Квартира номер семь
Грег Ф. Гифьюн, Павел  Тимашков

Слышал когда-нибудь о реке Стикс? Это река в Аду. А теперь скажи мне имя перевозчика. Верно, не можешь. Никто никогда не помнит. Знаешь почему? Потому что, когда ты уже летишь к чертям, имя водилы — последнее, что тебя волнует. Кстати, его зовут Харон.

====================

Квартира номер семь

Квартира номер семь
Грег Ф. Гифьюн
© 2011
«Списал всё на Первородный грех. Сказал, что в нас живёт память о том, какими мы были до Грехопадения — добрыми, в добром мире. Потом что-то случилось, говорит он, — и всё изменилось. Попытки приспособиться к новым условиям — к злу, боли и болезням… вот что это делает — сводит нас всех с ума — одних больше, других меньше. Рыба, выброшенная на сушу, говорит он, — живая, но — что ж — вне себя от боли этого приспособления… Он говорил, что зло не рождается из безумия — что всё наоборот. »
— Уильям Питер Блэтти,
«Девятая конфигурация»
— 1 —
В сумерках я устал от тишины. Я сделал последнюю затяжку и раздавил окурок в маленькой пластиковой пепельнице, и без того переполненной. Шаткая кровать, старый деревянный стул, побитый маленький стол и прикроватная тумбочка с барахолки — вот и всё моё жильё. Снятая комната была голой и обветшалой, именно так, как мне нравилось. Из таких мест можно было сорваться и уйти в любое время дня и ночи. Здание — дряхлый старый ночлежный дом — служило пристанищем для потерянных, забытых, брошенных и никому не нужных. Я никогда не думал, что окажусь в их числе. Но кто думает? Район был далеко не лучшим, однако в светлое время суток, если не считать обычного фонового гула, присущего любому городу, здесь было сравнительно тихо. Теперь, когда приближалась ночь, это должно было измениться. Я чувствовал и слышал, как всё здание вокруг меня оживает, и прямо за моим грязным окном город начинал смещаться. Скоро он превратится в то существо, которым становится после захода солнца. Почему бы и нет? В темноте ничто не остаётся прежним.
Я натянул чёрную вязаную шапку, накинул тяжёлое бушлатное пальто и вышел навстречу наступающей ночи. Прямо у крыльца здания я столкнулся с Мейбл — грузной бездомной женщиной, которая проводила дни у входа, а ночи — в соседнем переулке. С прошлой нашей встречи она раздобыла крепкое пластиковое ведро и использовала его как табурет. Одетая в домашнее платье, кеды и несколько слоёв свитеров, она возилась с нераспечатанной банкой фасоли, которую ей, по всей видимости, кто-то подарил. На её непропорционально большой голове красовалась охотничья шапка с ушами. Из-под неё торчали клочки седых волос — неухоженные, спутанные пряди. Когда её дикие глаза нашли мои, она поманила меня к себе. Мейбл редко разговаривала с кем бы то ни было, но по какой-то причине считала нужным общаться со мной при каждом удобном случае. Может, она что-то во мне видела.
— Мори, — произнесла она грубоватым голосом, — нам нужно найти безопасное место.
Хотя я неоднократно говорил ей, что меня зовут Чарли, она почему-то упорно звала меня «Мори».
— Здесь небезопасно. — Она подняла банку фасоли. — Нет консервного ножа?
— Извини.
— Кто даёт бездомной женщине банку без крышки с открывалкой? — Она засмеялась — закаркала, истерически хихикая, широко разинув беззубый рот. Её дыхание перебивало все остальные ужасающие запахи, исходившие от неё. — Чокнутые суки!
— Куда делось твоё пальто? — спросил я.
— Воры, — ответила она с заговорщицкой гримасой.
— Слишком холодно без пальто, Мейбл.
— Стащили прошлой ночью, пока я спала. Точь-в-точь как демоны вокруг — ничем не лучше. Они всё крадут, даже сны. Они используют тени. Вот как они шныряют вокруг. Они везде, со всех сторон.
— Тебе нужно пальто, сегодня ночью обещают мороз.
Хотя она была достаточно взрослой, чтобы быть мне матерью, она смотрела на меня с отстранённой невинностью ребёнка. Господи, что же случилось с этой бедной женщиной? Где её семья? Кто-нибудь её ищет, или давно сдался? Есть ли вообще кто-то? Она ведь тоже была когда-то ребёнком, человеком, для которого подобная жизнь казалась чем-то немыслимым. В конце концов, никто не рождается с клеймом «Бездомный» на пятке. И всё же — вот она, сломленная, едва держащаяся, живущая в переулке.
— Нужно открыть глаза и найти безопасное место, Мори. Здесь небезопасно.
— Возьми, — сказал я, доставая из кошелька две двадцатки.
Она выхватила деньги, запихала в кеду и быстро оглядела улицу — не видел ли кто этой сделки. — Не суй никому деньги вот так прямо на улице, что за дурь?
Я указал на магазин Армии спасения напротив. — Иди купи пальто, консервный нож и что ещё на это купишь, пока не закрылись. Слышишь меня?
— Слышу, — сказала она. — Я всё слышу, и ничего хорошего. В основном крики, Мори. Ты тоже их слышишь.
Мне хотелось кивнуть, но я не стал.
— Они наблюдают, знаешь, демоны. — Она запрокинула голову и закрыла налитые кровью глаза. — Ждут, что ты будешь делать. Видят, как ты добр ко мне. Это их бесит — даже когда это ничего не значит.
— Мне пора идти.
Пока Мейбл всё ещё кричала мне вслед про воров и демонов, рыщущих в тенях, я пошёл вниз по кварталу. Окружающий город был серым, мрачным и нависал надо мной, как обезумевшие судья и присяжные. До чего же уныло, думал я, до чего же переполнено бредущими, снующими душами стольких людей — и всё же так пусто. В летний зной, в его живости, я ощущал себя более живым, более связанным со всем вокруг, но зимой холодел не только воздух. Люди уходили в себя, забивались по домам и прятались от жестоких снежных бурь, льда и ветра. Мир становился более бесплодным местом, и когда город плотнее запахивал свой плащ и переступал с ноги на ногу, чтобы согреться, паразиты, питавшиеся им, дрожали на холоде и беспомощно уносились прочь — в обмороженный сон, из которого многие уже не пробудятся.
Будучи уверен, что есть способы провести холодную зимнюю ночь и похуже, чем сгорбившись над стойкой бара с водкой в захудалом заведении, где никому нет до тебя дела, я нашёл такое место — из тех, что могли бы подтвердить эту теорию, — устроился там и выпил несколько стаканов.
Я вспоминал лучшие времена, как это водится у людей в барах, но вскоре сосредоточился на одном особенно прекрасном летнем дне. На том дне, когда всё рухнуло, и когда я впервые понял, что в этом мире существуют две реальности. Тогда всё ещё было хорошо — или, может, просто так легче вспоминать. Я был счастлив, успешен и доволен. Я провёл послеполудень, отдыхая на патио, наслаждаясь солнцем и читая документальный рассказ о неудавшейся экспедиции по дайвингу в Индийском океане. Захватывающая борьба за выживание двух участвовавших в ней дайверов была завораживающей, и хотя сам я никогда не занимался дайвингом, эта идея всегда меня привлекала. Я нашёл эту книгу в твёрдой обложке в уценённом ящике местного книжного магазина — это была захватывающая история о двух мужчинах, их жизнях, мечтах и дружбе. Один из них, автор, пережил это испытание. Другой, его друг, — нет. Но в конечном счёте книга была настоящим гимном жизни, гимном тому, чтобы быть живым, — исследованием того, как даже перед лицом жестоких травм некоторые люди способны подняться, вознестись сквозь тёмные воды к обещанию света, маячащего за поверхностью. Когда-то я считал себя именно таким человеком. Если бы вы спросили меня, я заверил бы вас, что всегда нахожу выход из положения и умею находить хорошее в людях и в жизни. Я был крепким как гранит и имел тому послужной список. Ничто не могло сломить меня или мой дух.
Я ошибался.
Тот день оказался финальным актом пьесы, в которой я и не подозревал, что участвую. Насколько мне было известно, моя жизнь шла своим чередом. Мы с женой Дженной уютно обосновались в среднем возрасте. Мы были счастливы в браке (и так продолжалось двадцать лет), успешны профессионально, у нас был прекрасный таунхаус с садом и своим патио. Хотя мы не были богаты ни в каком смысле, мы жили в достатке и финансовой безопасности, и, приближаясь к пятидесяти, я чувствовал, что достиг такого положения в жизни, когда наконец могу откинуться на спинку кресла, расслабиться и, возможно, даже немного поплыть по течению. В прошлом у нас с Дженной были проблемы с вещами, которыми нам никогда не следовало баловаться, — с зависимостями, начавшимися ещё в колледже, и за несколько коротких лет они едва нас не погубили. Но мы давно справились с этими демонами и встали на путь исправления ещё до свадьбы. Хотя опасность сорваться всегда маячила для таких людей, как мы, мы справлялись на удивление хорошо, и те проблемы казались столь далёким прошлым, что я порой задавался вопросом: а было ли всё это вообще?
Я не знал этого тогда, но был уже обречён, уже мёртв. Ничто не было у меня отнято. Я сам всё отдал — задолго до этого. Просто иногда, когда ты в моменте, в темноте, воспоминания выстраиваются не так, как всё было на самом деле, и разворачиваются не так, как должны.
В тот вечер мы с Дженной устроили барбекю в саду — только вдвоём, гамбургеры на гриле и свежий салат. После ужина мы остались на патио, выпили бутылку вина на двоих, разговаривали и смотрели, как садится солнце. Она сказала мне, как счастлива и как сильно любит меня, и я ответил ей тем же. Это было замечательно. В конце концов мы зашли внутрь, устроились на диване, посмотрели Одри Хэпберн и Кэри Гранта в «Шараде», а потом легли спать.
Я проснулся часом или около того позже — взволнованный, пронизанный ощущением, что что-то не так. Поначалу, лёжа в темноте и глядя в потолок, вслушиваясь в тишину квартиры, я подумал, что, возможно, мне приснился кошмар. Но я не помнил ничего подобного — лишь отчётливое впечатление, что меня вырвал из сна инстинкт, а не ночные страхи. Это было почти как ощущение, что я забыл нечто чрезвычайно важное — что-то, до чего не дотянуться. Привычного ровного ритма слабого дыхания Дженны не было слышно, и я потянулся к ней. Её не было. Я полежал немного, перебирая варианты. Встать среди ночи за стаканом воды или перекусить для Дженны было делом обычным, поэтому я прислушался внимательнее. Когда она планировала бодрствовать достаточно долго, она всегда включала телевизор — тихо, чтобы не потревожить меня. Она боялась темноты — с тех пор, как я её знал. Совсем маленьким ребёнком её однажды заперла в тёмном чулане садистичная няня, и с тех пор страхи не покидали её. Вслушиваясь в едва уловимые ночные звуки, я различил тихое бормотание чьего-то голоса. Это был не телевизор. Даже в мягком полушёпоте и с немалого расстояния я узнал голос Дженны.
Я перевернулся, сонно сдвинул с тумбочки очки и надел их. Цифры на будильнике сфокусировались. 3:33.
Я сел, подавив зевок, и спустил ноги на пол. Я так и сидел, ссутулившись и ещё не вполне очнувшись. Каждые несколько секунд я слышал голос Дженны, но никакого ответа — скорее всего, она разговаривала по телефону. Если бы был входящий звонок, я бы его услышал, и кроме семейной чрезвычайной ситуации я не мог придумать ни одной весомой причины для разговора в такой час.
Движимый смесью недоумения и тревоги, я поднялся на ноги и заковылял в коридор. Как какой-то босоногий убийца без рубашки в хлопковых шортах, я бесшумно крался по короткому коридору, пока не добрался до лестницы. Я замешкался на секунду и снова прислушался. Голос Дженны звучал теперь отчётливее, и по интонации я понял, что она старается говорить как можно тише, но всё равно не мог разобрать слов. Я всмотрелся в тени и темноту внизу. По тому, как тени ложились у основания лестницы, выходило, что внизу горит только лампа у кофейного столика в гостиной. Значит, Дженна разговаривает там по беспроводному телефону или по мобильному.
Я медленно спустился по лестнице.
Примерно на полпути я смог разобрать большую часть того, что говорила жена, и остановился, стал ждать и слушать. Вперемешку с девчоночьим смехом, которого я не слышал от неё уже многие годы, в её голосе звучали интонации подростка, тайком звонящего возлюбленному, которого запретили ей родители.
Дыхание сжалось у меня в горле, когда внезапная волна паники и недоверия захлестнула меня. Я понимал, на что это похоже, но не мог в это поверить.
— Просто пижамка, — хихикнула она. — Середина ночи, чего ты ожидал, вечернего платья? Нет, трусиков на мне нет. Ты такой нехороший.
Когда я шагнул в скудный свет гостиной, Дженна увидела меня сразу. Кровь отлила от её лица.
— Мне нужно идти, — сказала она ровным голосом и нажала кнопку отбоя. Дрожащими руками она положила телефон на кофейный столик и медленно встала с дивана. Одетая в лёгкие пижамные штаны и тонкую майку-борцовку, она выглядела до бешенства красиво. Нервная улыбка пересекла её милое лицо как спазм, и она напряжённо поправила растрепавшиеся со сна волосы. — Эй, что ты—
— Кто это был?
Дженна выдала короткий испуганный смешок и подошла ближе, потянувшись, чтобы поцеловать меня. — Никто, просто подруга. — Когда я уклонился от её попытки, она наклонила голову с притворным недоумением. — Что случилось?
— Что случилось? Ты в своём уме? Кто был на телефоне?
— Нэнси, — сказала она, называя одну из своих подруг по работе, женщину, которую я почти не знал. — У неё серьёзные проблемы дома, и ей нужно было поговорить.
— В половине четвёртого ночи?
Слова полились из неё нервным потоком. — В это время она единственная могла говорить, чтобы муж не узнал, а я не хотела тебя беспокоить, поэтому сказала, что мы можем поговорить очень поздно и что это не проблема, поэтому—
— Зачем Нэнси понадобилось знать, есть ли на тебе трусики?
Дженна осклабилась, как сумасшедший, только что опустошивший тележку с таблетками. — Что? — Она взмахнула рукой, словно разгоняя то, что происходило. — Я думаю, она в самом деле собирается уйти от него на этот раз, и это именно то, что ей следует сделать, потому что—
— Стоп. — Я обошёл её и опустился на диван. — Просто замолчи.
— Чарли, пожалуйста, не раздувай из этого проблему. Это ничто.
— Ничто? Может, мне взять телефон и нажать повтор вызова? Или, может, мне просмотреть историю твоей переписки с этим номером — как тебе такое?
— Это смешно. — Она тихо засмеялась. — Ну же, пойдём обратно спать.
Я указал на кресло рядом с диваном. — Сядь, Дженна.
Она осталась стоять и скрестила руки на груди. — Нет никакой причины расстраиваться и делать из этого больше, чем есть, ладно?
— Я не буду спрашивать дважды. Кому ты звонила?
Она была загнана в угол, пути к отступлению не было, и она это знала. Совсем тихо она сказала: — Ты его не знаешь.
Волна эмоций захлестнула меня, но я сделал всё возможное, чтобы скрыть её. Меня застали совершенно врасплох. Мы были так счастливы. Мы любили друг друга. У нас был чудесный вечер. Как та самая женщина, которая уютно устроилась рядом со мной на диване, забралась со мной в постель, поцеловала меня и с такой искренностью сказала, что любит меня — всего несколько часов назад — могла теперь разговаривать с другим мужчиной?
Я сплю и вижу сон о том, что произошло , — сказал я себе, —вот и всё, и всё это не совсем так — это неправда, это не так — потому что в снах всё никогда не бывает правдой.
Но это было реальностью и происходило прямо у меня на глазах. Я уткнулся лицом в ладони, и шок и недоверие уступили место сокрушительной боли и тоске. — Что, ради Бога, происходит?
— Ничего не происходит. Ничего не случилось. Ничего нет.
— Ты крадёшься из постели среди ночи, чтобы позвонить какому-то мужчине, и ждёшь, что я поверю, будто ничего нет?
Дженна глубоко вздохнула, затем медленно выдохнула — её прежняя безумная улыбка сменилась настоящей гримасой. — Он просто кто-то, с кем я познакомилась как-то раз. Мы разговорились и нашли общий язык. Мы начали обмениваться сообщениями и письмами — вот так, просто как друзья. Потом это переросло в безобидный флирт — и даже когда он стал сексуальным, это всегда было в форме шутки — и так постепенно зашло дальше. Это было весело, и стало, что ли, затягивающим. Способ разбавить монотонность, не делая ничего плохого. Я признаю, что было приятно ощущать внимание другого мужчины. Это казалось хорошим. Казалось безобидным. Когда он писал мне, он называл меня Mysteryman2000 — я знаю, это звучит глупо и незрело, — и так и было, — но это было как игра, вот и всё. Несколько недель назад мы начали разговаривать по телефону, и это просто вышло из-под контроля. Это ничего не значило. Мне жаль.
— Ты встречалась с ним?
— Мы пару раз обедали вместе, и всё. Остальное — по телефону или в переписке.
— Вы вместе обедали?
— Только пару раз.
— Насколько я помню, это называется свиданием.
— Мы просто друзья. Ладно?
— Нет, не ладно. Что с тобой, чёрт возьми?
— Ты знаешь, что я тебя люблю. — Она опустила голову и принялась теребить руки. — И только тебя.
— Может, этого уже недостаточно.
— Ты обещал, что будет достаточно.
Я посмотрел на неё, не зная, что сказать.
Внезапно Дженна схватила телефон и нажала повтор вызова. — Привет, — произнесла она мгновение спустя. — Это я. Нет, всё в порядке, просто — послушай — это надо остановить, ладно? Это зашло слишком далеко, и я больше не могу. Никаких звонков, сообщений или писем. Мне жаль. — Она повесила трубку и посмотрела на меня. — Ладно?
— Дай мне телефон. — Я протянул руку. В конце концов она вложила его мне в ладонь и отошла. Я проверил историю переписки с Mysteryman2000 и обнаружил столько сообщений, что мне понадобились бы часы, чтобы прочитать их все. Я пролистал несколько, достаточно, чтобы уловить суть, — которая оказалась именно такой, как я и думал.
— Всё кончено, — сказала она. — Это конец.
— Да, — сказал я, вставая с дивана. — Думаю, именно так.
— Чарли, пожалуйста, не делай этого. Это было ничто, совсем ничто. — Она коснулась моей руки — сначала нежно, потом крепче, словно решив держаться во что бы то ни стало. — Не уходи. Пожалуйста, не оставляй меня одну. Мы не справимся друг без друга.
Я мягко убрал её руку. За всю свою жизнь я не испытывал такой боли. И это от моей жены, моего лучшего друга, женщины, с которой я провёл большую часть взрослой жизни, через многое прошёл, избавился от ужасной зависимости, построил дом, которую любил и которой доверял как самому себе. Я всё спрашивал себя: как она могла такое сделать? И зачем?
Даже теперь, спустя время, это всё ещё казалось нереальным. Но когда идёшь прямо в Ад — оно никогда не кажется реальным. Убеждаешь себя, что это кошмар, и молишь о временном проклятии, всё ещё не веря ни в что из этого. Потом начинаешь гореть и понимаешь: пути назад нет, выхода нет, никаких повторных попыток и молитв, которые тебя спасут. Это реально.
И ночь — прекрасная убийца, какая она есть — тоже выживает.
— Давно читали что-нибудь хорошее?
Резкий баритон раздался слева и принадлежал грязному, неопрятному старику, который звучал так, словно провёл большую часть жизни, полоща горло толчёным стеклом. Он плюхнулся на барный стул рядом со мной с грацией картофельного пюре, шлёпнувшегося об асфальт, запихнул незажжённый, пропитанный слюной окурок сигары в угол рта и принялся жевать. Я изо всех сил старался не обращать внимания ни на его вопрос, ни на исходившие от него отвратительные чавкающие звуки, и дал знак бармену долить мне водку со льдом.
Был поздний полдень, когда я сюда пришёл. Сумерки уже наступили и превращались в холодную беспощадную зимнюю ночь; хотя прежде я никогда не бывал в этом унылом маленьком баре, он казался вполне подходящим местом, чтобы немного укрыться от стужи. Крохотная забегаловка, втиснутая между заброшенным трёхэтажным домом и заколоченным видеопрокатом, не имела ни музыкального автомата, ни танцпола, ни даже телевизора над стойкой и обслуживала, судя по всему, ограниченный круг завсегдатаев — закалённых жизнью мужиков, в том числе того, что сидел рядом со мной на табурете и почему-то проявлял интерес к моим читательским пристрастиям.
Старик повторил свой вопрос. — Давно читали что-нибудь хорошее?
Я улыбнулся — неискренне, но вежливо. — Честно говоря, нет.
— Странно, — сказал старик, почёсывая седую щетину на дряблой коже лица. — Принял вас за книжника.
— Когда-то был. Последнее время — не очень.
— Кто однажды полюбил книги, тот уж навсегда книжник, — так я говорю.
В первый раз я по-настоящему посмотрел на него. Среднего роста и телосложения, он имел большие широко посаженные серые глаза, курносый нос и узкую прорезь рта, в которой едва умещался ряд огромных вставных зубов. Одетый в длинное пальто, некогда кремового цвета, но с тех пор успевшее потемнеть и покрыться пятнами до цвета коричневого, мятую рубашку, потёртые рабочие брюки и пару чёрных сильно стоптанных армейских ботинок, я дал бы ему от шестидесяти до почти семидесяти. Его руки облегали безпальцевые вязаные перчатки, а на голове была классическая (хоть и грязная, и потрёпанная) тёмно-синяя капитанская фуражка с чёрным козырьком, золотым шнуром и потёртой нашивкой в виде якоря спереди. Из-под фуражки торчали белые прядки волос — это напомнило мне о Мейбл и лишь добавило к облику старика нечто зловеще-комическое.
— Я сам предпочитаю классику. — Он вытащил из кармана пальто книгу в мягкой обложке и бросил её на стойку. — Читали когда-нибудь вот это?
Я взглянул вниз на зачитанный до потрёпанности экземпляр диккенсовской «Рождественской песни» и кивнул. — Давно. Ещё ребёнком.
Он хрустел сигарой с тревожным чавкающим звуком. — Читаю каждое Рождество. Подарок себе, так сказать.
Я вяло указал на старую гирлянду из разноцветных лампочек, протянутую вдоль дальней стенки бара. — Что ж, в самый сезон.
Он загрёб в горсть очищенный арахис из миски на стойке толстыми грубыми пальцами — ногти длиннее, чем нужно, забитые грязью. — Зовут меня Пэйенс, — представился он, протягивая руку. — Кэп Пэйенс.
К счастью, прежде чем мы успели пожать руки, подоспел бармен — молодой парень с неизменно ошарашенным видом — с моим напитком и бутылкой пива для моего нового знакомца. Я поблагодарил его, бросил пару долларов на стойку и сделал долгий глоток водки.
— Как там нынче, Кэп? — спросил бармен.
Старик осушил часть пива, затем громко рыгнул. — Холодрыга, Дьюи, жуткая холодрыга. И народу полно. Никто пешком не ходит. В такую ночь все хотят ехать — правда же, — он помедлил и кивнул в мою сторону, ожидая, что я назовусь.
— Чарли.
— Чарли. Точно, Чарли?
— Конечно, — сказал я, взглядом ища поддержки у бармена.
— Он таксист, — объяснил Дьюи, как будто эта информация могла чем-то помочь.
— Сорок лет за рулём такси, — добавил Кэп.
Я поднял стакан в знак поздравления, пока Дьюи скользнул вниз по стойке долить джин с тоником женщине средних лет в нескольких местах от нас.
— Я знаю этот город вдоль и поперёк, — сказал Кэп. — Каждый переулок, каждый угол. У города от меня нет секретов. Ни одного.
— Уверены? — спросил я.
— Уверен. — Он хлебнул пива и раскусил орешек. — Этой ночью там будет безумно, Чарли. Чую. — Он забросил арахис в рот, не вынимая сигары, и громко захрустел. — Что-то такое в холодных зимних ночах — немного жуткое, вам не кажется?
— Жуткое?
— Ночью другой мир, особенно зимой.
— Это верно.
— Лучше забраться под одеяло и спать в такую ночь. Никогда не знаешь, что там снаружи, в холоде.
— Никогда не знаешь и того, что поджидает тебя во сне.
— Хорошее замечание. — Он постучал пальцем по обложке «Рождественской песни» и ухмыльнулся. — Как говорится в книге:«Есть на этой вашей земле такие, которые притязают на знакомство с нами и совершают в нашем имени свои деяния страсти, гордыни, злой воли, ненависти, зависти, фанатизма и корысти — и они так же чужды нам и всей нашей родне, как если бы никогда не жили. Помни об этом и возлагай их дела на них самих, а не на нас.» Подумайте об этом.
— Непременно. — Я соскользнул с табурета.
— Подвезти?
Я осушил остаток напитка. — Спасибо, не нужно.
Он наклонился ближе, и я почуял запах сигарного дыма вперемешку с тяжёлым духом несвежего дыхания. — Не стоит ходить по этому кварталу ночью.
— Я в порядке.
— Как знаете. — Он откинулся назад и снова приложился к пиву.
Только я положил чаевые, как к нам вернулся Дьюи. — Уже уходите?
— Боюсь, да. Спокойной ночи.
— Ещё увидимся, — сказал Кэп.
Я повернулся к выходу. — Кто знает.
— Ещё увидимся. — На этот раз он произнёс это с нажимом, и они с барменом обменялись понимающими взглядами, словно делились шуткой, в которую меня не посвятили. — Будьте осторожны там, Чарли. И помните, что говорится в книге.
Плотно запахнув пальто, я собрал свои воспоминания, распахнул дверь и шагнул в ночь.
— 2 —
Квартал спустя квартал, в который я попал, оказался безлюдным и состоял в основном из обветшалых, закрытых торговых точек. Пока я сидел в баре, наступила ночь, и несколько уличных фонарей здесь не работали, погружая этот и следующий кварталы в более глубокую темноту, чем большая часть города. Я остановился на мгновение, осматриваясь, чтобы сориентироваться, как зазвонил мобильный. Я проверил определитель. Дино. Он был моим старейшим другом, но в последнее время мы виделись реже, чем прежде. Переходя на следующий перекрёсток, я ответил на звонок.
— Эй, это я. Звоню тебе весь день. Ты в городе?
— Да, извини, я—
— Где ты? Заеду, заберу. Есть для тебя кое-что.
Я заметил тёмную фигуру, стоявшую у входа в переулок на другой стороне улицы. В тот момент, в этом тесном маленьком квартале, мне показалось, что мы с ней чуть ли не единственные оставшиеся в городе. Случись здесь что-то ужасное, в таком забытом месте, никто не услышит моих криков о помощи — и мало кому будет до них дело. Я продолжал идти. — Это про Дженну?
— Да, ты где-нибудь рядом с Чайнатауном?
— Может, в пяти-шести кварталах.
Когда я подошёл чуть ближе к переулку, вспыхнула спичка, и я понял, что мужчина прикуривает. На короткий миг пламя осветило достаточно его лица, чтобы различить белую, сильно обезображенную шрамами щеку, — но не более. Спичка погасла, как только он показался из темноты, и мужчина снова растворился в ней.
— Встретимся у «Вок Ми Райт» — там заканчиваю ужин. Мой фургон у входа, не промахнёшься.
— Буду там.
Переходя улицу и направляясь к перекрёстку, который должен был вывести меня в Чайнатаун, я держал телефон у уха и делал вид, что разговор с Дино ещё продолжается. Впервые, не притворяясь невозмутимым, я посмотрел прямо на мужчину в переулке. Хотя я мог разглядеть лишь едва уловимый силуэт, я смотрел в его сторону, как будто видел его отчётливо, — с нейтральным, но твёрдым выражением лица.
Мужчина стоял совершенно неподвижно. Сигарета была опущена вниз, и только её тлеющий огонёк указывал на то, что там кто-то есть.
Они используют тени.
Как только я прошёл мимо входа в переулок, я услышал тихое урчание тихого смеха. Но в нём не было ни радости, ни юмора. Это был злой, садистский смех, полный презрения и злобы, от которого меня пробрала дрожь.
Они везде, со всех сторон.
Убирая телефон в карман пальто, я ускорил шаг.
Я не оглянулся.
Когда я добрался до Чайнатауна, у меня было ощущение, что я вернулся в мир живых. Город снова кипел — ярко освещённый, в движении, на улицах полно людей и машин.
Дино уже стоял у ресторана, прислонившись к фургону со скрещёнными на груди руками. Одетый в джинсы, мотоботинки, старую армейскую куртку поверх серой толстовки с капюшоном и кепку «Бостон Брюинс», надетую задом наперёд, он выглядел как стареющий крепкий мужик, каким и был. Всё ещё в неплохой форме, в последние годы время начало его догонять. В его волосах и бородке клинышком появилась седина, а морщины на лице стали глубже. Хотя, как и я, он подходил к пятидесяти, он всё ещё сохранял старую дворовую вальяжность и невысказанную ауру, которая заставляла большинство дважды подумать, прежде чем с ним связываться.
Мы выросли в одном рабочем пригороде к северу от города и дружили со школы. Несмотря на значительные различия, мы оставались близкими на протяжении многих лет. В старших классах мои оценки позволили мне получить стипендию в подготовительную школу. Дино пошёл в профтехучилище и учился на электрика. Я поступил в колледж. Дино пошёл работать. Позже, когда у меня случились проблемы с зависимостью, он не отвернулся.
— Где ты был?
— Ходил.
— Ну, не в обиду, но я за твою тупую задницу переживаю, понял? Откуда мне знать, что ты не валяешься где-то в канаве?
— Почему я должен валяться в канаве?
— Посмотри, как ты опять живёшь.
— Что ты, моя мать?
— Не сравнивай меня с твоей матерью — она этого не заслуживает. Царство ей небесное. — Он перекрестился. — Так где ты остановился?
— Снял комнату в городе.
Он покачал головой и скривился в неодобрительной усмешке. — Мог бы жить у меня с ЛуЭнн, у нас места навалом.
— Спасибо, но не беспокойся, ладно? Ты говорил, что у тебя есть информация для меня.
Взгляд Дино стал серьёзнее, и он посмотрел куда-то за меня, в ночь. — Да, и ещё кое-что. — Он кивнул в сторону фургона. — Пойдём.
Несколькими минутами позже он, по сути, объехал квартал и припарковался на окраине Чайнатауна, в двух шагах от ресторана, откуда мы отправились. Когда у него вдруг оказался в руке револьвер, ощущение, что я застрял в дурном сне, который никак не хочет кончаться, вернулось с новой силой.
— Вот оно, да?
Вместо ответа он осмотрел оружие так, будто делал это бессчётное количество раз. Несмотря на попытки сохранить вид знающего человека, револьвер явно был для него тяжёлым и непривычным. — Да, — наконец сказал он. — Достал через приятеля. Совершенно не отслеживается, и отдача приличная, но… Я думаю, может, мне пока стоит его придержать.
— Какой от него толк, если он у тебя?
— Я просто говорю, может, стоит подумать.
Пистолет должен был сделать всё более реальным и пугающим, но вместо этого происходящее ощущалось как нечто фантастическое и искусственное — будто мы актёры, играющие роли в каком-то второсортном кино. — Зачем ты его взял, если не собираешься отдавать?
— Я стараюсь тебе помочь, ладно? Это серьёзно, Чарли.
— Ты думаешь, я не понимаю?
Был ещё ранний вечер, но ночь вступила в полные права, окутав Бостон тенистой зимней дымкой. Жестокий холод, душивший город несколько дней, не думал отступать, и кое-где ещё виднелись остатки грязного снега от недавней метели. Несмотря на свирепые морозы, в нескольких шагах от нашего фургона уже начали выбираться те, кого, казалось, производила сама ночь, — окутанные тенью и полусветом, в тусклых отблесках неона, они облепляли углы и собирались под фонарями, ожидая чего угодно, что могло бы вырвать их из того, чем стала их жизнь.
— Я просто не хочу сделать что-то не то, — сказал он.
С окраины я всматривался в огни Чайнатауна и заметил нескольких припозднившихся офисных работников, спешивших домой и прочь от холода. Мне тогда пришло в голову, что ни мне, ни Дино здесь нечего делать: мы скрючились в потрёпанном фургоне, изображая из себя уголовников или сыщиков — или что там мы изображали. Мы были достаточно взрослыми, чтобы знать лучше.
— Ладно, — сказал я. — Тогда просто расскажи остальное.
Всё, что он сказал до этого, сводилось к тому, что неделю назад он работал в этом районе. Припозднился, и когда, в наступивших сумерках, уже собирался ехать домой, заметил Дженну на соседней улице. — Она, похоже, кого-то ждала, — объяснил он, — поэтому я не стал подходить. Через несколько минут появился какой-то мужик, и они вместе ушли. Оказалось, это был твой дружок, Mysteryman2000.
— Так кто он?
— Народу на улице было много, — продолжал он, будто не слыша меня, — и они были далеко, так что хорошо рассмотреть мужика не вышло. Но они точно были вместе, шли под ручку и всё такое.
Я с трудом сделал глоток — чуть не подавился. Обогреватель в фургоне был сломан, и температура быстро стала невыносимой. К счастью, Дино, уходя из ресторана, заказал два кофе с собой. Я потянулся к стакану в держателе между сиденьями, но, сняв крышку, понял, что он ещё слишком горячий. В другое время я бы посмеялся над иронией судьбы, но сил на юмор не было, поэтому я оставил крышку снятой, а стакан — в держателе.
— Они взяли такси. — Он взглянул на меня, лицо в прозаическом голубоватом свечении приборной панели. — Поехали в Кембридж.
— Ты следил за ними?
Он перевёл взгляд обратно на улицу. Появились снежинки и завертелись в воздухе — красивые, плавно скользящие по зимнему ветру, пока ночные бродяги продолжали выползать из своих логовищ. Смена часовых почти завершилась. Совсем скоро улицы снова перейдут к людям ночи. — Я за то, чтобы ты преподал этому ублюдку урок, который он не забудет, но мы уже не дети, Чарли. Подумай хорошенько, прежде чем брать ствол. И, без обид, но похоже, ты пока соображаешь не вполне чётко.
— Ты будешь сидеть и говорить мне, что сам бы не поступил так же?
— В голове такое могло бы быть, конечно. Но сделать это на самом деле — совсем другое. Слушай, он должен заплатить за то, что сделал. — Я заметил, что Дино всё ещё держит револьвер и теперь неловко целится им в приборную панель. — Но это всерьёз, понимаешь? Не шутки. Мы говорим об убийстве.
Я перекатывал сигарету между губами, но так и не закурил — убрал её обратно в пачку. Я не знал, что делать с собой, поэтому просто сидел, ёрзая, и старался не думать о жене и её новом спутнике, прогуливающихся по городу.
— Чужая жена — табу, — сказал Дино неожиданно тихо. — Таков закон. Нарушаешь — ты мразь и заслуживаешь взбучки. — Он перегнулся и положил револьвер в бардачок. — Но заслуживает ли он смерти, братан? Оно того стоит? В конечном счёте — и знаю, ты не хочешь это слышать — виновата Дженна. Этот мужик не заставлял её силой.
Тошнота полоснула от самого горла до паха и обратно.
— Она облажалась. По-крупному. — Слёзы выступили у него на глазах, и по лицу разлилось отрешённое выражение, а с ним — неописуемое страдание. За все годы, что я его знал, я видел слёзы Дино только однажды — в день рождения его сына. Этот кошмар и меня истерзал, конечно, — но видеть, как ему больно из-за моей боли, было одним из самых трогательных и глубоких переживаний в моей жизни.
Я сидел, не в силах ни вздохнуть, ни понять, что делать или говорить.
— Ты всегда был мне другом, — произнёс он. — Ты делал всякие глупости в жизни, но ты всегда был мне другом, и я прикрою тебя что бы ни случилось, ладно? Я просто говорю: включи голову в этот раз.
Я кивнул, хотя он на меня не смотрел. Охватившее меня спокойствие было жутким и беспокоило меня куда больше, чем если бы я бушевал. Мне хотелось злиться, разнести что-нибудь и закричать, но я чувствовал только ту же изматывающую тоску, что и с самого начала.
— Если бы ЛуЭнн выкинула такое, я бы расквасил морду тому мужику. Понимаю, ладно?
— Ты бы убил его, Дино?
— Только если бы пришлось. Кто знает? Может, убил бы её.
Когда всё это случилось, я рассказал Дино, но больше недели мы не виделись. Всё это время я не отвечал на его звонки, сообщения и письма. Вместо этого я залез в свою беду и отказывался вылезать. В его жизни бывало, что он делал то же самое, поэтому я знал: он даст мне слабину и оставит мне нужное пространство. Выхода другого не было. Иногда нужно позволить людям истечь кровью. Но теперь он хотел помочь, хотел быть рядом единственным способом, который знал, и я был ему благодарен.
— Дай мне то, что у тебя есть.
— Для начала я знаю точно, где он живёт. Я следил за ними в ту ночь.
Я снова попробовал кофе. Он достаточно остыл, чтобы сделать пару глотков, не обжегшись. — Что ты узнал?
— Его зовут Кёртис Гвинн.
Имя мне ни о чём не говорило.
— Шестьдесят три года, какой-то старый хрыч — профессор из колледжа. Живёт в Кембридже на тихой улочке. Один. Не женат, никогда не был. Зануда чёртов. — Дино взял свой кофе, откинул крышку и осторожно отпил. — Но дальше — хуже. Последние несколько раз, когда я следил за ней, она ходила в другое место — здание в нескольких кварталах отсюда, около Театрального квартала. Настоящая помойка в плохом районе, где ей делать нечего, тем более ночью.
— И какое отношение это здание имеет к Гвинну?
— Никакого, насколько я могу понять. Когда она туда идёт — она идёт одна и ночует там. — Он отставил кофе. — Адрес — Росс-авеню, двадцать восемь. Квартира семь.
— Откуда ты знаешь, в какой именно квартире?
— Оказалось, это единственная сданная. Остальные пустуют. С улицы здание выглядит заброшенным. Дни этого места сочтены — его вот-вот снесут. — Он достал из кармана куртки печенье с предсказанием и принялся сдирать тонкую пластиковую обёртку. — Ладно, я пришёл домой с обоими адресами и пробил их через один из этих сайтов для поиска людей — там выдают всё. Обычно можно получить кучу информации: работа, телефоны, родственники, друзья — всё что угодно. Так я и раскопал всё про Гвинна. Но вот когда я пробил второй адрес — эту дыру, — всплыло только имя: Эррол Шарсин. Судя по всему, когда-то там был телефон на его имя, но его давно отключили.
— Выходит, Дженна встречается с двумя мужчинами?
— Похоже на то.
Я вернул кофе в держатель, закурил и приоткрыл окно.
— Самого мужика я ни разу не видел — только как Дженна заходит, больше никто не входит и не выходит. Но он единственный, кто живёт в здании, и номер квартиры у нас есть — много ли его искать? Или, если хочешь, можем начать с Кембриджа, поговорить по-свойски с этим придурком, а потом заняться вторым клоуном. Выедем сейчас — набьём обоим хорошенько и успеем домой к ужину. ЛуЭнн делает мясной рулет.
Снежинки ещё кружились в темноте, и у основания окна образовалась тонкая ледяная корка. Идея рвануть на любой из адресов, не представляя, что я буду делать, была и без того плохой — а добавить к этому то, что кроме пары имён я понятия не имел, с кем имею дело, — и вся ситуация становилась ещё хуже. Я потёр висок, надеясь заглушить засевшую там боль. — Чёрт.
— Если меня спросишь, в этом всём что-то не так. — Дино вскрыл печенье с предсказанием и бросил обёртку на пол. — Что вообще Дженна делает в таком районе? Кембриджский придурок хотя бы понятен.
Хоть кому-то. Я покурил.
— По-моему, она влезла во что-то, во что не стоило.
— Она влезла во многое, во что не стоило. Может, все мы.
Дино неловко прочистил горло. — Знаю, что ты её ещё любишь, и не могу поверить, что она тебя разлюбила. Не бросают любовь просто так, без причины. Может, просто вернись к ней и попробуйте разобраться.
— Слушай, Дино, я ценю, что ты всем этим занимался ради меня, правда.
— Но?
— Но что бы я в итоге ни сделал — я должен сделать это сам. Ладно?
Он кивнул — пусть и неохотно.
— Спасибо за всё. — Последняя затяжка — и я щелчком выбросил окурок в окно. — Позвоню, как смогу.
— Может, поедешь со мной, поужинаем?
Я протянул руку, сжал пятерней его затылок. — Спасибо, что смотришь за мной. Серьёзно. Увидимся, ладно? — Я выпрыгнул из фургона, потянулся к бардачку и взял пистолет. Он не сделал попытки остановить меня, и я запихнул его в карман пальто. — Езжай домой, поцелуй ЛуЭнн и скажи, что любишь её. Тебе не нужно торчать здесь со мной.
— Смотри за собой, ладно? Серьёзно, ты выглядишь нехорошо. Не на себя похож.
— Может, сегодня ночью это не так уж плохо.
Дино сжал кулак, раздавил печенье с предсказанием в крошево и дал осколкам упасть на пол — в ладони остались только крошки и узкий бумажный листок. Аккуратно взяв его с обоих концов большими и указательными пальцами, он поднёс предсказание к свету приборной панели. —«Не спрашивай, не говори. Всё таится в молчании.» — Он посмотрел на меня. — Это вообще о чём?
Я пожал плечами, захлопнул дверцу, перешёл улицу и растворился в вихре снежинок.
— 3 —
Не знаю, сколько я шёл и в каком направлении. Метель, при всей своей красоте, лишила меня ориентиров, но дело было не только в этом. Происходило нечто необъяснимое. Хотя я жил в Бостоне многие годы и хорошо знал город, в последние недели чувствовал себя чужаком — потерянной, измотанной душой, бредущей по чужому пейзажу без малейшего понятия о том, где я и что ждёт за следующим поворотом. И становилось хуже. Это было похоже на сон — когда находишься в знакомом месте, в собственном доме, например, и знаешь, что это он, — но он совершенно не похож на то, каким должен быть. Всё ощущалось именно так: мир вокруг, все в нём — и даже я сам. Я понятия не имел, как и почему так бывает, только чувствовал себя неуютно в собственной жизни и в собственной коже. Словно меня каким-то образом переместили в чужое тело и чужую жизнь — без моего ведома и согласия, — и лишь теперь я начинал это осознавать.
В конце концов я набрёл на скамейку, опустился на неё и вытянул перед собой руки так, чтобы ближайший фонарь лучше их осветил. Они были красными и ныли от холода. Нужно было надеть перчатки, подумал я, или хотя бы взять с собой тот кофе от Дино. Вспомнилась Мейбл — интересно, купила ли она пальто на те деньги.
Засунув руки в карманы пальто, я откинулся на спинку скамейки и сощурился сквозь вихрь снежинок. Я заметил фары, медленно движущиеся по авеню в квартале от меня. Улица, на которую я забрёл, была, судя по всему, пустынной — ни машин, ни пешеходов, — и всё же вдруг появилось ощущение, что за мной наблюдают. Я смахнул влагу с глаз и сфокусировался на тёмном силуэте старой церкви по диагонали через дорогу. Огромная и затейливо украшенная, она стояла в тени — зловещий готический собор, закрывавший значительную часть горизонта.
Мысли всё ещё лихорадочно крутились вокруг того, что рассказал Дино, но всё это потонуло во тьме, когда что-то выступило из-за одного из церковных столбов. Пятно красного отделилось от темноты и замерло.
Я медленно подался вперёд. На паперти церкви стоял кто-то в красной толстовке с капюшоном. Маленький. Ребёнок. Просто стоял. Из-за расстояния, метели и туго натянутого капюшона черты разобрать было невозможно. Нельзя было даже понять, мальчик это или девочка. Как бы то ни было, фигура стояла, смотрела в мою сторону — или по крайней мере была повёрнута ко мне — неподвижная и безжизненная, как скульптуры, украшавшие стены и карнизы церкви: следы хмурых ангелов и скорчившихся демонов, взирающих на человечество бездушными каменными глазами. По одному только росту я понял, что ребёнку не может быть больше восьми-девяти лет. Что это дитя делает одно после наступления темноты? Я ждал ещё немного — не появится ли из церкви взрослый, чтобы присоединиться к ребёнку на ступенях, — но никто не вышел.
Вместо этого ночь разрезал чудовищный звук — рокочущий гул механизмов. Скрежет и скрип, вой металла о металл и стон колёс на натянутых тросах — всё это звучало так, словно огромный лифт медленно опускается прямо с небес над головой. Через несколько секунд всё превратилось в оглушительный грохот, от которого, казалось, лопнет череп, — но как только я прижал руки к вискам, звук прекратился.
Голова поплыла, и я почувствовал сильнейшую сонливость. Боясь уснуть или потерять сознание прямо на скамейке, я с усилием поднялся и принялся ходить взад-вперёд, пока ощущение не прошло.
За это время фигура в красном спустилась с церковных ступеней и стояла на краю тротуара на противоположной стороне улицы, опустив голову так, что черт разобрать было невозможно. Я сделал шаг ближе.
Ребёнок повернулся и побежал.
Не раздумывая, я бросился следом, стараясь не отставать, даже когда малыш скрылся за тылом церкви и я обнаружил, что несусь через большое кладбище. Далеко впереди красная толстовка скользила сквозь метель и темноту, как мираж, лавируя между надгробиями с пугающей лёгкостью. Лишь когда я был уже глубоко в чаще могил, я задался вопросом: что я делаю? Зачем я гонюсь за этим ребёнком?
Прежде чем я успел ответить, моя нога зацепилась за одно из надгробий, и я полетел вперёд, рухнув на землю. Я перекатился на спину и замер на мгновение, глядя, как снежинки падают на меня с чёрного неба. Затем перевернулся и откинулся на стену соседнего склепа. Я повалился на мёрзлую твёрдую землю, задыхаясь. Утёр глаза и вгляделся в то место, где последний раз видел ребёнка, — никаких следов красной толстовки. Кладбище было разбито на склоне большого холма, а за его воротами и железным забором с пиками виднелись ряды старых многоквартирных домов и небольшой парк. На улице внизу — тоже никаких следов ребёнка. Гранитный ангел стоял на страже перед склепом справа, глядя на меня с печальной доброжелательностью и немым вопросом в глазах.
Снегопад постепенно утихал и наконец прекратился совсем — и тут из моря могил вышел ребёнок в красном капюшоне. Голова по-прежнему опущена, он подошёл на несколько шагов и медленно протянул маленькую руку.
Я потянулся и взял её. Она была холодна как лёд.
Когда ребёнок подошёл ближе, я увидел, что это мальчик. Но когда он поднял голову и капюшон сдвинулся, открывая бледное лицо в грязных разводах, я понял: это вовсе не ребёнок. Взрослый мужчина с поразительными, неполными и лишь смутно человеческими чертами, искажёнными в гримасу тоски, горя и, наконец, ярости. С его расплывчатым бугорком носа, чудовищно круглым ртом и чёрными запавшими глазами он выглядел так, словно так и не сформировался полностью в утробе матери. И всё же, несмотря на весь мой ужас, в этом ущербном лице я уловил отблески собственного.
Когда его хватка внезапно сжалась — с невозможной, дробящей силой, — я испугался, что он раздавит мне руку. Я попытался вырваться, но не смог. Вжимаясь в стену склепа и брыкая ногами, пока чудище испускало дикий рык и роняло длинную нитку слюны, я услышал, как ночь раскалывают крики — мои крики, — а темнота обрушивается, затягивая меня глубже в ночь и в безумие, которое в ней обитает. Но я был там не один с этим всем.
Прошлое, мои воспоминания — они тоже были здесь, в темноте, и ждали.
В один странный, пугающий и при этом необъяснимо прекрасный миг я вижу всё это — всё сразу, и оно разворачивается передо мной, как фильм на огромном экране. Моё детство… женщина, на которой я чуть не женился… дети, которых у меня никогда не было… жизнь, которую я не прожил…
Озорной маленький мальчик, совсем тонюсенький, играет возле дома, который я узнаю как тот, в котором вырос. Ему не больше шести-семи — сплошные ободранные колени, оттопыренные уши и огромные карие глаза. Разряженный в ковбойскую шляпу и сапоги — отец купил ему в одной из своих бесчисленных командировок, — мальчик играет в ковбоев и индейцев: кобура и пояс с патронташем застёгнуты на талии, в одной руке пластиковый шестизарядник, в другой — резиновый охотничий нож. Пока он крадётся по скромному дворику, делая вид, что изучает следы апачского воина, за которым охотится, в нём вдруг что-то меняется. Будто именно в этот миг он осознаёт, насколько одинок. Насколько всегда одинок. Он оседает на землю, обмякает и смотрит в грязь.
Из ближайшего леса выходит большой бело-серый кот и присоединяется к нему.
— Бадди! — вырывается у меня, и я хочу прижать его к себе, как это делает мальчик, — держать близко и слушать его успокаивающее мурлыканье. Но вместо этого я с ужасающей отчётливостью вспоминаю боль той изоляции — оттого, что не было почти никаких друзей, оттого, что столько времени проводил в одиночестве или с Бадди, придумывая людей и миры, истории и приключения, чтобы отвлечься от этого невыносимого одиночества.
В мгновение ока я вижу отца — милого человека с громким смехом и добрым, хотя и потрёпанным сердцем. Коммивояжёр, он провёл жизнь в разъездах и суете, делая всё что мог. Даже сейчас, когда я думаю об отце, я вижу мятые костюмы, пятнистые галстуки, стоптанные ботинки и усталую улыбку. Я помню, как иногда по утрам просыпался и обнаруживал у изножья кровати комиксы или другие подарки — это был знак, что он вернулся из поездки, — и как ещё до того, как успевал посмотреть, что он привёз, вскакивал с постели и мчался по коридору в надежде хотя бы мельком увидеть его — а ещё лучше, оказаться в одном из его всеохватывающих медвежьих объятий, — только чтобы наткнуться на закрытую дверь родительской спальни.
Я помню также сломленного человека, подсевшего на болеутоляющие, прописанные ему после того, как он упал на обледеневшем тротуаре и повредил спину. Я вижу, как он шатается, падает, ползёт по ковровому полу в нашей гостиной в поисках таблеток, которые, по его словам, где-то уронил, — и как заставлял меня помогать ему двигать всю мебель, чтобы заглянуть под неё на всякий случай. Помню, как он сидел совсем поздно ночью один на тёмной кухне, пил и плакал, — и как я стоял в дверях своей комнаты в пижаме и смотрел на него. Я тоже плакал, но тихо, чтобы отец не слышал. В такие минуты я никогда не чувствовал себя ближе и связаннее с этим печальным человеком, который так отчаянно хотел уделять мне внимание, быть моим другом и отцом, но уже не был способен ни на то ни на другое — уничтоженный таблетками, выпивкой и бесконечными приступами самоненависти.
И вот она, моя мать. Тихая и достойная женщина, работница фабрики, часами горбившаяся над машиной, сшивающей ткань. Красивая, сдержанная и тревожно худая, я помню её как женщину, для которой боль, разочарование и беспомощность, рождённая ими обоими, были крестом, который она несла в молчаливом отчаянии. Я вижу, как она читает мне на ночь — сказки, газеты и всё, что, по её мнению, могло меня заинтересовать или как-то стать мне полезным. Когда я вспоминаю эти времена, мне не вспоминается особо то, что она читала, — зато думается о том времени, которое мы проводили вместе, и о том, как я чувствовал себя особенным, нужным и глубоко любимым — пусть и в короткие промежутки.
Но чаще всего я вспоминаю, как мать много спала и как её нередко одолевали мигрени. Помню, как она ложилась на несколько часов, а иногда на целые выходные, затворяясь в их спальне, куда мне нельзя было входить, если меня не позвали. Помню, как отец уезжал в очередную командировку, и как я сидел в коридоре перед дверью родительской спальни, не зная ни что делать, ни куда идти, — зная лишь, что где-то за той закрытой дверью моей матери тоже одиноко. Я вижу того же маленького мальчика в ковбойском наряде — того, кем я когда-то был, — сидящего в тёмном коридоре со своим котом Бадди: испуганного, растерянного и такого невыносимо одинокого. И это чувство — слишком сильное.
— Пожалуйста, — говорю я темноте, — забери меня отсюда.
И она забирает.
Она опускает меня на маленький пустынный участок пляжа. Я вижу молодого человека лет семнадцати-восемнадцати, сидящего на одеяле на песке. Рядом с ним — молодая женщина, Эрин, черноволосая красавица с фигурой песочных часов и непреднамеренным обликом кинозвезды сороковых. Вместе они смотрят на волны, разбивающиеся о берег. Я помню, что они провели там уже довольно долго — в этот прохладный, но погожий сентябрьский полдень. Вокруг никого нет. Пляж, океан — их. Они держатся за руки и тихо говорят обо всём и ни о чём, и хотя они очень влюблены — той интенсивной и необузданной любовью, которую нередко испытывают подростки, — он знает, что это, скорее всего, не навсегда.
— Однажды, — произносит он довольно внезапно, — ты уйдёшь от меня.
Эрин бледнеет. — Зачем ты так говоришь?
— Потому что рано или поздно все уходят.
Чего он не знает тогда — это что перед ним самоисполняющееся пророчество. Этот неприкаянный молодой человек в конце концов сам оттолкнёт Эрин. Хотя она обожает его нежность, доброту, чувство юмора и почти безусловную любовь (он ведь любит её с открытой наивностью щенка), она не сможет вынести его перепадов настроения и маниакальной потребности глушить себя алкоголем и наркотиками. Она видит для них будущее — с семьёй и домом. Но он не может видеть таких вещей, не уверен даже, что этого хочет, и не представляет себя способным дать кому бы то ни было такую жизнь, — тем более кому-то, кто так её заслуживает, как Эрин. Он любит её, и она любит его, — в этом нет сомнений. Их проблема — в потребности. Он считает, что отчаянно нуждается в ней, но она знает, что не нуждается в нём — не обязательно. Она может прожить самые разные жизни, с самыми разными людьми, которые помогут ей достичь её мечты. Для него же тот тип жизни, который предлагает Эрин, будет возможен только через неё. Она — его единственный шанс на то, что принято называть полноценной традиционной жизнью: семья и дом в пригороде, — потому что когда она уйдёт, он потянется к женщинам другого склада — с другими желаниями, потребностями и мечтами; женщинам, которые хотят хорошей жизни и счастливого брака, но и стремительного ритма большого города, и карьеры — а не семьи.
Женщинам вроде Дженны.
Я вижу Эрин в последний вечер, когда мы говорили, — через несколько недель после разрыва, когда она уехала в колледж. Вижу, как я стою в длинном коридоре на первом этаже её общежития — изнурённый и осунувшийся после долгой дороги через три штата. Я приехал вернуть её, но она стоит чуть поодаль, уже недостижимая. Я говорю, что люблю её, а она смотрит на меня.Скажи мне, что больше меня не любишь — и я уйду , — говорю я. —Никогда не вернусь, ты больше никогда меня не увидишь и не услышишь. Просто скажи, что больше меня не любишь. Пока я жду её ответа, я вспоминаю, как в последний раз, когда она меня видела, я был не в состоянии смириться с её отъездом в колледж. Я слишком много выпил, накурился до потери связи с реальностью, а потом явился к её родителям, чтобы поговорить с ней. Отец Эрин пригрозил вызвать полицию, если я не уйду, — и в конце концов я ушёл. Помню, Эрин смотрела на меня из окна своей комнаты, и в её взгляде была не просто грусть — разочарование. В её глазах той ночью я увидел молодую женщину, больше не готовую вкладываться в того, кто, возможно, не доживёт до того будущего, которое она когда-то представляла для них обоих.Скажи , — давлю я. —Скажи, что больше меня не любишь, и я уйду.
— Я больше тебя не люблю.
Мы оба знаем, что она лжёт, — но, кажется, это уже не важно.
Со временем это станет правдой.
Я смотрю, как поворачиваюсь и ухожу. Жизнь, которую я никогда не узнаю, умирает прямо у меня на глазах и уносит с собой часть меня.
До сих пор я ни разу не оглядывался.
Когда я оглядываюсь — я чувствую стыд. И хуже: сожаление.
— Я могла бы спасти тебя, — говорит она мне, улыбаясь сквозь время, будто всё уже прощено. — Мы могли бы быть счастливы. Если бы только ты позволил.
Я хочу потянуться через мост, разделяющий нас, и взять её руки в свои. Прижать эти руки к лицу, поцеловать их, как когда-то делал, и сказать, как мне жаль. Хочу сказать, что если бы мог всё начать сначала, поступил бы иначе — хотя, зная то, что знаю теперь, даже не уверен, что это правда. Как всегда, Эрин мудрее. Она ускользает — растворяется в той самой темноте, что снова забирает меня.
Подхваченный вихрем видений, мелькающих в стремительном монтаже, я чувствую, как тоска и сожаление, страх и одиночество уходят — слоями обгорелой кожи, содранными с тела. И на их место приходит overwhelming — всепоглощающее — чувство любви и тоски.
Молодой мужчина наблюдает за самой красивой женщиной, которую когда-либо видел, через университетскую аудиторию, и она тоже замечает его… Их первое свидание — ужин и кино: ужин в местном стейк-хаусе, стоивший ему всей зарплаты подработчика, и фильм — «Закусочная» Барри Левинсона в небольшом кинотеатре неподалёку от кампуса… Первое прикосновение — соединившиеся руки во время сеанса… Первый поцелуй — поздно той же ночью, пока они шли, взявшись за руки, по Бостон-Коммон, и снова — на ступеньках её общежития… Всё, что последовало за этим, — разговоры и смех… Вечеринки и загулы… Наркотики и зависимости, едва не сломавшие их обоих, но в конце концов поверженные… Та же пара несколько лет спустя, в день свадьбы — крепче, лучше… Она идёт по проходу в роскошном платье и фате, такая красивая, что у него перехватывает дыхание, когда он берёт её дрожащую руку у алтаря…Можете поцеловать невесту… Медовый месяц во Флорида-Кис… Возвращение в их первую квартиру — маленькое, тесноватое жильё, в котором они прожили первые пять лет брака… Все прошедшие с тех пор годы — будто слайд-шоу: смех, радости, хорошие и плохие времена. Я смотрю, как мы с Дженной занимаемся любовью, а потом лежим вместе в постели — тихие, всё ещё переплетённые. Я вижу взгляд тех задумчивых глаз и не понимаю, как мог её потерять.
Я понимаю, от чего отказываюсь, чтобы быть с ней. Но знаю также: она спасает меня. С Дженной потребность в самозаглушении исчезает. Я больше не чувствую себя брошенным и одиноким, и моя любовь к ней сильнее, зрелее той любви, что я испытывал к Эрин. Это моя жена, мой лучший друг и партнёр. Дженна. Только Дженна, всегда Дженна… она — всё для меня. Я заканчиваю колледж, беру пьянство под контроль, и мы оба полностью завязываем с наркотиками. Из-за неё. Я много работаю и ещё больше учусь. Из-за неё. Я делаю карьеру в компании: пришёл рядовым бухгалтером, а через десять лет стал помощником финансового директора. Из-за неё. И она тоже успешна — руководящая должность в одной из крупнейших инвестиционных компаний страны. Из-за меня? Я хочу верить, что хотя бы отчасти, — но знаю наверняка лишь одно: эта женщина помогает мне превратиться из терзаемого и несчастного мальчишки в мужчину, которым я был. Был…
В ответ я отдаю ей всего себя, всё, что имею. Каждую унцию любви и страсти, дружбы, верности и преданности, которая во мне есть… И пока я наблюдаю, как моя жизнь рассыпается передо мной — как какой-то кинематографический сон, — я понимаю: во мне почти ничего не осталось. Потому что, наделив кого-то силой давать тебе то, в чём ты нуждаешься, делать тебя тем, кто ты есть, ты также наделяешь этого человека силой отнять всё это.
Любовь — и чудодейственное лекарство, и смертоносное оружие. Что с ней делать — решать тебе.
Из темноты пришёл свет. Я слышал собственное взволнованное дыхание, как ветер в ушах, и ужас, который я, казалось, оставил позади, вернулся — хлынул сквозь меня как электрический ток. Ночь вернулась тоже — блудный сын в свете, — и я понял, что снова на скамейке. Метель прекратилась, и накоплений не было, — будто снега никогда и не существовало. Может, и ребёнка в красном тоже не было, подумал я. Может, я никогда не гнался за ним на кладбище. На мгновение, чтобы убедиться, я замер на скамейке, наблюдая, как тени скользят вдоль стен церкви через дорогу. Я не мог понять, бодрствую или всё ещё сплю.
Когда я ощутил на ладони безошибочное ощущение крохотных пальчиков, семенящих по ней, я задался вопросом: а есть ли теперь особая разница?
Когда тёплое кислое дыхание маленького мальчика коснулось моего лица, я скосил взгляд в ту сторону, не поворачивая головы. То самое чудовищно состарившееся лицо на детском теле смотрело на меня из-под красного капюшона так близко, что я почти не удивился, когда его холодные губы прикоснулись к моей щеке в жалкой попытке поцелуя. — Папа, — прошептал он.
Сын, которого у меня могло бы быть, манящий меня из жизни, которую я так и не узнал.
Я резко вскочил со скамейки, отпрыгнул в сторону — и оглянулся. Его не было.
В отдалении, среди привычных городских огней, я увидел разноцветные рождественские гирлянды и вспомнил Кэпа Пэйенса в баре с его потрёпанным экземпляром «Рождественской песни».
Помни, что говорится в книге , — сказал он мне.
И по какой-то причине — я вспомнил.
Я сорвался с места и бросился бежать — к здесь, к сейчас, к огням на следующем квартале, — уверенный, что всё будет хорошо, если только я успею добраться до них.
— 4 —
Надрывно кашляя и задыхаясь, я в конце концов остановился, навалившись на парковочный столбик и вцепившись в него что было сил. Господи, подумал я, проклятые сигареты. Несмотря на холод, я был покрыт потом, лёгкие горели, а сердце молотило в грудь, словно пытаясь выбраться наружу.
Постепенно восстанавливая дыхание, я осознал, что добрался до хорошо освещённой улицы — и к тому же знакомой. До Рождества оставалось ещё несколько недель, но всё вокруг уже жило праздником на полную мощность. Всё было украшено новогодним убранством, а от фонаря к фонарю, насколько хватало взгляда, были протянуты промышленные гирлянды серебряных, зелёных и красных мишуры. Большинство магазинов на улице уже закрылись, но откуда-то сверху продолжала греметь рождественская музыка из дребезжащих колонок. Несколько магазинов, оставшихся открытыми в угоду сезону, были забиты покупателями, да и улица была оживлённой: немало людей спешили с пакетами и свёртками.
Мало кто из них меня замечал.
Будто только сейчас осознав очевидное, я понял: это будет первое Рождество без Дженны за более чем двадцать лет. Всё ещё казалось невозможным.
Я посмотрел на часы. Почти восемь.
Когда компания шумных покупательниц с громким смехом вывалилась из ближайшего магазина свечей, я оттолкнулся от парковочного столбика и постарался выглядеть так, будто праздно прохаживаюсь по бульвару в поисках подарков — как и все вокруг. Но на самом деле я думал о другом: о том, что в меньше чем квартале отсюда находится квартира, в которой мы с Дженной прожили первые пять лет брака. И о том, как разительно изменился квартал за прошедшие пятнадцать с лишним лет.
Когда-то это был неблагополучный район, а теперь стал значительно более фешенебельным. Там, где была старая бодега, теперь стоял модный универсальный магазин. Грязного газетного киоска на углу больше не было, исчезли и ликёрный магазин, и лавка с порно, и ломбард — на их месте появились уютные маленькие специализированные магазины в отремонтированных и обновлённых помещениях. Пропали граффити и мусор, некогда грязные улицы стали чистыми.
Повернув на боковую улочку, ведущую к нашему старому дому, я погрузился в воспоминания. Мы с Дженной прожили здесь пять лет, и за это время подружились с другой молодой парой из этого же дома — Аланом и Гэри. Даже после переезда мы с Дженной много раз возвращались сюда, чтобы встретиться с ними, но Гэри умер больше трёх лет назад, и с тех пор мы не появлялись. Мне было стыдно, и я знал, что Дженне тоже, — но у нас была своя жизнь, и Алан ясно дал понять, что после смерти партнёра ему нужны время и одиночество. И мы — пусть неохотно — дали ему это. К несчастью, один день перетекал в следующий, недели становились месяцами, а потом годами. Регулярные звонки и письма редели и в конце концов совсем прекратились. Когда-то мы были так близки, но отдаление стало привычкой, и чем дольше всё так шло, тем легче становилось.
На углу я остановился. Дом был прямо через улицу. В отличие от соседнего торгового квартала, он выглядел более или менее так же, как всегда: ничем не примечательный трёхэтажный кирпичный дом без лифта в не самом лучшем районе.
Казалось, прошла вечность с тех пор, как мы с Дженной жили здесь. Только начиная жить, мы имели лишь друг друга — и этого было больше чем достаточно. Я был тогда так уверен в себе, так уверен в нас. Без всяких оснований, но убеждён, что ничто не сможет нас остановить и что мы всегда будем так же счастливы и беззаботны, как в первые годы нашего брака.
Я перешёл улицу и снова был вынужден признать, как сильно ошибался. Меньше чем через двадцать лет те молодые пары, что заводили дружбу и строили планы на то, что казалось им всей остальной жизнью вместе, — исчезли. Было столько надежды, обещаний и счастья. А теперь? Один мёртв, двое разлучены, все чужие. И всё так бессмысленно, думал я, так излишне.
Я встал под фонарём и смотрел на дом. Лёгкие наконец успокоились, и я, как любой настоящий наркоман, закурил.
Наша старая квартира была на втором этаже. Квартира Алана — прямо напротив. Но для тусклого жёлтого света, разлившегося в одном из окон, выходящих на улицу, дом стоял тёмный. Если Алан всё ещё жил там, он был дома.
Два тёмных грязных лестничных пролёта и столь же неприветливый коридор спустя я стоял, постучав в дверь квартиры. Она открылась почти сразу — будто кто-то внутри ждал.
Осунувшееся лицо мужчины с редеющими волосами и аккуратной короткой бородкой выглянуло наружу. Алан был старше меня всего на несколько лет — значит, ему было чуть за пятьдесят, — и казалось невозможным, чтобы он так постарел всего за три с небольшим года. Но это было именно так. Морщины на лице стали гораздо глубже, синяки под глазами — гораздо чернее, и волос убавилось заметно с нашей последней встречи. Но лукавая улыбка осталась прежней.
— Ну надо же, кто пришёл, — произнёс он мягким голосом, который я с теплом помнил. — Призрак Рождества Прошлого, полагаю?
— Боюсь, нет, — сказал я. — Но, кажется, я от него удираю.
— Разве не все мы?
Я тоже невольно чуть улыбнулся.
— Чарли Черроне, — произнёс он, словно называя моё имя вслух, делал меня настоящим. Дверь распахнулась шире, и он протянул руку, положил ладонь на моё плечо и притянул к себе. Мы обнялись. Его стало меньше — тело более хрупкое, чем прежде, — и от него исходил едва уловимый запах приятного одеколона. — Боже мой, — прошептал он, — как хорошо тебя видеть.
— Тебя тоже.
Мы разомкнули объятия, и Алан пропустил меня внутрь. Квартира была похожа на ту, которую я помнил, но выглядела уже не такой обжитой. Они с Гэри были чем-то вроде странной парочки — Гэри нередко был немного неряхой, а Алан всегда отличался аккуратностью и порядком. Хотя средств никогда не было в избытке, Алан всегда декорировал квартиру со сдержанным, классическим вкусом, который делал маленькое пространство тёплым, живым и гостеприимным, и поддерживал чистоту и порядок. Но квартира стала настолько упорядоченной и маниакально чистой, что в ней ощущалась безжизненная, антисептическая атмосфера музея. Единственным, что явно выбивалось из общего вида, была крохотная настольная ёлочка. Несмотря на то что она была миленькой, лучшие её дни остались позади, и выглядела она так, словно Алан нашёл её в мусорном баке.
— Прости, что заявился после всего этого времени без предупреждения, — сказал я.
— Не говори глупостей, какой чудесный сюрприз. — Он указал жестом на моё пальто.
Я снял вязаную шапку, запихнул в карман, потом вышел из пальто и отдал Алану. Он повесил его на отдельно стоящую вешалку у двери. — Я как раз поставил воду для горячего шоколада — знаю, знаю, прямо Донна Рид — хочешь? Или могу сделать чай, кофе. Если только это не визит под водку — тогда открою бутылку.
— Что-нибудь тёплое, спасибо.
Он подошёл ближе, скрестил руки на груди. Алан всегда был худым, но от потерянного в последние годы веса казался хрупким и тонким. Его усталые глаза изучали мои, и я видел: он тоже удивлён переменам во мне. Осторожно, почти осторожно, он спросил: — Как Дженна?
Я стоял как болван, не зная, что сказать.
Он прикрыл рот рукой. — Скажи, что с ней всё в порядке.
— Да, ничего такого, она просто… в общем… мы расстались.
Он казался одновременно облегчённым, расстроенным и потрясённым. — Ну только не вы двое.
Я кивнул.
Алан указал на ближайший диван. — Садись.
Я сел, а он примостился на краю удобного кресла напротив. За окном выл ветер — будто напоминая, что здесь мне долго не спрятаться. Рано или поздно я снова окажусь там, во власти ночи и того, что движется в её тенях.
— Как ты? — спросил я.
— Не обо мне речь. Ты в порядке?
Я немного подумал, прежде чем ответить. — Пока не знаю.
— Честно. — Он нервно поправил и без того ровно сложенные журналы на безупречном стеклянном журнальном столике между нами.
Я изложил ему сокращённую версию произошедшего. Удивлённый и опечаленный, он долго молчал. Наконец произнёс: — Мне так жаль. Но Дженна всегда была без ума от тебя. Она совершила страшную ошибку, только и всего. Рано или поздно она это поймёт. — Он деликатно почесал бородку и вздохнул. — Зачем мы причиняем друг другу столько боли?
— Зачем нет? Весь чёртов мир летит в пропасть.
— Только не надо так веселиться, ладно? — В этот момент из кухни донёсся свист чайника. Алан встал с кресла и направился туда. — Мигом вернусь.
Один в комнате, я окунулся во все свои старые воспоминания об этом месте. Мы с Дженной провели здесь бесчисленные часы, а Алан с Гэри в своё время устраивали здесь эпические вечеринки. Долгие годы у нас были кинопросмотры: мы собирались все вместе, ужинали с выпивкой, а потом устраивались с огромной миской попкорна на всех и смотрели классику. В другие вечера играли в карты или настольные игры или шли в один из местных театров — в кино или на спектакль. Но больше всего мне нравились вечера дома. Алан и Гэри были старше нас всего на несколько лет, но мы все были тогда такими молодыми, только-только начинавшими нащупывать свой путь. Я заметил на стене обрамлённую репродукцию обложки первого опубликованного романа Алана и вспомнил, как его приняли к публикации. Алан был так счастлив, и Гэри так им гордился. Мы все вместе отмечали это за ужином. Я предполагал, что Алан по-прежнему пишет на полную ставку, но с теплом вспоминал времена, когда он работал на обычной работе и писал урывками — нередко неистово барабаня по своей старой пишущей машинке далеко за полночь. За прошедшие годы Алан продал несколько романов и, хотя в список бестселлеров никогда не попадал, вполне прилично зарабатывал. При этом продолжал жить в этом квартале, хотя явно уже давно мог себе позволить другое. Дженна как-то раз спросила его, почему, и он сказал, что это его дом — его и Гэри дом — и он не видит причин его бросать только потому, что может. «Это помогает мне помнить, — сказал он. — И мне это нужно — помнить.» Тогда я не понял, но теперь знал точно, что он имел в виду.
В квартире было хорошо и тепло. Озноб почти прошёл, и руки уже не были такими красными и ноющими. Немного придя в себя, я встал и подошёл к книжному шкафу у дальней стены. На средней полке в центре, среди других фотографий, стоял снимок Алана и Гэри — а рядом и фото нас с Дженной. Я взял фотографию старых друзей. Снятые на вечеринке у нас в квартире напротив, они смеялись, танцевали щека к щеке и кривлялись перед камерой. Такие молодые, такие неуязвимые. Мы все. Я почувствовал, что улыбаюсь. Я не только помнил день, когда был сделан этот снимок, — именно я его и сделал. Глядя в глаза Гэри, я пытался вспомнить его голос, вспомнить его точно таким, каким он был на фотографии — острым на язык, умным и добрым, — а не таким, каким он стал, когда тяжело заболел.
— Что ты делаешь?
Я обернулся. Алан стоял у дивана с двумя кружками горячего шоколада. — Вспоминаю, — сказал я.
— Это моя любимая наша фотография.
— Я скучаю по тем временам. Я скучаю по вам обоим.
— Я тоже.
— Мне жаль, что мы потеряли связь. — Я вернул фотографию на полку. — Правда.
— Не надо. Это ничья не вина.
— Мне кажется, мы бросили тебя, когда ты больше всего нуждался в нас.
— Я сам попросил об этом. Помнишь?
Я подошёл к дивану. Он протянул мне кружку, и на этот раз мы сели рядом. Я отпил глоток и обнял разливавшееся по телу тепло. — Спрошу ещё раз. Как ты?
— Всё так же: минута за минутой, час за часом, день за днём. — Он выпил немного какао. — Как видишь, я всё ещё убираюсь. Много.
— Ты ещё пишешь? — спросил я.
Он скрестил ноги и уставился в пол. — Меня всегда поражало, как люди считают нужным задавать писателям этот вопрос. Они спрашивают сантехников, всё ли ещё они прокладывают трубы? Учителей — всё ли ещё они учат? Или продавцов — всё ли ещё они продают? Кто-нибудь когда-нибудь спрашивал вас, всё ли ещё вы работаете бухгалтером? Писательство — это ведь то, чем я занимаюсь. Моя профессия, и давно. И всё равно люди постоянно задают мне этот вопрос — будто спрашивают, не бросил ли я хобби вроде игры в теннис по выходным. Один раз мне так хочется ответить: «Да, всё ещё пишу — а вы всё ещё делаете своё дело?» Но обычно я просто улыбаюсь, киваю и думаю, что им не помешало бы найти себе какую-нибудь блестящую игрушку.
— Ты прав, это идиотский вопрос. Конечно, ты всё ещё пишешь, я—
— Нет, я— Господи— прости, это было грубо. — Он поморщился от раскаяния и быстро похлопал меня по руке. — Ты не заслужил этого. Жизнь отшельника имеет свои преимущества, но поддержание светских навыков явно к ним не относится. Я невыносимая стерва. Прости меня.
— Прощено, — сказал я, изображая лёгкость, хотя внутри ещё заливался краской.
Алан поставил кружку на стол и откинулся назад, пока тишина, казалось, не повисла в комнате навсегда. — Вы думали о профессиональной помощи? — наконец спросил он.
— Она встречается с двумя разными мужчинами, и ещё ходит в какое-то странное здание, и… — Голос куда-то пропал, и я никак не мог его найти.
— Ты знаешь, кто эти мужчины?
— У меня есть имена и адреса, и больше ничего.
— Она готова с тобой об этом говорить?
— Той ночью, когда я её поймал, она продолжала лгать и пыталась уговорить меня остаться. С тех пор — ни слова. Я давно не появлялся на работе, так что, скорее всего, работы у меня больше нет. Я живу по мотелям и ночлежкам, как какой-то вампир — сплю днём и брожу по городу ночью. Я ушёл от неё и не оглядываюсь.
После нескольких глотков горячего шоколада Алан произнёс: — Хочешь совета?
Я кивнул.
— Оглядывайся. Оглядывайся так долго и так пристально, как только можешь, как бы страшно это ни было. — Его глаза увлажнились. — Кафка однажды сказал: «Мой страх — моя суть и, вероятно, лучшее, что во мне есть.» И я думаю, он был прав. Это и есть лучшее в нас — если только мы умеем его принять. Не проводи остаток жизни во сне, Чарли, утопая в кошмарах сожаления. Если в этой богом забытой жизни нам встречается один-единственный человек, один особенный, кто заставляет нас смеяться, кто заставляет нас чувствовать себя живыми, любимыми и целыми — он стоит всего, через что нам приходится пройти, плохого и хорошего. Он того стоит для нас, и мы того стоим для него. Я бы отдал всё что угодно… всё что угодно… даже за пять минут с Гэри. Ты сейчас глубоко ранен — и это правильно. Дженна поступила плохо, но ей тоже больно. А ты — разве ты был совершенен? Разве ты сам не принимал неверных решений? Найди её, доберись до сути того, что её преследует, и сделай всё что нужно, чтобы это исправить — чтобы помочь ей это исправить, — пока не стало слишком поздно.
Я допил какао и поставил кружку на столик. — Когда я был мальчиком, у меня был кот, с которым я был очень близок. Знаю, это звучит жалко, но я был одиноким ребёнком, и этот кот был моим лучшим другом. Он ходил за мной по пятам. Если я выходил играть — он выходил тоже. Каждый день, когда я возвращался из школы, он ждал меня на автобусной остановке. Если я шёл спать — он тоже, спал свернувшись калачиком рядом каждую ночь. Шли годы, кот старел, и здоровье его стало сдавать. Однажды, когда я вернулся из школы, он не ждал меня, как обычно. Я искал повсюду, но не нашёл и следа. Через несколько дней из-под крыльца потянуло ужасным запахом. Отец залез туда и нашёл тело кота. Он ушёл под крыльцо умирать. Почему не на руках у меня? Почему там, в одиночестве? Я похоронил его во дворе. На следующий день я забрался под крыльцо сам — попытаться понять, почему он выбрал именно это место. Оказавшись там, в прохладной земле, я понял. Я был один. По-настоящему, совершенно, абсолютно один — совсем как он. Совсем как мы оба — прямо перед нашим рождением, как будем оба — в момент смерти. Я был один там, а потом меня не стало. Я закрыл глаза и сделал вид, что умер тоже. И понял. Никто не должен был видеть, как я ухожу. Собственно, лучше, что не видел. Я просто исчез. — Я посмотрел на Алана. Его глаза были всё ещё полны слёз. — Вот как оно сейчас ощущается. Будто уже всё кончено, уже ушло, пока никто не смотрел. Будто она уже отняла у меня жизнь, и я никогда её не верну.
— Что хуже? — спросил он. — Отнять у кого-то жизнь или отнять душу?
Я встал и подошёл к окну — посмотреть на улицу. Я не хотел, чтобы он видел слёзы у меня в глазах тоже.
На улице внизу у угла стояла измотанная женщина. Подъехала машина, она наклонилась к окну, быстро переговорила с водителем, а потом села. Не знай я лучше — поклялся бы, что это Дженна.
— Чарли, — произнёс он за моей спиной. — Я под этим крыльцом. Я сижу там уже довольно давно и просто не умираю, поэтому пытаюсь нащупать путь наружу. Не спускайся сюда ко мне, если тебе это не необходимо. Ты не хочешь прохладной земли — не когда ещё есть хоть какой-то шанс на солнце. Иди домой.
— Я хотел тебя увидеть.
— Нет. Ты хотел увидеть прежнего Алана. Того, кем я был, — в надежде, что может и ты найдёшь того, кем был когда-то, и Дженна — ту, кем была когда-то. Но это так не работает. Жаль, но нет. Те дни ушли. Остались только те, что впереди. Один или тысяча — они всё, что у нас есть.
На улице ветер усиливался, гоня городской мусор, и откуда-то вне поля зрения доносился гулкий стук — большая вывеска, должно быть, билась о стену. — Ты болен, Алан? Ты умираешь?
— Мы все умираем.
Что-то шевельнулось в тенях напротив — шагнуло вперёд, почти до края фонарного света, и метнулось обратно в спасительную тьму. — Ты знаешь, что я имею в виду.
— И ты знаешь, что я имею в виду.
Мы помолчали вместе с нашими демонами.
— Что бы ни случилось, — сказал я, — я хочу, чтобы ты знал: я здесь для тебя.
— Не беспокойся обо мне, дорогой. Будь там для Дженны.
Мне хотелось отвернуться от окна и посмотреть ему в глаза, но я не мог. — А кто будет там для меня?
— Она.
— Я уже не так в этом уверен.
— Останься на ночь, — предложил он. — Постелю тебе на диване. Давай доберёмся до водки и просидим всю ночь, разговаривая — прямо как…
Я наконец собрался с духом и обернулся. — Как в старые времена?
Он многозначительно подмигнул. — Думаю, без Гэри и Дженны это было бы уже не то, правда?
Конечно, именно это он имел в виду с самого начала, — но на мгновение я позволил себе снова вспомнить парами, которыми мы были: молодыми, бесстрашными и без стыда живыми. Часть меня хотела остаться здесь навсегда — наверстать потерянное время с Аланом и все наши воспоминания о лучших временах. Но это было бы погоней за очередными тенями, хватанием за призраков в темноте, которых мне никогда не поймать.
Наверное, я пришёл туда за искуплением. В каком-то смысле я его нашёл.
Я обнял старого друга, сказал ему, что мне жаль и что я его люблю. Он сказал то же самое. Покидая надёжное убежище прошлого, я снова услышал вой ветра.
Ночь звала меня обратно на улицы — продолжать свои смертоносные игры.
Ну и хорошо, сукин ты сын , — подумал я. —Поиграем.
— 5 —
Пряча подбородок в грудь, я пробивался сквозь жгучий холод. Каждый порыв ветра был холоднее и яростнее предыдущего, температура неуклонно падала, сковывая город в тисках мороза. Людей и машин становилось всё меньше, куда бы я ни шёл, и, пройдя всего несколько минут, понял почему. Холод начинал причинять боль. Я юркнул в какой-то подъезд, дождался просвета в ветре и быстро закурил.
Где-то вдали зазвонили церковные колокола — одновременно завораживающие и тревожные в иначе тихой ночи. Они пробили десять и умолкли. Я посмотрел на часы. Десять вечера. Как это возможно? Было чуть раньше восьми, когда я добрался до квартиры Алана. Неужели я пробыл там так долго? Сколько я иду с тех пор, как ушёл? Я сделал глубокую затяжку, обнял себя руками и вышел обратно на тротуар.
— Где я, чёрт возьми? — спросил я у ночи.
Будто в ответ, ветер свистнул, и длинные тени, протянувшиеся за ближайшим переулком, шевельнулись в скудном свете. Я посмотрел на силуэт города, но высокие дуплексы, выстроившиеся по обеим сторонам улицы, закрывали всё.
Только тут я понял, как темно вокруг. В почти двух кварталах от меня работал уличный фонарь, но все остальные между мной и им не горели, и все здания тоже стояли тёмными. Что-то в окружавших меня зданиях было странным. Слишком тёмными, слишком тихими. По обеим сторонам улицы не было припаркованных машин, ни велосипедов, прикованных к столбам, ни каких-либо признаков того, что здесь вообще кто-то живёт.
Твёрдо решив выбраться из этого места как можно скорее, я направился к далёкому фонарю. Я не успел далеко уйти, как что-то краем глаза отвлекло меня. Я обернулся и посмотрел в переулок справа. Нет, это был не переулок, а тупиковый небольшой переулочек с брусчаткой — такой узкий, что пройти по нему можно было только пешком. В его дальнем конце сквозь темноту пробивался скромный прожектор. Направленный на приземистое, ветхое здание и нацеленный на главный вход, он освещал потрёпанную красную вывеску с белыми буквами:Théâtre du Présent .
Хотя я не мог понять почему, что-то в этом здании пробудило глубинный первобытный страх, и я инстинктивно шагнул назад — с бордюра на мостовую. И всё же, несмотря на беспокойство, в прожекторе и зловещей красной вывеске было что-то гипнотизирующее. Я не мог отвести взгляд.
Пока тот странный оглушительный звук, который я слышал раньше той же ночью, не вернулся с новой силой. Скрежет металла о металл и вой ржавых колёс, тянущихся по натянутым, перегруженным тросам, разорвал тишину сверху — всё так же, словно древний лифт опускается прямо из-под небес.
Закрыв уши ладонями, я посмотрел вверх и попятился дальше на дорогу. Надо мной не было ничего, кроме бесконечного ночного купола, и как прежде звук исчез так же стремительно, как появился, — оставив меня сонным и растерянным.
Не успел я собраться с мыслями, как другой звук возник без предупреждения. Рёв автомобильного двигателя и ослепительный свет, на миг лишивший меня зрения. Я опустил руки и крутанулся в его сторону, но было уже поздно.
Фары. Прямо на меня.
Я прыгнул на тротуар в фонтане искр от сигареты — и не понял, то ли ударился об асфальт, то ли удар, который я почувствовал, был потому, что машина меня задела. Всё, что я знал наверняка: я с силой во что-то врезался, и дыхание вышибло из меня.
Катясь по земле, я видел, как ночной мир вертится, кренится и мелькает расплывчатыми вспышками. Когда я наконец остановился, боль навалилась со всей силой. Казалось, меня обработали бейсбольной битой. Пытаясь понять, где я и что произошло, я попробовал поднять голову — и почти не смог. Я лежал на животе, лицом вниз в сточной канаве. Мостовая была ледяной, во рту стоял металлический привкус, который я узнал как кровь. Ещё она капала из носа, образуя на бордюре маленькую багровую лужицу.
На самой границе бокового зрения — прежде чем темнота сомкнулась и забрала меня — мне показалось, что мимо промчалось старое клетчатое такси.
Кто-то берёт меня за плечи, тянет и поднимает на ноги. Голова падает вперёд. Я не поднимаю её, боясь увидеть, кто или что оказалось рядом со мной в темноте.
Я слышу, как кто-то шепчет — женщина, — но не понимаю ни слова. Она говорит на языке, чужом для меня: по-французски, она говорит по-французски. Дженна говорит по-французски свободно, я знаю лишь несколько слов.
—Nous devons nous dépêcher. Il attend , — говорит женщина, теперь уже громче.
Пока я валюсь на неё, я вижу под ногами брусчатку. Она ведёт меня вниз по переулку — к театру. Я поднимаю голову, и хотя ещё немного не в себе и мир слегка расплывается, я заставляю себя смотреть на неё. Она молода — не больше, может быть, тридцати, — одета в чёрный купальник и чёрные балетные тапочки, которые на фоне ночи делают её почти невидимой. Тонкая, с тёмными волосами, убранными наверх и закреплёнными декоративными шпильками, она призрачна и поразительно бледна.
—Nous devons nous dépêcher , — повторяет она, —Il attend.
Присмотревшись, я понимаю: её лицо покрыто театральным гримом — белый клоунский грунт, губы кроваво-красные, а вокруг глаз — огромные крылья чёрной подводки. Она торопит меня к входу в театр и стучит в исцарапанную дверь. Я смотрю на вывеску.
Théâtre du Présent.
Дверь открывается, и из темноты появляется ещё одно мертвенно-белое лицо — мужчина с точно таким же гримом и в точно такой же одежде, как у женщины. Они похожи на демонических мимов. Вместе они помогают мне войти — один с каждой стороны, — и когда дверь закрывается за нами, мы быстро движемся в полном мраке. Здесь пахнет сыростью — как в затхлом, покрытом плесенью подвале.
—Nous devons nous dépêcher , — говорит мужчина. —Il attend.
Я говорю темноте, что не понимаю.
— Нам нужно поторопиться, — говорит он. — Оно ждёт.
Я спрашиваю, что нас ждёт, — но он отказывается отвечать.
Впереди появляется одинокая полоска света, и по мере нашего приближения я понимаю, что она пробивается из-под двери чуть впереди. Мы подходим к двери и входим в небольшой театральный зал. Старый и пыльный, он выглядит так, словно здесь не было никого уже много лет. Сцена скрыта за тяжёлым чёрным занавесом, а скудное освещение зала едва позволяет разглядеть несколько рядов встроенных кресел, обращённых к сцене, и фрагменты впечатляющих фресок, покрывающих обветшавшие стены и потолок. На фресках изображены сцены немыслимого насилия и хаоса, творимого отвратительными демонами, залитыми кровью воинами-ангелами и целым зверинцем других существ — одни человекоподобные, другие нет.
Меня подводят к ряду неподалёку от сцены и опускают в одно из кресел. Мои хозяева садятся по обе стороны от меня — мужчина смотрит прямо перед собой и жутковато улыбается, как психически нездоровый ребёнок; женщина сидит ближе ко мне, одна рука на моём плече, другая ласкает мне грудь. Она смотрит на сцену и шепчет мне с французским акцентом — но на этот раз по-английски: — Он здесь. Вы чувствуете?
Прежде чем я успеваю ответить, по маленькому залу разносится скрипучий звук, и занавес медленно начинает подниматься. Одновременно откуда-то сзади появляется прожектор, пробивая пятно света на тёмной сцене. В центре светового круга стоит роскошный трон, судя по всему сделанный из человеческой кожи и костей. Испачканный и истекающий кровью, мочой, калом и другими выделениями тела, его тошнотворный запах смешивается с едким запахом серы и волнами катится по залу — волны, от которых выворачивает желудок. Меня тошнит, я в ужасе, — но настоящего страха я не испытываю, пока не вижу существо, сидящее на этом адском троне.
Одетое в окровавленные балахоны с капюшоном, оно сидит, ссутулившись, и смотрит на меня рептильными глазами. Его отвратительное лицо иссечено и растрескано, как пересохшая земля, — чёрный язык медленно обводит окровавленные губы, словно предвкушая предстоящую трапезу.
Мужчина рядом со мной с трудом сдерживает смешок, сжимает ладони и подносит их к губам — захлёстнутый эмоциями.
— Вы знаете, кто это? — шепчет женщина мне на ухо.
Всё моё тело начинает трястись неконтролируемо, слёзы ужаса застилают глаза, к счастью размывая видение передо мной. Я пытаюсь пошевелиться, бежать, — но не могу. Я буквально парализован ужасом и не в состоянии осмыслить то, что вижу и переживаю. Паника душит меня, трясёт как тряпичную куклу — и всё равно я не могу двинуться, не могу отвести взгляд.
Прожектор гаснет, и мужчина и женщина одновременно ахают, пока темнота вновь не поглощает меня. Ужасающая вонь остаётся — свивается в темноте, как гнездо умирающих змей.
Никакого света, чтобы спасти меня, не приходит, — но со временем я снова вижу. Там, на сцене, по-прежнему непроглядный мрак. И всё же я отчётливо вижу то, что заняло место кошмара на троне, — видения, которые даже вор света не способен остановить. Я вижу немыслимые картины войны и резни, нищеты и голода, жестокости и лишений — со всего мира.
Сначала я вижу детей — тех, кто умрёт этой ночью: одних в окружении семей, сломленных и искалеченных до полной безнадёжности, других — одних, плачущих в темноте о милосердии, которого им не дадут. Убитых на войне, унесённых голодом и болезнями, заколотых под знамёнами политики и религии — горы мёртвых маленьких тел, как куклы, брошенные на свалку.
Я вижу и других детей — страдающих, лежащих в больничных кроватях с трубками и проводами, торчащими из тел, в окружении множества машин, которые, возможно, поддерживают в них жизнь — а возможно, нет. Палаты украшены к праздникам — невольное напоминание о том, насколько бессмысленной может быть эта жизнь.
Следом ко мне приходят те, кого страшно обожгло — они смотрят на меня тем, что осталось от их глаз, завёрнутые и сочащиеся, с мукой, написанной на изуродованных лицах. На спинках их кроватей висят рождественские чулочки — образ, от которого у меня одновременно разрывается сердце и поднимается ярость.
Я вижу испуганных и избитых, заброшенных и нелюбимых. Смотрю, как они плачут и умирают медленной, жестокой смертью. С Рождеством Христовым.
Сцена заполняется страдающими людьми — из всех слоёв жизни. Одинокие, забытые, выброшенные, обездоленные, сломленные и проклятые — все они сходятся на пыльной сцене и начинают жуткий танец смерти.
Это их ночь. Это их реальность.
Я вижу Мейбл, лежащую в переулке на большом куске картона: купленное ею раньше пальто укрывает её, как одеяло. Её дыхание вырывается густыми клубами пара в ледяной воздух. Старуха дрожит, кашляет, и в её глазах я вижу человека, который встретит Рождество в столовой для бедных. Если повезёт. Если доживёт. Если там будет место и еда.
Я вижу брошенных животных, которых никто не хочет, — они выглядывают из-за кустов, прячутся в мусорных контейнерах, воют из переулков и теней, куда никто не заходит, никто не смотрит. И те, что в приютах, — ждут хозяев, которые никогда не придут, не подозревая, что люди, ежедневно приходящие кормить их в клетках, так добрые к ним, — однажды вскоре придут их убить. Я вижу красивых, невинных и беззащитных животных, забиваемых ради еды, ради медицинских экспериментов, ради спорта, — кровь течёт рекой по печальным, одухотворённым мордам, которые не могут понять, как и почему всё это происходит.
Я рыдаю, как ребёнок, и не могу остановиться.
Я слышу, как мужчина и женщина по обе стороны от меня тяжело дышат в темноте, мастурбируя на расправу и тоску, — и понимаю тогда, что их хозяин не ушёл. На самом деле он ближе, чем когда-либо. Здесь, с нами, в темноте. Это его владения. Здесь. Сейчас. Настоящее. В этом и есть борьба, схватка, нечестная игра, в которой никто из нас не может по-настоящему победить. Не без ран и шрамов, что они оставляют. Не без боли — его главной радости.
Волоски на затылке встают дыбом. Он уже не на сцене — он позади меня. Я чувствую его дыхание — горячее и зловонное, — а кончик его гнилого языка трепещет по моей коже. Мой рассудок раскалывается. Я ничем не лучше Дженны. Я заслужил это. Не та версия Ада и Дьявола из детских страшилок с огнём и серой, но настоящее зло. Настоящая боль.
Ощущение такое, словно огонь впрыснули прямо в вены.
Я хочу спасти мир, но не могу. Мир не позволяет. Он не позволяет никому из нас. Мы даже себя спасти не в состоянии.
Я вижу Дженну — она стоит на холоде на ступенях заброшенного дома. Выглядит жёстко, болезненно, измотанно — ничего общего с живой женщиной, которую я знаю. За ней — мужчина, но он скрыт тенью, и лица не разглядеть.
А потом я там тоже — поднимаюсь по ступеням и тянусь к ней…
Меня вывернуло, и я сплюнул кровь на бордюр. Кровь из носа затекала в горло и душила меня. Я с трудом выбрался из канавы на четвереньки — голова раскалывалась, всё тело ныло. Рукавом пальто я вытер нос и рот как мог, затем огляделся. Улица была пуста и темна.
В конце концов я кое-как поднялся на ноги и, пошатываясь, добрёл до угла следующего здания. Боковой переулочек никуда не делся, и в его конце стоял странный маленький театр с прожектором, направленным на красную вывеску с белыми буквами. Озноб — и вовсе не от погоды — пробежал по спине.
Я повернулся и пошёл к единственному работающему фонарю вдали.
Как только я до него добрался, откуда-то из-за угла вылетела машина и со скрипом затормозила в нескольких шагах от меня. Это было клетчатое такси, а за рулём сидел Кэп Пэйенс и скалил свои огромные вставные зубы.
Я злобно рванул заднюю дверцу и просунул голову внутрь. — Вы чуть не задавили меня там!
— Эй, Чарли! — прогавкал он, жуя тот же окурок сигары, что и в баре.
— Не надо «Эй, Чарли» — вы могли меня убить! Я видел ваше такси!
— Вы видели такси. Я же говорил вам, не стоит ходить пешком в такую ночь — правда ведь? Вам нужно убираться с улиц, они небезопасны. Садитесь, шеф, отвезу куда нужно.
Я оглянулся на тёмную улицу, с которой пришёл. Странные нечеловеческие шёпоты оседлали ветер, коснулись меня — и спиралями развеялись в ночи, как клубы дыма.
— Садитесь, — сказал Кэп. — Залезайте.
Я сел.
— 6 —
Внутри такси пахло сигарным дымом и резким дезинфицирующим средством; в отличие от большинства такси, здесь не было ни перегородки, ни стекла между передним и задним сиденьями. С зеркала заднего вида на цепочке свисал серебряный металлический значок в форме пирамиды — он покачивался и ловил лунный свет. Вопреки всем ожиданиям, такси было безупречно чистым, будто тщательно убранным всего несколько минут назад. У меня мелькнул образ Кэпа с ведром и тряпками — смеётся и исступлённо скребёт сиденья, а такси залито широкими кровавыми полосами и засорено внутренностями и кусками человеческой плоти. Пока Кэп мчался по улицам и вырулил на Масс-авеню, я отогнал это видение и покрепче держался. Несмотря на сумасшедшую скорость, я немного успокоился. Хотя бы Бостон снова выглядел как Бостон, и я по крайней мере понимал, где нахожусь. Но я не мог избавиться от воспоминания о тех чрезвычайных и ужасающих вещах, которые пережил, и не мог не бояться того, что ещё предстоит. Глядя в окно на мелькающий город, я всё ещё чувствовал себя не в себе, застрявшим в какой-то параллельной реальности, где даже знакомое — не совсем такое, каким должно быть, и ничто не имеет смысла. Мне было холодно, страшно, больно и устал. И этого было более чем достаточно.
— Что происходит? — спросил я устало. — Что со мной происходит?
Кэп поймал меня в зеркале заднего вида. — Везу тебя туда, куда нужно.
Мы подъехали к мосту через Масс-авеню, и я понял, что мы едем в Кембридж. — Вы везёте меня к Кёртису Гвинну, в его квартиру.
— Это ведь то, чего вы хотите, нет?
— Откуда вы вообще о нём знаете?
— Как я уже сказал — у этого города нет от меня секретов. Ни одного. Знаете почему? Потому что я и создаю секреты, парень.
— Кто вы?
— Слышали когда-нибудь о реке Стикс?
— Это река в Аду.
— А теперь назовите имя лодочника. Вот видите, не можете. Никто никогда не помнит. Знаете почему? В конце концов, если ты едешь в Ад — кого волнует имя водителя? Его звали Харон, между прочим.
Меня пробила дрожь. — Вы что же, везёте меня в Ад?
— Кто-нибудь когда-нибудь говорил вам, что вы немного буквоед?
— Скажите, кто вы. Пожалуйста. Скажите, что происходит.
Такси резко затормозило, бросив меня вперёд на спинку переднего сиденья. — Приехали! — Кэп вдавил рычаг в положение «парковка», затем небрежно перекинул руку через спинку сиденья и повернулся ко мне своими большими мутными глазами. — Оставлю мотор работать, да?
Мы приехали на тихую жилую улицу в Кембридже, больше похожую на провинциальный американский городок, чем на квартал посреди большого города. По обе стороны улицы выстроились отреставрированные особняки в викторианском стиле, к которым будто случайно примкнуло несколько дуплексов. Кэп остановился перед одним из меньших домов на улице — белым викторианским домом рубежа веков, некогда переделанным в двухквартирный. С башенкой на крыше и верандой на втором этаже, он стоял несколько поодаль от дороги, а небольшой передний и боковой дворик был огорожен сетчатым забором.
Я открыл дверцу и вышел в жгучий холод — тело ныло. Кроме ветра, в квартале стояла тишина. За занавешенными кружевом окнами первого этажа горел свет, на втором было темно. Я добрался до калитки и обнаружил, что она не заперта, — и подошёл ближе.
У входных ступеней я увидел два небольших почтовых ящика. На первом было написано «GWYNN». Я потуже запахнул пальто. Всё это время я думал о Mysteryman2000 — кто он, как выглядит, что за человек, — и теперь, когда я был на пороге знакомства, мне хотелось бы испытывать ярость и жажду насилия, клокотать от адреналина при возможности наконец встретиться с ублюдком лицом к лицу. Но всё, на что меня хватало, — это та же изматывающая тоска, что не отпускала меня уже несколько месяцев.
В голове зазвучал голос Дино.Шестьдесят три года, какой-то старый хрыч — профессор из колледжа. Живёт один.
Я посмотрел на часы. Стекло разбилось при падении и теперь было покрыто паутиной трещин, но время всё ещё можно было разглядеть. 11:11. Жаль, подумал я, — я всегда любил эти часы. Дженна подарила их мне на день рождения много лет назад. Я помню тот вечер, когда она их подарила. Мы ужинали накануне в одном из наших любимых ресторанов.
Куда бы я ни смотрел, что бы ни вспоминал, какие бы эмоции ни испытывал — она была там. Как я так исхитрился подвести свою жену, что ей понадобилось что-то ещё от кого-то другого? Но я подвёл её не в одиночку. Она тоже подвела. И теперь мы платили за эти провалы — и дорого.
Я позвонил.
За дверью послышалось движение — странный шарканье, а затем щелчки нескольких замков. Дверь открылась и явила бесцветного лысого мужчину в очках с проволочной оправой. По выражению его лица я понял, что он меня узнал, и хотя поначалу его реакцией был ужас, закрывать дверь он не стал — вместо этого щёлкнул уличным светом, и мы оба получили возможность рассмотреть друг друга получше.
— Кёртис Гвинн?
Он нерешительно кивнул, и в лучшем освещении я увидел два опухших фингала под глазами — кожа вокруг них пожелтела и обесцветилась. Губы были разбиты и покрылись коростой, а лицо и шею покрывали многочисленные синяки. — Кто вы?
— Муж Дженны.
Он сглотнул так, что было слышно, но больше не произнёс ни слова.
— Без игр. Вы знаете, кто я. Я Чарли Черроне.
Почему-то эта информация его успокоила, и страх заметно отступил. — Поразительно.
— Поразительно?
Судя по виду, он произнёс это слово непреднамеренно вслух. Его опухшие глаза нервно заморгали за стёклами очков, но никаких объяснений не последовало.
— Что случилось с вашим лицом?
— Неудачный инцидент.
— Такое случается, когда спишь с чужими жёнами.
— Вы пришли для того, чтобы меня оскорблять? — спросил он.
— Надейтесь, что только для этого. Я бы устроил вам взбучку на всю жизнь, да вот кто-то меня опередил.
— Дальнейшее насилие излишне.
— Просто не испытывайте мою терпимость, придурок.
Гвинн разглядывал меня, как учёный, столкнувшийся с инопланетной формой жизни и застрявший где-то между неверием и полным изумлением. — Поразительно, — произнёс он почти шёпотом, вытягивая шею, чтобы заглянуть мне за спину — на улицу. — Вы один?
— Да. Такси ждёт.
— Заходите, на улице холодно. — Он провёл меня внутрь перевязанной рукой. — Мы можем поговорить в гостиной.
— Дженна здесь?
— Я не видел её уже несколько недель. Она занята… другими делами.
— Например, Квартирой Семь на Росс-авеню?
Вместо ответа Гвинн придержал дверь, чтобы я мог войти. Я увидел тогда, что он идёт на костыле, а правая нога в тяжёлом гипсе от бедра до щиколотки. Голая ступня торчала из конца гипса, несколько пальцев перемотаны. Тот, кто поработал над этим мужчиной, сделал это основательно — вплоть до того, что потрудился сломать ему несколько пальцев.
— Должно быть, болезненно, — сказал я.
— Весьма.
— Жаль.
Я вошёл в небольшую переднюю комнату, убранную, как музей девятнадцатого века. Стены были уставлены книжными шкафами, а всё оставшееся пространство покрывали многочисленные безделушки и ужасающие маски из разных иностранных и древних культур. В дальнем углу стоял высокий стеклянный шкаф, содержавший, судя по всему, преимущественно египетские и древнеримские, и греческие предметы — в основном предметы быта вперемешку с оружием и разными диковинами. Я осматривал всё это, пока Гвинн закрывал дверь и ковылял обратно ко мне, указывая на пару антикварных кресел перед потрескивающим камином. Рядом с одним из кресел стоял потёртый портфель, а на полу рядом были разбросаны какие-то бумаги; между креслами стоял маленький столик с бокалом бренди и разбухшим от вложенных листков блокнотом.
— Психология — моя стезя, — пояснил он, указывая на подставку, где лежало раскрытое издание Карла Юнга в кожаном переплёте.
Я подошёл ближе.
Раздел назывался «О психологии бессознательного».
Я быстро прочёл первый абзац.
«Страшно думать, что человек тоже имеет тёмную сторону, состоящую не только из маленьких слабостей и пороков, но из по-настоящему демонической динамики. Об этом сам человек почти ничего не знает; как отдельная личность он не может поверить, что при каких-либо обстоятельствах способен выйти за пределы самого себя. Но стоит этим безвредным существам образовать массу — и появляется разъярённое чудовище; а каждый отдельный человек — лишь крохотная клетка в теле этого чудовища, так что поневоле должен следовать за ним в его кровавых набегах и даже всячески им содействовать. Смутно предчувствуя эти мрачные возможности, человек закрывает глаза на тёмную сторону человеческой природы. »
— Но мой личный интерес, — сказал Гвинн, снова привлекая моё внимание, — лежит в различных мифологиях и ритуалах древних культур.
— И в чужих жёнах, верно?
Он вздохнул. — Не желаете бренди?
— Нет.
Свободной рукой он неловко поправил свой нарядный кардиган и указал на кресла. — Тогда, может, присядем у камина?
Я не мог себе представить, что Дженна нашла в этом человеке. Щуплый и неопрятный, с холодной академической манерой держаться, он производил впечатление человека, в которого мало кто из женщин мог влюбиться. — Я буду стоять. Я пришёл не общаться, Гвинн.
С приглушённым стоном он опустился в кресло, вытянув сломанную ногу вперёд. Тонкий слой испарины выступил на его лбу. Он наконец устроился и спросил: — Зачем же вы здесь?
Я смотрел на него.
— Вы ждёте объяснений, так? — Он смотрел на меня, как будто ждал чего-то большего. — Как-то вечером я вышел в надежде найти немного… общества… и случайно познакомился с Дженной. Мы стали друзьями. Со временем это зашло дальше, но уверяю вас — это было не то, о чём вы думаете, и между нами больше нет ничего общего и никогда не будет. Принимая всё во внимание, она — незаурядная женщина: яркая, остроумная, такая добрая, замечательная, страшно раненая душа, которая просто—
— Вам не нужно рассказывать мне, кто моя жена.
— Разумеется. Прошу прощения. Никакого неуважения не имел в виду.
— Поздновато для этого.
— То, что было между нами, кончено.
— И что же именно между вами было?
Он снял очки, закрыл глаза и аккуратно сжал переносицу. — Признаю, некоторые из наших занятий можно считать несколько неуместными, — даже с учётом нынешнего положения дел у Дженны, — и всё же: я никогда не спал с вашей женой, Чарли. Мне неловко в этом признаваться, но я страдаю импотенцией уже более двух лет. У нас всё было больше фантазией, концепцией секса. Это была забава — охота, флирт, игривый разговор. Всё это стало невероятно затягивающим для нас обоих. Это был способ сбежать от реальности, не делая по-настоящему ничего дурного. Хотел бы я большего? Да. Было ли это большим? Едва ли. Я попросту на это не способен. Мы… пробовали… однажды-дважды, но безрезультатно. А Дженна, хотя и увлеклась той же игрой и тем же азартом, что и я, никогда не хотела уходить от вас или связываться со мной. Она дала мне это понять с самого начала. Мы общались главным образом по электронной почте, через мессенджеры или по телефону. В таких форматах человек может быть кем угодно. И уверяю вас: никто никогда не выбирает роль одинокого, немощного, непривлекательного старика. — Он снова надел очки и прокашлялся. — Я был безопасным отвлечением, и в каком-то смысле, думаю, она и жалела меня тоже. Грустно, но так оно и есть, боюсь. Посмотрите на меня, Чарли. Я угроза для никого. Она очень сильно любит вас. Просто стала одинокой и тосковала по ранним временам вашего брака, когда всё было… лучше… и ни у кого из вас не было нынешних проблем.
— А я-то думал, что мы были счастливы.
— Правда думали? Неужели? Или просто убедили себя?
— Откуда вам что-то знать об этом?
— Дженна доверилась мне. Понимаю: вас терзает мысль о том, что она могла меня полюбить. Но вы, из всех людей, должны понимать, насколько это нелепо. Это вас она любит, и никого другого. Дженна, способная изменить вам физически — сколь бы неприятна ни была эта мысль, — могла бы это пережить, если бы пришлось. Бессмысленный, ничего не значащий секс вы могли бы проглотить при необходимости. Но не любовь. Так вот — обещаю вам: Дженна любит вас и всегда любила. Меня она никогда не любила и никогда не полюбит. — Он отпил из бокала, помаковал во рту, потом проглотил. — Последние четыре дня я пролежал в больнице, восстанавливаясь после травм, но, как я уже говорил, давно её не видел. Прошло немало недель с тех пор, как мы вообще виделись или разговаривали. Никаких связей между нами больше нет. Ни эмоциональных, ни иных. — Он взял блокнот и ручку и принялся что-то записывать. — Вы сказали, что ваша фамилия Черроне, верно?
— Вы даже фамилии Дженны не знаете?
Гвинн быстро сделал несколько записей, потом, видимо, остался доволен. — Это не обо мне вам стоит беспокоиться, Чарли. Вам говорит что-нибудь имя Эррол Шарсин?
Ветер сотряс старый дом. — Вы знаете, кто это?
— Да, — ответил он. — А вы?
— Мы никогда не встречались, но я знаю, что он живёт на Росс-авеню в Квартире Семь и что Дженна с ним тоже связана. Откуда вы его знаете?
— Через Дженну. А вы как о нём узнали?
Я начал подозревать, что ему немного отбили мозги при том избиении. — Вопросы задаю я, — сказал я. — Вы бывали там? Бывали в Квартире Семь?
— Нет.
— Но вы знаете Шарсина?
Он отвёл взгляд — стыдясь. — Мы встречались. Однажды.
— Он тот, кто это сделал с вами, не так ли?
Гвинн кивнул и дрожащей рукой снова взял бокал. — Он пришёл прямо к двери, вытащил меня на лужайку и жестоко избил. Не дал даже слова сказать. Когда врачи и полиция спросили, кто на меня напал, я сказал, что не знаю этого человека и не понимаю, почему он это сделал.
— Зачем?
— Ради Дженны, — тихо сказал он. — Ради Дженны.
— Она сейчас с Шарсином, да?
— Да, и это опасный и глубоко нарушенный человек. Мне повезло остаться в живых.
— Дженна в опасности?
— Разумеется.
— Тогда если она так сильно меня любит — что она вообще делает с ним? — Я мерил шагами комнату у двери. — Зачем она это делает?
— У всех нас есть проблемы. У Дженны свои демоны, как и у остальных. Но боюсь, эти вопросы нужно задавать ей, а не мне.
— Она там сейчас?
— Вероятно.
— Уже очень поздно, может, она вернулась домой.
— Она там. — Он сделал ещё один глоток. — И она надеется, что вы придёте, Чарли. Надеется, что рано или поздно вы придёте и спасёте её.
— А Шарсин?
— Думаю, вам лучше самому пойти посмотреть на этого безумца.
— Вы знаете больше, чем говорите.
Гвинн мрачно кивнул. — Всё, что я могу сказать, — это происходит одновременно, всё сразу, — и хотя я понимаю, как это пугает, всё будет хорошо, это… это действительно будет хорошо, Чарли. Что бы ни думал или ни говорил человек, эта наша вселенная — больше, чем хаос и случайность. Реальность очищается сама, когда это необходимо. И иногда мы это видим. Лишь мельком — промелькнёт в голове под видом кошмаров, грёз наяву или галлюцинаций, в те странные и прекрасные мгновения дежавю или озарения, когда на кратчайший миг каждая тайна жизни обретает абсолютный, совершенный смысл — и тихо выскальзывает из памяти. Как моргание мысленного ока — да? Остальное всегда сбивчиво — такова природа подобных вещей.
— Я хочу, чтобы это остановилось, — произнёс я устало. — Я хочу домой.
— Тогда забудьте обо всём этом, Чарли, и идите. — Он взглянул на меня с настоящей добротой. — Идите домой. Может, пора.
Гвинн был прав. Нужно перестать бродить по городу, как слепой кочевник. Может, когда я приеду, Дженна будет ждать меня. А может, она для меня потеряна, и я никогда больше её не увижу.
Так или иначе — пора было идти домой.
— 7 —
Кэп ждал, привалившись к такси, жуя сигару и, похоже, совершенно не замечая, во что превратилась ночь. Он улыбнулся — дыхание безумно клубилось вокруг него в ночном воздухе.
Я добрался до такси и согнулся пополам — его вывернуло в канаву.
— Ну что ж, неплохо прошло, — хохотнул он своим хриплым голосом.
— Что со мной? — выдохнул я.
— Плохо тебе, парень. Ломает.
Я дёрнул дверцу и плюхнулся на заднее сиденье. — Отвези меня домой, Кэп.
Уже через несколько секунд мы неслись по улицам Кембриджа, держа курс обратно на Бостон. Я изо всех сил пытался справиться с телом, но желудок всё время подкатывал, а тошнота была такой сильной, что я был уверен: сейчас снова вырвет. — Я хочу домой. Отвези меня домой.
— Вот туда и едем. Не беспокойся.
— Который час?
— Поздно.
— Я давно не был дома, да?
— Давно, парень. Давно.
Несколько минут мы ехали в тишине. Потом машина начала сбавлять скорость, и я решил, что мы добрались до таунхауса. Но когда я сфокусировался и посмотрел в окно — мы оказались в незнакомом мне районе. Такси медленно ехало по тёмной улице и наконец остановилось перед участком, заваленным мусором и обломками снесённого здания, которое когда-то здесь стояло. Рядом — обветшалый жилой дом, производивший впечатление заброшенного. Я узнал его по своим видениям вThéâtre du Présent .
— Что мы здесь делаем? — Несмотря на холод, я внезапно весь покрылся потом. — Я хочу, чтобы ты отвёз меня домой.
Кэп посмотрел на меня в зеркало заднего вида. — Это и есть дом, парень. Росс-авеню, двадцать восемь. Второй этаж. Квартира Семь.
— Нет, я хочу к себе домой, в наш таунхаус.
— Там уже давно живут другие люди. Много лет.
Я посмотрел на него беспомощно. — Я не понимаю.
— Знаю, что не понимаешь, — произнёс Кэп, и его обветренное лицо смягчилось состраданием. — Но поймёшь. Пора платить лодочнику, парень.
Я открыл бумажник. Он был пуст.
— Помни, что говорится в книге. — Он кивнул на здание. — Иди. Назад дороги нет. Не в этот раз.
Я вышел из такси. Едва я закрыл дверцу, Кэп сорвался с места — шины взвизгнули, и он скрылся за углом, оставив меня одного на тёмной и пустынной улице.
Многоквартирный дом высился передо мной, как прогнивший храм древним и забытым богам — серый и рассыпающийся, покрытый граффити, потрескавшийся, изношенный, тёмный и угрожающий, словно глубокие тени вокруг него.
На стене снесённого дома напротив серия афиш, рекламирующих гастроли французской труппы с классическим балетом «Лебединое озеро», привлекла моё внимание. Хотя разорванные и потрёпанные стихиями, нарисованные глаза балерины, смотревшей на меня из ночи, были пугающе знакомы.
Двигаясь сквозь кусающий холод, я пересёк небольшой участок двора, ведущего к входным ступеням. Засоренная мусором и обломками земля была неровной и труднопроходимой. Вся улица выглядела так, будто её бомбили и бросили на произвол судьбы много лет назад. Даже поднимаясь по ступеням и распахивая грязную, изношенную, покрытую граффити парадную дверь, я с трудом верил, что здесь кто-то живёт.
Я вошёл в вестибюль и увидел ряд почтовых ящиков, старый лифт и длинный коридор, ведущий к лестнице. По полу был разбросан мусор, стены — исцарапанные и потрескавшиеся, давно брошенные без ухода. Коридор пах так, словно что-то заползло под облупившийся плиточный пол и сдохло там, гния и наполняя воздух едким зловонием. Лифт выглядел настолько старым и заброшенным, что я сомневался, работает ли он вообще, — но коридор к лестнице был ещё менее приветлив.
Тени шевельнулись в дальнем конце коридора, и, кажется, я услышал чьи-то шаги где-то там. Я сунул руку в карман пальто, сжал рукоятку револьвера и прислушался.
Я был здесь не один. Кто-то спускался по лестнице. Медленно.
Я отступил на несколько шагов, не отрывая взгляда от коридора.
Фигура показалась в тени лестницы и вступила в дальний конец коридора — шаркающей походкой на костылях.
Хрупкая, худая, немного сгорбленная, в тяжёлом пальто и ортопедических чёрных туфлях, очень старая женщина семенила мне навстречу. Девяносто лет — если не больше, — и ей совершенно нечего делать в одиночестве в таком квартале в столь поздний час.
— Мадам? — спросил я.
Она, кажется, не слышала меня и продолжала шаркать. Её бледная кожа была густо изборождена морщинами, а белые как мел волосы были зачёсаны назад строгим пробором. Но больше всего поражал её макияж. Огромное количество чёрного грима вокруг глаз для женщины таких лет — и губы, накрашенные ярко-красной помадой с почти кричащей яркостью. На одном запястье висела чёрная кожаная сумочка; другая рука легонько касалась стены, помогая удерживать равновесие. Примерно на полпути между нами она остановилась и наклонила голову вперёд, словно что-то на полу привлекло её внимание.
Очень медленно она подняла на меня водянистые глаза и посмотрела. Её губы скривились в демоническую улыбку. Убрав руку от стены, она вытянула её перед собой и раскрыла ладонь, чтобы я мог видеть.
Чёрная татуировка косы покрывала всю её ладонь.
Пока я смотрел на неё — не в силах оторвать взгляд, — она начала кровоточить.
Дженна стоит рядом со мной на коленях. Я обвиваю её плечо рукой, прижимаю к своей ноге, приставляю револьвер к её виску и нажимаю на курок. Выстрел оглушителен, и пуля пробивает её череп без труда, разбрызгивая кровь, кости и мозговое вещество по стене — как полотно Джексона Поллока. Я чувствую тепло её крови, бьющей из рваной выходной раны в виске, — она стекает у меня между пальцами и на руку. Её тело обмякает, голова падает назад, стеклянные глаза смотрят на меня с выражением неверия в том, что я и вправду это сделал. В углу тёмной комнаты Кёртис Гвинн лежит на цементном полу и корчится в агонии — кости переломаны, лицо разбито, тело изрешечено пулями и ранами, медленно убивающими его, — окровавленная груда мочи, дерьма и слёз.
Я понимаю тогда, что мы с Дженной обнажены. Я отпускаю её. Она падает на пол — безжизненная и вялая, и кровь из смертельной раны в голове всё льётся, образуя вокруг неё багряный нимб. Я провожу окровавленными руками по всему телу — размазываю её кровь по своей голой плоти, купаюсь в ней, и, понимая, что ярость моя ещё не насытилась, я сжимаю револьвер и вталкиваю его в неё. Убить её недостаточно. Мне нужно уничтожить в ней всё — так же, как она стёрла меня. И всё же, даже делая это, я понимаю: чудовище — не я, а Некто Другой, чужеродная сущность, проникшая в моё тело и разум, в мою душу… в мои сны…
И всё же я обнимаю ярость, прижимаю её к себе и совокупляюсь с ней, как с любовницей, пока она захватывает меня, разрывая на куски — совсем как боль потери, разлуки и уничтожения всего, что мне было дорого, разорвала меня в кровавом пиру зла и ужаса.
Я ненавижу тебя за то, что ты сделала. Я ненавижу себя за то, что сделал. Я ненавижу тебя и люблю, и не могу остановить ни то ни другое.
Комната погружается в темноту.
Старуха смотрела на меня из мрака, её глаза пронизывали, гипнотизировали против моей воли, а её артритически скрюченная рука тянулась сквозь ночь, чтобы показать мне свою ладонь — эту отвратительную татуировку и кровь, скапливавшуюся там…
Я мечусь взад и вперёд по узкой маленькой клетке-комнате. Клетка. Один. Но вокруг меня — непрекращающийся гул чудовища, которое держит меня в плену. Я слышу его уже много лет и буду слышать до конца своей жизни. Днём и ночью, оно почти не умолкает. Когда умолкает — значит, боль близко. Тишины никогда не хочется слышать в этом страшном месте. Тишина означает, что кто-то вот-вот умрёт. Я умру здесь, в этой маленькой клетке. Буду гнить в чреве этого чудовища, пока меня не станет. Демонизированный, ненавидимый и наконец — забытый. Я стар и надломлен — и физически, и душевно. Тело слабое и ноющее от многолетнего физического и сексуального насилия, а рассудок давно в клочьях. Я жалкий и жалкий старик, затолканный в сундук, который никогда не откроют. И это именно то место, которого я заслуживаю. Я заработал своё место в жизни, хотя уже давно мёртв — и давно им был. Собственно, я уже не помню, каково это — жить. Всё это скорее похоже на что-то из фильма, который я смотрел, или на что-то, о чём читал. Это ни в коей мере не реально. Я больше даже не испытываю сожаления. Я вообще ничего не чувствую. И уже никогда не почувствую…
Я сижу на краю знакомой кровати. Дженна рядом. Мы крепко держимся друг за друга, и слёзы бегут по нашим лицам. Её рана в голове сделала её жуткой и пугающей — разбитый череп и изуродованный мозг обнажены, красивое лицо испещрено кровью и скорбью, волосы прилипли, а миниатюрное тело пропитано кровью и выделениями. Я смотрю в то, что осталось от её глаз, и знаю всё, что нужно знать, вижу всё, что нужно видеть, и понимаю всё, что было потеряно, выброшено и убито. Окровавленной рукой она трёт мне грудь — сначала ласково, потом всё сильнее, её тонкие пальцы мнут и зондируют, пока это не становится болезненным.
Глядя в её мёртвый, печальный взгляд, я не оказываю сопротивления.
Её пальцы давят на меня всё сильнее и наконец прорываются — пробивают мою плоть и кости с хлопком и треском, пока её рука по запястье не оказывается у меня в груди. Я давлюсь и выкашливаю кровь себе на колени, пока она уходит глубже и я чувствую, как её рука обхватывает моё бьющееся сердце. Я ощущаю её пальцы, нажимающие на него, и горло сжимается, будто меня душат. Она сдавливает, и мне кажется, что я вот-вот выйду из собственной кожи. Ещё кровь и желчь перекрывают горло, рвутся наружу и пузырятся изо рта, через ноздри и уголки глаз, пока она сжимает ещё сильнее и резко тянет вниз — вырывает сердце с тошнотворным треском.
Я кричу, кишечник и мочевой пузырь освобождаются, и ещё одна волна крови вырывается изо рта, окатывая нас обоих густым чёрным багрянцем.
Она любовно кладёт голову мне на плечо — рука всё ещё глубоко внутри меня. Я ощупываю её рану пальцами — зондируя, давя, разрывая, будто расковыривая кожуру апельсина, — пока не касаюсь мозга. Я скребу по нему; под ногтями, как грязь, накапливаются фрагменты мозгового вещества.
Я целую жену в губы. Кровь переходит между нами — брызжет и разлетается, кровавое напоминание о нашей агонии, об ужасе нашей любви, нашей потере, наших лжи и предательствах, о жизнях, которые были прожиты, о жизнях, которые не были прожиты никогда, о днях и годах, и работах, и друзьях, и друг друге — потерянных и ушедших навсегда.
Я вижу Кёртиса Гвинна, сидящего в кресле. Дженна стоит рядом на коленях — её рука и рот работают над ним, пытаясь пробудить жизнь в его мягком мёртвом члене.
Я вталкиваю большие пальцы себе в глаза — до тех пор, пока глаз уже нет.
Где-то в этой кровавой бане — может быть, благодаря ей, — ещё нет ни трансценденции, ни благодати, но есть возрождение и прощение. Разве нет?
Тёмные тучи надвигаются, спасают меня, уносят всё это и напоминают, что шанс ещё есть, надежда ещё есть — даже в эту холодную, тёмную и адскую ночь…
Старуха стояла в коридоре и смотрела на меня — пристально и не мигая, будто пытаясь загипнотизировать.
Где-то вдали взвыла сирена — и затихла. Я оглянулся.
Лифт.
Я бросился к нему и судорожно принялся тыкать в кнопку вызова, пока старуха семенила ко мне — с той же коварной улыбкой на накрашенном лице.
Раздался звонок, и двери лифта внезапно открылись.
Оказавшись внутри, я торопливо нажал «2» и прижался к задней стенке кабины, молясь, чтобы двери успели закрыться вовремя.
Они успели.
Старый лифт застонал, заворчал и загромыхал — просыпаясь, как древнее чудовище, спавшее века.
С громким хлопком он затрясся, заскрежетал и начал подниматься — медленно вознося меня к Квартире Семь.
— 8 —
Я перевернулся, закашлялся, потом с трудом сел и спустил ноги на холодный пол. Живот крутило, тошнота накатывала волнами. Господи, подумал я, здесь же ледяной холод. Дрожа, я потянулся за одеялами, стащил их со старого матраса и закутался в них. На многих были дыры и прорехи, и они стали настолько тонкими, что кое-где просвечивали, — но если набросить их побольше и завернуться потуже, они всё ещё грели. Я сидел на краю матраса в тёмной комнате — растерянный, разбитый, дрожащий и с тошнотой. Я почесал голову. Волосы жирные и требовали мытья — как, собственно, и весь я, — а во рту стоял привкус скисшего молока.
Я щёлкнул выключателем у старого ящика, служившего прикроватной тумбочкой, — и тут же вспомнил, что электричество у нас давно отключили. Я пошарил в темноте, нашёл сигареты и книжку спичек. Чиркнул одной и поднёс к свечке на ящике, наблюдая сонными глазами, как та разгорается и мало-помалу освещает бо́льшую часть комнаты. Вокруг был бардак. Грязная одежда, обрывки мусора, пустые бутылки и старые коробки из-под пиццы — от стены до стены.
Я покосился на ящик. Рядом со свечой лежала старая книга с кроссвордами и огрызок карандаша. Дженна всегда любила головоломки. Книга была раскрыта на странице с пометкой «ЗНАМЕНИТОСТИ». Первые два слова для угадывания были: DANE SEAM и CHILD NAVY.
Раньше она уже разгадала эти слова.
D A N E S E A M. JAMES DEAN.
C H I L D N A V Y. DAVID LYNCH.
Моя нога задела что-то — старую обувную коробку с фотографиями на полу рядом с матрасом. Я заглянул в неё в скудном свете и вспомнил, как перебирал их. Последнее время я был одержим этими фото, потому что в каком-то смысле вся наша жизнь была в той коробке. Старые снимки нас с Дженной до свадьбы, несколько свадебных фото, фотографии нашей первой квартиры, наших старых друзей Алана и Гэри, таунхауса, который мы в конце концов купили; Дженна в деловом костюме, я в пиджаке с галстуком — двое молодых профессионалов, уверенно идущих вперёд, убеждённых, что их жизнь навсегда останется той сказкой, в которую они верили. Фотографии запечатлели всё хорошее в нашей жизни — или хотя бы то, что когда-то было хорошим. И понятно почему: на похоронах фотографий не делают. Никто не хочет помнить плохое — только хорошее.
Под фотографиями, частично спрятанный, я заметил ещё и револьвер. Я сдвинул коробку носком ноги — туда, за пределы света свечи, в темноту, где ей и место.
Я вставил сигарету в угол рта, прикурил и с очередным надрывным кашлем кое-как встал. Тело было ноющим и скованным, костяшки рук ободраны в кровь.
Спустя пару секунд я вспомнил почему.
Босые ноги мёрзли на холодном полу. Я прошлёпал в другую комнату и увидел, что она освещена множеством свечей. Дженна завесила окна старыми простынями, и комната приобрела жуткий, тенистый вид церкви в свете свечей — а может, склепа. Здесь было так же грязно, так же скверно, но я научился не замечать этого — иногда просто переставал видеть. Как нелепая шутка — на полу посреди комнаты стояла потрёпанная маленькая настольная ёлочка, а под ней лежала зачитанная книга в бумажной обложке, будто оставленная каким-то нищебродским Санта-Клаусом. Несколько лотков с недоеденной китайской едой были разбросаны по полу у входной двери. Они напомнили мне Дино и нашу последнюю встречу в Чайнатауне — как он так старательно пытался выглядеть так, будто умеет обращаться с пистолетом. Бедный Дино, подумал я. Всегда хочет сделать правильно — и почти никогда не делает.
Дженна сидела на подушке на полу и играла со своей новой игрушкой. На первый взгляд она была похожа на ребёнка — в потрёпанном старом пальто, которое раздобыла в магазине Армии спасения: из тех старомодных нейлоновых парок с отделкой из искусственного меха, которые она могла носить ещё в школе; капюшон надвинут на голову. Она поменяла позу, и я понял, что под пальто у неё ничего нет.
— Как долго я спал? — спросил я.
Она подняла на меня усталые, мутноватые глаза. Когда-то она была такой красивой, и теперь, как и я, была лишь тенью. Грязная, болезненно худая, бледная — в непрекращающейся сонливости. — Долго. Когда ты наконец пришёл домой, ты был сам не свой. Зашёл, сделал своё дело и отключился. Спал без задних ног.
— Кто был здесь?
— Никого. Только мы.
— Я слышал лифт, — сказал я. — Эта треклятая штука разбудила меня.
Она кивнула. — Да, он весь вечер то ходит, то стоит, но там никого нет.
— Всё в этой дыре сломано, а этот чёртов лифт не хочет умирать. В здании вообще нет электричества — как это возможно?
— Думаю, он одержим, — сказала она.
Почему бы и нет, подумал я.
— Эррол, мне нужно кое-что тебе сказать. — Дженна на мгновение отложила игрушку. — Пока тебя не было, я ходила в столовую для бедных поесть. Узнала плохую новость. Мейбл умерла.
Старая бездомная женщина, которую мы знали, Мейбл была одной из немногих уличных людей, которых я любил и с кем ладил. В эти морозы я за неё беспокоился. — Кто тебе сказал?
— Кэп Пэйенс.
— Кэп Пэйенс — пьяный старый бездомный дурак, который считает, что до сих пор водит такси, и рассказывает всем, что состоит в Иллюминатах.
— Это он её нашёл. Она замёрзла насмерть в переулке на другом конце города.
Я подошёл к одному из окон и слегка приоткрыл простыню, посмотрев на улицу внизу. — Она всегда называла меня Мори, помнишь?
— Она всегда называла меня Беатриче.
— Буду скучать по этой старой.
— Я тоже.
— Где мои вещи? — спросил я.
— Я вынесла их в бочку на пустыре рядом и сожгла.
Я обернулся на неё.
Она стянула капюшон и заправила прядь волос за ухо пальцами. Глаз не поднимала. — На них была кровь.
Я затянулся, выпустил дым через нос.
— Ты убил его? — спросила она.
— Получил своё.
— Он безобидный старик.
— Не надо его защищать, — ровно произнёс я. — Это между мной и тобой ещё не закрыто. Я ещё перевариваю. То, что я вернулся, не значит, что всё в порядке. Слышишь меня?
— Ты убил его? — спросила она снова, по-прежнему не глядя на меня. — Ты?
— Выживет.
Облегчение на её лице — и слёзы в глазах — я увидел.
— Что, теперь плакать по нему будешь?
Наконец она встретила мой взгляд. — Я плачу по нам.
Помолчав немного, она снова занялась своей игрушкой — навороченным телефоном, который подарил ей Кёртис Гвинн. Он даже оплатил несколько месяцев связи. — Почему бы тебе просто не написать этому хрену и не спросить, живой ли?
— Потому что я сказала тебе, что всё кончено, — и так оно и есть.
— Но ты оставишь эту вещь? Ты же знаешь, сколько мы могли бы за неё взять?
По её лицу промелькнула смущённая судорожная улыбка, она закачалась взад-вперёд на подушке, как ребёнок, которому надо в туалет. — Такого у меня никогда ещё не было. Такого красивого. Когда кончится связь — тогда и продадим. Ладно?
— Он подарил его тебе, чтобы вы могли пересылать друг другу свои любовные записочки и играть в свои маленькие сексуальные игры.
— Это не так, — сказала она. — Я же говорила тебе — мы просто были друзьями.
Я так ударил по стене ладонью, что вся комната содрогнулась. — А я тебе говорил, что не хочу об этом слышать!
Она опустила голову. — Тебе не нужно было его трогать, Эррол. Он просто грустный старик. — Слёзы, уже стоявшие в её глазах, хлынули. — Это просто было забавой. Не по тем причинам, что ты думаешь. Я смешила его, поднимала ему настроение, и это напоминало мне о прежних временах — когда жизнь была хорошей и у нас всё было по-другому. И он мне нравился. Он мне нравился. Он заставлял меня чувствовать себя умной, смешной, красивой, сексуальной — и что я что-то значу… хотя я знаю, что не значу.
— Не говори так, — произнёс я, и злость начала слабеть.
— Посмотри на тебя. Посмотри на меня. — Она вытерла слёзы. — Я не чувствовала этого с тех пор, уже не помню когда. Тебе не нужно было его трогать. Он бы ничего не смог, даже если бы и хотел.
Я докурил и затушил окурок в одном из лотков с китайской едой. — Я тоже всё потерял. Ты — всё, что у меня есть.
— Ты думаешь, у меня нет злости? Посмотри, во что превратилась наша жизнь. У нас было всё, и мы это растранжирили. И даже теперь всё никак не можем остановиться. — Она задрала рукав парки, чтобы показать мне следы уколов и синяки вдоль руки, — будто я никогда их не видел или у самого на теле не было таких же шрамов и напоминаний об Аде. — Ты грабишь и обманываешь, делаешь всё что возможно, лишь бы нам выжить. А я сажусь в машины к мужчинам, которые могут убить меня, если захотят, — лишь бы у нас была еда. И ничего из этого не имеет значения, потому что я ничего не чувствую. Это тебя я люблю, и меня — ты. Но всё грязное, скрученное и плохое, и тёмное. А потом появляется этот добрый старик и видит во мне что-то, кроме дерьма, которым я являюсь. Он видит не торчку-шлюху, он видит меня. Он видит Дженну Шарсин. Он не хочет ничего, кроме как разговаривать и купить мне чашку кофе, горячую еду. Он слушает меня, потому что он одинок, и хочет быть мне другом. Он умный и рассказывает мне вещи, учит меня всему, и я начала вспоминать, что была не всегда такой. Когда-то я тоже была умной. Он ни разу не поднял на меня руки. Он напоминает мне, кем я была и какой была — понимаешь? Это заставляет меня вспоминать те времена, до того, как у нас всё вышло из-под контроля. Он говорит, что может помочь мне, может помочь тебе. Знает нужных людей, говорит он. Может устроить нас в реабилитационный центр. Готов даже платить и устроить нас, потому что он совсем один и что ещё ему делать со своими деньгами? И к тому же он мне нравится. Говорит, что у меня есть потенциал. Может, он и тебя полюбит, если узнает поближе. Мы все будем друзьями, говорит он, и всё будет хорошо. Во мне слишком много, говорит он, чтобы жить так, как я живу. Прошли годы, Эррол. Таунхаус — это было очень давно. Но он говорит это серьёзно, и я ему верю — хотя знаю, что для нас уже слишком поздно, — и это так хорошо, так чертовски хорошо, потому что я почти могу дотронуться до этого, я вижу это — вот оно, прямо передо мной. Впервые за многие годы это реально. И я хочу этого, понимаешь? Однажды мы уже победили это. Можем и снова. Я хочу вернуть всё назад. Нас — назад.
Я присел рядом с ней на пол, нежно взял за подбородок и медленно поднял её голову, чтобы она смотрела на меня сквозь слёзы. — Я тоже, — прошептал я. — Больше всего на свете.
— Оно умирает, — сказала она. — Мы умираем.
Я взял её игрушку, бросил на неё взгляд и протянул обратно. Она отложила её в сторону.
Демоны зашевелились в ближних тенях, напоминая, что и у них там, в темноте, тоже есть свои игрушки. Погнутые, обгорелые ложки, отработанные книжки спичек, использованные иглы и запах варёного героина. И ощущение — оно тоже было там. То ощущение, когда я вгоняю иглу глубоко и жёстко в свои изувеченные вены, а Дьявол держит меня крепко и шепчет мне на ухо свою ложь.
Как послушный раб — моё тело ныло по своему хозяину. Я взглянул на разбитые старые часы на запястье. Они не работали уже много лет, но я не мог заставить себя выбросить их. — Который час? — спросил я.
— После полуночи. — Дженна чуть улыбнулась. Это было прекраснейшее из всего, что я когда-либо видел. — Ты вообще знаешь, какой сегодня день? — Я пожал плечами. — Рождество.
— Мне нечего тебе подарить.
На мгновение я уловил в её красивых грустных глазах тени лучших времён, давно ушедших. — Мне тоже нечего тебе подарить. Мы нищие, болван ты эдакий.
Мы оба засмеялись, и она прижалась ко мне — обняла так крепко, что на этот раз наш смех отказывался превращаться в слёзы. Я хотел причинить ей боль за то, что она сделала. Я хотел причинить себе боль за то, что сделал. Но я хотел верить ещё сильнее. Я хотел верить ей и Гвинну тоже. Хотел верить во всё то, что он ей говорил, — правда ли это или нет. Мне нужно было верить. И я верил.
Когда мы наконец разомкнули объятия, Дженна сказала: — Когда я была в столовой для бедных, Кэп сделал нам рождественский подарок. — Она указала на книгу под маленькой ёлочкой.
Я встал и подошёл к ней, понимая: если бы захотел, мог бы продолжать идти — обратно в спальню и взять из коробки на полу револьвер. Дженна тоже это знала.
Я закрыл глаза, увидел в уме этот револьвер и знал: он мог разом положить конец всему этому. Для нас обоих.
Я представил человека — лица не видно, — который волчком несётся с ужасом и яростью и беспомощностью, шатаясь из того проклятого старого лифта и мечась у нашей двери, воя от муки, пока кровь и внутренности брызжут у него изо рта и жизнь угасает прямо перед его слепыми и окровавленными глазами.
Я потянулся к зачитанной книжке в бумажной обложке. — «Рождественская песнь»?
— Мне всегда нравилась эта книга в детстве, — сказала она, пока я возвращался к ней на пол, прижался поближе, и это напомнило мне, как хорошо оно ощущается.
— Мне тоже. Давно не перечитывал. — Я открыл книгу на случайной странице — хотя теперь понимал, что никакой случайности тут нет, — и начал читать вслух: —«Есть на этой вашей земле такие, которые притязают на знакомство с нами и совершают в нашем имени свои деяния страсти, гордыни, злой воли, ненависти, зависти, фанатизма и корысти — и они так же чужды нам и всей нашей родне, как если бы никогда не жили. Помни об этом и возлагай их дела на них самих, а не на нас.»
— Нет, — сказала Дженна, прижимаясь теснее. — С начала, хорошо?
Все всегда ищут какое-нибудь главное событие или ужасную травму, какое-то объяснение — несомненное и явное, виновник разрушения душ. Но куда чаще люди теряют свои жизни медленно… постепенно… тихо. Так тихо, что когда они это осознают, они уже упали в темноту — в лапы тех страшных вещей, что обитают в ней. Чего мы не понимаем — так это того, что возвращение всего этого происходит точно так же.
Пистолет был в спальне. Кровь и демоны, ярость и стыд, скрученные сны и кошмары, загадки — всё это было тоже. Но несколько тихих минут в самое раннее, холодное и тёмное рождественское утро я держал Дженну крепко и читал ей историю, которая утверждала: искупление, надежда и прощение возможны даже для худших из нас. И очень недолгое, очень замечательное время мы верили и снова чувствовали себя живыми.
Живыми. Любимыми. Нужными. Целыми.
Остались только те дни, что впереди. Один или тысяча — они всё, что у нас есть…
В коридоре старый лифт загромыхал и затрясся и застонал, медленно начиная рокочущий спуск обратно в нутро здания.
Я продолжал читать — в безопасности своих грёз на некоторое время — и делал вид, что не замечаю.
Переводчик: Павел Тимашков
Данный перевод выполнен в ознакомительных целях и считается "общественным достоянием". не являясь ничьей собственностью. Любой, кто захочет, может свободно распространять его и размещать на своем сайте. Также можете корректировать, если переведено или отредактировано неверно

----------