1. Мой персональный кошмар

«Если ты не поступишь в Академию, Аделина, завтра же вечером я подпишу брачный контракт с лордом Грейсоном».

Голос дяди до сих пор звенел в ушах.

Лорд Грейсон.

Старик с садистскими наклонностями и мертвыми, водянистыми глазами. Говорили, его предыдущая молодая жена не выдержала и года — бросилась с башни. И теперь эта участь ждала меня, если только…

Если только я не успею на отбор.

Массивные, кованые ворота Высшей Академии Драконов возвышались впереди мрачной громадой. Здесь, за зачарованными стенами, училась элита Империи. Высшие маги. Драконы. И я — нищая сирота с ничтожным даром, которая отчаянно цеплялась за крошечную надежду на спасение.

Забежав в необъятный, сверкающий золотом и мрамором холл, я задохнулась от контраста.

Здесь пахло дорогими благовониями и властью. Аристократы в безупречных мантиях брезгливо косились на лужу, которая натекла с моего подола.

Я опустила голову, сгорая от стыда, и бросилась к лестнице, ведущей в экзаменационное крыло. Времени почти не осталось.

Только бы успеть. Только бы…

Я неслась по коридору, ничего не видя из-за пелены слез и мокрых волос, когда на полном ходу врезалась во что-то твердое, как монолитная скала.

Сильный удар выбил весь воздух из легких. Я пискнула, теряя равновесие, и инстинктивно вскинула руки, вцепившись во что-то мягкое и бархатистое.

Скала оказалась мужской грудью.

— Какого?.. — раздался сверху низкий, вибрирующий рык, от которого пол, казалось, дрогнул.

Сильные, горячие руки сомкнулись на моих плечах, удерживая от падения. И в то же мгновение мир перестал существовать.

В ту секунду, когда его кожа сквозь тонкую ткань коснулась моей, меня прошило разрядом невыносимой, обжигающей силы.

Это было похоже на удар молнии.

Магия — дикая, первобытная, подавляющая — ворвалась в мои вены, заставляя сердце зайтись в бешеном ритме.

Я судорожно втянула воздух, наполненный одуряющим ароматом. Морозная свежесть, горький пепел и терпкий, мужской запах власти. У меня закружилась голова. Хотелось прижаться к этому источнику жара, раствориться в нем…

Мужчина надо мной резко, словно обжегшись, отдернул руки.

Я с трудом подняла дрожащий взгляд и… забыла, как дышать.

Высокий, широкоплечий, с хищными, рублеными чертами лица. Его аура была настолько тяжелой, что меня буквально придавило к полу. Но страшнее всего были глаза. Они не были человеческими. Пылающий, раскаленный янтарь с узкой вертикальной щелью зрачка, в которой плескалась бездна.

Высший Дракон.

Его взгляд скользнул по моему жалкому, промокшему плащу, по растрепанным волосам, и губы скривились в отвращении.

— Смотри, куда несешься, человечка, — процедил он. Каждое слово било наотмашь. — Или в трущобах не учат смотреть под ноги?

Меня словно окатили ледяной водой. Наваждение спало, оставив лишь горечь и обиду.

— П-простите, — мой голос предательски дрогнул. Я попыталась отступить, но ноги не держали. — Я спешу на испытание…

Дракон усмехнулся. В этой улыбке было столько превосходства, что мне захотелось провалиться сквозь землю.

— Испытание? — он брезгливо отряхнул черный камзол там, где я за него держалась. — Академия — не благотворительный приют для бездомных.

Он зашагал прочь, чеканя шаг, а я осталась стоять, сжимая кулаки от бессильной ярости. Ненавижу высокомерных чешуйчатых! Но сейчас у меня нет времени на обиды. Моя жизнь висит на волоске.

В экзаменационном зале пахло озоном и страхом. Я стояла перед комиссией из трех надменных магистров, чувствуя себя букашкой под лупой.

«Соберись, Аделина!» — приказала я себе, смахивая злые слезы.«От этого зависит твоя жизнь!»

— Аделина Вейн, — сухо зачитал эльф-экзаменатор, поправляя очки. — Заявленный дар: Эфир. Что ж, удивите нас.

Я закрыла глаза до цветных кругов, мысленно потянулась к своему источнику, умоляя его проснуться. Я знала, что магия во мне есть! Но дядины зелья подавления, которыми он поил меня годами, сковали ее намертво.

«Пожалуйста… пожалуйста, хотя бы одна искра…» — шептала я про себя, вытянув дрожащие руки.

Воздух дрогнул. На кончиках моих пальцев жалким голубым светлячком вспыхнула малюсенькая искорка. Она жалобно затрещала, мигнула и тут же погасла, оставив после себя лишь струйку вонючего дыма.

В зале повисла звенящая, мертвая тишина.

А затем один из экзаменаторов — тучный маг в пурпурной мантии — откровенно рассмеялся.

— Эфир? Девочка, да у тебя магии не хватит даже свечу зажечь! Это возмутительно. Не годна. Следующий!

Слова ударили больнее физической пощечины.

Мир вокруг покачнулся и начал стремительно тускнеть. Я провалилась. Я потеряла свой единственный шанс.

Не помню, как оказалась в коридоре. Ноги подкосились, я сползла по холодной мраморной стене прямо на пол и закрыла лицо руками. Из груди вырвался сдавленный, жалкий всхлип.

Всё кончено. Дядя найдет меня. Лорд Грейсон… брачная ночь… темнота.

— Адептка Вейн? — раздался над головой строгий женский голос.

Я вздрогнула и медленно подняла голову. Сквозь пелену слез я увидела секретаря комиссии — высокую даму с жестким пучком на голове.

— Я… я уже ухожу, — прошептала я, пытаясь встать на ватные ноги.

— Никуда вы не уходите, — сухо отрезала женщина, странным, оценивающим взглядом разглядывая мою съежившуюся фигурку. — Вы зачислены на факультет Артефакторики.

Мое сердце остановилось, а затем забилось с такой силой, что стало больно ребрам.

— Что? — я ошарашенно захлопала ресницами. — Но… как? У меня же нет дара…

— Это не мое дело, — поджала губы секретарь. — Это личный приказ ректора нашей Академии, лорда Рейгара фон Тайна. А теперь приведите себя в порядок и идите за мной. Его Темнейшество желает видеть вас в своем кабинете. Немедленно.

Что ему от меня нужно?!

2. Сделка с дьяволом

Секретарь оставила меня перед массивными, окованными черным металлом дверями на самом верхнем этаже башни и буквально растворилась в тенях коридора.

Я осталась одна. Тишина давила на барабанные перепонки.

Мои мокрые волосы липли к щекам, одежда висела жалкими тряпками, а сердце колотилось где-то в горле, мешая сделать спасительный вдох. За этими дверями — сам ректор. Зачем я ему?

«Лорд Грейсон. Долг в десять тысяч золотых. Смерть».

Я зажмурилась, прогоняя образ мерзкого старика, сжала ледяные пальцы в кулаки и толкнула тяжелую створку.

Кабинет ректора оглушал своей мрачной роскошью. Темное дерево, стеллажи, уходящие под высоченный потолок, и огромное панорамное окно, за которым бесновалась гроза. Вспышки молний бросали резкие тени на лицо мужчины, стоявшего ко мне спиной.

Воздух здесь был густым, наэлектризованным. Он пах озоном, горьким пеплом и той самой подавляющей, дикой силой, от которой у меня подкашивались колени.

— Аделина Вейн, — произнес он, не оборачиваясь.

Воздух вдруг стал тяжелым. Я моментально вспомнила запах морозной свежести и пепла.

Ректор — этоон .

Тот самый Дракон, который смотрел на меня как на грязь.

Как... как это возможно? Он что, хочет отомстить за то, что я в него врезалась?

Отчего мне вдруг кажется, что лорд Грейсон был не самым страшным из моих кошмаров?

— Нищая сирота. Дар заблокирован. Магический резерв на уровне блохи, — Его низкий, вибрирующий голос прошелся по моим натянутым нервам, как смычок по струнам. В нем не было вопроса — только холодная констатация факта.

Он медленно повернулся, и его пылающие янтарные глаза с вертикальным зрачком впились в мое лицо.

— И долг семьи Грейсонам, за который твой дорогой дядюшка готов продать тебя в постель к старику-садисту.

Меня словно ударили под дых. Я пошатнулась, чувствуя, как краска стыда заливает щеки.

Он знал. Он знал всё.

— Откуда… — мой голос сорвался на жалкий хрип. Я сглотнула и заставила себя вскинуть подбородок. — Вы навели справки, лорд ректор?

— Я должен знать обо всех, кто пытается пролезть в мою Академию, — Рейгар фон Тайн шагнул ко мне. Плавно, бесшумно, как огромный хищник, загоняющий жертву в угол.

Я хотела отступить, но ноги приросли к полу. Он подошел так близко, что я снова ощутила жар, исходящий от его тела. Мне пришлось задрать голову, чтобы смотреть в его нечеловеческие глаза.

Внезапно ноздри Дракона хищно дрогнули. Он втянул воздух, склоняясь к самому моему лицу. Его дыхание обожгло мне скулу.

Я замерла, боясь даже моргнуть. В его янтарных глазах на долю секунды вспыхнуло что-то дикое, первобытное. Зрачок расширился, почти поглотив радужку.

— Чем от тебя пахнет? — глухо, почти утробно зарычал он. В этом звуке было столько сдерживаемой ярости, что я вжалась в дверь за своей спиной.

— Д-дождем? — пролепетала я, чувствуя, как по спине стекает капелька холодного пота.

— Полынь и дикий мед, — процедил он сквозь зубы, словно эти слова причиняли ему физическую боль. Огромным усилием воли он заставил себя отстраниться, и дикость в его глазах сменилась ледяным презрением. — Отвратительно.

Мое сердце болезненно сжалось.

— Ты не прошла испытание, Вейн, — его голос снова стал резать, как стекло. — Тебе здесь не место. Но я позволю тебе остаться.

Я не верила своим ушам.

— Почему? Зачем я вам?

— Потому что мне нужна личная помощница, — жестокая усмешка тронула его губы. — Девочка на побегушках, которую не жалко отправить в хранилище проклятых артефактов. Ты будешь убирать лаборатории после взрывов, сортировать опасные ингредиенты и выполнять любые мои поручения. В любое время дня и ночи. А в свободные часы можешь посещать лекции, если они тебе помогут. В чем я сомневаюсь.

— Вы… вы предлагаете мне стать вашей прислугой?! — возмущение на мгновение оказалось сильнее страха. — Да как вы смеете…

— Я предлагаю тебе защиту от брачного контракта с Грейсоном! — рявкнул Дракон, и стекла в панорамном окне жалобно звякнули. — Можешь отказаться. Дверь прямо за твоей спиной. Сделай шаг, и к утру ты станешь собственностью старика. Выбирай, человечка.

Он нависал надо мной скалой. Безжалостный. Всемогущий. Он знал, что я никуда не уйду. Загнал в ловушку, и теперь упивался своей властью.

Я до боли прикусила внутреннюю сторону щеки, чтобы не расплакаться перед ним. Только не это.

— Я согласна, — прошептала я, чувствуя себя так, словно шагаю в пропасть. — Ваше Темнейшество.

Лорд Тайн хищно сузил глаза и вдруг резко перехватил мое запястье.

Я вскрикнула. Его длинные пальцы обхватили мою руку, как стальной капкан. Кожу обожгло ледяным холодом, а в следующую секунду по моим венам хлестнул раскаленный кнут магии.

Огненная вязь магической клятвы обвила мое запястье, впитываясь под кожу.

Меня затрясло от чудовищной энергии, хлынувшей от Дракона.

На мгновение наши взгляды столкнулись — и я увидела в его глазах странное, пугающее отражение того же разряда, что прошивал сейчас мое тело.

Он отпустил меня так резко, будто обжегшись.

— Добро пожаловать в Академию, адептка Вейн, — глухо бросил он, отворачиваясь к окну и пряча от меня лицо. — А теперь пошла вон. Твоя комната — номер тринадцать, на чердаке южной башни. Посмотрим, сможешь ли ты дожить до утра.

Я вылетела из кабинета, прижимая к груди пульсирующее болью запястье. Мой мир перевернулся. Я продала душу Дьяволу в драконьей чешуе.

Но я еще не знала, что ректор не шутил насчет чердака. Потому что, когда я, еле волоча ноги от усталости, открыла скрипучую дверь комнаты номер тринадцать, из темноты на меня уставились два огромных, горящих красным светом глаза.

И оно зарычало.

3. Мой первый... взрыв

Из темноты на меня уставились два огромных, полыхающих алым светом глаза. Существо издало низкий, клокочущий рык, от которого пол под ногами мелко завибрировал, и припало к полу, готовясь к прыжку.

Я замерла, не в силах даже закричать. В горле пересохло от первобытного ужаса.

Тень метнулась ко мне. Я инстинктивно зажмурилась, закрывая лицо руками, и приготовилась к боли, когда с дальнего конца комнаты раздался ленивый, недовольный женский голос:

— Ифрит, фу! Брось эту гадость. Отравишься еще.

Раздался щелчок пальцев, и под потолком вспыхнули магические светлячки, заливая убогую чердачную комнату холодным светом.

Я медленно опустила руки. В полуметре от меня сидел огромный, размером с теленка, черный пес. Из его полуоткрытой пасти капала магма, прожигая дыры в старом ковре, а красные глаза смотрели на меня с явным гастрономическим интересом.

— Ну и долго ты будешь стоять там, подпирая дверь? — язвительно протянула девушка, полулежащая на одной из двух кроватей.

Она была потрясающе, невыносимо красива. Идеальная фарфоровая кожа, платиновые волосы, спадающие на шелковый пеньюар, и надменные, чуть раскосые глаза. Чистокровная драконница.

— Аделина Вейн — только и смогла выдавить я, вжимаясь в дверной косяк.

— Хм, — она брезгливо сморщила идеальный носик, разглядывая мою промокшую одежду. — Я — Изольда из рода Золотых. А это Ифрит, моя гончая. Меня сослали на этот пыльный чердак, потому что Ифрит случайно спалил крыло женского общежития. А вот за какие грехи сюда подселили человеческую пустышку с заблокированным даром… это загадка.

Она грациозно потянулась и отвернулась к стене.

— Займи ту скрипучую койку у окна, нищенка. И постарайся не дышать слишком громко. Мой пес не любит запах страха, того гляди не сдержится и попрубет тебя на зуб.

Я медленно выдохнула, заставляя панику отступить.

— Может, я и без магии, но это не значит, что я ни на что не способна, — холодно парировала я, глядя прямо в надменные глаза драконницы. Скинув мокрый плащ, я бросила его на спинку стула. — Если твой пес решит мной перекусить, можешь быть уверена, я найду способ пообломать ему клыки.

В глазах Изольды мелькнуло неподдельное удивление, смешанное с настороженностью. Вот так, соседка.

Я рухнула на жесткий матрас, свернувшись калачиком. Запястье, там, где лорд Тайн выжег свою магическую клятву, болезненно пульсировало, словно напоминая:«Ты теперь принадлежишь мне» .

Перед глазами снова и снова вспыхивал его яростный, янтарный взгляд.

И все-таки, зачем я ему? Действительно ли просто чтобыслеить за артефактами, учебными помещениями? У него что, уборщиц нет? Почему его так передернуло от моего запаха?

С этими мыслями я провалилась в тяжелый, беспокойный сон.

Утро началось с головной боли и колючей, серой формы, которую мне выдали на складе. В ней я выглядела еще более жалко, чем в своем старом платье. Изольда даже не удостоила меня взглядом, когда я выскользнула из комнаты.

Первой парой стояла «Основы артефакторики» в Южной лаборатории.

Я вошла в просторную, уставленную котлами и сверкающими кристаллами аудиторию, и гул голосов мгновенно стих. Два десятка аристократов в дорогих, подогнанных по фигуре мантиях уставились на меня.

— Смотрите-ка, — громко, на весь класс протянул высокий темноволосый парень с гербом огненных драконов на груди. Он сидел на парте, вальяжно закинув ногу на ногу. — Это же новая зверушка нашего ректора.

Аудитория взорвалась смехом.

— Слышал, у неё магический резерв меньше, чем у ночника, — подхватил его дружок. — Эй, мышка! Тебе не говорили, что для таких, как ты, вход в лаборатории закрыт? Иди полы мой!

В груди вместо привычного страха вдруг заворочалась горячая, колючая злость. Я медленно повернулась к ухмыляющемуся мажору и посмотрела ему прямо в глаза.

— Резерв, может, и маленький, — мой голос прозвучал на удивление звонко в повисшей тишине. — Зато манеры получше, чем у некоторых чистокровных ящериц.

Улыбка медленно сползла с лица парня, сменяясь хищным оскалом. В аудитории кто-то восхищенно присвистнул.

Я отвернулась и с гордо поднятой головой пошла к свободному столу в конце ряда. Но оскорбленный дракон не собирался спускать мне дерзость. Стоило мне поравняться с его партой, как он резко выставил ногу.

Я споткнулась и с грохотом полетела на каменный пол, больно ободрав ладони. Моя сумка раскрылась, рассыпав по полу пергаменты и перья.

Смех стал оглушительным.

— Упс. Сама упала, — невинно улыбнулся дракон, глядя на меня сверху вниз.

Я сжала зубы так крепко, что они скрипнули. В груди вдруг начало разгораться что-то горячее. Какая-то темная, незнакомая мне сила, спавшая долгие годы под гнетом дядиных зелий, вдруг заворочалась, откликаясь на мою обиду и гнев.

— Встать! — раздался от двери скрипучий голос магистра артефакторики. Смех мгновенно стих. — Расселись по местам! Сегодня мы работаем с нестабильным эфиром. Базовое наполнение накопителя.

Я поспешно собрала вещи и скользнула за свободную парту. Руки мелко дрожали.

Магистр раздал каждому по тусклому, прозрачному кристаллу. Задача была простой — влить каплю своей магии, чтобы кристалл засветился ровным желтым светом.

Аристократы вокруг щелкали задачу как орешки. Лаборатория наполнилась золотистым сиянием.

Я сглотнула и положила дрожащие пальцы на холодные грани своего кристалла.

Пожалуйста. Просто немного магии.

Я потянулась к своему источнику. Тому самому, который сегодня утром странно пульсировал в груди.

Но я не заметила, как темноволосый мажор с соседнего ряда с издевательской ухмылкой щелкнул пальцами, посылая в мой кристалл крошечную, злую искру боевого огня.

Огонь столкнулся с моей просыпающейся магией.

Это произошло в долю секунды. Мой кристалл вдруг раскалился добела. Вместо желтого света он полыхнул ослепительным, чистым индиго. По граням побежали глубокие трещины.

— Адептка! Что вы делаете?! — в ужасе заорал магистр, бросаясь ко мне. — Немедленно отпустите накопитель!

Но я не могла. Мои пальцы словно приклеились. Магия, дикая и необузданная, хлынула из меня бурным потоком, сметая все барьеры.

БУМ!

Раздался оглушительный взрыв. Взрывная волна чистого, концентрированного Эфира ударила во все стороны, снося столы, опрокидывая котлы и отбрасывая визжащих мажоров к стенам. Меня саму отшвырнуло назад, и я больно ударилась спиной о шкаф.

В лаборатории повисла звенящая тишина, прерываемая только звоном разбитого стекла и стонами однокурсников. Густой синий дым заволок помещение.

Я сидела на полу, задыхаясь от кашля, и с ужасом смотрела на разгром. Я всё уничтожила. Меня исключат. Или посадят в тюрьму.

Дверь в лабораторию с грохотом распахнулась, ударившись о стену так сильно, что посыпалась штукатурка.

Дым начал медленно оседать, открывая высокую, мощную фигуру, застывшую на пороге.

Лорд ректор.

Его глаза пылали таким яростным, нечеловеческим огнем, что в лаборатории мгновенно упала температура. Он перевел взгляд с разрушенного класса на меня — съежившуюся, жалкую, сидящую в эпицентре взрыва.

— Адептка Вейн, — его голос прозвучал тихо, но от этого ледяного тона кровь застыла в жилах. — Ко мне в кабинет.Немедленно.

4. Наказание

Я не помню, как мы дошли до ректорской башни.

Лорд Тайн не сказал больше ни слова. Он просто шел впереди, чеканя шаг, а его аура была настолько тяжелой и подавляющей, что студенты вжимались в стены коридоров, боясь даже вздохнуть.

Двери его кабинета распахнулись от одного лишь гневного взмаха руки.

— Заходи, — бросил он, не оборачиваясь.

Едва я переступила порог, створки с грохотом захлопнулись за моей спиной, отрезая путь к отступлению. Ректор резко развернулся. Его янтарные глаза буквально полыхали яростью, а вертикальные зрачки сузились до состояния тонких игл.

— Уничтоженная лаборатория. В первый же день, — процедил он, медленно надвигаясь на меня. — Я знал, что от человеческой девчонки будут одни проблемы, но ты превзошла все мои ожидания, Вейн.

— Я этого не делала! — выкрикнула я, вскидывая голову. Страх сменился жгучим чувством несправедливости. — Это не моя вина!

— Не твоя? — ректор остановился в шаге от меня, нависая темной, пугающей скалой. — То есть это не твой кристалл рванул с силой неконтролируемого эфира?

— Ваш дракон с огненного факультета специально кинул в мой накопитель искру! — я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в содранную кожу ладоней, но даже не поморщилась. — Он подставил мне подножку, а когда я ответила, решил отомстить!

Рейгар фон Тайн хищно прищурился.

— Ты ответила огневику? Высшему дракону? Девочка, у тебя напрочь отсутствует инстинкт самосохранения, — в его голосе проскользнуло что-то странное. Не то раздражение, не то... мрачное восхищение?

Он вдруг опустил взгляд ниже. Его ноздри снова дрогнули, уловив запах крови. Только сейчас я заметила, что с моих ободранных при падении ладоней на дорогой ковер падают алые капли.

Лицо ректора мгновенно заледенело.

— Покажи руки, — приказал он.

Глаза Дракона вспыхнули. Он сделал резкий выпад, и прежде чем я успела пискнуть, его горячие, сильные пальцы железной хваткой перехватили мои запястья, вытягивая их вперед.

— Я приказываю, ты делаешь, Вейн, — глухо зарычал он, склоняясь над моими руками, — Или ты забыла про наш уговор?

Его дыхание обжигало кожу. Я замерла, не в силах оторвать взгляд от его склоненной головы.

По моим ладоням разлился странный, покалывающий холод. Ректор не стал звать лекаря. Его собственные пальцы, окруженные серебристым свечением магии, скользнули по моим ранам.

Это было... невыносимо.

Боль ушла мгновенно, оставив после себя лишь пульсирующий жар там, где его кожа соприкасалась с моей. В кабинете снова запахло морозной свежестью, горьким пеплом и... полынью.

Дракон судорожно втянул воздух. Его грудь тяжело поднялась, а пальцы, всё еще сжимавшие мои запястья, чуть дрогнули. На какую-то безумную долю секунды мне показалось, что он сейчас поднесет мои ладони к своим губам.

Но наваждение рухнуло так же быстро, как появилось.

Лорд Тайн резко, словно от удара током, отшвырнул мои руки и отшатнулся на несколько шагов. Его лицо исказила гримаса ярости — не на меня, а на самого себя.

— Твои раны затянулись. А теперь к делу, — голос ректора лязгнул металлом, не оставив и следа от недавней заботы. — За разгром лаборатории ты понесешь наказание.

Я нервно сглотнула, потирая пульсирующие запястья.

— Вы исключаете меня?

— Слишком легко, — жестоко усмехнулся он. Усевшись за свой массивный стол, дракон пододвинул к себе какие-то бумаги. — Ты отработаешь ущерб. Сегодня же вечером отправишься в Северное крыло. В Хранилище списанных артефактов. Проведешь инвентаризацию нижнего яруса. И не возвращайся, пока не перепишешь всё до последнего бракованного кристалла. Свободна.

Он даже не поднял на меня взгляд. Я стиснула зубы и, круто развернувшись, вылетела за дверь.

Как оказалось, северное крыло Академии пользовалось дурной славой. Сюда не заходили даже старшекурсники.

Когда тяжелая, покрытая пылью дверь Хранилища со скрипом закрылась за моей спиной, я осталась в кромешной темноте. Воздух здесь был затхлым, пахло плесенью и старой магией. Единственным источником света был тусклый магический светлячок, который я выпросила у коменданта.

— Отлично. Просто переписать старый хлам, — пробормотала я себе под нос, стараясь унять дрожь в коленях, и шагнула в проход между высоченными стеллажами.

Я провела здесь около двух часов, чихая от пыли и старательно внося в журнал названия каких-то ржавых кубков и треснувших зеркал. Нижний ярус уходил глубоко под землю, и холод пробирал до костей.

Вдруг где-то в конце коридора раздался глухой стук.

Мой светлячок мигнул и угрожающе зашипел.

— Кто здесь? — крикнула я. Мой голос жалко дрогнул, отразившись от каменных сводов.

Ответом мне был тихий, издевательский смешок. Из мрака между стеллажами медленно выступили три фигуры. На их груди тускло блеснули гербы огненных драконов.

Это был тот самый мажор из лаборатории и двое его дружков.

— Ну здравствуй, мышка, — темноволосый дракон хищно улыбнулся, и на его ладони вспыхнул опасный, багровый пульсар. — Думала, что пожалуешься ректору, и тебе всё сойдет с рук?

Я попятилась, судорожно нащупывая спиной холодный камень стены. Бежать некуда.

— Что вам нужно? — выдохнула я, чувствуя, как внутри снова что-то разгорается.

— Нам нужно преподать тебе урок, — мажор сделал шаг вперед. — Но марать руки о человеческий мусор мы не станем. Знаешь, почему это крыло заброшено?

Он щелкнул пальцами, и массивная железная решетка в конце коридора со скрежетом поползла вверх.

Из черного провала подземелья пахнуло чем-то кислым. В темноте загорелись четыре пары фосфоресцирующих, желтых глаз, и раздался утробный, леденящий душу рык, от которого у меня подкосились ноги.

— Мы просто закроем дверь снаружи, — рассмеялся дракон, отступая к выходу. — Посмотрим, сколько ты продержишься против мантикор. Приятного вечера, мышка!

Дверь Хранилища с грохотом захлопнулась, и щелкнул тяжелый замок.Я осталась одна в кромешной тьме, наедине с чудовищами, которые уже бесшумно скользили ко мне по холодному камню.

5. Пламя и страх

Желтые, немигающие глаза медленно приближались. Я слышала, как с клыков чудовищ на каменный пол капает ядовитая слюна, с шипением разъедая древнюю кладку.

Мантикоры. Твари, питающиеся магией и свежим мясом.

Я попятилась, пока не уперлась спиной в ледяную железную дверь.

Заперто.

Бежать некуда.

«Думай, Аделина, думай!» — панически билась мысль. Я выставила вперед дрожащие руки, отчаянно пытаясь дозваться до той яростной силы, что разнесла лабораторию пару часов назад. Но мой резерв был пуст. Внутри царила лишь звенящая, холодная пустота.

Ближайшая мантикора, похожая на облезлого льва с хвостом скорпиона, издала клокочущий рык и прыгнула.

Я зажмурилась, вскидывая руки в жалком защитном жесте.

БУМ!

Оглушительный грохот едва не разорвал барабанные перепонки. Массивная дубовая дверь за моей спиной просто разлетелась в щепки. Взрывная волна отшвырнула меня в сторону, прямо на кучу старых артефактов.

Я с трудом открыла глаза, кашляя от поднявшейся пыли.

В образовавшемся проломе стоял ректор.

Он казался воплощением первобытной, безжалостной стихии. Его камзол распахнулся, черные волосы растрепались, а вокруг фигуры клубилась густая, пугающая тьма, пронизанная вспышками багровых молний.

Мантикора, собиравшаяся разорвать меня на куски, заскулила, пытаясь затормозить всеми четырьмя лапами. Но было поздно.

Ректор даже не сделал пассов руками. Он просто вскинул ладонь, и с его пальцев сорвался ревущий поток первозданного драконьего пламени. Огонь снес чудовищ, мгновенно обращая их в пепел. Подземелье озарилось ярким светом.

Тишина, наступившая после, казалась оглушительной.

Рейгар фон Тайн тяжело дышал. Его грудь ходила ходуном. Он медленно перевел свой пылающий, нечеловеческий взгляд с кучек пепла на меня.

И вместо того, чтобы броситься ко мне с утешениями, он в ярости шагнул вперед.

— Какого дьявола, Вейн?! — его рык эхом отразился от каменных сводов, заставив меня вжаться в пол. — У тебя вообще есть мозги?! Какого черта ты открыла защитную решетук в катакомбы?!

— Я её не открывала! — крикнула я, чувствуя, как по щекам катятся злые, горячие слезы пережитого ужаса. — Это ваши хваленые драконы! Они заперли меня здесь и подняли решетку!

Ректор осекся. Его лицо на мгновение исказилось от потрясения.

— Огневики? — глухо переспросил он, окидывая взглядом искореженный металл охранного контура. — Эти идиоты взломали охранный контур Бездны? Нижний ярус — это просто безопасный склад с рухлядью! Я отправил тебя переписывать артефакты, а не кормить собой собой цепных тварей Бездны!

Он резко провел рукой по волосам, и я вдруг поняла: он не просто зол.

Он был напуган.

Великий и ужасный Дракон Империи испугался за нищую человечку?

— Вставай, — грубо бросил он, сокращая между нами расстояние в два широких шага.

Он наклонился, и его рука жестко обхватила мое голое плечо — там, где ткань формы порвалась при падении.

И в эту секунду мир остановился.

Стоило его пальцам коснуться моей кожи, как нас обоих ударило разрядом такой мощи, что искры посыпались с потолка. Но на этот раз это был не просто ток.

Мое плечо пронзила обжигающая, невыносимая боль, словно в него вонзили раскаленное клеймо. Я вскрикнула, задыхаясь. Энергия лорда Тайна хлынула в мои вены, сметая остатки барьеров, сплетаясь с моей собственной магией в безумном танце.

Я подняла глаза и замерла.

Лицо ректора находилось в считанных сантиметрах от моего. Его глаза… они больше не были просто янтарными. Они светились чистым, ослепительным золотом. Вертикальный зрачок расширился, почти поглотив радужку. В этом взгляде была такая жажда, такая собственническая, дикая потребность, что у меня перехватило дыхание.

— Нет… — хрипло, словно в бреду, выдохнул он. Его голос дрожал. — Этого не может быть. Только не ты.

Он отдернул руку так резко, будто обжегся о кислоту, и отшатнулся назад, тяжело дыша.

А я осталась сидеть на полу, судорожно прижимая ладонь к пульсирующему плечу. Кожа под пальцами горела адским огнем. Я интуитивно знала, чувствовала каждой клеточкой тела, что этот ожог — не просто след от магии. Что-то связало нас сейчас. Что-то нерушимое.

Связь истинных?

«Бред!» — тут же одернула я себя, до боли кусая губы.«Драконы не находят истинных среди обычных, ничем не примечательных людей. Тем более среди таких, как я, без магии, без способностей. Это просто магический ожог. Он сам сказал — "Только не ты". Он ненавидит меня».

— Идем, — ледяным тоном процедил Рейгар фон Тайн. Золотое свечение в его глазах погасло, сменившись привычным холодным презрением, но он прятал от меня взгляд.

Он развернулся и быстро пошел к выходу, даже не подав мне руки.

— Куда? — только и успела спросить я.

Я с трудом поднялась на дрожащие ноги, чувствуя, как ожог на моем плече продолжает пульсировать в такт его удаляющимся шагам.

— Нам нужно навестить факультет боевой магии. Кое-кто сегодня вылетит из Академии. — едва сдерживая ярость, бросил на ходу ректор.

6. Правосудие Дракона

Я едва успевала за ректором. Он летел по темным коридорам Академии как смертоносный ураган, а я бежала, путаясь в подоле разорванной формы.

Ночная Академия спала, но в башне боевого факультета было шумно.

Ректор не стал стучать. Тяжелые двустворчатые двери общей гостиной огневиков просто слетели с петель, впечатавшись во внутренние стены с таким грохотом, что здание содрогнулось.

Я вскрикнула, инстинктивно прикрыв голову руками, и замерла за его широкой спиной.

В роскошной гостиной с кубками в руках развалились на диванах Дариан и его дружки. Они праздновали. Но смех оборвался мгновенно. Кубок вывалился из рук Дариана, заливая дорогой ковер красным вином, похожим на кровь.

— В-ваше Темнейшество... — пролепетал один из дружков, бледнея на глазах.

Рейгар фон Тайн шагнул внутрь. Воздух в гостиной мгновенно заледенел, покрывая окна изморозью. Тьма, клубящаяся вокруг ректора, казалась живой — она тянулась к мажорам, грозя задушить их на месте.

— Вы празднуете убийство адептки, Дариан? — голос ректора был тихим, но от этого ледяного, вибрирующего шепота у меня подкосились колени.

— Какого убийства? — Дариан вскочил, нервно сглатывая. Его наглый вид испарился, оставив лишь липкий страх. — Мы просто пошутили! Заперли человечку на нижнем складе, чтобы она посидела в темноте!

— Вы взломали Печать Бездны, идиоты! — процедил лорд Тайн.

Дариан пошатнулся, словно его ударили под дых.

— Но... мы думали, что там ничего нет... думали, это просто байки для первого курса!

— Байки? Какое нелепое и бессовестное вранье! — ректор вскинул руку, и Дариана вместе с дружками невидимой силой впечатало в стену. Они захрипели, болтаясь в полуметре от пола. — Ваша тупость только что чуть не стоила Академии прорыва мантикор. И жизни моей личной помощнице.

Слово «личной» он выделил так, что оно прозвучало как приговор. Дариан скосил на меня ошалелый, полный ужаса и... жгучей ненависти взгляд.

— Мой отец — лорд Совета... — прохрипел мажор, пытаясь разжать невидимую хватку на горле.

— Твой отец будет сгорать от стыда, — безжалостно припечатал ректор, сжимая пальцы. — Вы лишаетесь доступа к магии. Прямо сейчас. На оба запястья — блокираторы резерва на два месяца. И весь этот срок вы будете вычищать стойла боевых виверн. Вручную.

Ректор резко опустил руку, и троица рухнула на пол, жадно глотая воздух. Еще одно движение руки ректора — и на их запястьях уже защелкнулись тяжелые, черные браслеты антимагии. Для высшего дракона лишиться силы и копаться в навозе — худшее из унижений.

— А теперь не показывайтесь мне на глаза, если не хотите, чтобы я вас испепелил! — бросил ректор.

Он резко развернулся, схватил меня за здоровое плечо и потащил вон из гостиной.

Адреналин начал отпускать только тогда, когда мы оказались в его кабинете.

Дверь захлопнулась, отрезая нас от всего мира. Я сползла по стеночке прямо на пол, обхватив дрожащие колени руками. Меня колотило крупной дрожью. Только сейчас до меня дошло, что я и правда могла умереть.

Ректор тяжело оперся руками о свой массивный стол, опустив голову. В кабинете повисла густая, тяжелая тишина, нарушаемая только моим стучащим зубами дыханием.

Вдруг он сорвался с места. В два шага оказался рядом, рывком поднял меня с пола и почти швырнул в глубокое кожаное кресло у камина.

— Сиди, — хрипло приказал он.

Он метнулся к шкафчику, достал оттуда пузатый флакон и впихнул мне в руки вместе с кубком воды. — Пей. Это успокоительное. Тебя трясет так, что слышно в соседней башне.

Я послушно сделала глоток, давясь горькой жидкостью. Ректор опустился передо мной на одно колено — Великий Дракон Империи, на коленях перед жалкой человечкой! — и перехватил мое левое запястье.

— Что вы делаете? — пискнула я, попытавшись вырвать руку.

— Дариан злопамятен и ущемлен. А ты — ходячая катастрофа, — процедил ректор. Металл холодом ожег кожу. На моем запястье защелкнулся тонкий серебряный браслет с темным сапфиром. — Это защитный маяк. Он отразит низшую магию и подаст мне сигнал, если ты снова решишь умереть. Не смей его снимать.

Он смотрел на меня снизу вверх. Злость ушла из его янтарных глаз, уступив место какой-то глухой, изматывающей усталости. И той самой обжигающей тяге, которой мы оба так боялись.

Его пальцы, такие большие и горячие, медленно скользнули по моей коже, прямо над пульсом.

И вдруг замерли.

Лорд Тайн задохнулся, словно ему не хватило воздуха. Зрачок мгновенно вытянулся в вертикальную щель.

— Твой пульс... — хрипло прошептал он, не отрывая взгляда от моей руки. — Почему он бьется в одном ритме с моим?

Он медленно, словно под гипнозом, подался вперед. Запах морозной свежести и горького пепла окутал меня с головой.

Я не могла дышать. Не могла отстраниться.

Я смотрела на четко очерченную линию его губ, чувствуя, как ожог на плече отзывается сладкой тягучей болью.

Дверь кабинета распахнулась без стука.

Мы отскочили друг от друга, тяжело дыша. Ректор мгновенно вскочил на ноги, нацепляя на лицо свою привычную ледяную маску.

— Рейгар, милый! Мне сказали, у тебя тут какие-то проблемы с мантикорами? — раздался капризный, до тошноты мелодичный женский голос.

В кабинет вплыла невероятно красивая, статная блондинка в кроваво-красном платье. Она по-хозяйски направилась к лорду Тайну, но вдруг осеклась, заметив меня, скрючившуюся в кресле в порванной, грязной форме.

Ее идеальные брови брезгливо поползли вверх.

— А это еще что за чучело в твоем кабинете среди ночи?

7. Подлость и предательство

Слова блондинки ударили наотмашь.

Я резко отшатнулась от ректора, чувствуя, как краска стыда заливает лицо. Взгляд невольно скользнул по отражению в темном стекле книжного шкафа: растрепанные, слипшиеся от пота волосы, бледное лицо с темными кругами под глазами и разодранная, испачканная в пыли и крови форма.

А напротив стояла она. Идеальная, сияющая чистокровная драконница в платье, которое стоило больше, чем вся моя жизнь.

Она смотрела на меня с такой брезгливостью, словно я была кучей драконьего навоза, которую Дариан забыл убрать из стойла.

— Я спрашиваю, Рейгар, что эта нищенка делает в твоем кресле? — капризно протянула блондинка, делая шаг к столу. — И почему здесь так разит… человечиной?

Температура в кабинете мгновенно упала ниже нуля.

Лорд медленно выпрямился. Вся та пугающая уязвимость, что была между нами секунду назад, испарилась. Перед блондинкой стоял Высший Дракон, холодный и беспощадный.

— Выбирай выражения, Камилла, — его голос прозвучал тихо, но от этого тона задрожали хрустальные бокалы в баре. — Эта «нищенка» — моя личная помощница, адептка Вейн. И она находится здесь по моему прямому приказу.

Блондинка опешила. Ее идеальные губы возмущенно приоткрылись.

— Помощница? У тебя? Человеческая пустышка? — она нервно рассмеялась, подходя ближе и пытаясь положить руку ему на грудь. — Милый, мой отец в Совете будет в ярости, если узнает, что ты тащишь в Академию всякий мусор…

Ректор перехватил ее запястье еще до того, как она успела к нему прикоснуться.

— Не твой отец здесь ректор, — ледяным тоном отчеканил он, отбрасывая ее руку. — А ты ворвалась в мой кабинет без стука. Пошла. Вон.

В глазах Камиллы мелькнул неподдельный страх, смешанный с жгучей обидой. Она смерила меня таким ненавидящим взглядом, что защитный сапфир на моем запястье предупреждающе нагрелся.

— Ты еще пожалеешь об этом, Рейгар, — процедила она и, круто развернувшись, вылетела из кабинета, громко хлопнув дверью.

Тишина оглушала.

Я сидела, вжавшись в кресло, и боялась поднять глаза. Он защитил меня. Снова. Осадил аристократку ради человеческой девчонки. Мое сердце забилось быстрее, робкая надежда расцвела где-то под ребрами…

Но ректор разрушил ее одним словом.

— Убирайся, — глухо бросил он, отворачиваясь к панорамному окну и сжимая руки за спиной так, что побелели костяшки.

— Но… — я растерянно моргнула, сжимая пальцами ткань порванной мантии.

— Пошла вон, Вейн! — рявкнул он, не оборачиваясь. Его плечи тяжело вздымались. — В свою комнату. И чтобы до завтрашнего вечера я тебя не видел! Придешь отбывать наказание!

Надежда разбилась вдребезги, оставив после себя горький привкус полыни. Он просто не хотел, чтобы Камилла указывала ему, что делать. А я для него — всё та же обуза. Ходячая катастрофа, которая выводит его из себя.

Я молча вскочила, проглотила подступивший к горлу ком слез и выбежала в коридор.

На чердак я поднималась, не чуя под собой ног.

Едва я приоткрыла скрипучую дверь комнаты номер тринадцать, как из темноты раздался утробный рык. Ифрит вскочил на лапы. Но вместо того, чтобы оскалиться, он вдруг подошел вплотную, шумно втянул носом воздух и… заскулил, послушно укладывая огромную, горячую морду мне на ботинок.

— Предатель, — раздался с кровати сонный, недовольный голос Изольды.

Драконница села, кутаясь в шелковый пеньюар, и прищурилась, разглядывая меня в свете магического светлячка.

— Ну и видок у тебя, Вейн. Словно тебя прожевали и выплюнули.

— Отстань, Золотая, — устало огрызнулась я, стягивая испорченную мантию. Плечо, там, где остался ожог от пальцев ректора, мучительно ныло.

Изольда вдруг подалась вперед, хищно раздувая ноздри.

— Боги… — она округлила глаза. — Почему от тебя так несет аурой нашего ректора? От тебя фонит его магией, злостью и…

Она осеклась, ее взгляд упал на серебряный браслет с сапфиром на моем запястье. Брови драконницы поползли вверх.

— Это Родовой маяк Тайнов. Он надел его на тебя? На человечку? — Изольда откинулась на подушки и хрипло рассмеялась. — Ну дела. Кажется, кто-то сильно влип. И я даже не знаю, кто больше — ты или Его Темнейшество. Спи, Вейн. Завтра вся Академия будет гудеть.

Она отвернулась к стене, а я так и осталась стоять, сжимая холодный сапфир. Влипла. Я определенно влипла.

Следующий день прошел как в тумане. Изольда оказалась права: новость о том, что троих боевиков-аристократов заставили чистить стойла виверн из-за «человеческой мышки», разлетелась по Академии со скоростью лесного пожара.

В коридорах на меня показывали пальцем. Кто-то смотрел со страхом, кто-то — с откровенной ненавистью. Я старалась слиться со стенами, мечтая поскорее закончить пары и спрятаться в кабинете ректора, где должна была отбывать наказание.

Переступив порог его кабинета ближе к вечеру, я приготовилась к ледяному игнорированию.

Ректор сидел за документами. Он даже не поднял головы.

Я молча прошла к своему столику в углу. И замерла.

Вместо стопки бумаг для сортировки там лежал аккуратный сверток из плотной коричневой бумаги. А рядом, на уже знакомой кружевной салфетке, исходил паром горячий мясной пирог и стояла кружка сладкого ягодного взвара.

Мой желудок предательски заурчал.

— В свертке новая форма, — не отрываясь от письма, ровным голосом произнес ректор. — Хватит меня позорить, разгуливая по Академии в лохмотьях. Ешь и приступай к разбору почты.

Я сглотнула. Забота. Снова эта грубая, замаскированная под приказ забота, от которой щиплет в глазах.

— Спасибо, — тихо сказала я, опускаясь на стул.

Час пролетел в тишине. Я уплетала пирог, чувствуя, как по телу разливается тепло, и механически вскрывала конверты, сортируя их по степени важности. Ректор тоже молчал, но я кожей чувствовала, что напряжение в кабинете постепенно спадает.

Пока мои пальцы не наткнулись на плотный, дорогой конверт из желтоватого пергамента.

На нем красовалась черная сургучная печать с гербом: оскалившийся волк.

Герб лорда Грейсона.

Мое сердце пропустило удар и ухнуло куда-то в желудок. Пальцы задрожали так сильно, что я едва не выронила письмо.

Ректор, уловив всплеск моего страха, мгновенно поднял голову.

— В чем дело? — нахмурился он, вставая из-за стола и подходя ко мне.

Я молча, не в силах вымолвить ни слова, протянула ему конверт.

Он взглянул на печать, и его глаза опасно сузились. Он выхватил письмо из моих рук, безжалостно сломав печать, и быстро пробежался глазами по строчкам. С каждой секундой его лицо становилось всё мрачнее.

— Лорд ректор… — мой голос сорвался на жалкий шепот. — Что там?

Он медленно опустил пергамент. Взгляд янтарных глаз был тяжелым, как могильная плита.

— Твой дядя подал официальное прошение в Магический Совет Империи, Вейн. Он требует вернуть «сбежавшую собственность», чтобы завершить ритуал бракосочетания, — Рейгар бросил письмо на стол. — И Совет удовлетворил его прошение. Завтра утром лорд Грейсон лично прибудет в Академию. Чтобы забрать тебя.

8. Ночной побег

Слова лорда Тайна прозвучали как похоронный звон.

«Завтра утром. Лорд Грейсон прибудет в Академию».

Ноги подкосились. Если бы я не ухватилась побелевшими пальцами за край стола, то непременно рухнула бы на пол. Перед глазами поплыли темные круги, а в ушах зазвенело.

Мой мир, который только-только начал обретать хрупкую иллюзию стабильности, рухнул в одночасье.

— Совет удовлетворил прошение… — эхом повторила я, задыхаясь. — Но… но вы же лорд Тайн! Высший Дракон! Вы же можете просто прогнать его? Вы же обещали мне защиту!

Рейгар с глухим стуком оперся обеими руками о стол, нависая надо мной. Его челюсти были крепко сжаты, а на скулах ходили желваки.

— Совет Магов — это высший орган власти в Империи, Вейн. Их указы абсолютны, — его голос звучал глухо и напряженно. — Твой дядя имеет на тебя законные права опекуна, а долг задокументирован. Если я просто выставлю Грейсона за ворота, Академию обвинят в укрывательстве беглых должников. Это политический скандал и прямое нарушение имперских законов.

Я отступила на шаг. Холод пробрал меня до самых костей.

Он отказывается. Конечно, он отказывается. Зачем сильнейшему магу Империи рисковать своей должностью, репутацией и Академией ради какой-то нищей человечки? Я была для него просто забавной игрушкой, способом позлить аристократов. А теперь игрушка стала слишком проблемной.

— Я… я поняла, Ваше Темнейшество, — мой голос сорвался, но я заставила себя поднять подбородок и посмотреть в его ледяные янтарные глаза. — Спасибо, что позволили задержаться здесь.

Я развернулась и, не дожидаясь его ответа, бросилась вон из кабинета.

— Вейн! Стой! — грохнуло мне в спину, но я уже вылетела в коридор.

Ночью разразилась гроза. Капли дождя яростно барабанили по крыше чердака.

Я лихорадочно запихивала в старую сумку свои жалкие пожитки — пару пергаментов, гребень и теплое яблоко, которое стащила с ужина. Новую форму, подаренную ректором, я аккуратно сложила на стуле. Я не имела права забирать её.

Я накинула свой старый, дырявый плащ и затянула тесемки.

Бежать. Нужно бежать как можно дальше. Спрятаться в трущобах Нижнего Города, уйти в соседнее королевство… что угодно, лишь бы не достаться Грейсону. И… лишь бы не подставлять лорда Тайна под удар Совета. Эта мысль почему-то колола сердце острее всего.

— Решила поиграть в беглую каторжницу? — раздался из темноты насмешливый голос Изольды.

Я вздрогнула и обернулась. Соседка сидела на своей кровати, скрестив руки на груди. В ногах у нее мирно посапывал Ифрит.

— Мой дядя приедет утром, — тихо ответила я, закидывая сумку на плечо. — Мне нельзя здесь оставаться, иначе он меня заберет.

Изольда фыркнула, изящно откинув платиновую прядь с лица.

— Дура ты, Вейн. Защитный контур Академии сжарит тебя на месте, как только ты попытаешься пересечь ворота без печати. Да и куда ты пойдешь в такую бурю?

— Куда угодно. Только не к нему, — я сглотнула подступившие слезы, дернула ручку двери и выскользнула в холодный коридор.

Академия была погружена во мрак. Я кралась по теням, вздрагивая от каждого раската грома. Мне удалось незаметно миновать спящих стражей и выйти во внутренний двор.

Дождь мгновенно вымочил меня до нитки. Я бежала к огромным, кованым воротам, за которыми начинался густой лес, ведущий в столицу. Вот они. Моя свобода. Или моя смерть, если контур действительно сработает.

Я протянула дрожащую руку к холодному металлу решетки…

Но вдруг тьма вокруг меня сгустилась.

Воздух стал обжигающе ледяным. Запахло грозой, морозной свежестью и горьким пеплом. Запахлоим .

Я резко обернулась и вскрикнула.

В двух шагах от меня, прямо под проливным дождем, стоял Рейгар фон Тайн. Черный плащ развевался за его спиной, как крылья летучей мыши. Его глаза в темноте сияли чистым, пугающим золотом, а вертикальные зрачки были расширены до предела.

— И далеко ты собралась, человечка? — его голос прорезал шум дождя, рокочущий, полный темной, собственнической ярости.

Я попятилась, вжимаясь в стену. — Оставьте меня! Я ухожу! Так будет лучше для всех!

— Лучше?! — ректор в один хищный прыжок преодолел расстояние между нами.

Его руки с силой, от которой вышибло дух, впечатались в каменную стену по обе стороны от моего лица, беря меня в глухую ловушку. Капли дождя стекали по его напряженным скулам.

— Ты решила, что можешь просто сбежать от меня посреди ночи?!

— А что мне делать?! — сорвалась я на истеричный крик, чувствуя, как по щекам вместе с дождем текут слезы. — Ждать утра, чтобы вы вежливо передали меня из рук в руки лорду Грейсону?! Вы сами сказали, что указы Совета абсолютны. А я... я не хочу возвращаться к нему...

Мой голос сорвался на жалкий всхлип.

Лорд Тайн смотрел на меня сверху вниз. Его грудь тяжело вздымалась. Внезапно он опустил одну руку, и его горячие, мозолистые пальцы жестко обхватили мой подбородок, заставляя поднять голову.

Сапфир на моем левом запястье неистово пульсировал синим светом.

— Какая же ты глупая, Вейн, — хрипло выдохнул он, и в его голосе больше не было злости. Только какая-то отчаянная, болезненная потребность. — Ты носишь на руке родовой маяк Тайнов. Ты скреплена со мной магической клятвой. Неужели ты думала, что я позволю какому-то выжившему из ума старику забрать то, что принадлежитмне ?

Я замерла. Сердце споткнулось о ребра и забилось с бешеной скоростью.

— Но... как же Совет...

— Я не говорил, что собираюсь выполнять требования Совета, — процедил Дракон, наклоняясь так близко, что наши губы почти соприкоснулись. Его дыхание обожгло мою мокрую от слез кожу. — На территории Академии я — закон. Драконы так просто не отдают свое.

Он не стал больше ничего говорить. Просто подхватил меня на руки, как пушинку. Я ахнула, инстинктивно вцепившись в его широкие плечи. От него исходил такой немыслимый жар, что мокрая одежда мгновенно перестала холодить кожу.

— А теперь мы возвращаемся, — жестко припечатал лорд Тайн, неся меня сквозь бурю к мерцающим огням Академии. — И если ты еще раз попытаешься сбежать, Вейн, я лично прикую тебя к своему креслу. Я понятно объясняю?

Я уткнулась замерзшим носом в сгиб его шеи, вдыхая одуряющий запах пепла, и едва слышно прошептала:

— Понятно.

Я знала, что завтра будет ад. Знала, что Грейсон так просто не отступит. Но того что произошло, я не могла даже предположить...

9. Право дракона и тайна крови

Утро встретило меня свинцовым небом и ледяным ветром, пронизывающим до костей. Я стояла в центре Главного холла Академии, чувствуя себя загнанным зверем.

Вокруг собралась толпа. Адепты перешептывались, вытягивая шеи, но близко не подходили. Никто не хотел связываться с Инквизицией.

Двое мужчин в глухих серых рясах с серебряными знаками Магического Совета замерли у массивных дверей. А между ними стоял он.

Лорд Грейсон.

Вживую он оказался еще омерзительнее, чем в моих кошмарах. Дряблая кожа, землистый цвет лица и водянистые, бесцветные глаза, которые прямо сейчас пожирали меня с садистским предвкушением. От него исходил тошнотворный сладковатый запах гниения, щедро залитый дорогим парфюмом.

Рядом с ним нервно переминался с ноги на ногу мой дядя, пряча вороватый взгляд.

— Моя прекрасная птичка, — проскрипел Грейсон, делая шаг ко мне и протягивая узловатую руку с перстнями. — Ты заставила своего будущего мужа поволноваться. Но игры закончились. Пора домой.

Меня замутило. Я попятилась, едва сдерживая дрожь. Моя рука рефлекторно накрыла сапфировый браслет на запястье.

— Не трогайте меня, — мой голос прозвучал неожиданно твердо, хотя внутри все обрывалось. — Я адептка Высшей Академии. Вы не имеете права.

— О, поверь мне, мышка, имеем, — раздался звонкий, до боли знакомый женский голос.

Стуча каблучками по мрамору, в центр холла вышла вчерашняя блондинка. Сегодня она была в ослепительно-синем платье, подчеркивающем ее идеальную фигуру. На губах играла победная, ядовитая улыбка.

Камилла.

Она остановилась рядом с Грейсоном, брезгливо окинув меня взглядом.

— Ты, кажется, не понимаешь, с кем имеешь дело, — сладко пропела драконница. — Я — Камилла арн Кроу, дочь Главы Магического Совета Империи. И без пяти минут леди Тайн. Вчера я увидела, что мой дорогой Рейгар из жалости приютил какую-то бродяжку. Как заботливая будущая жена, я решила помочь ему очистить Академию от мусора. Всего пара писем отцу — и бумаги лорда Грейсона были подписаны вне очереди.

Она торжествующе вскинула подбородок. Вот оно что. Она не просто ревновала. Она почуяла угрозу и решила уничтожить меня чужими руками, используя власть отца.

— Забирайте ее, лорд Грейсон, — распорядилась Камилла, махнув рукой. — Академия Истинных — не приют для нищих человечек без магии.

Инквизиторы синхронно шагнули ко мне. Грейсон плотоядно облизнулся.

Я отступила еще на шаг, судорожно втягивая воздух. Конец. Неужели это действительно конец?

Но внезапно температура в холле рухнула так резко, что изо рта вырвалось облачко пара. Мраморный пол под ногами мелко завибрировал.

— Отойдите от моей адептки.

Этот низкий, вибрирующий рык ударил по нервам, заставив Инквизиторов замереть на месте.

Толпа расступилась, словно море перед бурей. Лорд Рейгар фон Тайн спускался по парадной лестнице. Он был в черном глухом камзоле, а его аура сейчас была настолько плотной и подавляющей, что у меня заложило уши. Его янтарные глаза полыхали первобытной яростью.

Он подошел и встал прямо передо мной, загораживая меня своей широкой спиной от плотоядного взгляда Грейсона.

— Рейгар, милый! — Камилла тут же сменила тон на воркующий и попыталась подойти ближе, но натолкнулась на невидимую стену его магии. — Мы тут как раз избавляем тебя от проблемы...

— Закрой рот, Камилла, — ледяным тоном процедил ректор, даже не взглянув на нее. Блондинка побледнела от публичного унижения.

Рейгар перевел тяжелый взгляд на Инквизиторов.

— Ваше Темнейшество, — один из людей Совета достал свиток. — У нас официальный приказ. Опекун передает долг и саму девушку лорду Грейсону. Мы обязаны ее забрать.

— Рейгар, милый, не упрямься, — вдруг подала голос Камилла. Она грациозно подошла к Инквизиторам, обдав нас шлейфом тяжелых духов.

— Неужели ты пойдешь на конфликт с Советом из-за какой-то человеческой бродяжки? Отдай ее старику и давай забудем об этом недоразумении.

От ее слов мне захотелось кричать. Я вцепилась побелевшими пальцами в край камзола лорда Тайна, отчаянно ища у него защиты. И его горячая ладонь вдруг накрыла мою дрожащую руку, крепко сжимая.

— Мы с тобой ничего не будем забывать, Камилла, потому что между нами ничего нет, — жестко, припечатывая каждое слово, ответил Рейгар. Лицо блондинки пошло красными пятнами ярости.

Лорд Тайн перевел пылающий янтарный взгляд на Инквизиторов.

— Адептка Вейн не покинет Академию.

— Это нарушение закона! — взвизгнул Грейсон, стукнув тростью по мрамору. Он сделал шаг ко мне, протягивая свои костлявые, жадные руки. — Иди сюда, дрянь! Ты принадлежишь мне!

БУМ!

Воздух в холле взорвался.

Рейгар не просто выпустил ауру — он обрушил на них всю первобытную мощь Высшего Дракона. Невидимая ударная волна отшвырнула Грейсона на несколько метров назад. Инквизиторы рухнули на колени, задыхаясь под чудовищным давлением. Камилла вскрикнула, закрывая лицо руками.

Глаза ректора сияли ослепительным золотом, а вертикальные зрачки превратились в тончайшие лезвия.

— Смеешь тянуть к ней свои грязные руки в моем доме?! — рык Дракона завибрировал в самих стенах Академии. — По Древнему Пакту, любой адепт, связанный магической клятвой служения с ректором, неподсуден светскому закону, пока не отработает долг перед Академией!

Он резко поднял мою руку, демонстрируя всем огненную вязь на моем запястье и сапфировый маяк Тайнов.

— Она связана со мной магией! И пока я не разорву этот контракт, Совет Империи не имеет на нее никаких прав!

Инквизитор, с трудом поднимаясь с колен и вытирая кровь из носа, прохрипел:

— Древний Пакт работает только для магов, лорд Тайн! А девчонка — пустышка! У нее нет магии, значит, ее зачисление недействительно!

— У нее есть магия, — отрезал Рейгар, не моргнув глазом.

Камилла зло рассмеялась: — Да что ты говоришь?! Она даже свечку зажечь не может!

— Это мы проверим, — процедил Инквизитор, сверля меня ненавидящим взглядом. — Через месяц состоится Зимний Полигон. Испытание для всех первокурсников. Если девчонка не покажет магию нужного уровня, она вылетит из Академии. Клятва аннулируется.

Грейсон, кряхтя, поднялся с пола. Его бесцветные глаза горели маниакальным блеском. Он стер слюну с подбородка и мерзко, каркающе рассмеялся.

— Месяц? Я подожду, — старик с наслаждением втянул носом воздух. — Я с удовольствием подожду, лорд Тайн. Она ничего не сдаст. Ее источник мертв.

Грейсон сделал шаг к дверям, но вдруг остановился. Он повернул голову, посмотрел прямо мне в глаза и облизал тонкие губы.

— Защищаете ее, Ваше Темнейшество? — издевательски протянул старик. — Какое благородство. Но задавались ли вы вопросом,почему ее дядя задолжал мне десять тысяч золотых? Знаете ли вы, на какие именно зелья уходили эти деньги каждый месяц с самого ее рождения?

В холле повисла мертвая тишина. Мое сердце пропустило удар. Зелья? Дядя говорил, что это лекарства от болезни, которой я болела в детстве. Они были нужны, чтобы она не вернулась. Да, эти зелья влияли и на магию тоже, они подавляли ее. Но это была побочка...

...или нет?

Грейсон гаденько усмехнулся, заметив мое замешательство.

— Мы усердно скрывали то, что течет в ее венах. И когда вы узнаете, кто она на самом деле, лорд Тайн... вы сами приведете ее к моему порогу.

Старик развернулся и вышел из Академии, сопровождаемый Инквизиторами. Камилла, бросив на меня полный яда взгляд, поспешила за ними.

А я осталась стоять, чувствуя, как мир вокруг рушится. Моя кровь? Мое происхождение?

Я медленно подняла глаза на ректора. Золотое пламя в его взгляде погасло, уступив место мрачной, пугающей задумчивости. Он смотрел на меня так, словно видел впервые.

10. Скрытое проклятье

Массивные двери Главного холла с грохотом закрылись за спиной Инквизиторов и лорда Грейсона. Камилла ушла следом, напоследок бросив на меня взгляд, полный ядовитого триумфа.

Но легче не стало. Воздух вокруг сгустился так, что дышать было физически больно.

Толпа адептов бесшумно рассосалась по коридорам, не желая попадаться под горячую руку ректора.

Мы остались одни.

Я стояла ни жива ни мертва, обхватив себя руками за плечи.

В ушах до сих пор звенели слова Грейсона.

«Зелья, которые скрывали то, что течет в ее венах… Узнаете правду — сами от нее избавитесь».

Вся моя жизнь была ложью.

Лодью, о которой я даже не подозревала.

Я робко подняла глаза.

Лорд Рейгар фон Тайн стоял в нескольких шагах от меня.

Его широкие плечи были напряжены, а взгляд… в нем больше не было того собственнического, первобытного огня, с которым он защищал меня от Совета. Сейчас он смотрел на меня холодно, цепко и мрачно.

Как на бомбу, готовую взорваться в его руках.

— Ваше Темнейшество… — мой голос дрогнул и сорвался.

— За мной, — отрезал он ледяным тоном, от которого по спине побежали мурашки. — В кабинет. Живо.

Он развернулся и стремительно зашагал прочь. Я покорно поплелась следом, чувствуя себя так, словно иду на эшафот.

Дверь ректорского кабинета захлопнулась за нами с пугающим щелчком, отрезая от остального мира. Рейгар не пошел к своему столу. Он резко развернулся, сократил расстояние между нами в два хищных шага и навис надо мной скалой.

— Что ты скрываешь, Вейн? — его низкий голос вибрировал от сдерживаемой силы. Зрачки пульсировали, то расширяясь, то сужаясь в драконью щель.

— Н-ничего! — я вжалась спиной в темное дерево двери. — Я клянусь вам!

— Не лги мне! — рыкнул лорд Тайн, ударив ладонью по двери прямо над моей головой. Я вздрогнула. — Грейсон прав? Что за дрянью поил тебя твой опекун? Какую «истинную природу» он прятал? Отвечай!

— Я не знаю! — из глаз брызнули злые, отчаянные слезы. Я вскинула голову, с вызовом глядя в его пылающие янтарные глаза. — Я ничего не знаю! Он говорил, что это от болезни, которой я болела в дестве! Говорил, что без этих зелий я умру! Говорил, что блокировка магии -- это побочка! Что уж лучше так, чем он позволит мнеь умереть! Я верила ему, он же мой единственный родственник!

Мой голос сорвался на жалкий всхлип. Ноги окончательно отказали, и я медленно сползла по двери на пол, закрыв лицо руками.

— Вы думаете, я хотела быть слабой? — прошептала я. — Думаете, я знала, что внутри меня заперто что-то… о чем я даже не подозреваю? Если вы не хотите меня видеть, то отпустите. Я все равно собиралась бежать. Я найду где спрятаться от него, я... что-нибудь придумаю.

В кабинете повисла тяжелая, звенящая тишина. Слышно было только мое прерывистое дыхание и то, как капли дождя бьют в панорамное окно.

А затем я услышала тихий, хриплый вздох.

Сильные руки внезапно обхватили меня за талию, легко поднимая с пола. Лорд Тайн не отшвырнул меня. Он усадил меня на край своего массивного стола.

Я убрала ладони от лица и растерянно моргнула.

Ректор стоял вплотную. Его лицо находилось на одном уровне с моим. Дракон медленно втянул воздух, прикрыв глаза, словно прислушивался к чему-то внутри меня.

— Драконов невозможно обмануть, Аделина, — его голос зазвучал иначе. Грубо, но в этой грубости скрывалась та самая невыносимая забота, от которой у меня щемило в груди. — Мы слышим ложь по стуку сердца и запаху крови. Твой пульс колотится как у перепуганной птицы. А пахнешь ты отчаянием.

Он открыл глаза. Золотое сияние в них померкло, уступив место темному, обволакивающему янтарю.

— Ты действительно ничего не знала. Я вышел из себя.

От этих слов, сказанных Высшим Драконом Империи, у меня перехватило дыхание. Он признает свою вину?

— Но Грейсон не лгал, — ректор нахмурился, его взгляд стал профессионально-жестким. — Твои магические каналы изувечены. Твой дядя годами возводил внутри тебя плотину, чтобы скрыть твой источник. И теперь эта плотина трещит по швам. Твой недавний взрыв Эфира — это только начало. Если мы не снимем блок правильно, магия просто разорвет тебя изнутри до Зимнего Полигона.

Я судорожно сглотнула.

— Что… что нужно делать?

— Для начала, раздеться, — скомандовал Рейгар.

Заметив мой округлившийся от паники взгляд, он с раздражением добавил:

— Не смотри на меня так. Сними мантию. Мне нужен доступ к твоему позвоночнику. Там проходят центральные магистрали силы.

Мои щеки вспыхнули.

Дрожащими пальцами я расстегнула пуговицы жесткой форменной мантии и стянула ее с плеч, оставаясь в тонкой, льняной нижней сорочке.

Ректор оподошел ко мне вплотную.

— Сиди ровно. И не смей дергаться, — хрипло предупредил он, кнаклоняясь к моему лицу.

Его большие, горячие ладони легли мне на плечи, скользнули по ключицам и остановились, обхватив шею так, что его большие пальцы оказались прямо на моем пульсе. От этого интимного, властного жеста у меня перехватило дыхание. Запах морозной свежести и пепла затопил легкие.

— Закрой глаза, Вейн. И впусти меня.

— Что?..

— Впусти мою магию! — рыкнул он.

Я зажмурилась.

В ту же секунду чужеродная, мощная драконья сила хлынула в мое тело.

Это было больно. Словно раскаленная лава потекла по венам, выжигая остатки дядиной отравы.

Я вскрикнула, инстинктивно вцепляясь в руки ректора на своих плечах.

— Терпи! — хрипло приказал он. Его дыхание сбилось. — Давай же, покажи мне свою суть!

И вдруг внутри меня что-то со звоном лопнуло.

Боль мгновенно исчезла, сменившись чувством невероятной, пьянящей легкости.

Из моей груди вырвался поток чистейшего, слепящего Эфира цвета индиго. Он закружился вокруг нас сверкающим вихрем, сметая пыль с древних фолиантов и заставляя защитные руны на стенах полыхать, как сверхновые.

Это было прекрасно. И это было разрушительно.

Я потрясенно распахнула глаза.

Лорд Тайн не отстранился. Наоборот, он прижал меня к себе так крепко, что между нами не осталось ни миллиметра свободного пространства.

Его магия и мой Эфир сплелись в один сияющий кокон.

Я подняла голову и утонула в его взгляде. Янтарные глаза ректора пылали чистым, нечеловеческим золотом. Вертикальный зрачок расширился, почти поглотив радужку.

Дракон судорожно вдохнул, зарываясь носом в мои волосы.

— Боги... ты самая настоящая катастрофа, — хрипло, на грани стона выдохнул он.

Его губы оказались в миллиметре от моих.

Я чувствовала их жар. Сердце колотилось так громко, что я не слышала гула магии вокруг. Ожог на моем плече пылал, пульсируя в одном ритме с его дыханием.

Я невольно подалась вперед, поддавшись мимолетному моменту. Я закрыла глаза, а потом...

Двери лаборатории с грохотом распахнулись.

— Рейгар! Системы защиты фиксируют выброс...

В зал ворвался молодой, потрясающе красивый мужчина с заостренными ушами и нашивкой Главного Целителя Академии на мантии. Он осекся на полуслове, увидев нас.

Мой Эфир, испугавшись чужака, мгновенно втянулся обратно под кожу. Колени подогнулись от резкого оттока сил, и я бы упала, если бы ректор меня не держал.

Целитель в два шага оказался рядом.

— Девочке плохо, магическое истощение! — воскликнул эльф, профессиональным жестом перехватывая мое запястье, чтобы нащупать пульс.

То, что произошло дальше, случилось в долю секунды.

Низкий, первобытный, клокочущий рык сотряс стены лаборатории.

Лорд Тайн грубо, с пугающей жестокостью ударил эльфа по руке, отшвыривая его от меня. Дракон рывком задвинул меня за свою спину, загораживая всем телом. Вокруг его фигуры взметнулись черные, багровые тени.

— Не смей. К ней. Прикасаться, — процедил Рейгар. В его голосе звучала такая неприкрытая, дикая жажда убийства, что я сжалась в комочек.

Эльф пошатнулся, потирая ушибленную руку. Он поднял взгляд на ректора и вдруг побледнел как полотно.

— Рейгар... — прошептал целитель, с ужасом глядя на клубящуюся тьму вокруг Дракона. — Твои глаза... Твоя аура. Боги, это же Проклятие! Оно проснулось! Твой контроль рушится из-за неё!

Мое сердце остановилось.

Проклятие?

Я выглянула из-за широкой спины ректора.

Тьма вокруг него казалась живой, она тянулась ко мне, словно пыталась обнять. А сам лорд Тайн стоял, тяжело дыша, тщетно пытаясь загнать своего внутреннего Дракона-собственника обратно в клетку.

И я вдруг с леденящей ясностью поняла, о чем говорил Грейсон.

Мое присутствие убивает ректора.

11. Проклятье рода Тайнов

Тьма вокруг ректора не желала уходить. Она стелилась по каменному полу лаборатории, чёрными языками лизала носки моих ботинок и подбиралась к запястью, где неровно бился сапфир, — и всякий раз, стоило Рейгару стиснуть кулаки, отступала на полшага. Дышал он тяжело, будто каждый вдох приходилось выдирать из груди силой. Под кожей у него на горле ходило что-то чужое, а на висках проступили набухшие тёмные вены.

— Уйди, Вейн, — выдавил он, и голос прозвучал слишком низко, с рычащим отзвуком где-то на самом дне.

Я не ушла — не потому, что была смелой, просто ноги отказались слушаться. Вжалась поясницей в холодный край стола, вцепилась в столешницу и держалась за неё, пока считала про себя и старалась не смотреть ему в глаза. Один. Два. Три. Кажется, где-то я слышала, что хищник читает вызов в чужом взгляде, — вот и разглядывала упорно его руки, только руки.

Каэлиан — так ректор назвал целителя минуту назад — застыл в трёх шагах, прижимая к груди ушибленное запястье. Он не двигался, и я поняла: эльф сообразил быстрее меня. Любое резкое движение сейчас спустит с цепи то, что вьётся вокруг Дракона.

— Рейгар. — Целитель заговорил тихо и ровно, как говорят с раненым животным. — Отпусти её взгляд. Дыши. Ты в лаборатории, а не на охоте.

Плечи ректора дрогнули. Он с силой втянул воздух, зажмурился, и багровые сполохи в клубящейся мгле мигнули и начали гаснуть — один за другим, будто кто-то задувал свечи. Иней на защитных рунах подтаял и потёк по стенам мутными дорожками. Когда Рейгар наконец открыл глаза, золото в них выцвело до привычного тяжёлого янтаря.

Он отвернулся от меня и оперся ладонями о ближайший стол так, что дерево заскрипело под его весом.

— Говори, раз уж влез, — бросил он эльфу.

Каэлиан посмотрел на меня, и в его глазах я увидела то, чего боялась куда больше рыка. Жалость.

— Ей нельзя здесь находиться, — сказал он.

— Я в курсе.

— Ты не понял. — Эльф шагнул ближе и понизил голос, словно опасался, что стены подслушают. — Я говорю не про сегодняшний вечер, я говорю про неё саму. Про запах. Твоё Проклятие проснулось, Рейгар. Оно нашло себе якорь.

Слово повисло в дымном воздухе и будто отняло у комнаты часть тепла. Проклятие. Ректор молчал, и это молчание пугало меня сильнее любого крика.

— Какое проклятие? — Голос всё-таки дрогнул, но не сорвался, и я мысленно порадовалась даже такой малости. — О чём вы вообще говорите?

Каэлиан взглянул на ректора, будто спрашивал позволения. Тот не ответил, и эльф решился сам.

— Род Тайнов очень древний. Старше половины драконьих домов Империи, — начал он, осторожно подбирая слова. — В нём течёт сильнейшая кровь, и за эту силу дому приходится платить. Каждый Тайн рождается с трещиной внутри. Пока дракон живёт один, она спит. Но стоит ему встретить свою истинную — ту единственную, что подходит его крови, — трещина раскрывается. Зверь чует пару и рвётся наружу, и хочет он только одного: забрать её и запереть, чтобы больше никому не досталась. А человека в драконе с каждым днём остаётся всё меньше.

Я слушала, и по спине медленно сползала струйка холодного пота.

— Вы хотите сказать... — Пришлось облизнуть пересохшие губы, прежде чем я сумела договорить. — Что я его истинная?

— Я хочу сказать, что твой запах свёл его зверя с ума, — не стал смягчать целитель. — Ты сама видела, что тут творилось минуту назад. Он едва не переломал мне руку за одно прикосновение к тебе. И сделал это даже не со зла — просто не сумел удержаться.

Рейгар резко выпрямился.

— Довольно.

— Она должна знать, чем всё это кончается для...

— Я сказал — довольно! — Ладонь ректора обрушилась на стол, колба на самом краю подпрыгнула и брызнула осколками. — Ещё одно слово, целитель, и я забуду, что ты служишь мне тридцать лет.

Каэлиан плотно сжал губы и отступил.

В лаборатории повисла тишина, только сверху сыпалась потревоженная взрывом каменная крошка да где-то в углу мерно капала вода. Рейгар повернулся ко мне, и лицо у него снова застыло гладкой холодной маской — как будто последних минут вовсе не случилось.

— Забудь всё, что он тут наговорил, — произнёс он ровно. — В драконью истинность верят только юные драконницы да сочинители баллад. То, что происходит между нами, идёт от неудачной клятвы и твоего необученного дара, только и всего. Мы это исправим.

Он лгал, и я почему-то знала это наверняка. Я не была драконом, я не умела слышать чужую ложь по стуку сердца — и всё равно видела, как напряглась у него челюсть на последнем слове. Ему было страшно. Всесильному ректору, Высшему Дракону — по-настоящему страшно. И, как ни странно, от этого понимания мне самой стало чуть легче дышать.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда скажите мне правду. Что дальше?

Рейгар смерил меня долгим взглядом. Моя дерзость его не разозлила — скорее наоборот, в глубине янтаря что-то дрогнуло, будто он не ждал от нищей человечки такого вопроса.

— Дальше Зимний Полигон, — сказал он. — Через месяц. Ты слышала Инквизитора: если не покажешь магию уровня боевого адепта, твоё зачисление аннулируют, и клятва рассыплется в пыль. И тогда уже ни Древний Пакт, ни я не удержим Грейсона за воротами.

Месяц. Тридцать дней между мной и брачной ночью со стариком, от которого несло гнилью даже сквозь толстый слой дорогого парфюма. Меня замутило, и я стиснула зубы.

— Мой источник только что разнёс вашу лабораторию, — напомнила я. — Магии во мне явно достаточно.

— Магии в тебе слишком много, вот в чём беда. — Он сказал это без всякой насмешки, и от этого стало только страшнее. — Твой дядя годами держал у тебя внутри плотину. Теперь плотину прорвало, и сила хлещет куда попало. Ты сейчас как бочонок эфирного пороха, к которому поднесли факел. На Полигоне тебя попросят зажечь свечку, а ты рискуешь спалить весь зал вместе с комиссией. Или сгореть сама, когда резерв разорвёт тебе каналы изнутри.

— И что мне делать? — тихо спросила я.

— Учиться держать источник. — Рейгар отвернулся к окну, за которым догорал серый промозглый день. — Каждый вечер после лекций ты будешь приходить сюда. Будешь делать ровно то, что я скажу, и не задавать лишних вопросов. Первое занятие завтра, на закате.

— А если я всё равно не успею за месяц?

Он не обернулся, и пауза перед ответом вышла тяжёлой, вязкой.

— Тогда я найду другой способ оставить тебя в Академии. Даже если он тебе очень не понравится.

Что это за способ, спросить я так и не решилась.

От двери едва слышно кашлянул Каэлиан.

— Рейгар, — осторожно проговорил он. — Чтобы усмирить её источник, тебе придётся к ней прикасаться. Заземлять её собой. Ты ведь понимаешь, чем обернётся каждое такое прикосновение...

— Понимаю, — отрезал ректор.

Всего одно слово, но произнёс он его так, что я окончательно уверилась: цену этой затеи от меня скрывают. И называть её вслух никто не собирается.

— Свободна, адептка Вейн, — глухо добавил он, так и не повернув головы. — Иди спать. Завтра тебе понадобятся силы.

Я подняла с пола свою форменную мантию, прижала её к груди и двинулась к выходу. У самой двери меня догнал его голос — тихий, без прежнего металла.

— И вот ещё что, Вейн. — Я замерла, не оборачиваясь. — Если ночью тебе станет плохо, если сила поднимется, — сожми сапфир и позови. Не вздумай геройствовать. Поняла?

— Поняла, — прошептала я.

Дверь закрылась за спиной с мягким щелчком. Я привалилась к холодному дереву и наконец-то позволила себе выдохнуть.

Месяц до Полигона. Тренировки каждый вечер. И этот всесильный Дракон, в котором что-то надламывается от одного моего прикосновения. Ничего, как-нибудь разберусь — не в первый раз выкручиваюсь из безвыходного.

Я оттолкнулась от двери и пошла к лестнице, машинально растирая заново занывшее запястье.

=*=

Рейгар фон Тайн дождался, пока шаги адептки не стихнут где-то внизу, на повороте лестницы, и только тогда позволил себе опуститься в кресло.

Руки дрожали. Он сжал их в кулаки, но дрожь всё равно пробивалась наружу, поднималась откуда-то из-под рёбер — из той самой трещины, о которой Каэлиан только что говорил непозволительно громко.

Полынь и дикий мёд.

Запах ещё держался в воздухе лаборатории, и зверь внутри тянулся к нему, глухо ворочался и требовал догнать её, вернуть, не отпускать никуда.

— Ты ведь знаешь, чем всё это закончится, — сказал Каэлиан. Эльф, разумеется, никуда не ушёл. — И знаешь, что расплачиваться придётся тебе, а не ей. Через месяц её каналы либо раскроются, либо разорвут её изнутри. И ты будешь стоять рядом — держать, заземлять, каждый вечер отдавать ей по капле самого себя. Пока от тебя не останется зверь без имени и без памяти.

— Я знаю древние тексты не хуже твоего.

— Тогда ты знаешь и то, что там написано про цену.

Рейгар не ответил. Он и правда знал. Перечитывал эти строки трижды за минувшую ночь, при свете грозы, водя пальцем по выцветшим рунам, и каждый раз тщетно уговаривал себя, что перевёл их неправильно.

Проклятие рода Тайнов угасало только одним способом. И способ этот требовал жизни.

Он поднял голову и посмотрел в дальний угол кабинета — на низкую дверь, окованную потемневшим от времени серебром. За эту дверь он не заходил семнадцать лет.

— Найди мне всё, что уцелело о полукровках Эфира, — произнёс он наконец. — Всё до последнего обрывка, Каэлиан. Даже то, что Совет когда-то приказал сжечь. У нас есть месяц, и я намерен успеть придумать, как сохранить ей жизнь.

Эльф долго молчал, глядя на него.

— А твоя жизнь, Рейгар?

Ректор так ничего и не ответил.

За окном полыхнула первая за ночь молния, и в чёрном стекле на короткий миг отразились сразу двое — смертельно уставший мужчина и золотоглазый зверь, который уже приоткрыл глаза и явно не собирался закрывать их обратно.

12. Первая тренировка

Закат догорал над башней, когда я в третий раз за вечер заставила себя переступить ещё одну ступеньку бесконечной винтовой лестницы. Каждая давалась тяжелее предыдущей, и дело было вовсе не в усталости. Я попросту оттягивала момент, когда придётся снова остаться с ним один на один — с Драконом, которого от моего запаха потряхивало, как в лихорадке.

Дверь кабинета отворилась прежде, чем я успела занести руку для стука.

— Опаздываешь, — не оборачиваясь, произнёс Рейгар.

Он стоял у панорамного окна, и закатное солнце обводило его широкие плечи багровым контуром. Рукава чёрной рубашки были закатаны до локтей — таким небрежным я его ещё не видела. На предплечьях под кожей проступали тёмные вязкие линии, похожие на застывшие молнии. Драконья вязь, догадалась я.

— На минуту, — буркнула я, притворяя за собой тяжёлую створку.

— Здесь минута решает, останешься ты жива или нет. — Он наконец повернулся, и я невольно отметила, что глаза у него сегодня спокойного, тёмного янтаря. Пока спокойного. — Встань в круг.

Посреди кабинета серебром была выложена окружность, а пол внутри испещряли руны, которых я не умела прочесть.

— Он удержит выброс, если ты снова решишь тут всё разнести, — пояснил ректор, заметив мой взгляд.

Я послушно шагнула внутрь. Руны под ногами тихо загудели и налились тусклым голубоватым светом, отчего по спине сразу пробежали мурашки.

— Закрой глаза. Найди источник. — Голос Рейгара раздался ближе, чем мне хотелось бы, где-то за плечом. — И не хватай его целиком, как утром. Представь себе тонкий кран. Приоткрой его на самый волосок, всего на каплю, и тут же закрой. Поняла?

— Кажется, да, — соврала я и зажмурилась.

Я потянулась внутрь себя — и не нащупала ровным счётом ничего. Только гулкую, звенящую пустоту там, где утром бушевал пожар. Секунда, другая, третья. Пальцы оставались холодными и мёртвыми, а спина под его пристальным взглядом покрывалась испариной.

— Ну? — В голосе ректора прорезалось нетерпение.

— Я стараюсь! — огрызнулась я, не открывая глаз. — Там ничего нет. Пусто.

— Там не пусто. — Он подошёл вплотную, я услышала это по тому, как изменился звук его дыхания. — Твой источник просто прячется. После взрыва он напуган и зализывает раны, как побитый зверь. Перестань ломиться в него силой.

— И как, по-вашему, я должна его звать?

— Мягче. Ты долбишься в него, как в осаждённую крепость, а он всего лишь часть тебя, которую слишком долго держали взаперти. Позови, а не выламывай.

Он произнёс это тише обычного, подбирая слова, и это неожиданное усилие с его стороны сбило меня с толку сильнее любого рыка. От странной, непривычной мягкости в его голосе у меня перехватило горло, и я, сама того не заметив, перестала давить. Просто позвала — без злости, без натуги, как окликают того, кто прячется в темноте и боится выйти на свет.

И источник отозвался.

Под рёбрами затеплился ровный, тёплый огонёк. Никакого пожара — крохотная искра, послушная и почти ласковая. На кончике указательного пальца сам собой вспыхнул голубой светлячок, чистый и ровный, и я задохнулась от восторга. Получилось. У меня, у нищей пустышки, над которой хохотала вся экзаменационная комиссия, впервые в жизни хоть что-то получилось.

— Вот так, — негромко сказал Рейгар, и в его голосе мелькнуло то, чего я от него никак не ждала. Одобрение. — Теперь просто удержи. Ровно, не тянись за большим.

Зря он это сказал.

Опьянённая крохотной победой, я, дурёха, потянула ещё. Захотелось уже не искры — целого пламени, чтобы доказать этим надменным чешуйчатым, чтобы доказать себе. Источник только того и ждал.

Он рванулся весь и разом.

Жар обернулся лавой, хлынул по венам, распирая изнутри так, что затрещали рёбра. Я задохнулась. Кончики пальцев полыхнули знакомым слепящим индиго, по кабинету пронёсся порыв ледяного ветра и смёл со стола бумаги. Руны под ногами взвыли и разгорелись ослепительно.

— Закрывай! — рявкнул Рейгар.

— Не могу! — Я стиснула зубы, пытаясь загнать силу обратно, но это было всё равно что голыми руками останавливать горную реку. Эфир пёр наружу, в глазах уже темнело от натуги. — Он меня не слу...

Договорить я не успела.

Горячие ладони легли мне на плечи сзади, скользнули вниз по рукам и сомкнулись на запястьях. И в тот же миг в меня хлынуло что-то ещё — тёмное, тяжёлое, безмерно древнее. Драконья сила Рейгара обвила мой взбесившийся эфир, обхватила его со всех сторон, придавила и заставила отступить. Лава в венах остыла до терпимого тепла, индиго на пальцах померк и погас.

Я обмякла, тяжело дыша. Спиной я чувствовала его грудь — твёрдую, горячую, вздымавшуюся так же рвано, как и моя собственная.

— Дышишь? — глухо спросил он куда-то мне в макушку.

— Ага, — выдохнула я.

Плохой ответ. Потому что от одного этого «дышишь», сказанного так близко, что дыхание шевельнуло мне волосы на затылке, по всему телу прокатилась совсем другая волна — куда опаснее любой магии.

Его пальцы на моих запястьях чуть дрогнули. И не отпустили — наоборот, сжались крепче, словно против его собственной воли. Я услышала, как он резко втянул воздух, как в глубине его груди зародился низкий, вибрирующий звук, древний и утробный, от которого у меня подогнулись колени.

— Полынь, — хрипло проговорил он, и голос сорвался. — Каждый раз эта проклятая полынь.

Я боялась пошевелиться. В серебряном круге, в гудящем свете рун, время будто загустело и потекло медленнее. Его большой палец медленно, почти неосознанно скользнул по моему пульсу, раз, другой, и я ощутила, как в ответ мой собственный пульс подстраивается под этот ритм и срывается в галоп.

Я запрокинула голову ему на плечо. Не решила — просто так вышло, само.

И этого хватило.

Рейгар отшатнулся так резко, будто обжёгся о раскалённое железо. Отпустил меня, отступил сразу на два шага, и я, лишившись опоры, едва не осела на пол. Обернувшись, я увидела его лицо — и похолодела.

Глаза снова полыхали расплавленным золотом. Вертикальный зрачок расплылся, почти сожрав радужку. Вокруг стиснутых кулаков курились чёрные нити той самой тьмы, что я уже видела в лаборатории.

— На сегодня хватит, — процедил он сквозь зубы, отворачиваясь. Каждое слово давалось ему с явным трудом. — Уходи.

— Но мы же только начали, у меня наконец стало получаться, я...

— Я сказал — уходи, Вейн! — Тьма вокруг него плеснула, и одна из книжных полок жалобно затрещала. — Пока я ещё в состоянии тебя отпустить.

Спорить с этим было бы чистым самоубийством. Я попятилась к двери, не смея повернуться к нему спиной, — и у самого выхода зацепилась взглядом за дальний угол кабинета.

Низкая дверца, окованная потемневшим серебром, стояла приоткрытой. Должно быть, недавний выброс силы сорвал с неё замок. В узкую щель падал последний закатный луч, и в его свете я разглядела то, что пряталось за дверцей всё это время.

Портрет. Женщина в старинном платье, с мягкой улыбкой и удивительно тёплыми глазами. Красивая, живая, будто вот-вот сойдёт с холста и заговорит.

Только вот родовой герб под портретом кто-то выдрал прямо из рамы — с яростью, с корнем, оставив в тёмном дереве глубокие борозды, похожие на след от когтей. А на узком столике под картиной стоял хрустальный сосуд с давно засохшим букетом.

Полынь. Седая, рассыпающаяся от старости полынь.

Внутри у меня всё оборвалось. Я перевела взгляд с портрета на Рейгара и увидела, что он тоже смотрит туда, на предательски распахнутую дверцу. Лицо его застыло, а в золотых глазах плескалось такое, от чего мне отчаянно захотелось развернуться и бежать без оглядки.

— Кто это? — прошептала я прежде, чем успела прикусить язык.

Он не ответил. Только очень медленно повернул ко мне голову, и голос его прозвучал тихо и оттого по-настоящему страшно:

— Закрой. Дверь. И забудь, что вообще её видела.

13. Месть Дариана

Утром Изольда впервые за всё время заговорила со мной первой.

Я проснулась оттого, что Ифрит, эта адская зверюга размером с доброго телёнка, устроился у меня в ногах и сопел, как кузнечный мех, обдавая одеяло волнами сухого жара. С той самой ночи, когда он вдруг обнюхал меня и решил, что я своя, пёс таскался за мной хвостом и упорно норовил дрыхнуть на моей койке — к явному неудовольствию хозяйки.

— Убери своё чудовище, — проворчала я, спихивая с одеяла тяжёлую горячую морду.

— Он тебя охраняет, вообще-то, — отозвалась Изольда с соседней кровати.

Она сидела, поджав ноги, расчёсывала костяным гребнем платиновые волосы и разглядывала меня с непривычным, оценивающим прищуром — будто впервые заметила во мне хоть что-то, достойное внимания.

— Охраняет? — Я села, протирая заспанные глаза. — С каких это пор?

— С тех самых, как от тебя за версту разит истинной. — Изольда отложила гребень. — Драконьи твари чуют это раньше самих драконов. Ифрит признал в тебе... как бы попроще объяснить. Метку вожака. Тронешь тебя — и ректор спалит полконтинента, не поморщившись. Вот пёс и решил, что ты теперь под защитой стаи.

Я похолодела и невольно натянула одеяло повыше.

— Ректор сказал, что вся эта истинность — сказки для юных драконниц да сочинителей баллад.

Изольда расхохоталась — звонко, от души, запрокинув красивую голову.

— Он так и сказал? Ну и лжец. — Она смахнула с ресниц выступившую от смеха слезинку. — Слушай сюда, человечка, потому что дважды повторять я не намерена. Истинность — самое настоящее проклятие нашей крови, и не приведи боги в него угодить. Дракон живёт себе спокойно ровно до тех пор, пока не учует ту единственную, чей запах совпадает с его нутром, как ключ с замком. А учуял — и всё, пропал. Зверь внутри просыпается и признаёт пару. С этого мига дракон не может ни забыть её, ни с кем-то поделить, ни отпустить. Одна беда: людям такое несвойственно. Истинную находят среди своих — драконницу, на самый уж крайний случай сильную одарённую. А человеческая пустышка без единой капли дара...

Она смерила меня долгим взглядом, в котором впервые не было ни капли привычного презрения. Скорее уж что-то похожее на сочувствие.

— Такого не случалось никогда, Вейн. За всю писаную историю. Так что ты либо величайшая аномалия за последнюю тысячу лет, либо... — Изольда осеклась и качнула головой. — Либо всё совсем не так, как ты про себя думаешь. И, боюсь, оба варианта кончаются для тебя одинаково скверно.

— В смысле? — Мне разом расхотелось острить.

— В самом прямом. — Драконница поднялась, потянулась гибко, по-кошачьи, и накинула на плечи шёлковый пеньюар. — Половина Академии теперь спит и видит, чтобы ты сгинула. Аристократки — потому что ты, даже пальцем не шевельнув, увела самого завидного жениха Империи. Совет — потому что ты нужна Грейсону. А сам ректор... — Она помедлила, будто решая, стоит ли говорить. — Сам ректор хочет этого сильнее всех прочих. Потому что, пока ты дышишь с ним одним воздухом, он медленно перестаёт быть собой. Так что совет тебе от меня, бесплатно: учись драться. Быстро учись. Иначе тебя тут сожрут, и я сейчас вовсе не про Ифрита.

=*=

День выдался под стать этому напутствию — отвратительный.

В коридорах на меня по-прежнему пялились и шептались за спиной, только теперь к страху в чужих взглядах щедро примешивалась откровенная, жгучая ненависть. Весть о том, что троих боевиков-аристократов из-за какой-то человеческой мышки отправили вычищать виверньи стойла, за сутки облетела всю Академию и обросла десятком небылиц.

Дариан подкараулил меня после последней пары.

Он поджидал у выхода из аудитории, привалившись плечом к колонне, и на его запястьях тускло поблёскивали тяжёлые чёрные браслеты антимагии. Двое дружков топтались рядом. От всех троих за шаг несло навозом и застарелой злобой.

— Мышка. — Он отлепился от колонны и заступил мне дорогу. — А ты неплохо устроилась. Грела ректору постель, пока мы по локоть в дерьме разгребали навоз за его вивернами.

— Странно, что тебя вообще подпустили к живым тварям, — ровно отозвалась я, покрепче перехватив сумку. — С таким-то умом недолго и самому в стойле остаться.

Кто-то из его дружков хрюкнул со смеху, но тут же осёкся под яростным взглядом Дариана. Лицо огневика перекосило.

— Думаешь, спряталась за его спину — и всё, неприкосновенная? — прошипел он, надвигаясь. — Эти побрякушки, — он тряхнул браслетами, — снимут через два месяца. А тебе тут ещё жить и жить.

Он выбил сумку у меня из рук. Пергаменты, перья и с трудом переписанные за ночь конспекты разлетелись по каменному полу, кто-то нарочно наступил на них грязным сапогом. Я стиснула зубы и наклонилась было собрать, но Дариан ухватил меня за локоть и рывком вздёрнул обратно.

— В следующий раз рядом может не оказаться ни ректора, ни его псины, — выдохнул он мне в лицо. — Помни об этом, мышка.

И тут сапфир на моём запястье вспыхнул слепящим белым светом.

Дариан взвыл и отдёрнул руку, будто схватился за раскалённую кочергу. На его ладони набухал красный ожог в форме растопыренной пятерни. Браслет-маяк Тайнов зло гудел, наливаясь синевой, и по коридору расползался запах палёной кожи.

— Тварь, — просипел огневик, баюкая обожжённую руку. Ненависть в его глазах мешалась теперь со страхом. — Ничего. Два месяца. Всего-то два месяца.

Он развернулся и зашагал прочь, и дружки заторопились следом. А я осталась стоять над разбросанными по полу вещами, растирая занывший локоть и глядя на браслет, который снова смирно потемнел до глубокой синевы.

Спасибо, чешуйчатый. Хоть на что-то ты сгодился.

=*=

В библиотеку я сбежала, чтобы прийти в себя. Это было единственное место во всей громаде Академии, где меня оставляли в покое, — тихое, полутёмное, пропахшее старой бумагой, воском и пылью веков.

Искала я что угодно про истинных. Про Проклятие драконьих родов. Про то, во что вляпалась, кажется, по самую макушку.

Половину нужных стеллажей отгораживала кованая решётка с табличкой «Только с дозволения ректора». Туда я, разумеется, не совалась. Но и то, что стояло в открытом доступе, оказалось изувеченным. Я снимала с полок один тяжёлый том за другим — «Родословные Высших домов», «Природа драконьей крови», «Пакты и уложения Совета» — и всюду натыкалась на одно и то же. Вырванные с корнем страницы. Замазанные густой чернотой строки. Целые главы, аккуратно срезанные тонким лезвием у самого корешка. А на форзацах — багровые оттиски: раскрытая ладонь с глазом посередине. Печать Инквизиции. «Изъято по решению Магического Совета».

Кто-то очень старательно вымарывал из истории Империи что-то важное. И, судя по размаху, вымарывал не одно столетие.

В самом дальнем, тёмном закутке, куда не доставал свет масляных ламп, я и наткнулась на них — на старые журналы приёма. Толстые, переплетённые в потрескавшуюся кожу книги, куда веками вписывали каждого адепта, переступившего порог Академии. Пыль на корешках лежала таким слоем, что сюда явно не заглядывали десятилетиями.

Сама не знаю, что меня толкнуло снять один из них. Наверное, глупая детская надежда: если моя магия настоящая, если во мне и правда что-то есть — может, и кто-то из моей семьи когда-то учился в этих стенах? Мама умерла, когда мне было пять. Я почти её не помнила — только имя, тёплые руки да смутный запах сушёных трав. Лиенна. Так её звали.

Я прикинула по годам, сняла с полки журнал за нужное время, сдула пыль и принялась листать ломкие желтоватые страницы, водя пальцем по выцветшим столбцам имён.

Где-то на середине книги палец мой замер сам собой.

«Лиенна аэ Сильвен».

Почерк был старый, с завитушками, чернила порыжели от времени. Но имя я разобрала сразу, и по спине пробежал озноб. Лиенна. Моя мама училась здесь. Ходила по этим самым коридорам, сидела в этих аудиториях, поднималась по этим лестницам.

Вот только напротив её имени, там, где у всех остальных стояли аккуратные пометки о факультете и роде, зияло совсем другое.

Родовое имя «аэ Сильвен» кто-то жирно, наотмашь перечеркнул. Поверх, той же багровой краской, что и на форзацах, темнела знакомая ладонь с глазом. А рядом, чужой рукой, мелко и торопливо было приписано всего два слова, от которых у меня перехватило дыхание.

«Реестр Стёртых».

И ниже — крохотный, полустёртый значок, вдавленный в бумагу. Восьмиконечная звезда, заключённая в кольцо. Прежде я не видела его никогда в жизни. И всё же, стоило мне коснуться его кончиком пальца, как выжженный на плече след от руки ректора вдруг вспыхнул тягучей, ноющей болью — будто узнал.

14. Уязвимость Рейгара

Прошло пять вечеров, и я почти перестала бояться этой лестницы.

Источник больше не рвался из меня, как утренний пожар. Я научилась звать его тихо, вполголоса, и он выходил — послушный, тёплый, ровный. Сперва голубой светлячок на кончике пальца, потом целый десяток, потом спокойное сияние, обнимающее всю ладонь. Рейгар был скуп на похвалу, но я приноровилась читать его молчание: если он не рычал и не гнал меня прочь через минуту после начала, значит, всё шло как надо.

Об одном я ему не сказала. О журнале.

Сложенный вчетверо листок — я всё-таки не удержалась и переписала ту страницу, пока в библиотеке никого не было, — жёг мне карман хуже раскалённого уголька. «Лиенна аэ Сильвен». «Реестр Стёртых». Восьмиконечная звезда в кольце. Я засыпала и просыпалась с этими словами, и с каждым днём всё сильнее хотелось спросить. Хоть у кого-нибудь. Хоть у него.

В тот вечер он был непривычно молчалив.

Тренировка шла гладко — я держала на ладони ровный эфирный огонь уже добрую минуту, и он не срывался. Рейгар стоял рядом, следил, и впервые между нами не потрескивало то опасное напряжение, от которого у обоих сбивалось дыхание. Просто двое в тихом, гудящем светом кабинете. Учитель и ученица.

— Держи ровнее, — сказал он, когда пламя на моей ладони качнулось. — Ты опять на него давишь. Не заставляй его гореть, позволь гореть самому.

— Легко вам говорить, — проворчала я, но послушалась, и огонь тут же выровнялся, вытянувшись спокойным голубым лепестком. — У вас-то внутри целый пожар с самого рождения.

— С рождения у меня внутри тварь, которая только и мечтает сорваться с цепи, — отозвался он неожиданно ровно. — Так что поверь, твой огонёк — куда более приятное соседство.

Я украдкой покосилась на него. В полумраке кабинета, без вечной своей ледяной маски, он выглядел почти человеком. Усталым, старше своих лет — хотя на вид ему нельзя было дать и тридцати, я уже знала, что драконы живут веками. Сколько же он вот так, вечер за вечером, держит внутри зверя, не давая ему ни глотка свободы?

— А это... больно? — тихо спросила я. — Держать его всё время взаперти?

Он ответил не сразу. Огонь ровно горел на моей ладони, бросая на его резкое лицо тёплые дрожащие блики.

— Тяжелее всего даже не держать его, — сказал он наконец. — Тяжелее хотеть отпустить и заранее знать, чем это кончится.

Тогда я не поняла, о чём он. Поняла много позже.

Наверное, потому я и осмелела.

— Лорд ректор. — Я не гасила огонёк, чтобы занять чем-то предательски дрожащие пальцы. — Можно вопрос? Не про магию.

— Нет, — сказал он.

— Что такое Реестр Стёртых?

Огонь на моей ладони дрогнул и погас сам собой.

Рейгар медленно повернул ко мне голову. Лицо застыло, а в янтарных глазах что-то потемнело — резко, будто задёрнули тяжёлую штору.

— Где ты слышала эти слова? — тихо спросил он. Слишком тихо.

— В книге, — соврала я, глядя ему прямо в глаза. — В библиотеке. Половину страницы вымарали, а два слова уцелели.

Он смотрел на меня долго, изучающе, и я почти физически ощущала, как он взвешивает — верить или нет. Драконы чуют ложь. Но, видно, страх, которым я и правда пропиталась насквозь, забивал сейчас все прочие запахи.

— Забудь их, — произнёс он наконец. — Эти два слова — самое опасное, что ты могла отыскать в той библиотеке. Люди, которые повторяли их вслух, имеют обыкновение исчезать. Целыми семьями. Вместе с именами, портретами и всякой памятью о том, что они вообще когда-то жили.

— Но за что? Что нужно натворить, чтобы тебя... стёрли?

— Ничего. — Слово упало тяжело и глухо. — Иногда довольно просто родиться не тем, кем следовало.

Что-то в его голосе надломилось на этих словах, и я вдруг поняла, что говорим мы уже вовсе не про строчку в старой книге.

Он шагнул ко мне — медленно, тяжело, будто разом навалилась ноша, которую он таскал годами. Пальцы поймали мой подбородок, приподняли, заставили смотреть в глаза, и прикосновение вышло почти невесомым.

— Послушай меня, Аделина. — Он впервые назвал меня по имени, и от этого по коже пробежала дрожь. — Ты не будешь ничего искать. Ни в библиотеке, ни где бы то ни было ещё. Есть вопросы, ответы на которые убивают быстрее любой мантикоры. Просто учись держать источник, доживи до Полигона, а остальное оставь мне. Пообещай.

Я смотрела в его глаза так близко, что видела, как в золоте плавятся крохотные искры, и понимала: он не приказывает. Он просит. Всесильный Дракон, гроза всего Совета, просит меня.

— А та женщина на портрете, — прошептала я прежде, чем успела прикусить язык. — Её ведь тоже стёрли, да?

Рейгар застыл. На один-единственный удар сердца в его лице проступило что-то настолько обнажённое и беззащитное, что мне стало стыдно за собственный вопрос. А потом он выпустил мой подбородок, отступил, и знакомая холодная маска встала на место.

— Занятие окончено, — глухо сказал он. — Иди к себе.

Спорить я не стала.

=*=

Рейгар фон Тайн ещё долго стоял посреди опустевшего кабинета, глядя на приоткрытую серебряную дверцу в дальнем углу.

Он так и не собрался починить сорванный замок. Наверное, боялся, что, коснувшись его, снова услышит запах, который семнадцать лет назад выжгли из этих стен вместе с именем.

Полынь.

Тогда пахло точно так же. Мать смеялась, кружа его, совсем ещё маленького, по этому самому кабинету, и от её волос тянуло полынью и диким мёдом — тем самым ароматом, от которого теперь у него мутился рассудок всякий раз, стоило нищей человечке подойти чуть ближе. Он был слишком мал, чтобы понять, что происходит, когда за ней пришли люди в серых рясах. Он помнил только, как отец, Высший Дракон, которого боялась половина Империи, стоял на коленях и не смел поднять руки на Инквизицию — потому что за неповиновение стёрли бы весь род, до последнего младенца. Помнил, как мать в последний раз коснулась его щеки. И как потом в доме не осталось ни единого её портрета, кроме того, что отец успел спрятать за серебряной дверью.

Эфирида. Истинная его отца. Мертва за то, что просто родилась не тем, кем следовало.

— Ты опять смотришь на эту дверь, — тихо сказал Каэлиан. Эльф вошёл бесшумно, как всегда. — И, боюсь, не зря. Я поднял старые родословные, Рейгар. Аэ Сильвен родом из тех же северных краёв, что и твоя мать. Их дома состояли в родстве.

Рейгар медленно прикрыл глаза.

Значит, вот оно что. И не просто истинная. Она оказалась одной из последних, кого Совет когда-то не успел добить. И теперь эта девочка спокойно спала под крышей его Академии, звала эфир с его ладони и понятия не имела, что носит на себе смертный приговор сразу двух родов.

— Ты нашёл то, о чём я просил? — спросил он, не оборачиваясь.

— Кое-что нашёл. — Каэлиан помедлил, тщательно подбирая слова. — Достаточно, чтобы понять одно: то, что в старых текстах написано про цену, — не вся правда. Есть и другой путь, Рейгар. Только...

Договаривать эльфу и не пришлось. Рейгар и без него знал, каким будет продолжение. У всякого «другого пути» своя цена, и, если жизнь девочки ещё можно выкупить, платить по этому счёту, вернее всего, придётся ему. Что ж. Он похоронил себя ещё тогда, в тот день, когда мать в последний раз коснулась его щеки. Одной могилой больше, одной меньше.

— Дай сюда, — сказал он, заметив в руке целителя запечатанный конверт.

На сургуче темнел герб Магического Совета — раскрытая ладонь с глазом посередине, вокруг которой словно сгустился весь воздух в комнате.

— Это доставили час назад. Завтра в Академию прибывает инспекция Совета. С проверкой, — Каэлиан выдержал паузу, — нецелевых зачислений. А возглавляет её Камилла арн Кроу.

15. Маленькая победа

Новость о том, что в Академию нагрянула инспекция Совета, к утру знали уже все.

Изольда растолкала меня чуть свет.

— Вставай, Вейн. И надень что почище. — Она была непривычно серьёзна, даже Ифрит у её ног настороженно прял ушами. — Твоя ненаглядная арн Кроу вернулась. С бумагами от папочки и правом трясти каждого, кого сочтёт «нецелевым». Угадай с одного раза, кто у неё первым номером в списке.

Внутри всё сжалось в холодный ком.

— Она не может меня отчислить, — проговорила я, натягивая жёсткую форменную мантию. — Ректор...

— Ректор не всесилен, как бы вы оба ни хотели в это верить. — Драконница смерила меня тяжёлым взглядом. — Против прямого предписания Совета даже он бессилен. Так что запомни, человечка: реветь и просить пощады бесполезно, Камилла только этого и ждёт. Держи спину прямо. И, если тебя припрут к стенке, покажи им, что ты не пустое место.

Легко сказать.

=*=

Меня вызвали к третьему колоколу.

Большой демонстрационный зал был набит битком. Адепты теснились на скамьях амфитеатра, свешивались вниз через перила — всем не терпелось поглядеть, как человеческую выскочку наконец поставят на место. В центре, на возвышении, за длинным столом расположилась комиссия из трёх серых инквизиторов. А перед ними, вполоборота к залу, стояла Камилла.

Сегодня она была ослепительна — строгое серое платье с серебряными застёжками Совета, гладко забранные волосы, ни единой лишней черты. Она была живым воплощением власти и закона. При виде меня её алые губы тронула предвкушающая улыбка.

Рейгар стоял у дальней стены, скрестив руки на груди. Лицо каменное, глаза потемнели до грозового янтаря. Он не сказал мне ни слова, но я почувствовала его взгляд, как чужую ладонь на плече, — тяжёлый, предостерегающий. «Держись».

— Адептка Аделина Вейн. — Камилла неспешно развернула свиток, хотя явно знала текст наизусть. — Инспекция Совета установила, что вы были зачислены в Высшую Академию Драконов в обход устава. Без подтверждённого дара. Единственно волей господина ректора. — Она обвела зал торжествующим взглядом. — Сегодня мы это досадное недоразумение исправим.

По скамьям пробежал жадный шепоток.

Где-то в верхних рядах я разглядела Дариана. Он сидел, вытянув перебинтованную руку на колене, и смотрел на меня с таким предвкушением, что к горлу подкатила дурнота. Рядом похохатывали его дружки. Вся свора слетелась на мою казнь, как вороньё на падаль.

— Признаться, лорд ректор, меня удивляет ваша... снисходительность. — Камилла полуобернулась к Рейгару, и в голосе её зазвенел мёд пополам с ядом. — Держать под собственной крышей человеческую пустышку, тратить на неё время и силы. О вас уже судачат по всей столице. Неужели она того стоит?

Рейгар не удостоил её и словом. Только желваки на его скулах закаменели.

— Впрочем, это мы сейчас и выясним, — пропела Камилла и вновь повернулась ко мне. — По уставу адепт обязан подтвердить свой дар перед комиссией. Вы уже провалили это испытание однажды, у всех на глазах. Что ж, будем великодушны и дадим вам второй шанс. Здесь и сейчас. — Она кивнула на массивный боевой накопитель, тускло мерцавший на резной подставке. — Наполните кристалл. Ровным, устойчивым потоком, как это делает любой сопливый первокурсник. Не сумеете — ваше зачисление аннулируют, и вы покинете Академию сегодня же. С сопровождающими.

Двое серых у дверей неторопливо скрестили руки. Намёк был яснее ясного: за порогом меня уже ждала карета до поместья Грейсона.

Ноги стали ватными. Тот же зал, тот же кристалл, та же надменная комиссия — вот только цена провала с прошлого раза выросла. Тогда я теряла всего лишь отбор. Теперь — целую жизнь.

Я перевела взгляд на Рейгара. Он не шевельнулся, не подал ни единого знака. Но в грозовом янтаре его глаз я прочла одно короткое, ясное слово. Доверие.

И этого хватило.

Я подошла к кристаллу, положила ладони на холодные грани и прикрыла глаза. Гул зала, шёпот, злорадные смешки — всё отодвинулось куда-то далеко и стихло. Осталась только я и тёплая, живая точка под рёбрами.

Тихо, вполголоса, как учил меня Дракон в гудящем светом кабинете, я позвала свой источник.

И он откликнулся.

Не рванулся, не полыхнул пожаром. Вышел ровно, послушно, тонкой струйкой чистого индиго. Кристалл под моими ладонями дрогнул, потеплел и начал наливаться глубоким синим сиянием — спокойным, ясным, устойчивым. Не жёлтым, как у всех прочих. Своим собственным.

В зале повисла звенящая тишина.

Я открыла глаза. Накопитель горел ровным индиго — цветом, которого не было ни у одного из этих чистокровных аристократов. Кто-то на верхних скамьях восхищённо ахнул. А улыбка медленно сползала с лица Камиллы, будто краска под дождём.

— Этого... этого недостаточно, — выдавила она, и голос предательски дрогнул. — Цвет неправильный. Комиссия обязана рассмотреть...

— Кристалл наполнен ровным потоком, госпожа инспектор. — Голос одного из серых прозвучал сухо и бесстрастно. Инквизитор поднялся и склонился над сияющим накопителем с внезапным, цепким вниманием, от которого мне отчего-то стало не по себе. — Устав соблюдён. Оснований для отчисления нет.

Камилла задохнулась от бешенства.

А я стояла, не убирая ладоней с тёплого, поющего кристалла, и впервые за все эти недели чувствовала не страх. Что-то похожее на гордость. Пусть смотрят. Пусть шепчутся у меня за спиной. Я справилась. Сама.

Взгляд Рейгара у дальней стены на короткий миг потеплел, и уголок его губ едва заметно дрогнул. Почти улыбка.

=*=

Торжество моё длилось ровно до тех пор, пока я не свернула в пустой боковой коридор.

Камилла нагнала меня у самой лестницы. От прежней светской маски не осталось и следа — лицо перекошено, глаза сузились в две злые щёлки. Она с размаху впечатала ладонь в стену рядом с моей головой, отрезая путь к отступлению.

— Думаешь, ты сегодня победила, пустышка? — прошипела она мне прямо в лицо. Её духи, тяжёлые и приторные, забивали горло. — Этот твой синий фокус только всё ускорил, дурочка.

— Отойдите от меня, — ровно сказала я, хотя внутри всё дрожало.

— Индиго, — процедила Камилла, будто выплюнула ругательство. — Чистый Эфир. Ты хоть понимаешь, чем ты пахнешь? Я — понимаю. И знаю, что ты такое, куда лучше тебя самой.

Кровь отхлынула от лица. Журнал. «Реестр Стёртых». Звезда в кольце.

— Рейгар может сколько угодно прятать тебя за своими стенами и клятвами, — продолжала она, наслаждаясь моим замешательством. — Но у Совета руки куда длиннее. И лорд Грейсон получит своё, не мытьём, так катаньем. Ты ведь так и не задумалась, глупышка, зачем ты вообще сдалась выжившему из ума старику? Ему не тело твоё нужно. Ему нужно то, что течёт в твоих венах.

Страх ледяной волной подкатывал к горлу, но вместе с ним поднималось что-то ещё — злое, горячее, упрямое. Я заставила себя выпрямиться и посмотреть ей прямо в глаза.

— Если я и вправду такая ценность, госпожа арн Кроу, — тихо проговорила я, — то отчего вы так торопитесь от меня избавиться? Уж не боитесь ли — самую малость?

Что-то дрогнуло в её холёном лице. На один короткий миг сквозь злобу и презрение проступило совсем иное чувство. Страх. Настоящий, живой. Значит, я угадала. Великая Камилла арн Кроу меня боялась.

Она справилась с собой быстро — оправила платье, вздёрнула подбородок и снова сделалась безупречной, холодной, недосягаемой. Но я уже видела трещину под этой бронёй, и она об этом знала.

— Наслаждайся своей крохотной победой, Вейн, — процедила она, отступая. — Другой у тебя не будет.

Камилла развернулась и ушла, звонко стуча каблуками по мрамору. А я осталась стоять, вжавшись лопатками в холодную стену, и наконец поняла с ледяной ясностью: за мной охотятся вовсе не из-за долга. Из-за того, кто я есть на самом деле. Долг — лишь удобный повод.

Вот только сама я до сих пор не имела ни малейшего понятия, кто же я такая.

16. Серые рясы

Проснулась я от боли в плече — резкой, дёргающей, будто кто-то приложил к коже раскалённое клеймо и держал, не отнимая.

С той ночи в хранилище ожог меня почти не тревожил. Ныл иногда к перемене погоды, и только. Но после Камиллы, после её шёпота про то, что течёт у меня в венах, всё переменилось. Клеймо словно очнулось. Оно тянуло, пекло, а под утро разгорелось так, что я не выдержала — стиснула зубы, сползла с жёсткой койки и на цыпочках выбралась в коридор. Изольда даже не шелохнулась. А вот Ифрит приоткрыл один алый глаз, проводил меня взглядом, тихонько заскулил — и снова уронил тяжёлую морду на лапы. Сторож из него, честно говоря, был так себе.

Идти было некуда. Только в лазарет.

В такую рань целительское крыло пустовало. Длинные залы, заставленные склянками и пучками трав, тонули в полумраке, и пахло тут странно — сушёным зверобоем, топлёным воском и ещё чем-то горьковатым, от чего свербело в носу. Каэлиана я нашла в дальней комнатушке. Он сидел за столом, обложившись раскрытыми фолиантами, и в желтоватом свете единственной лампы его худое эльфийское лицо выглядело до того усталым, что мне стало неловко за своё вторжение.

— Адептка Вейн. — Он поднял голову, и ни капли удивления в этом не было. Будто он меня ждал. — Плечо?

— Как вы догадались?

— Ты держишь правую руку так, словно она стеклянная и вот-вот треснет. — Он отложил перо и кивнул на кушетку. — Садись давай. Показывай.

Я приспустила ворот сорочки. Каэлиан склонился, и я почувствовала, как прохладные пальцы легли на пять багровых полос — след ладони Рейгара, тот самый, что остался на мне тогда, в подземелье, под мантикорами. От прикосновения я невольно зашипела.

— Горячее, — пробормотал он, будто разговаривая сам с собой. — И рисунок наливается ярче. Нехорошо. Драконьи ожоги себя так не ведут.

— А как ведут?

Он не ответил — только смотрел, долго, пристально, будто читал по этим полосам что-то, чего я разглядеть не могла. Потом выпрямился, и в светлых, чуть раскосых глазах его что-то мелькнуло. Не пойму что. То ли тревога, то ли... узнавание, что ли.

— Когда оно разболелось? — спросил он наконец. Совсем тихо.

Я замялась. Ответить честно — значит признаться, что копаюсь ровно там, куда Рейгар запретил мне соваться под страхом… а под страхом чего, он, кстати, так и не уточнил. Но усталое лицо целителя внушало доверие. А молчать дальше просто не было сил — меня словно распирало изнутри.

— Вчера. После того как Камилла сказала, что знает, чем я пахну. — Я сглотнула. — И ещё… из-за одной находки.

Рука сама потянулась за пазуху. Листок был там — сложенный вчетверо, потёртый на сгибах, переписанный мною тайком в библиотеке. Пальцы дрожали, когда я протянула его Каэлиану.

— Что это значит? «Реестр Стёртых». И вот этот знак. — Голос предательски сел. — Пожалуйста. Мне правда больше некого спросить.

Эльф развернул бумагу. И я своими глазами увидела, как с его лица сходит вся краска.

Он молчал долго. Не читал — просто смотрел на восьмиконечную звезду в кольце так, будто она могла соскочить с листа и вцепиться ему в горло.

— Где ты это взяла, — выговорил он наконец. Даже не спросил. Скорее потребовал.

— В старом журнале приёма. Внизу, в библиотеке. — Я перевела дыхание. — Это имя моей матери. Лиенна аэ Сильвен. Она здесь училась. А потом кто-то взял и перечеркнул её род. И надписал сверху вот это.

Каэлиан прикрыл глаза. Выдохнул — медленно, тяжело, будто ему на плечи разом опустили каменную плиту.

— Сядь как следует, — сказал он. — И слушай. Повторять я не стану, так что запоминай сразу. И, будь добра, не вздумай кричать.

Я послушно опустилась на край кушетки и кивнула.

— Твой эфир — цвета индиго. — Он говорил ровно, но я слышала, чего ему это стоит. — Ты хоть раз видела, чтобы у кого-нибудь ещё магия была такого цвета? Вот и я о том. И не увидишь. Синий Эфир не бывает драконьим. Ни человеческим, ни эльфийским тоже. Он бывает только одним. Он принадлежит расе, которой, если верить учебникам, давным-давно нет на свете. Эфиридам.

Слово упало в тишину и словно повисло между нами, тяжёлое и чужое.

— Эфириды, — повторила я одними губами. — Я про таких вообще ни разу не слышала.

— И не должна была. Об этом позаботились. Крепко позаботились. — Он постучал ногтем по багровому оттиску — по раскрытой ладони с глазом посередине. — Печать Инквизиции. А звезда в кольце — это их родовая метка. Метка Эфиридов. Их Эфир старше драконьего пламени, Аделина. Куда старше. Когда-то драконы боялись их до дрожи в чешуе. А потом взялись изводить. Дом за домом, род за родом. Пока не осталась жалкая горстка. А потом, как всем удобно теперь считать, и вовсе никого.

Пол под ногами будто накренился. Я вцепилась пальцами в край кушетки.

— Вы что же, хотите сказать, что моя мать… — Язык не слушался. — Что я — тоже…

— Я хочу сказать, что твоя мать носила эту метку. И что род аэ Сильвен угодил в Реестр Стёртых не за какое-то там злодейство. Хватило и того, какая кровь текла у них в жилах. — Он помолчал. — Я в те годы был молод. По эльфийским меркам — совсем мальчишка. Но помню всё. Помню, как один за другим гасли старые дома, а Совет всякий раз объявлял то мор, то мятеж, то ещё какую напасть. И никто, слышишь, никто не смел спросить вслух. А кто спрашивал — тот сам оказывался в этом списке.

— Вы её знали? Маму?

Что-то дрогнуло у него в лице — и тут же спряталось.

— Видел. Однажды. Очень давно. — Он отвёл взгляд, и я поняла: это не вся правда. Но допытываться не хватило духу. — Глаза у неё были такие же, как у тебя. И подбородок такой же упрямый.

В горле встал ком. Я сморгнула, загоняя слёзы обратно, и уцепилась за то, что жгло сильнее всего.

— А зелья? — вырвалось у меня. — Дядя ведь поил меня ими с самого детства. Твердил — лекарство, мол, от хвори, которая меня в могилу сведёт, стоит пропустить хоть вечер. Он же знал. Знал, что на самом деле глушит?

Каэлиан просто кивнул. И от этого коротенького движения меня замутило по-настоящему.

— Ему платили. Годами, и, полагаю, недурно. За то, чтобы держать твой источник взаперти. А тебя саму — тихой, серой, незаметной. До поры. Пока не пробьёт нужный час и за тобой не придут.

— Но при чём тут я-то? — прошептала я. — Мой дар всю жизнь держали под замком. Я на отборе свечку зажечь не сумела, вы бы видели.

— При том, — мягко, но так, что не поспоришь, оборвал он, — что метка твоей матери отзывается на клеймо ректора. При том, что от тебя несёт таким запахом, что Высшего Дракона ведёт, как пьяного. Клеймо разгорается ярче не просто так, девочка. Оно кровь твою чует. Узнаёт. — Каэлиан наклонился ближе, и голос его сел почти до шёпота. — И если ты и вправду та, кем пахнешь, то ты — последняя из тех, перед кем драконы когда-то трепетали. А Проклятие Рейгара, то самое, что рвётся из него наружу от твоей близости, — оно из-за таких, как ты. Не ты его наслала, нет. Но именно твоя кровь способна и его сгубить, и…

Он осёкся на полуслове.

— И что? — Я подалась вперёд. — Договаривайте.

— Неважно. — Он торопливо сложил листок и почти впихнул его мне обратно в руки. — Спрячь. И никому. Слышишь меня? Ни единой живой душе не показывай.

— Каэлиан. — Я поймала его за рукав. — Если моя кровь и правда может его убить — почему он меня не гонит? Зачем возится со мной, учит держать источник, вечер за вечером, зачем нацепил мне на руку родовой маяк? Это же чистой воды безумие.

Целитель посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В нём мешалось многое — и жалость, и застарелый, усталый укор, обращённый будто и не ко мне вовсе, а сквозь меня, к кому-то, кого давно уже нет.

— А вот это ты у него самого спроси, — сказал он тихо. — Если духу хватит. Только не жди ответа. Есть вещи, которые Рейгар скорее в могилу с собой унесёт, чем выговорит вслух.

Я сунула листок обратно за пазуху. Он жёг кожу почище всякого клейма. И тут в памяти всплыло ещё кое-что — то, чему я тогда не придала значения.

— На проверке, — выдохнула я, холодея. — Один из серых так уставился на мой кристалл. На цвет. Я думала, померещилось.

Лицо Каэлиана окаменело.

— Значит, уже почуяли. — Он рывком поднялся и заходил по комнате, и в этих его движениях, торопливых, дёрганых, впервые сквозила откровенная паника. — Плохо. Совсем плохо. Аделина, послушай меня внимательно, и послушай прямо сейчас. За Эфиридами охотится не выживший из ума старик Грейсон. Грейсон — так, мелочь, шавка на побегушках. За вами охотится сам…

Договорить он не успел.

В коридоре за дверью раздались шаги. Мерные, тяжёлые, неспешные. Каэлиан вскинул руку, обрывая себя на полуслове, и я замерла, боясь даже вдохнуть. В щели под дверью, в дрожащем свете лампы, медленно проступили две тени. Вытянутые. Остроконечные, будто у каждой на голове по капюшону.

Серые рясы.

17. Причина не прикасаться

Каэлиан очнулся раньше, чем во мне успел вспыхнуть настоящий ужас.

Одно движение — и мой листок скользнул под груду фолиантов. Второе — и в руки мне уже совали какую-то склянку, а самоё меня подталкивали к неприметной боковой дверце.

— Отвар от жара. Пей на ночь, по глотку, — говорил он громко, буднично, как будто мы и правда весь этот час обсуждали одно только моё дурацкое плечо. — И не серди мне ректора, адептка, ему сейчас не до твоих капризов.

Главная дверь отворилась. Двое в сером переступили порог и обвели лазарет пустыми, будто стеклянными глазами из-под капюшонов. Ни лиц толком не разглядеть, ни возраста. Просто две серые фигуры, от которых веяло могильным холодом.

— Целитель. Осматриваем крыло. — Голос у первого был ровный, бесцветный, какой-то неживой. — По распоряжению инспекции.

— Осматривайте, кто ж вам мешает. — Каэлиан уже снова горбился над столом — воплощение спокойствия, ни один мускул не дрогнул. — Только потише, будьте любезны. У меня тут больные спят.

Я вжалась спиной в полки тёмной кладовой, стиснула склянку так, что побелели пальцы, и слушала. Как они ходят. Как что-то переставляют, шуршат бумагами, задают Каэлиану короткие отрывистые вопросы. Один шаг за другим — всё ближе к моей двери. Вот совсем рядом. Я перестала дышать и до крови прикусила губу изнутри. Половица под чужим сапогом скрипнула прямо у самого порога…

И шаги двинулись дальше.

Уже у выхода, сквозь гул собственной крови в ушах, я поймала одно-единственное слово. Тихое. Небрежное. От которого по хребту прокатился озноб.

«Индиго».

Они пришли за мной. Ещё не знали, где искать, — но пришли именно за мной.

=*=

Весь тот день я бродила сама не своя, и толку от меня на лекциях не было ровно никакого. Слова Каэлиана крутились в голове, не давая продыху. Последняя из тех, кого драконы боялись. Проклятие Рейгара — из-за таких, как я. И это оборванное, повисшее в воздухе «и…», которое он так и не решился закончить.

К вечеру я поднималась в знакомую башню и о тренировке почти не думала. Меня грызло совсем другое. Одна-единственная, простая и оттого особенно горькая мысль: он знал. Всё это время знал, кто я такая. Смотрел, как я барахтаюсь в потёмках, и молчал.

Рейгар, как обычно, ждал у окна. Но стоило мне переступить порог, как он резко обернулся, потянул носом воздух — и нахмурился.

— От тебя пахнет лазаретом. И страхом. — Он шагнул навстречу. — Что стряслось?

— А будто вы не знаете. — Слова вылетели прежде, чем я успела прикусить язык. — Скажите, лорд ректор, вы мне хоть раз в жизни правду говорили? Или только и умеете, что приказывать забыть?

Что-то мелькнуло в его лице — и застыло. Он понял. Понял, что я знаю. Ну, или почти знаю.

— Кто тебе сказал? — тихо спросил он.

— Да какая разница кто. — Голос дрожал, в глазах щипало, но реветь перед ним я не собиралась. Ни за что. Только не теперь. — Все вокруг знают, кто я. Все до единого. Камилла. Каэлиан. Вы. Серые, которые сегодня рыскали по лазарету и цедили сквозь зубы «индиго». Одна я хожу как слепой котёнок, а вы знай себе твердите: держи источник, держи источник. Будто это хоть что-нибудь изменит.

Он смотрел на меня долго. И где-то на самом дне янтарных глаз что-то мучительно ворочалось, боролось само с собой. На один короткий, обморочный миг мне показалось — вот, сейчас он всё расскажет. Возьмёт и скажет.

Но Рейгар отвёл взгляд.

— Встань в круг, — обронил он вместо ответа.

— Опять?! Я не за этим пришла. Я хочу понять, что со мной…

— Встань. В круг. Вейн. — И столько в этом было, что спорить расхотелось.

Я подчинилась, глотая злые, застрявшие в горле слова. Руны загудели под подошвами, наливаясь голубым. Рейгар встал напротив — совсем близко, ближе обычного, — и глаз с меня не сводил.

— Ты злишься, — сказал он ровно. — Вот и хорошо. Злость — тоже сила, и сила немалая. Позови источник на ней. И хватит его бояться. Сегодня открой всё. До донышка.

— Вы же сами вечно долдоните: только каплю, только на волосок…

— Сегодня — всё. Я тебя держу. Просто доверься.

И я, дура набитая, доверилась.

Закрыла глаза — и впервые за все эти бесконечные недели перестала себя сдерживать. Не приоткрыла вентиль на щёлочку, как учили, а рванула его настежь, до упора. Эфир хлынул из меня рекой. Но не той дикой, всё сметающей рекой, что разнесла тогда лабораторию. Рейгар был рядом. Его сила подхватила мою, обняла, повела за собой, выровняла — и вместо взрыва по кабинету медленно разлилось ровное, слепящее сияние. Синее-синее. Цвета грозового неба перед первой молнией.

Я открыла глаза и охнула.

Мы стояли в самом сердце светящегося вихря. Индиго закручивался вокруг нас неспешной спиралью, оседал искрами на тёмных волосах Рейгара, дробился и плясал в его расширившихся зрачках. Это было красиво. Господи, до чего же это было красиво. Впервые за всю мою жизнь проклятая, годами задавленная сила меня не пугала. Не рвала на части. Она… пела.

— Видишь? — тихо проговорил он. — Ты всю жизнь этого боялась. А оно просто ждало. Ждало, когда ты наконец перестанешь себя за него ненавидеть.

Ответить я не смогла — горло перехватило. Всю жизнь меня называли пустышкой. Нищенкой. Ошибкой, недоразумением, обузой. Дядя вливал в меня свои горькие зелья и всякий раз клялся, что печётся о моём благе. А выходит, всё это время во мне жило вот это — стиснутое, придушенное чужой рукой чудо. И первым, кто помог ему очнуться, оказался тот самый надменный Дракон, что в день нашей встречи глядел на меня как на грязь, налипшую на сапог.

— Держишь, — хрипло выдохнул он, и его ладони вдруг легли мне на талию — удержать, заземлить. — Слышишь? Это ты. Ты одна. Всё это — ты, Аделина.

Я подняла на него глаза. Так близко. Синее сияние скользило по его лицу, размывая, смягчая резкие черты, и в это мгновение передо мной стоял не грозный ректор и не Высший Дракон, гроза целого Совета. Просто мужчина. Который смотрел на меня так, словно я — единственное чудо, попавшееся ему за всю его долгую-долгую жизнь.

— Рейгар. — Впервые я назвала его по имени вслух, без всякого «лорда» и «ректора». Имя легло на язык непривычно, но правильно. — Скажите мне правду. Один-единственный раз. Прошу.

— Не проси. — Голос сорвался. Он не отстранился — наоборот, большой палец скользнул по моей щеке, стирая то ли пыль, то ли непрошеную слезинку. — Скажу — и ты меня возненавидишь. А это, знаешь ли, единственное, чего я не переживу.

И от этих слов во мне разом всё оборвалось. И вспыхнуло.

Я не выдержала. Приподнялась на носки и поцеловала его.

На один удар сердца весь мир схлопнулся до тепла его губ. Рейгар застыл — будто не верил, что это правда происходит. А потом с глухим, отчаянным стоном ответил. Зарылся пальцами мне в волосы, притянул ближе, ещё ближе, и синий вихрь вокруг нас взметнулся, вспыхнул ослепительно.

А потом всё рухнуло.

Свет разом потемнел. По индиго побежала чёрная рябь, и я почувствовала, как под моими ладонями, вцепившимися ему в плечи, вздувается, набухает что-то чужое. Тьма. Она выплеснулась из Рейгара волной, придавила, задушила мой Эфир, оплела нас обоих, и в её холодном, стылом дыхании мне почудился низкий, голодный, совсем не человеческий рык.

Он оторвался от меня и отшатнулся. Резко, будто обжёгся, будто я в одну секунду обернулась куском раскалённого железа.

Глаза его горели теперь сплошным золотом, без единой тёмной крапинки. Лицо перекосило от чудовищного усилия — так, наверное, выглядит человек, который голыми руками пытается удержать сорвавшийся с горы камень. Он стиснул пальцами виски, и по кабинету поползла, расправляя щупальца, знакомая багровая тьма.

— Уйди. — Голос вышел рычащим, ломаным, уже почти не своим. — Сейчас же.

— Рейгар…

— Ты не понимаешь! — Он вскинул голову, и в расплавленном золоте его глаз я увидела не ярость. Ужас. Голый, неприкрытый ужас — за меня. — Я могу тебя убить, Аделина. И это не оборот речи. По-настоящему. Одно неверное движение — и от тебя не останется даже пепла.

Я застыла, прижав пальцы к губам, всё ещё горящим от поцелуя.

— Но почему? — выдохнула я. — Почему именно я?

Он смотрел на меня долго, тяжело, с натугой выталкивая воздух из груди и всем телом сдерживая рвущуюся наружу тьму. А когда заговорил, голос его был глухим и обречённым, как у приговорённого.

— Потому что есть причина, по которой мне нельзя тебя касаться. И она страшнее Грейсона. Страшнее Совета. Страшнее всего, что ты себе успела навыдумывать в этой упрямой голове. — Он отвернулся, пряча лицо. — А теперь уходи. Пока я ещё держусь. И больше… слышишь… больше никогда не смей меня целовать.

Я вылетела за дверь. И весь долгий, бесконечный спуск по тёмной винтовой лестнице меня гнал в спину его сорванный, страшный шёпот. «Я могу тебя убить». Вот только губы всё ещё горели — там, где он ответил. Ответил ведь, я не выдумала. И это пугало меня куда сильнее любого проклятия.

18. Ты изменилась

Три дня Рейгар вёл себя так, будто меня в его Академии вовсе нет, и это, честно говоря, было хуже, чем если бы он орал или гнал меня в шею. Тренировки, правда, никто не отменял — на такое ни у него, ни у меня, наверное, не хватило бы упрямства, — но ходила я туда теперь как на казнь.

Он больше не подходил ближе серебряного круга, не клал ладони мне на плечи, не заземлял мою силу собой, как раньше, а стоял в другом конце кабинета и ронял оттуда команды тем ровным, никаким голосом, каким читают вслух список сданного в стирку белья.

Держи. Ровнее. Гаси. Ещё раз.

Я и держала — сама, кое-как, срываясь через раз, потому что подойти к нему после всего, что он тогда мне наговорил, и попросить помощи было выше моих сил; я бы, кажется, скорее язык себе откусила, чем сказала вслух хоть слово про ту ночь и про тот дурацкий поцелуй, которого, если верить ему, вообще не должно было случиться.

Ну и ладно, твердила я себе, не очень-то и хотелось. Врать себе у меня всегда выходило скверно, так что даже Ифрит, по-моему, и тот бы не купился, но других занятий на эти три дня у меня всё равно не находилось.

Хуже всего было в коридорах.

После проверки, на которой я выдала это своё чистое индиго, по Академии поползли слухи, и за сутки они обросли такими подробностями, что я сама себя переставала узнавать — то ли я тайная любовница ректора, то ли подкидыш из Совета, то ли и вовсе нечисть, которую он держит на цепи в подвале.

Смотрели теперь по-разному: кто с любопытством, кто с опаской, кто просто провожал глазами и тут же отворачивался. А Дариан, когда я налетела на него у лестницы на второй день, смотрел так, что мне захотелось обратно под ту самую воображаемую цепь в подвал.

Браслеты антимагии всё ещё тускло блестели у него на запястьях, на ладони не сошёл ожог от маяка, и от всего этого его обычная спесь как-то перекисла в загнанную, крысиную злость. Подойти ближе чем на шаг он, впрочем, не решился — маяк один раз уже доходчиво ему объяснил, что бывает, — так и цедил издали, что недолго мне, мол, красоваться, скоро железки с него снимут, и вот тогда-то он и поглядит, какого у меня цвета кровь, синего ли, как языки треплют.

Плюнул мне под ноги и убрался, а я осталась торчать посреди коридора и думать — только не про его угрозы, если честно, а про себя.

Потому что если сесть и по-хорошему прикинуть, выходило, что всем вокруг от меня чего-то надо, и всем разного.

Дяде — денег.

Грейсону — крови.

Камилле — чтобы я исчезла, желательно ещё вчера.

Совету — вскрыть меня, как редкого жука на булавке, и посмотреть, что там внутри тикает.

И даже Рейгару, который то грел, то отшвыривал так, что перед глазами плыло, — даже ему нужно было, в сущности, одно: чтоб я как-нибудь дотянула до Полигона и не сдохла раньше срока, не спутав ему все его драконьи расклады.

А чего хотела я сама — этого, кажется, никто ни разу и не спросил, включая, положа руку на сердце, меня. Вот я и спросила, там же, у холодной коридорной стены, и ответ пришёл на удивление быстро и злой: хватит. Хватит быть вещью, которую передают из рук в руки, разменной монетой в чужой игре, приманкой на крючке, жертвой, которую то ли выдернут из огня в последнюю секунду, то ли аккуратно уложат на алтарь, — и всё это решат за меня, помимо меня, будто у меня и голоса нет.

Изольду я нашла в комнате — она валялась поперёк кровати с какой-то книгой, задрав ноги на спинку, а Ифрит в углу увлечённо доедал что-то, до боли похожее на чей-то сапог, и на моё появление даже ухом не повёл. Я побоялась, что если начну издалека, то струшу, и потому брякнула прямо с порога — научи меня драться.

Изольда медленно опустила книгу, посмотрела на меня поверх страниц так, будто у меня на плечах выросла вторая голова, и переспросила, не ослышалась ли. Я повторила: она же сама мне это и говорила тогда, в первый вечер, — учись драться, Вейн, а то сожрут, — вот я и пришла, учи.

Молчала она непозволительно долго, разглядывая меня уже без привычной брезгливости, как-то заново, будто впервые увидела. Потом всё-таки отложила книгу и села.

— А ты изменилась, человечка, — сказала она, и в голосе не было ни капли издёвки, что для неё было почти нежностью. — Месяц назад приползла бы ныть, какие все кругом злые. А теперь просишь научить тебя кусаться. Это, знаешь, дорогого стоит.

— Так научишь или нет?

— Научу, куда я денусь. Хотя бы потому, что если ты помрёшь, мне будет обидно до слёз, а я, представь, к тебе привыкла. И этот мохнатый предатель тоже, — она кивнула на Ифрита, и тот, услыхав про себя, поднял морду и хватил хвостом по полу так, что стены дрогнули, а с полки съехала чья-то щётка. — Только уговор. Про магию свою пока забудь напрочь. Она у тебя работает как пьяная виверна — то нет её вовсе, то полбашни сносит, и в настоящей драке полагаться на такое — самый верный способ красиво сдохнуть. Будем учить тело. Куда ткнуть, куда двинуть локтем, куда бить, чтоб согнулся даже дракон. Это у тебя ни один блокиратор не отнимет и ни один совет.

Я всё-таки не удержалась и спросила напрямую, зачем ей вообще со мной возиться — чистокровная, из Золотых, ей-то что за печаль до нищей человечки, — и что-то жёсткое мелькнуло у неё в лице, недоброе и направленное явно не на меня.

— Скажем так, — протянула она, поднимаясь и потягиваясь всем своим гибким телом, — я тоже когда-то была неудобной. Род у меня побогаче твоего и куда познатнее, только Совету, знаешь ли, глубоко плевать, чью шею ломать. Ты думаешь, Ифрит спалил крыло женского общежития сам по себе, сдуру? Как же. Я его натравила. На одну советничью дочку, которая слишком много о себе возомнила. Так что враги у нас с тобой, Вейн, общие, а общий враг — самый крепкий клей, какой я знаю. Покрепче любой дружбы.

Дальше неделя слиплась в один сплошной ноющий ком.

По вечерам Изольда гоняла меня в пустой аудитории до тех пор, пока я не переставала чувствовать собственные руки, и наутро разгибалась я с трудом, как древняя старуха, ладони пошли мозолями, а под глазом расцвёл такой лиловый фингал, что я потом полдня его замазывала и прятала под чёлкой.

Зато впервые в жизни я знала наверняка, что смогу за себя постоять, если что, и одно это грело сильнее любых её тумаков. Днём же я украдкой спускалась в заброшенный подвальчик под лазаретом, который показал мне Каэлиан, — в тесную каморку со стенами, сплошь исписанными старыми рунами, где можно было выпускать эфир на полную и не трястись, что разнесёшь пол-Академии.

Целитель подсовывал мне то книгу, то обрывок какого-то трактата, то осторожный намёк, и мы оба, не сговариваясь, ни разу не помянули Рейгара, будто его и вовсе не было.

А за неделю до Полигона мне принесли подарок.

=*=

Притащил его комендант — сунул мне в руки ларец, обтянутый чёрным бархатом, и заспешил прочь по коридору, точно боялся об эту коробку обжечься, а на крышке у неё скалился серебряный волк, и герб Грейсона я узнала прежде, чем успела хоть что-нибудь подумать.

Руки сразу заледенели, и первым порывом было зашвырнуть проклятую штуку в угол не открывая, но любопытство — гадкое, липкое, из тех, что оказываются сильнее страха, — всё-таки взяло верх, и я откинула крышку.

Внутри, на подушечке алого шёлка, лежало ожерелье — тяжёлое, старинное, с крупным мутным камнем цвета запёкшейся крови, а поверх шёлка кто-то заботливо пристроил сухую сероватую веточку, и, когда я поняла, что это полынь, меня замутило по-настоящему. Он ведь знал. Знал про запах, знал, что за этим горьким травяным духом прячусь вся я, целиком, и прислал мне эту веточку нарочно — как охотник оставляет затёс на дереве возле норы, чтобы добыча знала: за ней уже пришли.

Под ожерельем обнаружилась записка, исписанная тонким паучьим почерком с вычурными завитушками, и я, дура, прочла её всю, до последнего слова: моей драгоценной невесте, носи не снимая, камень любит таких, как ты, и помнит их вкус, семь дней, дитя, после Полигона все игры кончатся и ты вернёшься домой, туда, где тебе и место, не заставляй меня ждать слишком долго, твой Г.

Изольду я заметила не сразу — она стояла в дверях, и с лица у неё медленно, толчками, сходила вся краска.

— Где ты это взяла, — выговорила она тихо, и прозвучало это совсем не так, как её всегдашние подколки.

Я сказала, что Грейсон прислал, а что такого, и она, не отрывая глаз от камня, будто от свернувшейся на шёлке гадюки, объяснила мне — очень медленно, через силу, — что это никакое не украшение и никакой не подарок.

Что это накопитель, пока пустой, и делают такие штуки ровно для одного: сцеживать в них чужую магию, по капле, по крохе, досуха, до самого дна.

И что Грейсон ждёт Полигона вовсе не из вежливости — он готовит ритуал, а эта тяжёлая холодная дрянь на алом шёлке уже его часть, мерка, снятая с будущей жертвы.

Я сказала — забери, не могу на неё смотреть — и протянула ларец Изольде на вытянутых руках, но она не тронулась с места, только качнула головой.

В том-то и вся подлость, сказала она, что от такой вещи не избавишься: раз он тебе её прислал, значит, уже привязал, приколол незримой ниткой к твоей крови, и теперь хоть в реку кидай — вернётся, хоть в огонь суй — не сгорит.

Он тебя пометил, Вейн, как гончая метит нору, прежде чем начать её разрывать. Я всё равно затолкала ларец на самое дно сундука, под ворох старого тряпья, и захлопнула крышку так, что жалобно звякнули петли, но легче, ясное дело, не стало ни на грош — мне и сквозь дерево, сквозь тряпки чудился этот камень, холодный и терпеливый, ждущий своего часа с той же тупой уверенностью, с какой ждёт зима: как ни прячься, а всё равно придёт.

Изольда молча смотрела, как я вожусь, а когда я выпрямилась, сказала уже другим голосом — деловитым, злым, без всякой жалости, и за это я была ей благодарна больше, чем за любые утешения:

— Значит, так. Неделя у нас. Бойца я из тебя за неделю, понятно, не слеплю, чудес не бывает, но кое-что вбить успею. — Она подняла с пола свой шест, а второй бросила мне, и я поймала его уже почти не глядя. — Про сон забудь. Выспишься после Полигона. Если доживём.

В углу Ифрит наконец перестал терзать несчастный сапог и глухо, утробно заворчал, и я, честное слово, не поручусь, но мне показалось, будто и он понял: игры кончились.

19. Ключ к бессмертию

Ночь я не спала. Ларец лежал на дне сундука под тряпьём, и мне всё казалось, что я чувствую камень даже сквозь дерево — не слышу, не вижу, а именно чувствую, как что-то холодное там ждёт своего часа. К утру я решила, что хватит трястись в одиночку, дождалась первого света в окне и пошла к Рейгару. Не на лекции. Плевать на его «больше никогда», на три шага пустоты между нами, на всё вообще. У меня в руках было доказательство, что за мной охотится кто-то пострашнее выжившего из ума старика с тростью, и он должен был это увидеть, хотел он того или нет.

Дверь открылась после первого стука. Он не ложился, это было видно с порога: тени под глазами, расстёгнутый ворот, нетронутый со вчерашнего вечера ужин на краю стола.

— Вейн? Лекции вроде в другой стороне. — Он осёкся, заметив ларец, и повёл носом. — Что это.

Я молча поставила ларец на стол между нами и откинула крышку. Камень тускло блеснул в сером утреннем свете.

Всё, что он старательно держал на лице три дня — холод, безразличие, — сползло за секунду. Осталось то, чего я у него ещё ни разу не видела. Он испугался.

— Откуда это у тебя.

— Грейсон прислал. Вчера. Свадебный подарок. — Голос дрогнул, но я договорила. — Изольда говорит, это накопитель. Что в такие сцеживают чужую магию. Досуха. Рейгар, я устала. Ваше молчание меня не защищает, от него только страшнее. Я хочу знать, кто меня хочет и зачем. Я имею право.

Он долго смотрел на камень, потом провёл ладонью по лицу.

— Идём, — сказал он. — Ты права. Молчанием я тебя не спасу.

=*=

Запретная секция открылась от одного движения его руки. Решётка, за которую я раньше и заглянуть боялась, отъехала в сторону, и оттуда потянуло затхлым — старой кожей, пылью, тем особенным запахом, какой бывает у книг, которые не открывали лет сто. Рейгар шёл вдоль полок уверенно, будто помнил тут каждый корешок. Снял с верхней полки тяжёлый том, сдул пыль, раскрыл на нужной странице и положил передо мной.

С гравюры на меня смотрел Грейсон. Моложе, крепче, ещё не дряхлый — но глаза те же. Водянистые, пустые.

— Гравюре четыреста лет, — сказал Рейгар. — Прочти подпись.

«Лорд Грейсон, магистр Серого ордена». Четыреста лет. Люди столько не живут.

— Он не человек? — спросила я.

— Человек. В этом весь ужас. — Рейгар перевернул страницу. — Серый орден — это то, во что превратилась Инквизиция для избранных. Для тех немногих, кто нашёл способ не умирать. Грейсон когда-то был обычным человеком. А потом научился продлевать себя. Чужой жизнью. Чужой силой.

Я, наверное, побледнела, потому что он вдруг дёрнулся ко мне — рука пошла вперёд, поддержать. И замерла на полдороге. Он сжал пальцы в кулак и опустил руку.

— Прости, — сказал глухо.

Я не поняла, за что он извиняется. За Грейсона, за то, что не может ко мне прикоснуться, за три дня молчания. Может, за всё разом.

— Не извиняйся. Просто не ври мне больше. Это всё, о чём я прошу.

Он кивнул. Один раз, коротко.

— А почему Совет вообще их истреблял? — спросила я, глядя на гравюру. — Эфиридов. Что они такого сделали?

Что-то на секунду мелькнуло у него в лице, и я поняла — вот тут-то и зарыто самое главное. Но Рейгар закрыл книгу.

— Долгая история. Не сегодня, — сказал он, и по тону было ясно, что давить бесполезно. — Сегодня тебе хватит и Грейсона.

— А его жёны? — Я вернулась к тому, что мучило сильнее всего. — Все ведь говорили, они бросались с башни.

— Ни одна не бросалась. — Он говорил ровно, и от этой ровности было только хуже. — Он выкачивал их досуха. Медленно, годами, по капле — в такие вот камни. — Рейгар кивнул на ларец, который я так и таскала под мышкой. — Обычная магия для него — как разбавленное вино. Продлевает ненадолго, потом нужна новая жертва. А чистый Эфир…

Он замолчал.

— Договаривайте.

— Чистый Эфир даёт настоящее бессмертие. Без срока. Поэтому четыреста лет он вместе с Советом уничтожал твой народ. Только причины у них были разные. Совет Эфиридов боялся. А Грейсон их просто ел.

Меня замутило так, что пришлось схватиться за полку.

В глубине секции скрипнула половица. Каэлиан ждал нас за дальним стеллажом — Рейгар, похоже, вызвал его заранее. Перед эльфом лежала толстая, разбухшая от сырости книга, и лицо у него было не лучше моего.

— Я нашёл его реестр, — сказал он без предисловий. — Список невест. За четыреста лет их одиннадцать. И напротив каждого имени — дата. Дата смерти. — Он ткнул пальцем в строку у самого низа страницы. — Вот эта — двадцать лет назад. Приданое оплачено из средств рода аэ Мор. Ещё один стёртый род. Такой же, как твой.

Стены будто придвинулись ближе.

— Тогда зачем ему я? — выдавила я. — Если он и так почти вечен, если их было одиннадцать…

— В том и дело, что не вечен. — Каэлиан перевернул страницу, и я увидела чертёж. Весь в тонких линиях, сходящихся к центру, а в центре — восьмиконечная звезда в кольце. Моя. — Все прежние были полукровками. Разбавленная кровь. Их хватало на десять-двадцать лет, потом всё начиналось сначала. Но здесь, в самом конце, описан другой ритуал. Последний. Он даёт уже не отсрочку, а вечность. И нужно для него только одно. Последняя чистокровная Эфирида. Живая.

В секции стало очень тихо.

Я подняла глаза на Рейгара и по его лицу поняла всё раньше, чем это сказали вслух.

Последняя чистокровная Эфирида — я. Ключ к чужому бессмертию — тоже я.

Ноги подкосились. Я не осела на пол только потому, что Рейгар успел придержать меня за локоть — сквозь ткань, коротко — и тут же отдёрнул руку.

— Значит, дядя копил долг у Грейсона не сдуру, — сказала я, и голос был чужой. — Он продавал меня с самого начала. С рождения.

— Скорее всего, он и сам не понимал, что именно продаёт, — тихо сказал Каэлиан. — Ему платили за зелья и за молчание. А что за товаром придёт не жених, а мясник — про это таким, как твой дядя, знать не положено.

— А моя мать? — вырвалось у меня. — Он ведь и её хотел. Она из того же народа.

Каэлиан с Рейгаром переглянулись, и по одному этому взгляду я поняла, что попала в точку.

— Почти наверняка, — осторожно сказал Каэлиан. — Молодая, чистой крови, из стёртого рода. Такую он бы не упустил. Но она успела раньше. Спрятала тебя у брата, под чужой фамилией, посадила на зелья, сделала незаметной. А потом умерла — тебе тогда было пять. Отчего именно, в бумагах не сказано. Но теперь я уже не поручусь, что своей смертью.

Я молчала. Всю жизнь я тихо злилась на мать за то, что она меня бросила, взяла и умерла. А теперь выходило, что эти двадцать лет она мне, по сути, выторговала. Ценой того, что я её так и не узнала.

Легче не стало. Я смотрела на чертёж, на линии, стянутые к моей звезде, и считала. Одиннадцать имён. Одиннадцать дат. Одиннадцать девушек, у которых наверняка тоже была мать, зелья и чей-то долг за спиной. И пустое место под двенадцатую строчку, которое кто-то давно уже для меня оставил.

— Двенадцатой я не буду. — Сказала тихо, но оба вздрогнули.

Рейгар посмотрел на меня так, будто увидел впервые. Без льда, без вины. С чем-то похожим на удивление.

— На Полигоне он будет рядом, — сказал он наконец. — Совет пустит его наблюдателем, я не смогу запретить. Он что-то предпримет. Не знаю пока что, но предпримет.

— Я буду там всё время, — добавил он тише. — Что бы ни случилось на полигоне, не своди с меня глаз. И если станет совсем плохо — сожми маяк и держись. Не геройствуй, слышишь?

— Пусть предпринимает. — Я закрыла книгу, и в лицо поднялась пыль. — Я двадцать лет была тихой и незаметной, лорд ректор. Мне надоело.

Каэлиан за моей спиной коротко, невесело усмехнулся.

— Вот сейчас, — сказал он, кажется, самому себе, — она правда похожа на мать.

20. Не сорваться

После библиотеки я не находила себе места.

Уснуть не выходило: стоило закрыть глаза, я видела чертёж и пустую строчку под двенадцатую невесту. Часа в два ночи я плюнула, взяла огарок свечи и спустилась в подвал под лазаретом. Даже не тренироваться — просто выпустить эфир, чтобы внутри перестало жечь. Изольда сказала бы, что перед Полигоном надо спать, а не жечь силу почём зря, но Изольда спала, а я нет.

Обратно я пошла короткой дорогой, через старое крыло, где по ночам не бывает ни души, и потому голоса за приоткрытой дверью пустой аудитории услышала сразу. Взяться им тут было неоткуда. Я задула свечу и подошла ближе, стараясь не шуметь.

Говорили двое. Один голос — капризный, знакомый до тошноты. Камилла. Второй я узнала не сразу, а потом узнала. Дариан.

— …снимут через два месяца, — говорил он, и в голосе была злость пополам с жадностью. — А ты обещаешь через два дня. С чего мне тебе верить?

— С того, милый, что мой отец — Глава Совета, а не твой, — лениво ответила Камилла. — Одно письмо, и блокираторы с тебя снимут завтра к утру. И запись про стойла вычистят, будто её и не было. Я умею быть щедрой. К тем, кто мне полезен.

— И что надо сделать?

— Немного. Совсем немного. — Скрипнул стул: она села. — На Полигоне ты будешь в одной группе с человечкой. И в нужный момент ты её подтолкнёшь. Не убьёшь, боги упаси, она нужна живой. Просто сделаешь так, чтобы её хвалёный источник сорвался у всех на глазах. Чтобы эта синяя дрянь снесла полполигона. А дальше уже не твоя забота.

— И как я это сделаю, по-твоему? На ней железа нет, а на мне вот оно. — Он, видимо, тряхнул браслетами. — Я ей даже искру не пущу.

— Тебе и не надо ничего пускать. — Камилла говорила терпеливо, как с несмышлёнышем. — На третьем этапе выпустят тварь из нижних клеток. Настоящую, не учебную. Твоё дело — оказаться рядом и подставить человечку под удар так, чтобы она испугалась по-настоящему. За свою жизнь. Дальше её синяя кровь всё сделает сама. Она же тебе от одной искры лабораторию разнесла, забыл? Значит, и полигон разнесёт. А рядом будет стоять лорд Грейсон со своим камнем и очень внимательно смотреть.

— И что дальше? Её отчислят? — Дариан хмыкнул.

— Дальше её признают неуправляемой угрозой. Эфирид, который не владеет собой, по законам Империи подлежит изъятию. — Камилла произнесла это буднично, и у меня похолодели пальцы. — А поскольку у почтенного лорда Грейсона на неё законные права, изымут её прямо ему в руки. Всё чисто, всё по закону. Даже Тайн со своим Древним Пактом ничего не сделает: Пакт защищает адептов, а не бешеных тварей, сорвавшихся при всём честном Совете.

— А тебе она чем насолила-то? — В голосе Дариана мелькнуло любопытство. — Пустышка же. Была.

Камилла помолчала.

— Не твоё дело, — сказала она, и лёд в её голосе стал настоящим. — Твоё дело — Полигон. Сорвёшь её — получишь свободу. Не сорвёшь — вернёшься в стойла. Навсегда.

Я стояла в темноте и почти не дышала. Вот, значит, как. Никакого честного испытания не будет и в помине. Меня не собираются проверять — меня собираются сломать, при всех, а обломки вручить Грейсону, и назовут это законом. Камилла, Грейсон, Совет — они не порознь. Они заодно. И всё придумано так, что даже Рейгар не сможет вмешаться, не потеряв Академию.

И самое мерзкое — способ уцелеть был ровно один. Не сорваться. Что бы Дариан ни вытворял, как бы ни бил, надо удержать источник и не дать ему полыхнуть. Пройти Полигон так тихо и чисто, чтобы придраться было не к чему.

То есть сделать именно то, что у меня получалось хуже всего на свете.

Я привалилась к стене и заставила себя не паниковать, а думать, как учила Изольда. Значит, третий этап. Тварь из нижних клеток. Дариан рядом, ждёт, когда я испугаюсь. Что испугаюсь — тут и гадать нечего, испугаюсь наверняка. Вопрос был не в этом. Вопрос был, сумею ли я испугаться и не полыхнуть. Удержать источник на самом краю, под настоящим ударом, когда всё внутри орёт одно: выпусти. За неделю в подвале я до такого не дотянула ни разу, а тут у меня оставалось два дня.

Я начала пятиться, стараясь ступать беззвучно. Но не прошла и трёх шагов, как голос Камиллы за спиной произнёс — спокойно, почти весело:

— Знаешь, а полынью от тебя несёт даже через дверь. Могла бы и не прятаться.

Я замерла. Прятаться дальше смысла не было. Обернулась.

Камилла стояла в дверях аудитории, скрестив руки, и смотрела на меня без злости — вот что было хуже всего. С интересом. Как смотрят на насекомое, которое вдруг оказалось чуть сообразительнее, чем от него ждали. Дариана за её спиной уже не было — видно, выскользнул другим ходом.

— Всё слышала? Вот и хорошо, меньше объяснять. — Она шагнула ко мне. — Только зря радуешься, что теперь предупреждена. Это ничего не меняет, милая. На Полигон ты всё равно пойдёшь, потому что не пойти не можешь: не явишься — вылетишь сама, и тебя заберут ещё раньше. А там ты сорвёшься. Не от Дариана, так от страха. Не от страха, так от меня. Твоя сила слушается тебя ровно до первого настоящего удара, уж поверь. А удар мы тебе устроим.

— Я расскажу Рейгару, — сказала я.

— Расскажи. — Она улыбнулась. — И что он сделает? Отменит Полигон, назначенный Советом? Тогда Академию объявят мятежной, а его самого — укрывателем беглой Эфириды. Он выберет тебя — и потеряет всё. Или не выберет. — Камилла наклонилась ближе, и в нос ударили её тяжёлые духи. — Вот это, между прочим, куда вероятнее. Драконы в решающий момент всегда выбирают себя. Твоя мать, кстати, тоже когда-то на это понадеялась. Ты в курсе, чем у неё кончилось?

Она не стала ждать ответа. Обошла меня, как обходят пустое место, и пошла по тёмному коридору прочь, ровно постукивая каблуками.

А я осталась стоять одна. И до меня наконец дошло по-настоящему: бежать некуда, спрятаться негде, и через два дня я войду в ловушку, у которой есть только один выход — тот, что мне не оставили. Мне придётся сделать его самой.

=*=

В комнату я вернулась перед рассветом, но будить Изольду не пришлось. Она не спала — сидела на кровати и точила о брусок узкий нож, и по её лицу было понятно, что ждала.

— Где тебя носило? — начала она и осеклась, разглядев меня как следует. — Так. Садись. Рассказывай.

Я рассказала всё. Про камень, про реестр Грейсона, про одиннадцать невест, про подслушанный сговор, про третий этап и тварь. Изольда слушала не перебивая, только нож в её руке в какой-то момент замер.

— Надо сказать Рейгару, — закончила я. — Он ректор, он что-нибудь придумает.

— Ничего он не придумает, ты сама только что всё пересказала. — Изольда отложила нож. — Отменит Полигон — потеряет Академию. Полезет защищать тебя перед Советом — потеряет и Академию, и голову. Ты правда хочешь взвалить на него такой выбор? Между тобой и всем остальным, что у него есть?

Я молчала, потому что нет. Не хотела. Одно дело — злиться на его молчание, и совсем другое — своими руками загнать его в угол, где любой выход стоит ему всего.

— Значит, не говорим, — тихо сказала я.

— Значит, не говорим. Справимся сами. — Изольда встала, прошлась по комнате. — У нас два дня. За два дня я должна научить тебя одной вещи: держать твою синьку тогда, когда тебе по-настоящему страшно. Не в тихом подвале, где за тобой никто не гонится. А когда на тебя летит тварь и ты уверена, что вот сейчас сдохнешь.

— И как ты это устроишь? — спросила я, уже догадываясь.

Изольда посмотрела в угол, где, свернувшись, дремал Ифрит. Пёс, будто почуяв, приоткрыл один алый глаз.

— А вот так и устрою, — сказала она без улыбки. — Тебе очень не понравится. Но за два дня другого способа у нас нет.

Ифрит поднялся, встряхнулся и уставился на меня в упор. Дремоты в его алых глазах больше не было.

21. Ты решила меня защищать?

Способ Изольды оказался ровно таким, как она и обещала. Мне не понравилось.

Мы спустились в подвал под лазаретом сразу после завтрака, и она заперла за нами дверь на засов. Ифрит вошёл третьим, сел у стены и уставился на меня, как на кусок мяса, который пока не разрешают трогать.

— Значит, слушай, — сказала Изольда, стягивая волосы в узел. — Твоя беда не в том, что ты слабая. Ты не слабая, я видела, как ты держишь эту синьку по часу. Твоя беда в том, что у тебя всё держится на голове. Пока ты думаешь — ты справляешься. А как только по-настоящему испугаешься, голова отключается, и наружу лезет то, что сидит глубже. Оно и разносит лаборатории.

— И что мне с этим делать?

— Приучаться. Другого способа нет. Страх должен стать привычным, чтобы твоё нутро перестало на него бросаться. — Она щёлкнула пальцами, и Ифрит поднялся. — Он тебя не убьёт. Он мой, он слушается. Но гнать будет всерьёз, и тебе будет казаться, что вот сейчас конец. Держи источник закрытым. Что бы ни было — закрытым. Понятно?

Я успела только кивнуть.

Изольда свистнула. Ифрит рванул через подвал, и я даже не поняла, как оказалась на полу. Просто вдруг перед лицом — пасть, горячий смрад, красные глаза, и всё внутри рвануло наружу само, без меня. Индиго ударило от рук в потолок, руны на стенах загудели, Ифрита отбросило к двери, а меня приложило спиной о каменную кладку так, что в глазах потемнело.

— Плохо, — коротко сказала Изольда, помогая мне сесть. — Ещё раз.

Ещё раз. И ещё. К обеду я перестала считать. Тело болело так, что я не могла разобрать, где именно; кожу на локтях содрала о камень, губу разбила сама, когда неудачно упала. Каждый раз повторялось одно и то же: пёс срывался с места, я видела зубы, и мой источник вышибало наружу быстрее любой мысли.

— Ты его не удерживаешь, — сказала Изольда после десятого захода. — Ты просто зажмуриваешься и ждёшь, что обойдётся. Не обойдётся.

— Я стараюсь!

— Стараешься она. — Изольда села на корточки напротив меня и посмотрела в упор. — Слушай. Когда он на тебя идёт, ты о чём думаешь?

— Что сейчас умру.

— Вот. А надо думать, что делать. Между этими двумя мыслями зазор — полсекунды. Вот эти полсекунды тебе и надо занять. Чем угодно. Считай. Смотри, куда он ставит лапы. Соображай, в какую сторону откатиться. Мозг не может одновременно паниковать и решать задачу, он или туда, или сюда. Так дай ему задачу.

Мы попробовали снова.

Ифрит рванул, я успела подумать: левая лапа впереди, значит, уходить надо вправо, — и откатилась. Эфир дёрнулся, но остался внутри. Я лежала на полу, тяжело дышала, и до меня медленно доходило, что получилось.

— Вот, — сказала Изольда без всякого торжества. — Один раз из одиннадцати. Продолжаем.

К вечеру я держалась четыре раза из десяти. К ночи — шесть. Это всё ещё было ужасно мало, но во мне впервые появилось что-то похожее на надежду, и я цеплялась за неё зубами.

=*=

Он поймал меня на лестнице, когда я тащилась к себе.

Я не заметила его сразу — просто вдруг оказалось, что дорогу перегородили, и я едва не ткнулась ему в грудь. Отшатнулась, но поздно. Рейгар втянул воздух, и его лицо изменилось.

— Кровь, — сказал он. — Гончая. И ты еле стоишь. — Он взял меня за подбородок, повернул к свету и увидел разбитую губу. — Что происходит, Вейн.

— Ничего. Тренируюсь.

— С адской гончей.

— С Изольдой. Гончая — учебное пособие.

Он молчал секунды три, и я почти слышала, как он складывает одно с другим.

— Ты знаешь что-то про Полигон, — сказал он наконец. — Знаешь и молчишь. Что именно?

— Ничего я не знаю.

— Аделина.

Он назвал меня по имени, и это было нечестно. Я сжала зубы и уставилась в стену за его плечом, потому что если бы посмотрела ему в лицо, то рассказала бы всё за две секунды, а рассказывать было нельзя.

— Отпустите меня, — сказала я. — Я устала и хочу спать.

— Не отпущу, пока не объяснишь, зачем ты вторые сутки даёшь себя травить собакой.

— Потому что мне надо научиться не срываться!

Сказала — и осеклась. Поздно.

Рейгар очень медленно опустил руку.

— Значит, они собираются тебя сорвать, — проговорил он. — На Полигоне. При Совете. Кто? Камилла?

Я молчала.

— Отвечай.

— Нет.

— Почему?!

— Потому что вы полезете! — Я всё-таки посмотрела ему в лицо. — Вы полезете и потеряете Академию, а потом и голову, и я потом всю жизнь буду знать, что это из-за меня. Она мне так прямо и сказала: если он выберет тебя, он потеряет всё. Она на это и рассчитывает. Так что нет. Я справлюсь сама, у меня Изольда, у меня два дня, я почти научилась держать…

Голос сорвался. Я замолчала, потому что горло перехватило, и стало ясно, что ещё слово — и я разревусь прямо тут, на лестнице, чего мне совсем не хотелось.

Рейгар стоял и смотрел на меня.

— Ты решила меня защищать, — сказал он, и голос у него был странный. Хриплый. — Ты. Меня.

— Ну а что мне ещё делать.

Он закрыл глаза. Постоял так, потом отвернулся к стене и упёрся в неё ладонью, будто ему нужно было за что-то держаться.

— Иди за мной, — сказал он.

=*=

В кабинете он усадил меня в кресло у камина, принёс воду и какую-то мазь, встал на одно колено и молча взял мою руку. Ободранный локоть щипало. Он работал аккуратно, не поднимая глаз, и я смотрела ему в макушку и думала, что за весь месяц он ни разу не касался меня просто так, без магии, без необходимости.

— Я не могу отменить Полигон, — сказал он наконец. — Ты права, это конец Академии. Но я буду там. Всё время. И если тебя попробуют убить, мне будет глубоко плевать на Совет, ты это понимаешь?

— Понимаю.

— Хорошо. — Он перешёл ко второй руке. — Теперь про другое. Ты действительно почти научилась держать?

— Шесть раз из десяти.

— Мало.

— Знаю.

Он замолчал. Закончил с локтем, но руку не отпустил. Просто держал мою ладонь в своей, и я чувствовала, как под кожей у него что-то ходит — не жар, а именно движение, будто внутри ворочается что-то большое.

— Я могу тебя научить, — сказал он глухо. — За ночь. Но для этого мне придётся тебя касаться. Долго. И тогда я за себя не отвечаю.

— Вы каждый раз это говорите.

— Потому что каждый раз это правда.

Я посмотрела на наши руки. Потом на него.

— А хотите знать, чего боюсь я? — спросила я. — Не Грейсона. Не Совета даже. Я боюсь, что послезавтра меня заберут, и я сдохну в его подвале, так и не узнав, что это было. Между нами. Вы меня то греете, то отшвыриваете, и я до сих пор не понимаю, я вам кто вообще.

Он поднял голову, и я впервые увидела его лицо так близко без всякой маски.

— Ты у меня всё, — сказал он. — В этом и беда.

Дальше я не помню, кто из нас двинулся первым.

Тьма поднялась почти сразу, я почувствовала её кожей — знакомый холод пополам с рычанием где-то внутри него. Рейгар дёрнулся отстраниться, как всегда. И вот тут я сделала единственное, до чего додумалась: не отпустила. Обхватила его лицо ладонями и держала.

— Не смей уходить, — сказала я. — Слышишь? Я не боюсь.

Он замер. Тьма качнулась ко мне, обошла кругом — и опала. Просто опала, как оседает пыль. Впервые за всё время она никого не пыталась схватить.

— Как ты это делаешь, — выдохнул он.

Я не знала. Я и сейчас не знаю. Но в ту ночь мы наконец перестали друг от друга шарахаться, и всё, что три недели копилось между нами, наконец случилось — и мир не рухнул, и никто не умер, и его зверь молчал так тихо, будто и его отпустило.

Под утро я лежала у него на плече и почти спала, и в полудрёме почувствовала, как он осторожно провёл пальцами по клейму у меня на плече. По пяти полосам, которые сам и оставил.

Я приоткрыла глаза.

Он смотрел на меня так, как смотрят на человека, которого уже похоронили.

22. Он уже все решил

Проснулась я одна.

По окнам било серым, камин прогорел, и в кабинете было холодно. Рейгара не было ни в кресле, ни за столом, вообще нигде. На спинке стула висел мой китель, кто-то его аккуратно расправил. На столе лежала записка в две строчки: «На полигоне будь в третьей группе, не в первой. Никому не говори, что ночевала здесь».

Я перечитала её раза четыре, пока не поняла, что ищу там что-то ещё. Чего в ней не было.

Ну и ладно.

Одеваясь, я говорила себе, что всё нормально, что он ректор, что у него дела, что сегодня в Академию съезжается половина Совета. Получалось плохо. Обиднее всего было даже не то, что он ушёл, а то, как ровно и по делу написана эта записка, — будто ночью ничего не случилось, будто он мне не говорил того, что говорил.

=*=

Днём я его увидела всего дважды, и оба раза издалека.

Академию к вечеру было не узнать. Во дворе разгружали повозки Совета, по коридорам таскали ящики с оборудованием для полигона, на балконах монтировали ложи для наблюдателей. Прислуга бегала как ошпаренная. Адепты ходили кучками и вполголоса пересказывали друг другу слухи: что испытание в этом году особое, что приедет сам Глава Совета, что кто-то из первокурсников уже подал прошение о переносе и получил отказ.

Рейгар шёл через двор в окружении советников, и лицо у него было такое, что к нему никто не подходил ближе чем на три шага. На меня он не посмотрел ни разу. Я убеждала себя, что так и надо, что нам сейчас нельзя показывать связь, — и всё равно каждый раз внутри что-то дёргало.

Изольда поймала меня после обеда и утащила в подвал на последнее занятие.

— Ну? — спросила она, глядя, как я стягиваю китель. — Восемь из десяти?

— Девять.

— Врёшь.

— Девять, — повторила я. — Проверь.

Она проверила. Ифрит гонял меня час, и я срывалась один раз, в самом конце, когда уже плохо соображала от усталости. Изольда села на пол рядом со мной и некоторое время молчала.

— Слушай, Вейн, — сказала она наконец. — Я тебе сейчас скажу одну вещь, а ты не спорь. Завтра, если станет совсем плохо, если поймёшь, что не удержишь, — не геройствуй. Сорвись.

— Что?

— Сорвись, но не в толпу. — Она смотрела прямо. — В землю, в стену, вверх. Куда угодно, лишь бы никого не задело. Тебя признают неуправляемой, но живой. А отбить живую я как-нибудь помогу, у меня род и мать в Совете заседает через одного. Мёртвую отбивать не у кого.

Я хотела возразить, но она подняла руку.

— Есть ещё кое-что. — Я рассказала ей про записку. Про третью группу.

Изольда нахмурилась.

— Умно, — признала она нехотя. — В третьей группе идут те, у кого слабый резерв. Им дают этапы попроще, и надзор там формальнее. Он тебя туда пихает, чтобы ты прошла по нижней планке и не отсвечивала. — Она помолчала. — Только Камилла не дура. Если она задумала натравить на тебя тварь, она найдёт тебя и в третьей группе, и в десятой.

— И что делать?

— То же, что и собирались. Держаться. — Изольда встала и подала мне руку. — И ещё. Что бы там ни было, из строя не выходи. Пока ты в общей группе и на виду у полусотни свидетелей, тебя не тронут открыто. А вот если тебя куда-нибудь уведут — в шатёр, в подсобку, «на осмотр к целителю», — вот тогда ори и упирайся. Хоть зубами.

— И ещё. Я буду в первой группе, меня перевели. Так что рядом с тобой в третьей меня не будет. — Она поморщилась. — Догадайся с одного раза, кто это устроил.

=*=

Рейгар вызвал меня к себе поздно вечером, за несколько часов до рассвета.

Я поднималась по лестнице и понимала, что жду от этого разговора чего-то, чего, скорее всего, не будет. Так и вышло. Он стоял у окна, при полном параде, застёгнутый на все пуговицы, и даже не обернулся, когда я вошла.

— Дай левую руку, — сказал он.

Я протянула. Он расстегнул на моём запястье сапфировый маяк, покрутил его в пальцах, что-то с ним сделал — камень на секунду вспыхнул синим — и надел обратно, затянув ремешок туже.

— Теперь он не просто сигналит. Теперь он работает в обе стороны. Если тебе будет нужно — сожми и позови. Я услышу, где бы ни находился. И приду.

— А если вы не сможете прийти? Если вас будут держать советники?

— Тогда я всё равно приду, — сказал он.

Я стояла и смотрела ему в спину и не понимала, что мне с этим делать. Он говорил такие вещи, от которых у меня подгибались колени, и при этом за весь вечер ни разу на меня не взглянул.

— Рейгар.

— Не надо, — сказал он.

— Вы даже не обернётесь?

Он обернулся. И лучше бы не оборачивался, потому что лицо у него было такое, будто он всю ночь простоял вот так, у окна, и всю ночь себя в чём-то уговаривал.

— Иди спать, — сказал он. — Тебе на рассвете выходить.

Я пошла к двери. У самого порога он всё-таки сказал мне в спину:

— Что бы завтра ни случилось, помни, что вчерашняя ночь была не ошибкой. Что бы тебе потом ни говорили.

Я обернулась, но он уже отвернулся обратно к окну.

=*=

Спускаясь, я услышала голоса.

Дверь малой библиотеки на этаж ниже была приоткрыта, и оттуда шёл свет. Я узнала Каэлиана — он говорил быстро, зло, я никогда не слышала у него такого голоса, — и остановилась. Понимаю, что подслушивать нехорошо. Но за последние дни подслушивание спасло мне жизнь, так что совесть я задвинула довольно легко.

— …ты не имеешь права так решать, — говорил Каэлиан. — Ни за неё, ни за себя.

— У меня нет времени искать другой путь. — Голос Рейгара. Значит, он спустился раньше меня, другой лестницей. — Полигон утром.

— Текст неполный! Половина листов вырезана, ты сам видел печати! Мы читаем обрубок и делаем из обрубка выводы, а выводы у тебя такие, что…

— Выводы простые. Связь убьёт.

— Кого?! — Каэлиан почти сорвался на крик. — Вот именно этого там и нет, Рейгар! Там сказано «одного из связанных». Одного! Это может быть она, а может быть ты, и пока мы не найдём вторую половину…

— Значит, я позабочусь, чтобы это был я, — сказал Рейгар.

Стало тихо.

Я стояла на лестнице, вцепившись в перила, и слушала, как у меня в ушах бьёт кровь.

— Ты сам себя приговорил, — сказал наконец Каэлиан, очень устало. — Ты понимаешь, что она тебе этого не простит?

— Она будет жива. Простит или нет — уже неважно.

Дальше я не слушала. Развернулась и пошла наверх, потом опомнилась, спустилась другим ходом и почти бегом добралась до чердака, и всю дорогу в голове крутилось одно и то же. Связь убьёт одного из двоих. И он решил, что это будет он. Ещё вчера решил. И ночью он это уже знал.

Вот почему он на меня утром не смотрел.

=*=

Я не спала совсем.

За час до рассвета встала, оделась, зашнуровала ботинки, заплела волосы. Изольда молча протянула мне флягу с водой и свой узкий нож — «сунь в голенище, толку немного, но пусть будет». Ифрит проводил нас до дверей.

Во дворе было холодно и очень людно.

Первокурсников строили в колонны у ворот. Вдоль стены стояли повозки Совета, и от них к главному входу тянулась цепочка людей в серых рясах. Их было не двое и не трое, как в прошлый раз. Их было десятка два, они шли ровно, одинаково, и адепты расступались перед ними молча.

На балконе второго яруса уже собирались наблюдатели. Я нашла глазами Рейгара — он стоял с краю, в чёрном, и рядом с ним, в шаге, стояла Камилла.

А потом я увидела Грейсона.

Он сидел в первом ряду лож, в кресле, укрытый пледом, как больной старик на прогулке. На коленях у него лежала трость с волчьей головой, а поверх трости, в узловатых пальцах, он вертел что-то маленькое и тусклое. Даже отсюда, через весь двор, я узнала этот камень.

Он поймал мой взгляд и улыбнулся мне так, будто мы с ним договорились о чём-то заранее.

23. Три этапа

Зимний Полигон оказался не залом и не ареной, а огромным полем за восточной стеной, которое обычно стояло пустым.

За ночь его перекроили. Поле разбили на три сектора, разделённые низкими каменными барьерами, вкопали столбы с сигнальными кристаллами, натянули между ними защитный контур — он висел над полем и был виден, если смотреть под углом, как мутное стекло. Вдоль дальнего края поставили ложи для наблюдателей. Снег с поля счистили, но не до конца, и под ботинками хрустела ледяная крошка.

Нас построили в четыре колонны и час держали на холоде, пока распорядитель зачитывал правила.

Правила были простые. Три этапа. Первый — резерв: наполнить накопитель и удержать заданный уровень. Второй — контроль: провести свою силу через полосу артефактов, ничего не разрушив. Третий — применение: работа в поле с боевой задачей, у каждой группы своя. За каждый этап баллы, по сумме — допуск. Кто не набирает нижний порог, выбывает из Академии.

— Особые указания, — распорядитель перевернул лист. — На третьем этапе используются живые объекты из нижних вольеров. Объекты под полным контролем службы полигона. Паниковать и бить по объектам всей силой запрещается: за это снимаются баллы.

По колоннам прошёл шепоток. Живые объекты первокурсникам обычно не давали.

Я стояла в третьей группе, как и было велено в записке, и рассматривала носки собственных ботинок, чтобы не смотреть на ложи. Смотреть туда было тяжело: там сидел Грейсон.

Рейгар стоял на балконе с краю, рядом с высоким седым человеком в белом. Глава Совета, лорд арн Кроу. Даже отсюда было видно, что они не разговаривают.

— Третья группа, на первый сектор.

=*=

Первый этап я прошла так, как мы и договаривались с самой собой. Тихо.

Накопитель наполнялся легко, я держала стрелку чуть выше нижней границы и не пускала ни на палец выше. Индиго всё равно было видно — цвет никуда не денешь, — и я слышала, как по трибунам прошёл гул, но уровень был скромный, придраться не к чему. Экзаменатор поставил в ведомости какую-то цифру и махнул рукой: следующий.

Второй этап был сложнее. Полоса из двенадцати артефактов, через которые надо провести тонкую нить силы, не перегрев ни один. Ребята из моей группы сыпались на пятом-шестом. У меня внутри всё дрожало от недосыпа, руки не слушались, и на восьмом артефакте я едва не сорвалась — кристалл пошёл трещинами, я успела сбросить поток в последний момент.

— Девять из двенадцати, — сказал экзаменатор. — Проходите.

Я отошла к барьеру, села прямо на снег и минут пять просто дышала. Пока получалось. Пока я делала ровно то, что задумали для меня Рейгар и Изольда: шла по нижней планке, никого не пугая.

А потом объявили состав групп на третий этап, и я услышала своё имя вместе с именем Дариана.

Он подошёл сам. Встал рядом у барьера, будто мы приятели, и вытянул руки перед собой, показывая голые запястья.

Браслетов не было.

— Сняли утром, — сказал он негромко. — Досрочно. Представляешь, какая удача.

— Поздравляю.

— Я думал, ты обрадуешься. — Он усмехнулся. — Ты же у нас теперь птица важная. Синяя кровь. Все только про тебя и говорят.

Я молчала. Считала про себя: раз, два, три. Мозгу задачу. Где выход из сектора, сколько шагов до барьера, где стоят распорядители.

— Ты хоть понимаешь, что тебя тут никто не любит? — Он наклонился ближе. — Вообще никто. Ректор — и тот тебя завтра сдаст, попомни мои слова. Такие, как он, всегда сдают.

— Третья группа! На третий сектор!

=*=

В секторе стояли шесть тренировочных мишеней и одна железная клетка в дальнем конце, накрытая холстом. Нас, восьмерых, развели по позициям. Задача была объявлена простая: держать оборонительный контур втроём-четвером, пока объект отрабатывает атаку, объект остановит служба полигона по сигналу.

Холст сдёрнули.

В клетке сидела тварь, которую я до этого видела только на гравюре в учебнике: низкая, широкая, с плоской головой и шкурой, похожей на мокрый камень. Шакрат. В книге писали, что их держат в глубоких вольерах и что они жрут магию — тянут её из воздуха, из накопителей, из людей.

— Контур! — крикнул распорядитель.

Мы выставили щиты. Мой был самый слабый — я нарочно держала его на минимуме, ровно чтобы засчитали. Шакрат вышел из клетки, повёл головой и пошёл вдоль контура, пробуя его на прочность. В том, как он двигался, не было ни ярости, ни голода. Он работал. Так работает тот, кто делал это уже сотню раз.

Первые минуты всё шло по инструкции. Тварь била в щиты, щиты держали, служба полигона стояла по краям сектора с крюками наготове.

Потом Дариан, стоявший от меня через одного, сделал шаг назад и уронил свой щит.

Просто убрал руки. В контуре образовалась дыра, и шакрат её почувствовал сразу — развернулся всей тушей и пошёл в прореху. А в прорехе, кроме меня, был только один человек: тощий парнишка с артефакторики, который на первом этапе едва вытянул нижний порог.

Дальше всё случилось очень быстро.

Парнишка заорал и попятился, споткнулся, упал. Шакрат прыгнул. Я успела бросить свой щит между ними — не глядя, на рефлексе, и вложила в него слишком много, потому что сила пошла резко и горячо. Тварь ударилась о щит, отлетела, и щит тут же лопнул.

И тогда шакрат повернулся ко мне.

Он больше не работал. Он почуял, что в поле есть то, чего он не пробовал никогда, и пошёл на меня.

— Стой на месте! — крикнул кто-то из службы. — Не двигайся!

Легко сказать.

Раз, два, три. Задачу. Где он ставит лапы: левая передняя тяжелее, значит, поворачивает медленнее влево. Барьер за спиной в шести шагах, перелезть не успею. Крюки у распорядителей длинные, но они с той стороны сектора, им бежать секунд восемь.

Восемь секунд.

Тварь прыгнула, и я ушла вправо. Второй раз — влево, и на третий она достала меня плечом, сбила с ног и протащила по снегу. Локоть, разодранный вчера о камень в подвале, полоснуло болью. Я перекатилась, вскочила и опять ушла, и внутри у меня всё орало одно: выпусти, выпусти, выпусти сейчас же.

Я не выпустила.

Сожми зубы. Считай. Он тянет магию, значит, чем меньше я даю, тем хуже он меня видит. Не давать. Ничего не давать.

И это, кажется, сработало. Шакрат сбился, на секунду потерял направление, ткнулся мордой в снег.

Я услышала, как на трибунах кто-то ахнул. И услышала, как справа, из-за спины, Дариан говорит негромко, только для меня:

— Ну давай уже. Все ждут.

А потом он поднял руку и швырнул в шакрата сгусток огня.

Не в меня. В тварь. Со стороны это выглядело как помощь.

Шакрат взвыл, крутанулся и снова нашёл меня — теперь уже разъярённый, обожжённый, и на этот раз он пошёл не прыжком, а всей массой, сминая перед собой снег. Я отскочила, поскользнулась на льду и упала на спину.

Он навис надо мной. Я видела, как под мокрой шкурой ходят мышцы, чувствовала жар из пасти и запах, от которого сводило желудок.

Считать было нечего. Задачи не осталось. Все восемь секунд кончились.

Маяк на левом запястье вспыхнул так, что я почувствовала ожог сквозь ремешок.

Я вскинула голову — и увидела балкон.

Рейгар стоял, вцепившись в перила, и перила под его руками уже трещали. Вокруг него шла тьма. Не тонкими нитями, как в кабинете, а густо, валом, и советники вокруг пятились и кричали, а Глава Совета что-то говорил ему в лицо, но он не слышал. Он смотрел только на меня, и глаза у него горели золотом на весь балкон.

И я поняла две вещи сразу.

Что через секунду меня не станет.

И что через секунду после этого он обратится прямо здесь, при Совете, при полусотне свидетелей, и потеряет всё — Академию, имя, себя, — и остановить его будет некому.

Так что выбора у меня, если разобраться, не было.

Я перестала держать.

24. Осталось совсем немного

Я открыла всё.

Не приоткрыла кран, не пустила струйку, как учил Рейгар. Сорвала запор и выпустила разом всё, что во мне было.

Эфир ударил вверх.

Шакрата снесло с меня в первую же долю секунды — просто смахнуло, как ветром смахивает лист, и швырнуло через весь сектор. Синий свет пошёл от меня кругом, ровной волной, и я видела, как он идёт: как под ним оседает снег, как гаснут и осыпаются искрами тренировочные мишени, как защитный контур над полем — тот самый, который наводили всю ночь, — вспучивается изнутри и лопается с треском.

Я поднялась на ноги.

Не помню, чтобы решала встать. Просто оказалось, что я стою посреди сектора, а вокруг на десять шагов нет снега, только чёрная мёрзлая земля, и от моих рук идёт индиго — не искрами, а сплошным ровным светом.

Шакрат поднялся тоже. Он был живой и очень злой, и он снова пошёл на меня.

Я протянула к нему руку.

Не било молнией, ничего не взорвалось. Я просто взяла его силу — ту, которую он всю жизнь тянул из чужих накопителей и людей, — и потянула к себе. Тварь встала. Потом села. Потом легла, и её здоровенная туша начала оседать, будто из неё выпускали воздух. Через несколько секунд посреди сектора лежала громадная серая зверюга и тяжело, обиженно дышала, а вставать не собиралась.

Стало очень тихо.

Я обернулась. Восемь человек из моей группы стояли где кто, и все смотрели на меня. Тощий парнишка с артефакторики сидел на снегу и забыл закрыть рот. Дариан стоял ближе всех, и с него слетела вся его наглость: он смотрел на меня так, как смотрят на то, что не должно существовать, и очень медленно пятился.

Я шагнула к нему.

Что я собиралась делать, я не знаю до сих пор. Внутри у меня было столько силы, что от неё дрожали зубы, и часть меня очень хотела эту силу на кого-нибудь потратить, а Дариан подходил лучше всех.

— Аделина.

Голос пришёл сверху и был совершенно спокойный.

Я подняла голову. Рейгар стоял на балконе всё там же, и перила под его руками были сломаны, и советники жались к дальней стене. Тьма ещё висела вокруг него, но уже опадала. Он смотрел на меня и не двигался.

— Опусти руки, — сказал он. — Медленно.

И я опустила.

Сила уходила обратно тяжело, будто в горло заталкивали слишком большой кусок. Свет вокруг меня померк, потом погас совсем. Земля под ногами качнулась, я устояла — не знаю как.

Первым закричал распорядитель, потом заорали сразу все. По полю побежала служба полигона с крюками, кто-то тащил носилки, кто-то ставил новый контур над сектором, где ещё дымилась мёрзлая земля. Мимо меня пронесли шакрата, обмотанного цепями, и он даже не сопротивлялся.

Ко мне никто не подошёл.

Все шли мимо, огибая по широкой дуге, и я стояла посреди пустого выжженного круга и понимала, что натворила.

=*=

Разбирательство назначили сразу, там же, на поле. Никто даже не стал переносить в зал.

Ложи развернули, вынесли стол, посадили за него троих: распорядителя полигона, Главу Совета и старшего из серых. Меня поставили перед столом. Рейгар спустился и встал рядом со мной, чуть впереди, и от него до сих пор ощутимо тянуло холодом.

— Адептка Вейн, — начал распорядитель, глядя в ведомость. — Первый этап — нижний порог. Второй — девять из двенадцати. Третий этап…

Он замолчал, потому что писать ему было нечего.

— Третий этап адептка прошла, — сказал Рейгар. — Задача была: остановить объект. Объект остановлен, никто не погиб, потерь среди адептов нет. Формально она единственная в своей группе, кто выполнил условие.

— Формально, — повторил лорд арн Кроу.

Он поднялся. Высокий, седой, с очень спокойным лицом — и мне сразу стало ясно, в кого пошла Камилла. Она, кстати, стояла тут же, сбоку, и вид у неё был странный: она не торжествовала. Она смотрела на меня почти с испугом, как человек, который поджёг сарай и вдруг обнаружил, что горит уже весь квартал.

— Мы здесь не оценки обсуждаем, лорд Тайн, — сказал Глава Совета. — Мы обсуждаем то, что видели полсотни свидетелей. — Он повернулся к серому. — Брат Ольвен. Что зафиксировано?

Серый поднялся и заговорил ровным голосом, без выражения, будто читал опись.

— Зафиксирован выброс чистого Эфира спектра индиго. Мощность на порядок выше верхней границы для первого курса. Зафиксировано разрушение полевого защитного контура третьего уровня. Зафиксировано изъятие силы у живого объекта. — Он сделал паузу. — Последнее свойство не встречается у людей, драконов и эльфов. В архивах Инквизиции оно описано в одном разделе. Раздел называется «Эфириды».

По полю прошёл гул. Слово услышали все.

— Ну вот и славно, — сказал Глава Совета. — Давайте называть вещи своими именами. Лорд Тайн, вы месяц держите в своей Академии последнюю известную нам Эфириду, скрывая это от Совета.

— Я держу в своей Академии адептку первого курса, — ответил Рейгар. — Которую сегодня едва не сожрала тварь, выпущенная вашей же службой из вольера, куда первокурсникам ходу нет.

— Тварь остановлена, инцидент будет расследован. — Арн Кроу даже не моргнул. — А вот силу, которая сегодня снесла контур, расследовать поздно, её видели все. Эфирид, не владеющий собой, по имперскому уложению признаётся неуправляемой угрозой и подлежит изъятию.

— Она владела собой всё испытание, — сказал Рейгар. — Она сорвалась, когда речь пошла о её жизни. Любой на её месте…

— Любой на её месте не ломает контур третьего уровня, — отрезал Глава Совета.

— Можно мне сказать? — спросила я.

Все обернулись. Кажется, никто не ожидал, что я вообще открою рот.

— Говорите, адептка, — разрешил Глава Совета.

Внутри всё дрожало, и я понимала, что если начну оправдываться, то меня дожмут в три фразы. Так что оправдываться я не стала.

— Вы сказали, я неуправляемая. — Голос вышел сиплый, я откашлялась. — Хорошо. Тогда объясните мне одну вещь. Тварь весит втрое больше меня, ест магию и умеет вытягивать её из живых. Она была на мне сверху, я лежала на спине, до вашей службы с крюками оставалось секунд восемь. Я могла ударить в толпу — там впереди стояли восемь человек из моей группы. Могла ударить в трибуны. Я ударила вверх и в неё.

— Вы разрушили контур.

— Я разрушила контур, — согласилась я. — И оставила живыми всех, кто был на поле. Включая ту тварь, кстати. Если это по-вашему называется «не владеть собой», то мне интересно, что тогда называется владеть.

Кто-то в толпе адептов негромко хмыкнул. Глава Совета этого будто не услышал.

— Смело, — сказал он. — Но неуместно. Вопрос не в том, куда вы ударили. Вопрос в том, что вы вообще на такое способны.

— То есть меня судят не за то, что я сделала. А за то, кем я родилась.

— Вас никто не судит, адептка Вейн. — Он посмотрел на меня своими спокойными светлыми глазами, и вот тут мне стало страшнее, чем под шакратом. — Судят преступников. А вас будут оформлять.

И тут в стороне зашевелились.

Грейсон встал со своего кресла. Сам, без помощи, без трости, и я вдруг поняла, что за весь день ни разу не видела, чтобы он на неё по-настоящему опирался. Плед сполз на снег. Старик прошёл к столу неспешно, и никто его не остановил.

— Позвольте старику слово, — проскрипел он. — Я тут, знаете ли, лицо заинтересованное.

— Говорите, лорд Грейсон.

— Изъятие — это хлопотно и дорого. — Он улыбнулся, и мне стало по-настоящему холодно. — Зачем Совету содержать опасную девицу, ставить охрану, писать бумаги. Есть же куда более простое решение, и оно записано в законе задолго до всех нас. Древнее право. Если долг рода не покрыт и опекун передал права, кредитор вправе забрать залог. Живой залог, лорд Тайн. И удерживать его любым способом, какой сочтёт нужным.

— Она адептка, — сказал Рейгар. — Она под Пактом.

— Пакт защищает адептов, — мягко ответил Грейсон. — А неуправляемых угроз он не защищает. Вы же слышали брата Ольвена. Совет её сейчас признает угрозой, и Пакт спадёт с неё сам, как шелуха. И тогда я просто заберу своё.

Он повернулся ко мне.

— Ты хорошо сегодня выступила, дитя, — сказал он ласково. — Даже лучше, чем я рассчитывал.

И поднял руку.

Между его узловатыми пальцами был зажат тот самый камень. Только он больше не был мутным. В самой его глубине, ровно и спокойно, горела синяя точка.

Он поймал каплю.

Когда я сорвалась и выпустила всё, он стоял в первом ряду и просто держал камень наготове — и камень взял своё.

— Осталось совсем немного, — сказал Грейсон.

25. Решение

Решение Совета оформили за одну ночь, и утром Академия проснулась уже другой.

Серые заняли её тихо, без единого крика. К завтраку они стояли на всех лестничных площадках, у ворот, у входа в библиотеку и почему-то у кухни. Они никого не трогали и ничего не запрещали вслух — просто стояли и смотрели, и от этого адепты начали ходить по стенке и разговаривать вполголоса.

Ко мне пришли в семь утра.

Их было трое: двое серых и распорядитель из канцелярии Совета с папкой. Изольда встала с кровати и загородила меня плечом, Ифрит поднялся и заворчал, но распорядитель даже не поднял глаз от бумаг.

— Адептка Аделина Вейн. Постановление Магического Совета от сегодняшнего числа. — Он читал ровно, как читают опись. — До окончания разбирательства вы помещаетесь под надзор. Пункт первый: покидать территорию Академии запрещено. Пункт второй: посещение занятий и библиотеки приостановлено. Пункт третий: любые контакты с ректором Академии только в присутствии представителя Совета. Пункт четвёртый: применение силы запрещено полностью.

— А если я, скажем, споткнусь и она сама? — спросила я.

— Пункт четвёртый обеспечивается технически, — сказал распорядитель и кивнул серому.

Тот шагнул ко мне и достал из футляра тонкий обруч из тусклого металла. Я дёрнулась, но Изольда сжала мне плечо: не дёргайся, хуже будет. Обруч защёлкнули у меня на запястье, поверх сапфирового маяка.

Внутри как будто сели батареи.

Я не могу объяснить это точнее. Только что во мне был источник — тёплый, живой, я чувствовала его под рёбрами постоянно, как чувствуешь собственное сердцебиение, если прислушаться. А потом его будто отодвинули за толстое стекло. Он был, я его видела, но дотянуться не могла.

Меня замутило, и я села на кровать.

— Гаситель откалиброван на ваш спектр, — сообщил распорядитель, не отрываясь от бумаг. — Снимать не пытайтесь, попытка фиксируется. Всё, что вам понадобится, вам принесут.

Они ушли. Изольда постояла, глядя на дверь, потом выругалась так, что я даже сквозь тошноту удивилась — не думала, что чистокровные драконницы такое знают.

— Гаситель, — сказала она. — Знаешь, где такие штуки используют? В имперских тюрьмах. Для магов, приговорённых к казни. Чтобы не выкинули чего перед плахой.

— Утешила.

— Я не утешаю, я объясняю расклад. — Она села напротив. — Они не разбирательство ведут, Вейн. Они тебя уже оформили. Осталось только бумагу дописать.

=*=

Дальше пошли самые длинные три дня в моей жизни.

Из комнаты меня не выпускали, кроме как в умывальную и во двор на полчаса, и оба раза со мной шли двое серых. Еду приносили. Учебники забрали. Изольду не трогали, но обыскали наш сундук и утащили пару её книг, а ларец Грейсона, который так и лежал на дне, брать не стали, только переписали в опись.

Я лежала на койке и училась дышать без источника.

Оказалось, это отдельная работа. Всю жизнь я прожила с заглушенной силой и не замечала — привыкла, не знала другого. А теперь, когда месяц её чувствовала, тишина внутри давила как подушка на лицо. Первые сутки я всё время машинально тянулась внутрь, натыкалась на стекло и снова тянулась.

На второй день пришёл Каэлиан.

Пустили его на десять минут и, разумеется, при серых — один встал у двери, второй зачем-то у окна, будто я собиралась сигануть с четвёртого этажа. Каэлиан поставил саквояж на табурет, и от него потянуло лазаретом, травами и той горькой дрянью, от которой у меня всегда свербело в носу, и мне почему-то захотелось разреветься именно от запаха, а не от всего остального.

— Руку, — сказал он.

Дальше минут пять он делал вид, что я больна. Считал пульс, светил мне в глаза какой-то стекляшкой, спрашивал ерунду: кружится ли голова, когда встаю, не отекают ли к вечеру ноги. Я отвечала. Серый у двери откровенно скучал — он был совсем молодой, под капюшоном обычное веснушчатое лицо, и один раз он зевнул и сделал вид, что закашлялся.

Потом Каэлиан наклонился поправить мне воротник. Воротник был в полном порядке, поправлять там было нечего, и в ту секунду, пока он возился, я услышала — еле-еле, одними губами:

— Он ищет вторую половину.

И всё. Больше ничего. Выпрямился, сложил свои склянки, громко отчитал меня за то, что я не пью воду и что при таком раскладе он через неделю будет меня откачивать, а не осматривать, и ушёл.

Я потом полдня вертела эти четыре слова так и эдак. Вторая половина — это тот самый вырезанный кусок, из-за которого они с Рейгаром сцепились в библиотеке. Умрёт один из связанных, а дальше листов просто нет, срезаны у корешка, и на срезах печати. Значит, он их ищет. Значит, всё-таки не уверен, что там написано. Соломинка была тонкая, я это понимала: человек, который твёрдо решил умереть, вряд ли будет рыться по архивам. Но других мне никто не предлагал.

=*=

На третий день меня вывели во двор, и я увидела Рейгара.

Снег к тому времени осел и превратился в кашу, так что я стояла у стены на сухом пятачке — ботинки у меня протекали ещё с осени. Надзиратели топтались в трёх шагах и негромко переговаривались о чём-то своём. Рейгар шёл от ворот, и с ним шли двое советников, но не рядом, а чуть позади. Вот эта мелочь сказала мне больше, чем всё, что я слышала за три дня. Так не ходят с тем, кого уважают.

Он меня увидел и остановился.

Выглядел он плохо. Не устало — именно плохо, как выглядят люди, которые несколько суток держатся на одной злости: лицо осунулось, кожа стала нехорошего цвета, и стоял он слишком прямо, как стоят, когда боятся, что качнёт.

— Адептка Вейн. Как вас содержат?

— Замечательно. Кормят, во двор выводят.

Советник за его плечом кашлянул. Разговаривать нам полагалось только при представителе Совета, а представитель как раз стоял рядом со мной и всё прекрасно слышал, так что формально всё было по правилам, но кашлянул он всё равно.

Рейгар посмотрел на гаситель у меня на запястье.

— Больно?

— Нет. Пусто.

Он помолчал. Я за эти секунды успела подумать, что сейчас он скажет что-нибудь, после чего мне станет легче, и успела разозлиться на себя за то, что жду.

— Потерпи ещё три дня, — сказал он и пошёл дальше.

Я смотрела ему в спину и пыталась сообразить, что это вообще было. Он не спросил, как я. Он назвал мне срок — вслух, при советниках, при серых, зная, что каждое слово ляжет в чей-нибудь отчёт.

Уже у самых дверей один из сопровождающих сказал что-то второму, не понижая голоса. Я разобрала только «остатки самообладания» и смешок. Рейгар не обернулся.

=*=

Ночью Изольда принесла новости. На неё постановление не распространялось, её пускали туда-сюда свободно, и она этим пользовалась вовсю.

Вошла, скинула плащ, села на пол у моей койки прямо на холодные доски, хотя в двух шагах стояла её собственная кровать. Ифрит потоптался рядом и улёгся, придавив ей ногу.

— Мать написала. В Совете голосование по Тайну. Формулировка: утрата контроля над проклятием рода при исполнении должности. Тебе это о чём-нибудь говорит?

— Что его снимут с ректорства?

— Если бы. — Она чесала Ифрита за ухом и смотрела в пол. — Это формулировка не про должность. Это про то, что дракон стал опасен. Таких не снимают и не отправляют доживать в поместье. Таких забирают в Цитадель, сажают в нижний ярус под гасители и держат, пока они не перестанут быть проблемой. За последние двести лет было три случая. Никто оттуда не вышел.

Я села на койке.

— Из-за меня.

— Из-за того, что полсотни человек видели, как он начал оборачиваться прямо на трибуне. — Изольда подняла на меня глаза. — Ну да. Из-за тебя.

Я хотела ответить и не нашла что.

=*=

На четвёртый день нас всех собрали в главном холле. Всех — адептов, преподавателей, прислугу. Меня привели под конвоем и поставили сбоку, у колонны.

За столом на возвышении сидел лорд арн Кроу. Камилла стояла позади его кресла и на меня не смотрела вообще, ни разу. Грейсона в зале не было, и от этого мне почему-то было ещё хуже.

Рейгар стоял перед столом. Один.

— Оглашается решение по итогам разбирательства, — начал распорядитель. — По первому вопросу. Адептка Аделина Вейн признаётся носителем неконтролируемой силы категории «эфирид». Пребывание такого лица в учебном заведении признано недопустимым.

По залу прошёл гул. Кто-то из адептов охнул.

— По второму вопросу. В отношении ректора Академии лорда Рейгара фон Тайна открыто производство по факту утраты контроля над родовым проклятием при исполнении должности. — Распорядитель перевернул лист. — Учитывая заслуги рода Тайнов, Совет предлагает урегулирование.

Арн Кроу поднялся сам.

— Лорд Тайн, я буду говорить прямо, при всех, чтобы потом не было разночтений. — Голос у него был спокойный, ровный, хорошо поставленный, его слышали в последнем ряду. — У вас есть выбор из двух положений, и оба записаны в протокол. Первое. Вы разрываете клятву служения, связывающую вас с адепткой Вейн, и передаёте её лицу, имеющему на неё законные права. В этом случае производство в отношении вас прекращается, вы остаётесь ректором, Академия продолжает работу.

Он выдержал паузу.

— Второе. Вы отказываетесь. Тогда Академия переходит под прямое управление Совета, а вы отправляетесь в Цитадель до окончания производства. Вам объяснить, сколько длится такое производство и чем оно обычно заканчивается?

В холле стало очень тихо. Я слышала, как у меня в ушах бьёт кровь.

— Срок на решение — до полудня завтрашнего дня, — закончил Глава Совета и сел.

Рейгар не ответил ему ни слова. Он повернул голову и посмотрел через весь зал на меня.

И вот тогда мне стало по-настоящему страшно. Потому что человек, который собирается выбрать себя, так не смотрит. Так смотрят, когда уже всё решили и осталось только выполнить.

26. Один из нас умрет

Ночь Рейгар фон Тайн провёл в кабинете, за серебряной дверцей, которую не открывал семнадцать лет.

Внутри была маленькая комната без окон. Портрет, столик, хрустальный сосуд с полынью, рассыпавшейся от старости в труху. Он сидел на полу, привалившись к стене, и смотрел на женщину на холсте.

Мать смеялась. Художник поймал её именно так — вполоборота, с этой её привычкой смеяться до того, как договорит.

Ему было шесть, когда за ней пришли.

Он помнил не страх, а недоумение: в дом вошли люди в серых рясах, и никто их не остановил. Отец, Высший Дракон, при виде которого умолкали залы, стоял на коленях посреди собственного холла. Ему объяснили, спокойно и вежливо, что род Тайнов будет стёрт целиком, до последнего младенца, если он поднимет руку. И он не поднял.

Мать успела дотронуться до его щеки. Сказала: не смотри.

Он смотрел.

Отец после этого прожил девять лет и все девять был занят одним — доказывал, что связь с эфиридой убивает. Собирал книги, платил за выписки из архивов, спорил сам с собой по ночам. Рейгару тогда казалось, что отец сходит с ума от вины. Только годам к двадцати он понял: отец не сходил с ума. Отец искал оправдание тому, что стоял на коленях. Потому что если эфирида всё равно убила бы его — значит, он не предал. Значит, всё было напрасно с самого начала.

Рейгар вырос на этой мысли, как другие вырастают на молоке. Истинная-эфирида — это смерть. Твоя или её.

А потом в коридоре Академии в него врезалась мокрая насквозь девчонка, от которой пахло полынью и диким мёдом.

=*=

Каэлиан нашёл его там же, под утро.

— Ты не спал.

— Я думал.

— Ты не думал, ты себя уговаривал. — Эльф сел напротив, прямо на пол, и это было настолько не в его правилах, что Рейгар поднял голову. — Слушай меня внимательно, потому что времени до полудня немного. Я поднял всё, до чего смог дотянуться. Опись архива Инквизиции за тот год существует. Вырезанные листы не уничтожены, их изъяли и подшили в отдельное дело. Дело лежит в Цитадели, в закрытом хранении.

— То есть там, куда меня как раз собираются посадить.

— Не смешно.

— Я и не шучу. — Рейгар потёр лицо ладонями. — Сколько тебе нужно времени, чтобы туда добраться?

— Честно? Не знаю. Месяц. Может, три. Может, никогда, если не найду человека внутри.

— У меня шесть часов.

Каэлиан замолчал.

— Значит, ты снова читаешь обрубок и делаешь из обрубка вывод, — сказал он наконец. — «Умрёт один из связанных». Один. Рейгар, там нет ни слова о том, кто именно и при каких условиях. Может быть, там дальше написано, что не умрёт никто. Может, там написано, как этого избежать. Именно поэтому эти листы и вырезали — не находишь?

— Или там написано, что умрёт слабейший. — Рейгар посмотрел на него. — А слабее из нас двоих не я.

— Это твои домыслы.

— Это единственный вариант, который я могу проверить прямо сейчас. — Он поднялся. — Если умру я — она будет жить. Такой размен меня устраивает.

— А её ты спросил?

— Нет. И не собираюсь. — Он снял с гвоздя китель. — Она бы не согласилась.

Каэлиан тоже встал.

— Ты сейчас делаешь ровно то, что делал твой отец, — сказал он тихо. — Только наоборот. Он всю жизнь доказывал, что не мог её спасти. А ты доказываешь, что можешь. И оба вы при этом не спрашиваете женщину, чего хочет она.

Рейгар остановился в дверях.

— Он стоял на коленях, — сказал он. — Я не буду.

=*=

Меня привели в холл к полудню.

Народу было ещё больше, чем накануне: пришли даже те, кто мог не приходить. Я стояла у колонны между двумя серыми, и запястье под гасителем ныло.

Рейгар вошёл ровно с боем часов. В парадном, застёгнутый до горла, выбритый, спокойный. Я посмотрела на него один раз и всё поняла.

Он собирался разорвать клятву.

Не из трусости. Потому что решил, что цена — его жизнь, и хотел успеть заплатить, пока его не посадили и он не потерял такую возможность. Он всё это придумал ещё в ту ночь, когда гладил моё плечо и смотрел на меня, как на покойницу.

— Лорд Тайн, — сказал арн Кроу. — Ваше решение.

— Я его озвучу, — ответил Рейгар. — Но сначала внесу в протокол одно обстоятельство.

— Вносите.

— Клятва служения, которую я наложил на адептку Вейн, была ошибкой. Я принял её под влиянием обстоятельств, которые счёл достаточными. Они таковыми не были. — Он говорил ровно и громко, и каждое слово ложилось в тишину, как камень в воду. — Я не имею к этой адептке никаких обязательств. Она не член моего рода, не моя подопечная и не моя женщина. Она никто мне.

По залу пошёл шёпот. Я стояла и слушала, как он врёт, и понимала, что он врёт, и всё равно от каждого слова становилось холоднее.

— Не смейте, — сказала я.

Меня не услышали, я сказала слишком тихо. Я откашлялась и сказала громко:

— Не смейте!

Теперь услышали все. Головы повернулись ко мне. Серый справа взял меня за локоть, но я вырвала руку.

— Он врёт, — сказала я в зал. — Он врёт, чтобы разорвать клятву, потому что думает, что это его убьёт, а не меня. Он вычитал в обрубке древнего текста, что умрёт один из связанных, и решил, что это будет он. Спросите у него. Спросите, я жду.

Стало очень тихо.

Рейгар не обернулся. Он стоял ко мне спиной, и я видела только, как у него побелели костяшки на сжатых кулаках.

— Адептка Вейн истощена и находится под гасителем, — сказал он ровно. — Её состояние прошу занести в протокол отдельно.

— Занесено, — сказал арн Кроу. Его это, кажется, забавляло.

— Рейгар! — Я всё-таки рванулась вперёд, и меня удержали уже вдвоём. — Не делай этого! Ты не знаешь, что там дальше написано! Каэлиан тебе прямо сказал — ты не знаешь!

— Приступайте, лорд Тайн, — сказал Глава Совета.

И он приступил.

Он поднял левую руку и произнёс несколько слов на языке, которого я не знала. Голос у него не дрогнул ни разу.

Огненная вязь у меня на запястье, та самая, которую он выжег в первый вечер, вспыхнула — и начала гаснуть. Медленно, звено за звеном, будто кто-то стирал буквы мокрой тряпкой.

А потом её не стало, и вместе с ней из меня вынули что-то ещё.

Я не знала, что за этот месяц привыкла к нему внутри. Не к магии, не к клятве — к самому его присутствию где-то на краю, к ощущению, что если совсем прижмёт, там кто-то есть. Когда это выдернули, стало не больно.

Стало пусто так, что я задохнулась.

Ноги подкосились, серые не удержали, и я села на пол. В глазах потемнело, в ушах пошёл звон, и сквозь звон я слышала, как распорядитель что-то бубнит про то, что клятва расторгнута, Пакт более не распространяется, а также.

Я подняла голову.

Рейгар стоял на том же месте и смотрел на меня, и его качало. Он тоже держался за что-то невидимое, и по его лицу текла испарина, и я вдруг поняла, что ему сейчас так же плохо, как мне, а может, и хуже.

Наши взгляды встретились через весь зал.

Он выпрямился, повернулся и пошёл к выходу. Мимо меня. Не остановившись.

Зал начал расходиться. Люди обходили меня по дуге, как обходили на полигоне, и никто не подал руки.

Подошла только Камилла.

Она присела рядом на корточки, аккуратно, чтобы не испачкать подол, и какое-то время просто разглядывала меня. Без злорадства. Скорее с любопытством.

— Знаешь, я ведь почти тебе поверила, — сказала она негромко. — Там, когда ты кричала про древний текст. У тебя было такое лицо. Я даже подумала: надо же, а вдруг он и правда её любит.

— Уйди.

— Уйду. — Она склонила голову набок. — Только сначала подумай вот о чём. Ему предложили выбор: ты или Академия. Он выбрал Академию. Это не мои домыслы, это протокол, его сейчас подошьют и сдадут в канцелярию. Можешь потом почитать.

— Он сделал это, чтобы не умирать самой глупой смертью в истории, — сказала я. — И чтобы я жила.

— Возможно. — Камилла поднялась и отряхнула колени. — А может, он просто испугался Цитадели, как испугался бы любой на его месте, и придумал себе красивое объяснение. Ты ведь этого никогда не узнаешь наверняка, правда? Он уже ушёл.

Она была права ровно в одном. Он ушёл.

Я подняла левую руку. Огненной вязи не было, кожа под ней осталась чистой, будто ничего и не выжигали. А сапфир на ремешке никуда не делся — только потемнел и стал холодным, как обычный камень. Я сжала его в кулаке и позвала, как он учил.

Ничего.

— Адептка Вейн. — Надо мной стоял распорядитель с папкой. — В связи с расторжением клятвы вы более не находитесь под защитой Древнего Пакта. До прибытия лица, имеющего на вас права, вы переводитесь в нижний ярус южной башни. Сегодня же. Вставайте.

27. Можно поговорить

Нижний ярус южной башни оказался обычным подвалом с решёткой вместо двери.

Раньше там держали инвентарь, потом кого-то из провинившихся адептов, а последние лет двадцать не держали никого — на полу лежал слой пыли, который серые даже не подумали смести. Мне выдали тюфяк, ведро и одеяло. Окно было под потолком, узкое, забранное прутьями, и в него было видно ровно кусок неба.

Первые часы я просто лежала.

Мне было плохо, и это оказалось не то «плохо», которого я ждала. Я готовилась к тому, что буду реветь. А вместо этого меня начало трясти, потом бросило в жар, потом вывернуло наизнанку прямо в это самое ведро, и дальше я лежала на боку, обхватив колени, и пыталась понять, что со мной вообще происходит.

Каэлиан пришёл вечером и объяснил.

Его пустили, потому что серые тоже не хотели, чтобы я подохла у них под надзором раньше времени. Он присел на корточки у решётки, посмотрел на меня, потом просунул руку между прутьев и потрогал лоб.

— Сорок, — сказал он. — Не удивлён.

— Что со мной?

— С тобой то, чего я и боялся. — Он говорил тихо, чтобы не слышал охранник в конце коридора. — Клятва служения — это ерунда, обычная формальность, её рвут по десять раз на дню и никто не болеет. Но у вас с ним под этой формальностью выросло другое. Настоящая связь. И когда он рвал одно, он выдрал и второе. С мясом.

— И что теперь?

— Теперь оно будет заживать. Или не будет. — Он достал из саквояжа склянку и просунул её мне. — Пей. Это не лечит, это просто собьёт жар.

— А он? — спросила я. — Ему так же?

Каэлиан помолчал.

— Ему хуже, — сказал он наконец. — У него ещё и зверь, который не понимает, что произошло, и требует вернуть. Я оставил его утром в кабинете. Он второй день не ест и не выходит.

— Так пусть придёт! — Я села, и подвал закружился. — Пусть придёт и скажет мне сам, что он там придумал, я даже орать не буду, я просто хочу…

— Он не придёт, Аделина. — Каэлиан посмотрел мне в глаза. — Ему запрещено к тебе приближаться. Постановлением. Первое, что подписали после разрыва.

Я легла обратно.

=*=

Изольда пробилась ко мне на вторые сутки, и как — я не знаю, но пришла она с корзиной и злая.

— Так, — сказала она, выставляя из корзины еду. — Ешь. Не спорь.

— Не хочу.

— Мне плевать, чего ты хочешь. Ты за два дня стала цвета простыни. — Она села на пол по ту сторону решётки. — Ситуация такая. Тайна не сместили, но и не оправдали, производство приостановлено. Академия формально под ним, фактически — под Советом. Тебя держат тут до прибытия «лица, имеющего права». Лицо приедет со дня на день.

— То есть меня просто отдадут.

— Да. — Она не стала смягчать. — Пакта над тобой больше нет, ты теперь имущество по долговому праву. Я написала матери, она подняла двоих из Совета, они будут голосовать против передачи. Но их двое, Вейн. А в Совете двадцать один.

Я ковыряла хлеб и молчала.

— Слушай. — Изольда наклонилась ближе к прутьям. — Я тебе сейчас скажу вещь, которую говорить не должна. Если тебя повезут — не сопротивляйся при них. Не ори, не дерись, ничего. Езжай тихо и запоминай дорогу. Развилки, мосты, сколько времени между остановками. Всё запоминай.

— Зачем?

— Затем, что искать тебя буду я, — сказала она. — И Ифрит. Он взял твой запах ещё в первую ночь и с тех пор его не терял. Но чтобы взять след, мне нужно знать хотя бы направление.

Я посмотрела на неё через решётку. Красивая, надменная, чистокровная драконница из рода Золотых, которая месяц назад брезгливо морщила нос от моей мокрой одежды.

— Изольда.

— Только не вздумай меня благодарить, — быстро сказала она. — Я этого не выношу.

=*=

На третий день у решётки объявился Дариан.

Я решила, что он пришёл позлорадствовать, и отвернулась к стене. Он постоял, потоптался и сказал в спину:

— Я не знал, что она натравит на тебя шакрата.

— Иди отсюда.

— Мне сказали — толкнуть, чтобы ты сорвалась. Про тварь ничего не говорили, я думал, будет учебная. — Он говорил быстро, будто торопился выговорить, пока не передумал. — Я щит уронил, да. Но когда эта дрянь на тебя пошла, я в неё огнём кинул. Ты, может, не заметила.

— Заметила. Она после этого меня уронила и чуть не сожрала.

Он замолчал.

— У меня отец в Совете, — сказал он наконец. — Он мне вчера объяснил, что будет, если я вздумаю болтать про то, кто мне снял блокираторы и за что. Так что я болтать не буду.

— Тогда зачем пришёл?

Дариан пожал плечами и сунул сквозь прутья что-то завёрнутое в тряпку. Это оказался кусок пирога с кухни, ещё тёплый.

— Ни за чем, — сказал он и ушёл.

Я потом долго сидела и смотрела на этот пирог. Не потому, что простила, — простить его я не могла и не собиралась. Просто выходило, что даже он не выдержал молчать, а Рейгар выдержал.

=*=

Они пришли ночью.

Я не спала — с этим жаром спать вообще не получалось, я просто лежала и смотрела на кусок неба в окне. Сначала в коридоре стало тихо. Слишком тихо: охранник у входа обычно ходил, скрипел табуретом, а тут перестал.

Потом на лестнице зашуршало.

Их было четверо, все в серых рясах, и шли они без факелов. Решётку открыли ключом, не взламывая — значит, ключ им дали.

— Куда? — спросила я, поднимаясь. — Мне ничего не объявляли.

Ближайший молча набросил мне на голову мешок.

Дальше я плохо помню по порядку. Помню, что меня взяли под руки и потащили, что я упиралась ровно две секунды, а потом вспомнила слова Изольды и заставила себя обмякнуть. Считай. Запоминай. Мы спустились ещё на пролёт, значит, идём не через холл, а через служебный выход к хозяйственному двору.

Наверху, где-то в башне, вдруг заорал Ифрит.

Он орал так, что у меня заложило уши даже сквозь мешок, и я слышала грохот — он ломился по лестнице вниз, и кто-то из серых крикнул: «Держи!», и потом стало тихо и запахло палёной шерстью.

— Ифрит! — заорала я. — Изольда!

Мне залепили рот ладонью.

Меня вынесли во двор, я почувствовала холод и запах мокрого снега, потом подняли и втолкнули во что-то тесное, где пахло кожей и лошадьми. Карета. Скрипнула дверца, щёлкнул замок.

Мешок сняли, когда мы уже выехали за ворота.

Напротив меня, на обитом сиденье, сидел Грейсон.

Он был в дорожном, с пледом на коленях, и выглядел как обычный старик, который едет по своим стариковским делам. Только сидел он ровно, не сутулясь, и трости при нём не было вовсе.

— Ну вот, — сказал он ласково. — Теперь можно и поговорить.

— Это похищение, — сказала я. — Меня даже не передали официально. Это незаконно.

— Разумеется, незаконно. — Он даже не обиделся. — Бумаги будут через неделю, всё оформят задним числом, Совет подпишет. Просто я больше не мог ждать, дитя. В моём возрасте, знаешь ли, каждая неделя на счету.

Я огляделась. Окна кареты были забраны изнутри решётками, дверь заперта. На запястье у меня по-прежнему сидел гаситель, и внутри было всё то же толстое стекло.

— Как вы меня нашли? — спросила я. — Академия закрыта, ворота под контуром.

Грейсон улыбнулся, полез за ворот и вытянул цепочку.

На цепочке висел камень. В глубине у него ровно, спокойно горела синяя точка.

— Он тебя чует, — сказал старик почти нежно. — С того самого дня на полигоне. Капелька твоя маленькая, но своя. Она к тебе тянется, а я иду следом. Так что даже если бы твой дракон тебя спрятал, я бы всё равно приехал.

Он опустил камень обратно за ворот и посмотрел на моё левое запястье. На потемневший сапфир.

— Можешь оставить, — разрешил он, поймав мой взгляд. — Это теперь просто камешек. Он мёртвый, дитя, как и всё остальное, что тебе обещали.

Я отвернулась к зарешёченному окну.

За стеклом было темно и мело, и я видела, как позади, на холме, гаснут огни Академии — сначала башня целительского крыла, потом ворота, потом всё.

Я считала. Первая развилка через двадцать минут, свернули направо. Мост через сорок. Потом дорога пошла в гору.

28. Единственный ключ

Ехали мы двое суток.

Я считала всё, что могла: развилки, мосты, повороты, сколько времени между остановками. К концу первого дня я перестала понимать, где мы, но продолжала считать просто чтобы не сойти с ума. На ночь меня запирали в комнатах при почтовых станциях, кормили, никто меня не бил и не унижал, и от этой вежливости было хуже, чем если бы били.

На вторые сутки дорога пошла вниз, и в окне потянулись голые поля с чёрными перелесками. Потом впереди встала усадьба.

Она была большая, старая и вылизанная. Подстриженные кусты, посыпанные дорожки, чистые окна. Слуги вышли встречать хозяина к крыльцу и выстроились в линию, и все, как один, смотрели мимо меня. Я подумала, что они видят такое не в первый раз.

Меня отвели в комнату на втором этаже.

И вот тут я испугалась по-настоящему, потому что комната оказалась хорошей. Кровать с балдахином, ковёр, зеркало, кувшин с водой. На спинке стула лежало платье — синее, дорогое, точно моего размера. На окнах не было решёток, только сами окна не открывались.

За мной заперли дверь снаружи.

=*=

Он позвал меня к ужину вечером.

Стол накрыли на двоих, свечи, серебро, всё как положено. Я села и есть не стала.

— Напрасно, — сказал Грейсон, разворачивая салфетку. — Через два дня тебе понадобятся силы. Изнурять себя нет никакого смысла.

— Что будет через два дня?

— Полнолуние. — Он посмотрел на меня поверх бокала. — Ты, я вижу, из тех, кто предпочитает знать. Хорошо. Не люблю сцен с обмороками.

— Тогда расскажите всё.

— Изволь. — Он поставил бокал. — Только с начала, иначе не поймёшь. Что тебе известно про эфиридов?

— Что они были до драконов. Что их истребил Совет. Что я последняя.

— Три верных утверждения и ни одного объяснения. — Он покивал. — Вопрос, дитя, всегда один: зачем. Зачем целому Совету тратить два столетия и уйму денег на то, чтобы вычистить из мира небольшой народ, который никого не трогал и жил себе по северным горам?

— Потому что они были сильными.

— Сильных полно, их обычно нанимают, а не изводят. — Грейсон отломил хлеба. — Нет. Дело в драконах.

Я подняла голову.

— Сколько, по-твоему, лет драконьей аристократии? — спросил он. — Дома, титулы, места в Совете, поместья. Тысяча?

— Не знаю.

— Двести с небольшим. — Он усмехнулся, видя моё лицо. — До этого драконы никому не служили и ни в каких советах не заседали. Их вообще нельзя было заставить сделать что-либо, чего они не хотят. Ты когда-нибудь задумывалась, почему сейчас можно?

Я молчала.

— Проклятие рода Тайнов, — сказал Грейсон. — Красивое название для довольно грубой работы. Это не проклятие, дитя. Это ошейник. Его надели на сильнейший драконий дом двести лет назад, и через него держат остальных: пока самый сильный ходит на поводке, прочие даже не пробуют. Ты видела, что бывает, когда Тайн срывается? Все видели. Он и сам себя боится больше, чем Совета. Так и задумано.

Я вспомнила его лицо на балконе. Тьму. То, как он вцепился в перила.

— А эфириды тут при чём?

— А эфириды — единственный ключ, которым этот ошейник отпирается. — Грейсон сказал это буднично, как говорят про погоду. — Связь дракона с эфиридой уравновешивает его. Ошейник спадает. Не только с него — со всей породы, потому что держится вся конструкция на одном доме. Понимаешь теперь, дитя, почему твой народ так методично сводили под корень? Вы были не угрозой Империи. Вы были ключом от чужой конюшни.

Я сидела и чувствовала, как у меня холодеют руки.

— А текст, — сказала я. — Про цену. Про то, что умрёт один из связанных.

— А, — он оживился. — Ты и про это знаешь? Умница. Скажи, кто тебе это читал?

Я промолчала.

— Неважно. — Он махнул рукой. — Хороший текст. Убедительный. Его двести лет назад и написали — в Цитадели, в переплётной мастерской, если уж совсем точно. Чтобы драконы боялись своих истинных сильнее, чем Совета. И, надо сказать, работает до сих пор: вон, твой Тайн поверил и разорвал всё сам, без чужой помощи. Мне даже вмешиваться не пришлось.

Я вцепилась в край стола.

— Вы врёте.

— Зачем бы мне? — Он развёл руками. — Через два дня тебя не станет, дитя. Врать покойникам скучно.

=*=

Про мать он рассказал позже, когда я всё-таки не выдержала и спросила.

— Лиенна аэ Сильвен, — произнёс он, и по тому, как он это произнёс, стало ясно, что имя он помнит хорошо. — Я шёл за ней одиннадцать лет. Одиннадцать, дитя. Она была умная. Пряталась в городах, меняла фамилии, работала в травных лавках, где никто не удивляется женщине, которая разбирается в составах.

— Вы её убили?

— Я до неё даже не дотянулся. — Он сказал это с досадой, будто вспоминал неудачную сделку. — Она сделала всё сама. Когда поняла, что я близко, она выжгла свой источник. Целиком, до дна. Такое, знаешь ли, не проходит бесследно: год она ещё протянула, потом сгорела изнутри. Тебе тогда было пять. Мне достался труп без дара и ребёнок, от которого не пахло ничем.

Я не могла произнести ни слова.

— Она хорошо тебя спрятала, — продолжал он почти уважительно. — Отдала брату, посадила на подавители. И я, признаться, много лет считал, что дар тебе не передался. Проверял раз в пару лет, платил твоему дядюшке за отчёты. — Он улыбнулся. — А потом ты сунулась на отбор в Академию, и у тебя на пальцах вспыхнула голубая искра. Одна маленькая искра, дитя. Её видели три экзаменатора и я — через своего человека в комиссии.

Значит, вот когда всё началось. Не с долга. Не с дяди. С одной жалкой искры, за которую надо мной хохотала вся комиссия.

— И ещё одна мелочь, которая тебя, думаю, позабавит. — Грейсон отодвинул тарелку. — Мать твоего дракона тоже была из наших краёв. Дом аэ Мор. Дальняя родня твоему по эфиридской линии, четвёртая вода на киселе, но кровь та же. Её я взял двенадцать лет назад.

— Она в вашем списке, — сказала я. — Одиннадцатая.

— Вот видишь, ты и это знаешь. — Он поднялся из-за стола. — Тогда ты понимаешь, какая выходит симметрия. Его мать я забрал, потому что Совету так было нужно. А тебя заберу для себя.

=*=

На следующий день он повёл меня вниз.

Я думала, что откажусь идти, что придётся тащить. А потом поняла, что хочу увидеть. Пока не увидишь, не придумаешь, как это ломать.

Лестница уходила под дом далеко, шагов на шестьдесят, и заканчивалась залом с низким сводом. Там было холодно и сухо. Посередине пола лежал круг — не нарисованный, а выложенный тонкой металлической полосой прямо в камне, и от круга к стенам расходились линии. Я узнала рисунок. Тот самый чертёж из книги Каэлиана, только вживую и раз в двадцать больше.

В стене напротив лестницы шли ниши. Небольшие, аккуратные, на уровне груди.

Их было двенадцать.

В одиннадцати стояли камни. Разные — мутные, тёмные, у одного скол по краю, — и в каждом внутри сидел свой огонёк: жёлтый, зелёный, красноватый. Они еле светились. Двенадцатая ниша была пустая.

— Ты, наверное, думаешь, что они мёртвые, — сказал Грейсон, проследив за моим взглядом. — Нет, дитя. Они очень даже живые. В этом весь смысл. Сцедить силу может любой деревенский колдун, а вот удержать её живой двести лет — это работа.

Меня замутило.

— Они там? — спросила я. — Все одиннадцать?

— То, что от них осталось. — Он подошёл к нишам и поправил один камень, чтобы стоял ровнее, — так поправляют книги на полке. — Не смотри на меня так. Они, между прочим, живут дольше, чем прожили бы. По-своему.

Я стояла и считала линии, идущие от круга. Восемь. Смотрела, где полоса в полу прерывается стыком. Запоминала, сколько шагов от круга до ниш и сколько до лестницы.

Он был прав в одном: обморока не будет. Мне было слишком страшно, чтобы падать в обморок.

=*=

Ночью я сидела на полу у кровати и пробовала.

Я тянулась внутрь и каждый раз упиралась в стекло. Гаситель сидел плотно, снять его я не могла, разбить нечем. Я пробовала вытянуть силу из воздуха, из свечи, из деревянной ножки стула — то самое, что вышло у меня на полигоне с шакратом само, без всяких раздумий. Ничего.

Потом я взяла в кулак сапфир.

Он был холодный и мёртвый. Я всё равно сжала его и позвала — не по имени даже, просто позвала, как зовут, когда очень нужно.

И где-то далеко, на самом краю, что-то отозвалось.

Не голос. Не образ. Тонкое, чуть тёплое, будто нитка, которую забыли перерезать до конца, и она висит и покачивается.

Я замерла и просидела так, кажется, полночи, боясь пошевелиться, — только держала камень и думала одно и то же.

Он оборвал всё. При свидетелях, в протокол.

Но что-то там осталось. И это единственное, что у меня есть.

29. Я успею!

Рейгар фон Тайн не спал третьи сутки.

После разрыва клятвы его не тронули — Совет получил своё, ректор остался при должности, Академия при Совете, а что ректор перестал есть и почти не выходит из кабинета, никого не касалось. Двое советников поначалу дежурили под дверью, потом им это надоело, и они ушли. Проследить за ним было некому.

Он и сам не сразу понял, что с ним не так.

Первый день он списывал на откат. Разрыв связи бьёт по обоим, он это знал заранее, он к этому готовился. Ломота, жар, тошнота — ожидаемо. Он пережидал.

На второй день стало ясно, что дело не в откате.

Зверь внутри не унимался. Раньше, когда Рейгар держал его в узде, тот огрызался, рвался, но в целом слушался — это была борьба, тяжёлая, но привычная. Теперь борьбы не было. Зверь просто выл. Тупо, безостановочно, в одну ноту, и требовал одного: вернуть. Не силу, не клятву. Её. И чем дальше её увозили, тем громче он выл, и Рейгар с ужасом понимал, что перестаёт различать, где кончается зверь и начинается он сам.

Каэлиан застал его на полу.

— Так, — сказал эльф, оценив картину. — Вставай. Сам, или я позову людей, и тогда ты встанешь при них.

Рейгар встал. Его качало.

— Она уехала два дня назад, — сказал он. — Ты был прав. Мне надо было её послушать.

— Она не уехала. — Каэлиан говорил жёстко, потому что мягко тут не помогало. — Её увезли. Ночью, силой. Не Совет — Грейсон. Он не стал дожидаться бумаг. Твоя драконница со своей псиной пыталась их остановить, гончая обожжена, сама она цела. Они ушли на юг.

Рейгар медленно поднял голову.

— Что.

— То, что слышал.

Дальше произошло то, чего Каэлиан, кажется, и добивался. Вой внутри у Рейгара оборвался.

Не унялся — оборвался, будто зверю наконец дали то, что он мог понять. Не «вернуть», а «за ней». Тьма поднялась ровно, без рывков, и впервые за три дня Рейгар почувствовал не борьбу, а согласие: они с этой тьмой хотели теперь одного и того же.

— Стоп, — резко сказал Каэлиан, увидев его лицо. — Стой. Не так. Ты сейчас сорвёшься, обернёшься прямо здесь и полетишь на юг зверем, без головы, и тебя собьют над первым же городом. Сядь. Пять минут. Дай мне пять минут, и потом лети сколько хочешь.

Рейгар сел. Тьма опадала неохотно.

=*=

— Я нашёл вторую половину, — сказал Каэлиан. — Точнее, не половину. Одну страницу. Но её хватит.

Он выложил на стол лист. Не оригинал — копию, снятую от руки, торопливо, с кляксами.

— Дело в Цитадели я вскрыть не смог, туда мне не попасть. Но опись архива я поднял, и в описи была ссылка на дубликат. Знаешь, где хранился дубликат? В переплётной мастерской. Той самой, где двести лет назад этот текст и сшивали. Про мастерскую все забыли, а бумага там лежала.

— Читай, — сказал Рейгар.

— «Из связанных умирает тот, кто разрывает связь. — Каэлиан читал ровно, чтобы дошло с первого раза. — Связь, разорванная одним, убивает разорвавшего в срок до полной луны. Связь, отвергнутая обоими, гаснет без вреда. Связь, принятая обоими свободно, уравновешивает силу и Проклятие и не убивает никого».

В кабинете стало тихо.

— Ещё раз, — сказал Рейгар.

— Умирает тот, кто рвёт. — Каэлиан посмотрел на него. — Ты. Ты не спас её, Рейгар. Ты подписал приговор себе — и ничего ей не дал, потому что связь, разорванная с одной стороны, не гаснет. Она просто убивает того, кто разорвал. До полнолуния.

Рейгар сидел и смотрел на кляксу в углу листа.

Он думал не о себе. О себе он подумает потом, если это «потом» будет. Он думал о том, как стоял в холле и вслух, при всех, говорил, что она ему никто. Как она кричала «не смей», а он произносил слова разрыва ровным голосом и гордился тем, что голос не дрожит. Он думал, что всю жизнь боялся повторить отца — стоять на коленях, — и в итоге повторил его в точности. Отец придумал себе, что не мог спасти. А он придумал, что может, и на этом придуманном убил их обоих.

— Скажи прямо, — проговорил он. — Я всё сделал наоборот.

— Ты сделал наоборот, — подтвердил Каэлиан. Жалеть его сейчас было некогда. — Ты был так занят тем, чтобы заплатить собой, что не дал себе труда дочитать. Она тебе это, между прочим, прямо в лицо кричала.

— Когда полнолуние.

— Послезавтра.

— А она… — Он сглотнул. — С ней что?

— С ней ничего от разрыва. — Каэлиан помолчал. — Но послезавтра полнолуние нужно не только тебе. Оно нужно и Грейсону. Он не станет ждать твоей смерти, чтобы забрать чистую эфириду. Он проведёт ритуал в ту же ночь. Так что послезавтра, Рейгар, вы оба должны умереть. Ты — от того, что разорвал. Она — от того, что он сцедит.

Рейгар встал.

На этот раз тьма не поднималась. Ему уже не нужно было её звать — внутри было очень тихо и очень ясно, как бывает, когда наконец понимаешь простую вещь, которую полгода не мог понять.

— Значит, надо восстановить связь, — сказал он.

— Её нельзя восстановить в одиночку, — быстро сказал Каэлиан. — Ты читал: принятая обоими. Обоими, Рейгар. Тебе надо оказаться рядом с ней и получить её согласие. Свободное. А она сейчас за двое суток пути, под гасителем, у человека, который убил одиннадцать таких, как она, и очень хорошо умеет не давать им времени.

— Значит, я туда доберусь.

— За полтора дня? Верхом не успеешь.

— Я не поеду верхом.

Каэлиан замолчал.

— Ты не долетишь зверем, — сказал он тише. — Ты в таком состоянии не удержишь форму до юга. Ты рухнешь на полдороге.

— И вот ещё что ты должен понять, пока не улетел, — сказал Каэлиан. — Согласие должно быть настоящим. Не «спаси меня». Не «я на всё согласна, только не умирай». Она должна принять именно связь — тебя, зверя, Проклятие, всё разом, зная цену. Если она согласится из страха, ничего не выйдет, и вы всё равно умрёте оба. Ты не можешь её уговорить. Ты можешь только успеть к ней и спросить.

— Значит, успею и спрошу.

— Тогда полдороги — уже ближе, чем сейчас. — Рейгар посмотрел на него. — Собери мне всё, что нашёл. И найди Изольду из рода Золотых. Мне нужен тот, кто знает дорогу, и мне нужна её гончая. Она взяла след.

=*=

Изольду искать не пришлось — она сама ломилась в Академию с рассвета, требуя пропустить её к ректору, и серые её не пускали.

Когда Каэлиан её привёл, она вошла злая, растрёпанная, с рукой на перевязи, и с порога, не поздоровавшись, сказала:

— Если вы, лорд ректор, собираетесь и дальше сидеть тут и красиво страдать, то я поеду одна. Но я предпочла бы дракона.

— Ты знаешь дорогу?

— Я знаю направление. Юг, старый тракт. — Она бросила на стол смятый лист — карту, надорванную по сгибу. — Она умница, ваша Вейн. Считала всё по пути. Ифрит перед тем, как его подпалили, успел пробежать за каретой километра три и вернуться. Он взял след, крепко. Дальше — по нему.

— Гончая ранена.

— Гончая доберётся, — отрезала Изольда. — А вот вы?

Рейгар не ответил. Он подошёл к окну и распахнул створки. В кабинет ворвался холодный воздух.

— Изольда из рода Золотых, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты понимаешь, что если я обернусь прямо сейчас, при серых, то нарушу постановление Совета? И что Академию за это заберут окончательно?

— Понимаю.

— И что тебя, скорее всего, потащат за пособничество?

— Слушайте. — Изольда подошла и встала рядом. — Она мне за месяц стала ближе, чем весь мой блистательный род за двадцать лет. А ваша Академия мне, честно говоря, никогда особо не нравилась. Так что летим уже, лорд ректор, пока я не передумала и не полетела одна.

Рейгар посмотрел на неё, потом на Каэлиана.

— Прикрой нас, сколько сможешь, — сказал он эльфу. — И вот что. Если мы не успеем к полнолунию — не приезжай собирать тела. Не хочу, чтобы ты это видел.

Он шагнул на подоконник.

Тьма поднялась вокруг него, но теперь она не рвалась и не выла. Она ждала. Впервые за всю его жизнь зверь и человек хотели одного, и это оказалось не страшно, а легко, до неприличия легко, будто он всю жизнь держал в руках тяжёлое и вдруг разжал ладонь.

Он шагнул с подоконника и обернулся в воздухе.

30. Началось

День перед полнолунием тянулся так медленно, что я успела возненавидеть каждый предмет в этой красивой комнате.

Утром принесли завтрак, я не притронулась. В обед принесли обед, я не притронулась и к нему. К вечеру пришла старуха-служанка и молча начала меня готовить — расчесала, заплела, помогла надеть то синее платье со стула. Руки у неё были жёсткие и равнодушные. Я спросила её имя. Она не ответила. Я спросила, скольких она вот так готовила до меня. Она не ответила и на это, только на секунду остановилась, а потом снова взялась за гребень.

— Одиннадцать, — сказала я сама. — Я двенадцатая. Тебе не страшно?

Она затянула мне косу и ушла.

Я осталась одна, в чужом красивом платье, и стала делать то единственное, что умела. Считать.

Зал внизу, шестьдесят ступеней. Круг, восемь линий, стык на северной. Двенадцать ниш, одиннадцать заняты. Гаситель на запястье, снять нельзя. Сапфир на другом запястье, мёртвый, но не совсем — за две ночи я нащупала эту тонкую тёплую нитку раз пять и каждый раз держалась за неё, пока хватало сил.

Я не знала, что это. Может, остаток связи. Может, я всё придумала от страха и одиночества. Но нитка была, и она вела на север, и я решила: если ничего другого нет, буду тянуть за неё. Тянуть и звать. Хуже не станет.

За мной пришли, когда стемнело.

Двое серых и старуха. Меня не потащили — просто открыли дверь и встали по бокам, и я поняла, что идти придётся самой. Я шла и считала ступени вниз, все шестьдесят, и на каждой держалась за свою тонкую нитку и тянула за неё что было сил. Приди. Ну приди же. Если ты там есть, если от тебя хоть что-то осталось — приди, потому что одна я это не вытяну.

В зале было светло от свечей и очень холодно. Грейсон стоял у круга, уже без пледа, без дорожного, в простом тёмном одеянии, и выглядел моложе, чем за ужином, — будто предвкушение само по себе его подпитывало. Меня подвели к центру круга и поставили. Старуха расстегнула на мне гаситель и отошла.

Источник хлынул обратно так резко, что я едва не упала. После двух дней за стеклом он показался огромным.

— Не надейся, — мягко сказал Грейсон, заметив. — Гаситель я снял нарочно. Мне нужна не запертая сила, а живая. Но круг тебя не выпустит, а линии заберут всё, что ты попробуешь бросить. Стой смирно, дитя. Будет легче.

Я стояла в круге, чувствовала под собой холодные металлические линии и держала нитку. Тянула изо всех сил. И где-то там, наверху, за землёй и камнем, что-то дрогнуло в ответ и пошло вниз.

=*=

Ифрит взял след на второй день пути, и с тех пор Рейгар просто летел за ним.

Гончая шла низом, по земле, крупными скачками, и не сбивалась ни на развилках, ни на бродах. Обожжённый бок у неё запёкся коркой, она припадала на заднюю лапу, но не останавливалась. Изольда летела рядом с Рейгаром, чуть выше, своей золотой драконьей формой, и время от времени снижалась к псу — проверить, не сдал ли.

Рейгар держался на злости и на нитке.

Он тоже её чувствовал — тонкую, натянутую, ведущую на юг. Она то теплела, то почти пропадала, и каждый раз, когда она теплела, он понимал: она зовёт. Жива и зовёт. Он не мог ответить — в драконьей форме это не работало, — но он летел на этот зов и считал часы до луны.

К закату второго дня они вышли к усадьбе.

Она стояла в низине, за голым парком: большой дом, службы, конюшни, всё чистое и тихое. Слишком тихое. Ни собак, ни огней в окнах первого этажа. Только в одном окне на втором горела свеча, и от этого окна нитка шла прямая и тугая.

Рейгар пошёл на снижение — и Изольда вдруг рванулась наперерез, сбила его в сторону, и они оба ушли вверх, а внизу, там, где он только что собирался сесть, из темноты парка встал столб огня.

Ловушка сработала на пустое место.

Они сели за парком, в перелеске, и обернулись. Изольду трясло.

— Контур, — выдохнула она. — По всему периметру. Боевой, не сигнальный. Ты бы сгорел прямо в воздухе. Он тебя ждал.

— Значит, он знает, что я лечу.

— Он знал это ещё в Академии, — раздался голос.

Из-за деревьев вышел человек. Не серый, не слуга — молодой мужчина в дорожном, с усталым лицом, и Рейгар узнал его не сразу, а Изольда узнала сразу и зашипела.

— Дариан?

— Тише. — Он поднял руки. — Я один. И я не с ними. Уже не с ними.

— Ты натравил на неё тварь на полигоне, — сказала Изольда.

— И потом трое суток об этом жалел. — Он не отвёл глаз. — Мой отец в Совете. Он послал меня сюда проследить, чтобы всё прошло гладко. А я, пока ехал, решил, что с меня хватит. Хотите верьте, хотите нет, но другого проводника внутрь у вас всё равно нет. Контур я знаю. И знаю, где боковой ход.

Рейгар шагнул к нему.

— Если ты лжёшь, — сказал он, — я это почувствую. Драконы чуют ложь.

— Так чуй. — Дариан развёл руками. — Я тут не ради неё даже. Я ради того, чтобы потом смотреть на себя в зеркало. Ну как, чуешь?

Рейгар смотрел на него секунд пять.

— Не лжёт, — сказал он Изольде.

=*=

Дариан провёл их низом, вдоль ручья, туда, где контур подходил к старой ограде.

— Здесь стык. — Он присел, показал рукой. — Тут при постройке экономили, полоса тоньше. Боевой заряд слабее, только ослепнешь на пару секунд, но не сгоришь. За оградой — двор, потом хозяйственная дверь. Она ведёт в подвал. Вам туда — обряд он проводит внизу.

— Откуда ты знаешь про подвал? — спросила Изольда.

— Я привёз бумаги на передачу. Задним числом. — Он поморщился. — Мне их вручили в этом самом подвале. Я видел зал. Видел ниши.

Рейгар посмотрел на дом. Свеча на втором этаже погасла.

— Её увели вниз, — сказал он тихо. — Началось.

Он не почувствовал этого зрением. Он почувствовал ниткой: она вдруг натянулась резко, до боли, и потянула вниз, под землю.

— Сколько до полуночи? — спросил он.

— Полчаса, — сказала Изольда, глянув на луну. Луна выкатилась полная, чистая, без единого облака.

— Значит, так. — Рейгар повернулся к ним. — В дом иду я. Один.

— Что за геройская чушь, — начала Изольда.

— Это не геройство. — Он посмотрел на неё. — Если я оборочусь внутри, я снесу дом вместе с ней. Мне надо войти человеком и дойти до неё человеком, а вы двое мне для этого не нужны, вы нужны наверху. Контур надо держать открытым, пока я не выйду с ней. Сможете вдвоём порвать стык и не дать ему закрыться?

Изольда и Дариан переглянулись.

— Сможем, — сказала Изольда. — Недолго.

— Мне хватит недолго. — Рейгар шагнул к ограде и остановился. — И вот ещё. Что бы вы там ни услышали снизу — вниз не лезьте. Держите верх. Если снизу станет тихо — значит, всё кончилось, и лезть уже незачем.

Он не стал ждать ответа. Перемахнул через тонкий стык контура — полыхнуло, он на секунду ослеп, но устоял — и пошёл через двор к тёмной хозяйственной двери.

Нитка вела вниз, под ноги, и она была уже такой тугой, что каждый шаг отдавался в груди.

А потом она вдруг вспыхнула — так ярко, будто с той стороны кто-то изо всех сил рванул её на себя.

Она звала. Прямо сейчас. Изо всех оставшихся сил.

Рейгар толкнул дверь и побежал вниз по лестнице, в темноту, считая ступени. Их было шестьдесят, и с каждой десяткой нитка натягивалась туже, и на сороковой снизу донёсся голос — ровный, старческий, читающий что-то нараспев на языке, которого он не знал. Обряд начался. Он это понял не по словам, а по тому, как нитка вдруг задёргалась, часто и слабо, будто её начали перетирать.

Он прыгал через три ступени и молился, чтобы успеть.

31. Не сопротивляйся

Меня привели в круг и оставили стоять.

Грейсон не спешил. Он обошёл круг снаружи, проверил каждую линию, поправил что-то у одной из ниш, отослал старуху и обоих серых наверх — «мне не нужны свидетели, они портят сосредоточенность». Мы остались вдвоём: я в центре, он у края, между нами тонкая металлическая полоса, впаянная в пол.

— Будет неприятно, — сказал он почти извиняющимся тоном. — Не буду врать, что нет. Но недолго. Твоя мать растянула это на год, потому что жгла себя сама, неумело. Я работаю чисто. У меня ты уложишься в несколько минут.

— Зачем вы вообще со мной разговариваете? — спросила я. — Могли бы молча.

— Привычка. — Он поднял руки. — За четыреста лет, дитя, устаёшь молчать. А поговорить, кроме как с теми, кого сцеживаешь, особо не с кем. Остальные слишком боятся.

Он опустил руки, и разговоры кончились.

Грейсон начал читать, и круг ожил.

Металлические линии под ногами нагрелись — не до жара, а до неприятного, живого тепла, будто я стояла на чём-то, что дышит. Свет свечей потянулся к центру, вытянулся, и по восьми линиям от круга к нишам поползли тонкие огоньки. Я не понимала слов. Но тело понимало: с каждой строчкой источник во мне подтягивало к коже, ближе, ближе, будто из меня осторожно вытаскивали за нитку клубок.

Первым отозвался мой собственный страх.

Я почувствовала, как он поднимается — знакомый, животный, — и как за ним поднимается сила, готовая рвануть наружу, снести всё, сжечь старика вместе с его свечами. Ровно то, чего он ждал.

Считай, Аделина.

Я вспомнила подвал под лазаретом, Ифрита, Изольду. Между «сейчас умру» и «что делать» — полсекунды. Займи их.

Я перестала смотреть на Грейсона и стала смотреть на линии.

Восемь линий от круга к нишам. По ним шли огоньки — от меня, наружу, к камням. Значит, ритуал не сцеживает силу куда попало. Он гонит её по линиям, в ниши, к тем одиннадцати. Значит, у этой штуки есть направление. А у всего, что имеет направление, есть и обратное.

Я держала счёт и смотрела на линии, и от этого страх отодвигался ровно настолько, чтобы можно было думать.

Восемь линий. Одиннадцать полных ниш, одна пустая — моя. Огоньки идут по линиям от меня к камням, значит, поток заряжен на «наружу». Металл в полу — не украшение, это проводник, по нему всё и течёт. Стык на северной линии я приметила ещё вчера: там полоса не сходится встык, там нахлёст, и в нахлёсте она тоньше. Слабое место есть даже у него. У всего есть слабое место, надо только не разораться от ужаса раньше, чем его найдёшь.

Грейсон дошёл до какого-то слова, повысил голос, и меня согнуло.

Источник рванулся из меня по линиям — я почувствовала, как он уходит, как его тянет наружу восемью струями сразу, и как под кожей делается холодно и пусто, будто открыли кран и вода пошла. Огоньки в нишах разгорелись ярче. Камни пили.

— Вот так, — донёсся голос старика. — Не сопротивляйся, дитя. Так только дольше.

Он был прав. Сопротивляться было бесполезно. Чем сильнее я держала, тем больнее он тянул.

И тогда я перестала держать. Я сделала наоборот.

Я не стала толкать силу от себя. Я потянула к себе — как тянула из шакрата на полигоне, как пробовала все эти ночи из воздуха и свечи. Только теперь я тянула не из воздуха. Я тянула по линиям. Обратно.

=*=

Первым дёрнулся камень в крайней нише.

Огонёк в нём качнулся, потускнел — и по линии ко мне пошло тепло. Тонкой струйкой, но пошло. Я потянула сильнее. Второй камень, третий. Линии, по которым Грейсон гнал мою силу наружу, вдруг заработали в обе стороны, и по ним ко мне потекло то, что копилось в этих нишах двести лет.

Это была не моя сила. Чужая. Она входила в меня, и вместе с ней входило что-то ещё — не голоса, не лица, а обрывки. Чей-то испуг. Чей-то холод. Чья-то очень старая, выжатая до дна усталость. Одиннадцать человек, которых сцедили в камни и держали живыми двести лет, разом потекли в меня по восьми линиям, и я стояла в круге и принимала их, потому что больше их принять было некому.

Грейсон осёкся на середине слова.

Я подняла голову. Он смотрел на ниши, и на его лице первый раз за всё это время не было ни ласки, ни спокойствия.

— Что ты делаешь, — сказал он.

— Забираю обратно, — ответила я. Голос был не совсем мой. — Не своё. Их.

Он снова начал читать — быстрее, злее, пытаясь перебить, развернуть поток обратно. Линии задёргались. Меня повело: сила шла в две стороны сразу, и от этого рвало изнутри, я чувствовала, что долго так не простою, что ещё немного — и меня разорвёт между тем, что он тянет, и тем, что тяну я.

Камни в нишах начали трескаться.

Один за другим, с сухим щелчком. Огоньки в них не гасли — они выходили. Каждый камень отдавал своё и рассыпался, и по залу пошёл сквозняк, хотя окон не было, и свечи легли пламенем набок.

— Стой! — заорал Грейсон, и это был первый раз, когда он повысил голос по-настоящему. — Ты их убьёшь! Они живы, пока в камне! Выпустишь — рассыплются в прах, ты понимаешь?!

Я замерла.

Я не подумала об этом. Я тянула их к себе, чтобы сломать ему ритуал, а выходило, что я вытаскиваю их из единственного, что держало их хоть как-то. Одиннадцать человек. Двести лет. И я сейчас добиваю то, что от них осталось.

Полсекунды.

Я не знала, что правильно. Оставить их в камнях, в его нишах, и дать ему сцедить меня двенадцатой? Или выпустить всех, включая себя, и пусть будет, что будет?

Я не успела решить.

Потому что в этот момент линии под ногами полыхнули, круг замкнулся до конца, и Грейсон, воспользовавшись тем, что я стою, дочитал последнюю строчку.

Меня выгнуло и вздёрнуло на носки. Источник рванулся из меня весь, разом, по всем восьми линиям — то, что он и готовил, финал. Я закричала. Сила уходила так быстро, что темнело в глазах, и я поняла, что вот сейчас, за несколько секунд, из меня выкачают всё, до дна, как из матери, только матери хватило сил сжечь себя самой, а меня сожгут чужими руками.

Я вцепилась в нитку. В последнюю. Ту, что вела наверх.

И рванула её изо всех сил, что ещё оставались.

Приди. Сейчас. Или уже никогда.

=*=

Дверь наверху лестницы слетела с петель.

Я не увидела — я почувствовала. По нитке в меня ударило встречное, тёплое, огромное, и на секунду поток развернулся: не из меня наружу, а в меня, снаружи. Кто-то на том конце нитки держал меня, не давал вытечь до конца.

Рейгар.

Он сбежал по лестнице и остановился на нижней ступени. Человеком, не зверем. Растрёпанный, серый лицом, чужой в этом доме, и глаза у него горели золотом на весь зал.

Грейсон обернулся к нему и не испугался.

— Опоздал, лорд Тайн, — сказал он спокойно, снова спокойно. — Круг замкнут. Войдёшь — прервёшь обряд на середине, и её разорвёт мгновенно, вместо того чтобы за минуту. Не войдёшь — она умрёт всё равно, но чуть медленнее. Выбирай. У тебя это, я слышал, хорошо получается — выбирать.

Рейгар не двинулся к кругу. Он смотрел на меня.

— Аделина, — сказал он. И всё. Одно имя.

Я держала нитку и смотрела на него, и линии жгли мне ноги, и одиннадцать чужих жизней ворочались во мне, и старик снова открыл рот, чтобы читать.

— Я всё наврал в холле, — сказал Рейгар быстро, пока Грейсон не начал. — Слышишь? Каждое слово. Ты мне не никто. Текст был подделкой, умирает тот, кто рвёт, я это уже сделал, я и так покойник, мне терять нечего. Но связь можно вернуть. Только вдвоём. Только если ты сама захочешь. Не ради спасения. По-настоящему.

— Он врёт! — крикнул Грейсон.

— Спроси у него, чует ли он ложь, — сказал Рейгар, не отрывая от меня взгляда. — Он старый, он умеет. Пусть скажет, вру ли я.

Грейсон молчал.

И по тому, как он молчал, я поняла: не врёт.

32. Всего час...

— Скажи «да», — проговорил Рейгар. — Только по-настоящему. Иначе не сработает.

Он стоял на нижней ступени и не подходил ближе, и я вдруг поняла почему: он не хотел, чтобы моё «да» было со страху. Стоит ему шагнуть в круг — и меня разорвёт, и любое моё согласие будет уже не выбором, а криком тонущего. Он давал мне решать саму. Даже сейчас. Даже когда терять было нечего.

И это, если честно, решило всё.

Не спасение. Не то, что он прилетел. А то, что он стоял и ждал моего слова вместо того, чтобы просто прыгнуть и утащить меня, как утащил бы любой другой.

— Да, — сказала я.

Не «спаси меня». Не «только не умирай». Я сказала это ему целиком — зверю, тьме, проклятию, всему, что видела в нём за этот месяц и чего боялась. Я сказала «да» тому, что он есть, зная цену.

Нитка между нами лопнула.

Не оборвалась — раскрылась, будто была не ниткой, а трубой, которую держали пережатой. По ней хлынуло в обе стороны сразу, ровно, без перекоса. Я почувствовала его — не тепло даже, а присутствие, огромное, тяжёлое, встало рядом со мной внутри и подпёрло меня плечом. И одновременно я почувствовала, как в него из меня уходит что-то моё, синее, и как оно там, в нём, ложится на его тьму и придавливает её, унимает.

Круг под ногами взвыл.

Грейсон дочитывал, торопясь, глотая слова, но ритуал ему больше не подчинялся. Линии, по которым он гнал мою силу в ниши, теперь несли двоих, и двое не влезали в его чертёж. Огонь на линиях побежал не туда. Металл в полу пошёл красными пятнами.

— Нет, — сказал Грейсон. — Нет-нет-нет.

Он рванулся к краю круга, к своим нишам, к тем камням, что ещё не рассыпались, — спасать. И тогда я сделала последнее, на что меня хватило.

Я больше не тянула силу к себе. Теперь, когда Рейгар держал меня, я могла позволить себе другое. Я собрала всё — своё, чужое, одиннадцать жизней, две сотни лет — и потянула это из ниш, из линий, из круга. Не в себя. Сквозь себя. И направила туда, откуда всё это когда-то пришло. В него.

=*=

Грейсон закричал.

Я никогда не слышала, чтобы человек так кричал, и, надеюсь, больше не услышу. Сила, которую он копил четыреста лет, — своя, ворованная, все эти сцеженные капли, все одиннадцать имён, — пошла из него наружу. Я её вытягивала. То самое видовое, эфиридское, за что мой народ и извели: я умела брать силу из живого. А в нём этой силы было на четыре столетия.

Он старел на глазах.

Не как в сказках, красиво. Просто на нём разом проступили все годы, которые он у других отнял. Кожа села, глаза провалились, он стал меньше ростом, потом согнулся, потом опустился на колени прямо на раскалённые линии и уже не чувствовал, что они раскалённые.

— Отпусти, — прохрипел он. — Ты не понимаешь. Отпустишь — я рассыплюсь, и они рассыплются вместе со мной, все, они во мне…

Я замерла.

Он не блефовал. Я это чувствовала: одиннадцать я из ниш вытянула, но они шли не в пустоту, они шли через него, они были сейчас частью того потока, который я выкачивала. Если я выну всё до конца — уйдут и они. А если оставлю — оставлю живым его.

Полсекунды.

— Аделина. — Голос Рейгара, ровный, рядом, внутри. — Ты не палач. Тебе не обязательно.

— Их одиннадцать, — сказала я. — Если я его добью, они уйдут в никуда.

— Тогда не добивай его. Отдели их.

— Я не умею!

— Ты весь вечер только это и делаешь, — сказал он. — Ты их из камней вынула по одному. Вынь их из него так же. А его оставь пустым.

Я не знала, получится ли. Но я перестала тянуть всё разом и стала тянуть по одному — как из ниш, тонкой струйкой, отделяя чужое от того, что принадлежало самому Грейсону. Своё я оставляла в нём. Чужое выводила через себя и отпускала — не в ниши, ниш больше не было, просто вверх, в воздух, на волю. Одиннадцать огоньков поднялись над кругом и один за другим погасли. Не рассыпались. Просто ушли, наконец, туда, куда им и следовало уйти двести лет назад.

А Грейсон остался.

Пустой. Без единой капли, ни своей, ни чужой. Обычный, очень старый человек, который прожил четыреста лет чужими жизнями, и теперь чужие жизни у него забрали, а свою он давно растратил. Он лежал на полу в кругу, дышал, смотрел в потолок и не двигался.

— Живой, — тихо сказала я. — Пусть Совет с ним разбирается. Я не хочу быть двенадцатой в списке, но и его тринадцатым в своём тоже не хочу.

=*=

Круг погас.

Линии остыли, свечи, те, что не упали, догорали как обычные свечи. Я стояла посреди зала, и меня держали ноги — с трудом, но держали. Впервые за двое суток внутри было не пусто. Полно. Даже слишком.

Я обернулась к лестнице.

Рейгар всё так же стоял на нижней ступени, там, куда шагнул. Он так и не вошёл в круг — не понадобилось. И теперь, когда всё кончилось, он смотрел на меня и не двигался, будто не был уверен, что можно.

Я пошла к нему сама.

Ноги не слушались, я почти падала, и последние шаги прошла уже не по прямой. Он поймал меня у самой лестницы. Просто обхватил и держал, и от него шёл жар и запах гари, и я стояла, вцепившись в его китель, и никак не могла унять дрожь.

— Ты покойник, — сказала я ему в грудь. — Ты сам сказал. Умирает тот, кто рвёт.

— Умирал, — поправил он. Голос у него сел. — Связь вернулась. Ты её приняла. Каэлиан говорил: принятая обоими — не убивает никого. Я, кажется, снова буду жить.

— Кажется?

— Проверим утром. — Он чуть отстранился, посмотрел на меня. — Аделина. То, что я сделал в холле…

— Потом, — сказала я. — Ты мне это будешь объяснять долго и подробно, и я тебе многое припомню. Но потом.

Наверху, за шестьюдесятью ступенями, что-то грохнуло. Потом ещё раз. Потом послышался знакомый утробный лай, от которого у меня подкосились колени уже от облегчения.

— Это Ифрит, — сказала я. — И Изольда.

— И контур, который они держали, они, кажется, только что уронили, — сказал Рейгар, прислушавшись. — Значит, у нас гости.

Он не ошибся. Наверху лестницы, в проёме сорванной двери, встали двое. Изольда, растрёпанная, с рукой на перевязи. И рядом — незнакомый мне серый в капюшоне, которого она держала за шиворот и пинками гнала вниз.

— Вейн! Живая! — крикнула Изольда и, не дожидаясь ответа, погнала своего пленника вниз по ступеням.

Серого она швырнула на пол у наших ног.

— Знакомьтесь. Отирался у ворот, посылал куда-то птицу. Я птицу сбила, а его вот привела. — Она пнула его носком сапога. — Ну-ка повтори им, кому ты писал.

Серый молчал, глядя в пол.

— Он писал в Совет, — сказала Изольда, и с её лица сползла вся весёлость. — Слушайте меня оба внимательно, обниматься будете дома. Совет уже в пути. Их подняли ещё вчера, до того, как мы вылетели, — кто-то из усадьбы дал знать. Едут не арестовывать Грейсона, за него им плевать. Едут за ней. — Она кивнула на меня. — И за вами, лорд ректор, потому что вы нарушили постановление, обернулись при свидетелях и улетели без разрешения. Теперь вы не «утративший контроль». Теперь вы беглый.

Рейгар посмотрел на лежащего Грейсона, потом на меня.

— Сколько у нас времени? — спросил он.

— Час. Может, меньше. — Изольда уже разворачивалась к лестнице. — Дариан наверху держит остаток контура, но один он долго не простоит. Ифрит ранен. Вы двое еле стоите. Так что предлагаю не геройствовать, а быстро, тихо и некрасиво отсюда убраться. У меня есть куда. Мать дала адрес на самый чёрный день. Чернее, по-моему, уже не будет.

Я посмотрела на Рейгара. Он всё ещё держал меня, и я чувствовала, как под его рукой ходит дрожь — не от слабости даже, а от того, что зверь внутри у него впервые за месяц молчал, и он к этой тишине ещё не привык.

— Идём, — сказала я. — Я запомнила дорогу сюда. Значит, запомню и обратно.

33. Мы решаем вдвоем

Из усадьбы мы уходили некрасиво.

Красиво не получилось бы при всём желании. Рейгар держался на ногах, но плохо, меня саму качало, Изольда была с одной рукой, а Ифрит, когда мы поднялись наверх, лежал у сорванной двери и тяжело дышал, и обожжённый бок у него так и не подсох. Дариан сидел рядом с ним на корточках, серый от усталости, и держал последний кусок контура — я видела, как у него дрожат пальцы.

— Всё, — сказал он, когда мы вышли. — Больше не удержу.

Он разжал руки, и контур схлопнулся сам собой, погас. Огненная стена по периметру усадьбы осела в снег.

— Летим двумя, — распорядилась Изольда, и по тому, как она это сказала, стало ясно, что командует теперь она, и никто не спорил. — Тайн, ты берёшь Вейн. Я беру Дариана и пса. Ифрит один не долетит. Всем понятно? Тогда быстро.

Лететь пришлось недалеко — Рейгар в таком состоянии не дотянул бы и до утра. Изольдин «адрес на чёрный день» оказался охотничьим домом её рода в предгорьях, часа полёта на север: место глухое, заброшенное, но с целыми стенами и запасом дров. Мы сели во дворе, когда небо уже светлело.

Дальше я помню плохо. Помню, что Изольда развела огонь, что Дариан приволок воды, что Ифрита уложили у очага и Изольда всю ночь просидела над ним, накладывая какую-то мазь. Помню, что меня усадили к огню, сунули в руки кружку, и я держала её и не пила, потому что руки не слушались.

А потом я вырубилась прямо там, у очага, и проспала, кажется, целые сутки.

Позже Изольда рассказала мне, что было той первой ночью. Что Ифрит чуть не сдох — ожог от контура пошёл вглубь, и она полночи не знала, вытянет или нет. Что Дариан, который весь день провёл с ней и с псом, под утро вдруг спросил её, не пытаясь оправдаться: если он теперь на нашей стороне, значит ли это, что она перестанет хотеть его убить. И что она ответила: не перестану, но повременю. Что Рейгар всю ночь просидел рядом со мной и не спал, хотя сам едва держался, и что она дважды выгоняла его лечь, а он не шёл.

=*=

Проснулась я оттого, что кто-то смотрел.

Открыла глаза — надо мной низкий дощатый потолок, я лежу на лежанке под чужим одеялом, в комнате тепло и пахнет дымом и травами. А рядом, на табурете, сидит Рейгар и смотрит на меня.

Он выглядел живым. Вот что я поняла раньше всего остального — не «лучше», а именно живым. Лицо перестало быть серым, тени под глазами сошли, и сидел он ровно, без того усилия, с каким держался последние недели.

— Сколько я спала? — спросила я.

— Сутки с лишним. — Голос у него был обычный, ровный. — Каэлиан прилетел вчера вечером, осмотрел тебя, сказал, что ты просто выжата, и оставил отвар. Он же осмотрел меня. — Рейгар помолчал. — Я не умираю. Он проверил трижды. Связь держит.

Я села, придерживая одеяло. В голове было пусто и легко.

— Значит, всё правда, — сказала я. — Принятая обоими — не убивает никого.

— Значит, правда.

Мы помолчали.

Я прислушалась к себе. Связь я чувствовала — не как нитку уже, а иначе: будто в углу комнаты, где раньше было пусто, теперь кто-то стоит. Не давит, не рвётся. Просто есть.

— Я тебя чувствую, — сказала я. — Всё время. Это теперь так и будет?

— Так и будет. — Он смотрел на меня внимательно. — Тебе неприятно?

Я прислушалась ещё раз. Месяц назад мне было бы страшно — чужой всё время в голове, чужой, который сильнее меня и может обернуться зверем. А сейчас страшно не было. Наоборот. После двух суток, когда внутри было выдрано и пусто, это «кто-то есть» ощущалось как то, чего давно не хватало.

— Нет, — честно сказала я. — Не неприятно. Странно только, что мне не страшно. Я всё жду, когда испугаюсь.

— Не жди, — сказал он. — Это не то, чего надо бояться. Наоборот, это единственное во всём этом, чего бояться не надо.

Мы помолчали. За тонкой стеной слышно было, как Изольда что-то выговаривает Дариану, а Ифрит время от времени глухо взлаивает — судя по звуку, шёл на поправку.

— Ты собирался умереть, — сказала я. — Ты всё придумал заранее. В ту ночь, когда мазал мне локти. Ты уже тогда знал, что разорвёшь клятву и сдохнешь, и ничего мне не сказал.

— Да.

— И тебе даже в голову не пришло меня спросить?

— Нет. — Он не отводил взгляда. — Не пришло. Я знал, что ты не согласишься, и не хотел давать тебе возможности возразить. Я так привык всё решать один, что даже не заметил, как решил и за тебя тоже. Как мой отец.

Я хотела разозлиться как следует — я это заслужила, я двое суток тряслась в карете и стояла в его проклятом круге ровно потому, что он всё решил один. Но злиться на человека, который сидит перед тобой живой, когда собирался быть мёртвым, оказалось на удивление трудно.

— Больше так не делай, — сказала я. — Слышишь? Что бы там ни было. Мы решаем вдвоём. Или никак.

— Вдвоём, — повторил он. — Или никак. Хорошо.

И это было не «прости», которого я, может, и ждала. Но от него это стоило дороже всякого «прости», и я это понимала.

— И ещё одно, — сказала я. — Раз уж мы теперь всё вдвоём. Хватит с меня «лорда ректора». Ты дважды собирался за меня умереть, я тебя вытащила из ритуала, мы, если верить Грейсону, вообще последние двое своего народа. По-моему, для «лорда» мы это давно переросли.

Он посмотрел на меня и в первый раз за всё время улыбнулся не краем рта, а по-настоящему.

— Рейгар, — сказал он. — Меня зовут Рейгар. Ты, кажется, и так это знаешь.

— Знаю, — сказала я. — Просто хотела услышать, что мне можно.

=*=

Позже, когда я поела и немного пришла в себя, Рейгар рассказал мне остальное.

Мы сидели у очага, Изольда с Дарианом ушли за дровами, Ифрит спал, и в доме было тихо. Он говорил ровно, без пауз, будто всё это давно уложил в голове и просто выкладывал по порядку.

Что Совет объявил нас в розыск — обоих. Меня как «неучтённую эфириду, представляющую угрозу», его как беглого Высшего, нарушившего постановление. Что Академия перешла под прямое управление Совета — там теперь сидит наместник арн Кроу, отец Камиллы. Что Каэлиана пока не тронули, потому что доказать его причастность нечем, и он остался в Академии — глазами и ушами. Что за нашу поимку назначена награда, и немаленькая.

— То есть возвращаться некуда, — сказала я.

— В Академию — некуда. Пока.

— И что мы будем делать?

Рейгар посмотрел в огонь.

— Пока — прятаться и лечиться, — сказал он. — Ты выжата, я едва летаю, Ифрит ранен. В таком виде мы не воюем, нас просто подберут. Дай нам всем встать на ноги. А потом… — Он помолчал. — Потом я хочу тебе кое-что показать. Здесь, в этом доме, ждать нечего. Но у меня остались бумаги, которые собрал Каэлиан. И у нас есть та серая крыса, которую притащила Изольда, и она уже начала говорить. И есть страница из переплётной мастерской. Аделина, ты понимаешь, что у нас в руках?

— Что подделали текст. Что Проклятие — ошейник.

— Больше. — Он повернулся ко мне. — У нас доказательство, что Совет двести лет держит всю драконью породу на выдуманном страхе. Что твой народ вырезали не за угрозу, а чтобы никто не нашёл ключ. Пока это знали только мы с тобой и мёртвый Грейсон, это ничего не стоило. Но теперь у нас есть бумага, свидетель и живая эфирида, которая при всех сняла с меня Проклятие. Это уже не тайна двоих. Это то, из-за чего рушатся Советы.

Я смотрела на огонь и думала, что ещё месяц назад пряталась по стенкам и мечтала только дожить до следующего дня.

— Значит, мы не будем убегать, — сказала я.

— Сначала встанем на ноги. — Он накрыл мою руку своей — просто накрыл, без магии, без нитки, и я в первый раз не почувствовала за этим никакой тьмы, ничего, кроме тепла ладони. — А потом перестанем убегать. Да.

34. Конец идиллии

Мы прожили в охотничьем доме почти две недели, и это были странные две недели.

Странные потому, что впервые за всё время меня никто не хотел убить, не тащил, не сцеживал и не судил. Была зима, был снег до окон, был очаг, который надо кормить дровами, была нехитрая еда, которую Дариан оказался неожиданно хорош готовить, — он, как выяснилось, полжизни провёл в казармах боевого факультета, где либо научишься варить кашу, либо голодаешь. Изольда лечила Ифрита и понемногу — свою руку. Каэлиан прилетал через день, привозил вести из Академии, ругался, что мы плохо едим, и снова улетал.

А мы с Рейгаром учились быть просто рядом.

Это оказалось отдельной работой, не легче тренировок под Ифритом. Весь месяц до этого между нами всегда что-то стояло: клятва, страх, тьма, чужие люди, надзор. А теперь ничего не стояло, и мы вдруг не знали, о чём говорить. Первые дни он держался ровно и вежливо, как держатся с гостем, и я тоже, и мы оба это чувствовали и злились на себя.

Сломалось всё на какой-то ерунде.

Я пыталась растопить очаг и не справлялась — дрова были сырые, дым шёл в комнату, а не в трубу.

Он подошёл, отодвинул меня плечом и полез ковырять дрова сам. Я сказала, что вообще-то справлюсь. Он оглянулся на комнату, полную дыма, и спросил, справлюсь ли я до весны. Я разозлилась, толкнула его — не всерьёз, просто чтобы отвязался, — а он не ждал и сел на пол. И почему-то это оказалось так глупо, так по-дурацки не вязалось со всем, что было последний месяц, что я села рядом и захохотала. Он тоже. Мы сидели на полу у чадящего очага и ржали как ненормальные — над дровами, над собой, над тем, что вот так вот, оказывается, выглядит спасение мира: два последних эфирида не могут разжечь печку. И вот после этого дурацкого смеха между нами наконец отпустило.

Дальше дни пошли почти нормальные, и я даже не сразу это заметила. Мы притёрлись впятером. Вечерами собирались у очага, и Изольда, от которой я за весь месяц в Академии доброго слова не слышала, теперь по полчаса гоняла меня в углу — ставила удар, поправляла стойку, ворчала, что раз уж я выжила, надо жить с пользой. Дариан взял на себя готовку и почти всё время молчал, только молчал он теперь иначе. Первые дни это было молчание виноватого, который не знает, куда себя деть. Потом — просто молчание человека, которому неловко, но который никуда не ушёл.

А ещё я заметила одно и никому не сказала. С Каэлианом Изольда разговаривала не так, как со всеми. Тише, дольше, и всякий раз, когда он собирался улетать, находила повод проводить его до двора. Он, эльф старше её на пару сотен лет, старательно делал вид, что ничего не замечает, — и по тому, как старательно, было понятно, что замечает прекрасно.

Я решила, что это не моё дело, и порадовалась про себя, что хоть у кого-то в этом доме всё идёт спокойно.

Про портрет я спросила вечером, когда мы остались одни.

Я долго не решалась. А потом вспомнила слова Грейсона за тем ужином, про дом аэ Мор, про мать Рейгара, — и поняла, что если не спрошу сейчас, то не спрошу уже никогда.

— Женщина на портрете, — сказала я. — За серебряной дверцей у тебя в кабинете. С полынью. Это твоя мать?

Рейгар не удивился. Он, кажется, ждал этого вопроса.

— Да, — сказал он.

— Грейсон сказал мне, что она была эфиридой. Из дома аэ Мор. И что он её сцедил. Она была в его списке. Одиннадцатая.

— Знаю. — Он смотрел в огонь. — Я узнал об этом только сейчас, от тебя. Всю жизнь я думал, что её забрала Инквизиция за то, что она эфирида, и всё. Что Совету просто нужна была её кровь. Я не знал, что после этого её отдали Грейсону. Что она двенадцать лет провела в камне в его подвале, живая. — Он помолчал. — Одиннадцать огоньков, которые ты вчера выпустила. Один из них был она.

Я не сразу поняла. А когда поняла, у меня перехватило горло.

— Значит, я её… — Я не смогла договорить.

— Ты её отпустила, — сказал Рейгар. — Через двадцать лет. Её и ещё десятерых. Ты вынула их из камней и дала им уйти. — Он повернулся ко мне, и я впервые увидела, что глаза у него блестят. — Я семнадцать лет держал за серебряной дверью её портрет и думал, что это всё, что от неё осталось. А ты её освободила и даже не знала, кого освобождаешь.

Мы долго молчали.

— Он ещё сказал, — проговорила я наконец, — что наши матери в родстве. Аэ Сильвен и аэ Мор. Что кровь одна.

— Я поднял это ещё в Академии. — Рейгар кивнул. — Дальнее родство, но настоящее. Северные эфиридские дома все так или иначе переплетены. Так что если совсем строго, мы с тобой очень дальняя родня. Четвёртая вода на киселе, как он выразился.

— Это плохо? — спросила я осторожно.

— Для истинных — нет. — Он чуть улыбнулся. — Истинность идёт не по родству, а по крови в целом. Наоборот, теперь понятно, почему связь легла так ровно. Мы обе половины одного и того же почти исчезнувшего народа. Последние двое, если верить Грейсону.

Последние двое. Я повторила это про себя. Ещё месяц назад я была одна — нищая сирота без роду и племени, над которой смеялась экзаменационная комиссия. А теперь оказалось, что у меня есть народ, пусть от него и осталось двое, и один из этих двоих сидит рядом со мной у огня.

=*=

Той ночью между нами наконец не было ничего чужого.

Не было ни клятвы, которую он на меня наложил, ни тьмы, которая рвалась и мешала, ни страха, что кто-то ворвётся, ни мысли, что завтра меня заберут. Была маленькая тёплая комната, снег за окном и человек, который дважды собирался за меня умереть и оба раза не спросил, а теперь наконец научился спрашивать.

Это было совсем не так, как в ту первую ночь в его кабинете, — тогда мы оба знали, что, может, прощаемся. Теперь мы никуда не спешили. И связь, которую я приняла в том круге, всю ночь лежала между нами ровно и тихо, как что-то, что наконец встало на своё место.

Под утро я лежала у него на плече и слушала, как он дышит.

— Я тут подумала, — сказала я. — Когда всё это кончится. Если кончится хорошо.

— Мм.

— Я хочу узнать про них. Про наш народ. Что они были, как жили, почему их так боялись. От нас двоих останется хоть что-то, только если мы будем это помнить. Иначе Совет своего добьётся, даже проиграв.

Рейгар не ответил сразу. Я подумала, что он уснул.

— В Цитадели, — сказал он наконец, — в закрытом хранении лежит архив Инквизиции. Всё, что они собрали про эфиридов за двести лет, прежде чем стереть. Каэлиан не смог туда пробраться за копией одной страницы. — Он помолчал. — Но когда мы возьмём Совет, Цитадель будет наша. И весь этот архив будет твой.

— «Когда возьмём», — повторила я. — Ты говоришь так, будто это уже решено.

— А это и решено. — Он повернул голову и посмотрел на меня. — Они забрали у тебя мать, народ, имя и двадцать лет жизни. Забрали у меня мать и заставили полжизни бояться собственной крови. И держали всю нашу породу на выдуманном страхе. Я не собираюсь всю оставшуюся жизнь прятаться по охотничьим домам от людей, которые всё это сделали. Ты — как хочешь. А я пойду и всё это с них спрошу.

Я приподнялась на локте и посмотрела на него.

— Дурак, — сказала я. — Куда ты без меня. Ты даже очаг растопить не можешь.

Он засмеялся, и я впервые услышала, как он смеётся легко, без всякого второго дна.

А наутро прилетел Каэлиан, и по его лицу ещё с порога стало ясно, что спокойные две недели кончились.

— Собирайтесь, — сказал он вместо приветствия и бросил на стол мокрый от снега свёрток. — Совет нашёл этот дом. У нас, в лучшем случае, день.

— Как нашёл? — Изольда вскочила. — Про это место знали только я и мать.

— Значит, спросили у матери. — Каэлиан сказал это без выражения, и Изольда осеклась, а потом побелела. — Её вызвали в Совет три дня назад. По твоему делу. Я не знаю, что там было, но дом они нашли на следующий день. Выводы делай сама.

Изольда медленно села обратно. Впервые за две недели с её лица ушла вся уверенность.

Рейгар развернул свёрток. Внутри были бумаги — те самые, что собрал Каэлиан, копия страницы, ещё что-то. И сверху, отдельно, сложенный вчетверо лист с красной печатью.

— А это что?

— Это, — сказал Каэлиан, — они развесили сегодня по всем городам. Читай.

35. Ловушка

Указ был короткий.

«Магический Совет Империи объявляет чрезвычайное положение по всей драконьей аристократии. Установлено, что лорд Рейгар фон Тайн, утративший контроль над родовым проклятием, вступил в противоестественную связь с носительницей запрещённой эфиридской крови. Данная связь представляет угрозу устоям Империи. Всем драконьим родам предписывается в семидневный срок явиться в Цитадель для проверки на признаки утраты контроля. Уклонившиеся приравниваются к мятежникам».

Я дочитала и подняла глаза.

— Проверка на признаки утраты контроля, — сказал Каэлиан. — Знаешь, что это на деле? Каждого дракона по одному вызывают в Цитадель, надевают гаситель и держат столько, сколько сочтут нужным. Никто оттуда пока не вернулся, но никого пока и не отпускали — срок ещё идёт.

— Они запугивают, — сказал Рейгар. — Показывают всем: смотрите, что бывает с тем, кто вышел из-под контроля. Тайн сорвался, спутался с эфиридой — и вот, беглый, вне закона. Не хотите так же — приходите и проверяйтесь.

— И многие пойдут, — тихо сказала Изольда. — Пойдут, потому что боятся. Мой род пойдёт. Мать уже сдала им этот дом, значит, она уже решила, на чьей она стороне.

Она сказала это ровно, но я видела, чего ей стоило.

— Значит, надо успеть раньше, чем они проверят и пересажают всех, — сказал Рейгар. — Пока драконы боятся поодиночке, Совет их держит. Стоит им понять, что бояться нечего — что Проклятие вообще подделка, что ошейник можно снять, — и всё рассыплется. У нас есть чем это доказать. Осталось найти, кому.

=*=

Ещё через день Каэлиан привёз новость, которую я не ждала.

— Камилла ушла из Академии, — сказал он. — Сбежала. Ночью, никого не предупредив. Её отец в бешенстве.

— Сбежала куда? — спросил Рейгар.

— Не знаю. Но перед этим она сделала одну странную вещь. — Каэлиан достал сложенный листок. — Оставила это в моём кабинете. Мне, лично. Как она узнала, что я с вами связан, я до сих пор не понимаю.

Рейгар развернул. Я читала через его плечо.

Записка была короткая, без подписи, но почерк я узнала — видела его на том свитке, которым она зачитывала обвинение на проверке.

«Тайну и человечке. Я не знала, что отец собирается делать с драконьими родами. Я хотела убрать её, а не устроить это. Проверка — это не проверка. Тех, кого забирают, не выпускают, их держат под гасителями и ломают, чтобы остальные боялись. Мой отец собирает совсем не такую Империю, в какую я верила. Я не с вами. Но и не с ним больше. Ищите вырезанные листы не в Цитадели — их перевезли. Спросите у того, кто подписывал перевоз. Больше ничем помочь не могу и не хочу».

— Это ловушка, — сразу сказал Дариан.

— Может быть, — сказал Рейгар. Он перечитал записку ещё раз. — А может, и нет. Она написала это Каэлиану, а не нам. Если бы хотела заманить — написала бы прямо, назначила бы место. А тут только «я больше не с ним». — Он помолчал. — Она испугалась того, что запустила. Такое не подделывают.

Я вспомнила её лицо на полигоне. То, как она смотрела на выжженный круг — не с торжеством, а как человек, который поджёг сарай и вдруг увидел, что горит весь квартал. Тогда я не поняла. Теперь поняла.

— Она нам ещё пригодится, — сказала я. — Если только доживёт. От собственного отца бегать — это она себе не жизнь выбрала, а гонку.

=*=

С дядей я встретилась через три дня, и это оказалось не то, чего я ждала.

Каэлиан вышел на него через своих людей. Дядя, как выяснилось, к тому моменту сам искал, куда бы спрятаться: Грейсон был при смерти, платить за молчание стало некому, а Совет, разобравшись в бумагах усадьбы, начал задавать дяде неудобные вопросы про то, откуда у него взялась эфиридская племянница и почему двадцать лет никто об этом не знал. Дядя понял, что из свидетеля быстро становится соучастником, и решил, что безопаснее у нас.

Его привезли в новое укрытие — заброшенный монастырь в горах, куда мы перебрались после охотничьего дома. Я не видела дядю с того самого дня, когда он пообещал выдать меня Грейсону, если я не поступлю в Академию. Он почти не изменился — тот же бегающий взгляд, та же привычка потирать руки.

— Аделина. — Он попытался улыбнуться. — Девочка моя. Слава богам, ты жива, я так за тебя…

— Не надо, — сказала я. — Просто отвечай на вопросы. Ты знал, что зелья глушат мой дар?

Он замялся, и по этому замешательству я всё поняла ещё до ответа.

— Мне сказали, это лекарство, — начал он. — Что без него ты…

— Дядя. Ты знал?

Он посмотрел на меня, потом на Рейгара, потом на Изольду, и понял, что врать тут некому и незачем.

— Знал, — сказал он тихо. — Мне платили. Каждый месяц, двадцать лет. Твоя мать перед смертью отдала тебя мне и оставила денег на первое время, а потом деньги кончились, а ты осталась. И тут появился человек от Грейсона и предложил платить за то, чтобы я поил тебя этими зельями и никому про тебя не рассказывал. Я согласился. Мне нужны были деньги. — Он сглотнул. — Я не знал, что за тобой придут. Клянусь, я думал, это просто… просто чтобы ты была тихой.

— А долг? — спросила я. — Десять тысяч Грейсону. Тоже придумали?

— Долг настоящий. — Он опустил глаза. — Я играл. Много лет. Грейсон скупил мои расписки, все разом, и сказал, что спишет их, если я отдам тебя за него. Я испугался. Я старый, у меня нет ни магии, ни денег, а он… ты сама знаешь, что он.

Я стояла и смотрела на него и ждала, что во мне поднимется злость. Двадцать лет он поил меня отравой, а потом продал старику. Из-за него меня чуть не сцедили в камень. Но злости не было. Был усталый, испуганный человек, который всю жизнь делал самый лёгкий выбор из возможных, и в итоге доигрался.

— Ты дашь показания, — сказала я. — Всё, что рассказал сейчас. Про зелья, про человека от Грейсона, про то, что тебе платили за молчание об эфириде. При свидетелях, письменно.

— Меня же за это…

— Тебя за это, может, и посадят, — сказала я. — А если не дашь — тебя точно достанет Совет, и с тобой они церемониться не будут, ты им нужен молчащим. Выбирай.

Он выбрал быстро. Он всегда выбирал быстро — то, что полегче.

=*=

Первым, кто пришёл к нам сам, был не дракон.

Это была старуха из рода арн Веллов — из тех домов, что помельче и попроще, без места в Совете. Её внука вызвали в Цитадель «на проверку» неделю назад, и он не вернулся, а на запросы Совет не отвечал. Она услышала — от Изольдиных людей, слух уже пошёл, — что где-то в горах прячется беглый Тайн, у которого есть доказательства, что вся эта проверка — обман. И прилетела сама, старая, одна, рискуя всем.

Рейгар показал ей бумаги. Страницу из переплётной мастерской. Показания серого, которого притащила Изольда. Дал прочитать.

— Значит, ошейника нет, — сказала она наконец. — Значит, все эти двести лет мы боялись сорваться, а бояться было нечего.

— Ошейник есть, — сказал Рейгар. — Но снять его можно. Я — доказательство. Проклятие рода Тайнов молчит. Спросите любого, кто видел меня месяц назад на полигоне, и любого, кто видит меня сейчас.

Старуха долго молчала.

— Мой внук в Цитадели, — сказала она. — И ещё человек тридцать по разным домам. Если то, что вы говорите, правда, то их держат ни за что, на выдуманном страхе. — Она поднялась. — Я не одна такая, лорд Тайн. У каждого мелкого дома кто-то сейчас в Цитадели. Мы боялись поодиночке. Но если показать всем то, что показали мне…

— Именно это я и хочу сделать, — сказал Рейгар. — Соберите тех, кому нечего терять. Тех, у кого уже забрали. Их не запугать проверкой — их родня уже там.

Она кивнула и улетела в ту же ночь.

Когда она ушла, я подошла к Рейгару. Он стоял у окна и смотрел, как она поднимается над горами.

— Началось, — сказала я.

— Началось, — согласился он. — Только помни одну вещь. Совет не дурак. Как только он поймёт, что драконы перестают бояться поодиночке и начинают собираться, он ударит первым. И ударит по тому, что нам дороже всего.

Я тогда не поняла, о чём он. Поняла через два дня, когда прилетел Каэлиан — без предупреждения, среди ночи, и с таким лицом, что я вскочила ещё до того, как он открыл рот.

36. Очень плохой план

— Изольду взяли, — сказал Каэлиан.

В комнате стало очень тихо. Дариан, дремавший у очага, поднял голову. Рейгар медленно встал.

— Как, — сказал он. — Она была здесь ещё вчера утром.

— Она полетела к матери. — Каэлиан говорил быстро, отрывисто, ему тяжело давалось каждое слово. — Я узнал только вечером. Мать вызвала её письмом — якобы хотела предупредить, что Совет вышел на след, якобы по-родственному. Изольда полетела. Это была ловушка. Её мать сдала её так же, как сдала этот дом. Изольду взяли прямо в родовом гнезде и увезли в Цитадель.

Дариан выругался и встал.

— Родная мать, — сказал он.

— Родная мать, которая боится Совета больше, чем любит дочь, — сказал Каэлиан. — Таких сейчас много. В этом и весь их расчёт.

Я смотрела на Рейгара. Он стоял очень прямо и очень спокойно, и я уже знала, что это самое опасное его состояние — когда снаружи спокойно.

— Это не всё, — сказала я. — Ты это заранее сказал. Что они ударят по тому, что нам дороже. Они не просто её взяли. Они хотят что-то за неё.

— Утром пришло, — Каэлиан достал из-за пазухи письмо. — На имя лорда Тайна. Через посредника, чтобы нельзя было отследить, откуда знают адрес.

Рейгар прочитал и, ничего не говоря, передал мне.

Письмо было вежливое. От лица Главы Совета, лорда арн Кроу. Сообщалось, что адептка Изольда из рода Золотых задержана по подозрению в пособничестве беглым преступникам. Что Совет, движимый уважением к древнему роду, готов проявить снисхождение. И что лорд Тайн и «известная особа эфиридской крови» могут явиться в Цитадель добровольно, для, как это называлось, разъяснения обстоятельств, — и тогда судьба адептки Изольды будет пересмотрена в благоприятную сторону. Срок — три дня.

— Они меняют её на нас, — сказала я.

— Они меняют её на нас, — подтвердил Рейгар.

=*=

Мы спорили полночи.

Дариан был против — прямо, зло. Он говорил, что это ловушка, что нас возьмут, наденут гасители и никакого суда не будет, что мы отдадим им ровно то, ради чего вся эта история и затевалась, — живую эфириду и снятый ошейник, которые надо срочно спрятать обратно, пока драконы не разбежались. Что Изольда бы первая нам это сказала.

— Она бы первая сказала не лезть, — повторил он. — Ты её месяц знаешь, а я — с боевого факультета. Она себя ставила выше дела, что ли, хоть раз?

— Нет, — сказала я. — Не ставила.

— Ну вот.

— И поэтому мы её не бросим, — сказала я.

Дариан посмотрел на меня как на дуру.

— Я не про то, чтобы бросить, — сказал Рейгар. — Я про то, чтобы не идти туда, куда нас зовут, и на тех условиях, которые ставят они. Каэлиан. В Цитадели её где держат?

— Нижний ярус. Там же, где всех «на проверке». — Каэлиан развернул на столе лист — грубый набросок. — Я бывал в Цитадели, давно, но общий план помню. Нижний ярус — это старые казематы, под гасителями. Наверху — залы Совета, туда как раз и зовут «для разъяснений». А между ними — этажи стражи. Так вот, они рассчитывают, что мы придём сверху, через парадный вход, добровольно, как приглашённые. И там нас и накроют.

— А если не сверху? — спросила я.

Каэлиан посмотрел на меня.

— Снизу в Цитадель не входят, — сказал он. — Снизу в неё только сажают. Нижний ярус глухой, под скалой, без окон и без ходов наружу. Единственный способ туда попасть — чтобы тебя туда привели под стражей.

Мы помолчали.

— Значит, кого-то должны привести под стражей, — сказала я.

— Аделина, нет, — сразу сказал Рейгар.

— Я ещё ничего не сказала.

— Ты сказала достаточно. Ты хочешь сдаться им, чтобы тебя посадили в нижний ярус, к Изольде. Нет.

— А что ты предлагаешь? — Я повернулась к нему. — Прийти вдвоём сверху, добровольно, ровно как они и хотят? Или бросить её и надеяться, что она нас поймёт? Третьего варианта я не слышу. Так вот тебе третий: они хотят получить эфириду — они её получат. Только не ту, которую ждут, и не там, где ждут.

=*=

Слушать меня целиком никто не хотел, но выслушали.

План был плохой. Я это понимала. Но все остальные были ещё хуже.

Меня «арестует» Дариан. Он всё ещё числится сыном советника, его лицо знают, ему поверят. Он приведёт меня в Цитадель как пойманную беглянку — сдаст, получит свою награду, всё как положено. Меня спустят в нижний ярус, к таким же. К Изольде. А дальше — гаситель мне снимут только для одного: перед проверкой. И вот тогда, на те несколько минут, пока я снова буду живой эфиридой в самом сердце Цитадели, я и сделаю то, что умею. Открою казематы. Их держат под гасителями — а гасители я теперь умею снимать не с себя, а вообще. Я это поняла ещё в круге Грейсона: сила, которая берёт силу, берёт и то, что силу глушит.

— А мы? — спросил Рейгар. Голос у него был нехороший.

— А вы придёте сверху, — сказала я. — Как они и ждут. Громко, заметно, чтобы вся их стража смотрела на парадный вход и на беглого Тайна с бумагами наперевес. Пока они смотрят на вас, я открою низ. И у них вместо одной запертой эфириды окажется полный нижний ярус драконов без гасителей и очень злых на Совет. Тех самых, кого забрали «на проверку».

Стало тихо.

— Это самый безумный план, который я слышал, — сказал Каэлиан.

— Это единственный план, где мы приходим не туда, куда нас зовут, — сказала я. — Ты сам говорил. Не на их условиях.

Рейгар долго молчал. Я видела, чего ему стоит не сказать «нет» сразу.

— Один вопрос, — сказал он наконец. — Ты садишься в нижний ярус Цитадели. Под гаситель. К людям, которые тебя туда и хотят засадить. Если что-то пойдёт не так, если тебе не снимут гаситель или снимут не там — ты окажешься ровно в том положении, из которого мы тебя месяц вытаскивали. Ты это понимаешь?

— Понимаю, — сказала я. — Поэтому мы решаем это вдвоём. Я иду, только если ты согласен. Или никак. Как договаривались.

Он посмотрел на меня, и я почувствовала через связь, как ему это тяжело — куда тяжелее, чем было бы просто запретить.

— Вдвоём, — сказал он. — Или никак. — Он закрыл глаза. — Хорошо. Идём.

=*=

Выходить решили на рассвете. До Цитадели было два дня пути, а срок в письме — три.

Ночью, когда все разошлись, Рейгар нашёл меня во дворе монастыря. Я не спала — стояла и смотрела на горы, и он встал рядом, не касаясь, просто рядом.

— Я не смогу тебя прикрыть внизу, — сказал он. — Ты это понимаешь? Пока ты в нижнем ярусе, я на другом конце Цитадели, и связь связью, но руками я до тебя не дотянусь. Если что-то пойдёт не так, я узнаю об этом слишком поздно.

— Знаю.

— И всё равно идёшь.

— И всё равно иду. — Я повернулась к нему. — Рейгар. Месяц назад я бы на это не пошла. Месяц назад я бы спряталась и дала им забрать Изольду, и оправдала бы себя тем, что я маленькая и слабая и ничего не могу. А теперь могу. И если я теперь могу и всё равно спрячусь, то чем я лучше её матери?

Он долго молчал.

— Ничем, — сказал он наконец. — В этом и беда. Я бы всё отдал, чтобы ты снова стала той, что пряталась по стенкам. Тогда бы ты была в безопасности. — Он повернулся ко мне. — Но я, кажется, влюбился именно в ту, которая не прячется. Так что придётся жить с этим.

Он сказал это буднично, глядя на горы, будто про погоду. И только потом, когда до меня дошло, что именно он сказал, повернулся и посмотрел, проверяя, расслышала ли я.

Я расслышала.

Через связь я почувствовала, что он говорит правду, — но я и без связи знала. Я просто стояла и держала это в себе, и мне было тепло и страшно одновременно, потому что впервые за всё это время у меня появилось что-то, что по-настоящему больно потерять.

— Тогда возвращайся живым, — сказала я. — И меня вытащи. Я тебе это, знаешь, зачту.

37. Глава Совета

Цитадель стояла на скале над обрывом, и снизу было видно, что построена она не для того, чтобы в неё входить.

Мы разделились в дне пути. Рейгар, Каэлиан и те немногие драконы из мелких домов, кого удалось собрать, ушли к дальней стороне, чтобы явиться к парадным воротам открыто, как приглашённые «для разъяснений». А меня в тот же вечер связали.

Верёвки были настоящие. Дариан затянул их сам, молча, и я видела, что ему это противно.

— Не так туго, — сказала я.

— Так надо. Проверят же. — Он подёргал узел. — Если верёвки будут слабые, они сразу поймут, что это спектакль. Терпи.

Он говорил правильные вещи, и я терпела.

Утром он привёл меня к боковым воротам — не к парадным, а к служебным, через которые в Цитадель заводили арестованных. Показал стражнику жетон советника, назвал своё имя и имя отца, сказал, что везёт беглую эфиридку, за которую объявлена награда, и что предпочёл бы получить её лично и при свидетелях. Стражник посмотрел на меня, на верёвки, на моё лицо, сверил с каким-то листком.

— Она, — сказал он. — Точно она. Ну, сын советника, тебе повезло. Заводи.

Меня завели.

=*=

Гаситель надели сразу за воротами.

Я ждала этого и всё равно едва устояла — внутри опять сели батареи, источник ушёл за стекло, и мир стал плоским и тихим. Дариан рядом дёрнулся было поддержать и вовремя остановился: он же меня «конвоировал».

Дальше нас вели вниз. Долго. Лестница за лестницей, всё ниже под скалу, и с каждым пролётом становилось холоднее и суше, и стало ясно, почему снизу в Цитадель не входят. Тут не было окон. Не было ходов наружу. Голый камень, факелы, стража на каждой площадке.

Внизу, у входа в нижний ярус, Дариана остановили.

— Дальше не положено, — сказал старший из караула. — Пленных сдают тут. Дальше только служба.

— Я сдам её лично, — сказал Дариан. — И получу расписку. Я не для того две недели по горам за ней гонялся, чтобы её у меня по дороге увели, а награду списали на караул.

Он говорил уверенно, свысока, как человек, привыкший, что ему уступают. Старший поморщился, но спорить с сыном советника не стал.

— Одна нога тут, — сказал он. — Сдал, расписался, вышел.

Нас пропустили.

Нижний ярус оказался длинным коридором с камерами по обе стороны. Решётки, за решётками — люди. Драконы. Те самые, кого забрали «на проверку». Они сидели по одному, по двое, молча, и по тому, как они молчали, было видно, что тут уже давно поняли: никакой проверки не будет.

Изольду я увидела в третьей камере слева.

Она сидела на полу у стены, обхватив колени, и у неё был гаситель на запястье и синяк на пол-лица. Увидев меня, она вскинулась — и тут же взяла себя в руки, сообразив, что я не одна, что рядом Дариан и караульный, и что реагировать нельзя.

— Вот эту сюда же, — сказал Дариан караульному, кивнув на пустую камеру напротив Изольды. — Отдельно. Она особая, за неё отдельный спрос.

Меня втолкнули в камеру и заперли. Дариан расписался в журнале, который принёс караульный, забрал вторую половину бумаги — «расписку», — и пошёл к выходу. У самой решётки он на секунду обернулся и посмотрел на меня. Одну секунду, не больше.

Потом ушёл.

=*=

Когда шаги стихли и караульный вернулся на свой пост в конце коридора, Изольда придвинулась к своей решётке.

— Ты совсем спятила, — прошептала она. — Сдаться. Сюда. Ты вообще понимаешь, где ты?

— Понимаю. — Я села к своей решётке, лицом к ней. — Как ты?

— Нормально. Пугали, били немного, но не всерьёз. Я им нужна целой, я приманка. — Она оглядела меня. — А ты, значит, дура, которая на приманку пошла.

— Не одна, — сказала я. — Рейгар наверху. С драконами и с бумагами. Он должен явиться к парадным воротам сегодня в полдень. Громко.

Изольда замолчала, и я видела, как она складывает одно с другим.

— Отвлекающий, — сказала она. — Он наверху шумит, а ты внизу что-то делаешь. Что ты можешь делать под гасителем?

— Ничего. Пока он на мне. — Я показала запястье. — Но перед проверкой его снимут. Меня же надо будет проверить на «признаки утраты контроля». И вот тогда, на те несколько минут, я и сниму гасители со всех. Со всего яруса разом.

— Ты умеешь снимать чужие гасители?

— Не знаю, — честно сказала я. — Со своего снять не могу, он на мне сидит намертво. Но чужие… Я в круге Грейсона брала силу отовсюду. И то, что глушит силу, — тоже сила, только наоборот. Я думаю, смогу.

— Ты думаешь. — Изольда откинулась к стене. — Отличный план, Вейн. «Я думаю».

— У тебя есть лучше?

Она не ответила. Мы обе знали, что нет.

Из соседней камеры подал голос мужчина — немолодой, с седой щетиной, в драконьих цветах какого-то дома.

— Вы говорите, ошейник можно снять, — сказал он тихо, чтобы не слышал караульный. — Я тут вторую неделю. Тут все вторую-третью неделю. Нам всем сказали одно: проверка, формальность, день-другой. А потом надели гасители и забыли. Мой сын снаружи не знает, где я. — Он помолчал. — Если то, что вы говорите, правда, девочка, то мне уже терять нечего. Что от нас нужно?

— Пока — ничего, — сказала я. — Сидите. Ждите. Когда с меня снимут гаситель — вы поймёте. Гасители спадут со всех разом. Вот тогда не сидите. Тогда — наверх.

По коридору, из камеры в камеру, шёпотом пошло дальше. Я слышала, как это передают — тихо, но передают, от решётки к решётке. И впервые за всё это время нижний ярус, полный сломленных, молчащих людей, чуть-чуть ожил.

=*=

Меня вызвали через час.

За мной пришли двое — не караульные, другие. В сером. Один открыл камеру, второй достал из футляра ключ от гасителя, и я поняла, что вот оно, началось раньше, чем мы рассчитывали, и я к этому не готова, потому что Рейгар ещё не у ворот, полдень ещё не настал.

— Куда? — спросила я, поднимаясь. — Мне сказали, будет проверка.

— Будет, — сказал серый. — Наверху. Тебя ждут.

— Кто?

Он не ответил.

— Стойте, — сказала я. — А как же Изольда? Мне обещали. Я пришла, значит, её отпускают.

— Тебе никто ничего не обещал, — сказал серый, не оборачиваясь. — Обещали, если придёте оба. Идём.

Я оглянулась на Изольду. Она стояла у своей решётки, вцепившись в прутья, и я видела, что она рвётся что-то сделать и не может — гаситель, камера, караул. Я мотнула ей головой: не надо. И одними губами, как она мне минуту назад: жди.

Меня повели наверх — не вниз, наверх, тем же путём, каким привели, лестница за лестницей. И чем выше мы поднимались, тем яснее я понимала: меня ведут не в допросную и не в проверочную. Меня ведут в залы Совета. Туда, куда звали Рейгара.

Меня решили не проверять. Меня решили использовать сразу.

На верхней площадке серый остановился, снял с меня гаситель — источник хлынул обратно, я едва не задохнулась, — и тут же на запястье мне защёлкнули другой обруч. Не гаситель. Что-то ещё, тонкое, тёплое, и от него по руке пошло неприятное, тянущее чувство, будто меня взяли на поводок.

— Это чтобы ты не начудила в зале, — сказал серый. — Дёрнешься — обруч заберёт всё, что ты попробуешь бросить, и вернёт тебе же. Проверено. Идём. Глава Совета не любит ждать.

Двери в зал открылись.

Зал был огромный, круглый, с местами по кругу, и почти все места были заняты — в серых, в белом, в цветах драконьих домов. А в центре, за высоким столом, сидел лорд арн Кроу.

И рядом с ним, в кресле, спокойно сложив руки, сидела Камилла.

38. Беглый лорд

Камилла посмотрела на меня и не сказала ни слова.

Я не понимала. Она сбежала. Она написала записку Каэлиану — «я больше не с ним». А теперь сидела рядом с отцом, в зале Совета, спокойная, и смотрела на меня так, будто мы незнакомы.

— Подведите, — сказал арн Кроу.

Меня подвели к столу и оставили в центре зала, на виду у всех.

— Итак, — Глава Совета обвёл взглядом зал. — Особа эфиридской крови. Та самая, из-за которой мы здесь собрались. Задержана при попытке проникнуть в Цитадель под чужим сопровождением. — Он посмотрел на меня. — Твой сопровождающий, кстати, уже задержан. Сын советника, надо же. Отец от него отречётся, я полагаю.

Дариан. Значит, его взяли на выходе. Я постаралась не показать, что это меня задело.

— Вы обещали отпустить Изольду, — сказала я. — Если мы придём.

— Если придёте вы оба, — поправил арн Кроу. — А пришла ты одна и обманом. Так что об Изольде мы поговорим отдельно. — Он сложил руки. — Но вообще-то ты пришла очень кстати. Видишь ли, у нас тут небольшая проблема. По всей Империи вдруг поползли слухи, что Проклятие рода Тайнов — подделка. Что связь с эфиридой якобы снимает его без вреда. Драконы, которые должны были смирно являться на проверку, начали задавать вопросы. Кое-кто даже не явился. — Он посмотрел на меня. — И вот тут очень удачно, что у нас есть ты. Живая эфирида. Мы сейчас при всех проведём небольшой опыт, и он всё расставит по местам.

Я почувствовала, как по спине пошёл холод.

— Приведите Тайна, — сказал арн Кроу.

Боковая дверь открылась, и ввели Рейгара.

=*=

Он был в цепях. На запястьях — гасители, на шее — тяжёлый обруч, и вели его четверо. Значит, план не сработал. Значит, его взяли ещё у ворот, и никакого «громко и заметно» не вышло, и драконов, которых он собрал, я в зале не видела.

Мы посмотрели друг на друга через весь зал.

И через связь я почувствовала: он спокоен. Не сломлен, не в панике — спокоен, как бывает, когда всё идёт не так, как задумано, но не так, как думает враг.

«Держись, — пришло от него. Не словами — я не умею объяснить, как, но я поняла. — Ещё не проиграли».

— Вот наш беглый лорд, — сказал арн Кроу залу. — Утративший контроль. Опасность для всех вас. А вот, — он указал на меня, — причина его падения. Эфирида. Теперь смотрите внимательно, господа, потому что многие из вас пришли сюда с сомнениями. Сейчас мы эти сомнения развеем.

Он повернулся к серому у стены.

— Снимите с Тайна гасители. Все.

По залу прошёл гул. Кто-то привстал.

— Вы с ума сошли, — сказал кто-то из драконьих мест. — Он сорвётся. Он тут всех…

— Именно, — спокойно сказал арн Кроу. — Он сорвётся. При вас. И вы своими глазами увидите, что такое утративший контроль Высший, и почему Совет прав, а слухи — ложь. Снимайте.

Я поняла, что он задумал. Он не боялся, что Рейгар сорвётся. Он на это рассчитывал. Снять с Рейгара гасители, довести до срыва при всех, при сомневающихся домах, — и вот вам доказательство, что Проклятие настоящее, что связь ничего не снимает, что бояться надо. А потом убить его тут же, на месте, «вынужденно», как бешеного зверя.

С Рейгара сняли гасители.

Я ждала тьмы. Весь зал ждал тьмы — драконы в своих креслах напряглись, серые подняли руки. Рейгар стоял в центре, освобождённый от гасителей, и все смотрели на него.

И ничего не происходило.

=*=

Он стоял спокойно. Ни тьмы, ни золота в глазах, ни рыка. Обычный человек, с которого только что сняли то, что должно было спустить с цепи чудовище, — и чудовища не было.

В зале стало очень тихо.

— Я жду, — сказал Рейгар. Голос ровный, на весь зал. — Все вы ждёте, что я сейчас начну оборачиваться и убивать. Так задумано, да? Меня для этого сюда и привели. Только я не начну. И знаете почему? Потому что Проклятие рода Тайнов молчит уже месяц. С той ночи, когда эта эфирида, которую вы называете причиной моего падения, приняла со мной связь. Свободно. И ошейник спал.

— Он лжёт, — сказал арн Кроу, но я услышала, что впервые за всё время в его голосе что-то дрогнуло. — Наденьте на него гасители обратно.

— Поздно, — сказал Рейгар. — Они уже увидели.

И они увидели. Я смотрела на драконьи места и видела, как меняются лица. Эти люди двести лет росли на одном страхе: сорвёшься — станешь как Тайн, чудовищем. А сейчас перед ними стоял Тайн без гасителей, в самом слабом своём положении, — и не срывался.

— Спросите себя, — сказал Рейгар в зал, — почему Совет так хотел, чтобы я сорвался при вас. Почему им нужно, чтобы вы боялись. Двести лет вам говорили, что связь с эфиридой убивает. Врали. Двести лет вам говорили, что эфириды — угроза Империи. Врали и тут. Эфириды были единственными, кто мог снять с вас ошейник. Поэтому их и вырезали. Не Империю защищали. Вас держали на привязи.

— Довольно! — Арн Кроу поднялся. — Взять его. И её. Довольно балагана.

Серые двинулись к нам.

И вот тогда Камилла, которая всё это время молчала рядом с отцом, встала.

— Стойте, — сказала она.

=*=

Зал замер. Арн Кроу обернулся к дочери.

— Сядь, — сказал он тихо.

— Нет. — Голос у Камиллы дрожал, но она не села. — Я сидела и молчала, отец. Всю проверку молчала. Смотрела, как ты запираешь людей в нижнем ярусе и ломаешь их, чтобы остальные боялись. Я думала, ты защищаешь Империю. А ты просто держишь всех за горло, и меня в том числе. — Она повернулась к залу. — Он не врёт. Я дочь Главы Совета, я выросла в этих стенах, я знаю про архивы больше любого из вас. Текст про цену — подделка. Я видела опись, я видела, откуда его перевезли. Мой отец знает, что он подделка. Он всё это знает.

По залу пошёл рёв. Драконьи места поднимались.

— Ты предаёшь свой род, — сказал арн Кроу дочери, и голос у него был страшный.

— Я предаю тебя, — сказала Камилла. — Это разные вещи. Я давно перестала понимать, где кончается одно и начинается другое, но сегодня, кажется, разобралась.

Арн Кроу смотрел на неё секунду. Потом отвернулся, будто вычеркнул её, и поднял руку — не к серым, а к чему-то за своей спиной, к стене, где я только сейчас заметила плиту с вырезанным на ней знаком. Восьмиконечная звезда. Только не в кольце, как моя. В перечёркнутом круге.

— Раз слов вам мало, — сказал он, — напомню делом. Вы забыли, кто вас держит. Сейчас вспомните.

Он прижал ладонь к плите.

И ошейник, который двести лет дремал, проснулся во всех драконах зала разом.

Рейгар согнулся первым. За ним — драконы в креслах, один за другим, хватаясь за головы, за грудь. По залу пошёл не крик даже — вой, низкий, на много глоток, и я поняла, что это то самое Проклятие, только теперь не на одном Тайне. На всех сразу. Арн Кроу держал ладонь на плите и смотрел на нас без всякого выражения.

— Вот что такое ошейник, — сказал он. — А теперь смотрите, как ваш освободитель обращается в зверя вместе со всеми.

Рейгар упал на колени. Через связь в меня ударило его болью — чужой тьмой, которая рвалась наружу, и на этот раз ей нечего было противопоставить, потому что механизм давил на всех, снаружи, помимо связи.

А у меня на запястье сидел обруч, который забирал всё, что я попробую бросить.

Я подняла руку и посмотрела на него. И вспомнила, что я, вообще-то, умею не бросать. Я умею тянуть.

Обруч был рассчитан на выброс — на то, что я, как любой нормальный маг, попробую швырнуть силу наружу, ударить. Тогда он заберёт удар и вернёт мне. Но я не собиралась ничего швырять.

Я закрыла глаза и потянула. Не наружу — внутрь. Через связь, по той самой линии, что вела к Рейгару. Не силу к себе — а его боль, его тьму, тот механизм, что давил на него снаружи. Я потянула это на себя, как тянула чужое из ниш, по капле.

Обруч на моём запястье нагрелся и заверещал. Он не понимал, что происходит: я ничего не бросала, мне нечего было вернуть. А через связь ко мне уже шло — чёрное, тяжёлое, чужое, оно входило в меня, и я принимала его, потому что я умела принимать, я весь вечер в круге Грейсона только это и делала.

Рейгар поднял голову.

Я почувствовала, как ему стало легче, — ровно настолько, насколько тяжелее стало мне. Ошейник давил на всех драконов зала, но Рейгар был связан со мной, и через связь я могла забирать его долю на себя. Одного его. Остальных — нет, до остальных я не дотягивалась.

Но одного хватило.

Потому что Рейгар, которому впервые за минуту дали вдохнуть, поднялся с колен. Медленно, цепляясь за воздух, но поднялся. И посмотрел на арн Кроу, который всё ещё держал ладонь на плите.

— Ты давишь на всех сразу, — сказал Рейгар хрипло. — А управляешь одной плитой. Одной рукой. — Он сделал шаг. — Плохая конструкция.

Арн Кроу отнял ладонь от плиты, чтобы ударить по Рейгару силой, — и в ту секунду, пока плита была без руки, я сделала то единственное, что ещё могла. Я перестала тянуть в себя и вернула всё обратно. Разом. Не в Рейгара — в плиту. Весь механизм, всю чёрную тяжесть, что он двести лет держал наготове, я толкнула туда, откуда она шла.

Плита треснула.

39. Одна плита

Плита треснула, и по залу пошёл звук — низкий, тянущий, будто в толще скалы лопнуло что-то большое.

Арн Кроу отшатнулся от неё. Вой драконов в креслах на секунду сбился: механизм дрогнул, ошейник ослаб, и через связь я почувствовала, как Рейгару стало легче дышать. Но плита держалась. Трещина была, а плита держалась.

— Держите её! — крикнул арн Кроу.

Ко мне кинулись серые. Первый схватил меня за левую руку — за ту, где сапфир, — и тут же заорал, отдёрнув ладонь: по ней шёл ожог в форме растопыренной пятерни. Маяк. Всё это время он висел на ремешке мёртвым камнем, а теперь, когда я снова стала живой и снова тянула силу, проснулся и сделал то, для чего Рейгар его когда-то создал. Обжёг того, кто хотел мне зла.

Со вторым я разобралась сама. Магию обруч на запястье всё ещё забирал, так что магией и не пришлось. Локтем в горло, каблуком по подъёму ноги, коленом под колено — две недели Изольда вбивала в меня это в пустой аудитории, приговаривая, что рано или поздно пригодится. Пригодилось. Серый согнулся, я вывернулась из-под его руки и отскочила к стене, чтобы не оказаться в кольце.

— Плита держит гасители по всей Цитадели! — крикнул кто-то от дальней стены. — Если трещина пойдёт вниз, к казематам…

Он не договорил.

Снизу, из-под пола, из самой скалы, донёсся грохот. Далёкий, потом ближе, потом совсем близко, под ногами. И я поняла, что вышло даже лучше, чем я задумывала. Трещина в плите пустила не только ошейник. Она пустила всё разом. Гасители в нижнем ярусе сдохли, и три десятка драконов, которых держали там неделями «на проверке», получили назад свою силу. И очень хорошо помнили, кто их туда посадил и за что.

Двери зала снесло с петель.

Первой влетела Изольда. Гаситель на её запястье погас, синяк на пол-лица никуда не делся, в руке был чужой меч, отобранный у караула. За ней в зал повалили драконы нижнего яруса — те, кого держали неделями, кто уже не ждал ничего. Впереди всех шёл седой мужчина из соседней с моей камеры, тот, что говорил, что ему нечего терять. Он и не терял. Он оборачивался прямо на ходу, на бегу, и в дверях уже не помещался человеком.

Зал за несколько секунд превратился в свалку. Серые, стража, драконы, крик, звон, огонь под сводами. Наблюдатели из мелких домов, которых согнали сюда смотреть на «опыт», вжались в стены, не понимая, на чьей они стороне. А потом кто-то из них тоже начал драться — и стало ясно, на чьей.

— Вейн! — Изольда пробилась ко мне, снесла с дороги серого рукоятью меча. — Живая! Где Тайн?

— Там. — Я мотнула головой к центру. — С него сняли гасители при всех. Он не сорвался, Изольда. Весь зал это видел.

— Потом расскажешь. — Она рубанула мечом по обручу на моём запястье — без толку, только искры. — Древняя работа, не берёт. А Дариан где? Твой эльф сказал, его взяли на выходе.

Каэлиана я нашла глазами у боковой стены — там, куда завели Рейгара. Эльфа не заковали, эльфа за угрозу не сочли, и напрасно: пока все смотрели на плиту, Каэлиан успел выпустить Дариана из кандалов какой-то тонкой железкой из своего целительского набора. Теперь они вдвоём отбивались от троих серых, прижавшись спинами к стене. Дариан дрался зло, отчаянно, как человек, которому наконец разрешили драться на своей стороне и который два месяца этого ждал.

Зал раскачивался, как палуба. Драконы нижнего яруса, только что получившие назад силу, дрались не умением, а злостью — за недели под гасителями, за то, что их семьи не знали, живы они или нет. Серые держались строем, привычно, но их было меньше, и строй ломался на глазах. Кого-то из наблюдателей уже вынесло к дверям. Кто-то из мелких домов, наоборот, лез в самую гущу, сообразив наконец, что тут происходит и на чьей стороне правда.

Я пробивалась к центру, к Рейгару, и меня дважды чуть не смяли свои же. Седой дракон из нижнего яруса поймал меня за плечо, узнал.

— Ты, — прохрипел он. Человеческого в нём осталось немного, голос шёл откуда-то из глубины груди. — Ты говорила — наверх. Мы наверху. Что дальше?

— Плита. — Я показала. — Вон та, со звездой в перечёркнутом круге. Всё держится на ней. Её надо разбить. Прикрой меня, сколько сможешь.

Он не задал ни единого лишнего вопроса. Развернулся, заревел так, что у меня заложило уши, и повёл своих на серых, отсекая их от центра зала. Между мной и плитой на несколько секунд открылся коридор — узкий, но открылся.

Через зал, расталкивая дерущихся, ко мне шёл Рейгар.

Он был без гасителей, но ошейник давил и на него — я видела по лицу, чего стоит каждый шаг. Часть его тяжести я всё ещё тянула на себя через связь, сколько могла удержать, и от этого у меня самой темнело в глазах, но я держала. Он дошёл, встал рядом, спиной ко мне, лицом к залу, и на секунду прижался плечом к моему плечу — не обнять, просто дать понять, что дошёл.

— Плиту надо добить, — сказал он, не оборачиваясь. — Пока она треснутая, ошейник шатается, но держит. Целая — держит крепко. Разбить совсем — освободит всех, разом, по всей Империи. Дотянешься?

— С этим обручем — нет. Он забирает всё, что я бросаю, и возвращает мне.

— Тогда не бросай. — Он обернулся на секунду, и я увидела, что он понял то же, что и я. — Ты умеешь не бросать. Тяни.

— С обручем не выйдет тянуть на таком расстоянии, — сказала я. — Мне надо ближе. Мне надо к самой плите.

— Значит, пробьёмся к плите. — Он поймал за шкирку налетевшего серого, отшвырнул, не глядя. — Держись за мной и не отставай. Что бы ни было — не отпускай мою руку, слышишь? Если нас растащат в этой каше, я тебя не найду вовремя.

Я вцепилась ему в рукав, и мы пошли. Он шёл первым, разгребая дорогу, я за ним, и седой со своими прикрывал нас сбоку. Плита была всё ближе.

Мы оба посмотрели на плиту.

А у плиты стоял арн Кроу. Он больше не командовал серыми — на серых он давно махнул рукой, серых сминали со всех сторон. Он стоял, прижав к трещине обе ладони, и смотрел на нас через весь зал, поверх всей этой свалки, и лицо у него было спокойное, как всегда, только очень бледное и очень усталое.

— Вы думаете, вы победили, — сказал он. Голос прошёл сквозь весь шум — он умел говорить так, чтобы его слышали в последнем ряду, даже когда вокруг рубились насмерть. — Вы разбили одну плиту. За двести лет мы строили не плиту, дети. Мы строили страх. А страх так просто не бьётся. Он вернётся к ним завтра же. Он всегда возвращается.

— Тогда почему у тебя такое лицо? — спросила я.

Он не ответил. Вместо ответа надавил на трещину — не удерживая её, наоборот. Раздвигая. Плита застонала.

— Если ошейник всё равно спадёт, — сказал арн Кроу, — то пусть спадёт вместе с той, кто его снимает. Пусть все эти освобождённые увидят напоследок, что бывает с ключом. Может, тогда и задумаются, стоила ли свобода того, что за неё платят.

И весь механизм — всё, что двести лет копилось в этой плите, всё, что давило сейчас на драконов зала, — арн Кроу собрал в кулак и развернул. В одну точку.

В меня.

40. Пульса нет

Оно ударило меня всё сразу.

Я умею принимать. Я это уже знала — я весь месяц только это и делала. Тянула силу из шакрата на полигоне, приняла одиннадцать чужих жизней в круге Грейсона и не сломалась. Но то, что двести лет копилось в этой плите, было не одиннадцать жизней и не одна тварь. Это был страх целой породы, спрессованный, старый, тяжёлый, и он входил в меня через обруч и не помещался.

Обруч на запястье раскалился и лопнул — не выдержал того, что через него шло. Легче не стало. Наоборот: без обруча оно пошло напрямую, в кожу, в кровь, в кости.

Я упала на колени.

Где-то кричала Изольда, где-то звал Рейгар — вслух и через связь одновременно, — но всё это было далеко, за стеной этого чёрного, которое меня заливало. Я держалась за одно: принимай. Не сопротивляйся, пропускай через себя, как в круге, не пытайся остановить — остановишь, разорвёт. Только круг Грейсона был рассчитан на одиннадцать. А это шло на тысячу драконов и на двести лет.

Я пропускала, сколько успевала. А потом перестала успевать. Оно входило быстрее, чем я его пропускала, копилось во мне, распирало, и я поняла отстранённо, что ещё немного — и меня разорвёт изнутри, как разрывает накопитель, в который влили больше, чем он держит.

Я не знаю, сколько это длилось, — в такие секунды время идёт не так. Помню только, что где-то на самом краю я ещё цеплялась за счёт, за это своё «раз, два, три», как учила Изольда, пыталась занять голову хоть чем-нибудь, кроме чёрного. Не помогало. Задача была слишком большая. Её нельзя было решить. Её можно было только вынести, а вынести я не могла.

И я начала тонуть.

=*=

Потом мне рассказали, как он до меня добрался. Сама я не видела — я тонула.

С него уже сняли гасители, для «опыта», но руки оставались скованы, и рядом стояли четверо. Когда арн Кроу развернул механизм на меня, Рейгар почувствовал это через связь раньше, чем понял умом, — так чувствуют удар по тому, кто дороже собственной жизни. Он не звал на помощь и ничего не объяснял. Он просто рванул цепи. Цепи, рассчитанные на дракона под ошейником, не выдержали дракона, с которого ошейник сняли месяц назад. Двоих из четверых он снёс по дороге, остальных, кажется, даже не заметил.

Рейгар оказался между мной и плитой.

Я не видела, как он дошёл, — я вообще уже почти ничего не видела. Просто вдруг он был там: заслонил меня собой, спиной к арн Кроу, опустился на колени напротив и обхватил моё лицо ладонями. И то чёрное, что заливало меня, ударило теперь и в него. Он был связан со мной. Он мог взять мою долю на себя — так же, как я весь этот бой брала его.

— Не смей, — сказала я. Или подумала, я уже не различала, где губы, а где мысли. — Мы договаривались. Вдвоём или никак.

— Вдвоём, — сказал он, и я почувствовала его голос через ладони, через связь, отовсюду. — Я и не один. Я с тобой. Дыши.

Он взял на себя столько, сколько смог. А смог он много — Высший Дракон, он всю жизнь держал внутри зверя, он умел держать неподъёмное. Через связь я почувствовала, как поток раздваивается: часть в меня, часть в него, и вдвоём мы наконец начали успевать. Чёрное перестало меня топить. Давление внутри спало. Я вдохнула — впервые за, кажется, целую вечность.

А Рейгар — нет.

Я почувствовала это через связь раньше, чем увидела глазами. Связь, которая весь месяц была ровной и тёплой, которая стояла рядом со мной, как кто-то в углу комнаты, — эта связь вдруг дёрнулась, натянулась до предела и погасла.

Не оборвалась. Погасла.

Ладони Рейгара соскользнули с моего лица. Он осел на пол рядом со мной — медленно, будто из него разом вынули опору. Глаза открыты, смотрят в потолок. Не двигается. Не дышит.

=*=

Следующие несколько секунд я помню плохо.

Помню, что кричала — не словами, просто кричала. Помню, что Изольда бросила меч и упала рядом на колени, тормошила его, звала. Помню, что Каэлиан оказался тут же, откуда-то, прижал пальцы к его шее, к запястью, и по лицу эльфа я поняла всё раньше, чем он успел открыть рот.

— Нет пульса, — сказал Каэлиан всё равно, вслух. Так надо, целитель обязан сказать. Он тут же начал давить Рейгару на грудь — размеренно, считая под нос, — но я видела по его глазам, что он и сам не верит в то, что делает. — Аделина. Посмотри на меня. Что бы ты сейчас ни собиралась сделать — не делай. Слышишь? Ты его этим не вернёшь, зато погубишь тех, кого еще можно спасти!

Я его не слышала. Я вообще уже почти ничего не слышала, кроме тонкого звона в ушах, — даже арн Кроу, который где-то там, у пустого места от плиты, обронил своё «ну вот и всё» так спокойно, будто закрыл гроссбух.

А потом во мне поднялось то, чего все так боялись, и я даже не сразу поняла, что это.

Меня ведь целый месяц учили держаться. Не запирать силу намертво, но и не выпускать сдуру, ловить ту самую полсекунды между «сейчас умру» и «что делать» и втискиваться в неё. И всё это время у меня получалось по одной-единственной причине: было ради чего держаться. Был кто-то, кого я целый месяц училась не бояться и наконец разучилась, кто дважды собирался за меня умереть и оба раза не спросил. Пока он был, я держалась. Он погас — и держаться стало не за что, и рука сама собой разжалась.

Сила пошла из меня не так, как он учил, — не тонкой ниткой, которую я весь месяц выцеживала по капле, а целиком, вся и сразу, до самого дна. Двести лет, слитые в плиту, чужие жизни, которые я вытянула у Грейсона, мой собственный источник, распахнутый настежь, — всё это встало во мне одной волной и пошло наружу.

И я поняла — отстранённо, спокойно, без всякого страха, — что сейчас снесу эту скалу вместе с Цитаделью, с Советом, с драконами, с Изольдой, с Каэлианом, со всеми. И что мне, если честно, уже всё равно.

Странно, но паники не было. Была ясная, холодная пустота, в которой очень легко принимаются страшные решения. Я перестала быть той, кто держит источник на волоске. Я стала ровно тем, чем меня всю жизнь пугали, — эфиридой, которая не владеет собой. Именно такой, какой меня хотел показать залу арн Кроу. Только показывать было уже некому и незачем.

Свет пошёл от меня кругом, ровной волной. Все, кто ещё стоял на ногах, попятились к стенам. Драка сама собой прекратилась — стало не до неё. Изольда трясла меня за плечи и что-то кричала в лицо, я видела, как открывается её рот, но не слышала ни звука.

Я стояла на коленях над Рейгаром, который не дышал, посреди зала, который через секунду перестанет существовать. И единственное, о чём я думала: пусть. Он взял на себя мою долю и умер. Значит, и мне здесь больше нечего делать.

Я перестала держать совсем.

41. Мы победили, но...

Меня остановило одно слово.

Оно пришло не снаружи — снаружи был только грохот и мой собственный свет, заливший зал до потолка. Оно пришло изнутри, оттуда, где месяц стояла связь и где только что стало пусто и черно.

«Аделина».

Тихо. Еле-еле, на самом дне. Но пришло.

Связь не погасла до конца. Она погасла так, как гаснет человек, который потерял сознание, — а не так, как гаснет тот, кто умер. Между этими двумя вещами есть разница, и я, которая последние недели только и делала, что училась чувствовать чужую жизнь, эту разницу уловила. Рейгар не умер. Он взял на себя слишком много и провалился в темноту, глубоко, почти на самое дно, — но там, на дне, он всё ещё был. И оттуда позвал.

Я застыла с распахнутым до отказа источником, на самом краю.

А потом развернулась. Не телом — телом я уже почти не владела. Развернулась тем, что во мне поднялось. Всю эту силу, которая рвалась наружу снести всё живое, я потянула обратно и вниз, к нему, по связи, как он тянул ко мне в ту ночь в круге Грейсона. Я не дала себе взорваться. Я нашла на дне ту тёмную точку, где он ещё держался, и отдала всё ей.

Рейгар вдохнул.

Я увидела, как он вдохнул — резко, судорожно, будто вынырнул из-под воды в последний момент, — и связь между нами вспыхнула обратно. Ровная. Тёплая. Целая. Он открыл глаза, нашёл меня взглядом, и я почувствовала, что он снова здесь, весь, до самого дна, живой.

Изольда, стоявшая рядом на коленях, выдохнула сквозь зубы что-то непечатное.

— Договаривались же, — сказал Рейгар хрипло, приподнимаясь на локте. — Вдвоём.

— Вот и давай вдвоём, — сказала я. Голос ещё дрожал, но руки уже нет. — У меня тут полная скала силы, которую некуда девать, и одно пустое место, где была плита. Поможешь?

=*=

Мы поднялись вместе.

Дальше я не смогу объяснить точно, потому что делали мы это уже не порознь. Связь, которую я приняла в круге Грейсона, которую он весь месяц называл истинной, в эту секунду перестала быть ниткой между двумя людьми и стала чем-то одним. Его тьма и мой Эфир, драконье пламя и то, что старше всякого пламени, — они сошлись и впервые не стали бороться. Легли рядом, как две половины, которые двести лет силой держали порознь.

И весь тот океан, что во мне поднялся, всё, что не помещалось в одного человека, мы направили не наружу и не в зал. Мы направили это в одну точку — туда, где стоял арн Кроу, в остатки плиты, в самый корень механизма, который двести лет держал породу на цепи.

Плита не треснула. Плита рассыпалась в песок.

И вместе с ней рассыпалось то, что двести лет держало драконов за горло. Я почувствовала это — не глазами, а как-то иначе, всем разом, — как по залу, а потом дальше, за стены, за скалу, по всей Империи, где были драконы, отпустило. Разом. Вой оборвался на полуноте. Драконы в креслах, на полу, в дверях выпрямлялись один за другим, хватали ртом воздух, оглядывались друг на друга, ещё не понимая, что случилось, а тело уже знало то, чего голова не успевала: ошейника нет. Впервые за двести лет — нет совсем.

Седой дракон из нижнего яруса опустился на колено посреди зала — не перед кем-то, просто ноги не удержали. Он прижал ладонь к груди, туда, где всю жизнь сидело чужое, и, кажется, не мог поверить, что там пусто.

Арн Кроу стоял там, где была плита.

Руки у него были пустые. Ему больше нечего было прижимать. Вся власть его дома, весь его Совет, двести лет порядка — всё держалось на этой плите, на страхе, который она изо дня в день поддерживала. А теперь плиты не было, и у тысячи драконов разом не стало страха.

=*=

Он обернулся к залу.

К драконам, которых минуту назад корчило на полу от одного движения его руки. Они смотрели на него. Молча. И в этом молчании было то, чего арн Кроу, кажется, не видел за всю свою долгую жизнь. Драконы, которые его не боятся.

— Это она, — сказал он, и голос впервые ему изменил, дал петуха, как у обычного испуганного старика. Он показал на меня дрожащей рукой. — Эфирида. Вы все видели, на что она способна. Она опаснее любого ошейника, опаснее всего, что мы держали под замком. Возьмите её, пока она не…

— Хватит, отец.

Камилла спустилась с возвышения. Медленно, спокойно, и в руках у неё была толстая связка бумаг.

— Господа Совета. — Голос у неё больше не дрожал, ни капли. — Меня зовут Камилла арн Кроу. Я его дочь, я выросла в этих стенах, и я знаю, где что лежит, лучше любого из вас. Вот опись перевоза подделанного текста о цене связи. Вот приказы о «проверках» — за его подписью, все до одного. Вот список тех, кого забрали в нижний ярус и не собирались выпускать никогда. — Она положила бумаги на стол, на виду у всех, и отступила на шаг. — Я даю показания. Против него. Добровольно. И пусть меня судят следом, если найдётся за что. Я готова.

Арн Кроу посмотрел на дочь. Он не сказал ничего. Кажется, впервые в жизни ему было нечего сказать, и это оказалось страшнее любых его слов.

Его взяли свои же. Двое драконов из старых домов, тех самых, что двадцать лет просидели в Совете по правую и левую руку от него, подошли и взяли его под руки — без грубости, но и без всякого почтения. Серых, кто уцелел, обезоружили и согнали к стене. Рейгар не дал никого убить, хотя желающих было много. Сказал, что с него хватит казней и что арн Кроу пойдёт под открытый суд, при всех, — так же, как под суд пошли бы мы, если бы сегодня победил он.

Кто-то уже бежал за целителями. Кого-то выносили из нижнего яруса на руках и укладывали вдоль стен, и Каэлиан переходил от одного к другому — целителем он был раньше, чем чьим-либо союзником. Мелкие дома, которых согнали сюда смотреть на нашу казнь, теперь стояли растерянные, не зная, кланяться нам или бежать. Двести лет заведённый порядок рухнул за несколько минут, и никто ещё толком не понимал, что будет на его месте.

В дверях, расшвыривая всех на пути, наконец пробился Ифрит. Обгорелый, страшный, с розовой коркой на боку, где так и не заросло, — он проломился через весь зал и с разгону ткнулся мордой Изольде под руку. Изольда села прямо на пол, обхватила его за шею обеими руками и уткнулась лицом в подпаленную шерсть. И я впервые за всё время увидела, как она плачет — молча, зло, не вытирая.

Мы победили. Умом я это понимала.

Но чувствовать почти ничего не могла, потому что то, что поднялось во мне у плиты, никуда не делось.

=*=

Я стояла посреди зала, держась за Рейгара, и внутри у меня был океан.

Весь страх целой породы, двести лет, одиннадцать чужих жизней, мой собственный источник, распахнутый до самого дна, — всё это было теперь во мне. Оно больше не рвалось наружу снести скалу, потому что связь держала его, как берег держит воду. Но держала с трудом. Я чувствовала, как Рейгар напрягается всем собой, чтобы удержать меня, как ему тяжело, и как этого всё равно слишком много — даже для двоих, даже для истинных.

— Рейгар, — сказала я тихо, чтобы не слышали остальные. — Кажется, у нас проблема.

— Знаю. — Он тоже чувствовал это через связь, каждую каплю. — Слишком много. Столько не удержит ни человек, ни дракон, ни эфирида. Даже мы вдвоём — ненадолго.

— И что теперь?

Он ответил не сразу. А когда ответил, я по его лицу поняла, что лёгкого ответа у него нет.

— Теперь, — сказал он, — надо придумать, куда девать океан, который не помещается в человека. Пока он не решил этот вопрос сам, за нас обоих.

42. Право истинного

Океан во мне поднимался, и связь его держала, но я чувствовала, что берег вот-вот не выдержит. Рейгар держал меня всем собой, Каэлиан что-то говорил мне в лицо, а я его не слышала. Кто-то из драконов уже пятился к дверям, увидев, как от меня снова идёт синий свет, — и я не могла их за это винить. Через минуту-другую я и правда разнесу тут всё, что мы за сегодня спасли.

— Его надо куда-то деть, — сказала я. — Рейгар. Я не удержу. Оно слишком большое, даже с тобой.

— Одна ты вообще ничего из этого не должна была тащить. — Он говорил так ровно, будто мы не в разгромленном зале, а всё ещё у очага в охотничьем доме. — Слушай меня. Ты весь месяц пыталась это в себе запереть, и оно каждый раз рвалось наружу и сносило всё вокруг. Так вот, запирать не надо. И в зал выбрасывать не надо. Надо просто отпустить его туда, где оно никого не заденет.

— Куда?

Он поднял голову и посмотрел на высокий свод, на узкие окна под самым потолком, за которыми серело предрассветное небо.

— Наверх, — сказал он. — Со мной.

Драконы расступились сами, уже не от страха, а понимая. Рейгар вывел меня на середину зала, под свод, отпустил мою руку и обернулся. Впервые за всё время, что я его знала, он обернулся легко, без усилия, без той чёрной борьбы, которую я привыкла чувствовать через связь всякий раз, когда он отпускал зверя. Тьмы в нём больше не было. Была огромная спокойная сила, и она была теперь его, и, кажется, немного моя.

Я забралась ему на спину, вцепилась в гребень у самой шеи. Он пробил свод — не тараном, а будто просто отворил закрытую дверь — и вынес меня из-под скалы в открытое небо над Цитаделью.

И там, наверху, я наконец отпустила.

Не взрывом и не по капле. Я перестала держать океан в себе и позволила ему течь вверх, в светлеющую высоту, где не было ни стен, ни людей, ни единой вещи, которую можно было бы сломать. Индиго пошло от меня во все стороны, разлилось над скалой, над горами, дотянулось, кажется, до самого горизонта. И в этом не было ничего страшного. Впервые за всю мою жизнь моя сила меня не пугала и никого не убивала — она просто была, огромная и чистая, и уходила в небо, как уходит вода, если убрать плотину.

Я всю жизнь боялась этой силы. Меня двадцать лет уверяли, что я — ошибка, что во мне сидит что-то опасное, что это надо глушить зельями и прятать, иначе беда. И вот я вылила эту «ошибку» в целое небо, всю, до последней лишней капли, — и небо не рухнуло, и никто не погиб, и внизу остались живые люди, которых я не убила. Оказалось, дело было вовсе не в силе. Дело было в том, что мне всю жизнь некуда было её деть и не с кем удержать.

Я смеялась и плакала разом, вцепившись в его шею, а он летел широкими ровными кругами и давал мне вылить всё, сколько понадобится. Через связь я чувствовала, что он переживает ровно то же, что и я. Что впервые за двести лет дракон рода Тайн летит над Империей без ошейника — просто потому, что может.

Я не знаю, сколько мы там пробыли. Может, час, может, больше. Внизу, наверное, уже гадали, вернёмся ли мы вообще, — я потом узнала, что Изольда всё это время стояла посреди разгромленного зала, задрав голову к пробитому своду, и никого не подпускала к тому месту, куда мы должны были сесть. На всякий случай.

Когда лишнее ушло, внутри осталось столько, сколько помещается в живого человека. Много, куда больше, чем было во мне до Цитадели. Но это было моё, и держалось само, и больше не рвалось меня разорвать.

Мы сели во дворе, когда над горами вставало солнце. Настоящее, весеннее, тёплое. Я и не заметила, как за всеми этими смертями и подвалами пришла весна.

=*=

Дальше было долго и не всегда красиво, потому что победа — это одно, а то, что бывает после неё, — совсем другое.

Суд над арн Кроу тянулся половину года. Совет, тот, что от него остался, разваливался и собирался заново, и грызни в новом хватало ничуть не меньше, чем в старом, только теперь хотя бы вслух и при свидетелях. Я думала, мне будет приятно смотреть, как его судят. Оказалось, нет. Он сидел прямой, спокойный, отвечал коротко и ни разу не попросил снисхождения, и от этого его спокойствия становилось только тошнее. Он так и не понял, за что его судят. Он до последнего был уверен, что держал мир в порядке, а мы этот порядок сломали.

Камилла дала показания все до единого, ничего не смягчая, в том числе про себя. Её судили тоже, и оправдали не сразу. Перед отъездом она нашла меня во дворе и сказала одну вещь, которую я запомнила:

— Я всю жизнь думала, что защищаю порядок. А оказалось, просто боялась отца сильнее всех остальных вместе взятых. Мы с тобой не подружимся, Вейн. Но я рада, что тогда, в зале, всё-таки встала.

И уехала на дальний рубеж — восстанавливать разрушенное. Говорят, у неё выходит.

Изольда с матерью так и не помирилась. Она сказала мне только: «Оказывается, можно любить человека и при этом его не простить». Мать её отделалась малым — старые дома всегда договариваются между собой, — но домой Изольда больше не вернулась. Осталась с нами. Дядю судили отдельно и дали немного, и он был рад даже этому. Больше я его не искала.

Дариана отец всё-таки вычеркнул из рода. Он пришёл сказать мне об этом сам, и я приготовилась утешать, а он вдруг ухмыльнулся — первый раз на моей памяти без злости — и сказал, что это лучшее, что отец сделал для него за всю жизнь. Остался при новой Академии, на боевом факультете. Гоняет теперь первокурсников ровно так, как когда-то гоняли его, и, говорят, его боятся сильнее, чем когда-либо боялись меня.

А Академию вернули Рейгару. Первое, что он сделал, — открыл её для всех, у кого есть дар, не спрашивая ни крови, ни родословной. Второе — отдал мне архив Инквизиции из Цитадели. Весь. Двести лет всего, что собрали про мой народ, прежде чем стереть его с лица земли. Я пришла в это хранилище, увидела полки до потолка, села прямо на пол между ними и просидела так до ночи, не в силах открыть ни одной папки. Их было слишком много. А потом всё-таки открыла первую.

Это оказалась тонкая папка на девочку двенадцати лет из рода, о котором я никогда не слышала. Имя, дата, короткая пометка о цвете дара и приговор в две строки. И всё. Целая жизнь, двенадцать лет, уместилась в половину казённой страницы. Я сидела и смотрела на эту половину страницы и думала, что таких папок тут сотни, и что я, кажется, единственная в мире, кому теперь до них есть дело.

=*=

Право истинного Рейгар заявил при всём новом Совете, и вышло это совсем не так торжественно, как я боялась.

Он поднялся и сказал коротко: связь между нами настоящая, снята и принята свободно обоими, и он просит внести это в протокол. Не потому, что кому-то есть до этого дело, а потому, что двести лет прожил в роду, где всё решали за других и называли это заботой, и так больше не желает. Хочет, чтобы было сказано вслух и по доброй воле.

А потом повернулся ко мне и спросил — впервые за всё время не решив за меня заранее:

— Ты пойдёшь за меня, Аделина Вейн? Не потому что истинная и не потому что связь. Просто потому, что я тебя об этом прошу.

Весь зал смотрел на меня, и я знала, что надо что-то ответить, что-то правильное, при всех. А я так долго ждала, когда он у меня наконец хоть что-нибудь спросит, вместо того чтобы решить и молча сделать, что не сразу поверила, что дождалась.

— Дурак, — сказала я, и голос предательски дрогнул на весь зал. — Конечно, пойду. Куда ты без меня. Ты до сих пор не умеешь растапливать очаг.

Кто-то из старых советников поперхнулся. Рейгар засмеялся — открыто, легко, так, как научился смеяться только этой зимой, — и в зале, где двести лет боялись даже громко выдохнуть, впервые засмеялись вместе с ним.

43. О чем ты думаешь?

Обряд истинных оказался совсем не таким, каким я его себе представляла.

Я готовилась к чему-то страшному и торжественному — храм, Совет, толпа, чужие глаза. А Рейгар сказал: никого. Только мы двое. И повёл меня наверх, на ту самую башню, где он когда-то учил меня держать источник. Где я впервые его поцеловала. Где он впервые оттолкнул меня, боясь убить.

Изольда весь тот день ходила за мной хвостом и делала вид, что ей всё равно.

— Не понимаю я этих ваших истинных, — ворчала она, помогая мне заплести волосы. — Ни гостей, ни стола, ни подарков. У нормальных драконов свадьба — это три дня пира и полгорода в свидетелях. А у вас что? Вдвоём на башню залезете и слезете уже женатые. Дикость.

— Тебе просто обидно, что тебя не позвали, — сказала я.

Она дёрнула меня за косу сильнее, чем надо.

— Мне не обидно. — Помолчала. — Мне… знаешь, Вейн, когда я тебя в первый раз увидела, я подумала: это существо не доживёт даже до конца отбора. Мокрая, тощая, глаза как у побитой собаки. А ты вон. Замуж за Высшего Дракона выходишь, ошейник с целой породы сняла, полстраны на уши поставила. — Она закончила с косой, положила руки мне на плечи и посмотрела на меня в зеркало. — Я за тебя рада. Только попробуй кому-нибудь передать, что я это сказала.

Я накрыла её руку своей и ничего не ответила. Ей и не надо было.

Была уже ночь, и башня стояла тихая, тёплая от дневного солнца, впитавшегося в старый камень. В узких окнах висели звёзды. Он не стал зажигать свет — нам обоим хватало того, что мы видели в темноте лучше людей.

— Я всё думал, как это правильно делается, — сказал он, и я впервые услышала, что он волнуется. Всесильный Дракон, гроза Совета, стоял передо мной и не знал, куда деть руки. — А потом понял, что не знаю. У истинных нет обряда. Некому было передать. Их вырезали раньше, чем кто-то успел записать, как у них принято.

— Значит, придумаем сами, — сказала я. — Мы же теперь всё придумываем сами.

Он взял мои руки в свои.

И связь между нами — та, что месяцами была то ниткой, то стеной, то последней соломинкой, за которую я цеплялась в чужом подвале, — сама собой замкнулась в ровное тёплое кольцо. Без слов, без огня, без чужого позволения. Просто сошлась и легла на место, будто всегда так и было, а всё, что случилось до этого, — долгая, тяжёлая дорога к тому, чтобы она наконец легла.

Я почувствовала его целиком — не урывками, как весь этот год, а всего, разом, до самого дна. Всё, что он прятал даже от меня. Детский страх шестилетнего мальчишки, который смотрел, как за матерью пришли, и не мог помешать. Двести лет одиночества человека, уверенного, что любить нельзя, потому что любовь его убьёт. И то, каким он стал за эту зиму, — уставший, но живой, и впервые за очень долгое время не боящийся ни себя, ни завтрашнего утра.

А он в ту же секунду почувствовал всю меня. И я не стала ничего прятать. Пусть видит. Нищую сироту, над которой смеялась комиссия. Девочку на подавителях, которая двадцать лет считала себя пустым местом. И ту, которой я стала рядом с ним. Мы стояли на башне, держась за руки, и знали друг о друге всё, и это было единственное во всём мире, чего можно было совсем не бояться.

Старая огненная вязь у меня на запястье, та, что он выжег в первый вечер силой и которой я потом так стеснялась, проступила снова. Только теперь она не жгла. Она просто лежала на коже ровным узором, и я смотрела на неё и понимала, что в тот первый раз это было клеймо, а сейчас — знак, который я поставила себе сама.

— В прошлый раз ты меня не спросил, — сказала я.

— В прошлый раз я вообще много чего делал, не спросив. — Он поднёс моё запястье к губам, к самой вязи. — Больше не буду. Спрашиваю сейчас. Ты уверена?

— Дурак, — сказала я в третий, кажется, раз за неделю. — Я уверена с той ночи, когда ты стоял в круге Грейсона и не подходил ближе. Ты дал мне решить самой, когда терять было уже нечего. Вот тогда я и решила.

Он молчал долго. А потом сделал то, чего я от него никогда не ждала, — опустился передо мной на одно колено. Там, на тёмной башне, под звёздами. Всесильный Дракон, гроза Совета, перед которым двести лет вставали залы.

— Ты знаешь, чего я всю жизнь боялся сильнее всего? — сказал он тихо. — Повторить отца. Он стоял на коленях перед теми, кто пришёл за моей матерью, и не поднял руки, и я поклялся, что не встану на колени ни перед кем и никогда. И вот стою. Перед тобой. И это, оказывается, единственное колено за всю мою жизнь, которого мне не стыдно.

Я не знала, что на это ответить. Поэтому просто опустилась на колени рядом с ним, лицом к лицу, чтобы мы были вровень.

— Вровень, — сказала я. — Слышишь? Не ты передо мной и не я перед тобой. Вровень. Иначе я не согласна.

— Вровень, — повторил он. И улыбнулся.

=*=

В ту ночь между нами не осталось ничего чужого.

Ни клятвы, которую он на меня когда-то наложил силой. Ни тьмы, что рвалась наружу и раз за разом нас разводила. Ни страха, что кто-то ворвётся, что за мной придут, что к утру нас разлучат. Ничего. Только башня, звёзды в узких окнах и человек, который дважды собирался за меня умереть и наконец, кажется, поверил, что можно вместо этого просто жить.

Он касался меня так, будто до сих пор не верил, что можно, — осторожно, почти боясь, и я слышала через связь, чего ему стоит эта осторожность, сколько в нём ещё сидит старого ужаса, что он меня сломает. Я взяла его лицо в ладони, как когда-то в кабинете, когда впервые не дала ему отшатнуться.

— Я не стеклянная, — сказала я. — И я тебя не боюсь. Слышишь? Ни тебя, ни того, что в тебе. Всё это теперь и моё тоже.

И он наконец перестал бояться.

Его зверь, которого двести лет держали на цепи, который выл от одной моей близости и едва не сожрал нас обоих, в ту ночь молчал. Не рвался, не грыз цепь, потому что цепи больше не было и держать его больше не приходилось. Он просто спал где-то глубоко, тихо и ровно, будто и его наконец кто-то отпустил на волю. Через связь я чувствовала эту тишину внутри Рейгара — впервые полную, без надрыва, — и от неё почему-то хотелось плакать.

Он это, конечно, почувствовал через связь и на секунду отстранился, заглянул мне в лицо, встревоженный.

— Тебе плохо?

— Мне хорошо, — сказала я. — Просто я не умею с хорошим. С плохим умею, с ним у меня двадцать лет практики. А хорошее пугает меня больше любого Грейсона. Всё жду, когда его отнимут.

— Не отнимут, — сказал он и убрал прядь волос с моего лица. — Больше некому. Мы ведь всех победили, помнишь?

— Помню, — сказала я и засмеялась сквозь слёзы, потому что это звучало нелепо и было чистой правдой одновременно.

Под утро я лежала у него на плече и слушала, как он дышит. Ровно, спокойно, без всякой борьбы. За окном небо из чёрного становилось серым, потом синим, и где-то во дворе уже перекликалась ранняя прислуга, и жизнь шла своим чередом, обычная, будничная, ничем не грозящая, — и я вдруг поняла, что впервые за двадцать лет проснулась и не боюсь наступающего дня.

— О чём думаешь? — спросил он, не открывая глаз. Через связь он всё равно чувствовал, что я не сплю.

— О том, что мне некуда торопиться, — сказала я. — Первый раз в жизни. Всегда было куда — выжить, спрятаться, дотянуть до завтра. А теперь просто некуда. Есть утро, есть ты, и никто за нами не гонится.

Он притянул меня ближе и ничего не ответил. Ему и не надо было. Я и так слышала через связь всё, что он хотел сказать, — ровное, тёплое, спокойное, — и лежала, и слушала это, и не торопилась никуда.

Впервые в жизни.

Эпилог. Пять лет спустя

Мою дочь зовут Лиенна.

Мы назвали её в честь моей матери — той, которую я не помню, которая выжгла себя дотла, чтобы за мной не пришли, и купила мне этим двадцать лет и целую жизнь впридачу. Я думала, мне будет тяжело произносить это имя. Оказалось, наоборот. Когда я зову её со двора обедать, а она не идёт, потому что ей интереснее гонять Ифрита, — старого, седого, беззубого Ифрита, который терпит от неё всё, — я кричу «Лиенна!» на весь двор, и это самое живое имя на свете, и в нём нет больше ничего печального.

Ей четыре. У неё тёмные отцовские волосы и мои глаза, и позавчера она первый раз зажгла на ладони голубой огонёк — сама, случайно, испугалась и заплакала. А я не заплакала, хотя думала, что заплачу. Я села рядом, взяла её ладошки в свои и сказала то, что мне когда-то говорил её отец: не бойся его. Не заставляй гореть. Просто позволь.

Огонёк был индиго. Цвета, которого больше ни у кого нет. Был.

Теперь есть у двоих.

Рейгар возится с ней так, будто наверстывает всё, чего не было у него самого. Он, гроза Совета, ползает по полу, изображая мантикору и рыча, а Лиенна визжит от восторга и колотит его подушкой и совершенно его не боится — и это, по-моему, лучшее, что случилось с ним за двести лет. Однажды я застала их обоих спящими прямо на ковре у очага, и зверь внутри него был так тих, что я не сразу нащупала его даже через связь. Мужчина, который всю жизнь был уверен, что несёт в себе смерть, спал, обняв дочь, и во сне боялся её разбудить.

Иногда, уложив её, я поднимаюсь на нашу башню и просто стою у окна. Отсюда видно всю Академию — освещённые окна общежитий, где не спят перед экзаменами первокурсники всех кровей, двор, дальние горы. И я вспоминаю мокрую, дрожащую нищенку, которая шесть лет назад впервые вошла в эти ворота, уверенная, что её сожрут за неделю. Мне хочется вернуться к ней через все эти годы и сказать: потерпи. Просто потерпи и не прячься. Всё это — двор, башня, огонёк на ладошке твоей дочери, тишина внутри мужчины, который тебя ждёт внизу, — всё это будет твоим. Надо только дожить.

Рейгар почти не изменился — драконы стареют медленно, у нас впереди ещё очень много времени, и я давно перестала этого пугаться. Меняется другое. Меняется мир вокруг. За эти годы к нам приехали ещё двое эфиридов — старик с северных гор, который всю жизнь прятал свой дар под чужой фамилией, и мальчишка-полукровка, которого мать привезла сама, прочитав то, что я написала. Мой народ не вернулся. Его не вернуть. Но он больше не один, и он больше не тайна, и его больше не стирают. Уже за это стоило пройти через всё.

Книгу про эфиридов я всё-таки дописала. А потом начала следующую — про Изольду и про то, чего она мне так и не рассказала, но что я всё равно знаю. И про других, кого стёрли и забыли и о ком, кроме меня, теперь некому вспомнить.

Историй ещё много. У меня впереди много времени.

И, кажется, я наконец знаю, на что его потратить.

Конец