Дом стыда Лин Йоварт, Сергей Рюмин Австралия, штат Виктория. Детектив-сержант Элеонора Смит наконец-то получает свое первое дело об убийстве. В Хэрроуфорд-Холле, приюте для незамужних матерей в сельской глубинке, обнаружено тело женщины – местной медсестры; по всему видно, что ее отравили. Десятилетиями Хэрроуфорд-Холл был печально известен как «приют для девушек в кризисной ситуации». Таких, как четырнадцатилетняя Джейн Маковой, которая понятия не имеет, как забеременела. Или Мэрилин Поллард, испуганная, озлобленная девушка-подросток, отчаянно стремящаяся сбежать. Сюда их свозили боящиеся огласки родители. Но когда детектив Смит прибывает в некогда величественный готический особняк, она обнаруживает, что тот почти пуст – приют срочно закрывают. Зато заросшее кладбище неподалеку наводит ее на мысль, что отравление медсестры Чэпмен – не первая подозрительная смерть в Хэрроуфорд-Холле… Куда подевались все «воспитанницы» этого приюта? И, что самое главное, их дети, родившиеся здесь? Похоже, расследование легким не будет… ==================== Между идеей Между идеей И реальностью Между помыслом И действием Упала Тень Т. С. Элиот. Полые люди [1] Не проходите мимо! Посмотрите на удивительную Дырявую девушку! Всего шесть пенсов! Девушка с дырой прямо посредине туловища. Встаньте перед ней, и вы увидите через дыру красный бархатный занавес позади. Если хотите, просуньте руку. Думаете, это какой-то фокус? Надувательство? Что такого не может быть? Ошибаетесь! Вы такого никогда раньше не видели и никогда больше не увидите. Не проходите мимо! Удивительная Дырявая девушка! Всего шесть пенсов! ---------- Пролог Пролог Последнее убийство 1977 год Он имеет наглость смеяться, словно они не убийца и жертва, а старые друзья. – Мне кажется, если б вы отравили меня, я бы это почувствовал. Тем не менее он вытирает краешки рта полотняной салфеткой, водит языком внутри по щекам, облизывает губы. О боже, да, что-то такое есть. Что-то горькое, едкое, резкое. Жжет? Почему он сразу не заметил? Сердцебиение учащается. Зачем он согласился прийти на этот ужин? Из самомнения?.. Он выплевывает остатки еды изо рта, отодвигает тарелку. Хмурится, моргает. Почему все плывет перед глазами? Инстинктивно тянется за вином, чтобы очистить от яда рот, горло, легкие, вены, нервы, кости, клетки, атомы, но рука застывает, когда в мыслях возникает оглушительная дилемма: яд, возможно, содержится как раз в вине. – Вы хотите денег? В этом все дело? У меня есть деньги. Много денег. Вам хватило бы до конца жизни. – Нет, деньги мне не нужны. Он пытается осмыслить заключенную в этих словах нелепость. Разве есть люди, не нуждающиеся в деньгах?. Голова работает с трудом – словно трутся одна о другую полоски темно-синего бархата или передние лапки навозной мухи. Нужно сосредоточиться. Включить мозги. Как в тот раз. Желудок пронзает острая, как нож, боль, но он заставляет себя задать очередной логический вопрос: – Тогда что вам нужно? В ответ – молчание. Он пытается зайти с другой стороны: – Но это же глупо. Вас поймают. – Странно такое слышать, особенно от вас. Кого-кого, а меня точно не поймают. – В воздухе повисает указательный палец в перчатке. – Вообще-то мне действительно кое-что от вас нужно… Он держится за живот. Нестерпимая боль. – Что? Чего вы хотите? – Сначала посмотрите, что у меня с собой. Тревога ледяными струйками растекается по венам, но он как завороженный смотрит на коричневую бутылочку, стоящую на краю стола. – Это противоядие. Он пытается схватить флакон, но его пальцы, точно резиновые, промахнувшись, шлепают по столу рядом с тарелкой. Стол, помещение, чужие руки в перчатках начинают странно раскачиваться, словно кабинка канатной дороги на слабом ветру. – Я отдам вам то, что вам нужно… этот пузырек, если вы дадите взамен то, что требуется мне. Договорились? Он пытается встать, но еще один приступ боли заставляет его согнуться пополам. Приходится хватать ртом воздух, словно пловцу, вынырнувшему из-под воды. Он издает мучительный стон, приподнимает голову, чтобы не дать мозгам развалиться на части. С другой стороны стола слышится: – Так мы договорились? Он кивает. Разве у него есть выбор? – Прекрасно. Согласно «Справочнику домашних ядов Фоулера», галлюцинации и боль закончатся через… – Они оба поворачивают головы к часам на стене – тик-так, тик-так, все громче и быстрее, все громче и быстрее, стрелки то приближаются, то отдаляются. – Примерно через полчаса. Закончится и ваша жизнь. Если, конечно, вы не проглотите вот это. – Рука в перчатке помахивает бутылочкой вне досягаемости. – Так что не пытайтесь хитрить, хорошо? Боль и страх становятся такими нестерпимыми, что теперь уж над ним любой сжалился бы. Любой, кому неведомо, что он совершил. – Хорошо, хорошо, я ничего не буду делать… Просто поторопитесь… Ответ проникает в мозг вяло и мучительно медленно. Желто-зеленый воск в ушах плавится, накатывает и отступает волнами, слова застревают в этой трясине, их приходится выковыривать, как муравьев из банки с медом. Неточные подробности, пусть мелкие, все еще нервируют его, искажают представление о его блестящих способностях. Да никто и не станет читать этот бред. Все до смешного просто: как только он проглотит антидот, он немедленно уничтожит документ и убьет несостоявшегося убийцу. Поправка: сначала убьет убийцу, а потом уничтожит документ. Откладывая авторучку и поднимая голову, чтобы произнести: «Я выполнил уговор, теперь очередь за вами», он уже планирует реванш. Но при этом пыхтит от страха и облегчения – руки в перчатках приближаются, протягивая бесценную коричневую бутылочку. Он хватает ее и поспешно отвинчивает крышку, однако подносит ко рту медленно, чтобы не расплескать ни капли спасительной жидкости. Запрокинув голову, выливает в горло все содержимое и облизывает край. Густая маслянистая жидкость охлаждает глотку, проникает в вены – тяжелая и быстрая, словно ртуть. Отпустило. Ура, отпустило! Странно – средство имеет и запах, и вкус мяты… Поняв, что произошло, он приходит в ужас. – Ох, прошу прощения… Вы подумали, что это противоядие? Ошибочка вышла, как сказали бы вы. Чужой голос то отдаляется, то приближается, словно эхо. Бьет то в один висок, то в другой. – Но ужин действительно был отравлен, можете не сомневаться. Средством для чистки духовок с добавкой некоторого количества средства для чистки унитазов. Разумеется, согласно «Справочнику Фоулера», вы оклемались бы через час с небольшим, сильно проблевавшись. А вот бутылочка, которую вы только что осушили… Смертельная доза масла мяты болотной, причем вы выпили ее добровольно и даже с жадностью. Так что в любую секунду сейчас начнется настоящая агония, и боюсь, – послышался вздох, – что единственный антидот от этого яда – смерть. В рассыпающейся мозаике последних слов звучит неприкрытый ужас: – Что я… вам… сделал? ---------- Часть I. Первое убийство Часть I. Первое убийство Джейн 1961 год Миссис Алисия Уайтхолл была одной из тех женщин, которые не потерпели бы на свадьбе дочери ничего шумного и вульгарного. Если не считать таковым мистера Уайтхолла, самого богатого человека региона, сколотившего состояние на выгодной торговле пестицидами. Поэтому гостям приходилось громко смеяться над шутками в до одурения длинной речи отца невесты. Каждая вторая фраза заканчивалась намеками на события, которым предстояло произойти в супружеской постели Гейл[2] и Джеффа. А я, бог мой, стояла там, как наивная дурочка, мне было всего четырнадцать лет, и до меня не доходил смысл ни одной из его шуток. Однако в тот вечер я узнала мистера Уайтхолла совсем с другой стороны. На дурацкой свадьбе я оказалась по единственной причине – моя подруга Люси была сестрой невесты и придумала способ, как меня туда протащить. Прекрасно изучив принцип работы мозгов своей матери, Люси дождалась момента, когда до свадьбы осталось всего две недели и невеста в возбуждении вертелась перед зеркалом, окруженная пеной белоснежных нижних юбок. Миссис Уайтхолл визгливо крикнула: «Стой смирно, Гейл!», пытаясь прицепить фату к цветочной клумбе на голове дочери. Выбрав подходящий момент, Люси плюхнулась на кровать сестры и заскулила: «Такая ску-у-ука! Одно старичье. Можно Джейн придет со мной на свадьбу?» Она ныла и ныла, пока миссис Уайтхолл не проскрипела: «Ладно, приводи свою глупую маленькую подружку. Но я не стану заказывать лишнюю порцию жареной курятины, слышишь?» Когда Люси рассказала эту историю, мы чуть не надорвали животы от смеха. Люси умела передразнивать мать, как настоящая актриса, хотя могла бы лишний раз не изображать, как та называла меня «глупой». На свадьбе я до этого ни разу не бывала, поэтому по совету мистера Батлера, которому я рассказала эту историю, постаралась засунуть слова о «глупой маленькой подружке» в дальний угол сознания, да только у меня ничего не вышло. Они отказывались испустить дух, словно живучая крыса, чью лапу прищемило в мышеловке. Слова эти метались туда-сюда и скалили на меня зубы. Короче, в десять вечера великого события я сидела за одним из столов, расставленных вокруг площадки для танцев в банкетном зале «Балларат». Одна. Букет невесты попугаем упорхнул к гостям, свидетель жениха пообнимался с унитазом, а счастливые молодожены ушли наверх переодеться в наряды для брачного путешествия одинакового фасона. Нам бы с Люси бегать вокруг столов, хватать куски торта и допивать оставшееся на донышке шампанское, чуть-чуть пьянея, – но нет, я сидела сама по себе, в то время как Люси топталась на танцплощадке среди других пар с тем самым свидетелем жениха. Всякий раз, когда они приближались, я пыталась поймать взгляд Люси и показать ей глазами, что пора, мол, и честь знать, но она смотрела в лицо партнера так, словно всю жизнь мечтала вальсировать с ухмыляющимся, тощим, прыщавым девятнадцатилетним юнцом. А так как они танцевали уже пятый раунд (я считала), мне стало ясно, что Люси, погрузившись в розовый туман, променяла меня на Рвотного мальчика. Тем не менее я не могла отвести от них глаз. Вот почему подскочила, когда на стул, где положено было сидеть Люси, опустился мистер Уайтхолл и, наклонившись ко мне, спросил: – Чего такая красивая девочка повесила нос, а? Я не поняла, зачем он сел рядом. Он и миссис Уайтхолл мнили себя выше всех, потому что бизнес принес им неожиданное богатство. Раньше он со мной вообще не разговаривал, хотя я бывала у них кучу раз. Люси объясняла такое отношение тем, что мой отец умер три года назад, но это, конечно, фигня. От мистера Уайтхолла разило пивом и чем-то еще – может быть, ядовитыми инсектицидами и той дрянью, которую он продавал фермерам и садоводам по всей Австралии. Я отклонила туловище немного в сторону, надеясь, что он не заметит и не обидится. – Нет, со мной всё в порядке, мистер Уайтхолл. Просто… – я пожала плечами, – я наблюдаю за Люси. Перехватив мой взгляд, он рассмеялся. – Ты скоро сама будешь танцевать на своей свадьбе и готовиться… – Его голос стал ниже, и он заговорил медленнее, словно что-то застряло у него во рту: – К су-пру-жес-кой постели. Мистер Уайтхолл запрокинул голову и допил пиво, дождавшись, когда последние капли стекут по стенкам бокала и упадут ему в глотку. Мне захотелось встать и уйти – не только из-за неприятного запаха, но вдобавок из-за того, как он на меня смотрел. Нет, правда, хотела. Клянусь. Однако он был не просто отцом Люси, но еще и отцом невесты; я же – всего лишь маленькой глупой подружкой, которой позволили поглазеть на свадьбу. К тому же он вел себя довольно прилично. На меня никто не обращал внимания. В итоге я вежливо улыбнулась и не стала уходить. И это, конечно, было первой ошибкой. – О да, – сказал он нормальным голосом, поставив пустой бокал на стол, – ты такая симпатичная… Тебя в два счета заграбастают. Попытался щелкнуть пальцами, но они были мокрые после бокала. Тогда мистер Уайтхолл поднес пальцы к глазам и попытался щелкнуть ими еще раз, озабоченно хмурясь, как будто на свадьбе дочери для него не было дела важнее. Сдавшись, он махнул рукой и положил ладонь на спинку моего стула. – Такая симпатичная… – прошептал он и добавил громче: – Эй, ты почему ничего не пьешь? Так не пойдет. Я кучу денег потратил на это гульбище. Тебе надо выпить. – Он взял пустой бокал и озадаченно пробормотал: – Мне, кажется, тоже. Ну, тогда… – Он взял со стола карточку для рассадки гостей и вскинул указательный палец. – Джейн Макэвой, что ты будешь пить? – Э-э… лимонад. – Не, – сказал он, встал со стула и, взяв меня за руку, тоже заставил подняться. – Пошли. Есть отличное шампанское. – Неопределенно махнул в сторону двери. – Я для себя припас. И для тебя. Я взглянула на танцплощадку. Играла медленная ритмичная музыка, танцующие пары, обнявшись, двигались в унисон, словно связанные одной нитью, за которую дергал кто-то невидимый. Голова Люси покоилась на плече Рвотного мальчика, глаза были закрыты, парень придерживал ее голову сверху красной мосластой лапой. Ну вот, а говорила «ску-у-ука»… – Ты любишь шампанское? – спросил мистер Уайтхолл, не выпуская мою ладонь из влажной руки. – Конечно, любишь. Кто не любит шампанское? Он засмеялся. Но, даже смеясь, смотрел не в лицо, а на мое платье. Мне его смех показался немного грустным, и у меня по спине пробежал холодок сострадания. Тем более что в этот момент на нас посмотрела хмурая миссис Уайтхолл. «Глупая маленькая подружка» – так называла меня миссис Алисия Уайтхолл. Миссис Бисли рассказывала, что миссис Уайтхолл настоящая корова – при тебе сладенькая, как вафли в шоколаде, а стоит тебе уйти, тут же начинает хаять твою одежду, прическу, манеру говорить, твое неумение зарабатывать – и все это с такой кислой рожей, словно ей выжали в рот целый лимон. Бедный мистер Уайтхолл. С кем ему приходится жить… Я позволила бедному мистеру Уайтхоллу увести себя с танцплощадки в маленький коридор, а оттуда – в дверь, за которой не ожидала увидеть что-то интересное, пока он не открыл ее. В секретной комнате стоял огромный бильярдный стол, над ним висел плафон из матового стекла почти такого же размера, целую стену занимала барная стойка с зеркалами, по обе стороны большого кофейного столика стояли два мягких кожаных дивана. Когда он закрыл дверь, в нос мне ударил теплый запах – так пахнут сладкие мускусные палочки и банановое мороженое «Паддл поп». – Ты сядь там, – он махнул рукой на один из диванов, направляясь к стойке, – а я пойду налью нам выпить по бокальчику. Или по три, – хохотнув, добавил он. Мистер Уайтхолл открыл холодильник и достал два широких бокала для шампанского – точно такие же, какие официантка составила в гигантскую пирамиду, когда Джефф и Гейл, закончив фотосессию, явились в банкетный зал. Под одобрительные крики официантка выстрелила пробкой из одной бутылки, потом из второй, потом из третьей, непрерывно наливая шампанское в самый верхний бокал, так что вино, переливаясь через край, каскадом падало в нижние бокалы. Мистер Уайтхолл не смог эффектно повторить фокус официантки, хотя пытался примостить всего два бокала, поставив их один на другой. Наконец это ему удалось. Он открыл бутылку шампанского и наполнил верхний бокал до краев, а нижний – больше чем на половину. – Работа мастера, а? Он протянул мне верхний бокал – тот, что был наполнен до краев. Шампанское пролилось мне на платье. Второй осушил одним глотком, налил снова, сел рядом со мной на диван и чокнулся с моим бокалом, отчего мой подол опять залило шампанским. – Выпьем за… Я так и не узнала, за что предлагал выпить мистер Уайтхолл, потому что он вдруг начал всхлипывать. Разумеется, в этот момент я должна была встать и позвать миссис Уайтхолл. Или сказать мистеру Уайтхоллу, что пора возвращаться к остальным, чтобы не пропустить, как Джефф и Гейл отправятся на Голд-Кост в новеньком желтом «Холдене ФБ» Джеффа. Сзади должны были громыхать пустые жестяные банки с надписью «Новобрачные» и развеваться вылетающие из багажника ленты туалетной бумаги. Мне очень хотелось посмотреть – Люси обещала, что это будет умора. Беда была в том, что я ни разу до этого не пила шампанское, Люси улетела на седьмое небо с Рвотным мальчиком, а бедный мистер Уайтхолл плакал. Я положила ему руку на плечо – хотела утешить. Это была моя вторая ошибка. Мэрилин 1961 год Миссис Дениз Монтагью из Хэрроуфорд-Холла сидела за столом в высоком черном кожаном кресле и читала вслух одну инструкцию за другой, четко выговаривая слова и сдабривая их капелькой язвительности. С другой стороны стола дрожала девочка в форме Хэрроуфорд-Холла с табличкой на груди на имя Мэрилин Дженевив Поллард, чей выпирающий живот уже ничто не могло скрыть. Покончив с чтением правил, старшая медсестра сцепила пальцы поверх крышки стола, надменно приподняла бровь и, растягивая слова, словно обращалась к слабоумной, спросила: «Ты все поняла?» Мэрилин кивнула. Еще бы не понять. Она уже усвоила, что овальная вывеска на входной двери с надписью «Хэрроуфорд-Холл, приют для девушек в кризисной ситуации» – ложь. Единственная разница между стоящей перед ней женщиной и всеми другими людьми, презиравшими и бранившими ее за то, что она «залетела», заключалась в том, что власти у старшей медсестры было больше, чем у всех остальных, вместе взятых. А еще она поняла, что посетителей Хэрроуфорда, ступавших на сверкающую черно-белую плитку внушительного вестибюля и восхищенных видом блестящих круглых столов красного дерева с вазами роз, срезанных в огромном саду, дурят по-черному. Она и сама попалась на эту удочку. К тому времени, когда посетители доходили до застеленного ковром восточного крыла первого этажа и большого кабинета заведующей с внушительной вереницей шкафов для документации, они были не просто обмануты, а проникались благоговением. И ощущением надежности. Неудивительно, что после этого они радостно подмахивали официальные бумаги и получали на руки сияющего, новенького младенца, которого очень кстати произвела на свет одна из девушек в «кризисной ситуации». Как корова теленка. Разумеется, в свой первый день в Хэрроуфорде стоявшая перед заведующей Мэрилин Дженевив Поллард ничего этого не знала. Озябшая, сбитая с толку, напуганная кошмаром, в который она вляпалась, и бесконечным списком правил, что еще могла она сделать, если не кивнуть в ответ на вопрос начальницы приюта, все ли она поняла? Но со временем даже дрожащая наивная Мэрилин сумела соединить все маленькие черные точки и понять: наружная сторона Хэрроуфорд-Холла – не более чем вывеска, начищенная до блеска не хуже стоявших в фойе столов из красного дерева. А что касается миссис Дениз Монтагью… из нее невозможно было вытянуть ни слова правды о том, что происходило в Хэрроуфорд-Холле, так что она определенно получила по заслугам. Элеонора 1973 год – Ты убийство хотела? Считай, что сегодня тебе улыбнулась удача. Детектив-сержант уголовной полиции Элеонора Смит подскочила, когда босс рявкнул ей прямо в ухо и хлопнул по столу листком бумаги. На нем каракулями начальника было написано: «Подозрение на убийство, Хэрроуфорд-Холл, Хоршем». Нахмурившись, Элеонора посмотрела на суперинтенданта Коттера. – Да-да, ты правильно поняла – Хоршем. Так что ноги в руки и вперед. – Коттер постучал по циферблату часов, словно она уже опаздывала. – Убита медсестра. Видать, достала любовника до печенок, вот он ее и кокнул… Просто как дважды два, даже для тебя. Но я приставляю к тебе еще одну пару глаз и ушей, поскольку… – А что местные… Начальник выставил ладонь с растопыренными пальцами прямо перед лицом подчиненной. – Не перебивай, Смит. Я только что хотел сказать, что в Хоршеме на весь район всего два сыща. Оба из кожи вон лезут, пытаясь установить, кто устроил пожар, в котором погибло несколько человек. Они не только сотрудника прислать – вздохнуть не могут. И смотри не запори дело! – Коттер наклонился достаточно близко, чтобы почуять пахнувшую из его рта табачную вонь. – Усекла? – Так точно, сэр. Он был прав. Элеонора не могла позволить себе ошибку. Два года назад, в первый день после назначения сыщем – так Коттер называл сыщиков, – она явилась в отдел уголовного розыска полиции Балларата, где Коттер во всеуслышание – а присутствовал практически весь состав отдела – заявил, что женщинам для раскрытия убийств не хватает мозгов. Эту присказку он повторял еще не один раз. В итоге Элеонора на два долгих года застряла на мелких происшествиях, которые неохотно подбрасывал ей Коттер. Раскрывать их было легче, чем чистить вареные яйца. Настоящее издевательство. А когда он однажды поручил ей немного более запутанное дело – кражу со взломом, – то снял ее быстрее, чем срывал целлофановую обертку с пачки любимых сигарет, как только выяснилось, что преступление было частью серии вымогательств в преступном мире. В своей типичной манере начальник объявил об этом в присутствии всех сотрудников. «Я хочу, чтобы это дело было раскрыто раньше, Смит, чем ты сделаешь себе новую стрижку, так что тебя заменит Боб», – заявил Коттер. Сияя, как новенький тюбик зубной пасты, он обвел присутствующих взглядом; остальные сыщи захихикали. А ведь именно она установила, что на самом деле стояло за кражей со взломом. И предложила, чтобы Боб Патерсон провел повторный опрос свидетельницы. Пересмотр ее показаний сдвинул дело с мертвой точки. Патерсон обещал, что не забудет вклад Элеоноры, но, получив повышение по службе, на торжестве, устроенном по этому случаю Коттером, даже не смотрел на нее, не говоря уже о том, чтобы упомянуть ее заслуги. Привычка Коттера поручать «сочные» дела сыщам мужского пола имела и положительную сторону: Элеонора прошла все имевшиеся курсы повышения квалификации, отчего ее разум был до отказа набит фактами и цифрами, связанными с ее страстью – расследованием убийств и поиском убийц. Таким образом, предположение, что ей понадобится «помощь» в первом порученном расследовании убийства, означало двойное оскорбление. Однако ехать до Хоршема предстояло почти два с половиной часа, и попутчик ей не помешал бы… Так она думала, пока Коттер не представил вторую «пару глаз и ушей» – констебля Роланда Огье (почему-то «г» в его имени все произносили как «ж»). Роланд смахивал скорее на выпускника школы, чем академии полиции, и вряд ли имел квалификацию детектива. Оказалось, что Элеонора была права и одновременно ошибалась. Парень выпустился из академии всего три дня назад, то есть подать заявку на курсы детективов он мог только через два года. Однако министр полиции, который сам – не удивляйтесь! – никогда в ней не служил, придумал новенькую – пальчики оближешь! – программу с жутко профессиональным названием «Возьми след», по которой каждый выпускник академии, прежде чем приступить к исполнению непосредственных обязанностей, должен был месяц путаться под ногами у опытного сотрудника в избранной области специализации. Свежеиспеченный констебль Ожье избрал уголовный розыск и был отправлен в Балларат. «Какая там, нафиг, вторая пара глаз и ушей! – подумала Элеонора. – Просто Коттер не желает позволять мне делать что-либо самой, без мужиков». И вот спустя несколько часов они стоят и смотрят на жертву убийства в Хэрроуфорд-Холле. – Вы увидите, – поучающим тоном сообщила Элеонора напарнику, – что яд в качестве орудия убийства обычно предпочитают женщины. Ожье открыл блокнот и записал высказывание старшего партнера. Слово в слово, как догадалась Элеонора. Напарник с первой минуты после отправления из Балларата непрерывно все записывал, что одновременно и льстило, и раздражало. Вспомнив, что даже депутаты парламента порой несут откровенный бред, Элеонора уверенно предположила, что молодой сотрудник ровным счетом ничего не знает об убийствах и ядах. Поэтому по меньшей мере могла поделиться своими обширными познаниями. Правда, особых навыков для понимания того, что жертву отравили, не требовалось. Опухший язык, остатки белой пены в уголках рта, застывший на лице ужас – чем не пример из учебника криминалистики? Элеонора продолжила лекцию: – Итак… вы можете спросить, почему именно яд является для женщин любимым орудием убийства. Для начала: массу сногсшибательных возможностей можно обнаружить в самом обычном кухонном шкафу под раковиной, в прачечной, садовом сарае или в аптечке. Ожье тут же сделал пометку в блокноте. – Но истинное притяжение яда… – Элеонора подошла к окну, взглянула на сплошную стену дождя и, увидев по ту сторону старого проволочного забора расплывшиеся очертания кладбища, нахмурилась, – состоит в том, что убийце не требуется вступать с жертвой в физический контакт, чтобы воспользоваться ножом, огнестрельным оружием или, боже упаси, каким-нибудь неандертальским орудием вроде молотка. Она фактически цитировала материалы первого короткого курса, который прошла уже квалифицированным следователем, под названием «Сумасшествие и жестокость. Женщины-убийцы», и была рада, что память сохранила так много подробностей. Элеонора поежилась. В комнате стоял ледяной холод, вид заросшего сорняками кладбища с серыми покосившимися надгробиями тоже не поднимал настроения. – Смышленая женщина-убийца может добавить пару капель куда надо – а потом просто сидеть и хладнокровно, словно работник морга, наблюдать, как он испускает дух у нее на глазах. – Или, – Ожье ткнул шариковой ручкой в воздух, – если ей требуется железобетонное алиби на момент смерти пострадавшего, тайком добавить щепоть или каплю яда в виски или конфитюр, а сама укатить за тысячу километров еще до того, как он их проглотит. – Ну да, – согласилась Элеонора, несколько раздраженная тем, что ее перебили, поскольку сама собиралась добавить именно эту подробность. Подойдя к трупу, она продолжила: – Я говорю «он», потому что жертвами убийств, совершенных женщинами, почти всегда являются мужчины. – Детектив махнула рукой в перчатке в сторону тела, словно предлагая открыть приз на телевикторине «Выбери коробку»[3] . – Тем не менее… – …жертва не мужчина, – закончил вместо нее Ожье. Вот почему Коттер поручил дело единственному сыщику женского пола в отделе. Убийство произошло в приюте для женщин и грудных детей. Разве от него можно было ожидать чего-то другого? Особенно учитывая, что присутствие женщины-сыщика в его коллективе было для него как бельмо на глазу, а место преступления находилось достаточно далеко, что позволяло на несколько дней убрать ее с глаз долой. – Тем не менее отравление налицо, – продолжил Ожье. – Если только пена у рта не остатки зубной пасты… Может, она решила почистить зубы перед отправлением в рай? – Он хохотнул, но Элеонора не поддержала шутку. Интересно, стал бы он зубоскалить, если б пена текла изо рта мужчины? Она хотела было задать этот вопрос вслух, однако решила проявить снисхождение. Стажер явно пытался восстановить свое мужское достоинство после только что случившегося позорного инцидента. Когда местная полицейская, констебль Клэр О’Салливан, к кому Ожье, похоже, сразу же воспылал симпатией, подвела его к комнате, где лежал труп, в конце восточного крыла Хэрроуфорд-Холла, практикант быстро заглянул в нее, тут же отвернулся и поспешно подавил рвотные позывы, замаскировав их под приступ кашля. Затем, покраснев, отступил на шаг. Элеонора не стала из-за этого думать о напарнике хуже. Ее не тошнило, но сдержать стон ужаса ей тоже не удалось. Комната выглядела как камера пыток: повсюду лежали блестящие хромированные медицинские инструменты, здесь же стояли эмалированные весы для взвешивания пациентов и странного вида диагностический стол. Жертва лежала на столе, предплечья и кисти были зафиксированы ремнями, ноги закинуты в кожаные «стремена», свисающие с хромированных стержней по бокам стола. Более гротескного места преступления Элеонора еще не видела. Сравнивать, правда, было особо не с чем – до сих пор самым страшным местом преступления, куда ее направлял Коттер, была комната, набитая изрезанными в тонкую лапшу журналами бухучета. Босс явно ошибся: дело отнюдь не выглядело простым как дважды два. Хотя Хэрроуфорд был приютом для матерей с грудными детьми, это место, похоже, никогда не отличалось особой красотой. По дороге Ожье рассказал краткую историю заведения. Стажер неплохо подготовился. Следовательно, скотина Коттер назначил пацана на расследование дела раньше Элеоноры. – Первую половину века здесь находился государственный сиротский приют, – начал рассказ Ожье. – Затем в пятьдесят девятом году государство… – парень сверился с записями, – превратило его в приют для девушек в кризисной ситуации, то есть место, где можно втихаря рожать детей, которых они нагуляли. Не отрывая взгляда от дороги, Элеонора спросила: – Вам родители не рассказывали, как делаются дети? Что танго танцуют вдвоем и все такое? – Вы поняли, что я хотел сказать, мэм. – Дам вам один совет, Ожье. Когда мы приедем в Хэрроуфорд, не бросайтесь фразами вроде «незаконнорожденные дети», хорошо? И не называйте меня «мэм». Это смешно. «Босс» вполне сгодится. Что еще вы знаете о Хэрроуфорде? Напарник пролистал несколько страниц, что лишний раз подтверждало: он узнал о деле намного раньше ее. – Приют расположен практически в центре региона Виммера, владелец по-прежнему правительство штата Виктория. Девушек присылают сюда со всего штата, а если кто-то не желает оставлять ребенка себе, его отдают на усыновление. Помимо этого, сведений мало. Убийств раньше не случалось, нападений, краж со взломом, жалоб от соседей тоже – вообще ничего. Приют находится в такой глуши, что здесь и соседей-то, наверное, нет. Он оказался прав. Когда они остановились у полицейского участка в Хоршеме и под почти горизонтально хлещущим дождем побежали спросить дорогу, им сказали, что до Хэрроуфорда ехать еще сорок пять минут, а также попросили устроить временный офис в мотеле, потому что все столы, рабочие доски и пишущие машинки были заняты сотрудниками, расследовавшими поджог. Чем дальше они отъезжали от города, тем больше холодало и тем сильнее Элеонора жалела, что согласилась взяться за это дело. Хоршем считался чуть ли не субтропиками – они только что проехали мимо щита, объявлявшего, что Малая пустыня находится всего в тринадцати километрах, – но, как видно, теплая погода не распространялась на зимний период. Элеонора терпеть не могла холод и пришла в ужас, когда после окончания курсов детективов получила назначение в Балларат, региональный город, славившийся отвратительным климатом и богатой историей времен золотой лихорадки. Ей удалось найти небольшой коттедж с камином – оказалось, что запас дров и растопочных таблеток неплохо справлялся с ненавистным холодом. За исключением нескольких летних недель, она почти каждый вечер сидела у огня, перечитывая конспекты последнего курса. Но сейчас машина уезжала все дальше от Хоршема, дождь молотил по крыше, от холода сводило зубы и стыли кости. Элеонора врубила обогреватель до отказа, а дворники – на максимальную скорость. Огромные поля по обе стороны дороги со множеством овец и посевов пшеницы вызывали недоумение – как пшеница могла быть такой желтой под проливным дождем? Когда они наконец разыскали Хэрроуфорд, ей показалось, что это заведение сошло со страниц рассказа Эдгара Аллана По. Ожье толкнул высокие кованые ворота, и те громко заскрипели. По периметру территории приюта тянулась густая живая изгородь с узловатыми сучками. Дорожка огибала высохший грязный фонтан, половина крыльев украшавших его драконов была обломана и валялась на дне пустой бетонной чаши. Само здание представляло собой массивную запущенную трехэтажную постройку, частично покрытую плющом, со скалящимися с крыши злыми каменными горгульями. Элеонора почти воочию представила себе маленькие ручки и лица брошенных сирот и внебрачных детей, прижатые изнутри к грязным стеклам окон с черными решетками. – Круто, – бросил Ожье, когда она выключила зажигание. Элеонора решила, что он так шутит. Как и предупреждали в полицейском участке Хоршема, у входа их ждала констебль О’Салливан. Коллега провела сыщиков по мощенной плиткой прихожей и длинному коридору с двойными дверями в самый конец здания. – Погибшая – Стелла Мари Чэпмен, тридцати восьми лет, не замужем. Жила одна, родители умерли, братьев и сестер нет, работала здесь медсестрой. Когда они подошли к нужной двери, констебль повернулась и предупредила: «Убийство довольно зверское», после чего открыла дверь и отступила в сторону. Именно в этот момент Ожье чуть не вырвало. Торопливый стук каблуков заставил их оторваться от созерцания сцены преступления. По коридору приближалась женщина, одетая в черное платье, достававшее почти до щиколоток. – Миссис Дениз Монтагью, – пробормотала О’Салливан. – Местная шишка, обнаружившая труп. По-видимому, в коридоре была отличная акустика, потому что женщина еще за несколько шагов неодобрительно глянула на О’Салливан и медленно произнесла: – Я не шишка. – Она повернулась к Ожье и смерила его взглядом. – Я заведующая и старшая медсестра центра Хэрроуфорд-Холл. Проводя расследование, вы без меня не обойдетесь. – Она кивнула в направлении трупа. – Ужасная трагедия. – Элеоноре не показалось, что старшая медсестра так уж сильно расстроена. – Да еще в родильном отделении… Ожье скривился. – В родильном? Это место скорее похоже на психушку, где людей мучают электротоком. – Констебль Ожье! – одернула его Элеонора. – Займитесь ведением записей, а свои мысли оставьте при себе. – Она повернулась к начальнице приюта. – Миссис Монтагью, я детектив, назначенная расследовать это убийство. Констебль Ожье – мой помощник. Монтагью криво улыбнулась. – Вот как? – Расскажите, когда вы обнаружили труп. Заведующая проглотила слюну, вздернула подбородок и сложила руки на груди. – Сегодня утром, ровно в восемь тридцать шесть. Элеонора буквально почуяла исходивший от нее страх. Она в панике. Вполне нормальная реакция, когда у тебя на работе происходит убийство. Однако убийцам не впервой «находить» тело и вызывать полицию. И еще одна примета: старшая медсестра нервно постукивала пальцем по предплечью, за которое держалась. Бессознательный тик; виновные часто так делают, сами того не сознавая. Элеонора бросила взгляд на Ожье, чтобы убедиться, ведет ли он запись. Он вел, но тик, похоже, не заметил. – Что вы можете рассказать о погибшей? – Ее звали Стелла Чэпмен. Одна из медсестер, которые раньше здесь работали. – Раньше? Монтагью скривила губы. – Хэрроуфорд-Холл прекратил работу. Это объясняло запущенное состояние фасада, вот только Ожье, собирая информацию, не обнаружил этого факта. – Когда закрылся центр? – Последняя девушка покинула его две недели назад. Сегодня последний день работы сотрудников, они пришли закрыть некоторые… – заведующая сделала паузу, – административные вопросы. – Когда она посмотрела на тело Стеллы Чэпмен, у нее на шее напряглись жилы. – Как вы можете себе представить, у меня целая куча дел. Вы найдете меня в моем кабинете, если я вам буду нужна. Она ушла и скрылась за одной из дверей, выходивших в коридор. – Вы ее просто так отпускаете, босс? – спросил Ожье, держа авторучку на весу. – Вы заметили, как она нервничала? Как будто ей совершенно ни к чему, чтобы копы лазили по ее заведению, несмотря на то что убита одна из ее подчиненных. Элеонора была довольна, что стажер заметил нервозность начальницы центра, но ее раздражало, что тот тычет ее носом в очевидное. – Я не просто так ее отпустила. – Она указала на блокнот Ожье. – Запишите для начала: правило номер один в беседе с подозреваемыми… Ожье энергично кивнул и принялся быстро писать. – Дайте подозреваемому выиграть первую схватку. Особенно если он настроен враждебно. Пусть думает, что взял верх. – Значит, она на подозрении? – В настоящий момент – во главе списка. – А правило номер два? – Выждав, наносите решающий удар. Джейн 1961 год – Не хочешь посмотреть на фотки Гейл? – предложила Люси по дороге к автобусной остановке. – Они вчера вечером вернулись из свадебной поездки. – А твой папа тоже там будет? Не успев задать этот вопрос, я мгновенно поняла, что мне лучше было держать свой глупый язык на привязи. Люси скривилась и спросила: – А он-то тебе зачем? – Низачем, – поспешно ответила я. Слишком поспешно. – То есть мне все равно, будет он дома или нет. На самом деле я не хотела больше видеть мистера Уайтхолла никогда в жизни. – Странная ты, – буркнула Люси. Маленькая глупенькая подружка… Люси закатила глаза. – Не хочу тебя разочаровывать, но отец не появляется дома до вечернего чая, а то и позже. Кончилось тем, что я пошла с Люси смотреть фотки. Я ожидала увидеть снимки, сделанные во время свадебного путешествия, но там были только фотографии самой свадьбы. Почти на каждой красовался мистер Уайтхолл. А на тех, где его не было, Гейл и Джефф целовались и чокались бокалами шампанского. Я поклялась никогда в жизни не притрагиваться к шампанскому. Вид этой дряни вызвал у меня такую тошноту, что я побежала в туалет, где меня вырвало. Пока я обдумывала предлог для ухода, вдруг позвонили в дверь. На долю секунды я решила, что пришел мистер Уайтхолл и мне сейчас придется сказать: «Здравствуйте, мистер Уайтхолл! Рада снова видеть вас». Тогда все немедленно поймут, что произошло в ту ночь, и я умру от жуткого стыда, который будет душить меня с упорством заклинившей молнии на юбке. Но тут я сообразила, что мистер Уайтхолл не стал бы звонить в дверь собственного дома. Господи, какая же я была тогда дура… Пока миссис Уайтхолл ходила открывать, Гейл вытащила меня и Люси во дворик, отхлебнула розового вина, глянула на черный вход и прошипела: – Вы двое… мне плевать, что вам только по четырнадцать лет. Если хотите побольше узнать про пестики и тычинки, спросите у меня, хорошо? Потому что… офигеть. Она прикурила сигарету и глубоко затянулась, прежде чем выпалить: – Знаете, что меня реально бесит? – И, не дожидаясь ответа: – С момента твоего рождения любой чмошный дядюшка и сосед обмусоливают тебя с ног до головы, но, стоит тебе подрасти до шестилетнего возраста, гоняют тебя одну в молочный бар за куревом. – Она откинула голову назад и выпустила из блестящих алых губ струйку дыма. – Их не колышет, кто присвистывает тебе вслед или называет тебя всякими липкими прозвищами. – Еще одна струя дыма. – А потом, когда тебе уже пятнадцать, смеются, если ты заявишь, что у тебя есть парень. – Гейл тряхнула головой, опять выпустив облако дыма. Мы с Люси только переглянулись, не понимая, куда она клонит. – Но, судя по всему, тебе не положено знать о чертовых пестиках и тычинках до девятнадцати лет, пока до твоего чертова медового месяца не останется всего пара часов. Что это, черт возьми, за порядки такие? Гейл взяла бокал с вином, сделала еще один глоток и растопырила пальцы левой руки, любуясь обручальным кольцом с маленьким бриллиантом. – Я, возможно, уже забрюхатела. Чертов Джефф такой… – Она фыркнула и на секунду отвернулась. – Короче, как я уже говорила, когда захотите узнать про пестики с тычинками, спросите у меня. Могу прямо сейчас рассказать, если вам интересно. Люси пожала плечами. В этот момент миссис Уайтхолл противным скрипучим голосом крикнула с кухни: – Гейл, иди сюда, расскажи тете Айрис, как ты плавала с маской и трубкой на Голд-Косте. И лучше не кури там. Тем более без пепельницы. – Гос-с-спади, – прошипела Гейл и крикнула в сторону кухни: – Ладно! Она выбросила недокуренную сигарету, затоптала ее и, повернувшись к нам, объявила: – Не забывайте, хорошо? Потому что я теперь ходячий эксперт по этому вопросу. Когда за Гейл захлопнулась сетчатая дверь, я спросила Люси: – О чем это она? Люси пожала плечами. – Гейл всего на пять лет старше меня, но та еще чудила. * * * Несколько недель спустя мама со стуком бросила нож и вилку на стол и спросила: – Ты ничего не хочешь мне рассказать? – Не думаю, – соврала я и напустила на себя непринужденный вид, надеясь, что не покраснею, и опасаясь, что до нее могли дойти какие-нибудь сплетни обо мне и мистере Уайтхолле. – О чем? – Например, о том, почему у тебя два месяца не было месячных? И это всё? Я почувствовала такое облегчение, что громко рассмеялась. Однако маме было не до смеха. – Посмотри мне в глаза и скажи прямо: ты не отмочила какую-нибудь глупость? – Глупость? – постаралась ответить я невинным тоном. – Ха-ха. С чего начинать? Ох, с чего начинать, я, конечно, прекрасно знала. С самого глупого поступка в моей жизни. С уединения с бедным мистером Уайтхоллом в той комнате тем вечером. Сидя в мокром от шампанского платье на диване наедине с ним и его жалким хныканьем, я ощутила, как по моему телу разливается бурлящее сочувствие. Перестав всхлипывать, он стал говорить сладкие, как яблочное пюре, слова. С каждым новым большим глотком шампанского моя легкая поддатость все больше тяжелела; я делала вид, что смеюсь глупым шуткам мистера Уайтхолла, не задерживавшимся в моей пьяной головке. Потом позволила ему навалиться и поцеловать меня мокрыми резиновыми старческими губами. Только мистер Уайтхолл и я. Одна я и мистер Уайтхолл. Я очнулась, не помня, где я и сколько сейчас времени, волнуясь, как хрюшка, которую вот-вот почикают на бекон. Мистера Уайтхолла рядом не было – остался только его мокрый, как мое платье, бумажник, застрявший между подушками. Я натянула платье, хотя оно еще не просохло, и почувствовала волну облегчения, обнаружив прямо у выхода стоянку такси. Водителя я попросила остановиться за два квартала до моего дома, чтобы он не узнал мой адрес, а мама не догадалась, что меня не подвезли подружки Гейл, как обещали, и расплатилась деньгами мистера Уайтхолла как своими. Едва такси уехало, меня стошнило в канаву. Я поступила не просто глупо – неправильно. Неправильно с заглавной буквы Н. Все, абсолютно все было НЕ-ПРА-ВИЛЬ-НО! – Джейн? Отвечай! Отмочила или нет? Я проглотила ком в горле, облизнула губы и попыталась привести мысли в порядок. Я же никого не убила? В тюрьму меня не посадят? Или посадят? В любом случае как это связано с пропуском пары «кровавых Мэри»? – Нет, – снова засмеялась я. – Конечно, нет. – Это не шутки. – Мать шумно дышала. – Ты с кем-нибудь встречалась? С каким-нибудь мальчиком? Я затрясла головой. – Нет, мам, честно. Это как раз было правдой. Я определенно не встречалась ни с каким мальчиком. И хотя Гейл так и не рассказала нам в тот вечер о пестиках и тычинках, я понимала, что мать имела в виду поцелуи и все такое. Я точно не целовалась и не делала ничего такого с мальчиками. Она поджала губы. – Ну хорошо. Скажешь мне, когда начнется. Когда появятся хорошие новости, поняла? Почему она считала, что «кровавая Мэри» – хорошая новость, мне было невдомек, но через два дня я сказала ей: «У меня хорошая новость». Мать обняла меня и ответила: «Я знала, что ты порядочная девочка». Через десять дней я призналась, что соврала. Она посмотрела на меня так, словно я дала ей пощечину. Мэрилин 1961 год Заведующая провела Мэрилин, как быка за вдетое в нос кольцо, по коридору, через мощенную кафелем прихожую и еще один коридор в форме буквы Г в столовую, где на новенькую угрюмо уставились около сорока других девушек. Все были одеты в такое же платье, как у Мэрилин, у всех та же грубая короткая стрижка, только волосы отросли на разную длину. Несколько рядов девушек за четырьмя прямоугольными столами – словно никому не нужные куклы на полках магазина. Мэрилин испугалась, что ее сейчас начнут обзывать, но плотную тишину не нарушил ни один звук. Ясно. Первое же правило, прочитанное заведующей, гласило: никаких разговоров, вообще никаких. За исключением чрезвычайных ситуаций. Мэрилин проследовала за начальницей приюта к ближайшему столу, где та, сделав размашистый жест, приказала девушкам подвинуться. Питомицы заерзали, освобождая место на скамье и передвигая тарелки. Мэрилин присела с краю, заведующая опустилась за обеденный стол, стоявший на невысоком помосте в дальнем конце столовой. За ее столом сидели восемь женщин, в том числе сестра Чэпмен, полчаса назад остригшая волосы Мэрилин. Она почувствовала, что девушка напротив смотрит на нее, поэтому сидела опустив голову, но, не удержавшись, скосила глаза влево на тарелки с рагу, быстро исчезавшем в жадных ртах. Постоянный стук ножей и вилок о тарелки давил на мозги. Когда девушка напротив вновь принялась за еду, Мэрилин отважилась немного поднять взгляд и прочитала имя на табличке – Глория Брауни. Подняв глаза выше, Мэрилин увидела, что Глория Брауни с ухмылкой смотрит на нее в упор. Мэрилин словно ударили под дых – она хорошо знала, что за птица сидит напротив. В любой школе наберется десяток таких, как Глория Брауни. Задиры, нападающие стаей и заставляющие почувствовать себя маленькой, бесполезной, уродливой и глупой. Они добивались эффекта тем, что смотрели на тебя, смеялись над тобой и швыряли тебе в лицо вопросы, на которые ты не могла ответить. Например: «Он что, твой парень?» Что бы ты ни ответила – «да», «нет», «не знаю», «оставьте меня в покое», – они покатывались со смеху. Как противно они смеялись… Будто знали о тебе что-то такое, чего ты сама не знаешь. Мэрилин испытывала кипящую, адскую ненависть к любой Глории Брауни, попадавшейся на ее пути. И эта, ухмыляющаяся с другой стороны стола, не составляла исключения. Тем более что у нее на тарелке лежала еда, а желудок Мэрилин скручивало от голода. Она ничего не ела много часов, а ребенок у нее в животе – как бишь о нем говорят? – да, верно, высасывал из нее все соки. Она сцепилась взглядом с девушкой напротив. Глория Брауни была от силы на год старше ее, да и то вряд ли, но вела себя так, как будто их разделяли десять лет. Она в типичной для забияк манере презрительно вскинула брови. И вдруг передвинула тарелку поближе к Мэрилин, заставив ее усомниться в своей оценке. Правда, тарелка, проделав путь в десять сантиметров, остановилась, и Глория Брауни демонстративно воткнула вилку в кусочек моркови, потом еще в один, обмакнула их в подливу, поставила локти на стол, на секунду поднесла вилку к Мэрилин, потом отклонилась назад и медленно сунула ее себе в рот. Прожевав и проглотив, она в притворном наслаждении закатила глаза, как какая-нибудь графиня на званом ужине. Затем небрежно нанизала на вилку кусочек мяса и повторила спектакль еще раз, не отводя взгляда. Сука! Мэрилин почувствовала, как к ее руке, лежащей на столе, прикоснулся какой-то предмет. Соседка – судя по именной табличке, ее звали Нора-Сара Тейлор – пододвинула к ней свою тарелку и кивнула на нее головой с короткими колючими волосами, словно говоря: «Ешь!» Мэрилин посмотрела на еду. Какие-то белые и оранжевые комки в серой подливе. В животе ныло от голода, но есть с чужой тарелки грязными приборами?.. Однако еда хорошо пахла, пусть на тарелке ее оставалось мало. Мэрилин набила рот, а подобрав последний кусочек картофельного пюре, провела четырьмя пальцами по тарелке, собирая остатки подливы, и лихорадочно их облизала. Все это время Глория Брауни продолжала ухмыляться. Почему обидчикам все всегда сходит с рук? Почему Глорию Брауни и других нахалок не привлекают к ответу за то, что они делают с людьми вроде Мэрилин? Не воздают им по заслугам? Она мельком взглянула на Глорию Брауни, уплетавшую лимонный пудинг и все еще пялившуюся на Мэрилин. Хотя они не обменялись ни единым словом и, возможно, никогда не обменяются, Мэрилин уже возненавидела Глорию Брауни и все, что за ней стояло. В тот день, сжавшись от страха и кипя от ненависти, она не знала, что Глория Брауни получит куда больше, чем заслужила. Однако все это произойдет много позже, когда Мэрилин перестанет различать, где правда, где ложь, а где игра воображения. Элеонора 1973 год – Женщины всегда рожают у вас в такой позе? – Элеонора махнула в сторону родильного зала. Она и Ожье сидели на жестких стульях напротив миссис Монтагью за ее рабочим столом. Заведующая приютом откинулась на спинку кожаного кресла, плотно сжимая обеими руками пресс-папье. Она приподняла подбородок – ровно настолько, чтобы взглянуть сверху вниз поверх длинного угловатого носа на Элеонору, – и заговорила в своей манере – быстро, но тщательно выговаривая все согласные: – Все женщины в наше время рожают в этой позе. Монтагью скользнула взглядом по руке детектива, которой та указывала на родильный зал. По левой руке. – Полагаю, деторождение – это та область, в которой у вас мало опыта? Элеонора про себя отметила, что в кабинете благодаря обогревателю было не так холодно, и решила пропустить шпильку мимо ушей. – Почему вы не отправляли девушек рожать в Хоршем? В городе такого размера наверняка должна быть хорошо оборудованная больница, разве не так? Заведующая демонстративно повернулась к Ожье. – Причин много. Но ни одна из них не имеет отношения к смерти медсестры Чэпмен. – Вы шутите? – спросила Элеонора. – Одна из ваших медсестер найдена убитой в родильном зале, привязанной к родильному столу в позе для родов, а вы не находите никакой связи с тем, что здесь, на этом же столе, в этой же позе рожали детей другие женщины? Монтагью со вздохом продолжила, по-прежнему обращаясь к Ожье: – Роды принимались здесь, чтобы не возить пациенток в базовую больницу Виммеры. Если честно, то роженицы в больнице не хотели делить отделение с… такими персонами, какие обычно попадали в Хэрроуфорд. Кроме того, так было элементарно удобнее – для всех. – Не сомневаюсь. – Элеонора постаралась спрятать сарказм, но, похоже, у нее плохо получилось. – Вот только в больнице родильные столы не снабжают кожаными ремнями. Миссис Монтагью зыркнула на Элеонору и снова перевела взгляд на Ожье. – Иногда роженицу приходится усмирять… – Она моргнула, прежде чем продолжить: – Чтобы защитить и ее саму, и ребенка. Ожье неуклюже кашлянул и спросил: – От чего? – Многие наши подопечные имеют в анамнезе случаи насилия и даже попыток самоубийства. Сам факт, что их поместили в Хэрроуфорд-Холл, вам ни о чем не говорит? Заведующая слегка приподняла брови и улыбнулась, словно включая стажера в круг посвященных. – Здесь приют для незамужних матерей, а не для незамужних преступниц, не так ли? – спросила Элеонора. Уголок рта старшей медсестры едва заметно дернулся. Детектив понадеялась, что эта маленькая, но важная деталь не ускользнула от внимания Ожье. Она, конечно, ничего не доказывает, зато позволяет заглянуть в характер подозреваемой, чего занесенные в протокол слова не позволяют сделать. – На мой взгляд, разницы никакой. – Монтагью продолжала говорить только с Ожье. – Местных пациенток и матерями-то трудно назвать. Ни одна из них не похожа на вашу скромную маленькую соседку. – Она вздохнула, давая понять, как ее утомили все эти объяснения. – Их затруднительное положение само по себе наглядно показывает, насколько они не уважают правила и порядки нашего общества. Или, как в некоторых случаях, показывает их абсолютную неспособность понимать эти правила, не говоря уже о том, чтобы им следовать. Так или иначе, таким персонам нельзя доверять воспитание детей. Хэрроуфорд существует именно по этой причине. По той же причине обитательницы центра соглашаются отдавать своих детей на усыновление. – Старшая медсестра постучала кончиками пальцев друг о друга. – Если б они, как все мы, были законопослушными порядочными гражданками, заботящимися о ценностях и нормах общественной жизни или хотя бы о собственном благополучии, не говоря уже о благополучии своего потомства, то в Хэрроуфорде не было бы нужды. На этот раз Элеонора даже не пыталась скрыть сарказм: – Почему же тогда Хэрроуфорд закрыли? Монтагью снова вздернула подбородок. – Я уверена, что уж вы точно слышали, как один бестолковый судья проявил безграничную мудрость и решил, что врачам теперь позволено прерывать беременность в законном порядке, когда вздумается. – Она тряхнула головой, словно попыталась выбросить из нее досадную мысль. – В итоге женщины, которые попали бы в Хэрроуфорд, которым потребовался бы уход и которые могли бы произвести на свет ребенка для усыновления, осчастливив какую-нибудь бездетную пару, теперь бегут и делают аборт, задумываясь об этом не больше нас, когда мы решаем, готовить ли воскресное жаркое с горохом или с бобами. – Надо думать, контрацептивы тоже сыграли свою роль? – вставил Ожье. Элеонора метнула на стажера гневный взгляд. «Ты на чьей стороне, черт возьми?» Монтагью печально покачала головой. – Вы совершенно правы, детектив. Еще как сыграли. Короче говоря, такие вещи приводят цивилизованное общество на грань развала. – Она взяла авторучку. – Если у вас все, у меня еще много работы – как наверняка и у вас. Элеоноре было не впервой сталкиваться с настоянной на сексизме игрой в кошки-мышки, в которую играла Монтагью. За пятнадцать лет службы в полиции, будучи всего двенадцатой женщиной-детективом в штате Виктория, она встречала сотни таких Монтагью мужского и женского пола. Получив немного власти и войдя во вкус, они самодовольно занимали позицию морального превосходства. Большинство из них, в том числе женщины, терпеть не могли, когда их опрашивала детектив женского пола, и предпочитали, как это делала Монтагью, отвечать, обращаясь к мужчине, даже если он был младшим по чину. Элеонора буквально читала их мысли: «Женщинам не пристало играть в сыщиков и воров». Многие говорили это вслух. Несмотря на сексуальную революцию шестидесятых годов, для сорокалетней женщины-детектива, не отвечавшей расхожим стереотипам – без губной помады, прически, скрепленной литром лака для волос, и обручального кольца, – ровным счетом ничего не изменилось. Тем не менее осаживать их или спорить с ними не было никакого смысла. От детектива требовалось рыть землю и придерживаться фактов. – Миссис Монтагью, женщина под вашим началом была убита на вашем рабочем месте, – напомнила Элеонора. – Учитывая, что это вы обнаружили труп, но, похоже, мало встревожены убийством и не опасаетесь за свою безопасность или чью-либо еще безопасность в Хэрроуфорде, у меня нет другого выбора, кроме как поместить вас в самый верх списка подозреваемых. Краем глаза она заметила, что Ожье усердно строчит – несомненно, под рубрикой «Решающий удар». Монтагью повернулась к Элеоноре, презрительно прищурив глаза. – Если б эту глупую корову убила я, то с какой стати стала бы звонить в полицию? – Глупую корову? – переспросила Элеонора, твердо глядя на подозреваемую. – Ой, какого черта! Я использую это выражение метафорически. Скорее из-за самого факта убийства. Может быть, она вовсе не глупая, а непризнанный гений ядерной физики – откуда мне знать? Но что касается меня… – она дернула головой и обвела жестом горку конвертов на столе, – мой день полностью испорчен. – А уж как ее день испорчен и говорить нечего. – Ну, я для нее больше ничего не могу сделать, не так ли? А по поводу тревоги о себе и медсестрах, то даже вам должно быть очевидно, что это убийство совершено по личным мотивам. – Боюсь, когда речь идет об убийстве, ничего нельзя считать очевидным, миссис Монтагью. Мне вот совершенно непонятно, что мисс Чэпмен делала здесь в такую рань. Как вы думаете, почему она приехала сюда еще до вас? – Откуда я знаю? – Заведующая повернулась к Ожье. – Здесь тысяча дел требуют моего внимания. Если вы хотите подробнее расспросить меня, может быть, вам лучше приехать завтра, когда я покончу с этой… – она еще раз обвела стол широким жестом, – бюрократической канителью? Заведующая встала и выпрямилась, упершись ладонями в стол. Она, несомненно, тысячу раз применяла этот прием раньше в качестве устрашения. – Сядьте, миссис Монтагью, – твердо приказала Элеонора. – Ваша бюрократическая канитель до завтра никуда не убежит, а вот убийца мисс Чэпмен может успеть скрыться. Монтагью была готова взорваться, но тут Ожье вежливо произнес: – Всего пара вопросов. Фыркнув, она села. – Только побыстрее. – Продолжайте, – кивнула Элеонора стажеру и демонстративно откинулась на твердую спинку стула. Если Монтагью предпочитает отвечать молодому полицейскому в форме – флаг ей в руки. Она посидит и понаблюдает. Потому что, невзирая на всю нахрапистость заведующей, Элеонора чувствовала, что та что-то скрывает. Возможно, дело вовсе не в том, что ее опрашивала женщина, а в том, что Монтагью стремилась отвлечь внимание от преступления как такового. Мозгов ей не занимать. Если она действительно убила Стеллу, то тщательно продумала, какой стратегии придерживаться во время опроса, и, возможно, почувствовала облегчение, а то и обрадовалась, увидев зеленого констебля. Бросив на босса быстрый взгляд, Ожье начал задавать обычные вопросы, какие задают копы в телесериалах, в то время как Элеонора внимательно следила за ответами Монтагью, ее жестами и мимикой. Нет, она не знает, зачем кому-то убивать Стеллу. Да, Стелла работала в Хэрроуфорде долгое время – более десяти лет, – и ее все любили. Нет, посторонние не могут проникнуть в родильный зал просто так, он всегда закрыт на ключ. Да, у них хранятся медикаменты – в шкафу, который тоже запирается на ключ. Нет, она не проверяла, всё ли на месте. Да, она, разумеется, знает, у кого есть ключ – у нее самой и у врачей, принимавших роды; она уже посмотрела – ее ключ не пропал, он по-прежнему заперт в ящике стола. Нет, ни у кого больше ключа не было. Да (она закатила глаза), у нее, разумеется, есть список адресов и телефонов всех врачей. Нет, она ничего не знала о личной жизни медсестры Чэпмен или, если на то пошло, любой из медсестер. Да, она обнаружила труп, прибыв в Хэрроуфорд рано утром и посетив родильный зал для решения кое-каких административных вопросов. Нет, ей больше нечего добавить. И еще раз закатив глаза: да, она предоставит им помещение для опроса других сотрудниц, «если это абсолютно необходимо». Ответы перемежались возмущенными вздохами и хмурыми взглядами, показывавшими, как много неудобства доставляет ей вся эта процедура, однако Элеонора также подметила, что заведующая быстро постукивала указательным пальцем по тыльной части ладони другой руки – тем же пальцем, которым прежде постукивала по предплечью, сложив руки на груди. В ходе курса «Психология преступного лжесвидетельства», который Элеонора закончила несколько недель назад, преподаватель говорил, что такие симптомы указывают на то, что человек что-то пытается отчаянно скрыть, выглядя при этом невиновным. Отчаянно пытаются выглядеть невиновными только те, кто чувствует себя виноватым. Однако, если Монтагью действительно убила Стеллу, зачем она оставила жертву в такой позе? Почему не выбросила труп за много километров отсюда и не сделала вид, будто не понимает причину невыхода Стеллы на работу? Какой в этом смысл? Естественно, мертвое тело не так-то просто загрузить в машину – многие убийцы об этом не задумываются, пока не столкнутся с реальностью, – но труп не менее трудно взвалить и на родильный стол. Так что… Ход мыслей Элеоноры нарушил голос Монтагью: – Как я уже говорила, если б ее убила я, то не стала бы не только звонить в полицию, но и вести себя как убийца. Элеонора вспомнила горячие уверения преподавателя курса «Смерть и уловки» в том, что убийцы делают всё, что в их силах, дабы выставить виноватым кого-нибудь другого. Сотни, тысячи убийц гневно настаивают, что изобличающие их улики на самом деле доказывают их невиновность. Они с возмущением оскорбленной невинности кричат: «Вы что, не видите? Разве это не очевидно? Меня подставили – жена / муж / партнер по бизнесу / бывший любовник / начальник / друг. С какой стати я оставил или оставила бы свой велосипед / губную помаду / зажигалку / ботинки / ключи, чтобы навести на себя подозрение? Я не настолько глуп / глупа». Как объяснил преподаватель, большинство преступников действительно глупы и неизбежно допускают не одну, а несколько ошибок. Однако они всегда убеждены в своей непогрешимости и превосходстве и питают иллюзию, что никогда не попадутся. Преподаватель упомянул еще один парадокс: для того чтобы кого-то подставить, требуется намного больше планирования, хитрости и ума, чем для убийства. Элеонора взвесила известные факты. Монтагью обнаружила мертвое тело, у нее были ключи от шкафа с медикаментами и родильного зала, она заняла оборонительную (граничащую с агрессией) позицию и в лоб заявила, что раз она похожа на убийцу, то это «доказывает» ее невиновность. Детектив взглянула на часы. Где чертова бригада криминалистов, которая, по словам констебля О’Салливан, уже выехала? Необходимо установить, отравлена ли сестра Чэпмен медикаментами, хранившимися в родильном зале, или чем-то еще. Элеоноре, конечно, придется опросить всех врачей, у кого имелся ключ, а также других сотрудниц, друзей Стеллы, членов ее семьи, но в поведении Монтагью наблюдалось нечто явно подозрительное. Нечто такое, отчего у Элеоноры волосы на затылке ощетинивались, как шерсть на загривке животного. Ожье задал еще один вопрос: – Вы живете в Хэрроуфорде, миссис Монтагью? – Жила. Когда приют покинули последние жившие здесь сотрудники, я тоже съехала. Скопила немного денег, пока тут работала, и купила небольшой домик в Хоршеме. Могу заранее ответить на ваш следующий вопрос: последнюю ночь я провела дома. Одна. – Она соизволила взглянуть на Элеонору. – Так что у меня нет алиби. Но вас-то это как раз устраивает, не правда ли? Элеонора выдержала взгляд. Эта женщина сильно ей не нравилась. В материалах курса «Поиск подозреваемого» говорилось, что субъективные оценки не должны влиять на ход расследования, но даже если Монтагью не виновата в смерти Стеллы, то как пить дать виновата в чем-то еще. И Элеонора твердо решила выяснить в чем. Джейн 1961 год Когда мама потащила меня на следующий день к доктору Ланкастеру, у нее все еще был такой вид, будто я дала ей пощечину. Она не изменила выражения лица, даже заметив мистера Батлера, смотревшего на нас из окна своего дома. – Старый сплетник, – только и пробормотала мама. Мы не впервые отправлялись к доктору Ланкастеру. С тех пор как начались «кровавые Мэри» – мне было всего двенадцать лет, – меня мучила невыносимая резь, словно в живот по бокам вонзали раскаленные ножи. Держась за живот руками, я каталась по полу гостиной, вопя, воя и скуля от боли. После третьего мучительного приступа миссис Уайтхолл посоветовала маме обратиться к доктору в Арарате, чинившему «женские передки», и двумя днями позже мы приехали к нему на прием. Нам пришлось долго трястись в автобусе, но миссис Уайтхолл заверила, что доктор стоит потраченного времени. Я никогда в жизни не испытывала худшего унижения. Мне достаточно стыдно обсуждать «кровавые Мэри» с матерью, но рассказывать о них мужчине, которого я вижу впервые в жизни?.. Если б термометр, который он сунул мне под язык, измерял не температуру, а степень унижения, он взорвался бы и разлетелся на миллион крохотных кусочков. На каждом приеме доктор говорил маме, чтобы я сидела дома во время месячных, а мне: «Лежи в кровати с горячей грелкой и пакетиком леденцов из ячменного сахара. И не действуй матери весь день на нервы своим нытьем». Я никогда раньше не слышала о таких средствах, но ячменные леденцы действительно помогали. По крайней мере, пока у меня разрывались внутренности, меня не заставляли решать дроби или бегать по стадиону. Думаю, эти выгоды компенсировали все остальные пытки, которые мне приходилось переносить в его кабинете. Например, стыд, когда он приказывал лечь голой на кушетку, накрывшись одной простынкой: «Согни колени, пятки прижми к заду, раздвинь колени как можно шире». Всякий раз, лежа, я читала и перечитывала два свидетельства, висевшие на стене рядом с диагностическим столом. Из них я узнала, что доктор Говард Руперт Ланкастер окончил Мельбурнский университет в качестве бакалавра медицины и бакалавра хирургии в 1946 году и что он был «надлежащим образом принят» в Королевскую коллегию акушеров и гинекологов в 1955 году. Свидетельство было подписано президентом коллегии (скука!), зато вторая подпись принадлежала попечителю коллегии (о боже, вот Люси удивится, когда услышит!), Ее величеству вдовствующей королеве. Я закрыла глаза и вообразила королевских лакеев в ярко-синих бриджах, белых чулках и ботинках с пряжками, распахивающих двери коллегии, чтобы вдовствующая королева в розовато-лиловом туалете со шляпкой в тон, на которой развевались свисающие на лоб перья, могла «принять» доктора Ланкастера в коллегию и угостить его в королевской гостиной чаем со сконами. Поэтому, когда мне становилось невмоготу от унижения, я убеждала себя: все хорошо, ведь способность доктора Ланкастера чинить «женские передки» подтвердила вдовствующая королева. Да и сам доктор говорил: «Сейчас проверим, что там у тебя, чтобы все было чики-пуки». Доктор Ланкастер частенько использовал это словечко, но не в тот день, когда мы приехали к нему на прием через несколько недель после свадьбы Гейл. – Ага, – встретил он нас улыбкой, – вас опять беспокоят месячные? Я быстро покачала головой, а мама сказала: – У нее их нет уже некоторое время. Ее голос с каждым словом становился все выше и на слове «время» сорвался почти на визг, после чего она шмыгнула носом. В эту секунду улыбка доктора Ланкастера съежилась и испустила дух. У него вырвалось единственное, полное отвращения слово: «Что-о?» Я дернулась – это «о-о» чуть не проткнуло мои барабанные перепонки. Врач раскрыл картонную папку, где держал сведения обо мне и моем «передке», схватил ручку и рявкнул: – Сколько месяцев, Айрин? Не поняв, отчего они так волнуются, я спросила: – Я что, больна? Меня никто не удостоил ответом. Мать вцепилась пальцами в сумочку с такой силой, что, казалось, вот-вот разорвет ее в клочья. – Два. Может быть, три. Доктор посмотрел на меня – в его глазах ворочалось негодование, – потом на маму. – Так сколько, Айрин? Два или три? – Я не знаю, – пропищала мать. Ей было страшно, потому что таким доктора Ланкастера мы еще не видели. Это был вовсе не тот доктор Ланкастер, пресный, как картонные папки на его столе. И не тот, кто на втором приеме, когда мать пролепетала извинения («Прошу прощения, но ваш счет, наверное, потерялся на почте»), со спокойным добродушием ответил: «Я не высылал вам счет, Айрин, и не собираюсь этого делать впредь. У меня есть очень богатые пациентки, которым наплевать, беру я с них оплату по таксе или выставляю счет в два раза выше. – После чего подмигнул, наклонил голову и добавил: – Что я и делаю. Поэтому мне нет нужды заставлять платить таких, как вы, людей, находящихся в зоне финансового дискомфорта». Мать открыла было рот, чтобы возразить, но из него лишь вырвалось коротенькое «о!», и она с облегчением защелкнула сумочку. Нет, эту сторону доктора Ланкастера мы определенно еще не видели. Лицо покраснело, губы выпятились, и он сделал такой мощный выдох, что воздуха хватило бы надуть целый воздушный шар. Когда он полностью опорожнил легкие, я думала, он скажет: «Беспокоиться не о чем. Все чики-пуки», но вместо этого он вскинул брови, вздохнул еще раз и произнес: – Должен признаться, Айрин, я шокирован. – Потер затылок. – Если честно, – покачал головой и нахмурился, – я в ужасе. – Я тоже, – глухо, словно с морского дна, ответила мать. – Просто я не помню, когда у нее были последние месячные. – Она повернулась ко мне. – А ты помнишь? Я открыла рот и выдавила хриплое «нет». У меня почему-то не получалось перестать лгать. Ведь я прекрасно помнила, как Люси приставала ко мне: пойдем да пойдем выберем розовое «свадебное» платье, как она его называла, но, когда настал срок, я в очередной раз валялась в кровати с адской «кровавой Мэри», прижимая к животу горячую грелку и сося один леденец из ячменного сахара за другим. После этого месячных у меня не было. Доктор Ланкастер с отвращением покачал головой, вздохнул и принял будничный вид, как будто решил, что гневом делу не поможешь. – Хорошо, не будем забегать наперед, Айрин. Не исключено, что возникла простая задержка. Мы сделаем анализы, лады? Он выдвинул ящик стола, вручил мне маленькую баночку с желтой крышкой и отправил меня в туалет «побрызгать». Я не поняла, что от меня хотят. Мать прошептала: – Тебе надо в нее пописать. Я раньше не знала, что раздражение можно выражать и шепотом тоже. Пока я «брызгала», регистраторша доктора Ланкастера ждала за дверью туалета с розовыми резиновыми перчатками на руках и презрительной усмешкой на губах. Когда я подала ей баночку, она взяла ее большим и указательным пальцами, отодвинув остальные пальцы на максимальное расстояние. Доктор Ланкастер сообщил маме, что мои «брызги» отправят в лабораторию, где введут шприцем лягушке женского пола. – Это новый метод, Айрин. Он чрезвычайно точен. – Лягушке? – пискнула я. – Зачем? Оба не обратили на меня никакого внимания. – Если лягушка отложит икру, – продолжал доктор Ланкастер, глядя только на маму, – вам придется принимать серьезное решение, Айрин. Не отложит, – он громко вздохнул, – тогда все, как я бы сказал, чики-пуки. Результат будет известен завтра. Уходя, попросите Тину назначить для вас время приема после двух пополудни. А пока что предлагаю об этом помалкивать. * * * По дороге домой я хотела спросить маму, что за серьезное решение нам пришлось бы принимать. Я понятия не имела о том, что могла, по выражению Гейл, забрюхатеть, однако мать, покинув кабинет врача, не обменялась со мной ни единым словом. Тогда я тоже застегнула рот на замок на все время, пока мы возвращались на автобусе домой, и даже до той минуты, когда вошли в дом и мать в сердцах хлопнула дверью. Через час я услышала, что она поставила чайник и моет овощи, и отважилась прийти на кухню. Не глядя на меня, мать положила на тарелку немного жаркого и картофельного пюре, ушла к себе в комнату и закрыла за собой дверь. Я сделала то же самое. Не успела я проглотить хотя бы ложку, как у входной двери постучали. Я знала, что это явился мистер Батлер попросить взаймы яйцо, несколько ломтей хлеба или стакан молока. У него никогда не получалось накупить продуктов так, чтобы хватило на всю неделю, и вечно что-нибудь кончалось. Мать его жалела, потому что жена мистера Батлера погибла незадолго до их переезда на нашу улицу и он поселился здесь уже вдовцом. Он всегда в точности возвращал все, что брал взаймы, а пока я была маленькой, иногда сидел со мной. Ему, по словам мамы, требовалась компания, а я возвращалась из школы раньше, чем мать могла уйти с работы. Ей не нравилось просить соседа присматривать за дочерью, поэтому она и запустила надомный бизнес по пошиву одежды. Самой выгодной чертой мистера Батлера было наличие телевизора, он приглашал нас смотреть его любимые передачи. Когда показывали «Каков ваш приговор?», мама говорила: «Ох, это моя любимая», но мистер Батлер отвечал: «А моя любимая – вот где» – и гладил меня по голове, отчего и я, и мама всегда смеялись. Мне эта передача тоже не нравилась, поэтому, пока мама смотрела телевизор, мы с мистером Батлером играли в «Монополию», пили «Кока-колу» и закатывали глаза, услышав очередной дурацкий приговор. Маме нравился мистер Батлер, но сегодня она не вышла бы из своей комнаты даже ради него, поэтому я встала и пошла открывать. Сосед улыбался, держа половину упаковки яиц. Обычно, увидев меня, он говорил: «Ага, вот моя любимица»; сегодня, бросив взгляд на мое лицо, мистер Батлер нахмурился и спросил: «Что стряслось, Джейн? Тебе нехорошо?» Это еще одна черта мистера Батлера – он умел, что называется, читать людей. Особенно легко он читал меня. Мистер Батлер, разумеется, видел, как сегодня утром мама тащила меня за собой, выходя за ворота, и понял: тут что-то не так. Не могла же я ему сказать, что мы ждем, отложит ли лягушка икру после того, как ей впрыснут мою мочу. Я попыталась вести себя как ни в чем не бывало, но по его глазам поняла, что он, похоже, уже что-то пронюхал. Я сморозила какую-то чушь насчет того, что мы с мамой поругались из-за моего домашнего задания, взяла яйца и сказала: «Извините, мне нужно идти, мистер Батлер». Не дослушав «передай привет своей маме», я закрыла дверь прямо у него перед носом. Мне потом долго было стыдно. * * * Когда на следующий день мы вновь приехали к доктору Ланкастеру, тот пошел позвонить в лабораторию, чтобы узнать, отложила лягушка икру или нет. Телефонный аппарат стоял у него на столе. Почему он не позвонил прямо из кабинета, я не могла понять. Может быть, с него нельзя было делать междугородние звонки? У меня ходила ходуном правая коленка – вверх-вниз, вверх-вниз. Мама непрерывно щелкала замком сумочки – то откроет, то закроет. Мне хотелось крикнуть: «Да оставь ты в покое свою сумочку!», но она не перестала бы щелкать и даже не ответила бы мне, поэтому я просто смотрела на сумочку, а коленка все дергалась. Нервная дрожь прекратилась только с появлением доктора. Мамина сумочка осталась широко открытой – как ее рот. Врач, ничего не говоря, обошел вокруг рабочего стола, присел, обхватил ладонями пресс-папье и, сложив губы в узкую линию, посмотрел на маму. Я по сей день жалею, что Вселенная не взорвалась и не разлетелась на кусочки в ту самую минуту. Потому что тогда я не услышала бы ужасные слова доктора Ланкастера: «Я крайне сожалею, Айрин». Мэрилин 1961 год Мэрилин не успела до конца облизать подливу с пальцев, как вдруг раздалась команда: «Ладно, за работу!» Девушки встали. Мэрилин встала вместе со всеми. Из столовой они прошли по короткому коридору мимо огромной кухни, где девушки в фартуках мыли посуду, и спустились по каменным ступеням в подвал. Все шли, медленно передвигая ноги в резиновых сапогах, в желудках булькало рагу. Пухлые животы разных размеров делали их обладательниц медлительными и неповоротливыми. Мэрилин слепо следовала за ними жалкой, неприметной тенью. Сзади нее шла сестра Чэпмен. Когда Мэрилин спустилась на последнюю ступеньку, сестра Чэпмен схватила ее за руку у плеча и указала на стену, вдоль которой выстроился длинный ряд железных баков для стирки. Возле каждого стояло бетонное корыто. – Итак, – неторопливо произнесла сестра Чэпмен, – твое рабочее место – у бака, так что смотри и учись. Большинство девушек разошлись и встали у разных баков, погрузили деревянные мешалки в воду или склонились над корытами, двигая руками – вверх-вниз, вверх-вниз. Один из баков с корытом остался незанятым. Сестра Чэпмен указала пальцем и развернула Мэрилин в сторону, где у противоположной стены стояли большие плетеные корзины с выцветшей синей трафаретной надписью «Базовая больница Виммеры». – Берешь оттуда простыни и стираешь их, пока не станут белыми. Ослепительно-белыми. Ясно? Руке было больно – завтра как пить дать появится синяк. Мэрилин заскулила и попыталась вывернуться, но сестра только крепче сжала пальцы. – Постиранное белье повесишь на веревку вон там. – Она указала на шесть ступеней в другом конце подвала, ведущих к выходу во двор. – Высохшие принесешь, свернешь и положишь вот сюда. – Показала на глубокую полку рядом с дверью в конце вереницы эмалированных гладильных устройств в центре прачечной. – Не отлынивать и не болтать. Ты должна помалкивать – как все остальные шалавы, усекла? Я буду наблюдать и слушать. Ясно? – Отпустила руку Мэрилин, подтолкнула ее к корзинам и сказала: – Если хочешь все делать правильно – а ты будешь хотеть, можешь мне поверить, – то делай как она. – И резко кивнула в сторону девушки, шаркавшей к корзинам в резиновых сапогах, которые были велики ей на три размера. Мэрилин, спотыкаясь, подошла и, подражая девушке, вытащила из корзины окровавленную простыню. Когда та вытащила еще одну, Мэрилин сделала то же самое. Когда девушка засунула простыни в бак, Мэрилин повторила ее действия, заняв пустующее рабочее место. Затем так же, как она, наполнила бак горячей водой из шланга, прикрепленного к соседнему корыту. Когда девушка бросила в бак черпак мыльной стружки и ложку щипавшей ноздри хлорки, Мэрилин повторила операцию. Соседка сунула в воду мешалку с торчащими под углом рожками и стала поворачивать ее туда-сюда, затем приподняла ее, сунула обратно, покрутила, приподняла, сунула обратно, покрутила – и так раз за разом. Мэрилин все делала точь-в-точь как она. Сестра Чэпмен, сидя в большом кресле с подлокотниками рядом с лестницей, читала. Электрический вентилятор обдувал ветерком ее лицо, рядом стояла прислоненная к стене деревянная палка. Мэрилин сначала решила, что палка нужна сестре при ходьбе, однако она была слишком длинная, прямая и с гладко обтесанными сторонами шириной два-три сантиметра. Время от времени сестра Чэпмен отрывалась от книги, обводила взглядом подвал и морщила нос, словно крыса, почуявшая запах тухлого мяса. Каждые десять минут она вставала, прогуливалась туда-сюда вдоль баков и останавливалась в дальнем конце подвала, чтобы выглянуть в окошко рядом с ведущими к выходу ступенями. Расхаживая по прачечной, постукивала палкой по базальтовому полу. Мэрилин ворочала мешалку, стараясь не обращать внимания на мерный стук, но тот, казалось, усиливался с каждым шагом, превращаясь в слова, звучащие в уме Мэрилин: «За-мол-чи, шма-ра. За-мол-чи, шма-ра». Когда палка и сестра Чэпмен приближались к ней, Мэрилин наклоняла голову и крутила мешалку быстрее и сильнее, быстрее и сильнее, быстрее и сильнее. И помалкивала. * * * Руки ныли. Ступни замерзли и покрылись волдырями. По горячему лбу стекали капли пота. Узел в желудке после приезда в Хэрроуфорд как будто удвоился в размерах. Поясница болела, точно ее придавило валуном. Во рту пересохло. Спутанные волосы намокли. Хлорка разъедала ноздри. Жар проникал в кости, словно термиты в сухую древесину. Клубы пара окутывали гладильные прессы, за которыми девушки сворачивали простыни в уменьшающиеся прямоугольники. Эмалированные машины шипели и глухо стучали, словно ожившие горгульи. Мэрилин посмотрела на базальтовую стену позади бака. Та тоже была покрыта каплями влаги, будто вспотела. Все стены потели. Вот какой наивной была тогда Мэрилин. Стены не потели – они плакали. Плакали по шалавам, нагулявшим детей. * * * Мэрилин поглубже засунула мешалку в серую воду, крутнула туда-сюда. Быстрее, яростнее. Не отлынивать! Быстрее, яростнее. Быстрее, яростнее. Вода казалась ей песком, а собственные руки – сделанными из пастилы. Медленнее… гуще. Медленнее… гуще. Разве можно настолько устать, просто двигая палку вверх-вниз в баке с водой? Другие девушки тоже еле ползали. Ворочали, потели, толкли, таскали. Казалось, что подвал набит густой невидимой мелассой. Шлеп-шлеп-шлеп, «за-мол-чи, шма-ра». Мэрилин срочно требовалась передышка. Она покрепче взялась за ручки мешалки и немного наклонилась вперед, чтобы перенести на нее часть своего веса. Часы над дверью, ведущей во двор, показывали пять минут второго. Не может быть! Наверняка больше. Кто-то решил жестоко над ними подшутить. Минутная стрелка передвинулась на шесть минут второго. Мэрилин прищурилась, чтобы рассмотреть, действительно ли секундная стрелка движется каждую секунду. Тысяча, две тысячи, три тысячи, четыре… Ладони соскользнули с мешалки, и Мэрилин, вскрикнув, схватилась за плечо, запылавшее огнем. – Я предупреждала – не отлынивать! – рыкнула сестра Чэпмен. Резко обернувшись, Мэрилин почувствовала, как из прямоугольной вмятины, оставленной на плече палкой, потекла кровь. Остальные молча смотрели и ждали, что будет дальше. Глория Брауни презрительно покачала головой. Мэрилин хотела крикнуть: «Я устала. Вымоталась. Это несправедливо. Почему вы со мной так поступаете?» Но слова застряли у нее в глотке. Нет, Глория Брауни не качала головой с презрением – она давала Мэрилин знак, чтобы та помалкивала. Сестра Чэпмен похлопала палкой по ладони левой руки. Раз, два, три. – Тебе не хватает ума, чтобы понять правила? – Она немного наклонилась, чтобы прочитать табличку. – Мэрилин Дженевив Поллард? Мэрилин окаменела. Забудь боль в руках, тяжесть в животе, горячий воздух и даже плачущие базальтовые стены. Она сжала челюсти и покачала головой. Быстро-быстро покачала. – Ну что ж, посмотрим. Я взяла тебя на примету, Мэрилин Дженевив Поллард. И не скоро забуду. Возвращаясь к креслу, сестра волочила конец палки по полу. Звук – как гвоздем по стеклу. Руки девушек, словно заведенные, снова замелькали над баками, корытами и у гладильных прессов. Сестра Чэпмен не дошла до кресла пяти шагов, как вдруг в воздухе прошелестел почти беззвучный шепот: «Она такая жестокая». Чэпмен замерла на месте и медленно развернулась, скрипнув подошвами коричневых шнурованных ботинок по полу. – Какая грязная шмара это сказала? В этот момент красная секундная стрелка остановилась прямо между секундными делениями. И пока весь остальной мир продолжал свое беззаботное существование, подвал и всё внутри него – от грязных шмар до аккуратных прямоугольников выглаженных простыней – застряло в странном искривленном пространстве, потеряв связь со временем и Вселенной. Девушки застыли, как одна затаили дыхание. Боялись даже моргнуть. Кровь в жилах и та прекратила свой бег. Мэрилин слышала только дыхание сестры Чэпмен. Вдох. Выдох. Глаза надзирательницы ощупывали одно лицо за другим. Вдох. Выдох. Одно пустое лицо за другим. Пока не остановились на девушке с пегими волосами, пододвинувшей Мэрилин свою тарелку во время обеда. Она стояла, положив руку на рукоять гладильного пресса, на вид не старше двенадцати лет, но живот у нее выпирал намного больше, чем у Мэрилин. Когда взгляд сестры Чэпмен уперся ей в лицо, девушка на полсекунды прикрыла глаза, закусила нижнюю губу и опустила глаза в пол. – Нора-Сара Тейлор, – процедила сестра Чэпмен, – ну и ну… В отличие от этой грязной шмары, – она кивнула в сторону Мэрилин, – ты, похоже, не понимаешь правил. – Волоча за собой палку, сестра Чэпмен медленно подошла к Норе сзади. – Или я ошибаюсь? Я ошибаюсь, Нора-Сара Тейлор? Ты понимаешь правила? Нора кивнула. И кивала не переставая. Глупая головка колыхалась, как у куклы чревовещателя. Словно ничто в мире не могло ее остановить. Сестра Чэпмен подняла палку. Нора скривилась, зажмурилась, но продолжала кивать. Чэпмен опустила палку – медленно-медленно – на плечо девушки. Нора перестала кивать и заскулила. – Никакой болтовни. Скажи, Нора-Сара Тейлор, сколько раз мне еще повторять? Глаза Норы широко раскрылись, а с ними и рот. Что она сейчас ответит? Один раз? Два раза? Три? Кроме того, любой ответ сам по себе означал нарушение правил. Жирными гусеницами ползли секунды. Нора ничего не говорила. Мэрилин посмотрела на окружающие лица, которые могла видеть, не поворачивая головы. На них застыло безразличие, даже скука. Сестра Чэпмен медленно убрала палку с плеча Норы, лицо сестры исказила кривая улыбка. – Видишь, оказывается, это не так уж сложно. Даже для тебя. Не правда ли? Мэрилин заметила, что Нора сглотнула слюну, прежде чем кивнуть еще несколько раз. Сестра Чэпмен отвернулась, девушки и машины возобновили работу, словно кто-то нажал общий выключатель. Сестра Чэпмен села в кресло, аккуратно прислонила палку к стене, поправила вентилятор и открыла книгу. Мэрилин взглянула на часы. Нет еще даже десяти минут второго. Когда простыни стали чистыми с виду, Мэрилин повторила все, что делали другие. Вытащила одну простыню, заправила ее между валиками каландра над баком и начала крутить ржавую ручку, отжимая из простыни воду. Потом бросила ее в бельевую корзину. То же самое со второй простыней. Затем поднялась по ступеням к двери, ведущей во двор. Во дворе между деревьями была натянута длинная бельевая веревка, поддерживаемая каждые три метра вбитыми в землю двумя наклонными кольями. Еще одна девушка, стоя спиной к подвалу и Мэрилин, уже вешала простыни на веревку. Мэрилин ногой закрыла дверь. Девушка обернулась. Глория Брауни. Скривившись, она отвернулась и, яростно насадив на простыню пару прищепок, прошипела: – Ты что, дура? Сюда выходят по одной. Ни слова! Мэрилин остановилась. Откуда ей было знать, что сюда ходят только по одной? Сестра Чэпмен этого не говорила. Может быть, заведующая упоминала? На нее вывалили такой ворох правил, что все сразу не запомнишь. Однако теперь в уме мелькнуло смутное воспоминание – что-то о бельевой веревке и правиле выходить по одной все-таки говорилось. Когда она повернула назад, в спину ей бросили: – Попадешь в немилость к Чэпмен – тебе крышка. Так что будь умнее. Мэрилин открыла дверь, спустилась по ступеням и опустила тяжелую корзину рядом с баком. Щеки дрожали от унижения. Она вытащила из корзины с грязным бельем еще две простыни и начала весь процесс заново. Через несколько минут Глория Брауни появилась в подвале. Мэрилин вернулась во двор с полной корзиной и повесила простыни на просушку. Вернувшись к баку, украдкой глянула на часы. Даже двух еще нет. Мэрилин погрузила мешалку в воду и начала ее крутить. За спиной раздавался постук палки сестры Чэпмен: «за-мол-чи, шма-ра». Мэрилин опустила в бак еще одну ложку хлорки, стараясь не вдыхать пары. И услышала вой. Элеонора 1973 год Элеонора замерла у окна маленького кабинета, неохотно выделенного Монтагью, и смотрела на сплошную стену проливного дождя, потирая предплечья и ощущая явный дискомфорт. Во-первых, в комнате стоял собачий холод. Нужно послать Ожье найти какой-нибудь обогреватель. Такой, какой стоял в кабинете заведующей, вполне подошел бы. Проводить опрос на месте намного удобнее, чем таскать сотрудниц в один из номеров маленького обшарпанного мотеля. Кроме того, бригада криминалистов все еще не прибыла. На нервы действовало не только неожиданное столкновение с холодом. Элеонору смущала гротескная поза медсестры Чэпмен. Неприятно, но следовало признать: Монтагью права – преступление явно совершено по личным мотивам, причем с приличной дозой мстительности. А тут еще Коттер с его полным отсутствием веры в нее. Если ее так сильно тревожат холод и неприглядность смерти, то, может быть, суперинтендант действительно прав и ей не дано расследовать убийства? Наконец, беспокоил вид кладбища по ту сторону высокого проволочного забора. Во время семинара «Одиозные тайны» лектор рассказывал о детских приютах в Ирландии и Канаде, где над брошенными детьми измывались, а трупы малышей хоронили в братских могилах. Однако при этом он подчеркнул, что в Австралии такого не случалось. Имена и происхождение таких детей не просто исчезали, не оставив заметного следа в истории, – они вообще не попадали в ее анналы. – Вы в порядке, босс? Элеонора резко вскинула голову. В кабинет вошел Ожье с приготовленным на кухне чаем. – Конечно. С чего мне быть не в порядке? – Она отхлебнула из чашки. Чай был слишком слабым, но хотя бы горячим. – Нам нужен обогреватель. Ожье кивнул и сделал пометку в блокноте. – Хорошо. Займемся делом, – объявила Элеонора. – Стелла Чэпмен найдена убитой, предположительно отравленной в этой камере пыток. Впрочем, может быть, ее привезли сюда уже мертвой, а очаровательная миссис Монтагью недовольна лишь тем, что инцидент доставил ей неудобства. Почему она не требует, чтобы мы побыстрее нашли человека, совершившего столь омерзительное преступление? Почему не злится? Не подавляет рвотные позывы… – Ожье скорчил извиняющуюся гримасу, – как нормальный человек? – Потому что она не нормальный человек? – Вы попали в точку. – Элеонора опять зябко повела плечами. – Она похожа на чертову миссис Дэнверс из «Ребекки»[4] . Такое же черное платье до горла, волосы, собранные в узел на затылке… Кто так одевается в наше время? – Ожье сделал очередную пометку. Если он решил прочитать «Ребекку», это пойдет ему на пользу. – А помимо всего прочего, она явно что-то скрывает. – Точно? Почему вы так думаете? Элеонора рассказала о приметах, стажер все записал в блокнот. – И что же она скрывает? – спросил он. – Я не умею читать мысли. Откуда мне знать? Но даже вы, я думаю, заметили, как она отвечала на ваши вопросы. Ни разу не сбилась и не занервничала. – Ну да. Разве это не показатель невиновности? Будь она в чем-то виновата, она бы как раз сбивалась и нервничала. Не так ли? Боже, почему Коттер не поставил с ней в пару кого-нибудь поопытнее? Вместо ведения расследования приходится объяснять Ожье очевидные вещи. – Так думают большинство людей, включая самих преступников. На самом деле происходит прямо противоположное. Обычный невиновный человек тщательно прикидывает, что сказать полиции, особенно когда его опрашивают в связи с убийством. Он нервничает, запинается, не уверен в том, что видел и слышал, старается не ошибиться в показаниях. А все почему? Потому что невиновные не продумывают свои ответы на вопросы полиции заранее. Понимая, насколько важно дать правильный ответ, они теряются, потому как искренне желают помочь. Если они что-то забудут или расскажут не то или не так, злоумышленник, возможно, избежит наказания, и виноваты в этом будут они. С другой стороны, преступник или преступница верят, что на шаг опережают нас, потому что много раз отрепетировали свои ответы – не исключено, что еще в момент совершения преступления, – поэтому ведут себя заносчиво и самоуверенно. Слова гладко слетают у них с языка. Как у Монтагью. Ожье оторвался от блокнота. – Как, на ваш взгляд, мистер Монтагью уживается с такой персоной? – А-а… никакого мистера Монтагью нет и в помине. Она заведовала приютом для незамужних матерей, поэтому должна была выглядеть респектабельно, высоконравственно, праведно. Для женщины это означает, что она должна быть замужем. Иначе как она может позволить себе воротить нос от тех, кто дожил до двадцати пяти лет, но так и не вступил в брак, особенно от матерей-одиночек? Сами подумайте: если Дениз Монтагью жила в приюте, пока тут работала, где тогда жил мистер Монтагью? И где он сейчас? Ожье почесал висок авторучкой. – Может, умер и она вдова? – Он вдруг насторожился. – Уж не думаете ли вы, что она его тоже убила? – Я вас вот о чем попрошу, – сказала Элеонора, указав на блокнот. – Когда мы вернемся в город, установите, был ли у нее муж и что с ним произошло. – Ожье быстро записал распоряжение. Элеонора подумала, что он, должно быть, привез с собой целый чемодан блокнотов. – И еще… – Да, босс? – Ручка повисла в воздухе. – Если в будущем кто-то решит говорить со свежим выпускником академии в форме вместо детектива в гражданском, ведущей расследование, постарайтесь выскочить из своих до блеска начищенных туфель и сообщить им, чтобы они отвечали мне, а не вам. Ожье кивнул, но на этот раз записывать не стал. После неловкой паузы он произнес: – Теперь мы опросим персонал и посмотрим, что они скажут о жертве? Элеонора сделала глоток чая и кивнула. – И что скажут о нашей подозреваемой номер один. Джейн 1961 год Мама разревелась еще до того, как доктор Ланкастер закончил говорить. Всхлипывая, она подняла голову и посмотрела на него. – Вы уверены? Может, лягушка так и так собиралась отложить икру? – Прошу прощения, Айрин, – ответил доктор Ланкастер. – Как я сказал еще вчера, тест чрезвычайно точен. Никаких сомнений нет. – Сомнений? Насчет чего? – промямлила я. Доктор Ланкастер нахмурился. – Она что, не понимает? – спросил он ломким от усилия сдерживаться голосом, жилы на его шее вздулись. Мама покачала головой и между всхлипами сказала: – Боже мой, ей всего четырнадцать… Кому в этом возрасте рассказывают о тычинках и пестиках? Она высморкалась. Я то ли застонала, то ли захныкала. Врач с досадой потрогал указательным пальцем промежуток между сведенными бровями и вздохнул. – Вы забеременели, моя милая. – Он замолчал, но, когда я ничего не ответила, добавил: – У вас будет ребенок. Мать издала громкий вопль. Слова вываливались у меня изо рта, словно комья мокрого песка: – У меня не может быть ребенка. Я еще маленькая. И я не замужем. Доктор презрительно скривил губы, по-прежнему не глядя на меня. – В том-то и дело. Мать еще раз высморкалась и покачала головой. Врач обратился к ней: – Знаете ли, Айрин, это случается чаще, чем вы думаете. Некоторые девочки просто не в силах утерпеть… – Он быстро покачал головой, прищелкнув языком. Мать шмыгнула носом и подняла голову. – А как насчет… Ведь у нее пока небольшой срок? Кадык доктора скакнул вверх-вниз, прежде чем он медленно покачал головой. – Это запрещено законом, Айрин. – Прошу вас, доктор! Ей всего четырнадцать! – Не могу. Меня лишат лицензии. Обещайте, что ни к кому не пойдете. Эти мошенники, действующие на дому… они такое творят… – Он еще раз покачал головой. – Варвары! Не обращайтесь к ним. Мама запричитала: – Что-я-буду-делать? Стыд-то-какой. Я-со-стыда-умру, доктор. Не-знаю-что-людям-говорить. Какое-унижение. В эту минуту я вдруг поняла, что речь шла вовсе не обо мне. Мама спрашивала, что ей делать. Это она умирала от стыда. Она не знала, что ей говорить. Это ее унизили. Сочувственно кивнув, доктор Ланкастер пробормотал: – На вашу долю выпало ужасное испытание, Айрин. – И, видя, что она не перестала всхлипывать, добавил – Очень жаль. Я был о девочке лучшего мнения. Он шумно выдохнул воздух и долго качал головой. Доктор и мать словно соревновались за присуждение титула «Тот, кому больше стыдно за Джейн Макэвой». Они продолжали перебрасываться словами, как игроки в теннис – мячом, будто меня там вообще не было. Доктор говорил, что он к услугам матери и что всему свое время. Мать твердила, как ей стыдно, и подлизывалась к доктору. Отвратительно. К тому же они полностью меня игнорировали. Я хотела, чтобы они поговорили со мной, пожалели меня. Но больше всего мне хотелось вернуться в прошлое и не дать чертовой лягушке откладывать икру, остановить момент, когда ребенок поселился в моем чреве, и позволить доктору Ланкастеру снова сказать «чики-пуки». Я громко, изо всех сил крикнула, прервав этот словесный пинг-понг: – Вы можете что-нибудь сделать? – Я намеревалась придать голосу злости, но получилось глупое девчоночье нытье. – Я не хочу иметь ребенка. Доктор Ланкастер что-то писал в моей папке. Его густые черные брови взлетели, и он пробормотал: – Ну, ты маленько опоздала. Мама опять завыла. Доктор плотно сжал губы. – Айрин, теперь главное, чтобы не пострадал ребенок. Он наконец остановил на мне взгляд, каким зрители в цирке пялятся на уродцев, – любопытство пополам с отвращением. Нет, скорее десять процентов любопытства и девяносто – отвращения. – Тебе сейчас нужно думать о ребенке. Так что делай то, что мы тебе говорим, ради ребенка, даже если тебя саму не волнует, что с тобой будет. Мне хотелось закричать: «Неправда! Меня волнует, что со мной будет!» Однако было ясно, что мое мнение их не интересует. Врач повернулся к маме: – Существует только один вариант действий, Айрин. Мама кивнула между всхлипами, и доктор объяснил, что для меня будет лучше не ходить в школу, сидеть дома, не высовывать носа, помогать с шитьем, чтобы никто не видел, как у меня растет живот. Доктор Ланкастер даже нацарапал справку для предъявления в школе. Мама так часто кивала, пряча справку в сумочку, что напомнила мне мою старую куклу с огромными глазами и длинной пластмассовой шеей, вставленной в пластмассовое туловище. Если взять ее в руки, она принималась непрестанно кивать – совсем как мама. Да, доктор Ланкастер. Нет, доктор Ланкастер. Совершенно верно, доктор Ланкастер. – С сегодняшнего дня, – он постучал ручкой по листу бумаги, – приводите ее сюда раз в месяц, чтобы я мог проверить, всё ли чики… нормально ли протекает процесс и все ли идет по плану. «Протекает процесс», «идет по плану»? Обо мне говорили как о каком-то эксперименте. Мама опять закивала – ну еще бы! – и опять зашмыгала носом. – Честное слово, если кто-нибудь узнает, я умру от стыда… Когда мы вышли на улицу мимо прямой, как палка, Тины, клацающей на пишущей машинке, и вернулись на автобусную остановку, мама пошла впереди, делая вид, что мы не знакомы. Мне тоже пришлось изображать, что я сама по себе. Хотя больше всего мне хотелось, чтобы все было как раньше и мама не презирала меня, мы отдалялись друг от друга все больше и больше. К тому времени, когда мы подошли к автобусной остановке и сели на разные концы скамьи, казалось, что мы каждая со своей стороны возводим разделяющую нас стену. Мать укладывала ряд кирпичей и отворачивалась, я укладывала свой ряд и тоже отворачивалась. Потом еще ряд и еще. Она не смотрела на меня, а я – на нее. Мать не разговаривала со мной, я тоже не пыталась заговорить. Когда мы вернулись домой, мать первым делом подошла к телефону, позвонила в школу и серым, стальным голосом сообщила, что я сильно больна и не буду долгое время посещать уроки. Послушав немного, она огрызнулась: – У меня есть справка от врача. Это все, что вам необходимо знать. Новая пауза. – Если так нужно, принесу на следующей неделе. Повесив трубку, она заварила чашку чая, унесла ее в спальню и закрыла за собой дверь. Остаток вечера я просидела в своей комнате, не решаясь постучать в дверь матери, чересчур злясь, чтобы спросить ее, что происходит, и слишком стыдясь, чтобы поинтересоваться, как получилось, что внутри меня теперь зреет ребенок. Я все ждала и ждала, сама не зная чего. Кирпичная стена между нами становилась все выше и выше. На часах было шесть, а мама все не выходила из спальни. Я подошла к ее двери и позвала: «Ма-ам?» Но у меня получилось не так, как я задумала. Вместо робкого, примирительного и просительного возглас получился злым и отрывистым, даже где-то чокнутым – «мам!». Несколько секунд она не отвечала. Потом хрипло проговорила: «Я не знаю, кем тебя теперь считать». Голос матери набрал силы и резкости и полоснул, как острые ножницы шелк: «Видеть тебя не могу». Господи! Как я ненавидела эту мерзкую лягушку… И доктора Ланкастера. И Тину с ее ухмылками и перчатками на руках. Даже маму. Мне казалось, что я никого не смогу ненавидеть сильнее. Я сильно ошибалась. Мэрилин 1961 год Мэрилин резко обернулась в сторону, откуда раздался вой. Выла девушка с пегими волосами, Нора-Сара Тейлор. Ее левая рука была зажата под крышкой гладильного пресса, из-под которой валил пар. Звериный крик почти заглушал злобное шипение машины. Сестра Чэпмен яростно подскочила, рывком открыла крышку и крикнула: «Глупая чертова шмара!» Мэрилин увидела пурпурно-красную руку Норы даже издалека – и помимо воли сцепила собственные руки. Остальные девушки повторили жест, как куклы в хороводе. Вопли Норы рикошетили от плачущих стен. Сестра Чэпмен схватила Нору-Сару Тейлор за кисть, подтащила к корыту, оттолкнула зазевавшуюся девушку, открыла кран и сунула обожженную руку под струю воды, не обращая внимания на вопли, всхлипы и сопротивление Норы. На фоне шума воды сестра обернулась и крикнула: «Вам кто-то разрешил прекратить работу?» Мэрилин опустила голову, уставившись на серую воду в баке, опуская и поднимая мешалку – вниз-вверх, вниз-вверх. Что это было? Она слегка повернула голову и увидела, что сестра Чэпмен закрыла кран и потащила Нору наверх по ступеням, по-прежнему цепко держа ее за кисть. Мэрилин согнулась пополам над баком, ее вырвало. Она посмотрела вниз – вода, мыло, простыни, серые комья рагу… Накатил новый позыв к рвоте, но тут кто-то оттолкнул ее в сторону. Мэрилин замерла, боясь открыть рот и что-то сказать. Глория Брауни опустошила ее бак, вытащила простыни, сполоснула их в корыте и сунула обратно, попутно пробормотав: «Что я тебе говорила?» К тому времени, когда сестра Чэпмен вернулась и взяла свою книгу и палку, Мэрилин уже пропускала одну из простыней через каландр. Смысл сказанного Глорией Брауни дошел до нее только тогда, когда она вытаскивала из корзины новую порцию грязного белья. Но ведь это абсурд! Сестра Чэпмен подняла крышку пресса, а не опустила ее. А потом сунула руку Норы под холодную воду и увела ее, чтобы оказать первую помощь. Мэрилин вертела мешалкой в баке, оттирая пятна с простыней. Да. Логично. Она сполоснула белье в корыте. Да, сестра Чэпмен спасла бедную Нору. Заправила простыни в каландр. А сейчас о Норе кто-то заботится и лечит ее пурпурно-красную руку. По ступеням наверх, к бельевой веревке. Да, Нора в безопасности. Назад в прачечную. Круть-верть, сполоснуть, отжать, повесить. Нет никаких причин считать, что сестра Чэпмен нарочно опустила пресс на руку Норы. Круть-верть, сполоснуть, отжать, повесить. Но лучше помалкивать. Круть-верть, сполоснуть, отжать, повесить. Шмарам не разрешается болтать. * * * Стрелки лживых часов с каждой минутой двигались все медленнее, каждая окровавленная простыня весила больше предыдущей, каждый поворот мешалки давался все тяжелее. Сестру Чэпмен сменила сестра Уильямс. Она расхаживала взад-вперед по прачечной, кривя лицо, словно демонстрируя, какую степень отвращения вызывала у нее каждая из девушек по отдельности. Сестра Уильямс постукивала палкой по полу точно так же, как это делала сестра Чэпмен. «За-мол-чи, шма-ра. За-мол-чи, шма-ра». Минуты продирались через слой мелассы. Наконец сестре Уильямс надоело ходить и стучать, и она опустилась в кресло. У нее не было с собой книги. Поэтому она просто смотрела и постукивала палкой по полу, пока не задремала и палка не упала на базальтовый пол. Мэрилин решила, что сейчас все начнут разговаривать или хотя бы шептаться. Что кто-нибудь подойдет к ней и скажет… что скажет? Что все в порядке? Что работают они в прачечной только по вторникам, а остальное время с ними нянчатся, как с принцессами? Что девушки часто по неосторожности суют руки под гладильный пресс? В любом случае ее ожиданиям, желаниям и мыслям не суждено было сбыться, потому что все тупо продолжали работать. И молчать. Мэрилин заправила под валки очередную простыню, гадая, когда Нора вернется в прачечную. Стрелки часов доползли до 6:30 вечера, а Нора так и не вернулась. Не вернулась даже после того, как все они, кряхтя, поднялись по ступенькам подвала и получили по порции водянистого рыбного рагу на жестяной тарелке. Только тогда до Мэрилин дошло: травма Норы настолько серьезна, что ее увезли в основную больницу Виммеры. Насколько могла себе представить Мэрилин, бедная Нора сейчас лежала в безопасности между двумя простынями, которые сама же только вчера погладила. Так что не такая уж она «бедная». Норе повезло. Лежит на чистом, прихлебывает куриный бульон, обожженная рука намазана болеутоляющим кремом и замотана в мягкие повязки, голова покоится на больших подушках… Мэрилин проглотила комок рыбного рагу и едва не пожелала себе тоже обжечь руку, лишь бы ее отправили на несколько дней в больницу. Она выпрямила пальцы на левой руке и повращала кистью. Однако перед глазами стояли вспухшая багровая рука и разинутый в крике рот Норы-Сары Тейлор. Да еще ладонь взбешенной сестры Чэпмен на крышке пресса. Элеонора 1973 год Ожье одну за другой привел в промерзший кабинет для опроса пять медсестер Хэрроуфорда, и все пять одна за другой в слезах и соплях в промежутках между вопросами, не объявился ли в окрестностях какой-нибудь бешеный маньяк, подтвердили все, что Монтагью говорила о Стелле. А когда Элеонора спрашивала их, каково работать с Монтагью, они, расширив глаза от тревоги, говорили: «О, она хорошая. Немного… ну, знаете… любит покомандовать, но у нее работа такая. Она и мухи не обидит». «И мухи не обидит» – эту фразу повторили все пятеро. Когда детектив спросила, где они провели предыдущий вечер, все выложили примерно одинаковую версию событий: «Мы пошли в “Ла Фонтану”, это танцевальный клуб такой, типа отметить последний день работы в Хэрроуфорде. Были в клубе до самого закрытия – там всегда полно молодых людей, с кем можно потанцевать. А в полночь я просто пошла домой». Однако каждая, нахмурившись, добавляла: «Стеллы с нами не было. Она сказала, что занята. Больше ничего не объяснила. Мы все решили, что ее пригласили на свиданку». После чего охали: «Ой, а не ухажер ли этот ее убил?» Закрыв дверь за последней свидетельницей, Ожье изрек: – Мощное коллективное алиби. А насчет этого «не обидит и мухи» – вам не кажется, что Монтагью успела подговорить их и даже подбросить им идейку насчет убившего Стеллу ухажера? – Если выяснится, что Стелла умерла после полуночи, алиби рассыплется в прах, – заметила Элеонора. – Кроме того, кто может поручиться, что они провели в клубе весь вечер? Одна из них могла покинуть клуб, убить Стеллу и вернуться в город. – Она вздохнула. – Уверена, что работники клуба подтвердят их показания, потому что, даже если какая-то медсестра улизнула, откуда об этом знать персоналу клуба? Особенно если они тоже танцевали и обжимались? Ожье нахмурился. – Хэрроуфорд далеко от города. Приехать туда, убить Стеллу, положить ее на стол в такой позе и вернуться слишком сложно. – Он проверил записи. – Кто-нибудь из посетителей «Ла Фонтаны» точно заметил бы, что одной из медсестер долго не было на месте. – Если только они не провернули все это сообща. Приехали в центр вместе со Стеллой, у которой не было никакого свидания, убили ее, затем вернулись в «Ла Фонтану» и плясали весь вечер на виду у персонала. – Ну вы даете, босс. Это уж… чересчур. И какой у них мотив? «Господи, опять он меня допрашивает…» – Все они значительно моложе Стеллы. Может быть, она их вконец достала? – Но чтобы сразу убивать… – Стажер покачал головой. – Даже если так, после сегодняшнего дня они уже не работали бы вместе. Какой смысл убивать ее именно сейчас? – Согласна, – вздохнула Элеонора. – Поэтому Монтагью по-прежнему наша подозреваемая номер один. Однако медсестры коллективно занимают второе место. – Она просмотрела список сотрудниц. – Одна осталась. Посмотрим, что скажет повариха. Ожье ввел невысокую, приземистую женщину с красными руками, не скрывавшую своего восторга по поводу опроса полицией. В дополнение к восхищению в глазах и румянцу на щеках, у Обри Уоттл имелось неоспоримое алиби. – Была весь вечер дома с мужем, смотрела телик – свою любимую программу «Кто убийца?», – весело сообщила она. – Ох, детектив Маккей знатно утер им нос! Вы же знаете, что сериал основан на реальных событиях? – Она тут же зажала рот рукой. – О господи! – Что такое? – Ожье приготовился записывать. – Мы сидели и смотрели «Кто убийца?», а прямо здесь происходило настоящее убийство… – Повариха посмотрела в окно на кладбище, несколько раз моргнула и передернула плечами. – Смотришь телик, думаешь, что все это выдумка и что настоящих людей не убивают – по крайней мере, тех, кого ты знаешь, – а тут убийство прямо под боком… И где? В Хэрроуфорде. А ведь прошлым вечером мы закончили последний рабочий день. Это тоже что-то да значит? – Возможно, – ответил Ожье, не в силах скрыть отвращение. – Скажите, миссис Уоттл, каково было работать с миссис Монтагью? Вопрос стажера смутил повариху. – Вы не хотите спросить меня, кто, на мой взгляд, убил Стеллу? – Она посмотрела на Элеонору, потом опять на Ожье, зажала рот ладонью и драматическим жестом прижала ее к груди, растопырив пальцы. – Неужели вы думаете, что Дениз… Нет, да ведь она… – …и мухи не обидит? – закончил вместо нее Ожье. – Это она просила вас так говорить? Миссис Уоттл оскорбленно нахмурилась, словно вдруг засомневалась, можно ли доверять молодому полицейскому. – Да. Она никому не дает спуску и любит, чтобы все ходили по струнке. Нагоняет на некоторых просто дьявольский страх. Да что там говорить – почти на всех. Но это не делает из нее убийцу. Я вам честно заявляю и денег не попрошу. – Повариха откинулась назад и сложила руки на груди. – Дениз Монтагью виновата не больше, чем я. Элеонора заподозрила, что некоторые фразы повариха позаимствовала прямиком из сериала «Кто убийца?». – Да что вы говорите, – сказала она. – То есть если вы обе виноваты и обе замешаны в этом деле, то ваши слова можно расценить как правдивые, но в то же время вводящие в заблуждение? – Что? – Бедная женщина переполошилась. – Нет, вы меня не так поняли. Я не это имела в виду. – Она стряхнула с передника воображаемую муку, посмотрела на часы и поднялась. – Мне надо всех обедом кормить. – Нервно улыбнулась. – Я сегодня расстаралась, ведь это наш последний день в Хэрроуфорде… Требуха в белом соусе. – Она сделала паузу и вздохнула. – Вы же составите нам компанию? Элеонора побоялась, что стажера опять одолеют рвотные позывы, но тот лишь посмотрел на повариху с выражением безграничного отвращения. Детектив покачала головой и тактично ответила: – Прошу нас извинить. Нам нужно вернуться в полицейский участок Хоршема. Много бумажной работы. Когда повариха ушла, Ожье буркнул: – Все эти сказки про «не обидит и мухи» – фигня на постном масле. Монтагью каждой втемяшила повторять эти слова, причем настолько, что они боятся что-то сболтнуть от себя. – Похоже на то… Хорошо, давайте проработаем гипотезу, что Стеллу убила Монтагью. Повторю ваш собственный вопрос: какой у нее мотив? Ожье посмотрел по сторонам. – В таком месте каждый кирпич хранит какой-нибудь секрет. Сотни и сотни секретов. Все эти дешевые шалавы… – он быстро поправился, – все эти девушки, скрывшие от своих парней или родителей, что нагуляли ребенка, сделают что угодно, лишь бы люди ничего не узнали. Стелла Чэпмен провела здесь столько времени, что вволю на них насмотрелась. – Говоря «на них», вы имеете в виду секреты или дешевых шалав? Ожье на секунду замялся. – Секреты. Могу поспорить, что Стелла пригрозила что-нибудь выболтать о какой-нибудь подопечной, родившей здесь ребенка. Какой-нибудь сегодняшней знаменитости вроде кинозвезды. И когда Стелла начала ее шантажировать, той пришлось от нее избавиться. Элеонора не могла исключить такую возможность. Если так, они будут иметь дело не с одной подозреваемой и небольшой группой, имеющей алиби, а потенциально с сотнями, если не с тысячами подозреваемых, желавших смерти Стеллы. Такое нельзя докладывать Коттеру сегодня вечером. В большом количестве подозреваемых ее вины, естественно, не было, однако Коттер обязательно спросит, почему она не сузила круг до одного-двух человек. Что совершенно нереально сделать. Но попробуйте объяснить это Коттеру, который только и ждет, чтобы ее срезать. Элеонора не сомневалась в одном: если она не раскроет убийство Стеллы, начальник позаботится, чтобы ее никогда больше не назначали на расследование убийств. Или хотя бы краж со взломом. Остаток службы она проведет в архиве, чем он не раз ей угрожал. Как и все другие детективы, она прошла обязательную двухчасовую практику архивной работы и ненавидела каждую минуту этой тягомотины. – Надо поговорить с друзьями Стеллы, установить, с кем она встречалась вчера вечером, – предложила Элеонора. – Проверить, всё ли на месте в шкафу с медикаментами. Вы с вашей новой подружкой констеблем О’Салливан осмотрите каждый ящик стола, каждый шкаф и каждую комнату в этом здании. Затем – каждый куст, каждую травинку и каждый камешек на гравиевой дорожке. – Что мы ищем, босс? – Сама была бы рада знать. Я уверена, что Монтагью и ее шайка подголосков с их железными алиби и россказнями про «не обидит и мухи» определенно что-то скрывают, и я хочу узнать, что именно. Ожье кивал и записывал, записывал и кивал. – Что-нибудь еще, босс? Элеонора указала на окно. – Да. Первым делом мы с вами сходим на кладбище. Лучшего места, чтобы запрятать секреты поглубже, просто не найти. Джейн 1961 год Наступил первый день моего вынужденного затворничества, предписанного доктором Ланкастером и проводимого в жизнь моей молчаливой матерью. Сначала я подумала: «Могло быть и хуже». Ни школы, ни домашних заданий – делай что хочешь. Но, когда я поднялась утром, мать уже сидела за швейной машинкой, а меня ждал ворох одежды. К каждой вещи была приколота бумажка с инструкциями. Мама наконец заговорила со мной: – Не надейся, что весь день будешь лодырничать. Сидеть дома и не ходить в школу – не награда, а наказание. – Она указала на кучу одежды. – Все края надо обметать. Кое-где пришить пуговицы или заштопать. – Да, она говорила со мной, но ее голос напоминал раскисший картон. – Выполняй работу не торопясь, на совесть, по одному идеальному стежку за раз. Я не хочу всё за тобой переделывать. Закончишь одну вещь – передавай ее мне для проверки. Всё поняла? Я даже не стала кивать – что толку? Кроме того, когда мама начала снова строчить на машинке, мне показалось, что она заодно зашила себе губы. После того как я обметала первое платье, мать придирчиво осмотрела его, словно я пришивала стразы на бальный наряд королевы, затем, ничего не говоря, повесила на плечики и села обратно за машинку. Каждая секунда молчания, нежелания смотреть на меня и говорить со мной – еще один кирпич в стене. Я же была так расстроена и так стыдилась неизвестно чего, что тоже избегала на нее смотреть. Или говорить с ней. Кирпич за кирпичом. Еще и еще. В моей душе вступили в поединок две Джейн. Мягкосердечная Джейн была похожа на кисель, хотела, чтобы мама обняла ее и в слезах сказала «прости», и тогда размякшая Джейн тоже смогла бы сказать «прости». Хотя и непонятно, за что именно. Дело только было в том, что если она не сказала этого сейчас, то уже никогда не скажет. Я даже репетировала эту фразу в уме. Начать было легко, но закончить не получалось: «Прости, что я…» А все потому, что другая Джейн, сделанная из бетона, становилась все жестче и жестче, холоднее и холоднее, не позволяя размякшей Джейн закончить фразу. И та ничего не могла с этим поделать. В итоге кирпичная стена росла и росла с каждым дурацким моментом упрямства. Все это время мамина швейная машинка стрекотала без остановки, как будто у нее был свой разум и она понимала, насколько этот звук неприятен чужим ушам. Как будто смеялась надо мной или ухмылялась, как регистраторша Тина. Я пыталась мысленно отгородиться от стрекота, сосредоточиться на вдевании нити и протаскивании иглы, следила за тем, чтобы стежки получались ровными, незаметными, идеальными. Если будет получаться, надеялась я, мама, возможно, перестанет считать меня позором семьи. Увы, как бы идеально я ни шила, это не играло никакой роли. Всякий раз, когда я заканчивала обметку края, замену пуговиц или штопку прорехи и передавала вещь маме, она рассматривала ее так, словно старалась найти изъян, затем морщилась, фыркала, вешала ее в шкаф и садилась обратно за машинку. И все это не проронив ни слова. Тр-р-р, тр-р-р, тр-р-р… Я брала следующее платье, требующее обметки, вдевала нитку в иголку, протыкала ей ткань, вытягивала. Тр-р-р, тр-р-р, тр-р-р… Иголка туда, иголка обратно. Кирпич за чертовым кирпичом. Все было неправильно. Непрерывный шум машинки, бесконечная гора одежды, пальцы Тины в резиновых перчатках, лягушечья икра, отвращение доктора Ланкастера. Но больше всего – зашитые губы матери. С таким же успехом она могла бы вывесить на входной двери щит: «Мне стыдно за свою дочь». Тр-р-р, тр-р-р, тр-р-р… Громкий стук в дверь. Мама резко обернулась и зыркнула на меня, быстро приложив указательный палец к губам, а взмахом другой руки подав знак, чтобы я удалилась в свою комнату. Когда я закрыла за собой дверь, она вышла в прихожую. – Доброе утро, миссис Уортингтон. Как дела? Заходите, заходите… Ваше платье готово. По звуку ее голоса я поняла, что мать говорит с улыбкой, заготовленной для клиентов, особенно богатых. Сидя на кровати и дыша все чаще и чаще, я прислушивалась к их дурацкому трепу. Меня бесило, насколько обходительно мать относилась к клиентам, даже к тем, кого она не любила. «Они платят по счету, – всегда говорила она, – поэтому заказывают музыку». Все равно противно. Точно так же мама вела себя с доктором Ланкастером. – Я как раз собиралась заваривать чай. Хотите чашечку? Чай, ореховое печенье, глупая болтовня. Когда за миссис Уортингтон наконец закрылась дверь, я вяло вернулась в гостиную. Мама уже сидела за швейной машинкой – тр-р-р, тр-р-р, тр-р-р – и не удостоила меня даже взглядом. Я взяла платье, над которым работала, тоже стараясь на нее не смотреть. В тот день мне приходилось прятаться в своей спальне еще три раза. И потом каждый день одно и то же: клиенты приходили и просили укоротить юбку, пришить недостающие пуговицы, вставить новую молнию в брюки, починить кружевную кайму на скатерти, заштопать дыру в одеяле, блузке, платье, занавеске, рубашке, шляпе, жакете, нижней юбке… Приходившие никогда не говорили «пожалуйста» или «спасибо». В лучшем случае иногда бросали: «У вас хорошие способности к рукоделию, миссис Макэвой». А миссис Уайтхолл даже заявила: «Слава богу, что вы такая умелая швея. Я бы не смогла заниматься столь нудной и скучной работой». На любые высокомерные и пошлые высказывания мать неизменно отвечала: «Да, миссис Купер», «Нет, миссис Нильсен», «Все будет в наилучшем виде, миссис Леонард». У меня кровь кипела в жилах, особенно когда приходилось торчать в своей комнате, лишь бы мама не умерла от стыда. И так день за днем. Мама играет в молчанку, я прячусь в спальне. Вечное, непрерывное, бесконечное «тр-р-р» швейной машинки. На четвертый день, как только мама нажала на педаль и снова застрекотала машинка, треск ввинтился в мои уши и череп с такой силой, что я поняла: моя голова сейчас взорвется и тысячи мелких осколков черепа и серых комочков мозгового вещества разлетятся по комнате и заляпают все вокруг. Маме придется собирать их с наваленных повсюду куч одежды и из маленьких коробочек с булавками, иглами, нитками, молниями, наперстками, пуговицами, кнопками, ножничками для распарывания, нитковдевателями, английскими булавками, мелками, сантиметрами, портновскими ножницами, булавочными подушками и тысячами других мерзких инструментов ее ремесла. Весь дом был набит чужеродными предметами и пронизан треском, на который я прежде не обращала внимания. Я застыла, на мгновение забыв о платье на коленях. Собрав все кусочки моих мозгов и черепной коробки, мама, понятное дело, начнет по одному скреплять их вместе, поворачивая мою голову так и сяк под прижимной лапкой машинки, словно пришивая мудреный карман к брюкам. Но, как только она нажмет на педаль и машинка застрекочет, мой мозг опять взорвется. Ей придется собирать кусочки по-новому. Ясное дело, она захочет опять их соединить – на этот раз вручную, втыкая и вытаскивая иглу, втыкая и вытаскивая, укалывая мой мозг снова и снова, и каждое рьяное протаскивание нитки я буду ощущать как движение червя, пожирающего мои мозги. Отрезав нить, она пробормочет фразу, которую всегда произносит, заканчивая трудную работу: «Ну вот, теперь долго будет держаться…» Но она ошибается. Потому что, если я не выберусь отсюда и машинка будет по-прежнему стрекотать, моя голова будет день за днем взрываться, и, сколько бы раз мама ни пришивала ее обратно, она опять будет разлетаться на куски, отчего я в конце концов сойду с ума. А ведь с начала моего заточения прошло всего четыре дня. Мэрилин 1961 год Все уже закончили пить чай, а Нора-Сара Тейлор так и не появилась. Мэрилин стояла в очереди, растянувшейся от столовой до фойе. У основания лестницы, ведущей в спальные покои, возле трех тележек со стаканами молока ждала сестра Чэпмен с палкой. Девушки по очереди подходили к ней, и она пальцами в резиновых перчатках опускала в протянутую ладонь пурпурную таблетку. Девушки совали таблетку в рот и запивали молоком, до конца осушая стакан, затем открывали рот, высовывали язык и поднимались по лестнице в спальню. Заведующая четко объяснила, что ежевечернее глотание таблетки – еще одно правило, которое положено неукоснительно соблюдать, и кивком указала на окно. Мэрилин с ужасом увидела заросшее сорняками кладбище. – На каждом надгробии написано имя ребенка, – сообщила старшая медсестра. – Ребенка, не получившего необходимые витамины. Однако Мэрилин была не настолько глупа. Наблюдая, как девушки с мертвыми глазами, точно полусонные мухи, ползают в густых мелассах, она сообразила, что виноваты таблетки. Чем еще можно объяснить такое поведение? Любой слышал о таблетках, которые аптекари выдают скучающим или истеричным домохозяйкам. Мэрилин решила, что не будет глотать эту дрянь и не превратится в шмару, покорную воле старшей медсестры. Однако она стояла в очереди, и впереди нее оставались всего три девушки. Надо быстрее придумать, как не проглотить таблетку. Спрятаться? Она повертела головой, осматривая холл. Прятаться негде. Убежать? Проскочить мимо сестры Чэпмен в коридор и оттуда на улицу через парадную дверь? А потом что? Оставались две девушки. Просто отказаться? Вежливо, конечно. «Нет, спасибо, сестра Чэпмен». Нельзя – им не разрешалось открывать рта, за исключением экстренных ситуаций. Значит, придется вежливо покачать головой и угодливо улыбнуться. Одна девушка. О том, чтобы ослушаться сестру Чэпмен, не могло быть и речи. Придется спрятать таблетку под языком и потом выплюнуть. Стоявшая впереди девушка послушно высунула язык и направилась к лестнице. Мэрилин, дрожа, протянула ладонь и загнула кончик языка подальше к нёбу. Сунув таблетку в рот, опустила язык. Набрав в рот молока, попыталась покрепче прижать таблетку языком. Вроде бы получается. Но, попытавшись проглотить молоко, она подавилась и закашлялась. Молоко хлынуло изо рта. Вместе с таблеткой. Сестра Чэпмен посмотрела на влажный пурпурный комочек на полу, потом на все еще давящуюся молоком Мэрилин. Задыхаясь, Мэрилин увидела, как сестра схватила палку, и поэтому быстро протянула руку к миске за еще одной таблеткой. Остается единственный выход: выблевать таблетку, когда она поднимется наверх. На полпути к миске по протянутой руке шлепнула палка. От удара таблетки в миске подпрыгнули. – По одной таблетке в день для каждой шмары, – процедила сестра Чэпмен и кивнула подбородком на пол. – А эта… – она понизила голос до шепота, – твоя. * * * Поднимаясь за другими девушками наверх и все еще чувствуя вкус мокрой рассыпчатой таблетки на языке, Мэрилин уже начала составлять план побега. Сначала надо отрыгнуть таблетку в туалете или из окна спальни. Потом, когда все заснут, она потихоньку спустится по лестнице, выйдет из парадной двери, пройдет по дорожке к воротам и пешком доберется до вокзала в Хоршеме. Даже если придется топать до самого утра, даже если прохудятся подошвы туфель или подошвы собственных ног, она ни за что не остановится. На вокзале купит билет на первый же поезд – неважно куда. Она просто не выдержит еще одного дня работы в прачечной – не полдня, как сегодня, а целого дня, – еще одного дня стука палки по полу подвала, еще одного дня наблюдения за девушками с мертвыми глазами, еще одного дня жалкой баланды, еще одного дня приема таблеток. Она не станет терпеть и вести себя как другие девушки «в кризисной ситуации». И уж точно не превратится в калеку с опухшей саднящей рукой. В своей комнате Мэрилин открыла узкий однодверный шкаф, чтобы достать чемодан. В шкафу висели два платья – такие же, как на ней. Чемодана там не было. Она заглянула под кровать. Там его тоже нет. Хорошо, значит, бежать придется в этом жутком балахоне. Местные могли сообразить, что появившаяся на вокзале девушка в форме Хэрроуфорда и резиновых сапогах, не говоря уже о выпирающем животе, – одна из грязных шмар. Но, даже если они сложат два и два, что с того? В конце концов, на дворе шестьдесят первый год. Она снова открыла шкаф. Сумочка тоже пропала. Мэрилин ощупала злым взглядом всю комнату. Выдвинула ящик прикроватной тумбочки. Что-то вроде ночнушки… Такой же покрой, как у платья, только без рукавов и воротника. И еще нижнее белье в тон. Фу! А сумочки нигде нет. Значит, и денег на покупку билета тоже нет… Из динамика над дверью прямо в уши ворвался громкий звук сирены – одна пронзительная нота. Старшая медсестра рассказывала о сиренах. Эта предупреждала, что через две минуты выключат свет. Вторая утром означала подъем. Высокий резкий звук напомнил Мэрилин вой Норы-Сары Тейлор. Даже когда он прекратился, разум Мэрилин не желал расстаться с образом Норы. Или со сценой, в которой сестра Чэпмен поднимала крышку гладильного пресса. В ушах все еще звучало шипение машины, прижигающей живую плоть, и шипение Глории Брауни: «Что я говорила…» Но что может знать Глория Брауни? Ведь сестра Чэпмен спасла Нору-Сару Тейлор. Спасла. В любом случае Норе повезло. Она теперь нежится где-то в тепле и уюте, пусть даже ее рука побагровела и распухла. Мэрилин воочию представила себе пульсирующую багровую руку и даже услышала, как та ритмично пульсирует… Нет, звук доносился из коридора. Этот ритм задавала не рука Норы. Мэрилин узнала нарастающий противный стук. «За-мол-чи, шма-ра». По полу коридора стучала палка – сама по себе, как живая. Мэрилин зажала уши руками, однако не смогла подавить звук полностью. Она буквально видела ее – вертикальную, прямую, злую, – стучащую по полу из твердого дерева, подпрыгивающую и подлетающую все ближе к ее комнате. Стук-стук, все ближе и ближе. Палка пришла по ее душу. Плечо еще болело, но это, конечно, пустяки по сравнению с обожженной рукой Норы. Стук-стук-стук. «За-мол-чи, шма-ра». Стук. Шум прекратился. Прямо за ее дверью. Дверная ручка повернулась, на пол упал круг света, потом свет полыхнул прямо в глаза. Мэрилин сощурилась и закрыла лицо локтем. Ей показалось, что она увидела за пятном света силуэт медсестры. Дверь захлопнулась. Мэрилин ожидала, что в замке повернется ключ, но из коридора опять послышались мерное постукивание и шаги, потом звук других открываемых дверей и снова постукивание и шаги. И наконец тишина. Дверь не заперта – сбежать проще простого. Подходящий момент наступил, действовать надо быстро, уходить как можно скорее. Хотя разумнее все-таки немного подождать. Час, два или три… Кто знает, когда заведующая и медсестры ложатся спать? И где они спят? Какая разница. Главное – самой не задремать и сделать ноги, пока темнота, тишина и поздний час позволяют улизнуть незамеченной. Тут она вспомнила о таблетке и о том, что должна сунуть пальцы в горло и выблевать ее. Надо сделать это в туалете, который находился в коридоре, но сначала дождаться, когда сестра и палка закончат обход. Мэрилин терпела, пока стук окончательно не утих. Прислушалась к тишине. Абсолютное безмолвие, абсолютная темнота. Она подкралась к двери и приоткрыла ее. Туалет находился через две двери от нее. Мэрилин на ощупь прошла мимо одной, потом второй двери и открыла третью. Став на колени, наклонилась над унитазом и засунула пальцы в рот. Начала давиться. Она вспомнила шепот сестры Чэпмен: «А эта твоя» – и засунула пальцы глубже. Наконец желудок сократился и выбросил наружу поток рвоты. Вернувшись в спальню, Мэрилин вытерла губы ночнушкой и сунула ее обратно в ящик. Утром кто-нибудь найдет ночную рубашку во время обыска, она задубеет от высохшей рвоты и станет розоватой от остатков таблетки. Было бы здорово, если б ее нашла сестра Чэпмен. Сев на кровать, Мэрилин заставила себя медленно досчитать до трех тысяч шестисот, поднимаясь и потягиваясь каждые шестьдесят секунд. Ровно час. Другие девушки наверняка уже спят. Но для верности она решила отсчитать еще один час. Даже считая, Мэрилин не могла перестать думать о Норе-Саре Тейлор, о том, с каким злорадством шипел пресс, поймавший живую добычу, и о поднятой вверх распухшей багровой руке. Два часа. Пора. Мэрилин нащупала под кроватью резиновые сапоги, вытащила их и накинула на плечи одеяло. В непроницаемой темноте осторожно подошла к двери и медленно нажала на ручку. Задержав ее в нажатом положении, немного подождала, сосчитала до двадцати. Тихо. Приоткрыла дверь на пару сантиметров, подождала, сосчитала до пятидесяти. Тихо. Открыла дверь шире, вышла в темный коридор и аккуратно закрыла за собой дверь. Выставив руки вперед, пересекла коридор и ухватилась за перила, чтобы на ощупь найти поворот лестницы на верхней площадке. Спустившись по лестнице и боясь дышать, ступила на мощенный плиткой пол фойе. Темно, хоть глаз выколи, поэтому она прошла по стенке к столовой, к спуску в прачечную и, миновав их, – к парадной двери. Уверившись, что скоро окажется на улице, на пути к свободе, Мэрилин затрепетала от предвкушения. У парадной двери она положила ладонь на круглую ручку и медленно повернула ее, опасаясь, что дверь вдруг закричит: «Она пытается сбежать!» – и сестра Чэпмен с палкой выскочит из потайного укрытия, чтобы превратить руку, коснувшуюся входной двери, в дрожащее красное месиво, как у Норы. А может быть, парадная дверь и вместе с ней дверь черного входа просто окажутся запертыми, отрезав все пути для побега… Ручка повернулась, в фойе даже проник блеклый лунный свет. Вот и всё. Побег удался. Через несколько часов она будет дома. Элеонора 1973 год Здесь похоронен безымянный ребенок Дженнифер О’Коннелл 14/08/59 – 14/08/59 Потерянное дитя Хэрроуфорд-Холла Покойся с миром Элеонора дрожала и охала, не находя себе места от уличного холода. Когда она опустилась на колени, чтобы раздвинуть высокую траву и прочитать надпись на могильной плите, капли дождя попали на затылок и скатились за шиворот. Ожье констатировал очевидное: – Могил здесь сотни, и все заросли сорняками. Встав, Элеонора указала на макушку холма. – Давайте проверим вон там. Надо найти самые свежие. Тяжело ступая, они поднялись на холм. Элеонора, проклиная дождь и холод, от которого сводило зубы и спину, насчитала двадцать три ряда надгробий. Первый надгробный камень в последнем ряду возвещал: «Филиппа Уитт, ребенок Элоизы Уитт, родился и умер 12 июня 1973 года». Везде одно и то же – дети, родившиеся и умершие в тот же день. Некоторые со своими именами, большинство – с именем и фамилией матери. Элеонора перевела взгляд на дальний конец ряда могил и быстро подсчитала в уме: – На кладбище похоронено около шестисот детей. Ожье пролистал назад несколько страниц блокнота. – Хэрроуфорд открылся в июле пятьдесят девятого года; значит, всего… – С тех пор прошло примерно семьсот недель, то есть практически каждую неделю по мертвому ребенку. Сколько спален мы осмотрели? Ожье проверил записи. – Сорок восемь, босс. – Ну что ж, я не эксперт в этой области, но можно предположить, что девушки поступали сюда где-то на четвертом месяце, так что… Ожье перебил ее, прочитав запись в блокноте: – Вообще-то их привозили с любым сроком – начиная с четвертого месяца и кончая девятым. – Хорошо. Значит, здесь почти в любое время находились сорок восемь девушек. Допустим, каждую неделю рождались четверо-пятеро детей. Надо проверить, но выглядит допустимо. Если я права, то уровень смертности среди здешних детей составлял почти двадцать процентов. – Элеонора обернулась и посмотрела на массивное здание по другую сторону забора. – Как только я увидела эти ворота из новеллы Эдгара Аллана По, сразу почуяла: здесь что-то не в порядке. Теперь ясно что. – Дети ведь всегда умирали, не так ли? – спросил Ожье, наклонившись над блокнотом, чтобы его не намочило дождем. Элеонора окончила курс «Инфантицид и неонатицид» чуть больше года назад, но навсегда запомнила, как лектор втолковывал: «Некоторые дети умирают независимо от степени порядочности или безнадежности родителей». А именно около 1, 7 процента детей. После окончания Второй мировой войны, во время которой этот показатель был почти вдвое выше, он постоянно снижался. – Сейчас на дворе семидесятые годы двадцатого века, Ожье, а не каменный век. В наше время умирает только каждый шестидесятый ребенок или около того. Пока Ожье записывал, Элеонора посмотрела на могилку Филиппы, затем на бесконечные ряды всеми забытых и заросших сорняками серых надгробных плит. Из закутков памяти неожиданно выскочило слово, которое она не слышала с момента окончания курса. – Талидомид. – Что вы сказали, босс? Она посмотрела на Ожье. – Талидомид. Это лекарство давали беременным женщинам, чтобы их не тошнило по утрам. Их не тошнило, но многие дети из-за него рождались без рук или без ног, с сильными дефектами или вообще мертвыми. – Вы думаете, все они умерли от этого? – Ожье неопределенно обвел рукой кладбище. Элеонора покачала головой. – Не знаю. Многовато даже для талидомида. – Она замолчала. В голове шевелилась еще одна мысль – нелепая. Преподаватель курса шокировал ее, рассказывая о причинах, времени и способах убийства младенцев, перечисляя подробности – одну печальнее другой. – Для детей с видимыми дефектами, я думаю, трудно было находить приемных родителей. – Ух ты! – Ожье перестал писать. – Вы хотите сказать, что они убивали детей, потому что их никто не хотел брать? Элеонора посмотрела на здание, где родились все эти младенцы, – громадное, холодное, зловещее. В нем были спальни для беременных девушек, камера пыток под названием «родильный зал», комната, куда приходили супружеские пары за усыновленным ребенком, – но не было ни детской комнаты, ни палаты по уходу за новорожденными. По сути, единственным свидетельством того, что ребенок вообще появлялся на свет в этом месте, служила эмалированная детская колыбель в углу родильного зала. Значит, приемные родители забирали детей, когда им было всего несколько часов от роду. А если в очереди не было желающих забрать младенца домой? Что тогда? Она повернулась к стажеру. – Хорошо. Что, по-вашему, в таком месте, как Хэрроуфорд, делали с ребенком, если он никому не был нужен? – Неужели убивали? – Они, конечно, не называли это убийством. – Элеонора навсегда запомнила, каким термином преподаватель назвал убийство десятимесячной девочки, совершенное в 1948 году в Америке. Отец ребенка, которому надоел постоянный плач, оставил дочь в гараже, где она подхватила воспаление легких и умерла. – Есть технический термин: пассивный инфантицид. – А на нормальном языке? – Отсутствие каких-либо действий в отношении ребенка. Абсолютное бездействие в полном смысле слова. То есть ребенка не кормят, не согревают, вообще ничего не делают. Или просто оставляют в гараже, где стоит лютый холод. – Она поежилась и подняла воротник куртки. – Все всегда представляют себе убийство как действие… когда что-то делают – например, суют яд в рот медсестре Чэпмен. Или бьют ножом, душат, топят… Грудных детей обычно душат. Вы будете удивлены, узнав, как много людей считают, что их не посадят за убийство ребенка, если они не пользовались руками или каким-то орудием. Как, например, одна нищая семья, бросившая своего десятого ребенка в мусорный бак, надеясь, что он потихоньку умрет еще до того, как из бака вытряхнут мусор. Ожье, похоже, был близок к рвотному приступу. – То есть вы думаете, что дефективных детей в Хэрроуфорде выносили на улицу и ждали, пока они не перестанут плакать? Пока не умрут? И затем хоронили на этом кладбище? – Он встревоженно выкатил глаза. – О боже, а что, если их закапывали еще живыми? Элеонора не ответила. Они молча стояли над детскими могилами; капли дождя стекали по шее за шиворот, зубы стучали от холода. Наконец Элеонора вздохнула. – Мне кажется, назначив себя блюстителем морали и порядочности, даже наша заведующая не стала бы хоронить детей живьем. Возможно, мы делаем поспешные выводы и дело не в талидомиде, жестоком обращении или каких-то ухищрениях. Однако от целого кладбища мертвых грудных детей трудно отмахнуться. Особенно когда по соседству лежит труп убитой Стеллы Чэпмен. Надо быть полным кретином, чтобы отрицать наличие связи между ее смертью и смертью шестисот младенцев. Ожье с готовностью закивал. – Может быть, Стелла обнаружила, как умирали эти дети, и была убита, потому что пригрозила обратиться в полицию? Звучит, возможно, слишком банально, но я готов поставить на эту версию. Элеонора поджала губы. Для человека, только что окончившего академию и ни разу не сталкивавшегося с убийством, Ожье отнюдь не стеснялся высказывать свои соображения вслух. – Все может быть. Однако как она могла проработать здесь столько лет и до сих пор не обнаружить, что здесь творилось? А остальные медсестры?.. Их тоже надо расспросить о том, что они знали о мертвых детях. Кому, как не им, знать, что здесь происходило и почему умирало так много детей. – Детектив обернулась на рык грузовика на подъездной дорожке. – Бригада криминалистов. Давно пора. Пока они будут устанавливать обстоятельства смерти Стеллы, мы с вами выясним, каким образом умерли все эти дети. Джейн 1961 год Я настолько привыкла убегать в спальню всякий раз, когда стучали в парадную дверь, что могла бы дать фору собакам Павлова. Сидя на кровати, я старалась не прислушиваться к дурацкой болтовне мамы с очередной клиенткой, к которой она подлизывалась, и желала в душе всем им провалиться сквозь землю. И тут наступил день, все перевернувший с ног на голову. В тот момент я ничего не подозревала, а теперь понимаю, что должна была сразу почуять неладное, как только мама открыла рот и заговорила громким голосом: «Люси! Люси Уайтхолл! Что ты здесь делаешь?» Я сползла с кровати и прижала ухо к двери – как преступница в бегах. Мама немного пришла в себя и быстро спросила: – Как ты, Люси? – Со мной всё в порядке, миссис Макэвой. Я волнуюсь, все ли хорошо у Джейн. Она не появлялась в школе целую вечность. Люси не заметила, что мама промедлила с ответом едва ли не секунду и что голос у нее стал вязким. – Ее здесь нет – уехала ухаживать за своей тетей. В Брум, в Западную Австралию. За сестрой ее отца Молли. Она заболела. Молли, я имею в виду. Молли заболела, а не Джейн. Джейн поехала помогать ей, и я не знаю, когда она вернется. Как твои дела, Люси? Очевидно, моя подруга поверила чепухе, выдуманной на ходу мамой, потому что начала болтать о Рвотном мальчике. Его звали Уолтер. – …а вчера вечером он пригласил меня на «Завтрак у Тиффани». – Да ну? – спросила мама таким тоном, словно хотела сказать «какая скука». – Мы встретились на свадьбе Гейл, – сладким, словно ее рот был набит тортом, голоском продолжала Люси. – Мы все время танцевали. Вчера у него был день рождения. Ему исполнилось двадцать. Мамина скука улетучилась. – Сколько-сколько? А он не староват для тебя? Я воочию представила себе, как Люси пожимает плечами. – Мне уже почти пятнадцать. Мама говорила, что ей было столько же, когда она начала встречаться с папой. О боже… Мамины мысли, должно быть, застрекотали быстрее швейной машинки. – Джейн тоже кого-то встретила на свадьбе? – Не-е. Сидела и кисла за столом весь вечер. – Одна? Я представила себе, как Люси закатывает глаза. – Почти все время одна. Папа пришел и немного посидел с ней. – О, очень мило с его стороны… Ладно. Люси, извини, но у меня много работы. Передавай привет маме; скажи ей, что она может забрать свое платье через несколько дней. Выходя из спальни, я ожидала застать мать за швейной машинкой, стрекочущей еще быстрее и неистовее, чем прежде. Однако она сидела на своем стуле, повернувшись ко мне лицом, сложив руки на груди и поджав губы. – Выходит, у Люси Уайтхолл теперь есть парень. Я пожала плечами. Мама соизволила заговорить со мной. Но я не желала с ней разговаривать. Я присела и взяла платье, у которого обметывала подол, и проткнула иголкой изнутри подогнутую кайму на расстоянии полутора миллиметров от края, чтобы шов получился идеальным и невидимым. – Она встретилась с ним на свадьбе Гейл. Я даже пожимать плечами не стала, лишь аккуратно вытащила иглу с другой стороны, натягивая нитку, но не слишком туго, чтобы на розовом атласе не осталось крохотной морщинки. – А как было дело с тобой? Мне кажется, пора бы уже рассказать, кто твой парень. – У меня нет парня. Я попыталась придать голосу оттенок безразличия, словно мне не было дела до походов Люси в кино с Рвотным мальчиком, в то время как я сижу дома с растущим ребенком в животе напротив вечно стрекочущей швейной машинки. Мама несколько секунд помолчала и рявкнула: – Брось ты это платье и посмотри мне в глаза! Я продела иглу наполовину, чтобы торчал кончик, как она меня учила, и опустила платье на колени. Мне хотелось выдержать ее взгляд с наклоном головы и немым, типичным для подростков высокомерным вопросом «чего еще?» на лице. Но у меня не получалось оторвать взгляд от торчащего из платья кончика иглы. Я нутром чувствовала, что мать сейчас спросит меня насчет мистера Уайтхолла – спасибо болтушке Люси! Что мне, черт возьми, отвечать? Надо было давно рассказать ей о том, что произошло в тот вечер, но я не рассказала, а теперь поезд ушел. К тому же события того вечера никак не связаны с дурацкой лягушкой, доктором Ланкастером и ребенком, зреющим в моей утробе. – Хорошо, – медленно произнесла мама. Даже обращаясь ко мне, она по-прежнему выкладывала на стену новые кирпичи, покрепче прижимая их к раствору, который мгновенно застывал до каменного состояния. – Если у тебя нет парня, как ты умудрилась забеременеть? Сердце у меня запрыгало, как всегда делает, когда становится страшно. Я понятия не имела, как забеременела. Я в то время вообще не знала, как беременеют. Поэтому просто сидела с дурацким видом и молчала. – Собираешься помалкивать? Он взял с тебя обещание, что ты никому ничего не скажешь? Чтобы выйти сухим из воды? Мне приходится всем врать о твоем местонахождении и занятиях, в то время как ты, как маленькая шалава, прячешься у себя в комнате! Бог знает, что мы будем делать, когда этот ребенок появится на свет… Послушай, девочка моя, забудь обещания, которые ты ему давала. Слова матери вертелись у меня в уме, вызывая растерянность. На этот раз были зашиты мои губы. – Какого черта! – воскликнула мама. – Почему ты не говоришь, кто он? Я поняла, что настало время признаться. Мне было непонятно, почему все на меня так ополчились. Поэтому я со скрипом выдавила из себя три слова, комкая лежащее у меня на коленях атласное платье: – Я не знаю. В душе я с облегчением вздохнула оттого, что мне не пришлось упоминать о мистере Уайтхолле. Глаза матери сузились. – Ты не знаешь, кто отец ребенка? Ох, какого черта! – Ее взгляд остановился на моих руках. – И прекрати, ради бога, портить платье. Я перестала теребить ткань, но по-прежнему не решалась посмотреть на мать. Кирпичная стена стала еще выше. – Я сдаюсь, – сказала она. – Сама заварила кашу, сама и расхлебывай. – И швейная машинка снова застрекотала. Тр-р-р-р… Тр-р-р-р… Тр-р-р-р… Час за часом. День за днем. Все это время мать сидела по другую сторону кирпичной стены, безмолвная, как комок сырой глины. А я непрерывно думала, что меня ждет в будущем. Мэрилин 1961 год Мэрилин вышла из парадной двери Хэрроуфорд-Холла, ступила на гравий и, ориентируясь на большие темные силуэты кустов, окружающие фонтан, добралась до прямой части дорожки, ведущей к дороге. И к свободе. С каждым шагом, однако, ее охватывала все бо́льшая тревога. Что-то здесь было не так. Слишком уж все просто. Пологий подъем давал о себе знать, как и натирающие ноги резиновые сапоги, но всякий раз, когда ей хотелось сделать передышку, всякий раз, когда она думала, не лучше ли вернуться в спальню и прачечную, потому что найти в темноте дорогу в Хоршем и приобрести билет без денег не представлялось возможным, Мэрилин вспоминала удар палкой по плечу и раздавленную руку Норы. Впереди возникли массивные кованые ворота с круглыми фонарями на кирпичных стойках. Еще двадцать-тридцать шагов, и она выйдет на дорогу, вдохнет другой воздух – и тогда решит, в какую сторону свернуть. Мэрилин ускорила шаг, взялась за ворота в центральной части, где сходились створки, и нажала. Они с громким скрежетом сдвинулись на сантиметр. Мэрилин опустила глаза и в слабом свете увидела, что воротам не дает открыться щеколда с цепью и висячим замком, делающая препятствие непреодолимым. Рыча от отчаяния, она подергала створки туда-сюда. Ворота были по меньшей мере в два раза выше ее. Промежутки между прутьями составляли не больше семи-восьми сантиметров – ни пролезть между ними, ни перелезть через верх невозможно. Кирпичные стойки были еще выше, каждую окружала густая колючая живая изгородь. Мэрилин прошла двадцать-тридцать шагов вдоль границы участка, время от времени засовывая руку в гущу зелени, и пальцы всякий раз натыкались на шипы. Не получалось засунуть до конца даже кисть руки, не говоря уже о том, чтобы пролезть самой. Заросли продолжались в обе стороны, насколько хватало глаз. Преграда почище запертых дверей. Облака тихо отползли, обнажив луну, осветившую подъездную дорожку. Мэрилин повернула назад и пошла к зданию. * * * Когда в ушах взорвалась утренняя сирена, Мэрилин втянула в легкие холодный воздух пополам с паникой, и в голове замелькали картинки: заведующая, сестра Чэпмен, бьющая по плечу палка, Нора-Сара Тейлор, долгий путь к воротам, впивающиеся в ладони шипы… Ей нужно быть далеко отсюда, на поезде, идущем в какой-нибудь – любой – город. А она, дура, решила, что сбежать проще простого, что заведующая оставит незапертыми все двери и ворота, как будто здесь не тюрьма для малолетних шмар… Но ведь живая изгородь состоит всего лишь из веточек и шипов, не из железа или стали. А значит, с ней справятся нож или ножницы. Надо действовать умнее и осторожнее, придумать способ, как прорезать в изгороди дыру и выбраться из Хэрроуфорда, даже если побег станет последним поступком в ее жизни. Мэрилин зажала уши ладонями. Сирена орала в два раза громче, чем вечером, жалила мозги, как острые шипы жалили пальцы. Когда она наконец заткнулась – заведующая говорила, что ее включают на пять минут, – в коридоре послышался топот. Резиновые сапоги проходили мимо дверей ее спальни и спускались по лестнице. Последняя пара резиновых сапог, спустившихся в столовую, принадлежала ей самой. Мэрилин чувствовала себя паршивой овцой. Получив от девушек, работавших на кухне, тарелку с кашей, она быстро проглотила еду. С кашей выдали тосты, намазанные сливочным маслом и джемом. По два толстеньких ломтя хлеба. Остывшие, но какая разница? Каша, тосты, масло и джем есть, а Норы-Сары Тейлор нет. К началу работы Мэрилин была хотя бы не голодна. Как и вчера, она встала и проследовала за другими девушками в подвал, ничем не привлекая к себе внимания. Она делала то, что от нее хотела – нет, требовала – заведующая. Нагрела воды в том же баке, возле которого работала вчера, словно это место теперь было закреплено за ней, вытащила из корзины несколько окровавленных простыней, вертела и дергала мешалку, пока кровь не отмылась от ткани, пропустила простыни через каландр и повесила их сушиться на веревку. Снова и снова. Снова и снова. Как будто всю жизнь не делала ничего другого. Не говоря ни слова. Не издавая ни звука. Не глядя на часы. Как и вчера, сестра Чэпмен сидела и читала, время от времени поднимая голову. Иногда вставала и, волоча за собой палку, подходила к окну проверить, вешают ли девушки белье поодиночке. Медленно расхаживала, постукивая палкой. «За-мол-чи, шма-ра». Когда Мэрилин стирала третий или, может быть, сотый комплект простыней за утро, сестра Чэпмен подошла и остановилась напротив нее. Мэрилин выпрямила спину, начала вертеть мешалкой с дополнительным усердием и постаралась не показывать охватившее ее глухое отчаяние. Ей хотелось продемонстрировать сестре Чэпмен, как хорошо она отстирывает кровавые и желтые пятна сомнительного происхождения. Пусть сестра Чэпмен видит, что она ни с кем не разговаривает и следит за тем, чтобы выходить к бельевой веревке, когда там нет других работниц. Пусть думает, что Мэрилин лучшая среди всех шмар Хэрроуфорд-Холла. Сестра Чэпмен только поморщилась и неторопливо вернулась к своему стулу, волоча за собой палку. Мэрилин решила стать хорошей шмарой, чтобы сестра Чэпмен ни за что не догадалась о тайных планах совершения побега. Вечером, во время чаепития, она незаметно опустит в большой карман платья нож, потом отрыгнет таблетку и, когда все заснут, вернется к воротам, отсчитает сто шагов от правой стойки и начнет резать ветки живой изгороди. Она будет возвращаться туда каждую ночь, пока не проделает дыру или, скорее, туннель, через который можно будет выбраться наружу. Она положила руку на выпуклый живот. Сколько времени уйдет на то, чтобы проделать дыру такого размера? Нет ли какого-нибудь способа ускорить процесс? Мэрилин растопырила пальцы, поднесла руку к лицу и посмотрела на каландр. Сломанные кости и раздавленная плоть, конечно, то еще удовольствие, зато ее погрузят в скорую, увезут отсюда и поместят в больницу. Тогда не придется лезть посреди ночи через дыру в живой изгороди. Из больницы намного легче сбежать. Возможно, Нора-Сара Тейлор не так уж глупа, как думает сестра Чэпмен… Мэрилин поводила глазами по сторонам, не поворачивая головы. Какая у них у всех пустота во взгляде… Они не поняли, что вчера произошло. До них не дошел смысл поступка Норы. Или суть плана Мэрилин. Она прикрыла глаза, положила обе руки на мешалку, продолжая вращать простыни в баке с водой. Нет, даже думать об этом не хочется… Значит, придется провести в Хэрроуфорде еще один день. Мэрилин достала простыню из воды и подвела ее левой рукой к валкам каландра, взявшись правой за ручку. Провернула ручку от себя. Валки втягивали полотно сантиметр за сантиметром. Она уже усвоила: чем лучше расправлена простыня, тем проще пропускать ее через каландр, тем полнее отжималась вода и тем легче вешать постиранное белье на веревку. Если как следует следить, то полотно выходит из каландра практически сухим – настолько тесно прилегали валки. Мэрилин сделала медленный вдох и выдох. Покрепче взялась за ручку. Прокрутила ее назад. Да, валки способны крутиться в обратном направлении – простыня выскользнула. Она позволила почти всей простыне окунуться обратно в бак и расправила ее перед валками в один слой. Положила левую руку – да, лучше левую – таким образом, чтобы кончик среднего пальца немного прикасался к холодной белой резине между валками. Вряд ли потребуется большое усилие. Должно хватить четверти оборота. Какое зловещее название – каландр… Или пол-оборота? Чтобы уж наверняка? И один палец, а не все пять. Но из-за одного раздавленного пальца ее могут отказаться везти в больницу… Нет, придется давить все пять. Или хотя бы четыре. Нет, пять и часть ладони в придачу. Чтобы уж на сто процентов. Значит, определенно пол-оборота. Надо все сделать быстро, как Нора, чтобы не успеть передумать. Мэрилин немного наклонила ладонь. Сглотнула слюну. Закусила нижнюю губу. Вытянула пальцы и слегка прижала их к мокрой простыне. Выпрямила их до боли в суставах. Так будет легче. Стиснув ручку каландра, она сдвинула ее с места. Быстрее! Пока не передумала! Элеонора 1973 год Монтагью сидела в кабинете, на рабочем столе громоздилась куча желтых картонных папок. Одна из них, раскрытая, лежала прямо перед ней. Когда вошли Элеонора и Ожье, заведующая быстро закрыла папку и подняла голову. – Вы умеете стучаться, детектив? Элеонора сразу взяла быка за рога: – Почему в Хэрроуфорде умирало так много детей? Монтагью выпрямила спину, свела руки вместе и начала постукивать пальцем одной руки о другую. – Что, черт возьми, вы имеете в виду? Тон был недовольный, но Элеонора заметила, как одно плечо заведующей выдвинулось вперед – классическая оборонительная поза, о которой говорили на курсе «Искусство и наука мимики и жестов». – Прошу вас не играть со мной в игры, миссис Монтагью. На кладбище полно мертвых детей, родившихся в Хэрроуфорде. Их там сотни. Поэтому я желаю знать, что здесь происходило. – Здесь ничего не «происходило», детектив. – Монтагью выдержала взгляд Элеоноры со спокойным, уверенным лицом. – В Хэрроуфорде родились более трех тысяч детей, так что эти могилы – вовсе не свидетельство нашей халатности. – Три тысячи детей родились, и шесть сотен или около того умерли. Каждый пятый ребенок, – словно ненароком заметила Элеонора. – А я-то действительно подумала, прочитав вывеску, что здесь приют для девушек в кризисной ситуации… Монтагью подошла к шкафу для бумаг и достала из ящика еще одну желтую папку. Вернувшись за стол, она открыла ее и пододвинула к Элеоноре какой-то документ. Им оказалось медицинское заключение о причине смерти, выданное на ребенка, родившегося в Хэрроуфорде в мае 1970 года. В документе говорилось, что ребенок умер от гипоплазии левой половины сердца. Подпись принадлежала доктору Ланкастеру – с ним тоже еще предстояло встретиться. Монтагью выгнула брови. – Дети, знаете ли, иногда умирают, причем по самым разным причинам. Надеюсь, даже вы понимаете, что девушки, содержавшиеся в Хэрроуфорде, не представляли собой стандартный срез общества. У всех родившихся здесь детей, в том числе у тех, чьи имена высечены на надгробных плитах, есть одна общая черта. Они родились у незамужних женщин. Элеонора не поверила своим ушам. – Вы хотите сказать, что дети умирали, потому что их матери не были замужем? Монтагью достала из ящика стола толстую брошюру с темно-зеленым льняным корешком и зеленой обложкой из плотного картона, раскрыла ее на странице с закладкой и постучала пальцем по предложению, подчеркнутому красной шариковой ручкой. Элеонора, наклонившись, прочитала: «Несомненно, большой процент летальных исходов в данном случае вызван врожденной слабостью, врожденными пороками или другими антенатальными причинами, которые можно проследить и связать с условиями жизни и незавидной участью незамужних матерей». Элеонора закрыла брошюру, прочитала название и вскинула брови. – Этот отчет издан в тысяча девятьсот тридцать пятом году в Ирландии. Монтагью фыркнула. – И что? Вы думаете, за тридцать пять лет многое изменилось? Или что такого не бывает в Австралии? На самом деле дети, рожденные вне брака и умершие вскоре после рождения, – давняя история. Место и время составления отчета ровным счетом ничего не меняют. Подобные дети умирают от ряда врожденных или приобретенных причин – такова жестокая реальность, нравится это кому-то или нет. – Вы хотите сказать, что в смерти ребенка виновата мать, которая не вышла замуж? – Незамужние беременные женщины, – трескучим голосом объявила Монтагью, – физически, эмоционально и нравственно неполноценны. Во многих случаях они также неполноценны умственно. Это хорошо известный факт. – Она постучала пальцем по обложке отчета. – Некоторые вообще не попадают в Хэрроуфорд, потому что еще раньше убивают ребенка. И от методов, какими они при этом пользуются, волосы дыбом встают. В ход идут проволочные вешалки, вязальные спицы, бутылки джина… – Она едва заметно тряхнула головой. – Или скипидар. Иногда они случайно гибнут сами, а иногда… не случайно. Многие из попавших сюда пытались избавиться от плода. Вы себе представляете, в каком состоянии находился их нерожденный ребенок? Почти каждая прибывает крайне худосочной, страдает от легкой или тяжелой умственной отсталости либо от еще какого-нибудь патологического состояния, влияющего на здоровье зародыша. – Заведующая развела руками. – Мы делаем всё, что в наших силах, но, как говорит автор этого отчета, когда умирает ребенок, зачатый вне брака, то не без оснований можно считать… – Ох, только не говорите, что это к лучшему. Монтагью еще раз хмыкнула. – Возможно, со мной многие не согласятся, детектив, но это действительно к лучшему. Особенно для растленной или психически ущербной роженицы. Как такая будет заботиться о ребенке, воспитывать его? Я вам отвечу – никак. Поэтому лучший вариант – усыновление. Обитательницы приюта покидают Хэрроуфорд избавленными от обузы незаконного рождения, могут вернуться домой и попытаться склеить осколки разбитой жизни, чтобы вести нормальное существование или тот вариант существования, какой они сами считают нормальным. – Монтагью еще раз постучала пальцем по брошюре. – Дети у незамужних женщин часто рождаются мертвыми или умирают через несколько минут или часов. Слаба богу, такие дети едва ли сознают свое ущербное состояние и определенно не ведают о своих врожденных пороках или неминуемой смерти. – О пороках вроде… – Элеонора взглянула на причину смерти, указанную в заключении, – гиперплазии левой половины сердца? Кстати, что это? – Это значит, что одна половина сердца зародыша недоразвита. Именно такого рода дефекты возникают, если мать страдала от хронического недоедания или других проблем, о которых я говорила. Многие дети с таким пороком умирают в течение нескольких часов после рождения. Он нечасто встречается среди широких масс населения, а вот в узкой когорте лиц, попадающих в такие заведения, как Хэрроуфорд, увы, не редкость. О чем и говорится в этом отчете. Элеонора заметила, что Монтагью в четвертый или пятый раз ссылается на отчет. Этот документ явно служил для нее фундаментом оправдания детских смертей в Хэрроуфорде. – Похоже, вы не испытываете особого сострадания к женщинам, находящимся под вашей опекой, миссис Монтагью. – Сострадания? Какое отношение сострадание имеет к моей работе? – Она опять вскинула брови. – Или к вашей, если на то пошло? Мы обе имеем дело с отбросами общества, детектив. Так что, на мой взгляд, сострадание – последнее качество, нужное в этом деле. Нет, моя работа состоит в том… – она скорчила гримасу, – состояла в том, чтобы обитательницы приюта были накормлены и могли родить ребенка под наблюдением медперсонала с использованием самых современных акушерских методов. Именно этим я и занималась. – Она взяла отчет и бросила его обратно в ящик. Монтагью наверняка вытаскивала брошюру и ссылалась на нее не в первый раз. Детектив еще раз взглянула на причину смерти в заключении. – Доктор Ланкастер тоже принимал роды в Хэрроуфорде? – Нет. Я квалифицированная акушерка, как и некоторые другие медсестры. Тем не менее, когда его просили, он любезно помогал. – Свидетельства о смерти он тоже подписывал, только когда его просили? – Да, – чеканным голосом ответила заведующая. – В любом случае я не вижу здесь никакой связи со смертью Стеллы. – Вы хотите сказать – с убийством Стеллы? Я задаю эти вопросы, потому что твердо уверена: ее убийство и смерть шестисот грудных детей взаимосвязаны. – Чушь! Между ними нет абсолютно никакой связи. – Честно говоря, ваша убежденность меня озадачивает. Многие согласились бы, что убийства, происходившие в одном и том же месте, могут быть связаны между собой. – Вот только детей никто не убивал. Так что вся ваша гипотеза яйца выеденного не стоит. Элеонора решила сменить пластинку: – А что вы делали с детьми, которых никто не хотел забирать? – Простите, что вы сказали? – Если какого-то ребенка никто не захотел взять… что вы с ним делали? Монтагью опять забарабанила пальцем. – У нас не было таких детей. На здоровых младенцев имелся стойкий спрос со стороны молодых пар, желающих основать се… – О да. В наличии спроса на здоровых детей я не сомневаюсь. А как насчет нездоровых? Тех, кого не захотела взять ни одна супружеская пара? – Мы с такой ситуацией не сталкивались. – Но ведь у вас было много нездоровых детей. Почти двадцать процентов родившихся здесь младенцев были настолько нездоровы, что вообще умирали. Монтагью облизнула губы – верный признак того, что она что-то скрывала. – Видите ли, – продолжала Элеонора, придав интонации оттенок притворной наивности и кивнув в сторону Ожье, – мой помощник высказал предположение, что, когда ребенок считался нездоровым, вы просто… – Элеонора развела руками, – позволяли ему умереть. Пожалуй, нам следует эксгумировать останки детей и проверить, что скажут их кости о причинах смерти. Монтагью повернула побагровевшее лицо к констеблю. – Что? Элеонора сочувственно покачала головой. – Он даже задавался вопросом, не зарывали ли вы бедняжек в землю живьем. Монтагью вскочила и зашипела на Элеонору: – Это возмутительно! Я не потерплю, чтобы мне в лицо бросали клеветнические измышления. Хэрроуфорд-Холл прекрасно известен как… – Миссис Монтагью, я всего лишь пытаюсь установить, какие события привели к поразительно высокому количеству смертей среди новорожденных и убийству медсестры. Моя обязанность – рассмотреть все возможные варианты. – Обвинять меня в убийстве детей тоже ваша обязанность? Мы ни разу – слышите? – ни разу не лишили жизни ни одного ребенка! Я же вам сказала, – она рывком открыла ящик стола и шлепнула по столу ирландским отчетом, – дети шалав часто умирают. – Она постучала по обложке. – И это, детектив, в отличие от чепухи, которую вы высосали из пальца, реальный факт! – Похвальное негодование, миссис Монтагью. Или вам есть что скрывать, и тогда ваш гнев не более чем ловкий трюк, чтобы отвлечь внимание от фактов. Элеоноре самой понравилось, как она ее приложила. Фраза была прямиком взята из материалов курса «Как успокоить преступника в момент кризиса», так что должна была сработать. Вот только Монтагью сузила глаза, подалась вперед и процедила сквозь зубы: – Не смейте обвинять меня в убийстве детей. Я уже сказала: моя работа состояла в том, чтобы отдавать детей на усыновление в хорошие семьи. И в этом деле мне не было равных. – Она указала на ряд шкафов для бумаг, занимавший всю стену. Мышцы предплечья заведующей напряглись от гнева. – За четырнадцать лет розданы тысячи детей. – Она несколько раз ткнула в шкафы указательным пальцем. – Каждый из них живет теперь в нормальной семье, в хорошей семье. Жилы на шее заведующей напряглись, она выпятила челюсть, бросая Элеоноре вызов. Детектив склонила голову набок. – За исключением мертвых. Монтагью на полсекунды прикрыла глаза. – Да. Можно и так сказать. Но на этом кладбище не похоронен ни один ребенок, который умер бы от недостатка ухода, из-за халатности или в результате каких-нибудь преступных действий. Элеонора почувствовала, что Монтагью, несмотря на резкость манер и голоса, выбита из привычной колеи. Если зайти с правильной карты, она, возможно, не выдержит и сознается. Детектив решила, что такой картой может стать официальный полицейский тон. – Я считаю, что некоторые, если не все дети, похороненные на этом кладбище, умерли от рук лица или пока не установленных лиц вследствие преступного нарушения долга. В связи с этим я буду рекомендовать своему непосредственному начальнику начать расследование по факту возможного убийства или непредумышленного убийства приблизительно шестисот новорожденных детей. – Если вы начнете раскапывать эти могилы, – медленно произнесла заведующая с затаенной угрозой в голосе, – что произойдет? Как вы думаете? Пресса налетит, как стая кровожадных стервятников, вот что. А дальше? Гнусное прошлое сотен женщин, родивших детей, чьи имена высечены на надгробиях, будет в буквальном смысле выкопано на свет божий и брошено им в лицо. Фотографии могильных плит разойдутся по всем газетам страны, люди смогут прочитать имена нравственно ущербных или умственно отсталых женщин, чьи дети покоятся на кладбище. С таким же успехом можно выжечь у них на лбу заглавными буквами клеймо «ШАЛАВА»… Однако пострадают не только они, пострадают их семьи. Родителей настигнут жуткие, постыдные воспоминания, мужья будут бросать жен, которых считали незапятнанными, детей – сводных братьев и сестер незаконнорожденных – будут высмеивать и унижать, они будут стыдиться своих матерей до конца жизни. По вашей вине будут разрушены сотни семей. И все ради чего? Ради удовлетворения извращенного стремления к раскрытию несуществующего преступления? Знаете что, детектив? Я позабочусь, чтобы этого не случилось. Занимайтесь убийством Стеллы Чэпмен и не суйте нос не в свое дело. Джейн 1961 год С того дня, когда доктор Ланкастер объявил, что лягушка отложила икру, прошло три месяца, и мне предстоял очередной визит к нему. Стоя боком перед зеркалом, я примеряла одно платье за другим, пока не решила, что складки на моей школьной блузке лучше всего скрывают вздутие, за которым притаился ребенок. Мать, увидев меня в этом наряде, только вздохнула. Она заставила меня ждать в доме и сначала вышла на тротуар и посмотрела по сторонам, прежде чем полуобернуться ко мне. К счастью, даже мистера Батлера не было у окна. – Хорошо. Выходи. Только побыстрее. Она прошла вперед, я тащилась за ней на расстоянии двадцати шагов. Кирпич за чертовым кирпичом. На автобусной остановке никого не было, поэтому я села, оставив большой промежуток между собой и мамой. Раз она не хотела идти рядом со мной, то сидеть бок о бок наверняка тоже не захочет. Начали подходить другие пассажиры. Глянув на мою школьную блузку, они отворачивались. Когда пришел автобус, я всех пропустила вперед, решив, что сяду одна на переднем сиденье. Но, поставив ногу на первую ступеньку, я вдруг услышала резкий девичий голос: «Я ей сказала, куда идти, да-да» и смех, а когда поднялась на верхнюю ступеньку и посмотрела в проход, увидела на заднем сиденье трех девочек. Они курили и смеялись. Памела Биллингтон, Тони Джордан и… Люси Уайтхолл. Все трое, как и я, были в школьной форме. На мгновение в моей глупой голове мелькнула мысль, что они тоже едут к доктору Ланкастеру. Я наклонила голову и уткнулась взглядом в окурки сигарет, прилипшие к остаткам оброненного кем-то на пол мороженого. «Не смотрите на меня. Пожалуйста, только не смотрите». – Боже, ты только глянь на эту шмару в школьной форме, – прыснула со смеху Памела. – На гулящую кошку? – визгливо хихикнула Тони. В проходе протяжно несколько раз мяукнули. Я против воли подняла голову, чтобы Люси узнала меня и попросила других девочек заткнуться. Мы встретились глазами, я почти улыбнулась, почти сказала: «Привет, Люси!», почти окунулась в волну облегчения, зная, что она сейчас скажет: «Перестаньте вы обе. Джейн моя лучшая подруга». Но она ничего подобного не сказала. Нет, она выдала оглушительное «мяу» и царапнула пальцами воздух. Памела и Тони захохотали еще громче. Остальные пассажиры, вместо того чтобы обернуться и призвать их к порядку, шепотом добавляли: «Отвратительно! Какая грязь! Потаскуха!» Каждое слово, каждый смешок били меня по щекам. Я где стояла, там и плюхнулась на сиденье за три-четыре ряда от мамы, у меня задергалось лицо. Мне хотелось, чтобы мама встала, строго посмотрела на Люси и ее подруг и приказала вести себя прилично. Но она этого не сделала. Мама выпрямилась, вздернула подбородок и отвернулась к окну, делая вид, что не знает меня. Что угодно, лишь бы не умереть от стыда. Лег последний ряд кирпичей. Стена выросла высотой с калифорнийскую секвойю. И куда бы я ни посмотрела – кругом одни кирпичи. Я была одна, внутри кирпичной клетки. Когда автобус остановился на Бридж-стрит, Люси с подружками пошли к выходу. Их шепот жег мне уши. Дойдя до середины автобуса, они опять тихо замяукали, подчеркнуто не глядя в мою сторону. Тони и Памела прошли мимо, но, когда голова Люси поравнялась с моим сиденьем, я, совершенно не отдавая себе отчета, на автомате выставила левую ногу в проход на уровне ее колена. В полном молчании Люси налетела на Памелу, а Памела – на Тони. Все трое упали на пол, раздался крик отвращения – кто-то из них вляпался в мороженое на полу. Девочки поднялись и выскочили из автобуса, выпалив напоследок несколько горячих проклятий. Мне было наплевать. В приемной доктора Ланкастера мне молча ухмыльнулась Тина. Ее лишь на время отвлекла женщина с огромным, выпирающим на полметра животом. – Доброе утро, миссис Лейн! О, я вижу, что ваши близнецы будут большими и крепкими… Присаживайтесь вон туда. – Тина указала в угол приемной за тысячу километров от двух стульев, разделявших меня и маму. – Я приготовлю для вас чашечку чая. От этой словесной патоки меня начало тошнить, и я побежала в туалет. Доктор Ланкастер сообщил медленным и ровным голосом, каким часто говорила мама, что должен осмотреть меня. А может, голос у него был злой и презрительный. Какая, в сущности, разница… Врач измерил мой живот, проверил «передок» и сделал пометки в моем деле, ни разу не посмотрев мне в глаза. Говорил он только с мамой. – Вы ни к кому не обращались, Айрин? Ни к каким шарлатанам? Мама отрицательно покачала головой. – Хорошо. Проблем не должно быть. Она достаточно молода и здорова. О состоянии ребенка можно не переживать. Мама ничего не сказала, и доктор Ланкастер недовольно буркнул: – Ну, тогда увидимся через месяц. Мама и тогда ничего не сказала. Доктор нахмурился. – Вас что-то еще беспокоит, Айрин? Мать кивнула головой, как китайский болванчик. – Можно с вами поговорить? Наедине? Врач покосился на меня. – Посиди в приемной. Он проводил меня до выхода, проследил, чтобы я села, и закрыл дверь. Тина уставилась на меня. Миссис Лейн тоже. Она поставила чайную чашку прямо на верх своего живота, но вдруг охнула: – Тина, мне, кажется, сейчас будет дурно. Регистраторша вихрем вылетела из-за стойки с салфеткой для лица и тазиком наготове. Обнимая и утешая миссис Лейн, она повела ее в туалетную комнату. Как только они свернули в коридор, я подкралась к двери кабинета доктора Ланкастера и приложила ухо к двери. – …огромный груз с плеч, – как раз говорила мама. – Мне только нужно как-то пережить следующие две недели. Не знаю даже, как вас благодарить, доктор. Я метнулась назад к стулу. Мама вышла из кабинета, не глядя в мою сторону и не говоря ни слова. Мне ничего не оставалось, как тащиться за ней и гадать, что она и доктор Ланкастер замышляют на мой счет. Мэрилин 1961 год – Ты что делаешь, глупая сучка?! Прекрати! Вытянутые пальцы на левой руке Мэрилин лежали на мокрой простыне и молили о пощаде, не желая, чтобы их приносили в жертву. Пальцы другой руки, наоборот, кричали: «Это единственный выход!» – и крепче сжимали ручку. Сестра Чэпмен бежала к ней, крича: «Стоп! Стоп!» Правая рука Мэрилин быстро крутнула ручку. Левая сама собой соскочила с простыни. Однако сестра Чэпмен бежала не к Мэрилин, а к одному из гладильных устройств, в котором, растопырив пальцы, морской звездой лежала еще одна рука, в то время как вторая тянулась к крышке. Не обращая внимания на крики, шмара схватилась за рукоять крышки и начала опускать ее. Мэрилин завороженно наблюдала, как медсестра Чэпмен будто взлетела в воздух, оттолкнула Глорию Брауни от устройства, развернула к себе лицом и влепила ей пощечину. Обе застыли в немой позе с кипящей яростью в глазах. Рука сестры Чэпмен отпустила плечо Глории и схватила ее за запястье. «Дура, вот дура…» Сестра покачала головой и потащила Глорию к подножию лестницы, потом наверх – с глаз долой. Как и Нора, Глория Брауни всхлипывала и кричала, но рука у нее не побагровела и не пульсировала. Мэрилин украдкой окинула подвал взглядом. Лица девушек говорили, что никто ничего не понял. Она чуть не засмеялась. Сообразили, что произошло с Норой-Сарой Тейлор, только Мэрилин и Глория Брауни. * * * Глория не вернулась в прачечную и не вышла ни к обеду, ни к чаю. Мэрилин не удивилась. Нора тоже не вернулась. С другой стороны, руку Глории не раздавило и не обожгло, так что вряд ли она лежала, как Нора, в мягкой больничной постели. Позже вечером, отрыгнув таблетку, Мэрилин подождала, пока не перестанет орать сирена и не выключат свет, лежа под холодной простыней и пытаясь представить себе Нору, но кроме имени почему-то больше не могла вспомнить ее внешность. Вот что с тобой делают в Хэрроуфорде – как только ты попадаешь сюда, у тебя отнимают индивидуальность и дают тебе пурпурные таблетки, чтобы превратить в тупое, медлительное животное. Мэрилин настолько расстроила неудачная попытка Глории Брауни воспользоваться способом побега, придуманным Норой, что она забыла украсть нож во время вечернего чая. Проделывание дыры в изгороди придется отложить до завтра… Окна забраны решетками, зато двери без замков. Почему девочки не забираются друг к другу в постель после полуночи? Не становятся подружками? Не делятся шепотом своими секретами? Ведь такое поведение напрашивается само собой. Или она начиталась «Мэлори Тауэрс»[5] ? А что теперь будет с Глорией Брауни? С девушкой, молча предупредившей Мэрилин держать язык за зубами, после того как сестра Чэпмен ударила ее палкой по плечу? С той, кого утащили прочь после попытки сбежать по примеру Норы-Сары Тейлор? Если она не в больнице вместе с Норой, то где тогда? В своей спальне на расстоянии нескольких дверей отсюда? Выходя в туалет, чтобы отрыгнуть таблетку, она подумала, что надо бы заглянуть в спальню Глории и проверить, всё ли с ней в порядке… Смешно. С чего ей быть не в порядке? Ее рука не пострадала. Подумаешь, не пришла на обед или к чаю – ну и что? Нет, пора действительно заснуть, чтобы набраться сил к завтрашнему дню и начать проделывать дыру следующей ночью. Не успеешь оглянуться, как заорет утренняя сирена. Мэрилин повернула голову к динамику над дверью и сообразила, что там, кроме динамика, должен быть установлен микрофон. Если кто-то из девушек осмелится проникнуть в чужую комнату, заговорит, засмеется или хотя бы зашепчет, дежурная медсестра сразу услышит. Мэрилин представила себе ряд сестер, сидящих в потайной комнате, выходящей в коридор, с наушниками, подключенными к пульту, от которого к микрофонам в каждой спальне между стен тянутся длинные усики проводов. Как радистки на фото, сделанном на узле связи во время войны. Но радистки защищали население от врага, а эти – сами враги. Сидят в своих крахмальных синих форменных платьях, словно тайный отряд, готовый выследить любую нарушительницу правил. А когда это получается сделать, с громкими воплями прибегает сестра Чэпмен. Или нет – медленно подкрадывается, тихо стуча палкой. Мэрилин поморщилась, вспомнив частые кивки Норы, пощечину Глории и то, как сестра Чэпмен тащила обеих девушек наверх. Почему ни та, ни другая не вернулись? Особенно Глория? В коридоре, как и в прошлую ночь, раздался стук палки. Когда дверь спальни открылась и в лицо безжалостно ударил злой луч фонарика, Мэрилин крепко зажмурилась. Дверь закрылась, и она стала воображать, как проделает большой круглый лаз в живой изгороди. Нож будет легко резать ветки, туннель будет с каждой минутой увеличиваться и углубляться, пока она не сможет пролезть через него на дорогу. Она будет работать каждую ночь не меньше часа, затем маскировать дыру отрезанными ветками, чтобы никто ничего не заподозрил. А днем будет вести себя как все остальные, делая вид, что находится под действием пурпурных таблеток. Кроме того, такое поведение поможет сэкономить силы. Однажды наступит ночь, когда она пролезет в прореху и… что тогда? Мэрилин отказывалась думать о том, каким образом сможет идти километр за километром по проселочным дорогам до самого Хоршема с большим животом и в резиновых сапогах не по размеру. Или как будет решать, куда свернуть, после того как выберется из туннеля в живой изгороди (господи, ну почему она заснула по дороге в Хэрроуфорд?), не говоря уже о том, что будет делать, если повернет не в ту сторону. И как найдет вокзал, если доберется до Хоршема, или сядет на поезд, не имея денег на покупку билета. Лучше не думать о таких вещах заранее. Пока достаточно заниматься дырой в изгороди, отрыгивать каждый вечер таблетку и корчить из себя примерную шмару. Потому что, как поступают с непослушными шмарами, она уже видела. Элеонора 1973 год Вспышка гнева заведующей произвела внушительное впечатление, однако Элеонора заметила, что при упоминании расследования смерти грудных детей та побледнела. На семинаре «Невиновен, пока не доказано обратное» говорили, что преступники с пеной у рта доказывают свою невиновность даже в том случае, когда доказательства неопровержимы и не допускают иного толкования. По словам преподавателя, в этом деле особенно хороши преступницы. Мало того что лгут напропалую, они еще и пускают слезу, хлопают глазками офицерам полиции мужского пола, намеренно прикидываются дурочками, в чью прекрасную головку не могла закрасться ни одна коварная мысль. «И, – глядя на Элеонору, единственную женщину в классе, сказал преподаватель, – такие женские уловки почти всегда действуют. Поэтому и возникла нужда в этом курсе». Правда, Монтагью не прибегала к подобным фокусам. Элеонора с раздражением была вынуждена признать: заведующая отчасти права насчет расследования детских смертей. Его результаты действительно разрушат жизнь сотен женщин, и вина за это ляжет на Элеонору. Но дети… сотни скелетиков в маленьких белых гробах, закопанные в холодной, жесткой земле… разве они не заслуживают справедливости, даже если матери детей не хотят разглашения личных тайн? Чьи права важнее, мертвых детей или живых матерей? – Я не откажусь от расследования только потому, что подозреваемая уверяет меня в отсутствии состава преступления или угрожает пожаловаться моему начальнику. Монтагью презрительно покачала головой. – Я уже говорила. Если б я убила Стеллу, то позаботилась бы об алиби и уж точно не привезла бы ее сюда, что, согласитесь, действительно бросает на меня тень. Я уверена, что даже вы не считаете меня настолько тупой. К тому же кому-то явно очень хочется, чтобы вы так обо мне думали. Господи, какая же она вредная… Все, что она говорит, звучит разумно. И все это, разумеется, часть плана. Она умна, расчетлива и ведет свою игру. Короче, настоящая иллюстрация виновной подозреваемой. Однако Элеонора не собиралась позволять заведующей перехитрить себя. Повезло так повезло: получила задание на расследование убийства, да только убийца подвернулась далеко не глупая… Что, черт побери, докладывать Коттеру? – Не надо диктовать мне, что думать и чего не думать, миссис Монтагью. Закон всего лишь требует от меня полного и беспристрастного расследования, и я… – Беспристрастного? Не смешите! Вы прямо с порога записали меня в главные подозреваемые. Наверное, потому что я нашла труп. А если говорить насчет полноты расследования, то, может быть, стоит обратить внимание на шалав, имевших зуб на Стеллу? Ох, мне не терпится услышать, что ваш начальник скажет о ваших нелепых домыслах… – Она смерила Элеонору презрительным взглядом с головы до ног. – Вы, как я погляжу, карьеристка. Больше всего боитесь опростоволоситься. – Монтагью взяла ручку и открыла лежащую перед ней желтую картонную папку. – У меня очень много работы, детектив. Если хотите играть в свои дурацкие игры – на здоровье, но не надо вмешивать в них меня. – И она принялась читать какой-то документ, приготовившись делать пометки. Элеонора не сдавалась. – По какой причине кто-либо из пациенток мог иметь зуб на Стеллу? Монтагью оторвалась от чтения и вскинула брови, словно удивляясь, что детектив все еще не покинула ее кабинет. – Я считала, что это нетрудно понять даже вам. Когда Стелла принимала роды, ей приходилось говорить шалавам, что ребенок мертв, и я не удивлюсь, если они обвиняли в этом Стеллу. Отребье вроде них всегда винит кого угодно, только не себя. – Сколько раз Стелла принимала роды, связанные со смертью ребенка? Монтагью опустила ручку и, похоже, всерьез задумалась над ответом, но в итоге пожала плечами. – Не чаще других медсестер. – Вы не ответили на мой вопрос. Сколько раз? Приблизительно? Монтагью покачала головой. – Не могу сказать. – Ну а все-таки? Неужели вы не вели никакого учета? О скольких случаях идет речь – о двух, двадцати, двухстах? Монтагью вздохнула. «Не в первый раз, – подметила Элеонора. – Ну же, приоткрой завесу. Расскажи, что здесь происходило…» – Насколько мне известно, с учетом многолетней работы Стеллы, я сказала бы, что ей довелось сообщить такую информацию, – заведующая немного покачала головой и развела руками, – примерно пятидесяти девицам. К вашему сведению, – быстро добавила она, – многие из них, если не большинство, испытали облегчение и даже радость, что их позорный секрет будет похоронен и что им не придется… – И сколько из них обвиняли Стеллу? Монтагью поджала губы и не ответила. Элеонора гневно посмотрела на нее. – Три часа назад мы конкретно спрашивали вас, знаете ли вы кого-либо, кто мог быть заинтересован в ее убийстве. Вы ответили «нет». А теперь говорите, что Стеллу могли обвинить в гибели ребенка целых пятьдесят женщин? То есть мотив убить медсестру, чей труп лежит в вашем родильном зале, имелся у пятидесяти человек. – Элеонора покачала головой. – Вы должны сообщить мне имена этих девушек. И выдать их учетные записи. – Она указала на шкафы с документами. – Не могу. Это нарушит конфиденциальность пациенток. – О, теперь вы называете их не шалавами, а пациентками? Ловко вы сменили пластинку… Вы ведь понимаете, что я могу легко получить ордер на обыск? – Хэрроуфорд не имеет законных обязательств хранить записи, чтобы вы знали. – Смешно! По какой такой причине все учреждения обязаны сохранять записи, а вы нет? Монтагью бросила на нее снисходительный взгляд. – Причина проста: информация может попасть в руки тех, для кого она не предназначена. – Как, например, офицеров полиции, расследующих убийство? Старшая сестра моргнула несколько раз с напускным безразличием. – Нет. Таких лиц, как рьяные бюрократы или беспринципные журналисты, готовые не колеблясь обнародовать чьи-нибудь прошлые грешки. – Вы хотите сказать, что у вас нет учетных записей ни на одну из девушек, которые здесь находились? – Я хочу сказать, что записи могут быть неточными или неполными и что в таких случаях это не означает злого умысла. Элеонору жутко раздражала манера заведующей выворачивать смысл слов, событий и ситуаций наизнанку. Монтагью как будто постоянно опережала ее на шаг и читала ее мысли. По словам лектора курса «Как мыслит убийца», для того чтобы загнать преступника в угол, требуется такая же проницательность, как при разгадке секрета фокусника. Главная цель убийцы – обмануть тебя, заставить принять ложное за действительное. Поэтому никогда нельзя ничего принимать на веру. Надо стремиться вскрыть обман – и сделать это настолько тщательно, чтобы присяжные поверили тебе, а не преступнику. Другими словами, нужно мыслить так, как мыслит убийца, то есть подло и низко, вообразить себя на его месте. Ну что ж, у нее должно получиться. Она обязательно попробует. Отсутствие алиби – хитрый трюк, как якобы пустые рукава у фокусника. Обычный преступник придумал бы правдоподобное, но в конечном счете несостоятельное алиби. Монтагью не стала этого делать. Она успешно симулировала невиновность, не выдумывая для себя алиби, а теперь воспользовалась лазейкой в законах, чтобы не выдавать Элеоноре требуемую информацию. Между тем Монтагью еще не закончила говорить. Она продолжала приводить так называемые факты, «доказывающие» ее невиновность. – …перевести подозрение с меня на одну из обитательниц центра. Но, если вы готовы от меня отстать, я выдам вам, не дожидаясь ордера на обыск, список фамилий тех девиц, чьи дети… – Она проглотила слово «умерли», словно оно могло подтвердить ее причастность к смерти детей. – Кто мог обвинить Стеллу в том, что случилось с их детьми. Еще один трюк, «доказывающий» ее невиновность? Ну нет, у Элеоноры имелись и другие вопросы. – Но хотя бы личные дела детей, отданных на усыновление, вам предписано хранить законом? Заведующая с презрением посмотрела на детектива. – Не смешите меня. Дети не станут искать сведения о тех, кто произвел их на свет. Начнем с того, что родители не сообщают детям об усыновлении. Нет, родители желают только одного – создать семью. Усыновление – грязное словечко. По крайней мере, оно становится таковым, когда дело уже сделано и родители привозят ребенка домой. – Чтобы раскусить ложь родителей, ребенку достаточно посмотреть в свидетельство о рождении. Даже если у него нет доступа к такой информации в детстве, он может все выяснить по исполнении двадцати одного года. – Вы плохо подготовились, детектив. Родители защищены формой номер шесть. – Это еще что за штуковина? – Данный документ – то же самое, что и свидетельство о рождении, но с указанием родительских имен и фамилий. Элеонора нахмурилась. – Я это и имею в виду. Ребенку достаточно взглянуть на него, и он поймет, что был усыновлен. Монтагью закатила глаза и заговорила снисходительным тоном, словно обращалась к несмышленому тинейджеру: – В форме номер шесть указаны имя и фамилия настоящих родителей, а не матери, которая находилась у нас. Хотя вы, полагаю, использовали бы термин «приемные родители». – То есть вы выдавали фальшивые свидетельства о рождении? – Элеонора отказывалась поверить своим ушам, но Монтагью, по-видимому, признавала это открытым текстом. – Я вас уже за это могу арестовать. – Вам предстоит еще многому научиться, детектив, – ухмыльнулась заведующая. – Формы номер шесть выдавали не мы. Их присылали прямиком из отдела записи актов гражданского состояния. Этот документ имеет такую же юридическую силу и такой же официальный статус, как и ваш блестящий полицейский жетон. Как только ребенка усыновляют, оригинальное свидетельство о рождении уничтожается и вместо него выдается форма номер шесть. Детей Хэрроуфорда отдавали родителям сразу же после рождения, а следовательно, они не получали оригинальных свидетельств о рождении. Родителям – я имею в виду приемных родителей – выдавали на руки форму номер шесть. Ребенок, таким образом, не мог знать, что его усыновили, и никто другой тоже. Вам еще повезло. Как я уже сказала, приютам вроде Хэрроуфорда разрешено сжигать записи после усыновления детей. – Она обвела широким жестом шкафы для бумаг. – Но я предпочитаю сохранять более четкий порядок. – Значит, вы дадите мне список имен и фамилий тех девушек, чьи дети умерли во время работы Стеллы в приюте? Монтагью снисходительно улыбнулась. – Как я уже заметила, некоторые записи не стопроцентно полны или точны. Мне потребуется некоторое время, но я, естественно, сделаю все, что смогу, чтобы помочь раскрыть убийство Стеллы. «А я, – подумала Элеонора, поднимаясь со стула, – естественно, так тебе сразу и поверила». Джейн 1961 год Я пыталась вести счет дням моего домашнего заточения, однако швы, определявшие начало и конец каждого дня, совершенно разошлись. С моим организмом происходили странные вещи, вещи, о которых я не хотела говорить и даже думать. Вещи, связанные с моим вспухшим животом. С ребенком. Я запомнила только, что в тот конкретный день швейная машинка трещала очень уж громко и эхо трескотни в моей бедной голове не стало тише оттого, что мне пришлось прятаться от надменной миссис Алисии Уайтхолл, которая пришла попросить маму пришить пару пуговиц к деловой рубашке мистера Уайтхолла. Даже мама, должно быть, удивилась, почему та не могла сама выполнить такую простую работу. Миссис Уайтхолл без умолку болтала: Люси и Рвотный мальчик влюблены, как голубки; Гейл и Джефф покупают дом поближе, чтобы деду с бабкой было удобнее навещать ребенка, когда он родится; мистер Уайтхолл собирается пригласить ее в гламурный ресторан в Мельбурне, потому что загнал целую кучу вонючих пестицидов какой-то крупной фирме в Америке, и что ей страшно повезло найти такого мужа, как он. Бла-бла-бла-бла. Мол, семья у нее настолько идеальная, что королева могла бы наградить их медалью. Наконец она ушла, спросив напоследок, как себя чувствует тетушка Молли и что слышно о «бедной маленькой Джейн». Она произнесла эти слова тем же тоном, каким называла меня «глупой маленькой подружкой». Похоже, Люси сломя голову прибежала домой и разболтала, что видела меня в автобусе с большим животом под блузкой. Поэтому неудивительно, что миссис Уайтхолл прибежала из-за пары оторванных пуговиц. Она их, скорее всего, сама и оторвала. Как бы то ни было, ее тон жутко вывел меня из себя, тем более что мама, как обычно, лебезила перед ней, поэтому, когда я вернулась в комнату и принялась за шитье, я больше не могла переносить эту пытку. Мне срочно требовалось пробить дыру в кирпичной стене. Или сделать хотя бы маленькую трещину. Последние несколько наваленных мамой кирпичей сомкнулись у меня над головой, отгородив от неба, вдобавок моя кирпичная клетка почему-то становилась все меньше и меньше. Стены постепенно надвигались на меня, и я чувствовала, что скоро окончательно задохнусь или буду раздавлена, как ядовитый паук под сапогом фермера. Мне хотелось проделать в стене хотя бы малюсенькую дырочку. Ради нее я была готова проглотить свою гордыню, склонить повинную голову, опустить задранный хвост, даже встать на колени. Но мой измученный мозг все испортил. – Я ненавижу миссис Уайтхолл. Тр-р-р-р, тр-р-р-р… Мама сделала вид, что не слышит меня. Маленькую-премаленькую дырочку в стене. Разве я много прошу? – Я сказала, что ненавижу миссис Уайтхолл. Тр-р-р-р, тр-р-р-р… Я отложила шитье и подошла к маме, встав напротив и глядя на нее поверх швейной машинки. Мама даже не подняла на меня глаза. Только совала ярко-желтое платье под нажимную лапку, как будто меня не было в комнате. Тр-р-р-р, тр-р-р-р… Одну крохотную дырочку. Ну пожалуйста. Я протянула руки, желая, чтобы она заметила их, взяла в свои, простила меня за все, что я сделала. «Посмотри, посмотри на меня…» Но она не посмотрела. Уткнулась носом в свою стрекочущую машинку. – Тебя и твою чертову швейную машинку я тоже ненавижу! После этого все произошло очень быстро. Я как будто наблюдала за сценой со стороны, подвешенная в десятке сантиметров под потолком, откуда открывался полный обзор. Мои вытянутые руки схватили машинку с двух сторон, подняли ее в воздух, повернули и швырнули об пол. Я ожидала, что крохотные хромированные части взлетят фонтаном и посыплются нам на головы, деревянная подставка разобьется в щепки и внутренности машинки вывалятся наружу, все еще шевелясь и вращаясь, как кишки издыхающего механического чудовища. Однако, помимо трещины в деревянном полу и разломленного надвое маховика, машинка почти не пострадала. Оранжевое платье застряло под нажимной лапкой, как крыса в мышеловке. Хорошо хоть, чертов стрекот прекратился. Мэрилин 1961 год Завтрак, прачечная… обед, прачечная… чай, рвота, сон. Завтрак, прачечная… обед, прачечная… чай, рвота, сон. Снова и снова. Каждый вечер она давала себе наказ, что начнет проделывать туннель в живой изгороди этой же ночью, но всегда находилась какая-нибудь причина не прятать нож в карман. Или требовалось выспаться как следует, чтобы скопить побольше сил на следующую ночь. Или сестра Чэпмен смотрела во все глаза во время вечернего чая, и было слишком рискованно что-то похищать. Особенно нож. Или ей казалось, что надо не торопиться и как следует создать фальшивую личину, чтобы, если наполовину законченный туннель обнаружат, никто не заподозрил туповатую Мэрилин Дженевив Поллард. Она не считала, сколько дней прошло, но однажды заметила, что руки перестали болеть и над локтями образовались бугорки мышц. Однако изнеможение затрагивало не только мышцы, оно просачивалось в кости и зубы, в каждую прядь волос. Мэрилин помогало не спятить только то, что она каждый вечер послушно глотала пурпурную таблетку и отрыгивала ее, прежде чем позволить себе заснуть. Но каждое утро чувствовала себя такой разбитой, что тупость и смирение даже не требовалось имитировать. Утренняя сирена, казалось, с каждым днем будила ее все раньше, отчего тело выматывалось больше, чем за предыдущий день, путались мысли и нарастало отчаяние. Вместе с отчаянием росло ощущение провала, потому что в глубине души она понимала – убежать не получится. Когда сирена замолчала, голод выгнал Мэрилин из постели и заставил спуститься к завтраку. Безысходность толкала в спину по дороге в подвал, а ужас от невозможности бежать заставлял подражать поведению, за которое она презирала других. Каждый день Мэрилин оглядывалась по сторонам, ожидая появления Норы-Сары Тейлор и Глории Брауни и одновременно понимая, что они больше не вернутся. Но она ошибалась. Примерно через десять – или двадцать? или тысячу? – дней после того, как Глорию увели наверх, та вдруг снова появилась в прачечной. Ошарашенная Мэрилин наблюдала, как Глория с огромным животом подошла к свободной гладильной машине, включила ее и прижала крышку к простыне ровно в том месте, куда положила свою руку несколько дней назад. Такое впечатление, что она всего лишь на пару минут отлучилась в туалет в углу подвала. Нагнувшись над корзинами с грязным бельем, Мэрилин украдкой глянула на сидящую на стуле и читающую сестру Чэпмен и чуть-чуть скосила глаза на Глорию, проверяя, нет ли у нее на коже синяков и рубцов. Она даже была готова бросить Глории заговорщицкий взгляд, дающий понять, что все понимает – Глория хотела повредить себе руку под шипящим прессом, лишь бы выбраться из этого райского места для девушек в кризисной ситуации. Время от времени Мэрилин все еще сама играла мыслью, не сунуть ли руку в каландр. Надо быть умнее Глории и занять такое положение, чтобы сестра Чэпмен не увидела раньше времени, что происходит. Но подходящий момент все не наступал. Оказавшись от Глории на расстоянии трех метров, Мэрилин вдруг поняла, что никогда не наберется смелости сунуть руку в каландр – ни пальца, ни фаланги, ни даже ногтя. Не потому, что Глория была вся в синяках – синяков как раз не было, – а потому, что ее словно подменили. Она смотрела сквозь Мэрилин, не замечая ее. То, что и как с ней сделали, уничтожило последние признаки жизни в ее взгляде. Мэрилин зажала рукой рот и быстро отвернулась. Стоя у бака, она отважилась посмотреть еще раз. Глория вытащила простыню из-под пресса, свернула ее пополам, положила обратно на плоскую поверхность и опустила шипящую крышку. На мертвом лице не шевельнулся ни один мускул. Мэрилин попыталась вертеть мешалку, но руки отказывались слушаться. Мешалка застыла в воде без движения, простыни раздувались, как буфы на бальном платье. Если с Глорией сделали такое за одну мысль о причинении себе повреждений, то как они тогда поступили с Норой-Сарой Тейлор? Что, если та вовсе не прохлаждается в больнице? Возможно, Нора все еще терпит то, что пришлось перенести Глории… Мэрилин посмотрела по сторонам. Каждая девушка вела себя так, словно ее обработали таким же образом. Зеркал в Хэрроуфорде не было, но она знала, что и сама выглядит ничуть не лучше. Долгие часы работы, отупляющее безмолвие, тряпье, жалкая постель, пурпурные таблетки и еда, дающая достаточно сил и энергии, чтобы ворочать простыни, но недостаточно – она поняла это только сейчас – для побега. Все было хитро, воистину мастерски устроено так, чтобы лишить девушек способности к рациональному мышлению и отбить охоту к попыткам бегства. Тук-тук-тук. «За-мол-чи, шма-ра». Сестра Чэпмен делала новый обход. Интересно, всех ли питомиц Хэрроуфорда ждала одинаковая участь? Неужели каждую из них уводили и превращали в живого мертвеца? И если да, когда настанет ее очередь? Или ей все-таки удалось настолько убедить их в своей вялости и покорности, что ее решили не трогать? Тук-тук-тук. Сестра Чэпмен приближалась. Мэрилин вдруг осознала, что ее мешалка стоит в воде торчком без движения. Тук-тук-тук. Не смотри по сторонам. Сосредоточься. Крути чертову мешалку. Руки вдруг превратились в пастилу. Мешалка отказывалась шевелиться. Тук-тук-тук. Тук. Плечи Мэрилин свело судорогой. Она боялась повернуться и встретиться взглядом с сестрой Чэпмен. Просто ждала и не пикнула бы, если б та схватила ее за руку и потащила наверх. Наконец она сдвинулась с места. Сестра Чэпмен тоже. Тук-тук-тук. * * * На следующий день после обеда заведующая приказала девушкам выйти через черный вход и построиться на дорожке перед зданием. Сестра Чэпмен шла первой, девушки шаркали в обрезанных резиновых сапогах, остальные медсестры следовали сзади на манер пастушьих собак, гонящих стадо овец через распахнутые ворота бойни. Обогнув здание, они увидели два автобуса. Все головы одновременно повернулись, как у многоголового монстра. Мэрилин заметила на лицах проблески надежды. Сестра Чэпмен постучала палкой по гравию. – Построиться в две шеренги. Не болтать. Пока они, неуклюже толкаясь, выстраивались в два ряда, Мэрилин заглянула в глаза Глории Брауни. Мертвые, как у поломанной куклы. Двери автобусов с шипением открылись, отчего несколько девушек издали восторженный писк. Сестра Чэпмен опять стукнула палкой по дорожке. Охи и ахи прекратились. – Каждая занимает отдельное сиденье. Не разговаривать. В конце дорожки автобус повернул налево. «Налево, налево, налево», – твердила про себя Мэрилин, потому что однажды вечером – нет, прямо сегодня – она точно украдет нож и начнет прорезать туннель. Ведь теперь она знала, что поворачивать нужно налево. Появилась надежда. Она внимательно рассматривала ландшафт, отмечая про себя ориентиры и жалея, что автобус едет слишком быстро, из-за чего не удавалось прочитать надписи на дорожных знаках. Мэрилин успела увидеть на одном из них буквы и цифры: «Хо ш м, 8 км». Восемь километров – не так далеко. Особенно если ты бежишь из такого места, как Хэрроуфорд. Как сладок вкус надежды! Но если на указателе облупились буквы «р» и «е», то не отстала ли часть цифр? Восемь километров – куда ни шло, а если восемнадцать? Или сорок восемь? Какая разница. Она все равно начнет прокладывать туннель в изгороди сегодня же вечером. А сейчас надо сосредоточиться и запомнить, каким маршрутом едет автобус. После Хэрроуфорда они пока никуда не сворачивали. Надо просто запомнить все предстоящие повороты. Если повезет, дорога приведет прямиком в Хоршем, и ничего, кроме первого поворота налево на выезде из ворот, не придется запоминать. Но мягкое сиденье… тряска на неровной дороге… мерзкое солнце, светящее прямо в окно… И главное – избавление от окровавленных простыней, шипящих машин, стука палки и плачущих стен. Мэрилин откинула голову на подголовник и прикрыла глаза – всего на минуту… * * * Тук-тук-тук. – Выходим! И поживее! Водитель нажал рычаг, открыв дверь, девушки выбрались из автобуса на автостоянку, где щит сообщал: «Баптистская церковь Лоуэр-Нортона приглашает на воскресную службу каждые две недели в 10:30 утра и 7:30 вечера». Мэрилин понятия не имела, какой сейчас был день недели, но они приехали точно не в 10:30 утра или 7:30 вечера. Сестра Чэпмен вышла вперед и презрительным взглядом окинула своих подопечных. – Ваши места – на последних двух рядах скамей. Молчать, не петь, даже «аминь» не говорить. Ничего не делать. Ясно? Когда закончится последний гимн, все сразу выходят. – Она обвела взглядом шеренгу девушек из конца в конец. Мэрилин, как и остальные, кивнула. Следующие три слога сестра Чэпмен подкрепила стуком палки по земле: – Ни-зву-ка. Находившиеся в церкви люди даже не повернули головы в их сторону, но Мэрилин ощущала их презрение так же отчетливо, как видела пар, поднимавшийся из баков и от гладильных машин. Людей было мало. Они сидели маленькими группами или поодиночке далеко друг от друга, самая большая кучка собралась на первых двух рядах. Однако в конце прохода, в самом центре, как новобранец, ждущий команды, стоял блестящий деревянный гроб, а на гробе – фотография в рамке. Чего ради их привезли на похороны? Мэрилин прищурилась, чтобы лучше разглядеть фото. Ребенок какой-то… лет десяти или одиннадцати. Юное, свежее личико, трудно даже сказать, мальчик или девочка. Фотография почему-то вызывала тревогу. Мэрилин прищурилась. Похоже, девочка. Явно незнакомая. И тут она узнала пегие волосы. Элеонора 1973 год – Что, черт возьми, вы здесь делаете? Элеонора и Ожье вернулись в комнату, выделенную для них Монтагью, и подошли к женской фигуре, склонившейся над столом и рывшейся в их бумагах. Окликнув постороннюю, Элеонора мысленно убедилась, что пистолет в кобуре прижат к грудной клетке и готов к действию. Женщина резко обернулась. Элеонора узнала миссис Уоттл, повариху, помешанную на сериале «Кто убийца?». Она быстро ощупала взглядом ее фигуру – оружия у поварихи не было. – Ой! – рассмеялась та. – Поймана с поличным, да? – Что вы здесь делаете, миссис Уоттл? – Элеонора указала на стол. – Я могу арестовать вас за вмешательство в полицейское расследование. – Меня? Бросьте, детектив! Никому даже в голову не придет обвинять Обри Уоттл в каком-либо вмешательстве. Нет, я пришла кое-что вам рассказать и не удержалась от любопытства, вот и всё. – Она с улыбкой приподняла брови. – Ну, знаете… интересно же, каким орудием воспользовался убийца, кто в списке подозреваемых… В сериале «Кто убийца?» всегда так делают. Решила посмотреть, нет ли меня самой в списке. – Она снова засмеялась. Элеонора сердито посмотрела на нее. – Теперь вы в этом списке точно есть. – Она указала на стул, стоящий по другую сторону стола. – Присаживайтесь, миссис Уоттл. Детектив распорядилась расставить мебель в комнате таким образом, чтобы она и стажер во время опроса сидели рядом с выходом и стол отгораживал их от опрашиваемого. Это было первое, что она почерпнула из курса «Методология опроса». Элеонора до сих пор помнила слова преподавателя, которыми тот сыпал без передышки и пауз: «Если вы по глупости займете самое дальнее от входной двери место, как вы можете покинуть комнату в случае нападения на вас подозреваемого? Я скажу как: если повезет, в машине скорой помощи, а если не повезет, на катафалке». Миссис Уоттл суетливо обошла вокруг стола и заняла место у окна. – Говорю же, я пришла кое-что рассказать. Вас это о-очень заинтересует. Ожье сел и открыл блокнот. Элеонора все еще буравила повариху взглядом. – Для вас же будет лучше, если это так. Миссис Уоттл поставила локти на стол, посмотрела по сторонам и прошептала: – Я слышала, как поцапались Дениз и Стелла. – Поцапались? – Ну, не в смысле подрались, без рукоприкладства. – Она для наглядности ткнула кулаком в воздух. – Правильнее сказать – поспорили. Иногда я плохо выбираю слова… Как говорит детектив Маккей в сериале… – Миссис Уоттл, о чем они спорили? – Я забыла сказать Дениз, что у меня заканчивается крупа для каши. Она настаивает на том, чтобы самой заказывать любую ерунду; я ей часто говорила, правда, а она меня не слушает. Разве я не заказывала все припасы, когда работала на кухне в больнице до того, как перешла сюда, а ведь это место намного меньше и здесь нет больных… – Хорошо. Просто расскажите, из-за чего возник спор. Она нарочно его затеяла? – Я и пытаюсь рассказать! – оскорбилась повариха. – Значит, иду я по коридору к кабинету ее величества, буквально отошла от двойных дверей на три шага и слышу, как она бесится – что твоя ошпаренная кошка. «Глупая лярва!» – кричит. Сначала я подумала, что она говорит с новой девушкой, но я ни разу не слыхала, чтобы она так их называла прямо в лицо. И эдак – фырк! «Ты не лучше того отребья, что к нам присылают». Ага, думаю я, на новую девушку непохоже. Тут я слышу ответ и сразу узнаю голос Стеллы. Той тоже палец в рот не клади. Стелла орет на Дениз, что она не лярва из Хэрроуфорда. Дениз смеется Стелле в лицо и говорит, что между ней и здешними шалавами нет никакой разницы. – Миссис Уоттл откинулась на спинку стула, сложила руки на груди и самодовольно кивнула. – И она права. – Стелла была беременна? – Ага, теперь вам стало интересно? – Поняв, что Элеонора все еще ждет ответа, повариха добавила: – Как говорила моя мамочка, сучка еще не сучка, пока не нагуляла приплод, а коль нагуляла, то не обижайся, что тебя так называют. – Когда состоялся этот спор? Миссис Уоттл демонстративно нахмурилась и, соображая, посмотрела в потолок, после чего снова перевела взгляд на детектива. – Три или четыре недели назад. Точно не могу сказать. Элеонора про себя пожелала, чтобы Ожье заметил колебания поварихи и сравнил ее неуверенность с чрезмерной гладкостью речи Монтагью и явно заученными ответами последней. – Зачем Стелла ей об этом рассказала, я не знаю. По моему опыту, медсестры Дениз не только о беременности – о головной боли ни слова не говорили. Они обе еще долго кричали друг на друга. Я стояла там, стараясь не подслушивать, конечно, но как не услышать, когда обе орут во всю глотку? Дениз вопила: «Помимо всего прочего, разве ты не слышала о мерзких болезнях, которые ты могла подхватить?» Стелла в ответ: «Что вы имеете в виду?» Выходит, для медсестры она была не так уж умна? Ну да ладно. Короче, Дениз говорит ей, что сама займется этим делом и на это уйдет несколько недель, но она обязательно разберется. Стелла вдруг направилась к двери, я быстренько отбежала, развернулась и, будто только что пришла, говорю: «Привет, Стелла!» – и улыбаюсь, как яблочко наливное. А она на меня – зырк и убежала по коридору. Вот и всё. – Миссис Уоттл по очереди посмотрела на Элеонору и стажера. – Вы поняли, о чем я? – Мы поняли, миссис Уоттл… – «Дай мне несколько недель», – сказала Дениз. – Повариха посмотрела на Элеонору как на слабоумную. – Несколько недель прошло и… вот те на… – Свидетельница поджала губы, перевела дух и произнесла уже медленнее: – Стеллы Чэпмен нет в живых. «Господи, – подумала Элеонора, – она словно роль читает на пробах для чертова сериала». – Да, я понимаю важность ваших показаний. – Она наклонила корпус вперед, как, вероятно, делали сыщи из любимого сериала поварихи. – Но не вы ли говорили, что Дениз Монтагью и мухи не обидит? А теперь подозреваете ее в убийстве Стеллы Чэпмен? – Что? Я ее вовсе не подозреваю. Простое совпадение, не более того. Но, как говорят в «Кто убийца?», когда дело касается убийства, случайных совпадений не бывает. Верно? – Почему вы не рассказали об их ссоре во время первого опроса? Миссис Уоттл скорчила гримасу. – Если честно, я просто забыла. А тут позвонила мужу рассказать о бедной Стелле и прочих делах, он-то и напомнил мне о ссоре. Посоветовал пойти к вам и все выложить сразу же после нашего телефонного разговора. Так что, как предложил мой муж, – повариха постучала пальцем по столу, – можете вычеркнуть меня из списка подозреваемых. Бессвязная болтовня женщины действовала на нервы, но в последней фразе промелькнули нотки отчаяния. И почему у поварихи вдруг вспотел лоб? – Ловкий ход, миссис Уоттл, – сказала детектив, – однако подозреваемых из списка не исключают по их просьбе. – Повариха работала в Хэрроуфорде с момента открытия приюта и явно не стеснялась подслушивать чужие разговоры. Возможно, она могла что-то рассказать о мертвых детях. Элеонора решила задать вопрос открытого типа: – Что вам известно о мертвых детях? Повариха ахнула, прижала одну руку к груди, а вторую выставила словно знак «Стоп». – Ох, вы о похоронах младенцев… Всякий раз, когда происходят новые похороны, у меня разрывается сердце. – Она шмыгнула носом и достала из фартука носовой платок. – Раз-ры-ва-ется. Смотрю из кухни и рыдаю. Ни один человек, видя, как эти маленькие белые гробики опускают в сырую, холодную землю, не удержится от слез. – Она быстро замотала головой и сделала несколько глубоких вдохов-выдохов. – Вы только не подумайте, Хэрроуфорд слишком хорошее место для этих сопливых… – она замолчала, подыскивая подходящее слово, – скороспелок. Элеонора заморгала. «Методология опроса» не содержала советов о том, как обращаться с такими свидетелями, как Обри Уоттл. – Почему вы так говорите? Женщина непроизвольно скривила губы. – Я ничего не имею против самих девчонок. Иначе б я здесь не работала, так ведь? Но… – она покачала головой, – это неправильно. – Вы считаете, что девочки должны были сделать аборт? Повариха растерялась. – Аборт? Аборт – тоже неправильно. Нет, просто… На мой взгляд, все эти деньги из бюджета, еда, размещение, доктора, медсестры, даже таблетки – за все это должны платить их родители, а не налогоплательщики. Настал черед Элеоноры вскинуть руку. – Ух ты! Что вы только что сказали? – Что платить должны родители… – Нет-нет, про таблетки? О каких таблетках идет речь? Повариха закатила глаза и шумно выдохнула воздух. – Я говорила Дениз: «Не сходите с ума, зачем вы кормите девчонок таблетками с витаминами, когда столько замужних мам не могут позволить себе нормально питаться, не говоря уж о том, чтобы покупать себе эти таблетки». Но разве она кого-то слушала? Так что им после вечернего чая каждый день давали драгоценные витамины в таблетках, словно они должны были родить наследника английского престола. Дениз в первый же день мне объяснила: «По одной таблетке в день на шмару». Когда я спросила: «Почему вы даете дорогие таблетки таким девицам?», она посоветовала заниматься своим делом и заботиться о свежем питании. Вы бы видели, сколько бутылок молока приходилось закупать, чтобы выдавать каждой девчонке по стакану в день… Таблетки находились под строгим учетом, поэтому мы точно знали, сколько стаканов наливать каждый вечер. – Выдача таблеток была поручена вам? За них отвечали вы? – Я повариха, а не медсестра. – Она опять закатила глаза. – От меня требовалось принести правильное количество стаканов молока. Я же говорю: по одной таблетке в день на шмару. Лекарство каждый день выдавала одна из медсестер. – Лекарство? – поймала повариху на слове Элеонора. – Значит, это были не витамины? Какого рода лекарство? Миссис Уоттл сузила глаза, но было трудно сказать, сбита она с толку или обеспокоена тем, что сболтнула лишнее. – А разве витамины не лекарство? Дениз говорила, что девчонкам дают витамины в таблетках; значит, так оно и было. Элеонора повернулась к Ожье. – Вы всё записали? – Когда тот кивнул, она снова обратилась к поварихе: – Хорошо, миссис Уоттл, можете идти. Свидетельница встала и нахмурилась. – Какое отношение таблетки имеют к убийству Стеллы? – спросила она. Элеонора заметила, что женщина непроизвольно сжала кулаки. – Ведь скороспелок-то никто не отравлял. Джейн 1961 год – Я не смогу жить в этом кошмаре еще две недели. Не смогу, и всё! Мы опять сидели в кабинете доктора Ланкастера. После столкновения маминой швейной машинки с полом не прошло и суток. Как только мы вошли, она с ходу выпалила эту фразу вместо приветствия вязким, до жути злым голосом. Доктор, проворковав несколько слов утешения, повернулся ко мне и вздохнул, как будто я разбила его любимую чашку, но сумел сдержаться и не наорал на меня. – Мы тут с твоей матерью кое-что обсуждали. Ввиду твоего скорого разрешения от бремени я… мы… – он поводил указательным пальцем между собой и мамой, – считаем, что для тебя будет лучше, если ты отправишься в приют. – Что?! Я не сумасшедшая! Восклицание получилось слишком громким, и голову я закинула назад тоже слишком резко и свирепо, как… настоящая сумасшедшая. – Мам, скажи ему, что я не чокнутая! Мать не желала на меня смотреть, уставилась на свою сумочку, вцепившись в нее крепче прежнего. Я снова обернулась к доктору Ланкастеру. – Я не сошла с ума. Слышите? Я не сумасшедшая! Что на меня нашло? Чем больше я кричала и буянила, тем больше они убеждались, что я действительно сошла с ума. Но если согласиться с ними и сказать: «Да, из-за того, что я все время сижу взаперти, не знаю, что происходит или что со мной произошло, мой мозг взрывается всякий раз, когда я слышу стрекот этой несчастной швейной машинки, разлетается на кусочки, и я не могу сшить их вместе», то все станет еще хуже. Кто признается в своем сумасшествии, кроме реального сумасшедшего? Я вцепилась в подлокотники кресла. Подумала, не выскочить ли из кабинета, но Тина наверняка схватила бы меня своими резиновыми перчатками и держала бы до прихода врачей. Я выглянула в окно. Может, выпрыгнуть? Даже если я себе ничего не сломаю, по улицам ходит, издавая кошачье мяуканье, масса таких, как Люси Уайтхолл и ее подружки, там с отвращением плюются десятки миссис Уайтхолл. Потаскуха! Шалава! Отребье! Даже если пробежать мимо них до дома, что дальше? Они и туда придут за мной. Я угодила в ловушку. – Глупая девчонка! – не выдержал доктор Ланкастер. – Мы не собираемся отправлять тебя в приют для умалишенных. Это дом для таких, как ты. Глупая маленькая девчонка. Попала в западню, как крыса. Поэтому я перестала сопротивляться и решила делать все, что скажут. Как на свадьбе Гейл. Какой же я была маленькой глупой дурочкой… – Что это за дом для таких, как я? – Приют для девушек, нагулявших ребенка. Поживешь там, пока твой не родится. Тебе нельзя ходить по улицам в таком виде, устраивать сцены и портить жизнь матери. – Доктор ткнул пальцем в сторону мамы. – Она этого не заслужила. Ух, ненависть брызнула изо всех моих пор, заполнила кабинет, ввинтилась мне в нос, проникла до самых легких… Я повернулась к матери. – Это из-за того, что сделала Люси и ее подружки в автобусе? Ты поэтому отправляешь меня в такое место? Я слышала о «таких местах» из сплетен, гулявших по школе после того, как туда отправили Крисси Джонсон. Крисси Джонсон исчезла из школы буквально в одночасье. История с ней произошла в прошлом году. Господи, как быстро я о ней забыла! Это была веселая и самая красивая девчонка во всей школе. По выходным она гуляла в больших ярких распашных юбках с кучей тюлевых нижних юбок, шарфиком в тон и обтягивающем черном топе с таким глубоким вырезом, что мужчины призывно свистели ей вслед. Очень громко свистели. А может, все дело было в волосах цвета меда, струившихся по блузке до самой талии, или в смехе, привлекавшем мужчин, как музыкальный автомат в пабе… Крисси была всего на год старше меня и Люси, но в своем воскресном наряде выглядела на все двадцать. Хотя Люси называла меня своей лучшей подругой, я сбилась со счета, сколько раз она отдавала предпочтение Крисси. Но, конечно, так было потому, что они с Люси жили в соседних домах. На свадьбу Гейл Люси все-таки пригласила меня, а не Крисси. Когда Крисси пропустила занятия в школе за целую неделю или около того, Памела Биллингтон спросила, что с ней, корью, что ли, заболела? А Люси сказала «нет», ухмыльнулась и ответила: «Ты не слышала? У нее египетский грипп». У Памелы полезли глаза на лоб, и обе захихикали. Я была совсем дурой. – Чего смешного в гриппе? – Не просто грипп… – прошипела Люси. – Египетский. – Я не поняла. Люси закатила глаза. – Она станет мамочкой. Я кивнула, будто до меня дошло, но тут уже Памела закатила глаза. – Господи, тебе что, пять лет? Она забрюхатела. У нее будет ребенок. Ее теперь точно отправят в специальное место и будут держать под замком, пока она не родит своего выродка. Не удивлюсь, если мы ее никогда не увидим. Памела оказалась права. А я даже обрадовалась, потому что Люси больше не приходилось выбирать между мной и Крисси. Но теперь я была второй ученицей нашей школы, подхватившей египетский грипп. И меня посадят под замок, как Крисси. Лишь бы мама не умерла от стыда. С губ доктора Ланкастера все еще срывались горячие слова: – Это не из-за того, что случилось в автобусе, а из-за того, что сделала ты. И речь идет не только о швейной машинке твоей матери. – Лицо врача исказил гнев. Он повернулся к маме. – Не волнуйтесь, Айрин, там постоянно дежурят медсестры, ее будут хорошо кормить и обо всем позаботятся. – Он пододвинул к ней брошюру. – Я вам уже рассказывал, что отправлял в Хэрроуфорд других девушек, наживших себе неприятности, и настоятельно рекомендую это заведение. Мама рукой в перчатке пододвинула брошюру к себе. – Сколько это стоит? Мы обе знали, что, какой бы ни была цена, мы ее не потянем. Особенно после того, как я сломала швейную машинку. – Э-э… – Доктор Ланкастер открыл ящик стола и заглянул в него. – Примерно фунт и пять шиллингов в день, причем это включает в себя… – Каждый день? Три с половиной месяца? – Мать облизнула губы. – Мне это не по карману. – Она вздернула подбородок, словно гордилась тем, что у нее не было денег. Доктор Ланкастер задвинул ящик. – Хорошо. Я вас понимаю. – Он забарабанил пальцами обеих рук по крышке стола и уставился на нее, словно деньги должны были вырасти прямо из деревянной столешницы. – Сомневаюсь, – сказала мама. Она впервые разговаривала с доктором Ланкастером не как с земным богом. – Послушайте, Айрин. Мне неприятно сознавать, что вам приходится справляться с этой ужасной ситуацией в одиночку. – Он выпятил губы. – Возможно, выход существует. Позвольте мне сделать один телефонный звонок. И он сделал его прямо из кабинета. Я в жизни не забуду этот звонок. – Доброе утро, старшая медсестра. Это Ланкастер. У меня здесь есть молодая женщина, которая… э-э… да, боюсь, что именно так… Четырнадцать… Да, достаточно здорова… – Каждое слово, срывавшееся с его губ, сочилось презрением ко мне. – Да, именно это я и объяснил ее матери, но их финансовое положение… – Выслушав ответ, он кивнул. – Хорошо, я сейчас спрошу, хотя лично не вижу, почему бы и нет. Это единственный логический выход. Он прикрыл ладонью трубку и посмотрел на маму. – У них есть свободное место. – Но я не смогу за него заплатить. – Платить не придется, Айрин. Расходы оплатит спонсор. – Кто? – Человек, готовый заплатить вместо вас. – С какой стати кто-то станет за нас платить? Я взглянула на маму. Она изменилась на глазах. Прежняя мама ни за что не отважилась бы задать доктору Ланкастеру вопрос, полный недоверия. Тот поводил головой из стороны в сторону. – Всего лишь маленький добрый жест, Айрин. Кстати, я позвонил в удачное время, потому что они сегодня ожидают ответа от еще одной семьи. Надо соглашаться сейчас, или мы упустим возможность. А она уже на третьем триместре… Лицо мамы сморщилось – гордость и стыд вступили в поединок, как бойцовские псы. – Ответ требуется немедленно? Все еще прикрывая рукой трубку телефона, доктор Ланкастер несколько нетерпеливо ответил: – Да, Айрин, немедленно. – Хорошо, – тяжело вздохнула мама. – Я согласна. Доктор Ланкастер снова приложил трубку к уху. – Миссис Монтагью? Они согласны. Я соберу все необходимые сведения и перезвоню через полчаса. Он положил трубку, явно довольный собой, словно зарезервировал для нас отпуск на Багамах. – Ну-с, займемся делом… – И зачитал нам документ, лежавший перед ним на столе. – Как я и говорил, это приют в Хэрроуфорде. – Покаянно улыбнулся маме. – Приют… для девушек в кризисной ситуации. И ведь не поспоришь. Мне заделали ребенка (по чудесному выражению миссис Уайтхолл в отношении Крисси), обнесли меня построенной мамой кирпичной стеной, а теперь сажают под замок. Чем не кризис? – У заведения отличная репутация, Айрин, – продолжил доктор. – Превосходное питание, отдельная комната, круглосуточно дежурят медсестры. Выдают пренатальные платья и… – кашлянув, доктор потупился, – даже пренатальное нижнее белье. Это еще что за чертовщина? Почему я не понимаю слов, которые они говорят? С какой стати они обсуждают нижнее белье? Мама опять начала всхлипывать. Может быть, ей стало жалко дурацкую швейную машинку. А может, просто боялась, что люди узнают о ее дочери, которой заделали ребенка. – …а когда подойдет срок, ей не придется ехать в больницу. У них там есть современный родильный зал. Я могу подъехать туда, когда… наступит время. Так что не сомневайтесь: все будет в ажуре. Мать завыла навзрыд. – Ребенок! Что делать с ребенком? – Не забегайте наперед, Айрин. Давайте сначала доставим ее в Хэрроуфорд, а об остальном поговорим позже. Они говорили обо мне, как будто меня там не было. – Где это? – спросила мама. Доктор Ланкастер подобрал губы. – В нескольких километрах от Хоршема. Я не утерпела. – От Хоршема? Это же сотни километров отсюда! – Ей придется ехать поездом, – сказала мама, словно разговаривая сама с собой. – Я не могу отрывать время от работы. Не сейчас. – Мне нельзя на поезде, – выпалила я. У меня перед глазами встала картина: пассажиры и кондуктор пялятся на мой отвратительный живот и вполголоса что-то ненавистно бормочут. – Не волнуйтесь, Айрин. У них есть водитель, его зовут Макс. Поездка на машине намного незаметнее, чем поездом. Макс заберет ее прямо из дома. – Доктор не удержался, и на его губах появилась неопределенная, кривая улыбка. Улыбался он, естественно, только маме. – Стоимость поездки невелика. Всего три фунта. Учитывая расстояние, вполне сносно. – Он остановился и почесал шею. – Такая сумма вам по карману, Айрин? Всего лишь недельный размер квартплаты, но мама опять упрямо вскинула подбородок. – Если иначе никак нельзя… – Я не хочу никуда ехать! – завопила я, как настоящая сумасшедшая, но меня окружала кирпичная стена, и они меня не услышали. Или сделали вид, что не слышат. Мама открыла сумочку кремового цвета, хотя всем было и так ясно, что у нее нет при себе таких денег. Доктор Ланкастер вскинул ладонь. – Сейчас платить не обязательно, Айрин. Я все устрою. Хэрроуфорд пришлет мне счет, и вы можете заплатить в следующем месяце. – Он достал еще одну бумагу и подал ей. – Макс заберет ее завтра в полвосьмого утра. – Завтра? Я не могу ехать завтра. Почему обязательно завтра? Нет, я не могу завтра… Мам, только не завтра! О господи, теперь я точно лепетала как ненормальная. – Нет, ты поедешь завтра, – отрубила мама. Выходит, она прекрасно меня слышала сквозь кирпичную стену. – Пока все отсюда до Тимбукту не узнали… Пока я… – о боже, она опять начала хлюпать носом, – не умерла от стыда. Значит, все уже решено. Мне стало очевидно, что они обо всем договорились еще до нашего сегодняшнего приезда. Потому что всякий раз, когда они что-то говорили, я чувствовала, что это было заранее отрепетировано. Все мамины жалобы на отсутствие денег, телефонный звонок в Хэрроуфорд, поиски несуществующих денег в сумочке… все это было одним большим спектаклем. Мама хотела срочно избавиться от меня, и доктор Ланкастер подсказал, как это сделать. «Огромный груз с плеч» – вот что она ему говорила. Доктор Ланкастер объяснил, что ему осталось только заполнить формуляр, а маме – подписать его. Мама закивала, каждый кивок сочился чувством облегчения. Их маленький танец вдвоем вышел на славу. Держа ручку над формуляром, доктор Ланкастер произнес: – Я внес те сведения, которые у меня были. Как он мог это сделать, не договорившись с мамой заранее? – Надо просто подтвердить… – продолжал он. – Имя отца. Пишем… «неизвестно»? Неизвестно? Глупости! Я знала, кто мой отец. Посмотрела на маму, ожидая, что она скажет: «Ой, нет. Ее отца звали мистер Мюррей Макэвой». Но она опять вздернула подбородок. – Правильно. – Голос матери щелкнул, как лопнувшая дешевая хлопчатобумажная нитка, которую слишком туго натянули. – Неизвестен. Я почувствовала, как закипаю. Мой гнев был горячее, чем лава Везувия. Но если слететь с катушек в кабинете врача, Тина вызовет санитаров, и они точно утащат меня в приют для умалишенных. А поняв, что мой мозг был поврежден и заново сшит из кусочков, меня уже никогда не выпустят. Поэтому я удержала клубок гнева в животе и не дала ему вырваться наружу. Я глупо тратила время на то, чтобы злиться. На самом деле надо было бояться. Мэрилин 1961 год – Нора-Сара Тейлор! Слова вырвались у Мэрилин и эхом прокатились по церкви, прежде чем она успела опомниться. В ее сторону повернулись растерянные и недовольные лица. В проходе послышался медленный стук палки по деревянному полу. «За-мол-чи, шма-ра». Мэрилин втянула голову в плечи и уставилась на свои резиновые сапоги – точно так же повела себя тысячу дней назад Нора-Сара Тейлор. Явное признание своей вины. Поймав себя на этой мысли, Мэрилин усилием воли подняла голову и стала смотреть прямо перед собой, плотно сжав губы и надеясь, что сестра Чэпмен не успела ее заметить. Здесь, очевидно, произошла какая-то ошибка. Нора в больнице, под присмотром медиков, глотает мягкий теплый заварной крем и кусочки бананов, добрые врачи лечат ее руку, приближая день выписки… Она не могла умереть. Но то, что они сделали с Глорией Брауни… Вдруг с Норой-Сарой Тейлор обошлись еще хуже? Разум Мэрилин окаменел. Она не могла думать, не могла пошевелиться, не могла оторвать взгляд от стоящей на крышке гроба фотографии Норы. Слух резанул низкий, протяжный звук невидимого органа – что твоя утренняя или вечерняя сирена. Появился священник. Он, по-видимому, вышел из какой-то потайной двери рядом с органом. Медленно, хмуро подошел к амвону и, обходя блестящий гроб Норы сзади, посмотрел на него сверху вниз. Взойдя на амвон, он громовым голосом объявил: – Утешимся в Господе, исполним псалом номер двадцать два «Господь – пастырь мой». Затем поднял руки, выставив ладони, под звуки вступления к гимну, исполняемому невидимой органисткой. Все, кроме сорока восьми девушек на задних рядах, встали и запели. От гимна веяло глубоким унынием; органистка брала каждую ноту осторожно, словно та обжигала ей пальцы. Сделав знак, чтобы все снова сели, пастор произнес: – Давайте помолимся. Господь Вседержитель, Ты своей милостью превращаешь смерть в вечный свет жизни, тяготу потери – в радость оттого, что любимое вами чадо принято в Царство Небесное. Мы просим тебя, Господи, окружить Свое дитя Твоей любовной заботой. – На первом ряду зарыдала женщина. – Мы смиренно просим Тебя, Господи, от имени Спасителя нашего, Иисуса Христа, умершего на кресте и вознесшегося на небо, где царят мир да любовь. Аминь! Все, кроме девушек в кризисной ситуации и плачущей женщины, хором повторили «аминь». Пастор продолжал рокотать. С его слов выходило, что они собрались, дабы «помянуть жизнь бесценного чада», утешить и укрепить друг друга, вспомнить детские годы усопшей и простить ей ее прегрешения. Посмотрев на последние ряды, он добавил: «Аки Бог прощает нам грехи наши». Еще один гимн – «Свят, свят, свят». Когда прихожане опустились на скамьи, священник посмотрел на плачущую женщину, кивнул ей и незаметно подал знак рукой. Та, понурившись и спотыкаясь, поднялась на амвон и встала рядом с пастором. Задержав взгляд на фотографии Норы, она прижала к губам белый носовой платок и два раза протяжно всхлипнула. С глубоким вздохом засунула платок в рукав черного платья, пригладила свои пегие волосы и положила на аналой бумажку с текстом. – Вы не знали мою племянницу так же хорошо, как ее знала я. Ей было всего тринадцать лет, и я все тринадцать лет любила ее как своего собственного ребенка. Я бывала у моей сестры почти каждый день, чтобы увидеть мою племянницу и порадоваться тому, как быстро она растет. Других детей у них не было. Я очень любила эту девочку. Мэрилин показалось, что женщина слишком много говорит о себе самой. – Она росла застенчивой и тихой, не занимая много места в мире, однако с ранних лет было ясно, что ей предначертано судьбой посвятить себя музыке. Но однажды вечером… – Она всхлипнула. – Когда бедняжка возвращалась домой после урока музыки… Мужчина, рядом с которым она сидела до этого, вдруг окрикнул ее: – Не надо, Этель! Женщина быстро глянула на мужчину, прикрыла глаза и продолжала: – Три человека… – она прикусила губу и открыла глаза, – затащили ее в машину и… – Прекрати, Этель! Прекрати, ради Христа! – крикнул мужчина. – Мы бы не сидели здесь сегодня, если б не… Мужчина поднялся. – Я сказал, прекрати, Этель! Немедленно! Но женщина не собиралась умолкать. – А потом бросили ее умирать. На обочине дороги, в канаве! «В канаве» эхом прокатилось по церкви, наложившись на низкий, громкий аккорд органа. Или этот звук издал разум Мэрилин? Уж не сходит ли она с ума? Мужчина подошел к Этель, взял ее за плечи и шепотом прошипел: – Не глупи! Этель высвободилась и отступила на три шага. Мужчина в поисках поддержки повернулся к священнику. Женщина повысила голос, словно обращалась к самому Богу: – Но все обвиняли только ее – вы же знаете. Говорили, что она сама напросилась – зачем, мол, разгуливала по улицам с таким надутым и самодовольным видом, словно играла на пианино лучше всех? Чего вы, мол, ожидали? Называли ее дрянью. Да-да, дрянью, шалавой. Но она не хвастала и не заносилась, просто тихо радовалась. Даже родители… когда узнали, что у нее будет ребенок… – Этель не смогла сдержать еще один стон. – И тем не хватило духу, чтобы прийти на похороны дочери или хотя бы заплатить за то, чтобы они состоялись в их городе. – Этель резко взмахнула руками, ее глаза заблестели, как отполированные церковные скамьи. – Она заслужила, чтобы ее называли дрянью, не больше, чем любой из вас! Муж попытался схватить женщину за вскинутую руку, но промахнулся. С амвона послышался низкий рык: – Как ты смеешь выражаться подобным образом в Божьем доме? Пастор отпрыгнул от аналоя, как крыса, выпущенная из мышеловки, и направился к Этель далеко не торжественным и размеренным шагом. Этель двинулась в направлении гроба. – Это ты, ты должна была присматривать за ней! – Голос Этель раскалился от гнева. Она указала на женщину в третьем ряду. – Но нет! Ты не сумела или не захотела. Ведь шалавы не заслуживают, чтобы о них заботились? Вы к ним ко всем так относитесь? – Этель махнула рукой на задние скамьи, но Мэрилин впилась взглядом в узел волос на затылке и прямую шею женщины, на которую Этель только что указала. Заведующая! Этель схватилась за сужающуюся часть гроба обеими руками и склонила голову. – А теперь ее нет. – Она подняла искаженное лицо. – Она умерла не от сепсиса. Она умерла от… Этель издала тяжелый вздох, потом еще один, нахмурившись при виде вытаращивших глаза прихожан, словно не могла вспомнить, кто она и где находится. Воспользовавшись ее секундной слабостью, двое мужчин схватили ее с обеих сторон за руки и потащили прочь от гроба. Портрет Норы зашатался, упал и соскользнул на пол. Гроб немного сдвинулся на хромированной тележке. Паства хором ахнула. Мужчины, раздраженно переглянувшись, отпустили Этель. Она ухватилась за гроб еще крепче и легла грудью на глянцевую деревянную крышку. Теперь ей не могли помешать. Если б ее попытались оттащить от гроба, он упал бы с тележки, и мертвое тело Норы с кроваво-красной рукой выпало бы на блестящий пол. – Этель, – прошептал муж, – не позорься. Не обратив на него внимания, женщина принялась гладить боковину гроба, словно спящую кошку. – Бедная девочка, бедная девочка… – приговаривала она. Через верх гроба в проход между скамьями скатился протяжный вопль. Мужчины за ее вздрагивающей спиной переглянулись и, словно прочитав мысли друг друга, синхронно перешли к действию: пастор взял женщину за руку, вцепившуюся в край гроба, муж – за запястье гладящей руки. Этель попыталась вырваться и вскрикнула от боли. – Отпустите! Не трогайте меня! Но мужчины крепко держали ее, а муж только усилил хватку. Рука Этель покраснела. Этель взвыла еще раз, прежде чем они оттащили ее от гроба. Под тележкой осталась сиротливо лежать одна из ее черных туфель. Муж повернулся к прихожанам и заискивающе улыбнулся. – Моей жене стало нехорошо. Правда, дорогая? – Последние слова он произнес, обращаясь к ней самой. Тело Этель обмякло, но мужчины не давали ей упасть. Муж сказал чуть громче, похлопав ее по руке: – Я отвезу тебя к врачу, дорогая. Этель посмотрела на свои руки, зажатые, словно в тисках, потом на лицо мужа и напряглась. – Со мной всё в порядке. – Она обернулась и крикнула девушкам из Хэрроуфорда на задних скамьях: – Не слушайте их, девочки! Не позволяйте им… Мэрилин и другие так и не узнали, о чем их хотела предупредить тетя Норы. Муж зажал ее накрашенные губы своей лапой и, не обращая внимания на стоны и сопротивление жены, вместе с пастором потащил ее мимо органа к потайной двери. Элеонора 1973 год – Витамины в таблетках – так я и поверила! Элеонора попросила Ожье проверить, не подслушивает ли миссис Уоттл в коридоре, и, когда он сделал знак, что все чисто, дала волю эмоциям. – То есть вы считаете, что это не витамины? – искренне удивился Ожье. – Разумеется, это не чертовы витамины! – А что тогда? Талидомид? Элеонора покачала головой. – Вряд ли. Даже если им не хочется, чтобы девушки заблевали всё вокруг, всем известно, что талидомид делает с новорожденными детьми. Его запретили еще несколько лет назад. Возможно, несколько детей в самом начале умерли от талидомида, но я не верю, что его продолжали выдавать, невзирая на побочные эффекты. Как я уже говорила, кто согласился бы усыновлять детей с врожденными изъянами? – Если это не талидомид и не витамины, тогда что? – Не знаю. Но в шестидесятые годы испытывали множество препаратов, что создавало потребность в большом количестве подопытных кроликов. Где еще, кроме Хэрроуфорда, можно найти так много подходящих лабораторных крыс? Приют у черта на куличиках, и сидят в нем те, кого общество в грош не ставит… Если у пациентки и умирал ребенок, то кому какое до этого дело? Ожье нахмурился. – Почему никто из девушек не обратился в полицию и не пожаловался на лекарства, губившие детей? Элеонора приподняла брови. – Ну да, ну да… Что, на ваш взгляд, сделали бы копы, если б одна из таких девчонок пришла и сказала: «Меня в Хэрроуфорд-Холле заставляли принимать витамины, от которых умер мой ребенок»? Ожье раскрыл рот для ответа, но Элеонора ткнула в стажера пальцем и продолжила: – Я сама скажу, что бы они сделали. Ни черта не сделали бы. Ей заявили бы: «Иди-ка ты, девочка, домой и забудь об этом». – Но… – Сами подумайте, Ожье. Как бы вы поступили, работай вы в то время в полиции? Только честно. Стажер уткнулся в блокнот, держа ручку на весу. «Он хотя бы задумался», – мелькнуло в голове Элеоноры. – Ну-у… я бы сказал… – Ожье выпрямился и решительно фыркнул. – Я бы сказал: «Предоставишь доказательства – тогда поговорим». – Какого рода доказательства? – Таблетки, – ответил он, недоумевая, что тут непонятного. – Я отправил бы их на экспертизу, чтобы узнать, из чего они сделаны и вредны ли для организма. – Хорошо. Итак, вам шестнадцать лет, вы в сотнях километров от семьи и знакомых. У вас только что умер ребенок, на ваших глазах вашего сына или дочь похоронили на жутком кладбище, и, когда вы наконец выбрались из Хэрроуфорда, причем сообразили, что ваш ребенок умер от так называемых витаминов, вы идете в полицию, и новоиспеченный констебль требует от вас предоставления доказательств. Что вы сделаете? Вернетесь на попутках к Дениз Монтагью и попросите у нее образец для анализа? Ожье поджал губы. – Я бы украл несколько таблеток перед отъездом и… – Откуда вы знаете, где их хранят? Что, если их держат под замком, как медикаменты в родильном зале? Но вы продолжайте… – Я позвал бы других девушек пойти со мной и заявить, что их дети умерли от тех же самых таблеток. Тогда даже коп задумался бы. – Ой ли? Могу поспорить, что получилось бы еще хуже. Целая шобла «шалав» пришла жаловаться на смерть своих незаконнорожденных детей? Им бы сказали: радуйтесь, что вам больше не надо ломать голову, что делать с вашими ублюдками, и в будущем не раздвигайте ноги перед каждым встречным. И это в том случае, если получится убедить других девушек пойти в полицию вместе с вами. Ожье нахмурился. – А как же их семьи? И отцы детей? Они будут возмущены смертью ребенка. – Вы так думаете? А если вам заделали ребенка еще десять лет назад? Ожье хотел было возразить против такого допущения, но Элеонора не дала ему слова. – Нет-нет, я хочу, чтобы вы сначала подумали. Вам было бы тогда… сколько вам было десять лет назад? – Девять. – О боже… Ладно, представим себе, что это было три года назад. Допустим, вы заделали ребенка Дженни, когда вам обоим было по семнадцать лет. Ой, нет, Дженни сама нагуляла ребенка, не так ли? В любом случае ее отправили в Хэрроуфорд рожать, а через несколько месяцев, когда вы завели себе новую подружку и думать забыли о Дженни и ребенке, если она вообще сказала вам, что забеременела, до вас вдруг доходят слухи, что ребенок умер. Какова будет ваша реакция? Ожье открыл рот, тяжело вздохнул и пробормотал: – Гора с плеч. – Именно! Вы побежите к ней домой узнавать, что случилось и как она себя чувствует? Чтобы ее утешить? – Да, – быстро ответил Ожье. – Может быть. – Он наклонил голову и примирительно добавил: – Я не знаю. Вы довольны? – То есть не побежите. Но даже если вы придете к ней и она расскажет, что в Хэрроуфорде убили ее ребенка, обманом заставив ее принимать каждый день какие-то таблетки, которые выдавали за витамины, пойдете ли вы в полицию? Он медленно качнул головой – всего один раз. – Я бы ей не поверил. – Родители тоже ей не поверят. Во-первых, они сгорают от стыда, они шокированы, что их сладенькая принцесса влипла в такую неприятную историю и ее пришлось ото всех прятать. Теперь она возвращается домой – и опаньки! Никакого ребенка, нечего больше стыдиться. Главное – помалкивать в тряпочку. Всем можно выдохнуть и делать вид, будто ничего не произошло. Ведь какая удача – ребенка закопали на кладбище в Хэрроуфорде вместе с памятью о том, что он вообще появился на свет… Как вы думаете, станут ли мать ребенка, ее парень, родители требовать во всеуслышание справедливости и отмщения за смерть малыша? И даже если это продолжалось много лет и будет продолжаться завтра и послезавтра, пока в Хэрроуфорде выдают эти таблетки и хоронят подопытных крысят, все остальные девушки тоже будут помалкивать. Последствия манипуляций Дениз Монтагью и шайки медсестер раз за разом хоронят с очередным мертвым ребенком. Ожье лихорадочно записывал. Элеонора добавила: – Но, как я уже сказала, возможно, все это неправда. Может быть, таблетки – действительно витамины. Нам, как и воображаемой девушке, явившейся в полицию, нужны доказательства. И так же, как она, мы не можем попросить у Монтагью образец. – Почему же? Элеонора покачала головой, сказав про себя: «Коттер, ты у меня в долгу». – Потому что она, разумеется, даст нам настоящие витамины. Ожье, записывая, кивнул. – Вы думаете, убийца дал Стелле те же самые таблетки? – Передозировка? Я об этом не подумала. – В конце концов, парень не совсем пустое место. – Скоро узнаем, когда криминалисты представят заключение. А пока будем надеяться, что где-нибудь завалялась пара баночек. Теперь, когда стало понятно, что искать, может быть, вы и Клэр сумеете раздобыть парочку этих таблеток. – Что вы намерены делать, босс? – Послушаю, как Монтагью будет изворачиваться, когда я спрошу у нее про так называемые витамины. Джейн 1961 год Как только мы вернулись домой, мама ушла. Она взяла с холодильника список покупок и корзину, но мне было ясно, что она просто не хочет меня видеть. Я принялась за очередное платье, требующее обметки, но не могла оторвать глаз от обломков швейной машинки на полу. Мама нарочно их не убрала – мне в укор, чтобы показать, какая я бессовестная. Мне захотелось пнуть чертовы обломки ногой, как вдруг в дверь постучали – резко, быстро, громко. Я замерла, затаив дыхание. Кто бы ни пришел, я не собиралась открывать. Еще стук, быстрее и громче прежнего. – Джейн? Ты дома? Это я, Гейл Литлджон. Гейл Уайтхолл. Я точно не хотела открывать ни одному человеку по фамилии Уайтхолл, даже если ее поменяли на другую. Не дыша, я тихо сидела, чувствуя, как бешено стучит сердце. – Послушай, Джейн, – раздался голос Гейл, – я слышала, что ты… ну, ты сама знаешь. Я подумала, что тебе надо с кем-нибудь поговорить, потому что… – Послышалась усмешка, затем Гейл перешла на шепот: – Я тоже брюхатая. Я по-прежнему молчала. – Впусти меня, давай поговорим. «Оставь меня в покое, – мысленно сказала я. – Все меня ненавидят, зачем ты вообще пришла?» – Я буду стоять здесь и стучать, пока ты не откроешь или пока твоя мама не вернется. Ты же этого не хочешь? Когда я открыла, Гейл с порога уперлась взглядом в мой живот. – Не повезло, малышка… Не слишком заметно, но Люси сообразила и распустила язык. – Она указала на обломки швейной машинки. – С мамой тоже не всё ладно? Когда я кивнула, Гейл скорчила рожицу, словно говоря «а что ты хотела?». Она прошла на кухню, я невольно остановила взгляд на ее животе. Большое платье с крупными белыми и оранжевыми цветами и белым воротником делало ее живот намного больше моего, но на самом деле оба были примерно одинакового размера. – Ну и?.. – спросила она, садясь на стул. – Что говорит твой парень? Я стояла у входной двери, желая, чтобы она побыстрее ушла, и тревожась, что мать придет и набросится на меня за то, что я кого-то впустила в дом. Но Гейл, похоже, не собиралась уходить, пока я не отвечу на ее вопрос. – У меня нет парня. – О боже, этот гад тебя бросил? Я не знала, что отвечать, поэтому слегка пожала плечами, отведя взгляд от ее живота. Гейл скривилась, фыркнула и спросила: – Вино есть? Когда я опять пожала плечами, она сказала: – Ну тогда чай. И пирожное, если найдется. Я с голода умираю. Постоянно хочется есть. – Она положила руку на живот. – Дети, знаешь ли, высасывают из тебя все соки. Я посмотрела на дверь. – Мама психанет, если застанет тебя здесь. Ей за меня стыдно. – Я ненадолго. Обещаю, малышка. Выпив чаю с кексом, Гейл опять указала на мой живот. – Ты знаешь, как это случилось? Я сжала губы и отрицательно покачала головой. Она была первая, кто задал мне этот вопрос. – Я так и поняла. Собиралась тебе рассказать в тот день, когда мы с Джеффом вернулись с Голд-Коста, но тебя и Люси, похоже, больше интересовала игра в классики. Простить себе не могу… – Гейл скорчила гримасу. – Я точно должна была рассказать. Должна. Я знала, просто знала. Ты же не такая, как Крисси Джонсон, правда? И она рассказала. Все о тычинках и пестиках, во всех подробностях. О господи… Я уткнулась носом в свою чашку чая и боялась поднять глаза. Немного посидев молча, Гейл вздохнула и, кряхтя, поднялась со стула. – Я пойду, пожалуй, пока твоя мама не вернулась. – На пороге она обернулась. – Остается только пожелать тебе удачи, малышка. Я выпалила: – Они отправляют меня с глаз долой. Завтра. Посадят под замок в специальном доме. Куда раньше увезли Крисси. Гейл молча кивнула и бросила на меня жалостливый взгляд. – Все потому, что я сама виновата, но… – Сама? – Гейл на долю секунды закатила глаза к потолку и сложила ладони под подбородком, как в молитве. – Чертово непорочное зачатие, а? Не успела за ней закрыться дверь, я бросилась к раковине мыть чашки, чтобы мать не догадалась, что к нам кто-то приходил. Шестеренки в моем склеенном из кусочков мозгу двигались быстрее, чем тряпка в чашке под струей воды. Как верить всему тому, что Гейл рассказала о «тычинках и пестиках»? Но она тоже была беременна, причем первой из всех не отвернула от меня нос, как от куска гнилого мяса. И была единственной, кто объяснила, что случилось, не презирая меня за то, что у меня в животе зрел ребенок. Я была не в силах остановить отправку в Хэрроуфорд, но одну вещь сделать все же могла. Сделать не сегодня и не завтра, но в один прекрасный день. Пусть даже на это уйдет несколько лет. Начну с семейки Уайтхолл – миссис Уайтхолл с ее словами о «глупой маленькой подружке», Люси с ее Рвотным мальчиком и мяуканьем, но главное, с «бедного» мистера Уайтхолла. Я пока не знала, как это сделаю, однако была уверена – они у меня еще попляшут. На кухонном столе тикали часы. Неизвестно, сколько мне отпущено времени. Или смелости. Но, если я не сделаю этого еще до того, как вернется мама, я никогда потом не решусь. А сделать это обязательно надо. Пощупав живот под платьем, я взяла «Теледекс»[6] и открыла страницу на букву Л. Кто-то должен знать правду о том, что произошло вечером в день свадьбы Гейл. Маме я не могла этого сказать, а уж самой Гейл тем более. Я торопливо набрала номер, все больше досадуя, как медленно возвращается на место диск телефона после набора каждой цифры. Ну, давай же, давай! Пошел сигнал вызова. Я уставилась на дверь в готовности бросить трубку на рычаг, если дверная ручка шевельнется хотя бы на тысячную долю сантиметра. Три бесконечных гудка. Наконец голос. Слава богу! Очевидно, Тина уже ушла домой. – Алло? – Доктор Ланкастер? Это Джейн Макэвой. Я вообще-то знаю, кто отец ребенка… Мэрилин 1961 год Вращая мешалкой в баке, Мэрилин без остановки думала о багровой руке Норы, маленьком гробике и о том, как муж тащил Этель, зажав ей рот рукой, в потайную комнату. Похоже, помалкивать заставляли не только грязных шмар. Тянулись часы. Мэрилин поняла, что в ее памяти ничто уже не сотрет вид обожженной руки Норы и блестящего гроба – ни шипение гладильных машин, ни разъедающая ноздри вонь хлорки, ни плачущие стены из базальтового кирпича, ни мозоли, облепившие руки и ноги, словно вспышка грибкового заболевания, ни грязная вода пополам со стружками мыла и хлоркой, от которой руки становились похожими на сырое мясо, ни застревавшая в горле еда, ни все больше и быстрее растущий живот, отчего приходилось чуть ли не каждый день ослаблять крючки и завязки на лифчике, трусах и платьях, ни даже изнеможение, из-за которого каждая простыня, которую она поднимала, ворочала, пропускала через каландр и вешала, казалась приличных размеров булыжником. Вот что происходит, когда ты пытаешься сбежать. Или что-то сказать. «Что я не должна позволять им делать, Этель?» Мэрилин, как последняя дура, пыталась отгородиться от всех событий последних дней и вообразить хотя бы на несколько минут, что она находится где угодно, только не в Хэрроуфорд-Холле. Что она обычный тинейджер, живущая обычной жизнью, предвкушающая выходные с молочными коктейлями и длинными телефонными разговорами со школьными подружками о понравившихся мальчиках. Какая глупая трата времени… Каждый день похож на другой. Все одно и то же. Одно и то же. Иногда, пока она неуклюже спускалась в прачечную, однообразие, тишина, беременность и изнеможение наваливались на нее таким грузом, что казалось, вот-вот внутри все сломается. Кости рассыплются, стуча по базальтовому полу, чавкающая масса мяса и внутренних органов – липкая, пористая, скользкая – вывалится наружу, и никто больше не сможет спуститься по ступеням в подвал, пока все это не засохнет и одна из девушек не соскребет останки лопатой и не выбросит их неизвестно куда. Каждые два-три дня, когда часы в прачечной показывали 2:30 пополудни, а шипение гладильных машин и скрип каландров подчеркивали безмолвие работниц, сестра Чэпмен опускала свою палку на плечо одной из девушек, как сделала это с Норой-Сарой Тейлор перед тем, как та придавила и обожгла руку. Когда палка взмывала в воздух, все устройства прекращали шипеть и скрипеть, а стены переставали плакать. Так, по крайней мере, казалось Мэрилин. Сестра говорила: «Твоя очередь. Наверх!» Девушка вытирала руки о подол просторного платья и проводила тыльной стороной ладони по лбу, смахивая грязный пот или, может быть, страх. Жертва в сопровождении постукивающей палкой медсестры плелась мимо машин и других девушек. Шла медленно из-за огромного живота. Потом, поднявшись по ступеням, исчезала, шипение и скрип возобновлялись, стены опять начинали плакать. На следующий день привозили новую девушку – к обеду, как доставили Мэрилин, или сразу после. Свежеобрезанные волосы, лицо испуганное и бледное, еще не мертвые глаза, живот мог быть разного размера – от едва заметного до большого и стеснявшего движения. Однажды после обеда Мэрилин, к тому времени пробывшая в приюте две или три недели, развешивая на просушку простыни, увидела, как одна из медсестер ведет за руку девушку. Мэрилин сразу узнала в ней ту, кого накануне увели наверх, хотя теперь она была похожа на мокрую тряпичную куклу, словно из нее вынули все кости. Сестра подвела девушку к одной из шести маленьких кирпичных будок, стоявших в ряд в пятидесяти метрах от черного входа, втолкнула ее внутрь, закрыла дверь и заперла ее на ключ. Увидев ту же сцену еще раз, Мэрилин кивнула собственным мыслям. Схема была донельзя проста: каждые два-три дня девушку хлопали по плечу в 2:30 после обеда и уводили наверх. На следующий день ее помещали в одну из будок, а вместо выбывшей привозили новенькую. Мэрилин старалась вешать белье именно в тот момент, когда девушку, выбранную накануне, приводили в кирпичный сарайчик, а также не упускать прибытие новой девушки. Рассчитать время точно, особенно момент появления новенькой, удавалось не всегда. Похоже, время было единственным непостоянным элементом расписания, в остальном же процесс всегда протекал без изменений. На подъездной дорожке гудел мотор, робко хлопала дверца машины. Парадная дверь находилась вне поля зрения, но Мэрилин буквально кожей чувствовала, как гравий колет ноги новоприбывшей девушки, и внутренним зрением видела ее растерянное лицо, когда та волокла свой чемодан к входу в приют. Она чувствовала, с каким страхом новенькая стоит на пороге и нажимает на звонок. Мэрилин, конечно, все поняла. Девушек забирали, когда подходил срок родов и они начинали работать слишком медленно, – от них не было больше толку из-за огромного живота. После рождения ребенка их отводили в сарай, но что с ними происходило после, Мэрилин не знала. Она осмотрела собственный живот. Однажды – она понятия не имела, когда или каким образом, – долгая блеклая череда стирок, отжима и вывешиваний на просушку закончится. Когда она родит ребенка, ее тоже запрут в будке и… вероятно, отправят домой. Домой! Она не знала, радоваться или печалиться этой мысли, но прекрасно помнила, как стояла в кабинете заведующей, потея от стыда, смущения и страха, и та говорила ей о возвращении домой. – Если, конечно, твоя семья захочет принять тебя обратно. И если у тебя вообще есть дом, помимо придорожной канавы. Канава! Отныне это слово всегда будет напоминать ей о Норе-Саре Тейлор. И о трех безликих мужчинах, затащивших ее в автомобиль. * * * Тук-тук-тук. Мэрилин взглянула на часы. 2:30. Теперь она стирала по одной простыне – живот стал слишком большим. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Она ждала. Тук-тук. Палка опустилась. – Наверх! Но палка опустилась на плечо не ей, а Глории Брауни. Мэрилин посмотрела на живот соседки. У Глории он был намного больше, чем у нее, больше, чем у любой девушки, кого она раньше видела. Такое впечатление, что срок Глории наступил и миновал, а о ней забыли, позволив животу расти дальше. Глория вытерла руки, смахнула пот со лба и поднялась наверх по ступеням под конвоем медсестры во второй раз. Вот и настал конец Глории Брауни. Она родит ребенка, потом ее отведут в сарай, и она навсегда исчезнет, как все остальные. Мэрилин забудет о ней, как забыла обо всех других. Но Глория Брауни была не такая, как все другие. Элеонора 1973 год – Расскажите о витаминах в таблетках. Монтагью уставилась на детектива. На лице заведующей не дрогнул ни один мускул, но Элеонора снова заметила, что та постукивает пальцем по руке. Надо будет напомнить Ожье зафиксировать этот факт. – А что с ними не так? – Начнем с того, что это были за таблетки. Монтагью пожала плечами, все еще работая пальцем. – Вы только что сами сказали – витамины. А точнее, мультивитамины. – Я вам не верю. – Глупости. На что вы намекаете? – Вы всем говорили, в том числе верной миссис Уоттл, что давали девушкам витамины, но на самом деле это был какой-то неиспытанный препарат. Что-то вроде талидомида, вызывавшего дефекты у новорожденных или их смерть. И это хорошо объясняет – вы согласитесь? – двадцатипроцентную смертность среди новорожденных. Нижняя губа Монтагью дернулась и сдвинулась в бок. Совсем чуть-чуть. Она явно нервничала. – Как я уже сказала, вы говорите глупости. Элеонора пытливо посмотрела на заведующую. – Вас кто-нибудь попросил давать эти таблетки девушкам? Платил вам за это? Или вы сами организовали некий подозрительный фармакологический эксперимент? – Ваши фантазии и беспочвенные обвинения становятся смехотворнее с каждой минутой, детектив. – Тогда почему вас не удивляло, что двадцать процентов рождавшихся здесь детей умирали? Монтагью облизнула губы. Элеонора мысленно улыбнулась. Курс жестов и мимики оправдывал затраченное на него время. Старшая медсестра явно что-то скрывала. – По одной таблетке в день на шмару – так вы, кажется, говорили? И знаете что? Одна эта фраза вызывает у меня подозрения. Очень глубокие подозрения. – Повторяю: по свидетельству ирландского отчета, дети умирали и умирают постоянно. Особенно когда рождаются у… – Знаю – у женщин, не побывавших в церкви в белом платье. Если речь идет всего лишь о витаминах, вы ведь не откажетесь предоставить несколько таблеток для анализа? У Монтагью затвердела спина. Заведующая уклонилась от прямого ответа на вопрос. – Ой, ради бога, персонал их тоже принимал, и никто не умер. – Вы имеете в виду, никто, кроме Стеллы? – многозначительно спросила Элеонора. Монтагью нахмурилась и покачала головой. – Это смешно. Стелла умерла не от мультивитаминов. Сколько раз вам повторять? Эти таблетки безвредны. Элеонора не смогла удержаться, чтобы не приправить возмущением каждое слово. – Откуда вы можете знать, от чего не умерла Стелла, еще до заключения криминалистов? Кроме того, если другие принимали таблетки и не пострадали, то хочу напомнить, что талидомид тоже считался совершенно надежным препаратом для лечения целого ряда заболеваний – от простуды до панических атак у не беременных женщин, миссис Монтагью. Потому что у них это лекарство не поглощалось зародышем. Монтагью ответила яростным взглядом. – Повторяю: таблетки не имеют никакого отношения к похороненным детям. Это не талидомид и… – Не надо мне говорить, чем они являются или не являются. Просто дайте мне несколько штук, чтобы я могла их проверить. Заведующая повела головой и пожала плечами. – Они у нас закончились. Мы раздали остаток последним пациенткам. – Какое удачное совпадение! Как и все связанное с вами и с этим делом, миссис Монтагью… Элеонора была взбешена. Веселый получится разговор с Коттером сегодня вечером… Пора сменить тактику. – Была ли Стелла Чэпмен беременна? Просила ли она у вас помощи? Монтагью вскинула брови. – С чего вы взяли? – Миссис Монтагью, моя работа – собрать все сведения о жертве убийства. Но я не обязана объяснять вам или кому бы то ни было, как ко мне попала та или иная информация. Будьте добры, отвечайте на вопрос. – Стелла – глупая женщина. – Глупая лярва – так, кажется, вы ее назвали? Старшая медсестра сохранила невозмутимость. – Уж кому, как не ей, лучше знать. Десять лет проработала здесь и ничему не научилась. – Кто отец ее ребенка? – Понятия не имею. – Встречалась ли она с кем-нибудь здесь вчера вечером? – Понятия не имею. – Что вы собирались для нее сделать, обещая, что все будет улажено через пару недель? Монтагью нахмурилась и отрезала: – Не ваше дело! – Стелла мертва, миссис Монтагью. С момента ее смерти все, что с ней связано, – мое дело. Монтагью раздраженно вздохнула. – Я собиралась помочь ей прекратить беременность. – Почему? Разве вы не против абортов? Заведующая опять начала стучать указательным пальцем по тыльной стороне другой ладони. – Она спросила, могу ли я… Я сказала «да». Это не меняет мое отношение к абортам. Я дала ей номер телефона знакомого врача. Человека, который сможет сделать это безопасным способом. – Не с ним ли она встречалась здесь вчера вечером? Монтагью покачала головой. – Нет, он живет в Арарате. – Фамилия, телефон, адрес? Монтагью не пошевелилась и ничего не сказала. – Вас что-то останавливает? – спросила Элеонора. – Я не понимаю, зачем его вмешивать в эту историю. – Вы шутите? Он должен был сделать Стелле аборт. Теперь она мертва, а вы не понимаете, как он замешан в этой истории? Издав еще один длинный вздох, Монтагью порылась в картотеке, вытащила визитную карточку и с подчеркнутым раздражением сунула ее детективу. – «Адъюнкт-профессор акушерства и гинекологии Говард Ланкастер», – прочитала Элеонора. – Тот самый Ланкастер, который принимал здесь роды и подписывал свидетельства о смерти? Монтагью подчеркнуто шумно выдохнула воздух и кивнула. – И он же делает аборты? – Я так думаю. Теперь они законны, и аборт может сделать себе любая лахудра. – Лахудра вроде Стеллы? Монтагью посмотрела на детектива, выгнув брови дугой. – Это вы ее так назвали. Элеонора спрятала визитку в карман и решила сменить тактику еще раз. У нее сложилось стойкое впечатление, что Монтагью предугадывала все ее вопросы. – Существует ли в природе мистер Монтагью? – Что вы сказали? – Есть ли у вас муж, миссис Монтагью? – Какое это имеет отношение ко всему? – Выдам вам один секрет. Я прослужила в полиции почти пятнадцать лет и честно скажу: мне ни разу не доводилось расследовать односложное убийство. Хорошо, что с ними не было Ожье, иначе он, чего доброго, ляпнул бы: «Но ведь это ваше первое и пока единственное расследование, босс». – Итак, – продолжала Элеонора, – когда я говорю, что обязана собрать всю информацию, способную помочь в розысках убийцы Стеллы, то именно это я и делаю. Даже если вы или кто-то еще считаете, что это не относится к делу. То, что кажется не относящимся к делу вам, вполне может стать уликой, изобличающей преступника. Повторяю: существует ли в природе мистер Монтагью? – Это просто нелепо! – Заведующая скривила губы. – Он умер много лет назад. Мне повезло найти работу в Хэрроуфорде вскоре после его смерти, и с тех пор я безвыездно проживала здесь. – Она взяла со стола ручку. – Вы довольны? – От чего он умер? Монтагью приоткрыла рот и скорчила гримасу. – От несчастного случая. Элеонора, ничего не говоря, ждала продолжения. – Ох, какого черта! Он поел рагу и… – Монтагью замолчала, уставившись на большое пресс-папье на столе. – И?.. – Оказалось, что грибы были ядовитые. – Он поел рагу и умер, а вы? – Я – нет. – Уточните – вы не ели рагу или ели, но не умерли? – Я не ела рагу, потому что не люблю грибы. Я приготовила это блюдо для него. Как лакомство. На его день рождения. – Давайте подведем итог. Два человека, с которыми вы имели дело на ежедневной основе, умерли от отравления ядовитыми веществами, не так ли? Монтагью встала из-за стола. – Я вижу, что вы для себя уже всё решили. Я отравила своего мужа и через пятнадцать лет – Стеллу? – Хорошо известно, что убийцы, совершившие преступление один раз, избежав наказания, нередко начинают верить в собственную безнаказанность и совершают новые убийства. Строка, прямиком взятая из материалов курса «Серийные убийцы», однако Элеонора не собиралась игнорировать факты. – Если человек дурак, то он, возможно, так и сделает, но я вас разочарую, детектив, – я отнюдь не дура. Что, если убийца Стеллы знал, каким образом умер мой муж, и поэтому решил отравить, а не задушить или зарезать ее? Да еще выбрал тот вечер, когда у меня не было алиби, зная, что я первой обнаружу труп и вызову полицию? И что это немедленно навлечет на меня подозрения? Вот только смерть моего мужа никак не связана со смертью Стеллы. И вообще – с меня хватит. Сообщите фамилию и номер телефона вашего начальника, которые, как я думаю, вы обязаны предоставить в том случае, если у меня возникнут серьезные сомнения в связи с вашими методами расследования. А они возникли. Вы думаете, это я отравила своего мужа? Проверьте полицейские архивы. Дэвид Монтагью умер тридцать первого декабря пятьдесят восьмого года. Пока вы будете бегать, выяснять и убеждаться, что я не убивала мужа, я поговорю с вашим начальником о некомпетентности его подчиненной. Элеонора записала данные Коттера на вырванной из блокнота странице и передала Монтагью, взвешивая в уме, что сказать боссу, чтобы он не отстранил ее от расследования. И стоит ли вообще пытаться. Мир мертвых младенцев, малолетних матерей, фальшивых витаминных таблеток и бюрократии, позволявшей выдавать фальшивые свидетельства о рождении, по определению безумен. Неудивительно, что в нем происходят еще и убийства. Диалог надо было как-то направить в нужное русло, но, когда она хотела задать очередной вопрос, дверь распахнулась. – Босс, мы кое-что нашли! Вы не поверите! Вы должны сами на это посмотреть. Элеонора обернулась и, увидев Ожье и О’Салливан, не удержалась от резкости: – Вас не учили стучать? Возникла неловкая пауза. Ожье поднял руку и постучал. Элеонора закатила глаза. – Что у вас там? – Я не уверен… – промямлил Ожье, указав на Монтагью. – Ох, какого черта, она здесь начальница. Что бы вы ни нашли, она, вероятно, уже в курсе. – Учитывая обстоятельства, не думаю, – ответил Ожье. – Говорите уже! – Один из них похищен. – Один из кого или чего, Ожье? Стажер облизнул губы, глянул на местного констебля и перевел взгляд обратно на Элеонору. Неуверенность на его лице реально ее бесила. – Один из детских трупов, босс. Джейн 1961 год Утро взорвалось градом, стучащим по железной крыше. Дрянь-дрянь-дрянь-дрянь. Не лучше стрекота маминой швейной машинки. Я заставила себя подняться с кровати, доплелась до кухни со старым чемоданом, уложенным накануне вечером, и прислонилась к дверному косяку. Мама сидела за столом, тупо глядя на скрещенные линии на зеленом линолеуме. Она надела свое лучшее синее платье, напудрилась и накрасилась. Но все это не для меня. Мама прихорошилась для водителя, чтобы тот не подумал, будто меня действительно нашли в канаве, хотя я и забрюхатела в четырнадцать лет. Подняв глаза, она наконец заговорила со мной: – Если тебе кто-то встретится по дороге, скажи им, что ты будешь жить у тети Молли, потому что ей нездоровится. Хорошо? У сестры твоего отца. Ты едешь за ней ухаживать. В Брум. Хорошо? Я даже кивать не стала. Кого я, черт возьми, могла встретить? Я приготовила для себя кашу, но, когда села есть, меня вдруг начало тошнить от одного ее вида. Мама ушла в гостиную и присела за стол, на котором раньше стояла швейная машинка. Теперь ее там не было. Мне очень хотелось рассказать ей о мистере Уайтхолле. Извиниться. Очень хотелось. Гейл просветила меня насчет пестиков и тычинок, и теперь я понимала, что он со мной сделал. Но эта кирпичная стена… и то, как мать орала на меня, когда я бросила ее швейную машинку на пол… Нас с таким же успехом мог разделять Тихий океан. В любом случае мать и не подумала передо мной извиниться. За то, что сговорилась с доктором Ланкастером у меня за спиной, за то, что отправляет меня вон из дома сидеть под замком в приюте. Нет, она нарядилась в свое лучшее синее платье, превратив мое существование в ад, а тут еще град барабанит по крыше… Внезапный громкий стук в дверь заглушил стук градин и заставил нас обеих вздрогнуть. Мама разгладила подол и быстро, снизу вверх, провела ладонями по щекам, как будто это могло придать ей более презентабельный вид. Чего не сделаешь, чтобы произвести хорошее впечатление… – Это, должно быть, водитель, – произнесла она картонным голосом. Каждая клеточка моего мозга вопила: «Не прогоняй меня! Почему я должна куда-то уезжать?» Но кирпичная стена была так высока, что мне оставалось сидеть за столом и делать вид, будто меня не волнует предстоящий отъезд. Маме-то можно больше не беспокоиться. С глаз долой – из сердца вон. Избавилась от меня, как от поломанной швейной машинки. Если ей все равно, что я уезжаю, то значит, и мне должно быть все равно. Я вытерла глаза, чтобы не показывать слез. Мама посмотрела на ворох одежды, требующей починки, на стол, где раньше стояла швейная машинка. – Тебе пора, – сказала она громким шепотом, как будто мы были не одни в комнате. – Все уже решено. В дверь стукнули четыре раза. – Ну же, – прошептала мама, кивнув на дверь и поднимаясь. Я взяла чемодан, повесила на плечо старую сумочку кремового цвета, которую мама бросила на мою кровать вчера вечером, и застыла на месте, словно мое тело наполнили свинцом. На пороге стоял мужчина. Черный костюм. Бритая голова. Мама на полсекунды растерялась. – Доброе утро! – Фальшивая улыбка, голос мамы яркий и круглый, как новенькая шпулька, руки опять разглаживают платье. – Вы и есть Макс? Как дела? Мужчина с армейской стрижкой, не ответив, задрал левый рукав и демонстративно посмотрел на серебристые часы с черным ремешком. Мама обернулась ко мне. – Ступай! Не будем заставлять господина ждать, – пропела она слащавым голосом. Повернувшись к Максу, сказала: – Она уже идет, она готова, предвкушает поездку. – Голос матери на одну-две ноты повышался с каждым словом. Добравшись до слов «предвкушает поездку», он сделался ломким. Все понимали, что она ведет себя как последняя дура. – Извините, – сказала мама, заставив себя понизить голос и закашлявшись. – Извините, я… – И окончательно замолчала. Мужчина на пороге так ничего и не сказал. Град продолжал барабанить по крыше. Водитель слегка повернул квадратную голову, окинул маму взглядом с макушки до пят и вперил взгляд в меня. Я не пошевелилась и все еще стояла у кухонного стола, потому что знала: вот-вот зазвонит телефон и Тина крикнет: «Это ошибка! Лягушка не отложила икру. Тебе не нужно никуда ехать с Максом». Телефон не зазвонил. Макс нахмурился. Я не хотела, чтобы он подумал, будто я его боюсь, поэтому выпятила челюсть, откинула назад плечи и направилась к выходу. Когда я проходила мимо матери, она сделала шаг вперед и сказала: – Подожди! Все клеточки моего тела возликовали, ожидая, что она сейчас обнимет меня и скажет Максу, чтобы он уходил. Я ошиблась. Подол синего платья чиркнул по моим ногам, мать сбегала на кухню и вернулась с коричневым бумажным пакетом. – Я приготовила для тебя обед, – пояснила она, протягивая пакет. Потом перевела взгляд на водителя. – Извините, я о вас не подумала. Я не хотела… Макс скривил губы, покачал головой и пошел по дорожке к машине. Я взяла пакет у матери и отвернулась. – Ну что ж, до свиданья! – сказала она все тем же фальшивым голосом так, чтобы водитель услышал ее, словно провожала меня в школу и я была обычной ученицей, а не беременной неудачницей, которую ей не терпелось вытолкать за дверь. – Угу, – буркнула я, надеясь, что мой голос прозвучит равнодушно. Держа чемодан в одной руке, а пакет с обедом в другой, с перекинутой через плечо старой сумочкой, я прошла за водителем по короткой дорожке. Град сменился дождем, злой ветер швырял в лицо влажные капли. Я отвернулась и тут увидела, как в щель между шторами выглядывает мистер Батлер. Он смотрел прямо на меня и даже помахал рукой. Что мне следовало делать? Я притворилась, что не вижу его, и прошла вслед за Максом через железную калитку, скрепленную проволокой. Одна из петель сломалась вскоре после смерти папы, и у мамы не дошли руки ее починить. У дороги стоял большой угловатый автомобиль – точно такой же мистер Уайтхолл купил за несколько месяцев до свадьбы Гейл. Люси однажды притащила меня в их гараж посмотреть на обновку, хотя я сказала, что машины – самая скучная штука на свете. – Только не эта, – заявила она. – Эту привезли из Германии. Видишь золотые значки? И кнопочки, куда ни глянь. Если эту нажать, все двери закроются на замок. – Зачем их закрывать? – не поняла я. Люси глянула на меня на манер, как ее мать начала поглядывать после того, как они разбогатели, и пропустила вопрос мимо ушей. – Машина обошлась в целое состояние, но очень нравится папе. Он говорит, что мы заслужили такую роскошь. – Посмотрев на меня, Люси добавила: – Ведь он так много работает… В обычный день меня распирало бы от желания рассказать Люси, что я поеду на таком же, как у ее отца, автомобиле, и попросила бы маму не рассказывать ей о приехавшей за мной большой дорогой машине раньше меня. Однако сегодняшний день не был обычным. Поэтому я подошла к автомобилю молча. Я знала, что мама будет стоять в дверях, сцепив руки ниже пояса, и следить, действительно ли я села в машину и уехала. Я не стала оборачиваться. Какой смысл? Кроме того, она даже не выйдет из прихожей, чтобы никто, особенно мистер Батлер, ее не увидел. Еще отчаяннее она будет желать, чтобы никто не увидел мой выпирающий живот, когда меня будут увозить помогать тетке Молли в Бруме. Макс буркнул: «Сядь на заднее сиденье и пристегнись». Я открыла дверцу, сначала засунула в салон чемодан, потом села сама, не обернувшись и не помахав на прощание. Пусть у мамы не будет ни одной причины сожалеть о своих словах насчет горы с плеч. Как только я закрыла дверцу, раздался громкий щелчок – все четыре язычка дверных замков опустились вниз. Мэрилин 1961 год Визжали так пронзительно и громко, что Мэрилин подумала, будто во дворе режут свинью. Но тут свинья человеческим голосом закричала: «Отдайте моего ребенка-а-а!» Стоя на верхней площадке лестницы с корзиной, в которой лежала единственная тяжелая мокрая простыня, Мэрилин обернулась посмотреть, услышал ли крик кто-нибудь еще. О да. Они услышали. Шипение, скрип и бульканье на короткий момент прекратились, и сорок шесть голов повернулись к двери. Сестра Чэпмен крикнула: «Не останавливаться!» Головы вернулись в прежнее положение – лицом к бакам и машинам, – как вдруг в стены из базальтового камня ворвался еще один вопль. Руки опять на мгновение прекратили работу, пока не раздался коллективный вздох и часовой механизм снова не начал свое монотонное движение. Мэрилин толчком открыла дверь черного входа и вперевалку направилась к бельевой веревке. Свинья неистово завизжала в третий раз. – Отдайте моего ребенка-а-а! Мэрилин обернулась на звук, уже поняв, кто мог так кричать. Глория Брауни. Как и всех остальных девушек, ее привели к будке через сутки после того, как похлопали палкой по плечу и отконвоировали наверх. Но, в отличие от других, Глорию тащили к сарайчикам двое человек. Чем больше та извивалась и брыкалась, тем крепче сестра Чэпмен и заведующая держали ее за руки и тем быстрее тащили за собой. Глория выдвинула одно плечо как можно дальше вперед, пытаясь освободиться от хватки заведующей, и, когда повернула голову, заметила Мэрилин. Та хотела было потупить взгляд, сделать вид, что не видит Глорию Брауни и не слышит ее поросячий визг, но что-то в лице девушки побудило Мэрилин не отводить взгляд. Глория спокойно, обдуманно снова открыла рот для крика, встретилась глазами с Мэрилин и даже немного наклонилась в ее сторону. Да, она собиралась что-то громко выкрикнуть, чтобы Мэрилин могла услышать. Что-то важное. Что-то такое, о чем Мэрилин должна знать… Она тоже подалась вперед, словно хотела сократить пространство между ними и позволить Глории без труда сообщить свою тайну даже шепотом. Сделала шаг в сторону домиков. Губы Глории округлились, готовясь произнести первое слово, но из них вырвалось лишь слабое «ох». Прежде чем она успела выговорить первый слог, не говоря уже о целом слове или фразе, сестра Чэпмен ударила ладонью по ее раскрытым губам и, зажав ей рот, заставила откинуть голову назад. Обе женщины быстро подтащили Глорию к сараю. Сначала Этель, теперь Глория… Внезапно сестра Чэпмен отдернула руку и уставилась на свою ладонь. – Она меня укусила! – долетели до Мэрилин ее слова. Почти сразу раздался звук пощечины. Изо рта Глории с шумом вырвался воздух, голова свесилась, ноги подкосились. Теперь ее ступни волочились по траве, колени беспомощно поджались, туловище выгнулось. Серое платье слишком большого размера, потому что она уже родила, висело на ней, делая Глорию, как и всех остальных до нее, похожей на тряпичную куклу. Закрепляя простыню на веревке, Мэрилин наклонила голову и увидела, как сестра Чэпмен и заведующая втолкнули Глорию в домик, вошли туда сами и закрыли дверь. Мэрилин отвернулась. Что толку переживать за Глорию Брауни? Чем Мэрилин могла ей помочь? Насаживая прищепки, она попыталась раз и навсегда выбросить Глорию из головы. Только как это сделать, если та не прекращала кричать? Вопли Глории проникали в уши во время вечернего чая и даже в тот момент, когда Мэрилин отрыгивала таблетку. В той, другой жизни она слышала, что роды причиняют адскую боль, будто тебя разрывает надвое, заставляют тебя орать и просить пощады. Но Мэрилин не слышала, чтобы кто-либо в Хэрроуфорде кричал так, как Глория. Никто никогда даже не хныкал. Так что не всему следовало верить. Она зажимала ладонями уши, умоляя Глорию прекратить крики. Но дикие вопли не прекращались, налетали снова и снова. И звуки глухих ударов. Мэрилин не могла бы сказать, как долго пролежала в постели, пока не решила, что с нее хватит. Глории Брауни не требовалось вставать ни свет ни заря и весь день работать в прачечной. Видит бог, пора пойти и попросить ее заткнуться. Мэрилин медленно поднялась с кровати. Живот стал совершенно огромным и постоянно мешал. Даже распустив все завязки на платье и нижнем белье, она ни на секунду не могла найти удобное положение – ни сидя, ни лежа, ни во сне, ни стоя, ни таская тяжелые простыни. Мэрилин сунула ноги в обрезанные резиновые сапоги, вытянула в темноте руки перед собой и направилась к двери. Открыв ее, она попыталась вспомнить, сколько дней и ночей прошло после первой попытки побега. Мысли о том, чтобы украсть ножи по ночам, несмотря на полное изнеможение от работы, проделывать лаз в живой изгороди, теперь вызывали смех. Она вышла в коридор, почти не сомневаясь, что все поступят точно так же, потому что их тоже достал постоянный шум. Однако в коридоре стояла тишина. И Мэрилин поняла почему. Все дело в чертовых таблетках. Ноги помнили, как далеко от двери находится лестница и сколько ступенек придется преодолеть, прежде чем она спустится на черно-белые кафельные плиты холла. После этого достаточно выйти через черный ход и по траве подойти к домику. Мэрилин добралась до последней ступеньки, как вдруг к воплям Глории примешался новый звук. Шорох шин на гравийной дорожке, затем в окна по обе стороны парадного входа ударил свет фар. Она замерла, вцепившись в перила. Свет погас, хлопнула дверца автомобиля, у парадной двери послышались шаги. Надо что-то быстро предпринять. На то, чтобы взбежать вверх по лестнице, не было времени. К тому же она со своим животом не могла никуда «взбежать». Оставался единственный вариант – Мэрилин свернула в коридор, как будто шла на завтрак, нырнула в кухню и притаилась за дверью. Теперь оставалось только надеяться на удачу. – …с ней были одни хлопоты с самого начала. А теперь еще это… Говорила старшая медсестра. Она была взбешена. В фойе зажегся свет. По мощенному плиткой полу застучали шаги двух человек, открылась входная дверь. – Ты, как я погляжу, не торопишься, – пролаяла заведующая. Ей ответил мужской голос: – Как любой нормальный человек, я спал. Дело не могло подождать до завтра? – Еще чего! Чтобы все могли полюбоваться? Включи мозги, Макс. В ответ хмыкнули. Снова шаги. На этот раз они приближались к Мэрилин. Она зажала ладонью нос и рот, стараясь дышать тише, съежилась. В коридоре, моргнув, зажглось освещение. Свет лужей растекся под дверью кухни. – Я что-то не уверен, – сказал Макс. – А если кто-то начнет ее искать, задавать вопросы? – Ой, ради бога! За этой никто в жизни не приедет, – ответила заведующая. – Даже семья, где она была на воспитании, от нее отказалась. – Возникла пауза. – Она переспала с мужем приемной матери. – Ух ты. А как насчет… я не знаю… госорганов? Что, если ее будет разыскивать полиция? – Ей уже шестнадцать лет. Нам достаточно сказать, что она уехала и мы не знаем, где она сейчас. Так что кончай скулить. – Ладно, ладно… Но мне это все равно не нравится. – Ты слышишь, как она орет и долбит в дверь? – спросил другой голос. Голос сестры Чэпмен. – И это еще не самое худшее. Она все поняла, Макс. Так что, если мы не заткнем ей рот раз и навсегда, пиши пропало. Знаешь, что еще тебе не понравится? Когда к тебе постучат в дверь, чтобы конфисковать страшилище, которое ты называешь автомобилем. – Я просто говорю… – Ты хочешь, чтобы она всем разболтала? – перебила его сестра Чэпмен. – Такие, как она, шалавы – угроза обществу, Макс, – почти ласково сказала заведующая. – Моральные извращенки или умственно неполноценные. Мэрилин с облегчением прикрыла глаза, когда они прошли мимо кухни и открыли дверь черного входа. – А некоторые из них, как эта, и то и другое. – Ладно, – произнес Макс. – Давайте тогда побыстрее закончим. Дверь закрылась. Мэрилин лихорадочно соображала. Макс приехал на машине. А значит, ворота открыты. Достаточно выйти по дорожке с территории приюта и повернуть налево. Нельзя терять время. Что бы они ни делали, чтобы заткнуть рот Глории Брауни, на это, возможно, уйдет всего одна минута, а на то, чтобы выйти на дорогу и спрятаться в кустах, потребуется пять-шесть минут. Когда Макс уедет, можно будет без риска остановить попутку. Сейчас или никогда. Мэрилин на цыпочках подошла к задней двери и потрогала ручку, затем медленно-медленно нажала на нее, пока язычок замка со щелчком не спрятался в двери. Удерживая ручку в нажатом положении, она открыла дверь ровно настолько, чтобы выглянуть наружу и увидеть три фигуры, идущие к будке, где держали Глорию. Вопли и стук не ослабевали ни на минуту. Надо отдать ей должное – Глория была бесстрашна и настойчива. Не сводя глаз с трех фигур, Мэрилин немного приоткрыла дверь, помедлила несколько драгоценных секунд и открыла ее шире. Трое почти подошли к домику. Облака на небе сдвинулись, и Мэрилин смогла отчетливее разглядеть, что заведующая несет что-то похожее на чемоданчик для инструментов. Он наводил на мысль о зубных врачах. Дрожа от страха, что кто-нибудь обернется и увидит ее, Мэрилин открыла дверь достаточно широко, чтобы выскользнуть. Если выбежать прямо сейчас, через несколько секунд она успеет обогнуть здание сбоку и скрыться из виду. Если повезет, к тому времени, когда заведующая и остальные вернутся, она уже выйдет из ворот, возможно, даже остановит попутку, сядет в нее и согреется. Будет в одном шаге от свободы. А они даже не поймут, что ее уже и след простыл. Утром, когда ее отсутствие заметят, никто не сможет сказать, как и в котором часу она убежала. Пора перестать думать о том, как совершить побег, и начать действовать. Не откладывая. Мэрилин посмотрела на угол здания, за которым открывался путь к свободе, потом снова на домик. Сделала два быстрых шага, следя за фигурами. Мужчина посветил фонариком на дверь сарая, сестра Чэпмен вставила ключ в замок. Заведующая с чемоданчиком для инструментов стояла поодаль. Глория все еще кричала и глухо долбила в дверь. Мэрилин сделала еще один шаг, но повернула обратно. Зачем заведующей инструменты и помощь мужчины? Чтобы заставить замолчать малолетку? «Заткнуть ей рот раз и навсегда»? Она сделала два новых маленьких шажка к свободе, но не могла оторвать взгляд от происходящего возле домика. Сестра Чэпмен отступила в сторону, мужчина открыл дверь. Мэрилин не знала, чего ожидать, но уж точно не Глорию, выскочившую из сарая с бешеной прытью и криком «отдайте моего ребенка, сволочи!». Она сбила мужчину с ног. Мэрилин против воли молча встала на сторону Глории и представила себе, как они обе убегают со всех ног по дорожке, сворачивают налево, вырываются на свободу. Однако мужчина в мгновение ока оправился, обхватил Глорию и втащил ее обратно в будку. Заведующая и сестра Чэпмен вошли вслед за ними, дверь захлопнулась. Пора двигаться, и как можно быстрее. Наконец-то представился шанс вырваться на свободу. Мэрилин не интересовало, что сделают с Глорией Брауни. Она ничем ей не обязана. Подругами они тоже не были. Еще один шаг на волю. Какая разница, что там в чемоданчике заведующей. Или каким образом они будут затыкать Глории рот. Еще один шаг, и Мэрилин свернет за угол здания… И тут крики Глории Брауни резко оборвались. Элеонора 1973 год Элеонора услышала, как кто-то тихо ахнул у нее за спиной, и, резко обернувшись, увидела зажимавшую рот рукой Монтагью. Новость о пропавшем из могилы ребенке явно вывела ее из равновесия. Или это не более чем ловкий трюк? Детектив подала знак двум констеблям выйти из кабинета и, перед тем как закрыть за собой дверь, взглянула на заведующую. Та сидела в большом кресле, прижав одну руку к губам, а другой быстро-быстро постукивая по пресс-папье. Элеонора обратилась к Ожье: – Что значит «похищен»? – То и значит, босс. Я был на кухне, искал таблетки, а Клэр, то есть констебль О’Салливан, осматривала территорию, на случай если убийца что-нибудь обронил. Скажем, ампулу из-под яда, которым была убита Стелла Чэпмен. «Насмотрелся глупых уголовных сериалов, – подумала Элеонора. – Ничуть не лучше миссис Уоттл». – Ничего не найдя поблизости, – продолжал Ожье, чей официальный тон почему-то дико раздражал Элеонору, – она расширила поиски до кладбища и тщательно проверила каждый ряд могил. Очень старалась, должен заметить. – Стажер быстро улыбнулся коллеге-констеблю. – И нашла. – Что нашла? – Этот вопрос Элеонора адресовала О’Салливан, но ответил на него Ожье: – Гроб. Маленький, беленький… Он просто лежал… – Ожье, пусть доложит констебль О’Салливан. Ожье открыл пресловутый блокнот и, пока О’Салливан говорила, водил кончиком карандаша по строчкам, кивая и хмыкая, словно проверял точность доклада. – Все было так, как сказал Роланд… констебль Ожье, мэм. Ожье ткнул ее в бок. – Называй ее «босс». – Ой, хорошо. Так что, мэм, я нашла маленький белый гробик. Я таких раньше не видела. Уж слишком он мал. И он там лежал такой поломанный и… сиротливый. – Сиротливый? Чему, черт возьми, сегодня учат новичков в академии полиции? – Я имею в виду, что других выкопанных гробов там не было, мэм. Он лежал на холодной сырой земле. Если бы мне пришлось там лежать, я бы тоже почувствовала себя сиротливо. В академии, очевидно, ввели какой-то сентиментальный курс «Сочувствие для тупиц». Сочувствие, конечно, хорошее качество… но не к неодушевленным же предметам вроде гробов? – Давайте придерживаться фактов. Гроб был вскрыт? – Да, сэр… босс. Крышка была отжата ломиком или еще чем-то. Рядом валялись деревянные щепки. Когда я заглянула в гроб, то ожидала увидеть маленький скелет, мэм, в белом саване или крестильной сорочке… – Факты, констебль, а не то, что вы надеялись увидеть! – Да, мэм. Ну, факт – это то, что человек, выкопавший гроб, забрал ребенка. – Вы уверены? – Гроб был совершенно пуст, мэм. Бедного малыша и след простыл. – На ваш взгляд, гроб выкопали недавно или он пролежал там некоторое время? О’Салливан и Ожье переглянулись. – Похоже, что вчера вечером, босс, – ответил Ожье. – Земля явно свежая. И трава вокруг примята. – Следы ног? – Тот, кто это сделал, разровнял землю лопатой. – Лопаты, конечно, на месте не оказалось? Оба констебля отрицательно покачали головами. Элеонора повернулась к О’Салливан. – Что вы предприняли? – Я дунула в свисток, и сразу прибежал Роланд. Ожье заулыбался во весь рот, словно они были шестнадцатилетними подростками, жонглирующими жарким летним днем у бассейна двумя мячиками одной рукой. «Кто бы сомневался… Прибежал, поди, как миленький», – подумала Элеонора. – Клэр показала мне могилу, потом мы пришли сообщить вам, босс. – Оставив место без присмотра? Констебли опять переглянулись. – Рядом никого, кроме нас, не было, босс, – сказал Ожье. – Черт знает что… Ладно, показывайте, где это. И молитесь, чтобы там никто не успел наследить. * * * Элеонора встала за бетонным надгробием и перегнулась через него, чтобы не добавлять собственные следы к беспорядочным отпечаткам подошв, оставленным двумя констеблями в грязи на краю раскопанной могилы. Ожье мог бы вести себя поаккуратнее. О’Салливан тоже. Гроб лежал под странным углом, взломанная крышка валялась в метре рядом. Но чтобы сиротливо?.. Элеонора покачала головой. Важны факты, а не скороспелые бесполезные сантименты. Она прочитала надпись на надгробии: Здесь похоронен безымянный ребенок Мэрилин Дженевив Поллард 15/11/61 – 15/11/61 Потерянное дитя Хэрроуфорд-Холла Покойся с миром Она заглянула в гроб. Как и говорили Ожье и О’Салливан, останки ребенка кто-то забрал. Бригада криминалистов снимет отпечатки пальцев, но вор, скорее всего, работал в перчатках – хотя бы для того, чтобы не пачкать руки и согреть пальцы. Преподаватель курса «Следы и дактилоскопия» уверял, что будущее опознания преступников за анализом ДНК: «Дайте нам пять лет, максимум десять, и единственного волоска, зажатого в кулаке жертвы, хватит, чтобы жюри присяжных признало негодяя виновным». Даже если он был прав, в чем Элеонора сильно сомневалась, новый метод пока что был ей недоступен. Криминалисты и жюри присяжных по-прежнему любили старые добрые отпечатки пальцев, а преступники – старые добрые перчатки. Итак, что здесь произошло? Первым делом Элеонора подумала о матери ребенка. Даже если та долго вынашивала планы мести и набиралась смелости, чтобы приехать в Хэрроуфорд и выкопать мертвого ребенка – целых двенадцать лет, – Мэрилин Дженевив Поллард теперь занимала верхнюю строчку в списке подозреваемых. Кроме того, должен существовать отец. Он мог обнаружить, что бывшая подружка родила ребенка и тот умер. Ожье вполне приличный молодой человек, но даже он честно признал, что почувствовал бы облегчение в таких обстоятельствах. Однако констебль вряд ли поехал бы в Хэрроуфорд выкапывать останки ребенка посреди ночи… Впрочем, Ожье, пожалуй, не средний типичный мужчина. А как поступил бы на его месте Коттер? Лопнул бы от злости, узнав, что у него есть умерший сын, о котором он не слышал. Такой запросто бросит лопату в машину и поедет ночью на кладбище, яростно раскопает могилу и взломает крышку гроба, разбив ее на длинные щепки, не обращая внимания на дождь. А потом что? Забрал бы он останки сына с собой? Убил бы медсестру, отвечавшую за рождение ребенка? Трудно сказать наверняка. Мужчины вроде Коттера – настоящая загадка. Тем не менее неизвестного отца тоже требовалось включить в список подозреваемых. Третий возможный вариант – совершенно случайный выбор могилы и останков. Элеонора мало знала о похищениях трупов из могил. Курсы на эту тему не проводились. Но раз наука занимается такими причудливыми вещами, как ДНК, то не исключено, что какой-нибудь нечистый на руку или даже респектабельный исследователь мог заинтересоваться изучением трупов людей разного возраста, в том числе новорожденных младенцев. Особенно младенцев. Элеонора посмотрела вокруг. Могила находилась ровно посредине заросшего сорняками кладбища, и, если б не тщательные поиски улик констеблем О’Салливан, похищение мертвого ребенка могло остаться незамеченным на многие годы, если не навсегда. Тем более что приют в Хэрроуфорде уже закрыт. Как знать, может быть, трупы похищают и на других заброшенных кладбищах по всей стране? Однако из курса «Трупы и захоронения» она знала, что похитителю тел достанутся жалкие останки. Другое дело, если мертвец был бы взрослым. По прошествии двенадцати лет еще сохранились бы кое-какие ткани, все зубы были бы на месте, рядом с черепом еще лежали бы опавшие волосы. Но грудной ребенок… От него почти ничего не осталось бы в плане тканей, зубов и волос. Даже одежда или одеяло, в которое было завернуто тело, распались бы независимо от возраста и размера тела ребенка. При воспоминании о фотографиях процесса распада материалов и тканей под воздействием содержащихся в трупе кислот и токсинов в течение всего нескольких недель до сих пор пробегали мурашки по коже – чем только ученые не занимаются на «фермах трупов»! Хорошо бы ДНК действительно помогла быстрее находить убийц. В любом случае похититель обнаружил бы в детском гробу только скелет или, скорее, жалкую горстку косточек, потому что все хрящевые соединения за это время полностью разложились бы. Детектив буквально ощутила разочарование похитителя или глубокое уныние матери ребенка, понявшей, что кости придется по кусочкам собирать и складывать в емкость, захваченную для вывоза тела. Эта мысль вернула Элеонору к убежденности в том, что выкопать останки ребенка мог только человек, ведомый личными мотивами. Случайный похититель тел знал бы, что через двенадцать лет после похорон не найдет ничего, представляющего реальный научный интерес. Но если это сделал некто, имевший тесную личную связь с похороненным ребенком, почему этот человек ждал двенадцать лет? Элеонора попыталась представить себя на месте матери младенца. Скорбь и злость копились больше десяти лет – и наконец вырвались наружу. Матери так сильно хотелось вернуть себе останки своего дитя, что она решилась похитить их под покровом ночи. Монтагью утверждала, что девушки, родившие ребенка в Хэрроуфорде, узнав о смерти младенца, чувствовали облегчение не меньше их парней и родителей, ведь они могли как ни в чем не бывало вернуться к нормальной жизни. Однако, стоя на краю могилы, Элеонора была уверена: мать ребенка наверняка бесконечно тосковала по утрате, и в ее будущем образовалась бескрайняя пустота. Поежившись, она заставила себя сосредоточиться на поисках разгадки пропавших останков. Что почувствовала Мэрилин Дженевив Поллард, когда врач скорбно покачал головой и маленькое остывшее тельце завернули в белый саван? Что она чувствовала, стоя перед могилкой и всхлипывая, когда гвоздями приколачивали крышку и гроб опускали в яму? Когда услышала, как по белой крышке гроба застучали комья? Увидела, как та постепенно скрывается под слоем земли? И каково ей было молчать все эти годы, страдая от горя, густого и вязкого, как черный мед, требовавшего воссоединения с ребенком? Боль утраты наверняка стала частью ее собственной ДНК. Преподаватель говорил, что ученые пытаются установить, не меняется ли ДНК человека под воздействием тяжелой душевной травмы и не передается ли в таком виде потомству… Да, вполне логично предположить, что Мэрилин приехала в Хэрроуфорд посреди ночи забрать останки своего безымянного ребенка, вероятно зная, что приют закрывают и шансы на обнаружение раскопанной могилы практически равны нулю. Почему тогда не попросить Хэрроуфорд передать останки законным путем? Тела не запрещалось эксгумировать и хоронить в новой могиле. Даже такая особа, как Монтагью, вряд ли отказала бы в подобной просьбе. Закатила бы, конечно, глаза, поцыкала и похмыкала: «Ну… если вам приспичило». Но реальных причин для отказа у нее не нашлось бы. Особенно в 1973 году. В конце концов, на дворе не темное средневековье. К тому же приют никогда не скрывал смерть младенцев – ее скрывали одолеваемые стыдом матери и семьи. * * * – Я хочу посмотреть учетную запись Мэрилин Поллард. Элеонора ворвалась в кабинет заведующей, Ожье и О’Салливан следовали за ней по пятам. – Что, простите? – Мэрилин Поллард. У нее родился ребенок, похороненный на вашем кладбище. Останки ребенка похищены. Я должна видеть ее учетную запись. Монтагью уже не выглядела такой встревоженной, как в ту минуту, когда Ожье полчаса назад объявил о похищении. – Да, разумеется. Мне это имя ни о чем не говорит. Когда она находилась у нас? – Ребенок родился в ноябре шестьдесят первого года. Монтагью указала на ряд шкафов для бумаг. – Можете сами проверить. Дела рассортированы по дате приема в Хэрроуфорд, затем по фамилии в алфавитном порядке. Если роды были в ноябре, дату приема следует искать с июня по август. Элеонора повернулась к Ожье и О’Салливан. – Значит, поиски не займут много времени. Монтагью отодвинула кресло от стола. – У меня есть кое-какие дела, так что я вас на время оставлю. Пока констебли выдвигали и задвигали обратно ящики шкафов для документов, Элеонора постаралась свести воедино все факты. Их было немного, но похищение останков ребенка явно имело связь с убийством Стеллы. От размышлений ее отвлек голос О’Салливан: – Его здесь нет, мэм. – Чего нет? – Дела Мэрилин. Мы просмотрели все месяцы с мая по октябрь. – Посмотрите еще. Оно должно быть где-то здесь. Проверьте ноябрь. Может, она поздно поступила. Проверьте все месяцы шестьдесят первого года. Констебли переглянулись и снова занялись поисками. – Дела точно здесь нет, – озабоченно произнес Ожье пять минут спустя. Элеонора подошла к шкафам и выдвинула ящик. Учет велся безупречно. Почерк четкий и аккуратный. Папки чистые, необтрепанные, расставлены в алфавитном порядке. Хранилище дел не оставляло впечатления неполноты и неточности, на которые намекала Монтагью. – Вы уверены? Оба констебля кивнули. Клэр добавила: – Похоже, дело похитили, мэм. Именно так подумала и сама Элеонора. В желудке защекотало от понимания, что расследование внезапно приняло новый оборот. Если кто-то похитил не только труп ребенка Мэрилин, но и ее учетную запись, то хищение останков определенно не случайность. Что говорил Ожье, когда они обсуждали обращение матерей из Хэрроуфорда в полицию с жалобой на убийство их детей? «Предоставишь доказательства – тогда поговорим…» Джейн 1961 год Машина еще не успела выехать с нашей улицы, а я уже раздвинула два серебристых шарика застежки на сумочке, открыла боковую молнию внутри, действуя медленно и тщательно, чтобы не услышал водитель, и сунула пальцы в кармашек. Там лежали банкноты мистера Уайтхолла, которые я спрятала в сумочку еще накануне. Извини, мама, твоя дочь не только шалава, но еще и воровка… Однако хмурое лицо, маячившее у меня перед глазами, принадлежало не матери, а миссис Уайтхолл. Она посасывала сигарету и смеялась, глядя на Люси: «Выходит, твоя маленькая глупая подружка ничуть не лучше Крисси Джонсон». И, вскинув выщипанные брови, пускала дым из ноздрей. Да, пусть я маленькая глупая подружка Люси, однако самодовольная миссис Уайтхолл не знала, чем занимался ее муженек за закрытыми дверями тайной комнаты. Вчера вечером я достала дорожную карту штата Виктория, по которой папа всегда прокладывал маршрут, и прикинула расстояние до Хоршема. Измерять расстояние линейкой не очень удобно, но у меня – с учетом того, что мы жили в районе Балларата, обращенном в сторону Мельбурна, – получилось больше двухсот километров. То есть поездка могла занять несколько часов. * * * Мы проехали только двадцать минут, как мне вдруг отчаянно захотелось пописать. Не меняя положения головы, я посмотрела на ломоть лица Макса, видный с заднего сиденья. Все мускулы расслаблены, словно он не дышал, не думал и вообще не был человеком. Руки будто вырезаны из камня. Казалось, что не он двигает ими руль, а руль двигает руками. Мы как раз въезжали в Баррамбит. Настал подходящий момент попросить его сделать остановку на какой-нибудь стоянке с общественным туалетом. Кроме того, неизвестно, мимо скольких желтых полей еще придется проехать, прежде чем попадется очередной населенный пункт. Но это лицо! Я сжала коленки и напрягла мышцы бедер. Мы вдруг оказались посреди маленького поселка – промелькнули паб, почта, магазин – и выскочили с другой стороны. Если не попроситься в туалет прямо сейчас, придется справлять нужду прямо в машине. – Мне нужно в туалет. – Я произнесла просьбу слишком быстро, слишком громко и настойчиво, поэтому добавила – Пожалуйста. Я ожидала, что водитель развернет машину и поедет назад к пабу; вместо этого Макс проехал еще метров сто и остановился на обочине. Раздался щелчок открываемых дверных замков. Прошло несколько секунд, прежде чем я сообразила: он предлагает, чтобы я вышла из машины и присела за кустами. У меня появился шанс схватить чемодан и убежать. Что я вообще делаю в этой машине? Разве мне с детства не внушали – никогда не садись в автомобиль к незнакомым мужчинам? А тут мама именно это заставила меня сделать. Ее вечно преследует одна и та же проблема – она всегда со всеми соглашается, о чем бы ее ни попросили. На меня ей наплевать. Мама, скорее всего, сказала бы: «Да, мистер Уайтхолл, как скажете, мистер Уайтхолл», даже если он заранее объявил бы ей, что сделает со мной в тот вечер. Так что да, лучше дать деру. Но куда бежать? По дороге? Водитель поймает меня за две секунды. По полям? Поймает за десять секунд. Кроме того, со своим животом я не могла быстро бегать или перелезать через заборы. Что, если оставить чемодан для отвода глаз, сделать вид, что ищу подходящий куст, и, как только появится другая машина, замахать руками и позвать на помощь? Но сначала надо пописать, иначе меня просто разорвет на части. Я вышла из машины, закинув сумочку на плечо. Пусть не надеется прикарманить мои денежки. У кустов я оглянулась. Каменные руки по-прежнему лежали на руле, однако взгляд водителя был нацелен на меня. Он даже двигатель не выключил. Интересно, сколько других девушек думали о побеге на моем месте? Что-то подсказывало: много. Я посмотрела в оба конца дороги – машин не было. Задрав подол платья и удерживая его одной рукой, я начала другой спускать трусы. Струя хлынула без предупреждения. Я зажала трусы между ног, чтобы их не замочило, однако сумочка качнулась и попала под струю. Ее не получилось убрать или сбросить, потому что обе мои руки были заняты. Из меня все лилось и лилось, как часто бывало в то время. Брызги летели на сумочку, на траву, на мои туфли, щиколотки, руки и трусы. Струя была тонкой, горячей и злой. Как мои слезы. Натянув трусы, я скривилась – они были мокрые – и вытерла руки о траву. Собрав листья, попыталась немного обсушить туфли, щиколотки и сумочку. Глянула на машину. Каменное лицо не изменило выражения. Как только я вернулась и захлопнула дверь, Макс снова запер дверцы и нажал на акселератор. Холмы постепенно уменьшались в размерах, трава бурела, за окнами мелькали маленькие поселки – от силы молочный бар или магазин, один-два паба да заправка. Интересно, чем люди заняты весь день в такой дыре? Наконец я заснула, привалившись головой к жесткой панели между дверью и затемненным окном. Меня разбудил жуткий рев. Водитель, обгоняя другую машину, давил на клаксон, затем, выставив два пальца из окна, проорал: «Пошел на хер!» Поля, поселки, поля, поселки, опять поля… мне снова захотелось пописать. Так было уже несколько месяцев. Живот настолько распух – старый школьный сарафан его больше не прикрывал, – что и часа не проходило без позывов сбегать в туалет. Однако я решила больше не просить Макса останавливаться. Мне пришла в голову другая идея. Сделав вид, что устраиваюсь поудобнее, я поерзала и чуть-чуть задрала платье. Потом еще чуть-чуть. И еще, пока подол не оказался у меня на поясе. Осторожно подняв глаза, посмотрела на водителя. Он не обращал на потаскуху сзади ни малейшего внимания. Я пописала прямо там, где сидела, сквозь трусы, залив мочой заднее сиденье такой же дорогой машины, как у мистера Уайтхолла. Люси говорила, что в ней есть кнопочки для всех функций, но кнопочки, чтобы вытравить мочу из кожаной обивки, наверняка не было. Сидеть в собственной моче и в мокрых трусах было жутко неприятно, зато я отомстила. И это чувство доставляло мне огромное удовольствие. Мэрилин 1961 год Молчание Глории Брауни стучало в уши Мэрилин. Она уставилась на сарай, где горел свет – оттуда больше не доносилось ни звука, – потом посмотрела на угол здания. Каждая клеточка тела вопила: «Беги! Беги! Уходи отсюда, пока можешь!» Ей не позволяло уйти внезапное молчание Глории Брауни. Зажатый рукой рот Этель. Навсегда замолчавшая Нора-Сара Тейлор. Через двадцать секунд Мэрилин прижалась спиной к стене маленького домика и услышала тихий стон. – Я всего лишь хочу вернуть своего ребенка… Голос уже не злой, без крика. Мольба была густой и вязкой, как грязные взбитые сливки. – Николаса? – удивленно спросила заведующая. – Это невозможно. Он теперь с настоящими родителями, которые способны о нем как следует позаботиться. – Я его мать, – стонала Глория. – Отдайте его мне. – Да, – продолжала заведующая, словно Глория ее ни о чем не просила, – мистер и миссис Элдридж вчера были очень рады, что могли забрать его домой. Надеюсь, ты будешь довольна, что мистер и миссис Уитт точно так же были рады забрать Невилла. – Мне нужен Николас. Отдайте мне Николаса. – Ты подарила нам близнецов. Одного звали Николас, второго – Невилл. Послышался долгий прерывистый вой. Мэрилин попыталась представить себе, что происходило в будке. Все сидят на стульях? Или трое взрослых окружили лежащую на полу Глорию? И зачем заведующей чемоданчик с инструментами? – Кому какое дело до дурацких выродков, – буркнул Макс. – Если уж начали, давайте закончим побыстрее. – Ладно, – резко ответила заведующая. – Откройте чемоданчик, Стелла. – Один или два? – спросила сестра Чэпмен. – Два, – ответила заведующая. – Для верности. На этот раз крик Глории прозвучал не так густо и кошмарно: – Не трогайте меня! Оставьте меня в покое! Шлепок, потом продолжительный стон. За ним – всхлипы и скулеж, становящиеся все реже и тише, пока не наступила тишина. Долгая, мучительная тишина. * * * – Слава богу, все закончилось. – В голосе заведующей прозвучала смесь облегчения и отвращения, словно она только что раздавила паука. – Где машина? – Где, по-вашему? – отозвался Макс. – Прямо перед парадной дверью. – Хорошо, что нас трое… Ладно, открой дверь. Стелла, помоги мне с другой стороны. – Боже, как много крови, – с оттенком гадливости пробормотал мужчина. – Это показывает, как мало ты знаешь, – заметила заведующая. Когда дверь распахнулась, Мэрилин отступила за домик, держась одной рукой за стену, чтобы не упасть, и пытаясь сообразить, можно ли еще как-то убежать. Успеет ли она дойти до гравиевой дорожки и ворот раньше, чем Макс до машины? – Оставь дверь открытой, – снова послышался голос заведующей. – Стелла, потом придешь и запрешь ее. Мэрилин замерла, прижавшись спиной к стене. Кряхтенье и тяжелое дыхание показывали, что они идут в обход здания, а не к черному входу. Мэрилин продвинулась вдоль стены и осторожно выглянула. Заведующая и сестра Чэпмен как раз повернули за угол здания; они шли медленно, почему-то прижимаясь плечом к плечу, как свидетельницы невесты в узком проходе между скамьями церкви. Мэрилин подмывало пойти за ними и подсмотреть, что они задумали, но сначала следовало проведать Глорию, возможно, даже предложить ей бежать вместе, если та еще была в состоянии это сделать. В открытой двери домика больше не горел свет. Бросив взгляд через плечо, Мэрилин нырнула внутрь. – Глория! – позвала она шепотом, чтобы не услышал никто другой. Быстро осмотрела помещение. У стены стояла кровать, у другой – унитаз и раковина из нержавейки, возле кровати – ведро с крышкой. – Где ты? – Она позвала громче: – Глория! Это я. Я не причиню тебе вреда. Подушка с одеялом лежали на полу, на кровати оставался только тонкий матрас. Простыня сбилась в комок. И прямо посреди матраса – огромное кровавое пятно. Мэрилин подняла глаза на стену. Там тоже была кровь – размазанные потеки, отпечаток руки. Пять окровавленных пальцев сначала прижались к стене, потом съехали вниз, оставив длинные красные полосы. Глории в будке не было. Мэрилин попятилась вон, закрыла дверь, пытаясь стереть из памяти кровавые следы, и, как могла быстро, пошла к углу здания, за которым скрылись заведующая и сестра Чэпмен. Прижавшись к стене, высунула голову. Женщины уже пропали из виду. Мэрилин на цыпочках подошла к внешнему углу здания и снова выглянула. Все трое стояли метрах в шести около машины. Макс пятился лицом к Мэрилин, заведующая и сестра Чэпмен немного дальше от него шли вперед, повернувшись к ней спиной. Все трое ступали медленно и неуклюже. Сцену освещал свет, падавший из парадной двери, и Мэрилин заметила, что они несут какой-то продолговатый сверток, завернутый в белое и покрытый темными пятнами. Он явно был очень тяжел, потому что обе женщины пыхтели и охали на каждом шагу. Мэрилин убрала голову, уткнувшись взглядом в черную землю под ногами, тяжело дыша и зажимая рукой нос и рот, чтобы не закричать. Потому что «свертком» была Глория Брауни, завернутая в окровавленную простыню. Мертвая. ---------- Часть II. Второе убийство Часть II. Второе убийство Элеонора 1973 год – Кто теперь во главе вашего списка подозреваемых, босс? – спросил Ожье, вскрывая упаковку с рыбой и картошкой фри, купленную на ужин. – Эта Мэрилин, похитившая останки своего ребенка? – Возможно, – ответила Элеонора, откидывая одеяло на кровати. Она включила масляный обогреватель на максимум, но в комнате по-прежнему стоял адский холод. – Хотя, если честно, я не могу выбросить из головы Монтагью. Она определенно что-то скрывает и водит нас за нос. Элеонора закуталась в одеяло и взяла горячей картошки. – Жесткие, холодные факты, Ожье, – жуя, продолжала она. – Это все, с чем можно работать, не забывайте. Так что давайте их взвесим. – Она начала считать, загибая пальцы. – Во-первых. Учитывая, что место преступления находится за много километров от населенных пунктов и положение тела, убийство Стеллы отнюдь не случайное происшествие. Во-вторых. Монтагью находит труп и звонит в полицию, что выглядит как действия невиновного человека, но я склоняюсь к тому, что это не более чем продуманная тактика. Ожье оторвался от блокнота. – Разве последнее – это факт, босс? Элеонора смерила его взглядом. – В-третьих. У нее есть доступ к помещениям и медикаментам. В-четвертых, как я уже говорила, она точно что-то скрывает. Криминалисты сказали, что Стелла умерла в промежуток времени с восьми тридцати до девяти тридцати, то есть, согласно вашему утверждению, у всех было алиби, кроме нее. Что правда, то правда. Ожье проверил алиби всех подозреваемых. Все медсестры веселились в ночном клубе, поэтому их коллективное алиби было туже, чем, по его собственным словам, петля на шее Неда Келли[7] . Мистер и миссис Уоттл подтвердили, что вместе смотрели «Кто убийца?», после чего легли спать. – А как насчет того, с кем Стелла договорилась встретиться в тот вечер? – спросил Ожье. – Этот человек должен быть одним из основных подозреваемых, а мы даже не знаем, с кем она встречалась и почему. Элеонора улыбнулась. – Разумеется, это была Монтагью. – Зачем Стелле ехать в Хэрроуфорд, чтобы встречаться с ней посреди ночи? Элеонора ощутила укол раздражения. Ожье делал столько пометок и все равно забыл о времени, когда наступила смерть, которое она только что упомянула. – Восемь тридцать вечера, Ожье, не посреди ночи. А ответ на вопрос «почему?» достаточно прост. Монтагью сказала Стелле, что врач приедет в Хэрроуфорд делать аборт. Что объясняет, почему Стелла не сообщила другим медсестрам причину, по которой не пошла с ними в клуб. Или все еще проще: Монтагью могла предложить Стелле немного подзаработать сверхурочно и не болтать лишнего. Кто знает… Так или иначе, она заманила Стеллу в Хэрроуфорд, ведь их отпечатки пальцев там повсюду и не вызвали бы подозрений. – Но зачем? Какой мотив у Монтагью? – Наказание за то, что сестра забеременела и повела себя не лучше других развратниц, или за длинный язык. Ожье полистал блокнот и прочитал запись: – Согласно показаниям миссис Уоттл, Монтагью сказала о Стелле, что она не лучше глупых лярв. И все-таки убийство выглядит слишком уж крайней мерой. Ведь она не убила ни одной из девушек за то, что они забеременели. – К ним она не испытывала личной злобы. Эти девушки для нее – отбросы общества, в то время как Стелла – вывеска Хэрроуфорда. Что все подумают, если одна из медсестер залетит, не состоя в браке? – Они уже закрывались. Какая разница? – Может, это была ее лебединая песня. Вроде заявления: «Вот что я думаю о забеременевших незамужних женщинах». Ожье доводы явно не убедили. – Ладно, ладно, – кивнула Элеонора. – Я не могу точно сказать, как работает извращенный ум этой женщины. Но с первой же минуты она тормозит следствие, плевать хотела на смерть Стеллы и выделила нам холоднющую комнату. И не забывайте, что именно она обнаружила труп. – Как она умудрилась взгромоздить Стеллу на родильный стол? Элеонора на секунду задумалась. – Это сделала не она. Стелла сама на него легла. – Почему? – Потому что поверила, что ей будут делать аборт. Ожье нахмурился и побледнел, словно почувствовал новый приступ тошноты. – Разве не проще было просто выбросить труп? Если Стеллу оставила в родильном зале именно Монтагью, это сразу же бросало на нее тень, не так ли? – Она поняла, что не сможет погрузить труп в машину без чужой помощи. В этом-то и проявляется сообразительность Монтагью. Она сама говорит: кто станет кого-то убивать, если это ставит убийцу под подозрение? Монтагью пытается подвести нас к мысли – убийство в таких обстоятельствах мог совершить только очень глупый человек, а значит, не она, ведь она совсем не глупа. Но… – Детектив взглянула на стажера и закончила фразу вопросом: – Какой напрашивается вывод, если как следует подумать? Ожье кивнул. – Она хочет, чтобы мы поверили, что ее подставили. – Именно. Мы делаем поспешный вывод, что она виновата, потом вдруг «понимаем», что ее подставили, удаляем ее из списка подозреваемых и начинаем искать, кого еще можно заподозрить. Ожье в растерянности скривил лицо. – Если она такая умная, почему не обеспечила себе алиби? – Как она может обеспечить себе алиби на время смерти Стеллы, если она сама ее убила? – А как же Мэрилин Поллард? И все другие девушки, если на то пошло? – Ожье показал список фамилий женщин, чьи дети умерли во время дежурства Стеллы, переданный Монтагью, когда они садились в машину. – А это, друг мой, третья причина, по которой я считаю, что убийца – Монтагью. Моментом подбросила идею, что эти женщины имеют зуб на Стеллу в связи со смертью своих детей. Даже насмехалась над нами за то, что мы слишком медленно соображаем… О да, она все просчитала. – Разве убийцей не может быть одна из девушек? – Конечно, может. Именно к этой мысли она нас подводит. – Элеонора взяла из рук Ожье лист бумаги и взмахнула им. – Классический ложный след! Да не один, а целых шестьдесят три, если пересчитать все фамилии. Мы затратим сотни часов на розыски этих женщин и проверку алиби у каждой. По ходу дела бросим бутылку с зажигательной смесью в каждый дом, потому что могу поспорить, что их мужья не знали о внебрачном ребенке. Пока мы будем тыкаться во все стороны, у Монтагью будет куча времени, чтобы уничтожить любые улики. Элеонора взяла кусочек рыбы, завернутый в уголок, оторванный от упаковочной бумаги, и откусила. Хоть что-то горячее. – Можете поверить мне на слово, – продолжала она с набитым ртом, – любой убийца где-нибудь да оставит важную улику, сделает хотя бы одну роковую ошибку. Как только мы обнаружим, какую ошибку допустила Монтагью, она наша. – Элеонора хлопнула ладонью по подлокотнику кресла. Ожье задумчиво кивнул. – Значит, вы не думаете, что мертвые дети как-то связаны с… что этот отчет правдив? – Разумеется, мертвые дети как-то с этим связаны. А что касается бреда насчет того, что у незамужних женщин мертвые дети рождаются чаще, чем у других… Ожье полистал блокнот. – Цитата звучала довольно убеди… – Вы, должно быть, шутите? – Элеонора, не веря своим ушам, покачала головой. – Меня больше беспокоит в отчете то, что, если Монтагью привлекут к суду за убийство детей, ее адвокат будет вдоль и поперек цитировать эту чушь. – Она взяла щепоть картошки фри. – Даже если у незамужних женщин новорожденные дети умирают чаще, чем у замужних, это все равно что утверждать, будто голодные люди воруют еду чаще сытых, вы не находите? – Оно ведь так и есть. – Да. Но они воруют еду не потому, что голодны. – Еще как потому. – Неужели? Тогда скажите мне, что вы сделали, когда последний раз почувствовали голод? Ожье пожал плечами. – Я купил рыбу с картошкой фри в лавке, которую подсказала Клэр. – Именно. В любую минуту миллионы людей чувствуют голод, но они не воруют еду, не так ли? Большинство людей идут на кухню или в магазин. Воровать еду людей заставляет не голод, а нехватка денег на ее покупку. – Я никогда об этом не думал под таким углом. – Ожье, взяв пригоршню жареной картошки, отклонился назад. – Тогда причем здесь мертвые дети? Элеонора вздохнула. – Женщины рожают мертвых детей не потому, что не состоят в браке, а потому, что их выгоняют из дома, поносят и стыдят, отказывают им в нормальном медицинском уходе. Другими словами, о них не заботятся. – Элеонора посмотрела на свет сквозь бокал красного вина, наполненный стажером из купленного литрового пакета. – Или вообще отравляют. – Вы говорите о таблетках? – О них. – Зачем Монтагью отравлять девушек? – Сначала я решила, что в виде наказания, потому что она считает их грязными шалавами, нагулявшими детей и заслуживающими кары. Но чем больше я об этом думаю, тем больше мне кажется, что все не так просто. У меня не идет из головы мысль, что здесь проводился какой-то медицинский эксперимент. Даже если в процессе погибнет пара сотен младенцев, кому какое дело? – Ей врезался в память курс «Подходящие жертвы»: не только убийцы, но преступники разного рода выбирают наиболее легкую, наиболее уязвимую жертву. А самые уязвимые – это те, до кого никому нет дела. – Вы когда-нибудь слышали о беспризорниках Павлова? – Вы о собаках Павлова? Конечно, а что? – Нет, о беспризорных детях Павлова. О том, что он делал с детьми, когда ему надоели собаки[8] . Ожье потянулся за банкой пива, однако на полпути замер. – Мне эта история не понравится, я угадал? – Ага. Он проводил операции на детях, чтобы было легче собирать их слюну и измерять ее количество. Сначала создавал у них условный рефлекс – ожидание, что им дадут печенье по установленному сигналу, – затем привязывал ремнями и кормил печеньем, проверяя, насколько успешно работает привитый рефлекс. – Отвратительно. – Мягко сказано! Он мог себе это позволить, потому что подопытные дети были беспризорниками и сиротами, о них никто не заботился. И ему все сходило с рук. – У меня не укладывается в голове, зачем он это вообще делал. – Ради славы и почета, наверное. Ему дали Нобелевскую премию – не хухры-мухры. Сколько он при этом сломал жизней, ему было наплевать. Если ты беспризорник или забеременевшая малолетка, отправленная в такое место, как Хэрроуфорд, куда никто не заглядывает, то сломать тебя проще простого. – Она отхлебнула глоток дешевого красного вина. – Дело в том, что беременные женщины не глотают непонятные таблетки, если только их к этому не принуждают. Особенно после историй с талидомидом. – У моей матери одиннадцать детей. Она в жизни не принимала никаких таблеток. Тем более во время беременности. – Вы католик? Неудивительно, что вы настроены против противозачаточных средств. – Вы шутите? Я последний человек, кто возьмется отрицать пользу от противозачаточных средств. Нет, мои братья и сестры, конечно, молодцы, но, когда в твоей семье народу как в команде по крикету, это создает много неудобств. – Тогда зачем вы напоминали Монтагью, что Хэрроуфорд закрыли из-за появления противозачаточных таблеток? – Показывал, что я на ее стороне. – А-а… ладно. – Элеонора кивнула. – Хорошая мысль, пожалуй. Наступило неловкое молчание. Ожье сделал мощный глоток из банки с пивом и, поставив ее на стол, снова взял блокнот. – Значит, мы не будем искать эту Мэрилин Поллард? Элеонора, прежде чем ответить, немного помолчала. – Монтагью очень хочется, чтобы мы думали, будто Стеллу убила одна из девушек. Может быть, это она раскопала могилу и забрала из нее кости, чтобы направить нас по следу этой девушки? – Вы говорили, что новость о разрытой могиле и пропавшем ребенке ее сильно взволновала. – Верно, но теперь я думаю, что все это – часть плана. Ее слова произвели сильное впечатление на Ожье. – Тогда в чем состоит наш собственный план? – Пусть Монтагью считает, что мы проверяем фамилии из списка, который она нам дала, а мы тем временем поосновательнее проверим все остальное в Хэрроуфорде, покопаемся в истории приюта, выясним, где она еще жила и работала, рассмотрим под микроскопом всю ее чертову жизнь. Сделать это будет нетрудно, потому что, однажды встретив такую личность, быстро ее не забудешь. Установим, что на самом деле случилось с ее мужем. Уж больно все, что связано с этой женщиной и смертью ее мужа, гладко на бумаге. – Если, конечно, он не умер от несчастного случая, как она говорит. – Может, и так… – Элеонора взяла еще один кусочек рыбы. – Но во время каждой беседы с ней мы будем понемногу закручивать гайки. Медленно, но верно. Пока она не расколется. Потому что весь этот театр с намеками, будто ее подставили, – липа. А если мы подойдем к истине на опасно близкое расстояние и она попытается дать деру, мы будем тут как тут у нее на хвосте. Я не позволю ей обвести нас вокруг пальца. – Детектив салютовала Ожье бокалом вина. – Вы со мной? Тот поднял банку пива. – Конечно, босс. Зазвонил телефон, стоявший за кроватью. Элеонора жестом попросила стажера взять трубку, а сама потянулась за картошкой. Ожье не успел даже представиться, как вдруг улыбнулся и сказал: «Ой, привет, Клэр!» Однако улыбка быстро сползла с его лица, и следующие несколько слов он выдавил, словно они застряли у него в горле: «Ох, ни фига себе! Елки-палки! Да, мы сейчас придем». Он повесил трубку и повернулся к Элеоноре. – Боюсь, что закручивать гайки в беседе с Монтагью не получится, босс. – Какого черта? Только не говорите мне, что она уже сбежала. – Нет, босс. Она мертва. Мэрилин 1961 год Мэрилин отступила от угла здания, прислонилась к стене и постаралась собраться с мыслями. Глория Брауни убита. Столько крови на постели, на стене и на простыне, в которую она была завернута… Что они с ней сделали? Закололи ножом? Перерезали горло? Может быть, в чемоданчике у заведующей спрятан целый комплект ножей? Отвернувшись, Мэрилин наклонилась как можно ниже, чтобы поток рвоты не заляпал платье. Хорошенький у нее будет вид, если она попытается облеванная ловить попутку… Мэрилин провела по губам тыльной стороной ладони, подавила еще несколько рвотных судорог и вытерла капающие слезы и сопли. Сначала они убили Нору-Сару Тейлор, теперь – Глорию Брауни. А если поймут, как много ей известно, ее тоже убьют… Нет, надо бежать. Сегодня же ночью. Немедленно. Надо каким-то образом успеть подойти к воротам раньше машины и выскочить с территории приюта. Потом свернуть налево. И уповать на то, что на дороге попадется другая машина. Дыхание стало громким, прерывистым, частым. Мэрилин закрыла лицо сгибом локтя, чтобы ее не выдал шум. Со стороны дорожки послышалось громкое кряхтенье. – Надо ее опустить, – распорядилась заведующая. – Хорошо, – нетерпеливо ответил Макс. Глухой удар. Вздохи облегчения. Мэрилин подкралась к углу и снова выглянула наружу. – Кто бы мог подумать, что она такая тяжелая, черт возьми… – Мужчина небрежно пнул сверток, словно мешок с мусором. Мэрилин наполовину ожидала, наполовину надеялась, что Глория возмущенно вскрикнет, выпростается из простыни и перепугает всех их до смерти. Не могли же они действительно убить ее? Но сверток не пошевелился и даже не пискнул. – Я не в силах дальше ее тащить, – сказала заведующая. – Подгони машину поближе. Мужчина подошел к автомобилю. Разум Мэрилин отказывался поверить в то, что происходило у нее на глазах. Вдобавок лампочка на крыльце отбрасывала причудливые тени, пятна на простыне сливались в странные фигуры, а жуткие горгульи на крыше, казалось, удвоились в размерах. Неожиданно зажглись фары, ослепив Мэрилин. Она убрала голову за угол, выдохнула воздух из легких. Снова закрыла локтем рот. Шины медленно зашуршали по гравию, потом шорох прекратился, однако двигатель и фары оставались включенными, поэтому Мэрилин больше не высовывалась. Макс вышел из машины и прошипел: – Я не стану класть ее на заднее сиденье. Слишком много крови. – Как ты достал со своей чертовой машиной! – Мэрилин не разобрала, кто это сказал, заведующая или сестра Чэпмен. – А кто ее завтра будет чистить? Вы? К тому же вдруг кто-то увидит?.. Нет, только в багажник. Они опять начали кряхтеть и охать. Затем послышался мягкий стук – тело Глории опустили в багажник. Металлический щелчок – багажник закрыли. – Хорошо, поезжай. И, ради бога, не превышай скорость и не чуди! – Я не поеду, пока не получу деньги. К вашему сведению, моя такса только что удвоилась. – Не неси чушь! – Это точно говорила заведующая. – А то что? Побежишь в полицию? Я заплачу, сколько обещала, и ни пенни больше. И, ради бога, выключи двигатель и фары. Устроили здесь чертов карнавал! – У тебя свет на крыльце горит. Так какая разница? – Разница в том… – Не заводись, Дениз. Просто заплати мне, и всё. Шаги по гравию. Звук мотора пропал, фары погасли. Мэрилин опять осторожно высунула голову из-за угла. Мужчина стоял к ней спиной, облокотившись на багажник, и курил сигарету. Пора приступать к побегу. Не сходя с травы, обойти вдоль дорожки вокруг фонтана, потом побыстрее выскочить на дорогу. Скоро приедет грузовик из больницы, привезет грязные простыни и заберет чистые. Сегодня, завтра и все следующие дни по этой же дорожке будут доставлять продукты и новых девушек, будут приезжать новенькие сияющие «родители», но им всем будет невдомек, да и без разницы, что совсем недавно на этом самом месте, где они стоят, лежало тело убитой Глории Брауни. Если только Мэрилин не придет в полицию, не постучит в дверь и не крикнет: «Я видела, как заведующая, сестра Чэпмен и мужчина по имени Макс убили девушку за то, что она не переставая плакала об отнятом у нее ребенке. Мужчина увез ее тело в багажнике своей машины». Но кто поверит полоумной девчонке, нагулявшей приплод? Кроме того, Глории теперь не помочь. Момент упущен. Оказалось, что момент упустила и сама Мэрилин. Через тридцать секунд она была уже около фонтана, который огибала дорожка, и осторожно ступала по траве, чтобы никто не услышал ее шаги. Когда открылась дверь парадного входа, она инстинктивно замерла и затаила дыхание, хотя их разделяло приличное расстояние. Раздался голос сестры Чэпмен: – Считай, что тебе повезло. Она накинула фунт сверху. Макс хмыкнул. Времени оставалось совсем мало. Мэрилин, насколько могла, прибавила ходу. Теперь она двигалась вдоль прямого участка дорожки, выходящего к воротам. Приходилось держаться поближе к обочине, чтобы, если машина развернется и осветит фарами дорожку, вовремя отпрыгнуть за дерево. В голове теснились картины – кровь Глории на кровати и на стене, Глорию несут к машине, лежащий на земле безжизненный сверток, пинающий его мужчина, опустевшая дорожка после того, как тело погрузили в багажник. Куда Макс отвезет труп Глории? В лес? На плотину? На скотобойню? Надо было встать раньше и предупредить Глорию, чтобы она не кричала. Прибежать в будку, когда крики Глории затихли в первый раз. Надо было, надо было… Надо было не ходить на свадьбу Гейл. * * * Воздух был свеж и даже легок. До ворот оставалась пара сотен шагов. Не останавливаться! Не думать о том, что заведующая и сестра Чэпмен могут с ней сделать, если поймают. Главное, не останавливаться… Вот они, ворота. Да, раскрыты настежь, словно расставленные для объятия руки. Но что-то здесь не так. Страх заставил Мэрилин остановиться и замереть. Как будто кто-то стоял за спиной – наблюдал, ждал момента, когда она окажется уязвимее всего. Она затаила дыхание, прислушиваясь – неужели действительно кто-то идет сзади, дышит, готовится к нападению? Мэрилин резко обернулась. Никого. Она снова повернулась лицом к воротам. Там тоже никого. Но кто-то или что-то явно приготовилось к прыжку. Мэрилин заставила себя замереть без движения, успокоить дыхание. Почувствовала, как накатывает гигантская волна… Живот пронзила острая боль, как от удара ножом. Она упала на землю – и в эту секунду Мэрилин Дженевив Поллард перестала существовать. Джейн 1961 год – Выходи! Я открыла глаза и посмотрела на здание в десятке метров от машины. Точь-в-точь как на обложке брошюры, которую доктор Ланкастер показывал маме. Хэрроуфорд-Холл. – Выходи! Полусонная, удивляясь, отчего мне так холодно, я пробормотала: «Извините, извините!» – и протащила чемодан через мокрую часть сиденья. Не успела я сделать и двух шагов, как колеса бешено закрутились, обдав мои голые ноги градом щебня. Я официально добавила Макса в список ненавистных мне людей одной строкой выше ухмыляющейся секретарши Тины, но на несколько позиций ниже мистера Уайтхолла. На овальной дощечке, прикрученной шурупами к стене у входа, я прочитала: Хэрроуфорд-Холл Приют для девушек в кризисной ситуации Рука, дрожа, тянется к звонку. «Бедному» мистеру Уайтхоллу и остальным в моем списке придется немного подождать. * * * Полчаса спустя я добавила в список еще одну фамилию – миссис Дениз Монтагью. Боже, ненависть в адрес «девушек в кризисной ситуации» сочилась из нее, как сок из гнилого лимона. Заведующая отвела меня наверх, в спальню, приказала снять одежду – прямо перед ней – и надеть жуткое нижнее белье с завязками, шнурками, крючками и ушками. Когда-то оно, по-видимому, было белым, но посерело и истрепалось от частых стирок. Я хотела было отказаться, однако заведующая прошипела: – Или надевай сама, или я позову двух сестер, и они тебе помогут. Потом… шершавое серое платье, висевшее в шкафчике рядом с «моей» кроватью. Потом… мою обувь и носки заменили на черные носки и пару больших черных резиновых сапог, достававших чуть выше щиколоток и на два размера больше моего. Потом… по коридору в санузел, где сестра остригла мне волосы. Ухмылка почище, чем у Тины, чужие пальцы тянули и толкали мою голову, как чурбан; скорые на расправу, злые ножницы обрезали мои волосы так коротко, что прическа вышла хуже, чем у Рвотного мальчика. О да, эта сестра тоже вошла в мой список – со скоростью бегущего к кормушке голодного хорька. Потом… назад на первый этаж, в кабинет заведующей. Она объявила, что «шмарам вроде меня», чтобы выработать «хоть толику самоконтроля» и не оказаться под забором, нужна дисциплина. Потом… бесконечный перечень правил «распорядка дня». Подъем по сигналу в шесть утра; работа в прачечной каждый день с шести тридцати утра до шести тридцати вечера в качестве платы за содержание; после вечернего чая сразу в постель; все распоряжения персонала выполнять без вопросов и жалоб; без крайней необходимости не разговаривать. Если я нарушу хоть одно из правил, меня посадят в сарай во дворе и будут держать там, пока заведующая не разрешит меня выпустить. В конце концов я рожу ребенка и вернусь домой, «если семья захочет принять меня обратно». Потом… она выдала мне табличку с именем и фамилией, чтобы пришпилить ее к «форме», и велела постоянно ее носить. В тот момент, когда я приколола табличку с именем к шершавому серому платью, Джейн Элизабет Макэвой прекратила свое существование. Вместо нее появилась четырнадцатилетняя малолетка, запертая в Хэрроуфорд-Холле в сотнях километров от дома, шмара по имени Мэрилин Дженевив Поллард. Элеонора 1973 год Не успел Ожье положить трубку, как телефон снова зазвонил. Стажер подскочил от неожиданности и ответил на звонок. – Да, здесь, сэр. Он протянул трубку Элеоноре и одними губами произнес: «Коттер». Прекрасно! Голос суперинтенданта вспорол тишину, как раскат грома: – Какого черта ты прохлаждаешься в номере мотеля? Я послал тебя раскрывать убийство, но нет, ты не в состоянии этого сделать, а теперь у нас на руках еще одно чертово убийство! Придется докладывать комиссару[9] о двух мокрых делах. Женщинам ничего невозможно поручить. Пойди и узнай, что, черт побери, произошло, и арестуй уже кого-нибудь. Желательно убийцу, если ты не против, Смит. Потому что на данный момент ты, похоже, собираешься завалить свое первое серьезное расследование, а это плохо отразится на характеристике в твоем личном деле. – Сэр, мы даже пока не знаем, убийство ли это… – Вы там с ума сошли? Конечно, это чертово убийство! – Хрюкнув, он приказал: – Дайте трубку Ожье. Боже, как она ненавидела Коттера! Он был ходячим примером стереотипного представления о том, что начальник должен быть деспотом. – Ага… ага… – повторял Ожье. – Понял, босс. То есть сэр. – Повесив трубку, он сказал: – Разбушевался. Говорит, если к концу завтрашнего дня не добудем солидные улики, отзовет нас назад в Балларат. – Стажер заглянул в блокнот. – И еще… – Хотите – угадаю? Коттер назначит на расследование мужчину? Ожье почесал в затылке. – Да. Элеонора сделала большой глоток вина. – При всем том Монтагью могла умереть от сердечного приступа. Ожье склонил голову набок. – Клэр сказала, что ее, возможно, отравили, босс. Почти сто процентов отравили – ужас на лице, пена на губах и все такое… Ее нашла дома соседка. – Вы могли бы сообщить этот факт еще до того, как связать меня с Коттером. На лице стажера обозначилось покаяние, но детектив еще не закончила. – Вы хотите, чтобы меня… нас сняли с расследования? Ожье отрицательно покачал головой. – Тогда в следующий раз, когда у вас появится какая-то информация, докладывайте ее мне полностью. Договорились? Делая пометки в блокноте, он потянулся за пивом. Элеонора подала ему знак остановиться. – Не пейте. Мы отправляемся на осмотр места преступления, и вы поведете машину. * * * – Нехилый домик, а, босс? – сказал Ожье. – Интересно, сколько платили заведующей такого приюта, как Хэрроуфорд? Элеонора пожала плечами, медленно расхаживая по комнате. – Судя по всему, намного больше, чем вам или мне. – Она остановилась перед отполированным обеденным столом. – Странно! – Детектив повернулась к стажеру. – На столе лежат калькулятор и ручка, но больше ничего нет. – Почему странно? – Посмотрите вокруг, Ожье. Всё в этом доме, кроме тела Монтагью, находится там, где и должно быть. За исключением этих двух предметов. Это наводит на мысль, что картина неполна. В ней чего-то не хватает. – Чего-то такого, что мог забрать убийца? – Он сделал пометку и указал ручкой на мертвое тело. – Вы думаете, здесь орудовал тот же самый? Элеонора подошла к месту на полу, где лежала бывшая заведующая Хэрроуфорда. На ее лице застыло такое же выражение ужаса, а в уголках рта так же скопилась пена, как у Стеллы. Элеонора опустилась на колени возле трупа и внимательно рассмотрела лицо Монтагью. – Возможно. Или использован такой же яд. Придется дождаться подтверждения криминалистов. – Она со вздохом поднялась и повернулась к напарнику. – Вам следует знать еще одну вещь об отравлениях. Эта сцена на первый взгляд не выглядит такой же жестокой, как проломленная дубиной голова или продырявленная пулями грудь, но только если судить с точки зрения преступника. Яд позволяет убийце сохранять пространственную и временную дистанцию по отношению к моменту совершения убийства. А иногда и эмоциональную. Что касается жертвы… можете не обманываться, Ожье, жертва отравления страдает не меньше жертвы, убитой более жестоким на вид способом. А может, и больше, если учесть, что смерть от пули в голову наступает почти мгновенно, а от яда человек почти всегда умирает медленно и мучительно. Ожье, естественно, все это записал. – Как нам теперь найти того, кто ненавидел и Монтагью, и Стеллу? – Двух женщин, работавших в одном приюте для незамужних матерей и убитых одна за другой… Пожалуй, у нас есть основания полагать, что их убил один и тот же человек. – Вдобавок выкопан и похищен труп ребенка. – А число подозреваемых превышает шестьдесят человек. – Но во главе списка стоит Мэрилин Поллард, верно? Ведь это она украла останки ребенка. – Да. Поэтому завтра первым делом позвоните в отдел регистрации актов гражданского состояния и проверьте, не вступила ли она в брак и не поменяла ли фамилию, а также в паспортный отдел департамента внутренних дел на тот случай, если она решила сесть в Мельбурне на самолет и улететь в Бразилию. – У нас нет ее даты рождения. Имя Мэрилин Поллард может носить сотня женщин. – В таком случае придется запросить подробности обо всех ста. Ожье кивнул, записывая указания, и напоследок спросил: – Вы не хотите поговорить с соседкой, которая обнаружила Монтагью мертвой? Она ждет с Клэр на кухне. * * * – Это вы соседка, которая ее нашла? – Элеонора уставилась на расстроенную миссис Уоттл, которая сидела за кухонным столом, обхватив обеими ладонями чашку чая. Затем обернулась и недобро посмотрела на Ожье. – Вам не пришло в голову сообщить мне, что соседкой Монтагью является миссис Уоттл? – Ой, нет-нет, – быстро ответила миссис Уоттл. – Не соседкой. Нет… наш с мужем дом за две улицы отсюда. Но вы знаете, каково жить в маленьких городках, как этот… Мы все здесь соседи. – Она натянуто улыбнулась. Ожье тоже неловко улыбался. Элеонора решила не отвлекаться. – Что вы здесь делали, миссис Уоттл? – Пришла чайку попить, разве не ясно? Элеонора не смогла скрыть сомнение. – Выпить чаю? С Дениз Монтагью? Вас так многое связывало? Пришли попить чайку в… – она демонстративно посмотрела на часы, – в двадцать тридцать холодным вечером в четверг? Миссис Уоттл, скривив лицо, немного подумала и решила принять обиженный вид. – Конечно. Это нормально для соседей… друзей. – И открыли дверь своим ключом? – Я сперва постучала, – возмутилась миссис Уоттл. – А когда никто не ответил, достала запасной ключ из горшка с геранью. Элеонора про себя усмехнулась над мерами безопасности Монтагью, но с учетом того, что миссис Уоттл знала, где хозяйка дома держит запасной ключ, пришлось согласиться, что они, по-видимому, состояли в дружеских отношениях. Хотя почти все жители поселка наверняка держали запасные ключи в таких же местах, что объясняло, как убийца мог проникнуть в дом, не прибегая к взлому. – Она вас ждала или вы пришли без уговора? – Ой, конечно, ждала. Поэтому и открыла дверь. – Женщина самодовольно кивнула. – И слава богу, что я так сделала. Представить только, что она могла пролежать здесь несколько дней и никто не узнал бы об этом; ее бедные останки начали бы одолевать насекомые… Хорошо еще, что у нее не было кошки. – Миссис Уоттл передернула плечами. – Страшно даже вообразить кошку, грызущую ее тело. Я и мужу сказала, что… – Это она пригласила вас прийти сегодня вечером? – перебила ее Элеонора. – Или вы сами напросились? Миссис Уоттл открыла рот и на секунду опустила веки, затем уверенно, чуть ли не весело заявила: – Да, меня пригласила Дениз. Совершенно точно. – Просто поболтать или по какому-то конкретному поводу? – Ой, нет. Просто поболтать. – Она посмотрела по очереди на детектива и стажера. – Мы часто сидели и болтали. Одни. Вдвоем. Элеонора ни на секунду не поверила, что Дениз Монтагью и Обри Уоттл регулярно встречались для пустой болтовни. – И вы не собирались обсуждать убийство Стеллы? Миссис Уоттл опустила чашку, взялась за край стола обеими руками, подалась вперед и прошептала: – Полагаете, Дениз знала, кто убил Стеллу? – Я этого не говорила, миссис Уоттл. Я всего лишь спросила… – Боже праведный! И вы думаете, что она собиралась рассказать мне, кто убийца? Тот это понял и решил заткнуть ей рот раз и навсегда… – Она посмотрела в сторону гостиной, где лежал труп, и промокнула глаза кружевным платочком. – И заткнул, верно? Элеонора 1973 год – То есть ты говоришь, что ни на шаг не продвинулась в раскрытии убийств Чэпмен и Монтагью. Это правда? Выходит, Коттер полностью пропустил мимо ушей информацию о шестистах мертвых детях? И о похищенных останках? – Сэр, когда мы обнаружили кладбище, полное могил мертвых детей, я подумала, что мы должны… – Просто отвечай: да или нет, Смит. – Но… – Да или нет? Элеонора вздохнула. – Да. – Ага. Тогда в следующий раз, когда будешь звонить мне, я желаю услышать, что ты арестовала убийцу и обнаружила достаточно улик для обвинительного приговора. – А как же мертвые дети? Коттер презрительно фыркнул. – В приюте для незамужних матерей умерло несколько нежеланных младенцев, так? Господи, Смит, дети всегда умирали. Ты ведь сама женщина. Кому это знать, как не тебе? В любом случае ранняя смерть, пожалуй, лучший выход для бедных байстрюков. – Здесь похоронены не несколько детей, а целых шесть сотен. И останки одного из них похищены. Той же ночью, когда убили Стеллу Чэпмен. – Шесть сотен? Не сходи с ума. Кто станет убивать шестьсот новорожденных? – По-моему, здесь проводились какие-то странные эксперименты. – Не смеши меня. Сейчас на дворе тысяча девятьсот семьдесят третий год. Никто не проводит эксперименты на детях. – Мне кажется, все началось еще в пятидесятые годы, с самого открытия Хэрроуфорда. И объектом были не дети, а матери. – Ты сама только что сказала, что умирали дети. – Да, сэр. Но похоже, что матерям давали какие-то медикаменты. – Выходит, детей убивало государство? Ты на это намекаешь? – Нет, сэр, я просто думаю… – Какого черта! Занимайся тем, что тебе поручено. И поторопись. У нас не бездонные фонды, чтобы оплачивать твои роскошные апартаменты и лакомства. – А как быть с похищенными останками? – Объясняю две вещи, Смит. Первое. Я отправил тебя расследовать убийство. Второе. Похищение трупа ребенка, умершего пятьдесят лет назад, – это не убийство. – Двенадцать лет назад, сэр. Пусть это не убийство, сэр, но определенно надругательство над трупом. – Я знаю, как это классифицируется, Смит. И еще знаю, что это не твое дело. Разве я распорядился, чтобы ты бросила текущее расследование и занималась другим преступлением, совершенным двенадцать лет назад? – Элеонора подавила готовое вырваться возражение. – Что-то я такого не припомню. Но, если ты хочешь отказаться от дела Чэпмен и Монтагью и заняться чем-нибудь таким, что не будет перегружать твой прелестный маленький ум, вроде погрома в парикмахерском салоне, дай мне знать. – Я сосредоточусь на деле, сэр. – Аллилуйя! Наконец-то мы о чем-то договорились. Почему Коттер так туго соображает? Похищенные останки ребенка, убийство Стеллы, а теперь еще и убийство Монтагью – все это звенья одной цепи. Теперь, когда стало ясно, что Монтагью не убийца, подозрение в первую очередь падало на Мэрилин Поллард. События, возможно, развивались следующим образом. Мэрилин Поллард приехала в Хэрроуфорд посреди ночи, чтобы выкопать останки своего ребенка, и ее застала за этим занятием Стелла. Мэрилин в минуту гнева бросилась на Стеллу. Та, пытаясь защититься, в отчаянии выкрикнула: «Я беременна!», но это еще больше разожгло злость Мэрилин. Как смеет Стелла иметь ребенка, когда ребенок Мэрилин умер по вине Стеллы? Убив Стеллу, она перетащила ее в родильный зал, положила на стол, затем вернулась и забрала останки ребенка. Вполне солидная гипотеза. Если не принимать во внимание массу дыр. Во-первых, что Стелла делала в Хэрроуфорде? Во-вторых, невозможно наброситься на кого-то и потом отравить, когда роешь землю в темноте. В-третьих, из курса «Проблемы с ядом» Элеонора прекрасно знала, что достать эффективный, быстродействующий яд и заставить жертву принять такое его количество, чтобы оно вызвало смерть, намного труднее, чем думает большинство людей. Еще важнее следить, чтобы самому ненароком не отравиться. Яд очень легко пролить на пальцы и машинально облизнуть их; ядовитая пыль или порошок может легко проникнуть в легкие при вдохе; отравленный бокал вина или кусок пирога легко перепутать с другим. И, если только ты не обездвижила и не отравила жертву силой, требуется как-то побудить ее принять яд самостоятельно и в то же время неосознанно, что намного сложнее сделать, чем воображает средний индивид. Поэтому если Мэрилин не убила Стеллу в пылу потасовки, то, значит, спланировала акт мести заранее и сначала расправилась со Стеллой, а уж потом пошла выкапывать детские останки. Такой вариант приемлем, но как Мэрилин удалось заманить Стеллу в Хэрроуфорд? И зачем убивать еще и Монтагью? Если, конечно, та не догадалась и не пригрозила донести на Мэрилин в полицию. – Я достаточно ясно выразился, Смит? – Э-э… да, сэр. Абсолютно. Пора научиться выслушивать тирады Коттера до конца, иначе так можно согласиться на что-то такое, чего она и в мыслях не допускала. Например, на то, чтобы не обращать внимания на шестьсот детских могилок на кладбище Хэрроуфорда. Джейн 1961 год Я лежу. Стол какой-то странный. Меня трясет. Руки пристегнуты ремнями – запястья и предплечья. Еще один ремень опоясывает туловище поверх выпуклого живота. Ноги подняты и раздвинуты, ремни на щиколотках и под коленями. Я не могу вытащить ступни из широких кожаных петель, прикрепленных к хромированным стойкам по обе стороны ложа. Сестра Чэпмен называет их стременами. Я лошадь, что ли? По залу мечутся громкие крики и стоны. Какого черта, Глория Брауни! Когда же ты окончательно заткнешься? Нет, это не Глория. Глория мертва. Ужас вздымается внутри меня, как ракета. Нож, воткнутый в мой живот, поворачивается, входит глубже, поворачивается еще раз, словно вырезает куски моей плоти. Моя голова мотается туда-сюда, как у сумасшедшей. В зале никого больше нет. Тогда кто здесь кричит как ненормальная? На стене висят часы. Как и часы в прачечной, они бессовестно лгут. Если им верить, то с того момента, как меня привела сюда сестра Чэпмен, миновал всего один час. Она нашла меня/Мэрилин/меня лежащей на боку в траве, когда мимо к распахнутым воротам прошелестела машина с телом Глории. Я каталась по земле, кричала громче Глории Брауни – и тут услышала то ли полувскрик, то ли полушепот: «О господи! О господи! Глория?» Потом мне в лицо ударил луч фонарика. «Какого черта ты тут делаешь?» В голосе засквозило облегчение, но ответить я не успела – в мой живот вонзился еще один нож, и я смогла только заорать. – Перестань кричать, перестань. Тебе надо вернуться в дом. – Не могу двигаться. – Придется. Боль скоро стихнет. Тогда выжди минуту-другую, иди как можно быстрее к парадному входу и поднимайся в свою комнату. Сестра Чэпмен стояла и наблюдала, как я корчусь на земле, до боли закусив губы. Но она оказалась права: через минуту боль прекратилась. – Хорошо. Вставай. Я сумела встать на четвереньки, на большее меня не хватило – живот был слишком велик и тяжел. Я ухватилась за ствол дерева и, кое-как поднявшись на ноги, спросила: – Что происходит? – Ты из ранних… Твой срок только на следующей неделе. – Что значит «из ранних»? – Ранние роды… – Она посветила фонариком на дорожку. – Двигайся. Не тормози. Я начала переставлять ноги. Сестра Чэпмен шла за мной следом и шипящим шепотом приговаривала: «Не тормози, поторопись». На крыльце она распахнула дверь. Я почувствовала, как снова накатывает боль, – точно такое же ощущение, какое было перед тем, как я упала на землю. Я начала задыхаться, страх налетел раньше боли. – Помалкивай и продолжай идти. Потом наверх! Обхватив руками живот, пыхтя и скуля от предчувствия страшной боли, я умудрилась пройти через фойе и схватиться за столбик лестничных перил. – Больше не могу, – охнула я. – Можешь! – Не могу! – заорала я, когда в моих внутренностях опять повернули нож. Сестра Чэпмен грубо зажала мне рот рукой. «О боже, она меня сейчас убьет! Как Глорию». – Замолчи! – прошипела она прямо мне в ухо. – И слушай внимательно. Я нашла тебя здесь, поняла? Ты встала с кровати, когда начались схватки, и спустилась по лестнице, ясно? Я услышала твои крики и нашла тебя здесь. Поняла? Я все еще выла под ладонью, зажимающей рот. – Кивни, или я брошу тебя здесь подыхать. Наверное, я кивнула. Сестра оставила меня держаться за стойку перил, пересекла фойе, отперла ключом дверь, ведущую в запретное крыло, и вернулась ко мне. Потом стояла и ждала, пока не закончится приступ. – Пошли. Она за руку потащила меня через фойе, открыла тяжелую дверь толщиной десять сантиметров, затем отвела в комнату в самом конце коридора. Открыв дверь, щелкнула выключателем и втащила меня внутрь. – Если выкинешь какую-нибудь глупость, позовешь на помощь или еще что, я отдам тебя в распоряжение заведующей. Поверь, тебе это не понравится. Особенно после сегодняшнего вечера. Поэтому помалкивай, пока я не вернусь. Поняла? Я опять кивнула. – Схватки будут появляться и пропадать еще несколько часов. Часов?! Она помолчала и добавила, как будто меня там не было: – Придется сообщить заведующей. Это ее не обрадует. Потом наконец повернулась ко мне. – Какого черта ты туда поперлась? – И, наклонившись к моему лицу, спросила: – Что ты там увидела? Я открыла было рот, чтобы крикнуть: «Я видела, как вы убили Глорию», но вспомнила, как в первый день Глория качала головой в прачечной, молча предупреждая, чтобы я держала язык за зубами. Я сделала несколько глубоких вдохов-выдохов, страстно желая, чтобы сестра Чэпмен поверила мне. – Не знаю. У меня начались дикие боли. Спустилась вниз, искала воду, потом сама не знаю зачем вышла через черный вход. Как видно, пошла по дорожке и упала. Очнулась, когда мимо пронеслась машина… О боже, почему так больно? Женщина, стучавшая по полу прачечной палкой, говорившей: «За-мол-чи, шма-ра», то ли придавившая руку Норы-Сары Тейлор, то ли спасшая ее и только что помогавшая убить Глорию Брауни, сердито посмотрела на меня и заявила: – Это тебя бог наказывает. Сиди смирно и перестань хныкать. Сестра закрыла дверь и заперла ее на ключ. Внимательный глаз напоследок глянул на меня в узкое вертикальное окошко рядом с дверью. Я увидела через него, как сестра идет по коридору, и услышала стук ее каблуков по деревянному полу – такой же звук издавала ее палка. Тупо тряхнув один-два раза дверную ручку, я осмотрелась. Что это за дьявольское место? Я направилась к сооружению из хрома и кожаных ремней посреди зала, пытаясь понять, для чего оно предназначено, но не успела сделать и двух шагов, как меня снова скрутила боль. Я дотянулась до края ложа, навалилась на него грудью, закусила губу, чтобы не орать, как Глория Брауни… чтобы меня не замотали в окровавленную простыню, как ее… не увезли и не выбросили неизвестно где. Неужели Глория Брауни действительно мертва? Я, должно быть, все это себе вообразила. Однако Нора-Сара Тейлор действительно умерла. Тогда почему не могла умереть Глория Брауни? Или я схожу с ума? * * * Сестра Чэпмен была права: боль то накатывала, то проходила еще несколько часов. Стрелки теперь показывали без двадцати одиннадцать. Послышались голоса. Согнувшись на случай, если меня опять накроет схватка, я кое-как подошла к двери посмотреть, кто идет. И через маленькое вертикальное окошко, прищурившись, увидела заведующую. Она шла впереди мужчины и женщины, и я отчетливо услышала ее слова: «…оформите документы, тогда сможете без проволочек забрать Николаса домой». Николаса? Ребенка Глории? Не может быть. Ведь его уже забрали мистер и миссис Элдридж. Наверное, именем Николас назвали еще одного ребенка… – Надеюсь, нам не предстоит встреча с его матерью? – послышался нервный женский голос. – Я не хотела бы… Но если так надо, если вы скажете, что так надо, то я… скажу ей, что мы позаботимся о ребенке, вырастим его должным образом. Заведующая внезапно остановилась, заставив супружескую пару быстро сделать шаг в сторону, чтобы не наткнуться на нее. – Вы и есть мать Николаса, – заявила она жестким, как простыня после глажки, тоном. – И даже если б вы хотели встретиться с роженицей, боюсь, ничего не выйдет, потому что бедняжка, к сожалению, умерла. Вчера вечером. – Заведующая посмотрела на свои черные туфли и покачала головой. Итак, Глория Брауни мертва. По непонятной глупой причине я цеплялась за тоненькую нить надежды, думая, что сцена мне привиделась, что я обезумела от боли и всего этого не было – чемоданчика с инструментами, окровавленной простыни, глухого стука, с которым тело Глории упало в багажник… – Ах, боже мой, – вырвалось у женщины, – какой ужас! Бедный маленький ребенок… Однако мужчина встретил новость иначе. – Понятно, – произнес он едким, как уксус, тоном. – Мне очень жаль, но такой поворот дела поднимает несколько неудобный вопрос. – Он поправил узел твидового галстука и кашлянул. – Она умерла вследствие некоей недостаточности? Потому что… – Он еще раз кашлянул. – Если у мальчика имеется какой-то дефект, аномалия или что-то в этом роде, он нам… не нужен. – Гордон! – ахнула женщина. – Что вы, мистер Элдридж! Нет никаких причин для беспокойства, – быстро проговорила заведующая, с улыбкой водя руками перед собой, словно поглаживая воздух. – Наши врачи тщательно обследовали вашего сына и дают ему сто баллов из ста. Заведующая элегантно уклонилась от вопроса о причинах смерти Глории. – Ну, тогда… хорошо, – неуверенно сказал мужчина. – И все-таки мне было бы спокойнее… – Да, – вмешалась его жена, – если б вы сказали, от чего умерла мать… роженица. – К сожалению, – заведующая на долю секунды запнулась; супружеская пара, возможно, не заметила заминки, но я ее не упустила, – у нее возникли послеродовые осложнения. Ей ничто не могло помочь. Они определенно не могли передаться ребенку. – Заведующая улыбнулась. – Особенно если учесть, что мальчик крепенький. – Ах, слава богу! – воскликнула женщина, прижав ладонь с растопыренными пальцами к груди. – Большое облегчение, правда, Гордон? Мужчина свесил голову набок. – Мы в Хэрроуфорде очень расстроены. Ее семья, разумеется, тоже, – продолжала заведующая, сцепив пальцы на животе и качая головой. – Милые люди, но живут они, увы, в стесненных обстоятельствах. Разумеется, мы позволили девушке находиться у нас бесплатно и вызвались оплатить похороны, чтобы уменьшить страдания семьи до минимума. – Им надо помочь, Гордон! – Женщина схватила мужа за плечо. – Давай сделаем жест благодарности, когда ты будешь выписывать чек, дорогой. Мужчина покраснел. Я увидела это даже со своего места. «Оплачивать похороны шалавы?» – должно быть, подумал он. Однако, сумев выдавить улыбку, всего лишь буркнул: – Если это доставит тебе радость, Энн. – Десяти фунтов хватит? – спросила миссис Элдридж. – Десяти?! – Мужчина фыркнул. – Дорогой, это меньшее, что мы могли бы сделать. – Она замолчала, глядя на заведующую в поисках поддержки. – Какая добрая мысль, миссис Элдридж. Какая щедрость с вашей стороны, мистер Элдридж. Давайте подпишем бумаги, чтобы вы могли вернуться с Николасом в Мэриборо. – С Брайаном, – поправила женщина. – Нашего сына зовут Брайан. Заведующая открыла дверь своего кабинета и с улыбкой пропустила пару вперед. – Значит, вы вернетесь в Мэриборо с Брайаном. * * * Выходит, я не сошла с ума. Глория Брауни мертва. Нора-Сара Тейлор тоже. Напрашивается мысль, сколько было таких, как они, раньше? И тут до меня доходит. Все ясно как день. На кладбище похоронены не дети, как говорила заведующая, а девушки, родившие ребенка и не прекращавшие кричать. Вот кто там лежит. Ребенок появлялся каждые несколько дней, как по расписанию. Как простыни из больницы или новенькие шмары. А супружеские пары приезжали и выбирали младенцев, точно дети – конфеты в магазине сладостей. Парам наплевать, жива роженица или умерла. О-о, они, конечно, делали вид порядочных граждан, заслуживших право на усыновление ребенка из Хэрроуфорда, но на самом деле им не терпелось вернуться домой, где они могли притворяться, что никакой роженицы не было в помине, и показывать «своего» прекрасного отпрыска друзьям и родственникам. А родители девушек? Для них известие о благополучном усыновлении ребенка наверняка лучшее, что они слышали за последние девять месяцев. Им, как и родителям Норы, необязательно присутствовать на похоронах дочери, когда приходит известие о ее трагической смерти. Потому что, по словам миссис Уайтхолл, произнесенным однажды, когда она поносила Крисси Джонсон, шмары никому не нравятся – ни мертвые, ни живые. Я кладу руку на живот, откуда скоро выйдет ребенок, ровно в ту секунду, когда в меня опять вонзается нож. Но, даже корчась от обжигающей боли, я не переставая думаю, сколько девушек устраивали в Хэрроуфорде сцены на манер Глории и теперь похоронены на кладбище. Элеонора 1973 год Ожье постучал в дверь номера Элеоноры в 7:30 утра, вооруженный, как его проинструктировали, двумя стаканчиками сносного кофе и набором вкусняшек из кондитерской. – Я заехал по дороге в морг больницы, – объявил Ожье – об этом его накануне тоже попросила детектив. – Бригада криминалистов оставила сообщение, что свяжутся с нами сегодня утром и назовут причину смерти обеих жертв. Они уверены, что использовался один и тот же метод. – Стажер откусил от пончика с джемом. – Клэр постарается убедить своего начальника, чтобы тот разрешил ей остаться и помочь нам – ведь нам теперь приходится расследовать два убийства, похищение останков и шестьсот детских смертей. Элеонора взяла трубочку с кремом. – Я вам уже говорила: Коттер не желает, чтобы мы расследовали похищение останков ребенка или историю шестисот трупиков, которые все еще лежат в своих гробах. По словам нашего уважаемого босса, никому нет дела до мертвого младенца, если он родился у матери с сомнительными моральными принципами, и уж тем более до шестисот таких детей. Мы продолжаем работать над делом Чэпмен и Монтагью – не более того. Все остальное нас не касается. – Да, но… – Он сказал: никаких но. И он наш начальник. Ожье уже что-то писал в блокноте. – Хотя бы Мэрилин Поллард он считает подозреваемой? Элеонора указала на телефон. – Можете позвонить ему и обсудить этот вопрос. Ожье оторвал взгляд от блокнота. – Нет уж, спасибо. – Теперь вы понимаете, что я не расследую смерть детей и, в частности, похищение останков. Верно? Ожье неохотно кивнул. – Вот и хорошо, – бросила Элеонора, откусила от трубочки и взяла список фамилий, полученный от Монтагью. – У всех этих женщин умерли дети, – задумчиво сказала она, постучав пальцем по списку. – Вы же сказали, что мы их больше не расследуем. – Правильно. – Элеонора приподняла брови. – Совершенно не расследуем. Мы не будем отклоняться от двух убийств, как и приказал наш начальник. Но, так как с миссис Монтагью подозрения сняты, нам надо смотреть шире, верно? И первое, что мы должны сделать, на мой взгляд, – это проверить женщин, обвинявших Стеллу и Монтагью в смерти своих детей. – Но ведь Монтагью как раз и предлагала это сделать. А вы сказали, что она хочет направить нас по шестидесяти трем ложным следам… Элеонора фыркнула и взяла стаканчик с кофе. – Так было до того, как ее убили. Сейчас положение изменилось. Брови Ожье слегка поползли вверх. Тем не менее он сдержанно сказал: – В чем они могут обвинять Монтагью? – Она была начальницей всего заведения, Ожье. Отвечала за всю эту лавочку. Выдавала непонятные таблетки и неизвестно что еще. «Не обидит и мухи…» Не смешите мои тапочки! Смерть от рук убийцы исключила ее из списка подозреваемых, однако не превращает ее в миссис Невинную овечку. «Почему Коттер приставил ко мне салагу без опыта? – подумала Элеонора. – Ожье не лишняя пара глаз и ушей. Он – пустое место». – Так что, – продолжила она вслух, – с моей стороны было бы неразумно игнорировать список потенциальных подозреваемых. – Изобразила вздох. – Но их так много… С кого начать? Выбрать кого-нибудь наугад? Давайте посмотрим… Может быть, эту? – Кончик пальца Элеоноры ткнул в лист бумаги. – Смотрите-ка! Молодая женщина по имени Мэрилин Дженевив Поллард! Брови Ожье поползли вверх. – А-а… Понял. – Когда будете говорить с отделом регистрации актов гражданского состояния – а сделать это нужно не позже девяти утра, – скажите им, что вы расследуете два убийства – пусть пошевелятся. Узнав настоящее имя Мэрилин, позвоните в ведомство по организации выборов и установите ее адрес. – Вы думаете, миссис Уоттл сказала правду? Что Монтагью была убита, поскольку знала, кто убил Стеллу? Элеонора смахнула с губ крошки. – Не исключено. На курсе «Логика убийцы» нам говорили, что преступники нередко совершают очередное убийство, потому что им нечего терять. Особенно когда вторая жертва сообразила, как, кто и почему совершил первое убийство, и собиралась об этом донести. Или когда убийце так почудилось. – Она отправила в рот остатки трубочки с кремом. – Порой вторая жертва – это тот, кто решил на халяву поживиться. – Вы имеете в виду шантаж? – Его, родимого. Хорошая новость – для нас, а не для убийцы – заключается в том, что второе преступление обычно бывает намного хуже спланировано и выполняется торопливее, потому что преступник не может позволить шантажисту долго сосать из него деньги под угрозой разоблачения. – То есть Дениз знала, кто убил Стеллу, но не говорила нам, потому что шантажировала убийцу? – Ожье поморщился. – Миссис Уоттл заявила, что обнаружила тело. Вы думаете, что это она… – Он замолчал, не договорив. Элеонора перестала жевать. – Искомая убийца? Во время нашего первого разговора она отзывалась о своей начальнице не очень лестно, а теперь всячески старается убедить нас, что они были не разлей вода и часто вместе попивали чаек. Вот только Дениз больше не может ее опровергнуть. И, даже если миссис Монтагью действительно пригласила миссис Уоттл на чашку чая после убийства Стеллы, можете ли вы хотя бы на минуту поверить, что, договариваясь о встрече, они даже не заикнулись о смерти Стеллы? Ожье отрицательно покачал головой. – А это наводит меня на мысль о том, что обе что-то скрывали. Может быть, друг от друга тоже, но совершенно точно – от нас. – Что-то, касающееся смерти Стеллы, детских могил или таблеток? Элеонора взяла пирожное с земляникой. – Кто знает… Нам очень нужно найти эту Мэрилин Поллард. Возможно, она сделала то, что вы предположили, – приехала в поисках доказательств происшедшего с ее ребенком и похитила его останки и свою учетную запись. Может быть, она связалась со Стеллой и как-то уговорила впустить ее в Хэрроуфорд, но потом отравила Стеллу и Монтагью, желая отомстить двум сотрудницам, которые заставляли ее принимать таблетки, убившие ребенка. Так что, если мы найдем… Детектива прервал телефонный звонок. Ожье взял трубку, послушал и кивнул. – Ага, спасибо. Так мы и думали. Он подался вперед, схватил булочку с корицей и вонзил в нее зубы. – Ну? Какой яд, Ожье? – спросила Элеонора, сделав нетерпеливый жест свободной рукой. – Ой, извините, босс. Какая-то мята болотная. – Болотная мята? Вы уверены? Это растение, и оно не ядовито. – Должно быть, ядовито, босс, потому что, по данным криминалистов и лаборатории, именно это вещество вызвало смерть обеих женщин. – Нет, не может быть! Раньше женщины принимали его, чтобы… – Элеонора перестала жевать и нахмурилась. – Чтобы вызвать аборт. Уж не пыталась ли Стелла вызвать у себя выкидыш и не рассчитала? В таком случае она умерла от несчастного случая. – Почему тогда мы не нашли болотную мяту в родильном зале? Кроме того, миссис Монтагью не пыталась вызвать у себя аборт. Мысли Элеоноры лихорадочно бегали. Ожье был прав насчет Монтагью. Кроме того, чтобы отравиться, требовалось проглотить очень много болотной мяты. Если только… – Ожье, что они упомянули – растение или масло? Ожье заглянул в блокнот. – Э-э… Я просто записал «болотная мята». Разве есть какая-то разница? То есть она либо ядовитая, либо нет. – Какая разница?! – взорвалась Элеонора. – С таким же успехом можно сказать: неважно, в какой форме была вода – льда, пара или жидкости, – и заявить, что человека насмерть заморозил пар от кипятка. Ожье постучал карандашом по блокноту. – Мне кажется, они сказали… – Запнувшись, он превратил утверждение в вопрос: – Растение? – Вам кажется? Мне так и сообщить Коттеру или адвокату, если придется давать показания в суде? Ожье кивнул на телефон. – Хотите, чтобы я перезвонил и уточнил? – Естественно! Точность, Ожье! В нашей работе важна точность. Не домыслы и не гадание на кофейной гуще. Стажер уже набирал номер. Положив трубку, он посмотрел на Элеонору и произнес: – Масло болотной мяты. Детектив удрученно покачала головой. – Я думала, что вы заносите в блокнот все подробности… – Заношу. Но мне трудно держать трубку одной рукой, а другой писать, вот я и подумал… – Вы здесь не для того, чтобы думать, Ожье, – рыкнула Элеонора. – Все записывайте в блокнот, слушайте и учитесь. Вот для чего вы приехали со мной. Она чувствовала, что сорвалась, но из-за таких небрежных ошибок дело могли запросто выкинуть из суда или вообще не принять на рассмотрение. Они немного посидели молча, жуя и прихлебывая кофе. Наконец Ожье тихо произнес: – Я тут кое о чем другом подумал, босс. Извините, не утерпел… – Хорошо. Что еще? – Не нужно ли пойти и поговорить с доктором, подписывавшим эти свидетельства? Уж он-то точно знает, что происходило с младенцами. По крайней мере, ему известно, в каком состоянии они находились на момент рождения – с дефектами или без. Вот я и подумал… Извините, вы не считаете, что после звонка насчет Мэрилин Поллард нам следовало бы поехать и поговорить… – он пролистал несколько страниц назад, – с доктором Говардом Ланкастером? Детектив именно это и собиралась сделать еще утром, но позволила стажеру считать автором идеи себя. – Хорошая мысль. Тем более что аборт Стелле должен был сделать все тот же доктор Ланкастер. Ожье опять принялся быстро листать блокнот. – Ох, да… Прошу прощения, босс. Элеонора не донесла до рта чашку кофе. – За что? – Я забыл передать вам, что еще сказали криминалисты. – Запишите в свой чертов блокнот: точность и полнота! – Да, босс. – Ожье торопливо черкнул пару слов. – Ну так что там? Что вы еще забыли? Он прочитал запись еще раз, словно перепроверяя ее точность. – Они сказали, что Стелла Чэпмен не была беременна. Джейн 1961 год Даже зная, что дверь заперта, я пытаюсь открыть ее, чтобы выбежать в коридор и сказать мистеру и миссис Элдридж: Глория не умерла от осложнений, ее убил Хэрроуфорд, и меня тоже убьет, если я не перестану кричать. Сестра Чэпмен приказала мне помалкивать, но во мне все бурлит. Я поднимаю кулак, чтобы громко постучать в дверь, и неважно, кто меня услышит. Я даже хочу, чтобы меня услышали. Хочу, чтобы мистер и миссис Элдридж подбежали и узнали правду о роженице, подарившей жизнь Николасу. Кулак уже на полпути к двери, как вдруг меня снова пронзает боль, и я, не удержавшись, вою. В моей черепной коробке скачут слова миссис Уайтхолл, ее предупреждение Люси и мне о тяготах беременности: роды причиняют такую боль, будто тебя разрывает надвое, заставляют тебя адски орать. Угрозы миссис Уайтхолл, похоже, сбываются. Я вою и вою, пока боль не отпускает, затем как можно громче колочу в дверь обеими руками. – Выпустите меня! Выпустите меня! Потом смотрю в маленькое окошко. Никого. Я снова стучу и кричу. И еще раз. Никто не приходит сказать, чтобы я заткнулась. Нет даже сестры Чэпмен с ее палкой, говорящей: «За-мол-чи, шма-ра». Кто-то же должен был меня услышать? Однако в коридоре ни души. Я сползаю на пол. Все еще пытаюсь стучать, но у меня получаются только жалкие шлепки. И тут я что-то слышу. Привстаю, чтобы выглянуть. Да, дверь в коридоре открывается, из нее выходят мистер и миссис Элдридж с маленьким голубым свертком на руках. Я стучу громко и часто. И кричу – еще чаще: – Напомощьнапомощьнапомощь! Слова срываются с губ, как вопли слабоумной. Я делаю передышку и ору протяжно, чтобы меня поняли: – По-мо-ги-те! Меня убьют! По-жа-луй-ста! В коридоре появляется заведующая и что-то шепчет супружеской паре. Все трое поворачивают головы и смотрят на дверь, по которой я молочу кулаками. Заведующая печально кривится и качает головой. На лице мистера Элдриджа вспыхивает неукротимая ярость – совсем как у мужа Этель. Миссис Элдридж испугана; она подносит верхний край голубого свертка к подбородку и отворачивается, словно прикрывая его телом. Раздается еще один крик. Писклявый. Женщина начинает трясти сверток вверх-вниз, склонив голову над младенцем. Кричит ребенок. Я трогаю живот. Движение в моей утробе, на которое я старалась не обращать внимания… скоро оно станет реальностью. Скоро у меня родится ребенок. Маленький кричащий сверток. Я чувствую глубоко внутри себя что-то темное и круглое. Нет, не плод – что-то другое. Что именно, я не могу объяснить. Оно как будто очень далеко от меня, хотя я ощущаю его как часть себя. Огромную, подавляющую часть себя, до которой я не могу дотянуться. Но очень скоро… в любую минуту… оно охватит меня, и я знаю, что со мной будет… Накатывает боль, я снова кричу. Прежде чем упасть на пол, замечаю, как мистер и миссис Элдридж встревоженно семенят прочь по коридору. Их ребенок – ребенок Глории Брауни – исчезает вместе с ними за дверью. Заведующая бежит за ними по пятам, расставив руки, словно защищая их от меня. Я валюсь на пол и перекатываюсь на бок, держась руками за живот. – Вставай! – Женщина в форме медсестры протискивается через узкую щель, оставленную дверью, запирает ее на ключ и поворачивается ко мне, уперев руки в бока. Держась за дверную ручку, я кое-как поднимаюсь. Медсестра указывает на кровать. – Сядь вон там. Я раньше ни разу не видела эту сестру и не понимаю, что происходит. Кое-как добираюсь до кровати; у меня получается только наклониться над ней, упершись прямыми руками в матрас. Все тело сотрясают спазмы. Как я на нее заберусь? Да и зачем? Медсестра, пожав плечами, кладет между моими руками планшет. – Тебе надо расписаться вот здесь. Документ имеет заголовок «Согласие на усыновление». Я трясу головой. – Я не буду подписывать. В любую минуту начнутся роды. Это мой ребенок. Не то чтобы я хотела заиметь ребенка, и уж тем более не от мистера Уайтхолла. Он не затаскивал меня в машину и не бросал в канаве, зато завел в потайную комнату, налил шампанского на мое платье и мне в горло – и бросил в канаву другого рода. Просто я не хочу, чтобы другие мистер и миссис Элдридж забрали моего ребенка и называли своим. Так тоже неправильно. – Большинство так говорит, – отвечает медсестра равнодушным тоном. – Все равно подпишешь. Все подписывают, так что можешь сделать это прямо сейчас. Я мотаю головой, она убирает планшет и кладет его на стойку. Медсестра мала ростом, я могу толкнуть ее, схватить ключи и убежать. Но кого я обманываю? Боль вернется в любую минуту, а я настолько измучена, что медсестра сможет побороть меня одним мизинцем. Женщина приподнимает брови и складывает губы в прямую линию. – Тебе не дадут обезболивающее, пока не подпишешь. Я не понимаю смысл сказанного. Слова понимаю, но смысл до меня не доходит, и потому я хмурюсь. – Болеть будет только сильнее. – Она открывает дверь и, стоя на пороге, оборачивается. – Им нужен ребенок, а тебе – обезболивающее. Можешь мне поверить, это справедливая сделка. Медсестра уходит. Я слышу, как поворачивается ключ в замке ровно в тот момент, когда в животе опять взрывается боль. * * * Придя в себя, я подхожу к стойке и читаю формуляр. Все строчки заполнены, кроме той, под которой значится «Мать: Мэрилин Дженевив Поллард». Заполнена даже следующая строка: «Свидетель: Стелла Чэпмен». Там уже стоит ее подпись. Я приподнимаю лист бумаги, чтобы проверить обратную сторону. Она пуста. Другими словами, нет ни графы «Отец», ни места для подписи мистера Уайтхолла. Я вспоминаю влажные руки, заплетающийся язык, говорящий: «Пошли. Есть отличное шампанское», пролитое на платье вино, всхлипы, поцелуи, слова: «У тебя платье насквозь промокло. Почему бы тебе его не снять и не повесить просушиться?» И всякий раз: «Вот, выпей еще немного шампанского». Нет, пожалуй, я не хочу оставлять ребенка. Опять наваливается что-то глубокое, темное, круглое. Такое ощущение, что, если я просто усну, чтобы остановить боль, она все равно придет и растворится в моем теле. Я трясу головой. Это не мой ребенок, это ребенок мистера Уайтхолла. Мой и не мой одновременно. В голову приходит единственный выход: отнести новорожденного к Уайтхоллам и сказать им, что я оставляю ребенка у них. Постучать к ним в дверь и выкрикнуть: «Мистер Уайтхолл! У меня тут есть кое-что ваше». Я заранее слышу, как дорогие кремовые туфли миссис Уайтхолл возмущенно стучат по коридору, вижу, как она тушит окурок в пепельнице на столике рядом с розами, которые ей привозят раз в неделю, чувствую жар из ее рта, когда она распахивает дверь и орет: «Убирайся, грязная потаскуха! Уйди с моего порога и прихвати с собой своего грязного ублюдка!» И в эту секунду я крикну в ответ – нет, не крикну, просто спокойно скажу невинным тоном: «Но ведь это ребенок мистера Уайтхолла. Помните, как я вышла с вашим мужем из танцевального зала на свадьбе Гейл? Именно тогда это и случилось. Я не хотела иметь ребенка, но он, как видно, очень хотел, вот я его и принесла». Суну сверток ей в руки, повернусь и уйду. И, пока я буду идти к воротам, она осыплет меня самыми грязными ругательствами, их я уже слышала. Как бы она меня ни обзывала, какими бы злыми словами ни бросалась, даже она поймет, что все это можно сказать и в адрес ее мужа. * * * Еще два, три, четыре, пятьдесят миллионов приступов боли… Медсестра была права: схватки становятся сильнее, а промежутки – короче. Когда я перестаю кричать, мой разум трещит, как мамина швейная машинка. Новый план… Дождусь, когда мистер Уайтхолл будет дома. Миссис Уайтхолл откроет дверь, я с ребенком протиснусь мимо нее в коридор и пройду по всем комнатам, пока не найду мистера Уайтхолла. Протяну ему ребенка и скажу: «Он ваш». Гламурная, высокомерная мина миссис Уайтхолл растает, как масло на сковородке, и она прошепчет: «Что ты натворил? Что, сволочь, ты натворил?» Я хочу услышать, как он, заикаясь, будет твердить о своей непричастности, как взвоет от страха, когда до него дойдет, что вскоре все в городе будут знать, что он со мной сделал. Элеонора 1973 год – Да, разумеется, я был знаком с обеими, – подтвердил доктор Ланкастер. – С Дениз ближе, чем со Стеллой, потому что она управляла заведением. – И как складывались ваши отношения? – непринужденно спросила Элеонора, оглядывая кабинет. Он был обставлен с таким расчетом, чтобы пациенткам казалось, будто они купаются в роскоши. Кресла, в которых сидели они с Ожье, были очень удобны и, несомненно, приносили большое облегчение беременным женщинам. Салатного цвета стены действовали успокаивающе, ряд медицинских дипломов на стене внушал почтение. – С Дениз? Я не всегда одобрял ее действия, но у нее, похоже, было доброе сердце, хотя она… как бы получше выразиться… – Доктор потер за ухом. – Любила гнуть свое. – А именно? – Некоторые из ее методов были несколько старомодны… Впрочем, я знаю многих акушеров и гинекологов, не принимающих современную методику. – Нам она как раз говорила, что пользуется современными методами. Взять хотя бы кровать в родильном зале. – Ну-у… луддитом ее, конечно, назвать нельзя. Кое-что я делал бы по-другому, но, как я уже говорил, учреждением заведовала она, и девушки вроде бы не страдали от ее действий. Совсем наоборот, я бы сказал. – Мне другие тоже об этом твердят. А как же мертвые дети? Вас они не тревожат? Врач тяжело вздохнул. – Да… – Он продолжил не сразу. – Мы с ней об этом тоже говорили. Причем не один раз. Но она мне не подчинялась. Дениз была государственной служащей. Всякий раз, когда заходила речь о детской смертности, она возражала, что в приюте регулярно проводят проверки. И после каждой проверки ее полномочия продлевали, так что начальство, очевидно, в ней не сомневалось. Элеонора с трудом подавила желание закатить глаза. Она представила себе тщательность таких проверок – Монтагью, возможно, спускали список вопросов, на которые она сама же и отвечала, прекрасно зная, какие ответы желает видеть руководство. Вряд ли наверху представляли истинную картину детской смертности. – Она показала мне отчет из Ирландии, – продолжал Ланкастер. – Поначалу я даже отказывался его читать, но… – Но вам представили доказательства? Так сказать, ткнули в них носом? – Можно и так выразиться. Послушайте, мне непонятно, к чему вы клоните. Могу вас заверить, что она работала не покладая рук, чтобы у девушек имелось все, что им требовалось, и чтобы у них рождались здоровые, крепкие дети. – То есть вы не думаете, что кто-либо из пациенток Хэрроуфорда желал ей зла? Или Стелле? – Боже мой, нет, конечно! Девушкам повезло туда попасть! Я слышал о других местах… – Он, сморщившись, покачал головой. – Это не означает, что каждая из девушек была ангелом во плоти, но чтобы одна из них убила Дениз и Стеллу… Нет, не могу поверить. – Что вам известно о Стелле? Доктор повел плечами. – Я ее почти не знал. Мы несколько раз встречались во время приема родов. Если подумать, то чаще, чем несколько раз, ведь она проработала в приюте много лет. Тем не менее поймите – я не болтал с медсестрами во время визитов. Мое внимание было занято матерью и ребенком, поэтому любые разговоры касались пациенток, а не отвлеченных тем. – Он потер пальцами лоб. – До сих пор не привыкну к мысли, что они погибли… Элеонора сделала паузу, так как прекрасно понимала: слова о том, что он плохо знал Стеллу, – чистой воды вранье. – Как это могло случиться? – продолжал Ланкастер. – Ведь обе они медсестры. Кто, черт побери, станет убивать медсестер? – Именно это мы и пытаемся выяснить. – Элеонора решила продвигаться вперед осторожно, не выдавая слишком многого. Впрочем, одну из карт все же придется открыть. – Вы говорите, что не очень хорошо знали Стеллу, однако у нас есть сведения, что она недавно была у вас на приеме. Он резко вскинул голову. – О! Вы об этом знаете? Да, боюсь, что это правда. – Почему тогда вы говорите, что встречались с ней только в Хэрроуфорде? Доктор вздохнул. – Я обязан сохранять конфиденциальность пациента, детектив. – Значит, она была вашей пациенткой? Зачем ей понадобилось записываться на прием к гинекологу, доктор Ланкастер? – ровным тоном спросила Элеонора. Ей хотелось проверить, как много готов рассказать врач. Он кашлянул. – Вопрос деликатный. Женские дела. – Вы гинеколог, доктор Ланкастер, а я женщина и офицер полиции. Мне кажется, мы можем обсуждать «женские дела» без утайки и более предметно. – Тут вопрос личного свойства. И я не хочу говорить о мертвой плохо, чернить ее репутацию. – Стелла Чэпмен убита, доктор Ланкастер. Говорить плохо о мертвой – это одно, а отказывать в помощи с поимкой лица, виновного в ее смерти, – совсем другое. Вы не причините ей вреда, рассказав нам то, что вам известно. Что же касается очернения ее репутации, то людей редко убивают за добрые дела. Так что чем больше мы будем знать о Стелле, тем лучше. Врач еще раз вздохнул. – Полагаю, вы правы. Она записалась на прием – вообще-то на прием ее записала Дениз, – и я принял ее вечером вне очереди, чтобы сделать одолжение. Она беспокоилась, что подхватила… э-э… венерическое заболевание. Элеонора кивнула. Это объясняло разговор, подслушанный Обри Уоттл и диагноз отсутствия у Стеллы беременности. Детектив взглянула на Ожье, на чьем лице застыла маска отвращения. Надо будет напомнить ему, чтобы следил за мимикой во время опроса свидетелей, каким бы неприятным или уродливым ни был предмет обсуждения. – Когда это было? Врач почесал в затылке. – В понедельник или во вторник на прошлой неделе. Сейчас точно скажу. – Он нажал на кнопку переговорного устройства. – Тина, принесите, пожалуйста, историю болезни Стеллы Чэпмен. – Как вела себя Стелла? – Она, как я уже сказал, тревожилась за состояние своего здоровья. Я провел обычные анализы и предложил ей прийти еще раз… – Он проверил календарь на рабочем столе. – Сегодня или завтра, чтобы узнать результаты. – Вам известно, от кого она могла заразиться? – Она сказала, что пару месяцев назад была пьяна и провела одну ночь с мужчиной, которого где-то встретила во время отпуска. Назвалась фальшивым именем и подумала, что он… Доктор замолчал, когда в дверь постучали. Секретарша принесла папку с историей болезни Стеллы и вернулась в приемную, тараща глаза от любопытства. – Стелла подумала, что он, вероятно, тоже назвался фальшивым именем, – продолжил доктор Ланкастер после того, как дверь закрылась. – Первые две-три недели она боялась, что забеременела. Жуткая ситуация для медсестры из Хэрроуфорда, вы согласны? Поняв, что не беременна, она начала бояться, что подхватила гонорею или что-то в этом роде. – И после приема вы больше с ней не встречались? Доктор кивнул. – Я попросил, чтобы она записалась у Тины на прием еще раз, и собирался опять принять ее без очереди в конце дня, чтобы ей было удобнее. Полагаю, она записалась. – Он указал на селектор. – Хотите, я попрошу Тину принести журнал записи на прием? Элеонора кивнула. Когда Тина принесла журнал и задержалась возле двери, доктор Ланкастер провел пальцем по странице, потом по другой и постучал ногтем по нужной строчке. – Вот эта запись. Прием был назначен на четверг, в семнадцать тридцать. – Я помню, как она записывалась на прием, – сообщила Тина, бросив быстрый взгляд на своего начальника. – Странная пациентка. Элеонора взглянула на Тину с новой заинтересованностью. – В каком смысле странная? Желание Тины порассуждать о жертве убийства напомнило детективу миссис Уоттл. – Она как будто радовалась, что придет еще раз. Ланкастер кивнул. – Я сказал, что статистические шансы подхватить гонорею или хламидии чрезвычайно малы и что в наше время оба заболевания, слава богу, легко поддаются лечению, так что на следующем приеме я либо сообщил бы ей хорошие новости, либо прописал бы курс антибиотиков. – Возвращая журнал записи на прием Тине, он приподнял брови. – Говорить «радовалась», пожалуй, преувеличение. Скорее почувствовала облегчение. – Он снова повернулся к секретарше. – Спасибо, Тина. Когда та закрыла за собой дверь, Элеонора задала новый вопрос: – Что показали анализы? Врач открыл папку с историей болезни и посмотрел на первую страницу. – Все чисто. – Он передал детективу заключение из лаборатории. – Негативная реакция на все известные возбудители венерических заболеваний. Возвращая папку, Элеонора решила установить, что доктор знал о главной подозреваемой. – Вы когда-нибудь слышали о пациентке по имени Мэрилин Поллард? Джейн 1961 год Я наклоняюсь вперед, хватаюсь за край странной кровати и кричу от боли. Сзади раздается скрип ключа в замке. У меня нет сил даже обернуться, краем глаза я вижу сестру Чэпмен и заведующую. Они подходят к стойке. Заведующая берет оставленный медсестрой планшет с формуляром, показывает его мне и говорит: – Подпиши, пока у меня не лопнуло терпение. Я пытаюсь придать голосу силу, но он ломается. – Не буду. Сестра Чэпмен открывает шкаф и вынимает поднос с двумя маленькими пузырьками и какими-то еще предметами, которые я не успеваю разглядеть. – Все равно подпишешь, – говорит заведующая. – Вся разница – когда. – Не подпишу. Я хочу оставить ребенка себе. Заведующая качает головой, словно говорит с непроходимой дурой. – Твоя мать заявила, что не желает принимать у себя дома ни тебя, ни ребенка. Ни сейчас, ни потом. Ты собираешься растить своего выродка на улице? В канаве? Если у тебя сохранилась хоть капля порядочности, поступи как надо и подпиши. – Ее лицо искажает странная улыбка. – Или сейчас, или когда начнешь орать, словно тебя режут в аду. Мне все равно когда. Но ты подпишешь. Мы вернемся через пару часов. * * * Медсестра снова пришла. Я не знаю, как долго провела одна, крича, когда огненные ножи вонзались в спину, живот и мозг. Не знаю, долго ли я еще смогу терпеть пытку. – Я же говорила, – произносит медсестра тем же равнодушным тоном. – Обезболивающее дадут, только если ты подпишешь документ. Я трясу головой. Заставляю себя вообразить мистера Уайтхолла, держащего ребенка, как готовую взорваться бомбу, в то время как миссис Уайтхолл изрыгает самые гнусные ругательства, какие только может вспомнить, а Люси – о ней я совсем забыла – стоит, не шевелясь, с окаменевшим лицом. Кто из нас теперь «маленькая глупая подружка»? Я жду перерыва в схватках, чтобы еще раз крикнуть: «Не подпишу!» Однако перерыв не наступает. Вместо него налетает новая волна… она вот-вот наложится на ту, что еще катится по моему телу. Я цепляюсь за край кровати, закрываю глаза и вижу чету Элдриджей в их машине; они держат голубой сверток по имени Николас, ставший Брайаном. Мистер Элдридж крепче сжимает руль; он все еще не остыл от злости из-за того, что пришлось отдать лишних десять фунтов на похороны какой-то шалавы. Тут их маленький мир вдруг пронзает мой нутряной вопль, от него дрожат стекла машины, маленький Николас-Брайан начинает плакать, его родители, выпучив глаза, набрасываются друг на друга с упреками. Миссис Элдридж слегка дрожит, прижимает к груди Николаса-Брайана, а мистер Элдридж жмет на газ, чтобы побыстрее уехать из Хэрроуфорда с его бешеными шмарами. * * * Новая волна боли. Накладывается на первую, потом на вторую. Меня трясет от страха, от холода, идущего от линолеума и проникающего сквозь шершавое серое платье, от стыда. От моего собственного стыда, стыда матери, доктора Ланкастера, его секретарши, миссис Уайтхолл, пассажиров автобуса, людей на похоронах Норы, лягушки, которой ввели мою мочу… Из меня наружу рвется всеобщий стыд. Мои крики отражаются от стен. Я снова слышу голос медсестры: – Кончай это. Подпиши, и дело с концом. Пока заведующая не вернулась. Я отрицательно качаю головой. Этель, ее муж, священник, палка, мертвые глаза в прачечной, окровавленные простыни в баках, окровавленная простыня, в которую завернута Глория Брауни. Багровая пульсирующая рука в гробу, похороненная вместе с Норой-Сарой Тейлор. Стыд, позор. Глубокое, круглое нечто, накатывающее издалека. – Мне так плохо… Очень больно. – Просто подпиши, – она наклоняется и читает табличку с моим именем, – Мэрилин. Мистер Уайтхолл, шампанское. Я отказываюсь. Внезапно дверь распахивается, и в зал снова входят сестра Чэпмен и заведующая. – Уговорила? – спрашивает заведующая. Медсестра отрицательно качает головой. – Хорошо, можешь идти. Я сама разберусь. Медсестра направляется к выходу, бросив на меня взгляд, словно говорящий «я тебя предупреждала», и уходит. Сестра Чэпмен натягивает гладкие белые перчатки, берет с подноса один из пузырьков, читает этикетку, встряхивает, выливает содержимое в маленькую миску из нержавеющей стали. То же самое проделывает с другим пузырьком, мешает смесь стеклянной палочкой. – Схватки, – поучает заведующая, – возобновятся в любую минуту. Тебе будет больнее, чем прежде. – Она указывает на стойку, у которой сестра Чэпмен втягивает жидкость из миски в шприц. – У нас есть очень эффективное обезболивающее средство, которое я введу тебе сразу же, как только ты подпишешь этот документ. – Она быстро стучит указательным пальцем по бумаге. Я трясу головой, но тут снова налетает боль. Заведующая права – мне еще больнее, чем прежде. * * * – Ладно, – чеканит заведующая, проверив мою подпись. – Мэрилин Дженевив Поллард. Можешь сделать ей укол. Сестра Чэпмен держит шприц иглой кверху и несколько раз щелкает по нему. – На кровать! – командует она. Я хмурюсь, она рычит: – Укол делают лежа, чтобы препарат как следует подействовал. Иначе боль не прекратится. Я сажусь на кровать. – Ложись! Кое-как я умудряюсь изогнуть туловище и лечь. Под наблюдением заведующей сестра Чэпмен давит на педаль, поднимая кровать. Я держусь за края постели. Вжик-вжик-вжик. Взгляд на пол – если я начну извиваться, закричу или хотя бы вздохну, то скачусь с кровати, как мешок картошки. – Не шевелись! В этот момент меня пристегивают ремнями. Заведующая и сестра Чэпмен действуют быстро, пока я еще пялюсь на пол. Ремни фиксируют мои запястья, вторая пара ремней – руки выше локтей. – Что вы делаете? – Лежи тихо, – говорит сестра Чэпмен, – если хочешь, чтобы средство подействовало. Я подчиняюсь. Лишь бы боль прекратилась. Трусиха. Сестра Чэпмен накладывает на мое туловище длинный ремень, продевает его в большую пряжку и затягивает – прямо над животом. Они хватают меня за ногу каждая, вдевают их в стремена и закрепляют лодыжки ремнями. Затем сестра берет шприц, еще раз встряхивает его и щелкает по нему средним пальцем. Я проиграла. Ощущение чего-то глубокого и круглого вновь подминает меня под себя. Сестра Чэпмен вонзает кончик иглы мне в предплечье и быстро надавливает на поршень. Элеонора 1973 год – Мэрилин Поллард, говорите? – Ланкастер покачал головой. – Что-то не припоминаю. Надо спросить Тину. Она помнит всех наших пациенток и все о них знает. Доктор опять нажал на зеленую кнопку селектора и спросил у секретарши насчет Мэрилин. Элеонора встала и направилась к стене, украшенной различными свидетельствами и фотографиями доктора Ланкастера. Однако не успела она сделать и одного шага, как Тина уверенно сообщила: – Нет, доктор, пациентки с такими именем и фамилией у нас не было. По крайней мере, за то время, пока я здесь работаю. Прервав слова благодарности доктора Ланкастера, Элеонора вскинула руку и твердо сказала: – Мы не можем полагаться на чью-то память. Пусть проверит записи. – Извините, Тина, – скривившись, передал Ланкастер, – но это… э-э… довольно важно. Не могли бы вы проверить учетные записи? Даже с расстояния в десять шагов от селектора Элеонора услышала, как Тина втянула воздух через нос, прежде чем ответить: – Хорошо, доктор. Пока они ждали, детектив прочитала все дипломы: комбинированная степень бакалавра медицины и хирургии от 1946 года, свидетельство о приеме в австралийский совет Королевской коллегии акушеров и гинекологов в 1955 году, звание адъюнкт-профессора акушерства и гинекологии, присвоенное Мельбурнским университетом за «выдающиеся инновации и лидерство» в 1967 году. Остальную часть стены занимали фото в рамках улыбающихся семей с младенцами. Она вернулась к своему креслу. – Пока Тина ищет, вашу память, возможно, освежит следующая информация: Мэрилин Поллард находилась в Хэрроуфорд-Холле в тысяча девятьсот шестьдесят первом году, так что вы, вероятно, помогали ей во время родов. Врач опять почесал за ухом. – Знаете ли, мне не очень приятно об этом вспоминать, но помните, что я говорил насчет несколько старомодных методов Дениз? Элеонора почувствовала, что после ряда осторожных и выверенных ответов доктор Ланкастер, похоже, решил выложить кое-какие важные сведения. – Продолжайте. – Вопреки моим частым и, я бы сказал, настоятельным рекомендациям, она предпочитала так называемые сумеречные роды. Ожье, до сих пор исправно «слушавший и учившийся», не утерпел и спросил: – Сумеречные? То есть до вечернего чая? Ланкастер, похоже, забывший о присутствии стажера, быстро взглянул на него. – Нет, речь идет о состоянии организма и сознания роженицы на момент родов. – Прошу вас объяснить подробнее, доктор, – попросила Элеонора. Ланкастер, поджав губы, продолжил: – Когда у девушки из Хэрроуфорда начинались предродовые схватки, ей делали укол – смесь морфия, чтобы остановить боль, и скополамина, чтобы пациентка впала в полубессознательное состояние и не запомнила процесс родов. – Их накачивали наркотиками? – немедленно спросила Элеонора. – Процедура не столь ужасна, как это звучит. – Ланкастер примирительно выставил руку. – Многим женщинам дают препараты, облегчающие деторождение, и эта смесь очень близка по составу к анестезии, которую вводят во время небольших операций. В начале шестидесятых сумеречные роды были очень популярны. Многие богатые женщины платили за них большие деньги, и долгое время они считались роскошью. С тех пор, однако, они вышли из моды. – Почему? – Помимо того что нынче все хотят, чтобы все было «естественно», к сожалению, также бывали летальные исходы. Вот оно что! Элеонора наконец смогла приоткрыть занавес и узнать, каким образом Дениз Монтагью хозяйничала в Хэрроуфорде. Эти сведения, пожалуй, даже Коттера убедят, что шестьсот детских смертей заслуживают расследования. Тем более что такая практика явно имела отношение к убийству Стеллы и Дениз. Элеонора немного подалась вперед, с трудом сдерживаясь, чтобы не позволить вырваться наружу радостному возбуждению. – Значит, дети умирали по этой причине? – Дети? О нет, нет, не дети, – удивился Ланкастер. – В процессе сумеречных родов умирали матери. – Он слегка пожал плечами. – Иногда ребенок тоже умирал, но очень редко. Как бы то ни было, женщины начали выражать протест, и под нажимом государственных органов по всему миру подобная практика была прекращена. Я объяснял все это Дениз, однако она уверяла, что они используют малую дозу, за всем внимательно следят и не сталкиваются ни с какими трудностями. И действительно, под ее надзором не умерла ни одна роженица… – Он медленно покачал головой. – Дениз утверждала, что оказывает девушкам услугу. Вбила себе в голову, что если девушка не запомнит процесс родов, то забудет и о ребенке, что позволит ей вернуться домой и начать жизнь снова, не мучаясь тяжелыми воспоминаниями. Элеонора внимательно следила за жестами и мимикой врача. Неужели он сам в это верил? Монтагью четко заявила, что не чувствует никакой симпатии к роженицам. Может быть, она врала доктору, чтобы он оставил ее в покое и не мешал практиковать сумеречные роды? Ланкастер еще не закончил: – Все это я говорю к тому, чтобы пояснить: принимая роды, я никогда не общался непосредственно с самими девушками. Смесь вводили им еще до моего приезда, и, как я уже объяснял, меня вызывали только в тех случаях, если возникали какие-нибудь осложнения. Элеонора все еще не сдавалась. Шесть сотен мертвых детей и их матери заслуживали правды. – Осложнения вроде смерти ребенка? Доктор замялся. – Да. Когда Хэрроуфорд только-только открыли, мы с Дениз договорились, что в случае кончины ребенка я должен определить причину смерти и подписать соответствующее свидетельство. – У вас когда-нибудь возникали сомнения о причинах смерти? – Нет. – Ни разу? – Нет. Дениз безупречно вела дела. Она обеспечивала… – Доктор замолчал. – Какое это имеет отношение к убийству Дениз и Стеллы? Или к Мэрилин? – Мертвые дети в Хэрроуфорде, убитые медсестры… Мне кажется, что связь существует. Вы не согласны? – Пожалуй, вы правы. Вы считаете… – Он нахмурился. – Вы считаете, что эта Мэрилин убила Стеллу и Дениз, так как решила, что они виноваты в смерти ее ребенка? А ее ребенок действительно умер? Существует ли могила с его именем? – Да, но она не единственная… – И вы спрашиваете, была ли она моей пациенткой, чтобы я выдал вам ее адрес и номер телефона, хотя все эти события происходили двенадцать лет назад? Элеонора не знала, то ли злиться, то ли восхищаться способностью Ланкастера распознавать ее намерения. – Таково одно из направлений нашего расследования. – Понятно. – Доктор снова потер за ухом. – Возможно, я и принимал в Хэрроуфорде роды у этой Мэрилин, если у нее возникли осложнения, но таких Мэрилин может набраться дюжина, а то и пять дюжин. – Он покачал головой. – Почему они не пользовались услугами местного акушера? Вы живете далеко от Хоршема, и у вас наверняка дел по горло с собственными пациентками. Врач скорчил гримасу. – Я так и знал, что вы об этом спросите… Хорошо. Позвольте сказать кое-что без протокола? Элеонора поджала губы. – Ладно. – Она кивнула Ожье. – Отложите на минуту карандаш. Ланкастер обхватил руками пресс-папье. – Я никогда не признаю этого официально, но многие мои коллеги – как бы помягче выразиться – не столь великодушны, как я. Многие из них занимают довольно прямолинейную позицию по отношению к матерям-одиночкам. Они скажут вам в лицо – громко и жестко, – что не желают иметь дело с незаконнорожденными детьми или женщинами, которые производят их на свет. Только поймите меня правильно. Я не одобряю поведение этих девушек, но дети… их дети не должны страдать. Так много пар не могут иметь детей! Поэтому мне кажется, что мы обязаны помогать женщинам, способным рожать. Я пытаюсь обеспечить таким детям хороший старт в жизни. Или пытался – вы ведь знаете, что Хэрроуфорд закрывают? – Он взглянул на настольный календарь. – Поправка. Уже закрыли. – Да, – не сразу ответила Элеонора. – Хорошо, мы снова возобновляем запись показаний. Ланкастер кивнул. Ожье взял карандаш. – Вы ведете учет детей, рождению которых способствовали в Хэрроуфорде? Ланкастер покачал головой. – Технически если девушка находилась под опекой в приюте, то они и должны были вести учет. Если вам нужен адрес конкретной девушки, попросите его у Дениз… прошу прощения, у приюта. Элеонора не собиралась говорить Ланкастеру, что учетная запись Мэрилин была похищена. В «Методологии опроса» учили: чем меньше вы раскрываетесь перед людьми, тем более они склонны раскрываться перед вами. Занятный парадокс. – Верно. Но если она была пациенткой здесь, то в вашем архиве, возможно, сохранились данные, которых нет в Хэрроуфорде. – Резонно… – Он немного помолчал. – Послушайте, детектив. Если окажется, что Мэрилин именно та, кого вы ищете, не торопитесь отправлять машину с сиреной и мигалкой и целую ораву крутых полицейских со стволами и наручниками… – Он снова замолчал. – Да? – Вы должны понимать… Некоторые из девушек, попадавшие в такие места, не всегда… – Доктор неуверенно развел руками и немного наклонил голову набок. – Не всегда что? – Элеонора ожидала, что он сейчас сошлется на ирландский отчет Монтагью, перечисляющий слабости незамужних матерей. – У большинства из них была трудная жизнь, знаете ли. Родители не научили их отличать хорошее от дурного, а некоторым – не всем, конечно, но совершенно точно некоторым – требовалась, иначе не скажешь, помощь психиатра, которую они, естественно, не получали. В компетенцию Хэрроуфорда это, разумеется, не входило, поэтому персоналу приходилось иметь дело с довольно прискорбными случаями. Среди их подопечных встречались очень неуравновешенные персоны. – Вы только что говорили, что ни одна из пациенток не стала бы убивать Дениз и Стеллу, а теперь говорите, что некоторые из них были неуравновешенными личностями? Другими словами, сумасшедшими? Способными убить? Доктор опешил. – Нет-нет, я не это имел в виду. Но, если эта девушка действительно убила Дениз и Стеллу, вы же согласитесь, что у нее было не все в порядке с рассудком? Как врач, я обязан указать на то, что ее нравственный компас, скорее всего, неисправен или что она психически больна, неуравновешенна. – Он вздохнул. – Если вы арестуете ее или одну из девушек, находившихся в Хэрроуфорде, прошу вас – ради нее и ради себя самой – отнестись к ней помягче. В дверь громко постучали. Прежде чем доктор успел сказать «войдите», Тина с решительным видом, задрав нос, подошла к столу Ланкастера. Глядя прямо на начальника, словно Элеоноры и Ожье не было в кабинете, она чеканным голосом объявила: – Как я уже говорила, доктор, Мэрилин Поллард не значится в списке наших пациенток. – Вы на сто процентов уверены? – спросила Элеонора. Тина моргнула и ответила, не поворачивая головы: – Да, уверена. Когда секретарша демонстративно хлопнула дверью, Ланкастер извинился за нее. – Она знает всю подноготную каждой нашей пациентки. Ее навыки ведения учета не имеют себе равных. Она само совершенство, хотя, к сожалению, порой ведет себя чересчур резко с теми, кто ей не нравится. Элеонора вежливо улыбнулась и снова перешла к делу. – Нам очень нужно найти эту молодую женщину, а о ней известно лишь, что в Хэрроуфорде в ноябре шестьдесят первого года она родила ребенка. Ребенок умер. – Вы позволите спросить, почему разыскиваете именно ее? Ведь в Хэрроуфорде было много девушек. Элеонора предвидела этот вопрос и заранее приготовила уклончивый ответ. – В деле есть нюансы, предполагающие ее причастность. – Ясно. Полагаю, большего вы не имеете права мне рассказывать… Хорошо. Если она родила ребенка в ноябре, то, значит, попала в Хэрроуфорд в июле или августе. Я всегда отправлял туда девушек на пятом-шестом месяце беременности. Скорее всего, другие акушеры поступали точно так же. Если хотите, могу дать вам список акушеров и гинекологов нашего штата. Обычно таких девушек отправляли в приюты вроде Хэрроуфорда, находившиеся подальше от дома. Реноме и все такое. Разумеется, все это делалось двенадцать лет назад… Некоторые из врачей вышли на пенсию или перешли на преподавательскую работу. Элеонора вздохнула. Нельзя, конечно, ожидать, что единственный известный им акушер, имевший связь с Хэрроуфордом, окажется тем самым, кто отвечал за девушку, чьи учетная запись и ребенок исчезли, – но как, черт возьми, опросить всех акушеров штата Виктория? Возможно, их больше, чем девушек в списке, составленном Дениз. Она хотела было встать и поблагодарить доктора, как вдруг Ожье спросил: – А других девушек вы отправляли в Хэрроуфорд в шестьдесят первом году? Элеонора с уважением взглянула на стажера. «Хорошая мысль, Ожье». – Это был не единственный центр помощи нуждающимся девушкам, однако я знал Дениз, знал Хэрроуфорд и, за исключением некоторых моих сомнений относительно сумеречных родов, охотно передавал своих пациенток под их опеку. Но чем это может вам помочь? – Если они находились там в одно время с Мэрилин, – сказал Ожье, – то могли ее знать. Возможно, некоторые дружат с ней до сих пор или хотя бы в курсе, где она живет. На данный момент мы отчаянно нуждаемся в такой информации. – Я бы не сказала, что отчаянно, констебль, – быстро поправила его Элеонора. Она повернулась к Ланкастеру. – Если б вы могли передать нам учетные записи девушек, которых направили туда в шестьдесят первом году, это нам очень помогло бы. Доктор Ланкастер кивнул, непроизвольно прикрыв ладонью одну из папок, лежавших на столе. – Вы не хуже меня знаете, что я не имею права предоставлять конфиденциальную информацию без ордера. Элеонора наклонила голову набок. – Попытка не пытка. – Я понимаю, что вами движет. И, разумеется, хочу, чтобы в деле Дениз и Стеллы восторжествовала справедливость, но вы просите меня пойти против кодекса этики. Возвращайтесь с ордером, и я немедленно предоставлю все, что вам нужно. А тем временем… – Он еще раз нажал на кнопку селектора. – Тина, пожалуйста, найдите все дела пациенток, которых мы отправили в Хэрроуфорд в шестьдесят первом году. Они понадобятся нам… – Доктор посмотрел на детектива. – Завтра вас устроит? – Она кивнула, в душе сомневаясь, что сможет получить ордер так быстро. Ланкастер добавил: – Да, завтра после обеда. Спасибо, Тина. Секретарша выдержала паузу, прежде чем ответить: «Хорошо». Презрение в ее голосе не смог скрыть даже треск в селекторе. * * * Выезжая со стоянки возле приемной Ланкастера, Элеонора спросила стажера, что он думает о враче и его секретарше. – Ланкастер, – осторожно ответил Ожье, – немного запинался, а значит, не обдумывал ответы заранее. – Правильно. Молодцом. А Тина? – Немного задирает нос. И, как говорил доктор о Монтагью, застряла в прошлой эпохе. Даже во время разговора по селектору при любом упоминании Хэрроуфорда она буквально ощетинивалась. Когда они достигли хайвея, Элеонора повернула не направо, а налево. – Мы разве не в Хоршем? – спросил Ожье. – Сначала заедем в местный полицейский участок и запросим ордер на получение документов. Он должен быть уже завтра в моих горячих ручках, чтобы у Тины не было причин затягивать выдачу дел. Ожье взглянул на часы. – Отдел регистрации актов гражданского состояния мог оставить сообщение. Если немного повезет, скоро мы узнаем, кто такая Мэрилин. Элеонора не разделяла оптимизма стажера. Учитывая два убийства, пропавшую учетную запись, целое кладбище мертвых детей и похищенные останки ребенка, она сомневалась, что Мэрилин, если та действительно виновата, будет легко найти. – Надеюсь, вы правы, – угрюмо пробурчала детектив. – Меня мучает жуткое предчувствие, что наш убийца не остановится на двух жертвах. – Выключив двигатель на стоянке полицейского участка Арарата, она посмотрела стажеру в глаза. – Поэтому ее надо найти, пока не произошло еще одно убийство. Джейн 1961 год Рука на животе. Живот вялый, обвисший. Больше не выпирает. В нем больше нет ребенка. На его месте осталась дыра. И боль. Глаза закрыты. Слышны голоса. Не открывай глаза. Лежи тихо. – Они сказали, что еще одного не возьмут. По крайней мере, пока. «Мистер и миссис Элдридж отказываются взять Невилла? Они должны его взять! Николас и Невилл братья, их нельзя разлучать. Под этот ритм можно прыгать со скакалкой: “Ни-ко-лас, Не-вилл – бра-тья”. Мы могли бы попрыгать вместе с Люси. “Э-ни-ки, бе-ни-ки… Ни-ко-лас, Не-вилл…” Мать Люси считает меня маленькой глупой потаскушкой. Нет, неправильно. Маленькой глупой подружкой. Вот кто я… маленькая глупая подружка. Но теперь у Люси есть Рвотный мальчик, а у меня – ребенок. Ребенок мистера Уайтхолла. Значит, Люси Уайтхолл – двоюродная сестра моему ребенку. Или тетя?» – Значит, делаем экстренное усыновление? – Так решила заведующая. Вот и хорошо. Экстренное усыновление. Быстрое, как стрекот маминой швейной машинки. Тр-р-р-р, тр-р-р-р… Мы с Люси скачем, Гейл и миссис Уайтхолл крутят скакалку. Мы скандируем: «Ни-ко-лас, Не-вилл – бра-тья». Мы все теперь маленькие глупые друзья. Надо поспать. Миссис Элдридж прижимает к груди два голубых свертка, а мистер Элдридж пожертвовал на похороны Глории двадцать фунтов, ведь она родила двух мальчиков. Как вы щедры, мистер Элдридж… Элеонора 1973 год – Плохие новости насчет Мэрилин Поллард, босс. Элеонора оторвалась от записей, которые перебирала, но одного взгляда на лицо Ожье было достаточно, чтобы понять, что он сейчас скажет. – Она мертва, я угадала? – Да, но… – Коттер мне шею свернет. Я не выполнила его указание, а теперь убита еще одна подозреваемая. Ожье затряс головой. – Нет, ее не убили, босс. Она погибла много лет назад. – О боже, еще хуже… Реально дохлый номер. Коттер живьем сдерет с меня шкуру. Когда она умерла? – Вам не понравится, босс. – Не тяните кота за хвост. – В шестьдесят первом году, но… Элеонора выпрямилась на стуле. – Значит, вскоре после рождения ребенка. Если она принимала таблетки, которые раздавали в Хэрроуфорде, и мы сможем доказать, что она заболела… Ожье быстро покачал головой. – Ее сбил грузовик. Снес знак «стоп» и задавил ее на месте. Без шансов. Элеонора даже немного обиделась. – Может быть, из-за приема медикаментов ее одолевала сонливость… – произнесла она упавшим голосом. Оба понимали, что гипотеза никуда не годится. – Босс, дело даже не в том, как она погибла. Дело в том, когда. – Стажер замолчал, глядя в записи, хотя явно все помнил наизусть. – В чем дело, Ожье? Когда она погибла? И почему это важно? – Э-э… как я и сказал, в шестьдесят первом году. Вот только ребенок родился в ноябре, а Мэрилин Дженевив Поллард погибла в июне – за пять месяцев до его рождения. Джейн 1961 год Голос. Женский. Твердый. Громкий. – Ты проснулась, Мэрилин? Да. Нет. Вялый, обвисший живот. Пустой. Ребенок исчез. Есть только дыра. Открыть глаза. – Где мой ребенок? Никакого ответа. Я понимаю, что не открыла рта. У меня как будто зашиты губы. Как у мамы. Давным-давно. Сестра Чэпмен держит гигиеническую прокладку. У нее на руках по-прежнему гладкие белые перчатки. – Поменяй прокладку. – Она указывает на ведро рядом с кроватью. – Испачканную бросишь туда. Я делаю еще одну попытку. Рот не открывается. Хочу сказать: «Где ребенок?» – но наружу выползает только бессвязный стон. Что случилось с моим языком? Пытаюсь опять. Пробую произнести «где» одними губами, в уме выстраиваю слова в цепочку, чтобы их выговорить. Пробую кричать, чтобы она меня услышала и не смогла не обратить внимания. Однако слова заклинивает, словно ржавые ножницы: «Г-г-г?» Сестра подходит к двери. Я повторяю еще раз: – Где ребенок? Она запирает дверь за собой. Почему мне не отдали ребенка? Я должна вручить его мистеру Уайтхоллу. Только чтобы нагнать на него страху. Далекая, неведомая часть моей сущности, остававшаяся вне досягаемости всего пару часов назад, теперь прибыла и приземлилась с мягким, сочным стуком. Это мой ребенок, мой, мой, мой. Я люблю его. Я кладу руку на вялый, обвисший живот. Ощущаю в животе небольшую дырку. Она так мала, что ее невозможно увидеть даже через увеличительное стекло. Но она существует. Спать. Просыпаюсь. Дыра стала больше. Что-то не в порядке. Спать. Просыпаюсь и быстро открываю глаза. Я же подписала формуляр! Моего ребенка забрали. Откидываю простыни. Красное густое желе повсюду. Первая «кровавая Мэри» с тех пор, как я стала шалавой. Поменять прокладку. Дыра стала еще больше. Наверное, через нее и вынули ребенка. Но почему она увеличивается? Непрерывно растет, становится все больше и больше… Я подписала формуляр. Я подписала чертов формуляр. Дыру невозможно зашить. Мамина швейная машинка сломана, миллионы блестящих хромированных деталек медленно разлетаются в стороны. Не кричи, не зови, не вой, не хнычь, не рыдай, не оставляй кровавых полос на стене. Иначе окажешься завернутой в окровавленную простыню. Не успеешь опомниться, как твои мертвые глаза увидят Макса, роющего новую могилу, потом комки земли будут бросать лопатами тебе на лицо, а мистер Уайтхолл опять пропитает тебя и твое платье шампанским. И так без конца. Аминь. Я снова складываю в уме слова. Отправляю их на язык. «Верните мне ребенка». На этот раз слова не застревают. Я тренируюсь произносить их к приходу сестры Чэпмен. Отрабатываю фразу, пока она не становится гладкой, словно намазанная маслом. И спокойной. «Верните мне ребенка». Я не Глория Брауни, поэтому добавляю еще одно слово: «Верните мне ребенка, пожалуйста». Дверь. Это сестра Чэпмен. – Верните мне ребенка, пожалуйста. Она расправляет плечи. Кашляет. Складывает губы вместе, отчего они напоминают маленькую подушечку для булавок. Фыркает. – Твой ребенок… Смотрит на меня, выпячивает нижнюю губу, качает головой. Медленно качает – три раза. – Он… Закрывает рот. Снова открывает, и из него вываливается большая жирная белая гусеница. – …умер. Элеонора 1973 год – О чем вы, черт побери? Мэрилин Поллард не могла умереть еще до родов. Это не просто оплошность при ведении записей, Ожье, а кое-что похуже! Констебль ткнул ручкой в открытый блокнот. – Нет, босс. Мэрилин Дженевив Поллард определенно погибла в автокатастрофе двенадцатого июня тысяча девятьсот шестьдесят первого года. Она похоронена на кладбище примерно в ста километрах отсюда, на окраине Гамильтона. – Вы, очевидно, перепутали дату, – взвилась Элеонора. – Мэрилин наверняка погибла в тысяча девятьсот шестьдесят втором году или десятью годами позже, в семьдесят первом. – Поверьте, босс, я переспросил три раза. – Значит, это не та Мэрилин Поллард. Ожье покачал головой. – Я сказал им, что ее подозревают в причастности к двум убийствам и осквернению могилы. Они прочесали записи штата Виктория за все годы и проверили сведения из других штатов, а также учетные данные департамента иммиграции, на тот случай если она покинула страну. Вот почему они так долго не откликались, хотя, на мой взгляд, сработали очень даже оперативно. – Стажер поморщился. – Извините, босс, мне ведь не положено думать… Как бы то ни было, в Австралии проживала одна-единственная Мэрилин Дженевив Поллард. По крайней мере, с того времени, когда начали вести учет. – А конкретнее? – Элеонора все еще не могла сдержать раздражение. – С тысяча восемьсот пятьдесят третьего года, босс. Так что вряд ли она… – Да. Спасибо, констебль. Детектив потерла лоб. Что, черт возьми, творилось в Хэрроуфорде? Шестьсот детских трупов, два убийства – и ко всему прочему женщина, умудрившаяся родить ребенка после смерти? А Коттер еще говорил, что дело простое как дважды два… * * * Элеонора и Ожье явились в приемную доктора Ланкастера с ордером только через два дня. Когда Элеонора попросила сержанта в Арарате подать заявку на ордер как можно скорее, тот лишь вскинул брови. Затем, демонстративно обращаясь к Ожье, медленно покачал головой. – Судья – занятой человек. Ждать придется по меньшей мере несколько дней, приятель. А тут еще Тина продолжала строчить на машинке, как будто стеклянная автоматическая дверь не открылась и не впустила двух полицейских. Элеоноре пришлось громко кашлянуть, только тогда секретарша вздохнула и соизволила обратить на них внимание. – Да? Элеонора улыбнулась. – Мы пришли за учетными записями, которые доктор Ланкастер поручил вам отобрать для нас. Тина снова принялась печатать. – Ордер есть? После того как Ожье вручил ей распоряжение судьи, секретарша отодвинула кресло и деловито произнесла: «Одну минуту». Она постучала в дверь кабинета Ланкастера, выждала несколько секунд и вошла. Через минуту вернулась. – Доктор Ланкастер сегодня не может принять вас лично, но распорядился, чтобы я передала вам документы, перечисленные в ордере. Элеонора еще раз улыбнулась. – Очень мило с вашей стороны, Тина. Секретарша обогнула стойку и достала из нее несколько подвесных папок. Элеонора пересчитала досье. – Шесть? И это все? Тина фыркнула. – Что бы вы о нас ни думали, детектив, – ответила она, подчеркивая каждое слово и наполняя его презрением, – большинство наших пациенток являются замужними женщинами, ведущими порядочный образ жизни. Уверяю вас, кабинет доктора Ланкастера не набит делами шалав, которых отправляют в такие места, как Хэрроуфорд. – Спасибо за лекцию, Тина. Передайте нашу благодарность доктору Ланкастеру. * * * По дороге в Хоршем Ожье открыл и бегло просмотрел все дела. – Ничего интересного, босс. – Он постучал пальцем по верхней странице в раскрытой, лежащей у него на коленях папке. – Кое-какие личные данные: имя, фамилия, адрес, номер телефона, дата рождения, медицинские подробности насчет беременности и свидетельство о выписке из Хэрроуфорда. – Когда вернемся в мотель, составьте краткое описание каждого дела, и мы начнем их обзванивать. – Хорошо. – Он открыл очередную папку, начал читать и прошептал: – Какая-то чокнутая… – В смысле? – Нагуляла ребенка в возрасте четырнадцати лет, обвиняла доктора Ланкастера в том, что он якобы назвал ее сумасшедшей, отказывалась с ним разговаривать, разбила швейную машинку матери, устроила гадкую сцену в автобусе… Мать не знала, как с ней сладить, и попросила отправить ее в Хэрроуфорд на несколько недель раньше, чем планировалось. – Еще бы ей не злиться. Я бы не стала ее винить. Забеременела в четырнадцать лет? Скорее всего, ее изнасиловали, или какой-нибудь дружок уговорил ее на секс, а она не смогла сказать «нет». – Или не захотела, – пробормотал Ожье. – Вы всё никак не уйметесь? – Извините, босс, но если девушка настолько подставляется, то на что она рассчитывает? – Подставляется? – Детектив повернулась к Ожье. – И что значит «настолько»? – Вы понимаете, что это значит. – Давайте оставим эту тему. – Элеонора указала на стопку папок. – Придерживайтесь фактов, изложенных в деле. В мотеле она позвонила по всем шести номерам. – Миссис Кармайкл? Говорит детектив Элеонора Смит из полиции штата Виктория. Я ищу вашу дочь Синтию, которая, как я понимаю, некоторое время находилась в Хэрроуфорд-Холле… – Ничем не могу помочь. Щелк. – Миссис Харрисон? Мистер Пек? Миссис Осмозерли? Миссис Макэвой? Мистер Грин? Один за другим все родители ощетинивались и отвечали примерно одно и то же. – Весело, – заметила Элеонора после того, как отец Гвендолен Грин рявкнул в трубку: «Нет у меня чертовой дочери! Оставьте нас в покое, чтоб вы провалились!» Она просмотрела список, подготовленный Ожье. – Все они живут в двух-трех часах от Арарата. Придется съездить по всем адресам, проявить участие и понимание, но в то же время слегка нажать. Даже если они не захотят с нами разговаривать. – Разве они виноваты? – сказал Ожье. – Нет, я не выражаю вслух свое мнение. Просто родителям этих девушек пришлось пережить столько унижений… Кто согласится признать, что их незамужняя дочь забеременела в четырнадцать лет? – Неженатый отец у ребенка тоже существует, не так ли? Его родителям тоже пришлось пройти через унижения или как? – Я всего лишь говорю, что родителям девушек не хочется этого признавать. Мои родители точно не признали бы. – Не сомневаюсь. – Что вы хотите этим сказать? Элеонора вздохнула. – Я хочу сказать, что мне до чертиков надоело ездить в Арарат, надоела промерзшая комната, а мы до сих пор не… – Она почувствовала облегчение, когда зазвонил телефон, и быстро сняла трубку, опередив Ожье. Когда звонивший назвал себя, ее глаза расширились. – Чем я обязана вашему звонку, доктор Ланкастер? – Она подала знак стажеру принести карандаш и бумагу. – После нашей встречи я постоянно думал об этой девушке, Мэрилин Поллард… – Так вы ее вспомнили? – Нет, не вспомнил. В этом как раз все и дело. – То есть? – Я вспомнил, что пациенткам в Хэрроуфорде по прибытии присваивали ложные имена, так что… – Секундочку, доктор, – быстро перебила его Элеонора. Она отвела трубку от уха, держа ее в горизонтальном положении. – Извините, не могли бы вы повторить свои слова немного громче, чтобы их мог услышать мой коллега? – Да, конечно. – Доктор заговорил очень громко; детектив даже испугалась, что соседи начнут стучать в стену и кричать, чтобы они заткнулись. – Я вспомнил не конкретно Мэрилин, а то, что в Хэрроуфорде каждой девушке давали новое имя. Ради сохранения репутации и так далее. Мне кажется, Дениз выбирала имена наугад из газетных некрологов. Точно не знаю. Возможно, вы разыскиваете девушку под тем именем, какое она носила в Хэрроуфорде, а не под настоящим. Элеонора заметила, как по лицу Ожье пробежала волна облегчения. – Ясно, – сказала она. – Как установить, является ли Мэрилин Поллард настоящим именем или присвоенным в Хэрроуфорде? – Тут я, увы, ничем помочь не могу. Это вы детектив, а не я. Элеонора постучала пальцем по папкам с учетными записями. – Вы хотите сказать, что одна из девушек, отправленных вами в Хэрроуфорд, чьи досье я сейчас читаю, могла быть Мэрилин Поллард? – Я хочу сказать, детектив Смит, что любая девушка, отправленная в Хэрроуфорд любым врачом, может оказаться Мэрилин Поллард. * * * Элеонора отправила стажера купить что-нибудь на ужин – что угодно, только не опять рыбу с картошкой фри, – и стала лихорадочно записывать все известные факты на отдельных листках бумаги, чтобы, тасуя их, обнаружить менее очевидные взаимосвязи. К тому времени, когда Ожье принес китайскую еду, детектив расхаживала по комнате, постукивая пальцем по лбу. – Почему в Хэрроуфорде девушкам давали новые имена и фамилии? – спросила она, как только стажер появился на пороге. – Ланкастер же говорил – для сохранения репутации. – Для этого хватило бы одного имени, без фамилии. Зачем вообще надо было менять фамилию? – Ожье только пожал плечами в ответ. – Потому что Дениз Монтагью ненавидела этих девушек и считала, что они недостойны быть матерями. Она хотела, чтобы каждая из них отдала ребенка на усыновление, и выписывала фальшивые свидетельства о рождении, так? – Форму номер шесть, – поправил Ожье, открывая крышку пластмассового контейнера с медовой курицей. – Да, ее самую. Она хотела полностью лишить усыновленных детей возможности когда-либо найти свою настоящую мать. И все-таки усыновление – юридический процесс, требующий целой кучи документов, верно? Как лучше скрыть личность женщины не только в приюте, но и во всех официальных документах, тех, которые полагалось передавать приемным родителям и государственным органам? Ожье нанизал кусочек курицы на палочку для еды[10] . – Записать под ненастоящим именем. – Верно! – Она постучала пальцем по одному из листков. – Под полным фальшивым именем – таким, как Мэрилин Дженевив Поллард. Если ребенок когда-либо начнет искать свою настоящую мать, он упрется в стену, как чуть не уперлись мы с вами, потому что отдел регистрации актов гражданского состояния сообщит заявителю, что мать погибла еще за несколько месяцев до его рождения. Ему, как и нам, придется строить гипотезы насчет того, что в Хэрроуфорде напутали с датами, или он вообще решит, что мать использовала фальшивое имя, потому что не желала, чтобы ее нашли. Даже если он приедет в Хэрроуфорд и попросит личное дело матери, ему не повезет, потому что… – …потому что, – закончил фразу Ожье, – у них не будет личного дела на эту фамилию. – Он окунул кусочек курицы в соус и поднес ко рту. – Это объясняет, почему мы не нашли личное дело Мэрилин. Его вовсе не похитили, оно попросту не существует. – Точно. – Выходит, папки в кабинете Дениз – сплошное очковтирательство? – Нет-нет. Дела в кабинете заведены на настоящие фамилии девушек. Если родители вдруг позвонят или, боже упаси, явятся лично в Хэрроуфорд, Дениз должна была знать, о ком идет речь, и быстро найти нужную папку. – Нам всего лишь остается, – проговорил Ожье с набитым ртом, – установить настоящие имя и фамилию Мэрилин, и тогда мы ее накроем. – Проглотив еду, он с мрачным сарказмом добавил: – Пара пустяков. Они жевали некоторое время в полной тишине. Элеонора досадовала на себя, что не спросила у Монтагью, под настоящим ли именем зарегистрированы девушки. На семинаре «Преступные намерения» она узнала, как и почему преступники используют фальшивую личность, однако никогда не слышала, чтобы ложными именами заставляли пользоваться невиновных людей вроде пациенток Хэрроуфорда. – Хотите чоуминь, босс? – спросил Ожье, открывая еще одну коробку. Элеонора наложила на свою тарелку немного чоумейн, и, пока раздумывала, поправлять ли произношение Ожье, тот добавил: – Дениз Монтагью говорила, что у нее во всем был порядок. Она наверняка вела учет фальшивых имен. На случай, как вы говорите, неожиданного приезда родителей. Элеонора бросила на стажера одобрительный взгляд. – Вы правы. Дениз важно было найти не только нужную папку, но и нужную девушку. – Тогда, – азартно продолжал Ожье, роняя с губ зернышки риса, – нам достаточно найти список заведующей. – Список? Дениз была слишком хитра, чтобы составлять отдельные списки такого рода. Да и как им пользоваться? Доставать его на виду у родителей или представителей органов власти, приехавших за девушкой? Они некоторое время ели молча. Элеонора надеялась сообразить, каким образом Монтагью вела учет ложных имен, раньше стажера, отдавая себе отчет, что его ум занят тем же самым. Через минуту Ожье пожал плечами и признался: – Сдаюсь, босс. – Я тоже, – сказала Элеонора. – Надо подвести черту. Завтра с самого утра я должна звонить Коттеру, иначе у него крышу сорвет, так что почему бы вам не отправиться в Хэрроуфорд, не прихватить по дороге констебля О’Салливан и не прочесать мелкой гребенкой все дела в кабинете Монтагью, как если бы речь шла о вашей собственной жизни и смерти? Должна найтись какая-нибудь зацепка. – Смеетесь? Перелопатить тысячи дел в надежде на то, что одно из них подскажет, кем была Мэрилин Поллард? – Ага. Именно этим мы сейчас и займемся. – Элеонора взяла список имен, переданный им Монтагью. – Знаете, что меня больше всего раздражает в этой истории с фальшивыми именами и фамилиями? – Что Мэрилин Поллард может избежать наказания за двойное убийство? – Это, конечно, тоже. Но главное – все эти кладбищенские дела. Настоящие имена матерей не писали даже на могилах. «Здесь похоронен безымянный ребенок Мэрилин Дженевив Поллард», и всё… – К горлу детектива внезапно подкатил комок. Ожье внимательно посмотрел на нее. – Вам пришла в голову какая-то идея? Значит, мне не придется ехать в Хэрроуфорд? Элеонора кивнула. – И да и нет. Поездка не отменяется, но перелопачивать тысячи дел не потребуется. В настоящий момент мы ищем только одну девушку – ту, труп чьего ребенка был выкопан, верно? Стажер кивнул. – Дата рождения ребенка известна из надписи на надгробной плите. Поэтому достаточно просмотреть дела тех девушек, у кого ребенок родился пятнадцатого ноября шестьдесят первого года. Одна из них и окажется неуловимой Мэрилин Поллард. – Детектив улыбнулась Ожье. – Пара пустяков. Джейн 1961 год Здесь похоронен безымянный ребенок Мэрилин Дженевив Поллард 15/11/61 – 15/11/61 Потерянное дитя Хэрроуфорд-Холла Покойся с миром – Сегодня мы предаем душу этого младенца Богу, нашему любящему Отцу, принимающему дитя в Свой вечный сад, а бренные останки – земле. Пепел к пеплу, прах к праху. Аминь. ---------- Часть III. Третье убийство Часть III. Третье убийство Элеонора 1973 год – Ты слышала, Смит, что я сказал? О черт! О чем там долдонит Коттер? Элеонора позвонила суперинтенданту ровно в восемь утра, готовясь доложить о продвижении расследования, а он сходу потребовал ответа «да» или «нет» на единственный вопрос: – Ты кого-нибудь арестовала? Как только Коттер начал распространяться насчет того, насколько он в ней разочарован, но при этом вовсе не удивлен, Элеонора перестала слушать. Более того, детектив потянулась за папкой, которую Ожье оставил раскрытой – с делом «чокнутой», по выражению стажера, девушки, – и принялась читать его. Несмотря на плохо скрываемое предубеждение Ожье в отношении незамужних матерей, в этом случае он, похоже, попал в точку. Когда Ланкастер предложил отправить девушку в Хэрроуфорд, она наорала на доктора и обвинила его в попытке упрятать ее в психушку. Но в конце концов уступила, сказав, что это поможет ей отделаться от своей «стервозной матери». – Смит! Ты слышала, что я сказал? – Да, сэр. Черт! – Надеюсь, даже ты согласишься, что это непохоже на совпадение. – Да, сэр. Черт! Черт! – Зря я поручил тебе это дело. От тебя требовалось раскрыть несложное убийство, но эта задача оказалась тебе не по зубам. Я, разумеется, извлек выводы. Раз криминалисты говорят, что все три человека убиты с помощью все той же болотной мяты… Три человека?! О чем это он? – …у меня не было другого выбора, кроме как назначить на расследование теперь уже официально тройного убийства Патерсона. Так что пакуй свою щетку для волос и дуй в Балларат передавать ему дело. У Элеоноры закипали мозги, но она отодвинула бешенство в сторону, чтобы понять, что происходит. – Извините, сэр, связь очень плохая. Вы сказали, что в Хэрроуфорде убили еще одного человека? – Нет, я этого не говорил. Тебе в парикмахерской, делая прическу, уши отрезали? Я сказал, что убийство совершено в Балларате. В любом случае твой небольшой отпуск в Хоршеме закончился. И я тебе вот что еще скажу… Коттер затянул хорошо знакомую песню о том, как он не хотел иметь в своем отделе баб. Словесный понос лился без остановки, а Элеонора тем временем читала печальную историю Джейн Макэвой. Отец умер, когда девочке было десять лет. Мать работала швеей. Джейн забеременела в четырнадцатилетнем возрасте. Все верно – разбила швейную машинку матери и устроила жуткую сцену в автобусе; неудивительно, что ее мать попросила Ланкастера побыстрее отправить дочь в Хэрроуфорд. В тот момент, когда Элеонора уже решила, что Джейн Макэвой была колючим, неуправляемым подростком, слова Коттера вернули ее в действительность. – Что? Извините, сэр, линия плохая… треск. Вы сказали… Она перелистнула досье на Джейн Макэвой до подписанной Ланкастером заявки на прием девушки в приют и быстро пробежала взглядом по странице до графы «Отец». Нет, это не пахло совпадением. – Сэр, вы сказали, что убитого в Балларате звали Джозеф Уайтхолл? Джейн 1961 год Вот и всё. Священник из баптистской церкви Лоуэр-Нортона скороговоркой произнес еще пару фраз и суетливо бросил пригоршню земли в открытую могилу, куда опустили гнить моего ребенка. Пастору явно было больше по вкусу торчать в своем маленьком холодном храме с отполированными скамейками и потайными дверями. Теперь и меня заперли в сарае. В том самом, где убили Глорию Брауни. Возможно, мне повезло – у меня нет ребенка, которого я могла бы потребовать вернуть. Вместо него осталась зияющая дыра. Но даже если мое дитя было бы живо, я не стала бы орать, выть и колотить в дверь, потому что уже знаю, что за это бывает в Хэрроуфорд-Холле. Я прикладываю ладонь к животу – поразительно, насколько увеличилась дыра. Когда я увидела, как священник бросает землю пополам с презрением на гроб с телом моего ребенка, дыра начала расти очень быстро. Вскоре она станет такой большой, что можно будет просунуть в нее руку и дотронуться до окровавленной простыни, на которой я лежу. Но рассказывать о дыре никому нельзя. Меня примут за уродца и отдадут в цирк. «Не проходите мимо! Посмотрите на удивительную Дырявую девушку! Девушка с дырой прямо посредине туловища. Встаньте перед ней, и вы увидите через дыру красный бархатный занавес позади. Если хотите, просуньте руку. Думаете, что это какой-то фокус? Надувательство? Что такого не может быть? Ошибаетесь! Вы такого никогда раньше не видели и никогда больше не увидите. Не проходите мимо! Удивительная Дырявая девушка!» Боже! Боже! Со мной реально происходит что-то ужасное… Элеонора 1973 год – Да, – подтвердил Коттер. – Джозеф Уайтхолл. А что? Элеонора посмотрела на фамилию, внесенную в документ. Она могла с полной уверенностью сразу сообщить суперинтенданту, что отцом ребенка Джейн Макэвой является тот самый Джозеф Уайтхолл, что Джейн была отправлена в Хэрроуфорд и что у нее, вероятно, возникло психическое расстройство. Но Коттер только что отстранил ее от расследования без серьезной причины и, конечно, поручил его чертову Бобу Патерсону. Ее в который раз обворуют. Если она сообщит Патерсону важную улику, то все почести достанутся ему, а ей придется выслушивать новую порцию язвительных замечаний о том, что из женщины невозможно сделать толкового детектива. – Ничего особенного, сэр. – Элеонора спокойно закрыла папку Джейн. – Просто хотела убедиться, что я вас как следует расслышала. Плохая линия, знаете ли… – Да, Смит, прочисти уши. Я вчера звонил криминалистам насчет болотной мяты, так эти черти не ответили, пришлось взять Кевина из архива, чтобы сгонял к ним на автобусе. Похоже, они там отмечали чей-то день рождения. Я передал через Кевина привет и что я о них думаю, но они, как видно, до сих пор свечки на торте никак не задуют. Элеонора могла дословно представить себе мнение Коттера о криминалистах. Ему, очевидно, не приходило в голову, что задержка как раз и была вызвана его «приветом». – Вы имеете в виду масло болотной мяты, сэр? Я могу объяснить, что это такое. Коттер пропустил предложение подчиненной мимо ушей. – Ты дашь мне закончить? Дело в том, что через несколько часов я должен ехать в Мельбурн и принимать участие в скучной говорильне, устроенной министром по случаю программы стажировок, по которой прислали Ожье. Если криминалисты прочухаются и соизволят сегодня ответить, меня не будет на месте. А Патерсон с его ребятами опрашивает людей, знавших этого Уайтхолла. Так что говорить с криминалистами придется тебе, ясно? – Вы, кажется, сказали, что снимаете меня с дела, сэр? – Не умничай, Смит. Сделай хотя бы раз то, что тебе приказывают. – Так точно, сэр, но… – Никаких но, Смит. Выезжай немедленно и… Погоди, мне Шерил машет. Видать, криминалисты в конце концов нажрались торта. Элеонора поморщилась, услышав гудок окончания разговора. * * * Она злилась не только на Коттера, но и на себя. И не только из-за того, что не раскрыла убийства в Хэрроуфорде. Когда криминалисты установили, от какого яда погибли Стелла и Дениз, она собиралась побольше узнать о масле болотной мяты, однако ее отвлекла история с подменой фамилий. В уме стучали слова преподавателя курса «Знай своего врага»: «Неосведомленность непростительна как для преступника, так и для следователя. Если в ваших знаниях о подозреваемом или преступлении существуют пробелы, это никуда не годится. Вы обязаны их заполнить». Балларат и Патерсон подождут. Вдобавок Ожье еще не вернулся в Хоршем из Хэрроуфорда. Детектив взяла карту города из информационного комплекта мотеля и отправилась в местную библиотеку, где сняла с полки нужный том «Британской энциклопедии». Мята болотная.Травяной экстракт или масло, изготовленное из листьев растений семейства мятных (род Mentha pulegium), произрастающих в Европе. Благодаря сильному аромату, напоминающему запах мяты, экстракт используется для ароматизации пищи и вина, производится и продается в виде травяного чая, а также является распространенным ингредиентом в составе средств от насекомых. Традиционные травяные и народные средства, содержащие экстракт болотной мяты, в основном использовались для вызова менструации и (в более высокой концентрации) для прерывания беременности. Чай из болотной мяты и экстракты из ее листьев можно использовать без серьезных побочных эффектов, однако масло болотной мяты крайне ядовито, и даже небольшие дозы (одна столовая ложка, или 15 мл) могут вызвать обморок, судороги, кому, сердечно-легочную недостаточность, острое поражение печени, а также почечную или полиорганную недостаточность, приводящую к смерти, если быстро не оказать медицинскую помощь. Несмотря на предупреждения органов здравоохранения, подчеркивающие вероятность появления сильных болей и почти неотвратимого летального исхода, пероральный прием масла болотной мяты стал причиной нескольких случаев смерти и токсического поражения печени. Такие случаи, хотя и нечасто, продолжают происходить по сей день – в основном в результате оплошности или приема с целью самоубийства. Дальше следовала масса непонятной технической информации, однако прочитанного было достаточно, чтобы убедить детектива: такая озлобленная и склонная к насилию личность, как Джейн Макэвой, вполне могла отравить маслом болотной мяты женщин, которых считала повинными в смерти своего ребенка, а затем убить и его отца. Элеонора сделала кое-какие пометки и отправилась в отель собирать чемодан. Не успела она войти в номер, как зазвонил телефон. – Босс, я был прав, – зарокотал в трубке возбужденный голос Ожье. – Дениз Монтагью действительно вела подробный учет. Теперь документ у меня в руках, и в нем все расписано черным по белому, кристально ясно, даже ежу понятно. – Кончайте с метафорами и хвастовством, Ожье. О чем идет речь? – О так называемой медсестре, отвечающей за благосостояние пациентки, босс. Мы разобрались с этим быстрее, чем Коттер успел бы докурить свой бычок. – Еще раз: о чем идет речь? – Монтагью таким способом шифровала ложные имя и фамилию каждой девушки. Понять невозможно, если не знаешь, что искать. В справке о приеме каждой пациентки значатся имя и фамилия медсестры, которая якобы должна была за ней присматривать в Хэрроуфорде. Мы прочесали шкаф и нашли всех девушек, у кого пятнадцатого ноября родился ребенок, и знаете что? Нашлась всего одна, и это… – Джейн Макэвой? – Да, – ошарашенно признал Ожье. – В ее деле сестра, которая должна наблюдать за ней в Хэрроуфорде, указана под именем Мэрилин Дженевив Поллард. И если это не наглое вранье, то я не знаю… ведь настоящая Мэрилин Поллард к тому времени была уже мертва. Мы проверили еще десять захоронений различных лет и сравнили данные с досье на девушек, родивших ребенка в дни, указанные на надгробии. И всякий раз имя «медсестры» в досье совпадало с именем матери мертвого ребенка на могиле. – Вы хотите сказать, что Мэрилин Поллард и есть Джейн Макэвой? – Именно. В яблочко! Элеонора издала облегченный вздох. Наконец-то все встало на свои места. – Хорошо, – сказала она, быстро приняв два решения. Первое: Ожье пока не обязательно знать, что ее отстранили от расследования. Второе: они не станут сломя голову возвращаться в Балларат. Элеонора не собиралась появляться в отделе раньше шести вечера. Сегодня пятница, а значит, строго говоря, если она прибудет на место после окончания рабочего дня, с передачей дела Патерсону можно протянуть до понедельника. – Вы с Клэр проделали сегодня утром прекрасную работу, Ожье. Пригласите ее куда-нибудь на обед. Я беру расходы на себя. – Ух ты! Спасибочки, босс! – Всё путем. Сегодня пятница, неделя выдалась трудной. Нам предстоит покинуть мотель еще до выходных, но мы успеем уложить вещи, когда вы вернетесь. Торопиться некуда. За выходные всё обмозгуем и решим, что делать дальше. Наступает момент, когда необходимо проявлять особое спокойствие и методичность. – Почему, босс? – Потому что до раскрытия дела остался один шаг. Джейн 1961 год Я все еще в сарае. Одна с дырой в животе. Сижу, жду. Не издаю ни звука – как мой закопанный в землю ребенок. Сначала до меня не дошло, от чего и как он умер; теперь меня осенило. Таблетки! Заведующая говорила, что дети тех, кто не принимает таблетки, попадают на кладбище. Выходит, она была права. Я-то думала, что перехитрила ее и всех остальных, но теперь вынуждена смотреть правде в глаза. Это я убила своего ребенка. Жду, когда сестра Чэпмен откроет дверь и когда меня отвезут на вокзал Хоршема. В конце подъездной дорожки не забыть повернуть налево. На вокзале я останусь одна. О да, они внимательно следят за тем, чтобы тебя доставили в Хэрроуфорд и ты никуда не сбежала, пока не родишь, но, бросив тебя одну на вокзале, больше ни за что не отвечают. Я не смогу вручить мистеру Уайтхоллу ребенка-бомбу. План пришлось пересмотреть, причем дважды. Первым побуждением было немедленно прямо с вокзала отправиться в полицию и рассказать, что заведующая приютом, сестра Чэпмен и Макс убили Глорию Брауни и Нору-Сару Тейлор. Однако офицер за стойкой смерит меня взглядом с головы до ног, возможно, даже улыбнется и кивнет, потом уйдет в кабинет, из-за двери послышатся хихиканье и шепот. «К нам явилась шалава из Хэрроуфорда, говорит, что они всех там убивают». – «Ну, ее же не убили? Значит, не всех». – «Что ей сказать?» – «Пусть едет домой, не говорит ерунды и на будущее не раздвигает ноги перед первым встречным». План номер два: надо взять дело в свои руки. Я плохо помню роды, но чертовски хорошо помню, что эти люди делали со мной. Подробности крепко-накрепко зашиты в моем уме – так же крепко мама зашивает дыры на мужских рабочих брюках. Стежок в одну сторону, потом в другую, вперед-назад, крест-накрест с начала до конца, с конца до начала… Не разорвешь. Остается ждать. На данный момент я сижу в той же одежде, в какой приехала, на кровати лежит старая мамина сумочка, чемодан стоит на полу. Жду. Дыра в животе растет с каждым вздохом. Входит сестра Чэпмен и резко бросает: «Пора!» Яд в ее голосе проскакивает в дыру и выходит наружу с другой стороны, ни капельки меня не задев. Но это не мешает мне вообразить, что бы я сделала с сестрой Чэпмен. Мне в голову приходит идея. О да! Я хочу засунуть ее руку в горячий шипящий каландр и опустить крышку. Хочу посмотреть, как это ей понравится. Однако мне придется ждать, потому что дыра стала такой большой, что, если я сделаю резкое движение или хотя бы вскрикну, могу разломиться пополам. Надо вести себя осторожнее, следить за собой на каждом шагу. Я молча беру сумочку и чемодан, тащусь к двери, выхожу наружу, огибаю здание приюта. Вот она – большая черная дорогая машина, на которой меня привезли сюда. На ней же увезли мертвую Глорию Брауни. Из парадного входа, хрустя гравием, выходит Макс. Волосы подстрижены коротко, по-военному, блестящий черный костюм. Интересно, на что он потратил деньги, уплаченные заведующей за убийство Глории и избавление от ее трупа? Помнит ли он, что я описала сиденье в его машине? Когда Макс подходит к машине, я опускаю голову и стараюсь не думать об останках Глории Брауни, гниющих где-то в лесу или на дне заброшенной шахты. Я покрепче сжимаю сумочку и ручку чемодана, стараясь перевести мысли на то, что скажу маме, когда она встретит меня на пороге. У меня будет много времени это обдумать, пока я буду ехать на поезде в Балларат. А потом что? К моменту возвращения домой дыра в животе станет огромной. Может быть, мама ее зашьет. Если, конечно, ей не станет противно при виде дыры и от мысли о мертвом ребенке и она не закричит, чтобы я убиралась вон. Может быть, она закричит так громко, что услышит мистер Батлер, тогда он придет, успокоит маму, и все будет хорошо. – Сядь на заднее сиденье. Пристегнись. Как и в первый раз, я послушно выполняю указания Макса. Странно, до сих пор я даже не вспоминала о мистере Батлере. А что, если он не услышит крики мамы и кирпичная стена никогда не сдвинется с места? * * * Конец подъездной дорожки, поворот налево. Я резко оборачиваюсь и смотрю на Хэрроуфорд-Холл с его издевательски хохочущими надо мной горгульями на крыше. На меня изо всех окон глядят мертвые дети. Все они упираются ладошками в оконное стекло, из глазок сочится тоска. Я зажмуриваюсь, ведь призраков не существует, потом снова открываю глаза и присматриваюсь повнимательнее. На окнах всего лишь грязные разводы – дурацкие картины рисует мой глупый, искореженный ум. Я делаю глубокий вздох и мысленно говорю «прощай» мертвому ребенку мистера Уайтхолла. В этот момент я решаю все-таки пойти к нему домой, только не с ребенком, а с завернутой в голубое одеяльце куклой. Вручу ему куклу и скажу: «Вот ваш ребенок, мистер Уайтхолл». Он, конечно, не поймет, что это не настоящий ребенок, его лицо побелеет от ужаса, миссис Уайтхолл издаст придушенный вопль, а Люси Уайтхолл стошнит на дорогущий лохматый ковер. И тогда я брошу в него куклой, заору, что ребенок умер и что он должен мне сотни фунтов за те муки, которые я выдержала. Пока я раздумываю, хорош ли мой план, Макс неожиданно что-то произносит: – Ты та самая сука, что обгадила мою машину? Я поднимаю глаза и ахаю. – Нет, – говорю я слишком поспешно, как в тот раз, когда сказала Люси, что мне нет дела, дома ли ее отец. Мое лицо наверняка, как и в тот раз, выдает меня с головой. Макс смотрит на меня в зеркало заднего вида, рычит как собака и нажимает на кнопку, запирающую все дверцы. – Знаешь, сколько мне пришлось потратить, чтобы вытравить вонь? Я чуть-чуть оттягиваю ремень безопасности на груди – мне вдруг перестало хватать воздуха; становится ясно, что он меня тоже убьет. Я уже заперта в машине; осталось отвезти меня в то место, где он избавился от трупа Глории, и прямо там меня убить, а потом бросить в ту же шахту, завалив сверху мусором. Кто нас сможет найти? – Я понятия не имею, о чем вы. – Именно так надо было ответить с самого начала. – Еще как имеешь! Я прекрасно помню тебя и твою тупую мамашу, да еще сэндвич с яйцом, который ты оставила в салоне, который тоже начал вонять… Ты та еще сволота. Я даже твою гадкую сумочку помню, в которую ты сейчас вцепилась, словно она из золота. Мои пальцы против воли сжимают сумочку крепче прежнего. Водитель оборачивается и как будто прокалывает ее взглядом. – А-а, у тебя там деньги… Я трясу головой. Но мои пальцы выдают меня. Не успев подумать как следует, я ору: – Я знаю, что вы убили Глорию Брауни! Я видела, как вы выходили из сарая с ее телом и увезли его. Я все видела! – Маленькая тупая сучка, – произносит Макс, не повышая голоса, медленно и угрожающе. Он резко тормозит, машину немного заносит на покрытую гравием обочину, я кричу, автомобиль останавливается, водитель отстегивает ремень и перегибается через спинку переднего сиденья, едва не касаясь меня лицом. Он хватает ремешок моей сумочки и тянет его на себя, рыча: – Ты ничего не видела, глупая корова! Макс тянет сумочку с такой силой и рявкает так громко, что я не могу удержать ее. Вернувшись на свое сиденье, водитель открывает сумочку таким яростным рывком, что отламывается V-образное крепление застежки. – Отдайте! Я пытаюсь дотянуться до него вытянутыми руками, мне даже в голову не приходит отстегнуть ремень безопасности. Макс заглядывает в сумочку, секунду хмурится, затем открывает боковую молнию и вытаскивает свернутые в трубочку деньги мистера Уайтхолла. Быстро глянув на них, ухмыляется. – Будем считать, что мы квиты. Он сует деньги в карман пиджака, швыряет мне испорченную сумку и трогается с места, резко набирая скорость. От вида маминой сумочки с поломанным замком и открытой молнией я начинаю плакать и никак не могу остановиться. Из глубины накатывают судорожные рыдания с подвыванием, тело вздрагивает, как газонокосилка мистера Батлера. С каждым всхлипом дыра становится все больше. Мне вдруг становится страшно – я издаю те же звуки, какие издавала Глория Брауни перед тем, как ее убили, но я не в силах удержаться. – Заткнись, глупая сучка! – рычит Макс. Машина движется все быстрее и быстрее. Я чувствую, что он нарочно так делает, чтобы напугать меня и заставить замолчать. Вжимаюсь в угол сиденья, чтобы занимать как можно меньше места, но рыдания становятся только громче, дыра – все больше, а Макс злится все сильнее. Охнув, он резко выворачивает руль в сторону – в придорожные кусты прыгает большой темный силуэт. Покрышки визжат, водитель орет во все горло: «Чё-о-орт!» По стеклу с моей стороны хлещут ветки. Раздается удар, мы останавливаемся. Туловище Макса, словно ватную куклу, швыряет вперед, после чего наступает тишина. Я дышу часто-часто, однако водитель продолжает молчать даже после того, как я немного успокаиваюсь. – Вы… – Я ловлю себя на мысли, что чуть не спросила «вы в порядке?», но не хочу, чтобы он подумал, будто я за него переживаю, поэтому начинаю сначала: – Вы очнулись? Макс не отвечает, я слышу стон. Или стон вырвался у меня самой? Отстегиваю ремень безопасности и выбираюсь наружу. Медленно обхожу машину сзади, ступая по обломанным веточкам, приближаюсь к дверце водителя, пытаясь сообразить, что произошло. Автомобиль слетел с дороги и врезался в дерево. Ветровое стекло прямо над приборной доской пробил острый сук. Лобовое стекло и боковое окно со стороны водителя покрылись миллионом трещин, но не выпали из креплений, поэтому трудно разглядеть, что происходит внутри. Я обхожу вокруг машины слева[11] и останавливаюсь перед передней пассажирской дверцей. Хотя она немного помята, открывается без труда. Весь лоб Макса залит кровью, кровь капает со скулы, голова расположена к телу под неестественным углом. Глаза закрыты, левая нога согнута и вывернута, левая рука безжизненно свисает вниз, как и ремень безопасности с правой стороны сиденья. Сначала я не могу взять в толк, что произошло. Ведь я запомнила, как он пристегивался перед выездом с дорожки у приюта, но сейчас ремень отстегнут. И тут до меня доходит. Макс снял его, чтобы отобрать у меня мамину сумочку. Водитель вдруг открывает глаза и смотрит прямо на меня. – Вытащи меня отсюда, – хрипит он. Делает два булькающих вдоха, прежде чем прохрипеть еще: – Я тебе шею сверну, маленькая сучка… Или что-то в этом духе. Я не совсем уверена в точности слов, потому что у него на губах пузырится кровь. Однако Макс определенно не сказал «прости меня за то, что я убил Глорию Брауни» или «извини, что я отобрал у тебя деньги». Он уставился на меня, со лба по-прежнему капает кровь, из каждой части скрюченного тела по-прежнему сочится ярость. Ясно, что он не может пошевелиться, получил серьезную травму и умрет, если я ему не помогу. Я ставлю колено на пассажирское сиденье, просовываю голову в машину и протягиваю руку. – Да-а, – хрипит он, булькая кровью, – правильно. Вытащи ветку из моего плеча. Я осторожно запускаю ладонь мимо его безжизненно повисшей руки. Мой разум трепещет, но я должна это сделать. Очень осторожно и медленно опускаю пальцы в карман пиджака и вытаскиваю деньги мистера Уайтхолла. Затем задом выползаю из машины, иду по дороге и поворачиваю налево. Сначала я была воровкой, потом шалавой – а теперь еще и убийца… Элеонора 1973 год Элеонора рассматривала вещдоки на столе оперативного штаба отдела угрозыска полиции Балларата, все еще отказываясь поверить, что Коттер вернул ее на расследование убийств Уайтхолла и сотрудниц Хэрроуфорда после того, как Патерсон слег с туберкулезом. «Поганое дело», – заметил Коттер. «А разве бывает по-другому?» – мысленно прокомментировала Элеонора. Она и стажер прибыли в Балларат в пятницу вечером. Детектив идеально рассчитала время – слишком поздно, чтобы идти в контору, но достаточно рано для того, чтобы разжечь огонь в своем домике, где наконец можно прогреть косточки. В субботу утром ей вдруг позвонил Коттер. – Значит, так… Проинформируй меня насчет болотной мяты, – пролаял он. Элеонора пересказала содержание статьи из «Британской энциклопедии» и, когда начальник сказал «выходит, что от криминалистов тоже иногда бывает польза», не стала признаваться, что получила сведения не от них. Затем Коттер поинтересовался: – Ты все это уже рассказала Патерсону? Уклониться от столь прямого вопроса было труднее. – Он был очень занят сортировкой улик, связанных с убийством Уайтхолла, сэр. Передача дела состоится в понедельник. Заявление было не таким уж далеким от истины и позволяло отодвинуть разборку с возможными последствиями на более поздний срок. Однако к вечеру субботы все уловки приобрели чисто гипотетический характер. Патерсон кашлял уже несколько недель, а в субботу утром начал отхаркивать кровь, и его положили в больницу. Двое суток сидя дома у огня и читая записи по делу, Элеонора даже немножко пожалела коллегу, но жалость как ветром сдуло, когда Коттер с неохотой объявил, что возвращает ее на расследование. – Комиссар настоял, чтобы дело вела ты, потому что ты уже полностью в курсе. Смотри у меня, Смит. Выдай результат, и да поможет нам Бог. * * * Восемнадцать часов спустя она диву давалась в оперативном штабе Патерсона – на то, чтобы прочитать гору бумаг, осмотреть все фотографии и улики, ушел бы целый день. На пару секунд Элеонору заворожило количество материала, так быстро собранного Патерсоном, пока до нее не дошло: убит «важный» человек, а значит, Коттер оказал Патерсону всю мыслимую поддержку. У Патерсона имелась своякоманда . А когда убили женщину в захудалом приюте для незамужних матерей, Коттер отправил расследовать преступление ее и Ожье – двух сотрудников, не имевших опыта розыска убийц. Как выяснилось, Уайтхолл был отравлен во вторник вечером, на следующий день после смерти Дениз. Тем не менее команда Патерсона умудрилась собрать за три дня поразительное количество информации. Элеонора взяла одну из четырех десятков фотографий, сделанных на месте преступления. Уайтхолл лежал на полу столовой, скрючившись, с пеной на губах и застывшим на лице выражением ужаса. Все то же самое, как у Монтагью и Стеллы. Рядом с фото лежали пакеты с вещдоками: одежда Уайтхолла, взятые со стола посуда и столовые приборы, два пивных бокала. Край одного из бокалов испачкан губной помадой. Согласно показаниям миссис Уайтхолл, он был, очевидно, подброшен полицией, потому что ее муж «не мог веселиться в обществе другой женщины». На момент смерти мужа миссис Уайтхолл находилась в Аполло-Бэй, «в маленьком очаровательном летнем домике, который мы купили несколько лет назад», так как ее мужу требовалось «уединиться и спокойно поработать» над очень важной сделкой. Когда муж бывал занят, миссис Уайтхолл частенько уезжала на пляж одна и проводила там по несколько дней кряду. На столе лежало и заключение криминалистов о том, что, судя по содержимому желудка покойного, он был отравлен маслом болотной мяты – тем же веществом, от которого погибли Стелла и Монтагью. Именно поэтому комиссар потребовал, чтобы расследование продолжала Элеонора. Поначалу она решила, что Коттер нарочно не ставил ее в известность об убийстве Уайтхолла до самой пятницы, однако заключение медэкспертов, очевидно, попало к начальнику только в четверг, и он лишь тогда узнал, что все три жертвы отравлены одним и тем же ядом. Рядом с заключением лежали несколько желтых конвертов с показаниями членов семьи, друзей, коллег, сотрудников, партнеров по бизнесу, клиентов, владельцев магазинов, соседей и даже мэра. Похоже, команда Патерсона опросила не только тех в Балларате, кто лично знал Джозефа Уайтхолла, но и всех, кто хотя бы раз видел его на улице. Все опрошенные хором твердили: «Классный парень, классный парень, классный парень». Элеонора невольно вспомнила, как медсестры, словно сговорившись, повторяли на вопрос о характере Дениз Монтагью: «Она и мухи не обидит». Детектив прочитала свидетельские показания двух дочерей Уайтхолла и их мужей. Они прохлаждались в Аполло-Бэй, но, получив сообщение о смерти мистера Уайтхолла, немедленно вернулись в Балларат и по очереди сообщили Патерсону, что в ночь убийства находились в Аполло-Бэй и горячо обожали папу Джо. Патерсон не поленился выделить офицера полиции женского пола, и та в непринужденной беседе ненавязчиво опросила двух старших внуков. Дети подтвердили, что все взрослые на момент смерти дедушки не покидали дом в Аполло-Бэй. Патерсон сделал приписку: «Алиби членов семьи – комар носа не подточит». Один из сотрудников Джо Уайтхолла, первый зам по имени Чарли Питмен, «с энтузиазмом» сообщил Патерсону, что не знает ни одного человека, который не любил бы Джо, а уж о наличии смертельных врагов не могло быть и речи. Чарли подчеркнул, что Джо был превосходным начальником, пекущимся о благосостоянии своих подчиненных, добрым семьянином, заботливым отцом и дедом, а также отличным партнером по игре в гольф и бридж. Вдобавок ко всему Джо любил пропустить бокальчик пива и никогда не лез за словом в карман – «его шуточки порой бывали солоноваты, но никого не обижали». Как ни странно, Патерсон почему-то не спросил Чарли Питмена, действительно ли Уайтхолл допоздна работал над какой-то крупной сделкой или же это была типичная отмазка для жены. Элеонора сделала пометку распорядиться, чтобы член команды Патерсона повторно опросил Чарли, затем вспомнила, что Коттер, получив распоряжение о передаче дела под ее начало, немедленно разогнал команду. «Все средства хороши, – подумала она, – лишь бы подставить мне ножку». Детектив взяла фотографию интерьера столовой, сожалея, что не могла осмотреть внутренность дома сама непосредственно после обнаружения тела Уайтхолла на предмет признаков присутствия другой женщины. Зная типичный подход криминалистов, она не сомневалась, что те полностью затоптали и уничтожили все следы. Элеонора всегда считала, что брать вещдоки руками и рассовывать их по пакетам – верный способ уничтожения критических сведений о месте преступления. От техников требовалось уделять внимание не только самим вещественным доказательствам вроде окровавленного ножа, застрявшей в стене пули или, как в этом случае, вымазанного губной помадой пивного бокала. Нет, важны также местоположение каждого предмета в комнате, запахи, звуки, включая те вещи, что обычно не принимаются во внимание в качестве улик. Медэксперты, разумеется, были обязаны изъять запачканный бокал с места преступления и поместить его в пластиковый пакет с надписью «Отпечатки пальцев отсутствуют», но после того, как бокал забрали со стола и тем более увезли в хранилище вещдоков, уже никто не мог сказать, на каком расстоянии он стоял от другого бокала или, если был опрокинут, под каким углом лежал, что позволило бы определить, где кто-либо сидел или стоял, а значит, понять, что видела или не видела жертва убийства, что она могла услышать, до чего дотянуться. Все эти подробности могли оказаться очень важными. То же самое можно было сказать о любом предмете в столовой Уайтхоллов, да и обо всем доме в целом. Тем более что криминалисты убрали наиболее важную улику – труп. Будь на то воля Элеоноры, она бы ничего не трогала на месте преступления, тщательно сохраняя вещдоки в их первоначальном положении до самого суда присяжных, чтобы те могли сами увидеть, как это место выглядело в минуту убийства или, на худой конец, на тот момент, когда его покинул преступник. Детектив взяла итоговую справку Патерсона, в которой подчеркивалось единодушное мнение о том, каким «классным парнем» был Уайтхолл. Столь замечательные люди в действительности встречались крайне редко, и уж тем более таким человеком не был Джо Уайтхолл. Он неспроста стал жертвой тщательно подготовленного убийства – кто-то затаил на него страшную обиду. К тому же он заделал ребенка четырнадцатилетней девочке. И хотя Джейн оставалась главной подозреваемой, Элеонора навскидку могла бы назвать еще несколько лиц, горячо желавших совершить правосудие над мистером Классным парнем Уайтхоллом. Во-первых, из числа подозреваемых, несмотря на алиби, нельзя было полностью исключить миссис Уайтхолл. Предположим, она обнаружила, что Джейн несколько лет назад забеременела от ее мужа. Супруга вполне могла захотеть выкрасть и уничтожить останки незаконнорожденного ребенка, отомстить Стелле и Дениз за то, что они вообще помогли ему появиться на свет, и напоследок убрать и самого муженька. Есть еще дочери и зятья. Если все они сговорились на манер «Убийства в “Восточном экспрессе”»[12] , то их коллективное алиби мгновенно превращается в коллективный заговор. Или это кто-то посторонний, чью личность еще предстоит установить? Слово «посторонний» напомнило Элеоноре о миссис Уоттл, что, в свою очередь, оживило в памяти вид заброшенного кладбища Хэрроуфорда и причитания поварихи: «Ни один человек, видя, как эти маленькие белые гробики опускают в сырую, холодную землю, не удержится от слез». Тем не менее накануне вечером Коттер еще раз предупредил «не увлекаться безумными идеями», имея в виду мертвых детей. Элеонора в мыслях неохотно признала – начальник прав. У нее не было времени расследовать три убийства, совершенные в двух разных местах, и сверх того выяснять, что произошло со всеми этими детьми. Придется сосредоточиться на убийствах сотрудниц приюта и Уайтхолла. Если получится их раскрыть, возможно, она сможет убедить Коттера начать отдельное расследование обстоятельств шестисот захоронений. Уперев руки в бока, детектив осмотрелась по сторонам. На черной доске было написано множество дат, времен и сценариев, которые пришли в голову Патерсону с его людьми. На взгляд Элеоноры, все они не стоили выеденного яйца. Список подозреваемых возглавляла миссис Алисия Уайтхолл – еще куда ни шло, однако Патерсон перечеркнул все фамилии в списке, не оставив ни одного человека, за кого Элеонора могла бы зацепиться. Даже нацарапал мелом: «ПОДОЗРЕВАЕМЫХ НЕТ» и обвел это заключение кружочком, соединив его линией со стрелкой, указывавшей на версию, которую, очевидно, считал наиболее вероятной: «Случайное убийство? Нарики?» Патерсон, конечно, не знал, что Уайтхолл был отцом ребенка юной – до отвращения юной – Джейн Макэвой. Не знал, что Джейн родила ребенка в Хэрроуфорде и что останки мертвого дитя были похищены. Детектив стерла «Случайное убийство? Нарики?» и написала «Месть: Джейн Макэвой». Взглянула на часы. Почти 5:30. День пролетел быстро, она чувствовала себя разбитой. Первым делом завтра с утра необходимо разыскать Джейн Макэвой и выяснить, почему Ожье не явился на службу. Ей не давала покоя какая-то притаившаяся в подсознании деталь. Взяв мел, она обвела кружочком фамилию Алисии Уайтхолл под заголовком «Подозреваемые». Из курса «Неумолимая статистика» Элеонора знала, что большинство убийств совершают люди, близкие к жертве, те, кому та по какой-либо причине доверяла, – например, муж или жена. Такой вариант нельзя сбрасывать со счетов. Может быть, Ожье завтра выйдет на работу и начнет розыски Джейн, а она тем временем опросит вдову? Ей особенно хотелось установить, знала ли Алисия Уайтхолл, что ее муж являлся отцом мертвого ребенка Джейн Макэвой. Детектив оттирала с пальцев следы мела, когда в комнату вошел Коттер. – Есть прогресс? – рыкнул он с порога. – Или весь день проторчала в парикмахерской? Откуда у Коттера эта дурацкая зацикленность на женских волосах? – Я прочитала все материалы, сэр, и первым делом завтра опрошу миссис Уайтхолл. – Жену убитого? У нее есть алиби, – пролаял Коттер. – Патерсон исключил ее из списка вместе с остальными членами семьи. Слушай сюда, Смит. – Он шлепнул ладонью по заключению медэкспертов. – Нам известен яд, от которого он умер. Твоя задача – найти, кто его отравил. Мне нужен арест, а не отговорки. Ясно? Убеждать, что Элеонора вовсе не пыталась приводить какие-либо отговорки, как видно, не имело смысла. – Так точно, сэр. Интересно, Коттер заметил, как она заскрипела зубами? – Ты хоть прочитала, что здесь написал Патерсон? – Суперинтендант ткнул пальцем в доску, но не оставил времени на ответ. – Твое место сейчас на улице. Ты должна опросить вломившихся в дом наркоманов и алкашей, желавших раздобыть деньги, дурь или что там еще и потерявших берега, когда Уайтхолл отказался открыть сейф. Элеонора хотела напомнить, что Патерсон уже установил – никакого сейфа у Уайтхолла не было и что следов взлома не обнаружено, однако прикусила язык. Можно было бы также процитировать материалы курса «Неумолимая статистика», но что толку? Вероятность того, что Уайтхолл сел ужинать и пить со случайным незнакомцем и тот его отравил, практически равнялась нулю. Скорее всего, убийцей был человек, ненавидевший Уайтхолла до такой степени, что хладнокровно спланировал преступление с целью заставить его помучиться перед смертью. Кроме того, ей хотелось спросить, не забыл ли Коттер об убийствах в Хэрроуфорде и Джейн Макэвой. Похоже, у него на уме теперь был один Уайтхолл. – И по ходу дела выясни, нет ли какой сердитой бывшей подружки или клиента, найти которых тебе пока не хватило ума. Не вздумай приставать к жене убитого со своими кисельными вопросами: «Ой, миссис Уайтхолл, не могли бы вы нам рассказать что-то еще?» и прочей феминистской херней, застрявшей у тебя в башке с последнего курса. Я хочу видеть старомодный, проверенный временем подход в духе мистера Плода[13] – пардон, мисс Плод. Дуй на улицу, поработай там, дай результат, ясно? – Так точно, сэр. – А выполнив указание, утром позвони мне, ясно? Закончив, Коттер твердой поступью направился по коридору к лифту. Черт! Элеонора забыла спросить его о стажере. Теперь придется впустую тратить время на опрос наркоманов и алкашей в десятикилометровом радиусе от дома и конторы Уайтхолла – лишь бы угодить Коттеру. Плюс несколько часов уйдет на печатание протоколов опроса. Впрочем, если работать быстро или даже высосать пару опросов из пальца, она еще успеет расспросить миссис Уайтхолл без ведома Коттера. Достаточно будет представить ему критическую часть пазла, которую, несомненно, выложит миссис Уайтхолл. * * * – Доброе утро, босс! – поздоровался Ожье, появившись в комнате вещдоков ровно в восемь утра. – Где вы вчера пропадали? Стажер нахмурился. – Коттер позвонил мне в пятницу вечером и приказал ехать в Мельбурн отчитываться перед министром об участии в программе стажировки. – На весь день? – Ну… э-э… Министр хотел знать все, чем я занимался, и… – И вы не могли позвонить мне и сообщить об этом? Так не пойдет, Ожье. – Коттер сказал, что он сам вам скажет. Ох. Уж не сказал ли Коттер об этом в пятницу во время тирады, которую она пропустила мимо ушей? Вряд ли, но полной уверенности у нее не было. – Я еду делать опрос Алисии Уайтхолл, а вы должны разыскать Джейн Макэвой. Можете начать с адреса ее матери, указанного в учетной записи Ланкастера. Почему вы качаете головой? – Мне не разрешено это делать. Министр четко сказал, что я не должен предпринимать никаких самостоятельных действий. Я обязан всего лишь следовать за вами по пятам, как тень. Мне не полагалось делать и половины из того, что вы мне поручали. Вроде звонков криминалистам. Элеонора потерла лоб. – Какого черта! Придали помощника, а помогать не разрешают… Ожье наклонил голову набок. – Правда, министр заверил меня, что думать мне все-таки не возбраняется. – Хорошо, – сказала Элеонора. – Коттер сделал все, чтобы помешать мне, но я пока не сдалась. Я полностью введу вас в курс дела. Потом мы бросим монету, чтобы решить, кто… поправка: кого я опрошу в первую очередь – Айрин Макэвой или Алисию Уайтхолл. Так или иначе, мы разворачиваем расследование на всю катушку. Джейн 1961 год Через полтора километра я выхожу на Т-образный перекресток дорог с указателем: «Хоршем – 43 км налево, Аделаида – 418 км направо». Я поворачиваю налево в надежде поймать попутку. Водитель грузовика окидывает меня оценивающим взглядом, но ничего не говорит по поводу остриженных в Хэрроуфорде волос или большого, вялого живота (дыра, разумеется, прикрыта платьем). Он задает лишь один вопрос: «Куда тебе?» Я сразу же начинаю болтать. С последних дней, проведенных в школе, у меня не было возможности поговорить ни с одним нормальным человеком. Из меня вдруг полезли наружу слова, напоминающие бело-розовые кружева на веселеньком платье Люси, – с ума сойти. – Мне нужно в Мельбурн к тетке Молли. Ее вообще-то зовут миссис Мэрилин Поллард, но все кличут ее просто Молли. Еду ухаживать за ней, у нее родился ребенок, вдобавок она серьезно больна. Приходится добираться на попутке, потому что мой старший брат Макс, который должен был меня туда отвезти, попал в аварию и повредил руку. Мама сама не может поехать – моей сестре-близнецу Люси нельзя оставаться дома без присмотра, у нее с головой не всё в порядке, да и с маленькими детьми хлопот не оберешься, маме приходится собирать их в школу, а папа… – Я всего лишь спросил, куда тебе, – отвечает водитель. – Мне ни к чему выслушивать историю твоей жизни. Кстати, тебе повезло – я должен быть в Мельбурне сегодня вечером. Но я не хочу, чтобы ты всю дорогу трещала, как чертов попугай, ясно? Угадай, почему я работаю дальнобойщиком? Он включает радио, что очень даже кстати. Вот только в Мельбурн я не собираюсь ехать. Приходится соображать на ходу. – Прошу прощения, мама заранее купила мне билет на поезд. Если я на него не сяду, она надерет мне задницу. Можете мне поверить, ей лучше не попадаться под горячую руку и… Водитель кривится. – Ладно-ладно. Высажу тебя у чертова вокзала. – А когда остановился в конце стоянки для машин и я уже спустилась на последнюю ступеньку, чтобы спрыгнуть на землю, вдруг спрашивает: – Твоя мама не дала тебе с собой никакой еды? – Я качаю головой, и он отдает мне бумажный пакет с плотно подвернутым верхом. Я хочу поблагодарить, но водитель, словно ему стало стыдно, бормочет: – Смотри не опоздай на поезд. Поэтому я просто-напросто закрываю дверцу грузовика и иду к вокзалу. Я покупаю билет до Балларата. Продавец билетов в окошке даже не смотрит на меня и тем более не спрашивает, не сбежала ли я из Хэрроуфорда. До прибытия поезда тридцать семь минут, я сажусь в зале ожидания и открываю пакет. Он набит пончиками с корицей. Я не могу вспомнить, когда ела что-то с сахаром или сладкое, и за один присест уписываю четыре пончика, затем, положив руку на живот, тихо охаю. Дыра перестала расти. Я осторожно, медленно два раза провожу рукой по животу. Точно – дыра больше не растет. Теперь она одинакового размера с ребенком мистера Уайтхолла. Встречайте, мистер Уайтхолл, – хотите вы того или нет. * * * В поезде я засыпаю, но снова просыпаюсь на каждой остановке, пугаясь, что поезд остановили, потому что обнаружили Макса и меня ищет полиция. К моменту прибытия в Балларат я натерпелась страху до такой степени, что мне мерещится, будто меня ждут на платформе. И точно – выглянув в окно, я вижу, что на выходе, где пассажиры предъявляют билеты, стоят двое полицейских. Я убираю голову и не схожу с места, пока поезд не прибывает на станцию «Спенсер-стрит» в Мельбурне. Здесь по платформе бегает куча людей, но не видно ни одного копа. Я схожу и вместе с толпой иду по лестнице, потом по другой – в самой гуще, чтобы полицейским трудно было меня заметить. Затем все выходят на Спенсер-стрит, однако там перед выходом на улицу проверяют билеты два контролера. Ничего страшного. Надо просто поболтать с ними, как с водителем грузовика. Ложь дается так легко, что я начинаю теряться – кто я на самом деле? – Я заснула в поезде, – скулю я, протягивая картонный билет, на котором четко отпечатано «Хоршем – Балларат». Хнычу. Шмыгаю носом. – Меня мама убьет. Что мне делать? Лицо контролера не меняет выражения. – Сядь на ближайший поезд, идущий обратно, как сделал бы любой другой. – Он указывает на табло над головой. – Отправляется через час. С четырнадцатой платформы. – Мне нужно в туалет, – скулю я опять, указывая на знак в шести метрах по другую сторону поста. Мужчина кивает в сторону туалета и, прежде чем я успеваю убежать, говорит: – Не так быстро. Дай сюда билет. Вернешься – отдам. Я отдаю билет и сломя голову бегу к туалету, а там смешиваюсь с толпой и по еще одной лестнице спускаюсь на Спенсер-стрит. Тут на меня накатывает: я убила Макса, оказалась одна в Мельбурне, где никого не знаю, идти некуда, меня ищет полиция, а теперь, пожалуй, еще этот контролер… Вдобавок в середине туловища образовалась огромная дыра. Не проходите мимо! Посмотрите на уродку! Я останавливаюсь посреди улицы, не зная, что делать и куда идти. Люди натыкаются на меня, хмурятся, ворчат. – Чего мешаешься под ногами? Вдруг все они превращаются в миссис Уайтхолл и Люси, обзывают словами, которыми мистер Уайтхолл называл Крисси Джонсон и которые Люси с подружками шипели мне в автобусе. «Уродина, уродина», – шепчут они. Я опускаю чемодан, зажимаю ладонями уши и кричу: «Прекратите!» Все расступаются, обтекают меня, пялятся, но близко не подходят. Наконец, заметив добрую на вид женщину, я спрашиваю: – Где здесь телефонная будка? Женщина с опаской показывает на эскалатор, по которому я только что спустилась. Возвращаюсь назад, надеясь, что контролер меня не заметит, и нахожу стоящие рядом друг с другом три телефонные будки. У меня нет ни одной монетки – только банкноты мистера Уайтхолла. Приходится идти к соседнему киоску и просить киоскера разменять крупные купюры. Он открывает кассу, но, увидев десятифунтовую банкноту, качает головой. – Если нужна сдача с такой суммы, купи что-нибудь. Я покупаю две банки «Кока-колы», женский журнал и пакетик соленых чипсов с уксусным вкусом. – И всё? – спрашивает киоскер. Он достает расческу в прозрачной целлофановой упаковке. – Я заметил, что у тебя с собой двадцать фунтов. Так что тебе по карману купить чертову расческу. Я покупаю, зато он дает мне целую горсть монет по шесть пенсов. Первая мысль – позвонить маме. Тут я вспоминаю слова заведующей о том, что мать не хотела забирать меня обратно. Кроме того, если она узнает, что я убила Макса, наверняка сдаст меня в полицию. Я стою и смотрю на телефон в будке, пока кто-то не окрикивает: – Ты будешь звонить или нет? Такое чувство, что напускная храбрость перед лицом водителя грузовика и контролера полностью иссякла. Я качаю головой и отхожу в сторону. У кого попросить помощи? Тут я вспоминаю единственного человека, относившегося ко мне после того, как я забеременела, без ненависти. Вернувшись к киоску, я покупаю авторучку. Набрав номер справочного бюро, прошу сообщить номер телефона Д. и Г. Литлджон в Балларате и записываю его на обложке женского журнала. Потом звоню оператору, даю ему номер Гейл и бросаю в прорезь три монеты по шесть пенсов, надеясь, что этого хватит для оплаты разговора. Услышав голос Гейл, я начинаю плакать и прикрываю рукой рот и трубку, чтобы никто не услышал, хотя в соседних будках никого нет. Всхлипнув пару раз, называю себя, она говорит, что сразу поняла, кто звонит, и у меня вырывается одним махом: – Я убила человека, мой ребенок умер, мне негде жить, моя мать меня ненавидит, я не могу вернуться домой, я купила билет до Балларата, но мне пришлось наврать контролеру, чтобы он выпустил меня с вокзала, и… – Тпру! Притормози и успокойся. На каком ты вокзале? Где ты? Я набираю в легкие воздуха, но в трубке начинает пищать – у меня заканчивается время, я снова реву, Гейл кричит: «Где ты? Сунь деньги в автомат! Быстро!» Я вставляю в щель два шиллинга и хочу сказать: «На вокзале “Спенсер-стрит”», как вдруг слышу приглушенный плач ребенка. Дыра в животе начинает гореть огнем. Я знаю, что плачет ребенок Гейл, а мой ребенок умер и гниет в земле. В голову вдруг приходит дикая мысль: не ребенок ли это ее отца? Хотя я знаю, что она вышла замуж за Джеффа, не могу удержаться: «Это ребенок мистера Уайтхолла плачет?» – «Что за бред ты несешь? – говорит Гейл и повторяет вопрос: – Где ты?» Я наконец объясняю, что нахожусь на вокзале «Спенсер-стрит», она говорит: «Сядь на поезд и приезжай в Балларат». Я говорю, что не могу; она говорит, что другого выхода нет; я говорю, что мама не хочет меня видеть; она обещает помочь, говорит: пойди узнай, в какое время отправляются поезда, я тебя сама встречу. Я вешаю трубку, забираю монетку в шесть пенсов, выпавшую из автомата, нахожу расписание поездов, звоню оператору, даю им номер телефона Гейл, бросаю в прорезь еще несколько монет и сообщаю Гейл время прибытия поезда. Она говорит: хорошо, купи новый билет. Сама не знаю, как покупаю его, добираюсь до платформы № 14 и вместе с чемоданом, бумажным пакетом и дырой в животе сажусь на поезд. В Балларате меня ждет Гейл с ребенком, она говорит, что ребенку давно пора спать, из-за чего ее дочь орет как резаная. Гейл добродушно смеется, но в дыре бушует пламя, обжигающее мои внутренности, я тоже начинаю плакать, мои руки тянутся к ребенку, в груди щекочет. В машине Гейл дает мне подержать дочь, мне одновременно хочется выбросить ребенка в окно и никогда не выпускать его из рук. Гейл просит положить младенца в колыбель под ногами, но мне кажется, что девочку куда надежнее держать в крепких объятиях. Я пытаюсь отогнать навязчивую мысль о том, чтобы выбросить ее в окно, девочка перестает плакать, я поглаживаю маленький лоб пальцем, Гейл говорит, что у меня волшебное прикосновение, а я тем временем думаю, до какой степени разложился в могиле труп ребенка мистера Уайтхолла. По пути я рассказываю Гейл о смерти ребенка, о том, как я бросила Макса умирать; она только кивает и повторяет, что я не сделала ничего плохого. Мы неожиданно подъезжаем к ее дому, и она говорит, что позвонит моей матери. Я снова начинаю рыдать, прошу не звонить, умоляю позволить мне переночевать у нее; Гейл хмурится, обещает подождать со звонком до завтра. Я говорю: если она ей сейчас позвонит, я брошусь под поезд. Элеонора 1973 год – Боюсь, она не выйдет. Едва Элеонора нажала кнопку звонка Айрин Макэвой, как с другой стороны низкой ограды, разделяющей два участка, неожиданно появился какой-то мужчина и заговорил с детективом. На вид лет пятьдесят, брюки из твида, пикейная рубашка, шерстяной коричневый галстук и шерстяная же безрукавка на пуговицах. «Что твой чертов помещик, – подумала Элеонора. – С британским акцентом до кучи». Мужчина раздвинул губы в улыбке, под аккуратно подстриженными усами сверкнули безупречно белые зубы. В руках с натянутыми розовыми кухонными перчатками – флакон-распылитель с гербицидом. – Куда-то ушла, сэр? – спросил Ожье, подходя к ограде, что позволило Элеоноре остаться на крыльце на случай, если хозяйка дома откроет дверь. Очевидно, разговор с соседом, по мнению Ожье, не входил в одну категорию с телефонным звонком криминалистам. Мужчина посмотрел на Элеонору, глянул через плечо на улицу и снова повернулся к Ожье. – О нет, она дома. Всегда дома, – буднично объявил он, протягивая руку стажеру. – Пора, думаю, представиться. Теренс Батлер. Я живу по соседству с Айрин вот уже семнадцать лет. Ожье принялся чиркать в блокноте, Батлер опустил протянутую руку без признаков обиды. – Я стараюсь навещать ее каждый день, проверяю… жива ли она, – продолжал он. – И других зову на подмогу. – Он обвел жестом улицу. – Чтобы она могла поесть чего-нибудь горячего хотя бы раз за пару дней. Дело в том, что Айрин никуда больше не ходит, кроме как в магазин бухла, как только тот откроется, потом возвращается и пьет до потери сознания. Элеонора посмотрела на дверь. Изнутри не доносилось ни звука. Она тоже подошла к забору. – А как насчет ее дочери Джейн? Она заглядывает к матери? Батлер несколько раз грустно моргнул. – Я не видел ее… ох, пожалуй, лет десять. Джейн… уехала в конце шестьдесят первого. Получается, двенадцать лет, правильно? – Он понизил голос. – Я не люблю злословить, но бедная девочка… как бы помягче выразиться… оказалась в положении. Понимаете? Бедная Айрин… Все видели живот ее дочери, но Айрин несколько месяцев как будто ничего не замечала. Горе, да и только… Короче, однажды Джейн исчезла. Куда-то уехала – рожать, наверное. И, насколько я знаю, так и не вернулась. – Батлер, слегка нахмурившись, по очереди посмотрел на Ожье и Элеонору. – О боже! Она совершила что-нибудь ужасное? Элеонора взглянула соседу в глаза. – Почему вы задаете такой вопрос, мистер Батлер? Он смахнул с брюк несуществующую пыль и покаянно улыбнулся. – Ну, мой опыт подсказывает, что полиция никогда не приходит, чтобы поговорить о законопослушных родственниках. Элеонора и Ожье выдержали паузу. Батлер кашлянул, скривился. – Послушайте, я всего лишь сосед. Вы имеете право сказать мне, чтобы я не совал свой хобот, – он усмехнулся, – в личные дела Айрин, но мне кажется, что беременность Джейн убила ее мать. Я надеялся, что Джейн в тот год вернется к Рождеству, однако Рождество прошло, за ним – Новый год, и Айрин начала прикладываться к бутылке. Если вы пришли сообщить ей, что Джейн сделала что-то ужасное, то лучше ничего не говорите, потому что она немедленно напьется до смерти. Могу вас заверить, что я не драматизирую ситуацию. – Он покачал головой. – Я стараюсь, как могу, но для человека, не желающего, чтобы ему помогали, трудно что-то сделать. – Вы уверены, что она дома? – уточнила Элеонора. – О да! – горько подтвердил Батлер. – Только дверь она не откроет, если только я ее не позову. Меня она знает. Но и в таком случае, боюсь, нет никаких гарантий. Все зависит от того, сколько она успела выпить. – Хорошо, – с громким вздохом сказала детектив. – Позовите ее. * * * Когда Айрин открыла дверь, стало ясно, что Теренс прав – она была пьяна. Махнув рукой, хозяйка дома впустила посетителей, держась рукой за стену, провела их в гостиную и предложила присесть. – Спасибо, мистер Батлер. Мы вас больше не задерживаем, – сказала Элеонора. Однако Айрин, плюхнувшись на большой диван, оборвала ее: – Нет, пусть остается здесь. Детектив выставила ладони в знак того, что не возражает. Ей не хотелось настраивать Айрин против себя, но она не собиралась сообщать, что ее дочь подозревают в тройном убийстве, в присутствии болтливого соседа, сколько бы тот ни заботился о ее благосостоянии. – Мы приехали в надежде, что вы сможете сказать нам, где находится ваша дочь, Джейн Макэвой, – спокойно произнесла Элеонора. – Откуда мне знать, черт возьми? – Айрин глянула на Теренса. – Я ее не видела с тех пор, как она уехала в Брум. Верно, Терри? Маленькая неблагодарная паскудница… Теренс встретился взглядом с Ожье. – Айрин всем говорит, что Джейн уехала в Брум ухаживать за больной тетей. – Он повернулся к соседке. – Всё в порядке, Айрин, они знают о ребенке. – Это ты им сказал? – оскалилась она. – Нет-нет, – быстро возразил Батлер. – Они и так знали. Айрин уставилась на Ожье. – У моей дочери был ребенок, и что? Ожье покачал головой – мол, я вас слушаю. – Ребенок умер. Это вы тоже знали? – торжественно объявила Айрин. Батлер резко повернул к ней голову и побледнел как мел. – Умер? Когда? – Тебе-то какое дело, Теренс, чертов любопытный Длинный Нос? – Айрин повернула лицо к Ожье. – Мне позвонили. Сказали, что я могу вообще никому не сообщать, что у нее был ребенок. – Айрин фыркнула. – Как будто я побегу всем рассказывать! Сказали, что мне нечего стыдиться – да только от этих слов весь стыд снова нахлынул – и что я могу теперь вести нормальную жизнь. Но время-то для нормальной жизни упущено! Принеси нам бутылку вина, Терри. Помянуть моего мертвого внука или внучку. Теренс поднялся. – Может, лучше чай заварить, Айрин? – Чай? Ребенок моей дочери умер, а ты предлагаешь заварить гребаный чай? Господи, я сама выпивку достану… – Она неуклюже поднялась, но потеряла равновесие и плюхнулась обратно на диван. Сосед взглянул на Элеонору и Ожье с выражением, говорящим «я вас предупреждал». Стажер вежливо кашлянул. – Миссис Макэвой, я реально предпочел бы выпить чашку чая, если вы не против. – Когда она скривилась, он с оттенком сожаления добавил: – Увы, мы при исполнении. Айрин закатила глаза. – Ладно, пусть будет ча-ча-чай. Принеси, Теренс! Элеонора быстро повела головой, давая понять, чтобы Ожье пошел вместе с Теренсом на кухню и присмотрел за ним. А министр полиции пусть катится к черту. – Айрин, – произнесла она, – мистер Батлер говорил, что заходит вас проведать; что он и другие соседи время от времени приносят вам еду. Верно? Похоже, у вас хорошие соседи… – Где была их доброта, когда Джейн залетела? – Женщина усмехнулась. – Теперь-то они все святоши. Принесут полкастрюли жратвы и думают, что квиты, что их пустят в рай быстрее, чем чертова Папу… Свора лицемеров. – Кивнула головой в сторону кухни. – Правда, этот нормальный. Никогда не делал подлостей, не то что другие. Когда Джейн уехала, тут же прибежал. Ничего не говорил, просто сидел со мной. Тогда тоже чай заваривал, старый скучный пердун… – Айрин громко шмыгнула носом. – Если дать ему хотя бы крохотный шанс, он тебя уморит болтовней о своей науке – почему нельзя пить, почему нужно есть овощи… Наверное, это – судьба, если твой сосед био… или как их там называют… – Значит, Джейн уехала рожать ребенка, а потом… Вы сказали, что вам позвонили и сообщили о его смерти? – Ну да. – Кто вам звонил? – Откуда мне знать? Это ж черт знает когда было. Но я запомнила, что она говорила. – Айрин перешла на сладкий, как патока, тон. – «Доброе утречко, миссис Макэвой. Ваша дочь вчера родила ребеночка, так вот я должна с прискорбием сообщить, что он умер…» – Айрин сменила тон на привычный. – Ему даже похороны устроили. Прямо в Хэрроуфорде. – В Хэрроуфорде? – переспросил Теренс, застыв на пороге кухни со старым деревянным подносом, на котором стоял розовый с белым чайный сервиз. Лицо соседа выражало ужас. – Неужели Джейн коснулось то, что там произошло? Элеонора запустила обычную для таких случаев отговорку: «Мы проверяем различные версии», но глаза Айрин угрожающе сузились. – О чем это ты? Теренс опустил поднос на стол рядом с диваном, выпрямился и одернул на себе безрукавку. – Она не в курсе событий в Хэрроуфорде. Как видите, у нее даже телевизора нет. Газет Айрин тоже не читает, радио не слушает. По крайней мере, новостей. – Я пока еще живая и сижу здесь, – рыкнула Айрин. – Что натворила Джейн? Что произошло в Хэрроуфорде? Элеонора почувствовала к ней жалость. – Я всего лишь пытаюсь востановить события шестьдесят первого года, миссис Макэвой. Глаза Айрин заблестели. – Я расскажу, какие тогда были события. Джейн забеременела – это вы уже знаете. Я не находила себе места от стыда. Как это произошло, я так и не выяснила. Но стоило Люси Уайтхолл увидеть мою дочь, как она тут же донесла своей чванливой мамаше, а та растрезвонила на весь Балларат. Я не смела людям в лицо смотреть. А Джейн… ох, она повела себя так холодно… Не захотела даже признаться, кто отец. Сказала, что сама не знает. Это меня больше всего задело. – Айрин засопела и вытерла рукой нос. – Выходит, спала со всеми подряд, если даже не смогла определить, от кого ребенок. Я отправила ее в специальное место – Хэрроуфорд, а потом… Айрин в унынии понурила голову. Трое остальных терпеливо ждали, когда она снова заговорит, но та начала похрапывать, и Теренс прошептал: – Как видите, ее настроение невозможно предсказать, оно меняется от минуты к минуте. – Он разлил чай по чашкам, одну протянул Элеоноре, вторую – Ожье и только тогда добавил: – Умоляю вас, подтвердите, что Джейн не замешана в убийствах, совершенных в Хэрроуфорде. Элеонора не донесла чашку до рта. – А кто сказал, что она с ними как-то связана? – Ох, – только и проронил Теренс. Он протянул тарелку с пирожными, Ожье взял одно из них. – Я всего лишь домыслил. Полиция приезжает через несколько дней после двух убийств… Джейн находилась в Хэрроуфорде… Прошу прощения, если я сделал неверные выводы. Айрин вдруг открыла глаза и посмотрела на соседа. – Где мое вино, Терри? – Мы пьем чай, Айрин, – спокойно ответил Батлер. – Миссис Макэвой, вы имеете какое-то представление о том, где находится ваша дочь? Мы хотели бы с ней поговорить. Айрин скривила губы. – Не-а. Для меня она умерла и похоронена. И если хотите знать – туда ей и дорога. – Есть кто-нибудь, с кем она могла поддерживать контакт? Школьная подруга, например? – Школьная подруга? – с издевкой переспросила Айрин. – После того как Джейн забеременела, ни одна из подруг о ней и слышать не желала. – Она повернулась к Теренсу. – Копы в моем доме, вынюхивают тут… Я хочу вина, Терри. Элеонора переглянулась со стажером и покачала головой, словно говоря: она не выведет нас на Джейн. Затем поднялась и обратилась к Айрин: – Спасибо за чай, миссис Макэвой. Я понимаю, что вам неизвестно, с кем общалась Джейн или где она, но… – Я скажу, кто может знать, где она сейчас, – перебила ее Айрин. Теренс резко обернулся. – Кому-то известно, где сейчас Джейн? – Ну если кто и знает, то эта мелкая сопливая выскочка. – Кого вы имеете в виду, Айрин? – осторожно спросила Элеонора. – Избалованную дочку Алисии Зазнайки Уайтхолл. – Дочь Джозефа Уайтхолла? – Во-во. Элеонора лихорадочно соображала. Выходит, Джейн и Джозеф Уайтхолл встретились благодаря его дочери. Дочерей было две, и, если детектива не подводила память, младшая была примерно того же возраста, что и Джейн. – Вы думаете, что она поддерживает контакт с Люси Уайтхолл? Айрин посмотрела на нее как на сумасшедшую. – Нет, Люси еще хуже матери. Я о другой. – О Гейл? – Ага, о ней самой. Элеонора немного растерялась. – Откуда Гейл может знать, где находится Джейн? – Начнем с того, что обе забрюхатели в одно и то же время. – Айрин посмотрела на Теренса, тот молча кивнул. – И я видела, как Гейл потихоньку выскользнула из моего дома, когда Джейн была на пятом или шестом месяце, с рожей как у кошки, наевшейся сметаны. «Здрасте, – думаю, – что тут вынюхивает мисс Соплюшка Уайтхолл?» Я проследила за ней с улицы, потом немного подождала, чтобы Джейн не догадалась, что я видела, как к ней приходила Гейл. И попала в точку – дочь ни словом не обмолвилась о ее визите. Правда, к тому времени мы уже редко друг с другом говорили. Однако у меня пропали кексы, а Джейн их не любит. Так что они как пить дать сидели и болтали, как пара кумушек. – Гейл дружила с Джейн? – Не знаю. Похоже на то. Однажды, примерно через месяц после звонка о смерти ребенка, я возвращалась домой из магазина и буквально нос к носу столкнулась с Гейл, идущей в другую сторону. Она толкала перед собой детскую коляску. Помню еще, у меня горло перехватило – у нее-то был свой ребенок, а мой внук или внучка… Гейл сто процентов знала, что Джейн понесла, поэтому мне не хотелось встречаться с ней взглядом, однако вам любой скажет, что я не хамка, и, когда мы поравнялись, я поздоровалась, но она повела себя так, будто стыдно было ей, а не мне, – опустила верх на коляске и не поднимала глаз, словно я была для нее пустым местом, и как кинется прочь – как крыса из мышеловки. А вернувшись домой, я нашла под дверью конверт с запиской. – Что в ней было написано? Айрин надула губы. – Что с Джейн всё в порядке и что я могу не беспокоиться, но домой она не вернется. А в самом низу приписка: «Так вам и надо за то, как вы с ней обошлись». – Айрин стукнула кулаком по подлокотнику дивана. – Я делала для нее все, что было в моих силах, а она чем ответила? Попросила чертову Гейл Уайтхолл написать записку и тайком подсунуть под дверь, будто я кусок дерьма… – Ты действительно сделала все, что могла, – поддакнул Теренс, причем, как видно, искренне. – Записку мог написать кто-нибудь другой, – заметил Ожье. – Не эту, – огрызнулась Айрин. – Когда я встретила Гейл в очередной раз, я напрямик ее спросила. У нее рожа покраснела, как задница бабуина. Притворилась, что не понимает, о чем идет речь, и выскочила из магазина как ошпаренная. Гейл – это вам не чертов Джеймс Бонд. – Вы не пробовали встретиться с Гейл и по душам поговорить о Джейн? – мягко спросила Элеонора. – Джейн четко дала понять, что не хочет иметь со мной дело, разве не ясно? Так что не знаю, у меня гордость тоже взыграла. – Айрин опять шмыгнула носом и повернулась к соседу. – Где мое чертово вино, Терри? * * * – Следующий визит – к Гейл Уайтхолл? – уточнил Ожье, когда они сели в машину. Элеонора ответила не сразу, наблюдая, как Теренс Батлер выходит из своего дома с пакетом в руках и направляется по дорожке к двери Айрин. Прежде чем толкнуть ее, он помахал полицейским. – Когда мы вернемся в участок, я хочу, чтобы вы навели о нем подробные справки. – Об этом лощеном старом пердуне? – Старый пердун соврал Айрин, сказав ей, что нам было известно о беременности Джейн. – Нет, не соврал. Мы действительно об этом знали. – Но он-то откуда взял, что мы знаем и чего не знаем? Кроме того, Батлер сказал Айрин, что не говорил нам о ребенке, в то время как на самом деле говорил. Ожье пожал плечами. – Просто хотел скрыть от Айрин, что сплетничает у нее за спиной. – Не исключено, – медленно произнесла Элеонора. – Гипотетически он не имеет никакого отношения к ребенку Джейн. Тогда почему же так разволновался, узнав, что ребенок умер? И поспешил объявить, что был не в курсе отправления Джейн в Хэрроуфорд? – Что значит «гипотетически»? Нам известно, что отец – Джозеф Уайтхолл. К тому же вы сами слышали, как она сказала… сосед был единственным, кто не делал подлостей, когда Джейн забеременела. – Да, слышала. – Элеонора включила зажигание. – Все чесали языки насчет беременной Джейн, кроме доброго старого Теренса Батлера. Отъезжая от бордюра и направляясь в участок, Элеонора вспомнила курс «Доверяй своему нутру». Якобы лекари много веков утверждали: «сообщения» внутренних органов – тошнота, понос, щекотка в животе – доказывают, что «нутро» знает больше тебя. И умный детектив полагается на эти сигналы не меньше, чем на другую информацию и конкретные свидетельства. Преподаватель даже заявил, что, если детектив не доверяет собственному «нутру», значит, он не готов к работе и ему лучше сменить профессию. Опытный детектив должен уметь наблюдать за поведением подозреваемого, прислушиваться к его словам, слушать свой внутренний голос относительно виновности или невиновности, чтобы быстрее понять, кем следует заняться, а кого вообще вычеркнуть из списка подозрительных лиц. После этого препод показал пальцем прямо на Элеонору и заявил: «Однако речь не идет о так называемой женской интуиции. Я имею в виду реальные физические ощущения, нечто вроде инстинкта, только сильнее, намного сильнее. И почувствовать их можно вот тут». Он сжал кулак и ткнул им себе в низ живота. Элеонора неохотно с ним согласилась. В настоящую минуту у нее возникло именно такое чувство. Она повернулась к Ожье. – Попомните мои слова: с этим человеком что-то не так. Джейн 1961 год Весь следующий день я проспала. Три раза просыпалась от крика ребенка мистера Уайтхолла, затем вспоминала, что ребенок мистера Уайтхолла мертв, а плачет дочь Гейл Уайтхолл. На следующий день голова становится как резиновая. Гейл признается, что подсыпала мне что-то в чашку чая перед тем, как я легла, и попросила ничего не говорить Джеффу. Ее муж даже не знает, что Гейл держит у себя эту штуку. Она подмешивает по чуть-чуть в молоко для ребенка, иначе девочка никому не дает спать. Дни вяло тянутся один за другим, Гейл каждый день говорит, что позвонит моей маме, я каждый день прошу ее не звонить, она каждый день пожимает плечами и отвечает: «Ну хорошо, тогда завтра». На девятый день я перестаю грозить, что прыгну под поезд, и вместо слов просто имитирую звуки идущего поезда, Гейл смеется, я тоже, но только пять секунд; потом я ловлю себя на мысли, что не помню, когда смеялась последний раз, и начинаю плакать. Джефф всегда приходит домой, когда я и ребенок уже в постели, а на работу уходит еще до того, как я встану (я жду, когда он хлопнет дверью). Иногда я делаю вид, будто живу в доме без его ведома, тайком. Он работает в конторе у мистера Уайтхолла, и это жутко меня тревожит. Выходные Джефф, конечно, в основном дома, но не обращает на меня внимания, что нетрудно сделать, ведь я почти все время играю с ребенком в детской. Однако в субботу вечером, когда Джефф возвращается домой после игры в гольф, я слышу, как он открывает бутылку пива и говорит: «Долго еще она будет здесь торчать?» Гейл отвечает шепотом, я не разбираю слов, Джефф возражает: «Мне пофиг, какая из нее помощница. Зачем тебе вообще нужна помощь? Ребенок все время спит. Ты тоже всю ночь спишь, как дохлая корова. Если тебе нужна помощь, то мать твоя на что? Кстати, меня это наводит на мысль: если Джейн – дочь твоей двоюродной сестры, или кем она тебе там приходится, почему твоя мать никогда не помогает и почему Джейн никогда не ходит с нами к ней в гости? И почему, черт возьми, ты не хочешь, чтобы я даже заикался о том, что она с нами живет? Что за херня происходит, Гейл?» Гейл шипит: – Ничего не происходит, успокойся. – Господи, она даже одежду твою носит. А кто платит за еду для всех? Я! – Да знаю я, знаю… – И где она будет спать через пару месяцев, когда появится новый ребенок? Если ты не заметила, у нас только три спальни. Последнее напоминание Джеффа выводит меня из равновесия. Я прикасаюсь к дыре – она пылает, как лесной пожар. Джефф все-таки прав. Гейл позвонила миссис Уайтхолл в первый же день после моего приезда и попросила ее не приходить, потому что это нарушает режим ребенка, а когда он нарушается, никто не может толком выспаться. Я вообще не выхожу из дома, не говоря уже о визитах к мистеру и миссис Уайтхолл. Гейл продолжает что-то шептать. Джефф отвечает: – Хорошо, еще одна неделя, и потом всё. Договорились? На следующий день Гейл объявляет, что я должна уйти, что Джефф хочет «свободно распоряжаться в своем доме», и я ее прекрасно понимаю, но куда мне деваться? – У меня есть подруга в Линтоне, – говорит Гейл, забирая у меня ребенка. Когда она это делает, в дыре вспыхивает пламя, а когда девочка начинает плакать, пламя разгорается еще сильнее, ведь в последнее время Гейл всегда позволяла мне понянчить ее, особенно когда ребенок хныкал. Я даже ее кормила, и у меня хорошо получалось укладывать ее спать еще до прихода Джеффа. Я понимаю: Гейл позволяет мне это делать, потому что жалеет меня и моего мертвого ребенка, а еще потому, что не очень любит заниматься этим сама. – Моя подруга держит магазинчик, ее непутевый муж сбежал с какой-то шалавой, – продолжает Гейл, – так что помощница ей придется очень кстати. Платить тебе она много не сможет, зато позволит жить бесплатно над магазином. У нее там несколько комнат. Совсем забыла спросить: сколько тебе лет? Я спрашиваю Гейл, какой сейчас месяц. Она смотрит с недоумением и говорит: январь 1962 года. Я отвечаю, что в прошлом месяце мне исполнилось пятнадцать. – Слава богу! Не придется нарушать закон, верно? Я не уверена, не подкалывает ли она меня насчет ответственности за то, что я бросила Макса умирать, и злюсь, однако Гейл просит извинения за то, что не додумалась купить мне торт или какой-нибудь подарок, и я решаю не обижаться на нее. Затем она предупреждает, что мне нельзя находиться в Линтоне под именем Джейн Макэвой. Хотя город находится всего в пятидесяти километрах от Балларата, все равно слишком близко. К тому же Сюзи знакома с миссис Уайтхолл. Гейл придумывает для меня ложное имя – я не возражаю. Она звонит подруге, и по тому, как идет разговор, я сразу понимаю, что они обо всем договорились заранее, как доктор Ланкастер и мама перед тем, как меня отправили в Хэрроуфорд. Гейл заканчивает разговор фразой: «Хорошо, увидимся через час». Вот и всё. Она кладет в мой чемодан пару своих старых платьев и позволяет мне подержать свою дочь на руках на пути в Линтон. Элеонора 1973 год Гейл Литлджон, урожденная Уайтхолл, ожесточенно качала орущего младенца, в то время как три других малыша вихрем носились из кухни в гостиную и обратно, крича друг на друга, роняя игрушки и на ходу хватая еду. – Джейн Макэвой? – переспросила неестественно высоким тоном Гейл, по которому Элеонора сразу поняла – сейчас ей будут нагло врать. – Я ее не видела уже несколько лет. С тех пор как… – Гейл облизнула губы, – она уехала. Старшая из девочек – лет двенадцати, с длинными косами – подбежала, вопя: – Мам, Райан обрезал у моей Барби все волосы! Гейл прикрыла веки от раздражения и беспомощности. – Тихо, Шелли. Я куплю тебе новую Барби, но сначала мне надо поговорить с тетей из полиции. – Я не хочу новую. Я хочу… – Хорошо, скажи Райану, что папа разберется с ним, когда придет домой. А сейчас извинись перед тетей. Шелли оглянулась, посмотрела на Ожье, потом на Элеонору и опять на Ожье. – Извините, – громко крикнула она, показала стажеру язык и убежала в другую комнату. – Тебе несдобровать, Райан! К нам полиция пришла, тебя посадят, а папа тебя убьет! – Ой, прошу прощения, – вырвалось у Гейл. – Мы рассказали детям, что их дедушка умер, но не говорили, что его… убили. – Она начала всхлипывать и вытерла глаза краешком детского одеяла. – Родители часто так поступают. – Элеонора подождала, пока всхлипы затихнут, и добавила: – Я понимаю, что вы и ваша семья переживаете трудный момент, и все же мне необходимо задать вам несколько вопросов. Гейл, шмыгнув носом, кивнула. – Вы говорите, что давно не видели Джейн. А известно ли вам, где она сейчас находится? Гейл затрясла головой и пробормотала «нет», одновременно густо покраснев. «Как задница бабуина», – вспомнила Элеонора. – Гейл, – участливо вздохнула детектив, – я не хотела этого говорить, но некоторые сотрудники нашего отдела считают, что у Джейн, возможно, возникли неприятности. Серьезные неприятности. Ожье на секунду перестал писать и покосился на Элеонору. В принципе слова босса не были обманом, вот только «некоторые сотрудники», о которых она говорила, в настоящую минуту сидели в гостиной Гейл. Гейл пожевала губы, крепче прижала к себе ребенка и нахмурилась, услышав непрерывные крики в соседней комнате. – Я же сказала: я не знаю, где она. Простите, я в полной растерянности. Смерть папы не укладывается у меня в голове, а вы спрашиваете о Джейн… – Она опять облизнула губы. – Которую я не видела уже много лет. – Упомянутые мной сотрудники полагают, что Джейн могла совершить убийство, – медленно произнесла Элеонора. – Вернее, три убийства. И что третьей жертвой был ваш отец. Гейл резко вскинула голову. – Отец? Это смешно! Зачем ей убивать моего отца? – Потому что… – Элеонора замолчала. Она чуть не сказала «потому что он сделал ей ребенка», но решила разыграть подачу иначе. – Потому что Джейн в прошлом отличалась психической неуравновешенностью. Как вы считаете, она могла причинить кому-то физический вред? – Нет, вряд ли, – быстро ответила Гейл. – Она вовсе не такая. – А какая? Гейл на секунду задумалась и выпалила: – Не такая, как вы подозреваете. – Она наклонилась над спящим ребенком и погладила малыша по голове. – Джейн добрая, ясно? – Точно? – Элеонора решила не заострять внимания собеседницы на том, что та упоминает Джейн скорее в настоящем, чем в прошедшем времени. – Послушайте, я смогу доказать ее непричастность только одним способом – поговорив с ней лично. У Гейл из глаз опять потекли слезы, но на этот раз она не стала их вытирать. – Уверяю вас, Джейн никого не убивала. – Тогда помогите мне это доказать. Гейл замялась. Отвернувшись от детектива, она крикнула: – Дети! Вы заткнетесь наконец?! Потом со вздохом перевела взгляд на Элеонору. – Я не знаю, где она. И у меня дел по горло – маму успокаивать, за детьми приглядывать, с новорожденным нянчиться… Мне только ваших вопросов не хватало. Даже если б я знала, где она живет, я бы ни за что ее не выдала. Потому что уверена: она ни в чем не виновата. Вы напрасно сюда приехали и зря расстраиваете меня своими глупыми расспросами. – Она покачала головой и всхлипнула. – Почему бы вам не найти настоящего убийцу папы? И не оставить нас в покое? * * * – Что дальше, босс? – спросил Ожье, застегивая ремень безопасности. – Проверим списки избирателей? – Зачем? – Чтобы найти Джейн, раз Гейл не знает, где она. Элеонора включила зажигание. – Шутить изволите? – Нет, – кисло ответил стажер. Элеонора немного покачала головой, включила поворотник и отъехала от обочины. – Гейл Литлджон прекрасно знает, где находится Джейн Макэвой. Через пять минут она выйдет из парадного и приведет нас прямиком к ней. Ожье смутился. – Правда? Тогда почему вы уезжаете? – Потому что Гейл стоит сейчас у окна и ждет, когда мы свалим отсюда. А пока она будет усмирять свою ораву и сажать их в машину, стоящую на дорожке, мы объедем вокруг квартала и проследуем за ней до того места, где прячется Джейн. – А она нас не заметит? – Ожье обернулся и посмотрел на дом Литлджонов, словно ожидал, что Гейл выбежит на улицу. – Не поймет, что за ней едет та же машина, которую она видела из окна? Элеонора улыбнулась. – По меткому замечанию Айрин, Гейл не Джеймс Бонд. * * * Элеонора и Айрин попали в точку. Гейл даже не взглянула на припаркованные авто и быстро по очереди впихнула детей в свой автомобиль. Не заметив «хвост», она выехала на Аделаидскую автостраду и направилась на юго-запад, чтобы через сорок минут прибыть в Линтон. Доехав до середины главной улицы маленького городка, Гейл остановила машину перед магазином смешанных товаров, выгрузила детей из салона и завела их внутрь. Элеонора остановилась в двадцати метрах от магазина. Детектив и стажер молча просидели несколько минут. Элеонора гадала, станет ли Гейл дожидаться момента, пока в магазине не останется посетителей, прежде чем предупредить Джейн, что ее ищет полиция. Однако за все время в магазин никто не вошел и не вышел из него. – Вот, значит, где прячется Джейн Макэвой, – констатировала Элеонора, не отдавая себе отчета, что перешла на шепот. – Всего в пятидесяти километрах от матери… – И не так уж далеко от Джозефа Уайтхолла, – добавил Ожье. – Правда, далековато от Дениз Монтагью и Хэрроуфорда, однако в этом Дерьмовилле никто и не заметит, если кому-то придет в голову покинуть свой дом посреди ночи и вернуться еще до наступления утра. Элеонора покачала головой. – Вам реально надо научиться не говорить вслух первое, что приходит в голову, Ожье. – Босс, вы только посмотрите на это место! Скучнее не найдешь на целом свете. – Если вы так думаете, это еще не означает… Замолчав, она указала на Гейл с выводком детей, выходящих из магазина. Трое старших сосали леденцы, раскрашенные во все цвета радуги. Мать загнала их в машину и уехала, даже не взглянув на стоящий у тротуара полицейский автомобиль без опознавательных знаков. * * * В магазине и за стойкой не было ни души, и Элеонора воспользовалась моментом, чтобы осмотреться. Вид магазинчика вернул ее в мир детства, заставив хмыкнуть. За стойкой со стены свисали наполовину отклеившиеся плакаты поп-группы «Саннибойз» и рекламы сосулек «Фагз» в форме сигарет, проигравших схватку с пятью одинаковыми плакатами, на которых Пол Хоган[14] прикуривал уже настоящую сигарету «Уинфилд»[15] . Реклама напомнила ей о Коттере и о том, что ей сейчас полагалось опрашивать бродяг на улицах рядом с домом Уайтхолла и готовить отчет об аресте наркомана, якобы убившего Джозефа Уайтхолла в ходе случайного нападения. «Ты ведь не хочешь запороть расследование, Смит?» Решив, что Ожье к этому времени уже занял позицию у черного входа, и рассеянно подумав, не стоит ли вызвать подкрепление – ведь она собиралась арестовать потенциальную тройную убийцу, – Элеонора нажала на звонок вызова продавца. – Минуточку, – донеслось из кухни. Через несколько секунд занавеска из разноцветных пластиковых лент раздвинулась, и вышла молодая женщина. – Что вы хотели купить? Табличка на груди женщины сообщала, что ее зовут Мишель. Элеонора попросила молочный коктейль с солодом и шоколадом. Женщина с привычной ловкостью отмерила составные части и повернула тумблер на миксере. – Тридцать пять центов, – сообщила она, заглушая издаваемый миксером шум. Поставив бокал с напитком на стойку, вставила в него соломинку с розовыми и белыми полосками. Элеонора расплатилась и сделала глоток молочного коктейля, осматривая магазин. Женщина тем временем протирала миксер. Через несколько секунд Элеонора спросила: – Сюда только что заходила Гейл Литлджон, не так ли? Ее старшую дочь зовут Шелли – сокращенно от Мишель? Продавщица быстро взглянула на Элеонору с тревогой на лице. Но, как видно, решила, что покупательница не из полиции, о которой ее предупредила Гейл, – полиция не могла появиться так быстро. – Не знаю. – Она стала надраивать стойку тряпкой. – Вам еще что-нибудь нужно? Элеонора горестно улыбнулась. – Да, Джейн, нужно, – ответила она, доставая полицейское удостоверение. – Мне нужно вас арестовать. Женщина бросила тряпку и резко повернулась, чтобы убежать на кухню, но увидела в дверях Ожье с наручниками. Она снова повернулась к Элеоноре с на удивление спокойным видом, немного озадачившим детектива. С языка Элеоноры слетели слова, которые она готовилась сказать с того самого момента, когда Гейл Литлджон вышла из дома: – Джейн Элизабет Макэвой, я арестовываю вас по подозрению в убийстве… – Да, все ясно, – вздохнула женщина. – Рано или поздно удача должна была от меня отвернуться. Элеонора 1973 год Ожье нажал клавишу кассетного магнитофона, вставив первую из восьми кассет, потребовавшихся для записи длинного допроса. – Чем больше вы нам расскажете, Джейн, – начала Элеонора, – тем легче нам будет вам помочь. Джейн нахмурилась. – Что значит «помочь»? – В суде. Мы сообщим судье, что вы не оказали сопротивление аресту и сотрудничали со следствием, рассказав всё без утайки. Разница может быть воистину огромной. – Элеоноре не хватило духу сказать, что ни один судья Австралии не проявит снисхождения к человеку, совершившему три умышленных убийства, отравив своих жертв и заставив их корчиться в смертельных муках. Джейн ничего не ответила и молча наблюдала, как Ожье нажимает клавишу записи на магнитофоне, затем перевела взгляд на голую белую стену за спиной Элеоноры, где были указаны время допроса и фамилии трех присутствующих лиц. Детектив начала допрос со слов: – Мисс Макэвой, вы сказали, что готовы сотрудничать со следствием и хотели бы объяснить всё с самого начала. Прошу вас, расскажите, как и когда все началось. Джейн отпила воды из белого пластмассового стаканчика и вздохнула. – Это началось в феврале шестьдесят первого года. Мне было четырнадцать лет, и меня пригласили на свадьбу Гейл Уайтхолл. Все было хорошо, пока… Элеонора внимательно выслушала историю Джейн, изредка задавая наводящие вопросы. Ожье вынимал кассеты и вставлял новые, тщательно нумеруя их и останавливая запись, когда кому-нибудь надо было сходить в туалет или за водой. Элеонора сама попросила сделать два перерыва, чтобы переварить услышанное. Восстановить общую картину было несложно: после того как ее изнасиловал Джозеф Уайтхолл, Джейн отправили в Хэрроуфорд, где она родила ребенка. Ребенок умер. Все это уже было известно. В ужас приводили подробности, в которые Элеонора отказывалась поверить. Например, история Сары-Норы Тейлор. И убийство Глории Брауни. Дениз Монтагью, возможно, не испытывала сочувствия к девушкам под ее опекой, и в Хэрроуфорде явно творилось что-то неладное – слишком много детей умирали, принудительный прием «витаминов» и прочее, – но Элеонора не могла поверить в то, что Дениз реально убила одну из питомиц или потворствовала медсестре, зажавшей руку пациентки в гладильном прессе. Однако полностью исключить оба этих события она не могла – Джейн говорила слишком искренне, слишком убежденно. Разумеется, Элеонора была наслышана об искренности и убежденности подозреваемых. Такие индивиды вызывали наибольшую озабоченность, потому что использовали откровенность для того, что привлечь следователя на свою сторону. Элеонора уже знала: почти все, что Джейн рассказывала о порядках в Хэрроуфорде, – правда: фальшивые имена, описание помещений, живая изгородь вокруг участка, кладбище с могилами мертвых детей. Джейн даже дала описание таблеток, которые их заставляли принимать каждый вечер, убедив Элеонору в том, что ни заведующая приютом, ни повариха не сказали о них всю правду. Но, когда Джейн заявила, что ребенок, на ее взгляд, умер, потому что она каждый вечер отрыгивала таблетки, Элеонора заподозрила, что в рассказе обвиняемой что-то не сходится. То ли ее подводила память, то ли она просто врала. Таблетки определенно выглядели причиной смерти детей. По мере того как слова Джейн ложились на пленку, Элеонора все больше приходила в растерянность. Например, Монтагью говорила Ланкастеру, что Джейн помалкивала, находясь в приюте, однако сама Джейн заявила, что им не разрешали открывать рот. Кроме того, мать Джейн сообщила доктору Ланкастеру, что ее дочь дала подножку Люси и ее подругам в автобусе, в то время как Джейн утверждала обратное. Монтагью уверенно заявляла, что многие подопечные в приюте страдали от психических расстройств. Этой же точки зрения придерживались Ланкастер и автор ирландского доклада. Джейн нельзя было исключить из числа психически неуравновешенных девушек. И все же по мере дачи показаний Джейн все больше нравилась Элеоноре, отчего было все труднее подозревать ее в совершении преступлений. «Никогда-никогда не позволяйте преступнику вас дурачить», – говорили на курсе «Смерть и обман», и Элеонора то и дело мысленно напоминала себе об этом правиле. Если Джейн виновна, то на ее совести убийство трех человек и похищение останков собственного ребенка. У нее не было алиби, зато имелось много побудительных мотивов. Джейн закончила рассказ о том, как вытащила деньги из кармана травмированного Макса и вышла на дорогу, ведущую в Хоршем, неожиданно вздохнула и произнесла: – Вот и вся моя история. Вся? Она что, шутит? Они провели в комнате для допросов несколько часов, а Джейн даже не начала давать показания о трех убийствах. Коттер придет в бешенство. – Сделаем еще один перерыв, – предложила Элеонора. На кухне, куда они пошли выпить по чашке чая, Ожье был не в силах скрыть возбуждение. – История с Максом – еще одно убийство, о котором мы даже не подозревали. Она точно проведет остаток жизни в тюрьме. – Да, но необязательно так радоваться по этому поводу. – Мы установили личность преступницы, арестовали ее, и она призналась в четвертом убийстве. Мы хорошо выполнили свою работу – почему же мне не радоваться? – Рано пока – надо сначала все это доказать. Вот увидите: адвокат накидает тысячу юридических отмазок, которые не позволят посадить ее за убийство Макса, – девочке было всего четырнадцать лет, ей угрожал мужчина в два раза больше ее ростом, который ее обокрал, она пребывала в шоке после автокатастрофы и не далее как в то же утро похоронила своего ребенка. И это лишь то, что сходу пришло мне в голову. Любой адвокат камня на камне не оставит от обвинения. Ожье принял несколько обескураженный вид, но только на секунду. – Есть три других убийства. Никакого алиби, мотивов хоть отбавляй, пряталась двенадцать лет, выжидая момент для мести… – Боже, вы рассуждаете как миссис Уоттл, помешанная на детективных сериалах. Правда, упускаете из виду такую вещь, как улики. А с ними у нас не густо. Пока нет даже намека на то, что подозреваемая находилась в местах преступлений в указанное время. – Элеонора посмотрела на часы. – У нас есть восемь минут. Найдите кого-нибудь, пусть они проверят микрофиши газетных полос за ноябрь шестьдесят первого года и посмотрят, нет ли каких-либо сообщений об автомобильной аварии неподалеку от Хоршема, повлекшей смерть человека по имени Макс. Необходимо установить его имя и фамилию, дату и время происшествия и факт смерти, чтобы сравнить эти данные с показаниями Джейн. Что, если она все это выдумала? – Выдумала? Зачем ей выдумывать? – Откуда мне знать, черт побери? Просто я чую, что в этой истории есть какая-то слабина, так что сделайте то, о чем вас просят. Проверьте газеты за ноябрь шестьдесят первого. * * * – Итак, – возобновила допрос Элеонора, – вы бросили Макса умирать? Джейн кивнула, но тут вспомнила, что Элеонора несколько раз предупреждала ее не кивать, потому что кивки нельзя записать на пленку. – Да. Это правда. – Вы не подумали о том, чтобы вызвать скорую помощь? Вам не было жалко бросать его в таком состоянии? Джейн фыркнула. – Разве что на две секунды. Он убил Глорию Брауни, отобрал у меня деньги и бог знает что еще делал с другими девушками. Так что нет – Макс не заслужил, чтобы я вызывала для него скорую помощь. – Она посмотрела на Элеонору, потом на Ожье. – Я не жалею, что он умер. Туда ему и дорога. Но я его не убивала. Я всего лишь закрыла дверцу машины, забрав свои деньги, и при этом подумала: «Я не убийца, я просто оставляю его одного, это не преступление». Я не сделала ничего незаконного. Гейл тоже так сказала… ничего незаконного, потому что я его даже пальцем не тронула. «Ну да, – подумала Элеонора, – адвокат этого не упустит». Она живо вообразила, как защитник Джейн просит ее повторить последние предложения из протокола допроса и, торжествуя, поворачивается к присяжным с возгласом: «Вы слышали, дамы и господа? Она уверена, что не совершила ничего предосудительного, потому что не тронула его даже пальцем». Элеонора решила рискнуть: – Вы признались Гейл, что забеременели от ее отца? – Сначала я хотела сказать ей, что он сделал, но она-то ни в чем не виновата и всегда была добра со мной. Кроме того, отомстить я хотела ему, а не Гейл. Ему и его мерзкой жене. – Расскажите, как вы ему отомстили. Джейн пожала плечами. – Я уже говорила, что собиралась завернуть в одеяло куклу, сделав вид, что это его ребенок. Напугать его как следует, чтобы миссис Уайтхолл тоже поняла, чем занимается ее муж, стоит ей отвернуться. Но духу не хватило. Вдобавок после всего я была в полном раздрае. В Линтоне хорошо – всем до лампочки, кто ты и откуда, все ведут себя приветливо и не суют нос в чужие дела. До Линтона я была как сумасшедшая, меня швыряло из стороны в сторону, словно маятник. Эмоционально, я имею в виду. А в Линтоне на меня никто не наезжал и не отталкивал меня, я постепенно успокоилась и через год или два стала чувствовать себя совершенно нормально. После событий в Хэрроуфорде меня такое положение полностью устраивало, у меня не было причин куда-то уезжать. Сюзи хорошо ко мне относилась и до сих пор хорошо относится, даже после того, как встретила Саймона и родила ему ребятишек. Никогда не думала, что скажу это вслух, но я совершенно довольна личиной Мишель без фамилии, работающей в местном магазине. Элеонора нахмурилась. – Но это еще не конец, не так ли? Потому что вы все-таки покидали Линтон. – Нет, не покидала, я же ясно сказала. – Вы приезжали в Хэрроуфорд и домой к Дениз Монтагью. И к Джозефу Уайтхоллу. Джейн отрицательно затрясла головой. – После приезда в Линтон я не была ни в одном из этих мест. Элеонора вздохнула. Джейн ей нравилась, но и позволять, чтобы ее держали за дурочку, она не собиралась. – Вы всем им хотели отомстить за то, что они с вами сделали. Поэтому поехали в Хэрроуфорд и убили Стеллу Чэпмен, затем Дениз Монтагью и, наконец, Джозефа Уайтхолла, изнасиловавшего вас двенадцать лет назад. – Неправда! – негодующе воскликнула Джейн. – Вы отрицаете, что ненавидели их и желали им смерти? Джейн потерла лоб. – Конечно, я их ненавидела. Конечно, желала им смерти. – Она заговорила громко и быстро. – Но это не значит, что их убила я. Я вам рассказала, каково было жить в Хэрроуфорде. Сотни, если не тысячи женщин ненавидят Чэпмен и Монтагью. Элеонора посмотрела прямо в сердитые глаза Джейн и спокойно произнесла: – Да, но не сотни ненавидели Джозефа Уайтхолла. Джейн сузила глаза, выдержав взгляд Элеоноры. – Вы думаете, такие насильники, как Джозеф Уайтхолл, останавливаются на одной жертве? * * * Элеонора и Ожье вернулись на кухню. Детектив надорвала пачку печенья из семян канны. – Джейн Макэвой – олицетворение всего, что мне известно об убийцах, вплоть до факта предпочтительного использования ядов преступниками женского пола. Если собрать вместе все характеристики преступниц, о каких я слышала на курсах, против ее имени можно поставить галочку в каждом пункте. Элеонора откусила от печенья и подумала: «Если Джейн предстанет перед судом, получит приговор и сядет в тюрьму, то меня будут приглашать читать лекции другим сыщам, и я буду часто ссылаться на это дело». Она взглянула на Ожье, наливавшего кипяток в две чайные чашки, и добавила: – И все же полагаю, что она не виновата. – Вы серьезно, босс? – Стажер повертел в пальцах кусок печенья, словно впервые видел этот сорт. – Господи, мы потратили на допрос несколько часов и не смогли сделать лучшего вывода? – Он откусил от печенья и помахал появившемуся на пороге констеблю. – Чарли, нашел что-нибудь? Констебль ухмыльнулся. – Ага. Только не в городских газетах, а в «Виммера мейл-таймс», местной газетке. – Он открыл блокнот. – Двадцать первого ноября шестьдесят первого года. Сообщение об автомобильной катастрофе в окрестностях Хоршема, в которой при попытке избежать столкновения с кенгуру серьезно пострадал Максвелл Асквит. Кроме него, в машине никого не было. Асквит выжил благодаря проезжавшему мимо водителю, вызвавшему с близлежащей фермы скорую помощь. Никакие другие подробности в статье не указаны. Заметка призывала местных жителей быть осторожнее на дорогах по ночам из-за возможных столкновений с кенгуру. Элеонора и Ожье переглянулись. – И ни слова о Джейн, – уныло констатировала детектив. Чарли перевернул страницу блокнота, вырвал следующую и вручил ее Элеоноре. – Я нашел Максвелла Асквита в телефонном справочнике. Хотя не могу поручиться, что это тот самый, вряд ли в Австралии наберется много людей с таким же именем и фамилией. Элеонора взглянула на адрес и номер телефона. – Уодонга. Слишком далеко, чтобы успеть туда до конца дня. – Она посмотрела на часы. – Но для быстрого звонка человеку, которого Джейн якобы бросила умирать, времени вполне хватит. * * * Когда Ожье снова включил магнитофон, Элеонора остановила внимательный взгляд на лице Джейн, чтобы тщательно изучить ее реакцию. – Я только что поговорила с водителем, Максом. Он утверждает, что во время аварии с ним в машине никого не было. – Что? – Джейн сдвинула брови. – Нет-нет, он врет. У него весь лоб был в крови, изо рта тоже кровь текла… – Так или иначе, он жив и здоров. Говорит, что хорошо помнит аварию и что был один. – Да врет он все! – сорвалась Джейн. – Я, конечно, не видела его мертвым, так что он мог выжить. Если это правда, то мне следует радоваться, что он на меня не заявил, но я точно была в его машине во время аварии. – Зачем ему лгать? Джейн взвесила ответ в уме. – У него голова была разбита. Может, когда я убежала, он отключился, а придя в себя, не смог вспомнить, как все произошло? Меня никто не упомянул, потому что они не знали, что я вообще там была, поэтому у него мое присутствие не отложилось в памяти. Элеонора побарабанила пальцами по крышке стола. Джейн не было никакого смысла оговаривать себя и признаваться в неоказании помощи жертве автокатастрофы. Это ее не красило, что побуждало Элеонору поверить в ее честность, но если девушка не лгала, то почему лгал Макс? Элеонора не могла объяснить причину и в то же время понимала: если найти ответ, то она на шаг приблизится к разгадке тайны. Джейн прервала поток мыслей детектива: – Если Макс врет, а я говорю правду, вы же понимаете, что это значит? Элеонора чуть не ответила «конечно». Джейн, похоже, на шаг ее опережала. – Хорошо, выкладывайте свою гипотезу, – наконец сказала она. – Это означает, что ему неизвестно, в курсе ли вы убийства Глории Брауни, говорили вы со мной или не говорили и знаете ли вообще о моем существовании. Могу поспорить, что вы сказали ему о расследовании убийств, совершенных на прошлой неделе, а не об убийстве, которое произошло двенадцать лет назад. Его это вполне устраивает, тем более что двоих сообщников больше нет в живых. Ему только не хватало, чтобы всплыло убийство Глории Брауни. А оно всплыло. Джейн была права, но только если она не выдумала историю об убийстве Глории Брауни. Сообщение об убийстве требовало проверки, а Коттер, конечно, отметет такую просьбу с порога. Элеонора представила его циничный лай: «Ни трупа, ни заявления о пропаже человека? Почему она не сообщила об этом так называемом убийстве еще двенадцать лет назад и помалкивала все это время? Ты что, не видишь, Смит, что она плетет паутину лжи, а ты в нее с разбегу вляпалась?» – Объявляю еще один перерыв на полчаса, – скомандовала она Ожье. * * * На этот раз детектив отправилась не на кухню, а в помещение оперативного штаба. Ожье последовал за ней с хмурым лицом. – В чем дело, босс? – спросил он, когда они закрыли дверь. – В чем дело? – не сдержавшись, передразнила его Элеонора. – Дело в Джейн, Хэрроуфорде, фальшивых именах, трех убийствах, шестистах мертвых детях, а теперь еще в Максе и автокатастрофе, не говоря уже о Норе-Саре Тейлор и чертовой Глории Брауни. Слишком много событий, людей и лжи. Вот в чем дело. Мне требуется время подумать. Что-то здесь не так, и я имею в виду не только убийства. Мы чего-то недопонимаем. – В отношении Джейн? – Может быть… вероятно. Вы правы – у нее нет алиби и много мотивов. – Элеонора взмахнула списком вопросов, подготовленных для допроса. Коттер настоял на том, чтобы его просмотреть, и неохотно утвердил, сделав незначительные поправки. – Вопросов тоже слишком много. Например, почему выкопали именно ее мертвого ребенка? Ведь это практически исключает другие потенциальные жертвы сексуального насилия со стороны Уайтхолла. Не так ли? Ожье кивнул. – Да. Кто-то другой не стал бы выкапывать труп ее ребенка. – Мы должны найти способ определить, врет Джейн или говорит правду. Истории о Глории и Норе – хорошая зацепка. Давайте сначала поищем Глорию… – Нужно проверить личные дела в Хэрроуфорде и установить, у кого Глория Брауни была записана медсестрой, – возбужденно ответил Ожье. – Если такой записи нет, значит, она убита. Элеонора покачала головой. – Это не доказывает факт убийства. Нам понадобится сначала обнаружить тело, а где его искать? Кроме того, вы думаете, Коттер позволит вести такие поиски? Ожье в знак согласия молча скривил губы. – А Нора? Ее настоящее имя мы можем установить и заодно проверить, проводились ли ее похороны в той церкви. Впрочем, это не доказывает, что Стелла Чэпмен обожгла ей руку или что Нора отчаянно хотела сбежать из Хэрроуфорда и обожгла ее сама. – Поднять историю болезни в больнице? – предложил Ожье, как и положено помощнику, записывая основные пункты на доске. – Хотя в больнице могут подтвердить, что она поступила с ожогом и заражением крови, в то время от заражения крови умирало много народу, и что еще важнее – это опять же не доказывает, что в Хэрроуфорде было совершено преступление. – Значит, надо поговорить с другими людьми, находившимися в Хэрроуфорде в шестьдесят первом, – медсестрами, пациентками. Элеонора раздраженно махнула рукой. – Проблема в том, что это практически невозможно. Дениз и Стелла мертвы, а остальные медсестры, которых мы опросили, работали в приюте лишь последние несколько лет. – Дадим объявление в газеты или даже на телевидение. Комиссар полиции Квинсленда однажды так сделал. Попросим бывших медсестер и пациенток позвонить в полицию. – Если б другие медсестры что-то знали о смерти шестисот младенцев и двух девушек, они уже дали бы какие-то показания, а если до сих пор этого не сделали, то уже не дадут. Даже если Коттер разрешит объявить общенациональный розыск, он скорее оплатит мне поход в парикмахерскую, чем хоть одна из этих женщин признается в рождении незаконного ребенка в Хэрроуфорде в шестьдесят первом году. – Элеонора присела, посмотрела на доску и написанное стажером. – И все это прекрасно устраивает Джейн. – Так что нам тогда делать? – спросил Ожье. – На мой взгляд, у нас есть два варианта. Вариант номер один: мы принимаем все, что говорит Джейн, на веру… – Ожье хмыкнул, но послушно записал: «Принимаем все, что говорит Джейн, на веру». – В таком случае мы должны освободить ее из-под ареста, потому что у нас нет доказательств, привязывающих ее к местам преступлений. А значит, нам следует пойти другим путем. – Каким? – Джейн права в одном. Если Уайтхолл изнасиловал ее, а тут я ей верю, – Ожье тоже согласно кивнул, – то неизвестно, сколько других девушек забеременели, как она, и попали в Хэрроуфорд. – Почему же тогда выкопали только один гроб – с ребенком Джейн? Элеонора помахала листком с вопросами. – Именно об этом я и собираюсь спросить ее после перерыва. – Хорошо, в чем тогда состоит второй вариант – если мы не верим всему, что говорит Джейн? Элеонора тяжело вздохнула. – Мы не примем ее заявление о невиновности. В таком случае мы должны вычленить из ее показаний известные факты и отсеять их от всего остального, отделив таким образом правду от вымысла. – Под вымыслом вы имеете в виду ложь, так ведь? – Ожье перестал писать, ожидая ответа. – Пожалуй. Если только… – Босс, неправда – то же самое, что и ложь. И она явно завралась. Хотите знать, почему я думаю, что она врет? – Хорошо, мистер Будущий Детектив, почему? – Она несет весь этот вздор, чтобы придумать для себя идиотское оправдание убийства трех человек. «Все меня притесняли и обижали, – издевательски пропел он тонким голоском. – Я всего лишь хотела поквитаться с ними за то, что они со мной сделали, когда мне было четырнадцать лет». Нет, правда… – Он развел руками. – Неужели вы не видите, что она ведет дело к тому, чтобы ей скостили срок за непредумышленное убийство или оправдали ее на почве самозащиты? Дверь вдруг распахнулась, и в комнату влетел Коттер. – Я думал, что вы оба допрашиваете эту потаскуху… – Так точно, сэр, – подтвердила Элеонора. – Мы всего лишь взяли перерыв, чтобы обсудить дальнейшую тактику. Дело сложнее, чем мы… – Дай сюда! – Он выхватил из рук Элеоноры список вопросов. – Ты все вопросы задала? Элеонора замешкалась с ответом чуть дольше, чем следовало. – Ты там просидела не один час, Смит. Чем вы оба занимались? Она созналась? Мотивы налицо, алиби нет, возможность у нее была, готовилась годами… – Коттер повернулся к Ожье. – Вы говорили мне, что улик хватит, чтобы засадить ее до конца жизни. Элеонора бросила гневный взгляд на стажера. Тот промямлил: – Я, пожалуй, немного преувеличил, сэр, зная, что вы хотите получить результат на блюдечке… Мне показалось, сэр, что все, как вы и говорили, указывало на ее виновность. Элеонора не выдержала и вмешалась: – Многое говорит о том, что она виновна, сэр, однако нет никаких свидетельств, что она действительно находилась на месте… Коттер перебил ее, ткнув указательным пальцем в доску: – Это еще что за херня? Принять все, что говорит Джейн, на веру? Освободить из-под ареста? Продолжить расследование в другом направлении? Ты совсем рехнулась, Смит? – Нет, сэр. Я объясняла Ожье, что у нас есть две воз… – Хватит! Я отстраняю тебя от расследования. – Вы не можете этого сделать. Я единственный человек, кто знает все подробности дела, и я практически его раскрыла. – Не надо мне говорить, что я могу и чего не могу. Ты предвзята, потому что такая же баба, как она. Я не потерплю, чтобы мой отдел обвиняли в коррупции. – Коррупция и предвзятость – разные вещи. И я не предвзята. – Элеонора глянула на стажера в поисках поддержки. Тот сделал вид, что вытирает тряпкой угол доски. Тогда она повернулась к начальнику. – В любом случае я еще не закончила допрос. – Да что ты говоришь?.. Я его сам закончу. И обещаю, Смит, допрос займет меньше времени, чем твой поход в парикмахерскую. – Коттер энергично покачал головой. – Сядь по другую сторону зеркала. Может, научишься чему-нибудь… Элеонора 1973 год Едва Ожье нажал клавишу на магнитофоне, Коттер взял с места в карьер: – Ладно, расскажи мне о могиле своего ребенка. – Что рассказать? – не поняла Джейн. – Не пытайся водить меня за нос, – прорычал Коттер. Джейн облизнула губы, пожала плечами. – Ну-у… я просто стояла у края могилы. Смотрела на нее, как дура. – И ты уже тогда хотела… – Коттер кашлянул, как показалось Элеоноре, в знак фальшивого участия или неловкости, – забрать ребенка с собой? – Да. Но у меня не получилось. – Что значит «не получилось»? Только не говори, что у тебя сдали нервы. Было ясно, что Коттер не верит ей ни на йоту. В его представлении любой, кто мог безжалостно убить трех человек, не побоялся бы вытащить из могилы гнилые кости, даже если этот кто-то был женщиной. – Я не хотела… даже смотреть на него, – жалобным голосом ответила Джейн. – Странно. Ну и что же ты с ним сделала? В голосе Джейн отчетливо зазвучало раздражение. – У меня не было выбора. Мне пришлось его оставить, и я… уехала. В памяти Элеоноры навсегда отпечаталось холодное дождливое утро, когда они нашли гроб, выковырянный из стылой земли, с сорванной крышкой, разбросанными щепками и бездонной пустотой внутри. Сиротливый, по выражению Клэр. – Ты так и не сказала, что с ним сделала. Не юли! Коттер впился взглядом в лицо Джейн. Элеонора заметила, что та начала нервничать. – Хорошо. – Джейн вытерла слезы. – Это я его убила. Не нарочно – я не отдавала отчета в том, что делаю. Мне казалось, что таблетки давали нам всем, чтобы мы пребывали в полусонном состоянии и не пытались сбежать или нарушить правила. Но заведующая предупредила меня, что, если я откажусь их принимать, мой ребенок попадет на кладбище. Я ей не поверила или просто забыла о ее словах, не помню уже… Коттер покачал головой. – Мне пофиг, какие дурацкие таблетки вы там принимали или не принимали, и, честно говоря, пофиг, был у тебя ребенок или нет. Ты думаешь, что сама убила его. Что ж, мы можем добавить твое заявление в перечень обвинений. Кроме того, все это только к лучшему… Нет, честно, какого рода жизнь ты могла обеспечить бедному ублюдку? Джейн потупилась в стол, схватившись за края обеими руками. – Мне не дали возможности обеспечить своему ребенку никакой жизни. Его собирались отдать на усыновление, чтобы он даже не знал имени настоящей матери. По-вашему, так было бы к лучшему? – Слушай сюда, мамзель, это не имеет никакого отношения к делу. Меня интересует только то, где он сейчас, глупая маленькая шалава. Элеонора завороженно и встревоженно заметила, как внутри Джейн что-то надломилось. – В чер-то-вом гробу, – процедила она сквозь зубы и, прищурившись, добавила: – Глупый маленький кретин. Элеонора невольно зажала рот рукой. Коттер не потерпит, чтобы какая-нибудь девица назвала его кретином. Однако суперинтендант даже глазом не моргнул и только очень медленно произнес: – Даю тебе единственный шанс, Джейн Макэвой, поскольку знаю, что это ты выкопала гроб и похитила то, что осталось от ребенка. Ты, возможно, не в курсе, но уже за эти два преступления тебе светит пятнадцатилетний срок. Почему бы не рассказать, куда ты дела останки своего мертвого ублюдка, чтобы я мог сообщить судье о том, что ты помогала следствию? Как насчет этого? Не хочешь помочь полиции, как порядочная маленькая девочка? Джейн бросила на полицейского полный ненависти взгляд. – Я ни хрена не понимаю, к чему вы клоните. Я оставила своего ребенка на этом жалком кладбище и никогда туда больше не возвращалась. – Красиво играешь, – похвалил Коттер. – И кое-кто, – он мотнул головой в сторону зеркальной перегородки, – даже готов тебе поверить. Но только не я. Я-то знаю, что ты сучка, воровка и убийца. Так что слушай сюда. Мне пофиг, что ты делала с ребенком давным-давно, и мне даже пофиг, что ты сделала со скелетом или с тем, что нашла в гробу на прошлой неделе. Зато мне не пофиг, что ты убила трех неповинных людей, и ты за это ответишь. – Впившись глазами в Джейн, он рявкнул: – Допрос окончен. Проследив за Ожье, вынимающим кассету из магнитофона, Коттер снова повернулся к Джейн. – Ни одна лживая сука и шмара не смеет называть меня кретином, не поплатившись за это. Тем более если она еще и убийца. Мне говорят, – он постучал пальцем по желтому конверту на столе, – что у нас недостаточно улик, чтобы отдать тебя под суд. – Коттер скривил губы в холодной улыбке. – Но это не помешает мне упечь тебя за решетку до конца твоей жизни. Элеонора 1973 год – Вот как это делается, Смит, – объявил Коттер, шлепнув красной папкой по столу. Элеонора оторвала взгляд от свидетельских показаний жертв кражи со взломом в Уиндури, расследование которой поручил ей начальник. Она уже поняла, что кража была подстроена ради получения страховки, однако осторожничала, потому что Коттер искал малейшего повода, чтобы сплавить ее в архивы. – И как же? – спросила она недовольно, но без вызова. Коттер чуть не рассмеялся и наклонил голову набок. – Учись, как обламывают упертых лживых убийц, когда не хватает улик, чтобы направить дело в суд. В папке лежал документ под названием «Заключение криминально-психиатрической экспертизы». Под заголовком значилось: «Пациент: Джейн Элизабет Макэвой. Эксперт: д-р Тайлер Хьюсон, отдел уголовного розыска полиции штата Виктория. Дата: 16 июня 1973 года». – Читай и мотай на ус, Смит, – громко объявил Коттер, направляясь в свой кабинет. – Читай и мотай на ус. Элеонора закрыла папку, к горлу подступила тошнота. Чтобы понять замысел Коттера, не требовалось большого ума. Она отнесла папку на кухню, где прихватила с собой чашку чая, и перешла в комнату оперативного штаба. По крайней мере, там можно спокойно прочитать заключение, и никто не услышит, как она пыхтит от гнева и безысходности. Открыв дверь, Элеонора застала в комнате Ожье, готовящего к сдаче в архив пачки желтых конвертов. – Что вы делаете? – резко спросила она, сразу же поймав себя на мысли, что говорит тоном Коттера. – Дело закрыто, босс. Коттер приказал отправить все материалы в архив. – Ожье махнул рукой на ряд пустых коробок в углу. – Дело не закрыто. – Закрыто, босс. Коттер… э-э… провел еще один допрос. Джейн полностью призналась. – Что-о? Если бы она собиралась признать свою вину, то сделала бы это во время нашего допроса или в момент ареста. Кроме того, вы сами согласились, что нам не все понятно. – Ну да… Оказалось, что нам всего лишь было непонятно, как добиться признания. Я имею в виду – против признания не попрешь. – Ох, какого черта! Вы что, не понимаете? – Возникла неловкая пауза. – Извините, это ни в какие ворота не лезет! Вы сами слышали ее показания. Она настаивала, что никого не убивала. А потом ее допрашивает Коттер – р-раз, и она полностью признается… Не подозрительно? Ожье пожал плечами. – Наверное, у него больше опыта ведения допросов. И лучше получается… – Лучше получается наезжать? Тут я, пожалуй, соглашусь. Вы присутствовали на повторном допросе, записывали показания? Он покачал головой. – Кажется, это делал Боб Патерсон. – О боже, значит, Коттер мог вытворять что левая нога пожелает!.. Как вы думаете, какой процент людей в Австралии признаю́тся в совершении преступления, а позже полностью оправдываются судом? Навскидку? Ожье пожал плечами. – Полпроцента? Один процент? – За попытку – зачет, но вы ошиблись. Тридцать три процента! Если учитывать людей с психическими отклонениями, то еще больше. Джейн… эта ее дыра в животе, рассказы о Максе, Глории и Норе… Любой согласится, что она не в себе, а потому не в состоянии сопротивляться методам убеждения Коттера. Что, увы, подводит меня к этому документу. Она показала ему красную папку. – Что это? – спросил Ожье. Элеонора села за пустой стол. – Коттер назначил экспертизу Джейн с участием домашнего психиатра. – И что? – Я еще не прочитала заключение, но заранее знаю, что в нем сказано. Не в деталях, а по сути. И какие оно содержит рекомендации. – Откуда вы можете это знать? – Потому что я помню, кто такой Хьюсон, и потому что Коттер, бросив папку на стол передо мной, сразу же смылся в свой кабинет. – Вы собираетесь его читать? Сейчас? – Для этого я и пришла сюда – надеялась найти спокойный уголок. – Можно мне прочитать заключение вместе с вами, босс? – Нет, нельзя. – Элеонора вздохнула, увидев разочарование на лице стажера. – А-а, ладно… Но мы сразу перейдем к последнему разделу, потому что только он имеет значение и потому что Коттер меня уволит, если я буду долго отсутствовать. Ожье пододвинул стул, Элеонора раскрыла папку, пробежала взглядом по оглавлению документа и открыла его на странице двадцать четыре. Часть 6. Заключение Психиатрическая экспертиза, подробно описанная в данном отчете, показывает, что обвиняемая демонстрирует длительную историю бредовых состояний в сочетании с психотическим расстройством, характеризующимся преимущественно нарушением содержания мышления. В настоящее время у обвиняемой наблюдается обострение хронического психического заболевания, которое, по-видимому, началось в 1961 году (когда пациентка забеременела вне брака) или еще раньше. В частности, пациентка проявляет симптомы и сама сообщает о стрессовых переживаниях, тревоге, паранойе и ряде прошлых и настоящих бредовых идей. У пациентки, по-видимому, случаются периоды ясности ума, во время которых она демонстрирует понимание предъявленных ей обвинений. Она полностью призналась в совершении преступлений, хотя и реагирует на попытки эксперта и начальника отдела угрозыска Балларата обсудить последствия ее признания крайней замкнутостью. Обвиняемая не проявляет признаков раскаяния или сожаления. По этим причинам эксперт считает, что она представляет физическую угрозу для других лиц, по отношению к которым может испытывать мстительность. – Я понял слова «призналась» и про «раскаяние» с «сожалением», – сказал Ожье. – Остальное – сплошная абракадабра. Эксперт, похоже, делает вывод, что она спятила. Я правильно понял? – Тонкостью выражений вы не отличаетесь, как я посмотрю… Однако вы правы, можно и так выразиться. – Но что в этом плохого? Вы сами говорили, что она психически неуравновешенная. – Я говорила, что она, возможно, неуравновешенная, но не называла ее сумасшедшей. Хьюсон шьет ей дело, чтобы засунуть ее в приют для умалишенных и объявить: «Дело закрыто», в то время как это далеко не так. – Откуда вы знаете об их намерениях? – Можете мне поверить. Я знаю, как устроены мозги таких типов, как Хьюсон и Коттер. И вы тоже это поймете, когда прочитаете последний раздел. Она перевернула страницу. Часть 7. Рекомендации Следующие рекомендации даются исключительно на основании психиатрической оценки обследуемой. Рекомендация № 1 В связи с психическими и психиатрическими нарушениями обвиняемая мисс Джейн Макэвой освобождается от явки в суд для дачи показаний по уголовным обвинениям, изложенным на странице 2 настоящего заключения. – Освобождается от явки в суд? – воскликнул Ожье. – После того как она призналась в убийстве трех человек? – Читайте дальше, – безучастно подсказала Элеонора. Рекомендация № 2 Обвиняемую необходимо направить в психиатрическую больницу, где она сможет получить целенаправленное долговременное лечение от продолжительных психозов и истерической псевдологии. – Это еще что за штука такая? – спросил Ожье, указывая на последние два слова. Элеонора была рада, что эту тему освещали в ходе курса «Как мыслит убийца?». – Так называют расстройство, при котором люди испытывают потребность выдумывать истории о своей жизни, обычно для того, чтобы произвести впечатление на окружающих, привлечь к себе внимание, для поднятия самооценки, а иногда для достижения конкретных целей – чтобы устроиться на работу или впечатлить девушку. – Другими словами, патологическая лживость? – Причем речь идет о крайних значениях шкалы. Иногда такие люди повторяют ложь столь часто, что сами начинают в нее верить, и тогда фантазии в их уме превращаются в реальность. – То есть Джейн чокнулась и бредит?.. Ну да, вы правы, ее упрячут в психушку. – Вот-вот, это и есть подход Хьюсона. Читайте дальше. Рекомендация № 3 Срок лечения – на усмотрение Ее Величества. Ожье присвистнул. – То есть бессрочно? – Ага. Бессрочно. Помните, как Коттер пообещал, что упечет ее за решетку до конца жизни? Ну вот: рекомендация номер три как раз и говорит, что она будет находиться в закрытом учреждении до самой смерти. Или до тех пор, пока кто-то не докажет, что Хьюсон был неправ. А теперь посмотрите сюда. Детектив указала на приписку от руки в нижней части страницы. «Пациентка принята в психиатрическую больницу Арарата 17 июня 1973 года». – Между заключением экспертизы и приемом в больницу всего один день. Никаких независимых проверок, судей и жюри присяжных. Только Коттер и Хьюсон. На бумаге все выглядело идеально. Можно сдавать дело в архив – именно так, как хотел Коттер. Дело закрыто. * * * – Не надо убирать никаких бумаг из этой комнаты, – сказала Элеонора. – Но, босс, вы больше не мой босс, – встревожился стажер. – Коттер приказал очистить комнату к завтрашнему утру. – Хорошо. – Детектив взглянула на часы. – У меня есть остаток дня и ночь, дабы доказать, что Хьюсон неправ и что Джейн справедливо назвала Коттера кретином. Ожье встревожился еще больше. – Господи, босс, что у вас на уме? Элеонора посмотрела на черную доску, с которой еще не успели ничего стереть. Список подозреваемых. Если Джейн не виновата в убийствах, то, по логике, Элеоноре следовало перебрать имена из списка. И первой в нем значилась миссис Алисия Уайтхолл. – Я нанесу визит скорбящей вдове. Джейн 1973 год – Она говорит, что ее задача – слушать, а моя – рассказывать все как на духу. Я начинаю рассказывать, а через три минуты она поднимает руку и прерывает меня. Ей, как видно, неинтересно слушать о приглашении на свадьбу и о том, как меня, накачав шампанским, изнасиловал отец лучшей подруги. В четырнадцатилетнем возрасте. – Да-да, – бормочет женщина, отмахиваясь от моих слов. – Но мы здесь не для того, чтобы обсуждать ваши детские впечатления. Конечно, не для того. Чтобы извлечь «пользу» из наших встреч, я, очевидно, должна рассказать ей все подробности убийств: как я решила, кого убивать, какой яд выбрать, как узнала местонахождение жертв, каким образом умудрилась заставить их принять отраву и насколько раскаиваюсь в содеянном по шкале от одного до десяти. У нее едва слюни не текут, когда она все это перечисляет. Элегантная черная ручка хищно зависает над элегантным черным планшетом. Я смотрю на собеседницу в упор. – Начнем с первой жертвы, – говорит она. – Со Стеллы Чэпмен. Что вы чувствуете по отношению к ней? – Я рада, что она мертва. – Хорошее начало. Молодец. – Молодец? Мне не пять лет. – Нет, конечно. – Женщина щелкает кнопкой авторучки, пряча кончик стержня. – Поэтому вы и находитесь здесь. Будь вам пять лет, вас не держали бы в учреждении для душевнобольных преступников, не так ли? Мы сидим напротив друг друга. Наглый полицейский выдавил из меня признание, но я не намерена повторять ту же ошибку. – Ладно, – говорит женщина, снова щелкая ручкой. – Почему вы желали смерти Стелле Чэпмен? – Я сказала, что рада, что она мертва, но не говорила, что желала ей смерти. Рада – потому что она относилась к нам как к отбросам человечества. Кроме того, из-за нее умерла Сара-Нора Тейлор, и, насколько мне известно, Стелла Чэпмен причастна к убийству Глории Брауни. Женщина отмахивается от последней фразы точно так же, как от рассказа об изнасиловании. Правда, на этот раз не машет рукой – просто меняет тему. – Вы считаете, что Стелла Чэпмен и заведующая приютом убили и вашего ребенка? Интересный поворот. – А вы считаете меня сумасшедшей? Ребенок умер, потому что я каждый вечер отрыгивала таблетки с витаминами. Она что, не прослушивала пленки с записью допроса в полиции? Ни с кем не совещалась? Женщина вздыхает. – Мистеру Уайтхоллу вы все-таки желали смерти, если он вас изнасиловал? – Когда после похорон меня выпустили из Хэрроуфорда, я собиралась завернуть в одеяло куклу и принести к нему домой, чтобы посмотреть на его реакцию. «Вот ваш ребенок, мистер Уайтхолл», – хотела сказать я. Но мертвому уже ничего не покажешь, правда? Женщина приподнимает брови и что-то пишет. – Как вы собирались отомстить? Я пожимаю плечами. – Я всего лишь хотела, чтобы все узнали, что со мной сделал влиятельный и богатый мистер Уайтхолл. Но если нет ребенка, нет и доказательств, поэтому мне незачем было к нему приезжать. – Даже если б вы привезли к нему ребенка, это еще не доказательство, что он или кто-то другой вас изнасиловал. – А кто тогда? Непорочное зачатие? Женщина поджимает губы. – Вы могли переспать с кем-то по согласию. Тут у меня слетает крыша. * * * На следующей встрече я извиняюсь за вспышку ярости и гарантирую, расписавшись в формуляре на ее планшете, что мое отношение к ней будет «характеризоваться должной степенью уважения». – Хорошо, – говорит женщина. – Молодец! Однако теперь в комнате постоянно торчит охранник. Она спрашивает меня о дыре в животе. – О какой дыре вы говорите? – спрашиваю я и глажу ладонью робу, скрывающую дыру. Женщина странно смотрит. – Это могло бы вам помочь. Я упомянула дыру всего один раз – на допросе в полиции – и в сложившейся ситуации не горю желанием об этом распространяться. Однако, зная, что меня будут держать здесь до тех пор, пока дочь королевы-матери не соизволит меня выпустить, я решила, что откровенность вряд ли сильно повредит моему положению. Тем более что в списке решений Ее величества наверняка много пунктов поважнее моего освобождения. Поэтому я рассказываю, что дыра появилась после того, как из меня вынули ребенка. Она росла с каждым днем, пока не достигла точного размера новорожденного, чьим отцом, не забываю напомнить я, был мистер Уайтхолл. Я могла бы заработать целое состояние в роли удивительной Дырявой девушки. Или, на худой конец, хозяин балагана мог заработать на мне. Женщина быстро строчит, охранник таращит глаза. А что он ожидал услышать – вежливую болтовню о погоде? К тому же в этом месте наверняка много настоящих сумасшедших. Или я ошибаюсь? Начав рассказывать, я не могу остановиться. Я говорю ей – нет, им, потому что охранник не может не слышать, даже если б захотел, – что каждое утро первым делом ощупываю дыру. Каждое утро я хнычу, вспомнив о ней. Дыра пульсирует, причиняя непреодолимую боль, от которой не спасают никакие таблетки, она не поддается действию успокоительных средств или попыткам отвлечься. Дыра давит, пустота внутри меня весит как приличных размеров булыжник. Иногда – один раз, два раза или десять раз – дыра захватывает все мое естество, проглатывает меня, и я погружаюсь в бездну, где нет ни воздуха, ни звука, ни света, ни жизни. Я превращаюсь в точку меньше той, что ставят в конце предложения. Потом еще больше уменьшаюсь в размерах и становлюсь меньше зародыша ребенка до его возникновения. Дыра бесконечна во всех направлениях, в каких может простираться бесконечность. Особенно бесконечна пустота там, где когда-то был ребенок. Элеонора 1973 год Элеонора решила, что слезы Алисии Уайтхолл достаточно искренние, но в то же время была уверена: страна кишит женщинами, ждущими смерти мужа, так что причину вдовьих слез – скорбь или облегчение – определить трудно. В последние годы так называемые фемки прочистили мозги многим женщинам, однако вряд ли нашелся бы хоть один мужчина – точнее, женатый мужчина, – который согласился бы открыть разум и кошелек в пользу того, чтобы жена не сидела дома и занималась чем-то помимо домашней рутины и наведения чистоты. Да еще и раскрывала рот. Разумеется, время от времени жена подсыпала в виски мужа снотворное или добавляла в его любимое рагу ядовитые грибы, что, возможно, в свое время проделала Дениз Монтагью, но, как правило, жены осторожничали, выбирая слишком малую дозу, отчего мужа просто выворачивало наизнанку. В итоге получался жестокий парадокс: жене приходилось ухаживать за отравленным мужем, помогать ему восстанавливать здоровье и надеяться получше подготовиться в следующий раз. Вот только следующий раз не наступал, потому что почти смертельный исход, повторившийся дважды, мог вызвать слишком большие подозрения. Жене приходилось мириться с грязными привычками мужа, мелкими плевками в душу, внебрачными похождениями, десятилетиями влача унылое существование и уповая на то, что, по статистике, она должна пережить супруга. Удивленная желанием полиции «задать еще пару вопросов», миссис Уайтхолл закатила глаза, тем не менее впустила детектива и провела ее в гостиную, в которой мог бы уместиться весь дом Элеоноры. Комната с антикварной мебелью, настоящими картинами и пальмами в медных кадках дышала богатством, что немедленно насторожило Элеонору. Стоило им присесть, а детективу выразить соболезнования, как хозяйка пустила слезу. Элеонора заскрипела зубами от сознания предстоящей неприятной задачи. И выполнить ее требовалось как можно быстрее, еще до ареста устроителей ложной кражи со взломом и до того, как Коттер успеет пожаловаться на нее в управление собственной безопасности за некомпетентность и невыполнение приказов. Детектив хорошо подготовилась и знала, что Джо Уайтхолл владел большой успешной компанией по продаже пестицидов и удобрений и что пестициды среди прочего нередко содержали масло болотной мяты. Для начала она спросила миссис Уайтхолл, что ей известно о товаре, на продаже которого разбогател ее муж. – Вы знаете, что входило в состав химикатов, которыми торговал Джозеф Уайтхолл? – Зачем? – Вдова покачала головой. – Джо, он, конечно, знает. Знал… Алисия окинула взглядом гостиную, словно супруг мог вот-вот появиться и сам дать ответ: «Ну, дорогуша, в состав входят обычные пиретрины и пиретроиды, затем, конечно, карбаматы и фосфорорганические соединения. Есть еще кое-что посерьезнее – типа парадихлорбензолов. Если проглотить что-нибудь из этого списка, мало не покажется. Плюс болотная мята. Листья безвредны, зато масло… Как я часто напоминаю своим сотрудникам, оно смертельно опасно, если вам не повезло с мозгами и вы его проглотили». Однако Элеонора понятия не имела о манере изъясняться хозяина фирмы, ведь он был мертв. Она задала очередной вопрос: – Что теперь будет с компанией вашего мужа, миссис Уайтхолл? Алисия слегка вскинула брови. – Я полностью ее унаследовала. Мой зять, проработавший в компании несколько лет, займет место управляющего. – Ясно. В ночь, когда умер ваш супруг, вы находились в Аполло-Бэй? Вдова скомкала в кулаке влажный платок. – Я уже давала показания другим детективам на этот счет. Да, я была в летнем доме вместе с дочерями и их семьями. Мы приехали туда в воскресенье, перед тем как… – Она всхлипнула и отвернулась. – И последний раз вы говорили с мужем в то воскресенье? – Да. Все было хорошо. Он был в порядке. Сказал, что соскучился. – Голос вдовы дрогнул. – Нет, неправильно, – добавила она, вскинув ладонь. – Я, возможно, сказала это другому детективу; Гейл напомнила, что, говоря с полицией, нужно следить в оба за своими словами. – Она прижала ладони с растопыренными пальцами к груди. – Не потому, что мы что-то скрываем, нет. Она имела в виду, что я должна передавать все подробности без искажений. Так что на самом деле он сказал, – Алисия грустно улыбнулась, – что соскучился по моей стряпне. «Этот тип быстро нашел бы общий язык с Коттером», – мелькнуло в голове Элеоноры. – Значит, со времени вашего приезда в Аполло-Бэй и до… э-э… момента гибели вашего супруга прошло несколько дней. Интересно, почему вы с ним не общались все это время? – Он был очень занят на работе, заключал важную сделку с заграничным клиентом. Каждый вечер приходил домой поздно, работал по выходным… «Другими словами, у него появилась любовница», – подумала Элеонора. – Он не любит, когда его отрывают от дел. Поэтому мы решили, что лучше поехать в Аполло-Бэй. Я побыла бы с внуками, не беспокоясь, явится он к ужину или нет, а он мог бы приходить и уходить, когда понадобится. Так было проще для всех. Элеонора чувствовала: эти фразы заучены, отточены и проговорены несколько раз. Не с целью обмана полиции; нет, эту шараду миссис Уайтхолл разыгрывала для самой себя, чтобы не думать, чем на самом деле занимался ее муж. По меткому замечанию Джейн, насильник редко удовлетворяется одной жертвой. – Несомненно, – поддакнула Элеонора и ободряюще улыбнулась. Такую улыбку она держала наготове для подозреваемых, хотя в случае с миссис Уайтхолл еще не решила, насколько серьезно вдова подходит на эту роль. – Как часто вашему мужу приходилось работать по ночам ради заключения крупных сделок? Миссис Уайтхолл поднесла платок к подбородку и с презрительным видом сузила глаза. – На самом деле вы хотите спросить, не водил ли он шашни на стороне? Не водил. К вашему сведению, другой детектив не задавал столь пошлых, бесцеремонных вопросов. – Извините, миссис Уайтхолл, – твердо ответила Элеонора, – откуда у вас такая уверенность? Мистер Уайтхолл работал по вечерам. Причем часто. Мужчины, бывает, заводят любовницу, умело скрывая ее от жены. Иногда жена узнает и… – И убивает мужа? Вы думаете, что это я убила Джо? Я находилась в Аполло-Бэй, детектив. Оттуда до Балларата больше трех часов езды. Со мной были моя дочь и ее дети. Как, черт возьми, я ухитрилась бы его убить? Элеонора отметила про себя, что миссис Уайтхолл могла бы с таким же пылом или возмущением воскликнуть, что любила Джо. Что-нибудь вроде «я не стала бы убивать его за все деньги мира». Однако вместо этого она упирала на алиби. После личной встречи с миссис Уайтхолл, увидев ее идеальную прическу и безупречный маникюр, Элеонора вполне допускала, что та, узнав, как муж насиловал и оплодотворял несовершеннолетних девушек, могла ему это не простить. С другой стороны, детектив не могла вообразить, чтобы миссис Уайтхолл стала чем-либо пачкать себе руки, не говоря уже о смешивании ядовитого зелья. Правда, для такой цели она могла нанять кого-нибудь еще. Существуют также женщины, предпочитающие ничего не замечать, лишь бы не терять оплачиваемый мужьями роскошный образ жизни. Настало время пустить в ход дубину. – Миссис Уайтхолл, вы помните Джейн Макэвой, жившую раньше в Балларате? Глаза Алисии Уайтхолл вновь превратились в щелки. – Эту паскудницу? Конечно, помню. Это она убила Джо? Я бы не удивилась. Но, если это была она, почему мне не сообщили? Элеонора мысленно поразилась: почему Коттер не прискакал и не похвастался тем, что выдавил признание из Джейн? С другой стороны, признание выглядело настолько сомнительно, что даже он, как видно, решил найти более веские доказательства ее вины, прежде чем объявлять о раскрытии преступления во всеуслышание. Придется как следует взвешивать слова. Лучше пропустить шквал вопросов вдовы мимо ушей. – Если не ошибаюсь, Джейн была подругой вашей дочери? Миссис Уайтхолл фыркнула. – Много лет назад. – Она потянулась за пачкой сигарет, лежавшей на приставном столике, и серебряной зажигалкой. – Их дружба закончилась, когда выяснилось, что Джейн оказалась малолетней потаскухой. – Как вы узнали, что она забеременела? Миссис Уайтхолл, прежде чем ответить, прикурила сигарету, затянулась и выпустила дым, не сводя глаз с детектива. – Об этом все знали. Она вдруг перестала ходить в школу, потом моя дочь Люси увидела ее в автобусе вместе с ее беспутной матерью, пузо у нее вовсю выпирало наружу, а эта дура пыталась прятать его под школьной формой. – Она сделала еще одну затяжку. – Омерзительно. Элеонора решила, что наступил подходящий момент, чтобы швырнуть гранату. – А вы знали, что отцом ребенка был… – она чуть слышно кашлянула, – ваш муж? Миссис Уайтхолл длинными пальцами выдернула сигарету изо рта. – Это она вам так сказала? Грязная ложь! И это после всего, что мы для нее сделали… – Она снова выпустила клуб дыма. – Даже пригласили ее на свадьбу Гейл, а когда она напилась, Джо позаботился о ней. Проследил, чтобы она добралась домой без приключений. Такси оплатил. Она не сказала, что в тот вечер украла у него из кошелька все деньги? Джо хотел достать из бумажника один фунт, а она выхватила его, забрала все деньги и бросила бумажник в лужу. – Вдова покачала головой. – Я просила его заявить в полицию, но он меня не послушал. Слишком добрый был. Выходит, она его убила, а вам набрехала с три короба?.. Нет, Джо не мог быть отцом ее ублюдка. – Джейн настаивает, что отец – он. Она сообщила врачу и полиции, что отцом определенно был ваш муж, так что я… – И вы ей поверили? – Миссис Уайтхолл гневно выпустила целое облако дыма. – Она, конечно, сейчас требует денег на содержание своего ублюдка, я угадала? Передайте ей, пусть идет… – Ее ребенок вообще-то умер, миссис Уайтхолл. В тот же день, когда родился. – Ох! – Миссис Уайтхолл вскинула брови, но тут же опустила их. – Понятно. – Стряхнула пепел в хрустальную пепельницу и сделала новую затяжку. – В любом случае, как я уже сказала, Джо не мог быть отцом ребенка. – Вряд ли это можно утверждать столь однозначно, миссис Уайтхолл. Она прикрыла глаза и вздохнула. – У моего мужа, детектив, в пятьдесят пятом году был обнаружен рак простаты – задолго до того, как Джейн Макэвой нагуляла ребенка. – Алисия разгладила пальцем бровь, твердо посмотрела Элеоноре в глаза и спросила: – Вам известно, как в то время лечили рак простаты? Элеонора отрицательно покачала головой. – Сделайте пометку для себя: в пятьдесят пятом единственным способом лечения рака простаты… – она затушила окурок и закончила предложение, глядя в пепельницу, – была андрогенная абляция. Элеонора перестала писать. – Извините, что это? Миссис Уайтхолл вздернула подбородок, на ее лице появилось бесстрастное выражение. – Это значит, что после пятьдесят пятого года мой муж не мог зачать ребенка Джейн Макэвой или, если на то пошло, любого другого ребенка. – Она сделала паузу. – Потому что у него были удалены тестикулы. * * * Вернувшись в оперативный штаб, Элеонора облегченно вздохнула, увидев, что Ожье выполнил ее просьбу и ничего не убрал. Она достала заключение медэкспертов по Уайтхоллу, перевернула страницу с подробностями отравления и смерти и быстро пробежала взглядом остальные страницы в поисках незнакомого термина. Он нашелся на пятой странице. Элеонора стоя прочитала нужную часть заключения и поморщилась. Обнаружив у Джозефа Уайтхолла явное «физическое отклонение», медэксперт связался с участковым врачом покойного, и тот подтвердил диагноз рака простаты и характер лечения, о котором говорила Алисия Уайтхолл. Элеонора швырнула папку на стол. В ее душе рос огненный шар разочарования. Коттер оказался прав. Вся дикая, смехотворная история Джейн Макэвой была построена на лжи. Элеонора 1973 год Элеонора прижала к стеклянной перегородке полицейское удостоверение. – Мне плевать, что вы меня не ждали. Я расследую убийство, и у меня нет времени заранее договариваться о встречах. Человек в форме по ту сторону перегородки сообщил, что доложит начальству. Прошло еще пять приводящих в бешенство минут, прежде чем местный начальник согласился вызвать Джейн на разговор. Два медбрата – или охранника? – провели Элеонору в комнату с железным столом и двумя железными скамьями по обе стороны от стола. Все три предмета обстановки были прикручены к полу болтами. Один из провожатых сообщил: – Пациентке дали седативное средство. Это помогает ей сохранять спокойствие. Минуты тянулись возмутительно медленно. Сколько времени прошло, Элеонора не могла определить, потому что на входе в заведение пришлось снять часы, хотя отбирать сумочку, пояс, носки, обувь, куртку, пистолет и кобуру не стали. Вдобавок ее обыскали. Элеонора заскрипела зубами от унижения, неохотно надвинула одноразовые картонные шлепанцы и послушно прошла за охранниками в комнату для встреч. Когда ввели Джейн, Элеонора подождала, пока та усядется и медбрат или охранник отступит на десять шагов, после чего сразу приступила к делу. – Вы обманывали меня, Джейн. Я вам поверила и хотела выступить в вашу защиту, а вы меня обманули. У меня могут возникнуть неприятности уже из-за того, что я пришла сюда. Наружу вырвалась вся злость, накопленная из-за собственных ошибок и ожидания вспышки ярости, которую вызовет у Коттера несанкционированный опрос миссис Уайтхолл, проведенный вместо ареста мошенников, обманувших страховую компанию. Джейн сидела, не говоря ни слова. – Вы лгали с самого начала, – продолжала Элеонора. – И ваше признание в том, что вы якобы бросили Макса умирать, – одно из сотен фальшивых заявлений, не так ли? Все для того, чтобы мы решили, будто вы способны отвечать за дурные поступки, а когда дело дошло бы до реальных преступлений, убийств и вы стали бы настаивать на собственной невиновности, мы подумали бы: «С какой стати ей признаваться в совершении одного убийства и отрицать другие? Она, очевидно, невиновна». Тем не менее вы, конечно, отдавали себе отчет, что рано или поздно мы установим состояние Уайтхолла, не так ли? Вы вели себя совершенно безум… – Элеонора вовремя прикусила язык. – Совершенно безумно? – переспросила Джейн. – Возможно. На самом деле они не убивали Глорию Брауни, вы не знали? Детектив сердито посмотрела на нее. – Почему я не удивлена? Еще одна ложь? Элеонора чувствовала себя одураченной. Джейн, как глупышку, обвела ее вокруг пальца ловко выдуманной историей. Детектив поверила, что Коттер добыл признание Джейн грубым наездом. Если та врала о Максе, Уайтхолле и Глории Брауни, то, может быть, Хьюсон в порядке исключения вынес правильное суждение? Может быть, Джейн действительно неисправимая лгунья, страдающая от истерической псевдологии? Элеонора потратила массу времени впустую, сначала опрашивая скорбящую вдову, а теперь Джейн. Необходимо повторно опросить мошенников на пути в участок и, если повезет, выжать из них признание, тем самым убедив Коттера, что она провела за этим занятием все утро. – Вы хотя бы сейчас скажете мне, кто отец вашего ребенка? – Я уже говорила – Джозеф Уайтхолл. – Это ведь вранье, не так ли? Джейн немного повела головой, чтобы встретиться с детективом взглядом, и все тем же размеренным, сонным тоном, при этом внимательно глядя из-под полуопущенных век, сказала: – Опять ложь. – Вот именно! Поэтому прекращайте лгать, Джейн, и расскажите правду. Кто отец вашего ребенка? В ответ – молчание. – Ладно, – вздохнула Элеонора. – Нам теперь известно, что Джозеф Уайтхолл не мог быть отцом. У него раньше была операция, он физически не мог иметь детей. От него никто не мог забеременеть. – Вы лжете, – сорвались с губ Джейн густые, плотные слова. – Откуда тогда взялась Гейл? И Люси? Элеонора кивнула. – Да, у него и жены родились Гейл и Люси – еще до операции пятьдесят пятого года, проведенной за шесть лет до того, как вы забеременели, так что… – Мистер Уайтхолл превратил мое платье в шампанское, меня рвало в канаву. Потом во мне начал расти ребенок. Его ребенок. Вы лжете. Почему Джейн продолжала лгать об отце ребенка после того, как призналась в убийствах и обмане насчет Глории Брауни? И зачем убивать Уайтхолла, если она реально не считала, что он ее изнасиловал? Может быть, она прикрывает кого-то еще? Своего парня? Однако в глазах Джейн при упоминании Уайтхолла всякий раз, даже несмотря на успокоительное, загоралась жгучая ненависть. Интересно, сохранил ли Уайтхолл после операции способность заниматься сексом и насиловать женщин? Но и в этом случае он не мог зачать ребенка. Значит, искать надо кого-то другого. – Джейн, кто-нибудь еще делал с тобой то, что сделал в тот вечер мистер Уайтхолл? Она закрыла глаза и простонала: – Нет. Один из охранников постучал пальцем по циферблату наручных часов. Элеонора тряхнула головой, вскинула указательный палец. – Еще один вопрос. Дайте мне всего одну минуту. Пожалуйста. – Одна минута, – согласился охранник. – Не больше. Элеонора посмотрела на опущенную голову Джейн. Уайтхолл напоил ее до бесчувствия шампанским и изнасиловал. В Хэрроуфорде ее накачали медикаментами, чтобы она не запомнила момент родов. А теперь в психушке накачивают препаратами, чтобы не создавала помех. – Джейн! – громко окликнула ее Элеонора. Она открыла глаза. – Ответьте на последний вопрос. Вы уверены, что не имели секса ни с кем другим перед тем, как забеременели? – Я уже говорила много раз, – промямлила Джейн. – Только с Уайтхоллом. Поднявшись, Элеонора кивнула охранникам. Один из них помог встать пациентке, другой проводил Элеонору к выходу. Пока она шла за ним по коридору, в голове вихрем крутились мысли. Если Джейн не могла вспомнить, как занималась сексом с кем-то еще, значит, и в тот раз ее опоили. Близостью к жертве нередко пользуются не только убийцы, но и насильники. А значит, кто-то неизвестный с большой вероятностью злоупотребил доверием Джейн в своих низменных интересах. Элеонора не могла оставить Джейн гнить в этой преисподней. Тем более что была уверена: кто-то действительно напоил и изнасиловал Джейн в 1961 году. Элеонора впервые почувствовала жуткую личную вину как офицер полиции. Это она нашла и арестовала Джейн, из-за чего та попала в поле зрения Коттера. Тот нажал на нее и выдавил признание, Хьюсон подписал заключение и отправил ее в приют для умалишенных, но ответственной за этот исход Элеонора в равной степени считала себя. Жить с таким камнем на душе не представлялось возможным. Джейн 1973 год Я говорю ей и охраннику, что, возможно, кое-что сообщила неправильно. Она кивает. – Хорошо. Молодец. Что именно неправильно? – Для начала – история с Уайтхоллом. Но что именно не так, я пока не знаю. Женщина пишет, потом говорит: – Продолжайте. – И с Глорией Брауни. – А с ней что не так? – Я ее видела. Сегодня утром. Женщина открывает папку и читает. – Вы видели Глорию Брауни; кого, по вашим же словам, убили? Разве вы не сказали сегодня полиции, что ее вообще не существовало? Я смотрю на охранника. Тот едва заметно шевелит бровями. Непонятно, то ли он извиняется, то ли напоминает, что здесь слышат каждое твое слово и передают наверх. Я киваю. – Продолжайте. Боже, у нее как будто нет других слов, кроме «продолжайте», «хорошо» и «молодец»… Я рассказываю, как во время завтрака у меня перехватило дыхание от стука металлических тарелок и ложек (ножи и вилки здесь, конечно, не положены), насколько этот звук напомнил мне Хэрроуфорд, и я боялась на кого-то взглянуть; как мне были противны стоны, сутолока, одинаковые робы, однообразная еда и мертвые глаза; с какой опаской я прикрывала дыру в животе, чтобы к ней никто не прикасался и не начал совать в нее руки и ложки, смеяться… – Хорошо-хорошо, расскажите мне о несуществующей Глории. Я напоминаю, что как раз об этом и рассказываю. Женщина нетерпеливо щелкает авторучкой. – Я увидела ее за пустым столом. – Кого? – Нэнси Томпсон. Я до этого не знала, что ее настоящее имя – Нэнси Томпсон. Она сидела за столом на другом конце столовой, наклонившись над миской, черпала ложкой кашу и отправляла ее в рот одной рукой, а в другой держала какой-то предмет. Сжимала его так, что покраснели костяшки пальцев. Сначала мне показалось, что меня после утреннего укола подводит зрение, однако укол начинает действовать только после завтрака, так что я ни черта не поняла. Взяла свою миску каши и, как всегда, бочком прошла вдоль стены столовой, чтобы на меня никто случайно не налетел и не обнаружил дыру. Села за два стола от Нэнси и посмотрела на нее. Мне показалось, что я увидела Глорию Брауни. – То есть вы подумали, что видите мертвую или несуществующую Глорию? Заняв свое место, я сразу поняла, что это не Глория. Эта девушка была намного старше; из полысевшей головы торчат клочки седых волос, а морщины на лице так глубоки, словно их вырезали ножом. Глаза крохотные, ввалившиеся, уголки губ опущены, словно их много лет тянули книзу крючьями. К тому же Глория умерла. Еще двенадцать лет назад. Как и ребенок мистера Уайтхолла. Дыра вдруг опять запылала огнем. Как так получилось, что дети Глории выжили, а мой ребенок умер? И хотя за столом сидела не мертвая Глория, эта девушка сильно ее напоминала. Когда она вышла из столовой, я, вместо того чтобы вернуться к себе, пошла за ней. По коридору разгуливали пациентки, возвращавшиеся в свои комнаты. Охранники не знают нас в лицо и кто где живет, поэтому мне было нетрудно пройти за ней по коридору, свернуть в еще один коридор и проводить взглядом до комнаты. Я неторопливо прошла мимо и прочитала табличку на дверях: «Нэнси Томпсон». Сначала я хотела просто уйти, но пламя в дыре пылало так ярко, что обжигало внутренности, – и все из-за нее. Я вернулась к двери Нэнси Томпсон, чуть не крича от боли. Хотя нам не разрешают заходить в чужие комнаты, мне было все равно: мой ребенок умер, а дети Глории Брауни здоровы и живут с мистером и миссис Элдридж. Пусть самой Глории Брауни давным-давно нет в живых, я все равно открыла дверь. – Вы вошли в комнату другой пациентки? В нарушение правил? Я всегда говорила, что вас следует держать в зоне строгого режима. – Женщина смотрит на охранника, потом поворачивается обратно ко мне. – Продолжайте. Нэнси сидела на кровати и что-то держала в руках. «Какого черта я сюда приперлась? – подумала я. – Я же знаю, что Глория Брауни мертва». Нэнси подняла глаза на звук закрывшейся двери. Я узнала их. Это были глаза Глории. Но ведь Глория мертва… – Что тебе нужно? – резко спросила Нэнси. Голосом Глории. Но ведь Глория мертва… Меня в любую минуту мог кто-нибудь обнаружить и засунуть мою руку под горячую крышку гладильного пресса, или как они здесь наказывают за непослушание? Надо уходить. Срочно. Но… ведь это глаза Глории, голос Глории. – Что у тебя в руках? Нэнси опустила глаза, потом опять подняла их на меня. Этот взгляд… Но Глория мертва. Нэнси сказала: «Смотри» – и протянула мне какой-то предмет. Я вошла в комнату, закрыла за собой дверь. Надо было с самого начала так сделать. Я подошла к ней и подставила ладонь, однако Нэнси вдруг отдернула руку и прижала предмет к груди. – Они мои, – прошептала она. – Я их тебе не отдам. Можешь только посмотреть, хорошо? Я кивнула, и она снова вытянула руку мне навстречу. Наклонившись, я увидела рекламу губной помады, вырванную из журнала. – Что это? Нэнси перевернула листок и снова протянула его. Теперь передо мной была черно-белая фотография двух грудных детей, завернутых в одеяла, так что наружу торчали одни головки. Лица детей повернуты друг к другу, глаза закрыты. В дыре вдруг начал гудеть лесной пожар. Такого не было с тех пор, как Гейл встретила меня на вокзале и дала подержать своего малыша. Я положила руку на то место, где под одеждой скрывалась дыра, но тут же отдернула ее, чтобы не обжечься. Все мысли оттеснило воспоминание о дрожащей багровой руке Норы-Сары Тейлор. Я почувствовала, что должна срочно покинуть комнату, пока пожар у меня внутри не перекинулся на все заведение. Надо оставить эту женщину с ее дурацкой фотографией и морщинистым лицом. Нет, это не Глория – какая-то ненормальная… Как и все остальные, кого здесь держат. – Сумасшедшая! – крикнула я. Не понимая, кого я имела в виду – ее или себя. – Не кричи. Это их злит, – попросила Нэнси Томпсон. И начала всхлипывать. – Они не любят, когда кричат. Она принялась раскачиваться и гладить себя по тыльной части руки, которой прижимала фото детей к груди. – Не волнуйтесь, милые. Я не дам вас в обиду. Не волнуйтесь… Эта раскачивающаяся сумасшедшая не могла быть Глорией Брауни. Я повернулась и взялась за дверную ручку. Нэнси недовольно бросила мне вслед: – Хотя бы скажи «до свиданья» моим мальчикам. Я не хотела оборачиваться – лишь бы побыстрее выскочить отсюда, чтобы пламя в дыре не горело так ярко, – но также не хотела, чтобы меня застукали охранники. – Пока! – пробормотала я и открыла дверь, надеясь, что больше не увижу Нэнси и ее помятую фотографию. «Это не Глория, – повторяла я про себя. – Глория мертва». Когда я повернулась, чтобы закрыть за собой дверь, Нэнси произнесла: – Скажи «до свиданья», Невилл. Скажи «до свиданья», Николас. Элеонора 1973 год – Ожье, приезжайте, я буду у Айрин Макэвой, – запыхавшись, произнесла в трубку Элеонора. – Придумайте какую-нибудь хорошую отговорку. – Где вы сейчас, босс? – прошептал стажер. – Звоню из будки в Арарате. – Почему вы едете к Айрин? – Потому что я поняла, что произошло с Джейн двенадцать лет назад. – В трубке раздались гудки. – Черт, монеты кончаются!.. Обязательно приезжайте к дому Айрин. Ровно к двум. И, ради всего святого, ничего не говорите Коттеру. * * * Выруливая по длинной дорожке из приюта для умалишенных, Элеонора сосредоточилась на очевидном вопросе, подозревая, что ответ мог оказаться настолько же очевидным: кому больше всего Джейн доверяла в 1961 году, когда ей было всего четырнадцать лет? Всегда есть знакомые парни, учителя, соседи, дяди, работодатели. Множество мужчин кружатся вокруг юных уязвимых девушек, которых в те времена отличало полное невежество в вопросах секса, отношений с мужчинами и того, что мужчина способен сделать с женщиной или девушкой ради пятиминутного удовлетворения своих властных или сексуальных желаний. Некоторым приходилось испытывать такое отношение на себе не только в течение пяти минут – иные мужчины удерживали жертв под своим контролем годами, убеждая их, что не делают ничего дурного. Другие клялись в «любви» к жертве и часто уговаривали ее никому не рассказывать о домашних издевательствах, какую бы форму они ни принимали. Даже если девушка-подросток в итоге беременела. Вот почему Элеонора хотела еще раз поговорить с Айрин. Уж мать-то должна знать вероятных хищников, даже если на них не могла указать дочь. Однако слова придется выбирать очень тщательно. «Печально, но факт, Айрин: иногда виноват мужчина, казавшийся девушке самым милым и добрым человеком. Просто подумайте хорошенько, кто был с ней рядом в то время? Может быть, какой-нибудь учитель проявлял особый интерес к успехам Джейн? Или кто-то еще, часто ее видевший, очень добрый по отношению к ней, какой-нибудь…» – Ух, черт! – Элеонора резко затормозила на середине дорожки; в сознании всплыл образ «лощеного старого пердуна», добренького соседа, в чьем доме Джейн сидела по полдня, когда мать задерживалась на работе. Не из-за этого ли Айрин бросила оплачиваемую работу и занялась надомным трудом – не хотела, чтобы Батлер оставался наедине с Джейн? Почему же тогда Айрин настояла, чтобы Батлер присутствовал при ее беседе с ней и Ожье? Детектив вцепилась в рулевое колесо. Айрин была пьяна. Кто угадает, какие мысли бродят у нее в голове? Элеонора решила, что Айрин попросила Теренса остаться для моральной поддержки и защиты, но что, если причина была в другом? Может, она хотела, чтобы Элеонора присмотрелась к нему поближе? Что, если Айрин пыталась свести ее с Теренсом лицом к лицу, не заявляя в лоб: «Я не доверяю своему соседу»? Господи, Батлер даже намекал, что имел опыт общения с копами. Уж не числятся ли за ним преступления на сексуальной почве? Сосед приветливо махал им, когда нес кастрюлю с едой для Айрин, однако встреча с ним оставила у Элеоноры странный осадок. Интуиция подсказала попросить Ожье, чтобы он навел справки о Теренсе Батлере. В памяти всплыла еще одна деталь разговора с Батлером и Айрин. Эта подробность в тот момент ускользнула, но теперь не давала Элеоноре покоя. Батлер назвал Джейн своей любимицей. Это слово теперь холодным скользким ужом застряло в глотке детектива. Заметив на окраине Арарата телефонную будку, она сразу же позвонила Ожье и попросила его приехать к дому Айрин, затем нашла винно-водочный магазин и купила бутылку красного вина сносного качества. Возможно, «смазка» поможет Айрин высказать вслух все, что она думает о соседе. * * * – Опять вы? Я уже сказала вам, что не знаю, где Джейн. – Я хочу поговорить не о ней. – Элеонора показала Айрин коричневый бумажный пакет с бутылкой. – Можно войти? Айрин взяла вино и отступила назад, пропуская детектива в дом. «Вот те на, – подумала Элеонора, – а Теренс говорил, что она никого не впускает, кроме него…» Или Айрин просто повелась на бутылку? Кстати, сколько раз она просила соседа в тот день принести вина? Кажется, чересчур часто – раза три. Так что Батлер, возможно, носил ей не еду, а выпивку. Еду приносили другие соседи, а Теренс Батлер таскал винчик. Тогда неудивительно, почему Айрин с такой готовностью открыла ему дверь. Напрашивался тревожный вопрос: зачем Батлеру потребовалось спаивать Айрин? * * * – Почему вас интересует Теренс? – спросила Айрин, поднося к губам налитый до краев бокал и указывая свободной рукой Элеоноре и Ожье на два до половины наполненных бокала. Элеонора постаралась найти подходящие слова для начала разговора, обещавшего быть трудным. – Нам нужно отработать кое-какие незаконченные версии. Айрин сделала мощный глоток и пожала плечами. – Что вы о нем знаете? – улыбнулась Элеонора. Крепко сжимая бокал и делая периодические глотки, Айрин поведала, что сосед жил здесь «десятки лет» и вечно совал свой нос в дела окружающих. Однако по доброте душевной помогал присматривать за Джейн, когда умер муж Айрин и ей пришлось устроиться на работу. – Все было чертовски очевидно, – добавила она, делая новый глоток. – Я же не дура. В горле Элеоноры застрял маленький комок. – Что вам было очевидно, Айрин? – Бедолага пытался заполнить огромную дыру, оставленную в жизни смертью жены в жуткой аварии. – В аварии? – насторожилась Элеонора, не меняя тона. – Вы раньше говорили, что он потерял жену, но не упоминали аварию. Какого рода авария? Айрин грустно покачала головой. – Бедняга всегда избегал разговоров о ней, сколько бы лет ни прошло. Он один из тех, про кого говорят «себе на уме». – Айрин добавила вина в свой бокал и подняла его чуть выше уровня плеч. – Больше я о жене Теренса ничего не знаю. Она отпила глоток и скривилась. – Если признаться, меня немного мучает совесть, ведь я его использовала. Позволяла ему оказывать нам всякие услуги, подстригать газон, даже деньги иногда у него занимала… Мы с Джейн часто ходили к нему смотреть телик. Я постоянно старалась убедить себя, что это никак не связано с тем, что он облегчает мне жизнь или помогает экономить немало денег, внушала себе, что это я ему помогаю. Поэтому, когда он предложил взять Джейн под свою опеку и научить ее «житейским мелочам», – Айрин пальцами изобразила кавычки, – пообещал сделать из нее «светскую даму», – она еще раз сделала знак кавычек, – я подумала: почему бы и нет? Пусть понянчится с ней, пока я работаю и свожу концы с концами. Выражения Батлера вызвали у Элеоноры омерзение. Она взглянула на Ожье – на него они произвели такой же эффект. – Батлер не объяснил вам, что имел в виду под житейскими мелочами? – Ха. Да разве я хоть когда-то могла понять, о чем он толкует? Вы сами посудите. – Айрин неуверенно описала рукой дугу и наткнулась на лампу на соседнем столике, отчего та зашаталась. – Я много думала над тем, что вы тут говорили в прошлый раз. Потом заставила Теренса рассказать о событиях в Хэрроуфорде, а уж о том, что грохнули Джо Уайтхолла, даже я слышала. В газетах не сообщили личность арестованного, но это моя дочь, не так ли? Айрин была права. Газеты ничего не писали об аресте или признании вины. Алисии Уайтхолл об этом, похоже, тоже не сообщали. Возможно, кто-то – Коттер или комиссар полиции – ждал, когда Джейн окончательно признают умалишенной, прежде чем сделать заявление для прессы, чтобы никто больше не усомнился в справедливости пожизненной изоляции. – Я не имею права разглашать… – Это сделал кто-то другой, не моя дочь. Элеонора сочувственно кивнула. Что еще могла сказать или сделать Айрин? Хотя Уайтхолл не был отцом ребенка Джейн, девушка всегда считала его таковым, что создавало бесспорный мотив для убийства, в котором она вдобавок созналась. Айрин опять приложилась к бокалу с вином. – Я больше людям не могу смотреть в глаза, черт подери. Мало того что она забеременела, так еще и убийство… Я знаю, что думают другие. Я ее мать, значит, это я превратила ее в шваль подзаборную. Что она стала шалавой и убийцей из-за моего воспитания. Как мне теперь людям в глаза смотреть, а? Единственная польза в том, что этот мерзавец Уайтхолл сдох. – Айрин приподняла бокал и посмотрела на собеседников сквозь стекло. – Пью за то, что он получил по заслугам. Элеонора нахмурилась. – Вам известно, что Уайтхолл сделал с Джейн? – Ха! Я узнала с большим опозданием – только после того, как Джейн уехала, а я запила. – Айрин посмотрела на бутылку, проверяя, сколько вина в ней осталось. – Я вспомнила слова Люси Уайтхолл насчет ее мерзавца-папаши, «позаботившегося» о Джейн на свадьбе Гейл, и Крисси Джонсон тоже вспомнила. Она жила в соседнем доме с Уайтхоллами – ее тоже куда-то отправили, потому что она забеременела. Беременность Джейн совпала со свадьбой Гейл – ясно как божий день. Нетрудно понять, что к чему. Я, конечно, не была уверена на все сто процентов, но вы только что это подтвердили. – Почему вы ничего никому не сказали? – спросила Элеонора, чувствуя нарастающее раздражение. – Почему не заявили в полицию? – Вы серьезно? Чего ради? Меня подняли бы на смех. Элеонора многозначительно взглянула на стажера. Ожье буркнул: – Вы, пожалуй, правы. Несколько секунд никто не нарушал тишины. Элеонора решила пойти ва-банк: – Айрин, я должна сказать вам еще кое-что… – Валяйте. Надеюсь, на этот раз услышу хорошую новость. Например, что мне можно будет подать в суд на Алисию Зазнайку… Элеонора вяло улыбнулась. – Боюсь, что нет. Я хотела бы поговорить о Джозефе Уайтхолле. И о Теренсе Батлере. Сделав большой глоток из бокала, Айрин почти царственным жестом попросила Элеонору продолжать. Та открыла было рот, но ничего не сказала. Какой смысл говорить, что Джозеф Уайтхолл не мог быть отцом ребенка Джейн, если сама Джейн не знала личности отца? И стоит ли признавать, что она подозревает соседа Айрин, единственного человека, проявлявшего доброту к Айрин после того, как забеременела ее дочь? Если подозрения Элеоноры оправданы, они рано или поздно подтвердятся, а пока что не будет ли это выглядеть так, будто Элеонора пытается доказать Айрин или себе самой, какая она умная? – Впрочем, вы уже знаете всё, что я хотела вам сказать, так что желаю вам приятно провести остаток дня. Когда они выходили из дома, Ожье спросил: – Вы считаете, что отец ребенка – Батлер? – А вы навели о нем справки? Ожье пролистал несколько страниц своего блокнота. – Он биохимик, исследователь, сотрудник «Бендолл фармасьютикалс». У них на севере есть лаборатория, но он работает на дому, потому что пишет много разных научных работ. С полицией дел не имел, по месту работы все говорят, что он скучная личность. – Стажер оторвал взгляд от записей. – Почему вы не спросили Айрин, мог ли он быть отцом ребенка? – Потому что Айрин этого не заслужила. Ей и без того выпала плохая карта, и нам не обязательно усугублять ее положение, заявляя, что добряк-сосед, возможно, был отцом ее мертвого внука или внучки. Тем более что сама Джейн на него не указывала и у нас нет других улик, помимо того что он хорошо относился к Джейн и теперь носит еду и вино Айрин. – И это всё? Мы даже не вызовем его на беседу? Элеонора покачала головой. – Вы же помните, что дело закрыто? И, даже если б его не закрыли, мы не вправе утверждать, что убийства совершил Батлер. Мы всего лишь можем подозревать, что он был отцом ребенка и что это запустило все дальнейшие события. – Разве нельзя возбудить новое дело? О сексуальном насилии в отношении несовершеннолетней? – Где доказательства, Ожье? Джейн ничего не помнит. Кто бы ни был отцом ребенка, он будет отрицать этот факт, а мы не сможем ничего доказать. – Все эти фразочки насчет того, что он сделает Джейн светской дамой… Как противно! Коттер прислушается, если мы ему все расскажем. – Кстати, как вы объяснили Коттеру свое отсутствие? – Я не объяснял. Его не было на месте. Просто ушел, и всё. Мы дожмем Батлера, верно? Элеонора включила зажигание. – Мы дожмем того, кто это сделал. Вопрос – кого именно? Джейн 1973 год Мне нужно вернуться в свою комнату, но у меня не идут из головы слова Нэнси Томпсон. Огонь внутри дыры все еще горит, нестерпимо жжет. Боль хуже, чем в руке, зажатой под гладильным прессом. «Николаса и Невилла нельзя разлучать». Я снова закрываю дверь. – Глория? – быстро и резко вырывается у меня слово-пощечина. Меня заставляет так себя вести дыра, обжигающая нутро. – Ты Глория? Была Глорией в Хэрроуфорде? Твои сыновья родились там? Но ведь тебя убили. Ты умерла. – Слова выскакивают, обгоняя друг друга. Она перестает раскачиваться, по-прежнему гладя рукой другую руку, потом поворачивается вбок, словно хочет прикрыть от меня фотографию своим телом. Ее глаза, голос… Николас и Невилл… А как же кровавые пятна, завернутое в простыню тело? На голой руке, прижимающей фотографию к груди, такие же красные точки, как на моей, – у самого плеча. Один укол после завтрака и еще один после вечернего чая. А иногда, если ты создаешь проблемы, – и третий, посреди дня. Вчера одна женщина начала выть, кататься по полу и дрыгать ногами. Сразу откуда-то набежала целая куча санитаров. Двое прижали ее к полу, еще один сделал два укола подряд: достал шприцы из кармана, сорвал упаковку и – р-раз, р-раз. Через десять секунд женщина отчалила, превратилась в безвольный мешок с костями, который трем охранникам пришлось поднимать с пола и тащить в нужную комнату. Мне показалось, что ее тоже убили. Я смотрю на Нэнси, на Глорию. Говорю терапевту, щелкающей ручкой, что не сомневалась в смерти Глории. Но обнаружила ее и фотографию ее детей в этом дурдоме. Элеонора 1973 год – Ты что сделала? Элеонора стояла перед столом Коттера. Она никогда еще не видела своего начальника в таком бешенстве. Покрасневшая рожа грозила лопнуть, как перекачанный воздушный шар. – Ты приперлась к вдове убитого, приставала к ней с расспросами. Затем поскакала к умалишенной преступнице, сидящей в психбольнице Арарата, и наболтала ей всякой херни. А после этого – словно мало дров наломала – блестяще додумалась купить бутылку вина и отправиться к матери-алкоголичке заключенной и выложить той всю ту же херню – чистой воды домыслы, не подкрепленные ни граммом доказательств. Я мог бы спросить, не сошла ли ты с ума, но ответ, черт бы тебя побрал, и так ясен. А-а, чуть не забыл: ты обманула меня насчет допроса так называемых мошенников, чтобы выкроить время для своей авантюры, и вдобавок потащила за собой Ожье. Элеоноре нечем было крыть. Она лишь попыталась изобразить чувство сожаления приподнятыми бровями. – И теперь ты имеешь наглость спрашивать, не доведу ли я дело до конца? – продолжал Коттер. – Не возбужу ли дело против этого типа, Батлера, который – один бог знает, как этот бред пришел тебе в голову! – был единственным человеком, проявившим доброту к Макэвоям? – Да, сэр. – Засунь свое «да, сэр» знаешь куда? Ты нарушила столько правил, что судебный пристав умрет от старости раньше, чем дочитает список твоих нарушений до конца, а судья вломит тебе по всей строгости закона. Тебе конец, Смит. Капут. Вдобавок ты, черт возьми, перекрыла дорогу всем женщинам-полицейским штата Виктория, желающим стать детективами, потому что на них на всех по твоей вине навесят ярлык невменяемых истеричек. Ты, должно быть, страшно гордишься собой. – Вообще-то, сэр, посещать пациентов психиатрической больницы Арарата никому не запрещено, если сам пациент дал согласие, а Джейн согласилась встретиться со мной. Раз дело официально закрыто и скоро будет отправлено в архив, – она нарывалась, но решила идти до конца, – то мои посещения Алисии Уайтхолл и Айрин Макэвой юридически являются… – Это неэтично, безнравственно и просто неправильно! Коттер был прав, но разве он сам когда-либо обращал внимание на такие мелочи? – Да, сэр. То есть нет, сэр. Дело в том, сэр, что… теперь мы знаем: Уайтхолл не мог быть отцом ребенка Джейн. – О чем ты? – В пятьдесят пятом году у него был рак простаты и… – Какое это имеет отношение ко всему? Элеонора мысленно зарычала. – У него… – она ускорила темп речи, отчего слова слетали с языка пулеметной очередью, – хирургическим путем были удалены тестикулы, сэр. Коттер пробуравил ее злым взглядом, затем достал из верхнего ящика стола ключи от машины. – Надеюсь, что пальто у тебя теплое. – А что? Куда мы едем? – Мы никуда не едем. Я сам нанесу визит Теренсу Батлеру, а ты соберешь все до последнего клочка бумаги, имеющего отношение к этому делу, и отнесешь Кену в чертов подвал на архивирование. После трех часов дня в подвале наступает жуткая холодрыга. Пусть Кен все примет в архив, потому что дело закрыто. Ты меня поняла? Закрыто! – Зачем вам встречаться с Теренсом Батлером, если дело закрыто? Коттер сунул руку в рукав пиджака. – Ты, Смит, чертово недоразумение, и я сделаю все, чтобы вышвырнуть тебя в дорожную полицию или еще лучше – на биржу труда; но я буду полным кретином, если сам не поговорю с Батлером и не разберусь. Не потому, что меня волнует, с кем спала или не спала Джейн Макэвой двенадцать лет назад, а потому, что если я установлю, что Батлер порядочный человек и просто пытался помочь, то твои действия примут в моем донесении комиссару еще более идиотский вид. Этого Элеонора не могла стерпеть. – Значит, вам все равно, кто изнасиловал Джейн, когда ей было всего четырнадцать лет? – Такие девки, как она, Смит, спят со всеми подряд, с десятками парней. Поверь, я знаю об этом больше, чем тебе суждено когда-либо узнать. Ты, наверное, хочешь, чтобы я подал объявление: «Пожалуйста, обратитесь в угрозыск, если вас соблазнила в шестьдесят первом году четырнадцатилетняя потаскуха», потом собрать всех их в одном месте и выстроить на опознание, чтобы твоя лучшая подружка указала пальчиком на двадцать мужиков, с которыми она кувыркалась в постели?.. Этого никогда не будет, потому что ты права: никому нет никакого дела, с кем она когда-то трахалась. Ты хотела расследовать убийство, я дал тебе убийство; вместо одного получилось аж целых три, и та самая, кого ты арестовала, созналась в их совершении. Тебе бы радоваться, ан нет… Так что чеши, – он помахал от себя руками, – в подвал. И не смей уходить, пока полностью не очистишь оперативный штаб. – Коттер сел на стул и вздохнул. – А когда закончишь, ради бога, доведи до ума дело о страховке. И чтоб без выкрутасов у меня! Еще раз ослушаешься, я лично притащу тебя на ковер к комиссару полиции – чертову прическу сменить не успеешь. Элеонора 1973 год Элеонора, как и было приказано, перечитывала показания Дэвида Остина о мнимой краже со взломом в автомастерской, подчеркивая сомнительные места, как вдруг позвонили из дежурки. – Тут какая-то женщина пришла, хочет с вами поговорить. Говорит, что ей кое-что известно о деле, которое вы расследуете. Элеонора успела подумать, что жена владельца автомастерской, должно быть, почуяла что-то неладное с кражей, и хотела сказать, что сейчас спустится, но дежурный еще не закончил: – Настаивает на том, что будет говорить только с вами, но шепотом сообщила мне, что, возможно, это поможет выйти на преступника. – После небольшой паузы дежурный добавил: – Похоже, насмотрелась сериала «Кто убийца?». * * * – Что случилось, миссис Уоттл? Элеонора неохотно, стараясь не показывать раздражения, провела повариху в пустующую комнату для допросов. – Вот что я вам принесла, – сказала посетительница и сунула под нос детективу белый пластиковый флакон без наклейки, после чего негодующе заметила: – Теперь будет ясно, что я не лгала. Элеонора откинула голову назад и несколько раз моргнула. – Вы приехали сюда аж из Хоршема, чтобы вручить мне пластиковый флакон? Зачем? – Это те самые таблетки. – Повариха встряхнула флакон, в котором что-то загремело. Элеонора оживилась. – Таблетки, – продолжала миссис Уоттл, – которыми Дениз, как вы подозревали, морила детишек. Вот я и приехала доказать, что вы были неправы. Элеонора взяла флакон, отвинтила крышку и заглянула внутрь. Навскидку в нем лежало штук пятьдесят пурпурных таблеток. – И что? – Муж сказал, что вы можете их проверить и это покажет, что неправду говорили вы, а не я. Вот увидите. Это витамины, они настоящие. – Два момента, миссис Уоттл. Во-первых, ваши настойчивые заверения в безвредности таблеток вызывают у меня еще большие подозрения. Во-вторых, я не сомневаюсь – если их проверить, они окажутся витаминами, потому что вы могли где-нибудь купить дешевые витамины и положить в этот флакон. – Нет, – отрезала она. – Вы ошибаетесь. Дениз давала шалавам те же самые таблетки. – Дениз сообщила, что у нее ни одной не осталось. Значит, вы лжете и эти таблетки не из Хэрроуфорда. Или лгала Дениз, говоря, что выдавала их. В любом случае мои подозрения только усиливаются. Миссис Уоттл потупилась в стол, кусая губы. – Ни то ни другое, – наконец ответила она. – Дениз думала, что раздала остаток девушкам. Она не знала, что я… э-э… взяла несколько флаконов. – Вы их украли? Повариха поводила подбородком из стороны в сторону, как бы говоря, что слово «украла» не подходит к случаю. Элеонора еще раз заглянула во флакон – он был заполнен только наполовину. – Господи, я вижу, вы действительно верите, что это витамины… И вы их принимали? – Детектив уставилась на миссис Уоттл, словно ожидая, что у нее на лице проявится какое-то уродство. – Я? – Повариха схватилась за грудь и покачала головой. – Мне самой витамины ни к чему. Нет, это для мужа. – Она вздохнула. – Он болен. Врачи считают, что смертельно. Но Дениз показала мне отчет из Ирландии, и я четко помню, как она говорила: «Я позабочусь, чтобы ни у одной из шмар под моим присмотром не родился мертвый или дефективный ребенок». Поэтому она и давала им таблетки. На свои деньги покупала. – Миссис Уоттл уверенно кивнула, словно кивка было достаточно, чтобы подтвердить достоверность ее слов. – Когда муж заболел, я подумала: «Если таблетки не дают умирать детям этих скороспелок, хотя в отчете говорилось, что большинство из них не выживет, то, может быть, мужа тоже получится спасти…» – Женщина шмыгнула носом. Демонстрация эмоций не произвела на Элеонору никакого впечатления. – Прекрасная история, миссис Уоттл, вот только… – Это не история, это правда, – возразила она. – Таблетки не погубили ни одного ребенка. – Откуда вам знать, миссис Уоттл? Вы не фармаколог. Женщина несколько растерялась. – Ну, мой муж пьет их уже три года, и они не причинили ему никакого вреда. – У вашего мужа нет беременности, миссис Уоттл. Господи, вы совсем ничего не соображаете? Оскорбление сорвалось с языка быстрее, чем Элеонора успела совладать с собой. Она вскинула руки и заговорила спокойным тоном: – Извините, я не хотела вас обидеть. Дениз утверждала, что некоторые медсестры их тоже принимали, и я… – Элеонора сделала глубокий вдох и продолжила, стараясь соблюдать нейтральный тон: – Немного вышла из себя, так как, на мой взгляд, большинство людей понимают: то, что безопасно для взрослого, может нанести вред еще не родившемуся ребенку. Миссис Уоттл еще раз шмыгнула носом и скрестила руки на груди. – Вы сами говорили, что витамины – это не лекарства. – Если это витамины, миссис Уоттл. Повариха недовольно тряхнула головой. – Витамины, конечно! Почему вы мне не верите? Элеонора вздохнула. – По одной веской причине, миссис Уоттл. Вообще-то причин целых шестьсот – по числу могил на кладбище приюта. Если то, что вы говорите, правда и Дениз старалась изо всех сил предотвратить смерть детей, то почему… – Она действительно старалась. Вот почему тратила на таблетки кучу денег. – Повариха закатила глаза. – И вы еще зоветесь детективом? Вы совершенно не похожи на детективов, как их показывают в «Кто убийца?». Вы не смогли даже… Элеонора не стала дожидаться окончания тирады. – Извините, если я не дотягиваю до ваших представлений о выдуманных персонажах телесериалов, миссис Уоттл, но ответьте на мой вопрос: почему умирало столько детей? Ведь что-то их погубило, целых шесть сотен. Если не таблетки, то, значит, что-то еще. Причем это «что-то еще» было не только незаконно, но настолько ужасно, что причину приходилось прятать от всех остальных – буквально зарывать в землю. Если дело не в таблетках, то в чем? Миссис Уоттл облизнула губы, явно взвешивая, что рассказать, а что утаить. Элеонора, улыбнувшись, сменила тон на заговорщицкий: – Ну же, миссис Уоттл! Хотя некоторые люди считают вас обычной поварихой, вы-то были прекрасно осведомлены о том, что происходило вокруг, верно? Вы знали, от чего умирали дети. – Ни от чего они не умирали, – вырвалось у нее. Элеонора со вздохом решила применить другой подход: – Вы, возможно, полагали, что сможете обхитрить меня, но вы не обхитрите судью, который будет рассматривать ваше дело по обвинению в создании препятствий следствию. Потому что на данный момент ваша история насчет раздачи витаминов девушкам и отсутствия каких-либо причин смерти новорожденных детей напоминает каландр, в котором проделали шестьсот дырок. – Нет-нет, я вас не обманываю! – Женщина уставилась на Элеонору лихорадочным взглядом и говорила неподдельно уверенным тоном. – Тогда расскажите, по какой причине умирали дети. – Я не могу! – воскликнула она. – Почему, миссис Уоттл? Перестаньте водить меня за нос и… – Никаких чертовых мертвых детей не было! Элеонора 1973 год Элеонора уставилась на повариху. Та зажала рот рукой. – Что значит «не было»? Миссис Уоттл прижала кончики пальцев к губам, подумала несколько секунд и начала путано объяснять. – Я имела в виду, что дети на кладбище… ни один из них не принимал таблетки. Шалавы принимали… те, что умерли, как раз не принимали таблеток. Вот что я хотела сказать. – Я ни слова не поняла из этой дикой белиберды, – огрызнулась Элеонора, в свою очередь бешено соображая. – Вы пытаетесь сдать назад, я угадала? Вы сами рассказали нам о правиле «одной таблетки в день для каждой шалавы» и теперь не можете утверждать, что некоторые девушки их не принимали. Даю вам последний шанс рассказать правду, миссис Уоттл. Прямо сейчас. Или я арестую вас за дачу ложных показаний, создание помех следствию, затягивание времени и… ах да, за кражу в государственном учреждении. С таким списком обвинений вам придется надолго присесть в женское исправительное учреждение. Годика эдак на три как минимум. Миссис Уоттл проглотила слюну. – Без меня муж пропадет. Я даю ему лекарство, поднимаю по утрам, договариваюсь для него о приеме у врачей… – Правду, миссис Уоттл! Повариха закусила губу. – Хорошо. Я не врала. Дениз не хотела, чтобы дети умирали, поэтому давала девушкам таблетки, а мне приказала каждый божий день готовить для них овощи. Мы выдавали таблетки по одной в день на пациентку. Дениз жестко за этим следила и требовала, чтобы все детки рождались с идеальным здоровьем, иначе… – …люди не согласятся их усыновлять, – закончила Элеонора. Повариха кивнула; она была готова расплакаться. – Значит, все дети благодаря таблеткам и вашим овощам были здоровы? Она опять кивнула. – Хорошо, теперь объясните, откуда взялись шестьсот гробов с мертвыми детьми. Повариха набрала в легкие воздуха. – Не с мертвыми детьми. Шестьсот пустых гробов. – Что? А куда делись мертвые дети? Миссис Уоттл пристыженно пробормотала: – Нет-нет, вы не поняли. Я сказала, что никаких мертвых детей не было. Было много… экстренных усыновлений, как их называли. Элеонора нахмурилась. – Экстренных усыновлений? Причем тут витамины? – Я и пытаюсь объяснить. Экстренным усыновлением называли ситуацию, когда… – Она замолчала, надув губы. – Какую ситуацию, миссис Уоттл? Повариха тихо заскулила. – Три года, миссис Уоттл, – напомнила детектив. – Ладно, ладно. Они говорили девушке, что ее ребенок умер. А на самом деле он был жив. – Она подняла глаза и заговорила быстро-быстро: – Лучше Дениз заведующей не найти. В Хэрроуфорде не умерло ни одного ребенка, все они были здоровы и розданы приемным родителям. Элеонора в ярости уставилась на повариху. – То есть шестистам матерям сказали, что их ребенок умер, в то время как он был жив и отдан на усыновление? А настоящая мать не знала правды. Вы это хотели сказать? Миссис Уоттл молча смотрела на поверхность стола. Элеонора продолжила мыслить вслух: – И, чтобы убедить мать в смерти ребенка, а также на случай, если у нее на тот момент или в будущем возникнут сомнения, вы устраивали похороны и ставили чертово надгробие. Не вы лично – я понимаю, что такие вещи не входили в вашу компетенцию. Вы стояли у окна и плакали. Так вы говорили не далее как на прошлой неделе, миссис Уоттл. Вы плакали всякий раз, когда в могилу опускали очередной белый гробик. Но все это ложь, верно? Вы рассказывали это, чтобы убедить меня. – Элеонору передернуло от отвращения. – Сначала я не знала, что гробы пустые. Я действительно плакала, наблюдая за похоронами, а потом начала удивляться, почему умирает так много младенцев, несмотря на овощи, таблетки и… – И на то, что Дениз уверяла, будто стремится сохранить жизнь каждого ребенка, но при этом, похоже, не очень тревожилась из-за большого количества смертей? Миссис Уоттл уныло качнула головой. – Я начала подслушивать ее разговоры по телефону, замечать, как родители приезжают и забирают детей. Ребенок рождался, его быстро забирали… а из окна кухни я наблюдала за очередными похоронами. Не так уж трудно было сообразить, тем более что Дениз рассчитывала время так, чтобы всегда рожала только одна девушка. У нас не было яслей, чтобы держать по десять младенцев одновременно. Так что роды происходили раз в два-три дня. – Как это возможно рассчитать? – Она искусственно вызывала схватки. Я же говорю: Дениз не хотела, чтобы несколько девушек рожали одновременно. Или чтобы вдруг возникал перерыв на несколько недель. Из-за этого усыновление могло сорваться. Бывало, что у кого-нибудь начинались преждевременные схватки. Это ее жутко злило. «Как в случае с Джейн, – подумала Элеонора. – Она сломала им расписание». – И все же не всем девушкам говорили, что их ребенок умер. Почему одним говорили, а другим нет? Как этот вопрос решала Дениз? Миссис Уоттл тяжело вздохнула. – Она старалась делать как лучше. Особенно для ребенка, который попадал в нормальную семью, настоящую. – Меня не интересует, верите ли вы в собственную ложь на этот счет, миссис Уоттл. Отвечайте на мой вопрос и не лгите, хорошо? Каким образом Дениз решала, каким девушкам говорить о смерти ребенка, а каким нет? Миссис Уоттл еще раз шумно вздохнула. – Девушкам говорили, что если им дорога судьба ребенка, если они любят свое дитя и хотят обеспечить ему будущее, то усыновление – наилучший вариант. Робкие, тихие и те, кому было стыдно за свое поведение, соглашались и подписывали бумаги, не поднимая шума. Оставались только те, – миссис Уоттл проглотила ком в горле, – кто хотел сохранить ребенка и отказывался подписывать документы. Те, от кого Дениз ожидала неприятностей. – Ничего себе!.. А если девушка знала, что ребенок не умер? Миссис Уоттл покачала головой. – Откуда? Все роженицы были без сознания после родов. – Она замялась. – За исключением нескольких первых случаев, когда Дениз неправильно выбирала дозу. – И что было тогда? – Первая очнулась буквально через минуту после рождения ребенка и услышала его крик. Когда Стелла потом сказала, что ребенок умер, девушка ей не поверила и потребовала, чтобы ей дали посмотреть на мертвое тело. Дениз пыталась убедить ее не делать этого – мол, ребенок родился со страшными дефектами. Обычно это срабатывало, потому что роженицы все еще были под воздействием наркоза, однако эта ничего не желала слышать, отказывалась замолчать, постоянно кричала, а легкие у нее были мощные, что твоя волынка. «Глория Брауни?» – подумала Элеонора. – И что они с ней сделали? Миссис Уоттл отвела взгляд в сторону. – Я не знаю. – Не лгите! Повариха вздохнула. – Таких случаев было мало, не больше одного в месяц. После этого Дениз начала взвешивать девушек, чтобы точно рассчитать дозу для сумеречных родов. – А с первыми что сделали? Повариха, не отрывая взгляда от стола, быстро покачала головой. – Я понимаю, что они поступали неправильно. Но что им оставалось… Неужели Джейн Макэвой была права? Неужели этих девушек убивали? – Макс по заданию Дениз… избавлялся от них. – Убивал? Повариха быстро моргнула и затрясла головой. – Она же не изверг. – Вы только что сказали, что Макс избавлялся от них. – Вы не поняли. Дениз подписывала заключение. У нее было на это право как у старшей медсестры. Элеонора буравила повариху взглядом. – Какое еще заключение? Куда их отвозил Макс? – В лечебницу в Арарате. Для душевнобольных. Элеонора вытаращила глаза. – Они сажали их под замок? В психушку? – Детектив, не веря своим ушам, покачала головой. Мысли разбегались. – Даже не знаю, что сказать… Обе женщины долго молчали. Наконец Элеонора спросила: – Что еще вы можете сообщить? Что еще происходило в Хэрроуфорде? Миссис Уоттл посмотрела ей в глаза и покачала головой. Очень решительно. Чересчур решительно. Верный признак, что человек лжет. – Миссис Уоттл, в Хэрроуфорде были убиты два человека, и убийцей, возможно, является одна из сотрудниц, особенно из числа тех, кто годами скрывал правду о смерти младенцев. Быть может, вы вдобавок к воровству и лжи еще и убийца – и решили прийти сюда в надежде, что ваше вранье убедит меня в обратном? Поверьте, не выйдет. А если вы следующая в списке жертв убийцы? Нет, я лично не считаю, что убивали вы. – Элеонора скорчила гримасу. – Но мне будет трудно убедить в этом моего начальника. Поэтому спрашиваю еще раз: что еще вы мне не сказали? Миссис Уоттл потерла подбородок. – Дениз разрешалось взимать с родителей небольшой административный взнос, назначенный государством. – Кого вы имеете в виду под родителями – тех, кто отправлял девушек в приют, или тех, кто усыновлял детей? – Обоих. – Но ведь это… А-а, понимаю. Она брала с них намного больше и клала разницу в карман, я угадала? Миссис Уоттл кивнула. – Неудивительно, что ей не понравилось, когда копы начали везде совать свой нос… Ладно. Насколько больше? – Намного. Как правило, родителей девушек она не трогала – им часто не позволяли средства, – зато супружеские пары, желавшие взять ребенка… те платили столько, сколько запросят. – Вряд ли Дениз сама это вам рассказала. Вы подслушали ее разговоры? Повариха опять приняла пристыженный вид. – И еще порылась в бумагах, которые она однажды оставила на рабочем столе. – Вас трудно назвать невинным посторонним лицом. Хорошо, какие суммы она запрашивала с родителей? – В той квитанции, которую я увидела и о которой спросила у Дениз, значилось, что пара заплатила три тысячи долларов. Это еще в шестьдесят шестом было. Я хорошо запомнила, потому что мы незадолго до этого перешли с фунтов на доллары. Мне столько не платили за целый год стряпни для шалав. Элеонора вспомнила, что после перехода на десятичную валютную систему в 1966 году ее собственная годовая зарплата достигала всего пяти тысяч долларов. – Вы уверены? Повариха кивнула. Детки для богатеев… – Что побудило вас задать вопрос Дениз? – О чем вы? – Вы только что сказали, что спросили Дениз о квитанции. Почему? Миссис Уоттл мотнула головой. – Просто так. Элеонора посмотрела на пальцы свидетельницы, вцепившиеся в край стола. – Я вам не верю. – Тут до нее дошло. – Вы попросили взять вас в долю, не так ли? Пригрозили, что иначе сообщите в полицию… Вы ее шантажировали. – Нет! – возмутилась повариха. – Сколько стоит еженедельная порция лекарств для лечения вашего мужа, миссис Уоттл? – Не ваше дело. Мы справляемся. У нас остались сбережения с того времени, когда он еще работал. – Вы живете в лучшем районе Хоршема – рукой подать от дома Дениз. Там один особняк на другом. Берег реки. Большие зеркальные окна. Дом определенно обошелся недешево. Дениз тоже пыталась вешать нам лапшу на уши насчет сбережений и покупки «скромненького гнездышка», рассчитывая на то, что мы никогда не увидим ее хоромы. Когда я шла по дорожке в день ее убийства, еще подумала: вряд ли такой дворец можно купить на одну зарплату заведующей государственного приюта. Теперь понятно, откуда у нее взялись деньги. Давайте прикинем: три тысячи долларов за ребенка, а она говорила – нет, хвастала, – что в Хэрроуфорде родилось более трех тысяч детей… Сколько получается? – Элеонора присвистнула. – Девять миллионов долларов, миссис Уоттл. Неплохая сумма, если разделить ее между вами двумя, хотя вы, скорее всего, начали получать свою долю только после того, как узнали секрет начальницы. Так сколько она вам отвалила? Десять процентов? Миссис Уоттл нахмурилась. – Пять? – закинула новую удочку Элеонора. Лицо миссис Уоттл густо покраснело. – Итак, вы прибегли к шантажу и присвоили достаточно денег, чтобы оплачивать лечение мужа и приобрести большой дорогой дом. – Ну и что, если я действительно получала долю? Разве я не заслужила? Муж тоже заслужил. Он столько лет вкалывал, а когда заболел, о нем кто-нибудь позаботился? Фигушки! Его выгнали с работы. О-о, ему сказали, что оформят увольнение как «выход на пенсию», чтобы он «сохранил достоинство». Ха! Позолоченные часы подарили! Что проку от часов, когда тебе не хватает воздуха после того, как ты тридцать лет дышал асбестом? – Мне очень жаль, миссис Уоттл, но это не означает, что вам позволялось торговать детьми. – Отдавать на усыновление, торговать – какая разница? – Глаза поварихи сузились. – Вопрос только в суммах, переходивших из рук в руки. Кстати, родителям назначенная такса была вполне по карману. – Откуда вам знать, что им хватало денег на исполнение своих желаний? Мало ли что бывает – люди иногда ради этого влезают в долги или потом голодают… – Я уже говорила: Дениз была хорошим человеком, она этого не допустила бы. Она всегда точно выясняла, какую сумму в состоянии заплатить каждая супружеская пара, потому что требовала предъявить справку о доходах главы семьи и проверяла, смогут ли они как следует позаботиться о ребенке. Она брала с них столько, сколько они могли себе позволить. – Повариха выпятила подбородок. – По справедливости. – Выходит, некоторые пары платили больше трех тысяч? – Многие платили меньше. – Миссис Уоттл пожала плечами. – Хотя да, с некоторых брали больше. Элеонора все еще мысленно расставляла показания поварихи по местам. Теперь складывалась цельная картина. – Когда мы опрашивали вас в первый раз, мне стало ясно, что вы недолюбливаете Дениз, но потом вы вдруг первой оказались у нее дома после ее смерти и впоследствии заявили, что заглянули на чашку чая, потому что она была вашей подругой. Однако в тот вечер вы пришли не чай пить, верно? Вы пришли за деньгами. Вероятно, за окончательным расчетом. Дениз извлекла урок после того, что вы нашли квитанцию на рабочем столе у нее в кабинете. Могу поспорить, что с тех пор она держала все документы, связанные с денежными расчетами, у себя дома. Полиция, конечно, их не обнаружила, потому что их забрали вы – и только потом вызвали полицию. Правильно? Вам показалось неуместным сжигать или прятать документы в присутствии трупа, при виде пены на губах и ужаса на ее лице – как у Стеллы. Глаза поварихи наполнились тревогой, она начала неудержимо всхлипывать. – Увидев ее мертвой и с таким ужасным лицом, я ударилась в панику и позвонила мужу. А документы были разложены на столе у всех на виду… – То есть разложены так, что полиция сразу бы их заметила? Шмыгнув носом, повариха кивнула. – Дениз всегда доставала их, когда ставила чайник. Чай мы все-таки пили. Я не врала, когда говорила, что пришла на чашку чая. Дениз давала мне заглянуть в документы и удостовериться, что цифры верны. Мы подсчитывали, какую долю я должна получить, она делала пометку, я ставила свои инициалы. Всё по-честному, без утайки. Она была хорошим человеком. Теперь вы видите? Но муж сказал, что документы нужно забрать, иначе, если дело вскроется, меня посадят. – Она всхлипнула. – Мне нельзя в тюрьму. Я нужна мужу. Элеонора вспомнила, как Дениз Монтагью упрекала ее в черствости, тем не менее ответ на сложные вопросы требовалось получить раньше, чем миссис Уоттл успеет взять себя в руки. – Где эти документы сейчас? И что случилось с деньгами, за которыми вы пришли в тот вечер? Их вы тоже прихватили? Повариха кивнула. – Я положила документы в багажник. Потом – вы правильно сказали – позвонила в полицию. – Она скривила лицо, словно извиняясь. – А как только приехала домой, сожгла их. Элеонора немедленно поняла: во взгляде миссис Уоттл нет ни грамма правды. Повариха все это сделала – привезла таблетки и призналась, что в гробах было пусто, в промедлении со звонком в полицию и даже в уничтожении улик – с единственной целью: чтобы выгородить себя. Она прикидывалась глуповатой, однако ее скорее можно было назвать лукавой. – Кто-то еще участвовал в жульничестве с продажей детей? Миссис Уоттл кивнула. Элеонора заранее угадала, кого она назовет. – Стелла Чэпмен. Так что не я одна шанта… Стелла участвовала на тех же условиях, что и я. Детектив поняла, что она назвала не всех. Миссис Уоттл сказала, что документы были разложены на столе, когда она пришла к Дениз, но также упомянула, что та обычно доставала их, когда закипал чайник. Значит, Дениз либо нарушила привычный порядок (что маловероятно), либо на момент убийства показывала документы кому-то другому. Но если убийца был в доле, почему не забрал документы с собой? – А еще кто? Миссис Уоттл, вы должны сказать, кто еще знал об этой схеме! Та поспешно затрясла головой. – Я тоже так сначала думала, однако в книге учета были записаны только я и Стелла, больше никого. – Она снова заскулила. – Что со мной теперь будет? Элеонора 1973 год Комиссар распорядился провести мероприятие без посторонних и тем более не приглашать прессу – на носу были выборы. Семнадцать сотрудников из отдела розыска пропавших людей посреди ночи обосновались на кладбище Хэрроуфорда и принялись копать, получив строгие инструкции бережно обращаться с гробами на тот случай, если в одном из них обнаружатся настоящие детские останки. Сотрудникам полиции придавало сил мрачное любопытство. По мере того как из земли доставали один гроб за другим, полицейские аккуратно вскрывали ломиком крышку, и штатный фотограф делал снимки пустого гроба и надгробия. Через четыре дня, узнав из телефонного доклада, что шестьсот двенадцать гробов и могил не содержат ни одного мертвого тела, Коттер вызвал Элеонору в свой кабинет и, сосредоточившись на помешивании чая в стакане, буркнул: – Комиссар выражает тебе благодарность. Элеонора отрывисто кивнула. У нее до сих пор стоял перед глазами маленький белый гроб, обнаруженный констеблем Клэр в Хэрроуфорде две недели назад. Трудно представить себе, каково было по очереди заглядывать в шесть сотен гробов. Белые гробы теперь были вкривь и вкось разбросаны между надгробиями и пучками сорной травы по всему кладбищу – пустые, холодные и – Клэр была права – сиротливые. – Э-э… я признаю, что не всегда выполняла ваши указания, сэр, – начала Элеонора. Коттер лишь бросил на нее равнодушный взгляд. – Но я хотела бы принять участие в поисках матерей и возвращении им отобранных детей. Позвольте спросить, будет ли создана государственная комисс… – Нет, – отрезал Коттер. – Это не наше дело. – Простите? – Ты все прекрасно слышала. Это не наше дело. Если наружу выйдет тот факт, что государственная организация обманула шестьсот… – Обманывало не государство. Обманывали Монтагью, Стелла и… – Не перебивай, Смит! – рыкнул Коттер. – Пусть сначала пройдут выборы. Премьер-министр и кабинет решат, какую информацию обнародовать и как это лучше сделать, чтобы избежать неприятностей. – Неприятностей для кого – общественности или премьер-министра? – не удержалась Элеонора. – Эти женщины имеют право знать, что их дети живы. – И что дальше? Ты готова пойти и сказать шестистам супружеским парам, что у них теперь отнимут детей, потому что родные матери желают их забрать? А детям что ты скажешь? Что люди, любившие их, растившие их три года, десять лет или еще дольше, не настоящие родители и теперь они будут жить у какой-то лахудры, которой они в глаза не видели? А если родная мать сама не желает воссоединения с ребенком? Могу поспорить, что большинство из них не горят желанием разглашать свою маленькую грязную тайну. Элеонора раздраженно покачала головой. Монтагью прибегла к точно таким же аргументам, когда детектив пригрозила эксгумировать детские трупы. Похоже, права детей, живых или мертвых, и их матерей никого не волновали. Монтагью, разумеется, скрывала свои собственные грязные делишки, и Элеонора наконец разгадала ее секрет. Но кого прикрывает Коттер? Чиновников? Мужчин, зачавших внебрачных детей? Или безымянную, безликую систему, как бы она ни называлась? – Конечно, сообщать им об этом не наша с вами задача и вообще не задача полиции. В этом вся суть разделения властей. Мы раскрываем преступления, задерживаем преступников, а другие… Коттер встал из-за стола, оперся о него ладонями и подался к Элеоноре. – Именно! Разделение властей. Мы провели расследование, передали информацию куда следует, и дальнейшее нас не касается. Тебе ясно? – Женщины имеют право знать, что их дети живы. Коттер сузил глаза. – Надеюсь, мне не надо напоминать, что тебе не позволяется раскрывать какие-либо факты или документы по любому делу, не получив на то конкретного прямого разрешения? И я заранее могу сказать, что по данному делу такого разрешения никто не даст. Элеонора хорошо помнила свои обязанности, однако обсуждения требовали и другие вопросы. – А как насчет денег, которые противозаконно взымали с приемных родителей? – Дениз Монтагью мертва, Стелла тоже. Их имущество будет конфисковано в пользу государства. – А Обри Уоттл? Коттер хмыкнул. – Она найдет себе хорошего адвоката и будет все отрицать. Письменных свидетельств совершения сделок нет. Записи твоей с ней беседы, кстати, тоже. Кроме того, судя по твоему рассказу, ты забыла зачитать ей законные права, я прав? – Зачитать ей права? Она сама к нам пришла. – Никакой разницы, как ты прекрасно знаешь. Обвинение даст нам пинка под зад быстрее, чем… – Быстрее, чем я сделаю себе чертову прическу? Вы не заметили, сэр? Я не делаю причесок. Просто отпускаю волосы и каждое утро завязываю их в узел, потому что два года назад вы сказали мне, что не потерпите в своем отделе сотрудницу с патлами как у хиппи. – И я был прав. Не надо спрыгивать с темы, Смит. Пока мы не получим указание об обратном, эти дети, их матери и все остальные подробности дела неприкосновенны. Усекла? Элеонора взорвалась. – Это просто смешно! И… несправедливо. Как насчет этики и морали, о которых вы распространялись всего день назад? И что теперь будет с Джейн Макэвой? Мы разыскивали ее, или Мэрилин Поллард, по конкретной причине – потому что считали ее виновной в похищении останков своего ребенка. Именно это сделало ее наиболее вероятной подозреваемой. На самом деле она не похищала останков, потому что похищать было нечего. – Стоп! Тебе все надо разжевывать? Тот факт, что все прочие гробы пусты, ничего не доказывает. Во-первых, ее ребенок действительно мог умереть. – Элеонора закатила глаза и пробормотала: «Ну да, конечно». – И она действительно могла похитить его останки. Во-вторых, она, скорее всего, и поехала в Хэрроуфорд с этой целью, но при виде пустого гроба с ней случилась истерика. Я видел, как она умеет выходить из себя, – пренеприятное зрелище. До нее дошло, что ей лгали насчет смерти ее дурацкого ребенка, и она стала на путь совершения серии убийств из мести. – Нет! – быстро возразила Элеонора. – Это не более чем предположения. Она не смогла сказать вам, что сделала с останками, потому что не раскапывала могилу, а в убийствах не призналась на первом допросе, потому что не совершала их. Потом вы забрали у меня дело и надавили на нее, начали ее запугивать. Она вас оскорбила – «впала в истерику», говоря вашим языком, – а вы страшно не любите, когда вас оскорбляют… Бог знает, что вы сделали на втором допросе, чтобы заставить ее признать вину. Вы даже Ожье туда не пустили – взяли с собой одного психопата Боба. – Элеонора сама не могла поверить, что окончательно порывает с Коттером, однако ощущала пьянящую радость. – И еще. Если признание Джейн Макэвой столь убедительно, зачем вам понадобилось привлекать своего дружка Хьюсона и сочинять заключение для ее отправки в психушку? Я объясню зачем. Потому что вы понимали: ее признание не устоит в суде, даже если его приковать цепями к мраморному столбу. – Не смей ставить под сомнение мои методы работы, Смит! Если б не я, ты до сих пор приставала бы к Алисии Уайтхолл, бегала по ложному следу и занималась черт знает какой еще фигней… Перестань увлекаться глупостями. Чем тебе помогли все твои курсы и красивые гипотезы? Ничем. Может быть, поработав в архиве, научишься вести себя как положено… Или, если бог даст, вести себя, как подобает женщине. – Как подобает женщине? – Элеонора решила пропустить эту шпильку мимо ушей. – Вы не хуже меня знаете, что Джейн Макэвой говорила правду, утверждая, что не выкапывала труп своего ребенка. И не врала, отрицая причастность к убийству Уайтхолла или других жертв. Коттер чуть не задохнулся от ярости. – Могу тебе напомнить, что она призналась в содеянном. Призналась, Смит! Что отменяет все прежние отрицания. А теперь покинь мой кабинет и займись мошенничеством со страховкой, пока у меня окончательно не лопнуло терпение. Перед тем как хлопнуть дверью, Элеонора обернулась и крикнула: – Знаете, когда она в очередной раз сказала правду? Когда назвала вас маленьким кретином! Джейн 1973 год Иногда я просыпаюсь посреди ночи и кричу. В эти жуткие моменты я уверена, что это я убила заведующую, сестру Чэпмен и бедного мистера Уайтхолла. Это я их отравила. А еще раньше разбила мамину швейную машинку, сожгла руку Норы-Сары Тейлор, убила своего ребенка, убила Макса… или не убила? Иногда я не могу вспомнить. Я совершила столько ужасных вещей… Меня прижимают к полу, колют уколы, я ору – пусть колют еще, чтобы я уже никогда больше не очнулась. Бесконечный ужас душит, подминает меня под себя. Мне никогда не делают больше двух уколов, поэтому я снова просыпаюсь через несколько часов с головной болью, сухостью во рту, голодная. Дыра вибрирует, напоминая, что я все еще жива, но пропустила завтрак и сеанс терапии. * * * Сегодня все по-другому. Меня переводят в другую комнату. Здесь бежевые диваны, стены салатного цвета. Терапевт ждет на месте вместе с арестовавшей меня полицейской. Охранник, конечно, тоже там. А еще медсестра с чемоданчиком, как у заведующей приютом, когда она приходила к Глории в сарай. Словарный запас у терапевта богаче, чем я ожидала. Сегодня она объявила, что детектив желает сообщить мне кое-какие новости – в целом хорошие, хотя, возможно, они меня встревожат. Она предупреждает, что я могу расстроиться или даже разозлиться. Медсестра, если что, поможет. Я-то знаю, как здесь «помогают» – всадят еще один укол. * * * Пустые белые гробы. Шестьсот двенадцать штук. Плюс один: Здесь похоронен безымянный ребенок Мэрилин Дженевив Поллард 15/11/61 – 15/11/61 Потерянное дитя Хэрроуфорд-Холла Покойся с миром Все следят за моей реакцией на то, что случилось 15 ноября 1961 года. Раздается громкий взрыв, внутри дыры ревет пламя лесного пожара, я слышу крики и рыдания. Потом пустота. * * * Головная боль, сухость во рту, голод, дрожь в дыре. Мне опять рассказывают то же самое. Все пропавшие дети Хэрроуфорд-Холла, в том числе безымянный ребенок Мэрилин Дженевив Поллард, вовсе не пропали и не умерли. Пурпурные таблетки не имеют отношения к смерти моего сына. Он жив и находится в неизвестной приемной семье. А бедный мистер Уайтхолл не мог иметь детей. Последнее я прошу повторить еще раз. Женщина из полиции медленно повторяет. Я спрашиваю: – Это я убила заведующую, сестру Чэпмен и мистера Уайтхолла? Иначе зачем бы я стала в этом признаваться? Она тяжело вздыхает. Говорит: «Не знаю». Я отвечаю, что тоже не знаю. Я призналась… а значит, всех их убила я. Бесконечная карусель. Элеонора 1973 год – Чем вы занимались, босс? – спросил Ожье. – Господи, как жарко здесь натоплено… Когда в окна гостиной проник свет автомобильных фар, по экрану телевизора бежали заключительные титры очередной серии «Кто убийца?». Элеонора удивилась позднему визиту, но еще больше удивилась, увидев на пороге Ожье. Она медлила с ответом, пока не заварила и не разлила чай и они не уселись в кресла перед горящим камином. – Оказывается, отстранение от дел на месяц не самое худшее, что могло со мной приключиться. – Элеонора махнула в сторону маленького столика у стены и стоящей на нем пишущей машинки. – У меня было много времени, чтобы составить заявление об увольнении по собственному желанию. Стажер нахмурился. – Вы не из тех, кто сам увольняется. Вы же ничем другим не сможете заниматься. – Ясное дело, придется подыскать иную работенку. Однако Коттер любезно предоставил мне оплаченный отпуск на четыре недели, и у меня есть кое-что на примете. – Найти работу за полтора месяца? – озабоченно уточнил Ожье. – Много ли вакансий на рынке труда для бывших полицейских? И вдобавок женщин? Элеонора поворошила горящие поленья кочергой. – Благодарю за вотум доверия. – Я хотел сказать, что вместо отстранения проще вернуться и уволиться уже после того, как найдете другую работу. – Вы шутите? Мне пришлось бы извиняться перед Коттером – хотя извиняться, черт побери, должен он сам – и потом торчать неизвестно сколько времени в архиве с вежливой, как у благородной дамы, улыбкой. К тому же вы прекрасно понимаете: он будет следить за мной, как коршун, выжидая, когда я совершу малейшую оплошность или отступление от правил. Я не намерена испытывать судьбу. С меня хватит. Вы все победили. – Кто это «мы все»? – Мужчины. Вы победили. Мужчины, которые насилуют четырнадцатилетних, отправляют в закрытый приют одиноких женщин, «нагулявших» ребенка, выжимают признания из девушек, сажают их в психушку за личные обиды… Продолжать? – Послушайте, босс, вы или наивная, или очень твердолобая. Дело не в одних мужчинах. Посмотрите, чем занимались Стелла и Дениз. И не забывайте о невинной овечке миссис Уоттл. Детьми торговать – додуматься только! А матерям сообщать, что их дети умерли… Запредельная подлость, а ведь в этом треугольнике корысти и обмана не было ни одного мужчины. – Я не утверждаю, что все женщины – ангелы. Я всего лишь говорю, что в полицию не вернусь. Эта система настроена против женщин, и у меня больше нет сил с ней бороться. Так что лучше мне уйти самой и не дожидаться, когда меня вышибут. – Она подошла к столу и вернулась с газетной вырезкой. – Я подала заявку на эту должность. Ожье прочитал объявление и опешил. – Что за хреновина «ведомство по делам женщин»? – Его основали всего несколько месяцев назад, и о нем пока мало кто слышал. Но на дворе семьдесят третий год – давно пора было создать что-то в этом роде. – А где же ведомство по делам мужчин? Элеонора закатила глаза. – Любое учреждение Австралии – изначально ведомство по делам мужчин. Иногда в буквальном смысле. Прочитайте объявление и скажите, что вы об этом думаете. – «Следователь и защитница прав женщин, незаконно помещенных в специализированные учреждения». Ага, кажется, я понимаю… Вы хотите вытащить Джейн Макэвой из психушки? – В штате Виктория в закрытых приютах и тюрьмах томятся две сотни женщин, которые, на взгляд моего босса, находятся там по надуманным причинам. – Босса? Коттера? Какого… – Стажер опустил чашку на стол. – Когда вы подали заявку на эту должность? Вас отстранили всего восемь дней назад, а вы рассуждаете, словно проработали на новом месте несколько месяцев. Вас уже утвердили? Вы поэтому не побоялись наорать на Коттера и выбежать из его кабинета? Элеонора закипела от гнева. – Я наорала на Коттера, потому что… – Скажите честно: когда вы подали заявку на работу? Элеонора забрала у него объявление. – Около месяца назад. Ожье потер лоб. – Вы прослужили в полиции пятнадцать лет, а сейчас взяли и… – Знаете, чем я занималась последние два года из этих пятнадцати лет? Терпела Коттера и его оскорбления, язвительные шуточки насчет моей прически, скрипела зубами, когда он поручал мне дела, раскрыть которые способен даже пятилетний ребенок. – Он поставил вас расследовать убийство. – Да, убийство женщины в приюте для незамужних матерей у черта на куличиках, а в помощники назначил бесхребетного недоросля, не имеющего ни грамма опыта. – Ух ты! Премного благодарен. – Ожье поднялся. – Коттер был прав, назвав вас типичной бабой – истеричной и обиженной на весь мир. Элеонора в раздражении развела руками. – Видите? Разве он назвал бы мужчину-полицейского истеричным? Когда-нибудь отпускал шуточки по поводу вашей прически? Угрожал хоть одному мужчине сослать его в архив? – Кен – мужчина, а работает в архиве. – Какого черта! Кен – архивный работник по образованию. Он этому учился. Бог знает, чем ему нравится такая работа, но он сам хотел ее получить. Прошу прощения, вы не бесхребетный, и недорослем вас тоже нельзя назвать, хотя вы молоды и опыта у вас действительно нет. Я хотела сказать, что Коттер никогда не придал бы мужчине-подчиненному совершенно неопытного напарника, особенно если задание такое сложное, гадкое и жуткое. Ожье вернулся на стул и взял печенье. – Согласен, Коттер немного предвзято настроен по отношению к женщинам, но, если вы уволитесь, он победит. Причем дважды. Первый раз, когда вы работали под его началом и терпели, а второй, – потому что ему не пришлось даже выдумывать причину для вашего увольнения. Вы просто хлопнули дверью, избавив его от возможных неприятностей. – Стажер указал на пишущую машинку. – Не отправляйте заявление о добровольном уходе. А ведомству по делам женщин скажите, что передумали. Элеонора покачала головой. – Поздно. Я собственноручно доставила заявление сегодня после обеда, наорала на Коттера, и – вы правы – меня уже приняли на другую работу. Я планировала начать после фактического увольнения из полиции, однако Коттер отстранил меня от дел, поэтому я передвинула начало работы на более раннюю дату. – На какую? – Я приступила к своим обязанностям два дня назад. – Ясно. Значит, сдаетесь? – Нет, не сдаюсь. Вы помните, что я сказала минуту назад? В психушках и тюрьмах незаконно держат двести женщин. Не могу же я сидеть у камина, поливая розы, целых полтора месяца. Ожье скривил губы. – Розы трудно поливать, сидя у камина… ну да ладно. Я понял. Могу поспорить, что вы в первую очередь займетесь делом Джейн Макэвой. Элеонора без промедления кивнула. – И это тоже понятно, ведь я уже знакома с подробностями. Как говорит мой босс – с места в карьер… – Она вдруг замолчала. – Послушайте, если я вам кое-что расскажу, вы забудете обиду и никому не разболтаете? – Забыть не забуду, но могу простить, – угрюмо ответил Ожье. – Хорошо, устраивает, – оживилась Элеонора. – Вы слышали, что деньги, имущество и дома Дениз и Стеллы должны перейти в собственность государства? Коттер сам об этом говорил. Я тут навела справки. Так и есть, обе разбогатели на торговле детьми, но не на девять миллионов. Дом Дениз тянет тысяч на пятьдесят, и это офигеть как много. Дома Стеллы и миссис Уоттл – на тридцать, но, даже если добавить средства на их банковских счетах и в акциях, получается недостача в восемь с половиной миллионов. – Куда они дели такую прорву денег? – Это не они. Ожье нахмурился. – В схеме участвовал кто-то еще? И у этого кого-то на счету лежат восемь миллионов? Элеонора кивнула. – И мне кажется, я знаю у кого. Посмотрим, сумеете ли вы дойти до этого своим умом, мистер Будущий Детектив. Отталкивайтесь от денег. – Вы имеете в виду Уайтхолла? – тут же спросил Ожье. – И да и нет. – То есть? Ответ должен быть или да, или нет. – Вы наполовину правы. Джозеф Уайтхолл был чрезвычайно богат; сомневаюсь, что кто-либо мог сколотить столь огромное состояние на одной продаже удобрений фермерам. Но мы точно знаем, что на торговле детьми в Хэрроуфорде, где государство оплачивало все текущие расходы, можно было поднять кучу денег. Разумеется, нам ни за что не доказать, что он получал долю из Хэрроуфорда, потому что доходы будут скрыты за сотнями слоев плотной финансовой дымовой завесы. Возможно, если б ваша знакомая миссис Уоттл не уничтожила документацию ради сокрытия своей пятипроцентной доли, мы могли бы что-то установить, но без документов нам придется утереться. К тому же Уайтхолл мертв. Как говорится, получил по заслугам. – Я одного не понимаю. Какая может быть связь между Уайтхоллом и Хэрроуфордом? – Помните, как Джейн на допросе показала, что, забеременев, ездила аж в Арарат, потому что им кто-то порекомендовал доктора Ланкастера? Этот кто-то прекрасно знал, что Ланкастер отправит ее в Хэрроуфорд. – Где ее ребенка смогут продать. – Именно. Если б Джейн обратилась к местному гинекологу, он мог бы отправить ее в другое место или, не дай бог, убедить Айрин и Джейн оставить ребенка у себя. – Ладно, и кто же это был? И что еще важнее – почему он не потребовал доли для себя? – О нет, конечно, он хотел войти в долю. Итак, кто из замешанных в этом деле богат? По-настоящему богат? – Как я уже сказал, Джозеф Уайтхолл. Но он мертв. Ожье взял с блюда третье печенье. – Верно. Подумайте еще. Я подброшу пару наводок. – Элеонора начала загибать пальцы. – Первое: яд – женское орудие. Второе: кто еще, кроме Джейн, был зол на Уайтхолла за его отвратительные выходки с несовершеннолетними девушками, даже если он не мог иметь детей? Третье: кто в скором будущем сильно разбогатеет, унаследовав имущество Джо? Ожье перестал жевать. – Ни черта себе! Его жена. Миссис Алисия Уайтхолл. Элеонора 1973 год – Я обязан доложить Коттеру. Я не могу скрывать такую информацию, босс. Элеонора взглянула на бывшего партнера. – Вы обещали никому не говорить. – Я думал, вы скажете что-то вроде «Джейн Макэвой напала на кого-то в психушке». А вы назвали имя реального убийцы. – То есть вы согласны, что убийца не Джейн? Стажер нахмурился. – Я больше не знаю, что думать. – Да ладно вам, Ожье. Выбор прост: вы верите либо словам психически неуравновешенной личности, произнесенным под нажимом записного хама, либо выводам, сделанным на основе рационального анализа имеющихся фактов. – Допустим, вы правы. Я все равно не могу скрывать это от Коттера. Если он узнает, у него сорвет крышу. – Дайте мне два дня, хорошо? Если я не раскрою дело до тех пор, то сама попрошу своего нового начальника привлечь угрозыск. У нас на руках двести дел, так что любая помощь пригодится – если ее оказывают люди, сочувственно относящиеся к нашей работе. Поэтому не говорите Коттеру, пока я не… – Хорошо. Два дня. Элеонора протянула руку и, когда Ожье пожал ее, сказала: – Лучше пусть будет три. * * * Действовать предстояло очень быстро. Если по прошествии трех дней Коттер что-то пронюхает, он мигом устроит им холодный душ, особенно если поймет, что за этим стоят Элеонора и ведомство по делам женщин. Она могла воочию вообразить, как ее бывший начальник брызжет слюной: «Ведомство по женским делам? У баб столько важных дел, что им понадобилось целое ведомство? Плюньте, Ожье! Дело закрыто. Я не желаю больше слышать имени Джейн Макэвой. Или Элеоноры Смит». Для тщательной подготовки Элеоноре требовались записи из архива, однако Коттер ни за что не позволит их взять, а о том, чтобы просить Ожье выкрасть их, не могло идти и речи. Однако можно было попробовать еще раз обманом выманить у Тины или Ланкастера личное дело Джейн. Неплохо для начала. Информация об Алисии Уайтхолл тоже была неполной. У вдовы имелись деньги, а значит, и власть. Кроме того, она располагала алиби, хотя семьи и раньше, случалось, лгали о том, кто, где и в какое время находился. Вопрос только, признается ли хоть один из них в даче ложных показаний? Единственная, на кого можно рассчитывать, – Гейл. У нее не получается врать не краснея. Если применить выверенную тактику, возможно, получится ее расколоть. Позвонив в приемную Ланкастера и договорившись о встрече, Элеонора разработала очередность дальнейших действий. Имело смысл встретиться с Джейн еще раз – психиатрическая больница находилась всего в паре километров от клиники Ланкастера. Затем позвонить миссис Уоттл – и наконец нанести еще один визит скорбящей вдове. * * * – Доктора нет на месте, – бросила Тина, строча на машинке. – Я звонила два часа назад. Вы сказали, что он будет у себя. – Вот только ребенку миссис Скотт я не указ. – Доктор надолго уехал? – Новорожденные не соблюдают расписаний. – Тина, я расследую тройное убийство. – Элеонора решила пока не раскрывать все подробности. – Вы поможете мне или откажетесь? Секретарша опустила руки и вздохнула. – Он пошел помогать коллеге. Я отправлю сообщение на пейджер, что вы его ждете. Элеонора выдавила из себя улыбку и постаралась ответить как можно миролюбивее: – Огромное спасибо. Регистраторша ввела сообщение на кнопочном телефоне. Через минуту раздался звонок. – Доктор, вас ждет эта женщина-детектив. Говорит, что у нее к вам важный разговор. – Дав отбой, она снова принялась печатать, буркнув: – Приедет через пять минут. Можете подождать у него кабинете. Сев в кресло для пациенток, Элеонора еще раз спокойно взвесила свою гипотезу насчет Алисии Уайтхолл. Догадка выглядела обоснованной. Встав, Элеонора прошлась вдоль стены с удостоверениями в рамках и фотографиями счастливых семей с младенцами. Она заметила новое свидетельство, выданное всего несколько месяцев назад и помещенное в рамку совсем недавно, потому что во время ее последнего визита его здесь не было. «Впечатляет. Неудивительно, что здесь столько улыбчивых мам и…» – Детектив Смит, чем могу помочь? Элеонора обернулась. Ланкастер направлялся к своему рабочему столу. Она вернулась в кресло. – Мне необходимо прояснить некоторые моменты в показаниях Джейн, доктор Ланкастер, и я рассчитываю на вашу помощь. Если конкретнее, я хотела бы проверить кое-что в ее учетной записи. – Разве вы не сняли копию? На этом вопросе можно запросто поскользнуться. Элеонора не собиралась посвящать доктора в то, что она больше не служит в полиции и потеряла доступ к досье. Она также не хотела никому сообщать, что работает над освобождением Джейн и пытается собрать как можно больше исходной информации. – Дело в том, – сказала она, тщательно взвешивая слова, – что читать копии в участке очень непросто. Заявление получилось двусмысленным и в то же время ничего не говорящим. Элеонора напустила еще больше туману, издав якобы невольный вздох. Господи, у нее получалось не лучше, чем у Гейл. Чтобы успешно лгать и водить людей за нос, надо сначала научиться контролировать свою мимику. Она сделала мысленную пометку сегодня же вечером перечитать материалы лекций. Ланкастер, очевидно, не был мастером чтения по мимике и жестам и попросту кивнул. – Я попрошу Тину принести папку. Вы ищете что-то конкретное? Какая информация важна или не важна для освобождения Джейн – об этом Элеонора тоже не собиралась говорить. – А-а, пару слов проверить… которые не получилось прочитать. Эта фраза была не столь двусмысленна, как первая, и вздыхать на этот раз Элеонора не стала – лишь сделала едва заметную паузу. Она быстро пролистала врученную Тиной папку. – Здесь сказано, что расходы Джейн оплатил спонсор. – Вот как? Честно говоря, не помню. Если есть такая запись, значит, так оно и было. Этим заправляла Дениз. Я к ее делам не имел никакого отношения. – Вам известна личность спонсора? Он покачал головой. – Понятия не имею. Элеонора решила прикинуться несведущей и прощупать, как много знает Ланкастер. – Вам известно, почему Дениз вообще брала плату и находила спонсоров для таких девушек, как Джейн? Ведь Хэрроуфорд находился в подчинении правительства штата и содержание в приюте было бесплатным, не так ли? Или почти бесплатным. – Я об этом никогда не задумывался. Могу вообразить, что родители что-то платили за питание и постой, персонал тоже работал не за здорово живешь. Приют, я полагаю, был похож на государственную больницу. Бесплатную, да не совсем, если вы понимаете, что я имею в виду. – М-м… Пожалуй, вы правы. – Развивать тему не имело смысла, она не была связана с убийствами. – Джейн была нашей главной подозреваемой, когда я заметила… – Элеонора постучала ногтем по странице, – что отцом ее ребенка указан Джозеф Уайтхолл. Однако, по словам Айрин, Джейн всегда утверждала, что не знала личности отца. – Насколько я помню, Джейн сама сказала об этом Айрин. По правде говоря, мы сначала записали «отец неизвестен», но Джейн однажды вечером позвонила мне, сообщила, что знает, кто отец, и назвала Джозефа. Что я, как и полагается, внес в дело. – Вы знали Джозефа Уайтхолла лично? – Нет. Мне, разумеется, известно, кем он был. Заметный человек в нашем регионе. И его жена – моя пациентка. Причем хорошая – рекомендовала меня многим другим. – Доктор приподнял брови. – Возможно, даже Айрин и Джейн, точно не помню. – Алисия часто направляла к вам несовершеннолетних девушек? Ланкастер удивился, потом до него дошло. – А-а, вы имеете в виду беременных несовершеннолетних девушек? Вы намекаете, что от Уайтхолла забеременела не только Джейн? – Он потер лоб. – Извините, я не помню навскидку; попрошу Тину проверить записи. Придется перебрать все папки, на что потребуется несколько дней, но если вам нужно… – Он потянулся к селектору. Нескольких дней у Элеоноры не было. – Как насчет последнего года? – А-а, в таком случае я могу уверенно ответить «нет». Я теперь мало занимаюсь гинекологией. Большинство девочек-подростков раньше обращались ко мне именно по этой части. Давнишних пациенток вроде Алисии Уайтхолл я еще принимаю, однако сейчас, – он указал на фотографии, – я больше занимаюсь семьями. Это гораздо приятнее. – Ясно. Возможно, Тина все-таки поможет мне составить список девушек, которых миссис Уайтхолл направила к вам с шестидесятого по семидесятый год? Ланкастер записал просьбу. – Я попрошу ее заняться этим, как только она освободится. Мы сообщим вам, когда закончим. Элеонора поблагодарила, подошла к выходу, но на пороге обернулась. – Еще одно. Вас не удивило, что Джозефа Уайтхолла назвала отцом своего ребенка несовершеннолетняя девушка? Вам не показалось это предосудительным? – Я уже говорил, детектив: я не судья девушкам и их поведению. И всячески стараюсь не думать о них плохо. Элеонора заморгала от неожиданности. – Я имела в виду: вы не подумали плохо о Джозефе Уайтхолле? * * * Остановив машину, чтобы купить кофе, Элеонора углубилась в чтение личного дела Джейн. Она читала медленно. Что-то не давало ей покоя, однако причину определить не удавалось. Что-то такое, что не укладывалось в ее представления о несовершеннолетней Джейн. Связь с Батлером? Она вышла из машины и позвонила Ожье из телефонной будки. – Некогда рассусоливать. Что Коттер узнал о старом лощеном пердуне Батлере? – Его не было в городе на момент совершения убийств. Он уехал на конференцию в Квинсленд и выступал там каждый день с докладами. И… э-э… каждый вечер веселился вовсю в компании со своим другом. Тоже биохимиком, кстати. – С другом? О погибшей жене я знаю, но о друге слышу впервые. Его проверяли? – Ну, Коттер дальше копать не стал, а меня заинтересовало это дело, и я навел справки после того, как вас отстранили. – Главное, что у Батлера есть алиби, хотя он все еще может оказаться загадочным отцом. – Увы, никаких шансов. Я заскочил к нему, в подражание вам послав министра к черту. В любом случае, чтобы родить в середине ноября, Джейн должна была зачать в феврале или, если ребенок недоношенный, в марте. – Дайте угадаю. Батлер все это время был на другой конференции? – Точно. В Канаде, после чего они с другом уехали в длительный отпуск в Европу. Когда он покинул Австралию, Джейн была обычным подростком, а когда вернулся – уже с животом. Послышались гудки, в таксофоне кончились монеты. – Хорошо, я еду к Джейн. Она застряла в самой гуще этого болота, так что моя задача… – Телефон замолчал. Элеонора проверила время. Чтобы соблюсти намеченный график, необходимо было ехать в психиатрическую больницу. Тем не менее какая-то мелочь в личном деле по-прежнему вызывала у нее неуютное ощущение, что она упускает нечто важное. Вдобавок грелка остыла, менструальные боли усилились, а кофе стал чуть теплым. Нужна грифельная доска, чтобы одним взглядом окинуть все критические моменты, вывести хронологию событий и соединить линиями людей, места и происшествия. Этого не сделать без чертова оперативного штаба, вот только ведомству по делам женщин выделили всего две крохотные комнаты на шесть сотрудниц, да и то в Мельбурне. Новый босс четко дал понять на собеседовании, что Элеонора должна полагаться на свои силы и почти все время работать вне четырех стен, «расследуя и осуществляя защиту прав», точь-в-точь как было сказано в описании ее должности. Но автомобиль – не лучшее помещение для проведения расследований, да еще когда тебя скручивают менструальные спазмы. Элеонора перешла через дорогу к молочному бару и купила баночку ячменных леденцов. Она отвинтила крышку прямо в магазине, сунула в рот несколько штук и принялась увлеченно сосать их, надеясь на быстрое облегчение. Болело адски. Она опять открыла крышку и бросила в рот новую порцию леденцов, но тут с любопытством уставилась на этикетку. Элеонора прежде никогда не принимала ячменные леденцы от болей во время менструации, так почему вдруг… – О боже! – охнула она. – Вот что я упустила в личном деле Джейн! Элеонора подскочила к прилавку и вызвала продавщицу. Та появилась из кухни, примыкавшей к залу для посетителей. – Мне срочно требуется мелочь для телефона. И побольше, пожалуйста. Два звонка. Первый – Джейн. Элеонора предпочла бы побеседовать лицом к лицу, однако времени было в обрез, да и задать требовалось всего два вопроса. Неизвестно, позволяют ли пациенткам психушки говорить по телефону. Элеонора надеялась, что Джейн теперь, когда стала известна правда о ее «мертвом» младенце, перевели на облегченный режим содержания. Так и вышло. – Джейн, я уверена, что вы упоминали об этом на первом допросе, но мне надо кое-что проверить. Кто рассказал вашей матери о докторе Ланкастере? Алисия Уайтхолл? Это она посоветовала обратиться к нему? – Да, а что? Джейн вела себя более настороженно. Очевидно, ей перестали колоть успокоительное. – У меня сейчас нет времени объяснять подробности. Но я хочу задать еще один вопрос. И прошу вас как следует обдумать ответ… * * * Прежде чем сделать следующий звонок, необходимо было обратиться в справочную службу. После четырех попыток Элеонора наконец дозвонилась до офиса штатного секретаря генерал-губернатора и вскоре беседовала со Стюартом Макдональдом – более молодой версией Кена из архива. – О да, я могу помочь. Информация находится в общественном доступе; правда, я не припомню, чтобы ее кто-либо когда-либо запрашивал… На работе сегодня выдался совсем тихий день, с радостью посодействую. Элеонора хотела было спросить, как выглядит в секретариате «шумный день», но решила не отклоняться от темы. На каждый из ее вопросов Стюарт дал педантичный ответ со всеми подробностями, дважды прося подождать, пока ходил сверяться с другими источниками. Когда он ушел во второй раз, перерыв длился так долго, что Элеонора встревожилась, не закончатся ли в таксофоне монеты, однако, снова взяв трубку, служащий сказал: – На этот раз я принес с собой целую охапку бумаг. Всё, кроме птичьего молока, как говорится… Господи, мы имеем дело с настоящим гением, правда? Он определенно заслужил все похвальные отзывы. Принести людям столько пользы – просто невероятно. – Вы правы, – поддакнула Элеонора, сунув в рот еще один ячменный леденец. Она старалась не выдать себя тоном, потому что не смогла бы объяснить любезному Стюарту, что гений и благодетель на самом деле является убийцей. Джейн 1973 год Мне разрешают посещать Нэнси/Глорию каждый день – за исключением тех дней, когда у нее бывает дурное настроение, – и мы говорим о ее мальчиках. Она позволяет мне держать их; персонал считает это «прогрессом». «Осторожнее, осторожнее», – всегда просит она. Клочок бумаги находился у нее так долго, что весь истрепался, и множественные складки делают его похожим на мозаику. Я спросила медиков, что произойдет, когда он окончательно порвется или рассыплется у нее в руках. Они обещали выдать ей новый. Тот, что у нее сейчас, уже «надцатый». Одна из медсестер вырезает из женских журналов все фотографии мальчиков-близнецов и прилагает их к истории болезни Нэнси, чтобы по мере надобности отдавать ей. Я спрашиваю, почему ее не выписывают, если теперь все знают, что она не сделала ничего дурного, кроме того, что непрерывно кричала, когда у нее забирали детей. Они сообща качают головами. «Ее уже не спасти. Ущерб слишком велик». Интересно, кто нанес этот ущерб – заведующая, сестра Чэпмен, Макс или двенадцать лет «лечения» в психушке? Мне говорят, что со мной все обстоит иначе. Терапевт согласна рекомендовать, чтобы меня выписали, и этому мешает только мое признание на допросе. «Классический тупик, – говорят они. – Или ты убила этих людей и в таком случае сумасшедшая (по крайней мере, мне самой лучше так утверждать, чтобы не посадили в тюрьму), или не убивала, но созналась в убийстве, что содержит в себе признаки сумасшествия». Вот еще одно признание: я больше не соображаю, убивала я их или нет. * * * Сегодня все по-другому. Мы опять сидим в комнате салатного цвета с диванами. И опять впятером, хотя я думала, что уколы больше делать не будут. Женщина-детектив пришла рассказать еще больше новостей, чем в прошлый раз. Когда она заканчивает, четыре пары глаз смотрят на меня в ожидании реакции. О да, в дыре шумит пламя, я чувствую, как раскаляется ее край, однако взрыва нет, потому что, когда стало известно, что мой ребенок жив, я вступила с дырой в соглашение. Она перестанет жечь, пульсировать и взрываться, а я перестану ее ненавидеть. – Он меня изнасиловал? Детектив качает головой. – В своей безграничной мудрости закон классифицирует такие действия как непристойные, но не как изнасилование. – Законы писали мужчины для защиты мужчин, – бормочет кто-то. Дыра трепещет, горячится, злится, в ней зияет бездонная пустота. Тут полицейская говорит: – Это лишь гипотеза. Пока мы не найдем доказательства, моя теория яйца выеденного не стоит. Так что держитесь. Элеонора 1973 год – Ячменные леденцы. – Что, извините? – спросил Ланкастер, задвигая ящик стола. – И что вы здесь делаете? – Это они вас выдали, – повторила Элеонора. Она заготовила отговорку для Тины, но регистраторши нигде не было видно, поэтому Элеонора попросту открыла дверь и прошла к столу врача. – Ячменные леденцы и ваше свидетельство кавалера ордена Британской империи. – Она указала на стену с удостоверениями и фотографиями. – Да еще ваше непомерно раздутое эго. – Прошу прощения, я не понимаю, о чем вы. – Ланкастер подался вперед, схватившись обеими руками за пресс-папье. – Кстати, я позвонил в ваше учреждение спросить, когда вы вернете учетную запись Джейн Макэвой, а мне сказали, что вы больше не состоите на службе в нашей уважаемой полиции. Получается, что вы забрали личное дело одной из моих пациенток, не имея на то никаких полномочий. – Он кивнул на папку в руках Элеоноры. – Я полагаю, вы для этого пришли? Чтобы вернуть его? Он протянул руку, но Элеонора прошла мимо него к наградному листу кавалера ордена Британской империи в рамке и зачитала вслух надпись: – «За новаторство в области акушерства и репродуктивных технологий». Какая честь! – Да. Мне повезло, что мои труды были признаны в… – Давайте я лучше расскажу вам про ячменные леденцы, – перебила его Элеонора, возвращаясь в кресло, где сидела двумя часами раньше. – Я купила баночку, когда утром вышла из вашей приемной, из-за жутких менструальных болей, поскольку слышала, что они помогают. Врач усмехнулся. – По правде говоря, это всего лишь плацебо. И, как в случае со всеми плацебо, многие находят, что они помогают. – Например, Джейн. Ланкастер слегка пожал плечами. – Почему вы это мне рассказываете? – В тот день, когда мы арестовали Джейн по подозрению в убийстве, она заявила, что знала – рано или поздно мы на нее выйдем, и настояла на том, чтобы рассказать свою историю от начала до конца. С того вечера, когда ее лапал Джозеф Уайтхолл. И с того дня, когда ее мать привезла ее к вам, беременную. – Верно. Что, если я правильно помню, записано в деле, которое вы привезли обратно. Элеонора приподняла папку. – Это подводит меня к ячменным леденцам. Я никогда не слышала об этом плацебо, пока мне не рассказала о них Джейн. – Элеонора не сводила глаз с врача. – А Джейн знает это только потому, что о них рассказали ей вы, когда у нее начались болезненные менструации. Доктор небрежно отмахнулся. – За свою карьеру говорил я тысячам женщин, что это средство, возможно, помогает от болей во время месячных. – Однако вы не внесли этот совет в учетную запись Джейн. Ланкастер почесал за ухом. – Я не считаю советы насчет леденцов достойными упоминания – их можно купить в любом молочном баре. – Я предвидела такой ответ, и довод ваш вполне резонный. Но всякий раз, читая дело Джейн, я не могла избавиться от мысли, что от меня ускользает какая-то деталь, и только сегодня поняла, чего не замечала. А что еще важнее, почему не замечала. Потому что этой детали нет в деле. Джейн была вашей пациенткой и состояла на учете еще до того, как забеременела. Она обратилась к вам из-за мучительных менструальных спазмов и пришла к вам потому, что вас порекомендовала ее матери Алисия Уайтхолл. – Элеонора тронула папку. – В деле почему-то нет упоминаний о том, что Джейн обращалась к вам еще до появления беременности. В итоге возникает впечатление, что первый раз вы осмотрели ее, когда она была уже беременна. Однако это не так, верно? Доктор вскинул брови и покачал головой. – Честно, я не помню. Не могу же я держать в голове, когда состоялся первый визит каждой из моих пациенток. – Он указал на целую стену фотографий. – За все эти годы… – Да, я знаю, вы приняли тысячи женщин. Но на данный момент меня интересует только одна. Почему отсутствуют записи о предыдущих посещениях Джейн? Ланкастер пожал плечами. – Даже если то, что вы говорите, правда, то, скорее всего, это элементарная ошибка делопроизводства. Элеонора фыркнула. – Чтобы Тина и ошиблась? Сомневаюсь. Напомню ваши слова: ее навыки ведения учета не имеют себе равных. Нет, вы сами уничтожили записи, чтобы не осталось следов предыдущих визитов Джейн. – Я не совсем понимаю, к чему вы клоните. – Тогда нажмите зеленую кнопку, и давайте спросим Тину. Ланкастер развел руками. – Тины нет на месте, как вы прекрасно знаете. Вы только что прошли мимо пустой стойки. Элеонора улыбнулась. – Тогда я поговорю с ней в следующий раз. – Боюсь, что следующего раза не будет. У вас не будет. Вы больше не служите в полиции, и у вас нет права находиться здесь и задавать мне вопросы, а я не обязан терпеть вас и ваши инсинуации. Элеонора вытаращила глаза с показным удивлением. – И в чем, по-вашему, заключаются мои инсинуации? Доктор потер мочку уха и улыбнулся. – Честно говоря, я не знаю; тем не менее, как уже сказал, я не готов с ними мириться. – А что у Джозефа Уайтхолла не могло быть детей, это вы знаете? – Глупости. У них с Алисией двое девочек. – Верно. Но они родились давно. В пятьдесят пятом году, через несколько лет после их рождения, Уайтхоллу был поставлен диагноз рака простаты и – чик! – была проведена полная андрогенная абляция. Нет яичек – нет спермы – нет детей. Не зная об этой операции, вы решили, что вам страшно повезло, когда Джейн вдруг позвонила и назвала Джо Уайтхолла отцом своего ребенка. Вы полностью остались за кадром, на тот случай если в будущем вас кто-то заподозрит. Не исключено, что вы приберегли историю на потом, чтобы надавить на Уайтхолла, если от него потребовалась бы какая-нибудь услуга. Хотя в шестьдесят первом году, я уверена, вы не помышляли о том, чтобы его убивать. Ланкастер засмеялся. – Убивать? Уайтхолла? Элеонора криво улыбнулась. – Интересно, доктор Ланкастер, почему вы до сих пор не выставили меня из кабинета со всеми моими инсинуациями? – Как и вам, мне тоже интересно, мисс Смит. Если вы решили предпринять жалкую попытку восстановить свою недолговечную карьеру, то я предпочитаю иметь полное представление о ваших смехотворных домыслах. Кстати, это поможет мне составить более убийственную жалобу вашему начальству. – Он глянул на часы. – Мне пора выезжать на открытие галереи в Мельбурне, прошу вас закругляться. – Свою награду, – Элеонора кивнула на свидетельство в рамочке, – вы получили за исследования в области искусственного осеменения. И начали вы их в шестьдесят первом году – с Джейн Макэвой. Без ее ведома и согласия. Я подсчитала, что она забеременела в феврале, так что, возможно, стала самой первой из ваших подопытных. Точнее трудно определить. Вы реально поразились, когда Джейн через несколько месяцев вернулась беременная. Она и ее мать, естественно, приняли ваше изумление за проявление нравственного возмущения, но оно было вызвано тем, что беременность Джейн подтвердила: замороженная вами сперма оказалась, по выражению акушеров, жизнеспособной. А согласно представлению на награждение, подготовленному одним из ваших коллег, достижение жизнеспособности замороженной спермы… – Элеонора вытащила блокнот, заранее открытый на нужной странице, и прочитала: – «…является прорывом в области медицины, какого прежде не удавалось сделать ни одному ученому». – Вы хорошо подготовились. Браво! – Врач три раза хлопнул в ладоши. – И что же, согласно вашему буйному воображению, произошло дальше? – Вы отправили Джейн в Хэрроуфорд, где держали ее с помощью Дениз под контролем, проявляя фальшивую заинтересованность, якобы вызванную ее юным возрастом, и утверждая, что знали ее не один год. Сначала я подозревала, что Дениз была в курсе ваших намерений. И ошибалась. Она, конечно, не отличалась душевной теплотой, но, сдается мне, даже Дениз отшатнулась бы от идеи тайного осеменения несовершеннолетних девушек без их согласия. – Даже если хоть что-то из сказанного вами правда, все события происходили двенадцать лет назад, а вы почему-то уверены, что я убил Уайтхолла. За каким чертом мне было его убивать? – О-о, вы убили не только его, а всех троих, – заявила Элеонора, надеясь, что говорит уверенно. Нет, она была действительно уверена в виновности Ланкастера, однако не далее как вчера думала, что Уайтхолла убила его жена Алисия, а еще раньше считала, что Стеллу убила Дениз Монтагью. И где-то на полпути почти не сомневалась, что всех троих убила Джейн Макэвой. – Повторяю: я не был знаком с Уайтхоллом, едва знал Стеллу, а Дениз знал исключительно по совместной работе. – Ничто из названного не мешало вам их убить. Поговорим о Стелле, первой жертве. Она пришла к вам с подозрением на венерическое заболевание, и, пока сидела у вас в кабинете, вы ляпнули или сделали какую-нибудь глупость. Может быть, оставили на видном месте научную работу, и она ее нашла и прочитала в ваше отсутствие, или одна из девушек сказала ей, что ни разу не занималась сексом, а вы отправляли их туда пачками, и это вызвало у Стеллы подозрения… В любом случае ее куш от продажи детей с закрытием приюта испарялся, поэтому она, как видно, решила вас пошантажировать. Потребовала деньги в обмен на сохранение вашей маленькой гнусной тайны. Что подумали бы люди, узнав о ваших делишках? Особенно коллеги, выдвинувшие вас на награждение большим блестящим орденом? Вас лишили бы разрешения практиковать и начали таскать по судам так быстро, что вы и оглянуться бы не успели. Так что вам пришлось сказать Стелле «да». Хотя я не сомневаюсь, что еще до того, как это слово слетело с вашего языка, вы уже придумали, как от нее избавиться. Вот почему Стелла так радовалась вашей новой встрече. – Я совершенно потерял нить вашей нелепой истории. Объясните, почему она была, как вы говорите, рада? – Это сказала не я, а Тина в этом самом кабинете, когда мы с Ожье спросили, почему к вам приезжала Стелла. А радовалась она потому, что вы пообещали передать ей первую часть суммы. Элеонора не спускала глаз с Ланкастера. Маленькие искры, иногда мелькавшие в его зрачках, и едва заметные подергивания уголков рта подсказывали, что она недалека от истины. Все-таки не зря она посещала все эти курсы. – Признаюсь, я долго не могла сообразить, как вам удалось завлечь Стеллу в Хэрроуфорд и уложить на родильный стол. Она не была беременна, как подозревала миссис Уоттл, и поэтому не нуждалась в аборте. Болеть она тоже не болела, как вы сами доказали мне и Ожье в присутствии Тины. – Загадка, да и только… И какую безумную историю вы придумали на этот раз? – Все просто. Вы всего лишь сказали ей, что анализы показали положительный результат и что ее надо срочно подлечить, пока заболевание не наделало бед. «Вам повезло, – сказали вы, – потому что я завтра буду в Хоршеме и мы можем вечером встретиться в Хэрроуфорде. Если быстро выполнить необходимую процедуру, инфекция отступит». И, очевидно, предложили в тот же вечер передать ее долю. Поэтому Стелла с готовностью приехала в Хэрроуфорд и влезла на родильный стол, где оказалась в вашем полном распоряжении. Как я и сказала, все просто. – Я вам уже объяснял, что при лечении гонореи выписывают антибиотики. Это не укладывается в вашу маленькую гипотезу, не так ли? – Ни я, ни Ожье об этом не знали, пока вы не объяснили. Могу поспорить, что Стелла тоже не знала. Вы наверняка сказали ей, что потребуется внутреннее вмешательство. Необходимо лечь на родильный стол. – Разве медсестру можно обмануть в отношении таких вещей? – Ее наверняка сильно расстроил ваш диагноз, вдобавок всю свою карьеру она проработала в Хэрроуфорде, а не в клинике или больнице, где могла узнать, как легко лечится гонорея. Или же вы просто убедили ее, что используете в дополнение к антибиотикам самый современный метод лечения. – С одним я могу согласиться: Стелла была не самой умной и вдобавок жадной персоной. С девушками, говорят, тоже обходилась жестоко… – Доктор вздохнул и покрутил в воздухе рукой. – Вы продолжайте – только учтите, что у вас мало времени. – Находясь в Хэрроуфорде, вы раскопали могилу ребенка Мэрилин, чтобы пустить нас по ложному следу, а потом еще раз навели на Джейн, сообщив, что в Хэрроуфорде использовали подставные имена и фамилии. Очень умный ход – ведь казалось, будто вы помогаете следствию, хотя на самом деле вы сообщили ровно то, что хотели сообщить, чтобы мы гонялись за Джейн. Вы, должно быть, почувствовали несказанное облегчение, когда мы запросили учетные записи всех девушек, отправленных вами в Хэрроуфорд в шестьдесят первом году. Вы знали: я увижу не только что Джейн была непослушным подростком, но и что Уайтхолл указан в документах как отец ее ребенка. – Элеонора подняла указательный палец. – А пока я бегала и получала ордер, дабы вам не пришлось нарушать так называемые этические нормы, вы убрали из папки страницы с упоминанием того, что осматривали Джейн еще до наступления у нее беременности. И, возможно, добавили кое-какую информацию, выставлявшую ее в еще худшем свете, – например, о бесконтрольных вспышках гнева. – Она действительно разбила швейную машинку матери, потому что была не в состоянии контролировать вспышки гнева. А что касается поведения в Хэрроуфорде… – Даже если это правда, ей было всего четырнадцать лет. Уайтхолл напоил ее и изнасиловал, она, сама не зная как, забеременела и была отправлена за сотни километров в Хэрроуфорд с его бесчисленными правилами и наказаниями. Но вам до всего этого не было никакого дела, верно? На кону стояли ваши драгоценные исследования. – У вас есть еще пять минут, чтобы закончить нести ахинею. И я вам обещаю: завтрашний день, когда я подам на вас жалобу в полицию, будет лучшим в моей жизни. Сердце Элеоноры выскакивало из груди. Она сомневалась, насколько была права, однако по мере изложения невероятной истории на места вставали все новые кусочки пазла. – Вернемся к Дениз, вашей второй жертве. Вы беспокоились, что Стелла могла рассказать Дениз о ваших подопечных, хотя она вряд ли стала бы болтать, потому что рассчитывала получить свою долю. Дениз, вероятно, подумала, что Стеллу убила одна из бывших пациенток, но вы не могли рисковать. Или хотели еще больше перевести стрелки на мстительную питомицу из Хэрроуфорда. Как бы то ни было, вы решили избавиться от Дениз, когда приехали за своими деньгами в тот вечер. – За моими деньгами? – Да. Она впустила вас в дом, потому что вы приехали забрать последнюю выручку от продажи детей. Вы знали, что она будет дома одна, поэтому, перед тем как уйти, тайком опустили яд в ее чай. Дениз стала готовиться к приходу миссис Уоттл и выпила его. Таким образом, миссис Уоттл обнаружила не только труп заведующей, но и журнал учета с указанием выплат ей самой. Она ударилась в панику, уничтожила журнал, но не догадалась убрать калькулятор и ручку, что позволило любому мало-мальски смышленому детективу сразу же понять: то, на чем Дениз записывала расчеты, кто-то забрал. Миссис Уоттл клялась, что в доле, кроме нее, Дениз и Стеллы, больше никто не участвовал, и мне трудно было уличить ее во лжи, пока я не поняла: Дениз устраивало, что миссис Уоттл и Стелла считали ее организатором всей аферы. Поэтому Дениз вела отдельный журнал учета для вас, либо его вели вы сами. Так или иначе, теперь вы его уничтожили. Вам не повезло: повариха столь отчаянно пыталась отвести от себя подозрения, что привезла мне флакон с витаминами, надеясь доказать их безвредность. И, сама того не желая, разболтала о схеме. – О какой еще схеме? – Ой, давайте не будем делать вид, будто идея торговли детьми принадлежала не вам. Я ни на минуту не допускаю, что Дениз имела хотя бы одну десятую вашего ума. – Элеонора окинула взглядом роскошно обставленный кабинет. – И уж точно не имела хотя бы одну десятую вашего богатства. – Тут вы попали в точку. Дениз действительно уступала мне в умственном отношении. – И вот чудеса! Я сделала реверанс в сторону вашего эго, а мое обвинение в торговле детьми вас даже не удивило, хотя я повторила его дважды. Вы действительно считаете, что большинство людей не годятся вам в подметки по уму? В том числе я? Доктор хмыкнул. – У вас хотя бы получилось меня насмешить. Тогда расскажите, как и почему я убил третью жертву, Уайтхолла. Я уверен, что эта история тоже меня позабавит. – Опять же объясняется легко. Допускаю, что вы напросились в гости под каким-нибудь благовидным предлогом – два выдающихся мужа решили помочь друг другу успешнее вращаться в избранных кругах или какая-нибудь еще фигня в том же духе… Возможно, сначала беседа велась, чтобы получше познакомиться и выявить подходящие время и место убийства, если до него дойдет дело; потом Уайтхолл сообщил, что остался дома один и жена на всю неделю уехала в Аполло-Бэй. Насчет «почему» я не уверена. Может быть, вам не понравилось, что мы так долго выходили на Джейн. А тут Уайтхолл, которого Джейн назвала отцом своего ребенка, остается один дома и приглашает вас выпить, или вы сами напрашиваетесь на приглашение и предлагаете принести бутылку редкого виски, найденную на месте преступления. Вы подбросили яд в его бокал, а когда он его выпил, оставили следы губной помады на своем бокале, как будто преступление совершила женщина. Превосходно! У полиции появляется еще одна причина подозревать, что Джейн Макэвой жестоко расправилась со всеми, кто обидел ее в шестьдесят первом году. Ланкастер посмотрел на часы. – Вы закончили? – Не совсем. – А я думаю, что да. Он открыл ящик стола. Элеонора внезапно пожалела, что пришла одна или хотя бы не сообщила новому боссу или Ожье, куда идет. По мере того как новые подробности истории сходили с ее языка, она все больше убеждалась в своей правоте. Возможно, не все части ее рассказа соответствовали истине, но они складывались в единое целое, связанное логикой, – по крайней мере, в уме Элеоноры. В первый и, возможно, последний раз в жизни она была рада, что у нее очень кстати начались месячные, что помогло ей вспомнить о средстве, рекомендованном доктором Ланкастером Джейн. Однако теперь он открывал ящик стола, и Элеонора с леденящей четкостью поняла: если Ланкастер убил трех человек, то не задумываясь убьет еще одного. Зачем она приперлась сюда лично и бросила ему вызов? Она считала, что всеми его действиями управляет эго. А как насчет ее собственного эго? Соскучилась по славе человека, раскрывшего гнусное преступление? Захотела ткнуть мордой в грязь Коттера? – Разница между вами и мной, – заявил Ланкастер, – состоит в том, что вы губите жизнь людей и разрушаете семьи. Я же, напротив, создаю жизнь и укрепляю семьи. Люди меня за это любят. – Он сделал жест в сторону стены с регалиями. – Все мои действия направлены на благо людей. Элеонора пожалела, что у нее больше нет с собой штатного оружия или разрешения на арест Ланкастера. – Возможно, так вы себя убеждаете, – ответила она. – На самом деле вы всё делали ради денег и низкопоклонства, которые так обожаете. Причем без единой капли сочувствия к тем людям, кому исковеркали жизнь, – не только Джейн, а всем девушкам из Хэрроуфорда, кого обманывали насчет смерти их детей, а детей похищали, и кому вы устраивали беременность без их ведома… – Она запнулась, потому что в голову пришла тошнотворная мысль. – В выдвижении на награду говорится, что вы помогали бесплодным парам вопреки всему получать зачатие «естественным путем». Вы называли это «маленьким чудом». Все это тоже достигалось искусственным осеменением, не так ли? Родители считали, что ребенок наследовал их гены, в то время как в действительности… О боже! Вы отвратительны! Доктор развел руками. – Как сказано в наградном листе, я подарил радость сотням супружеских пар. – Значит, многие мужчины живут и не ведают, что у них где-то есть дети. Они сдавали сперму и понятия не имеют, что вы с ней делали… – Элеонора замолчала. По лицу Ланкастера пробежала рябь, выдающая, что последние слова не просто не попали в точку – они были очень далеки от истины. Физиономия доктора приобрела раздраженное выражение. Быстро заработали мысли. Может быть, он все-таки рассказывал этим мужчинам о том, что делал с их спермой? Вряд ли. И тут из глубин сознания на поверхность всплыл нужный факт. – Первый банк спермы в Австралии открылся только в прошлом году. Я это знаю, потому что моя сестра… Где вы смогли найти столько мужчин, готовых предоставить свою сперму, чтобы… – Когда Ланкастер не смог удержаться от улыбки, Элеонора все поняла. – Боже! Вы вовсе не просили кого-то сдавать сперму, не так ли? Ланкастер покаянно покачал головой, словно извиняясь за грехи всего человечества. – Если не было других мужчин, – севшим голосом произнесла Элеонора, – значит, женщины беременели от… Все они рожали ваших детей! Элеонора 1973 год Элеонора ждала ответа, но Ланкастер молчал и лишь улыбался выводящей из себя улыбкой. – Неужели вам нет никакого дела до этих детей? Ваших детей? – Столько домыслов… Вам не кажется, что такое количество допущений таит в себе опасность? Родители довольны, дети довольны. Зачем мне во что-то вмешиваться? И даже если, как вы утверждаете, все они – мое потомство, как это может повредить миру? Несколько сотен детей имеют минимум пятидесятипроцентную вероятность приобретения выдающихся умственных способностей. – Несколько сотен? – Только если верить вашим утверждениям. – Доктор посмотрел на часы. – Вы меня позабавили, мисс Смит. К сожалению, ваше время истекло. – Он вынул руку из ящика стола, у Элеоноры перехватило дыхание. Она расслабилась, увидев карточку с золотым тиснением. Ланкастер рассмеялся. – Боже мой, вы подумали, что я вас тоже убью? В то время как я всего лишь хотел достать приглашение на открытие выставки… – Он помахал карточкой в воздухе. – Его невозможно получить, если не иметь моих заслуг. – Он прочитал надпись на карточке вслух: – «Доктор Говард Ланкастер, кавалер ордена Британской империи…» Красиво звучит, а? Элеонора лихорадочно думала: «Я не ослышалась? Он точно сказал “я вас тоже убью”? Выходит, он только что признался в трех убийствах? Или просто играет со мной в кошки-мышки?» – Вы отрицаете что-либо из того, что я сказала, доктор? Оставив вопрос без ответа, Ланкастер прошел к вешалке в углу кабинета, где висело пальто, снял белый пиджак, взял с плечиков смокинг, осторожно надел его, разгладил лацканы и только тогда посмотрел на нее. – Я – значительное, широко известное, выдающееся лицо. Вы же – пустое место женского пола; никто не поверит вашим россказням, тем более что они изобилуют пробелами и неточностями. – Он тихо усмехнулся, чуть-чуть приподняв голову. – Даже без ваших промахов никто не поверит в настолько запутанную и возмутительную историю. Настолько изощренную… – Доктор взглянул на нее. – Мне и самому трудно поверить. Он взял галстук-бабочку и аккуратно сунул его в карман смокинга. А потом отбросил надменный, ироничный тон и заговорил серьезно: – Джейн Макэвой созналась в убийствах и признана душевнобольной, дело на полных основаниях закрыто. К счастью для общества, ее никогда не выпустят из приюта для душевнобольных, а я смогу продолжить свою важную работу. – Доктор сунул приглашение во внутренний карман смокинга. – А теперь уходите. И больше не возвращайтесь. Ибо, можете мне поверить, вам никогда не удастся доказать ни одного пункта ваших безумных измышлений. – Ланкастер ненадолго замолчал, доставая из кармана пару золотых запонок. – Не забудьте закрыть за собой дверь. Элеонора поднялась; лицо ее горело, ноги дрожали. Ланкастер практически сознался в содеянном, но он был прав: она лишь высказала догадки. Этого мало, чтобы убедить полицию заново открыть дело. Требовались надежные улики, а их у нее не было. Ячменные леденцы и какие-то вырванные из учетной записи страницы ничего не доказывали, кроме того, что Джеймс Макэвой страдала от болезненных менструаций. Ну и что? От этого страдали миллионы женщин. Когда она выходила за дверь, Ланкастер бросил ей в спину: – Могу поспорить, что вы вообразили: идеальных убийств не бывает. ---------- Часть IV. Последнее убийство Часть IV. Последнее убийство Элеонора 1977 год Элеонора сложила пирамидку из щепок и старых газет, как делала почти каждый вечер, и поднесла зажженную спичку. Дрова стоили дорого, разводить огонь каждый вечер заново было неудобно, но она не могла жить без тепла, согревающего окоченевшие кости. Припарковав машину, она взглянула на висевший на стене гаража старый термометр – тридцать девять градусов[16] (пора уже было перейти на новую систему измерений, купив градусник со шкалой Цельсия). Обычно Элеонора на чем свет стоит ругала холод, однако сегодня вечером была даже рада, что температура опустилась почти до точки замерзания, – ей предстояло разделить тепло с другим человеком. Когда пламя ожило и заплясало, она подошла к книжной полке рядом с письменным столом и сняла с нее желтые конверты с конспектами всех курсов, которые когда-то посещала в должности детектива. Сотни страниц распечаток, усеянных рукописными закорючками на полях. Некоторые пометки были сделаны еще во время лекций, большинство добавлены за последние четыре года, по мере того как она читала и перечитывала каждую страницу, пока каждое слово, запятая и точка намертво не отпечатались в ее памяти. Конверты также содержали машинописные обзоры в комплекте с различными планами и сценариями развития событий, сотни таких документов, подсказывавших, где могут крыться ошибки и как их избежать. Элеонора скучала по своей старенькой пишущей машинке «Ремингтон» и подумывала, не приобрести ли новую, с электрическим приводом. Ей было жалко сжигать все это добро, особенно доставшийся от матери «Справочник домашних ядов Фоулера». Увы, необходимо исключить малейшую возможность ошибки. Положив у камина первый конверт с заголовком «Смерть и обман», Элеонора снова засомневалась. Нет – следы нельзя оставлять. Она начала по одной совать страницы в огонь, мешая угли кочергой и выжидая, когда каждая из них превратится в пепел, и только тогда бросала следующую. Через два часа остался конверт с конспектом самого последнего курса – «Миф об идеальном убийстве». Этот курс увлек ее больше всего и больше всего помог ей – не только во время недолго длившейся карьеры детектива, расследовавшей свое единственное дело об убийстве, но и в последующие четыре года. За эти годы ее усилиями были освобождены три женщины, незаконно осужденные за убийства. Одна из них созналась и взяла на себя вину, поэтому суд быстро осудил ее и вынес слишком суровый приговор, не принявший во внимание добровольное признание вины. На процессе второй женщины присяжные, прежде чем вынести вердикт о виновности, совещались целых сорок две минуты. Третью женщину отправили в психиатрическую больницу Арарата, где она провела три жутких года в камере строгого режима. Всего три, но и это начало. Разумеется, помощи ждали многие другие, что создавало постоянное давление, однако больше всего ей и ее коллегам не давали спать по ночам мысли о повторяющихся обстоятельствах. Почти во всех случаях несправедливого осуждения женщин за этим стоял мужчина-детектив, убежденный в их виновности и втихую либо демонстративно делавший все, чтобы обеспечить судебную расправу. Даже когда женщину выпускали на свободу, почти всегда выяснялось, что ее семья, брак, дружеские связи разрушены и не подлежат восстановлению. А впереди ждали финансовые, психологические и эмоциональные трудности. Все понимали: проблема отчасти вызвана тем, что из десяти тысяч полицейских всего 417 – или около четырех процентов – составляли женщины. Соотношение в уголовном розыске выглядело еще печальнее – около полутора процентов. Эта мысль не давала Элеоноре покоя. Вдруг Коттер был прав и она перекрыла дорогу другим женщинам? Ну и, конечно, все еще существовала дилемма Джейн Макэвой. Главврач психиатрической больницы объяснил, что, если врачи освидетельствуют Джейн как вменяемую, ее выпустят, но тогда ее немедленно арестуют и отправят в СИЗО, где будут держать до суда по обвинению в трех убийствах, в которых она созналась. Хотя Элеонора знала правду, она так и не смогла найти улики, явно изобличающие Ланкастера и способные устоять в суде. Последняя фраза доктора до сих пор причиняла ей душевную боль. Элеонора проследила, как языки пламени лижут слова «идеальное убийство», и удовлетворенно кивнула, когда страница превратилась в пепел. Джейн 1977 год Прошло четыре года. Я точно это знаю, потому что мне разрешили читать газеты. Я читаю их от корки до корки – что еще здесь делать? Завтрак, утренняя терапия, прогулка во дворе, обед, послеобеденная групповая терапия, вечерний чай, постель. В газетах пишут одни грустные или скучные вещи. Взять хотя бы текущий год. Грустное: умер Элвис Пресли; в результате землетрясения в стране с названием, которого я никогда не слышала, погибли 1500 человек; столкнулись два самолета – не помню уже где – и погибли почти 600 пассажиров; русские снесли царский дом (я вообразила цветную картинку: перевернутые кверху ногами башни-луковки, широкие лестницы и банкетные залы… все они превращаются в пыль). И это в одном сентябре. Я могла бы продолжить. Только зачем? В мире сегодня происходит такое, что я почти рада, что застряла здесь. Скучное: все остальное. Потому что я застряла здесь. * * * Сегодня все иначе. Газета вышла с заголовком: «Уважаемый филантроп покончил с собой, оставив странную записку». Если б я не сидела в психушке, если б мне не позволяли читать газеты, если б я не умирала от скуки, то не стала бы читать дальше заголовка. Какое мне дело до того, что протянул ноги какой-то богатей? А тут вот оно что… Умер доктор Ланкастер. Мой доктор Ланкастер. Пишут, что в течение карьеры продолжительностью более двадцати лет доктор Ланкастер помог тысячам супружеских пар осуществить зачатие и родить здоровых младенцев. Выходит, я не могу называть его «своим» врачом? Надеюсь, о нем сообщили королеве-матери – у нее больше оснований называть его своим. Ведь, как напоминает газета, именно королева-мать приняла доктора в коллегию, поэтому новость о его смерти наверняка ее опечалит. Я заставляю мысли притормозить и продираюсь через ворох похвал, восхищенных отзывов и ключевых эпизодов его профессиональной и филантропической деятельности, с трудом удерживаясь от побуждения перейти сразу на четвертую страницу, содержащую окончание передовой статьи, где я надеюсь прочитать о содержании «странной» записки. Нездоровое желание, согласна. Мне лишь не терпится узнать: почему человек, не сидящий в психушке, богатый, прославленный и сделавший так много хорошего для людей, вдруг захотел наложить на себя руки? Я все еще читаю первую страницу, как вдруг в глаза бросаются слова «масло болотной мяты». Так вот от чего он умер! Первая мысль: натупила полиция. Неужели им не ясно, что самоубийством здесь и не пахнет? То самое вещество, от которого умерли заведующая, сестра Чэпмен и мистер Уайтхолл, теперь убило доктора Ланкастера. Правда, почему убийца ждал так долго, само по себе загадка. Газета утверждает, что полиция не обнаружила ничего подозрительного или признаков насилия, ничего такого, что указывало бы на что-то еще, помимо трагического самоубийства. Кто знает, может быть, он вычитал о масле болотной мяты в сообщениях об убийствах в Хэрроуфорде? Читаю дальше. Да, похоже, я ошиблась. На клавишах пишущей машинки, на которой была отпечатана предсмертная записка, а также на бутылочке с пахучим маслом болотной мяты и пробке найдено множество отпечатков пальцев доктора Ланкастера. Он выпил масло после того, как сначала подмешал в еду обычные домашние моющие средства. Как видно, хотел, чтобы суицид получился «успешным». Наконец я открываю четвертую страницу. Увы – содержание записки не приводится. Глава уголовного розыска штата Виктория Лайонел Коттер – интересно, это тоже «мой» Коттер? – сообщил, что подробное содержание записки, подписанной Ланкастером с помощью черно-белого автоматического пера «Монблан» с выгравированным именем владельца и титулом «Кавалер ОБИ», будет обнародовано после тщательного расследования сделанных в ней заявлений. Коттер добавил, что доктор Ланкастер был известен наличием огромного состояния, щедрой бескорыстной поддержкой искусства и близкими связями с богатыми и влиятельными людьми. Один репортер спросил, не признался ли врач в записке в финансовых махинациях или уклонении от налогов. Коттер ответил, что он не имеет права разглашать содержание записки либо характер предполагаемых правонарушений. Другими словами, сказал «да». Я возвращаюсь на первую страницу, чтобы прочитать о финале футбольной лиги штата Виктория, закончившемся ничьей. Дыра гудит и пышет жаром. Джейн 1978 год Сегодня все иначе. Мы сидим в саду. Я, Элеонора и мама. Мы с мамой не разговариваем друг с другом. Но когда-нибудь начнем разговаривать. Может быть, сегодня, может быть, завтра, а может быть, в один из следующих дней. Кирпичные стены трудно ломать, даже когда на то есть веские причины. После того как доктор Ланкастер проглотил яд, прошло три месяца. Меня выпустили двадцать часов назад. * * * Хотя Элеонора ведет беседу спокойно, в ее голосе дрожит ярость. – Четыре года! Четыре долгих года я наблюдала, как этот человек все больше богатеет, получает похвалы за меценатство в области науки и искусства. Его самодовольная рожа, модный смокинг и отвратительно идеальный галстук-бабочка мелькали на открытии галерей, балете, в театрах и даже на финале футбольной лиги. А тошнотворный особняк в Тураке? Панибратство с политиками? Я трогаю ее за руку. – Все нормально. Она поворачивается ко мне. – Нет, не нормально. Ему следовало годами мучиться, как тебе. Только в тюрьме. Представь, что о нем думали бы охранники и другие заключенные. И что они с ним сделали бы. Мы все хмуримся. Элеонора продолжает: – Знаете, что противнее всего? То, как он без удержу распространялся о своих «новаторских исследованиях» и о том, сколько семей он осчастливил. Хвастал, что, получив лицензию на «прорывную» технологию замораживания и оттаивания спермы, начал продавать свой метод в клиники по всему миру. Даже не могу выразить, как я его ненавидела. Клиники всего мира платили ему сотни тысяч долларов в год и целовали грязь под его ногами. Это отвратительно. – Знаю, – говорю я. – Я каждый день читаю газеты от корки до корки, даже раздел деловых новостей. Элеонора шлепает по коленям сегодняшней газетой. – Зато сегодня мы можем прочитать всю правду о нем. Давно пора, черт возьми. Я опять киваю. Признание и глубокое покаяние доктора Ланкастера, полный текст его предсмертной записки, опубликованные в сегодняшней газете, заняли всю третью страницу. Слово «оплодотворение» то и дело мелькает в сопровождающей статье. Оплодотворение – плод – беременность. Я вижу связь. – Хорошо хоть теперь все знают, – с кривой улыбкой замечает Элеонора. – И ни одной грамматической ошибки или оговорки… Невозможно передать, как меня бесило все эти четыре года, что я не могу засадить его в тюрьму до скончания жизни. – Вы сделали всё, что могли, – говорю я. Элеонора быстро оборачивается и бросает на меня странный взгляд. Я смотрю на небо. * * * Сегодня все иначе. Элеонора говорит, что не стоит питать надежд, потому что мы не знаем, кто усыновил моего ребенка и кем он был – мальчиком или девочкой. «Безымянный ребенок». Тем не менее мы подаем объявление во все газеты страны. Их печатают каждую субботу на протяжении полугода. Мы постарались составить его так, чтобы оно не звучало как крик отчаяния. «Огромная просьба! Если вы усыновили ребенка в Хэрроуфорд-Холле близ Хоршема, штат Виктория, в ноябре 1961 года и в документах об усыновлении написано, что матерью является Мэрилин Дженевив Поллард, очень просим вас связаться с Элеонорой Смит из ведомства по делам женщин. Телефон: (03) 701 0428». Мы – это мама и я. Никто не звонит. В каждой газете… каждую субботу… шесть месяцев подряд. Наверное, приемные родители очень любят безымянного ребенка. * * * Сегодня все иначе. Я приезжаю навестить Глорию и мальчиков и сказать, что долго не буду появляться. Я не могу признаться, что теперь буду искать мистера и миссис Элдридж, Гордона и Энн из Мэриборо, а также мистера и миссис Уитт, чьи имена и адреса пока неизвестны. Я не могу об этом рассказать из страха, что у меня ничего не выйдет. Николас и Невилл должны быть вместе. И должны хотя бы знать свою настоящую мать. Джейн 1979 год Сегодня все иначе. Безымянному ребенку сегодня исполняется восемнадцать лет. Я восемнадцать лет прожила с дырой в туловище. Не проходите мимо! Не проходите мимо! Я подаю в газеты еще одно объявление. Обращение к безымянному ребенку. Мы, дыра и я, ждем. ----------