ЛАКИ

Марисса Стэпли

© 2021

Эта книга посвящается моей матери, Валери (1951–2020), которая научила меня быть смелой и стойкой. Но не тому, как мошенничать — это мне пришлось изучать самостоятельно.

Мир полон обмана. Но пусть это не ослепляет тебя перед лицом добродетели; многие люди стремятся к высоким идеалам, и повсюду жизнь полна героизма.

— Макс Эрманн, «Дезидерата»

Февраль 1982 года

НЬЮ-ЙОРК

Кто-то оставил младенца у ворот монастыря. И той ночью дежурить у дверей выпало Маргарет Джин. Остальные сёстры вставили беруши и не слышали воплей, пронзавших воздух. Но она всё равно лежала не шевелясь, надеясь, что кто-нибудь другой проснётся и избавит её от этой сцены. Сестра Франсин, например, — та, что обожала быть при деле. Или сестра Даниэль, у которой на всё находилось решение. Детский крик становился всё громче, а больше никто так и не просыпался.

Маргарет Джин коснулась золотого распятия на шее. Она пробыла в монастыре всего несколько месяцев — ещё проходила испытательный срок. На следующей неделе монахини должны были решить, принять ли её в свой орден. Сегодня впервые её оставили дежурить одну — проверка.

Она была никакой не католичкой. Метрику о крещении она подделала. Затея казалась ей блестящим мошенничеством — лучшим из всех, что она придумывала: прикинуться молодой женщиной, желающей посвятить жизнь церкви. Здесь её никто и в голову не придёт искать; она будет в безопасности. Только вот — от неё ждали святости. А святой она не была.

Плач не прекращался. На улице стоял мороз. Ребёнок мог умереть. Она заставила себя встать, накинуть кардиган и пойти по коридору с фонариком в руке.

Она навалилась на дверь, толкая её против ветра. На средней ступеньке лежал маленький свёрток. Розовые одеяльца. Крошечный кулачок — сжатый, дрожащий. Господи, только бы кто-нибудь другой разбирался с этим, обнаружила себя за молитвой Маргарет Джин. Эта привычка была такой же новой, как позаимствованная ряса, которую она надела сегодня. Ряса ощущалась как маскарадный костюм.

По тротуару к собору шёл мужчина. Он остановился у подножия лестницы, прислушался, а потом начал подниматься по ступенькам — Маргарет Джин стояла не двигаясь и наблюдала. Он опустился на колено. Что-то сказал младенцу, но из-за ветра и крика Маргарет Джин не расслышала. Он поднял ребёнка на руки, и девочка замолчала.

Маргарет Джин замерла, стараясь не шевелиться. Мужчина посмотрел на неё. Приложил руку к сердцу. — Сестра, — произнёс он. Ветер стих. Ряса упала вокруг её лица и плеч. Мужчина поднялся по ступеням с ребёнком на руках.

— Сестра, — повторил он.

Она кивнула. — Добрый вечер. — Мужчина был слишком красив — как Кэри Грант или Рок Хадсон. Она встречала таких мужчин, знала их с той близостью, которой у монахинь не полагалось знать. Локти его пиджака были потёрты, зато ботинки блестели, как зеркало. Волосы уложены на геле — почти не шевелились на ветру.

— Я Джон, — сказал он. — Простите, что мой ребёнок вас разбудил.

— Ваш ребёнок?

— Да. И — — здесь он возвёл глаза к небу — — слава Богу, я её нашёл. Моя жена, Глория, страдает от… ну, вы понимаете. Послеродовая хандра. — В его округлых гласных слышался лёгкий ирландский напев. — Сегодня вечером я ушёл на работу, а вернулся — она была сама не своя. Говорит, оставила ребёнка где-то. В какой-то церкви. Я всю ночь ходил по городу, пытался найти в какой. И вот она, слава Богу.

— Почему вы не позвонили в полицию?

— И упечь собственную жену за решётку? — Он смотрел ей в глаза, что-то в них ища. Она знала, что не найдёт. — Вместо этого я молился. О чуде. Вот оно! Я нашёл своего ребёнка. Теперь вы можете вернуться в постель, сестра.

Маргарет Джин посмотрела на малышку. — Вашей жене нужна помощь, — сказала она.

— Конечно. Обещаю, она её получит. Но моя жена заслуживает ещё одного шанса. Разве все дети Божьи не заслуживают ещё одного шанса, сестра?

То, как он с ней разговаривал, — будто знал её, будто знал всё о вторых шансах, которых она заслуживала или нет. Волна сострадания к нему накатила на неё так же стремительно, как грузовик с хлебом, теперь громыхавший по улице, — тот только начинал свой утренний развоз.

— Я надеюсь, — начала она, пытаясь подобрать нужные слова, — что вы и ваша семья будете благословлены удачей.

Мужчина смотрел на золотое распятие у неё на шее. — Нам бы не помешала небольшая помощь, — сказал он. — Я мог бы продать это золото. Вы не могли бы отдать его мне, сестра…?

— Маргарет Джин, — подсказала она.

— Чтобы купить продукты, — продолжил он. — И смесь, поскольку жена в таком состоянии, что молоко у неё пропало.

Ожерелье было всего лишь реквизитом. Настоящее золото, но реквизит. Она сняла его и повесила на ребёнка. — Четырнадцать карат. — Делать добро было приятно, поняла она. Отдавать, а не брать.

Она заглянула в личико малышки.

— Как её зовут?

Короткая пауза, но — Лучана, — сказал он. — Мы назвали её в честь моей матери.

Маргарет Джин решила ему верить. Она положила пальцы на лоб Лучане и осенила её крестным знамением — так же, как несколькими часами ранее это сделал священник на Пепельную среду. — Грехи твои прощены, — произнесла она, поднимая взгляд на мужчину.

Беда в том, чтобы читать Библию слишком часто, день за днём, как того требовало послушание начинающей монахини, состоит в том, что начинаешь верить: чудеса могут случиться где угодно. Даже в Квинсе. Маргарет Джин воображала, что и вправду благословила ребёнка и мужчину. Что она их защищает и когда-нибудь снова увидит обоих. Что она поступила правильно.

Она задвинула засов за собой и вернулась в свою монастырскую келью, где молилась о малышке и о мужчине, молила, чтобы на них снизошло благословение, чтобы им повезло.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Лучана Армстронг стояла в туалете заправки на границе Айдахо с Невадой. На ней была белая блузка, тёмно-синий блейзер, юбка в тон и туфли на невысоком каблуке. Волосы — в аккуратном пучке. — Прощай, Алейна, — сказала она своему отражению — и попыталась не обращать внимания на грусть. Она была уверена, что Алейна задержится надолго.

Она сняла одежду и запихала её в сумку. Потом достала мини-платье и шпильки. Влезла в платье, разгладила золотистый бисер на ткани, ощутила укол тоски, когда ладони скользнули по плоскому животу, встряхнула волосами. В зеркале отразилась незнакомка.

— Привет, Лаки, — сказала она.

В магазине при заправке она прошлась по рядам. Мужчина, покупавший сигареты, присвистнул ей вслед, пока она пыталась выбрать между сырными чипсами и крендельками. Она взяла и то, и другое и подошла к кассе, скользя взглядом по газетным заголовкам: ДЕНЬ РАСПЛАТЫ НА УОЛЛ-СТРИТ; АНАЛИТИКИ ПРОГНОЗИРУЮТ: КРАХ РЫНКА 2008 ГОДА СТАНЕТ ХУДШИМ В ИСТОРИИ. Потом её взгляд зацепился за картонную стойку у прилавка: МУЛЬТИМИЛЛИОННАЯ ЛОТЕРЕЯ, — гласила надпись. Читая её, она снова стала десятилетней девочкой, несущейся по шоссе I-90 — куда, неизвестно, — рядом с отцом. «Ты самая везучая девочка в мире», — говорил он ей всегда. И всегда покупал лотерейный билет на таких вот заправках-остановках. «Мы никогда не выиграем, но надеяться можно», — говорил он часто. «Лотерея — величайшее мошенничество всех времён, малышка. Доказывает, что наше правительство такое же, как мы: дурачит людей, заставляя верить, что любая мечта сбыться может». Когда он говорил такое, Лаки легче было мириться с тем, кто они такие и что делают.

Она дошла до кассы. Повинуясь порыву, Лаки схватила лотерейный бланк и вписала свои числа — те самые, которые использовала в детстве просто ради забавы: одиннадцать — потому что именно столько ей было, когда она придумала счастливые числа. Восемнадцать — потому что этого возраста она не могла дождаться, думая, что взрослость принесёт в её жизнь какое-то волшебство. Сорок два — потому что столько было папе, когда она придумала эти числа. Девяносто пять — потому что это было шоссе, по которому они тогда ехали. И семьдесят семь — просто так.

Она протянула бланк кассиру. Тот распечатал билет и вернул ей. — Подпишите его, — сказал он. — Люди забывают, потом билет крадут или теряют. На этот раз джекпот большой — триста девяносто миллионов.

— У меня больше шансов дважды попасть под молнию, чем выиграть этот джекпот, — сказала Лаки. — Это просто мечта, не больше. — Потом повернулась, опустила голову, проходя мимо камер видеонаблюдения, и вышла на парковку. Убрала билет в кошелёк и представила себя в пляжном домике на Доминике — как она иногда достаёт билет и вспоминает папу, до того как он угодил в тюрьму.

На улице её бойфренд Кэри уже закончил заправлять их серебристую «Ауди». Увидел её, ухмыльнулся и беззвучно произнёс: «Чертовски хороша». Она послала ему воздушный поцелуй и пошла к машине, покачивая бёдрами. Но её заставил обернуться какой-то голос.

— Не найдётся мелочи?

У бетонной стены заправки сидела женщина с табличкой: БЕЗ РАБОТЫ, БЕЗ ДЕНЕГ, ЛЮБАЯ ПОМОЩЬ ЦЕННА. Лаки открыла кошелёк. Выгребла несколько сотен, потом остановилась и вытащила блузку, юбку, блейзер и туфли из сумки.

— Возьмите, — сказала Лаки.

— Где я буду это носить?

— Продайте в комиссионке. Или… — Лаки наклонилась. — Наденьте, чтобы притвориться кем-то другим.

Женщина непонимающе заморгала. — Что?

— Неважно. Просто… берегите себя, хорошо?

Кэри ухмылялся, пока она шла к нему. Она села в машину, он взял её за подбородок, повернул к себе, поцеловал в губы. — Ты чертовски хороша, миссис… как мы записались в гостинице — Андерсон? По-моему, здорово, что ты зашла туда деловой банкиршей, а вышла той девчонкой, которую я знал раньше. Ты больше так не одеваешься. Мне нравится. И теперь я понимаю, почему тебе так хотелось в Вегас. — Он отпустил её, и она почувствовала, как между ними что-то сдвинулось. — Но смешно, что ты вечно думаешь, будто можно, не знаю, искупить себя или что-то в этом духе — раздавая деньги таким вот. Скоро ты перестанешь в этом нуждаться. Скоро забудешь об этом совсем.

Её вдруг кольнуло раздражение. — Таким вот? А я не пытаюсь себя искупать. Я пытаюсь помочь людям, которым нужна помощь.

— Зачем?

За окном женщина подняла руку в прощальном жесте, но Лаки отвела взгляд.

— Компенсировать украденное деньги, разыгрывая Робин Гуда? — продолжал Кэри. — Грабить богатых, раздавать бедным? Мило, наверное. — Он завёл машину и вырулил со стоянки. — Но это никогда не сработает. Мы такие, какие есть, Лаки. — Он умел бить прямо по болезненным тайникам в чужой душе. И не впервые за последнее время она ощутила щемящее беспокойство по этому поводу. Они уезжали вместе на отдалённый остров. Только они двое. Оттуда уже нельзя будет уехать.

Кэри вырулил на шоссе и прибавил звук магнитолы. В машину ворвался грохочущий техно-ритм. Он мельком взглянул на неё и улыбнулся, она улыбнулась в ответ.

— Это будет весело, — сказала она ему, надеясь убедить обоих сразу.

— Конечно. Будет. Нам нужно немного веселья. Во весь опор, да?

Она открыла пакет с крендельками и наклонила в его сторону. Просто обычная пара на обычной автомобильной прогулке, бояться нечего. — Как ты думаешь, какой будет жизнь на Доминике? Где мы будем жить? — Когда-то, в самом начале их знакомства, это была игра — мечтать о жизни, которую они построят, конструировать будущее в уме. Обдумывать новое воплощение их жизни они толком не успели — слишком спешно уезжали. — На берегу океана, очевидно — но, как думаешь, с бассейном или без?

— Мм? — Кэри запустил руку в пакет, захватил горсть крендельков, потом снова бросил взгляд в зеркало заднего вида.

— Без бассейна, — решила Лаки. — Зачем он нужен, если есть океан? И заведём собаку — из приюта, как Бетти, и будем каждый день ходить с ней гулять по пляжу. — Слова иссякли, как только она упомянула Бетти. Объявления о пропавшей собаке всё ещё висели на столбах в их бойском районе. Потеря Бетти была ещё одной болью в её пустом теле.

— Как ты думаешь, её кто-нибудь нашёл? — спросила Лаки. — Кто-нибудь хороший?

Кэри посмотрел на неё — перед тем как снова перевести взгляд на шоссе.

— Кто нашёл?

— Бетти. — У неё встал ком в горле.

— Конечно. Держу пари, о ней сейчас хорошо заботятся. Не беспокойся о ней. Бетти устроится. — Кэри убрал одну руку с руля и взял руку Лаки. — Знаю, это тяжело. Но всё будет хорошо. — Его ладонь была влажной. Он боялся, она чувствовала.

Она тоже. Что правда, то правда.

Сентябрь 1992 года

АДИРОНДАК, НЬЮ-ЙОРК

Лаки работала вместе с отцом, а значит — колесила по стране столько, сколько себя помнила. Ей было всего десять — но на все тридцать, как говорил папа. Она многое повидала. Знала кое-что о жизни.

Например, Лаки уже знала: деньги сами не приходят — за ними надо гнаться. Что нередко изматывает. «Одним приходится работать усерднее других», — говорил отец. «Но ты своё имя носишь по праву. Когда речь о деньгах, ты везучее большинства. Только везение надо оттачивать. Следить, чтобы оно не уходило. Это будет нелёгкая работа».

Впервые в жизни у них предстоял настоящий отпуск. Недавно им крупно повезло, и отец чувствовал себя при деньгах. Он вёз её в фешенебельный отель в Адирондаке. «Никакой работы целую неделю. Только чтение, отдых, плавание, что душе угодно».

Лаки прижалась лицом к автомобильному стеклу, потом тронула золотое распятие, которое всегда носила на шее. Оно было её с самого младенчества — подарок давно потерявшейся матери, одна из немногих вещей, которые она брала с собой в дорогу, единственное, что было по-настоящему её.

Лаки сидела на заднем сиденье, окружённая книгами, «позаимствованными» из библиотеки в предыдущем городе. Красть библиотечные книги было мучительнее почти всего остального, но папа говорил, что это государство платит за книги — а государство им должно. К тому же книги были нужны для учёбы: папа учил её дома, «дорожная школа», как он это называл.

Они промчались мимо знака: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В НЬЮ-ЙОРК, ШТАТ ЭМПАЙР. — Постой, здесь ведь я и родилась? Где-то здесь?

— Ты родилась в Нью-Йорке, — сказал отец. — Не здесь, в горах.

— Но откуда-то отсюда моя мать, правда? Откуда-то из этих мест? Ты же говорил, что Глория Деверо отсюда?

— Я говорил?

Лаки отложила книгу, которую читала, — «Элегантная вселенная». Она не знала, что другие десятилетние дети читают «Страшилки», а не книги о теории струн. Она вообще не знала других десятилетних детей. — Да. Говорил. Ты как-то вернулся поздно с покерной игры, и я спросила, откуда Глория, и ты сказал — «Адирондак».

— Не надо задавать мне вопросы, когда я выпил лишнего, — а после той покерной игры я, скорее всего, именно так и было. Слушай, о чём та книжка, что ты читаешь?

— Расскажи мне о матери, — настаивала Лаки. — Расскажи о Глории.

— Мне нужно следить за дорогой. — Это была ложь: отец мог бы вести машину на шоссе с закрытыми глазами.

— Ну пожалуйста, — сказала Лаки. — Расскажи хоть что-нибудь маленькое.

«Я однажды вернулся домой после того, как купил тебе смесь, а её — пшик — и след простыл» — вот всё, что отец когда-либо говорил об уходе матери. Он подавал это как нечто окончательное, будто мать Лаки исчезла бесследно — но она же должна была где-то существовать, разве нет?

Когда Лаки вот так заводилась и начинала выпытывать подробности, реакция отца почти никогда не была хорошей. Иногда он злился и говорил, чтобы она перестала бередить старые раны. Иногда говорил, что это жестоко — поднимать то, от чего ему так больно. Но изредка сдавался и бросал ей крошку.

— Почему это ожерелье было так ей дорого? Почему она оставила его мне? Если ей было не нужно никакого дела до меня — зачем вообще что-то оставлять?

Лаки думала, что он промолчит. Но потом: — Она ходила в приход Святой Моники, — нехотя позволил себе отец. — То ожерелье подарила ей монахиня, жившая там.

— Приход? — повторила Лаки.

— Ну, типа церковь.

Лаки никогда не бывала в церкви. — Что там происходит? — спросила она. — В церкви?

Ещё молчание. Потом: — Много разговоров о том, что значит быть хорошим человеком. О том, что Бог может сделать с тобой, если ты плохой. Куда он может тебя отправить. О преисподней.

— Понятно. — Лаки нахмурилась. Об аде она слышала, но особо не задумывалась. Люди иногда говорили отцу, чтобы он убирался в ад.

Она коснулась ожерелья и снова посмотрела в окно на бархатистые Адирондакские горы, постепенно обретавшие очертания. Какой бы мало она ни знала о религии, о том, что делает человека хорошим и что — плохим, она боялась, что они с отцом определённо плохие. Они лгали, они крали, они ускользали. Она прочла достаточно книг о героях и злодеях, чтобы понять, на чьей они стороне.

Она хотела задать ещё дюжину вопросов, но, пожалуй, на самом деле не хотела ответов. Она снова взялась за книгу, а отец нашёл на радио трансляцию матча «Янкис».

— Ещё часок, малышка. Сядь поудобнее и расслабься. Нас ждёт чудесная неделя.

В конце концов они подъехали к элегантному отелю, стоявшему на острове, соединённом с материком коротким мостом. Остров был окружён сверкающими водами озера Джордж.

— Здесь останавливался Никсон, — сказал отец, когда они приближались к «Сагамору». Последовала небольшая лекция, пересыпанная фактами. — Никсон сделал кое-что хорошее, — подытожил он, заруливая на круговую дорожку и останавливаясь перед величественным белым зданием. — Но это потонуло во всём плохом. Так обычно и бывает.

Лаки любовалась башенками, балконами и витражными окнами отеля, а потом сосредоточила внимание на людях, слонявшихся вокруг.

— Вот тебе и урок, и всё твоё чтение — считай, школа на сегодня сделана, малышка.

Лаки едва слышала его. Это было бы маловероятно, она понимала, — но она всё равно искала мать, вглядывалась в лица гостей и персонала. Теперь у неё была ещё одна подсказка: мать ходила в церковь. У неё была знакомая монахиня.

Подошёл парковщик. Она опустила стекло и высунула голову. Воздух был свежий. Неделя обещала быть чудесной. Лаки чувствовала это.

Наверху, в гостиничном номере — с большим окном, открывавшим вид на горы, озеро и территорию курорта, — отец поставил потрёпанный чемодан, облепленный наклейками из всех мест, где они побывали. Он плюхнулся на кровать у окна, не снимая блестящих туфель, заложил руки за голову, довольно вздохнул и закрыл глаза. Лаки положила свой маленький чемодан на вторую кровать, расстегнула его и принялась распаковываться. Вытащила жёлтый купальник и покосилась на отца.

— Можно мне в бассейн?

— Ты в отпуске, Лаки. Делай что хочешь, чёрт возьми.

— А вдруг детям моего возраста не разрешают быть в бассейне без взрослых?

Отец лежал с закрытыми глазами. — Тогда просто солги насчёт возраста, — сказал он.

На улице Лаки некоторое время бродила по территории отеля. Обошла стороной шумный бассейн и спустилась к берегу озера — но едва вошла в воду поплавать, спасатель свистнул и закричал: — Здесь нельзя плавать!

Лаки обернулась и прищурилась. — Почему нет?

Спасатель указал вдоль берега на небольшой участок, размеченный буйками. — Зона для купания там!

Лаки направилась к зоне для купания. Там было людно. Она постояла у воды минуту, разглядывая копошащуюся массу тел, кричащих взрослых и визжащих детей. Потом повернулась и пошла обратно к бассейну. Там она уселась на краю, свесив ноги в воду, в самый тихий уголок, какой нашла — а он был совсем не тихим, — и стала наблюдать за детьми: кто плавал, кто плескался, кто плевался водой, кто кого топил. Она заметила мальчика, который подплыл к бортику и ухватился за бетон, зажмурившись, застыв в блаженстве. В воде под ним расплылось желтоватое облако, и она отвела взгляд с отвращением.

Потом рядом кто-то сел. Девочка примерно её возраста, с каштановыми волосами — такими же гладкими и блестящими, какими у Лаки были жёсткими и похожими на спирали. Девочка тоже спустила ноги в воду, и Лаки посмотрела вниз. На пальце у неё было колечко, сверкнувшее на солнце.

— Разве не нелепо? — сказала она.

Лаки опешила. — Да, — сумела ответить она, желая согласиться, что бы это ни значило.

— Ну то есть — вот оно, целое прекрасное озеро, а от нас ждут, что мы будем плавать вот там. — Она указала на пляж и крошечную зону для купания, потом обернулась к Лаки и к бассейну. — Или вот здесь. Нет уж, спасибо.

Лаки попыталась оценить девочку, но оценивать ровесников она не умела. У неё было ощущение, что то, что видишь, — то и есть. — Да, — сказала она. — Нет уж, спасибо. Вон тот мальчик, по-моему, только что написал.

Девочка расхохоталась и вытащила ноги из воды. — Фу-у!

Лаки тоже вытащила ноги и обхватила колени руками.

— Хочешь прогуляться? — сказала девочка. — За поворотом спасатель не видит, там можно нормально поплавать. — Она встала, и Лаки тут же вскочила следом. — Я Стеф, кстати.

Лаки обожала это имя — оно было в её списке любимых. — Я Андреа, — сказала она — имя, которое они с отцом условились использовать в этой поездке. — Все зовут меня Энди. — Это она придумала на ходу и обрадовалась, потому что Стеф улыбнулась.

— Энди. Мне нравится, — сказала она. — Пойдём.

Они со Стеф гуляли, пока солнце не начало садиться за воду и горы не сменили серо-зелёный цвет на лиловато-синий. — Мама будет волноваться, — сказала Стеф наконец. — Мне пора возвращаться.

— Да, мой папа тоже, — сказала Лаки, хотя, скорее всего, это было неправдой.

— Вы только вдвоём с папой?

Лаки кивнула.

— Мы тоже только вдвоём с мамой, — сказала Стеф. Она начала было вставать, но снова плюхнулась на песок, и Лаки ждала, что будет дальше. Небо над ними наливалось густой синевой.

— Папа умер, — сказала Стеф.

— Мне очень жаль.

— Спасибо. Я скучаю по нему.

— Как он умер?

— Сердечный приступ. Он был очень здоров, но, наверное, слишком много работал и нервничал. Мама всегда говорит: не работал бы он так надрываясь — был бы жив. Она плачет из-за денег, которые у нас есть. Отдаёт их на благотворительность, говорит — лучше бы мы были бедные, а он живой. А иногда я забываю, что он умер, и начинаю его искать. Извини. Наверное, ты не понимаешь.

— Понимаю, — сказала Лаки. И добавила свою ложь, как серёжку к серёжке. — Моя мама тоже умерла. — Выдуманная история легко слетела с губ. Она даже не почувствовала себя виноватой — так сильно ей этого хотелось. Когда она замолчала, Стеф взяла её за руку и сжала. Солнце почти зашло. На небе мигнула и утвердилась звезда. Лаки сжала руку Стеф в ответ; по щеке скользнула слеза. Она плакала не от горя и не о матери. Впервые в жизни она плакала от счастья. Она завела друга.

— Ладно, давай разберёмся, — сказал отец на следующий вечер. — Я по-прежнему Вирджил, а ты — Энди для краткости. Мы из Лансинга. Приехали в конце лета побаловать себя. Заехали через Торонто ради удовольствия, поднялись на Си-эн тауэр. Твоя мать умерла в прошлом году. Редкое заболевание крови. Блестяще, Лаки. Правда.

— Я не старалась быть блестящей. Просто рассказала тебе на случай, если ты с ней поговоришь. Не хотела, чтобы ты испортил мою историю. Она моя по…

— Я сегодня болтал с её матерью. Зовут Дарла. Договорился, что мы все вчетвером поужинаем. Похоже, отпуск закончился, малышка. Теперь у нас работа. Эти люди при деньгах. Дарла была в теннисном браслете у бассейна, вообрази. При этом кольцо не снимает, но, спасибо тебе, я знаю, что она вдова. В общем, встречаемся через полчаса, и нам нужно кое-что ещё состыковать в нашей легенде. Скажем им, что ты тоже больна — той же редкой наследственной болезнью крови, что убила твою мать. Что я не могу оплатить лечение, что мы сюда приехали по твоему желанию, и я хотел его исполнить, потому что — ну, я просто не знаю, сколько тебе ещё осталось.

— Папа. Пожалуйста, неужели обязательно? Одной лжи мало?

Он укладывал галстук перед зеркалом, но теперь обернулся к ней, озадаченный.

— Мы здесь всего на неделю. Потом уедем, как всегда, и ты её больше никогда не увидишь. Она тебе не подруга. Это наша работа! Помни: сейчас у нас деньги есть, но удача переменчива. А деньги не вечны. Я потратил чёртову уйму на эту неделю.

Лаки поникла. — Ты же сам сказал — это отпуск! Сказал, что только отдыхаем!

Отец вздохнул и присел рядом с ней на кровать. — Когда возможность сама идёт в руки — надо брать, малышка. Иначе её возьмёт кто-то другой. Думал, я тебя этому научил. Нельзя расслабляться — ни в минуту веселья, особенно в минуту веселья. Давай, шевелись. Причешись и вытри лицо. Нас ждут внизу.

На следующее утро Лаки сидела у бассейна, опустив ноги в воду. Бетон скрёб бёдра. Стеф плюхнулась рядом, и Лаки повернулась, пытаясь запомнить её — чтобы никогда не забыть. Волосы Стеф рассыпались по плечам. Веснушки на носу, кривоватая ухмылка — но сейчас она не улыбалась.

— На следующей неделе школа, — уныло сказала Стеф, опуская ноги в воду рядом с Лаки. — Лето почти кончилось. Не верю.

Лаки искала ответ, но Стеф вдруг что-то вспомнила и смутилась. — Прости. Тебе же не в школу. Тебя учат дома. Потому что ты…

В ту минуту Лаки почувствовала это по-настоящему: больна. Ей было плохо — от мысли о том, что она притворяется больной перед человеком, которого должна воспринимать как «жертву», а хочет называть подругой. Настоящей. Ей было плохо по всему телу — словно у неё и вправду была та редкая болезнь крови, которой болела якобы погибшая мать, которую она на самом деле никогда не встречала.

— Я не больна, — сказала Лаки. Слова жгли горло. Неужели она и вправду собиралась предать отца, нарушить его версию? Им придётся уехать из отеля. Немедленно. Она никогда больше не увидит Стеф. Но всё равно. Скоро она в любом случае её не увидит — и, что хуже, её предполагаемая подруга запомнит Лаки, запомнит это — на всю оставшуюся жизнь.

— Папа просто так говорит, — продолжала Лаки, уставившись прямо в солнце, желая, чтобы оно выжгло ей глаза. — Я не больна. Я здорова. Со мной всё хорошо.

Стеф повернулась. Протянула руку и положила поверх руки Лаки. — Правда? — спросила она.

— Правда, — ответила Лаки.

Стеф на мгновение задумалась. Потом сказала: — Всё в порядке.

— Нет, — сказала Лаки, и теперь она плакала. — Не в порядке.

— Понимаю. Ты хочешь притвориться, что здорова, — тогда и будешь здорова. Я слышала, как мама говорила по телефону с банком. Это должно быть сюрпризом, но она собирается дать твоему папе деньги на процедуры. Ты поправишься. Разве не здорово?

У Лаки потемнело в глазах. — Твоей маме не стоит этого делать…

— Ах, Энди. Всё хорошо, у нас много денег. Ты сможешь ходить в школу. Может быть. — Лаки почувствовала, как слёзы текут по щекам к подбородку — кап, кап — на ключицы. — Может быть, вы переедете поближе ко мне, в Бельвью, и мы будем жить рядом. Я знаю, маме бы это понравилось. Ей очень хочется снова увидеть твоего папу. И мы будем ходить в одну школу, и всё будет просто идеально. А может быть… — она уже держала Лаки за руку, — наши родители поженятся. И мы станем сёстрами. Ну же, представь себе!

Лаки отвела взгляд от солнца, поморгала до тех пор, пока мир не вернулся к резкости, уставилась в воду бассейна — на их ноги под ней, рядом, бок о бок. Стеф тоже надела ей колечко на палец; их одинаковые кольца поблёскивали в волнах. Ноги-сёстры.

— Кто знает, — сказала Лаки, отнимая руку от руки Стеф, чтобы растереть щёки до сухости. Но Стеф подняла руку и снова поймала её.

— Я знаю, — сказала она. — Знаю, что у тебя всё будет хорошо. Однажды всё будет так, словно эта редкая болезнь просто… исчезла.

— Да, однажды, — сказала Лаки. — Именно так всё и будет.

ГЛАВА ВТОРАЯ

В глубине «Белладжо» Лаки нашла взглядом Кэри — тот стоял, прислонившись к дальней стойке бара, и наблюдал. Она подмигнула ему, потом снова посмотрела на свои карты. Соперник слева от неё — парень настолько юный, что у него на подбородке были прыщи — сделал ставку в игре в техасский холдем.

— Двести.

Она притворилась, что напряжённо думает. Звуки казино поднимались вокруг: музыка, звон стекла, смех, чей-то возглас.

— Я повышаю до трёхсот, — ответила она. Прыщавый едва сдержал смешок.

— Мэм, это незаконное повышение, — сказал крупье. — Ставку нужно удвоить.

— Правда? Ну, тогда удваиваю.

— Четыреста, мэм?

— Именно.

Крупье обратился к невзрачному мужчине средних лет справа от Лаки. Тот был в обручальном кольце, но пялился на неё с самого начала и не скрывал этого. Он тоже повысил, потом попытался заглянуть в вырез её платья. Лаки притворялась, что слишком недалека, чтобы заметить. Четвёртый игрок — мужчина в мешковатом пиджаке — спасовал. Прыщавый тоже.

— Я тоже пасую, наверное, — сказала Лаки, перебрасывая рыжие кудри через плечо. Она чувствовала на себе взгляд Кэри с другого конца зала. Позволила себе снова встретиться с ним глазами; уголок рта приподнялся в тайной улыбке. Получив новые карты, она прижала их к декольте, загородив обзор соседу. Кэри засмеялся. Это было хорошо. Она надеялась, что он тоже так чувствует. Ради этого она и хотела сюда приехать: чтобы оба нашли дорогу друг к другу до отъезда.

— Мэм? Карты на стол, пожалуйста.

— Ах, простите. Забыла и это правило. — Лаки положила карты на стол и улыбнулась мужчине.

Мужчина в мешковатом пиджаке сделал колл до флопа. За последний час он повышал лишь однажды. Это означало, что у него крупная карта — впрочем, это ничего не меняло. Когда подошла её очередь, она повысила до шестисот, кивнув с таким видом, будто гордилась тем, что наконец разобралась в правилах.

— Двадцать пять сотен, — сказал прыщавый.

Мужчина средних лет уравнял ставку прыщавого, и мужчина в мешковатом пиджаке тоже.

— Я иду ва-банк, — сказала Лаки, поглядывая на Кэри. Но он разговаривал с каким-то мужчиной у стойки, склонившись к нему, с напряжённым выражением лица. Укол страха, шёпот в ухо.Кто это?

— Простите? Алло? — Прыщавый наклонился, сощурился. — Вы блефуете?

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, сложив руки перед собой. — Не могу же я вам это сказать.

Он пожал плечами. — Пас, — сказал он. Двое других тоже спасовали.

Крупье кивнул Лаки и подвинул к ней фишки — на девять тысяч долларов. Банк был её. Кэри снова стоял один, прислонившись к стойке и глядя вдаль.

— Ладно, — сказал прыщавый. — Покажите ваших тузов, если вы не блефовали.

— Я же не говорила, что не блефую. — Лаки встала, перевернув карты. Карты были ужасные: пятёрка пик, десятка бубей. Она посмотрела на свой выигрыш, потом половину подвинула крупье в качестве чаевых — тот заморгал от изумления — а остаток — прыщавому. — Удачи. Было здорово. Спасибо всем. — Игроки смотрели, ошарашенные, пока она поворачивалась и направлялась к бару.

— Эй, надо было оставить фишки себе, — сказал Кэри, когда она подошла. — Ты, похоже, много выиграла.

— Зачем? Завтра уезжаем. На нашем счёте на Доминике денег хватает. Пришлось бы показывать удостоверение личности, чтобы обналичить. К тому же это было ради удовольствия. Видела бы ты их лица! Оно того стоило.

Выражение его лица было трудно прочитать. Это, осознала она с неприятным чувством, было его покерное лицо.

— Ты в порядке? — сказала она. — Кто это был с тобой?

— А, просто какой-то парень спрашивал, где туалет, — сказал Кэри. Он шагнул ближе. Теперь он смотрел на неё так, как смотрел при первой встрече, когда его взгляд заставлял её чувствовать себя одним из чудес света. — Я так тебя люблю, ты знаешь? Ты всё превращаешь в праздник. Пойдём. — Он потянул её к стойке. — Ты права. Мы богаты. И нам нужно это отметить. Бутылку Dom 85-го, пожалуйста, — сказал он бармену.

— Кэри, нет, уже поздно, а у нас ранний рейс…

— Значит, не будем ложиться, — засмеялся Кэри. — Ты же сама говорила, что хочешь провести лучший вечер в жизни перед отъездом, а ночь ещё молода. — Он потянулся к бутылке, а она потянулась к нему.

— Я просто имела в виду, что мы не успеем её допить. Надо так рано вставать, чтобы добраться до аэропорта. Я думала, мы просто вернёмся в номер и… — Она поцеловала его, и он отвлёкся от бара.

— У нас будет время на это, Лу. Завтра мы сбегаем. А сегодня — праздник. Как в последний вечер на земле. — Он ещё раз поцеловал её в губы. Когда бармен хлопнул пробкой, Кэри сказал ей: — Повторяй за мной: я хочу кутить всю ночь.

Она приняла свой бокал. — Я хочу кутить.

— Всю ночь.

— Всю ночь, — послушно повторила она.

Он подхватил бутылку и зашагал через казино. Они достигли выхода, охранник крикнул: — Эй, с бутылкой нельзя! — но Кэри, не сбавляя шага, сунул ему сотенную. Лаки сняла шпильки и несла их в руке, бегом догоняя его у лифтов.

Он достал из кармана карточку с надписью ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА. Войдя в лифт, воспользовался ею, чтобы попасть на закрытый этаж.

— Где ты это… А, ладно.

— Правильно, детка. Тебе знать не обязательно.

Он взял её за руку, когда двери лифта открылись, потащил по коридору к двери. За ней оказалась крыша с захватывающим видом на город внизу.

Кэри подошёл к краю и раскинул руки — в одной бутылка, в другой бокал.

Лаки осторожно потянула его назад, но он стоял как вкопанный. — Осторожнее, — сказала она.

Наконец он отступил от края, взял её в объятья.

— Ты готова провести незабываемый вечер со мной?

— Он уже довольно незабываемый. Я же всех переблефовала…

Он долил ей бокал. — Хочу, чтобы ты забыла обо всём остальном и просто была со мной. Влюбись в меня снова, Лаки. Скажи, что любишь меня — и будешь любить, что бы ни случилось.

— Конечно.

— Всегда? Что бы ни случилось?

— Кэри, что с тобой происходит?

— Ничего. Я в порядке. Просто… не могу поверить, что мы это делаем.

— Но мы это делаем. Пути назад нет.

Он поднял бокал и коснулся им её бокала. — Пути назад нет, — сказал он.

Они повернулись и встали лицом к горизонту. Далеко внизу огни Лас-Вегаса рассыпались по земле — как самоцветы из перевёрнутой шкатулки, блеск обрывался там, где город упирался в тёмный край пустыни. Она смотрела вниз и дышала глубоко; страх превращался в возбуждение. Что-то шевельнулось внутри — похожее на надежду, на ту надежду, которую хранит лотерейный билет перед тем, как ты проверяешь числа. Кэри взял её за руку и повёл вниз, в тёмную парящую вегасскую ночь, которая вдруг только начиналась.

Сентябрь 1992

ЧАПЕЛ-ПОНД, НЬЮ-ЙОРК

Всё было кончено. Лаки с отцом покинули отель «Сагамор» на день раньше обещанного — не попрощавшись ни со Стеф, ни с её матерью. Денежный перевод лежал в нагрудном кармане Джона. Лаки могла его видеть. Она уткнулась носом в «Элегантную вселенную», чтобы не смотреть на отца, чтобы притвориться, будто живёт в другом мире — а может, и вовсе в другой галактике. Они остановились у банка. Он зашёл внутрь, а когда вышел — в походке была лёгкость и в руке — пухлый конверт с наличными. Он запер конверт в бардачке.

— Нынче мы при деньгах, малышка, — сказал он.

Она не ответила.

— Ну же, брось. Всё ещё дуешься?

Молчание.

— Ладно. У меня есть кое-что, что тебя порадует.

Он ехал час, прежде чем свернул к обочине. За полосой деревьев мерцала вода.

— Вот, Чапел-Понд, — сказал он, когда они вышли из машины. Но это ни на какой пруд не было похоже. Скорее на озеро, окружённое скалами, усыпанными скалолазами. Лаки присмотрелась. Как можно быть настолько смелым? Скалолазы, похожие на муравьёв, ползли по плитам, пока соколы и ястребы ныряли и кружили вокруг.

— Здесь можно плавать, — сказал отец, возвращая её внимание к воде. — Холодная и чистая, и идеальная. И видишь? Никаких этих твоих поплавков.

— Буёв, — мрачно поправила Лаки — злясь на него и при этом признавая: он был прав. Здесь было идеально. Отец снимал рубашку, открывая поджарую фигуру. Женщины считали его красивым, как киноактёра. Мать Стеф думала так же — вот почему ему было так легко её очаровать и забрать её деньги.

— Сегодня наш класс здесь, — сказал отец. — Лучшего и желать не надо, Лучана. — Он редко называл её полным именем.

«Она едва ли будет скучать по деньгам», — бормотал он накануне вечером, когда они засыпали, — обращаясь к ней или к самому себе, она не понимала. «У отца Стефани были деньги, да и страховка на случай смерти немаленькая». Но дело было не в деньгах. Отец притворялся, что даёт матери Стеф кое-что настоящее: любовь. И без неё ей будет тяжело. Лаки это знала.

Он указал на скалолазов. — Некоторые из лучших мастеров в мире карабкались по этим плитам, — сказал он, черпая из запасов случайных знаний, более глубоких, чем сам ледниковый пруд. Эрудиция отца всегда изумляла Лаки. Даже сейчас, грустная и злая, она тянулась к нему, чтобы слушать.

— Здесь когда-то был пожар, — сказал отец. — Поэт описал его как «Дантов ад». Я где-то об этом читал. Огонь был такой сильный, что камни откалывались и падали в пруд. Представь себе. Шипели и парили, попадая в воду. Озеро огня.

Лаки смотрела на скалолазов и представляла пожар — столетия назад, — как эти прохладные на вид скалы превращались в лаву.

— А теперь посмотри, — говорил отец. — Снова в порядке. Как будто пожара не было. Мир такой. То, что важно в один момент, в следующий уже не важно. Всё, что рассыпается, в конечном счёте складывается снова. Всё проходит. Можешь быть уверена.

— Может, и мы могли бы стать такими, — сказала Лаки. — Может, изменились бы. Что, если бы мы внесли первый взнос за дом, немного осели, — на деньги, которые мама Стеф нам дала?

— Может быть, малышка.

Вода у песчаного берега была прозрачной, а в глубине — чёрной, как классная доска. У дальних берегов она была зеркальной, и Лаки знала, что хочет доплыть туда и сесть на камень, выступавший над поверхностью пруда, как высокий стол. Можно было бы греться на нём, как черепаха, и пытаться забыть.

— Готова? — спросил отец. Она кивнула и пошла следом, когда он помчался к берегу, мимо побелевшего скелета дерева, упавшего набок в песок. Она прыгнула в воду; та была холодной ровно так, как надо. Она плыла так, как хотела всю прошлую неделю в «Сагаморе». Плыла к камню, уходя под воду так надолго, как могла терпеть, потом всплывала и жадно хватала воздух перед тем, как снова нырнуть. Добравшись до камня, она обнаружила, что он круче, чем казалось издали. С упорством она подтянулась наверх, руки дрожали от усилия.

Отец уже ждал её там. Протянул руку в самый последний момент. — Молодец, Лаки, — сказал он. — Отличная работа. Я горжусь тобой.

— Не надо, — сказала она, внезапно снова сгорая от стыда. Она отвернулась от него, готовясь нырнуть обратно в воду и доплыть до берега, но он её удержал.

— Прости меня, — сказал он. — Знаю, тебе было нелегко отказаться от чего-то, чего ты по-настоящему хотела — ради нас. Мне жаль, что тебе было больно. Я бы хотел, чтобы мир был другим, но он не такой. Шансы против нас, и мы должны хватать то, что можем, когда можем — даже если это не всегда кажется правильным. Это был настоящий шанс, малышка. Такие деньги — значит, мы и правда можем погнаться за мечтами и не беспокоиться о мелочах какое-то время. И всё это — потому что ты пожертвовала собой ради этого. Вот почему я горжусь тобой — не потому что ты хорошая мошенница, а потому что сделала тяжёлое. Я люблю тебя, малышка.

Она слушала его, глядя вверх, наблюдая за скалолазом, достигавшим верха уступа. Взобравшись, тот встал у края и обозрел окрестности. Когда он смотрел вниз на пруд, что он видел? Просто обычных отца и дочь — вот что. Двух людей, которые вот-вот, наверное, доплывут до берега, сядут в машину и поедут домой — в обычный дом, к обычной жизни.

— Я делаю всё, что могу, один, — говорил отец.

— Папа, я знаю. Всё хорошо. — Она повернулась к нему.

— Ты всё, что у меня есть, знаешь ли.

— И ты всё, что у меня есть. Не грусти. Прости меня.

Он потянулся к ней, и они обнялись, и она старалась не думать о том, что это она извиняется перед ним. Почему-то всё всегда переворачивалось с ног на голову.

— Ты крепкая, Лаки. Справишься с чем угодно.

Он был прав: она была крепкой. Вечно стоять против неё судьба не может. А когда обстоятельства переменятся — она и вправду станет самой везучей девочкой в мире.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Лаки потянулась на огромной кровати, проводя руками по шёлковым простыням в поисках тёплой кожи Кэри. Она подняла подбородок, выгнула спину. — Доброе утро, родной…

Ответа не было.

Она открыла глаза. В кровати она была одна. В зеркале на стене отражалась она сама: спутанные и сбившиеся волосы. Вчерашняя тушь текла по лицу. Она не выглядела человеком, которому место в люксе «Белладжо»; она выглядела так, будто выползла из мусорного бака. Подступила тошнота. Вчера было слишком много шампанского.

— Кэри?

Тишина.

Они поставили будильники на четыре утра, чтобы к пяти быть в аэропорту. Разве нет? Лаки потёрла лоб, потом глаза. Когда они вернулись в отель после ночной прогулки, в холле был мужчина — тот самый, что разговаривал с Кэри у стойки в казино.

— Кто это? — пробормотала она. Кэри что-то сказал про знакомого? Если и сказал — в её подвыпившем состоянии всё казалось обычным.

— Иди наверх, — смутно помнила она его шёпот. — Прямо сейчас. И открывай дверь только мне. Собери сумки, потом закрой глаза на несколько минут. Я скоро вернусь, клянусь.

Она вырубилась на кровати, думая, что он разбудит её, когда вернётся.

Теперь сквозь щель между шторами лился солнечный свет. Часы на тумбочке показывали 10:23. Она должна была уже быть в самолёте. Где он?

— Алло?

Прислушалась к звуку душа: тишина.

Может, рейс задержали. Может, он пошёл за кофе и завтраком. Она прошла в гостиную. Его чемодан по-прежнему стоял у двери рядом с её. Она взяла телефон и набрала его номер. Прямо на голосовую почту.

В желудке снова всё перевернулось. Она прижала руку ко рту и побежала в ванную — едва успела. Что было в том шампанском? Неужели Кэри…

Нет. Он бы не стал. Не Кэри. Не с ней. Это просто похмелье.

В конце концов она поднялась с прохладного мраморного пола. Снова набрала его номер — всё ещё отключён. Она включила телевизор и переключила на новостной канал, чтобы уточнить время: теперь уже 10:45.

— …Дэвид Фергюсон и Алейна Кэденс, — произносил диктор, называя имена, под которыми они жили в Айдахо. — Разыскиваются в связи с мошенничеством и отмыванием денег. Действовали под видом бухгалтера и владельца ресторана, подозреваются в том, что успели перевести крупные суммы на зарубежные счета до бегства. Пенсионные накопления опустошены, жизни людей разрушены — а полиция сообщила о предполагаемых связях с организованной преступностью…

Она обернулась. На экране было её лицо. И лицо Кэри.

РАЗЫСКИВАЮТСЯ ЗА МОШЕННИЧЕСТВО, РАСТРАТУ, РЭКЕТ, гласила бегущая строка под их портретами.

Паника нарастала по мере того, как она слушала дикторов. На экране мелькали кадры из новостных фургонов у их дома в Бойсе. Она подошла ближе. Почему так много говорили о пенсионерах? Это была ложь. Это были только состоятельные люди, не пожилые. Именно так они с Кэри договорились. Именно этому учил её отец: грабить богатых, раздавать бедным — да, ладно, немного как Робин Гуд. Что плохого в том, чтобы брать у тех, кому и так намного больше, чем нужно? Ведущий на экране продолжал говорить, описывая всё не так. Лаки не делала тех вещей — по крайней мере, не всех. И уж точно не рэкет.

Кэри. Что ты наделал?

Лаки выключила телевизор. Подошла к сейфу и заглянула внутрь. Он не взял свой паспорт — а значит, у него был припасён другой псевдоним, другие документы, которых ей никогда не угадать. Это значило, что он планировал всё это месяцами — никогда не собирался бежать с ней на Доминику, всегда намеревался оставить её расплачиваться за всё в одиночку.

— Нет!

Её голос в пустой комнате звучал горько и одиноко. Она опустилась на кровать и закрыла лицо руками. Она была ничем не лучше всех тех жертв, которых отец учил её замечать на протяжении многих лет. Тех, кого легко было обмануть — потому что, если им предлагали любовь, или дружбу, или душещипательную историю, они добровольно слепли, выбирали доверие. «Слепое доверие движет миром, малышка», — говорил отец. «А когда оно идёт к тебе — хватай. Бери, что можно».

Судя по всему, Кэри дали тот же совет. И ей не следовало бы удивляться.

Тебе надо бежать, Лаки. Нельзя просто сидеть здесь и ждать, пока тебя поймают.

Она встала и подошла к чемодану, открыла его, порылась на дне, пока рука не нашла молнию на плоском кармане: внутри — коллекция фальшивых удостоверений, коробочка с краской для волос и ножницы.

Лотерейный билет тоже был там — тот, что она купила вчера, казалось, целую жизнь назад. Держа его на ладони, она на секунду ощутила пузырение надежды.А вдруг?

Но это была просто мечта. Из этого не выбраться. Она бросила билет на пол и пошла в ванную с краской и ножницами — принялась кромсать свои приметные рыжие кудри, заставляя разум пустеть, чтобы заполнить его сведениями, необходимыми для создания новой личности и нового бегства.

— Бонни Скиннер, — сказала она зеркалу. Имя было взято из подписи под статьёй в журналеGambling Insider — одном из тех, что лежали веером на баре, когда они с Кэри вчера заселились в номер. — Бонни, — повторила она, выходя в бар сверить выходные данные. Журнал выходил в Финиксе — откуда она теперь была родом. Бонни была внештатным автором, приехавшим сюда в захватывающую командировку, разительно отличавшуюся от её обычной жизни матери двоих детей.

Она смахнула остриженные кудри в наволочку и нанесла краску на оставшиеся пряди. После смывки тёмные волосы высохли в мелких колечках у головы — как у женщины постарше. То, что надо. Она прошлась по номеру, запихивая одежду в рюкзак и собирая всё нужное: купюры, мелочь, лотерейный билет, подобранный с пола. Убрала их в кошелёк, обшарила комнату в поисках оставшейся наличности. Паспорта и свой телефон она упаковала в наволочку с остриженными волосами и завязала её. Потом взяла рюкзак и двинулась к двери.

Никогда не оглядывайся , — говаривал отец, когда они покидали очередное место. Но она не смогла: обернулась, посмотрела. Разгром. Испачканные краской полотенца, разбитый стакан, пустые бутылки на полу. Она подумала о горничной, которой придётся всё это убирать — а может, и давать показания полиции, теряя рабочее время. Она вытащила несколько двадцатидолларовых и оставила их на подушке. Дверь захлопнулась — и Лаки исчезла.

Октябрь 1992

СЕВЕРНЫЙ ЛЕС МЭНА

— Время стричься, — сказал отец Лаки, разбудив её среди ночи. В руках у него были ножницы из их швейного набора — того самого, что, по его словам, принадлежал его матери: плетёный корпус с красными и белыми розами на поверхности.

— Что? — пробормотала Лаки, отворачивая лицо и зарываясь в затхло пахнущую подушку. Они останавливались в меблированных комнатах — в бревенчатой хибаре на краю Северного леса Мэна.

— Тебе нужно срезать волосы, — сказал он буднично. — И потом нам надо убираться отсюда. Давай вставай. — Она села и посмотрела на него. От него пахло виски и сигарным дымом. Сердце ухнуло вниз.

— Почему? Я думала, мы здесь задерживаемся.

— Да вот, оказывается, нет. Я подделал платёжное поручение за жильё, и чувствую, что скоро это всплывёт. И ещё… я сыграл в блэкджек сегодня вечером — не с теми людьми.

— Папа.

Его виноватое выражение лица было таким знакомым. — Проиграл остаток денег, и даже больше, — сказал он, будто она этого ещё не поняла. — Надо уходить, пока те, кому я должен, не явились.

— Я же говорила, не надо…

— А я говорил тебе, что выбора не было. Мне нужно было попытаться отыграть то, что мы потеряли после ограбления. Но не получилось.

Такова была горькая реальность для таких, как они: приходилось носить деньги при себе, банковский счёт — невозможно; а когда путешествуешь с наличными, надо решать: держать при себе или оставлять в комнате. Иногда ошибаешься в людях, иногда кто-то тебя раскусывает — и деньги пропадают. Или просто не везёт. Грабили их и раньше, но никогда — на столько. В основном потому, что столько у них раньше не было.

— Не хочу стричь волосы. Хочу просто спать!

— Не усложняй мне жизнь, — сказал он. — Мне самому не легче.

Она зажмурилась. — Нет, не так. Никто не просит тебя стричь волосы.

— Это просто волосы.

Мать бы поняла, что это не просто волосы. Мать бы поняла, что Лаки вошла в тот возраст, когда чуть дольше смотришь на себя в зеркало, когда видишь, как другие девчонки укладывают волосы, и пытаешься делать то же самое.

— Ну же, не устраивай предподростковых истерик.

Она сбросила одеяло на пол и уставилась на него. — Правда? А ты вечно говоришь, что я почти взрослая! Выходит, я должна вести себя так, как сама считаю нужным!

Он вздохнул и грустно посмотрел на неё — и это только злило её ещё больше. — У нас просто нет выбора. Надо возвращаться.

«Возвращаться» означало — от пограничных городков. Обратно в крупные города, где деньги давались чуть легче. Они всегда подбирались так близко. «Как только доберёмся до Канады — заживём честно», — говорил он. Но он не знал, что такое честность.

Лаки хотела кричать, хотела плакать. В последнее время это стало случаться всё чаще. Как будто мир не имеет смысла — как будто её мир не имеет смысла. Другие дети не жили вот так. Она это знала. И ей это надоело.

Она перепробовала все способы не дать слезам прорваться, но ничего не помогло. Одна скатилась по левой щеке. И пока она была отвлечена, отец схватил прядь её длинных вьющихся волос — рыжий флаг — и чик: та лежала на полу, как дохлое животное. — Разве было так страшно? Делов-то.

Она вскочила с кровати. — Как ты посмел? — крикнула она, и он вздрогнул.

— Тихо, ради бога! Я же сказал — мы в опасности.

— Мы всегда в опасности. Всегда, всегда, всегда!

Он пожал плечами — потому что нечего было возразить. Они всегда были в опасности, потому что сами были опасностью.

Тут она посмотрела на дверь. В кончиках пальцев покалывало, и в босых ногах тоже, и в голове пело одно слово.Беги . Она представила огромный лес за хибарой — какими прохладными и мягкими были бы мшистые ковры под ногами. Можно было бы есть ягоды и кору, чтобы выжить. Спрятаться на дереве — он никогда не найдёт.

Беги, беги, беги . Она повернулась, открыла дверь и побежала, пока отец не понял, что происходит. Она справится сама. Доберётся до Канады. Ей никто не нужен. Тем более он.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Лаки спустилась по лестнице — все двадцать этажей — и вышла из «Белладжо» через служебную дверь в утреннюю жару Лас-Вегаса. Нашла мусорный бак и избавилась от сумки с волосами, телефоном и паспортами. Сим-карту она уже смыла в унитаз наверху.

Она плотнее прижала к лицу большие тёмные очки, закинула рюкзак и вышла на тротуар, растворившись в потоке туристов на Стрипе. Нырнула в магазин и прошлась по рядам с футболками, выбрала розовую с надписью «Добро пожаловать в сказочный Лас-Вегас» и кепку в тон.

— У вас есть примерочная?

Она закрылась внутри, сорвала этикетки с ярко-розовой поясной сумки и убрала её в рюкзак.

Потом зашла в аптеку Duane Reade, купила ржаво-коричневую помаду, тональный крем не того оттенка и мышино-серые тени.

Затем нашла туалет в кофейне, где нанесла макияж слоями, слегка размазав помаду на зубах. Выйдя и снова пойдя по Стрипу, она почувствовала, как тело напрягается и мышцы сжимаются оборонительно. Она не могла не ждать. Что кто-то начнёт кричать её другое имя. Что твёрдая рука опустится на плечо и скажет, что она арестована.

В конце концов она добралась до места назначения: снова была у «Белладжо». Когда она прошла через парадные двери и направилась к охране казино, когда звук игровых автоматов становился всё громче, а воздух — неподвижным и прохладным вместо пустынной сухости, когда она подумала о вчерашнем прыщавом игроке в покер и новой стратегии, которую применит, чтобы его одурачить, — страх уступил место предвкушению. Оно поднималось по телу, как пузырьки в бокале шампанского, и скручивало желудок.

Она подошла к бару и заказала диетическую колу со льдом и лаймом. — Совсем без рома, без ржи, без водки? — поднял бровь бармен.

— Нет, благодарю, — сказала Бонни Скиннер. — Я не употребляю спиртного. Просто очень хочу пить — эта пустынная жара, знаете ли — но от большого количества газировки у меня… — Она похлопала себя по животу и скривилась; бармен отвёл взгляд. — Поэтому я прошу в маленьких стаканчиках. — Бармен принялся полировать бокалы, и она улыбнулась столешнице. Получилось: она превратила себя в женщину, которую почти не замечают.

Лаки двинулась от стойки сквозь ряды игровых автоматов, держа в руке напиток, прислушиваясь к бесконечному потоку монет туда и обратно. Казино всегда выигрывает — она это знала. Но казино её не интересовало.

Она продолжала двигаться, поджимая губы и прищуриваясь на разные автоматы, будто выбирая подходящий, но ни на одном не останавливалась. Звук автоматов был бесконечным, кружащимся дзыньканьем. Она направилась к столам, покрытым зелёным сукном, — блэкджек, рулетка, кости, баккара и, наконец, покер, где была накануне вечером. Она остановилась у последнего стола. Вокруг него шло ограждение, посередине — стол в загороженном пространстве. Она облокотилась на перила. За столом сидели четыре человека. Пока она подходила, один из них встал, покачал головой в раздражении и ушёл. Двое оставшихся — один уже немолодой, другой помоложе, с жирными чёрными волосами в хвосте — склонились над картами, будто от этого зависела жизнь.

Третий игрок был тем, кого искала Лаки, — прыщавый парень из прошлой ночи, всё в той же одежде. Она ожидала, что придётся подождать, но вот он: похоже, не спал. Он сидел в той же расслабленной позе, что и вчера, сложив руки на картах. Наклонился вперёд и повысил ставку. Двое других уравняли. Чернявый повысил, немолодой спасовал, и прыщавый улыбнулся. Потом сделал то, что она заметила ещё вчера: коснулся медальона на шее. Она прищурилась, но с такого расстояния не могла разобрать гравировку.

— Ва-банк, — сказал он.

На протяжении следующего часа игроки сменяли друг друга. Парень выигрывал каждый раз. Лаки облокотилась о перила, изображая захваченного зрителя.

В конце концов парень взглянул на часы. — Время для послеполуденной сиесты, — сказал он крупье, сдвигая фишки через стол в качестве чаевых. Лаки пересчитала: семь штук.

— Спасибо, сэр, — сказал крупье, убирая чаевые под стол.

Когда молодой человек удалялся, Лаки нагнала его и пошла рядом. Он, казалось, сначала её не заметил — или пытался игнорировать. — Ну и весело же было, — сказала она. — У меня есть мечта: сыграть несколько партий в покер в «Белладжо» с кем-нибудь из великих. А вы — вы великий. Но, к сожалению, я была слишком робкой, чтобы войти в игру. Я ещё учусь. Изучаю материал.

Теперь он смотрел прямо на неё, и в его глазах мелькнула мальчишеская гордость. Никаких признаков того, что он её узнаёт. Хорошо.

— Вы давно играете?

— Какое-то время, — ответил он.

— Как, с рождения?

Он повернул к выходу. — Ну, что-то в этом роде, — сказал он. — В общем, спасибо. До свидания.

Он ускорялся, но она не отставала. — Я журналист, — сказала она. — РепортёрGambling Insider .

Это заставило его остановиться. — О?

— Пишу статью о новых восходящих звёздах в игре. Таких, как вы. Молодые, яркие, новые лица американской игорной сцены. Хотела бы взять у вас интервью, мистер…?

— Гибсон, — сказал он. — Джереми.

— Да, я как раз хотела это сказать! Конечно, я уже знала, кто вы. Все знают. Как же мне повезло, что я видела вас в игре. Дело в том, что сегодня ночью у меня ночной рейс. Так что, если я хочу взять интервью для материала, оно должно быть прямо сейчас…

— Ладно. Конечно, — сказал он, вынимая руки из карманов. — Почему нет?

— Отлично. Может, выпьем кофе?

— Нет. Пойдёмте в мой люкс. У меня послеигровой ритуал, которого я всегда придерживаюсь. — Он свернул к лифтам, и она не отставала — ощущение того, что верно угадала жертву, несло её вперёд в своём торжествующем потоке. Ещё вчера, при первом взгляде на него, она поняла, как легко он может стать жертвой. Дело было не в деньгах — не совсем. Ему нужна была похвала и признание способностей, которых нет ни у кого другого. Он просто не понимал, что другие делают то же самое постоянно.

— Вот это да, — сказала она, когда они вошли — седьмой этаж, номер 717. Точно такой же люкс, какой она покинула этим утром, но она всё равно сказала: — Имею в виду — ну надо же, ну и ну.

Она взяла фирменный блокнот и ручку с маленького письменного стола у входа. — Итак, давайте начнём с самого начала. Как вся ваша семья реагирует на то, что в ней есть звезда покера?

Но он её не слушал. Он включил телевизор на CNN. Шёл повтор: Хиллари Клинтон стоит на сцене, руки подняты в победном жесте после победы на праймериз в Кентукки. — Она никогда не станет президентом, — сказал Джереми. — Никто не хочет бабу в президентах во время финансового кризиса. Что женщины понимают в деньгах?

— Ну, сейчас 2008 год. Современные женщины…

Он перебил её. — И вот та, другая. Та прокурорша из Манхэттена. Она вечно на экране. СМИ от неё в восторге, а почему? Потому что баба? — Лаки мельком увидела женщину, которую он поносил, — рыжие волосы, искреннее выражение лица. Что-то знакомое. Наверное, видела её по телевизору раньше. Джереми всё говорил, и ей пришлось сосредоточиться. — Что вы спрашивали до этого? О родителях? Они ненавидят то, чем я занимаюсь. Не понимают. Отец считает, что мне надо вернуться домой, в Нью-Йорк, и готовиться принять семейный бизнес — но это не та жизнь, которая мне нужна. Понимаете?

Она сглотнула и улыбнулась обворожительно. — Мои родители хотели, чтобы я стала медсестрой, но я всегда мечтала о журналистике и решилась. Вы хотите чего-то исключительного — это я понимаю. Потому что вы исключительны. Когда вы садитесь за покерный стол — это как магия. Я видела. Все видели.

— Да, — сказал Джереми, кивая в такт её рассказу. Он прошёл к бару и провёл рукой по его поверхности. — Хотите что-нибудь? Коктейль? Что угодно?

— Вы угощайтесь.

Он открыл мини-бар, достал «Колу», вскрыл банку и осушил половину. Потом раскинул руки, как король, демонстрирующий владения. — Вам повезло, что вы меня встретили, — сказал он. Поставил банку на стойку. Ведущие тем временем заговорили о джекпоте Мультимиллионной лотереи — о том, что победитель ещё не объявился, — но он щёлкнул пультом. — Надо же вам видеть эту ванную. Идёмте. — Он пошёл вперёд, продолжая громко говорить — слова разносились эхом по мраморным стенам ванной, которую она уже хорошо знала. Пока она шла следом, то проходила мимо бара, где он выложил содержимое карманов, войдя в номер. Несколько купюр, монеты, случайные фишки — и его ключ-карта. Одним плавным движением она поменяла её на свою и продолжила идти в следующую комнату.

— Это правда невероятно, — сказала она. — Посмотрите только. Ну надо же! Одна ванная размером с мою комнату! Никогда ничего подобного не видела. — Они стояли посреди ванной; в зеркалах отражалось бесчисленное множество Бонни Скиннер и Джереми Гибсонов — бесконечная вереница.

— Мне кажется, вы мне знакомы, — вдруг сказал Джереми. Он тоже смотрел на их отражения в зеркале. Сердце, казалось, на миг замерло в груди, но она продолжала улыбаться. Щёки начинали болеть от улыбки, но она держалась. — Ваши глаза… — сказал он, и она пожалела, что нигде не смогла найти цветные линзы, чтобы скрыть свои приметные светло-зелёные глаза. Сделает это, как только отсюда выберется.

— А, мне это часто говорят, — сказала она. — У меня такое лицо — из тех, что кажутся знакомыми.

— Да, наверное, — сказал он и вышел из ванной, пока она стояла и смотрела на свои бесчисленные отражения, ожидая, пока сердце не забьётся в нормальном темпе.

Потом она вышла следом, блокнот и ручка наготове. — Расскажите мне больше, — сказала она. — Я в восторге. Могла бы слушать вас весь день. Вы упомянули свой послеигровой ритуал. Расскажите подробнее. Что вы делаете обязательно, чтобы гарантировать себе отличную игру?

Джереми уселся на диван и закинул ногу на ногу. — Интересный вопрос, — сказал он, пока она устраивалась в кресле напротив и принялась записывать его ответы.

Он говорил о себе часами, пока «Бонни» прилежно стенографировала. На бумаге он постепенно проявлялся — как карандашный набросок. Он был суеверным: никогда не садился за игровой стол без медальона святого Гаэтано — Гаэтано, сказал он, является покровителем удачи, счастливейшим из всех. К тому же его праздник — седьмого августа. «Знаю, звучит банально — вся эта история со счастливой семёркой, — но, поверьте, работает. Я всегда останавливаюсь на седьмом этаже, и номер комнаты обязательно должен содержать хотя бы одну цифру семь. Они идут мне навстречу, конечно, — я трачу у них достаточно денег. Мне дают, что захочу».

Наконец он зевнул и потёр красные, усталые глаза. — Мне нужно поспать, — сказал он. — Я всегда сплю несколько часов днём, а потом снова за дело.

— Сколько часов вы обычно спите? На весь остаток дня, до вечера, или…?

— Нет. Ни в коем случае. Часа-двух вполне хватает. Я очень крепко сплю. Потом Red Bull — и вперёд.

— Мне нужно вернуться в номер и собрать вещи к отъезду домой. Большое спасибо за ваше время. Когда статья выйдет в следующем месяце, я вышлю вам экземпляры журнала — сюда, на ваше имя.

Вместо того чтобы идти к лифтам, она нырнула в комнату для льда в конце коридора и стала ждать. Двадцать пять минут спустя вернулась к его номеру. На случай если он проснётся, история была готова: они случайно поменялись ключами, и она просто пытается вернуть его, не тревожа гения, которому нужен отдых.

Из спальни доносился храп. На баре по-прежнему были разбросаны купюры и фишки. Она взяла несколько, но не слишком много — не хотела, чтобы он что-то заметил. Потом прошла в спальню и открыла шкаф. Ещё один громкий храп — потом дыхание стало тихим и ровным. Сейф был на четырёхзначный код, и она угадала с первой попытки: 7777. Джереми был предсказуемым парнем.

В сейфе лежало не меньше двадцати тысяч. Можно было взять всё, но тогда он позвонит в полицию и опишет её. Это ей было ни к чему. Она взяла только тысячу. Возможно, он это заметит — но вряд ли.

Она снова вышла в прихожую. Поменяла ключи обратно и ушла. Дверь закрылась почти бесшумно.

Октябрь 1992 года

СЕВЕРНЫЙ ЛЕС МЭНА

Лаки бежала изо всех сил — вниз по лестнице и из парадной двери меблированных комнат. Пронеслась через двор, перепрыгнула через забор и продралась сквозь лес за домом. В меблированных комнатах пахло луком и нутряным жиром; в лесу пахло мхом и сосной. Она жадно глотала воздух.Беги, беги . Она не останавливалась — даже когда ступни словно резало о лесную подстилку и в груди готово было что-то взорваться. Она бежала, пока не кончились силы.

Тогда она рухнула на колени, оставшись на четвереньках — смотрела вниз на ковёр из мха, веток, камней и сосновых игл, потом вверх — в темноту над вершинами величественных деревьев, теснившихся вокруг. В нескольких шагах торчал пень. Она подползла к нему и села. Когда сердцебиение вернулось к норме, в уши пробрались другие звуки: стрекотание сверчка неподалёку, уханье совы, шелест крыльев, шорох в кустах, заставивший её насторожиться, — но тут вылезла полёвка, удивлённо посмотрела на неё и метнулась обратно в заросли. Она расслабилась, оперлась локтем на колено, подпёрла подбородок ладонью. — Что теперь, Лаки? — сказала она.

Было холодно. Ступни, сначала жгло от бега по лесной подстилке, теперь жгло от холода осенней ночи — а на ней была только ночная рубашка. О чём она думала? Правда в том, что она вообще не думала. Она подняла руку, чтобы потрогать волосы, из-за которых всё и вышло, и тревога начала подниматься в желудке и груди. Вернуться назад той же дорогой? Но какой именно? Она помнила несколько поворотов — уходила, петляя, стараясь сбить его со следа. И сбила. Но не заблудилась ли она сама?

Она закрыла глаза, потом открыла через несколько секунд. Перед ней кто-то стоял. Выбрался из кустов. Лаки ахнула.

Кот — и крупный. Он присел и испустил низкое шипение. Хотелось кричать и бежать. Вместо этого она выровняла взгляд и заставила себя смотреть ему в глаза. Лихорадочно обшаривала память в поисках решения и вспомнила, как однажды ночевала с отцом у Скалистых гор. Утром они отвезли мусор на свалку, а там были медведи — бурые, громадные — внизу в яме. Лаки была в ужасе, но отец заверил её, что медведи не тронут, если держаться за руки и, пятясь, отходить от ямы, стараясь казаться как можно больше.

На дрожащих ногах Лаки встала на пень и выпрямилась во весь свой весьма скромный рост. — Послушай, — сказала она рыси — а это была рысь, хотя она этого и не знала. — Я опасная. Если ты меня съешь — сразу упадёшь замертво. Ты знаешь, кто я? Я Лучана Армстронг. Видишь эти волосы? — Она подняла рыжую прядь. — Рыжеволосые смертельны для всех животных. Особенно для кошек.

Рысь не шевелилась.

Лаки сошла с пня и попятилась, не переставая строго увещевать зверя уверенным, твёрдым голосом. — Ты просто… просто смотри, ладно? — Рысь ещё мгновение смотрела на неё, потом повернулась и исчезла в кустах. Лаки продолжала пятиться, боясь повернуться. Когда она упёрлась спиной во что-то тёплое и движущееся — закричала.

— Это я, это твой папа! Лаки, слава богу! Я бежал что есть мочи, но никак не мог тебя найти.

Она никогда прежде не слышала, чтобы отец звучал испуганно. Она была разъярена на него раньше, но теперь прижалась лицом к его груди и вдохнула знакомый запах: ванильные сигариллы, которые он любил, чуть острый одеколон, лук из меблированных комнат — и просто он, его родной запах, единственный родитель, которого она когда-либо знала. Она стояла так, уткнувшись головой в его грудь, долгую минуту, прежде чем посмотреть на него. Как она могла думать, что справится без него?

— Там что-то есть, — начала она дрожащим голосом. — Большой, страшный кот.

— Я знаю, малышка. Я видел тебя — вот ты стоишь на пне и даёшь этой рыси нагоняй. А потом — видела? — этот огромный кот взял и ушёл. И знаешь почему?

У Лаки всё ещё кружилась голова от страха, и она не нашлась, что ответить.

— Потому что, как я всегда говорил. Ты больше, чем везучая. Ты совсем не похожа на других детей, не похожа на других людей. У тебя особые силы. Ты — волшебство. Ты знаешь это, правда? — Отец присел и поднял её к себе на плечи. — Нас ничто не может обидеть, Лаки! До тех пор, пока мы вместе. Ты понимаешь? Но мы должны держаться вместе.

Облегчение захлестнуло её, когда впереди показался край леса и деревья начали редеть. Вскоре они снова были на тропинке, по которой она вошла в лес, и бревенчатые меблированные комнаты были уже близко.

Отец опустил её у задней калитки, которая раскачивалась на ветру, распахнутая настежь. — Нам надо держаться вместе. Понимаешь? То, что ты особенная, не значит, что ты готова уйти одна. Тебе ещё многому надо учиться.

— Понимаю, папа.

— И к тому же мы всё, что есть друг у друга. Ты и я. Мне можно доверять — только мне. — Он пошёл вперёд через калитку и во двор. Она побежала следом, чтобы не остаться одной снаружи.

— Смой грязь с ног и согрейся. Я приготовлю нам что-нибудь поесть, — сказал он, когда они оказались внутри.

Потом она вышла из ванны с мокрыми волосами, убранными вдоль спины. Подняла ножницы со стола и отрезала остаток волос сама.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Туристический автобус громыхал по шоссе через пустыню Невады, и Лаки тихо мурлыкала что-то себе под нос, глядя в окно. Она читала статью о том, что пение и мурлыканье помогают при тревоге, — но сейчас это не помогало.

Она подняла тёмные очки и потёрла красные, усталые глаза — она провела всю ночь в северной части Стрипа. Сходила в интернет-кафе и несколько раз пыталась получить доступ к офшорному счёту, который они с Кэри открыли. Но счёт исчез. Денег у неё не было. Когда время в кафе истекло, она вышла и ходила по Стрипу взад-вперёд, дожидаясь рассвета, когда должен был отправиться автобус на Гранд-Каньон. Ехать на автобусную экскурсию было последним, чего ей сейчас хотелось. Но она по-прежнему притворялась Бонни Скиннер. А Бонни была в полном восторге от предстоящей поездки к одному из чудес света.

Она проверила новости: их машину нашли на подземной парковке «Белладжо», так что полиция знала, что она и Кэри — точнее, Дэвид Фергюсон и Алейна Кэденс — приезжали в Лас-Вегас. Но искали пару, а не одинокую женщину. И не стали бы проверять туристические автобусы. Разыскиваемые преступники не ездят на экскурсии.

Она перестала мурлыкать, когда мужчина занял соседнее сиденье. Она заметила его ещё при посадке. Средних лет, невыразительное лицо, шорты и футболка. Что-то в нём казалось знакомым, но тогда он прошёл мимо и уселся в конце автобуса. Теперь он был здесь. Почему он пересел?Не все — угроза , — убеждала она себя. Может, сосед не умолкал. Может, в конце автобуса его укачивало. Она то и дело бросала на него короткие взгляды — маленькие глотки, надеясь, что он не замечает. Русые волосы, карие глаза, обручальное кольцо. Где-то она его видела, знала точно. Но где? В казино? В одном из магазинов, где она была? Или просто у него одно из тех лиц, которые кажутся всем знакомыми?

Мужчина поймал её взгляд, и она вымученно улыбнулась. Он не улыбнулся в ответ. Она снова начала мурлыкать и сложила руки поверх поясной сумки.

— Как захватывающе, правда? — сказала она ему, рассчитывая, что если начнёт трещать без умолку, он снова пересядет. — Ехать смотреть на Гранд-Каньон? Это определённо в моём списке желаний.

— Да уж, захватывает, — сказал мужчина.

— Простите, мне нужно пройти. В дамскую комнату. — Он не встал и даже не убрал ноги, так что пришлось протискиваться, с содроганием чувствуя, как её нога касается его.Беги. Беги. Но деваться было некуда.

В крошечном туалете она проверила макияж. Подправлять было нечего. Кожа и без того выглядела болезненно-жёлтой, глаза — красными и усталыми. Она отвела взгляд от отражения и расстегнула поясную сумку, вынула купюры и пересчитала, потом принялась распределять их по лифчику, карманам, несколько лишних — в туфли. Вскоре в кошельке остался только лотерейный билет. Она вытащила его, посмотрела на него секунду и задалась вопросом, когда же был розыгрыш, потом убрала обратно. Застегнула сумку и вышла из туалета.

Автобус начинал замедляться. Завернул, и вдали показался каньон.

Вскоре она, как и все остальные, вышла из автобуса; странно знакомый мужчина шёл впереди, и вскоре она потеряла его из виду — и почувствовала облегчение. Никакой угрозы, не о чем беспокоиться — просто какой-то мужик. Она медленно двигалась в хвосте толпы, делая вид, что собирает вещи. Потом, когда никто не смотрел в её сторону — а в общем-то никто и не смотрел — она повернулась и пошла в противоположном направлении.

Около полумили она шла вдоль дороги, встретив разве что несколько грузовиков. Следуя указателям на Тусаян, она в конце концов решила сделать привал и хорошенько напиться: может, идти станет легче, если перестать думать о том, как хочется пить. Она сбросила рюкзак с плеч, нагнулась и стала искать большую бутылку воды, которую купила перед посадкой в автобус.

Только подняла бутылку к губам — кто-то ударил её сзади. Бутылка вылетела из рук и упала в пыль перед ней, открытая, вытекая. Рука стиснула запястье, как тиски.

Холодный металл прижался к шее. Складной нож. Она посмотрела в глаза мужчине из автобуса и в один миг поняла, что видела его раньше — дважды. Он был в покерной игре позапозавчера вечером и за покерным столом вчера, когда она присматривалась к парню.

Второй рукой, той, что не держала нож, он вырвал поясную сумку. — Снова здравствуйте.

— Здравствуйте, — любезно ответила она, стараясь держаться в образе Бонни Скиннер-туристки. — Не могли бы вы меня отпустить? Вы делаете мне больно.

Он засмеялся некрасивым смехом. — Хватит притворяться, — сказал он. — Я знаю, кто вы.

Лаки заметила грузовик вдали — мчавшийся на них.

— Это вы, не так ли? Я так и думал. Такие глаза не забудешь. И грудь тоже — даже под этой большой футболкой. — Она вспомнила, как он пялился на неё, когда она играла в покер два дня назад. Казалось, он был безобидным занудой. Обычно она не совершала таких ошибок. — Видел, как вы крутились вчера вокруг покерного стола, и что-то меня насторожило. Я понял, что вы та же тётка, которая всех переблефовала. Жулика жулик видит насквозь, верно? Потом сообразил, что видел точно такое же лицо по телевизору. — Он медленно водил лезвием по её шее, задерживаясь на каждой веснушке — опасная, неспешная пауза. — У меня хорошая память на лица, — сказал он. — Это мой талант. — Нож зацепился за цепочку на её шее. Потянул. — Что это? — спросил он, потрогав золотой крест.

— Бижутерия. — Он потянул снова, но цепочка держалась. Он вытряхнул содержимое поясной сумки, и лотерейный билет унесло ветром. Инстинктивно она прижала его ногой.

— Где это? Все деньги, что вы украли у того парня? Все деньги, которые вы украли у тех людей, о которых говорили по телевизору? — Он вытряхнул рюкзак. — Куда спрятали? Ну же. — Он потащил её за руку вниз по откосу, она была вынуждена спотыкаться вслед за ним, и ей пришлось поднять ногу. Лотерейный билет улетел в кусты полыни. Она потеряла его из вида, пока он тащил её за линию деревьев. Дорога тоже скрылась из вида.

Она оценивала варианты. Можно было резко поднять колено, ударить его как следует между ног, потом побежать — и, возможно, успеть к дороге до того, как проедет грузовик. Но что, если она не успеет с выбором момента? Что, если водитель её не заметит? Или, что, если водитель тоже узнает её и вызовет полицию? Или что, если она ударит недостаточно сильно, и он её порежет? Слишком много переменных.

И она слишком медлила. Грузовик проехал. Мужчина прижал нож к шее — до боли. — Можем сделать это по-хорошему, — сказал он, так близко, что она чувствовала запах его сальных волос и зловонного дыхания. — Или по-плохому. — Он потянул её за футболку, и та разорвалась у ворота. — Знаю, что вы прячете больше.

Лаки подняла ладонь вперёд — жалкая защита. — Ладно, ладно. Подождите. Я достану. Деньги, достаю деньги. — Она полезла в лифчик, пока он смотрел слишком пристально. Вытащила первую пачку купюр, потом вторую — из карманов. Протянула обе ему, он опустил нож и принялся считать.

— Чушь, — сказал он, когда закончил. — Это не всё.

— Я взяла у парня только то, что было нужно. Часть потратила на автобусный билет и…

— Чушь. Знаете что? Снимайте одежду. Всё. Снимайте, покажите, что прячете.

— Послушайте, клянусь, это все деньги. Партнёр сбежал с деньгами из бойской аферы.

— Снимайте. Одежду.

Лаки с детства знала: есть вещи, которые просто приходится делать, — как глотать горькое лекарство, или прыгать с высоченного трамплина в глубину, или красть у людей, которых хотел бы любить.

Но это не одна из таких вещей.

Она выпрямилась во весь рост — примерно на дюйм выше этого мужчины. Смерила его взглядом. Он был никто, он был ничто. — Всё, что у вас есть, — там, — сказала Лаки твёрдо и властно. — Все мои деньги. Всё. И это — неплохо для одного дня работы. Но я могу дать вам кое-что ещё…

— О, уверен, можете…

— Только пообещайте отпустить меня. И тогда я дам это вам.

— Что?

— Расскажу вам об удаче. О том, как заставить деньги идти к вам. О том, как изменить жизнь, чтобы не приходилось угрожать женщинам дешёвым ножом у обочины шоссе.

— Какого чёрта мне…

— Вы ведь хотите большего, не правда ли? Хотите быть тем, кому дают люкс в «Белладжо», тем, кому оказывают уважение. Правда? Красивые женщины, падающие к ногам, пачки денег — в кармане и в банке…

Он ничего не сказал, но руки опустил, пока она говорила. Без ножа, направленного в её сторону, она чувствовала себя ещё более уверенно. — Обещайте, что отпустите меня, — сказала она. — И я расскажу вам ещё.

Он прочистил горло. Прищурился.

— Другого такого человека, как я, вам не встретить, — сказала Лаки. — Я — единственная в своём роде.

— Ладно, обещаю, — сказал он хрипло.

Она глубоко вдохнула, но воздух был горячим и сухим и застрял в лёгких. — Если вы хотите стать успешным мошенником, как я, — нужно слушать своё чутьё. Следовать ему, куда бы оно ни повело. Нужно понять, что такое ваш инстинкт, и слушать его. Второе: вы должны верить — по-настоящему верить, — что доберётесь до цели. Вы должны говорить, одеваться, становиться тем человеком, которым хотите быть. Притворяться, что вы уже стали им. — Она опустила руку, пока та не оказалась параллельно ножу, всё ещё болтавшемуся у него в опущенной руке. — А когда подходите к покерному столу? — Он кивал, кивал в такт её словам, ждал крошки, которая изменит его жизнь. Она схватила нож — лезвие врезалось в ладонь, пока она вырывала его, — и поднесла к его глазу. — Никогда, никогда не недооценивайте никого. Особенно меня.

Она отступила, по-прежнему направляя нож на него, всё ещё дрожа. — Идите туда, — сказала она, указывая на дорогу. Она подумала о том, не потребовать ли назад похищенные деньги — они были ей отчаянно нужны. Но ещё нужнее было избавиться от него. Если разозлить его, он может попытаться отобрать нож. Она не была уверена, что сможет его удержать. Это должно закончиться, и немедленно. — Идите туда — и я вас не убью.

— Сука долбаная, — сказал он, но ближе не двинулся.

— Я не сука. Вам повезло, что вы со мной встретились, придурок. Теперь идите. Больше чтобы я вас не видела, ясно? — Она скомандовала: — Начинайте идти. Вон туда. — Она проводила его до дороги и указала в сторону каньона, всё ещё держа лезвие наготове. Он разок по-звериному рыкнул на неё, но потом повернулся и пошёл. Она чувствовала, как кровь капает с ладони на пыль у обочины. По спине и ногам тоже стекал пот. Когда мужчина превратился в точку на горизонте, она спустилась с откоса, подобрала рюкзак и бутылку с водой из пыли. Прыснула на язык остатки воды и начала дрожать.

Она подняла руку к цепочке и крестику — дрожь унялась. Именно в такие минуты — тяжёлые, одинокие — она сильнее всего желала матери, которую так и не смогла найти.

Лаки нагнулась, потянулась за скудными купюрами, оставшимися в туфле. В кустах рядом блеснуло что-то жёлтое. Лаки подошла, наклонилась и вытащила лотерейный билет — тот зацепился за тонкую веточку.

Она смяла билет в кулаке. Думать об отце, сидящем в тюрьме и неспособном помочь, не хотелось — это делало её ещё более одинокой. Клочок бумаги в руке ничего не стоил, она это знала, — но всё равно засунула его в карман и почувствовала пузырение надежды — на секунду. Этого хватило, чтобы двигаться дальше.

Март 1993 года

НОВИ, МИЧИГАН

— С днём рождения, малышка, — сказал отец. — Это счастливый год для тебя. Тебе исполняется одиннадцать. А одиннадцать — счастливое число. Этот год будет лучшим в твоей жизни.

Он протянул ей маленькую коробочку и чихнул. Всю неделю он боролся с простудой. Она открыла коробочку: внутри — изящные серёжки из розового золота с сверкающими бриллиантами. — Это настоящие бриллиантовые крошки, — сказал отец, пока Лаки разглядывала их.

— Они красивые, — сказала Лаки. — Но… у меня не проколоты уши.

— А. Да. — Он высморкался. — Они были единственным, что мне удалось стащить в ювелирном магазине.

Она видела, что обидела его.

— Ну ладно. Наверное, мне самому надо выйти, подзаработать немного на именинный торт и именинный ужин, — сказал он, вставая и начиная собираться.

Лаки почувствовала укол вины. — Прости, — сказала она. — Я не хотела сказать, что серёжки мне не нравятся. Просто, может быть… — Но она не закончила, потому что вещи, которых ей хотелось, — дискмен, фирменные рубашки, которые она видела на других подростках в торговом центре, — она могла добыть сама, без труда. По-настоящему она мечтала быть одним из этих нормальных детей — а эта мечта с каждым днём казалась всё более недостижимой. Она наблюдала за отцом в утреннем свете, падавшем в незанавешенное окно первого этажа дома, который они снимали в Нови. Потом закрыла крышку коробочки.

— Может, я сегодня поработаю одна, папа. Вместо тебя.

— Нет, всё в порядке.

— Думаю, я готова. Людям не всегда доверяют тебе, а я — ребёнок.

Он кивнул, взглянул на неё по-новому. — Детям всегда хотят доверять. Ладно, именинница. Ты в деле.

Она остановилась на «арбузном падении». Это был трюк, в котором она несколько раз помогала отцу, но никогда не пробовала в одиночку. Она взяла стеклянный стакан с кухни, положила его в плотный полиэтиленовый пакет и разбила молотком прямо в раковине. На звук разбитого стекла отец оторвал взгляд от газеты на диване, но ничего не сказал.

Она нашла коробку из-под обуви и насыпала битое стекло в неё, потом завернула всё в коричневую бумагу. Розовым маркером написала на бумаге:Маме . Добавила сердечко, потом цветок, потом решила, что достаточно.

— Пока, папа, — сказала она, выходя за дверь. — Иду в торговый центр.

— Вот это мой человек, — ответил он. — Удачи.

Пока она шла, держала свёрток в руках с благоговением — словно там лежало яйцо Фаберже или драгоценный камень.

Давние слова отца звенели у неё в голове:Ты сама должна верить в это, иначе ничего не выйдет. И она верила. Верила.

У торгового центра она осталась на парковке, встав у края тротуара. Покупатели спешили мимо, она внимательно всматривалась в лица. Нет. Нет. Эта не подойдёт. Не он. Ага. Вот она. Та.

Она ступила с бордюра на пути у матери, торопливо шедшей с угрюмой дочерью-подростком в нескольких шагах позади. Именно дочь первой привлекла внимание Лаки. Эта женщина будет скучать по тем временам, когда дочь рисовала ей картинки и тщательно упаковывала подарки, жаждя маминого одобрения. Сейчас — уже нет…

Лаки всё это постигла в мгновение ока, и это знание было как полёт. Женщина оглядывалась на дочь, торопила её, пока та закатывала глаза и замедляла шаг. Лаки не нравилась эта девочка — потому что та понятия не имела, как ей везёт. Это было несправедливо.

Лаки приняла позицию. Женщина налетела на неё, и Лаки упала. На заднем месте наверняка будет синяк — но всегда приходится платить цену. Папа тоже говорил ей об этом.

Свёрток ударился об асфальт, и стекло внутри звякнуло.

Женщина обернулась и увидела Лаки, растянувшуюся на тротуаре у входа в торговый центр. — О господи, простите! — вскрикнула она. — Вы в порядке? — Она наклонилась помочь Лаки встать. Но Лаки осталась на месте и подумала о самом грустном, что только могла представить: о собственной матери, Глории, — об её отсутствии в её жизни. О том, что та девчонка и понятия не имеет. Глаза наполнились горькими, злыми, разрывающими душу слезами. Лаки села, взяла голову в ладони и принялась раскачиваться взад-вперёд на асфальте.

— Мамочка, — рыдала она. — Этот подарок для неё. Я копила месяцами, откладывала последнее. Это сюрприз для мамы. А она больна, о господи, что же мне теперь делать? — Ещё один всхлипывающий вдох. Она медленно поднялась на четвереньки и потянулась к коробке в нескольких шагах. — Слышите? — сказала она, встряхнув её. — Разбилось. Всё испорчено!

Женщина была убита горем. Она переводила взгляд с Лаки на дочь и обратно. Дочь лишь закатила глаза и пробормотала что-то о том, что мама такая неуклюжая и позорная, — от чего Лаки зарыдала ещё громче.

— Тихо, тихо, — сказала мать, доставая из сумки пакетик бумажных платков и протягивая один Лаки.

— Спасибо, — сказала Лаки, вытирая лицо. Женщина посмотрела на коробку в руках Лаки, увидела сердечко, цветок, слова «Маме».

— Что это было? — тихо спросила она. Угрюмая дочь стояла с обиженным видом в нескольких шагах.

— Мам, — сказала подросток, — встречу тебя в кафетерии через час, ладно? — И ушла, не дожидаясь ответа.

— Что там был за подарок? — снова спросила женщина.

— Ф-ф-фарфоровая статуэтка. Р-р-ройял Д-д-даултон. С принцессой Дианой. Мама — б-большая поклонница. Я копила целый год. Ах, нет, нет, нет.

— Вы покупали её здесь? В этом торговом центре?

— Н-нет. Я зашла сюда только за открыткой. Статуэтку купила у антиквара в центре города. Он сказал, что такие очень трудно найти. — Ещё всхлип. — Не могу поверить. У меня всегда самое несчастливое везение, самое-самое несчастливое. Я просто хотела порадовать мамочку.

Женщина протянула руку и коснулась руки Лаки. Идеально. Это работало.

— Сколько стоила статуэтка? — спросила она.

— Сто сорок пять долларов. — Сердце Лаки колотилось так, что звенело в ушах. — Мне н-надо домой. Мама ждёт.

— Идёмте со мной, — сказала женщина. — Всё будет хорошо. — Лаки пошла за ней через парадный вход торгового центра к банкомату, где та сняла сто шестьдесят долларов и отдала всё Лаки. — Немного сверху, — сказала она. — Чтобы купить красивую открытку. Может, что-нибудь вкусное себе. Ты такая добрая девочка. Твоя мама должна тобой гордиться.

Лаки знала, что женщина думает о своей угрюмой дочери, горюя о безвозвратно ушедшем прошлом. Об объятиях, о поцелуях. О безоговорочной любви. Как можно не любить маму — если тебе посчастливилось её иметь?

— Спасибо, — сказала Лаки, пряча деньги в карман. Потом быстро пошла прочь, надеясь, что женщина думает: та спешит домой к маме.

Выйдя из торгового центра, она почувствовала, как газировка у неё внутри выдохлась. Купюры были надёжно спрятаны в кармане, но Лаки было ужасно. После «Сагамора», после Стеф и её матери, она начала подозревать, что каждая жертва будет оставлять след в ней — и не хотела, чтобы это оказалось правдой. Сегодня всё подтвердилось. Она одурачила эту женщину. А та ничего не заслуживала. Не заслуживала и того, как обращалась с ней дочь. Не заслуживала вообще ничего из случившегося.

Лаки плакала, когда вернулась домой, — настоящими слезами, шедшими из той тёмной, одинокой глубины внутри, которая, кажется, становилась всё больше с каждым днём.

Когда она вошла, отец вскочил с дивана. — Лаки, боже. Ты так долго. Что случилось?

Она протянула ему деньги. — Получилось, — сказала она. Взобралась на диван и укуталась в протёртый плед. И продолжала плакать, пока отец стоял рядом, растерянный и беспомощный.

— Где моя мать? — спросила она, когда смогла наконец говорить. — Мы можем попробовать найти её? По-настоящему попробовать, а не просто говорить, что пробуем?

Отец долго смотрел на неё, потом сел рядом. — Ты хочешь маму, — сказал он. Она кивнула. — И жизнь, не похожую на эту. Что-то другое. Что-то более… обычное. Это всё, чего ты по-настоящему хочешь, правда?

Она вытерла нос и кивнула снова.

— И тебя до сих пор мучает та твоя подруга, эта девочка, Стеф, и её мать Дарла. Ты жалеешь, что мы так с ними поступили. — Должно ли было её беспокоить, что отец читает её так же, как читает своих жертв? Может быть. Но не беспокоило. Она почувствовала облегчение — не нужно ничего объяснять.

Он молчал минуту, внимательно наблюдая за ней. Увидит ли он ещё что-нибудь — что-нибудь, чего она сама в себе не знает? — Собирай вещи, — сказал он наконец. — Собирайся полностью.

— Зачем? Куда мы теперь?

— В Бельвью, Вашингтон. Поедем навестим Стеф и Дарлу. Ты права. Мне нужно сделать тебе настоящий именинный подарок. Тот, которого ты действительно хочешь.

— Но они не захотят нас видеть, — сказала Лаки. — Не после того, как мы их обокрали.

— Они понятия не имеют, что мы их обокрали. И они будут рады нас видеть, поверь мне. Мне надо было додуматься до этого давным-давно.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Лаки сидела в круглосуточной закусочной в Тусаяне, за угловым столиком, маленькими глотками допивая очередную порцию кофе. Ноги ещё болели после двухчасовой пешей прогулки из Гранд-Каньона в этот аризонский городок. Ладонь жгло от пореза, хотя кровотечение наконец остановилось.

За грязными окнами закусочной стоял золотой час. Даже пыль на улице казалась особенной — но Лаки знала, что это не так, что это просто обычная пустынная пыль, покрывшая теперь её кожу и одежду за долгую прогулку.

— Ещё кофе? — Официантка стояла у столика, одна рука на узком бедре, другая сжимала кофейник. Она смотрела не на Лаки — её взгляд был прикован к ряду телевизоров за барной стойкой. На одном из них снова мелькала та женщина — манхэттенский прокурор, которую Лаки видела в гостинице у Джереми. Лаки хотелось встать и подойти поближе — эта женщина странно казалась кем-то знакомым, — но нельзя было привлекать внимание. Пришлось отвести взгляд от экранов, когда на одном из них появились её с Кэри лица над словами: «ПАРОЧКА АФЕРИСТОВ, БОННИ И КЛАЙД НАШИХ ДНЕЙ, ВСЁ ЕЩЁ НА СВОБОДЕ».

— Да, спасибо. И принесите, пожалуйста, завтрак весь день. Яичница-глазунья. Тост из пшеничного.

— Хорошо. — Официантка налила кофе, не отрывая взгляда от экранов. Когда она ушла, Лаки уставилась в столешницу, жалея, что нет книги — хоть что-нибудь занять руки и голову. Женский голос за соседним столиком прорезал её мысли.

— Слышали о той молодой паре, которая обирала всех этих стариков? Куда катится этот мир? Молодёжь нынче только берёт, берёт, берёт. Работать сами не хотят.

Лаки нахмурилась.Всех этих стариков. Это были почти не старики. Да, ладно, кое-кто из клиентов был пожилым. Она прокручивала это в голове. Там были Гарри и Фэй Алперт — им было за восемьдесят, и Бёрт Мартинсон — старый вдовец. Да, вспоминая об этом — о том, как мало это её тогда трогало, — она чувствовала вину и стыд. Но что насчёт других клиентов, молодых и состоятельных, у которых денег было куда больше, чем им нужно, — чем кому-либо нужно? Что насчёт тех, кто, скорее всего, никогда не хватится пропажи?

Другой голос: — Слышали, один мужчина вынужден был отменить операцию на сердце — не может оплатить? Все деньги пропали. Говорят, устраивают благотворительный вечер, чтобы собрать средства. Бедняга. Я собираюсь пожертвовать.

Лаки прикусила губу и бросила взгляд на экраны, но её лица уже не было. Операция на сердце? Кто из клиентов был болен? Все деньги пропали? Они что, правда всё выгребли подчистую? Она же всегда проверяла уровень доходов и активов. Такие люди купаются в семейных деньгах. Они все будут в порядке, что бы ни случилось. Ведь будут?

— Надеюсь, скоро их поймают.

Лаки ничего не могла ответить на это. Яичница приехала. Она гоняла желтки вилкой — слишком возмущённая смесью стыда и негодования, чтобы есть.

— Эй, — донёсся тот же женский голос. — Смотрите. Выигрышный билет Мультимиллионной лотереи нашёлся. Триста девяносто миллионов, ой мамочки.

— Где? Здесь, в Аризоне?

— Нет. В Айдахо.

Действительно, на двух экранах показывали интерьер магазина при заправке, где мужчина стоял с огромным картонным чеком. Лаки прищурилась — выглядело как любой другой магазин при заправке. Но она не отрывала взгляда. Сердцебиение участилось. Похоже ли это на ту заправку в Айдахо, где она покупала билет? Вот в чём и была вся прелесть. Вот в чём был сам трюк: этот момент надежды, учащение пульса,а вдруг, а вдруг это я, а вдруг это мой билет, что бы я сделала со всеми этими деньгами, кем бы стала?

Лаки вытащила лотерейный билет из кошелька и разгладила его на жирной столешнице. Её числа смотрели на неё снизу вверх.

— Всё в порядке?

Она прикрыла билет ладонью. — Просто счёт, пожалуйста, — сказала она официантке. Та через мгновение бросила его на стол. Лаки убрала билет в кошелёк, отсчитала нужную сумму плюс чаевые, встала — голова кружилась, как после резкого пробуждения от сна.

На улице золотой час закончился; пылинки потеряли свет и снова стали той грязью, которой Лаки их всегда знала. Она шла медленно. Её план был после еды идти на автостанцию, откуда через полчаса уходил автобус в Уильямс — там есть железнодорожная станция, и добраться в нужное место можно было быстрее, чем на автобусе. Но теперь всё вытеснила одна мысль: нужно проверить лотерейный билет.

Впереди она увидела вывеску магазина «Дэйзи Март» и ускорила шаг.

— Можно мне распечатку выигрышных номеров этой недели по лотерее «Мультимиллионная»? — спросила она у кассы, первой в очереди.

— Конечно. — Кассир взяла листок рядом с кассой. — Много народу спрашивает. Я напечатала заранее несколько штук. Вот, пожалуйста.

Лаки взглянула на листок, потом подняла голову. 11-18-42-95-77. Она знала эти числа. Это были её счастливые числа.

— Вы уверены, что это правильные? На этой неделе?

— Абсолютно, мэм.

Лаки выскочила из магазина на улицу. Встала — сердце колотилось, ладони взмокли. Нужно было найти укромное место и сравнить билет с распечаткой, убедиться самой, что числа действительно совпадают.

Впереди виднелся «Макдоналдс». Внутри, в зале, мелькнул телевизор, настроенный на CNN. Бегущая строка гласила: ЛОТЕРЕЙНЫЙ БИЛЕТ НА 390 МЛН ДОЛЛАРОВ, КУПЛЕННЫЙ В АЙДАХО, — РЕКОРД В ИСТОРИИ США — ВСЁ ЕЩЁ НЕ ПРЕДЪЯВЛЕН.

Лаки добралась до туалета в конце зала. Закрыла дверь на щеколду и прислонилась к ней — дыхание рваное, тело дрожит.

Она достала лотерейный билет из кошелька. Вот он — артефакт из мира, который, она думала, давно умер, — смотрит ей в глаза.Ты особенная. Ты волшебство. Ты везучая. Таких, как ты, больше нет.

11-18-42-95-77.

Она достала распечатку из кармана и сверила.

11-18-42-95-77.

У неё был выигрышный билет.

Лаки хотела кричать — но не так, как кричит человек, только что узнавший, что выиграл в лотерею. Если она объявится — её арестуют. Что тогда стоит лотерейный билет?

Она сложила билет и убрала в туфлю. Потом встала и смотрела на себя в зеркало в той знакомой позе — в которой она стояла, когда нужно было что-то придумать: новую личность, новый план, новый путь к сверкающей мечте.

Придумай имя. Придумай историю. Думай.

Но она могла лишь смотреть на собственное лицо. — Лаки, — выплюнула она в зеркало. Вышла из ресторана обратно на тёмную улицу — пыталась идти так, будто у неё есть цель, — хотя чувствовала себя более потерянной, чем когда-либо прежде.

20 марта 1993 года

БЕЛЬВЬЮ, ВАШИНГТОН

Отцовский «Бьюик» чихнул, подъезжая к дому Стеф. Это был просторный двухуровневый ранчо с ухоженной лужайкой и длинным подъездом — именно таким, каким Лаки его себе представляла. На заднем плане — горные вершины; небо — водянисто-голубое, тускневшее к сумеркам. Уличные фонари мигнули и зажглись, и дети, игравшие в «поймай мяч» или кидавшие палки собакам, начали расходиться по домам — но несколько остановились поглазеть на «Бьюик», настороженные его размерами, ржавчиной, дребезжанием. Когда перед тем, как отец заглушил двигатель, тот снова чихнул, Лаки захотелось провалиться под заднее сиденье навсегда — если бы только под задним сиденьем не пришлось бы пропустить вот это: то, как закатное солнце отражалось в чистых окнах; то, как бабочки кружили к кустам, а потом стремглав взмывали прочь, словно именно это и не входило в их планы; доносившиеся с улицы запахи — не лук и нутряной жир, как в меблированных комнатах, а стейки на гриле и пироги в духовке.

— Ну, Энди, — сказал отец, поднимая бровь. — Готова?

Лаки вышла из машины. Входная дверь открылась, и в проёме, в контровом свете, стояла Дарла — мать Стеф. Залаяла собака, а потом золотистый ретривер уже несся по подъездной дорожке к Лаки. Это должна была быть Блоссом — та самая, про которую Стеф рассказывала: мама купила щенка после инфаркта папы, чтобы им обеим было легче. И и правда помогло немного, признавала Стеф. Щенок помогает от всего. Блоссом перестала лаять и уткнулась носом в руку Лаки.

— Вирджил?

— Дарла, — в голосе отца дрогнула такая эмоция, что даже Лаки почти поверила. — Прости. Ты можешь простить меня за то, что я так сбежал? Я испугался. Я так быстро, так сильно влюбился в тебя — и это казалось неправильным. Я и убежал. Не знал, что ещё делать. Я люблю тебя ещё сильнее, чем прошлым летом. Я думал о тебе каждую минуту каждого дня с тех пор.

— О, Вирджил. Я тоже. Я никогда не переставала верить, что снова тебя увижу. И вот ты здесь.

Лаки почувствовала, что её тошнит. Отец лгал Дарле снова, а Дарла велась на это. Почему она не насторожилась? Почему не держалась сердитой хотя бы чуть-чуть, не допрашивала мужчину, который сбежал ночью и не попрощался? Нет — вместо этого Лаки слышала влажные отвратительные звуки поцелуев. Она уткнулась носом в собачью шерсть, чтобы не слышать.

— Энди?

Она подняла взгляд. Стоило всего, что было.

— Боже, я правда думала, что никогда тебя больше не увижу! — воскликнула Стеф, бегом несясь по подъезду. — Помогло? Ты прошла лечение? Процедуры?

Лаки глубоко вдохнула. — Да, — сказала она. — Я на сто процентов здорова. Говорят, чудо.

Стеф просияла, потом завопила. — Правда? Это потрясающе! И теперь ты…

— Здесь, — сказала Лаки. — Теперь мы здесь. — Родители уже ушли куда-то за угол дома — продолжать воссоединение без свидетелей. Стеф закатила глаза, но потом снова взглянула на Лаки и снова улыбнулась. Блоссом по-прежнему стояла у Лаки, помахивая хвостом.

— Она тебя любит, — сказала Стеф. Блоссом была ещё красивее, чем Стеф описывала: золотистая шерсть блестела в свете зажёгшихся фонарей, большой пасть, казалось, сама собой складывалась в приветливую улыбку. Всё это было слишком хорошо, чтобы быть правдой — и тем не менее было правдой. Дарла встретила её отца с распростёртыми объятьями. Джон говорил ей: если Дарла не разозлится при виде его, значит, они смогут остаться.

Дарла с «Вирджилом» вышли из-за угла. Дарла улыбалась. Помада чуть размазалась. — Энди! — сказала она. — Дай-ка я на тебя посмотрю. Правда правда поправилась?

— Правда, — сказал папа, глядя на Лаки. Почти незаметно — и всё же так красноречиво — он поднял руку и смахнул несуществующую слезу костяшкой. — Переливания помогли. Посмотри на неё! Она совершенно здорова. Спасибо тебе, Дарла. Я надеюсь, ты можешь простить меня за то, что сделал.

— Да брось, Вирджил, я уже сказала тебе, что простила. Простила в ту минуту, как ты подъехал к дому.

В следующую секунду, как в кино, Дарла снова оказалась в его объятьях, на этот раз с ещё большей страстью. — Идём, — сказала Стеф, и Лаки пошла за ней в дом, собака — следом. Она хотела именно этого — вот именно этого. Но что-то было не так. Если бы только можно было забыть, что всё это — ложь, если бы только можно было поверить в правду их слов — всё было бы хорошо.

Проблема: забыть было невозможно. Ложь давила ей на плечи, как ярмо, когда она входила в дом своей мечты, вслед за подругой своей мечты, — и впервые в жизни поняла: нужно осторожно загадывать желания. Не всем — но ей точно нужно.

Прошло два месяца. Лаки старалась каждый день. Но думала только об одном: рано или поздно всему конец. Они с отцом никогда не говорили о том, как долго останутся, но Лаки знала: это временно. С ними всё было временно. И всё же, глядя на него, она видела, что он счастлив, что ему нравится — кому бы не понравилось? Дарла относилась к нему как к богу. «Как я рада, что есть мужчина, для которого готовить», — говорила она. — «Нет, нет, вот тебе тапочки, отдохни». Дарла даже нашла Джону работу: менеджером в мебельном магазине, которым владел семейный друг. Когда он приходил домой, Дарла ждала его с выпивкой и домашним ужином.

— Странно, — шептала Стеф Лаки. — Как будто на дворе пятьдесят второй год, а не девяносто третий. — Но Лаки видела: Стеф рада, что мама счастлива и не сосредоточена только на ней — а раньше так и было, до того как появились Лаки с отцом. До этого у Стеф было полно правил — и мама сходила с ума, если та возвращалась даже на тридцать секунд позже фонарей. Теперь по вечерам они со Стеф могли гулять по лугу с другими детьми из района, ловить саламандр руками и потом отпускать. Когда сумерки сгущались в ночь и пора было домой, они возвращались медленно, болтая по дороге — и Дарла никогда не сердилась, если они опаздывали.

Лето приближалось — и ночи становились длиннее. Впервые в жизни смена времён года означала для Лаки что-то, связанное со школой. Её записали в частную школу, куда ходила Стеф, — с поддельными документами, которые отец привёз с собой. «Их почти не проверяли», — шепнул он ей вечером, когда они с Дарлой вернулись от регистратора. «Им нужен был только большой жирный чек за обучение». Само собой разумелось, что платила Дарла. Дарла платила за всё — и это, казалось, не беспокоило Джона, а у Лаки от этого было постоянное мерзкое чувство, как после слишком большого количества сахара. Ела она без аппетита, но если когда говорила, что не голодна, Дарла широко открывала глаза от беспокойства. Прикладывала ладонь ко лбу Лаки и держала — невесомую. Лаки приходилось сидеть неподвижно, делая вид, что этот материнский жест ей привычен, что её собственная мать делала то же самое — там, в прошлом, которого не было. Слёзы каждый раз подступали, но она не давала им выйти.

А школа — школа была прекрасна. В школе Лаки чувствовала себя настоящей: она была на самом деле Андреа «Энди» Темплтон, ученица пятого класса. Стеф была на класс старше — поначалу это беспокоило Лаки, но в итоге оказалось к лучшему: можно было сосредоточиться на учёбе. Она быстро вырвалась в лучшие ученики класса, особенно по математике.

Едва звенел звонок — на перемене, в обед или после уроков — Стеф была тут как тут. Лаки ни разу не оставалась одна, не испытывала никаких проблем, которые обычно ждут ребёнка, пришедшего в школу в конце года. У неё уже была лучшая подруга. Не просто лучшая — они были почти сёстрами. «Мы сёстры», — шептала Стеф.

— Иногда забываю, что тебе всего одиннадцать, — сказала однажды учительница, миссис Гадсби, в один золотой послеполудень. — Ты особенный человек, Энди. Ты сделаешь что-то невероятное.

— Спасибо, миссис Гадсби. У меня никогда не было такой учительницы. — Это хотя бы не было ложью. И Лаки так старалась каждый день — говорить как можно больше правды, хоть что-нибудь настоящее.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Лаки была в Уильямсе, Аризона. Лотерейный билет лежал у неё в лифчике — она хотела держать его близко. Она всё ждала момента ликования — от того, что оказалась победительницей, — но он не приходил. Билет был несбыточной мечтой. И никакого реального плана, как его предъявить. Как и плана своего собственного искупления — пока что.

Единственное, что она успела решить: следующим пунктом будет Калифорния. Но добраться туда с теми деньгами, что у неё оставались, было проблемой. Она вышла с автостанции и заглянула в магазин за тканевой лентой, гелем для волос и чёрствым бутербродом из холодильника у кассы. Ела на ходу, направляясь к большому отелю в центре города с конференц-залом. Уверенной походкой прошла через холл, пока не нашла нужный стенд: в одном конференц-зале проходила ярмарка профессионального ухода за волосами и косметики, в другом — саммит по продажам для малого бизнеса.

В туалете она привела себя в порядок: подводка стрелкой, тёмные брови под стать новым тёмным волосам, которые она уложила назад с гелем, так что короткая стрижка смотрелась хотя бы отчасти стильно и гладко. Надеть бюстгальтер с открытым коктейльным платьем было невозможно, поэтому она воспользовалась лентой, купленной заранее: тщательно приклеила лотерейный билет к подкладке юбки изнутри. — Лиза, — сказала она зеркалу. Лиза была парикмахершей из Миннесоты с большими мечтами. Она приехала на ярмарку продавать интенсивный кондиционер и свою запатентованную технику его нанесения.

Преображённая, Лаки вышла в зал, небрежно перекинув рюкзак через плечо. Она выделялась — и одновременно вписывалась.

Изучив план отеля, она поднялась на пятый этаж в гостиничный бар. Устроившись на барном стуле, провела вторую половину дня за клубной содовой и видом переработанной программы ярмарки, подобранной на скамейке. Постепенно бар начал заполняться продавцами и парикмахерами, завершившими рабочий день. Лаки заказала мартини с водкой и целый час тянула его, наблюдая и выжидая. Рядом сел мужчина — бросил на неё один взгляд, потом другой. Приятная внешность, ничем не примечательный; серая рубашка с жёлтым галстуком. Обручального кольца не было, но бледная полоска кожи говорила сама за себя — наверняка оставил в номере.

— Позволите угостить вас выпивкой? — спросил он, как она и предполагала.

— Ах, ну… — Она уставилась в пустой бокал, и у неё внутри что-то болезненно скрутилось от неожиданности: горе — острое, настойчивое. Мысль о том, что должно последовать — флирт, улыбки, возможно, прикосновения и поцелуи с кем-то, кроме Кэри — была невыносима. И это приводило её в ярость. Кэри бросил её. Их отношения были одним большим мошенничеством — но он всё равно был единственным мужчиной, которого она когда-либо любила. Единственным, с кем она была.

— Нет, спасибо, — сумела она выговорить.

Мужчина пожал плечами. Заплатил по счёту и ушёл.

Лаки взвешивала варианты.Либо вот это — либо ночуешь на автобусной остановке. А там тебя могут забрать полицейские и — всё. Конец.

Вскоре появился другой мужчина — сел слева. Она наблюдала за ним, пока он устраивался на стуле и заказывал пиво — спросив сначала, есть ли в баре конкретный крафтовый напиток, который он хотел. Она уловила нью-йоркский акцент. Снова взглянула на него и застенчиво улыбнулась, когда их взгляды встретились. Он ответил вежливой улыбкой, потом уткнулся в телефон. Как и предыдущий, мужчина средних лет. Приятное лицо, залысины, на левом безымянном пальце блестело золотое кольцо. Глаза усталые, под ними тени — как будто не спал прошлую ночь — ещё одна унылая деловая конференция в ещё одном унылом городке. Он достал из кейса книгу. Дейл Карнеги. «Как завоёвывать друзей и оказывать влияние на людей».

— Я обожаю эту книгу, — сказала она — что было отчасти правдой. Отец читал ей её вслух, когда ей было десять; многие концепции стали фундаментом их афер. Она всё ещё помнила «шесть способов расположить людей к себе»: проявлять искренний интерес. Улыбаться. Запоминать имена. Поощрять людей говорить о себе. Говорить о том, что интересно собеседнику. Давать людям чувствовать свою значимость. Карнеги имел в виду, что всё это должно идти от чистого сердца. У отца — нет.

Она прикрыла рот рукой. — Простите. Пристаю к вам, а вы пытаетесь читать. Не обращайте на меня внимания.

— Ничего, — сказал мужчина, явно удивлённый тем, что она к нему вообще обращается. — Книга интересная.

— Вы на конференции?

— Да. Выставка для малого бизнеса. Вы?

— Ярмарка профессионалов в области красоты и косметики.

Его телефон лежал рядом на баре. На экране блокировки — женщина с широкими бёдрами в солнечных очках, стоит на пляже, держа двух детей за руки, улыбается. Лаки сразу нарисовала его жизнь: когда он возвращается из командировок, он устал — но и жена на последнем издыхании. Вымотана с детьми, пока он сам вымотан, зарабатывая на жизнь. Ссоры. Он чувствует себя недооценённым. Она тоже. Оба, наверное, не раз мечтали о чём-то вот таком — в гостиничном баре с незнакомцем. Без последствий, потому что никто никогда не узнает.

— Это моя первая командировка, — сказала она. — Я вообще нигде раньше не бывала. И… — Она часто заморгала, потом подняла руку и промокнула кожу под глазами. — Нет, ничего. Простите. Ужасно неловко — плакать перед незнакомым человеком.

— Нет, всё в порядке, — сказал он, наклоняясь. — Что случилось?

— Просто дела идут не очень. Это… — Она сделала дрожащий вдох, потом кивнула бармену. — Можно нам два текильных шота? — Посмотрела на мужчину снова. — Выпьете со мной? Мне так нужно немного взбодриться, а текила всегда помогает.

Бармен поставил перед ними шоты и солонку. Мужчина поколебался, но сказал: — А, ладно, — и они оба опрокинули стаканчики. — Так что же вас так расстроило?

— Вам, наверное, неинтересно.

— Попробуйте.

— Ладно — как вас зовут?

— Тим.

— Тим, я Лиза. Продаю косметику для салонов. Скучно, правда?

— Думаю, там есть что-нибудь интересное.

— Ладно, хорошо. Есть, на самом деле. — Она наклонилась чуть ближе. — Понимаете, в нанесении глубоких кондиционеров есть целая техника. Особый массаж головы. И честно говоря? Если делать правильно — это не только прекрасно для клиентки, и потом она будет хотеть только тебя в качестве своего стилиста, — но и продукт лучше проникает: волосы становятся мягче и здоровее, лучше поддаются укладке, более стойкие к повреждениям… — Она осеклась. — Похоже, я уже делаю вам торговую презентацию, — сказала она, глядя ему в глаза.

— Возможно, это текила говорит, но я обожаю массаж головы, Лиза, — сказал он.

— Ну, Тим. — Она чуть придвинулась. — Если вы обожаете массаж головы — я ваша девушка.

К третьему шоту и второму массажу головы у неё в кармане лежали его обручальное кольцо, часы и кошелёк. Никаких поцелуев не потребовалось.

— Мне давно не было так хорошо, — сказал Тим, посерьёзнев — не подозревая, что чего-то лишился, счастливый и беззаботный.

— Рада, — сказала она.

Его рука лежала близко к её. Она позволила мизинцу коснуться его. — Откуда вы взялись, Лиза? — хриплым голосом спросил он.

— Из Висконсина, — ответила она. — Я просто обычная девушка из Висконсина.

— Вы совсем не обычная девушка.

Они смотрели друг другу в глаза. — Пойдёмте ко мне в номер, — сказала она. — Дайте мне пять минут фору, чтобы я могла… надеть что-нибудь поудобнее. — Она засмеялась. — Извините, банально, но правда — а потом приходите в номер пятьсот пять. Я оставлю дверь открытой.

— Не терпится, Лиза. И не могу поверить своей удаче.

Она встала, подхватила рюкзак и послала ему последний призывный взгляд — и его влюблённому лицу.

В лифте она спустилась в холл. В туалете сняла шпильки и платье, аккуратно отклеила лотерейный билет с подкладки юбки и убрала в лифчик, надела футболку, влезла в джинсы и нахлобучила кепку.

На улице она увидела огни городского автобуса. Опустила голову и побежала к нему. Бросила монеты в кассу и села неподалёку от задней двери, отвернув лицо от окна — на всякий случай.

Автобус тронулся. Через несколько кварталов она успокоилась. Залезла в передний карман рюкзака и нащупала холодный металл: его часы, кошелёк и обручальное кольцо. Что он скажет жене о пропавших вещах? Наверное, скажет, что ограбили. И больше не совершит такой ошибки — и, пожалуй, сам не будет чувствовать себя слишком виноватым: он уже поплатился. Хотел сделать что-то плохое, или хотел этого — и что-то плохое случилось с ним в ответ.

Переживёт.

Городской автобус ехал по маршруту, который она заранее проверила, — пока впереди не засветились яркие огни ломбарда EZ Pawn. Она вошла и выложила на прилавок часы и обручальное кольцо. Женщина за стеклом взяла их молча и унесла в подсобку. Вернулась через минуту. — Мы платим двадцать три доллара пятьдесят центов за грамм четырнадцатикаратного, двадцать два — если хотите наличные сразу. Вот это кольцо — шесть граммов: сто сорок один доллар, или сто тридцать два наличными. Часы можно взять на комиссию — получите пятьдесят на пятьдесят с двухсот долларов. Или сразу пятьдесят наличными. А вот то ожерелье на вас — похоже на что-то ценное.

Лаки замешкалась, потом потянулась к застёжке на шее и расстегнула золотой крестик. Положила на прилавок. Женщина унесла в подсобку и вернулась. — То же условие: пятьдесят на пятьдесят с двухсот, или пятьдесят сразу.

Лаки схватила ожерелье обратно. — Не могу, — сказала она. — Но за остальное возьму наличными.

Женщина пожала плечами. — Итого сто восемьдесят два доллара, — сказала она, отсчитывая купюры. Вместе с двумястами из кошелька мужчины и сотней, которую ей удалось спрятать от грабителя, у Лаки теперь было почти пятьсот долларов.

Она вышла и встала у ломбарда, снова застёгивая ожерелье — материнское. Найти мать когда-нибудь — от этой мечты она не собиралась отказываться, поняла она. Особенно сейчас, когда как никогда нужна семья, которой у неё нет. Где её искать — Лаки никогда не знала — но не позволит надежде умереть.

Лаки пошла — в сторону железнодорожного вокзала. Если повезёт успеть, она доберётся до Сан-Квентина к утру и войдёт прямиком в то место, куда меньше всего хотела попасть.

Май 1993 года

БЕЛЬВЬЮ, ВАШИНГТОН

Однажды вечером, когда Лаки и Стеф вернулись домой после субботней прогулки с друзьями, Джон и Дарла ругались во дворе. Лаки замерла. Вдруг Дарла узнала правду? — Может, лучше вернёмся, — сказала Лаки. — Дадим им минуту…

— Ни за что. Уже совсем темно. Меня посадят под домашний арест.

— Да, — сказала Лаки, не двигаясь от калитки. — Но…

Голос отца взлетел в темноте. — Она моя дочь, и я решаю, к какому врачу ей ходить. У неё есть плановый приём через две недели, я отвезу её, и тебе, Дарла, не нужно волноваться…

— Я беспокоюсь не о том, что вы с Энди куда-то поедете, Вирджил! Я беспокоюсь об Энди! Её надо наблюдать чаще, чем раз в несколько месяцев, и у врача в другом штате. Я готова оплатить. Вам не нужно думать о деньгах. Вы здесь теперь — я хочу о вас заботиться, о вас обоих. Почему вы не позволяете мне?

Тишина. Стрекот сверчков. Стук двери — Лаки поняла, что это задняя дверь дома. Отец, судя по всему, закончил разговор. В темноте Дарла сидела на крыльце одна, низко опустив голову.

— Он иногда бывает таким придурком, — сказала Лаки Стеф, держась за калитку, будто если отпустить — упадёт назад. Она уже чувствовала, как всё ускользает. Она думала, что, может, они уедут этой же ночью — отец разбудит её, и они тихо исчезнут. На глаза навернулись слёзы, когда она посмотрела на Стеф. — Прости.

— За что? Ты ничего плохого не сделала, — сказала Стеф, беря её за руку. — Знаю, папа говорит, что всё в порядке, но ты, наверное, иногда так боишься — боишься, что всё просто…

— Рассыплется, — прошептала Лаки. — Да. Боюсь. Боюсь, что ничего не смогу с этим поделать.

— Нужно позволить нам о тебе заботиться. Мы теперь семья. Ты разве не думаешь, что мы были предназначены судьбой встретиться? — Стеф обожала сейчас это слово — судьба. Но нет, это была не судьба. Это было невезение. Лаки знала — Стеф нет. И это вдруг легло между ними, как клин — такой же толстый, как одна из штакетин в заборе. — Мама хочет, чтобы ты сходила к нашему педиатру, — сказала Стеф. — Она просила меня поговорить с тобой об этом, но я пока не решалась. Просто чтобы убедиться, что всё в порядке. Упомяни об этом папе, ладно?

— Ладно, — сказала Лаки — решительно. — Я поговорю с ним прямо сейчас.

Она оставила Стеф стоять и прошла во двор, пройдя мимо Дарлы, сидевшей в темноте. Потом на секунду остановилась и обернулась. Она увидела, как Дарла смотрит на неё — с открытым, ждущим взглядом. Ничего не знает, ни о чём не подозревает.

— Ты в порядке, Энди? Хочешь поговорить? Иди, посиди со мной.

— Мне нужно поговорить с папой, — сказала Лаки и отвернулась.

Она нашла его в спальне, сидевшим на своём краю кровати. — Слушай, малышка, я хотел остаться здесь подольше, хотел это для тебя — но что-то начинает немного…

— Просто отведи меня к педиатру. Он осмотрит меня и найдёт в полном здравии, без признаков болезни — что совершенно верно, правдиво и чудесно. Они будут так рады. И тогда мы останемся. Может, навсегда. Пожалуйста, папа? Я правда этого хочу.

— Ты не понимаешь, — сказал он вполголоса. — Это не так просто. Так или иначе, здесь нам не было бы счастья навсегда.

— Почему нет?

— Потому что человеческой природе не свойственно быть довольным. Твоё счастье в конечном счёте всё равно распалось бы — даже если бы ему не угрожало то, что рассыплется из-за всей лжи, которую мы наплели, чтобы оказаться здесь. —Мы. Соучастие. Одна шайка.

— Я всего лишь ребёнок, — сказала она — но слова не прозвучали убедительно. Ей никогда не давали быть просто ребёнком. Вот почему она хотела остаться. Стать ребёнком, который мог бы — может быть, просто может быть — вырасти в обычного человека. Такого, как все. Не вора, не одиннадцатилетнего мошенника.

— Ты немного любишь её, правда? — спросила она. — Дарлу? Так же, как она тебя?

Он выглядел грустно, когда сказал: — Нет. Не могу. Ты же понимаешь, как это бывает с жертвой? — Лаки отказалась кивать. — Я чувствую к ней презрение. За то, что она так доверяет. Когда человек ведётся на такое — с потрохами, — я никогда, никогда не смог бы полюбить такого человека. Ты понимаешь, Лаки.

— Нет.

Только понимала. Сама чувствовала то же самое по отношению к Дарле и иногда, в тёмные, тревожные минуты, — даже по отношению к Стеф. Хотелось тряхнуть её и сказать:Алло, ты не замечаешь? Почему ты всему этому просто веришь?

— Ты мог бы уехать, а я бы осталась, — прошептала она. — Ты мог бы просто… исчезнуть.

Он включил лампу, и она увидела его лицо. Он выглядел грустно, и ей стало стыдно от собственного предложения. — Малышка. Я понимаю, как тебе этого хочется. Но ты правда думаешь, что она относилась бы к тебе так же, если бы я просто исчез? Она смотрела бы на тебя и видела меня.

— Ладно. Неважно. Забудь.

— Ты и я — мы нужны друг другу. Ты же это знаешь.

Лаки сглотнула. Но ком в горле казался постоянным. Что, если ложь оседает внутри и превращается во что-то уродливое? Что, если она и правда заболеет? — Знаю, — сказала она. — Но я просто хочу один год. Один целый год в одном месте — быть Энди. А потом можем уехать.

— Чем дольше остаёмся — тем тяжелее будет.

— Мне всё равно, — сказала Лаки. — Не понимаю, как может быть тяжелее, чем сейчас. Каждый день я жду, что ты скажешь мне, что пора. Мне нужна конечная дата — и достаточно долгая, чтобы я хотя бы чувствовала… хотя бы чувствовала, что это всё по-настоящему было.

В долгой тишине, последовавшей за этим, она была уверена, что он придумывает дюжину отговорок — каждая железная, неоспоримая. Но вместо этого он сказал: — Хорошо. Оставь это мне. Постараюсь.

— Спасибо, — сказала Лаки и вышла из комнаты — чувствуя впервые в жизни, что выиграла в лотерею. И понимая, что этого всё равно окажется мало.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Лаки стояла с раскинутыми руками, пока охранник у высоких ворот с колючей проволокой проводил обыск. Лотерейный билет лежал в кошельке — совершенно невинный.

— Хорошо, вон туда, — сказал охранник, закончив, и Лаки двинулась вперёд вместе с остальными. Она прошла по гравиевой дорожке и скоро оказалась в приёмной, где нужно было во второй раз предъявить удостоверение личности. Она была Сарой Армстронг, племянницей Джона Армстронга. Жила в Сан-Франциско, работала в банке. Это удостоверение она использовала для посещения отца уже десять лет. Он отсидел меньше половины срока.

Охранник взглянул на водительское удостоверение, потом на неё. — Сделали причёску? — Лаки кивнула. — У него есть ещё один посетитель. Только что вошла. Так что вам придётся подождать в зоне ожидания перед комнатой для свиданий, пока не придёт ваша очередь.

Лаки опустилась на треснутый пластиковый стул. Кто навещает отца? Она стиснула зубы от раздражения, пока тянулись минуты.

Почти через час из комнаты для свиданий вышла женщина. Лаки не видела её девять лет. Тёмно-коричневые волосы убраны в низкий короткий хвост, выбриты снизу. Свободные джинсы, майка, рабочие ботинки со стёртыми мысами. Марисоль Рейес. Бывший «деловой партнёр» отца по тому делу, которое и посадило его в тюрьму.

— Лаки?

Она встала. — Что случилось? Вербуешь Джона в новую рискованную аферу — когда выйдет? Тебе вообще разрешено сюда приходить, Рейес?

— Условия досрочного освобождения не запрещают посещения заключённых. И нет, конечно же я не вербую его. — Она потянулась к карману.

Охранник шагнул вперёд и сказал: — Эй! — когда та достала прямоугольник картона.

— Просто даю ей визитку, — сказала Рейес. Охранник подошёл и осмотрел её перед тем, как передать Лаки и вернуться на место. «Марисоль Рейес, — гласила карточка. — Водитель Фонда третьего срока Сан-Диего».

— Что это?

— Организация, в которой я теперь работаю. Некоммерческая…

— Серьёзно, Рейес?

Рейес хотя бы хватило совести покраснеть и отвести взгляд. — Всё легально. Это группа адвокатов, которые помогают третьесрочникам — таким, как твой отец, — выйти на свободу. Я водитель, как написано на карточке. Забираю людей, если адвокатам удаётся добиться их освобождения, помогаю с документами, одеждой, едой, с поиском жилья…

— И, может, вербуешь их? Для своей так называемой благотворительности? Может, навязываешь их Присцилле? Тебе должно быть стыдно…

— Я больше не работаю на Присциллу. Ты же знаешь, как я всегда хотела вырваться от неё. Но послушай — у нас нет времени говорить об этом. Твоему отцу плохо. — Рейес бросила взгляд на часы за их спинами. — Тебе нужно зайти к нему.

— Как плохо?

— Забывает. Многое. Просто позвони мне, хорошо? Поговорим об отце, но… — Она шагнула ближе и понизила голос. — Я видела тебя по телевизору. И обещала твоему отцу всегда смотреть за тобой. Позвони мне.

Потом Рейес вышла из комнаты ожидания, а Лаки прошла в комнату для свиданий — что-то вроде столовой. Она разглядела отца — сидел один за столом в углу, уставившись в пустоту. Он стал меньше.

Завидев её, он попытался встать, потом снова сел. Вина, которую ей удавалось держать в узде, окружила её роем.

— Привет, дядя Джон, — сказала она, усаживаясь за стол.

— Как дела, Лаки?

— Не надо меня так называть, — тихо сказала она.

— Прости. Это было…

— Сара.

— Правильно. — Он улыбнулся, смущённый. — Прости. Давно уже. Сара Армстронг. Моя племянница.

— Рейес говорила, что тебе нездоровится.

Он нахмурился. — Говорила? Ты видела её там? Ну, не настолько уж мне плохо.

— Десять минут до конца! — крикнул охранник у двери.

Обрывки чужих разговоров поднялись вокруг. «Так скучаю по тебе…» «У нас кое-какие трудности…» «Лапша быстрого приготовления была бы неплохо, ещё шоколадка…» «Малышка Кэти вчера такое выкинула…»

— Я в беде, — наконец сказала Лаки. Но улыбалась, чтобы со стороны выглядело как обычный разговор. Отец тоже улыбнулся — улыбка чуть дрожала. — Кэри. Он…

— Он снова объявился — столько лет спустя?

— Это сложно. Я не говорила тебе, но мы были вместе. Последние десять лет. — Невозможно было понять, удивлён ли он. Он выглядел скорее обиженным. — Прости, ладно? Нет времени всё объяснять — но он меня бросил.

— А, ладно, туда ему и дорога. Я не говорил тебе, но всегда знал, что он…

— Ты не понимаешь. Мы… работали. — Она смотрела на отца, надеясь, что он поймёт. — Зашли слишком далеко. Были задействованы большие деньги. Чужие.

— Понятно, — сказал отец. — Я знаю, что значит «работать».

— У нас был план. Уехать на Доминику. Но вместо этого он сбежал. Позавчера. Теперь меня ищут. Я в беде. — Она увидела боль в его глазах — и это было тяжело: боль, которую она намеревалась причинить ему, уехав.

— Правда, не знаю, чем могу помочь, — сказал он грустно. — Не отсюда. Прости, малышка. Я никогда не хотел, чтобы с тобой такое случилось.

— Но у меня есть кое-что, что может помочь. Кое-что важное. — Она покосилась на ближайшего охранника, но тот не обращал на них внимания. — Помнишь, как мы с тобой ездили в детстве, ты всегда позволял мне покупать лотерейный билет с моими счастливыми числами? Помнишь?

— Конечно, — сказал он. — Как же.

— Я купила билет — чтобы вспоминать тебя.

— Как будто я умер или что-то такое? Ушёл из твоей жизни, и всё, после всего, что было…

— Я выиграла.

Он замолчал. Несколько раз моргнул. — Сколько?

— Весь банк.

— Не шути.

— Я выиграла триста девяносто миллионов долларов.

Он расхохотался. — Правильно ли я слышу? Ты не разыгрываешь меня?

— Зачем мне приезжать сюда, в моих обстоятельствах, чтобы рассказывать тебе шутку про выигрышный лотерейный билет?

Он помолчал. Потом: — Ну, и что ты собираешься с этим делать?

— Вот за этим и пришла к тебе.

— Ты посчитала? — спросил он.

— Что посчитала?

— Сколько лет, если тебя возьмут. Представляешь?

— Много, — сказала она, и страх сжал горло. — Больше, чем ты. Наверное, тридцать.

Карточка Рейес была у неё в руке. Она нервно теребила её под столом, но теперь подняла руки на стол — и отец посмотрел.

— Нет — к Рейес обращаться не надо. Она на испытательном сроке. Она так хорошо держится. Нельзя ей ввязываться в дело человека, который — ну, сама знаешь, в беде. Она тебе рассказала, когда ты её увидела в приёмной, о своей работе?

Лаки убрала карточку в карман. — Не буду ей звонить, — сказала она. — Не беспокойся. Выйдешь на свободу — твоя драгоценная Рейес тебя встретит. — Горькая ревность в её голосе вернула её назад, в семнадцать. — А я… — В тишине, повисшей между ними, Лаки слышала секунды — те, что прежде казались такими ценными, а теперь ничего не стоили. — Кто знает, что я буду делать? Ты уже, наверное, и не беспокоишься.

— Пять минут! — крикнул охранник.

Он начал нервно сжимать руки — привычка, которой она не замечала раньше. — Знаешь, — сказал он, расцепляя руки и кладя их на стол, — ты и правда самая везучая девочка в мире. Я всегда тебе говорил…

— Хватит. Пожалуйста. Не сейчас. Это неправда.

— Конечно, всё сложно. Но ты что-нибудь придумаешь с этим билетом. Только поверь.

Это слово. Идея верить, быть хорошей. Лаки потянулась к распятию на шее.

— А что насчёт Глории? — вырвалось у неё — золото крестика тёплое под пальцами.

По его лицу снова пробежала растерянность.

— Глория? Я не думал о ней годами.

— Где она сейчас, ты знаешь?

— Она, конечно, в Куперстауне — всё так же ведёт рыболовный лагерь семьи Деверо, куда сбежала из города после того, как бросила меня на произвол судьбы, — если только она не умерла, что вряд ли: она моложе меня, конечно, и мы всё ещё технически женаты, так что кто-нибудь, наверное, сообщил бы мне. Но зачем ты… — Медленное озарение; он понял, что сболтнул лишнего, а Лаки поняла, что упустила что-то — но что? — О. Чёрт, — сказал отец.

— А что, если я приеду в этот лагерь и найду её? Разве выигрышный лотерейный билет не привлечёт её — как привлёк бы любого? Разве это не поможет ей захотеть меня узнать? Наконец? Сотни миллионов долларов?

— О, боже мой, малышка. Правда? Ты никогда её не встречала — и собираешься явиться к ней в таком положении? Дело не только в билете и деньгах. Глория — она…

— Четыре минуты! — крикнул охранник.

— Ты всё время делал вид, будто у меня никогда не было матери, — сказала она. — Как будто я свалилась на эту планету уже готовой. Как будто она мне не нужна и никогда не была нужна! Но ты знаешь, где она…

— Вот зачем ты на самом деле пришла. Выпытывать у меня про мать. Целый год не приходила — и явилась ради этого.

Знакомая игра — быстрая попытка перевернуть всё с ног на голову. Хотя бы мозги у него работали достаточно, чтобы вести её. Слабое утешение.

— Нет. Я пришла просить о помощи.

— Хорошо, помогу. У тебя есть этот билет, и всё, что тебе нужно, — кто-то, кому можно доверить его предъявить. Кто-то, кому ты доверяешь. — Глаза его загорелись. — Есть идея. Дарла, Стеф! Они были как семья — когда-то.

— Нет, не были. Мы притворялись.

— Можешь поехать к ним, сказать, что я в итоге угодил в тюрьму, а ты — ты никогда не имела отношения ни к каким моим аферам. Стеф любила тебя как сестру — не можешь отрицать. Поезжай к ним, обратись к их чувствам. Это блестяще, на самом деле, потому что мы знаем, что они готовы сделать ради любви. Скажи им, что они всё, что у тебя есть, даже по сей день, и ты попала в беду — не могут ли они предъявить за тебя билет? Идеально.

— Не понимаю, почему, по-твоему, у меня больше шансов со Стеф и Дарлой, чем с человеком, у которого есть кровная связь со мной. Мне нужна надёжная опора.

— Тогда Присцилла. Эта женщина может сделать что угодно.

Всякая надежда, с которой Лаки пришла, улетела в зарешёченные окна. — Ни за что.

— Она поможет. Надо будет отстегнуть ей долю, конечно…

— Эта женщина — змея.

— Я бы не заходил так далеко. Она изменилась. Тюрьма либо делает человека хуже, либо лучше. Теперь она управляет женским приютом в Фресно…

— Она сидела едва четыре года…

— К тому же ей будет интересно узнать, куда подевался её драгоценный Кэри, не думаешь?

— Понятия не имею, где он.

— Но ты можешь дать ей понять, что знаешь.

— Одна минута! — крикнул охранник.

— Что, если я позвоню Присцилле завтра и скажу, чтобы она тебя ждала?

— Прошу тебя, не надо. И никому не говори про этот билет. Обещай мне. Это должно остаться только моим.

— Ну-ка, уважаемый. — Охранник уже был у их стола. Отец поморщился при виде него.

— Ладно, — сказала она, отодвигая стул. Но отец наклонился вперёд, схватив её за руку.

— Рейес говорила тебе, что он ни на что не годится, — прошептал он. — Ты думаешь, я не знал, кто он на самом деле и что между вами что-то было, — но знал. Надо было заставить тебя держаться от него подальше.

Она отступила.

— Дядя Джон, — сказала она, сохраняя ровный тон, стараясь не терять улыбки, — он точь-в-точь как ты.

Улыбка отца угасла. — Я бы никогда не бросил человека так, как он бросил тебя.

— Сейчас же! — рявкнул охранник. Он держал отца за запястье.

— Ладно, ладно, незачем так. Не сжимай. Иду, иду. — Отец снова посмотрел на неё. — Увидимся, малышка, — сказал он, как ни в чём не бывало, как будто они были самыми обычными дядей и племянницей, прощающимися до следующего раза.

Декабрь 1993 года

БЕЛЬВЬЮ, ВАШИНГТОН

Двухуровневый ранчо светился и снаружи, и внутри. Дарла каждый год устраивала рождественский вечер на Сочельник, и соседи приходили и уходили весь день. У Блоссом на шее вместо ошейника красовался красный бант. Когда гости начали расходиться, девочки взяли собаку наверх, в общую спальню, куда им велели пойти переодеться в рождественские пижамы, лечь в постель и почитать новые книжки. Новые пижамы и новая книга в Сочельник были семейной традицией в доме Диксонов, оказывается. Лаки не знала, что сказать, когда Дарла спросила, книги какого жанра она любит. Последней книгой, которую она читала, были «Отверженные»; она оставила их в Нови, так и не узнав, что стало с несчастным Жан Вальжаном и трагической Фантиной. Но она понимала, что Дарла удивится, если девочка её возраста попросит именно такую книгу. Поэтому она попросила последнюю «Страшилку». Стефани попросила роман В. К. Эндрюс и визжала от восторга, читая, поклявшись дать его «Энди», когда дочитает.

В конце концов Стеф отложила книгу. — Не могу сосредоточиться, — объявила она. — Слишком волнуюсь. — Она почесала уши собаки. — Блоссом, если ночью услышишь оленей Санты, громко лай и разбуди меня, хорошо? — Хотя она была на год старше Лаки, Стеф всё ещё верила в Санта-Клауса — и горячо. У Лаки не поднялась рука говорить ей, что его не существует. Отец никогда не скрывал от неё правды, и несколько дней назад мимоходом сообщил, что Дарла поручила ему найти тайники для «подарков от Санты». Он ещё небрежно предложил Лаки попросить украшения — желательно золото. «Может, кулон или что-то такое. Что-нибудь, что можно переплавить, когда мы…»

Он увидел её лицо и замолчал. «Ты думаешь только о деньгах», — сказала Лаки. Это был первый раз, когда она по-настоящему почувствовала, каким волшебным может быть Рождество, — а он разрушал это.

«Ты не понимаешь, чего стоит выживание», — ответил он.

«Мы прекрасно выживаем. Можно просто остаться здесь и ничего не воровать…»

Тут вернулась домой Дарла с охапкой покупок — и разговор прервался.

— Эй! — говорила теперь Стеф. — Ты где? Совсем замечталась?

— Прости. Я тоже очень волнуюсь. Так волнуюсь, что ни о чём другом не могу думать.

— Тебе понравится здесь Рождество. Семейная традиция — гора подарков каждому, огромная гора. — Глаза Стеф светились предвкушением. — Но сначала нужно открыть чулок. — Она поджала губы. — У меня для тебя кое-что по-настоящему особенное. Не хочу, чтобы это потерялось в суматохе. — Она спрыгнула с кровати и начала рыться в шкафу, пока не извлекла маленькую-маленькую коробочку — и протянула Лаки.

— Что это? — спросила Лаки, глядя вниз. Она тоже приготовила кое-что для Стефани: крестьянскую блузку, которой та восхищалась в магазине торгового центра. Но глядя на эту крошечную коробочку, она поняла: внутри что-то особенное. Особеннее, чем блузка.

— Не надо было, — начала она, как раз когда Стеф сказала: — Я купила на деньги от домашних дел. — Лаки стало ещё стыднее. Дарла заплатила за блузку. Лаки потратила деньги от домашних дел на серебряную заколку для галстука — для отца. Ей хотелось, чтобы это Рождество было для него таким же особенным, на какое она могла рассчитывать, — в надежде, что, видя, как хорошо им здесь живётся, как они все счастливы, он захочет остаться дольше обещанного года, который истекал стремительно. Три месяца оставалось.

Стефани подошла и уселась на кровать Лаки, и книга «Страшилки» упала на пол.

— Девочки! — донеслось снизу. — Пора тушить свет!

— Ещё пару минуточек, мам, — крикнула Стеф в ответ, потом снова повернулась к Лаки. — Ну же, открывай.

— Ладно, ладно! — сказала Лаки. Она аккуратно, не разрывая, снимала ленту с бумаги.

Нежно-голубая ювелирная коробочка. Она открыла её. Внутри, в углублении, лежал золотой браслет-шарм. К нему было прикреплено два шарма: сердечко с гравировкой «Сёстры» и кулончик в форме собаки — точь-в-точь как Блоссом. — Я решила, что золото будет под стать ожерелью от твоей мамы, — сказала Стеф. — На каждый твой день рождения и на каждое Рождество буду добавлять по шарму. Всегда, всю оставшуюся жизнь.

Лаки расплакалась. — Не могу, — сказала она. — Не могу принять.

Стеф ахнула. — Тебе не нравится? Прости, я думала…

— Нет, нет. Дело не в том, что не нравится. Просто… это слишком много. Всё здесь не так. — Она сглотнула подступающий рыдающий вздох. Рано или поздно Стеф и её мать узнают о лжи — их с отцом лжи. Рано или поздно всё рассыплется.

Лаки убрала браслет в коробочку и зажмурилась. Жирная слеза выкатилась и потекла по щеке.

— Не понимаю, почему ты так грустишь, — сказала Стеф. — Это… это тебя расстраивает мысль о маме?

Лаки открыла глаза. Стеф подарила ей ответ. Она вытерла щёки. — Да, — солгала она. — Я не хочу носить никаких украшений, кроме своего ожерелья. Как-то нечестно кажется… — Лаки прикрыла лицо рукой. — Прости, — сказала она сквозь пальцы. — Очень, очень прошу прости.

— Это я должна прощения просить.

У двери послышался шум, и девочки обернулись. В проёме стояли Дарла и Джон.

— Всё в порядке, девочки? — спросила Дарла. Лаки вытерла слёзы кулаками. Глубоко вздохнула.

— Можно мне поговорить с папой? — сказала Лаки. — Наедине?

Позже, в старом «Бьюике», Лаки всё ещё видела пар своего дыхания. Ждать, пока машина прогреется, разумеется, не было времени. После того как Стеф наконец заснула, Лаки в темноте собрала кое-какие вещи — одежду и книги, какие нашлись на ощупь, — и запихала в школьный рюкзак. Браслет с шармами она взяла, зная, что отец отчитает её потом, если нет.

«Можно взять кое-что», — шептал отец, пока они крались через гостиную. Блоссом шла следом — хвост метёт. Лаки проигнорировала намёк, прошла мимо всех подарков и осторожно открыла входную дверь, пока отец держал собаку — одно из многого, о чём ей предстояло забыть.

Может, Стеф решила, что шум — это топот оленьих копыт, или просто спала крепко. Не важно. Они были уже на шоссе, в милях от этого дома. Они никогда больше не увидят Стеф и Дарлу.

Лаки выдохнула большим белым облаком, пока отец набирал скорость на пустой дороге: в Сочельник никто не выезжал; все, кто ехал домой на праздники, уже приехали. Только такие, как они, были бы на улице в такую ночь. Перекати-поле. Перелётные птицы.

— Что я могу сделать, чтобы тебе было легче, малышка? Всё-таки Рождество.

— Ничего, — сказала Лаки.

— Так лучше, — в конечном счёте сказал отец, когда расстояние между ними и Бельвью ещё увеличилось. Он убрал одну руку с руля и положил на её руку. — Мы больше не будем впутывать людей. Слишком легко пострадать — и нам, и им — когда нужно думать о людях и их чувствах.

— А что, если мы просто перестанем всем этим заниматься? Что, если переедем куда-нибудь, осядем, и ты найдёшь работу — как другие отцы? А я пойду в школу. Ты всегда говорил, что я умная. Я училась бы, потом старшая школа, потом хороший университет. Нашла бы работу и заботилась бы о тебе. Не обязательно так жить.

Он включил радио — рождественские гимны. Выключил. — Знаю, ты хочешь быть как другие дети — но, может, ты не понимаешь: то, чего ты по-настоящему желаешь, — это чтобы я был как другие отцы, — сказал он. — А я не такой. Я не знаю никакой другой жизни. Не знаю, как это изменить. Какую работу я вообще мог бы найти?

— Ты справился бы с чем угодно. Я видела.

Но он снова замолчал, и они уже подъезжали к границе Вашингтона и Орегона, когда она поняла: разговор окончен.

— Достань карту, Лаки. Вот умница. Давай решим, куда дальше.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Лаки смотрела в окно автобуса, медленно перебирая в уме один плохой вариант за другим. Когда она добралась до автостанции Сан-Франциско — всё ещё не решила. Она смотрела на расписание, подумывала купить билет до Фресно — но к Присцилле ещё не была готова. Если вообще когда-нибудь будет.

Только вот — что, если Присцилла знает, где Кэри? Важно ли ей это? Лаки отогнала мысль. Нужно двигаться вперёд — за боль от предательства Кэри, за всё остальное, что причиняло ей боль в прошлом.

Но имена, которые она годами старалась не вспоминать, всё равно всплывали, пока она глядела на расписание в руке. Дарла. Стеф. Она так старалась никогда о них не думать — после того как они с отцом уехали от их дома. Как отец мог считать, что от Стеф и Дарлы будет хоть какой-то толк? Разве они уже недостаточно причинили им боли?

Она снова и снова водила пальцем по расписанию, отвергая все пункты назначения. В конце концов просто закрыла глаза и ткнула пальцем. Открыла. Бейкер-Сити, Орегон.

Перед посадкой она купила «Сан-Франциско Кроникл». Только одна статья заслуживала внимания:

МОЛОДАЯ ПАРОЧКА «БОННИ И КЛАЙД», БЕЖАВШАЯ ИЗ БОЙСЕ, ВСЁ ЕЩЁ СКРЫВАЕТСЯ

Судья Верховного суда Айдахо выдал ордер на арест Алейны Кэденс, 26 лет, и Дэвида Фергюсона, 30 лет, в связи с обвинениями в инвестиционном мошенничестве и отмывании денег.

ФБР также подключилось к делу — расследуется предполагаемая связь пары с организованной преступностью и рэкетом. Прокуратуры нескольких штатов, включая Нью-Йорк и Калифорнию, присоединяются к следствию…

Лаки смотрела на чёрно-белые строки, пока они не расплылись перед глазами. Она всё ещё слышала голос Кэри — с того дня на заправке, — режущий, пренебрежительный: говорил, как ему смешно, что она вечно пытается себя искупить. Хотя именно он знал тогда, что искупление для неё невозможно.Я не пытаюсь искупить себя. Я пытаюсь помочь людям, которым нужна помощь , — сказала она в тот день, казавшийся теперь вечностью назад. Но так ли это было? По-настоящему, в душе, хотела ли она помогать людям? Странный способ это показывать — надо признать.

Она ещё раз пролистала газету. Там же была небольшая заметка о лотерее. ОГРОМНЫЙ ЛОТЕРЕЙНЫЙ ВЫИГРЫШ «МУЛЬТИМИЛЛИОННОЙ» ВСЁ ЕЩЁ НЕ ПРЕДЪЯВЛЕН, гласил заголовок.У победителя ещё несколько месяцев, чтобы получить выигрыш, прежде чем он вернётся в лотерейный фонд…

Лаки убрала газету и медленно, осторожно вытащила лотерейный билет из кошелька. Края обтрепались, с одной стороны надорвался, и она понимала, что надо найти, где хранить его понадёжнее, — но это сложно, когда постоянно в движении.

Триста девяносто миллионов долларов.

Она позволила себе представить, как предъявляет деньги. Порылась в рюкзаке и вытащила блокнот и ручку — и то, и другое стащено из номера Джереми в «Белладжо». Она могла бы начать с того, чтобы вернуть деньги людям, которых они с Кэри обокрали в Айдахо. Она начала составлять список. Двадцать клиентов, в совокупности несколько миллионов. Она найдёт способ тайно всё вернуть — если когда-нибудь получит эти лотерейные деньги. Она исправит всё.

Она постукивала ручкой по бумаге.

Стеф. Дарла , — написала она. Она их найдёт снова. Когда-нибудь, каким-то образом, она заплатит им за всю ложь, которую она с отцом им рассказала.

Она помедлила, потом написала:Глория.

Мать не входила в число тех, кому она была должна деньги — но она была должна самой себе её найти. И она была полна решимости. Не сегодня, но когда-нибудь.

Когда она наконец станет человеком, которого полюбила бы любая мать.

Лаки решила выйти из автобуса, не доезжая до Бейкер-Сити, — в крошечном городке под названием Литтл-Спринг: всего-навсего магазин общих товаров, две церкви, горстка домов и мотель с закусочной при грузовой стоянке — всё в окружении деревьев с видом на горы вдали.

Она направилась в закусочную, заметив у входа табличку «ТРЕБУЕТСЯ ПЕРСОНАЛ». В туалете ополоснула лицо и почистила зубы. Попыталась привести в порядок волосы, отвела взгляд от усталого отражения. Кем она будет — решит позже. Лотерейный билет теперь лежал в конверте в переднем кармане джинсов.

Она заказала завтрак по-специальному и долго сидела над кофе, уже допив. Хозяева закусочной — пожилая пара, Бенсон и Арлин, — она поняла это по тому, как все входящие называли их по именам. Лаки, похоже, была единственной незнакомкой в тот день. Даже дальнобойщики были на короткой ноге с приветливыми хозяевами.

Утренний наплыв посетителей закончился. Бенсон и Арлин перестали доливать ей кофе и кидали на неё тревожные взгляды. Она уставилась в стол, пока не придумала историю. Подошла к стойке, опустив голову. Притворяться нервной, потерянной, чуть напуганной ей не требовалось: именно такой она и была. — Я Руби, — сказала она. — Руби Каллен. Я видела табличку. В окне.

— Та табличка висит годами, — ответил Бенсон. — Мы стареем и одни со всем не справляемся. Но никто так и не откликнулся. В этом городке просто мало народу.

— Я путешествую пешком через всю страну и потратила все деньги. У меня большой опыт работы в ресторане. — Это выходило само собой; и не всё было ложью. — Есть рекомендации… правда, все из Калифорнии.

— Не стану тратиться на межгородской звонок, — сказал старик, заглядывая ей в глаза. Лаки волновалась, что он вдруг признает этот характерный зелёный цвет — цвет мятного леденца, редкий оттенок. Но выражение его лица не изменилось. Скорее потеплело. — Ну что ж, почему бы просто не попробовать? Посмотрим, как вы справитесь за обедом. — Он ободряюще улыбнулся, и она ответила улыбкой. Она надела поданный им пожелтевший фартук, засучила рукава и взялась за дело.

Обеденный наплыв оказался всего лишь двадцатью посетителями за два часа. И всё равно Лаки приходилось выкладываться: в ресторане она давно не работала, а официанткой — никогда. Но быстро нашла ритм и даже начала получать удовольствие. Она подходила к столику и оценивала посетителей — угадывала, что закажут. Почти всегда угадывала. — Что ж вы не записываете? — спросил один дальнобойщик, когда она молча приняла его особенно запутанный заказ.

— У меня хорошая память, — сказала Лаки. Ещё два заказа — и она прошла к Бенсону и перечислила всё без единой ошибки.

— Вы настоящий профессионал, — сказал он. — Не попробуете ли вечером тоже?

В свободные минуты пожилая пара задавала ей вопросы о себе. — Ну и что вас подтолкнуло — как вы там сказали — путешествовать по всей стране?

— Я была замужем. Но он оказался настоящим — извините, Арлин. Нехорошим человеком. Мне нужно было уехать. — Лаки сделала паузу, позволяя этим словам повиснуть в воздухе. Видела, как их лица застывают при мысли о пережитом ею насилии, которое она лишь намекнула. Если уж она старалась быть лучше, — то начало выходило сомнительным. — Мне пришло в голову уйти в поход, наверное. Проветрить голову.

— Одна молодая женщина не должна ни ходить в походы, ни голосовать на дороге, — сказал Бенсон. — Это небезопасно.

Арлин тоже нахмурилась. — Не делайте этого больше, автостопа, по крайней мере. Побудьте здесь некоторое время. Поработайте, подумайте, как выбрать нормальный пункт назначения — а не бродите без цели. Должен быть кто-то, кто заметит ваше отсутствие. Кто-нибудь близкий.

— Есть пара подруг, — солгала Лаки, и это ей дорого далось. — Но… мне нужен компьютер, чтобы их разыскать.

— Своего у нас нет, но в библиотеке найдётся один-два, — сказала Арлин. — Пользуйтесь моим или Бенсона абонементом — там дают доступ в интернет. Зайдите завтра утром, между завтраком и обедом.

К восьми вечера поток ужинающих иссяк. Лаки стояла у стойки, пересчитывая чаевые. Местные были не щедрые, но хоть что-то давали. У неё было теперь двадцать шесть долларов — плюс почасовая плата от пожилой пары.

— Вы хорошо справились, молодая женщина, — сказал Бенсон. Отложил газету. Она успела заметить заголовок: ЛОТЕРЕЙНЫЙ БИЛЕТ «МУЛЬТИМИЛЛИОННОЙ» — КРУПНЕЙШИЙ ВЫИГРЫШ В

ИСТОРИИ США

—

КУПЛЕН В АЙДАХО, ВСЁ ЕЩЁ НЕ ПРЕДЪЯВЛЕН

. Потом он протянул ей ключ от номера. — Вы остановитесь в комнате сто шесть, — сказал он. — Там лучший вид — на деревья, а не на парковку. И не слышать о никакой оплате. Оставайтесь сколько нужно.

Лаки решила тут же: она не возьмёт у этих чужих людей ничего сверх их доброты. Легко было бы — и было бы неправильно. И с клиентов ничего — даже несмотря на то, что запоминать и записывать номера кредиток дальнобойщиков она успела несколько раз мысленно прорепетировать за день.

— Спасибо, — сказала она, принимая ключ. В ладони он был прохладный. Именно этого она и хотела: своя комната, безопасный ночлег. И не пришлось делать ничего, за что было бы стыдно.

— Рады помочь, Руби. До завтра.

Дни шли, и распорядок в закусочной стал приятным. Лаки теперь знала всё: от кода сейфа до паролей банковских счетов, до того, куда Арлин и Бенсон кладут кошельки в течение дня. И единственное, что это ей давало, — чувство своей значимости.

Она ходила в библиотеку большинство послеполудней. Создала фиктивный профиль в социальной сети и набирала имена. Марисоль Рейес нигде не нашлась. Зато Присцилла Лашез — нашлась. Страница на Фейсбуке вела к сайту её приюта во Фресно с умильно-милым логотипом «Место Присциллы», от которого Лаки становилось злобно просто при взгляде. Кто знает, что за аферы Присцилла ведёт под видом реабилитации? Лаки пролистывала фотографии приюта с нарастающим скептицизмом. Присцилла была мошенницей до мозга костей. Такие, по опыту Лаки, не меняются. Но уж притворялась она отменно. Надо было ей это признать. Мастер своего дела.

А Кэри был её учеником. Тоже мастер.

Лаки закрыла страницу «Места Присциллы» и вбила в строку поиска другое имя: «Дарла Диксон». Выскочил закрытый профиль. Дарла улыбалась, держа маленького ребёнка. Лаки прищурилась, но снимок был слишком мелкий. Она набрала «Стефани Диксон» — профиль тоже закрытый. Но вкладка «О себе» вела к деловой странице. Лаки щёлкнула. Стефани Диксон-Карр, риэлтор. Живёт теперь в Сиэтле, а не в Бельвью.

Лаки вспомнила, что Стеф хотела стать ветеринаром. Она не знала Стефани — взрослую версию своей старой подруги. Совсем не знала. Женщина на фотографиях была чужой.

Лаки достала блокнот, сделала несколько пометок, вышла из системы. Если Стефани — чужой человек, встреча с ней будет проще. Если она на это решится.

Лаки сказала Арлин и Бенсону, что уезжает. — Куда же, если не секрет? — спросил Бенсон, чуть огорчившись. — К той подруге в Бельвью, о которой вы недавно упоминали?

— Да, — сказала Лаки. — Она теперь в Сиэтле. Поеду разыщу её.

— Вот это хорошо, — сказала Арлин. — Мы с Бенсоном переживали, куда вы двинетесь дальше — но если к подруге, это другое дело. Пишите нам, пожалуйста. И возвращайтесь прямо к нам, если с подругой не сложится.

В конце последнего дня Арлин тихонько вложила в руку Лаки лишнюю сотню и велела беречь себя. Лаки едва не вернула деньги — но они были слишком нужны.

Она попросила их почтовый адрес и аккуратно записала в свой список тех, кому должна.

— Вы ещё обо мне услышите, — пообещала она. — Однажды, когда всё будет иначе. Обещаю.

Потом вышла на улицу — ждать автобуса.

Когда почти шесть часов спустя Лаки добралась до Сиэтла, был поздний день. Она зашла в комиссионный магазин и тщательно подбирала наряд: чёрные брюки, мягкие кожаные балетки с чуть металлическим отливом и маленький клатч вместо поясной сумки. В магазине театральных принадлежностей нашла цветные линзы. Выбрала синие. Глаза оставались приметными — но по-другому.

Рюкзак она спрятала в кустах за углом от нужного дома. Лотерейный билет был приклеен скотчем изнутри к рубашке. Небольшую коллекцию удостоверений и остатки денег она распределила по карманам, лифчику и кошельку. Если рюкзак пропадёт — и ладно. Она надеялась, что нет.

Она подошла к дому и встала перед ним на секунду. Что, если Стеф сразу её узнает — несмотря на образ потенциального покупателя? Лаки несколько раз моргнула, борясь с ощущением песка в глазах от контактных линз. Поднялась по ступенькам и вошла через парадную дверь.

Несколько пар, с детьми на руках, выходили навстречу. Лаки начала снимать туфли.

— Не нужно, оставьте.

Лаки подняла глаза. Перед ней стояла женщина с гладким каштановым каре и приветливой улыбкой, протягивавшая руку. — Я Стефани, риэлтор.

— Привет, Стефани, — сказала Лаки. — Приятно познакомиться. Дом чудесный. — Она быстро отвела взгляд, сердце колотилось.

— Да, — сказала Стефани за её спиной. — Не торопитесь, осмотритесь. Мне надо немного прибраться.

— Спасибо. — Лаки прошла по первому этажу, думая, что этот дом напоминает обновлённую версию дома Стеф из детства. Взрослая Стефани вышла на кухню; её балетки — похожие на те, что на Лаки, — тихо ступали по фарфоровой плитке под дерево (с подогревом, судя по описанию в листовке, которую она теперь держала). Лаки прошла к окну, сердце всё ещё колотилось.

В соседней комнате зазвонил телефон, и потом голос Стефани: — Привет, мам. Правда? Ах, прелесть. Да, минут через тридцать. Здесь ещё один человек.

Лаки стояла не в силах сдвинуться с места.

Шаги позади. Лаки обернулась и натянула улыбку.

— Хотите, я покажу вам второй этаж как следует?

— Конечно, — сказала Лаки. — Было бы здорово.

На втором этаже они стояли в дверях спальни.

— Правда, милая? Напоминает мне комнату из моего детства, — сказала Стефани.

— Да, — сказала Лаки. Прочистила горло. — То есть, понимаю, почему вы так говорите. Любая девочка обожала бы такую комнату. — Она подумала, не кровать ли это с выдвижным матрасом — для подруги, которая почти что сестра. Подошла, провела рукой по гладкому дереву — искала ручку, пока не нашла. — Моей дочери понравилось бы, — сказала Лаки, выпрямляясь и отходя от воспоминаний. Она пересекла комнату и встала у окна, притворяясь, что разглядывает двор.

— Сколько у вас детей?

— Двое. Девочка и мальчик. Четыре и пять лет. — На этой лжи голос у Лаки дрогнул — и рука сама собой поднялась к животу, как это часто бывало в течение тех двух месяцев в Бойсе, пока она была беременна ребёнком от Кэри. Она старалась об этом не думать, о той потере. Но, притворяясь сейчас матерью, она вскрыла эту рану. Снова натянула улыбку.

— Как чудесно. Настоящее сокровище — семья. У меня сын, но мы надеемся на второго.

— Да, ну… — Лаки отвернулась от окна, взяла себя в руки. — Я подумываю о третьем, но тогда, пожалуй, мама съедет, а я очень на неё рассчитываю с детьми.

— О, как это было бы замечательно, — сказала Стефани. — Моя мама всё ещё работает, так что днём с сыном ей не помочь — но она сидит с ним, пока муж на работе, как сегодня вечером.

Лаки хотела спросить, почему Дарла ещё работает. У них было столько денег когда-то. Но вспомнив тот дом, ту машину — поняла: этого никогда не хватает на всю жизнь. Особенно после того, как мошенник изрядно проредил твой банковский счёт, уезжая.

Лаки прочистила горло. — Сколько здесь спален, вы говорили?

— Три плюс кабинет. Вот, смотрите. — Стефани провела Лаки по коридору в спальню, выкрашенную в тёмно-синий с ярко-зелёными акцентами, с вымпелами футбольных команд на стенах.

— Мой сын был бы в восторге, — сказала Лаки, боль от прежнего отступила, фокус вернулся к образу, который она выстраивала. — Он фанат «Сихокс».

В улыбке Стефани Лаки узнала ту девочку, которую знала. — Я пыталась убедить хозяев покрасить эту тёмную стену, но они отказались. Сказали, просто нужно найти правильного покупателя.

— Можно посмотреть спальню хозяев?

Пока Стефани шла впереди, она говорила о новом ковровом покрытии, о паркете в спальнях, о бра на стенах. Лаки видела, что та воодушевляется: думает, что нашла идеального покупателя для этого дома. Хватит. Давать ей нечего — пока что.

— Послушайте, — сказала Лаки. — Дом замечательный — но я только что поняла, что мне надо идти. Уже поздно, а мне нужно забрать детей от подруги, потому что мама на занятиях по плаванию. Так заболталась, увидев этот дом, когда проходила мимо, — всегда им любовалась, увидела знак «Продаётся». Он идеален для моей семьи. Вы правы — чувствую, что судьба. И хочу посмотреть ещё раз, но сейчас… не могу задержаться.

— Судьба? — Стефани наклонила голову. — Кажется, я не говорила этого слова.

Лаки уже пятилась из комнаты. — Я позвоню. Приведу мужа и детей. Увидимся скоро, спасибо за ваше время, до свидания.

Январь 1999

САУСАЛИТО, КАЛИФОРНИЯ

В год, когда Лаки исполнилось семнадцать, её отец выиграл «плавучий дом» в новогодней покерной партии в Палм-Спрингс. Когда они с отцом добрались до Саусалито, где была пришвартована лодка, оказалось, что это парусник с живой каютой «Каталина» — не первой молодости, тридцать пять футов, и приз так себе: лодка не была мореходной.

— Зато хоть крыша над головой, — сказал Джон, спускаясь по ступенькам и бросая вещевой мешок на кухонный стол. В крошечном жилом пространстве под палубой по одну сторону стола была скамья, за ней — полка. Над столом висела люстра в форме фонаря; под скамьёй прятался поржавевший ледник. Раковина была, но не работала. Стояли электрическая плитка и чайник. Спальня представляла собой каюту с текущими иллюминаторами; плесень ползла по швам матрасов на двух длинных диванах.

Лаки немного огорчилась, осматривая всё это. Дело было не только в запустении. Здесь не было никакой приватности, а она, всё больше приближаясь к взрослости, тосковала по ней.

— Нет ли у вас штопора? — крикнул кто-то с соседней лодки.

Дом. Отец вышел на палубу; она открыла рюкзак и начала расставлять книги на кухонной полке. Поставила последнюю и потянулась глубже. Отец просунул голову в дверь, и она быстро застегнула рюкзак. — Солнце садится, — сказал он. — Красиво. Правда, чуть прохладно. Возьми свитер.

— Буду через минуту. — Она положила рюкзак на один из диванов, больше ничего не распаковывая.

Когда она вышла, он обернулся к ней. — Слушай, малышка? Комната твоя. Я буду спать на кухонной скамье или на палубе, когда потеплеет. Ты молодая женщина. Знаю, тебе нужно немного приватности.

— Всё в порядке, — сказала Лаки.

— Нет, не в порядке. Позволь мне сделать это для тебя.

— Папа, правда хорошо.

Он замолчал и уставился на залив Сан-Франциско. — Может, это и есть оно, — произнёс он наконец. Вода теперь была серебряной, небо над ней — задумчиво-синим с безвкусными розовыми разводами. Плавучие домики теснились вдоль залива яркими гроздьями. Лаки смотрела в волны, бившиеся о борт лодки, и ей показалось — вот блеснул морской лев: улыбнулся ей на миг и нырнул вглубь. Пахло жареным мясом, слышался тихий смех с соседней лодки.Может, это и есть оно…

— Это, конечно, не тот дом мечты, который я тебе всегда обещал. Но хорошо ведь, правда?

— Очень хорошо, папа.

Мимо них скользнул парусник и пришвартовался. С него донёсся детский голос: — Мама!

Почему у меня такие зелёные глаза и такие рыжие волосы? Кто моя мать? Где она? Лаки задавала себе эти вопросы постоянно — но вслух больше не произносила, потому что отец не отвечал. Лаки видела матерей и дочерей на улице и понимала: не всегда, но нередко — мать это что-то мягкое, надёжное, прекрасное. У неё этого не было. И она тосковала по этому.

Она подумала об украденном, спрятанном в рюкзаке: дискмен, модные часы, серёжки-подвески. Зачем она скрывала это от отца? Он знал, что она ворует, и не возражал. Но эти вещи казались ей только своими. Она не хотела, чтобы он видел, кем она на самом деле хочет быть.

Но кое-что она скрывала ещё — и пора было это открыть.

— Знаю, что я не училась в школе много лет — с тех пор как мы жили с… когда были в Бельвью, — начала Лаки. — Но я занималась самостоятельно. Не отставала. Хочу проверить, достаточно ли этого. Хочу сдать экзамен на аттестат о среднем образовании — и потом, если хорошо сдам, вступительные в колледж. И потом… хочу поступить в колледж.

Отец медленно кивнул. Похоже, не удивился. — Ты хорошо всё обдумала.

— Я только об этом и думаю в последнее время.

— И, наверное, то, что ты прячешь в рюкзаке — это ещё книги.

— Да, — солгала она.

— Незачем было это скрывать. Понимаю. Всё хорошо. Я займусь делами. Ты сосредоточься на учёбе.

— Могу по-прежнему раз в неделю сидеть у таро, на набережной?

— Нет, нет. Это мелочёвка. Если ты собираешься идти в колледж, мне нужны серьёзные деньги. Не беспокойся об этом. Как я сказал — разберусь.

Она не могла поверить, что всё так легко. Была уверена, что он откажет, рассердится — скажет, что нельзя ей просто так сложить с себя роль его партнёра. Но он казался спокойным. И теперь она собиралась делать самостоятельные шаги к обычной жизни. Учёба — значит, школа. Дипломы и работа.

Отец повернулся на крошечной палубе. — Это место чувствуется как место возможностей, — сказал он.

И впервые Лаки была вынуждена согласиться.

Джон устроился в ресторан морепродуктов «Сэндбар» — легендарное место над берегом, усыпанным устричными раковинами, мерцавшими, как брошенные сокровища. Назвался Джонни Старром, сказал, что мечтал стать актёром — в это легко верилось, учитывая его внешность, не терявшую привлекательности даже при потёртых краях одежды. И его с дочерью Алейной переехали сюда из Лос-Анджелеса ради более тихой жизни после того, как любимый дядя умер и оставил ему лодку.

Был ещё несезон, но у ресторана имелась постоянная клиентура — руководители компаний и местные политики. Деньги там можно было делать, говорил Джон Лаки, — и, насколько она понимала, речь шла только о чаевых. Он работал на честной работе. Она сидела на палубе, укутавшись в свитера, занималась, а он уходил на смену. Может, он и был прав. Может, это и было оно. Их дом.

Оглядываясь на это время потом, она вспоминала его как одно из самых счастливых в своей жизни.

По вечерам отец возвращался с пакетами объедков из ресторана — в основном сэндвичи, омлеты, картошка и салаты, но иногда прятал под листом масляного салата пару креветок, крабовый кейк, горку варёных манильских моллюсков или роскошный гребешок на подушке из пасты. Он считал чаевые, пока они ели, потом прятал деньги в металлический ящик в трюме лодки. Она понимала, что на университетскую плату этого не хватит.

— Может, получу стипендию, — размышляла она вслух.

— Ты пока что думай о том, как сдать экзамены, а об остальном я позабочусь.

— Хочу помочь, папа. Меня это тяготит. Не могу же учиться двадцать четыре часа в сутки. Может, пару дней в неделю поработаю в ресторане. Нужна хостес? — Погода теплела, ресторан становился оживлённее. Джон поговорил с хозяином, и Лаки взяли на два вечера в неделю — встречать гостей и помогать убирать столы.

Однажды, когда они оба были на смене, в ресторан пришла обедать эффектная, элегантно одетая женщина с чёрными волосами, убранными в строгий французский пучок. Рядом — девушка примерно возраста Лаки: угрюмая и застенчивая, руки в карманах, ковыряет коврик у входа носком потёртых берцев.

— Хочу восьмой столик, — сказала женщина Лаки. — Вон тот. У окна. — Лаки это покоробило, но владелец ресторана говорил, что клиент всегда прав — а восьмой столик был свободен. Он находился в отделении отца. Лаки закатила глаза в его сторону, когда усаживала гостей, — он пожал плечами и улыбнулся.

Спустя несколько часов, когда обеденный наплыв давно схлынул, они всё ещё сидели. Девушка смотрела в окно с видом скучающего человека. Женщина смеялась, пока Джон стоял у их столика, оживлённо говоря.

— Нашёл себе ещё одну работу, — сказал ей отец потом, пересчитывая чаевые, пока Лаки сидела на палубе лодки и жевала чуть размокшие жареные моллюски из бумажного стаканчика.

— С той неприятной женщиной, что приходила сегодня?

— Что в ней такого неприятного?

Лаки пожала плечами. — Не знаю. Показалась грубоватой.

— Её зовут Присцилла Лашез. Она была с напарником, Марисоль Рейес.

— С напарником? Я думала, это её дочь.

— Нет, они работают вместе.

— Чем занимаются?

— Что-то вроде колл-центра. Звучит как хороший бизнес — много возможностей для роста.

— Это законно?

Он не ответил на вопрос. — Им нужен управляющий. Хорошие деньги, большие комиссионные.

Прошли недели. Отец стал проводить много времени с Присциллой и Марисоль — которую звал Рейес и относился к ней как к младшей сестрёнке, или второй дочери. Он не любил говорить о том, чем именно занимался у Присциллы — в арендованном офисе, про который говорил только расплывчато: «в центре». Когда-то они с отцом были партнёрами. Теперь нередко казалось, что они — чужие люди. Дни Лаки проходили в одиночестве: на лодке, за учёбой, или на пляже с книгой.

Однажды в начале марта Джон вернулся домой с документами: свидетельство о рождении, паспорт, карточка социального страхования — все на имя Алейны Кэденс.

— Теперь это по-настоящему ты, малышка. Алейна Кэденс. Хорошо, правда? Можешь использовать их, чтобы зарегистрироваться на экзамен на аттестат, на вступительные в колледж — и поступить. Как тебе?

— Как ты это достал?

— Присцилла. Она настоящий клад.

Лаки рассмотрела свидетельство о рождении, перелистала паспорт. Возможности закружились: не просто школа и колледж — но путешествия. Она могла поехать куда угодно, сделать что угодно, с этими документами. — Папа, я… не знаю, что и сказать.

— Начни хотя бы с «спасибо».

— Спасибо, — сказала она. Но хотелось задать вопросы.Что ты делаешь для неё там, в «колл-центре»? Почему ты говоришь, что мне надо быть где-нибудь подальше, когда она приходит на ваши «встречи»? Почему Рейес никогда не смотрит мне в глаза?

Она так ничего и не спросила. И впоследствии об этом пожалела.

Лаки сдала экзамен на аттестат о среднем образовании и принялась готовиться к вступительным. Становилось теплее — значит, времени оставалось мало: нужно было сдать тест и подать документы в течение месяца. Она стащила с прилавка у лодки купальник и часто брала книги и полотенце и шла на пляж. Кожа под калифорнийским солнцем золотела; рыжие волосы светлели, солнце серебрило их прядями. Они спадали по спине почти до пояса.

— Рейес говорит, что ты там, на пляже, привлекаешь к себе внимание, — сказал ей как-то вечером отец.

— Рейес за мной следит?

— Я попросил её присматривать за тобой. Она бывалая, знает, чего здесь надо остерегаться. Лаки, будь с ней добрее. Уделяй ей немного внимания.

— Когда уделять? Я её почти не вижу. Вы либо работаете вместе, и тебе не нужно, чтобы я была рядом, либо у вас встречи с Рейес и Присциллой, и тебе снова не нужно, чтобы я была рядом. Ты вообще ещё ходишь в ресторан?

— Два раза в неделю.

— Я почти тебя не знаю в последнее время, папа. Рейес, наверное, знает тебя лучше, чем я.

Отец вздохнул. — Не ревнуй.

— Почему мне ревновать?

— Она неплохая девчонка. Просто жизнь у неё была трудная. Вы с Рейес стали бы отличными подругами, я думаю, если бы ты просто дала ей шанс.

Настоящих подруг у Лаки никогда не было — со времён Стеф, и то ненастоящей. Она говорила себе: подождёт до колледжа. В колледже у Алейны Кэденс будет масса подруг.

— Мне надо идти, малышка. Работа. Как учёба?

— Отлично, — сказала Лаки, глядя в книгу.

Лаки получила за вступительный экзамен идеальный балл — 1600. Закончила документы вовремя. — С таким результатом можешь поступить куда угодно, — сказал отец — но теперь в его голосе слышалась тревога. В металлическом ящике было достаточно денег, но не достаточно для оплаты учёбы. — Куда ты хочешь?

— Наверное, лучше остаться здесь, — сказала Лаки. — Практичнее. — Она отвела взгляд от явного облегчения на лице отца и постаралась не думать обо всех университетах, в которые хотела бы подать документы. — Университет Сан-Франциско — всего полчаса на автобусе, и там есть программа по бухгалтерскому учёту в школе менеджмента. Вот чего я хочу.

— Бухгалтер? Но ты любишь книги, любишь читать, можешь выбрать что угодно — буквально всё что угодно в мире. Это, правда? Это так…— Он осёкся.

— Скучная профессия? Скучный путь? Тебе не приходило в голову, что именно скучного и безопасного я и хочу? Ещё я обожаю цифры. Обожаю их — предсказуемость.

— Этого я о тебе не знал.

— Мы не особо разговариваем в последнее время.

Делать всё это обычное — подавать в колледж, получить приглашение, готовиться — давало Лаки глубокое, успокаивающее ощущение удовлетворения, которого она никогда раньше не испытывала. Она начала видеть перед собой карту — похожую на те, что они листали всё её детство, пытаясь решить, в какой город наведаться следующим. Но теперь это казалось дорогой, которую она прокладывала сама. Колледж, нужные сертификаты для работы бухгалтером, собственное дело или место в крупной компании — у неё был план. И впервые в жизни — без мошенничества.

Наступил июнь. Лаки надела купальник, взяла дискмен, вставила наушники. Группа Bikini Kill орала про лжецов. Сунула в карман джинсовых шорт двадцатидолларовую, схватила книгу, сошла с лодки и пошла на пристань. Это становилось её ежедневным ритуалом в дни без смен в ресторане. Больше учиться не было нужды, а больше нечем было заняться.

Сегодня её внимание привлекла компания подростков. Много небольших компаний часто бывало на пристани, некоторые успели стать знакомыми. Одна в особенности неизменно притягивала взгляд. Лаки старалась не завидовать их дорогой одежде и гаджетам, которые те воспринимали как само собой разумеющееся.

В компании был привлекательный парень с хорошим загаром и русыми волосами с калифорнийским блонду. Она почти каждый день в начале того лета проходила мимо него и его компании из шести-семи человек — смешанной: мальчики и девочки. Только он когда-либо смотрел в её сторону. Когда он на неё смотрел, она понимала, что значит выражение «сердце пропустило удар».

Сегодня он ей улыбнулся — и она застеснялась, спрятала лицо за сборником рассказов Лусии Берлин. И тут же пожалела о своей застенчивости. Каково это — быть одной из тех девочек в его компании?

Но она была не такой. Во-первых, они все были невысокие, а она — высокая. Они были блондинки; её волосы выгорели на солнце, но всё равно оставались рыжими — и слишком вьющимися. У них — задорные улыбающиеся личики; она почти никогда не улыбалась. Единственное в себе, что ей нравилось, — изумрудно-зелёные глаза, такого цвета она не видела ни у кого другого. Всё остальное казалось слишком большим. Нос — слишком заметный, губы — слишком широкие, в целом — слишком высокая, ноги — слишком длинные и неловкие.

Девочки из его компании носили белые, пастельные или кислотно-яркие майки; аккуратно подвёрнутые джинсовые шорты и кеды без носков в тон. Лаки ходила в самодельных шортах из старых джинсов поверх купальника и комиссионных футболках.

Что-то в нём самом тоже было другим. Она не могла этого назвать. Наверное, жил в каком-нибудь особняке на Холмах с идеальной семьёй — мама, папа, куча братьев и сестёр. Но всё равно она ощущала к нему странное родство.

Когда чуть позже она снова проходила мимо него и его компании, направляясь из туалета, он держал рожок мороженого. Лаки наблюдала из-за тёмных очков — шла медленно: как одна из девочек подлизнула мороженое, а он отдёрнул рожок, смеясь. Лаки отвела взгляд и пошла дальше — но в последнюю секунду свернула в кафе-мороженое: у «Лаппертс» впервые за долгое время не было очереди.

Внутри она растерянно изучала вкусы: «Морская соль Гавайев и карамель», «Дорога Хана», «Манго Манила». Продавщица спросила, что она хочет.

— Э-э…

Потом парень оказался рядом. Он улыбался. Она вдруг сказала: — Просто холодный кофе, пожалуйста.

— Холодный кофе? Правда? — спросил он. — Я каждый день вижу, как вы тут проходите, но никогда не заходите, хотя хотите, это видно. И вот вы наконец зашли — и берёте холодный кофе?

— Ну, я вообще-то не очень…

— «Кауайский пай», — сказал он продавщице. — Вот что она хочет.

— Я не люблю кокос, — сказала Лаки.

— Тогда «Кона мока-чип». Там есть кофе. — Он заказал ещё один рожок для себя и заплатил за оба. Потом поднял их высоко, выводя её из кафе.

Улыбка на лице той девочки, что подлизнула его мороженое, погасла, когда она увидела, что он выводит Лаки. Остальная компания смотрела с интересом.

— Спасибо, — пробормотала она, когда он передал ей рожок.

— Пожалуйста… — Он ждал. Она поняла, что должна назвать своё имя.

— Лу… — Она осеклась. — Алейна, — неловко закончила она — смущённая.

— Пожалуйста, Лу-алейна, — сказал парень, криво ухмыляясь и откусывая мороженое. — Я Алекс.

— Вот наконец-то заговорил с ней, — сказал какой-то парень в тёмно-синей кепке, надвинутой на лоб, и щёки Лаки запылали.

— Просто Алейна, — сказала она.

— Что вы делаете сегодня вечером, Алейна?

Лаки увидела, как огорчение на лице той девушки усилилось. Отвела взгляд и посмотрела на красивого парня, только что купившего ей мороженое, пожала плечами — как можно более непринуждённо.

— Не знаю, — сказала она.

— На скалах будет костёр. Не придёте?

Лаки не знала, в котором часу начинался этот костёр. Не хотела приходить слишком рано, так что читала до начала десятого, потом написала отцу, который работал той ночью в ресторане, что познакомилась с людьми и идёт к ним на пляж.

Она пошла той же дорогой, что и раньше днём. В темноте слышался звук гитары и тихий голос, певший что-то о том, что всё создано, чтобы разрушиться. Потом показался огонь, а за ним в его свете громоздились скалы. Лаки ступила на освещённую кострищем полосу песка, и Алекс вскочил с низкой каменной стены, где сидел. Это он перебирал гитарные струны и пел.

Он прислонил гитару к стене и пошёл ей навстречу. В руке — красный пластиковый стакан. — Хорошо, что пришли. — Его улыбка освещала ночь не хуже любого костра. — Вот, попробуйте. Догоняйте остальных. — Его сегодняшняя компания была здесь; они улыбались и кивали, но держались поодаль.

— Что это?

Он пожал плечами. — Понятия не имею. — Выглядел он старше в темноте. Она задалась вопросом, сколько ему лет — и не покажется ли ей семнадцать слишком мало. Она взяла у него стакан и сделала глоток — стараясь не поперхнуться и не закашляться. На вкус — как запах растворителя для красок. С примесью виноградного сока, но не лучше. Они долго сидели молча, глядя на костёр. Потом, когда стакан несколько раз перешёл из рук в руки и опустел, Алекс предложил прогуляться по берегу.

— Давайте, — сказала она — но когда встала, голова слегка кружилась, а он, казалось, не чувствовал никакого эффекта от выпитого. Она никогда ещё не была пьяна — и близко к тому тоже. Большинство её ровесников к этому времени накопили куда больше подобного опыта, а для неё это была первая вечеринка. Она нередко чувствовала себя не в такт — но сегодня это ощущение было острее обычного. Все кружились под одну и ту же музыку, а она попадала не в ритм.

Алекс, кажется, не замечал. — Вы здесь в гостях? — спросил он. — Я всегда вижу вас на пляже, но никогда не с кем-то. И, похоже, вы здесь уже какое-то время.

Он наблюдал за ней? Это льстило и пугало. — А. Ну. Да. Я здесь с папой. Живём на парусной лодке в заливе.

Он коротко взглянул на неё. — Правда? Здорово. Вам нравится?

— Это по-другому.

— По-другому, чем…

— Чем где бы то ни было ещё.

— Где вы ещё жили?

— В разных местах, — сказала она. — Папа… работал в продажах. Мы здесь задерживаемся. Осенью пойду в университет Сан-Франциско.

— Классно! Отличный университет.

— Вы учитесь в колледже?

— Пока взял паузу.

В темноте его рука нашла её. Ладонь была тёплой и сухой, и она боялась, что её собственная стала горячей и влажной от волнения. — На какую программу поступаете в СФУ? — спросил он.

— Менеджмент бизнеса. Бухгалтерский учёт, — сказала она, внезапно засмущавшись того, как пресно это звучало.

Но он сжал её руку и сказал: — Я обожаю цифры.

Она невольно сжала в ответ. — На цифры всегда можно положиться, — сказала она и засмеялась. — Боже, я звучу как такой зануда.

— Может, мне нравятся зануды, — сказал он. — Особенно красивые, загадочные зануды. Мне нравятся цифры, Алейна. Нравится, что они предсказуемы — когда столько всего в жизни не таково.

Она почувствовала, что её видят — впервые. Удовольствие от этого было как полёт. Они двигались вперёд, рука в руке. Эмоциональная интенсивность простого соединения рук с другим человеком — того, как они в одно мгновение стали единым целым, — удивила её. Он, наверное, держал за руку десятки девочек; для неё же всё это было откровением.

Скоро они приблизились к заливу и к ресторану. Тёплое, счастливое чувство рассеялось. Лаки потянула руку Алекса — остановила. Не хотела столкнуться с отцом. Это был её момент, только её — а отец засыпал бы её вопросами, на которые она не могла и не хотела отвечать.Кто он, откуда, можно ли ему доверять, почему ты в этом уверена?

— Может, вернёмся, — сказала она. Алекс смотрел на неё сверху вниз — с непроницаемым выражением.

— Может, — сказал он, увлекая её с тропинки в тень, глядя ей в глаза, поднимая руку, чтобы ладонью обхватить её щёку — бережно, как будто её лицо было чем-то хрупким и драгоценным. Он наклонялся всё ближе и ближе, пока единственным, что оставалось сделать, было…

Их губы встретились в темноте — и перестало иметь значение, что ей не с кем было поговорить о том, каким бывает первый поцелуй, что делать, как наклонить голову. После первых нескольких секунд ничего этого уже не было важно. Казалось — она делает это всю жизнь. Кое-чего о нём она не знала — но всё узнает. Она была как персонаж из книги. Он был её Джоном Торнтоном, её Генри Тилни, её Гэбриэлом Оуком. И жизнь её собиралась измениться.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Лаки стояла в телефонной будке у автовокзала Сиэтла. Волосы теперь были светлыми — обесцвеченными в туалете и постриженными ещё короче. Она позвонила в справочную и попросила номер телефона лагеря Деверо в Нью-Йорке. Записала на ладони, потом бросила монеты в автомат и набрала — адреналин кипел в крови. После нескольких гудков ответил мужчина с хрипловатым голосом. — Лагерь Деверо, слушаю?

Лаки не произнесла ни слова.

— Алло? Алло?

— Глория есть? — выдавила она.

— Секунду.

Трубку положили, послышался приглушённый разговор, потом мужчина крикнул: — Глория! Тебя к телефону!

Шёл дождь. Снаружи мир был похож на акварель в разных оттенках серого, только кое-где — всплески цвета: фиолетово-золотые сиэтлские автобусы, зелень дерева, тёмно-синий плащ спешащей женщины, красный её зонтика.

— Алло? Чем могу помочь?

Лаки не могла говорить.

— Алло-о-о?

Трубка была так плотно прижата к уху, что было больно — и когда Глория бросила трубку, это тоже было больно. Лаки поморщилась, потом положила трубку на рычаг и вышла из будки. Стояла под дождём, ожидая вдохновения. Если она ещё не была готова говорить с матерью, что дальше, куда теперь?

Она шла какое-то время, потом нырнула в кофейню. В углу у окна сидели двое полицейских. Один поймал её взгляд, когда она входила, — она быстро улыбнулась, не отводя глаз виновато, что могло бы привлечь внимание.

Встала в очередь, купила маленький кофе и вышла. Полицейские не обернулись, когда она уходила, — и паника отступила. Она привыкала жить в постоянном страхе. На улице, на ходу, она чувствовала сквозь одежду лотерейный билет, приклеенный к рубашке. Билет помогал. Он был якорем к иному будущему. Она снова остановилась, увидев вывеску букинистического — и по порыву вошла: как только переступила порог, знакомый запах старой бумаги и книжных полок ударил в нос. Книги казались спутниками, утраченными на пути.

В разделе художественной литературы она провела пальцем по корешкам, потом перешла к французской литературе. Скользнула глазами: Камю, Колетт, Дюрас, Гюго — «Отверженные». Она сняла книгу с полки. Начинала читать её ребёнком — и оставила в Нови, так и не узнав, что стало с несчастным Жан Вальжаном и трагической Фантиной. Это был твёрдый переплёт — десять долларов, дороже, чем могла себе позволить. И можно было бы сунуть под свитер: хозяин магазина был в другом ряду, расставлял книги. Но она не стала красть. Подошла к кассе, позвонила в звоночек и заплатила. Прижала книгу к телу, под свитером, и пошла обратно на автостанцию.

— До Фресно, пожалуйста, — сказала она кассиру у стойки — наконец приняв решение, главным образом потому, что выбора не оставалось. В автобусе она вытащила книгу и начала читать. Она понимала Вальжана — то, как он впитывал личины, которые примерял. Она знала, что он не настоящий, но всё равно чувствовала себя менее одинокой, менее чужой себе самой и всем вокруг — когда читала.

Спустя несколько часов она посмотрела в окно. Автобус приближался к границе Калифорнии — она увидела это на дорожном знаке, промелькнувшем мимо. Она уставилась на своё отражение в стекле и начала медленно менять осанку. Её зовут Жан, решила она. Жила в Лос-Анджелесе, пыталась зарабатывать сценарием, но неприятная история с одним знакомым разрушила финансы и мечты. Медленно, за последний год, она потеряла всё — и в конце концов оказалась на улице. Ничего подобного она не могла себе представить. Какое-то время ночевала на пляже в Санта-Монике, но там было небезопасно. Одна бездомная женщина — имя уже не вспомнить — рассказала ей о «Месте Присциллы». Она назанимала денег на автобусный билет — и вот, ищет, где преклонить голову. Присцилле она не скажет, кто она на самом деле. У неё цветные линзы, короткие осветлённые волосы. Другой голос, другая осанка, всё что угодно — лишь бы стать неузнаваемой. Может, не выйдет — отец мог позвонить и предупредить. Но надо попробовать. Нельзя просто войти и назвать себя.

Темнело, она была голодна и затекла. Поесть было нечего. Она провела большим пальцем по лотерейному билету под рубашкой и думала о том, как важен этот маленький клочок бумаги — как долго он сможет её поддерживать, если она найдёт способ предъявить его, не угодив в тюрьму. Нести его в «Место Присциллы» было слишком рискованно, поняла она. Наверняка обыщут — ищут наркотики и другие запрещённые вещи, прежде чем пустят в приют. Она убрала руку от билета. Это был просто клочок бумаги — но он значил для неё всё теперь. Нужно держать его в безопасности. И у неё была идея.

— Мне нужна ячейка пять на пять, — сказала Лаки молодому человеку за стеклянным прилавком склада-хранилища. Она протянула ему два удостоверения на имя Сары Армстронг; он едва взглянул, потом вернул права и карточку социального страхования — и в обмен передал буфер и несколько бланков.

— Видела ваше объявление в газете, — сказала она. Ни о каком объявлении она не знала, но предполагала — какое-нибудь да есть. Акция всегда найдётся, а отец учил её, что просить о ней надо — иначе сама ты дура.

— Правильно. Двадцать один доллар за первый месяц плюс десять долларов сервисного сбора.

— Звучит хорошо. Ячейка с кодом, не с ключом?

— Верно.

— И доступ круглосуточно после сегодняшнего дня по коду?

— Тоже верно.

— Отлично. Я переезжаю от бойфренда, нужно немного вещей похранить, пока новое жильё не подвернётся. — Придя сюда, она обошла здание с заднего двора и достала из мусорного бака несколько коробок с выброшенным содержимым: книги, одежда, бумаги, битая посуда, комплект энциклопедий. Они стояли сейчас у двери.

Молодой человек кивнул — ни капли не интересуясь её историей. — Наличными или картой? — спросил он.

— Наличными, — сказала она, просовывая под стекло две двадцатки и ожидая сдачи. Формально она была совсем без денег. Заполнила бланк, попутно положив в карман ручку, пока молодой человек вводил данные в компьютер. Потом он подсунул ей листок с кодом ячейки. — Это ячейка сорок четыре, второй этаж, — сказал он. — Тот же код для входной двери в нерабочее время.

— Поняла, спасибо.

Она перетащила наверху первую коробку, потом вторую, открыла ячейку по коду и зашла внутрь. Стояла, оглядываясь. Из-за одной из коробок выскочила сороконожка и напугала её. Взгляд обследовал пустую комнату — сверху вниз. Вот: над головой — пожарная сигнализация. Детектор дыма был в металлической клетке, но она встала на коробку, просунула пальцы внутрь, сдвинула пластиковую крышку и вложила сложенный лотерейный билет. Слезла, достала ручку, стащенную у кассы, и записала код ячейки на старом чеке — только на случай, если забудет. Зашифровала, сделала похожим на список покупок. 16234170 превратилось в:

16 грибов

2 фунта шпината

3/4 фунта белой фасоли

170 унций риса

В рюкзаке была клейкая лента и канцелярский нож. Она надрезала бумагу на внутренней стороне обложки «Отверженных», вложила чек внутрь и заклеила. Нож оставила в ячейке, в одной из коробок.

Убрала книгу в рюкзак, заперла ячейку и вернулась к входу, где были телефон-автомат и телефонная книга. Найдя адрес «Места Присциллы», она пошла пешком.

Август 1999 года

САУСАЛИТО, КАЛИФОРНИЯ

— Ты всегда оказываешься рядом, когда мне нужен, — сказала Лаки Алексу. Они лежали на полотенце на укромном участке пляжа, который стал их местом встречи.

— Где мне ещё быть и что ещё делать, кроме как ждать, чтобы провести с тобой время, и мчаться, как только ты позвонишь? — Он поцеловал её, потом посмотрел в глаза. У него была эта привычка смотреть на неё сосредоточенно и заинтересованно — будто видел её каждый раз впервые. — Где мне ещё хотеть быть, кроме как с женщиной, в которую я влюбляюсь? — пробормотал он.

Женщина. Влюбляется. Он давал ей ощущение взрослости. Но она отстранилась. — Мы почти не знаем друг друга, — заставила она себя сказать — слыша голос отца, как мало ей ни хотелось. — Как мы можем влюбляться?

Его улыбка стала шире. — Это значит, ты тоже влюбляешься в меня?

— Алекс. Думаю, ещё рановато говорить наверняка…

Он засмеялся. Самолюбие его явно не было уязвлено. Он был такой лёгкий в общении, такой простой рядом. Такой уверенный в них. — Ладно, ладно. Надо узнать друг друга лучше. Меньше поцелуев, больше разговоров, верно? Так что — что ты хочешь знать?

— Может, будем целоваться и разговаривать, — сказала она с улыбкой. — Где ты родился?

— Здесь.

— Твои родители здесь живут?

Тень прошла по его лицу.

— Родители умерли, — сказал он.

— Прости, не нужно было…

— Нет, всё хорошо. Просто… до сих пор трудно об этом говорить. Наверное, всегда будет.

Он поднял руку и провёл пальцем по её челюсти, потом поцеловал её.

— Какими они были?

— Замечательными родителями. Настоящими искателями приключений. У папы был маленький «Сесна», который он держал на нашей даче у Маир-Вудс. Мы проводили там всё лето, выбирались туда при первой возможности по выходным.

— Что случилось? — прошептала она, сердце сжалось от сочувствия. Представить только — иметь всё это, любящую семью, обоих родителей — и потерять.

— Отказ двигателя. Разбились. Мне было плохо в тот день, и мне было всего восемь, так что я остался дома — с няней. И… выжил.

— Алекс. Мне так жаль.

— Я всё ещё помню, каково это — летать с ними. — Его голос звучал издалека. — Каким маленьким казался мне мир оттуда, сверху. И каким большим чувствовал себя я. Каким важным, каким особенным — там, смотришь вниз… С тех пор всегда хотел снова.

— Мы купим самолёт когда-нибудь, — сказала она автоматически, отчаянно желая вернуть ему радость.

Он снова засмеялся — грусть слетела быстро. — О, купим? — сказал он. — Но мы же знакомы всего несколько недель — как мы можем влюбляться и планировать покупку маленьких самолётов…

Он не закончил. Они снова целовались. Наконец она вынырнула и прильнула к его груди.

— Что было потом? — спросила она.

— После родителей…?

— Да.

— Ну, было нелегко. В основном меня растили в приёмных семьях. А теперь, после восемнадцати, я сам по себе. У меня паршивая квартира — ты знаешь, там слишком грязно, чтобы тебя туда приглашать. Но у меня большие планы на будущее.

— Очень жаль о родителях, — сказала она.

— Не жалей. Всё хорошо. Ну же, дальше. Что ещё хочешь знать?

Они сели лицом друг к другу. Любимый роман? Его — «Великий Гэтсби». Её выбор был труден: между «Деревом растёт в Бруклине», «Возлюбленной» и «Играй как задумано». — Но вообще-то сейчас я читаю много рассказов, — сказала она, немного смущаясь. — Мне обязательно выбирать между рассказами и романами?

Он засмеялся. — Не паникуй. Со мной тебе не придётся ни от чего отказываться.

Оба любили старое кино. Его любимым был «Асфальтовые джунгли». Её — «Топкапи», но с нежностью — «Моя прекрасная леди». Оба любили мороженое больше чипсов, собак больше кошек. — Надо завести собаку и самолёт, — сказал он.

— Да, — сказала Лаки. — Из приюта, правда?

— Приютный самолёт?

— Собаку, балда. Большую. Самую большую приютную собаку, какую найдём.

— Немецкую овчарку.

— Хаски. Нужен большой двор для этого, может, дом за городом…

Солнце начало клониться к закату, и Лаки улыбнулась тускнеющему небу — не заметив, как пролетело время. Отец в последнее время всё чаще спрашивал, куда она уходит, — и она врала: познакомилась с подругой Алексой, они гуляют на пляже.Кто она, откуда, можно ли ей доверять, откуда ты знаешь, почему не приведёшь её познакомиться? Лаки до тошноты надоела его подозрительность. Она хотела держать свои зарождавшиеся отношения при себе — и была совсем недовольна, когда подняла глаза от неба и увидела Рейес, идущую по набережной в их сторону.

— Чёрт, — сказала она.

— Кто это?

— Работает с моим папой. Странная. Не самый мой любимый человек.

Рейес уже их заметила. И у Лаки было ощущение, что это нехорошо — что впускать кого-то ещё в их замкнутый маленький мирок значило создать проблему для неё и Алекса.

На следующий вечер Лаки вернулась на лодку после дня со Алексом и обнаружила там Присциллу — как часто бывало в последнее время. Отец был внутри, готовил кувшин с чаем со льдом, который Присцилла, видимо, любила, — и вот теперь у них всегда были лимоны, белый сахар и чай, тогда как раньше они никогда не держали ничего подобного. Лаки бросила пляжную сумку на стол и сказала: — Я только что пришла. Больше никуда не иду. Так что, пожалуйста, не просите меня уйти, чтобы провести вашу встречу.

— Нет, нет, — сказал отец. — Необходимости нет. Это светский визит. Присцилла хотела немного с тобой поговорить. Познакомиться получше.

— Зачем? — спросила она.

— Хорошие руководители уделяют время знакомству с сотрудниками.

— Я не её сотрудник.

— Лаки. Не подведи меня. Выйди, выпей чаю, будь вежливой.

Что-то в его тоне говорило: он запуган Присциллой, может даже — боится. Она взяла поднос с чаем и разнобойными стаканами у отца и сказала: — Дай я подам.

— А, знаменитая Алейна, — сказала Присцилла, когда Лаки вышла.

— Вообще-то Лаки.

— Да, конечно. Алейна — это только для документов, которые я для тебя сделала. Для учёбы. Всё идёт хорошо?

— Да, — сказала она. — Осенью пойду в СФУ.

Лаки разлила чай и присела. Ей по-прежнему было неудобно от того, что именно Присцилла достала ей удостоверения, что она обязана ей хоть чем-то. Отец толкнул её локтем — явно ожидал, что та скажет Присцилле «спасибо», но Лаки не смогла себя заставить.

Небо было уже чёрным, набежали облака — звёзд не было. Светская беседа продолжалась: в основном Присцилла задавала вопросы, отец отвечал через меру оживлённо. Лаки становилось всё неуютнее. Наконец она встала. — Знаете, только что вспомнила — я договорилась с подругой поужинать. Она уже ждёт. Мне правда надо бежать. — Подхватила рюкзак. — В любом случае, приятно видеть вас, до свидания. — Она ушла, прежде чем отец успел остановить её, и зашагала по пирсу в сторону телефонов у марины — позвонить Алексу, узнать, что он делает и не хочет ли поужинать, хотя они расстались меньше часа назад. Он всегда соглашался, всегда казалось, что он ждёт её звонка.

Она так торопилась, что едва не налетела на Рейес. — Господи! Ты меня напугала! Что ты здесь делаешь?

— Жду Присциллу, — сказала Рейес.

— Почему просто не пошла с ней на лодку? Зачем торчишь здесь в темноте?

— Почему ты всегда такая грубая со мной? Почему смотришь на меня как на таракана?

Лаки нечего было на это ответить. Потому что Рейес проводила с её отцом куда больше времени, чем она? Потому что всегда была такой скрытной?

Рейес глубже засунула руки в карманы — как всегда. — Ладно. Мне всё равно. Я не говорила, что я твоя подруга. Я его подруга. Твоего папы. И вот почему я это сделала. Мне не доставляет никакого удовольствия.

— Ну, тогда твой выбор. — Лаки снова пошла.

— Подожди, — сказала Рейес. Лаки обернулась.

— Что?

— Тебе нужно кое-что знать. Этот парень, с которым ты проводишь время — это сын Присциллы. Я собиралась сказать твоему папе — он просил меня присматривать за тобой. Но пусть лучше ты узнаешь сейчас.

— О чём ты говоришь? Алекс — сын Присциллы?

— Это не его имя. Его зовут Кэри Мэтсон, и да, он сын Присциллы, и он тебе лжёт.

— Пошла ты!

— Почему ты думаешь, что Присцилла вдруг проявила к тебе интерес? Что, по-твоему, на самом деле происходит, Лаки? Ты была у него дома? Ты вообще знаешь, где он живёт? У тебя нет всей картины.

— А у тебя есть? Ты знаешь Алекса лучше меня?

— Кэри, — сказала Рейес тихо. — Его зовут Кэри. И да, знаю. Я знаю его семь лет. И от него одни неприятности. Не знаю, что ему от тебя нужно, но теперь Присцилла знает о вас двоих — а поверь мне, с этими людьми лучше не связываться.

— С ними связана ты! Ты на неё работаешь! — Но пока Лаки говорила, она поняла: это она сама в ловушке. Она не хотела верить Рейес, но уже знала, что, скорее всего, всё правда.

Глаза Рейес были встревоженными. — Жаль, что я на неё работаю. Жаль, что твой папа. Но мы уже в этом. Выбора нет. Для тебя ещё не поздно. Ты можешь уйти.

— Не верю тебе. Ты просто хочешь нас разлучить.

— Зачем мне разлучать тебя и Кэри?

— Не знаю. Может, сама его хочешь.

Рейес тихо засмеялась. — Ни за что в жизни.

Лаки отвернулась и побежала в темноте к телефонным автоматам. Алекс — или Кэри, или кто там он был — ответил сразу. Фоном играла музыка, но он убавил. — Привет, детка. Что случилось?

— Тебя на самом деле зовут Алекс? Или Кэри Мэтсон и Присцилла — твоя мать? Где ты сейчас? Где ты вообще живёшь?

— Эй, эй, подожди, что это…

— Отвечай на вопросы.

Он молчал. Это длилось так долго, что Лаки поняла: всё правда, — и это осознание разрывало ей сердце.

— Кто тебе сказал? Рейес? Надо было догадаться. Вот стерва. И полная ненормальная. Странная, ты сама говорила.

Лаки закрыла глаза и прислонилась к стене. Она попалась. Она была жертвой. — Почему ты лгал мне?

— Просто оставайся где стоишь, я приду и всё объясню. Ты у телефонов?

— Нет. Не хочу тебя видеть.

— Я так сильно тебя ценю — с той самой минуты, как увидел. Я боялся, что ты не захочешь ничего со мной, если узнаешь, кто моя мать.

— Но тогда я едва знала твою мать — так почему мне было бы не всё равно?

— Признай — ты узнала, кто моя мать, и теперь не хочешь меня видеть.

Знакомое ощущение — медленный переворот столов. Она слишком часто видела это от отца. Она не позволит ему — Алексу, Кэри, этому чужому — то же самое. — Значит, всё, что ты мне рассказывал, — ложь. Родители, авиакатастрофа — всё ложь?

— Дай мне объясниться.

— Ты не тот, за кого я тебя принимала. Что тут объяснять?

— Поправка. Я не тот, кем ты хотела меня видеть. А что, если я что-то лучше, Алейна? Ты никогда об этом не думала?

Удар под дых. — Ты знаешь, что меня зовут не по-настоящему Алейна. Если Присцилла — твоя мать, ты это знаешь. Так что не называй меня так.

— Да, но разница в том, что мне без разницы — Алейна ты, Лучана, Лаки или кто угодно. Мы оба что-то скрывали. Но меня это не смущает. Почему тебя должно?

— Потому что. Я не хочу быть с кем-то, кто…

— Скажи. С кем-то вроде тебя? Вроде твоего отца? Ты хочешь найти кого-то, с кем можно притворяться, — того, кто недостаточно умён, чтобы видеть тебя насквозь?

— Больше не хочу тебя видеть. Никогда.

Она повесила трубку.

— Я с ним порвала, ладно? Ты довольна? — огрызнулась Лаки, встретив Рейес у лодки на следующее утро.

Рейес, казалось, опешила. — Конечно, я не довольна.

— Разве не этого ты хотела?

Рейес поддела носком своих вечных берцев занозу на пирсе. — Я же сказала. Твой папа попросил меня присматривать за тобой. Ты проводила время с тем, кто был с тобой нечестен. Присцилла об этом узнала — это могло стать проблемой. Именно это делает подруга…

— Ты мне не подруга…

— Я не говорила, что я твоя подруга. Я его подруга. Твоего папы. Вот почему я это сделала. Мне это не доставляет никакого удовольствия.

Глаза Лаки наполнились слезами. Она отвернулась от Рейес, не желая, чтобы та увидела. Пошла прочь, но потом остановилась и обернулась. — Раз уж ты испортила мне жизнь — ты мне должна. Скажи, что это такое.

— Что — что?

— То, чем вы с папой занимаетесь для Присциллы. Скажи. Я имею право знать.

Рейес опустила взгляд на занозу. Долгая пауза, пока она полностью вытащила её из доски. — Это благотворительность, — сказала она наконец.

— Благотворительность?

Она подняла глаза. — Для приёмных детей. Я — живой пример.

— Ты сама в приёмной программе?

— Технически — нет. Мне уже девятнадцать. Но я жила с Присциллой в приёмной семье, когда была подростком, — с этого она и придумала идею.

— То есть… колл-центр — это…?

— Сбор пожертвований. Но фонд ненастоящий. — Рейес оглянулась. — И знаешь что ещё? Скажу уж честно. Я начинаю бояться. Деньги стали большими. И я знаю: если нас поймают, Присцилла найдёт способ свалить всё на нас. Я чувствую, что мы вот-вот…

За их спинами послышался шум. Джон вышел из лодки. — О, привет! Рад видеть, что вы наконец познакомились поближе. — Но выражение его лица изменилось. — Всё в порядке?

— Да, всё хорошо. Идём, Джон, пятьдесят седьмой через пять минут.

Лаки смотрела им вслед. Она собиралась идти на пляж и читать весь день — но вдруг поняла, что не хочет туда — не хочет случайно столкнуться с Алексом. И что после тревожного разговора с Рейес ей нужны ответы.

Она пошла по пирсу. К ограде был пристёгнут велосипед — с дешёвым замком, который можно открыть, прислушиваясь к щелчкам: отец научил её этому ещё давно. Она огляделась — никого рядом. Провозилась несколько минут, открыла замок, запрыгнула на велосипед и поехала к остановке — ждала поодаль, пока наблюдала, как отец и Рейес садятся в автобус.

Потом поехала следом. Движение было плотным — она примерно поспевала. Издали наблюдала, как Рейес и отец выходят на углу Честнат и Уиндермир. Они перешли улицу и вошли в малоэтажное офисное здание. Она подождала несколько минут, потом тоже перешла. В справочнике у входа значились кабинеты врачей и другие организации — и вот, внизу: Ассоциация приёмных детей Сан-Франциско.

Она перешла обратно, нашла кафе, смотрела и ждала. Пару часов спустя из здания вышла Рейес и пошла по улице. Лаки нагнала её.

— Что ты здесь делаешь?

— Поехала следом. Беспокоюсь об отце.

— Не надо было мне говорить, — сказала Рейес. — Ты ничего не можешь изменить. Ещё несколько месяцев — и мы всё закроем. Лучшее, что ты можешь сделать, — держаться в стороне. Иди домой.

Лаки терпеть не могла делать то, что говорила Рейес, — но никакой альтернативы не придумала. Она вернулась на велосипеде к марине.

Впоследствии она пожалела, что не сделала что-то большее. Но не сделала. Просто сидела на палубе дни напролёт — потому что больше не ходила на пляж из страха встретить Алекса. Пыталась придумать план, как вытащить отца из грязного дела, в которое он влез. Идей не было — кроме одной: бежать. А если бежать — придётся отказаться от мечты о колледже.

День, когда это случилось, начался как обычно. Лаки сидела на палубе с книгой, когда зазвонил телефон отца, иногда оставлявшего его ей. — Лаки, слушай меня. Думаю, мы попали в беду. — Отец звучал испуганно и говорил быстро. — Ты знаешь, где металлический ящик. Код у меня под матрасом. Найди его, открой — я оставил тебе… Чёрт, мне надо идти. — Связь оборвалась.

Лаки смотрела на телефон в руке, потом спрыгнула с лодки и побежала по пирсу к месту, где спрятала стащенный велосипед. Ехала так быстро, что скоро задыхалась. Но не останавливалась — пока не добралась до офисного здания. Она свернула к обочине, едва три полицейские машины с мигалками и сиренами пронеслись мимо и остановились у входа.

Всё, что она могла — смотреть издали, как сначала Рейес, а потом отца выводят из здания в наручниках. Присциллы видно не было. Лаки слезла с велосипеда и перешла дорогу — хотела подойти ближе. Отец, которого вели к полицейской машине, заметил её. Покачал головой.Иди возьми ящик , — беззвучно сказал он.Беги. Нагнул голову и сел на заднее сиденье. Она больше его не видела.

Лаки ехала обратно в онемении. Ещё не дошло; она наполовину надеялась, что папа будет ждать её на лодке — скажет, что снова вышел из воды сухим. Но нет. Лодка была тёмной и пустой. Она нащупала под его матрасом код от ящика — замаскированный под рецепт. «Знаменитая каджунская приправа Джона», — гласила бумажка:3 чайные ложки кайенского перца, 1 чайная ложка соли, 2 чайные ложки сушёного тимьяна, 3 чайные ложки чесночного порошка. Слёзы туманили взгляд — почти не прочитать. Если бы только он и правда мог быть папой, который готовит по «знаменитым» рецептам, накрывает семейный стол, где всё привычно и предсказуемо. В конце концов она открыла ящик. Поверх пачки денег лежало письмо.

Дорогая Лаки,

Если ты читаешь это — меня арестовали. Прости. Возьми эти деньги, пока что поживи в мотеле, потом найди дешёвую квартиру. Здесь хватит хотя бы на первый взнос за учёбу, а об остальном — боюсь, не могу ничего обещать. Надеюсь, скоро снова смогу помочь. Иногда обвинения не держатся. Что бы ни случилось — не говори никому, что ты моя дочь. Не пытайся мне помочь. Без меня тебе лучше.

Люблю тебя, малышка. Скоро увидимся. Обещаю.

Папа

Лаки перечитала письмо снова и снова — искала часть, где он говорит ей точно, что делать, и точно объясняет, почему и как всё будет хорошо. Но этой части не было. Никакой волшебной формулы.

Она была одна.

Она снова закрыла ящик и убрала в рюкзак. Собрала одежду, как можно больше книг. Всё. Пора бежать. Одной.

Когда она сошла с лодки, Кэри ждал на пирсе. В руках он держал щенка — коричневого с чёрным, пушистого, костлявого: рёбра проступали сквозь шкурку.

— Это Бетти, — сказал он, опуская щенка на землю. — Я только что взял её из приюта. Именно та собака, о которой мы мечтали. Помнишь? Овчарка, хаски — что-то от обоих.

— Уходи. Ты — последний, кого я хочу видеть. — Щенок перевалился через её ноги.

— Мою маму тоже арестовали.

— Правда? Потому что я была там и не видела её в наручниках.

— Они приехали ко мне домой. Взяли её первой, а потом она показала, где твой папа и Рейес.

— Конечно, показала.

— Мне жаль, что это происходит. То есть, мне не жаль, что мама в тюрьме, и Рейес тоже — но я знаю, как ты, должно быть, убита из-за папы. Мне очень жаль.

— Не хочу слышать.

— Ты думаешь, что я лжец — но вот правда, хорошо? Вся. Несколько месяцев назад мама стала рассказывать о человеке, который на неё работает, о том, что у него есть дочь по имени Лаки, и он работает, чтобы оплатить ей учёбу. Мне стало любопытно насчёт этой сказочной, умной, судя по всему, довольно красивой Лаки. Я пришёл на пляж — и нашёл тебя. И клянусь — это была любовь с первого взгляда. Я не хотел говорить тебе, кто я такой — думал, тебе это не понравится. Я также подумал, что маму ты не очень-то жалуешь — потому что никто её не жалует. Поэтому солгал. Ложь зашла слишком далеко, а потом уже было поздно всё исправить. Но мои чувства всегда были настоящими — именно поэтому я продолжал лгать. Боялся тебя потерять.

Бетти металась между ногами Лаки, тыкаясь своим костлявым носиком во все стороны.

— Она тебя любит. И она твоя.

— Щенком меня не купишь.

— Ну, на самолёт денег пока не хватает… — Он подарил ей ту самую кривую улыбку, которую она не видела несколько недель, — и почувствовала, как помимо воли начинает оттаивать. — Мы должны быть вместе. Разве не видишь? Нам не обязательно быть как наши родители — мы можем просто быть собой. Прими это. Это судьба.

Лаки выпрямилась и постаралась не обращать внимания на щенка. — Я должна была быть с парнем по имени Алекс, но его не существует.

— Ты правда хочешь быть одна? — Он шагнул вперёд, посмотрел на неё сверху вниз своим интенсивным взглядом. — Потому что твоего папы больше нет, Лаки. Он выйдет ещё не скоро.

— Откуда ты знаешь наверняка?

Бетти тявкнула, и Лаки наклонилась погладить её. Кэри присел рядом. — Ну же, посмотри на этого щенка. Посмотри на меня, — просил он. — Хочу, чтобы ты простила меня за то, что лгал тебе в самом начале. И хочу, чтобы ты знала: я клянусь жизнью — своей и Бетти — что никогда больше ни в чём тебе не солгу, пока жив. Ты нужна мне, Лаки — и я нужен тебе. Содержать себя во время учёбы будет почти невозможно. Я знаю, как ты этого хочешь. И я хочу этого для тебя. Я люблю тебя. Ты меня тоже любишь. Признай. Любишь.

— Не лучший способ начинать отношения — не зная о человеке ничего настоящего.

— Почему бы нам просто не придумывать на ходу? Чистый лист.

— Я была слишком многими людьми, чтобы у меня когда-нибудь был чистый лист.

— Ты уверена? Мы можем начать сначала в любой момент. И я буду любить все твои версии. Буду любить тебя что бы ты ни делала, что бы ни говорила, кем бы ни была — всегда. И буду заботиться о тебе. Тебе не нужно быть одной.

— Я справлюсь и одна, — сказала она. Но она никогда в жизни не была по-настоящему одна.

— Знаешь, что вместе мы можем всё. — Бетти виляла хвостом изо всех сил. — Видишь? Она согласна. И она умная собака.

Кэри приподнял её подбородок, повернул её лицо к своему. — Я знаю все твои мечты, — сказал он. — Знаю, что они были настоящими, когда ты рассказывала их мне. И хочу помочь им сбыться. Позволь мне о тебе заботиться. Не уходи одна.

Она встала. Он вложил ей в руку поводок Бетти, и вместе они пошли с лодки вверх по Холму — там ждал пустой особняк и совсем новая жизнь.

xxx

Позже тем летом в газетах сообщили о предъявлении обвинений «Липовым Опекунам» — так пресса окрестила Присциллу, Джона и Рейеса. Там были все подробности о фиктивном благотворительном фонде, который они организовали. И, как объяснялось в статье, Присцилла Лашез вела переговоры о сделке со следствием. У неё была информация по другому делу.

— Я волнуюсь, — сказала Лаки Кэри, сидя за кухонным островом в особняке Присциллы и вчитываясь в статью. — Когда она выйдет, Присцилла будет не в восторге, что ты потратил её залоговые деньги на мою учёбу.

Кэри готовил ужин. Он попробовал блюдо на вкус, потом повернулся к ней.

— Я не думал, что она на это пойдёт. Не думал, что у неё хватит духу. Но она сдаёт всех старых дружков моего отца по наркоте и по мафии в обмен на смягчение срока. Что безумие, потому что её убьют в ту же секунду, как она выйдет из тюрьмы. Она это знает. У неё есть план. Хотел бы я знать какой.

Лаки продолжала читать.

— Рейес впервые под следствием, так что ей грозит до пяти лет. А мой отец… — Грудь сдавило. — Мой отец может получить от двадцати пяти лет до пожизненного, потому что у него две судимости. Я этого не знала.

— Такие правила в Калифорнии, — сказал Кэри, открывая шкафчик и роясь в поисках специй. Тон у него был лёгкий. Это раздражало Лаки. Неужели ему совсем нет дела до её отца?

— Я люблю своего отца и скучаю по нему. Это не то же самое, что у тебя с твоей матерью. Он этого не заслуживает!

— Ты думаешь, что каждый всегда получает то, что заслуживает? — Кэри вытер руки полотенцем, потом обошёл её сзади. Он начал массировать ей шею, но она держала тело напряжённым. — Двадцать пять лет — это долгий срок, — сказал он. — И это ещё минимум. Огромный кусок его жизни. Ты станешь другим человеком к тому времени, как он выйдет, и он тоже.

Теперь он замолчал, его руки перестали двигаться по её шее и плечам. Лаки знала, что он думает о собственном отце.

— Тебе стоит забыть об отце, — продолжил он. — Так будет лучше всего. Это убережёт тебя от боли. Я говорю тебе это, потому что люблю тебя.

Она подняла руку и взяла одну из его ладоней.

— Я знаю, — сказала она. — Я тоже тебя люблю.

Он поцеловал её в макушку.

— А теперь убери эту газету и сосредоточься на конспектах, ладно? Ты говорила, тебе достался самый суровый преподаватель по бухучёту в бизнесе. Я готовлю ужин, чтобы ты могла сосредоточиться. И этот новый рецепт тебя точно поразит. — В последнее время Кэри увлёкся готовкой и часто, когда она приходила домой, с гордостью представлял ей то одно новое блюдо, то другое. — А потом, за ужином, я расскажу тебе о своём плане, как выбраться из-под крыши моей матери к тому времени, когда она выйдет из тюрьмы, чтобы тебе больше не пришлось о ней думать. Начинается всё с того, что я притворяюсь студентом Стэнфорда…

Улыбка, и в глазах — тот самый знакомый блеск. Лаки отодвинула газету и попыталась забыть о своих тревогах. Но когда он говорил так, он напоминал ей об отце. Тревоги были повсюду вокруг неё.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

«Приют Присциллы» находился в тупике во Фресно — большой жёлтый дом из вагонки, окружённый высокими чёрными воротами. Лаки разглядела в глубине участка модульные домики: они напоминали маленькие сарайчики, все выкрашенные в тот же жизнерадостный жёлтый цвет, что и сам дом. На воротах висела табличка «ОСТОРОЖНО, ЗЛАЯ СОБАКА», и Лаки увидела огромную конуру — почти такую же большую, как один из модульных домиков. Но когда она дотянулась и нажала на кнопку домофона, лая не было слышно. Может, табличка была нужна просто для устрашения.

Домофон зажужжал.

— Ваше имя, пожалуйста?

— Джин.

— Проходите в ворота, отметьтесь у охраны, потом пройдите через парадную дверь в зону ожидания.

Лаки вздрогнула при виде крупного мужчины с бритой головой, в тёмных очках и кожаной куртке «Лейкерс».

— Ваше имя, пожалуйста? — спросил он.

— Джин.

— Фамилия?

— Фантин.

— Документы?

— Нет никаких.

Он изучал её лицо, и сердце у неё забилось быстрее, но потом он сказал:

— Проходите.

Лаки сделала, как ей велели, и оказалась в маленькой приёмной, слабо пахнущей собакой. Там было окошко ресепшена, защищённое толстым стеклом; за ним сидела женщина, чьи волосы были заплетены в тугие косички вокруг головы. Она взглянула на Лаки, что-то напечатала, потом встала и отодвинула окошко.

— Здравствуйте. Добро пожаловать в «Приют Присциллы». Чем я могу вам помочь?

— Я ищу, где остановиться, — сказала Лаки.

— Вы сейчас бездомны?

Лаки кивнула.

— Как долго?

— Месяц.

— Имя?

— Джин Фантин.

— Я Шэрон. У вас есть какие-нибудь документы, Джин?

— Нет.

— Вы умеете читать и писать?

— Да.

— Хорошо. Я дам вам эти анкеты, заполните их. Потом я их обработаю и пропущу вас внутрь.

Лаки снова кивнула, взяла планшет с ручкой и села. Она огляделась. В комнате было две камеры наблюдения и фотография Присциллы перед домом — она перерезала ленточку и широко улыбалась.

После завершения приёма Шэрон провела Лаки через дом — он был разделён на большую кухню со столовой и жилую зону с комнатой отдыха — и вывела во двор.

— Вы в двенадцатом блоке, — сказала Шэрон, вручая Лаки ключ. — Это одноместный. Устраивайтесь, хорошо? Ужин в пять, это скоро. Завтра нужно будет пройти пару встреч. Консультация со мной. И Присцилла любит встречаться со всеми новенькими, если позволяет расписание. Но, возможно, это будет за ужином. Сейчас она гуляет с собакой, но вечером она здесь и планирует появиться.

У Лаки внутри всё оборвалось, но она сохранила улыбку.

— Спасибо, — сказала она. — До встречи.

— До встречи, Джин.

Лаки смотрела на свою еду: суп из мускатной тыквы, салат и свежий хлеб. Выглядело аппетитно, и она не ела нормально уже несколько дней — но не могла проглотить ни куска. Она всё ждала, что войдёт Присцилла. От цветных линз глаза будто были засыпаны песком.

— Я Джанет, — сказала женщина, сидевшая рядом. У неё были короткие волосы, обесцвеченные до рыжины, и большие круглые голубые глаза. Одна рука у неё дрожала, но она всё же умудрялась подносить ложку с супом ко рту.

— Джин, — сказала Лаки, разок улыбнувшись, прежде чем снова опустить взгляд, надеясь, что послание было ясным: я вообще-то не хочу ни с кем разговаривать.

— Круто. У нас похожие имена.

Лаки не ответила.

— Со временем становится легче, честно. Это безопасное место.

— Спасибо. — Лаки заставила себя съесть помидор из салата. Зачерпнула ложкой немного супа. Джанет, похоже, осталась довольна этим. Потом разговоры в зале на мгновение стихли, будто кто-то включил вытяжку. Она подняла глаза и увидела входящую Присциллу. Её тёмные волосы теперь были короче, не зачёсаны строго назад, как годы назад, а мягко обрамляли лицо. На ней были джинсы и уютный вязаный свитер крупной вязки. Она медленно повернулась по кругу, улыбаясь всем в зале, встречаясь взглядом, ободряюще кивая тем, кто робел.Ты — Джин Фантин. Она тебя не знает. Ты должна в это верить. Во дворе снаружи залаяла собака.

Лаки поняла, что сжимает ложку так крепко, что костяшки побелели.

— Ты в порядке? — спросила Джанет.

Лаки положила ложку.

— Да. Совершенно в порядке.

— Вижу несколько новых лиц, — сказала Присцилла, обращаясь к ужинающим. — Добро пожаловать в «Приют Присциллы». Как некоторые из вас знают, это безопасное убежище для бездомных женщин Фресно и окрестностей. С каждой женщиной здесь обращаются с добротой и уважением. И, конечно же, мы просим и вас относиться друг к другу так же. Поймите: это семья. — Присцилла продолжала говорить, медленно прохаживаясь между столами. — Тема сегодняшнего разговора — достоинство, — говорила она. — И что оно значит для вас.

— Она каждый вечер произносит речь? — прошептала Лаки Джанет.

— Не совсем речь. Больше похоже на… проповедь?

— Проповедь? Серьёзно?

— Она потрясающая, — сказала Джанет. — Просто послушай.

— Словарное определение слова «достоинство», — говорила Присцилла, — это «качество или состояние, заслуживающее чести и уважения». Я не скрываю того факта, что не всегда была человеком, заслуживающим хоть какой-то чести, не говоря уже об уважении — правда, дамы? — Смешки, шёпот одобрения.

Не то слово , — подумала Лаки.

Джанет наклонилась вперёд и прошептала:

— Ты видела документальный фильм о её преображении?

Лаки покачала головой, стиснув зубы.

Присцилла продолжала:

— Есть и вторая сторона у слова «достоинство». Это ещё и умение гордиться собой, уважать себя. А это трудно, когда у тебя нет средств обеспечить себе даже самое необходимое. Особенно кров. Еду, конечно, тоже. Но, дамы, в этом нет никакого стыда, слышите? — Её голос повышался, в проповедническом стиле. — Я здесь для того, чтобы сказать вам: нет никакого стыда в просьбе о помощи. — Теперь она стояла возле столика Лаки, и та почувствовала запах её духов — тот самый, что помнила по прошлым годам: «Poison».

— Она такая потрясающая, — прошептала Джанет. — Действительно невероятный человек.

— Ага, — прошептала в ответ Лаки, думая о словарном значении слова «невероятный»: «трудно поверить».

После ещё немного огня и серы проповедь Присциллы завершилась. Затем она двинулась от столика к столику, беседуя со всеми.

— Я правда устала, — сказала Лаки Джанет. — Пожалуй, лягу пораньше. — Она виновато улыбнулась и встала.

— Ты пропустишь встречу с Присциллой, — сказала Джанет.

— Не сегодня, — сказала Лаки. — Я просто… не готова к этому. — Лаки убрала свою тарелку и направилась к задней двери. Она услышала, как открылась входная дверь дома, и голос Шэрон, воркующий — судя по всему, с собакой Присциллы. Прямо перед тем, как выйти на улицу, кто-то тронул её за руку.

— Мы ещё формально не знакомы. Тебе обязательно нужно бежать, или, может, зайдёшь ко мне наверх на чашку чая?

Лаки обернулась и заставила себя встретить пронзительный взгляд Присциллы, её тёмно-карие глаза.

— О, — сказала она. — Ну, конечно, это было бы…

Она не успела договорить. Большой клубок бело-коричневой шерсти влетел в комнату, за ним следом бежала Шэрон, крича что-то. Собака подпрыгнула к Лаки, радостно лая и виляя хвостом.

— Лежать, девочка, — сказала Лаки, и собака послушалась. Конечно, послушалась. Это была собака Лаки.

Сентябрь 1999 года

САН-ФРАНЦИСКО, КАЛИФОРНИЯ

В конце сентября Лаки вернулась из университета в особняк Присциллы — место, которое ей всё никак не удавалось считать домом, — и обнаружила Кэри в прихожей: он держал на вешалке короткое коктейльное платье электрик-синего цвета. Дом был безупречен, бассейн вычищен и сверкал, во дворе под перголой были развешаны гирлянды сказочных огоньков. На столешницах стояли вёдра с шампанским.

— Они едут. У нас вечеринка. В честь твоего дня рождения. Тебе нужно переодеться.

— Но это же не мой…

Он поцеловал её в губы и забрал у неё из рук сумку с учебниками, уронив её на пол.

— Нет, твой. Тебе исполняется девятнадцать. В Канаде, откуда я родом, — помнишь, я Джонас Уэстон, а ты по-прежнему Алейна, но Паркс — тебе бы уже исполнился законный возраст для употребления алкоголя. И ты настоящая тусовщица. — Он потряс платьем. — Так что мы празднуем с моими новыми друзьями из университета. Ты их полюбишь. — Он рассмеялся. — Ладно, ладно, ты будешь их едва терпеть, как и я. Они нормальные — немного скучные и однообразные, но чрезвычайно щедрые и невероятно беспечные. А это для нас важно.

— Напомни мне ещё раз все детали? — Эта игра была знакома Лаки, но она всё равно нервничала.

— Я наследник состояния на мягкой древесине, но у меня размолвка с родителями. Им не нравится, что я укатил в Калифорнию учиться на что-то, кроме бизнеса — я, конечно, изучаю гуманитарные науки, — и живу с девушкой. Твои родители мертвы. Авиакатастрофа. — Он прочистил горло и отвёл взгляд, теребя бутылку шампанского. — Мне жаль, — сказал он. — Знаю, я уже использовал эту версию на тебе. Но она хорошая.

Бетти вбежала на кухню и подпрыгнула к Лаки, лая в знак приветствия, виляя хвостом. Она больше не была тем тощим, истощённым щенком, которого Кэри принёс на пристань: её блестящая коричневая шерсть теперь была пронизана белыми волосками, отчего казалась рыжеватой. Она быстро росла, становилась стройной, похожей на волчонка. В целом это была добродушная собака, но защищала Лаки — даже рычала и лаяла на Кэри в те редкие моменты, когда они ссорились. Теперь на её ошейнике был завязан синий бант. Он подходил и к платью Лаки, и к глазам Бетти.

— Давай, иди надень платье, — сказал Кэри. — Будет весело.

Наверху Лаки переоделась и уложила волосы — но к тому времени, как она спустилась по лестнице, они уже снова рассыпались по спине. Первые гости уже прибыли: Аарон и Магнолия, пара, обменявшаяся с ней двойным воздушным поцелуем на входе, следом ещё двое — Хью и Уилл. У Уилла в руках была коробка сигар.

— Это на потом, дружище, — сказал он Кэри, подмигнув, пока Лаки поражалась, как быстро её парень умудрился влиться в этот узкий круг. — Если только твоя дама не любит присоединиться.

Лаки улыбнулась.

— Сигары — не моё. А вот шампанское — другое дело. — На боковом столике уже стояла бутылка. Она взяла её и открыла, радуясь, что Кэри показал ей это несколько дней назад. Она никогда раньше не открывала шампанское, никогда не притворялась тем человеком, кем притворялась сейчас.

— Она мне нравится, — сказал Хью, когда они гурьбой направились на кухню.

— Она лучшая, — сказал Кэри, положив руку ей на поясницу и подталкивая вперёд, целуя в ухо и шепча: — Молодец.

— А, знаменитая Алейна, — проворковала Магнолия. — Джонас без конца о тебе говорит. Говорит, ты гений. — У неё были волосы цвета воронова крыла и ярко-голубые глаза, а на ней было шёлковое платье цвета сливочного масла, свободно ниспадающее по её идеальной фигуре. Волосы Лаки были слишком пушистыми, а платье казалось дешёвым — хотя она оставила бирки, побоявшись их снять из-за цены; теперь они царапали ей бок, — но: — Ты просто восхитительна, — сказала Магнолия, беря её за руку, как только у каждой в руках оказался бокал шампанского. — Пойдём, покажи мне бассейн. И это твоя собака? Прелесть. Наверное, шепски, да? У меня двоюродная сестра разводит таких на ферме в Шварцвальде.

— Именно. Мы взяли её прямо у заводчика в Германии.

Позже, у бассейна, когда все разошлись и солнце уже выглядывало из-за горизонта, Кэри был скорее ликующим, чем усталым.

— Ты справилась, детка. Ты была идеальной напарницей. Они решили, что с тобой оторваться. У тебя это отлично получается. Тебе ведь было весело?

Она прижалась головой к его груди, чтобы не смотреть на него. Он всегда говорил, что они могут лгать всем остальным, но никогда — друг другу. И всё же она сказала:

— Да, было здорово.

— Так может быть всегда, знаешь. Так и будет. Однажды мы перестанем притворяться.

Первый год учёбы Лаки подходил к концу, и они полетели в Мадрид провести лето с Магнолией и Аароном; у родителей Аарона там был дом.

За ужином в первый вечер, во дворе, обсаженном оливами и увешанном фонариками, Кэри посеял первое семя среди друзей: особняк, в котором они жили, скоро отберут за долги (это, кстати, было правдой), потому что у родителей Алейны перед смертью были плохие долги. Всё прошло легко. К концу лета у Кэри и Лаки было новое жильё: флигель на участке семьи Хью в Аламо. Они пообещали платить аренду — Кэри даже дошёл до того, что выписывал чеки, которые, как знала Лаки, не пройдут, но их никогда не обналичивали, всегда рвали или откладывали в сторону.

— Ты не боишься, что они узнают? — прошептала она ему однажды ночью в постели.

— Узнают что?

— Кто мы на самом деле.

— А разве это не то, кто мы на самом деле?

Лаки поняла, что уже сама не знает ответа. В университете она притворялась одним человеком — и должна была быть осторожной, чтобы никогда не сближаться ни с кем, как бы сильно ни тосковала по настоящим друзьям и как бы часто её ни звали выпить или позаниматься вместе. Она была другим человеком в компании Кэри из Стэнфорда, и ещё кем-то ещё раз в месяц, когда навещала отца в Сан-Квентине, где он отбывал двадцать пять лет. Кэри вообще не знал, что она ездит в тюрьму, не знал о поддельном удостоверении, которое она купила на деньги, украденные из их сейфа, чтобы выдавать себя за Сару Армстронг, племянницу Джона, и продолжать видеться с отцом.

— Ты ведь хочешь этого, Лаки? Оставить позади то, кем мы были, и стать великими?

— Конечно, хочу, — сказала она. Но на самом деле ей хотелось спросить, что он имеет в виду под словом «великие» — если «великий» означает богатый любой ценой; если «великий» означает морально банкротный. Но она не спросила, потому что у неё был свой план. Ей нужно было просто держаться курса, вот и всё. Со временем он поймёт, что есть лучший способ построить жизнь — тот, что не требует обмана и лжи.

Время шло, и Кэри сделал вид, что бросил учёбу. Он рассказал друзьям, что вынужден был это сделать, потому что они могли позволить себе оплату обучения только для одного из них.

— И раз Алейна у нас гений, то, конечно, платить нужно за её университет.

Богатые друзья предлагали ему займы, чтобы он мог продолжить учёбу, но он отказался, сказал, что не хочет подачек. Он хотел зарабатывать любые деньги, которые получит, своим трудом. Да и учёба была не его коньком. На самом деле Джонас, второе «я» Кэри, хотел открыть клуб.

— Чувак, ты закатываешь лучшие вечеринки. Правда же Джонас закатывает лучшие вечеринки? — сказал Аарон. Они были у Хью; это был его день рождения, и Кэри организовал всё целиком: рейв в стиле «Матрицы». Все были одеты в чёрную кожу и тёмные очки; гремело техно; кейтеринг приготовил «реально классную лапшу» и шашлычки «курица со вкусом всего на свете»; внутри дома была зона для лазертага. — Ребят, надо это устроить, — сказал Аарон. — Джонас хочет открыть клуб. Нужны финансовые вложения!

Все их друзья вложились в это предприятие, которое, по словам Кэри, нужно было развивать не спеша. Сначала ему нужно было найти идеальное место — это заняло целую вечность и подвело Лаки к началу выпускного курса. Потом «Джонасу» пришлось объездить весь мир в поисках подходящей мебели, посетить винодельни и дистиллерии по всей Европе. Вскоре весь Сан-Франциско говорил о новом клубе Джонаса Уэстона — он решил назвать его «Лаки». Но Кэри почти не тратил инвесторские деньги на настоящий клуб, вместо этого частично оплачивая учёбу Лаки, а остальное припрятывая.

— Какое им дело, кто я на самом деле? — сказал Кэри, когда Лаки продолжала озвучивать свои опасения. — Они переживают лучшее время в своей жизни. А худшее, что может случиться? Мы исчезнем на следующий день после твоего выпуска, и никакого клуба не будет. Они поймут, что их обвели вокруг пальца, и забудут об этом минут через пять. То, что они в это вкладывают, — мелочь, копейки, их родители даже не заметят пропажи. Для них это просто развлечение. Тебе тоже стоит немного повеселиться от всего этого.

В тот вечер, когда Лаки окончила SFU, в июне 2003 года, Кэри сидел в первом ряду с огромным букетом красных роз. Рядом с ним в начале церемонии было свободное место, но когда Лаки шла по сцене за дипломом, в кресле уже сидела Присцилла. Лаки на мгновение сбилась с шага, но заставила себя идти дальше.

— Что она здесь делает? — прошипела она после церемонии. Присцилла как раз отошла за напитками для них.

— Прости, я не знал, — сказал Кэри, и он и правда выглядел взволнованным. — Меня так отвлекало всё, чем мы занимались, что я перестал за ней следить — а она вышла из тюрьмы и просто заявилась к нам домой — а тебя уже не было, ты забирала мантию и шапочку. Не знаю, как она вычислила, где мы живём.

— Кем ты представил её Хью?

— Дома никого не было. Все на выпускном в Стэнфорде. Мне не пришлось никому ничего объяснять. Зато она мне много чего рассказала.

— Например?

— Тсс. Вот она идёт.

Присцилла раздала пластиковые стаканчики с дешёвым игристым.

— Ой, да бросьте. Не шикайте друг на друга, вы всё равно не скажете ничего такого, чего я уже не знаю. Отвечая на вопрос, который ты, наверное, только что задала, — как я так быстро вас нашла: пока я была в тюрьме, за вами приглядывали мои люди. Впечатлена. Впрочем, один звонок — и я могу разнести вашу аферу в пух и прах, рассказать всем вашим друзьям, что вы обкрадывали их, прежде чем вы успеете смыться сегодня же ночью. Кстати, почему вы тянули?

— Лаки хотела получить диплом, — сказал Кэри. — Мы бы не смогли оставить адрес для пересылки.

— Полагаю, что нет. Ну ладно. Поздравляю. — Она чокнулась пластиковым стаканчиком со стаканчиком Лаки. — У тебя получилось. Диплом по бизнесу.

У Присциллы это прозвучало так мелко — то, к чему Лаки шла целых четыре года. Но, сказала она себе, этот листок бумаги, который она теперь держала в руках, принадлежал ей. Это был её путь к легальности — и путь Кэри тоже. Он повеселился, но это было рискованно — и фальшиво. С ней Кэри собирался построить жизнь, которая по-настоящему устоит. У Алейны Кейденс не было судимостей ни перед кем. И у неё был диплом.

Присцилла осушила стакан.

— Я здесь вместо твоего отца, — сказала она Лаки. — Я пообещала ему поднять тост. И он хотел, чтобы я тебя обняла, хотя сомневаюсь, что ты мне это позволишь.

— Почему мой отец вообще с тобой разговаривает?

— Я исправившаяся женщина. И часть моего искупления — извиняться перед теми, кому я причинила боль. Я пытаюсь загладить вину перед твоим отцом — и единственное, чего он хочет, — знать, что ты счастлива. Ты счастлива, Лаки?

Лаки была счастлива — примерно час назад. Она была полна волнения от того, что готовило будущее, но присутствие Присциллы было как булавка, проколовшая её воздушный шарик.

Кэри притянул её к себе.

— Конечно, она счастлива, — сказал он. — Мы оба счастливы.

Присцилла бросила пластиковый стаканчик в ближайшую урну.

— Пойдёмте куда-нибудь, где хотя бы можно выпить что-то приличное. И нормально поговорить.

Кэри вздохнул.

— Не втягивай в это Лаки, мама.

— «Мама». Ну надо же, впервые. — Но она улыбалась.

Он повернулся к Лаки.

— Ты просто езжай домой и продолжай собирать вещи. Я выпью и поговорю с мамой, буду через пару часов. — Целуя её в щёку, он прошептал ей на ухо: — По дороге домой заберу арендованную машину. Уедем, как только я вернусь.

Лаки доехала на такси до флигеля, собрала вещи и нервно ждала возвращения Кэри. Бетти лежала у её ног, тоже тревожно поглядывая на дверь. Он не брал трубку, когда она звонила, — а когда наконец вернулся, около двух часов ночи, был пьян, и Лаки была расстроена.

— Где машина? — спросила его Лаки. — Мы разве не едем?

— Я похож на человека, способного сейчас сесть за руль? — Он споткнулся, приземлился на кушетку. — Мы не можем уехать, ясно? Нам нужно остаться на всё лето. Мне придётся реально открыть этот чёртов клуб. Мама так сказала. Мне нужно кое-что для неё уладить, а иначе… — Было темно, но она разглядела это в его глазах: страх. Потом он закрыл глаза, откинул голову на подушки. — У меня нет выбора. Прости. — Вскоре он уснул. Лаки сидела, глядя в темноту, пока Бетти не толкнула её носом, напомнив, что она не одна.

Был канун Рождества, и клуб был пуст, если не считать Лаки и Кэри. Лаки сидела на угловом диване в одном из тех коротких, обтягивающих платьев, которые Кэри купил ей, чтобы она соответствовала своей роли рядом с ним в клубе. Она помогала ему пересчитывать выручку за вечер.

— Отличный вечер, — сказал он, закрывая кассовую коробку и убирая её в сумку. — И не только потому, что мы неплохо заработали. Время для твоего рождественского подарка. — Он достал из-за спины конверт.

— Но Рождество только завтра, — сказала Лаки. — Твой подарок остался дома.

— Мы не едем обратно домой, — сказал он, улыбаясь. — Открой.

Она открыла. Внутри лежал сложенный лист бумаги.

— Свидетельство о собственности, — сказала она. — На дом… в Бойсе, Айдахо?

Кэри указал на страницу.

— Вот твоё имя, прямо здесь. Алейна Кейденс. Дом принадлежит тебе.

— Ну… — начала она.

— Нет, это ты. Все твои официальные документы — на это имя. У тебя есть паспорт и свидетельство о рождении, диплом по бизнесу, а теперь и свидетельство о собственности. Ты всегда говорила, что хочешь простую, нормальную жизнь. И Бойсе, Айдахо — вот это место! Наше будущее начинается сегодня ночью.

— Но Присцилла…

— С ней покончено. Я сделал то, что обещал, сделал то, что было нужно, чтобы она в итоге нас отпустила. Я выполнил свою часть сделки, и теперь очередь за ней. Мы уезжаем. Сегодня же. Она за нами не последует.

— Откуда у тебя этот дом?

— Неважно, ладно? Суть в том, что он твой. Наш. Здесь всё и начнётся. Новый старт, наконец-то. Жизнь, которую ты всегда хотела. Я и так заставил тебя ждать достаточно долго.

Он встал, поднял сумку с кассовой коробкой, окинул взглядом полутёмный зал.

— Кажется, мне и правда будет не хватать этого места, — сказал он. — Оказывается, мне даже нравилось управлять клубом. Хоть это было всего лишь прикрытие. — Он протянул руку, она взяла её и тоже встала. — Машина снаружи, — сказал он. — Тебе придётся оставить всё во флигеле, но обещаю, всё, что тебе нужно, уже в машине.

— А как же Бетти?

Он улыбнулся.

— Мы бы никогда не бросили нашу девочку. Она в подсобке. Пойдём заберём её, а потом отправимся в путь. Ты со мной?

Она улыбнулась, поцеловала его, позволила счастью, надежде просочиться внутрь и оттеснить всю неопределённость и страх прочь.

— Конечно, — сказала она. — Всегда.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

На глазах у остальных жительниц «Приюта Присциллы» Присцилла двинулась к Лаки; Бетти залаяла, и Шэрон снова попыталась схватить поводок.

— Мне так жаль, не знаю, что с ней сегодня, обычно она такая кроткая. Но, похоже, вы ей правда понравились, Джин.

— Тихо, девочка, — сказала Лаки. Бетти немедленно успокоилась и встала рядом, виляя хвостом. Лаки страстно хотелось поприветствовать свою собаку по-настоящему, опуститься на колени и зарыться лицом в знакомую рыжевато-коричневую шерсть. Но ей нужно было поддерживать притворство, каким бы шатким оно теперь ни казалось, — будто она никогда в жизни не видела эту собаку. — Она приютская? — спросила она Присциллу, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Наверное, я напоминаю ей прежнюю хозяйку.

— Она принадлежит моему сыну, — сказала Присцилла. — Он уехал работать за границу. Ему нужен был кто-то, чтобы присмотреть за собакой, пока его нет. Знаете, вы удивительно похожи на его бывшую девушку. Должно быть, в этом дело. Она видит сходство.

— Какое совпадение, — слабо сказала Лаки.

— Не подняться ли нам за чаем и разговором, Джин?

Квартира Присциллы была декорирована богатыми тканями и тёмными цветами. В таком маленьком пространстве это выглядело приторно — и резко контрастировало с утилитарной скудностью нижних этажей. Присцилла закрыла дверь и заперла её. Лаки опустилась на колени рядом с Бетти, и та лизнула её в лицо. Лаки подняла взгляд на Присциллу.

— Почему у тебя моя собака?

Присцилла, не обращая внимания на вопрос, прошла через комнату и взяла со стола лист бумаги.

— Я велела Нико, моему телохранителю — ты наверняка видела его на входе, — обыскать твой домик во время ужина. Всё, что он нашёл, — вот это, приклеенное скотчем внутри книги. — Это был фальшивый список покупок. Лаки видела там цифры и начала мысленно повторять их про себя, чтобы не забыть. Нужно было заучить их раньше. Она надеялась, что ещё не поздно. — Зачем прятать что-то настолько незначительное? Это правда список покупок?

Лаки вспомнила слова отца о том, как важно было притвориться, будто у неё есть то, что нужно Присцилле.

— Да. Это наш код.

— Он как-то связан с тем, как вы с Кэри должны были найти друг друга?

— Да.

— Он велел тебе им воспользоваться? У вас с ним был план? Ты знала, что он собирается исчезнуть?

— Да.

Присцилла долго смотрела на Лаки, потом снова опустила взгляд на листок.

— Когда вы составили этот код? Когда были в Вегасе? Не смотри так шокированно. Я держала за вами частного детектива годами. Нет ничего такого, чего бы я не знала о тебе и моём сыне. Итак, как именно работает этот код? — Присцилла держалась бодро, по-деловому, будто просто вела дружескую беседу о взаимной проблеме, которую им нужно решить.

Давай, Лаки. Придумай что-нибудь.

— Фейсбук, — сказала она. — Я должна была завести профиль под именем Долл Коновэн, указать родным городом Цинциннати, а интересами — сценарное дело и наблюдение за птицами. Делаю профиль публичным и выкладываю на стену рецепт риса с белой фасолью и шпинатом.

Присцилла подошла к своему столу и открыла ноутбук цвета розового золота.

— Долл Коновэн. Из его любимого фильма. Ну конечно. Хорошо. Иди сюда. Можешь сесть в моё кресло. Вот, я уже открыла Фейсбук. Создавай профиль. — Присцилла нависала над ней, пока та создавала профиль, следуя только что описанным шагам. — Что теперь?

— Теперь я жду, пока он добавит меня в друзья и напишет сообщение.

— Да, но каким будет его профиль? Как ты узнаешь наверняка, что это он? Ты ведь продумала это, правда?

Молчание. Присцилла протянула руку и захлопнула ноутбук, положила ладонь на плечо Лаки и сжала его, пока Бетти рычала.

— А может, пора прекратить этот спектакль. Было забавно смотреть, как ты извиваешься, но мне становится скучно. Идём, сядем на диван и поговорим по-настоящему. — Лаки на мгновение закрыла глаза, потом подошла к дивану и села. Бетти подбежала и свернулась у её ног, но Лаки больше не чувствовала защиты от присутствия собаки, потому что знала: рядом с такими, как Присцилла, никогда не бываешь в безопасности. Что она никогда не была в безопасности, пока оставалась в пределах досягаемости Присциллы.

Присцилла закинула ногу на ногу, улыбнулась Лаки и наклонилась вперёд.

— Попросить Шэрон принести нам чаю? Ты выглядишь немного бледной. В твоём положении я хочу убедиться, что о тебе как следует заботятся.

— В моём… положении?

— Не пытайся скрывать. Я знаю про ребёнка.

Лаки стало дурно. Присцилла следила за ними, но, более того, наверняка заставила частного детектива рыться в их мусоре, а может, даже прослушивать телефоны. Лаки заставила себя улыбнуться, будто мысль об этом ребёнке всё ещё была единственным светлым пятном в её жизни. Но всё, что она могла представить, — это как какой-то незнакомец вытаскивает положительный тест на беременность из её мусорного бака и несёт его Присцилле.

— Ты беременна уже… почти три месяца? Скоро должен начать быть заметен живот.

Лаки позволила рукам скользнуть к плоскому животу, слегка выпятила его вперёд. Было больно притворяться, что ребёнок всё ещё там, больно даже думать об этой маленькой мечте, большой идее, золотом билете, плывущем в море внутри неё. Но она знала, что должна. Если Присцилла верила, что она всё ещё носит ребёнка Кэри, у Лаки было то, что ей было нужно. А это было мощное оружие. Присцилла была аферисткой и преступницей, но не могла убить собственного внука.Нет ничего такого, чего бы я не знала о тебе и моём сыне , — сказала Присцилла. Можно нанять частного детектива и увидеть почти всё — но не то, что происходит под поверхностью. Сердечная боль и потери, случившиеся, когда ты одна, никогда не станут достоянием публики. Кровь на полу ванной — не то, что легко раскроет детектив, сидящий в машине у твоего дома.

— Тебе, наверное, тяжело, — говорила Присцилла, теперь её голос сочился фальшивым сочувствием. — Ты понятия не имеешь, где мой сын, ты в бегах, беременна. Твоё будущее очень неопределённо.

Лаки сжала губы и кивнула.

Присцилла наклонилась и налила воды из графина, стоявшего на кофейном столике перед ними.

— Вот. Выпей. Тебе нужно поддерживать водный баланс. — Лаки взяла воду, но не стала пить.

— Отвечая на твой предыдущий вопрос: он привёз мне собаку в прошлом месяце. Потому что я его попросила. — Она налила себе воды и сделала глоток. — Вот видишь? Не отравлена. Теперь можешь пить свою. — Она рассмеялась. — Ах, Лаки. Видела бы ты своё лицо. В общем, собака была залогом.

— Залогом за что?

— За деньги, которые он отмывал для меня через свой ресторан. Ой, да ладно, ты правда ничего не знала? — Она снова рассмеялась. — Ты правда думала, что большая мечта Кэри — быть рестораторjм? Он сказал мне, что ты не в курсе — но, кажется, до этого момента я в это не верила. Хотя логично, что ты не знала, чем он на самом деле занимается. Потому что если бы знала, тебя бы здесь не было.

— Почему нет?

Присцилла наклонилась к Лаки.

— Люди, на которых я работаю, люди, на которых, в свою очередь, работал Кэри, — беспощадны. — Лаки внимательно на неё посмотрела. Она не была уверена, но ей показалось, что сейчас Присцилла выглядела испуганной. Потом выражение её лица прояснилось, и она снова стала холодна и уверена в себе. — Если бы у тебя было хоть малейшее представление об этом, ты, уверена, спряталась бы получше. Знаю, ты считаешь меня воплощением зла, но это не так. Мне можешь доверять — я скажу, когда тебе грозит опасность. А сейчас она есть. Наверное, я единственный человек в мире, которому ты можешь сейчас доверять…

— Я никогда не буду тебе доверять.

— …и печальная правда в том, что Кэри, вероятнее всего, мёртв, понимаешь? Скорее всего, его избили и бросили умирать в пустыне эти ужасные, ужасные люди. — Её рука взлетела к груди, она резко и часто заморгала. Неужели это были настоящие слёзы? Крокодиловы? Лаки пыталась осмыслить только что сказанное Присциллой, но это совсем не ощущалось реальным. Кэри избит и мёртв? Слёзы навернулись и у неё самой, но она отказывалась дать им пролиться перед Присциллой.

— Ты уверена? — прошептала она.

— Я пыталась его защитить. Именно поэтому я попросила у него собаку. Когда я узнала, что ты беременна, я испугалась, что он сделает какую-нибудь глупость. Например, попытается сбежать с тобой, начать семью где-нибудь, где, как ему казалось, я не смогу его найти. Я велела ему сделать для меня последнее дело и сказала, что приеду и заберу собаку в качестве залога. Он любил Бетти. Как и ты. Глупо, но я думала, этого хватит, чтобы удержать вас двоих на месте — хотя бы на время. Но он просто взял деньги, которые отмывал для моих партнёров, и — ну, точно не знаю. Спрятал их где-то, вместе со всеми остальными деньгами, которые вы крали по своей схеме Понци. Скажи мне, куда именно вы собирались бежать?

— В Гренаду, — солгала Лаки, моргая, чтобы прогнать последние непролитые слёзы по Кэри. Сердце начинало колотиться, пальцы начинали покалывать. Ей нужно было выбраться отсюда. Но как?

— Вот как. И поэтому вы купили билеты на самолёт в Доминику? — Её голос стал стальным. Она наклонилась так близко, что Лаки видела кровеносные сосуды в её глазах, чувствовала запах её дыхания. — Хватит мне лгать. Всё кончено. Ты больше ничего не можешь от меня скрыть. Речь идёт об огромной сумме денег. И мне нужно их найти. Иначе. Ты знаешь, где они?

— Клянусь тебе, не знаю.

— Миллионы долларов. И он ни разу не упомянул?

— Никогда.

— Если эти деньги не всплывут в ближайшее время, кто-то ещё умрёт. А в твоём случае, — она взглянула на живот Лаки, — умрут двое. Мне не безразличен этот ребёнок, но я не собираюсь жертвовать собой ради него. Больше всего на свете я хочу выжить. И если ты тоже хочешь выжить, нам нужно работать вместе, чтобы найти деньги, которые прятал Кэри. И нам нужно быть полностью честными друг с другом обо всём, что мы знаем. — Это было так знакомо; ей почти слышался голос Кэри, произносящий то же самое:Мы можем лгать всем остальным, но никогда — друг другу.

— Клянусь, я ничего не знаю о деньгах. У меня было впечатление, что Кэри забрал всё и сбежал.

Присцилла взяла со стола квитанцию и подняла её.

— Начнём отсюда. Что это на самом деле за список? Что он открывает и что ты скрываешь?

— Это код от ячейки хранения в Бойсе. Я не могла заставить себя от всего отказаться. У меня было предчувствие, что что-то случится — я знала, что Кэри рассказывает мне не всё. Поэтому я сложила в ячейку несколько ценных вещей из дома — пару картин, что у нас были, немного украшений, электронику. На случай, если придётся закладывать.

Присцилла молча и задумчиво смотрела на листок бумаги.

— Хорошо тогда, — сказала она. — Мы поедем в Бойсе вместе, и ты мне покажешь, просто чтобы я убедилась, что ты говоришь правду. — Она встала и подошла к столу, взяла ежедневник. — В пятницу мы немного прокатимся, только мы вдвоём, — сказала она, делая пометку. — Скажу Шэрон, что везу тебя к какой-то родне, которую мы обнаружили и которая хочет тебе помочь. — Она отложила блокнот. — А пока, если передумаешь и решишь рассказать мне, что на самом деле открывает этот код, я вся во внимании. А теперь иди спать. И забери с собой эту мерзкую собаку.

2004

БОЙСЕ, АЙДАХО

Первый год Лаки много работала. Она проходила онлайн-курсы по инвестициям, получила четыре разных сертификата и открыла собственную небольшую инвестиционно-бухгалтерскую фирму — офис которой располагался над гаражом их дома в стиле Тюдоровского возрождения в северной части Бойсе, недалеко от парка Кэмелс-Бэк. Она постепенно начала вести счета малого бизнеса и формировать инвестиционные портфели для частных клиентов. Она стала известна тем, что обеспечивала стабильную доходность — без всяких фейерверков.

Всё начинало казаться устойчивым. Всё было идеально: их новая жизнь; их дом с остроконечной башенкой и террасой вокруг всего периметра. Пока Лаки работала, Кэри копался в гараже, бегал трусцой или катался на горном велосипеде по парку. Он готовил, убирался, настаивал, что тоже счастлив.

— Я твой муж-домохозяин, — говорил он с улыбкой. — Мне это нравится, честное слово. — Но она видела, что ему скучно. Иногда она приходила домой на обед и заставала его за видеоиграми или спящим на диване. Друзей у них не было, потому что привычка не заводить друзей уже укоренилась. Так что Кэри большую часть времени был предоставлен самому себе.

— Может, нам стоит завести ребёнка, — сказала Лаки однажды вечером, и в тот момент, как слова слетели с губ, она поняла, что хочет этого отчаянно. Она никогда не думала, что придёт к тому моменту, когда осесть, начать семью станет возможным. Но вот она здесь, и жизнь, о которой она мечтала, была в пределах досягаемости.

— Когда захочешь, — сказал Кэри с непринуждённой улыбкой. — Я бы с радостью завёл с тобой семью.

Однажды вечером, когда она пришла с работы, на кухонном столе лежала брошюра по недвижимости.

— Что это? — спросила она, ставя кожаный портфель, который Кэри подарил ей на последний день рождения — идеальный подарок, даже если она просто перетаскивала в нём бумаги между гаражом и домом.

Кэри налил ей бокал вина и протянул.

— Я увидел, что ресторан на Тринадцатой улице закрылся и выставлен на продажу. Просто начал мечтать, стоя там на тротуаре. Зашёл внутрь, риелтор всё показал.

Лаки отпила вина.

— Зачем тебе смотреть на ресторан?

Он выдвинул стул и сел. Пододвинул листовку через стол.

— Что скажешь? Ну разве не идеально?

— Идеально для чего? Я не знала, что ты хочешь вернуться в общепит. У меня бизнес только начал набирать обороты. Не уверена, что у нас сейчас найдутся деньги на первый взнос за что-то такое.

— Я понимаю, детка. Правда понимаю. — Он встал, чтобы разложить приготовленное ризотто, поставил перед ней дымящуюся тарелку и снова сел. — Но дело в том… мне нужно вернуться в игру. Ты это знаешь, потому что знаешь меня.

— Но я думала, может, ребёнок…

Он будто не услышал её.

— Это дало бы мне занятие. Мне нравилось управлять клубом, там, в Сан-Франциско. Не ожидал этого, но так и было. Мне этого не хватает. И — ну, ты же знаешь, что первый взнос за недвижимость можно было бы получить довольно легко, если бы поступила иначе.

Лаки нахмурилась.

— Иначе как? — спросила она, хотя прекрасно знала, что он имеет в виду. — Слушай, я съезжу с тобой посмотреть объект. А потом посмотрим, что можно придумать.

В итоге они купили ресторан — и залезли в глубокие долги, чтобы его запустить. В последующие месяцы Кэри становился всё более раздражённым и напряжённым. Он больше не был тем беззаботным, слегка скучающим парнем, каким стал после переезда в Бойсе. Он почти каждый вечер задерживался в ресторане допоздна. Он настаивал, что это сделает его счастливым, но получилось наоборот. Лаки знала, что это, возможно, эгоистично, но обнаружила, что скучает по тем тихим дням, когда он всегда был дома, ждал, пока она придёт из своего офиса над гаражом. Ресторан, тот факт, что теперь они оба много работали, будто вбил клин между ними.

— Мне нужно больше денег. Нужно расширить террасу, чтобы конкурировать с другими ресторанами на улице.

— У нас их нет. Мы уже вложили так много в это предприятие.

— Предприятие? Это важно для меня, разве ты не видишь? Мы могли бы одолжить деньги с одного из твоих инвестиционных счетов, — сказал он. — Мы вернём их, как только я отобью вложения… а я отобью. Да ладно, ты же сама говорила мне, сколько денег у некоторых твоих новых клиентов. Они не придут за своими средствами в ближайшее время. Обещаю, мы больше так не сделаем. Только этот раз. Это будет так просто.

Никакого настоящего вреда не наносится, продолжала твердить себе Лаки. Дивиденды всё равно будут выплачены, люди, желающие забрать деньги на пенсию, всё равно их получат; на корпоративном счету не было недостатка средств для выплат. Никто не страдал. Никому не причинялся вред.

Но это случилось не один раз. И не могло случиться только один раз. Сначала Лаки колебалась, но воровство казалось таким естественным. Она едва думала об этом. А Кэри стал счастливее. Он начал расслабляться. Всё снова начало вставать на свои места — если не считать того, что после года попыток она так и не забеременела.

Лаки и Кэри пошли к врачу и узнали, что у Лаки эндометриоз и непроходимость маточных труб; единственным вариантом было ЭКО. Но это было дорого: десятки тысяч долларов на процедуры и лекарства.

Так Лаки заняла ещё больше со счетов клиентов. Дважды они с Кэри пробовали ЭКО, и дважды имплантация не удавалась. Лаки перестала узнавать себя в зеркале. Она была измотана и осунулась. Гормональные уколы делали её эмоциональной — в одну минуту она плакала, в следующую ликовала.

— Если из-за этого тебе так плохо, может, стоит остановиться, — умолял её однажды ночью Кэри.

— Мне не плохо! — крикнула Лаки. — И я не могу сдаться сейчас. Мне просто нужно расслабиться и меньше работать. — Но это было невозможно. Они слишком глубоко увязли в долгах.

— Я забеременею, — сказала Лаки. — Мы попробуем снова. И когда-нибудь это сработает. Я сделаю так, чтобы это сработало, как делаю всё остальное.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Лаки обошла «Приют Присциллы» сбоку и встала в тени, наблюдая за сторожкой и Нико внутри неё. Точно так же, как накануне в полдень, Шэрон вышла из главного дома и принесла Нико тарелку с едой. Он закинул ноги на стол, достал телефон и начал есть сэндвич с салатом, палец скользил туда-сюда по экрану — он был полностью поглощён виртуальной игрой в техасский холдем.

Лаки понаблюдала ещё немного, потом обернулась и посмотрела на окно квартиры Присциллы. Она наблюдала за её привычками последние два дня: Присцилла постилась по утрам, потом бродила по территории, болтая с жительницами, потягивая зелёный сок. Она почти всё время внимательно следила за Лаки — за исключением обеденного времени, когда поднималась наверх, чтобы прервать пост и позаниматься со своим личным тренером, привлекательной, накачанной женщиной по имени Ди. Лаки чувствовала, как утекает время до их поездки в Бойсе, когда неизбежно откроется, что она лгала насчёт ячейки хранения. Приезд сюда был ошибкой, и Лаки не хотела, чтобы она обернулась роковой. Если она собиралась бежать, нужно было рискнуть. И это должно было случиться сейчас.

Лаки отступила, повернулась и направилась во двор, где Джанет обедала за одним из пикниковых столиков.

— Привет, — сказала Лаки, садясь рядом. — Всё хочу сказать тебе, мне очень нравится твоя бейсболка. Я огромная фанатка «Энджелс», и у меня украли кепку, пока я спала на пляже в Санта-Монике. Я всё смотрю на твою — она напоминает мне о той.

— Ой, правда? Да ты что. Ну слушай, хочешь одолжить?

— А может, обмен? Ты берёшь мою, — Лаки сняла кепку «Fabulous Las Vegas», — а я твою, только на сегодня? Мне бы это правда было приятно.

— Конечно. Само собой. Я рада, что у тебя тут всё так хорошо складывается, Джин. Это ведь из-за собаки, да? То, как она так к тебе привязалась, — это заставило тебя почувствовать, что тут может быть по-настоящему как дома? Я заметила в тебе перемену за последние несколько дней. И Присцилла от тебя почти не отходит!

— Что-то вроде того, да. — Лаки замолчала. — Слушай, знаешь что? С твоей стороны так мило одолжить мне шапку. Хочу подарить тебе в благодарность мои очки.

— Подарить мне? Да брось. Это ведь дорогие очки.

— Да. Это единственное ценное, что у меня есть. Но — ты была так добра ко мне. Вот, возьми. Я настаиваю.

— Ну, тогда возьми мои взамен. — Джанет протянула ей свои дешёвые зеркальные авиаторы.

— Спасибо, — сказала она, надевая их. — Как я выгляжу?

— По-моему, круто, — сказала Джанет. Потом взглянула на часы. — Ой, чёрт, я опаздываю. Мне сегодня выгуливать Бетти.

— Точно! Забыла тебе сказать. Нас поменяли местами. Шэрон вчера вечером решила, что сегодня лучше выгуляю её я, а… ты на мытье посуды.

— Оооо, — рассмеялась Джанет. — Так вот почему подарок с очками. Хочешь загладить, что украла у меня непыльную работёнку и посадила на посуду.

— Ага. Точно. — Лаки выдавила смешок. — Прости. Всё ещё подруги?

— Не за что извиняться. Я не против посуды. И Бетти правда тебя очень любит. С тобой ей будет лучше. Приятной прогулки. — Джанет потянулась к скамейке рядом и вручила Лаки поводок.

— Спасибо, — сказала Лаки. — До скорого.

Бетти дремала у входа в свою будку, но встала, увидев Лаки с поводком в руках. Лаки надела бейсболку и очки, пристегнула поводок к Бетти и обошла дом сбоку. Опустив голову, с Бетти рядом, она прошла мимо сторожки. Нико всё ещё обедал и играл в телефоне. Он едва поднял взгляд, когда она проходила, и небрежно махнул двумя пальцами — точно так же, как это сделала бы Джанет. Она открыла ворота. Через мгновение она была уже на тротуаре; ворота захлопнулись за ней с таким грохотом, что он показался ей громким, как её колотящееся сердце. Каждой клеточкой тела ей хотелось теперь, оказавшись снаружи, броситься бежать по тротуару, но она заставила себя идти медленно, позволяя Бетти останавливаться и обнюхивать клумбы и пожарные гидранты, пока они не скрылись из виду «Приюта Присциллы».

Она побежала, как только завернула за угол. Добравшись до складского комплекса, она набрала код, который помнила. Не сработало. «Чёрт». Попробовала снова. Нет. Одна цифра была неверной, она это знала. Но если продолжать ошибаться, замок заблокируется. Ещё одна попытка. Она закрыла глаза и представила закодированный список. И вот оно. Она вспомнила. Довольный писк — и она внутри. Она закрыла за собой дверь и переставила коробки, оставленные в ячейке, чтобы добраться до лотерейного билета, спрятанного в датчике дыма.

Он всё ещё был там. Когда билет оказался в руках Лаки, она обмякла от облегчения — но лишь на мгновение. Она ещё не была в безопасности. Она достала кошелёк, чтобы положить билет внутрь, и оттуда выпала визитка Рейес. Она подняла её и прочитала. «Водитель. Фонд третьего страйка Сан-Диего».

— Была бы у тебя машина, — сказала она Бетти, поднимая поводок. Собака наклонила голову, будто вопрос. Лаки вздохнула. — Ладно, неважно. Я скоро вернусь. — Она заперла дверь и пошла к таксофону на парковке.

— Ты говорила, что я могу позвонить, если понадобится помощь. Ты сейчас где?

— Только что высадила кое-кого в Бейкерсфилде.

— Хорошо, значит, ты меньше чем в двух часах отсюда. Мне нужна помощь. Нужно, чтобы меня подвезли.

Лаки смотрела в окно белого внедорожника Рейес, теперь молчаливая после того, как рассказала всё, что смогла. Пейзаж пролетал мимо. Они уже были за Фресно, направляясь на запад.

— Так… — наконец сказала Рейес. — Вместо того чтобы позвонить сначала мне за помощью, ты пошла к Присцилле?

— Мне некому было больше звонить. Как будто я могу доверять тебе больше, чем ей, — пробормотала Лаки. — Как будто я вообще могу кому-то доверять.

Рейес постукивала пальцами по рулю в такт песне из автомагнитолы, потом усмехнулась.

— Я вполне уверена, что ты можешь доверять кому угодно больше, чем Присцилле Лашез.

Лаки вздохнула и отвернулась от окна.

— Просто… мне нужно было узнать, знает ли она что-нибудь. О том, куда делся Кэри.

— И знала?

— Она сказала, что он, возможно, мёртв.

— Не знаю, как к этому относиться.

— Я тоже, — сказала Лаки. Она на секунду закрыла глаза и увидела знакомое лицо Кэри. Теперь думать о нём было больно совсем по другой причине. — Знаю, тебе, наверное, кажется это глупым, потому что ты всегда его ненавидела, но он был моей… — Она не смогла закончить фразу, не смогла произнести вслух, что мужчина, который предал её, лгал ей годами, выставил её полной дурой, был любовью всей её жизни.

— Я понимаю. Ты любила этого парня и, наверное, всё ещё любишь. К сожалению, сердцу редко есть дело до того, что говорит ему разум, — сказала Рейес.

Ещё несколько миль шоссе исчезли под колёсами внедорожника, прежде чем кто-то из них снова заговорил.

— Так куда мне тебя высадить? — спросила Рейес.

— Скоро будет автовокзал. Я еду в штат Нью-Йорк.

— Ты собираешься везти собаку на автобусе? Это не разрешается.

— Чёрт. — Лаки взглянула на Бетти на заднем сиденье. Она была так рада снова найти свою собаку. Мысль о том, что придётся её оставить, просто не приходила ей в голову.

— Я бы отвезла тебя до самого Нью-Йорка, но у меня заказ через два дня, и мне нужно быть в Окленде. Но я могу забрать собаку.

Лаки прикусила губу, размышляя. Но знала, что до рыбацкого лагеря матери можно добраться только автобусом.

— Спасибо, — сказала она наконец. — Я была бы очень благодарна. — Показался автовокзал. — Я свяжусь с тобой, как только смогу за ней приехать. У меня есть твоя визитка. Максимум пара недель. И — и когда я это сделаю, всё уже будет по-другому.

— Конечно, — сказала Рейес. — Подержу её у себя сколько нужно. Если только она не против долгих поездок в машине.

— Она нормально ко всему относится.

— Как мне с тобой связаться, если понадобится?

Лаки покачала головой. Она не хотела, чтобы кто-то знал, куда она направляется, пока рано.

— Не думаешь, что мне стоит иметь способ связаться? Что, если что-то случится с Бетти? Что, если состоится слушание по делу твоего отца? Тут много всего происходит. Такие дела быстро развиваются, когда начинают разворачиваться.

— Я буду в лагере Деверо, рядом с Куперстауном.

Рейес медленно кивнула.

— Твой отец как-то упоминал, что у него есть бывшая жена, живущая в тех краях. Это твоя?..

— Мама, — сказала Лаки. — У меня есть кое-что, что, думаю, ей захочется увидеть. Кое-что, в чём она может мне помочь. Надеюсь.

— Надеюсь, она сможет тебе помочь. Тебе это чертовски нужно. И жаль, что я не могу сделать больше. Тебе нужны деньги? — Ей были нужны, но она ни за что не собиралась просить милостыню у Рейес.

— У меня всё в порядке, — сказала она.

Рейес остановила машину на парковке автовокзала. Лаки обернулась и зарылась лицом в шерсть своей собаки.

— Скоро увидимся, обещаю. — Она взяла рюкзак и вышла из машины. — Когда-нибудь я тебе всё верну, — сказала она, когда Рейес опустила стекло.

— Возвращать ничего не нужно. Удачи тебе, чем бы ни закончилось то, на что ты надеешься.

Лаки закинула рюкзак на плечо и стояла, глядя, как Рейес поднимает стекло и уезжает, снова оставляя её одну.

Август 2008 года

БОЙСЕ, АЙДАХО

Лаки и Кэри ужинали на террасе, наслаждаясь теплом летнего вечера после долгого дня. Она была беременна. Третья попытка имплантации сработала, срок был чуть больше месяца. Это ощущалось хрупким и нереальным. Но у неё на уме было и другое.

— Ты в порядке, детка? — спросил Кэри, когда она отодвинула тарелку.

— Я волнуюсь, — призналась она. — Рынки в плохом состоянии. Всё больше моих клиентов начинают просить вернуть инвестиции — и если таких запросов станет ещё больше, мне будет нечего им отдать. Боюсь, у нас никогда по-настоящему не будет всего, чего мы хотим, потому что я украла слишком много со счетов. Мне придётся всё вернуть, и тогда мы разорены.

— Ни в коем случае. Мы сначала сбежим, — просто сказал Кэри.

— Мы не можем просто сбежать…

— Почему нет?

Лаки отвела от него взгляд, положив руки на живот, всё ещё плоский.

— Мы потеряем всё: дом, ресторан. Эту жизнь. Меня могут арестовать.

— Верно. Могут. Или мы просто берём, что можем, и убираемся отсюда. Нужно думать о нашей семье. Я тоже об этом думал, знаешь ли. Все говорят, что финансовый кризис становится всё хуже и хуже. Думаю, тебе нужно сегодня же перевести часть денег на офшорные счета. Нужен план, как отсюда выбраться.

— Не может быть всё так просто.

— Всё так просто. Пока тебя не поймают. Так что не попадайся.

— Куда мы бы перевели деньги? Куда бы мы сбежали?

— Ну, как я сказал, я уже немного об этом думал…

Оказалось, он думал об этом очень много. Он выложил весь план: секретные счета; карибский остров под названием Доминика — у которого, по всей видимости, была мягкая политика экстрадиции для финансовых преступников.

Они начали в тот же вечер. Вместе поднялись в её офис и начали перемещать средства. Кэри достал им билеты на самолёт. По мере того как проходили дни, Лаки становилась всё более и более напуганной. Каждый раз, когда кто-то стучал в дверь или звонил телефон, она боялась, что это полиция, уже раскрывшая их схему. Она перестала спать. Она работала почти всё время, часто не выходя из своего офиса над гаражом до глубокой ночи, изо всех сил стараясь замести следы — хотя знала, что в конечном счёте единственные следы, которые ей нужно было замести, вели к месту, куда они собирались бежать.

Однажды поздно ночью её разбудили резкие спазмы. Простыни под ней были тёплыми и мокрыми. Кровь, поняла она, когда встала и посмотрела вниз на бельё в лунном свете, льющемся через окно спальни. Она была одна. Кэри всё ещё был в ресторане, потому что тоже работал допоздна, готовя всё к их скорому отъезду, как он сказал.

Лаки не стала ему звонить. Она пошла в ванную, села на унитаз и постаралась не плакать. Она ждала. Надеялась, что это прекратится, но не прекратилось. Вскоре отрицать это стало невозможно. Она потеряла ребёнка. Бетти оставалась рядом всё это время, встревоженно рыча, в какой-то момент подтолкнув Лаки носом, чтобы та поднялась с пола ванной, когда она рухнула от боли. Теперь собака последовала за ней во двор и наблюдала, как та закапывает завёрнутый в салфетку свёрток в саду. Лаки боялась, что Бетти может его выкопать, но собака просто стояла рядом, торжественно глядя на маленький холмик свежей земли, будто понимая, что это было, что оно означало.

Это была её собственная вина, говорила себе Лаки. Она так много работала — слишком много. За последние недели она почти не думала о ребёнке. Она не была хорошей матерью — потому что у неё никогда не было матери, которая показала бы ей путь. Была ещё и часть её, думавшая, что ребёнок каким-то образом узнал и не захотел рождаться у такого плохого человека, как она. Поэтому и сбежал.

Она.

Лаки никогда не узнает точно.

Она вернулась в дом. Отмыла пол в ванной и постельное бельё. Когда Кэри вернулся домой, она сказала ему, что ребёнка больше нет, но у неё уже не осталось слёз. Она прошептала это, стоически, в темноте их спальни — а потом, в тишине, гадала, ради чего вообще они всё это время работали вместе, все эти месяцы, эти годы. Для чего вообще были нужны все эти деньги, почему им требовалось так много. Чем они были готовы жертвовать ради них.

Но деньги и афёра были как зависимость. Лаки это знала. Пути назад не было. Может быть, в новой жизни она станет кем-то другим.

Утром Кэри предложил ей сходить к врачу, но она отказалась. Она уже была на ногах и одета.

— Я в порядке. Скоро мы будем в Доминике. У меня будет всё время мира, чтобы позаботиться о себе.

Она игнорировала голос в голове, шептавший:Ради чего всё это было? Она просто продолжала двигаться вперёд, потому что только это она и умела делать.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Через два дня, грязная и измождённая, Лаки добралась до штата Нью-Йорк. Она шла вдоль шоссе к лагерю Деверо, недалеко от Куперстауна. Рядом текла река Мохок, за дорогой и деревьями, зелёного цвета хвойных иголок, медленная. Вдали маячили горы Адирондак. Наконец она наткнулась на табличку, коричневую с жёлтыми буквами: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ДОМОЙ, В ЛАГЕРЬ ДЕВЕРО». В начале грунтово-гравийной подъездной дороги, обсаженной нескладными соснами, стоял хлипкий барьер; некоторые деревья были бурыми и выглядели больными, одно-два — тёмно-зелёными и крепкими, все несли таблички «ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ: ВХОД ВОСПРЕЩЁН», прибитые прямо к стволам на разной высоте.

С одной стороны дороги стоял обветшалый сарай, когда-то, возможно, покрашенный в красный, а теперь пятнисто-оранжевый; с другой — мутный пруд, потом изгородь, потом пастбище с тремя потрёпанными лошадьми и кривоногим пони с торчащей гривой. Одна из лошадей подбежала к изгороди и заржала ей навстречу.

Она повернулась и пошла дальше по дороге. Показался сам лагерь: две хозяйственные постройки и несколько десятков передвижных домов, некоторые обшиты белым, серым и коричневым, у некоторых были навесы, крылечки и небольшие садики, заставленные украшениями. У ближайшего в окне висела табличка: «МЫ НЕ ЗВОНИМ В 911». На другом, выцветше-голубом, была табличка «ОФИС». Каблуки Лаки увязали в мягкой грязи, пока она шла к нему.

— Глория! — услышала она мужской голос.

Она остановилась.

— Чё? — прокричал в ответ грубый женский голос. Лаки пошла на звук. Впереди, по широкой пыльной дорожке, женщина мчалась на гольф-каре, будто гонялась на «Индианаполисе-500». Лаки остановилась и наблюдала, как женщина ударила по тормозам перед мужчиной в клетчатой рубашке, распахнутой настолько, что показалось пузо, натянутое так туго, что казалось, будто это больно. Гравий и пыль взлетели вверх, грязные и дьявольские, полностью окутав мужчину, прежде чем снова осесть.

— Опять засорился туалет в банной, Глория, — сказал он. Лаки стояла, впитывая первый взгляд на свою мать.

— И ты не можешь этим заняться, потому что…?

— Потому что это твоя работа. Я в сантехнике не разбираюсь.

— Как удобно. Судя по всему, здесь вообще ничего не является твоей работой, Гас. Мне бы тебя уволить.

— Ты вечно грозишься. Почему бы уже не сделать это, чёрт возьми?

— Ладно, тогда. Ты уволен. Проваливай отсюда к чертям.

Глория выпрыгнула из гольф-кара и стояла, испепеляя его взглядом. Она была выше него, крупная, с растрёпанными пепельно-русыми волосами. В конце концов он развернулся, пошёл к реке и залез в жестяную рыбацкую лодку. После нескольких безуспешных попыток дёрнуть шнур запуска он завёл мотор и, пыхтя, скрылся во второй половине дня. Лаки подождала пару мгновений, потом пошла к женщине.

Глория заметила её.

— Помочь чем? — спросила она без особого интереса. Лаки открыла и закрыла рот, но слова обратились в пыль.

Вглядываясь в тусклые карие глаза Глории, в её желтоватую кожу, маленький нос и тонкие губы, ничем не напоминающие черты самой Лаки, Лаки начала чувствовать, что тут, должно быть, какая-то ошибка. Но чего она вообще ожидала — что мать окажется постаревшей копией её самой, что в этом моменте будет что-то глубокое?

Да. Она этого ожидала.

— Глория Деверо?

— Может быть. А кто спрашивает? — Она разглядывала Лаки прищуренными глазами.

— Я слышала в городе, что вы нанимаете.

— От кого слышала? — Глория поставила руку на бедро.

— В закусочной, — импровизировала Лаки. — Слышала, как кто-то сказал кому-то, что Глория из Деверо вечно грозится уволить Гаса и что однажды наконец сделает это. А я только приехала в город и подумала: может, сегодня как раз тот день. И вот он.

Глория теперь выглядела скорее заинтересованной, во всяком случае, не такой злой, как раньше.

— Ах, чёрт, полагаю, люди годами ждут, что я уволю Гаса. Какая у тебя квалификация?

— Э-э, в основном официанткой, но я ещё управляла…

— Есть какие-то рекомендации?

— Ну…

— Резюме?

— Не совсем.

— Ты что, собираешься прятаться тут от какого-нибудь безумного бывшего, который заявится и устроит проблемы?

Лотерейный билет был спрятан у Лаки в лифчике; она чувствовала гладкую бумагу на груди.

— Нет. Никаких безумных бывших, о которых стоило бы говорить. Просто я одна.

Глория шагнула ближе. Лаки почувствовала какой-то тошнотворный запах — то ли от её дыхания, то ли от вантуза в руке.

— И как тебя зовут?

— Сара Армстронг. — Она искала реакцию на фамилию Армстронг, произнося её, но реакции не было.

— Сара, это рыбацкий лагерь и трейлер-парк. Тут не шибко шикарно — и лошади тоже не бог весть что. — Лаки кивнула и промолчала. — И работа тут не весёлая. Совсем не весёлая. Поняла? Вообще-то, чтобы доказать тебе это, если ты правда хочешь эту работу, твоя первая задача — прочистить чёртов туалет в банной. Готова?

Она протянула вантуз, и Лаки взяла его.

— Если я прочищу, меня возьмут? — спросила Лаки.

— Если прочистишь, договорились. Платить буду наличными. Пятьдесят баксов в день, выплата раз в неделю. И прежде чем начнёшь жаловаться, жильё включено, что, полагаю, тебе и нужно. У меня есть пустой домик. Туалет не работает, но можно пользоваться баней. Как я и сказала — если сумеешь его прочистить.

— Договорились. — Лаки взяла вантуз и решительно направилась к бане.Это моя мать , — подумала она, глядя, как Глория умчалась на гольф-каре.Моя мать только что попросила меня прочистить туалет. Она не знала, смеяться ей или нет. Если у тебя никогда не было матери, откуда тебе знать, что чувствовать?

После того как Лаки успешно прочистила туалет — опыт, который она не хотела бы пережить заново, не то что повторить, — Глория вернулась и махнула, чтобы та села в гольф-кар. Она отвезла её к крошечному домику у воды, с облупившейся белой краской и зелёными ставнями. Потом Глория резко ударила по тормозам. У Лаки в глазах оказалась пыль. Она протёрла их, пытаясь прояснить зрение.

— Ты в порядке?

Лаки кивнула и закашлялась.

— Ну ладно. День начинается рано. Полседьмого утра — являешься к офисному трейлеру. На нём табличка «офис», не пропустишь, вон туда. Увидимся завтра. — Она снова умчалась, почти прежде чем Лаки успела достать рюкзак из-за кара. Лаки стояла и смотрела ей вслед, пока та не скрылась из виду.

Она зашла в домик. Туалет в мрачной бежевой ванной не работал — всё было бежевым, включая пластиковую занавеску для душа, и всё было в минеральных ржавых пятнах, — но раковина работала. Она включила воду и подождала, пока станет горячей. Когда та нагрелась, она отмыла руки с мылом до самых локтей, потом вышла из ванной и понесла сумку в спальню, маленькую, с ненастоящей деревянной обшивкой и крошечным окном так высоко, что через него ничего не было видно. Стоял странный запах, будто гниль, замаскированная освежителем воздуха.

Она начала распаковывать свои скудные пожитки, засовывая несколько пар нижнего белья и бюстгальтеров в ящик, который открылся с протестующим визгом. В шкафу цеплялись друг за друга несколько проволочных вешалок, потом с звенящим протестом, когда она повесила рубашку.

Она достала лотерейный билет из бюстгальтера, разгладила его, проверила на разрывы, прежде чем аккуратно сложить и убрать в кошелёк. На распаковку ушла всего минута; потом она прошла из спальни в остальную часть домика, состоявшую из объединённой гостиной-кухни. Обстановка была скудной: диван, обитый узловатой оливково-зелёной тканью, чучело щуки, прибитое к доске над ним. У окна стоял деревянный стул, а на кухне — стол с жестяной столешницей и два разномастных стула. В белых крашеных шкафчиках хранилась разношёрстная компания чашек и тарелок. Она знала, что немного, но это была крыша над головой. Место, где она могла быть одна. А её мать была где-то рядом. Лаки собиралась узнать её — а потом рассказать про лотерейный билет. Всё должно было сложиться. Это было начало новой, лучшей жизни.

У задней двери висела пробковая доска со списком правил:

Курить внутри запрещено. Свечи запрещены. Открытый огонь запрещён. Мебель не переставлять. Вечеринки запрещены. Громкая музыка после 22:00 — полиция БУДЕТ вызвана. Потрошение рыбы производится ТОЛЬКО в потрошильне! Не на заднем крыльце. Не на вашей кухне!

Пустой желудок Лаки заурчал даже при неаппетитной мысли о потрошении рыбы. Впрочем, у неё всё равно не было снастей, чтобы что-то поймать. Но, честно говоря, ей хотелось бы, чтобы были. Она по привычке открыла холодильник. Он был пуст. Она постояла перед ним, позволяя прохладному воздуху обдувать лицо и тело мгновение, прежде чем снова закрыть.

Дверь в гостиной вела на дощатую террасу. Она выходила на реку и была окружена соснами. Она вышла наружу, и её пальцы ног попали в комок сосновой смолы, стекшей с деревьев. Она какое-то время смотрела на медленно текущую реку, пытаясь отвлечься от голода.

Потом она вернулась внутрь и надела туфли. Вышла из домика и пошла по пыльной дороге. Прежде чем свернуть к дороге, она остановилась поздороваться с лошадьми, собравшимися у изгороди. Погладила бархатистую морду одной из них, мысленно отметив, что нужно завтра спросить у Глории их имена. Потом пошла по главной дороге, ведущей в ближайший город. Это заняло немного времени. На табличке было написано, что город называется Дюваяж, население 534 человека. Центр города состоял из заправки, закрытого магазина подарков, пиццерии с грязными окнами и продуктового магазина.

В продуктовом Лаки взяла корзину и бродила по тесным рядам, набирая кофе, арахисовое масло, несколько мятых яблок со скидкой. Она мысленно держала счёт ниже двадцати долларов: буханка хлеба, несколько коробок макарон с сыром, пакет салата, батончики мюсли и молоко.

— С вас 19.11, — сказала кассир, и Лаки протянула ей двадцатку. Потом, когда женщина открыла кассу, Лаки достала из кошелька последнюю двадцатку. — Разменяете это? Пятёрками? — сказала она.

— Конечно. — Кассир отсчитала четыре пятёрки, вручила их Лаки и снова повернулась к кассе. Молниеносно, так, как научил её отец, Лаки спрятала одну из пятёрок в рукав. — Ой, извините. Вы дали мне только пятнадцать, — сказала она, веером раскладывая три пятёрки.

— Мои извинения. Я была уверена, что отсчитала четыре пятёрки, — сказала кассир. — Но сейчас я не могу открыть кассу заново, так что вам придётся подождать.

— Всё нормально, Карла, — раздался другой голос. — Вот, возьми мою пятёрку, а с Карлой рассчитаешься потом.

Лаки обернулась. Это была Глория, и её брови были подняты.

— Бери, — сказала она, и Лаки взяла, чувствуя, как щёки начинают гореть от стыда. Глория видела, как она обманула кассира на сдаче, она это знала.

— Спасибо, — сказала Лаки. — Увидимся в лагере. — Она подхватила бумажный пакет с продуктами одной рукой и вышла. Но Глория быстро расплатилась за свои продукты и последовала за ней.

— Эй, — сказала она, подойдя сзади. — Подвезу. — Она указала на тусклый красный пикап. — Вот и я.

Лаки залезла внутрь. Глория завела грузовик и выехала со стоянки.

— Где ты этому научилась? — спросила она, включая поворотник налево. — Потому что я знаю только одного человека, который мог обсчитать кого-то так быстро, что ты почти не понимала, видела ли это. И звали его тоже Армстронг. Джон Армстронг. Вы родственники? Мы были женаты. Помоги мне Господь, до сих пор женаты, хотя я не видела его больше нескольких десятков лет. — Глория достала из-под сиденья флягу, сделала глоток, продолжая вести машину, потом протянула её Лаки. — Хочешь?

Сердце Лаки бешено колотилось. Она взяла флягу. Что бы там ни было, оно обожгло горло по пути вниз, и она постаралась не поперхнуться и не закашляться. Она надеялась, что это придаст ей смелости, но пришлось сделать ещё один глоток, прежде чем она смогла сказать:

— Да, я родственница Джона Армстронга.

— Не думала, что у него ещё остались живые родственники. Потерял семью в автокатастрофе, когда был маленьким. Боже, я не вспоминала о нём годами. Как он?

— В тюрьме.

— Не могу сказать, что удивлена. — Глория снова протянула ей флягу, но Лаки покачала головой. — Часто с ним виделась, навещала?

— Я его дочь.

Глория ударила по тормозам, и грузовик занесло на гравии. Она свернула по дороге к лагерю.

— Его дочь? — Она припарковала грузовик перед своим трейлером.

Вот и настал момент. Ей нужно было это сделать. Лаки достала распятие из-под футболки, повернулась к Глории и подняла его.

— Я и твоя дочь тоже. Та, которую ты оставила, в Куинсе.

Глория посмотрела вниз на распятие на цепочке на шее Лаки.

— О чём ты, к чёрту, говоришь и что это такое?

— Я твоя дочь. Это ожерелье — всё, что у меня осталось от тебя. Он сказал, ты была… — Теперь, когда она встретила Глорию, это звучало настолько нелепо, но она всё равно продолжила. — Он сказал, ты была очень религиозной. Это распятие было твоим. И ты оставила его мне, когда тебе пришлось уйти от нас. Потому что у тебя была послеродовая депрессия, и ты не могла остаться. Я тебя прощаю, я просто хочу тебя узнать.

Глория издала лающий смех.

— Он тебе это сказал, значит? — Она потянулась вперёд и коснулась креста на цепочке Лаки, подержала его в мозолистых пальцах, прежде чем отпустить. — Девочка, я не твоя мать. И вообще ничья. У меня в подростковом возрасте случилась инфекция, и мне удалили все внутренние женские органы. Джон говорил, что не против — но потом ему приспичило завести ребёнка, и однажды он пришёл домой с одним. С тобой, полагаю.

— Со мной… полагаешь?

— Вот почему я от него сбежала. Это было самое безумное — просто подобрать тебя вот так, со ступеней церкви. Ему следовало вызвать полицию.

Лаки уставилась на неё. Что она говорит? Что Джон где-то её нашёл?

Глория прищурившись посмотрела на распятие.

— Он пришёл домой с тобой на руках и что-то бормотал про то, что нашёл тебя на ступенях какой-то церкви, сказал какой-то монашке, что ты его, а монашка дала ему это ожерелье, чтобы он мог купить тебе детской смеси и подгузников. Он приносил домой много чего чужого — но ребёнок стал, чёрт возьми, первым.

Лаки не хотела, чтобы это было правдой. Она потянулась к ручке двери, щёки горели от стыда, источник которого она не могла определить, слёзы наворачивались на глаза. Будь она проклята, если собиралась сидеть в пикапе Глории и плакать над правдой о том, откуда она на самом деле взялась.

— Постой, — сказала Глория. — Не уходи. Ты в шоке. Я понимаю. Но ты бы не пришла ко мне, если бы тебе больше некуда было идти. Верно? Может, объединим усилия?

— Объединим усилия?

Глория снова протянула флягу; Лаки покачала головой, оцепенев.

— Мне уже осточертело это место, осточертела эта жизнь, знаешь ли? И — и, глядя на тебя, думая о Джоне, каким бы плохим он ни был, это напоминает мне о некоторых больших мечтах, которые у меня когда-то были. Просто похоже, что на этом этапе моей жизни есть только один способ воплотить эти мечты — быстрый путь. Если тебя растил Джон Армстронг, ты знаешь, о чём я.

Лаки сжала пальцами распятие, потом потянула его. Ей хотелось, чтобы цепочка порвалась, но та не поддавалась.

— Люди, которые живут в лагере, большинство из них старики. Заставляет задуматься, есть ли способ вытянуть из них немного лишнего так, чтобы никто не заподозрил. Понимаешь? Но без напарника это трудно провернуть. А тут — вот ты. Дочь Джона Армстронга, с ловкой рукой на обмане со сдачей. Уверена, он научил тебя и ещё кое-чему. Верно? — настаивала она.

На этот раз, когда Глория протянула флягу Лаки, та её взяла и позволила большому глотку обжечь пищевод.

— Ещё как научил.

— Ну так что скажешь? Есть идеи, как нам объединиться и сделать быстрые деньги?

Лаки ненавидела то, как это радостное, возбуждённое чувство всплывало против её воли и снова начинало течь по венам. То, как она вдруг чувствовала себя живой, вдруг верила, что у неё есть шанс кем-то стать, кем-то быть. То, как, хотя она знала, что Глория ей не мать, ей так долго хотелось быть ею любимой, что она не могла ничего, кроме как ухватиться за этот шанс.

Подобрана со ступеней церкви.

Она на мгновение закрыла глаза. Она была всего лишь мусором.

— У меня куча идей, Глория. Впереди всегда более светлое будущее. — Это ведь была правда, разве нет? Вполне возможно, что была.

Через несколько утр старик Эл Хинч, живший в трейлере номер 11, разглядывал Глорию и Лаки слезящимися глазами и хмурился, пока они стояли на террасе его трейлера.

— Вы уверены? — спросил он.

— Боюсь, что так, Эл, — сказала Глория. — Вот Сара, моя племянница, только что закончила архитектурный, и я попросила её взглянуть на трейлеры всех тут в округе, по-соседски. — Лаки тоже нахмурилась, потому что это было не совсем то, о чём они договаривались. Архитектура была слишком расплывчатой; Глория должна была сказать «инженер-строитель», но явно забыла. Эл, похоже, не заметил. Он жил один с плутоватым псом по кличке Дворняга, и накануне улыбнулся и помахал, когда Лаки проходила мимо его трейлера. Теперь Лаки была благодарна, что на ней солнечные очки, потому что не могла встретиться с ним взглядом. Но ей нужно было это сделать, нужно было немного поработать с Глорией, чтобы понять, можно ли доверить ей лотерейный билет. Тогда, если она попросит её обналичить его, это не будет ощущаться так, будто она доверяет незнакомке самое важное в своей жизни.

— Мы обходим и проверяем жильё у всех. И мы с Сарой будем делать работу сами, так что вы получите скидку на материалы и работу. Шестьсот, фиксированная цена. Заплатите наличными — и мы не возьмём с вас налогов.

Вздох.

— Ну ладно тогда. Соберу вам деньги к концу недели.

— Отлично, Эл. И мы скоро приступим к починке вентиляции цоколя.

Они перешли к следующему трейлеру, постучали в дверь, покопались под ним и объявили, что всё в порядке — хотя он был в точно таком же состоянии, что и у Эла. Ещё два трейлера получили «зелёный свет», прежде чем они нашли ещё два подряд с той же якобы проблемой вентиляции цоколя.

Ушло несколько дней, чтобы обойти все трейлеры на территории, и только два жителя начали спорить и сказали, что вызовут своего собственного специалиста, чтобы взглянуть.

— Они не станут заморачиваться, — сказала Глория Лаки. — И забеспокоятся, когда увидят, что у всех соседей идёт ремонт. Они сделают это. Поверь мне, я знаю этих людей. Честно, какая замечательная идея. Ты гениальна, девочка.

— Спасибо, — сказала Лаки, ощутив тупое удовольствие от комплимента.

— Хочешь поужинать со мной? Я не шеф-повар, но у меня в морозилке лазанья и пиво в холодильнике. Может, даже немного вина. Ну как?

— О. Это было бы приятно. — Лаки подумала о вялом пакете салата в своём холодильнике. — Я могла бы принести салат…

— Не, не надо. Томатный соус ведь тоже овощ, верно? Почему бы тебе просто не присесть тут на крыльце, пока я это в духовку суну? У нас был долгий день, нужно взбодриться.

С переднего крыльца Глории открывался вид на пастбище с лошадьми. Лаки сидела и смотрела на животных в угасающем свете. Пони бегал взад-вперёд по одной стороне поля, пока одна из маленьких девочек, живущих в трейлер-парке, висела на изгороди и наблюдала за ней. Три лошади сгрудились вокруг кучи сена.

Лаки услышала, как скрипнула одна из половиц на крыльце. Глория вернулась, с бутылкой «Блю Мун» в каждой руке, в горлышко каждой был воткнут ломтик апельсина.

— Видишь, я расстаралась для тебя. У меня редко бывают гости.

Глория протолкнула ломтик апельсина внутрь бутылки и сделала глоток, Лаки сделала то же самое.

— Видела, как так делают в ресторане однажды, показалось довольно вкусным, когда попробовала, — сказала Глория.

Позже Глория вынесла лазанью на пластиковых тарелках с цветочным узором по краям, а также бумажные салфетки и ножи с вилками, чтобы есть, держа тарелки на коленях. У неё также была пыльная бутылка вина, которую, по её словам, ей подарили на Рождество, когда-то давно, когда в лагере жил ещё один человек.

— Берегла её, — сказала она. — Но у меня никогда не бывает гостей.

Вкус был кислым, но Лаки всё равно пила. Она нервничала. Она всё представляла, как рассказывает Глории про билет, просит помощи. Стоит это произнести — обратно уже не вернуть. Но кто, кроме Глории, мог ей с этим помочь?

— Эй, знаешь что? — сказала Глория чуть позже. — У меня есть фотографии Джона, с тех времён, когда мы были вместе. Знаю, он тебе не совсем отец — но хочешь всё равно посмотреть? — Она не стала ждать ответа. Пошла в дом и вернулась с конвертом, открыла его, показав горсть старых снимков Глории и Джона почти тридцатилетней давности. Глория была на удивление привлекательной, с задорным лицом и стройной фигурой, улыбалась Джону так, будто он был лучшим, что она когда-либо видела. Он смотрел на неё точно так же — но он мог так смотреть на любую женщину, если хотел. Лаки это знала.

Глория отложила фотографии и отпила вина.

— Я и правда была в него влюблена какое-то время. Он говорил мне, что для нас нет ничего невозможного, что я — всё, что у него есть.

Лаки допила вино; Глория снова налила.

— Он и мне говорил то же самое, — сказала Лаки.

— Мне жаль, — сказала Глория. — Тебе досталась паршивая сделка. Хотела бы я помочь тебе больше, чем могу. — Она встряхнула почти пустую бутылку. — Хочешь, я схожу за чем-то покрепче, что действительно снимет напряжение?

— Конечно, почему нет?

Через несколько мгновений она приняла из рук Глории что-то самогонное, залпом выпила и протянула стакан обратно.

— Вот молодец, — сказала Глория. — Это всё исправит.

Губы и зубы Глории были фиолетовыми от вина, а волосы растрёпаны ещё больше обычного. Она откинулась на спинку стула и продолжала говорить. Лаки пыталась сосредоточиться на ней, но то, что было в стакане, оказалось крепким. Зрение расплывалось, пока Глория говорила.

— Я сказала ему, что он должен отвезти тебя в полицейский участок, знаешь, а когда он отказался, я ушла от него. На этом с нами было покончено. Больше его не видела — хотя иногда думала, что там дальше вышло. Надеялась хоть раз, что он решил поступить правильно. Думала, у него будет пара дней подгузников и бессонницы, и он передумает. Видно, нет. — Она продолжала говорить, а Лаки закрыла глаза. В конце концов слова Глории превратились просто в шум, смешавшийся с хором сверчков, гудением цикад и грузовиков, проносящихся по дороге. В какой-то момент она почувствовала, как Глория укрывает её колени пледом, а потом стало тихо и темно, и Лаки уснула.

Сентябрь 2008 года

БОЙСЕ, АЙДАХО

— Кэри! Где ты?

Её испуганный голос заставил Кэри сбежать вниз, гулко топая.

— Ты в порядке?

— Бетти пропала! Я выпустила её во двор пару минут назад. А теперь она… она просто пропала!

Они вдвоём часами ходили по улицам своего района, зовя Бетти по имени. Напечатали объявления и приклеили их скотчем к телефонным столбам. В конце концов Кэри пришлось вернуться в ресторан; Лаки сидела дома, ждала у телефона, глядя на бумаги, которые она достала, чтобы взять Бетти с собой в Доминику, и плакала бесконечными слезами. Точно так же, как с потерей ребёнка, это была её вина. Она была поглощена, слишком сосредоточена на деньгах, которые они переводили офшор. Она игнорировала голос, говоривший ей, что она не сделала ничего плохого, ничего отличного от того, что делала каждый день.

— Это как будто кто-то её забрал, — сказала Лаки Кэри, когда он вернулся. — Как будто кто-то её украл. Бетти никогда бы не сбежала.

— Может, она почувствовала, что мы вот-вот уедем, и не захотела ехать. Постарайся не переживать об этом, хорошо? Ты не можешь это исправить. Нам нужно двигаться дальше.

— Как я могу не переживать о ней? Она всё, что у меня… — Она чуть было не сказала:Она всё, что у меня есть . Но это было неправдой. У неё был Кэри. У них были деньги. Ей нужно было начать верить, что то, что действительно оставалось в её руках, имеет значение.

Бетти не вернулась домой. Прошли дни, и настало время им уезжать.

— А что, если кто-то найдёт Бетти? Разве мы не можем отложить отъезд? Ещё на пару дней?

— Мы не можем здесь оставаться, — сказал Кэри. — Нас поймают. Фондовый рынок упал ещё сильнее. Сколько клиентов сегодня звонило тебе, спрашивая про свои деньги?

— Слишком много, — признала Лаки.

— Детка, пора. Нам нужно отсюда выбираться. Мы и так слишком долго ждали.

Но это ощущалось неправильным. Казалось плохой приметой уезжать на такой ноте, будто, если они уедут вот так, любой шанс на счастливую жизнь будет потерян. И она всё ещё держалась за надежду. Кто-то позвонит насчёт Бетти.

— У меня идея, — сказала Лаки. — Что, если мы поедем в Лас-Вегас? Что может быть веселее? И там безопасно; мы знаем, как быть незаметными. — Внезапно это показалось именно тем, что им нужно сделать. Идеальным способом нажать кнопку перезапуска её жизни и выиграть ещё немного времени. — Мы столько потеряли. Нам нужно сделать что-то особенное — уйти с блеском. Разве нет? Прежде чем мы уедем навсегда?

Кэри обнял её, посмотрел вниз на неё.

— Это сделает тебя снова счастливой? Потому что мне ненавистно видеть тебя такой грустной.

— Да, сделает.

— Хорошо, — сказал Кэри. — Что такое ещё одна ночь в Америке, в конце концов? Никто не найдёт нас в Неваде.

На следующий день они сели в свой серебристый «Ауди» и поехали.

Февраль 1982 года

НЬЮ-ЙОРК

Маргарет Джин вернулась в постель в ту ночь, когда ребёнок плакал на ступенях собора Святой Моники, а мужчина в блестящих туфлях посмотрел ей в глаза и сказал: «Это моё дитя». Но уснуть она не смогла. Когда рассвело, она пошла к сёстрам и спросила о своём послушничестве. Ей сказали, что действительно решили принять её в орден, и она почувствовала нечто неожиданное: облегчение настолько глубокое, что оно граничило с восторгом. Внезапно именно этого она и хотела. Искупить себя — и искупить других.

Прошли недели, когда Сестра Маргарет Джин — так её теперь звали — услышала, что в приходе появилась молодая женщина, спрашивающая о ребёнке, оставленном на ступенях.

— Ты ведь ничего не слышала в ту ночь, когда дежурила, правда? — спросили её сёстры.

— Нет, конечно нет, — сказала Сестра Маргарет Джин, и они ей поверили, потому что кто бы стал лгать о таком? Бедная девушка, говорили все монахини. Бедняжка, наверное, не в своём уме.

Сестра Маргарет Джин сразу поняла, что это правда: молодая женщина действительно была не в своём уме от горя. И в этом новом воплощении себя — как помощница, как искупительница, как кто-то совсем иной, чем та женщина, какой она была раньше, — та, что выманивала у людей деньги, а потом прятала себя, чтобы не платить за свои преступления, — она собиралась ей помочь.

Когда она подошла к ступеням, молодая женщина была внизу, шла медленно, плечи опущены — портрет уныния. Волосы у неё были рыжие, как пламя, так что её было легко проследить. Сестра Маргарет Джин шла за ней, пытаясь придумать, что сказать. Наконец она оказалась достаточно близко, чтобы протянуть руку и коснуться плеча молодой женщины.

— Убери свои ру—

— Нет, нет, я не хочу тебя обидеть, — сказала Сестра Маргарет Джин. — Я хочу помочь. Пожалуйста, пойдём со мной.

В глазах молодой женщины была надежда — глазах необычного зелёного цвета, как изумруды или как лаймовые леденцы, которые Маргарет Джин в детстве покупала за гроши.

— Вы знаете, где мой ребёнок? — сказала девушка.

— Позволь мне угостить тебя завтраком. Давай поговорим.

Они пошли в кафе, которое Сестра Маргарет Джин помнила по своей прежней жизни, когда проводила время, сближаясь с больными или пожилыми людьми, живущими одиноко. Она пробиралась в их жизни, а потом в их завещания. Это было систематично и стало зависимостью. Она получала больше денег, чем знала, что с ними делать. Она говорила себе, что причиняемый ею вред не настоящий, что на самом деле она делает последние дни людей счастливыми. Но если и было что-то, чему она научилась в приходе, читая всю эту Библию, так это то, что воровство есть воровство есть воровство.

Молодая женщина молчала, глаза широко раскрыты, преследуемы, поэтому Сестра Маргарет Джин заказала за обеих: блины, яйца, картофель, фрукты, кофе, апельсиновый сок. Молодая женщина явно была голодна. Сестра Маргарет Джин наблюдала, как та ест, потом наконец спросила её имя.

— Валери Манн.

Сестра Маргарет Джин заметила, что перёд рубашки девушки мокрый, и сняла свой кардиган, чтобы дать ей прикрыть протекающее молоко. Ей хотелось спросить, кто она, откуда, почему оставила своего ребёнка на ступенях прихода — но задать этот вопрос значило бы себя выдать; девушка бы поняла, что она видела ребёнка и позволила незнакомцу унести её. Она хотела искупления — но не хотела быть пойманной. Поэтому сделала то, в чём была хороша: придумала историю.

— Я… — Сестра Маргарет Джин помолчала, потом начала снова. — Я известна своими святыми видениями. И у меня было одно о твоём ребёнке. Я видела её в долгом и ярком сне. Она красивая малышка, с волосами как у тебя, и решительным, крепким криком.

Валери отложила вилку.

— Вы видели её, — сказала она, теперь её зелёные глаза были лазерно-пронзительными.

— В своём разуме, — поправила Сестра Маргарет Джин. — Во сне.

— Так вы верите мне, что я принесла своего ребёнка в ваш приход?

— Верю. Я знаю, что она была там.

— Так что ещё? Вы знаете, где она теперь?

— Она в безопасности, — сказала Сестра Маргарет Джин. — Она любима. — Она закрыла глаза, будто видя ребёнка. Единственный способ заставить людей поверить в то, что ты говоришь, — по-настоящему верить в это самой. — Она с семьёй. Они нашли её на ступенях, и, поскольку молились о ребёнке, решили, что она чудо. Поэтому забрали домой. Тебе не нужно за неё беспокоиться. Она в безопасности, о ней заботятся. Я знаю это наверняка.

Валери сидела неподвижно, вилка теперь заброшена.

— Так кто-то её просто забрал?

— Семья. Она в безопасности.

— Они живут в хорошем доме? Родители выгнали меня, когда узнали, что я беременна. Мой парень переехал в Техас.

— Она здорова, благополучна и любима, обещаю.

— Может, обратиться в полицию? Может, попробовать найти их?

— Ты этого хочешь? Найти её? — Сестра Маргарет Джин наблюдала за девушкой, наблюдала, как та отводит взгляд, испуганно.

— Оставление ребёнка — преступление. Если я попытаюсь её найти, придётся признаться, что я сделала. — Одна из слёз молодой женщины упала на столик из формайки.

Сестра Маргарет Джин презирала себя. Но теперь она зашла слишком далеко.

— Где ты живёшь, девочка?

Валери подняла взгляд.

— Я живу в приюте, — сказала она, потом вздохнула. — Я хотела для себя намного большего, понимаете? Я была решительно настроена оставить ребёнка, поступить с ней правильно — но потом, когда она родилась, и я осталась одна, без единого человека, без денег, вообще без ничего, я просто — сломалась. Увидела свою жизнь и то, какой она станет. Увидела других женщин с детьми, живущих в приюте, и как беспросветно у них всё. Внезапно я решила, что у моей дочери — я назвала её Джулией — должен быть шанс на что-то лучшее. — Она закрыла лицо руками, и плечи её тряслись какое-то время. Плач был тихим, но интенсивным, будто внутренний крик. Он не привлекал внимания. — Я так испугалась. Я совершила ошибку. Думала, может — у меня была такая идея, что я могу оставить её с кем-то, кто найдёт ей хорошую жизнь, а я всё ещё смогу закончить школу, поступить в колледж и кем-то стать — что мы обе можем кем-то стать, даже если для этого придётся разойтись. Я решила, что если она останется со мной, мы обе останемся никем. Что мы, может, даже будем голодать. Я решила, что приношу жертву, и что это ради её же блага. Я в это верила — но как я могла? Я проснулась сегодня утром и поняла, что никогда не стану кем-то без неё. Поэтому я вернулась — а её уже нет.

Сестра Маргарет Джин сказала:

— Я собираюсь тебе помочь. — Она думала быстро, говорила тоже быстро, чтобы не передумать. Думала о деньгах на счету в банке, о котором никогда никому не рассказывала, о деньгах, которые должна была отдать церкви, но не отдала. Так было даже лучше. — Найди квартиру, приходи обратно в приход, покажи мне её, и я оплачу аренду. Закончи школу. Мы будем встречаться каждую неделю, пока ты не закончишь, а потом придумаем дальнейший план.

Зелёные глаза Валери широко распахнулись.

— Но почему? Почему вы мне помогаете?

— Мои видения всегда для меня — призыв что-то сделать. Я буду тебя поддерживать. Убеждусь, что, отказавшись от ребёнка, ты не пожертвовала собственной жизнью. Что ты действительно кем-то станешь.

На мгновение Валери прищурила эти яркие зелёные глаза. Сестра Маргарет Джин подумала, что та может начать сомневаться в её мотивах, но нет. Она просто кивнула и вернулась к завтраку.

— Кем бы тебе больше всего хотелось стать? — наконец спросила Сестра Маргарет Джин у Валери.

— Я всегда хотела быть юристом, — ответила Валери, всё ещё глядя в тарелку. — Может, даже судьёй, или окружным прокурором, или, не знаю. Чем-то значимым.

— Не отпускай эту мечту, — сказала Сестра Маргарет Джин. — Займись квартирой. Будем встречаться здесь первого числа каждого месяца. Договорились?

Валери кивнула.

— Да, — сказала она.

Так всё и началось.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Кто-то светил ярким светом в лицо Лаки. Она с трудом открыла глаза. Голова была такой, будто по ней ударили молотком. Яркий свет, поняла она, был солнцем. Она заснула в одном из шезлонгов на террасе Глории. Посмотрела вниз и увидела, что уронила кошелёк. Всё высыпалось по всей террасе. Она подняла визитку Рейес, пятёрки от кассирши из магазина, несколько своих удостоверений. Потом опустилась на четвереньки, вдруг охваченная паникой, и начала торопливо всё перебирать. Её лотерейный билет. Его не было.

— Глория? — крикнула она, встав. Она проверила внутри лифчика, вывернула карманы, но билета не было.

— Есть кто-нибудь? — Она постучала в дверь Глории, но ответа не последовало. Попробовала ручку; дверь была не заперта. Внутри было тускло и тихо. Пахло персиковым освежителем воздуха. Кровать Глории была неубрана и пуста. В раковине стояла грязная посуда и бокалы из-под вина. На столешнице стояла бутылка ликёра с надписью «100 proof» на этикетке.

Лаки побежала к офисному трейлеру, но он тоже был пуст. Она взяла трубку и попробовала позвонить на мобильный Глории, но сразу сработал автоответчик.

Дрожащей рукой она набрала номер Рейес.

— Алло?

— Это я.

— Эй, я пыталась дозвониться до тебя в лагерь! Я несколько раз говорила с Глорией, но она всегда говорила, что ты занята. Она передавала тебе какие-нибудь мои сообщения?

— Нет. Не передавала.

— Как у вас дела?

— Не очень, — с трудом выговорила Лаки. Комната кружилась, и она думала, что её может стошнить. Она вцепилась в столешницу.

— Слушай, вообще-то я всего в двух часах отсюда. И со мной твой отец. Его выпустили! Скоро всё объясню. Увидимся через немного.

Лай Бетти известил Лаки об их прибытии. Она встала и вышла из офисного трейлера, теперь чуть увереннее держась на ногах после того, как выпила половину содержимого кулера в офисе Глории.

Рейес вышла из внедорожника, а следом выпрыгнула Бетти, радостно поскакав вперёд. Лаки наклонилась поприветствовать её, на мгновение почувствовав облегчение. Но оно длилось недолго.

— Твой отец заснул. Мы уже несколько дней в дороге. Он измотан. Давай дадим ему отдохнуть. Расскажешь мне, как тут дела.

— Тогда заходи. Я сварю кофе.

Бетти оставалась рядом с ней. Внутри Лаки нашла банку Folgers, насыпала кофе в фильтр, включила кофемашину, занимала себя в углу офиса, пытаясь придумать, что сказать Рейес. Когда кофе был готов, она разлила по двум чашкам.

— У нас нет молока или даже сахара. Чёрный подойдёт?

— Конечно.

Они вышли и сели в шаткие садовые кресла, брошенные перед офисом. Бетти свернулась у ног Лаки.

— Так, расскажи, как всё прошло с Глорией.

— Ты сначала расскажи, что случилось с Джоном?

— Всё было так быстро, — сказала Рейес. — Мне позвонили сразу, как только я тебя высадила. Судебное заседание было назначено на следующий день. — Лаки бросила взгляд на внедорожник Рейес, где её отец — нет, не отец, где Джон Армстронг — спал на переднем сиденье, голова склонена набок, рот приоткрыт. Он выглядел как очень старый человек. Как чужой. Кем он для неё теперь и был. — Быстро определили, что он уже отбыл срок за свои настоящие преступления, а положение о «третьем страйке» отменили. Так что вот он.

— Замечательно, — сказала Лаки.

— Ты не звучишь такой уж счастливой. У тебя всё в порядке?

— Я узнала, что он не мой отец, — сказала она.

— Что?

Дверь внедорожника открылась. Бетти залаяла. Джон проснулся и вышел из машины. Он озирался, растерянный. Рейес встала. Тихим голосом сказала Лаки:

— Не знаю, о чём ты говоришь, но лучше пока не говорить ему то, что ты только что сказала мне. Он правда сдаёт, часто путается. Ему нужно к врачу, но он сначала хотел увидеть тебя.

Рейес развернулась и побежала к машине.

— Эй, Джон! Всё хорошо. Я тут. И смотри, я привезла тебя к Лаки!

Его лицо озарилось в тот момент, когда он её увидел. Весь гнев Лаки на мгновение рассеялся. Она услышала в голове голос Кэри, говорившего ей, что когда Джон наконец выйдет из тюрьмы, он будет другим человеком, полностью для неё потерянным. Но в этот момент, когда его глаза так вспыхнули, он был тем мужчиной, которого она помнила.

А потом уже не был. Потому что теперь она знала правду. Он был потерян для неё. И Глория пропала, и лотерейный билет тоже. Она не могла с этим справиться. Она наконец сломалась. Ей пришлось подавить рыдание.

Лаки встала со стула и быстро пошла к реке. Бетти последовала за ней.

— Лаки, подожди, это я, твой старик папа! Меня выпустили! Ты не рада меня видеть? Почему ты убегаешь? Ты плачешь?

Она продолжала идти, пока не оказалась на краю берега реки. Бетти оказалась рядом первой, потом Джон.

— Лаки. Это ведь ты, правда? Я в последнее время сам не свой. Это ты? Ты ведёшь себя так, будто мы чужие.

— Ты понимаешь, где мы, Джон? Ты знаешь, что это за место?

Он медленно повернулся, оглядывая убогое окружение.

— Не… не совсем?

— Лагерь Деверо. Ты рассказал мне о нём, когда я навещала тебя в тюрьме всего несколько недель назад. Помнишь это?

— О, а, точно, было такое. — Он выглядел ошарашенным. — Рейес говорила. Она мне рассказывала, напоминала. Чёрт. Ты встретила Глорию. Ты её разыскала. Я говорил тебе не делать этого, но ты сделала.

— Сделала. Я встретила Глорию и выставила себя дурой, сказав ей, что я её давно потерянная дочь, а оказывается… оказывается, ты украл меня с каких-то чёртовых церковных ступеней?

Она пыталась сохранять спокойствие, но голос повышался.

— Не украл, — сказал он, качая головой. — Тебя бросили! Я тебя спас…

— Ты лгал мне всю мою жизнь! Ты мне не настоящий отец. И Глория никогда не была моей матерью.

Рейес начала было подходить, но теперь отступила, давая им пространство.

— Так ты думаешь, я никчёмный? Просто потому что я пытался скрыть от тебя одну вещь? Что с тобой не так? Думаешь, ты такая идеальная?

— Я преступница, — сказала она, голос теперь тише. — Ты вырастил меня такой. И мужчина, которого я думала, что люблю, был преступником, а теперь он, наверное… — Она чуть не всхлипнула, но проглотила. — Он, скорее всего, мёртв, а меня будут привлекать за всё, что мы натворили, и даже больше. И мой единственный шанс, единственное, что у меня было — теперь лотерейный билет у Глории, и она исчезла.

— Этот лотерейный билет! Где он, где Глория? Забери у неё. Я могу его обналичить, и не возьму ни цента, ни единого чёртова цента, потому что ты права, я поступил с тобой плохо, солгав тебе, но, клянусь, если ты позволишь мне это исправить, я всё сделаю лучше. Я обналичу его для тебя. Попрошу Рейес отвезти меня прямо сейчас. С такими деньгами ты сможешь что угодно! Полиция никогда тебя не найдёт…

— Я только что сказала тебе, билета больше нет! Глория его украла!

— И что? Мы её найдём.

Лаки только покачала головой.

— Как? Как мы доберёмся до неё раньше, чем она обналичит его?

Он посмотрел на реку, потом снова на неё.

— Я полюбил тебя в ту секунду, как увидел, знаешь. Это не то, что ты думаешь. Я хотел о тебе заботиться. Я заботился о тебе. Я говорил, что ты моя дочь, потому что именно так всегда и чувствовал. Ты и есть моя дочь.

— Нет. Ты меня не любил: ты увидел мой потенциал. Увидел способ вылепить меня и использовать в своих аферах. Нет ничего, что ты можешь сказать, чтобы стало лучше, так что даже не пытайся.

— Когда ты была маленькой, очень долгое время ты даже не знала, что такое мать, — сказал он. — Тебе было четыре… может, пять, когда ты впервые спросила. Я застыл. Не мог придумать, что сказать. И я сказал, что твоя мать — Глория, потому что она была первой женщиной, о которой я подумал. Ложь просто закрутилась оттуда. Я никогда не думал… — Он развёл руками, не находя слов.

— Ты никогда не думал, что я её найду.

— Полагаю, нет.

— Я больше не хочу с тобой разговаривать. Хочу побыть одна. Идём, Бетти. Пойдём.

Она пошла прочь от него, к своему домику. Прежде чем зайти внутрь, она обернулась и увидела, что отец стоит один. Рейес подошла к нему. Она положила руку ему на плечо, и он склонил голову; Лаки видела, что отец плачет. Нет. Не отец.

Бетти заскулила, и она увела её внутрь. Лаки задёрнула штору и села на кровать, глядя в пустые ладони.

Было слишком поздно. Ничто в её жизни уже никогда не изменится к лучшему. Единственное, что оставалось, — сдаться властям и заплатить за свои преступления.

Октябрь 2008 года

НЬЮ-ЙОРК

— Я всё ещё мечтаю однажды её найти, — сказала Валери. Было первое число месяца. Они с Сестрой Маргарет Джин сидели в закусочной, где встречались уже почти тридцать лет. — Это было бы чудом. Правда ведь?

— Чудом, — ответила Сестра Маргарет Джин. — Да. Так и было бы.

Годами Сестра Маргарет Джин медленно опустошала содержимое того проклятого банковского счёта, полного нечестно нажитых денег, пока не осталось почти ничего. Аллилуйя. Колледж для Валери, юридическая школа, долгий подъём наверх. Она действительно стала юристом. А теперь была окружным прокурором Манхэттена. Сестра Маргарет Джин испытывала гордость. Это была величайшая радость её жизни. Она это сделала. Мир стал лучше благодаря Валери Манн, а значит, стал лучше и благодаря Сестре Маргарет Джин.Ты прощена , — говорила она себе — хотя знала, что это неправда, не совсем. Простить её мог только Бог. И Валери была одинока, несчастна. У неё было почти всё: невероятная карьера, деньги, хорошего рода известность — и всё же у неё не было близких людей. Она так и не вышла замуж. Сестра Маргарет Джин не знала, есть ли у неё друзья, но подозревала, что не особо. Её тайна, вероятно, слишком нависала над всем. Валери не общалась со своей семьёй; иногда упоминала давно умершую бабушку, с которой была близка, но отношения с родителями закончились давным-давно, когда те выгнали её за беременность. И Сестра Маргарет Джин видела, что даже спустя почти тридцать лет тяжесть отказа от собственного ребёнка всё ещё давит на Валери. Это изолировало её от всех.

— Я ищу её повсюду, — говорила Валери, месяц за месяцем, год за годом, во время их регулярных встреч в том же самом кафе, одном из немногих остатков города, который изменился, и куда они упрямо продолжали возвращаться. Сестра Маргарет Джин хотела сказать:Я тоже ищу её повсюду. И его тоже ищу. Но лишь улыбалась и кивала, сочувственно. Она держала свои мысли при себе, как всегда.

— Но дело в том, что, кажется, я её видела, — сказала теперь Валери. — Знаю, такое уже случалось, и я всегда ошибалась, но месяц назад я увидела эту молодую женщину в новостях, и не могу перестать о ней думать. Она так на меня похожа. — Валери подвинула телефон через стол. Она казалась моложе, говоря так, менее похожей на состоявшуюся женщину, какой стала, и больше на испуганного, грустного ребёнка, каким была, когда Сестра Маргарет Джин впервые встретила её в этой закусочной.

Сестра Маргарет Джин посмотрела на фото симпатичной молодой женщины в накрахмаленной белой блузке и тёмно-синем блейзере, наклонившейся к камере, с улыбкой в глазах. Она вынуждена была признать, что та действительно похожа на Валери. Тот же цвет волос, те же кудри, та же форма лица, тот же рот — те же необычные глаза. Она увеличила изображение.

— Поразительно.

— Её разыскивает полиция, — сказала Валери. — За растрату. Я пыталась узнать о ней больше, но всё заходит в тупик. Ни родителей. Ни семьи. Знаю, не стоит тратить на это время. Но не могу перестать смотреть на это фото.

Не в первый раз Сестра Маргарет Джин подумала о мужчине в блестящих туфлях, о том, какую жизнь он мог дать ребёнку, которого она позволила ему увести в ту ночь. Могла ли девочка настолько сбиться с пути? Конечно, могла. Всё возможно. Но она надеялась, что нет.

— Не думаю, что это может быть твоя дочь, — сказала она Валери, подвинув телефон обратно.

— Не думаешь? — Валери долго смотрела на изображение, потом убрала телефон. — Наверное, никак не узнать.

— Нет, — сказала Сестра Маргарет Джин, чувство вины навалилось тяжелее. — Никак.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Лаки всё ещё сидела в своём домике. Она пробыла там одна несколько часов, не зная, что делать дальше. Снаружи начался дождь, темнело. Лаки встала с кровати и снова посмотрела в окно. Белый внедорожник всё ещё стоял; Рейес и Джон теперь были внутри, ждали.

Бетти спала, свернувшись у изножья кровати, но открыла один глаз, когда Лаки открыла дверь.

— Всё в порядке, девочка, я скоро вернусь. — Лаки побежала по мокрой траве к офису, игнорируя Рейес и Джона, наблюдавших за ней. Она зашла внутрь. Сначала попробовала мобильный Глории, на всякий случай — но он всё ещё был выключен. Это напомнило ей об исчезновении Кэри, о том утре в номере отеля в Вегасе, когда она пыталась ему дозвониться, и части его предательства медленно и тошнотворно вставали на свои места. Это было то же самое чувство бесплодного разочарования, страха и покинутости.

Она отбросила эти воспоминания, положила трубку и оглядела тусклый, пустой офис. Всё, что она чувствовала, — пустые пространства вокруг неё и внутри неё. Место, которое когда-то занимал отец, — теперь он больше не был её отцом. Место, которое когда-то занимала Глория, — теперь у неё не было образа матери, за который можно было бы держаться. Место, которое когда-то занимал Кэри, — теперь он исчез, возможно мёртв, и больше не был тем, кого она могла бы когда-либо надеяться понять. И место, которое когда-то занимал лотерейный билет, та бурлящая надежда, что жила внутри неё и держала на плаву? Это была зияющая дыра, как рана. Глория сказала ей, что она не её мать, но всё же Лаки начала чувствовать, что, возможно, могла бы начать ей доверять. Она даже начала представлять, как рассказывает ей про билет, просит обналичить его. Вместо этого она позволила себе расслабиться, и Глория украла у неё билет в момент наибольшей уязвимости. Она закрыла лицо руками.

Дверь скрипнула. Это была Рейес.

— Эй, как ты держишься? Что происходит?

Лаки покачала головой.

— Просто уйди. Пожалуйста? Тебе бессмысленно тут оставаться.

Но Рейес пододвинула стул.

— Понятия не имела. Джон мне тоже никогда не рассказывал. Мы сейчас немного поговорили об этом. У него бывают моменты ясности, и какое-то время недавно казалось, что он понимает, что натворил, что ты узнала. Он правда хочет тебе помочь.

— Мне не нужна его помощь. Я вообще не хочу, чтобы он был здесь.

— Но дело в том… Ну, он просто так тебя любит. Раньше я завидовала этому. Думала, что если бы у меня был хоть кто-то в жизни, кто заботился бы обо мне так, как он заботится о тебе, если бы у меня, может, был настоящий отец, у меня всё было бы хорошо.

— У меня не было настоящего отца.

— Лучше, чем тот, что был у меня. Он избивал меня до полусмерти. Меня забрали из дома и отправили в приёмную семью. Именно так я в итоге встретила Присциллу, и это почти разрушило мне жизнь, так что…

Единственным звуком был стук дождя по крыше трейлера.

— Тюрьма — это жестоко, — сказала Рейес. — Она много у тебя отнимает. Достаточно посмотреть, в каком состоянии твой отец сейчас, чтобы это понять. Но она правда помогает понять важность второго шанса.

— Я никогда не смогу простить его за то, что он лгал мне о том, кто я.

— Он хороший человек.

Лаки фыркнула.

— Ты, должно быть, не встречала много хороших мужчин в своей жизни.

— Он был добр ко мне, когда никто больше не был. Он продолжал работать на Присциллу, потому что хотел попытаться обеспечить мою безопасность.

— Я думала, это потому что он пытался оплатить мою учёбу.

— Это было только частью причины.

Ещё тишина, ещё капающий дождь.

— Твой отец рассказал мне про лотерейный билет.

Лаки подняла взгляд.

— А, — сказала она. — Теперь понятно, почему ты так добра ко мне.

Рейес рассмеялась.

— Правда, Лаки? Ты думаешь, я хочу помочь тебе и быть твоей подругой из-за какого-то призрачного шанса, что мы правда найдём эту Глорию, которая украла твой билет, и получим его назад? — Она покачала головой, всё ещё смеясь. — Ты понимаешь, что я рискую потерять, если меня поймают с тобой, беглянкой? Само пребывание здесь с тобой — прямое нарушение условий моего досрочного освобождения. Отвезти тебя на автовокзал на днях — это тоже был для меня большой риск. Не говоря уж о том, что Присцилла, вероятно, попытается меня убить, когда узнает. У меня тогда даже понятия не было про билет, разве нет? Тебе придётся когда-нибудь научиться просто доверять людям. Это избавит тебя от кучи боли.

— Ну да. Учитывая, что случилось со мной в последние несколько раз, когда я решала кому-то доверять.

— Может, тебе нужно позволять людям доказывать себя делами, а не только словами.

Лаки хотела разозлиться, но обнаружила, что у неё больше нет на это сил. Она знала, что была резкой и несправедливой.

— Прости, — сказала она. — Тебе не нужно было приезжать и забирать меня, а ты это сделала. — Она вздохнула. — Спасибо за это.

— Не за что. Люди заслуживают второго шанса. И третьего. Все ошибаются. Если бы мы никогда не прощали, все были бы одиноки.

— Я и так одна.

Дождь прекратился, и в маленькой комнате стало тихо. Лаки провела указательными пальцами под глазами, собирая все скопившиеся там слёзы. Вытерла их о джинсы.

— Не одна, — сказала Рейес.

— Думаю, пора мне просто сдаться властям.

— Нет, — сказала она. — Ещё рано. У меня есть подруга, с которой я познакомилась по работе, — частный детектив в Нью-Йорке. Она мне обязана. Можем поехать туда завтра утром.

— Зачем?

— Посмотреть, сможет ли она помочь тебе выследить Глорию. И пропавший билет. Нельзя просто сдаваться. Ещё слишком рано. Плюс — у Джона была идея, что он может отвезти тебя в церковь, где тебя оставили. Может, это поможет. Может, там кто-то знает ответы?

Лаки не была уверена, что это хоть чем-то поможет. Но всё же согласилась на план Рейес.

Медленно, неизбежно, пока они ехали, горы уступали место холмистым равнинам, потом домам и большим магазинам, деревьям, которые становились скорее чахлыми, чем величественно-зелёными.

— Не против, если включу радио? — спросил Джон Рейес. Лаки ещё не говорила с ним в то утро. Она едва могла смотреть ему в глаза. А он вёл себя так, будто ничего не случилось, что заставляло Лаки задуматься, не забыл ли он весь тот разговор у реки. Можно ли злиться на кого-то за то, что он забыл, что сделал? Упадок Джона был неоспорим. У него бывали моменты ясности, но растерянность была частой и глубокой.

— Что хочешь, — сказала Рейес.

Джон покрутил каналы, пока не нашёл матч «Янкис».

Лаки подняла руку и коснулась креста на шее. Они были в городском трафике, когда комментатор Джон Стерлинг прокричал: «Пооооооооо, победа «Янкис»!» Джон вскинул кулак и сказал:

— Ну надо же, а?

Лаки поймала себя на улыбке, рефлексе из другого времени и места.

Джон улыбнулся ей в зеркало заднего вида. Он тоже вернулся во времени.

Лаки смотрела в окно. Они уже приближались, Рейес сбавляла скорость.

Рейес припарковалась и выключила машину.

— Мы на месте, — сказала она. — Подожду в машине с собакой.

Церковь Святой Моники была реликтом, зажатым среди многоквартирных домов и высоток; её шпили выглядели как воздетые в святом рвении руки, которых внизу уже никто не замечал. Бетти сидела на заднем сиденье машины; она высунула голову над сиденьями и лизнула руку Лаки, подбадривая.

— Кажется, я вспомнил её имя, — сказал Джон. — Монахиня, что была там в ту ночь, когда я тебя нашёл. Что-то Джин. Может, Мэри Джин? Зайдём и спросим Мэри Джин.

Они вышли из машины. Подошли к ступеням, и Джон остановился.

— Лаки, — сказал он, указывая вниз. — Прямо здесь. Здесь я тебя нашёл. Было холодно, ты плакала, и я подумал, что ты чудо.

— Нет. Не могу. — Лаки быстро прошла через ступень, стараясь не представлять мать, которая просто оставила её там, на холоде, в темноте, плачущую и одинокую.

Внутри церкви воздух был прохладным. Пахло деревом и пылью. Лаки вытянула шею, чтобы посмотреть на витражи и сводчатые потолки. Джон прошёл мимо неё и направился к передней части церкви. Лаки наблюдала, как он подошёл к столу, заставленному свечами, все выстроены в ряд в прозрачных красных стеклянных подставках. Он зажёг одну из свечей и склонил голову. Откуда он знал, что делать? Это была сторона его, которую она раньше не видела.

Она подошла к передней части, неуверенно. Он протянул ей зажигалку.

— Хочешь зажечь одну? — Она взяла зажигалку и отвернулась.

Как молятся люди — и почему вообще молятся? Если молишься о чём-то, сбывается ли оно? Это как желание? Сколько времени нужно, чтобы оно сбылось? Оно мгновенное, как потереть волшебную лампу джинна? Или требуется время? В прошлом Лаки задала бы эти вопросы Джону. Теперь не могла. Она зажгла свечу, потом ещё одну, и ещё. Она смотрела вниз на все эти крошечные огоньки, спрятанные низко в своих красных подставках.

— Лаки, люди зажигают эти свечи, чтобы вспомнить тех, кого потеряли, — сказал Джон.

Она подумала о Кэри и пожелала, чтобы он не страдал, что бы он ни сделал. Зажгла свечу.

Она подумала о матери, которая оставила её на ступенях этой церкви. Зажгла ещё одну.

Она подумала о том факте, что мужчина, которого она считала своим отцом, был для неё никем. Зажгла ещё одну.

Лотерейный билет. Последний огонёк.

Потом задула их все.

— Лаки! — прошипел отец. — Так нельзя! Это… это… — Движение позади них. Монахиня шла по проходу к ним.

— Здравствуйте? — звала она. — Что вы делаете?

Лаки думала, что они одни, но, очевидно, нет.

— Мне так жаль, сестра, — начал Джон.

Монахиня остановилась. Она была всего в нескольких футах перед ними.

— Эй, — сказал Джон. — Мэри Джин, это ты?

Лаки была уверена, что увидела узнавание на лице монахини, будто та знала, кто они. Но когда женщина открыла рот, она сказала:

— Понятия не имею, о ком вы говорите.

Монахиня развернулась и быстро пошла по проходу, потом вышла через парадную дверь церкви. Она оставила их стоять там, по-настоящему одних, со всеми этими погашенными огоньками.

Октябрь 2008 года

НЬЮ-ЙОРК

Сестра Маргарет Джин узнала их сразу. Она стояла у двери, позволяя осеннему ветру обдувать себя, когда через главный вход они вошли.

— Лаки. — Это был мужчина. Она знала этот голос.

В этот момент Сестра Маргарет Джин открыла рот, но не издала ни звука. Она достала мобильный телефон из складок своей рясы, держала его в руке, вывела номер Валери, но не набрала, пока нет. Она не была до конца уверена. Она смотрела, как они подходят к свечам. Мужчина стал намного старше. Он больше не выглядел таким уверенным в себе. Но туфли у него всё ещё были блестящими. Молодая женщина была красива, даже с растрёпанной стрижкой, неудачным цветом волос.

Сестра Маргарет Джин молча наблюдала, как они зажигают свечи. Внезапно молодая женщина задула их все. Сестра Маргарет Джин очнулась от своего сноподобного состояния. Она побежала к ним, окликая, но не зная, что собирается делать.

Если у неё и оставались какие-то сомнения, что это они, они рассеялись в тот момент, когда она увидела женщину вблизи. Её глаза были зелёными, как изумруды, точно такими же, как у Валери.

Почти тридцать лет Сестра Маргарет Джин продолжала надеяться, что чудеса действительно могут случаться в Куинсе, хотя сама никогда не видела ни одного — но теперь оно было здесь. Оно сбылось. Они вернулись.

Её взгляд переместился с знакомых зелёных глаз на ожерелье, некогда ей знакомое, теперь висящее на шее у молодой женщины. Оно не имело особого значения, пока принадлежало ей, но теперь этот сияющий золотой крест ощущался как знак. Всё сломается, если она поступит неправильно. Но что ей следовало делать?

Именно тогда мужчина назвал её Мэри Джин.

— Понятия не имею, о ком вы говорите, — ответила она. Она выбежала из дверей церкви, остановившись на ступенях, чтобы записать номер машины внедорожника, из которого, как она видела, они вышли. Она вышла на улицу и остановила такси.

Поездка заняла пятнадцать минут. Она вышла из такси перед величественным серым офисным зданием, где работала Валери. Она проходила мимо него много раз, хотя никогда не заходила внутрь. Они всегда встречались только в закусочной. Но сегодня, впервые, она толкнула тяжёлые стеклянные и металлические двери и подошла к столу охраны.

— Меня зовут Маргарет Джин, я пришла к окружному прокурору Манхэттена, Валери Манн. Пожалуйста, скажите ей, что это срочно. Пожалуйста, скажите ей, что это не может ждать.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

— Что там случилось? — спросила Рейес, когда Лаки и Джон вышли из церкви и снова сели в внедорожник. Лаки щурилась от городского солнца, слишком яркого после сумрака церкви.

— Не знаю, — сказала Лаки, всё ещё в оцепенении.

— Уверен, это была она, — сказал Джон. — Мэри Джин? Мэгги Джин? Не могу вспомнить её имя. Ох, это было так давно. — Он заламывал руки и оглянулся на Лаки. — А потом она сбежала. Может, это была не она. Не знаю, я просто не знаю.

— Ну, если вы про ту монахиню, что выбежала, она успела записать номер нашей машины, — сказала Рейес, заводя двигатель. — Это, вероятно, не хорошо. В любом случае, нам нужно ехать; через полчаса встреча с моей подругой-детективом. — Она вырулила обратно в движение, и вскоре церковь осталась далеко позади.

Рейес снова остановила машину, на этот раз на парковке невысокого здания в Бронксе.

— Вам лучше подождать здесь, — сказала она Джону и Лаки. — Держите кулаки. — Она вышла из машины, хлопнула дверью.

— Прости меня, — сказал Джон в тишине после того, как она ушла. — Надеюсь, когда-нибудь ты сможешь меня простить. Надеюсь, ты сможешь понять.

— Я ненавижу тебя за то, что ты сделал, — сказала Лаки, и это была правда. — Но и скучаю по тебе. — Её голос сорвался. Это тоже было правдой. — Скучаю уже много лет. И теперь ты здесь, и я просто — не могу ничего. Не могу сказать тебе, что не хочу тебя в своей жизни, и не могу тебя простить. Не сейчас. Мне нужно время.

— Я это понимаю.

Они молча ждали Рейес. Она вернулась через полчаса.

— Она легко отследила её кредитку, — сказала Рейес, садясь обратно в машину. — И это немного странно. Оказывается, она остановилась в «ДаблТри» неподалёку от лагеря — обратно в Онеонте, всего минутах в двадцати оттуда. Так что, похоже, нам придётся ехать обратно, если мы хотим её найти и выяснить, что она делает, засев там с этим билетом. Вы оба согласны?

— Мы должны это сделать, — сказала Лаки, но обнаружила, что думает о монахине, и о возможности, что та монахиня что-то знает о её матери. Впрочем, сейчас с этим ничего нельзя было поделать. Она могла вернуться, как только получит билет обратно. Если получит билет обратно.

Джон подался вперёд и выключил радио.

— Какой у нас план? — сказал он. — Нам нужен план для гостиницы. — Он снова звучал как прежний он. Лаки начинала испытывать эмоциональные качели, гадая, кем он окажется в следующий раз: дряхлым стариком или своим прежним, расчётливым, умным «я»?

— Что, если ты обвинишь её в краже билета у тебя, Джон? — сказала Рейес. — Что, если позвонишь в полицию и скажешь, что твоя бывшая украла твой лотерейный билет, а потом ты официально оспоришь выигрыш?

— Но Джон не мог быть в Айдахо и покупать лотерейный билет в тот день, когда я купила свой, — сказала Лаки. — Потому что он был в тюрьме.

— Можем сказать, что это был твой билет, Рейес, — предложил Джон. — И что Глория украла его, когда мы приехали в её лагерь.

— Всё равно не годится, — сказала Лаки. — Рейес заявляет о краже, начинается расследование, они смотрят записи камер видеонаблюдения в магазине, где я его купила, и увидят там не Рейес, а меня.

— Значит, есть возможный способ доказать, что купила его ты? — сказала Рейес.

— Не знаю, — сказала Лаки. — Честно говоря, понятия не имею, как всё это работает.

— Давай, — сказал Джон. — Продолжай думать. Нам нужен план.

— Шантаж, — наконец сказала Лаки. — Если мы её найдём, я скажу ей, что позвоню в полицию и расскажу про фальшивые строительные работы. Заставлю её поверить, что я записала это на плёнку. Внушу ей мысль, что расскажу полиции, если она не отдаст мне билет.

Рейес заехала на парковку невзрачного вида отеля. Для Бетти они нашли пансионат для собак. Заберут её, когда всё это закончится, но сейчас нужно было держать её подальше от всего этого — и точно в безопасности.

Троица зашла внутрь и встала в вестибюле, оглядываясь на бежевые стены, бежевую плитку, бордовые и серые диваны и кресла.

— Я узнаю номер её комнаты, — сказала Лаки. — Рейес, дай мне свой мобильный. — Она выключила телефон. — Вы двое, идите к лифту. Как только узнаю номер, встречу вас там.

— Здравствуйте, — сказала Лаки, подходя к консьержу с извиняющейся улыбкой на лице. — Простите, не могли бы вы мне помочь? Я встречаюсь тут кое с кем — Глория Деверо? Она написала мне номер своей комнаты, сказала подниматься, как приеду, но у меня телефон разрядился, — она вытянула перед собой телефон, нажала на домашний экран; экран оставался пустым, — так что понятия не имею, в каком она номере. Вы не могли бы посмотреть для меня?

— Извините, я не могу разглашать такую информацию. Но я могу позвонить в её номер и сообщить, что вы здесь, мисс…?

— Чёрт. Ладно, хорошо, позвоните ей. — Консьерж поднял трубку набрать номер — и Лаки быстрым взглядом уловила цифры, которые он нажал: 513.

— Ой! — воскликнула она. — Знаете что? Она, наверное, в казино. Можете положить трубку, всё в порядке. — Он так и сделал, но Лаки услышала женский голос, говорящий «алло», прямо перед тем, как трубка легла на рычаг.

Она пошла к лифту, где ждали Рейес и Джон.

В лифте с ними ехала пара. Они молчали, пока не доехали до пятого этажа.

— Ладно, — сказал Джон. — Давайте пройдёмся по плану ещё раз.

— Может, Рейес стоит постучать. Она могла бы сказать что-то вроде «Время вашей бесплатной вечерней уборки», а потом…

— Глории это понравится. Скажи ей, что у тебя шоколад.

Они прошли по коридору, пока Рейес стучала.

— Кто там? — раздался голос Глории.

— Горничная, — сказала Рейес. — Шоколадная вечерняя услуга.

— Что это ещё за чёрт? — прорычала Глория.

— Вам полагается специальная вечерняя услуга… с шоколадом.

— Просто оставьте шоколад за дверью.

— Есть разные варианты на выбор. Шоколадные мятные конфеты, шоколадная клубника, апельсиновые цукаты в шоколаде…

— Уходите.

Тишина.

— Чёрт, — тихо пробормотала Рейес.

Лаки шагнула вперёд и теперь сама постучала в дверь.

— Глория? Ты знаешь, кто это. У тебя есть кое-что моё. Но и у меня есть кое-что твоё — запись, где ты признаёшься во всех этих фальшивых ремонтах и обмане пенсионеров. У меня есть свидетели в лагере, которые очень расстроены. И у меня полиция на быстром наборе.

Всё ещё ничего.

Джон шагнул вперёд. Постучал в дверь.

— Глория. Это Джон Армстронг. Открой чёртову дверь.

Мгновение спустя дверь распахнулась. Волосы Глории торчали во все стороны, глаза были дикими.

— Господи Иисусе, вы можете все заткнуться? — Она посмотрела по коридору, потом отступила в сторону. — Заходите. Быстро.

Когда все оказались внутри, Глория заперла дверь на два замка.

— Кто, чёрт возьми, вы такая? — спросила Глория у Рейес.

— Подруга, — сказала Рейес.

— Я встречала таких «подруг», — ответила Глория, кивнув в сторону Лаки. — И это по-настоящему испорченные люди.

— Даже не поздороваешься, Глория? — сказал Джон. — Прошло тридцать лет, а тебе даже не интересно, как у меня дела?

Глория просто уставилась на него.

— Ты правда думаешь, мне сейчас есть до этого дело? Я знаю, зачем вы здесь, а билета уже нет.

Лаки оглядывала комнату — разбросанную одежду, пустые коробки навынос. На комоде стояла открытая бутылка «Блю Мун».

— Что значит — нет? — спросил Джон.

Глория села на кровать и закрыла лицо руками. Потом подняла взгляд.

— Слушайте, мне жаль. Она напилась в стельку каким-то стопроцентным самогоном, что я ей дала, начала болтать про выигрыш в лотерею, и после того как она вырубилась, я заглянула в её кошелёк. Проверила билет, увидела, что он выигрышный, и просто — немного слетела с катушек. Но когда я уехала из лагеря, далеко не уехала. Какая-то сумасшедшая тётка со своим телохранителем согнала меня с дороги. Спросили, что я знаю про Лаки. Я сказала: кто такая, к чёрту, Лаки?

— Это её настоящее имя, — сказал Джон. — Лучиана, если точно.

— Ну, теперь я это знаю. Они меня немного потрепали, пока я не сказала, что не знаю никого по имени Лаки, но недавно встретила молодую женщину по имени Сара, подходящую под их описание. А потом заставили меня идти к реке. — Голос Глории теперь дрожал. — Они собирались меня застрелить и столкнуть в воду, я слышала, как они об этом говорили. Так что, по глупости, я сказала им, что у меня есть выигрышный лотерейный билет, стоящий кучу денег, и им не следует меня убивать. Здоровяк весь оживился. Забрали билет и уехали. Вот и всё. Я приехала сюда. Слишком боялась возвращаться в лагерь. С тех пор прячусь тут. — Теперь она посмотрела на Лаки. — Слушай, мне жаль.

Лаки покачала головой.

— Неважно, — сказала она. Всё было кончено. Она не сможет вернуть билет у Присциллы. Если она хоть приблизится к Присцилле, та её просто убьёт. Шансы всегда были против Лаки, но теперь стали неодолимыми.

— Пойду прогуляюсь, — сказала Лаки.

Рейес шагнула вперёд.

— Вот, — сказала она, протягивая ключи от машины. — Посиди в машине. Опять дождь.

— Хорошо. Я вернусь. — Эта ложь ощущалась хуже всех остальных, что она когда-либо говорила.

Лаки прошла через вестибюль. Выйдя наружу, она минуту постояла под навесом парковки, глядя на дождь. Она заставила себя сосредоточиться на крошечном мерцании надежды, что ещё оставалось, чтобы заставить себя двигаться вперёд. Да, сдаться властям означало бы тюрьму, но она также могла рассказать полиции всё. Могла рассказать им про лотерейный билет, украденный сначала Глорией, а потом Присциллой. Могла посмотреть, захотят ли они это расследовать. Если бы она смогла доказать, что билет, а следовательно, и деньги действительно принадлежат ей, если бы смогла заставить кого-то посмотреть записи с заправки в Айдахо, где она купила билет, возможно, деньги могли бы храниться в доверительном управлении до её выхода из тюрьмы.

Лаки шагнула вперёд, под дождь. Она сделала несколько шагов — и увидела впереди себя в темноте женщину. Волосы женщины были мокрыми, а лицо — в разводах грязи. Она сидела на насквозь промокшем одеяле. Она держала над головой кусок картона. Слова на табличке перед ней начинали расплываться, но Лаки всё ещё могла их прочитать: «БЕЗ ДЕНЕГ, ГОЛОДНАЯ И ГРУСТНАЯ. ГОРЯЧИЙ КОФЕ ПОРАДУЕТ МОЙ ДЕНЬ».

Лаки полезла в карман. У неё всё ещё были купюры с обманутой ею кассирши из продуктового. Она протянула их женщине.

— Спасибо, — сказала женщина. — Благослови вас Бог.

— Слушайте, тут поблизости есть полицейский участок? — спросила Лаки.

— Конечно, — сказала женщина. — Примерно восемь кварталов в ту сторону.

Когда Лаки пошла прочь, рядом остановилась машина. Услышав, как опускается стекло, она сказала:

— Пожалуйста, Рейес, всё кончено. Забудь, что этого никогда не было. Я сдаюсь властям.

Но когда она подняла взгляд, это оказался вовсе не белый внедорожник.

— Здравствуйте, — сказала женщина на водительском месте. — Я не Рейес. — У женщины были рыжие волосы с проседью, собранные в низкий пучок. Зелёные глаза. Знакомые глаза. Это была та самая женщина, которую Лаки видела по телевизору ещё в Вегасе, в разгар аферы с Джереми Гибсоном. Окружной прокурор Манхэттена. И её глаза — точно такие же глаза Лаки видела каждый день в зеркале. Все волоски у неё на руках встали дыбом.

— Меня зовут Валери Манн. Мне интересно, не согласитесь ли вы уделить мне несколько минут разговора.

Вот оно. Её арестовывают.

— Всё нормально, — сказала Лаки. — Не нужно надевать наручники. Я пойду тихо.

— Нет. — Валери покачала головой. — Дело не в этом. Я хочу с тобой поговорить, потому что… кажется, я могу быть твоей матерью.

Октябрь 2008 года

ОНЕОНТА, НЬЮ-ЙОРК

— Мне было шестнадцать, — начала Валери. — Я влюбилась. Думала, умру без него. Теперь даже не знаю, где он. Теперь он вообще не важен. Но я думала о тебе каждый божий день. После того как оставила тебя на ступенях церкви, думая, что так лучше, что без меня у тебя будет лучшая жизнь, я вернулась искать тебя. Но тебя уже не было.

Молодая женщина обхватила руками чашку кофе перед собой, но та, похоже, остыла. Она закрыла глаза. Склонила голову. Плечи её тряслись какое-то время, и Валери узнала это; именно так плакала и она — тихо, быстро. Всё прошло, и молодая женщина подняла взгляд. Её дочь. Эти глаза.

— Как тебя зовут? — спросила Валери.

— Лучиана, — сказала она. — Но люди зовут меня Лаки.

Валери хотела назвать ей имя, которое дала ей той ночью, но это казалось слишком рано.

— Я всегда считала твои дни рождения, — сказала она вместо этого. — Двадцать шесть на данный момент, верно? Мне кажется, я вижу тебя повсюду, постоянно ловлю себя на том, что ищу тебя в лицах незнакомцев.

— Я тоже, — сказала Лаки.

— Оставить тебя было ужасной, ужасной ошибкой. Ты можешь меня когда-нибудь простить? Я бы очень хотела узнать тебя получше.

— Тогда ты будешь узнавать преступницу. Я расскажу тебе всё, а потом ты сможешь позвонить своим коллегам, чтобы они приехали меня арестовать.

— Нет, — сказала Валери. — Я уже всё это знаю. Я хочу тебе помочь. Это не изменится, что бы ни случилось.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Когда кофейня закрылась, они пересели в машину Валери. Окна запотевали, пока они продолжали разговаривать, в безопасности своего маленького кокона. Сначала Лаки рассказала Валери всё о своём собственном пути — включая историю лотерейного билета и его кражи. Потом Валери рассказала, как ей удалось её найти.

— Когда Сестра Маргарет Джин пришла сказать мне, что видела тебя, я начала складывать всё воедино, — сказала Валери. — Отследила номер машины, который она мне дала, выяснила, что он принадлежит некой Марисоль Рейес, узнала, кто она, и что она только что забрала Джона Армстронга из Сан-Квентина. Когда я показала Маргарет Джин фото Джона, она подтвердила, что это действительно тот мужчина, которого она искала — мужчина, забравший тебя со ступеней много лет назад. Но это было не всё. Я копнула глубже, и меня заинтересовало твоё участие в деле с Дэвидом Фергюсоном — чьё настоящее имя Кэри Мэтисон.

— Кэри. Да. Он был моим партнёром.

— Ты знаешь, что он был сыном Джошуа Мэтисона и Присциллы Лашез?

— Я знаю Присциллу, не Джошуа.

— Джошуа Мэтисон был наркобароном, убитым много лет назад лидером банды в Калифорнии. Но всегда бытовала теория, что убийство заказала Присцилла. Наркотиками она, впрочем, не торговала; отмывала деньги. Меньше грязи, легче прибыль. Но она была жадной. Основала фиктивную благотворительность для отмывания денег, но начала прокачивать через неё настолько крупные суммы, что кто-то заинтересовался. Она попала в тюрьму, как Джон и Рейес. Присцилла вышла из тюрьмы, заявляя, что стала другим человеком, но я расследую её деятельность уже годами. И я не единственная. Полицейские управления по всей стране пытались и не могли доказать, что она по-прежнему крупный отмыватель денег с глубокими связями в организованной преступности в нескольких штатах. Её очень трудно поймать. Судя по всему, она никому не доверяет.

— Кроме семьи, — сказала Лаки.

— Именно. Что возвращает меня к Кэри. Я проверила, поступали ли за последний месяц неопознанные пациенты в больницы Невады — и нашли человека, подходящего под описание Кэри.

— О боже мой. — Рука Лаки взлетела к губам, и на мгновение она попыталась держать эмоции под контролем.

— Его нашли жестоко избитым в переулке рядом с «Белладжио». Сейчас он в реабилитационном центре, утверждает, что у него амнезия — но, думаю, мы обе понимаем, что это, скорее всего, неправда. Ты в порядке? Вот. — Валери потянулась на заднее сиденье и протянула Лаки бутылку воды и коробку салфеток.

— Мы знаем, где Присцилла, — продолжила Валери. — Она остановилась в отеле в Сиракьюс.

— Она украла лотерейный билет у Глории, — сказала Лаки.

Валери кивнула.

— Значит, скорее всего, она сейчас затаилась, планируя его обналичить — но, возможно, откладывает по нескольким причинам: после этого она уже не будет анонимной, и все её контакты её нагонят и заставят заплатить за её преступления.

— У меня тоже есть преступления, за которые нужно заплатить, — сказала Лаки.

— У тебя было не так много выбора в жизни. И то, что ты сделала, бледнеет по сравнению. Плюс ты можешь нам помочь. Я смогу договориться о сделке со следствием, если ты поработаешь с нами над поимкой Присциллы.

— Я не хочу избегать наказания. Мне давно пора рассказать правду и загладить то, что я сделала. Я причинила людям зло, украла у них — я делала осознанный выбор. Мне нужно вернуть все деньги, которые я взяла. А потом я смогу отбыть срок. Когда-нибудь, может быть, я смогу начать с чистого листа. Без клякс, за которые нужно расплачиваться.

Валери задумчиво посмотрела на неё.

— Есть разные способы платить за что-то. Да, если мы получим билет, и ты сможешь его обналичить, эти средства могут пойти на возмещение ущерба — а это важная часть искупления в подобных преступлениях. Но если ты поможешь нам посадить Присциллу за решётку, поверь мне, ты сделаешь для общества намного больше добра, чем сама осознаёшь. Ты готова помочь моему департаменту с этим?

— Конечно.

— И ты поможешь с Кэри Мэтисоном тоже?

— Да. С ним тоже.

Валери смотрела в лобовое стекло, но теперь повернулась к Лаки.

— И тогда, после этого, — начала она, — мы найдём способ… — Её голос сорвался, она потянулась за салфеткой, но потом смяла её в руке и проглотила слёзы, тем же способом, что узнавала Лаки. Она делала так же. Валери продолжала неотрывно смотреть на Лаки. — Мне так жаль, — сказала она.

— Я знаю, — сказала Лаки. — Я тебе верю.

Звонки будут записаны. Лаки была окружена полицейскими и агентами ФБР. На ней была прослушка, готова к следующим шагам. Звонок Кэри был первым.

— Ты меня нашла, — прошептал он. — Боже мой, Лаки, как ты это сделала?

— Когда твоя мать сказала мне, что ты, возможно, мёртв, я начала думать — а что, если нет? Я обзвонила больницы в Неваде и не сдавалась, пока не нашла тебя.

— Типичная Лаки. Неутомимая, выживающая. Мне было так страшно. Мне так жаль.

— Что случилось? — сказала Лаки, читая по своим репликам. — Я думала, ты бросил меня, но когда пошла к твоей маме, она кое-что проболталась. Сказала, что сделала это с тобой…

— Вот сука…

— Что ты на неё работал, и что пытался сбежать с деньгами, с крупной суммой. Это правда?

— Не думаю, что нам стоит обсуждать это по телефону. Где, говоришь, ты сейчас?

— Я в Нью-Йорке. Стою у таксофона. — Один из офицеров нажал кнопку на компьютере, и в комнате раздался звук проезжающего автобуса, потом другие звуки трафика, нарастающие и затихающие.

— Ты можешь сюда приехать? Сесть на автобус? Встретиться со мной. Мы сбежим вместе. Я так тебя люблю. Я потерялся без тебя; это был настоящий ад. Но тебе нужно знать, что я бы никогда тебя не бросил.

Строчки на листе перед Лаки расплывались. У неё снова пересохло во рту, и она потянулась за водой.

— Я так о тебе переживала. Но — ты мне лгал. Притворялся, что управляешь рестораном — а на самом деле отмывал деньги для Присциллы, ведь так?

— Да. Мне так жаль. Я никогда не мог от неё уйти. Пытался, но не смог. Она втянула меня слишком глубоко. Когда она дала нам дом в Бойсе, я думал, может, мы поработаем немного, а потом как-то от неё сбежим. Но так не вышло.

— Нет. Не вышло.

— Ты приедешь?

— Да. Буду там. Уйдёт пара дней, но я приеду.

— Так рад, что ты меня нашла. Ладно. Я буду ждать. Я тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю, Кэри. — Слова застряли в горле. Когда-то она его любила, так что это не было ложью. Возможно, она всё ещё его любила, возможно, всегда будет, что бы ни пыталась внушить разум сердцу. Она пока не знала. Знала лишь, что нужно продолжать двигаться, продолжать твердить себе, что он наконец получит по заслугам. Что она больше не его жертва. Что ей никогда больше не придётся быть той, кем она была раньше.

Лаки повесила трубку и сидела неподвижно, собираясь с духом. Валери подошла и села за стол рядом с ней.

— Ты отлично справилась. Хорошо. Следующий шаг. У нас есть номер телефона, — сказала ей Валери. — Тебе ясно, что нужно сказать Присцилле?

— Кажется, да. — Каждый раз, глядя в глаза матери, Лаки испытывала потрясение. Это было как смотреться в зеркало.

— С Кэри ты отлично справилась. Важна ясность. Ничего не должно быть двусмысленным. С Присциллой тебе нужно заставить её признать, что она наняла кого-то избить или, возможно, убить своего сына. Что он работал на неё, отмывал деньги, годами. Когда вы были в Сан-Франциско, а потом снова в Бойсе. Хорошо?

— Я справлюсь, — сказала Лаки. — Блефовать — навык, которым я владею. — Впервые не было стыдно это признавать. Она была в этом хороша, и, как оказалось, этот навык не всегда должен служить обману.

— Скажи ей встретиться с тобой в этом ресторане, — сказала Валери, подвинув через стол название и адрес. — Скажи, что ты знаешь, где Кэри, что поехала в Вегас искать его после того, что она тебе рассказала, что он прячется в квартире, и ты скажешь ей где, только если она даст тебе то, что ты хочешь. Скажи, что Кэри согласился с ней встретиться и сообщить, где деньги, но ты хочешь договориться. Хорошо?

— Да.

— Если наши подозрения верны, она приедет на встречу. Её жизнь на кону. Она должна эти деньги. Выручки от лотерейного билета хватит, чтобы их покрыть — но ей нужно выйти из тени, чтобы получить билет, а это значит выйти из укрытия.

Валери пересекла комнату, чтобы поговорить с группой офицеров, наблюдавших за установкой записывающих устройств.

— Хорошо. Мы с тобой.

Лаки сидела молча, теперь наедине со своими мыслями — и своими страхами.

— Готова, Лаки? Время двигаться дальше.

Лаки назначила Присцилле встречу на пять часов.Я знаю, где Кэри. Я знаю, где и деньги тоже. И я скажу тебе, где, но нам нужно поговорить лично. Присцилла клюнула.

Теперь, ровно вовремя, Лаки вошла в ресторан и села одна. Присцилла опоздала на десять минут, потом на двадцать. Лаки уже была уверена, что та не придёт.

Но наконец Присцилла вошла. Она была не одна. С ней был Нико, охранник из «Приюта Присциллы».

— Здравствуй, — сказала Лаки. — Спасибо, что пришла.

— К чёрту любезности, Лаки. Говори, что я хочу знать.

— Верни мне мой лотерейный билет.

— Расскажи мне всё, или я велю Нико прострелить тебе голову прямо здесь.

— Мы в общественном месте. Не думаю, что Нико выстрелит в меня посреди ресторана. Верни мне лотерейный билет, который ты у меня украла.

— Я не украла его у тебя, я украла его у этой идиотки Глории.

— Которая получила его от меня. И я хочу его вернуть. Если я дам тебе информацию о деньгах, мне понадобится этот билет. Я знаю, где деньги, которые тебе должен Кэри. И знаю, где он сам. Он не мёртв.

— Где деньги?

— Это то, что тебя волнует? Не «о, мой сын жив, слава богу!»? Откуда у тебя вообще все эти деньги? Почему Кэри их держал?

— Ты глупая? Он отмывал их для меня. Пока не предал меня. Теперь мне уже плевать, что с ним будет, но мне нужны эти деньги. Иначе — я мертва, ты мертва, мы все мертвы.

— Отдай мне мой билет. Я не скажу тебе, где он, если не отдашь. Я просто отсюда уйду.

— А я велю тебя убить.

— Ты бы это сделала? Пока я ношу твоего внука? Ты бы правда это сделала — ради денег?

— Это огромная сумма, Лаки. Я тебе говорила ещё во Фресно, ребёнок мне не безразличен — но моё собственное выживание для меня важнее всего.

— Сколько это денег?

— Десятки миллионов. Не только через ресторан. Кэри отмывал часть через твой бизнес, ты просто не знала об этом.

— Для кого их отмывали?

— Этого я тебе не скажу.

Лаки пожалела, что перед ней сейчас нет бумажки, как во время звонка с Кэри. Она изо всех сил старалась вспомнить, что именно должна была сказать, боясь ошибиться.

— Дело в том, что Кэри потерял часть денег.

— Что значит — потерял часть?

— Деньги, которые он отмывал для тебя, — сказала Лаки, сердце колотилось. Это они репетировали в участке. — У него развилась зависимость от ставок. Он проиграл часть денег. Онлайн. Он начал бояться. Он признался мне в этом, когда я его нашла. Он в реабилитационном центре в Вегасе. Его жестоко избили, но он выжил.

— Это чушь! Ты это выдумываешь!

— Присцилла, думаю, нам нужно начать работать вместе. Мне нужно строить жизнь для себя и своего ребёнка. Твой сын — обманщик и лжец. Кэри предал меня, предал тебя, предал нас обеих. Отдай мне лотерейный билет, а я дам тебе банковскую информацию, чтобы вернуть деньги, плюс переведу тебе деньги, которые Кэри проиграл, из моих средств. И скажу, где он. Нам нужно начать доверять друг другу. Ты не представляешь, как сильно я ненавижу Кэри. Как сильно хочу, чтобы он заплатил за то, что поставил меня в такое положение.

— О, я представляю, — сказала Присцилла. — Я прекрасно понимаю.

— Просто отдай мне билет, который ты украла.

Присцилла сидела неподвижно, размышляя. И Лаки точно знала, о чём она думает, потянувшись за большой сумочкой рядом с собой на мягкой скамье: Присцилла думала, что отдаст Лаки билет, да. А потом Лаки расскажет ей всё, что она хочет знать. А потом Присцилла и Нико пойдут за ней и застрелят её где-нибудь в переулке, и заберут билет обратно.

— Вот, держи, — сказала Присцилла, доставая из сумки мини-сейф, набирая код, потом вынимая лотерейный билет и передавая его через стол Лаки. — Теперь скажи мне, где деньги. И точно, где Кэри. — Она пододвинула через стол телефон. — Можешь позвонить ему с этого телефона. Номер заблокирован. Поставь на громкую связь. Хочу подтверждение, что он действительно жив, прежде чем ты отсюда уйдёшь.

Лаки посмотрела вниз на билет. Он был её. Она узнала его сразу же: цифры, каждая мелкая пометка, каждый маленький разрыв, все свидетельства пути, что она проделала вместе с ним. Этот путь ещё не был окончен. Она сунула билет в карман.

— Так? Где деньги? — потребовала Присцилла.

— Понятия не имею, — сказала Лаки. — Оказывается, мы совершенно одинаковые. Обе — хладнокровные лгуньи, которые сделают всё, чтобы получить желаемое. — Она встала. — Кстати, я не беременна. Я потеряла ребёнка ещё до того, как мы уехали из Бойсе. И мне, конечно, из-за этого грустно. — Следующая часть далась тяжело, потому что была неправдой; она хотела своего ребёнка и всё ещё скучала по нему: по этой идее, этой мечте. Как золотой билет. — Но, честно говоря, я также испытываю облегчение от того, что мне не нужно вынашивать ребёнка твоего сына. Быть матерью внука такой женщины, как ты. Ты не та женщина, у которой должно быть потомство.

— Ах ты мелкая сука. Думаешь, мы позволим тебе уйти? Ты труп. Куда бы ты ни пошла, мы тебя найдём; что бы ты ни сделала, мы будем знать об этом. К концу сегодняшнего дня ты будешь мертва.

— Ты мне угрожаешь?

— Ещё как угрожаю.

Всё случилось быстро: внезапные движения, громкие звуки, полиция, врывающаяся через двери, крики, оружие.

Нико выхватил пистолет и вскочил, но не успел им воспользоваться; его застрелил офицер спецназа. Он упал на бок, и Лаки почувствовала его вес, обмякший на ней. Она рухнула на пол вместе с Нико поверх неё, и на мгновение подумала, что может задохнуться. Кто-то стащил его с неё; она почувствовала сильный металлический привкус крови, напомнивший ей о некоторых из худших её моментов. Она слышала, как Присцилла кричит, клянётся Богом, что когда-нибудь убьёт Лаки, что это обещание, за которое она умрёт. Кто-то вывел её на парковку, и ей больше не пришлось слышать этот крик, эту уродливость слов Присциллы — но она знала, что никогда не забудет того, что та сказала.

Кровь Нико была у неё на рубашке. Она дрожала.

— Он умер? — спросила Лаки. Но никто ей не ответил. Она чувствовала себя такой одинокой.

Но недолго. Перед ней появилась её мать.

— Ты отлично справилась, ты была безупречна. Я так тобой горжусь, — сказала Валери. Она раскрыла объятия, и впервые они обнялись друг друга. Плечи Лаки затряслись под тихим грузом её слёз. Но это были слёзы радости; они наконец были вместе.

Валери отстранилась и посмотрела Лаки в глаза.

— Отвечая на твой вопрос: нет, Нико не умер. Его везут в больницу. Моя команда очень тебе благодарна. Многие люди благодарны. Ты сегодня свалила Присциллу Лашез. Ты это сделала. Ты изменила мир.

Позже, сидя в задней части полицейского фургона с одеялом на плечах и тёплой чашкой кофе в руках, Лаки слушала, как Валери объясняет предстоящий процесс. Лаки на время поместят под стражу. Лотерейный билет сохранят в безопасности. Сотрудники Валери уже связались с лотерейной и игровой комиссией. Как только билет будет проверен, выигрыш будет держаться в доверительном управлении, пока Лаки будет давать показания против Присциллы и Кэри в суде. Рейес и Джон тоже будут свидетельствовать. Валери заверила, что обоих защитят, что им не будут предъявлять обвинения за нарушение условий досрочного освобождения.

— Где они? — спросила Лаки, держа тёплый кофе в обеих руках.

— На пути обратно в город, под полицейским сопровождением. Они в безопасности, и с ними твоя собака. Кстати, она красавица, — сказала Валери.

— Спасибо. Она — семья.

— Я это понимаю. Но я тоже хочу быть твоей семьёй. Знаю, тебе есть что прощать, и я буду терпелива. Я никогда тебя не брошу. Больше никогда, ладно? Всё будет хорошо. Поверь мне. Я всё для тебя исправлю. Я могу это сделать. Обещаю.

Второй шанс, третий, четвёртый.Если бы мы никогда не прощали, все были бы одиноки , — сказала Рейес. Она была права.

— А что насчёт Глории? — спросила Лаки.

— Это полностью зависит от тебя. Хочешь выдвинуть против неё обвинения за кражу билета?

Лаки покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Просто оставь её в покое.

— Хорошо, как скажешь.

Что Лаки хотела на самом деле — сказать Валери, что изменится, что станет дочерью, которой Валери сможет гордиться. Но на это будет время. Время доказать, кто она есть, делами, а не словами, в этой совершенно новой жизни, на пороге которой она теперь стояла.

— Есть кое-что, что я хотела тебе сказать, — сказала Валери. — О том времени. — Её зелёные глаза сияли от эмоций. — Я дала тебе имя, когда родила. Я назвала тебя Джулией — это было имя моей бабушки. Она была моей путеводной звездой. Для меня это твоё настоящее имя. Но не могу отрицать: ты Лаки. Так что можешь называть себя, как хочешь.

Из окон фургона вдали маячил город со своими яркими огнями и тёмными тенями. Там же скрывалась и её настоящая история, вплетённая в эти улицы. И теперь эта история принадлежала ей. Она пока не могла решить, чувствует ли себя Лаки или Джулией. Но впервые в жизни она была уверена в двух вещах: она знала, кто она такая, и знала, что она в безопасности.

Благодарности

Моя благодарность начинается с моей матери, Валери Клабен. Без нее этой книги не было бы, как и меня самой. Она поощряла меня писать даже в самые трудные дни и обещала, что я ни о чем не пожалею. Она была права. Мама, я верю в себя, потому что ты верила в меня. Я скучаю по тебе — и мне невероятно повезло, что ты была моей.

Я также благодарна моему верному агенту и другу Саманте Хейвуд, которая просто лучшая; ее команде в Transatlantic Agency; и моему агенту по кино и телевидению Дане Спектор из CAA — она настоящий боец.

Спасибо всем в Simon & Schuster Canada, особенно моему прекрасному редактору Ните Проновост; моему замечательному пиар-менеджеру Джиллиан Левик (пышные рукава навсегда!); Карен Сильве, Ребекке Сноддон, Адрии Ивасутиак, Фелиции Куон, Дэвиду Миллару и Кевину Хэнсону.

Лаки Армстронг стоит особняком, но я — нет. Я глубоко благодарна моему кругу друзей-писателей — Карме Браун, Керри Клэр, Шантель Гертин, Кейт Хилтон, Дженнифер Робсон и Элизабет Ренцетти — за то, что они всегда были рядом, даже если большую часть этого года — лишь в колдовском духе.

Отдельное спасибо Лори Петру за помощь в поиске моего патронуса в образе Мисс Пигги.

Я также благодарна Тейлор Дженкинс Рид, Коллин Окли, Саманте Бейли, Лизе Габриэль, Ханне Мэри Маккиннон и Кэтрин Маккензи за ранние прочтения и щедрые отзывы о персонаже, который так дорог моему сердцу.

И Софи Шуинар, Шерри Вандервин, Элисон Гэдсби, Кейт Хендерсон, Нэнс Уильямс и моим многочисленным дорогим друзьям (какое счастье), которые поддерживали и любили меня в этом году и за его пределами.

Без помощи Рича Каплана я бы никогда не смогла убедительно написать сцену с покером. (Без Рут Маршалл я бы, вероятно, не улыбалась так часто.)

Без моих читателей у меня было бы мало причин заниматься тем, что я делаю. Спасибо также книжным блогерам и инстаграмерам, которые помогают распространять информацию и согревают мое сердце своим энтузиазмом. И продавцам книг далеко и близко: вы — самые лучшие люди.

Без моей семьи я бы потерялась. Спасибо моему дорогому отцу, Брюсу Стэпли, за то, что он действительно полюбил Лаки (но отказался выбирать любимую книгу); моему отчиму, Джиму Клабену, за то, что он верил в меня так же сильно, как и моя мама; семье Пониковски; и моим братьям (в порядке предпочтений — шучу, это по возрасту), Шейну, Дрю и Гриффину Стэпли.

И наконец, спасибо моим прекрасным детям, Джозефу и Майе — лучшим персонажам в моей жизни, самым счастливым звездам в моем небе. И спасибо Джо за то, что он — тот самый сырный фрикаделька в спагетти моей жизни. Я пишу по многим причинам, но одна из них — потому что ты делаешь это возможным своей любовью, поддержкой, верой и готовностью мечтать вместе со мной.

Переводчик: Павел Тимашков

Данный перевод выполнен в ознакомительных целях и считается "общественным достоянием". не являясь ничьей собственностью. Любой, кто захочет, может свободно распространять его и размещать на своем сайте. Также можете корректировать, если переведено или отредактировано неверно