на своём. Я не понимаю ни слова, но от этих интонаций всё внутри сжимается в ледяной кулак. Они вываливаются из двора, все пятеро. Никто не смеётся. Один вытирает рот тыльной стороной ладони. Другой что-то говорит и хлопает по капоту машины.
Они садятся. Двери хлопают одна за другой. Моторы ревут и они уезжают. Просто так. Будто ничего не случилось. Будто это был обычный визит.
А я всё ещё не знаю — он жив там или нет.
Не помню, как распахиваю дверь машины, как выбегаю, как несусь грязными, босыми ногами по двору. Сейчас он выглядит еще страшней. На улице рассвет. Бледный, прозрачный. Всё окрашено в нежно-серый, розовато-синеватый, нереальный свет. Как будто мир умер, и я бегу по его остывающему телу.
— Саня… — шепчу я, даже не осознавая, что говорю его имя.
Я не слышала выстрелов. Не слышала. Надежда есть.
Уши заложены, всё пульсирует. Кровь грохочет в голове, ноги заплетаются. Внутри поднимается тошнота от страха. Я не знаю, чего жду, когда открою дверь. Я не готова. Но всё равно бегу. Влетаю в дом, сбивая плечом косяк, еще раз споткнувшись на пороге. Десять уверенных шагов и сердце замирает. Саня стоит посреди спальни. Живой. Целый. Руки опущены, плечи напряжены, на лице нет ни одной эмоции, только сжаты губы и неподвижный взгляд.
— Саша… — вырывается у меня.
Я бросаюсь вперёд, врезаюсь в него грудью, вцепляюсь руками в его шею. Он не двигается. Не обнимает в ответ, но не отталкивает.
Я рыдаю так, как ещё не рыдала в своей жизни. Со звуками, с всхлипами, с судорогами по всему телу. Плечи трясёт. Меня выворачивает изнутри, как будто выливается весь страх, который я сдерживала. Он остаётся неподвижен. Только дыхание тяжёлое. И судя по тремору, дрожит подбородок.
Вдруг он берёт меня за плечи и мягко, но решительно отстраняет. Его руки горячие, сильные, но в этом движении — усталость.
— Всё, — глухо говорит он, не глядя в глаза. — Собирай вещи. Уезжай.
Я моргаю, не понимая.
— Куда?
— Домой, Эмма, в Москву.
— Что значит «уезжай»? Одна уезжай? Ты чего? Собираешься здесь оставаться? Я никуда без тебя не поеду!
Он закрывает глаза на секунду, будто борется с чем-то внутри себя.
— Я не буду спрашивать тебя о том, что произошло, — продолжаю дрожащим голосом, — Давай просто сядем в машину и поскорее отсюда уедем. В Москву, в Сочи, не важно куда…
— Нет, — Саня резко меня прерывает, — Ты поедешь одна. И сейчас мне не хочется слушать, как ты ебешь мне мозги по этому поводу. Собирай вещи.
Я стою, не двигаясь. В голове все еще шум, в сердце дыра. Он прав, не время для капризов. Но я не могу его здесь оставить.
— Пожалуйста, давай уедем вместе!
— Я же сказал: нет! — злобно рычит Саня, — Немедленно купи билет.
— А что дальше? Что? Ты прилетишь ко мне? Когда? — слезы льются градом.
— Не прилечу, — бубнит холодно и мертвым взглядом смотрит в окно, — На этом закончим. Езжай домой и живи, как жила.
— В смысле, закончим? В смысле, закончим? — я толкаю его в грудь, мне очень больно слышать бред, который он несет.
— Всё, Эмма, — Бойцов отходит в сторону.
— Что ты такое говоришь? Я вообще-то твоя жена!
— Бывшая, — равнодушно добавляет Саня, — И не настоящая.
— Конечно, настоящая! — я опять его дергаю.
— Собирайся, — Саня вырывает свою руку из моей, — Разговор окончен.
Он резко разворачивается и выходит в коридор. Я стою посреди комнаты, как выброшенная кукла. Хлопает входная дверь. А я все еще реву. Долго, больно, горько всхлипывая. Так и стою в спальне, не в силах шелохнуться, и с тяжелым сердцем наблюдаю в окно, как Саня выкапывает три одинаковые ямы вдоль забора.

----------

Глава 27. Прощание

Глава 27. Прощание
Саня Бойцов
Прикуриваю сигарету и закрываю глаза, откинувшись в кресле. За стеной Эмма, она плачет и собирает вещи. Пальцы все еще дрожат, я подношу дымящую сигарету к губам, но не попадаю. Сейчас я теряю лучшее, что было в моей жизни. Страшно? Больно? Обидно? Нет. Внутри тревога, которая пропадет, когда ее самолет поднимется в воздух. Ей не место рядом со мной. Мне не место рядом с ней. Не понятно, о чем я вообще думал. Можно было бы надежно ее спрятать, переждать, надеясь, что мы сможем выстоять, и вернуться. Но как на зло, Эмма такая дебильная, что мне реально кажется, что она состоит на каком-то учете. Дура…
Когда увидел, что она вернулась в дом, чуть не поймал сердечный приступ. Умение разговаривать глазами снимает целую кучу вопросов, но от этого не легче. Впервые я получил человека, который меня действительно любит, не понятно за что и почему, но любит. А я вынужден прощаться, отказываться от этого. Уверен, если выживу, приму этот факт полноценно и начну думать — сойду с ума. Но пока нельзя. Пока надо действовать только инстинктами. У Эммы их нет, пусть хотя бы у меня будут.
Стараюсь не поддаваться эмоциям, но в груди гниет. За один день я потерял почти всех, кого любил. Осталась только Эмма.
Сигарета полностью прогорает в моих пальцах. Закуриваю еще одну, в этот раз затягиваюсь. Как бы не гнал от себя мысли, не выходит. Горло сводит судорогой, в груди печет. Она выходит из комнаты и катит за собой чемодан. Бледная, зареванная, с высоким пучком из спутанных волос. Я сразу резво поднимаюсь с места, тушу окурок об какую-то новую вазочку. Иду к выходу быстро, молча и уверенно. По траве с кровью, к воротам, у которых уже ждет Виталик. Слышу, как за спиной чемодан медленно волочится по гальке.
— Здорова, — говорю быстро и тут же отвожу глаза.
Все равно на секунду успеваю зацепиться за Виталика. Смотрит скорбно, перепуганно, с сочувствием, которого мне сейчас вообще не нужно.
— Короче, отвези ее в аэропорт и проводи до самой посадки. По дороге не останавливаться. Не слушай, что она говорит. Пить, есть, болит голова, хочет в туалет — сразу: нет! Пусть хоть обоссытся, я серьезно! Ты понял меня? — произношу очень грозным и командным тоном.
Виталик медленно кивает, опять смотрит на меня скорбно. Я бы сам ее отвез. Но это опасно. А Виталик не при делах. Просто водитель. Если чечены наводили справки, знают, что пацан не в теме. Я согласился на их условия, чтобы выиграть время. Но я думаю, они мне не поверили. Как только Эмма скроется за поворотом, сразу дерну к мужикам, будем что-то решать.
Чемодан останавливается, слышу нервные всхлипы сзади. Сейчас — самое сложное. Проводить её так, чтобы не захотелось вернуться. Чувствую, как она тянется ко мне сбоку, пытается меня обнять, и делаю шаг в сторону. Не хочу. Не надо. Только этого не хватало. Опять дербанить себе душу.
— Саш… — шепчет дрожащим голосом, подходит ближе, пытается заглянуть мне в лицо.
— Пока, Эмма, — говорю хрипло, — Хорошего полёта.
— Я никуда не поеду, пока ты не попрощаешься со мной нормально, — она опять складывает на меня руки, а я сдаю назад, — Перестань! Обними меня! Вдруг мы и правда больше не увидимся!
Она снова шагает ко мне. Ее слова как нож, больно вонзаются в сердце. В груди всё сжимается, я не могу дышать, не могу ни о чём думать.
— Эмма, — не знаю, что сказать. Всё, что мне хочется, — это уйти. Но её взгляд, её дрожащие руки не дают мне этого сделать.
Делаю еще один шаг назад, но Эмма идет следом. Её рука тянется ко мне, и я ощущаю, как её пальцы едва касаются моего плеча. Я закрываю глаза, пытаясь бороться с собой, не дать себе снова поддаться. Я сжимаю челюсти, сжимаю кулаки, но вдруг понимаю, что если я сейчас не попрощаюсь с ней нормально — точно сойду с ума. И подаюсь вперед. Очень медленно, почти не двигаясь, но чувствую, как её грудь касается моей. Её дыхание скользит по моему лицу. Обнимаю её. Крепко. Так, будто это в последний раз. Хочу, чтобы она почувствовала, как я ее люблю. Её руки обвивают меня, и я сжимаю её так сильно, почти больно. Будто вкладываю в эти объятия всё. Все свои чувства, все мысли, все счастливые моменты. Я отрываю её от себя, как будто она обожгла. Тело помнит тепло, но голова кричит, что это всё не имеет значения. Мне нужно, чтобы она уехала. Срочно.
— Ну всё, хватит, — говорю я, снова отступая на шаг. — Садись в машину.
Эмма всё ещё стоит рядом, её дыхание тяжёлое, глаза полные слёз. Она пытается что-то сказать, но я не хочу это слышать. Не сейчас. Не когда каждое слово от неё разрывает меня на куски.
— Я сказал, садись. — мой голос становится жёстче. Это не я. Я не такой. Но сейчас я не могу позволить себе быть слабым. Её нужно отправить, чтобы она не осталась в моей голове.
Эмма смотрит на меня, как будто хочет что-то сделать, но, видя моё выражение, наконец, поворачивается и идёт к машине. Я стою, не двигаясь, будто не могу пошевелиться, пока она не сядет.
Когда она закрывает дверь, я задерживаю дыхание, и только тогда чувствую, как я сам, наконец, выдыхаю.
— Позвони, когда самолет взлетит, — кидаю Витале и опять увожу взгляд в сторону.
Потом смотрю как они медленно отъезжают по узкой дороге и чувствую, как погружаюсь в темноту.
Пока, Эмма…
***
База встречает привычным гулом. Мужики как обычно — кто на тачке, кто на сигарете, кто сидит в беседке, обсчитывая расклады. Все давно привыкли, что проблемы решаются здесь, на месте, без лишней суеты. Так что я не собираюсь делать из этого спектакль. Рассказываю обо всем, быстро, четко и без лишних сантиментов. Башка раскалывается от нервов и недосыпа, но продолжаю держаться. Первые пять минут — гул возмущенных голосов, выкрики, мат и угрозы. Потом замолкают, переваривают. Потом перешептываются, делясь мыслями, поднимаются клубы сигарет, толпа похожа на гулящий улей, ходящий ходуном. Воздух становится еще тяжелее. Но самое стремное, что переодически все смотрят на меня и ждут, что я скажу. А я не уверен. Вернее, уверен за себя, потому что все уже решил. Но распоряжаться жизнями других людей — не имею права.
— Так, мужики, — выдавливаю из себя. — Лично я не готов проглотить случившееся и молча, трусливо спрятаться. Отдать свое. Принять поражение. Я буду мстить, наказывать и ставить на место. Если кто-то присоединится — хорошо, если нет — никаких обид не будет.
Смотрю на мужиков, на их лица. Сосредоточенные, нервные.
— Организация у них серьезная, — добавляю, ощущая, как адреналин проникает в кровь. — Это не лохи и не коммерсы. Скорее всего, поляжет много народа. Поэтому, не заставляю и не давлю. Думайте, решайте.
Чувствую, как тишина накатывает снова. Они должны понять, что на этом нельзя играть. Это вообще не шутки. Меня пугает эта тишина. Но никто не двигается. Никто не уходит. Потом они снова переглядываются.
— Мы с тобой, Саня, — говорит Гриня. И я выдыхаю с облегчением, как будто эта тишина наконец-то скинула с меня тяжесть. — Не вопрос, мы готовы.
— Конечно, готовы! Шутишь что ли? — поддерживает его Бубен, кивая и глядя мне в глаза. — Этим чеченам не место на нашей земле.
— Чё, думаешь, мы готовы это схавать? — Лютый усмехается. Вижу, как в его глазах появляется огонь. — Теперь всю жизнь ходить и оборачиваться? Ну нет!
— Не трусить, не ссать. С тобой, брат, — Миха крякнул, щёлкая пальцами.
— Без Костыля точно не выплывете. — Голос Костыля прорывается из тени. Он не зря назвал себя так. В его голосе проскальзывает уверенность, от которой становится легче. — Когда все на ногах, нам по плечу всё. Даже такие дела.
Я смотрю на них, и внутри — тяжело, но одновременно легче. Эти люди не отступят, они идут. Все идут. И на этом моменте я понимаю, что не один. Мы одна команда.
— Значит, идём до конца, — говорю, кидая взгляд на каждого из них. — Все вместе. И пусть будет как будет.
Тишина ещё сильнее. Но в ней — сила. И всё будет по-честному.
Телефон вибрирует в кармане. На автомате вытаскиваю, но сразу чувствую, что что-то внутри сжалось. Виталя. Отрываю взгляд от мужиков и шагаю в сторону, чтобы не привлекать внимания. Жмусь в угол, закидываю одну руку на бетонную стену и беру трубку.
— Да, — в голосе сам себе не нравлюсь. Слишком много всего в голове.
— Саня, всё нормально, — говорит Виталя, его голос спокойный, как всегда. — Эмма... капризничала, но улетела. Поревела немного, но никуда не рыпалась.
Я сжимаю телефон в руке. Никаких эмоций. Просто жду, что будет дальше.
— Ты уверен? — спрашиваю. — Точно улетела?
— Ну да, чё ты. Всё нормально, Саня. Всё чётко. Глаз с нее не спускал. Никаких туалетов, никакой водички. Видел, как поднимается по трапу. Никуда не уходил, пока самолет не взлетел.
— Молоток, Виталик, — я поджимаю губы, в груди снова ноет, — Спасибо. До связи.
Нажимаю на кнопку и возвращаюсь к мужикам. Они что-то обсуждают, переговариваются, но я слышу их, как сквозь воду. Виталя сказал, что всё нормально. Она улетела. Всё как надо. Всё по плану. А будто дыхалку перекрыли. Знаю, что правильно сделал. Знаю, что нельзя было иначе. Только внутри всё царапает и режет. Но я прочувствую это потом. Если доживу.
А сейчас — нельзя думать, нельзя чувствовать. Нельзя срываться. Надо идти дальше.

----------

Глава 28. Маршрут перестроен

Глава 28. Маршрут перестроен
Саня Бойцов
Не сплю третьи сутки. Молча сижу в машине, не решаясь войти в дом. Но спать нужно. Завтра тяжелый день. Отправил человека к армянам, чтобы передать, что назначаю чеченам встречу, окончательно все порешать. Я знаю, они будут готовиться, соберут людей. План простой — приехать и перестрелять всех к чертям. Принято единогласно. Пацаны чистят бронники и пушки. Приезжал Виталя, привез с базы новый комплект. И пакет фастфуда. Не могу жрать, молча глотаю из горла вискарь и смотрю на ворота моей крепости, которая внезапно пала. Кручу в руках флакон помады, которую постоянно забывал отдать. Пусть останется на память. Виталик ничего не сказал про Эмму, а я ничего не спрашивал. Сейчас жалею, что не поцеловал ее на прощание. Надо было поцеловать. Ничем хорошим завтрашняя заваруха не закончится, в худшем случае — кормить червяков, в лучшем — на пожизненное, за организацию преступной деятельности и убийства по предварительному сговору. Выхожу из машины, курю у капота. Дым в лицо, глаза щиплет, но так даже лучше — хоть какая-то боль, кроме той, что внутри. Сигарета дрожит в пальцах, как будто даже она знает, что всё — последний раз. Один из последних. Последняя ночь, последний шанс. Последняя ошибка.
Я не герой. И не мученик. Я просто мужик, который слишком долго жил по понятиям и однажды встретил бабу, из-за которой эти понятия стали шататься. За последний час дважды мелькала мысль, что можно было сделать по-другому. Свалить, ничего никому не объясняя. В крысу. Мужики бы ни за что не поверили. Приехали бы домой, увидели бы собак, кровь, и подумали, что мы с Эммой уже лежим где-то под соснами. В результате — война, в которой я не участвую. Зато лежу в джакузи, в Сочи. Так нельзя… Но то, что эта мысль мелькает уже в третий раз, говорит о том, что во мне живет частичка совершенно конченного человека.
Забираюсь обратно в машину, достаю телефон, открываю её страницу. Гляжу на нее минут десять. Может, пятнадцать. Никак не могу решиться. Удалить? Написать? Позвонить?
Звонить нельзя. Если услышу голос — сорвусь. Или она сорвется. Она такая. Сама не знает, чего хочет, пока не упрется лбом в стену. Но я знаю, чего хочу. Чтобы в случае чего, она просто знала и помнила.
Пишу.
«Прости, что попрощался с тобой очень сухо. Не обижайся на меня. Тебе так будет лучше. Спасибо, что была рядом, хоть и не долго. Я был очень счастлив. Правда. Просто прими мой выбор и не грусти. Я тебя очень люблю. Береги себя.»
Сообщение висит непрочитанным. Эмма не заходила в Инстаграм довольно давно. Возможно, у нее уже нет доступа к странице. Лучше бы просто написал смс. Но мне просто нужно было куда-то это написать. Кто знает, может еще прочитает. Помирится с женихом и снова станет успешным блогером. Это намного лучше, чем стать женой решалы. Знал бы, как все сложится, не за что бы её не удерживал.
Я натягиваю воротник куртки повыше, съезжаю вниз на сиденье, устаиваю руки и закрываю глаза. Впервые за несколько дней. Чувствую, как мгновенно срубает. Завтра всё решится. Или начнётся. Не знаю. Но сейчас — тишина.
***
Утро тоже выдалось тихим, слишком тихим. Такое бывает только перед бурей. Воздух неподвижный, как перед выстрелом. Не люблю тишину. В ней всегда что-то не так.
Просыпаюсь в машине, весь затёкший, с помятым лицом и больной шеей. Во рту — вкус виски и тоски. Пока тянусь к бутылке воды, телефон выпадает из рук. Поднимаю — в памяти всплывает мое сообщение. Проверяю — так и не прочитано. Жаль…
Выбираюсь наружу, иду в дом. Прохожу по комнатам — пусто, как в музее, где всё осталось, но никого нет. Но что-то не так. Раньше здесь было по-мужицки голо, а теперь — вазочка на подоконнике, подушка на диване, розовая чашка на тумбочке. Как будто кто-то начал здесь жить. Как будто Эмма начала. И не успела.
На кухне — недоготовленный ужин. Она не ушла — её вырвали. Душу опять сводит. Я отворачиваюсь. Не могу смотреть. Молча скидываю в мусорный бак, все что лежало на столе и плите. Выставляю его за дверь. Проверяю замки, закрываю окна. Снимаю с щитка рубильник, отключаю электричество. Глаза цепляются за три черных холмика. Сейчас они совсем не высокие, довольно быстро осели. Беру лопату, подсыпаю свежей земли, приминаю ногой. Поднимаю чуть повыше. Потом, не оглядываясь, сажусь в машину.
На базе уже ждут. Оттуда — сразу на разборку. Сегодня день, который может стать последним.
Проезжаю от силы минут десять. Вижу, как впереди кто-то машет жезлом. Да пиздец! Только этого не хватало! Торможу. ДПС. И, мать его, сейчас вообще не вовремя! Ни лиц не знаю, ни машину. По мордам — не наши, точно не городские. Пахнет регионалами.
Скусываю челюсть, выдыхаю, хватаю документы — и вылезаю сразу злой, на взводе.
— Чё за цирк, мужики? У меня срочные дела, не до ваших проверок! — рявкаю, захлопывая дверь.
Пальцы дрожат, глаза бегают по сторонам. Нервная система на пределе.
— Пил вчера! Разрешение на оружие есть!
Не успеваю договорить — как щёлк, и мне заламывают руки. Резко, профессионально, больно. Рожу — на капот, два удара по ногам, чтобы расставил их в стороны. Сквозь зубы вырывается:
— Вы чё, охренели?!
Тело инстинктивно дергается, но прижат я крепко, будто не человек, а мешок с цементом. Сердце тут же в горле. Такой подставы я не ждал. Совсем.
— Эй, вы кто вообще?! За что?! — пытаюсь вывернуться, хотя понимаю — бесполезно.
Но никто не отвечает. Молча, методично. Из ниоткуда — штатские. В темных куртках, без знаков. Один снимает все на телефон. Рядом гражданские, напуганный мужик и тетка в возрасте. В машину уже залезли полицейские — шарят под сиденьями, в багажнике, поднимают коврики, трогают мои вещи. Чужие руки в моей жизни.
Я стою прижатый, как полный лох, и даже не понимаю, что происходит. Только один вопрос в голове крутится:кто навел, какого хуя?
— Зафиксируйте, — говорит один из ментов, вытаскивая из кармана заднего сиденья прозрачный зиплок с белым порошком, и второй — с таблетками. Поворачивает в сторону телефона, на который снимают, и зачитывает: — Предположительно, наркотические вещества. В присутствии понятых.
Двое мужиков, явно "дежурные", подходят поближе, кивают. Один косится на меня с явным сочувствием. Другой просто безразлично смотрит, как будто на рыбу в аквариуме.
Я молчу. Даже не ору. Потому что воздуха не хватает. Потому что мозг отказывается верить в происходящее. Потому что я в жизни не сидел ни на чём.
— Это не моё, — выдавливаю, — Я не знаю, откуда это… Это подстава!
— Все так говорят, — без эмоций отвечает мент, и зиплоки уже едут в прозрачный мешок для улик.
Сердце колотится, как у пойманного зверя. Внутри всё переворачивается. В голове одна мысль:кто-то подставил, кто?
Меня тянут к полицейской машине, мои руки сжимаются в наручниках. Я стою опустошённый, будто ускользает что-то важное, а я не могу за этим успеть. Глубоко в животе жгучая боль. Всё происходит так быстро, что даже не успеваю понять, что за фигня творится.
Я мог бы дернуться, попытаться вырваться, но... что мне это даст? Ситуация невыносимо тупая, как во сне. Меня заталкивают в полицейскую тачку. Слежу за тем, как дверь закрывается. Слышу, как раздается звук от её удара. Закрывается не только дверь — закрывается мир. В голове крутится одно: я не еду на базу. И я не буду на разборке. Никого не предупредил, ничего не объяснил. Всё исчезло, даже не успев начаться. Это конец всему. И не понятно, как выяснить, кто меня подставил — свои или чеченцы.

----------

Глава 29. Лучше злой, но живой

Глава 29. Лучше злой, но живой
Эмма
Накануне отъезда
В машине — гробовая тишина. Даже мотор работает как-то слишком тихо, будто и он чувствует, что любое лишнее движение может сорвать меня с места.
Я смотрю в окно, но ничего не вижу. Всё сливается в одну бесконечную серую ленту — как будто мир больше не важен. Как будто он остался там, за воротами, где стоял Саня. Один. С перекошенным от злости лицом и глазами, в которых было всё — и страх, и боль, и нежность, и прощание.
Я сжимаю руки в кулаки. Они дрожат. Как и всё во мне. Только не думай, только не чувствуй— приказываю себе. Но это невозможно.
Я чувствую. Каждой клеткой. Как будто меня вырвали с корнем и выкинули. Как будто я сама себя предала. Потому что он там. А я здесь. Потому что я уезжаю. А он остаётся. На войне. А если с ним что-то случится? Самое паршивое, что сердце чувствует, что случится.
Губы дрожат. Я кусаю их, чтобы не разрыдаться прямо сейчас. Я устала плакать, но видимо, в моем организме безлимитный запас слез. Представляю, что видела Бойцова в последний раз, и в груди все скукоживается. Мне обидно, что он не захотел все бросить и уехать со мной, но сейчас не время дуться. Я не могу так уехать. Просто не могу дать совершить ему огромную ошибку и кинуться мстить.
Поворачиваю голову и долго смотрю на Виталика, громко шмыгая носом. Он замечает это. Бросает на меня короткий взгляд, потом возвращается к дороге, потом — снова на меня.
— Нет, Эмма, нет! — говорит испуганно, — Нет — на все, что бы ты не сказала!
— Виталь… — пищу грустно.
— Не разговаривай со мной! — вскрикивает напряженно, — Саня меня убьет! Он открутит мне голову, если я не посажу тебя в самолет!
— Может, некому будет ее откручивать, — вырывается нервно, — Он совершает ошибку! Ну ты же понимаешь!
— Не лезь в это, Эмма! Мужики сами разберутся!
— Мужики — тупые, Виталя. Готовы умереть, лишь бы гордо и не сломлено. Кому это надо? Кому от этого будет лучше?
— Они разберутся… — бормочет под нос, — Они справятся…
— Ну неужели тебе его не жалко? Да их же просто всех перережут или перестреляют!
— Они сами кого хочешь перестреляют.
— А если нет? Ты готов рисковать? Лично я — нет. Виталя! Надо что-то делать!
Я могла бы поднять шумиху в блоге, но я не знаю, насколько законно то, чем занимается Саня. Конечно, пусть лучше сидит в тюрьме, чем лежит в могиле, но записать видео я все еще не решаюсь, поэтому телефон так и валяется в сумке мертвым грузом. Вдруг меня посещает просто потрясающая мысль, глаза тут же загораются и я опять обращаюсь к Виталику.
— Ну всё! Разворачивай! Я остаюсь! — говорю железно.
— Эмма… — стонет Виталя, — Саня разрешил с тобой драться… если не больно. Пожалуйста, сиди молча! Мы скоро приедем!
— Да плевать мне, что он там разрешил! — я огрызаюсь. — Пусть сам приедет и попробует меня остановить! Или лучше скажи ему, что я выкинулась из машины на ходу, может, хоть тогда прибежит!
Виталик крепче сжимает руль. Лицо у него, как у человека, который больше всего на свете хочет исчезнуть, прямо сейчас, здесь, в салоне, раствориться, чтобы не слышать ни меня, ни Сани, ни этих проблем. Но я не отстану. Не сейчас.
— Я не полечу. Я просто не могу, Виталя. Не могу, понимаешь?
— Эмма, ну… — он закатывает глаза, моргает, будто прогоняет панику. — Ну ты не понимаешь. У него сейчас всё на волоске. Всё! И если ты вернёшься — ты его только ещё больше разозлишь. Он и так не знает за что хвататься, от тебя требуется только одно — быть в безопасном месте, чтобы не думать еще и об этом.
— Как я могу это сделать, как? Ты не видел этих чеченов, а я видела! Ему в принципе нельзя с этим связываться, каким бы крутым он себя не считал! Его убьют! Убьют, понимаешь? Из-за его принципа! Из-за его нежелания бежать!
— Потому, что Саня — не трус!
— Конечно, не трус! Просто представь себя на моем месте, а на его — кого-то из своих родных: маму, папу, брата, девушку. Ты уедешь? Ты будешь так рисковать?
— Не знаю, — опять бормочет Виталя.
— Знаешь! — говорю настойчиво, — Саня не хочет сдавать город, но это дело времени. Армяне все равно войдут и займут все. Не ваш город первый, не он последний. Ты посмотри, что происходит в других регионах! Они работали себе спокойно и никого не трогали, отчисляя свой процент за крышу. И все было мирно, пока их не начали прессовать. Крыша приехала, я не понимаю на что надеется Саня и остальные… Их все равно убьют. Не сегодня, так завтра. Надо успокоиться и жить дальше. Нормально, честно, никого не прессуя. Но сам Саня никогда этого не сделает. Потому что самолюбивый, потому что сильный. Лучше схватит пулю в лоб — зато гордый и несгибаемый.
— И что ты хочешь? Тоже пулю в лоб? — иронично произносит Виталя, — Ворвешься на разборку и скажешь: мальчики не ссорьтесь! Давайте жить дружно! И тебя сразу все послушают?
— Ну нет, дорогой, — я качаю головой, — Я не могу нести ответственность за всех. Меня интересует только Саня. И чтобы на эту разборку он не попал!
— Как? — спрашивает испуганно.
— Есть одна хорошая идея… — тут же перестаю плакать и смотрю на него с надеждой.
— Ты же понимаешь, что если он не попадет на разборку, он тебе этого не простит…
— Да и пусть не простит! Зато будет живой! Я не хочу никого подставлять и бросать под этот поезд, я надеюсь, что если Саня временно выпадет из игры, никакой разборки не будет, потому что некому будет командовать. Все останутся живы и здоровы. Ну помоги мне, Виталик! Я не скажу, что это ты! Пусть думает, что я улетела и вернулась следующим рейсом!
— Эмма, да ничего у тебя не получится!! Как ты собираешься удержать взрослого, сильного и очень злого мужика?
— У меня получится, — говорю уверенно, — Просто скажи, что ты убедился, что я села в самолет…
— Ты предлагаешь мне крысить за спиной у моего босса? На которого я работаю не первый год. Предать его? Не сказать, что у него за спиной плетется заговор?
— Именно это я тебе и предлагаю! Зато твой босс останется жив, и ты не будешь мучиться совестью, что мог не допустить этого, но допустил.
Он смотрит на меня. Долго. Тяжело вздыхает и ругается себе под нос. Потом резко жмёт по тормозам, разворачивается через двойную, и салон заливает визг резины и запах горелой дороги.
— Если Саня узнает и убьет меня — это на твоей совести, ясно?
— Договорились, — киваю, прижимая ладони к лицу. Мне хочется рассмеяться и заплакать одновременно.
Зря Саня думает, что его никто не любит. Как минимум, это я и Виталик.

----------

Глава 30. Передайте, что я не раскаиваюсь

Глава 30. Передайте, что я не раскаиваюсь
Эмма
Хожу по комнате, как по раскалённому полу. Ни сесть, ни остановиться. Всё внутри пылает, будто я глотаю собственный стыд. Телефон дрожит в руке, как будто знает, что его не разбили только чудом.
— Да ёб твою мать… — в очередной раз выдыхает Виталик, сидя в кресле, будто прибитый к нему, — Да как, как, блядь, так-то?!!
Он то сжимает голову руками, то хватает пачку сигарет, то швыряет её обратно. Уже не курит — просто держит во рту, не зажигая. А я опять обновляю городские паблики, читаю новости и сводки. Интернет взорван, посты несутся один за другим. Не знаю, можно ли доверять журналистам, но никто из тех, кому звонит Виталик не берет трубку.
«Бандитская встреча обернулась кровью и наручниками». «ОМОН предотвратил массовое убийство». «Кровь на асфальте: силовики пресекли криминальную сходку». «Перестрелка на юге города: Чеченцы и местные группировки попали в засаду».
Пиздец… Это мой самый громкий инфоповод… А я в свое время очень старалась над марафоном для похудения. Чем дольше читаю, тем хуже становится. Точно известно, что есть погибшие. Число постоянно колеблется: то пять, то восемь, то вообще пятнадцать. С какой стороны — не известно. Кто — тоже. Виталя совсем на измене, а я пока держусь, ведь точно знаю, что Сани среди них не было.
Ведь я написала на него заявление.
Сказала, что в машине моего парня постоянно валяются какие-то порошки и таблетки. Для надежности позвонила на горячую линию, чтобы оставить заявку выше. Сообщила когда и по какой дороге он поедет. Страшно представить, что Саня со мной за это сделает. И с Виталиком. Ведь это он подбросил пакетики в машину. Потом видел, как его привезли в отдел. Саню не должны задержать надолго. В пакетиках порошок от гриппа, панкреатин и био добавка, которую я пью для улучшения сна. Надо только дождаться экспертизы, а потом выслушать от следователя, что они дернули Госнакроконтроль из-за ебанутой бабы. Сходку сдала особо ни на что не рассчитывая. Из-за этого вообще не понятно кто в кого стрелял. Наши и чеченцы или ОМОН?
Не смотря на то, что в глубине души считаю, что все сделала правильно — испытываю дикую вину. Саня бы сказал — мусорнулась. Может, еще скажет. Но главное — скажет.
За окном поздний вечер. Виталя спит в кресле, полностью опустошив мини бар моего гостиничного номера. Я продолжаю насиловать его телефон — набираю и набираю одни и те же номера в журнале вызовов. Тишина. Длинные гудки. Некоторые трубки уже отключены.
Местная разборка гремит на всю Россию. К местным новостям подключились федеральные каналы. Теперь я не только рыскаю в пабликах, еще и смотрю новости, которые не особо проясняют ситуацию. Вернее, по телевизору говорят, что погибших пятеро, раз за разом показывают одни и те же кадры — тела на асфальте накрытые белой тканью. Но кто там — не видно. Да и я знаю в лицо только самых близких. Виталик говорит, что при желании могло набраться не меньше пятидесяти человек, включая гопоту среднего порядка. Оружия — валом, нашлись бы руки, кому дать.
К ночи всплывают первые фамилии. Правда не погибших. В телеке называют лидером преступной группировки — Бубнова Кирилла Михайловича. Как я понимаю, Бубен. Знать бы, что там произошло, но спросить не у кого. Не знаю, «утка» это или новым лидером провозгласили Бубна. Со стороны чеченов звучит — Хасанов Зелимхан. Даже показывают его фото. Я сразу его узнаю, он был в нашем доме и пугал меня до чертиков.
Я валюсь с ног от усталости. Всё внутри сжалось, как пружина, которую вот-вот сорвёт. Но я даже разогнуться не могу. В какой-то момент перестаю чувствовать тело. Оно само двигается — заходит в ванную, пьёт воду, включает новости, выключает, проверяет телефон, снова включает. А я — будто где-то рядом. Наблюдаю за собой, как за кем-то чужим.
Когда на часах за полночь, окончательно сдаюсь. Рухнуть бы на постель — нет, это не про меня. Я буквально врезаюсь в неё всем телом, не расправляя покрывало, не снимая одежды. Даже не умывшись. Пусть. Пусть всё будет так, как есть. Хуже уже вряд ли.
Проваливаюсь в сон быстро, но он не приносит покоя. Это не отдых — это бегство. В полусне мне чудится, что кто-то стоит у двери. Что в коридоре скрипит половица. Что телефон вибрирует на подушке. Я вздрагиваю, приподнимаюсь — но ничего. Тишина. Только гул в ушах. Только Виталик тихо похрапывает в кресле, уронив голову на плечо.
В горле пересохло. Усталость липкая, вязкая, как патока. Я не знаю, какой сегодня день. Кажется, прошло полжизни с тех пор, как я стояла на каблуках в ресторане и разыгрывала из себя сволочную жену. Тогда я думала, что всё под контролем. Что я умная. Что умею рулить ситуацией.
А теперь лежу, будто после аварии. И ни одного ответа. Только догадки и страх.
Саня…
Он же поймёт, что это я. Или уже понял. Может, в участке прямо сейчас он смотрит с ненавистью на материалы дела, с которым его должны ознакомить. Может, молчит. Может, рвётся наружу.
Мне не нужно, чтобы он прощал. Главное, чтобы был жив. Остальное потом. Разберёмся. Как-нибудь.
Утро наступает без предупреждения. Будто я и не спала вовсе. Просто моргнула — и стало светло. Голова тяжёлая, как после крепкой выпивки, хотя я даже не пила. Виталик по-прежнему в кресле. Проснулся, но молчит. Смотрит в одну точку, будто и не он всё это устроил. Будто и не он стоял с пакетиками у машины, а теперь живёт на моём кресле.
Я встаю с кровати и иду в душ, машинально. Двигаюсь на автомате. Мытьё головы, бальзам, крем для глаз — всё привычно, выучено, как военный устав. И всё равно руки дрожат. Тональный крем ложится неровно. Приходится стирать и наносить заново.
Мне нужно поехать в полицейский участок. Не думаю, что Бойцова уже выпустили. Надо отнести ему какие-нибудь вещи.
На такси еду в супермаркет. Хожу между стеллажей, как призрак. Беру самое простое: чёрную футболку, упаковку носков, трусы. Набор мыла, шампунь, зубную пасту и щётку. Жвачку. Сигареты — его любимые, я запомнила. И сладости — шоколадки, печенье, вафли. Не знаю, дадут ли, разрешат ли, но кладу всё в корзину. Пусть будет.
Пакет получается тяжёлым. В руках давит не столько весом, сколько мыслью — что всё это не только из заботы, еще из-за чувства вины. Я виновата. До глубины. По самую шею. Но я не могу всё вернуть назад. Да и не стала бы.
Перед входом в участок сердце ухает в горло. Ноги будто ватные. Но я не останавливаюсь. Дыхание — поверхностное. Ладони вспотели.
— Я... — подхожу к окошку, — Я хотела передать вещи задержанному. Бойцов Александр Александрович. Вчера привезли.
Женщина за стеклом смотрит внимательно. Хмурится.
— Родственница?
— Жена, — отвечаю, и только теперь понимаю, насколько странно это звучит. Да и не жена я ему больше.
Но она не задаёт вопросов. Берёт пакет. Проверяет. Кивает.
— Передадим. Ожидайте.
Я сажусь на скамейку у стены. Губы пересохли. Потом встаю и опять подхожу к окошку.
— Это… — я сглатываю, — Это я написала на него заявление. Я могу увидеть следователя? Мне нужно с ним поговорить…
Женщина за стеклом — типичная тётка из приёмного окна, в вязаной кофте, с короткой химией и равнодушными глазами. Она отрывается от бумаг, поднимает взгляд. Приглядывается ко мне. То ли жалеет, то ли презирает. Не понять.
— Подождите, — чеканит гнусавым, недовольным тоном.
Она берёт трубку, нажимает кнопку. Говорит в неё быстро, сжато, по-деловому:
— Тут пришла… супруга Бойцова. Говорит, по его делу. Да. Хорошо.
Вешает трубку.
— Сейчас за вами спустятся.
Я киваю, снова сажусь на скамейку. Внутри всё клокочет, пытаюсь дышать глубже. Слишком тесно в груди. То ли страх, то ли стыд, то ли желание всё вывернуть обратно.
Проходит минута. Потом другая. Из-за двери выходит мужчина. Лет сорока. Высокий, с мешками под глазами и какой-то усталостью в движениях. Пиджак мятый, галстук сбился. Он смотрит на меня, как будто сразу всё понял.
— Эмма Постовская? Пойдёмте.
Я встаю. Руки становятся липкими, сердце вздрагивает. Кабинет обычный, как в поликлинике: жёлтые стены, облезлая мебель, серый стол с кучей папок. Воздух пахнет пылью, старой бумагой и чем-то тревожным, как будто тут всегда немного душно, даже зимой.
Следователь усаживается, открывает папку, взгляд бегло пробегает по бумагам. Я стою, не зная, куда деть руки, потом сажусь на край стула, как на экзамене.
— Можно мне его увидеть? Бойцова.
Он отрывает глаза от бумаг, смотрит прямо, тяжело.
— Нет, — спокойно говорит он. — У нас не санаторий. Это не свидание, и не приёмный день.
Я молчу. Киваю. Сжимаю пальцы в замок на коленях. Потом собираю остатки храбрости.
— А когда его отпустят?
Он долго смотрит на меня. Ни жалости, ни раздражения — ничего. Пусто. Он, кажется, привык, что у людей рушится жизнь прямо перед ним.
— Ну, милая, кто ж его теперь отпустит? — честно говорит он. — Всё зависит от экспертизы. Порошки, таблетки — всё должно пройти проверку. Пока идёт разбор, он будет под стражей. А уж сколько дадут — зависит от граммовки.
— Это я подбросила ему эти пакетики, — говорю сразу, пока он не стал меня выпихивать.
Он поднимает брови. Ясно, что не ожидал.
— Что?
— Вещества в машине Бойцова. Это я положила. Там нет наркотиков. Обычные аптечные препараты — порошок от простуды, панкреатин, витамины. Можете сами проверить. Я знала, что вы найдёте. На это и был расчёт.
Он отклоняется назад в кресле, складывает руки на животе, смотрит, прищурившись.
— И зачем, если не секрет?
— Чтобы он не попал на разборку, — говорю спокойно. — Я понимала, чем это может закончиться. И я не хотела, чтобы его убили. Поэтому сделала то, что сработает быстрее всего. Вы ведь отреагировали. Приехали. Забрали. Живой? Живой.
Он молчит. Несколько секунд. Смотрит долго, уставше. Как врач, которому в третий раз за день привели пациента с самопереломом пальца "чтобы не идти в школу". Потом выдыхает и меняется в лице. Не понимаю, он собирается смеяться или орать. Разговоры глазами с Саней шли куда проще. В итоге не делает ни того, ни другого.
— Понимаете, — говорит он, — вы сейчас сами признались в даче ложного доноса и фальсификации улик. Это, между прочим, не из области "поругались и помирились".
— Знаю, — говорю. — Но, если вам это нужно — оформляйте. Мне не жалко.
Он снова молчит. Потом, наконец, хрипло произносит:
— Он, когда узнает, вы знаете, что он с вами сделает? Мне потом на труп выезжать?
— Не хотелось бы, — говорю с глупой мордой.
Следователь закрывает папку и смотрит на дверь.
— Ладно. Пока всё. Вещи мы передадим. Визитов не будет — не положено. О дальнейших действиях узнаете по вызову. Экспертиза в любом случае будет, но сомневаюсь, что быстро. И без того город на ушах, дел по горло. Если там и правда не наркотики — скоро выйдет. Советую, бежать.
Я киваю. Встаю.
На выходе бросаю, не оборачиваясь:
— И, кстати. Я не раскаиваюсь. Можете так ему и передать!

----------

Глава 31. Предательница с передачками

Глава 31. Предательница с передачками
Саня Бойцов
Воздуха нет. Вообще. Как будто сжали стены. Камера — как купе в поезде, только вместо двух человек — восемь. И это если не считать того, что один спит на лавке, другой на полу, третий сидит на корточках, потому что больше негде. Потолок низкий, света мало, воняет потом, грязными ногами и человечьим страхом. Я сижу, прижавшись спиной к стене, в углу. Тут хотя бы не задевают, когда мимо проходят. Вдох — тухлое тепло. Выдох — злость. Лампа под потолком то мерцает, то гаснет, как будто тоже хочет сдохнуть. Я сижу здесь двое суток. Или трое? Похуй. Голову мутит. Мысль — одна. Кто подкинул. Кто знал. Кто слил. Только у одного человека был повод, была причина, была возможность. Я целовал этого человека пару дней назад. А теперь хочу задушить голыми руками.
Эмма. Все срослось само собой.
Сначала, я думал меня подставил кто-то из братской династии, чтобы вывести из игры. Край — слил кто-то из мужиков, чтобы занять мое место. А потом в камеру стали заселять первых пребывающих, и всё стало на свои места. Из близких в хату заехали Гриня и Миха, остальных раскидало по другим. Они от души мне поведали, как пересрали, когда я не приехал, как не знали, что делать. Думали, меня уже хлопнули. Долго совещались, решали, стоит соваться или нет, в итоге временно избрали лидером Бубна и поехали наказывать чеченцев. Разговор завязался очень горячий, с первого приветствия. Чеченов было не меньше наших, бойня планировалась капитальная. Гриня сказал, что кто-то из наших пиздюков в ужасе ломанулся в кусты. Битва вот- вот должна была начаться и тут нагрянул ОМОН. Дальше треш. Кто-то начал палить, кто-то бросился в рассыпную. Чечены открыли огонь, начался неуправляемый замес. Зацепило кого-то из наших. Мы не первый день в теме, не в первый раз в СИЗО, и беспределом никогда не занимались. Все знают: накрыли — лучше лечь лицом в пол и через пару дней выйти. Преступления- то не было. Гуляй дальше. А тут почти третья чеченская кампания, под пулями. В результате повязали почти всех. И наших, и этих. СИЗО ломится от такого резкого наплыва. Мужики в стрессе. Очень тупо вышло, так ничего и не решили, а теперь могут присесть за покушение на представителей власти. И все гадают — кто же сдал? Кто мусорнулся? Точно не чеченцы, они бы тогда не палили. А из наших кто? Если все на месте. Кто, кто?
Блогер, сука! И пидарас Виталик, которого настоятельно просили с ней не разговаривать и ни на что не соглашаться. Помощник хуев! И эта… звезда… Ненавижу просто! Сдала мусорам, а теперь передает передачи. Чтобы что? Чтобы я умилился ее заботе? Спасибо, милая, что посадила, чтобы меня не застрелили! Всё внутри будто замёрзло. Я же знал, что она такая. Просто был слишком ей очарован, закрывал глаза на то, какие мы разные. Думал, как-то притремся. Но нет.
Эмма не дала мне сделать то, чего я хотел. То, чего требовала моя душа и мои принципы. Влезла, перекрыла кислород, мокнула головой в дерьмо. Мне не страшно здесь сидеть, я привык к спартанским условиям. Но она спрятала меня за своей юбкой, не смотря на то, что свой выбор я сделал, и был готов ко всему. Создала неприятности куче людей вокруг. Еще неизвестно чем это закончится. Что будет, если мужики узнают откуда растут ноги? Мне в своих стрелять? Проблема не решена, все сидят, смотрят на меня косо, будто догадываются. Вот не зря баб никогда ни во что не посвящают. Ну нельзя! Иначе будет такой беспредел! Чувствую себя ужасно злым и чертовски униженным! Преданным! Слабым! Хуже было только первые часы в камере, когда я здесь, один, а все остальные — там. И я ничего не могу сделать и ничем не могу помочь.
— Бойцов! На выход!
Голос с той стороны решётки, как удар по голове. Поднимаюсь медленно, лениво — колени затекли, мир перед глазами двоится. За спиной кто-то бухтит:
— А почему только Бойцов? А нас когда? Прости, брат. Сейчас мы не в одной лодке. Тебе же не связала руки твоя же женщина, не давая принимать решения.
Конвойный молчит, только кивком показывает — за мной. Иду по коридору, как по прямой кишке. Стены облупленные, запах плесени и мокрой куртки. За каждым углом — подозрение. Каждый взгляд — будто осуждает, догадывается.
Дверь скрипит. Вхожу. За столом — знакомое лицо. Помню его интонацию: вежливый, но как будто костяшками по зубам.
— Ну, проходите, Бойцов, проходите, — говорит, будто старого приятеля встречает. — Присаживайтесь.
Сажусь. Молчу. Он листает бумаги с таким видом, будто решает, не назначить ли мне расстрел, и на обед.
— Экспертиза пришла. Ваших пальчиков на зиплоках нет. В пакетиках пустышки. В крови — алкоголь, но, к счастью, у нас за это пока не сажают.
У меня будто воздух из головы вышел. Даже не радость — опустошение. И совершенно никакого облегчения. Просто тишина.
— И? — переспрашиваю тупо.
— Я говорю, свободны вы. Можете идти.
Молчу. В горле першит. Хочется выругаться, засмеяться, бросить ему что-то типа: "Ну спасибо, блядь, за гостеприимство!" Но сдерживаюсь. Он смотрит внимательно, чуть прищурившись, потом добавляет, не отрывая взгляда:
— И, Бойцов… Пожалуйста, не убивайте свою женщину, ладно? У меня из-за вашей банды дел по горло и куча проверок. Мне некогда этим заниматься.
Я даже не удивился. Видимо, все всё знают. У нас в городе слухи быстрее электричества.
— Я вывезу ее в другой регион, — бурчу, вставая. Он усмехается.
Выходим в коридор. Двери за спиной — хлопают как пасть. Я один. Свободен. Но будто голый. И голос этого мента в голове:«Не убивай свою женщину»
Смешно. Если б можно было — убил бы к ней чувства.
Свет бьёт в глаза, как фонариком в рожу на разборке. Я морщусь, щурюсь, будто вынырнул из колодца прямо на прожектор. Коридоры закончились, ментовские двери закрылись за спиной, и я снова на воздухе. От свободы першит в горле. Пахнет свежей листвой, дождем и бензином. Двигаюсь быстро, не оглядываясь. Хочу домой. Душ, тишина, водка. Надо набухаться, чтобы опять отключиться. А сердце уже чует беду.
И точно. Вот она. Быстро мчится с другой стороны здания, от центрального входа.
Я пытаюсь проскочить мимо, сжавшись, как шпана мимо участкового, но она несется так стремительно, что в следующее мгновенье я уже ощущаю на себе ее руки. Я делаю шаг назад, но поздно. Эмма уже прижимается, уже тараторит, уже цепляется за грудь, как будто я её спаситель, а не тот, кому она чуть не устроила уголовку.
— Не злись на меня, пожалуйста! — говорит сбивчиво.
— Отойди, — говорю хрипло. — Пока не поздно…
Она только крепче хватается и пытается преградить мне дорогу.
— Ну, Саш, — смотрит тоскливо.
— Отойди, говорю, — повторяю громче. Хватаю ее за плечи, отставляю ее в сторону и быстро иду дальше.
— Саня, ну подожди! Так же всем будет лучше. Я же узнавала, все ваши — живы. Только травмы и ранения.
— Да ты чё, издеваешься? — вскидываюсь, пытаясь отцепить её руки. — Кому так будет лучше? Мне? Ты меня спросила? Лучше от того, что я просто съехал? Отсиделся как крыса?
— Но я не хотела…
— А мне плевать, что ты хотела, — взрываюсь с яростью. — Хотела или нет — ты сделала. И я тебе этого не прощу. Никогда. Я был готов уступать тебе в какой-то херне, чтобы ты порадовалась. Но я не позволял решать за меня мою судьбу. Чтобы потом всю жизнь думать о том, что я сыкло! Что я отсиживался, когда прессовали наших, когда убивали Костенко, когда делили мой город! Враги забрались в мой дом, убили моих собак — моих друзей, мою семью! До смерти напугали мою женщину, угрожали мне, запугивали. А я? Не отомстил за это? Позволил так себя нагнуть? Молча схавал и продолжил спать с любимой? А нет! Это же ты позволила так меня нагнуть! При этом, сама в критической ситуации, ты не побежала — осталась, чтобы попытаться мне помочь! А мне такой возможности не дала… Спрятала меня, как желторотого молокососа… Уйди от меня, Эмма! Пока я что-нибудь с тобой не сделал! Езжай домой! Ты хотела, чтобы я остался целым — я остался! Но вместе мы больше не будем! Я даже смотреть на тебя не могу!
Эмма отшатывается, как от пощёчины. Стоит, прижав ладони к груди. На глазах уже слезы. Но сегодня они на меня не подействуют. Вообще больше не подействуют. Она прижимает ладонь к губам. Не плачет — сдерживается. Но я уже знаю: как только отвернусь, зальётся, потому что не выдержит. А я выдержу. У меня другого выбора нет. И я прохожу мимо. Мимо неё, мимо её тихой истерики, мимо моих воспоминаний. Всё внутри жжёт, но я иду, не оборачиваясь. Потому что если обернусь — всё. Опять начну поддаваться той, что меня же и топит.

----------

Глава 32. Соберись, Боец!

Глава 32. Соберись, Боец!
Саня Бойцов
Дверь скрипит, будто и она соскучилась, пока меня не было. Захожу в дом — тишина. Такая густая, что кажется, в ней можно утонуть. Скидываю куртку, швыряю ключи на полку — мимо. Звук металла по стальной обувнице — громкий, как выстрел.
А следом — опять тишина.
Тянет в грудной клетке, будто сердце натянули на струны. Пахнет её духами. Неярко, тонко… но точно — её. В голове тут же несется: как она шмыгала носом по утрам, как щёлкала чайником, как напевала бестолковую песню.
Зачем ты пела, Эмма? Чтобы я теперь вспоминал?
Кухня чужая. Не то что чужая — фальшивая. Розовые чашки. Сука, розовые! На одной написано «Доброе утро», на другой — «Ты мой космос».
Меня воротит. Но не от чашек.
От того, что эти чашки выбирала Эмма. Для нас.
Подушки на диване — декоративные, яркие, бессмысленные. Вазочки. Свечи. Камушки с надписями: «Спокойствие», «Надежда», «Дом».
Спокойствие — ёбнишься!
Открываю холодильник — она даже туда добралась. Баночки. Соусы. Курица. Нарезки. Меня бросает в дрожь.
Сажусь. Просто сажусь и сижу. Руки на коленях. Плечи вниз. Спина — как после вспаханного поля. Не могу дышать. Не могу чувствовать. Хочу заорать.
Хочу, чтобы вырвало всю эту тоску вместе с лёгкими. Но молчу.
Потому что я Саня Бойцов, и если сломаюсь сейчас — всё.
Поднимаюсь.
Беру подушки — в кладовку. Вазочки — туда же. Свечи — за дверь. Камни — в мусорное ведро. Не кидаю, не швыряю. Спокойно. Холодно. Словно зачищаю поле боя.
Я не злюсь на неё. Я злюсь на себя.
За то, что дрогнул, стал слабым. За то, что допустил мысль стать домашним.
Открываю окно. Воздух врывается, как свобода. Как плевок в лицо. Свежо. Чисто. Не по мне. Я грязный изнутри. Злой. Израненный. Тянусь к бутылке. Ставлю на стол. Смотрю. Не пью.
Потому что знаю: если начну — всё.
Провалюсь. В эту тоску. В обиду. В желание забыть.
А забыть не выйдет. Это ж не девка, которую я бросил. Это дыра в груди.
Сажусь снова.
Утыкаюсь в ладони. Дышу. Глубоко. Ровно. Как на зоне. Как на войне.
Молчу. Потому что сказать нечего. Потому что некому.
Сглатываю.
Нет. Не думай. Не чувствуй. Не позволяй. Ты же выбрал. Выбрал быть один.
Значит — держи и будь. Так и проходит вечер.
Просыпаюсь от шума.
Где-то на кухне гремит посуда. Что-то падает, кто-то чертыхается.
Я сразу понял — Эмма. Опять пришла мириться, в своем стиле, как ни в чем не бывало. Опять решила, что может врываться в мою жизнь, будто ничего не случилось.
Подскочил, злющий. Всё нутро вскипело.
— Да что ж ты не поймёшь, а? — пробормотал сквозь зубы, накидывая майку.
Прошёл по коридору босиком, тяжело, будто шагами давлю злость. Сердце — в горле, кулаки сжаты. Готов уже влететь на неё с криком:«Как еще тебе объяснить?»
Захожу и замираю.
— Ой! — испуганно подпрыгивает тётка у мойки. — Господи, Александр, вы меня напугали!
Секунда — и в голове что-то переключается. Это не Эмма.
Это Нина. Помощница. Милая, седая, с привычной розовой кофточкой и добрыми глазами. Эмма говорила, что дала ей ключ.
— Простите, руки дрогнули! — Она хлопает себя по груди. — Хотела передвинуть, чтобы помыть, а оно посыпалось…
Я моргаю. Отпускает не сразу. Горло пересохло. А злость, которой накрутил себя, так просто не исчезает.
— Всё нормально, Нин. — Говорю хрипло. — Ничего страшного.
— Я могу уйти, конечно... — суетится она, вытирая руки о полотенце. — Я думала, вас не будет, как всегда…
— Оставайтесь, раз начали.
Делаю вид, что смотрю на улицу.
А на самом деле просто не хочу, чтобы она увидела мои глаза. В которых и злость, и облегчение, и что-то, что больнее всего — опять эта тупая слабость. Садится тяжело в грудной клетке. Я и правда подумал, что это она. Что пришла. И это, сука, самое страшное — что я ждал.
Я поел на автомате. Что-то шипело на сковородке, что-то бурлило в чайнике, а у меня перед глазами стояло только одно — её лицо.
Её руки, сжимающие меня у выхода из СИЗО. Её голос, предательски сбивчивый.Не злись на меня…
Не злись? Да я живым себя не чувствую с тех пор, как ты влезла в мою жизнь.
Сказал Нине, чтобы пока не приходила, что собираюсь уезжать. Съездил в магазин, купил новую личинку для замка, чтобы на этот раз ко мне точно не нагрянули гости. Заколотил выбитое окно, коридор сразу стал похож на полуподвал.
Ночь. Комната зависла в темноте. В окне отражается уличный фонарь — тусклый, жёлтый, одинокий. Я лежу на спине, уставившись в потолок, которого не видно. Тишина такая, что слышно, как в груди стучит сердце. Глухо, неровно. Как молот по рельсе. Сна нет. Постоянно мерещатся привычные звуки, которые запомнил этот дом, но теперь они исчезали: цоканье лап по гальке за окном, редкий лай, скрип с противоположной стороны кровати.
А на деле — тишина.
Телефон вспыхивает неожиданно.
Эмма. Сердце сжимается. А потом начинает колотиться ещё сильнее. Я тупо смотрю на экран, не дыша. Чувствую, как внутри всё наполняется. Чем? Злобой? Радостью? Обиженной нежностью?
Отвечаю. Сам не знаю зачем. Просто беру трубку.
— Чего? — спрашиваю хрипло. Зло. Не так, как чувствую. Так, как должен.
Пауза. И вдруг её голос. Тихий. Настоящий. Ночной.
— Ничего. Хотела сказать, что люблю тебя.
Тепло по телу. До самой груди. До солнечного сплетения.
— И скучаю, — шепчет, — Я надеюсь, ты скоро успокоишься и мы поговорим нормально.
Я не отвечаю. Просто лежу, глядя в потолок. И всё, что я чувствую, — это то, как сильно я хотел ее услышать. Тряпка, блядь…
— Не звони мне больше, — выдавливаю. Глухо, твёрдо, как будто приговариваю сам себя.
— Я всё равно буду, — спокойно говорит она.
И я чувствую, как уголки губ хотят дрогнуть. Сука, не смей. Не смей.
— Для чего? Я тебе уже все сказал. Ничего не изменится.
— Ну вдруг изменится, — Эмма вздыхает.
Закрываю глаза. Говорю себе, что злюсь. Что это неправильно.
Молчание. Только её дыхание в трубке. Как будто она рядом лежит. Рука на животе, волосы щекочут плечо.
Я сбрасываю.
Телефон швыряю обратно на тумбочку. Он глухо падает, экран тухнет.
Я отворачиваюсь. Лежу, стискивая зубы.
Сделал правильно. Сказал, как надо.
Но внутри всё будто выгорело. До тла. Всё, давай, соберись, Боец!

----------

Глава 33. Дежавю

Глава 33. Дежавю
Глава 32
Эмма
Дождь начинался, как обычно — исподтишка. Сначала просто потемнело небо, потом стало сыро, потом понеслись слёзы. Словно всё вокруг тоже не хотело, чтобы я уезжала. Деревья гнулись, будто прощались. Лужи разрастались на глазах, как раны. Город выдыхал меня, как дым из сигареты — с облегчением. А мне хотелось остаться. С ним. Но он даже не смотрит в мою сторону.
С тех пор, как Бойцов вышел из СИЗО, между нами будто поставили стекло. Я пыталась — правда, пыталась. Говорила, объясняла, звонила, приезжала. Стояла под забором, как девочка с разбитым сердцем, только на каблуках и с тушью в бороздах. Саня не швырялся, не орал, не выгонял. Он просто смотрел мимо. И это было страшнее любого крика. Я очень устала от этого равнодушия. А еще у меня закончились деньги. Как будто тратились не постепенно, а испарились.
На билеты, на гостиницы, на аренду квартиры в Москве, на такси, на нервы — на всё. Я пересчитала остаток трижды, словно от этого что-то могло измениться. Смотрела на цифры на экране, как на приговор. Всё. Конец.
Я попыталась зайти в инстаграм — рефлекторно. Как будто оттуда вывалится реклама, деньги, контракты, жизнь. Но вместо привычной ленты — авторизация. Потом — ошибка. Потом — «неверный пароль».
Я знала, кто это. Артём. Профиль вёлся. Ровно. Чисто. С контентом.
Кто-то постил сторис из моих архивных фото, писал посты в моем стиле.
Я выключила телефон, не глядя. Он был пустой, как и я сама. В голове — тихо. Даже не больно. Только пусто. Никаких соцсетей. Никаких денег. Я не буду звонить и унижаться, договариваться, просить. Я буду снова начинать жить с нуля. Дежавю, честное слово. Я, брошенная парнем, разбитая, с билетом на самолет и без денег. Наверно, приеду и начну продавать свои сумки. Как жаль, что большая половина из них — палёнка, чтобы создать себе успешный образ. Осталось буквально пять тысяч, на такси до аэропорта и эконом из Домодедово. Даже нет денег оплатить еще один день в гостинице. Домой не пойду, не хочу видеть маму и ее золотого мужчину. Тем более она совсем не рада, что я пока не смогу ей помогать.
Меня раздражает мой чемодан. Я ужасно не хочу таскать его за собой. Вынимаю из него зарядку, крем для рук и духи, засовываю их в маленькую сумочку, а эту громадину оставляю у мусорного бака. Сегодня бомжи поживятся. Мне гулять до утра. А ноги уже мокрые. Я прячусь от дождя под козырьком подъезда и думаю о том, насколько Саня был прав. В этом году тридцать. А пойти, когда все плохо — некуда. Новые друзья не завелись, старые подруги замужем, растят детей, заняты домашними хлопотами. У мамы тоже своя семья, в которую я не вхожу. Бывший муж мной разочарован. Бухает и шарахается от меня, как от проказы. А мне ужасно больно это видеть. Я так хочу домой, в свою избушку… Только теперь понятно, что если Бойцов что-то решил — так и будет. А все что было до — игра в кошки — мышки, чтобы меня завлечь.
Не смотря на то, что дождь был довольно теплый, ночь холодит. Зубы стучат, как кастаньеты. Кофта промокла насквозь, джинсы прилипли к ногам. Дрожу, как лист, от холода и одиночества. Ночь только начинается и до утра я так не протяну. Эмма Бьюти — блогер, певица, актриса, голодранка, скиталица по подъездам, всученная ментам. Дожили… Я сильная. Но не железная.
В аэропорт — нет.
Там пахнет тоской и перелетами не в ту сторону. Там люди ждут своих, а меня не ждет никто. А вот бар… бар — это идея.
Не потому что весело. А потому что там тепло и можно проторчать до утра, потягивая единственный бокал вина. Меня даже не заботит то, как я выгляжу. Я шла, не разбирая улиц. Ноги сами вывели — туда, где тепло и где свет. Я не сразу поняла, куда иду. Просто увидела вывеску, неоновую, знакомую.
И сердце ёкнуло. И правда, дежавю. Музыка доносилась сквозь стены: всё так же громко, всё так же по-дурацки весело. И пахло — дымом, алкоголем и чем-то мясным. Как тогда.
Тогда я зашла сюда просто, чтобы напиться. Чтобы показать своему бывшему, что я могу. Что я звезда. А потом был Саня. Уверенный, дерзкий и настоящий.
Я толкнула дверь. Здесь ничего не изменилось. Бар, как и город, жил без меня скучно.
Я подошла к стойке. Села на тот же высокий табурет, с которого тогда свисали мои ноги. Бармен другой. И уже не смотрит, как на добычу. Просто ждет заказ.
— Бокал красного, самого дешевого, — прошептала я.
Он кивнул и отвернулся. Я обхватила себя за плечи, пыталась согреться. И не вспоминать. Но всё здесь напоминало. Я тогда была пьяной. Весёлой. Смелой. А он — безоружно красивым и дерзким.
Алкоголь обжигает горло, согревает изнутри. Вино жутко кислое, как бормотуха, пить такое не хочется, но нет выбора. Делаю еще пару глотков, а потом принимаюсь дербанить пальцами салфетку. А потом взгляд скользит вглубь зала. И сердце останавливается.
Саня. За дальним столом, в углу, полускрытый тенью. Один. Над стаканом. Пьяный. Весь обмяк, ссутулился, как будто внутренне переломался. Лицо серое, угрюмое, взгляд стеклянный, будто смотрит сквозь всё. Никого не видит. Даже меня. Что-то в груди дергается. Не жалость. Боль.
Я виновата. И все равно ни о чем не жалею и сделала бы так еще раз. Он поднимает глаза и видит меня. Я сразу поняла, по тому, как сжались его скулы. Как пальцы, державшие стакан, крепче вжались в стекло. Как в глазах на секунду мелькнуло что-то живое, а потом снова потухло. Как будто искра, вспыхнув, сама себя потушила.
Он не удивляется. Просто смотрит и пьет. Сейчас наши глаза не разговаривают, по крайней мере я не могу понять, что происходит у него внутри. Надеюсь, воспоминания тоже сделали свое дело. Медленно поднимаюсь и иду к его столику.
— Привет, — говорю тоскливо и Бойцов ставит стакан на стол.
— Я не люблю, когда женщины так откровенно меня разглядывают, — произносит пьяно. Голос сиплый, низкий, будто простужен или сгорел изнутри.
У меня вырывается нервный смешок и такая же нервная улыбка. Я опускаюсь на пустой стул рядом, обхватываю его предплечье двумя руками и тюкаюсь носом в его плечо. В нос бьет знакомый запах ужасного одеколона. Ну как же сильно я по нему скучаю. Сглатываю. Молчу, не двигаюсь, только дышу тяжело и часто.
Сегодня он не так активно вырывается из моих пальцев. Вообще не вырывается. Сидит так же тихо, как и я. А мое дежавю возвращает меня в прошлое с бешеной скоростью. Время идет, а мы так и сидим за столиком. Я некрепко к нему прижимаюсь, Бойцов висит глубоко в мыслях.
— Потанцуем? — говорю нервно.
Саня ничего мне не отвечает, я тихонько тяну его за руку, и сердце обрывается снова, когда он поднимается из-за стола. Я веду его в центр зала не так уверенно, как он меня когда-то, чтобы не спугнуть. А еще мы совсем не так останавливаемся и не так сцепляемся в объятиях. Тогда — с вызовом и флиртом, сейчас — на изломе. Я прижимаюсь к нему крепко, обхватываю его не только телом — душой, чувствую как его качает от алкоголя. Но это даже лучше. Будем считать, что я пользуюсь его состоянием. Мы долго молчим, топчась на месте, я ощущаю на себе его горячие руки и тяжелый подбородок на моем плече.
— Ты мне нравишься, Саня, — говорю и закусываю губу, — Ты мне подходишь. Ты случайно не хочешь отсюда сбежать?
Теперь нервный смешок вырывается у Бойцова, и меня обдает его хмельное дыхание.
— Будем гулять, бухать, целоваться и … что там еще было? — спрашивает задумчиво.
— Трогать друг друга…
— Точно! — он обнимает меня крепче, буквально виснет.
— Я скучаю… — шепчу взволнованно ему в ухо.
— Я тоже, — вздыхает Бойцов, — Гадская ты баба…
— Пойдем отсюда, — говорю возбужденно.
Меня бесит и музыка, и стробоскопы, и ненужные люди. Я тяну его к выходу, не думая, заплатил ли он за счёт. Саня идет за мной подозрительно послушно. Ноги немного заплетаются, но в целом, держится довольно хорошо. На улице понимаю, что я недооценила его. Судя по его движениям — не настолько пьяный. По крайней мере, Бойцов довольно прытко сгребает меня в охапку и прижимает к себе. Его губы накрывают мои. Я будто проваливаюсь в прошлое, в тот самый поцелуй, после которого началась наша история, разорванная на семь лет. Его губы жадные, горячие, руки плотно сжимаются на моей талии, и я теряю опору под ногами. Я обхватываю его за шею и прижимаюсь ближе. Я тону в этом поцелуе, в его запахе, в этой необъяснимой тоске, которая жила во мне последнее время. Всё, что я хотела, — снова почувствовать его. Он дышит тяжело, хрипло, прижимает меня к стене дома и целует снова. Мы уже не на улице, не в дождливом городе — мы в этом моменте, и всё остальное неважно.
— Пожалуйста, скажи, что ты больше на меня не злишься, — шепчу в его губы.
— Очень злюсь! — Бойцов больно в меня вгрызается, но снова целует.
— Я буду убираться без уборщицы, — канючу комично, как маленькая.
Саня прерывается, громко смеется. По его улыбке вижу, что его отпустило. Успокоился, перепсиховал. Смирился. Я бы тоже так сделала, лишь бы его не терять.
— Давай, ты простишь меня на первый раз, а я больше никуда не буду лезть! — смотрю на него жалобно вскинув брови.
— Но ты же будешь!
— Не буду! Пусть убивают тебя сколько захотят, я больше ничего не буду делать!
Еще один громкий смех и мне тоже становится легче. Теперь чувствую, что все будет хорошо. Обнимаю его, крепко обхватывая за шею. Целую теплу кожу, висну на нем. Саня перестает смеяться, перехватывает меня удобнее, прижимает крепче.
— Спасибо, Эмма, — говорит в пол голоса, еле слышно, — Это тяжело признать. И я до сих пор борюсь с этим чувством. Но спасибо.
— Не говори ничего, — я опять касаюсь его губами.
В этом поцелуе — не страсть, не игра, не каприз. В нём облегчение. Как будто я наконец добралась домой после долгой дороги. Как будто всё это время держалась из последних сил и только теперь могу выдохнуть.
Он тёплый. Родной. Любимый.
— Вчера ты не хотел со мной мириться, а сегодня передумал? — спрашиваю мягко, заглядывая в его глаза.
— Вчера тоже хотел, просто чуть лучше держался, — отвечает Саня, водя щекой по моему виску. Легкая щетина щекочет кожу.
— Обещаю, ты не пожалеешь! — произношу и растягиваюсь в улыбке, — Спасибо, что перевоспитал меня, Бойцов! Знаешь какая я теперь буду послушная? Ты с ума сойдешь!
— Ты сама-то в это веришь? — Саня тоже улыбается.
— Конечно! По утрам буду готовить тебе блинчики и оладьи. Научусь стряпать. Буду убираться. Разберу хлам на чердаке. Не буду с тобой спорить и перечить!
— Ну какой же наглый и откровенный пиздёж, Эмма! — Бойцов смеется, — Ты опять почистишь десять картофелин и будешь ныть, что на пальцах уже мозоль. И спать до обеда. И соваться, куда тебя не просят.
— Или так… — я жму плечами, стреляю в него глазами и чмокаю в губы, — Но ведь тоже было неплохо.
— Было отлично, — тепло говорит Саня.
***
Мы идем по ночному городу тем же маршрутом. Я не помню, где именно мы тогда останавливались, чтобы целоваться, но думаю, сейчас мы останавливаемся примерно в тех же местах. Вино берем в том же круглосуточном супермаркете. Чтобы полностью восстановить события, идем в сквер. Кора большого дерева снова холодит и царапает мою кожу. В платье было гораздо удобнее, чем в липких, влажных джинсах. Но это все так же великолепно. Только помимо страсти, порыва и желания ни о чем не думать, сейчас во мне совсем другой пожар. Я люблю его. Очень.
Мы не вспомнили двор, в котором потом сидели, нашли похожий. Возможно, это он и был. Опустились на скамейку, я улеглась на колени Бойцова, свернулась калачиком, а он крепко меня обнимал, укутывая своим телом. Моя одежда все еще влажная, но теперь мне совсем не холодно. Над городом просыпался рассвет, небо превращалось в бледно— розовое. Я лежала, затаив дыхание, и смотрела, как с каждой минутой оно проясняется.
Внезапно внутри колет дурным уколом, я разворачиваюсь, хлопаю Бойцова по груди, ощупывая его куртку и неотрывно, подозрительно смотрю в его глаза.
— А ты случайно ни о чем не хочешь меня спросить? — говорю, прищурившись.
— Ммм, нет…, — растеряно отвечает Саня, — Ты про что?
— Ну не знаю… — тяну капризно, — Может, хочешь спросить не хочу ли я снова выйти за тебя замуж? Прогуляться до ЗАГСа?
Бойцов улыбается, понимает, что я прощупывала его куртку, чтобы понять, лежит ли во внутреннем кармане его паспорт или он вытащил его оттуда. Паспорт на месте. Не отвертится.
— Не думаю, что теперь нас поженят быстро.
— Ц! — я недовольно цокаю, — Когда тебе надо, ты запугиваешь людей одним своим взглядом! У тебя уже есть там одна знакомая, которая нас разводила.
— Нет, солнышко, — вздыхает Саня, — Я устал. Если хочешь, можешь запугивать ее сама.
— Ладно, значит, буду запугивать сама! — я недовольно выпячиваю губу, — Пойдем!
Саня перекидывает через меня руку, смотрит на часы и возвращает ее обратно.
— Посидим пока. До открытия еще два часа.
Я вспоминаю про самолет. Знаю, что никуда уже не полечу, но спросить надо. Только очень страшно.
— Кстати, у меня билет на сегодняшний самолет, — говорю осторожно.
— Ты че, офигела? — вскрикивает Саня, — Опять? Не долго же ты ко мне подлизывалась.
— Деньги кончились, — отвечаю спокойно, — Жить негде.
Немного задумавшись, продолжаю очень аккуратно:
— Полетишь со мной?
— Полечу, — холодно произносит Бойцов, — Мне тут что теперь делать? Все в СИЗО. И я, как лох педальный, стыдно людям с глаза смотреть.
— Думаешь, их посадят? — спрашиваю виновато.
— Думаю, нет. Наши же не стреляли. Максимум условка, но нервы вымотают. Как мне им в глаза смотреть когда выйдут? — говорит с обидой.
— Сань, — я тяжело вздыхаю, — Ну расскажи им, что это я. Ну не убьют же они меня. Ну ты же сам понимаешь, что если бы разборка состоялась — половину бы просто выкосило. И они это понимают, хотя признаваться себе в этом стыдно. Вам нужно просто притормозить. Вот есть же эти братья, Салимовы…
— Саламовы, — поправляет Саня, который теперь точно знает, что я переодически подслушивала его разговоры.
— Отдайте вы им эти квадраты, перестаньте прессовать людей. Договоритесь, что тоже будете вести бизнес. Вы же теоретически можете так же дружить с ментами. База такая огромная, там же целый ангар. Там можно сделать какое-нибудь производство, или разделить на части и сдавать в аренду, зарабывать деньги. Ну не просто так весь криминал ушел в бизнес, почему вы не хотите? Ты же умный. К тебе прислушиваются. Объясни мужикам, что какими бы крутыми вы не были, надо уметь подстраиваться под новые реалии. Где-то уступить, где-то отдать. Зато можно будет жить и ничего не бояться.
— И опять очень умная Эмма знает лучше меня как поступить, — говорит иронично.
— Ну я же права? — я поднимаю на него голову, смотрю неотрывно.
— Может быть…
— Так мы полетим или останемся? Если полетим, лучше купить билет сейчас.
— Сегодня точно никуда не полетим. У нас свадьба. Надо нормально отметить.
— А если бы я семь лет назад предложила тебе лететь со мной, ты бы полетел? — гляжу на него с интересом, обхватывая пальцами его руку.
— Не знаю… — неторопливо отвечает Бойцов, — Думаю, да. Наверно, в ту ночь была какая-то магнитная буря, толкающая на безумства.
— А почему именно я? — я улыбаюсь, — Не думаю, что ты делал предложение каждой встречной из клуба?
— Наверно, у меня хорошая интуиция, — Саня опускает голову, целует меня в губы, — Почувствовал, что в этом городе ты самая безумная. Единственная, которая в случае чего, сможет вернуться за мной с пистолетом. Травматическим, который даже не заряжен.
Я смеюсь в его рот, подрагивая от тихого, истеричного смеха.
— Подговорить моего самого исполнительного и верного человека, чтобы подбросить мне фальшивые наркотики… — продолжает Бойцов, — Кстати, где Виталя?
— Не скажу! — плотно схлопываю рот.
— Скажи, чтобы вылезал. Меня наверняка теперь прав лишат.
Влажно целую его в губы. Ну я же знала, что в душе Саня очень добрый и ничего ему не сделает. Он же понимает, что мотивы Виталика были такие же, как у меня.
— Ладно, пошли, — Бойцов поднимается, — Найдем пока круглосуточный цветочный. Хоть цветов тебе купим. Там колец, случайно, быть не может?
— Саш… — я встаю вслед за ним, — А вдруг у меня не получится очень грозно рявкнуть, чтобы нас прямо сегодня поженили? Я же больше по другой части…
— Значит, я рявкну, — говорит уверенно и укладывает руку мне на плечо.
— А я сильно ужасно выгляжу? — вспоминаю, что я совсем не в форме.
Не то чтобы слегка, скорее — вообще. А в этот раз свадьба не менее спонтанная, но теперь хорошо обдуманная.
— Отлично выглядишь! — отзывается Саня.
— Какой наглый и откровенный пиздёж! - я улыбаюсь, обхватывая его корпус.
— Просто сейчас ты не очень похожа на Эмму Бьюти, вылитая — мадам Бойцова, — он смеется, — Хочешь примерить кобуру?
— Угу, — утыкаюсь носом в его грудь.
«Новая Заря». Шикарно.
Мы медленно плетемся в поисках цветочного магазина, хотя никакие цветы мне не нужны, это просто способ скоротать время, перед тем, как исправить ошибку прошлого и снова стать Бойцовой. Интересно, как бы все сложилось, предложи я ему тогда полететь со мной… Этого уже не узнать. И пока не понятно, как мы будем жить дальше. Ясно только одно — теперь мы друг друга уже не отпустим.
Асфальт ещё влажный от ночной прохлады, воздух пахнет весной и чем-то новым, почти забытым. Свет фонарей тускнеет, уступая место мягкому, растекающемуся по небу рассвету. Всё вокруг начинает золотиться — крыши, стекла витрин, лужи под ногами. Я прижимаюсь к нему плечом, чувствую, как его рука лежит у меня на спине — легко, но надёжно. Шаг за шагом мы оставляем за собой ночь, ошибки, страхи, всё недосказанное. Всё, что тянуло вниз, растворяется где-то за поворотом, как шум, который вдруг смолк. Мы идём медленно, будто спешить уже некуда. Потому что самое важное уже случилось.
Конец ️

----------

Эпилог

Эпилог
Александр Александрович Бойцов
5 лет спустя
— Теперь мы заливаем тесто в форму и отправляем в духовку на сто восемьдесят градусов, на сорок минут. Чтобы наш корж хорошо пропекся, я использую форму Мэджик Кейк. Нержавеющая сталь, регулируемый размер и прочное крепление.
Эмма, как домохозяйка из старых американских фильмов, с красивой прической, в нарядном платье и аккуратном переднике, широко улыбается и вытряхивает в стальное кольцо густую бежевую субстанцию. Не стирая улыбки, с идеально ровной спиной, она приседает, отправляет кольцо в духовку, красиво поднимается и замирает.
А потом выключает великую актрису и смотрит устало.
— Ну всё вырубай! — бурчит недовольно.
Достает из под стола коробку, вынимает из нее готовый корж из пекарни, одним махом смахивает с него клубнику со сливками, переворачивает сухой стороной и хлопает в точно такую же новую форму. Приготовила, хозяюшка… Когда-нибудь ее посадят за такое мошенничество. Из холодильника достается клубника и готовый купленный крем, переложенный в красивую пиалку. Крем, который Эмма готовила на камеру уже покоится в мусорке. Он был похож на жидкие сопли, но крупно это не снимали.
— Можно? — Эмма смотрит на оператора.
Ее помощница Алена сосредоточенно кивает и мадам Бойцова в секунду преображается.
— Наш корж уже готов. Посмотрите, какой аппетитный и румяный! А запах! Бомба! — Эмма сияет улыбкой, — Осталось украсить по своему вкусу. Я предпочитаю легкий сливочный крем, клубнику и листики мяты. Перекладываем наш крем в кондитерский шприц…
Эмма отправляет ложками густую массу в пакет с железным наконечником и принимается водить им по верху покупного коржа. Красивый узор получается только вначале. Потом рука съезжает и крем вываливается огромным мазком, похожим на собачью кучку.
— Да, блин! — визжит Эмма, — Вырубай!
Моя криворучка.
Я еле держусь, чтобы не заржать. А Макс смотрит на происходящее с поразительным спокойствием, взрослым, сосредоточенным взглядом. Перехватываю его в руках, подсаживаю его повыше, а он все так же наблюдает, как горе-мать снимает ножом кучу крема, перед тем как снова строить из себя великого кондитера. Смотри, смотри, чувак. Готовься с детства, что однажды тебе может встретиться именно такая.
Эмма Китчен — кулинарный блогер, идеальная хозяйка, с уборщицей за кадром, идеальная мать, которая не дает ребенку сладости. Хотя сейчас выключится камера и мы обязательно съедим то, что она сейчас тут намазала.
Эмма правда хорошая мама, но предпочитает не показывать все методы своего воспитания и снимает Макса только со спины. Не показывает как психует и плачет, когда у нее горят сырники, а она хотела разбудить нас красивым завтраком. Как волнуется и не спит, когда Макс болеет. Как включает ему мультики, чтобы отдохнуть, когда он везде суется и сводит ее с ума. Как засовывает в рот конфету, чтобы не плакал. Зато в блоге — она эталон правильного воспитания. Здесь все по-прежнему: ноль искренности, зато людям нравится и реклама капает. Новая страница не так популярна — всего восемьсот тысяч, но Эмма и этому рада. Тем более, на этот раз в городе ее узнают. Звезда снова сияет.
Мы переехали в дом побольше, но тоже в лесу. В старом тесно и остались неприятные воспоминания, которые постоянно всплывали в голове. От прежней жизни почти ничего не осталось, только некоторые люди рядом. Я отошел от дел, когда пацанов выпустили. Их энтузиазм тоже поубавился. Пока эта заваруха крутилась, Салимовы при поддержке официальных структур заняли выгодные точки и расползлись на официальных, законных условиях. Отсиделись, пока мы бодались с чеченами и оказались в плюсе. Вот что значит дружба с ментами. Теперь отвоевывать нужно было еще больше. Только, к счастью, на этот раз желающих почти не было. И наши тоже расползлись, кто куда. Я стал развивать базу, как и советовала Эмма. Я и раньше об этом думал. Парни помогали: Бубен, Лютый, Миха, Гриня, гребаный предатель Виталик. Однажды, по пьяни, мужики пизданули, что знают, что это моя блогерша навела облаву, но претензий особо не было. Хер знает… Может, тоже поняли, что могли не вывезти, когда встретились нос к носу с гордым чеченским народом. Лично мне было страшно. Хотя стыдно в этом признаваться.
База поделилась на части. В одной запустили производство пластиковых окон и натяжных потолков, другую разделили под склады и мелкие цеха и сдали в аренду. Часть пиздюков остались рабочими и стали трудиться легально. Кто-то остался на улице, кто-то сел, кто-то до сих пор гоняет мелких сошек. Те, кто постарше тоже пробовали себя в качестве бизнесменов. Не все удачно, но в целом — держатся. Ушла эпоха. Бешеные времена сейчас вспоминаются с легкой ностальгией.
Зато пришло спокойствие. Если можно так назвать жизнь в нашей итальянской семейке. Максу всего три, а он уже пытается навести свои порядки и заставить нас жить по своим правилам. Без истерик и капризов, твердым картавым словом и уверенными жестами. Эмма говорит, что однажды уйдет от нас, но мы знаем, что никуда она от нас не денется. Особенно на шестом месяце беременности. Еще один мальчик и еще одна личная драма Эммы. Она очень хотела дочь. Наряжать, заплетать косички и сплетничать. Но видимо, ее судьба — бороться со сложным характером одного из Бойцовых.
Вижу, что новый выпуск уже отснят. Эмма ковыряет ложкой в готовом пироге и жует свой поддельный шедевр. Подхожу ближе, Макс тут же слезает с рук, забирается на высокий стул и начинает выбирать из коржа клубнику.
— Устала? — я целую ее в губы.
— Ага, — кивает Эмма, — Как каракатица неповоротливая… Еще и отеки…
— Ты красивая, — говорю мягко, разминаю пальцами ее шею, — Я поеду, вернусь часов в девять.
— А сколько сейчас? — она напрягается.
— Почти четыре.
— Посиди еще пол часика, — Эмма строит милые глазки.
— Зачем?
— Ну так надо… — отвечает загадочно.
Последний раз, когда было «так надо» случилось очередное неожиданное романтическое свидание, в стиле Инстаграма, а потом этот живот. А до этого неожиданный отпуск на Байкал, и впоследствии — Макс.
— Не пугай меня… — говорю подозрительно.
— А ты не пугайся! — Эмма подхватывает Макса и выходит с ним из-за стола, держа его за руку, — Я потом все разберу.
— Ну скажи, что это? — иду вслед за ними, — Эмма! Не все твои сюрпризы приятные!
На прошлой неделе на нашем участке появилась статуя, как в Лувре. До этого нужно было срочно заменить обои, потому что так диктует ее гормональное настроение. Если выяснится, что она беременна двойней, в принципе — нормально. Но если опять придет какой-нибудь мастер или репетитор китайского — я буду злиться и орать.
— Это сюрприз не для тебя, это сюрприз для Максима, — мадам Бойцова шикает на меня через плечо, — Я подумала, ты захочешь посмотреть.
— Хочу, — меня немного отпускает.
Не успеваем дойти до гостиной — раздается звонок в дверь, и мы всем семейством идем в коридор. К экрану домофона подхожу первым. За забором стоит девушка и тяжело держит в руке большую пластиковую коробку с решеткой. Нажимаю на кнопку, открывая ворота, и вздыхаю. Прекрасно! Эмма окончательно превращает наш дом в зверинец. У Макса уже есть кролик и морская свинка. А судя по переноске, сегодня к нам заезжает еще один зверек. Эмма отодвигает меня от двери, встречает девушку с клеткой, забирает ее, перебрасывается парой слов, широко улыбается и прощается, Макс скачет рядом, пытаясь высмотреть, что же там принесли. Я упираюсь плечом в стену, наблюдаю за тем, как Эмма ставит клетку на пол, отпирает дверцу, и голова Макса тут же лезет внутрь, а потом он счастливо кричит:
— Шабачка! Шабачка!
Клево. Я тоже сдержано улыбаюсь, видя как он радуется. Не знаю, как Эмма на это подписалась. Первое время в доме будут лужи и погрызанная мебель. Из клетки звучит звонкий лай. Совсем тонкий, щенячий. Макс пятится на четвереньках, немного пугаясь. А потом из переноски появляется он. Маленький, черный, с белым пятном на груди. В моей груди тут же сжимается комок. Стафф. Совсем крошка, только забрали от мамы. Я поднимаю глаза на Эмму, она внимательно смотрит, не на щенка, не на Макса, на меня. И сюрприз этот тоже для меня.
Я больше не планировал заводить собак. Никогда. После всего, что случилось. А этот так похож на Лорда, что к горлу опять подкатывает. Щенок выруливает из клетки, обнюхивает пространство, Макс внимательно за ним наблюдает. Эмма двигается ко мне, обнимает и укладывает голову на мое плечо.
— Случайно увидела объявление, — говорит тихо, — Это девочка.
— А со мной вообще будут когда-нибудь советоваться?— произношу с иронией.
— Брось… Столько времени прошло… Я же знаю, что ты хочешь. Пусть растет одновременно с детьми, чтобы точно поладили.
— Стаффы не агрессивны к детям, они воспринимают их как своих, как няньки. Для них вообще все члены семьи — это святое, — говорю с дрожью в голосе, — Но хозяин будет один.
— Тот, кто кормит, или собака сама выбирает?
— Сама выбирает, — неотрывно смотрю, как щенок тщательно обнюхивает Макса, потом несмело идет в сторону Эммы, тычется носом в ее босую ступню и двигается в мою сторону.
Он доходит до моих ног, приподнимает голову и смотрит снизу вверх — этими своими блестящими, доверчивыми глазами. Я опускаюсь на корточки, протягиваю ему руку, а он тянется и обнюхивает мои пальцы. Щенок садится и тюкается головой в мою ладонь, укладывая на нее свою мордочку. А у меня в горле всё тот же ком. Ни один мускул не дергается, но внутри будто что-то рушится. Провожу пальцем по блестящей черной шерсти, щенок лижет мне руку.
— О, да, Бойцов! У нас тут у всех один хозяин! — Эмма говорит с сарказмом.
— Папа, это моя шабачка! Моя! — Макс тут же хмурится.
— Твоя, твоя! — я поднимаю щенка на руки, прижимаю к груди, чувствую как он замирает под моей рукой.
Она. Имя пусть придумывает хозяин Макс. Внимательно ее рассматриваю и медленно плетусь в гостиную. На ходу целую Эмму в щеку, она опять смотрит на меня хитро.
— Ты же на базу собирался, — произносит с улыбкой.
— Завтра, — говорю бегло.
— У меня появилась конкурентка? — она хихикает.
— Нет, Эмма, ты же знаешь, что ты — вне конкуренции!
— И ты меня любишь? — спрашивает подозрительно.
— Конечно, люблю! Что за странные вопросы?
— И ты счастлив?
— Естественно, — я выпучиваю глаза, — Сейчас особенно!
— Это просто замечательно!
Эмма обвивает руками мою шею, целует в губы и прижимается ко мне максимально сильно. Насколько это позволяет ее живот и щенок на моих руках.
— А еще мы все живы и здоровы, — протягивает виновато.
— Что случилось? — сразу меняю тон, цежу сквозь зубы.
— Поцарапала твою машину, — испуганно хмурит брови.
— Сильно?
— Не сильно… Только бампер оторвался… — шепчет со смешным лицом.
Я тяжело вздыхаю, перехватываю щенка одной рукой, второй — прижимаю голову Эммы к своему лбу. Целую в нос. Смеюсь нервно. Макс тут же ревнует, влезает между нами, и теперь становится вообще тесно. Руки Эммы тут же съезжают с моей шеи, чтобы обнять маленького ревнивца. Стоим так недолго. И я реально понимаю, что ни в чем не соврал. Я люблю ее так же сильно. Возможно, даже сильнее, чем раньше.
И я правда счастлив.
Конец ️

----------